Черные руны судьбы

Глава 1

Часть 1. Нити

1. Первая. Клинок

По тому, как они двигались и держали ножи, Халльвард понял, что дело швах.

Будь он при мече и трезвый, легко справился бы не то что с двумя, а и с пятью головорезами. Но пива сегодня выпил столько, что в животе булькало, а клинок оставил на постоялом дворе «Черный клевер».

Статуты вольного города Сивар запрещают ходить по улицам с длинномерным оружием, а уж в день весенней ярмарки, посвященной Сияющему Орлу, светоносному богу солнца, на это отважится только безумец...

- Эй, парни, договоримся? – бросил Халльвард, отступая к ближайшей стене, чтобы прикрыть спину.

Его поймали в тупичке между портовыми складами, куда он свернул отлить.

Влезть по гладкой кирпичной стене – дело для таракана, кричать – бессмысленно, тупичок выводит на улицу, где сейчас, вечером, никого нет, да и стыдно, не к лицу тому, кто выжил в сотнях схваток, звать на помощь.

Остается либо драться, либо разговаривать.

Но вопрос Халльварда породил лишь усмешки на жестких, словно валуны лицах. Головорезы мягко разошлись, собираясь атаковать с двух сторон, и почти одновременно пригнулись.

Эти двое взялись за оружие не для грабежа.

Халльвард вытащил из ножен на поясе собственный клинок, легкий и совсем не боевой. Прикинул, не метнуть ли его, чтобы вывести из строя хотя бы одного из врагов, но тут же передумал.

Нет, этот прием лучше придержать в рукаве... не показывать сразу, что он может.

Хотя, похоже, головорезы знали, с кем имели дело, и на что способен Халльвард по прозвищу Нож.

Он двинулся навстречу правому, высокому и худому, словно эльф, с оспинками на щеках. Второго, приземистого и лысого, нарочно выпустил из вида, и тот немедленно атаковал.

Халльвард извернулся, чувствуя, как неохотно слушается тело, как вяло откликаются мышцы. Лязгнули, соприкоснувшись, клинки, чужой нож сверкнул возле самых глаз, затрещал вспоротый рукав.

Пробиться к выходу из тупика ему не дали, высокий загородил дорогу.

А плечистый сумел удержать нож в ладони, хотя лицо его и перекосило от боли.

В следующий момент они атаковали вдвоем, и Халльвард затанцевал на месте, отражая стремительные удары.

Головорезы работали слаженно, били на опережение, меняли направление, темп и виды ударов. Имей они дело с другим противником, он бы либо погиб сразу, либо получил бы с дюжину мелких ран, и постепенно истек кровью.

Но Халльвард держался.

Пока ему распороли полу кафтана и оцарапали ухо... но это все.

Лицо заливал пот, в груди хрипело, сказывалось, что на ярмарке, потешая народ, намахался тяжелой дубиной. Да и выпитое давало о себе знать – не было в движениях привычной легкости, не хватало быстроты.

Очередной удар отвел с трудом, выпада плечистого вовсе не заметил, уклонился потому, что знал – такой будет. Боли не ощутил, лишь холодное прикосновение, и следом – как по ребрам потекла горячая кровь.

Все ясно, царапина, но пора с этим делом заканчивать.

Халльвард скривился, показывая, что ему очень больно, и даже застонал через сжатые зубы. Плечистый торжествующе улыбнулся, на миг расслабился, выпал из нужного ритма.

А в следующий момент захрипел, поскольку легкий, не боевой нож с хрустом вошел ему в печень.

Халльвард подхватил падающего врага, крутнулся, прикрываясь им как щитом. Полоснул по шее, хотя особой нужды в этом не имелось, и багровая струя ударила на добрый фут.

- Ах ты, чтобы тебя за край мира утянуло! – прорычал высокий.

Халльвард улыбнулся в ответ, подумал, что разговаривать надо было раньше. Выхватил из руки мертвого врага нож, отбросил труп, и встретил второго головореза уже с настоящим оружием.

Рукоятка, обтянутая акульей кожей, чтобы не скользила в ладони, изогнутое лезвие с добавкой мифрила... то, что надо.

Отразил нацеленный в горло удар, качнулся, показывая, что будет заходить справа. Высокий купился, начал поворачиваться в ту сторону, а Халльвард уже атаковал, присев и выбрасывая руку.

Он не хотел убивать второго, надо узнать, кто нанял эту парочку.

Но враг оказался слишком быстр – попытался уклониться, отвести удар, и острое лезвие вонзилось не в живот, а в сердце. Судорожно захрипев, головорез упал на колени, а затем вовсе рухнул на бок, и клинок вывалился из его руки.

Сотрясшая тело судорога дала понять, что трупов в тупичке стало два.

Халльвард присел, медленно, вдыхая запах крови, вытер нож об одежду убитого. Затем аккуратно обмакнул кончики пальцев в лужу багровой жидкости, и поднес их к лицу, чтобы прочувствовать аромат.

- Божья срань, - буркнул он. – Сами виноваты, что полезли.

Настало время подумать, кому он мог перейти дорогу в Сиваре.

Кому-то достаточно богатому, чтобы тот смог нанять не портовых крыс, только и умеющих ругаться, а серьезных парней, что подстерегли Халльварда безоружным и почти сумели его прикончить.

Последний раз в городе, стоящем в устье реки Эйдел, он был четыре года назад, и тогда все прошло мирно. Потом семь лет тому и десять... но вряд ли кто будет ждать столько, чтобы подготовить месть.

Неужели он успел насолить кому-то за два дня?

Их рота, «Стальные лисы», выгрузилась с кораблей вчера утром, и завтра они сушей двинутся на север. Герцог Фавильский раскошелился на наемников, то ли ждет нападения, то ли сам собрался пощупать соседей за задницы.

Когда сходили на берег, над Халльвардом закружилась огромная птица, даже насрала на плечо. Зеваки с берега еще завопили «мраморный баклан! мраморный баклан!», а Большой Рилд обиделся и схватился за меч.

Нет, не в этом дело... никого не убили, даже не ранили, и птица улетела.

На постоялом дворе «Черный клевер», куда Халльварда и его десяток определил капитан, они вели себя смирно. Служанок щупали тихо, пили мало, ничего не ломали, пара табуреток и рука того дурака-мастерового, что слишком много говорил - не в счет.

Тогда что, сегодня на ярмарке?

Туда явились, как положено, без оружия, Рилд отправился поднимать тяжести, Дастин и Бирцэ пошли к стрелкам. Халльвард двинулся туда, где горожане попроще состязались в бое на дубинках.

Он пил пиво, подмигивал девчонкам, выходил на поединки.

Ничего необычного, разве что поглядеть на финальную схватку приперся городской голова Сивара и при нем местный маг. Запомнился его пристальный взгляд, хищный, звериный, точно у хорька, песца или ласки.

Халльвард выиграл, награду в пять гульденов они пропили.

Затем отправились гулять кто куда, и к вечеру, когда настала пора возвращаться на постоялый двор, Халльвард оказался один. Пошел через порт, решив срезать дорогу, а в тупичок свернул, чтобы отлить.

Да, не поздно сделать это и сейчас.

Отвернувшись к стене, он продолжал перебирать события последних двух дней. По-прежнему не находил того, что могло стать поводом для появления на его дороге двух головорезов с ножами.

Выходило, что им заплатил кто-то не из Сивара, кто-то обиженный давно.

Халльвард по прозвищу Нож родился около тридцати лет назад в обозе роты наемников. Мать-маркитантка умерла, когда он был голопузым мальчишкой, а он так и остался при «Стальных лисах».

Сначала бегал на подхвате, потом взял в руки меч и быстро выучился им владеть. К пятнадцати годам освоил все оружие, что имелось в роте, от двуручника до метательных ножей.

И с тех пор воевал, воевал и воевал.

Само собой, убил многих, стольких, что десяток мудрецов не сосчитает, в том числе и богатых, и знатных. Похоже, родичи одного из погибших обиделись, решили отомстить наемнику... хотя тот в чем виноват?

В том, что хорошо выполнил свою работу?

Халльвард поправил штаны, развернулся, собираясь двинуться к выходу из тупика, и тут ощутил взгляд. Он никогда не боялся, не ощутил страха и сейчас, лишь пригнулся и выставил нож, готовясь к новой схватке.

У любого опытного воина есть чутье на опасность, и сейчас оно просто кричало, что некто пялится на него. Хотя кроме трупов, рядом никого не было, и ничего подозрительного он не слышал.

На миг показалось, что небо мерцает, словно его присыпали зеленой светящейся пыльцой, но видение тут же сгинуло.

- Сожри тя Хаос, - буркнул Халльвард. – Выходи, ну?

Но никто не откликнулся, и наемник, еще раз оглядевшись, двинулся прочь. Тратить время на осмотр раны он не стал – и так ясно, что царапина, и сама зарастет через пару дней.

***

До «Черного клевера», расположенного в Южном предместье, рядом с храмом Морского Коршуна, добрался уже в темноте. Улыбнулся, услышав доносящийся изнутри гомон – остальные тут, хлещут пиво и орут, хвастаясь сегодняшними «подвигами».

Скрипнули под ногами ступеньки крыльца, Халльвард потянул за ручку двери.

В следующий момент рану пронзила резкая боль, словно на нее плеснули кипятком, и он даже задохнулся. Шагнул через порог, увидел красные рожи соратников, почему-то вытянутые, искаженные, и упал во тьму.

Вынырнув из нее, понял, что лежит на кровати, раздет и укрыт одеялом.

- Срань божья... – пробормотал Халльвард, пытаясь сообразить, где он, и что произошло.

Находился он в комнате «Черного клевера», за окном виднелась крыша храма Морского Коршуна. Зверски болели ребра с правой стороны, там, куда ткнул ножом один из головорезов.

Выходит, клинок его был с ядом.

Дверь открылась, внутрь зашел Большой Рилд, могучий и уродливый, как помесь тролля с человеком.

- А, ожил? – пробормотал он. – Мы уж затрахались ждать, через коромысло.

- Что затрахались? – спросил Халльвард, пытаясь сесть.

Рана заболела сильнее, но он не обратил на это внимания, оперся спиной о шершавую стену. Одеяло сползло, обнажив совершенно чистую кожу там, где должен был находиться след от ножа.

- Так три дня! – Большой Рилд опустился на лежак у противоположной стены, и тот жалобно хрустнул. – Ты тогда вошел, упал, и все, кирдык, через коромысло. Мы тебя сюда, лекаря позвали, да только рана чародейная оказалась. Пришлось колдуна звать, чтоб ему провалиться.

Дверь открылась снова, и через порог шагнул Дастин, обманчиво хрупкий и изящный, с презрительной ухмылкой на бледном лице.

- Очухался, бродяга, а мы уж думали... – сказал он. – Ты с кем хоть зацепился-то?

- Да так, пара местных головорезов, - ответил Халльвард, с удивлением ощупывая то место, где недавно была рана, болевшее, несмотря на то, что она исчезла. – Здоровяк что, правду говорит, насчет трех дней?

Дастин, в отличие от Большого Рилда, языком владел не хуже, чем мечом.

Расположившись на табурете у окна, он принялся рассказывать.

Халльвард узнал, что пьяные соратники не сразу поняли, что с ним произошло, а когда сообразили, что он ранен, послали за лекарем.

Старикашка Лысый Чилдер, ходивший со «Стальными лисами», был в лежку, поэтому вытащили из постели местного целителя. Тот заявил, что рана нанесена зачарованным оружием, и что нужен маг, но о плате не забыл.

Когда-то в роте имелись два чародея, но один погиб во время боя у Смрадных Топей, а второй недавно убрел куда-то по своим делам. Всем известно, что у колдунов в башке даже не каша, а суп с тараканами и бешеными кошками.

Так что надежда осталась на городского мага, а того ночью не поднимешь – фигура важная.

Утром в «Черный клевер» явился капитан, посмотрел на валявшегося в отрубе Ножа, затем долго ругался. Велел Большому Рилду с Дастином остаться при приятеле, а как тот вылечится, догонять роту, и был таков.

Тут Халльвард не выдержал, и вмешался.

- Погодь, во имя задницы Вечного, - сказал он. – Так они что, уехали?

- Ага, через коромысло, - радостно закивал Большой Рилд.

- Мы остались втроем, - подтвердил Дастин. – И кукуем тут, ждем, как ты глаза откроешь.

Из дальнейшего рассказа стало ясно, что маг пришел, и сделал все как надо, так что даже шрама не осталось. Но денег взял немало, а последние гульдены ушли на то, чтобы заплатить за еду и за комнату.

- Хозяин стражу привел, - сообщил Дастин. – Нас двое с Большим, их пятеро, но ведь если положим под дерновое одеяльце, новые прибегут. Я Рилда удержал, чтобы он мечом махать не начал, заплатил, и нынче мы без гроша, словно тот подмастерье из сказки...

Халльвард нахмурился, почесал волшебным образом залеченный бок.

- Ясно, - сказал он. – Хреново. Сначала надо пожрать, а потом будем думать. Шмотки мои где?

Вещи лежали на сундуке в углу.

Пока одевался, то место, где была рана, заныло вновь, но боль прошла мгновенно.

- Маг балакал, что рана побеспокоит какое-то время, - сказал остроглазый Дастин.

- А не балакал, кто меня порезал?

Простой нож может найтись у всякого головореза, намазанный ядом – у убийцы из гильдии. Зачарованный достать нелегко, ведь стоит он немало, да и не всякий маг сумеет сделать наговор на оружие.

- Спросил, нет ли у нас клинка, которым нанесли рану, - Дастин пожал узкими плечами. – Ты вроде притащил с собой чужой нож, но куда он в суматохе подевался – только Древние знают.

- Ясно, - повторил Халльвард. – Пошли жрать.

Комната находилась на втором этаже, и в общий зал они спустились по узкой и крутой лестнице. Хозяин при виде наемников нахмурился, а служанка, крошечная и остроносая, как мышь, с писком скользнула за стойку.

- Наш раненый соратник очнулся, - сообщил Дастин с такой важностью, будто речь шла о короле.

- Да? – хозяин «Черного клевера» запыхтел и заколыхался. – Очень рад это слышать.

- И он хочет есть, да и мы тоже не прочь что-нибудь проглотить.

- А деньги, чтобы заплатить, у вас имеются? – поинтересовался хозяин подозрительно.

- Найдем, - Дастин ласково улыбнулся. – Или ты нам не веришь?

Большой Рилд издал некий горловой звук, с хрустом сжал кулаки, и хозяин решил, что с него достаточно.

- Конечно-конечно, верю-верю, - затараторил он, угодливо кланяясь. – Располагайтесь, господа, располагайтесь.

Вскоре наемники сидели за столом, и к ним торопливо шагала остроносая служанка. На подносе в ее руках бренчали плошки и миски, а по боку кувшина с пивом стекала пена.

Ели быстро, жадно, разрывая цыплят руками и облизывая залитые жиром пальцы. Большой Рилд время от времени сочно рыгал, а кости хрустели на его зубах точно сухие ветки под ногой.

Мужчина с бородкой вошел в «Черный клевер», когда они насытились, и Халльвард, увидев его, насторожился.

Одет чужак неброско, но богато, на шее болтается побрякушка, и похоже серебряная. На боку кинжал, не особенно длинный, в простых ножнах... самое то для схватки в городской тесноте.

С первого взгляда не понять, кто такой.

Тип с бородкой заказал кружку пива, переговорил с хозяином, а затем неожиданно встал и направился в сторону наемников. Дастин хмыкнул и приподнял одну бровь, Большой Рилд в очередной раз рыгнул, громко, напоказ.

Халльвард напрягся и на всякий случай положил руку на нож.

- Доброго дня, господа, - сказал тип с бородкой. – Я слышал, у вас проблемы с деньгами?

1. Вторая. Тень.

В возке с реквизитом, как всегда, пахло пылью и присыпкой против моли, и Нейли этот запах напоминал о детстве, о тех невыносимых, жутких вечерах, когда она пряталась в одной из кладовых родного замка, сидела там, в тишине и одиночестве, и плакала от бессилия и горя...

Да, тогда она еще могла плакать.

Запах будил старые, давно забытые чувства, и все же она приходила в этот возок перед каждым выступлением. Не всегда, а в тех случаях, когда они собирались играть не «Фарс о Мужике и двух Дриадах», «Ярмарочный фарс» или «Крошечку-Понарошечку», а что-то серьезное, вроде «Эндремона и Афетиды», «Падения Романдо» или «Крови рода ре Хардвинн».

Запах будил чувства, Нейли вновь переживала обиду и злость, но зато ощущала себя живой, настоящей. И такой она могла выходить на сцену, могла играть в полную силу, не просто изображать Афетиду, императрицу Романдскую или Элаю ре Хардвинн, а быть ими.

Равнодушным мертвецам нечего делать на подмостках – это она поняла давно, только прибившись к труппе Улыбчивого Яна, и попытавшись в первый раз сыграть что-то на потеху зрителям. Сама Нейли тогда едва не провалилась сквозь землю от стыда, но Ян бросил «Очень неплохо», и гнать ее не стал, хотя предыдущей ночью вознамерился подкатить к ней, и едва не получил острой шпилькой под ухо.

Тогда, пять лет назад, она уже знала, как обходиться с жаждущими ее тела мужчинами.

Воспоминания эти не доставляли Нейли удовольствия, хотя то же самое можно было сказать о любых других ее воспоминаниях. Она ненавидела свое прошлое, но погружалась в него, купалась в давних событиях, как в темной, жгучей воде, ибо иначе не могла, не умела.

Занавес возка отдернулся, и внутрь заглянул Хникар, прыщавый парнишка, прибившийся к ним полгода назад, и способный пока только выходить в эпизодах, ну и помогать по хозяйству.

- Ты здесь, а? – спросил он, едва не заикаясь, и избегая встречаться с Нейли глазами. – Идем быстрее, а то барон пришел, пора начинать, клянусь Сияющим Орлом...

Она знала, что красива, и понимала, как ее внешность действует на большинство мужчин, и презирала их за сальные взгляды, за слюни на подбородках, за дрожащие руки, что тянутся к ее груди или ягодицам, ненавидела за то, что они не в силах обуздать жалкое вожделение.

Презирала и ненавидела еще и за другое, но к Хникару это относилось меньше других - он хотя бы был искренним, думал, что любит ее.

- Я иду, - сказала Нейли, контролируя каждый обертон бархатистого голоса. – Сейчас.

Мальчишка сглотнул и исчез, а она неспешно поднялась со старого сундука.

Выбралась из возка, стоявшего у самой замковой стены, древней и серой, поросшей мхом, ощутила ее запах, и зашагала туда, где стояла собранная недавно сцена – два фургона по бокам, подмостки между ними, и задник, закрепленный на двух вбитых в землю шестах.

Все для того, чтобы показать «Кровь рода ре Хардвинн».

Сегодня труппа Улыбчивого Яна выступала не на сельской ярмарке, не на городской площади, а в замке владетельного барона Фикра ре Ларгис, а такое выступление всегда рискованно – если наградят, то не медью, а если погонят прочь, то не смехом и свистом.

- Давай, быстрее! – поторопила ее старая Марта, топтавшаяся около ведущей на подмостки лестницы.

Нейли и сама слышала, как со сцены разоряется Пролог, горластый малый по имени Стегн, извещавший публику, что сейчас она увидит «прославленную историю о гордости, чести и славе, имевшую место быть века назад», но и не подумала ускорять шаг. У нее еще есть немного времени.

Глянув в зеркало, которое держала Марта, убедилась, что волосы расчесаны как надо, черными локонами падают на плечи, изумрудное платье с серебряным шитьем сидит хорошо, а нефритовое колье не сползло, так что подвеска свисает точно между грудей. Сплюнула на землю и сделала знак Когтей, чтобы отогнать неудачу, и легко, едва касаясь ступеней, взбежала на сцену.

Пролог убрался с подмостков, и навстречу Нейли двигался Улыбчивый Ян в малиновом камзоле и с мечом на поясе, и голос его гремел, возвещая миру, что перед ним – герцог Каим ре Хардвинн...

Акт Первый, Сцена Первая.

Нейли стремительным взглядом окинула публику – барон, спокойный и надменный, облаченный в синий кафтан, сидит в высоком кресле, рядом, на скамейках, приживалы и прихлебатели в скромных одеяниях, выделяется бард в громадном берете с пером и священник в коричневой сутане, с боков и сзади толпятся дружинники без кольчуг и доспехов, слуги и служанки...

А затем все это исчезло, стало неважным, поскольку настала пора Нейли, и она превратилась в Элаю ре Хардвинн, жену герцога и мать пятерых сыновей, которым предстоит пасть в кровавой распре.

Она двигалась и говорила, даже пела, отзываясь на звуки лютни, на которой за сценой играл безногий Вариш, грязный и мерзкий тип, но гениальный музыкант, она давала пощечины и угрожала, встречала упреки с открытым лицом и смеялась, когда ей угрожали.

Нейли жила, только здесь, на подмостках.

Потом она оказалась за занавесом, и поняла, что первая сцена закончена, и что можно перевести дух.

- Хорошее начало, моя дорогая, - бросил Улыбчивый Ян, а Вариш, сидевший на особом стуле, смачно харкнул и выразился в том духе, что только благодаря ему они все еще тут не пропали.

Никто не обратил на это внимания – безногий всегда нес что-то подобное.

- Как он на тебя смотрел, как он на тебя смотрел! – затараторила подкатившаяся к Нейли Марта, и принялась поправлять платье, орудовать гребнем, чтобы заново уложить слегка растрепавшиеся волосы.

- Кто?

- Да барон же! – старуха, как обычно, подглядывала через щелку, и видела то, что не замечали актеры на сцене. – Пялился, точно волк на жирную овечку, забредшую в темный лес, и даже облизывался.

Нейли скривила губы – похоже, все пойдет, как всегда, хозяин замка возжелает заполучить ее в постель, отказаться она не сможет, и придется пустить в ход сонное зелье на основе черного клевера, купленное за бешеные деньги у одной колдуньи. Пара капель в бокал с вином, и распалившийся любовник продрыхнет до рассвета, а утром несложно будет убедить его в том, что все было великолепно.

Главное, потом стереть с себя его слюни, забыть смрадное дыхание и жадные руки.

- Пора, давай, клянусь Вечным, - сказал Марта, поправляя заметную только ей складку на платье.

Девушка поморщилась – упоминаний о бывшем хозяине мира она не любила, и имелись у нее на то причины, но говорить ничего не стала, знала, что бесполезно, и что старуху от ее присказок не отучить.

Новую сцену Нейли исполняла совсем иначе – холодно, спокойно, оценивая каждый шаг и жест, выверяя интонацию, играя голосом, глазами и руками, не позволяя водовороту чужих чувств и мыслей увлечь себя. Она умела и так, и получалось ничуть не хуже, хотя приносило намного меньше удовольствия.

Зато позволяло наблюдать за зрителями, а именно – за бароном ре Ларгис.

Он не просто смотрел на Нейли, он, можно сказать, пялился, но делал это как-то странно, словно его интересовала не она сама, а нечто позади нее, и похоти не было в его взгляде. Девушка даже занервничала – неужели что-то не так с ее платьем, и это заметил даже мужчина?

Но нет, это не ускользнуло бы от ее глаз, и от Марты тоже...

А еще – вокруг хозяина замка лежала тень, не очень густая, размытая, и вряд ли заметная для простых глаз.

Когда-то очень давно, когда Нейли не исполнилось и десяти, отец пригласил в их замок мага – не обычного шамана или сельского колдуна, а настоящего, прошедшего посвящение Радужной Башни. Она плохо запомнила, что именно делал гость, высокий и сухощавый, с похожим на клюв носом, но слова «у девочки есть талант» намертво врезались в память.

Так что иногда она видела, слышала и чувствовала то, что не замечали обычные люди, изредка ей это помогало, но чаще мешало, а сейчас позволило заподозрить, что с бароном не все в порядке.

Отвлекшись на воспоминания, Нейли чуть не сбилась, не вышла из роли, зрители ничего не поняли, но Улыбчивый Ян выдержал паузу, давая понять, что все видит, все замечает, и очень недоволен. Пришлось напрячься, усилием воли втолкнуть себя в оболочку Элаи ре Хардвинн, жесткой и властной, ради чести рода посылающей на смерть сыновей.

Они доиграли пьесу, и «Браво!» орали даже самые тупые стражники...

***

Посланцы барона пришли, когда они ужинали, и по пологу шатра, раскинутого тут же, рядом со сценой и возками, забарабанили первые капли собравшегося к вечеру дождя. Отлетел в сторону полог, отдернутый сильной рукой, и внутрь шагнул капитан баронской стражи – приземистый, точно гном, в заляпанном пятнами жира алом камзоле и воняющих навозом сапогах.

- Ты! – поднялась толстенная ручища, указывая на Нейли. – Идем со мной!

- Да, мой господин, - ответила она, опуская глаза.

Сонное зелье в кармашке юбки, позади тягостный разговор с Улыбчивым Яном насчет того, что «даже такой цаце, как ты, не надо думать о себе слишком много», а на то, что Хникар побледнел, можно не обращать внимания – он не первый день в труппе, знает, что к чему...

Нейли накинула плащ, и вслед за капитаном вышла наружу, в затопленный сырой тьмой замковый двор. Встали со всех сторон зазубренные стены, надвинулась громада донжона, в окнах которого светились оранжевые огоньки, с лязгом открылась мощная, тяжелая дверь.

Она ощутила жадный, завистливый взгляд одного из охранявших ее стражников, и проскользнула на лестницу, по спирали идущую вверх. Тут уловила запахи гнилой соломы, камня и сырости, с отвращением подумала, что только мужчины и свиньи могут жить в такой грязи.

Лестница закончилась новой дверью, рядом с ней на лавке сидели еще двое вояк в кольчугах и шлемах, трещал закрепленный на стене факел.

- Заходи, - сказал капитан. – Веселой ночки, гы-гы.

Стражники с готовностью захохотали, но осеклись, едва командир показал кулак.

Нейли толкнула дверь, а перешагнув порог, окунулась в густое облако благовонных запахов. Она узнала розовое масло, фиалковую эссенцию, белый лотос, мускус и корицу, а затем ее чуткий нос, способный отличать тончайшие оттенки, просто-напросто отказал.

На мгновение она словно ослепла.

- Вот и гостья, - раздраженно бросил барон. – Не стой у двери, ради всех предков.

В просторной, как казарма комнате имелась огромная кровать, резные столбики с балдахином, за окнами шуршал дождь. На высокой подставке чадила масляная лампа, и багровые блики покачивались на стенах и потолке, ползали по стеллажам, занятым книгами, свитками и вовсе странными штуковинами.

Он что, умеет читать?

Владетельный барон Фикр ре Ларгис был без кафтана, в белой рубахе из тонкого шелка. Благодаря низкому вороту Нейли видела волосатую грудь, и пыталась не вспоминать, что такой же мог похвастаться тот... самый первый... когда она еще не знала, что делать, и не смогла себя защитить.

- Не стой у двери! – повторил барон. – Иди сюда!

- Да, мой господин, - с трудом выдавила она, и сделала первый шаг.

На маленьком столике, рядом с которым ждал барон, стоял кувшин, а рядом с ним – два бокала. Тут же находилось серебряное блюдо, на нем лежал нож, ломти хлеба, розовые пласты ветчины.

Сейчас все будет как обычно – хозяин предложит «актерке» выпить, а потом завалит в постель, чтобы как следует натешиться, и ей придется бороться с собственным отвращением, сдерживать ненависть. Угадав момент, она пустит в ход зелье, похотливая тварь уснет до утра, и можно будет перевести дух.

- Садись, поговорим, – велел барон, и Нейли растерянно заморгала.

Она ждала бокала вина, приказа «раздвинь ноги» или попытки схватить ее, но никак не подобного предложения.

- Что? – спросила девушка.

- Садись, - сказал он. – Ты и вправду такая дура, или притворяешься?

Она опустилась на высокий стул, и осторожно глянула барону в лицо – то оставалось в тени, лишь блестели глаза, темные и глубокие, и выделялись усы, длинные, аккуратно подстриженные, с сединой, точно такие же, как у ее отца, которого она так сильно...

- Ты ведь благородного происхождения? – спросил ре Ларгис.

- Да, - еле слышно ответила Нейли.

- Славно, - барон заулыбался и огладил усы, словно привлекая к ним внимания. – Что у тебя с плечом?

И он ткнул пальцем, уточняя, что имеет в виду левое.

Вопросы звучали странно, непонятно к чему вели, и в душе у Нейли зашевелился страх – она не понимала, чего от нее хотят, что ее ждет, и это выглядело хуже прямого насилия. О нем она знала все, и умела справляться с ним – при помощи тех средств, что доступны женщине в мире мужчин, а именно лжи, уловок и коварства.

Но как одолеть то, о чем ты не имеешь представления?

- Благодарю за заботу, мой господин, но все в порядке, слава Сияющему Орлу, – сказала она, и неожиданно вспомнила, как сегодня на это самое плечо села птица.

Случилось это, когда они переправлялись через ручей, вода бурлила вокруг колес, лошади нервничали, возок раскачивало, Улыбчивый Ян ругался и хлопал бичом. Нейли ощутила прикосновение острых коготков и, повернув голову, обнаружила, что на нее, чуть разведя крылышки, смотрит крохотная пичуга, разукрашенная ярко, точно орочий тотемный столб.

Алые, малиновые, лиловые и желтые перья чередовались, создавая впечатление, что на плече горит костер.

«Это малый феникс, он очень редко показывается людям» - шепотом сказал Хникар, родившийся где-то неподалеку, в диком лесном углу, и знающий всех местных тварей. Пташка чирикнула, махнула крыльями так, что воздушная волна ударила Нейли по лицу, и стремительно умчалась прочь.

- Все в порядке? – барон вновь улыбнулся, но на этот раз иначе, очень холодно. – Тогда перейдем к делу.

Глава 2

1. Третья. Ветер

Звон большого гонга прокатился над монастырем, и горы откликнулись на него мягким бренчанием эха.

Эрвин вздрогнул, отложил книгу, над которой трудился, смазывая освященным маслом страницы, чтобы предохранить их от порчи, закрыл масленку и поторопился к выходу из библиотеки. Опоздать на утренний молебен – малый грех, но лучше не совершать и его, дабы на челе Вечного, и так отягощенного грузом забот об этом бренном мире, не появилось новых морщин.

Монахи в черных рясах и послушники в серых шагали к главному храму со всех сторон – от огородов и рыбного пруда, от мастерских, хлевов и пекарни. Двери храма были широко открыты, показывая, что он ждет верующих, готов наполниться светом радости и благодати.

Эрвин переступил порог одним из первых, в землю поклонился грандиозному изваянию Вечного, что стояло напротив входа. Сбросив сандалии, он вступил на устилающие пол циновки и опустился на колени у стенки, как и надлежит смиренному послушнику.

Он любил здесь бывать, с первого дня, как попал в монастырь Вечности, хотя случилось это очень давно. Ему нравился запах сжигаемых приношений, благоговение и радость вызывал высеченный из белоснежного мрамора лик милостивого бога, без которого мир давно бы сгинул в ненасытной пасти Хаоса.

На равнинах Вечного почитали либо как одну из ипостасей Сияющего Орла, либо вовсе считали могучим магом, сумевшим подчинить себе весь мир, но лишь в немногочисленных, затерянных посреди гор монастырях знали правду и хранили истинную веру.

- Начнем же, братия! – возгласил стоявший на молельной плите настоятель, чья ряса была подпоясана алым кушаком.

Брат-звучатель ударил билом по малому гонгу, и вибрирующий звон наполнил храм. Едва он стих, монахи затянули Гимн Пробуждения, и голоса их слились в мощный хор, рождающий мурашки на коже и трепет в сердце.

Эрвин, как и остальные послушники, молился про себя, низко опустив голову, и мысли его наполняло то, что брат-наставник именовал Священной Историей: Сияющий Орел после Первого Грехопадения принес себя в жертву, став солнцем, и вся тяжесть борьбы с Хаосом легла на плечи его младшего брата, создавшего тварный мир, населившего его разумными и неразумными, и несчетные годы управлявшего им.

Почти столетие назад, а именно девяносто восемь лет тому, когда вера истощилась и замутилась, и клевреты Тьмы посеяли семена недовольства в душах многих, произошло Второе Грехопадение. Мир оказался осквернен, и Вечный был вынужден покинуть его, чтобы мощью веры удерживать от падения в Хаос.

Точно так же, как человек держит выскользнувшее из ладони ведро за привязанную к рукояти веревку.

- Возгласим же хвалу! – объявил настоятель, и брат-сжигатель отправился к жертвеннику.

В вечное пламя будут положены сухие стебли священной травы куш, очищенное от нечистоты мясо, свиток пергамента с надписями смысла, и все это дымом уйдет в небеса. Донесет знак истинной веры до Вечного, сообщит, что мир еще помнит создателя, и придаст ему сил.

Ведь страшно представить, что будет, если они закончатся, и веревка выпадет из ладони!

- Вспомним же, братия! Вспомним о тяжких грехах наших! – велел настоятель, когда от жертвенника повалили черные клубы, но каждый и без приказа знал, что ему делать.

Эрвин уткнулся лбом в шершавую циновку, и принялся вспоминать, что он сделал нечистого со времени вечернего молебна: поскольку ночевал в библиотеке, а не в общей спальне, то читал после того, как прозвенел гонг отбоя... лежа в постели, поддался грешным мыслям... при одном намеке на них юноше стало жарко... утром возникло искушение полежать после подъема.

Все это надлежит выбросить из себя, выразить в общем покаянии.

Любое нарушение тех многочисленных обетов, которые он взял на себя, облачившись в рясу – целомудрия, нестяжания, кротости, любое отступлении от сложного и тяжелого устава.

- Вспоминаем, братия, вспоминаем! – возглашал сошедший с молельной плиты настоятель, перемещаясь по храму, и тростью, вырезанной из священной горной акации, нанося легкие удары по склоненным спинам.

Досталось и Эрвину, и он вздрогнул, словно его стегнули кнутом – не от внешней боли, от внутренней, от осознания того, что далек он еще от чистоты духовной, и от вожделенной черной рясы.

Брат-сжигатель кинул в жертвенник последний пучок травы куш, брат-звучатель сыграл на гонгах сигнал отбоя, и монахи начали подниматься. Эрвин распрямился, только когда старшие братья вышли из святилища, еще раз поклонился Вечному, не по обряду, по душевной потребности, и пошел к выходу.

Тут обувались послушники, негромко переговаривались между собой.

- Эй, Эрвин, айда после завтрака на пруд, - шепотом сказал Майзел, черноглазый парнишка, попавший в монастырь год назад. – Искупаемся быстренько, пока брат Люк будет валяться в тени и чесать брюхо.

- Но я не могу, книги...

- Опять эти книги? - Майзел сморщился. – Только о них от тебя и слышно, словно кроме них ничего в мире нет.

- Есть, но... – попытался возражать Эрвин, но ему не дали вставить и слова.

- Торчит-то в библиотеке как палка в дерьме, - вмешался постоянно насупленный Раги, проведший в обители Вечности больше десяти лет, но не ставший за это время ни умнее, ни добрее. – На нас не смотрит-то, а сам стучит-то чернорясникам на нас. Зря ты ему сказал-то.

- Умничает все время! – добавил рябой Файад, вечно таскавшийся за Раги хвостом.

- Дураками нас выставляет, - буркнул еще кто-то.

Эрвин стоял и слушал, не зная, что делать и что сказать в ответ, и ему было обидно до слез. Он ни разу не сообщал старшим братьям о проступках других послушников, хотя видел, что те частенько нарушают монастырские обеты и отступают от устава, и он всегда помогал другим, когда его просили...

А что до библиотеки – таково его послушание, как и голубятня, и разве он виноват, что там интересно?

- Хотя сам дурак-то, - сделал вывод Раги, и сжал кулак, готовясь пустить его в ход.

Спас Эрвина брат-сжигатель, закрывший жертвенник крышкой, и двинувшийся к выходу из храма.

- Чего разгалделись, клянусь Семью Святыми Днями? – спросил он недовольно. – Быстро в трапезную, а то завтрака лишитесь, да еще и обеда вдобавок, если я наставнику пожалуюсь.

Даже задира Раги втянул голову в плечи, и послушники начали торопливо обуваться: понятное дело, что для молодого парня нет худшего наказания, чем остаться с пустым брюхом. Эрвин вышел из храма последним, и холодный ветер, явившийся прямиком с горных вершин, ударил ему в лицо, заставил прикрыться рукавом.

***

Завтрак прошел как обычно – в благочестивом молчании.

А на пороге трапезной Эрвина поймал брат-наставник, плешивый и толстый, с навеки прилипшей к лицу улыбочкой.

- Не спеши, отрок, - сказал он обычным сладким голосом.

- Да, отец мой, - отозвался Эрвин, как положено по уставу.

- Совершал ли ты сегодня омовение, и чисты ли твои помыслы после утреннего молебна? – спросил наставник, хотя прекрасно знал, что этот послушник всегда делает то, что нужно, и так, как нужно.

- Да, отец мой, - повторил Эрвин.

- Тогда следуй за мной.

И они зашагали по дорожке в обход главного храма мимо священной рощи, где всегда, в любое время года цвело хотя бы одно из деревьев. Когда та осталась позади, и стало очевидным, что они направляются к расположенной на отшибе келье настоятеля, Эрвин даже слегка испугался.

Неужели о размолвке среди послушников стало известно главе монастыря, и во всем обвинили его? Да, он готов признать, что поддался искушению гордыни, считая себя умнее и начитаннее собратьев, но ведь видит Вечный, что начал не он, и что на нем нет греха...

Келья представляла собой не отдельную комнату, как у простых монахов, а особый дом, и на высоком крыльце возился, орудуя веником, старейший из монахов, брат Чандраг. Никто из послушников не знал, сколько ему лет, и ходили слухи, что сморщенный лысый старичок помнил времена до Второго Грехопадения.

Он исполнял всякие легкие работы, всегда улыбался и очень редко подавал голос.

- Заходите, братья, - сказал Чандраг так, словно он являлся тут хозяином, и отступил в сторону.

На крыльцо Эрвин поднялся с робостью – он не был тут ни разу.

Внутри оказалось скромно и чисто, как и положено в обиталище монаха, гостей встретила небольшая статуя Вечного, перед которой курились ароматические палочки. Они поклонились ей, сняли сандалии и проследовали в комнату, где на циновке сидел, скрестив ноги, настоятель.

Глаза главы монастыря были закрыты, он, казалось, дремал.

- Отец мой, мы прибыли, во имя Властителя нашего, - сказал брат-наставник, а Эрвин согнулся в поклоне.

- Я слышу, милостью небес, - морщинистые веки настоятеля дрогнули и поднялись, открыв глаза, синие и пронзительные, как горное небо, и настолько же холодные. – Ты, брат... и ты, сын мой...

Эрвин сжался, и про себя принялся читать молитву «Об Изгнании Страха».

- Не бойся, верный и честный послушник, а радуйся, - голос настоятеля мягко журчал, и не слышалось в нем ни гнева, ни раздражения, - ибо по большим духовным заслугам твоим выпала тебе великая честь...

Эрвин так ошалел, что едва вспомнил о благодарности, и с трудом произнес ее непослушными губами.

- Сегодня же, едва солнце достигнет вершины неба, - продолжил настоятель, – ты с братом-наставником и еще двумя добрыми братьями отправишься в большой мир, ибо настало время исполнить то, что нужно исполнить, дабы искупить Второе Грехопадение, и вернуть благодать Вечного в измученный злом, обуреваемый грехами и терзаемый Хаосом мир... ты хочешь спросить?

- Д-да, отец мой, - Эрвин поклонился еще ниже. – Но как же... я же никогда... почему я?

В монастырь он попал, будучи не старше трех лет, судя по рассказам старых монахов – его нашли в одном из разграбленных во время войны селений, и забрали с собой, не оставили на погибель. И ни разу за семнадцать последующих не уходил дальше его ближних окрестностей.

Для Эрвина обитель и была всем миром – долина, окружающие ее горы, с осени до весны покрытые снегом, налетающие время от времени гарпии, которых надо отгонять, приносящие дары жители окрестных деревень. Все, что лежало дальше, было куда менее знакомым, чем самый непонятный свиток из библиотеки, не раз прочитанный, вытертый от пыли, и смазанный священным маслом.

Да, он слышал от послушников и монахов рассказы о городах, кораблях, других народах вроде гномов или эльфов, но куда больше интересовался древними хрониками или головоломными манускриптами по магии.

Эрвин был не против провести жизнь в огромной монастырской библиотеке.

Его же, ничего не смыслящего в мирских делах, отправляют в дальнюю дорогу... зачем?

- Скромность твоя достойна похвалы, честный послушник, - сказал настоятель. – Помни только, что моими устами говорит сам Вечный, и все делается к вящей его славе. Библиотекой найдется, кому заняться, как и голубятней, обитель милостью небес не бедна рабочими руками...

При упоминании голубятни Эрвин подумал про птиц, которых кормил по утрам – обычных голубей и священных, красновато-белых. Месяц назад, в самом начале весны два из них с воркованием уселись юноше на голову, и в таком виде его застал брат-сжигатель.

Наказания, вопреки ожиданиям, не последовало, хотя трогать божественных птах запрещалось.

- Великая честь же это – посетить место, где до Второго Грехопадения было главное святилище Властителя нашего, - продолжал настоятель, подняв указательный палец. - Никого не избирают для подобного дела просто так, а лишь отмеченных чистотой веры и светом в помыслах.

Эрвин читал, что раньше, когда Вечный управлял всем миром, повсюду стояли прекрасные храмы, не чета нынешним, и меж них выделялся один, прозванный Обителью Света. Неужели получится увидеть место, где находилось это сооружение, собственными глазами?

- Но не впади в соблазн гордыни, ибо чем выше ты забрался, тем больнее падать, - настоятель не был бы настоятелем, если бы не пожурил юношу. – Иди, честный послушник, и да пребудет над тобой милость небес и благословляющая длань Властителя нашего.

Эрвин распрямился, но лишь для того, чтобы отвесить новый поклон, и начал пятиться к дверям. Когда натягивал сандалии, его догнал брат-наставник, и сказал без привычной улыбки:

- Так, отрок, немедля отправляйся к брату-келарю, он выдаст тебе все потребное в дорогу, затем в трапезную, там тебя снабдят припасами, и подходи к кельям старших братьев.

Поклонившись и пробормотав «Да, отец мой», Эрвин отправился, куда послали.

Не успело солнце забраться в зенит, как он в новой рясе, с плотно набитым мешком за плечами топтался около ворот, а ключарь, брат Орус, возился с запором, кряхтя и покашливая. Тут же нетерпеливо переминались с ноги на ногу брат-наставник и еще двое монахов, тоже снаряженных в дальний путь.

Эрвин знал их не очень хорошо, только по именам и лицам.

- Вот, готово, - сказал брат Орус, открывая последний замок, и налегая на створку. – Да ниспошлет вам Вечность легкого странствия.

Наставник поблагодарил, петли надсадно заскрипели, и они вышли на дорогу, ведущую из обители на юг, в долины. Когда оказались за пределами освященной земли, порыв ледяного ветра ударил Эрвину в спину, дернул за полы рясы и заставил юношу поежиться.

Из памяти всплыло вычитанное в старой, чуть ли не времен до Второго Грехопадения книге изречение: «Ветер есть дорога тишины, отрада истины, глас перемен».

Похоже, что так дело и обстоит.

2. Первая. Башня.

Халльвард пригляделся к побрякушке на шее незнакомца с бородкой – и вправду серебро, но выглядит странно. Кто-то вправил в круг растопыренную костлявую ладонь с когтями, точно у орла, и даже больше.

Где-то он видел такое, хотя на герб это похоже меньше, чем на магический знак.

Вспомнил цацку, что сам носил на шее... обычный «кошачий глаз» на кожаном шнурке. Вроде бы достался от матери, хотя точно Халльвард этого не знал, просто эта штука всегда, сколько помнил, была при нем.

- Если даже и так, то что? – спросил Дастин.

- А то, что я могу помочь их решить, - сказал незнакомец. – Меня зовут Найгер.

- Мы не убийцы, божья срань, - буркнул Халльвард, борясь с желанием вытащить нож и воткнуть чужаку под бороду.

И так день не задался, а тут еще ходят всякие, есть мешают.

- А я знаю, кто вы такие, - Найгер улыбнулся, показав зубы, белые, как отполированные ветром и дождем кости. – Воистину могучие воины из «Стальных лис», чья слава разнеслась от Радужных островов до Черных гор.

- Да, вот как? – Дастин хмыкнул и почесал в затылке, голос его стал издевательским. – Тогда для начала заплати за наш обед и дай десяток гульденов взаймы, добрый человек, и мы скажем тебе «спасибо».

Большой Рилд, понявший, что драки пока не будет, уныло зевнул и уставился на муху, что кружила возле окна.

- Если вы согласитесь на мое предложение, то заплачу, - Найгер, похоже, отличался упорством, или наемники и вправду были ему нужны. – А если успешно справитесь с заданием, то получите не какие-то жалкие десять гульденов, причем не в долг, а навсегда. Можно, я присяду?

Халльварду обладатель бородки и серебряной побрякушки не нравился, что-то было с ним не так. На колдуна вроде не походил... не из поклонников ли Вечного, что крадут и тайком приносят в жертву детей?

- Садись, - велел Нож, - и говори, только коротко.

Деньги и вправду нужны, так что придется поработать на этого типа, если он не предложит какой-нибудь гнусности.

- Конечно, - Найгер перестал улыбаться и опустился на свободный табурет.

Говорил он внятно и толково, так что даже Большой Рилд перестал интересоваться мухой и прислушался.

- Ничего себе, прямо баллада... – протянул Дастин, когда рассказ закончился.

Если верить Найгеру, то в холмах к югу от города находятся руины замка, которым некогда владели его предки. Век назад, после падения Вечного, когда весь мир охватили войны, укрепление было взято штурмом.

Спасся только дедушка типа с бородкой, удравший аж в княжество Разрог.

В заброшенных развалинах завелась нежить, и люди перестали там появляться.

- Ты хочешь, чтобы мы помогли тебе туда добраться, все осмотреть? – уточнил Халльвард.

- Воистину так, - Найгер кивнул. – В подземельях может быть кое-что, ценное только для меня.

- Да ну его, бродяжье дело, - Дастин поморщился и махнул рукой. – Я слышал об этом замке, там и вправду нехорошо. Какой-то колдунишка из Эрента пытался очистить эти руины, так его слопали, даже обгаженных портков не оставили. Нечего там ловить, видят Древние, только могилу сами себе выроем.

- Пятьдесят гульденов.

Большой Рилд крякнул, а Халльвард нахмурился.

Да, похоже, тип с бородкой знает, с кем имеет дело... не боится, что наемники его ограбят и убьют в пустынном месте.

- Это, конечно, немало... – смутился Дастин.

- Мы согласны, сожри тя Хаос, - сказал Халльвард. – Но ты все расскажешь. Понял?

Найгер не заставил себя упрашивать, и они узнали, что в руинах засели неупокоенные – скелеты и зомби. Потом они ударили по рукам, и Дастин, скрипя зубами, произнес за всех троих клятву Стальной Лисы.

Нарушившего ее наемника не пустят к костру соратники, и ни одна из других рот не примет его к себе.

- Воистину хорошо, - Найгер заулыбался вновь, и Халльварду захотелось его придушить.

- Когда выезжаем? – спросил он.

- Чем раньше, тем лучше, тут недалеко, но дорога не самая лучшая.

Вскоре хозяин «Черного клевера» с довольной мордой наблюдал, как наемники выводят из конюшни лошадей. Большой Рилд вьючил на заводных оружие и доспехи, а Дастин осматривал копыта и подковы.

Он в этом деле понимал лучше всего.

Найгер заехал за ними на постоялый двор, как и обещал, и под ним оказался могучий черный жеребец. Такой возьмет на спину рыцаря в полном вооружении и пройдет галопом не одну милю.

- Готовы? – спросил он.

- Еще как, - хмуро отозвался Халльвард, сделал знак Святых Когтей, и наемники полезли в седла

***

В дороге они провели весь день до вечера и половину следующего.

Рана не напоминала о себе, и Халльвард не вспоминал о ней, следил за Найгером, чтобы тот не выкинул какой пакости. Тот вовсю шутил и балагурил, рассказывал истории о своих путешествиях по миру, и вроде бы даже не врал.

На севере остался вольный город Сивар, поселения вокруг него, где на путников смотрели без удивления. Еще вечером съехали с ведущего в Эрент тракта, ночь провели в деревушке из дюжины домов.

А утром дорога превратилась в узкую тропу.

- Мы хоть туда едем, а, бородатый? – занервничал Дастин. – Ты все точно знаешь?

- Воистину знаю, - ответил Найгер, - вам не стоит беспокоиться.

Потянулись заросшие лесом холмы, и тропа принялась немилосердно петлять. Подъем сменился спуском, затем вновь пришлось карабкаться по склону, и они увидели башню, похожую на горелый пень.

- Твой замок? – спросил Халльвард.

- Да, это он, - Найгер больше не улыбался, лицо его было серьезным. – Осталось немного.

С вершины холма открылся вид на замок, оседлавший вершину соседнего.

Донжон устоял, несмотря на штурм и прошедшее время, и гордо высился среди развалин. Вершина его выглядела разрушенной, а вокруг громоздились обломки того, что некогда было стенами и башнями.

Остатки рва, все еще различимого, заросли крапивой и бурьяном.

- Нехилое место, - оценил Большой Рилд. – Затрахаешься штурмовать.

- Тихо, во имя задницы Вечного! – велел Халльвард.

У подножия башни, между громадных каменных блоков он заметил движение. Колыхнулся большой куст репейника, и на открытое место выбралось то, что некогда было человеком.

Черная плоть, обрывки одежды, замедленные движения... зомби как зомби.

- Я же говорил, что бродяжье дело, - на лице Дастина отразилось отвращение. – Хотя теперь поздно отступать.

- Вот именно, - подтвердил Халльвард. – Снаряжаемся.

С такого расстояния ожившие мертвяки гостей не почуют, а если и почуют, то невелика беда. Ходят они не особенно быстро, и пока доберутся, наемники успеют приготовиться к встрече.

Неплохо бы сюда пару-тройку лучников... но чего нет, того нет.

Лошадей привязали к деревьям, в этом бою придется обходиться без них, принялись облачаться в доспехи. Дастин помог Халльварду закрепить все, что положено, и сам повернулся спиной, клацнуло забрало шлема Большого Рилда.

Тяжелый меч, каким удобно рубить и сталь, и гнилое мясо, занял место на поясе, и Нож присел, проверяя, все ли в порядке.

- Как будем действовать? – спросил Найгер, переводя взгляд с одного наемника на другого.

Рилд посмотрел на него как на идиота.

- Мы идем туда, рубим всех на куски, потом зовем тебя, - объяснил Халльвард. – Ждешь тут, понял?

Не хватало только, чтобы потомок хозяев замка вообразил себя могучим героем и полез в драку. Ладно, если сам погибнет, ведь может и помешать, так что кто-то из них на мгновение отвлечется.

А отвлекаться в бою все одно, что ссать против ветра... себе дороже.

- Конечно понял, да, - Найгер кивнул и облизал бледные губы.

- Хорошо, - Халльвард оглядел соратников. – Пошли.

Мертвецы зачуяли гостей, едва те спустились с холма.

Заколыхались высокие, в человеческий рост, стебли крапивы, и навстречу вышли три скелета. Поскрипывая непонятно чем, двинулись на людей, вытянули руки с необычайно длинными пальцами.

Большой Рилд выдвинулся вперед, Дастин и Халльвард встали по бокам.

С нежитью дело иметь приходилось, поэтому каждый знает, что делать.

Сверкнул на солнце двуручник, с хрустом сокрушил ребра и перебил позвоночник. Ноги сделали еще шаг и только после этого развалились, верхняя часть костяка упала в траву, и когтистые лапы заскребли по земле.

Второму скелету досталось от Дастина, покрытый трещинами череп разлетелся на осколки. Лишившаяся башки тварь побрела в сторону, слепо шаря перед собой, пока не запнулась о кочку.

Но из зарослей выбирались новые мертвяки.

На Халльварда надвинулся огромный зомби с обрывками ржавой кольчуги на плечах, накатила волна гнилостной вони. Меч с хрустом вошел в прогнившую плоть, отрубленная рука шлепнулась наземь и задергалась, как живая.

Потребовался второй удар, чтобы перерубить шею, и еще с дюжину, дабы обезвредить тварь.

- Ха-ха получи, скотина! – орал по своему обыкновению Дастин, орудуя мечом.

Рилд махал двуручником молча, только сопел.

Халльвард распластал еще одного зомби, другого оттолкнул, и пока тот поднимался, занялся настырным скелетом. Острые когти царапнули по нагруднику, зубы клацнули возле самого лица, но большего мертвяк сделать не успел.

Только хрустнули под сапогом остатки его костей.

Халльвард рубил и колол деловито и спокойно, как всегда, и твари более не лезли из руин замка. Ожившие трупы не знают, что такое резерв и засада, и это значит, что все они вступили в бой, и надо только с ними покончить.

Очередной скелет оказался слишком хрупким, и собственным ударом Халльварда слегка развернуло.

Он увидел склон холма, на вершине которого остались лошади, и то, что по нему шустро спускается Найгер. Наемник не успел удивиться, куда это он полез, как обладатель бородки вскинул руку, и на пальцах его заплясали багровые искры.

Полетели по воздуху, точно осы, и превратившийся в прах скелет вскочил, как ни в чем не бывало.

- Ты что, сука?! – рявкнул Халльвард, отражая наскок мелкого лохматого зомби.

Найгер улыбнулся, алое пламя вновь окутало его кисть, и еще один выведенный из боя мертвяк поднялся на ноги.

- Это чо? – спросил Рилд. – Откуда, через коромысло?

- Предатель! – Халльвард воткнул клинок в брюхо зомби, и повел в сторону. – Дастин, займись им!

Все-таки бородатый тип оказался колдуном, того хуже – некромантом.

Он отмахнулся от назойливого скелета, и отшагнул назад, разрывая дистанцию. Костяк получил удар от Рилда, и ему стало не до погони, а Дастин развернулся и вскинул меч.

В левой руке его оказался кинжал с посеребренным лезвием.

Поток голубого огня ударил Дастину в лицо, растекся по доспехам, высветил щели и выпуклости. Белые звездочки закружились вокруг шлема, и кинжал выпал из разжавшейся ладони.

Мгновением позже свалился сам Дастин.

Найгер засмеялся, зло, победно, и еще одна кучка разлохмаченных кусков мяса стала зомби. На миг вспыхнули багровым огнем его черные глазницы, в прогнившей груди родился злой рык.

- Рилд, один! – крикнул Халльвард, прыгая в сторону.

Если не убить некроманта, бесполезно сражаться с мертвяками... он вернет их к «жизни». Да еще и сделает такую же мерзость и из Дастина, если у него будет на это время, конечно.

Найгер метнул колдовскую стрелу и в Халльварда, но тот увернулся, и голубое пламя ударило в одного из зомби. Тот не обратил на это внимания, продолжил атаковать Рилда, хотя от гнилой плоти начали отваливаться куски.

А Халльвард бросился к некроманту, прыгая из стороны в сторону, чтобы не дать врагу прицелиться.

Припал к земле, и легко уклонился от новой атаки, словно и не было на нем доспехов. Приблизился еще, и в глазах бородатого чародея мелькнула неуверенность, он закусил губу.

Попытался бросить заклинание одной рукой, но понял, что не успевает, потащил из ножен меч.

- Поздно! – крикнул Халльвард, и два клинка с лязгом скрестились.

Более легкий отшвырнуло в сторону, и он сделал выпад, целясь в живот... чтобы не убить, но ранить тяжело, а предатель мучился и подыхал долго. Меч вошел в плоть, как в масло, потекла кровь, лицо Найгера стало белым, как только что вытканное полотно.

Он пошатнулся, но устоял, выбросил левую руку, целясь Халльварду в лицо, а тот опять увернулся.

Из пальцев чародея ударили фонтанчики ядовито-зеленого огня, но, не найдя цели, втянулись обратно, и начали жечь того, кто их породил. Найгер завопил, точно вошедший в боевой раж демон, глаза его выпучились, он замахал кистями, пытаясь стряхнуть пламя.

Но то ползло выше, к предплечьям, струйки дыма тянулись из-под одежды.

Халльвард отступил, чтобы искры не попали на него, с трудом удержался от плевка в лицо предателю.

- Ты... – прохрипел некромант, дергаясь и корчась. – Мой хозяин... убьет тебя.

Лицо его охватили огненные языки, оно почернело, и на траве осталась кучка пепла, в которой выделялось серебряное украшение. Только его пощадило колдовское пламя, и даже следа копоти не осталось на безделушке.

Халльвард повернулся туда, где продолжал сражаться Рилд.

Тот ворочался меж уцелевших мертвяков, как медведь в окружении псов, и меч его поднимался, но куда медленнее, чем в начале боя. Зомби напирали со всех сторон, скелет висел на левой руке Большого, и тот никак не мог столкнуть тварь.

Другой грыз наколенник, и зубы с лязгом терзали металл.

- Держись! – рявкнул Халльвард, бросаясь обратно.

Но он не успел.

Скелет добрался-таки до плоти, и Рилд вскрикнул, на миг потерял равновесие. Зомби с остатками кольчуги на плечах мгновенно перехватил его за руку с мечом, второй сцапал за шею.

Мертвяки навалились кучей, раздался громкий хруст и стон боли.

Скелеты грызли и рвали еще ворочавшегося Рилда, тот пытался отбиваться, уже не как воин, а как смертельно раненый зверь. В стороны летели фрагменты доспехов, окровавленные куски одежды, вырванные из живого тела куски мяса.

Халльвард обрушил меч на затылок одного из зомби, и голова у того лопнула.

Скелет получил пинок в ребра, и начал рассыпаться, будто крепостная стена после удара тараном. Второй отлетел в сторону, но не выпустил выдранную из плеча руку с торчащей костью.

На короткий момент Халльвард поддался ярости, позволил ей овладеть собой.

Растоптал еще один костяк, и схватился с последним зомби, тем самым, что был в остатках кольчуги. Ударил его по шее мечом, а когда голова не пожелала отваливаться, схватил и оторвал ее голыми руками.

В лицо брызнуло смрадным, но он не обратил на это внимания.

Отшвырнул то, что осталось от мертвяка, в сторону, и ударом эфеса раздробил башку скелету с рукой в лапах.

- Рилд! – позвал он, опускаясь на корточки. – Рилд!

Но Большой был мертв... нельзя остаться в живых, если тебе отъели нос, перегрызли шею и лишили двух конечностей. Не дышал и Дастин, не пошевелившийся с того момента, как в лицо ему попала магическая стрела.

Халльвард остался один.

Глава 3

2. Вторая. Кошка.

Нос Нейли на мгновение вернул себе чувствительность, и она осознала, что от барона пахнет крепким мужским потом.

Он отвернулся от нее, и взял с полки небольшую палочку с утолщением у верхушки, прямую, украшенную резьбой. Когда встряхнул ей, девушке показалось, что ушей коснулся далекий, холодный звон, комната на мгновение уплыла в сторону, и сердце заледенело от страха.

- Что это, мой господин? – спросила она.

- Не бойся, - ответил владетельный барон Фикр ре Ларгис. – Это не больно.

От этой фразы перед глазами у Нейли помутилось, настоящее сменилось прошлым, тем прошлым, которое она меньше всего хотела вспоминать... комната на постоялом дворе, широкая кровать с клопами в тюфяке, и он, широкоплечий, сильный, с похотью в голубых глазах...

Тогда она была пятнадцатилетней девчонкой, и двух недель не прошло, как она удрала из родного замка.

А он сказал то же самое «Не бойся. Это не больно».

И соврал – ей было больно, и обидно, и страшно, и она ненавидела его, и боялась, и хотела убить...

Вынырнув из воспоминаний, Нейли обнаружила, что тяжело дышит, сердце едва не выскакивает из груди, а барон ходит вокруг и водит палочкой по воздуху, будто рисует что-то. Скосив глаза, она увидела вокруг него тень, ту самую, какую заметила еще во дворе, во время представления, и закусила губу, чтобы не вскрикнуть.

От тени веяло холодом, мертвенным, жестоким, чужим.

- Вот и прекрасно, замечательно, - сказал хозяин замка, и огладил усы, точно такие же, как у ее отца.

А когда он отвернулся, чтобы положить палочку на место и взять что-то еще, она не выдержала. Давние чувства вырвались из глубин души с силой сметающего все на своем пути потока лавы, ненависть, злость и жажда мести вскипели раскаленным, ядовитым варевом...

Нейли не видела перед собой барона.

Она видела отца, видела ту голубоглазую тварь, силой взявшую ее и лишившую девственности... Всех мужчин, что причиняли ей боль, что имели над ней власть, пользовались ей, словно вещью...

Она схватила нож, лежавший на серебряном блюде, и вонзила барону в затылок.

Хозяин замка упал совершенно беззвучно, шум поглотил закрывавший пол толстый ковер. Перевернулся лицом вверх, рот приоткрылся, и в темных глазах отразилось пламя масляной лампы.

- Нет, нет... гореть мне в огне, – прошептала Нейли, будучи не в силах выпустить окровавленный нож.

Пальцы закаменели на рукояти.

На смену ярости и ненависти пришел страх – она убила владетельного барона в его собственном замке, и ее участи теперь не позавидует даже кастрированный насильник... Ее не просто казнят, а сделают это показательно жестоко, продержат в холодном и сыром подземелье, будут пускать по кругу всей дружиной, а затем пригласят палача из Романдо, что славится заплечных дел мастерами...

Четвертование, колесование, кол и костер... о нет, они выдумают что-то похуже!

На мгновение Нейли стало так жарко, словно она уже стояла, нагая, привязанная к столбу, а вокруг бесновалось пламя. Она закрыла глаза и заставила себя успокоиться, дышать размеренно и ждать... пока еще никто не знает, что она совершила, и до утра вряд ли узнает.

Проклятый нож она положила обратно на блюдо.

Вдохнула поглубже, и ее замутило – так резко в комнате пахло кровью и смертью. Вспомнился тот день, когда отец в первый раз взял ее с собой на охоту... ей нравилось, она хорошо держалась на лошади, не отставала от опытных наездников, мчалась через лес, вслушиваясь в пение труб и лай собак... и вся радость сгинула в тот момент, когда она увидела мертвого оленя: немой укор в глазах, разодранные в клочья бока; и уловила тот же запах...

Прошло еще какое-то время, и Нейли справилась с собой, дурнота отступила, вернулась способность здраво мыслить. Шум дождя за окном к этому времени усилился, похоже, там полило вовсю, капли забарабанили по подоконнику.

Итак, что ей нужно, во имя пламени?

Выйти за пределы замка и убраться подальше до того момента, как обнаружат труп. Сил и умения владеть мечом, чтобы проложить дорогу силой, у нее нет, поэтому придется действовать хитростью. Можно нагло выйти из комнаты, сделав вид, что их любовные игры закончились, стражники наверняка удивятся, но задерживать девушку не станут...

- Нет, не годится, - прошептала она, кусая губы и думая, что найти веревку и перебраться через стену, конечно, сможет, но вот пешком оторваться от погони, скрыться в окружающих замок лесах – вряд ли.

Ей нужна лошадь, и не одна из тех кляч, что тянут актерские возки!

Нейли глубоко вздохнула и, поднявшись с табурета, бесшумно двинулась к входной двери. Чуть-чуть приоткрыла ее, и стало ясно, что стражники у покоев барона вовсе не спят: они сидели на лавке, склонив головы, и слышался негромкий стук катавшихся по доскам костей.

- Это что, Большая Дама? – спросил тот, что сидел к ней спиной, плечистый и рыжий. – Везет тебе, Дикси, ей-ей, не иначе как в рукаве игровой амулет прячешь! Вот я тебя, ей-ей!

И он показал кулак.

- Да ты чо, братишка? – обиделся второй, которого Нейли плохо видела, лишь слышала грубый голос. – В жизни всем клянусь, что ничего не было... Давай, гля, еще раз бросим, начинай ты...

- Хм, а ну-ка! О, Три Колеса? Неплохо, ей-ей!

- А теперь я... Итить, Марвин, я не виноват, честно!

Нейли прикрыла дверь – стражники не спят, тем лучше, используем их бдительность и верность барону.

Она глянула туда, где лежало тело, и вздрогнула – показалось, что оно сдвинулось, а рука изменила положение. Нет, нет, невозможно, после такого удара не выживет никто, даже самый могучий маг, он мертв, и все это ей мерещится, и нужно поскорее убираться отсюда.

Нейли прошла туда, где стоял огромный, украшенный инкрустацией из слоновой кости сундук для одежды, тихо скрипнули его петли. Свет лампы заиграл на серебряном и золотом шитье, блики побежали по дорогому, тончайшему шелку.

Она видела владетельного барона Фикра ре Ларгис не очень долго, а общалась с ним всего один раз. Но ей предстояло стать им, одеться как барон, научиться разговаривать и двигаться как барон, а все это для того, чтобы провести людей, давно знающих хозяина замка.

Если не выйдет... здравствуй, пыточная, радуйся, палач.

Она выбрала наряд под стать благородному мужу, решившему отправиться на верховую прогулку, и начала переоблачаться. Морщась, раздела труп, бывший еще теплым, словно жизнь не ушла из него, натянула штаны, примерила сапоги прямо на свои, и в них пришлось еще всунуть по нижней рубахе, чтобы не слетали с ноги.

Завершил все извлеченный из сундука длинный плащ с капюшоном.

Ну а теперь самое сложное – вспомнить, как двигался и говорил убитый, и воспроизвести все это... Нейли села на табурет, спрятала лицо в ладонях, и принялась вытаскивать из памяти малейшие подробности... небрежный жест правой руки, мягкий, бархатистый баритон, широкие шаги...

Способность подражать чужим голосам она открыла в себе еще в детстве, и за годы странствий с труппой Улыбчивого Яна развила ее. А еще она актриса, и это значит, что она сможет ходить как барон, ругаться и смеяться как он, станет на короткое время хозяином замка.

Обязательно станет.

Нейли почувствовала, как расправляются ее плечи, душу наполняет спокойная властность, и мысли становятся иными – более спокойными, ленивыми. Она напрягла горло, и вполголоса произнесла, пытаясь определить, насколько это звучит похоже на Фикра ре Ларгис:

- А ну раздвинь ноги... шевелись, сучка поганая... это не больно...

Донесшийся из-за двери голос их повелителя стражников не насторожит – тот и должен разговаривать со смазливой актеркой. А еще неплохо бы отхлебнуть вина, да побольше и отгрызть кусочек ветчины, чтобы от нее пахло как от недавно поужинавшего мужчины...

Хорошо, что она не пользуется духами.

Вино оказалось неплохим, но Нейли заставила себя сделать только пару глотков, а мясо и вовсе не полезло в рот. От него вдруг шибануло мертвечиной, да так сильно, что ее едва не вырвало прямо на поднос с едой.

Девушка отвернулась, зажимая рот, и вынуждена была схватиться за край стола, пережидая головокружение. Пришлось напомнить себе, что она не впечатлительная актриса, а барон, не раз сражавшийся с соседями, убивавший, для которого труп врага – приятнейшее из зрелищ...

Короткий меч, повешенный на пояс, показался ей неимоверно тяжелым.

В карманы несколько золотых побрякушек из тех, что нашлись в комнате – сдохшему хозяину замка они больше не пригодятся, а ей понадобятся деньги, чтобы что-то есть, где-то ночевать и вообще выживать в этом жестоком мире, придуманном и управляемом мужчинами.

«Пора, - решила она. – Лучше рискнуть, чем торчать тут, в компании с раздетым мертвецом».

Нейли задержала дыхание, и решительным шагом, приноравливаясь к чужой привычке, двинулась к двери. Распахнула ее так, как никогда не открыла бы сама – резко дернув за ручку, и властный баритон мертвого барона заставил стражников оторваться от костей:

- Марвин, коня мне! Быстро! И пусть открывают ворота!

Дружинники вскочили, едва не столкнувшись лбами, и рыжий воин поспешно ответил:

- Да, господин, ей-ей, я распоряжусь.

И он, грохоча сапогами, побежал вниз по лестнице.

Стражники наверняка удивились, что хозяин замка бросил любовные утехи, и решил отправиться куда-то ночью, в дождь. Но они услышали его голос, узнали его повадки, а дальше заработала свойственная большинству людей привычка додумывать то, чего на самом деле нет...

Раз этот человек вышел из покоев Фикра ре Ларгис, во всем похож на него, то это он и есть, а дальше наше дело маленькое, приказы исполнять.

- Не спи на посту, Дикси, замерзнешь, - сказала Нейли, двигаясь следом за Марвином.

Нужно убраться подальше от факела, чей яркий свет может проникнуть под капюшон. Спуститься к выходу из донжона, куда подадут коня, и распорядиться насчет того, что ей... ему не надо свиты.

На лице Дикси, что оказался смуглым и носатым, отразилось сомнение – он чуял непорядок, и пытался осознать, что же не так: вроде не было у повелителя привычки натягивать капюшон так глубоко... да и ростом он как бы повыше... но кто еще может выйти из его покоев?

- Мой господин, а девушка? – спросил стражник.

- Лежит оттраханная и чешет между ног, - сказала Нейли. – Следи, чтобы не сбежала!

Дикси с готовностью заухмылялся, а она пошла вниз по лестнице, чувствуя его взгляд и изо всех сил стараясь не спешить и не горбиться. Потом он наверняка поклянется, что «проклятая колдунья» отвела ему глаза, накинула на себя чужую личину, так что он принял женщину за мужчину...

Шире шаг, шире, и поднять голову!

Владетельному барону не перед кем гнуть шею в его собственном замке!

На Марвина Нейли наткнулась в самом низу лестницы, и он, поспешно изобразив поклон, доложил:

- Буран оседлан, мой господин.

- Славно, - буркнула девушка, и под удивленными взглядами дежуривших здесь двух дружинников прошла к дверям.

Толкнула тяжелую створку, в лицо ударил холодный ветер, по лицу потекли дождевые капли, пахнущие свежестью и ночным лесом. Конюх, державший под уздцы красавца-жеребца, принялся кланяться, а она, не обращая на него внимания и не касаясь стремян, взлетела в седло.

Спасибо отцу, учившему ее ездить верхом, и не по-дамски, боком, а как надо.

Конь, уловивший незнакомый запах, недовольно фыркнул, попытался взбрыкнуть, но она схватила поводья и натянула посильнее. Главное сразу показать, что рука у нее твердая, и что неповиновения она не потерпит... и тогда жеребец будет слушаться ее так же, как и барона.

Давно не сидела на лошади, но она должна справиться, должна!

Буран недовольно дернул задом, но все же пошел туда, куда Нейли направила его – к воротам, около которых суетились караульные. Мокнувшие под дождем возки и шатер труппы Улыбчивого Яна остались позади, из-под копыт с недовольным шипением метнулась непонятно откуда взявшаяся в замковом дворе кошка.

- Ваша милость, возьмите с собой пяток Кривого! – сказал подошедший капитан, от которого разило пивом, как из бочки. – Или лучше десяток. Леса небезопасны. Разбойники, соседи, чтоб им сдохнуть.

Он заглянул под капюшон, и Нейли увидела, как округлились глаза на его лице.

Ворота приоткрыты, а это значит, что и подъемный мост опущен, и она дала шпоры. Взвизгнувший Буран скакнул вперед, попытавшийся схватить всадника капитан цапнул за конский хвост, и сбитый с ног рывком, полетел наземь. Девушка свалила одного из караульных, второй успел отскочить, мелькнули створки, и под копытами загромыхали доски моста.

Грохот сменился мягким чавканьем дорожной грязи, и Нейли радостно взвизгнула.

Она выбралась, выбралась из замка!

И все еще не могла поверить, что ее безумный план удался!

2. Третья. Великан.

Сидевшая на камне ящерка была изумрудно-зеленой, а по спинке ее тянулась черная полоса.

Заглядевшийся на рептилию Эрвин споткнулся о камень, и едва не свалился. Выручил его один из монахов, ухвативший послушника за рукав, ну а потом тот выправился и сам.

- Благодарю вас, брат Видигур, - сказал юноша.

- Благодари Вечного, - отозвался монах, высокий, худой и совершенно лысый, даже без бровей над светлыми глазами.

- Опять ты невнимателен, отрок, - в голосе брата-наставника прозвучало легкое раздражение. – Сказано же в Книге Вечности, глава девятая, стих второй, что «всякий твой шаг да отмерен будет верой и зорким взглядом».

- Да, отец мой, - Эрвин покаянно вздохнул, хотя особой вины не чувствовал.

Из обширных толкований к Книге Вечности, составленных более двух столетий назад, он знал, что речь в главе девятой идет о духовном пути, они же шли самым что ни есть мирским. Двигались узенькой тропкой, извивавшейся между бесплодных, усеянных валунами и скалами холмов.

Обитель Эрвин и его спутники оставили три дня назад, и за это время юноша увидел столько интересного! Еще в горах они столкнулись со стадом яков, и пасшие этих могучих созданий крестьяне принялись кланяться святым отцам, потом наблюдали барса, стаю гарпий далеко в вышине...

Заснеженные вершины и голые склоны остались позади, еще день-два, и они окажутся на равнинах, где все не так, как в горах, где живут не только люди, а эльфы, гномы, половинчики. Там строят дворцы и замки, пользуются лошадьми, и носят не рясы, там есть большие реки и даже моря.

Эрвин ждал момента, когда увидит все это, с большим нетерпением.

Он узнавал птиц, растения и животных, о которых только читал, и в лучшем случае видел картинки, порой искусные, но чаще всего очень грубые, сделанные толстым грифелем на плохо выделанном пергаменте. Но все равно радовался, что может сказать, как высиживает птенцов вот эта птаха, и чем питается изумрудная ящерка.

- Ладно, пора передохнуть, - сказал брат-наставник, отдуваясь и вытирая пот. – Сколько можно топать? Вот спустимся в Кардифр, возьмем телегу, и двинемся дальше, как приличные люди...

Кардифром, как знал Эрвин из тех же книг, именовался небольшой город на границе герцогства Фавил. Брат-наставник говорил о нем нередко, упоминал о тамошних банях, но более всего о том, что там можно за деньги взять телегу с лошадьми и возчиком.

Ходьба давалась почтенному монаху тяжело.

- Вон и ручеек подходящий, - заметил третий брат, откликавшийся на имя Петр, и бывший невероятным молчуном.

За все четыре дня Эрвин слышал от него всего пару фраз.

- Ну да, ну да, - запыхтел брат-наставник. – Омоемся, и перед трапезой вознесем молитву Властителю нашему...

Вдоль берега ручья лежали валуны, и когда из-за одного выступил громадный жирный человек в набедренной повязке из шкур, Эрвин испытал лишь удивление. Заметил ожерелье на шее, сделанное из клыков какого-то хищника, и дубину чуть ли не из целого елового ствола.

- Людоед! – закричал брат Видигур, и в его голосе прозвучал страх.

Гигант вскинул дубину, и зашагал в их сторону, топая так, что затряслась земля. Между двумя валунами протиснулся еще один, пониже, с отвисшим брюхом, заревел и осклабился, показав огромные зубы.

О людоедах Эрвин читал, знал, что эти похожие на людей, но куда более могучие существа небольшими кланами живут в холмах, что они тупы и опасны, но не думал, что сам их встретит...

- Да поможет нам Вечный! – воскликнул брат-наставник, и круглое личико его стало очень сосредоточенным.

Сорвавшаяся с ладони огненная стрела ужалила первого людоеда в живот, но тот даже не замедлил хода. Брат Видигур упал на колени и принялся молиться, брат Петр схватил камень и запустил его в приближающееся чудовище, но не попал.

Эрвин растерянно вертел головой, переводя взгляд с одного на другого, и не зная, что делать.

- Беги, отрок! – неожиданно звонко выкрикнул наставник, и новая искра родилась меж его пальцев.

Мелькнула мысль, что бросать братьев на поле боя станет лишь трус, и Эрвин замешкался. Но когда огромная дубина размозжила череп брата Видигура, и тот рухнул на камни, заливая их кровью, юноша не выдержал.

Развернувшись, он припустил со всех ног, и замедлил ход только шагов через пятьдесят. Оглянувшись, увидел, что людоеды за ним не гонятся, один пятится от брата-наставника, тот стоит, вскинув руки, и его низенькую фигуру окутывает лиловое свечение, а второй пытается схватить брата Петра.

Помедлив, Эрвин юркнул в расщелину между валунами и, мелко дрожа, припал к нагревшемуся на солнце камню. Он исполнил приказ монаха, и никто не упрекнет послушника в строптивости, ведь устав обители Вечности прямо говорит «повинуйся тем, кто выше тебя».

- Помилуй нас всех Вечный... – прошептал юноша, когда свет вокруг брата-наставника погас.

Людоед торжествующе взревел, и ударил дубиной, так что монаха отшвырнуло в сторону. Тот приподнялся было, пытаясь отползти, но руки его подломились, и он остался лежать.

Брат Петр отчаянно вскрикнул, огромные лапы схватили его, и даже до Эрвина долетел хруст костей. Юноша зажмурился, сглотнул, а когда открыл глаза, то все оказалось закончено – на земле лежали три трупа в черных рясах, а людоеды растерянно топтались рядом.

Он читал об их обычаях, и знал, что сейчас чудовища начнут есть убитых.

Но людоеды вели себя странно, недовольно ворчали и ежились, и приступать к трапезе не спешили. То один, то другой делал шаг к кому-то из мертвых монахов, но тут же останавливался, а то и отступал, начинал махать дубиной или недовольно ворчать, чесать отвисшее брюхо.

Эрвину пришло в голову, что им словно мешает какая-то сила.

На миг почудилось, что обе громадные фигуры заключены в коконы из светящихся нитей, багрово-черных и зеленых. Но тут же забыл о дурацком видении, поскольку людоеды дружно повернули головы в ту сторону, где прятался Эрвин, вывернутые ноздри зашевелились, а красные глазки забегали.

От греха подальше он забился поглубже в расщелину, и начал молиться про себя.

***

На открытое место Эрвин выбрался нескоро, только когда людоеды протопали мимо его убежища и скрылись из виду. Тихонько поблагодарил Вечного за избавление от жуткой опасности, и, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу, заторопился туда, где лежали изуродованные тела братьев.

И едва не закричал от радости, увидев, как пошевелился брат-наставник, как открылись его глаза.

- Это ты, отрок... – прошептал монах. – Наш Властитель уберег тебя...

- И вас тоже! – едва не плача, Эрвин опустился на колени, уколол их сквозь подол рясы, но не обратил на это внимания.

- Нет, сын мой... – наставник очень редко называл послушников так, и по спине юноши пробежал озноб. – Мне осталось немного, я умираю, ухожу в Вечность... и с этим уже ничего не поделаешь...

Он кашлянул, и губы окрасились алым.

- Не спорь, отрок, - продолжил наставник, увидев, что Эрвин собирается возражать. – Нет времени на это... Слушай, и запоминай... ты должен один исполнить то, что было возложено на нас четверых...

- Но я могу вернуться в обитель за помощью!

- Нет, нет времени, - умирающий монах покачал головой, - и возвратившихся с пути не примет Обитель Света... ты один сможешь... нас похоронишь, и пойдешь... деньги у меня в суме... – каждое слово давалось ему с трудом, он выдавливал из себя звуки с мучительным усилием, боролся с подступающим беспамятством, - там же дорожный план, достань его... настоятель...

Сума, изготовленная из кожи горного козла, во время падения не пострадала, и Эрвин торопливо залез в нее. Отыскал листок пергамента, отмеченный в одном из углов печатью монастыря, и в линиях на нем узнал небрежно нанесенные очертания гор, рек и морей.

В библиотеке он видел не один десяток карт, древних и современных, намного более сложных и искусно нарисованных, и умел в них разбираться.

- Слушай, отрок... – прохрипел брат-наставник. – Ты сможешь, ты справишься...

Эрвин сидел на корточках, крепко сжимая карту, даже скорее не карту, а схему, и старался запомнить все, вплоть до самого последнего слова – как пройти через герцогство Фавил, добраться до места, где до Второго Грехопадения стояла Обитель Света, и самое главное – что делать там. Какие молитвы читать, какие обряды проводить, чтобы сила Вечного снова хлынула в тварный мир, заполнила его добром и благодатью.

- Да, отец мой, я все понял, - сказал он, когда монах замолчал.

Брат-наставник кивнул, устало закрыл глаза, и через мгновение оказалось, что он не дышит. И тут Эрвин не выдержал – заплакал, самым позорным образом, точно обиженный мальчишка.

Ему было стыдно, но он не мог остановиться, всхлипывал и давился слезами.

А потом вновь начал молиться, прося милости могучего бога, сотворившего этот мир и всех людей, для братьев, только что отправившихся в Вечность, стойкости и разумения для себя.

Эрвин прочитал сотни книг, почти все, что имелось в библиотеке, он знал о таких вещах, в каких мало кто разбирался, но понимал, что это мало пригодится ему в пути. Он не имел представления о том, как вести себя в городе или на постоялом дворе, и как выжить в дороге.

Юноша осмотрел суму брата-наставника, и забрал деньги – фавильские серебряные кнаты, большие, с герцогской короной на одной стороне и надписью «Во славу» с другой. Набил собственную поклажу съестными припасами так, что она едва не лопнула, и приступил к похоронам.

У Эрвина не было лопаты, чтобы рыть могилы, но он спрятал тела в глубокую расщелину и заложил камнями, чтобы дикие звери не добрались до них. Еще он провел заупокойную службу, как положено, чтобы Вечность приняла души погибших.

- Вот я и один, - сказал он, чувствуя сосущую пустоту в сердце.

Всегда, сколько помнил, вокруг находились братья, послушники и монахи, и он не ведал, что такое одиночество. Теперь, похоже, Эрвину предстояло узнать, что это за штука, причем не с чужих слов, а самому пережить его.

Когда ручей, около которого на них напали людоеды, пропал из виду, ему вспомнилось изречение из «Неимоверных Записок» Ваги Огненный Рот, еретического, почти запретного сочинения, неведомо как уцелевшего на полках монастырской библиотеки.

«Слепцы бредут через густой туман, взыскуя Вечности, и это называется жизнью» - писал мудрец, и он, судя по всему, разбирался в таких делах.

Глава 4

3. Первая. Посох.

Халльвард огляделся.

- Вот это жопа, полная срань, провалиться мне три раза, - сказал он. – Чтобы тебя зомби в жопу трахнули, некромант клятый.

Но Найгер и так был мертв, а с ним обратились в пепел обещанные деньги, если они вообще были. Погибли соратники, с которыми прошел бесчисленное множество схваток и не одну сотню миль.

Придется забрать их снаряжение, лошадей, все продать и догонять роту в одиночку.

Но не успел Халльвард даже избавиться от доспехов, как то место на боку, куда его несколько дней назад ткнули ножом, вспыхнуло огнем. Перед глазами закружилось, ноги подогнулись, и он обнаружил, что лежит на животе, неловко подмяв руку.

Вытащил ее и попытался встать, но не сумел, мышцы вроде бы сократились, но ничего не вышло. Только выступил на лбу пот, и вновь резко и сильно заболело там, где недавно была рана.

Похоже, чародей из Сивара то ли обманул наемников, то ли схалтурил.

Халльвард нередко получал раны, пару раз тяжелые, но никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным.

- Вставай, падаль, - прохрипел он, обращаясь к себе.

С третьей попытки смог подняться на колени, но тут же едва не упал, в глазах потемнело. Переждал этот приступ, и встал на ноги, шатаясь, словно после славной попойки, сипя и хрипя.

Он тут один, и на помощь придет разве что сонный мертвяк, не вылезший из руин вместе с сородичами.

Халльвард сумел дошагать до останков Большого Рилда, и подобрал его меч. Двуручник показался неожиданно тяжелым, хотя раньше легко управлялся с ним одной рукой.

Решив, что пока хватит, и что надо скинуть доспехи, заковылял вверх по склону холма, туда, где остались лошади. Боевой конь Халльварда посмотрел на хозяина с удивлением, приветственно махнул хвостом, прочие шарахнулись и беспокойно заржали.

Учуяли мертвяцкий «аромат».

Двигаясь, как замерзшая улитка, он все же стащил с себя доспехи, и остался в дублете. Легче не стало, а бок заболел снова, да так, что Халльвард закусил губу и остался стоять, опершись на дерево.

- Кишка Вечного, - пробормотал он, когда стало полегче, и подумал, что придется идти к савирскому магу.

Пусть тот отработает деньги как следует… либо умрет.

Через какое-то время боль и слабость отступили, и он вернулся туда, где лежали погибшие соратники. Забрав все ценное, он похоронил обоих в выкопанной мечом могиле, и даже вспомнил пару слов из молитвы Сияющему Орлу.

Ее читал тот монах, что ходил со «Стальными Лисами» во время Островных войн.

Проходя мимо оставшейся от некроманта кучки пепла, Халльвард замедлил шаг, увидев, что в ней что-то блеснуло. Нагнулся, и на цепочке закачалась, разбрасывая блики, серебряная безделушка, растопыренная пятерня в круге.

Ее можно продать ювелиру, или расплатиться в таверне, если не будет денег.

- С паршивой твари хоть мяса кусок, - сказал Халльвард, и пошел к лошадям.

Помылся из фляжки, чтобы от него не так смердело мертвечиной, разобрался с грузом, и поехал прочь. Многочисленные лошади, привязанные одна к другой, затрусили следом.

***

До Сивара Халльвард добрался спокойно.

Первым делом избавился от лишних лошадей, сбыв их на конском рынке, что у Орочьих ворот. Оставил только своих, тех, без которых не обойтись – двух сменных под себя, заводную под груз, и боевого коня.

Разобравшись с этим делом, снял комнату на грязном и вонючем постоялом дворе «Два льва», что у Старого моста. На мосту Ножа остановил патруль городской стражи, возжелавший узнать, почему он с мечом, и что за громыхающий мешок тащит на плече.

При упоминании «Стальных Лис» морды сиварских вояк вытянулись, во взглядах появилась опаска. Халльвард кивнул им, и отправился дальше, в торговый квартал, что у западной стены.

Вошел в лавку, вывеска которой изображала помятый шлем – знак того, что тут торгуют подержанным снаряжением.

Физиономия оружейника выглядела настолько щетинистой, что об нее можно было полировать доспехи. А поскольку торговался он нещадно, у Халльварда такое желание возникало, и не один раз.

Наконец они ударили по рукам, деньги перекочевали в кошель наемника, и выяснилось, что оружейник умеет улыбаться.

- Славная сделка, видит Морской Коршун, - сказал он. – Удачи тебе, добрый воин, и пусть твой…

- Где ваш колдун живет? – перебил его Халльвард.

- Что? Мастер чародей-то? – оружейник с хрустом почесал щетинистый подбородок, и смерил собеседника взглядом… стоит ли говорить этакому детине, где обитает савирский маг?

Халльварду захотелось вытащить нож, и воткнуть в выпирающий кадык.

- Так на Большой площади, рядом с магистратом, - сообщил, наконец, оружейник. – Какое у тебя к нему дело-то, а?

Но вопрос упал в пустоту – Халльвард уже шагал к двери.

Жилище мага отыскал легко, по украшающей дверь трехэтажного красного дома рыбьей голове с кольцом во рту. Постучал так громко, что дверь содрогнулась, а изнутри донеслись торопливые шаги.

- Что за шум? Ты кто такой? – визгливо поинтересовался высунувшийся в щель толстяк.

- Хозяин дома? – спросил Халльвард.

- Кто ты такой, он… - толстяк осекся и забулькал, когда пятерня наемника сжала его горло, лицо, и так красное, стало багроветь. – Он, конечно… а что… как доложить?

- Никак, я сам, - Халльвард отодвинул слугу в сторону и переступил порог.

Оказался в прихожей с очень высоким потолком, раскоряченной вешалкой в углу и огромным зеркалом на стене. Но не успел сделать и шагу, как дверь напротив входной открылась, и из нее вышел городской колдун.

- Так, что тут происх… - он замолчал, и в больших глазах появилось удивление. – Снова ты?

- Не долечили, господин чародей, - зло сказал Халльвард, – рану-то, а деньги взяли.

- Не долечил? – маг скользнул по наемнику острым, хищным взглядом. – Ну и дела, изумительно… иди за мной!

Слуга остался в прихожей, а они по лестнице, застеленной дорогим ковром, поднялись на второй этаж. В просторной комнате, стены которой сплошь покрывали гобелены, маг опустился в кресло, и отставил посох.

Тяжелый, не очень удобный… знак профессии, а не колдовской инструмент.

- Итак, ты говоришь, что я не выполнил свою работу, - проговорил он, разглядывая Халльварда. – Насколько я помню, у тебя была неглубокая резаная рана в области ребер, предположительно нанесенная отравленным клинком?

- Ну, да.

- И в чем проблема? Я устранил воздействие и ликвидировал опасность.

Глаза у колдуна вопреки первому впечатлению Халльварда, были не звериные, а желтые и круглые, как у совы. Хищный взгляд заставлял чувствовать себя неуютно, хотелось прикрыться щитом или выхватить оставшийся на постоялом дворе меч.

На поясе у него висел мешочек, какой таскают все чародеи – с кристаллами, дающими возможность колдовать.

- Так заболела, сожри ее Хаос, - выдавил наемник, злясь все больше и больше. – Ослабел я, чуть не гикнулся.

- Вот как? – маг поднял брови. – Ладно, стой, и не двигайся, во имя перьев из хвоста Сияющего Орла…

Он уставился в переносицу Халльварду, затем перевел взгляд ниже, и наемнику показалось, что его ощупывают. Возникло желание отмахнуться, сделать отвращающий зло знак Когтей, но он сжал зубы покрепче и сдержался.

Колдун закрыл глаза, но легче не стало, сердце забилось чаще, а грудь сдавило.

Халльвард напрягся, и неожиданно понял, что не может пошевелиться… мышцы точно заморозило.

- Не дергайся, ничего страшного, - процедил маг, не открывая глаз. – Это быстро.

Оцепенение сгинуло тут же, но зато бок заболел снова, и навалилась слабость, хоть и не такая сильная, как у руин. Наемник пошатнулся, показалось, что падает, но он устоял, хотя и отступил на шаг.

- Фихте! – позвал колдун, поднимая веки. – А ты садись, так лучше будет…

Примчавшийся толстяк-слуга принес стул, Халльвард опустился на него, и едва не охнул. Боль стала такой же острой, как на постоялом дворе, когда он первый раз ощутил ее, перед глазами встала кровавая пелена.

Дальше видел все словно через тонкую алую ткань, а звуки вовсе сгинули.

Маг, лицо которого стало озабоченным, схватил посох, слуга забегал, как ушибленная вошь. На полу вокруг стула образовался круг из коротких черных свечек, в разожженную жаровню бросили комок бурой смолы, и повалил дым.

Едва глотнув его, Халльвард закашлялся, причем так, что едва не выхаркнул собственное нутро. У него потекли слезы, изо рта вместе со слюной полетели капли кровь, из носа полезли сопли.

Колдун что-то делал со свечками, поджигал их, переставлял.

Когда багровая пелена сгинула, а звуки вернулись, Халльвард поморщился, настолько громкими они показались. Кашель исчез, будто его и не было, с ним ушли и слабость, и огненная боль в боку.

- Хренова хрень… - прохрипел он. – А иначе никак?

- Никак, извини, - серьезно ответил маг. – Принеси ты ножик, которым тебя пырнули, все обошлось бы проще. А еще мне очень хочется знать, где кто-то сумел достать такое оружие, и почему его пустили в ход против тебя.

- А что с ним не так? – Халльвард нахмурился, вспомнил клинок, каким ему нанесли рану.

Вроде бы обыкновенный «кишкодер», чуть скошенная рукоять, изогнутый кончик, с добавкой мифрила в сталь, чтобы был легче и прочнее.

Таких по двенадцать штук на дюжину.

- Дело в том, что он был не просто ядовитым или зачарованным, - маг наклонил голову к плечу, и стал еще больше похож на птицу, - а металл лезвия закалили Плотью Хаоса…

- А это еще что такое?

- Это ритуал, и рассказывать о нем тебе бесполезно, все равно ничего не поймешь. Скажу лишь, что там используется сила Хаоса, и всякий, кого ранят таким оружием, получает так называемую «ядовитую рану», и ее невозможно исцелить обычными средствами.

- Но ты можешь это убрать? – спросил Халльвард, чувствуя, как холодеет спина.

- Нет, это не в моих силах, - колдун покачал головой.

- А как… ну… другие смогут? Кто? – язык повиновался плохо, душил гнев, желание прирезать кого-нибудь, а лучше этого желтоглазого да еще тех головорезов, которых он уже убил.

И не просто прирезать, а так, чтобы они помучились, повыли, чуя близкую гибель.

- Я же сказал – невозможно исцелить обычными средствами, - раздельно, выделяя каждое слово, проговорил маг. – Никто из коллег не в состоянии помочь тебе, а если кто и пообещает, то лишь для того, чтобы выманить денег или сделать заготовкой для зомби или чего похуже.

- Божья срань… так я что, всегда так буду? Боль и слабость? – Халльвард заскрипел зубами и сжал кулаки.

- Я бы на твоем месте интересовался другим, - колдун наклонился вперед. – Обычный наемник, разве что очень умелый, ловкий и сильный... но все равно, кому из могущественных ты так сильно насолил?

- Древние знают, обосраться мне на этом самом стуле! – рявкнул Халльвард, вскакивая.

- Тогда все выглядит еще более странным, ведь ножи, закаленные Плотью Хаоса, на дороге не валяются, - хозяина дома вспышка собеседника не испугала и не удивила, он так и остался сидеть с посохом на коленях.

Наемник сплюнул, но слюна испарилась, не долетев до пола.

Чтобы допросить мертвецов, пригодился бы некромант, но собратьев Найгера отыскать не так просто. Но даже если это сделать, отвалить кучу денег, найти трупы, все может оказаться зря – головорезов наверняка использовали втемную.

Вряд ли они знали, что за закаленная Хаосом штуковина у них в руках.

- Да, тебе не позавидуешь, - сказал маг. – В общем… есть один способ.

Халльвард посмотрел на него подозрительно, подумал, что колдун до сих пор набивал себе цену.

- В горах на востоке расположен священный источник, - продолжил тот, - и по одной легенде, там то ли омылся сам Сияющий Орел, то ли в воду упало перо из его крыла, но она вроде бы уничтожает любые вредоносные заклинания, основанные на силе Хаоса.

- Вроде бы?

- А доподлинно тебе никто не скажет, - маг развел руками. – Я, сам понимаешь, там не был, водичку ту не пил…

- А где он точно, тот источник? – спросил Халльвард.

Судьба наемника носила его по всему миру, от Романдо до Черных гор и от Сивара до Долины Кран-Рели, так что бывал и на востоке. Но родниками интересовался мало, все больше кабаками, лавками, где можно сбыть трофеи, да продажными девками.

- Я бы тебе записал, но ты вряд ли умеешь читать, и карту показывать бесполезно, - в голосе мага прозвучало нечто похожее на презрение, - поэтому слушай, и запоминай хорошенько, повторять я не буду, и так я сделал для тебя много больше, чем ты заслуживаешь.

Халльвард засопел, но смолчал… не тот момент, чтобы показывать гонор.

Из рассказа колдуна понял, что ему нужно пересечь королевство Тегара, и на самой границе лесов свернуть к горам. Добраться до речушки Тиэлле, что прозвана местными Светлой, и двигаться вверх по течению.

- Ну а дальше найдешь как-нибудь, - маг усмехнулся, и наемник вновь сжал кулаки.

- Да, найду, - сказал он, справившись со своим гневом, после чего поднялся и зашагал к двери.

3. Вторая. Конь.

Нейли скинула с головы капюшон, подставляя лицо ветру и дождю, радуясь тому, что она свободна!

Но чуткий слух уловил донесшиеся позади крики, скрип продолжавших расходиться ворот, а немного позже – лязг оружия и стук копыт. Капитан баронской стражи понял, что из замка выбрался не владетельный Фикр ре Ларгис, и наверняка отправил того же Марвина в донжон, узнать, что с повелителем…

А это означает, что ей, да и коню придется попотеть, чтобы уйти от погони.

Из памяти сами собой полезли подробности другого бегства, случившегося десять лет назад, когда Нейли удрала из родного дома – пьяный дружинник в караулке, ее страх, что заметят, остановят, высекут так, что месяц не сможет сидеть, ее любимая кобылка Кэрри, удивленно косившаяся на хозяйку, теплая летняя ночь, так не похожая на нынешнюю, и радость, бешеная, дикая радость свободы.

Этой радости хватило до первого постоялого двора, где девушку едва не ограбили…

Дождевая капля попала в глаз, и Нейли вздрогнула, возвращаясь в настоящее. Добавила ходу, пытаясь сквозь кромешную тьму разглядеть хоть что-нибудь, и вспомнить, как идет дорога, по которой сегодняшним утром проехали возки труппы Улыбчивого Яна.

Она скакала через густой лес, и терзаемые ветром деревья размахивали ветками, точно вызвали о помощи. Трещали стволы, дождь хлестал потоками, и копыта чавкали по лужам, взбивали густую грязь в слегка петляющих колеях. Ночь пахла мокрой лошадиной шерстью, хвоей и сырой землей, а еще ее собственным страхом.

Нейли до одури боялась того, что сделают с ней воины барона, если догонят и возьмут живой. Конечно, есть меч, который можно воткнуть себе в грудь или шею, но хватит ли духа на это?

Сквозь шум бури донеслись полные ярости вопли, и, обернувшись, девушка различила силуэты всадников.

- Проклятые твари, - прошептала она трясущимися губами, и толкнула Бурана пятками в бока.

Баронский жеребец раздраженно всхрапнул, но пошел быстрее, так что ей пришлось обхватить его за шею, и вжаться лицом в мокрую гриву. Преследователи заорали вновь, но уже разочарованно, и Нейли показалось, что она различила голос капитана.

Мир трясся и подпрыгивал, ее колотило о седло, голова была сырой, и струйки воды текли по спине, подбирались к паху. Ветки цеплялись за волосы, норовили ткнуть в глаза, дергали за плащ, деревья проносились так близко, словно они не скакали по дороге, а мчались через лес.

Не выдержав, она закрыла глаза и попыталась помолиться Ночному Филину, покровителю всех, кто ищет спасения… но с ужасом осознала, что не помнит не одной молитвы, и что вообще забыла, когда последний раз обращалась к создателю мира в любой его ипостаси.

Губы ее привыкли к монологам и репликам, шуткам и богохульству.

Крики понемногу удалялись, преследователи отставали, поскольку их кони не могли тягаться с Бураном. Тот продолжал мчаться через ночь, как черная молния, и мышцы его ходили равномерно и неутомимо.

Когда под копытами загрохотали доски, Нейли сообразила, что ближний к замку лес остался позади, и она находится на мосту через речушку. Промелькнули домики спрятавшейся в излучине деревушки, огонек лучины за одним из окон, гавкнула из-за забора собака, и она оказалась уже на настоящей дороге, ведущей на запад, прочь из владений барона ре Ларгис.

И на этой дороге ее будут искать в первую очередь.

Примерно через милю Нейли натянула поводья, и Буран, пусть неохотно, но остановился.

- Ничего, мой хороший, мой сильный, - проговорила она, поглаживая коня по шее. – Обязательно покажешь себя.

Прислушалась, но уловила только бульканье дождя и шорох ветра в кронах.

Погоня отстала, и нужно воспользоваться этим, чтобы свернуть с дороги, или хотя бы укрыться в чаще, пропустить преследователей мимо, сбить их с толку, охладить мстительный пыл. Надо продержаться эту ночь, уйти подальше от тех мест, где ре Ларгис – чуть ли не сам Сияющий Орел.

Потом может случиться всякое – например, новый барон решит, что за подарившей ему наследство актеркой не стоит особенно гоняться. Велит повесить Улыбчивого Яна и его людей на стенах замка, чтобы окрестный люд знал, что месть свершилась, да и успокоится на этом…

Жалко, конечно, тех, с кем странствовала последние годы, Марту, самого Яна, юнца Хникара, носатого Граббина, что играет магов и злодеев разного сорта… она как-то переспала с ним из любопытства, и осталась довольна. Но такова судьба – гибнут чаще всего невинные, а Нейли отыщет новую труппу, и вновь будет блистать на подмостках.

Подходящее место нашлось вскоре – ельник, такой густой, что взгляд увязал на первых же шагах. Девушка осторожно въехала в его пределы, вдыхая горький запах хвои и смолы, и слезла с седла. Теперь обхватить Бурана за морду, чтобы не заржал, услышав знакомых лошадей, и ждать, пока явятся преследователи.

Стоять на месте оказалось намного тяжелее, чем мчаться сквозь тьму – сверху капало, сырой плащ казался тяжелым, словно был из камня, и Нейли понемногу замерзала. Ее тянуло сесть, а еще лучше лечь, найти укромный угол, и свернуться клубочком, чтобы согреться.

Дрожь пришла откуда-то изнутри, будто место сердца занял кусочек льда, и вскоре девушку колотило так, что лязгали зубы. Глупо спастись от смертельной опасности, но простудиться и сгинуть от горячки – эта мысль вызвала у нее смех, и услышавший его Буран недовольно дернулся.

Затем она уловила плеск и топот, и хохот ушел, сгинула дрожь, зато вернулся страх – вдруг ее заметят?

Топот надвинулся, в просвете между ветвями Нейли даже различила силуэты преследователей. Всадники, а их было не меньше полудюжины, промчались мимо, передний что-то рявкнул, и они ушли за поворот, и шум молотящих по лужам копыт начал удаляться.

Ей стало жарко, но затем дрожь вернулась.

- Пошли, мой хороший, - сказала Нейли, потянув Бурана за повод. – Надо уходить, не торчать же тут…

Ветер еще налетал порывами, но не такими сильными, дождь моросил, а не хлестал землю водяными бичами. Она ехала шагом, выискивая развилку, ответвление, хотя бы тропку, куда можно свернуть, уйти с этой проклятой дороги, зажатой между двумя стенами леса!

В нос лезли ароматы сырой листвы и гнили, напоминая об осени.

Мимо ответвления Нейли чуть не проехала, заметила в последний момент, краем глаза уловив более светлое пятно справа. Мгновение поколебалась, а затем направила Бурана туда – у капитана нет людей, чтобы обыскивать все дороги, и он поведет своих по главной.

Она не знала, куда именно едет, помнила, что они тут не проезжали, что прибыли в земли ре Ларгиса с запада, из соседнего баронства, где давали представление в немаленьком селе, и неплохо заработали. Но Улыбчивый Ян потом напился, и большую часть денег оставил в корчме с золотым драконом на вывеске.

Вот бы добраться туда – тогда станет ясно, куда ехать дальше, а еще можно будет согреться…

Нейли вздрогнула, и обнаружила, что пока уходила в свои мысли, замерзла и скорчилась, пытаясь сберечь остатки тепла. Дорога вывела на обширную поляну, утыканную большими ульями, позади которых виднелся дом с пристройкой, и поднималась стена леса.

Пасека! Интересно, не пустят ли ее…

Не успела Нейли додумать мысль до конца, как мягко застучали копыта, и из-за раскидистой ели на правой обочине появился всадник, блеснуло во мраке лезвие меча, зажатого в его руке.

- Не дергайся, - сказал он, и девушка узнала капитана.

Оглянувшись, убедилась, что путь к отступлению перегородили еще двое, и их клинки тоже обнажены. Командир баронской стражи оказался хитрее, чем она думала, он разделил отряд на две части, решил проверить ведущую к пасеке дорогу, а она сама влезла в ловушку, точно глупая мышь из «Кухонного фарса».

И теперь придется выкручиваться, иначе ее бегство из замка, уловки и мучения будут напрасными.

- Слезь с коня, - капитан подъехал ближе. – Взбрыкнешь – убьем.

Луки они в ход не пустят, даже если взяли с собой, очень уж сыро, сетки или арканы вряд ли успели прихватить, так что у баронских вояк есть только мечи, а их не метнешь…

- Сияющий Орел, что происходит! Я не могу! Мне страшно! Что делать? – запричитала Нейли.

Голос ее выражал страх, сообщал всем, кто мог его слышать, что девушка на грани паники и ничего не соображает. А на самом деле она была напряжена, как рысь перед прыжком, держала ладонь на рукояти меча, и только ждала момента пустить его в ход.

- Слезай! – повторил капитан, и опустил руку с оружием.

Нейли что есть сил саданула пятками в бока Бурану, и тот, возмущенно заржав, скакнул вперед. Клинок, еще недавно принадлежавший Фикру ре Ларгис, вылетел из ножен, и она выбросила его вперед.

Командир баронской дружины оказался быстр, и он попытался парировать выпад. Но его собственный конь дернулся, да и удар оказался что надо… спасибо ненавистному папочке, заставлявшему «любимую» дочь махать тяжелой деревяшкой, закрывая глаза на то, что она не мальчик, и никогда им не будет!

Нейли сделала все так, как ее учили, два меча с лязгом соприкоснулись.

Капитанский отлетел в сторону, Нейли полоснула врага по открывшемуся боку, и едва удержала рукоять, та дернулась, словно живая, и попыталась вывернуться из пальцев.

- Стой, гнида паршивая! – заорал один из дружинников, но она уже летела прочь.

Осталась позади пасека, а девушка помчалась дальше, на ходу пытаясь убрать меч в ножны. Когда это получилось, она натянула поводья обоими руками, и заставила Бурана свернуть прямо в заросли.

Капитан и его вояки куда лучше нее знают окрестные дороги, и всегда смогут устроить засаду.

Она вновь скакала через ночь, на этот раз прямиком через лес, и деревья проносились мимо, ветки с шелестом били по лицу. Под копытами хрустело и чавкало, сверху лило, словно дождь пошел снова, от запаха сырой земли мутило, и было очень, очень холодно.

Но самое главное – крики и ругань преследователей удалялись.

Нейли понимала, что она не убила капитана, скорее всего порезала так, что рана даже не помешает ездить верхом. Теперь глава баронской стражи будет рыть землю, но сделает все, чтобы настичь гнусную актерку, и не по приказу хозяина, а ради собственной мести…

Но она не могла поступить иначе – не сдаваться же этим скотам на пытки и смерть?

Девушка трижды меняла направление, хотя сама при этом потерялась, и не знала точно, куда едет. Затем впереди оказался ручей, и она направила коня в воду, двинулась против течения, чтобы собаки, если их пустят в погоню… а наверняка пустят… не смогли взять след.

Она мерзла так, словно из конца весны перенеслась в разгар зимы, и время от времени начинала стучать зубами. Буран шагал все медленнее, все неохотнее, и его приходилось подгонять, хлопать по крупу, пускать в ход баронские сапоги с короткими шпорами.

Затем Нейли осознала, что вокруг светлеет, а это значит – время близится к утру, и скоро взойдет солнце.

- Надо передохнуть, - сказала она, и натянула поводья.

Спрыгнув с седла, она стащила мокрый насквозь плащ, и попыталась отжать его, но на это не хватило сил. Пришлось развесить его на ветках оказавшегося под рукой куста, отчего те согнулись до самой земли.

Морщась от запаха мужской обуви, Нейли стащила баронские сапоги и отшвырнула прочь, а намотанные на ноги нижние рубашки пустила в ход. Ощутив прикосновение сухого и чистого белья к коже, едва не застонала от наслаждения, но поверх пришлось натянуть тот же синий кафтан.

Платье осталось в комнате, рядом с трупом Фикра ре Ларгис, да и мужская одежда, стоит признать, куда удобнее для путешествий.

- Костер, костер, как бы развести костер? – проговорила девушка.

Но о пламени, от которого веет приятным жаром, оставалось только мечтать, поскольку у нее не имелось ни огнива, ни трута, а лес вокруг был мокрым, словно водоросли. Между стволами плыл легкий белый туман, солнце собиралось всходить, но пока не показывалось из-за горизонта.

Нейли подошла к щипавшему траву Бурану, и прислонилась к его теплому, надежному боку. Конь фыркнул, а затем осторожно обнюхал ее волосы, коснулся мягкими губами уха.

- Только ты у меня остался, мой хороший, да я сама, - сказала она со вздохом. – Может, ты умеешь разводить костер?

Буран взглядом показал, что он думает о людях, задающих такие вопросы.

А Нейли закаменела, превратилась в покрытую инеем ледяную статую, поскольку глубоко внутри дернулось что-то, не имеющее имени, нечто, дававшее о себе знать очень редко, лишь в те моменты, когда ей угрожала опасность. Боль пронзила сердце, и отдалась вниз до самого паха, а вверх до затылка, так что на мгновение занемела шея и зашевелились волосы на макушке.

Неведомо, было ли это связанно с тем даром, что обнаружил в сопливой девчонке приглашенный чародей, или существовало само по себе, но о некоторых вещах, происходящих вдали, она просто знала.

Вот сейчас Нейли поняла, что погоня отстала, но не прекратилась, и преследователи идут по следу.

- Сожри их пламя, - прошептала она, кусая губы. – Отдыхать некогда, надо отсюда убираться…

Глава 5

3. Третья. Храм.

Издалека город напоминал монастырь – та же ограда, и ворота в ней, правда, все куда больше, чем дома.

Эрвину даже показалось, что над стеной торчит шпиль главного храма, остроконечный, устремленный в небеса. Но в следующий момент он сообразил, что это башня, очень тонкая и высокая, судя по всему, одна из тех, где учат магов – о таких он не раз читал в книгах.

Юноша вздохнул, поправил суму, и зашагал дальше, стараясь держаться обочины. Он уже усвоил, что если будешь топать посередине дороги, то обязательно найдется желающий наехать на тебя конем или придавить колесом телеги.

С того момента, когда на них напали людоеды, минуло три дня, и до сегодняшнего утра, когда он вышбрался на тракт, все шло хорошо.

Обитатели деревушек, через которые проходила дорога на равнины, узнавали рясу Эрвина, и относились к нему с почтением. Он благословлял их в ответ на поклоны, кивал, старясь делать это так же важно, как получалось у настоятеля, и молился, прося Вечного послать ему мудрость и оградить от опасностей.

Ночевал один раз в хижине у гостеприимного пастуха, и дважды прямо там, где застигала его ночь. Вспоминал погибших братьев, картинки из прошлого заставляли его содрогаться, и молиться снова…

Стена Кардифра приблизилась, стало видно, что у одной из створок, прислонившись к ней, стоят двое воинов в чиненых кольчугах и плоских шлемах с наносниками. Эрвин вспомнил, что видел такие на миниатюрах Цветочной Хроники, составленной эльфами сгинувшего королевства, и там подобным образом были снаряжены гвардейцы…

- Эй, куда прешь? – заданный грубым голосом вопрос заставил его вздрогнуть.

- В ваш славный город, да благословит его Вечный процветанием и благодатью, - ответил юноша.

Один из стражников, толстый, с лишаем на щеке, выпучил глаза и побагровел. Второй, длинный и сутулый, едва не выронил алебарду, а когда заговорил, то слова полетели у него изо рта вместе с капельками кипящей слюны:

- Не поминай эту мразь больше! Еще раз, и получишь в ухо, ты, козлина!

Эрвин опешил – как можно называть «мразью» Вечного, чьей милостью только и держится мир? Этот воин пребывает в тенетах заблуждения, опасного для его души, и их необходимо немедленно разрушить.

- Добрый воин… - начал он.

Но длинный зашипел, точно его укусили за мягкое место, и прыгнул к Эрвину, замахиваясь алебардой.

- Заткнись, я сказал! – рявкнул он. – Вздумаешь проповедовать – убью!

- Что такое? – в воротах показался третий обладатель кольчуги и плоского шлема, постарше, с седыми усами.

- Придурок с гор! – сообщил вытянувшийся толстяк, а сутулый заворчал, и сплюнул Эрвину под ноги.

- А ну осади, Волдырь, - велел седоусый, и взгляд его глубоко посаженных глаз обратился на юношу. – А ты иди сюда, быстро, только ничего не говори, ради когтей Стального Сокола.

Эрвину даже в голову прийти не могло, что можно ослушаться старшего, поэтому он поклонился сутулому и направился к командиру. Тут отвесил еще один поклон, глубже, как подобает при встрече с тем, кто дальше тебя прошел по духовной стезе.

- Точно, придурок, - пробурчал седоусый. – Пойдем, чтобы они нас не слышали…

Они отошли на пару десятков шагов, и очутились в проходе между башнями. Оказавшись между сложенными из камней громадами, Эрвин ощутил холод и невольно поежился.

- Слушай меня, паря, - сказал седоусый, почесывая в затылке. – Мы знаем, что вы там в горах поклоняетесь своему Вечному, и вам не мешаем, пока вы к нам не суетесь… Усек? Не понимаю, как монахи отпустили такого цыпленка вниз одного, но ты, похоже, не сечешь, что тут вашего бога считают злобным и гнусным поганцем, силой магии державшим в подчинении весь мир… Усек?

Эрвин едва не задохнулся от возмущения, и только это помешало ему брякнуть что-то грубое: неужели жители Кардифра дружно сошли с ума? отчего они начали полагать источник добра и истины злом? и как можно сравнить творца мира, чья сила беспредельна, с обычными чародеями?

- Многие верят, что вы воруете и режете младенцев, да еще и кровь их пьете, - продолжал седоусый. – Я думаю, что байки это, но тебе, цыпленок, лучше не высовываться со своим Вечным, если хочешь остаться живым и целым, конечно… Усек?

- Да, господин, помилуй вас Вечный, - сказал Эрвин.

Старший воин покачал головой и беззлобно рассмеялся:

- Спрячь язык поглубже в задницу, там он целее будет, или вали побыстрее из Кардифра, нам лишний труп на улицах ни к чему… Иди, паря, и гляди по сторонам, тут город, а не горы.

- Да, господин, - повторил юноша, и на этот раз удержался, не упомянул Властителя.

Приходя в чужой дом, лучше соблюдать установленные там правила, даже если они тебе не нравятся. По крайней мере поначалу, пока Вечный не помог тебе разобраться, что здесь к чему, и как можно принести свет истинной веры в души тех, кто в слепоте духовной не желает его видеть.

- Так-то лучше, иди, - и седоусый потрепал Эрвина по плечу.

За воротами обнаружилась небольшая площадь, от которой начинались две улочки, и зажатое между ними здание без окон с плоской крышей, на коей виднелся золоченый диск. От него навстречу юноше захромал облаченный в рубище старик с торчащим из рукава обрубком предплечья.

- Помогите, добрый господин, несчастному калеке, во имя Сияющего Орла, да светит он над миром… - запричитал он, постанывая, покашливая, и хитро кося куда-то в сторону.

- Чем я могу помочь вам, отец? – спросил Эрвин.

Старик поперхнулся, на мгновение прервался, но заканючил с новой силой, вдвое громче, чем раньше:

- В бедности загинаюсь, видят Небеса… поесть не на что купить, добрый господин!

Эрвин улыбнулся, и потащил с плеча суму.

Старик принялся кланяться, бормоча о том, что он никогда не забудет сего благодеяния, и будет молиться за милостивого господина. При виде серебряного фавильского кната глаза его округлились, брови поднялись, а казавшийся нескончаемым поток слов пресекся.

- Вот тебе, отец, - сказал юноша, протягивая нищему монету. – Скажи, а что это за здание?

Старик приоткрыл рот, то ли собираясь отвечать, то ли заорать от страха, но денежку схватил. Кнат исчез где-то в лохмотьях, и только после этого к однорукому вернулся дар речи.

- Но как же не знать такого? – проговорил он. – Это дом Сияющего Орла…

Эрвин нахмурился – он хорошо знал, как должен выглядеть храм, и видел, что строение с плоской крышей не отвечает Святым Канонам. Хотя в Кардифре, похоже, и не слышали о канонах, как не слышали о том, что Сияющий Орел – лишь одно из имен Вечного.

Странно, ведь старшие братья время от времени приходили сюда.

Почему они молчали?

- Спасибо, добрый господин, спасибо, век вас не забуду, - бормоча подобную ерунду, однорукий старик бочком отодвинулся, и Эрвин остался один перед святилищем ложной веры.

Подумал, не зайти ли внутрь, но затем оставил эту мысль.

***

Он ходил по городу и смотрел, и все было ему интересно.

Улицы, сплошь занятые лавками, где продавали одежды из ярких тканей, посуду из металла, глины и дерева, инструменты, оружие и украшения. Горожане, суетливые и говорливые, все время куда-то спешащие, и почти не обращающие внимания друг на друга. Дома, большие и маленькие, выстроенные только что, и наполовину развалившиеся от старости.

На Эрвина и его рясу глазели, но не особенно нагло, тут же забывали, отворачивались, чтобы купить или продать что-то. Дети тыкали в него пальцем, но стоило послушнику глянуть в их сторону, немедленно прятались, а кое-кто из взрослых косился неприязненно.

В один момент он понял, что устал и проголодался, и пора поесть.

Харчевни попадались на каждом шагу, и в одну из них, под вывеской с двумя ложками, Эрвин и зашел. Оказался в темном помещении с низким потолком, настоящая смесь из запахов ударила в нос, сидевшие за низкими столиками люди дружно уставились на него, и стало тихо.

- Мир вам, - сказал юноша, склоняя голову.

- И тебе мир, - отозвался крошечный мужик в белом фартуке, судя по всему – хозяин. – Если ты явился для того, чтобы поесть, то проходи вот сюда, к свободному месту, и брюхо твое вскоре возрадуется.

- Спасибо, господин, - и Эрвин двинулся к цели, стараясь никого не толкнуть и не задеть.

Едва он занял крошечную табуретку у стены, и опустил суму на пол, едоки перестали таращиться на юношу, а гомон зазвучал вновь. Хозяин исчез, а когда вернулся, то притащил большую миску, от которой поднимался пар, хлеб на маленьком подносе и кувшин.

- Похлебка из бараньих потрохов, - объявил он торжественно. – И пиво.

Эрвин кивнул и, несмотря на голодное бурчание в желудке, про себя прочитал предтрапезную молитву. И только закончив ее, взялся за ложку, и принялся за суп, от которого зверски разило чесноком.

Был так голоден, что не почувствовал вкуса, и опомнился, только когда миска опустела. Потянулся за пивом, и в этот момент дверь харчевни открылась, внутрь заглянул однорукий старик, с которым разговаривали у ворот, а за ним вроде бы показался кто-то еще.

Хозяин поспешил навстречу, но новые гости почему-то не стали заходить, потоптались на пороге, и исчезли.

- И чего им надо? - сердито буркнул крошечный обладатель белого фартука.

Эрвин попробовал пиво, и нашел, что оно похуже того, что варили в монастыре, хотя и крепче.

- Еще? – спросил появившийся рядом хозяин.

- Нет, благодарю, да помилует тебя Веч… - юноша осекся, и очень вовремя. – Скажи, господин, откуда уходят торговые караваны, я хотел бы присоединиться к одному из них.

Умирающий брат-наставник объяснил, что одинокому путнику разумнее всего пристать к купцам, из Кардифра отправляющимся во все края мира, и хотя бы часть пути одолеть в компании. Пусть не в первый день, но рано или поздно найдется обоз, что идет в нужном направлении, и за деньги юношу возьмут на одну из телег.

- Никак выперли из монахов? – крошечный мужик понимающе хмыкнул. – Понятное дело, молодому парню там тоска смертная, ни девок, ни танцев, ни подраться… Слушай сюда, я все тебе объясню.

Эрвин возражать не стал, а хозяин начал рассказывать про Торговые ворота на противоположном краю города, где собираются караваны, и что туда нужно приходить к вечеру, чтобы договориться с кем-то из купцов, а на рассвете, переночевав на одном из постоялых дворов, отправиться в путь.

Говорил он витиевато, как старый брат-жертвователь, взявшийся читать проповедь, но все по делу.

- Благодарю, господин, - сказал юноша. – Позволь заплатить тебе за еду.

Серебряный кнат произвел на хозяина харчевни куда меньшее впечатление, чем на однорукого старика. Он деловито забрал монету, а в ответ вручил Эрвину несколько чуть меньшего размера, и отчеканенных из меди.

А увидев, что гость недоуменно хмурится, проговорил со смешком:

- Не пялься на них, словно девственница на член. Это сдача, ведь не может миска похлебки и кувшин пива стоить кнат. Никто в Кардифре не посмеет сказать, что Жирный Джикс обсчитывает гостей!

- Да, да, благодарю, - Эрвин поклонился, захватил суму, и начал проталкиваться к выходу.

За дверью наткнулся на однорукого старика, что стоял, прислонившись к стене.

- О, добрый господин, это вы, я шел за вами, специально искал вас! – воскликнул тот громко и радостно.

- Отчего же не зашел?

- Побоялся прервать вашу трапезу, - старик подскочил и неожиданно крепко взял Эрвина за локоть. – Господин, не побрезгуйте проявить вашу доброту еще раз, во имя Небес не откажите бедному калеке в просьбе.

- Ты хочешь еще денег? – у Эрвина мелькнула мысль, что он дал однорукому слишком много, и что тот теперь не отстанет.

- Нет, нет! Как можно такое подумать? – старик приложил руки к груди и помотал головой. – Вы и так были щедры, словно пьяный купец, обмывающий удачную сделку. Речь идет о другом… - глаза его как-то хитро моргнули, взгляд ушел в сторону. – Ваш брат по вере может покинуть этот мир без предсмертного напутствия… Тут, неподалеку, на соседней улице…

- Так чего же мы ждем? Вперед! – сказал юноша.

Долг служителя Вечного состоит не только в том, чтобы читать погребальные молитвы, но и утешать тех, кто готовится оставить бренное тело, чтобы душа их очищенной попадала в объятия бога.

- Да, да, за мной, добрый господин… - и старик заковылял по улице, то и дело оглядываясь.

Эрвин пошел следом, про себя обращаясь к Вечному, прося у него мудрости и понимания, а также красноречия, чтобы его слова оказались действенными, и помогли умирающему обрести покой.

Миновали перекресток, в центре которого располагался колодец, и свернули на улочку, такую узкую, что двум пешеходам, чтобы разойтись, пришлось бы двигаться боком. Когда за спиной послышались шаги, юноша попытался развернуться, увидеть, кто это так торопится следом.

Но он не успел – сильный удар обрушился на затылок, и на глаза словно опустилось черное покрывало. Понял только, что падает, а откуда-то из мрака пришел голос мертвого брата-наставника, сказавший громко и отчетливо «На каждое дело, свершенное с добром в сердце, приходится два таких, что основаны на зле и корысти».

И убитый людоедом монах, похоже, знал, о чем говорил.

4. Первая. Язык.

Выйдя из дома мага, Халльвард без раздумий зашагал в сторону порта.

Возможно, обладатель посоха сказал правду, но вероятно, что и соврал ради своих хитрых целей. В любом случае, его слова не мешает проверить, а для этого нужно отыскать другого колдуна.

А такие в Сиваре есть… в этом наемник не сомневался.

Вскоре он переступил порог таверны «Утопленная мышь», расположенной у самых Черных ворот. Навстречу шагнул горбун Олиф, похожий на огромного улыбающегося паука в темной одежде.

- О, почтенный… - прошептал он, склоняя голову.

- Пива, сожри тя Хаос, и быстро, - сказал Халльвард.

Уселся за свободный стол у стены так, чтобы мог видеть дверь, а за спиной находилась стена. На принесенную кружку с мутной жидкостью даже не взглянул… пить здешнее пойло не стал бы под угрозой пыток.

Но не успел Олиф отойти, как в ладони наемника блеснул полугульден.

- Да, почтенный? – горбун вновь поклонился, и брови его поднялись.

- Все, знающие о городских колдунах, - и круглая монетка с гербом Сивара поменяла хозяина.

В «Утопленной мыши» собирался разный сброд, тут было грязно, а кормили хуже, чем на бойне. Но зато тутошние завсегдатаи знали обо всем, что творится в городе и в его окрестностях.

Вскоре к столу Халльварда подсел молодой нищий, и наемник вытащил еще одну монетку, на этот раз – десятину.

- Говори, - велел он.

- Я слышал о Прорицателе Слаше, что живет на Мокрой улице, - зашептал нищий, облизываясь и дергаясь так, что покрытое язвочками лицо его морщилось. – Он делает разные амулеты, может отговорить порчу, отвести беду, предсказывает будущее.

- Как его найти?

Нищий подробно рассказал, где находится дом Прорицателя Слаша, и его место занял второй, постарше. Этот сообщил о Красавице Нелли, обитающей в Южном предместье, и что к ней все ходят с разными болячками.

Третьим, кого прислал Олиф к столу Халльварда, оказался гоблин, оборванный, со злыми красными глазами.

- Мне ты заплатишь больше! – заявил он, и Халльвард подумал, не дать ли наглецу в морду.

Но зеленокожий заговорил, и Нож решил, что негодяй заслуживает не просто удара, а хорошей трепки. В байку о «Великом Чародейнике», ныне пребывающем в гоблинском квартале, поверил бы только полный идиот.

- Божья срань, за кого ты меня принимаешь? – проворчал наемник, схватив собеседника за ворот кафтана.

- Но это правда! – воскликнул зеленокожий.

- Да ну? Эту туфту будешь впаривать дуракам, - буркнул Халльвард.

- Я готов сам тебя отвести, и ты все увидишь, и поговоришь с ним, клянусь грязью со стоп моих родителей! – запротестовал гоблин. – Ты же знаешь, кто пытается продать басни в «Утопленной мыши», долго не живет! Зачем мне обманывать тебя, я что, похож на самоубийцу?

Любителей заливать в таверне горбатого Олифа ждала быстрая смерть и похороны на дне залива.

- Да? – Халльвард отпустил ворот. – Веди, и если не обманешь, я заплачу.

Он поднялся из-за стола, и не успел отойти и на пару шагов, как к кружке с пивом метнулись двое оборванцев. Один врезал другому в глаз, тот отлетел к стенке, изрыгая проклятия, а победитель торопливо опустошил посудину.

Наемник ждал, что на выходе из «Утопленной мыши» его попытаются ограбить, но этого не произошло.

Они прошли Черные ворота и, оказавшись в пределах Сивара, двинули в сторону гоблинского квартала. И вот на первой же его улочке, кривой и темной из-за того, что дома вверху почти смыкались, началось веселье.

Зеленокожий проводник развернулся, в лапе его блеснул нож.

Прозвучавший за спиной треск и шорох заставили Халльварда отшатнуться. Выхватил кинжал, и ударил туда, где только что стоял, даже не глядя, зная, что там кто-то будет.

Широкоплечий гоблин в красной косынке выронил дубинку и схватился за порезанный бок. Из-за его спины с гневным верещанием выскочили еще двое, вооруженных точно так же.

Халльвард ткнул одного в лицо, ушел от удара второго, а проводнику, напавшему со спины, врезал локтем в лицо.

С наслаждением услышал хруст костей.

- Хватит? – спросил он. – И так-то ты держишь слово?

Зеленокожий в красной косынке стонал, прислонившись к стене, второй зажимал рану на щеке. Проводник шипел и ругался, прикрывая нос, а тот, что оставался целым, медленно пятился.

Сообразил, что ловить тут нечего.

- Я вовсе не клялся, что не попытаюсь пощипать твой кошелек, - прогнусавил гоблин-проводник.

- Тогда клянись, - сказал Халльвард. – А еще в том, что выведешь меня живым.

Зеленокожий, по ладоням которого текла кровь, скривился, и пробормотал, что обещает. Когда наемник сдвинулся с места, раненые в бок и щеку дружно отшатнулись, лица их перекосило от страха.

- Еще раз увижу – убью обоих, - пообещал Халльвард.

Они пошли дальше, и вскоре оказались у хижины, больше всего похожей на груду мусора.

- Он здесь, - недружелюбно буркнул проводник. – Сейчас я гляну, что внутри…

На стук покосившаяся дверца приоткрылась, и наружу выглянула зеленокожая старуха. Последовал разговор на гоблинском языке, из которого Халльвард понял лишь несколько слов.

Затем старуха отступила в сторону, и сделала приглашающий жест.

- Тебя допускают к Великому Чародейнику, - сказал проводник. – Иди, я подожду.

Халльвард был готов, что тут его снова попытаются ограбить, ведь другие гоблины никаких обещаний не давали. Но никто не посягнул на наемника, и его отвели в круглую комнату без окон и с очень высоким потолком.

На столе горела свеча, а на циновке у стены сидел зеленокожий, облаченный в цветастый халат.

- Что, явился? – спросил он. – Хочешь избавиться от этой дряни?

И указал на бок Халльварда, в точности туда, где несколько дней назад была рана от зачарованного ножа.

- Задница Вечного… - буркнул наемник. – Ты знаешь?

- А ты считаешь меня шарлатаном? - Великий Чародейник вздохнул. – Подобное я не в силах убрать, и не ведаю такого, кому это по плечу. И не ходи к другим, они не сильнее меня, если уж я не смогу тебе помочь, то никто не поможет.

- Ясно, - Халльвард дернул себя за пояс. – А может, ты знаешь, кто…

- Нет, нет, - гоблин в цветастом халате затряс головой, в глазах его блеснул страх. – Уходи, не спрашивай больше!

Это выглядело странно… колдуны любят потрепаться, а этот вел себя так, словно ему грозила казнь.

- Деньги? – спросил Халльвард.

И тут Великий Чародейник удивил его еще больше, поскольку отказался от всякой платы. Зато свое взял гоблин-проводник, которому пришлось вручить полновесный гульден.

***

Вопреки предостережению, Халльвард заглянул и на Мокрую улицу, и в Южное предместье.

Прорицатель Слаш, едва разглядев, кто к нему пришел, начал вещать нечто о близкой опасности от стрел и копий. Нож развернулся, и, не говоря ни единого слова, пошел прочь… какой смысл тратить время на шарлатана?

Красавица Нелли, оказавшаяся жуткой уродиной лет сорока, приняла гостя неласково.

- Приперся, дубина, - буркнула она, едва наемник переступил порог. – И зачем?

Халльвард открыл рот, чтобы объяснить, в чем дело, но ему не дали вставить и слова.

- Влез в гавно по уши, и хочет, чтобы я его разгребала? – гневно вопросила Красавица Нелли. – Это не просто дерьмо, а самый вонючий, плотный и гадкий срач, который я когда-либо видела!

- Ты можешь помочь? – спросил он.

- Я не спешу умереть, - она покачала головой. – И мне хватает своего гавнища.

Из обиталища Красавицы Нелли Халльвард выбрался мрачным, словно грозовая туча. Похоже, колдун не соврал, и придется тащиться на восток, искать священный источник.

Или надеяться, что по дороге встретишь другого мага, более умелого.

Проделать такой путь в одиночку не выйдет… в моменты приступов он беспомощен, как ребенок. Значит, нужно искать попутчиков, вернее, самому набиваться в попутчики к одному из торговых караванов.

А где узнать, кто в ближайшие дни отправляется на восток?

Понятное дело, в «Утопленной мыши».

Горбун Олиф встретил Халльварда еще любезнее, чем в первый раз, а пива налил, похоже, в ту же кружку. Наемник пробыл внутри недолго, побеседовал с одним из нищих, коротышкой по прозвищу Фунт, после чего вышел обратно на улицу.

Над Сиваром сгущался вечер, с моря дул холодный ветер, на небе одна за другой проступали звезды. Халльвард шагал по темным улицам, и путь его лежал вдоль реки, к самой городской стене.

Пройдя мимо дымившей, несмотря на поздней час, кузни, он толкнул слишком низкую для человека дверь.

- Что за хрень, разрази меня молот? – спросил кто-то голосом мощным и грубым, когда наемник распрямился.

На гостя смотрела дюжина пар глаз, принадлежали они не людям, и дружелюбия в них было ни на грош. За столами, держа в могучих лапах кружки, наполовину обглоданные кости и ложки, сидели гномы.

Хотя странно, если бы гномий трактир оказался полон эльфов.

- Мне нужен Рацибуж Седьмой, - сказал Халльвард.

Бородатые коротышки начали переглядываться, а из-за занавеса, скрывавшего заднюю часть помещения, появился еще один. Погладил седую, коротко подстриженную бороду, смерил человека взглядом, и процедил сквозь зубы:

- Это я, клянусь пальцами Урда. Говори, что тебе нужно, и убирайся.

Перед Халльвардом стоял один из богатейших купцов Сивара, и топор у него на поясе был не парадным, а боевым. Этот гном не раз пускал оружие в ход, а его караваны добирались и до Романдо, и до земель за восточными пустынями.

- Я хочу, чтобы завтра ты взял меня с собой.

- Что? – Рацибуж усмехнулся, показав большие, как у лошади зубы. – И зачем мне это?

- Я готов заплатить, - Халльвард стиснул зубы.

Он не привык уговаривать, всегда добивался своего силой, нахрапом, умением.

- Ты думаешь, мне нужны деньги? – гном вновь погладил бороду, и сделал шаг вперед. – Скажи лучше, куда и зачем ты собрался отправиться, и тогда, быть может, я тебя послушаю.

- Либо бери деньги, либо отказывайся, - Халльвард нахмурился. – Найду другого.

- Если бы мог, то нашел бы, - Рацибуж улыбался, и его сородичи за столами откровенно скалились. – Вы, люди, предпочитаете странствовать со своими… Значит, таковых нет.

Наемник дернул себя за пояс, подумал, что надо бы вспороть бородатому толстое брюхо, чтобы не умничал.

- Это мое дело, - выдавил он. – Мне надо к Тиэлле.

- Да, говорить ты не мастак, понятное дело… - Рацибуж вновь смерил человека взглядом. - Но если ты докажешь, что умеешь драться, ведь выглядишь матерым воякой, то я, клянусь пальцами Урда, возьму тебя в охрану. Лишний меч в умелых руках не помешает, особенно сейчас, когда в Тегаре беспокойно и говорят о скорой войне.

- Это можно, - сказал Халльвард. – На кулаках? С тобой?

Он не побоялся бы выйти против всех находившихся в трактире коротышек… главное, чтобы они не сподличали.

- Да, именно, - Рацибуж повернулся и махнул рукой. – Цайнеке!

Из-за занавеса явился еще один гном, с настолько длинной бородой, что она ниспадала до колен. Он принялся командовать, и вскоре столы отодвинули так, чтобы образовался свободный участок.

Притащили еще факелов, в очаг бросили дров, чтобы «усе видать было», как сказал Цайнеке. Рацибуж отдал одному из сородичей топор, а Халльвард снял с пояса ножны с кинжалом.

Подумал, не вытащить ли засапожный нож, но решил оставить.

Гномам его все равно не видать, ну а клинок может пригодиться, если нелюди пустят в ход обман.

- До первого падения, - предложил купец, когда они сошлись. – Годится?

- Да, - наемник кивнул.

- Тогда начали!

Халльварду давно не приходилось сражаться без оружия, и поэтому он немного замешкался. Словил в плечо, так что оно заныло, отвел предплечьем удар в лицо, и понял, что кулаки у Рацибужа тяжелые и твердые.

Повелся на обманное движение, и получил в скулу, да так сильно, что перед глазами вспыхнули звезды.

Ничего не видя, сдал в сторону, и только по тому, что волна воздуха коснулась уха, понял, что увернулся от тычка в лицо. Отступил, шатаясь под градом могучих ударов, и понемногу, постепенно приходя в себя.

Раскрасневшийся Рацибуж неутомимо выбрасывал руки, его сородичи азартно орали.

- Давай! Бей! – выделялся в гвалте тонкий голос вскочившего на стол Цайнеке.

Халльвард уклонился снова, получил удар в бок, от которого захрустели ребра, но и сам врезал в ответ. Попал хорошо, и уже купец качнулся, а зрители разочарованно смолкли, лишь кто-то горестно охнул.

В глазах Рацибужа появилось недоумение, из-под нее проглянула опаска.

Халльвард облизал разбитые губы, и улыбнулся… сейчас ты поймешь, коротышка, чего я стою.

- Нет, - прошептал он, чувствуя, как в боку разгорается боль. – Нет!

Купец нахмурился, а через мгновение его лицо превратилось в размытое серое пятно. Ноги Халльварда подогнулись, и он рухнул, как подкошенный, скрипнули под ним половицы.

- Чего это он? Усе? – воскликнул Цайнеке. – Ты его уделал?

- Хочется верить, но это не так, - Рацибуж опустил руки. – С этим парнем что-то не то…

Боль мешала связно соображать, но Халльвард понимал, где находится, и что на него все пялятся. Он ворочался, пытаясь встать, но руки и ноги не слушались, тело казалось тяжелым и холодным, словно обледеневший рыцарский доспех.

Душу жгло оттого, что бородатые нелюди видят его слабость… всех прирезать, всех до единого!

- А ну-ка, Цайнеке, поднимем его! – велел Рацибуж.

Халльварда подхватили под руки, потащили куда-то так, что пятки заскребли по полу. Затем он обнаружил, что сидит на табурете, прислонившись к стене, а гном-купец расположился напротив.

- Да, теперь понятное дело, зачем тебе к Тиэлле надо, - сказал он, улыбаясь, не злорадно, а вроде бы даже сочувственно. – Я слышал, что там есть целебный источник, вроде бы сам Урд его благословил тыщи лет назад.

- Нет, божья срань… - прохрипел наемник. – Сейчас я… поколочу тебя…

- А зачем? Я тебя и так с собой возьму. Завтра на рассвете у Восходных ворот.

Халльвард ощутил желание схватить меч и воткнуть его в брюхо гному… или провалиться сквозь землю. Разрешение присоединиться к каравану он получил не силой и доблестью, не деньгами, что добыты той же доблестью.

Нет, его просто пожалели!

Лучше сдохнуть, чем принять чужую подачку, признаться в том, что Халльвард ее достоин!

- Я не поеду… - выдавил он, с трудом шевеля непослушными губами.

- Э, какой гордый, почти как я, - Рацибуж усмехнулся. –… Но гордость свою засунь поглубже в… выработанный штрек, понял? – он отвернулся и махнул рукой. - Немедленно сюда пива, того, что на белене настояно, оно кого хошь в чувство приведет!

Халльвард закрыл глаза… похоже, унижение продлится еще долго.

По крайней мере, до тех пор, пока у него не будет достаточно сил, чтобы уйти отсюда.

Глава 6

4. Вторая. Башня.

Солнце взошло, и Нейли начала отогреваться, а еще поняла, что двигается чуть севернее востока.

Попыталась вспомнить, что находится в той стороне – то ли граница королевства Тегара, то ли лес, где людей встретить труднее, чем медведей, и где, если верить рассказам Хникара, обитают фэйри с дриадами. Сумев пройти через их владения, окажешься в землях эльфов, скрытных и необщительных, редко выходящих из своей глуши.

Она ехала шагом, и чаща вокруг выглядела на редкость недружелюбно: топорщили сучья упавшие деревья, черные и склизкие, полотнища сырого мха свисали с ветвей, и время от времени начинали колыхаться, хотя ветра не было, огромные ели мрачно поскрипывали, а в кронах что-то шуршало.

Но сколько Нейли не вглядывалась, никого не могла увидеть.

Ее клонило в сон, и время от времени девушка чуть не падала носом в гриву Бурана. Едва почуяв, что наездница забылась, конь останавливался, так что приходилось просыпаться, и встряхивать уздечкой, а то и шлепать как следует по крупу, чтобы не артачился.

Но дремота наваливалась вновь, и Нейли проваливалась в прошлое… вот она на сцене, они в Оратире, играют «Фарамунда и Розалинду», и она забыла слова… вот дома, еще у родителей, ждет прихода отца и очередной порки… вот мама незадолго до ее смерти, грустная и бледная, сидит у кровати дочери…

Толстая ветка ударила по лбу, и девушка едва не вылетела из седла.

- Что-то надо делать, - пробормотала она, ощупывая голову и со страхом думая, что может появиться синяк.

У очередного ручья, вода в котором была темно-бурой, почти черной, и слабо пахла торфом, Нейли остановилась. Плеснула в лицо, затем еще и еще, растирая его так, чтобы кожа загорелась, возвращая бодрость, что позволит не заснуть хотя бы до полудня…

Хотя где тот полдень, и что с ней будет к тому времени?

Погоня продолжалась – это девушка чувствовала нутром, и всякий раз, когда вспоминала об этом, ее начинало корчить от страха. Наверняка по следу бегут собаки, с ними идут опытные лесники, способные найти отпечатки даже на камнях, и позади всех безжалостные воины во главе с капитаном, тело которого терзает боль от раны, а душу – жажда мести.

Нейли запрыгнула в седло, и они двинулись дальше - через ручей, что плеснул под копытами, и вверх по склону холма, туда, где белеют стволы берез, и носится сладкий аромат молодой листвы.

Донесшийся из чащи смех заставил девушку вздрогнуть, она схватилась за меч.

- Тирли-бом, тирли-бом, гость явился прямо в дом! – пропел кто-то голосом серебристым и звонким, но таким странным, что любой бы понял – человеческому существу он принадлежать не может.

Ветви раздвинулись совершенно беззвучно, и на открытое место выбралась худенькая девчушка в серебристой тунике, из-под которой торчали голые коленки. Сверкнули огромные зеленые глаза на смуглом лице, затрепетали крылышки, похожие на те, что бывают у бабочек, но куда больше, украшенные желтыми, шафранными и янтарными пятнами, лиловые искорки побежали по прядям меняющих цвет, очень густых и длинных волос.

Нейли открыла рот, но не нашла, что сказать – перед ней была фэйри, самая настоящая!

- Песню, песню мы споем, чтобы добрый был прием! – произнесла лесная жительница, почти не шевеля губами, и принялась насвистывать, точно дюжина птиц разом… малиновка, соловей, сойка… вот и голос кукушки, показавшийся удивительно красивым, курлыканье журавля…

Фэйри замолчала, и на лице ее возникло проказливое выражение, точь в точь как у добравшейся до маминых украшений девчонки.

- Э… спасибо, - сказала Нейли. – Это великолепно… Слушай, ты не могла бы мне помочь?

О лесном народце ходит множество разных историй, фэйри называют хитрыми, вороватыми и склонными к злым шуткам, но все сходятся в одном – они всегда приходят на выручку тому, кто просит об этом. На их поддержку не стоит надеяться разве что людям с совсем уж черной душой, убийцам и насильникам, да еще тем, кто причинил много вреда их любимому лесу.

- Помочь, помочь? – фэйри тряхнула волосами, что в этот момент были светло-голубыми.

- Да, за мной погоня, дружинники барона ре Ларгис, - заговорила Нейли, понимая, что врать ей заказано – ложь обитатели леса почуют вмиг, но и говорить всей правды нельзя – вдруг ее сочтут хладнокровной убийцей. – Они хотят поймать меня, пытать и предать мучительной казни… я едва сбежала… проклятый барон, да сожжет его пламя, хотел совершить какой-то обряд…

Она осеклась – не заметила, откуда взялись другие фэйри, но рядом с первой оказалось еще несколько, все похожие друг на друга, но в то же время очень разные, яркие, подвижные, и почти светящиеся. Только в этот момент девушка поняла, что слабый аромат, похожий на жасминовый, испускают как раз фэйри.

- Да, они поймают и будут пытать меня… а еще я голодна, нет ли у вас чего-нибудь?

И Нейли сглотнула, очень неизящно, но зато красноречиво.

Фэйри защебетали разом, причем так громко, что у нее заложило уши, множество крыльев забило по воздуху, рассыпая светящуюся пыльцу. Одна, самая маленькая, ростом с семи-восьмилетнего ребенка, взмыла вверх, и исчезла в кронах, не колыхнув ни листика.

Потом гвалт утих, и глаза, зеленые, темно-коричневые, словно кора дуба, и серебристые, обратились на девушку.

- Иди, иди с нами! Найдем тебе еду! – выкрикнула та из лесных обитательниц, что явилась Нейли первой. – Быстро запутаем след! Явится тот, кто может думать, и решит твою участь, решит-решит!

- Ох, спасибо, - она покинула седло.

Фэйри медленно полетела впереди, показывая дорогу, и стволы перед ней словно расступались, под ногами зашуршала необычайно высокая и шелковистая трава, какой обычно не встретишь в лесу в месяц Процветания. Они перевалили вершину холма, прошли березовую рощу насквозь, и открылась круглая поляна, в центре которой из земли выпирали остатки крепостной башни.

Поросшие мхом, с уходящим в сторону фрагментом стены, руины выглядели чудовищно древними, они казались чужеродными, словно неведомый маг, повинуясь прихоти, зашвырнул их сюда из населенных людьми земель.

- Здесь-здесь! – воскликнула проводница, и Нейли остановилась.

Привязанный Буран немедленно принялся щипать траву, а сверху спикировала та самая крошечная фэйри. Наземь упал сшитый из листьев мешок, а когда девушка распустила завязки, сделанные из сушеной травы, обнаружила внутри сушеные ягоды, грибы и коренья.

Не самая изысканная еда, но она не в том положении, чтобы выбирать.

- Спасибо, - сказала Нейли, и на всякий случай поклонилась проводнице.

Та зачирикала и, махнув крыльями, взлетела на вершину крепостной башни, где и уселась. Рядом с ней примостилась крохотная соплеменница, а мелодичные трели, донесшиеся отовсюду, дали понять, что и остальные фэйри тут, разве что на глаза не показываются.

Девушка жевала корни, на вкус похожие на морковь, пробовала грибы и ягоды, но не забывала поглядывать по сторонам. Лесные жители непредсказуемы, они могут спасти человека, но в состоянии зачаровать его, сделать из него забаву, или завести в чащобу и утопить в болоте.

Мешок опустел раньше, чем Нейли наелась, но просить еще не стала – спасибо, что хотя бы это принесли.

- Благодарю, - сказала она. – Может быть, мне будет позволено ехать?

- Нет-нет! – воскликнула проводница. – Ждать того, кто знает, кто может думать! Иначе нельзя!

Встречаться с этим неведомым существом Нейли вовсе не хотелось – фэйри хоть и взбалмошны, но свободны от зла, а тот, кто здесь за главного, может и ненавидеть людей… Интересно, кто он такой? Меланхоличный эльф с холодным взглядом? Древочеловек? Или единорог, таинственное существо, что способно как исцелить своим рогом, так и нанести им же неизлечимую рану…

Деревья на одном из краев поляны закачались, заколыхали кронами, посыпались листья, и девушка, повернувшись в ту сторону, получила ответ на свой вопрос – могучее обнаженное существо, стоявшее между берез, принадлежало к народу дриад, или «лесных дев», хотя девой как раз не было.

В том, что это именно «он», сомнения возникли бы только у слепца.

У Нейли даже мелькнула дурацкая мысль – неужели у них все так же, как у людей? Каково это – попробовать с таким вот существом… холодное оно или теплое, насколько страстное и выносливое?

- У нас гостья, - прошелестел дриад, и сделал шаг.

Под зеленой кожей, напоминавшей кору молодого деревца, перекатывались твердые мышцы, а двигалось это существо мягко, как танцор или акробат. Золотистые глаза смотрели требовательно, а волосы более всего походили на побеги – толстые и прямые, даже с мелкими листочками.

Сидевшие на башне фэйри дружно застрекотали, проводница взлетела и принялась выписывать круги над поляной. Еще несколько выступили из зарослей, замахали руками и крыльями, словно подбрасывая что-то в воздух… подбрасывая и ловя, подбрасывая и ловя…

Дриад склонил голову, точно прислушиваясь.

Нейли замерла, подумала, не упасть ли на колени, чтобы просить о милости… Мгновенно отставила это намерение – это не люди, у лесного народа другие обычаи, и ее могут понять неправильно… Решила, что лучше стоять неподвижно и ждать, что сочинит этот, который может думать…

А у крылатых что, головы совсем пустые?

- Гостья из людского племени, - проговорил дриад тем же шелестящим голосом. – Ты должна убираться немедленно.

- Что? – в первый момент Нейли не поверила собственным ушам. – Как?

Она почти поверила в то, что найдет здесь помощь и защиту… а они изгоняют ее? Почему?

- Уходи, тут тебе не место, - сказал дриад.

Он поднял руку, и фэйри брызнули в стороны, будто мальки от вылетевшей на мелководье щуки. Лесные жительницы, сгинули, будто их и не было, остался только негромкий, понемногу удаляющийся свист, полный тоски и страха, да, страха, это девушка ощутила хорошо.

- Но почему? Вы что, дадите моим врагам нагнать меня?

- На тебе Его печать, - сказал дриад, деревянное лицо перекосилось, и на мгновение стало жутким, так что Нейли даже отшатнулась. – Мы живем намного дольше людей, и хорошо помним времена Его власти, страшные времена, когда весь мир был отравлен, и корни гнили в земле, и небо сыпало ядовитый дождь на листья…

- Кто это такой? Какая печать? – воскликнула девушка, но собеседник не обратил на эти вопросы внимания.

- Мы не дадим кровопролитию совершиться в наших лесах, - продолжил он. – Младшие уже спутали след, так что те, кто идут за тобой, быстро тебя не нагонят... Отправляйся, куда хочешь, но не смей оставаться здесь, всякий, кто несет Его печать – враг нам!

- Почему тогда сами меня не убьете?! – закричала Нейли, забыв о всякой осторожности. – Ручки свои зелененькие марать не хотите?! Чистоплюи, сожри вас пламя! И кого «Его»? Кто он? Я не знаю ни о какой печати!

Страх, усталость, злость, погибшая надежда – все это обернулось в душе кипящим варевом, и то выплеснулось наружу, полилось с языка гладко и яростно, точно выученный заранее монолог. Девушка даже вскинула кулаки, будто собралась броситься на громадное существо, и сделала шаг ему навстречу.

- Только незнание и спасает тебя от немедленной смерти, - сказал дриад спокойно. - Уходи, и путь будет перед тобой.

Он развернулся и вроде бы неторопливо, но в то же время стремительно зашагал прочь. Мгновение, белые стволы берез сомкнулись за его спиной, и Нейли осталась в одиночестве.

Но она чувствовала – за ней следят, наблюдают, дабы она не посмела ослушаться.

- Чтобы вам, куклы деревянные! – воскликнула девушка, с трудом сдерживая слезы.

Заскрипело, будто собралось рухнуть огромное дерево и, повернув голову туда, откуда донесся звук, она увидела уводящую в сумрак тропу, которой только что не было. Вот что имел в виду лесной великан, когда сказал, что «путь будет перед тобой» - ее не просто вышвыривали, а еще и показывали направление, чтобы не плутала по чащобам, не смердела тут своей печатью.

И когда только успела ее заполучить? Вроде бы с магами не связывалась?

И тут же Нейли словно ударили плетью – вспомнилась скудно освещенная комната, она сама, сидящая на табурете, и владетельный барон Фикр ре Ларгис, водящий рядом короткой палкой. Неужели он все же успел сотворить с ней какое-то чародейское непотребство?

Буран недовольно всхрапнул, когда девушка взобралась в седло, и пошел неохотно, еле перебирая ногами. Но когда вступил на тропу, приободрился, а уши встрепенулись, словно жеребец уловил далекий призыв.

Заскрипело вновь, протяжно и гнусно, так что у Нейли мороз пошел по коже, и стволы позади задвигались. Все понятно – изгнаннице отрезали путь обратно, чтобы и мысли не было вернуться на полянку к старой башне…

4. Третья. Огонь.

Мир был мягким и теплым, но погруженным в непроглядную тьму, и выплывать из нее не хотелось.

Эрвин сжался, попытался задремать снова, урвать еще немного сна перед тем, как сигнал большого гонга пролетит над обителью Вечности, давая монахам и послушникам сигнал вставать. Но ничего не вышло, и он открыл глаза, ожидая увидеть потолок общей спальни, балки и паутину в углу.

Потолок действительно располагался наверху, но куда более низкий, и по нему бегали багровые отблески. А лежал юноша не на тонкой циновке, а на чем-то мягком, и под головой было никак не глиняное изголовье.

Воспоминания хлынули потоком: вызов к настоятелю… нападение людоедов… путь до Кардифра… однорукий нищий… Он невольно дернулся, и это движение вызвало боль в затылке, и Эрвин не выдержал, застонал.

- Папа, он очнулся! – прозвучавший рядом голос оказался женским, и юноша так удивился, что на миг забыл про боль.

Где он находится, и как сюда попал?

Послышался скрип дверных петель, и рядом с Эрвином появилась девушка, рыжая, веснушчатая, с лучистыми синими глазами. Мгновением позже около нее возник мужчина лет сорока, с такими же алыми волосами и крупным носом, и на физиономии его появилась довольная ухмылка.

- Слава Небесам, ха-ха-ха! – заявил он. – А мы уж начали бояться, что удар оказался слишком сильным! Корделия, а ну немедленно иди и принеси свежий компресс, самое время заменить его.

Девушка улыбнулась, и вдруг показала Эрвину язык, отчего он дернулся снова, и чуть ли не сильнее, чем в первый раз.

- Ух, проказница! – мужчина проводил дочь взглядом. – Да, позвольте назваться, молодой господин, я – Корнелий Фаск, лекарь Кожевенной четверти славного города Кардифра. Вы должны благодарить Небеса, что мы спугнули тех негодяев, что оглушили вас и собирались ограбить и прирезать. Я как раз возвращался от пекаря Сигирта, у него случился приступ грудных болей, и Корделия меня сопровождала…

- Прирезать, помилуй меня Вечный? – спросил Эрвин.

Лекарь кивнул:

- Конечно, зачем им выжившая жертва, способная рассказать о нападении стражникам? Их было двое, один вроде бы без руки, скособоченный весь, другой маленький такой, они сразу пустились наутек, но карманы ваши обчистить успели, да и поклажу утащили с собой. Да, ну и дела при новом градоначальнике – честных людей прямо на улице…

Он продолжал говорить, но Эрвин более не слушал, поскольку в комнату вернулась Корделия. Нет, юноша сталкивался с женщинами, когда сопровождал брата-мытаря при объезде горных селений, но случилось это давно, пять лет назад, и тогда не довелось увидеть ни одну из них близко.

Девушка была плотненькой, шустренькой и очень улыбчивой, а ловкость, с которой она обходилась с пациентом, говорила, что она регулярно помогает отцу и что лекарское дело ей не в новинку.

Со лба юноши убрали высохшую тряпку, ее место заняла мокрая, резко пахнущая какими-то травами. Поправляя ее, Корделия задела Эрвина рукой, а затем и вовсе придвинулась так близко, что прижалась к его предплечью мягкой… округлой… нет, не боком!

Юноше стало жарко, и он понял, что краснеет.

Поспешно отвел взгляд, но успел заметить, что девушка проказливо улыбается.

- А ну хватит тут вертеться! – беззлобно напустился на дочь Корнелий. – Распустила юбки! Видишь же, что молодой человек из тех монахов, и женщины его не интересуют, ха-ха.

Эрвин очень хотел бы, чтобы это было правдой.

Он попытался вспомнить хоть какую-то молитву, чтобы отогнать наваждение, но на ум не пришло вообще ничего, словно от удара по затылку из головы вылетело все, вызубренное за годы пребывания в монастыре. Немного легче стало, когда Корделия, фыркнув и гордо задрав нос, покинула комнату.

- От ведь егоза, видали? - голос лекаря выдавал, что он сильно любит дочурку. –Внимания на ее выходки не обращайте, она девчонка добрая, если что, зовите ее… Будем вас лечить потихоньку, а как выздоровеете, так и своим путем отправитесь, ведь не ко мне же вы в Кардифр прибыли, ха-ха?

- Но я… - Эрвин сосредоточился, вспоминая, что там было сказано о его поклаже. – Но мне нечем заплатить за лечение, господин, и я готов покинуть вас немедленно, чтобы не вводить в расходы.

- Ерунда! – громыхнул Корнелий. – А ну хватит таких разговоров! Дайте-ка я посмотрю ваш затылок… Так, компресс рукой придержите, чтобы не свалился, от него еще польза будет, ха-ха…

Юноша осторожно сел, и пока лекарь изучал его голову, смог оглядеть комнату. Та оказалась маленькой, с крохотным оконцем, но зато с небольшой печкой, занимавшей один из углов.

В ней пылал огонь, дрова потрескивали, в дымоходе негромко гудело.

- Все не так плохо, трещины нет, только синяк, - сказал Корделий, помогая Эрвину лечь обратно. – Через пару дней пройдет, и можно будет вас с чистым сердцем отпустить.

- Я буду молиться за вас.

- Это, конечно, спасибо, - особого воодушевления в голосе лекаря не прозвучало. – Только вот в храм Сияющего Орла я и сам могу сходить, вы мне лучше другое пообещайте… - он на миг замялся. – Рассказать, что да как там у вас в горах, а то у нас про монастыри ваши такие небылицы рассказывают, что стыдно вспомнить, а мне интересно.

- Помилуй Вечный, все, что не запретно, я поведаю вам, господин, без утайки, - сказал Эрвин, и попытался отвесить поклон, что сделать лежа не так-то легко.

- Вот и славно! – обрадовался Корнелий. – Но это позже, после ужина… Одеяние ваше тут вот, на сундуке, если что, не смущайтесь, зовите Корделию, а я пока отправлюсь по делам, проверю, как там мои подопечные, ха-ха.

«Легко сказать – не смущайтесь» - подумал юноша, глядя в спину уходящему лекарю. Когда тот скрылся за дверью, он откинулся на подушку, и закрыл глаза, но даже под опущенными веками танцевало пламя, такое же рыжее, как волосы над веснушчатым лицом...

***

Позвать девушку пришлось довольно быстро, когда Эрвин понял, что еще немного – и напустит под собой лужу. Он долго собирался с духом, дважды прочитал молитву «Об Укреплении Духа», а затем обратился к Вечному просто так, своими словами, прося помощи и стойкости.

И лишь затем воскликнул:

- Корделия!

Дочь лекаря впорхнула в комнату и остановилась на пороге, подняв брови и уперев руки в бока. Эрвин, запинаясь, изложил просьбу, а когда девушка рассмеялась, едва не сгорел от стыда.

- О, вот как, - сказала она. – Пойдемте, господин… Я-то думала, что вас, горных монахов, не интересуют не только женщины, но и прочие низменные вещи… Пойдемте-пойдемте.

Голосок у девушки был сладенький, а смотрела она с ехидцей.

Его же язык, обычно бойкий и послушный, словно примерз к гортани, Эрвин только и мог, что краснеть да отводить взгляд. Дом у лекаря оказался большой, из множества маленьких, причудливо соединенных комнат, а отхожее место располагалось в специальной пристройке.

Выбравшись оттуда, юноша с ужасом обнаружил, что Корделия ждет его.

- Пойдемте, провожу, - заявила она. – А то еще заблудитесь от великой святости и мудрости…

- Э… мня, у… - промямлил Эрвин, борясь с онемевшими губами.

- Надо же, а мне казалось, что вы умеете разговаривать, - шагавшая впереди девушка оглянулась, он увидел ее смеющиеся глаза, и вновь смешался, хотя дальше было вроде некуда.

И странное дело, куда бы он не отводил взгляда, его тянуло к рыженькой дочери лекаря… Так цветок поворачивает венчик за солнцем, железные опилки влекутся к особому камню, называемому магнетитом, вещи, обладающие сродством, стремятся обратиться друг к другу.

Но о каком сродстве может идти речь здесь?

Или он, несмотря на жизнь в монастыре, ежедневные молитвы и чистоту духа, не свободен от пагубных устремлений, и Хаос тянет к послушнику руки, нашептывая сладостные мысли, внушая гнусные желания… например, дотронуться до этого гибкого стана, взять девушку за руку.

Так задумался, что едва не налетел на Корделию, когда та остановилась.

- Вот ваша комната, - сказала она.

- Да, эге… гхы… спасибо, - выдавил Эрвин, одновременно мечтая, чтобы она побыстрее ушла, и чтобы никогда не уходила.

Девушка скользнула мимо, задев его плечом, и юноша дернулся, точно после змеиного укуса. Чувствуя, что лицо его пылает, он подошел к кровати, опустился на колени, и принялся молиться, обращаясь к властителю мира, мешая слова из разных воззваний, нарушая канон.

Но молитва, чуть ли не впервые в жизни, не помогла, на душе не стало спокойнее, и образ Корделии не исчез из головы. Он улегся под одеяло, положил компресс на место, и попытался уснуть, надеясь, что хотя бы так станет легче, но не сумел даже задремать, не смог изгнать порочные мысли…

За окном окончательно стемнело, в комнате сгустился сумрак.

Эрвин лежал, как в лихорадке, время от времени его начинало трясти, и он понимал, что вчерашний удар по затылку тут не при чем. Куда бы он ни смотрел – в очаг, где багровели угли, на потолок или в самый темный угол – он видел одно и то же: ее волосы, ее улыбку, ловкие движения.

Или это и вправду было искушение Хаоса, стремившегося погубить человеческую душу, или он испытывал то, о чем слышал, и что боялся даже назвать, но Вечный то ли не мог, то ли не хотел помочь своему слуге.

Где-то вдали громыхнула входная дверь, донесся голос Корнелия, реплика его дочери. Вскоре лекарь вошел в комнату, держа подсвечник с единственной, но очень толстой свечой.

- А вот и я! – объявил он громогласно. – А ну вставайте, господин, пора ужинать. Молодому человеку, пусть даже и монаху, нужно есть, это я точно знаю, слава Небесам! Корделия готовит так, что пальчики оближешь, ничуть не хуже ее покойной матушки, да простит ее Сияющий Орел, хе-хе.

- Да, конечно, - сказал Эрвин.

Ужином его кормили в малюсенькой кухне, где на окне сушились пучки трав, в том числе и мандрагора, а одну из стен целиком закрывали полки, уставленные горшочками, бочоночками и банками. Что именно он ел, юноша не понял, он старался поддерживать затеянную хозяином беседу и в то же время не смотреть на девушку, ничем не показать, что у него на душе.

Но все же заметил, что она улыбается, в синих глазах пляшут смешинки, и словно нож воткнулся в его сердце… Почему она это делает, для чего издевается, или ей доставляет удовольствие мучить других, и все женщины и вправду, как утверждал брат-сжигатель, есть орудия в руках Хаоса?

- Так что же вы думаете по этому поводу? – спросил Корнелий, и Эрвин понял, что часть беседы все же упустил.

- Ну, как бы… это, помилуй Вечный… - протянул он, надеясь утаить собственную невнимательность, и не осквернить уст ложью.

Но лекарь, к счастью, отвлекся на очередное блюдо, поданное в маленьких горшках, а потом и вовсе забыл, что о чем-то спрашивал. Ложка легла на столешницу, а он откинулся на спинку стула, шумно отдуваясь, и похлопал себя по оттопыренному животу.

- Славно поели, ха-ха, - произнес он. – Вот молодчина, дочурка, завидую я твоему мужу…

Рядом с предыдущими ранами на сердце Эрвина появилась еще одна, более глубокая: неужели ее обещали кому-то, и другой молодой человек обнимал ее или, больше того, целовал? Мысль о том, что его не должна интересовать рыжая девица, не помогла, и он понял, что сердится.

Найти бы этого будущего мужа, и набить ему морду…

На мгновение юноше стало стыдно – он испытывает желания, недостойные будущего монаха, того, кто положил свою жизнь на служение Вечности, он вообще забыл о том, что пропустил время вечернего молебна. Кроме того, он дал обет безбрачия, обещал Властителю никогда не прикасаться к женщинам.

- Пойдемте-ка в приемную, там поговорим, - предложил Корнелий, поднимаясь. – Я покажу свои книги, а вы мне все расскажете, и про монастырь, и про порядки тамошние.

- Да, конечно, - сказал Эрвин, радуясь, что уйдет от источника искушения, и в то же время не желая этого делать.

Все время, пока шел к двери, спиной чувствовал взгляд девушки, и взгляд этот жег похлеще раскаленного прута. Одолевало желание обернуться, посмотреть на нее хоть одним глазком, убедиться, что Корделия и вправду наблюдает за ним, что это ему не мерещится…

В приемной лекаря смог немного отвлечься – тут были книги, не так много, если сравнивать с монастырской библиотекой, но достаточно, чтобы заинтересовать послушника. Некоторое время они потратили, разглядывая «Начала человека» Парака ре Амальфи, а затем Эрвину пришлось рассказывать, какие порядки царят в обители.

- О, ха-ха! – то и дело восклицал Корнелий. – А они говорят!

Затем пришла Корделия со свечой и непреклонно заявила, что «папа, тебе пора спать, да и гостю тоже».

- Э, да, засиделись, - лекарь немного смутился. – А ну, дочурка, проводи господина в спальню!

- Я? – девушка проказливо улыбнулась. – Да он меня, похоже, боится!

Эрвин хотел сказать, что это не так, что он может дойти и сам, что помнит, где расположена его кровать, но ему не хватило духу. Корнелий, ворча по поводу «строптивой хулиганки», сам проводил юношу до комнаты, и, разрешив спать без компресса, удалился.

А Эрвин, молясь перед сном, вспомнил главу пятнадцатую из третьей главы Книги Второго Грехопадения, где сказано «Сердце того, кто думает о женщине, погружено в огнь пылающий, покрыто язвами многими».

Воистину так.