Чёрные сказки второго фронта

Глава 1 - Тепло в октябре

***

Пасмурное небо начало моросить, а затем и вовсе начался ливень, да ещё и гром становился всё ближе и ближе. Даня бегала по заброшенным дачам, ищя подходящий домик, чтобы спрятаться и переждать непогоду. Наконец она нашла единственный домик с целой крышей и даже целыми стёклами. Забежав в него, она вовсе не придала значения тому, как сильно в нём пахло людьми и жизнью. И только минут через пять она начала понимать, что к чему. Одно её смутило – почему дверь домика не заперта? Да и забора как такового нет.

Но было поздно искать новое укрытие – дождь разошёлся не на шутку. И Даня осталась. К тому же она вымокла до нитки, пока искала укрытие.

Она начала осматривать комнату, в которой оказалась. Окно было завешено старой шториной, через него выходила труба печки-буржуйки, в углу стоял двухместный диван, довольно чистый и заправленный. На стенах висели иконы, какие-то картины. На столе стояли керосинка, стопки книг, посуда, тоже очень чистая, лежали какие-то штуки вроде амулетов, деталей от огнестрельное оружия, шестерёнок... Были два стула, старых, но ещё крепких. На полках лежали пучки трав, стояли какие-то банки, колбочки. Ну точно дом не то колдуна, не то травника.

Пока Даня рассматривала комнату, на улице рядом с домом послышалось чьи-то шаги и голоса. Услышав их, девушка испуганно заметалась по комнате, не зная, куда деться. А тем временем шаги и голоса были слышны уже на пороге. Их было двое. Двое мужчин. У одного голос был зычный, резкий, у второго – низкий, раскатистый. Даня увидела, как входная дверь открывается и застыла, не зная, что делать. А тем временем на пороге уже были двое – зычноголосый был невысокий ростом, почти как Даня, худощавый, с длинными русыми, но уже изрядно поседевшими, волосами, шрамом через всю правую щёку и большими прозрачными глазами, не то карими, не то синими, в военной форме цвета хаки на манер контрактников; его товарищ был ростом высок, атлетичного телосложения, с длинными вороными кудрями, ломаным носом, одетый также в военную форму, только вместо рубахи был чёрный балахон, капюшон которого почти закрывал глаза. Выглядели они оба как-то странно и немного даже жутко. И они тоже, как и Даня, промокли насквозь.

– Ты смотри, Федос, – произнёс наконец невысокий после небольшого молчания, чуть улыбаясь, – кого к нам непогода занесла.

Федос шагнул к Дане, протянул к ней руку, приподнял за подбородок. Ростом он был высокого, на голову выше девушки. Глаза блеснули из-под капюшона кофты синим светом. А у Дани от его взгляда аж сердце ушло в пятки.

– Ага, и вона ще по чужим домам лазит, – широко улыбнулся он, глядя ей прямо в душу своими огоньками. Держал он её, на удивление, совсем не крепко, нежно поглаживая щёку пальцами. Он удерживал её скорее взглядом. – Що, боишься? Ты не бойся. Мы-то уж точно не маньяки и не психи, верно, Нестор? – Обернулся он к товарищу, всё ещё широко улыбаясь.

Нестор усмехнулся и вдруг стал серьёзным:

–Федос, не пугай её. Ты же бачишь, она заплачет сейчас.

А Даня и вправду была готова расплакаться от страха. К горлу уже подкатили слёзы, готовясь вот-вот политься наружу из глаз. Дыхание то и дело срывалось, в глазах на мгновения темнело, сердце обухом грохало в груди. Ей было страшно до дрожи в коленях. Она не выдержала, рванулась с тоскливым криком, но Федос заступил ей дорогу, мягко, но крепко поймал в объятия.

– Ну, я же тобі казав – не бойся... Ну що ты, солнышко? Мы же не зробим тебе плохо, – проговорил он неожиданно бархатистым и ласковым голосом.

Взгляд его стал спокойнее, а улыбка мягче и даже как-то ласковее. Рука его скользнула вверх по лицу Дани и погрузилась в её мокрые от дождя волосы, осторожно поглаживая и перебирая их. Затем Федос притянул её голову к себе, наклонился и поцеловал в макушку.

– Маленький анархист... – прошептал он.

Даня чуть с ума не сошла – откуда? Откуда он знает о её взглядах? И почему он так ласков с ней и даже не пытается причинить ей боль? Кто эти оба вообще такие?

Она не выдержала и заплакала. Слёзы градом катились по её щекам, тело трясло. Федос опешил, тихонько потряс её за плечи:

– Эй, ну що ты? Ч-ч-ч-ч-чщ... Прости, я ведь не хотів...

Но Даня больше не могла себя сдерживать. Она плакала просто потому что уже сдали нервы. Ей было мучительно больно от всего происходившего в её жизни, от всех этих болезней и смертей, что ей уже было всё равно – будь что будет.

Она, сама того не замечая, вцепилась в кофту Федоса и прижалась к нему. Ноги стали подкашиваться. Федос подхватил её и отнёс на диван. Она сидела, всё ещё держась за него, как за последнюю надежду. Подошедший Нестор осторожно погладил девушку по голове.

– Ну что ты... Маленькая... Ну, отпусти его, – он разжал Данины пальцы на кофте товарища. – Вот так. Ложись теперь. Я тебя раздену, а то твоя одежда совсем мокрая от дождя...

С этими словами он стал снимать с неё куртку, берцы, штаны, оставив её в одной лишь майке и исподнем.

– Федос, закутай её в одеяло, – обернулся он к товарищу.

Тот кивнул, развернул лежавшее у Дани в ногах толстое тяжёлое одеяло и завернул в него девушку. Пока он это делал, Даня успела заметить, как Нестор открыл заслонку у печки и поместил туда пламя, внезапно вспыхнувшее в его руке. Закинув дров, он закрыл заслон и развесил на печке Данины вещи. Затем встал и ушёл куда-то, видимо, в соседнюю комнату, которую Даня заметила поначалу ещё при входе.

Федос молча сидел на кровати, затем стянул с себя мокрую кофту, оголив торс. Рельеф мускул поблёскивал от влаги и пота. И всюду – бесчисленные шрамы.

Свою кофту он тоже повесил на печку. Затем обернулся к Дане:

– Ну, як ты? Вже полегче?

Даня кивнула. Федос улыбнулся и осторожно погладил её щёку.

– Ну ось и славно, – тихо произнёс он.

Его глаза всё ещё светились, правда, уже не так ярко, как в полумраке капюшона. Вороные кудри, слегка влажные от дождя, спускались ниже плеч. Руки, сильные, жилистые, поглаживали Даню по лицу, плечам, рукам. А ей так хотелось прижаться к нему, чувствовать его тепло, слышать его дыхание. Прижаться хоть к кому-то...

Нестор вернулся, уже переодевшийся в джинсы и свитер, который был явно ему не по размеру – ворот оголял ключицы, рукава полностью прятали руки, даже кончиков пальцев было не видно – и повесил свою форму на печку

– Иди, переодевайся, – бросил он Федосу. Тот молча встал и вышел в ту же комнату.

Нестор тем временем вытащил откуда-то из-под стола чайник с облупивщейся от времени синей эмалью, подойдя к печке, зачерпнул из стоявшего рядом ведра воды и поставил на конфорку печки.

– Тебя ведь Даша звать, – он не спрашивал. Скорее утверждал.

От такого Даня даже вздрогнула.

– Д-да... – ответила она. – А откуда вы знаете?

Нестор усмехнулся:

– Мы с Федосом много чего о тебе знаем. И о некоторых других людях тоже. Ты разве нас не узнаёшь? Ты просила нас быть рядом, когда тебе было плохо. А сейчас ты переживаешь самые сложные времена в своей жизни и поэтому... Поэтому мы здесь.

Даня начала вспоминать. Как она приходила в поле, ложилась там в траву и плакала, просила у них помощи, молилась, чувствуя, как чьи-то руки ложатся ей на плечи, гладят её, утешают.

Федос тяжело вошёл в комнату, развесил свои вещи так же на печке.

– А я даже во сне к тебе приходив. Или ты забыла?

Даня не забыла. Она помнила тот сон. Вокруг всё было мутного кровяного цвета, кровь лилась из носа и изо рта, внутри всё жутко болело. Она сидела на земле на коленях, утопая ногами в крови и грязи, и слёзы градом катилась по щекам. Ей было страшно, страшно, как никогда раньше. Отчаяние накрыло с головой и не давало вздохнуть полной грудью. Она плакала, пока не ощутила чьи-то прикосновения, подняла голову и увидела его. За его спиной – лазурь, золотые звёзды и ветви с листьями. Он сидел перед ней и смотрел на неё, с болью, с какой смотрит родитель на избитое до полусмерти дитя.

–За что же тебя так? Ради чего? – прошептал он и стал утирать руками кровь и слёзы с её лица.

Лазурь постепенно вытесняла кровяной цвет, кровь перестала идти, слёзы высохли сами собой, а на её одежде уже не было грязных следов. Под ногами появилась мягкая золотистая трава.

– Я ещё приду к тебе. Обязательно приду, – пообещал он. – А сейчас просыпайся.

И, погладив её по голове на прощание, он начертил в воздухе пальцами напротив неё какой-то знак и мягко толкнул в грудь. Даня ощутила, как провалилась в темноту. Его она уже не видела. Услышала только его слова:"Я с тобой". А через мгновение уже проснулась от будильника, пробуждающего её на работу.

Таким был тот сон.

Федос сел к ней на кровать:

–Ты почти не изменилась за цей рік. Потому що ты не можешь прийти к кому-то из живых и выплакать усю свою боль. И поэтому ты ищешь ласки и утешения у отошедших в світ иной. Я ведь прав? – он наклонился к ней.

Даня лишь снова молча кивнула. Она так была вымотана, что у неё не было сил говорить. Федос понял это.

– Маленькая... Совсем обессилела... – он осторожно коснулся её лба. – Поспи, а я тебя полечу, – он начертил над ней пальцами какой-то знак и вдруг поцеловал её в лоб, так нежно, как не целовал её никто.

Даня почувствовала, как её разом окутала дремота. Было так хорошо, так тепло, так сладостно... Мысли стали спутываться, глаза слипаться. Сон затягивал её, всё глубже и глубже, пока не затянул совсем.

Проснулась она уже далеко за полночь. В комнате было темно и тихо. Даня почувствовала тепло человеческих тел по обеим от неё сторонам. Она повернула голову влево – рядом спал Федос. Он лежал на спине, чуть раскинув руки. Руки у него по самые локти почему-то были забинтованы, а сам он раздет догола. Грудь его поднималась и опускалась в такт дыханию, волосы сбились на лицо. Дышал он неровно, хрипло, точно бы сильно устав.

Даня повернула голову вправо – справа лежал Нестор, повернувшись к ней спиной. Он был одет всё так же, в джинсы и свитер. Точно бы почувствовав на себе взгляд девушки, он обернулся к ней.

– Уже проснулась? Я думал, ты будешь спать дольше.

– Что... Что с ним? Почему его руки в бинтах? – сразу же в лоб задала вопрос Даня.

Нестор помолчал немного, а потом, начав расплетать её косы, уже успевшие высохнуть, шёпотом стал рассказывать:

– Видишь ли... Чтобы излечить твои раны на сердце, ему пришлось воспользоваться пламенем. Пламя это не простое. Если обычное что для меня, что для него – не более чем тепло, то Синее Пламя... Смертного человека оно за секунду обратит в пепел. Но если уметь с ним обращаться, то им можно лечить. У Федоса в роду были казаки-характерники, люди, одной из способностью которых было исцелять хворь и раны. Вот и его этому тоже учили. А после своей смерти на том свете так тем более – мы все там учились чему-то – кто-то исцелять, кто-то перематывать время, кто-то получает нечеловеческую силу и так далее. И вот Синим Пламенем как раз овладевают не все. Но он смог. Но даже для него это тяжко. Его ладони после такого исцеления покрываются ожогами, тело бросает в жар, поэтому он раздевается догола, сил почти не остаётся, так, что он просто теряет сознание. А ещё исцеляемому это часто приносит сильнейшую боль, поэтому он навёл на тебя сон, чтобы ты не мучалась. Да, именно для этого начертил над тобой знак "Ириз". Твоё сердце было очень сильно изранено. Если бы не исцеление, у тебя могли бы оборваться сердечные струны, что привело бы к смерти, – закончил Нестор.

Даня снова взглянула на Федоса.

– Это он что же... Чтобы меня вылечить, довёл себя до потери сознания... – прошептала она.

– Он тебе жизнь спас, – сухо заметил Нестор. – Или ты уже привыкла – бороться в одиночку? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Если ты думаешь, что сможешь всю жизнь без чьей-либо помощи переживать все напасти и невзгоды – ты ошибаешься. Да, ты очень сильна. Ты стоишь целой сотни наших лучших бойцов. Но даже ты сломаешься, если рядом не будет верного товарища, который будет тебе опорой и защитой в трудную минуту. Я в своё время так сломался. Ибо рядом не было никого, на чью поддержку я мог рассчитывать. Отсюда – болезнь, а затем и смерть. Щусю больше повезло – погиб на поле боя, как истинный воин. Умер с честью. Ну, ты с нашими биографиями знакома, чего я тут распинаюсь... Но запомни – одна ты не выдержишь. Поэтому пусть хотя бы мы будем рядом с тобой. Мы второй раз не умрём, так что не беспокойся о наших жизнях. – Нестор погладил девушку по голове, – Я не хочу, чтобы ты сломалась также, как сломался когда-то я... – затем он наклонился и обнял её, как отец обнимает родную дочь. – Отдохни. И не думай ни о чём плохом, а я пойду на крыльцо, – произнёс он и уложил девушку обратно на подушку, получше завернул в одеяло, а затем встал и вышел на улицу.

Даня снова посмотрела на Федоса. Он всё так же лежал, чуть раскинув руки, всё так же прерывисто дышал, всё так же его волосы были сбиты на лицо. Даня протянула руку и осторожно отвела их в сторону, погладила его по щеке.

– Спасибо тебе, Федюш... – прошептала она.

***

А утром Щусь застонал. Мучительно и громко. Даня чуть не свалилась с кровати от неожиданности прямо под ноги Нестору, который сидел возле печки и заваривал чай.

Тот вскочил, схватил свободную кружку, зачерпнул из ведра воды и в мгновение ока очутился рядом с товарищем.– Тише, тише... – зашептал он, поддерживая голову Федоса и пытаясь напоить его. Вода лилась через края кружки и изо рта. – Даша, подержи ему голову, – попросил Нестор. – Ну же, пей давай...

Федос принялся жадно глотать воду, и судя по всему, приходить в сознание. Выпив кружку почти залпом, он, не открывая глаз, выдохнул:

– Ещё.

Нестор зачерпнул ещё воды.

Щусь осушил четыре кружки и наконец-то пришёл в себя. Он судорожно и глубоко дышал, лёжа головой на руках у Дани, широко распахнутые глаза его смотрели куда-то в пустоту, на лбу проступили капли пота. Наконец, отдышавшись, он оглядел товарища, и, взглянув на Даню, вдруг смущённо отвёл глаза.

– Нестор, ты бы меня хоть прикрыл простынью, а, – бросил он, – а то неудобно как-то перед дивчиной...

– Ну да, а купаться голым в речке на Ивана-Купала и смущать народ своим оголённым телом – это нормально! – съязвил Махно.

– Та ну тя... – Федос всё так же смущённо натянул на себя одеяло.

– Да я и не смотрю даже... – Даня тоже закраснелась. – Ну голое тело... Ну, бывает... Мало я обнажёнки что ли в художке рисовала?

Она всё ещё держала на своих руках голову Щуся, поглаживая и почёсывая его голову, даже сама не замечая этого. Поэтому она даже сначала не поняла, почему Федос вдруг заулыбался и прижался к ней.

–Смотри, щас ещё замурлычет, – рассмеялся Нестор. – Да, котяра? – он тоже потянул было руку к Федосу, чтобы потрепать его волосы, но тот рыкнул, шарахнулся от его руки и отвернулся к Дане, свернувшись калачиком, обняв её и уткнувшись ей лицом в живот. Нестор фыркнул: – Ты смотри, а мне не даётся, зараза! Ещё и рычит.

– Потому що у Даши руки нежные, а у тебя все в мозолях, – буркнул Щусь.

– Ой, да ты что! У тебя тоже не краше.

Даня не выдержала:

– Хватит вам, не ссорьтесь!

Федос поднял на неё глаза.

– Ты это чего? Мы? Ссоримся? Брось! Ты наших настоящих ссор просто не видела.

– И, надеюсь, что не увидишь никогда, – прибавил Махно.

Даня чувствовала себя странно. Щусь всё ещё обнимал её, снова уткнувшись лицом ей в живот, она чувствовала его горячее дыхание, ощущала тепло и силу его рук. А он и в правду был чем-то похож на кота – лежал у неё на коленях, свернувшись калачиком, и наслаждался тем, как Даня гладила его по голове.

Нестор слез с кровати.

– Чай заварился, поднимайтесь паёвничать, – сказал он. – Даша, возьми в столе хлеб и сушёное мясо, такое, ломтями нарезанное. И на крыльцо выходите.

Через пять минут они уже сидели на ступеньках крыльца, одетые, и завтракали. Утро было туманное, с реки тянуло холодком, солнце слабо светило сквозь дымку. Жёлтый сухостой за ночь прибило дождём к земле. Пахло сыростью.

Федос ещё не пришёл в себя, поэтому сидел, привалившись на дверной косяк и вытянув на влажную траву ноги. Руки у него ещё были слабы и от того дрожали, даже когда он пытался просто поднести ко рту кусок хлеба, хотя Федос и старался делать вид, что всё нормально.

– Грибов в лесу, наверно, повылазит теперь... – проговорил Нестор.

– Ну и куда мы их? Солить? Я тільки жарить умею, – ответил Щусь.

– Даша нам суп сварит, – рассмеялся Нестор и, уже к Дане: – Ты как вообще, умеешь же грибы готовить?

– Ну, умею так, по мелочи, – подтвердила Даня.

– Ну вот хотя бы научишь, как и что, мы ж с ними вообще почти не умеем возиться. Разве что на костре пожарить и с картошкой навернуть...

– Ага, ворованной, – мрачно усмехнулся Щусь.

– Не ворованной, а честно национализированной с бесхозного участка! – с нажимом произнёс Махно.

– У которого, як недавно выяснилось, усё-таки є хозяин.

– Ну да, хозяин, который всё лето и весь сентябрь пропадал чёрти где.

– Так вы тут с лета живёте? – удивилась Даня.

– Мы тут не то що з лета, мы тут з кінця лютого крыльцо греем. Удивляешься, що раньше не бачила? Ну так известное дело – в таку глушь без особой надобности и желания нихто не попрётся. А в город мы выходили тільки вечером, да и то часов в восемь и ненадолго. Город маленький, усі друг друга знають, не хотілось особо глаза мозолить людинам. А то ведь ще і шукати нас пойдуть, а нам воно нахрін не треба.

Они закончили завтракать через полчаса, когда с северо-запада начал дуть прохладный ветер. Нестор отнёс в дом посуду и оставшиеся мясо и хлеб. Федос начал с трудом вставать, держась за притолоку, но когда Даня бросилась ему помогать, он запротестовал:

– Ты що? Та не треба, я сам піднимуся. Я ще не настільки слаб, чтобы мене треба була чья-то допомога, – рассмеялся он.

Даня его не слушала, поднырнула под его руку и подняла его. Когда она взглянула на него, то увидела тёплый взгляд ясных синих глаз и голубые огоньки, тепляющиеся в зрачках.

Федос ласково потрепал её по голове:

–Ладно, всё равно спасибо.

Нестор протиснулся сзади их на улицу.

–Ну точно, теперь друг от друга не отлипните, – пробурчал бывший атаман, скосившись на них обоих. Без злобы или раздражения. По-доброму. По-батьковски.

–Завидуй молча, – парировал Щусь и для пущей полноты картины обнял Даню.

Махно расхохотался:

–Ну всё, вы, как я погляжу, друг друга нашли, а сегодня ночью как раз полнолуние, вот идите в лес и под луной у вас там всё получится!

Федос тут же сбросил улыбку, и через короткое молчание проговорил:

–Ты зараза чи да?

–А что?

–Та ничого, ничого... – Щусь отпустил Даню, изловчился и рванул прямо на Махно, – Вось зараз ты у мене огребёшь!

Нестор не успел отскочить и попал прямо в крепкие объятия Федоса, который начал в шутку пытаться его придушить. Даня тоже не осталась в стороне и с криком "Не надо! Я трупы ваши потом не буду закапывать!" тоже ринулась к ним, пытаясь их разнять. Нестор неубедительно изображал боль, пока Федос навешивал ему шуточных люлей в бока, на деле же щекоча костяшками рёбра, Даня повисла на его руке, которой он захватил Махно за шею, и пыталась разжать этот капкан. Все трое хохотали, как умалишённые, и спустя пять минут драки все вместе свалились на траву, выпустив друг друга и не переставая смеяться. От трёхкратного смеха сорвалась и улетела с вишни стайка воробьёв, закаркал ворон, свалился с крыши в кусты и затем выскочил оттуда, оря дурниной, дикий рыжий кот и умчался куда-то в заросли жимолости – и всё стихло. А они трое всё никак не могли отдышаться от смеха.

–Фуууф, Боже мой... Ну ты, блин, даёшь, – выдохнул Нестор. – Я ж просил меня не щекотать.

–Та ты не боись, не помрёшь ты, як Колька Рубцов, – протянул Федос, не без помощи своих товарищей поднимаясь с травы. – Так, ну подурили и хорош. Ты ванну налил?

–Да ещё с ночи.

–Ладнось, пойду тогда.

–С тобой сходить? – спросила Даня.

–Не, не треба, – отмахнулся Щусь.

–Но тебе ведь даже подняться тяжело...

–Я ж казав – не треба. Не утону я в ней, в самом деле! Ты що ж, теперь везде за мной ходить будешь, як котёнок?

Сказав это и ещё раз потрепав её волосы, Федос пошёл куда-то вглубь за дом, неспешно переступая босыми ногами по ещё мокрой от утренней росы траве.

Когда Даня с Нестором сидели уже в доме и мыли кружки и прочую утварь, Даня завела разговор:

–Батько, а почему вы с Федосом не пробовали в городе жить?

Нестор перестал теречь тряпочкой кружку и поднял на неё глаза:

–А с чего ты взяла, что не пробовали? Пробовали конечно. Просто... Нам там жить тяжелее. Из-за нашей природы. У нас быт отличается от быта обычного человека, вот нас и начали подозревать...

–В чём?

–В колдовстве по большей части. То Федос что-то кастует среди ночи, то я левитирую... Ну или крылья иногда выпускаю, чего уж тут скрывать. Короче, это быстро заметили жильцы дома, и начались бесконечные расспросы, мол, а что, а как, а откуда, а почему. Мы как могли отмахивались, что они себе всякое надумали и так далее. Но потом... Надоело. Да и домик этот мы заприметили ещё той осенью и стали его потихоньку обустраивать, готовиться к переезду. Лучше нам подальше от людей жить. А то ещё перепугаем кого-нибудь до смерти, – рассмеялся Нестор, а потом меланхолично замолчал и вздохнул, глядя на Даню: – Эх, тебе бы сейчас юбку какую-нибудь али платьишко...

–Батько, ну ты ж знаешь – не ношу я особо платья, – слегка раздражённо сказала Даня.

–Знаю, знаю... А зря, тебе же идёт очень.

–А ты видел что ли?

–Ещё бы! Ты же на Масленице ещё в длинной юбке была и в платке... Вообще была похожа на Галю очень. Я тогда даже, чего греха таить, от тебя глаз не мог оторвать. Меня Федя торкнул локтём в бок, мол, ты чего это на молодух заглядываешься, старый ты хрен? – Нестор вновь рассмеялся. – А я ж правда Галку свою вспомнил тогда, к тебе хотел подойти, а потом побоялся всё-таки, что узнаешь.

–Но ты ж не старый, тебе всего 45.

–Всё равно это было малость неприлично. Как минимум пялиться на тебя без остановки. Пусть даже и без худого умысла. Тем более ты этого терпеть не можешь. Я же видел, как ты тогда одному ухажёру двинула по роже, после такого к тебе вообще все подходить бояться наверно, держаться на расстоянии не меньше пяти шагов и обращаются исключительно на "вы", – он негромко хохотнул.

Даня улыбнулась, с теплом припоминая тот миг, когда её кулак по касательной въехал в морду того парня.

–Да-а, хорошо я его тогда приложила... Он после этого ещё месяц всякий раз, когда меня встречал, извинялся за своё наглое поведение.

–Ну, ты со своим характером, чай, не то что мужика, его мать, то бишь свекруху в бараний рог скрутишь! В армии бы тебе командиром быть, но... Я бы не хотел для тебя такого.

–Почему?

–Сама знаешь – отправят на фронт, и ищи-свищи ветра в поле. Гадай – приедешь оттуда живой или тебя в цинковом гробике привезут... – Нестор снова вздохнул, на это раз с долей грусти. – В общем, перспективы не радужные совсем. Я понимаю, что душа бессмертная, но... Хотелось бы, чтобы ты мирно жила. Хватит с тебя, ты и так уже навоевалась. Смерти и боли в твоей жизни и так слишком много, ты и сама об этом знаешь. Я хочу, чтобы ты просто уже жила счастливо и ни о чём не переживала. – Он посмотрел на неё глазами, полными отеческой любви и сочувствия, – Поживи у нас пока, отдохни хоть немного.

–А насколько я могу остаться?

–Да хоть навсегда. Просто у тебя, вроде как, дела остались ещё?

–Да, закончить университет и отработать хотя бы пару лет где-нибудь.

–Ну вот. А так – приходи и уходи когда угодно и насколько угодно. Мы с Щусем непротив совсем, а даже наоборот.

***

Даня заглянула в баню. Щусь лежал в ванне, закрыв глаза и откинув голову и руки на бортик. Намокшие бинты почти сползли с его рук, оголяя красноватую от ожогов кожу. Мокрые волосы стекали по лицу, шее, плечам. Точно почувствовав присутствие Дани, он открыл глаза и проговорил:

–Всё-таки пришла... А ты и правда як котёнок, – улыбнулся он и обернулся к ней, – ладно уж, заходи, не студи воздух.

Даня вошла, затворила дверь. Щусь сел в ванне, снял бинты с рук. Влажные бинты спали на пол белыми лентами.

–Раздевайся, – сказал он вдруг.

Даня оторопела:

–Зачем?...

Щусь оглянулся на неё.

–Ну що ты, в самом деле! То тебя від мене не отвадишь, то ты боишься. Я же ничого тебе не зроблю поганого. Так що не бойся.

Даня нерешительно, но всё же стала раздеваться. Когда она разделась до исподнего, то обернулась к Федосу, который уже вылез из ванны, но тот словно прочитал её мысли и ответил прежде, чем она успела задать вопрос:

–Догола, – а когда девушка оголилась, указал на ванну: – Залезай.

Даня подошла и залезла в ванну. Вода, на удивление, оказалась тёплой, хотя она с ночи она должна была уже изрядно остыть. Федос, стоя у Дани за спиной, положил руки ей на плечи.

–Эта вода особая. Ею невозможно захлебнуться, и она исцеляет все болезни и придаёт сил, як раз то, що тебе треба, – сказал он. – А ещё я проведу над тобой обряд очищения, чтобы твоей душе стало легче. Доверься мне зараз, закрой глаза.

Девушка послушно закрыла глаза. Щусь осторожно опустил её с головой под воду. Даня услышала его голос, словно через деревянную стену:

–Я ведь сказал, що ты не захлебнёшься. Не бойся, дыши.

Она выдохнула, а потом вдохнула. Вода постепенно заполнила лёгкие, но дышать и вправду получалось прямо как на обычном воздухе. Видя, что Даня дышит и чувствует себя хорошо, Федос, не убирая рук с её плеч, начал что-то напевать своим низким утробным голосом. Из-за воды Даня не могла разобрать, что именно он поёт, но почему-то ей от этого пения стало так горько и сладостно, что она заплакала. Постепенно плачь перешёл в рыдания, что её всю стало трясти. В голове и перед глазами стало проноситься всё, что когда её ранило и причинило боль. Злые слова, жестокое обращение со стороны сверстников, уничижительные фразы взрослых, тычки и удары в спину, чьи-то смерти, невыносимая горечь потерь, предательства... Всё проносилось, исчезая в небытие, оставляло лишь сами факты наличия этих воспоминаний, но не чувства от них. Она всё рыдала, а он всё пел, и голос его, низкий, гудящий, обволакивал всё вокруг и пробирал насквозь. Даня даже не помнила потом, когда это кончилось. Очнулась лишь тогда, когда Федос вытащил её из-под воды, отёр какой-то мягкой тканью лицо и обнял сзади.

–...И дам ей утешение и защиту от врагов видимых и невидимых, и укрою от бед, и согрею в холод, и окормлю, и исцелю от ран и язв, и наставлю на путь, и окутаю любовью и лаской. Аминь, – прошептал он и начертил пальцами на её груди крест. Помолчав немного, он проговорил: – Открывай глазки. Ну, як ты? – спросил он, глядя ей в глаза.

Даня смотрела на него и ей было так легко...

– Мне... Так хорошо сейчас... Так сладостно... – тихо проговорила она.

Щусь выдохнул:

–Ну, слава Богу... Давай, поднимайся, – он помог ей встать, завернул в ту самую мягкую ткань и взял на руки. Даня видела теперь, что ткань эта ярко-синего цвета. Ею овладело странное чувство облегчения и несказанной радости.

А тем временем Федос сел на скамью в бане, всё ещё держа девушку на руках.

– Честно, когда ты рыдала, у мене аж сердце почало боліти... – сказал он, поглаживая её по голове. – Не можу я бачити, як ты плачешь. И взагалі ничьих слёз не выношу, самому плакать хочется.

– А я думала, что ты уже забыл, как плакать.

– С чего ты взяла? Потому что воевал?

– Да.

– Бред это всё. Коли тебе хтось каже, що він никогда не плачет – не вірь. Він, може, на людях-то и не плачет, а когда одін остаєтся, його крыть почанає. Це завжди так. Да, я не истерю по поводу и без, бо... Серце в мене не железное. Та душа також.Он отпустил Даню. Девушка встала на пол, всё ещё кутаясь в ткань.

– Ладно, одевайся. Нам с Нестором треба в город сходить. Ты з нами?

– Да отчего бы и нет.

– Ну вось и добре, а то мы всё ж не местные, город плохо знаем.

– Да чего в нём знать, его можно за пару часов обойти, – сказала Даня, уже одеваясь.

– Ну, некоторые и усю жизнь живут и дальше свого района не ходят.

Они оделись, вышли из бани и направились к дому. Даня заметила, что руки у Федоса всё ещё покрыты ожогами.

– Федос, твои руки...

– А?

– Они долго будут заживать?

Он взглянул на них.

– Да, ожоги від Синего Пламени заживают намного дольше. Воно ж куда горячее, чем обычное. Допоможеш мене повязки наложить?

– Да, конечно.

Через пять минут она уже бинтовала ему руки, сидя рядом на диване. Нестор куда-то делся. Точно испарился.

– Та він, наверно, к колодцу пішов, – ответил Щусь на Данино беспокойство, – тут недалеко стоїть.

Нестор и правда вернулся через некоторое время с двумя вёдрами воды.

– Ну что, готовы идти в город? – спросил он, ставя в вёдра возле печки.

– Да, готовы, зараз вже усё.

Последний оборот бинта лёг на руку. Щусь надел кофту и перчатки без пальцев, застегнул поясную сумку на уровне ремня, надел берцы. Нестор тоже оделся по-военному, только вместо боевой рубахи надел обычную чёрную, седеющие волосы забрал сзади в хвост, а нижнюю часть лица закрыл тканевой маской. Шрам его и правда мог сильно привлечь лишнее внимание. Даня надела свою куртку и берцы, проверила ключи в кармане. Телефон вообще не подавал никаких признаков жизни. Даня ругнулась.

– Чего, сдох что ли? – поинтересовался Махно.

– Как видишь.

– М-да... Теперь пади по тебе вертолёт из Москвы прислали, – мрачно усмехнулся Нестор, когда они вышли из дома, и стал запирать дверь.

– Почему?

– Спросишь тоже! Тебя разве некому искать?

– Ну, бывает, не вернулась домой один раз. Ну что со мной тут может случиться?

– Справебыдло, – заметил Щусь.

– Тьфу ты, Федя, ну откуда у тебе этот идиотский жаргон? – недовольно фыркнул Нестор.

Они втроём уже вышли с участка и шли по тропинке в сторону города.

– А тебе не подобається?

– Нет, не подобається. Ты воин Альхирии или гопник из подворотни?

– Чего-чего воин? – не поняла Даня.

– Вальхаллу знаешь? – спросил Нестор.

Даня кивнула.

– Ну вот, это она и есть. А ещё твоя душа родом оттуда. Хотя вообще это редкость, потому что так получаться не должно. Занятно, да? – Нестор посмотрел на Даню, и по его глазам она поняла, что он улыбается. – Я тебе потом как-нибудь об этом расскажу.

– Тільки Бога ради не усе, – попросил Щусь.

– Не-е-е, –рассмеялся Нестор.

– Ну не треба!

– Треба, Федя, треба! Ладно, ты давай момент не профилонь и капюшон натяни, а то глаза опять засветишь.

– Ладно уж, и без тебе знаю, – буркнул Щусь.

Они вышли к основной тропинке, сильнее истоптанной и тянувшейся по берегу реки. Щусь натянул капюшон на самые глаза. И довольно удачно: вдалеке показались три фигуры – двое парней и девушка. Когда они поравнялись с ними, то бросили на Даню и её сопровождающих недоумевающие и даже испуганные взгляды.

Они втроём перешли мост, прошли лесом и вышли на Набережную.

– Так, мне надо на рынок сходить, потом в библиотеку, а Федосу в заводуправу, – сказал Нестор, переступая с лесной тропинки на тротуар.

– А я, пожалуй, до дому сбегаю, – ответила Даня.

– Ну беги. – Нестор глянул на наручные часы, – Через два часа встречаемся все на этом же месте.

– Хорошо, – хором ответили Даня и Федос.

Нестор усмехнулся:

– Нет, ну вот всё-таки – какая схожесть у вас.

Федос дёрнул уголком рта.

– Ладно, не бесись, – примирительно протянул Нестор. – Давайте, небольшой расход.

Все трое разминулись и пошли в разные стороны.

***

Уже через десять минут Даня очутилась в своей квартире. Предстояло собрать немного вещей и прибраться в доме на время отсутствия. За почти пару часов она легко управилась с данной задачей. Собрала вещи на смену в вещмешок, и, закрыв квартиру на ключ, выпорхнула из дома.

На полпути к месту встречи, во дворе одной из пятиэтажек, её поджидало кое-что не очень хорошее. Банда ребят её возраста преградила ей дорогу.

– Э, рыжая, куда так скачешь?! – с насмешкой спросил её невысокий гопник с сигареткой в зубах.

Даня хотела было развернуться, и как это обычно бывало при встрече с этой компашкой, уйти, но что-то её остановило.

"Значит так, ты сейчас им популярно объяснишь, где их место, поняла?" — прозвучал в голове чей-то до боли знакомый голос.

– Не ваше собачье дело, – вдруг спокойно отчеканила она. – Свалите с дороги.

Девчонка в адике рассмеялась визгливым смехом:

– Ой, у нас Дашенька разговаривать научилась! Вы посмотрите!

В груди у Дани внезапно отчётливо вскипела холодная ярость, и она шагнула вперёд, засучивая рукава куртки и разминая кулаки:

– Заткнись, шлюха подзаборная, – всё так же спокойно проговорила Даня не своим, намного более низким голосом.

– Ах ты... Сука! Да я тебя все патлы повыдёргиваю! Ебанашка! – заверещала девка.

– Знай своё место! – Даня неожиданно для всех огрела девку кулаком по голове.

Нет, больше она этого терпеть не будет! Плевать, что это кто-то увидит, что на неё, возможно, напишут потом заявление в полицию, что она студентка истфака, что её мама бы этого не одобрила... Да насрать! Её уже достали эти издёвки. Надоело убегать. Сейчас она покажет свой характер...

Все застыли в недоумении, даже не сразу оттащили ревущую в три ручья девку, у которой были в кровь разбиты губы и нос.

– Серёг, а она какая-то борзая сёдня, – обратился к гопнику с сигаретой такой же невысокий белобрысый тип. – Может мы её того, всей командой?

– Т-ты... – прорычал гопник, глядя на Даню бешеными глазами, – На мою девушку?! На мою Сонечку?! Сучка!

Он в бешенстве кинулся на Даню, уже схватил было за волосы, но получил удар с ноги под дых, от чего упал на асфальт, не в силах выдавить из себя хоть слово. Даня стояла в боевой стойке, как боец штурмового отряда. "Сзади!" – вновь раздался в голове голос. Даня обернулась, успев перехватить удар, который ей собирался нанести один из хулиганов. "Опрокинь на асфальт." Схватив его руку и поднырнув снизу, Даня подняла его и стремительно обрушила его тело на асфальт. Парень заорал от боли. "Поворот и удар локтем в голову." Затылком ощутив стремительное движение воздуха, Даня увернулась от нового удара, с разворота вдарила локтём по голове высокого парня в кепке, подножкой сбила его с ног.

Остальные несколько человек пребывали в состоянии нескрываемого ужаса.

Даня и сама не могла понять, что с ней происходило. Её телом словно кто-то управлял. Она хоть и знала приёмы, но никогда не умела их правильно использовать, а сейчас... Силы обострилось до предела, в висках стучала злость. Даня вдруг почувствовала, как по губам расползается улыбка. Злая, бешеная, безумная улыбка.

Пока хулиганы не успели очухаться, Даня градом обрушила на них несколько новых ударов – гопника ударила ногой в лицо, второго неудавшегося борца схватила за грудки и, приподняв от земли, ударила кулаком по кадыку, отшвырнула в сторону, гопнику с разворота попала ботинком в солнечное сплетение, что тот аж прокатился пару метров по асфальту. Хулигана в кепке, снова кинувшегося на неё, она оглушила ударом ладони под нос, а затем с вертушки засадила ногой под рёбра, отшвырнув его в сторону. И всё это в считанные секунды. Её вдруг охватило какое-то ликование. Она может ударить кого-то! В ней больше нет страха или жалости к врагу!

Пока она стояла и искала глазами нового нападающего, сзади послышались неторопливые шаги и голос Щуся:– Браво, солнышко моё, браво!

Даня и все остальные обернулись. Щусь шёл к ним, сунув руки в карманы, медленно, вальяжно. Улыбка у него была, с какой обычно наставники смотрят на делающих успехи учеников. Капюшон всё ещё скрывал верхнюю часть лица, отчего он выглядел довольно жутко. Но это для других. А Даня готова была бросится к нему в объятия и прижаться к нему, как к старшему брату.

Федос подошёл к ней, похлопал её по плечу, ласково глядя из-под капюшона синими глазами.

– Та уж, ты тут накуролесила нехило, – рассмеялся он. – Радуєш мене. Ну ладно, пішли, Неся нас там вже заждався наверно.

Он обнял её одной рукой за плечо и пошёл вперёд, увлекая за собой, точно бы не замечая шпану вокруг. Все тут же расступились, пропуская их. У всех на лицах читался страх и недоумение.

Когда они дошли до леса, возле которого расстались, их уже ждал Нестор. Заметив кровь на руках и на куртке девушки, он спросил:

– Ты... Подралась?

Даня кивнула.

– Та ты бы бачив, ЯК вона подралась! – гордо улыбнулся Федос. – Цім товаришам не поздоровилось.

– Растёшь, – усмехнулся Нестор, глядя на девушку. – Только кровь бы хорошо смыть... Ну, пошли к речке.

Они спустились к реке. Нестор вытащил из нагрудного кармана рубахи платок и, смочив его в воде, стал смывать кровь сначала с рук, а потом с куртки Дани. Свежая, ещё не успевшая засохнуть кровь быстро смылась, не оставив и следа.

– И всё-таки... – заговорил Нестор, –...Постарайся не избивать никого так сильно. Тебе только уголовки за нанесение тяжких не хватало. Но всё же... Я не отрицаю, что эти подонки относятся к тебе совершенно по-скотски. У нас в своё время за такое отношение к девушкам били до кровавых соплей всем селом, но никогда девушки не дрались сами. Эх, ну что нынче за молодёжь пошла! – вздохнул он, отмывая кровь с платка, а затем обратился к Щусю: – А тебя где носило? Мог бы и заступиться, если видел сдалека!

– Та я ж їй допомог трошки. Пока вона свою силу не покажет – её так и будуть донимать, – ответил Щусь.

– Гарно помог, нечего сказать. А если б травмы, несовместимые с жизнью, то что тогда? Первый удар ведь она нанесла. Самооборона, брат, дело тонкое, тут шаг влево, шаг вправо – и всё, кранты. Ну да ладно... – сказал Махно, поднимаясь с земли и прячя платок в карман. – Пошлите домой, нам же ещё обед готовить.

Они пошли дальше. Нестор что-то рассказывал про то, как на рынке поругался с какой-то противной бабкой в очереди за картошкой, как он выпал с цен на кофе и как в центре города случилась пробка из-за разлившейся цистерны с бетоном. А Даня в это время пытались переварить слова Щуся. "Допомог"... То есть... Да, вот чей голос тогда звучал у неё в голове! И как она сразу не узнала его...

Даня поравнялась с Щусем и взяла его за руку:

– Федь, спасибо тебе.

– А? Та нема за що, – улыбнулся Щусь, обняв Даню за плечи.

Он уже снял капюшон, так как они давно перешли мост и были в семи минутах ходьбы от их дома. Дома... Теперь для Дани он стал и вправду домом. С недавнего времени даже родную квартиру в девятиэтажке у неё язык не поворачивался назвать домом – она жила совершенно одна, приходила в пустую, холодную квартиру, ложилась спать в одиночестве... Чтобы хоть как-то заглушить гробовую тишину, она включала радио, телевизор или просто музыку. Молчание сковывало её, заставляло ещё глубже уходить в себя, закрываться от мира, такого жестокого и враждебного... Но вот теперь, в эти пару холодных октябрьских дней, появились эти двое и точно внесли за собой нескончаемое тепло, и Даня понемногу оттаяла. На душе сделалось светлее, сердце забилось живой птицей, а не глухим камнем, мир стал будто бы красочнее. Снова появились нежность, ласка, забота, и, наконец, любовь... И осознавая это, Даня не смогла сдержаться, чтобы не обнять за руки идущих рядом с ней Нестора и Федоса и не улыбнуться.

–Ты чего это? – Удивился Нестор.–Я так рада, что вы у меня есть... Спасибо вам... – прошептала Даня.

– И мы також рады, що ты у нас є... – Щусь наклонился и поцеловал её в щёку.

Махно ограничился лишь объятиями. Он не сильно тактильный был человек, Даня это сразу поняла. Но какое это имело значение, если он от всего сердца, по его собственному признанию, хотел для неё лучшего? Наверно, потому он и Батько.

Глава 2 - Шаг в междумирье

***

Октябрьская ночь окутала своим холодом и темнотой. Луна тускло светила из-за дымки, звёзды мерцали так же неровно. Всё вокруг погрузилось в дремоту. Река тихо текла рядом.

Федос разделся догола, вошёл в прохладную воду. Ветер рванул внезапно, понёс рябь по реке, всколыхнул волосы, точно бы приветствуя его. Федос полной грудью вдохнул прохладный ночной воздух, чувствуя, как он равномерно распределяется по телу. Сердцебиение замедлилось, шестое чувство обострились до возможных пределов, благодаря чему он мог и с закрытыми глазами увидеть человека. Вернее, почувствовать.

Постояв так ещё немного – он хотел удостовериться в том, что в такой поздний час кроме него здесь больше никого нет – Щусь выплыл на середину реки и уже там полностью расслабил тело и стал опускаться под воду, всё глубже и глубже. Ему нравилось ощущение невесомости и как потоки воды овевают его. Это очень успокаивало, унося дурные мысли и высвобождая какое-то странное чувство, от которого на душе становилось легко, на губах появлялась лёгкая улыбка, а в кончиках пальцев начинало приятно покалывать. Щусь чувствовал в такие моменты беспомощность – в хорошем смысле – и полное слияние с окружающим миром.

Он ощутил, как опустился и лёг на мягкое песчаное дно реки. Он открыл глаза. Острое зрение Альхирийского воина позволяло разглядеть дальний свет луны и длинные водоросли, слегка опутавшие его тело. Вокруг проплывали огромные полупрозрачные рыбы, самые разные, которых в здешних краях и встретить-то было невозможно. Смертный человек их бы не увидел никогда, только вот Щусь уже таковым не являлся очень давно.

Он снова закрыл глаза. Водоросли продолжали понемногу опутывать тело, но он не боялся этого – так бывало всегда, и всякий раз, когда он поднимался со дна, они его отпускали. Он прекрасно взаимодействовал с природой в принципе, как будто она была живым человеком. В своё время свой родной Дибривский лес он исходил вдоль и поперёк, знал каждую травинку в нём. Вот и здесь, за пять сотен километров от родных степей, он тоже всё успел изучить практически досконально, во всяком случае, в лесах северной и западной частей города. Восток и юг были не так хорошо обследованы, в силу расположения там множества полигонов и других военных объектов. Но ему было пока достачно и того, что он смог исследовать.

Федос лежал, чувствуя, как водоросли прикасаются к телу, как холодные и тёплые потоки воды то и дело сменяют друг друга, как проплывающие рядом огромные полупрозрачные рыбы задевают его плавниками...

Он вспомнил о Даше. Как бы ему хотелось показать ей это всё, разделить с ней это странное чувство спокойствия и беспомощности... Но, к сожалению, она человек, она не сможет так надолго задержать дыхание и не сможет увидеть рыб и блеск луны сквозь толщу воды... Но можно знаком Нэру дать ей возможность дышать под водой, пусть даже ненадолго, всего на час... Хотелось помочь ей, она ведь сильно боится глубокой воды, но хочет избавиться от этого страха. Сколько раз за лето он видел с противоположного берега, как Даша, тоже раздевшись догола, поздно ночью купалась в реке и пыталась выплыть на середину, преодолев этот страх. Но всякий раз она испуганно отплывала к берегу. А потом он провожал её, всё так же идя по противоположному берегу, и смотрел, чтобы никто не тронул её, не обидел. И всегда всё проходило спокойно, ни разу никто даже не пытался причинить ей вред.

Федос и Нестор всегда очень тревожились за свою подопечную. Да и в целом, ответственность за появление на свет этой души лежала целиком на них. На Несторе, правда, не в такой большой степени, как на Федосе. Если бы Нестор не потащил бы Щуся в горы Аргона, если бы они не наткнулись среди скал на Алый Цветок, если бы Щусь не забрал тогда этот цветок, который ни в коем случае нельзя приносить в долину... Быть может, этого всего и не было. Была бы у Даши обычная душа, за неё не пришлось бы так трястись, её судьба сложилась бы в куда более спокойном русле. А с другой стороны... Они бы не встретились сейчас. И любое горе Даше пришлось бы переживать, не ощущая чьей-либо поддержки из иного мира.Сегодня Даша быстро заснула. Пока Нестор сидел на чердаке и слушал радиосигналы, она, сидя рядом, склонила голову к нему на плечо и провалилась в сон под колыбельную белого шума, гудков, морзянки и далёких голосов, говоривших и певших на языках со всего мира. В это время на какой-то немецкой станции, которую Нестор смог получше вывести в эфир, зазвучала "Übers Meer", одна из любимых песен Федоса. Под эту песню Щусь спустил Дашу с чердака и уложил на кровать, кутая в одеяло, и подпевая Линдеманну в полголоса. Он прекрасно знал слова песни и то, о чём пелось в ней. Она была тоскливой, но одновременно такой успокаивающей, что Щусь не мог не напевать её хотя бы раз в пару-тройку дней. Нестор ничего против не говорил, он и сам любил Линдеманна, правда, больше в составе Rammstein. Иногда насвистывал мотив из "Engel", иногда выстукивал пальцем по столу барабанную партию какой-нибудь песни с альбома "Mutter" или "Rosenrot", пока штудировал учебники по физике или ловил нужную волну на радиоприёмнике. Щусь вообще был удивлён, что Махно понравились Rammstein, хотя тому индастриал в принципе никогда не нравился. "Как металл звякает, честное слово", – неодобрительно морщился ветеран гражданской войны и просил переключить. И чем зацепили его немцы, игравшие ровно такой же жанр, Федосу было до сих пор неясно. Хотя, Нестор всегда отличался непредсказуемостью, вот и здесь, в музыке, он не нарушал традиций.

Щусь лежал ещё довольно долго. Затем он поднялся и стал всплывать на поверхность. Он выплыл на берег, вышел из воды. Было всё так же прохладно, луна всё так же светила сквозь дымку, вокруг было всё так же тихо. Пока Федос не услышал шаги Нестора.

– Опять голый в речке купаешься? – мрачно спросил товарищ. – Шёл бы ты спать, время уже за полночь. Или ты вообще страх потерял?

– Так ведь нема тут никакой нечисти. Я проверяв, – отозвался Федос, натягивая рубаху на ещё влажные плечи.

– Ну нема – так будет, – заверил Махно, – учитывая наше здесь присутствие...

– Та брось ты, мы тут з лютого обретаемося, и ничого – нихто здешний покой не турбував.

Махно фыркнул по-кошачьи:

– Как знать, как знать...

Когда Федос оделся, они оба двинулись к дому, через поляну, по весне пестревшей десятками люпинов.

– Даша одна там, Несь?

– Да.

– А я думав, ты боишься оставляти её одну.

Нестор нервно дёрнул краешком рта.

– Да, боюсь. Ну уж за 20 минут с ней вряд ли что-то случится может. Я запечатал дом, туда, кроме нас, никто не войдёт.

– Так, точно... Тільки вось знаєш...

– Что?

– Ты тогда дом також запечатав. А Даша усё равно смогла войти. Чи ты як обычно – заранее обо всём знав?

Нестор лишь молча кивнул.

– Ось ведь шельма, га! – рассмеялся Щусь, гакая совсем как когда-то в свои 23.

Нестор усмехнулся.

– Ты как-будто ожил в последние пару дней, – задумчиво произнёс он. – Узнаю в тебе прежний твой задор.

– Так ведь... Даша рядом. А ты знаєш, що зі мною в таки моменти буває.

– Да знаю...

Они остановились, глядя друг на друга. Бывший атаман, наводивший ужас на белогвардейцев и красных одним лишь своим именем, и его верный соратник, когда-то лихой рубака, которого боялись не меньше первого.

– А всё таки... Мы сильно изменились с тобой, Федь.

– Так, и не кажи... Бо, в кое-чём мы осталися прежними. Мы по-прежнему таки же бійци та живемо надеждой та верой в лучшее.

– Верно.

Нестор вытащил из-под рубахи Агисхьяльм. Медальон чуть светился глубоким синим светом, поблёскивая в лучах луны и отражая далёкие звёзды.

– Я уже практически полностью поседел... Хоть мои крылья ещё сильны и не потеряли ни одного пера, но вот силу я уже стал терять. Недолго мне осталось. Скоро в отставку меня провожать будете.

– А меч?

– А что меч? Он перейдёт дальше, тому воину, что сменит меня на посту.

– І хто це буде?

— Я не знаю, Федос... Пока всё ещё слишком размыто. Понимаешь, его имя – загадка даже для Архистратига, а для меня и подавно. Меч сам должен его выбрать... - Нестор говорил, а голос его тихо шелестел, словно степная трава на ветру, разносясь по молчащей и будто бы внимательно слушающей его ночи.

– Тогда и звезда моя погаснет, зато на её месте засияет новая, пусть и не такая яркая, как прежде. А я наконец-то смогу по-настоящему отдохнуть. До Рагнарёка. А за ним – перерождение, новый мир, тот самый, что мы с тобой и товарищами хотели когда-то построить на земле... И тогда будет, как у Стругацких в "Пикнике на обочине": "Счастье для всех даром, и пусть никто не уйдёт обиженным". Жаль только, что этот мир исчезнет... Я буду скучать по нему... По его абсурдности, нелогичности и порой смехотворной жестокости. Знаю, звучит цинично, но без этого перестаёшь дорожить тем, что уже сто лет как существуешь вне материи и не чувствуешь на себе негатива этого мира. Правда, кроме этого негатива здесь есть и много хорошего – невероятная природа, искусство, нечто прекрасное, рождённое при этом из страданий, боли и горя, научные изыскания с их прорывами в неизведанное, всё то, что созидалось здесь едва ли не веками, и люди, ещё не потерявшие верное направление посреди этого хаоса, люди, верящие в то, что для нас с тобой превращается со временем в некую обыденность. Поэтому... Да, я буду скучать по этому миру, когда всё закончится. А ты?

Федос задумался, устремив взгляд на небо.

– Не знаю, возможно буду. – ответил он. – Тут я встретив тебе, свою семью, наших товарищей, Дашу, наконец. Тут смеявся і плакав, радовався і злився, познавав любов та смерть... Слишком много я тут пережив, чтобі не скучати по цьому світу, когда він закінчиться. Бо... Треба завжди ідти вперед, в ногу з часом, як би не було тяжко расставаться со старим.

Нестор кивнул:

– Истину глаголишь. Просто ты был моложе, когда ушёл из этого мира, тебе легче привыкнуть. А я... Прожил здесь непозволительно долго для своего тела, державшегося на Божьем слове. Я был намного старше. Но я ничуть не жалею, что мои тогдашние мучения закончились. Я смог наконец вздохнуть полной грудью, не боясь захлебнуться собственной кровью, наконец засыпал, зная, что не проснусь от того, что мои раны снова будет сковывать боль... В общем, я рад, что умер именно тогда. Жалею лишь иногда, что не увидел, как будет взрослеть наша с Галей Леночка, и не успел дописать книгу, но, впрочем, это уже не имеет никакого значения. Мы все уже давно перешли отсюда. Отряд перешёл реку. Теперь наша забота – защитить Дашу, помочь ей и выполнить ту миссию, что на нас возложена. А всё остальное приложится обязательно.

На этом Нестор умолк.

Поздний ночной туман стал понемногу окутывать окрестности, луна и звёзды ещё больше затянулись дымкой, от реки дохнуло холодом. Значит, утром будет дождь. Оба товарища постояли ещё немного, глядя на тонувшие в высоком тумане звёзды, а затем тронулись с места и зашагали домой

Через десять минут Федос и Нестор уже переступили порог дома. Темно и тихо. Даша лежала, завернувшись в одеяло, и тихо посапывала. Печка мерно трещала рядом, озаряя лицо спящей красновато-оранжевыми отблесками огня. Щусь сел рядом на кровать, погладил девушку по спине, нежно коснулся губами её сомкнутых век.

– Крепко спить... – прошептал он. – Ну і правильно, пусть. Ночка тихая сьогодні, як і вчора.

– Это ненадолго, – вздохнул Нестор, разговаривая тоже шёпотом. – Недельку ещё постоит тишина, а потом опять. Надо бы рацию починить да автомат почистить – вся ствольная коробка в ржавчине. Ну это завтра, а пока... – он задвинул печную заслонку, – а пока, – спать.

Они легли на диван рядом с Дашей. Федос лёг к стенке, Махно – с краю. Огонь потрескивал в печи, с улицы послышались порывы ветра и шум надвигающегося дождя. Под эти звуки мысли спутывались, обретая некоторую тяжесть. Сон постепенно завладел ими обоими, не оставляя места никаким сомнениям и надеждам. Дождь застучал по крыше, овевая прохладой и без того холодную осеннюю ночь.

Нестор проснулся, пока все ещё спали. Часы показывали 34 минуты четвёртого. Он встал, и пошатываясь со сна, вышел в сени и приоткрыл входную дверь, впустив утренний холод. Он спустился по крыльцу, ступив босыми ногами на мокрую от ночного дождя траву и по-кошачьи потянулся, вдыхая холодный воздух.

Вокруг стоял густой-прегустой туман. Нестор вытянул перед собой руку, кисть которой тут же начала тонуть в белой пелене.

– И даже лапы не видно... – проговорил он цитатой из "Ёжика в тумане".

Он вышел за калитку и направился к реке. Вокруг, насколько позволял видеть обзор, поникла жёлтая трава, деревья полностью окрасились в яркие краски. Была осень в самом лучшем её проявлении. Воздух от сырости казался будто бы тяжелее. Стоял штиль.

Нестор вышел к воде, опустился на траву возле самой кромки. Река тоже была тихой, никакого движения не было ни видно, ни слышно. Лишь какая-то птица пронеслась над водой, медленно и величественно взмахивая огромными крыльями.

– Беркут! Ничего себе... – услышал вдруг Нестор за спиной.

Он обернулся. Даша стояла чуть поодаль и заворожённо провожала птицу глазами. Фигурка её точно тонула в белой наволоке. Она была в исподнем и босая. Увидев это, он нарочито сердито прикрикнул на неё:

– Дашка! Ну-ка быстро домой одеваться! Простынешь ещё!

– Батько, ну ты же сам знаешь – я закаляюсь, – она подошла и села рядом, подстелив плащ-палатку. Вот же упрямая, подумал про себя Нестор. И как ведь он её не услышал, когда сюда шёл?

– Да мне всё равно. Земля холодная, ноги застудишь.

– Почему ты так за меня переживаешь? – спросила девушка неожиданно для него.

– Какие глупые ты вопросы задаёшь, – ответил он после недолгого молчания.

– Ничего не глупые.

– Нет, глупые. И я не увиливаю от вопроса. Он реально дурацкий, неужели ты сама не понимаешь?

– Так объясни, почему.

– Тогда задам тебе встречный вопрос – а почему я должен за тебя НЕ переживать?

Даша задумалась:

– Ну не знаю... Наверно потому что я уже взрослый человек и могу сама за себя отвечать? Или потому что ответственность за все мои ошибки лежит сугубо на мне?

– Хорошо, допустим. И что с того? Взрослые люди тоже друг за друга переживают. Да и какая ты взрослая – ты только учишься жизни. Тебе всего 19. Да, несомненно, тебе пришлось тяжко, ты многое пережила из того, от чего можно башкой отъехать. Но ты всё равно ещё маленькая. Твоё отношение к жизни это выдаёт. Ты цепляешься за прошлое, ты во многих отношениях нарочито наивна, ты постоянно делаешь вид будто всё хорошо, хотя у тебя ни черта не хорошо, ты забиваешь на себя в попытках помочь окружающим, ты думаешь, что ты никому не нужна со своими проблемами. Ты не ценишь себя, понимаешь? О какой взрослости вообще может идти речь? – Нестор придвинулся к ней ближе, положил жилистую руку ей на плечо. – Ты ведь на меня сейчас злишься, да? Обижаешься на мои слова... Не мотай головой, я по твоим глазам всё прекрасно вижу. Я слишком хорошо знаю, что ты за человек. Ты ведь сама всё это знаешь, почему тогда не стремишься исправить? Или ты просто привыкла жить в своём персональном аду и уже не видишь граней нормальности и смысла выбираться из него? Ты врёшь самой себе и окружающим, пытаешься выглядеть рано повзрослевшей. Хотя на деле ты всё такой забитый и измотанный жизнью ребёнок, каким была восемь лет назад. Многое поменялось с тех пор, но глубоко внутри твоя сущность не изменилась. Ты привыкла молча и, всё же, стойко терпеть все удары судьбы, хотя ночами ты рыдаешь в подушку, ты всё так же молчишь и не можешь выговориться даже психологу и психиатру, хотя тебя просто разрывает от количества невысказанного и наболевшего. И что с тобой не делай, какие обряды по очищению не проводи – тебе не станет лучше, пока ты не выскажешься обо всём, что тебя мучает, вслух, пока не вспомнишь и не выскажешь каждую мелочь. И я, и Федос и так прекрасно знаем обо всём, но ты сама должна рассказать об этом, ты сама должна признать, что тебя это мучает и сжирает изнутри. Это сложно, я понимаю, зато твоей душе правда полегчает. Не обязательно сейчас обо всём высказываться, можешь просто подойти в любой момент и поговорить, как только что-то вспомнишь. Ну, поняла меня?

Даша кивнула, глядя ему в глаза.

– Ну вот и славно... И скажи – неужели ты сама ни о ком не переживаешь?

– Это другое. Я переживаю, потому что я эмпатичный человек. Слишком эмпатичный.

– А я, по-твоему, бесчувственный, что ли?

– Ну... Нет...

– Ну а чего тогда? Вот видишь, как легко тебя такими вопросами завести в тупик.

– Дима, ты ли это? – рассмеялась вдруг Даша.

Он понял, о ком она. Да-а, сейчас-то этот человек в столице чалится, на учёбе. Поддерживать её на таком расстоянии сложно, но он искренне старается. В целом, благодаря его угрозам устроить ей пятичасовые ежедневные тренировки на зимних каникулах, если она уйдёт в запой, Даша всё же смогла воздержаться от заливания тоски спиртом. Да алкоголь её и не брал.

Она сказала так, потому что он порой говорил ей такие же слова, так же много ей говорил о её складе духа, так же мог сидеть и часами вытягивать из неё информацию.

– Ты как думаешь – я ему всё ещё нужна? – спросила Даша.

– Если до сих пор не бросил, значит нужна. Правда, ты какие-то глупые вопросы задаёшь. Не думала дневник АВС вести?

– Я пыталась, и что толку?

– Толк есть, если делаешь это именно с желанием себе помочь, а не как обязаловку. Не получается дневник АВС – веди список дурацких вопросов. Ты же сама знаешь, что они дурацкие, но почему-то постоянно задаёшь их себе и окружающим. Я понимаю, почему, и я тебя не упрекаю сейчас. Я хочу, чтобы ты сама себе на этот вопрос ответ дала. Я тебе могу хоть обстучаться, но пока ты это сама не осознаешь, ничего не изменится.

Даша задумалась, глядя на воду, мерно катившую на берег маленькими волнами. Нестор вздохнул – как котёнок, честное слово. Вроде смотрит ничего непонимающими глазками, но всё прекрасно понимает. Косяков много – ругать бесполезно.

Время подходило к половине пятого. Солнце просвечивало сквозь туман, но не грело. Птицы совсем проснулись, перекрикивались по деревьям, свистели, чирикали. Последние стрекозы кружились над водой. Река несла опавшие листья.

Нестор встал с травы, отряхнулся от росы.

– Ну, пошли домой, – сказал он. – Тебе поспать лучше, днём я тебе небольшую тренировку устрою.

– Так я выспалась.

– Вот как... А что Федя? Всё дрыхнет?

– Ну, когда я уходила, он всё ещё спал.

– Что ж, он долго ещё спать будет, ему надо силы восстанавливать.

– Батько... А это у тебя... Агисхьяльм, да? – спросила вдруг Даша.

Нестор не заметил, как кулон выбился из-под рубахи.

– Ах это... Да, это Шлем Ужаса. Воином я был, воином и остаюсь.

– А почему у Федоса такого нет?

– Ему не положено. От Синего Пламени сталь раскаляется и может ещё один ожог на теле оставить. Владеющие Синем Пламенев ни браслетов, ни колец, ни кулонов не носят. Это чисто вопрос удобства. Да и символы у них другие и вырезаются на теле, тем самым как бы вживляясь в него. У Федоса на спине между лопаток такой вырезан, названия только не вспомню – больно мудрёное. За прочими шрамами правда его не видно, но, если присмотреться, то рисунок можно различить.

Когда они дошли до дома, то увидели странную картину: вокруг дома ходил невысокий человек, в белой рубашке и серых галифе с подтяжками, заправленных в высокие сапоги. На плечи был накинут бушлат, в руке – здоровенный рюкзак литров на 50. Человек ходил вокруг дома, заглядывал в окна, иногда стучал в них. Нестор чуть фыркнул – сейчас Федос так дрыхнет, что ты хоть с ноги дверь выбивай, – бывший матрос и ухом не поведёт, а продолжит и дальше сопеть в две дырки. А попытаешься разбудить – сквозь сон вежливо пошлёт в далёкое и эротическое.

Даша посмотрела на Нестора недоумевающим взглядом, мол, это ещё кто? Ей-то со зрением под минус три было тяжело с такого расстояния опознать кого-либо. Нестор махнул рукой, – не бойся, сейчас разберусь. Тихо подойдя к раскрытой настежь калитке, он встал в дверном проёме, облокотившись на забор и, достав из кармана штанов пачку сигарет и не обнаружив зажигалки, крикнул:

– Товарищ, огоньку не найдётся?

Незнакомец замер и медленно повернулся к источнику звука. По лицу Нестор узнал Александра Антонова. Что ж, опять Саша попутал время и пришёл не в пол пятого вечера, а в пол пятого утра. Ну, перескакивать из одного мира в другой он никогда не умел, и особенно косячил со временем, но ему можно было простить – всё-таки он пользовался переходом редко.

– Товарищ... Брянский волк тебе товарищ! – буркнул Саша. Он явно и сам был не в восторге от своего неудачного попадания. – Где только тебя в пять утра носит?

– А ты какого ж кляпа не спишь? – спросил в свою очередь Нестор, подходя к нему. – Ну так что... Закурить-то будет?

Антонов вытащил зажигалку, щёлкнул огнивом. Нестор прикурил, затем лихо затянулся, выпустив клуб сизого дыма. "Камиль" – знатные сигареты. Саня посмотрел на него как-то виновато, затем спросил:

– Не поделишься? Я свою пачку "Парламента" где-то посеял.

Нестор вытащил иззапазухи пачку, протянул Антонову, тот вытянул одну, сиротливо прикурил. Нестору стало жалко товарища – просватать вот так пачку "Парламента" было делом достаточно печальным.

– На, бери ещё, не стесняйся! – протянул он пачку. Антонов смущённо вытянул ещё три штуки. – Да бери, бери! У меня таких целый ящик в столе.

Даша подошла, удивлённо глянула на пачку сигарет.

– Так это ж "Кэмел", старые совсем! И откуда только у тебя такие?

– "Кэмел"? А их "Камиль" называю... – удивился Нестор. – Друг один мне их целый ящик подогнал. Там даже фрицевские есть... Ладно, пошли в дом, чего на улице стоять, – сказал он– Только тихо – Федя спит.

– Да Федю твоего хрен разбудишь, – фыркнул Антонов. – Я в окно стучу, стучу – а эта матросня знай себе дрыхнет. Ничего, глядишь, не развалится, если пару часов не доспит.

– Саш, ты многого не знаешь, – Нестор строго глянул на него.

– А... – Саша немного остыл. – Вот оно что... Ну тогда звиняйте за борзость – буду потише.

***

Федос проснулся почти в одиннадцать утра. Нестор наклонился к товарищу, который потягивался со сна:

– Ну что, выспался?

– А скільки... Часу? – спросил Щусь, зевая.

– Одиннадцать ноль пять. Ты дрыхнешь непозволительно долго. Давай, поднимайся.

Щусь сел на кровати, протирая глаза. Увидев Антонова, он несколько удивился:

– Санёк? Ты ли?

– С добрым утром, ёпт! – развёл Саша руками. – Иль у тебя память напрочь отшибло во время сна?

– Та їди ти... Мене сьогодні такій бред снівся, що я сумневаюсь в своїй адекватності... І де мій честно отвоёванный у кітов ящик з корюшкой? Він же у мені в руках був...

Нестор не выдержал и хохотнул. Федосу, начиная с февраля, иногда снился всякий бред и он на утро его воспроизводил, подробно живописуя все события. Как-то раз проснулся и не мог понять, куда пропал мент, с которым они рассуждали о захвате Канады при помощи Maschine Gewer 42. Потом этот бедолага на серьёзных щщах полдня всех общавшихся с ним расспрашивал, куда же всё-таки тот мент подевался. Ох и долго же Нестору тогда пришлось объяснять ему, что никакого мента и разговора о захвате Канады и в помине не было, и что всё это был сон с четверга на пятницу после ментовских сериалов по НТВ. После этого Щусь сериалы про ментов и вообще телевизор, который стоял у них на съёмной квартире, больше не смотрел. А Нестор только и рад был – меньше придётся седеть после вечерних новостей, нервно куря на балконе, и платить за электричество.

Даша, появившаяся в комнате, несколько удивилась странному поведению Федоса:

– Федь, ты... Всё нормально?

– Та усе нормально... Тільки де ящик-то з корюшкой? – Щусь стал шарить по комнате глазами. – Неся, ты що лі його кудась засунув?

Нестор вздохнул, затем взглянул на растрерянную Дашу и поспешил успокоить:

– Ты не удивляйся, это у него бывает такое, – и сел к Федосу на диван, – Федя, тебе всё это приснилось, понимаешь? При-сни-лось. Это всё сон...

Нестор объяснял это всё и видел, что Федя вообще не одупляет его слова. Впрочем, как и всегда после таких снов. Как будто спьяну. Но Нестор уже этому не удивлялся – походит так денёчек и вернётся в прежнее состояние.

Со снами у Нестора при жизни не складывалось – снился всегда какой-то мрачняк, который, к тому же, с пугающей периодичностью ещё и сбывался. А сейчас сны были намного красочные и фантастичнее. В прочем, как и большинства смертных. И для Нестора было уж лучше так, чем видеть во сне реки крови или чью-то отрубленную голову.

– А мне сегодня... Опять январь снился, – вздохнула Даша.

– Снова кошмары мучают? – спросил Саня. Он был в курсе того, как обстояли дела у девушки в последний год.

– Не то слово. Лучше бы мне как и раньше – снилась иная реальность.

Нестор усмехнулся. Она так до сих пор и не поняла...

– Тебе не снилось, солнышко. Ты и правда там была, – сказал он.

Даша застыла в недоумении с кружкой чая в руке.

– То есть как это – была? – она непонимающе захлопала глазами.

– Вот так это. И тебе эти кошмары будут снится ещё ой как долго... Здесь мы с Федей бессильны, к сожалению.

– Почему?

– Твоя психика была очень сильно травмирована, особенно в течении зимы. Восстанавливаться она будет долго. И процессы, происходящие в человеческой психике, необратимы, в отличии от процессов в теле. Если твои сердечные струны ещё можно было вылечить, то менталка должна сама восстановиться, понимаешь? Ты можешь лишь ускорить этот процесс, если будешь больше на что-то отвлекаться и не уходить в себя.

– Ну хорошо, это я поняла. А так почему мне раньше всё не снилось? – Даша поставила кружку на стол, подошла и села на диван рядом с ним.

Нестор вздохнул. Вечно ей нужно объяснять то, что она и сама знает... А может просто хочет удостовериться в своих догадках.

– Ты сама разве не знаешь? Вспомни, в каком состоянии ты просыпалась – будто всю ночь не спала. Связный сюжет того, что ты видела, размытая граница между сном и явью, много мелких деталей, запахов, звуков и так далее. Город, который ты видела, всегда был одним и тем же. Потом наяву приступы дереализации, видение того, чего другие не видят.Всё это – признаки того, что ты гуляла за пределами здешней реальности. А если долго загулешься, то тебя иной мир не отпустит потом. Это не твоя вина ни в коем случае. Эта вина моя и Федоса, потому что если бы не наша дурость, то... – Нестор запнулся.

Проболтался. Сказать ей сейчас о её появлении или смолчать? Скажешь – будет думать, что её считают ошибкой природы, смолчать – это ранит её даже больше. Он чувствовал на себе её вопросительный взгляд. Нет, нельзя дать ей повод думать, что она чья-то ошибка, нельзя. Если он ранит её – она перестанет доверять вообще хоть кому-то.

– Батько? – рука девушки легла на его плечо.

– Да, я... Задумался немного... – проговорил он, затем осторожно продолжил: – если бы не наша дурость, то ты бы так не мучалась сейчас.

– Ты прямо сейчас решил ей это вывалить? – спросил Антонов, задумчиво глядя в окно.

Нестор пропустил его слова мимо ушей.

–У нас в Альхирии есть такое правило: нельзя приносить Алые Цветы, растущие в горах Аргона, в долину. Да и вообще в эти горы лучше не соваться. А нас с Федей как чёрт дёрнул туда тащиться ловить упавшие звёзды. Вот и поймали блин...

В горле встал ком, и он не смог договорить. Лишь опустил голову, сцепив руки.

– Так значит, я... Из Алого Цветка появилась? – спросила Даша; проницательности ей было не занимать. – Ну и что же тут плохого?

– Потому что родившиеся из Алого Цветка, – неожиданно заговорил Антонов, – обречены во-первых, страдать большую часть жизни, во-вторых, метаться между разрушением и созиданием, между жизнью и смертью, а в-третьих, их громкие голоса никто никогда не услышит, а услышат – сгноят в тюрьмах или психлечебницах. Ну и последнее – они хорошо чувствуют иной мир и могут с ним контактировать, и не всегда по своей воле. Кто-то лечиться от этого, как от сумасшествия, кто-то учится с этим жить, кто-то делает вид, что так и должно быть и что с ним всё в порядке. Вот только нельзя это не вылечить, не жить с этим как остальные нормальные люди.

– Получается, я...

Нестор вскинул голову:

– Нет, ты не ошибка. А ты, Саня, не нагоняй тлен!

– Тогда кто же?

– Ты – существо, появившееся на свет не в том мире и уж тем более не в то время. Кем бы ты была и где бы жила – этого я не знаю. Но... У тебя есть преимущество – остро развитое Шестое чувство. И не делай такое удивлённое лицо – ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Даже сейчас ты читаешь мои слова на предмет лжи и понимаешь, что я тебе не вру. Если научишься правильно пользоваться Шестым чувством – ты сможешь избежать многих трудностей, которые тебе могут выпасть на пути, и помочь другим. Это будет сложно. Но ещё сложнее будет не возгордиться своим даром. Хотя, с философской точки зрения любой дар одновременно является и проклятьем... Ну, тут уж тебе самой решать – развивать Шестое чувство или же оставить как есть.

Даша снова, как тогда у реки, задумалась. Встала, взяла со стола кружку, отхлебнула чаю, глядя как будто вникуда.

– Когда мы начнём тренировки? – спросила она.

– Да хоть после обеда, – улыбнулся Нестор. – Мечи у меня всегда заточены.

– Мечи? А зачем они?

– А ты думала, мы медитировать будем и поток ловить? Э-э не! Да и в бою чуйка лучше развивается. Так что разомнись как следует, ибо марафон без разминки – две недели в больнице.

– Ты что-то жестишь, старина, – усмехнулся Антонов. – Я, конечно, твои тренировки знаю, но может как-то послабже – человек смертный всё-таки.

– Ты поучи жинку щи варить, – буркнул Нестор. – У меня поблажек нема, ни для кого, вот так!

***

Даня встала напротив Нестора. Уже немолодой воин хрустнул шеей и пальцами, размял суставы. Затем он вынул из ножен меч и объяснил ход тренировки:

– В общем, я сейчас буду наносить удары, а ты должна их блокировать. Клинки мечей острые как бритвы, поэтому будь осторожна. Твоя задача – продержаться час под моими ударами. Если не получится, то будем повторять снова и снова.

В то же мгновение в воздухе стремительно блеснул клинок. Даня едва успела отразить удар, который мог бы прийтись на её правое плечо. Сталь звякнула о сталь с непривычно низким и мелодичным звоном. Следующий взмах меча, третий, чётвёртый... Волна ударов сыпалась на неё, а она, едва успевая опомниться от предыдущего удара, отражала новый, а сталь всё пела и пела, натужно и мелодично, отдаваясь эхом, казалось бы, по всей земле... Всё-таки даже такой небольшой двуручный меч был для неё слишком тяжёл. Один из последних ударов она пропустила, смогла увернуться и повалилась на траву. Меч отлетел в сторону. Она рванулась было за ним, но ощутила холод лезвия – Нестор подвёл острие меча к её горлу.

– Пятнадцать минут. Что ж, для первого раза очень даже, – сказал он, убирая меч. – Но всё равно с такими навыками в бой вступать опасно. Давай ещё раз.

Даня поднялась сама и подняла меч. Пульс расшалился, по спине стекал горячий пот, щёки распалились. Ветер овевал лицо и плечи, скользил потоками холодного воздуха на оголённому пресу.

Нестор снова взмахнул мечом. Она с остервенением отразила удар, клинки с шелестом прокатились друг об друга,снова запев. Второй удар, третий... Снова град ударов, но теперь Даня держалась лучше – руки привыкли к тяжести меча. Она билась яростно, рыча, отражала каждый удар. Внутри разгорелся азарт, сумасшедший и безудержный. Видя такой настрой, Нестор улыбнулся, а тем временем удары его не ослабевали, только становились сильнее.

Со временем Даня заметила, мельком поглядывая на циферблат наручных часов, что со времени начала тренировки прошло уже не меньше сорока минут, а с момента, когда она потеряла равновесие и выронила меч из рук – не меньше двадцати пяти. Она никогда бы не подумала, что способна держаться так долго. А между тем руки всё больше и больше слабели. Ещё целых 35 минут... А Нестор тем временем будто бы вообще ни разу не устал. Хоть и был он уже не молод, но вот силы в нём было как у десятка бойцов из штурмотряда.

Тем временем Даня снова потеряла оружие – Нестор круговым движением клинка отбросил её меч в сторону. Острие упёрлось в грудь.

– Что ж, 27 минут тоже неплохо. Заново.

Даня подобрала меч.

30 минут. 33. 36. 41. 45...

Солнце уже начинало клонить на вечер, а они всё ещё продолжали тренировку. Даня рубилась из последних сил. Тело понемногу начинало коченеть, движения становились всё более рваными.

– Не устали, ролевики? – спросил Антонов, появившись неподалёку.

– Как видишь – нет! Силы на исходе, а мы всё бьёмся! – рассмеялся Нестор, у которого из признаков усталости была лишь отдышка.

– Тебе-то... Хорошо говорить.– с трудом выдохнула Даня, отбивая его атаки. – Ты вообще... Не устаёшь.

– Потерпи, пушистик! Скоро и ты перестанешь уставать!

– Потому что сдохну?

– Да п-фу ты! Я тебя ободряю, а ты тут...

–...И я тебе... Не пушистик... – Даня будто бы не слышала его.

В глазах начало темнеть, голова стала будто бы и пустой и тяжёлой одновременно. Воздух в лёгких будто бы стал вакуумом. Она рванулась из последних сил вперёд, ударила мечом и... Свет померк, затянулся мраком, оглушившим её, как мощный взрыв.

Даня открыла глаза. Она полулежала в ванной, наполненной тёплой водой, а кто-то намыливал ей плечи дегтярным мылом. Кто-то, кто сидел вместе с ней в ванне. По прикосновениям сильных рук она угадала Федоса.

– Щусь...

– Да? – отозвался он.

– А что ты делаешь?

– Отпариваю. У тебе усё тіло задубевшее було після тренировки. Нестор переборщив щось...

Даня приподняла голову и взглянула на него. Он сидел напротив неё и совершенно не стеснялся своей наготы, как и её.

Даня попыталась поднять руку, но руки были такими ослабевшими, что она не смогла даже сжать руку в кулак, и она безвольно упала на бортик ванны, сильно ударившись. Даня зарычала от боли. Щусь тут же взял пострадавшую руку в свои и стал растирать ушиб.

– Tише, тише... Пока краще не піднімайся, ты ще слишком слаба.

– У меня всё тело болит... Будто об стены швыряло, – прошептала она.

– Ничого, зараз зроблю щось. Тільки тіло распарю трошки. На дворе почти листопад, а він тебе на тренировку витащив. Ты також удумала блин – заниматися в короткій майке та без верхней одежды... Тут же и заболеть недовго.

Дверь открылась. Нестор тихонько просочился в баню, подошёл, наклонился к Дане:

– Как ты?

– Болит всё...

– М-да, я перестарался слишком. Прости, – сказал он и погладил её по голове, затем спросил у Щуся: – Нужно помочь?

– Не треба, я сам справлюсь.

– Ну, я пойду тогда.

Нестор у самой двери обернулся, виновато взглянул на Даню.

– Ты есть будешь?

Даня кивнула. Он тоже кивнул в ответ и вышел. За ухом, на шее, краснел резаный шрам, ещё один рассекал левое предплечье, выглядывая из-под рукава рубахи...

Щусь посмотрел вслед закрывшейся двери и, немного помолчав, сказал:

– Нестор часто на тренировках палку перегібає... Був одноразово случай, когда він тренировав жодного хлопця. Ну і так його загоняв, що парня довелося два дні приводити до чувства. З тобою він, конечно, полегше, бо усе равно... Хотя, ти швиденько у себе прийшла.

Даня слушала его, но мысли её были где-то не здесь. Так странно... Меч Нестора был совсем лёгким на вид, но удары его были такими, будто бы били огромной кувалдой, а звуки бьющихся друг об друга клинков напоминали... Пение? Да нет, не может такого быть. Ни один меч, ни одно оружие на этом свете так не звучит. Это было нечто совершенно из иного мира...

– Скажи – зачем ты себе різала? – вдруг вырвал её из размышлений Щусь.

– Что? – не поняла она.

– Зачем ты себе різала? – повторил он вопрос. Голос его звучал несколько металлически.

Даня ощутила, как его пальцы касаются её шрамов от скальпеля на плечах. Да, было дело... В минуты отчаяния боль будто бы отрезвляла её. И тот равноконечный крест, вырезанный скальпелем – он был ярче всех.

– Ну так що? Довго мовчати будешь?

Даню слегка испугал его тон, с которым он это произнёс – слишком спокойный. Она сжалась, подтянула к груди ноги.

– Я пыталась прийти в себя... Через боль это хорошо получалось... – нерешительно ответила она.

– Ну и як? Прийшла в себе?

– Нет...

– И будешь продолжати?

– Не знаю...

Щусь взял со скамьи, стоявшей рядом, огромный штык-нож, повертел его в руках, затем вытянул к себе руку Дани и осторожно, едва касаясь, провёл лезвием по венам. Даня съёжилась, сжала в кулаке руку, пытаясь притянуть к себе, но Щусь лишь крепче сжал её. Лезвие снова скользнуло по коже, на этот раз даже чуть царапнув.

– Подивись... Я зараз можу різанути тебе по венам. Ты вытечешь хвилин за пятнадцать. И? Тебе стане від цього легше?

Даня посмотрела на него в недоумении. "Что это с ним? Ведь всё хорошо было...". Её пугали резкие перепады настроения у кого-либо. При том, что Федос говорил всё это совершенно спокойным, беззлобным голосом.

– Чи я можу взяти та изрізати тебе усе тіло, живого місця не оставлю, – Щусь приблизился, всё ещё держа её за руку мёртвой хваткой, и поднёс нож к её лицу. Из свежего шрама, пересекавшего наискось лицо, тонкими багровыми струйками засочилась кровь. – Ну? Чого мовчишь? Різати?

Даня зажмурилась, вжалась в бортики ванны, закрылась свободной рукой.

– Н-нет... Не надо... Пожалуйста... – пробормотала она испуганно.

– Тогда скажи – тебе разве не жалко було своє тіло? Воно так много на себе пережило, твої плечі винесли стільки горя... А ти сама їх не пощадила, изрубцевала лезвиями. Його дали тебе не для цього...

Даня вдруг разозлилась. Да какого хрена ей вообще указывают, что ей делать со своим телом и как выплёскивать свою боль?!

– Моё тело, что хочу, то с ним и делаю, – злобно прошептала она неожиданно для себя. – Или скажешь, что моё тело мне не принадлежит?

Щусь отпустил её руку, убрал в сторону штык-нож, сел напротив неё.

– Я не хочу... Дивитися, як ти над собою іздеваєшься.

Даня взглянула на него. Несколько свежих шрамов... На лице, на груди, на правом плече, на бедре чуть повыше колена, под рёбрами слева. Все они было колото-резаные, как от меча. И были получены буквально в последние часы. Так что же произошло после того, как она потеряла сознание?

– А где Саша? – спросила она.

– Спить. Устав трохи, – коротко ответил Федос.

– Так на дворе же светло.

– Слухай, сама усе побачиш, – несколько раздражённо сказал он, а потом смягчился, – а пока – лежи та не о чём не думай. Мы з Нестором потім тебе усе объяснимо.

Даня откинулась на борт ванны. Господи, да что ж за хрень такая творится? Воспоминания... Они нахлынули вдруг с новой силой. Невыносимая тяжесть бытия вновь обрушилась на неё, давя на голову и плечи. В голове вновь зазвучали голоса из прошлого, вставали, будто бы наяву, картины того, что она пережила. Даня сжалась, мучительно застонав.

– Даша? Ты чого? – Федос снова приблизился к ней, взял её за плечи.

– Опять... Я опять это всё вспоминаю... – простонала Даня, зажмурившись и сжимая руками голову, точно стараясь выдавить прочь из головы этот кошмар.

Щусь притянул её к себе, обнял.

– Не думай о цем. Усе давно вже закінчилось.

– Не могу... Оно само как будто возвращается. Каждый раз...

Щусь вместе с ней прилёг на борта.

– Нестор правильно казав – тебе треба віддихнути. Бо віддихати ти довго будеш... Так треба. Ну, пішли що лі, – сказал он, поднимаясь из ванны вместе с Даней на руках и переступая через край на пол, – Ти, пади, їсти хочеш?

Даня чуть улыбнулась:

– Да, есть такое...

На душе было всё ещё тошно.

Когда они с Щусем вышли из бани – он вёл её под руки, ибо она не могла ещё сама идти из-за большой потери сил – Даня с ужасом обнаружила несколько поваленных деревьев и выжженную кое-где траву. Внутри у неё всё похолодело.

–На нас... Кто-то напал, да? – спросила она у Федоса.

Он замялся, отведя взгляд в сторону, да так, видимо, и не нашёлся, что ей ответить, потому что всё время до порога дома он молчал.

Да чего же он молчит, чёрт возьми?!... Или... Это как-то связано с ней?... Ничего непонятно.

В доме Даня бросилась к Нестору, цепляясь руками за стены, чтобы не упасть:

– Нестор, да что тут случилось, Господи?! Я от Феди даже слова добиться не могу! Хоть ты не молчи, а! – Она судорожно схватила его за плечи, заглядывая ему в глаза и чуть не плача.

– Даш... Прошу тебя, сядь и успокойся, – спокойно сказал он. – Тут ничего совсем уж страшного нет, просто... Как бы так выразиться... То, что произошло после твоей отключки – это не совсем нормально.

Даня обречённо вздохнула – да уж, умеет Батько успокоить.

Она устало опустилась на диван. Нестор протянул ей тарелку с жареной картошкой и салом:

– Ешь давай и набирайся сил. А то вы тут, в 21-м веке, все какие-то худые и нервные.

– А ты чего не ешь? – поинтересовалась в свою очередь Даня.

– Я уже ел.

– Ведь брешешь.

– Я провода по новой тянул, – мрачно отозвался Махно, неохотно принимаясь за свою порцию. – Транзисторы все погорели нахрен к тому ж, надо за новыми идти. Саша вон на чердаке с платами возится.

– Его тоже... Поранило? – Несмело спросила девушка.

– Да так, несильно. Как меня вот. Я как раз об этом начать хотел... В общем, когда ты потеряла сознание, у тебя как второе дыхание открылось, мягко говоря. Я поначалу даже не понял, что вообще произошло. Ты как начала ударами меча сыпать, я чуть с равновесия не сбился.И главное со злобой такой бьёшь, будто я тебя убить хочу. Потом вижу – у тебя с глазами что-то. Вот как закатились – радужки совсем нет. Из носа кровь пошла... Потом ты мне меч из рук выбила, я твою руку с мечом перехватил, самому чуть голову не снесло, говорю, мол, харош уже, – ты меня как не слышишь. И всё вырваться пытаешься. А я с твоей силой совладать даже не могу, еле тебя удерживаю. Уже даже не выдержал, шарахнул рукоятью меча под рёбра – тебе хоть бы что, ещё злее стала. Хорошо ребята рядом были... Но ты нам троим устроила побоище – Феде тебя очень сильным знаком пришлось вырубить, иначе бы ты нас всех тут... Того. Не убила, но покалечила бы сильно. Я сам в этом виноват – не надо было тебя доводить до такого.

Даня слушала с глазами на пол лица.

– А... Выжженная трава? Она откуда? – всё же смогла она проговорить сдавленным голосом.

– А это уж не знаю. Федя что-то в попытках защититься кастовал вроде...

– Знаками, – вставил Щусь, сидевший за столом и чистивший ствольную коробку калаша.

– Да, точно. В общем... Я, сам того не желая, разбудил в тебе то, что будить не следовало. Ты ведь про берсерков слышала?

– Ну... Да. А это тут причём?

– А при том. Берсерк, нажравшись белены али ещё какой-нибудь отравы впадает в своего рода боевой транс – боли он не чувствует, силы в нём много, повышаются выносливость, быстрота реакции. А самое главное – прёт он напролом, ничего вокруг не замечая, и убивает врага холодно и жестоко. Но это явление чисто из разряда наркотического прихода, и его действие легко ослабить, просто ударив такого берсерка чем-нибудь тяжёлым по голове либо в солнечное сплетение. У тебя всё практически тоже самое, только не от того, что ты что-то съела не то, а потому что твой организм был доведён – каюсь, не без моей помощи – до состояния, близкого к критическому. В этом критическом состоянии ты впала как раз в этот самый боевой транс. Все знаки, которыми мы тебя забрасывали, чтобы отбить твои атаки или хотя бы просто сбить тебя с ног, "отскакивали" от тебя. И если бы не один из сильнейших и вместе с тем опаснейших знаков, то вывести тебя из боевого транса не получилось бы. Благо, что мы решили не дотягивать до момента, когда уже сами будем обессилены.

– А ще самое главное – ти від знака просто втратила свідомість, на цей раз – окончательно. От нього обычно переломів багато, та и виживання... Повезе не повезе... З жодной сторони це добре, значе, тебе так просто не вб'ють при случае... А з другой, тебе тільки ім і можна становити, вось що мене пугає. Не всякій ж такім знаком володіє... – сказал Щусь, загоняя в пазы крышку ствольной коробки. – Я вмію, конечно, повернути життю, особливо коли часу ще є, бо... Подвергати тебе такому з моєї сторони... Ти мене і не пробачиш таке, наверно...

Даня уже доела ужин и молча лежала на диване, отвернувшись к стене. Нестор гремел посудой, Федос возился с автоматом, Антонов наверху чинил радио. Во всём доме повисла давящая гробовая тишина.

В голове не укладывается... Чтобы она да смогла устроить такое, пусть даже в бессознанке... Это было чересчур. А если под руку попадутся не они, уже давно перешагнувшие за порог жизни и могущие защититься, а обычные люди? У которых нет ни знаков, ни запредельной силы, ни чего-то ещё подобного? Что тогда? И как надолго её хватит? Сколько часов, а то и дней она будет нападать на всех без разбора, калечить, убивать? Что ей теперь делать с собой и с той силой, что в ней была сокрыта до сего дня, а сейчас вырвалась наружу? Заглушить, подавить в себе или попробовать обуздать, научиться контролировать? И что из этого будет проще сделать?...

Все эти мысли занимали голову Дани, пока тишину не прервал Антонов, спустившийся с чердака и заявивший о том, что новые транзисторы покупать не придётся, ибо он даже их смог починить.

– Всё в порядке, антенну тоже приладил, будет работать не хуже прежнего, – сообщил он Нестору.– Это хорошо. А то радиодетали нынче дорогие, что чем просить да унижаться, проще стырить да смотаться.

– И откуда стырить?

– Из бункеров за Старчиками.

– М-м-м, запах метана... – улыбаясь, протянул Саня. – Федь, помнишь как тогда шарахнуло? Мы с тобой аж до аэродрома самого драпали во весь опор.

– Та таке як не пам'ятати! – Усмехнулся Щусь. – Ты краще вспомни , як мы з полігонів вибралися з кулевими ранами та до дому йшли. Вось на нас людини дивилися... Як на відбитих.

– Ага, а потом в ментуру загремели все вместе на пятеро суток, во весело-то было, а! – Махно бросил на товарищей недовольный взгляд. – Ладно ты, Федя, тебе мотать срок не посчастливилось, как мне, но Саня-то... Тебе приятно что ли было опять в мусарне сидеть? Надо было быть осмотрительнее. Отсиделись бы дотемна в лесу, а в ночь бы домой пришли. Нет же, попёрлись средь бела дня, перепугали народ... Эх вы, партизаны! Вот ведь правду говорят – нет противника страшнее, чем союзник идиот...

– Да уймись ты, Несь. Постоянно одно и то же, надоело уже, – буркнул Саня.

– А как же! Не задолбаю, так замучаю.

Все трое дружно рассмеялись.

Даня лежала, слушала их и... Ей уже всё казалось каким-то незначительным, ничтожным. Какая-то там запредельная сила, Шестое чувство, да даже истина, которая помогла бы ей понять, что происходит с ней и этим миром, отчего он полниться страхом и ненавистью... Её даже не волновало, что Щусю пришлось применить против неё этот знак – иначе было бы ещё хуже. Она прекрасно всё понимала.

Она поднялась, села на диване, прислонившись к стене.

– Батько, – обратилась она к Махно, – а завтра тренировка будет?

Нестор почесал затылок, раздумывая.

– Не знаю... Может пока не стоит? Ты и для первого раза очень хорошо потренировалась... Я бы даже сказал, перетренировалась.

– Ну, тогда послезавтра.

– Это можно.

Даня встала, всё ещё слегка пошатываясь, и направилась на крыльцо.

– Ты куда? – окликнул её Антонов.

– На крыльце посидеть.

– Куртку надень! И берцы! – крикнул Нестор. – И долго не сиди, хорошо? А то простынешь, дело ведь на дождь идёт!

– Ладнось.

Даня обулась, надела куртку и вышла на крыльцо, спустилась по низеньким ступенькам и села на маленькой лавочке. Погода и правда поворачивала на дождь – вдали в красном свете закатного солнца чернели тучи, то и дело вспыхивающие молниями. Восточный ветер доносил раскаты грома.

Когда солнце уже закатилось и вокруг домика стали сгущаться сумерки, на крыльцо вышел Федос. Он остановился на ступеньках и молча смотрел на надвигающиеся тучи. Глаза источали рассеянный синий свет, тёмные кудри колыхались от ветра. Даня смотрела на него и ей всё казалось, что он сам частичка той бури, что порой приносит холодный ветер. Спокойной, но вместе с тем грозной.

Она тронула его за руку:

– Федя, садись.

Он сел рядом с ней на скамейку, всё так же молча. Даня практически кожей ощутила его внутреннее напряжение. Внутри него что-то будто бы надрывалось, истошно, оголтело, а сам он был спокоен. Слишком спокоен.

– Федь, я... – начала Даня, – я на тебя не держу обиды. Ты сделал всё, что мог.

– Даша... – Щусь крепко обнял её, прижал к себе. Голос его подрагивал от слёз. – Я ж тебе чути не... Не вбив... Та мене за таке треба...

– Не надо. А если бы я вас тут всех изранила до крайности, это было бы лучше? Иногда из двух зол приходится выбирать меньшее...

– Я знаю, знаю... Бо усе ж... Добре, що ти жива всталася. Коли б ти... Я б себе такого не пробачив. Тому що ти... Від моїх рук вмерла б... І якій я після цього Хранитель, а? И Нестор?..

Даня обняла его в ответ. Щусь ещё долго что-то говорил, но Даня уже начинала понемногу засыпать. Голос Федоса мешался с мыслями, плыл куда-то вдаль, ветер овевал лицо и голые коленки, покрытые синяками и ссадинами, которые Нестор накануне заклеивал пластырем, гремела подступающая гроза. И с первыми каплями дождя она провалилась в сон.

***

Щусь осторожно взял Дашу на руки, усадил на колени и прижал к себе. Дождь застучал клювами птиц по крыше, по доскам забора, зашуршал змейками по траве, по листьям деревьев. Огромный рыжий кот забежал галопом на крыльцо, отряхнул, забавно дрыгаясь, мокрые от дождя лапы, встряхнувшись, распушил и без того лохматую шерсть.

– Що, искупався, блохастик? – Улыбнулся Щусь и погладил кота по голове. – Так, погодка нині так і шепоче... Ну, пішли у хату, ти голодний чай.

Кот одобрительно мяукнул хриплым голосом, потёрся о ноги Федоса и забежал с ним в дом.

–Лети-и!

Эхом моих песен,

Болью и болезнью

Будь во мне!

Лети-и!

Я усталыми руками,

Хватаясь за бумагу,

Строками режу вены себе.

Капли с неба в грязь...

Капли, волочась, нагоняют меня.

Мой промокший стыд присядет у окна,

А по крышам бью-у-ут

Сотни барабанщиков дождя, –

пел Антонов чуть хриплым голосом под гитару Нестора. Последний петь особо не умел, но гитару освоил. Лишь иногда тихо подвывал поющему, если мог попасть в ноты – голоса хватало всего на одну октаву.

Федос не боялся, что Даша может проснуться – последние дни она спала как убитая – из пулемёта не разбудишь. Поэтому он совершенно спокойно разул и раздел её и уложил на диван, укрыв одеялом.

—Лети-и

В небо без крыш!

Я буду слышать, как ты молчишь

И дышишь сквозь свет.

Лети-и!

Развяжи ветер,

Переверни солнце светлой стороной ко мне!

Да, песня Верхотурова очень подходила здешним дождливым вечерам. Ведь эта музыка рождалась именно здесь, над этой рекой и в этом городе, затерянном среди густых тамбовских лесов и бескрайних полей, застрявшем во времени и пространстве, существующем одновременно здесь и по ту сторону...

Зря Паша переживал, подумал Щусь. Его песни помнят, и имя его ещё долго не сойдёт с уст людей. Возможно сейчас где-то на другом конце страны кто-то тоже слушает или поёт его песни. Мир слишком тесен, особенно для таких людей, как Верх. А его дар для него оказался сущим проклятьем...

С Пашей они познакомились вообще чисто случайно. Верх тогда только пришёл в Иной Мир, ещё ничего не понимал и очень тосковал по дому и друзьям. Встретились они возле Звёздного моря – там пересекались границы нескольких областей, но народу там бывало довольно мало. А Щусь просто любил прогуливаться по берегу, запускать по воде гальку и просто смотреть, как фосфорисцирцющие волны накатывают на берег одна за одной, омывая гальку. Здесь всегда стояла вечная ночь и лишь море освещало этот уголок Иного Мира.

***

Пока Щусь сидел на берегу и созерцал синие искорки, мельтешащие в волнах, на берегу появился человек. Невысокий, коренастый, с длинными русыми волосами ниже плеч и грустным лицом. За спиной неровно колыхались белые крылья, слегка потрёпанные ветрами. Одет он был в джинсы, майку с группой "Кино" и старую косуху, на ногах – потёртые кеды. Заметив Щуся, он подошёл к нему:

– Привет. А что это за место?

– Здрав буди, – отозвался в свою очередь Федос. – Це Звёздное море.

– Ясно...

Незнакомец коснулся рукой воды и тут же отдёрнул:

– Ледянющая, блин!

– Дык а то! Це тебе не Крим. И туда краще не лазіти – затянеть в небо. Вибратися можна, бо це дуже тяжко.

– Подожди... Там это небо что ли?

– Навроде того. Тут фізика свія, тому сложно буде разобратися.

– Ясно...

Парень сел рядом на камни, подтянул колени к груди, положил голову на руки.

– Тебе як звати?

– Паша Верхотуров. Друзья либо Пашком, либо Верхом всегда звали, – неохотно отозвался парень, глядя вдаль грустными голубыми глазами.

– А мене Феодосием Щусем звати. Для друзей просто Федя или Федос.

– Очень приятно, – улыбнулся Паша краем рта, чисто из приличия.

Потом лёг на гальку, закинув руки за голову.

– А я ведь никогда раньше на море не был... – тихо произнёс вдруг он. – Только на водохранилище нашем большом был, мы его ещё Котовским морем зовём. Но это не то всё... Вот ты мне скажи, Федя, – вдруг обратился он к Щусю, – вот почему у меня так в жизни не сложилось? Почему я вот так вот её хреново прожил?

– Прожив б хріново – тебе зараз тут не було, – ответил Федос. Что за упаднические настроения у этого парня? Вот теперь реально встал вопрос, как он сюда попал, с таким-то характером.

– Да я ж... Допился, считай, до смерти, песни вообще почти забросил. Я понимаю, может жизнь у меня была не сахар, но... Неужели я должен был оставить после себя меньше полусотни песен и уйти? Эх, дали б мне шанс прожить эту жизнь по новой, я бы не допустил тех ошибок, что совершал до этого...

Щусь задумался ненадолго, а затем сказал:

– Коли пісни гарние, то їх достатньо буде і десяти. А що, у тебе життя совсем погана була?

И тут Паша принялся рассказывать. Про семью, про неудачную любовь, про одиночество, про песни, которые ужасающим образом сбывались. Были у него и верные друзья, особенно Костя Кирпу, тоже музыкант, но... Что-то всё равно щемило в груди, затягивало в омут одиночества.

***

Когда он умер, на дворе стояла скверная погода. Несмотря на январь, лил дождь. Под ногами слякоть, липкая грязь.

На кладбище все стояли в каком-то тоскливом молчании. Васяткин отхлебнул из маленького бутылька коньяк, и проговорил неровным голосом:

– Да... Наша жизнь это очень плохой фильм, снятый очень плохим режиссёром...

Здесь стояли все, кто хоть как-то был связан с музыкой, поэзией и искусством в принципе в этом городе. Многих Паша знал лично, со многими общался. А теперь его нет. Паши нет. Да как это так вообще?! Это не укладывалось в голове ни у самого Паши, ни у, очевидно, большинства присутствующих здесь.

Он ходил между людьми, волоча за собой белые растрёпанные крылья, уже устав кричать и трясти друзей за плечи с воплями:"Да вот же я, блин! Живой! Я живой, ты слышишь меня?!". Он подошёл к своей маме, встал прямо перед ней и положил ей руки на плечи.

– Мама... Ну хоть ты на меня взгляни. Ты же знаешь, что я сейчас здесь. Ма-ам? – Он попытался заглянуть ей в глаза, спрятанные под тёмными ресницами.

Женщина вдруг вскинула глаза и уставилась ими прямо на Пашу. И наконец на душе у него потеплело. Он обнял её.

– Спасибо, мам. Я всегда знал, что ты меня слышишь.

Стоявший рядом отец Кости Кирпу спросил:

– Надя... Что случилось?

– Не знаю... – ответила она нерешительно. – Но... Меня как обнял кто.

– Значит, это Паша, – сказал Олег Олегович.

– Ты правда так думаешь?

– Ну а кто это ещё может быть?

– И правда...

Паша снова подошёл к Косте. Тот был всё ещё в каком-то потеряно-убитом состоянии. Паша снова потряс его за плечо:

– Костя, Кос! Ты не падай духом только мне тут, слышишь? Нельзя раскисать! И всем скажи, чтобы не кисли. Ко-ос?

Костя как будто бы что-то чувствовал, но явно не мог понять, что и откуда.

Паша ещё раз обвёл взглядом всех собравшихся, отошёл к одной из недавних могил, сел там на лавочку и, закурив, смотрел, как гроб с его телом опускают в могилу.

– Да уж, никогда не думал, что буду видеть собственные похороны... – мрачно усмехнулся он, выпуская клуб синевато-серого дыма.

– Павел Верхотуров? – спросил кто-то за его спиной.

– Ну я, – отозвался Паша, не оборачиваясь.

– Я за вами.

– Как? Уже? – Паша всё-таки обернулся.

Позади него стоял высокий человек в иссине-чёрном балахоне с капюшоном и такими же шестью крыльями за спиной. От него не веяло чем-то неприятным, он казался даже родным, но скорее как батя, который пятнадцать лет назад ушёл за хлебом и больше не появлялся, а тут вдруг решил вернуться.

– А вы... Кто вообще? – спросил Паша недоверчиво.

Незнакомец чуть улыбнулся из-под капюшона:

– Ангел Смерти.

– Очень миленько, блин... – вздохнул Паша. – А я-то уж думал, что у вас тут того... Своим ходом добираться придётся.

– Мы обычно всех сопровождаем.

– И куда мне теперь? Стопудов ведь в ад, я ж пил.

– Почему же? – Ангел достал из кармана что-то вроде записной книжки, раскрыл её, пошарил по страничкам взглядом. – Вам не в ад, это уж точно. В ад это немного к другим ребятам был бы разговор. А если уж меня к вам направили, значит всё в порядке. Да и есть грехи и похуже. Ваше пьянство – это ещё цветочки. На моей практике попадались случаи и хуже.Паша докурил сигарету, которая вдруг тут же рассыпалась в пепел, встал и глянул на Ангел Смерти:

– Можно я хоть... Попрощаюсь?

Ангел лишь кивнул.

Верх направился к толпе. Он по очереди подходил к каждому и обнимал, говоря:

– Не грусти, скоро увидимся.

Последним человеком, к которому он подошёл, была его мама – с ней он хотел попрощаться особо. Точно бы она могла его слышать, он, слегка кашлянув, начал, слегка запинаясь, и от того чувствуя себя лет на 30 младше:

– Мама... Я... Очень тебя люблю. И я безмерно тебе благодарен... За всё. Прости меня за то, что я... Был таким. Что пил. Что когда-то мог с тобой поругаться, – голос предательски задрожала от слёз. – Не должны родители хоронить своих детей, не должны... Если бы я мог что-то изменить – я бы с радостью изменил. Но... Получилось так, как получилось. Но ты для меня навсегда останешься самым замечательным человеком на свете. Ты – самая лучшая мама, – закончил он и обнял её на прощание, крепко-крепко, как не обнимал ещё никогда, и, несмотря на то, что он улыбался, по щекам его текли слёзы.

Закончив прощаться, он пошёл к Ангелу, украдкой утирая слёзы. Подойдя, он, чуть улыбнувшись краешком рта, сказал:

– Ну что, крыластый, пошли, что ли?

– Пожалуй. Расправляйте крылья.

– В смысле? Они меня поднимут разве? – Паша развернул крылья и недоверчиво посмотрел на держащиеся на честном слове перья.

– Поднимут. Они старые, зато проверены временем.

– Здорово, ёпрст... Ещё и крылья б/ушные, – буркнул Верх и всё-таки сделал несколько сильных взмахов.

Крылья, к его удивлению, вдруг подняли его от земли и даже не развалились, как советский магнитофон, который они с друзьями когда-то пытались привести в порядок из убитого временем состояния.

– О-ого! Нихрена се! – восхищённо воскликнул он. Сразу почему-то вспомнилась песня Агаты Кристи про ковёр-вертолёт...

– Ну, вижу вы в состоянии начать полёт, – крылатый провожатый тоже взмахнул всеми шестью крылья и взвился в воздух. – Следуйте за мной!

Паша обернулся, в последний раз взглянул на людей – они стояли всё так же молча и смотрели на то, как закапывают могилу.

– Прощайте! Мы с вами ещё встретимся! – крикнул он им сверху, и взмахивая крыльями, взлетел ввысь, и, описав круг над толпой, полетел вслед за проводником, оставляя после себя лишь несколько белоснежных перьев, выпавших из крыл и оставшихся лежать на жухлой, сырой траве.

***

А дальше был долгий разговор.

С новыми людьми всегда так было – заговариваешься где-то на часов пять, а то и шесть. Словно старые друзья, которые давно не виделись, обсуждаете прошедшие годы, политику, смеётесь над чем попало.

Это было так давно... Целых 7 лет назад... Щусь лежал рядом с мирно спящей Дашей и даже поверить в это не мог. За 7 лет столькое из того, что рассказывал Паша, так сильно изменилось... Практически до неузнаваемости. А этот городок как стоял, так и стоит, храня в себе дух времени 50-летней давности. Кое-что, может, и поменялось, но общая атмосфера города, будто застрявшего во времени, никуда не исчезла. А от современных, недавно возведённых построек он выглядел ещё более неестественным. И ощущение какого-то будто бы проклятья витало в воздухе, сочилось по трубах, притаилось в подвалах и на чердаках.

А где-то в подвальных помещениях заброшенной макаронной фабрики были спрятаны Часы – инструмент для перехода между нынешним миром и Ка'тугой – то, что Даша принимала за слишком реалистичные сны. Катуга – та самая иная реальность, о которой говорил Нестор. Откуда только у девушки была связь с Часами – Щусь не знал. И есть ли эта связь у кого-то ещё из местных – тоже.

Из раздумий его вывел голос Нестора:

– Федя, мы с Саней к Евгену пойдём. Ты с нами?

– Ні, я щось не в настрої. Я з Дашей встануся.

– Хорошо. А котейка... Теперь у нас живёт?

– Він считає, що так, – улыбнулся Федос.

Кот фыркнул, и демонстративно уселся у двери на улицу, точно ожидая Нестора и Саню.

– С нами пойдёт, – рассмеялся Антонов. – Хорошенькая компания выйдет – три мужика и два кота. Только Евгенев Мурзик вряд ли обрадуется гостям.

– Да ну, Мурзик Божий одуванчик, – заверил Нестор, накидывая на плечи куртку. – Ну, мы пошли. Вернёмся к обеду.

– Тільки не нажритесь в усмерть, – мрачно пошутил Щусь.

– Да хрен те на плечи за такие речи! – буркнул на прощание Антонов. Нестор лишь усмехнулся.

Троица вышла из дома. Постепенно их голоса, в том числе и голос кота, который Антонов переводил на человеческий, ибо знал язык кошачьих в идеале, отдалялись и тонули в ночной тиши.

Щусь погасил свет, разделся и снова лёг на диван. Темно и тепло. От стен пахнет свежей древесиной. Где-то под потолком шуршат крыльями мотыльки. Федос заметил странное свечение в углу над изголовьем дивана. Поднявшись, он увидел стайку светлячков, забившихся в щель. Он протянул руку, взял нескольких.

– Гарный знак, – улыбнулся он.

Светляки вспорхнули с его руки, расселись по стене и потолку. Он снова лёг, глядя на них из-под полусомкнутых век. Светлячки двигались, расползались по потолку, словно живые звёзды.

По уставшим мышцам разливается, змеится приятная одеревенелость, свежие раны начинает слегка тянуть. Шрам на лице снова кровит. Федос касается его пальцами и шепчет заговор на кровь. Заговоры всегда помогали – кровь унималась почти сразу же.

Заговаривать раны его ещё совсем давно кто-то научил, он уже и не мог вспомнить имя того человека. А потом на войне не раз это выручало – и товарищей, и его самого. Чтобы заговор работал – профессионалом быть не нужно, тут у каждого человека получится. Лишь последнее ранение не удалось заговорить – слишком сильно его тогда шарахнуло.

Ослепительное солнце, окрашенное огненными облаками синее-синее небо, пряные запахи трав... Последний, самый прекрасный закат в его жизни. Он лежал с ранами в шее и груди, чувствовал, как кровь толчками вытекает из тела, которое с каждой секундой становилось всё легче и тяжелее одновременно. Товарищи пытались привести его в чувство, что-то кричали, а у него были лишь силы улыбнуться в последний раз, сквозь слёзы и понемногу отступающую боль. Крики, выстрелы, гул, ржание коней – всё смешалось в адскую симфонию, гремело, вопило, гудело, звякало огромным, неизбежным шагом смерти... А потом вдруг разом стихло вместе с болью и тяжестью.Перед глазами пронеслась вся его жизнь, все его недолгие, но яркие 27 лет – детство, мама, старый друг Серёга, родное село, жена Наташа и свадьба с ней, море, корабли, объвление о Второй Отечественной, две революции, товарищи с Балтфлота, снова родное село, сын Гришка, партизанская война с немцами, встреча и дружба с Нестором, с Никифоровой, с Галей, переговоры с красными, убийство Григорьева, броневики, тачанки, предательства большевиков, долгие и изнурительные бои... Всё это за пару секунд пронеслось перед глазами, пестря красками, звуками, запахами...

Пустота. Не душно, не холодно. Щусь протянул руку вперёд – ничего. Он отчётливо видел себя, свою руку, а вокруг была кромешная чернота.

– Де ж я? – проговорил он.

Вокруг было так тихо, что он слышал собственное дыхание и пульс. Он стоял крепко на ногах, хотя под ними тоже была пустота.

– Це і є... Кінець, так? – спросил он непонятно у кого. – Це і є то, що чекає кожну людину після смерті?

Он сел, обхватил руками колени. Не было тоски, страха, изумления – не было ничего. Только холодная, как сталь клинка, мысль:"Ну вось я і вмер...".

Неизвестно, сколько он так сидел, прежде чем в его голове не появились слова:"Треба іти. Вставати та іти, неважливо, куди. Иначе це добром не кінчиться". Федос тяжело вздохнул, поднимаясь. Постояв немного, несмело зашагал вперёд. Он всё шёл и шёл, пока вдруг не вспомнил:"Точно! В мене ж є Синее Пламя! Може воно мене допоможе...". Щусь вытянул вперёд руку. На ладони вспыхнули синие языки огня. Он так и шёл, держа впереди руку с Пламенем, пока впереди не забрезжил свет далёких звёзд. А потом... Пустота треснула и рассыпалась осколками разбитого стекла. Под ногами – поле с белыми светящимися цветами, над головой звёздное небо, переливающееся потоками разноцветного света, походившими на северное сияние, а всего в шагах двадцати от него прямо перед ним...

Щусь открыл глаза, проснувшись. В окно едва-едва брезжил рассвет. Утренний холодок гулял по дому. На улице пели последние не улетевшие птицы.

– Знову цей сон... – Федос отёр рукой лицо. На глаза опять за время сна навернулись слёзы.

Всякий раз, когда Щусь видел этот сон, он обрывался на одном и том же месте. И лица того, кто первый встретил его там, за горизонтами бытия, он не помнил. И того, что было потом. Помнил лишь, как очнулся в солнечном поле возле речки, а там его нашёл брат Нестора, Савва. С тех пор, когда прошло так много времени, он так и не вспомнил ни внешности, ни имени первого встреченного им человека на том свете. Человека ли?...

Щусь посмотрел на Дашу. Девушка спала рядом, завернувшись в одеяло. Кудри растеклись по подушке ржавыми ручейками. Тёмные круги под глазами на бледном веснушчатом лице так и не сошли за эти три дня.

Федос придвинулся к ней ближе, обнял одной рукой, долго смотрел на сомкнутые ресницы и веснушки. До полного рассвета ещё было далеко...

Глава 3 - Город под серым небом

***

Прошёл месяц.

Задули холодные ноябрьские ветры, по утрам иней орошал поникшую траву и низкие деревца вишен и сирени, за ночь по берегам Цну и городские лужицы прихватывал тонкий ледок. Деревья сбросили пёстрые одеяния из листвы и теперь стояли, щетинясь голыми ветками навстречу приближающейся зиме. Бездомные коты и псы щемились по тёплым углам, поближе к человеку. Да и люди жались друг к другу, несли в гости варенье, кипятили литрами воду на горячий чай, собирались вместе. Холод объединял, сплачивал, напоминал о ценности тепла.

И где-то в маленьком домике на отшибе городка тоже концентрировалось тепло, столь нетипичное для дачных секторов и СНТ в такое время. Поленица выросла за месяц почти вчетверо, печурка топилась круглые сутки. Огород на даче, которая была за Дашей, был уже в конец убран и приготовлен к зиме ещё с начала октября. Все трое готовились к зиме, которая обещала быть суровее, чем предыдущие пять зим вместе взятых.

– У нас ведь как ковид начался, так морозы за -20 и стукнули, – рассказывала Даша, пришивая на куртку Нестора тёплый воротник из овчины. – До того вообще тёплые были зимы, порой даже снега не было, года три так точно. И снега было много, чуть ли не по колено. А прошлая зима что-то совсем сплоховала. Да и весна была... Не айс. Как и прошлая. Я такого ещё не припомню. Жимолость, клубнику, крыжовник – ну всё, вот как есть, холодами побило. Опять только картошка и помидоры с кабачками, да смородина...

– Да у вас взагалі какая-то хрень с климатом, – отозвался Нестор, загоняя вату в щели между оконными рами, – вот у нас зимы были – по -30, лёд на реке вставал за сутки-двое. А на третьи мы уже по нему во всю катались. Ледоход начинался в конце марта - начале апреля, а совсем тепло становилось только уже к маю.

– Вось пам'ятаю, ми з Серёгой в цей самий льодохід-то и уплили аж чути лі не у Покровку, – улыбнулся Федос, припоминая лихие юношеские годы. – Захотілося на льдине сплавати. Вось и поплавали... І що саме головне – чудом якимсь ко дну не пішли! Ох і получили ми по повной программе, коли до дому повернулися...

Нестор фыркнул. Федя вечно находил приключения на свою задницу, а в годы своей юности вообще из передряг не вылазил. Где только он их находил – одному Богу ведомо. За ним шла слава охочего до драк хлопца, который обид никому не прощал и за себя и товарищей стоял горой.

А уж в годы войны...

Махно по злости его хотел несколько раз расстрелять лично за дикие выходки, но рука не поднималась на верного товарища – было в нём что-то такое, что было жалко потерять навсегда. Хоть и бывал он порой жестоким до крайности, но внутри у него теплилось чуткое сердце. Когда Щусь улыбался, он весь аж светился, становился солнечным, в глубине синих глаз начинали мерцать искорки, как звёздочки на ночном небе, – и плевать уже становилось и на ранения, и на неудачи в боях, и на белых с коммунистами... На всё.

А как ценил Щусь неподдельную, чистую, искреннюю дружбу – вряд ли кто-то ещё так умел её ценить. Нестор всегда видел в нём настоящего товарища – он поддерживал даже самые его безумные, на первый взгляд, решения, но и против говорил, если был с чем-то не согласен. Не боялся. Никого и ничего не боялся.

И всегда был рядом. Бывало, делили они одну кружку крепкого горького чая на двоих, спали спина к спине в крохотной землянке, курили одну на двоих папироску... Как и с Каретником, Лютым, Лепетченко и другими товарищами.

Когда уже на том свете Нестор встретился с Володей Высоцким, и тот спел ему свою песню "Он не вернулся из боя", тогда только и понял, что с ним случалось, когда долетала ястребом до него очередная весть о смерти товарища...

"Нынче вырвалась, словно из плена, весна –

По ошибке окликнул его я:

"Друг, оставь покурить!", а в ответ – тишина.

Он вчера не вернулся из боя."

"Нам и места в землянке хватало вполне,Нам и время текло для обоих.

Всё теперь – одному. Только кажется мне –

Это я не вернулся из боя."

Но вот в смерть Щуся он не мог поверить долго. Да не мог же он, чёрти побери, уйти вот так! Столько раз выходил из боя без единой царапины, как заговорённый, столько раз обманывал смерть, а тут... Не смог. Свинцовые пташки, насланные смертью, разорвали тело, пронзили насквозь сердце. Смерть Феди стала последней каплей, и тогда Нестор возненавидел большевиков, окончательно, на всю жизнь. Да и до сих пор не простил им того, что они творили в те годы. Хотя прошло много времени, и многое он переосмыслил за это самое время, но... Старые раны на сердце так и не зажили.

Такое не прощается, даже спустя сотню лет, спустя две сотни лет, да даже спустя тысячу лет... Как сейчас говорят про зверства нацистов? "Без срока давности"? Вот и зверства большевистской власти для Махно, как и для его товарищей, были без срока давности. И Нестор очень был рад, когда Володя рассказал ему, что изучал архивы и понял, что всё, что говорили о повстанцах в Союзе, было ложью, и как он с другом-режиссёром хотел снять фильм про реальных махновцев... Это значило, что если уж хоть один знает, как всё было на самом деле, значит есть и другие, кто тоже это знают правду.

– Давид хотел даже, чтобы я вас в этой картине сыграл... – неловко улыбался бард, рассказывая о неснятом фильме. – А в конце спел "Охоту на волков". Жаль не сбылись наши планы. Хотя, сомневаюсь, что фильм бы на экраны пропустили – слишком это опасно было б для партии...

***

Федос зашёл в хату с охапкой дров в руках, подкинул пару поленьев в печку. Огонь загорелся ещё жарче. Нестор снял свитер – по спине уже стекал пот. В доме было тепло, как летом в Крыму. А вот с щелей на окне неприятно сквозило. Поэтому он напихивал ваты от души, чтобы даже тонкая струйка холодка не проникла помещение. Сквозняков он терпеть не мог чисто по старой привычке, когда ещё болел туберкулёзом и, живя в Париже, так же дотошно конопатил все щели на оконных рамах, когда температура воздуха на улице падала ниже 5 градусов тепла, на что Галина всегда закатывала глаза и тихо бухтела:

– Опять всю вату извёл... Чёрта с два на тебя напасёшься, ипохондрик ты недоделанный!

– Гальк, не урчи. Я не ипохондрик. Просто болеть не люблю. У меня же лёгкое...

– А, точно, лёгкое. И туберкулёз, – вздохнула Галя.

– И туберкулёз.

– И голова...

– И голова.

– Без мозгов.

– Без моз... Что?!

Махно слегка улыбнулся, вспоминая эти шуточки. Галя иногда подтрунивала над ним – не со зла, скорее хотела поднять ему настроение, когда он сидел с мрачным сосредоточенным лицом. Они всегда жили душа в душу, редко, почти никогда не ругались... Только Нестор всё время чувствовал на себе вину за нелёгкую жизнь, выпавшую на долю его любимой жены. "Из-за меня тебе так..." – сказал он ей как-то.

Вообще он с ней в основном молчал. Хотя им и не нужны слова, чтобы друг друга понимать. "С полу слова, с полу взгляда" – это вот про них. И когда случилась история с Алым Цветком, Галя тоже всё сразу поняла. Отчитывать она его не стала, ругаться тоже, просто смотрела на него с выражением "Во дурак...". Так они и играли в гляделки на протяжении часов двух, а то и трёх.

– Ну, Ленк, – сказал Нестор сидевшей всё это время рядом дочери, – дурак твой батя. Мама так считает.

– Я просто похлопаю, – ответила Лена. Да уж, сарказм – это у них семейное.

Провожала его Галина без особых эмоций, только крепко обняла и попросила:

– Будь осторожен, я тебя прошу.

– Говоришь так, как будто у нас грудной ребёнок и квартира в ипотеку, – отшутился Махно с серьёзным видом.

Галя прыснула со смеху, да и он тоже не сдержался.

– А я для вас шутка что ли? – насупилась Лена.

– Ты не шутка. Ты наша песня, – рассмеялся Нестор и обнял дочь, потрепав по голове.

***

Днём Нестор вышел в город. Он стал каким-то серым и холодным, каким не был даже в пасмурные февральские дни. Скачковка, гаражи, Набережная, сквер с памятником Маркса... Да, этот бородатый хрен ещё стоял на постаменте со времён СССР. Странно, что не Ленин. Или Сталин...

Где-то у Дворца Пионеров стоял бюст Котовского... Чушь какая... Ставить памятник бандиту! А Гришка был тот ещё гад. От бандитов переметнулся к большевикам, и с ними уже начал мордовать крестьянство, а заодно и рабочих немного – ну так, для острастки. А если вспомнить, что он, а до него продотряды, творил здесь, в далёком 1920-м... Мороз по коже. Антоновское восстание – страшнее, чем то, что было тогда, только в самых страшных кошмарах... Особенно рассказы самого Антонова... Вспоминать тошно.

Пока Нестор стоял и мрачно смотрел в глаза неживому Марксу снизу вверх, подбирая в голове чуть более цензурные, чем мат, слова, захотелось сидра. Он зашёл в стоявшую рядом "Пятёрочку", взял жестяную банку и направился к кассе, где начинался какой-то кипиш.

– Ну дык вы мне продайте по этой цене, что на ценнике! – гремел какой-то здоровенный полупьяный хрен на молоденькую кассиршу.

– Мужчина, вы понимаете, что мне из своего кошелька доплачивать придётся? – слегка напугано щебетала в ответ девушка.

– Да мне похую! Делай, как мне надо!

– Но у меня у самой денег почти нет... – девчонка была готова расплакаться.

– Я повторяю – мне похую!

"Покарай его святая..." – подумал про себя Нестор, закипая окончательно. Поставил на кассу банку сидра и бросил кассирше:

– Барышня, покараульте сидр, пожалуйста.

Молча он вытолкал мужика из магазина и уже за зданием хорошенько отпинал, засадив предварительно в ухо.

– Ты ей хер ли нервы трепешь, паскуда? Она и так там по 12 часов стоит, ни пожрать, ни посрать нормально, а тут ты со своими претензиями! Сам не работаешь нихуя, а другой человек, значит, из-за тебя свои последние деньги отдавать должен?! Ты не многого ли о себе возомнил, сучий сын? – Нестор так был зол, что уже не сдерживал себя и ругался, что называется, от души.

– Да я на тебя заяву напишу! – орал мужик в ответ.

– Да пиши, Бога ради! Пугает он меня... – Нестор заприметил уже затормозившую неподалёку машину росгвардии и вышедщих из неё ментов. – Вот к ним иди прям щас и пиши!

– Что, Ерёмин, опять буяним? – спросил у побитого подошедший к ним лейтенант, по виду ровесник Махно.

– Начальник, да это он меня... – принялся было Ерёмин, но лейтёха его оборвал:

– А то я не знаю! Рассказывай больше! – и уже к Нестору: – Мы тут по вызову приехали...

– Да я в курсе. А щас заяву на меня написать хочет. Ну, я его помудохал малость.

– Ну ладно уж, разберёмся.

Ерёмина скрутили и увели в машину. Жаль, не надолго садят таких – на 15 суток. Нестор хоть и не любил полицаев, но про себя отметил, что в этом городе они прекрасно справляются со своей работой и не превышают данных им полномочий. Единственные адекваты на его памяти. Даже когда в графе места рождения в паспорте увидели Харьков, то не принялись с подозрением расспрашивать о политической ориентации, хотя в других городах области это было повально везде. Лишь сочувственно смотрели на старый шрам.

– Чечня? – спросили его как-то раз.

– Она самая. Вторая Чеченская, – ответил он.

И не слукавил: побывать в Чечне во время боевых действий ему доводилось и не раз, но то уже совсем другая история, мутная даже для него самого. Поэтому Чечнёй он мог отбрехаться и про шрамы, и про контузии.

Главной проблемой ментов здесь были алкоголики и дебоширы, коих было не много, но и не мало, о политических же взглядах здесь не считали нужным спрашивать. Интересовались больше, а нет ли проблем с алкоголем и запрещёнкой, были ли статьи 115 и 105. Будто бы шла совершенно обычная мирная жизнь, и война не надвигалась на них, с каждым днём всё больше ускоряя свой гибельный шаг.Нестор вернулся в магазин, заплатил за сидр и, выйдя, направился в южную часть города, минуя улицы, частный сектор и санаторий.

Ноги вели его сами куда-то в лес, где, по рассказам Федоса, стояла какая-то заброшенная фабрика. Макаронка, как её в народе называли. На тропе встречались люди, гулявшие здесь и по одному, и по двое. С завода уже громко бухало, заставляя невольно вздрагивать. Звуки взрывов мешались с птичьим пением, шумом ветвей и шуршанием подошв по остаткам асфальтовой дороги. В руке булькала наполовину полная банка сидра, холодные потоки воздуха иногда вздымали полы длинного плаща.

Из-за ветвей показались кирпичные стены. Через минуту Нестор вышел к высокому краснокирпичному зданию, отделанному плиткой с северного торца. Западная стена выгорела в пожаре из красного в охристый, у подножья её земля обуглилась, почти во всех окнах были выбиты стёкла. У северного торца порушенные гаражные помещения, поросшие молодыми берёзками. Здание фабрики молчаливо-величественно высилось над землёй. От этого места веяло чем-то странным – ни мистикой, ни смертью, а скорее... Спокойствием? Очень странно.

Нестор прошёлся вдоль западной стены. Обнаружил обрушившиеся потолки наружных подвальных помещений – скорее всего что-то вроде водопровода или канализации, ибо они выходили к реке, которая протекала тут же, за таким же, как и сама фабрика, краснокирпичным забором. Под ногами змеились бесчисленные метры колючей проволоки. Нестор пробрался к водоёму через заросли, остановился и присел на корточки на развалинах забора. Ветер неловко всколыхнул полуседые пряди волос.

От этого города веяло обречённостью. Люди свыклись с мыслью о скорой катастрофе и просто ждали. Ждали часа, когда на землю обрушаться снаряды. Со снарядами ничего не поделаешь, а вот с людьми... Приди бы сюда пять дивизий – местные не сдали б свой город без боя и осады.

Спустя пару месяцев, как они с Щусем приехали сюда, на въездах и выездах из города установили КПП. За городом рылись окопы, в лесах сооружались блиндажи. Землянок, мастерски замаскированных в кустах и высокой лесной траве, было вырыто бесчисленное множество. А люди мёрли здесь толпами – не от снарядов, не от поветрия и не от тяжкого труда. Здесь было замешано что-то потусторонее, нездешнее.

Капкан какой-то – война и мистика. Здесь то дождей ждут неделями, то в один момент обрушиваются бешеные бури. Днём тишина и спокойствие, а ночью нет-нет да и дзынькнет по телеграфу сообщение о воздушной тревоге и завоет леденящим душу аккордом, как бы невзначай, сирена. И так далее...Живёшь и не ведаешь, от чего кони двинешь.

"Удивительная, блять, жизнь..."

Между тем ветер усилился, загнал по небу низкие, точно налитые свинцом, тучи. Нестор встал и пошёл в здание, где была возможность укрыться от ветров. Чиркнул спичками, закурил папиросу, затянувшись, выпустил в воздух клуб сизого дыма. На этот раз махорка. Горьковатая, ядрёная, напоминающая о солнечном лете. Раньше гимнастёрка только этим запахом и была пропитана насквозь...

Тренировать Дашу оказалось делом довольно сложным. Отсутствие базовой физической подготовки на протяжении нескольких лет брало своё и давало не очень хорошие результаты, как и отсутствие банальной самодисциплины. Нестор, конечно, понимал – Даша не в кадетке училась, да и спорт ей был противопоказан врачами. Последнее он считал несусветной глупостью – плохая физическая форма ужасно влияло на и без того плохое зрение, а плюсом ко всему слабели сосуды и сердце, объём лёгких сокращался. Девушке категорически не хватало силы, в то время как выносливость и ловкость были на довольно хороших показателях. Сила в состоянии боевого транса в счёт не шла – тут у любого все показатели будут зашкаливать. Хотя вот фланкировка с топорами ей давалась вообще без проблем. Может и стоит её обучать сражаться именно на топорах?... Всё-таки стоит – этот вид оружия ей самой привычнее да и к тому же убойности у него больше.

Решено – сегодняшняя вечерняя тренировка пройдёт на топорах.

А пока...

Послышался звук шуршания битых кирпичей. Нестор напрягся – что-то ему не понравилась тональность шуршания. Уж больно враждебная. Он зацепился пальцами за стену и подошвой берца, и, оттолкнувшись свободной ногой от пола, рывком запрыгнул и уселся на подоконнике окна на третьем этаже. Отсюда всё было видно как нельзя лучше.

Шаги перешли с улицы в здание, и в одном из дверных проёмов показалось человек пять, не меньше. Все они были одеты по спортивному и одновременно неряшливо. На вид им всем было лет по двадцать – двадцать пять. И веяло от них явно не желанием вежливо попросить прикура.

– Да здесь он, сюда заходил минут десять назад.

– Ну и хуле? Нет тут его!

– Да сныкался где и сидит, ебать.

– Э! Выходи нах! Дело есть!

– Ща мы ему ебальник на сторону свернём...

Нестор понял, что это они про него. Но он продолжал молча сидеть, свесив одну ногу, и следить за шпаной. Их было немного – пятеро парней и три девушки. Как раз из тех, кому Даша набила морду.

Компания зашла в здание, стала шарить по углам, выискивая его. Заглядывали за порушенные стены, в подвальные помещения, шарились по закуткам, только вот никому в голову не приходило поднять глаза наверх... В это время Махно тихонечко поднялся в проёме окна и переступил на стену. У него возникла идея немного подшутить над ребятнёй, а заодно и вспомнить, какого это – ощущать сбой в вестибулярке. Бесшумно он дошёл до стыка стены и потолка и перешагнул на на старую железную балку крыши и прошёл до середины. Та печально скрипнула, с неё посыпались ещё оставшиеся от деревянных досок щепки. Нестор увидел, как ребята остановились и испуганно напряглись, и беззвучно усмехнулся.

– Эт чё было?! – растерянно спросила одна из девушек.

– Можт птица какая-то? – предположил один из парней.

– Ага, ты где у нас таких огромных птиц видел, ёбна рот? – отозвался другой.

– Ну, или... Здание ж старое ебать... Крыша может рухнуть...

– Да ладно вы, нихуя она не рухнет! – ободрил их уже двугой парень и обернулся на звук, – Наверняка, как сказал Серый, это пти... ...чка....

– Лёх, ты ч... НИХУЯСЕБЕ! – Обернулась одна из девушек.

Теперь уже все оставшиеся обернулись и увидели Нестора, стоявшего на потолке вверх ногами и едва сдерживающего смех.

Он затянулся последний раз и бросил папиросу. Та полетела вниз, на пол, чиркнулась гильзой по кирпичам, прямо у ног одного из парней. Лица у всех были, мягко скажем, удивлённые – разинутые рты и глаза по пять копеек.

– Ну и кому вы там, я извиняюсь, ебальник хотели на сторону свернуть? – спросил Нестор, чуть злобно ухмыляясь и закуривая вторую папиросу. Он говорил медленно, с расстановкой. – Уж не мне ли? И за что, собственно?

Он всё ещё стояли, потеряв дар речи.

– Значица молчим... – Нестор тоже ненадолго, всего на несколько секунд, приумолк. М-да, хотел просто пошутить, но сейчас голос Всевышнего прозвучал его в голове:"Ну, коль уж ты здесь... Преподай им хороший урок, Нестор, да так, чтобы до самых далёких закутков их душ дошло". Нестор едва слышно ответил:"Да, Господи", а потом распустил из-за спины огромные чёрные крылья и продолжил, уже не своим, искажённым голосом: – А я, впрочем, знаю. Вам просто нравится. Нравится унижать слабого, нравится слушать мольбы о пощаде, нравится видеть страх в чужих глазах и всё прочее. Потому что сами вы внутри – слабаки, размазня. До того слабаки, что не чураетесь кидаться с кулаками даже на людей в возрасте. Я понимаю, конечно, – тяжёлое детство, проблемы в отношениях с родителями и совсем беда в плане учёбы. А кто-то просто таким подонком родился. Правда, есть те, кому пришлось ещё хуже, чем вам, только они не растеряли всё человеческое, как это сделали вы. Это я всё, собственно, к чему, мальчики и девочки... Даже на таких, как вы, найдётся сила посильней, ибо судьба склонна наказывать тех, кто ошибочно ставит себя выше других. И ни единая ваша "психологическая травма", как сейчас любят говорить, не является оправданием вашим гнусным поступкам. И ничто не даёт вам права так издеваться над более слабыми и беззащитными, не только людьми, но и бессловесными тварями. Кто из вас замучил до смерти щенят той собаки, что ей просто не нравилась? Ты же ведь, Соньк? Ну, не отворачивайся, смотри мне в глаза. Так вот, я жалею, что остановил тогда Дашу, и она просто разбила тебе лицо, а не сломала руки. И жаль, что старшие не поверили её словам. А ты, Серёга? Ты топил котят, пока их мама-кошка кидалась на тебя, а ты отпихивал её ногой... Потом ты и её утопил. Жаль, тебя не утопили после этого на речке – Высшие Силы к тебе были благосклонны, но, как оказалось, зря. Сколько лет прошло с тех пор? Всего лишь пять? Не кажется странным, что все эти пять лет в твоей жизни всё идёт по одному месту? За убитую кошку человека будут семь лет преследовать несчастья. Сколько лет несчастий отмерено тебе – считай сам. Там не то, что на одну – на три жизни вперёд ты себе всё колесо Сансары изгадил... Кто-то из вас вообще превзошёл по жестокости чуть ли не самих иркутских молоточников – наживую препарирует котят и щенят. Женя, простирни кроссовки получше – как бы мать кровь не обнаружила на подошве. Что, удивляешься, откуда я знаю? Да как же тут не знать, когда твой Ангел-Хранитель, приставленный к тебе с рождения, часами плакался мне в плечо, что ничего с тобой поделать не может? Или ты думаешь, что раз рядом никого не видно и ты один в подвале, то об этом никто не узнает? Ошибаешься. Там, – Нестор указал на небо, – о вас знают всё. И если уж вы так хотите, убивать – идите на войну. Только там вас в первом же бою и прикончат. А оно, знаете, и лучше – больше вы ни чьих жизней не отнимете. И ещё... Взгляните-ка себе под ноги. – Кто-то из шпаны посмотрел себе под ноги. Чьё-то лицо исказил страх, кто-то закричал, точно в припадке, кто-то от страха не смог вымолвить ни слова и упал на колени, точно бы в зеркале увидел своё искажённое лицо. Нестор продолжал: – Что, нравится? Это ваши души. Изуродованные вашей же жестокостью и ненавистью. Именно такими вы предстанете во время, как это называет Иоанн Богослов, Страшного Суда. И по вашим душам всё будет ясно даже слепому...

Нестор говорил и чувствовал, как полыхают синими огнями его глаза, как крылья угрожающе простираются по стенам, закрывая этим сбившимся в кучку подросткам все пути отступления, как колышутся от энергетических волн пряди волос и одежда. Он знал, как устрашающе выглядит сейчас. В глазах подростков он видел страх, у кого-то и слёзы, чувствовал, как ужас, такой холодный и липкий, растекается по их лёгким, но жалости к ним он не испытывал. Наконец ему надоело стоять на потолке, и он, взмахнув крыльями, переместился совсем близко к уже было обезумевшему от страха молодняку, на стену, к которой все они прижимались, и, нависнув над ними сверху чуть ли не вплотную, продолжил, пепеля их взглядом:

– Хотя... Даже у таких законченных ублюдков, как вы, есть шанс избежать лютой смерти, которая каждому из вас предначертана – бросить свои чёрные дела, закинуть куда подальше ножи и кастеты, пойти лечиться к психиатру и заслужить прощения от тех, над кем вы всё это время измывались, а там уж и кто знает, – может, и Наверху вас простят... Если кто-то из вас считает себя сильным – пусть встанет на истинный путь, признав свои грехи и начав исцеление, или будет вечно мучиться до конца своих дней и после смерти. Путь этот сложный, и не всякий простит вам ваши грехи. Но это – ваш последний шанс вернуть себе человеческий облик. А уж воспользоваться им или сразу вскрыть себе вены – свободный выбор каждого из вас.

В здании повисла гробовая тишина. Было слышно только, как колышутся огромные чёрные крылья да дождь тихонько моросит снаружи.

Махно помолчал ещё немного, глядя в наполненные слезами глаза подростков, а затем произнёс:

– Мы с вами ещё встретимся. А пока... Помните, что я вам сказал, и делайте выбор, пока это возможно, – и, обдав их порывами холодного воздуха, взмахнул крыльями и взлетел в небо через огромный пролом в крыше.

Глава 4 - Смерть и хмель

***

– Ти далече? – услышала Даня над своей головой, зашнуровывая берцы.

– Я прогуляться в лес за Кислушкой.

– Тільки у дрягву не заблукай.

– Не заблукаю, не переживай.

– Може я з тобой піду?

– Да не, я одна хочу походить.

– Тільки будь осторожна.

– Хорошо, буду.

Щусь подошёл к ней и чмокнул в лоб.

Даня обняла его в ответ, застегнула шинель и вышла из дома.

Со двора за околицу, а за околицей на тропку, а по тропке до реки, а вдоль реки-то и до самого моста, через мост, по лесу – и в город. Даня проходила двор возле Скачковки, как столкнулась со своим парнем:

– А я думала ты позже приедешь, – улыбнулась она и обняла его.

А он не обнял. Лишь оттолкнул, несильно, но грубо.

– Дим... Ты чего это?

– Помогают они тебе значит, да? – сурово ответил он.

– Ну... Да.

– Значит я тебе не нужен?

Снова этот идиотский вопрос. Даня хотела было завести как раньше, мол, перестань нести херню, ты мне нужен. Но отчего-то слова из горла не лезли. Фальшиво это было бы.

– Вот ты как со мной... Я тебя тут веселил, пока ты грустная ходила, развлекал, слушал твоё нытьё, а ты вот как мне отплатила?

У Дани точно голову пронзило тонкой спицей. Веселил блять?! Это что ещё за новости?

– Так ты думаешь, я тут просто грущу, да? Что мне только хиханьки-хаханьки надо? А то, что я пережила, что ты видел, в каком я состоянии, тебе на это похуй?! Что я при тебе в истериках столько раз билась?! Ты забыл?! А скольких я похоронила?! Да ты бы сдох давно, если б пережил такое, щенок! Я тут еле держусь, чтоб кукухой не отъехать, а ты мне нервы свои закидонами трепешь, паскуда ты эдакая. Да ты, сука бесчувственная... Ты не достоин и ногтя с моего мизинца с такими речами и отношением ко мне!

И, плюнув себе под ноги, Даня ушла. Не стала выслушивать, что там ей хотел сказать Дима. Плевать... Но так было больно и плохо, будто из неё вырвали клок сердца. Уйти, уйти в тот лес, на устланый мхом берег болота, и забыться под шум ветвей.

Она шла быстро, коротко здороваясь с некоторыми знакомыми лицами и игнорируя все попытки заговорить с ней.

Не помнила она, как пересекла мост через ядовитую речушку, шлаковые насыпи. Под ногами уже шуршала трава. Она шла не по тропинке, а напролом, через заросли кустарников и высокую сухую траву. Полы шинели цеплялись за ветки, собирали на себя сухие листья и репьи. Показалась старая ветка узкоколейки заросшая мхом и травой. У южного подножья её расстилалось болотце с берёзами. Деревья росли плотно, будучи одетыми листвой, они едва пропускали дневной свет. Здесь Даня и остановилась. Рухнула в траву на остатки деревянных шпал и закрыла глаза.

Разбушевавшееся сердце понемногу успокаивалась, а злоба становилась всё холоднее и отчётливее.

Никогда ещё Дане не было так отвратительно на душе. То есть, было конечно, но не в этом плане. Её просто бросили, как выбрасывают на улицу наскучившего котёнка. Хоть она и сказала решающее слово, но ей и без Димкиных слов было всё ясно – не нужна она ему.

Она повернулась на бок, сжалась в комочек на холодной земле. Не хотелось даже думать обо всём случившемся... Но... Её бы всё равно бросили. И что, если бы она осталась совсем одна? Сломалась бы? Или продолжила идти дальше как и шла до того?

Даня почувствовала, как над ней кто-то остановился. Точнее, будто бы кто-то возник рядом практически из воздуха и теперь стоял над ней. Потянуло табаком, запахом перегара и замогильного холода. Чьи-то мертвецки ледяные пальцы коснулись щеки, убрав с неё волосы.

– Ну что, "жизнь кинула карты – приготовься к игре"? – спросил низкий грудной голос, пробиравший до дрожи.

Даня сначала не совсем было поняла, о чём он, этот незнакомец, и причём здесь цитата из песни "Один за всех", но потом догадалась.

– Тебе стоило заявиться ко мне с таким вопросом ещё год назад, – ответила она. Ей не было страшно, неуютно. Ей не причиняли боль, не желали зла – бояться было нечего. – А ещё лучше – когда я была совсем дитя. Мне уже тогда жизнь раздала карты, да так, что в руки б ей насрать... Но хер я проигрывать собираюсь.

Незнакомец рассмеялся гортаным хохотом:

– А ты мне нравишься! Замечательный подход к жизни... Достойный ученика одного из наших крылатых мечников.

Даня распахнула глаза, глядя в сторону:

– Это ты... О ком?

– О Несторе, о ком же ещё. А ты разве не знаешь, что он из этих, летающих?

– Н-нет... – Даня подняла глаза на него и остолбенела.

Вместо лица – очертания черепа. А глазницах – по налитой лавой радужке, цилиндр, чёрный фрак, то ли джинсы, то ли брюки, тяжёлые боты со шнуровкой. И повсюду – кости, черепа, кресты, перья, бусы, браслеты, перстни. Да что за хрень? Она с ума сходит, что ли? Это кто угодно, но не живой человек.

– Странно... А я думал, ты об этом давно в курсе, – пожал плечами "мертвяк". Заметив нарастающий страх девушки, он тоже занервничал: – Эй, ты это чего? Боишься меня что ли?

Даня начала отползать в сторону.

– Эй, подожди, да я же...

– Ты не человек...

– Ну да. Я дух. Дух смерти, – он встал и шагнул к ней.

Даня вскочила на ноги и начала отступать назад.

– И что дух смерти забыл в мире живых?

– Послушай, я могу перемещаться куда захочу и когда захочу, ясно?

Он продолжал идти на неё, пока она отступала. "Мертвяк" не выдержал, остановился и всплеснул руками:

– Да ну вот же блять – я к ней, она от меня, я к ней, она от меня. Мы долго будем в эту чехарду играть? Может уже успокоишься и послушаешь меня?

– А о чём живому беседовать со смертью? – ответила Даня, начиная уже очень сильно нервничать. – Я со смертью уже встречалась, спасибо, больше иметь с ней дел не желаю!

– Слушай, если бы я хотел отнять твою жизнь, то ты бы давно тут дохлая валялась. Я могу умертвить тебя просто пальцами щёлкнув! Может я всё-таки поговорить с тобой хочу, а не забрать на тот свет, а, очаровательная ты бестолочь?

Даня продолжала пятиться назад, но вдруг трухлявая часть деревянной шпалы под её правой ногой треснула на щепки, и девушка прокатилась вниз со склона, угодив прямо в дрягву. Холодно, мокро, ноги не доставали дна. Тина залепила глаза, уши, рот, не было возможности ни крикнуть, ни распахнуть глаза, ни услышать стремительно приближающихся шагов. Выбраться не представлялось возможным. Болотная вода, смердящая гнилью, заполнила горло...

***

С шумом открылись лифтовые двери, затем звякнул замок, сначала от двери в предбанник, потом в квартиру. Мокро, холодно и тяжело. И пахнет чем-то трупным...

В коридоре синеватый полумрак. Не щёлкнул привычно, со звоном, выключатель. Снова эта холодная пустая квартира – а ведь так не хотелось возвращаться сюда...

Ледяные грубые пальцы расстегнули шинель, стянули берцы и галики. Даня сидела, привалившись к стене возле холодного зеркала, покрытого плотным слоем пыли, пока кто-то в ванной шкрябся и гремел, разбираясь со стиральной машиной. На удивление, это человекоподобное нечто разобралось с ней быстро и вернулось к девушке.

– Очнулась, блять... Что ж ты под ноги-то не смотришь? А если б вот так был бы не я, а уёбок какой – алкаш, нарик, маньяк или просто псих? Ты бы утонула! С концами! Дура.

Даня хотела что-то сказать, но сил было так мало, что из горла вырвалось лишь неразборчивое сипение. Мертвяк лишь устало вздохнул.

– Простудилась, – не спросил, а сказал он, но Даня зачем-то кивнула. – Ну что ж, лечить тебя будем, деваться некуда.

Происходившее дальше Даня помнила слабо: свечи, жгучая боль в спине, какие-то настойки, запах спирта, мокрая от пота простынь. На буквально какие-то секунды она пришла в ясное сознание от упавших на спину капель раскалённого воска и смогла припомнить, что последний раз валялась в лихорадке лет 10 назад. Становясь старше, она всё легче переносила болезни, но в этот раз будто что-то переломилось, точно до этого исправно работавший механизм дал сбой...

Дальше снова – мешанина из обрывков фраз, отдалённые запахи, образы как в тумане, пресноватые вкусы каких-то лекарств – если их можно было таковыми назвать...

В конце концов сон сразил её наповал.

При температуре сны всегда были какими-то более отчётливыми. Точно не сон, а иная реальность. Вот и в этот раз Даня снова очутилась в этой реальности. Видела покойную родню, ходила по заброшенным усадьбам в центре Тамбова. В одной из них нашла спуск в громадные подвалы, где блуждала ещё часа три, то и дело натыкаясь на разных людей, что там работали. Складские ящики, грузоподъёмники, запах промаслянных бочек и вяленного мяса, крики и маты рабочих и торговцев, тусклый свет керосиновых фонарей. А ведь когда-то всё так и было...

Мимо вдруг пронёсся мальчишка, едва не сбив с ног Даню.

– Держи его, сучьего сына! – заорал кто-то.

Даня бросилась за пацаном. Ловить не собиралась. Он стянул что-то очень важное, но что не должно попасть обратно к ним в руки. Поэтому парню надо было помочь.

Нагнав тощего мальчишку с русыми вихрами, девушка цепанула его за воротник и толкнула в закуток, куда не добивал свет и куда никто бы не додумался посмотреть. Толпа орущих на все голоса людей пронеслась мимо. Даня глянула вверх – там был лаз.

– Лезь давай, щегол! – зашептала Даня, подсаживая пацана себе на плечи.

– А ты следом давай, – ответил он.

– Ага, хорошо.

Лаз был узкий, но они умудрились без труда в него протиснуться. Проползли по нему ещё метров пятьдесят и вот – свет. Выбрались через какое-то маленькое окошко почти у фундамента дома, порядочно от той усадьбы, в подвал которой зашла Даня.

Паренёк рванул было к сараям, но она поймала его за руку:

– Кудой? Они ж тебя поймают! Пошли, я знаю, куда идти.

Пока они пробирались через заросли колючего шиповника и дыры в заборах, пацан спросил:

– А что, этот ключ правда от тех часов?

– Ещё бы, – ответила Даня. – Именно от них. Отдашь его Альберту. Только чтоб лично ему в руки! А уж он отдаст его Хранителю.

– И как он к этому торговцу вообще попал? – парень таращил ясные синие глаза на неё.

– Это потому что во время последней войны их разбросало по всей земле, вот и попадают они к кому ни попадя. И, коли уж так случается, то грань между мирами стирается, потому что теперь любая сволочь может открыть проход и натворить бед в другом мире.

– Аааа, ясно... Ну а ты? Ты была там?

– Где там?

– Ну в другом мире.

– Несторка, – она улыбнулась и опустилась перед ним на колено, – у каждого из нас в том мире есть двойник. Только те двойники ничего не знают об этом мире, а мы – знаем и об этом и о другом. В лучшем случае они видят наш мир, когда спят, и, естественно, принимают его за сны. Но вот мой двойник, кажется, уже начинает что-то понимать... А вообще, мы с одним челом решили приколоться – взять да и свести в том мире наших двойников, которые в теории никак не должны пересечься!

– Ну и как? Получилось? – глаза Нестора аж заблестели от интриги.

– Ну... Пока ещё нет. Но вот-вот должно получиться.

– Эх, скорее бы... – мечтательно вздохнул парнишка. – Слушай, а может и моего двойника найдёшь? Ну тоже – поприкалываться.

– Всё впереди, Неся, всё впереди! – рассмеялась Даня и потрепала его по голове. – Ну ладно, пошли, надо топоропиться. Электричка скоро тронется.

– Пошли, – кивнул Нестор, и подхватив её за руку, рванулся вперёд, таща за собой.

"Эх, ну и до чего же шустрый малый! Двойника ему найди... Да знать бы ещё, где его носит, двойника-то!" – думала на бегу Даня.

Последний квартал был пересечён, и они очутились у вокзала. По счастью, охраны здесь не стояло, и потому оба легко проникли в здание. Даня быстро купила билет на электричку в Котовск, которая должна была тронутся в путь через пять минут. Выбежав из здания к нужным путям, она сунула Нестору в руку билет.

– Вот, покажешь в салоне кондуктору и дальше можешь ехать спокойно. Яков тебя прикроет, если что, он уже в электричке. Ну, бегом!

Нестор было запрыгнул в поезд, а потом вдруг рванулся к Дане и крепко её обнял.

– Береги себя, пожалуйста, – шмыгнул он носом, подняв на неё прозрачные, как ключевая вода, глаза.

– И ты себя, – обняла его Даня.

Нестор запрыгнул в поезд, сел возле окна и почти прилип к стеклу, неотрывно глядя на Даню и помахав ей рукой. Девушка махнула ему в ответ. Двери закрылись, электричка загудела, вздрогнула, тронулась с места. Даня проводила взглядом удаляющийся в закатом свете июльского солнца поезд и выдохнула – дело было почти что в шляпе...

Вдруг грянул выстрел. Затылок прошибло болью. Хватаясь за пулевое ранение и резко оборачиваясь, Даня лишь успела увидеть, как вьётся сизый дымок из дула нагана в руке тучного мужика в кожанке. Твою мать, просекли! Гэбня сраная... Мир в глазах померк, звуки отдалились, а в ушах предательски зазвенело.

Убили.

Даня открыла глаза, лёжа в кровати. Затылок слегка болел, точно и вправду в него когда-то стреляли. Она с трудом села. Голова кружилась, сонливость всё ещё не сошла. Хотелось есть и пить.

Даня подняла глаза, почувствовав чей-то взгляд. В утреннем полумраке горели пара огненных точек.

– Ну, теперь ты передо мной в долгу, – усмехнулось череповатое лицо.

Слишком пробирающий взгляд. От него хотелось спрятаться, закрыть от него голое тело, сделать что угодно, лишь бы не ощущать, как этим взглядом её буквально лапают, залезая внутрь, до самого сердца.

Кожа была у него чёрная, и не от того, что, судя по черта лица, принадлежал он к негроидной расе, а будто бы весь он – сплошной ожог четвёртой степени. Телосложением он был мускулистый и поджарый, как бродячий кот. Длинные чёрные дреды почти до пояса, перехваченные сзади бечёвкой "на отвали", бледные ногти местами в кровоподтёках. От него исходил запах табака, кофе, алкоголя и могильной земли, при том, что брюки, в которых он был сейчас, и висевший на спинке стула пиджак были безукоризненно чистыми. Бледный череп, точно бы нарисованный краской из пепла...

Даня не сразу сообразила, что сказать, и у неё само вырвалось:

– Ты... Не такой, как другие...

– Другие – это кто? – спросил он.

– Духи смерти... Ты смеёшься. Ты – живой.

Он вдруг задумался, и лицо забрезжило меланхоличной улыбкой.

– Вот точнее и не скажешь... Замечательные слова, – он оглянулся на полки, доверху забитые книгами. – Хотя, для человека с такой богатой библиотекой это неудивительно. К слову, "Беспредел" ахуенное чтиво. Пока ты спала, я её всю прочитал. Забавно, что у тебя на одной полке с этой книгой стоит Священное Писание.

Даня смутилась – она ведь и половины этих книг ещё не прочла.

– Я... В детстве читать очень любила.

– А сейчас?

– Да так как-то... То времени, то настроения нет.

– Вот оно что... Ясно. А по лесу-то ты зачем одна шляешься? Хочешь, чтоб тебя какой-нить псих выебал и зарезал? – он говорил спокойно, медитативно покуривая сигару, и его низкий грудной голос пробирал по мурашек.

– Я... Со мной такого не случится, – выпалила Даня. – И вообще, если мне моя чуйка говорит, что рядом опасность, я сразу ухожу.

Он рассмеялся:

– Ты просто очень удачливая! – И тут же вновь сделался серьёзным. – Что-то заставляет всяких уёбков обходить тебя стороной, но а если вдруг случится так, что всё-таки на тебя нападут? Концов не найдут потом.

Даня задумалась, а потом ответила:

– Я не так умру. Я это точно знаю.

Он откинулся на спинку стула, из-за чего тот под ним скрипнул. Долго молчал, глядя на неё, а потом вздохнул:

– Как же с вами тяжко... Вы, ведьмы, все такие злоебучие, вот каждая, слова вам поперёк не скажи.

– Я не ведьма, – Даня отвернулась.

– Факта наследования дара по роду вполне достаточно. И... Разве ты не чуешь, как силе, живущей внутри тебя, тесно?

– И что с того? Я не колдую. Не хочу в это лезть.

– Ну, хочешь не хочешь, а рано или поздно оно вылезет наружу. И тебе нихуя не поможет – ни причащение, ни миропомазание, ни что-либо ещё.

– Но ведь...

– Скажешь, что это грех? Не-е, не тут-то было. Грех – это если ты без унаследованного дара лезешь ведьмовать. Но Бог же зачем-то допустил, чтобы ты такая родилась, верно? Ты ведьма невольная, с тебя спросу нет. Спрос будет с того, с кого это в роду началось.

– Но ведь это можно как-то снять?

– Увы, но нет. Пока не прервётся род, дар так и будет передаваться. Твоим детям, потом внукам, их детям и внукам. Твоя покойная мать пыталась избавить тебя от этого дара, но... Как видишь, у неё ничего не вышло, да и не вышло бы никогда. Себе же сделала только хуже... – Последнюю фразу он сказал совсем тихо и с болью в голосе.

Даня почувствовала, как в горле заскреблось. От воспоминаний слёзы сами полились из глаз. Мертвец сел рядом на диван, положил холодную руку ей на голое плечо.

– Больно?

Даня ничего не ответила, только вжалась ему в плечо, уткнулась лицом в шею. Тело его было обжигающе холодным. Рука обвила её за плечи.

– Правда не всегда бывает приятной, ты уж прости... Ну, хватит плакать, успокойся. Ты уже и так много слёз пролила, – он потянулся к столу, взял стоявшую там бутылку коньяка, глотнул прямо из горла, и протянул ей: – Выпьешь?

– Угу... – Даня шмыгнула носом и сделала большой глоток.

Спиртное пролилось до желудка, обожгло всё изнутри. Не хотелось даже привычно, с рычанием выдохнуть и занюхать хмель рукавом, как она это всегда делала – до того на душе было скверно и тяжело. Вспомнилось вчерашнее, как с ненавистью смотрел на неё Димка, как он грубо оттолкнул её, как обращался с ней всё время их отношений, и особенно последний год, и вот девушка сделалась уже не грустной, а злой.

– Ненавижу его, тварь такую... – тихо прошипела она. – Убить его мало блядь...

– Ты об этом хуе рыжем? Да забудь ты о нём! Нашла по ком думы думать, – махнул рукой мертвец.

– Ты бы знал, как он со мной обращался.

– Я это прекрасно знаю. Все вы, блять, на таких пидорасов напарываетесь. Первая любовь, хули. Она никого никогда не щадит. Но... Так нужно. Нужно пройти через это, чтобы лучше познать человеческую природу. И ты ещё, по чесноку, легко отделалась.

– Я знаю... – вздохнула Даня.

– Но всё равно неприятно, да?

– Да.

– Тогда выпей ещё и обматери его вслух как следует, – улыбнулся он и потрепал её по голове. – Говорю тебе как профессионал – работает получше любой психотерапии.

Даня чуть улыбнулась уголком рта, резко выдохнула и глотнула от души, граммов двести, не меньше. Снова пролилось горячей волной в нутро, хмель ударил в голову, губы расползлись в злобной ухмылке.

– Пидарасина блять... Я ему хер при встрече в узелок завяжу. Гандонище... Да я себе другого найду, в тыщу раз лучше! И приду во двор с ним под ручку, чтоб он, сука, понял, какую бабу он потерял...

Она всё больше распалялась и всё круче материлась. Коньяк шёл мягко, как вода. На пару они за четверть часа осушили бутылку до дна, и Даня, уже захмелевшая и от души выругавшаяся, откинулась на диван и блаженно потянулась.

– Фу-ух... И правда легче. Спасибо за... – Даня не успела закончить фразу, потому что он крепко поцеловал её в губы, а его рука мягко легла на низ живота.

Чего это он? И почему так горячо?.. Что за...

Даня отстранила от него лицо и спросила:

– Ты... Ты это чего?

– Да тьфу ты блять! – он резко сел, хлопнув рукой по колену. – Ну всю романтику ломаешь, ну ёбаный твой свет! – Он пытался звучать раздосадованно, но было видно, как он едва сдерживает смех.

– Это не романтика! Ты меня сначала споил, теперь поиметь пытаешься. И руки у тебя холодные!

– Извини, забыл, что под хмелем ты не такая, как другие женщины.

– А другие прям тебе на шею бросались после трёх рюмок?

– Ну как бы да... И вообще, твои рученьки не теплее моих, – и он коротко рассмеялся. – Боже, ну и взгляд у тебя... Сразу всё желание отбивает.

– Мертвецы же вроде не того..?

– Я, милая, Барон Суббота, отвечаю не только за смерть, но ещё и за секс и рождение детей. У вас вообще, что ли, про вуду ничего не слышали, только про иголки в тряпичных куклах?

Девушка заложила руки за голову и уставилась задумчиво в потолок.

– Ну, тогда вуду надо у нас в стране распространять на уровне государственном, – проговорила она после пары минут молчания.

– Это зачем?

– Дык правительство у нас жалуется на плохую демографию. Вот, отличный стимул рожать...

Барон фыркнул.

– У вас менталитет не тот. Но шутка хорошая. Кстати, – сказал он, взглянув на стоявший на столе будильник, – мне пора. Мы ещё пересечёмся, а пока... – он снял со спинки стула пиджак, покрылся в кармане и положил что-то на стол, – зови, если понадоблюсь. Тут не сложно, разберёшься.

– А ты... Как часто вообще здесь бываешь? – спросила Даня.

– А когда заблагорассудится, – улыбнулся он, надев цилиндр. – Адьёс, ихтиандр хуев!

– И тебе не хворать, – фыркнула девушка.

Барон сверкнул на прощание огненными радужками и... растворился в воздухе, как если бы он весь был из дыма.

Странный тип, подумала Даня. Вообще не стыкуется его характер и род занятий. Хотя, секс в общем-то стыкуется. Всё время, пока они сидели, он буквально лапал её взглядом. Неприятно, бр-р. Но навредить он ей точно не хотел, потому и среагировал на её нежелание. Другой бы мужик вряд ли церемониться стал, особенно бывший... Так, всё, пошёл он нахуй! У неё теперь вольная девичья жизнь, никому она ничего не должна, ограничивать её некому. Посему... Первым делом, первым делом нужно покурить. Папиросами её снабжал никто иной, как Нестор, хоть и знатно ворчал, отдавая пачку Беломора.

Кстати о нём и Феде. Они ж поди её обыскались теперь.

Даня подняла с пола телефон, который Барон Суббота озаботился поставить заряжаться. На включившемся экране была смска от Нестора:"Мы знаем где ты и с кем тчк Приходи поскорее зпт как оклемаешься тчк Обнимаем и кружим тчк". Даня прыснула – старый атаман по привычке писал смски как телеграммы. Это не столько забавляло, сколько грело душу.

Что там Барон оставил?

На столе лежал плоский круглый чёрный камешек размером с екатерининский пятак с выбритыми на нём символами, которые было невозможно понять – Дане они были попросту неизвестны. Внизу и вверху камешка было два отверстия, в верхнее был продет кожаный шнурок, за нижнее привешены были бусины и латунные подвески в костей и черепа.

"Сама разберёшься". М-да уж, да тут без стопки хрен что поймёшь. Ну да ладно...

Даня встала с дивана и начала делать свои обычные утренние дела. Закурила, кипятя на кухне чайник. Родная квартира больше не казалась такой холодной, как раньше, и было приятно стоять у плиты совершенно голой и покуривать, глубоко затягиваясь махорочным дымком, и греть руки над кипятящимся чайником. В окне – пасмурное небо, голые деревья, красно-серые дома чуть вдалеке, за частным сектором, пестревшим крышами всех цветов. Обычный ноябрьский день. Скоро выпадет снег и всё станет белым, искрящимся, волшебным. А пока – краски поздней осени. Да, даже в этой серости можно умудриться находить цвета, оттенки, можно отыскать своеобразную красоту в этой хтони. Вот только цена этому умению – несколько депрессивных эпизодов, селфхарм, неконтролируемый гнев и Бог помнит что ещё... За внутреннюю силу она заплатила слишком большую цену. И, размышляя сейчас об этом, Даня лишь грустно вздыхает – тяжко ощущать себя на обочине жизни с поломанными крыльями, которые только-только начинают срастаться.

Глава 5 - Кровяной снег

***

– По данным Гидрометцентра 25 ноября на территории Тамбовской области ожидается снегопад и порывы ветра до восемнадцати метров в секунду. Атмосферное давление выше нормы – 783 миллиметра ртутного столба. Влажность воздуха – 97 процентов. Температура воздуха днём 0 градусов, ночью ожидаются морозы до -10.

Радио было слышно даже на крыльце. Впрочем, Щусю это мало чем мешало – он был занят другим, более важным делом. Дверной косяк маленечко так поплыл в сторону, и сейчас Федос был всецело поглощён попытками вогнать эту деревянную хреновину на своё законное место. Поэтому его крайне раздражало, что Нестор бухтел ему под руку:

– Говорил я тебе, раньше надо было. А сейчас что? Развалится у нас проход, а на носу зима, завтра вот снег уже. Хоть бы Дашка не простыла...

– Та що ти бухтиш, га? Ну на хату к ній переберемося, там и тепло, и не розваливаеться ничого.

– Ты хочешь, чтоб было, як на прошлой квартире? Когда на нас чуть дурку не вызвали, и фэбсы у нас под окном на лавке ночевали? Нет уж увольте, я на такое ОПЯТЬ не подпишусь ни за какие бабки.

– А коли не бабкі?

– Та коли не бабкі також.

– Ладно, завалися та дай мені косяк доробити.

День выдался на редкость бесячий – Федос разлил на руку кипяточный кофе, наступил коту на хвост, отчего тот ободрал ему щикотолку до крови, волосы с самого утра нихрена не хотели ложится нормально и постоянно лезли куда не надо, косяк поехал, а теперь ещё и Махно бурчал под самым ухом.

Нестор с возрастом сделался на редкость вредный, это Щусь уже давно заприметил. Вечные подшучивания, с которыми давний товарищ стал походить на свою версию в исполнении Павла Деревянко и бухтёж, как от старого деда. Хотя... Нестор со своими длинными седыми волосами и впрямь казался дедом, разве что лицо выдавало в нём человека, ещё не переступившего порог пятидесятилетия. Щусь обернулся на товарища – тот устало опустился на ступеньки крыльца, закурил. М-да, ему и 45-то можно было дать с натяжкой – морщины не так сильно изрезали лицо, глаза блестели всё тем же огнём, что и в годы Революции, и даже шрам не уродовал его. Ещё и щетины как не бывало – наконец-то руки дошли побриться. А в лучшие свои годы с начисто выбритым лицом он напоминал чуть ли не 20-летнего мальчишку... Генетика, ёперный театр.

Вчера Нестор вернулся под вечер. Потрёпанный, с запутавшимися в волосах чёрными перьями. Щусь тогда помогал вынимать ему перья. Нестор, закончив расчёсываться, запрокинул голову ему на плечо и шёпотом спросил:

– Федя, вот скажи – почему здесь кругом столько смерти?

Щусь вздохнул и ответил:

– Хіба ти сам не знаєш?

– Знаю, Федь. Только мне от этого ничуть не легче.

Волосы у Нестора чуть жёсткие, пахнут холодом и травой. Щусь только сейчас в свете от огня из печки заметил, что ресницы у его товарища тоже припорошило сединой. Скоро и ресницы, и брови, и волосы схватит сизым цветом, как лёд реку. Скоро крылья начнут терять перья. Скоро...

Федос встряхнул головой, отгоняя грустные мысли.

– Что такое? – спросил Махно.

– Та так, думи всякі, – коротко ответил Федос.

Нестор помолчал, потом вдруг улыбнулся и потрепал его по голове:

– Да не бойся ты, я не уйду насовсем. Обещаю.

Щусь, чтобы горло не стискивало удушьем от горечи, сменил тему:

– Даши щось нема. Я не чую ничого поганого, бо мене тривожно, що вона так довго.

– Можешь не переживать – она в надёжных руках у нашего никогда не просыхающего Барона.

– Надійних? – недоверчиво фыркнул бывший матрос. – Щось я дуже сумніваюся.

– Да забей, нормально всё будет, – махнул рукой Нестор, – уж я-то наверняка знаю. Может, мозги ей вправит хоть немного.

– Ти це о чём?

– О том, что она по лесам одна шароносится. Не, тут, конечно, в плане криминала всё тихо, но хрен его знает. И да... Не пускай её одну больше в леса.

– І як я це зроблю, якщо тут везде вони, ції ліса? Мені на ній маячок цепляти та по телефону слідкувати, де вона є, що лі?

– Нет, я не о том. Просто... Нужно с ней вместе в такие места ходить. Ладно ещё здесь боры маленькие – люди постоянно ходят. А какой-нибудь лес за здешней речкой-говнотечкой или ближе к водохранилищу... Вот там уже поопаснее.

Федос обнял товарища, погладил шрамы, окольцовывавшие запястья несторовых рук. Его тоже надо защищать... Пусть он уже и воин Альхирии, пусть и сильнее в тысячи раз, чем был до смерти. Всё равно...

Щусь расстёгивает ему рубаху и начинает медленно черчить пальцами спираль на его груди. Махно расслабленно выдыхает, прикрывает глаза, тело его тяжелеет, пальцы разжимаются.

– Спасибо тебе... – шепчет он, понемногу проваливаясь в дремоту.

А когда засыпает совсем, то Щусь осторожно укладывает его на подушку и укрывает одеялом. И все движения – плавные и мягкие, чтобы не потревожить чуткий сон.

***

Федос наконец вогнал дверной косяк на место и сел рядом с Махно на ступеньках.

– Ты плакал во сне, – сказал вдруг Нестор.

– Разве? А я і не пам'ятаю, що таке було, – удивился Федос.

– Я проснулся уже далеко за полночь от того, что ты стонал и шарил рукой по постели.

Федос почувствовал, как в груди всё сжалось. Он вообще не помнил, что снилось ему нынешней ночью, помнил лишь, что это было что-то нехорошее. И было чувство опустошённости, вот будто рядом нет того, кто обычно всегда где-то под боком. Нестор положил свою ладонь ему на голову и стал гладить волосы:

– Ты, Федя, большой эмпат. У тебя сердце как флюгер – куда ветер событий подует, туда и чувства. Нельзя так.

– Знаю, – прошептал Щусь. – Знаю...

Нестор смотрел на него, продолжая трепать кудри, затем улыбнулся и сказал:

– Почти как у Даши, только у неё рудые. Вы с ней похожи, конечно...

– Дуже цікаво чем?

– Шибанутые вы оба, на всю голову. В хорошем смысле, конечно же...

– Я очікував чогось більш філософського.

– А вот не буде! – рассмеялся Махно.

Они ненадолго умолкли. Щусь достал из кармана куртки пачку "Явы", неспеша закурил. Дым потянулся тонкой струйкой в ноябрьский холодный воздух. С каждым днём этого холода становилось всё больше, он свербил в носу и горле, забирался под ткань одежды, свистел ветром под крышей на чердаке. Но всё-таки, когда выпадет снег, станет не так холодно.

Щусь ощутил, как по затылку словно ветром хлынуло. Он одновременно с Нестором оглянулся назад, в коридор, но там никого не было.

– Что за нахрен? – встревоженно шепнул Махно, шаря взглядом по углам.

– Не знаю, – таким же шёпотом ответил Федос.

– Но ты ведь тоже это почувствовал?

Он кивнул. И услышал шаги за забором.

– Даша повернулася...

Он встал с крыльца, собираясь пойти ей навстречу, как Нестор вдруг крикнул:

– Даша, не ходи сюда!

– Почему? – Девушка уже стояла в проёме калитки. – Батька, что там у вас?

– Назад! – заорал Махно.

В ту же секунду между ними из глубины дома рванул порыв ветра, и Щусь увидел лишь, будто в замедленной съёмке, как левый бок Даши превращается в кровавое месиво.

– Блять! – Крик Нестора разорвал напряжённую тишину.

Девушка пошатнулась, не издав ни звука. Глаза расширились, рот попытался ухватить хоть сколько-то ещё воздуха, руки машинально вцепились в доски забора, пытаясь удержать тело в стоячем положении. Кровь била фонтаном, в раскуроченной плоти застряли осколки рёбер. Даша отхаркнула кровь, всё ещё держась на ногах, а радужки её закатились под веки, оставив видимыми лишь бельма с кровавыми паутинками капиляров. И тоненькой струйкой упала из носа кровь...

– Берсерк... – только и успел шепнуть Федос.

Всё это случилось в какие-то доли секунды. Ни он, ни Махно не успели даже прочесть заклинание, нейтрализующее невидимость, как Даша, видимо, каким-то лишь ей одной ведомым способом, сделала это за них. Очертания изуродованной проклятьем Ада человеческой фигуры за её спиной проступили мгновенно. Это было существо ростом не больше двух метров, со слезавшей клочьями кожей, худое, обладавшее длинными крючковатыми когтями. В нос ударил запах разлагающегося трупа. Сладковато-кислый, тошнотворный запах. Он слишком хорошо въедался в память, если почуешь его хотя бы раз.

Девушка медленно обернулась назад. За это время рана успела почти полностью затянуться. Щусь шагнул было вперёд, но Махно остановил его, схватив за плечо:

– Не лезь, иначе она и тебя покалечит.

Даша ринулась вперёд, пальцы с разлёту впились в брюхо адской твари, рванули легко поддавшуюся давлению плоть. Девушка осатанело рвала на части ходячий труп, разбрызгивая кровь, стухшие внутренности и копошившихся внутри трупа червей, не обращая внимания на то, что разрываемый на части ревущий от боли мертвец пытался атаковать её когтями. И среди рёва и чавкания крови и внутренностей они вдруг услышали... Смех. Злой, ликующий смех. Даша смеялась, как смеются, наверное, только умалишённые. От твари не осталось уже ничего целостного, а она продолжала месить кулаками гору тухлого красного с иним отливом мяса, заливаясь хохотом, который даже самого матёрого викинга бросил бы в дрожь.

– Даша, – невольно прошептал Щусь, – прошу тебе... Перестань...

Он не ждал, что она его услышит и хоть как-то отреагирует. Но девушка резко обернулась, уставившись на него белёсыми глазами. Она поднялась с земли, медленно, не прекращая маньячески улыбаться, пошла к ним, оставляя за собой кровавый след. Щусь оцепенел, Нестор, казалось, вообще перестал дышать. Это не от страха. Их обоих словно парализовала чья-то воля. Федос хотел вскинуть руку для знака и не мог – тело не слушалось. Мысли судорожно метались в мозгу, их тоже совсем не получалось контролировать. Такое случалось с ним только раз – при сонном параличе...

Даша остановилась, не доходя до них полутора метров. Лицо и тело потеряли черты под слоем крови и ошмётков мяса, различить можно было лишь два бельма и улыбающийся рот. Правая рука дрогнула и медленно пошла вверх, из центра ладони рвануло пламя...

Вот теперь ему страшно.

И теперь уже совсем поздно...

– Тише, девочка, успокойся, – прозвучал где-то за спиной Даши почти кошачий голос. – Ты же не хочешь их убивать, верно?

Костлявые руки обняли девушку сзади. Выкрашенное под череп лицо и всё остальное проявлялось медленно, как из тумана. Даша так и замерла с поднятой рукой, улыбка исчезла с лица, пламя пропало.

– Всё хорошо, тебе просто нужно поспать... – Барон осторожно прикрыл ладонью её глаза.

Даша в ту же секунду безвольно повисла на его руках. А Федос почувствовал, как всё оцепенение тут же слетело и мысли наконец перестали метаться рваными обрывками. Нестор тоже вмиг отживел и кинулся к Даше, Щусь тоже.

– Она без сознания, скоро очнётся, – сказал Барон, передавая в их руки слегка похолодевшее тело, затем закурил и обвёл взглядом место бойни: – Господи, ну и месиво же тут... На скотобойне и то интерьер краше.

– Как мы только проглядеть его умудрились – не понимаю... – проговорил Нестор.

– Я видел раньше таких тварей, – ответил Барон. – Уж не знаю как они называются, там сам чёрт ногу сломит разбираться. Это мертвецы, сбежавшие из своих могил, и они научились прятаться так, что не всякий ангел-то их спалит, я уж молчу про воинов. Ваши предки таких упырями звали. Изъёбистые они, суки. Этот не такой уж и древний, ему лет 200, не больше. С какого-нибудь кургана выполз.

– Вот оно что... – вздохнул Нестор. – Куда бы теперь весь этот фарш деть?... А то подумают, что мы тут свиней забиваем.

Барон махнул рукой:

– А никуда. Оно развеется. Видишь – уже началось.

И правда – останки понемногу тлели, словно угли, обращались в пыль и растворялись в воздухе, оставляя только запах тухлятины. Истлевала даже кровь. С тела девушки она, уже чуть подсохшая коркой, тоже начинала выветриваться. Щусь уложил Дашу на свою шинель на траву и смотрел, как ветром уносит кровяной пепел.

Махно кашлянул.

– Хоть бы снежком припорошило всё, хоть трупачий запах уйдёт.

С неба стали мягко слетать белые чешуйки, осаживаясь на жухлой траве, на плечах, волосах и лицах. Щусь поднял глаза на верх и улыбнулся:

– Бачьте – сніжок. А казали, що тільки завтра буде.

– Эт Мара тебя услышала, Нестор, – усмехнулся Барон.

Нестор чуть улыбнулся:

– Романтично, что сказать.

– Да пиздец романтично после такой мясорубки.

– "Снег падает на кровь, белые иголочки.

Кровь падает на снег, завтра будет Ёлочка-а... " – фальшивя на верхах, пропел Махно.

– Боже, Нестор, ещё раз запоёшь – я тебя нотной книгой огрею блять! – скривился Барон Самеди.

– Ну уж не так ужасно я пою.

– Ты ОТВРАТИТЕЛЬНО поёшь, уебански даже.

– А ты прям оперный певец.

– Я хотя бы стараюсь не лезть в те места, где я не вытяну, – потом он посмотрел на Дашу, с которой уже слетел кровяной слой: – А ещё у вас тут ребёнок щас подхватит цистит и воспаление лёгких.

– Пішлите тогда усі вже, – сказал Щусь, беря Дашу на руки.

Как только вошли в дом, Барон сразу же достал иззапазухи и поставил на стол бутылку виски.

– Э, ну ты куда? – возмутился Нестор.

– Я предлагаю обмыть то, что никто из нас не сдох.

Нестор хотел было выразить несогласие, но всё таки махнул:

– Ладно, наливай. Не пропадать же добру.

– Зачем наливать? Я прям с горла всегда.

– Дурак ты.

– Я романтик.

– Романтічного у тобі лише відсотків семь, – фыркнул Щусь.

– Ой, блять, вот давайте не надо. У меня свои понятия о романтике.

Даша заворочалась на диване, натянула на себя одеяло, укрывшись с головой. Барон потряс её:

– Ну ты куда дрыхнуть улеглась-то бля? Не выспалась что ли?

– Да не буду я бухать! – пробурчало одеяло в ответ.

– А тебя никто и не заставляет. Вставай, засоня!

Даша нехотя откинула одеяло и села на кровати. Несколько секунд она пыталась одуплить, что вообще происходит, а потом вдруг принюхалась:

– У нас тут кто-то сдох что ли?

– Ну да. Я, например, – сказал Барон с совершенно серьёзным лицом.

– Не смешно. У нас реально как крыса в подполе померла.

Нестор замялся, а потом настойчиво сказал:

– Слушай, сходи в баню, "проветрись".

– А чё было-то? А то мне как плёночку обрезали.

– Ты в режиме Берсерка упыря замочила, – выпалил Барон.

Федос цыкнул – вот вечно он все карты сразу раскрывает.

– Я опять тут насмерть с кем-то пиздилась? Ну вы в натуре что ли? – это был первый раз, когда Даша матернулась при них. – Может это можно хоть как-то контролировать?

– А чего ты расстраиваешься? Тут минусов кроме слепой ярости ко всем и вся и нету.

– Мне всё равно не нравится.

– Ой всё, ладно! – отмахнулся Барон. – И ваще – хватит титьки мять, пиздуй мыться, Мясник из Блавикена!

Даша сползла с кровати и пошла, задевая плечами противоположные стены, в баню. У выхода в коридор она остановилась и обернулась к ним:

– Вы это... Оставьте мне хоть на полшишечки.

– Иди уже, бухарик малолетний! – рассмеялся Нестор.

А когда Даша ушла, Щусь обнял руками колени, уткнувшись в них лицом и судорожно вздохнул. По щекам потекли слёзы.

– Эй, старина, ну ты чего раскис? – Барон сочувственно положил ему руку на плечо.

– Ребят... Ви блять не уявляєте, як я испугався, – ответил Федос. – Це піздец блять...

– Все испугались, ты думаешь, я такой спокойный был? Ага, хуя с два! Пересрал не меньше вашего...

– Да и я испугался нормально так, – сказал Нестор, пригубив спиртное. – Хочешь верь, хочешь не верь – меня аж парализовало. Ни шевельнуться ни могу, ничего. И в голове лихорадка – мысли как бешеные.

– Да вас обоих сковало. Не знаю уж, что это такое, но походу так получается со всеми, кто находится в поле зрения Берсерка, – Барон глотнул из горлышка виски, посмотрел на Щуся: –

"Вино и гашиш, Стамбул и Париж.

Моряк, моряк, почему ты грустишь?

Возьми папиросу и хлопни винца

И песенку спой про сундук мертвеца!"

– Федь, реально, спой шо-нибудь, – попросил вдруг Махно.

– Я не у духі, – отмахнулся тот в ответ.

– Ну ладно, упрашивать тебя бесполезно. Я тогда магнитофон запущу и нехай играет.

Нестор повернулся к тумбочке, стоявшей у него за спиной, открыл ящик, вытащил первую попавшуюся кассету, не глядя сунул её в чрево магнитофона и щёлкнул кнопками. Послышалось жужжание, несколько щелчков и с кассеты зазвучало:

"А по лесам бродят санитары,

Они нас будут подбирать.

Эй, сестра, лезь ко мне на нары

И будем воевать, будем воевать!

Нас завтра подберут или не найдут совсем.

Нас к маршалу внесут на одном большом щите.

Да, возможно, Пуркуа Па, мы войдем в историю.

Твой и мой фотопортрет спрячут в хрестоматию,

Мать её!

А по лесам бродят санитары,

Они нас будут подбирать.

Эй, сестра, лезь ко мне на нары,

И будем воевать, будем воевать... "

Глава 6 – Морозные звёзды

***

Рано утром 1 декабря Нестор проснулся от грохота в кухне.

– Биля-я-ять! Мудила ти рижий!

Кот Епифан снова что-то опрокинул. Или кого-то. Не желая интересоваться происходящим в столь ранний час, Нестор закутался посильнее в одеяло и попытался заснуть. Но, несмотря на то, что Федя и Епифан больше не шумели и ничего не роняли, на тёплое и тяжёлое стёганное одеяло, на умиротворяющий шум вьюги за окном, Нестор так и не смог за полтора часа дальнейших елозений погрузиться в дрёму даже на секунду.

Пришлось вставать и раздупляться. Нестор решил, что вылезать из одеяла плохая идея – снаружи было слишком зябко. И пришлось делать утренние процедуры с одеялом в обнимку.

Когда он зашёл на кухню, то чайник стоял разогретый, кот спал на подоконнике на своей лежанке, а Феди и след простыл – убежал на завод на смену. Часы на полке с большой старинной иконой показывали 6:40.

Федос устроился на мебельный фрезеровщиком. Из образований у него было лишь 9 классов школы и техникум по специальности "Столяр". Это по липовым документам. На деле у него было неполное образование в деревенской школе да опыт службы на Балтийском флоте, который перекочевал в его нынешний военник. У Нестора в документах значились всё те же 9 классов, педагогический колледж по специальности "Преподаватель истории и обществознания", права на категорию А и С1, докучи всего к военнику прилагалось ветеранское удостоверение, по которому он значился ветераном Второй Чеченской. Всё это для того, чтобы не вызывать лишних вопросов. Откуда шрам? Под Грозным ранили в 99-м. Откуда психозы? Контузило взрывом.

Нестор машинально погладил шрам на щеке. Даже спустя столько лет он всё ещё иногда саднил, как саднило и в затылке.

Бывший атаман тряхнул головой, отгоняя неприятные воспоминания. Это всё было очень давно, значит и не надо это вспоминать.

***

На квартиру они съехали через два дня после нападения нежити. Нестор переселялся неохотно, опасаясь появления гэбни, которая успела достать его своими визитами ещё в прошлую зиму. Но всё же здесь было тепло и относительно безопасно. Спать теперь можно было отдельно, а не втроём утиться на одном диване и отбирать одеяла друг у друга по ночам. Никто не храпел в ухо и не пихался локтями в бока. Одним словом – чистое удовольствие.

Вещей перевозили минимум – книги, радиостанцию, оружие и одежду, всё остальное осталось в доме, который предварительно заперли на крепкие замки и ставни. Рыжего кота Епифана забрали с собой, чтобы не околел за зиму.

От прошлой жизни этой квартиры осталось довольно много. Три телевизора в двух комнатах стояли без дела, стенка в зале, много книг, одежда в шкафах. Всё осталось ровно таким же, как и год назад, когда ещё старшие в этой семье были живы. Болезни забрали их одного за другим, один за другим они перешли за черту, из-за которой никогда не вернёшься в статусе живого.

Таких, как Щусь и Махно, называли просто – "нежити". Грубо, но правдиво. Они были способны жить в человеческом мире, но с некоторыми "побочками" – они не чувствуют боли, усталости, их невозможно убить, кровопотеря для них ничего не значит. Они могут легко и быстро перемещаться в пространстве и времени, читают чужие мысли, одним словом – умеют всё то, что живые называют сверхспособностями.

Почему же до сих пор никто из нежитей досканально не рассказал людям о том, что случается после смерти, думал Нестор. Ведь так будет проще и легче. Всем. Умирающий будет знать, что он не уходит навеки в пустоту, а его близкие не будут так убиваться. Никто больше не будет бояться смерти...

От мыслей его отвлёк щелчок замка во входной двери. Барон пришёл.

– Не спишь? – улыбаясь, завалился тот в кухню через пару мгновений.

Нестор пожал плечами и улыбнулся.

– Как видишь. Ты что-то часто захаживать стал.

Самеди, стоявший уже у плиты, замер с кружкой в руке.

– Да... Сам не знаю, – проговорил он неожиданно серьёзным тоном.

Барон Самеди не был серьезным, но когда он становился таковым, то это значило, что речь заходила о чём-то очень важном для него.

– Переживаешь за Дашу? – спросил Махно.

– Вообще – да. Она, конечно, сильная, но надолго ли её хватит? Тогда в лесу... Она такая уставшая была.

– Ей нужно собраться, прийти в себя. На это уйдёт много времени.

– Мужика ей нормального надо! Красивого, умного, душевного и желательно со своим жильём и кучей бабла.

– Барон, ну что за банальщина?

– Нихуя это не банальщина. Это просто, как дважды два – если бабу искренне любят и хорошо ебут, если денег хватает на жизнь, то с ней всё в порядке. Ей не надо переживать по всяким мелочам и считать дни до получки. И не смотри так на меня, ты прекрасно знаешь, что на первой ступени по пирамиде Маслоу.

– Ты предлагаешь её выдавать за 35-летнего дитину что ли? У молодёжи-то в нынешнее время материальное положение как у латыша.

– Ну, положим что и так. А в чём проблема?

– В возрасте.

– Хуёзрасте. Она сама зареклась встречаться только с 30+.

– Когда это?

– В тот вечер, когда мы бухали.

– А, ну я тогда спать ушёл.

– И очень зря. Упустил дохулиард важной инфы про Дашу.

– Ну ничё, потом с ней сам поговорю. Кстати... Федя тут на работу на мебельный устроился. Вот на смену только что считай пошёл заступать.

– А я-то думаю – куда его понесло в такое время и в такую погоду?

– Ты с ним пересекался что ли?

– Не, просто зашёл в дом и почувствовал, что кого-то тут не хватает...

За стеной, в комнате Даши, послышалась возня.

– Разбудили мы её, – Нестор понизил голос до шёпота. – Зараз опять ворчать буде...

Ворочание вскоре стихло – видимо, Даша вновь приняла удобное положение и заснула.

– Ну всё, уснула.

– Ужасно долго она дрыхнет, – Барон глянул на часы.

– Нехай, – махнул рукой Нестор, – она завалилась на боковую только в четыре утра. А мне, пожалуй, пора.

– Куда тебе?

– На собеседование, в школу.

– Ох нихуясе, наш храбрый рубака решил заделаться в учителя!

– У них сейчас дефицит, так шо меня с руками и ногами оторвут, как бы не было изуродовано моё лицо. Ну и работать где-то надо.

Допив крепкий кофе, Нестор пошёл одеваться. Он давно не надевал свой костюм цвета григоверде – галифе, рубашка, зелёный галстук, пиджак под итальянский китель, высокие, блестящие от нескольких слоёв гуталина, офицерский сапоги.

Уже в прихожей, когда он надевал пальто, Барон подошёл сзади и положил ему руку на плечо:

– Твой шрам не уродливый, Нестор. Это просто... Эхо войны. Не больше, не меньше.

– Да, эхо войны, – тихо повторил Махно.

– Ладно, я пошёл, – сказал он после недолгого молчания, закидывая через плечо брезентовую сумку.

Минуя лифт и лестницу, он очутился в буране. Он шёл сквозь метель, сугробы по колено, смотрел, щурясь, на сказочный свет фонарей, дышал бодрящий леденый ветром.

Пройдя половину пути, он не заметил под снегом лёд, нога соскользнула, и он упал на холодное. Не больно. Только холод, шум вьюги, ласковый зимний ветер, проникающий под одежду и гладящий его тело, Нестор разгрёб снег, чтобы увидеть поверхность заледенелой лужи. Она была зеркально чистой, и в этой зеркале Нестор увидел своё отражение, снова погладил рукой свой шрам. Нет, это не эхо войны. Это её прощальный насильный поцелуй, оставшийся с ним на веки.