Чёрные воды Блэквуда

Пролог

Есть города, которые кажутся слишком маленькими для больших историй. Такие, где главной новостью недели становится открытие новой кофейни, каждое лицо кажется знакомым, а люди знают друг о друге больше, чем следовало бы.

Таким был и Блэквуд – тихий город на севере Калифорнии, затерянный среди хвойных лесов, где каждое утро начиналось одинаково, а за фасадами домов пряталась своя тайна, которую никто не решался вынести на свет.

Со стороны он казался почти идеальным, настолько спокойным, что никто уже не задавался вопросами, почему детям запрещено ходить к озеру Мёртвый плёс, почему старое здание исследовательского центра до сих пор стоит заброшенным и почему взрослые замолкают, стоит разговору коснуться событий двадцатилетней давности.

Такие города редко становятся героями новостей, ведь со стороны кажется, что в них ничего плохого не происходит. Но у каждого города есть место, о котором предпочитают не говорить вслух, и история, которую однажды решили похоронить вместе с теми, кто знал слишком много. Есть правда, которая терпеливо ждёт тех, кто окажется достаточно смелым, чтобы начать задавать вопросы.

Блэквуд ждал двадцать три года. И всё это время он даже не догадывался, что правда о Мёртвом плёсе уже сделала первый шаг навстречу тем, кто не готов оставить её в покое.

Блэквуд

Мейв не любила поездки, в которых слишком много времени оставалось на мысли.

Если бы её спросили об этом ещё весной, она бы пожала плечами и ответила, что ей всё равно: машина, автобус, поезд – какая разница, раз в конце тебя ждёт место, куда ты так рвался попасть. Тогда дорога казалась просто промежутком между «до» и «после», который нужно перетерпеть, пока за окном сменяются поля, мотели, заправки, редкие дома, а навигатор отмеряет мили с присущей ему безразличной точностью.

Однако с недавних пор всё изменилось. Теперь любая долгая поездка превращалась в ловушку для собственного разума.

Стоило машине выбраться на шоссе и набрать ровный ход, как тишина внутри салона начинала звучать громче мотора. Слишком настойчиво молотили в висках мысли, от которых невозможно спрятаться, если рядом только убегающая назад разметка, гул шин и собственное отражение в окне.

Мейв сидела, отвернувшись к пассажирскому стеклу, и наблюдала, как за ним медленно меняется пейзаж.

Чем ближе машина подъезжала к городу, тем мягче становился ландшафт. Золотые выгоревшие холмы сменялись пастбищами, аккуратно подстриженными живыми изгородями и редкими фермерскими домиками, чьи крыши прятались в тени дубов.

Шоссе постепенно уходило в зелень. Густые полосы леса, разделявшие участки дороги, становились шире, а между деревьями всё чаще мелькала вода. Сначала – ручьи, узкие и блестящие, как рассыпанные по траве ленты, за ними – пруды, заросшие камышом, потом – широкая гладь неизвестного озера, над которым дрожал полуденный свет.

Калифорнийское солнце было беспощадным и навязчивым. Оно лежало на дороге расплавленным золотом, слепило, заливало собой луга, дорожные знаки, русые волосы Мейв, которые слегка растрепались от ветра.

Она проводила взглядом дорожный указатель, пролетевший мимо.

«Блэквуд – 12 миль»

Сердце неприятно сжалось. До города оставалось меньше четверти часа.

Блэквуд.

Название ей не понравилось ещё тогда, когда оно мелькало только в переписке с дядей, в разговорах по телефону и в папке с документами на кухонном столе. В нём было что-то слишком тёмное для города, который, судя по фотографиям, утопал в солнце, светлой штукатурке и ухоженных лужайках.

– Если ты продолжишь смотреть на дорогу так, будто лично собираешься её проклясть, – подал голос Нолан, не отрывая взгляда от дороги, – мне придётся решить, что переезд проходит хуже, чем я планировал.

Мейв моргнула и откинулась на спинку сиденья.

– А если я скажу, что просто любуюсь пейзажем?

– Тогда я, как человек, который знает тебя с рождения, назову это откровенной клеветой в твою сторону.

Грант всё-таки усмехнулась, больше уголком рта, чем по-настоящему. Нолан это заметил и, похоже, мысленно счёл за маленькую победу, но не стал давить дальше.

В этом и была его особенность: он умел вовремя остановиться. Не из равнодушия, а, скорее, наоборот, из какой-то деликатной заботы, которая в последние месяцы казалась Мейв особенно ценной. Нолан не спрашивал лишнего, не заглядывал ей в глаза в попытке поймать там правду, которую она не собиралась никому показывать, не говорил тех фраз, от которых у неё сводило зубы: «всё будет хорошо», «время лечит», «ты сильная девочка». Он просто был рядом – звонил, когда она не отвечала никому; заказывал продукты, если знал, что дома снова нечего есть; спорил с её отцом вместо неё; присылал ссылки на школы и колледжи, как будто будущее можно было легко собрать из правильных вкладок в браузере.

Даже когда встал вопрос, что делать дальше, Нолан тоже не сделал вид, будто это его не касается. Он просто приехал, сел с Мейв на кухне, где всё ещё пахло лекарствами и чем-то отсутствующим, и спокойно сказал:

– У тебя есть два варианта, Ви.

Тогда она сразу возненавидела это вступление. Взрослые всегда произносили его так, как будто два варианта – это свобода. Хотя на деле это просто два разных способа потерять то, что уже не вернёшь.

Мейв уже знала, как звучат оба, ещё до того, как Нолан успел договорить. Первый – остаться в старом доме с отцом, который присутствовал в её жизни в основном как имя в документах, редкие переводы денег и человек, умеющий делать вид, что разговор по телефону уже является формой заботы. Или же второй – уехать в Блэквуд к родному брату матери.

Мейв выбрала второе почти сразу, хотя потом ещё долго убеждала себя, что она просто выбрала меньшее из двух зол, и это было рационально.

Потому что в старом доме всё напоминало слишком сильно. Потому что отец всё равно не умел быть рядом. Потому что Блэквуд хотя бы был новым местом, а значит, давал шанс не дышать прошлым каждую минуту.

– О чём думаешь? – спросил Нолан, когда пауза снова затянулась.

Мейв не спешила с ответом.

За окном мелькнула заправка, потом деревянная церковь с белой колокольней, маленькое кафе с вывеской «Миллерс Пай-хаус» и снова лес.

– О том, что ты слишком разговорчив для человека, который ведёт машину.

– Это я ещё сдерживаюсь.

Мейв шутливо закатила глаза, откинулась в мягкое кресло и выдала долгий, наигранно-тяжёлый вздох:

– Ужасно.

– Мейви, – упрекнул её Нолан.

Девушка с лукавой искоркой в глазах стрельнула взглядом в сторону дяди.

Нолан Хейз был младше её матери Эмили на шесть лет, и их сходство – не во внешности даже, а в каких-то движениях, в манере щуриться на солнце, в привычке стучать пальцами по рулю в такт собственным мыслям – иногда било больнее воспоминаний. У него были тёмные волосы, уже слегка тронутые сединой у висков, голубые, как у самой Мейв, глаза, загорелые руки и то спокойное лицо человека, который много лет работает с людьми и научился не делать резких движений рядом с чужой болью.

Нолан руководил собственным архитектурным бюро в соседнем городе. Большую часть времени он занимался проектами, чертежами и бесконечными согласованиями, хотя порой Мейв казалось, что главным его призванием было совсем не это. Он удивительно легко выстраивал порядок там, где у других всё давно рассыпалось, и умудрялся разруливать чужие кризисы с минимальным количеством жертв.

– Я не буду устраивать тебе допрос, – начал Нолан, – но, если тебе совсем невыносимо, ты можешь это озвучить. Тебе не обязательно изображать, будто всё отлично, чтобы я не замечал, как ты на самом деле держишься.

Мейв посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. На указательном пальце по-прежнему белела тонкая полоска от кольца матери, которое она носила всё лето. Оно было ей велико, постоянно сползало, но почему-то давало ощущение, что так легче удержать хоть что-то. Пару дней назад она сняла его и убрала в коробку вместе с остальными вещами, которые было тяжко держать на виду. Полоска так и осталась.

– Мне не невыносимо, – вздохнула она наконец. – Мне просто не хочется делать вид, что я в восторге от идеи начать жизнь заново в городе, где я никого не знаю.

– А вот это, – кивнул Хейз, – звучит уже гораздо честнее.

Мейв перевела взгляд на зеркало заднего вида, поймав отражение его вечно улыбающихся глаз.

– Ты разочарован?

– Тем, что ты не запрыгала от счастья при виде города Блэквуд? Придётся пережить.

Грант снова отвернулась к окну, но на этот раз уже не для того, чтобы спрятаться от разговора. Просто так было легче справиться с собственными эмоциями.

– Я не хочу, чтобы ты думал, будто я неблагодарная, – сдавленно проговорила она после паузы. – Я понимаю, что ты мне помогаешь, и ценю. Правда ценю.

– Ви, – мягко отозвался Нолан, – если бы я ждал от тебя благодарности в формате восторженной открытки и безупречного настроения, я бы выбрал не ту племянницу. Ты ничего мне не должна, кроме одного…

Он на секунду оторвал взгляд от дороги, чуть подался назад, перегнувшись через сиденье, и посмотрел на неё так, что она невольно задержала дыхание.

– Не замыкайся настолько, чтобы потом пришлось выламывать дверь.

Мейв встретила дядин взгляд и через силу заставила себя улыбнуться, потому что знала: он заслуживал хотя бы этого. Уголки губ дрогнули неохотно, но она справилась. Нолан понял без слов, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, прежде чем он снова отвернулся к дороге.

Пару минут они ехали молча, а затем он заговорил уже другим тоном, словно нарочно сбросил с себя тяжесть только что сказанного, переводя разговор туда, где дышать было проще.

– Кстати, о вещах, которые ты мне всё-таки должна. – его голос зазвучал без прежней серьёзности. – Ты обязана хотя бы сделать вид, что заинтересована в информации о городе, в который переезжаешь. Это мой дядюшкин минимум.

– Ладно, – согласилась Мейв. – Просвещай.

Нолан заметно оживился.

– Блэквуд из тех городов, которые любят сами о себе говорить «маленький, но амбициозный». Здесь один центральный район, которые местные привыкли называть «витринным», старые жилые кварталы, на окраине – озёра и лесной массив, а ещё слишком много людей, которые уверены, что знают друг о друге всё. Если коротко – живописно, дорого, местами снобистски и подозрительно благополучно.

Грант невольно скривила губы в усмешке.

– Последнее звучит угрожающе.

– Рад, что ты уже начинаешь меня понимать.

Нолан выдержал короткую паузу, провёл ладонью по рулю и продолжил уже более расслабленно, переключаясь на экскурсионный режим:

– Есть медицинский центр, пара хороших кофеен, книжный, уличный кинотеатр, фермерский рынок по воскресеньям и футбольные матчи, на которые в этом городе ходят так, будто речь идёт о выборах президента.

– Из-за академии?

– В том числе. Блэквудская академия – местная гордость и в то же время инструмент давления на подростков. Если ты спросишь любого жителя округа, что здесь лучшее, он назовёт либо природу, либо академию, причём второе ты услышишь чаще.

Мейв коротко кивнула. Про академию она уже знала больше, чем хотелось бы.

Блэквудская академия – частная старшая школа с жёстким конкурсом, сильной академической программой и почти университетской системой требований. Идеальное место для детей обеспеченных семей, амбициозных родителей и тех немногих, кому повезло получить место по стипендии или переводу благодаря успеваемости. У Мейв был последний вариант: оценки, документы, собеседование, длинная переписка, которую вёл в основном Нолан, и тот неприятный привкус, с которым приходится признавать, что твоя жизнь теперь целиком зависит от чужих решений и подписей.

– Ты так говоришь, будто сам эту академию ненавидишь.

– Я терпеть не могу школы, которые делают вид, что воспитывают характер, а на деле просто превращают подростков в тревожных перфекционистов, – спокойно парировал Нолан. – Но образование там и правда отличное. И, что важнее, потом у тебя будет шанс поступить туда, куда ты захочешь.

«Туда, куда ты захочешь».

Фраза вышла правильной, утешительной и даже вселяла надежду.

Мейв поймала себя на том, что раньше ей от неё, наверное, стало бы легче, однако теперь будущее перестало выглядеть чем-то надёжным. Оно ощущалось как длинный коридор, в который тебя вталкивают, не спрашивая, готов ли ты вообще идти дальше.

– Ты уверен, что я там удержусь? – спросила она, прежде чем успела передумать.

Нолан бросил на неё быстрый взгляд.

– В академии?

Мейв кивнула.

– Ви, ты серьёзно спрашиваешь меня, удержишься ли ты в школе, в которую тебя взяли на основе твоих оценок, рекомендаций и собеседования?

– Я спрашиваю, потому что это место выглядит как клуб для избранных, у которых будущее расписано по пунктам с рождения.

– А ты не любишь клубы, – угадал Хейз.

– Терпеть не могу.

– Прекрасно. Значит, будешь сохранять внутреннее превосходство.

Грант хотела ответить что-то колкое, но в этот момент машина свернула с основной трассы, и разговор сам собой оборвался.

Блэквуд вырос перед ней из зелени, постепенно заполняя собой всё пространство за лобовым стеклом.

Сначала пошли отдельные дома, скрытые за старыми клёнами и белыми заборами, следом – небольшие магазины, заправка, пекарня с выцветшей вывеской, аптека на углу, школа для младших классов с пустой спортивной площадкой. По мере приближения к центру ритм города менялся: улицы становились шире, дома приобретали более ухоженный вид, а их фасады будто впитывали больше света. В центре мелькнула ратуша из красного кирпича, сквер с фонтаном, кофейня с летней верандой, книжный магазин, перед которым стоял ряд из велосипедов, брошенных так небрежно, словно в этом городе никто не боялся, что их украдут.

Внешне Блэквуд не походил на глянцевую открытку, но в его улицах угадывалась та выверенная благополучность, что бывает у мест, где давно научились прятать несовершенства за ровно подстриженными газонами и дружелюбными витринами.

Мейв смотрела на людей на тротуарах, подростков с мороженым у светофора, женщину с корзиной белых цветов, мужчин в рубашках, сидящих за столиками кафе, и пыталась представить, каково это – жить здесь так, будто город действительно твой.

Ничего не вышло.

Дом Нолана находился к югу от центра, на тихой улице, где деревья нависали над дорогой так плотно, что даже в разгар знойного дня здесь было чуть прохладнее. Дома стояли близко друг к другу. Почти у каждого было крыльцо, качели или широкие ступени, на которых можно сидеть летними вечерами с книгой и стаканом лимонада.

Нолан припарковался у двухэтажного дома с фасадом цвета выбеленного песка и просторной лужайкой, которая плавно спускалась к тротуару.

– Вот и всё, – сказал он, заглушая двигатель. – Добро пожаловать домой.

Последнее слово прозвучало слишком легко. Как будто его можно было просто взять и перенести с одного адреса на другой.

Мейв ничего не ответила. Она выбралась из машины, втянула носом воздух, пахнущий нагретой травой и чем-то сладким – возможно, жасмином от соседнего участка, – и подняла глаза на дом. Он был красивым: с верандой, охватывающей фасад, тёмной дверью, белоснежными перилами и большими окнами, за которыми угадывались очертания книжных полок и уютный интерьер.

– «Чужой дом, – подумала Мейв, а потом почти сразу следом: – Теперь и мой тоже. По крайней мере, пока».

Это осознание оказалось неприятнее, чем ей хотелось признавать.

– Не переживай, – сказал Нолан, доставая из багажника её чемодан. – Если тебе станет совсем невыносимо, я разрешу тебе ненавидеть эти стены вслух.

Мейв улыбнулась и всё-таки взяла второй чемодан сама, хотя дядя явно собирался нести оба. Они поднялись на веранду, и Нолан открыл дверь с тем видом, с каким открывают не просто дом, а пространство, которое заранее пытаются сделать безопасным для человека, вошедшего не по своей воле.

Внутри было прохладно и пахло деревом, кофе и старой бумагой.

С недавних пор Нолан жил один, и это был его сознательный выбор после того, как его брак распался.

Его жену по имени Рейчел Мейв видела всего несколько раз – на Рождество и редких праздниках, когда вся родня собиралась за одним столом. Она запомнила её красивой, всегда безупречно одетой женщиной с лёгкой улыбкой, которая никогда не задерживалась на лице надолго.

Полгода назад они развелись.

Мейв не знала всех подробностей, лишь слышала то, что взрослые шептали вполголоса, когда думали, что детей нет рядом. Что Рейчел давно раздражало, сколько времени Нолан проводил рядом с сестрой. Что болезнь Эмили снова и снова вмешивалась в их совместную жизнь. Что каждый новый звонок из дома Грантов заканчивался тем, что Нолан бросал всё и ехал помогать.

А потом случилось то, что послужило последней каплей в переполненной чаше терпения Рейчел, – деньги, которые они откладывали на отпуск, Нолан без колебаний перевёл семье Мейв, когда её матери потребовалось дорогостоящее лечение. После этого, рассказывали родственники, дома разразился такой скандал, что соседи слышали его через стены. Рейчел тогда поставила точку, заявив, что она больше не собирается конкурировать с женщиной, которая всегда будет для её мужа на первом месте.

Через неделю Нолан подал на развод. Мейв никогда не спрашивала его почему, да и он тоже не пытался объясниться. Она была бесконечно благодарна дяде за то, что он тогда помог маме. Возможно, без этих денег всё могло закончиться гораздо раньше. Но каждый раз, вспоминая об этом, Грант думала об одном: Нолан снова сделал выбор не в пользу того, чего хотел сам, а в пользу того, что считал правильным. И, наверное, именно поэтому Мейв доверяла ему больше, чем кому-либо ещё.

– Экскурсия? – предложил Нолан.

– Звучит неизбежно, – протянула Мейв.

– Именно за такой энтузиазм я тебя и приютил.

Он провёл её по первому этажу, и перед ней последовательно открывались гостиная с книжными полками во всю стену; кухня; столовая, которой, по его словам, он пользовался только по праздникам и в моменты экзистенциального кризиса. На втором этаже располагались его спальня, кабинет, просторная ванная и комната, которую Нолан подготовил для Мейв.

– Если что-то не так, говори сразу, – сказал он, открывая дверь. – Я понимаю, что это не твоя комната, но я хотя бы попытался сделать её не похожей на гостиничный номер.

Мейв шагнула внутрь и остановилась.

Комната купалась в мягком свете, льющемся сквозь широкое окно в сад. В самом её центре покоилась кровать со множеством нежно-розовых подушек. На подоконнике стояло маленькое керамическое кашпо с каким-то неприхотливым зелёным растением. На столе – настольная лампа, блокнот, пара новых ручек и карта города, сложенная в аккуратный прямоугольник. В углу стоял старинного вида кремовый комод, явно оставленный под её вещи. Всё выглядело продуманно, так, будто Нолан не пытался купить расположение племянницы удобством, а просто хотел, чтобы у неё было место, где можно закрыть дверь и чувствовать себя в безопасности.

Это было… до невозможности трогательно.

– Нормально? – уточнил Хейз.

Мейв провела пальцами по спинке стула.

– Более чем.

– Отлично. Тогда официальная часть экскурсии завершена. Если ночью захочешь сбежать, предупреждай хотя бы запиской.

– Постараюсь.

Мужчина помедлил у двери.

– Я сегодня закажу еду, – сказал он. – У меня есть два варианта: либо мы изображаем цивилизованных людей и едим что-нибудь до отвратности полезное, либо я признаю, что ты переехала в новый город после худших месяцев своей жизни, и позволяю нам заказать пиццу размером с наши невысказанные претензии к мирозданию.

Мейв впервые за весь день посмеялась по-настоящему.

– Пожалуй, второй вариант.

– Я знал, что ты разумный человек!

Нолан уже собирался выйти, когда Грант окликнула его:

– Нолан.

Он обернулся.

Мейв не сразу нашла слова. На самом деле ей хотелось сказать что-то важное, глубокое, взрослое. Что она понимает, как много он для неё сейчас делает. Что ей страшно. Что она злится на весь этот переезд, а не на него. Что ей до сих пор кажется, будто она просто ненадолго вышла из своей жизни и вот-вот вернётся обратно – в родной дом, где снова будет слышен знакомый, тёплый голос.

Мейв понимала, что всё это не уместится в короткий разговор на пороге, и поэтому выдохнула только:

– Спасибо.

Нолан посмотрел на неё долго и очень внимательно, как будто понимал, сколько всего недосказанного скрывалось за её коротким «спасибо».

Он улыбнулся и коротко качнул головой.

– Не за что, Ви.

Когда за ним закрылась дверь, Мейв осталась одна посреди комнаты, которая должна была на этот год стать её укромным убежищем.

Солнце заливало пол ровным, медовым светом, за окном шелестели листья, а где-то далеко, со стороны центра города, тянулся приглушённый гул машин, и всё это казалось частью какого-то иного мира, в котором Грант пока не знала, как существовать. Она медленно подошла к кровати, села на край, и впервые за весь день позволила себе не держать лицо. Всего на минуту.

Мейв не разрешала себе думать о том, что будет дальше, потому что знала: если она начнёт сейчас, остановиться будет уже невозможно, и потому просто сидела, сжимая ладони у лица, пока внутри неё медленно утихала усталость, которую она уже так долго носила с собой.

Рядом, на плюшевом пледе, лежал телефон, уже не новый, с потёртым чехлом и крошечной царапиной, появившейся прошлой зимой. Никаких новых сообщений. Отец не писал со вчерашнего вечера.

Мейв задержала взгляд на погасшем дисплее чуть дольше, чем собиралась, словно надеялась, что именно сейчас экран оживёт короткой вибрацией, вспыхнет знакомым именем в верхней части, а на экране само собой появится запоздалое: «Как добралась?», и ей станет хоть немного легче.

Телефон так и не подал голоса.

Мейв через силу вздохнула, перевернула его экраном вниз и начала распаковывать вещи.

***

К вечеру дом перестал казаться чужим.

Он ещё не был своим, и Мейв понимала, что пройдёт немало времени, прежде чем она осмелиться произнести это слово вслух и не почувствовать внутри пустоту, но страх – тот самый холодный комок под диафрагмой, с которым она переступила порог, – вдруг отступил, сжался и затих. Чемоданы опустели наполовину, на полке аккуратно выстроились её книги, испещрённые десятками разноцветных закладок, на столе появились косметичка, зарядка, стопка тетрадей и фотография, которую она долго держала в руках, прежде чем всё-таки поставить в самый дальний угол, где она не будет попадаться на глаза каждый раз, когда девушка поднимет взгляд.

Пиццу Нолан заказал с каким-то почти церемониальным уважением к моменту, как будто это и правда было важной частью ритуала адаптации. Они ели на кухне, и он рассказывал Мейв о городе уже подробнее: о библиотеке, куда обязательно стоит записаться, о старом кинотеатре в центре, о том, что в Блэквуде в конце октября проводят благотворительный бал академии, на который половина города надевает лучшие костюмы и делает вид, что живёт в исторической драме.

Мейв слушала вполуха, но вовсе не потому, что ей было скучно или всё равно. Наоборот, каждое слово Нолана она мысленно раскладывала по ячейкам, выстраивая скелет будущей рутины.

– Завтра собеседование у директора, – напомнил Нолан, когда они допивали чай. – Я отвезу тебя утром.

– Я помню, – отозвалась Мейв, не отрывая взгляда от окна, за которыми медленно густели сумерки, мягкой акварелью растекаясь по незнакомым улицам Блэквуда.

– Не нервничаешь?

– Нервничаю. Но не из-за собеседования, а из-за того, что мне потом придётся там учиться.

Хейз усмехнулся, но почти сразу его лицо снова стало серьёзным.

– Мейв, я понимаю, что тебе сейчас кажется, будто всё это – чужая жизнь, в которую тебя насильно пересадили, и, наверное, так оно и есть, но это не навсегда. Блэквуд не должен стать наказанием. Это просто место, где тебе нужно продержаться, пока не станет легче, а потом решить, что делать дальше.

Девушка молчала, перекатывая внутри себя его последнюю фразу.

«Пока не станет легче».

Люди слишком часто говорили это так, будто облегчение – это расписание автобуса. Подождать немного, и оно придёт. Тем не менее в голосе Нолана не было той фальшивой бодрости, которую Мейв научилась распознавать безошибочно за последние месяцы. Он не обещал ей, что всё непременно наладится, не рисовал радужных картин и не заставлял её примерять на себя будущее, которого она пока не могла представить. Дядя всего лишь предлагал пережить ближайший, самый трудный этап, а дальше двигаться шаг за шагом, в своём темпе. И это, пожалуй, было честнее и человечнее, чем большинство утешений, которые Грант довелось слышать раньше.

Она подняла глаза, встретилась с его тёплым взглядом и впервые за долгое время почувствовала что-то отдалённо похожее на робкий проблеск доверия к обстоятельствам.

– Попробую, – тихо пообещала Мейв.

Нолан кивнул и, потянувшись за своей кружкой, ответил просто:

– Вот и договорились.

Ночью Грант долго не могла уснуть.

Дом дышал вокруг неё непривычно громко: где-то в глубине стен щёлкали трубы, в саду без устали стрекотали насекомые, сплетая из своих цикадных песен плотный, вибрирующий фон, а ветер трогал листья за окном, и те отзывались сухим, шуршащим шёпотом, переговариваясь о чём-то своём. Тишина здесь не давила так страшно, как в старом доме, но именно это почему-то и мешало. Слишком много нового обрушилось на девушку за один день. Слишком много жизни колыхалось там, снаружи и внутри этих стен, а она по-прежнему не понимала, как в неё встроиться.

Мейв лежала, глядя в потолок, по которому изредка пробегали тени от качнувшейся за окном ветки, и думала о завтрашнем дне: о Блэквудской академии, о форме, которую нужно будет надеть впервые, о людях, которых она встретит, и о том, каково это – зайти в школу, где никто ничего о ней не знает, и одновременно чувствовать, что от неё уже чего-то ждут.

Уже почти засыпая, девушка подумала о маме, но как-то ускользающе, не цельным воспоминанием, а лишь смутным ощущением её присутствия. Запахом духов, пальцами, убирающими волосы ей за ухо, когда она склонялась над книгой или засыпала, уткнувшись в подушку, голосом, который теперь вспоминался лишь интонацией.

От воспоминаний об этой неуловимой теплоте стало так резко больно, что Мейв сжала край одеяла и заставила себя закрыть глаза. Боль грозила прорваться наружу мокрыми дорожками по щекам, а плакать в первую ночь на новом месте было нельзя. Не сейчас. Грант глубоко вдохнула, чувствуя, как к ресницам подступает предательская влага, и прикусила губу, уговаривая себя просто дышать.

За окном Блэквуд спал в тёплой летней темноте.

Мир вокруг не проявил к Мейв ни капли сочувствия, даже не взял паузу, чтобы дать ей время справиться с болью. Он просто продолжил жить дальше: дышал ночной прохладой, трещал стрёкотом насекомых, гладил ветром листву. Ему не было дела до сжавшейся в комок на чужой постели девушки, для которой время в эту секунду остановилось.

Клетка для безупречных птиц

Блэквудская академия выглядела так, будто её построили не для подростков, а для людей, которые заранее хотели, чтобы дети чувствовали себя в ней недостаточно значительными.

Мейв поняла это ещё до того, как вышла из машины.

Здание располагалось на небольшом возвышении в самом сердце города, и, хотя оно не было отрезано от него глухими стенами, расстояние до жилых кварталов создавало иллюзию независимой территории. К главному корпусу вела широкая подъездная аллея, окружённая кипарисами и винтажными фонарями, которые придавали пейзажу налёт старой Англии. За коваными воротами начинался аккуратный, выверенный до мелочей мир: ровные газоны, светлый камень дорожек, спортивное поле чуть в стороне, административное крыло, флагшток на центральной площади и стеклянный купол Центра экологических исследований, бликующий так, что на него было больно смотреть.

Однако всё это было лишь тенью на фоне главного корпуса академии, который возвышался над городом с той властной грацией, какая бывает лишь у храмов и дворцов. Её фасад из благородного тёмно-красного кирпича врезался в безоблачную синеву неба. Вместо колонн вход венчала массивная арка, а длинные ряды окон отражали ослепительный свет утра.

Красота этого места была настолько безукоризненной, что вместо успокоения вызывала в сердце Мейв лишь нервную дрожь, которая с каждым мгновением нарастала и отравляла всё восприятие.

– Ну? – спросил Нолан, позволив машине замереть у обочины в тени старого дуба, чьи ветви нависали над парковкой для посетителей. – По шкале от «я сбегу через запасной выход» до «ладно, может, это не самая страшная школа в мире»?

Мейв подняла голову, щурясь от яркого солнца, и внимательно осмотрела главный фасад.

Кондиционер гнал в салон прохладу, но сквозь лобовое стекло уже чувствовалось, каким неумолимо знойным обещает быть этот день.

– От одного до десяти? – уточнила она, и Нолан кивнул. – Семь.

Мужчина усмехнулся.

– Если директор покажется тебе чересчур безупречным, просто представь, что дома у него наверняка есть ужасный халат и привычка пить кофе из кружки с идиотской надписью.

Мейв повернулась к нему лицом, и в её глазах промелькнуло что-то среднее между скепсисом и любопытством.

– Почему ты так уверен?

– Потому что никто не может выглядеть настолько собранным двадцать четыре часа в сутки, Ви. Это биологически невозможно.

Грант выдохнула чуть свободнее.

– Спасибо за научный комментарий.

– Всегда пожалуйста, – отозвался Хейз и посмотрел на часы на приборной панели. – Я заеду за тобой после оформления, если ты не захочешь остаться и осмотреться сама.

– Я напишу.

Мейв нервно поправила ремень сумки на плече, проверила, не замялся ли воротник, и только после этого взялась за ручку двери. Пальцы, несмотря на жару, были холодными, и она на мгновение задержала их на прохладном металле, давая себе последнюю отсрочку.

– Ладно, давай так, – вдруг заговорил Нолан, чуть щурясь, будто бы проверял каждое слово на вес прежде, чем выпустить его в застоявшийся в машине воздух. – Даже если всё пройдёт ужасно, ты переживёшь этот день, а вечером мы закажем что-нибудь вредное и обсудим, кого из администрации ты мысленно похоронила.

Мейв перевела взгляд с окна на него, и в уголках её губ дрогнула тень улыбки.

– Вот это уже больше похоже на поддержку.

Она вышла из машины, захлопнула за собой дверь и на секунду замешкалась. Ветер с океана, добравшийся сюда сквозь холмы и частные владения, тронул её волосы и тут же стих, оставив после себя лишь звенящую, наполненную стрёкотом цикад тишину. Мейв глубоко вздохнула, расправила плечи и направилась к главному входу.

Внутри академия оказалась ещё более безупречной, чем снаружи: высокий вестибюль с чёрно-белым мраморным полом, лестницы с тёмными деревянными перилами, светлые стены, украшенные досками объявлений, афишами клубов, фотографиями выпусков, спортивных команд, победителей олимпиад и благотворительных комитетов, – всё это вместе создавало ощущение, будто она идёт не по школьному коридору, а по музейной галерее, где экспонатами служат чужие достижения. В воздухе пахло полировкой, бумагой и чем-то едва уловимо цитрусовым: то ли чистящим средством, то ли чьими-то духами.

Мейв медленно двинулась вдоль коридора, разглядывая награды и кубки за стеклянными витринами. Она переходила от одной рамки к другой, отмечая даты, фамилии, лица, и размышляла о том, сколько часов труда, бессонных ночей и родительских ожиданий стояло за каждым из этих имён, когда вдруг остановилась напротив одной из витрин.

Стекло было отполировано до совершенства, и в его глубине Грант неожиданно поймала собственное отражение. На ней уже сидела форма – белая рубашка, тёмно-синий пиджак с серебристой вышивкой на нагрудном кармане – эмблема, над которой изящной вязью шли буквы «B.A.», – и юбка в тон чуть выше колена.

Мейв задержала взгляд на собственном лице. Голубые глаза казались холоднее обычного, подбородок был чуть вздёрнут, и лишь от природы пухлые, мягко очерченные губы отказывались подчиняться этой общей строгости.

Грант уже было потянулась рукой, чтобы поправить выбившуюся прядь, но её пальцы замерли в воздухе, так и не коснувшись волос. Ещё полгода назад они спускались ниже лопаток, а теперь едва доходили до плеч, и каждое утро девушка старательно укладывала их так, чтобы кончики шли крупной, послушной волной. Она обрезала их почти под корень в тот самый день, когда мама впервые надела платок, без единой слезинки, просто взяла ножницы в ванной и оставила в раковине целую охапку длинных прядей.

– Мейв Грант? – неожиданно раздалось сбоку.

Мейв обернулась на звук собственного имени и увидела женщину лет сорока, приближавшуюся к ней со стороны административного крыла. У неё была безупречная укладка, прямой стан и выражение лица человека, который знает расписание всей школы на неделю вперёд.

– Да, это я.

– Доброе утро, мисс Грант. Меня зовут Элисон Картер, я секретарь приёмной комиссии. Можете обращаться ко мне по любым организационным вопросам.

Женщина чуть улыбнулась уголками губ и добавила с той особой, ничего не выражающей любезностью, что была здесь, очевидно, обязательным элементом дресс-кода:

– Директор уже ждёт. Пройдёмте, я провожу.

Кабинет директора находился в административном крыле на втором этаже. Пока они шли по коридору, Мейв успела заметить стенд с университетами, в которые поступили выпускники академии за последние пять лет, доску с расписанием вступительных консультаций и несколько учеников, которые, несмотря на ранний час, уже выглядели так, как будто собрались не на занятия, а на деловую встречу.

Секретарь постучала в дверь, дождалась приглушённого ответа и плавным движением нажала на ручку.

– Мисс Грант, – произнесла она и отступила в сторону, пропуская Мейв вперёд.

Кабинет встретил её запахом старой мебели, бумаги и дорогого мужского одеколона.

Директор поднялся из-за стола ей навстречу.

Генри Эшфорд оказался именно таким, каким и должен был быть человек, возглавляющий одну из самых престижных школ Калифорнии: аккуратно седым, с благородной осанкой и тронутым морщинами лицом, которое не нуждалось в жёсткости, чтобы внушать уважение. На нём был строгий костюм, без единой складки белая рубашка и золотые часы, блеснувшие на запястье, когда он протянул Мейв руку.

– Мисс Грант, рад знакомству. Присаживайтесь, пожалуйста.

Эшфорд указал на одно из двух кресел, что стояли напротив стола, и Мейв с вежливой улыбкой опустилась на край сиденья, стараясь не сутулиться и не вцепляться в подлокотники.

Кабинет директора оказался просторным, но не вычурным. Вдоль стен тянулись книжные шкафы, между ними висело несколько дипломов в строгих рамках, а на стене за спиной директора разместилась большая карта города Блэквуд, расчерченная на районы. И, что Грант отметила почти сразу, – фотография школьной футбольной команды рядом с семейным снимком. В этом угадывалась местная особенность: спорт и семья на равных правах рядом с образованием.

– Ваш дядя очень тепло о Вас отзывался, – заговорил Эшфорд. – И Ваше портфолио тоже произвело хорошее впечатление. Переход в новую школу в выпускной год – решение непростое, особенно при Ваших обстоятельствах.

На последних словах Мейв едва заметно напряглась. К её облегчению, директор не стал развивать тему, только перелистнул страницу в папке с её документами и продолжил уже более сухим, деловым тоном:

– Блэквудская академия – место требовательное, и я предпочитаю говорить об этом сразу, без красивых вступлений. У нас сильная программа, высокий темп и весьма ограниченная терпимость к тем, кто рассчитывает держаться на одном таланте без дисциплины. Но если студент готов работать, академия даёт ему очень многое и академически, и в плане возможностей после выпуска.

Мейв выдержала его взгляд и кивнула.

– Я понимаю.

– Надеюсь, что так. Ваш перевод оформлен по индивидуальной схеме, поэтому первые две недели будут особенно важны. Вам предстоит пройти адаптационный период, согласовать финальный набор предметов и, если потребуется, наверстать часть материала по углублённому курсу испанского языка и современной американской истории. У нас там немного другая программа, нежели в Вашей прошлой школе.

– Я наверстаю.

– Хороший ответ, – заметил Эшфорд без улыбки. – Посмотрим, как он выдержит практику.

Он объяснял ей структуру занятий, систему оценок, академические рейтинги, консультации, внутренние правила, возможность участвовать в исследовательских проектах и тот факт, что ученики старших классов фактически живут в режиме подготовки к университету, даже если формально ещё числятся школьниками.

Мейв впитывала информацию не из особого воодушевления, а скорее по давней, выработанной годами привычке: ещё с детства ей проще было справляться с тревогой, когда мир раскладывался на понятные правила.

В какой-то момент Генри, не прерывая плавного течения своей речи, бросил короткий взгляд на часы и осёкся. Между его густых бровей пролегла едва заметная тень.

– Странно, – обронил он почти беззвучно. – Второй ученик должен был быть здесь ещё десять минут назад.

– Второй? – переспросила Мейв.

– Да, ещё один перевод в выпускной класс. – Эшфорд на мгновение поджал губы. Этого хватило, чтобы Грант уловила оттенок усталого разочарования в его голосе. – Полагаю, мистер Хоул решил начать знакомство с нашей системой дисциплины в характерной для подростков манере.

Мейв ничего не ответила, но отметила про себя и фамилию, и лёгкую сухость в голосе директора. Значит, она здесь не единственная новенькая, и, судя по интонации, второй новичок уже успел произвести впечатление ещё до появления. Впрочем, если он собирался опаздывать на собеседование в такую школу в первый же день, вряд ли это был человек, с которым у неё может оказаться что-то общее.

Эшфорд, похоже, пришёл к похожему выводу и быстро вернулся к делу.

– Не будем ждать его бесконечно. Сейчас миссис Картер выдаст Вам расписание, карту кампуса и код от шкафчика. Первую неделю Вы можете обращаться к ней или к куратору выпускного потока, если возникнут вопросы.

– Спасибо, – поблагодарила Мейв, и голос её прозвучал ровно, без лишних эмоций, как она и рассчитывала.

Эшфорд никак не выдал своего отношения к сказанному, только позволил себе сдержанный кивок.

– Удачного первого дня, мисс Грант.

Миссис Картер вручила Мейв папку с документами, расписанием, картой корпусов и небольшим буклетом с правилами академии, которые девушка собиралась изучить позже хотя бы из уважения к собственной тревожности. Потом показала, где находится её шкафчик, где библиотека, столовая, кабинет куратора и крыло естественных наук. Вся экскурсия заняла не больше двадцати минут, но информации в голове уже было столько, что, казалось, стоит на секунду остановиться, и она начнёт высыпаться из ушей.

Когда миссис Картер наконец оставила Мейв одну в коридоре старшего крыла, девушка впервые за утро смогла выдохнуть.

Коридор был длинный, залитый светом из высоких окон, тянувшихся вдоль стены сплошной стеклянной лентой. Противоположную сторону занимали ряды тёмно-синих шкафчиков.

Мейв остановилась у шкафчика, номер которого значился на выданном ей листке, и ещё раз взглянула на аккуратно выведенную комбинацию: «10-22-9». Она набрала код с первого раза, даже не сверяясь с листком. Замок щёлкнул, и дверца послушно открылась. Внутри оказалось пусто, если не считать стандартного расписания пожарной эвакуации и наклейки с логотипом академии.

Мейв положила на верхнюю полку часть бумаг, оставила там запасную тетрадь и уже собиралась закрыть дверцу, когда рядом кто-то негромко, но очень выразительно выругался.

Грант обернулась.

У соседнего шкафчика стоял парень, высокий, с чёрными волосами, чуть влажными у висков, словно он только что вбегал в здание на ходу. Школьная форма, призванная уравнивать всех до состояния безликой опрятности, на нём отчаянно сопротивлялась своему предназначению: рубашка была небрежно заправлена в брюки, галстук ослаблен и чуть съехал набок, рукава закатаны до локтей, а пиджак он, похоже, вообще где-то потерял по дороге к цивилизации. На плече висел рюкзак, застёгнутый кое-как, а в руке он держал листок с кодом и смотрел на замок с таким вызовом, будто между ними шёл ожесточённый конфликт.

Мысль вспыхнула где-то на периферии сознания и обрела чёткость без малейших усилий: новенький.

Мейв посмотрела на часы, висевшие в конце коридора. Второй урок давно начался, и это означало, что новенький не просто пропустил собеседование у директора, а заявился в академию в середине учебного дня, и, казалось, его нисколько не волновало, что он нарушает порядок.

Этого хватило, чтобы в груди у Грант шевельнулось тупое, ничем необъяснимое раздражение.

Парень тем временем, так и не добившись от замка никакой внятной реакции, наконец почувствовал на себе пристальный взгляд и повернул голову.

– Я так полагаю, мистер Хоул? – осведомилась Мейв, намеренно растягивая слова.

Их взгляды встретились.

Солнечный луч скользнул по лицу незнакомца, на мгновение очертив резкую линию скул и тёплый янтарный отблеск в карих глазах.

– Можно просто Дэн, – хмыкнул парень после задумчивой паузы.

Он чуть приподнял листок с кодом, зажатым между указательным и средним пальцами, и добавил с усмешкой:

– Скажи, в этой школе шкафчики открываются по отпечатку чувства собственного достоинства или всё-таки есть более приземлённый способ?

Мейв закрыла дверцу своего шкафчика, щёлкнула замком до упора и повернулась к нему всем корпусом.

– Для начала нужно хотя бы сделать вид, что ты умеешь читать инструкцию, – заметила она, кивнув на листок в его руке. – Обычно это помогает.

Уголок его рта дёрнулся.

– Значит, всё-таки второй вариант.

– Удивительно, что ты это понял.

Парень чуть склонил голову к плечу, и его взгляд, сощуренный от солнца, на мгновение задержался на лице Мейв.

– А ты, я так понимаю, из тех людей, кто открывает шкафчики с моральным превосходством?

– Нет. Я просто пришла вовремя.

На этот раз он усмехнулся уже открыто.

– Какая редкая добродетель.

Мейв успела отметить, как его взгляд на секунду скользнул по её внешнему виду, к которому, в отличие от его, придраться было трудно: отутюженная рубашка, затянутый в безупречный узел галстук, прямая спина – всё то, что в подобных местах автоматически считывается как дисциплина, собранность и готовность играть по правилам, но что он, судя по блеснувшему в глазах веселью, находил откровенно забавным.

Хоул снова посмотрел на замок, затем на неё.

– Поможешь или продолжишь наслаждаться моментом?

Мейв обречённо вздохнула и шагнула ближе. Ей не хотелось продолжать этот разговор дольше, чем требовала ситуация, но и оставить его стоять здесь, беспомощно дёргающим замок, казалось неправильным, хотя она не могла объяснить, почему её это вообще волновало.

– Дай сюда, – наконец произнесла она, протянув руку.

Парень приподнял бровь, но листок отдал без возражений.

Мейв опустила взгляд на комбинацию.

«27-6-11»

– Ты крутил не в ту сторону, – сказала она.

– Конечно.

– И проскочил второе число.

– Разумеется.

– И дёргал дверцу до того, как закончил комбинацию.

– Мне нравится, как быстро ты теряешь в меня веру.

Грант не удостоила его слова даже тенью реакции, предпочтя сосредоточиться на том, что ещё минуту назад казалось делом совершенно обыденным. Пальцы привычно легли на металлический диск, провернули его в нужной последовательности, и замок отозвался коротким щелчком. Дверца мягко подалась вперёд, и Мейв отступила ровно на шаг.

– Невероятно! – с явным восхищением выдохнул парень. – И сколько нужно учиться в Блэквудской академии, чтобы овладеть этой запретной магией?

– Если повезёт, тебе хватит одного дня, – всё так же холодно отчеканила Мейв. – При условии, что ты переживёшь знакомство с циферблатом и расписанием.

– Дэниел Хоул, – лениво сообщил новый знакомый, устраиваясь плечом у шкафчика с таким видом, будто они уже перешли от случайной стычки к официальной части знакомства. – Раз уж ты не дала мне окончательно опозориться перед куском металла, будет неловко не представиться.

Грант сверлила его взглядом несколько секунд, прежде чем нехотя выдохнула:

– Мейв Грант.

– А ты всегда разговариваешь так, словно собираешься выставить счёт за каждую реплику?

– Только когда человек умудрился опоздать в первый учебный день и, судя по всему, вступил в рукопашную со стаей разъярённых енотов на полпути к академии.

Парень медленно опустил взгляд на съехавший у себя на груди галстук, потом снова поднял глаза на собеседницу.

– Еноты ни при чём, – сообщил он с совершенно серьёзным видом. – На самом деле всё гораздо банальнее: будильник, короткая борьба и моё безоговорочное поражение.

Мейв уже собиралась ответить что-то такое, что раз и навсегда поставило бы точку в этом разговоре, когда тишину коридора разорвал протяжный сигнал, возвещавший об окончании урока. Почти сразу за дверями классов послышался сдержанный гул отодвигаемых стульев и десятков голосов.

Двери классов начали открываться одна за другой. В коридор хлынули голоса, шаги, смех, скрип подошв по полу. Пространство, ещё секунду назад почти пустое, мгновенно ожило.

Дэн – теперь это имя почему-то уже сидело у Мейв в голове именно так, коротко и настойчиво – оттолкнулся от шкафчика и посмотрел в сторону лестничного пролёта.

– Ну что ж, полагаю, экскурсия по местному гостеприимству окончена. Дальше, думаю, разберусь сам. Удачи тебе, Мейв Грант.

Он уже сделал шаг в сторону лестницы, когда Мейв, не удержавшись, бросила ему в спину:

– Это тебе нужна удача. Ты только что чуть не проиграл шкафчику. Даже представить боюсь, что будет, когда ты столкнёшься с расписанием.

Слова сорвались с губ раньше, чем она успела себя остановить, и уже в следующую секунду девушка прикусила кончик языка, ощутив, как внутри всё сжалось от досады на саму себя.

Дэн замер.

Несколько секунд он стоял неподвижно, а затем Мейв уловила, как его плечи дрогнули в беззвучном смешке. Хоул не спеша перевёл взгляд за спину. Свет из окна снова полоснул по его лицу, высветив уже знакомые тёмные, прищуренные от солнца глаза. Только теперь в их глубине, где ещё минуту назад дремала снисходительная насмешка, пробудился азарт.

Выпад девушки не только не задел его, но, кажется, произвёл эффект прямо противоположный, разбудив в нём неожиданный интерес.

– Справедливо, – согласился Дэн без тени обиды в голосе. – Но, согласись, у этого поражения есть один плюс: теперь я знаю, к кому обратиться, если снова что-то пойдёт не так.

Он выдержал паузу, не отводя от Мейв глаз, и она вдруг почувствовала, как щёки начали предательски теплеть.

– Только предупреждаю сразу: я не из тех, кто учится на ошибках с первого раза. Так что тебе, Грант, придётся запастись терпением.

И, прежде чем девушка успела решить, хочет ли она его ударить или просто сообщить, что он невероятно утомителен, он вскинул ладонь в ленивом прощальном жесте, сунул руки в карманы брюк и продолжил свой путь.

Мейв проводила его взглядом до самого поворота, и только когда спина в рубашке с закатанными до локтя рукавами скрылась за углом, поймала себя на том, что по-прежнему стоит у шкафчика, сжимая в пальцах уже давно ненужный листок с кодом.

С парнями у неё никогда не ладилось. Она не умела и не хотела находить с ними общий язык, считая их в лучшем случае неинтересными, в худшем – предсказуемыми до зевоты. Все эти вечные попытки казаться значимее, чем они есть, эти глуповатые шуточки, рассчитанные на реакцию зала – всё это вызывало у неё презрение, которое она не считала нужным скрывать. С парнями Мейв держала дистанцию, говорила ровно и чуть холоднее, чем следовало, и, когда кто-то из них всё же решался приблизиться, её язык сам собой превращался в острый клинок, на который раз за разом натыкалось хрупкое мужское самолюбие.

В её представлении парни были простыми механизмами: нажми на нужную кнопку и получишь предсказуемую реакцию: обида, отстранение, задетое эго, за которым неизменно следовало либо ответное хамство, либо немое отступление. Она привыкла, что после её выпадов они сдувались, как проколотые воздушные шары, и оставляли её в покое.

А этот не сдулся, не процедил что-нибудь в ответ с видом раненого достоинства, не натянул на лицо оскорблённую маску, как делали парни, впервые столкнувшиеся с тем, что их шарм не сработал. Вместо этого он усмехнулся, встречая колкости собеседницы с явным удовольствием, и принял её язвительный тон как приглашение к игре.

Впервые за долгое время Мейв почувствовала себя не на шаг впереди, а где-то в стороне, догоняющей, и от этого ощущения ей вдруг стало не по себе. Как будто она долго шла по льду, уверенная в каждом своём шаге, и вдруг услышала под ногами тот самый треск, который предшествует падению.

– Глупость какая.

Мейв тряхнула головой, отгоняя наваждение, затем смяла листок чуть резче, чем требовалось, и мысленно назвала Дэниела Хоула катастрофой.

И это, как подсказывала ей интуиция, было ещё очень мягкой формулировкой.