Черные вдовы не плачут

Глава 1

Как бы я ни старался поразить читателя своим воображением, идея этого гениального в своей бесчеловечности преступления по праву принадлежит не мне, а Андрею Гилевичу, умертвившему себя ядом в момент его первого допроса сыщиками Московской сыскной полиции в 1909 году.

Каждый раз, когда Невидов поднимал с прилавка в супермаркете пачку соли с названием «Илецкая», он смотрел по сторонам, наблюдая за теми, кто совершает ту же покупку. Что за чувства бродят в них, что испытывают они, перекладывая в сетку этот дешевый, но такой нужный в жизни товар. И всякий раз убеждался — ничего. Эти люди покупают соль, потому что жить без нее не могут. Вот и вся теория приобретения.

У каждой профессии свои психозы. Была своя и у Невидова. Каждый раз, когда перед ним открывалась альтернатива выбора, «Илецкую» соль он обходил стороной и даже старался не смотреть на нее. А все потому, что он знал за верное, где она добывается и чем пропитана. Не в химическом смысле, понятно, в духовном. Город Соль-Илецк Оренбургской области. ИК-6, колония для отбывания наказания осужденных к пожизненному лишению свободы, или, как их там называют, — ПЛС.

«Черный дельфин». Замкнутый круг. Там оказываются все, кто очертил свою жизнь, замкнул кривую, сделав однажды выбор.

В начале 2004 года Невидов побывал там. Кто-то в его Петрогорске стал резать людей. В подъездах резал ножом горло, снимал золото, крал сумки. Повторялось это с периодичностью и пунктуальностью, достойными лучшего применения, и Андрей, отмахнувшись от советов знающих толк в оперативной работе людей, советовавших посетить Центр судебной психиатрии имени Сербского, совершил полярный по смыслу поступок. Он направился не туда, где расшифровывают тайные мысли закодированных природой людей, а в лабораторию шифровки.

В «Дельфине» уже год находился его старый знакомый, осужденный и не расстрелянный только лишь благодаря мораторию на смертную казнь Сусеков. Взят он был Невидовым из семьи в мае 1997-го — примерный семьянин кушал из тарелки сваренный женой суп, а свободной рукой кормил пюре годовалого сынишку. Изумлению жены не было тогда предела. А Сусеков просто встал, оглушенно скомкал полотенце, сказал: «Простите, хорошие мои, если сможете», и вышел вслед за Невидовым в окружении пятерки сотрудников из «Вымпела». Этим была поставлена точка в деле о дюжине убийств девочек в возрасте от восьми до одиннадцати лет в городе Петрогорске.

Невидов вошел в комнату для допросов, сел и вынул из кармана сигареты. Ждать пришлось недолго. Через несколько минут раздались гортанные команды и тяжелое дыхание. В комнату ввели Сусекова. Он вошел, как было принято: согнувшись пополам, устремив к потолку заведенные за спину руки в наручниках. Пальцы его были расставлены веером, он переводил дух, силясь прийти в себя после пробежки под палками конвоиров.

—Осужденный номер триста двадцать один! — закричал он во все горло, выпучив глаза и оскалив зубы.

Тише нельзя. Найдя громкость звука недостаточной, конвой может избить. Здесь это обычное явление. Упаси господи схоронить после обеда краюху хлеба или попытаться написать на стене... Здесь нет ни хороших докторов, ни добротных лекарств.

Его втолкнули в зарешеченную камеру, и Сусеков тотчас просунул руки в щель клетки. Дверь захлопнулась, наручники были сняты. Пробил час демократии.

Невидов кивнул, и конвой их оставил.

Минуту или две они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда.

—Ну, здравствуй, Сусеков.

—И тебе крепкого здоровья, Невидов.

Приблизившись к клетке, подполковник сунул в щель пачку сигарет и коробок спичек. Жадно источив взглядом непочатую пачку «Мальборо», ПЛС стал судорожными движениями срывать с нее целлофан.

—Да ты не суетесь, — тихо проговорил Невидов. — успеешь выкурить ее всю.

Подумав и убедившись в том, что сладострастие от первой затяжки хороших сигарет его оставило, подполковник вынул из кармана конверт и положил туда же, в щель.

Схватив письмо обеими руками, Сусеков прижал его к лицу и замер. Все движения его были точны, как у белки, и экономны, как у человека, привыкшего расходовать с умом каждую калорию.

—Это от жены. Прочитай, и я сожгу. И на этом свой долг по оплате своего договора я буду считать выполненным.

—Какого договора? — Маньяк Сусеков затравленно посмотрел на того, благодаря которому был перевезен под Оренбург для того, чтобы состариться и умереть.

—А ты думал, я приехал сюда, чтобы поработать за почтальона? Ты получил письмо, накуришься вдоволь и расскажешь мне все, что я захочу. Если, несмотря на все мои старания, искры меж нами все-таки не проскочит, я попрошу начальника оперчасти «Дельфина» заморозить твою корреспонденцию на пару лет.

—Ты не сможешь этого сделать, — почти простонал Сусеков.

Невидов подошел к стене, в которой на уровне потолка виднелось зарешеченное оконце, и посмотрел на заключенного.

—Когда-то я тоже не мог взять в толк, как человек может резать и насиловать детей. Я не верил до последнего момента. Не верил, когда меня раз за разом подводили к очередному трупу. Мне все время казалось, что это делали разные люди, и непременно — в результате трагической случайности. Но все оказалось просто. Добрый папа двоих детей, благополучный инженер НИИ Атома, верный супруг каждый месяц выходил на улицу с ножом в портфеле, чтобы найти крошечную детку, завести ее в подвал, там выпотрошить, как рыбку, а после над этим невинным созданием еще и надругаться... И ты говоришь, что я не смогу совершить такой бесчеловечный поступок, как заморозить в твой адрес корреспонденцию? Я маньяк. И мы должны понимать друг друга.

Сусеков, скомкав конверт, склонился над стальным столом. Взгляд его желтых волчьих глаз стал шарить по груди подполковника.

—Я ненавижу тебя, Невидов...

—Это твое право. Единственное, пожалуй, которое у тебя осталось.

Дойдя до стола, подполковник вмял сигарету в жестяную банку, служащую пепельницей.

—Я расскажу тебе одну историю, заключенный. И ты объяснишь мне ее.

—Ты думаешь, что это возможно? — едва слышно, сгорая от желания перегрызть прутья и убить того, кто повинен в невозможности видеть солнце, прошептал Сусеков.

—Да, я думаю. Ты полжизни отдашь за то, чтобы я сидел здесь и разговаривал с тобой. Ты будешь вдыхать запах моей кожаной куртки и чувствовать волю. Этот запах даст тебе возможность надеяться на то, что через двадцать пять лет ты получишь право написать прошение о помиловании и окажешься на свежем воздухе. — Невидов говорил, словно вколачивал в гроб Сусекова гвозди. — Я точно знаю, что помилования не будет, и ты это знаешь, но этот запах... Запах моей куртки сводит тебя с ума и теплит надежду. И после моего ухода ты еще долго будешь его помнить. За право поговорить хоть с кем-то, хотя бы со своим палачом, ты отдашь все, что имеешь, — Библию и икону. Я знаю все твои молитвы, заключенный, а потому ответь мне всего на один вопрос: может ли быть такое, чтобы человек твоего склада ума и ненависти к людям резал лица каждые три месяца, не останавливаясь?

—Ты не поймешь, Невидов... Ты борзая. Приведи ко мне волка, и он поймет.

—Тебе придется довольствоваться легавым.

—Ты останешься здесь до тех пор, пока я докурю пачку?

—Я обещал. Может ли быть такое, чтобы я обещал, но не выполнил?

—Расскажи мне свою историю, — затягиваясь приятно щекочущим обоняние дымом, попросил Сусеков...

Он еще четырежды прикурил и четыре раза тушил докуренные до самого фильтра сигареты. Когда стало ясно, что повествованию пришел конец, он посмотрел на свои руки, поднял на подполковника лицо и улыбнулся улыбкой, от которой Невидову стало не по себе.

Голос Сусекова захрипел в тишине кабинета, как игла старого граммофона:

—Двадцать тысяч лет для человечества оказались никчемным сроком. Сто тысяч лет назад первый, кто заявил о себе, как о человекоподобном существе, научился убивать, чтобы выжить. Шкура убитого медведя становилась ему накидкой, чтобы он мог переждать холодную ночь, мясо шло в пищу, кости — на предметы труда. Себе подобного первый из людей впервые убил, когда тот покусился на его мясо, шкуру, кости или самку. Привычка убивать, чтобы выжить и продолжить род, — основная физиологическая черта одного из первых человекоподобных существ...

Двадцать тысяч лет назад человек, поняв, что находится в обществе себе подобных, перестал убивать их, сообразив, что сможет выжить лишь при тесном сплочении всех индивидуумов. Двадцать тысяч лет назад человек впервые придумал правила, по которым следовало жить, чтобы быть достойным того общества, в котором он работал, воевал, растил потомство.

Последующие тысячелетия человек только совершенствовал эти правила, ставя перед прошлыми животными инстинктами и неуправляемыми рефлекторными позывами стену законопослушания и собственное сознание. Теперь просто так убить соплеменника было невозможно, ибо только обоснованное объяснение могло спасти убийцу от ответственности перед обществом. Эра хладнокровных убийств, замешенных на простом желании устранить неугодного, казалось, ушла в прошлое...

Время наступившее можно по праву называть часом появления на свет понятия «порок».

Что такое порок по своей сути? Это предосудительный недостаток, позорящий свойство. Порок — это всегда плохо, но не всегда преступление. Более того, модные пороки, по убеждению господина де Мольера, сходят за добродетели. Когда человек безадресно бранится в обществе, заставляя краснеть окружающих, — это порок, но не преступление. Когда же он поднимает помыслы свои и руку на подобного себе, он превращается в порочное, агрессивное существо, всецело отдающееся во власть собственных животных иллюзий.

Уничтожение человеческих жизней, как правило, свойственно натурам дефективным, не законченным в своем развитии, которых приводит в исступление совершенство окружающего мира. Совершенство для порочного в своей ненависти к окружающей его гармонии человека — это всегда напоминание о его неполноценности. Все действия окружающих этого человека представляются ему направленными исключительно на него и только для выставления публичного акцента на его неполноценности, порочности, слабом духе или неблагополучном состоянии дел в сфере его здоровья.

И чем больше такой человек страдает от своей неполноценности, чем чаще замечает якобы направленные в его сторону импульсы окружающего мира, тем сильнее появляется у него ненависть к человечеству, и в этот момент он не переживает оттого, что не в состоянии достичь их нравственного уровня — он просто видит в них чужих его социальному минимуму индивидуумов. Двадцать тысяч лет, Невидов, для таких единиц человеческого общества не срок, и единственное, что полностью занимает их сознание в глубине своей и ежесекундные порывы на его поверхности, — это стремление нанести окружающим адекватный ущерб или больший. Для пораженных пороком несовершенства натур высшая из целей, к достижению которой он будет стремиться всю свою бессознательную жизнь, — мщение за свое несовершенство.

Преступления, которые он при этом совершает, принято именовать не имеющими конкретных мотивов. Они не преследуют благоприятной для преступника цели, но сама цель обязательно существует. Эта цель — обеспечение реализации всех принципов существования всецело владеющего преступником порока.

Искоренить этот порок невозможно, и только жестокость крайней степени при подавлении его демонстративных проявлений способна загнать ненависть к окружающему миру в темную пустоту души индивидуума-агрессора. Но она будет существовать там вечно, пока индивидуум сохраняет все признаки живого организма: артериальное давление, пульс, температуру тела.

Высшая степень преступного порока для лиц, склонных к агрессии, — мания, ставшая основным мотивом поведения преступника и приоритетной чертой его личности. Поведение маньяка в окружающем мире — не преступление в том понимании, к которому привыкло окружающее его общество. Маньяк не знает, что совершает преступления, он лишь осознает, что его за его действия накажет мир чужих для него людей и, следовательно, по чужим, неприемлемым для него законам. Поступки маниакально настроенного индивидуума — это обычное, нормальное выражение его сути, его программы существования в этом мире.

В этом плане будет уместным сравнить маньяка с шакалом, пораженным вирусом бешенства. Этот человек-шакал не отдает себе отчета, что делает, не раскладывает свои действия по полочкам общепринятых человеческих ценностей. Он убивает, чтобы убивать. И у него всегда найдется обоснованное объяснение своего поступка, ибо нет более логичного в своем заблуждении существа, нежели маньяк...

—Это что, лекция профессора кафедры клинической психиатрии?

Сусеков снова улыбнулся. В уголках его губ блестела слюна.

—Ты идиот, Невидов. И мне горько только оттого, что ты сумел меня найти. Ты не должен был найти меня. Случилась невероятная ошибка, Невидов... Ты назвал мне одиннадцать городов, в которых были совершены одинаковые по умыслу убийства. Может ли быть такое, чтобы здесь орудовал маньяк? Для чего я читал тебе эту лекцию? Чтобы ты понял — мне гораздо легче оправдывать нож в своей руке, сидя дома... Маньяки не гастролируют по России, Невидов! Маньяк — невероятно расчетливое и экономное существо, подполковник! Гастролируют — воры! Золото и сумки мне нужны были только для того, чтобы ты так и подумал: ему нужны золото и сумки! Но мне нужны были не сумки... — Сусеков встал и схватился за прутья так, что побелели суставы на пальцах. — Зачем мне сумки, Невидов?.. Девочки... Что ты понимаешь в девочках? Когда ее берешь в руки и это тельце поворачивается в любую сторону... А ты когда-нибудь слышал звук, с которым входит в него нож?.. Это чудо, Невидов... Это — небесная симфония... А ты говоришь — маньяки... Какой че-ло-век, разбирающийся в этих звуках, начнет колесить по стране? Это ошибка, что ты меня нашел...

Заметив торопливую пену, забугрившуюся на губах заключенного, подполковник растер лицо и нажал на кнопку.

—У него письмо в руке, — сказал он конвоирам, когда те вошли в кабинет. — Отдайте ему, пожалуйста, когда очнется. И сигареты передайте.

Он вышел из ворот тюрьмы, словно выбравшись из могилы. Зайдя в местный магазинчик, чтобы купить воды, он наткнулся взглядом на уложенную старательной рукой горку пакетов с солью. «Илецкая»...

Он никогда более не брал ее в магазинах.

Глава 1

Вечер выпускников, ноябрь 2003 года...

Он обещал быть сумасшедшим. Два десятка взрослых людей, на двадцать лет жизни разлученных и разбросанных судьбой в противоположные концы света, вглядывались друг в друга, смеялись над огрехами собственной зрительной памяти и были в восторге от того, что память, спустя годы, снова возвращала их в далекую юность. Они вспоминали себя молодыми в широко раскрытых глазах друзей школьной молодости, и лишь после — тех, в глаза кого вглядывались. Двадцать лет подряд время давало им новое, забирая прожитое. Когда возраст близится к сорока и заботы о том, как подчинить себе жизнь, становятся навязчивыми, это столкновение с прошедшим временем беспечной юности кажется лекарством от всех болезней.

Двадцать человек, девять мужчин и одиннадцать женщин, пришли в свой класс, чтобы снова сесть за парты, из-за которых вышли в далеком восемьдесят третьем году. Удивительно, но никто из них не забыл, где и с кем сидел. Был один, на год старше всех, но его, смеясь, затолкнули на место остальные. Двадцать пар счастливых глаз по-прежнему смотрят на Надежду Яковлевну и, томя в груди счастливое ожидание, молчат.

—Господи, какие вы все красивые! — восклицает классный руководитель десятого «Б» и качает головой.

Кажется, эта женщина, которая ничуть не постарела за это время, волнуется не меньше своих детей. Эти дети уже почти вдвое старше молоденьких выпускниц педагогических вузов, что с указками в руках приходят в классы. Их жизнь устоялась, она очерчена и замкнута в круг. Дерзость и сила. Вот что отличало эту двадцатку от всех остальных в школе. И сейчас они действительно красивы. В своей усталости от успехов за половину отвоеванной у времени жизни они прекрасны. Несмотря на пережитое горе, разочарования и крах.

—Кем ты сейчас, Боря? — ласково спрашивает Надежда Яковлевна Борьку Самшелова.

Он был хорошим, подающим вступительной комиссии физфака госуниверситета надежды математиком. И сейчас ни у кого нет сомнения в том, что он преподает где-нибудь в Йейле. Добротный костюм из первых европейских портновских рук, пряный аромат потрясного одеколона, ровные ряды фарфоровых зубов. Нет сомнений, заграница. Только она...

—Я, это... — смущается, чего никогда не случалось с ним в школе, Боря, — мосты развожу.

Класс взрывается хохотом. Смешно сказал. На алгебре разрисовывал радикалами и логарифмами всю доску — мела не хватало, а сейчас мосты разводит.

—Какие мосты, Боренька? — шепчет Надежда Яковлевна. — Где?

—Проблемные, — подсказывает Алка Грызунова, и класс снова смеется. Алла частит в Германию, на симпозиумы врачей, и о деятельности Борьки достаточно хорошо осведомлена. До Петербурга, как и до его мостов, далеко, и она очень хорошо понимает смущение огромного, плечистого одноклассника.

—В Берлине, Надежда Яковлевна, — загибает пальцы Борька, — во Франкфурте, Дрездене, Потсдаме... Где просят развести, там и развожу.

Картина проясняется через минуту, и классный руководитель в изумлении качает головой. Ее надежда и гордость школы членствует в русской фирме за рубежом по работе с дебиторами.

—Ты бандитствуешь, что ли, Боренька? — пытается все-таки найти точный ответ она.

—Нет, — мягко и ласково разуверяет ее он. — Я помогаю людям.

Класс снова смеется. Сейчас им все кажется смешным. Чего только стоит одно сообщение Алки относительно того, что она известный в Европе хирург. По биологии — «три», по химии — «три», по анатомии — «четыре». Последнее, наверное, свою роль и сыграло. И сыграло хорошо, если в прошлом году Ирка Свирская (ныне Домацкая) привезла ей своего сына с поврежденным позвоночником, а через месяц после Алкиной операции тот уже поступал в военное училище.

—Ребятки, сколько же вам сейчас?

—Тридцать семь! — гудит хор, и сквозь него одиноко прорывается: — Тридцать восемь!

И снова хохот. Гера Калинин попал в их 10-й «Б» из 10-го «Б», который выпустился год назад. А сейчас Гераклий Владиславович — директор компании по производству пластиковых труб.

Школьная любовь... Сколько о ней сказано и сколько написано? И такое впечатление, что эти три пары, возлюбившие друг друга юношеской страстью в восьмом, девятом и десятом классах, сейчас, кажется, взялись за старое. Уже давно было все забыто, но стоило лишь войти сюда и вдохнуть этот воздух... Эх, школьная любовь, ты быстротечна, ошибочна и коварна. Жестока в своей обманчивости и потому так незабываема...

Они снова вместе, снова разговаривают в тот момент, когда уже прозвучал звонок, и у них даже сейчас хватает ума бросаться шапками и дергать девчонок за косички, превратившиеся в дорогостоящие парики и прически.

Бриллианты, золото, дорогой запах, стоящие больших денег одежды. За окном десяток их машин, в городе десятка три их квартир, в которых живут их, уже взрослые, дети. Хотя вот некоторые сейчас ведут речь даже о том, что дети разбежались. Допрос продолжается, и Мишка Гоппе вещает о том, что если лес покупать в Сибири и продавать его финнам, самостоятельно переправляя через границу, то доходы увеличиваются в три раза по сравнению с тем, как если бы продавать лес финнам, не пересекая рубежей России. Аркаша Сметанин согласен. «То же самое с нефтью, ежели за финнов взять молдаван».

Если судить по внешнему виду, то лучше всех дела обстоят у Кости Крамского. На вечер он явился в превосходном костюме от Понти, без галстука, зато с алмазом в оправе из белого золота на мизинце. У ворот школы никак не могущий окончательно состариться сторож Михеич за двадцатку долларов стережет его «Порше» девяносто четвертого года. На вопросы об источнике заработка Костя отмахивается. Повезло в начале девяностых в Бремене, куда он вагонами гонял составы с одного из советских военный складов. Вагоны были доверху забиты офицерскими и солдатскими шапками, шинелями и сапогами. Офицерская шапка в 90-м у немецких любителей советских фенечек стоила семь марок, солдатская — три. Шинель — двадцать пять, а однажды повезло неописуемо. На киностудии «Дефа» снимался постсоветский боевик, и продюсеры заказали Косте десять тысяч комплектов обмундирования для массовки.

Все сидели и восхищались. Особенно мужики, которые служили. Даже не может прийти в голову, что солдатская «жучка» может стоить три марки!

Но это сейчас Крамской при понятиях, деньгах и здравом рассудке. А раньше, бывало, следил, как кот. То дневник свой нечаянно оставит в лаборатории, из которой крал пробирки и реторты для своих опытов, то ночью в спортзал проберется да мячи вынесет. А ботинки в ту весну такие у одного него в школе были. С едва читаемой надписью «Саламандер» на подошве. На улице сыро, а в зале тепло. Грязь быстро сохнет. Единственным, кто его тогда вычислил, оказался Невидов.

Пришел во двор, где Костя жил, выбрал его из ватаги пацанов, уже нахмурившихся на появление в их вотчине чужака, отвел в сторону и сказал:

—Успеешь до чемпионата дерьмо свое убрать — никто не узнает. Шанс даю.

Так и осталось заявление директора в РОВД «темняком» лежать. Вора не нашли, но мячи в школу кто-то потом почему-то подбросил. Это вызвало много разговоров, и больше всех такому событию удивлялся, щелкая импортной зажигалкой Крамского, Невидов. И это для всех было не менее удивительно, чем возвращение мячей. Просто так Крамской никогда ничего не дарил, менять у Невидова было не на что, а продавать зажигалку Костя Заграница не стал бы ни при каких обстоятельствах. Это была зажигалка тренера петроградской «Сибири» Гришина, выброшенная на лед во время проигрыша «Иртышу» в сезоне 1982/83 годов.

—Ну, а ты-то, Андрюша, — ласково глядя на невысокого мужчину, спрашивает Надежда Яковлевна, — где сейчас? Наверное, по части животных?

Класс опять смеется. Они сегодня не устанут это делать. Сейчас все кажется удивительным и смешным. Как тогда.

Кто оборачивается, а кто вытягивает шею сзади, чтобы посмотреть на Андрея. Рядом с грозой класса Свистуновым он выглядит пионером, который пришел в школу со старшим братом. Но он не похож на ребенка, и чего в этом странного? Тридцать семь — это... Это когда волосы слегка подергиваются сединой — ее количество варьируется в зависимости от количества судьбоносных проблем. Когда дерматологи советуют улыбаться реже, чтобы не так отчетливо виднелись морщины, и когда, взяв в руки программу телепередач, ищешь первым делом не комедию, а «Новости».

Андрюшка, Андрюшка... По части животных... Класс смеется, видя смущение Невидова. Взрослый мужик, а все туда же — зверушки. Ну не смешно? А раньше было еще смешнее. То черепаху в класс принесет, то кошку бездомную. Один раз привел собаку, а в десятом классе притащил откуда-то хамелеона, при виде которого Ирка Ерилович упала на литературе в обморок и ударилась лбом о парту. Сейчас Ирка — Беркенштейн. После того как стала Беркенштейн, отправилась на иудейскую землю, и уже дважды, не вынеся палестинских притязаний на независимость, приезжала. Ее визиты на историческую родину находятся в прямой зависимости от приступов, вызванных кризисом среднего возраста у Арафата.

А Андрюшка, он все тот же. Как ходил с перевязанной рукой от укусов собак, так и сейчас ходит. Сидит, держа под пиджаком правую руку на перевязи, смущенно улыбается и, как обычно, стыдливо прячет глаза. Андрей никогда не дрался в школе. Сколько раз его на «махач» ни вызывали, он обязательно сбегал домой. Наутро его, конечно, ловили, били и советовали никогда больше не покидать места ристалищ подобным образом. Спрашивали: «Понял?» — он отвечал: «Понял». Чтобы закрепить, ему говорили: «Сегодня после русского» встречаемся за школой. Есть тема, надо обсудить. Андрюха Невидов знал, что ему предстоит обсуждать с Самшеловым, поэтому после уроков шел не за школу, а домой. А за школу приходил его двоюродный брат, который бил Самшелова, Калинина и всех, кто в тот момент оказывался от него в радиусе ста метров. Назавтра Невидова били Самшелов с подбитым глазом, Калинин с распухшим ухом и говорили, что так поступать с одноклассниками нельзя. Просили в качестве моральной компенсации по билету на матч «Сибирь» — «Химик» на каждого, и Андрюшка просил подойти к кассе за десять минут до начала матча. Самшелов с Калининым подходили, их встречал Гоша Маленький, друг Невидова и коллекционер пауков, и на вырученные после этой встречи с Самшеловым и Калининым деньги он и Андрейка шли в клуб им. Станиславского на просмотр ленты «Поговорим, брат».

Так, в хитрости и постоянных изобретениях, крепчал и мужал Невидов. Потом Самшелов и Калинин от него отвязались (повзрослели) и даже защищали (Андрейка никогда не отказывал, если просили списать). К выпуску они даже стали друзьями, и однажды, когда на Самшелова и Калинина наехали пацаны со Степной, они пришли к Андрейке за помощью. Низкорослый и худой, Невидов одноклассников выслушал, заверил, что те обратились по адресу, и когда «степные» пришли на разборку, он явился вместо них. Обалдевшая от такого оборота братва, разглядывая явившуюся на процесс сторону, поинтересовалась, когда придут взрослые, но когда Андрейка сообщил, что Гоша Маленький с минуты на минуту будет, разошлась.

После школы Невидова видели лишь пару раз. И теперь, глядя на его увечную руку, никто из класса не сомневался, что его цапнул бродячий пес или клюнул в зоопарке страус. Почесав пальцем лоб, Андрей, не убирая с лица улыбку, ответил:

—Отчасти вы правы, Надежда Яковлевна. Отчасти. Днем дома с детишками играет британский кот, а вечерами из аквариума выползает ужик. А работаю я...

Взрыв хохота заглушил его последние слова.

—Что ты еще сказал? — трясясь от смеха, прищурилась классный руководитель.

—Я сказал, что работаю в милиции.

Тишина наступила так же быстро, как секунду назад разорвалась.

—В милиции?!

Даже Самшелов, удивить которого было невозможно уже ничем, отвалился на бок и потрясенным взглядом стал рассматривать бывшего однокашника.

—Где?! — Слово «милиция», по всей видимости, вызывало у него изжогу.

—Там, там... — пряча улыбку, тихо подтвердил Андрей.

—И... Чем ты занимаешься? — с сомнением окидывая ничуть не изменившуюся со школы фигурку Невидова, справилась Алка.

—Да так... Бумажки перекладываю.

Все успокоились. Картина всем сразу стала ясна. Люди вокруг взрослые, а взрослые люди хорошо должны понимать, зачем щуплые, все детство битые молодые люди идут работать в милицию. Власть бить и унижать рисково. Даже глупо. Чего в детстве Андрейке не хватало, так это милицейского удостоверения. Многие молодые люди, потеряв достоинство, идут сейчас именно туда, где им выдадут форму, пистолет и документ, удостоверяющий право этот пистолет носить и из него стрелять. И с этого момента вряд ли кто на улице решится отнять у них мелочь или грубо ответить. Глупо, как уже было сказано.

Интерес к Андрейке пропал, все переключились на рассказ Самшелова о том, как он, зайдя в гости к должнику в Потсдаме, возвращал дрезденскому банку два миллиона евро. Слушать было интересно. Борька повествовал так, словно рассказывал анекдот длиною в милю. А Невидова никто больше не замечал — сработала одна из школьных привычек, которые присутствовавшие обрели сразу, едва войдя в этот пропахший детством класс. Невидова не замечал никто двадцать лет назад, и за это время он мало изменился. Разве что поседел, да взгляд его стал потяжелее.

И потом Калинин рассказывал, как один из новых русских заказал ему три километра пластиковых водопроводных труб. Нувориш при строительстве особняка на Рублевском шоссе решил проявить инициативу, взял в руки калькулятор, вычислил площадь дома, сверился со справочником по геометрии, заглянул в учебник алгебры за седьмой класс, произвел подсчеты и понял, что на каждый из трех этажей ему понадобится не менее километра труб.

Все смеялись, Невидов смеялся вместе со всеми, а Аркаша Гоппе позвонил куда-то по мобильному телефону и велел привезти в школу три ящика шампанского.

—Это не ты трубы заказывал? — тихо спросил Невидов.

Все посмеялись, но недолго. Привычки веселиться от шуток Андрейки не было тогда, и никто не находил повода для особого веселья сейчас. Смешно от них было только первое время. Потом выяснялось, что это не шутка. Школьные привычки, они как оспины на лице. Раз появились — их потом ничем не сотрешь.

Потом было шампанское и торты, цветы Надежды Яковлевны уже складывали на пол — столов для них не хватало. Помянули Колю Струганова, погибшего в Афгане, Витю Смолякова, музыканта, умершего от передозы, вспомнили всех, кто не смог приехать.

И тут появился он. Молодой человек в идеально подобранном костюме. Идеально подобранном, потому что одноклассницы, сидевшие в классе, никогда не видели, чтобы серый костюм так гармонировал с пронзительно-голубыми глазами, белоснежной рубашкой и галстуком умеренно-синего цвета. Он заглянул, как заглядывают в дверь люди, точно знающие, что помешают. Уверенные, что их не ждут сейчас и вряд ли кто-то это мнение изменит, сознайся он, зачем пришел.

На секунду притихнув и по достоинству оценив одежды, виднеющиеся из-под отворотов длинного пальто молодого незнакомца, возрастной класс, смеясь, обратил взоры к Надежде Яковлевне. Не было и тени сомнения, что она единственная, которая знает, кто это такой. Но взгляд учителя пустовал. Тогда молодой человек заглянул в глубь класса и, заметив за последней партой нужного ему человека, тихо позвал:

—Товарищ подполковник, на секундочку можно?

Узнав нарядно наряженного парня как своего, Невидов виновато помахал однокашникам рукой: «Ребята, не обращайте внимания», засеменил вдоль прохода и выскочил за дверь. Дверь он притворил плотно, но она, как и двадцать лет назад, предательски для вышедшего учителя и на радость ученикам, бесшумно отворилась, явив проход шириной в полметра. Класс затих: Невидов со своими бумажками и милицейской статистикой всем был неинтересен. Всех, в особенности женщин, волновал вопрос, кем работает импозантного вида модельный парень и что его может связывать по работе с таким человеком, как их Андрейка Невидов.

—Андрей Филиппович, — послышалось из-за двери, — он передал ключи.

—Тебе следователь прокуратуры звонил? Он закончил с ним все мероприятия?

—Да, все в порядке. Липкин просил об одной вещи, если вы помните. Выслать ему справку о возбуждении уголовного дела, чтобы расторгнуть договор страхования.

—Я помню, — тихо произнес Невидов. — Ты в квартире еще не был?

—Зачем? Завтра заберем. А вас подождем.

—Я могу не скоро освободиться, — предупредил Невидов.

—А мы никуда и не спешим. Веселье вокруг, музыка, шампанское... Нет, зачем оно нам, шампанское? Я вот, к примеру, шампанское вообще не пью.

Молчание затянулось, и последнее, что донеслось до слуха одноклассников щуплого Невидова, было:

—Черт бы побрал... Черт бы всех побрал. Три года. Почти три года... Неужели скоро все закончится? Как думаешь?

—Думаю, закончится. Нужно лишь завтра на работу ехать через пятидесятый дом улицы Лейтенанта Шмидта. Забрать пиджак и отослать в Италию.

—Я вот еще что скажу...

И дверь снова прихлопнулась. Только теперь не отворилась. Ее держали.

Надежда Яковлевна и ее класс сидели, лицезрели друг друга и не могли взять в толк, что происходит. Ясно было одно — Невидова вызвал в коридор подчиненный, чтобы сообщить ему, Невидову, о его, Невидова, удаче. Что сейчас произошло.

—Вот тебе и бумажки, — отметил Калинин.

—Интересно было бы посмотреть в них, — добавила, похлопав ресницами, Алка. — Если так закончилась история, тогда как она должна была развиваться? Олег, закажи-ка своим троллям еще шампанского. Я теперь скорее умру, нежели уйду отсюда, не выслушав Андрейку. Пиджак, прокуратура, Италия... Жуть как интересно.

—Теперь, я боюсь, ребята, — заметила Надежда Яковлевна, — это уже не Андрейка. Я выпью под его рассказ полбокала, если он позволит вам убедить себя рассказать об этом пиджаке из Италии хотя бы чуть-чуть...

Когда Невидов вошел в класс, его встретила тишина, которую нарушал лишь Гоппе. Он тихо бормотал в трубку указания о том, что следующее шампанское должно быть не французское, а «Советское», о чем он говорил и раньше.

—Андрей, не уходи, — попросила Алка.

—Я и не собирался, — удивился Невидов.

—Но мы слышали... У тебя сейчас должна быть какая-то работа, значит — не до праздника. Но мы просим — не уходи.

До Андрея только сейчас стал доходить истинный смысл этих слов, и он, остановившись на полпути к парте, окинул взглядом класс.

—Расскажи нам, Андрей, — попросила Надежда Яковлевна, — о том человеке и его пиджаке из Италии.

—Тайна следствия... — обреченно вздохнул понимающий в этом толк Самшелов.

Невидов прошел, сел на свое место и стал трепать непривычный для него — это было очевидно — галстук.

—Тайны больше нет, — спокойно сказал он. — Хотя для того, чтобы завладеть ею, мне понадобилось два года и семь месяцев.

Встав со своего стула, на сиденье которого был постлан обрывок овечьей шкуры — в ноябре нынче крепкие морозы, а у нее радикулит, — Надежда Яковлевна дошла до двери и замкнула ее на замок. Мгновенно исчезли шумы, доносящиеся из других, отмечающих праздник, классов. Сегодня на годовщину школы пришли очень многие. Юбилей все-таки, семьдесят пять.

А в этом классе сейчас тихо. Самому неприметному и невзрачному ученику сегодня на уроке есть что рассказать. Расскажет ли правду? Или опять надумает? Андрейка Невидов, Андрейка Невидов...

Скольких в этой школе ты уже обвел вокруг пальца? В этом, например, классе нет ни одного, тобой не помеченного. Но почему им хочется верить тебе именно сейчас?

Словно переживая недавний разговор, он некоторое время сидит молча и теребит бинт. Повязка свежая, ей не больше дня. Как не похож он сейчас на самого себя двадцать лет назад... Теперь, когда удается остановить на нем взгляд более чем на мгновение, одноклассникам становятся удивительны перемены, произошедшие с ним. Изменились все, но он изменился по-особому. Мудрее всех, что ли?

—Эта история началась четырнадцатого апреля две тысячи первого года. Каждый день...

Глава 2

—...С этого часа я помню, будто он закончился лишь вчера. Я работал в городском УВД в должности, в которой нахожусь и сейчас. Начальника уголовного розыска города. Четырнадцатого апреля в дежурную часть ГУВД пришла женщина и сказала, что волнуется за мужчину, которому три дня назад, аккурат за день до Дня космонавтики, сдала комнату внаем. Дежурный, поразмыслив, не придумал ничего лучшего, как проводить ее ко мне.

Она вошла, и мне сразу показалась женщиной, щепетильно относящейся не только к своей манере поведения, но и к человеческим поступкам других людей. На ней была самовязаная кофта — замечательной, кстати, работы, поверх нее — расстегнутая, аккуратно выглаженная куртка из плащевого материала и голубые, без единой морщинки джинсы.

—Вы старший? — спросила она, окинув пространство моего кабинета взглядом.

—Смотря в чем, — ответил я. — А что вас, собственно, интересует?

Когда она присела на стул рядом со мной, мне вдруг пришло в голову, что я растерян, раз позабыл предложить даме присесть. Был конец рабочего дня, однако такая забывчивость вряд ли могла оправдать мою неучтивость.

Лет ей было около сорока, волосы окрашены в пронзительно-черный цвет, ногти на руках ухоженны, кожа гладка, и, когда она, знакомясь, протянула мне руку, я понял, что еще и упруга. В общем, это была женщина из числа тех, что привыкли ухаживать за собой и требовать от окружающих проявления тех же качеств.

—Вот, посмотрите, — она вынула из сумочки книжицу в сафьяновом переплете. — Среда, одиннадцатое (она подчеркнула ногтем какую-то запись) апреля. В восемнадцать часов он завозит вещи. Вещей, к слову сказать, было немного. Одна большая сумка да пакет с провизией. Провизия, как я догадываюсь, была уничтожена в ту же ночь на новоселье, осталась сумка. Пока все ясно?

—Пока все, — отвечал я, прекрасно понимая, что времени расспросить у меня будет предостаточно.

—Идем дальше (она перевернула листок). Четверг, двенадцатое. В девять сорок он просит меня присмотреть какую-нибудь смышленую девушку для работы у него машинисткой. Так в десять часов я узнала, что он живет написанием романов и не состоит на государственной службе. Понимая, что выполнение подобной просьбы возложит на меня определенного рода обязательства перед молодой женщиной, я высказала ему вслух условия, при которых его желание может быть исполнено. Никаких домогательств — ставила я условия, никаких разгульных вечеров в мое отсутствие и регулярная плата девушке содержания за работу.

Обращаясь ко мне, она положила мне ладонь на руку, чем смутила и внушила еще большее доверие. Нам по долгу службы очень часто женщины кладут ладони на руки, полагая, что этим исчерпывается необходимость доказательства своей невиновности, и почти всегда ошибаются. Но это прикосновение заставило меня всмотреться в ее глаза и отмахнуть первую пришедшую в мою голову мысль о сумасшествии гостьи.

—Представьте, он подумал! — воскликнула она. — Не согласился сразу, а подумал. А после ответил «да», и больше к этому разговору мы никогда не возвращались. Возможно, по той причине, что это был последний раз, когда я его видела.

Итак, девушка должна была приходить к нему в двенадцать часов дня, заваривать кофе, а в половине первого уже сидеть за печатной машинкой и исполнять диктант того, что он написал за ночь. В этом месяце я взяла много уроков, — сказала она, — я преподаю детям французский в двух обеспеченных семьях. Вчера, тринадцатого, весь день я провела на занятиях. Вечером убралась у себя в квартире — я живу в центре, а та квартира, в которой я сдаю комнату писателю, досталась мне после смерти дочери. Так иногда бывает.

Она пригладила выбившуюся из прически прядь и вполне серьезно и грустно заметила:

—Я иногда думаю, что страшнее — война или мир. Не сочтите меня за аморальную личность, но я на самом деле не могу понять, что ужаснее: на войне родители видят смерть детей, а в ее отсутствие дети становятся свидетелями смерти родителей. Так вот, сегодня, в половине четвертого дня, то есть ровно два часа назад, мне позвонила девушка, подрядившаяся на работу к писателю, и с тревогой в голосе сообщила, что молодой человек уже второй день подряд не отвечает ни на звонки по телефону, ни на стук в дверь. Я, что естественно, приехала, потому как терпеть непорядка не могу с тех самых пор, когда стала себя осознавать. Если мне говорят: нужна комната, я ее предоставляю. Говорят: нужна секретарь — я в состоянии обеспечить заработком и работой девушку и исполнить просьбу того, кто ее запрашивал. Я приехала в квартиру, где, помимо писателя, я сдаю две комнаты молодой семье...

Посетительница наконец-то превратилась из комендантши в женщину и, увидев во мне, по всей видимости, подругу, шепнула:

—Знаете, мне кажется, что в этой молодой семье не все ладно. Она беременна, а он ведет себя не совсем так, как положено себя вести тому, кто стал первопричиной этой беременности.

И тут же произошло обратное преображение:

—Но это не мое дело. Мое дело — регулярно получать за комнаты оплату. Так вот, когда мы с девушкой вошли в квартиру и постучали, нам ответила тишина.

—То есть, — уточнил я, — никто не ответил.

—Вот именно. У меня был с собой ключ от комнаты, но войти в чужую комнату, даже в присутствии свидетелей, для меня невозможно. Пока мы с Ариной думали, как поступить, из другой комнаты вышел мой старый арендатор и сказал буквально следующее:

—И не пытайтесь. Видите, у порога его ботинки стоят? Они так стоят с одиннадцатого числа. Из комнаты он никуда не выходил. Единственное, что я слышал вечером одиннадцатого апреля, — это был приход к нему в гости молодого человека в кожаной куртке.

Я прервал рассказчицу жестом и спросил:

—Он так и говорил: «одиннадцатого апреля», «слышал, как приходил молодой человек»? Уточняю, потому что в бытовой речи месяц, как правило, не называют, а человека, вернее то, что он молодой и в кожаной куртке, можно не услышать, а исключительно увидеть.

—Передаю вам бук-валь-но, — она нависла надо мной, и я невольно отстранился. — Я про-ци-ти-ро-ва-ла. Итак, поскольку человек исчез, я пришла к вам и теперь желала бы получить соответствующую заявлению помощь.

Я испросил разрешения закурить, она не возражала, и я отошел к окну. Надо сказать, что к нам за соответствующей заявлениям помощью обращаются часто и не совсем по адресу. И теперь я взял короткий тайм-аут, задумался, как этой педантичной женщине деликатнее объяснить, что, помимо беспочвенных подозрений, у милиции есть еще очень много более реальных стимулов к работе.

—А вы не думали, что молодой человек, ваш писатель...

—Третий день пьет горькую и не выходит в туалет?

—Нет, — я покачал головой. — То, что он вышел из квартиры и сейчас находится, например, в больнице?

—Все больницы проверены Ариной, морги мною. Роман Алексеевич Кульницкий там не значится.

—А среди неопознанных трупов? Раз уж мы так привержены проведению независимых расследований.

—Напрасно ерничаете, — заметила она. — Проверено.

Наступил момент для отказа. Я бы незамедлительно направил на место опергруппу, если бы узнал о нахождении мертвого человека в открытой квартире. Поехал бы сам, если был бы захвачен заложник или ситуация требовала руководителя. Но ехать в квартиру потому, что там уже двое суток не появляется какой-то писатель? По моему глубокому убеждению, любой размах сотрудника милиции должен соответствовать размеру правонарушения. Будь то размах резиновой палкой или пером над протоколом. Под ГУВД нефтехранилища нет, поэтому бензином управление не только не торгует, но даже его выпрашивает.

Однако, казалось, женщина, когда направлялась в управление, точно знала, что делает, и находилась в полной уверенности в том, что одна в свою сдаваемую жильцам квартиру не вернется.

Тогда я, греха не скрою, решил прибегнуть ко всем известным милицейским штучкам. В оправдание мне может служить то, что в серьезность ситуации, которую передо мной пытались обрисовать, я не верил. Запросил документы, удостоверяющие ее личность. Она тут же развернула передо мной паспорт, и сразу, дабы не утруждать меня исполнением очередного фокуса, предъявила документы, подтверждающие законность сдачи ею жилья внаем. Договоры с какой-то риелторской конторой и оплаченные счета за все три комнаты.

—Зачем вы хотите, чтобы я поехал с вами? — утомившись ненужным просмотром, почти взмолился я.

—Затем, что я боюсь открывать дверь в ту комнату, — вдруг жалобно промолвила она, оставив меня в полном недоумении.

Оказывается, передо мной все-таки была женщина, а не ксерокс. Глядя в ее наполненные грустью и тревогой глаза, мне не оставалось ничего другого, как поднять трубку и дать команду одному из оперативников готовиться к выезду. Увидеть в комнате гражданки что-то, что могло бы потрясти мое воображение, я не надеялся, поэтому под радостный блеск глаз своей домогательницы оделся и сгреб со стола ключи от кабинета. Признаюсь, в моих действиях было больше коварства, нежели прилежности — мой дом находился на следующей после названного женщиной адреса улице. Заехав к ней и поприсутствовав на торжественном перерезании ленточки в комнату некоего Кульницкого, я рассчитывал доехать на служебной машине до собственной квартиры.

Всю дорогу она ехала молча, по всей видимости, волновалась, и я, дабы успокоить ее, рассказал пару случаев о том, как неприятности искали там, где их не могло быть по определению. Всему виной испорченность местных нравов и постоянный страх за настоящее. Мой оперативник, Сергей Полянский, которого вы только что имели удовольствие видеть, зачем мы едем, не знал, но по моему настроению понял. Вскоре я убедился, что понял он гораздо больше, чем я думал. Сразу после его вопроса:

—Вас потом домой или в клуб?

В клубе на Приморской я исправно играю в бильярд и хожу в баню, но в тот вечер к «американке» был явно не расположен. Дома меня ждала жена, и нас обоих ждали к ужину друзья.

Домом, к которому мы приехали, оказалось огромное строение сталинской эпохи. Монументальное, превосходящее все мыслимые устремления ампира. Я с детства боюсь этих квадратных лестничных клеток, когда по лестнице нужно подниматься, как внутри караульной башни. Под носом постоянно маячит бетонный пол первого этажа, и чувство страха не могут притупить даже металлические страховочные сетки. Но не поэтому, а скорее из чувства невозможности бегать по этажам в тот момент, когда подчиненный отдыхает в машине, я остался в машине сам, а наверх с просительницей послал Полянского.

Но подняться тем не менее пришлось. И, ступая по лестнице пахнущего сносом здания, вниз заглянуть и страшных сеток испугаться. Потому что через пять минут отсутствия Полянский резво выскочил из подъезда и посеменил к машине.

«Хороший малый, — похвалил его я в тот момент, — понимает, что начальнику нужно домой, а эти пять минут — просто мука». Однако Сергей не уселся за руль, на что я рассчитывал, а открыл дверцу с моей стороны.

—Андрей Филиппович, — сказал он, затягиваясь сигаретным дымом, — вам лучше подняться.

Неприятное колючее чувство вытолкнуло меня из машины и повело вслед за Полянским. По большому счету, его фраза не отличалась ничем от тех, которыми он призывал меня всякий раз в нужную минуту, однако ощущение того, что домой я сегодня попаду поздно, зародилось во мне основательно.

Третий этаж встретил меня режущим запахом нашатырного спирта и молчаливыми суетливыми шагами двух или трех человек. Зайдя в прихожую, я был крайне удивлен. На полу между настежь распахнутой комнатой и кухней, проще говоря — посреди коридора, лежало тело моей недавней надоедливой заявительницы. Чуть правее, ближе к кухне, лежало второе тело. Молодая женщина лет двадцати пяти лежала на спине, выставив в потолок восьмимесячный — не меньше — живот. Рядом с ними, распространяя пары аммиака, суетились парень одного с беременной женщиной возраста и девушка лет двадцати двух.

—Полянский, — возмутился я, пробуя закурить, — что здесь происходит?

—Не курите, пожалуйста, — взмолился парень, — она беременна.

Про себя я подумал, что для здоровья ей сейчас не помешал бы литр хлористого внутривенно и поднятие ног, но вместо этого смирился и спрятал пачку в карман.

—Здесь, Андрей Филиппович, ничего особенного, — наконец-то ответил Сергей. — Происходит все, если так можно выразиться, в комнате напротив.

Под комнатой напротив, очевидно, опер подразумевал следующее после кухни помещение, и я, теряясь в догадках, довольно бодро прошел к двери. Признаться честно, за восемнадцать лет работы в органах я видел всякое, и поразить мое воображение трудно, но, буду откровенен и на этот раз, увиденное заставило меня оцепенеть.

Сначала, чтобы не забыть, о крови. Комната настолько явственно стоит перед моими глазами и залита и забрызгана черными потеками так сильно, что, если окинуть ее взглядом, а потом выискивать детали, можно совсем забыть рассказать о том, что комната в крови. Не следы крови на фоне комнаты, а предметы в комнате на фоне сплошной корки высохшей, успевшей сгуститься до предела багровой пелены...

Итак, вся комната от потолка до пола была залита кровью. Узкие шторы, пропитанные кровью, сосульками свисали с карниза, маленький шкаф в брызгах крови на корочках книг странного подбора — от Барбюса до Фадеева, и, наконец, самое главное.

На металлической кровати меблированной комнаты лежало худое тело с белоснежным оттенком кожи в тех местах, которые не были заляпаны иссохшимися сгустками. Горло человека было перерезано от уха до уха, а лицо...

Такого лица я еще не видел. И никогда больше не увижу. Это не метафора и не милицейские потуги на высокий штиль. Такого лица я никогда не видел и не увижу по той простой причине, что оно от подбородка до начала растительности на лбу было срезано, местами до кости.

Я помню, как тогда сглотнул сухой комок, напоминающий забытый собакой говяжий мосол, попросил у Полянского сигарету и вышел вон. Нашатырь мне, конечно, был не нужен, но вот глоток свежего воздуха после смрада прокисшей крови не помешал бы. Хозяйка и роженица стали понемногу приходить в себя, а я шепнул оперу:

—Вызывай прокуратуру. И покажи, где здесь находится туалет.

Не стану рассказывать, как приехал следователь, как мои ребята стали шерстить весь подъезд. Это мало кому покажется интересным, особенно в той части, где следователь поочередно выходил то в туалет, то в ванную. К концу осмотра и допросов хозяйки с жильцами он напоминал человека, только что перенесшего операцию по удалению желудка. Помню, на улицу он спускался по лестнице минут пять.

Полянский и я ушли из квартиры последними. Кажется, все было выяснено, однако меня не оставляла мысль о том, что молодой муж роженицы рассказал следователю не все. Да, он помнил, как одиннадцатого апреля в коридоре раздался звонок. Звонил гость (парень точно помнил, что Кульницкий отворил дверь единственному посетителю — на эту мысль его натолкнул короткий диалог в прихожей) два раза. Молодым звонили три раза, поэтому парень не сдвинулся с места. Однако к двери подошел и к разговору прислушался.

—Здравствуй, — услышал он в прихожей. Голос принадлежал новому хозяину комнаты. — Холодно на улице?

—Весна, — удивился гость. — Хотя, конечно, прохладнее, чем вчера. Но, если ты замерз — я принес то, что тебя может согреть.

Этот эпизод в память мужа роженицы запал очень хорошо. Я вглядывался в его помятое лицо и догадывался, что в тот день ему очень не хватало того, что могло бы его согреть.

Ничего более парень не услышал. Три или четыре раза после этого он выходил в туалет, на кухню, объяснив это тем, что жена требовала то воды, то поесть. Жена между тем, оставшись наедине со следователем, утверждала, что ничего не слышала по той простой причине, что спать легла рано, а когда проснулась, чужая обувь уже стояла у порога соседней комнаты. Потом она снова уснула и больше ничего не слышала. Вставала она после этого еще дважды, но ничего, что могло бы обрадовать следователя прокуратуры, не увидела и не услышала.

Наутро молодая семья заметила, что ботинки их нового соседа стоят у двери, а иных уж нет. Супруги поняли, что гость ушел, и к этой теме более не возвращались.

И теперь мне очень хотелось узнать, почему парень лгал, когда говорил, что жена посылала его на кухню. Вскоре это выяснилось. Молодой человек в присутствии жены уверял, что я заблуждаюсь, однако когда я вывел его на кухню и провел разговор наедине, он признался, что стремился попасть на глаза новому постояльцу, чтобы на ровном месте возникла необходимость пригласить его в комнату (они официально так и не познакомились) и угостить спиртным. Но из этой затеи ничего не вышло, новому соседу на глаза он не попался. Я побеседовал с будущим отцом еще и узнал, что он уже полгода как нигде не работает, спиртные напитки предпочитает остальным, и это является основной причиной разлада в их семье.

—Ты точно помнишь, что невидимый гость сказал о том, что «на улице прохладнее, чем вчера»? — подсказку для этого вопроса мне дал пропуск моим сыном тренировки по плаванию, которая должна была состояться именно десятого апреля. Десятого — потому что выражение «вчера» по отношению к одиннадцатому числу, означает именно десятое. Десятого апреля неожиданно даже для Сибири ударил заморозок, и в спорткомплексе «Буревестник», где мой наследник занимается уже шестой год, лопнула труба. В комплексе работала аварийная служба, кляла мороз «из ниоткуда», и администрация бассейна разворачивала сани всех спортсменов обратно. Так вот, десятого было минус пятнадцать градусов, а одиннадцатого я ходил по улице без шапки, из чего заключаю, что одиннадцатого апреля никак не могло быть прохладнее, чем десятого.

—Я трезвый был, — обиделся парень. — Поэтому помню точно.

Но даже не это зарождало во мне уверенность, что он лжет. Мне хорошо известно, что человек, мучающийся похмельем (а речь идет именно о таком состоянии молодого человека), не успокоится, пока не удовлетворит жажду. И эти хлипкие объяснения о том, что он ходил мимо комнаты соседа, а его за стол так никто и не пригласил, показались бы убедительными для следователя прокуратуры (догадайся он спросить об этом), но не для меня. Почему я делаю на этом такой большой акцент?

В начале прошлого года со мной произошло несчастье. Вам сейчас трудно понять, как известный вам предприимчивый и никогда не поступающий вопреки своей выгоде Андрей Невидов мог сознательно делать себе плохо. А между тем половину 1999 года я находился в длительном запое. Началось все с Нового года, затем случились праздники у знакомых, к коим мы с женой были приглашены в гости. Вечером распитие, утром — похмелье, на которое всегда поспевали те, с кем пил вчера. Втянуться в это очень легко при условии, если тебя на работе знают как высококлассного специалиста. Я умею работать в любом состоянии — так думалось мне в тот год. Удачи и неудачи по службе стали теми основаниями, которые можно использовать для очередной раскупорки стеклянного сосуда. Словом, я запил. Запил сильно, безбожно, хотя веских оснований для этого, как ни крути, все-таки не было. Для запоя вообще никогда нет оснований. Это слабость человеческой натуры. И теперь о слабости.

К концу мая дошло до того, что начальнику уголовного розыска города, то есть мне, жена дважды вызывала на дом врачей для моей откачки. Врачи делали свое дело, уезжали, я клялся жене, что завязал, а на следующее утро, когда дети уходили в школу, а жена — на работу, я вставал и, вместо того чтобы идти на службу, направлялся в ближайший супермаркет. Вскоре в ГУВД начались проблемы, в мои больничные листки перестал верить начальник, но от гибели меня спас не страх перед безработицей, а жена. Взяв краткосрочный отпуск, она две недели не отходила от меня, и к середине июня помогла окончательно выбраться из этой ямы. Сейчас я могу равнодушно выпить бокал-другой шампанского. Но когда беру в руки третий, я сразу вспоминаю глаза своей жены, которая осторожно — чтобы не расплескать — вливала мне в дрожащий рот теплое молоко. Мне не стыдно сейчас говорить об этом, потому что я оказался сильнее болезни.

К чему я это, не в пользу себе, вам рассказал? К тому, что состояние мужа роженицы я определил с профессионализмом врача-нарколога. Он страдает первой степенью алкоголизма. Той самой, что едва не свела меня в могилу. И, зная состояние, сопутствующее этой стадии, я тогда мог с уверенностью сказать, что в тот вечер он выпил. Больной сколько угодно может ходить около соседской двери, но, если поймет, что это бесполезно, обязательно в эту дверь постучит и спросит соли.

Мне было стыдно откровенно издеваться над человеком, жена которого вот-вот должна родить, однако того требовали обстоятельства дела. Убит человек. Убит жестоко, с ненавистью, по-скотски. И очень часто, чтобы достичь справедливости, мне, как и другим милиционерам, приходится быть жестоким к другим. Я нажал на парня, признался ему, что иных подозреваемых, помимо него, у меня нет, что я знаю о том, что в комнате он был, и если он будет играть в молчанку, то я уже сегодня попрошу ускорить результаты дактилоскопической экспертизы. Если в комнате соседа, в которую тот переехал менее суток назад и еще не имел возможности даже переговорить с другими соседями, окажется хоть один отпечаток мужа роженицы, то последний в мгновение ока, вместе со своим абстинентным синдромом, окажется в следственном изоляторе. И пусть он подумает о жене, роды которой могут небезболезненно для нее ускориться, о семье, которая навсегда останется без отца и мужа, и о том, с кем скоро окажется его жена, забыв о муже-алкоголике.

Последнее (я знаю) на алкоголиков оказывает самое сильное впечатление. Никто не проявляет своего начала самца так сильно, как человек, в крови которого бродит алкоголь.

Молодой человек струхнул, размяк и заставил себя признаться в том, что в комнате нового соседа все-таки побывал. Удивительным мне это признание не показалось, так как первое, что я заметил под кроватью в комнате семейной пары, это бутылка коньяка «Белый аист», появление которого в этих весьма скромных условиях было более чем необоснованно. Вторая и третья бутылки коньяка этой же марки, только пустые, располагались под столом в залитой кровью комнате соседа. Можно было предположить, что парень выкрал бутылку в тот момент, когда дверь вскрыли, Полянский побежал за мной, а женщинам, мягко говоря, было не до коньяка. Но тогда парню нечего было бы бояться результатов экспертизы.

Однако я объяснил ему, что юриспруденция — это институт неформальной логики. Одно и то же событие можно абсолютно логично истолковать как в пользу подозреваемого, так и в пользу иной стороны. Все зависит от желания или нежелания сыскной службы тратить время на достижение истины. Мне сейчас, например, гораздо проще убедить суд в том, что именно из-за этой бутылки и внезапно возникших неприязненных отношений сосед соседа и убил.

—Сейчас, — сказал я, — отправлю бутылку из твоей комнаты на экспертизу, и на ней обязательно обнаружатся отпечатки пальцев человека, которого только что коронеры увезли в морг. А на суде можешь доказывать, что ты украл коньяк в тот момент, когда вскрывали комнату для осмотра. Мне очень хочется посмотреть, как судья поверит в то, что ты совершил кражу из помещения, в котором в этот момент производился обыск.

И молодой человек, взвесив мои аргументы и найдя их более весомыми, нежели свои, признался. Да, он был в комнате в тот вечер. Не обнаружив никакого иного повода для приглашения выпить, он постучал в дверь и, когда писатель ему открыл, стал извиняться:

—Извините, у вас новоселье... Я помешал... Просто хотел спросить — у вас спичек нет? А то в такой холод на улицу идти... За спичками-то?!

Его пригласили, хотя за стол и не усадили. Новый хозяин просто налил полстакана коньяку и поднес ему, объявив это поводом для будущего знакомства. Парень выпил, поблагодарил и вышел в прекрасном расположении духа.

—А теперь опиши мне всех, кто в этот момент находился в комнате, — попросил я, понимая, что главное препятствие в беседе с этим человеком уже преодолено.

Парень находился в тяжелом состоянии. Я в тот вечер узнавал в нем себя двухлетней давности. Это состояние, когда голову ломит, а на ум не приходит ничего, что могло хотя бы немного отвлечь от осознания необходимости выпить. Не из чувства понимания, а из интересов дела мне пришлось отвести его в его же комнату, объяснив жене такую необходимость предоставлением возможности хозяйке квартиры начать уборку. В комнате я достал из-под кровати бутылку коньку и протянул ему. С жадностью выпив около ста граммов, пьяница несколько минут сидел неподвижно, но едва алкоголь попал в кровь, оживился.

Вскоре мне пришлось его даже останавливать. Молодой человек в своем нормальном состоянии оказался настолько говорлив, что я едва успевал записывать его показания в блокнот. Я оказался более удачливым охотником, чем следователь прокуратуры, в моем распоряжении были полные приметы гостя. Но только приметы, потому что понять характер посетителя писателя за тот отрезок времени, пока сосед пил на пороге коньяк, было невозможно.

Итак, к моменту оставления страшной квартиры я имел полное представление о том, как выглядит гость убитого арендатора. Ему около тридцати пяти лет, он худ, светел волосами, как и убитый Кульницкий, около ста восьмидесяти сантиметров роста. Одет он был в синий свитер с высоким воротником и джинсы. Верхней одежды на нем не было, что и неудивительно — человек находился за столом. Что еще? Ямочка на подбородке, глаза светлые — то ли серые, то ли голубые, то ли зеленые. Но не карие. Это, как сказал опохмелившийся свидетель, точно.

Это тот багаж, с которым я покидал квартиру. Следователь прокуратуры увез с собой паспорт на имя Романа Алексеевича Кульницкого, его записную книжку, некоторые из личных вещей, стаканы, пустые бутылки и прочее, на чем могли остаться отпечатки пальцев убийцы.

Время было позднее, и я попросил Полянского отвезти меня домой.

Вечер выпускников. Ноябрь 2003 года...

Такой тишины в классе не было даже в часы уроков истории, которые в 10-м «Б» вел директор школы Исаак Александрович Айхель. Звон бокалов уже давно затих, и если кто-то и отрывался от рассказа, чтобы выпить шампанского, то наливал себе сам. Даже женщины. Никто не хотел пропустить ни единого слова Андрея.

—Мы не выпустим тебя, — предупредил в полном безмолвии класса Костя Крамской, — пока ты не расскажешь.

—Это точно, — подтвердила Маришка Гулькина.

Если уж эта бывшая стервозная девчонка, которая никогда не могла усидеть на месте, произносит такие слова, то за остальных можно было не сомневаться. Не выпустят. Даже Калинин, который еще час назад рвался на какую-то встречу, ушел к окну, за спину Надежды Яковлевны, и дал отбой. Его встреча с компаньонами срывалась по его же желанию из-за внезапно разговорившегося тихони и пройдохи Андрея Невидова.

—Господи... — лишь прошептала Алка. — С него, получается, маску лица сняли?

—Точно, — кивнул Андрей. — Практически до кости.

—А глаза? — настойчивость хирурга была понятна лишь ей и Невидову. — С глазами что?

—Глаза, Ал, ушли вместе с маской.

—Матерь Божья... — по свистящему шепоту было трудно определить не только фамилию, но и пол говорившего.

Всеобщий трепет прервал стук в дверь, Надежда Яковлевна встала и подошла к двери. На пороге стоял несказанно довольный явкой выпускников очень постаревший Исаак Александрович, по краске на лице которого можно было догадаться, что шампанское пьют не только в 10-м «Б».

—Как у вас дела?

— Мороз Воевода дозором обходит владенья свои? — раздался сарказм Самшелова с задней парты, и Айхель рассмеялся. Было время, за такую некрасовщину...

—А что за молодые люди у окна в коридоре скучают?

—Это мои, наверное, — усмехнулся Андрей. — Ждут, пока я выйду, чтобы довезти до дому.

—Отпустил бы, — с укоризной произнесла классный руководитель. — Мы гуляем, а ребята скучают. Или уж пригласи.

—Ничего, подождут, — вяло отмахнулся Андрей. — У них выходной завтра, так что не волнуйтесь. Как нужно отдыхать, они знают лучше нас.

—Невидов?! — вспомнил директор, принимая из рук Калинина бокал с «Российским». — А помнишь литий, украденный из химической лаборатории и брошенный в унитаз туалета для девочек?

—Это не я, — упрямо, наверное, в тридцатый раз, повторил сыщик.

—Да тебя же едва не поймали! Бросил литий в унитаз и сказал Самшелову, что ждешь его у девчачьего туалета! Унитаз разорвало, а Самшелова задержал Михеич. Да лаборантка вовремя вспомнила, как ты интересовался, что произойдет, если литий вынуть из керосина и поместить в воду. Так кто же? — директор смеялся.

—Это Самшелов, наверное...

—Да ты посмотри, что творится?! — взревел Борька. — Меня из школы тогда едва не турнули, отец высек, двадцать лет прошло, а он все колоться не хочет! Мент, одно слово.

—Не стоило тебе мои шнурки на физике завязывать вместе, не стоило...

Исаак Александрович от души повеселился — много ли семидесятилетнему нужно? — приотворил дверь, которую тут же снова закрыла Надежда Яковлевна, и ушел. Наверное, в соседний класс.

—Да, дела... — произнес, когда все успокоились, Самшелов. — А что дальше, Андрюха? Увезли тебя домой, и что потом?

—А потом наступило пятнадцатое апреля.

—Ты шампанское-то пей, — посоветовал Калинин.

—Я один бокал уже выпил.

—Так тебе же два можно? — съязвил Самшелов.

—Второй выпить я еще успею. Мы же, как я понял, никуда пока не торопимся?

—Рассказывай дальше, Невидов! — возмутилась женская половина класса.

—Так вот, наступило пятнадцатое апреля...

Глава 3

—Едва я приехал в ГУВД, в мой кабинет ворвался Сергей Полянский.

—Андрей Филиппович, — сказал он. — Я нашел родственников Кульницкого. Его брат в моем кабинете, жена, Кульницкая Инна Владимировна, выезжает в два часа дня.

—Что значит — в два часа дня? — не понял я. Штамп о регистрации брака в паспорте Кульницкого я видел. Некой «Савутич И.В.» несказанно «повезло», она овдовела через три месяца после того, как сходила с Романом Алексеевичем в ЗАГС Фрунзенского района города Маранска. Но я не мог предполагать, что она так далеко. Значит, писатель приехал, чтобы обустроиться и после забрать к себе жену?

Я озвучил свое предположение, и Полянский подтвердил:

—Точно. Жену кто встречать будет?

—Неужели я?

—Понял, в половине третьего привезу ее в управу, в ваш кабинет.

—Сделай милость.

И он сделал. Ровно в четырнадцать тридцать он, после предварительного звонка, ввел в мой кабинет смертельно бледную женщину, похожую на пятнадцатилетнюю девочку.

—Вы — Кульницкая? — сделал я попытку развеять собственные сомнения. — Инна Владимировна?

—Да, — прошептала она, и Полянскому, чтобы не дать ей упасть, пришлось схватить ее за локоть.

Полстакана воды, открытая форточка, тихий шепоток Сергея мне на ухо о том, что это происходит уже в четвертый раз, и разговор у нас постепенно наладился. Меня интересовало в образе ее мужа абсолютно все — в тридцать пять лет я не имел представления о том, за что в России убивают никому не известных писателей. «Никому не известных» — потому что я регулярно посещаю книжные магазины и имею достаточно хорошее представление о современной литературе.

—А в каком жанре работал Роман Алексеевич?

—Любовная лирика... — едва слышно проговорила она, не сводя глаз с прожженного Полянским пятна на моем линолеуме.

—Понятно, что любовная. Нелюбовной лирики, Инна Владимировна, не бывает. Что он писал — рассказы, романы?

—Стихи...

Что ж, тогда, возможно, я мог что-то упустить. Что меня не интересует в литературе, так это стихи. Если они, конечно, не написаны рукой Пастернака, Заболоцкого или Гумилева. Понемногу наш разговор трансформировался в допрос пленной партизанки, не выдержавшей пыток. Я задавал вопросы, она, чуть помедлив, честно отвечала. Мне было безумно жаль эту молодую женщину, почти ребенка. Вступая в брак, она представляла себе дальнейшую жизнь каким-то волшебным отрезком своей жизни. Это свойственно некоторым слабым существам. Вот, думают они, все. Что происходило со мной до сего момента, это — испытания, которые нужно претерпеть и выстоять. Дальше будет вечный хеппи-энд. Вернее, «энда» не будет, будет лишь «хеппи». Но едва успевает пройти полгода совместной жизни, представления о рае у многих меняются. Оказывается, хеппи-энд — это то, что происходило до замужества.

А эта девочка даже не смогла понять, что произошло. Ее жизнь остановилась. Не прожив вместе и трех месяцев, не поняв до конца, что все мужики сволочи, она оказалась выброшенной на берег и никому не нужной. Мне ее очень жаль. Хотя, если присмотреться, виртуально стереть с ее лица слезы, добавить косметики и блеска в глазах... Очень недурна будет, ей-богу.

Но сейчас ей не до косметики и не до задора. Пока она знает одно: убит ее супруг, ей нужно опознать его тело, и я даже не рискну предположить, что через час будет происходить в прозекторской. Она еще не знает, каким способом муж был убит, и тот вид, что откроется ее взору, после того как патологоанатом откинет простыню... Признаться честно, я тогда струхнул, и у меня зашевелилась мыслишка напроситься на совещание к начальнику ГУВД, чтобы в мое отсутствие обязанности проводника для этой девочки по моргу в присутствии следователя прокуратуры исполнял Полянский. И я бы так и сделал, не подними она на меня глаза и не скажи:

—Вы обещаете быть рядом, когда мне покажут мужа?

Мне что, нужно было ответить: «Полянский обещает»?

—Конечно, — сказал я, — Инна Владимировна.

Еще я узнал много интересных вещей о Кульницком. Оказывается, когда в прошлом году он катался на горных лыжах на Алтае, то упал, ударился о сосну, и теперь на его левой икре шрам размером с дециметр. Возможно, чуть меньше, но легче от этого не становится. Еще один шрам остался после аппендицита.

—И на левой брови маленький, — пробормотала она. — Рома говорил, что это ему в детстве шайбой попали на катке...

—Инна Владимировна, — выдержав паузу, попросил ее я. — Я понимаю, к чему вы клоните. Но подойти к телу и опознать все равно придется. Я очень сочувствую вам, возможно, я делаю это недостаточно понятно для вас, но по долгу службы я не могу казаться чересчур впечатлительным. Вы понимаете это?

Она была молодец, понимала все. И держалась так, что могли позавидовать многие мужики. Но когда медик в холодном подвале городского морга откинул простыню... Они всегда делают это так, словно оттуда должен выскочить чертик! Я ненавижу их за это, медиков!.. Готов биться о заклад, перед опознанием они заключают пари, на какой бок упадет родственник усопшего. А чтобы упал наверняка, откидывают простыню с лица трупа, будто сдергивают тряпку с цилиндра фокусника. Бац! Вот он, зайчик.

Инну Владимировну пришлось подводить вторично.

—Еще раз так сделаешь, — пообещал я патологоанатому Яше Скрипнику, пока Полянский в углу комнаты водил перед носом вдовы Кульницкого пузырьком нашатыря, — я расскажу твоим детям, чем ты зарабатываешь им на мороженое. Подло, Яков, подло.

—Пусть ногу покажут... — едва слышно шептала молодая вдова. Потом, положив руку на шрам, качнула головой.

Следователю — и он совершенно прав — показалось это менее чем недостаточным. Он задал вопрос, требуя более четкого, озвученного ответа.

—Да, я узнаю его по шраму на ноге, по родинке на внутренней стороне правого бедра и шраму от аппендицита... Господи, это он, — всхлипнула женщина, из чего я сделал вывод, что кое-какие надежды на чудо у нее еще сохранялись. — Это Рома...

Прежде чем дать команду увезти ее на вокзал, чтобы она уехала и уже дома смогла начать подготовку к похоронам, я решил перекинуться с ней словечком еще раз. До отправления поезда, как узнал уже в управлении Полянский, было более трех часов, а идти бедняжке все равно некуда. Ни родных, ни знакомых в нашем городе у Инны Владимировны Кульницкой нет. Эта причина была первой, заставившей меня привести ее в свой кабинет. А второй, и последней было знание мною психологического настроя людей после подобных экскурсий. С ними трудно разговаривать ДО. Зато ПОСЛЕ, слив некоторую часть напряжения и все сомнения в ванну анатомического кабинета подле трупа, они становятся более честны, открыты и разговорчивы. Дело в том, что в данную минуту человек считает себя самым главным потерпевшим на земле, а потому и ведет себя соответствующим образом.

—У него были враги? — Этот вопрос я считаю абсолютно идиотским, но, поскольку граждане почему-то всегда на него ведутся, я задаю его всегда. Дело в телевидении. Что ни фильм об убийстве, то следователь спрашивает: «У него (нее) были враги?» Люди настолько привыкли, что даже не шарахаются в стороны, когда милиция об этом спрашивает.

И Инна Кульницкая, делая взгляд туманным, переспрашивает:

—Враги? Не знаю. Откуда у него могут быть враги? Но если бы были и я об этом знала, то разве ждала бы этого вопроса?

Вот именно.

Однако минуту спустя, когда она попросила у меня сигарету, вдова вдруг снова стала морщиться. Я эту гримасу знаю, сейчас начнутся стоны, и прекратить их будет крайне трудно.

—Может, и были, если он застраховал себя на такую сумму...

Я похлопал ресницами. Я даже слышал, как они хлопают.

—Кульницкий застраховал свою жизнь?

—Да... — Она справилась с собой и прижала руку с зажатой в ней сигаретой к лицу. — Около двух месяцев назад он застраховал себя в одной компании на миллион рублей. Миллион с чем-то...

И я понял, что поступил правильно, не позволив Полянскому отвезти Кульницкую на вокзал сразу. Быстро разложив в голове пасьянс из имеющихся фактов, я пришел к следующему: закон един для всех, а потому указанную в страховке сумму должен получить супруг застрахованного и его дети. Потом идут папа с мамой, и так далее, до седьмого колена. Как я понял, Кульницкий сходил в компанию через месяц после того, как Инна Владимировна стала его законной супругой. Таким образом получается, что после наступления страхового случая именно последняя становится обладателем указанной суммы.

—А в какой страховой компании застраховал себя Роман Алексеевич?

—Кажется, в «Омега-страхование».

Ни для одного сыщика в мире не станет откровением факт того, что я начал задыхаться от нестерпимого желания узнать, где находилась Инна Владимировна Кульницкая, урожденная Савутич, одиннадцатого апреля сего года. Кто-то скажет, что миллион рублей (даже с «чем-то») — сумма сама по себе, если вдуматься, невеликая. Это тридцать тысяч долларов. Двадцать с небольшим тысяч фунтов стерлингов. Если перевести на риалы одной ближневосточной нефтяной страны, то это вообще слезы. Однако миллион рублей — это и сто миллионов лир. И триста миллионов иен. А для жительницы Маранска Инны Владимировны Кульницкой миллион рублей — это возможность жить так, как захочется, и не зависеть от капризов рецензентов мужа. В это верится. Не верится в то, что Инна Владимировна, чтобы стать обладателем страховой суммы, могла такое сотворить со своим мужем. Вот в это не верится!

Немного успокоившись, выслушивая подробный рассказа о том, в какую компанию ходил ее муж и что там подписывал, я заставил себя пойти на попятную. Едва ты становишься профессионалом сыскного дела, как тут же уничтожаешь в себе веру в людей. Истребляешь, как пел Владимир Семенович, все лучшее. Сказала женщина: «Кульницкий застраховал свою жизнь», и я, ничуть не сомневаясь, вооруженный знанием законов о страховании, тут же сделал вывод: убийца — Кульницкая.

Копать нужно, копать. Но не под эту девчушку. Где-то в Маранске остались у Романа Алексеевича недоброжелатели. Может, решил подработать да в преддверии выборов статейку какую стрельнуть под заказ... Хотя, что же такое стрельнуть нужно, чтобы с тобой такое сотворили? Версии это все, рабочие версии — думал тогда я, глядя на Инну Кульницкую.

Поговорив с ней еще с полчаса и поняв, что больше она уже ничего не вспомнит и не расскажет, я велел Сергею отвезти измученную женщину на вокзал и лично посадить в поезд. Перепроверять Полянского не было нужды, и те времена, когда я это делал, настраивая парня на свою волну, давно прошли. Он приехал часа через полтора, но в мой кабинет вернулся не один, а с высоким черноусым мужчиной. Лет тому было около сорока, одет средне, и мне сразу не понравился. Знаете, случается такое — человек еще слова не сказал, а уже чувство, что он вам плюнул в душу.

—Брат Кульницкого? — предугадывая объяснения Полянского, спросил я.

—Верно. Михаил Алексеевич. Да вы садитесь, — последнее относилось уже к виновато мнущему в руках вязаную шапочку мужчине. Лицо его было бледно, глаза бегали по кабинету и словно спрашивали: «Когда? Когда же? Когда меня отпустят?»

Ничего интересного он мне в тот день не рассказал. Повествование находящейся в шоке жены Кульницкого по сравнению с его пояснениями можно было назвать рэпом. «Нет», «да», «наверное», «скорее всего», — это было самое содержательное из всего, что он сообщал. И то лишь в тех случаях, когда издать звук требовало существо вопроса. Если бы на вопросы наподобие: «С кем, кроме вас, Роман Кульницкий знался в этом городе?» можно было кивнуть, то он вообще не открывал бы рта.

—Послушайте, когда я разговаривал с Инной Владимировной, она сказала, что родных и знакомых у нее здесь нет. Почему она вас не зачисляет в разряд ни тех, ни других?

Здесь пожать плечами было можно, он пожал, но добавил:

—Нелюбовь у нас.

Я еще раз окинул Михаила Алексеевича взглядом и понял, почему Кульницкая в этом городе одинока. Мне, например, такой родственник тоже был бы чем-то вроде шила. Вряд ли он догадается даже чаю предложить.

—Сергей, — обернулся я тогда к своему старшему оперу, — отвези-ка ты Михаила Алексеевича в морг. В смысле, на опознание.

Я бы с удовольствием не добавлял последнего, но того требовал статус. Полянский через час вернулся один и сообщил, что старший брат опознал брата младшего. По дороге старший опер выжал из него воспоминания о панариции, который съел ноготь большого пальца жертвы десять лет назад, и по приезде в морг Скрипник это подтвердил.

—Ну а труп-то опознал?

—Опознал, — ответил Сергей. — Перекрестился, икнул, кивнул головой и поспешил на выход.

—Проверь этого усатого по всем нашим учетам. Не нравится он мне.

Последнее я говорил от всей души, зная, что Полянскому к этому не привыкать. Мне много кто не нравится. Ему тоже. Но это значит только то, что значит, ибо Полянский тоже многим не нравится. Могу поклясться, что я не нравлюсь еще большему количеству людей. Но при этом ни я, ни Полянский Романа Кульницкого не убивали.

Так прошел месяц. За последние четыре недели мой отдел переворошил несколько десятков притонов, были проверены на причастность к совершению данного преступления более сотни лиц. Мэр разговаривал лично с начальником ГУВД и говорил о том, что скоро в нашем городе нельзя будет выйти на улицу, чтобы тебе не перерезали горло. Если, мол, сыщики управления будут так работать и дальше, то на современную литературу никаких писателей не напасешься.

Мэр лукавил. На улицу он не выходил вообще, а если мэру где-нибудь в Затоне, на пересечении Лесосечной и Доватора, перережут горло, то хотелось бы знать, какого ляда мэр там делал. Пусть не уверяет потом его пресс-служба, то он ходил в народ. Режут там только по ночам, а народ по ночам спит. Вполне возможно (или, как говорит Михаил Алексеевич, «скорее всего»), он заботится о жителях города. Тогда почему до сих пор роддом № 4 на улице Василевского без горячей воды? Почему бродячих собак по городу бегает столько, что в штате жэков пора формировать строчку «Начальник питомника»? Потому что помойки не вывозятся. Потому что нет топлива. А топлива нет, потому что администрация города не заключила договор с нефтяной базой и посредниками. А как так могло случиться? Очень просто. Когда они с договорами приезжали в мэрию, глава возил губернатора на открытие нового сезона в оперном театре. И там у руководителя администрации губернатора «срезали» «лопатник», в котором была месячная получка вместе с годовыми премиальными. Администратор поднял вой, крича о том, что на дворе мороз, а все продуктовые карточки...

В общем, на хлеб плеймейкеру губернатора решили скинуться, но глава поинтересовался-таки у присутствующего рядом начальника ГУВД, как могло случиться, что средь бела дня у порядочных людей мерзавцы режут из карманов кошельки, и при этом мерзавцы так обнаглели, что одним глазом косятся на вытягиваемый кошелек, а другим — на стоящего неподалеку начальника городского управления внутренних дел. Тот не успел ответить, как вдруг администратор вспомнил телепередачу месячной давности о том, что какому-то писателю...

Словом, что говорить о резаных кошельках, если средь бела дня писателям режут лица?

Крайним в этой истории с неотапливаемым роддомом № 4 остался, конечно, я. Смешно даже говорить, но меня вызвал начальник ГУВД и сделал то, что ни один здравомыслящий начальник столь солидной организации делать не станет. Дал еще один месяц на то, чтобы я нашел убийцу «писаки мадригалов», для вас — Кульницкого.

Он словно не подозревал, что я вместе со своим отделом вот уже четыре недели нахожусь на военном положении. Дежурная часть управления не пустовала ни минуты. Не успевал дежурный выпустить предыдущего задержанного, как мы уже вели очередного для разговора. Милицейская работа, если потрудиться в органах хотя бы месяц, перестает казаться романтической и перспективной для карьеры. Это в кино сыщики ищут преступника и постоянно попадают в экстремальные или забавные ситуации, веселящие душу зрителя. На самом деле все, конечно, не так, попасть в милиции можно только в «жир ногами», или, выражаясь обыденным языком, в неприятность. Причем эта неприятность будет тебя караулить не в виде небритого мужика с топором за углом, а в виде вполне приличного начальника с большими звездами на погонах, всегда бритого, хоть и не всегда понимающего, чем занимаются те, что «на земле». А наш труд напоминает скорее раскопку петухом коровьей лепешки в засуху в поисках заветного зерна. Подумайте сами: как найти в городе нужного человека, если из его примет известны лишь: ямочка на подбородке, светлые волосы да рост выше среднего? О синем свитере с высоким воротником я не говорю, потому что нужно быть круглым идиотом, чтобы продолжать его носить после того, как тебя описал свидетель. Другое дело — джинсы. Их можно носить не снимая, потому что из особых примет у сыщиков имеется лишь то, что они голубого цвета. Собственно, потому-то «дежурка» и не пустовала. Все приметы интересующего нас лица были переданы постам, экипажам и патрулям, и те, стараясь от всей души, задерживали всех светловолосых в джинсах. Дежурная часть была набита самыми различными вариантами: толстяки с ямочкой на подбородке, светловолосые коротышки, наркоманы, кому не посчастливилось в свое время купить джинсы различных оттенков синего цвета, и, конечно, нетрезвые граждане. Некоторых я и Полянский, рассмотрев за минуту, выгоняли из ГУВД сразу, других — спустя час. Становилось ясно, что принцип арабской поговорки о правилах ловли одного льва в нашем случае не работает. Как поймать льва наверняка? — спрашивали древние. И тут же отвечали: нужно поймать троих и двоих выпустить. Весь апрель и половину мая только этим мы и занимались.

Между тем мне не давали покоя слова мужа роженицы (соседи Кульницкого, помните?) о том, что гость, когда ступил на порог их дома, бросил фразу о том, будто «сегодня прохладнее, чем вчера». Можно было сослаться на похмельное состояние соседа, но я могу с уверенностью сказать, что алкоголик никогда и ничего не забывает именно в этом состоянии. Из его головы может выпасть целый период времени, но это возможно лишь тогда, когда в крови алкоголь. Иначе говоря, когда человек пьян. При похмелье, а оно у него наблюдалось в весьма сильной стадии, пьяница всегда собран, ибо его основная задача — найти деньги. Поскольку все обоснованные способы исчерпаны давно, он всегда надеется на необоснованную удачу. А в этом случае нужно держать ухо востро. Помните его хитрую затею с прогулками мимо комнаты Кульницкого в тот момент, когда там происходило распитие? Это лучшее подтверждение моих слов.

Гость говорил: «прохладнее», значит, был уверен, что Кульницкий его поймет. Тот не понял бы его, если бы десятого апреля, когда от мороза в бассейне моего сына лопнула труба, он был в нашем городе. Значит, он был в другом месте.

Значит, в другом городе в этот день, десятого апреля, был и гость. Они приехали из одной погоды, из одних климатических условий, и когда я понял это, то тут же направил Полянского в наше отделение Гидрометцентра для производства выписки из книги регистрации погодных явлений за апрель месяц. Интересовало меня, понятно, десятое число апреля. Это был первый принцип поиска. Второй относился к погоде одиннадцатого числа. В тот день, я хорошо помню, температура была плюс два градуса. Значит, нужно искать район на карте, где температура была еще выше. А что касается радиуса поиска...

Аэропорта в нашем городе нет, поэтому я велел Полянскому взять за максимальную длину радиуса расстояние, которое за сутки может пройти скорый поезд. Сергея не было почти весь день, и лишь к половине седьмого вечера, зная, что я обязательно буду ждать его в кабинете с докладом, он завалился в мой кабинет с кипой бумаг под мышкой.

—Почему ты не звонил и почему, когда звонил я, металлический голос отвечал мне, что абонент отключил телефон?

—Андрей Филиппович, — стал оправдываться Полянский. — Там столько аппаратуры всякой! — дурацкой... Меня заставили отключить телефон, чтобы не сбить показания приборов.

—Надеюсь, это того стоило, — заметил я. Сердитым на старшего оперуполномоченного я не был, но таким типам, как Полянский, нельзя давать расслабляться ни на минуту. В противном случае они сразу начинают проявлять лидерские качества и, как собаки в пубертатный период, дерзить и вяло реагировать на команды.

География, предоставленная им, была довольно широка. Рассмотрев как следует список городов, я подошел к шкафу, который открывал крайне редко (в последний раз в феврале девяносто девятого, когда искал убийцу Суткина, если вы помните серию смертей в городе), и из-под стопки пыльных бумаг выудил карту страны. Она была такой величины, что, не сходя с нее, можно было запросто играть в настольный теннис. Потом взял рулетку, отметил на ней максимальное расстояние, которое за сутки может проехать скорый поезд, и жирным маркером очертил круг вокруг нашего города. Очертил и ужаснулся. Моя «артиллерия» должна была доставать самые сокровенные уголки родины.

—Это полстраны, Андрей Филиппыч, — кажется, Полянский сам только сейчас понял масштаб работы.

Уложив на карту кальку с кривыми линиями, я сразу превратил страну в поле битвы. Циклоны и антициклоны, окружив город словно полчища врага, четко указали мне на то, в каком районе Кульницкий с гостем находиться мог, а в каком — нет. На одних участках для определения «прохладно» было чересчур тепло, на других — чересчур холодно. Я сократил масштаб поиска втрое, но это все равно была гигантская территория. Полянский приуныл, а я стал набирать номер телефона старой знакомой. Теперь она для меня уже старая — мы знакомы более месяца. С того момента, когда она вошла в мой кабинет и стала демонстрировать записи в своем еженедельнике.

—Вера Степановна, — весело приветствовал ее я. — Это Невидов. Помните такого?

—Симпатичный молодой человек с упрямым и хитрым взглядом?

—Это я. Звоню вам, чтобы выяснить одну маленькую деталь. Как Кульницкий узнал, что вы сдаете жилье?

—Я же показывала вам договор с риелторской фирмой? — упрекнула она меня за забывчивость. — Фирма «Ваш Дом», где директором Бронислав Анатольевич Звягин.

—Помню этот юридически безграмотно оформленный документ, помню, — сказал я. — Но мне интересно другое. Кульницкий нашел вас через фирму или это вы, познакомившись с Кульницким, оформили договор через «Ваш Дом»? Видите ли, между этими двумя понятиями есть небольшая разница...

Домовладелица не думала и секунды.

—Мне позвонил Звягин. Он сказал, что есть приличный жилец, писатель. Семейный человек, ждет приезда жены, и комнаты, что есть у меня, им на двоих хватит вполне.

—Благодарю вас, — сказал я. — Кстати, голос ваш сегодня гораздо бодрее, чем в прошлый раз.

—Это потому, что сегодня никого из моих жильцов еще не прирезали.

Своя тетка. Закончив разговор, я стал листать телефонный справочник. Мне можно было справиться о номере у Веры Степановны, но пусть она лучше остается в раздумьях относительно того, что я, набрав ее номер, пытался из нее выудить. Несмотря на вполне умный вид, она, как и всякая женщина, к нужному выводу придет не скоро.

Фирма «Ваш Дом» была и есть самая известная риелторская организация в нашем городе. И я не стану кривить душой — слышать о ней приходилось. Телевизионный нон-стоп лист с объявлениями от этой организации крутился на экране круглые сутки, и этот многоканальный номер телефона, состоящий из трех цифр, вертелся в моей голове как юла. Однако я увидел его в справочнике быстрее, чем вспомнил.

Сначала меня не хотели соединять со Звягиным, пытаясь убедить, что он занят, но когда я представился и заявил, что тоже занят, и занят гораздо сильнее, чем Звягин, и готов доказать это немедленно, приехав лично, меня соединили. И, по всей видимости, заочно представили.

—Слушаю вас, господин Невидов, — донеслось до моего слуха.

Не уверен, что это издевка. Просто некоторые редкие фраера, завязнув в тине финансовых взаимоотношений с банками и зарубежными коллегами, настолько углубляются в процесс собственного перевоплощения, что сами себя начинают убеждать в том, что такое обращение к окружающим выглядит пристойно и обыденно.

—Тогда уж — ваше благородие, — поправил я. — Впрочем, нет — превосходительство. Я все-таки подполковник, а не штабс-капитан. Так вот, у меня к вам, коллежский асессор, вопрос навскидку. Ответите сразу — распрощаемся. Замедлите — приеду в гости.

Видеть меня в гостях Звягин, как я понял, не хотел. Поэтому он тут же сказал:

—Зачем же вам в такую слякоть через весь город ехать? Я вас слушаю.

Я напомнил ему число, имя клиента и Веру Степановну, попросил связать это воедино и дать точное указание времени, когда Кульницкий прибыл в его фирму. Ответить Звягину было сложно, понятно, что данной сводней лично он никогда не занимался. Тем не менее он вспомнил, что Вере Степановне звонил.

—Подождите, кажется, я припоминаю. Высокий молодой человек такой, в светлой куртке... Да, я вспомнил. Он пришел и сказал, что писательствует.

Я в жизни не слышал такого похабельного глагола. Если обращаться к лексике Звягина, то сам он риелторствует, я начальствую, а Полянский оперуполномоченствует. Между тем директор продолжал воспоминания, и мне, чтобы не оказаться не у дел, пришлось распахнуть ежедневник.

Кульницкий прибыл в «Ваш Дом» вечером, точное время Звягин не помнит, но на часах было что-то между шестью и семью. Он был весь в пороше (чтобы не ошибиться, я попросил Звягина повторить это слово), секретарь попросила его сбить с обуви мокрый снег, после чего пригласила к директору. Писатель сказал, что только что приехал и ему негде остановиться. На вопрос, почему ему не остановиться в гостинице, тот ответил, что в этом случае ему придется прийти сюда снова. Дело в том, что в Петрогорск он приехал надолго, вероятно, на полгода. Возможно, что и больше. Как строка ляжет.

Поняв тему, Звягин предложил ему комнату Веры Степановны и сразу после убытия Кульницкого к хозяйке сообщил ей о новом жильце.

—Может, сначала вы сообщили, а потом послали человека на адрес? — уточнил я. В моем понимании, исключая вероятность того, что жилец прибудет к запертым дверям, должно быть именно так. Но оказалось, что не так.

—Вера Степановна дала мне номера всех своих телефонов, включая сотовый, — объяснил Звягин. — У нас отлаженная система взаимоотношений, и она еще ни разу не давала сбоя.

—Похвально, — попрощавшись, я повесил трубку и обратился к Сергею: — Господин Полянский, сожалею о том, что вы с устатка да не жрамши, однако вам придется снова сесть в машину и направиться на железнодорожный вокзал. Меня интересуют все поезда, пришедшие в город десятого апреля в период с половины пятого до половины шестого вечера.

Ехать домой в тот вечер я уже не собирался. Отзвонился жене, отоврался про засаду, про то, что поел, сгреб со стола ежедневник и, пропуская в двери Сергея, направился в дежурную часть.

Убивая время, по просьбе дежурного осмотрел пятерых сидящих за решеткой. Они-де все задержаны по моей ориентировке, выставленной месяц назад. Осмотрел. Убедился в том, что одному около двадцати, второй светел волосами, потому что сед, третий с ямочкой, но не на подбородке, а меж бровей, а остальные — азербайджанцы. Некоторые милиционеры, задерживающие на улице подозрительных людей... Я бы не сказал — тупы. Скорее — чересчур исполнительны. День прошел, а плана нет. Что отвечать начальнику, когда тот задаст известный всем вопрос: «Почему?» А за ошибку при задержании не спросит. Раз задержал, значит, на маршруте, то бишь на работе, присутствовал. А то, что у того парня ямочка не на подбородке, а на копчике, так это, возможно, маскировка. Вот Невидов пусть с этим гримом и разбирается.

Попросив дежурного установить личности этой пятерки, проверить на факт нахождения в розыске по другим делам и при наличии отрицательного ответа из ИЦ отпустить по домам, я собрался возвращаться в кабинет, но тут в моем кармане затренькал телефон.

Это был, конечно, Полянский.

Глава 4

—Андрей Филиппович, — начал он монотонным баском, — в указанный вами период времени десятого апреля на вокзал прибыло всего два поезда. Первый из Москвы, скорый. Предыдущая остановка у него была лишь в Омске. А второй — из Вяземска. Я еду обратно.

—Ты ничего не перепутал и не упустил? — спросил я на всякий случай, зная тем не менее, что ничего напутать Полянский не мог. Что он мне в довольно обидчивой форме и высказал.

Москва отменяется вместе с Омском! Разглядывая карту под калькой, я пришел к выводу о том, что ни Кульницкий, ни его гость говорить о вчерашнем дне (десятом апреля) как о теплом не могли. Этот день, будь они на поезде Москва — Владивосток, они провели бы в вагоне. А Омск, где они могли выйти на перрон, нас совершенно не интересует. Он находится далеко за пределами очерченного мною радиуса.

Зато внутри его находится Вяземск.

Да, этот городишко расположен всего в двухстах пятидесяти километрах от нашего города, и, если вглядеться в карту, которую отвоевал у синоптиков Сергей, именно на него десятого апреля приходится теплый фронт, обозначенный на схеме «+5...+7». А «+2» одиннадцатого апреля в Петрогорске — это, простите, как раз «прохладнее, чем вчера». Что, собственно, и требовалось доказать.

Итак, Вяземск? Маранск я тогда исключил сразу, несмотря на то что Инна Владимировна Кульницкая и уверяла меня в том, что муж выехал в наш город, не намереваясь никуда заезжать по пути. Это, кстати, вовсе не по пути. Если за наш город взять центр циферблата часов, то Маранск будет цифрой двенадцать, а Вяземск — девять. Значит, лгала девочка, утверждая, что Кульницкий выехал в обед десятого апреля? Если верить ее словам — все правильно. В обед выехал, к пяти подъехал. Но проблема в том, что в Маранске, если верить карте, отбитой у гидрометцентристов Полянским, трубы лопались с тем же треском, что и у нас. Минус пятнадцать за бортом!

Странное чувство вкрадывалось мне в желчный пузырь. К чему эта глупая ложь, не несущая никакой смысловой нагрузки? Или просто девочка переволновалась в морге и стала путать числа, время и события? Признаюсь, такое я видывал не раз.

Совершенно автоматически — даже не знаю, что меня на это подвигло, — я стал листать телефонный справочник в поисках реквизитов страховой компании. Нашел. «Омега-страхование», улица Крымская, дом 10. И телефон. Вероятно, я был настолько поглощен собственной задумчивостью, что не заметил, как вошел Полянский. Он терпеливо ждал, пока я вволю наслушаюсь длинных гудков, и лишь потом, когда я положил трубку, осторожно спросил:

— Куда звонили, если не секрет?

— В страховую компанию «Омега».

— Не берут? — так же спокойно поинтересовался он.

— Нет.

—Странно, — заметил он. — Просто удивительна безалаберность людей. Время — девять вечера, а их уже нет на работе. Я даже не знаю, как правильно сказать — уже нет или еще нет?

Чертыхнувшись, я посмотрел на часы. Полянский был прав. Нам всем нужно немного отдохнуть.

—Сережа, — сказал я, выходя из машины у своего дома, — я попрошу тебя завтра с утра сделать одну вещь. Съезди в «Омега-страхование» (я назвал адрес), узнай условия страхования Кульницкого и осторожно — я подчеркиваю — осторожно! — разведай, предъявлял ли кто-нибудь доказательство того, что страховой случай наступил. Нужно объяснять, что такое «осторожно разведать»?

Полянский обиделся и уехал домой, к жене. Там его так не оскорбляют. Я даже ловил как-то слушок, что он чересчур строг с женой. Впрочем, раз ей это подходит, то не нужно совать в их личную жизнь свой нос. В любом случае работоспособность Сергея меня устраивает на все девяносто пять процентов. Пять оставшихся — та самая лень, которую не выбить ни из одного из нас.

К моему великому изумлению и ужасу, на следующий день Полянский прибыл, как и договаривались, к двенадцати часам, имея под левым глазом прекрасную, почти картинную гематому. Он тщетно маскировал ее очками, похожими на те, которые носил в «Матрице» Нео, вертел головой и всякий раз стремился встать так, чтобы находиться между мной и окном.

— Вот копия договора страхования Кульницкого, — глухо пробормотал он, выкладывая на стол тонкую папку. — А что касаемо выплаты компенсации за страховой случай, так она уже состоялась. Инна Владимировна Кульницкая получила свой миллион за вычетом непонятных мне процентов ровно два дня назад.

Я набрал воздух в легкие, но выпустил его лишь спустя некоторое время. «Ну, и слава богу», — подумалось. Девочка испытала много, а ее потрясение в рублевом эквиваленте все равно не оценить.

—Садись.

Подтянув к себе папку, я стал листать документы.

Минут через десять, когда Полянский закончил что-то черкать в своем ежедневнике, я вынес для себя одну важную вещь: Кульницкий страховал себя не только от убийства. В списке причин возможной смерти помимо покушения на его жизнь значились: «наводнение, рак (справка об отсутствии этого заболевания прилагалась), СПИД (справка иной формы, но того же содержания), землетрясение, падение сверху небесного тела, иные несчастные случаи». После упоминания о падении сверху небесного тела становится прямо страшно подумать, что имелось в виду под «иными несчастными случаями». И вообще, мне интересно — небесное тело может упасть снизу? И что за тело под этим подразумевается? Пьяный сосед с двенадцатого этажа, Карлсон, не вышедший из штопора, или обломок кометы Галлея? Наверное, Роман Алексеевич точно боялся, что его по затылку стукнет комета. Так за свою жизнь может переживать лишь человек, пораженный фобией перед водой, землей, воздухом и огнем. Других стихий, в которых человек может протянуть ноги, не смогли придумать даже друиды. Роман Алексеевич, вместе с эльфами из «Омега-безопасность», тоже придумать смог. А ему взяли да перерезали горло. Вот вам и небесное тело.

Не знаю, почему я назвал это важным, но мне в тот момент показалось, что Полянский съездил не зря.

А вот и копия справки о смерти. В графе причина смерти стоит: «Асфиксия». Да, правильно. Кульницкого сначала, чтобы не трепыхался, придушили — орудием для этого могла быть замеченная мною в тот день пропитанная кровью веревка, а уж потом начали резать. Сначала — горло, потом — уши, потом — лицо. Возможно, что в какой-то иной последовательности. Судя по количеству ран на теле, вариантов множество. Однако сначала — задушили. И на этот раз Яша Скрипник не шутил.

—Значит, получила? — аккуратно растирая лицо, я поднял взгляд на Полянского.

— До копейки, — подтвердил он. — За исключением процентов. Каких — не пойму до сих пор. За что с нее могли содрать семь тысяч пятьсот рублей?

Я поморщился. В мире есть еще чистые душой люди. К ним, например, относится и мой подчиненный.

—Сережа, милый, семь тысяч пятьсот рублей отдаст любой, кому при озвучивании требования выкладывают на стол миллион. Когда перед тобой появляются стопки денег и при этом ты слышишь — «вам придется заплатить ноль целых семь десятых процента за содержание денег в ячейке банка» или иную дурь, ты выдашь сумму, не замечая, что совершаешь глупость. Семь тысяч — это семь десятых процента от миллиона. Понял?

Понял не он, а я. Что он ничего не понял.

— Где фофан заработал, оперативный ты мой?

—Да... — Сергей морщится, и я понимаю, что тема болезненна. Не столько физически, сколько душевно. — На улице.

—А мне вот кажется, что не на улице. А в помещении...

—Андрей Филиппович!..

Полянский, помню, обиделся тогда основательно. Хоть и знает, что мне от этого ни жарко, ни фиолетово. На себя психует, потому и обидно.

— Да черт с вами, — махнул рукой я. — Это ваше дело, не мое. Что о деле думаешь?

—Я думаю, Андрей Филиппович, — он снял очки и моргнул фиолетовым глазом, — что Кульницкая мужа и прикончила. Миллион не лишний. Разлад в семье, — он потрогал синяк, — неприязненные отношения, женская ревность, писательские инсинуации... А тут еще страховка. Миллион не лишний.

— Знаешь, я тоже к этому пришел, — я качнул головой. — Переоделась девчонка в крепкого светловолосого парня, надела джинсы пятьдесят второго размера...

— Не нужно утрировать, Андрей Филиппыч, — возмутился Полянский. — Понятно, что это не она с него маску снимала! Появился у бабы мужик ладный, статный, с идеями перспективными. Подсказал, что делать нужно, да и предложил помощь. Готов заключить пари — сейчас они делят миллион.

— Дался тебе этот миллион, — вскипел я. — Ты лучше сам иди застрахуйся, иначе с таким отношением к семейной жизни твой миллион скоро тоже кто-нибудь делить будет.

Сергей поджал губы и ткнул мне в грудь пальцем. На расстоянии метра.

— Из-за вас же все! Вчера жену в служебной «девятке» возили?

— Ну, возил, — растерялся я.

— Она в машине красилась?

— Ну, пудрилась... — Я стал припоминать, как Галка махала перед зеркальцем розовой подушечкой.

—А моя, когда я приехал, чтобы ее к матери свозить, пудреницу ту нашла!

Мне стало жаль Сергея и радостно за Настю. Оказывается, жена моего старшего опера не такая уж тихоня, как рассказывают о ней слухи. А радостно, потому что пропажа от «Ланком» нашлась так же неожиданно, как и потерялась.

— Ага, «нашлась»... — ядовито заметил Полянский. — Она потерялась! Где-то в районе пересечения Красина и Фрунзе. Я точно не помню, потому что ехал по Красина, а потом в глазах темно стало. Когда просветлело, уже приближался проспект Дзержинского.

Ну и черт с ней, с пудреницей. Пятая часть зарплаты моей, а все равно не жаль. Мне тогда было смешно и легко, словно не заканчивался срок, отведенный начальником ГУВД для поиска убийцы писателя по фамилии Кульницкий.

Подумав, я разделил направления поиска пополам. Первой, вяземской, должен будет заняться Полянский. Ему же, как инициатору рождения версии, следует «отбить» тему возможного умышленного убийства Кульницкого его супругой из корыстных побуждений. На себя я брал самого Кульницкого. Точнее, его творчество. Мысль о том, что он писанул не там и не о том, меня по-прежнему не оставляла. Лирик тоже умеет быть острым на язык. Когда речь идет о деньгах.

Мне почему-то тогда казалось, что в области литературы, хоть и поэзии, а не прозы, я буду более дееспособен, чем Полянский. Несколько раз я пытался заговорить с ним на темы творчества (в основном когда речь шла о написании им секретных рапортов), но собеседника в нем я так и не нашел. Он как писал: «в ходе оперативной работы положительных результатов не добыто», так и пишет. Переучиваться этот хищник не хотел. У меня уже не было сил воспитывать. Вот такая революционная ситуация в отдельно взятом отделе уголовного розыска ГУВД города Петрогорска.

Куда направиться, если нужна информация о творчестве поэта? Определимся. Ну, во-первых, книжный рынок. Это вам и магазины, и лавки, и уличные библиофилы. Во-вторых, журналистика. Выборы уже миновали, но настоящему поэту всегда есть куда приложить свое перо. Сто долларов — и готова эпиграмма в газету на начальника департамента транспорта. Двести — и сонет о расточительности мэра в качестве передовицы горит на странице оппозиционной газеты. Пятьсот — поэма о губернаторе увидела свет. Я не был тогда уверен, что за это могут лишить лица, но определенные аналогии напрашивались. Одного лишили лица через газету, второго... В Пушкина — я до сих пор уверен в этом — Дантес стрелял не из-за Гончаровой. Уж чересчур гениален слог у человека был. Так гениален, что многим не нравилось. Кульницкого с Пушкиным сравнивать просто грех, но и мэр наш не царь-батюшка.

Как бы то ни было, первое, что я сделал, — это направился в книжный магазин. Самый известный в Петрогорске — «Книжная витрина». Вы его знаете (я имею в виду не всех, понятно). Многие знают по той причине, что заходят туда, чтобы прикупить перед чьим-нибудь юбилеем подарочный вариант «Кулинарии».

Последнее, что я покупал с этих прилавков, был Коран. Не подумайте, что я тронулся умом, просто один из задержанных кавказцев заявил, что расскажет кое о чем, если ему передадут в камеру, перед этапом, Коран. Я обещание сдержал, кавказец тоже.

Дойдя до стеллажа «Поэзия», я стал бороздить взглядом полки. Инна Владимировна Кульницкая во время разговора сказала, отвечая на мой вопрос, что муж писал под своим именем, не используя псевдоним. Рассматривая набитые виршами полки современных пиитов, я высматривал на корешках знакомую фамилию и почти уже выбился из сил, когда моим сердцем завладела радость. Среди толстых и коренастых томов Кольцова и Куприянова (второго не знаю) я обнаружил иссушенный сборник стихов с переплетом цвета половой краски и многообещающей надписью «Лучшее».

—Скажите, — обратился я к молоденькой девушке, играющей, по всей видимости, роль консультанта. — Что вы можете сказать об этом авторе?

Она приняла из моих рук книгу, повертела и ответила:

— Это Кульницкий.

—Спасибо, — поблагодарил я. — А у вас есть еще Кульницкий, помимо этого тома?

— Вы на полках видите?

—Нет, — признался я.

—Значит, нету.

Вернувшись в управление, я заперся в кабинете и, ожидая Полянского, решил с чашкой чая в руках ознакомиться с творчеством погибшего. С треском, напоминающим звук переломленной воблы, я раскрыл издание и тут же попал в мир биографии автора. Родился, учился, опять учился... Однако неплохо учился. Я упустил это при разговоре с Инной Владимировной, а теперь было очень интересно узнать, что Роман Алексеевич, оказывается, окончил в свое время журфак МГУ, трудился главным редактором газеты «Спутник» (первый раз слышу). Издал три сборника стихов, и этот, как утверждается, вобрал в себя последний, лучший период творчества автора.

Раскурив сигарету, я подпер щеку кулаком и открыл первую страницу стихов. Я помню их наизусть до сих пор, потому что такое забыть практически невозможно.

«Сад» — так называлось первое.

В моем саду покой и сон. Как нежен он и сладок он. Туман там бродит между крон, Покачивая ветви...

В саду зеркальный стынет пруд, Там воду иволги берут, И мне, волшебные, несут, Лишь я раскрою веки...

Дочитывая второе четверостишие, я понял, что почему-то мелодично мурлычу. Глубоко затянувшись и выпустив в сторону приоткрытой форточки дым, понял почему.

В мой старый сад, ланфрен-ланфра, Лети, моя голубка. Там сны висят, ланфрен-ланфра, На всех ветвях, голубка, —

пел Боярский.

Молодец, Роман Алексеевич. Так держать. Особенно с птичками удачно получилось. Там — голубка, здесь иволги...

Я едва не разодрал зевотой рот и перевернул страницу. Стихотворение «Отлет».

Утонуло небо в озере лесном. Зеркалом застыло, затянувшись льдом. Проплывают в небе косяки гусей Словно удалые стаи карасей. Молчаливо свесив ветви над водой, Ива, наклонясь, любуется собой. В каждом шевеленье золотых кудрей Бродит седовласый ветер-брадобрей.

Я вам скажу, это даже более чем отлет. Это полный отлет. Мне ни в коем случае нельзя доверять рецензию чужого творчества. Если Полянский пишет в рапорте: «Он сунул руку в штаны и выдернул ствол», то корить человека за это бессмысленно. И я не корю. Не объясняю ему, что подобный штиль приемлем для бардов на Большом Каретном, но не для старшего оперуполномоченного уголовного розыска города. Полянский — милиционер, один из лучших сыщиков Петрогорска, дело свое он знает хорошо и не раз бывал под пулями. Стеснялся, когда его награждали медалью «За отличие в охране общественного порядка», и никогда не настаивал на том, чтобы его рапорта издавались под эгидой «Лучшее».

Читая же Кульницкого, я понимаю, что слово «косяк» в последнем стихотворении упомянуто не просто так. Достаточно представить себе стаи удалых карасей, проплывающих по небу, красотку иву, какого-то виртуального брадобрея (я его даже вижу и чувствую — грязный, вонючий), и становится понятно, что без пары затяжек тут не обошлось.

Почему я так долго и тщательно разбираю творчество Романа Кульницкого? Потому что пытаюсь представить, мог ли человек с таким внутренним миром написать что-то, за что его впоследствии могли убить. После четвертого стихотворения я понял, что, когда Роман Алексеевич Кульницкий садился с карандашом за стол, перед его романтическим взором представала одна и та же картина. Тишина, немые птицы (в клювах вода), призрак, бродящий в лесу и сходящий с ума оттого, что не может из него выбраться, а посреди всего этого великолепия — любой водоем, окруженный непроходимой чащей. По мнению автора, именно это зерцало и является частичкой его заблудшей, но неиспорченной души. Души, полной чувств, тяги и вдохновения.

Вдова была права. Это не что иное, как любовная лирика. И если Кульницкого убили из-за его профессиональных способностей, то только за нее. Один из жадных до поэзии критиков нашел автора и казнил. Но это версия для таких же графоманов, коим являлся сам Роман Алексеевич Кульницкий.

Меня разбудил громкий стук двери. Я резко поднял голову, и из моих рук вывалилось «Лучшее». Ударившись о пол, оно привлекло внимание Полянского, чем отвело его взгляд от моих заспанных, покрасневших в попытках понять смысл прочитанного, глаз.

Но его вид был не лучше. Куртка в следах трения об известковую поверхность, ботинки серы от пыли. На лице — усталость. Я думал так, потому что видел утомленность Сергея и был сильно утомлен сам.

—Я проверил Вяземск, — опустившись передо мной на стул, он вытянул из моей пачки сигарету. — Позвонил начальнику паспортного стола Вяземского РОВД. Потом съездил в адресное бюро.

— И?

—В Вяземске нет и не было человека с фамилией Кульницкий. Слава богу, что Роман Алексеевич не Иванов, а Вяземск не Петербург. Я еще два дня даром бы потратил. В адресном бюро сделал запрос на имя Кульницкого, и мне ответили, что такого нет и в Маранске. Но в Маранске он некоторое время жил. Около двух месяцев. Мне повезло, я натолкнулся на вокзале на тетку, сдающую квартиры на сутки. Она-то и пояснила, что некто Кульницкий Рома с какой-то молоденькой профурсеткой гостевал у нее несколько месяцев назад.

—С кем? — не понял я.

—Я не знаю. Так ее назвала Анна Викентьевна, тетка с вокзала. Говорит, пожили неделю и уехали.

«Молодец, Сергей», — мысленно похвалил я его.

— Анна Викентьевна, добрый человек, поведала мне презанятнейшую историю. У Кульницкого был друг, с которым они вместе служили в армии. На «холодильнике» попали в одну команду и с тех пор, мол, не разлучались. Об этом ей Кульницкий рассказал. Тетка — баба честная, поэтому то, что у нее на чердаке, то и вываливается из парадного. Говорит, Рома это специально придумал, чтобы она позволила ему остаться на ночь. Так вот, этот друг живет в Вяземске.

—Молодец, — уже вслух вырвалось у меня. — Что еще?

—Так вот, когда он приехал, Кульницкий сразу засобирался в Петрогорск. Кажется, прямо на глазах рождается еще одна версия, Андрей Филиппович...

И я вынужден был согласиться с тем, что пока это самая реальная если не версия, то хотя бы наметка, подсказывающая и мотивы, и направление дальнейших поисков. Кажется, Сергею Александровичу пора собираться в командировку.

—Возьмешь с собой Перова и отправляешься в Вяземск, — велел я. Перов — толковый опер, и вторая пара глаз Полянскому вряд ли помешает. В любом случае я хочу, чтобы он вернулся из этой поездки живой. — Если этот «друг» будет обнаружен, возьми подмогу из местных. Сами не суйтесь — не знаете ни города, ни связей. Выезжаешь завтра с утра. Перову я позвоню сам, а к восьми тридцати быть в бухгалтерии управления для получения командировочных и выписки удостоверений. Кстати, расслабься. Версию об Инне Владимировне я беру на себя.

Уже в дверях я заставил Полянского обернуться.

— А как фамилия друга?

—Зеленберг, — подумав, ответил Сергей.

Да, отдохнуть ему не помешало бы. Ничего, подумал я тогда, вся ночь впереди, чтобы выспаться, да еще дорога.

—Зеленберг Максим Оттович.

—Немец, что ли? — Я встал, забрал со стола ключи и выключил в кабинете свет.

—Понятно, что не аргентинец.

Через полчаса он привез меня домой, и я, позабыв об ужине, рухнул в постель. Спать. Это все, что мне сейчас нужно.

Глава 5

Так на некоторое время я остался без Полянского. Впрочем, работа, которую мне предстояло выполнить, была мала даже без участия помощников. Помимо Сергея был еще один человек, который задумывался над вопросом участия в смерти Кульницкого его жены Инны Владимировны. Это был я. Вообще, когда нет толковых идей, эта мысль всегда приходит в голову первой. Неважно, кто убит и кто у него родственники. Когда неочевиден заказной характер убийства и не выявляются откровенные посягательства на жизнь убиенного лица, версия о причастности родственников обычно стоит на втором месте после бытового убийства. И, как правило, при отсутствии лица, участвовавшего в бытовой (то бишь пьяной) разборке, второе место всегда выходит на первое. Таков уж менталитет — простите за избитый штамп — российской милиции. Это уже потом, с течением времени, когда в гости к операм начинают забредать информаторы, когда вдруг появляются свидетели, о которых ранее никто не знал, вот тогда истина начинает проявляться в своем первородном виде. А пока ее нет, истины, а есть страховка на миллион рублей, версия на причастность к убийству лица, стоящего в очереди на получение суммы первым, обречена на бессмертие.

Первой стояла Инна Владимировна.

И вы знаете, я даже не удивился, когда выяснил, что в Маранске, где она по всем правилам русской морали должна оплакивать кончину мужа, ее нет. Нет не только ее, но и, собственно, памяти о ней. Спросил у начальника паспортного стола, майора какого-то, тот и ответил, после тщетных поисков бумаг:

—Нет такой, хоть убейте. На рыбалку не собираетесь? У нас карп пошел.

В общем, провинциальный такой городок, Маранск. Вечером позвонил Полянский, упрекнул:

—У командированных хлеб отбираете, Филиппыч.

Я ответил, что вы своим делом занимаетесь, я своим. А что я из Пятигорска и Полянский с Перовым из Вяземска пересеклись в Маранске — то хорошо. Но это случилось вечером, и об этом можно было вообще не упоминать. Если бы не то, что произошло в обед того же дня и по всем правилам логики не должно было произойти первым. В мой кабинет вошел заместитель начальника ГУВД, мой непосредственный начальник, покосился на урну, заполненную мусором и «Лучшим» Кульницкого, и бросил мне на стол свежеотпечатанную ориентировку со словами:

—Книжки, нах, читаете, а в области, нах, черт-те что происходит.

И посмотрел на меня так, словно подозревал, что первопричиной этого «черт-те чего» являюсь именно я. Мне пришлось подтянуть листок к себе и вчитаться. Скажу сразу, текст меня парализовал. Обычно Кульницкие в таких местах пишут: «Непонятное чувство сковало его зрение, и в мозгу зашевелился призрак подозрения». Ничего у меня не шевелилось, буду откровенен, но вот легкий шок после прочитанного меня посетил. Но не сразу, а после короткого диалога с начальником. А пока я читал:

«16 мая 2001 года. РОВД г. Славянска.

В период с 20.00 15.05.01 г. по 15.00 16.05.01 г. неустановленный преступник причинил гражданину Зеленбергу М.О. телесные повреждения, несовместимые с жизнью, и скрылся. Приметы преступника: 35—37 лет, рост выше среднего, волосы светлые, короткие, одежда темных цветов. Возможно, психически неуравновешен.

Прошу ориентировать личный состав ГУВД области на установление и задержание преступника. Начальник РОВД г. Славянска п/п-к милиции Барсов».

—Что скажешь?

—А что я должен сказать? — Мне даже пришлось шевельнуть бровями. — Это не я.

—Я знаю, что не ты, — полковник Захарчук говорил это таким тоном, что у меня не должно было остаться ни капли сомнения в сказанном. — Я имею в виду, что делать намерен?

Мною стала овладевать легкая досада за то, что меня оторвали от дел.

—А почему намереваться должен я, спрашивается? По моему глубокому убеждению, проблемой причинения телесных повреждений, несовместимых с жизнью, в Славянске должен озаботиться подполковник милиции Барсов.

—Все бы так, — поморщился Захарчук. — Но, понимаешь, Андрей Филиппович, в чем дело... Я только сегодня натолкнулся на эту ориентировку (после следующей фразы я стал подозревать, что Захарчук сходит с ума от непонимания, чем ему заняться) и решил позвонить Барсову. И он сообщил преинтереснейшие, нах, подробности этого дела. Знаешь, как был убит тот Зеленберг?

—Нет.

—Ему срезали лицо.

—В смысле? — напрягся я.

—В прямом. Он приехал в Славянск одиннадцатого мая и в тот же день снял комнату в квартире. А наутро шестнадцатого, когда соседи стали подозревать, что в комнате нового жильца сдох от голода кот, они позвонили хозяйке. Та, не будь дурой, позвонила в милицию. Пришел участковый, слесарь из ЖЭУ вскрыл при нем дверь, и после того, как она распахнулась, половина зрителей упала на пол. Гражданин Зеленберг лежал на кровати, весь изрезанный острым предметом — ножом, по всей видимости, а с его лица была срезана... Одним словом, Невидов, ты позвони сам Барсову.

И ушел. Ушел, оставив меня в состоянии жуткой депрессии. Из всего рассказа мне ясно пока одно: Полянский зря ищет в Вяземске человека, фамилию которого я только что соотнес с ориентировкой. «Зеленберг М.О.» — это тот самый друг Кульницкого, которого сейчас, сбиваясь с ног, разыскивают в другом городе мои опера.

Легко было представить слова, которые произносил вслух Полянский, отключив связь со мной. От Вяземска до Славянска... Я еще полчаса назад посмотрел, как по отношению друг к другу расположены эти города. Если по прямой, по автотрассе, то Сергею и Перову ехать на автобусе не более двух часов. Если на поезде — то через Петрогорск. Я выбрал первое и велел по прибытии направляться сразу к Барсову. Сам же, закончив с Полянским, позвонил в Славянск.

Вопреки фамилии подполковник оказался милейшим человеком. Он даже пришел в восторг от того, что из Петрогорска к нему приедут гости. Знаете, это напоминало радость Робинзона Крузо, когда он на горизонте увидел мачты брига. Разговор с ним получился длинный, поговорить Барсов любил, отчего наша беседа заняла добрых сорок минут. Но я был раскрепощен, и оно понятно — за межгород платит МВД.

—Вы не поверите, Андрей Филиппович, — говорил он мне, изредка отрываясь от разговора для того, чтобы отхлебнуть из стакана чай (я слышал осторожный, но звонкий свист всасываемой жидкости), — но все его лицо было... Как бы вам покрасочнее объяснить? Вы на мясном ряду давно были? При вас вырезку от позвоночника отделяли? (Свист). Вот то же самое.

—Не утруждайте себя, — попросил я. — Я видел, как это делается. Послушайте, Владислав Арнольдович, а почему вы решили, что потерпевший — Зеленберг?

—Ну как же? — удивился он. — Предположим, что паспорт в кармане — ерунда. Но его опознал двоюродный брат. Более того — жена.

—А как их зовут?

—Кого? — подполковник откровенно глупил.

—Брата и жену.

Барсов стал листать какую-то книжку, словно я поверил бы в то, что он записал их данные в ежедневник. Сейчас — подумалось мне — наверняка скажет, что записал во второй, рабочий. Зачем начальнику РОВД записывать реквизиты родственников потерпевших по уголовным делам? Картину гонит, я уверен. Но, очевидно, Славянск настолько мал, что мимо записной книжки подполковника не пролетало ничего. К моему великому удивлению, он нашел нужную страницу и стал озвучивать свой почерк:

—Зеленберг Инна Владимировна, семьдесят девятого года рождения. Это жена.

Странно, а мне пришло в голову, что Инна Владимировна — это брат Зеленберга.

—И Виктюшный Всеволод Петрович, шестьдесят пятого года. Это брат. Двоюродный.

Спасибо, а то мне подумалось, что Виктюшный Зеленбергу родной. Хороший мужик он, Барсов. Что ни фраза, то перл. На всякий случай сейчас спросим его, нет ли в биографии покойного Зеленберга каких-нибудь странностей. Например, приспичило мужику жизнь застраховать...

Меня ждало разочарование. Барсов об этом ничего не знал, более того, по его очередному приступу удивления я понял, что ему даже в голову не приходило об этом узнавать. Предупредив, что к нему едут мои люди, я попрощался. Диалог с начальником РОВД убедил меня в том, что Полянский на месте от славянских оперов узнает куда больше, чем я узнаю от Барсова.

Но поскольку своим последним вопросом я сам себе задал задачу, то тут же составил запрос от имени начальника ГУВД в «Омега-страхование». Вопрос, на который следовало ответить тамошним юристам, был предельно прост. Нет ли среди их договоров одного, в котором фамилия страхователя значится как Зеленберг. Созвонился и отправил запрос по факсу. Ответ пришел через час. Помощник старшего оперативного дежурного капитан Саша Варламов позвонил мне из дежурки и сказал, что меня ждет факс.

Ответ был еще проще, чем вопрос. «Нет».

Я засел в своем кабинете и немного расстроился. Если происходит подряд два убийства с одинаковым почерком убийцы, но основной принцип — корысть — не является для них основополагающим, то меня ждут крупные неприятности. Значит, последние события подсказывают мне, несообразительному, что в области завелся маньяк. Весна и осень — роковое для них время. Межсезонье, в период которого они начинают делать все так, как последний раз в жизни. Ждать, пока наступит лето, у меня времени нет. Начальник ГУВД с Захарчуком не станут дожидаться, пока у маньяков исчезнет тяга.

Ближе к вечеру мои опера вернулись и рассказали историю, в которой все повторялось, как в страшном сне.

—А кто жена? — спросил я.

—Маленькая молодая женщина, блондинка, — стал вспоминать описание жены Зеленберга славянскими сыщиками Полянский. — Опознала тело мужа по особым приметам — родимое пятно на левой ягодице и крошечное тату под мышкой — группа крови. В морге совпало, ей стало дурно, но расписаться в бумагах следователя успела. Брат — высокий мужик лет сорока, в отличие от нашего прошлого брата — настоящий болтун. Он тоже опознал Зеленберга.

Не совпадало ничего. Кульницкая была брюнеткой, хоть и маленькая, да молодая. Брат... Тут даже сравнивать не с чем. Глухо.

Но не может быть! — думалось мне тогда, чтобы эти два убийства были простым совпадением! Слишком все очевидно...

—У Зеленберга помимо брата и жены есть родственники?

—Увы, — огорчил меня Сергей. — Из того, что нам удалось выяснить до вашего звонка в Вяземск, можно сделать однозначный вывод: все корни обрусевшего немца давно в земле. Вместе с ним.

—Перов, — попросил я уже ближе к концу рабочего дня своего сыщика. — Меня ни на мгновение не оставляет мысль, сформулировать которую я никак не могу. Это как у собак. Все видят, все понимают, а сказать не могут. Так вот, к завтрашнему обеду на моем столе должен лежать список всех компаний, занимающихся страхованием жизни людей и практикующих не судебными тяжбами, а немедленной выплатой компенсации в случае наступления страхового случая.

Когда тот вышел, я вызвал Полянского.

—Когда Перов выявит все компании, сядь вместе с ним и посредством официальных запросов — чтобы не отоврались! — запроси каждое. Все случаи, когда люди страховали свою жизнь. Ответ должен содержать два пункта. Первый — если наступление страховых случаев удовлетворено, второй — у кого таковой еще не наступил.

Чтобы Сергей не свихнулся сам и не свел с ума юристов страховых компаний, я его задачу укоротил раз в десять. Список выплаченных сумм меня интересовал за последние три года, а список вновь застраховавшихся — за последние два месяца.

Уже тогда я был подполковником, знал себе цену и место, умел понимать несказанное и в невероятном видеть очевидные вещи. Поэтому давал себе отчет в том, что такое преступление, взятое на учет группой лиц, состоящей из губернатора, мэра и начальника ГУВД. Это своеобразное жюри, которое через определенные промежутки времени поднимает руку с зажатым в ней флажком. На флажке стоит оценка, и теперь, когда она выставлена, вопрос о твоей дальнейшей деятельности становится разрешенным. Как и в конкурсах КВН, где в жюри не всегда находятся понимающие юмор парни, в этом жюри сидят люди, из числа которых мало кто разбирается в том, что такое поиск преступника.

Исключения в моем случае есть. Начальник ГУВД. Однако когда остальные члены жюри прокричат ему в ухо слова о том, что Невидову в милиции делать нечего, вряд ли он обратит внимание на то, что до пенсии мне осталось три года. Я вылечу из органов, как пробка из бутылки, которую только что откупорил Гоппе.

И тогда мне, чтобы жить, придется идти туда, где за твой талант платят не зарплату, а деньги. Например, в компанию Самшелова в Потсдам. Или Костя Крамской возложит на меня обязанности по охране следующего в Германию состава с солдатскими ушанками. Самое удивительное заключается в том, что у меня из души сразу улетучится тревога и увеличится моя платежеспособность. Я обзаведусь карточкой «Виза», открою где-нибудь в Цюрихе счет и каждое лето буду отдыхать не у тещи в Колывани, а в бунгало где-нибудь под Рио. Захарчук и начальник ГУВД будут показывать на меня пальцем и говорить о том, что, мол, не зря выгнали, стоило проявить принципиальность — и дерьмо из него полезло, как из дуршлага. Но причиной такого внимания будет не искреннее убеждение, а понимание факта того, что талант — он талант как в Петрогорске, так и в Рио. Они понимают, что, освободив меня от обязанностей, они не выиграют, а проиграют. Однако в ухо кричат, и это уже не намек, а почти приказ. Дело об убийстве поэта-то — на учете. И этот учет рано или поздно придется проводить. Как в магазине. Закроют на некоторое время отдел, подобьют баланс, найдут, что нужно, и снова отдел откроют. Только теперь с новым заведующим.

Я никогда не впадал в панику по этим случаям, поэтому, когда в конце мая меня вызвал к себе начальник управления, оставался спокоен. В душе скребли кошки, но это происходило не по причине того, что я боялся за будущее, а из-за осознания того, что на свободе гуляет убийца. Он гуляет, а меня вызывают на ковер, чтобы задать один-единственный вопрос — почему?

Черт бы побрал их всех... Да если бы я знал — почему? Разве я не задержал бы его до этого момента?

Перед тем как идти, я выложил из папки все ненужное, включая билеты в цирк для семьи на сегодня и рапорта Полянского, вложил несколько листков с логотипами в верхнем углу и поднялся на этаж выше. Там, на четвертом, и находился кабинет начальника. На этом этаже не пахнет прелой одеждой задержанных и не раздается запах только что залитой кипятком одноразовой лапши. Там амбре из одеколона, тишина, плавное течение которой перебивает лишь непонятно для каких целей установленный электрический фонтанчик с крошечным водяным колесом. Водичка булькает, аромат висит, ковры расстелены. Все готово для внутриведомственной порки начальника уголовного розыска Невидова.

Я помню, как тогда шагнул к фонтанчику, вынул изо рта жевательную резинку и закупорил дырку, из которой лилась вода. Прибор загудел, как ротор, и в холле, где никто не заметил моей хулиганской выходки, прекратилось отвратительное бульканье.

Вечер выпускников, ноябрь 2003 года...

Рассказ Невидова был внезапно прерван прорезавшим приглушенный шум школьным звонком. Вероятно, это пошутил кто-то из числа великовозрастных деток, прибывших на вечер. Веселье уже давно переместилось из классов в холл и растеклось, как ртуть, по всем школьным помещениям. Каждый отмечал юбилей школы как мог, как считал приемлемым.

Никто не выходил лишь из этого класса. Стояла полная тишина, да изредка звякали фужеры. Впрочем, последнее ничуть не мешало ни Невидову, ни слушателям. Лишь когда так некстати прозвенел звонок, женщины вздрогнули, а курящие мужчины направились к последнему окну. Там, у слегка приоткрытой фрамуги, им было разрешено подымить Надеждой Яковлевной. В самом деле — курить хочется, но не останавливать же такую историю ради такого пустяка?

Когда Самшелов и Калинин, привалившись спинами к стене, закурили, у доски сигаретным дымом даже не пахло. Это дало повод рассудить о том, что теперь курить можно на постоянной основе. Главное — не мешать Невидову. А тот сидел, рассказывал, и перед ним продолжал стоять наполненный шампанским бокал...

Глава 6

—Андрей Филиппович, — сказал мне начальник, едва я успел войти и рапортовать, — вы знаете, по какому поводу вас вызвали?

Я знал. По поводу до сих пор не раскрытого убийства Кульницкого. Писателя, как называет его начальник. Помимо него в этом огромном, даже по меркам ООН, кабинете находились еще двое в форме. Я с подполковничьими погонами не в счет, потому как лицо, временно здесь находящееся. Был Захарчук, понятно (я бы удивился, если бы его не оказалось), и замначальника по кадрам. Точнее — по работе с ними. То есть с нами со всеми, вместе взятыми, в этом кабинете. Я не знаю, как работал кадровик с начальником и Захарчуком, но по отношению ко мне он выглядел равнодушно. Было видно, что работы у парня невпроворот, времени в обрез, и находиться тут для него — хуже каторги. Тем не менее он изо всех сил старался делать вид, что убийство Кульницкого его волнует даже сильнее, чем губернатора.

—Полагаю, что по поводу дела об убийстве Кульницкого, — ответил я.

Сесть мне не предложили. Меня сюда вызвали драть, а не разговоры разговаривать. Из этого я сделал вывод, что папку захватил напрасно. Вряд ли кто-то будет слушать меня тогда, когда он уже настроен драть.

—Правильно полагаете, — заметил начальник. — Значит, знаете, что у вас в пушку.

Лет двадцать назад, услышав такое из уст генерала, я бы не сомневался в том, что он раз тридцать ходил за линию фронта и добыл пару десятков «языков», показания которых привели нас в Берлин. Лет двадцать назад и люди были проще, и отношения более открыты, и партбилет на стол просили выложить с матом. Но я знаю, что в то время, когда кто-то ходил за передовую, этого генерала родители еще даже не запланировали. Он не рычал, отворачивая кран подачи воды на Саяно-Шушенской ГЭС, не кричал сквозь ветер степей при поднятии целины и, насколько мне известно, не задыхался от непомерных усилий, неся на своем плече первый рельс БАМа.

Так почему же он, даже не стесняясь, говорит мне в лицо, что у меня в пуху рыло? Я брился вчера вечером и сегодня утром, как мужчина, уважающий свою жену и свою работу. Подполковничьи звезды я выслужил сполна не в учебном центре ГУВД, а на «земле». Почему же сейчас, когда я выбиваюсь из сил, чтобы найти того, кто смеет в моем городе убивать, этот генерал говорит мне, что я — черт?

—Да, я знаю, что у меня в пуху, — отвечаю я.

Захарчук понял, о чем речь, и поджал губы. Кадровик, по всей видимости, тоже. Проблема возникла с генералом. Он возмутился, узнав о том, что я свой грех знаю и продолжаю с ним жить. Я слушал начальника управления и думал о том, что ни один из преступников города Петрогорска, сожги он хоть весь город, не заставит меня застрелиться. Разнос-монолог продолжался добрых четверть часа. Мне припомнились и пьянки полуторагодовалой давности, и моя нерасторопность в деле раскрытия преступлений, и отказ ехать в Чечню, и панибратские отношения с подчиненными. Мне ставили в вину то, что я не хотел участвовать в бойне, и то, что позволяю Полянскому называть себя Филиппычем. Казнили за грязную машину уголовного розыска рядом с вылизанными машинами других служб перед крыльцом ГУВД и за беседы в кафе с «преступным элементом».

Я молчал и смотрел в окно мимо генерала. Зачем мне оправдываться за то, что с Полянским я провожу по пятнадцать часов в сутки и он за то время, пока работает со мной, стал мне почти родным? Зачем объяснять, что машину мы не моем по той причине, что из нее практически не выходим? Нам просто некогда ее мыть, да и незачем. На этой машине мы ездим не на премьеры в оперный, а с операми по притонам. И что с моей стороны было бы совсем глупо, так это оправдываться за встречи с агентами, состоящими на оперативной связи. Знать их в лицо не может никто, однако конфидентов выдают одежда и манеры. Если ты копаешь «бытовуху» в Затоне, то и беседовать будешь на крышке погреба за поллитровкой «Столичной». Если же выходишь на убийцу авторитета, тогда и ребята вокруг тебя сидеть будут аховые. С цепями, в шмотье на пару штук баксов и на машинах не ниже «бомбы». Понятно, что меня видели с ними, и не раз. Однако можно было догадаться о том, что если бы я стремился к тому, чтобы не видели, то не увидели бы ни за что. Что не красит генерала милиции, так это незнание того, зачем сотрудники уголовного розыска встречаются с преступными элементами. Впрочем, кого я стыжу? И зачем сейчас говорю все это? Наверное, затем, что в тот момент мне было обидно и больно.

Но я молчал и слушал. Уже не в первый раз хотелось плюнуть на все и уйти. Кто такой этот раздобревший на отдаче распоряжений боров? Может быть, я не уважаю начальство, но я чту свое достоинство. Поэтому, когда на расстрел ведут меня, Захарчуку всегда стыдно.

Стыдно ему и сейчас, когда под раскатистые вопли начальника управления я смотрю в его глаза, а он не знает, куда их деть.

—Теперь, наконец, дело Кульницкого, — перешел к десерту генерал-майор милиции. — Вы знаете, что говорят о нас граждане Петрогорска? Они говорят, что мы тунеядцы, купленные бандитами недееспособные люди в погонах. И небеспочвенно, между прочим, говорят! Я вижу, вы человек умный и находчивый, так попробуйте сразу ответить на этот простой вопрос.

—На какой?

—На вопрос о том, что о нас думают как о продажных, ни на что не способных трутнях! — побагровел начальник ГУВД. Вряд ли ему хотелось это делать, но обстоятельства требовали — перед ним стоял идиот.

—На месте граждан глупо так думать, — возразил я, идиот. — Кому нужно покупать недееспособного трутня? А что касается остального... Признаюсь честно, я впервые слышу, что о вас так говорят.

Пожалуй, это было последней каплей, переполнившей чашу терпения генерала. Сначала он онемел, потом у него сделалось такое лицо, словно он собирался кинуться в драку (генералы делают это искуснее кинозвезд в голливудских фильмах о боевых единоборствах), а потом врезал по столу так, что трубки обоих телефонов поднялись в воздух, секунду повисели и рухнули на пол. Следом за ними потянулись и туда же упали телефоны. Захарчук и кадровик, не желая быть свидетелями того, что будет происходить над столом, исчезли под ним. Сначала я подумал — чтобы держать за ноги начальника, чтобы он не вскочил и не взял на душу грех в виде меня. Нет, оказалось — за телефонами.

Потуги отдельных лиц нарисовать один, положительный образ милиционера, нашего современника, не более чем потуги, заканчивающиеся известно чем. Утопия — чтобы быть более корректным. Образов современного российского милиционера три. Один сидит, второй стоит, еще два, которых по набору личных моральных и деловых качеств можно принять за одного, занимаются странными делами под столом сидящего первого. Сколько ни рисуйте, ни лепите и ни рассказывайте, один всегда будет сидеть, второй стоять, а третий копаться под столом у первого. Есть еще четвертый тип. Он только сегодня утром поступил на работу в милицию.

Закончилось все бесславно. Меня пообещали (пользуясь теснотой компании) сгноить в должности заместителя начальника паспортно-визовой службы какого-нибудь РОВД города (думаю, самого отдаленного от моего места жительства), но перед этим, если я не хочу сгнить прямо сейчас, за два года и одиннадцать месяцев до пенсии, я обязан найти убийцу Кульницкого. Генерал минуты через две успокоился. Волнение у него в плане вообще не предусматривалось, и, если бы не мое хамское поведение, все закончилось бы спокойно.

—Мне сейчас Захарчук подсказывает (я не заметил, чтобы Захарчук ему что-то подсказывал), что в Славянске произошел случай, аналогичный нашему. Вы сопоставили факты?

—Сопоставляем, — сказал я.

По появившимся морщинам на лбу начальника стало понятно, что сейчас все начнется сначала. Мой ответ не для генеральского понимания. А что он думал, я отвечу: «Сопоставил, убийца сидит в дежурной части»?

Избежать второго акта драмы помогло неожиданное вмешательство. В дверь кабинета начальника раздался стук, генерал сказал: «Войдите!» — дверь распахнулась, и на пороге появился бледный подполковник милиции Казарский. Он в ГУВД за второго зама. В сентябре 2003 года его возьмут люди в штатском из Москвы, две недели его не будет ни дома, ни на работе, потом, когда появится, он скажет жене: «Разобрались, слава богу. Но придется уйти на пенсию». А тогда, не подозревая, что его ждет в будущем, он вошел и спросил:

—Разрешите взять огнетушитель?

—Берите и уходите, — поморщился начальник.

Казарский вынул из генеральского шкафа большой красный цилиндр и стал пятиться к выходу. Но не успел он притворить за собой дверь, как тонкий запах сгоревшей пластмассы дотянулся и до ноздрей генерала. Я, например, уже минуту назад понял, что намечается вызов «01».

—А зачем тебе огнетушитель-то?!

—Да там фонтан горит... — догадываясь о безумии своего ответа, тихо проговорил Казарский.

— Какой, мля, фонтан?!!

—Ваш. Который губернатор на юбилей подарил. Какой-то негодяй жвачкой поток водички застопорил... Механизм встал... Двигатель крутится... Точнее, крутился...

Начальник махнул мне рукой — свободен! — и пошел выяснять причины пожара.

Ох уж мне эти генералы! «Мне тут товарищи подсказывают», «поступил сигнал от порядочных людей», «я полагаюсь на мнение коллектива»... Не надо врать. Разделяй и властвуй всласть! В противном случае меня можно было просто вызвать и по-человечески, не оскорбляя, спросить: «Андрей Филиппович, ты можешь чем-нибудь обнадежить?»

И я бы сказал: «Могу». У меня есть документы, свидетельствующие о том, что случай, аналогичный нашему, произошел не только в Славянске. До Петрогорска был Саратов, Брянск, Кострома, Волгоград, Пятигорск и Архангельск. А после Петрогорска — Славянск и Тверь. Один миллион семьсот пятьдесят тысяч рублей после смерти мужа получила гражданка Шперская из Твери. Между каждым страховым случаем — три-четыре месяца. В каждом из них жертва была обезображена так, что ее пришлось опознавать родственникам.

Вот что я мог бы доложить, спроси меня о том, чего я достиг за эти два с половиной месяца работы без отдыха. Но не нужно меня спрашивать о том, почему генерала Чанкина называют купленным недееспособным трутнем.

—Филиппыч, — сморщившись, как майский сморчок, корил меня Захарчук, — ты мог не выдрепываться, нах? Кому это, нах, нужно? Чанкину, нах, что ли? На тебя компромата полкоробки из-под холодильника, а ты прешь, как танк. Ладно бы у тебя на него что-нибудь было. А то ведь ни-че-го. Так зачем прешь?

Это он так говорит, потому что знает — стучать я не стану. Не из того сплава.

—Компромата нет, — говорил я, растирая окурок о пепельницу, — потому что есть люди, которые за всю свою жизнь не совершили ни одного поступка, который оказался бы либо полезен, либо вреден. Эти люди — грибы. У вас есть компромат на какой-нибудь гриб?

Он вышел из моего кабинета, сказав лишь о том, что Чанкин дал еще месяц. Хотел-де за оскорбления заставить сдать удостоверение, но он, Захарчук, попросил не горячиться. И Чанкин дал. Я даже не знаю, что бы без него делал. Без Захарчука.

Зачем я так подробно остановился на таком малоприятном для меня случае, как мое распятие в кабинете начальника ГУВД Петрогорска? Затем, что он не окажется в моем рассказе лишним. Более того, в какой-то момент он окажется ключевым. Не расстройся я тогда и не спустись на первый этаж, все, что произошло в последующем, могло произойти гораздо позднее либо не случиться вовсе. Ровно через десять минут после того, как я вышел от Чанкина, произошло то самое событие, которое заставило меня пересмотреть все планы дальнейшего поиска.

Итак, четвертого июня 2001 года, после колоритной беседы на четвертом этаже, я находился в дежурной части управления и просматривал ориентировки за истекшие сутки. Не нашел ничего, меня интересующего, и уже собирался уходить, как в комнате помощника дежурного услышал разговор дежурного следователя с какой-то дамой. Судя по голосу, дама была молода, в тонкостях своих поступков разбиралась слабо и вообще не понимала, что в ее случае нужно делать — писать заявление в милицию или явку с повинной в паспортный стол. Заинтересовавшись разговором и тем фактом, что до приезда Полянского со встречи с агентом оставалось какое-то время, я зашел к помощнику в комнату.

Перед ним сидела девушка (либо очень молодая женщина, либо перезрелая девочка) и, комкая в руках платочек, говорила о том, что паспорт ей очень нужен — она собирается поступать в этом году в политехнический. А без паспорта в политехнический, скорее всего, документы на регистрацию для поступления не возьмут.

—Не возьмут, — подтвердил я. — И не только в политехнический. В СПТУ не возьмут, ибо без паспорта нет регистрации по месту жительства. Незарегистрированные не имеют жилья, а раз так, то придется выделять койко-место в общежитии. Все койки, как и места, ректорат распродал узбекам, торгующим на рынке и платящим щедро. А человек с Заречной улицы не нужен ни СПТУ, ни политехническому. Потому нет, не возьмут.

Девушка сморщилась, словно надкусила таблетку с хинином, и беззвучно завыла. Теперь, когда я рассмотрел на ее пальце кольцо, стало понятно, что поступать в «политех» Петрогорска приехала не просто девица, а замужняя женщина. Хотя и очень молодая. Только кольцо почему-то на левой руке. Но оно настолько крошечное, что могло впоследствии оказаться мало для пальца правой руки. Бывает. Бывает все, я, например, вообще не ношу, а женат двенадцатый год. Это я тогда, два с половиной года назад, так думал. Сейчас уже — пятнадцатый.

—Да что случилось-то? — мне стало смертельно жаль юную особу.

—Паспорт потеряла... — прошептала она. — Точнее, вырезали... В автобусе, вместе с кошельком...

—Бывает, — усмехнулся я, поразившись невесомостью проблемы. — А в чем трудности? Обратитесь в паспортно-визовую службу вашего района (при проговаривании этого полного названия ПВС у меня почему-то наступила изжога). Они вам выпишут справку, которая будет действительна все то время, пока вам будут делать паспорт. Эта справка для института заменяет основной документ.

—Меня мама убьет.

—Вот это уже серьезно, — строго пошутил я. — Все мамы делятся на две категории. Первые дочерей убивают из-за ревности к зятю, вторые — за утерю паспорта. Неужели она вас ничуть не ревнует?

Главное было сделано. Она перестала ныть, и я получил возможность убедиться в том, что с улыбкой на лице она еще более красива.

—Нет, не ревнует. Мой муж умер.

Моя шутка оказалась неуместной, за что я немедля извинился.

—Ничего... — сказала она. — Просто я один раз уже теряла паспорт. Два года назад. И не один... Вместе с паспортом мужа. А в январе оставила борсетку мужа, которую он дал мне подержать, на прилавке рынка. А там права, ключи от квартиры... Мама ругалась и называла меня никчемной.

Ее глаза наполнились блестящей влагой, и становилось неясно отчего. Или из-за утери паспорта, или после вынужденного воспоминания о муже, или от обиды за такую характеристику от мамы. Скорее — подумалось мне — все сразу.

Попросив на прощание ничего более не терять, я велел помощнику принять заявление о краже документов и разъяснить ей дальнейший порядок действий.

Успокоившись, я вернулся к себе. Полянского все не было. Некоторое время я просматривал документы, рвал ненужные, складывал другие, одним словом, занимался тем, что именуется перекладыванием бумаг. Я посмотрел бы на того, кто после такой встряски смог бы плодотворно и одухотворенно трудиться. Под руками мешалась папка, с коей ходил на казнь, и я раскрыл ее, чтобы разложить по местам те бумаги, что находились в ней.

Перед глазами возникли ответы из страховых компаний со списками лиц, чьи вдовы по воле случая оказались владелицами больших сумм денег. И тут во мне что-то шевельнулось. Не знаю, почему я это сделал, да только снял с телефона трубку, набрал номер дежурной части и спросил дежурного:

—А как фамилия той красотки, что документами разбрасывается, как листовками?

—Счас, — условия труда заставляют дежурную службу сокращать слова до минимума. Главное, чтобы был понятен смысл сказанного. Полистав что-то, я полагаю, это была книга учета преступлений, помощник ответил: — Берц.

—Что — берц? — обозлился я, думая, что это их очередная фенечка.

—Фамилия красотки — Берц! — упрямо повторил он. — Зовут — Инна Владимировна!

Меня пронзило током.

Перед моими глазами лежал лист с логотипом гордой птицы в углу.

В марте 2001 года страховая компания «Беркут» выплатила вдове погибшего Берца Рудольфа Антоновича — Берц Инне Владимировне — один миллион четыреста восемьдесят три тысячи рублей. В графе «Страховой случай» значилось: «Смерть в результате убийства».