Черными нитями

Часть 1. Пес. Глава 1. Послушание, смирение, молчание

Сокровище уже рядом. Он доберется до него любой ценой.

Забравшись на табурет у шкафа, Рейн потянулся наверх. До заветной вазочки с конфетами: яркими, в разноцветной обертке — не хватало четырех сантиметров, трех… Ну же! Он подпрыгнул, задел вазочку, и та со звоном упала.

Из гостиной донесся мамин вздох и служанкино причитание, торопливые шаги в коридоре. Рейн отскочил в сторону и убрал руки за спину, затем скакнул назад, дернул табурет к окну и снова встал в центр кухни.

Мама и служанка прибежали одновременно.

— Ох, Рейн! — запричитала старая Агна. — Ты не поранился? — Она неуклюже присела, хрустнув коленями, и осмотрела руки мальчика.

Мама говорила строже:

— Ты хотел взять конфеты без спроса?

— Нет! — Рейн замотал головой. — Подул сильный ветер, и все само упало! — он выдернул руки из морщинистых ладоней Агны и, шагнув к матери, улыбнулся ей честнейшей из улыбок. — Окно открыто, дует. — Он указал на белые занавески, но ветер, предатель, даже не шевелил их.

— Дует, конечно, — заворчала Агна. — Может, «ветер» еще весь дом перевернет?

— Рейн, Церковь учит нас смирению, конфеты — только после…

Перестав слушать, мальчик уставился на дверной проем, где встал незнакомец. Высокий, даже выше отца, наверное, худой, точно его совсем не кормили. Черные волосы вились и ниспадали на плечи; серыми глазами он настороженно зыркал по сторонам.

Это случилось. Отец наставлял каждый день, учение Церкви крепко въелось в голову и переплелось с нервами, и одного вида чужака оказалось достаточно, чтобы понять: его демон здесь. Он согрешил, и теперь проклятый голос будет следовать за ним всюду, заманивая во тьму.

— Рейн, кто там? — мама спросила неожиданно тихо. Она встала так, чтобы сын не видел фигуры в проеме, но демон обошел кухню и остановился за его спиной.

— Это он, — мальчик посмотрел назад. — Он похож на меня.

Все твердили: отец или мать, друг, незнакомец, ты сам — какой бы образ ни принял демон, доверять ему нельзя. Голос его — яд, взгляд — ложь, движения — обман. Хотя настороженность прошла, демон перестал высоко поднимать плечи и казался… обычным человеком. Заметив разглядывания, он провел ладонью по волосам и улыбнулся, как-то совсем робко и криво, словно делал это впервые в жизни.

Агна всплеснула руками:

— Так рано! Ему же всего пять!

Мама шагнула к ней и заговорила еще тише, с угрозой:

— Ты ничего не слышала. Этого не было. А теперь уходи. Ты весь день работала в саду, — таким тоном она говорила впервые, и оттого стало страшно. Но он же не виноват! Демон сам явился. Рано или поздно они ко всем приходили.

— Да, кира Л-Кайран. — Агна поклонилась и выскользнула из кухни с поразительной для ее грузной фигуры скоростью.

Мама присела перед Рейном, положив руки ему на плечи.

— Послушай меня, — она говорила тихо и вкрадчиво. — Ты знаешь, что демон есть у каждого. Он появляется, когда мы совершаем первый плохой поступок. Ты мне соврал, и твой демон встал рядом.

Рейн осторожно кивнул. Он чувствовал, что нужно оправдать себя. Такого никогда не было и не будет больше, точно! И конфеты он не хотел брать на самом деле. А чего они там стояли, его любимые!

— …Он последует за тобой куда угодно, словно вы связаны нитью, он будет шептать на ухо, чтобы ты соврал, нагрубил, ударил. Не слушай его. — Мама вздохнула и поднялась: — Не дай своему демону оказаться сильнее, борись с ним. Будь хорошим человеком, Рейн, и ты оставишь свой след подобно великому Яру.

Мать сложила ладони вместе, затем кончиками пальцев дотронулась до лба — этот молитвенный жест Рейн видел десяток раз на дню.

— Слушай старших и делай все, что они тебе говорят. Ты научишься усмирять своего демона, как мы.

— Он не кажется плохим, — возразил Рейн и отвел взгляд, уже зная, что мама не поймет.

— Не смей так говорить! Закрывай глаза, затыкай уши, но не смотри на него и не слушай. Ты должен быть примером для своего брата. И не говори отцу. Ты понимаешь меня?

Мальчик покраснел. Он понимал. Демоны обычно приходили позднее. Если о том, что сын главы церкви увидел своего так рано, узнают, это ударит по отцу. Но он же правда не хотел!

Рейн обнял маму, она прижала его к себе. «Аст», — подумал он, косясь в сторону. Если им суждено провести рядом жизнь, пусть хоть у демона будет имя. Еще раз обойдя кухню, тот улыбнулся уже увереннее.

***

— Я не пойду! — Рейн накрылся одеялом с головой.

Все, о чем он мечтал — это поскорее окончить школу. Или чтобы она сгорела. Второе привлекало даже больше.

— Ах ты ленивый мальчишка! — закричала Агна, сдергивая тонкое одеяло. Обдало волной холода, и Рейн вскочил с кровати.

— Не пойду я, — это было сказано уже для острастки. Пойдет, конечно, куда денется.

Зябко ежась, он схватил со стула кофту. Отец говорил, холод воспитывает дух, поэтому в комнате редко топили.

— Это все происки твоего демона, — проворчала Агна, тыкая в сторону письменного стола, словно могла видеть чужих демонов и знала, где Аст. — Сколько раз тебе говорили, что нельзя его слушать? Это он заставляет лениться.

— Я не ленюсь, — проворчал Рейн.

— Почему тогда не хочешь идти в школу? — старуха с сомнением посмотрела на мальчика.

Рейн немного постоял, раздумывая, можно ли довериться ей, и признался:

— Мне не нравятся другие ученики. Они считают себя умнее и благороднее, хотя это не так!

Агна задумчиво поджала губы. Служанка молчала, пока он натягивал школьную форму, и лишь после ответила:

— Они завидуют, а это от демона. Твой отец — глава Восточной Церкви, и ты пойдешь по его стопам. Не слушай никого, только свое сердце. Это самый надежный компас.

Аст закивал, Рейн отвернулся от него. Отец не раз преподавал ему урок смирения, который всегда давался через боль. Не слушать — никогда, ни за что, никак. Смолчать. Пусть другие кричат — это их грех, он должен быть выше.

— Да, от демона, — эхом откликнулся Рейн и вышел из комнаты.

В столовой он медленно поел кашу, размазывая ее по тарелке так, чтобы Агна поверила, что съедено больше половины, затем собрал вещи и отправился в школу. Он обернулся через десяток метров: это стало ежедневным ритуалом — еще одной отсрочкой перед неизбежным.

Пожалуй, единственное, что ему нравилось в доме — остроугольная крыша, выложенная красной черепицей. Все остальное казалось слишком маленьким, слишком серым, усталым — ну да, семье церковников ведь необходимо своим примером показывать, что такое смирение.

Распахнулось кухонное окно, из него с угрожающим видом высунулась Агна. Отвернувшись, мальчик поплелся в школу.

Все вокруг поражало идеальностью: каждый цветник и ограда, дорога, сладость ароматов зелени, и семейный особняк казался уродливым шрамом на красивом теле. Остальные дома были настоящими громадами в окружении садов, жить в которых могли лишь избранные. Выбора района смирение отца не коснулось: так он доказывал, что может позволить себе любую жизнь, но выбирает умеренность.

Школа показалась через пятнадцать минут. Главный корпус соединялся с другими зданиями галереями, отчего оно напоминало паука, раскинувшего лапы во все стороны. Камень сиял белизной. Уж кто-кто, а Рейн хорошо знал, сколько сил — сил самих учеников — уходит на то, чтобы сохранить почти что ослепляющую белизну стен.

До звонка оставалось три минуты, и Рейн, покрепче ухватив сумку с учебниками, побежал в класс. Каждая секунда опоздания стоила наказания.

Как и любого юношу из великого или благородного рода, в десять лет его зачислили в школу. Отец твердил, что эта — лучшая в Кирии. Ее закончили он, дед, прадед… Только вот традиция не учитывала, что церковников в школе не жаловали.

Рейн заскочил в классную комнату за секунду до звонка, пробежал между двумя рядами одиночных парт и сел в самый конец. Учитель истории зашел в класс, покачивая длинными вислыми усами. На ум приходило сравнение с моржом, и Рейн однажды нарисовал его в таком образе, за что потом неделю драил полы в школе.

Он открыл тетрадь, взял ручку и стал торопливо записывать следом. Основание Кирии, правление Яра, провозглашение Лица столицей, создание Церкви и Инквизиции… Ученик отодвинул от себя тетрадь. Да все это — как заевшая пластинка! Одно и то же, всюду. До оскомины уже.

Рейн посмотрел в окно. В стекло упирались ветки клена, усыпанные ярко-зелеными шариками цветов. Он открыл чистый лист и нарисовал дерево, затем посадил на ветку нахохлившуюся птицу.

В лицо что-то ударило. Рейн столь резко отшатнулся, что стул под ним заскрипел. Сидящий через два ряда Дерит смотрел на него и довольно пыжился — того и гляди лопнет от гордости. Парень наклонился к тетради так, что светлые волосы скрыли лицо, скомкал еще один лист, кинул. Рейн был наготове и отбил удар учебником. Пока Дерит кривлялся, он вырвал из тетради страницу с рисунком и уже смял его, когда учитель строго спросил:

— Рейн Л-Арджан! Что ты себе позволяешь?

Ученик встал и склонил голову, как полагалось.

— Простите, учитель, я отвлекся.

— Ты кидался бумагой?

Аст сжал кулаки и крепко стиснул зубы. Проклятия едва не срывались с губ демона, и мальчик отчаянно хотел произнести их.

— Да. Прошу прощения за свой поступок.

— Отдай это мне, — мужчина протянул руку.

Рейн взглянул на клочок бумаги, на котором виднелся карандашный набросок, и сильнее сжал его.

— Ну же!

Он с неохотой отдал лист и отвернулся. Учитель скривился, увидев изображение.

— Да ты еще и урок не записываешь! Ради этого? — он повернул рисунок к классу так, чтобы его увидели и другие. Раздались смешки. — Может быть, ты хочешь стать художником?

Стоя рядом, Аст быстрым движением взъерошил волосы и оскалился по-звериному.

— Да, хочешь, и что в этом такого? — рычал он. — Не позволяй смеяться над собой!

— Хочу!

Остальные захихикали.

— Пусть смеются, — Аст оглядел их исподлобья. — Лучше так, чем молчать.

Рейн дернул плечом, точно отмахивался от демона. Нельзя его слушать. Если бы не он, над ним бы не смеялись.

— Мальчики, — учитель обратился к классу. — За каждым из вас стоит великий или благородный род. Вы должны вырасти достойными людьми и оставить свой след подобно великому Яру. След, а не каляку на бумаге. — Учитель бросил листок на парту и вперился в ученика взглядом. — Держи своего демона в узде и не забывай, с кем ты учишься.

Мужчина вернулся к доске. Остальные затихли, класс снова наполнился низким монотонным голосом и скрипом мела.

Дерит обернулся. В зеленых, похожих на кошачьи глазах читалось чувство собственного превосходства. Забудешь тут, как же! Ему многое позволяли, потому что он принадлежал к одному из восьми великих родов, на что указывала гласная в фамилии, идущая первой. Дерит был У-Крейн, Рейн же — всего лишь Л-Арджан, Л означала благородный род. Аристократы чтили эту границу с большим усердием, чем любой из церковных заветов.

От напряжения и злости Рейн поднял плечи еще выше. Все твердили, что нельзя слушать своих демонов, надо учиться смирению, но как тут смириться, когда какой-то прыщавый идиот так ведет себя? И только потому, что его род старше и богаче? Вот уж кому стоило поучиться смирению!

Рейн едва досидел до звонка. Он торопливо собрал тетради и учебники в сумку и первым выбежал из класса. До следующего урока оставалось пятнадцать минут, и их хотелось провести во дворе, подальше от всех.

— Эй! — Дерит шел нарочито медленно, а говорил громко: — Ну что, Л, как каникулы? — Рейн промолчал. Тот не унимался: — Мы с семьей ездили в Эрнодамм. О, как хорошо на Южном море! А ты, наверное, гулял на заднем дворе? Вам-то и деньги запрещено тратить, да?

Рейн сжал кулаки. Да что он сделал не так? Кто придумал чертовы правила?

Отец принадлежал Церкви. Она олицетворяла собой смирение и победу над демонами. Простые люди уважали ее служителей, а вот среди великих и благородных семей уважения набиралось немного. Отец утверждал, что это из-за силы их влияния на общество, однако Рейн слышал другое: церковников называли лицемерами и лжецами.

Аст встал рядом, как верный пес, готовый броситься по команде.

— Что молчишь? — Дерит хохотнул. — Расскажи, как живут церковники?

Рейн сжал кулаки еще сильнее. А что ему рассказать? Хороший человек должен поощрять дух, а не тело. Поэтому пища — простая, одежда — только необходимая, развлечения — письмо и чтение. Да, он ежедневно, до беспамятства, переписывал строки из Книги Братьев — священного писания Церкви. Да, его пороли, чтобы «воспитать» и придать сил в борьбе против демонов. Ну и что?

— Мы живем так же, как вы, — сквозь стиснутые зубы ответил Рейн.

— А я слышал, что церковники истязают себя, потому что им это нравится. Правда?

— Если ты такое слышал, проверь уши! — крикнул Рейн и сразу огляделся. Наказание полагалось даже за злой крик — уступку гневу, внушаемому демоном.

— Он долго будет болтать? Чем семья торговцев лучше? Надувать да обсчитывать умеют? — Аст скрестил руки. Рейн мысленно отмахнулся. Нельзя слушать демона.

Дерит отвел взгляд.

— Извини, если задел тебя. Я хотел быть твоим другом, поэтому спрашиваю.

— Другом? — Рейн растерялся.

— Если дружба такова, ну ее, — Аст хмурился так, словно лимон проглотил целиком.

Дерит захихикал:

— Да кто будет дружить с церковником!

Глаза Аста налились кровью, он весь задрожал от нетерпения:

— Скажи уже что-нибудь! Себя надо защищать!

Прыгнув, Рейн рывком повалил Дерита на землю и наотмашь ударил кулаком по лицу. У-Крейн вытянул ногу, пытаясь сделать подсечку, но Рейн перехватил парня посильнее и стал наносить удары один за другим. Дерит сжался, попытался прикрыть голову руками, но кровь уже вовсю хлестала из носа, а лицо наливалось красным.

Чьи-то сильные руки схватили подмышки, подняли и встряхнули, как глупого щенка. Еще несколько секунд Рейн лягался, затем бессильно повис. Его поставили на землю. Отовсюду слышалось:

— Бедный мальчик!

— За что его так…

— Ноториэс!

Последнее слово прозвучало как удар хлыста. Рейн притих и замер, только Асту все было нипочем: он стоял рядом, спокойный и уверенный.

— Ноториэс, — снова послышался шепот.

Это означало «печально известный». Так называли тех, кто не справился со своим демоном и, поддавшись ему, нарушил порядок: избил, украл, убил. Ноториэсов наказывали, а клеймо и дурная слава преследовали их всю жизнь.

— Рейн Л-Арджан, в кабинет к директору!

Мальчик переглянулся с Астом. Демон ответил обнадеживающей улыбкой.

Отправившись следом за учителем, Рейн все равно обернулся на Дерита. Парню помогли встать и, заботливо придерживая, повели к врачу. Ну-ну, пусть еще попробует сказать, что церковники хуже других. Увидит, сколько в этом правды.

Внутри разлилось приятное тепло. Аст оказался прав.

***

Рейн топтался перед кабинетом и периодически приникал к двери, хотя нужды не было: звучный голос отца прекрасно доносился наружу.

— Арджан, ему всего двенадцать! — взмолилась мама.

— И он уже вовсю слушает своего демона. А ведь с каждым годом взросления перед ним будет появляться все больше соблазнов.

— Он старается, ты же знаешь, но в школе так сложно! Ты сам не раз говорил, что тебя…

— Хватит.

Рейн слышал: отец ударил по столу. Тот прекрасно владел голосом, взглядом, лицом, в них никогда не было и тени страха или гнева — ничего от демона. Только руки выдавали его: отец всегда ударял ладонью или хватался за стол, чувствуя недовольство.

Раздался мамин вздох. Отец продолжил:

— Дети бывают жестоки. Их умы открыты для каждого нечаянного слова, им так легко поддаться демону. Мы должны оградить их от влияния тьмы. Ты помнишь, по каким принципам мы воспитываем детей?

— Послушание, смирение, молчание, — тихие слова матери прозвучали подобно заклинанию. Рейн отпрянул и скривился. Легко одно твердить! А если терпеть уже не осталось сил, а от скопившихся слов тесно в груди?

— Верно. А ты?..

Рейн приник к двери и услышал тихое:

— Дети и Церковь.

— Да. Иди.

Мальчик отошел к стене. Мама осторожно притворила дверь и посмотрела на сына. По ее взгляду стало ясно, что она знает, что он все слышал.

— Рейн.

В последнее время она выглядела более усталой. В темных волосах появились серебряные нити, вокруг голубых глаз и рта залегли морщины. Рейн все гадал: это из-за него или из-за Кая, младшего сына, который поддавался демону еще чаще старшего?

— Я прошу тебя, взвешивай каждое слово, прежде чем сказать, и обдумывай каждое действие, прежде чем сделать. Не дай демону завладеть твоей душой. Прошу, будь хорошим человеком, и тогда ты оставишь свой след подобному великому Яру.

Все та же фраза. Каждый божий день. Заклинание, которое не срабатывало.

Мать протянула руку, чтобы погладить сына по голове, но он увернулся и зашел в кабинет. Аст молчаливой тенью скользнул за ним.

— Я рад, что ты сам пришел ко мне, — голос звучал отчужденно.

Рейн передернул плечами. О чем бы ни говорил отец, в его кабинете он всегда чувствовал себя не на своем месте. Маленькая комната была сплошь заставлена шкафами из темного дерева, и каждую полку, каждый свободный сантиметр занимали церковные и философские труды. Обычно запах старых страниц нравился ему, но здесь он оседал на языке горечью.

— Ты признаешь, что послушал своего демона?

Рейн кивнул. Хотелось яростно замотать головой, закричать, ответить самым горящим взглядом, но он только опустил глаза — отец ждал именно этого.

— Сколько ударов мне полагается?

— Я ценю твою смелость. — Отец провел рукой по короткой темной бороде и посмотрел на сына не без гордости. — Это качество хорошего человека. Нужна отвага, чтобы признать, что ты поддался, и прийти ко мне, зная, что тебя ждет наказание. Поэтому его не будет.

Рейн открыл рот, но не нашелся с ответом. Отец впервые говорил с ним так.

— Я вижу, что ты борешься со своим демоном, и хочу помочь тебе.

Борется, да… Иногда казалось, что только демон понимает его.

— Я знаю, как в детстве и юности сложно устоять. В мире много соблазнов, и гнев, гордыня, зависть, похоть то и дело овладевают нами. Лишь настоящее смирение позволяет обуздать тьму. Наша семья издавна служит Церкви, пора тебе присоединиться ко мне.

Рейн резко выпрямился, точно в спину палку вставили. Нет же, только не это!

— После школы ты будешь приходить в Восточную Церковь и помогать служителям. Ты увидишь, как мы боремся с тьмой в людских сердцах, как наставляем, как усмиряем. Это поможет тебе одолеть демона. — Отец улыбнулся. — Как и все, я присоединился к Церкви после окончания школы. Ты узнаешь наши тайны раньше, и это откроет перед тобой большое будущее.

Рейн попытался улыбнуться, но все внутри так и дрожало. Если в школе узнают, от него уже не отстанут. Никто не любил церковников. Как это скрыть? От Дерита, который, казалось, слышал все, что происходило в городе, и от других. От учителей, считавших своим долгом знать об учениках все.

— Улыбнись, — голос Аста выдернул его из мыслей о неприглядном будущем. Рейн, не задумываясь, просиял. Но затем поник.

— Отец, — выдохнул он, — я не готов. Позволь мне окончить школу.

— Вздор. — Отец продолжил ледяным голосом: — Сын каждого рода, служащего Церкви, почел бы это за честь. Ты готов. — Плечи напряглись, он подался вперед и крепко сжал руки. — А если нет, я займусь подготовкой. Твоего демона надо усмирить, и служба поможет в этом.

— Да, отец.

Разбитые кулаки отозвались болью. Скоро они будут разбиты вновь.

***

Дерит затянул узел посильнее и с довольной улыбкой оглядел работу. Рейн забился изо всех сил, привязанный к дереву, веревки врезались в кожу. Он пытался достать У-Крейна ногами, но пинал только воздух. Обессилев, затих. На глазах выступили слезы, и он тут же опустил голову, пряча их.

Дерит щелкнул его по носу и махнул рукой, зовя других за собой.

— Пока, церковник, — бросил он на прощанье. — Увидимся утром.

Рейн с отчаянием оглядел школьный двор. Слишком поздно, по домам разошлись и учителя, и ученики.

— Тише. Мы выберемся, — голос Аста не подразумевал сомнений. Демон сочувственно дотронулся до его руки, прикосновением легче ветра.

Рейн опустил голову к плечу. Он ведь сам виноват. Не ударь он Дерита, отец бы не заставил его прислуживать в Церкви. Не прислуживай он, другие ученики не ополчились бы против него.

Аст подобрался еще ближе, пригладил волосы рукой.

— Я помогу тебе.

Рейн отвел взгляд. Хватит. Наслушался уже демона.

— Ты не должен бояться их больше, чем они тебя. Они все равно не отстанут. — Заметив поднятый взгляд, демон гордо выпрямился и продолжил: — Живем всего раз, не время быть маленьким и слабым. О тебе никто не позаботится, кроме себя самого. Борись.

Рейн смело посмотрел в серо-голубые глаза Аста. Да. Защитить себя сможет только он сам. И его демон. Хватит, Дерит еще пожалеет, даже если для этого придется попросить помощи у целой сотни демонов.

***

На разбросанных по полу подушках сидела орава мальчишек и девчонок семи-десяти лет в поношенной одежде. Комната выглядела не лучше их: старый стол, простой табурет — на этом убранство заканчивалось. Однако служители всячески старались придать ему уюта: они сшили удобные для сидения на полу подушки, украсили стены вырезками из книг и рисунками, а в теплое время года на подоконниках всегда появлялись букеты из полевых цветов или веточек деревьев.

Рейн приглушил свет, и по рядам пронесся взволнованный шепот.

Первый год работы он мел полы и выносил мусор. На второй начал помогать в церковной школе, открытой для детей бедняков. У них не было ничего, а самой Церкви не удавалось обеспечить учебниками, письменными принадлежности и должными знаниями всех, но она старалась. Теперь Рейн видел это.

Сегодня детей собралось больше обычного. Они еще не умели читать, поэтому молодые послушники рассказывали им истории из Книги Братьев, чтобы приобщить к учению с детства. Живот крутило от волнения. Эти дети пришли сюда впервые, главную историю, о Яре и Аше, они узнают от него. А если он расскажет неправильно? Или его не поймут? Не заинтересуются?

Рейн посмотрел на Аста. На самом деле, он отлично знал, какие слова подобрать, где сделать паузу, а где ускорить темп, когда говорить тише, а когда громче. Он не знал другого: как поверить истории, называющей демонов врагами, самому.

Рейн сел на подушку, чтобы не возвышаться над детьми колонной.

— Наш мир создал великий Лаар, — он начал с таинственного шепота. Дети уставились во все глаза. — Лаар-создатель, Лаар, стоящий на Перекрестке, Отец тысячи — у него много имен, и наш мир — один из множества его творений, — рассказчик сделал паузу. — Мир процветал, родились и выросли огромные империи, развивались наука, искусство, ум. Но разве так могло быть всегда?

Рейн вздохнул и покачал головой. Взяв еще одну паузу, он осмотрел детей: некоторые на задних рядом зевали, кто-то даже разлегся на подушке, но большинство слушали с интересом.

— В мир пришли демоны. Они сжигали деревни и города, убивали, и чем больше они это делали, тем сильней становились. Тогда великий Лаар отправил своих сыновей, близнецов Яра и Аша, чтобы они возглавили людей и прогнали тьму.

По рядам снова пронесся шепот. Рейн заставил голос звучать мягче и взял опечаленный тон:

— Жестокая война длилась годами. Какой бы силой ни обладали божественные братья, демонам не было числа, и день ото дня они становились все яростнее. Яр объединил народы и повел их в последнюю битву. Но Аш не устоял перед словами демонов и перешел на их сторону. Яр отступил, не желая сражаться с братом. Однако боль и смерти продолжались, и стало ясно: последней битвы не миновать. — Рейн встал и заговорил громче, увереннее: — Люди встретились с демонами лицом к лицу, и тысячи воинов пали. Победа была возможна всего одним способом.

В окно ударил камешек. Держась как можно естественнее, Рейн подошел и выглянул. Внизу стоял Дерит со своей свитой. Они встретились взглядами, парень ухмыльнулся, занося руку для нового броска.

Рейн не сразу продолжил:

— Брат вызвал брата на поединок. Яр отступал, и, казалось, до победы демонов остался всего один удар Аша. Яр не знал, что те отдали свои силы Ашу, и могуществом он сравнялся со своим великим отцом. Не знали этого и соратники Яра, но, верные своему предводителю, все равно вступили в бой.

В окно снова ударил камушек. Рейн вздрогнул.

— Бой длился часами, но Яр знал, что борется за мир, за свободу, и сумел одолеть брата. Осталась последняя преграда: сына бога не убить ни мечом, ни огнем, — он перешел на шепот. Дети подались вперед, ловя каждое слово.

Рейн взревел:

— Яр вырезал сердце своего брата и разделил с верными друзьями. Аш пал, а вместе с ним — демоны, отдавшие ему свои силы. Они рассеялись, как дым, и воины смогли вернуться домой, а наши предки начали строить мир заново. Однако Яр и семеро его соратников уже не могли жить, как прежде. — Рейн обвел детей горящим взором. — По их жилам потекла демонова кровь, и они увидели, что создания тьмы не исчезли, но стали тенями рядом с ними. Точно привязанные черными нитями, они всегда шли следом, шептали ужасное, просили ударить, обмануть, предать. Яр и его соратники бежали на Кирийские острова, чтобы уберечь от своего проклятия остальных. Они не знали, что демонова кровь будет течь в жилах их детей, и в жилах детей их детей, — рассказчик заговорил тише, но увереннее. — Яр и семеро его воинов научились усмирять демонов, они основали Кирию и передали свои заветы потомкам. Да, кровь Аша продолжает течь по нашим венам. Демон следует по пятам за каждым, но помнить стоит другое. — Он поднял взгляд. — В наших жилах также течет кровь Яра или его соратников. Мы достаточно сильны, чтобы бороться. Мы достаточно сильны, чтобы быть хорошими людьми.

Рейн выдохнул и сделал шаг назад. Он чувствовал, что справился. Аст просиял улыбкой.

Дети тянули руки, наперебой задавали вопросы, а Рейн терпеливо на них отвечал. Камни продолжали лететь в стекло.

Когда дети выбежали из класса, туда проскользнул Дерит и еще трое из его свиты: Амир, Оксандр и Нейт. Рейн хорошо знал каждого, с последними двумя до начала службы в Церкви он даже дружил. Они ухмылялись, как Дерит, и их хитрые взгляды обещали то же, что всегда. Костяшки на ладонях заныли. Они уже давно не заживали. Рейн старательно прятал их от отца и матери, но в школе ему приходилось слышать брошенное вслед «ноториэс» уже слишком много раз.

Аст скрестил руки на груди:

— Началось. Что-то новое будет от них сегодня?

Рейн поддержал его тон и задал вопрос первым:

— Слышали мой рассказ? Понравился?

Дерит сощурился:

— Изменился ты, Л. Я уже не узнаю старого друга. И молчать перестал, и шутить научился. Что, стал церковником и решил, что правильнее нас? — Свита поддержала его смехом и улыбочками.

— Легко быть правильнее тебя, — сказал Аст, и Рейн повторил эти слова. Благодаря демону он научился отвечать Дериту. Теперь не только Рейн боялся У-Крейна, но и тот — его и никогда не подходил в одиночку.

— Да что я слышу! — прошипел Дерит. — Кажется, тебе пора напомнить, кто есть кто. — Он обернулся к свите, ища поддержки. Троица быстро закивала.

— А кто есть кто? Ты-то точно трус, боишься подойти ко мне один.

— Ноториэс паршивый, это тебе так твой демон говорит?

Аст изобразил обиду:

— Это кто еще паршивый? Я хотя бы не прячусь за чужими спинами.

Рейн приблизил лицо к Дериту и повторил:

— Да. И мы не прячемся за спинами других.

В голове звучали слова отца, матери, старой Агны, учителей. Они все твердили: «Молчи, смирись». Не получалось.

— Вы все это слышали! — громогласно произнес Дерит и схватил Рейна за плечи. Тот выскользнул, зашел справа и сильным, резким ударом по челюсти — до хруста — отправил У-Крейна на землю. Троица из свиты набросилась сзади.

Рейн почувствовал себя быстрым, словно у него крылья выросли. Он проскочил под рукой Амира, развернулся, пнул под колено; парень, взвыв, упал и схватился за ногу.

Оксандр и Нейт начали теснить Рейна к столу. Он поясницей почувствовал шершавое дерево — дальше некуда. Оксандр занес кулак. Рейн левой ткнул Нейта в кадык, отбил кулак Оксандра, схватил его за волосы и увлек вниз, ударив головой об угол стола.

Парень как-то странно осел. Рейн поймал испуганный взгляд Нейта, тот отступил. Из виска Оксандра полилась кровь.

Рейн несколько раз открыл и закрыл рот. Перед глазами появился туман. Он услышал крики, но не понимал, чьи они: его самого, Дерита, Нейта, Амира, а может, это Оксандр сумел встать?

— Эй! Послушай меня! — голос Аста прорвался сквозь туман.

В классе появлялось все больше людей: кто-то из учеников постарше, послушники, незнакомцы… Рейн переводил взгляд с одного на другого и отчаянно пытался понять: чего это они пришли? Ничего страшного же не случилось? Не могло случиться.

Раздался крик:

— Это его демон! — Дерит ткнул пальцем в Рейна. — Он сам признался, что говорит с ним!

Он посмотрел на Нейта и Амира, ища их поддержки. Те переглянулись и медленно кивнули. Послышалось: «Ноториэс» — сильное и жестокое, как клеймо.

Одна фраза прозвучала громче других:

— Его нужно перевоспитать.

Рейн задрожал всем телом. Пусть обзывают. Пусть наказывают. Пусть смеются и дальше, сколько угодно. Только не перевоспитание! Он с отчаянием посмотрел на Аста. Он поддался ему. Проиграл свою битву с демоном и теперь должен ответить за это.

***

— Арджан, прошу! — молила мать, цепляясь за плащ отца.

Тот не терял привычной холодности и цедил скупое:

— Так надо.

Семья стояла перед зданием Инквизиции, Черным домом. Каменные стены казались такими черными, словно в них заключалась сама тьма. Солнце обходило улицу стороной, здание всегда накрывала тень. Крыша из темного стекла манила ворон с грачами, и их хриплые крики сопровождали каждого входящего.

Ноториэс. Перевоспитание. Эти два слова неотступно следовали за Рейном всю последнюю неделю. Он и сам шептал их себе каждую секунду.

После шестнадцати тех, кто совершил преступление и послушал демона, отправляли в тюрьму, на рудники или казнили. Малолетних Церковь передавала в Инквизицию на перевоспитание. Это могло бы стать шансом. Только выживали не все.

А если выживали, всю жизнь носили клеймо и печальную славу ноториэса — говорящего с демоном, преступника.

— Отец, прошу! — Рейн повторил за матерью.

Он не отводил глаз от Черного дома. Шептали разное: о бесконечных подвалах, где держат заключенных, о комнатах с сотней пыточных орудий, о камерах, где узнику не шевельнуться.

Но смирение и послушание всегда давались через боль. Церковь учила лишь этому.

— Отец! — еще сильнее взмолился Рейн.

Тот вплотную подошел к сыну и процедил сквозь зубы:

— Думаешь, я ничего не замечал? Твоих разбитых рук, синяков? В драке виноваты оба, это верно, но кто-то всегда наносит удар первым. Я видел, что твой демон силен, однако верил, что ты стараешься усмирить его. Я позволил тебе присоединиться к Церкви так рано, и ты старался, я видел. Что же пошло не так?

Впервые в жизни Рейн услышал в голосе родителя отчаяние. Отец запихнул руки поглубже в карманы пальто и продолжил:

— Рейн, мне было нелегко выносить приговор.

Хотелось кричать. Нелегко? Так зачем он его вынес? Судьбой детей распоряжался глава местной церкви, и отец мог озвучить любой приговор. Но выбрал перевоспитание, тогда как смерть называли милосерднее ее.

— Это для твоего же блага. Я хочу, чтобы ты стал хорошим человеком…

На глазах у матери появились слезы, она отвернулась.

— …Раз ты не смог усмирить своего демона, тебе помогут это сделать.

— Арджан, прошу, во имя Яра! — снова взмолилась мама. — Ему тринадцать, он не выживет!

— Как не выжил тот мальчик? — холодно спросил отец.

Перед глазами снова появился образ: Оксандр оседает, из его виска течет кровь. Рейн задрожал, упал на колени:

— Прошу, отец, вынеси другой приговор! Я клянусь, что больше никогда не послушаю демона, я научусь смирению, я буду во всем слушаться, я…

Отец рывком поднял Рейна и встряхнул за плечи:

— Кто падал сам, тот встанет сам. Тебе следовало раньше понять цену своих поступков. Теперь выход один.

Отец развернул его сильным движением рук и подтолкнул. Рейн замер у двери Черного дома, затем сделал шаг.

Глава 2. В самую грязь

Рейн замер у двери Черного дома, затем сделал шаг. Он заходил внутрь изо дня в день, по разу, два и больше, но страх перед зданием не отпускал до сих пор, он въелся под кожу и снова и снова заставлял чувствовать себя отправленным на перевоспитание мальчишкой.

Рейн поднялся на третий этаж, пронесся по пустым коридорам, рывком открыл дверь и, не здороваясь, сел на углу стола. В нос ударил тяжелый запах дешевых сигарет и пота.

Профессия велела быть готовым ко всему, и Рейн привычно-цепким взглядом скользнул по дверям и окнам, затем прошелся по сидящим рядом. Как и у него, лица других инквизиторов скрывала полумаска. Некоторых он никогда не видел без нее: они узнавали друг друга по глазам и голосу.

Если с дверями, окнами и лицами все было по-прежнему, то сама приемная изменилась. Еще несколько дней назад она сверкала позолотой, от обилия красного болели глаза, а от безвкусицы и вычурности — сердце. Новый глава третьего отделения Инквизиции еще не успел представиться, а уже взялся за перемены. Они внушали надежду, что он человек знающий дело, более сдержанный и не променявший гордость на достаток, в отличие от предыдущего.

Обои имитировали дубовую обшивку. Напротив окон тянулся ряд картин: битва с демонами, победа Яра, побег на Кирийские острова — основная история, достаточно для демонстрации приверженности доктрине, но не слишком много, чтобы показаться фанатиком. Посреди приемной стоял большой прямоугольный стол с резным краем, за ним — обтянутые черной тканью кресла, такие же сдержанные и мрачные, как инквизиторы.

— Эй, ноториэс!

Рейн узнал Ирта по сиплому голосу и блеклому взгляду, сияния которому не добавляло ничего, кроме полученного жалования.

— Опять выдумали черт знает что. Только привыкли к одному, а тут другой, здравствуйте. — Ирт наклонился к Рейну. Глаза выдали, что под маской прячется улыбка. — Ну, поглядим. Не будет ничего хорошего, скажу я. Хотя тебе-то что терять, да, ноториэс?

Так выглядел предел дружелюбия Ирта, но Рейн милости не оценил и, держа руки под столом, сжал правую в кулак и выставил средний палец. В этот жест вкладывали многое: и пренебрежение, и злость, и равнодушие — его Рейн заучил с детства.

Между остальными дружбы сложилось не больше. Они не переставая кусали друг друга, потому что стоящие выше кусали их. Собравшиеся здесь были практиками Инквизиции, они выполняли грязную работу, и уважения к ним не удалось бы наскрести ни на городском дне, ни среди верхов.

Славой не пользовалась вся Инквизиция, однако это не мешало другим звать ее: Церкви — чтобы покарать инакомыслящих, Гвардии — сделать то, где «благородству» не оставалось места, Совету — убрать врагов государства. Инквизиторов терпели, боялись и нуждались в них.

Рейн представил лицо отца, если бы тот увидел, с кем работает сын, и не сдержал ухмылки. В пыточных делах Ирту не было равных. За ним сидел Ансом, который каждый день начинал с литра вина, но с этим топливом ему удавалось мастерски плести заговоры. Затем Дирайн: из бывшего бродяги получился превосходный убийца, он умел убивать так, что даже лучшие врачи терялись в догадках по поводу причин смерти. И ноториэс, как вишенка на торте этой замечательной команды.

— А знаешь… — продолжил Ирт, похрустывая пальцами, но тут дверь распахнулась, и он замолчал.

В приемную влетел Энтон Д-Арвиль, распространяя вокруг себя аромат табака, и с видом короля сел во главе стола. Рейн потер подбородок и попытался оценить нового человека.

Ему было лет тридцать-тридцать пять — удивительно мало для третьего по значимости поста Инквизиции. Среднего роста, но крепкий, хотя фигура уже начала грузнеть. Поговаривали, Д-Арвиль сам когда-то служил практиком, и если так, в его теле наверняка остаться немало силы. Пепельные, аккуратно зачесанные волосы, отсутствие щетины или бороды и хорошо сидящий костюм придавали облику благородства и сдержанности. Интересно, это тщательно продуманный образ, или новый глава действительно отличался от прочих?

— Я рад приветствовать вас, — он начал громким, хорошо поставленным голосом. Рейн сцепил руки и подался вперед. — Мое имя — Энтон Д-Арвиль.

Рейн обменялся с Иртом полными сомнения взглядами. Оба работали в Инквизиции уже четыре года и повидали пятерых глав отделения. Третье отвечало за политические преступления, и малейшая ошибка стоила места. Несмотря на благородный вид, Энтон вовсе не внушал надежды, что сумеет продержаться дольше других.

— Я новый глава Третьего отделения. Те, кто был до меня, не справлялись со своей работой, и их выкидывали за дверь спустя пару месяцев. Я не согласен на такую судьбу. Скажу честно: я хочу продвигаться, и вы мой инструмент в этом. Но я привык использовать только лучшее.

Рейн поставил локти на стол и подпер голову руками. А все же Энтон отличался от других. Если он решил сделать ставку на практиков, это могло оказаться как умнейшим ходом, так и величайшей глупостью. Главы отделений редко обращали на них внимание, и посмотреть, что из этого выйдет, было даже интересно.

— Вы знаете, что в Кирии сейчас неспокойно, и у Инквизиции много работы. Первое отделение не успевает бороться с врагами Церкви. У второго столько дел, что его уже можно назвать гвардейским полком. Ну а мы стережем покой короля и Совета, и для нас работа не кончается никогда. — Энтон сделал паузу и оценивающе посмотрел на собравшихся. — У нас много дел сейчас и еще больше впереди. Доверять случайному распределению я больше не собираюсь, я узнаю, на что вы способны, и найду верное применение. У каждого инструмента ведь свое назначение, верно? — Д-Арвиль улыбнулся. Без заигрывания или лести, подтверждая, что у него только скупые факты да голый расчет.

Рейн так широко улыбнулся в ответ, что порадовался, что улыбку не видно под маской. Да, у каждого инструмента свое назначение. Ноториэсов брали в Инквизицию, потому что знали: им нечего терять. Там, где другой может послушать совесть, дать слабину, не может ноториэс. Так все думали и ждали.

Рейн переглянулся с Астом. Был ли вообще выбор, куда идти? Его выгнали из школы, и даже отцовское влияние не помогло. Да что там, отец тоже потерял место: у главы Восточной церкви не могло быть сына-ноториэса.

Сначала Рейн раздавал газеты — за мелочь! В шестнадцать его взяли работать на скотобойню. Он до сих пор помнил, как там до одури пахло кровью. Но за убийство людей платили больше, а семья отчаянно нуждалась в деньгах — и Рейн вступил в Инквизицию. О да, он стал специалистом в том, что другие не могли.

— Я разделю вас на группы, — продолжал Энтон. — Каждая получит несколько заданий, и я увижу вас в деле.

Какие же темные делишки замыслил Д-Арвиль, что решил подружиться с практиками? Метил в кресло главы Инквизиции и не гнушался ради этого ничем?

— И что это за задания будут? — Ансом хмурился и буравил нового главу отделения взглядом.

Энтон вальяжно откинулся на спинку кресла:

— Все по-прежнему, — он улыбался. — Кого-то припугнуть, у кого-то вытащить правду, кого-то защитить. В конце концов, все мы служим королю и выполняем его волю.

Рейн едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Королю, ему самому. Все знали, что он — собачонка на поводке, который держит Совет.

— Вас здесь десять человек, и завтра вы понадобитесь мне все. Получено донесение об ученых, которые проводят запретные эксперименты.

Рейн снова переглянулся с Иртом. Все как последнее время.

Традиция передавать корону от отца к сыну прервалась со смертью последнего прямого потомка Яра. С тех пор короля избирал народ. Только на словах, разумеется. На деле же советники сражались за право возвести на трон своего ставленника, а все, что оставалось народу — беречься, пока головы летят. С недавних пор Церковь и Инквизиция заключили негласное соглашение и начали совместную борьбу. Членов ученой гильдии обвиняли в запретных экспериментах с демонами, а торговой — в грабеже казны, взяточничестве, шпионаже.

— Детали я сообщу вечером. В течение месяца все практики пройдут несколько заданий под моим контролем, и я сделаю выводы. Кто-то шагнет наверх, а кому-то придется уйти. Хотя вы знаете, что из Инквизиции не уходят так просто, — в голосе Д-Арвиля послышался нажим. — Пока вы свободны. Возвращайтесь к работе. — Глава мотнул головой в сторону выхода.

Рейн уходил последним. Прежде чем дверь закрылась, он услышал бормотание Энтона:

— И кто же?

У выхода поджидал Анрейк Т-Энсом. Единственный, кто не вписывался в компанию славных практиков. Вся его семья служила в Инквизиции, но отец не стал хлопотать за теплое местечко для сына, а велел подняться со дна самому. Рейн жалел его: ни клыков, ни когтей мальчишка так и не отрастил, совесть не выбросил, и каждое дело превращалось для него в схватку на жизнь. Ему точно не было здесь места, от него даже пахло иначе: апельсином и пихтой, как от благородных.

— Потренируемся, пожалуйста? — Анрейк, как всегда, оставался серьезен. Он не позволял себе ни минуты на отдых или шутку, стремление учиться шло с ним бок о бок — в работе бы еще научился применять полученные навыки.

Рейн бросил взгляд на окно. Солнце стояло в зените, и жара проникла даже за холодные стены Черного дома. С улицы доносились гудение моторов и веселые голоса прохожих. Выходной не коснулся инквизиторов, но практик не спорил: в воскресный день город всегда становился врагом ему. Если он прятал лицо, замечая маску, прохожие переходили на другую сторону улицы. Если оставлял открытым, тыкали пальцами в клеймо ноториэса на щеке и перешептывались. Лучше позаниматься, и правда.

— Да, — коротко ответил Рейн.

Они прошли прямыми и узкими коридорами Черного дома. Три этажа сплошь занимали кабинеты, приемные, комнаты для собраний, но настоящая работа Инквизиции велась в подвалах. Под улицами города тянулись подземные лабиринты, все дальше и дальше, вглубь и вглубь. Комнаты для допросов, каменные мешки для одиночного заключения, большие общие камеры, каморки для детей на перевоспитании — в этом доме каждому приготовили место.

— Как думаешь, чего нам ждать от кира Д-Арвиля? — спросил Анрейк.

Парень явно сторонился других и старался держаться поближе к Рейну: то ли из-за близкого возраста, то ли из-за благородного происхождения. Хотя подобно другим он тоже пялился на клеймо.

— Время покажет, — уклончиво ответил Рейн, не спеша делиться мнением с посторонним: Инквизиция приучила не доверять никому. — А ты что думаешь?

Он задержался взглядом на лице парня. Светлые волосы. Тот же упрямый изгиб бровей. Те же высокие скулы. Один возраст. Будь брат жив, они с Анрейком, наверное, были бы похожи внешне. Но не характером. Кай уж точно не дал бы ему спуску. Рейн отвел глаза, чтобы не ворошить воспоминания.

— Кир Д-Арвиль — тот, кто нужен Третьему отделению. Под его руководством практики займут достойное место в Инквизиции.

Рейн фыркнул. Кир Д-Арвиль! К представителям знатных родов обращались «кир» или «кира», но немногие практики следовали этикету. Между собой они привыкли называть всех по фамилиям. Все-таки, этот мальчишка чужой в стенах Черного дома.

— Анрейк, давно ты в Инквизиции?

Рейн уже не помнил, когда последний раз вот так просто, первым, задавал вопросы сыну знатного рода. На словах перевоспитание исправило его и сняло вину, негласно же семью исключили из высшего общества.

— Уже полгода.

— Зачем ты здесь? — Рейн спрашивал осторожно, прощупывая почву, насколько парень готов довериться ноториэсу.

Анрейк нахмурился и не поменял выражения, пока они не вышли на площадку для занятий. Целый арсенал и полный набор пыточных орудий — а больше для тренировок ничего и не требовалось. Обычно во дворе было шумно, но не сегодня: даже инквизиторы не устояли перед первым настоящим теплом и обменяли мрачные стены на солнечные улицы Лица.

Рейн направился в центр площадки, но почувствовал, что Анрейк остановился, и обернулся. Парень откинул упавшую на глаза челку, развязал маску и спрятал в карман. Без нее он выглядел еще моложе, щеки и подбородок покрывал светлый пушок.

— А разве я не должен быть здесь? — практик улыбнулся. — Мой род идет от Эсайда — основателя Инквизиции, соратника Яра. Каждый мой предок защищал Кирию от демонов, убийц и предателей, продолжить их дело — честь для меня.

Заученные слова без капли искренности. Это Рейн чувствовал также отчетливо, как силу припекающего солнца или дуновение ветра. А ведь он сам мог оказаться на месте Т-Энсома. Служил бы Церкви, как отец, и, подобно Анрейку, стоял бы сейчас перед другим церковником, говоря ему, как верит в легенду о братьях, как предан государству. Как бы все было проще тогда!

— Ну, — протянул Аст. — Видящему всегда сложнее в мире слепцов.

Рейн рассеянно посмотрел на демона. С каждым годом он делался все более похожим на него, пока не превратился в копию: те же волнистые черные волосы, те же серо-голубые глаза, тот же рост и худоба. Рейн спрашивал себя: не стань он ноториэсом, было бы у них столько же общих черт?

— Честь, — передразнил Рейн. — Она хороша: пугать стариков-ученых да шантажировать толстяков-торговцев.

Анрейк покраснел:

— И начинался мир с одного камня!

— Из Книги Арейна? Наизусть учил?

Анрейк покраснел еще сильнее и отвернулся, пытаясь скрыть смущение. Знал Рейн таких: их не били розгами, не заставляли переписывать строки. Они тянулись к вере, хотели стать хорошими людьми. Но вырастали, падали в самую грязь и узнавали, что демона слушает каждый. Просто одни лучше это скрывают, а другие — хуже.

Рейн скрестил руки на груди:

— Книга Братьев — та еще ересь. Церковь хочет подчинить не демонов, а людей, а Инквизиция старательно помогает в этом, чтобы держать всех в своих руках.

— Замолчи! — возмущенно воскликнул Анрейк, выпучив глаза и со страхом осмотревшись, проверяя, нет ли кого рядом.

Рейн едва не рассмеялся. Он плевал и на Церковь, и на Инквизицию, и на учение, и на то, кто и что пытался сделать. Он нуждался в деньгах, а работа требовала поддерживать образ ноториэса, вот и все.

— Это слова твоего демона!

Развязав маску, Рейн кинул ее в траву и напоказ ухмыльнулся.

— Ноториэс, — закончил Анрейк, но от него это звучало не приговором, а сочувствием.

— Да, и что?

Парень уставился в землю. Никто никогда не отвечал на вопрос. Люди ждали от ноториэсов обмана, предательства, удара из-за спины, пусть и редко говорили подобное вслух. Вторых шансов они не давали и уж точно не верили, что достаточно заплатить за него собственной шкурой.

Рейн посмотрел на Анрейка так, словно в нем собрались образы всех, кто презирал и ненавидел его, и парень отшатнулся от этого взгляда.

— Что, легче стало? — ядовито спросил Аст.

Рейн вздохнул, признавая, насколько все это лишнее. Он усилием заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой, будто свело одну сторону лица, и спросил:

— Ты хотел потренироваться. С чего начнем? — Он повернулся правой щекой. На левой от скулы до подбородка тянулся узор из черных линий, похожий на изгибающихся змей — клеймо ноториэса, символ Аша, и Рейн уже привык прятать его.

— Я хорошо стреляю, — Анрейк помедлил с ответом, — но в драках пропускаю удары. Мне не хватает скорости, а ты самый быстрый из нас.

Знал бы этот мальчишка, что пришлось стать быстрым, чтобы убегать от своих преследователей.

— Хорошо. — Рейн бросил плащ на землю, затем снял с пояса пару кинжалов, револьвер и аккуратно положил их поверх.

Анрейк вытянулся и поднял сжатые в кулаки руки к лицу.

— Тебе никогда не хватит скорости, если будешь стоять, как дуб. Ноги немного согни в коленях. Спину расслабь. Почувствуй легкость в теле. Ты учишься уворотам, а не защите, тебе надо быть не деревом на ветру, а самим ветром.

Рейн неожиданно сорвался с места, подлетел к Анрейку и кулаком врезался в плечо парня. Тот отступил, но во взгляде появился задор. Рейн поднял руки для нового удара.

Глава 3. Из кнутов и громких слов

Рейн сел на крыльцо дома, достал из кармана сигареты и закурил. Мать не переставая твердила, что достойные мужчины курят сигары или трубки, но для таких слов она явно выбрала не того адресата.

— Рейн! — окно распахнулось, послышался укоризненный голос Агны. Старуха с трудом двигалась и многое путала, платить ей было нечем, но она единственная осталась с семьей, когда мальчика отдали на перевоспитание, и ее близость стала сродни присутствию бабушки. А родных из дома не гонят.

— Ладно, ладно, — проворчал Рейн и, в последний раз вдохнув горький дым, затушил сигарету. Расстраивать старушку не хотелось — этим он привык заниматься на работе.

Практик достал из кармана серебряные часы — последний след прежней жизни, хотя уже и стекло на циферблате треснуло, и цепочку из-за постоянного ношения пришлось сократить на несколько звеньев. Стрелки подбиралась к восьми — до начала задания оставалось меньше часа. Рейн помял в кармане маску и так и не достал ее, отправившись с открытым лицом.

Столица ширилась, ее окраины обрастали улицами, у которых названия заменяли цифры, а дома — лачуги для бедняков. Только на Первой и Второй жизнь худо-бедно походила на жизнь, а не на борьбу и не на выживание. На ней селились те, кто разорился или попал под удар Церкви — самое то для семьи ноториэса.

Рейн шел, стараясь не смотреть по сторонам. Он жил на Первой уже восемь лет и чувствовал отвращение к каждому ее сантиметру, прежний дом больше не казался ни маленьким, ни серым, а его крыша под красной черепицей превратилась в мечту.

Первую освещали фонари, но свет от них шел такой слабый, что вечерний сумрак скрадывал все дальше вытянутой руки. Даже это считалось достижением: газовое освещение появилось в районе всего год назад.

По обе стороны улицы жались жилые дома, низкие, с выщербленными стенами. Внутри они походили друг на друга как близнецы: холод и сырость, потемневшие от времени потолки, тесные комнаты, с трудом вмещающие даже одного человека. По нижним этажам чаще всего бегали крысы, а наверху протекала крыша. Нет, конечно, люди старались как могли: кое-где пестрели яркие занавески, подоконники украшали герани и фикусы, но этого не хватало, чтобы наполнить серую жизнь цветом.

Рейн вынырнул из сумрака Первой, уже надев маску, и направился по Лесной. Здесь без нее никуда: выкрашенные зеленой или голубой краской дома, аккуратные палисадники — все так и указывало на благовоспитанность жильцов. Ноториэс никак не подходил этому маленькому красивому мирку. Практик тоже, но на него еще могли закрыть глаза.

Спустя тридцать минут показалась отмеченная инквизиторами Рассветная. Она принадлежала мастерским и лавкам, пожалуй, здесь можно было найти, сделать и получить все, что существовало в столице, а людей на улице всегда собирались толпы — только и знай, что держать кошелек покрепче.

Рейн нырнул за ограждение, закрывающее ремонтируемый участок дороги. Из десяти практиков девять уже были на месте. Они молчали, чтобы не выдать присутствия, хотя не больше слов от них слышалось и в другой обстановке: ожидание начала задания никогда не располагало к разговорам.

Разглядывая Рассветную в щель, Рейн вспоминал, как в детстве сбегал из школы, заходил в каждую лавку, рассматривал. Ему нравилось дразнить лавочников и смотреть, как они пыжатся, стараясь сохранить терпение и не поддаться демону. Получалось у них плохо, и торгаши не скупились на тумаки. Обычно затея принадлежала Каю: послушание никогда не относилось к его сильным сторонам.

Уловив то ли движение, то ли звук, Рейн повернулся к стоящему рядом практику. По глазам он узнал Д-Арвиля. Чокнутого Д-Арвиля, который, как остальные, надел черный плащ и полумаску. Практиков обычно сопровождал старший инквизитор, но чтобы глава отделения… Такого еще не было, и это попахивало свежими сплетнями и пересудами с утра.

— Как я оценю инструмент, не увидев его в деле? — Энтон приспустил маску, улыбнулся и снова поднял на нос.

— Осторожнее, — шепнул Аст.

Да, с таким стоило быть настороже, но Рейн увидел шанс. Пусть называют инструментом. Дело он знал и хотел показать, на что способен, что бы ни потребовалось. Он должен подняться. Исправить все. Вернуть.

Подошел последний практик. Энтон поманил собравшихся поближе:

— Стало известно, что живущая там семья, — он мотнул головой туда, где Рассветная пересекалась с Паровой, — не только участвует в запретных экспериментах. Их дом — место сбора Детей Аша.

Ирт и Энсом присвистнули: отступники относились к сложной добыче, Инквизиции редко удавалось напасть на их след. Анрейк вздрогнул.

— Ясно, — пробормотал Рейн.

Разговор с Детьми Аша был коротким: убить — и дело с концом. В народе шептались о разном: о кровавых жертвах, о попытках дать демонам плоть, даже о магии. Однако важнее всего было их утверждение: демоны — часть человека, голос его сердца и разума. Этим отступники наводили тень на доктрину Церкви, да что там, на все кирийские устои. Уничтожение детей Аша гарантировало порядок. Оно же стало способом борьбы с врагами — донести о связях с культом могли на любого.

— Глава уже арестован. Остальных — убить. Вырвем сорняк с корнем, пока из-за него не погиб весь урожай.

«Вот садовод», — хмыкнул Рейн. Моральная сторона вопроса не волновала его, мерилом служили деньги и расчет, сколько дней семья сможет жить на них. Однако всякий отверженный или гонимый невольно вызывал сопереживание, и, будь возможность, он бы выбрал другое задание.

— За дело.

Глава выскользнул за ограждение. Рейн переглянулся с Астом, тот со вздохом провел рукой по волосам и мотнул головой в сторону уходящего отряда.

Нужный дом возглавлял парад выкрашенных в голубой зданий Паровой улицы. Она соединяла два района, и жизнь на ней не прекращалась: с утра до ночи гудели моторы паромобилей, стучали трамваи, цокали копытами лошади — хотя с каждым годом увидеть их на городских улицах удавалось все реже.

Д-Арвиль не дал себе ни секунды. Перед входной дверью он сделал шаг назад, а затем сильным ударом ноги выбил ее.

— Можно же постучать! — процедил Рейн.

Ирт злобно спросил:

— Чего он хочет нам доказать?

Практики рванули внутрь: следствия и суда они не требовали, у них был приказ — все решили за них. Они двигались молча, суровыми, непоколебимыми тенями, но голосов не сдержали обитатели дома: закричала молоденькая служанка в чепце — удар в горло оборвал ее красивое сопрано, мужское «Эй, эй!» сменилось звуком булькающей крови, а потом кто-то вздохнул — тоненько так и со свистом, как спущенное колесо. Дом вторил им: бились о косяк двери, летели со звоном осколки разбитых ламп и окон, жалобно скрипели ступени.

Рейн ужом скользил между практиками, позволяя им резать и бить, но сам не использовал нож. Он всюду заходил первым, показывая Энтону готовность действовать, первым же он пробежал кухню, пропахшую подгоревшим мясом, и открыл дверь в подвал.

На лестнице практик замедлил шаг. Он делал ставку на свой опыт: если Дети Аша действительно собирались в доме, следы их пребывания следовало искать внизу. Протоколы, повестки, письма — бумаги говорили охотнее убитых наверху. Если он найдет что-то важнее, это даст ему преимущество перед остальными.

Подвал, скорее, напоминал коридор жилого дома. Лампы освещали его слабо, но достаточно, чтобы разглядеть незатейливые полосатые обои и выцветший ковролин, в воздухе еще витали ароматы сладкого пирога и кофе.

Держась у стены, Рейн толкнул первую дверь. Пусто. В комнате явно кто-то жил и покинул ее в спешке: по-прежнему горела лампа, не заправленной осталась кровать, бумаги на столе залила опрокинутая чернильница. Обыскав комнату, он открыл следующую дверь — картина повторилась.

Дети Аша привыкли давать приют другим отступникам, которые нуждались в этом. Это и выдавало их чаще всего: больше людей — меньше сила тайны. Однако живущих здесь предупредили. Знал ли Энтон? Было ли это его оплошностью, или задание сводилось к расправе над семьей и прислугами? Виновными, да?

Послышался легкий шаг — Рейн обернулся, схватившись за нож. По коридору крадучись шел Д-Арвиль, за его спиной маячил Анрейк.

— Часть успела сбежать, — доложил шепотом практик.

— Наша цель здесь, — глава ответил еще тише. — Идем.

Рейн позволил себе паузу, прежде чем сделать шаг. Энтон знал больше, чем сказал. Цели не назвал, но и отсылать не стал — часть проверки? Но Анрейк за спиной главы отделения?.. Ответ пришел быстро: возможно, Энтон хотел отметить парня, чтобы заручиться поддержкой его семьи — в Инквизиции род Т занимал достаточно постов.

Спустя один поворот и три двери Рейн поднял руку, давая знак остановиться. По ту сторону раздавалось гудение. Энтон показала на пальцах «входи». Практик положил ладонь на ручку, аккуратно повернул. Тишина. Дверь открылась на десять сантиметров, двадцать. Он скользнул внутрь, держа нож наготове.

Сбоку мелькнул силуэт. Сделав прямой выпад в солнечное сплетение, Рейн подался в сторону и повалил мужчину ударом в основание черепа.

Ничего не осталось от образа жилого дома: за дверью развернулась настоящая лаборатория. Ее наполняли звуки: гудели моторы и насосы, двигались шестеренки, приборы посвистывали, трещали, вибрировали. Медь, сталь и латунь переплетались в инструментах с линзами и лезвиями. Белый свет ламп выхватывал стол, на котором лежали двое мужчин с подведенными к носам трубками. Еще живые, но синюшный цвет кожи и набухшие, как канаты, вены говорили о том, что им осталось немного.

За столом пряталась женщина в коричневом платье медсестры и фартуке. Выходит, слова про запретные эксперименты — правда? Ну, хоть что-то в этом чертовом деле оказалось верным. Бывало и того меньше.

— Пойдешь со мной, — скомандовал Энтон ноториэсу, затем обратился к Анрейку: — Выведи их. Поговорим с ними в Черном доме.

Глава отправился дальше по коридору. Он шел уверенно, будто уже бывал в доме и знал, куда идти, Рейн же от этого чувствовал себя все более неспокойно, он снял нож с пояса, прикосновением проверил револьвер.

Коридор заканчивался распахнутой дверью, точно их поджидали. Рейн зашел первым. Скромная комната походила на кабинет офисного клерка. За столом сидел седовласый мужчина, такой старый, что казался частью древней истории. Поправив очки, он с достоинством произнес:

— Я нашел путь к себе, и теперь я готов.

Присказка Детей Аша — донесение тоже оказалось верным. Рейн посмотрел на Энтона, ожидая команды.

— Ну же, инквизиторы! — голос старика все-таки дрогнул. Из платяного шкафа донесся шорох. Мужчина взял высокий тон, слова так и полились из него: — Глупцы и слепцы! Вы не знаете ничего, вас накрыли куполом из кнутов и громких слов, истинная история братьев вам невдомек!

Отступник выдал себя и второго. Он посмотрел на шкаф, прежде чем заголосить. Знал, что там кто-то есть.

— К чему ты готов, старик? — Энтон взял будничный тон, даже развязный немного, словно подразнивал ученого, не желая дать ему быструю смерть, но все его внимание было обращено на шкаф, а не на говорящего.

Ступая на цыпочках, Рейн подошел и распахнул дверь. Что-то похожее на прут хлестнуло его по лицу, он отшатнулся, прижав ладони к глазам. Из шкафа выскочила девушка, проскользнула под его рукой — практик потянулся за ней и ухватил воздух. На полу после нее осталась тонкая, гибкая ветка, которая тлела и рассыпалась пылью. Магия.

— Догони ее! — скомандовал Энтон.

Рейн кинулся следом. Он знал, что делать.

Девчонка миновала еще один поворот, упала на пол и исчезла. Люк открывал темное нутро, из которого воняло канализацией. Практик проверил ногой лестницу и пополз вниз под ее жалобные стоны. Она скрипела и шаталась все сильнее, и Рейн прижимался к ней крепче с каждым хватом.

Запах сточных вод окутал со всех сторон, маска не справлялась с ним, и вонь доводила до рези в глазах. Лампы светили так тускло, что контуры терялись и смазывались.

Едва Рейн поставил ноги на твердую поверхность, незнакомка вынырнула из тени и обеими руками толкнула его в грудь в сторону коричневых вод. Он качнулся от неожиданности, но не сделал и шага назад и перехватил девчонку, которая начала лягаться, как непослушная лошадь. Рейн сжал ее горло, движения ослабли. Свободной рукой он потянулся к ножу.

— Ты не изменился, ноториэс, — выпалила она осипшим голосом. — Ты никогда не был говорлив. Не то что Кай.

Пальцы уже сжали рукоять, но Рейн так и не снял ножа. Имя Кая подействовало как сигнал «стоп», и он все вглядывался в лицо девушки, пытаясь вспомнить.

Лет восемнадцати, наверное, хотя она могла оказаться старше: худоба и бледность выдавали голодное детство и непростую жизнь, а такие всегда выглядели младше. Ничего интересного в ее облике не было, в общем-то: лицо милое, но не запоминающееся, самого обычного светлого оттенка волосы, особых примет Рейн тоже не видел. Отбросив привычку оценивать людей как объект задания, он посмотрел на незнакомку как на девушку в толпе, но и так память осталась глуха.

— Не пучь глаза, бродяжка с Восьмой никогда не интересовали тебя, — она заговорила увереннее. — Я передам твоему брату привет.

Детали складывались, как пазл. Несносный характер Кая отзывался головной болью у родителей, и судьба брата только подкрепила его связь с демоном. Такой не мог не выйти на след Детей Аша, и закончил он в стенах Черного дома. Девчонка могла знать его по тому времени, наверное, тогда же она видела Рейна. Задание практика она явно понимала, и ее «передам привет» означало покорность, хоть и прикрытую бравадой. Ведь не могло же…

Перед тем как Кай попал в Черный дом, отец из-за связи с Детьми Аша выгнал его из дома. Рейн чувствовал бессилие и презрение к себе: он не смог защитить брата перед родителями, перед Инквизицией — отдавал ему крохи от своего жалования, но что они, помогли, уберегли?

— Уходи, — голос прозвучал хрипло, как чужой. — Кай не послушал тогда, но послушай хоть ты, прошу.

Девчонка осталась стоять. Дура. Как Кай. Рейн ведь предупредил брата, когда узнал о планах Инквизиции. Тот обещал уйти. Не ушел.

— Да беги же! — Практик схватил девушку за плечо и быстрым движением ножа срезал ей косу посередине, а затем с силой толкнул. — Тебя не будут искать.

— Выход в другой стороне, — фыркнула она, но вместо того, чтобы бежать, шагнула к Рейну, уставившись на него темно-зелеными, похожими на болотные огни, глазами. — Ты еще придешь, такие всегда приходят. — Через секунду сумрак укрыл ее.

Рейн вздохнул, все смотря вслед.

— Ты не виноват, — сказал Аст.

Разве?

Вздохнув, Рейн поправил маску, вернулся к лестнице и поднялся. Он и Д-Арвиль вышли в коридор одновременно.

— Я сбросил ее в сточные воды. — Практик швырнул косу на пол. — Ее даже не запишут на наш счет.

Энтон брезгливо посмотрел на волосы:

— Это-то зачем?

— Вы же хотели знать, кто на что способен, — Рейн потер клеймо под маской. — Верить словам без доказательств я бы не стал. — Практик, ухмыльнувшись, прошел мимо Д-Арвиля. За эту дерзость можно было поплатиться, но он делал на нее ставку.

— А ты не так прост, ноториэс, — в голосе главы слышалось одобрение.

Рейн улыбнулся. Аст, идя бок о бок, довольно потер руки. В конце концов, от ноториэсов не ждали ничего хорошего. Если, чтобы вернуть свое, нужно не опровергнуть легенду, а поддержать, будет так.

***

Рейн смерил взглядом расстояние от земли до окна. Всего два этажа — бывало и посложнее. Подпрыгнув, он уцепился за металлическую опору, которой водосточная труба крепилась к стене. Острые края резали ладони даже сквозь перчатки. С закушенной губой Рейн подтянулся и поставил ноги на следующую опору.

Отдыхать Энтон не умел и не давал отдыха своим практикам. Другие ворчали: почему Третье отделение взялось за задания Первого и Второго? Ноториэс только отмахивался от их слов, он был рад: им платили за каждое дело, и этот месяц обещал неплохое жалование. К тому же Энтон лично следил за выполнением — больше возможностей показать себя.

— Ну же, быстрее! — послышалось снизу.

Пусть сами попробуют! Старшие инквизиторы все были такими: даже перейдя из практиков, тут же забывали о том, как выполняли грязную работу, и не ставили других ни в грош.

Рейн добрался до второго этажа и влез на подоконник, достаточно широкий, чтобы сесть. Окно стояло нараспашку. Объект задания три ночи подряд спал, открыв его, и не изменил своей привычке и сегодня.

— Ждем, — послышалось снизу, и двое старших скрылись за углом.

Месяц назад по городу пронеслась весть: Офан И-Вейн пропал. За расследование взялись все: полицейские, инквизиторы, гвардейцы. Каждый лелеял надежду найти одного из богатейших людей Лица, спасти его и получить привилегии и кругленькую сумму. Однако сын Офана, Гинс, объявил, что отец оставил после себя много долгов, и начал распродавать имущество, а затем переехал из богатого, хорошо охраняемого особняка в доходный дом, где снимали комнаты люди среднего достатка.

Полиция подозревала торговых партнеров И-Вейна, гвардия — слуг. Инквизиция решила проверить его сына и установила за ним слежку. Молодой человек собирался отплыть на континент, в Ленгерн. Более того — в игорные дома он ходил не ради рулетки и карт, а для встреч с ленгернийскими послами. Они же часто гостили в доме его отца.

Д-Арвиль забрал дело в свое отделение и решил, что с Гинсом нужно пообщаться. Стены Черного дома ведь обладали магическим эффектом: говорить в них начинали даже немые, и правда И-Офана могла дорого стоить. Глава выбрал несколько инквизиторов и отправил их за парнем.

Рейн заглянул в комнату. Чистоплотным Гинс не был: в ней царил хаос из одежды, остатков еды и пустых бутылок, писем, книг. Сам наследник рода И спал на кровати, свесив одну ногу. Одеяло валялось на полу, открывая крепко сложенную фигуру: изнурительной работы и голода такой не знал.

Склонившись над парнем, левой рукой практик приставил нож к его горлу, а правой зажал ему рот и нос. Гинс резко открыл глаза, дернувшись, как брошенная на лед рыба, но Рейн только надавил сильнее.

— Тихо, — шепнул он. — Сейчас ты встанешь и пойдешь со мной.

Гинс мотнул головой, Рейн отступил. Наследник медленно, будто еще отходил ото сна, сел, столь же неторопливо встал и вдруг метнулся вперед. Перехватив его кулак, ногой Рейн ударил Гинса под коленную чашечку, и едва тот осел, с силой надавил ему на плечи, заставляя опуститься на пол.

— Я же сказал, тихо. Уроков у Х-Файма не хватило?

— Откуда знаешь? — процедил Гинс.

Рейн по-прежнему хотел проявить себя, поэтому решил, что информации, данной практикам, будет недостаточно. В свободное время он сам следил за Гинсом и так узнал, что каждое утро тот занимается борьбой под руководством кира Х-Файма, гвардейца в отставке.

— Твой отец много рассказывал о тебе. — Рейн протянул ему руку. — Вставай-ка. Нужно поговорить, но не здесь.

Парень не принял руки и поднялся сам. Выпрямившись, он стал выше Рейна на добрых полголовы и едва не скреб потолок макушкой.

— Кто ты вообще такой? Что тебе надо?

Рейн снял маску еще внизу. Черная одежда не выдавала принадлежность к Инквизиции — носить этот цвет мог любой.

— У меня сообщение от твоего отца.

На эту фразу было поставлено многое, и сердце скакнуло. Рейн знал: если он захочет увести Гинса втихую, это не пройдет. Парень не из робкого десятка, он переполошит весь дом, но не уйдет. Усыпить его и дотащить на себе он не мог. Отдать дело другому практику или сказать, что не справится один — тоже. Оставалось только рискнуть.

— Ты не мог! — удивился Гинс и резко замолчал. Не мог что? Успеть доставить ответ? Передать сообщение от умершего человека?

— Идем, я расскажу.

Гинс не двинулся.

— Терять нечего, — подбодрил Аст.

Рейн снял с пояса кинжал, револьвер и бережно положил их на стол. Он развел руки в стороны и прямо посмотрел на наследника.

— Я безоружен.

— Ты и без оружия справишься.

— Я ноториэс. Ты должен понимать.

Гинс медленно кивнул.

О богатстве И-Вейна ходили десятки слухов, но еще больше историй окружало его личность. Он набрал себе охрану из ноториэсов, и одно только это вызывало пересуды. Увидев клеймо, Гинс вполне мог поверить, что Рейна прислал отец.

— Хорошо, — согласился молодой человек. — Ты оставишь это здесь, — он указал на оружие. Практик кивнул, как будто ему плевать. На самом деле, за потерю оружия полагалось ответить перед главным инквизитором, а за оставленные следы — перед самим Д-Арвилем. Придется вернуться.

Одевшись, Гинс вышел и уверенным шагом направился к лестнице. Рейн его окликнул:

— Не туда. — Парень обернулся. — За домом следят. Сам знаешь кто. Мы выйдем через другой подъезд.

— Но… — начал Гинс.

— Молчи, нас не должны слышать. Идем. — Он поманил рукой, и парень двинулся за ним, точно овца за пастухом.

Дом спал, и у масляных ламп приглушили фитили. Они поднялись на третий этаж, затем на чердак, соединявший четыре подъезда дома. Он был забит рухлядью, и приходилось присматриваться, чтобы не споткнуться в полумраке. В носу свербило от пыли.

Рейн шеей чувствовал дыхание Гинса. Казалось, наследник вот-вот нападет, но он заставлял себя не оборачиваться и уверенно пробирался к выходу. Рейн ходил здесь вчера, затем проверил дорогу сегодня вечером и уже хорошо знал ее. Они выйдут с другой стороны дома — за подъездом действительно могли следить.

Практик приоткрыл дверь. Петли он заранее смазал. Никого. Они прошли мимо комнаты хозяйки дома, откуда доносился лихой храп, затем — прислуги. Рейн достал из кармана ключ и открыл дверь заднего хода.

Тьма на улице стала гуще. Фонари светили тускло, а луна услужливо спряталась за облаками. Рейн нащупал в кармане часы с трещиной на стекле, но не достал их. Часа два, не больше.

У дороги стояла механическая повозка. В кабине сидели Энтон и старший инквизитор, еще один ждал в кузове.

— Идем, — пригласил Рейн.

— Нет! Что… — начал Гинс, поворачиваясь к нему, а тот уже проворно надел черную маску.

Практик схватил парня за плечи и сильным рывком подтянул к повозке. Открылись двери, пара рук потянулась к Гинсу и затащила его, упирающегося, внутрь. Мотор заурчал, повозка тронулась. Рейн заметил благосклонный кивок Энтона и остался один.

Он полез в карман за сигаретами. После любого задания ему хотелось всего двух вещей: покурить и помыться. От практиков часто разило потом, кровью, грязью, но среди этих запахов был еще один, который Рейн никак не мог определить. По нему он безошибочно узнавал, когда подкрадывался один из них. От него самого пахло также, и почему-то этот запах никак не удавалось смыть.

Чиркнула спичка, мелькнул огонек, и он с удовольствием затянулся. Аст с задумчивым и хмурым лицом стоял рядом и смотрел в небо.

Кинув окурок в кусты, Рейн вернулся в дом. Практики не оставляли следов, иначе сами рисковали превратиться в след.

Глава 4. Взять высоту

— Д-Арвиль чокнутый, — шепнул Рейн Асту, пока поднимался на крышу Черного дома. Без осуждения, наоборот, он чувствовал к главе отделения уважение, хоть и признавал, что методы у того необычные.

Две недели были наполнены заданиями без передышки. Энтон железным хватом вцепился не только в свое отделение, но и в Первое со Вторым, забирая у них все больше дел. Он не боялся пересудов и доносов, а они уже шли, и многие предрекали скорую бурю. Однако Д-Арвиль, видимо, питался злословием и неодобрением и благодаря им, как от благодатной почвы, обретал все больше сил.

— Тебе это подходит, — ухмыльнулся Аст. — Чтобы удовлетворить свои амбиции, он и целую свору демонов призовет на помощь, а тебе придется расчищать перед ним дорогу.

— Наверное, — Рейн неопределенно повел рукой, что в равной степени могло означать и сарказм, и согласие.

Утром он получил приглашение от Энтона поговорить один на один. Место встречи удивляло: крыша Черного дома — однако еще сильнее удивлял сам факт приглашения. Рейн ждал его, надеясь, что усилия не прошли даром, но, получив, засомневался: Энтон вполне мог запланировать короткую беседу, состоящую из одного «уволен». Практик твердил себе, что тогда нужды в разговоре бы не было, но неприятный холодок все равно крутился в животе. Если не сейчас, то шанса для ноториэса может уже не быть.

Открыв дверь на крышу, Рейн сощурился от яркого солнца. До лета оставался еще один месяц, а оно уже отвоевало себе место и подарило лицийцам не по-весеннему теплую погоду. Здесь, на высоте, дышалось легче: исчезли запахи мазута и копоти, сменившись ярким ароматом зелени и прохлады с реки. Погода и всякое отсутствие людей разом сделали жизнь почти что счастливой, и Рейн, продолжая щуриться на солнце и улыбаться, стянул с лица маску.

Внизу копошились люди: бесконечная череда адвокатов, счетоводов, секретарей в похожих темных костюмах спешила по улице и расходилась по офисам. Она принадлежала конторам и клеркам, и была вся такая серая и неприглядная, но за ней начиналась набережная Эсты, и ее сверкающие на солнце воды меняли вид города. Лиц выстроили полосами, где серый чередовался с голубым или зеленым, и за рекой снова становилось уныло: за доками начинался промышленный район, где фабричные трубы упрямо тянулись к небу, а воздух из-за количества дыма казался густым и серым.

Рейн вглядывался в контуры, гадая: придет ли глава отделения, или это еще одна его проверка, пусть и странная? Шаги прозвучали ровно в ту секунду, когда он сел на парапет, и он тут же встал и торопливо надел маску.

— Некрасиво, не правда ли? — спросил Энтон, улыбаясь.

— Кир Д-Арвиль, — практик положил руку на плечо и поклонился.

— Кир Л-Арджан.

Имя прозвучало как чужое. Рейн вгляделся в лицо Энтона, но так и не понял, издевка это или проявление дружеского расположения.

Глава встал у парапета и, сложив руки за спиной, посмотрел на улицу и людей внизу. Пауза затягивалась, Рейн не сдержал нетерпения:

— Зачем вы меня позвали, кир Д-Арвиль?

— Другие практики не задают вопросов первыми. Право быть ноториэсом дает многое, не так ли?

Рейн фыркнул:

— Право?

— Сними маску, — неожиданно сказал Энтон с легким, но выразительным нажимом.

Ноториэс медлил. Обязательство практиков ходить в маске не касалось стен Черного дома, оно появлялось только в городе, но Рейн редко снимал ее даже в здании Инквизиции. Это стало привычкой, без нее он чувствовал себя нагим, открытым окружающим со всем своим прошлым и его грехами.

— Сними, — повторил Энтон. Слова уже отдавали приказом.

Развязав завязки на затылке, Рейн сунул маску в карман и встал правым боком. Это ставшее инстинктом движение не укрылось от главы.

— Повернись. — Практик со скрипом послушался. — Рейн, — добавил Энтон после паузы, то ли как окончание представления, то ли как начало новой мысли.

— Осторожнее, — предостерег Аст. Он хранил на лице выражение холодного спокойствия, но взгляд бегал по сторонам. — Это не расположение. Ты инструмент.

— Быть ноториэсом — не право, я знаю. — Д-Арвиль кивнул. — Что думаешь ты сам? Ты усмирил своего демона?

Вопрос окончательно сбил с толку. Это проверка, но главе отделения в равной степени мог понадобиться как негодяй-ноториэс, так и вступивший на путь исправления грешник. Какую маску надеть?

— Маску честности, — командным голосом произнес Аст.

Рейн облокотился о парапет и уставился на улицу внизу. Рабочий час начался, и клерки разбежались по своим офисам.

— Я? Усмирил? Его усмирили плети, голод и проповеди. Я готов отказаться от кого угодно, лишь бы больше не знать этого.

В сказанном была доля правды, но меньше, чем требовал Аст. После перевоспитания Рейн действительно перестал говорить с ним, даже случайный взгляд на него отзывался болью от ударов. Но рядом не осталось никого, кто мог поддержать, и он потянулся к демону вновь.

— Что я думаю по этому поводу? Ничего. Уже ничего. Я устал от такой жизни, вот и все. Я хочу быть частью общества, но меня не принимают. Что же. Ладно. Это не главное, я должен позаботиться о своей семье. Я хочу двигаться, кир Д-Арвиль, и готов служить Инквизиции, что бы от меня ни потребовалось.

Аст поддержал улыбкой. Рейн и сам хотел улыбнуться, но это не подходило сказанному. Правда с легким привкусом лжи — пусть Энтон видит в нем верного пса, который мечтает о сахарной косточке и ради нее готов к любым командам.

Демон мигом стал серьезен:

— Не заигрывайся. Ты не сможешь так всегда.

Рейн спрятал руки в карманы. Сможет, не сможет — речь шла не о его желаниях, а о его долгах, и по ним стоило платить. Чтобы мать могла позволить себе лекарство для больных коленей, чтобы отец перестал подбивать ботинки газетами. И чтобы когда-нибудь над головой снова появилась та чертова крыша с красной черепицей.

— Я понимаю тебя, Рейн, — в голосе Д-Арвиля послышались дружеские нотки. Прикрыв глаза, он поднял лицо к солнцу. Ветер растрепал гладко причесанные волосы, и это сделало его моложе и проще, но вместе с тем — более усталым. — Мы все хотим выбраться и взять высоту. Только кому-то достаточно одной победы, а кому-то не хватит никаких вершин.

Энтон пристально посмотрел на практика. Тот в ответ ухмыльнулся нехорошей улыбкой. Аст на все это закатил глаза, цокнул языком, отвернулся.

— Видишь? — перейдя на другую сторону крышу, глава отделения указал на Центральную Церковь.

Вся она была воплощением легенды. Слева высилась черная башня, справа — белая, символы Аша и Яра, демонический и человеческой натуры. Купол основного здания сделан из кусочков разноцветного стекла: красного, зеленого, синего, желтого — это напоминало о Лааре-создателе, отце миров. Рейн помнил, что в солнечные дни к полудню на полу появлялся причудливый узор, помнил, что там всегда пахло воском и ладаном. Как же многое осталось в прошлом.

Всего же церквей в Лице было пять, и каждая называлась в соответствии со своим расположением. Отец не оставил службы в Восточной, но наставления и проповеди пришлось сменить на метлу. Отцу ноториэса не следовало мечтать о большем.

— Вижу, — Рейн кивнул.

— У меня есть для тебя личное задание. В следующую пятницу глава Церкви Нол Я-Эльмон устраивает прием. Это дружеская встреча представителей Церкви и Инквизиции. Стоит ли доверять церковникам, как ты думаешь?

— Если Инквизиция вступила в предложенный союз, значит, Церковь полезна ей, — осторожно ответил Рейн, покосившись на демона. Тот кивнул

— Интересно, что слова «мы» не прозвучало.

— Вы назвали нас инструментами, кир Д-Арвиль. У инструментов нет даже «я» — только рука, которая их направляет.

Энтон не скрывал улыбки. Если он и уловил лесть, съел ее охотно и остался доволен вкусом.

— Хорошо. Да, между нами есть соглашение, ты прав, однако мудрые люди говорят: правую руку протяни для рукопожатия, но не выпускай из левой ножа. Я хочу, чтобы ты сопровождал меня на этом приеме и следил за церковниками.

Потирая клеймо, Рейн непонимающе смотрел на Д-Арвиля. Практик? На приеме у главы Церкви? Им что, не привезли цирковых обезьянок с южных островов, и они искали им замену?

— Это не вопрос, Рейн, а приказ главы отделения, — Энтон скривил губы. — Личное задание, от которого зависит твое будущее. Я заметил, что ты умеешь быть быстрым, незаметным и решительным. Я ценю эти качества. Я искал их.

Вот он — тот самый шанс, казалось бы, но все в нем вызывало вопросы и сомнения. Практик в черном перед пестрой толпой? Или ноториэс с клеймом на щеке? Посреди блеска и шума затеряться не удастся ни тому ни другому.

Энтон повернулся и смягчил тон:

— Я понимаю твои сомнения. Мне неважно, ноториэс ты или хоть сам демон. Ты мой практик, так будь им. Чтобы ты знал, главы отделений всегда берут с собой молодых инквизиторов, которым оказывают протекцию. Секретов тебе не откроют и без маски, но ты должен узнать их для меня. Смотри, кто с кем говорит, куда уходит, слушай, запоминай.

— Из нашего отделения я буду на приеме один?

Глава улыбнулся:

— Конечно, нет. Не ты один быстрый, незаметный и решительный. Посмотрим, кто из вас справится лучше.

Кто из них? Если уж ему не сойти с места цепного пса, то все косточки должны достаться ему. Вторя мыслям, Аст решительно сжал кулаки.

— Спасибо, кир Д-Арвиль. Я не подведу вас.

Энтон благожелательно улыбнулся и отпустил практика взмахом руки.

Рейн вышел из Черного дома. У входа стояла беленая тележка под навесом, на которой лежала целая гора капусты — небольших, крепких, зеленых кочанов. Рядом топтался седой старик в потертой куртке. Это выглядело настолько неуместно, что Рейн остановился, разглядывая дурака-торговца.

— Эй, мальчик, купишь капусту? — крикнул тот.

Рейн покачал головой и продолжил путь. Вслед донеслось:

— А совет послушаешь? — Практик обернулся на торговца. — Когда мне было десять, я усвоил первую истину: мало слушать учителей, какими бы взрослыми и опытными они ни были — нужно проживать свою жизнь.

— Спасибо! — Едва сдержав смешок, Рейн направился к набережной.

***

Кухня пропахла морковью и луком. Черпая ложкой суп, Рейн пялился в окно. Жилой дом напротив стоял так близко, что удалось бы подглядеть чужую жизнь, не будь на их окнах цветов и занавесок.

До приема оставались сутки. Аст ходил туда-сюда — два метра в одну сторону, два метра в другую. Столь же беспокойные мысли крутились в голове.

— Это я должен волноваться, а не ты, — заметил Рейн.

— Давай, скажи, что мы разное. — Улыбка, и без того невеселая, сразу сменилась уныло опущенными кончиками губ. — Влезать в чужие игры — плохая затея. — Рейн пожал плечами. — Церковь и Инквизиция давят таких мелких сошек, как ты. Зачем ты согласился?

— Сам знаешь.

Конечно, Аст знал лучше кого бы то ни было. Это Церковь твердила, что демоны — хитрые твари, которые проникают в мысли людей, искажают их, отравляют. Слова Детей Аша казались вернее: демон — точно отражение в зеркале, увеличивающем в стократ. Он владеет теми же знаниями и эмоциями, но думает быстрее, а чувствует тоньше. Демон понимает то, что человек еще не успел понять, улавливает зарождающиеся эмоции.

— Я знаю, что ты делаешь ошибку.

— Если так, то ошибку делаем мы, — поправил Рейн, не отрывая взгляда от супа. Затем он все-таки посмотрела на демона. Хмурый Аст стоял, подперев дверной косяк плечом и сунув руки в карманы. Рейн вдруг понял: демон всегда носил черное, сколько он его помнил. Неужели судьба все-таки существовала и уже давно намекала ему на будущее инквизитора?

— Ты еще можешь отказаться. Это не тот путь. Если биться головой об стену, ее можно пробить, но также можно заработать сотрясение. Тебя разжуют и выплюнут.

— Я должен попробовать. Что мне терять?

— Совесть? Жизнь? Пропуск в царство Лаара?

— Свой пропуск в рай я обменял на тебя. Это была хорошая сделка, — Рейн вытянул вперед руку для пожатия, как делали дельцы при заключении договора. Он знал, что в ответ ее никто не пожмет, но все равно держал ладонь. Аст с неохотой кивнул.

— Тогда не спеши и больше думай. Если ты называешь себя псом, то все остальные — волки.

В коридоре раздались шаги, и Рейн не стал отвечать демону. Наверняка, родители знали, что привычки он не оставил, но тревожить их лишний раз не хотелось. За старые тревоги сначала расплатиться бы.

Отец зашел на кухню и сел по другую сторону стола. Поглаживая темную бороду, он будто собирался с мыслями, чтобы затем выдать:

— Расскажи о работе. Ты говорил, у вас новый глава отделения?

Все те же холодный взгляд и строгий голос. Что-то не могли изменить никакие годы.

— Да. Энтон из рода Д. Он ходит на задания вместо старших инквизиторов. — Отец подался вперед. — Ему понравилась моя работа, он хочет, чтобы я сопровождал его на приеме Нола Я-Эльмона.

Родитель замер, затем так ударил ладонями по столу, что тарелка и чашка дрогнули, хотя лицо его оставалось непроницаемым.

— Покажи себя, сын!

Рейн посмотрел на отца со смущением. Слова отдавали одобрением и надеждой, а их от него он не слышал уже много лет.

— Главное, держи своего демона в уезде. — Отец грозно сжал кулак. — Каждый человек способен исправиться и заслужить второй шанс, даже ты. Если тебе дают его, не упусти.

«Даже?» — слово кольнуло под ребра, точно лезвие. Да, за жизнь другого заплатить нельзя, но он и не пытался, свои грехи Рейн знал — он платил за веру в него, за шанс поступить иначе. Разве исчезли шрамы от плетей? Разве не чернело на щеке клеймо? Неужели этого недостаточно?

Отец продолжал:

— Твой демон хочет, чтобы ты убивал снова и снова, — голос звучал ровно, но пальцы постукивали по столу. — Он будет нашептывать, подначивать, с каждым разом все больше и больше, громче и громче. Ты слаб и уже не раз поддавался ему, но ты больше не можешь позволить себе эту слабость. Мы упали так низко, как никто из нашего рода. Во имя Яра, Рейн, хватит. Покажи, что ты достоин, что бы ни потребовалось.

Аст медленно обошел стол и встал позади отца. Волосы растрепались, он крепко сжимал зубы и скалился, будто зверь.

— Слаб? — закричал он. — А может, наоборот? Достаточно силен, чтобы не слушать это?

— Что бы ни потребовалось? — эхом откликнулся Рейн. — Я стал инквизитором, научился убивать и пытать, но это не назвать достоинством, да?

Слова отца звучали как приговор:

— Ты до сих пор слушаешь его. Видимо, мне стоило выбрать другое наказание.

Рейн поднялся, отец встал следом. Взгляд карих глаз сделался тяжелым, хлестким. Казалось, он того и гляди достанет розги, ударит — как раньше, когда маленький Рейн смел сказать слишком много или слишком громко.

— Хватит молчать! — голос Аста звенел, а сам он вытянулся как струна. — Даже с ошибками жизнь остается ценной, защищай ее.

— Отец, — Рейн говорил уверенно и прямо смотрел на отца. — Я знаю, что делаю. Я хочу вернуть все, что было раньше, не меньше твоего. Ты говоришь, демон будет подталкивать меня на убийства и ложь, но это моя работа. Или ты не знал, чем занимаются практики? Да, я не гожусь на большее, и это моя вина, о ней я не могу забыть, но я вырвусь, обещаю.

Отец покачал головой:

— Не вырвешься. Ты затягиваешь нас все глубже в болото. Даже убийца может быть достойным человеком, если он служит обществу, но тебе плевать, ради чего служить, тебе важны лишь слова демона. Ты заигрался. Ты уходишь все дальше к Ашу.

— Он бы понял нас лучше тебя, — с горечью отозвался Аст.

— Я знаю, что делаю, — повторил Рейн.

— Разве? Именем Яра прошу, хватит. Я устал, я больше не могу. Кай связался с Детьми Аша, его убили. Ты хочешь пойти следом? Ну что же я сделал не так? Почему вы выросли такими? Я отказался от всего — этого оказалось мало, чтобы изменить тебя, так что еще нужно тебе, Рейн, чтобы перестать слушать демона?

Отец тяжело опустился на табурет. Рейн заметил, что седины у него стало больше, потеряла прежнюю горделивость осанка. Все это из-за его поступков. Нутром он понимал, но боялся признать, а теперь услышал — отцом руководила не слепая вера, а расчет. Даже предвидя нелегкое будущее, ради шанса для сына он согласился отдать все. Тяжесть греха и долгов легла на спину плетьми.

— Ты уже достаточно сделал, теперь мой черед. Все изменится, обещаю, — слова прозвучали громко, с вызовом, как клятва.

Рейн ушел в свою комнату — чулан с голыми стенами, без окон. Прижавшись спиной к двери, он сказал Асту:

— Не молчи, я не справлюсь без тебя. Плевать, что говорит Церковь. У нас своя правда.

Глава 5. Плохие, хорошие, грешные

Все осталось по-прежнему: дом покрывала красная черепица, во дворе рос огромный дуб, а решетка на балконе комнаты Рейна переплеталась в знакомом узоре. Он вглядывался в родные стены, как пьяница в вожделенную бутылку, и гадал: кому теперь принадлежит дом его детства?

Особняк Нола Я-Эльмона находился на знакомый улице, и, придя сюда, Рейн не мог не остановиться перед старым семейным домом. Воспоминания захватили с новой силой: он снова чувствовал себя мальчишкой, который бежит из школы, с кухни уже доносятся запахи приготовленного обеда, мать играет в гостиной на стареньком фортепиано, а верная Агна сидит рядом и вяжет.

Бросив последний взгляд, Рейн направился дальше по улице. Дом главы Церкви походил всего одним: во дворе тоже рос дуб, но отличалось остальное, и сам он был, скорее, дворцом в окружении огней, чем особняком. Разница между Церковью и Инквизицией проявилась уже на подступах. По одну сторону встали паромобили — в новенькой технике инквизиторы никогда себе не отказывали, а по другую — запряженные лошадьми кареты. Это церковники держались старых традиций и с трудом принимали прогресс. Между людьми наблюдалась та же разница. Служителям заветы велели одеваться скромно, но простому крою сопутствовали дорогие ткани и украшения, инквизиторы же носили одежду по вкусу и представляли собой довольно пеструю толпу.

Прежде чем оказаться внутри, Рейн прошел ряд недоверчивых взглядов и рук охраны, но такое внимание уделяли всем инквизиторам. Он не был единственным практиком, и, по крайней мере, черная одежда и маска не так бросались в глаза.

Двери комнат стояли нараспашку, и сотни две гостей свободно перемещались между гостиной, танцевальным залом, курительной комнатой, игровой и оранжереей. Рейн остановился в коридоре перед рядом картин в золоченых рамках, давая себе время оценить гостей и наметить путь.

— Тебе нравится живопись? — рядом послышался знакомый голос.

Анрейк тоже пришел в черном, нижнюю часть лица скрывала маска, но даже это не отменяло ощущения, что он наконец на своем месте. Штаны и рубашка из плотной ткани выглядели элегантно и дорого; поверх он надел жилет с аккуратной линией вышивки по нижнему краю, что снизило градус строгости и сделало образ идеальным компромиссом между работой и отдыхом. Рейн незаметно поджал носок правого ботинка, чтобы скрыть истертый край.

— Нравилась, когда я мог себе это позволить.

Аст остался строг:

— Хватит смотреть на потертые ботинки, это не имеет значения. И не умаляй своих интересов. Ты все тетради изрисовал. Кай ради тебя украл краски из лавки. Тебе не просто нравилось.

Рейн раздраженно дернул плечом и сменил тему:

— Давно ты здесь? Видел что-нибудь интересное?

Анрейк стянул маску и зашептал:

— Я пришел вместе с первыми гостями. Мне сложно что-то услышать или увидеть, ведь почти все знают меня с детства. Глава Церкви узнал даже с этим на лице, — он махнул маской. — Они улыбнутся, спросят о здоровье отца и матери, но и рта не раскроют лишний раз.

Рейн понял, что ошибся. Он принял Анрейка за конкурента, хотя тот наоборот мог стать его помощником — и станет.

Ноториэс изобразил удивление:

— Ты многих знаешь? Расскажи о них, пожалуйста.

Т-Энсом медлил с ответом. Тогда Рейн приспустил маску и улыбнулся:

— Я знаю, что кир Д-Арвиль выбрал нескольких практиков и хочет приблизить их к себе. Ты заслуживаешь этого. Я оказался здесь по другой причине. Ноториэса никогда не заметят и не повысят, для меня это вопрос выживания. Мне надо показать, что я тоже чего-то стою. Помоги, пожалуйста.

Окутала легкая примесь стыда. Подобный разговор напоминал обман младшего брата с целью выманить конфеты. Рейн потер клеймо и повыше натянул маску. Ничего. Быть обманутым — это тоже выбор.

— Хорошо, идем, я покажу.

Они прошли по украшенному цветами и зеленью коридору до гостиной. Из танцевального зала доносилась наигрываемая оркестром веселая мелодия, но расстояние приглушило ее и сделало более спокойной и нежной. Лишь музыка, пожалуй, не вызывала неприязни. Все остальное слишком кричало о роскоши, от дорогой мебели до инкрустированных бриллиантами и золотом часов на каминной полке.

Гости разделились на группы, и отовсюду неслись голоса: они говорили про волнения на западном острове и про смену губернатора на северном, про успешную разведку газового месторождения, про испытания новых моделей паровозов — легко забыть, что это не дельцы и политики, а церковники и инквизиторы.

Анрейк уверенно, как-то по-свойски осмотрелся. От привычной робости осталось немногое — в этих стенах он явно чувствовал себя спокойнее, чем в Черном Доме. Рейн снова потер клеймо. Сложись иначе, оба получили бы приглашение по праву, а не оказались на вечере путем интриг и честолюбивых замыслов.

— Это, — шепнул Анрейк, подходя ближе, — Нол Я-Эльмон, — он указал на статного мужчину с гривой длинных седых волос, который опирался на трость. Глава Церкви. Тот, кто вещал о смирении, а сам тонул в роскоши.

Аст скрестил руки:

— Должно быть, у него и туалеты из золота. Не забудь проверить. Отцу расскажешь.

Анрейк продолжал:

— Его отец тоже был главой Церкви и с детства готовил сына занять это место. Кира Я-Эльмона считают одним из богатейших людей Лица, но он ежегодно жертвует городу огромные суммы.

— Может, стоило не брать эти суммы, а сразу раздавать беднякам? Кто ему назначил такое большое жалование?

Анрейк явно хотел поспорить, но промолчал.

— Кир Я-Эльмон — потомок самого Яра. Говорят, в их роду сохранилась магия.

— Магия превращать деньги горожан в свое золото? — Рейн не сдержался.

— Не надо верить злым языкам, недостойный не стал бы главой Церкви. Лучше послушай меня, ты ведь сам просил помочь!

Рейн едва не скрипнул зубами от этого узколобия и усилием заставил себя сказать:

— Извини. Продолжай, пожалуйста.

— Кир Я-Эльмон всегда был добр ко мне. Я с детства знаю его и не раз играл с Эль, его дочерью. — Анрейк указал на группу женщин в дальнем углу гостиной.

А вот это звучало уже куда интереснее. Церковники считали, что женщины более склонны слушать демонов, и оттого ставили их на ступень ниже мужчин. Если подобраться к Эль, раззадорить, могут ли скопившиеся обиды оказаться столь сильны, что она выступит против отца?

— Которая?

— Слева, в золотом.

Рейн хмыкнул. Ну да, как же дочери главы Церкви быть не в золотом.

Анрейк указывал на худенькую девушку в светло-желтом платье, украшенном золотой нитью. Узкие рукава до локтя подчеркивали, какие маленькие и нежные у нее руки — такие никогда не знали труда. Кудрявые каштановые волосы она собрала в высокую прическу, хотя передние пряди выбились, что придало ей озорства.

Эль окружали женщины гораздо старше, и ее скучающее лицо указывало на отсутствие интереса к их разговорам. Почему же она стояла не среди ровесников? Они не выдерживали ее капризного характера? Или сторонились из-за отца? Сама не жаловала их? Правда могла оказаться куда прозаичнее: например, Эль — компаньонка какой-нибудь стареющей дамы и вынуждена сопровождать ее всюду.

— Она очень добрая и смелая. — Анрейк отвел взгляд и смущенно улыбнулся. — Однажды в детстве, когда мы играли, я едва не утонул в Эсте, а она спасла меня, — он снова улыбнулся.

Звучало приторно, но и это было лишь на руку: вот бы ее доброту да смелость сопровождала дерзость, что вытащит неприглядную правду об отце наружу.

Анрейк снова указал на группу мужчин рядом с Я-Эльмоном:

— Это Ригард В-Бреймон. Его ты должен знать.

Главу Инквизиции Рейн не раз видел в коридорах Черного дома, но никогда не говорил с ним. Среди дородных церковников сухая, подтянутая фигура В-Бреймона резко выделялась, он казался твердой единицей в окружении мягких нулей. Коротко стриженные темные волосы и бородка придавали сходство с наемником. Среди инквизиторов ходил слушок, что в прошлом Ригард действительно зарабатывал убийствами. Это соответствовало его достижениям: он стал самым молодым главой Инквизиции. Однако недооценивать молодость не следовало, ведь так же шептали, что коварностью Ригард уступает только Ашу, разве что.

— Это Нелан Э-Стерм, — Анрейк указал на невысокого, худощавого мужчину с курчавыми волосами и пышными пшеничными усами. Какая-то неизгладимая печаль чувствовалась в его облике. — Советник кира В-Бреймона. Говорят, он не может простить, что сын из рода В обошел его и возглавил Инквизицию. — Он торопливо добавил: — Хотя все это болтовня, незачем такое повторять.

Анрейк обозначил главные фигуры на доске и перешел к пешкам. Теперь Рейн слушал его вполуха, обдумывая еще робкий замысел действовать через Эль. Он отметил, как она отодвинулась от старшей дамы, как пальцы нервно теребили край платья. Даже если ее заперли в клетке, несложно достать ключ.

— Кир Д-Арвиль! — воскликнул Анрейк и поклонился. Повернувшись, Рейн последовал его примеру.

— Кир Т-Энсом, кир Л-Арджан. — Энтон кивнул им. Блеск в глазах и витающий вокруг аромат виски указывали, что глава отделения появился на вечере гораздо раньше и провел время с удовольствием. — Я рад, что вы воспользовались моим приглашением. Надеюсь, я не ошибся, и завтра вы меня порадуете. Жду вас к двенадцати. Если информации не будет, не приходите. — Подмигнув, Энтон вышел из гостиной.

Рейн и Анрейк переглянулись. Оба поняли, что «не приходите» означало прощание.

— Пора работать, — Рейн размял руки.

Первым делом он поднялся по лестнице. Второй этаж встретил тишиной и приятным полумраком. По обе стороны коридора тянулись двери с изящной резьбой и ручками в виде птичьей головы — символа Кирии. «Какая верность», — фыркнул Рейн.

Уверенно, точно так все и должно быть, он дошел до первой двери, дернул ручку. Заперто. Замок был весьма простым, взломать несложно — хватит пары крючков, но это не стоило того и могло разом перечеркнуть все задумки.

— Может, там комната наказаний? — ухмыльнулся Аст.

В народе поговаривали, что у любого церковника в доме есть пустая комната, где он раздевается догола и бьет себя плетью за каждое услышанное от демона слово. Или напоминает о смирении жене, служанкам — тоже плетьми, тоже обнаженным. О том, что церковники наслаждаются болью, а сильнее того — видом боли на лицах других, говорили постоянно, но это не мешало горожанам верно служить. Так или иначе, подобной комнаты Рейн не видел ни разу. Хотя отец в ней не нуждался: защитить сыновей от влияния демона он хотел так сильно, что не боялся отстегать их, где бы они ни находились.

Все двери оказались заперты, тогда Рейн поднялся на третий этаж. Дорогу преградил страж в алой форме. Совсем тощий, над губой еще только пробивался пушок, но если Я-Эльмон доверил ему защиту, значит, было в нем что-то.

— Где здесь отлить? — грубовато спросил Рейн.

— Иди вниз, практик, — рявкнул парень на удивление сильным и звучным голосом.

Ноториэс бросил на темнеющий коридор быстрый взгляд и вернулся на первый этаж. Он прошел сквозную комнату с зажженным камином, перед которым дремала собака. Хотелось сесть у огня, растормошить пса, погладить его по спине, почесать пузо. Поставить рядом кресло, в одну руку взять стакан с виски, в другую — книгу. И чтобы все это в своем — своем! — доме под крышей из красной черепицы.

Не успев выйти, Рейн услышал две пары шагов в коридоре.

— …Неспокойно, — донеслось окончание предложения.

Он осторожно выглянул: напротив ряда картин замерли В-Бреймон и Э-Стерм.

Нелан вздохнул:

— Да, но когда в Кирии было спокойно? Только в прошлом году случилось три восстания, и каждое из них оказывалось крупнее предыдущего.

— Мы это обсуждали. — Голос у В-Бреймона оказался суровым, жестким — именно такой и представляли у главы Инквизиции. — Надо правильно решить вопрос с королем, и все стихнет. Смотри по сторонам, один из собравшихся… Сам знаешь.

Голоса затихали. Рейн вынырнул из-за поворота и прошел мимо В-Бреймона и Э-Стерма, поклонившись им. Он уже сделал шаг в сторону, как в коридор кубарем влетело два сцепившихся парня. Один — в форме послушника, второй — с инквизиторской нашивкой на рукаве.

Инквизитор взял церковника за грудки и с такой силой приложил к стене, что зашатались картины. Рейн подскочил к нему, хлопнул по ушам, и парень осел, схватившись за голову. Дотянувшись до замершего служителя, практик сжал пальцами тонкую жилку на шее. Раз, два, три. Церковник сполз по стене.

Драка между представителями двух фракций могла привести к скандалу, и тело решило действовать быстрее, чем мысли поспели за ним. Рейн не сразу понял, что поднял руку на старшего по должности, что могло стоить жалования или даже места. Повернувшись к главе Инквизиции и советнику, он склонил перед ними голову.

На несколько секунд воцарилась тишина, затем Ригард рассмеялся:

— Из какого ты отделения, парень?

— Из Третьего, — незамедлительно ответил Рейн.

— Давно служишь?

— Четыре года.

В-Бреймон удивился:

— За четыре года практик умирает или поднимается выше. Что с тобой не так?

Рейн стянул маску. Глава и советник переглянулись. В-Бреймон шагнул к ноториэсу:

— Точишь на Церковь зуб, парень?

— Да, — подсказал Аст.

— Скорее, всю челюсть, — Рейн криво усмехнулся. — Меня отправил на перевоспитание собственный отец

— Из рода церковников, но на службе Инквизиции — это интересно, — задумчиво протянул Ригард. — Из какой ты семьи, парень?

Нелан наклонился к главе и шепнул на ухо:

— Он может подойти. — Эти слова удалось лишь прочесть по губам.

— Я из рода Л.

— Хорошо. Теперь иди.

Голос В-Бреймона прозвучал холодно. Рейн снова поклонился и направился дальше по коридору, будто знал, куда шел. Хотелось переглянуться с Астом, но он держал себя в руках, уверенный, что Ригард и Нелан смотрят ему вслед.

Рейн вернулся в гостиную. Нол Я-Эльмон сидел в окружении церковников подобно царю, слушал, как они что-то яростно нашептывали ему, лениво кивал. Их одежда была простой и скромной, как полагалось: темные ткани, строгие линии, прямые силуэты, но от взгляда не укрылись ни массивные перстни с камнями, ни цепи из золота и серебра, поблескивающие за воротом.

Рейн посмотрел на Аста. И это кто здесь еще слушал своего демона! Да они бы и дня не прожили в той скромности, которую проповедовали, роскошь для них стала необходимее воздуха. Хотя все это сейчас, собственно говоря, не имело значения.

Увидев, что дочери Нола нет, Рейн вышел.

— Не надо, — предостерег Аст. — Это того не стоит.

Дети Аша твердили, что демон становится тем, кто необходим: голосом сердца или разума, двигателем, опорой. Если Аст решил примерить на себя роль совести, сейчас это было весьма некстати. Рейн дернул плечом, словно мог отогнать демона, и прошел открытые комнаты. Дочь Я-Эльмона нашлась в саду.

Там практик приспустил маску и сделал глубокий вдох. Пахло влажной землей и сладкими цветами, и после сотен ароматов разных парфюмов, перебиваемых вином, шампанским и табаком, казалось, нет ничего свежее их. Сад потихоньку укрывали сумерки, воздух уже холодил кожу. Небо заволокли грозовые облака, и только на горизонте алела нить. Ни приближение ночи, ни предвестье дождя не пугали гуляющие по саду пары и разгоряченную после танцев молодежь.

То ли Эль получила свободу, то ли ее позвали, но она, наконец, присоединилась к ровесникам, хотя интереса к их разговорам на ее лице так и не появилось. Может, она из тех постнолицых девиц, кто от равнодушия ко всему разучился улыбаться?

Пробравшись по краю сада, Рейн затерялся среди деревьев и разглядел сидящую в беседке компанию. Включая Эль, пятеро принадлежали Церкви, двое — Инквизиции. Формы они не надели, но рукава пиджаков украшал символ организации: сокол, сжимающий в когтях змею. Хороший ход, чтобы сойти за обычных гуляк и в то же время показать вышестоящим, что о работе они не забывают.

— Кто бы говорил! — воскликнул рыжеволосый инквизитор. — Кажется, Яр не одобряет ни этого, — послышался звон бутылок, — ни этого. — Одна из девушек игриво хихикнула.

— А ты вдруг стал знатоком заветов?

— Прекратите уже, — в тоне слышался и каприз, и скука одновременно. Выглянув, Рейн понял, что это голос Эль.

— Ой, а ты что же, опять продолжишь свою песню, что мы все одинаковые? — ей ответил женский голос, который картавил.

Рейн сделал для себя первую отметку: между Эль и ровесниками-церковниками действительно не сложилось дружбы. Если она не поддерживала давние споры с инквизиторами, это было, по крайней мере, интересно. И на руку ему — может быть, если поощрить ее мысли или, наоборот, поспорить, чтобы она начала доказывать…

— Конечно, — девушка ответила с легким смешком. — Все мы одинаково… — Она замолчала. Хорошие, плохие, грешные — одинаково что?

— Как это одинаковые? — рассмеялся рыжий инквизитор. — Мы все разные, и в этом наша сила. Инквизиторов называют жесточайшими из ублюдков. Торговцев — жадными обманщиками. Ученых — бессердечными тварями. Судей — продажными шлюхами. Гвардейцев — пьяницами и развратниками. Церковников — лицемерами и тиранами. Вон же сколько различий!

— Заткнись, Миран, — бросил служитель в строгой черно-белой форме. — Это не смешно.

Звякнули бутылки. Картавая опять подала голос:

— Ты что, считаешь отца лицемером и тираном? Не будешь спорить?

Видимо, пререкания между ней и Эль были привычным делом. Рейн вспомнил Дерита, и это, отозвавшись глухой болью в кулаках, потянуло за собой цепочку воспоминаний: упавший Оксандр, мальчик на коленях перед Черным домом, плети и боль, одиночество…

— Спорить — от демона, — голос дочери Нола не подразумевал сомнений, но практик уже мог поставить, что это не более чем отговорка.

— Именем Яра прошу, хватит! — воскликнула третья девушка. — Хотя бы сейчас не спорьте. И нам лучше пойти в зал. Становится холодно.

— Тогда скажи это прямо: ты считаешь инквизиторов и церковников равными друг другу? — Униматься картавая не хотела, и воспоминания о детстве лишь крепли.

— Мы все равны. Но кого-то считают равнее других, это верно.

Второй церковник, который все время сидел со скрещенными руками и постным лицом, хмыкнул:

— Неужели и практики?

Рыжий инквизитор засмеялся:

— Так бы даже я не сказал.

Кулаки зачесались. Аст бросил на Рейна предостерегающий взгляд, но тот не собирался покидать укрытия: слишком уж часто он слышал подобное, чтобы теперь реагировать.

— А они относятся к инквизиции? Отец говорил, что это наемники, которые выполняют грязные поручения.

Церковник в форме поправил Эль с видом знатока:

— Относятся. Их действительно набирают для грязных поручений, но они приносят присягу. Я видел статистику: семьдесят процентов умирают во время выполнения заданий. Но выжившие могут стать старшими инквизиторами.

— Миран, а ты ведь тоже из практиков, верно? — ехидным тоном постнолицый не уступал картавой.

Стало мерзко от всего этого. Да, неприязнь друг к другу воспитывали в них с детства, но неужели им становилось легче от мелких склок?

— Змеям надо выпускать яд, иначе они отравятся сами, — сказал Аст, взирая на компанию с видом неумолимого судьи.

— Нет, — отрезал Миран, рыжий инквизитор.

— Эль, — картавая не сдавалась, — значит, ты можешь поговорить с практиком?

— Что?

— По твоим словам, мы все равны. Ты говоришь с нами — поговори и с практиком. Или кто-то для тебя равнее?

Эль повернулась так, что ее лицо перестало быть видным, а видеть его хотелось: Рейн ясно представлял, как она растерянно хлопает глазенками и не знает, что ответить. Девушка, наконец, выдавила, но уже без всякой уверенности:

— Хорошо, я поговорю.

— Пригласи на прогулку. Мелочность — это ведь тоже от демона, верно? — картавая рассмеялась.

— Хорошо, — Эль вернула в голос решительность, приосанилась — ну точно нахохлившийся воробей.

Церковник в форме строго начал:

— Эль, твой отец не одобрит. Не надо таких глупых споров. Это… — он замолчал, едва картавая посмотрела на него с поджатыми губами, и продолжил совсем уж робко: — Это опасно. Инквизиторы приводят их, чтобы подразнить нас. Все практики со дна, они могут… Опорочить девушку.

Рейн поднял средний палец. И плевать, что не видят. Услышанное подтверждало единственную мысль, которая крепла год от году: лучше одному, чем с такими.

Эль ответила тоном, не терпящим возражения.

— Если вы не верите, что я действительно так думаю, я докажу. — Повернувшись к картавой, она упрямо задрала подбородок. — Я поговорю и приглашу. Что-нибудь еще?

Та покачала головой. Эль попятилась, затем направилась к дому, странно держась боком.

— Вот дура, — бросила картавая.

Поправив маску, Рейн кинулся в особняк Я-Эльмона. Он должен стать первым практиком на пути спорщицы.

— А ты умеешь разговаривать с такими девушками? — Аст добродушно рассмеялся над ним.

Эль осмотрелась в гостиной: сплошь главы Инквизиции и Церкви — и направилась в танцевальный зал, практик скользнул за ней следом.

Только отзвучал мотив, и пары разбрелись по сторонам. Рейн проследил за взглядом Эль и увидел Анрейка, который проводил свою партнершу до скамьи для отдыха и, галантно поклонившись, оставил ее. Парень говорил, что они знакомы с детства. Эль явно захочет схитрить и пойдет к нему, но этот шанс нельзя ей дать.

Едва Эль сделала шаг, Рейн скользнул между парами и подскочил к ней.

— Ой! — Она отшатнулась от него.

— Кира, извините мою неловкость, — ноториэс поклонился.

— Каков угодник! — Аст снова рассмеялся, Рейн дернул плечом. Он знал, что смех прикрывает смущение, которое чувствовал он сам.

— Что вы, это я торопилась и разучилась смотреть по сторонам. — Эль очаровательно улыбнулась.

Рейн заметил, что ее волосы отдают в рыжину, а вокруг зрачков мелькают золотые искры. Она выглядела красиво и ухоженно, как полагалось дочери главы церкви, но от Нола Я-Эльмона в ней не было ничего, не походила она и на мать, портрет которой Рейн приметил в гостиной.

— Куда вы торопились, кира? Могу я проводить вас? — Он галантно подал руку.

Эль потянулась в ответ, но пальцы у нее дрожали. Рейн сжал мягкую ладошку и почувствовал отвращение. На словах каждый говорил о равенстве, но поступков это не касалось. Не будь спора, она бы, подобно другим, прошла мимо, чураясь его.

Девушка посмотрела куда-то в сторону. Рейн повернулся. В зале появились картавая и постнолицый. Он повторил:

— Могу я проводить вас?

— Здесь так душно, проводите меня до сада, кир, пожалуйста.

Они миновали гостиную, вышли. Эль странно держалась и все время поворачивалась боком. На улице Рейн поклонился еще раз:

— Я оставлю вас. Хорошего вечера.

— Подождите! — взмолилась девушка, протянула руку и тут же отдернула.

Рейн с трудом сдержал улыбку. Люди всегда делали шаг навстречу, стоило самому отступить. Аст вздохнул:

— Осторожнее. Ты совсем не знаешь ее.

Ноториэс скосил глаза на демона. А что тут знать? Отец явно воспитывал дочь в строгости. Она пыталась следовать заветам Церкви, может быть, даже всерьез верила некоторым из них, но что-то — вернее, кто-то, демоненок рядом, все-таки подталкивал ее думать своей головой хоть иногда. Но получалось это еще по-детски.

Рецепт будет прост. Чуть-чуть благородства — пусть увидит, что практики на самом деле не те, какими их представляют. Чуть-чуть правды, надавить на жалость — все девчонки любят жалеть. Добавить каплю ярости и злобы — каждая втайне мечтает наставить на путь света. И показать свободу, конечно — это привяжет ее сильнее всех заветов Церкви. Тогда она расскажет все, что знает об отце и его приспешниках.

— Может быть, вы хотите потанцевать, кира? Давайте вернемся?

Эль с тоской посмотрела на дом.

— Я не могу.

— Почему же?

Девушка помедлила с ответом:

— Я задела свечу, а переодеться не могу, у меня больше нет подходящих платьев.

Она повернулась, и Рейн увидел прожженную дыру на подоле. Вот почему Эль так двигалась! Значит, у дочери главы Церкви всего одно парадное платье? Вот же жадный старик!

— Я думаю, это поправимо. В саду никого не осталось. Подарите мне танец? — ноториэс поклонился, протягивая руку.

— Идиот, ты не танцевал уже восемь лет! — воскликнул Аст. Рейн старательно прятал смущение. В школе ежегодно устраивали бал, он знал несколько танцев, но школьные времена закончились давно, а мода с тех пор не раз изменилась.

Смеясь, Эль вложила свои ладони в его. Она шагнула навстречу, и Рейн почувствовал запах сладостей: выпечки, корицы, карамели. Практик не сдержал улыбки: в детстве дома по праздникам пахло так же.

Музыка доносилась едва-едва, но это не мешало им. Девушка легко подпрыгнула, тряхнула головой и закружилась в быстром танце. Рейн едва поспевал, он наступил ей на ногу, неловко ударил локтем. Эль, улыбаясь, понеслась по саду в одну сторону, затем в другую. Они бегали и прыгали как дети, едва слушая музыку, смеясь и крепко держась за руки.

С тяжелым дыханием опустились на скамейку. Совсем стемнело. Ветер пронес грозовые облака, на небе появились тонкий полумесяц и россыпь звезд. Они казались такими близкими — руки протяни, хватай. Рейн широко улыбнулся и посмотрел в глаза Эль.

— Так, — сурово произнес Аст. — Держись, парень, не тем ты местом думаешь.

— Кира, как я могу вас называть?

— Эль, Эль Я-Нол.

Практик приподнял брови, изображая удивление, и ответил:

— Меня зовут Рейн Л-Арджан.

— О, ты из благородного рода! — вздохнув с явным облегчением, Эль быстро опомнилась: — Кир Л-Арджан, я рада знакомству с вами, но простите меня, я ничего не слышала о вашем роде. Он давно служит Инквизиции? Как вы оказались среди практиков?

— Кира Я-Нол, давайте будем обращаться друг к другу по-дружески, — Рейн легонько сжал руку Эль и тут же выпустил.

— Да, Рейн.

— Мой род всегда служил Церкви.

Девушка уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но он опередил ее:

— Эль, в честь чего твой отец устроил прием? — он спрашивал будто бы в шутку. — Меня пригласил глава моего отделения, но забыл назвать причину, по которой здесь собралось столько церковников и инквизиторов.

Эль пожала плечами и ответила свободно, без всех своих манерных слов:

— Отец часто устраивает приемы. Он говорит, настоящая политика в Кирии ведется не в зале Совета, а за званым ужином. Глава торговой гильдии посещает нас каждую неделю, они старые друзья с отцом, а вот инквизиторов мы видим редко.

Пратик сделал себе первую отметку: слова Эль ставили под сомнение силу союза Церкви и Инквизиции.

— Представляю, какую оскомину набили их разговоры, — Рейн понимающе улыбнулся.

— Это точно! Я ведь даже слова сказать не могу!

Вторая отметка: как и прочие церковники, Нол не ставил женщин вровень и не позволял говорить, пока не будет задан вопрос.

— А если бы могла, что бы ты сказала?

Эль пожала плечами:

— Мне интересна работа ученых, я бы хотела больше знать о том, над чем сейчас работает гильдия. В университеты стали принимать девушек, я хотела бы поступить, но отец запрещает.

Можно было бы сделать третью отметку, но ценность информации не превышала ноль. Практик изобразил сочувственный вздох:

— Это несправедливо. Каждый имеет право на выбор. — Рейн сделал паузу. — Посмотрел бы я на эту встречу, должно быть, кир Я-Эльмон только и знает, чтобы отчитывать торговцев за отхождение от заповедей.

— На это бы и я посмотрела! Но ничего, кроме других членов совета и вездесущих Детей Аша, они не умеют обсуждать.

— Эль, может быть, я хоть раз освобожу тебя от этого? Могу я пригласить тебя в театр?

Сдерживать нетерпение стоило труда. Если узнать дату встречи заранее, Д-Арвиль успеет подкупить слуг или внедрить своего человека. Доказательство, что Церковь хочет расторгнуть старый союз и готовит новый, многого стоило.

— Глава торговой гильдии придет со своей семьей, поэтому я должна быть рядом, но я с удовольствием приму твое приглашение на другой день.

— Когда же мне не стоит тебя ждать? — Рейн снова улыбнулся.

— В следующий четверг у нас состоится ужин. Мы можем увидеться в пятницу.

Аст победно рассмеялся, и хотелось смеяться вместе с ним. Ха, у Анрейка явно меньше шансов! Еще бы найти слова, чтобы вынудить Эль слушать внимательнее, передать суть разговора…

— Рейн, я хочу увидеть твое лицо, — внезапно сказала она. В голосе слышался каприз.

— Практики не снимают черное и не снимают маску, — ответил Рейн, уже не чувствуя привычной твердости.

— Не снимают во время работы, я знаю, но разве ты на работе сейчас?

Девушка придвинулась настолько близко, что Рейн почувствовал ее дыхание. Она подняла руки, осторожно потянула за веревки на затылке.

— Ой, и кто же кого садит в клетку? — спросил Аст так громко, так отчетливо, что казалось, его все услышали.

Маска упала на скамейку, Эль уставилась на клеймо. Рейн все ждал: ну вот сейчас она отшатнется, крикнет, а может, сдавленно охнет или округлит глаза от ужаса. Ну, где же хоть что-нибудь?

— Так вот почему… — начала она и не закончила.

Так вот почему он попал в Инквизицию? Стал практиком?

— Да, я ноториэс. И что?

Эль вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Ничего. Как это случилось?

Рейн на секунду опешил. Ну да, ничего… Она же не могла забыть, как становятся ноториэсами?

— Я убил другого ученика. Взял его за волосы и ударил виском об стол. Знаешь ли, это самый простой способ убить человека, если нет оружия. Мне было тринадцать.

Эль обхватила себя руками.

— Как ты пережил воспитание? Ты перестал слушать своего демона? Извини, что спрашиваю. О… — Эль сбилась: — О таких, как ты, говорят разное.

Рейн пренебрежительно улыбнулся.

— Я исправился тогда, да. Голод, порка и регулярные проповеди легко сломают тринадцатилетнего мальчишку. Я отказался бы от чего угодно, лишь бы съесть кусок свежего хлеба и перестать чувствовать боль. Когда я вышел из Черного дома, я знал, что заслужил все, что со мной сделали. Скромно держался в стороне, говорил, только когда ко мне обращались, покорно выполнял все, что велели старшие. Но кому это было нужно? Как бы я ни старался, вслед всегда неслось злое «ноториэс». И я сломался еще раз. Тот я, каким меня пытались сделать — все, что успело сформироваться. Ноториэс? Хорошо. Если я не могу стать своим, нет смысла надевать маску этой лживой добродетели. Остается быть собой, уж как умею, и, может, кто-нибудь примет меня таким.

Рейн опустил взгляд, но в груди разливалось приятное тепло. Всего в ответе было в меру: надлома и боли, сомнений, одиночества, надежды. Слышал бы Энтон, сразу бы повысил жалование!

— Но это же правда без капли преувеличения, — заметил Аст с долей тоски.

Эль взяла паузу. Она тоже опустила взгляд:

— Как же ты оказался в Инквизиции?

— Я думал, это поможет мне исправиться в глазах других, я ведь служу правому делу, убиваю врагов государства и веры. Не помогло.

После еще одной паузы Эль заговорила тише прежнего:

— Я сама ноториэс в каком-то роде. Каждый боялся, что, если я обижусь, отец натравит инквизиторов. Мне поддавались в играх. Уступали все самое лучшее. Ставили хорошие отметки, даже если я не сдавала работу. А когда поняли, что я ничего не скажу отцу, сделали пустым местом, будто отыгрывались за оказанную ему услужливость.

— А твои друзья? Я видел, что ты сидела не одна.

— Им нужен мой отец, а не я.

«Это спор», — напомнил себе Рейн. Она сама поспорила на практика, жалость не к месту.

— Только сейчас я нашла друга под стать мне. — Эль смущенно отвела взгляд. — Рейн, погуляем завтра в парке?

— Да, кира. — Практик с улыбкой склонил голову, после чего завязал маску и протянул девушке руку, приглашая вернуться в дом. Аст лишь покачал головой.

Глава 6. Вопрос выживания

Ледяной ветер пытался стереть с лица улыбку, но все были тщетно. Предвкушая разговор с Д-Арвилем, Рейн мчался по улицам города, и впервые, пожалуй, двери Черного дома не страшили его.

— Рано радуешься, — ворчал Аст. — Ты не знаешь, что добыл Анрейк. К тому же, могли быть и другие.

Рейн пожал плечами:

— Даже если так, это ненадолго. У меня появился хороший информатор.

Аст промолчал в ответ, но его взгляд сказал достаточно.

Перепрыгивая через две ступени, Рейн поднялся на третий этаж. Он постучал в нужную дверь, вошел. Секретарь Энтона встретил недовольным взглядом и поджатыми губами, словно это его оторвали от жизненно важных дел.

— Практик, по какому поводу ты здесь?

«Надрать тебе задницу», — оставив это при себе, Рейн ответил:

— Моя фамилия — Л-Арджан. Кир Д-Арвиль меня ожидает.

— Кир Д-Арвиль примет тебя в своем кабинете.

Рейн удивленно поднял брови. Существовало негласное правило: сторожевым псам в хозяйских покоях не место. Главы отделения редко принимали практиков, а уж в кабинете, а не приемной, и подавно. Хотя когда Энтон вел себя прочим под стать?

Кабинет Д-Арвиля напоминал кабак или игорный дом. Комнату тускло освещали газовые рожки, и густой сигарный дым только усиливал полумрак. Стены были обшиты панелями из темного дуба, диван и два кресла — в зеленом бархате. Энтон вальяжно развалился за столом и курил. Напротив, на самом краю кресла, сидел Анрейк и беспокойно ерзал.

— Кир Л-Арджан, — улыбнулся глава и, словно опытный кабатчик, метнул стакан через стол. Прыгнув вперед, Рейн поймал его на самом краю.

— Кир Д-Арвиль, кир Т-Энсом. — Он быстро поклонился и сел, стянул маску, принюхался. Виски с ярким ароматом дуба — явно не из дешевых. Практик сделал глоток: не слишком большой, чтобы сохранить ясность ума, но и не слишком маленький, чтобы показать Энтону, что ценит его расположение.

— Будьте как дома.

Рейн поставил стакан на стол, достал пачку сигарет. Он почувствовал тяжелый взгляд Энтона, но все равно зажег сигарету и с удовольствием затянулся. «Право быть ноториэсом», — так сказал Д-Арвиль, и это стоило использовать. Из-за него он оказался здесь, и оно же могло помочь вернуть все.

Энтон рассмеялся:

— Вот поэтому мне нравятся практики! Вы не прячетесь по углам и не таите своих грешков. Любая честность лучше лицемерия, и я ценю это. Ну а ты, Анрейк?

— Что я? — парень смутился.

— Что ты делаешь, когда чужие не видят?

Анрейк пялился на Энтона, как глупый ученик на учителя, задавшего слишком сложный вопрос.

— Мальчики, — с нажимом произнес Д-Арвиль, откладывая сигару. — Я хочу одного — честности. Я готов щедро платить за хорошо выполненную работу, но ни о какой работе и оплате не пойдет и речи, пока я не увижу, что могу доверять вам. Для этого я должен знать о вас все. Я не буду давать оценок — оставим это на суд Лаара, мне нужны только факты. Итак, Анрейк, я спросил тебя, в чем грешен ты?

Рейн и Аст мельком переглянулись. Казалось бы, вопрос плевый, но он, наверняка, лишь первый из череды, и Рейн уже предвидел ту глубину, которую захочет открыть Энтон, прежде чем решит довериться.

— Кир Д-Арвиль, — Анрейк уважительно склонил голову. — Я хочу продвигаться вперед и готов служить. Я обещаю быть честным с вами, но сейчас я не знаю, что ответить.

— Так признайся. Вот моя правда: на севере у меня есть жена и дочь, но я оставил их. И это не впервой. Едва речь заходит про чувства, я становлюсь трусом. Правду Рейна ты видишь тоже, и это я не про курение — он отгрызет руку любому, кто посмеет преградить ему путь к цели. Он еще не отрастил клыки, но я уже вижу их зачатки и заранее прячу руки. Ну а ты? В чем твоя правда?

Рейн на несколько секунд прикрыл глаза. Он сам называл себя псом, бегущим за тем, кто кормит. Но, сказанные другим, слова отозвались внутри неприятным холодом. Хотелось-то ведь иначе.

— Кир Д-Арвиль, я правда хочу служить, поверьте! Это мой долг, все мои предки служили в Инквизиции, и я на многое пойду, чтобы не посрамить честь семьи.

Энтон выбил пальцами невеселую мелодию.

— На многое пойдешь, но идти не хочешь, так?

Анрейк не ответил. Тишину нарушало только громкие выдохи Энтона, когда он выпускал сигарный дым.

— Вы мне нравитесь, — выдал глава отделения. — Я хочу, чтобы вы остались рядом. Один — упрямый и благородный. Второй — хитрый и изворотливый. То, что нужно. Возможно, кто-то из вас даже станет частью чего-то большего.

Последние слова перекликались с услышанным от В-Бреймона и Э-Стерма «Он может подойти». Что замышлялось в Инквизиции?

Наклонившись, Энтон открыл выдвижной шкаф в столе и достал пачку денег. Тысяч десять киринов, судя по толщине. Столько практик получал за три месяца работы. Рейн едва не задрожал от волнения.

— Мальчики, я готов платить за вашу работу. Я дал вам личное задание, — Энтон выделил последние два слова голосом. — Поэтому и плата за него не входит в основное жалование. Что вы принесли мне?

Рейн посмотрел на Анрейка, уступая ему первое слово, затем снова на пачку киринов. Он должен забрать деньги. Это переезд из дома с крысами. Новые ботинки и плащ на зиму. Завтрак, обед, ужин — без замены мяса горохом и без добавления крахмала в похлебку для густоты. Мать заслужила отдых на южном острове, Агна давно болеет. Забрать деньги, и что бы для этого ни пришлось сказать!

Кашлянув, Анрейк осторожно начал:

— Весь Лиц слышал о доброте кира Я-Эльмона. Он жертвует городу крупные суммы на протяжении пятнадцати лет. В этом году пожертвование еще не поступило. Кир Я-Эльмон хотел передать триста тысяч киринов на развитие Лицийского университета. Его ректора зовут Грин И-Грис.

— Речь о взятке? — Энтон нетерпеливо взмахнул рукой. — Ближе к делу, Анрейк!

— Грина И-Гриса воспитывал дядя по матери, Амодей С-Дар. Он был вместе с другими Детьми Аша, взятыми на Паровой.

Энтон позволил себе довольную улыбку, но еще совсем скромную, как аванс. Анрейк сделал быстрый глоток из стакана с виски, закашлялся и не сразу продолжил.

— В прошлом году кир Я-Эльмон передал четыреста тысяч в больницу имени Орина. — Парень сжал кончики пальцев и приложил ко лбу, как полагалось делать при упоминании Яра или его соратников. — В начале этого года трех врачей заподозрили в запретных экспериментах над телом и демоном.

Рейн напрягся. Хорошая информация, это верно. Но она не доказывала ничего напрямую. А он знал, когда состоится встреча главы Церкви с торговой и ученой гильдиями.

— В позапрошлом году, — продолжал Анрейк, — кир Я-Эльмон пожертвовал еще четыреста тысяч на восстановление замка, построенного Яром и соратниками после прибытия на Кирийские острова. Незадолго до этого в руинах нашли дневник Яра, который позднее выкрали. Второе отделение подозревает Детей Аша. — Анрейк сделал паузу и продолжил: — Утром я ходил в королевский архив, а затем — в наш. Я составил список пожертвований кира Я-Эльмона за пятнадцать лет, и все места, куда он передавал деньги, так или иначе связаны с Детьми Аша.

Энтон задумался. Рейн снова закурил и переглянулся с Анрейком. А парень-то втянулся в игру. За наивной улыбкой прятался тот еще хитрец — или таким его сделает пара лет службы, почва-то благодатная.

— Анрейк, ты спал сегодня? — спросил глава отделения.

Парень покачал головой. Энтон улыбнулся почти что по-отечески:

— Это отличная работа. Отдохни, затем узнай, собирается ли Я-Эльмон жертвовать деньги университету. Если нет, то куда?

Потирая клеймо, Рейн посмотрел на пачку киринов на столе, затем уставился на Анрейка. «Тебе не достанется награда. Для тебя это не вопрос выживания».

— Чем вы меня удивите, кир Л-Арджан?

— Кир Я-Эльмон очень дружен с главой торговой гильдии, они регулярно встречаются за семейными ужинами.

— И что? — прервал Энтон. — А я каждую пятницу ночую у киры Ф-Дювель, которая без устали повторяет, как презирает инквизиторов. Мы все связаны, Рейн. Мы не можем напрямую говорить тем, кого любим, и тем, кого ненавидим, о своих чувствах. Если один член Совета не пригласит в дом другого, как делал годами, разразится не скандал, а настоящая война.

Анрейк смущенно отводил взгляд, но по прямой спине, по гордо расправленным плечам Рейн понял, что тот уже видит свое продвижение в Инквизиции. Нет. Ноториэс уверенно продолжил:

— Они обсуждают короля и других членов Совета, и по их словам понятно, кто настоящие союзники, — Рейн многозначительно посмотрел на главу. — В четверг у них вновь состоится встреча в доме кира Я-Эльмона.

— Что дальше? — Энтон скрестил руки на груди. — Обсуждать можно многое, а мне нужны действия. Что сделал Я-Эльмон против нас? Против государства? Ты ничего не узнал, Рейн?

Д-Арвиль посмотрел на него с отвращением, как хозяин, который увидел, что собака нагадила в гостиной. Он думал: ударить пса или достаточно выгнать его на мороз?

— Они ищут нового ставленника, чтобы возвести на престол. Нынешний король не устраивает даже торговцев, которые дали ему власть.

Энтон пренебрежительно пожал плечами:

— Это не секрет. О том, что король Райс спятил, болтают даже в пабах. Я знаю его, и я скажу, что так и есть. Инквизиция уже готовится к новым выборам. И пусть я не возглавляю ее, свое слово я тоже хочу сказать, даже если оно разойдется со словом Ригарда В-Бреймона. — Энтон вздохнул. — Видишь, Рейн, я сказал правду, и она может стать сильным оружием против меня, но она останется бессильна, если я не сделаю ничего — за замыслы не казнят, только за попытки. Ты хочешь что-то еще добавить?

Глава взял кирины в левую руку — с этой стороны сидел Анрейк.

— Да, я хочу честно сказать, что сейчас узнал немного, — Рейн с вызовом посмотрела на Д-Арвиля, — но я нашел надежный источник. Дочь кира Я-Эльмона присутствует на всех вечерах: старик любит семейные встречи и не боится обсуждать свои планы при ней. Я уже нашел способ разговорить ее. Она будет слушать их в четверг и все передаст мне, не сомневайтесь.

Энтон не сдержал нового вздоха:

— Не стоит верить всему, что болтают девчонки. В твоем возрасте еще не умеют слушать их ушами и делают это другим местом. Ты не дал мне того, что я хотел. В твоих словах что-то есть, не стану спорить, но этого мало. — Энтон долил виски в стакан, покрутил янтарную жидкость по стенкам. — Что мне с вами делать? Должен признать, вы справились лучше других. Задания были разными, но вы уже показали те качества, которые я ценю. Только я хотел, чтобы они сошлись в одном человеке, а не в двух.

Рейн опять закурил, уже трижды за час. Легкие саднило, но он затянулся еще раз и еще в жалкой попытке сделать мысли спокойнее и легче. Он уже видел кирины своими, он распределил их, а они ускользали. Потому что опять не справился. Снова подвел семью.

Д-Арвиль подался вперед.

— Ладно. Рейн, Анрейк, я хочу, чтобы вы оба стали моими личными практиками. Это не избавляет от ежедневной работы, но мои слова теперь должны быть для вас важнее всего: семьи, девиц, личного времени и даже слов Ригарда В-Бреймона, — в голосе послышался выразительный нажим.

А это что-то новенькое. Прежде личные практики были только у главы Инквизиции. Как подобное воспримут? Д-Арвиль явно высоко метил, если искал тех, для кого его приказы окажутся важнее слов В-Бреймона. Если Энтон получит свое, Рейн вернет все, что потерял. Если нет, лишится даже своих крох.

— Терять нечего, — шепнул Аст.

— Это неофициальное назначение, поэтому жалование буду платить вам я лично. Какую награду вы хотите за вчерашний вечер?

Анрейк скромно отвел взгляд.

— Мне нужны деньги, — быстро ответил Рейн. — Я хочу тридцать тысяч киринов.

Аст закашлялся от такой наглости. Практик уверенно продолжил:

— Ноториэсам платят меньше, чем остальным. Думаю, я заслужил быть наравне с ними. Кроме того, дочь кира Я-Эльмона не привыкла отказывать себе ни в чем. Чтобы получить ее симпатию, мне понадобятся деньги.

«Одно платье», — вспомнилось. Не деньги ей нужны. Но всегда это инструмент, что откроет любой замок.

— Ну а ты чего хочешь, Анрейк?

— Я всего лишь выполняю свою работу.

Д-Арвиль скривился.

— Мне нужна честность, а не слепое потакание навязанным заветам. Больше повторять я этого не стану — усвой мои слова.

— Я хочу повышение! — воскликнул Анрейк.

— Так-то лучше, — Энтон улыбнулся. — Я издам приказ о назначении тебя на должность старшего инквизитора.

Т-Энсом заулыбался во весь рот. Глава достал еще две пачки киринов и все три передал Рейну в руки. Не сдержавшись, тот радостно, как дорогую сердцу игрушку, прижал деньги к груди. Улыбка Энтона стала снисходительной.

— Это не награда за вчерашний вечер, а кредит для тебя. Принеси что-нибудь полезнее болтовни девчонки. Если нет, тебе придется дорого расплачиваться за эти деньги. Ты меня понял?

Рейн быстро кивнул. Глава смягчил тон:

— Может быть, ты хочешь что-нибудь еще?

— Если вы не в силах снять запрет Церкви на сведение клейма, с остальным я справлюсь сам. Однако повышение помогло бы мне.

— Я понимаю тебя. Я включу твое имя в приказ о назначении. А теперь идите, мальчики. У вас много работы.

Прижав правую руку к левому плечу, Рейн поклонился и вышел из кабинета. В коридоре Анрейк догнал его:

— Ты оказался прав. Деньги, которые кир Я-Эльмон жертвует городу, идут не из его кармана и не на хорошие дела.

Рейн с ухмылкой натянул маску.

— Но в другом ты не прав, — парень сделал шаг вперед. — Нельзя использовать людей ради своих целей. Не впутывай Эль.

— Почему нельзя?

Ни на миг не смутившись, Анрейк ответил так же твердо:

— А ты бы хотел, чтобы тебя использовали? Вспомни третий завет Яра: дари миру то, что хочешь получить в ответ, и будь с людьми тем, кого хочешь видеть рядом с собой.

— Нас тоже используют, — Рейн пожал плечами. — Ты же не думаешь, что Д-Арвиль печется о нас? У каждого своя цель, и каждый справляется как может. Не мешай мне выживать.

— Я не позволю тебе обидеть Эль. Я обязан ей жизнью.

— Я тоже не хочу, чтобы Эль кто-то обижал. Но это делает собственный отец, и я дам ей шанс рассчитаться с ним.

«Даже если она сама не захочет».

— У тебя грязные руки!

Ноториэс пожал плечами:

— Как у всех практиков. Не забывай, что был среди них. Извини, у меня нет времени на все это.

Рейн зашагал по коридору. Послышался вздох Анрейка, затем его шаги, удаляющиеся в другую сторону. Остановившись, практик прислонился спиной к стене и провел рукой по лицу.

Неужели все это правда? Кончен путь к новому званию, что длился четыре года. Он нащупал пачки киринов, затем поправил куртку, пряча оттопырившиеся карманы.

Уже не практик, а старший инквизитор. Рейн потянул за завязки, маска упала на ладонь. К черту подвалы Черного дома, к черту кинжалы и револьвер на поясе. К черту маску. Он рассмеялся.

На улице по-прежнему задувал холодный ветер, к нему присоединился мелкий противный дождь. «Как в Кирьяне», — с улыбкой подумал Рейн. Он всего раз выбирался за пределы Лица, еще в детстве, с отцом. Тогда они проехали по железной дороге весь центральный остров Рин, затем сел на пароход и поплыли на северный Рьерд. В столице Рьерда, Кирьяне, даже летом шел дождь со снегом и не замолкали ветра.

Теперь, с такой суммой в кармане и новым жалованьем, он сможет поехать куда угодно. Например, уплыть на Лен, южный остров. Его столицу Эрнодамм называли городом развлечений. В Инции было столько воды, что вместо повозок или паромобилей там использовали длинные лодки. А Орно, прозванный городом ста народов, славился своей архитектурой и театрами. Рейн мечтательно улыбнулся.

— Не торопись, — мягко осадил Аст. — Прежде закончим начатое.

Рейн нехотя кивнул. Да, радовался он раньше времени. В конце концов, даже от подвалов Черного дома он не избавился — всего лишь выполнение грязной работы менялось на наблюдение за тем, как ее выполняют другие.

— Закончим что? Что мы вообще знаем? — спросил Рейн, чтобы Аст подвел итог — у него это всегда хорошо получалось. Тот незамедлительно начал:

— Вероятно, Я-Эльмон связан с Детьми Аша. Он ищет поддержки у глав Инквизиции и торговой гильдии одновременно. В народе болтают, что король спятил, и Д-Арвиль подтвердил это. В Совете начинается борьба за право возвести своего ставленника на престол. Что если Д-Арвиль сам метит в короли? — Аст тут же покачал головой. — Нет, он понимает, что тот пешка. Видимо, он хочет подобраться к В-Бреймону, чтобы вместе с ним управлять новым королем. Или даже вместо него. Но у В-Бреймона свои планы, он что-то или кого-то ищет. «Он может подойти». Помнишь эти слова? Стоит быть осторожнее. Мы по-прежнему пытаемся выжить, только уже не среди уличных шавок, а среди опытных охотников.

Рейн с благодарностью посмотрел на демона. Церковь, все же, не могла быть права. Аст никогда не подводил, в отличие от остальных.

— Как ребенок, — демон быстрым движением взъерошил волосы.

Рейн зашагал вдоль набережной. Надо спрятать деньги дома, а затем спешить к Эль.

Холодный свежий воздух проникал в легкие, и без маски дышалось по-особому легко и свободно. Ноториэс расслабленно повел плечами, закинул руки за голову и побрел, насвистывая мелодию.

Справа раздался крик боли, смех. Рейн повернулся к кованой ограде. Маленькое серое здание смотрелось уныло и больше напоминало тюрьму — так выглядели все школы для детей не из великих и благородных родов. Во дворе двое мальчишек держали третьего под руки, и еще один что-то выкрикивал ему в лицо и тыкал в объемистый живот, бока. Рейн вспомнил: в другой школе был другой мальчишка, но также страдал.

Подпрыгнув и зацепившись за верхнюю перекладину, Рейн уперся о решетку ногой, подтянулся и перемахнул через ограду. По ту сторону он схватил мальчишку, который бил, за шиворот, встряхнул его, как нашкодившего щенка, и бросил на землю. Неуклюже вскочив, парень бросился наутек. Его друзья выпустили избиваемого и помчались следом.

— Что случилось? — Рейн протянул ученику ладонь.

— Спасибо, — буркнул мальчик, принимая руку. — Я бы справился.

— Я знаю. Я тоже всегда справлялся сам, но однажды мне пришлось уступить. Не дай себе уступить им. Что бы ни пришлось сделать.

— Рейн! — одернул Аст. — Не подталкивай его!

Это не подталкивание, ведь… Да, наверное. Это он видел выбор: ответить, но стать изгоем, или смолчать, проглотив обиды — должен был существовать третий вариант, и мальчишка мог найти его.

Послышалось злое цоканье каблуков. Дородная женщина директорского вида надвигалась быстро и неотвратимого, и летящие от нее молнии гнева ощущались даже за два десятка метров.

— Не упади, парень, — сказал Рейн вместо прощания и перемахнул через ограду.

Глава 7. Ни слова правды

Когда Рейн вернулся домой, мать позвала его. Вместе с Агной она вязала в гостиной. Окна стояли нараспашку, заставляя ежиться. Мама всегда открывала их, чтобы ослабить запах сырости и плесени, только он все равно не выветривался.

— Рейн, у меня опять нога разболелась. Сходишь на рынок?

— Конечно. А окна лучше не открывать в такую погоду. — Он с хлопком закрыл их. Шум дождя остался снаружи, и в комнате сразу сделалось тише. — Вызови врача, пожалуйста. Я оплачу визит.

Мать протестующе взмахнула рукой:

— Ну что ты говоришь! Ни у тебя, ни у Арджана нет плащей на зиму, и крыс надо потравить, они из подвала уже и до нашего этажа добрались… — она, задумавшись, перевела взгляд на окно.

— У меня теперь есть деньги. Скажи, чего ты хочешь?

— Откуда? Что ты сделал? — Вопрос прозвучал громко и отрывисто и походил на пощечину. Рейн сжал зубы. Даже для матери его определяло клеймо и только.

— Ничего, — процедил он. — Меня повысили и хорошо заплатили за последние задания.

Мама ахнула. Агна расплылась в улыбке:

— Молоде, мальчик! Старается, работает не покладая рук.

— Я так рада! Я горжусь тобой, Рейн. Но те задания, они… — не закончив, мать махнула рукой. Продолжать и не стоило — смысл и без того читался.

— Что бы ты хотела? — настойчиво повторил сын.

Мать помедлила с ответом, затем нерешительно улыбнулась:

— Помнишь, в том доме у нас на кухне висели белые занавески? Я так хочу такие же!

Рейн помнил. Ему пришлось взять на себя вину за поджог штор, потому что Кай уже подобрался к верхней границе терпения отца — а младшему брату было-то тогда всего восемь.

— А я хочу пояс, — настойчиво сказала Агна. — Из собачьей шерсти. — Рейн недоуменно уставился на старуху. — Хорошо помогает при больной пояснице!

— Ну к чему это? — мать устало вздохнула. — Тебе нужны новые ботинки, да и штаны бы не помешали — колени уже совсем белые! Не до хозяйства пока.

— Я все куплю, — пообещал Рейн и вышел из комнаты, качая головой. Занавески. Когда-то мать мечтала о рубинах, привезенных с островов Южного моря. Жене церковника не полагалось думать об украшениях, но он слышал, как она шептала о своих желаниях подруге. Как же рубины превратились в белые занавески?

Рейн плотно закрыл дверь своей комнаты. Два метра в длину, два в ширину — как его камера в Черном доме.

Он бросил плащ на кровать, затем бережно достал из карманов кирины и с удовольствием пересчитал каждую пачку. Рейн опустился на колени — расстояние между полом и кроватью не превышало ладонь — и сунул две пачки в дальний угол.

Поднявшись, он осмотрел одежду, кучей лежавшую на тумбе.

— Тебе надо быть аккуратнее, — заметил Аст.

Старый черный плащ. Он носил его первые два года в Инквизиции. Агна все обещала перешить и подлатать, но никак не могла взяться за дело. Черные штаны. Выглядели лучше тех, что на нем, но больше подходили для зимней погоды. Рейн вытянул из кучи черную рубашку, такую же жилетку, затем положил обратно. В них он появился на вечере у Я-Эльмона и в них же пойдет в театр. Достал куртку, накинул на плечи. Будет жарковато, зато скроет нашивку Инквизиции на рукаве и потертости на локтях.

— Одежды другого цвета у тебя нет? — хмыкнул Аст.

— Закончилась еще в семнадцать, — Рейн ухмыльнулся так же, как демон. — Я куплю рубашку, — решил он. — Белую. И бордовую, — в голосе послышалось озорство.

Он не покупал одежду других цветов уже четыре года. Зачем, если весь мир крутится вокруг работы? Но теперь он вышел за пределы инквизиторских стен, а значит, настала пора примерить что-то новое.

Рейн спрятал под курткой короткий нож — так он чувствовал себя спокойнее, — и вышел из дома. Часы показывали чуть больше четырех. К пяти надо быть в парке. От Первой до него не меньше сорока минут ходьбы. Рейн сжал часы, задумчиво посмотрел на Аста. А ведь теперь он мог купить билет на трамвай без судорожных подсчетов своей мелочи. Новые возможности опьяняли, и Рейн рассмеялся.

— Не торопись, — предостерег демон.

Рейн кивнул с кислым лицом и провел пальцем по краю пачки. Это занавески, пояс и переезд. Сам дойдет. Полезнее.

Фигурку Эль он заметил еще издалека. Она одиноко стояла у входа в парк и глазела по сторонам. Одетая в голубую юбку, коричневый бархатный жилет и шляпку, Эль выглядела настоящей дочерью великого рода. И не скажешь, что отец и лишнего кирина ей не даст.

Пальцы машинально поправили воротник. Для нее спор есть спор, а для него ставки выросли.

— Кира Эль, — Рейн положил руку на плечо и поклонился.

— Кир Рейн, — девушка присела, склонив голову. — Сегодня ты без маски, — она улыбнулась.

Ноториэс тут же потянулся в карман.

— Нет, — оборвал Аст. — Хочешь быть свободным, сначала сам дай себе свободу. Хватит пряток. Пусть смотрят.

«Пусть смотрят», — повторил Рейн. Демон прав. Он уже не практик. И давно заплатил за все. Может, сейчас другие в это не верили, но еще поверят. Нужно только перестать прятаться.

— Да, сегодня так, — Рейн улыбнулся в ответ.

— Пройдемся по улице? Обещают дождь, а в парке негде укрыться.

Рейн помедлил. Наверное, стоило предложить ей зайти в кофейню или кондитерскую. Так ведь принято? Эль, видимо, сама понимала незавидное положение практика и не требовала от него ничего. Надо показать, что она ошибается, иначе спор так и останется спором.

— Давай погуляем и обязательно зайдем на кофе, — Рейн все не убирал улыбки с лица, нещадно выжимая из себя все обаяние, на какое был способен.

Они направились вдоль ограды парка. Наступили те редкие вечерние минуты, когда можно дышать свободно: еще не закончили работу офисные клерки и рабочие дневной смены, далеко до начала ночной, не ушли с занятий студенты и школьники. Однако до конца оставалось уже меньше часа — стрелки коснутся шести, и потянутся по улицам вереницы прохожих.

Эль прервала молчание:

— Скажи, пожалуйста, это правда, что практики — наемники на службе Инквизиции?

— Нет, — Рейн ответил жестче, чем следовало, и сделал глубокий вдох. Это ведь не первый предрассудок по поводу его работы. Довольно мирный и хорошо знакомый, к тому же. — Как и другие, мы приносим клятву, прежде чем поступить на службу.

— Клятву?

— В практики берут многих, это верно. Но сначала мы три месяца учимся основам, затем сдаем экзамен, а после даем обещание служить. — Рейн вздохнул, вспомнив слова. Тогда он еще верил, что ему дадут шанс бороться за правое дело, и это искупит его в глазах общества.

— Между пыточными комнатами и камерами… — Рейн глянул на Эль, проверяя ее реакцию. Она с интересом слушала и только. — …Есть большой зал. Он освещен слабо, но в центре стоит статуя Яра из белого, почти прозрачного камня, и кажется, что она светится. Во время клятвы практики подходят к Яру, склоняются перед ним и говорят: «Где и кем бы я ни был рожден, я отдаю тебе и государству твоему свое сердце и кровь, и только смерть освободит меня от обещания». Звучит глупо, да?

Тогда Рейн во все глаза смотрел на освещенную фигуру каменного бога и даже чуточку верил, что тот услышит его и даст шанс. Не услышал. Не дал. Теперь он не смотрел на фигуры богов вовсе.

— Нет. Послушники церкви ведь тоже дают клятву. Что означают ваши слова? Ты не можешь уйти из Инквизиции?

— На словах могу, но инквизиторы редко доживают до пенсии, — ответив, Рейн поспешил прикрыть суровую правду улыбкой. — Ты сказала, что хотела бы поступить в университет. На какой факультет? Почему отец запретил тебе?

Эль пожала плечами:

— Разве у нас большой выбор? Девушек принимают только в педагогический университет или на факультет искусств. Знаешь, когда мне было двенадцать, я хотела сбежать с цирком. В четырнадцать — играть в театре, а потом — стать художницей, — Эль улыбнулась воспоминаниям. — Конечно, я решила поступать на факультет искусств.

— Но отец?..

— Он говорит, что это блажь, так демон склоняет к разврату и лености. А сам-то! — воскликнув, она сразу прикусила язык. Рейн понимающе вздохнул, и Эль решилась продолжить: — Отец отправил меня учиться в закрытый пансион на Лене. Я приезжала домой раз в год и так на протяжении шести лет. Мы совсем не понимаем друг друга, мы чужие.

Рейн едва сдержал вздох разочарования. Вчера он слышал в ее голосе уверенность, сегодня — только тоску. Значит, придется разжечь ее желание узнать.

— В чем он не понимает тебя?

Рейн и Эль перешли дорогу и прошли маленькой тихой улицей. Напротив друг друга стояли две пекарни: о войнах между их сотрудниками ходили легенды. Украшением витрин, улыбками, сладостью ароматов они старались превзойти другого, и пахло здесь всегда до безумия сладко: карамелью и корицей, пудрой, свежим хлебом — и вкусно.

— Легче рассказать, в чем он понимает! Мы оба не любим завтракать, вот и все. — Она вздохнула. — А уж когда отец услышал, что я хочу стать художницей! Сказал, что позорю его и его род.

— Мой отец такой же.

— Церковники! — одновременно воскликнули Рейн и Эль и улыбнулись друг другу.

Они вышли на Светлый проспект — центральный в Лице. Свое название он получил из-за того, что заканчивался двумя башнями, ровно между которыми садилось солнце, окрашивая дорогу в оранжевый. Но сегодня все вокруг выглядело серым: одинаково унылыми казались и дома, и паромобили, и прохожие — и даже гудение моторов и скрип колес, голоса, топот складывались в похожую заунывную мелодию.

Эль продолжила:

— Что плохого в том, чтобы рисовать? Если я нашла дело, которое делает меня счастливой, как оно может быть от демона? — Она посмотрела на Рейна, ища поддержки. Тот быстро откликнулся:

— Что ты рисуешь?

— Людей. — Эль бойко заговорила: — Они часть природы, и мне нравится показывать это. Ты посмотри! — В глазах загорелся озорной блеск. Она вытянула руки, из рукавов выглянули тонкие запястья. — Вены похожи на речной узор. У нас есть родинки, и они точно созвездия на небе, а шрамы напоминают молнии. Каждый человек удивителен, его тело и желания не могут быть от демона.

— А узор на пальцах похож на кольца срубленного дерева, — согласился Рейн. — Я тоже любил рисовать, но все это было слишком давно.

Он глянул на её тонкие запястья, затем на свои мозолистые кулаки. Мечты у них были разные, а клетка — одна.

— Что тебе помешало?

Рейн уставился на Эль:

— Ты не видишь, кто я? Ноториэсов берут только в убийцы. Вопрос лишь в том, кого им легче убивать: людей — и стать практиком или наемником, или животных — и идти на скотобойню. Я даже в магазин не могу зайти без косого взгляда. Так что мне помешало? — он сделал паузу. — Я сам, пожалуй. В Черный дом меня привели мои собственные поступки.

С минуту они шли молча, затем девушка удивилась:

— Куда это все идут?

Рейн огляделся: Эль, и правда, заметила то, на что не обратил внимания он. На проспекте всегда было людно, но сейчас прохожих стало особенно много, и все они, как единый организм, доходили до середины, затем поворачивали к набережной Эсты.

— Я вспомнила, король Райс должен выступить сегодня. Отец говорил, что вчера состоялись выборы нового великого судьи. Сейчас его представят.

Больше всего хотелось уйти подальше от толпы, но Рейн не позволил себе этого: стоило показать заинтересованность в политике, чтобы узнать мнение Эль — мнение ее отца, вернее.

— Давай послушаем? — предложил он.

Воодушевления на лице Эль не появилось, но она все же кивнула, и они направились к дворцу. Он стоял на набережной Эсты и по праву считался самым большим зданием Лица. Камень со временем не потерял белизны, столь же яркой осталась красная черепица. На центральном куполе реял флаг Кирии: белоснежная птица на темно-синем поле. По обе стороны от него тянулись бесконечные ряды арок, колонн, башен. Симметричный фасад украшали статуи королей государства: от Яра до Райса — всего двадцать две. На Лиц они взирали с гордостью и даже надменностью, никак не соответствующими церковным заветам.

Площадь перед дворцом была выложена черно-белыми плитами, цвета переплетались в немыслимом узоре, который мог придумать только пьяница-мастер, разве что. Однако она считалась достопримечательностью города: как же, ведь даже площадь напоминала о клятой истории Яра и Аша.

По другую сторону полукругом, будто обнимая дворец, стоял строгий и величественный Дом Совета, где заседали первые лица государства. Размером он уступал, но золота в нем, поговаривали, больше, чем во всех королевских домах вместе взятых.

Люди указывали пальцем на балкон: король Райс вышел. Рейн не разглядел его черты, но длинные светлые волосы и борода были узнаваемы. Позади, сложив руки за спиной, встал мужчина в антрацитовой, судейского цвета, мантии.

Увидев правителя, задние ряды подались вперед, со всех сторон толкались и тыкались локтями, нестерпимо воняло духами, потом. Эль и Рейн оказались до неприличия близко друг к другу, лицом к лицу, и она отвела взгляд, а он плечом подтолкнул стоявшего рядом мужчину. Повернувшись с недовольным выражением, тот увидел метку ноториэса и сразу подался в сторону.

— Жители Лица! — начал король, но сквозь гомон толпы его слова долетели слабым шепотом. — Жители Лица, — повторился Райс. Голос дрожал. Рейн уже слышал выступления короля: они всегда были громкими, уверенными, а каждое слово звучало выверено, как у опытного оратора. Что случилось сегодня?

— Мы все опечалены смертью Гикарта Ю-Дирта, который занимал должность великого судьи на протяжении четырнадцати лет и учил нас справедливости и честности. Но жизнь продолжается, и верховные судьи выбрали самого достойного из них, чтобы он занял место в Совете.

Рейн вдруг почувствовал, как в руку что-то вкладывают, и инстинктивно сжал предмет.

— Привет, ноториэс! — послышалось тихое.

Он обернулся, но увидел только, как девушка в темном нырнула в толпу. Это была она, та девчонка из Детей Аша. В кулаке остался зажат клочок бумаги. Рейн сунул записку в карман, огляделся, но никто из толпы не привлек его внимания.

Король, сделав паузу, продолжил:

— Совет просил меня назвать имя нового великого судьи, — он заговорил быстро и нервно. — Вернее, велел. — По толпе пронесся ропот. — Больше я не стану. Во главе Кирии опять встал тот, кто не скажет вам ни слова правды!

Сначала верховный судья сделал осторожный шаг к Райсу, затем бросился в темноту зала. Король указал рукой в сторону Дома Совета:

— Они пытаются заставить вас молчать! Они хотят, чтобы вы перестали слушать свой голос и отвернулись от силы, которая есть рядом с каждым. — На балкон выбежала охрана. Райс закричал: — От своего демона!

— Во имя Яра… — шепнула Эль.

Охрана взяла Райса под руки. Он рвался и кричал:

— Яр не убивал Аша! Настоящая история братьев гласит…

И король исчез во тьме зала. Толпа взорвалась криками.

— Он болен, — пронеслось волной от первого ряда до последнего и назад. Лживость этих слов, пожалуй, ощущал каждый, веры им не было, и взбудораженные лицийцы кричали, обращаясь то к опустевшему балкону, то к Совету, требуя ответов. В робкое «Король на стороне Детей Аша» вплеталось решительное «Нас используют!», уставшие люди мигом вспомнили о налогах и гнете, о бесправии, о неравенстве. Каждый оказался пороховой бочкой, а король одним словом одарил всех спичками, люди вспыхнули, и до большого пожара, казалось, остались минуты.

Рейн крепко взял Эль за руку и стал пробиваться к выходу с площади, не отпустил девушку он и после и позволил себе остановиться, только когда вокруг никого не осталось. Инквизитор протянул, задумчиво потирая клеймо:

— Что это было?

Вопрос предназначался Асту, но Эль все равно ответила:

— Я слышала, как отец обсуждал, что король Райс начал выступать против Совета, и что из-за его выходок всех слуг пришлось уволить.

Рейн снова потер клеймо. Правитель напрямую обвинял Совет и вторил словам Детей Аша. Мог ли он встать на их сторону? И ради чего отважился на открытый бунт? Это выглядело слишком уж наивно, бессмысленно и даже откровенно глупо. Последняя попытка отчаявшегося?

— Король что-то говорил слугам? — Рейн вгляделся в лицо Эль. — Что он делал? Что ты знаешь? — Каждый вопрос звучал настойчивее предыдущего.

Она воскликнула с неожиданной злостью:

— Ничего я не знаю! Я кое-что слышала, но… Отец никогда не говорит со мной открыто!

Почувствовала давление? Рейн изобразил смущенную и растерянную улыбку, чтобы вернуть расположение Эль:

— Я и сам ничего не знаю. Со всех сторон только слышится: настоящая история братьев, демоны… Я уже запутался.

Рейн украдкой посмотрел на Аста. Демон не одобрял.

— А я хочу знать! — с неожиданным напором воскликнула Эль, и Рейн удивился ее решительности, но понял, что злость предназначалась не ему. — Отец никогда не скажет правды, все, что он говорит мне — больше молиться и трудиться. Это ведь усмиряет демона, а женщины так легко поддаются ему! Я тогда сказала тебе, что слышала, как отец разговаривал с другими членами Совета, но он ничего не говорил при мне. Я знаю только то, что подслушала. А подслушивать я умею. — Эль коварно улыбнулась, снимая с себя образ милой скромницы. — Я знаю, что у отца и всего Совета много тайн. Он не обязан делиться со мной, да, но… У меня нет вообще ничего. Я хочу узнать своего отца. А ведь сам король против него! Поэтому я найду того, кто знает, — она упрямо вздернула подбородок. — Пусть даже придется отыскать самих Детей Аша.

Как удачно послушали! Король Райс дал спичку и Эль, и ей захотелось обернуться огнем против собственного отца. Своим молчанием старик сам сделал ее такой.

— Будь осторожнее, — предупредил Аст. — Ты еще увидишь, что она тоже умеет кусаться.

Рейн дернул плечом, отмахиваясь от демона.

— Я понимаю тебя. Я сам как пес, который живет чужими командами. Что-то замышляется в Инквизиции против Церкви и, возможно, всего Совета, но что? Мы узнаем правду. Даже если придется… — вместо продолжения он улыбнулся и, решив, что лучше замолчать, чтобы не выдать заинтересованность, сменил тему: — А сейчас, кира Эль, разреши продолжить нашу прогулку. Ты когда-нибудь была на рынке?

— Зачем мне туда? Ты сам ходишь на рынок?

Рейн попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой:

— Да, я туда хожу. Покупаю продукты, а еще торгуюсь с продавцами. Обычно их пугает клеймо ноториэса, и они сбрасывают пару киринов.

— Я… — Эль замолчала. К ним подбежала грязная собака с порванным ухом и ткнулась в колено девушки. Та присела, погладила ее. Пес доверчиво лизнул ладонь.

— Не надо гладить бродячих псов, — заметил Рейн.

— Почему? Ты не любишь собак?

— Ты даешь ему надежду. Он так и будет плестись за тобой и заглядывать в глаза, а ты закроешь дверь перед его носом.

— Надежда лучше пустоты внутри. — Эль поднялась и мягко улыбнулась. — Пойдем. Что тебе нужно?.. — она сделала паузу. — На рынке?

— Белые занавески и пояс из собачьей шерсти.

Эль рассмеялась. Рейн добавил:

— И газета, мне нужна газета с объявлениями.

Он сунул руку в карман и сжал часы с треснутым циферблатом. Отец сказал верно: кто падал сам, тот и встанет сам. Пора подниматься.

Глава 8. Мы выбираем

Весеннее солнце пекло сильнее с каждым днем, воздух наполнился сладким ароматом цветов, но, казалось, вот-вот разразится гроза. Город напоминал огромного зверя, который проснулся, почуял опасность и начал скалиться.

Весь Лиц гудел. Повсюду слышалось: «Совет продался», «Короля сместят», «Будут выборы». Недовольства зазвучали с новой силой, но они еще настаивались, как хорошее вино, и испить его горожане не решались — гвардейцы в сине-серой форме и полиция в алом, следившие за каждым жестом и словом, не позволяли этого, а укрытые тенью практики помогали им в этом.

Вызванный Д-Арвилем, Рейн отправился в Черный дом, заранее зная, что Энтон не оставит без внимания слова короля, у него есть собственный план, и он уже готов претворять его в жизнь руками личных практиков.

Перед зданием Инквизиции снова стояла беленая тележка под навесом, а рядом с ней топтался усталый старик в потертой куртке.

— Эй, мальчик, купишь капусту? — он встретил той же фразой. Рейн покачал головой. — А совет послушаешь?

Инквизитор встал перед ним.

— Когда мне было двадцать, я усвоил вторую истину: в мире, где все уродливы, красота сама становится уродством.

— Спасибо, — бросил Рейн и вошел в двери Черного дома. Эти бы слова да Совету в уши. Разве не сделал он демонов «уродством»?

В холле стояла тишина. Слева от входа за угрожающе-массивным столом из черного мрамора заполнял документы старший инквизитор. Перед ним замер парень лет четырнадцати, по-стариковски согнув спину и крепко обхватив себя руками. Зубы выбивали дробь.

Знал Рейн таких — сам был на их месте. Перевоспитания боялся даже отчаянный смельчак. В народе болтали о чудовищных пытках, и каждый мог рассказать о «знакомом» парнишке или девчонке, который не пережил истязаний, а его искалеченное тело потом нашли в сточной канаве рядом с Черным домом.

Правда заключалась в другом: в плетях, голоде и бесконечных проповедях. Ребенок на перевоспитании получал раз в день — краюшку хлеба, два раза — порцию боли и три — разговор с церковником. Считалось, что вместе это научит смирению и послушанию. Выдерживали не все, и смерть забирала у них и смирение, и вызов.

Спине стало горячо и больно, словно по ней снова прошлись плетью. Ноториэс повел лопатками, еще раз взглянул на мальчишку. Остановившись перед ним, он громко сказал:

— Это не твоя смерть. — И старший, и парень странно посмотрели на него, но Рейн уже шагал к лестнице.

Так говорил старик из камеры напротив. Он держался из последних сил и шептал эти слова подобно заклинанию. Спустя неделю, как Рейн попал на перевоспитание, старик исчез. Видимо, нашел «свою» смерть, но мальчик тоже стал шептать так снова и снова, до и после каждого удара.

Перед кабинетом Энтона расхаживал Анрейк. Парень пришел без маски, в новой одежде. Как и всем старшим, ему выдали рубашку в цвете отделения и с соколом на рукаве. Короткий плащ с вышивкой по краю ясно указывал, что Анрейк уже не готов быть практиком — удобства в таком не было, в драке или погоне он станет помехой.

Парень кивнул и попытался улыбнуться, но улыбка вышла неискренней:

— Зачем ты идешь к киру Д-Арвилю?

Рейн настороженно посмотрел на Анрейка и промолчал.

— Ты виделся с Эль, да? Она тебе что-то рассказала?

Рейн продолжал молчать. Скрестив руки, Т-Энсом грозно произнес:

— Если ты не прекратишь это, я расскажу ей, зачем она тебе на самом деле!

— И лишишь Д-Арвиля информации? Не боишься вернуться в практики? Опозорить семью, подвести главу своего отделения?

Анрейк посмотрел с видом побитого пса, но сил на ответ ему все же хватило:

— Честь дороже почестей. Ты из благородного рода, ты не мог забыть, что…

Рейн вошел в кабинет, и дверь закрылась с глухим щелчком. Честь дороже почестей, но выживание дороже чести. Не каждый может позволить ее себе.

Место секретаря пустовало, но дверь в кабинет оказалась открыта.

— Входи, — донесся голос Энтона. — Садись. Подожди немного.

Глава отделения разглядывал карту Лица и его окрестностей и водил кончиком карандаша по улицам. В каждом районе города было по жирной точке: в богатом Ре-Эсте, тянущемся вдоль берегов реки, в старинном Прине — центре Лица, в сером Томе, полном торговцев и дельцов, в веселом Рин-Рине с его игорными домами и борделями и даже в бедной грязной Таре, которую все назвали не иначе как Канавой.

— Не тянись так, Рейн, шею свернешь, — усмехнулся Энтон, убирая карту.

— Покупаете новый дом?

— Ищу вам место для работы. Такое, где можно держать парочку плохих людей, где не страшно переночевать и откуда легко убежать.

Рейн выпрямился. Еще один шанс для него! Надо найти подходящее место, и Энтон не поскупится на награду.

— Разве Анрейку понравится работа в таком месте? — фыркнул Рейн.

— Не меряй вас одной шкалой. Здесь будет твой дворец, а его я отправлю туда, куда у него нет входа.

— Это куда?

— В мир богатства, — Энтон подмигнул. — В семьях великих и благородных родов его примут лучше, чем тебя.

Рейн потер клеймо. «И что?» — едва не спросил он.

— Право быть ноториэсом, — напомнил Аст.

— Я — Л-Арджан. Мой род идет от Арейна, первого из соратников Яра. Возможно, сейчас у моей семьи нет ни дома, ни паромобиля, ни даже кареты, но это не делает нас ниже других. Я сполна искупил все. Я не хуже ни одного из благородных родов.

Энтон с улыбкой откинулся на спинку кресла. Рейн впервые видел в ней столько тепла.

— Это я и хотел услышать. Я не из тех, кто довольствуется малым, но мне требуются помощники. Я не хочу искать сильных и верных, я воспитаю их сам. Мне нужно, чтобы вы всюду сумели найти себе место, лазейку, называй как хочешь. Анрейку необходимо научиться быть более гибким, он должен узнать, как живется внизу. А тебе следует вспомнить, каково это — быть сыном благородного рода.

Рейн положил руку на щеку, прикрывая клеймо, и сразу отнял, но движение не укрылось от главы. Он вздохнул:

— Я хочу, чтобы ты нашел дорогу в общество, у меня большие планы на тебя. Стой на своем, как прежде, но перестань смотреть на мир с ненавистью. Это мешает. Хочешь или нет, ты его часть, тебя должны принять. Или хотя бы спрячь свою ненависть куда подальше, как я.

Рейн скрестил руки. Легко сказать! Но тут же разжал их и кивнул. Все равно он уже достаточно бился об стену. Даже если кирпичи крошились, то никогда не падали. Ноториэс — вот его настоящее происхождение, на такой род люди не способны закрыть глаза, их не переубедить ни добром, ни силой.

Энтон явно не поверил, что в кивке содержится согласие с его словами. Он по-отечески улыбнулся:

— Я расскажу. Я родился с фамилией Тим. Вот так, без буквы. Моя мать сбежала с моряком, а отец напивался каждый день, пока не убил по пьяни и не угодил на рудники Рьерда. Меня взяли только в практики.

Рейн недоверчиво посмотрел на него. Глава Третьего отделения — из бедняков? Д-Арвиль так гордо держал голову и так уверенно себя вел, а благородные черты лица не позволяли и тени сомнения — из хорошего рода, не иначе.

— Я брался за каждое задание, рисковал, лишь бы продвинуться. Но вот один из главных инквизиторов шепнул мне: не старайся, парню из Канавы никогда не подняться. Я решил ему не верить. Пришлось уехать на Ири и взять в жены самую своенравную девицу из всех, какие только могут быть, и уж сколько крови она из меня выпила! Но я получил букву ее рода. Традиции западного острова отличаются от наших, и они дали мне опору. Когда я вернулся, меня сделали старшим инквизитором, затем главным, а после — личным практиком кира Э-Шейра, возглавлявшего нас в те годы. После я стал главой рьерданской Инквизиции, а теперь вернулся в Лиц.

Энтон сделал паузу, открыл выдвижной шкафчик в столе, поискал что-то, поморщился, не найдя, и продолжил:

— Знаешь, где бы я ни был, я всюду видел одно: не род, не удача и не должность определяют тебя, а ты сам. Если ты будешь напоминать себе: я практик, люди увидят безжалостного убийцу. Если скажешь: я ноториэс, они вспомнят лишь твои преступления. Им будет плевать, что ты делаешь сейчас. Мы не выбирали, где и кем нам родиться, но мы выбираем, кем нам стать. Так подбери для себя правильное слово. Кто ты есть на самом деле?

Рейн хотел что-то ответить, но не знал что. Аст, застыв, беспомощно посмотрел на Энтона. Такие слова Рейн мечтал услышать от отца, но не дождался их.

Глава вдруг рассмеялся:

— Прости мое сентиментальное настроение. На четвертом десятке каждый день рождения заставляет вспоминать. — Рейн хотел ответить, но Д-Арвиль остановил его взмахом руки. — Не будем больше об этом, вернемся к работе.

— Что я должен сделать? — с готовностью откликнулся старший инквизитор.

— Помнишь того парнишку, сына Офана И-Вейна? Его дело еще не закончилось.

— Он до сих пор у нас? — удивился Рейн.

— Да. История такова. Офан И-Вейн — сын великого рода, но его отец все проиграл и не оставил наследства. Однако Офан был неглуп. Он обратил внимание на разработки каких-то юнцов из ученой гильдии, взял кредит, дал им денег, и они сконструировали первый паромобиль. Его называют отцом машиностроения, хотя он не изобретатель, а только управленец. Но все же отцовское наследство дало о себе знать, Офан стал играть, пока не проиграл все. Тут-то к И-Вейну и явились послы из Ленгерна и попытались купить разработки. Офан знал, что, если не отдаст долги, его убьют, а если заключит сделку с ленгернийцами, казнят за предательство. Тогда он инсценировал свою смерть и сбежал. Парнишка Гинс должен был через пару месяцев уехать на континент следом, но не успел.

— Гинсу нужно в чем-то признаться?

— Именно. Мы могли бы его отпустить, но кому это пойдет на пользу?

Рейн быстро кивнул. Инквизиция всегда так работала. Конечно, в камерах бывали по-настоящему виновные — а также те, чье преступление состояло из чужих вымыслов, но знавшие тех, кого следовало обвинить.

— Чьи имена упомянуть в признании?

Энтон задумчиво потер подбородок:

— Я никак не могу выбрать между Нолом Я-Эльмоном и Крейном У-Дрисаном. Ни глава Церкви, ни глава торговой гильдии мне не нравятся.

— Против Я-Эльмона у нас есть информация, а против У-Дрисана? Ни один торговец не терпит конкурентов. Думаю, он мог обмануть И-Вейна, из-за чего тот набрал долгов, а затем угрозами вынудить сбежать в Ленгерн.

Глава отделения рассмеялся:

— Мне нравится твоя фантазия, Рейн. Прогуляйся-ка к Гинсу и подпиши признание. Пусть расскажет, как У-Дрисан угрожал ему и отцу, может, даже отправил к ним наемников. Ты сам все знаешь.

— Мне взять с собой практика?

— Это задание для личного практика, поэтому работай один и передай признание мне в руки. Прибережем его до поры до времени.

Рейн кивнул и вышел из кабинета. Спустившись в подвалы Черного дома, он взял ключи от камер, инструменты и открыл дверь. В нос ударили запахи нечистот и пота. Гинс забился в угол, прижав к себе одеяло, точно оно могло его защитить. Растрепанный и бледный, под глазами залегли темные круги, крепкая фигура стала казаться меньше, будто усохла, на руках алели синяки и порезы.

— Ты! — воскликнул Гинс.

— Я, и что? — ледяным голосом ответил Рейн.

Камеры на втором этаже подземелья отличались удобством: в них хватало места, чтобы работать, не уводя пленника. Рейн сел за стол и поманил Гинса пальцем. Парень замотал головой. Инквизитор положил перед собой футляр и стал медленно разворачивать ткань, в которую тот был завернут. Каждый нож, каждая игла на своем месте. Блестящая сталь на фоне темного бархата. Для практиков это так, поиграть немного.

Аст скривился. Рейн снова поманил Гинса:

— Ну иди же сюда. Быстрее придешь ты — быстрее уйду я.

Парень выпустил из рук одеяло, медленно поднялся, с опаской сел на стул. В тишине стук зубов слышался слишком громко, казалось, это крысы щелкают своими маленькими челюстями. Хотя сюда они не поднимались, они жили этажом ниже.

Рейн положил перед Гинсом бумагу и ручку.

— Я же все сказал! — взвизгнул И-Офан. — Что вам еще от меня надо?

— Всего пару строк. Думаю, ты забыл рассказать, какие у тебя отношения с другими членами торговой гильдии. Скажем, с Крейном У-Дрисаном.

— Я… Я… Я учился с его сыном в соседних классах, это все.

Рейн вздрогнул. Он не помнил Гинса, но тот вполне мог оказаться одним из тех, кто искоса смотрел на мальчика из церковного рода и посмеивался над ним. Инквизитор аккуратно достал из чехла нож, больше похожий на стальное перо.

— Нет, не все. Думаю, отношения с У-Дрисаном у твоего отца не складывались. Ты явно хочешь поделиться с нами, как он угрожал твоей семье.

— Но этого не было! Мы с Деритом учились в одной школе, все!

— Я тоже когда-то учился там. Ты знал Рида Н-Тьямона? Он вместе с отцом-гвардейцем приехал с Рьерда и научил меня одной интересной игре. Растопырь-ка пальцы.

Гинс прижал руки к груди:

— Я все сказал! Я ничего не знаю об У-Дрисане!

— Знаешь. Растопырь, не бойся.

Парень медленно положил дрожащую руку на стол.

— Сделай вдох поглубже и не трясись — хуже будет.

И-Офан с глупым видом несколько раз открыл и закрыл рот. Рейн аккуратно коснулся кончиком ножа участка стола между большим и указательным пальцем Гинса, поднял лезвие и так же медленно поставил между указательным и большим. Затем — между средним и безымянным, безымянным и мизинцем. В обратную сторону и снова вперед. Ритм ускорялся, стук ножа становился громче, а лицо парня — бледнее.

Рейн задержал нож в воздухе, И-Офан испустил тяжкий вздох. Инквизитор тут же вонзил лезвие в миллиметре от ладони Гинса, тот взвизгнул.

— Так что ты знаешь об У-Дрисане? Ты хочешь поделиться тем, как он вас запугивал, так?

Гинс яростно закивал и потянулся к бумаге. Через несколько минут Рейн собрал инструменты и вышел. За дверью он привалился к стене и переглянулся с Астом.

— Он бы признался и без этого! Над ним достаточно поработали.

— Так быстрее, — отрезал Рейн и зашагал по лестнице.

Аст говорил верно: разговора бы хватило, но за собой повели привычки практика, работающего под взглядом старшего или главного инквизитора. Он забыл, что теперь есть право выбора, пусть и совсем небольшое.

Когда Рейн поднялся на минус первый этаж, сзади его окликнули:

— Эй ты!

Он обернулся. Дерит. Дыхание перехватило, точно Рейна спиной прижали к дереву, а запястья свело судорогой, как если бы их держали связанными несколько часов.

— Это в прошлом! — крикнул Аст.

— За что ноториэса сделали старшим инквизитором?

Рейн выдохнул. Другой. Показалось. Инквизитор был примерного такого же возраста и тоже носил звание старшего. Но его сходство с Деритом было разительным: в светло-зеленых, кошачьих, глазах, в пепельно-золотом цвете волос, в манере держаться на грани дозволенного и наглости.

— За то же, что и всех. Кого надо — убил, где надо — промолчал, когда надо — сдал.

Парень уже открыл рот для ехидного ответа, как Рейн, опустившись на пару ступенек, приблизил свое лицо к его:

— Что ты можешь мне сказать? Да, я ноториэс, но у меня такое же, как у тебя, право быть здесь.

Развернувшись, он продолжил подъем. Что-то останется вечным. Энтон просил подыскать слово, но необходимости не было. Ноториэс, вот и все. И быть им — действительно право. Это — не молчать, не опускать головы, не смириться.

Рейн сунул руки в карманы. Там что-то лежало. Записка от девчонки из Детей Аша. Из-за выступления короля он совсем позабыл о ней.

Остановившись в пустом коридоре, Рейн развернул лист. «Послезавтра в переулке». Он опустил руки и уставился на Аста. В Лице насчитывались десятки переулков, но только один не требовал уточнения и только для двоих во всем городе.

Рейн жадно вгляделся в слова, торопливо прочел еще раз. Буквы «р» и «у» имели длинные-предлинные хвосты. Он подсмотрел их у отца, и ему понравилось, как это выглядело на бумаге. Каю тоже понравилось.

Руки дрогнули, Рейн с трудом убрал записку в карман, снова посмотрел на Аста. Это же не мог быть Кай?

— Мы должны прийти, — решительно ответил демон. Рейн медленно кивнул.

Шутка? Правда? Мог ли Кай тогда уйти? Но кем был обезображенный светловолосый мальчишка, которого они похоронили?

«Ни слова правды», — вспомнились слова короля Райса.

Глава 9. На своем месте

Ригард В-Бреймон ушел, но ни практики, ни старшие инквизиторы расходиться не стали. Общее собрание для них проводили впервые — прежде поводов не было.

Утром на бумажной фабрике рабочие устроили забастовку — это прозвучало подобно раскату грома. Днем ее подхватили на швейной — громыхнуло вновь. К вечеру бунтовал весь север — это уже было ливнем и молниями. И пусть слова В-Бреймона прозвучали просто, он будто говорил про увеличение количества работы и не более того, не приходилось сомневаться в том, что скрывается за ними. Поэтому после окончания собрания все те, кто прежде держался по разные стороны: практики и старшие инквизиторы, три отделения — стали едины в своих сомнениях, и встревоженные голоса и перешептывания наполнили зал. Один Яр равнодушно взирал, не ведая, что созданное им государство хочет нырнуть в темную пучину хаоса.

Его статуя стояла в центре зала. Огни так подсвечивали полупрозрачный, молочного цвета камень, что Яр казался светящимся изнутри. На правой руке сидел сокол — символ Инквизиции, левой он сжимал змею — знак Аша. И хоть черты каменного бога оставались равнодушны и холодны, величия ему было не занимать, и Рейн взглядом не переставал обращаться к статуе.

Он вспоминал, как приносил клятву, еще веря, что это даст ему шанс, как столкнулся с правдой. Как начал курить, как по-глупому пытался отрастить бороду, надеясь, что она скроет клеймо — по-глупому, потому что его верхняя часть доходила до скул. Все это было невероятно давно, казалось, хотя на самом деле прошло всего четыре года.

Разговоры кончились, инквизиторы потихоньку расходились.

— Эй, ноториэс, — грубо бросил Ирт, проходя мимо с засунутыми в карманы руками. — Совсем отбился от стаи?

Внимание Энтона сделало черту между Рейном и остальными еще шире. Не то чтобы это беспокоило — всего-то редкие разговоры да холодное молчание сменилось поджатыми губами и презрительными взглядами. Не ново.

Рейн даже не стал отвечать и прошел мимо. Вслед послышалось:

— Облизывай Д-Арвиля сколько угодно, но ты еще вернешься к нам.

Аст вздохнул. Его взгляд говорил «не надо», но Рейн все равно повернулся и шагнул к Ирту. Он молчал и только смотрел в переносицу — небольшой прием, переданный как часть учения по работе с заключенными.

— Ноториэс чертов, — буркнул практик, отступая.

Рейн улыбнулся и вышел из зала. Сегодня его ждало кое-что поважнее собрания и всей столицы: встреча с отправившим записку. Это же не мог быть сам…

Не став возвращаться домой, инквизитор побродил по улицам и к десяти пришел на место. Луна освещала переулок лучше редких фонарей. Уставшие от времени дома стояли торцом. Ничего примечательного здесь не было, Рейн и Кай выбрали переулок по принципу удаленности от родной улицы и отсутствия чужих глаз.

Встречи длились год. Когда отец выгнал Кая, Рейн помогал ему как мог, но затем он поступил в Инквизицию, а брат выбрал сторону Детей Аша. Они так и не обсудили этого, неловкость же все накапливалась, пока не развела их окончательно, оставив слишком много несказанных слов.

Едва стрелки коснулись десяти, в переулке показалась высокая сухая фигура. Она двигалась бесшумно, по-кошачьи, хотя тяжелые ботинки на ногах должны были стучать по камню. «Удобно пинать, неудобно бежать», — отметил Рейн и сделал шаг навстречу.

Фигура встала в круг света. Рейн увидел худое вытянутое лицо со шрамом на правой скуле. Светлые, почти в золото, волосы аккуратно зачесаны назад и выбриты на висках — так стриглись жители Канавы, чтобы бороться со вшами. Серо-голубые глаза могли бы принадлежать старику, но не Каю. Не осталось ничего от его живого и веселого нрава, не осталось лукавости, хитринки — только бесконечная усталость да притаившаяся злоба. Светлая рубашка, жилет, галстук, небрежно наброшенное на плечи пальто делали его похожим на дельца, хотя ботинки выдавали, что дельцом он не был. И уж точно не был тем мальчишкой, который любил бегать босиком.

Кай прислонился плечом к фонарю и небрежно бросил:

— Привет.

Хотелось подбежать к брату, сгрести в охапку, и Рейн уже сделал шаг вперед, но Аст остановил его взмахом руки:

— Не надо.

Рейн замер и еще раз посмотрел на брата. Щенячья радость уступила место расчету инквизитора. Где он был все это время? Как из лохматого парнишки со взглядом плута превратился в усталого, не по годам взрослого мужчину? Да Кай ли это? Рейн снова увидел перед собой тело: нелепо раскинутые руки, месиво вместо лица — будто убитое зверем, но не людьми в масках практиков.

— Здравствуй, Кай.

Рейн держался того же холодного тона, но внутри опять возникло желание обнять Кая. Куда пропал тот смешной паренек? Куда пропал он сам? Казалось, стоит им коснуться друг друга, как они снова окажутся в детстве — до всех этих лет, переживаний, боли. Но, конечно, никакие жесты и слова не могли вернуть прошлого, мечтай не мечтай, и если они еще смогут снова заговорить друг с другом, как братья, доверие придется выстраивать кирпичик за кирпичиком и, конечно, руками обоих.

— Рассказывай. Как?..

Кай сунул ладони в карманы, медленно подошел, заглянул в глаза. Они стали одного роста — время стерло и это отличие. Кай вдруг улыбнулся, но без капли веселья или доброты:

— Что тебе рассказать, Рейн? Ты знаешь, как я год скитался по улицам, когда отец выгнал меня. Или ты хочешь услышать ту часть истории, в которой я все также скитался, но еще начал прятаться от твоих дружков из Инквизиции? Тебе все известно.

Голос Кая стал звонким и зазвучал на свой возраст. Рейн не только вспомнил того мальчишку, но и увидел его за жилеткой и галстуком, за озлобленным взглядом, за презрительной улыбкой.

— Нет, не известно. Расскажи мне об этом.

«А я расскажу, как отец на коленях вымаливал твою жизнь, как не находил себе места после. Как плакала мать и почему у нее седая голова, хотя ей едва за сорок». Это Рейн пока оставил при себе, решившись поверить, что у брата имелись причины исчезнуть. Он знал, что первый кирпичик закладывать ему — едва ли годы научили Кая уступать, этого он никогда не умел. Да и не его это было ответственностью, а старшего брата.

— Потом как-нибудь. — Несмотря на улыбку, сказана фраза была так, что в ней отчетливо читалось «никогда». — Я пришел для другого. С тобой хотят поговорить.

— Ты ухмыляешься так же, как он, — с грустью отметил Аст и встал рядом с Каем.

Рейн начал скрещивать руки на груди и тут же опустил их. Опасный жест. Они всегда должны быть наготове, чтобы отразить удар или нанести. Горькая правда жизни заключалась в том, что даже с собственным братом можно было только так.

— Кто?

— Ты знаешь кто.

Рейн фыркнул:

— Ты всерьез, Кай? С каких пор ты стал верующим?

— Вера здесь ни при чем. Мы выбираем свободу, вот и все.

— Свободу от семьи? — слова вылетели слишком быстро, хвататься за них уже не стоило, но сожаление не заставило себя ждать.

— Какая к черту семья, если отец и мать выкинули меня, как бракованного щенка, а ты сбежал к тем, кто сделал все это с нами?

Все внутри точно опалило огнем, Рейн хотел закричать и хорошенько так ударить эту светловолосую морду. Вопреки обычному, Аст не скалился, а смотрел холодно. Рейн переглянулся с ним и сразу почувствовал себя спокойнее. Кто-то должен сделать шаг.

— Кай, идем отсюда. Нам есть о чем поговорить. — Он взял брата за предплечье и потянул за собой, как неразумного ребенка. Шерстяное пальто оказалось тонким и мягким на ощупь — позволить себе такое мог далеко не каждый.

Они прошли знакомой дорогой до набережной, перелезли через ограду. Рейн первым сел на каменный выступ. Внизу, метрах в двух, лежал песок, и на нем виднелись следы, но вечерние гуляки уже ушли. Черные волны Эсты с шумом накатывали на берег, спешили назад. Когда-то это было их местом, они всегда шли сюда и смотрели на реку, болтали, но от той традиции ничего не осталось.

Слышался плеск волн, крики чаек, далекие гудки кораблей, но Кай точно исчез. Рейн знал: лучше не оборачиваться. Он должен сам захотеть сесть рядом. Брат всегда был таким: прикажи или попроси — ни за что не сделает, дай свободу — мигом выполнит что нужно. И Кай сел, но более чем в метре от брата, оставив между ними невидимую преграду.

— Не буду спрашивать, как дела, — буркнул он. — Я наблюдал за тобой.

— А за матерью с отцом?

Кай покраснел, но не растерял уверенности:

— Нет. Они меня выгнали, таким я им не нужен. Вот и они мне не нужны. — Рейн не понял, действительно ли в голосе звучала детская обида, или это он хотел увидеть перед собой прежнего мальчишку. — Не обольщайся, за тобой я следил не потому, что скучал. Ты тоже сделал свой выбор. Меня попросили проследить.

— Не торопись, — предостерег Аст.

Рейн не стал задавать вопросов, но посмотрел на брата внимательно, требовательно. Во взгляде, осанке, чертах лица по-прежнему угадывалось много общего. Они родились в одной стае, однако город их развел. Один стал работать на псарне, другой сбежал к волкам в лес. Кто сделал правильный выбор, покажет лишь время.

— Почему ты дал Адайн уйти?

— Адайн?

— А ты многих отпускаешь, что ли, инквизитор чертов? Она сказала, ты сожалеешь, что я не ушел, и хочешь, чтобы ушла хотя бы она.

Рейн пожал плечами. Отчасти решение являлось слабостью. Но сожаление и желание исправить хоть что-то, тоже сказали свое слово.

— Рейн, — начал Кай, — помнишь слова отца? Он думал, что ты послушал своего демона, потому что тебя задирали другие ученики. Обо мне он говорил иначе. Это всегда сидело во мне, я родился отмеченным Ашем. — Кай положил руку на плечо, где было большое родимое пятно. — От меня ничего не ждали, а я бы мог быть другим, я знаю. Потом ты убил того парня, и тебя отправили на перевоспитание. Брат ноториэса не имел шанса повести себя иначе. Ты забрал и его жизнь, и мою.

Рейна передернуло. Он всегда говорил себе те же слова. На его счету целых четыре жизни: Оксандра, отца, матери и Кая. И если первую уже не вернуть, то за другие он еще мог расплатиться. А может, это было глупой надеждой, и проценты уже накапали больше, чем его собственная жизнь.

— Когда меня самого стали обзывать ноториэсом, я подошел к тебе и спросил: «Что мне делать?» Ты ответил: «Послушание, смирение, молчание», и я старался. Раз ты смог, то и я должен был! Как же, старший брат ведь знает все! Но потом я увидел, как ты ночью пробирался в свою комнату, весь в синяках и крови. А затем снова стал коситься в сторону, как прежде, до перевоспитания. Как и сейчас.

Рейн до боли закусил губу. Надо что-то сказать. Если он не ответит, то опять потеряет брата. Кай опередил его вопросом:

— Как это началось, ты помнишь? Кто кого обидел первым?

— Это был я, — Рейн ответил громко, слишком громко. Даже волны перестали накатываться на берег, чтобы его могли услышать все.

Да, он. В первом классе он дружил с Деритом. А потом захотел взять у него что-то — уже даже забыл что, но парень не отдавал. Тогда Рейн нажаловался учителю, сказав, что видел, как Дерит говорит с демоном. Тот ласково назвал его церковником, пытаясь похвалить, но это слово стало проклятием. Чтобы Дерита отправили на перевоспитание, подобного было недостаточно, но несколько ударов розгами мальчик заработал. И за каждый из них У-Крейн решил расплатиться умноженными кратно насмешками, обзывательствами и ударами.

— Так может, зло всегда сидело не во мне, а в тебе?

Рейн посмотрел брату в глаза:

— Кай, чего ты хочешь от меня? Да, я слушаю демона, но это мой единственный друг, — Рейн сделал паузу и потер клеймо. — В Инквизицию я пошел не от собственного желания, а потому что нужно было зарабатывать. Я знаю, что погубил не только себя, и это моя вина, ее я не пытаюсь умалить. Я не знаю, что мне сделать, чтобы отдать тебе долг — можешь сказать, но пока я пытаюсь вернуть долг матери и отцу, вот и все, понятно?

— Это не те слова, — шепнул Аст.

Да, не те. Вряд ли хоть одно из них могло утешить Кая, он хотел другого, но и в сладкой лжи он не нуждался.

Брат долго молчал, затем поднял лицо к небу, сделал глубокий вдох и заговорил:

— Когда отец выкинул меня из дома, ты приходил ко мне и отдавал все, что у тебя было. Я это помню.

— Я тогда работал на скотобойне, — буркнул Рейн, — там платили слишком мало.

— И ты решил уйти в Инквизицию. Я целый год скитался по домам Детей Аша, которые давали приют беглецам, как я. Однако я не хотел жить у них в долгу, а еще в долгу перед тобой, и все время искал работу. Только мальчишку без документов никуда не брали, он оказался хуже ноториэса. Пришлось справляться иначе. Знаешь, в Канаве могут многому научить. Когда ты стал инквизитором, у тебя появилось две причины поймать меня: я принадлежал Детям Аша и еще стал вором.

Кай развел руками. Лицо оставалось спокойно, жесткая складка в углу рта тоже расслабилась. Об этой странице в биографии брат явно не жалел.

— Чем ты занимаешься сейчас?

— Перераспределяю ресурсы, назовем это так. Или уравниваю всех — тоже хороший ответ. И торгую.

Рейн невесело рассмеялся. Видели бы их родители! Две черные тени над рекой: обманщик с опытом вора и убийца с опытом мастера пыточных дел. Однако голоса совести он не слышал и уж точно не хотел пристыдить брата. Каждый сделал свой выбор и выжил как смог.

— Возьмешь меня на работу? — Рейн попытался улыбнуться. — У вас же жалование больше, чем у практиков, так?

Кай рассмеялся в ответ:

— Нет уж. У тебя другая судьба. Все-таки отец оказался прав: во мне это всегда сидело, я могу быть на этом месте, а ты на своем — нет. Иначе бы ты не отпустил Адайн и не предупредил меня тогда.

— Ты тоже не можешь. Иначе бы не сказал таких слов.

— Не будем играть в жертв судьбы. — Кай снова сделался тем усталым взрослым мужчиной. — Что случилось, то случилось. Если мы соглашаемся, что сами сделали выбор, то мы на своем месте.

— Кай, что тогда произошло?

Брат поглядел на волны, прищурился.

— Пошли слухи, что инквизиторы кого-то выследили. И тут ты. Думаешь, я мог сбежать, бросив остальных? Пока мы пытались вывести всех и замести следы, пришли твои дружки. Большинство убили, пару человек забрали. Все как всегда, тебе ли не знать?

— А ты?..

Кай пожал плечами:

— А что я? Ваши подвалы я узнал хорошо.

Рейн вздрогнул. Сколько раз он проходил мимо камеры Кая, не зная, что он там? Заходил ли в соседние двери? Слышал ли брат его голос? Нет, конечно, не слышал, ведь толстые стены не пропускали даже крики.

— Помнишь, ты показывал шрамы на спине? У меня теперь такие же, — Кай ухмыльнулся. — И не только они. Ты знаешь, как работают инквизиторы, мне не о чем рассказывать.

— Но почему тебя отпустили? И почему сказали, что ты погиб вместе с другими Детьми Аша?

Кай снова пожал плечами и поправил галстук.

— Я знаю, что и ты, и отец спрашивали обо мне. Наверное, вам отдали тело случайного мальчишки, чтобы вы не задавали лишних вопросов.

Инквизиторы могли сделать подобное. Это в их духе. Не было той грязи, в которую они побрезговали бы ступить.

— Меня не отпускали, я сбежал.

— Как?! — воскликнул Рейн. Никто не сбегал из Черного дома. Детей Аша прятали на нижнем этаже, где практики всегда сторожили двери, а замки были защищены и от отмычек, и от химикатов.

— Крысы, брат. — Кай ухмыльнулся уже в который раз. — Я приручил крыс, и они прогрызли для меня туннель.

Расспрашивать Рейн не стал. Сам скажет, когда придет время.

— Кай, сколько тебе лет?

Брат понял вопрос:

— Девятнадцать, но дерьма я видел и сделал столько, словно мне пятьдесят. А тебе?

— Лет сорок. По эту сторону Инквизиции находиться полегче, поэтому я скинул себе десятку.

— Так кто теперь младший?

Кай усмехнулся, запустил руку в один карман, достал спички, затем в другой, пошарил внутри, но ладонь вернулась пустой. Рейн протянул ему сигареты. Кай взял квадратную пачку с изображением корабля и улыбнулся:

— У меня такие же. В Кимчии выращивают лучший табак.

Рейн покивал. Кирию с юга и запада окружало бесчисленное количество островов, и на каждом проживали умельцы своего дела. С высоты этот участок напоминал ночное небо: целая россыпь островов-звезд, разбросанных по темно-голубым водам. Рейн всегда интересовался, кто же прежде поднимался так высоко в воздух, что разглядел все острова и назвал море Звездным?

— Хотел бы я побывать там, — добавил Кай.

— Что тебе мешает? У тебя явно есть деньги, покупай билет на корабль и плыви.

— Еще не все вернули свои долги. — Кай скрестил руки. — А ты чего хочешь?

— Дом под красной черепицей. Помнишь, как в детстве?

— Дом? — удивился Кай. — Ну купишь ты его, а дальше что? Это не та цель, ради которой стоит жить.

— Дом под красной черепицей — это… — Рейн замялся. Он еще ни разу не говорил о мечте вслух. — Символ места, где мне будет спокойно. Где никто не скажет: «Ноториэс». Где смогут жить и моя жена, и дети без опаски, что их будут оскорблять только за близость ко мне. Где можно говорить открыто, где поймут.

Он смело посмотрел на Кая. Знал, что слова могут показаться наивными или глупыми, но с братом хотелось быть честным.

— Ты уже задумался о семье?

— Мы всегда бережем воспоминания о потерянном и лелеем мечты о невозможном. Неужели ты сам никогда не вспоминаешь мать и отца, как мы жили?

— А что мне вспоминать? Побои? Бесконечные нравоучения? Осточертевшее «будь хорошим человеком»? — Ветер рванул полы пальто, но Кай даже не дрогнул.

— Как мама играла на фортепиано, когда мы возвращались из школы. Как Агна вязала и заставляла нас носить ее носки. И тот трепет, когда отец впервые прочел нам Книгу Братьев. Конечно, я помню все побои и нравоучения, но у меня и так ничего нет, так зачем преуменьшать воспоминания?

Кай вздохнул:

— Ты говоришь, что у тебя не может быть жены и детей, потому что ты ноториэс. Но ведь есть те, кто знает: демон — не враг и возможность говорить с ним — дар. — Инквизитор раздраженно взмахнул рукой, но Кай уверенно продолжал: — Рейн, я, как и ты, не верю в богов, но верю своему демону. Мой выбор — это быть свободным от предубеждений Церкви и не молчать, не смиряться, а говорить и действовать. Вот чему учат Дети Аша. Ты ведь хочешь того же.

Рейн молчал. Да, того же, а толку-то? Что, эти Дети Аша дадут ему работу? Защитят от Инквизиции, вымолят прощение у Церкви?

— Ты же знаешь, что каждый рискует быть объявленным ноториэсом, как было с тобой. Неужели тебе нравится такой мир? Как ты можешь мечтать о доме под красной черепицей, если покой там будет временным?

— Тогда к черту его. Заработаю достаточно, куплю дом и найму охранников покрепче, чтобы никто даже не подходил ко мне.

— Ты никогда не умел шутить, — заметил Кай. — Хорошо, если таких слов тебе мало, то знай: я давно ушел от Детей Аша. Никто из них не попытался помочь мне — меня быстро списали со счетов. Но один я не остался, у меня есть настоящая семья. Мы сами по себе и хотим «хорошо» для себя. Иметь свое место. Вернуть свое. Взять то, что нашим не было. И для этого мы не побоимся перевернуть весь чертов мир. Есть план, и ты должен стать его частью.

Рейн мысленно делал отметки одну за другой. Во-первых, Кай мигом переменил тактику — кажется, разницы, что говорить, для него не существовало, он думал о результате. Во-вторых, Кай действовал не в одиночку, но кто стоял за его спиной, какой-то революционный кружок? В-третьих, брат появился, едва король Райс заговорил о демонах, а Лиц тронуло волнение — могло ли это быть частью одного плана?

Заметив сомнения, Кай с большей настойчивостью спросил:

— Я даю тебе пять тысяч киринов, а ты идешь на встречу с кем надо, идет?

«Почти два месячных жалования», — подумал Рейн с тоской и переглянулся с Астом. Демон кивнул, тогда он встал и посмотрел на брата сверху вниз.

— Кай, ты знаешь, как мне нужны деньги, но это не означает, что я продаюсь. Твои слова опасны, ты говоришь как радикал, но об их программе я наслышан. Выжечь королевство, чтобы на его руинах забраться повыше — я не согласен. — Рейн вздохнул. — Ты мой брат, и я всегда приду, когда потребуется, но если ты вернулся, только чтобы затащить меня в кружок радикалов, ты пришел зря.

Кай рассмеялся, запрокинув голову:

— Не продаешься? И на Инквизицию ты работаешь по воле сердца, должно быть? Ты боишься что-то изменить, тебе твоя конура пришлась по нраву. Или дело в сумме? У меня есть деньги, назови цену.

В животе все сжалось, словно его туго перетянули ремнем. Рейн медленно выдохнул, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Он действительно боялся потерять то, что потихоньку стал обретать. Было ли это тем самым «продался»?

— Не из светлых чувств, ты прав, но Инквизиция дает мне хоть что-то. Я не могу оставить родителей, а жертвовать их покоем не хочу вдвойне. Мне нужна эта работа.

«Новые долги дает», — дополнение пришло само собой и стало виться в голове хуже назойливой мухи.

Кай тоже встал:

— Почему, Рейн? Ты слышал, я следил за тобой. Что тебя удерживает? Должность старшего инквизитора? Обещания главы отделения? Милая девчонка из церковников? Что, Рейн, что? Почему ты готов сделать шаг к тем, кто отнял твою жизнь, но не хочешь послушать тех, кто поможет вернуть ее? Мы не на стороне Детей Аша и не на стороне Совета. Я не предлагаю тебе ни политики, ни веры, только борьбу за себя, за все отнятое и за все неполученное.

Рейн потер клеймо. Новая отметка: если навыки практика оказались бессильны перед Каем или кем-то из его «семьи», что еще они могли узнать и сделать? Впрочем, никакие отметки не мешали признать, что в словах брата есть доля истины. Он так долго бился в одну дверь, что не мог поверить, что может открыться другая.

— Покой в доме под красной черепицей настанет, когда церковь рядом с ним закроется, — проговорил Аст. — Ты сам это знаешь.

Рейн посмотрел в серо-голубые, как у него, глаза брата. Медленно разжал кулаки, вдохнул влажный воздух. Кивнул:

— Хорошо, Кай, я увижусь с тем, кто тебя прислал. С одним условием: ты придешь домой.

— Что? — брат растерялся.

— Ты придешь домой, — настойчивее повторил Рейн. — Ты не видел, как мать перечитывает твои детские стишки и плачет. Не хочешь общаться с отцом — не общайся, ладно, но матери ты должен сказать. И Агне. Она до сих пор хранит носки, которые я не успел тебе передать. Они обе заслуживают правды.

— Хорошо, — процедил Кай. — Но сначала ты.

— Нет. Мне терять нечего, а ты, видимо, дорожишь своей «семьей». Ты же не хочешь подвести ее?

Кай сжал тонкие губы в нитку.

— Хорошо, брат, — последнее слово он выделил голосом, отчего оно прозвучало оскорблением. — Я свяжусь с тобой. И осторожнее, скоро будет громко.

Он растворился в темноте, и даже шагов не было слышно — а может, все это привиделось, и приходил призрак?

«Иметь свое место», — Рейн повторил слова Кая. Он снова сел, вздохнул и с наслаждением уставился на темные волны. Казалось, только они вечны: эта могучая сила, которой дела нет до людских жизней. А людям между тем требовалось что-то решать и делать.

Глава 10. Не для ноториэса

Рейн нащупал в кармане два билета и осмотрелся. Подобные места он знал лишь по старой жизни.

Лестница из белого мрамора, покрытая красной ковровой дорожкой, тянулась вверх, к входам в залы, где стояли билетеры в золотых ливреях. На потолке висели огромные хрустальные люстры. Его подпирали массивные колонны, которые увивали каменные лозы, и вместе все это придавало театру красивой величественности, хоть и с ноткой вычурности. Каждый гость казался вышколенными, а его движения — выверенными. Девушки и женщины точно знали, какую улыбку себе позволить, как взмахнуть веером, какой длины платье и перчатки выбрать. Мужчины отвечали им полными достоинства взглядами, а черные фраки идеально подчеркивали статус и сдержанное благородство.

Рейн сунул руки в карманы, пряча мозоли. Но все остальное спрятать было некуда: ни потертые ботинки, ни старую рубашку, ни брюки, пусть новые, но стоившие не больше одной пуговицы любого из мужчин здесь. Эль в скромном белом платье на фоне других дам тоже выглядела простовато. Они походили на слуг, тайком пробравшихся на бал господ — только и оставалось, что ждать, когда их раскроют.

Аст проворчал:

— Думать стоило.

Рейн дернул плечом, отгоняя демона. Он сам это знал. Однако перекупщик предложил такую низкую цену, что даже жадина согласился бы, и он взял билеты, как обещал Эль.

Инквизитор еще раз огляделся. А, к черту других, пусть смотрят. Билеты в кармане, а не ткань и не блеск, давали право находиться здесь.

— Я не была в театре уже три года, — улыбнулась Эль. — Во время учебы на Лене нас ежегодно водили в театр, а здесь, — она развела руками. — Отец называет это ненужной роскошью.

Остановившись у лестницы, Рейн облокотился на перила и улыбнулся в ответ:

— Я первый раз в театре. Если честно, мне здесь не нравится. Вычурно до тошноты.

— Я тоже об этом подумала! — Эль рассмеялась.

Рейн зацепился взглядом за нитку жемчуга на ее руке — единственного украшения. Браслет состоял из идеально круглых, переливающихся жемчужин, соединенных застежкой в виде золотой звезды.

— Красивый браслет, — заметил он. «Дорогой».

— Это бабушкин, она передала его мне перед смертью. Бабушка родилась на Рьерде и в юности влюбилась в моряка. Он сам выловил для нее жемчужины.

— Она не из великого рода? — удивился Рейн.

— Она из Я, но ее всегда считали взбалмошной. Я знаю только, что бабушка рассталась с моряком и на прощание он оставил ей подарок, который она передала мне. — Эль улыбнулась с заговорщицким видом и указала рукой на тонкую стальную палочку, удерживающую волосы в прическе. — Моряк сказал, что раз он не смог защитить ее, то она должна сама уметь постоять за себя.

Рейн пригляделся и увидел, что это не просто палочка, а нож — всего сантиметров десять в длину, больше похожий на иглу или на один из инструментов практика. Серебряную рукоятку и стальное лезвие покрывали черные узоры.

— Ты носишь нож вместо заколки? Сумасшедшая! — Рейн рассмеялся.— Чего еще ожидать от тебя?

— Ничего такого, — Эль говорила не вызывающим сомнения тоном, но она подалась к Рейну так близко, что разом нарушила правила приличия любого из Кирийских островов.

— Какая приятная встреча, брат! — послышалось вдруг. — Не ожидал увидеть тебя здесь.

Эль встала рядом. Напротив замер Кай. Не считая выбритых висков, он не отличался от других киров, пришедших в театр, а фрак и лакированные ботинки сидели на нем так хорошо, словно с места наследника благородного рода он не сходил. Кай пришел с девушкой, и Рейн не сразу узнал в ней ту выскочившую из шкафа девчонку. Она, пожалуй, могла бы занять место северной королевы: в свете люстр льняные волосы казались почти белыми, такой бледной коже позавидовала бы любая аристократка, а сверкающие бриллианты напоминали искры снега на солнце. Однако, приглядевшись, Рейн смог увидеть следы прошлой жизни: синее платье не скрывало худобы, которой были отмечены все дети Канавы, да и бледность говорила не о том, что она не знает труда под солнцем, а, скорее, о слабом здоровье.

Рейн хмуро переглянулся с Астом. Низкая цена билетов уже перестала казаться везением. Чего Кай хотел? Поставить в неловкое положение перед Эль и вынудить прийти к его «семье» первым? Или это невысказанная угроза: смотри, я все о тебе знаю, я везде тебя найду?

— Действительно, приятная и неожиданная встреча, — Рейн сдержанно улыбнулся. — Эль, позволь тебе представить моего брата Кая и его спутницу Адайн. — Инквизитор встретился с девушкой взглядом, и она ответила лукавой улыбкой.

Кай положил руку на плечо и поклонился. Адайн присела, опустив голову, Эль ответила тем же.

— Давно ли ты полюбил театр, Кай? — Рейн прищурился.

— Ты же знаешь, обычно я занят, — брат помедлил, — работой. Но Адайн увлекается многим, и сегодня она решила познакомить меня с театром.

Рейн едва не фыркнул. Увлекается многим, значит? Прячется в чужих шкафах, пытается убить, передает записки — список, и правда, велик.

— Чем вы занимаетесь, кир Л-Арджан? — Эль улыбалась вежливой, но абсолютно не заинтересованной улыбкой — отточенной во время отцовских ужинов, наверное.

— Кира Я-Эльмон, вы можете считать меня торговцем с повышенным риском, — Кай улыбнулся, Эль же улыбаться перестала, взгляд стал настороженным. Обратила внимание, что тот знал ее фамилию?

— До начала спектакля еще полчаса, может быть, выпьем шампанского? — предложила Адайн.

— Мы бы хотели пораньше занять свои места. Был рад встрече.

Безусловно, стоило думать об экономии, но больше Рейн хотел разгадать замыслы Кая, посмотреть, станет ли тот настаивать или отправится следом. Однако после того, как Адайн капризно надула губы, Кай протянул ей руку, они обменялись с Рейном и Эль кивками и разошлись.

— Ты не рассказывал, что у тебя есть брат. — Эль ступила на лестницу.

Рейн помялся:

— Он уезжал надолго и вернулся всего пару дней назад.

— Мне показалось, у вас непростые отношения.

— Я подвел Кая однажды, — резко ответил Рейн и столь же резко спросил: — Твой отец знает, где ты сейчас?

«За работу», — ругал он себя. Ничьи замыслы не должны помешать делу. Нельзя отпустить Эль без ответов.

— Когда он интересовался этим! — девушка скривилась.

В зале царил приятный полумрак. Сцену укрывал красный бархатный занавес, хотя за ним уже угадывалось движение. Зал был полон всего на четверть, но отовсюду слышались восторженные шепотки и легкий приятный смех.

Рейн достал из кармана билеты и сверил номер балкона.

— Надо же! У вас тот же балкон, что у нас!

Он обернулся и столкнулся с Каем нос к носу. Брат улыбался легкой пренебрежительной улыбкой.

— Удивительно. Проведение самого Яра, не иначе, — сухо ответил Рейн. — Давайте займем места.

Кай и Адайн одинаково улыбнулись и проскользнули мимо. Рейн, прожигая взглядом спину брата, двинулся вместе с Эль следом. Она успокаивающим жестом коснулась его плеча.

На балконе было восемь мест, и три из них уже заняли.

— Неужели? — заорал Аст.

Анрейк уставился на вошедших. Рядом с ним сидели девушки: одной было лет шестнадцать на вид, другой — чуть меньше. Острым подбородком, высокими скулами и чересчур длинным носом они напоминали Анрейка, да и держались похоже — сестры, должно быть, или кузины.

Несколько секунд парень сидел без движения, затем резко подскочил и поклонился:

— Кира Эль, кир Рейн, рад видеть вас здесь. — Девушки рядом с ним кротко улыбнулись, и он представил их: — Это мои сестры Антара и Орна.

Рейн назвал Кая и Адайн, и после приторного обмена любезностями, когда все расселись по местам, воцарилось молчание. Анрейк пытался начать разговор, но его слова так и оставались подвешенными в воздухе. Разбить тишину удалось Адайн:

— Однажды я чуть не сбежала с бродячим театром! Может, самое время?

Эль подхватила:

— Я тоже мечтала об этом! Я училась на Лене, а там столько театров, и жизнь актеров всегда казалась легкой и беззаботной — мне хотелось того же.

— На Лене? — глаза Антары, старшей сестры, загорелись от восторга.

Девушки завели оживленную беседу, Рейн же в это время не переставал раскладывать факты. Появление Анрейка не укладывалось в голове. Случайность или его Кай тоже включил в свои замыслы? Как далеко тянулись его руки?

Наконец, красный занавес потянулся вверх, свет погас. На сцене появились актеры, разыгрывая историю, в которой переплетались судьбы королей и демонов. Однако зрители еще не успели отплатить ни восторгом, ни смехом, ни аплодисментами, как свет начал загораться вновь. Послышались недовольные крики из зала, из-за занавеса. Актеры замерли на несколько секунд, переглянулись и продолжили игру, но на первой же фразе сбился один, на второй — уже другой. Рейн перевел взгляд на Кая, тот удивленно посмотрел в ответ. По крайней мере, этого в планах брата не было.

Крики нарастали. Одновременно распахнулись две двери: ведущая в пустующую королевскую ложу и та, что внизу, для остальных зрителей. В ложу ворвались трое мужчин средних лет и один помоложе, с клеймом ноториэса. В зале появились еще четверо, на сцену из-за кулис выскочили трое в одинаковых рабочих куртках, отмеченных пятнами машинного масла, и прячущие волосы под кепками. Одни держали в руках револьверы, другие — длинные ножи. Выверенности в том, как они сжимали оружие, не было, но работа приучила опасаться неопытных не меньше.

Зал взорвался криками. Кто-то из мужчин попытался встать и сразу сел, стоило одному из рабочих указать на него оружием. Актеров со сцены согнали вниз и поставили в круг, точно овец в загоне.

Вскочив, Рейн заслонил вход на балкон. Анрейк встал рядом, выпячивая тощую грудь.

— Рабочие с севера.

Рейн кивнул. За несколько дней локальные стачки переросли во всеобщую забастовку. Полиция и гвардия сталкивались с рабочими, все чаще слышалось о боях там, тут. Бунтовщики захватили власть на нескольких заводах и выставили Совету свои требования, но тот передал свой ответ в виде арестов и выстрелов.

— Жители Лица, киры! — крикнул ноториэс — главарь банды, судя по тому, как он вел себя. — Нам кое-что нужно от вас. — Щеки парня алели, но он все равно держался гордо и уверенно, хотя усилие, которое он делает над собой, чтобы говорить иначе, чем привык, было отчетливо видно.

— Что нам делать? — прошептал Анрейк.

Рейн строго глянул на него, и тот сразу попытался выпрямиться и повыше поднять голову. Эль подобралась к Рейну. Сестры Анрейка обнялись и закрыли глаза, шепча молитву Яру.

— Не полюблю я театры, — прошипел Кай сзади. Стоящая рядом с ним Адайн так смотрела на вожака-ноториэса, что сама, наверное, была готова драться с ним.

Главарь продолжал:

— Совет не слушает нас, поэтому нам нужны те, кто важен ему. Я назову несколько имен. Эти люди пойдут с нами. Тогда мы никого не тронем.

«Замешаны не только рабочие», — отметил Рейн. Когда зрители показывали билеты, они также называли свои имена, и смотрящие вносили их в список. Бунтовщики могли выкрасть его, но, скорее, его передал один из работников театра. Если так, то это уже не просто очередная попытка рабочих улучшить условия труда, а что-то большее.

Ноториэсу передали лист. Рейн сделал шаг вперед, словно это могло помочь разглядеть написанное. Главарь начал зачитывать имена. Список явно составили не случайно: в него попали исключительно члены великих и благородных родов, все, чьи семьи имели родственные связи с советниками. Один за другим прозвучало:

— Антара Т-Энсом. Эль Я-Нол.

Антара дернулась, Орна вцепилась в руку сестры, пискнув: «Нет». Эль встала еще ближе к Рейну.

— Что нам делать? — переспросил Анрейк.

Скалясь, Аст прорычал:

— Действовать, идиот!

Главарь схватил с пояса револьвер и выстрелил в потолок. Стекло лопнуло, осколки люстры посыпались вниз. В зале пригнулись, зажали уши руками, закричали.

— Все названные идут сюда, живо!

Рейн и Аст переглянулись. В зале в основном находились мамы и дочери, девушки и воспитательницы, немногие пришли с братьями или мужьями, да и те уже перепугались и сбились в кучу. Такие не помогут, их самих нужно защищать.

Инквизитор быстрым движением вытащил из волос Эль заколку-нож, и каштановые кудри рассыпались по плечам. Он шепнул Анрейку:

— У тебя есть что-нибудь при себе?

— В театр ведь нельзя… — Посмотрев на Антару и Орну, парень решительно прошептал: — Только скажи, что делать.

Рейн повернулся к Каю. Брат ухмыльнулся, выставив ногу вперед, и бросил многозначительный взгляд.

— С пустыми руками в Лице не ходят. Адайн, милая, ты со мной?

— Я помогу вам, — она с хитрой улыбкой переплела пальцы в причудливом жесте.

— Эй, вы там! — крикнул ноториэс. Он повернулся к зрителям на балконе и поднял револьвер. — Сидеть и молчать, ясно?

«Не твоя смерть», — подбодрил себя Рейн. Он опустил руку вниз и немного отвел вправо, выставив указательный палец. Работа велела практикам быть тише теней, поэтому они говорили на языке жестов, состоящим из указаний и действий.

Рейн схватил Эль за плечи и подтолкнул перед собой.

— Доверься мне, — шепнул он ей на ухо. — Вот одна из списка! — крикнул Рейн, сильнее толкая девушку. Главарь наставил на них револьвер. — Я хочу идти с вами!

— Стоять!

Рейн послушно остановился, но тут же начал говорить, не давая главарю времени на оценку ситуации:

— Ее папаша нанял меня, чтобы я следил за этой взбалмошной дурой. — Эль вздрогнула, и Рейн, не убирая рук с плеч, кончиком большого пальца погладил ее, пытаясь успокоить. — А она вздумала таскать меня везде, как ручного пса. — Он усмехнулся своей любимой многозначительной ухмылкой. — Я ненавижу всех этих благородных и великих не меньше вашего.

Рейн снова почувствовал себя тем мальчишкой, который рассказывал детям бедняков истории из Книги Братьев. Только сейчас рассказ пойдет о другом, а успех будет измеряться не интересом или восторгом.

— Я такой же, как вы. — Ноториэс повернулся к ноториэсу, демонстрируя клеймо на щеке, и нащупал спрятанный в рукаве нож-заколку. — Я знаю некоторых из списка, я приведу их. Я хочу помочь. К черту Совет. Хватит, на этот раз они дадут, что нужно нам! — последнее слово Рейн прокричал и подтолкнул Эль к входу в королевскую ложу.

Ноториэс опустил револьвер, но остался наготове. Трое других тоже отвели оружие, хотя напряженные плечи и угрюмые взгляды выдавали недоверие. Рейн рассмотрел их банду: ноториэс, усатый с лицом бандита, здоровяк и добродушный — такому бы о семье заботиться, а не с Советом воевать.

— На, забирай! — крикнул инквизитор. — Указать на других?

Эль пыталась держать подбородок высоко и смотреть на ноториэса и его банду прямо, но дрожь выдавала ее. Рейн повернулся к своему балкону: Антара и Орна жались друг к другу, будто птенцы, Адайн стояла перед ними, своей худенькой фигуркой пытаясь закрыть девочек. Кай и Анрейк уже исчезли.

— Вон та, с челкой.

— Дик, приведи, — скомандовал ноториэс.

Едва усатый сделал шаг, послышался треск, шум. Деревянная сцена обвалилась, трое рабочих провалились, оставив после себя крики да облако пыли.

Рейн толкнул Эль к стене, прыгнул в ложу, прямым движением руки вонзил нож в глаз усача и тут же метнулся в сторону. Ноториэс выстрелил. Левое плечо обожгло, боль окутала горячей волной и потянулась ниже.

Инквизитор прыгнул к добродушному, тот нервно вскинул руку с ножом. Рейн ударил его по запястью, ладонь разжалась, оружие бесшумно упало на мягкий ворс.

Сзади накинулся здоровяк. Обеими руками он перехватил Рейна за грудь, не давая дышать. Инквизитор прочертил локтем дугу — хватка ослабла. Он с силой дернулся, припал на левое колено и ударил добродушного ножом в живот, затем оттолкнулся от пола, разворачиваясь, и точным ударом вонзил нож здоровяку пониже ребер.

Рейн быстро повернулся к ноториэсу. Парень стоял, не двигаясь, и буравил его взглядом. Желваки играли на лице, вена на лбу вздулась, словно готовая лопнуть. Щеки алели, а шея наоборот была слишком белой. Он поднял револьвер, но отсутствие твердости в руке и положение пальцев выдавали, что убивать он не привык. В отличие от другого ноториэса.

— Впервые?.. — Рейн не закончил предложение, осознав, насколько неуместен сейчас разговор. Но вопрос вырвался раньше, подгоняемый жалостью. Сложись все иначе, они бы оказались на одной стороне. Не сложилось, и теперь кому-то из них придется уступить.

— Бороться за себя? Нет.

Рейн бросился вперед прежде, чем прогремел выстрел. Он схватил ноториэса за запястье и резким движением завел его руку наверх. Парень отступил, и они вместе нависли над краем ложи. Из груди главаря вырвался похожий на предсмертное дыхание хрип. Он разжал руку, пытаясь нащупать опору, револьвер полетел в зал. Парень потянулся к лицу Рейна, но инквизитор одной рукой перехватил его запястье поудобнее, другой взялся за палец и отвел в сторону, ломая. Ноториэс взвыл, как побитая псина. Рейн подался назад, затем вперед и со всей силы ударил его в корпус. Тот нелепо взмахнул руками и полетел вниз.

Рейн приник к краю ложи. Зрители испуганно жались по углам. Упавшие под сцену рабочие так и не выбрались из-под нее. Рядом с Анрейком лежали четверо. Троим перерезали горло одинаковыми точными ударами, и только один был ранен и еще шевелился. Кай исчез, оставив после себя открытую дверь. Оттуда слышались крики.

Зрители попятились, подняли на Рейна взгляд. Возникла пауза, и тишина опустилась на плечи новой тяжестью. Пожилой мужчина вдруг шагнул вперед, положив руку на плечо, и поклонился. Его примеру последовали еще некоторые, женщины присели со склоненными головами.

Рейн сделал назад шаг, другой. Это не могло быть для него. Не для ноториэса.

Зажимая плечо, он подошел к дрожащей Эль, затем к Антаре и Орне. Кай оказался прав, говоря, что скоро будет громко, но даже этим словам не были достаточно емкими.

Глава 11. Они съедят нас

Энтон встретил враждебным взглядом. Руки сжаты в замок, губы кривятся.

— Что ты сделал?

— В театре? — осторожно спросил Рейн, опускаясь в кресло. Его два дня не было в Черном доме, и он гадал все это время: как Д-Арвиль и другие инквизиторы отреагируют на то, что он сделал вместе с Анрейком?

— Да, черт возьми, что это было?

Рейн опешил. Он ждал, что кто-нибудь посмеется: «Ноториэс играет в героя!» Большинство не обратят внимания. Один или двое, возможно, удивятся и даже выдавят из себя улыбку. Но подобная ярость? Глаза главы отделения так и метали молнии, и столь сильный гнев у него Рейн видел впервые.

— Кир Д-Арвиль, вы же хотели, чтобы я нашел себе место в обществе! Я спас людей, теперь мне благодарны.

Энтон сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, словно пытался успокоиться.

— Если я люблю охотиться, какие животные мне понадобятся?

— Охотничьи псы?

— Верно. А если мне нужно, чтобы мой дом стерегли, кого я куплю?

— Сторожевых собак?

— Снова верно. Но если охотничий пес попытается поймать вора, получится ли у него?

— Думаю, да. Охотничьи псы упрямые и выносливые.

Д-Арвиль покачал головой:

— Нет, Рейн, нет. У каждого своя роль, так почему ты лезешь, куда не следовало? Как мой личный практик может выполнять поручения, если его теперь узнают в Лице?

Аст сжал кулаки.

— Мне стоило остаться в стороне? Речь шла о свободе и жизнях! Вы же сами просили, чтобы я вспомнил, как это, быть сыном благородного рода. Я должен был что-то сделать.

— Не надо мне геройства. Оставь чертово благородство на долю Анрейка. От него я ждал подобного, он и нужен для этого, но ты… От тебя требовались хитрость и изворотливость, а как ты извернешься теперь, узнаваемый?

Энтон достал из стола сигару, убрал, потянулся к пачке сигарет. Захотелось сделать то же, но Рейн не посмел, видя, что поступок превратил твердую почву под ногами в тонкий лед — до того, чтобы утонуть, оставалось еще одно нечаянное слово или неверный жест.

— Дайте задание, и я решу любой вопрос. Не спрашивайте как — я смогу все, что прикажете, кир Д-Арвиль.

— Я не знаю, что тебе предложить. Мне был нужен практик-тень, а не ты, герой-ноториэс. На тени не обращают внимания, они есть и все, без имени и голоса. На них смотрят с равнодушием, а те в это время видят, слышат и чувствуют.

— Как мне не быть узнанным, если я ношу клеймо ноториэса? Вы сами сняли маску, которая делала меня тенью.

— Моя ошибка, признаю, — Энтон кивнул и помассировал виски руками. — Я хотел, чтобы ты вспомнил о гордости и научился держаться достойно, а не лез, куда не надо и не орал о себе. Ты подвел меня.

Слова прозвучали громко и четко, как приговор судьи. Рейн вспомнил, как приятно касаться денег. Все, что он обещал матери и отцу, грозило вот-вот превратиться в пустые слова.

— Я думал напомнить тебе, как мы работаем.

Не сдержавшись, Рейн вздрогнул. Допускающим оплошности инквизиторам напоминали, как нужно работать — через боль, ведь только такой урок могли преподать в чертовом Лице.

— Твое счастье, кир В-Бреймон считает иначе.

— Твое счастье? — прорычал Аст. — Твое счастье, что не ты оказался там, на прицеле, ублюдок!

— Кир Д-Арвиль, я сделал, что должен был, — Рейн встал. — Даже если я нарушил ваши планы, я не мог остаться в стороне. Бунтовщики хотели забрать невиновных, а разве это не является нашей работой — защищать?

Энтон рявкнул:

— Сядь, ноториэс! Мне нравились твои дерзость и смелость, пока они не доставляли проблем. — Рейн сел, но не нашел в себе сил умерить упрямство во взгляде. — Ты спутал все мои планы. На кого мне теперь положиться?

— Кир Д-Арвиль, — перебил его Рейн, — я нашел дом. Вы говорили, что вам нужно место, где можно держать неправильных людей и ночевать, но откуда легко сбежать. Я нашел его и договорился. Дом готовы сдать за…

— Заткнись уже, — глава вздохнул. — Мне нужно от вас только то, что я прошу, а не то, что вы сами придумываете себе, понятно?

«Заткнись», — повторил Рейн. Так кричали псам, когда те чересчур громко лаяли. Он представил, как вскакивает, сжимает кулаки и наносит два удара: один прямой в нос, другой — сбоку в челюсть. Он ведь верил, что Энтон даст ему шанс все вернуть, а вот его уже отнимали, едва в руках подержал. Но вспомнив взгляды зрителей, Рейн сказал себе, что все не зря. К черту такую службу. Может, он задолжал отцу, матери, Каю, но у Д-Арвиля он рисковал набрать еще больше долгов.

— Кир В-Бреймон хочет забрать тебя себе, — Энтон скривил губы. — Но я доверял тебе, ты слишком много знаешь, — глава отделения выразительно посмотрел. — Практики не должны оставлять следов.

— Я сделал, что должен был, и я не перестану это повторять. Трупы в театре стали бы следом. На моей совести и на совести Инквизиции. Мне жаль, если я подвел вас.

Энтон молчал, и тишина в кабинете сгустилась, как дым от сигары. В этой паузе Рейн отчетливо услышал, как щелкает невидимый замок: дверь, в которую он так долго стучал, оказалась не заперта, а просто не для него. Пусть Д-Арвиль забирает шанс. Будут и другие, лучше, правильнее.

— Кир В-Бреймон на две недели уехал из Лица, по его возвращении зайдите к нему. Он хочет обсудить вашу работу. А теперь ступайте, кир Л-Арджан.

Рейн поднялся. Вот и все. Еще недавно он так благодарил Энтона за шанс, так хотел служить ему. Глава отделения помог снять маску, напомнил, что он — Л-Арджан. Но вот бывший любимый пес решил взять на себя чужую работу, и его вышвырнули за дверь. Что же.

— А может, пора перестать искать хозяина? — шепнул Аст. — Разве мы сами не справимся?

Рейн положил руку на плечо, поклонился и вышел. За дверью он тихо спросил Аста:

— А дальше-то что?

Не повторится ли все то же самое?

Ригард В-Бреймон, значит. Зачем ему понадобился ноториэс? Едва ли глава Инквизиции ценил благородство и смелость. «Он может подойти», — шепнул Э-Стерм. Для чего? Рейн провел рукой по лицу и выдохнул. Прошел всего месяц, а события валились с силой снежной лавины и хотели подмять под себя — одно больше другого.

— Иди уже, — проворчал Аст. — Надо решить оставшиеся вопросы.

Рейн кивнул и пошел по коридору. Неделя началась, место старшего инквизитора еще за ним, и работу нужно выполнить. А кроме того, найти информацию об Я-Эльмоне, В-Бреймоне и Э-Стерме, познакомиться с «семьей» Кая и выбрать сторону.

***

Рейн и Эль встретились в парке. Весна уступила место лету, не дождавшись окончания своего срока, но улицы, скверы и набережные были тише обычного, теплу лицийцы не радовались — волнения рабочих продолжались, и только молодежи все было нипочем.

— Ты выглядишь обеспокоенным, — заметила девушка.

— Это все работа.

— Что случилось?

Рейн отмахнулся, вернувшись в свои мысли. Во встречах с Эль не осталось нужды, поэтому с вопросами он не торопился, хотя отказываться от прогулки не стал — на случай, если В-Бреймон, как и Энтон, заинтересован в информации о главе Церкви. Однако Рейн не мог заставить себя взяться за делов, он снова и снова возвращался мыслями к разговору с Д-Арвилем и думал насчет своего будущего. Вместе с этим он слушал и смотрел по сторонам, нутром ожидая нового подвоха: встречи с Каем или появления бунтовщиков-рабочих. Однако в парке все было ровным счетом как всегда: гуляки разошлись по дорожкам, друг от друга их отделяла живая изгородь, но голоса все равно доносились пчелиным гудением.

— Ты бы хотел служить Церкви, как твой род? — осторожно начала Эль. — Может быть, я поговорю с отцом?

Инквизитор остановился, девушка замерла тоже. Это же не шутка? Она всерьез верила, что ей хватит сил убедить отца изменить правила ради ноториэса? Он снисходительно улыбнулся:

— Я связан с Инквизицией клятвой. И я не хотел бы. — Он пошел по дорожке, посмеиваясь от мысли, что встал бы за аналой подобно отцу, открыл Книгу Братьев, начал проповедь.

— Рейн! — позвала Эль. Он обернулся. Девушка не двигалась с места и явно чего-то ждала. Она достала из сумочки тканевый мешок, который удивительным образом оказался больше самой сумки. — Это тебе, — ее голос подрагивал.

Рейн недоверчиво взял его, развязал шелковую веревку. Внутри лежали три кисти разной толщины и набор масляных красок.

— Ты сказал, что уже не хочешь быть художником, и тебе это не нужно. Но вдруг когда-нибудь станет нужно.

Рейн пялился на Эль, не зная, что сказать и сделать. Аст, смущенный, встал рядом с опущенными руками.

Подарок? Ему же ничего не дарили уже несколько лет. Подарок. От девчонки из великого рода. Ему. Ноториэсу. Инквизитору. Она запомнила его слова. А у нее самой ведь не хватало денег, она даже второго платья не могла себе позволить.

— Спасибо, что пригласил в театр.

Он так и держал мешок на вытянутых руках, не решаясь вернуть его и не решаясь взять.

— Не стоило. Пожалуйста, возьми назад.

— Нет! — в голосе зазвучала обида. — Я не могу поблагодарить человека, который спас меня? — Эль уперла руки в бока и сказала еще более сердито: — Ты не понимаешь, как мне было страшно! И я сделаю все, что считаю нужным, чтобы ты понял, что сделал.

Рейн взял Эль за руку, все равно чувствуя, что теперь обязан ей. На запястье виднелась тонкая полоска более светлой кожи — там, где раньше был браслет. Он крепче сжал руку девушки и вопросительно посмотрел. Эль упрямо вздернула подбородок. Рейну показалось, что внутри что-то рушится, точно каменная лавина сходит с гор — с треском и скрежетом. Он сделал шаг вперед и обнял Эль с величайшей осторожностью.

Она также осторожно положила голову ему на плечо и подняла руки. От нее пахло чем-то сладким, то ли ирисками, то ли карамелью. «Дура, — с неожиданной злостью подумал Рейн. — Как ребенок». Но отпускать не стал. Не отпустил, даже когда мимо прошли двое парней и глупо хихикнули.

— Идем, — наконец Рейн, улыбаясь, потянул Эль за собой.

Они вышли к озеру и двинулись по деревянной набережной. Отдыхающие катались на лодках, и от ударов весел разбегались ровные дорожки кругов. У воды копошилось огромное количество птиц: лебедей, уток, воробьев, голубей. Иногда прохожие бросали им крошки, и те кидались к ним, отталкивая друг друга крыльями.

Рейн чувствовал, что должен что-то сказать, но не находил слов. Эль нарушила молчание странным вопросом:

— Рейн, почему ты говоришь со мной?

— Говорю? — переспросил он.

— Да. Отец всегда молчит, он чужой мне, а я — ему. И все молчат. Им плевать, кто я, но им важно, кто мой отец. Они боятся его и обходят меня стороной, или приходят, чтобы что-то получить от него с моей помощью.

Аст не двигался, но Рейн ясно представил, как у демона появляются когти, и он тянется к его сердцу.

— А почему ты говоришь с ноториэсом, Эль?

«Признайся в споре», — взмолился Рейн. Пусть скажет, даст ему повод уйти. Он чувствовал свою беспомощность, совсем как тогда, на школьном дворе, прижатый к дереву и ждущий чуда. Чуда не произошло, он освободился сам, а сейчас на это не хватало сил: Эль была его ключиком к безопасности. Сколько бы раз он ни послал к черту Инквизицию и всех инквизиторов мира, этого не могло быть достаточно, чтобы уйти. У такой работы нет срока.

— Я тебе сразу призналась, что я сама ноториэс — для своего круга.

Рейн посмотрел на Эль, будто впервые видел. Опыта оказалось недостаточно, он ошибся в оценке: она не вторящая отцу и церковным заветам птичка. Ей лишь не давали высказаться.

— Эль, ты узнала что-нибудь об отце, о демонах? — решительно спросил Рейн. Еще один шанс для нее разгадать намерения инквизитора и уйти.

Девушка огляделась, точно искала того, кто мог подслушать. Они уже отошли от пирса и набережной и двинулись по другому краю озера, заросшему и укрытому деревьями.

— Мне кажется, отец ищет себе сторонников, причем сразу среди всех, — осторожно начала Эль. — Я не слышала, о чем он говорил с главой торговой гильдий, но они вышли из его кабинета довольными и пожимали друг другу руки. Ученые к нам не пришли, хотя собирались, но вместо них явились гвардейцы. А в субботу — глава Инквизиции. — Рейн мигом насторожился. — Они шептались чуть ли не всю ночь. Я не знаю, что им всем нужно.

Рейн снова почувствовал себя охотничьим псом. Что-то затевалось, вожаки стай объединялись, и едва ли от этого выиграет кто-то, кроме них. Если В-Бреймон на одной стороне с Я-Эльмоном, нужна ли ему информация о нем?

— Задай другой вопрос, — пробурчал Аст.

Рейн кивнул. Правильнее спрашивать: а нужен ли ему глава Инквизиции, глава Третьего отделения — да вся эта Инквизиция? Что она дала за четыре года, кроме новых долгов?

— Как он…

Из-за деревьев вышла весело гомонящая компания. Девушки укрывались зонтиками и тоненько посмеивались. Парни с напыщенными улыбками что-то яро рассказывали им. Заметив пару, один из них вдруг замолчал. Рейн почувствовал, что Эль напряглась. Затем напрягся он.

Светлые волосы. Зеленые, похожие на кошачьи глаза. На этот раз ошибки не было. Дерит У-Крейн стоял рядом, улыбался и смотрел тем же, что в детстве, обещающим неприятности взглядом.

— Ну что? — ехидно спросил Аст. — Найдешь слова для него?

Дерит с долей театральности распростер руки:

— Милая Эль!

Она вздрогнула, и Рейну захотелось посильнее сжать ее ладонь, но вместо этого он попытался отпустить. Так ей будет легче. Всем было легче встречать друзей, когда ноториэс держится вдали: и матери с отцом, и инквизиторам. Они всегда старались отделаться от него, как от вещи, которую стыдно носить при себе. Это давало защиту от презрительных улыбок и колких вопросов. Только Эль почему-то лишь крепче ухватилась за него.

— Ты, я вижу, завела новых друзей?

Рейн буравил Дерита взглядом. Тот на секунду посмотрел в ответ, пренебрежительно улыбнулся и вернулся к Эль.

— Да, — она так и сияла, но Рейн чувствовал ее напряжение.

— Вот почему ты не ответила на мое приглашение, — Дерит изобразил сердитый вид.

— Нет, я не ответила на него, потому что тебя и твоей семьи мне хватает у нас дома.

От улыбки не осталось и следа. Дерит, прищурившись, оглядел Рейна:

— А этого, значит, не хватает? Ты не изменился, старый друг. Все также любишь отнимать чужое. Может быть, присоединитесь? — Он махнул рукой в сторону юношей и девушек, в напряжении смотрящих то на него, то на Рейна с Эль. — Вспомним школу? Нашего друга Оксандра, и как мы играли под деревом на школьном дворе?

Аст встал рядом плечом к плечу. Голос демона остался спокоен, и в нем звенел металл:

— Правила игры не поменялись. Не молчи. Не давай себя в обиду.

Рейн отпустил руку Эль и вплотную подошел к Дериту. Они оказались одного роста, но У-Крейн был шире в плечах. Они сцепились взглядами: серо-голубые глаза против зеленых.

— Нет, не вспомним, Дерит. Думаешь, меня волнует прошлое? — инквизитор хохотнул. — Лучше поговорим о настоящем. Отец пристроил тебя в гильдию? Я вот пошел другим путем. Я теперь служу в Инквизиции.

Рейн оценивающе посмотрел на Дерита. Одного возраста с Гинсом, из одной школы. Оба — сыновья великих родов, представителей торговой гильдии. Почему Гинс поначалу не хотел писать донос: из-за дружбы с родом У или из благородства?

Рейн встал еще ближе к Дериту и шепнул на ухо:

— Твой дружок Гинс сейчас в подвалах Черного дома. Он многое рассказал о твоей семье. Хочешь знать что?

Дерит отшатнулся, он, казалось, вот-вот разразится бранью, но ему хватило гордости сдержаться, вместо этого он, посмотрев на Эль, покачал головой:

— Я знаю, наши отцы не всегда ладят, но ни один из нас никогда не опускался так низко, как ноториэс.

Девушка упрямо вздернула подбородок:

— Ты прав, должно быть. Но дело в том, что я сама никогда не была на вашем уровне. — Она подхватила Рейна под руку. — Рада встрече, кир Дерит, — Эль очаровательно улыбнулась.

При виде вытянувшегося лица У-Крейна Рейн едва не расхохотался. Он повернулся к компании левой щекой и подмигнул, Эль кивнула каждому из них, и они медленно, прогулочным шагом продолжили путь.

Остановившись, когда компания исчезла из виду, девушка воскликнула:

— О, как же я мечтала сделать это! Рейн, что это за магия, почему с тобой я чувствую себя сильнее?

«А я с тобой». Лишь сдержанность Аста помогла удержаться от глупой улыбки.

— Что ты хотела сделать?

— Показатт свое настоящее отношение. Я давно знакома с его семьей. Когда мы впервые пришли на прием к ним… — Эль поджала губы, помолчала немного и продолжила: — Отец всегда говорил, что стремление к роскоши — это от демона. Он не любил, когда я просила платье, или юбку, или что-то еще. Служанка хорошо латала вещи, это казалось ему достаточным. — На щеках появился румянец. — На том приеме я была одета хуже всех. Сначала Дерит высмеял меня, решив, что я дочь кухарки, тайком пробравшаяся на вечер, а когда я назвалась, обозвал лгуньей. И потом он всегда закатывал глаза при моем появлении. Но в прошлом году отец Дерита стал главой торговой гильдии, и теперь ему приходится вести себя иначе. Его отец считает меня хорошей партией.

«Хорошая партия», — Рейн скривился. Мысль, что Я-Эльмон может отдать Эль Дериту, вызывала отвращение и злобу.

— А ты? Какая у тебя история?

— Мы вместе учились в школе, пока меня не выгнали.

«Последний шанс», — решил Рейн. Эль хотела, чтобы он говорил с ней, так он поговорит. Пусть все знает. Если она и тогда не уйдет… Рейн не знал, что тогда.

— Мы дружили когда-то, но я обидел Дерита, и мы начали войну. Обзывались, дрались, пытались подставить друг друга. Однажды я так разозлился, что в драке убил его друга. За это меня отправили на перевоспитание.

Эль медленно кивнул. Рейн жадно вгляделся в ее лицо, пытаясь разгадать эмоции. Ну же, что это будет: страх, презрение, ненависть, жалость?

— Ты уже рассказывал ей, — напомнил Аст. — и она выбрала остаться. Хватит.

— Я сейчас послушала своего демона, — призналась девушка. — Он мне твердил слова, которые я произнесла, уже несколько лет. Я всегда их слышала, но боялась повторить.

Рейн понял, что Эль в его руках. Он мог направить ее в любую сторону — она и рада будет идти, хоть даже против собственного отца. Но хотелось быть честным. Она заслуживала этого.

— Я всегда сравнивал своего демона со зверем, — Рейн говорил тихо. Рядом никого не было, но, даже несмотря на роль Аста, церковное учение настолько въелась в разум, что заговорить о демонах громче не получалось. — Его зовут Аст, он сторожит наше логово и не позволяет другим переступать границы. Мы сдерживаем своих демонов, потому что боимся, что они съедят нас. Но стоит их выпустить, как становится ясно: они едят только других.

— Ты говоришь как Дети Аша, — слова Аста звучали подобно приговору, но на лице демона появилось странное наслаждение, а сам Рейн почувствовал покой. Точно невидимая рука вдруг перерезала веревку с грузом, который так долго тянул к земле.

Губы Эль задрожали. Она всплеснула руками и быстро зашагала вперед, яростно говоря:

— Во имя Яра, нельзя так говорить! Имя для демона? Это же… Неправильно! Мы не должны их слушать. Нельзя так! — Эль резко остановилась: — Но мне понравилось. Что со мной не так?

Рейн растерялся. Что ей сказать? Что она поступила правильно, поддержать? Что она запуталась и не должна слушать демона? Какое право он имел решать за нее?

— Эль, все зависит от тебя, тебе решать, все так с тобой или нет.

— Я вдруг почувствовала себя такой свободной! Словно все, что копилось внутри годами, вышло на волю. Мне сейчас кажется, я смогу все!

— И что тебе хочется сделать?

Эль ни на секунду не задумалась перед ответом:

— Поговорить с отцом. Я хочу знать, почему я для него пустое место. Почему так было всегда, но он все равно держал меня рядом, как на привязи.

Эль посмотрела в сторону долгим, задумчивым взглядом и несколько раз кивнула. Рейн зачарованно следил за ней. Он впервые столь явно видел, чтобы кто-то слушал демона. У каждого были неловкие взгляды, быстрые кивки или качания головой, но у других их старались не замечать, а свои — прятать. Он будто подглядел что-то сугубо личное, но вместе с тем — притягательное.

— Мне ведь нечего терять, — продолжила Эль. — Я не могу стать еще больше никем. Я столько раз мысленно разговаривала с отцом, но всегда боялась задать вопрос вслух. Теперь я могу. Извини, но я сильнее не с тобой, а с самой собой, когда слышу себя. Ты помог мне услышать.

Будто напуганная собственными словами, она сделала шаг и прижалась к Рейну, как котенок, ищущий защиты. Он осторожно обнял девушку, а когда Эль не отстранилась, уткнулся носом в ее волосы и снова почувствовал запах то ли ирисок, то ли карамели. Это показалось первым кирпичиком дома под красной черепицей.

Глава 12. Искреннее и настоящее

Кай спустился по лестнице, на ходу надевая бежевый пиджак, вышел из дома и направился вниз по Первой. На стоящую на пороге мать он уже не оборачивался.

— Теперь твоя часть сделки, — сухо произнес брат, когда Рейн поравнялся с ним.

— Непременно. С таким же презрением, как у тебя.

В голове еще слышалось мамино волнительное «Ох, мальчики!», которое она бросила на прощание. Он знал, что семья уже не будет прежней, но попытался. Стоило увидеть всех вместе: мать, отца, Кая, старуху Агну — появилась надежда, что все вернется. Но когда было покончено с обмороками, слезами и вздохами, томительно потянулись минуты. Неловкое молчание иногда прерывалось вопросами матери, но они находили скупые черствые ответы.

Кай прошел Первую, затем Вторую, Третью — все дальше и дальше по улицам Тары. Рейн давно не заходил сюда, но Канава осталась прежней — грязной и смердящей. Одежда делала Кая похожим на аристократа, ошибкой попавшего в район бедняков, но он уверенно петлял по улицам и шел с видом осматривающего свои владения короля.

— А чего ты хотел от меня? Я пришел, как ты просил, а на большее мы не договаривались. В конце концов, честное равнодушие лучше лживой любви. Не заставляй меня врать еще и им.

Рейн не нашелся с ответом, и братья в молчании продолжили путь.

Тара тянулась вдоль западной части города, и для многих районов она была бельмом на глазу. Рейн не знал, случайность это или насмешка, но Канава в точности повторяла жизнь своих соседей — повторяла безобразно, как в кривом зеркале.

На севере бок о бок с богатым Ре-Эстом жили короли Канавы, строившие себе вычурные подобия дворцов. Деловому Тому соседствовала Мертвая гавань — место сходки отбросов Лица. Напротив веселого Рин-Рина Тара ставила свои бордели, игорные дома, букмекерские конторы и переманивала посетителей.

Рейн посмотрел на профиль брата: он напоминал отца — и попробовал нарушить молчание:

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Хватит, давай не будем притворяться родней. Ты знаешь достаточно.

Ноториэс прикрыл веки и несколько секунд шел так. Тот босой светловолосый мальчишка уходил все дальше и таял, как ночной призрак. Может, и ему стоило прекратить цепляться за прошлое? Построить новый дом порой проще, чем отремонтировать старый. Рейн устало провел рукой по лицу и открыл глаза.

Он вдруг замер. Впереди показалась знакомая тележка с капустой и старик рядом с ней все в той же потертой куртке.

— Ты чего? — удивился Кай.

— Эй, мальчики, купите капусту? — Продавец взял сверху кочан и протянул им.

— Подъезжай к «Трем желудям», на кухне возьмут, — равнодушно ответил Кай.

— Спасибо, добрый кир. — Мужчина поклонился. — Послушаете совет? — Ответа старик явно не ждал, он сразу начал: — Когда мне было тридцать, я усвоил третью истину: у каждого из нас есть крылья, способные подарить полет, но если сложить их за спиной, они становятся величайшей тяжестью.

— Спасибо! — откликнулся Рейн, посмотрев на старика долгим, тяжелым взглядом. Третья встреча уже не совпадение.

Кай первым продолжил путь и буркнул:

— Сумасшедший.

Минут через пятнадцать они остановились на границе Рин-Рина и Тары. Она проходила по широкой пешеходной улице, и незнающий человек едва мог отличить один район от другого, их даже прозвали Правой и Левой рукой. На обеих сторонах огромные толпы увивались перед дверями ярко освещенных домов с привлекательными вывесками. Всюду ходили зазывалы и переманивали людей, а те и рады были смотреть.

Кай ухмыльнулся:

— Итак, что тебе нравится больше, брат: коварство Левой руки или роскошь Правой?

— Что угодно, кроме твоих выдумок.

Кай скривился и зашагал по стороне Левой руки. Рейн нагнал его и положил ладонь брату на плечо, настойчиво говоря:

— Тебе пора объясниться. Куда мы идем?

— А ты сам не видишь? Мы не ученый совет и не церковное собрание. Мы изгои и живем там, где подобным нам есть место. Если ты не такой, беги в свою Инквизицию и продолжай плясать на задних лапках. Так как, скажешь, что ты не изгой?

— Не скажу, Кай, но… — начал Рейн и замолчал, не находя верных слов.

— Попытайся еще раз, — с надеждой сказал Аст.

— Может, и ты, и я — изгои, но это не значит, что мы должны держаться поодиночке. Кай, я знаю, что перечеркнул твою судьбу. Что струсил и не заступился перед отцом. Что должен был не только предупредить о приходе инквизиторов, а помочь. Я понимаю, почему ты скрылся. Но мое понимание тоже не безгранично. Я пошел с тобой, не стал гадать, не ловушка ли это. Я доверился, потому что ты мой брат, и того же жду в ответ, так засунь свои обиды и насмешки куда подальше и объясни, куда мы идем!

Кай насупился и сложил руки на груди, совсем как в детстве, когда отец отчитывал его, а он спорил с ним. На лице проступило по-мальчишески виноватое выражение, но только на миг. Кай махнул и сел на деревянную скамейку под сенью клена, которые тянулись вдоль всей улицы, отделяя Правую руку от Левой.

— Правда в том, что у меня уже есть семья, и ей я могу доверять. Мне не нужны те, кто бросил меня. Вот и все.

Кай наклонился, но держал спину прямо. Он вглядывался в разбавленные светом фонарей сумерки, точно выслеживающий добычу зверь. Из головы никак не уходили воспоминания, пытаться разглядеть в брате знакомого мальчишку Рейн тоже не мог перестать, и с каждой неудачей желание только крепло.

Аст встал над ним со скрещенными руками, словно суровый судья, и начал строгим голосом под стать:

— Хватит. Ты хочешь вернуть прошлое, но Кай может не хотеть этого. Ты держишься за воспоминания, потому что у тебя все отняли, но у него не было ничего тогда, а появилось сейчас. Не держи. Тот мальчишка уже вырос, и его право выбирать, кого звать семьей.

Рейн зло глянул на Аста. Демон провел рукой по волосам, улыбнулся, но меньше твердости во взгляде не стало. Ноториэс как можно спокойнее ответил:

— Хорошо, Кай, ты изменился, я вижу. Я тоже уже не тот. Мы можем попробовать стать друзьями хотя бы. — Рейн достал из кармана сигареты. — Расскажи о своей семье.

Кай взял паузу. То ли обдумывал, что можно сказать, то ли ждал, когда мимо пройдет разодетая вереница мужчин и женщин, которые еще не остыли после игры и радостно вспоминали заветный «пас», приведший к выигрышу одного из них.

Рейн закурил, Кай закурил тоже и, наконец, заговорил, делая затяжки между предложениями:

— Я познакомился с Детьми Аша в двенадцать. Бродяжка с Восьмой, Адайн, увидела, что я дерусь, и спросила, что случилось. Помнишь, как мне всыпал отец за то, что я не ночевал дома? Это мы с ней прятались под мостом и говорили о демонах.

Голос Кая зазвучал с нежностью, и Рейн почувствовал ревность. Бродяжка с Восьмой!

— Я познакомился со многими из Детей Аша, но когда я сбежал из Черного дома, меня принял только Витторио Вир.

Такие имена носили народы Мраморного острова. В Кирии они, как и жители других островов, были редкими гостями — из-за демонов кирийцев называли «проклятыми» и ограничивали дела торговыми сделками.

— Он хотел отомстить Совету за все дерьмо, что с ним сделали, и изменить в королевстве порядки. Я — установить в Канаве свои правила и заставить инквизиторов и церковников страдать. Мы хорошо поняли друг друга. Вир помог получить то, что есть у меня сейчас.

— А что у тебя есть?

Кай самодовольно улыбнулся:

— Однажды меня назвали помойной крысой, но когда из Черного дома меня спасли именно крысы, я понял, что быть одной из них не так уж плохо. Они умные и ловкие. Теперь у меня свой Крысиный совет. — Кай сделал паузу и с ухмылкой на лице повернулся к Рейну. — Я ведь говорил, что мог стать лучше, если бы мне дали шанс. Но шанс дала только Тара, и теперь она станет моей.

Кай снял пиджак и закатал рукав белоснежной рубашки, обнажая татуировку в виде стоящей на кинжале черной крысы. Инквизитор поджал губы: о Крысином совете он слышал — банда была головной болью полицейских.

Рейн вопросительно посмотрел на Аста. Общаясь с Каем, соглашаясь на встречу с его «семьей», он предавал Инквизицию. Ту, которой принес клятву и отдал четыре года жизни, которая, возможно, все-таки могла вернуть утраченное. Ради чего? Что даст эта кучка озлобленных… Кого? Вот мальчишка из благородного рода, рядом с ним бродяжка с Восьмой, а вот мститель Витторио Вир. Кто еще входит в «семью»?

— Они ничего не отняли, в отличие от Инквизиции и Церкви, — откликнулся Аст.

Кай закончил:

— У Вира есть план, и ему нужен ты.

— Зачем тебе все это, Кай? Ты держишься за «семью», которая хочет идти против Совета, но ради чего?

Брат не помедлил с ответом ни на секунду:

— Ради себя. У меня все забрали, и я хочу это вернуть. Хотя нет, не так. У меня изначально ничего не было, кроме побоев и нравоучений. Просить я не буду, напросился уже. Я возьму, что хочу, и всего-то.

Рейн вздохнул. Да, он предавал инквизицию. Да, он мог лишиться последних крох. Но оставить брата — не мог. Или они разделят идею на двоих, или он вытащит Кая из канавы, даже если тот будет цепляться за нее до побелевших костяшек.

— Хорошо. Идем?

Кивнув, Кай нырнул в толпу и остановился только в конце улицы перед игорным домом «Три желудя». Выкрашенное коричневой краской здание украшала вывеска с изображением желудей. По одну сторону двери стоял охранник и грозно оглядывал входящих, по другую — девушка в бежевом с золотом платье очаровательно улыбалась прохожим и заманивала внутрь.

— Помягче, Дрег, распугаешь всех. — Кай хлопнул великана по плечу и зашел.

«Три желудя» встретили приятной музыкой и мягким светом ламп. Светлые деревянные панели на стенах, паркет, красный бархат кресел и стульев давали понять, что этот игорный дом — достойный соперник Правой Руке.

Через огромный зал тянулись ряды столов. Крутились рулетки, раздавались карты, монеты летели на стол. Воздух казался тяжелым: в нем соединились запахи сигар, вина и виски, духов. Торжествующие крики и смех мешались с проклятиями и мольбами. Здесь были и мужчины, и женщины, и совсем молодые, и уже пожилые — одежда каждого говорила о достатке.

Кай щелкнул пальцами, к нему тут же подскочил официант с вышколенной, услужливой улыбкой. Брат указал в сторону, получил кивок в ответ и решительно направился вперед.

— Одно из моих вложений, — небрежно бросил он. — Я называю это оздоровительным курортом.

Рейн с улыбкой покачал головой — не осуждающе, а всего лишь признавая факт, что каждый выживал как мог, и брат явно справлялся лучше.

— Как ты сумел?

— У меня хорошая семья, которая меня поддерживает, — в голосе Кая послышался вызов. «Не как ты», — добавил Рейн то, что брат не сказал, но о чем явно подумал.

— Не додумывай за других, — буркнул Аст.

Кай зашел в частный зал, где свет был ярче, воздух — свежее, а звуки — тише. Стоило шагнуть следом, сидящие тут же замолчали.

По левую сторону стола — Адайн. Широкие рукава блузы открывали субтильные запястья и татуировки на предплечьях: правую руку обвивала змея — символ Аша, на левой на кинжале сидела крыса, как у Кая.

Напротив, в самом углу, притаилась вторая девушка. Это была настоящая красавица родом с южных островов: смуглая кожа мерцала в свете ламп, черные волосы ниспадали на плечи крупными кудрями, темные выразительные глаза были подведены, что подчеркивало их лисий разрез. Но что-то в ней… Южанка носила черное, на плечах лежал плащ с капюшоном, не подходящий ни погоде на улице, ни обстановке в зале, она отводила взгляд. Рейну вспомнились практики после первого задания. Тогда они понимали: сколько воды не лей, им уже не отмыться.

Рядом с южанкой сидел мужчина. Выглядел он лет на тридцать пять, но темные виски уже тронула седина. Оливкового цвета кожа, нос с горбинкой, карие глаза под густыми насупленными бровями — все в нем выдавало уроженца Мраморного острова. Синий пиджак и темно-красный жилет должны были смягчить образ, но они, наоборот, только подчеркивали строгость.

— Профессор. — Кай кивнул мужчине и сел к Адайн. Рейну оставалось занять стул во главе стола.

«Профессор» обратился к инквизитору:

— Рад видеть тебя. Я Витторио Вир. Ты можешь называть меня Виром. — Он улыбнулся только кончиками губ — из вежливости, но не искренне. — Позволь представить тебе Кату. — Вир указал на южанку. Девушка молча посмотрела на гостя и отвернулась к окну. — С Адайн ты уже знаком.

Бродяжка буравила его взглядом и явно хотела что-то сказать, но появившийся официант с подносом отвлек ее внимание.

— Не так, должно быть, ты представлял себе тех, кто открыто говорит со своим демоном.

Рейн бросил взгляд на официанта, но тот с равнодушным лицом поставил перед ним и Каем стаканы с виски и вышел так же тихо, как появился.

Вир покачал головой:

— В Таре не удивить подобными словами. И в других районах тоже. Нас больше, чем кажется. Иметь демона — не значит быть проклятым, это понимает каждый умный человек. Ну или тот, кому надо выжить. — Вир посмотрел на Кая и Адайн с долей снисходительности, как отец на лепечущих детей.

Рейн чувствовал нетерпение, но старался не показывать его. Он откинулся на спинку стула и спросил с долей ленцы:

— Так вы все-таки принадлежите Детям Аша?

— На словах — да. На деле — нет.

— Ну и насколько вас больше? Или вы сначала расскажете, как оказались здесь?

Вир назидательно сказал Каю:

— Я же говорил, вы окажетесь похожи, не стоило и спорить.

— Мы разные, профессор, разные, — пробурчал Кай с детским упрямством и потянулся к стакану.

— Многие, — Вир повернулся к ноториэсу. — Среди лавочников, гвардейцев, полицейских, учителей, врачей и простых бродяг, среди Инквизиции и Церкви — верящие демону есть во всех слоях. — Вир сделал паузу и простучал пальцами по столу короткий ритм. — Как мы здесь оказались? Я был членом ученой гильдии, но совершил неверное открытие. Кату похитили работорговцы, а я забрал ее у них. Адайн бросили родители.

Рейн обвел собравшихся взглядом и задержался на каждом, затем повертел стакан в руке и сделал большой глоток. Желудок обожгло. Кучка сумасбродов и вот еще один новенький в их чудную компанию.

— Не думай как инквизитор, — зашептал Аст на ухо. — Это не те, кого ты должен поймать и из кого надо вытащить правду. Мы пришли на переговоры. Они могут стать союзниками.

— Рейн, почему ты согласился прийти? — Адайн подала голос. — Почему не убил меня?

Он помедлил с ответом. А что сказать, собственно? Ей, бродяжке, на своей шкуре должно быть известно, как жгут чужие взгляды. Как глубоко пролегает граница между слоями. Да и как терять она наверняка тоже знала — пусть и не на примере положения и денег. И уж тем более как давят старые грехи. Нет, это все ненужное.

— Потому что хотел получить ответы.

— История за историю, — тихо произнесла Ката с южным акцентом, мелодично и протягивая слова. — Так у нас говорили.

Вир кивнул:

— Я понимаю твое недоверие, но и мы только присматриваемся к тебе. Ты имеешь право знать правду о демонах и о братьях, а вот готов ли ты узнать наш план, покажет время. — Витторио помолчал немного и признался: — Я никогда не искал сторонников, я не знаю, какими словами Дети Аша заманивают себе людей, но, думаю, моя история будет не хуже любой пропаганды.

Рейн едва сдержался от того, чтобы не закатить глаза. Сейчас начнется: должно быть, этот Вир потерял из-за Церкви или Инквизиции близкого и возомнил себя великим мстителем, который покарает всех. Расскажет очередную грустную историю, каких и в подвалах Черного дома звучало достаточно.

— Я родился на Мраморном острове. Мой отец — кириец, поэтому я унаследовал кровь Аша. Ты знаешь, что у каждого человека демон выглядит по-своему? Он может отличаться от тебя полом, возрастом, внешностью.

Рейн не стал ни кивать, ни качать головой. Конечно, он слышал, но тема относилась к числу запретных, о таком не болтали ни спьяну, ни во сне.

— Мой демон выглядел как мальчишка лет шестнадцати. Он любил задавать вопросы: как горят разные материалы, что будет, если смешать ингредиенты? Что такое демоны, как они появляются на самом деле?

Последний вопрос прозвучал зловеще. Рейн стал смотреть на Вира с еще большей осторожностью. Куда его завело любопытство?

— Дома я не мог найти ответов. Наши ученые думали лишь об одном: как добывать мрамор быстрее, выгоднее? Я уплыл в Кирию, но для Лица моих знаний оказалось недостаточно, мне отказали в поступлении в университет. Тогда я отправился дальше, на Рьерд, и закончил там биологический факультет, затем вступил в ученую гильдию. Меня заметили и приняли в особую группу — группу, которая занималась изучением человеческого тела и демонов. С одобрения Совета, конечно.

А ведь Детей Аша преследовали за те же эксперименты, ученых объявляли отступниками и казнили или отправляли в ссылку без должного суда. Выходит, Совет занимался тем же? Не удивительно!

— Мы искали способ отделить демона от человека. — Вир переменился в лице и признался: — Другие горели этим замыслом, думали, их работа — ключ к спасению. Я с детства общался с демоном и считал иначе. Но меня вел научный интерес.

— А сейчас уже неинтересно, добился своего, ублюдок? — Аст подобрался поближе, словно их могли разлучить.

— Всем известно, что демонов видят только те, в ком течет кровь Аша. Кто-то назовет это легендой, но факт остается фактом: что-то объединяет всех кирийцев. Я решил поверить истории и узнать: что будет, если по венам потечет другая кровь?

Рейн резко перебил Вира:

— Над кем вы проводили эксперименты? Своими демонами вы не рисковали, так?

Ката напряженно подалась вперед. Кай, наоборот, откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу, снисходительно улыбнулся. Вир продолжил со спокойным лицом:

— В шахтах Рьерда работают осужденные иностранцы. Среди них у большинства нет демона. Они выстраивались в очередь, ведь в обмен на участие мы обещали свободу. Заключенные-кирийцы не отставали от них и хотели пожертвовать демоном.

— А они понимали, что это могло стоить им жизни?

— Они и так были мертвы. Это Рьерд. Смерть милостивее жизни там. Так вот к чему мы пришли: из человека нельзя выкачать его кровь и влить новую, свободную от проклятия Аша. Стоило забрать больше семидесяти процентов, пациент умирал. Тогда я задумался: как появляется кровь, если ли в нашем теле орган, который вырабатывает ее? — Вир положил руки на стол и стал рассказывать учительским тоном: — Это называется костный мозг. Он находится внутри костей черепа, таза, бедер и создает клетки крови. Если пересадить костный мозг человека, свободного от проклятия, и перелить его кровь, демон исчезнет. Однако не все люди совместимы друг с другом: состав их крови должен быть похожим. Должен быть похожим, — повторил Вир, вздыхая.

Рейн не понял, что это было: сожаление о сделанном или грусть по потерянной работе. Он сдвинулся вправо, поближе к Асту. Если бы он убил Оксандра после шестнадцати, его казнили бы или отправили в шахты Рьерда. Попади он на север, обменял бы он Аста на шанс вернуть свободу?

— Мой демон всегда умел задавать правильные вопросы, мы поняли, как провести операцию. Теперь пациенты выживали и больше не видели демонов. Об этом доложили Совету. Глава Церкви и глава ученой гильдии приехали к нам для проверки результатов. Однако они прибыли на неделю раньше, у нас не оказалось кандидатов — Рьерд едва победил вспышку чумы, лагеря опустели. Мы просили время, но нам его не дали. Единственным, кто соответствовал здоровому, свободному от проклятия заключенному, оказался я. Так меня отдали, как подходящую по размеру вещь.

Ката вздохнула. На ее лице отразилось настоящее мучение, словно все, о чем говорил Витторио, происходило с ней. Адайн поджала губы, отвернулась. Только Кай оставался спокоен и слушал рассказ, будто это старый друг травил байки.

— Когда я очнулся, задавать вопросы было уже некому.

Рейн вцепился в сиденье своего стула. Великий Яр, а если бы на месте Вира оказался он? Ни перевоспитание, ни тюрьма, ни смерть не пугали так, как потеря демона.

— Я доказал успешность своих идей на себе, и меня выкинули на улицу. Отобрали жилье, работу. Я прожил в Кирьяне почти десять лет, но мне было не к кому идти. Да и зачем? Что я мог сказать? Единственный, с кем хотелось говорить, исчез.

По телу прошел озноб. В истории Вира действительно была потеря близкого — та потеря, которую не каждый мог представить, но которая казалась хуже утраты родителей, друзей или любимых, рук, ног или глаз. Потеря всего сразу.

— А вскоре наша лаборатория сгорела. Большинство погибли в огне, кого-то забрали в Лиц. Ничего не осталось, словно не было стольких лет работы. Я, — Вир сделал паузу, — отправился в столицу следом. Тогда я сам не знал, зачем мне это, зачем ехать туда, где я ничего не добился, где живут люди, которые все отобрали одним только словом? Но ответ заключался именно в этом.

— Почему все так? — Рейн крепко сжал стакан и уставился на золотистую жидкость. — Если демоны — наша сила, почему они не лишают нас ее? А если проклятие, тем более!

Вир сцепил руки перед собой и снова начал тем серьезным учительским голосом:

— Демоны, — протянул он, будто зачитывал название темы урока. — Некоторые любят говорить про них красиво: наша сила, сердце, все лучшее в нас. Это не так. Не лучшее, но самое искреннее и настоящее. Демон показывает, что чувства важны. Даже те, которые кажутся плохими. Злость дает сигнал, что нужно отстоять себя. Страх защищает. Раздражение учит чувствовать границы. Радость указывает на то, что по-настоящему важно.

Рейн поймал себя на том, что во все глаза смотрит на Вира и слушает внимательнее любого из учителей. К профессору он не чувствовал симпатии, его эксперименты перевесили все. Но Витторио говорил так, что его хотелось слушать, и каждое слово не вызывало ни тени сомнений.

— Демон представляет ту область разума, которую мы тщательно скрываем даже от себя. Она показывает, кто мы есть, но зачем это Совету? Демоны дают понять, что мы важны сами для себя, а значит, не должны смиряться и молчать, если нам плохо.

Рейн потер виски. Он почувствовал, что не готов. Даже слушая подобное, он рисковал свободой. Но прерваться не мог.

— Стоящие у власти не нуждаются в том, чтобы у подданных был голос. Они назвали демонов проклятием и запугали нас. И вот уже мы боимся сказать лишнее слово, любое желание называем происками демона и отказываемся от него. Львов усмирили и превратили в котят. Сказали, что кисточка на хвосте и грива — это плохо. Но все же оставили их, ведь однажды они могут понадобиться.

Аст подобрался еще ближе, так, что, будь он осязаем, тепло его тела и дыхание чувствовались бы кожей. Хотелось взять его за руку, Рейн ощутил себя мальчишкой, который пытается покрепче ухватиться за мать или отца, чтобы не потеряться в толпе. Демон ответил на немой вопрос:

— Я не заставлял тебя убить. Лишь постоять за себя. С демоном или без, каждый совершает ошибки, но, только слушая себя, можно научиться избегать ошибок, и ты это уже давно понял.

— Да сколько же ты будешь молчать, тупица! — воскликнула Адайн, в упор смотря на Рейна. — Что тебе надо услышать, чтобы поверить нам? Что, нравится жить в стаде? Влюбился в своего пастуха в черном?

Пауза и правда затянулась, но за нее не прибавилось ни верных мыслей, ни правильных решений.

— Ты ждешь от меня клятву верности? — Адайн сжала губы в нить. — А вы не думали, что мне плевать на все это? Каждый выживает как может. И если у членов Совета больше навыков, и они смогли забраться так высоко и подчинить других, то мои аплодисменты им. Ну знаю я теперь, а дальше что?

— Ха! — Аст скрестил руки на груди.

Да, в сказанном прозвучало не так уж много правды, но соглашаться Рейн не спешил. Насколько бы правым ни казался Вир, его идеи могли затянуть еще дальше: в Канаву, к отверженным и нищете, или в подвалы Черного дома, к отступникам. К боли, снова.

Адайн перегнулась через стол и медленно проговорила:

— Я знаю, ты не трус. Ты не убил меня, когда должен был, хотя знал, чем это грозит. Ты не эгоист, ведь защитил людей в театре, хотя твоей жизни ничего не угрожало. Так что тебя держит? Крепкий поводок Инквизиции?

Рейн скрестил руки:

— Я не сумасшедший, чтобы сразу бросаться в омут с головой. Сказать можно многое, но я до сих пор не знаю, зачем я здесь и что вы для меня придумали.

Рейн посмотрел на Кая. Лицо брата казалось непроницаемой маской. Почему он так верен «семье»? Или не ей, а только Виру? А может не Виру, а Адайн? Что удерживало эту странную компанию вместе?

— Мы, — Вир обвел руками присутствующих, — позвали тебя не для того, чтобы уговаривать. Я знаю, что ты поймешь нас, потому что такой же. Мы семья, и у нас есть место для тебя.

Рейн до боли сжал челюсть. Семья! Ее цена могла оказаться слишком велика.

— Чего вы хотите от меня?

— Ты играл когда-нибудь? — неожиданно спросил Витторио, поднимаясь. — Давай сыграем, я научу тебя, — он сделал приглашающий жест. Хотел сказать что-то, не предназначавшееся остальным? Рейн сухо кивнул и вышел следом.

В зале стало еще более тесно и шумно. Официанты с подносами ловко сновали в толпе. Мужчины и женщины подходили к столам, уходили, менялись. На бордовом сукне росла горка фишек, а особо азартные кидали поверх кольца и перстни, часы, браслеты, серьги.

Вир остановился перед ближайшим столом и указал на руки крупье в белых перчатках, раздающего карты.

— Смотри, сейчас…

— Я не смотреть пришел. Зачем вам я?

— Я понимаю тебя, и ты имеешь полное право задавать вопросы. Я объясню кое-что. — Вир сделал несколько шагов в сторону от людей. — Моего демона не вернуть, но Совет должен на своей шкуре почувствовать все, что он делал с нами.

Голос Вира звучал спокойно, на лице не было ни тени злости или обиды. Он не сомневался в своей правоте, и от этого становилось не по себе.

— Рейн, я уже девять лет живу совершенно один. Вот что такое по-настоящему нечего терять. Я присоединился к Детям Аша, потому что думал, они помогут, но они бездействуют. Теперь моя поддержка — кучка радикалов, которым тоже нечего терять. Я не один из Детей Аша, я обычный преступник. Живу в Канаве, продаю свои знания и умения. Вытаскиваю пули после уличных перестрелок, зашиваю раны от ножей, делаю яды и даже бомбы. Пока моя война идет так, но я хочу большего. У меня появилась идея, как изменить все, и ты можешь сыграть главную роль.

Рейн уже открыл рот для ответа, но Вир опередил его:

— Я расскажу тебе о ней, но сначала я хочу убедиться, что тебе можно доверять. Ты сам не готов соглашаться без раздумий, и это правильно. Я хочу знать, что ты мыслишь, как мы, что у тебя есть причины ненавидеть Совет.

— Ненавидеть Совет… — эхом отозвался Рейн.

А была ли эта ненависть на самом деле? Он все твердил, что у него многое отняли, но он знал, что сам виноват в этом. Он не украл, не подрался, а убил — простить такое сложно. Винить Совет стоило не за клеймо, не за рубцы на спине. Только за сам мир, в котором не было места второму шансу, равенству, правде.

Он пожал плечами и признался:

— Причины есть, но моя ненависть не так сильна. Я ведь сам виноват, что мир повернулся ко мне другой стороной.

— Я ценю твою честность. Время все расставит по своим местам. Хотя его осталось не так много, и мне придется выложить все козыри, чтобы ты сделал выбор.

— Так выкладывай, я жду их. Мне нужна правда.

— Ты говоришь как Кай, — Вир улыбнулся. — Я дам ее тебе, и надеюсь, ты окажешься готов. Идем, — он махнул рукой, призывая вернуться.

Ката и Адайн шептались, но стоило Рейну появиться, южанка отвернулась и снова надела на лицо маску равнодушия.

— Ты решился, брат? — голос Кая прозвучал лениво, словно он спрашивал, решился ли тот на покупку новой рубашки, а не на предательство Инквизиции и вызов Совету.

Рейн молчал. Адайн вскочила, срывая с шеи кулон, и бросила его на стол.

— Ну что ты все молчишь, теленок глупый? Мы знаем, что делать, и ты ключ к этому. На, смотри, — Адайн ткнула рукой в кулон в виде серебряного ворона — символа Церкви. — Вот что у меня осталось от родителей. Церковь во всю глотку кричит о добродетели, но кто-то из них так легко бросил своего ребенка. Почему мы терпим ложь? А ты, ноториэс, тебе она нравится? Сколько еще этой лжи ты готов проглотить?

Адайн опустилась на диван, схватила стакан Кая и залпом допила его, а затем обвела присутствующих еще более сердитым взглядом.

— Так что вы собираетесь сделать? — повторил Рейн. — Думаете, никто не пытался свергнуть Совет? Каждый год поднимается восстание, а затем чье-нибудь тело показательно вешают.

Вир улыбнулся:

— Совет сам себя сокрушит. Мы задумали только хаос. И это будет Хаос с большой буквы.

Рейн знал, что дом под красной черепицей легче построить среди хаоса, чем в мире, созданном Советом. Но… С ними? Он поочередно посмотрел на Вира, Кая, Адайн, Кату. Человек без демона. Мальчишка, воспитанный Канавой. Бродяжка с Восьмой. Молчаливая рабыня с юга. И это им он должен довериться? Спасать мир собрались те, кто и себя не мог спасти?

Вир благожелательно улыбнулся:

— Не торопись с решением, сначала тебе нужно узнать все. Как насчет истинной истории братьев и магии?

Рейн переглянулся с Астом. К правде он, наверное, все же не был готов.

Глава 13. Ни для кого из нас

— Привет, ноториэс!

Адайн появилась, едва Рейн отошел от Черного дома на сотню метров. Веселый тон девушки и улыбка делали встречу похожей на дружескую, но ничего дружеского в ней не было — только сделка, и сдержанность стоящей рядом с Адайн Каты подтверждала это.

Точно опытный театрал, Вир взял паузу: сразу рассказывать обещанную правду про Яра и Аша и про магию он не стал, отложив разговор на завтра и передав обязанности Адайн. Они договорились встретиться вдвоем, но с ней пришла Ката, что казалось еще одним замыслом Вира, хотя ее роль Рейн не мог разгадать.

— Идем, я кое-что покажу. — Адайн заговорщицки улыбалась.

— Куда мы пойдем? — поинтересовался Рейн, позволяя увлечь себя к набережной.

— В наш славный и красивенький Ре-Эст.

Услышанное не вызвало ни одной хорошей мысли: Адайн нечего было там делать, поэтому представлялось только, как она тайком проникает в чужой дом, чтобы что-то показать. А если и нет, если они идут к кому-то, такая троица привлечет внимание, и это обернется проблемами в Инквизиции. Но спорить не хотелось — пусть все пройдет, как задумала бродяжка.

— Что ты делала в том доме? — Спросил Рейн, когда они поднялись на мост. — Если вы не относите себя к Детям Аша, почему ты была в их доме?

Через Эсту тянулось семь мостов, и сейчас они переходили главный, что соединял Прин, центральный район города, и Ре-Эст. Он казался частью древней истории: из молочно-белого камня, который уже не использовали при строительстве, его покрывал тончайший черный узор, и даже это напоминало о легенде о братьях.

— Я… — без всякой уверенности протянула Адайн. С ответом она медлила, и если сначала молчание можно было списать на нежелание говорить в толпе, то после в нежелании говорить вообще не осталось сомнений.

— Ты не обязана отвечать. Я лишь спросил.

Знать Рейн, конечно, хотел, ему было нужно разгадать каждого в этой чудной компании. Но он безошибочно чувствовал, что за ответом скрывается личное, и дал возможность сберечь его, помня слова Аста, что он должен не вытягивать правду, а добиться настоящей искренности.

Они направились вдоль набережной, а Адайн все никак не подавал голос, хотя молчаливость Каты все равно казалась более молчаливой. Южанка даже двигалась осторожно и бесшумно и своим поведением все больше напоминала практиков.

На набережной стояла приятная тишина. Небо хмурилось, но никак не решалось разразиться дождем, и лицийцы не отважились на прогулку — уж точно не лощеные жители Ре-Эста. Со стороны улиц доносился рокот паромобилей и совсем немного голосов — прохожих уже не осталось, а возвращающиеся после дел спешили домой.

Адайн все-таки решилась нарушить эту приятную тишину:

— Они воспитали меня, я не могу оставить их. Только не говори Каю. Пожалуйста. Он не знает, где мы встретились на самом деле.

Значит, не найдя поддержки, Кай ополчился против всех Детей Аша и не одобрял, что Адайн держит с ними связь, а она скрывала это от друга. Оба по-своему правы.

— Я понимаю тебя. Кай бы хотел, чтобы я перестал общаться с родителями, но я не могу бросить их.

Адайн фыркнула:

— Не говори о том, чего он хочет, ты его не знаешь.

— Хорошо, — миролюбиво ответил Рейн, уверенный, что согласием добьется большего. — А чего бы хотела ты? Я понял, что ищут Вир и Кай, но ты?

— Я же уже все сказала. Что, не веришь? Дурак-ноториэс. Людям нужно открыть глаза, и они спасут себя сами. Если они подружатся с демонами, а Церковь падет, в мире появится место подобным мне. Такие не будут расти в одиночестве, нищете и незнании, и никакая ложь и лицемерные заветы больше не свяжут нас. Так что вот: у меня ничего нет, но почему мне не мечтать получить сразу все?

Рейн смотрел на профиль Адайн. Она говорила легко и беззаботно, с искренней верой, и если это была игра, то великолепная. А ведь он знал таких, как «Бродяжка с Восьмой»: не имея выбора, они воровали или становились шлюхами. В живущих дальше Третьей не оставалось места ни наивности, ни вере — и как Адайн так по-детски наивно верила в мир во всем мире? Смешно, хотелось сказать, но смеяться над ней Рейн не собирался, ведь она верила не в Аша и демонов, а во что-то… Он не смог подобрать нужное слово и посмотрел на Аста. Тот подсказал:

— Это называется вера в людей.

Вопрос, видимо, развязал Адайн язык — хотя она не молчала ни в одну из их встреч, — и она продолжила:

— Родители меня бросили, потому что мать была из церковников, но влюбилась не в того человека и не смогла оставить ребенка. Или отец полюбил женщину, с которой Церковь запрещала быть. Всю жизнь им пришлось врать себе и окружающим. Я не хочу такого мира.

А может, ее родители были нищими и не могли прокормить ребенка. Нищету не победить.

А может, они не хотели детей. Желание жить для себя тоже никогда не исчезнет.

Или сколькие женщины Канавы страдали от домогательств и изнасилований?

Адайн было по-своему жаль: она ухватилась за наивную мысль и держалась за нее, как за спасательный плот, но и последние слова не вызвали желания смеяться. Среди прочего дерьма такая беззаветная вера напоминала хрупкий цветок, что нуждается в защите.

— А сам то! — хмыкнул Аст. — Кто себе вообразил дом под крышей из красной черепицы? Без мечты любой сойдет с ума.

— А ты чего хочешь, Рейн? — неожиданно спросила Ката. В ее голосе слышались эмоции, но говорила она до того тихо, словно стеснялась или не хотела обращать на себя внимание.

Инквизитор не сразу нашелся с ответом. Кто последний раз спрашивал о его желаниях? Энтон, когда предлагал кирины за задания? Но глава отделения ожидал угодный ему ответ, а не правду.

— Ну давай же, ноториэс, — поторопила Адайн, повернувшись к Рейну лицом и пойдя спиной вперед.

— Повтори последнее слово.

— Ноториэс!

— Вот. А я всего лишь хочу, чтобы меня перестали так называть.

И Адайн, и Ката кивнули с одинаковым выражением понимания. Рейн почувствовал себя обязанным сказать что-то еще:

— Я виноват, знаю, но… Я тоже хочу, чтобы меня называли «сын» или «друг». Не «Ты же ноториэс», я хочу отдохнуть от этого слова. Чтобы не было взглядов и перешептываний за спиной.

— И это все? — спросила Адайн, развернувшись и встав вровень. — Ты не хочешь, чтобы другие не повторяли твою судьбу? Не хочешь поквитаться с Церковью и Инквизицией за все, чего они тебя лишили?

— Меня волнуют только моя судьба и моя семья. Поквитаться… Я хотел бы этого, если бы меня обвинили за чужое преступление, но оно мое. Если сводить счеты, то лишь за лживые обещания второго шанса.

— Кай тоже твоя семья?

Адайн явно вела к чему-то, но разгадывать Рейн не стал и кивнул:

— Конечно.

— Даже несмотря на то, что он так не считает?

Вопрос тяжестью лег на плечи, да так надавил, что дышать сделалось тяжело. Но Рейн мог признаться себе, что не удивлен услышанным. Вопрос лишь подвел итог собственных мыслей.

— Даже несмотря на. Я допустил ошибку, но я остаюсь его старшим братом.

— Ты не виноват, — твердо сказала Ката. — Ты делал все, что мог.

— Кай его ненавидит. — Адайн посмотрел на южанку, но та ответила с той же уверенностью:

— У нас говорят, что ненависти не существует, есть только отсутствие любви.

Адайн сошла с набережной и двинулась вдоль березовой рощи, что узкой полосой отделяла Ре-Эст от той части Тары, которая принадлежала преступным королям Канавы. Здесь даже шум паромобилей сделался тише: люди редко ходили вдоль границы, рощи чурались, точно верили, что, ступив в нее, можно заразиться пороками живущих по ту сторону.

Бродяжка повернулась к Рейну и решительно и с напором сказала:

— Если ты хочешь вернуть брата, ты должен присоединиться к нам. Иногда мне кажется, что Кай умер там, в подвалах Черного дома, замученный твоими дружками из Инквизиции.

— А Кай…

Адайн взмахнула рукой, не давая сказать:

— Вы ведь похожи: ты прячешь свой огонь под маской льда, а он — свой лед под маской огня. Но что легче: усмирить пламя или вдохнуть в лед жизнь, как думаешь? Ты мне нравишься, Рейн, — неожиданно призналась Адайн, и даже Ката посмотрела на подругу с удивлением. — Твой огонь несложно распалить, и ты сам сможешь зажечь многих. Только ни черта мне твой огонь не нужен. Я хочу вернуть своего друга!

Взгляд Адайн стал злобным, она остановилась. Ката успокаивающе протянула к ней руку, но так и не коснулась подруги.

— Когда Кая выгнали, я пыталась научить его жить по-нашему: украсть у одних, обмануть других. Сначала он сопротивлялся, затем долго не мог научиться. Его ловили, били, сдавали в полицию. Не мог научиться, потому что верил, что его позовут домой. Но вот Кая схватили инквизиторы, и вместо него вернулся кто-то другой. Он признал себя частью Канавы и бросил вызов всем, кому мог: королям Тары, полиции, Церкви, Инквизиции. Он начал сколачивать свою империю, которая смогла бы нанести удар всем им — за то, чего не дали, и за то, что отняли.

Адайн перевела дыхание, уставилась в землю и договорила тихим и уже спокойным голосом:

— По-настоящему Кай не сбегал, он так и сидит в Черном доме и ждет, когда отец или старший брат придут за ним. Он пытается быть бессердечным ублюдком, болтает о мести, но он не такой. Я знаю, что ты ему нужен. Кай стал своим в Канаве, но она не для него. Да и ни для кого из нас. Забери его, Рейн, и забери… — Адайн махнула рукой, не закончив. — Я расскажу все, как велел Вир, и покажу, но мои слова не должны быть важны, тебе следует согласиться присоединиться к нам и без них, если ты действительно любишь Кая. Наверное, это бесчестное условие, но плевать, Кай слишком дорог мне, и ради него я скажу и сделаю что угодно. — Выдохнув, Адайн с долей театральности подняла руки: — Мы на месте.

Она первой прошла через ворота парка. Думая об услышанном, Рейн даже замедлил шаг: мыслями Кай в Черном доме, он ждет, за ним нужно прийти. Но как?

— Идем, все в порядке. Ты разберешься, — по-матерински заботливо шепнула Ката.

В парке не было ни скамей, ни троп — только бесконечное зеленое море под сенью берез. Всего за двадцать минут тучи разошлись, и солнечные лучи, копьем пробиваясь сквозь переплетение ветвей, превратили траву в нефритовую зелень. Она была такой высокой и казалась столь мягкой, что хотелось снять обувь, пойти босиком. От Лица будто отделяли дни и дни пути, не верилось, что серый монстр со шкурой из вонючих труб фабрик, гудящих моторов, дыма и грязи притаился всего-то за деревьями.

— Что здесь особенного? Почему мы шли сюда? — удивился инквизитор.

— Здесь не бывает людей, — ответила Адайн, и это даже разочаровало Рейна: он ждал чего-нибудь этакого, потому что смысла идти на левый берег не было, в Лице существовало с десяток других укромных мест. — А еще для меня все началось здесь, и эта земля будто мое королевство, — закончила Адайн, углубляясь в парк.

Березы сменились лиственницами, затем ельником. Троица вышла к озеру с заросшими папоротником берегами. Кувшинки заняли большую часть поверхности, и оно казалось скорее зеленым, чем голубым.

— Ты когда-нибудь видел магию?

Рейн осторожно кивнул. О магии, как и о демонах, не говорили вслух. Конечно, инквизиторы знали о ней, им полагалось уметь противостоять магам, хотя это была та сила, с которой и пуля не всегда могла совладать. О том, что Адайн имеет способности, Рейн начал догадываться с первой их встречи, когда увидел превратившуюся в пыль ветку, и уже понимал, в чем она дальше признается.

— Хорошо. — Девушка села в траву и начала певучим тоном умелого рассказчика, будто собиралась поведать сказку, а не свою историю: — Меня всегда манило сюда, где деревья и травы растут как хотят, и ни камень, ни гранит не держат их. Здесь же я поняла, что со мной не так, и увидела больше, чем видят другие. — Адайн сделала паузу. — Кроме Кирии весь мир знает: магия есть. Это не чудесная сила, которая превращает пустоту во что-то, ее движут определенные законы, каждому шагу следует учиться, а любое действие несет боль. Поэтому маги говорят, что в мире один закон: за все нужно платить болью. Не самый-то справедливый закон, да?

Говоря, Адайн складывала пальцы в причудливых жестах, точно играла на невидимом инструменте. Земля под ее руками стала живой: расцветали и сохли незнакомые цветы, ползли лианы, которым место могло быть далеко на юге, но не на Рине, и одна даже оплела ногу Рейна, то ли с угрозой, то ли игриво. Он схватился за нее, пытаясь убрать, и почувствовал твердость стебля, гладкость поверхности, к рукам прилип аромат зелени. Вместе с этим Рейн видел, как сосредоточена Адайн, что ее движения не хаотичны, она, скорее, походила на пианиста, играющего ноты по памяти. Но к последнему предложению девушка побледнела, дыхание ускорилось, а паузы между словами растянулись. Магия действительно брала плату болью.

Опустив руки, бродяжка улыбнулась:

— Да, моя сила — земля. Жаль только, что нельзя сделать достаточно овощей и фруктов, и с голодом магия не борется. Сила мага зависит не от того, сколько он может, а от того, сколько усилий ему требуется: кому-то и жизнь придется отдать за жухлый листик, а кто-то и до земных плит доберется одним жестом. Учитель говорит, что я сильная, что мои родители, должно быть, из рода самого Яра, — Адайн засмеялась.

Рейн тщательно обдумывал услышанное. Интересно, в общем-то, но сути это не меняло, мир остался прежним.

— Магия прекрасна, но я рассказывала не о ней. Нам постоянно врут: о мире, о самих себе — вот что я хотела сказать. Нас, будто стадо, загнали в загон, а мы и рады ждать, когда нас пустят на мясо.

Адайн не продолжала. Наверное, ждала, что сейчас-то Рейн признает ее правоту, согласится с неведомым замыслом. Вот же сколько причин: и собственное положение, и Кай, и навязанный Советом режим. Но он молчал. Все это было весомо, а причины отказаться таяли туманом поутру, но старый, закостеневший страх упасть еще ниже, сделать хуже, не давал произнести заветное «Я с вами».

— Какую историю братьев ты хотела рассказать? — сдержанно спросил Рейн.

Адайн выглядела такой возмущенной, что это вызвало улыбку даже у Каты. Бродяжка выдавила:

— Ноториэс упрямый. — Затем более расслабленно повела плечами и начала: — Нам говорят, что Кирия основана Яром, его соратниками и их семьями. Они объединили местные племена, дали им науки и искусства. Но знающие люди заметили: почему Кирия, которая должна отставать от Ленгерна, находится на том же уровне развития, а в чем-то даже опережает его?

Рейн мог только пожать плечами. Государства ежегодно принимали послов, но между ними не было тесной дружбы, они даже торговые дела вели редко. Однако сейчас, в свете слов Адайн, это породило новые вопросы. А почему мир не сложился? Кирийцы являлись потомками ленгернийцев, они были друг к другу ближе, чем к остальным. Из-за проклятой крови Аша? Чушь. Жажда выгоды всегда будет сильнее. Даже южные острова — религиозные фанатики — не упускали своего, хоть и ограничивали дела торговлей. К тому же путешествия государство тоже не поощряло. Чтобы уплыть, требовались огромные деньги или терпение для борьбы с бюрократами. Теперь все это показалось искусственным ограничением, будто Кирия нарочно удерживала своих овец в загоне. Действительно, вдруг, выйдя за пределы, они поймут, что овцами-то не являются.

— Ты должен знать, что война с демонами случилась триста лет назад. Это не ложь. Все началось с гонений на магов. Их влияние усилилось, поэтому короли назвали магию скверной, а на владеющих силой устроили охоту, как на зверей. Тогда маги замыслили переворот. Они попытались сделать так называемых теней — созданий, чья цель заключается в убийстве того, кого им назовут. Только магия вышла из-под контроля. Теней стало слишком много, и они стремились убить всех, кто не владеет силой. Их назвали демонами.

Рейн слушал внимательно, мысленно делая пометку на каждый факт. Объяснение, связанное с магией, с ошибкой, казалось ему ближе веры в неожиданное появление демонов. Мистическую легенду оно превращало в историю о страданиях и неудаче.

— Не было никаких жестоких войн, поджогов и изнасилований. Тени делали ровно то, что в них вложили, они шли вперед и убивали, все. Без жестокости, без злобы, без радости. Так как появились они благодаря магии, то и остановить их можно было только магией, но создатели не захотели этого. Их преследователи умирали, так зачем? Вот какая война развернулась на самом деле: маги против не владеющих магией.

Адайн замолчала, переводя дыхание. Она сняла ботинки и с удовольствием вытянула ноги на траве. Ката достала из сумки бутылку воды и подала ей. После нескольких жадных глотков бродяжка продолжила:

— А затем появились Яр и Аш. Они действительно существовали, однако в Ленгерне никто не считает их сыновьями Лаара. Они и Лаара-то не признают. Большинство сходятся во мнении, что братья были магами-авантюристами, которые хотели почета и власти. Они обманули обе стороны и заставили их заключить договор: гонения прекращались, но маги покидали континент. Так за Яром и Ашем закрепилась слава миротворцев, а за ней к ним пришла власть. Они возглавили колонию магов и начали превращать новый город на Кирийских островах в государство. Вот только их потомки захотели абсолютной власти, и так родилась легенда о предательстве одного из братьев, а демонов назвали злом. Что же касается теней, Яр и Аш понимали, что их план не проживет долго, островам не позволят стать сильным государством. Поэтому они заставили магов изменить суть теней. Они как бы стали отражением человека, их как собак посадили на цепь и заставили идти следом. Говорят, демонов еще можно отпустить, снова сделав их убийцами, если найдется тот, кто вспомнит старую магию. Я не смогу рассказать подробнее, о первых пятидесяти годах Кирии известно не так уж много. У нас о том периоде слишком часто лгут, а в Ленгерне после позорного поражения в войне Кирию назвали ошибкой истории и закрыли на нее глаза.

Рейн посмотрел на Аста. Демон пожал плечами, взглядом говоря: «Я знаю не больше твоего, мы одно».

— А где доказательства, что это правда, а не еще одна ложь?

Задать вопрос велели привычки инквизитора, но на самом деле Рейн выбрал верить истории. Она делала мир простым, без богов и демонов, но с людской жестокостью и ее жертвами — ничего нового не прозвучало, в общем-то.

Адайн пожала плечами:

— Я могу достать копию дневника Яра, но он о многом говорит вскользь или придает значение не тому. Если ты и этому не поверишь, хорошо. Раз ложь Совета тебе приятнее, пожалуйста, хоть ложкой ешь ее, только смотри не подавись.

Возникла пауза. Ката не шевелилась, не двигался и Рейн. Адайн встала, разминая спину, и спросила, посмотрев на него свысока:

— Ну так что, теленок, теперь-то ты видишь, как далеко тянется ложь? Сколько так будет продолжаться? Неужели плевать?

— У старых грехов длинные тени, как говорят, — добавила Ката.

Рейн потер клеймо и посмотрел на Аста. Все указывало на одно. Чтобы перестать быть ноториэсом, нужно изменить мнение о демонах и прекратить ложь Совета. Чтобы вернуть Кая — присоединиться к нему. Отдать долг родителям — перестать быть инквизитором и изгоем. А это вновь зависело от первого «чтобы». Замкнутый круг, крутящийся вокруг замыслов Крысиного совета. Надо всего-то нарушить клятву Инквизиции и рискнуть теми кирпичиками, которые уже легли в фундамент дома под красной черепицей.

— А разве ты хотел давать эту клятву? — спросил Аст. — Твой дом будет из соломы, если Совет не расскажет правду. И не так уж много ты успел заложить.

— Да что ты все молчишь! — воскликнула Адайн.

Рейн покачал головой:

— Мне нужно время. Я хочу знать, что вы задумали, но это не абсолютное «да». Мне мало старых историй.

— Время? Недостаточно пробыл ноториэсом? Видимо, тебе все же нравится это слово. Повторить? — Адайн заладила, как заведенная: — Ноториэс, ноториэс, ноториэс…

Рейн поднялся и навис над ней:

— Даже ноториэсу есть что терять, понятно?

— И что это? Может, тебе нравится носить поводок на шее? И кто его держит: инквизиторы или та богатенькая сука из церковников?

— Хватит! — строго крикнула Ката, вставая следом. — Мы должны быть против других, но не против друг друга. Рейн, ты можешь не торопиться с ответом, хотя тебе придется выбрать. Адайн, нам пора. Ты сказала все, что следовало, хватит на сегодня.

Ката круто развернулась и зашагала прочь от озера.

— Ты еще придешь, ноториэс! — угрожающе произнесла Адайн. — Ты нужен Каю и Виру, и я вцеплюсь в тебя сильнее любого из вас, инквизиторских псов.

Девушки ушли, а Рейн остался и снова сел, опустив плечи. На каждое упал свой груз. Даже один грозил раздавить, а уж нести два таких было никому не под силу.

— Не твоя смерть, — напомнил демон. Рейн вздохнул. Присказка старика из камеры напротив прозвучала не к месту: он боялся не тюрьмы, боли или смерти, а неправильного выбора. Но сделать его придется. Сам поставил себя на распутье.

Глава 14. Дурную кровь не исправить

Рейн посмотрел в один конец улицы, в другой — никого, затем обернулся: двор особняка напротив пустовал, окна закрывали плотные шторы. Он подпрыгнул, ухватился за прутья решетки и, подтянувшись, застыл наверху. Снова огляделся — пусто. Рейн приземлился на траву и сразу начал взбираться на дерево. Дуб вырос таким кривым, что по нему можно было пробежать наверх — совсем как во дворе его старого дома.

Инквизитор все рассчитал: уже достаточно поздно, чтобы кто-то отправился по делам или гулять, и слишком рано, чтобы Я-Эльмон спустил собак с цепи. Такое проникновение в дом главы Церкви стоило назвать преступлением, а стук в окно Эль — беспардонной наглостью, но встреча с семьей Кая и рассказы Вира и Адайн породили сумятицу в мыслях. Рейн нуждался в гавани, в ком-то, с кем получится оставить все это в стороне.

Сначала он увидел за стеклом испуганное лицо Эль, она замерла, но, помедлив, открыла окно:

— Во имя Яра, Рейн, что ты здесь делаешь?!

— Я хотел тебя увидеть.

— Ты мог написать мне, я бы пришла!

— Извини, я не захотел ждать. К тому же слуги могут читать твою почту,

Интересно, если бы Я-Эльмону доложили о друге его дочери, что бы огорчило его больше: что он — ноториэс или что он — инквизитор?

— Так ты пустишь меня? Я ведь не птица, чтобы сидеть на ветке.

— Это… — робко шепнула Эль, отступая от окна. Рейн ухватился за раму и нырнул в комнату.

По сравнению с другой частью особняка она выглядела совсем бедно и просто. Всего метров десять, в некоторых домах даже прислуге отводили больше места. В углу жалась кровать, рядом — кресло в потертом чехле, шкаф. Напротив — трюмо. На нем стояла расписанная красками ваза с сухоцветами — единственная яркая деталь. Места тому, что обычно мило женскому сердцу: безделушкам, украшениям — в комнате не нашлось.

— Так что — это? — Рейн с интересом посмотрел на девушку. Неприлично, неприемлемо, грубо? Против воли отца, не по заветам Церкви? Именно так, и все это поддразнивало — по крайней мере, его.

Эль бросила быстрый взгляд в сторону и тихо ответила:

— Это мне нравится.

— Подружились? — Рейн посмотрел туда же, куда Эль. Она робко кивнула, щеки покрылись румянцем.

— Мы разговаривали. Перейдем в другую комнату? Здесь неуютно, — она стеснительно улыбнулась.

— Меня не должны видеть.

— Я одна, отец в Церкви. — Рейн кивнул: он уже знал, где Я-Эльмон. — По воскресеньям он лично проводит службы и всегда дает выходной слугам.

Инквизитор помедлил: путь отступления из спальни Эль он знал, в отличие от других помещений — но кивнул в итоге. Девушка провела его в комнату с камином, по которой он проходил во время приема. Однако она уже утратила свое очарование: не горел больше огонь, не нежилась перед камином собака. Это была обычная малая гостиная, без какой-либо изюминки или особого стиля: полосатые обои цвета темного золота, несколько вычурных портретов, круглый деревянный стол на низких ножках да пара кресел. Хотя вся мебель выглядела на порядок новее и дороже, чем в комнате Эль.

— Может быть, чаю?

По выражению лица Рейн понял, что она хотела спросить о другом, и покачал в ответ головой, ожидая отложенного вопроса. Эль огляделась, словно ждала, что отец или слуги притаились за стеной, и на одном дыхании спросила:

— Как выглядит твой демон? Ты сказал, его зовут Аст?

Рейн не сдержал улыбки. Девушка напомнила ребенка лет шести-семи, который начал познавать мир и вовсю задает вопросы о нем.

— Да, его зовут Аст, — Рейн переглянулся с ним. Демон встал у кресла. Он казался таким живым, таким близким и плотным — вот сейчас-то удастся дотронуться. — Он похож на меня. Точнее, он такой же, но без клейма. Аст любит ерошить волосы и пялиться в небо, а когда злится — рычит и скалится, — Рейн снова рассмеялся. Как глупо звучало!

Послышался цокот когтей, в комнату зашли две собаки. Высокие, крепкие, с массивными челюстями — настоящие сторожевые псы.

— Ко мне, — позвала Эль. — Это Солнце и Луна. Днем они бродят по дому, а на ночь отец выпускает их в сад.

«Я знаю», — Рейн промолчал. Не стоило рассказывать, что он уже знал о ней и ее семье больше, чем она могла представить.

Солнце и Луна подошли к Эль, но, как хорошие сторожа, они не сводили глаз с чужака, а раздувшиеся ноздри указывали, что они пробуют воздух, запоминая новый запах. Инквизитор не смотрел на них вовсе: ему приходилось обходить псов в чужих дворах, и он знал, что лучше не обращать внимания — любой непрошеный взгляд может быть воспринят как угроза. Тем более, милыми кличками назвали прирожденных убийц — в охране породе не было равных, они вполне могли перегрызть горло незваному врагу. Поэтому, наверное, некоторые верили, что она берет начало от чертей. Мифическими псами, утаскивающими людей под землю, до сих пор пугали детей.

— Я назвала своего Леми. Ему лет шестнадцать, он рыжий и постоянно насмехается надо мной.

Решив довериться, одна из собак легла рядом с Рейном, но на достаточно почтительном расстоянии, чтобы не выдавать желания быть поглаженной.

— Я однажды спросил Аста, как он появился, и он ответил: «Я не знал, кто я, но чувствовал усталость и хотел конфет».

Рейн ожидал, что Эль посмеется, но вместо этого она нахмурилась:

— Почему демоны приходят, когда мы совершаем что-то плохое? Если они наша сила, почему они появляются вместе с плохими поступками?

Медленно потянувшись вперед, ноториэс коснулся пса и погладил по жесткой шерсти. Тот посмотрел долгим взглядом, но не оскалился. Эту паузу он использовал, чтобы поразмыслить над ответом, однако Эль опередила его:

— Что, если демон появляется не от плохого поступка, а когда мы нуждаемся в защите? Все плохое же идет от нашей растерянности или отчаяния. Чаще всего.

Рейн взял еще одну паузу. Внутри скопилось так много мыслей, а разговоры с Астом не облегчали ношу. Хотелось поделиться услышанным от Вира и Адайн хоть с кем-нибудь, но поймёт ли Эль? Она тянулась к правде — достаточно сильно? Насколько глубоко церковные розги вбили в нее заветы?

— Ты знаешь настоящую историю братьев? — осторожно спросил Рейн.

Эль зачарованно повторила:

— Настоящую историю братьев?

— И Кирии.

Слова так и просились с языка. Рейн выпрямился в кресле, помолчал еще немного и рассказал: о гонениях и попытке переворота, о тенях, о братьях-близнецах и клочке земли, который из одинокой колонии стал государством на четырех островах. Эль слушала внимательно, не перебивая, но желание сделать это виднелось на ее лице, особенно когда Рейн оспорил божественное происхождение Яра и назвал его, как Адайн, авантюристом.

— Но если дневник подделан? Или если ленгернийцы сами выдумали историю? За триста лет могла укрепиться любая «правда»!

— Возможно. Но мне она все равно ближе веры в божественность братьев, коварных демонов и съеденное сердце Аша. Это даже звучит как сказка, но нам столько раз рассказывали ее, что мы поверили так, словно видели собственными глазами.

— Если это правда, то теперь слова, что демоны связаны с нами черными нитями, звучат иначе. Так могли говорить из-за того, что они были тенями — может быть, тенями в буквальном смысле? Или так могли сказать из-за того, скольких усилий потребовало то, что мы обрели таких защитников. А может, это выдумали потом. Я не знаю, все так странно звучит. Почему-то поверить в богов легче.

— Дело не в магии, а в том, что люди, как всегда, ненавидели друг друга и дрались за кусок получше. Поэтому я поверил: в истории есть место ошибке и глупости, вражде, хитрости — как и сейчас, и это так по-человечески.

Эль кивнула, хотя взгляд и слишком крепко сцепленные руки выдавали, что пока она не смогла принять историю.

— Ты заговорил иначе, Рейн. Откуда ты все это знаешь? Ты… С Детьми Аша?

Собаки вдруг одновременно вскинули головы. Следом из коридора донеслись тяжелые шаги и стук трости.

— Отец! — прошептала девушка с круглыми от страха глазами и замахала руками, гоня Рейна. Он, вскочив, побежал в коридор.

— С кем ты разговариваешь?

Инквизитор резко остановился и прижался к стене, держа ноги согнутыми в коленях, чтобы быть готовым бежать.

— Уходи, ну же! — прошипел Аст.

Рейн качнул головой. Эль слишком легко хваталась за каждое сказанное о демонах слово и могла наговорить глупостей. Я-Эльмон походил на того, кто не брезгует поднять руку на дочь.

— Ты рано вернулся, отец, — ее голос дрожал.

Рейн быстро выглянул из-за стены. Нол прошел в комнату, тяжело опустился на кресло и вытянул вперед больную ногу. Он сидел спиной, и Рейн позволил себе смотреть на него. Эль стояла напротив и не поднимала глаз. Обе собаки встали рядом, держась как верные стражи.

— С кем ты разговаривала? — повторил глава Церкви. Голос звучал сухо — так говорили с человеком, которого терпели рядом, но не с дочерью. — Столь увлеченно, что даже не слышала, как я вернулся?

— Ни с кем, отец, тебе послышалось.

— Дерзишь? Видимо, моих уроков тебя не хватило.

— А ты, отец? Ты не поддаешься своему демону?

Я-Эльмон замахнулся тростью. Рейн дернулся, но церковник уже опустил ее — это было быстрое, отточенное движение, он точно рассчитал скорость и силу, зная, когда взмах останется угрозой, но не перейдет в удар.

— Да сколько же в тебе дурной крови, глупая девчонка!

«Дурная кровь». Слова ударили, будто плети опустились на спину. Пальцы сами потянулись к черным линиям на щеке. Он знал эти слова.

— Так это же твоя кровь, отец! — голос Эль прозвучал звонко, но сама она сжалась, точно ожидала удара.

— Молчать! Это происки твоего демона, ты не должна его слушать!

Видели бы его церковники! Я-Эльмон не сдерживал ярости, а говорил так, что в любой комнате услышат.

— Если умение стоять на своем ты называешь происками демона, то ты не умеешь жить, — прошипела Эль.

Нол поднялся. Высокий, статный, гордый, он больше походил на старого гвардейца, чем на главу Церкви. Крепко держался за трость и, казалось, вот-вот пустит ее в дело. Рейн подобрался еще ближе к входу.

— Я устал. Я столько лет потратил на твое воспитание, пытался выбить из тебя эту дурь, но ты остаешься все такой же глупой и упрямой. — Я-Эльмон покачал головой.

Аст перестал преграждать дорогу, оскалился.

— Тебе спасибо за нее, отец. — Эль, наконец, выпрямилась и смогла уверенно посмотреть на Я-Эльмона. — Я слышала, как ты разговариваешь со своим демоном, так чего ты ждешь от меня?

Нол горестно рассмеялся:

— Ничего ты не знаешь, девчонка! — Он со вздохом опустился в кресло. — Когда тебе стукнет двадцать?

— Через две недели.

Рейн подался назад, но слышал по голосу, что Эль сбита вопросом с толку.

— Всего две недели, — Я-Эльмон прошептал это с таким счастьем, даже вожделением. — Я хотел поговорить с тобой накануне твоего двадцатилетия, но больше нет смысла ждать.

Рейн переглянулся с Астом. Он здесь лишний, он понимал это, но уйти не решался. Желание защитить Эль, если понадобится, мешалось с желанием подслушать тайны ее отца.

— Посмотри. — Ноториэс выглянул. Глава Церкви рукой с массивными перстнями указывал в сторону. — Что это?

— Мой портрет? — осторожно спросила Эль.

На нем была изображена худенькая белокурая девочка в пышном голубом платье и с капризно надутыми губами. Увидев в первый раз, Рейн принял ее за мать Эль, ведь ничего от самой Эль в малышке не было.

— Да, так я всегда говорил. Цвет волос у детей темнеет со временем, даже цвет глаз порой меняется. Но почему на портрете нет родинок, где эти твои проклятые родинки на щеке?

Вздрогнув, как от удара, Эль дотронулась до лица.

— Ты дурная кровь, в тебе нет ничего от меня. Я не знаю, кто ты. Тебя подсунули вместо моей настоящей дочери, — голос Я-Эльмона зазвучал еще более сухо. Он опустил плечи и голову, тяжело вздохнул. Эль всплеснула руками, потянувшись к отцу, и сразу подалась назад.

— Когда Эль было пять, ее похитили Дети Аша. Они потребовали выкуп, и я уплатил его, но вместо нее они подсунули мне тебя — какую-то бродяжку с улицы, грязную девчонку с другим цветом волос, глаз и этими проклятыми родинками. Они поставили мне условие: в течение пятнадцати лет я буду платить им, и тогда на двадцатый день рождения моей Эль они вернут ее.

Рейн не сводил с Аста взгляда. Вот почему Я-Эльмон делал пожертвования местам и людям, связанным с Детьми Аша. Но это похищение… Неужели они способны на такое? Что тогда делает их лучше Совета? Или выбор лишь в том, у кого менее грязные методы?

— Они не такие, — откликнулся Аст. Рейн с сомнением посмотрел на него. «Они» — это Кай, Вир, Адайн, Ката. Но так ли уж они в стороне от Детей Аша?

Рейн снова посмотрел. Эль закрыла лицо руками. Нол по-прежнему сидел спиной, и инквизитору хотелось заглянуть старику в глаза.

— Всего две недели. Скоро мы будем свободны друг от друга, ты заживешь как хочешь.

— Если я чужая, что же ты не отправил меня на учебу как можно дальше и дольше, до двадцатилетия? — Эль всхлипнула.

— Женское обучение длится шесть лет, ни один пансионат не мог взять тебя на больший срок. В университет же тебя не стоило отпускать, ты слишком глупа для этого и только опозорила бы мой род.

Рейн от злости плюнул на пол, а плюнуть хотелось в лицо Я-Эльмона. Да, это убитый горем отец, но разве Эль ему стоило винить? Разве ее саму не обманули, разве не приняли за вещь, которую можно подсунуть взамен?

— Но… — начала девушка и не смогла закончить.

— Мне пришлось обманывать всех. Водить на приемы тебя, представлять друзьям. Мою Эль я уже никогда не смогу назвать дочерью при всех, — Нол снова вздохнул. — Когда она вернется, я представлю ее своей племянницей, а ты уедешь, куда захочешь. Не переживай, я тебя не обижу. Дам денег, и ты сможешь забрать из дома все свои вещи.

— Отец!

Я-Эльмон жестко оборвал ее:

— Не произноси это слово, я больше не могу слышать его от тебя, я уже слишком устал.

Голос Эль зазвенел, казалось, она вот-вот расплачется:

— Почему ты раньше не сказал? Кто я тогда?

— Чтобы ты со своей дурной кровью что-нибудь удумала? Я не смог найти Эль, поэтому мне оставалось только ждать. Я не мог позволить, чтобы ты все испортила.

— Но кто я?

Нол равнодушно пожал плечами:

— Не знаю. Мне привели грязную оборванку из Канавы, они даже имени твоего не назвали. Прошу, не подведи меня в оставшееся время. Знаю, твою дурную кровь не исправить, но не разговаривай на людях с демоном. Вспомни заветы Церкви. Осталось немного, и скоро ты сможешь потешить его любыми грехами.

Рейн не видел, что сделала Эль, но Солнце и Луна тихонько зарычали.

— Даже псины чуют дурную кровь, — Я-Эльмон подвел итог.

Эль стрелой выскочила из комнаты, пронеслась мимо Рейна и сразу исчезла за углом коридора. Он кинулся следом и поймал дверь, прежде чем она хлопнула.

Девушка уперла руки в стол и напряженно вгляделась в отражение. Она замахнулась, готовая ударить кулаком по стеклу, но Рейн перехватил ее руку. Эль горячо прошептала:

— Я никто, у меня даже имени своего нет теперь!

— Что бы ни сказал тебе отец, это…

— Та твоя история! Тебе рассказали ее Дети Аша, так? Ты знаешь их? Приведи меня к ним, я хочу узнать, кто я!

Рейн уставился на Эль. «Дура!» — хотелось сказать ему. Она не понимала, о чем просила. Рейн вздохнул, затем повел плечами, словно пытался что-то сбросить. Она, конечно, понимала, и своим вопросом добавляла в один из грузов еще веса. Чаша склонилась вниз, уже почти однозначно.

— Ты же сам хочешь этого, — прошептал Аст на ухо. — Хватить ползать на коленях. Поднимайся.

— Я… — начал Рейн, еще раз вздохнул и уверенно закончил: — Разберусь. Да, я знаю Детей Аша, и они дадут мне ответы. Но пока их нет, не смей говорить, что ты никто, понятно?

— Я не могу эти две недели прожить здесь. Забери меня отсюда, куда угодно, прошу, — взмолилась Эль, прижимая руки к груди.

— Я понимаю, как тебе тяжело, но это плохое решение. Отец не даст уйти, даже если ты сбежишь. Дождись, скоро ты станешь свободна.

Девушка шагнула к Рейну и положила руки ему на плечи:

— Ты боишься моего отца?

Рейн вздохнул:

— Я инквизитор-ноториэс, которому платят меньше, чем другим. У меня нет денег снять тебе комнату, и я не могу позвать тебя к себе. — Он сунул руки в карманы, чувствуя, как потяжелели монеты. — Я только-только уехал из дома с крысами, но живу не лучше. У меня ржавая ванная и нет второй кровати. Тебе не будет хорошо со мной.

— А я из Канавы, у меня даже имени своего теперь нет. Не мне бояться крыс.

Рейн, помедлив, кивнул:

— Хорошо. Собирайся.

Они шли молча, пока Лиц не сменил парадные фасады на потрепанные вывески, а белизну камня и красную черепицу — на серость и грязь. Эль держалась поближе к Рейну, и только когда щелкнул дверной замок, ее плечи, наконец, опустились.

Рейн зажег лампу и с неприязнью оглядел скромную комнату, которую он снял дальше по Первой. В углу стояла простая деревянная кровать, столь же простыми и грубыми были стул, шкаф — на этом убранство заканчивалось. Одежда кучей валялась на полу. Окно покрывали грязь и копоть, а крошечный балкон, казалось, вот-вот обвалится. Зато один.

Эль замерла на пороге, словно не в силах переступить через него. И как нелепо она выглядела: в своей простой, но красивой одежде, с ухоженными волосами, изящная — в такой-то грязи и нищете! Рейн чувствовал острое желание оправдаться:

— Я найду другое жилье, обещаю. Дай мне немного времени.

Эль улыбнулась и осторожно прошла до середины комнаты — она боролась с собой, он видел это.

Небо посветлело прежде, чем они устроились и легли спать. Рейн лежал на полу, завернувшись в плащ, и поглядывал в окно. Свет казался белым-белым, а с улицы приятно веяло прохладой.

— Ну ты и псина, — ворчал Аст, старательно прикрывая смущение.

Рейн вздрогнул, когда почувствовал, что Эль опустила руку и пальчиками дотронулась до его плеча. Он помедлил, а затем поднялся к девушке, скользнули на пол последние одежды.

Вместе с этим крепло убеждение, что вот они — первые кирпичики дома под красной черепицей, их нужно защитить, даже если для этого требуется бросить вызов Совету.

Глава 15. Держать глаза открытыми

Жалоба на чертову Инквизицию едва не вырвалась, когда Рейн переступил порог квартиры, но она так и не воплотилась в словах: он остановился, оглядывая комнату, точно чужую. С каждым днем пребывания Эль здесь что-то менялось, и от той мрачной квартиры с потемневшими от времени и копоти стенами, уставшей мебелью оставалось все меньше — она отвоевывала свое право называться домом, куда хочется возвращаться.

На прежде голых окнах появились занавески, подоконник превратился в маленький сад: его заставили горшками, зелень ползла вверх и вниз, а какие-то мелкие красные цветы наполнили комнату терпким ароматом сладости. Однако к нему примешивалось что-то более едкое: присмотревшись, Рейн увидел, что часть горшков занята луком и петрушкой. Эль легко вписалась в мир Тары, мигом переняв хитрости выживания. Хотелось добавить, словно она рождена здесь, но так оно и было.

— Эй, что случилось? — Эль разгадала все по лицу и обняла Рейна сзади, грудью прижавшись к его спине и обвив шею руками.

Улыбка сама появилась, хотя он пытался осаживать себя, твердил, что это слишком хорошо, он не заслужил, что-нибудь случится.

— Всего лишь моя работа, — отмахнулся Рейн, уже передумав жаловаться.

Эль выпустила его и с ногами забралась на кровать.

— А если уехать? Ты думал об этом? Я слышала, на континенте есть независимый город Алеонте, где принимают беглецов со всего мира. Или…

Рейн так посмотрел на девушку, что она замолчала. Сбежав, он бы все равно взял с собой себя, но лекарство для его отравленных мыслей существовало только в Кирии. И разве крыши в Алеонте укладывали красной черепицей?

Он не успел ответить, как сбоку послышалось тихое:

— Эй!

Рейн вскочил, ладонь легла на рукоять спрятанного под курткой ножа. На перилах балкона, точно черная птица на насесте, сидела Ката. Хмурясь, инквизитор подошел к окну и открыл его пошире:

— Входи. Балкон старый, осторожнее. В следующий раз постучись в дверь, так иногда делают.

— Извините. Я вам помешала? — Ката скользнула взглядом по Эль. — Так спокойнее: чем меньше людей знает, в какие двери ты входишь, тем лучше.

— А что ворчишь, сам, что ли, по окнам не ползал? — Аст выразительно хмыкнул. Рейн дернул плечом, отгоняя его, и ответил южанке:

— Все в порядке. Вы хотите, чтобы я пришел?

— Да. Пойдем?

Кивнув, Рейн указал на дверь. Ката обернулась на балкон, помедлила и прошла в коридор. Ноториэс привлек к себе Эль, надеясь смягчить ее требовательный взгляд:

— Дай мне время, я узнаю правду.

— Это…

— Поговорим позднее. Ложись спать без меня. — Он поцеловал ее и вышел.

Дождь барабанил по мостовым, шумел в водосточных трубах, шелестел кронами деревьев. После мрачных коридоров здания Инквизиции и пропахшего плесенью и старостью дома холодная свежесть дождя, пустые улицы приносили настоящее удовольствие, и Рейн не сразу накинул капюшон.

— Не боишься за нее? — спросила Ката. — Тебе опасно с нами, а ей опасно с тобой.

Рейн направился вверх по Первой. Он помедлил с ответом:

— Жить вообще опасно, но отсутствие целей, достойных риска, страшнее самого риска.

— Это означает, что ты нашел такие цели и готов идти с нами дальше? — Ката держалась немного позади и в стороне. Рейн попытался встать вровень, но она отступила, не позволяя сделать этого.

Ему потребовалось еще одна пауза. Все они говорили так, словно «да» должно быть бесповоротным, словно нельзя узнать больше, прежде чем принять окончательное решение. Отчасти он понимал их: они задумали выступить против Совета, человек на другой стороне, знающий, но не согласный, стал бы угрозой — угрозы принято ликвидировать. И согласиться хотелось, заветное «да» почти сформировалось. Осталось лишь перестать его бояться.

— Хорошо, — в голосе Каты мелькнуло раздражение. — Я знаю, ты устал: бесконечные рассказы, да все про одно. Но мне тоже нужно рассказать кое-что. Я не кирийка, демона у меня нет, поэтому я не беспокоюсь ни за чужую страну, ни за ложь про демонов. Но я дорожу людьми, которых ты узнал, и хочу, чтобы они добились своего. Я тебе докажу, что они лучше остальных и заслуживают доверия. Я родилась на острове Гоат, но родители умерли, и мы с сестрой поплыли в Кирию, на Лен, где у нас жила тетка. Мне было двенадцать, а Лане — шестнадцать.

Едва началась история, слова стали звучать все более хлестко.

— Послушай… — Рейн попытался прервать Кату, видя, с какой тяжестью она взялась за рассказ, но девушка, приняв молчание за отказ, схватилась за свой единственный козырь в попытке вырвать заветное «Да», она уже не слушала и яро и быстро рассказывала:

— По южным морям плавают работорговцы. Конечно, рабства в Кирии нет, но есть рабочие контракты — то же рабство, их не разорвать, человек по нему становится вещью. На наш корабль напали, и капитан работорговцев продал нас в Эрнодамм, нам пришлось подписать контракт с одним из домов удовольствий. Лана начала работать сразу, а меня взялись обучать, чтобы затем продать невинность.

Рейн густо покраснел. Однажды он заходил в такой дом, но не задумался, как девчонки оказались на своем месте. Их хитрые улыбки, бесстыжие взгляды, спрятанные за напускной добротой, вызывали не жалость, а только чувство прикосновения к чему-то мерзкому. От истории Каты хотелось закрыть уши руками, но он не посмел прервать рассказ, боясь, что девушка сочтет, что теперь он презирает ее и слушать не готов.

— Все случилось, как задумывалось. Я подросла, меня продали какому-то желтокожему послу из Кимчии. И вроде бы я была готова, меня научили, но я будто обезумела. Едва он снял штаны и велел встать на колени, я схватила нож для фруктов и вонзила в него. Конечно, убежать мне не удалось. Все, чего я добилась — стать товаром для распродаж: двое по цене одного, три часа по цене двух и прочее.

«Замолчи!», — это Рейн тоже не посмел сказать. Он видел, что история нужна самой Кате: с каждым словом она говорила все спокойнее, точно вместе с ними таяли воспоминания, а она обретала свободу. А может, не таяли, но случившееся после имело больший вес.

— Все, что я знала — это что надо научиться быть незаметной: меня не увидят, не захотят, еще одна ночь будет только моей. Но, конечно, счастье было слишком редким. Так я и работала, пока меня и еще нескольких девочек не отправили на прием к посланцам с Мраморного острова. Вир был среди них. Он тогда путешествовал, изучая демонов. Соотечественники считали его ученым и пригласили к себе. Ему-то я и досталась. Когда мы остались вдвоем, он предложил мне отдохнуть, а сам сел в кресло и начал читать.

Ката с нежностью улыбнулась. Сейчас и слепец разглядел бы сломанную девочку, которая могла собраться только ради того, кто первым увидел в ней человека. Рейн остро чувствовал жалость, желание как-то помочь, что-то предложить. Но ей от него требовалось решение — и последняя упавшая капля окончательно сделала один из давящих на плечи грузов неподъемным.

— Наутро нас вернули, и все стало прежним. В домах удовольствий все девушки мечтают, что какой-нибудь богач или принц влюбится в них, выкупит контракт и увезет прочь от всего этого. Ко мне вместо принца пришел чудак-профессор, без денег, но с бомбой. — Ката рассмеялась тихим мелодичным смехом. — Он взорвал стену и забрал меня, я же увидела, что моему «принцу», — в голосе послышался смешок, — самому нужна помощь и пошла за ним. Видишь? Виру одного моего слова оказалось достаточно, чтобы он понял, каково мне, и спас. Мы все заодно, мы семья, даже если у нас вечный переполох в доме. Ты можешь поверить нам, мы не подведем.

Рейн сделал две мысленные отметки: о беззаветной преданности Каты и о том, как ловко Вир играл со словами. В первую встречу он сказал, что «выкупил» девушку у работорговцев. Хотя они уже не влияли на принятое решение, и Рейн ответил:

— Спасибо, что рассказала. Я верю и хочу узнать, что вы готовите. И присоединиться.

Ката настолько тепло и искренне улыбнулась ему, что Рейн сам не сдержал улыбки. Аст не поддержал этого: знал, что в «верю» недостаточно искренности.

— Но у меня будет несколько условий. И никаких татуировок с крысами.

Дождь усилился и вовсю забарабанил по мостовым и крышам, одев улицы в одинаковый серый наряд. Косые капли попали за шиворот, Рейн передернул плечами, Ката же шла, словно ее дождь не беспокоил, и специально подставляла ему лицо.

Впереди показались «Три желудя». Площадь пустовала, но зазывалы по-прежнему стояли на постах и коршунами высматривали добычу. Официанты лениво слонялись по залу. Большая часть столов пустовала, и только в углу студенты завороженно следили за руками крупье и то и дело смеялись, хотя их ставка так ни разу и не сыграла, судя по маленькой кучке фишек.

Ката поймала взгляд одного из официантов и указала рукой наверх, тот в ответ покачал головой.

— Наверное, Вир внизу. Пойдем… Да, пойдем сразу к нему.

Рейн спустился за Катой в подвал. Дверь была заперта, но у девушки оказался ключ. Внизу резко пахло камфорой, и с каждым шагом запах усиливался. За дальней дверью скрывалась настоящая лаборатория. Полки тесно стоящих шкафов занимали мензурки, пробирки и колбы. На полу стояли весы разных размеров, микроскоп, ящики с хламом: старыми тряпками, гвоздями, битым стеклом.

Вир работал, склонившись над столом. Емкость перед ним заполняла темно-желтая, похожая на желе масса. Она стояла внутри другой емкости, и в зазор между стенками щедро насыпали металлической стружки. Рядом лежала тонкая трубка в виде спирали. Запах камфоры сделался совсем уж нестерпимым.

— Рад видеть тебя, Рейн. Ката, я напомню: пожалуйста, не надо спускаться, когда я работаю здесь. Это правило создано для вашей же безопасности.

Инквизитор еще раз осмотрел емкости и все понял. Он уже видел подобное, когда арестовывал связанных с королями Канавы ученых: так делали бомбы, хотя это была более «домашняя» работа, состоящая из подручных материалов.

— Я помню, но Рейн хочет поговорить.

— Хорошо. Подождите меня в кабинете, я скоро поднимусь. — Он достал из кармана жилета ключ.

Южанка кивнула и немедля вышла, но задержался Рейн. Он посмотрел на Вира, на заготовку бомбы, пошевелил губами и, промолчав, оставил профессора. Хватит играть в инквизитора. Сейчас он не лучше Вира или Кая, не ему указывать, что делать и как правильно.

Второй этаж встретил тишиной. Он отличался почти что домашним уютом: на полу лежал ковер с таким толстым ворсом, что хотелось ходить по нему босиком, на стенах висели пейзажи — простенькие, но довольно милые, притягательные именно своей простотой. Из зала долетали ароматы вина, парфюма, сигарет, но уже слабо, как напоминание о недавно закончившемся веселом вечере.

— Что на втором и третьем этажах?

— На втором — кабинеты Кая и Вира и гостевые комнаты, мы иногда сдаем их. На третьем наши комнаты. — Ката улыбнулась: — Какая семья, такой и дом.

Девушка открыла дверь. Повидавший жизнь деревянный стол, заставленные книгами шкафы, мебель в выцветших бордовых чехлах — ничего примечательного внутри не оказалось, подобный кабинет мог принадлежать кабинетному ученому, не более того.

Ката села на диван, Рейн — в кресло рядом со столом и развернул его так, чтобы видеть и Вира, когда он придет, и южанку.

Профессор не заставил себя долго ждать. Зайдя в кабинет, он с усталым вздохом опустился за стол и, сняв очки, потер глаза.

— Совсем без них ничего не вижу, а носить не хочу, — рассеянно проговорил он.

— Опять работал всю ночь и день? — строго спросила Ката.

— Кенси хорошо платит за сжатые сроки. — Вир перевел взгляд. — Итак, если ты согласился прийти, могу ли я предположить, что ты принял верное решение?

Сцепив перед собой руки, Рейн вздохнул и уверенно ответил:

— Да. Но у меня будет условие.

Ката улыбнулась, однако Вир оставался спокоен и холоден:

— Что тебя убедило?

Рейн пожал плечами:

— Мне лишь нужно раздать долги и получить кое-что для себя.

— И что же это?

— Немного правды и денег.

Настоящий ответ простирался куда шире, но Рейн не чувствовал себя готовым довериться Виру. Профессор не являлся ни отцом, ни другом, он, скорее, напоминал Д-Арвиля, с которым следовало играть роль, что придется ему по нраву, но не говорить о своих желаниях открыто.

— Значит, ты хочешь продать свое участие? Что же, пусть так, — Вир вздохнул. — План растянется не на неделю и не на месяц, в нем десятки переменных, и, должен признать, он изменится еще не раз. Мы делаем ставки, а кости всегда бросают за нас. Остается лишь как можно точнее сделать расчет и помолиться за удачу.

— Ну и каким богам мне молиться? — Рейн скрестил руки.

— Я верю лишь в одного бога — в человека.

— У нас молятся Лаару Семиликому, — вставила Ката. — Чтобы попросить удачи, нужно обратиться к его лику дитя.

Рейн уже начал ответ, но тут резко, будто с пинка, открылась дверь. Первым вошел Кай в костюме в коричневую клетку, помятом и с пятном крови на рукаве. Рейн дернулся, но заставил себя промолчать. Если что и случилось, то явно не с Каем. Брат улыбался, как сытый кот, и с такой же улыбкой следом зашла Адайн. В той же белой блузе, что в прошлую встречу в «Трех желудях». Напрочь промокшая, она облепила худенькую, почти что мальчишескую фигуру девушки.

— Помещение наше! — Адайн торжествовала. — Я переоденусь и приду.

Проводя рукой по мокрым волосам, Кай смотрел на Рейна с долей пренебрежения. Стоило ему сесть в кресло напротив и посмотреть на Вира, взгляд сразу смягчился, в нем появилось что-то от мальчишки из прошлого, который бежал к отцу хвастаться отметкой.

— Все хорошо. Со следующего месяца Гиртан Ф-Хел сдает нам склад. Хотя соглашаться он не хотел, и мы немного повздорили с его охраной, — он с досадой посмотрел на пятно крови и снял пиджак.

Кивнув, Вир мгновенно ушел в свои мысли. Кай перевел взгляд на Рейна:

— Ну а ты что делаешь здесь?

— А зачем ты меня сюда затащил? Ты ждал, что я присоединюсь — вот я.

Кай явно хотел что-то сказать: в его взгляде виделись и усталость, и враждебность, и надежда — все слова он оставил при себе и уставился в окно, хотя вид открывался только на кирпичную кладку здания напротив.

Адайн вернулась, закутавшись в длинный халат. Косо подстриженные мокрые волосы свободно ниспадали на плечи. Видимо, «стрижка» Рейна так и осталась. Он вдруг подумал: не решись он дать бродяжке шанс, пришел бы брат за ним, чтобы отомстить?

— Я же говорил не разгуливать в таком виде, — раздраженно бросил Кай. — Это тебе не ночлежка, гости платят нам деньги за уют.

Адайн села рядом с Катой на диван и поджала ноги под себя.

— А разве девушки в халатах не делают дом уютнее?

— Если хочешь ходить в таком виде, то тебе в «Сад». Это дальше по улице.

Ката устало вздохнула:

— Во имя Лаара Семиликого, хватит! Мы здесь не для ваших пререканий!

Рейн не сдержал улыбки. Если они называли себя семьей, то роли в ней распределились четко. Вир был главой семейства, довольно жестким и помешанным на работе, но, видимо, по-своему заботливым. Ката играла роль матери, мирила и успокаивала других. Кай и Адайн оказались непослушными упрямыми детьми, между ними хватало пререканий и споров, но даже их было недостаточно, чтобы не видеть, как они дорожат друг другом. Кого из «родственников» они хотели найти?

— Главное, чтобы они не надумали завести себе пса.

Рейн дернул плечом, отмахиваясь от демона.

— Хорошо, — Вир с шумом опустил руки на стол. Братья одновременно вздрогнули. Отец всегда так делал, будучи недовольным детьми. Это означало хорошую порку и длинный рассказ на тему смирения и демонов, и звук уже стал рефлексом, силу которого не уменьшили даже годы. — Говоришь, у тебя есть условия?

— Семьдесят тысяч киринов и информация о происхождении девушки, которую Дети Аша обменяли на дочь одного из великих родов.

Кай переглянулся с Адайн, а Вир — с Катой.

— А что не больше? Зачем тебе столько? — спросил Кай.

— Билет до Лена стоит семь тысяч. Я не хочу ставить родителей под угрозу, они должны уехать. И если ты заметил, мать и Агна болеют. Итого на билеты уйдет двадцать одна тысяча, и как минимум сорок нужны на жизнь и лечение. Остальное мне понадобится для мелких расходов.

— Отца можно здесь оставить, — буркнул Кай.

— Можно. Но я так не сделаю.

— У меня нет этих денег.

А деньги-то в этой семье принадлежали «сыну».

— Кай, они у тебя есть, я знаю, — строго заговорил Вир. — Речь идет о твоих родителях, ты не должен их бросать, особенно с учетом того, что будет дальше.

— Меня же они смогли бросить.

— Относясь к свинье по-свински, ты разве сам не становишься свиньей? — громко спросила Адайн. — Это все равно семья. У кого-то и такой нет, так береги ее.

Кай сжал губы в тонкую линию и нехотя ответил:

— Хорошо. Но мне понадобится время. Наличными или чеком?

— Наличными.

Вир надел очки и раскрыл записную книжку:

— Рейн, о каком роде ты говоришь?

— Род Я. У Я-Эльмона похитили ребенка пятнадцать лет назад и заставили ежегодно платить деньги. Я хочу знать, где его дочь сейчас и кто та девочка, которую Дети Аша отдали ему.

Рука Вира застыла над книжкой, ручка так и не коснулась бумаги, и чернила капнули, оставляя на страницах безобразную кляксу. Однако удивленным он не выглядел:

— Таким занимаются радикалы. У меня есть зацепка, но… — он покачал головой. — Посмотрим.

С каждым словом Ката становилась все мрачнее. Она сжала подлокотник дивана до побелевших костяшек:

— Дети Аша похищают людей? Детей? Чем тогда они отличаются от работорговцев?

Вир вздохнул:

— Немногим. Как и Совет. Ты же знаешь, у нас своя правда, мы давно не с ними.

— Ублюдки, — выдохнула Ката.

— Нити сходятся.

Рейн услышал эти сказанные Виром под нос слова и мигом насторожился:

— Сходятся? О чем ты говоришь?

— Дай мне время, Рейн, я еще ни в чем не уверен. Это все твои условия?

Ката и Адайн переглянулись. Бродяжка воскликнула:

— Сколько таких детей? Как ты мог знать и молчать? Мы можем что-нибудь сделать для них?

— А чего ты хочешь? Найти каждого и рассказать ему правду? Этим ты не сделаешь счастливее никого. Или остановить Детей Аша? Но ведь и Совет играет не по правилам. Несправедливость будет всегда, таковы уж люди. Все, что мы можем — это постараться самим стать лучше.

Адайн ответила Виру угрюмым взглядом. Рейн хмурился не меньше:

— Так что вы собираетесь делать? Даже если люди поверят своим демонам, а Совет падет, ничего не изменится. Или свержение Совета — ваша единственная цель?

— Ты прав, изменится немногое. Только глупцы думают, что война или революция сделают мир счастливее. Не сделают. Все зависит от людей, и мы попробуем дать инструмент, который поможет обрести то самое счастье. — Вир снял очки и стал протирать стекла. — Я не политик, я не знаю, кто должен встать во главе Кирии, и не буду искать правителей. Я принесу хаос, это верно, но именно толчок помогает проснуться. А вот захотят ли люди дальше держать глаза открытыми — решать им.

Рейн опустил взгляд и вздохнул. Наверное, сказано верно. Незачем давать бедняку деньги — надо дать ему работу. Со счастьем также: оно для каждого свое, его не пообещать. Но если путь к нему один — слушать свое сердце, надо указать эту дорогу другим и убрать тех, кто перекрыл ее.

— Хватит этой лирики, — проворчал Кай и пригладил волосы. — Профессор, расскажи ему.

— Пока я только в общих чертах напомню, что требуется от каждого. Кай, продолжай работать. Даже для хаоса нужны вложения. Адайн, не забывай про манеры, скоро они тебе понадобятся. Ката, слушай. Ты знаешь, рядом с кем тебе стоит быть.

— А наш маленький Крысиный совет скоро станет полчищем крыс. — Адайн пояснила: — Считается, что крысы переносят болезни. А для Совета тот, кто говорит с демоном, болен. Вот мы и будем разносить эту болезнь все дальше и дальше.

Рейн усмехнулся. В детстве ему хотелось быть волком или собакой. Вырос — присоединился к крысам.

Вир неодобрительно посмотрел на Адайн и продолжил:

— В начале следующей недели Ригард В-Бреймон позовет тебя на разговор. Он любит действовать… — профессор замолчал, подбирая верное слово, — жестко. Ты должен вытерпеть все его вопросы и заслужить доверие. Покажи твердость и силу. Пока это все, что от тебя требуется

Рейн удивился:

— Что ты знаешь про В-Бреймона? Кто-то из Инквизиции сотрудничает с Детьми Аша?

— Ты, — Вир улыбнулся. — А все остальное пока не важно. На этом разговор окончен.

— И это все? В чем ваш план? Я должен знать!

— Должен. И узнаешь, когда придет время. Мы действуем не наскоком, а шаг за шагом. Не торопись. Сделай, что я сказал: заслужи доверие В-Бреймона, и больше преград не останется. Ты все узнаешь.

Рейн даже не нашелся с ответом. Остальных молчание, видимо, устраивало — или они и так все знали. Адайн вскочила с дивана, потянулась. Кай довольно потер руки:

— Скоро будет громко, — заключил он вместо итога, хитро и жестко, как готовящийся к прыжку в курятник лис.

— Мы идем сегодня? — спросила бродяжка, открывая дверь.

— Да, — ответ слышался уже из коридора.

Ката вышла следом, но Рейн остался сидеть.

— У тебя появились еще вопросы? — Вир сцепил руки перед собой.

— Я хочу знать все. Зачем мне доверие В-Бреймона?

— Чтобы нас слышали, надо оказаться на месте тех, кого слушают, верно? Твою осторожность я понимаю и таиться долго не буду. Давай договоримся: после встречи с Ригардом я все расскажу. Стерпи и отвечай правильно — сейчас это главное.

Спросить хотелось о многом, но желания спорить не было, и Рейн выбрал всего один вопрос. Ответ на него он, казалось, уже знает, но что-то внутри шептало, что правда может оказаться глубже:

— Ради чего ты действуешь?

Вир не помедлил ни на мгновение, словно ответ давно заготовлен и только и ждал возможности быть высказанным:

— Отняли у меня — теперь отниму я. То, что Совет заботливо выращивал всю свою жизнь. Его ложь.

Рейн молча вышла из кабинета. За дверью поджидали переодевшиеся Адайн и Ката.

— Ты готов идти? — спросила его бродяжка, поправляя рукава темно-зеленого платья.

— Куда?

— Любишь хорошо работать — умей хорошо отдыхать, — Адайн назидательно подняла палец вверх. — Мы хотели погулять.

— Нет, — начал Рейн, вспоминая оставленную дома Эль, но увидел спускающегося Кая и сразу изменил решение: — Да, я пойду с вами. — Когда Кай подошел, Рейн добавил: — Мы же теперь семья.

Шанс, что совместный вечер позволит стать ближе к брату, стремился к нулю, но это не означало, что использовать его не стоит.

Кай ответил равнодушным кивком. Адайн взяла его под локоть. Рейн подал руку Кате, но она взглянула на него, как дикая лошадь, которую пытаются взять под уздцы, и он тут же убрал руку.

Дождь стих, ветер улегся, и вечер стал по-летнему теплым и спокойным. Он был полон шуток и пустых разговоров, точно они — стайка легкомысленной молодежи, которая живет обычной жизнью без пыток, похищений, убийств и замыслов против Совета. Рейн сам себе казался чужим: кем-то новым, не связанным долгами и предрассудками, и ему нравилось это ощущение.

Они долго слонялись по набережной. Шли по одному берегу, переходили через мост, шли по другому. Вино кончалось быстрее, чем хотелось, но Кай, будто фокусник, доставал все новые бутылки. Затем они отправились в «Певчую птичку», где стены были выкрашены синей, красной и желтой красками, и повсюду виднелись изображения птиц. Казалось, они попали в настоящий сад: зелень увивала потолок и стены, каскадом опускалась с подоконников, листьями и цветами касалась столов. Большую часть помещения занимала сцена: справа примостились музыканты, слева выступали желающие спеть. Зрители голосами и аплодисментами приветствовали смельчаков или гнали их прочь.

Кай, Адайн, Ката и Рейн заняли стол, заказали что-то — Рейн едва обратил внимание что. В большие окна уже заглядывали первые лучи, и на рассвет хотелось жадно глядеть, и чтобы этот миг не заканчивался.

Рейн взял стакан виски, залпом выпил. Вкус он уже перестал чувствовать, все слилось воедино. Аст стоял у окна, глупо улыбался и пялился на небо.

— Часто вы здесь бываете? — поинтересовался ноториэс.

Адайн вместо ответа спросила:

— Ну что, ты умеешь петь?

— Я? — он едва сдержал улыбку. — Ни за что!

— Унылая ты задница. — Адайн протянула руку Каю, и он, помедлив, откликнулся. Девушка птицей взлетела на сцену, что-то шепнула музыкантам, и мелодия зазвучала.

Рейн поймал растерянный взгляд Кая, и этот миг напомнил о дне из детства. Брат обладал красивым и сильным голосом, да и петь он любил — от всей души. Отец заметил его увлечение и заставил Кая принять участие в постановке, которую Церковь ставила для бедняков по мотивам истории Яра и Аша. Вся семья пришла, чтобы увидеть первое выступление Кая, а он только стоял посреди сцены в нелепом костюме, во все глаза таращился на отца и не мог открыть рта. Отец ждал со скрещенными руками, а затем ушел.

И вот Кай молчал вновь.

— Он всегда молчит. — Ката искренне сочувствовала. — Я не знаю, зачем Кай соглашается: он убегает, и ему свистят вслед, а Адайн остается одна.

Музыка звучала все громче. Рейн чувствовал на себе взгляд Кая и мог поклясться, что в этот самый момент брат видит в нем не только его, но и отца, и мать — семью, которой не оказалось рядом, когда он нуждался в ней.

Музыканты переглядывались друг с другом. Голоса уже полагалось звучать, но слова не шли. Адайн крепко сжимала руку Кая, а тот лишь смотрел на брата, как когда-то на отца, которого боялся подвести.

Рейн знал мелодию. Красивее кабацких песен, но недостаточно, чтобы звучать в домах поприличнее. Ее называли гимном потерянных — и не удивительно, что Адайн выбрала ее.

— Покоя сердцу нет — всему один ответ… — голос, казавшийся хриплым и незнакомым, сорвался, но Рейн не остановился. Он сделал глоток, чувствуя, как жгучая волна смывает последние сомнения, и продолжил, шагнув в мелодию, как в открывшуюся дверь. Но его слова тут же утонули: Кай подхватил, и его голос вместе с голосом Адайн перекрыл все, а спустя всего пару строк им уже подпевал весь зал.

— Куда ты идешь столько лет? — Они стояли совсем рядом, во все глаза глядели друг на друга и горланили припев.

Рейн почувствовал странную тоску, словно это был настоящий вопрос, а не песня, и налил себе еще виски, но оно перестало справляться, и от того нового себя снова ничего не осталось.

Аст подобрался поближе и выдохнул:

— Шаг. Просто сделай шаг.

Рейн прикрыл глаза и откинулся на спину стула. Решение ведь уже принято, и последние сомнения уходили, будто яд, который долгое время отравлял тело и разум.

Глава 16. Не исправить деньгами

Вир сказал правильно: В-Бреймон вернулся в Лиц в воскресенье и уже в понедельник вызвал Рейна. Тот поднялся к главе Инквизиции, однако секретарь отправил его в подвалы Черного дома. Туда, где сплошь крики, камеры да кровь. Все внутри молило: уходи — и в желудке предательски закрутился холодок, но решительности шага это не уменьшило.

Внизу из-за поворота вынырнул Анрейк, и Рейн резко отпрянул.

— Эй!

— Извини, — буркнул парень, — я торопился. Много работы.

Анрейк посмотрел так, словно только после ответа понял, с кем столкнулся. Он явно хотел что-то добавить, но с таким трудом принимал решение, говорить ли, что даже закусил губу.

— Так иди работать, или что-то случилось?

— Что произошло у тебя с киром Д-Арвилем? Почему ты больше не личный практик? — Помолчав, Анрейк добавил: — Ты справлялся с этой работой лучше меня.

— Ошибаешься, я не справился, — Рейн ответил слишком резко. — То, что произошло в театре, не входило в его планы. Уходи, Анрейк. Поверь, ничего хорошего такая работа тебе не даст. Переведись в другое отделение. А лучше попроси у отца денег и попробуй откупиться от клятвы. Тебе это не нужно.

— Ты не знаешь, что мне нужно! Тебе не понять, ты же ноториэс. Я не могу подвести свой род.

— Да, ноториэс, и что? Ладно. Я не понимаю, ты прав. Главное, чтобы ты понимал и тебе нравился этот выбор.

Не став дожидаться ответа, Рейн продолжил путь. Подвалы встретили полумраком и прохладой. Три этажа тянулись вниз, и каждый поджидал своего пленника. Юнцов на перевоспитании держали на первом, где камеры напоминали монашеские кельи. Не то что на третьем. Туда даже сами инквизиторы не любили спускаться, а спускаясь, попадали в пропахшее кровью, гнилью и мясом безобразное царство.

Рейн задумался, где держали Кая. Может быть, в узком каменном мешке? Или в камере, где с потолка постоянно капала вода, что сводило с ума одним только звуком? Или в комнате, полной голодных крыс? Не зря же он шутил про них. Хотя пальцы у него на месте, а до них крысы обычно добирались в первую очередь.

Инквизитор спустился на второй этаж. У открытой двери первой же камеры, как привратник, стоял личный практик В-Бреймона. Его лицо скрывала полумаска. Поговаривали, что он прячет за ней то ли шрамы, то ли ожоги, которые глава Инквизиции оставил в порыве гнева.

— Заходи, — практик указал на дверь. Рейн окинул взглядом его фигуру: высокий, сухой — сплошные мышцы да кожа. Помножить на больший опыт — даже не случившись, драка не оставляла сомнений, кто выйдет из нее победителем.

Ноториэс сделал шаг, увидел В-Бреймона и Э-Стерма, и рука практика схватила его за волосы и с силой потянула вперед. Поймав запястье державшего, Рейн попытался вывернуться, но не успел перехватить руку, как его наклонили к корыту и окунули в вонючую, застоявшуюся воду. Она залила уши и нос, горечью пробежала по горлу, болью перешла в легкие.

Рейн уперся ладонями в осклизлые стенки корыта, но руки практика держали крепко, не давая ни приподняться, ни сделать спасительный вдох. Хватка вдруг ослабла, его подняли и развернули в сторону В-Бреймона. Рейн жадно глотнул воздух, несколько раз открыл и закрыл рот и с выпученными глазами уставился на главу Инквизиции. Струи воды стекали по лицу, норовили забраться за шиворот, лужей собирались у ног.

Ригард, вальяжно развалившись на стуле, улыбнулся:

— Рад видеть тебя. Нам есть о чем поговорить. И сейчас ты мне все расскажешь, Рейн Л-Арджан.

Он кивнул, и практик, схватив пленника за ворот, окунул его в воду, точно ненужного щенка, которого решили утопить. Тот успел взяться за деревянные края, но в поясницу уперли колено, и ему пришлось опуститься ниже, ниже в грязь и вонь, в жжение, которое уже стало огнем в легких.

И снова вверх. Рейна с силой усадили на стул. Ладонь инстинктивно потянулась к ножу на поясе, но практик костяшками пальцев ударил по локтю — по руке будто прошел разряд, и она безвольно скользнула вдоль тела. Через грудь перекинули широкий кожаный ремень. Рейн рванулся, но перевязь крепко прижимала к стулу. Аст стоял рядом, скалился и с бессильной злобой смотрел на Ригарда.

— Лучше сиди спокойно, — посоветовал В-Бреймон. — Или тебе есть что скрывать?

Во рту еще стоял затхлый привкус. Холодные струи воды катились по лицу и одежде, но от гнева и страха кидало в жар. Дыхание никак не приходило в норму, голос срывался:

— А есть за что меня пытать?

Практик отвесил затрещину, перед глазами потемнело. Когда зрение прояснилось, Рейн поднял голову и увидел крюк на потолке: на такой за кандалы подвешивали пленников.

— Д-Арвиль говорил, что ты любишь дерзить, но со мной это не пройдет. — Поднявшись, Ригард навис над Рейном. — Мне нужно кое-что другое. Чтобы понять, можешь ли ты это дать, я задам несколько вопросов. Условия, располагающие к ответам, созданы. — Он махнул рукой и улыбнулся с долей ленцы, затем обратился к Э-Стерму, сидящему в углу с равнодушным видом: — Напомни, почему он может подойти?

Рейн переглядывался с Астом. Ригард любит действовать жестко, сказал Вир. Надо все вытерпеть и заслужить доверие. Как много он просил, оказалось! «Условия созданы», — билось в голове. А ведь сколько раз он сам действовал подобно этому практику!

Нелан сухо ответил:

— Он из благородного рода церковников, но уже четыре года работает в Инквизиции. Глава его отделения отметил исполнительность, готовность служить и умение работать по нашим правилам. И он ноториэс, — впервые это слово прозвучало одобрительно.

— Ноториэс. — Ригард кивнул и сел, положив ногу на ногу. — И что ты знаешь, ноториэс?

На спине выступил холодный пот. Его видели, сочли, что он на стороне Детей Аша. Хотя… Зачем главе Инквизиции уделять такому внимание?

— А что я должен знать? — с вызовом спросил Рейн и тут же одернул себя.

— Не поддавайся, — поддержал Аст. — Мы вытерпим. Не ради Вира и не ради чужих планов. Ради себя.

Практик снова отвесил затрещину. Рейн уронил голову на грудь, медленно выпрямился. В висках стучало, он едва сфокусировал взгляд.

— Сказал же, не дерзи, — лениво откликнулся В-Бреймон. — Я таких козявок, как ты, давлю уже двадцать лет. Выбор за тобой: спокойно и честно отвечать или сидеть здесь всю ночь. Только мы все равно узнаем. Не тебе не знать, как работают практики, — Ригард притворно вздохнул. — Вот такая вот жизнь. Сначала ты охотник, а потом охотятся на тебя.

Аст дотронулся до плеча легчайшим из прикосновений:

— Ты знаешь правила этой игры, мы переиграем их.

— Спрашивайте, кир В-Бреймон, я отвечу, — Рейн склонил голову, изображая покорность.

— Почему ты пошел в Инквизицию?

«Да я бы и так рассказал!»

— Выбор ноториэса невелик: Инквизиция, скотобойня, дубильные мастерские или, если повезет, завод.

— Ты из церковного рода. Неужели родные не помогли устроиться?

— Отец потерял свое влияние, а мы последние из рода Л.

Рейн исподлобья смотрел на В-Бреймона и едва сдерживал злость. Ригард тоже знал, что на такие вопросы ноториэс и так бы ответил. Он проверял на прочность и показывал силу.

— Чего ты хочешь от работы в Инквизиции?

— Мне нужны деньги.

— Зачем?

— Став ноториэсом, я многого лишился, но нет ничего, что не исправить деньгами.

Рейн сжал зубы, чувствуя, как фальшь ответа горечью оседает на языке. Да, он всегда просил деньги, думал о них, пересчитывал. Но сколько бы ни скопилось киринов, на них не купить права быть как все. Последние недели не оставили в этом сомнений.

— На что ты готов ради денег? — негромко спросил Э-Стерм.

— На все. — Рейн усмехнулся той же многозначительной ухмылкой, какой часто отвечал Д-Арвилю.

— Как ты опустился до этого? — Ригард обвел камеру рукой.

— А вы, кир В-Бреймон? — выпалил Рейн и сразу вжал голову в плечи, ожидая удара. Слова вырвались быстрее, чем он успел обдумать, роль верного пса давалась все хуже, как он ни заставлял себя.

Практик пнул его ногой под колено. С губ сорвался стон.

— Сколько раз повторять? — устало спросил Ригард. — Не дерзи мне. Или ты думаешь, я бросаю слова на ветер?

Аст все больше напоминал зверя: волосы взъерошены, взгляд разъярен, оскал, грозно сжатые кулак .

— Ври, ври, как всегда, как умеешь, — рычал демон. — Им нужна ложь, они ей рады.

Нелан встал. В голосе мелькнуло что-то отеческое:

— Рейн, ты делаешь себе хуже. Просто ответь на несколько вопросов и сможешь уйти.

Ригард закатил глаза:

— Ты еще слюни подотри этому щенку. Он подходит, говоришь?

Нет уж. Ни ложь, ни боль не должны быть зазря. Рейн сделал несколько глубоких вдохов, подавляя желание плюнуть да высказать все, и склонил голову:

— Кир В-Бреймон. Я сижу связанный. Меня топили. Да, я напуган, и это-то и не дает мне поднять лапы кверху и спокойно говорить. Я хочу служить Инквизиции и готов отвечать, но что я сделал, чтобы заслужить все это?

Ригард потер заросшую темной щетиной щеку.

— К чему ты стремишься, Рейн Л-Арджан?

Тот помедлил на миг, прежде чем ответить:

— Я хочу подняться выше. Да, ноториэсам нет места — но разве не смог я стать старшим инквизитором?

— Что тебе даст это «выше»? Ты навсегда останешься тем, кто ты есть.

Рейн растерялся. По-настоящему он никогда не мог ответить на вопрос, а в глубине души догадывался, что ответа на него вовсе нет. Но только эта иллюзия и была опорой, которая собирала все внутри воедино и давала силы день за днем заходить в Черный дом, играть роль пса и не склонять голову от бесконечного презрительного «ноториэс». Но она разбилась недавно.

— Мой род издавна служил Церкви, — Рейн вспомнил слова Анрейка и вторил им, услышанным весенним днем, когда еще ничего не началось. — Пусть туда мне дорога закрыта, но я могу служить Инквизиции. Я не хочу подвести родителей. Не еще раз. Может, когда-нибудь я смогу снова назваться Л-Арджаном, и, видя меня и слыша это имя, другие перестанут отворачиваться.

— Ты так привязан к семье?

Нелан придвинул стул к Рейну и сел. Тот мог разглядеть каждую веснушку на его лице и каждый волосок в усах, но яснее этого видел усталость и напускное равнодушие. Он не хотел, но делал свое дело, потому что должен был. Как Рейн, как Анрейк, как все в этой чертовой Кирии.

— Нет, но из-за меня родители лишились всего. Я должен вернуть им хоть что-то.

— А твой брат?

Рейн вздрогнул и не смог ответить сразу, но он во все глаза смотрел на Нелана, гадая, что тому известно и какой ответ будет правильным.

— Скажи что надо, он бы понял, — подбодрил Аст.

— Отец давно выгнал его из дома. Да, я и сам послушал демона, но Кай не видел границ. Может, хорошо, что вышло так, как вышло. Родители бы не пережили, если бы узнали, что творил Кай.

— Что ты думаешь по поводу демонов? — Нелан продолжал допрос, пока Ригард стоял, скрестив руки, и буравил привязанного взглядом.

Тот пожал плечами:

— Ничего. Это как думать о своей пятке — она есть, но вспоминать о ней вовсе не обязательно. Да, я его слушал — я это давно отпустил и живу как живется.

— Что ты скажешь о других членах Совета? — Едва сев, В-Бреймон подался вперед и подпер голову рукой, с какой-то даже жадностью ожидая ответа.

Рейн напрягся. Какой ответ понравился бы Ригарду?

— Кир В-Бреймон, я хочу ответить честно, какими бы резкими ни показались мои слова. Нол Я-Эльмон — лживый праведник. Крейн У-Дрисан — настоящий торговец, хитрый и жадный толстяк. Ньяр О-Ренек, как все гвардейцы, тупой и грубый. Симан И-Ильман — кабинетная крыса, не знаю, за что его выбрали главой ученых. Судья Парен Е-Мик выглядит жалко, но про него еще мало что известно.

Ригард, смеясь, провел рукой по коротко стриженным темным волосам.

— Весьма точно. А что тогда ты обо мне скажешь?

Область под коленями, куда ударил практик, заныла. Надо подбирать слова осторожнее.

— Кир В-Бреймон, вы единственный член Совета не из великого рода. Как и я. Служить лучше тому, кто сделал то, что немногим удавалось. Интереснее и выгоднее.

Нелан едва заметно покачал головой, будто предостерегал, и Рейн тут же замолчал. Лесть хороша в меру. Ригард скрестил руки на груди:

— Говорят, практики Д-Арвиля узнали об Я-Эльмоне что-то интересное?

Рейн не стал медлить. Или В-Бреймон уже знал ответ и проверял готовность делиться информацией, или не знал и проверял полезность инквизитора.

— Да. На протяжении пятнадцати лет он жертвует деньги людям и организациям, которые связаны с Детьми Аша. Также Я-Эльмон тесно дружит с главами ученой и торговой гильдий. Настолько тесно, что хочет отдать свою дочь за сына У-Крейна.

— Занятно, но недостаточно. Я-Эльмон может творить что угодно, я все равно знаю, как его переиграть.

Рейн оценивающе посмотрел на главу. Уловка, или он проболтался? На словах Церковь и Инквизиция заключили соглашение, а на деле? Тайные планы В-Бреймона? Или договор был иллюзией, понятной обеим сторонам?

— Если ты узнаешь, что Я-Эльмон — один из Детей Аша, как ты поступишь? — спросил Э-Стерм.

Дернулось что-то внутри, что-то сродни охотничьему инстинкту. Рейн чувствовал, Ригард и Нелан уже подошли к тому, ради чего затеяли спектакль. Какого ответа они ждали? Сказать им о преданности заветам Яра? Но кто нужнее В-Бреймону: глупый, но покорный или думающий, но своевольный?

— Я уже сказал, что хочу продвинуться, а для этого мне надо служить верно. Я бы пришел к вам, кир В-Бреймон, и сообщил. Это не те игры, в которые я могу играть, и не мне решать, как правильно.

Встав, Ригард наклонился к самому лицу Рейна.

— А что, если мы сами из Детей Аша? Что, если ты нужен нам, Рейн Л-Арджан?

Он вздрогнул. Мог ли глава?.. Аст покачал головой:

— Вир бы сказал, — но в голосе не прозвучало достаточно уверенности.

А сказал бы? Мог ли он знать? Всемогущим и всезнающим Вир не был, им двигала месть, а она мешала видеть ясно.

— Если так, что это значит?

Ригард стал ходить по камере взад-вперед. На старшего инквизитора он уже не смотрел.

— Встань на нашу сторону. Мы вернем все, чего тебя лишили. Ты перестанешь быть ноториэсом.

В это хотелось верить. Это было мечтой. Но сладость обещаний означала еще большую осторожность.

— Ну же! — воскликнул Ригард, остановившись, и тяжелым взглядом посмотрел на Рейна. — Хочешь денег? У нас они есть. Признания? Я сделаю тебя вторым советником Инквизиции. Хочешь, чтобы другие перестали пялиться? Мы избавим тебя от клейма. Тебя больше не назовут ноториэсом. Ты нам нужен, Рейн Л-Арджан, стать одним из нас.

— Я сроднился с этим словом, — уверенно ответил Рейн. Аст подобрался еще ближе. — Я не хочу потерять остатки того, что у меня есть.

Ригард скрестил руки:

— Ты говоришь, что хочешь денег. У нас они есть. Больше, чем у Инквизиции и Церкви.

В животе опять закрутился холодок. Ригард тоже играл роль? Или это он ошибся, Дети Аша добрались даже до главы Инквизиции?

Нелан снова едва заметно качнул головой. Холодок в животе превратился в судорогу, хотелось согнуться, но ремень удерживал крепко. Неужели Ригард и Нелан по разные стороны? А хоть одна из сторон — его?

Рейн набрал в грудь побольше воздуха и ответил:

— Да, мне нужны деньги. Но я готов немного отложить это, чтобы получить кое-что еще. Я делаю ставку на Инквизицию. Вот мой выбор. К черту Церковь — меня собственный отец отправил на перевоспитание. К черту Детей Аша — они запутали моего брата, из-за них он погиб. Даже вас к черту, если вы не понимаете этого.

Практик поднял руку для новой затрещины, но Ригард остановил его взмахом ладони.

— Не думай, что я не держу обещаний, но эту дерзость я прощу. Она напомнила мне о том, каким был я сам. Ты знаешь, сколько тебе нужно, чтобы не потерять уверенность в своем выборе?

— Знаю, — Рейн не колебался.

— Люблю людей, которые не боятся назвать цену. Это понятно мне больше, чем игра в веру или принципы. — В-Бреймон вдруг пустился в размышления: — В конце концов, даже войны затеваются из-за денег. Бог, честь и род только прикрытие для них, они никогда не будут иметь тот же вес, что возможность влиять.

Рейн посмотрел Ригарду в глаза — темные, цепкие, как у опытного хищника. Пусть повторит эти слова мальчишке, которого вели по коридорам Черного дома. Или брошенной на улицах Канавы девчонке. Может, лучше сказать это другой девчонке, проданной, точно вещь? Или мужчине, чье сердце отняли? Разве желание иметь деньги, влиять дало им силы выжить? Инквизиции этого не понять, как и Церкви, и всему Совету. Тот, кто не терял, не умеет делиться. Значит, придется самим взять. Как говорили Кай и Вир.

Рейн опять усмехнулся той многозначительной ухмылкой. Ригард кивнул практику, тот отстегнул ремень, сжимающий грудь пленника.

— Иди, ноториэс. Я тебя еще позову.

Рейн выскочил за дверь и тяжело вздохнул. Он поднял средние пальцы на обеих руках, простоял так несколько секунд и направился к лестнице, на ходу вытерев лицо рукавом и почувствовав жжение ссадин.

К черту В-Бреймона. К черту Инквизицию, Церковь и весь Совет. Это они больны и прокляты, это они раковая опухоль на теле Кирии. Опухоли принято вырезать.

Глава 17. Звено в цепи

После работы Рейн устало вытянул ноги и развалился в кресле. Эль сидела на кровати, окруженная бумагой и карандашами. Боясь, что отец найдет ее, она редко выходила из дома, да и то в основном в тёмное время. Большую часть свободного времени девушка посвящала рисованию, а Рейн стал ее единственной компанией. Эль тоже была единственной компанией для него. Вир сказал, что не стоит приходить в «Три желудя» лишний раз. Он сам позовет его, когда это будет нужно. Ни Кай, ни Адайн, ни Ката не вспоминали о нем. Про общество других инквизиторов вовсе не стоило говорить.

Мирок сузился до общения с В-Бреймоном и Э-Стермом, когда глава Инквизиции вызывал его. Хотя бы в кабинет, а не камеру, и на том спасибо. Он давал мелкие поручения, но чаще спрашивал. Ригард, казалось, еще только о цвете занавесок в гостиной не знает, столько вопросов он задавал, даже тех, которые на первый взгляд не имели никакого значения. Среди всего этого Рейн чувствовал себя брошенной в штормовом море разбитой лодкой и, желая поделиться сомнениями, потихоньку открывался Эль.

Когда он закончил рассказ о рабочем дне, девушка ответила:

— С В-Бреймоном нужно быть осторожнее. Отец… — голос Эль дрогнул, как всегда, стоило ей вспомнить Я-Эльмона, — из всех членов Совета остерегался только его. Не говори больше, чем он спрашивает.

— О, врать я научился еще в детстве. Да, Аст? — Рейн глянул в сторону. Эль рассмеялась: обращаться к демонам друг при друге стало своеобразной игрой. — С этого, кстати, все и началось. Я соврал, и он пришел ко мне.

Эль переглянулась с пустотой:

— У меня было иначе. Я специально пролила чай на одеяние отца. В то утро, когда он собирался провести первое служение Яру в должности главы Церкви. Сейчас я думаю о том, что лучше бы меня не меняли. Вряд ли жить на улицах Канавы хуже, чем с таким отцом.

Рейн вспомнил Адайн и возразил:

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Канава — это не только голод, холод и крысы. Это падение. Ничего романтичного в лишениях нет, и возможность выжить дорого обходится.

— А презрение собственного отца — это ерунда? — Эль тут же вспыхнула. — Вечное молчание, косые взгляды?

Рейн с жалостью посмотрел на нее. Это же домашний котенок, который выпускал коготки, махал лапкой и думал, что выглядит грозно. Такой не место на улицах Канавы. Там надо вырасти. Как Адайн. Вот она была не котенком, а уличной кошкой, покрытой шрамами и уже забывшей, что когти втягиваются.

Точно разгадав его мысли, Эль упрямо вздернула подбородок:

— По-твоему, я бы не выжила в Канаве? Именем Яра клянусь, что не возьму от Нола Я-Эльмона ни кирина и не уеду. Я лучше побираться пойду, если не найду работу.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. В Канаве не побираются, девушки там зарабатывают другим местом.

Слова прозвучали жестко, но он не жалел о них — они были правдивы.

Раздался стук. Рейн и Эль переглянулись, он подошел к двери и открыл ее. За ней стояла Ката, как всегда укутанная в короткий темный плащ.

— Через балкон быстрее все-таки, — южанка неловко улыбнулась, Рейн хмыкнул.

Эль вышла в коридор. Девушки переглянулись, Ката спросила:

— Это тебя отдали Я-Эльмону?

— А ты из Детей Аша?

— Нет. Но я тоже из тех, кого крадут, — Ката понимающе улыбнулась Эль. — Мы поможем тебе узнать правду, обещаю. — Южанка обратилась к Рейну: — Вир хочет поговорить. Пойдешь?

— Да, подожди немного, — откликнулся он и вернулся в комнату.

Пока девушки говорили, Рейн переоделся, затем они с Катой спустились, прошли по Первой, повернули, и перед ними появилась тележка под навесом. Рядом, гордо хлопая рукой по кочану, стоял знакомый старик.

— Эй, ребята, купите капусту?

Рейн вздрогнул, Аст расхохотался. Две встречи выглядели забавным совпадением, три — настороживали. Четвертая уже пугала.

Ката протянула несколько монет и с готовностью откликнулась:

— Купим.

— Какая ты хорошая, девочка, — старик ласково улыбнулся. От глаз разбегались лучики морщинок, и весь он казался таким добрым, само спокойствие в облике человека. — Послушаете мой совет? — Ответа он снова не ждал и сразу начал: — Когда мне было сорок, я усвоил четвертую истину: поодиночке волков легко отловить, но собравшись в стаю, охотниками становятся они.

— Спасибо. — Ката поклонилась старику и, когда они отошли, шепнула: — Жалко его. Я часто вижу его в городе, в любую погоду приходится торговать.

Инквизитор кивнул, забирая из рук южанки капусту, и обернулся. Старик стоял, устало привалившись к тележке и потупив взгляд.

После нескольких минут молчания Ката сказала:

— Будь осторожнее. Ты прячешь у себя дочь главы Церкви. Если об этом узнают, разразится скандал.

— Я знаю, но я должен был забрать Эль. Это из-за меня она начала разговор с отцом.

— Вы с Каем одинаково произносите слово «должен».

Рейн не ответил, и путь до «Трех желудей» прошел в молчании. Вир сидел в своем кабинете и что-то писал с напряженным лицом. Рейн положил перед ним капусту, переглянулся с Катой, и они рассмеялись. Не обратив внимания на кочан, профессор снял очки и, устало потирая глаза, сказал:

— Рад видеть тебя. Нам предстоит интересный разговор. Мы кое-кого дождемся и начнем.

Рейн кивнул, садясь. Ему обещали правду — до нее осталось немного. Знать хотелось, но и не знать тоже хотелось: правда могла стать не меньшим грузом, чем любой из долгов.

Ката забралась на подоконник и прижалась к стене, будто пыталась укрыться тенью. Она крепко сжала руки, напряженно уставилась на дверь. Рейн не понял, то ли она не хотела видеть того, кого позвал Вир, то ли боялась его, то ли, наоборот, ждала.

— Кай и Адайн уже вернулись? — негромко спросила Ката.

Вир покачал головой:

— У них возникли проблемы с Даром Крейном.

Рейн сразу насторожился. Инквизиторам полагалось знать все, а уж имя одного из королей Канавы было на слуху даже у простых людей. По двум причинам. Во-первых, Дар Крейн едва достиг тридцати, если не меньше, но уже сколотил настоящую торговую империю. О его бесчеловечности болтали разное и чуть ли не младенцев называли любимым блюдом. Во-вторых, считалось, что он внебрачный сын главы гильдии Крейна У-Дрисана. Брат Дерита по совместительству. Конечно, У-Дрисан не признавал старшего сына, но слухи ползли, и имя короля из Тары и его дела бросали на него тень.

Раздался стук. Дверь открылась, слуга поклонился и пропустил невысокого худощавого мужчину. Несмотря на поднятый воротник плаща, Рейн разглядел его пшеничные усы и веснушчатое лицо.

Вир встал и с искренним дружелюбием произнес:

— Рад видеть тебя, — он сделал приглашающий жест, указывая на соседнее с Рейном кресло.

— И я рад. Давно мы не виделись.

Нелан снял плащ, сел. Рейн следил за его движениями, а внутренняя неуверенность все росла. Они не в Черном доме, кланяться перед старшим по должности ему сейчас не стоило. Они, черт возьми, в «Трех желудях», в Рин-Рине, рядом с теми, кто боролся против всего, за что стояла Инквизиция. И Нелан Э-Стерм оказался предателем.

Советник В-Бреймона словно не обратил на Рейна внимания. Он уставился на Кату, сияя, и не сразу смог отвести от нее взгляд и вернуть на лицо выражение сдержанного достоинства.

— Нам стоит объясниться, — Вир переглянулся с Э-Стермом.

— Пожалуй, — Нелан улыбнулся. Ни один из них так и не начал, а Рейн буравил взглядом каждого поочередно.

— Они расскажут, — процедил Аст. В голосе одновременно слышались и угроза, и надежда.

Нелан все же соизволил начать:

— Здравствуй. Прежде всего, я должен извиниться за нашу последнюю встречу. Мне не нравятся методы Инквизиции, но, увы, сейчас я не в силах бороться с ними. Как ты понимаешь, я действительно из Детей Аша. Я долго принадлежал либеральному направлению, но год назад, — он сделал крошечную паузу, — меня привлекли более радикальные идеи. Я хочу действовать, и это свело нас, — он указал рукой на Вира.

— Почему? — осторожно спросил Рейн. Он еще не понимал, как вести себя: разговор с советником — одно, разговор с Детьми Аша — совсем другое.

— Сначала это был протест против отца. Затем, скажем так, я расширил свои взгляды. Дети Аша — это борцы не только за демонов, но и за свободу и равенство, и эти идеи близки мне.

Рейн нахмурился еще сильнее. «Скажем так» Нелана не вызывало доверия. Он скрестил руки на груди и сразу опустил: рискованный жест, которому сейчас явно не место.

— Зачем вам я? — Ноториэс повернулся к Э-Стерму: — Для чего я могу подойти?

— Рейн, помнишь, я сказал тебе: чтобы нас услышали, надо стать тем, кого слышат? — Вир улыбнулся. — Кого же народ слушает больше всего? Короля, Рейн, короля, — торжественно выдал Вир.

Слов не осталось, и инквизитор требовательно посмотрел на профессора, ожидая пояснений.

— Позволь мне объяснить. — Э-Стерм развернул кресло так, чтобы смотреть прямо на Рейна. Светло-зеленые глаза советника казались почти прозрачными. Взгляд был так спокоен, что Рейн почувствовал еще большее раздражение. Аст по-звериному рыкнул.

— Консерваторы, либералы и радикалы из Детей Аша видят путь перемен по-разному. Первые и вторые уверены, что правду необходимо сообщать постепенно, а во главе Кирии должен встать новый Совет, который будет менять устои реформами. Радикалы мыслят иначе. Они верят в народ, а не во власть, и думают, что надо дать людям правду всю и разом. Но как? Подойти к каждому с листовкой? Нашептать на ухо? Нет. Радикалы давно пытаются подобраться к тому, кого слушают — к королю.

— Так король Райс — из них? — уточнил Рейн.

Советник Инквизиции покачал головой:

— Нет, у него лишь непокорный характер и самостоятельный нрав. В начале правления он пытался говорить от своего имени, а не Совета, но на него нашли управу. — Нелан и Вир обменялись быстрыми взглядами, за которыми явно не скрывалось ничего хорошего. — Король замолчал. Однако год назад он снова принялся говорить: о Совете, о демонах. По дворцу поползли слухи, затем по всему Лицу. Райс сам пришел к тому, что хотели мы, но допустил слишком много ошибок.

Нелан сделал паузу и снова переглянулся с Виром. Между ними разворачивался диалог, но этот тайный язык Рейн не мог понять.

— Негласно шестерка приняла решение убрать короля, и начался новый виток борьбы за влияние. Вскоре каждый из советников представит своего кандидата, затем голосованием они выберут двоих из них и предложат Народному Собранию. Но Совет крепко держит Собрание в руках — его выбор будет правильным.

— Ты видел, как несколько слов короля Райса привели к бунту, — вставил Вир. — Однако он не знал, что сказать и что сделать. Нам нужен наш собственный король.

Нелан продолжил:

— Ригард В-Бреймон стал главой Инквизиции год назад, однако ему мало этого. В отличие от других, он ищет не слабого, послушного кандидата, а сильного, который будет бороться с Советом вместе с ним.

«Не продолжайте!» — Рейн едва не молил. Дальнейшие слова уже были ясны, но их он не хотел.

— Мы с Ригардом стали думать: каким должен быть «наш» король? — Нелан стал загибать пальцы на руке. — Во-первых, конечно же, инквизитором. Во-вторых, из благородного рода, но не великого. В-третьих, достаточно молодым, но не слишком. Затем у нас появились новые требования. Король должен иметь связь с Церковью — это создаст для Я-Эльмона иллюзию, что он способен вернуть контроль. Слова короля Райса о демонах также показали, что нужен тот, кто своим примером докажет: даже оступившийся способен найти верный путь и стать хорошим человеком. Рейн, у тебя есть два преимущества: своим поступком в театре ты заслужил уважение благородных родов, и ты — ноториэс.

Два преимущества.

Чтобы стать королем.

У него.

Аст расхохотался, Рейн остался молчалив и неподвижен.

— Ты хотел расплатиться со всеми — вот тебе шанс, — Вир улыбнулся.

— Наверное, я не так понял. Чего вы хотите от меня?

— Ты должен стать королем, — с долей торжественности заключил Вир.

Нелан кивнул:

— Ригард согласен, что ты лучший кандидат. В понедельник он предложит тебе место второго советника Инквизиции.

Рейн провел рукой по лицу и резко выдохнул. Он же знал, что они сумасшедшие — безумных слов стоило ожидать.

— Представь! — Столько радости, пожалуй, никогда не звучало в голосе Вира. — Совет сам выроет себе могилу. Выберет королем того, кто лишит его всего. Каждый получит по заслугам.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые грузила. Рейн провел пальцем по краю стула вперед-назад, затем коснулся черных линий на щеке. Король-ноториэс. Мир точно сошел с ума, если кто-то верит, что советники могут выбрать его, а Народное собрание — поддержать такой выбор.

Аст подобрался поближе и шепнул:

— Ну а если? Случись оно, ты получишь все.

Рейн так и не отнял руки от клейма, точно пытался спрятать его:

— С каких пор быть ноториэсом — преимущество?

— С тех, — начал Нелан, — как народ ополчился против Совета и был рад ухватиться за любой повод, чтобы поднять восстание. Например, за слова короля Райса о том, что людей обманывают. Ригард убедит Совет, что народ успокоится, как только увидит, что даже тот, кто послушал демона, сумел исправиться. Он сам в это верит. Народу всегда нужен пример, и мы сделаем вид, что это ты.

Слов не было. С площади же, через открытое окно, донесся веселый смех выигравших, чьи-то голоса, спрашивающие, где им так повезло, и мгновенный крик зазывалы, приглашающего в новое казино. Дождавшись, когда шум утихнет, Вир сказал:

— Я всегда был честен с тобой. Ты знал, что мы стоим близко к радикалам, и знал, что мы готовы использовать любую возможность. Я говорил про хаос, и вот оно — начало. Да, этот план безумен. Да, нас всех казнят, если раскроют. Но я знаю, что пожалею, если буду молча гнуть спину перед Советом. Хватит, он уже лишил меня всего. А тебя разве нет?

Слова так и не появились, и Рейн молчал. Внутренне он знал, что Кай, мать с отцом, Эль, долги держат его крепче всяких цепей, и, чтобы дать им хоть что-то, он на многое согласится, но у всего был свой предел.

Нелан поднялся:

— Рейн, сейчас в твоих руках правда, которая может изменить судьбы многих. Тебе решать, как ею воспользоваться. Подумай, что ты ответишь Ригарду В-Бреймону. — Советник кивнул Виру: — Извини, но мне пора. Я напишу.

Вир встал:

— Спасибо, что пришел.

Напоследок Нелан красноречиво посмотрел в сторону притаившейся Каты, еще раз кивнул Виру, подхватил плащ и вышел.

В висках застучало. Рейн бросил на Аста отчаянный взгляд. «Я не готов», — признался он.

— Что ты думаешь?

Рейн медленно придвинул кресло, положил локти на стол и уставился в карие глаза Вира. Сейчас они казались почти черными.

— Я не понимаю, как можно придумать подобное, как можно поверить, что ноториэса выберут королем. Но что бы я ни ответил в итоге, остальные все равно слишком рискуют, влезая в подобное. Я не хочу этого.

— Не решай за других. Пустоту в своих руках они чувствуют сами и хотят что-то взять, а больше того — освободиться. Кто вправе помешать им? Я должен сказать, Рейн: план не строится вокруг тебя, ты лишь звено в цепи. Всякое звено заменит любой механик — материал подобрать несложно.

Действительно. Исключительным он не был, его отказ карт не менял. Думать стоило только о том, что отказ будет означать для него и маленькой группы живущих здесь. Бросить их он уже не мог.

Поднявшись, Рейн присел на подоконник рядом с Катой.

— А что ты думаешь?

Девушка ответила удивленным взглядом и не сразу начала:

— Я знаю, что это безумный план, в нем много «но». Но страшен не риск, а жизнь, в которой нет того, ради чего стоит рискнуть. Помнишь, чьи это слова? — Ката положила руку рядом с ладонью Рейна. — Я очень боюсь, только не за себя, а за всех вас — за мою семью. Чтобы защитить вас, я делаю то, что ради себя не стала бы. У меня нет демона, но я знаю, что он говорил бы поступать именно так.

Ката смотрела настолько понимающим, материнским взглядом, что становилось не по себе. Этот взгляд подбадривал и вселял уверенность, но причин столь безграничной веры Рейн не понимал, казалось, он никак не может ухватиться за правильную мысль и увидеть картину целиком.

Рейн вздохнул и сказал Виру:

— Я не верю в этот план. Я сделаю, что от меня требуется, но мы все теперь кажемся обреченными.

Вир хотел что-то возразить, как дверь резко распахнулась. Рейн увидел знакомые черты: вытянутый, острый подбородок, зеленые, похожие на кошачьи глаза. Дар Крейн явился собственной персоной.

Вошедший явно многое мог себе позволить: он носил костюм из хорошей, плотной ткани и сверкающие ботинки, не знающие грязи Канавы. Однако Тара все равно оставила на нем след: наличие денег не исправило худобы, он не изменил привычке стричься коротко, выбривая виски, а золотые перстни на пальцах выглядели до того безвкусно, что любой бы понял желание выставить обретенное богатство напоказ.

Дар Крейн посторонился. В середину кабинета толкнули Кая и Адайн со связанными руками. Двое охранников с силой надавили им на плечи, заставляя опуститься на колени. Приставили револьверы к головам. Кай был спокоен, лицо Адайн наоборот искажала ярость, казалось, она и зубами вцепится в удерживающую ее руку, если дотянется. Еще двое мужчин встали по обе стороны от входа: высокие, крепкие, отчаянные — таких головорезов воспитывала Канава.

Рейн потянулся к ножу, и сразу еще один револьвер направили ему на грудь. Дар осуждающе поцокал языком. Инквизитор прикинул: если выхватить нож, вонзить его в горло того, кто держал Кая, и забрать револьвер, брат сразу поднимется, толкнет… Он медленно поднял руки. Слишком мало места, слишком много переменных и две головы на прицеле.

— Кир Крейн, — пренебрежительно проговорил Вир, вставая.

Дар вальяжно развалился в кресле, положил ногу на ногу, поправил галстук. Из-под манжеты рубашки показалось покрытое темными татуировками запястье.

— В этом городе слишком много крыс. Я был не против, пока они не позарились на мои товары. Я знаю, что вы уже договорились с контрабандистами Рьерда, и теперь вам нужен склад. Вы пришли к Гиртану Ф-Хелу и попытались шантажировать его. Наверное, вы просто плохо осведомлены: он сдает помещения только мне.

— Уже нет, — Кай плюнул.

Дар закатил глаза:

— Уже да. Я знаю, это твой план, беглец с Рьерда, — он обратился к Виру, — поэтому скажу в твоем присутствии. Я прощаю вашу неосведомленность, но, чтобы вы поняли важность информации, вы перепишете «Три желудя» на меня. Двух дней будет достаточно для подготовки документов.

Дар резко встал и замер напротив Вира. Профессор выдержал его взгляд, но крепко сжал челюсть — то ли от страха, то ли чтобы не дать ответу вырваться наружу.

Если в первую очередь не достать нож, а схватить за запястье того, рядом с Каем, завести его руку вверх… Нет.

— Черта с два, Крейн, — прорычал Кай.

Дар подошел к нему и тыльной стороной руки ударил по щеке:

— Ты же не хочешь, чтобы все сгорело? Это решенный вопрос. Тен. — Так говорили торговцы, когда заключали сделку.

Крейн направился к выходу. Он дал знак рукой, Адайн толкнули на пол. Державший Кая ухватил его за волосы и резким движением ударил лицом об пол. Рейн бросился вперед.

— Стой! — крикнул Вир.

Кай перевернулся на спину и глухо проговорил:

— Не лезь, это не твое дело!

Рейн замер перед дверью, затем резко обернулся, рывком поднял брата и стал распутывать веревки на руках. Вир и Ката помогли Адайн сесть и взялись за путы.

— Я не отдам «Три желудя», — прорычал Кай. Едва веревка упала, он отскочил от Рейна, точно дикий зверь.

— Что мы можем сделать? — спросил тот.

— Занимайся своим делом, брат, а я буду заниматься своим. Не лезь, говорю же!

Рейн не сдержал вздоха. Выбора у него, собственно, не было. Все они стояли на краю, а веревку, чтобы зацепиться, дали в руки ему — от нее не отказаться и не передать.

***

Ригард указал на кресло напротив, и Рейн сел. Он впервые оказался с главой Инквизиции один на один. Без сомнения, для разговора о том, о чем говорили Вир и Нелан, но радости от того, что план начал претворяться в жизнь, не возникло.

— Чем могу служить, кир В-Бреймон?

— С каждым днем становится все хуже. — Глава перевел взгляд на карту на стене кабинета: четыре острова, разделенных морем Арейна. — Заключенные подняли бунт на рудниках Рьерда. Ирийцы опять начали борьбу за отделение от Кирии. Рабочие и крестьяне Лица выступают против Совета и знати. Даже Дети Аша не остаются в стороне, — Ригард досадливо поморщился.

Рейн переглянулся с Астом и осторожно сказал:

— Слова короля Райса настроили горожан против Совета. Извините, кир, если я не прав, но, я думаю, во главе Кирии должен стоять другой король.

В-Бреймон откинулся на спинку черного кожаного кресла и скрестил руки:

— И какой же, Рейн Л-Арджан? Каким должен быть король Кирии?

Ноториэс снова почувствовал себя взявшим след охотничьим псом. Правильный ответ поможет понять В-Бреймона.

— Он должен быть на одной стороне с Советом. Ну, или с одним из тех, кто в него входит, — Рейн многозначительно улыбнулся. — В то же время король должен быть близок к людям. Глядя на него, они должны верить, что он один из них. Наверное, главное, что им нужно — понимание, что король тоже порой слушает демона, как и все, но старается быть сильнее его. Народу надо дать пример и уверенность в завтрашнем дне.

В-Бреймон хитро улыбнулся:

— Я согласен с тобой. Король Райс продался Детям Аша, они готовят переворот. Они наняли отряд ленгернийских наемников, и он уже движется в сторону островов.

Так вот какую ложь придумал Совет: король — предатель, он заключил сделку с чужеземцами и готов отдать лицийцев, точно овец на убой. Хорошая ложь. Выросшие на правильных историях, больше, чем Совет, жители Кирии не любили только чужаков. Но что дальше? Приведут этих Детей Аша в Черный дом, заставят подписать признание? Обвинят Райса в предательстве и казнят? Какую еще «правду» скормят людям?

— Кир В-Бреймон, я могу что-то сделать? — Рейн с готовностью откликнулся, подаваясь вперед. — Каждое сложное время — это шанс, я хочу использовать свой.

Ригард рассмеялся:

— Я был таким же. Отца и мать умерли, я остался один, без денег. Пришлось прокладывать себе дорогу, жертвуя всем: временем, совестью, другими людьми. Инквизиции нужны такие люди — которые знают, к чему они идут и четко видят дорогу. А если не видят, то могут построить ее сами, кирпичик за кирпичиком.

Знакомые слова. В них заключалась вся разница: Ригард из кирпичиков выкладывал себе дорогу наверх, Рейн пытался построить дом, в котором будет спокойно.

— Такие люди, как ты или я. Я долго думал, какое место тебе предложить. Ты способен на большее, чем-то, что делают старшие инквизиторы. Сначала я думал сделать тебя личным практиком, но теперь я знаю, что ты умеешь обращаться не только с инструментами, но и со словами. Рейн Л-Арджан, я хочу, чтобы ты стал вторым советником Инквизиции. От тебя требуется сопровождать меня, в частности, на собраниях Совета.

Рейн встал, положил руку на плечо и поклонился.

— Спасибо, кир В-Бреймон. Я постараюсь не подвести вас.

Ригард махнул рукой с усмешкой на лице:

— Мало одного старания. Можно не сделать и сказать: «Я же старался». Надо взять и сделать, ясно?

Рейн посмотрел в темные глаза Ригарда. Казалось, что все это уже происходило: другой также выделил и дал шанс. Тогда его быстро отняли, а сейчас шанс вовсе был лживым.

— Да, кир В-Бреймон. Я не подведу вас.

— Хорошо. Мы обсудим твою работу позднее, а пока иди.

Ноториэс снова поклонился и вышел.

Воздух на улице был тяжелым и липким, как перед грозой. Стемнело, зажглись первые фонари. Рейну показалось, на него кто-то смотрит. Он огляделся, но никого не увидел, и, не переставая оборачиваться и прислушиваться, пошел домой.

Там, где начиналась Тара, инквизитор заметил старика перед тележкой с капустой. Хоть в слежку поверь! Тот посмотрел на него и, то ли узнав, то ли отчаявшись что-то продать, крикнул издалека:

— Эй, мальчик, купишь капусту?

— Спасибо, не сегодня. Может быть, вам помочь добраться до рынка? Там больше людей.

Старик хитро улыбнулся:

— Те, кому мы нужны, сами нас найдут. — Он ласково погладил кочан. — А совет послушаешь? — спросил продавец и сразу начал: — Когда мне было пятьдесят, я усвоил пятую истину: довольно менять жизнь на гроши, пора делать.

Рейн склонил голову. Да, пора.

— Спасибо.

Он продолжил путь, и снова показалось, что в спину смотрят чужие, следящие взгляды. Рейн петлял по улицам, то замедляя, то ускоряя шаг, и это ощущение шло по пятам.

Он свернул в переулок и прижался к стене. Прошло полминуты, появились две тени: крепкие высокие фигуры в черной одежде и полумасках. Глаза выдали Ирта и Ансома.

— Рад видеть старых друзей? — Ирт хрустнул пальцами. — Как тебе там, наверху?

— Это старших инквизиторов вы теперь называете «верх»?

Рейн оторвался от стены и встал напротив Ирта и Ансома. Их руки оставались пусты, но на поясе должны были находиться револьвер и нож, как полагалось практикам. Что же, он тоже не с голыми руками. Чего бы они ни хотели, даже вдвоем у них столько же шансов, сколько у него одного.

— Не прикидывайся. Мы знаем, что В-Бреймон забрал тебя у Д-Арвиля. Чего он хочет?

— Это он вас послал вынюхивать?

— Заткнись! — резко оборвал его Ансом. — Тебе лучше отказаться от предложений В-Бреймона.

— А то что? — Рейн начал скрещивать руки и тут же опустил их — опасный жест. — Д-Арвиль послал вас попугать меня? Не тех выбрал.

— Мы дружески советуем, — ответил Ирт и снова хрустнул пальцами. — В-Бреймон не задержится на своем посту. Тоже хочешь потерять место?

Рейн расхохотался:

— Спасибо за совет! Д-Арвиль уже прогнал меня, пусть довольствуется другими псами.

— Так, значит, — Ирт нахмурился, — ноториэс чертов.

— Я…

Сбоку мелькнула тень, под ребра врезалось что-то тяжелое и жесткое. Воздух разом вышел из легких, Рейн едва не сложился от боли пополам, неуклюже прыгнул в сторону, но еще один удар пришелся по почкам, и он упал, стукнувшись подбородком.

Его окружило несколько ног в черных потертых ботинках. Рейн попытался встать, но они сорвались с места и начали пинать по пояснице и ребрам. Он подтянул ноги к груди, прикрыл голову руками. Тело все равно превратилось в комок боли, а сознание держалось в нем на последней нити.

— Идем, — послышался голос Ирта. — А ты, ноториэс, пораскинь мозгами, какой хозяин тебе больше по душе.

«Я сам себе теперь хозяин», — вместо слов вырвался стон.

Ноги исчезли, оставив после себя боль да упавшую в лужу железную трубу.

Рейн резко выдохнул и перевернулся. Светлые тонкие облака медленно проплывали по небу, скрывая то луну, то звезды. Они казались такими близкими, слишком близкими — только встань да коснешься.

— Поднимайся! — яростно требовал Аст. — Тебе нужна помощь!

Рейн со стоном перевернулся набок. Перед глазами, как ошалелые, запрыгали черные точки.

«Три желудя», — подумал он, но даже мысли отзывались болью. В больницу идти не стоило. Домой тоже. А там помогут. Поймут.

Рейн оперся руками о землю. В пояснице стрельнуло, дыхание вырывалось со свистом. Он поднялся и, держась за стены, побрел вперед. Отступать теперь точно поздно.

Глава 18. Больше любого из нас

Пароход напоминал закованного в металл и дерево монстра. Носильщики сновали по трапу, десятки пассажиров уже поднялись на борт, подгоняемые первым корабельным гудком, но большинству он был нипочем: они никак не могли разжать рук, раскрыть объятий. Отовсюду слышались голоса и смех, и чайки вторили людям.

Мать вздохнула:

— Зачем все это, я не понимаю? Я никогда не уезжала из столицы, ну куда мне сейчас?

— Надо подумать о своем здоровье, — ответил Рейн. — К тому же в Лице неспокойно, мало ли что может случиться.

— Или уже случается, — голос отца был сух, а вот взгляд, которым он смотрел на побитого сына — весьма красноречив.

— Хороший мальчик. — Агна улыбнулась, сдвинулись складки на обвисших щеках. — Мало кто заботится о своих родителях. Это я его так воспитала! — Старая служанка потрясла в воздухе морщинистой рукой и горделиво улыбнулась.

— Поторапливайтесь. Первый гудок уже прозвучал. — Голос отца остался таким же сухим, и даже взгляд потерял всякие эмоции.

Мимо прошла женщина с детьми: два мальчика цеплялись за ее руки и с восторгом показывали то на одно, то на другое. Красивое платье, туфли и улыбка, которой она одаривала мир, выдавали принадлежность к благородному роду. Рейн проследил за ней взглядом. Сложись иначе и смахни кто последние пятнадцать лет, на этом месте могли быть мать, он и Кай.

— Ты еще успеваешь, — настойчиво сказал Рейн. — Твой билет у меня в кармане.

— Я же говорил сдать его. Ни к чему мне твои роскоши. Я останусь там, где моя Церковь.

— Но не там, где твоя семья? — Рейн был одного роста с отцом, и они посмотрели друг другу глаза в глаза.

— Арджан! — мать всплеснула руками. — Право же, как я без тебя?

Отец вдруг положил ладонь ей на плечи, быстро и ловко, и с долей нежности, чего Рейн никогда не видел у него:

— Здесь остается наш сын, я должен присмотреть за ним. За обоими. На Лене действительно спокойнее, но я приеду, обещаю.

Мать снова посмотрела на сына и спросила с надеждой:

— Где Кай? Он же придет?

Кивнув, Рейн вгляделся в толпу. Людей становилось все меньше, но брата не было. Он попытался изобразить обиженный вид, чтобы скрыть злость на Кая:

— Тебе меня мало?

— Что ты такое говоришь!

Мать обняла его и прильнула к груди. Рейн осторожно положил руки ей на плечи и поглядел сверху на седую голову. А ведь ей немногим больше сорока. Когда та красивая черноволосая женщина с изумрудными глазами превратилась в старуху с блеклым взглядом?

— Прошу, Рейн, будь хорошим человеком, и тогда ты оставишь свой след подобному великому Яру.

— Мама, — выдохнул Рейн. Внутри появилось желание что-то ответить на ее старую присказку, как-то оправдываться. — Прости. Я знаю, что должен исправить все, и я это сделаю, обещаю.

Мама отодвинулась и положила руки ему на плечи. Рейн как-то разом почувствовал себя ниже и меньше, этот жест без труда стер прошедшие годы и превратил его в мальчишку.

— Ты все сделал правильно, — она говорила тихо, и из-за людского гомона и криков чаек слова едва удавалось разобрать. — Это мы подвели тебя. Мы не слушали, и ты нашел того, кто понимал. — Мать прошептала на ухо: — Это не ты, а мы должны все исправить, но уже поздно. — Отодвинувшись, она с горечью добавила: — Вы оба выросли.

Пароход прогудел второй раз, и Кай, точно молчаливая тень, встал рядом, вынырнув из толпы. На лице алел синяк, но в остальном брат остался прежним: тот же холодный взгляд, аккуратный костюм и тяжелые ботинки, в которых бьют, а не убегают.

— Мальчики! Да что с вами, во что вы ввязались? — Мать всплеснула руками и потянулась к Каю, но он отступил, буркнув:

— В Канаве не всегда объясняются словами.

— Церковь принимает всех. Ты можешь прийти на исповедь в любое время.

Напряжение между отцом и Каем вспыхнуло быстрее трухи под спичкой, и Рейн поторопился сказать, пока это не стало пожаром:

— Все-таки вам пора, — он улыбнулся маме и Агне. — В Эрнодамме самый вкусный кофе во всей Кирии. Попробуйте его за меня. И ни в чем себе не отказывайте. Я буду писать и пришлю денег, если понадобится.

— Излишняя роскошь, — буркнул отец, тоном напомнив Кая.

Рейн, сделав глубокий вдох, продолжил с улыбкой:

— Я пригляжу за Каем. Он тоже будет писать.

Инквизитор посмотрел на брата и представил, как тот сидит за столом в «Трех желудях», старательно пишет матери, а у входа поджидают люди Дара Крейна с оружием в руках. Такие, как Кай, пишут только прощальные письма.

Рейн снова обнял маму:

— Когда вы вернетесь, я куплю дом под крышей из красной черепицы.

Он сделал шаг в сторону и быстро обнял Агну. Старушка изо всех сил прижала его к себе:

— Это мой мальчик!

Рукава застиранной кофты поползли вниз. На правом предплечье показалась посветлевшая татуировка змеи. Старуха шепнула:

— Слушай свое сердце. Этот компас никогда не подводит.

Рейн едва не отскочил в сторону от удивления, не воскликнул. Она могла быть?.. Он не раз видел край татуировки, но полностью — никогда. А она оказалась знакомой.

Рейн хотел подтолкнуть Кая к матери, но тот сам шагнул к ней, обнял и что-то сказал на ухо. Она расплылась в улыбке и ласково коснулась его щеки. Он занес два чемодана на палубу и сбежал вниз, после чего раздался третий гудок. Закрутилось гребное колесо, и корабль отправился в путь.

Оставшиеся напряженно переглянулись.

— Билет можно использовать на любом рейсе в течение двух недель, — напомнил Рейн отцу.

— Я здоров. Мне не нужны ни лечение, ни отдых. Я не знаю, что вы замышляете и что происходит, но я вас не оставлю. — Отец пригладил бороду, взгляд смягчился. — Вы вроде бы выросли, а те же мальчишки. Один все стремится убежать и найти приключения, а другой постоянно хмурится и пытается сделать по-своему. Я должен присмотреть за вами, пока вы не потеряли свой пропуск в царство Лаара. Если я еще могу что-то сделать для ваших душ.

Рейн и Кай переглянулись с одинаковыми смешками. Пока не… Да куда уж больше!

Отец сошел с причала и двинулся по набережной. С годами его походка потяжелела, он стал припадать на правую ногу, но по-прежнему не опускал плеч и не горбил спины.

— Почему он отказался? Он ведь тоже нездоров.

Кай вздохнул:

— Кажется, он верит, что так заботится о нас. — Будто смутившись от собственных слов, Кай тут же ухмыльнулся: — Посмотрим, в какое царство мы попадем.

Они разошлись, Рейн направился на Первую. Чем ближе он подходил к дому, тем путанее становились мысли. Они уже превратились в надоедливую мелодию, нового в них не было: снова и снова он думал о том, что король в Кирии — марионетка, а они решили, что вырвутся из опутывающих их нитей и станут хозяевами себе. Безрассудно и глупо, абсурдно, сумасшедше, странно — эпитетов хватало. Для оценки, конечно, но не для того, чтобы остановиться.

Поднявшись на второй этаж, Рейн услышал в квартире голоса. Как можно тише он открыл дверь и, скользнув в коридор, приник к стене.

— Людям всегда нужно во что-то верить, — разглагольствовал Вир. — Каждый ищет своего бога: первые видят его в вере, вторые — в любимом деле, а третьи — в другом человеке. Но некоторые находят этого бога в себе, — он издал смешок. — Так и Совет: кучка высокомерных подонков, возомнивших, что они имеют право переписать историю и закрыть наши рты.

Рейн решительно вошел в комнату. Совсем маленькая, сейчас она стала казаться еще меньше и беднее. На стуле по-хозяйски расселся Вир. Адайн заняла подоконник и болтала ногами, хотя глаза так и выдавали ее беспокойство. Сидевшая на кровати Эль жадно ловила каждое слово и даже не сразу заметила вошедшего.

— Рейн! — улыбнулась девушка. На улыбку он не ответил и хмуро посмотрел на Вира.

— Рад видеть тебя. — Тот не изменился.

— Что вы здесь делаете?

— Все то же, что и последние годы. — Вир сдержанно улыбнулся. Рейн встал рядом с Эль и вытянул руку, точно пытался закрыть ее от него. Это не укрылось от профессора: — Да, мы пришли без приглашения, но один из вопросов не терпит отлагательств. Теперь мы можем поговорить.

Вир достал из кармана пиджака очки и, сдвинувшись на край стула, сложил кончики пальцев вместе. Рейн сел на кровать к Эль. Аст беспокойно кружил по комнате, как пес, выискивающий след.

— Должно быть, вы уже догадываетесь, почему собрались именно мы четверо.

Адайн и Эль переглянулись. Бродяжка плотно скрестила руки, словно пыталась отгородиться от всего мира.

— Я должен признать: радикалы не гнушаются ничем. Чтобы получить для своей деятельности деньги, они похищают детей и требуют у родителей выкуп. Самые отчаянные идут дальше. Они оставляют детей себе, чтобы воспитать их по своим заветам, а затем вернуть в семью — уже преданных общему делу. — Вир снял очки и потер переносицу. — Вы знаете, что пятнадцать лет назад у Нола Я-Эльмона похитили дочь, а вместо нее отдали другую девочку.

Дальнейшие слова не требовались. Адайн схватилась за серебряную птичку на шее, Эль выпрямилась так, словно вместо позвоночника натянули струну. Они молчали. Может быть, догадались, стоило Виру собрать их? Но сам он знал давно, в этом Рейн не сомневался. Не доверяя до конца, он цеплялся за каждое слово профессора, просеивал его, запоминал. Брошенное им: «Не люблю, когда нити сходятся» не могло быть случайным. Его обещания Адайн, что скоро ей понадобятся манеры, тоже не могло нести иного смысла.

— Так это ты похитила мою жизнь? — тихо спросила Адайн. Рейн напрягся. Возможно, угроза в голосе только слышалась ему — реальной она тоже могла быть.

Эль твердо ответила:

— Я не просила этого.

— Знаю. Оба места ломаного кирина не стоят.

Рейн знал, что вопрос может вбить клин между теми, кто называл себя семьей, но все равно посчитал правильным спросить Вира:

— Как давно ты знаешь?

— У меня был предположение, что Адайн — одна из похищенных детей, но подтвердил его я только после того, как начал искать информацию о дочери Нола Я-Эльмона.

Сделав паузу, Рейн спросил:

— Ты помнишь, что сказал, когда я рассказал о похищении? Что тогда означало «нити сходятся»?

— Я действительно…

Адайн вскочила:

— Нет, ты давно знал! Поэтому ты подобрал меня? Вот что значило твое вечное: ешь аккуратно, Адайн, держи спину прямо, Адайн, перестань ругаться, Адайн. Ты готовил меня! Это же ты помог мне поверить, что из-за запретов Церкви родители были вынуждены оставить меня, из-за тебя я возненавидела и ее, и весь Совет!

Каждое слово звучало все более громко и хлестко, но сама Адайн стала казаться младше, еще меньше — совсем уж ребенком, растерянным, будто потерявшемся в толпе.

Вир покачал головой:

— Нет, Адайн. — Улыбка была полна нежности, но не улыбнулись его глаза. — Ты же все помнишь. Я только приехал в Лиц, снял комнату в Таре. Три вечера под окнами пела беспризорница — а у меня и монетки лишней не оказалось, чтобы кинуть в ее стакан. Но затем я услышал, как она кричит. Ее избивали за то, что она заняла чужое место. Разве я мог оставить ребенка? — Вир потер заросшую щеку. — Даже в десять ты была до ужаса своенравна и сразу попыталась уйти, не верила, что нога сломана, говорила, что поспишь, и все пройдет. Раз за разом ты убегала, но я не держал тебя не потому, что не переживал, а потому, что знал, что тебя не остановить.

— Ты же стал мне как отец, — Адайн всплеснула руками. — и ты знал и не сказал!

— Я действительно кое-что слышал, — уклончиво ответил Вир. — Я замечал, что тебя сторонились, и попытался узнать почему. Кое-кто еще помнил, как один из Детей Аша привел на улицы Тары девочку в дорогом платье и стал хвастаться «добычей». Его ограбили и убили, а ты сбежала. Дети Аша не стали тебя искать, но использовали твоего отца, чтобы получать деньги год за годом.

Адайн поджала губы. Эль пересела на подоконник и осторожно положила руку ей на плечи. Девушки обменялись понимающими взглядами. Обе сейчас напоминали брошенных на холод котят.

— Ну и что тебе нужно от меня? Хочешь, чтобы я назвала Я-Эльмона отцом? Думаешь, он даст денег за мое возвращение?

— Ты знаешь, к чему мы идем, и мерило — не деньги. От тебя сейчас многое зависит. Благодаря тебе мы лишим Я-Эльмона влияния и силы.

— Мой отец — Лиц, а мать — Канава, — прошептала Адайн, как заклинание. — Я не хочу к Я-Эльмону, он чужой мне, я даже видеть его не могу!

— Адайн, — строго проговорил Вир. На лбу пролегла напряженная складка. — Вспомни, чего ты хотела. Это в твоих руках, твоих и Рейна. Вы должны помочь друг другу. Не время думать о себе — есть то, что важнее и больше любого из нас.

Адайн вздрогнула и отвернулась. Эль посмотрела на Рейна, он качнул головой: для объяснений пока не было времени. Хотя так он говорил себе уже не в первый раз и никак не мог собраться и рассказать о задуманном.

— А кто я, вы знаете? — спросила Эль.

Вир пожал плечами:

— Извини, не знаю. Твоя мать продала тебя. Она, — Вир сделал паузу, — то ли пила, то ли работала в доме удовольствий. Я не смог узнать ее имя и судьбу.

— А мое имя? У меня есть свое имя?

— Этого я тоже не знаю. Для всех ты остаешься Эль Я-Нол — дочерью главы Церкви. Пока ты носишь это имя, в твоих силах влиять. Ты нужна нам.

Рейн посмотрела Виру в глаза:

— Может быть, мы и связаны одним планом, но это не дает тебе права использовать кого-либо. Если будет нужно, мы соберемся и поговорим, но не сейчас. Уходи.

— Рейн? — Профессор изогнул одну бровь.

— Я принимаю твой план, я сделаю, что ты скажешь, и приду, когда понадобится. Но не надо втягивать других и не надо говорить, что замыслы важнее их. Уходи, Вир, сейчас ты здесь лишний.

Витторио опешил, он, растерявшись, открыл и тут же закрыл рот. Только сняв очки и испустив тяжелый вздох, он смог сказать:

— Мы семья, даже если иногда забываем об этом. Урок Канавы тоже забывать не стоит: выживание всех важнее чувств одного, — говоря, Вир смотрел на Адайн. Девушка отвернулась от него к окну, и он вышел.

Едва дверь хлопнула, бродяжка прошла через комнату и со вздохом упала на кровать.

— Это же Вир. Он мне правда стал как отец. Он не мог знать, он помогал не из-за того, кто мой отец, — никакой веры не слышалось, так выглядела попытка убедить себя — весьма слабая.

Рейн впервые видел ее такой растерянной, однако длиться этому она позволила всего секунду. Сев, Адайн яростно тряхнула рукой:

— Да будь они все прокляты!

— У тебя хотя бы был тот, кого можно назвать отцом. И у тебя целых два имени. Тебя не продала шлюха или пьяница.

Рейн попытался обнять Эль, но она, выскользнув, села к Адайн.

— Оставь «Эль» себе, оно тебе подходит.

Девушки повернулись друг к другу. Похитивший их явно был слепцом — Адайн и Эль, скорее, являлись противоположностями, разными сторонами палитры. Адайн вся состояла из острых углов, но цветом волос, зеленью глаз она напоминала Я-Эльмона. Мягкие черты, каштановые волосы, карие глаза Эль никак не походили на черты рода Я. Сложись иначе, какими бы они выросли?

— Ты вернешься? — спросила Эль. — Отец, — голос дрогнул, — мечтает об этом.

— Мой отец — Лиц, а мать — Канава, — настойчиво повторила Адайн. — Мне не нужен отец, который сдался. Я бы весь город выжгла, чтобы найти свою дочь! И уж точно не нужен тот, кто, встреть меня такую, как сейчас, ответил бы презрением. — Адайн сделала паузу и заговорила спокойнее и тверже: — Но Вир прав. Я не хочу, чтобы детей бросали, похищали или клеймили. Совет еще увидит. Я вернусь к Я-Эльмону.

Эль ответила такой же улыбкой:

— И я вернусь. Отец ждет, что я уплыву на Лен или Рьерд, но этого не будет. Я — дочь главы Церкви для всех, и ничего он с этим не сделает.

— Эль! — воскликнул Рейн. — Тебе не нужно ввязываться.

— Ты ей запрещать будешь, ноториэс? — фыркнула Адайн. — Забыл, во что ввязался сам? Или умолчал о своей роли?

— Рейн? — настойчиво спросила Эль.

Переглянувшись с Астом, он с потяжелевшим сердцем ответил:

— Я должен стать королем Кирии.

Воцарилась тишина — тяжелее и мрачнее всех пауз, что были до.

***

Открыв дверь, Рейн услышал такой живой и громкий смех, что его возвращения не заметили. Он прошел на кухню и, облокотившись о дверной косяк, с улыбкой посмотрел на Эль, Адайн и Кату.

Стол был маленьким, и девушкам пришлось потесниться, сев в круг, точно заговорщицы. Адайн рассказывала с горящим взором и яро жестикулировала, Ката слушала, подставив руки под голову, а Эль сидела между ними, не переставая улыбаться. От чая пахло смородиновым листом, а от пирога на столе — свежей выпечкой и карамелью.

— Что глаза пучишь, ноториэс? — Адайн повернулась к Рейну. — Чаю жалко или пирога хочешь?

— Вы подружились, я смотрю.

— Да, девушки иногда дружат. Удивлен?

Эль выбралась из-за стола, положила руки на плечи Рейна, мягко улыбнулась:

— Вир готовится «вернуть» Адайн отцу. Я рассказываю, как лучше вести себя, чтобы он принял ее.

Значит, вопрос решен. Адайн придет к Я-Эльмону, и Эль останется с ними, продолжая играть роль дочери главы Церкви. Рейн привык думать, что должен быть щитом, а ему предлагали сделать шаг в сторону, посмотреть издалека. Это пугало больше любого из заданий.

— И когда же состоится «возвращение»?

Ката нахмурилась:

— Ты должен был это знать, — она с укором посмотрела на Эль. — Вир уже связался с Я-Эльмоном. — Южанка поднялась. — Думаю, на сегодня хватит. Нам пора.

Она вышла в коридор. Адайн, помедлив, встала следом. Проходя мимо, она выразительно посмотрела на синяки:

— Красавчик ты, все-таки.

Проводив Адайн и Кату, Эль вернулась на кухню. Рейн встретил ее хмурым взглядом:

— Во сколько бы я ни возвращался, я всегда рад поговорить с тобой. Почему ты не сказала, что вы замыслили?

Он сел, но не села Эль, и это показалось предвестником тяжелого разговора.

— Ты тоже не сразу сказал, к чему готовят тебя. Но я не пытаюсь мериться. Каждый делает свою работу, и от того, рассказали мы о ней или нет, она не поменяется. Мы должны сделать, что от нас требуется.

Рейн склонил голову набок и продолжил молчаливо смотреть.

— Да, я ходила в «Три желудя», — призналась Эль, отводя взгляд. — Я знаю, что ты не доверяешь Виру в полной мере. Я тоже. Но у него есть план. Для всех я остаюсь дочерью главы Церкви, это нужно использовать.

Рейн встал:

— Ты говоришь, что мы должны делать то, что от нас требуется. А кто этого требует? У тебя нет никаких обязательств, нет нужды влезать во все это, хватит и моих долгов. Я справлюсь со всем сам, а ты живи спокойно. Скоро все изменится, обещаю.

— Рейн, я всегда была никем, а теперь даже имя потеряла. Я хочу сделать хоть что-нибудь и найти свое место. Ты показал мне, какая сила есть у каждого, так дай воспользоваться этой силой. Я сама от себя требую действий!

— Я понимаю, — он заставил себя медленно кивнуть и взять спокойный тон. — Но это опасно. Ты не нужна Я-Эльмону, ему незачем держать тебя. Он может попробовать избавиться от тебя.

— Знаю. Поэтому я каждый день виделась с Адайн и рассказывала об отце. Она сможет управлять им.

Рейн фыркнул:

— Девчонка из Канавы будет управлять главой Церкви? Ты действительно в это веришь? Если что-то случится, Адайн сможет постоять за себя, а ты? Я должен защищать тебя, но как я это сделаю там?

— Думаешь, я не знаю, какая у отца тяжелая рука? — Эль упрямо вздернула подбородок. — Рейн, ты не должен защищать меня. — Она повторила медленно, будто пробовала слова на вкус: — Не должен. Если бы я пыталась посчитать, сколько раз ты сказал слова «долг» и «должен», сбилась бы со счету. Скажи, зачем ты сам ввязался во все это? Неужели ты думаешь, что так раздашь долги, которые себе придумал?

Рейн процедил:

— Придумал? Что ты мне предлагаешь, оставить родителей или опять бросить Кая? Я виноват, и я же исправлю это. Вот и все. Тебя из дома тоже увели мои поступки, и мне теперь нести ответственность.

«Кто падал сам, тот встанет сам», — вспомнился холодный голос отца. Осталось не так много истин, которые не разрушило бы время, но эта оказалась стойкой. Верной.

— Конечно же, нет! — торопливо воскликнула Эль. — Я только предлагаю подумать о себе. Ты учил меня слушать своего демона — свое сердце, а сам? Я знаю, что хочу поддержать Вира, потому что я везде чужая, а это место — единственное, которое предложили. А ты?

Рейн не ответил, и Эль настойчивее спросила:

— Так ты всегда слушаешь Аста? Твое решение действовать сейчас искреннее, или его диктуют долги, которые ты записал на себя?

— Да, всегда. Я делаю ошибки, но каждый раз — от сердца. Даже Инквизицию я когда-то считал правильным решением. Сейчас я его вижу в плане Вира. И поэтому прошу тебя еще раз подумать.

— Вот почему я не сказала сразу: ты не понимаешь меня. А еще ты не умеешь принимать помощь от других, хочешь взваливать все на себя, но ты не один. Никто из нас не в стороне, мы заодно, и я тоже.

Эль села и взяла чашку, но к чаю уже не притронулась.

— За последнюю неделю я о много думала обо всех вас. Скажи, почему ты был со мной? Потому что меня нужно спасать? — Он непонимающе уставился в ответ. — Ты хочешь обо всех позаботиться, всех защитить. Ты готов подставлять себя под удар, чтобы откупиться от того, что делал в Инквизиции. И тут я: непонятая, презираемая отцом, одинокая — как же не защитить, ну как не помочь? Разве не это удержало тебя?

Рейн открыл рот, чтобы ответить, но не смог. Сказать, собственно, было нечего. Весь его выдуманный дом под красной черепицей строился из кирпичей, протянутых теми, кто нуждался в помощи, а чувство ответственности за них удерживало кирпичики лучше самого прочного цемента.

— Мы нашли друг друга, когда нуждались в ком-то или чем-то. Сейчас у нас появилась цель, так нужно ли продолжать быть «нам»?

Рейн почувствовал себя глупым мальчишкой перед взрослым. Аст подобрался поближе и беспомощно всплеснул руками.

— Скажи честно: если бы я была сильнее, если бы была целой, наполненной и не нуждалась в другом, я бы понравилась тебе? Я больше не хочу, чтобы меня спасали. Я хочу сама найти себя и спасти.

Девушка взяла его за руку и мягко потянула вниз, на стул. Они сели напротив друг друга, и он, глядя ей в глаза, признался:

— Глава отделения позвал меня на вечер к Я-Эльмону и приказал следить за церковниками. Я думал, что ты знаешь что-нибудь против своего отца, и пытался разговорить тебя, чтобы собрать обвинения и заслужить повышение.

— Анрейк все рассказал мне. — Рейн удивленно посмотрела на нее, а она ответила спокойной улыбкой. — Я шла в театр, собираясь выкрикнуть тебе в лицо, что все знаю, но не смогла. Ты спас меня. Ты слушал меня. Как можно уйти от парня, который отправился на рынок, чтобы купить занавески, как мечтала мама, и пояс из собачьей шерсти для старой служанки? — Эль невесело рассмеялась. — Я ведь тоже не была честна с тобой. Я поспорила, что смогу познакомиться с практиком и приглашу его на свидание. Я боялась: откажусь — опять посмеются и оставят одну.

Рейн покачал головой. Он точно знал, что Эль, такая понимающая, слушающая, такая близкая, нужна ему. А еще знал, что эта «нужда» была неправильной, родившейся из одиночества и тоски по прошлому, и скоро могла стать опасной.

— Я тоже это знал. Выходит, мы сыграли в заранее проигранную игру.

Он беспомощно посмотрел на Аста. Демон взъерошил волосы, тоскливо улыбнулся:

— Ты давно искал того, для кого не будешь «печально известным». Вот и она так же.

Эль тоже переглянулась с пустотой и замерла, вслушиваясь в чужие слова.

— Но ведь все было правильно, да? — спросила она.

Рейн молчал.

— Скажи что-нибудь! — взмолился Аст.

А что тут сказать? И надо ли? Эль права. Она показала ему, что такое покой и что за него стоит бороться. И стала ступенькой, которая помогла увидеть себя настоящего — забытого и брошенного годы назад. Это не было проигранной игрой: победили оба, пусть и не с теми призами, ради которых начинали.

Эль вложила свои ладошки в его руки, он прижал их к груди.

— Ты права. — Рейн выдавил улыбку. — Но что бы ты ни сказала, я по-прежнему готов защитить тебя. Помнишь: где и кем бы я ни был рожден, я отдаю тебе и государству твоему свое сердце и кровь, и только смерть освободит меня от обещания. А, звучит по-прежнему глупо, — он махнул рукой.

Аст вздохнул, отошел, отвернулся.

— Это ты помог мне стать сильнее и услышать свой голос. Еще увидим, кто за кем присмотрит.

Лукаво улыбнувшись, Эль потянулась к нему губами. Она все тянула, тянула шею, как цветок к солнцу. Рейн положил руки ей на плечи, останавливая. Их губы почти касались друг друга, и предчувствие поцелуя будоражило, но он сказал ей:

— Все было правильно, но теперь у нас другая цель, ты права.

Эль вскочила и засуетилась по комнате, начав убираться.

— Обмен состоится в пятницу, — сухо проговорила она. — Тогда Вир приведет Адайн к отцу. Я должна успеть вернуться. Думаю, это лучше сделать сегодня.

— Да, лучше сегодня, — согласился Рейн с прохладой и сразу смягчился: — Я провожу тебя.

Эль собралась быстро. Рейн подхватил чемодан и проводил ее до улицы, вдоль которой тянулись дома под крышей из красной черепицы. На прощание девушка задержала свою руку в его руке и ушла.

Закурив, Рейн побрел домой на Первую. А ведь прошло всего полтора месяца — думать о том, что будет еще через полтора, не хотелось.

Глава 19. Должны быть добры

Сердце Рин-Рина — «Лес». Попасть в него могли только самые богатые — самые падкие на слова демона, как говорили церковники. Он был бельмом на глазу благочестивых жителей Лица, но даже Церковь не боролась с ним, столько денег «Лес» приносил городу. Считалось, что внутри можно найти любое развлечение из существующих: от невинных до тех, о которых не принято говорить вслух. Представители великих и благородных родов охотно посещали «Лес», но, конечно, подобное могло стоить им места и чести, поэтому посетители скрывали лица.

Едва Рейн подошел, Кай бросил ему не по-летнему тяжелый плащ и маску в виде волчьей морды.

— Почему именно здесь?

— Мне нравится мысль, что столь светлый Я-Эльмон попадет в столь грязное место. Идем. — Кай махнул рукой. — Мы первые, затем придут Вир и Адайн, Я-Эльмон и Эль последние.

Рейн накинул черный плащ, надел маску — будто снова стал практиком. Так ли уж многое изменилось?

— Зачем присутствовать мне? — спросил Рейн, когда они вышли из переулка и направились к «Лесу». — За мной могут следить, мы и так рискуем, встречаясь в «Трех желудях».

— Мы же семья, — Кай привычно усмехнулся. — Не переживай, слежку должен был организовать Э-Стерм, поэтому ваш В-Бреймон получает фальшивые отчеты. И я хотел, чтобы ты присутствовал.

Слова Кая удивили больше, чем факт слежки: Рейн ожидал чего-то подобного от Ригарда.

— Почему? Я должен что-то сделать?

— Мне не понравилось, что Вир скрыл от Адайн ее происхождение. Он мог не знать до последнего, конечно. Но мог и знать. Я хочу, чтобы при разговоре присутствовал кто-то… Независимый, назовем это так.

Кай и Рейн переглянулись одинаковыми взглядами. Без Вира не закончить начатое, но его молчание отделило третью сторону, где было место только ему да его мыслям.

Немного не дойдя до заведения, братья надели одинаковые волчьи маски, затем миновали охрану — Кай перед этим что-то шепнул на ухо одному из мужчин.

Внутри «Лес» действительно напоминал лес. Камень и зелень создавали ощущение нахождения на природе, а многоголосый птичий хор и журчание воды лишь усиливали иллюзию. Даже запах соответствовал — так пахла трава после дождя. К гостям скользнула девушка в платье цвета темной листвы, с вплетенными в рыжие волосы цветами — лесной дух под стать месту. Кай снова что-то шепнул, она поклонилась и повела за собой.

Они вышли в длинный коридор. Здесь уже властвовал камень: каменными были стены и пол, но вазы с цветами и подвешенные под потолком клетки с птицами скрашивали серость и наполняли ее сладостью ароматов и многоголосой трелью.

Девушка рассказывала:

— Лес этот велик и открыт для каждого. В южной его части любят песни, танцы, игры. На востоке знают толк в еде, алкоголе и других вещах, — рыжая лукаво улыбнулась. — На западе умеют любить. Север скрытен, но и ему знаком вкус жизни.

Коридор разделился: четыре рукава — четыре стороны света, каждая со своими развлечениями. Девушка держалась самого левого коридора. По камню полз мох, вместо цветов в вазах стоял папоротник, пахло хвоей. Даже температура на «севере» была ниже, и теперь-то плащ пришелся кстати.

Девушка открыла дверь из темного дерева и пропустила гостей:

— В северном лесу всегда есть место для тайны. Вас не побеспокоят, покуда вы сами не позвоните, — она указала на кнопку рядом с дверью, затем поклонилась и вышла.

Лесная атмосфера была выдержана и здесь: на стенах изобразили сосны и ели, и янтарный свет ламп придавал рисункам глубины, а папоротник и мох — реалистичности. К аромату хвои добавился едва уловимый — цитрусов и более яркий — алкоголя.

Кай по-хозяйски развалился на темном, под стать сумрачному лесу, диване, затем потянулся к столу. Рука застыла в воздухе, не зная, за что взяться: вино, шампанское или виски. Он вздохнул:

— Если в «Лесу» и теряют честь, то с удовольствием. Я работал здесь одно время.

— Кем? — Рейн сел на диван напротив.

Кай ухмыльнулся:

— Так хочется соврать про что-нибудь мерзкое, но я был официантом. Запад — это всего лишь ресторан.

Рейн молча наблюдал, как брат наполнил стакан виски — не на одну фалангу, как принято, а почти доверху, и быстро и жадно выпил.

— Что так смотришь? — буркнул тот. — Жалко? Твоим дружкам из Инквизиции тоже было жалко, воду мне давали не каждый день. Теперь не упускаю возможности, никакой.

Ноториэс не успел ответить — открылась дверь, девушка в зеленом пропустила Вира в лисьей маске и Адайн — кошачьей. Повторив про звонок, она ушла. Адайн скользнула к Каю, Вир занял кресло.

— Рад видеть всех вас, — кивнул Витторио. — Как я и говорил, мы движемся вперед, наш план начинает претворяться в жизнь. Сегодня важный день для всех нас.

Рейн сжал пальцы на подлокотнике. От этого приторного, учительского тона сделалось тошно. Вир притворялся отцом, а на самом деле был дирижером, остальные же — инструментами, настраиваемыми под его мелодию. И он заставит их сыграть свою партию, сколько бы усилий ни потребовалось.

— А дальше что? — Рейн даже не попытался смягчить настороженность в тоне.

— Или кто, — добавила Адайн, скрещивая руки.

Вир холодно откликнулся:

— Нас ждет не более того, что вы уже знаете. Мне жаль, если кто-то не может сдержать своего обещания быть готовым на все ради нашего дела, — в голосе не звучало ни язвительности, ни вызова, только искреннее разочарование, как у учителя, узнавшего о провале ученика, на которого потрачено изрядное количество времени.

Предвестие ссоры сделало воздух тяжелее, подобно тому как меняется атмосфера перед грозой, но разразиться ей не дал новый стук двери. В комнату вошел Я-Эльмон. Без трости, поэтому он тяжело припадал на колено. За ним скромно стояла Эль в такой же, как у Адайн, маске.

Нол жадно оглядел присутствующих и уставился на дочь.

— Это ты? — в тоне Я-Эльмона слышались и недоверие, и надежда, он говорил слишком тихо — не узнать его зычного голоса.

Адайн отвела глаза. Глава Церкви шагнул к ней, поднимая руки, но Вир остановил его громким:

— Присаживайтесь, кир Я-Эльмон, мы рады видеть вас. — Он указал на кресло напротив себя.

Сев, глава Церкви вцепился в него полным ненависти и желания сжечь взглядом. Для Эль оставалось место только рядом с Рейном. Они быстро переглянулись и также быстро отвели глаза, снова превратившись в незнакомцев.

— Время летит, не правда ли, кир Я-Эльмон?

— Тогда был другой человек, — сухо ответил Нол.

— Одни сменяются другими, даже наши демоны не вечны, вам ли этого не знать? — Вир подался вперед, будто ждал, что Я-Эльмон заметит подоплеку сказанных слов, даст повод явить себя, но тот оставался сдержан и не говорил больше требуемого. Профессор вздохнул: — Действие договора подошло к концу. Ваша дочь знает правду и хочет вернуться домой. Если вы готовы ее принять.

Не поднимая взгляда, Адайн достала цепочку из-под ворота блузы и крепко сжала птичку. Я-Эльмон всплеснул руками:

— Моя Эль!

— Отец! — она выдохнула, помедлила секунду и вскочила, сдергивая маску. Протянула руки к Я-Эльмону, но он уже не смог сделать и шага и стоял перед ней беспомощней котенка. Адайн осторожно приблизилась, снова протянула руки и сразу отдернула, будто засмущавшись.

— Я знала, что мое место не с ними, — она бросила горящий взор на Вира. — У меня никогда не получилось жить, как они. Я так долго ждала, отец! Я знала, что ты найдешь меня!

Я-Эльмон положил руку на низ маски, но так и не снял ее.

— Жаль его, — шепнул Аст.

Интересно, что случилось раньше: Нол стал бессердечным лицемером или потерял дочь? Как бы то ни было, судьбы несчастного отца, которого ждут лишь ложь да сети, это не умаляло, и Рейн мог признаться себе, что отчасти сочувствует ему.

— Хотя сам он никого не жалел, — заметил Аст. Рейн на это мог только кивнуть.

— Моя Эль! — повторил Я-Эльмон потеплевшим голосом. — У тебя все тот же взгляд.

Девушка скромно потупилась:

— Прости, отец, я не привыкла к этому имени. Прошу, называй меня Адайн.

Эль вздрогнула. Рейн быстрым движением коснулся ее руки и сразу отодвинулся.

— Пожалуйста, идем домой, — Адайн капризно надула губы, совсем как та девочка на портрете. От Я-Эльмон не укрылось сходство, голос преисполнился счастьем:

— Да, идем домой. — Мигом добавив льда, он холодно спросил Вира: — Больше я ничего вам не должен?

— Должны, но не за это. Кир Я-Эльмон, у меня есть несколько вопросов к вам.

Нол ответил еще более хмурым взглядом, руки на коленях сжались.

— Первое: под каким именем Адайн вернется домой и как вы хотите распорядиться ее судьбой?

— Я назову ее своей племянницей. Что касается судьбы, она вправе решать сама, чего ей хочется.

Эль снова вздрогнула.

— Хорошо. А как вы намерены поступить с этой девушкой, кир Я-Эльмон? — Вир указал на нее, точно на забытую кем-то вещь.

Нол пожал плечами в ответ:

— Разве вы не заберете ее себе? Это же обмен.

— О нет, кир Я-Эльмон, это вовсе не обмен. Не будьте жестоки, бедная девушка также была похищена, у нее никого, кроме вас.

— Отец! — воскликнула Адайн. — Что бы ни случилось в прошлом, теперь мы нашлись, и это главное. Она не виновата. Если мы оставим ее, то поступим не по заветам Яра. Вспомни третий из них: дари миру то, что хочешь получить в ответ, и будь с людьми тем, кого хочешь видеть рядом с собой. Мы должны быть добры к ней.

Эль сжалась в комок. Рейн хотел обнять ее, но не мог поднять рук, и лишь мизинцем, тонко-тонко, коснулся ее бедра — и не увидеть в полумраке комнаты.

Я-Эльмон задержался взглядом на Адайн, затем ответил Виру:

— Она может ехать куда угодно, я не оставлю ее без средств.

— Или найдете ей хорошего мужа и отправите в другой дом, — в голосе слышался нажим, который превращал слова в приказ.

Так вот что задумал Вир. Одна будет влиять на Я-Эльмона, другая — на того, кого выбрал профессор. Рейн вглядывался в Эль, пытаясь разгадать, знала ли она, на что шла — такими ли были ее поиски «своего места», но ответа не видел.

— Или так, — холодно откликнулся Я-Эльмон, вставая. — Эль? — он посмотрел на дочь и поправился дрогнувшим голосом: — Адайн?

Та поднялась. Рейн заметил, что Кай держал ее за руку и не отпускал до последнего. Подойдя к Я-Эльмону, она обняла его. Лицо Адайн снова скрывала маска, и Рейну захотелось увидеть, какое у нее сейчас выражение: презрительное, жалостливое, радостное, а может, она хитро улыбается?

— До свидания, кир Я-Эльмон, — холодно сказал Вир. — Берегите их.

Нол, не ответив, пальцем с массивным перстнем указал Эль на дверь. Девушка быстро поднялась, вздернула подбородок и, ни на кого не смотря, вышла первой. Я-Эльмон и Адайн — следом. Дверь закрылась с глухим стуком. В воздухе остался сладковатый аромат духов Эль, запах табака — от Нола и тяжелое молчание.

Вир медленно снял маску, и свет ламп выхватил линии, тянущиеся от его глаз, и усталые складки, что шли от носа до рта.

— Второй шаг сделан, — сказал он с ноткой торжества.

— И каким будет третий? — Рейн тоже снял маску.

— Я должен кое-что сообщить тебе. — Вир сделал паузу, и в ней ощущалось что-то тяжелое, давящее. — Все знают, что перед коронацией король проводит так называемые «тридцать дней смирения» один, за молитвами. Правда же заключается в том, что они подобны перевоспитанию ноториэсов. Так Совет усмиряет будущих королей и лечит от непрошенных слов. Ты готов к этому, Рейн?

Рубцы на спине заныли, напоминая о плетях, голоде и проповедях, о долгих часах в одиночестве, за которые ломается воля. Можно ли быть готовым к такому?

— И про это ты тоже молчал! — воскликнул Кай. Маски он не снял, и волчий оскал показался еще более хищным.

Вир пожал плечами:

— В этом я тоже раньше не был уверен. Зачем говорить о пустом?

Рейн переглянулся с Астом. Снова и снова казалось, что есть рубеж, который он не готов перешагивать, но, чтобы преодолеть его, с каждым разом уходило все меньше часов и минут. «Не твоя смерть». Еще одна истина должна оказаться сильнее времени.

Опять голод, проповеди, боль. Боль своя, чтобы потом не болело у других. Ни справедливой ценой, ни несправедливой Рейн не мог это назвать.

— Я готов. — Он потер клеймо. Надо пройти до конца. Терять нечего.

— Ты уверен? — спросил Аст, но его вопрос остался без ответа.

Глава 20. Убийце героем не стать

Зал, где заседал Совет, был таким большим, что в нем могли бы собраться все представители великих и благородных родов, может, даже для горожан нашлось бы место. Стену напротив входа украшала мозаика из смальты и цветного стекла, изображающая Яра и его семерых соратников. Яркие сочные краски, поразительная детализированность — мастер, без сомнения, мог назваться одним из лучших в своем деле. Красотой не уступали и светильники из серебра и латуни, паркет с аккуратным белым узором по краю, стол из черного дуба с зажатой под стеклом огромной картой островов. Рейн даже не ожидал увидеть подобного: ему представлялось более вычурное место, чуть ли не с золотыми креслами.

Однако за гомоном, за чужими спинами внимание к деталям терялось, а краски меркли. Помимо членов Советов в зале собралось еще тридцать человек: каждый из шестерки пришел со свитой, точно мерился силами. Входящих в нее называли помощниками, секретарями, советниками — на деле же они были солдатами, показывающими силу политика. Хотя речь, конечно, шла не о физической силе, а о степени влияния, о возможностях.

Это было не первое для Рейна собрание, и многих он уже знал по именам. Они его имя тоже знали. Он слышал их перешептывания, его называли псом на привязи, которым В-Бреймон хочет напугать остальных. Изменилось, и правда, немногое. Но дела это не меняло. Когда Ригард звал Рейна, он приходил одним из первых и занимал самые близкие к советникам места: наблюдал за ними, взвешивал каждое слово, оценивал взгляды, положение рук.

Поэтому сейчас он смог услышать разговор Я-Эльмона с Крейном У-Дрисаном так отчетливо, словно был третьим в беседе:

— Ко мне приехала племянница с Рьерда. У нее ужасные манеры! — Нол добродушно рассмеялся. — Ее мать погибла, я не могу оставить девочку. Необходимо научить ее этикету и ввести в общество. Возможно, ей стоит пообщаться поближе с твоим сыном, — Я-Эльмон многозначительно улыбнулся.

— Нол, — У-Дрисан дружески хлопнул церковника по плечу — они напоминали старых приятелей, встретившихся вечером у камина. — Следующим главой торговой гильдии станет мой сын, и это не обсуждается. У него должно быть все самое лучшее. Достойной парой будет не какая-то племянница, а твоя дочь — или дочь другого великого рода.

Я-Эльмон недовольно надул губы, чем напомнил Адайн. Рейн сидел так близко, что видел каждый волос на его шее. Если действовать быстро, он успеет свернуть ее, прежде чем другие поймут, что происходит. Рейн переглянулся с демоном, и они одинаково покачали головами.

Дверь распахнулась, решительным шагом зашел В-Бреймон — ждали только его. Он поприветствовал сидящих сухим кивком и занял свое место.

Следом вошел секретарь Совета Марен П-Арвил. Высокий худощавый мужчина своим видом напоминал изголодавшегося коршуна и с такой же жестокостью он набрасывался на любого, кто смел нарушить порядок. Секретарь достал из складок мантии несколько листов бумаги и положил перед собой на стол. Поклонившись, Марен громким, хорошо поставленным голосом начал:

— Уважаемые киры, я рад приветствовать вас, и мы открываем тридцать третье собрание Совета.

Отсчет начинался заново каждый год. Как правило, Совет собирался раз в неделю, чтобы обсудить текущие вопросы, но беспорядки продолжались, и встречи стали проходить чаще.

Нелан шепнул на ухо:

— Сейчас все решится.

Рейн недоуменно посмотрел на первого советника Инквизиции, но уточнять не стал.

— На этом собрании мы собирались прослушать отчет торговой гильдии за прошедший месяц, но я беру на себя смелость отложить этот вопрос. — Члены Совета остались безмолвны и неподвижны, словно уже знали, что произойдет дальше. — Уважаемый кир В-Бреймон и его достопочтенные инквизиторы…

Рейн едва сдержал смешок. Так на язык благородства переводились принятые в народе звания: «ублюдки из Инквизиции», «инквизиторские псы» или короткое «эти убийцы».

— …Получили важную для нас и для Кирии информацию. Кир В-Бреймон, я передаю вам слово. — Марен снова поклонился.

Ригард поднялся. Высокий, крепко сложенный, с уверенным взглядом опытного хищника, он казался сильнее и опаснее других. Внешне сравниться с ним мог, разве что, только глава гвардейцев Ньяр О-Ренек, но его тело слишком привыкло к праздности и сделалось грузным, а простодушный взгляд выдавал, что на игру в политику он не способен.

— Советники, — Ригард оглядел присутствующих. — Мы не раз выражали беспокойство по поводу верности короля Райса, — инквизитор даже не скрывал пренебрежения при упоминании правителя. — После его выступления на площади Яра с согласия всех членов Совета Инквизиция пригласила короля в Черный дом и провела с ним беседу.

Рейн обменялся с Астом быстрыми взглядами. Все складывалось: Райс не появлялся перед народом уже два месяца. Это же объясняло отсутствие удивления на лицах остальных, видимо, они были здесь, когда шестерка принимала решение. Увлеченные бунтами лицийцы едва обратили внимание на исчезновение короля. Вир оказался прав: важно не кто стоит во главе, а что он говорит — само место уже давало силу быть услышанным. Новый правитель мог усмирить толпу, подобрав верное слово — захочет ли он?

— Узнать правду от короля Райса удалось не сразу. Сами понимаете, наши руки были связаны. — Ригард ухмыльнулся, и эта ухмылка подчеркнула еще одно различие между ним и другими советниками: его прошлое и настоящее не отличались благородством, он видел и делал то, на что остальные привыкли закрывать глаза. — Теперь я могу сказать: Райс М-Нес признался в связях с Детьми Аша.

По рядам пронесся шепот, но в нем слышалось больше облегчения, чем удивления. Рейн скользнул взглядом по лицам советников, по лицам их секретарей и помощников. Ни тени сомнения, один лишь расчет.

В-Бреймон сделал паузу и посмотрел на членов своей свиты, сидящих позади. Она была самой маленькой, Инквизицию представляли они трое.

— Кроме того, король сообщил, что Дети Аша готовят переворот. Они наняли ленгернийских наемников, которые уже плывут к Кирийским островам. По нашим сведениям, они высадятся через три дня и направятся к Лицу. Нам пора готовиться к войне.

Рейн снова переглянулся с Астом. Спектакль разыгрывали по сценарию: вот сообщили о предательстве короля, а вот — о перевороте и наемниках. Отсутствие страха, волнения или удивления, а также срок, который отделял день, когда Рейну сообщили «правду», от дня собрания, четко показывали, что другого слова не нужно искать — спектакль и не более того. Еще одна ложь в копилку Совета, которую давно уже пора разбить.

Приглядевшись, Рейн все же заметил: только В-Бреймон, Я-Эльмон и У-Крейн остались спокойны, другие успели переглянуться друг с другом, со своими свитами. Это не выглядело настоящим волнением, но что-то все же задело их.

Ригард сел. Марен П-Арвил положил руки на принесенные им бумаги и громко сказал:

— Уважаемые киры, я попрошу каждого из вас высказаться по поводу слов кира В-Бреймона и того, что мы должны сделать в эту трудную для государства минуту. Кир Я-Эльмон, вам слово.

Глава Церкви поднялся, опираясь на стол, и ответил спокойным голосом:

— Уважаемые советники, в час, когда даже король повернулся лицом к своему демону, мы должны помнить, что заветы Яра, — кончиками пальцев он дотронулся до лба, — опора, которая поможет нам в нашей борьбе. Первый завет гласит: делай, ищи, борись — и в этом жизнь твоя. Мы сразимся с чужеземцами и Детьми Аша и сделаем все, чтобы вернуть королевству покой. Со стороны Церкви я обещаю денежную поддержку лицийских отрядов.

— Кир У-Дрисан, вам слово.

Крейн встал и сложил на животе, точно на подставке, руки.

— Без сомнений, все мы должны позаботиться о судьбе Кирии. Война началась внутри, и она же стучится в двери со стороны Ленгерна. Но, уважаемые советники, я призываю вас также подумать о том, что будет после нашей победы. Во главе Кирии должен встать новый король: преданный, добродетельный, тот, кто станет для Совета опорой, а для народа — надеждой. Пока же, в свою очередь, от лица торговой гильдии сообщаю, что мы готовы поддержать наши войска финансово, а если потребуются силы, каждый боеспособный член гильдии вступит в армию.

Как настоящий торговец, У-Дрисан не терял времени и сразу напомнил Совету о главном. Этим он заслуживал на толику больше уважения, чем другие советники, прикрывающиеся пустыми словами — все равно не слишком много.

— Кир И-Ильман, вам слово.

Глава ученой гильдии был тщедушным человечком с мягким блуждающим взглядом. Он сделал судорожный глоток воздуха и быстро произнес:

— Безусловно, для Кирии настали трудные времена. От лица ученой гильдии сообщаю, что все наши умы готовы поспособствовать оснащению армии.

— А сами воюют только с микроскопами, — послышался смешок одного из сидящих позади Рейна. Он повернулся, но не разглядел сказавшего.

— Кир О-Ренек, вам слово.

Ньяр приехал с Рьерда, и одно это указывало на его жесткий упрямый характер. Однако жизнь в столице уже оставила на нем свои следы: вместе с лишним весом в чертах лица появилась мягкость, движения потеряли отточенность.

О-Ренек соединил кулаки и бросил на присутствующих суровый взгляд из-под густых насупленных бровей:

— Гвардия не станет медлить ни минуты и сегодня же возьмется за подготовку города к боям. Мы встретим наемников за стенами Лица, но пока нам неизвестна их численность и количество сил, поэтому столица должна быть готова к любому исходу. Я предлагаю…

— Спасибо, кир О-Ренек, — прервал его У-Дрисан. — Мы обязательно обсудим военную тактику, когда у нас появится больше информации. Пока же позвольте высказаться другим членам Совета.

Ньяр кивнул, словно только вспомнил, что настоящей войны не будет, и послушно сел.

— Кир Е-Мик, вам слово.

Главный судья поднялся прямой, как палка, и строгий. Его хитрое лисье выражение совсем не соответствовало честному суду, который, как говорили, существовал в Лице.

— Уважаемые киры, в час, когда требуется величайшая справедливость, мы не должны отступить перед лицом чужеземных врагов. Во имя Яра и Кирии, — он быстро прижал кончики сложенных ладоней ко лбу и сел.

Секретарь Совета уже хотел начать, но У-Дрисан остановил его властным взмахом руки.

— Киры, я не сомневаюсь в нашей победе, но нам действительно стоит обсудить военные действия. А кроме того, судьбу короля Райса. Он предал Кирию, и мы должны его судить.

— Военные действия? — переспросил О-Ренек. На лице отразилось искреннее недоумение. Рейн сдвинулся на край стула. Чему гвардеец так удивился? Он не мог не знать о затеянном спектакле.

В-Бреймон фыркнул:

— Кир О-Ренек, вы уже забыли мои слова? Я только что рассказал, какая угроза нависла над Лицем. То, чего вы хотели, случилось, да не совсем так.

— О чем ты, Ригард? — воскликнул Симан и сделал еще один судорожный глоток воздуха. — Мы же?.. — он непонимающе развел руками.

В-Бреймон посмотрел на И-Ильмана исподлобья:

— В Лиц плывут ленгернийские наемники. Дети Аша хотят устроить переворот. Король на их стороне. Так что пусть твои очкарики отрывают задницы от стульев и берут в руки ружья.

Наступила тишина — тяжелая, давящая, почти осязаемая. Ригард рявкнул:

— Все вон отсюда, — он бросил прожигающий взгляд на советников, секретарей, помощников. Эта стайка тут же вскочила со своих мест и поспешила прочь из зала.

Рейн выходил одним из последних. Он услышал:

— Я скажу вам: король сбежал.

Ноториэс обернулся. Ригард смотрел точно на него — он говорил ему, предупреждал о новом задании. И Рейн все понял: тот, кто убьет короля-предателя, станет героем — ему захотят верить, его захотят слушать. Он получит и корону, и людские сердца.

Только предателем король не был, и убийце героем не стать.

***

Вечером Рейн пришел в «Три желудя», рассчитывая на разговор с Виром, который уложит мысли в верном порядке — пока вместо них была одна лишь сумятица. Они столкнулись на лестнице, профессор явно спешил, не нашлось места даже его обычному: «Рад видеть». Он деловито сказал:

— Здравствуй, Рейн. Я понимаю, что ты хочешь спросить, но у меня мало времени — я кратко объясню, что происходит, а вопросы мы оставим до завтра, хорошо? Идем.

Они поднялись. Вир ключом открыл дверь своего кабинета, зажег свет, но еще не закончив этого, он уже начал:

— Первоначально советники действительно планировали обвинить короля Райса в связях с Детьми Аша, судить и казнить, а после приступить к выборам. Однако волнения не прекратились, тогда ради сплочения народа они придумали ложь про ленгернийских наемников. А В-Бреймон, Я-Эльмон и У-Дрисан придумали план внутри плана. Для всех, кроме них, угроза станет реальной. Они разыграют перед другими советниками удивление, будто то, что они хотели приписать Райсу, оказалось правдой. В Лиц вторгнутся наемники, после короткой схватки гвардия их одолеет. Инквизиция за разоблачение заговора обелит себя в глазах общества. Церковь сможет начать новую кампанию против демонов и усилить влияние. Торговая гильдия наживется на потерях. Народ присмиреет, Дети Аша попадут в опалу, а Совет снова сожмет Кирию в тисках. Вот и все.

— Это бессмысленно. Если кирийцы готовы восстать, мнимая война не сделает лучше.

Смотря в сторону, Вир устало потер заросшую щетиной щеку:

— Не надо оценок, пожалуйста. Мы работаем с тем, что есть. Обдумай свои вопросы и, если будет необходимо, поговорим завтра.

Профессор встал, давая понять, что ему пора. Рейн спустился в зал. Стемнело, и гостей, точно привлеченных светом мотыльков, становилось все больше. Уже привычно стучали кости и летели на стол карты, мелькали руки крупье, слышался смех, разгоряченное «Еще!», жалостливое «Нет!». За полтора месяца «Три желудя» стали такими знакомыми, что их суматоха теперь казалась приятнее самого спокойного дня в Черном доме.

На плечи опустились чьи-то руки. Скакнув в сторону, Рейн сжал кулаки. Напротив замерла Адайн с растерянной улыбкой:

— Эй, я всего лишь хотела сказать: «Привет!»

Бродяжка в этой девушке уже с трудом угадывалась: атласное платье и золото сразу показывали, что она принадлежит великому или благородному роду, жакет скрадывал худобу, даже плечи она держала иначе. Стать угадывалась безошибочно, будто жизни в Канаве Адайн не знала, и Ре-Эст всегда был ее домом.

Рядом встала Эль. Окружающие не заметили бы изменений, но Рейн, знающий, как строго Я-Эльмон относился к ее покупкам, видел, что новое платье и серьги, впервые украсившие ее ушки — признак изменившихся в доме порядков. Всего одну портило образ: зеленый синяк на запястье, обхвативший его подобно браслету — такие оставались после сильного хвата за руку.

Заметив, как Рейн разглядывает след, Адайн откликнулась:

— Папочка хотел отдать мне бабушкин жемчужный браслет, но узнал, что Эль потеряла его, и разозлился. А это от демона, — Адайн назидательно подняла палец. — Второй завет гласит: любовь есть свет, и нет в мире сильнее того, кто влюблен в жизнь, в дело, в ближнего своего. Пришлось напомнить ему об этом.

Эль потерла руку, словно та еще болела, но смех прозвучал искренне:

— Адайн так изображала испуг, что он попросил прощения и у нее, и у меня.

— Может быть, я… — Рейн замолчал. А что он? Поговорит с Я-Эльмоном? Заберет Эль? Первое было смешным, а о втором его не просили — каждый сделал свой выбор.

— Уговорила, — послышалось ворчание Кая — наигранное, он улыбался во весь рот. Стоило ему увидеть брата, улыбка медленно, почти карикатурно, сползла с лица, и он поставил на пол ведро, полное вишни.

— Рейн? — удивилась Ката, подошедшая вместе с Каем. — Почему ты здесь, что-то случилось?

— Ничего, чего не было бы в плане, — ответил ноториэс, потирая клеймо.

Адайн подхватила его под руку:

— Ну и хорошо. Мне все заслужили отдых, идем с нами.

Они поднялись на крышу «Трех желудей». Здесь было прохладнее и тише: снизу доносился гул моторов, людские голоса — совсем слабые, и слов не разобрать. Вдалеке блестели темные воды Эсты, а перед ней тянулись лабиринты ярко освещенных улиц — дома Рин-Рина не страшили никакие угрозы, по-прежнему каждый день они превращали в праздник, позволяя забыть, что полиция и гвардия где-то бьет бунтовщиков, арестовывает, убивает.

Сев на краю крыши, Кай свесил ноги. Ведро он поставил под бок. Адайн встала рядом, пожевала ягоду и выплюнула косточку в пустоту. Внизу тонко вскрикнула женщина.

— Ненавижу этих расфуфыренных жеманных красоток. Если я превращусь в одну из них, заприте меня и не выпускайте, пока я не стану прежней.

— Не стоит так делать, это плохо скажется на репутации и выручке, — заметила Ката.

— Плевать, — Кай, отмахнувшись, зачерпнул горсть вишни.

Рейн присел на корточки немного позади него и улыбнулся. Увиденное показалось знакомым: они уже сидели однажды на крыше, ели вишню, которую Агна купила на рынке, и плевались косточками, споря, кто сможет дальше. Несколько раз они попали в садовника, и отец устроил им взбучку, но момент того стоил.

Кай и Адайн делали то же, и он даже смеялся — Рейн не помнил, когда слышал его искренний смех в последний раз. Он следил за каждым жестом брата и все гадал, что же такое случилось, что Кай, наконец, вздохнул свободнее, оставил свои ухмылки и был, казалось, счастлив?

— Как вам живется в доме Я-Эльмона? — спросила Ката. Вместе с Рейном она держалась в стороне и не взяла ни одной ягоды, и, как и он, следила за Каем и Адайн, улыбаясь.

— Скучно, — бродяжка встала и расправила подол платья. — Ре-Эст — клетка похуже Канавы. Да, там нет голода или холода — вместо этого нет свободы. Скажи мне так кто лет пять назад, я бы высмеяла его: подумаешь, правилам учат — главное, что не надо бороться за выживание. Но надо, еще как, только по-другому. Цепи на душе давят сильнее цепей на теле. Это, кстати, цитата из Книги Арейна. Теперь я знаю ее почти наизусть, фу.

Кай, встав следом, сгреб Адайн в охапку:

— Ты можешь вернуться. Я жду тебя дома.

Она, казалось, встала в ступор — таким растерянным, даже беспомощным стал ее взгляд, как у голодающего ребенка, которому протянули сладость, а он и не верит, что это ему. Однако длиться растерянности Адайн позволила не дольше секунды и со смехом ударила Кая по плечу, пытаясь вырваться:

— Вот еще, чтобы мои страдания прошли впустую? И ты мне платье испачкал!

— Я куплю тебе новое.

— Знаю я твое «куплю», — проворчала Адайн. — Гадкий воришка платьев.

— Зато ты была самой красивой на улицах Канавы, — Кай, улыбаясь, выпустил девушку.

Рейн и Ката выглядели одинаково смущенными, то ли оттого, что помешали чему-то между Адайн и Каем, то ли оттого, что Кай вдруг растаял и стал живым. Из-за этого образовалось неловкая пауза, стоило им замолчать. Эль поспешила прервать ее:

— Дом сильно изменился с появлением Адайн. Раньше отец нечасто бывал дома, а сейчас он почти оставил Церковь и все время проводит там. Приемы проходят каждый вечер, или мы едем к кому-нибудь на званый ужин. Он с такой гордостью представляет всем свою «племянницу». И как вслушивается, когда Адайн повторяет заповеди Яра!

Та снова назидательно подняла палец:

— Шестой завет гласит: слушай ты сердце свое, ибо заключена в нем сила огромная, и нет в мире маяка, что сияет ярче. Отец не просто вслушивается, когда я его вспоминаю — он бесится. Этот завет, как считают Дети Аша, связан с демонами, и Церковь старательно забывает его.

— Вам не жаль Я-Эльмона? — тихо спросила Ката, усаживаясь дальше всех от края. — Я не про его поступки, а про судьбу. Все же он стал жертвой, он лишился дочери и сейчас пытается заслужить ее любовь.

— Я пыталась его пожалеть, да не вышло, — Адайн развела руками. — Ему же не жаль начать целую войну ради еще большей власти и богатства.

— Нет, — отрезала Эль, потирая синяк на руке.

Рейн отметил, что они уже знали о замыслах Совета. Или им сообщил Я-Эльмон, что вряд ли, или Вир. Но не ему. Чтобы в разговоре с В-Бреймоном он не выдал настоящих чувств? Вир сдавал карты в одному ему известном порядке, а как распорядиться ими, предстояло, видимо, догадываться самому.

Они быстро съели вишню, но не расходились еще час или два, которые прошли за бессмысленными разговорами и смехом. Рейн каждый раз возвращался к мысли, что скоро таких вечеров не будет, игра кончится. Он убьет короля-предателя, а после начнутся выборы. Ригард уже дал задание.

Сначала ушли Эль и Адайн, затем Ката. Как-то незаметно Рейн и Кай остались вдвоем. Они неловко переглянулись и сели на крыше, свесив ноги.

— Ну и что это за постное лицо? — спросил брат.

— А что ты такой счастливый?

— А тебе жаль?

Рейн решил признаться:

— Я должен убить короля Райса, но не хочу этого.

— Ты уже убивал по принуждению. Или работа практика была тебе не так уж противна, как ты говоришь?

Рейн посмотрел на Аста. Тот и сам сел на краю и поднял лицо к сумрачному небу, на котором белели полосы облаков.

— Убивал. Но я согласился стать частью плана, чтобы покончить со всем этим. Конечно, я знал, что одного «да» мало, чтобы все изменилось разом. Я не ждал подобного. Но это не отменяет того, что я не хочу. Король пытался. Он не связан с Детьми Аша, он сам, своими силами, хотел донести правду. Хотя знал, на какой риск идет. Мне жаль его, он кажется невиновнее всех, кто становился частью моего задания. Но так надо, я знаю. Еще один.

— Ну и исповедь, — Кай привычно ухмыльнулся, но уже без всякого ехидства, а голос прозвучал даже с нотками сочувствия, хоть и замаскированными. — Так надо, ты прав. Жалей Райса сколько хочешь, но он или глуп, или достаточно смел, чтобы взять на себя риск. Считай, что ты его освободишь. Вряд ли он осознавал, сколько цепей на него накинут, сделав королем.

Помолчав, Кай спросил:

— Что скажешь насчет придуманного переворота?

— Это неправильно, но я понимаю, почему Совет верит в план. Я представляю: был бы я каким-нибудь рабочим, например, со сталелитейного завода. Меня бы заставляли работать сверх нормы, задерживали зарплату. Жена бы из-за этого ворчала, а дети ходили тощие и в поношенной одежде. Я бы злился, а мой демон шептал, что нужно действовать: семья страдает! Я бы боялся увольнения, молчал. Но вот я слышу, что даже король осуждает Совет. И вместе с остальными рабочими я решаюсь выйти на стачку, потребовав улучшения условий. Но нас разгоняют, нас бьют, в нас стреляют — и не слышат. Я был бы готов идти на крайние меры, но вот я узнаю: король-то предатель, он хочет сдать Лиц ленгернийским наемникам. И вот уже те стоят под стенами столицы, грозя разрушить все. И я понимаю, что не так уж Совет не прав. Пусть мы на дне, но ниже не упасть, я сберегу свои крохи. Дальше наемники и Дети Аша остановлены, а во главе встает король-ноториэс. Он тоже терял, он пал однажды. Но исправился, он перестал слушать, он поднялся. И я понимаю: к черту демона, к черту забастовку. Надо жить, как живется, смолчать, послушаться. Боящийся своего голоса сломается вновь, даже не успев стать целым.

Кай ткнул Рейна локтем и, повернувшись, серьезно, без всяких улыбок, сказал:

— Я знаю, что тебе тяжело. Не думай, что я так глуп, чтобы не понимать, даже если не говорил этого. Я, как и ты, хочу расплатиться — просто долги у нас разные. Но они связаны одним делом, и его надо сделать. Даже если этот твой рабочий успеет смириться вновь, потом ты дашь ему настоящую надежду. Я верю, что ты станешь королем. В конце концов, только болтать ты и умеешь — это-то и нужно от тебя.

Рейн посмотрел на Кая, пытаясь разгадать иронию или понять серьезность слов. Брат улыбнулся:

— Ладно, ты не только на болтовню годишься. Я помню, что ты не бросил меня, в отличие от отца и матери. И что ты делаешь сейчас, я тоже вижу.

Поняв, что искренний ответ спугнет Кая, Рейн ухмыльнулся:

— Да, я забрал твое умение говорить.

— Заткнись, все я умею, — буркнул Кай, опуская взгляд. Так он делал еще мальчишкой, когда чувствовал вину, но не мог признаться в ней.

Молчание длилось не меньше минуты, и голоса внизу стали громче, хоть и недостаточно, чтобы разобрать их. Возможно, стоило уйти — уходить Рейн не хотел, не желая заканчивать разговор с братом, но и слов для него пока не было.

— Что случилось у тебя с Эль? — неожиданно спросил Кай.

Рейн пожал плечами:

— Ничего. Мы решили, что каждый должен заниматься своим делом, вот и все.

— И все?

— Да. Мы поговорили и согласились, что если мне нужно место короля, а ей — место дочери главы Церкви, пары из нас не выйдет.

— Мне казалось, вам хорошо вместе.

— Очень, — согласился Рейн. — Эль так меня понимает. Но сейчас все это действительно не вовремя. И слишком опасно для нее. В другой раз. А почему ты до сих пор не поговоришь с Адайн?

— О чем? — фыркнул Кай и встал. В этом быстром, суетливом движении Рейн снова видел вину, а больше того — смущение.

— Я вижу, как ты прожигаешь ее взглядом. И помню, как она угрожала мне, пытаясь защитить тебя. Вы не чужие и даже не друзья, это хорошо заметно.

— Я… — с долей неловкости начал Кай и замолчал. Рейн тоже не говорил, видя, что брат готов поделиться чем-то важным для него — ему лишь нужно еще немного времени. Подобно ржавому замку он открывался долго и со скрипом, но усилие могло не открыть его, а сломать.

— После того, как отец выгнал меня, я только к Адайн мог пойти, хотя ей самой негде было жить. Она не бросила меня, даже когда я не хотел ничему учиться, думая, что это временно — отец позовет назад. Когда Инквизиция пришла, мы оба относили себя к Детям Аша. Адайн обошла каждого, пытаясь найти, кто поможет мне, но ни один не решился. Тогда она собрала компанию таких же бродяжек из Канавы и чуть ли не штурмом пошла брать Черный дом. На самом деле среди них оказались две девушки, которые умели превращаться в крыс — они-то и помогли мне выбраться.

Так вот о каком спасении крысами твердил брат. У инквизиторов имелись специальные рукавицы, которые не позволяли магам использовать силу — для этого их руки должны были оставаться свободны, но защититься от магии извне они не могли.

— Но после я чувствовал себя таким сломанным. У вас есть камера, где молот бьет по металлической тарелке каждую минуту. Удары прекращались с приходом практиков. Тогда «громко» сменялось «больно».

Рейн почувствовал озноб: об этой камере он знал, конечно. На третьем этаже, ее использовали для тех, от кого требовалось настоящее признание. Не донос, а реальные имена. Чтобы вымолить себе тишину, узник соглашался рассказать что угодно.

— Я кое-как собрался и решил, что мне нужно построить настоящую империю в Канаве, которая сможет противостоять и Инквизиции, и Церкви, и другим. Я знал, что мне нужны деньги, они дадут мне силу. Усердно работал, но этого было мало. Адайн оставалась рядом, пыталась помочь, а я только злился. Мне стало казаться, что она мешает, тянет меня назад, один я буду сильнее. С твоим приходом что-то изменилось. Появился другой план, я смог замедлиться и посмотреть иначе. Хотя для чего-то уже стало поздно.

Рейн молчал. А что тут сказать? Нужно ли говорить, что Адайн свирепо защищает Кая, что переживает за него, что еще не поздно? Всей правды он не знал и судить не мог.

— Кай, поговори с ней, — посоветовал Рейн. — Просто поговори. Этот метод спасает тысячи людей от ненужных обид и расставаний.

— Помнишь, Дар Крейн сказал, что хочет забрать «Три желудя»? В Канаве такими словами не бросаются, но мы заключили сделку. Адайн будет работать на Крейна — ему нужна ее магия. Я согласился на условие, даже не спросив ее — и она не стала спорить. Я прямо показал, что «Три желудя» важнее ее. Но тогда я думал, что это годы работы, куча обманов и воровства, они не должны оказаться пустыми. Что это мой доход, начало империи, с помощью которой я ударю по Инквизиции и Церкви. Но вот план Вира начал осуществляться, ты уже второй советник. Я не хочу ставить все на тебя, но и биться ради прошлых мыслей больше нет необходимости. Мне не нравится, что многое оказалось неправильным и ненужным, но это так.

Кай начал краснеть. За образом хитрого дельца все-таки прятался запутавшийся мальчишка, как бы он ни старался скрыться. Каждая минута молчания или лживое слово надевало на него все новую и новую маску — и снять теперь тяжело, и носить тоже.

Рейн встал. Какие слова окажутся верными, он не понимал.

— Ты поступил как слабак и трус, и никакие пытки не оправдывают этого. Ты продал Адайн, — жестко ответил Рейн. Кай скривился и снова нацепил равнодушный вид. — Она это знает, и все равно согласилась. Я знаю, она согласится вновь, но с каждым разом у тебя будет все меньше шансов. Безграничного запаса попыток нет ни у кого, не надо проверять свой лимит. Поговори с ней. Ты же сам все понимаешь.

— Да, обязательно, — буркнул Кай, подходя к лестнице. Он уже поставил ногу на первую ступеньку, как повернулся и сказал: — Даже если слов у меня немного, не надо считать меня трусом или слабаком. Пусть твои дружки из Инквизиции выкололи и выжгли мою душу, это не отменяет моей уверенности в деле. Ты важен, а значит, я присмотрю за тобой. Сделай, что должен.

— С человеком без души таких разговоров не бывает, поэтому хватит искать оправдания своим поступкам. Ты тоже сделай, что должен.

— Иди к черту. — Кай сразу же отвернулся, чтобы спускаться, но Рейн заметил улыбку на его лице.

Глава 21. Бросить вызов

Рейн проверил веревку, потянув на себя, подпрыгнул и начал взбираться наверх. Специальные резиновые тапочки плотно облегали ступню и позволяли чувствовать каждую шероховатость на стене. Ему вспоминалось: его семью всего раз пригласили на прием во дворец. Там он впервые увидел обезьянок, а сейчас сам полз к королю, точно ловкая обезьяна.

Совет вел игру по придуманным им правилам. Одна за другой прозвучали две новости: сначала о том, что к столице приближаются наемники, затем что за этим стоят Дети Аша и сам король. Город зашумел, заворчал и в то же время присмирел. Газеты с новостями разлетались быстрее горячего хлеба, и мальчишки едва успевали в типографию за новой партией. Перед Домом Совета постоянно толпились ждущие вестей горожане, а самые беспокойные уже покинули столицу. Это оказался жестокий спектакль, но зрители приняли его, как от них ожидалось.

Гвардейцы выступили и были готовы встретить наемников. Рейн не знал, состоится ли настоящая битва, или они разойдутся, едва собравшись. Его волновало другое: близился последний акт, и в нем он должен сыграть главную роль, хотя занять ее стремились многие.

По Лицу ползли слухи: то короля видели садящимся на поезд, то он поднимался по трапу парохода, то прятался среди бродяг, а то и вовсе слонялся по городу. Правды никто не знал, хотя Рейн догадывался, что короля придержали до поры до времени, чтобы затем усадить в заготовленное для него место.

Инквизитор спрыгнул по другую сторону стены. Сад тонул в утренней дымке, такой прекрасно тихий. До полного восхода солнца оставался еще час, и тогда же гвардейцы придут арестовывать короля. К этому времени он должен быть мертв.

Вечером В-Бреймон вызвал Рейна и сообщил, что инквизиторы обнаружили местонахождение Райса, он укрылся в Андуйском замке вместе с отрядом верных ему солдат. Ригард предупредил:

— Я передал Совету, где прячется Райс. Гвардейцы арестуют его. Однако король у нас непослушный и хитрый. Он может попытаться сбежать. Не допусти, чтобы это случилось.

Рейн понял, что стоит за словами В-Бреймона. Последний акт соответствовал духу спектакля. Король, спрятавшись, ждет, когда наемники возьмут город. Но вот он узнает о приближении гвардейцев, пытается бежать — храбрый инквизитор настигает изменника, но тот сопротивляется и погибает. Заговор раскрыт, враги побеждены, трон пуст. Совет выиграл сражение, слава Совету и великому Яру. Хотелось плеваться и брезгливо морщиться, но задание было дано, и он на него согласился.

Инквизитор прикинул расстояние, крадучись подобрался к стене. Главную опасность представляли наемники: В-Бреймон четко дал понять, что церковники, торговая гильдия, возможно, и другие фракции, будут претендовать на звание поймавших предателя. Поэтому Рейн не выбирал прямой путь через дверь: остаться незамеченным, подкрасться как тень, быть практиком.

Первый этаж занимали помещения без окон, и единственным способом добраться до окна было по водосточной трубе. Чутье зароптало — Рейн включил фонарик. Зелено-желтое сияние высветило пятна на траве. Он коснулся трубы — скользкая от масла.

— Ты не один, — кивнул Аст. — Будь внимательнее. Сейчас все зависят от тебя.

С другой стороны дворца вдоль стены тянулся каменный карниз. Рейн пощупал его — усеян битым стеклом. Мысли о короле отошли на второй план. Все это было знакомо: он всего лишь выполнял задание, и если кто-то решил бросить вызов, опасаясь конкурента, пусть поймет, что боялся не зря.

Ноториэс потрогал кирпич — подходящие для подъема стены. Это был не настоящий замок, куда не попасть, лишь штурмом брать, а особняк, построенный на месте сгоревшего замка. Роду М — роду короля — он перешел несколько поколений назад и после избрания стал его резиденцией в предместьях Лица.

Рейн достал пару альпинистских крючков. Он чувствовал себя как на экзамене: сегодня предстояло вспомнить все, чему он научился за четыре года — от покорения стен и выслеживания до убийств. Последний экзамен, чтобы оставить службу позади.

— Ценой жизни невиновного, — Аст качнул головой. Осуждения в его голосе не было — только печаль и принятие.

Воткнув крючки, Рейн начал взбираться все выше и выше. Резиновой подошвой он чувствовал каждый бугорок и поднимался уверенно, точно ступал по надежной лестнице. Это напомнило, как в детстве он залезал на крышу дома, ползал по забору или карабкался с одного балкона на другой. Мать, смеясь, называла его поползнем, а отец молча качал головой. Знали бы они тогда, что увлечение станет работой — и какой!

Второй этаж был забран решетками, поэтому карабкаться пришлось до третьего. Подоконник оказался достаточно широким, чтобы почувствовать себя уверенно. Несколько секунд Рейн простоял, давая отдых рукам, затем достал отмычки. Замок поддался, и инквизитор забрался в комнату.

В горле запершило от пыли. Рейн потер нос, натянул маску повыше и стал пробираться к двери через завалы мебели. Наверное, когда-то это была большая светлая спальня, но сейчас она превратилась в склад со сломанными стульями и разобранными шкафами, деревянными ящиками, старыми игрушками.

Дверь оказалась заперта, Рейн снова взялся за отмычки. В коридоре стояла тишина, утренние сумерки едва разгоняли мрак — недостаточно, чтобы идти уверенно, но вполне, если нужно остаться незамеченным.

Заглянув за поворот, Рейн увидел фигуру в темном. Мужчина стоял в коридоре подобно стражу. Об отсутствии охраны короля В-Бреймон предупредил — значит, это один из соперников. Он не двигался: видимо, остался караулить других, давая напарнику шанс убить Райса.

Рейн снова выглянул и прикинул расстояние. Далеко. Подойти незамеченным не получится, а выстрел наделает слишком много шума.

Отвернувшись, Аст положил руку на глаза, точно отказывался видеть то, что следовало сделать. «Так надо», — напомнил себе Рейн. О том, какие это жалкие слова, он знал, и Аст так и не повернулся к нему.

Инквизитор достал метательный нож. Оружие не для благородного поединка, но для задания практика. Работать с ним учили с первых дней.

Рейн прыгнул вперед и метнул кинжал, припав на колено. Мужчина схватился за горло. Инквизитор поймал его прежде, чем тот упал, и уложил на пол. Звуков не было, как и лишней крови — практиков за такую работу хвалили. От воспоминаний об этом захотелось курить.

Осмотрев карманы, Рейн не нашел ничего, что могла указать на нанимателей убийцы. Нож вырвался из тела с тихим влажным звуком. Инквизитор вытер лезвие о плащ убитого и прислушался. Тихо, лишь где-то капала вода. Он крадучись двинулся дальше, заглядывая во все двери: в некоторых сгрудили мебель, но большинство пустовали. Видимо, Райс давно не посещал особняк, или его не успели подготовить к лету.

Прежде чем повернуть, Рейн заглянул в коридор и увидел мужчину с перерезанным горлом. Держа ладонь на рукояти ножа, он подкрался к лежащему. Из-под плаща вылез ворон на цепочке — символ Церкви. Но подобные носили многие верующие, это не могла указывать на то, что наемника нанял церковник.

Дальше на этаже лежало еще два тела. Кровь не успела засохнуть — их убили только что, убийца рядом. Держась у стены, Рейн подобрался к лестнице и присел за колонной. Снизу слышался разговор: тихий, не разобрать, но голосов было двое. Инквизитор высунулся на миг и сразу нырнул назад. От шепчущихся отделял всего один пролет. Он посмотрел на Аста, но Аст не посмотрел на него.

Поудобнее взяв нож, Рейн выскочил из-за колонны и метнул его. За пару прыжков одолев лестницу, он навалился на второго, увлекая вниз, и прижал локоть к его шее. Тот казался довольно щуплым, хотя взгляд выдавал опытного убийцу. Он выгнул спину и попытался вывернуться из захвата, инквизитор прижал локоть сильнее. Ладонь наемника скользнула по полу, и ноториэс отвлекся на это движение. Мужчина сделал взмах, Рейн подался в сторону, но уже другой рукой тот ударил кулаком по уху. Мир перед глазами будто встряхнули, убийца начал выскальзывать. Борясь со звоном и шумом в ушах, Рейн вцепился ему в волосы и приложил головой об пол. Взгляд помутнел, хватка ослабла. Достав нож, инквизитор вонзил его пониже ребер.

Он поднялся и ощупал карманы наемника. Нашел несколько монет, ничего не значащих записок. Забрал себе пару кинжалов, затем проверил второго. В сумке лежали самодельные бомбы. Нужно быть внимательнее, отметил Рейн. Падение одного могло стоить жизни всем.

Рейн двинулся по второму этажу. Ковырявшуюся в замке худую фигуру он увидел издалека. На фоне темной одежды вихрастая голова выделялась светлым пятном, и даже в сумерках угадывались знакомые черты.

— Стой! — зашипел Рейн и не таясь вышел. Фигура замерла.

— Рейн?!

Он подошел к Анрейку и, схватив его за плечо, угрожающе спросил:

— Ты что здесь делаешь?

От парня отчетливо пахло хвоей и немного слабее — цитрусами. Щенок даже подушиться перед делом не забыл!

— А ты? — в голосе послышался вызов.

Рейн встряхнул Анрейка и медленно, точно читал по слогам, сказал:

— Если не хочешь, чтобы я тебя прирезал, отвечай.

— Это задание кира Д-Арвиля.

Анрейк задрал подбородок повыше и смело посмотрел в ответ. Хотелось схватить парня за этот подбородок и хорошенько приложить о стену. Знал бы он, куда влез!

— Я же говорил, тебе стоит уходить от него! — зашипел Рейн. — Что ты знаешь?

— Король предал Кирию, его надо убрать! Так мы остановим вторжение.

Отпустив Анрейка, Рейн провел рукой по лицу и устало вздохнул. Похоже, Д-Арвиль пришел к тем же выводам, что Вир. Возможно, он даже знал о замыслах В-Бреймона и хотел подсунуть ему Анрейка или Рейна, чтобы затем через них усилить свое влияние. Или не знал, но сам метил на роль того, чей кандидат получит власть. Анрейк был бы хорош, он подходил по многим условиям — но не ему менять Кирию.

— Послушай, Анрейк, — тихо начал Рейн. — У меня задание от В-Бреймона, и я его выполню. Не мешай мне. Это не твое место.

«Уйди!» Он не хотел причинять парню вред. Рейн видел в нем себя, каким мог бы стать, не будь всего этого — и боялся сделать ему плохо, точно тем самым губил остатки чести.

— Ты не знаешь, где мое место! — громко воскликнул Анрейк, и Рейн зажал ему рот рукой. Парень мотнул головой, ноториэс медленно убрал ладонь.

— Не ори. Забудь о своем задании. Ты уйдешь, и это не вопрос.

— Нет! Я должен закончить, я уже убил ради задания, теперь я не могу отступить, — Анрейк прижал руки к груди.

— Последний раз говорю. Иди домой.

Хотелось, чтобы напротив стоял другой, да хоть десяток наемников. Но выбора не дали. Лишь конкурент, так следовало думать об Анрейке. Не получалось.

— Я не уйду, — сказал Анрейк, будто давал клятву. — Если я не справлюсь, я перестану быть личным практиком. Это позор. Я не могу вернуться, не закончив. — Он добавил после паузы: — Давай сделаем это вместе. Мы оба — Инквизиция, значит, неважно, выполнили мы задание в одиночку или вдвоем.

Какое хорошее, благородное предложение! Но места ему не было, ведь в имени убийцы-героя заключалось будущее.

— Не становись тем, кем не хочешь.

Замахнувшись, Рейн ударил Анрейка кулаком в висок. Тот едва поднял руки на уровень груди, но не успел блокировать удар. Голова мотнулась назад, подкосились ноги. Рейн подхватил его и осторожно положил на пол.

Чертова работа. Вроде ничего не произошло, но закурить хотелось. Отмыться.

Инквизитор поправил маску и в несколько движений отмычки открыл дверь. Анрейк дошел почти до конца, король был здесь. Неясный утренний свет пробирался внутрь, и лицо Райса казалось белеющей маской. Волосы собраны в аккуратный хвост, борода подстрижена — он выглядел точно как всегда, словно не провел в подвалах Черного дома ни дня, но в глазах появилось выражение, как у затравленного зверя.

— Я уже заждался, — проговорил Райс, отворачиваясь от забранного решеткой окна. Руки дрожали, губы были искусаны в кровь. Он встретился с Рейном взглядом, и оба поняли, что каждый из них все знал: и про спектакль, и про отведенные роли.

Мысли отчаянно метались в голове. Если дать королю сбежать, Совет погонется и настигнет рано или поздно. Если уйти самому, преследовать начнут его. Решение всего одно — он принял его, согласившись. Так надо. Еще один.

— Почему вы начали все это? — тихо спросил Рейн.

Король горделиво поднял голову:

— Совет отнял у меня главное, и когда появилось что-то взамен, я попытался защитить это. К чему вопросы? Сделай свое дело. — Райс встал.

Рейн снял маску. Чтобы король видел своего убийцу, и чтобы убийца не прятался за личиной холодного практика, шепчущего «так надо». Не так, но выбор был сделан и отмене не подлежал.

Он снял с пояса револьвер. От ноториэса ждали, что он не дрогнет там, где другие могли дать слабину. Не верили, что такой способен на что-то хорошее. Они оказались правы?

Прозвучал выстрел. Король Райс упал.

Рейн оглядел комнату и стал собирать вещи бывшего правителя, то и дело смотря в сторону выхода. Игра продолжалась, по навязанным правилам. Люди оказались правы: чертов ноториэс не дрогнул.

Глава 22. Дело, слово или молчание

На улице лил дождь, однако в зале стояла тяжелая, давящая духота. Советники переглядывались так, что казалось, по воздуху вот-вот пробегут молнии. Наконец они показали свои настоящие лица: это были дикие псы, готовые перегрызть глотки за то, чтобы стать вожаком.

Рейн одернул строгий черный жилет и провел рукой по лбу, убирая испарину. В-Бреймон повернулся к нему и подмигнул. Заметив это, другие кандидаты тут же вцепились в них взглядами, такими ненавидящими, что ложились на спину плетьми. Рейн, выпрямившись, улыбнулся им — улыбка стоила труда.

С момента смерти короля прошло десять дней. На одиннадцатый, как велела традиция, собрался Совет, чтобы провести первый этап выборов. В течение этого времени с лица Ригарда не сходила улыбка хитреца, хотя помятый вид и круги под глазами выдавали, что это был нелегкий период. Рейн не знал, как велась битва, но понимал, что шла она за голоса.

Марен П-Арвил призвал к тишине и звучно начал:

— Уважаемые киры, вы знаете, что для Кирии настало переходное время. Мы входим в новую эпоху, и для этого мы должны выбрать двух самых достойных из нас и представить их Народному собранию. — Секретарь сделал паузу, поправил темно-фиолетовую мантию и продолжил: — Среди кирийцев есть множество сильных, смелых, благородных мужей. Мы должны найти того, кто готов и разумом, и сердцем верно служить государству, кто не отступит.

Рейн скрестил руки на груди и сразу убрал. Еще один спектакль. Члены Совета могли назвать своим избранником хоть цирковую собачку, лишь бы та гавкала в нужной тональности.

Хотя обошлось, конечно, без них. Помимо армии секретарей, помощников и советников в зале, поодаль от всех, восседали избранники шести фракций. Ни одного из них Рейн не знал — имена кандидатов держались в тайне. Он пытался оценить их по лицам, по одежде, по позе, и уже видел, кто потенциальный соперник, а кто — пустышка. Но в оценке хотелось ошибиться, ведь количество первых преобладало.

— Судьба Кирии в наших руках, — продолжил П-Арвил, — так начнем же. Я прошу избранника Церкви назвать себя.

Поднялся парень в черно-белой форме церковников — совсем юный и с одухотворенным лицом, которое так резко отличалось от хищных лиц других.

— Мое имя Нел Я-Амран. Мой род идет от великого Яра, — он сложил кончики пальцев и поднес ко лбу. Кто-то издал короткий смешок. — Мы всегда служили Церкви верой и правдой. Мой следующий шаг — стать королем, чтобы очистить Кирию от черных голосов демонов и отступников. Я клянусь не оставлять службу и начать праведную войну с тьмой.

Рейн оценивающе посмотрел на Я-Амрана. Он выбрал неверную позицию: король-фанатик даст слишком сильный перевес Церкви, а этого не хотел никто, кроме самой Церкви. Мог ли Я-Амран говорить так, чтобы специально не получить голосов? Кого тогда поддержит Церковь?

— Нол, это твой сынок, что ли? — грубовато спросил глава гвардии Ньяр О-Ренек. Я-Эльмон не удостоил его и взглядом.

П-Арвил поднял руки со словами:

— Уважаемые киры, вам не терпится выбрать наилучшую судьбу для Кирии, однако я прошу выслушать всех кандидатов и обсудить их после выступления каждого. Пусть избранник Инквизиции назовет себя.

Тот поднялся и, смотря над головами советников на Аста, вставшего в другом конце зала, громко произнес:

— Я Рейн Л-Арджан. Мой род идет от Арейна, основателя Церкви, и отец мой тоже служил Церкви. Однако я хотел не словом, а делом защищать Кирию и вступил в Инквизицию. — Он едва не плевался. В этих словах вранья набралось больше, чем во всех рассказах о Яре и Аше — под стать тому, что говорил Совет. — Я боролся против Детей Аша, против отступников, против изменников, я остановил короля Райса перед побегом. Я клянусь, что на месте короля продолжу службу Кирии, что бы ни требовалось: дело, слово или молчание, — Рейн многозначительно посмотрел на советников. — Также я клянусь, что не остановлю сражение с демоном и своим примером покажу, какой путь правильный, — коснувшись клейма, он сел.

— Интересно, — протянул У-Дрисан.

— Я прошу избранника торговой гильдии назвать себя.

Поднялся шустрый парень довольно приятной внешности. Он начал с поклона:

— Уважаемые киры, меня зовут Триан С-Исайд. Мой род не всегда был благороден, но мы получили букву за преданную службу, и я с честью продолжу это дело. Я знаю, сейчас в Кирии неспокойно, но клянусь не оставить свое государство. Я доверяю мудрому Совету и готов верно исполнять его волю, чтобы служить на благо народа.

С-Исайд сел. Рейн не ошибся в первоначальной оценке: это достойный соперник. Триан знал, что сказать и с какой интонацией подать, каждое движение было взвешено, а взгляд выверен. Кроме того, за ним стояла серьезная сила, а не авантюристы, как за Рейном. Короля Райса тоже возвела торговая гильдия, и отпускать вожжи она явно не желала.

— Я прошу избранника Гвардии назвать себя.

По-солдатски крепко сложенный парень решительно начал:

— Меня зовут Дфейн З-Ран. Мой род идет от Орина — основателя Гвардии. Я участвовал в восстании рабочих, бился с ленгернийскими наемниками и возглавил арест Детей Аша, замысливших переворот. Я клянусь, что буду сражаться за Кирию до последней капли крови.

Дфейн был настоящим воином — народ всегда восхищался такими. Наверное, его растили на высокопарных словах о благородстве и чести. Но гвардейцам редко хватало хитрости для интриг. Ньяр О-Ренек не смог бы привлечь других на свою сторону, он мог только идти следом.

— Я попрошу избранника Суда назвать себя.

Встал молодой мужчина с приятным лицом:

— Меня зовут Миран Ю-Гикарт. Мой род ведет от Ювея — одного из основателей торговой гильдии, однако уже четыре поколения моей семьи верно служат Суду. Вы знаете моего отца, Гикарта Ю-Дирта, который занимал пост главного судьи четырнадцать лет. Я клянусь судить по чести. Дети Аша похитили и убили моего младшего брата, и также я клянусь в том, что буду бороться за справедливость для каждого.

Рейн с интересом посмотрел на Мирана. Он не чувствовал в нем соперника, было в Ю-Гикарте что-то располагающее к себе. В отличие от других, он казался не пешкой, а живым человеком с голосом и мыслями. Возможно, Миран действительно искал справедливости для себя и своей семьи, но сейчас, к сожалению, это было непозволительной роскошью.

— Я попрошу избранника ученой гильдии назвать себя.

Поднялась фигура, сидящая дальше всех. У кандидата было такое невыразительное лицо, что Рейн едва обратил на него внимание, и сейчас с удивлением понял, что это девушка. Женщин никогда не выбирали — так ученая гильдия показывала, что не готова сражаться?

— Меня зовут Дарьяна Шир.

У-Дрисан не таясь рассмеялся. Остальные переглядывались с неприкрытым пренебрежением.

— Да, я не из великого или благородного рода. Да, клятвы от таких, как я, не воспринимают всерьез. У нас нет буквы в имени, но мы всегда служили на благо Кирии. Мой дед усовершенствовал огнестрельное оружие. Отец придумал современный вид бумагоделательных машин. Они сейчас используются на фабриках вашего брата, кир С-Исайд, — Дарьяна улыбнулась Триану, но тот даже не посмотрел в ответ. — Мне тоже есть что предложить и что сказать. Я клянусь, что буду трудиться не покладая рук ради благополучия и процветания Кирии.

О-Ренек, скривившись, грубо произнес:

— Если вы хотите продолжить дело своих родителей, вот и продолжайте. Не знал, что женщин принимают в ученую гильдию.

Дарьяна все не садилась. Она воскликнула:

— Не знаю, как другим, а мне хватит сил и на работу в гильдии, и на служение короне!

— Вам-то, — послышалось насмешливое из ряда секретарей и помощников.

— Только узколобые думают, что пол или возраст определяют степень ума или верности, — Дарьяна ответила громко, с вызовом и села.

Рейн сдержанно улыбнулся. Ученая гильдия сделала хороший выбор, но другим его не принять — не сейчас.

Марен П-Арвил торжественно произнес:

— Теперь мы знаем, кого каждый из вас назвал своим избранником. Я попрошу вас обсудить кандидатуры, прежде чем перейти к голосованию. Сегодня мы выберем двоих, а завтра Народное собрание назовет имя одного — имя нового короля Кирии.

Разом послышалось несколько голосов:

— Нол, своих родственников протаскиваешь?

— Ноториэс? А может, еще самого черта выберем?

— Хватило с нас короля-торговца…

— Девчонка, Симан, серьезно?

Я-Эльмон легко перебил остальных:

— Советники, я предлагаю не медлить и голосовать. Мы все знаем, что решения давно приняты.

Рейн сдвинулся на край стула. Если авантюра Вира удастся…

Нет же, скорее пес сядет на трон, чем ноториэс.

Но вдруг?

Рейн вытер потные ладони о колени и сел дальше в кресле, старательно изображая спокойствие. Он уже забыл, что можно так волноваться, казалось, Инквизиция отучила от этого раз и навсегда. Но сейчас решалось, чего стоят ее уроки.

Марен поднялся:

— Тогда начнем первый этап выборов будущего короля Кирии. Я попрошу назвать вас имя того, кто кажется вам подходящим на эту роль кандидатом. — Он поднял руки, и широкие рукава мантии коснулись стола. — Кир Я-Эльмон, вам слово.

Нол ответил, насмешливо смотря на В-Бреймона:

— Я выбираю Триана С-Исайда.

Рейн сжал руки в кулаки и уперся ими о сиденье, затем одернул себя и сел по-прежнему. Голос Я-Эльмона был важен, но он выбрал другого — сегодня этого стоило ожидать. Важнее завтрашний день: с одной стороны Адайн попытается поговорить с отцом, с другой — Рейн напомнит Нолу историю из прошлого главы Церкви.

Марен сделал отметку в лежащем перед ним журнале.

— Кир В-Бреймон, вам слово.

— Я выбираю Дарьяну Шир.

Ригард ответил Я-Эльмону хищницким взглядом. Рейн его понял: он заведомо выбрал того, за кого не проголосуют, чтобы не дать сопернику преимущества.

— Кир У-Дрисан, вам слово.

— Я выбираю Нела Я-Амрона, — глава торговцев ответил по-деловому скупо и быстро.

— Кир О-Ренек, вам слово.

Ньяр поглядел направо, налево и уверенно произнес:

— Триан С-Исайд.

Рейн поморщился. Уже два голоса, а в его пользу — ноль.

— Кир И-Ильман, вам слово.

— Я выбираю Рейна Л-Арджана, — Симан заговорил увереннее обычного и даже приосанился.

У-Крейн наигранно засмеялся. В-Бреймон одарил его холодным взглядом, затем повернулся к Рейну и ободряюще кивнул. Что понадобилось сделать Ригарду, чтобы склонить ученых на сторону ноториэса? Или дело в голосе за Дарьяну?

— Кир Е-Мик, вам слово.

Марен улыбнулся плутовской улыбкой:

— Рейн Л-Арджан.

На несколько секунд лица присутствующих превратились в расплывшиеся пятна, а в ушах появился непонятный шум. В животе закрутился холодок, который поднимался выше, выше, пока Рейн не вздрогнул всем телом.

Два. Два голоса в его пользу. И еще два — Триану С-Исайду.

В-Бреймон смог. А может, Э-Стерм или даже сам Вир — неважно, кто из них столь умело сплел свои паучьи нити. Первый этап пройден. Эту авантюру поддержали двое. Он, ноториэс, стал на шаг ближе к короне.

П-Арвил снова поднял руки:

— Сегодня вы выбрали двоих: Триана С-Исайда — члена торговой гильдии и Рейна Л-Арджана — инквизитора. Завтра они предстанут перед Народным собранием, и…

У-Дрисан грубо перебил Марена:

— Ноториэс? Или вы не заметили клейма? — Повернувшись к Рейну, он прошипел: — Повернись-ка щекой, парень! О том, за что он получил его, вы знаете? Я могу вам рассказать!

Ригард закатил глаза и, едва сдерживая ярость, ответил:

— Крейн, а твой лощеный щенок чем лучше? Как примут того, кто дальше Ре-Эста и Рин-Рина не бывал?

— Так давайте всех помойных крыс позовем сюда! Может, мне уступить свое место какому-нибудь меняле из Канавы?

— Что ты, никакой меняла не знает столько способов надуть, как ты.

П-Арвил попытался остановить пререкания:

— Уважаемые киры…

О-Ренек перекричал его:

— Ригард, ты говорил, что представишь одного из народа, но не ноториэса же! Чего от него ждать?

Аст подобрался поближе:

— Надо ответить.

Рейн попытался поймать взгляд В-Бреймона, прося его совета. Все, что требовалось, избранники уже сказали — больше слова им не полагалось.

— Хватит! — Аст заговорил настойчивее. Он сжал руки в кулаки и шагнул ближе. — Ты не товар в лавке, чтобы они так обсуждали тебя. Даже если им просили казаться.

«К черту всех», — подумал Рейн и подскочил со своего места. Да, Вир сказал вести себя иначе. Но его здесь не было, а сражение за голоса шло.

— Да, я ноториэс! — Советники, удивленные, уставились на него, и только Ригард улыбнулся. — И что? — ответом была тишина. Другие избранники смотрели столь же цепко. — Я послушал своего демона, это верно, и я сполна заплатил. Девяносто дней — невелик срок, возможно. Но не для мальчишки, который три месяца мечтал, чтобы боль прекратилась. Я расплатился за свой поступок. Кир Я-Эльмон, скажите, если это не так. Разве Церковь не признает ноториэсов исправившимися?

— Верно, — глава сжал губы в тонкую линию.

— Из-за демона я лишился всего, но сумел перестать его слушать, и это позволило мне подняться от практика до второго советника Инквизиции. Я знаю, как живут кирийцы и чего они хотят. Я сам с Первой улицы, из Тары, которую называют Канавой, но сейчас я нахожусь в Доме Совета, на выборах короля. Вот мой пример, и я покажу людям, что они смогут обрести, если перестанут слушать своего демона!

В-Бреймон одобрительно кивнул. И-Ильман ответил задумчиво:

— Даже среди учителей и врачей из нашей гильдии есть жители Тары. Им нужен тот, кто понимает их.

О-Ренек сурово откликнулся:

— Король-ноториэс — это позор! Таким нельзя давать шанс, их место — рудники Рьерда.

Рейн убрал руки за спину и на обеих ладонях выставил вперед средний палец. К черту их всех. У него свой спектакль, и эта игра будет лучше прочих.

Почувствовав, что дальнейшие слова излишни, он сел. П-Арвил выпрямился и произнес громче прежнего:

— Уважаемые киры, вы сделали выбор двух избранников, которые завтра предстанут перед Народным собранием. Я объявляю тридцать пятое собрание Совета закрытым.

Послышались голоса, звук отодвигающихся кресел. Рейн сидел не шевелясь. От того, чтобы стать королем, отделяло всего несколько слов, но подобрать их еще никогда не было так трудно.

***

«Я — Рейн Л-Арджан, и мой род идет от Арейна — основателя Церкви, — мысленно произнес Рейн, уставившись на каменный выступ на стене. — Я четыре года служил в Инквизиции и не словом, а делом защищал Кирию от…»

Мысли спутались. Аст, ходя кругом, как разъяренный зверь, вцепился в волосы и зарычал. Все не то! Что, ну что в этих словах могло убедить Народное собрание? Если только желание поглядеть, как толпа посмеется над королем-ноториэсом!

Ригард рассмеялся:

— Пыжишься, будто на горшке сидишь! Отдохни.

Рейн сердито уставился на него. И как он поверил ему — этому шуту, этому бывшему наемнику! Да всей авантюре!

В-Бреймон, точно прочитав мысли, резко выпрямился.

— Послушай, парень. Я тебя выбрал, потому что знаю: ты под стать мне. Ты не растеряешься. Хватит бормотать себе под нос. Такие, как мы, не умеют строить планы, но когда появляется настоящее дело, они вцепятся в него зубами и не отпустят, пока не получат свое. Я бы мог найти того, кто составит речь, но ты справишься сам. Я в тебя верю.

Рейн провел рукой по лицу, вздохнул. Речь. А что, если он устал говорить? Вернее, не говорить, а врать. Казалось, легче обойти еще десяток наемников и убить короля, чем подобрать верные слова.

— Осталось немного, — Ригард улыбнулся, и улыбка вышла неожиданно теплой и понимающей. — У тебя хорошие шансы. Деньги, лесть и обещания творят чудеса, знаешь ли. Многие из Народного собрания будут «за». От тебя нужны всего две вещи: переубедить Я-Эльмона и перетерпеть унижения У-Дрисана и О-Ренека.

— Не впервой, — протянул Рейн, потирая клеймо, и откинулся в кресле. — Спасибо за ваши слова.

Зал заливало солнце, и через открытое окно долетал веселый людской гам. Хотелось вот так вот сидеть и сидеть, слушать, а между делом болтать о пустяках — даже неважно с кем. Но второй день выборов не отодвинуть.

Дом Совета гудел с восьми утра. Члены Народного собрания подтягивались и занимали места. Многочисленные секретари, помощники тенями сновали туда-сюда и все что-то вынюхивали. Члены Совета пришли последними и уже разошлись по залам, готовые наедине переговорить с кандидатами, чтобы вынести финальное решение. Формально они уже не голосовали, но Народное собрание было незримо поделено между ними, и слово главы могло изменить ход.

— Историю Я-Эльмона помнишь? — спросил Ригард.

— Помню. — Еще одна грязная работенка, достойная практика.

В-Бреймон прищурил карие глаза и начал с неожиданной яростью:

— Хватит ему прикрываться своими чертовыми заветами, мы его выведем на чистую воду, — не замечая недоуменного взгляда, Ригард решительно продолжил: — Он бесчестный ублюдок, и скоро все это увидят. Бывшего праведника самого казнят, как отступника. — Глава, наконец, посмотрел на своего кандидата: — Есть у меня с Я-Эльмоном кое-какие счеты.

С улицы послышались удары: часы отбивали девять. Рейн поднялся:

— Кир В-Бреймон, мне пора. Я не растеряюсь, вы правы.

— Конечно, не растеряешься, — откликнулся Ригард. — Ты же не хочешь подвести нас, иначе придется пригласить в Черный дом твоих близких.

Рейн вышел, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Он же сам загонял себя в клетку — о том, сколько в ней места, ему напомнили только что.

Аст встал рядом:

— Сдаться можно всегда, а для дела есть только один шанс. Используй его.

Рейн постучал, услышал голос Я-Эльмона и вошел. Квадратная форма, меблировка соответствовали залу, где остался Ригард, с той лишь разницей, что окна выходили на теневую сторону и были наглухо закрыто, что делало атмосферу более холодной, даже зловещей.

Нол сидел во главе стола вполоборота. Он скользнул по вошедшему равнодушным взглядом и махнул рукой:

— Не трудись, ноториэс. Я уже сделал свой выбор. Иди дальше.

Рейн закрыл дверь и подошел к Я-Эльмону.

— Я же сказал, иди дальше, — с нажимом повторил глава Церкви.

— Почему? Разве ноториэс не расплачивается сполна за то, что послушал демона? Разве он хуже других?

Я-Эльмон прикрыл глаза и сделал приглашающий жест. Рейн сел поближе к нему — поближе, чтобы видеть каждый презрительный взгляд, каждую пренебрежительную улыбку. Все, что давали ему люди в последние годы, точно собралось в одном человеке и оказалось так близко. Хотелось встретить это прямо и ответить.

— Сначала я решил, что король-ноториэс — это смешно. Затем вечером состоялся один разговор, и я взглянул на это иначе. Мне сказали: народ увидит, что любой может пасть, послушав демона, но и подняться тоже может, если перестанет его слушать. Это сказал человек, далекий от политики или дел Церкви, и я подумал: да, возможно, ноториэс даст народу надежду, укажет верный путь.

Рейн встрепенулся. Я-Эльмон же только что сказал, что уже выбрал. Это же не мог быть выбор в его пользу? Неужели слова Адайн имели такое влияние на него?

— Кир Я-Эльмон…

Нол взмахнул рукой, не давая закончить, и продолжил:

— Но я передумал, ноториэс. Ты заплатил болью за право снова стать частью общества, но ты не годишься на то, чтобы стать кем-то большим. Ты слишком высоко поднял голову. В тебе говорят гордость и ненависть. Ты не научился слушаться, ты не смирился. Я вижу тебя насквозь, и я не позволю, чтобы ноториэс занял трон.

Рейн молчал и, не мигая, смотрел на Я-Эльмона. Теперь все ясно. Глава Церкви не доверял ему, потому что боялся, что он до сих пор слушает демона. Что не будет достаточно послушен, молчалив, смирен. Хорошо. Если Я-Эльмон считает, что ноториэсы годятся только на грязную работу, пусть же посмотрит на грязь.

— Кир Я-Эльмон, смею ответить, что все рано или поздно слушают своего демона.

— Каждый из нас делает ошибки, это верно. Вопрос лишь в том, кто хочет исправить их, а кто продолжает повторять.

— Кир Я-Эльмон, что для вас стало ошибкой: женитьба на Эстере А-Даран или ее убийство?

Нол вздрогнул. Рейн ответил ему спокойным, непоколебимым взглядом. В-Бреймон поделился историей, способной стать оружием.

О том, что роды А и Я соперничают друг с другом, знал каждый. Двадцать лет назад весь Лиц шумел: сын рода Я женился на девушке из А. Поползли слухи, одни считали, что Я-Эльмон купил ее у отца, обманул или взял силой, другие же верили в преодолевшую вековую вражду любовь.

На самом деле вместо любви между тридцатипятилетним Нолом и шестнадцатилетней Эстерой была сделка: Я-Эльмон заплатил по долгам ее отца, а в обмен получил юную жену. Он хотел идти наверх, но к церковникам без семьи относились недоверчиво, и хорошенькая девушка из великого рода решала вопроса. Вот только жизни с Я-Эльмоном не было. Эстера влюбилась в молодого гвардейца и решила сбежать с ним.

Но побег не случился: Эстера заболела и умерла за несколько дней — сгорела, словно спичка. Врачи сказали, что она болела чахоткой, но недуг долго не проявлял себя. Слуги — что видели рану у нее на груди, как от удара ножом.

— Вы исправили эту ошибку? — продолжил Рейн. — Поколачивая дочь, да?

Глаза Я-Эльмона налились кровью, он встал и потянулся к трости. Перехватив ее, Рейн с силой ударил по столу, прямо перед главой Церкви.

— Каждый делает ошибки, верно, кир Я-Эльмон?

— Это ложь! — прорычал тот. — Я любил ее и даже пальцем не тронул!

— Недостаточно уволить и запугать слуг. Память не стереть.

— Это ложь, и ты еще поплатишься за нее!

— Кир Я-Эльмон, вы не правы, я знаю, что такое послушание, молчание и смирение. Я смиренно принимаю выбор Инквизиции, чтобы послушно служить Кирии и Совету. Мне нужны голоса Церкви, и в обмен я промолчу о том, у кого какие ошибки были в прошлом.

Я-Эльмон выпрямился и холодно проговорил:

— Я же сказал, что вижу тебя насквозь, щенок. Таким, как ты, место в Канаве, и скоро ты вернешься туда, обещаю. Ты лжешь, тебя никто не станет слушать.

— Церковь и Совет не поверят, вы правы. Но с вашей дочерью я готов поговорить. Хотя, думаю, племяннице это будет важнее услышать. Подумайте, кир Я-Эльмон, пожалуйста. Я умею служить, вы сами видите.

Рейн быстрым шагом вышел и резко выдохнул, едва закрылась дверь. Он бы хотел сказать, что это последнее дело, достойное практика, последняя грязная работенка, но это не могло быть так. Она не кончалась никогда.

— Он заслужил, — сказал Рейн вставшему плечом к плечу Асту.

Демон повернулся к нему:

— Относясь к свинье по-свински, ты разве сам не становишься свиньей?

— Как мне иначе переиграть Совет? Я не могу сдаться. Я должен стать королем.

Через двадцать минут с разговорами было покончено, а через полчаса началось последнее испытание.

Рейн увидел взмах руки и, высоко подняв голову, вошел в главный зал Дома Совета. Его встретили шепотом и пристальными взглядами. Он поднялся на возвышение, С-Исайд встал рядом.

Солнце проникало через витражные окна и ложилось на лица присутствующих причудливыми бликами. Их собралось не меньше трехсот, и свободных мест не осталось. Ближе к выходу сидели те, кто не входил в Народное собрание, но мог позволить себе купить зрительское место. Они тесно жались друг к другу и жадными взглядами смотрели на избранников. Следующие три сектора принадлежали Народному собранию. В верхнюю палату входило по одному представителю от каждого благородного рода и по два — от великого. Члены нижней избиралось просто: по тридцать человек от каждой фракции.

Они оделись в соответствии с традицией и напоминали плохо сложенную мозаику. Сначала церковники в черно-белых строгих одеяниях. Затем инквизиторы. Они выглядели ярче и свободнее, но у каждого была вещь черного цвета. Бок о бок с ними сидели торговцы в традиционном зеленом, после — гвардейцы в сине-серых мундирах. Судьи в широких серых мантиях напоминали грязных городских птиц. Замыкали ряд ученые с золотыми цепями на шее. Среди всех их резко выделялись загорелые жители Лена и белокожие рьерданцы.

Поодаль восседали члены Совета. В центре зала, точно надзиратель, стоял Марен П-Арвил. Он легко перекричал шум:

— Прежде чем начнется голосование, я попрошу каждого из избранников Совета назвать себя.

Триан быстро шагнул вперед и, закрыв Рейна спиной, начал громким, хорошо поставленным голосом:

— Меня зовут Триан С-Исайд, торговая гильдия. Мой род получил букву не по праву рождения, а за преданность Кирии. Многие лицийцы трудятся на наших бумажных фабриках. Мы даем работу и помогаем…

Рейн едва его слушал. В голове снова крутилось: «Я — Рейн Л-Арджан, и мой род…» Он посмотрел на Аста, демон улыбнулся в ответ:

— Ты знаешь, что сказать. Просто все вспомни.

Ноториэс беспокойно оглядел присутствующих. Говорил С-Исайд, но взгляды многих были прикованы к клейму на щеке. Они рассматривали его, перешептывались, кривились.

Триан положил руку на плечо, поклонился и отступил. Ноги как-то разом перестали гнуться, и Рейн шагнул медленно и неуклюже.

— Да, я — ноториэс, и что? — громко, почти криком, произнес он. Толпа разом притихла, но взгляды стали еще более цепкими, колючими. — Однажды мне сказали, что быть им — это право. Заключается оно в том, что я могу говорить любую правду — от таких, как я, обычно не ждут красивых или добрых слов. — Рейн сделал паузу, взглядом прошелся по рядам и уже увереннее продолжил: — Моя же правда такова: я четыре года служил практиком. Долго жил на Первой — на улице, которая подступает к самой Канаве. Моя мать штопает одежду, а не покупает новую. Отец — метет площадь перед церковью. А старая служанка, которой мы платим кровом, а не деньгами, мечтает о поясе из собачьей шерсти.

По толпе пронесся смешок, и Рейн шагнул вперед.

— Я не просто знаю, как живут обычные кирийцы — я сам так живу. Вы замечали, что в Канаве часто кричат? Многие уверены, что их могут услышать, только если они повысят голос или вытворят что-нибудь. Я знаю, что сказать, чтобы меня услышали, но еще я хочу сделать так, чтобы мы тоже слышали, что говорит народ. Так мы сможем направить его в нужную сторону.

Рейн улыбнулся своей многозначительной улыбкой, сделал глубокий вдох и с новой силой продолжил:

— Да, я ноториэс. Наверняка, кто-то думает, что чести у меня немного, а благородства и вовсе нет. Пусть так. Но я один из народа, я живой пример того, что каждый способен оступиться и упасть на дно, но оттолкнуться от него тоже сможет и добьется своего, если… — Рейн сделал паузу, посмотрел на Аста и, не сдержав ухмылки, продолжил: — Услышит свой настоящий голос. Я знаю жизнь со всех сторон, потому что я — ноториэс, и зовут меня Рейн Л-Арджан, — он выкрикнул род и фамилию, выкрикнул, как давно хотелось сделать. — А род мой идет от Арейна — основателя Церкви, первого из соратников Яра.

Рейн ступил назад. Все точно превратились в тех мальчишек и девчонок, которым он рассказывал сказки. Он снова ловил эти удивленные, вопрошающие взгляды, чувствовал, как замерло их дыхание. Внутри стало тепло, Рейн не стал скрывать улыбки. Он знал: он хорошо рассказал легенду тогда и хорошо рассказал сейчас. Возможно, присутствующие хотели услышать другое, пускай. Он сказал честно. Своим голосом.

Собравшиеся молчали, все только переглядывались друг с другом, и даже Марен начал не сразу.

— Уважаемые киры, настал момент, когда мы должны решить судьбу государства. Она в наших руках, так будем же мы честны перед собой и ответим: кто из избранников станет лучшим королем для Кирии? Совет выбрал двоих: Рейна Л-Арджана, инквизитора, и Триана С-Исайда, члена торговой гильдии. Теперь выбор за вами. Я попрошу поднять черный цвет тем, кто голосует за Рейна Л-Арджана, и белый — за Триана С-Исайда.

Рейн увидел, что кто-то из церковников поднял черный бумажный квадратик, рядом заметил белый и отвернулся. Он не мог на это смотреть. На несколько минут разговоры смолкли, и тишину нарушал лишь скрип бумаги и перьев тех, кто вел подсчет.

— Благодарю вас, уважаемые киры. Имя выбрано абсолютным большинством, так поприветствуем же Рейна Л-Арджана — будущего короля Кирии.

Один за другим присутствующие начали вставать, они клали руку на плечо, кланялись.

Рейн замер. И это все — для него, перед ним, ему?

Его называли церковником — с насмешкой и пренебрежением. Инквизиторским псом — с ненавистью и страхом. Ноториэсом — с презрением и недоверием. Теперь его назвали королем, и это было правдой — самая безумная авантюра начала сбываться.

Глава 23. Только собственный выбор

Над домами с шумом и грохотом полыхали желтые, красные, зеленые пятна — фейерверки гремели весь вечер. Лиц точно позабыл о предательстве, мятежах. Имя нового короля звучало повсеместно и тут же обрастало слухами. Постоянно слышалось «ноториэс», недоверчивое, скорее, нежели насмешливое.

Накинув капюшон на голову, Рейн скользил в толпе. У него оставался всего один вечер перед тем, как войти во дворец на правах хозяина и с балкона, на котором еще недавно стоял король Райс, выступить с первой речью.

Рейн знал, что ее уже приготовили — каждое слово продумали, взвесили. А еще он знал, что сотни, наверное, даже тысячи человек будут не просто слушать его, но и жадно вглядываться в клеймо на щеке.

— Пусть смотрят, — Аст заложил руки за голову. — Мы же договорились больше не прятаться.

Кивнув с кислым лицом, Рейн повернул к «Трем желудям». Наверное, это последний день, когда он может свободно прийти туда, и потому стоило попрощаться. С Каем. С Эль. С Адайн. С Катой и Виром. Лишь на время, конечно. Они будут держать связь, план действует. Но потом, сможет ли он снять корону и вернуться? Останется ли жив? Авантюра удалась, но победой это не ощущалось, наоборот, Рейн чувствовал себя дураком, занявшим чужое место волей случая.

— Хватит! — воскликнул Аст, касаясь плеча своим легчайшим прикосновением. — Нет ничего, что ты не способен вынести. Чувствовать растерянность — нормально, но твердости шага это не должно менять.

Из мыслей выдернуло громкое:

— Эй, мальчик, купишь капусту?

В тесном переулке стояла груженая тележка, рядом топтался старик. С усталым взглядом, но теплой, как для своего, улыбкой. Рейн подошел поближе:

— Нет, спасибо. Здесь же никто не ходит, почему вы стоите?

— Как никто, а ты? Совет послушаешь? — Едва спросив, старик сразу начал: — Мне шестьдесят, мальчик, и вчера я усвоил последнюю истину: умирать нестрашно, если есть те, кто остается после тебя.

Да, кто-то оставался, но уходить все равно было страшно, пусть и всего лишь во дворец, под крыло Совета-хищника.

— Кир, простите, я должен был сделать это раньше. — Рейн протянул старику все кирины, что лежали в карманах. — Я хочу купить капусты на все деньги. Только мне негде хранить ее, пусть она останется у вас, хорошо?

Старик оттолкнул протянутую руку:

— Должен? С чего это? Дурацкое слово! Ни у кого нет долгов перед другими, только собственный выбор, понятно?

— Но…

Не став слушать, старик еще более сердито продолжил:

— Для таких, как ты, моя капуста не продается. Ладно. — Он цапнул из руки купюру в десять киринов и протянул кочан. — Вот все, что я могу тебе дать, и все, что ты можешь дать мне. Бери и иди с миром, мальчик.

Вот чудак! Прижимая капусту к груди, Рейн продолжил путь до «Трех желудей».

Площадь Рин-Рин была сплошь забита людьми. Внутри игорного дома тоже царили шум и суматоха, официанты не успевали подходить к гостям, а к каждому игральному столу выстроились очереди. Рейн поднялся в кабинет Вира и положил перед ним капусту. Профессор снял очки:

— Опять? Выдался урожайный год? Или это новый атрибут королевской власти?

Рейн сел в кресло напротив:

— Если я захочу, то станет им.

Вир не поддержал шутки:

— Не спеши. Совет не даст никакой власти. Тебя пригласят на собрания, но никогда не услышат по-настоящему. Наша борьба только начинается.

Рейн с готовностью откликнулся:

— Что мне сделать?

— Заслужить доверие Совета. Мы начнем после коронации, и к тому времени ты должен стать своим. Пусть поверят, что ты в их руках. Отчаявшийся ноториэс, который хочет жить хорошо и взамен готов на все. Я наслышан о твоих словах Я-Эльмону — прежде всего, нужно успокоить его…

Дверь без стука открылась, на пороге с улыбкой замер Кай:

— Я не буду тебе кланяться.

— У тебя нет выбора, ты обязан.

Братья одновременно рассмеялись. Кай прошел по кабинету и сел рядом.

— Ты сказал отцу?

— Нет, — Рейн растерялся. — Я не знаю, как объяснить ему это.

Кай понимающе кивнул.

— А где остальные?

— Ката занята, — Кай бросил на Вира выразительный взгляд. — Эль и Адайн на каком-то приеме.

Рейн досадливо поморщился. Вот и попрощался. Когда он увидит их вновь? Их, ставших кирпичиками дома под крышей из красной черепицы? Но, собственно, это было не так уж важно — от него ждали дела, а не слов прощания.

— Отдохните, — Вир махнул рукой. — Вам есть о чем поговорить. — Он улыбнулся самыми кончиками губ. — Кай и Рейн медлили, профессор уже настойчивее сказал: — Идите, вы заслужили отдых. Когда придет время, Рейн, я свяжусь с тобой.

Ноториэс последний раз посмотрел на Вира. Его авантюра удалась, расчет оказался верен, но что-то внутри: то ли привычка не доверять, то ли чутье практика — все равно кололось и роптало.

Рейн и Кай поднялись на крышу. Рин-Рин светился огнями сильнее прежнего, ни один дом не остался мрачен и тих, празднество захватило их, втянуло в круговорот. Света было столько, что небо сделалось серо-фиолетовым, а звезды померкли.

Братья в молчании сидели на краю крыши. Эта минута покоя сделала легче, помогла собрать беспокойные мысли, но Рейн все-таки нарушил тишину:

— Представляю, что говорят люди, когда слышат, кто стал новым королем.

— Людям понадобится время, чтобы понять. Тебя будут очень много обсуждать.

Рейн потер клеймо. Он так долго прятал лицо, а теперь собирался показать его всем. Обещания «больше не прятаться» не хватило, маска, оказалось, сидит на лице плотнее, и мало развязать веревки, чтобы избавить от нее.

Кай продолжал:

— Пусть себе обсуждают. Люди любят болтать за спиной, поэтому они там и остаются. Со временем они поймут, что ты один из них, а винить стоило других. — Кай хищно улыбнулся: — В подвалах Черного дома достаточно камер, и скоро они заполнятся.

— Ты до сих пор думаешь об этом? Мы затеяли борьбу с порядком, а не с самим Советом. Ты сам пытался сказать мне это.

— Я сказал, что мы боремся за себя. Это ты выдумал, что у меня есть другой мотив. Я же простой человек: мне достаточно увидеть, как вспарывают жирные брюхи советников. — Рейн не сдержал разочарования на лице, и Кай скривился: — Чему ты удивляешься? Забыл слова отца? Это всегда сидело во мне. Да, мести будет достаточно. А все остальное — приятные сопутствующие мелочи.

Лохматый босоногий мальчишка опять ускользнул. Рейн заговорил со всей накопившейся злостью:

— В тебе есть ровно то, чему ты сам позволяешь быть. Хватит оправдываться своей природой. Распоротое брюхо любого из совета не позволит забыть Черный дом, и уж точно не даст того, что ты упускаешь, лелея свою ненависть. Пойми уже, Кай.

Рейн поднялся, с досадой смотря на брата. Ничего не вышло. Это прежде Каю нужно было дать волю выбора, и он сам принимал верное решение. Сейчас не принял. А может, верного решения не существовало, тот мальчишка все-таки умер три года назад, и семья не зря оплакала его.

— Мне пора. Попрощались, — Рейн с горечью усмехнулся.

Он ведь даже пришел к Виру только из-за Кая! Чувствовал чертову ответственность за него, хотел быть рядом. Как же, старший брат. Ладно. Нет так нет. У короля все равно не будет семьи, кроме той, что одобрил Совет.

И Кай вдруг ответил своей лукавой мальчишеской улыбкой и ясным взглядом, словно не случилось последних лет. По высоко поднятым плечам, по излишне прямой спине стало ясно, что он собирается для ответа с духом.

— Давай пообещаем друг другу, что не перестанем драться, как бы ни сложилось и какими бы ни были причины. Все равно они ведут к одному. Это общее дело.

Они пожали друг другу руки, как дельцы при сделке, но Рейн не понял, о чем была немая договоренность: то ли они все-таки признавали себя братьями, то ли Кай действительно думал только о своей мести, то ли желал так сил.

— Эй, — улыбнулся Аст. — Все не зря. Это уже не долг. Это выбор, и ты знаешь.

Глава 24. Бороться яростнее

Слуга осторожно протянул сорочку. Он смотрел, как на дикую собаку, которая может укусить. Рейн взял сорочку, надел. Теплая, как всегда. Каждое утро ее грели, чтобы король — не позволь великий Яр! — не заболел.

Рейн спустился с высокой кровати под балдахином, протопал босыми пятками по толстому ворсистому ковру и вышел из спальни.

— Обувь, кир Л-Арджан! — пискнул слуга, спеша следом.

— Доброе утро, кир Л-Арджан! — воскликнул Алкерн, камердинер. Это был бодрый мужчина под сорок, который не переставал улыбаться, словно мышцы лица заклинило в одном положении. — Сегодня хорошая погода, великий Яр благоволит нашим планам.

«Нашим», — это слово уже отдавало оскоминой во рту, но Рейн только и мог, что кивать в такт. Будущего короля окружал парад лицемеров, а сам он стоял во главе. Точно цирковую собачонку, его ежедневно возили по приютам и больницам, школам, заставляя говорить с народом, улыбаться — словами да улыбками все и ограничивалось, даже видя нужды народа, Рейн ничего не мог сделать. Любые попытки оканчивались ничем.

Алкерн взмахнул рукой, и сухой мужчина с рыбьим взглядом, имеющий должность хранителя гардероба, поклонился и стал помогать с одеждой. Порядки и правила тоже вызывали оскомину и доводили до исступления, от них хотелось сбежать, взвыть.

— Итак, кир Л-Арджан, — торжественно проговорил Алкерн, — Напоминаю ваш распорядок. После завтрака в течение часа секретарь будет помогать вам отвечать на письма.

Помогать! То есть, строчить высокопарные ответы скотам из великих и благородных родов, которые, едва усмиряя гордость, стали просить милостивого избранника народа о встрече.

— Затем вас ждет полчаса этикета. К сожалению, урок пришлось сократить из-за внеочередного собрания Совета, где вы должны присутствовать. После обеда вы посетите больницу имени Орина. Больным и раненым нужна ваша поддержка. Вечером состоится дружеская встреча советников с губернаторами четырех островов, вы также должны присутствовать на ней.

«Должен». Всегда все сводилось лишь к этому слову.

— Прошу, кир Л-Арджан, — хранитель гардероба услужливо придвинул овальное зеркало.

Рейн едва скользнул взглядом по отражению и сухо кивнул. Сегодня ему предложили черный суконный костюм, расшитый белой нитью — неплохо, даже удобно, если бы только не пришлось менять наряд несколько раз на дню. Этот был повседневным, но для встреч с советниками полагался один образ, для поездок — другой. Конечно, для приемов требовался уже иной вариант. Каждый цвет, фасон несли свой смысл, и о том, чтобы даже вид короля нес правильное значение, заботились лучше, чем о самом короле.

— Я могу идти завтракать?

Алкерн поклонился.

— Кир Л-Арджан, вы можете делать, что вам угодно.

Рейн кивнул, чувствуя, как тянут невидимые нити на запястьях и лодыжках. Улыбка застыла на лице, словно приклеившаяся к коже маска. Он круто повернулся, и слуга едва успел распахнуть перед ним дверь, и направился по коридору. Алкерн встал сбоку, но на полшага позади.

Дворец оказался теснее клетки. Будущий король оставался один в редкие минуты, да и то по счастливой случайности. Алкерн был настоящим сторожевым псом с оскалом-улыбкой. Рейн не удивился бы, увидев, что камердинер прячет пару ножей или револьвер — на случай, если избранник взбрыкнет.

— Это дом под красной черепицей. Неужели не тот? — Аст вымучил улыбку.

Не такой смысл он вкладывал в эти слова, не такой. Такая крыша давила, а не защищала.

Завтрак подавали в малой столовой, рассчитанной на десять человек — всего, как добавлял Алкерн, — но Рейн завтракал один, не считая крутящихся рядом слуг. Огромные окна выходили в сад, и столовую заливал свет. С улицы доносился запах роз и мокрой после дождя травы.

Рейн положил руки на белоснежную скатерть и сразу убрал. В детстве и мама, и Агна твердили, что делать так некрасиво, и вот спустя десяток лет учитель по этикету начал говорить то же самое.

— Кир Л-Арджан, — Алкерн поклонился, — я должен подготовить все к вашему выезду в Лиц.

Камердинер кивнул Насье, та изобразила полупоклон. Она отвечала за слуг, которые работали на кухне и прислуживали за столом. Женщина скромно держалась в стороне, хотя занимала места больше, чем Рейн и Алкерн вместе взятые. Стоило камердинеру уйти, Насья отпустила слуг, и они остались вдвоем. Так выглядела единственная вольность, которую ему позволяли, а Насья оказалась одной во всем дворце, кто не вызывал желания отвернуться или закатить глаза.

На третий день, когда Алкерн также оставил Рейна за завтраком, она обратилась к нему:

— Кир Л-Арджан, как вы находите завтрак? Я заметила, что вы предпочитаете овощи и сладкое.

Вир твердил, что нужно вести себя подобающе, чтобы заслужить доверие Совета, но Рейн не сдержался:

— Да, предпочитаю. Я работал на скотобойне, знаешь ли…

Насья воскликнула:

— Мой старший брат работал там, и я знаю, что на них происходит! — А затем отпустила слуг.

Насья единственная не кланялась, как заведенная, не задавала подобострастных вопросов, а болтала, болтала без умолку: о себе и своей семье, любимых пирожных, привычках других… Рейн был готов платить слушаньем в обмен на отсутствие Алкерна и слуг.

— Кир Л-Арджан, — Насья откинула темную челку с глаз, — попробуйте яблочный пирог. У нас новый повар, он привез рецепт из Эрнодамма. Я знаю, что вы сладкоежка, — улыбка стала лукавой.

Рейн взял кусок побольше. В такие моменты ему казалось, что он мальчишка, сидящий за столом в день рождения, а рядом с ним — мать, наготовившая любимых блюд, и жизнь во дворце становилась хоть на грамм легче.

— Это отличный повар! — сказал Рейн с набитым ртом и одну руку положил на скатерть. На ней остались крошки и жирные отпечатки. Он представил лицо учителя по этикету, если бы тот увидел, и не сдержал улыбки.

Насья встала еще ближе. Сесть в его присутствии женщина не решалась, но Рейн не сомневался, что скоро она и это сделает.

— Мадс тоже любил яблочные пироги, — в голосе звучала тоска. Он уже знал, что так звали ее сына, который погиб как раз в возрасте Рейна. Наверное, поэтому она так заботливо к нему относилась и болтала вопреки этикету и правилам.

Насья, слабо улыбнувшись, откинула длинную косу за спину и добавила:

— И король Райс любил. Моя бабушка твердила: у хорошего человека в пироге всегда много яблок.

— Райс был хорошим королем? — Рейн не переставал говорить с набитым ртом. Слова прозвучали скомкано, точно не важны по-настоящему, хотя все внутри сразу напряглось, он снова почувствовал себя взявшим след охотничьим псом. Может быть, ответ не даст пользы — незнающему не выбирать.

— Я не могу судить, каким королем он был, но в одном я уверена: король Райс был хорошим человеком. И как же великий Яр допустил, что он повернулся в сторону Детей Аша? — Насья, вздохнув, добавила: — Но его можно понять.

Рейн потянулся к тарелке с вафлями, украшенными фруктами и воздушным кремом, и лениво, как бы между делом, спросил:

— Почему его можно понять?

Насья забегала взглядом по сторонам:

— Кир Л-Арджан, не слушайте меня! Я заболталась.

Он достиг границы болтовни Насьи, но ее следовало перешагнуть — за ней что-то скрывалось. Рейн оценивающе посмотрел на женщину. Практиков учили вытаскивать тайны с помощью инструментов, но за четыре года он понял, что слова — более действенная отмычка. Так что заставляло Насью рассказывать правду о себе постороннему? Ответ он видел четко, и это была еще одна достойная практика грязная работенка.

Рейн отодвинул тарелку с вафлями и, смотря в карие глаза женщины, сказал:

— Я хочу быть хорошим королем, но меня никто не слышит, кроме тебя. Ты мой единственный друг во дворце. И если ты что-то знаешь, расскажи, пожалуйста, чтобы я не повторял ошибок!

Насья вздохнула, развела руками и плюхнулась на стул рядом. Склонив голову набок, она печально посмотрела на Рейна.

— Как же вы, кир Л-Арджан, похожи на моего Мадса! Он тоже всегда приходил ко мне за советом. Мой бедный мальчик, быть осторожнее я ему не успела сказать.

Насья посмотрела в сторону левого выхода, затем правого, обернулась на сад и начала:

— Король Райс был вашего возраста, когда его избрали. Такой шебутной, все хотел что-то сделать — сделать как лучше, на благо народа. Потом он заболел, лежал в больнице, а когда вернулся, стал таким тихим, будто подменили. Около года назад король Райс снова стал все что-то говорить, пытаться сделать, — Насья еще раз огляделась и перешла на шепот: — Он уже давно любил одну девушку, из простых. И вот она забеременела! Король Райс боялся, что ее отправят на Рьерд или чего похуже! Поэтому и сошелся с Детьми Аша, думал, они помогут.

Рейн задумчиво потер клеймо. Жена и сын Райса погибли четыре года назад во время вспышки чумы — об этом знала вся Кирия. Неудивительно, если он полюбил другую, и даже если это девушка не из великого или благородного рода — история не нова. Но мог ли ребенок стать весомым поводом в открытую заговорить о демонах и предательстве Совета?

Насья суетливо поднялась из-за стола. Опомнившись, Рейн улыбнулся:

— Значит, мне нужно не допускать всего одной ошибки — не влюбляться. А где сейчас та девушка?

— Аяна по-прежнему работает в больнице Святого Орина. Сначала прятала от всех живот, а затем стала прятать ребенка, но мы то знаем! Моя сестра работает в больнице, история происходила на ее глазах.

Аяна, значит. Из больницы Святого Орина, куда он поедет сегодня. Шанс нельзя упустить, необходимо узнать, чего хотел Райс на самом деле.

— Тебя не оставят одного, — заметил Аст. — Ты можешь поставить под угрозу и себя, и ее, и весь план.

Рейн улыбнулся Насье и снова придвинул тарелку с вафлями. Они вообще задумали опасную авантюру, но, кроме правды, терять было нечего.

***

Рейн шел по большому залу и кивал в такт словам доктора Летона Б-Раса, одетого в медицинский халат и шапочку.

— Здесь лежат пострадавшие во время рабочих бунтов.

В больнице воняло хлоркой и щелочью. По обе стороны стояли ряды простых железных кроватей, и почти все места были заняты. Крепкое телосложение и короткие стрижки раненых выдавали в них полицейских и гвардейцев.

— Дальше у нас психиатрическое отделение, но посещение этих пациентов запрещено.

Алкерн с важным видом кивнул:

— Незачем тревожить их неспокойные души. Кир Л-Арджан, раненые будут рады, если вы поговорите с ними. Пройдитесь по рядам, — последние слова отдавали приказом.

Рейн оправил темно-синий жилет, расшитый серебряными птицами, и подошел к крайней кровати, где лежал парень с обмотанной бинтами головой. Со всех сторон уставились любопытные взгляды. Рука потянулась, чтобы скрыть клеймо, но он вовремя отдернул ее.

Парень, покраснев, медленно сел.

— Кир Л-Арджан, извините, я не могу поклониться.

— Не нужно, это мы должны кланяться вам за смелость.

Парень скривился. Рейн хотел сделать то же самое, но он знал, как вести себя и что говорить. Выдрессировали.

— Скажи, чем я могу помочь тебе? Всего ли здесь хватает? Может быть, помощь нужна твоей семье?

— Кир Л-Арджан, спасибо вам, — парень склонил голову. — Я счастлив служить Кирии и ничего не прошу взамен.

Он тоже отвечал как положено. Не верил. Или боялся. С соседней кровати раздался скрипучий голос:

— А мне не помешало бы лишнее одеяло, долька лимона в чае и пособие для моей семьи. Сам-то я вряд ли смогу вернуться к работе.

Мужчина откинул одеяло, показывая, что ниже колен обе ноги ампутированы. Рейн искренне улыбнулся ему: хоть кто-то говорил честно и не боялся. Пусть и потому, что терять нечего.

— Кир Б-Рас, я попрошу вас принести для каждого здесь второе одеяло, а также проследить за питанием. — Рейн повернулся к Алкерну: — Запиши, что необходимо вынести на обсуждение в Совете размер пособия для всех пострадавших в ходе стачек.

Камердинер медленно кивнул, скривив губы. Рейн почувствовал мрачное удовлетворение: это выражение лица стоило того, чтобы сказать.

Лежащие стали оживать и уже охотнее делились тем, в чем нуждались, задавали вопросы. Они, не таясь, рассматривали клеймо на щеке, но с каждым новым обещанием взгляды становились все мягче.

— Ты должен сдержать эти обещания, — заметил Аст хмурясь. Рейн кивнул ему. Сдержит. Может, не сейчас, когда его слово в Совете ломаного кирина не стоит, но позже, обретя вес.

Когда они вышли в коридор, Алкерн обратился к доктору:

— Кир Б-Рас, кир Л-Арджан будет рад посетить других больных и поддержать их.

Рейн кивнул в знак согласия, но все внутри протестовало: опять прикованные к его клейму взгляды, заученная ложь о славной жизни в Кирии и мечтах о мире, редкая просьба, обещания, которым пока суждено остаться пустыми. Между тем стоило отыскать Аяну и поговорить с ней.

— У меня прихватило живот, где?..

Алкерн посмотрел на Летона. Тот взмахом руки подозвал молодого доктора, который незаметно держался рядом и что-то писал, прислушиваясь к каждому слову. Рейн отправился за ним, зорко оглядываясь и отмечая коридоры, повороты, двери.

Итак. Его не хватятся минут десять, в лучшем случае пятнадцать. Этого не хватит, чтобы ускользнуть, найти Аяну и вернуться. Еще минут пятнадцать уйдет на его поиск — даже так времени недоставало, но решительности это не умаляло.

— А что потом? — Аст провел рукой по волосам. — Как ты объяснишь?

Рейн пожал плечами. Придется подставить сопровождающего и сказать, что, когда он вышел, его не было. Отправился назад, заблудился. Врач начнет оправдываться, и Алкерн, конечно, поверит ему, но не покажет виду, хотя с будущего короля уже не сведет глаз.

Ему повезло, в уборной оказалось окно: достаточно низкое, перекладины посередине будут мешать, но боком протиснуться получится. Рейн надавил на ручку, она поддалась. Он высунулся. Серое каменное здание опоясывал узкий карниз — встать можно, но рискованно. Туалет занимал угловое помещение, поэтому ряд окон начинался по правую руку. Судя по ширине и качеству дверей в коридоре, они вели в комнаты для персонала. Отлично. Нужно лишь найти пустое помещение, влезть в него и выйти.

Рейн вылез на карниз. Ветер трепанул волосы. Хватаясь за подоконники, бывший практик стал пробираться осторожными шажками. Он смерил взглядом расстояние до земли — всего один этаж. Можно спрыгнуть, перелезть через ограду, убежать: прочь от Алкерна и слуг, от дворца, Совета и любых планов.

— Ты струсил? — спросил демон.

Рейн покачал головой. Это мысли, которым не воплотиться в поступок.

Последнее окно в ряду было меньше и вело в заставленную хламом комнату. Одной рукой держась за выступ на стене, другой Рейн локтем разбил стекло. Старательно держа равновесие, он снял жилет, обмотал им ладонь и принялся выламывать кусочки стекла, затем подстелил его на раму и нырнул внутрь.

— Мне нужна правда, — шепнул он Асту, чувствуя осуждающий взгляд.

Если бы Вир узнал, то воскликнул бы, что Рейн хочет уничтожить план. Пожалуй, Кай, Адайн и Ката поддержали бы его. Но он имел право знать правду о том, чего хотел его предшественник и почему так закончил. У них, казалось, схожая судьба — чтобы не совпал итог, надо узнать.

Рейн встряхнул жилет и снова надел. Целый, отлично. Он протиснулся между швабрами к двери, осторожно положил ладонь на ручку, та поддалась. Он выглянул. Молодой врач по-прежнему стоял неподалеку от уборной и переминался с ноги на ногу. Рейн выскочил из кладовой и скользнул за поворот.

Хозяйственная часть закончилась, вдаль тянулся залитый солнцем коридор, где резко пахло горечью лекарств и спиртом. Крайняя дверь была приоткрыта. Прижавшись к стене, Рейн заглянул внутрь. В беленой комнате на кровати лежал мужчина с газетой в руках. Он делал вид, что не замечает сестру, пока та строго вещала ему:

— Кир Ф-Хел, мы не можем выписать вас сегодня. Доктор Б-Ерис осмотрит вас завтра, однако желудочное кровотечение — это вам не насморк, и вы делаете хуже себе, не слушая нас!

Мужчина с шумом отложил газету:

— Милочка, если бы вы знали, что мне пришлось пережить и с кем столкнуться, вы бы поняли, что терять мне нечего. Зовите этого вашего Б-Ериса, и пусть он выписывает меня сегодня же!

Цокнув языком, женщина вышла. Рейн отскочил к двери напротив и встал правым боком. Он сунул руки в карманы, привалился к стене, изображая скучающий вид.

— Вы что-то хотели? — удивилась женщина.

Рейн чуть повернул голову, но не полностью, чтобы не показывать клейма.

— Мне нужна ваша помощь. Я ищу сестру Аяну, могли бы вы позвать ее?

— Как вы оказались здесь? Зачем вам нужна Аяна?

— У меня есть для нее срочная новость. Прошу вас, помогите мне, — Рейн достал две купюры по сто киринов и протянул сестре. Она, не раздумывая, цапнула их и спрятала в кармане коричневого платья.

— Идите за мной, кир.

— Прошу вас, приведите ее сюда.

Женщина еще секунду помедлила, но затем кивнула и ушла. Рейн развернулся и стал смотреть то в одну сторону, то в другую, готовый сразу отвернуться или нырнуть в палату.

Сестра оставила Аяну на полпути. Когда между ними осталось не больше трех метров, Рейн повернулся к ней левой щекой. Она замерла.

Вблизи Аяна оказалась старше, чем выглядела издалека. Наверное, если она выспится и отдохнет, то будет вполне симпатичной, но сейчас худоба, круги под глазами, бледность и потухший взгляд делали ее больше похожей на тень, чем на человека.

— Я знаю, кто вы! — в противовес внешности голос у нее оказался звонким и сильным.

— Думаю, вы правы.

Подскочив, Аяна схватила его за края жилета и попыталась затащить в палату. Он не стал сопротивляться и позволил утянуть себя в пустое помещение. Раскрасневшаяся девушка не выпустила Рейна и не закрыла дверь, она крикнула:

— Это все ты! Что он тебе сделал?

До чего знакомые слова: они приходили во сне и преследовали в людском гомоне. Каждый практик слышал их десятки раз. Они, видимо, останутся рядом всегда, кем бы он ни стал. Заслужил.

Захлопнув дверь, Рейн свысока посмотрел на Аяну. Она была старше его лет на пять, но он чувствовал себя взрослее ее. Вся такая маленькая, худенькая и яростная. Сначала она не могла быть с любимым человеком из-за Совета, теперь — из-за него, ведь это он убил Райса. Не просто любимого человека, но и отца ее ребенка.

— Да, это я, — твердо ответил Рейн. Зрачки Аяны быстро расширились, и она отшатнулась от него, точно от огня. — Я выполнял волю Совета, но согласие принадлежало мне, а значит, моя вина не меньше, знаю. Я хотел занять это место, все верно.

— Хотел занять! — с горечью воскликнула Аяна. — Да ты хоть знаешь, что это за место? Смерть лучше такой власти!

— Не знаю, поэтому я здесь. Прошу, расскажи мне, чего хотел Райс?

Аяна плотно сжала губы и отвернулась. Рейн переглянулся с Астом. В извинениях она не нуждалась, им не уменьшить ее боли. Но если кого она ненавидела больше, чем его, так это Совет.

— Послушай, я ноториэс, ты сама это видишь. Еще меньше трех месяцев назад я служил практиком в Инквизиции. Такой не смог бы стать королем, если бы Совет не решил использовать его. Я в той же ловушке, в какой был Райс. Помоги мне разобраться.

— Ты сказал, что согласился сам, вот и мучайся теперь. Тебя даже убивать не надо, ты выбрал себе судьбу хуже! — Девушка села на незастеленную кровать и посмотрела Рейну в глаза: — Я расскажу, что тебя ждет.

— Что? — В животе закрутился неприятный холодок.

— Райс хотел бороться с Советом, и никакие тридцать дней смирения не сломили его. После коронации он все равно говорил про растрату казны, про принижение народа. Однако всего через год Райс отказался от своих слов и замолчал на целых девять лет. Как думаешь, почему?

Рейн покачал головой.

— Совет нашел на каждого нашел управу. Он уничтожил демона Райса. Ты станешь следующим. Сначала тридцать дней смирения, затем — демон. Я сама это слышала.

Рейн сделал шаг назад. Девять лет назад Вир придумал, как очистить человека от «проклятия». Девять лет назад его демона уничтожили. Девять лет назад ученых из лаборатории Кирьяна забрали в Лиц. Девять лет назад убили демона Райса.

Рейн беспомощно посмотрел на Аста. Он говорил себе, что ему нечего терять, а терять на самом деле было что.

«Дура! Сумасшедшая!», — подумал он и сам себе не поверил. Нет, Аяна была нормальной и не врала. Врали другие. План осуществлялся только ценой жизни того, кто всегда стоял рядом — не просто тень, а совесть, сердце и сила.

— Вот на что ты согласился. Хотел занять место Райса — вот же, бери. Его ты освободил, а себя обрек.

Это не могло быть концом. Наверное, король что-то придумал, раз заговорил вновь, он нашел оружие против Совета.

— Почему Райс заговорил именно сейчас?

Аяна встала:

— Тебя это не касается, король, — она выделила голосом последнее слово. — Он был хорошим человеком и хотел защитить меня и нашего сына. Это все, что тебе нужно знать. И ты его убил.

Неужели Райсом действительно двигала одна лишь надежда? Хотел поднять людей на восстание, пытаясь защитить близких? Боялся, что их коснется его участь? Разница, и правда, оказалась невелика.

Аст оборвал мысли:

— Это значит только, что мы должны бороться яростнее. Теперь ты знаешь, и мы справимся.

Он встал рядом, будто их могли разлучить уже сейчас. Рейн посмотрел на своего демона — совсем как на себя в зеркале. Он не отдаст его. Надо бежать, найти другой способ сказать свое слово.

— Во дворце все слуги знали, что произошло с Райсом, а у некоторых тоже отняли демона. — Аяна нехотя добавила: — Будь осторожен. Там никому нельзя верить. И знай: это происходит здесь — здесь лишают демонов.

— Ты… Связана с этим?

Аяна горестно рассмеялась:

— Да. Мне было всего семнадцать, когда меня взяли в больницу, и как же я радовалась этому! Райса каждый месяц приводили сюда, и я брала у него кровь, чтобы доктора изучили ее, слушала дыхание, ритм сердца. Я не знала, что Совет проверял, как его тело отреагировало на эксперимент. Это он рассказал.

— Прости. Я знаю, что этих слов мало, они не вернут его, но…

В глазах заблестели слезы, Аяна воскликнула:

— Хватит, уходи, я не буду говорить о нем с тобой!

Рейн не успел сделать и шага, как дверь распахнулась, на пороге появились Алкерн, Б-Рас, тот молодой врач, несколько мужчин в форме охраны.

— Вы нашли меня! Я заблудился. Что это за часть больницы?

Алкерн уставился на Аяну и медленно ответил:

— Кир Л-Арджан, нам пора уходить, мы уже опаздываем.

Рейн кивнул и вышел. Камердинер прожигал его спину взглядом. Рейн знал, что говорить о случившемся с ним не станут, но Совет непременно узнает. Ему уже не быть одному, не быть свободным, а может, и не быть со своим демоном. Он переглянулся с Астом. Надо выбираться, но как ускользнуть из-под сотни замков и глаз?

***

Рейн медленно надел сорочку из тонкой белоснежной ткани. Аккуратно заправил ее в прямые, со стрелками, брюки. Застегнул черный жилет. Накинул наверх сюртук, провел пальцами по золотой вышивке, украшающей ворот и рукава.

— Кир, прошу, разрешите помочь? — робко спросил портной Салас, продолжая держаться вдалеке.

— Я сам, — отрезал Рейн.

С каждым днем мелочи королевской жизни раздражали все больше. Как учителя торжественно, чинно рассказывали об этикете, истории, географии. Как склонялись слуги над столом при перемене блюд. Как утром из его пробуждения и одевания устраивали целое представление с поклонами и лебезящими улыбками. И как делали все, чтобы он больше не оставался один и не говорил ни с кем.

Рейн взглянул на свои ботинки. Черные, блестящие, сшитые под его ногу, без единой дыры в подошве. Еще недавно он мечтал о таких, а сейчас даже их хотелось снять, выбросить.

Будущий король посмотрел на отражение в зеркале. Снова в черном, не считая рубашки и вышивки. Он повернулся левой стороной, медленно провел пальцем по щеке. Так гладко выбрит, как никогда, пожалуй. Ни один даже самый крошечный волосок не скрывал клейма — клейма, которое по-прежнему приковывало взгляды всех во дворце сильнее маяка.

Хотелось плюнуть и грязно выругаться.

— Это единственный шанс, — предостерег Аст. Рейн кивнул ему и скосил взгляд на портного.

Сегодня был последний вечер перед тем, как он попадет в подвалы Черного дома, услышит свист плетей, проповеди. Вся Кирия ожидала, что завтра начнутся его тридцать дней смирения, в течение которых он будет неустанно молиться Яру, отказавшись от мирских благ и общества — этакий обряд очищения. Но его ждали только порки, голод и проповеди, снова. И в честь грядущей пытки устроили торжественный вечер.

— Это все, я могу идти?

Портной беспокойно подскочил к нему, расправляет невидимые складки на сюртуке. Рейн едва не вздрогнул от отвращения.

Каждый во дворце теперь казался предателем и лгуном. Они знали, что Совет сделал с Райсом, и что уготовано будущему королю. И если бы требовалось выдержать только второе перевоспитание, он бы справился. Но Совет хотел забрать кое-что большее. Рейн снова переглянулся с Астом.

— Кир, я бы еще поправил…

Толстяк потянулся к краю брюк, но Рейн отшатнулся от него.

— Ты замечательно поработал, Салас. Этот костюм — именно то, в чем я бы хотел быть в последний вечер перед тридцатью днями смирения.

Портной поклонился.

— Спасибо, кир Л-Арджан. Я позову слуг, они проводят вас.

— Салас, я сам, — быстро ответил Рейн и кинулся к двери.

— Нет, кир, не ходите один… — пропищал портной. Будущий король так и слышал недосказанное продолжение: «Иначе меня накажут».

Он распахнул дверь и выскочил в коридор. В обоих концах стояло по двое охранников. Заслышав шаги, они сразу направились к нему. Рейн спокойно, стараясь не смотреть на них, подошел к окну. Оттуда открывался вид на бесконечный сад: каждая дорожка и куст — на своем месте в сложном узоре, и даже розы, казалось, росли строго в одном направлении и до одной высоты. До тошноты.

У ворот выстроился ряд карет и паромобилей. Гости шли во дворец нескончаемой чередой, дважды минуя охрану.

Рейн сделал глубокий вдох и потер клеймо. Первый шанс ускользнуть только что умер, растоптанный тяжелыми ботинками стражи. Оставался другой: на приглашенного Я-Эльмона, его дочь и племянницу. Надо поговорить с Адайн или Эль, чего бы это ни стоило. Они расскажут о том, что Совет убивает демонов, Виру и Каю, и вместе они придумают, как забрать его из Черного дома.

Однако они могли решить, что Рейн-король без демона им важнее, чем Рейн-беглец с демоном. Или не поверить. Или не суметь помочь. Но это был единственный шанс, и пусть он зависел от безумцев, за него стоило ухватиться до побелевших костяшек.

Рейн переглянулся с Астом и шепнул демону:

— Не твоя смерть.

Он сказал подошедшей охране:

— Сопроводите меня до главного зала. Гости уже прибыли.

Рейн круто развернулся и первым пошел по коридорам, устланным коврами, украшенным картинами в золотых рамах, гобеленами. По коридорам чертового королевского дворца с крышей из красной черепицы.

Часть 2. Крысы. Глава 25. Ради одного

— Вам полезно быть здесь, — рассуждал отец. — На подобных приемах всегда собираются сыновья великих родов, самые благородные и богатые из них. — Он многозначительно посмотрел на Адайн. Та фыркнула в ответ. — Но я настоятельно рекомендую держаться в стороне от инквизиторской шайки.

Эль едва их слушала: все ее внимание забрали удивительное сочетание черного и белого, сочная зелень цветов, яркость бутонов. В королевском дворце она оказалась впервые, прежде отец всегда находил повод оставить ее дома, и только настойчивость Адайн помогла сломать устоявшуюся традицию.

Она подхватила отца под руку, ободряюще улыбнулась Эль, и они первыми ступили в зал. Следом шли главы пяти церквей — их очередность определялась величиной прихода — с женами и детьми. На два шага отстали кардиналы — уже от старого к молодому, и виделось что-то комичное в такой цепочке. Порядок был негласным, но его придерживались строже, чем заветов Яра.

В главном дворцовом зале черные каменные лозы оплетали белоснежные мраморные колонны, касались потолка и соединялись в сложном, но изящном узоре. Эти же цвета властвовали на полу, только в более мягких, приглушенных оттенках. Белые птицы были вписаны в темные геометрические узоры, но в центре и те, и другие становились столь светлыми, что приходилось вглядываться, чтобы различить контуры.

Сцена, место для танцев и отдыха, столы с угощениями тонули в зелени. В основном здесь были розы. Наверное, понадобилось не меньше тысячи цветов, чтобы украсить зал. Насыщенный алый красиво сочетался с темной зеленью и оттенял строгость черно-белых узоров.

Возбужденные голоса гостей и смех сливались воедино, напоминая оркестр, где каждый знает свою партию. Члены благородных и великих родов постоянно кланялись друг другу, обменивались любезностями, но теперь Эль не могла не видеть их лисьих взглядов и приторности улыбок.

— Сколько важных гостей! — Леми подошел с лукавым видом и заложенными за спину руками. — Если взорвать дворец, Кирия останется без знати. Пуф — и все! — Он изобразил взрыв.

Эль передернула плечами. Это не могли быть ее мысли, демон говорил от себя. Она бы никогда не подумала так о людях.

— Это твой первый прием во дворце. — Отец с гордостью посмотрел на Адайн и расплылся в улыбке. — Запомни его. Ты многое упустила, но мы наверстаем, обещаю.

— Отец, — она изобразила растерянность. — Я бесконечно благодарна за то, что ты привел меня сюда, но разве это не лишняя роскошь? Не противоречит ли она заветам Церкви?

Эль осторожно ткнула Адайн локтем в бок. Та никогда не упускала возможности подразнить родителя, прикрываясь масками растерянности, смущения или добродетели, но Эль знала его слишком хорошо. Он не будет закрывать глаза вечно и рано или поздно покажет другую сторону воспитания.

— Адайн. — Отец со вздохом отвел руку, на которой сияли золотые перстни. — Каждый делает свой выбор. Вспомни четвертый завет: дай свободу и своему сердцу, и сердцу чужому, и не отрицай право каждого верить, говорить и думать. Мы выбрали путь добродетели, но мы не имеем права силой заставлять других. Мы можем лишь своим примером показать, какой силой обладает смиренное сердце.

Эль и Адайн переглянулись. Смиренное сердце!

— Все это ложь, все это ложь, — пропел Леми, выглядывая из-за отцовского плеча. Рыжий демон становился серьезен, только когда они с Эль оставались вдвоем, в ином же случае он, точно броней, прикрывался ухмылками и шутками.

Эль обвела присутствующих взглядом, пытаясь найти Рейна. Гостей становилось все больше, лица уже казались набросками на бумаге — не разобрать черт, не отличить друг от друга. Но найти его стоило — как он там, один? — и Эль заранее готовилась к тому, что отец заупрямится. Он не называл будущего короля иначе как ноториэсом, и каждый раз кривился, едва разговор заходил о новом избраннике.

— Кир Я-Эльмон, — раздался низкий, с бархатистым звучанием голос Крейна У-Дрисана. — Кира Я-Нол. — Глава торговой гильдии поклонился. Подошедший вместе с ним Дерит тоже опустился в легком поклоне, но остался выше, чем полагалось. — А вы, должно быть, племянница кира Я-Эльмона, приехавшая с Рьерда? Я всегда знал, что нет красивее цветов, чем растущие среди снегов северные розы.

Он оценивающе посмотрел на Адайн, как купец — на товар. Темно-синий длинный сюртук хорошо скрывал крупность тела У-Дрисана, издалека он даже мог показаться симпатичным, но Эль все равно почувствовала желание плюнуть в него, что Леми так старательно изображал.

По правилам отец должен был представить Адайн, и только после ей дозволялось ответить, но она, конечно, опять попрала этикет:

— Да, кир, они прекрасны, но требуют ухода, который лишь немногие могут дать. — Адайн присела, склоняя голову. Иногда Эль казалось, что подруга владела сразу двумя видами магии: ей подчинялась не только земля, но и люди — ее непоколебимой уверенности и смелости.

— Ты тоже хорошая, — ухмыльнулся Леми, выглядывая из-за спины У-Дрисана. Эль ответила ему кислой улыбкой. Хорошая, насколько может быть хорошим товар в руках матери-пьяницы или матери-шлюхи.

Музыка зазвучала громче: легкий приятный мотив, не слишком быстрый, чтобы в первом танце гости смогли войти в ритм.

— Кир Я-Эльмон, разрешите пригласить вашу дочь на танец, — попросил Дерит.

Отец неодобрительно скривил губы. Адайн подняла плечи — это движение выдавало ее попытки сдержать колкость или резкость.

— Пришел однажды индюк к индюку и спросил… — Леми мотнул вихрастой головой.

— Охотно, Дерит. — Отец бросил на Эль предостерегающий взгляд. Что он вкладывал в него: не болтай лишнего, не позорь меня, не отвлекай внимание от Адайн? Наверное, все умещалось в более емкое: не будь собой.

Эль аккуратно вложила ладонь в руку Дерита. Ей казалось, она не танцевала много, много лет. И дома, и в гостях чаще устраивали званые ужины, которые сплошь состояли из разговоров. Последним стал танец с Рейном — это и танцем-то можно было назвать лишь с натяжкой, он совсем не умел слушать музыку и постоянно наступал на ноги. Только вот теперь на тот миг хотелось променять многие другие.

Дерит завел ее в самый центр кружащихся пар.

— Рад видеть тебя, милая Эль, — он улыбнулся хитрой улыбкой. Других он не знал, казалось.

— И я рада видеть тебя, Дерит.

На секунду они отдалились на расстояние вытянутых рук, но вот У-Крейн крутанул Эль, и она снова оказалась рядом — слишком близко, до неприязни и тошноты.

— Расскажи, как твой друг сумел стать королем? Я ему, конечно, не завидую, но любопытство меня гложет. — Дерит притворно вздохнул. — Когда же Кирия успела пасть так низко, что королем стал убийца? Что дальше, говорящая свинья?

Эль вздернула подбородок и, стараясь сделать тон ледяным, ответила:

— Их достаточно в вашей гильдии, пусть там и остаются.

На миг Дерит снова отдалился и тут же оказался рядом.

— Кто бы говорил, милая Эль, кто бы говорил. Так что же? Как он стал королем? Как могли выбрать паршивого ноториэса?

— Он лучше тебя в тысячу раз!

— Слишком наивно и просто, — шепнул крутящийся рядом Леми. — Дави его, давай, ну же!

Рассмеявшись, Дерит потянул Эль за собой. Она едва устояла на ногах от неожиданного рывка, но он крепко держал ее за руку. У-Крейн прижал Эль к стене и навис над ней:

— Какая же ты дура, а отец еще хочет, чтобы я взял тебя в жены. Лучше ответь мне. Почему церковники изменили свое мнение?

Дерит смотрел на нее, как отец — как на пустое место, досадную ошибку. Эль открыла рот, чтобы ответить, и сразу закрыла, втянув голову в плечу. А что тут вообще ответить?

— Кто-то хотел найти свое место, или мне показалось? — хмыкнул Леми, выглядывая из-за плеча У-Крейна. Его хитрое веснушчатое лицо напомнило обо всех разговорах наедине с демоном и придало сил. Эль выдавила из себя улыбку:

— Милый Дерит, если ты сомневаешься в выборе Совета, созывай Народное собрание. Во главе Кирии всегда встает самый чистый из нас. — Леми помахал рукой перед носом, точно почувствовал что-то неприятное. — Кстати, о чистоте. От тебя воняет.

Дерит мягко улыбнулся, будто готовился сделать комплимент, но Эль не дала ему сказать, взяв более резкий тон:

— А теперь отпусти меня, или я закричу. Пусть меня сочтут идиоткой, но тебе косых взглядов тоже не избежать. Отец останется доволен тобой?

— Иди к черту, — процедил Дерит сквозь зубы и отпустил ее руку.

Эль бросилась в толпу. Леми тут же встал рядом, улыбаясь открытой улыбкой, от которой разом стало легче.

— Эй! — послышался обеспокоенный голос. Между парами проскользнула Адайн и взяла ее за руку. — Что этот ублюдок тебе наговорил?

— Ему не нравится наш новый король. Они с Рейном учились вместе и не ладили.

Адайн понимающе кивнула:

— Я не училась, но кое-что о школьных играх знаю. Давай мы тоже сыграем?

Она указала на Дерита, который, стоя у стены, наблюдал за танцующими, затем сплела пальцы на одной руке, а другой повела из стороны в сторону. Ничего не произошло. Но несколько секунд спустя Эль заметила, что розы, стоящие в вазе на постаменте над головой У-Дрисана, растут. Бутоны набухали, раскрывались, тяжелели листья, и когда вся эта масса перевесила, ваза полетела вниз. Дерит успел отскочить, но вода выплеснулась ему на брюки, и он, покраснев, спешно ретировался.

— Мы же семья, хоть у нас и переполох на кухне. — Адайн взяла Эль под руку и потянула за собой. — Идем, пока отец не хватился. — Она обернулась на уходящего Дерита: — Жаль, что он кусок дерьма. Симпатичный, все-таки.

— Адайн, — Эль улыбнулась.

Потянулись томительные минуты с отцом. Он стоял в стороне от всех, но бесчисленные прихлебатели не оставляли его ни на секунду, они сменялись, точно где-то существовала очередь, и задавали одинаково подобострастные вопросы.

— Я хочу найти Рейна. Поможешь мне? — шепнула Эль подруге на ухо.

Та охотно откликнулась:

— Конечно! Пора посмотреть, как поживает наш ноториэс. — Повернувшись, Адайн капризно выпятила нижнюю губку. — Отец, разве мы не должны представиться королю? Я бы хотела увидеть его, ты столько говорил о нем.

Он помедлил с ответом, лицо скривилось, будто он взял в рот лимон.

— Да, милая.

Отец что-то шепнул крутящемуся рядом церковнику, и тот нырнул в толпу. Через несколько минут парень вернулся и зашептал в ответ. Я-Эльмон покрепче ухватился за трость и жестом позвал за собой.

Рейн стоял, кивая то одному, то другому, улыбался. Эль хорошо выучила его мимику: он всегда поднимал левый кончик губ чуть выше правого, когда улыбка была лживой. Но вместе эта улыбка, высоко поднятая голова, черный с золотом костюм делали из него настоящего короля. Тот, к чьему плечу она приникала, желая разделить груз за прожитый на стороне Инквизиции день, исчез.

Эль едва не сделала шаг — Адайн схватила ее за запястье и предостерегающе качнула головой.

Отец и Рейн замерли напротив друг друга, как два дуэлянта. Не поклонился один, не склонил голову второй — и это, конечно, не укрылось от смотрящих на них гостей, и тут же породило слухи.

— Кир Л-Арджан.

— Кир Я-Эльмон.

Изменился и голос: в нем появилось темное звучание, словно теперь Рейн хорошо знал себе цену и отказывался размениваться на мелочь, а вместе с тем — властные нотки. И это тот, кто улыбался и так мягко говорил с ней? Он поднялся — она так и осталась пленницей, да еще и имя потеряла.

Леми фыркнул:

— Больно оно тебе нужно. Уважать можно и того, кого горшком зовут. Лишь бы края были острые да дно крепкое.

Отец представил Адайн, Эль, но дальнейшего обмена любезностями не последовало — только заданный приторно-сладким голосом вопрос:

— Кир Л-Арджан, когда же состоится коронация? Мы все с нетерпением ждем, что во главе Кирии встанет новый король.

— Кир Я-Эльмон, вам ли не знать, что главное для короля — смирение. Сегодня в полночь я удалюсь, а по истечении тридцати дней каждый получит, что хотел, — Рейн улыбнулся своей любимой многозначительной улыбкой. Эль ненавидела ее, потому что никогда не могла понять, что стоит за ней.

— Да, тридцать дней смирения, — повторил отец. — Порой это то, что необходимо каждому из нас.

Эль, не сдержавшись, вздрогнула. Она знала каждый рубец на теле Рейна, оставленный инквизиторами. Спустя годы они побелели, но по-прежнему были глубокими, широкими. Его ждало еще одно перевоспитание — не слишком ли много рубцов? Не тех, что на спине, а тех, что глубже? На риск согласились все, а жертвы в итоге приносил лишь один.

— Кир Я-Эльмон, разрешите пригласить вашу дочь на танец? — спросил Рейн.

— Воля ваша, кир Л-Арджан. — Отец покорно склонил голову, но глаза так и выдавали его мысли: «Остановись, откажись».

Эль вцепилась в руку Рейна крепко, как за края лодки в бушующем море, и сама повела его в толпу. Стоило им скрыться среди танцующих, как она, положив голову ему на грудь, прошептала:

— Ох, Рейн! Как ты?

Он отстранился, насколько позволял танец:

— Эль, за мной следят. Никто не должен понять, что мы знакомы. Послушай, мне нужно кое-что сказать тебе. — Он улыбался, и улыбка стала казаться механической, точно лицевые мышцы застыли в одном положении.

— Что сказать? Как ты?

Рейн дернул плечом, точно отгонял кого-то. Эль знала эту привычку: так он показывал демону свое несогласие с ним.

— Мне нужна ваша помощь, — шепнул он, в танце уходя дальше от сцены, туда, где меньше шума и танцующих пар. — Перевоспитание короля — это не перевоспитание ноториэса. Совет хочет убить моего демона, как сделал это с Виром и Райсом.

Эль замерла, но Рейн не остановился и продолжил вести ее. Ноги сделались ватными.

Убить. Демона. Возможно, старая легенда не врала, люди и демоны действительно были связаны черными нитями, они появились для страданий и боли, но… Давали они другое.

Она долго сторонилась Леми. Отворачивалась от лукавого взгляда зеленых глаз. Пыталась не смотреть на рыжие волосы. Зажимала уши, когда он подначивал ее. Но он не хотел плохого — не по-настоящему. Это был ее собственный голос, который настойчиво заглушали другие.

Эль крепко вцепилась в Рейна, будто это могло спасти и его, и его демона.

— Мы не знакомы, не забывай. — Он отодвинулся.

Музыка начала затихать. Пары замедлились, последний раз вытянули руки и снова сошлись.

— Рейн! — настойчиво прошептала Эль. — Я не отдам им ни тебя, ни Аста. — Она упрямо задрала подбородок. — Ни отцу, ни чертовому Совету, — она попыталась вложить в последние слова ту же интонацию, какую всегда вкладывал Рейн.

— Помогите мне, — этого она не услышала, но прочла по губам, и от просьбы сделалось страшно.

Рейн хотел помогать, но сам никогда не просил помощи, не давал себе и секунды подумать, что не справится один, не вытянет. Он всегда чурался, стоило сказать ему что-то доброе, что-то сделать для него, как одичавший пес, который отвык от прикосновений человека. И вот этот пес сам пришел и подставил спину. Потому что выбора не осталось.

Музыка стихла. Рейн крепко сжал руку Эль и повел к отцу. Леми закусил нижнюю губу и отвернулся. Она никогда не видела его таким растерянным, но это выражение придало сил: оно означало лишь, что ошибиться права нет.

Отец разговаривал с одним из церковников. Адайн рядом ворковала с сыном главы западной Церкви. Эль погладила Рейн пальцем по тыльной стороне ладони, и, прежде чем они разжали руки, шепнула:

— Мы заберем тебя.

Она скользнула к отцу и Адайн, Рейн улыбнулся:

— Кира Я-Нол, — и скрылся в толпе.

Эль, сжав зубы, обменялась с Леми решительными взглядами. Вот ей мечты найти свое место. Вот ей желание показать, что она чего-то стоит. Погладила бродячего пса — теперь надо забрать его домой.

***

Эль обвела собравшихся в кабинете Вира взглядом и вдохнула поглубже, как перед прыжком в воду. Задрала подбородок повыше, готовая начать, но Кай нетерпеливо спросил:

— Так ты будешь говорить? Уже несколько минут молчишь. Зачем мы здесь?

Адайн зыркнула на него. Эль поднялась и выпалила на одном дыхании:

— Рейн сказал, что после перевоспитания его демона убьют, как это сделали с Виром. То же было с королем Райсом. Мы должны помочь ему.

Леми скривил губы. Хотелось сказать гораздо больше, но слова не складывались. А ведь прошел почти целый день, Рейн уже в подвалах Черного дома, избитый, голодный, не знающий, спасут его или дадут убить демона. Если она не убедит других отказаться от плана ради него, он так и останется там.

— Что? — Адайн подалась вперед. — Это он вчера тебе сказал?

— Да, и просил помочь.

Кай отвернулся к окну. Эль уставилась ему в спину, точно пыталась прожечь дыру, но он только смотрел на кирпичную кладку дома напротив, как бездушная статуя, и не шевелился.

Откинувшись на спинку кресла, Вир холодно спросил:

— Рейн уверен в этом? Зачем Совету убивать его демона?

— Я не знаю, — Эль растерялась. — Наверное, думает, что так подчинит Рейна себе. Какая разница! Мы должны забрать его, разве нет?

Вир продолжил ледяным тоном:

— Без демона можно жить, уж поверь мне. Рейн знал, на что шел, и сам сделал свой выбор. Это не отменит нашего плана.

Адайн подскочила к его столу и хлопнула ладонями по дереву так, что дрогнули исписанные листы.

— Ты первым сказал, что мы семья! От своих не отказываются!

— Неблагополучная семья, видимо, — буркнул Леми.

Вир изогнул одну бровь:

— Адайн, ты забыла, что со всеми нами сделал Совет? Хочешь, чтобы это продолжилось?

— А что он сделал? Совет — кучка ублюдков-лицемеров, как ты всегда говорил. Разве мы не станем такими же, если откажемся помочь?

— Вир! — Ката, одиноко сидящая на стуле в углу кабинета, встала рядом с Адайн. — Так нельзя. Да, мы долго шли, но мы не можем оставить Рейна. Он поверил нам.

Эль посильнее сжала кулаки и горящим взором обвела Вира, Кая, Адайн, Кату. Она не Рейн, она не будет играть в героя и убеждать себя, что справится в одиночку. Нет, не справится, не сможет. Они должны объединиться — вот единственный шанс. Вместе спасти Рейна, как он хотел спасти их.

— Язык проглотила? — Леми скрестил руки на тощей груди.

Эль сердито глянула на него. Но демон, конечно, был прав.

— Вы говорили, что боретесь не за Кирию и не за народ, а за самих себя. Так почему еще один не стоит этой борьбы?

Она снова посмотрела на Кая. Он-то должен понять! Пусть братья долго не общались, разве это переставало делать их родными? Разве Рейн не сделал столько шагов навстречу и не заслужил хоть одного в ответ? Но Кай молчал.

— Ладно, — выдавила Эль. — Думайте, что ваши личные цели стоят больше того, кто боролся не за себя. Разница, и правда, невелика: по кучке лицемеров есть на обеих сторонах. Идите к черту тогда.

Леми рассмеялся. Эль сразу поняла его: она заговорила тем же голосом, с той же интонацией, что Рейн.

Вир устало прикрыл глаза:

— Эль, мне искренне жаль Рейна, но ту боль можно вынести. Он боец и со всем справится. Это та жертва, которую нужно принести, чтобы взять свое. Только так он перестанет быть ноториэсом.

— Перестанет быть ноториэсом? А что не так с этим словом? Рейн давно за все уплатил, мы должны помочь ему. Он наш… — Эль не смогла закончить и села, повторив: — Он наш.

Она не умела говорить, не знала, как найти то волшебное слово, которое убедит других помочь. Наверное, его и не существовало. Собственные мечты они ставили выше выдуманной «семьи».

— А чего села? — Леми скривился. — Это твое последнее слово — жалкое овечье блеяние? Ну-ка, покажи им, кто здесь стадо, а кто пастух!

Сделав глубокий вдох, Эль встала и подняла подбородок повыше. Рейн бы не отступил. Он бы нашел нужные слова.

— Я последний раз спрошу: вы отказываетесь помочь Рейну? Его собственный брат, его друзья. Те, ради кого он согласился рискнуть всем. Вы боитесь? Или что для вас важнее?

— Эль, сядь, — настойчиво сказал Вир, смотря на нее тяжелым, хмурым взглядом. Она осталась стоять. — Рейн знал, на что шел. Если у нас не будет голоса, который слушают, нам придется начинать сначала. Рейн должен стать королем.

Адайн бросила на Вира сердитый взгляд, и он продолжил еще увереннее:

— Чтобы ни один ребенок больше не был украден. Чтобы никого не продавали в рабство. Не подвергали пыткам за смелую мысль. Причина всего — Совет. Если мы не одолеем его, ничего не прекратится. Рейн не хотел бы этого. Он борец и не остановится.

Эль на секунду почувствовала сомнение, и Леми крикнул:

— Пусть еще напыщеннее слова подберет! Хорошо говорить о борьбе, когда угрожают другому.

Эль крепко стиснула зубы. Ладно. Одна так одна. Хоть что-нибудь, а она попытается сделать. Адайн обняла ее за плечи.

— Я сделаю все, чтобы спасти Рейна. В конце концов, кто еще, как не этот славный парень, разбавит компанию таких ублюдков, — она бросила по суровому взгляду на Вира и Кая.

— Вир! — настойчивее сказала Ката. — Ты сказал мне однажды, что ради одного не страшно начать войну хоть с целым миром. А нас уже много. Неужели план нельзя изменить? Помочь еще одному?

Эль прикрыла глаза, простояла так несколько секунд, а, открыв, требовательно посмотрела на Кая. Он держался в стороне тенью и еще не произнес ни слова.

— Кай, Рейн постоянно корил себя за то, что оставил тебя в подвалах Черного дома, вот только он не знал, что ты там. Даже не знал, что ты жив. Но ты знаешь, где он и что с ним хотят сделать. Неужели тебе даже сказать нечего?

Кай и Рейн ведь похожи. Они имели одинаковое худощавое телосложение, которое казалось изящным: узкие бедра, тонкие запястья, длинные пальцы. Высокие скулы, выдающийся вперед подбородок с ямочкой, похожий прищур серо-голубых глаз. Но почему-то самым ярким сходством казалось звучание слова «должен». Не может быть, чтобы Кай согласился оставить Рейна.

Эль добавила:

— Я помогу Рейну, как смогу, но неужели его брат останется в стороне?

Кай пошевелил губами, точно хотел повторить: «Брат». Затем на лице вдруг появилось улыбка, похожая на улыбку облегчения, что возникает в конце пройденного пути. Он подошел к Виру и склонился над его столом:

— И это все, профессор?

— Кай?

— Скажи, что план подождет. Рейн важнее.

Эль расплылась в улыбке.

— Что я слышу! Не ты ли хотел поквитаться с Церковью и Инквизицией больше всех нас?

— Это никуда не денется, а брата я могу потерять. У меня их не так много, чтобы разбрасываться. Ты сам лишился демона. Неужели ты позволишь этому повториться?

Вир пожал плечами:

— Это допустимая цена. Рейн сам хотел бороться с Советом.

— Да хватит твердить одно и то же! К черту, что Рейн там хотел. Он передумал, ясно? И я передумал. Мне нужен мой брат, весь, целиком, со всеми его демонами, понятно, профессор?

Вир сделал паузу, посмотрел вправо — там, может быть, всегда стоял его демон, но того, кто мог дать верный совет, уже не осталось. Он вздохнул:

— Да, вы правы. Заберем Рейна из Черного дома. Не страшно начать вновь, если новый путь вернее.

— Тогда пора начинать! — Адайн с хитрой улыбкой потерла руки.

Ката тихо добавила:

— Рейн стоит того.

Кай промолчал, но улыбка не сошла с лица. Эль подумала о том, что пусть Рейна здесь не было, он все равно спасал их, каждого от своего, давая новую цель.

Глава 26. Хорошими людьми

Когда Кай впервые оказался в «Трех желудях», он искал работу. Тогда игорный дом мог похвастаться всего двумя вещами: удачным по отношению к Рин-Рину расположением и кабинетом хозяина. Кай увидел комнату и сразу понял, что удар, который он нанесет Инквизиции и Церкви, будет спланирован отсюда. Несмотря на замыслы, в течение трех лет владения «Тремя желудями» Кай редко посещал кабинет, по пальцам пересчитать.

Он с грустью осмотрелся. Нижняя половина стен обшита панелями из темного дерева, верхняя — оклеена серыми обоями. Несколько шкафов, стол того же цвета. Обитые черной кожей диваны и кресла. Все здесь было простым и темным и соответствовало тому, что он чувствовал.

Кай обвел кабинет еще одним грустным взглядом. Он так мало времени провел здесь, и скоро его придется отдать. Это — часть плана. Это — из-за клятого братца.

Кирион скрестил руки на груди и глянул свысока:

— Это правильное решение. А ты теребишь свои обиды чаще, чем подросток — член. Не надоело?

Кай равнодушно посмотрел на демона. Кирион редко говорил что-то хорошее. Они были слишком похожи и даже внешне походили друг на друга, разве что Кирион выглядел постарше. Кай не помнил, когда тот появился, казалось, он знал своего демона всю жизнь. Кирион был таким естественным, что Кай даже не считал нужным говорить о его присутствии.

Возможно, отец прав. Это всегда сидело в нем.

— Кай, — в кабинет заглянула Адайн. — Все в сборе и ждут. Тебя что, к креслу приковали?

— Позови всех сюда, — он схватился за ручку, изображая работу. Показательно вздохнув, девушка хлопнула дверью.

— Черт возьми, Рейну ты так ничего и не сказал, и, может, уже не скажешь. А он ждал. С ней тоже будешь молчать? — Кирион обошел стол и замер напротив. — Недостаточно по голове в Черном доме настучали или наоборот перестучали?

Кай откинулся на спинку кресла и посмотрел в серо-синие глаза демона. Не любил он эти глаза. И его выбритые на висках светлые волосы. Пренебрежительную ухмылку, вечно прямую, будто в нее вставили палку, спину. Не любил, потому что демон всегда говорил правду.

Пусть идет к черту со своей правдой.

Кай встал из-за стола и включил вторую лампу. Свет от нее шел белый, холодный — тоже подходящий тому, что внутри.

— Ты знаешь, что я сейчас скажу. — Кай, кивнув, смело посмотрел демону в глаза. — Ни черта тебе твоя ненависть счастья не принесла. Ну вот оказался ты в этом кабинете, а не провел в нем ни одного полного дня. И так со всем. В угоду этой ненависти ты отдал все, что у тебя было и могло быть. Хватит. Сделай уже что-нибудь достойное, безмозглый ты мешок с костями, а?

К сожалению, никакой черт не забрала демона, и он опять вывалил всю эту клятую правду.

Открылась дверь, друг за другом вошли все, кого Кай позвал. Крысиный совет. Не стоило и обманывать себя, они пришли не ради него и не ради неизвестного им Рейна. Но они все понимали и согласились на риск.

Ката забралась на подоконник. Когда собиралось много людей, она всегда держалась в стороне и предпочитала молчать. Адайн села с ней, выставив колени вперед, и пятками ботинок коснулась черного дерева подоконника. Кай поморщился, но промолчал. Все равно скоро «Три желудя» отойдут другому. Эль скромно присела на кресло у окна.

Следом вошли Ксолья и Антония. Они по-прежнему держали спины прямыми и высоко поднимали подбородки — не забыли привычек дочерей благородных родов. Обе родились на Рьерде. Отцы привезли их ко двору губернатора острова, рассчитывая на выгодный брак с его сыном. Им такое сватовство пришлось не по душе, и, вместо того, чтобы соперничать за сердце парнишки, они сбежали в Лиц навстречу вольной жизни.

Все началось с них. Подобно Адайн, они владели магией, только им подчинялась другая сила. Если бы Ксолья и Антония тогда не пробрались в его камеру в крысином обличье, он бы так и гнил там, пока инквизиторам не наскучили их игры.

Последними зашли Коли и Киро. Братья походили друг на друга, как близнецы, за исключением цвета волос: блондинистых — у Коли и темных — у Киро. Главное отличие заключалось в том, что Киро тоже владел магией. Мало кто знал, что выступающий на улицах города факир подчинил огонь на самом деле.

Жизнь Коли и Киро шла не лучше, чем у других. Их родители возглавляли секту, последователи которой верили, что Яр и Аш возродились в братьях. Детей возили по всей Кирии, заставляя читать громкие проповеди, разыгрывать сценку, в которой Коли-Яр «убивал» Киро-Аша, и собирать деньги.

Вот и весь Крысиный совет. Все, что у них было — это место в Канаве, а они решили выкрасть будущего короля и заодно расправиться с советниками. Кай ухмыльнулся. Такие цели приходились ему по душе.

— Вир не придет? — поинтересовалась Адайн.

Киро улыбнулся ей:

— Профессор по-прежнему избегает нас?

— Заткнись. Что делает Вир, тебя не касается.

— Ну чего ты от меня хочешь? — Киро развел руками и снова улыбнулся. — Я слишком молод, чтобы умереть, как бы ты ни хотела. Но я специально ношу твой нелюбимый красный. И плохо ем, чтобы стать больным и уродливым. Что мне еще сделать для тебя?

Адайн процедила:

— Ты можешь уйти, этого будет достаточно.

— Просто улыбнись мне, снова, — тихо проговорил Киро.

Кай уставился на него, точно видел впервые. А ведь Адайн встречалась с ним год или даже два. Их история не закончилась хорошим, и до сих пор каждая встреча превращалась в скандал. Кай часто брал их с собой на дело, но легко закрывал глаза на поведение парочки, погруженный в мысли, как бы отхватить кусок пожирнее, да побольнее ударить, и забрать свое, и сделать еще шаг. А сейчас Кай впервые услышал их по-настоящему и скривился, настолько его жгли злость и обида. Если бы Адайн отпустила чувства, она бы снова улыбалась ему и шутила, кричала, и ругалась, конечно, тоже, но не больше, чем с остальными. Как вела себя с Каем.

— Ты сам все упустил, — заметил Кирион.

Опять чертова правда от демона.

— Профессору не стоит знать о наших замыслах. По крайней мере, пока, — ответил Кай, прерывая игру взглядами, затеянную Адайн и Киро. Несмотря на то, что Вир дал согласие, что-то заставило усомниться: то ли слишком уж много непонимания накопилось, то ли это шептало чутье, обострившееся со времен Черного дома.

Кай рассказал о плане Вира, роли Рейна, и о том, что хотел сделать с ним Совет. Сначала собравшиеся только переглядывались, затем Антония, откинув медные волосы за спину, спросила:

— Ты хочешь, чтобы мы опять проникли в Черный дом?

Ксолья поддержала ее вопросом:

— Разве будущего короля не охраняют лучше, чем обычного пленника? Этот Рейн точно в Черном доме?

Девушка посмотрела на Кая, а тот — на Кириона, но демон не ответил и взглядом.

А что им сказать? Настоящего плана не было, только безумная затея. Когда так называл свой план Вир, ему верить не стоило — профессор всегда прятал в рукаве несколько козырей и выходил сухим из воды. А Кай если за что и брался, то за авантюры, построенные на вере в удачу и на желании нарваться, чтобы появился повод разнести что-нибудь к чертям. На самом же деле ему часто везло. Даже «Три желудя» достались не потом и кровью, как Кай всегда рассказывал, а хитростью и удачей. Хозяин сказал несколько лишних слов, сделал не то, что полагалось хорошему человеку, — и попался в жадные лапки мальчишки, взятого на работу из жалости.

— Его будут хорошо охранять, верно, — Кай кивнул. — Поэтому нужны все вы. Не сейчас, сначала кое-что сделать придется мне, но я хочу знать, что вы поможете.

— Давай подробнее, — раздраженно бросил Киро и щелкнул пальцами. Появилась искра, пробежала по руке и исчезла.

Кай поджал губы. Он не любил много говорить. Сюда бы Рейна, брат всегда ладил со словами.

— Проблема в том, — Кай обошел стол и присел на край, поближе к Крысиному совету, — что я не знаю, где держат Рейна, а значит, не могу придумать, как забрать его. Это должен быть Черный дом, но камер там слишком много — ни одна крыса не заглянет в каждую.

Ката осторожно посмотрела на него из-за стены. Он понял ее немой вопрос.

— Ни Виру, ни его друзьям среди инквизиторов я сейчас не доверяю. По крайней мере, не полностью. У нас есть только мы.

Кирион буркнул:

— Звучит так, будто это сказал Рейн.

Несмотря на скривившееся лицо, он одобрял. Кай с удивлением понял, что ему приятно такое сравнение. Это осталось неизменным с детских лет.

— Одному из нас придется идти в Черный дом.

Киро скрестил руки на груди:

— И как ему скрыться? Нам нельзя быть пойманными, мы и так нечисты перед законом. Еще одна стычка с полицией станет билетом до рудников Рьерда.

— Я пойду, — Коли отозвался молниеносно.

Его готовность на все была чрезмерной, даже неправильной, настолько, что пугала. Родители выбили из него собственное «я» и превратили в покорного и услужливого «бога», который ради другого готов на любое чудо. Кай мог признаться себе: если бы не магия Киро, он бы предпочел не видеть Коли в Крысином совете.

— Это мой брат, поэтому идти мне. Моя фамилия еще чего-то стоит.

— И что с того? — воскликнула Ксолья. — Ты можешь быть хоть из великого рода, но тебе не скажут, где держат короля.

Киро снова защелкал пальцами, замелькали искры.

— Что у вас вообще произошло, черт возьми! Профессор теперь не в чести, у Адайн появился отец, у Кая — брат из благородного рода, а нас зовут спасать короля. Что дальше?

Антония скользнула по Киро пренебрежительным взглядом — они не ладили, но Кай не лез в причины, пока это не отражалось на работе, — и спокойно спросила:

— Хорошо, как ты хочешь проникнуть в Черный дом?

— Мне нужно поговорить с Даром Крейном, а затем — с отцом.

— Что ты задумал? — Адайн скрестила руки на груди. — Я согласна, что мы должны вытащить Рейна, но от твоих затей плохо пахнет. Не будь как Вир, расскажи все.

— Дай мне немного времени, — Кай ответил ей улыбкой. — Если все получится, и я проникну в Инквизицию, дальше мы будем действовать вместе.

Эль, ловящая каждое слово с таким видом, будто пыталась врезать его в память, наконец подала голос:

— Этого мало, — она обвела присутствующих взглядом. — Мы не можем просто похитить будущего короля. Совет будет охотиться за нами.

— А, к черту Совет! Справимся! — Адайн, спрыгнув с подоконника, встала рядом с Эль. Сейчас они походили друг на друга, как сестры — не волосами или цветом глаз, но упрямым выражением и решительностью во взгляде, и даже голову держали одинаково.

Кай посмотрел на Коли и Киро, на Антонию, Ксолью. Они привыкли не задавать лишних вопросов — знали, что он сам ответит, когда посчитает нужным. И он дал им слова, ради которых они пришли:

— Да, мы не можем только похитить будущего короля. Если мы решили замахнуться на собственность Совета, не будем же мелочиться. Возьмем все, что нам причитается, и чего-нибудь сверху. Неважно, с Виром или без, по его плану или нет. Мы уже на дне, так давайте выбираться. У нас достаточно сил.

Кирион несколько раз хлопнул в ладоши, как зритель — актеру.

— Это же не весь твой лимит слов?

Кай даже не посмотрел на демона. О нет, он накопил их достаточно за прошедшие годы молчания.

— Так. Антония, Ксолья, я знаю, что во дворце у вас есть знакомые служанки. Узнайте, видели ли они, кто пришел за Рейном и куда его увезли. Скорее всего, в Черный дом, но мы должны исключить другие варианты. Также я хочу, чтобы вы понаблюдали за некоторыми членами Совета. — Кай повернулся к Коли и Киро. — Мне нужно, чтобы вы сопровождали меня на встрече с Крейном, поэтому будьте наготове. Проверьте наш арсенал и все «норы». После того как мы заберем Рейна, Совет начнет погоню.

Коли быстро кивнул:

— Какая бы помощь ни понадобилась, ты знаешь, где нас искать.

Кай не стал сдерживать улыбку:

— Знаю. — Он перевел взгляд. — Адайн, ты мне нужна, — в горле встал ком. Больше говорить не хотелось — эта фраза уже звучала правильно. Кай посмотрел на Эль и не сразу продолжил: — Ты тоже. Постарайтесь узнать у Я-Эльмона все, что знает он сам. Я думаю, Совет разделился. Нам нужно понять, кто с кем дружит и против кого. Особенно обратите внимание на то, что Я-Эльмон думает о В-Бреймоне и У-Дрисане. Вир много говорил про них.

Ката снова показалась из-за стены и тепло улыбнулась. Кай смутно помнил, что в детстве мать улыбалась ему так же даже в ответ на проделки. В горле снова встал ком, и голос зазвучал тише, чем следовало:

— Узнай у Вира, что он задумал. Я уверен, он не все нам рассказал. И у своего дружка из Инквизиции тоже узнай, но так, чтобы Вир не заподозрил. Пока все. — Кай обвел взглядом кабинет. Все-таки первый шаг против Совета сделан отсюда. Как он и мечтал.

Ксолья и Антония одновременно поднялись. Первая решительно воскликнула:

— Что же, за работу! — и добавила с улыбкой: — На этой стороне.

Так говорили только в Канаве. Пока остальная часть Лица придумывала вычурные пожелания удачи, в Таре появилось простое и грубоватое: «Не умри, давай увидимся на этой стороне». Со временем оно уменьшилось до трех последних слов, но суть осталась: в Канаве главное — выжить.

***

Кай встретился с Даром Крейном в центре Тома — деловых кварталов города. Оба, казалось, пришли в одиночестве, но каждый понимал, что люди другого прячутся. Канава учила своих детей осторожности.

— Где твои крысы? — вместо приветствия спросил Крейн. — Ставлю на то, что один на крыше, — он указал на внушительное здание биржи на другой стороне улицы. — И как минимум двое среди них. — Второй взмах руки предназначался толпе мужчин в одинаковых пиджаках — расходящихся после рабочего дня потрепанных клерков.

Кай склонил голову, будто признавал поражение. С ним пришли только Коли и Киро, и они действительно поджидали рядом, но в других точках.

— Итак, что тебе нужно? Насчет «Трех желудей» мы договорились, что еще?

Кай скрипнул зубами. Тогда, после угрозы, он твердо знал, что «Три желудя» останутся за ним, надо лишь найти способ. Воевать с Крейном было опасно и весьма некстати, и потому Кай пошел путем, хорошо знакомым Дару — начал торговаться. Чертова жизнь сложилась так, что теперь он сам пришел просить забрать игорный дом.

— Я хочу продать «Три желудя».

— Зачем? — Крейн, казалось, не сразу поверил услышанному.

— Мне нужны деньги.

Кирион хмыкнул. На три четверти Кай говорил верно, а четвертую он придержал: нет «Трех желудей» — нет договора насчет Адайн.

— Зачем? — Крейн все не унимался, выискивая подвох.

Кай процедил сквозь зубы:

— Решил зажить честной жизнью. Хочу раздать долги и найти другую работу.

Дар потер запястье, на котором виднелись татуировки, и вздохнул.

— Я хорошо знаю таких жуков, как ты. Они, может, и незаметные, но людям здорово мешают. Ты угрожал мне. Шантажировал. Торговался. Все, чтобы не отдать «Три желудя». А сейчас сам пришел продать их. В чем подвох?

Наверное, подвоха в словах Кая не оказалось впервые за последние годы. Неудивительно, что веры ему теперь не было.

— Я же вижу, что для тебя значат «Три желудя», — добавил Крейн. В зеленых глазах впервые мелькнуло что-то человеческое, понимающее.

Но вряд ли он осознал весь размер значения. Это же те «Три желудя», где Кай нашел место работы ему по нраву. Где узнал, что даже оборванец способен подняться, если будет достаточно ловок и силен. «Три желудя», которые он сделал сам для себя — свой дом, свою крепость. Но продать их следовало не только ради свободы Адайн и денег. Руки Совета тянулись далеко, и во время погони с домом могло произойти что угодно: закроют, сожгут — советники не побрезгуют. Пусть уж лучше «Три желудя» достанутся такому же оборванцу из Канавы, чем стоящим у власти ублюдкам.

— Я перешел дорогу советникам, — признался Кай. — Вернее, скоро перейду. Возможно, меня захотят убить, а вместе со мной — всех моих людей. Нам придется спрятаться. Это требует денег, очень много денег. А еще я не хочу, чтобы «Три желудя» достались Совету. Ты понимаешь, о чем я.

Крейн, кивнув, начал деловито распоряжаться:

— Завтра придут мои люди. Они проверят помещение и изучат все отчеты. Если я найду дело достаточно перспективным, мы обсудим сумму. Документы будет готовить моя сторона. — Бросив быстрый взгляд на людей, Дар добавил уже тише и не скупым на эмоции голосом, а вполне человечным: — Мне тоже не нравится кое-кто из шестерки. Я давно веду войну с ним, но другим способом. Кто знает, возможно, твой мне больше понравится. Не пропадай, крысеныш. — Он протянул ладонь с громким: — Тен.

Кай пожал руку в ответ:

— Тен.

Он не сомневался, что это «Тен» касалось не только «Трех желудей». Наверное, Рейн оказался прав: иногда слова важнее дела.

***

— Отец! — позвал Кай.

Мужчина, метущий площадь перед церковью, поднял голову.

— Кай? Зачем ты пришел?

— Я тоже рад тебя видеть, отец.

На фоне высоких башен фигура того казалась совсем маленькой, строгий черно-белый наряд сливался со зданием церкви. Кай вспомнил, как отец, стоя на возвышении, читал перед прихожанами отрывки из Книги Братьев. И они слушали его громкий звучный голос, покорно склоняли головы под огненным взглядом и верили, что демоны — их проклятие. Сейчас этот человек мел площадь и зажигал свечи, как какой-нибудь мальчишка, только-только вступивший в Церковь.

— В этом есть и твоя вина, — холодно заметил Кирион.

Кай отвел взгляд. Не было. Да, он и дрался, и сбегал со службы. Такое поведение бросало тень на главу восточной Церкви, однако не могло стать причиной его падения.

— Была, — отрезал Кирион.

— Ты хочешь исповедаться? — спросил отец. Слова звучали холодно, взгляд остался равнодушен — ничего нового!

— Не в этот раз, — ухмыльнулся Кай и сразу одернул себя. Надо не так. Отец ни за что не поможет, если не поверит ему. — Но позже я это обязательно сделаю, — Кай склонил голову. — Мне нужна твоя помощь.

— Да, мне тоже есть о чем поговорить с тобой и Рейном. Но ему, кажется, уже не до меня. — Отец переложил метлу из одной руки в другую и вздохнул.

— Позволь мне все объяснить.

Отец кивнул:

— Идем. В Церкви еще никого.

«На то и расчет», — холодно подумал Кай. Он снова склонил голову, пока отец смотрел на него, а стоило тому отвернуться, выпрямился и цепко огляделся по сторонам. Свет был белый-белый, воздух еще не прогрелся после ночной прохлады. Надо успеть поговорить до прихода остальных церковников.

В церкви горели триста три свечи — Кай, скучая на проповедях, всегда считал их, и число оставалось неизменным. По белым стенам тянулись узоры, напоминавшие клубок змей. Начиная от входа, стояло несколько рядов скамей. Место на возвышении отводилось церковникам, а за их спинами высились статуи Яра и Арейна.

Яр был таким же, как его всегда изображали: подняв подбородок чуть выше, чем следовало, он смотрел прямо и твердо; на одной его руке сидела хищная птица, второй он сжимал змею. Арейн, наоборот, отличался. В других церквях и на улицах возводили статуи, где первый из соратников в одной руке держал книгу, а вторую протягивал каменному ворону. Здесь же Арейн сам предстал воином с мечом и щитом.

— У тебя есть татуировка змеи? — спросил отец, вставая позади смотрящего на статуи Кая.

Тот кивнул и провел пальцами по левому предплечью. Татуировку он сделал со злости, сразу после того, как его выгнали из дома. Хотел стать частью тех, кого ненавидел и боялся отец и вся его чертова Церковь. А потом ни один из них не пришел за ним в Черный дом — только крысы. Тогда на теле появилась вторая татуировка.

— Но я уже давно не с ними, отец.

— Почему?

Кай снова взглянул на каменного Арейна, от которого шел род Л. Считалось, что он был самым спокойным и мудрым из соратников Яра. Ни черта он не передал своим потомкам. Кай выпалил:

— Никто из них не пришел за мной. Как и ты.

Он повернулся к отцу, и гнев сразу утих. Перед ним стоял усталый мужчина, выглядящий старше своих лет, в поношенной черно-белой одежде, с темными с проседью волосами. Все уже случилось. Каждому нести свой груз.

— Я думал, что ты мертв, Кай. Я был в Черном доме, просил, чтобы твое тело отдали, хотел похоронить по обычаям. И мне отдали — тело какого-то мальчишки с обезображенным лицом. Что я мог еще сделать? За кем мне стоило идти? За призраком?

Кай так крепко сжал зубы, что челюсти заныли. «Да!» — хотелось крикнуть в ответ, но в крике не было смысла, как и тогда — в ожидании. Неважно, что он ждал, что встречал лишь инквизиторов, приходящих для пыток, для боли, и надежда умерла. За призраками не приходят, все верно. Все, что оставалось сейчас — выбрать, остаться ли призраком, или вновь стать человеком.

— Не знал, что у тебя есть толика ума, — удивился Кирион.

Клятый демон. Вот кого надо отдать на заклание вместо демона Рейна.

Кай сел на скамью напротив каменного Яра и Арейна.

— Что было, то было. Но сейчас мне нужна твоя помощь, мне и Рейну.

— Что происходит? Я видел, — отец всплеснул руками, хотя взгляд по-прежнему оставался холодным и строгим, — там, во дворце, был Рейн? Как?

Кай даже не думал, что отец может не знать о Рейне. О выбранном ноториэсе гудели улицы, люди не переставали шептаться — и все чаще в его адрес летели проклятья. Вир верил, что чем сильнее лицийцы не принимают Рейна сейчас, тем больше будут любить его потом. Он говорил, что это закон толпы: сначала они ненавидят, а затем страстно желают.

— Да, отец, — Кай выпрямился и почувствовал себя увереннее. Правда не была его опорой, а вот сплетать ложь он умел лучше, чем паук — свои сети. — Когда я пришел домой, ты спросил, как мы с Рейном нашлись, но я тогда не ответил тебе. Правда в том, что мне стало известно, что инквизиторы затевают заговор. Я хотел предупредить Рейна.

Руки отца нервно сжали подклад куртки.

— Ригард В-Бреймон хочет уничтожить Совет и захватить власть. Для этого ему нужен подставной король, и он выбрал Рейна. Рейн знал об этом, но думал, что сможет выпутаться. Так он пытался вернуть нам все.

Вернул он, ага. Из-за клятого братца теперь и ему пришлось начать отдавать то немногое, что он имел.

— Да ничего стоящего у тебя не было, — заметил Кирион, закидывая руки за голову.

— Рейн не знал, что В-Бреймону нужен покорный слуга, который не скажет лишнего. У него есть способ усмирить любого. Сейчас Рейна снова отправили на перевоспитание, а затем его демона убьют.

Отец бросил тревожный взгляд в пустоту. Кай торопливо продолжил:

— Я знаю, что демоны — наше проклятие, но вправе ли кто покушаться на жизнь Рейна? Я видел людей, у которых убили демона. Совет уже не раз делал это. У них не только демона больше нет, но и сердца.

— Во имя Яра! — голос отца оттолкнулся от высоких сводов и загремел в пустоте. Он впервые изменил тон — даже в минуты гнева или отчаяния отец всегда оставался непоколебим, не считая беспокойных движений рук. — Что вы делаете, Кай? Как вы во все это влезли? Как вы стали такими?

— Какими? — воскликнул Кай. Ответ отца он знал заранее, но вопрос вырвался сам. Это спрашивал тот мальчишка, который, сидя в камере, при каждом ударе молотка о тарелку перебирал имена: сначала родителей, затем Рейна, а после — Детей Аша.

Отец со вздохом провел рукой по лицу и поднял голову к разноцветному куполу.

— Я же старался воспитать вас по заветам Церкви, чтобы вы выросли хорошими людьми. Что я сделал не так? Почему вы слушаете своих демонов? И если есть способ уничтожить подобное зло, ты просишь меня, чтобы я не дал этого сделать?

Кай что было сил ударил по скамье, и по церкви разнеслось эхо.

— Да, это всегда сидело во мне. Я с детства отмечен Ашем, ты прав. И не вышло из меня ничего, как ты и говорил, как ждал. Но ведь Рейн не такой. Он старался для тебя и для матери. Сколько еще он должен нести вину за то, что ты не смог дать нам ни капли понимания и не слышал никогда? Вот он и нашел того, кто слышал.

Слова полились сами собой, точно вдруг открыли дверь, которую держали закрытой годами — так долго, что проржавели замки и слетели все разом.

— Да, я говорю с демоном. Да, я не знаю, что такое послушание, смирение, молчание. И перед лицом Яра и Арейна я заявляю тебе, что не хотел бы стать иным, я сам выбрал эту жизнь!

— Сам выбрал, — повторил Кирион. — Не забудь.

Отец отшатнулся от него, как от прокаженного. Кай не унимался:

— Может, свой пропуск в царство Лаара я давно потерял, но если ты не хочешь потерять свой, помоги Рейну. Это твой сын, и он не может стоить меньше, чем заветы Церкви. Если демоны такие плохие, почему Совет скрывает, что знает, как их убить?

Отец молчал.

— Я не прошу прощения для себя, но помоги мне забрать Рейна.

— Чего ты от меня хочешь?

Выдохнув, Кай уже спокойнее ответил:

— Я Л-Арджан, и мне всего девятнадцать. По документам я жив, я позаботился об этом. Если ты придешь в Черный дом, а я знаю к кому, дашь денег и попросишь побыстрее пристроить меня на место старшего инквизитора, тебе помогут. Скажешь, что я совсем отбился от рук, растратил все деньги. Это обычная история. В нее поверят. Мне нужно это место.

— Но…

Кай не дал отцу возразить:

— Один из главных инквизиторов всегда помогает пристроить людей. Цена немаленькая, но она стоит того. Больше я не попрошу у тебя ничего, обещаю.

Отец молчал. Кай едва не скрипнул зубами от злости. Хотя столько эмоций от себя он даже не ожидал.

— Если на Рейна тебе плевать, неужели ты позволишь В-Бреймону захватить власть? Что тогда будет с Церковью?

Отец по-прежнему молчал. Кай переглянулся с Кирионом и процедил:

— Третий завет гласит: дари миру то, что хочешь получить в ответ, и будь с людьми тем, кого хочешь видеть рядом с собой. Если ты хочешь, чтобы мы стали хорошими людьми, покажи пример хоть раз.

Отец вздрогнул, как от удара, и медленно, со скрипом и скрежетом, произнес:

— Я помогу тебе, Кай. Я должен забрать своего сына из Черного дома. Обоих, если это еще возможно.

Кай почувствовал дрожь в руках. Что это: признание, прощение, а может, очередной укор?

— Возьми. — Он быстро поднялся и протянул ему несколько купюр. — Тебе нужна приличная одежда, без заплат.

— Это ненужная роскошь, — отец отодвинулся от руки.

— Тебя послушают, только если ты сам будешь выглядеть как отец того, кому есть что проигрывать. Я приду завтра, и мы пойдем в Черный дом. — Сделав паузу, Кай добавил: — Спасибо, папа.

Не дожидаясь ответа, он вышел из церкви. Солнце поднялось, вовсю пели птицы. Прохожие еще совсем робко, с неохотой, выходили на улицы. Кай огляделся, провел рукой по коричневому жилету и покачал головой. Скоро его придется сменить на черный, а этот цвет никогда не шел ему. Все-таки клятый братец обходился слишком дорого.

Глава 27. Сердцем, умом и кровью

Кай стоял перед дверью Черного дома и не мог сделать ни шага. В тот самый раз он не выходил отсюда — его выносили.

Одну руку положив сыну плечо, другой отец толкнул дверь. Кай задержал дыхание и переступил порог. Сумрачный холл встретил холодом, запахом страха и призрачной болью во всем теле. Отовсюду смотрели бесконечные ряды дверей и лестницы, и сидящий за столом инквизитор в черном на их фоне выглядел лишним элементом.

Мужчина требовательно посмотрел на вошедших.

— Мое имя — Арджан Л-Аспен. У меня назначена встреча с Уфласом Миданом, — прогремел отец. Таким Кай и помнил его — не жалкого человечка с метлой, а мужчину повелительного, громогласного, который все сделает по-своему и других научит.

Отец перекинулся с сидящим у входа еще парой слов, затем тот отвел в кабинет на втором этаже. По сравнению с остальной частью здания здесь было даже уютно. Через решетчатые шторы проникали лучи солнца и нестройным рядом пятен ложились на стол. Было видно, как в них кружат пылинки. На стенах со светлыми обоями висели восемь карандашных рисунков: Яр с соратниками.

Уфлас Мидан оказался невысоким, плотным человеком с залысинами. Спокойный взгляд, полная достоинства улыбка, расправленные плечи — все в нем указывало на то, что он, несмотря на отсутствие буквы рода, сполна взял свое и чувствовал уверенность в жизни.

«Еще бы», — мысленно усмехнулся Кай. Десть тысяч киринов были минимальной суммой, которую Мидан брал за «помощь» в устройстве в Инквизицию в обход правил. Если ему не понравиться, стоимость возрастет.

Уфлас встал, положил руку на плечо и поклонился. Отец тоже поклонился, но не столь низко, чтобы подчеркнуть, что лишь один из них из благородного рода, но показать уважение. Инквизитор сел, пригласительным жестом указав на пару кресел напротив стола, и спросил:

— Кир Л-Аспен, кир Л-Арджан, рад приветствовать вас. Какое дело привело ко мне?

Отец ответил:

— Кир Мидан, вы занимаетесь приемом новых членов Инквизиции. Я бы хотел, чтобы мой сын начал службу.

— Вам нужно обратиться к киру Арану Т-Орвейку. Он занимается набором.

Отец напрягся и посмотрел на сына тяжелым взглядом. Кай ответил тем же. Если отец откажется преступить чертовы заветы Церкви, придется искать другой путь, а все это — время.

— Дело в том, кир Мидан, что у меня более сложный вопрос, и он требует детального рассмотрения. А я знаю, что вы внимательно изучаете кандидатов в Инквизицию, — отец вступил в игру.

Кай расслабил плечи и откинулся на спинку стула, скрестил руки, пренебрежительно посмотрел на Уфласа. Теперь и ему пора сыграть свою роль.

— Действительно, я стараюсь внимательно относиться к подбору, — Мидан благожелательно улыбнулся. — Что у вас за ситуация, кир Л-Аспен?

«К подбору», — Кай не стал скрывать улыбки. Все знали, как происходит на самом деле: в практики брали всех, кто был здоров и мог удержать в руках нож, а в старшие инквизиторы — кто мог заплатить. Большинство шли в расход, и только некоторым уделяли настоящее внимание.

— Мой сын Кай — младший в семье, и, к сожалению, он совсем отбился от рук. Я воспитывал его по заветам Яра, но он связался не с той компанией.

Уфлас понимающе вздохнул:

— Как мне это знакомо, кир Л-Аспен! Моя дочь едва не сбежала с парнишкой-циркачом, наслушавшись его рассказов о южных морях.

— Тяги к знаниям у него нет, и учеба в университете — не для Кая.

Кай поплотнее скрестил руки. Между прочим, когда-то он думал об образовании. Хотел разобраться, как устроен мир, придумать что-нибудь свое. Но отец если и говорил об учебе, то только о факультете богословия.

— Однако Кай из тех, кого называют ловкими малыми. Игорные дома значительно пострадали из-за его внимательности и хитрости, прежде чем взяли все сторицей.

В подтверждение сказанного Кай закатил глаза, затем отвернулся к окну. Стоило поаплодировать: он не ожидал, что отец так вживется в роль.

— Я знаю, что Инквизиция поможет выбить из него дурь, но и такие, как Кай, тоже нужны ей. Я был бы признателен, — отец выделил последнее слово, — если бы вы, кир Мидан, помогли пристроить Кая.

— Я понимаю вас, кир Л-Аспен, — кивнул Уфлас. — Позвольте спросить: вы связаны с… У вас имя, которое у многих сейчас на слуху.

Кай видел, как крепко отец сжал руки. Но выражение лица осталось прежним, взгляд не потерял уверенности:

— Нет. Арджан — родовое имя для Л, носящих такую фамилию вы немало встретите.

— Хорошо. А вы, кир Л-Арджан, может быть, скажете что-нибудь?

Кай пожал плечами:

— Инквизиция так Инквизиция. Я готов работать.

Губы Уфласа тронула слабая улыбка. Пусть видит то, что должен: ленивый сынок из благородного рода, которого отец заставляет работать — история не нова.

— Кир Л-Арджан, вы понимаете, что вас ждет?

— Да пусть что угодно будет. Оно же ждет, — Кай расплылся в улыбке.

Инквизитор покачал головой:

— В первую очередь мы должны проверить нашего кандидата. Изучить его род, результаты учебы…

Отец перебил:

— Кир Мидан, мне неприятно это говорить, но если Кая не пристроить к делу как можно скорее, он проиграет мои последние деньги. Пусть лучше проигрывает свои, — отец снисходительно улыбнулся. — Кай готов много работать. Кир Мидан, может быть, есть способы перейти к обучению уже сейчас?

— Кир Л-Аспен, чем занимается ваш род? — Уфлас прищурился как опытный торговец, оценивающий товар.

— Мой род принадлежит Церкви.

В карих глазах Уфласа мелькнуло разочарование. Ну да, от церковников хорошей награды не жди!

— Почему вы не хотите, чтобы сын продолжил дело вашего рода?

Отец пренебрежительно скользнул взглядом по Каю:

— Для этого есть старший сын. Вы должны понимать, что такое поведение бросает на меня тень. Я буду спокойнее, если Кай присоединится к Инквизиции, известной строгими порядками и умением воспитывать.

Мидан покивал:

— Меня очень трогает ваше положение, и я буду искренне рад помочь. Обучение занимает три месяца, вам известно об этом?

— Да. Но Кай способный. Я думаю, он справится раньше. Особенно если у него будет наставник, который поможет ему.

Уфлас снова почесал подбородок и повторил:

— Да, кир Л-Аспен, я понимаю вас и готов взять юношу под свое крыло. Есть несколько… — Мидан сделал паузу, — книг, с помощью которых можно овладеть нужными знаниями быстрее. Думаю, если прочесть их все, получится стать практиком или старшим инквизитором за неделю. Но эти книги найти сложно. Пожалуй, я один способен на это. И стоят они недешево. — Уфлас развел руками. — К сожалению, нет в мире вещи дороже знаний.

— Кир Мидан, ради благополучия своего сына я готов на многое, — отец достал из сумки одну из пачек киринов. — Этого будет достаточно на книги?

Уфлас вздохнул:

— Только на начало обучения. В книгах — мудрость народа, и она бесценна.

Отец достал вторую пачку.

— А теперь?

— Для книг — да. Но ускоренное обучение требует индивидуальных занятий. К сожалению, в наше время учителя — это пираньи, которые работают не ради учеников, а ради наживы.

Отец, помедлив, достал третью пачку. Инквизитор оценивающе посмотрел на него и медленно, растягивая слова, ответил:

— Я сегодня же займусь проверкой Кая Л-Арджана. Думаю, уже завтра он сможет прийти в Черный дом и посетить нашу библиотеку.

Отец снова достал пачку и положил ее на стол со словами:

— Я надеюсь, здесь достаточно на книги, с помощью которых Кай сможет в кратчайшие сроки стать старшим инквизитором, — он выделил голосом последние слова.

— Кир Л-Аспен, позвольте заверить вас: я пригляжу за Каем и не оставлю его на произвол судьбы, — Уфлас улыбнулся. — Вы можете не волноваться, ваш сын в надежных руках.

Кай сразу подобрался, по спине прошел холодок. «В надежных руках». Так один из практиков сказал главному инквизитору, который пришел проведать забранного у Детей Аша мальчишку. И он снова попал в надежные руки Инквизиции — сам отдал себя.

Когда они вышли из Черного дома, отец строго спросил:

— Это все, во что ты хочешь меня втянуть?

— Отец, это же ради Рейна.

— Что гласит пятая заповедь?

Голос стал строже, зрачки сузились. Кай быстро откликнулся:

— Кража — величайшая тяжесть, ибо украсть можно имущество, правду, жизнь, и не бери ты больше, чем можешь нести.

— Сколько раз за сегодня я соврал? Сколько раз нарушил пятую заповедь?

— Не больше, чем я.

Отец вздохнул:

— Не попадись, Кай. Я не хочу потерять тебя еще раз. Лучше говори с демонами, но только не попадись, прошу.

Он круто развернулся и быстрым шагом двинулся по улице. Кай стоял, смотрел ему вслед и снова видел того твердого и сильного мужчину, каким отец казался ему в детстве, а себя чувствовал растерянным мальчишкой.

***

Открыв дверь спальни, Кай замер на пороге. Адайн сидела на подоконнике и весело болтала ногами.

— Ты же знаешь, я не люблю, когда ты заходишь ко мне без приглашения, — он подошел к ней и встал, привалившись плечом к стене.

Кирион тут же встрял:

— Эти слова ты копил, да?

— Ты сегодня даешь клятву. Я хотела увидеться, мало ли что будет потом.

Кай, смущенный волнением Адайн, отошел и присел у кровати, достал спрятанный за ножкой ключ, отпер тумбу.

— Мало ли — что?

— А ты не изменяешь своим привычкам, — заметила Адайн, следя за тем, как он убирает зажатые подмышкой документы. — Мало ли — все. Мы с Эль живем в доме главы Церкви, ты вот-вот станешь инквизитором. Пожалуй, звучит простовато, но это не меняет того, что мы рискуем больше прежнего.

Кай развернул кресло к Адайн и сел. Она вздохнула:

— Ты все-таки продал «Три желудя»? — Почему-то от нее этот вопрос звучал хуже приговора.

— Да. Нам же нужны деньги. У меня есть кое-что, но впереди слишком много работы, я даже не могу представить, когда мы вернемся к прежнему порядку.

— «Три желудя» стали нашим домом. Здесь мы были семьей, хоть и с вечным переполохом.

Кай отважился сказать:

— Под одной крышей или нет, мы всегда останемся семьей.

— Что случилось? — Адайн рассмеялась. — Тебя Рейн покусал? Что это за серьезный тон? Что за пафос? Ты называл нас семьей только в насмешку или чтобы уколоть Рейна.

— Я тебя придушу, если не будешь честен, — процедил Кирион.

— Решил немного пересмотреть взгляды на жизнь.

Адайн сдвинулась на край подоконника, ближе к Каю, так, что они почти коснулись друг друга коленями.

— Что же это, братец размягчил твое сердечко?

— Прекрати, — Кай отвел взгляд. Кирион посмотрел на него с презрением и плотно сжал губы.

Адайн, встав, наклонилась к нему:

— Размяк ты, размяк, — пропела она. — Ну порадуй же меня, скажи, что тот ублюдок, которого я вытащила из Черного дома, в прошлом? Что все будет как раньше?

Так явственно прозвучала надежда. Адайн разом растеряла всю свою уверенность и смелость, всю спесь, позабыла насмешки. И она была так близко — только протяни руку, прижми.

Кай тихо проговорил:

— Как все может быть как раньше? Тот слабый мальчишка не выжил бы тогда, таким нет места на улицах Канавы. Черный дом не забыть, и он определил слишком многое. Но что осталось, я отдал вам.

Он не чувствовал себя таким усталым ни после бессонных ночей за планами и переговорами, ни после полных погонь или грабежа вечеров. Честные слова давались тяжелее.

Адайн схватилась за серебряную птичку на шее. Знакомый жест. Она всегда так делала в те редкие минуты, когда позволяла земле уйти из-под ног.

— После того как Рейн вернулся, ты стал улыбаться как раньше. Может, всего раз или два, но я заметила ту самую улыбку. Ты ведь знаешь, что я скучаю по ней.

Кай почувствовал себя еще слабее. Последние годы пылью осели на руках. Адайн с силой, с напором произнесла:

— Тот мальчишка был сильнее меня. Он верил, что еще вернется и найдет свое место. А я, что бы ни говорила, в себя не верила. Я жила одним днем, потому что не знала, доживу ли до завтра. Я ходила и бегала, но никогда не чувствовала твердой земли под ногами. Ты дал мне ее. Вот только после возвращения ты перестал верить разом во все. Мне пришлось научиться верить и за тебя, и за себя, но никому и ни черта это не было нужно.

За той дверью, которая сорвалась с петель во время разговора с отцом, неожиданно оказалась еще одна. Она стала открываться со скрипом, с лязгом, сдвигаясь миллиметр за миллиметром и с каждым из них причиняя все больше боли.

Кай попытался улыбнуться как раньше, но он не знал как это, и вышла привычная ухмылка.

— Выглядит глупо, — прошипел Кирион. — Лучше говори, дерьма ты кусок.

— Я тогда сделал тебе больно, да?

— Нашел о чем спрашивать! — Адайн мигом разъярилась и отступила. — Какая разница, если ты не понимаешь!

Кирион ударил себя по лбу и отвернулся.

Кай взял Адайн за руку и, увлекая за собой, усадил к себе на колени. Она попыталась вырваться, а он лишь крепче прижал.

— Отпусти!

Кай только ухмыльнулся, смотря в ее зеленые, похожие на чарующие болотные огни глаза. И он отказывался от них три года? От всей ее? Кай положил руку на затылок Адайн, чтобы привлечь еще ближе к себе, и в эту же секунду по щеке ударил зеленый хлыст. Она вырвалась и со взглядом разъяренного зверя уставилась на него.

— А я думала, хуже уже некуда.

Это явно были не все слова, но она сдержала прочие и вышла из комнаты. Кай шагнул следом и замер.

— Ублюдок, — бросил Кирион. — А начал ведь хорошо.

«Но я хотя бы начал!» — хотелось по-детски воскликнуть, оправдаться, но Кай только сам себе махнул рукой. Так или иначе урок, преподанный инквизиторами Черного дома, остался верен: неважно, говоришь ты правду или лжешь — после слов всегда приходит боль. Хотя за этот раз не удастся обвинить других.

***

В полумраке статуя Яра казалась светящейся изнутри. Несколько практиков и старших инквизиторов с благоговением смотрели на нее и иногда осеняли себя молитвенным жестом. Кай стоял в стороне от них и спокойно ждал своей очереди.

Мужчина в черном — иных цветов здесь не знали — зачитывал одно имя за другим. После принесения клятвы новоиспеченный инквизитор подходил к главе отделения, к которому поступал на службу, кланялся и садился позади него. «Цирк», — думал Кай, не видя в клятве ничего, кроме глупого пережитка.

Уфлас Мидан сделал что мог: вместо трех месяцев обучение сократилось до недели, но и этот срок казался до ужаса длинным. Время, чтобы найти Рейна, уходило, а ответы ни на долю ближе не стали. Безусловно, перед старшим инквизитором открывалось больше дверей, но Кай не знал, в какую из них стучаться, и ни один день в проклятом Черном доме так и не приблизил его к результату. К Рейну.

Наконец, раздалось:

— Кай Л-Арджан.

Он подошел к статуе Яра и склонился перед ней.

— Кай Л-Арджан, — прогремел голос главного инквизитора. — Мы принимаем тебя в ряды Инквизиции, и да послужишь ты сердцем, умом и кровью на благо Кирии и короля.

Смотря на каменный лик Яра, Кай проговорил:

— Где и кем бы я ни был рожден, я отдаю тебе и государству твоему свое сердце и кровь, и только смерть освободит меня от этого обещания. — Он сложил кончики пальцев и прижал их ко лбу, затем поднялся и снова взглянул на Яра, без всякой приязни.

— Кай Л-Арджан, Третье отделение приветствует тебя, — проговорил главный инквизитор.

Кай подошел к Энтону Д-Арвилю, положил руку на плечо и поклонился. Глава хищно уставился на него. Кай хотел попасть к нему, надеясь обменять информацию о местоположении Рейна на правду о В-Бреймоне или о предателе Э-Стерме. И Д-Арвиль купился, услышав знакомую фамилию. Оставалось верно разыграть карты.

***

Кай и Адайн столкнулись в коридоре, когда она выходила из кабинета Вира. Появившееся при виде нее тепло внутри воплотилось только в прозвучавших враждебно словах:

— Зачем ты пришла?

Демон скрестил руки:

— Опять?! Есть такое слово, «Привет», забыл о его существовании? А еще — «Здравствуй».

Адайн холодно ответила:

— Собираю вещи. Ты же продал «Три желудя».

— А к Виру зачем ходила?

— А я не могу зайти к нему? — тон стал еще холоднее. — Не бойся, про Рейна мы не разговаривали. Хотя время идет, и помощь не помешала бы.

Кай уныло кивнул. Первый день в должности старшего инквизитора прошел впустую. Он ждал, что Д-Арвиль позовет его к себе на разговор, но этого не произошло, и подобраться к нему лично он тоже не смог. Ни о Рейне, ни о будущем короля не было слышно — инквизиторы ходили по коридорам безмолвными тенями, а если и вели разговоры, то только за наглухо закрытыми дверями.

— Ты же знаешь, что делать? Отец редко говорит со мной о чем-то важном, а когда к нему приходят В-Бреймон или У-Дрисан, они запираются в кабинете. Я не справляюсь, — Адайн невесело рассмеялась.

— Да, я знаю, что делать, — уверенно ответил Кай.

Кирион закатил глаза. Да, доля правды в сказанном не превышала процента. Но если он чего-то не знает — значит, узнает, не умеет — значит, научится. Канава учила этому, ведь только так там выживали.

— Главное, береги себя. Я-Эльмон не должен ничего заподозрить.

— Конечно. Если он разоблачит меня, кто спасет твою задницу из Черного дома?

Кай сделал несколько шагов к Адайн и почувствовал прилив сил. Вернее, слов.

— Я сам себя спасу и тебя заберу, где бы ты ни оказалась. Но лучше будь осторожна. И прости меня за все. — Кай положил руку на талию Адайн, придвинулся, словно хотел обнять, но, так и не сделав этого, скользнул в кабинет Вира.

— Ну надо же! — воскликнул Кирион. — Вы послушайте, на какие слова он решился! Смотри не умри от натуги.

Кай хлопнул дверью, искренне желая, чтобы она впечаталась в лицо Кириона за всю эту ненавистную правду. Вир поднял взгляд от книги, снял очки и потер глаза со словами:

— Рад видеть тебя, Кай.

— И я рад, профессор.

За прошедшие десять дней Кай заходил к Виру только для обсуждения «Трех желудей». Вечерние разговоры в кабинете за виски или кофе остались в прошлом. Вир не задавал вопросов, но Кай не сомневался, что профессор понимает причину.

— Ты подписал документы на «Три желудя»?

— Да, еще вчера. Надо собирать вещи, послезавтра нас уже не должно быть здесь. Ты нашел, где будешь жить?

Вир улыбнулся:

— Помнишь мою первую квартиру в Канаве, на границе с Томом? Она опять сдается.

Кай не сдержал ответной улыбки. Это была та квартира, под окнами которой пела Адайн и где ее нашел Вир. Куда она привела Кая, когда отец выгнал его. Еще не настоящий дом, но что-то очень похожее на него.

— Кай, ты расскажешь, что случилось? Почему ты продал «Три желудя»? Они достались тебе нелегко, и ты многое сделал, чтобы они начали приносить доход.

— Ты знаешь, что все было иначе. Если бы не маленькая тайна бывшего хозяина и шантаж, я бы так и работал у него на побегушках. А сделать ремонт и купить новую мебель не так уж сложно. Хотя выбор цвета стен заставил меня поволноваться.

— Помню. Кажется, деньги на покупку ты нашел после того, как обчистил дом Дика С-Исайда?

Прошло меньше трех лет, но сейчас все эти истории казались такими далекими, будто грабежом и шантажом занимался совсем другой человек. Но чужим он не был, воспоминания лишь вызывали ностальгию по дням, когда все казалось предельно ясным.

— Да, это он «помог» нам.

— Так почему?

Кай помедлил с ответом, но так и не решился признаться. Что-то сдерживало его, хотя причин он не мог назвать.

— Скоро Рейна коронуют, и мы начнем действовать. Нам понадобятся деньги. Чтобы получить хорошую цену, надо начинать торги заранее.

— Начнем действовать, — задумчиво повторил Вир. — У тебя, кажется, появился свой план. Я знаю, что ты стал старшим инквизитором.

Кай не изменил позы и холодно ответил:

— Кто из твоих дружков такой любознательный?

Он не ждал, что Вир не узнает. Да, В-Бреймона и Э-Стерма не интересовали новобранцы, но у профессора могли быть другие друзья в Инквизиции. Кай надеялся лишь, что успеет найти Рейна до того, как его имя всплывет, однако неделя обучения и первые дни работы прошли быстро и впустую.

— Кай, я хочу помочь вам, я уже говорил. Я знаю, что потеря демона порой слишком тяготит меня, я замыкаюсь и могу молчать, забываю о ценности человеческих отношений. Я готов это признать, и я же говорю, что теперь вижу, что жизнь Рейна важнее плана.

Кай не пошевелился, но мысли скакали, как ошалелые. Вир действительно мог помочь. У него всегда было с десяток планов да несколько козырей в рукаве. И он знал инквизиторов из Детей Аша, им могло быть что-то известно, а у него были только крысы. Но хотел ли Вир помочь на самом деле? Своего демона он вспоминал чаще, чем их семью, а его ненависть к Совету достаточно весила, чтобы многое перевесить.

— Почему вы мне не верите? Что я должен сказать, чтобы убедить вас? Я до сих пор не могу смириться, это верно. Но я ждал шанса отомстить девять лет и готов подождать еще немного. Вы сказали правильную вещь: мы хотели биться со всем миром, а не друг с другом. Мы семья, и я хочу помочь Рейну.

Кай буквально видел, как все внутри разрывается на две части. В одной — тот испуганный мальчишка, запертый в Черном доме, который столько лет искал семью и хоть какую-то цель. В другой — усталый одинокий мужчина, чьи чувства выбили, выжгли, высекли. Первый говорил: поверь, ты никогда не был один. Второй: не доверяй, это никому не нужно, это впустую.

— Ты ни тот, ни другой, пристрели уже обоих! — злился Кирион.

Помедлив, Кай кивнул:

— Мне надо узнать, где проходят тридцать дней смирения. Слуги видели, что за Рейном пришли инквизиторы, но куда они увели его на самом деле? Черный дом — единственная зацепка, и я нашел путь туда, но все идет слишком медленно, я не знаю, как найти его.

— Рейн там, я знаю это от Нелана. Стоило сразу сказать, что вы задумали!

Кай почувствовал тугой комок в желудке. Рейн ждал больше недели, потому что он опять не смог поверить. А Вир заслуживал этого. Он всегда оставался рядом и помогал, больше, чем собственный отец. Несмотря на все свое молчание и упрямство. Надо было сказать. Сразу, без косых взглядов, разговоров за спиной и глупых выдумок. Но то ли упрямство, то ли вбитое инквизиторскими кнутами недоверие ко всему миру заставили спросить:

— Почему ты раньше не сказал?

— Я не знал, что вы задумали. После того разговора все стихло, казалось, поэтому я не спрашивал сам. Мне только вчера стало известно, что ты поступил в Инквизицию на службу. У тебя есть время? Расскажи мне все. Давай подумаем, что делать дальше.

Несколько раз кивнув, чтобы собрать мысли воедино, Кай передал все, что произошло за десять дней: о встрече Крысиного Совета, разговоре с отцом и взятке, учебе, клятве, поисках. Вир помассировал виски и, повторяя услышанное, начал собирать факты в единую нить, а затем предложил решение. Кай выдохнул, разом почувствовав себе сильнее и спокойнее. Он не один, и вместе они вытащат чертового Рейна.

Глава 28. Держи спину прямо

— Адайн, держи спину прямо, — произнес Я-Эльмон, смотря с ласковым укором.

— Да, отец.

«Держи спину прямо», — так говорили многие. Добрая женщина из приюта, которая защитила Адайн от лезших мальчишек. Вир — конечно, он все знал и готовил ее. Так говорил и Киро, но этими словами он старался поддержать ее. А теперь отец. Ведь племяннице главы Церкви нельзя сидеть, согнувшись, скосив взгляд или опустив подбородок ниже, чем велит гордость.

Тихо звенели приборы. Совместный ужин стал ежедневной традицией, но он проходил в молчании — только поучения отца иногда разбавляли его. Адайн помнила, что сказал ей Вир, и всеми силами пыталась заставить себя говорить, но слова не шли, а уголки губ отказывались подниматься. Все в этом доме, в этой проклятой клетке вызывало тошноту.

— На следующих выходных состоится прием у кира У-Дрисана. Мы приглашены.

— Все? — Адайн выразительно посмотрела на Эль, одиноко сидящую за другим концом стола.

Хотелось скрипеть зубами от злости, кричать. Чертов план! Они не узнали ничего и ни на миллиметр не склонили отца на другую сторону. Зато вместо этого превратили свою жизнь в бесконечный ворох шелков, духов и полных сладкого яда слов.

— Тише, девочка, — проговорила стоявшая вдали Кайса. — Ты знаешь, зачем ты здесь. Нужно потерпеть. Одна победа уже за тобой.

Демон выглядела гордой, непоколебимой — настоящая королева, но голос у нее всегда звучал нежно, по-матерински. Адайн не знала, каким он должен быть, но думала, что ее мать говорила бы именно так. Только вот Кайса редко подавала голос.

Сейчас она сказала верно: одна победа за Адайн. Отец не доверял всего, но нет-нет да и рассказывал что-то о членах Совета или ходе заседаний, особенно когда они оставались вдвоем. Шутки ради он поделился, что Инквизиция выбрала ноториэса в качестве своего кандидата в короли. Адайн тут же ухватилась за сказанное и предположила, что людям это понравится, они увидят, что Рейн слушал демона, пал, но сумел одолеть его и подняться. Отец буркнул: «Ригард говорил…» и задумался. Разговор был окончен, но на следующий день церковники проголосовали за Рейна.

— А в котором часу? — затараторила Адайн, вспоминая об отведенной ей роли. — Ох, отец! — она расцвела улыбкой, глаза так и сияли, но внутри остался тугой ком. — Поскорей бы, я уже засиделась дома, — она капризно надула губы.

Отец улыбнулся:

— Скоро начнется театральный сезон. Мы будем каждую неделю ездить на премьеры, обещаю. Я уже заказал новую карету.

— Ох, отец! — повторила Адайн, пытаясь вложить в голос восторг. Она не сдержалась: — У нас ведь есть карета, не лишняя ли это роскошь? Не лучше ли пожертвовать деньги? В Канаве…

Отца передернуло — он не выносил этого слова. Канавы, где царили нищета, грязь и пороки, для него не существовало. Он упрямо закрывал глаза и признавал только Тару — район не очень богатый, не очень развитый, но не более того.

— Адайн, — он покачал головой. — Я до сих пор удивлен, как Дети Аша вырастили столь чистый цветок. Слава великому Яру, что он не оставил тебя.

Девушка посмотрела в зеленые глаза отца, тот ответил ей таким же прямым изучающим взглядом. Понимал ли он, что это спектакль? Верил ли в собственные слова, или был настолько лицемерен?

— Мне пришлось нелегко, отец, — тихо ответила Адайн, опуская взгляд. Она знала, что должна сделать именно так. Этому уроку Канава научила еще в малолетстве: притворяйся, притворяйся так, словно от этого зависит жизнь, лги, как в последний раз, скользи, танцуй и ни за что не открывайся. А уж если открылась, стой до конца, каким бы ударом ни ответили.

Второе горячее и десерт были встречены молчанием. Адайн накинулась на еду, точно не ела многие дни. Привычку наедаться впрок, ведь завтра еды может не быть, никак не удавалось победить. После ужина отец отправился в кабинет, а девушки устроились в комнате Адайн.

Эль привычно взялась за бумагу и карандаши. Адайн сидела с книгой в руках, но то и дело отвлекалась. Вир научил ее читать, хотя предложения все равно давались с трудом. Отец заметил это и сказал, что ей нужно больше упражняться, ведь племяннице главы Церкви положено быть образованной девушкой.

— Я больше не могу! Кто это выдумал? — воскликнула Адайн спустя полчаса, откидывая книгу куда подальше. — Книга Арейна. Все умерли, а Кирийские острова завоевали — о чем тут писать на целый том?

— Здесь не про завоевание, а про местные народы и первые годы жизни на островах, про быт, про то, как складывались традиции. По этой книге учат детей.

— Если ты тоже училась по ней, все понятно. — Адайн растянулась на кровати. Слова прозвучали как приговор.

— Что понятно? — переспросила Эль, пересаживаясь к ней.

— Ты посмотри на все это, — Адайн обвела спальню рукой. — Я чувствую себя цирковой обезьянкой, которую обрядили в красивое платье, взяли за лапку и повели по кругу, чтобы порадовать людей. Ни в ком из знати я не увидела жизни. Все такие чопорные и пустые. Они ни к чему не стремятся, ничего не хотят, потому что у них и так все есть. Даже книжки вы читаете не про войны, восстания или победы — не про жизнь, а про какой-то быт и традиции! — Заметив смущенный взгляд Эль, Адайн добавила: — Ты не такая, ты поживее. Но не всегда. Ты еще только учишься.

Она перевернулась на спину и, уставившись на лампы вычурно-хрустальной люстры, мечтательно улыбнулась:

— Каждый год мы с Каем брали полное ведро вишни, забирались повыше и плевались косточками в прохожих. Ну кто из знати способен на такое? Как же, чертовы правила приличия! Хотя после Черного дома Кай перестал так делать. Только с возвращением Рейна он согласился.

Эль помрачнела:

— Как думаешь, у нас получится? Знаю, время еще есть, но…

Адайн вцепилась в руки Эль и затащила ее на кровать. Та сначала уперлась ногами, но быстро сдалась и со смехом легла рядом, подложив под грудь подушку в шелковой наволочке.

— Ты веришь Каю?

— Да, наверное. — В голосе звучала неприкрытая неуверенность.

— Не веришь! Он глава Крысиного Совета — банды Тары. Такому, как Кай, верить себе дороже. Ты видела только эту сторону, и на твоем месте было очень глупо пытаться воззвать к его братской любви. Но я Кая знаю. С ним я всегда чувствовала, что стою на твердой земле.

Адайн махнула рукой. Обещала ведь не вспоминать. И, начиная, сказать хотела о другом.

— Когда я познакомилась с Каем, мне стало только сложнее. Он постоянно таскался за мной, а когда его выгнали, пришлось искать ему ночлег — а мне бы самой кто помог! Он был беспомощен в Канаве. Но даже когда мы ночевали на улице, рядом с ним я знала, что новый день настанет. Раньше у меня такой уверенности не было. Не знаю, что это за проклятая магия, — Адайн покачала головой. — Кай долго ничего не умел, только кулаками махать, но он старался ради меня. И ради Рейна он тоже старается.

— Девочка моя, — Кайса улыбнулась самыми кончиками губ.

— А если не получится, мы-то с тобой неплохо устроились, — Адайн подмигнула Эль, но та осталась серьезной.

— У меня такое же чувство возникло рядом с Рейном. Ему самому требовалась помощь, но вышло так, что он помог мне.

— У нас с тобой ужасный вкус. Ну их, этих Л-Арджанов. Пусть сидят себе в Черном доме, найдем кого-нибудь получше?

— Кого? — засмеялась Эль. — Послушаешь отца и присмотришься к Дериту?

— Он симпатичный. Возможно, я смогла бы его перевоспитать. Есть у меня определенные силы, которые заставляют слушаться, знаешь ли. — Эль скривилась, не поддержав шутки, и Адайн добавила: — Мы заберем Рейна, обещаю, даже если ради этого придется разобрать весь Лиц по кирпичикам.

— Спасибо. — Помолчав немного, Эль осторожно спросила: — Твой демон думает то же самое?

Адайн посмотрела на стоящую в стороне Кайсу.

— Она редко говорит, но всегда поддерживает все, что я решаю сделать. А твой разве сомневается?

— Нет, Леми тоже поддерживает. Но его шутки меня раздражают. Ему дай возможность, так он только болтать и будет.

— Это же твои шутки. Демон не может сказать больше того, что думаешь или чувствуешь ты. Мне говорили, они становятся тем, кого мы потеряли. — Адайн не сразу добавила: — Хотя обычно мы теряем себя.

Эль села на кровати, поджав ноги, и расправила на коленях подол юбки.

— Если так, то Леми — это шебутной ребенок, которого во мне убил отец.

— А Кайса — мать. Она постоянно говорит: «Девочка моя», и у меня сердце сжимается. Она как будто по-настоящему рядом и готова защитить любой ценой.

«Держи спину прямо», — повторила Адайн. Хватит на сегодня жалоб, маленьких и слабых в Канаве съедают первыми.

— Но мы и сами с этим справимся. Раз уж сказали, что боремся, будем бороться до конца.

Адайн ткнула Эль в бок, и та сначала пискнула от неожиданности, а затем рассмеялась.

***

Отец читал в гостиной утреннюю газету. Эль сидела в своей комнате, чтобы не встречаться с ним лишний раз. Из открытых окон доносились голоса слуг и звон посуды. До гулявшей в саду Адайн никому дела не было. Все уже знали, что это — ее ритуал, который она всегда выполняет перед завтраком.

Сделав еще один круг, девушка наклонилась к корням дуба, будто поправляла обувь, вытащила письмо и торопливо сунула в карман юбки, после чего продолжила прогулку все тем же неспешным шагом.

Это была первая записка за более чем месяц жизни в Ре-Эсте, но лучше бы ее не появилось вовсе. Они с Каем договорились: если что-то случится, и они не смогут увидеться, он передаст послание через Ксолью или Антонию, которым под силу проникнуть куда угодно. Письмо будет предупреждением. Замеченная в доме крыса — знаком бежать.

Совершив последний круг, Адайн неторопливым шагом вернулась домой, чинно поднялась по лестнице, закрыла дверь своей комнаты. Там она с громким вздохом бросилась на кровать и разорвала конверт. Он намок от росы, но бумага и чернила остались нетронутыми. Ни приветствия, ни подписи — только скупой текст.

«Вир знает, что я стал инквизитором. Нелан поможет нам, я поговорю с ним сегодня. Проверь отца. Я приду за тобой вечером».

Адайн с облегчением вздохнула. Ничего не случилось, Кай всего лишь хочет встретиться. И он, наконец, помирился с Виром и поделился с планом. Видеть разлад в их непутевой семье было неприятно, хоть и молчание Вира задевало.

Адайн вопросительно посмотрела на Кайсу. Интересно, с чем связана просьба проверить отца? Кай что-то узнал о нем? Но что нужно найти? Демон строго ответила:

— Что угодно. Это лучше, чем сидеть на месте. Ты справишься. Всегда справлялась.

Адайн кивнула. Еще раз прочитав послание, она спустилась. Слуги уже накрыли завтрак. Отец цедил кофе медленными глотками. Эль сидела на другом конце стола, молча смотрела в окно и тоже пила кофе. Адайн набросилась на еду, но не чувствовала вкуса — все мысли крутились вокруг «проверь».

— Чем ты займешься сегодня?

Отец отложил газету. Он смотрел пристально — впервые так внимательно и цепко, и Адайн стало нехорошо от этого тяжелого взгляда, но она улыбнулась в ответ:

— Я вчера закончила Книгу Арейна, теперь хочу начать Книгу Еларма. После, если ты позволишь, я прогуляюсь.

— Куда ты собираешься?

Адайн посмотрела на Эль, та ответила таким же недоумением.

— Не знаю, может быть, в Королевский парк? Я слышала, туда прилетели лебеди. — Она потянулась к яблокам, старательно прикрывая волнение традиционными поступками. А яблоки она любила и ела каждый день.

Отец нахмурился, на лбу, точно трещина во льду, проступила глубокая складка.

— Это неверное решение, Адайн. Тебе лучше остаться дома.

— Почему? — воскликнула девушка и надула губы. Отец всегда покупался на это: он годами смотрел на портрет дочери с таким же капризным лицом, и вот, наконец, мог видеть его вживую. Но сейчас глава Церкви лишь сурово сдвинул брови:

— Ты останешься дома, и это не обсуждается. — Отец ухватился за трость, встал и с еще большей строгостью посмотрел на девушек: — Вы обе будете сидеть дома.

Едва он скрылся, Эль пересела поближе и шепнула:

— Что случилось?

— Не знаю. Может быть, он что-то заподозрил? Так или иначе, времени у нас немного. Кай собирается в Черный дом, а я должна проверить отца. — Адайн сделала несколько больших укусов, но только с одной стороны яблока, чтобы побыстрее добраться до косточек.

— Проверить?

Адайн огрызнулась:

— Да. Или ты хочешь вечно сидеть и ничего не делать? Отец говорил, что сегодня заседание Совета. Он скоро уедет.

Она выковыряла косточки и убрала в карман. Нужно о себе позаботиться. Если ничего, связанного с землей, рядом не окажется, она станет беспомощна, чутье же говорило, что магия сегодня понадобится.

Эль решительно ответила:

— Я помогу. Мы должны попасть в его кабинет. Это не так сложно, — она покраснела. — Если он что-то прячет, то только там.

— Хорошо. Пусть только уедет.

Я-Эльмон не заставил себя долго ждать. Выглянув в окно, Эль сообщила:

— Отец выехал за ворота. — Она стала деловито рассказывать: — До Дома Совета ехать около двадцати минут, столько же нужно на дорогу назад. Собрания длятся не меньше часа. Из всех слуг отец доверяет прибираться у него только Хамре. Ключ от кабинета он носит с собой, а вот она — нет. Сегодня она должна отправиться на рынок, и тогда мы сможем войти.

Адайн одобрительно улыбнулась:

— Ты часть Крысиного совета.

— Отец слишком часто молчал, и я пыталась узнать правду сама.

Минут через пятнадцать или двадцать Эль снова сообщила:

— Они уходят.

Адайн выглянула: через сад с видом генерала шла Хамра, старшая горничная, а за ней семенила девушка с корзинкой для продуктов.

— А как мы попадем в ее комнату?

— Хамра скрывает это, но я замечала, что она начала путаться и забывать. Поэтому она не запирает свою дверь и не носит ключи с собой — они не раз терялись.

Они выждали еще немного, затем Эль ушла и вернулась уже с ключом.

Снизу доносились голоса слуг, но на втором этаже стояла тишина. Пока Адайн следила за лестницей, Эль открыла дверь. Они шмыгнули внутрь и заперли кабинет.

Как и все в доме, комната мало соответствовала словам Церкви о важности отказа от излишеств. Шкафы и стол из красного дуба так и кричали, что они стоят ни один десяток тысяч киринов, а таких роскошных бордовых кресел не было даже в королевском дворце. Целую стену занимал книжный шкаф, и все книги шли как на подбор: в кожаных обложках, с золотым тиснением. То тут, то там попадались дорогие безделицы: массивные часы в серебряной оправе, алмазная статуэтка ворона, янтарная лампа в виде женщины, сложившей руки в молитве.

У стола стоял глобус. Адайн видела подобные в домах Детей Аша: они открывались, если потянуть за верхнюю часть. Внутри были бумаги, но ничего, кроме дат и длинных рядов цифр и имен, в них не нашлось. Вспоминая, как они лежали, девушка аккуратно убрала их назад.

— Я не знаю, что искать, — призналась она, подходя к столу.

— Все что угодно против отца, — решительно откликнулась Эль и потерла руку, где еще совсем недавно красовался синяк. — Я однажды видела, что у него есть шкатулка в форме книги. Я проверю. — Она распахнула створки шкафа.

Адайн села в кресло и открыла первый ящик: портсигар и книга. Пролистала страницы и, не найдя зацепки, потянулась к следующему. Заперт. Она провела пальцем вокруг замка. Металл и дерево — хорошо знакомое сочетание. Сфокусировав взгляд на переносице, Адайн позволила миру стать нечетким, а затем моргнула. Через воздух протянулось золотое кружево — учитель называл его нитями, а способных к магии в шутку окрестил клубками для вязания.

Адайн соединила указательный и средний пальцы, провела по нитям, точно сплетала кружево в новом узоре. Дерево посыпалось мелкой крошкой, обнажая сталь, пока не превратилось в труху, и замок упал на пол вместе с остатками дверцы.

Эль обернулась на шум.

— Что ты делаешь? Как мы это объясним?

— Никак. Я не уверена, что вечером мы еще будем здесь. Если мы не найдем ничего, то что нас держит?

Эль, помедлив, кивнула и вернулась к перебору книг.

Внутри лежала кипа писем. Адайн поочередно прочла каждое.

— Кто такой Амран Я-Дескал?

— Глава Северной Церкви.

— Он, — Адайн замешкалась. Она не могла сказать «мой» и не могла сказать «наш». — Родственник?

— Дальний. Эта ветвь рода давно отделилась.

Адайн кивнула. Обычное приглашение на вечер — не стоило и спрашивать. Следом шло письмо от Крейна У-Дрисана. Торговая гильдия хотела оплатить ремонт Западной Церкви и просила взамен снизить церковный налог для себя. Адайн раздраженно отбросила письмо и взялась за следующее, затем еще одно и еще.

Весь ворох она сунула назад и принялась за третий шкафчик. Погладила дерево рукой, прощупывая его, переплела пальцы, и снова материал истончился, а замок выпал. Но голова ответила на это легким гудением и чуть более настойчивым покалыванием в висках.

Эль обернулась:

— Ты все можешь? — в голосе слышался трепет.

— Нет, — раздраженно буркнула Адайн. — Камень и металл мне не подчиняются. Я не чувствую в них… Души. И если рядом нет ничего, связанного с землей, я бессильна, так как из пустоты не сделать что-то. А будь иначе, я бы утопила Рейна в сточных водах, когда мы встретились! Не мешай!

Эль резко отвернулась, и Адайн почувствовала вину, но промолчала и взялась за стопку. Первым лежал рисунок. Бумага пожелтела от времени и была засаленной, словно ее долго держали. Детская рука нарисовала девочку, мать и отца у церкви, которая угадывалась по разноцветным пятнам на крыше.

Адайн так близко поднесла рисунок к лицу, словно искала в нем секретное послание. Неужели это ее?

— А что случилось с мамой?

Эль повернулась с поникшим видом.

— С твоей мамой, — она вздохнула. — Умерла от чахотки, когда тебе было три. Отец часто вспоминал ее. Кажется, он по-настоящему любил ее.

Адайн поджала губы. Детства она не помнила, первые воспоминания были связаны с усталостью и страхом. Она всегда думала, что это обычный эпизод из жизни в Канаве, а они, видимо, относились к тому дню, когда Дети Аша забрали ее, и она сбежала от них.

Как же все могло быть иначе!

По телу прошла дрожь. Адайн отложила рисунок. Не время.

Далее следовала заметка из «Новости Лиц». Ее вырезали, но Адайн узнала издание по шрифту: сотню раз видела такой в газете на столе Вира. Заголовок гласил: «Дети Аша убили сына главного судьи». Маленький текст рассказывал, что мальчика похитили и потребовали выкуп. Гикарт Ю-Дирт привел полицейских, и во время побега дети Аша ранили ребенка, он умер на руках отца. Похитителей отправили в Черный дом для проведения расследования.

Вздохнув, Адайн положила заметку на рисунок. Следующая принадлежала «Северному рабочему». На бумажной фабрике нашли девочку шести лет. Неизвестный забрал ее из дома. Ребенка отправили в приют до выяснения обстоятельств.

Отец искал ее? Берег воспоминания? Адайн схватилась за птичку на груди и посмотрела на Кайсу. Демон только нежно улыбнулась в ответ. Эль перехватила этот взгляд и, подойдя к подруге, положила руку ей на плечо:

— Я видела, как отец прятал эти рисунки. Думала, они мои, хотела посмотреть, а он не давал. Переживать — нормально, я тоже до сих пор не понимаю, как мне жить.

«Держи спину прямо».

— Я подумаю об этом после. Давай искать. Хоть что-нибудь.

Эль кивнула:

— В книгах ничего, я помогу тебе со столом.

Она открыла верхний шкаф с другой стороны и стала просматривать исписанные листы бумаги.

Адайн перебирала заметки одну за одной, иногда между ними попадались корявые детские рисунки. Они казались чужими, как и вся эта жизнь. Адайн снова посмотрела на Кайсу, и та, поправив светлые волосы, произнесла:

— Ты знаешь, где и с кем твой настоящий дом.

Адайн уверенно взялась за последнюю записку — первую, так как стопку она перебирала с конца. Это было короткое письмо на белоснежной бумаге превосходного качества. Без подписи внизу, но мелкий аккуратный почерк был знаком. Она столько раз заглядывала за спину Вира, пока он что-то писал, писал, писал — профессор, казалось, только и жил ради того, чтобы писать.

«Уважаемый кир Я-Эльмон! Знающие люди счастливы за вас, что вы воссоединились со своей дочерью. Однако она слишком повязана с Детьми Аша и верна им больше, чем вам или даже самой себе. Обратите внимание, куда она ходит, пока вы отсутствуете. Дети Аша продолжают творить зло и отравлять невинных своими черными мыслями».

Хотелось грязно выругаться, плюнуть — прямо на этот ужасный ковер под ногами, разорвать бумаги и книги, поломать глобус. Бежать к отцу, ударить, и в «Три желудя» тоже бежать, кричать.

— Ты выше этого, девочка. — Кайса вскинула голову, в синих глазах виднелась твердость. Она подошла с видом королевы и продолжила: — Люди делают зло, потому что они слабы, но ты сильная, сильнее их, так не поддавайся.

Адайн протянула записку Эль.

— Кто это мог написать? — спросила та, дочитав. — Никто, кроме нас, не знал, кто ты.

— Один из нас и написал. Это почерк Вира, — стоило сказать, и внутри что-то треснуло. Да, может, Вир и знал о ее происхождении, и готовил, и делал это исключительно ради себя, но…

Он подобрал незнакомую девочку, которую избили. Лечил синяки и раны, разрешал ночевать, кормил — и ничего не просил взамен. Спеть, разве что. Научил читать, нашел учителя магии. Подарил флейту, стоило лишь обмолвиться, что она хочет играть.

Вир стал отцом: возможно, эгоистичным, скупым на эмоции, но все-таки самым первым членом семьи. Он показал, что даже посторонние люди могут стать друг для друга семьей. Но нет, не стали. Не показал. Коротким письмом, полным высокопарных слов, он отказался от нее и ото всех.

— Но… — Эль только развела руками.

— Я была неправа, когда называла Кая ублюдком, — Адайн натянуто рассмеялась. — Вир сорвал куш. Столько лет он готовил меня, чтобы я сама захотела приносить ему информацию, а затем, когда это стало ненужным, решил избавиться. — Она снова вцепилась в серебряную птичку на груди. Уже который раз за день все перевернулось. — Кай! Он же собирается в Черный дом поговорить с Неланом. Это точно ловушка Вира, я должна предупредить его!

Адайн схватила Эль под локоть и потащила за собой. Та задела рукой стол, бумаги, шелестя, разлетелись по полу.

— Но… — она обернулась на них. Адайн только прорычала:

— Пусть валяются! Мы уходим отсюда.

Выглянув и проверим коридор, они выскользнули из кабинета.

— Отнеси ключ и приходи ко мне.

Адайн понеслась в спальню. Там она скинула неудобную коричневую юбку, дурацкую блузу с кружевным воротом и, стоя в одном белье, потянулась вверх всем телом. Мышцы приятно заныли. Довольно дурацких спектаклей.

Вошла Эль и, увидев переодевающуюся, смущенно юркнула за дверь. Адайн схватила ее за руку, втаскивая в комнату.

— Нет времени. Послушай, я пойду в «Три желудя».

Она достала из-под кровати котомку с вещами, которые носила до встречи с отцом.

— Я с тобой, — с готовностью откликнулась Эль.

— Нет. — Адайн вытянула темную блузу и прямые черные штаны, пару удобных ботинок. — Если что-то случится, себя одну мне будет легче защитить. И Каю тоже. Вдвоем мы никогда не пропадем.

Адайн надела блузу. Стоило поднять руки, широкие рукава открывали татуировки змеи и крысы. Из-за отца она могла носить только то, что прятало их, но они были ее частью, и прятаться Адайн уже устала. Снятая одежда ощущалась тюремной робой, а надетая — собственной кожей.

— Я вернусь через два часа. Мы уйдем отсюда, а затем соберемся все вместе и придумаем, как спасти Рейна и что делать с Виром.

Адайн стянула ужасные длинные чулки из тончайшей шерсти и надела короткие, из более грубой ткани, затем любимые штаны с удобными карманами, в которых можно спрятать что угодно.

Эль медленно кивнула. По потухшему взгляду Адайн видела, что ей нелегко: она боялась за остальных, мучилась от понимания своего бессилия — а может, ненужности.

— Я уберусь в кабинете и соберу наши вещи, а если отец вернется, совру что-нибудь на его вопрос, где ты. Будь осторожна. Если он поверил записке, он может следить за тобой.

— Я знаю. — Адайн надела ботинки и выпрямилась. — Но Кая опять надо вытаскивать из Черного дома. Ты тоже будь осторожна. Если отец вернется раньше, тебе придется удерживать его здесь любым способом. Все мои отцы опасны сейчас, — она невесело улыбнулась и обняла Эль.

— Увидимся через два часа.

Адайн сунула в карман яблочные косточки и пообещала:

— Через два часа.

Глава 29. Крыс так просто не поймать

В «Трех желудях» стоял непривычный шум: все вокруг суетились, беспокойно переговаривались, что-то снимали, убирали в ящики, двигали мебель. Адайн махала рукой, кивала, едва замечая, кому отвечает. Она бегом поднялась на второй этаж, толкнула дверь кабинета Кая — никого. Прибежала на третий — тоже заперто.

Адайн посмотрела в одну сторону коридора, в другую, раздумывая, что дальше. Дверь своей комнаты так и манила, хотелось еще хоть раз зайти туда, где она чувствовала себя в безопасности, попрощаться с домом. Вместо этого Адайн подбежала к другой двери и, быстро стукнув, надавила на ручку. Ката расчесывала волосы перед зеркалом. Заслышав шум, она вскочила с гребнем в руке.

— Адайн! — с мягким укором воскликнула Ката.

Та с удовольствием вдохнула запах ванили. Было приятно ощутить что-то хорошо знакомое, не изменившееся. Адайн опустилась на низкий круглый табурет и руками сжала резной край. Подруга рассказывала, что такие стояли в каждом доме на ее родном острове, и Вир сумел найти их в Лице. Заботливый Вир, ставший предателем.

— Ты знаешь, где Кай?

Пусть скажет, что он где-то здесь, собирает вещи. Или ушел к Дару Крейну, подписать очередные документы. Где угодно, только не в Черном доме!

— В Черном доме. Что случилось? — Ката села на табурет напротив — достаточно далеко, чтобы заметить физическую дистанцию, которую она держала со всяким.

— Он тебе рассказывал что-нибудь? Или Вир?

— Нет. Так что случилось?

Адайн, торопясь, рассказала о записке Вира, обещанной помощи Нелана, решении Кая. Ката прижала ладонь к губам и покачала головой.

— Ты мне не веришь?!

— Верю, — Ката медленно кивнула. — Однако это мог быть чужой почерк, просто похожий, или кто-то хотел подставить Вира. Мы должны предупредить Кая, я согласна с тобой, но давай не будем судить раньше времени. Вир не мог так поступить.

Ну конечно! Адайн знала Вира дольше остальных. Еще ребенком крутилась вокруг него, постоянно лезла, заглядывала во все бумаги. Затем они стали жить в одном доме, и кабинет Вира заменил им гостиную. Похожий почерк? Нет уж.

— Где Вир?

— Я не видела его со вчерашнего утра, — Ката смутилась, словно ответом признавала вину.

— Он сбежал. — Итог прозвучал громче и суровее приговора судьи.

Ката замотала головой и с упрямой, фанатичной верой ответила:

— Он не мог. Мы же семья.

— Почему не мог? Я видела его письмо, я знаю этот почерк лучше своего.

— Вир спас каждого из нас, — быстро начала Ката, точно давно заготовила речь. — По-разному, но спас. Он всегда заботился о нас. Слушал, помогал, был рядом. Да, Вир многое скрывал и часто упрямился, но без него мы бы не оказались здесь. Он поверил в каждого и заслуживает того, чтобы мы тоже поверили в него. Все это — ошибка, и мы должны разобраться.

Если бы она была права! Но Ката превращалась в слепца, едва речь заходила о Вире. Хотя все они оказались немногим лучше.

— Да, мы разберемся. Идем.

— Что ты задумала? — Ката заволновалась.

— Проверим его. Идем же, ну!

Единственный ключ от своего кабинета Вир всегда носил с собой. Но если кого деревянная дверь и могла остановить, то это не Адайн. Она ласково провела рукой по древесине. Хороший, крепкий дуб. Такие двери она «взламывала» уже не раз.

«Не того ты учителя нашел, Вир», — подумала Адайн со злостью, присаживаясь перед дверью. Учитель был опытным магом, это верно, но основной опыт он получил на улицах Канавы и сразу понял, что ученице нужны те же знания.

— Будь осторожна, девочка, — ласково проговорила Кайса.

Адайн переплела пальцы, дерево вокруг замка начало сыпаться. Ката нависала над ней и тревожно оглядывалась. Замок выпал, Адайн толкнула дверь. В кабинете стояла непривычная тишина — в ней еще слышался отзвук их долгих бесед и смеха.

— Что ты хочешь найти? — подруга лишь сильнее нахмурилась.

— Посмотрю, что он строчил все это время.

Адайн решительно распахнула правую дверцу стола. Внутри царил идеальный порядок: чернила — в одной стороне, ручки и карандаши — в другой, бумага — поодаль. Она приподняла пачку, но все страницы оказались чистыми, затем распахнула левую дверцу и увидела стройные стопки: документы — отдельно, письма и записки — отдельно, черновики, расчеты — на нижней полке. Хотелось ошибиться, но Адайн снова видела те же самые аккуратные маленькие буквы, ровные строки без единой помарки.

Записи Вира не удивляли разнообразием: он бережно помечал доходы и расходы, вел список дел, которые выполнял для Кая или королей Канавы, следил за финансами «Трех желудей». Длинные ряды цифр, идеально ровные таблицы — все это уже вызывало отвращение.

Адайн бросила на стол стопку писем.

— Поможешь?

Ката нехотя подошла. Адайн постояла немного, смотря, с каким лицом та перебирает письма, и спросила:

— Ты не хочешь искать что-то против Вира или рыться в чужой почте?

Ката уперлась руками в стол и подняла голову:

— Все и сразу. Я и следила, и обманывала, но я знала, что это необходимо, без этого никак. А сейчас не знаю. Мы хотели воевать с миром, а не друг с другом. Что с нами произошло?

Адайн положила ладонь рядом с рукой Каты, но не позволила себе коснуться ее, зная о нелюбви к чужим прикосновениям.

— Я знакома с Виром дольше остальных, и мне также тяжело это делать. Но я видела ту записку. Я узнаю его почерк даже сонной.

В молчании они продолжили брать письма одно за другим и читать.

— Лаар Семиликий! Я нашла. — Ката протянула лист дрожащей рукой. — Ты права.

Короткая записка, помеченная вчерашним днем. «В полдень Третье отделение возьмет его».

— Это про Кая, я должна предупредить его! Наверняка, Нелан по указке Вира отдал приказ арестовать его!

Адайн взглядом заскользила по сторонам. Проклятый Вир, даже часов у него не оказалось! Она ушла из дома около девяти. До северной части Прина, где стоял Черный дом, добежит минут за тридцать. За десять, если наймет паромобиль или карету.

— Я успею! — громко, точно обещание, воскликнула Адайн.

— Это не почерк Нелана.

— Да плевать! Я побежала, мне надо…

— Послушай, что если это ловушка? Вир бы не ушел, оставив то, что выдаст его. Может быть, он хотел, чтобы мы узнали?

Адайн сердито посмотрела в ответ:

— Пойми, мне не важно, я не оставлю Кая. Я заберу его снова и сколько бы еще раз ни потребовалось это сделать! Встретимся в шесть в четвертой гавани. Поторопи сборы. Мы должны исчезнуть сегодня же.

— Иди, — Ката не договорила, а Адайн уже побежала.

Она замерла перед дверью «Трех желудей», выискивая взглядом ожидающих водителей или извозчиков, и тут же крепкие руки схватили ее. Высоченный практик приподнял над землей, точно игрушку. Черная полумаска скрывала нижнюю часть лица, виднелись только глаза, холодные и жестокие. За его плечом стоял отец.

— Поставь! — рявкнул он.

Практик покорно опустил девушку, но хватку не ослабил.

— Эль, — отец горестно вздохнул, — я и подумать не мог, как далеко Дети Аша увели тебя к демонам. Я не допущу этого. Я помогу тебе.

Вир их предал, сомнений не осталось. Он предложил Я-Эльмону проследить, и тот верно исполнил приказ. Знал, что Адайн найдет записку и побежит в «Три желудя», подставив себя. Он хорошо их знал, как отец, и без труда предсказывал шаги своих бестолковых детей.

— Отец! — Сделав жалобное лицо, Адайн попыталась дотянуться до кармана, но практик почувствовал движение и сдавил руки чуть выше локтей.

— Я помогу очиститься от скверных мыслей. Я верю, что в тебе еще остался свет.

— Отец, мне больно! — закричала Адайн. Он вздрогнул, но не сдался.

— Я не могу тебе доверять, Эль. Ты не приняла того, что я хотел дать, и сделала неправильный выбор.

Кайса замерла рядом, готовая броситься на Я-Эльмона. Но что она могла!

Рука наконец дотянулась до кармана. Пальцы нащупали яблочные косточки.

— Только отпустите, мне больно! — со слезами на глазах крикнула Адайн.

Притворяйся, притворяйся так, точно от этого зависит жизнь, лги, как в последний раз, скользи, танцуй и ни за что не открывайся. Каждый урок Канава оказывался верным.

— Если ты пойдешь с нами, тебя отпустят.

— Конечно! Прошу, отец!

Я-Эльмон кивнул, и практик осторожно разжал руки.

«Проклятая брусчатка», — яростно подумала Адайн. Ничего. Даже чертов Лиц не победит.

Скакнув в сторону, она бросила косточки. Мир превратился в кружево и золото. Адайн схватилась за нити, быстро складывая пальцы в нужных жестах. Полетели пыль и каменная крошка, стебель взметнулся от земли, обвил ноги практика, потянулся отростками к глазам, ушам, горлу. Инквизитор схватил с пояса нож, попытался перерезать путы, но второй стебель обвил его запястья.

Отец бросился к Адайн, но она выставила переплетенные руки, и он отшатнулся, как от огня.

— Я не пойду, отец. Это ты сделал не тот выбор, а не я.

— Эль!

Она повернулась, готовая бежать, и чья-то рука обхватила шею, с силой рванула в сторону. Адайн попыталась шевельнуть пальцами, но вторая рука дотянулась до ее носа и прижала к нему вонючую тряпку. Она чувствовала себя кинутой под лед, тело немело, а легкие жгло, свет мерк. Во тьме раздались слова учителя, говорящего, что мало ломать двери — нужно уметь защитить себя, а затем исчезли и звуки.

***

Адайн проснулась неожиданно, точно резко вынырнула из воды. Тело отозвалось ноющей болью. Она несколько раз моргнула, пытаясь привыкнуть к свету, и отчаянно дернулась, но что-то крепко удерживало запястья и лодыжки.

Сидящий на стуле отец встрепенулся и ласково произнес:

— Тише, Эль, не стоит.

— Что ты делаешь? — Адайн забилась еще сильнее.

— Я лишь хочу вернуть тебя. Дети Аша действовали своими методами, и ты поверила им. Теперь я буду действовать своими. Ты вернешься к Яру. Послушание, смирение, молчание — самые верные слова.

Отец встал, опираясь на трость, подошел к дочери и, подняв рукав блузы, указал на татуировку змеи. Адайн скривилась и попыталась отодвинуться от его мерзких ледяных рук.

— Это их отметина. Ты росла, не зная, кто ты. Слушала грязные речи Детей Аша и даже не ведала, что есть другая сторона. Скоро она тебе откроется. Смирение и послушание всегда даются через боль, но ты справишься, ты моя дочь.

Отец с горестным вздохом отступил на шаг. Адайн выгнулась, чтобы оказаться как можно ближе к нему, и прошипела:

— Неужели ты в это веришь? Неужели ты дашь меня мучить так же, как мучают других?

— Да, Эль, я верю в то, что говорю и делаю. Конечно, и Церковь может сбиться с пути, это верно. Но мы не похищаем детей, не убиваем их. Я пытался дать тебе свободу, чтобы ты жила, и любила, и радовалась, но ты не смогла принять свет, ты упрямо тянулась назад, во тьму. Поэтому придется научить тебя слушаться. — Отец отошел к тяжелой железной двери. — Истинная любовь всегда рождается через боль. Скоро ты станешь той, кем была рождена, Эль, наследница рода Я, берущего свое начало от великого Яра.

— Меня зовут Адайн! — во всю силу легких закричала она. — Чертов ты старый ублюдок!

Я-Эльмон резко отвернулся, словно его ударили, и прошептал подобно клятве:

— Скоро ты вернешься ко мне, Эль.

Дверь со скрежетом открылась, затем хлопнула. Адайн вытянула голову как могла и оглядела комнату — камеру, скорее. Несмотря на большую площадь, кроме кровати и стула в ней не было ровным счетом ничего. Какой-то столб в углу, разве что. Она попыталась пошевелить пальцами, но рукавицы из крепкого, будто железо, материала сжимали так, что место осталось только для боли.

— Тихо, девочка моя. — Кайса присела на уголок кровати и провела рукой по волосам Адайн. — Ты сильная. Ты спасешь себя.

Дверь снова открылась. Сначала зашел церковник в строгой черно-белой форме, следом — практик в черном. Адайн задрожала, но крикнула:

— Убирайтесь к своему проклятому Яру!

Практик подошел к ней и ударил по губам. Движение кисти было четким и выверенным, перед глазами потемнело, а голова завалилась набок.

— Осторожнее, — сурово проговорил церковник. — Это племянница кира Я-Эльмона. Мы должны перевоспитать ее, а не покалечить.

— Ага, — буркнул практик, отвязывая пленнице руки. Адайн напряглась, снова огляделась, выискивая хоть что-то, способное помочь — ничего!

Легко подхватив девушку, инквизитор поставил ее на колени перед столбом и привязал к нему за руки, затем отошел в другой конец комнаты. Церковник открыл книгу:

— Ступив на земли нашего мира, увидели братья Яр и Аш…

Послышался звук рассекающей воздух плети.

«Держи спину прямо», — подумала Адайн, а затем тело пронзила боль, и спина тут же согнулась.

***

Эль сидела за столом с карандашом в руках. Она с силой наносила штрихи один за другим и вместо стройного светлого силуэта получилась темная грозная фигура. Раньше, стоило взять карандаш, утихала любая буря. Сегодня буря, наоборот, с каждым нажатием на бумагу лишь крепла.

Скомкав лист, Эль подошла к окну. Ветки старого дуба так близко подбирались к нему, что загораживали половину неба, но даже за ними было видно, что улица пуста. Два часа минуло, а Адайн не появилась. Эль вздохнула, прижавшись лбом к стеклу. Стоило пойти с ней!

— А дальше что? — хмыкнул Леми. — Думаешь, у тебя внезапно обнаружится способность к магии? Или ты научишься раскидывать злодеев одной рукой? Ты бы только помешала ей.

Эль огрызнулась:

— Не говори, что я бесполезная!

Леми пожал плечами.

— Я и не говорил. Каждый делает что может, просто ты еще не нашла свое «могу».

Эль уныло кивнула. Со двора донеслись голоса. Она выглянула: хмурый, озадаченный отец шел впереди, тяжело опираясь на трость, следом двигались двое в черных одеждах и полумасках. Практик, который заходил последним, указал садовнику на ворота, и тот, заперев их, шмыгнул к себе в сторожку.

— Они идут за тобой. — Взгляд Леми забегал по сторонам.

Кай ушел в Черный дом. Адайн отправилась за ним. Вир их предал. Оставались только она и Ката. Да, иной причины у практиков не могло быть.

Внизу хлопнула дверь. Послышался стук трости. Ни голоса, ни шаги инквизиторов не доносились, но Эль знала, кожей чувствовала, что они идут за отцом, тихие и незаметные, тени вместо людей.

— Леми! — прошептала Эль, с ужасом глядя на дверь.

Рыжий демон разом стал серьезен и собран.

— Ты справишься. У тебя были хорошие учителя. Ты уже убегала отсюда.

Эль вздрогнула. Когда она вернулась после побега, отец выслушал молча, а затем хлестко ударил по щеке. Отметина не исчезла даже в день обмена, и только маска скрыла ее. Стоило отцу чуть быстрее двинуть рукой, она вжимала голову в плечи — это давно стало инстинктом. Сейчас одной пощечиной могло не закончиться.

Забравшись на подоконник, Эль посмотрела на дуб, затем вниз, на землю. Во имя Яра, как она сделала это в прошлый раз? С Рейном было не страшно. Она знала: что бы ни случилось, он удержит ее. Но Рейн теперь далеко.

— Хватит! Ты можешь не меньше любого из них. — Леми шагнул к ней. — Слушай меня. Ты справишься, я знаю. Надо будет, ты и себя удержишь, и другого.

Из-за двери послышалось суровое:

— Эль!

— Я не одета! — взвизгнула она. — Минуту, отец!

Дыхание перехватило, сердце забилось в бешеном ритме. Эль, прыгнув, схватилась за ствол и ветки. Старый, надежный как сам мир дуб даже не шелохнулся. Шепча:

— О, великий Яр! — Эль спустилась и, выдыхая, припала к земле с блаженно закрытыми глазами.

— Быстрее! — крикнул Леми.

Она кинулась к воротам и вцепилась в боковую дверь, которую обычно до ночи держали открытой. Заперто.

— Лезь!

— О, великий Яр! — продолжая шептать, Эль неуклюже подпрыгнула, уперла носок в перекладину на решетке, подтянулась. Руки отозвались дрожью, но она все тянулась, тянулась, выше и выше. Кое-как перекинула ногу, зацепилась краем юбки за выступ, мешком рухнула вниз. Охнула от боли.

— Беги!

Эль поднялась с тяжелым дыханием. Она обернулась на окно, в котором уже маячили тени, и бросилась по улице, не разбирая дороги. Оказалось, одна домашняя туфля соскользнула, когда она падала — сбросив вторую, Эль побежала дальше. Брусчатка царапала ноги через чулки и жгла холодом.

Девушка остановилась, переводя дыхание. Порванный край юбки лежал на земле неопрятным хвостом. Она оторвала его и бросилась дальше.

Вдали замаячили огни Рин-Рина. Эль, натыкаясь на прохожих, под их крики и ругань кинулась к «Трем желудям». Внутри обязательно будет кто-нибудь. Это же их дом. Там помогут.

Но больше не стояла у двери охрана, ушли зазывалы. Эль проскользнула внутрь и замерла. Исчезли игроки, крупье и официанты, столы, стулья, ширмы. Было так тихо, что мир показался замершим. Внутри все так же оцепенело.

— Эй! А ну убирайся!

Эль с надеждой уставилась на парня. Он носил бежевую форму: расстегнутую, помятую, но именно ту, в которой ходили официанты «Трех желудей».

— Что происходит? Где все?

— Мы закрыты, — буркнул парень. — Убирайся, здесь не подают и не кормят бесплатно.

— Как закрыты? — Эль всплеснула руками затем, понурила плечи, мечтая спрятать куда-нибудь порванную юбку и грязные ноги. — «Три желудя» работают целый день!

— Нас продали. Все уехали.

— Все?

Официант насупился:

— Да. Что непонятного-то? Убирайся, или я тебя вышвырну. Не побрезгую ведь.

Он с угрожающим видом шагнул вперед. Эль попятилась, затем круто развернулась и выскочила на улицу.

По одну сторону маячили огни продажного Рин-Рина. По другую виднелись темнеющие дома Канавы. Она стояла посередине, глядя на свои черные, саднящие ноги в порванных чулках и ободранную юбку, и не решалась пойти ни налево, ни направо.

А куда? Что дальше?

Напуганная Эль посмотрела в зеленые глаза Леми. Дочь главы Церкви. Воспитанница пансионата на Лене. Девушка, которая знала всю знать Лица. Та, что заняла чужое место и теперь вернулась в Канаву, где родилась. Каков же путь!

Так куда?

Демона Рейна скоро убьют. Кая и Адайн, вероятно, уже схватили. Где Ката — неизвестно. А ее саму будут искать практики Инквизиции. Эль рассмеялась, точно сумасшедшая.

— Хотела найти свое место — получай!

Выдохнув, она задрала подбородок повыше и вошла на улицы Канавы. Крыс так просто не поймать. А она тоже крыса, даже если притворялась другой столько лет.

Глава 30. Построить мир

Ката открыла калитку для слуг, прошла через сад, держась поближе к ограде, и постучала в дверь черного входа. Выглянула маленькая плотная женщина в белом чепце:

— Ох, девочка, заходи скорее! — Аита суетливо махнула руками.

Ката шмыгнула внутрь. На кухне служанка усадила ее за длинный стол и вернулась к делам, приговаривая:

— Давненько я тебя не видела, милая. Что же ты, совсем забыла обо мне? А я столько раз готовила твои любимые лимонные пирожные, все ждала, что ты придешь!

Ката с удовольствием вдохнула запах чеснока и базилика. Этот аромат ассоциировался с домом — Гоат вообще славился пряностями.

— Как твоя нога?

Женщина, остановившись, улыбнулась:

— Я как упала, так думала, всегда теперь буду хромать, но кир Нелан нашел лучшего врача, а уж сколько денег потратил на лекарства! — Она перешла на доверительный шепот: — Бонан видел счет, это же больше нашего годового жалования!

Аита снова засуетилась и загремела чашками. Слуги позволяли себе называть Нелана по имени, потому что души в нем не чаяли. Большинство из них знали его с пеленок и относились как к собственному сыну.

— Кир Э-Стерм дома?

Аита обернулась с лукавой улыбкой:

— Дома, но принимает гостя. Давай мы с тобой попьем чай, а там, глядишь, наш кир освободится.

Ката отвела взгляд: лучше не думать, о чем шепчутся слуги.

Что-то коснулось ноги, она подскочила и дернулась в сторону. Кошка. Она потерлась черной мордочкой о ножку стула и пушистым хвостом тронула сидящую. Ката осторожно погладила ее по спинке. Шерсть у кошки была мягкая, шелковистая, но и это касание напомнило о близости чужих рук, и она сморщилась.

Аита поставила чашки и разлила чай. К аромату чеснока с базиликом добавились мята, чабрец и смородиновый лист.

— Попробуй, я сама готовила сбор, — улыбнулась кухарка. Ката улыбнулась в ответ и сделала глоток. Служанка добавила: — В этом году в окрестностях Лица столько трав наросло!

Ката тут же отодвинула чашку. В окрестностях Лица, значит. Вот только город окружали фабрики, и о том, как ядовиты отходы и дым, год от году говорили все больше.

— Очень приятный вкус, — выдавила девушка.

Аита отмахнулась и, придвинувшись, с интересом спросила:

— Что же ты давно не заходила к нам, милая? Неужели это кир Нелан тебя обидел? Он с детства был несносным мальчишкой!

А прежде Аита говорила, что он рос самым тихим и послушным из всех детей — а у него было трое братьев, — и это больше походило на правду.

Ката познакомилась с Неланом благодаря Адайн. С некоторыми из Детей Аша та по-прежнему общалась — в основном с теми, кто в детстве мог приютить ее или накормить. Когда один из них вернулся с Гоата, Адайн устроила им встречу, надеясь, что разговоры о родине порадуют подругу. Однако на вечере были лишь бесконечные споры о судьбе Кирии, а земляка Ката так и не увидела. Когда она рассказала о встрече Виру, он заинтересовался, узнав, что на ней присутствовал Нелан Э-Стерм, возглавлявший тогда Второе отделение.

Только спустя несколько месяцев Вир попросил сопровождать ее на встрече и познакомиться с Неланом поближе. Просьба звучала не ново. Ката отлично умела входить в доверие, слушать или оставаться незаметной, и Вир и Кай просили ее об этом, когда требовалось узнать. Тогда она уже понимала, что Вир замыслил против Совета что-то решительное и смелое, и не удивилась, что ему понадобился один из лидеров Инквизиции.

Ката и Нелан начали общаться. Она вела его в точности по плану Вира: когда умер прежний глава Инквизиции, она убедила Нелана, что не стоит играть в полную силу, ему не нужно это место. Когда Ригард В-Бреймон победил, план изменился: теперь Нелану следовало захотеть возглавить Инквизицию. Сейчас, зная о выборе Вира, Ката увидела все в другом свете: ее руками он пытался заставить Нелана точить зуб против одного из шестерки и желать места в Совете. Любая обида способна прорасти в ненависть — так однажды сказал Вир.

— Ката, девочка, — настойчиво повторила Аита. — Неужели этот мальчишка тебя обидел? Почему ты так долго к нам не заходила? — Женщина лукаво улыбнулась: — Или вы виделись в другом месте?

Ката почувствовала, как заалели щеки. Нет, не виделись. Не заходила, потому что устала от молчания Вира, устала обманывать Нелана. Устала закрывать на все глаза. Только сегодня что-то изменилось.

— Мы оба были заняты.

Аита понимающе кивнула.

— Да, кир Нелан в последнее время постоянно в Черном доме, а возвращается сам не свой. Ну что же не пожалел его отец, отдал в эту проклятую Инквизицию, — она потрясла кулаком.

Ката быстро кивнула в ответ. Члены рода Э всегда служили Инквизиции, выбор Нелана не отличался количеством, хотя он не раз признавался, что мечтал о другой службе.

Донеслись голоса — двое шли по коридору. Баритон принадлежал Нелану, второй, более низкий — Виру. Стоило услышать его, и все внутри перевернулось, Ката вскочила.

— Ох, милая, ты что?

Она уже не слушала Аиту и побежала в гостиную.

— Ката? — Нелан замер, не успев сесть. Сидевший в кресле напротив Вир даже не шелохнулся, лишь бросил привычное:

— Рад видеть тебя.

Ката повернулась к нему:

— Почему ты ушел?

Солнце заливало комнату, а Вир сидел против него, и фигура казалось нечеткой, точно он ускользал.

Заглянула Аита:

— Я принесу вам чай. Чай — это всегда хорошее дело, знаете ли, — она удалилась, бормоча себе под нос.

Вир улыбнулся:

— Верно сказано. Присядь, Ката, — он сделал приглашающий жест, точно был хозяином дома.

Девушка выдохнула и села. Ей всегда нравилась эта гостиная: маленькая, светлая. Здесь пахло свежими цветами и старыми книгами, а в холодные дни в камине весело трещал огонь. Над ним висела картина с парусником, и так легко удавалось представить себя на этом паруснике, через соль и ветер плывущей домой, на Гоат. Сегодня гостиная разом потеряла свой уют, и взгляд уже не останавливался ни на картине, ни на камине, ни на окнах — только на Вире.

Нелан сел рядом и обеспокоенно посмотрел сначала на нее, затем на него. Царило тягостное молчание, и даже когда Аита принесла чашки, к чаю никто не притронулся.

Вир вздохнул:

— Я не уходил. Я лишь задержался с возвращением.

— А письма? — Ката с надеждой посмотрела на него. Это еще могло оказаться ошибкой. Они неверно поняли. О Лаар, пусть так и будет!

— Я действую в соответствии с планом и только, — Вир пожал плечами.

Ката почувствовала, как задыхается. Он… Подходящих слов не нашлось. Вир слишком много для нее значил, чтобы описать понимание нанесенного им удара. Не словами это было — так, скорее, била рука по щеке, крепко сжималась на горле ладонь. Ощущения, которые хотелось забыть, но не получалось.

— Кай ушел в Черный дом!

— Это его работа.

От холодного тона стало еще теснее в груди.

— Почему Кай ушел в Черный дом? — удивился Нелан.

Вир поспешно его заверил:

— Ничего важного. Это часть плана.

Ката ухватилась за услышанное:

— Вир, ты сказал Каю, что Нелан поможет найти Рейна.

— А что с Рейном? — Нелан окончательно растерялся.

— Хватит, — Вир улыбался, но взятый тон отдавал угрозой. — Идем, Ката, нам есть что обсудить. — Он поднялся, но она осталась сидеть, зная, что наедине с ней Вир сможет сказать любую глупость, а она все равно ему поверит. Ката вцепилась взглядом в Нелана, словно он был спасительным плотом, и рассказала:

— Совет знает, как уничтожить демонов. Именно это он хочет сделать с Рейном.

Нелан встал следом. В голосе прозвучала ответная угроза:

— Ты же говорил, Рейн знает об этом.

— Так ты знал! — воскликнула Ката.

— Мы все согласились рискнуть.

Ката коснулась маленького револьвера, который висел на поясе, прикрытый коротким плащом. Вир подарил его, сказав, что это на случай, если кто-то еще раз посмеет коснуться ее против воли. Ката всегда брала с собой оружие, выходя на улицы Лица, и впервые его захотелось использоваться по-настоящему. Вир коснулся ее: не тела, но души, и оказалось, эти прикосновения задевают больнее.

— Ката. — Нелан повернулся к ней. Она заметила, что от солнца его веснушки стали ярче. — Расскажи, что у вас происходит и чем я могу помочь?

Ката не сдержала улыбки. Помочь. Нелану можно верить. Он на их стороне. За этим она и шла: узнать, чего он хочет и стоит ли рассчитывать на него, если Адайн не успеет, и Кая схватят.

— Рейн попросил нас о помощи, он не знал, что его демона убьют. Кай вступил в Инквизицию, чтобы узнать, где его держат. Вир пообещал, что ты поможешь, и Кай пошел поговорить с тобой, но ты здесь, а мы с Адайн нашли записку, где говорилось, что «Третье отделение заберет его в полдень». Адайн пошла предупредить Кая. А где искать Рейна, мы так и не знаем.

— О четвертом этаже вообще мало кому известно.

Ката уставилась на него. Все знали, что Черный дом состоит из трех этажей вверх и трех вниз. Но если есть четвертый?..

— Вир?.. — с выразительным нажимом спросил Нелан.

Тот ни взглядом, ни выражением не выдавал растерянности или волнения. Он опять пожал плечами, точно говорил о пустяках:

— Я лишь действую по плану. Мы всегда убирали тех, кто мешал нам. Разве сейчас что-то изменилось?

Ката вздрогнула и обхватила себя руками. Да, Вир спас ее однажды. Он слушал, делал подарки, учил. И она так легко купилась на первое же добро, которое ей сделал посторонний человек, не сумев разглядеть, что за ним.

— Вир, наш план про другое! Не против друг друга! — воскликнула Ката. — Мы заберем Рейна, он не должен пережить все это.

— Я же пережил.

Он подошел так близко, как давно никто не был. Ката чувствовала его дыхание и могла разглядеть каждую родинку. Она посмотрела на щеку: черная щетина на оливковой коже. Колючая, наверняка. Когда она видела Вира, ее не мучили воспоминания о чужих прикосновениях. Ей самой хотелось его касаться.

— Вир! — Ката сцепила руки в замок, лишь бы не поднять их, не коснуться щеки. — Вот именно, ты сам это пережил, так зачем обрекать Рейна на те же страдания? Почему ты предал Адайн и Кая? Неужели твоя месть дороже?

Вир улыбнулся, точно разговаривал с неразумным ребенком:

— Дело не в мести. Я хочу как лучше для всех нас. Пока есть Совет, детей так и будут бить и клеймить, похищать, продавать. Никогда не кончатся забастовки, а люди продолжат гнуть спину и бояться, потому что их голоса заткнули. Я не смогу решить все это разом, но я попытаюсь.

Ката хотела что-то ответить, но не нашла верного ответа. Она стояла перед Виром, разом став безоружной и слабой, и только смотрела в его карие глаза, на плясавшие вокруг зрачка зеленоватые крапинки. Он спас ее тогда. И сейчас тоже всех пытался спасти. Просто не совсем правильно. Она объяснит ему.

— Ката, останься со мной, — Вир заговорил мягко, вкрадчиво. — Мы сможем построить мир без этого проклятого Совета, без молчания и смирения, и станем в нем, кем захотим.

Ката покосилась на Нелана. Он отвернулся к окну, но она знала, что он вслушивается, ему важен ее ответ. А ей оказалось достаточно чужого слова, чтобы вторгнуться в его жизнь и начать перекраивать в угоду Вира.

— Я хочу стать тем, кого груз прошлого не тянет к земле. Я не оставлю свою семью.

— Но оставишь меня?

— Не оставлю, пока ты часть этой семьи. Но часть ли, зависит от того, что ты сделаешь дальше. Мы должны забрать Рейна. Скажи, что ты ошибся, написав про Адайн и Кая.

Ласково улыбнувшись, Вир встал еще ближе. Всего сантиметр — и можно коснуться. Ката вздрогнула, задержала дыхание.

— Я не ошибся. Мы все выбрали борьбу. Кай и Адайн скоро поймут это, и даже Рейн поймет.

— А если нет?

Вир пожал плечами:

— Я не откажусь от плана. Изменю его, уберу или добавлю новые пункты, но не откажусь. Мне не нужны Адайн или Кай. Они лишь дети и не понимают меня. Но ведь ты не такая.

Ката напряглась. Не такая?

Нет, это только игра. Если ему не нужны Адайн и Кай, то и она ни к чему — уже сейчас или станет ненужной, едва начнет перечить.

Ката ударила Вира ладонью по щеке и отшатнулась от него:

— Ты предатель, а не семья!

Вир прижал руку к лицу и неверящим взглядом уставился на нее. Ката сама не верила. Она все-таки коснулась этой щеки, коснулась, как хотела с того дня, когда он забрал ее. На руке еще чувствовалось прикосновение, но вместо нежности оно сохранило боль.

Нелан встал перед Катой, будто ждал, что Вир попытается что-то сделать. Тот даже не посмотрел на него.

— Каттария!

Девушка сжалась в комок. Это имя звучало как приговор, как метка преступника или клеймо.

Каттария Меха. Так звали девчонку, которая хотела бегать быстрее ветра, чтобы ее никто не заметил, не утащил за собой, не коснулся чужими руками. В Лиц она приехала уже Катой, без фамилии и документов. Просто Катой, напуганной, боящейся чужих прикосновений и незнакомцев, но мечтающий начать все заново.

— Груз прошлого и так тянет тебя назад. Не отказывайся от будущего. Я знаю, что делать, и я дам тебе все.

— В прошлое меня тянешь только ты!

Нелан покачал головой:

— Вир, тебе лучше уйти, и больше не пытайся помешать нам.

Лицо осталось спокойным, осанка — гордой, но взгляд изменился, стал резким, холодным, как у шакала или дикого пса.

— Помолчи. Не надо играть в героя, ты на это не годишься.

— Говори что угодно, — Нелан пожал плечами. — Убирайся, Вир. Ты уже все сказал и все сделал.

— Каттария! А груз прошлого — это…

Нелан шагнул к Виру. Тот прорычал:

— Ты не знаешь, что она общалась с тобой по моей указке. Все ее прошлое — это работа ш…

Широко замахнувшись, Нелан ударил Вира по щеке кулаком.

— Она стоит всего, и мне достаточно этого знать.

Вир отпрянул, схватившись за лицо. Он выпрямился с полным ненависти взглядом и вышел из гостиной. В коридоре послышалось ворчание Аиты, а затем все стихло.

Ката стояла, не осмеливаясь поднять взгляд.

Вир спас ее, и она слепо ему верила, просто верила и закрывала на все глаза. Из спасителя он превратился в чудовище, а от этого чудовища спас другой. Она же так долго обманывала его и играла.

Нелан повернулся к Кате. Она выдавила:

— Вир не остановится. Он что-нибудь придумает, что угодно, лишь бы план продвигался.

— Пускай. Мы тоже не будем сидеть на месте. Рейна держат на минус четвертом этаже — для тех, о ком никто не должен знать. Кая я тоже найду. Дай мне немного времени.

Ката опустилась в кресло и спрятала взгляд.

— Нелан, Вир должен был договорить. Я…

Он взмахнул рукой, не давая ей сказать:

— Я знаю, какие слова начинаются на букву «ш». Первая часть сказанного мне не понравилась больше, честно говоря.

Ката непонимающе уставилась на Нелана. Он знал и так спокойно говорил с ней? Он — из великого рода, благородного происхождения, советник Инквизиции. Ладно Адайн, Кай, Вир — они сами на дне, но Нелан? С запозданием пришло понимание, что о ее обмане он теперь тоже знает.

— Да, это Вир попросил меня общаться с тобой. Ради плана. Я никогда не была честна с тобой.

Нелан сел. Ката отчаянно хотела поднять взгляд, чтобы увидеть выражение его лица, но не решалась.

— Насколько?

Мог бы кто ответить на этот вопрос! С Неланом было спокойно и легко, а его дом стал гаванью, куда хотелось сбежать от шума «Трех желудей» и переполоха, в котором жили Адайн и Кай. Она привязалась к нему и сотню раз обещала себе, что сейчас, ну вот сейчас, скажет правду. Но раз за разом продолжала врать — думала, ради семьи, а оказалось, ради одного лишь Вира.

— Сильно.

Ката подняла на Нелана взгляд и почувствовала нежность. Ну не мог такой, как он, быть инквизитором. Эти смешные курчавые волосы, пшеничного цвета усы, веснушки по всему лицу, как у уличного мальчишки. Не такой должен стоять во главе карающего органа. Он был слишком хорошим и для Инквизиции, и для нее. Она — грязь, а он — нет. Она даже молчала в присутствии других, чтобы этого никто не заметил. Молчать оказалось мало, и рухнул уютный мирок, который она нашла в пределах одной гостиной.

— Я надеялся на другой ответ, — медленно проговорил Нелан.

Ката едва не закричала. Во имя Лаара Семиликого, лучше бы он оскорбил ее или ударил — не впервой!

— Поговорим об этом завтра. А пока расскажи все, что ты знаешь, и мы подумаем, как забрать Рейна.

Ката вцепилась в полы плаща. Она ведь и плащ всегда носила, чтобы стать как можно незаметнее. Почему же сейчас он не срабатывал, почему на нее смотрели так, точно видели самое нутро?

— И еще надо найти Кая и Адайн, — жалобно сказала Ката. Затем повторила себе: «Поговорим об этом завтра» и рассказала, что узнала от Адайн, что они нашли в кабинете Вира и о тех догадках, которые появились после его туманных намеков. Она закончила вопросом:

— Кто может помогать Виру в Инквизиции?

Ноги снова что-то коснулась. Опять кошка. Она запрыгнула на диван, покружилась, потопталась и вытянулась рядом с бедром Каты, свесив передние лапы. Девушка осторожно почесала ее за ухом. Сердце сжалось. Дома у них тоже жила кошка и точно так же ложилась рядом, когда они с сестрой и мамой собирались вечером в саду и болтали. Будет ли у нее еще дом? Не комната в казино, а настоящий дом. С кошкой, конечно, иначе какой это дом?

— Я не знаю, но явно кто-то не меньше главы отделения. — Нелан вздохнул. — Я не ожидал от него. Вир всегда был молчалив и упрям, но такое!

— Мы ждали, что он будет действовать по сердцу, но как можно ждать этого от того, кто лишился сердца? — Ката одернула себя: слова прозвучали так, словно она оправдывала Вира. Довольно. — Нелан, почему ты нам помогаешь?

— Я уже говорил тебе: пока в Совете состоят такие, как В-Бреймон, покоя не ждать. Мы так и будем грызть друг друга, пытаясь отхватить кусок получше. Жизнь должна быть равной для всех. Время Совета, великих и благородных родов подходит к концу.

В светло-зеленых глазах загорелся озорной огонек. Без Совета Нелан воображал новый мир и мог говорить о нем часами. «Наивный», — с отчаянием подумала Ката. И Кай, и Адайн не верили в светлое будущее для всех, но верили в него для себя. Это желание было простым и понятным, какие-то мечты о равенстве, о единстве — нет.

— Нет, ты не понял, — Ката качнула головой. — Почему ты помогаешь нам? — она сделала упор на последнее слово. — Среди Детей Аша есть радикалы, и они тоже готовы действовать. Их цель ближе к твоей, чем наша.

Нелан вздохнул:

— Может и так, но я сделал свой выбор. Я верю в вас, даже без Вира.

Кошка спрыгнула и, покачивая хвостом, скрылась в коридоре. Аита ласковым голосом позвала ее.

— Но мы все из Канавы!

— А разве Ре-Эст лучше? Чем великие семьи отличаются от убийц и лжецов из Канавы? У них чуть больше денег, но они также прячут оружие под пальто, а ложь — за улыбкой. Это гнилой мир, как ты на него ни посмотришь: сверху, снизу, с востока или запада. Но что толку об этом говорить, если стоишь в стороне? — Нелан рассмеялся: — Я слишком стар, чтобы соглашаться жить в грязи. Пора что-то сделать.

Ката не сдержала ответной улыбки:

— Разве ты стар!

— Ката, мне тридцать шесть, — Нелан снисходительно улыбнулся.

«Как Виру», — вспомнила она и снова себя одернула.

Тринадцать лет разницы. А ведь той девчонке, которая уплывала с сестрой с Гоата, и Нелан, и Вир показались бы жуткими стариками. И даже повзрослев, она бы думала о них как об отцах. Но она — она, какой стала — научилась смотреть иначе, узнав мужчин куда старше.

— У нас говорили: «Честная старость лучше злой молодости».

— Спасибо! — воскликнул Нелан. — И моя честная старость велит вернуться к делу. Как давно ушла Адайн? Ты знаешь, что она хочет сделать?

Они проговорили не меньше часа, и за это время Нелан написал три письма от своего имени и еще одно по просьбе Каты и все отправил со слугой.

Хлопнула вдруг дверь, раздались мужские голоса, затем — возмущенный крик Аиты и мяуканье кошки. Нелан и Ката одновременно вскочили. В проходе появились инквизиторы в черном. Четверо в полумасках и один без нее.

«Лаар Семиликий, помоги!», — взмолилась Ката. Нелан шагнул вперед, заслоняя ее.

Мужчина без маски произнес:

— Кир Нелан Э-Стерм, вы подозреваетесь в связях с Детьми Аша и предательстве Кирии и Церкви. Каттария Меха, вы обвиняетесь в незаконном нахождении в Кирии и шпионаже.

Каттария. Всего один знал это имя. Тот, кто уже предал Кая, Адайн и Рейна. Тот, кто только что звал ее за собой.

— Уважаемые киры, покажите мне обвинение. — Нелан не дрогнул ни на секунду. Ката инстинктивно сделала шаг к нему, прячась за спиной.

Мужчина без маски достал из кармана свернутую бумагу и протянул Нелану. Со спокойным лицом тот развернул лист, пробежался взглядом. Ката посмотрела, но не успела прочесть ни слова, как Нелан уже вернул бумагу.

— Кир Э-Стерм, вы знаете порядок. Я попрошу не сопротивляться и пройти с нами. — Точно чувствуя вину, он добавил: — Если это недоразумение, Инквизиция разберется.

— Кир Дамран, верно? — Инквизитор кивнул в ответ. — Я знаю порядок, и я пойду с вами. Однако в отношении Каттарии, боюсь, произошла ошибка.

— Кир Э-Стерм, если это так, Инквизиция разберется, вы же знаете.

— Знаю, — эхом откликнулся Нелан. — Поэтому я хочу воспользоваться правом одного часа.

Практики уставились на Э-Стерма. Дамран переспросил:

— Правом одного часа?

— О нем не все знают, но вы, как старший инквизитор, должны быть осведомлены. Прежде чем проследовать по обвинению, каждый имеет право на один час, чтобы отдать распоряжения на случай, — Нелан сделал паузу, — долгого отсутствия. Естественно, под присмотром практиков.

— Кир Э-Стерм, против вас выставлено особое обвинение.

Ката вздрогнула. Рейн не любил рассказывать про работу в Инквизиции, но однажды поделился, что такое «особое обвинение» — приказ привести любой ценой. Его отдавали, когда человек был важен: мог обвинить другого или мешал кому-то.

Дамран смущенно признался:

— У меня отдельное распоряжение по поводу вас.

— Киры, я знаю, чего вам стоит невыполнение задания. Я незамедлительно пройду с вами, чтобы разобраться в этой ошибке. Однако, кир Дамран, скажите, против Каттарии у вас тоже особое обвинение?

Инквизитор быстро кивнул и стал походить на мальчишку, оправдывающегося перед учителем.

— Предательство входит в группу особых обвинений, вы же знаете.

Нелан извиняющим взглядом посмотрел на Кату. Она сделала к нему второй шаг.

Это все. Против пяти инквизиторов они бессильны. Дом продан, а семья оказалась в ловушке.

Ката прижалась к Нелану еще теснее и неожиданно взяла за руку, переплетая свои пальцы с его. Со всей страстью, с отчаянием захотелось завершить момент, когда все должно рухнуть, так, как она всегда боялась. Пока не стало поздно.

— Уводите их, — приказал Дамран практикам.

— Пойдем, не бойся, — шепнул Нелан, выпуская руку Каты, и шагнул к инквизиторам. Один из них ловким движением фокусника достал два тонких стальных браслета, соединенных цепочкой, и надел на руки Нелана.

Практик коснулся его кожи, когда застегивал их, Ката видела. Появились вторые браслеты. Сейчас он коснется и ее. Чужой. Перед глазами замелькали воспоминания: липкие тела, горячее дыхание над ухом, сотни, тысячи жадных рук. Эти руки проводят пальцами по коже, сжимают, тянут, душат, колют, бьют.

Дрожа, Ката схватила револьвер и наставила на мужчину.

— Ты не подойдешь ко мне! — прорычала она.

Практик прыгнул вперед. Нелан дернулся, но другой скрутил его и поставил на колени.

Крепкая рука схватила запястье и завела наверх. Револьвер выпал. Второй рукой практик сжал сзади за шею и надавил, заставляя низко склониться.

Перед глазами все потемнело, сердце застучало громче, и его биение отдалось в ушах.

Липкие.

Делающие больно.

Сжимающие.

Чужие руки.

К горлу подступила волна тошноты.

— Уходим, — скомандовал Дамран.

Щелкнули браслеты. Ладонь практика крепко сжала плечо.

Все вокруг плыло, и Ката отчаянно пыталась ухватиться за мысли, но они путались и сбивались, опаленные жаром чужих прикосновений.

Они не заберут Рейна. Не предупредят Кая. Не найдут Адайн. Не присмотрят за Эль. В четвертую гавань не придет никто, им назначили иное место встречи — в подвалах Черного дома. Вир забрал ее из одной тюрьмы, но передал в другую. Туда, где опять будет много боли и чужих прикосновений.

Глава 31. Победить лишь одному

На площади перед Черным домом выступал раздетый по пояс факир. Огонь в его руках ожил и затанцевал. Парень выдыхал пламя подобно дракону, и оно превращалось в диковинных птиц, разлетающихся по сторонам и опаляющих жаром. Крутил цепи с зажженными фитилями, и огонь — каждый мог поклясться! — двигался сам, принимая причудливые формы.

Перед зданием Инквизиции впервые собралась такая толпа. Сбежались клерки и адвокаты из контор напротив и наблюдали, как завороженные. Молодые инквизиторы смотрели, приоткрыв рты от удивления, и даже те, кто постарше, хоть и встали поодаль, не могли скрыть восторга в глазах. Перед черноволосым уже собралась внушительная горка киринов, а он только равнодушным взглядом скользил по сторонам да продолжал тянуть руки к огню, точно тот не мог обжечь его.

Это Адайн нашла Киро. Кай не знал, заметила она во время выступления магию, или ей приглянулся молодой факир, но однажды она просто привела Киро, и он стал частью Крысиного Совета, а затем его брат. Кай часто брал его с собой, когда предстояло договориться с кем-либо — слова в Канаве не всегда помогали, а вот магия была внушительнее их и даже внушительнее оружия.

Вдалеке пробили часы: девять утра. Толпа зашевелилась, засмотревшиеся зрители поспешили на работу, но Киро не обратил на них внимания, он продолжал крутиться и выдыхать огненных зверей, влюбленными глазами смотря на пламя.

Кай уходил одним из последних и успел шепнуть:

— Сожги все к чертям.

Киро улыбнулся в ответ:

— Это лучшее, что я слышал от тебя.

Кай зашагал к Черному дому, на несколько секунд задержался перед входом и рывком открыл дверь. На втором этаже маячила тощая светловолосая фигура.

— Анрейк, — Кай склонил голову с притворным уважением. Парень ответил тем же.

Тремя месяцами обучение инквизиторов не заканчивалось. После общих занятий и клятвы к ним приставляли другого инквизитора, равного по положению, чтобы учиться у него. Каю не понравилось, что ему достался Анрейк Т-Энсом, знающий его по театру. Тот, о котором он слышал от Рейна и даже Эль. Это казалось замыслом Д-Арвиля. На открытый разговоров тот не решился, видимо, ему хотелось понаблюдать со стороны, дождаться неверного шага.

Парень переминался с ноги на ногу и молчал. Кай холодно спросил:

— Кажется, ты должен чему-то научить меня? Молчать я уже умею.

— Что случилось с Рейном? — выпалил Т-Энсом.

Вопрос отдавал заданием Д-Арвиля. На его месте Кай тоже выбрал бы Анрейка: влекомый любопытством, тот бы даже не понял, что его используют, но честно выдал хозяину все, что узнал, чтобы вернуть расположение.

— Его выбрали королем. Неужели ты не знаешь?

— Знаю, — хмуро кивнул Анрейк. — Рейн будет достойным королем.

Кай едва не расхохотался. Принципы воспитания детей «послушание, смирение, молчание» явно были вбиты в Т-Энсома розгами и остались внутри подобно клейму. На грубое слово он не решался и лепетал про достойного короля — а как еще-то говорить!

— Ты ведь личный практик кира Д-Арвиля, верно?

Анрейк стыдливо опустил глаза:

— Уже нет.

Видимо, провинился. Кай разузнал, что род Т всегда служил в Инквизиции, и родственники Анрейка занимали достаточно высоких постов. Его разжалование отдавало позором и подразумевало обиду на Д-Арвиля, и на этом стоило сыграть.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Кай. — Рейн говорил, что ты всегда показывал себя лучше, чем он.

— Он действительно так говорил? — Анрейк помотал головой, словно отвечал на собственный вопрос.

— Я сам видел, как ты вел себя в театре. Не верю, что кир Д-Арвиль мог отказаться от такого личного практика.

Анрейк смущенно улыбнулся:

— Да это же ты… Я только помог.

Кай едва сдержал смех. Тогда, в театре, им попалась жалкая куча рабочих. Кай видел, как Анрейк борется с собой: он хотел защитить сестер и в то же время боялся убить — убить без приказа. Пришлось действовать самому. И как этот домашний мальчик справлялся с работой?

— Я не смог убить короля, — неожиданно выпалил Анрейк, зло сжав кулаки. — У кира Д-Арвиля был план, и он надеялся на меня, а я его подвел, — он осекся.

Кай мигом насторожился. Для Рейна убийство предателя Райса открывало роль защитника народа, верного слуги Совета. А чего хотел Д-Арвиль? Может, он на одной стороне с В-Бреймоном? Решили действовать наверняка: кто-нибудь из Инквизиции да убьет короля? Нет, глава Третьего отделения явно играл по своим правилам. Разгадать бы их — сделать это Кай собирался сегодня. Конечно, Вир обещал помочь и договорился о встрече Неланом, но Кай боялся, что у инквизиторов есть своя тайна, неизвестная профессору, и решил не ждать.

Анрейк добавил, заломив пальцы:

— Мне не следовало это говорить! Идем, нам пора. Есть задание.

— Рейн тоже не хотел убивать. Быть королем Кирии хуже, чем ноториэсом, уж поверь. Ты оказался правее его.

Анрейк, помедлив, осторожно спросил:

— Поэтому ты здесь?

Слова о короле подтвердили, что Анрейк действительно держит обиду. И к Рейну он относился хорошо. Стоило ли поговорить с ним и заручиться помощью?

— Поговорить? — холодно откликнулся Кирион. — А ты умеешь разве?

— Я здесь, потому что знаю.

Анрейк явно хотел спросить что-то, но Кай не дал этого, буркнув:

— Какое у тебя задание?

— Вместе с двумя практиками мы поедем арестовывать Гиртана Ф-Хела. Он член торговой гильдии, и его подозревают в связях с королями Канавы.

Кай мысленно выругался. Покидать Черный дом сейчас некстати. Хотя делать это не придется, если он выиграет еще немного времени.

— Хорошо. Когда мы уходим?

— Чем быстрее, тем лучше. К двенадцати нам следует быть здесь — приказ кира В-Бреймона.

«К двенадцати», — Кай насторожился. В это же время он должен прийти к Нелану на разговор. Не любил он, когда что-то совпадало.

— А что будет в двенадцать?

— Не знаю. Идем, надо найти наших практиков и получить документы.

Они подписывали у главного инквизитора обвинение, когда по всему зданию задребезжали звонки. Старик вскочил:

— Пожар!

— Мы должны всех вывести! — с готовностью откликнулся Анрейк, смотря на главного инквизитора в ожидании распоряжений.

— Помогите-ка мне спуститься, юноши. Остальные сами выйдут, неглупые!

Анрейк открыл и закрыл рот, затем протянул старику руку, и тот вцепился в нее крепкой хваткой.

Инквизиторы, точно шустрые муравьи, вышли из кабинетов и классов и волной устремились на улицу. Кай бросился к лестнице, но не спустился с остальными, а поднялся на третий этаж и там забежал в туалет, пережидая, пока Черный дом опустеет.

Перед Киро сдавался даже камень. Его огонь всегда разгорался быстро и яростно и не жалел никого. Возможно, Рейна выведут — на этот случай за инквизиторами будет следить Коли. А нет, так это время Кай использует, чтобы влезть в их тайны.

Он выждал минут пять, выглянул — пусто! — и вышел в коридор. Добравшись до двери Д-Арвиля, инквизитор достал из кармана несколько железных крючков, нащупал штифты, сдвинул их с места, и замок открылся.

Пробежав через приемную, Кай ворвался к Д-Арвилю. Его дверь осталась нараспашку. На столе в беспорядке лежали документы — должно быть, глава отделения услышал звонок и поспешил вниз, не закончив работу.

Времени оставалось немного. Сжигать Черный дом Киро не собирался, скорее, он устроил представление: напустить дыма да выгнать всех, оставив Кая наедине с переписками и документами. Тот хотел осмотреть два кабинета: Д-Арвиля и В-Бреймона.

Взглядом отмечая положение каждой вещи, запоминая порядок бумаг, загнутые углы, замявшиеся края, Кай перебрал бумаги на столе. Сплошь докладные записки да отчеты по заданиям — образцовый инквизитор почти что. Кай поочередно открыл стенные шкафы: в одном — письменные принадлежности, в другом — виски и сигары, в третьем — пожелтевшие от времени страницы с выцветшими чернилами. Кай схватил этот ворох, скользнул быстрым взглядом и сразу отбросил. Все не то!

— А ты верил, что он переписывается о восстании против Совета? Или хотел найти рабочий контракт для наемника, который взялся убить В-Бреймона? — Кирион стоял, скрестив руки, и холодно наблюдал за метаниями Кая.

— Да! — рявкнул тот. Люди всегда оставляли следы. Случайная записка, запись в дневнике, пометка на задней странице газеты — вопрос лишь в том, сколько имелось времени, чтобы найти этот след. Если Д-Арвиль что-то знал про Рейна или замышлял против В-Бреймона — да хоть против самого Яра! — доказательство существовало.

Кай присел перед столом и потянул за верхний ящик. Послышался щелчок. Он замер. Замка не было — что могло щелкнуть?

— Кай! — раздалось в ту же секунду — Что ты здесь делаешь?

Он осторожно убрал ладонь с ручки. Снова щелчок.

— А ты? — поднявшись, ровным голосом спросил Кай.

— Кир Д-Арвиль хочет продолжить работу дома, я обещал принести ему документы.

Кай похолодел. Раз Д-Арвиль отправил Анрейка за бумагами, значит, огонь остановили. Время вышло.

— Меня он просил о том же, но раньше. Некоторые документы не имеют права сгореть.

— Кай, тебя не было внизу! — Анрейк шагнул к нему. — Ты рылся в столе кира Д-Арвиля, я видел, не отрицай. Зачем? — Он сделал паузу: — Это из-за Рейна? Что происходит?

Анрейка не хватятся минут десять от силы. Достаточно, чтобы сбежать.

— Расскажи ему! — потребовал Кирион.

Кай осторожно вышел из-за стола и приблизился к Т-Энсому. Парень не сводил с него глаз.

— Мне есть о чем рассказать, ты прав. Рейн в беде. Бери документы и давай уйдем, а затем я все объясню.

Анрейк помедлил:

— Это обман, я вижу и быть соучастником не хочу. Тебе лучше пойти по-хорошему и рассказать, чего ты хотел, киру Д-Арвилю.

Ясно. Хватит, наговорился уже. Анрейк не поймет. Сжав кулак, Кай ударил его чуть ниже уха, в угол челюсти. Голова мгновенно отклонилась назад, он рухнул, как подпиленные дерево.

Кай уже подошел к двери, но затем вернулся к столу и положил ладонь на ручку ящика, аккуратно потянул на себя. Еще щелчок. Потянул сильнее. Звук прекратился. Кай открыл ящик — на листах бумаги стояла непонятная конструкция. Щелчок, взрыв, удар в лицо. Дыхание перехватило, Кай закашлялся и согнулся, схватившись за грудь. Глаза заслезились. Он поднял руки к лицу и ощутил что-то сыпучее, похожее на порошок. Он все кашлял, отплевывался и одновременно пытался прочистить глаза.

В коридоре раздались шаги. Кай метнулся в сторону, но, не видя, наткнулся на что-то твердое, шкаф или стену.

— Эй, тебя только за смертью посылать!

Едва разлепив глаза, Кай кинулся под стол.

— Ты совсем… — послышался тот же голос, и все стихло. Кай съежился. Он задержал дыхание, чтобы не кашлять, и легкие едва не разорвались от боли; тер глаза, но резь не проходила, и слезы текли по щекам.

Скрипнул ботинок. Кай прижал ладонь ко рту, силясь сдержать кашель. Чья-то рука схватила его за воротник и с силой потянула вверх и в сторону.

— Это что за крыса?

Кай увидел неясную тень в черном. Он вскинул руку так, чтобы его локоть оказался выше локтя держащего, и с силой надавил. Хватка начала слабеть. Отпрыгнув к стене, Кай выхватил из кармана кисет и швырнул на пол. Послышалось шипение, тьма перед глазами сделалась еще плотнее. Он кинулся влево, к смутным очертаниям выхода.

Нащупал руками гладкое дерево — дверной косяк. Скользнул вдоль стены; едва видя что-то от боли и слез, то на четвереньках, то на двух, бросился к выходу. Кай уже перешагнул порог, как крепкая рука перехватила его за плечи. Инквизитор прошипел на ухо:

— Тварь, думаешь, эти дешевые фокусы остановят меня?

Он ударил по голове, и прежде чем мир стал угольной ямой, Кай услышал ледяной тон Кириона:

— Стоило просто поговорить.

***

Дышать снова было легко, а вот глаза открылись с трудом. Их еще щипало, но тени уже обретали черты.

Кай понял, что сидит на железном стуле привязанный. Напротив высились фигура Д-Арвиля.

— Так-так, — произнес он, заложив руки за спину. — Мне не пришлось долго ждать, хорошо. Поговорим, Л-Арджан?

Кай промолчал. Это случилось. Опять.

Он в подвале Черного дома. Связанный. Один на один с инквизиторами.

— Должен сказать, ты здорово облегчил мне работу. Даже не пришлось придумывать обвинение и ждать. До двенадцати еще два часа, а ты тут как тут.

Кай вздрогнул. В двенадцать Вир сказал ему прийти в кабинет Нелана.

— Что же, ты ошибся. Профессор выбрал месть, — ядовито прошипел Кирион.

Этот ненавистный демон со своей проклятой правдой опять оказался прав. Сомнений быть не могло: только Вир знал все — стоило рассказать ему, купившись на слова о семье, и он выложил свои козыри. Козыри, как известно, дают победить лишь одному.

Кай еще раз вздрогнул. По просьбе Вира он написал Адайн — ловушку явно приготовили и для нее.

— Признаться, — продолжил Д-Арвиль, стоя напротив, — я удивился, узнав, что стать инквизитором хочет еще один Л-Арджан. Я проверял Рейна, когда выбирал его личным практиком, и знал, что его брат погиб. Бастард? Нет, так открыто признаваться в своих грешках церковники не умеют. Я проверил документы еще раз: вдруг все записи о смерти брата Рейна исчезли. Конечно, мне стало интересно, и я забрал его в свое отделение. Я ждал.

Д-Арвиль наклонился над Каем. Тот не мог увидеть его взгляд, улыбался глава или хмурился, но знал: ждать хорошего не стоит.

— Я решил узнать еще немного. Сначала я думал, что брат Рейна смог сбежать перед арестом, в документы закралась ошибка. Но вдруг выяснилось, что парень не погиб, его взяли в Черный дом. Все записи об этом уничтожили, кроме одного-единственного листочка. Кто ты, у меня уже не осталось сомнений. Но я не мог понять зачем.

Д-Арвиль взял Кая за подбородок, рассматривая. Зрение стало более ясным, и он увидел, что голубые глаза главы, вопреки его строгому, благородному облику, беспокойны.

— Я получил приказ арестовать тебя. Лишь арестовать и подержать в камере. Тот, кто отдал его, явно знал, зачем ты здесь. А я могу предположить всего две причины: или из-за Рейна, или из-за Детей Аша. Ответов от тебя не просили, но без инициативы такие, как я, остаются в Канаве, тебе ли не знать. Я должен знать, что происходит в Инквизиции, и ты мне в этом поможешь.

Д-Арвиль отпустил подбородок Кая и отошел.

— Посиди немного, Л-Арджан. Скоро к тебе придут старые друзья — ты узнаешь их по черным маскам.

Он с шумом закрыл за собой дверь. Кай испустил долгий, тяжелый вздох.

Вир его предал. Так легко придумал план и отправил в Черный дом, назад к боли. Похожая участь будет ждать Адайн. Вир знает, что никакие стены ее не остановят, она весь Черный дом разберет по кирпичикам, чтобы найти его и Рейна. Ката и Эль тоже в опасности. Они не останутся в стороне, а значит, помешают плану. И Рейна теперь некому спасать. Еще один будет сидеть наедине с болью и ждать, ждать, ждать, и дверь все-таки откроется — за ней появится фигура в черном.

— Посмотрим, кто кого. Мы выберемся. — Кирион, хищно оскалившись, протянул руку, точно мог коснуться. Кай не сдержал дрожи. Его демон редко говорил что-то хорошее, только обжигающую и колющую правду. И если в его голосе зазвучала поддержка, значит, все плохо.

Кай поднял голову и увидел металлический диск с висящим над ним молотком. Скоро будет громко. Следом за звуком опять придет боль.

Глава 32. Как должен был

За окном лил дождь, и даже стекла дрожали от резких порывов ветра, но в теплой гостиной уютно потрескивал камин. Слуга поклонился и оставил Витторио и Ригарда вдвоем. Второй, развалившись в кресле, ленивым движением налил виски и подтолкнул брату стакан.

— Все прошло как надо. Яр на нашей стороне. — Риг соединил кончики пальцев и приложил ко лбу, после чего оглушительно рассмеялся. — Или сам Аш. Но к черту пусть идут оба.

— Все прошло как надо, — повторил Вир, потянувшись вперед.

Они ударились стаканами. Вир расслабленно улыбнулся. Давно ли они так собирались? Последние месяцы общение заменили письма, а рядом постоянно крутились Нелан, Ката, Адайн, Кай. Между тем только Риг понимал его по-настоящему. Они хотели одного и действовали по схожим причинам. Разница заключалась лишь в том, что Вир мстил за того, у кого никогда не было плоти, а Ригард — за живых.

— А помнишь, как все началось? Ох, что-то у меня сегодня настроение вспоминать, — Риг сделал жест, будто смахивал слезу. — Я едва поверил, когда ты ввалился ко мне в дом и сказал, кто ты.

Вир пожал плечами:

— Мне была нужна хоть какая-то помощь.

— За девять лет мы проделали неплохой путь.

— Я до сих пор живу в Канаве, — Вир улыбнулся.

— Зато я из наемника превратился в главу Инквизиции.

— Твой отец был бы рад. — Вир поднял стакан, и они снова стукнулись.

Риг задумчиво уставился на окно: небо сделалось таким черным, что дома и дороги превратились в сплошную темную пелену. Он не сразу ответил и взял более тихий, даже с долей смущения, тон:

— Не думаю. Этот упрямый гвардеец слишком верил в честь.

— Жаль, что я не знал его.

— А я — твоего отца. Сложись иначе, мы бы росли вместе, братец.

После третьего раза стаканы опустели, и Риг снова наполнил их виски.

О происхождении отца Витторио узнал только перед тем, как уехать в Лиц. Тот принадлежал благородному роду В, и в Кирии это открывало будущему студенту совсем иные перспективы. Однако оказалось, что дедушка умер к тому времени. У него остался младший сын, Бреймон, но просить дядю Витторио не отважился и уехал на Рьерд, так и не став по документам В-Виром.

Вернувшись в Лиц через одиннадцать лет, он предпринял вторую попытку связаться с семьей, но и дядя к тому времени погиб, несправедливо обвиненный и казненный. Зато у него остался сын, не любивший Совет столь же яростно.

— Я даже не знал, что у меня есть двоюродный брат. Отец никогда не упоминал о тебе или о дяде. Наверное, проклятые гвардейские принципы велели ему забыть, что его брат все проиграл и сбежал, — Риг добродушно усмехнулся.

— Тогда я и представить не мог, как все сложится.

— Что именно? — Риг начал набивать трубку табаком. — Что с твоей помощью наемник превратится в главу Инквизиции? Что мы подберемся к советникам, а они даже не будут знать об этом? Или что мы посадим на трон своего короля?

— Еще не посадили, — протянул Вир, сделавшись серьезным.

С Рейном всегда было сложно. Получилось надавить на его чувство ответственности, на долг, чтобы он согласился на замысел, но потом?.. Такие, как он, ломались с трудом — а если и ломались, то раня осколками всех.

— Его дружки у нас, паренек будет покладистым. От Рейна ведь немногое требуется: скажет пару верных слов, чтобы настроить народ против Совета, да появится, где надо. Сам знаешь, если мы начнем агитировать, подставим себя под удар. И если кто-то из нас станет королем, это тоже не вызовет доверия. Да и к чему титулы?

Вир покивал. Он сам говорил все это уже не раз. Идея с королем-ноториэсом оказалась неплоха, только народу был нужен не тот, кто исправился, а кто был таким же, кто знал те же беды, те же лишения. А даже если ничего не выйдет, они останутся в стороне, Совет обвинит короля.

— Вир, — Ригард бросил на брата быстрый взгляд и снова уставился на огонь в камине. — А тебе не жаль их? Ты же провел с ними столько времени.

Вир поднялся и, крепко сжимая стакан в руке, сделал медленный круг по комнате. Он остановился перед глобусом и повертел его, пальцем обвел контуры Рина, Рьерда, Лена и Ири, пересчитал точки-острова на юге и западе.

— Жаль, — признался Вир. — Я не хотел, чтобы они так закончили, но они пытались помешать нам. Пришлось их выманивать. После падения Совета пусть забирают своего Рейна, а пока он необходим.

Вир с силой крутанул глобус и вернулся в кресло. Он сомневался, что Риг хочет это слушать, но слова просились:

— Жаль, да. Адайн стала первой, кого я узнал в Лице. Вылечил избитую девчонку, думал, помогаю бродяжке, а она оказалась дочерью Я-Эльмона. Пришлось придержать ее у себя, но я привязался к ней, как к дочери. — Вир улыбнулся воспоминаниям, как Адайн пела ему, или как он рассказывал ей о южных островах, а она грезила путешествиями. — К Каю я тоже привязался. Адайн однажды привела его, и они остались. Кай искал во мне отца или брата, да нашел не того, — Вир тяжело вздохнул.

Ригард попытался ободрить:

— Ты достаточно сделал для него. По твоей просьбе я старался смягчить его участь в Черном доме. И ты же пришел ко мне просить помощи, когда Адайн решила спасти своего дружка. Если бы не это, они бы не нашли его и сами попались.

— Да, — Вир задумчиво поскреб подбородок. Что-то похожее на совесть оскалилось и вцепилось в него острыми зубами, но быстро отпустило. — Кату жаль больше всего. Она верила мне до последнего.

— Это ты про ту шлюху? Да, она красивая, но… — Риг рассмеялся. — Не смотри так! Я называю вещи своими именами. Если ты не смог взять ее, сейчас нечего жалеть. Главное, что она достаточно сделала для нас. Если бы не Ката, Э-Стерм не отказался бы от гонки за место главы Инквизиции.

Вир уставился на Рига долгим, тяжелым взглядом. Да, брат понимал. Но иногда его хотелось придушить.

— Лучше заткнись.

— Ладно, извини, но к чему эти сожаления? Если ты хочешь поступать правильно, ты ошибся дорогой полжизни назад.

Вир обвел взглядом комнату, никого не нашел и уставился в окно.

— Того, кто скажет, как правильно, уже нет. А мне свойственно делать ошибки.

— Ты поступил как должен был. Иначе Совет так и будет отнимать и жизни, и свободу, и демонов, и прочее, что ты говорил. — Брат подлил виски и метнул стакан через стол. Поймав его, Вир сразу сделал большой глоток. — Я до сих удивляюсь, сколько всего ты наобещал всем и как ловко свел, — Риг отвесил шутливый поклон.

Поддерживать шутки не хотелось, и Вир честно ответил:

— Да, столько, что путался. Нам требовались запасные выходы и мишени, сам знаешь. Детям Аша — пообещать быть готовым ко всему. Каю и Адайн — соврать, что те не приняли меня, чужака. Нелану — пожаловаться на положение народа. Каю, Адайн и Рейну — сказать, что Совет затыкает наши голоса и лишает жизни. Я-Эльмону — показать, как падает влияние Церкви. У-Дрисану — напомнить, что его сыночек из Канавы теснит торговую гильдию. Адайн — шепнуть, что если бы не Совет, она бы жила иначе. Кате — напомнить, что я спас ее. Рейну — сказать, что отняли у него и продолжают отнимают у других. Каю — пошептать, что родители и брат его предали, а Совет забрал остатки. О да!

— Нелан молодец, конечно, — хмыкнул Риг. — Когда надо было, отходил назад, когда надо — выступал. Мы всегда сможем оправдаться, что это его затея. Все ведь знают, что сын великого рода уступил и теперь хочет поквитаться. Люблю этот слушок.

На несколько минут они замолчали. Тишину нарушал приятный треск огня в камине и цокот когтей собаки, лениво ходящей по коридорам дома.

— Гореть нам в царстве Лаара за все это.

— Если уж гореть, то не сильнее, чем другим. Мы не просто так вступили в игру. До этого нас победили, даже не объяснив правила, но больше такого не повторится. Теперь придумывать правила нам, и куш мы возьмем.

Риг молча протянул стакан. Вир ударил по нему и улыбнулся. Пока складывалось неплохо, но путь впереди еще длинный.

Глава 33. Чисты и свободны

— Вот и все, — добродушно произнес Акрен З-Аскан. — Видишь, ничего с тобой не случилось. Мы ведь все служим одному, — главный инквизитор сплел кончики пальцев и дотронулся до лба. — А ты зря пытался сбежать. Между прочим, Мирд теперь не может работать — как практику работать со сломанными пальцами? А мне пришлось наложить швы после твоего укуса, — Акрен говорил, словно дедушка журил внука за шалость.

Рейн огляделся диким зверем и резко дернулся в сторону. Рассеченная спина отозвалась болью. Держащие его под руки практики даже не заметили этого слабого рывка.

— Твое перевоспитание закончено, — З-Аскан остановился перед каретой и сложил руки за спиной. — Я передам киру В-Бреймону, что ты усвоил все истины, которые должен был. Ты же усвоил?

Кнут рассек воздух — Рейн слышал этот звук снова и снова, хотя бить им перестали со вчерашнего дня.

— Послушание, смирение, молчание, — без запинки ответил Рейн. Губы дрожали.

— Так-то лучше. Ты послушный мальчик и далеко пойдешь, — улыбнулся Акрен.

Рейн вздрогнул. То же он услышал, когда ребенком его вывели из камеры и передали родителям. Спину также саднило, ноги подгибались, взгляд то становился бешеным, то трусливо опускался. Только на этот раз вместо метки на щеке хотели оставить более глубокий след.

— Тридцать дней еще не кончились, — прошептал Рейн.

Акрен кивнул:

— Все верно. Последние дни смирения пройдут в другом месте.

Рейн снова огляделся, зажатый двумя практиками. Часа два или три ночи — конечно, случайным гулякам ни к чему видеть короля до коронации.

Осень только началась, но ночи уже стали холоднее. Дождь лил стеной, улицы заволокла таинственная дымка. Вот сейчас, в такой-то час и должны явиться те, кто мог спасти. Он же рассказал все Эль. Она наверняка передала Адайн, а та созвала «семью». Кай бы нашел лазейку. Да и Вир ни за что не согласился бы, чтобы один из них повторил его судьбу. Они не могли его оставить.

Но все-таки за ним никто не пришел, и из горла рвались вой и рык одновременно — вой и рык зверя на цепи.

— Рейн, — процедил Аст, — я еще здесь. Мы придумаем что-нибудь. Всегда придумывали.

Еще. Рейн снова дернулся, припал на колени, выставил ногу… Практики сильным рывком поставили его прямо. Правый кулаком заехал под ребра, дыхание перехватило.

— Ладно, пора заканчивать, — голос Акрена сделался сух. — Усадите и глаз с него не спускайте. Если будет спорить, можете продолжить перевоспитание, кир В-Бреймон разрешил. Только лицо не трогайте. Скоро коронация.

Практики швырнули его в карету, точно тряпичную куклу, и забрались следом.

— В больницу имени Орина, — скомандовал З-Аскан. Дверь кареты закрылась, две лошадки бодрым шагом потрусили по мостовой.

Рейн вжал голову в плечи и огненным взглядом осмотрелся по сторонам. Они не пришли и уже не придут. Надо надеяться только на себя. Как и всегда. Выживание продолжается.

Если выскочить из кареты и успеть сгруппироваться, можно избежать сотрясения и переломов. Дождь с дымкой скроют его. Но сначала практики. Например, сжать пальцы и ткнуть правого в глаз, он схватится за лицо. Левого в это время — за горло и душить. Рейн слабо пошевелился, и тело отозвалось болью.

— Кажется, он опять что-то замышляет, — хмыкнул правый.

— Я бы лучше вздремнул, пока мы едем.

— Я тоже, — отозвался практик и ударил Рейна под ухо ребром ладони. Он увидел лицо Аста перед собой, и все исчезло.

***

Яркий белый свет ослеплял. Рейн попробовал пошевелиться и понял, что руки и ноги удерживают ремни. Одежды на нем не было, только нижнюю часть тела прикрывал кусок ткани. Рядом что-то гудело, но голова казалась тяжелой, и Рейн никак не мог набраться сил, чтобы поднять ее, разглядеть источник звука.

— Какой тощий, — сочувственно сказала женщина.

— Перевоспитание — это нелегко в любом возрасте, — согласился мужчина. — Их морят голодом и бьют. Ладно. Ты обработала его раны на спине?

— Не только на спине, — женщина вздохнула с неподдельной грустью.

Свет стал мягче, Рейн осторожно поднял голову. Заметив это, незнакомка забеспокоилась:

— Газ перестал действовать. Дать новую дозу?

— Пусть полежит так, иначе проснется совсем слабым.

— Как вы себя чувствуете, кир? — заботливо спросила женщина.

На ней было коричневое платье и белый фартук — костюм медсестры. На мужчине — широкие рубашка и брюки более светлого оттенка. Врач. Он держал перед собой лист бумаги на деревянной дощечке и что-то записывал.

— Идите к черту! — рявкнул Рейн и нашел Аста взглядом.

Медсестра шагнула к нему. На фоне синего кафеля она казалась неуместным пятном.

— Кир Л-Арджан, вам выпала великая честь стать королем Кирии. Вы должны быть лучше и сильнее всех нас, быть нашим примером. Мы поможем вам избавиться от проклятия Аша, вы станете чисты и свободны.

Рейн рванулся, но ремни крепко удерживали на холодном стальном столе.

— Сана, — строго сказал врач. — Не время для всего этого. Сходи за Мираном, он будет мне ассистировать. Я подготовлю донора.

Они вышли. Рейн снова рванулся. Вот же, его шанс! Он посмотрел на правую руку, на левую, попытался дотянуться до ремней зубами. Далеко. Пошевелил голыми ступнями. Ремни позволяли поднять ноги всего на несколько сантиметров. Никак, ничего!

И они, все-таки, не пришли. Ради спасения других можно пожертвовать одним, говорил Вир, и одного выбрали. Овцу отдали на закланье.

Рейн снова дернулся и жадно уставился на Аста. Темные кудрявые волосы. Серо-синие глаза. Высокий, худощавый. Весь в черном. Его сердце, разум, совесть, сила — все лучшее в нем. Кем он станет без него?

— Не твоя смерть, — демон повторил слова, которые поддерживали в нем силу уже столько лет, а сейчас звучали проклятьем. — Моя.

— Нет! — Рейн забился в путах.

— Я буду всегда, неважно внутри или снаружи, — пообещал Аст. Он выглядел таким живым, таким человечным, точно это не бесплотный демон, а друг, брат, сам близнец. — Я продолжу шептать раз за разом. Ты только слушай свое сердце.

— Нет! — Рейн взвыл, точно битый пес.

— Я — это ты, а ты — это я. Твоя сила всегда с тобой, она внутри и не зависит от других. Доверяй себе.

— Нет, нет, нет! — Рейн кричал и бился, но все тише, все слабее с каждым разом.

Открылась дверь, вошли два врача и медсестра. Санитары вкатили каталку, переложили с нее на соседний стол бледного, тощего парня. Свет сделался ярче. Врач спросил:

— Пациент номер один готов?

Сана подвела к носу трубку с газом. Рейн что было сил отвел голову, лишь бы не вдыхать этот проклятый газ, который не оставит шансов.

— Пациент номер два готов?

Сана подвела к носу донора вторую трубку.

Врач снова что-то спросил, но голос звучал издалека. Рейн заметил, как над ним склонился его демон, и на секунду, на какую-то дурацкую секунду он вспомнил, как увидел это лицо впервые и как поверил, что вдвоем они смогут противостоять даже целому миру.

— Это не твоя смерть, — уверенно, с горящим взором сказал Аст и одной рукой взъерошил волосы, а другой дотронулся до плеча Рейна. Это было настоящее, плотное, теплое прикосновение живого человека, а не демона. Прикосновение друга, которое он всегда хотел ощутить.

***

Рейн с трудом разлепил глаза. Рядом что-то попискивало. Подняв голову, он увидел огромный аппарат с циферблатом с незнакомыми символами и стрелками. От рук тянулись какие-то трубки. Они были свободны, как и ноги.

Сдернув все это с одной руки, с другой и морщась от боли, Рейн вскочил. Перед глазами потемнело, он упал. Мир вокруг и звуки исчезли. Рейн на ощупь встал на колени и наклонил голову к самому полу. Практиков учили, что так можно вернуть сознанию ясность.

Секунда, две, три… Тьма рассеялась, снова запищал аппарат.

Рейн встал и осмотрелся затравленным взглядом.

Один. Без Аста.

Он рванулся к двери, вцепился в ручку и все тянул, тянул, пока в глазах снова не начало темнеть. Рейн шагнул назад и еще раз осмотрелся, выискивая своего демона, затем глубоко вдохнул. Кругом, как изучающий клетку зверь, обошел комнату. Напротив кровати висело огромное, почти во всю стену, зеркало.

Он знал такие по Черному дому. С одной стороны — зеркало, с другой — прозрачное стекло. Рейн чувствовал, что его пробуждения ждали, что за ним наблюдают сейчас.

Он медленно подошел к зеркалу, положил руки на раму и так пристально вгляделся в отражение, точно мог досмотреться до невидимых зрителей. Демоны никогда не отражались, но Рейн всегда знал, что стоит отвести взгляд, он увидит Аста. Тот посмеется над ним, а может, поругает, подбодрит, даст пинок — что будет нужно. Демон всегда становился той силой, которая требовалась здесь и сейчас.

Рейн вцепился в раму так, что хватило бы сил — вырвал ее. Аст сказал, что его сила останется с ним. Аст всегда был прав. И он же сказал, что это не его смерть.

Рейн снова усмехнулся. На побелевшем лице клеймо выделялось ярким пятном. Оно всегда напоминало правду лучше любых слов Аста. Она же заключалась в том, что он был ноториэсом, «печально известным». Рейн взъерошил черные волосы, оскалился. Хотели уничтожить демона? Нет уж. Будет им настоящий демон.