Обложка Чёрные земли II

Чёрные земли II

Валиуллин Рамиль

0% прочитано
Стандартный
Валиуллин Рамиль

Чёрные земли II

Глава 7.Кровавый тракт и грязные простыни

Холодный, серый рассвет с трудом продирался сквозь рваные клочья густого тумана, смешанного с едким, удушливым дымом тлеющих палаток. Воздух в ущелье стоял тяжелым и вязким, словно прокисшее молоко, насквозь пропитанным тошнотворным запахом свернувшейся крови, желчи, человеческих испражнений и горелой плоти.

Клим с трудом разлепил затекшие, слипшиеся от грязи веки. В висках глухо, тяжелым набатом стучала пульсирующая боль, а разорванный левый бок отзывался при каждом судорожном вдохе такой острой, разрывающей ребра мукой, что перед глазами мгновенно вспыхивали багровые пятна. Он лежал плашмя, уткнувшись щекой в ледяную, перемешанную с серым пеплом и скользкими чужими кишками жижу, и мертвой хваткой сжимал ладонью распоротую кожу куртки, сквозь пальцы которой продолжала мерными толчками сочиться густая, темная кровь.

Ржавая коса лежала совсем рядом, наполовину утопленная в кровавой луже. Ее черное деревянное древко тускло поблескивало в мутном утреннем свете, а широкое лезвие сплошь покрывала толстая запекшаяся корка. Клим с усилием потянулся к оружию здоровой рукой, и его онемевшие пальцы дрогнули. Коса снова стала обычной, привычной по весу. Никакой мертвой, чудовищной, приковывающей к земле тяжести. Словно той ночной чертовщины с предательски потяжелевшим железом в разгар схватки с Барлогом и вовсе не было.

Вокруг простирался настоящий, безумный ад.

Утро после ночной бойни пахло беспросветной смертью. Повсюду, куда ни падал взгляд, громоздились целые завалы изувеченных, разрубленных и растерзанных тел. Молодые арканские новобранцы в синих плащах лежали вперемешку с элитными наемниками Жадности и трупами солдат вражеского короля, подло напавших на спящий лагерь под покровом темноты. Вражеские пехотинцы были закованы в тяжелые, потемневшие от копоти и крови доспехи, а на их головах красовались простые стальные шлемы, многие из которых были глубоко вмяты внутрь или снесены напрочь чудовищными ударами. В окоченевших пальцах мертвецов все еще были зажаты тяжелые тесаки, сломанные копья и обитые железом деревянные щиты. Эти вояки явно шли на ночной штурм с твердой уверенностью, что без труда сомнут и вырежут авангард Корвина во сне, но наткнулись на ожесточенное, звериное сопротивление.

Развороченная земля ущелья превратилась в сплошное, хлюпающее кровавое месиво. Прямо в грязи валялись отрубленные по локоть руки, вывернутые ноги в кованых сапогах, куски размозженной плоти, осколки черепов и вывалившиеся из вспоротых животов скользкие петли внутренностей. Над поляной уже тучами кружили жирные, черные вороны, хрипло и нагло каркая, без всякого страха опускаясь на груды трупов, чтобы выклевать стеклянные глаза и вырвать куски мягкого, еще не остывшего мяса.

Клим медленно, стиснув зубы до скрежета, перекатился на спину, глухо застонав от прокатившейся по телу волны боли, и попытался сесть, упираясь здоровой рукой в мерзлую, склизкую от крови землю. Сапог поехал на чьих-то вывалившихся потрохах, но парень удержал равновесие.

В нескольких шагах от него, тяжело привалившись спиной к разбитому окованному ящику, сидел Дрейвен. Огромный палач Ордена Тьмы дышал тяжело, с мерзким, влажным хрипом в пробитой груди. Его изрезанное шрамами лицо было сплошь залито коркой запекшейся крови, а разорванный левый бок, глубоко пробитый металлическими шипами палицы, он неуклюже зажимал скомканной, насквозь пропитанной алым тряпкой. Рядом с ним, на плоском сером камне, устроился Кейл. Стратег стиснул челюсти так, что заходили желваки, туго наматывая грязный бинт на пробитую арбалетным болтом икру. Каждое движение отдалось в его ноге глухим, болезненным рычанием, но руки не дрожали.

Чуть поодаль, возле развороченного походного сундучка, стояла на коленях Серафина. Бледная как полотно, она с каменным, непроницаемым лицом обрабатывала распоротое ядовитым стилетом предплечье какой-то едкой, вонючей мазью из глиняного флакона, от которой кожа шипела и пузырилась. Рук молча сидел на корточках у погасшего костра, упрямо пытаясь раздуть тлеющие под пеплом угли, а Ортега неподвижно стоял на ногах, тяжело опершись на зазубренный, окровавленный меч, и мрачным, немигающим взглядом буравил серую мглу ущелья.

Клим обвел поляну мутным взглядом и наконец нашел Геральта. Отец сидел на коленях в грязи возле неподвижного тела Кола. Парень все еще оставался без сознания. Его осунувшееся лицо казалось вылепленным из старого желтого воска, губы посинели, а под запавшими глазами залегли глубокие черные тени. Геральт намертво перетянул ему распоротое бедро широким куском оторванной от палатки парусины, остановив кровотечение, и сейчас плотно прижимал два загрубевших пальца к его шее, прислушиваясь к слабому биению пульса.

— Он живой? — хрипло, с трудом разлепляя пересохшие губы, выдавил Клим, упираясь в древко косы и поднимаясь на дрожащие ноги.

Геральт медленно обернулся. В его суровых, обычно ледяных глазах сейчас читалась тяжелая, выматывающая до самого дна усталость.

— Живой, — глухо, без всяких эмоций ответил он. — Дышит. Но крови он потерял слишком много. И эта его новая дурная магия... — старик мрачно покачал седой головой, глядя на иней, все еще не растаявший на камнях вокруг парня, — она выпила из него все соки досуха. Если мы не найдем ему толкового лекаря в ближайшие дни, он не выкарабкается.

Клим тяжело подошел ближе, заметно прихрамывая и плотно прижимая здоровой рукой кровоточащий бок, из которого при каждом шаге снова сочилась теплая влага.

— Где Корвин? — тихо спросил он, оглядывая дымящиеся обломки разгромленного лагеря.

— В своем шатре, — глухо отозвался Ортега, даже не поворачивая головы. — Жив, зараза. Но от его хваленого авангарда после этой ночи осталось меньше сотни боеспособных бойцов.

Клим молча смотрел на разорванные в клочья палатки, на бесконечные горы порубленных трупов, среди которых вповалку валялись и головорезы Жадности, и солдаты вражеского короля, и на жирных черных воронов, жадно пирующих на их мясе. Внутри него не было ни капли радости от того, что они уцелели, ни малейшего облегчения. Только глухая, ледяная и тяжелая пустота.

Он медленно поднял голову. Далеко на севере, за узким изгибом скалистого ущелья, там, где мутное небо сходилось с черной землей, ввысь поднимался густой, жирный черный дым. Там их ждал Кровавый Брод.

Уцелевшие начали собираться, когда серое небо окончательно налилось свинцом, а жирные вороны, наевшись до отвала свежей падали, лениво разлетелись по острым скалам. Генерал Корвин, мертвенно-бледный, с туго перевязанной головой и бешеным, загнанным блеском в глазах, приказал трубить сбор. Выжившие солдаты, шатаясь от истощения и пережитого ночного ужаса, бросились собирать уцелевшее оружие. Никакого благородства и скорби по павшим здесь не было — люди с звериной поспешностью мародерствовали, сдирая с еще теплых трупов своих же товарищей неповрежденные доспехи, вырывая из окоченевших пальцев кинжалы и наспех перевязывая гноящиеся, кровоточащие раны обрывками чужой одежды. Некоторые с хрустом выворачивали мертвецам челюсти, выбивая золотые коронки, а двое пехотинцев едва не сцепились в грязи из-за снятого с убитого офицера кошеля, пока подошедший офицер не разбил обоим лица рукоятью меча.

Выжили жалкие крохи. От войска Ордена Тьмы после ночной резни осталось восемьдесят бойцов, из которых два десятка едва волочили ноги от ран, да около тридцати побитых, перепуганных пехотинцев Корвина. Жалкие, одичавшие остатки того гордого авангарда, который всего сутки назад маршировал из Ордоса под звуки труб и с гордо поднятыми головами. Теперь это была сломленная, деградировавшая толпа, в которой каждый думал только о собственной шкуре. Многие шли, опираясь на копья, как на костыли. Кто-то сгибался пополам прямо на ходу, блюя желчью и кровью от дикой боли и смрада развороченных тел, а остальные даже не замедляли шаг, брезгливо обходя ослабевших, словно прокаженных.

Кол так и не пришел в сознание. Геральт смастерил из двух сломанных копий и обрывков пропитанной кровью палатки грубые носилки. Он и Ортега взвалили парня на плечи, стараясь не трясти на каменных ухабах, хотя каждый шаг отзывался в их собственных мышцах глухим стоном. Клим шел рядом, мертвой хваткой прижимая ладонь к распоротому крюком Барлога боку. Любое движение резало изнутри раскаленным железом. Он стискивал зубы до скрипа, чувствуя, как горячая кровь снова проступает сквозь грязную повязку и липнет к коже. Коса, висевшая за спиной, тянула вниз привычной, тяжелой сталью, и даже этот обычный вес сейчас казался неподъемным ярмом, вбивающим ноги в землю.

Дорога до второго привала заняла полтора дня.

Это были самые долгие и мерзкие дни в жизни Клима. Отряд тащился по узкому, каменистому тракту, который змеей уходил вверх, в хмурые предгорья. Ледяной ветер здесь дул с такой яростной силой, что сбивал с ног. Он швырял в лица колючую ледяную крошку, смешанную с дорожной пылью, и протяжно выл в расщелинах скал, выдувая из людей последние остатки человеческого облика.

Солдаты брели в глухом, озлобленном молчании. Никакого боевого братства не осталось и в помине. Если кто-то замедлял шаг, идущие сзади толкали его в спину древками копий, шипя проклятия. На привалах здоровые силой отбирали воду и черствые сухари у раненых, пользуясь тем, что офицерам было плевать. Один из обозников, поймав в сумерках контуженного солдата, молча придушил его в кустах за флягу с кислым вином и теплую волчью шкуру, а утром спокойно накинул ее на плечи перед всем строем.

Клим видел, как один из молодых новобранцев, парень лет семнадцати с глубоко рассеченной бровью и гноящимся глазом, споткнулся о камень и рухнул на колени. Он попытался подняться, хватаясь окровавленными пальцами за сапог проходящего мимо ветерана, умоляя о помощи. Ветеран с отвращением пнул его кованым сапогом прямо в грудь, отбрасывая в грязь, и пошел дальше. Парень больше не встал — он просто сел на холодные камни, выронив меч, и уставился в пустоту. Никто не обернулся. Офицер, замыкавший колонну, скользнул по нему пустым, безразличным взглядом и перешагнул через вытянутые ноги умирающего.

К вечеру первого дня они добрались до глубокой каменной расщелины, которая хоть как-то защищала от пронизывающего ветра. Корвин приказал разбить лагерь. Костры разводить было почти нечем — сырой хворост шипел, отказываясь гореть, и выпускал едкий, разъедающий глаза дым. Люди сбивались в плотные, вонючие кучи, прижимаясь друг к другу, как крысы, чтобы не замерзнуть насмерть.

Клим сидел у самого входа в расщелину, закутавшись в грязный, насквозь промокший плащ. Бок горел огнем, а во рту стоял привкус ржавчины. Геральт сидел рядом, неподвижно глядя на бессознательного Кола, лицо которого в свете тлеющих углей казалось мертвым.

— Он дотянет до таверны? — хрипло спросил Клим, чувствуя, как от слабости мутнеет в голове.

— Если не сдохнет от холода этой ночью — дотянет, — сухо, без тени утешения отозвался Геральт, не поворачивая головы.

С другой стороны костра сидел Дрейвен. Огромный палач сбросил пробитую кожаную куртку и, даже не моргнув, прижимал к рваной ране на боку раскаленный докрасна на углях нож. Плоть мерзко шипела, наполняя расщелину тошнотворным запахом горелого человеческого мяса, но на изуродованном шрамами лице палача не дрогнул ни один мускул. Кейл, укутавшись в дырявый балахон, медленно переводил холодный, оценивающий взгляд с одного солдата на другого, словно прикидывал, кто из них сдохнет первым и у кого можно будет забрать сапоги.

Ночью Клим не сомкнул глаз. Он лежал на холодном камне, слушая стоны умирающих в темноте раненых и завывание ветра.

На второй день утро выдалось на удивление тихим. Ветер стих, туман рассеялся, и сквозь свинцовые облака пробились бледные лучи солнца. Но тепло было обманчивым — воздух оставался колючим и ледяным.

Они снова вышли на тракт. Дорога пошла под уклон, огибая массивную скалу. Люди двигались еще медленнее, чем вчера. Многие уже не могли нести тяжелое снаряжение и просто швыряли щиты и мечи на обочину, мечтая только добраться до крыши над головой.

К полудню второго дня впереди, в широкой долине у тракта, показалось большое деревянное строение, обнесенное высоким частоколом из заостренных бревен. Над крышей вился густой дым из печной трубы, а у ворот стояла стража. Это была таверна — второй привал.

Едва измученная, окровавленная колонна выбралась из ущелья на открытую поляну перед частоколом, едущий во главе отряда Корвин резко пришпорил коня и ускакал вперед, к воротам.

У таверны стояли кони. Много коней. Это была не жалкая пехота, а тяжелая, закованная в сталь королевская кавалерия — около сотни всадников в начищенных до зеркального блеска доспехах, с длинными копьями и свежими, сытыми лицами. А в самом центре этого отряда, на огромном вороном жеребце, сидел сам Король.

Он был молод, но его хищное лицо уже пересекали старые шрамы. Дорогой бархатный плащ, отороченный мехом, прикрывал золоченую кольчугу, а на поясе висел меч с рукоятью, усыпанной камнями. Король смотрел на приближающийся, грязный и воняющий кровью авангард с брезгливой, презрительной усмешкой — так смотрят на шелудивых псов, приползших к порогу дворца.

Корвин спешился, поспешно подошел к монарху и, склонив голову, начал что-то тихо и торопливо докладывать. Король поморщился, словно учуял смрад гниющих ран, и скользнул холодным, равнодушным взглядом по горстке выживших, по носилкам с умирающим Колом, по Климу, опирающемуся на окровавленную косу.

— И это всё, что осталось от твоего хваленого авангарда, Корвин? — громко, с ледяным презрением бросил Король так, чтобы слышал каждый солдат на поляне. — Жалкое, позорное зрелище. Я думал, у меня в армии воины, а вы позволили вырезать себя во сне, как слепых свиней.

Он резко дернул поводья, разворачивая жеребца на восток.

— У меня нет времени нянчиться с калеками и вытирать вам сопли. Разведка донесла, что столица Эратии оголена. Мы идем туда в обход, пока мятежники гниют на переправе. Корвин, забирай всех боеспособных солдат, кто еще способен держаться в седле или бежать бегом. Остальной сброд оставь здесь.

Корвин даже не попытался возразить или вступиться за людей, которые всю ночь умирали за него в ущелье. Он коротко, по-собачьи кивнул, тут же развернулся к Псам и Геральту, и его лицо снова стало каменным.

— Вы остаетесь, — отрезал генерал, глядя на них сверху вниз. — Крепость Кровавый Брод в двух днях пути. Возьмете тридцать раненых пехотинцев и свой отряд и удержите переправу любой ценой, создавая видимость, что авангард все еще там. Это приказ Короля. За невыполнение — петля.

Король со своей блестящей кавалерией и Корвин, собравший всех более-менее целых бойцов, тут же тронулись с места. Сотни копыт взмели в воздух дорожную пыль и грязь, обдав ею стоящих у дороги раненых, и спустя пару минут отряд скрылся за холмом, бросив их на верную смерть.

Клим стоял на дороге, глядя им вслед, сжимая древко косы до хруста в пальцах. Внутри него поднималась глухая, черная, удушливая злоба от этого циничного предательства.

— Нас просто списали, — тихо, сквозь зубы процедил он. — Как дешевое пушечное мясо. Выжали и выбросили.

— Добро пожаловать на войну, щенок, — глухо, без всякой злости отозвался Геральт, опуская носилки с Колом в грязь у ворот таверны. — Королям плевать, чьими костями мостить дорогу к трону. Идем внутрь. Нам нужно сожрать хоть что-то горячее и заштопать дыры, пока не сдохли. Завтра на рассвете мы выходим на Брод.

Первый день марша к Кровавому Броду начался с того, что тяжелые, обитые железом ворота постоялого двора с глухим, тяжелым стуком захлопнулись за их спинами. Этот звук показался Климу оглушительным, словно крышка гроба, заколоченная снаружи. Они остались одни. Тридцать раненых, едва держащихся на ногах пехотинцев Корвина да восемьдесят изможденных бойцов Ордена Тьмы во главе с пятью командирами. Корвин забрал всех, кто еще мог держаться в седле и нести копье, ускакав за Королем на столицу. А их вышвырнули на дорогу, как сломанный, ненужный инструмент, который не жалко доломать до конца.

Впрочем, жалости не было ни в ком. Еще на рассвете, перед выходом из таверны, между уцелевшими едва не вспыхнула резня из-за жалких остатков провизии. Корвин, уходя, приказал выдать им лишь то, что не поместилось в седельные сумки его кавалерии: несколько заплесневелых сухарей, половину бочонка протухшей соленой рыбы и пару фляг с кислой похлебкой. Двое пехотинцев, чьи лица почернели от копоти и страха, едва не перерезали друг другу глотки за лишний кусок черствого хлеба, пока Ортега не разнял их, с размаху вмазав обоим по зубам железным краем своего щита. Один из бойцов Ордена, у которого гноилась пробитая нога, прямо на глазах у остальных отнял флягу с мутной водой у раненого арканского новобранца, а когда тот попытался вцепиться ему в куртку, с хрустом сломал парню нос ударом кулака и плюнул ему в лицо. Любой дух товарищества, которым так гордилась армия Аркании при выходе из Ордоса, окончательно сдох. Остался только голый, животный инстинкт: урвать кусок себе и выжить за счет соседа.

Кол так и не пришел в сознание. Его бледное, восковое лицо осунулось до костей, потрескавшиеся губы посинели, а под запавшими глазами залегли черные, жуткие тени. Вокруг него, даже при свете дня, едва заметно колыхались рваные клочья густой черноты, от которой тянуло могильным холодом. Двое пехотинцев, несших самодельные носилки из веток и окровавленной парусины, старались не смотреть вниз и нервно сжимали ручки до белых костяшек. Они боялись его. Боялись до дрожи в коленях, потому что видели, что за сила в нем бурлит. Один из них всю дорогу тихо, сквозь зубы матерился и сплевывал в грязь, злобно косясь на парня, словно мечтая просто скинуть носилки в ближайший овраг, чтобы облегчить себе путь.

Дорога к Кровавому Броду была настоящим адом. Два дня пути по разбитому, каменистому тракту, где каждый шаг отдавался болью в израненных телах.

Она ползла вверх, петляя между отвесными, черными скалами, словно гигантская змея. Ледяной ветер ревел в расщелинах, швыряя в лица колючую крошку, смешанную с пеплом и мелкой каменной пылью. Он забивался в глаза, в нос, в пересохший рот и хлестал по щекам, словно плетью. Воздух пах сыростью, мокрым камнем, конским навозом и застарелой гарью.

Клим брел в самом конце колонны, тяжело опираясь на косу. Каждый шаг отдавался в раненом боку глухим, пульсирующим ударом. Свежая повязка, наложенная еще на постоялом дворе, уже пропиталась сукровицей, гноем и дорожной грязью, натирая распоротую кожу до дикой боли. Он стискивал зубы и смотрел на спины идущих впереди солдат. Они шли в угрюмом, озлобленном молчании, втянув головы в плечи. Если кто-то спотыкался о камень и падал в раскисшую жижу, идущие следом не протягивали руку — они злобно пинали упавшего под ребра, шипя проклятия, чтобы тот не задерживал строй, и шагали прямо по его плащу.

К вечеру первого дня, когда серое небо окончательно налилось свинцом, отряд добрался до глубокой каменной расщелины, укрытой от пронизывающего ветра. Геральт, молча принявший командование над этими остатками смертников, махнул рукой, приказывая разбивать лагерь.

Костры разводить было почти нечем. Мокрый, отсыревший хворост шипел, отказываясь гореть, и выпускал едкий, разъедающий глаза дым. Люди сбивались в плотные, вонючие кучи, прижимаясь друг к другу, как крысы, чтобы не замерзнуть насмерть.

Клим сидел у самого входа в расщелину, закутавшись в грязный, насквозь промокший плащ. Бок горел огнем, а во рту стоял привкус ржавчины. Геральт сидел рядом, неподвижно глядя на бессознательного Кола, лицо которого в свете тлеющих углей казалось мертвым.

— Он дотянет до таверны? — хрипло спросил Клим, чувствуя, как от слабости мутнеет в голове.

— Если не сдохнет от холода этой ночью — дотянет, — сухо, без тени утешения отозвался Геральт, не поворачивая головы.

С другой стороны костра сидел Дрейвен. Огромный палач сбросил пробитую кожаную куртку и, даже не моргнув, прижимал к рваной ране на боку раскаленный докрасна на углях нож. Плоть мерзко шипела, наполняя расщелину тошнотворным запахом горелого человеческого мяса, но на изуродованном шрамами лице палача не дрогнул ни один мускул. Кейл, укутавшись в дырявый балахон, медленно переводил холодный, оценивающий взгляд с одного солдата на другого, словно прикидывал, кто из них сдохнет первым и у кого можно будет забрать сапоги.

Ночью Клим не сомкнул глаз. Он лежал на холодном камне, слушая стоны умирающих в темноте раненых и завывание ветра.

Утро второго дня выдалось обманчиво теплым и ясным. Плотные тучи за ночь растянуло, и из-за острых пиков восточных гор выкатилось бледное, но яркое солнце. Его лучи быстро согрели промерзшую землю, растапливая тонкую корку инея на камнях и поднимая над дорогой легкую, прозрачную дымку. Солдаты заметно оживились: скинули тяжелые, промокшие плащи, расправили плечи и зашагали бодрее, щурясь от непривычного тепла. Кое-кто даже начал перебрасываться короткими, пошлыми шутками, в которых сквозила истеричная нервозность людей, идущих на эшафот.

Но к полудню тепло сменилось тяжелой, душной сыростью, а дорога пошла под уклон, огибая огромную черную скалу и спускаясь в широкую речную пойму. И задолго до того, как показалась сама вода, ветер донес до отряда тяжелый, тошнотворный смрад горелого мяса, тухлой воды и разлагающейся плоти.

Улыбки мгновенно сползли с лиц солдат. Они снова притихли, втягивая головы в плечи и сбиваясь в плотный, запуганный строй.

К вечеру второго дня они поднялись на последний каменистый гребень, откуда открывался обзор на долину далеко внизу.

Клим поднял голову, вытирая грязным рукавом вспотевший лоб, и замер.

Вдалеке, в огромной каменной котловине у широкой мутной реки, возвышалась крепость Кровавый Брод. Огромные, несокрушимые стены из черного базальта, узкие бойницы и массивные ворота, перекрывающие единственную переправу, по-прежнему стояли на месте. Крепость держалась.

Но вокруг нее кипел настоящий ад.

Сотни костров и горящих осадных башен мятежников плотным кольцом обложили каменные бастионы. Из-под стен и со двора крепости в вечернее небо поднимались густые, жирные столбы черного дыма от горящих навесов и горячей смолы, но сами стены еще не пали. С такого расстояния не было слышно криков, но даже отсюда было видно, как почерневшая от гари земля вокруг рвов усеяна телами, а по склонам котловины муравьями ползут новые отряды врага, готовясь к очередному приступу. Шла жестокая, кровавая осада, и гарнизон Брода отбивался из последних сил.

Клим смотрел на осажденную крепость вдалеке, и внутри него поднималось что-то холодное и липкое. Прорваться сквозь это вражеское кольцо к воротам горсткой измотанных калек казалось безумием. Он не знал, что их там ждет, но понимал одно: эта осада будет намного хуже ночной засады.

Геральт развернулся к своим измученным людям и тяжело поднял руку.

— Стройся! Оружие к бою! Мы идем вниз.

Никто не проронил ни слова. Тридцать раненых пехотинцев и восемьдесят выживших бойцов Ордена, шатаясь от смертельной усталости, с глухим скрежетом поднялись с холодных камней. Звон вынимаемых из ножен клинков, стук зазубренных щитов и тяжелое, обреченное дыхание сотни с лишним человек слились в единый, угрюмый гул. Двое пехотинцев, с трудом перехватив мокрые от крови ручки самодельных носилок, снова подняли с земли бессознательного Кола.

Клим покрепче перехватил черное древко косы, чувствуя, как от резкой, режущей боли в распоротом боку перед глазами мгновенно вспыхивают темные пятна, сглотнул ком запекшейся во рту слюны и шагнул следом за отцом.

Отряд начал медленный, смертельный спуск по каменистому склону прямо в каменную котловину, в самые объятия ревущего внизу ада.

А далеко позади, за многие мили отсюда, в пропахших сыростью и застарелым мужским потом казармах Верхнего Ордоса, стояла мертвая, давящая тишина.

Альрик очнулся рывком, словно его выдернули из ледяной полыньи. В висках глухо, тяжелым набатом стучало, а левое плечо, куда совсем недавно вонзился отравленный кинжал Греха, отзывалось тупой, ноющей болью. Старик лежал на жесткой солдатской койке, укрытый колючим серым одеялом, и смотрел в низкий каменный потолок.

В комнате не было слышно ни привычного гомона солдат, ни скрипа сапог в коридоре, ни лязга оружия.

Альрик с трудом сел, упираясь сухой, костлявой рукой в матрас, и приставил ладонь к уху, напряженно вслушиваясь в тишину.

— Эй! — хрипло, надтреснуто позвал он. — Есть тут кто живой?! Оглохли все, что ли?!

Потертая занавеска в углу комнаты откинулась. На пороге показалась Мира. Девушка выглядела изможденной до предела — под глазами залегли глубокие черные тени, лицо осунулось, а в правой руке она нервно сжимала охотничий нож. За ее спиной, испуганно прижимаясь к холодной каменной стене, стояла Лина.

— Очнулись, — тихо сказала Мира, и в ее голосе не было ни радости, ни облегчения. Только глухая, леденящая усталость.

— А где... — Альрик обвел мутным, слезящимся взглядом пустые деревянные нары, на которых еще недавно спали люди. — Где Геральт? Где мальчишка? Куда все подевались?!

Мира поджала губы, на секунду отведя глаза в сторону.

— Они ушли, — твердо ответила она, снова глядя старику прямо в лицо. — На рассвете. Корвин поднял всю армию и повел ее на север, к Кровавому Броду. Геральт забрал с собой Клима, Кола и всех людей своего Ордена.

— На Брод?! — Альрик на секунду замер с открытым ртом, а затем его морщинистое лицо перекосила злая, отчаянная гримаса. — Идиоты! Святые, безмозглые идиоты! Да там же сейчас настоящая мясорубка!

Он резким движением сбросил с себя одеяло и попытался встать. Ослабевшие после яда ноги предательски подкосились, в пробитом плече прострелило острой, обжигающей болью, но старик мертвой хваткой ухватился за деревянную спинку кровати и удержался на ногах.

— Куда вы собрались?! — Мира шагнула вперед, преграждая ему путь к двери. — Вам нельзя вставать! Мадам Лулу сказала, что яд едва вышел, вы еще слишком слабы!

— Плевать я хотел на то, что сказала твоя знахарка, девчонка! — рявкнул Альрик на всю комнату, сгребая со стола свою старую сучковатую палку. — Ты сама мне вчера перед сном все рассказала про Солт-Пойнт! Если я сейчас останусь здесь сидеть, этот дурной мальчишка окончательно сорвется с цепи и сложит голову на переправе! Он еще не умеет толком держать поводок, эта проклятая коса выжрет его изнутри досуха!

Старик тяжело, заметно прихрамывая, подошел к окованному сундуку в углу, откинул крышку и вытащил оттуда свой старый, заляпанный дорожной грязью плащ.

— Если через три дня я не вернусь, — глухо произнес он, накидывая плащ на больные плечи и направляясь к выходу, — не ждите. Забирайте Вульфа и мага, уходите из города и прячьтесь в горах.

— Мы пойдем с вами! — вдруг твердо сказала Лина, выступая из-за спины сестры. — Мы не хотим оставаться здесь одни!

— Сидите здесь, — жестко отрезал старик, даже не оборачиваясь. — От вас в этой грязи будет больше проблем, чем пользы. Сидите тихо и не высовывайтесь за ворота.

Он толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел в пустой, гулкий коридор, оставив девушек в тесной комнате.

Казармы словно вымерли. Никто не попытался остановить хромого старика, когда он ковылял по длинным переходам, тяжело опираясь на сучковатую палку и стискивая беззубые десны от боли в плече. Альрик вышел за крепостные ворота, вдохнул полной грудью холодный, сырой ветер и без оглядки зашагал прочь от Ордоса, туда, где начинался уходящий в предгорья Кровавый тракт.

Путь давался ему с адским трудом. Слабость после магического яда никуда не делась — ноги гудели, спину ломило, а холодный ветер пробирал до самых костей. Но упрямый старик шел, почти не останавливаясь на привалы, сжав палку до белых костяшек. Только к вечеру следующего дня, когда солнце начало садиться за острые пики скал, окрашивая небо в болезненный багровый цвет, Альрик добрался до узкого каменистого ущелья.

И тут старик резко остановился, едва не выронив палку.

Впереди, прямо на тракте и на поляне у подножия скал, лежали трупы.

Сотни трупов. Это были не просто мертвецы — вокруг громоздились целые завалы из порубленных, изуродованных кусков тел. Разорванные в клочья холщовые палатки, сломанные телеги, перевернутые походные ящики. Земля ущелья была густо залита свернувшейся, почерневшей кровью, в которой копошились жирные, наевшиеся падали вороны.

Альрик медленно, тяжело дыша, подошел ближе. Его единственный ядовито-желтый глаз судорожно расширился, сканируя пространство. Взгляд старика скользнул по растерзанным телам в тяжелых доспехах, по вырванным из животов петлям внутренностей, по изъеденному кислотой трупу женщины. Он видел следы чудовищной, звериной бойни. И он слишком хорошо знал эти магические следы.

Вот здесь, у разбитого шатра, кто-то яростно плевался собственной кровью — на серых камнях остались бурые, засохшие брызги и сломанные багровые иглы. А чуть в стороне, у погасшего костра, земля и валуны были покрыты толстой коркой неестественного ледяного инея, который даже сейчас, спустя сутки, не собирался таять.

Альрик тяжело опустился на корточки, упираясь обеими руками в сучковатую палку, и коснулся пальцами ледяного инея. От камня потянуло знакомым, могильным холодом.

— Мальчишка... — тихо, едва слышным хриплым шепотом произнес старик, прикрывая единственный глаз. — Значит, коса все-таки сорвалась с поводка... И кровь свою ты уже пустил в ход.

Он с кряхтением поднялся на ноги и посмотрел на север, туда, где узкая каменистая дорога уходила дальше в хмурые горы. На его морщинистом, покрытом дорожной пылью лице не было ни ярости, ни старческого ворчания — только глухая, леденящая душу обреченность.

— Держись, Клим, — прохрипел Альрик, перехватывая палку поудобнее. — Не сдохни, пока я не дойду.

Альрик добрался до таверны, когда серые сумерки окончательно сгустились над ущельем, превратившись в непроглядную, липкую темноту. Впереди, в широкой долине у тракта, расплывчатым желтым пятном сквозь туман пробивался свет из зарешеченных окон большого деревянного строения, обнесенного высоким частоколом. Ветер доносил оттуда запах жареного мяса, перегара и кислой капусты, от которого у старика, не евшего уже больше суток, предательски заурчало в животе.

Альрик тяжело подошел к воротам, опираясь на сучковатую палку. Колени дрожали от слабости, а пробитое отравленным кинжалом плечо пульсировало тупой, ноющей болью, отдающей в самое сердце. У входа скучали двое стражников с алебардами, но, взглянув на изможденного, грязного старика в рваном плаще, они лишь лениво махнули рукой, пропуская его внутрь.

Дубовая дверь со скрипом отворилась, и Альрик шагнул в шумный, прокуренный зал.

Здесь было людно. За длинными столами сидели пьяные обозники, старые спившиеся наемники, дезертиры, сбросившие знаки различия, и всякий дорожный сброд, которому было плевать на войну. В углу двое полупьяных возчиков грязно лапали затасканную трактирную девку, зажимая ей рот грязной ладонью, пока их дружки ржали, стуча глиняными кружками по столу. Пахло застарелым потом, мочой, дешевым элем и подгоревшей кашей. Гул охрипших голосов, звон кружек и стук костей сливались в один монотонный, мерзкий фон.

Альрик медленно, прихрамывая, прошел в самый темный угол у камина, подальше от шумной толпы, и с глухим стоном опустился на деревянную скамью. Палку он прислонил к стене, а сам привалился спиной к теплой каменной кладке.

— Хозяин! — хрипло, надтреснуто гаркнул он, приставляя ладонь к уху. — Эля мне! И пожрать чего-нибудь! Да поживее, пока я тут копыта не откинул!

Он даже не успел толком расстегнуть промокший плащ, как тень заслонила свет от камина.

За его столик без приглашения, легко и плавно опустилась женщина.

Альрик поднял голову и тут же забыл про голод и боль в плече. Перед ним сидела молодая, сочная особа с копной тяжелых золотистых локонов, рассыпанных по плечам. Простое, но тесное платье туго обтягивало ее высокую, пышную грудь и крутые бедра, а в больших, глубоких глазах цвета ночного фиалка плясали бесовские, манящие огоньки. От нее густо пахло чем-то сладким, пряным и дурманящим, начисто перебивающим вонь дешевого кабака.

— Чего тебе, красавица? — ухмыльнулся Альрик, мгновенно меняя ворчливый тон на масляный, довольный голос старого бабника, и жадно оглядел ее своим единственным глазом, впиваясь взглядом в глубокий вырез на ее груди. — Никак заблудилась среди этих рож? Садись ближе, старик не кусается.

Женщина улыбнулась. Ее улыбка была откровенной, порочной и хищной, словно у кошки, почуявшей жирную добычу.

— Увидела, как ты вошел, — проворковала она, наклоняясь через стол так близко, что ее тяжелые груди едва не вывалились из тугого корсажа. — Весь в грязи, измотанный, еле ноги волочишь. А мне... — она медленно провела кончиком пальца по грубой столешнице, — нравятся мужчины, которые умеют выживать. В таких силы больше, чем во всех этих пьяных сопляках.

Альрик довольно крякнул, откидываясь на спинку скамьи, и хитро прищурил свой ядовито-желтый глаз.

— Верно глаголешь, милочка! У старого коня борозда глубже! — Он приложил ладонь к уху, наклоняясь к ней поближе. — Чего-чего? Говори громче, у меня от этого гвалта уши заложило, а на тебя смотреть — одно удовольствие!

Женщина тихо рассмеялась и подалась еще ближе, накрывая своей горячей, мягкой ладонью его сухую, покрытую мозолями и дорожной пылью руку. Похоть не стала раскрывать себя, но сквозь прикосновение сразу почувствовала, что под вонючими лохмотьями скрывается не одна, а сразу три мощные, сплетенные души. Настоящий клад, сам приползший в ее сети.

— Я сделаю так, что у тебя вообще ничего не будет болеть, — горячо, с хриплым придыханием прошептала она, впиваясь фиалковыми глазами в его лицо. — Забудешь и про дорогу, и про свои старые кости. Идем наверх, старик. Покажешь, на что ты способен.

Альрик даже не подумал отказываться. Вся его усталость испарилась в один миг. Он сгреб со стола свою палку, грубо ухватился за ее тонкую талию, притягивая к себе и жадно сжимая мягкое бедро, и расплылся в довольной, беззубой ухмылке.

— Веди, ягодка! Нечего тут штаны протирать, когда такое добро само в руки просится!

Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. В узкой, пропахшей пылью, потом и дешевым вином каморке едва горел огарок сальной свечи. Едва за ними захлопнулась тяжелая дверь, вся неспешность исчезла.

Похоть рывком развернулась и впилась в его потрескавшиеся, грубые губы жадным, мокрым поцелуем, проталкивая язык ему в рот. Альрик утробно зарычал, отбрасывая палку в угол, и его костлявые, но по-звериному цепкие пальцы впились в ее мягкую плоть. Он рванул шнуровку на ее тесном платье с такой силой, что ткань с треском лопнула по швам, обнажая тяжелые, бледные, налитые груди с темными, твердыми сосками.

Старик тут же навалился на них, грубо, по-звериному сжимая обеими грязными руками мягкую плоть, впиваясь в нее мокрыми губами, жадно посасывая и кусая кожу до красных следов. Похоть хрипло, гортанно застонала, выгибаясь навстречу его немытым, пахнущим дымом и дорожной пылью рукам, и сама начала рывками срывать с него промокший, вонючий кафтан, с силой толкая старика спиной на жесткий, продавленный тюфяк.

Она забралась на него сверху, жестко вжимаясь голыми бедрами в его тело, и взяла темп сразу — без всякой нежности, грязно, жадно и властно. Сначала она двигалась медленно, тяжело и глубоко, втираясь в него всем весом и вынуждая старика хрипло рычать, сжимая ее груди так сильно, что между его костлявых пальцев выпирала белая кожа. Скрип старых, рассохшихся досок кровати быстро слился с их тяжелым, сбивчивым дыханием, влажными шлепками столкнувшихся потных тел и звериными стонами.

Похоть не отводила взгляда. Она смотрела прямо в его единственный, затуманенный похотью желтый глаз, нависая сверху, и ее тяжелые, подпрыгивающие в такт движениям груди терлись о его седую, колючую грудь, а золотистые локоны падали им обоим на потные лица, путаясь в бороде. С каждым толчком она ускорялась, двигаясь все резче, жестче и неистовее, выбивая из старика остатки дыхания и царапая ногтями его худые плечи до крови.

Именно в этот момент, на самом пике их грязного, животного ритма, ее фиалковые глаза вспыхнули глубоким, гипнотическим огнем.

Похоть открыла свой канал, вливая в него поток собственной силы и маскируя проклятие под щедрую подпитку. Альрик не чувствовал никакой чужой магии или подвоха — для него все сводилось лишь к тому, что от дикого жара и бешеной тряски тупая боль в пробитом плече вдруг отпустила, а ломота в старых костях растаяла. Но Похоть отчетливо видела, как жадная, измотанная энергия самого старика — и все три его души — без всякого сопротивления впитывают этот поток, намертво вплетая тонкие нити ее проклятия в его разум. Старик хрипло взвыл, запрокидывая голову на грязную подушку и до боли впиваясь пальцами в ее раскачивающиеся груди, окончательно теряя себя в животной разрядке.

Похоть победно, порочно ухмыльнулась, не сбавляя бешеного темпа, и накрыла его грудь обеими ладонями, впечатывая последнюю печать подчинения прямо поверх сердца. Когда их тела в последний раз судорожно выгнулись и замерли в липком от пота и спермы бессилии, старик уже не принадлежал себе.

Он лежал на спине, тяжело и ровно дыша, и смотрел в потолок пустым, спокойным, абсолютно покорным взглядом. Никакой злости, никакого ворчания, никаких мыслей о Климе или Кровавом Броде. Похоть лениво провела ногтем по его впалой щеке, приподнимаясь с постели и накидывая разорванное платье на обнаженные груди, после чего тихо, властно прошептала:

— Вставай, мой верный пес. Теперь ты принадлежишь только мне.

Альрик послушно, без единого слова сел на краю кровати, ожидая ее следующего приказа.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге