Черные короли:убийца минотавров #2

Пролог

— Я забыл сказать самое главное, — после долгого молчания мой голос прозвучал неестественно хрипло и глухо, так что пришлось прокашляться в самом начале, гоняя зловещее эхо в полутемном каменном мешке.

Не получилось торжественной речи, все съела мрачность момента. Куда делось ораторское искусство, которому специально учился? Меня передернуло, и большая мокрица замерла на влажном от подтеков камне, поймав движение тени, а потом стремительно юркнула в темную щель, где замазка потрескалась от времени особенно сильно. Слова дались с трудом, через силу, как и шаги по каменному неровному полу. Я ощущал вязкий барьер, доходивший мне до щиколоток, легкое покалывание кожи, озноб и не переставал думать, где мог порвать крепкие штаны из оленьей кожи. Ведь совсем новые, даже красные нитки на вышивке не успели выцвести, а они-то как раз и страдают в первую очередь, не выдерживая прямых лучей северного солнца и едкой грязи тундры.

Новых прорех и дырок не увидел. Добротное изделие могло сохраниться внукам.

Я вздохнул, потому что это было не самое странное в происходящем, и с сомнением посмотрел на своего бывшего слугу и вестового.

— Да, барин? — насторожился старик, и я расплылся в довольной улыбке, не сумев справиться с эмоциями. Все-таки прав оказался. Кого хотели обмануть? Прохор называл меня «барином» очень редко — когда находился в стадии волнения и испытывал ко мне чувства неприязни. Что ж, голубчики, попались.

— Я рад тебя видеть, Прохор.

Оба остановились, находясь под впечатлением от сказанного. Каждый ждал продолжения, а слова мои иссякли. Захлебнулись в зловещей тишине. Волнение нарастало. Лоб покрылся испариной. Я болезненно поморщился, не выдерживая больше молчания:

— Слово чести, рад, — при этих словах старик глупо заулыбался и, кажется, смахнул слезинку, — очень рад, — продолжил я играть на чувствах и закончил, рубя жестко, поджав вмиг побелевшие губы, — несмотря на то, что ты мертв!

Верный дядька отшатнулся от меня, словно от пощечины. Дрогнул телом, как неверная карта в колоде, готовая выпасть и дать проиграть, но в последней момент замирая, наслаждаясь эффектом. В глазах зарябило от наслоения картинок — в какой-то момент Прохоров стало три десятка, и каждый замер в странной, но своеобразной позе. Потом наваждение быстро прошло. Цвета вокруг налились, усиливаясь. Каменная кладка под ногами завибрировала, упоенно набирая обороты. Мне снова пришлось остановиться, едва начав движение. Повернулся к слуге, скрещивая руки на груди, глянул высокомерно. Триумф и детский мат в два хода. С кем связались? Вот теперь я настоящий барин и граф, а ты, мнимый слуга, держи ответ и спуска тебе не будет!

— Да быть такого не может, Иван Матвеевич!

— Очень даже может, — кивнул я головой, скептически хмыкая и поражаясь его наивности. Мог бы что-нибудь и поубедительнее сказать. — Под Плевной ты, старик, остался. Навсегда. Гранатой разорвало. Видел я. Та граната мне предназначалась, да только ты спас меня, прикрыв снаряд телом. Так что нет тебя, друг мой сердечный. Мертвее, чем ты, не бывает.

— Иван Матвеевич! Родненький! Опомнись! Какая граната? Какая Плевна? Ты потрогай меня! Да убедись сам.

Я натянуто улыбнулся, скрывая эмоции.

— Вестимо, какая граната — шрапнелью начиненная. Неужто турок забыл и войну страшную?

— Отродясь не был на турецкий войне! Вот тебе крест! — старик хотел перекреститься, но передумал. Опасливо посмотрел по сторонам — никто не видел — и, успокоившись, продолжил:

— Лучше потрогай меня, да приди в себя!

Тело вмиг одеревенело. Не очень-то я любил трогать призраков, но другого не оставалось. Медленно прикоснулся к протянутой руке, под сильные кивки Прохора, и изменился в лице, не справившись с внутренним напором волнения.

— Вот видишь! — вскричал старик. Рука его была теплой и материальной. Я все еще не верил. Вытянул указательный палец и ткнул холопа сначала в грудь, потом в печень. Жестко и не жалея. Прохор ойкнул. Натурально. Белый волк рядом нетерпеливо заскулил, переминаясь с лапы на лапу. Блохи видно совсем заели, пока стоял. Посмотрел на зверя. «Тебе бы только бежать да есть!» — пронеслась мысль в голове.

— Вижу, — неохотно признал я. — Рад, видеть тебя, Прохор. Сказал уже и снова повторюсь.

— И я рад, Иван Матвеевич! Очень рад! Пойдемте уже.

— Куда ты меня ведешь, старый? — спросил я в сердцах, начиная движение против своей воли. — Твои приглашения всегда заканчиваются одинаково: бедой и неприятностями.

Это я сказал потому, что злой оставался на старика горемычного — жалко до слез неупокоенную душу, жил-то праведно и в церковь ходил по воскресениям, и причащался. Только не помогло ничего. Представляю, как верному слуге осознавать происходящее. Мне же все едино, куда шагать, главное, чтоб сухо было и без ветра, но ответ поразил:

— Вестимо, куда — домой!

Я покачал головой: наглец и только, смешно.

— И что ты называешь «домом»? Имение под Воронежем? Особняк в столице? А может, мою офицерскую палатку или шаманскую вежу? Или дай угадаю! Больничную койку в Коле?

Старик сокрушенно покачал головой.

— Нет?! — деланно изумился я, а сам при таком известии облегченно выдохнул и тихо добавил: — и на том спасибо, — видит Бог, уж очень я не хотел на больничную койку. Воспоминания самые неприятные и гадкие.

— Нет, Иван Матвеевич.

— Да ты не печалься, Прохор, — подбодрил я старика, сжалившись над его годами, ведь старается-то как, а я измываюсь. Не хорошо. — Любому дому рад стану! — сказал, а сам покривил душой.

Странные факелы на стенах мигнули, чуя обман, и я, нахмурившись, посмотрел на них. «Эка невидаль. Где же огонь под стеклом? Куда скрыт?»

— Правда? — изумился старик, и глаза его блеснули слезой. — Правда будешь рад любому дому?

— Разумеется, Прохор. Не тяни только. Устал я с дороги: шаманы всю душу съели! — и, видя испуг слуги, поспешил добавить, — шучу. Немного оставили, — шутить я никогда не умел. Старик натянуто улыбнулся, кривя губы, поклонился в пояс и взмахнул рукой, говоря:

— Тогда пришли мы, барин! Вот он, дом ваш!

Рот мой сам собой приоткрылся — не такого ожидал. Слишком быстро, а где утомительный поход? Каменная стена по правую руку стала пульсировать разными цветами, и в ней явственно высветился прямоугольник двери. Я недоверчиво посмотрел на Прохора. Тот радостно закивал, подтверждая мою догадку.

— Не имение под Воронежем, но…

— И не Париж, — пробормотал я.

— Но много лучше! — закончил мысль Прохор. Я вздохнул. Потому что сильно сомневался, что вход в скале, ведущий в неизвестность, может быть много лучше апартаментов Парижа, и нисколько не ошибся, когда мы вошли в скромное обиталище.

Чем-то монашескую келью мне напомнило, однажды допрашивали в похожей комнатушке. Только темнее и практически без мебели, не считая двух открытых каменных гробов посередине небольшой комнаты. Они манили к себе. Так я в склепе, что ли? Вот почему жуть не проходит — кожа от страха и предчувствия неизбежного зла покрылась пупырышками. Да странные факелы еще потрескивают, мигают и создают тени колышущие. Такое кого хочешь может испугать.

Из гражданских.

Я-то военный, мне больше интересно, да и от рождения любознательный. Поэтому осторожно приблизился и посмотрел внутрь, ожидая увидеть истлевших хозяев. Не увидел. Без тайны последние одры оказались. Поразили своей глубиной.

— Гробы? — недоверчиво спросил я у Прохора, с трудом отрываясь от созерцания таинственной пустоты. Старик отмахнулся, деланно покривился:

— Да нет, барин. Ложа это. Кровати, то есть наши.

— Кровати? — усомнился я еще больше. — Похоже на гробы без крышек.

— Кровати и есть!

— Без перины? — на всякий случай спросил я, хотя видел очевидную крайность, но надеялся — вдруг принесут.

— Никакой перины! В них мягко!

Я потрогал каменную стенку почти черной ванны и с сомнением посмотрел на Прохора. Старик пожал плечами. Под пальцами стенка стала нагреваться, покрываясь красными рунами, цвет насыщался — палочки срастались в крестики, те в снежинки, появилась какая-то древняя надпись, а может, просто красивый рисунок. Только больно странный — ровный, как кант или вышивка на старинной рубахе. Вот чую сердцем — к староверам занесло — тайное логово или скрытый монастырь. Сейчас появятся и начнут заставлять креститься двумя перстами, с них станется. Я отдернул руку, а потом снова нерешительно дотронулся до гроба. Ложе манило к себе, обещая немыслимые блага и комфорт. Я прямо чувствовал связь между нами.

— Хочешь, приляг, барин, не бойся!

Хотел ли я? Желал каждой клеточкой! Так тянуло, что сил не было сопротивляться. Голос старика подтолкнул к действию. Наклонился вперед, но нашел потаенные силы от разума иррационального, переселил себя и даже отшагнул от ложа на несколько шагов назад. Связь исчезла, а Прохор грустно вздохнул. Присел на край своего гроба.

— Ноги болят, — пояснил он и улыбнулся как-то виновато, — я же старый.

«И мертвый», — хотел добавить я, но передумал. Тоже сел на край своего гроба. Волк походил кругами, к чему-то принюхиваясь, потом, не раздумывая, прыгнул в мое ложе, сворачиваясь калачиком. Я покосился на него. Животное зевнуло и прикрыло глаза. Ничего с ним не случилось.

— Поесть бы, — сказал я Прохору, — и попить.

— Это можно, — легко согласился старик, наклоняясь внутрь своей кровати и, извлекая объемистый сверток и флягу. — Не побрезгуйте, барин. Оленина свежая и теплый коньяк!

— Теплый коньяк? — спросил я, поднимая бровь и, принимая еду. Развернул сверток. Оленина действительно оказалась свежей. Даже шкуру не сняли. От куска мяса поднимался пар. Лицо мое окаменело.

— Тогда, может, отвара брусничного? — натянуто улыбнулся Прохор и вдруг резко ударил меня ногой в грудь. Я упал в ложе, больно ударившись головой о каменный борт, и сразу принялся барахтаться, желая вылезти и наказать наглеца. Вспышка гнева и ярости быстро сменилась удушливой паникой — в тесном гробу не вздохнуть лишний раз. Старик, злобно хрипя, навалился на меня, проявив удивительную силу и ловкость для своего возраста, прижимая ко дну, а верный волк, очнувшись, лег на ноги, как ни в чем не бывало, позевывая со сна. Вот ведь предатель! Глаза даже не открыл полностью. Никогда нельзя верить диким животным, потому что приучить их до конца не получается. Сопротивление мое ослабло, исчезая совсем. Победили меня верные друзья, уничтожая на корню веру в светлое и доброе. Справились, воспользовавшись минутой истощенности духа и тела.

Ванна стала заполняться желтой водой, которая быстро густела.

— Прости, Иван Матвеевич, прости, — бормотал Прохор, горько плача. Руки же, мерзавец, с груди не убирал, продолжая держать крепко и топить. Если и наступила моя минута последняя, то сейчас!

Я стал сильно дергаться из последних сил, желая выбраться, но теперь и вязкое вещество меня удерживало.

Не везет. Крепко увяз. Поймали, черти. Лежать мне в каменном гробу и тлеть столетиями.

— Прохор, — прошептал я, смиряясь, и укоризненно покачал головой. Морщины на лице разгладились. Злость и обида исчезла. Старик, видя лицо святого мученика, заплакал сильнее. — Ох, Прохор.

— Так надо, барин! Прости.

— Прохор! — булькал я, чувствуя, как жидкость поднимается все выше и выше, топя бренное, измученное походами, тело. Старик вытащил руки и с сочувствием смотрел на меня. Я поднял подбородок, а потом и затаил дыхание. Холодец меня заливал быстро и через несколько мгновений, после легкого повизгивания волка — преданная псина осталась лежать на ногах — лицо старика стало блекнуть.

Глаза я так и не успел закрыть.

1.1

Поэтому, когда в них исчезла рябь и появилась резкость, увидел прямо перед собой массивный стол титана. Страж читал. Длинные седые волосы уложены под стальной обруч. Сосредоточен. Важен. В одеждах своих белых и чистых вылитый святой.

Я дернулся, но не тут-то было: остался без движений. Смог только глаза скосить: сидел на табурете, как каменная статуэтка, даже руки к коленям приросли. Этакий гимназист начальных классов перед классным руководителем. Розг не хватает. Кашлянул, выталкивая из себя тягучую жидкость — по вкусу та, что заливала, задышал, и спросил:

— Вы, сударь, когда-нибудь горячий коньяк пили? К фляге не притронуться было.

— Очнулся, букашка? — старец сощурил глаза, фокусируя взгляд. — Нет. Не пил.

— Я так и понял!

Страж пожал огромным плечом.

— Выудил воспоминание у тебя из мозга. Видно, не очень удачное.

— Не очень, — согласился я. — И прекрати мучить Прохора — светлая память человеку, хороший слуга был, теперь таких мужиков нет.

Страж задумчиво поскреб подбородок и вопросительно посмотрел на меня, мол, не проси даже. Я вздохнул.

— И зачем это все? — скосил глаза, как мог, на свое окаменевшее тело.

— Прости. Не мог рисковать. От тебя опасность исходит.

— В самом деле?

— Сильная власть сосредоточена в руках твоих — нож Душ. Не могу я доверять такому, как ты, пойми. Ты же… — старик задумался, подбирая слово, пощелкал пальцами, потом выдохнул, — нестабилен.

— Понимаю, — я кивнул головой. — Чего ж не понять. Только я свою часть договора выполнил.

Снова задумался важный старец. Замолчал на этот раз надолго.

— Конечно, — осторожно начал он, — в твоих словах есть доля правды.

— Какая доля? — нахмурился я в ответ, — истинная, полная правда, сударь, шаманы ваши за дверью остались и в город не вошли, или вы, любезный, хотите меня в чем-то обвинить? Разве не так было?! — я предостерегающе сощурился. Свою честь я берег и словами не разбрасывался. Титаном меня в таких обвинениях не испугаешь. Подумаешь, в восемь раз больше.

— Вот видишь, — страж махнул рукой, словно мысли мои прочитал. «Да что мне с этого? Я домой хочу! Меня невеста ждет». — Нестабилен! — прозвучало, как приговор.

— Значит, дома мне видать? — вздохнул я. — Обманул меня, выходит, старый. Думаешь, с рук тебе сойдет?

— Может и не сойдет, — пожал плечом титан и недобро так улыбнулся: щеки, собираясь в морщины, казалось, поползли вверх, оголяя большие зубы. — Да только что ты мне сделаешь, лежа в ванне анабиозной? Тебя же здесь, в комнате, нет. Ты хоть это понял? Сейчас саркофаг закроем и укатаем в стену лет на тысячу.

— А ты можешь? — не поверил я, скептически хмыкнув.

— Могу, — коротко отозвался страж и замолчал, снова продолжив читать, теряя ко мне интерес, а я поверил сразу. Потому что правда — она такая: горькая и краткая. Без прикрас. Как саблей по голове — ты вроде еще жив, а уже нет.

Правда мне не понравилась. Не по-людски как-то. Спесь моя сразу прошла.

— Мне на тысячу лет никак нельзя, — замотал я головой, — меня же Оленька ждет. Я ей слово чести дал: жениться обещал.

Старик оторвался от книги и смотрел на меня, подняв бровь, мол, продолжайте, господин полковник из России или как там ее, страны новой и варварской. Я чувствовал, как он надо мной насмехается, но ничего поделать не мог, когда дело касалось женщины и клятв, дело принимало серьезный оборот.

— Так скажите мне вину мою, сударь. Да покончим с этим. Почему я дело выполнил не до конца и теперь, я так понимаю, вы отказываетесь помочь мне добраться до дома. Я же из этих катакомб никогда в жизни не выйду!

— Не выйдешь, — согласился святой старец и добавил грозно, качнувшись вперед ко мне, так, что слова зазвучали колокольным набатом. — Потому что выхода нет.

Я поник головой, словно прямой удар словил. Скверно. Хоть пулю в висок. Так ведь и умереть благородно не дадут. Титаны же! У них и кровати каменные.

— Ты что должен был сделать?

— Не «тыкай»! Я — георгиевский кавалер, граф Суздалев, полковник русской армии, — губы мои сами собой сжались в узкую щель. Довел все-таки. Вот-вот контроль над ситуацией потеряю. Скверно.

— Знать бы еще, что это такое и какую значимость имеют твои слова.

— Уж, поверьте мне, сударь, это значимые слова и имеющие вес.

— Хорошо, — вздохнул старец и неожиданно вывернул ладони перед собой странным образом. Фокусник, да и только. Между руками появился искрящийся шар, вот он тронулся черточками, дугами ровными, словно арбуз, и наполнился материками. Красиво. Достойное волшебство даже для парижских зрителей.

Старец закрутил шар в руках, улыбнулся, видя мой интерес.

— Смотри. Это земной шар.

— Какой шар? — встрепенулся я.

— Земной.

— А Боженька где? — вытянул я шею, глядя пристальнее на материки. Титан вздохнул:

— Вы, господин любезный, еще бы спросили, почему она не плоская, а круглая.

— А, кстати, почему? — нахмурился я и, видя, как страж закипает, довольно расхохотался. — Ах, сударь, оставьте эти разговоры для Прохора. Мы давно ходим по меридианам и пересекаем экватор. Так чем вы хотели меня заинтересовать?

— Тогда вы знаете, что такое Африка или Австралия.

— Вы меня за идиота держите? Знаю.

— Отлично. Тогда вы должны понять мысль: предположим, передо мной сидит негр и твердит постоянно, что он полковник Конго или Зимбабве и кавалер ордена чего-то бриллиантового, обозначая свою нелепую значимость. И как я к нему должен отнестись? Если для меня это — пустой звук?

— Конго? — нахмурился я. — Зимбабве? Полковник? В Африке? — я хотел рассказать про копья и голые тела, но замолчал, видя его реакцию.

Титан хлопнул в ладоши, и шар погас. Усиленно потер себе лоб, соображая, как еще можно до меня достучаться. Закрыл лицо руками. Вздохнул:

— Смысл в том, что есть только Город и есть Страж. Это величина постоянная. Все остальные сравнения меркнут.

— Очень самоуверенно, — я хмыкнул и искренне улыбнулся, — мне кажется, что георгиевский кавалер он и в Африке останется георгиевским кавалером. И, кстати, полковник полковнику рознь. Знавал одного из интендантской службы, тот был еще мерзавец, пока я его не убил.

— Хорошо. Должен сказать вам, что не хотел бы ошибиться, и надеюсь, что сделал правильный выбор, остановившись на вашей кандидатуре. Но пока разовьем тему убийства, может и разговора у нас дальнейшего не получится. Так что вы граф Суздалев должны были сделать?

Я потемнел лицом. «Вот ведь подлец, напрашивается. Издевается и не скрывает этого. Чего-то хочет от меня». Именно эта мысль, подогрела мой интерес к беседе, и я продолжил:

— Они же не вошли в город!

— А убивать я их должен был, что ли? — изумился старик.

— Да хоть бы и так! Она же понесла от меня, а я ее убить? Да что с вами, сударь?

Страж развел руки в стороны и чуть не дотянулся до меня. Я оценил. Дистанцию надо будет рвать, если что. Такой дотянется и победит моментально.

— Нестабилен, — сказал, давая мне финальную оценку.

— Еще как стабилен. Кремень!

— Тоже мне, нашел сравнение, — фыркнул титан, скрестив руки на груди.

— И что? Сделать ничего нельзя? Я бы поправил ситуацию, но только без убийств стариков и беременных женщин. Я не могу. Это не по чести

— Да понял я. Что же мне делать с тобой, голубчик? — спросил сам себя титан и задумался.

1.2

Я с надеждой посмотрел на него.

— Ты воин и солдат? — задумчиво спросил титан, скорее сам себя. Я чуть наклонился вперед, затаив дыхание, но на всякий случай спросил, чуть прищурив правый глаз:

— Про полковника и георгиевского кавалера я говорил?

Старец поморщился. Я сразу выпрямился, насколько позволяла закоченелость позы и продолжил:

— Если что, у меня еще двенадцать орденов. Четыре, правда, иностранных, — с досадой признался я. — И чин у меня по седьмому классу обербергмейстер, что соответствует табелю о рангах званию полковника, а на самом деле службу я закончил в звании майора. Мог бы и в армии дальше остаться, но старая рана не дала возможности продолжить службу. Ушел в министерство, а там карьеру быстро сделал. Природная живость ума помогла, врожденная любознательность, да папенька невесты моей, княгини Ольги — уважаемый всеми человек, не последний в империи.

— Я понял, — старец поспешно кивнул головой. — Понял!

— Так что да, я — боевой офицер. Могу помочь выработать стратегический план, — кинул я в беседу последний козырь. — Победа обеспечена.

Замолчали. Титан размышлял, затягивал паузу. Рассматривал меня, склонив голову. Я же смотрел прямо перед собой, не мигая и не двигаясь, потому что иначе не мог — окаменелость не позволяла.

— План у меня есть, — наконец сказал старец. — А вот исполнителя — нет. Думаю, справишься ли ты? Не уверен. Боязно мне. Ты же нестабилен.

— А награда та, что я думаю? — затаив дыхание спросил я. Вот он — момент истины. Старец кивнул.

— Да. Ты будешь первым, кто выйдет из города, не войдя в него.

— Оленька ждет! Я справлюсь! Давайте уже начнем — времени нет.

Титан позволил себе улыбнуться.

— Ты забыл? Есть только Город и Страж, все остальное субъективно. Время нам не важно, как захотим, так и повернем.

— Не понял? — опешил я.

— Я и не сомневался, что не поймешь, — вздохнул старец, — говорю — к Оленьке своей вернешься вовремя, как надо. Не заметит она вообще ничего.

— Шутите, что ли, сударь? Так не уместно.

— Отнюдь. Нисколько не шучу. Вы мне оказываете услугу, а я вас к невесте вашей доставляю в любой приятный для вас момент. Как вы там говорите? Слово чести!

Теперь уж я задумался — слово чести — это не пустой звук, так просто разбрасываться не будешь, но что за услугу просят у меня? Вывел меня из оцепенения вкрадчивый голос стража:

— Милейший друг, насколько легко вы можете убивать?

— Да очень легко, — отмахнулся я от назойливого старца, мешающего мне думать, — один раз капитана застрелил за то, что неправильно посмотрел на его жену.

— Как это?! — прогрохотал титан.

— Обычное дело! На балу! Думал, дама одна, без кавалера. Обменялись с ней любезностями и улыбками. Все пристойно! Почти. И тут этот капитан как выскочит! И сразу к барьеру! — Я вздохнул. — Застрелил, голубчика.

— А что дама?

— Какая дама?

— Та самая!

— Вдовой стала, — я вздохнул, — а вдовы мне неинтересны. Такая история.

— Варвары, — прошептал старец и прикрыл глаза. Впрочем, тут же открыл их и с интересом посмотрел на меня. По-другому как-то, оценивающе. Я подмигнул ему:

— Так что там за дело? Что за услугу вам нужно оказать? В чем план?

— Да… — начал было титан, но я его перебил.

— Стойте, сударь! Помните, что вы дали мне слово чести?

— Помню, конечно.

Я удовлетворенно кивнул:

— Теперь продолжайте.

— Хорошо, — старец повел руками вдоль стола. — Дело будет у тебя простое. Надо убить трех королей, — при этих словах я перестал дышать. Над столом появились три головы. Сначала они напоминали пустой земной шар, затем стали объемными и в красках. Настоящими. Две в коронах. У первого, молодого, совсем простая корона, так, обруч с заостренными пиками. У второго, старика, наоборот, корона отделана камнями и видно, что тяжела — хмурится постоянно, видно, ноша жмет. У последнего короны не было. И выглядел он не как король, больше похож на поручика-гвардейца. Такие типы, кстати, опаснее всего.

Я вздохнул:

— А нет ли другого задания?

— Нет.

— И в чем их вина?

— Долгий разговор, — вздохнул титан.

— Так вроде время для вас субъективно и значения не имеет? Рассказывайте, сударь.

— Наверное, вы правы, — вздохнул старец и легким взмахом толкнул мой табурет к столу.

1.3

Фокус сей просто разгадывался. На самом деле табурет Прохор толкал. Иначе быть не могло. Мы же не в аду, где чертовщина необъяснимая на каждом шагу творится. Жаль, я обернуться не мог и не имел возможности подшутить над скрюченным от усердия мертвым слугой. Честно? Волновался за старого, но сразу о нем позабыл, как только у стола оказался.

Головы эти страшные парили и смотрели на меня, периодически подмигивая. Такая картина на кого хочешь жуть и ужас может навести. Признаться, впал я в ступор, и даже не сразу заметил, что старец увлечен, делая ландшафт на поверхности, манипулируя руками.

— Горы? — заинтересовано, спросил я, увидев знакомые очертания. Страж не ответил, лишь кратко кивнул огромной головой. Были здесь и долины, и реки с озерами, города красивые. Все уменьшалось в размерах, как только появлялось. Карта под руками титана росла, превращаясь в неизвестный материк.

Наконец, он сел, устало откинувшись на высокую резную спинку своего стула. Спросил:

— Что ты видишь?

— Материк.

— Какой?

Я бы пожал плечом, только не мог.

— Не знаю, — признался честно, попробовал угадать, — выдуманный?

— Это жизнь твоя выдуманная, — обиделся старец. — Смотри и любуйся. Редко делаю — сердце болеть начинает, да глаза потом пару недель слезятся.

— От чего?

— От тоски.

Я задумался и осторожно предположил:

— Может, все-таки от старости? Вам бы к доктору хорошему.

— Я сам себе доктор! — сказал как отрезал старец и нахмурился. Видно, что засомневался во мне. Я поспешил изменить тему:

— Так что за материк?

— Гиперборея.

— Не слышал, — сухо признался я. — И ни на одной карте не видел.

— Конечно, не видел, — разозлился страж, — потому что нет его больше. Один город и остался, со Стражем вечным! И то под землей!

— Да вы, сударь, не волнуйтесь — нельзя в вашем в возрасте. Чего расстраиваться? Ну материк был, ну Гиперпипер ваш — все объяснимо — катаклизмы. Ничего вечного нет.

Старик уставился на меня, не сводя взгляда. Я поежился. Попытался сжаться — не получилось.

— Расстраиваюсь почему? Потому что центра земли больше нет. Целостности мира нет, понимаешь, как картина материков изменилась, как жизнь нарушилась? И не Гиперпипер, а Гиперборея! Вечного, говоришь, нет ничего?! А как же город Титанов? Стоит тысячи лет, и я вход охраняю! Только братья не возвращаются!

Тут я должен был задать вопрос: «Почему не возвращаются?», так и вертелось на языке, но вместо этого спросил:

— А Россия? Чем вам не центр мира?

Старец аж поперхнулся. Выпустил воздух, обмяк в кресле. Вздохнул, глядя устало на меня:

— Может, лучше тогда Конго?

Я замотал головой:

— Никак нельзя! Там же дикари!

Старец развел руки в стороны:

— Вот и сам ответил на свой вопрос.

Я немного обиделся. Хотел выстрелить, да вспомнил, что без оружия. Посуровел.

— И чем же ваша Гиперборея лучше нашей России?

Старец закашлялся, глаза заслезились, потом снова посмотрел на меня. Больше он не злился. Улыбался. А я раздражался с каждой секундой, чувствовал, что начинаю багроветь.

— Да хотя бы технологиями.

— Да у нас азбука Морзе есть, телеграф, пушки скорострельные, под воду стали спускаться. У нас империя!

— А мы в космос летали.

Я хотел и дальше перечислять, но закрыл открытый рот. Помолчал, осмысливая. Потом спросил осторожно:

— Это к Боженьке, что ли?

Титан внимательно посмотрел на меня, удостоверился, что я кристально искренне спрашиваю, и ответил:

— Дальше.

Тут уж я задумался по-настоящему, потому что не представлял масштабы. Пауза затягивалась. Старец заерзал в своем кресле. Тогда я спросил:

— И почему Титаны не возвращаются в свой город? И не возродят свой центр земли?

— Хотел бы я знать, — вздохнул старец.

— Хочешь с моей помощью узнать, почему они не возвращаются? — догадался я. Как все просто оказывается!

— Нет, — последний титан закачал головой. — Мне нужны услуги убийцы. Твои миссии будут проще.

— Но как?! — не удержался я от вскрика.

— Да что ты такой непонятливый! Убей трех королей!

Теперь я смотрел на головы перед собой, и они больше мне не подмигивали. Самый молодой нахмурился, поджал губы и напоминал меня перед контратакой. Старик в богатой короне осуждающе мотал головой, хотя я еще и не совершил толком ничего. Последний улыбался высокомерно и как-то снисходительно. Мне он сразу не понравился больше всех. Не будь он королем, сбил бы с него спесь в два счета.

— Вы хоть сами понимаете, о чем меня просите? Какое задание мне поручаете?

— Понимаю!

— Это невозможно ни теоретически, ни практически. Я еще понимаю, убить одного короля! Но трех! Помилуйте, сударь, в своем ли вы уме?! Мне может повезти один раз, и я уползу от охраны после удачного выстрела. Но три раза подряд? Не представляю. И, кстати, что это за короли? Вот этот на румынского батюшку похож, но я могу ошибаться. Не видел таких первых лиц никогда.

— Что такое Румыния? — грозно спросил старец.

— Страна, — безнадежно вздохнул я, потупив глаза. Странно, конечно, про Конго знает, а про Россию и Румынию — нет. Опять насмехается? Или Конго — оно навсегда, в каком бы мире ни существовало? Тогда печально.

— Страна, — покачал головой страж. — Если бы причина крылась в какой-нибудь стране, стал бы я с вами разговаривать.

— А в чем тогда?

— Во времени. В прошлом и будущем.

— Вы серьезно?

— Серьезнее не бывает.

«Безнадежно», — сказал я сам себе. Еще, может, румынского короля и подстрелил бы, а во времени будущем и прошлом я Стражу не помощник. Тут ему скорее доктор поможет, и не один.

Поняв по-своему мой ответ, безумный старец воскликнул:

— А вот тут вы ошибаетесь, голубчик, — последнее слово странно прозвучало из уст пятиметрового титана, и я не удержался и перевел взгляд с голов на старца.

— Правда?

— Истинная правда! — заверил меня страж. — Ты не представляешь, на что я способен и насколько могу управлять временем. Есть только Город и Страж, человечек! И глазом не успеешь моргнуть, а так сильно увязнешь во времени, что не сможешь понять, где правда, а где вымысел и что настоящее, а что осталось здесь в анабиозной ванне. Не пугает такое?

— Нет. В последнее время я только так и живу: не зная, что правда, а что вымысел. О какой ванне вы все время говорите? Не намекаете ли вы, сударь, что я год толком не мылся?

— Что вы, сударь, я ни в коем случае вас не хотел обидеть. Про ванну вы поймете после.

— Надеюсь, — многозначительно протянул я, стараясь пока понять, насмехается в очередной раз надо мной титан или нет, и не забыть обиды, чтобы, когда время наступит, припомнить все до мелочей. «Наверное, анабиозная — это вид морской соли в ванне, вот и твердит постоянно», — решил я и продолжил:

— А понимаете ли вы, сударь, что к королям не так-то просто приблизится? Это и хлопотное, и расходное дело, если надо подкупать охрану, — снова начал гнуть свою линию я, пытаясь достучаться до разума или хотя бы поймать на обмане.

Страж радостно заулыбался:

— Поверь мне, у тебя всегда будут случай и возможность убить короля. Любого из них.

— Интересно, — протянул я, пропуская мимо ушей переход на «ты». — Очень интересно. А почему? — живо спросил я, пытаясь неожиданным вопросом застать врасплох старца.

Страж скривился, словно у него заболели зубы.

— Потому что каждый из них в свое время своими деяниями приблизил момент развала центра мира. Потому что благодаря им у титанов остался на земле только один город и тот потаенный, скрытый от всех под землей. Потому что только выполнив это задание, ты окажешься в объятиях своей невесты, — покривился титан. — Разве этого мало?

— И никак иначе? — спросил я, переводя взгляд на хмурые лица королей.

— Никак, — развел руки в стороны старец. Потом он зашептал, видя, как я изучаю королей. — Поверь мне, они все плохие. Ты только посмотри на эти уродливые лица! Коварные интриганы, такие ни перед чем не остановятся, — последнего я бы и так убил — на дуэль вызвал бы точно, в королевских глазах до сих пор смешинки. — Жулики! Да они не по локоть в крови, по шею! Благодаря им мир развалился, превращаясь в хаос. Материк исчез! Да ты подумай и пойми, что произошло! — вскричал старец. Видно, больная тема. Сам завелся. Гневом так и брызжет.

— Какой хаос? У нас империя! — встрепенулся я, вспоминая матушку Россию.

— Без космоса?

Я примолк, а старец продолжал:

— Сейчас бы летал к своей Боженьке, а то и дальше. Махал бы рукой, пролетая. А нет ничего! Пустота. Гипербореи — нет. Мира — нет. Смысла в существовании — нет. Город без титанов! И кто виноват?

— Кто? — эхом отозвался я.

— Три короля, — вздохнув, сказал старец, — ибо черные они. Деяния у них черные.

Мы оба вздохнули, синхронно и одновременно. Мы дышали в такт. Мы жили в одно время и одной идеей. Быстро же наступило единение.

Странно.

Я встрепенулся, снимая с себя оцепенение.

— Убей их, — прошептал старец. — Убей и изменишь мир. Верни целостность. Верни титанов!

— Но как?! — я все еще не понимал.

— Ты будешь перемещен во времени и пространстве, чтобы выполнить несложное задание. Сделай то, о чем тебя просят, и помоги титанам обрести себя, а миру сохранить целостность. Окажи мне личную услугу и забери свою награду. Помни, время — непостоянно, а Город Титанов и Страж — это навсегда.

— Но почему ты сам не можешь выполнить несложное задание?

— Потому что я — Страж! На кого я оставлю Город? — взорвался старец. Я смешался на миг, испугавшись такой вспышки гнева. — Букашка, это же просто! Это быстро! Глазом не успеешь моргнуть, а уже окажешься в объятиях верной невесты. Сударь, как же она ждет вас. Как тоскует! Выбери первого короля! Убей! Сделаешь, вернешься в мгновение ока. Очнешься снова здесь. Отдохнешь день или, может, даже два, и снова соверши подвиг. Ты можешь совершать подвиги? Ты же герой?

— Могу, — подумав, ответил я и добавил. — На счет героя не уверен.

— Тогда убей трех королей и вернись к невесте.

— Но мир же изменится? — неуверенно спросил я. — Может, и невесты моей не будет?

Старец заулыбался.

— Я надеюсь, что мир изменится. Теоретически ты прав, а практики до этого не было ни у кого. Так что домыслы мои не имеют основания. Однако я хочу рискнуть и заключить сделку с человеком. Ты же…

— Непостоянный, — подсказал я и покривился.

— Скорее, неординарный и необычный. Весьма перспективный молодой человек, который станет первопроходцем.

— В министерстве тоже так говорили, и где я сейчас? Сижу разговариваю с титаном, узнает кто — стыдоба, да и только. Слушай, старик-страж, а вдруг я с Оленькой больше не увижусь?

— Не для тебя и твоей невесты произойдут изменения. Воссоединитесь наконец. Сдержи слово чести данное женщине!

Признаться, я сильно задумался и не торопился с ответом. Душу охватило беспокойство. «Как это переместиться во времени? Что за колдовство такое? Шаманство? А душу я не продам при этом? Попахивает анафемой и отлучением от церкви. Тут до Кандалакши хотел доехать, всего-то триста верст, так, кажется, инвалидом остался навсегда. Боюсь представить, что станет со мной, когда начну бегать по времени. И что такое пространство? Воздух что ли? Чем измеряется? Что за величина? Надо бы спросить, да неудобно. Подумает, что неуч. Говорила маменька: доучись на курсах при Генеральном штабе, генералом может, и не станешь, но в жизни может пригодиться. Зря бросил! Мать как в воду глядела. Как это изменить мир? Разве я смогу?»

Убийство королей, по сравнению с этими вопросами, теперь казалось банальной ситуацией.

Меня также не покидало чувство обмана. Играл я в покер, знавал приемы и иногда умел чувствовать исходящий от других обман.

Старец, честно и не моргая, смотрел на меня.

— А помощь будет у меня какая-нибудь? — спросил я.

— Помощь? — неуверенно переспросил титан, ожидая видимо других вопросов, — ситуации будут развиваться так, что в конечном итоге король будет досягаем для тебя. Разве это не помощь?

— А еще? — протянул я. — Можно я Прохора с собой возьму и винтовку?

Титан быстро замотал головой:

— Винтовку нельзя! — испуганно сказал он.

— Так и знал, — в сердцах воскликнул я. — А Прохора?

Старец задумался.

— Давай так, — сказал он, принимая решение, — у тебя есть Прохор и волк. У тебя будет три ситуации с королями. В какой-то момент ты сможешь выбрать либо волка, либо Прохора. Ты сам примешь решение, кто тебе больше нужен. Почувствуешь. Проникнешься моментом. И как только примешь решение, то обретешь спутника. В другой ситуации того, кто останется после первого выбора. Справедливо же? Был Прохор, станет волк или наоборот. Ну, а в третьем случае сопровождать тебя станут и волк, и Прохор.

— Что? Правда? — обрадовался я.

— Истинная, правда.

— Тогда я согласен!

— Наконец-то!!! Выбирай короля.

— Я могу встать? — как бы невзначай спросил я. — Сними путы.

— Нет, — покачал головой титан. Я кивнул. Боится, значит, уважает. Я бы точно не упустил такой возможности. Я же нестабилен, сам говорил. Посмотрел на головы королей. Захотелось сразу расправиться с наглецом, с тем, что высокомерно улыбался. Я очень долго смотрел на него под вздыхания старца. Нет. Оставлю веселого наглеца на десерт. Важного короля тоже пропустил. Такой может оказаться крепким орешком. Вдруг за ним окажется империя, и не одна? Мне показалось, что вельможа даже шикнул, обидевшись.

Молодой король смотрел на меня жестко и сурово. Золотой пик на его скромной короне тускло поблескивал.

— Он, — пробормотал я и добавил уверенно: — Если начинать, то с него.

— Убийца минотавров. Славный выбор! Тогда начнем! Немедленно.

Я не разделил его радости и осторожно спросил:

— Убийца кого?

Часть первая. Глава 1.

Я очнулся от внезапного холода — ноги становились ледяными. Сразу захотелось подвигаться, чтобы хоть как-то согреться. Попробовал и испытал сопротивление: руки и ноги упирались в мягкую ткань. Стал быстро барахтаться, делая резкие движения конечностями, и паника улеглась — кокон поддался, стал заминаться, и первой вылезла правая рука.

Долгожданная свобода не обрадовала. Снаружи кокона оказалось еще холоднее, чем внутри него. Я освободил руки и ноги и наконец-то открыл глаза.

Над головой колыхались серые полотнища. Огромные складки материи поражали своим гигантскими размерами. Стало страшно. Грудь дернулась в спазме. Потом еще раз, захотелось заплакать. Это к каким же гигантам меня занесло? Я забарахтался с новой силой и вдруг увидел свои крохотные ручки. Со сморщенной кожей, пухленькие, с миниатюрными пальчиками. Такими маленькими, что я вмиг почувствовал себя беззащитным.

Господи, что со мной?

Я по привычке захотел задать вопрос вслух, но вместо этого забулькал, и изо рта полез пузырь. Самый настоящий, блестящий и с капелькой наверху. Стал надуваться, закрывая обзор вокруг. Секунда и пузырь лопнул, забрызгав меня слюной. Я вздрогнул, удивляясь, пузырь очень быстро исчез, не дав как следует налюбоваться собой. Я попытался утереть подбородок рукой, но чуть не выбил себе пальцем глаз.

Неожиданно. Что с моей моторикой? Не думал, что так сложно провести ладонью по подбородку.

Замахал руками и снова забулькал. Пузыри полезли изо рта с готовностью, словно только и ждали подходящего момента.

А это весело.

Странно, что раньше так не делал — увлекательное занятие.

Кто-то со всем рядом простонал:

— Ну чего там?!

— Посмотри да узнай!

— Да когда же он спать будет! В окне темень непроглядная!

— Не наговаривай. Сереть стало. Скоро вставать пора.

— Как будто бы и не спал.

— А я спала? Я спала?! Всю ночь глаза не сомкнула. Твоя очередь!

— Моя, — буркнул кто-то и полотнища над головой прогнулись, а затем и раздвинулись. Я затих, замер, переставая махать руками и ногами. В открытом проеме показалась огромная голова в черных кудрях. Не красавец: не выспавшиеся глаза слезятся, нос картошкой, кожа оспинами побита. Суровый мужик. Батька мой!

Я его сразу признал, заулыбался, и усиленно забарахтался, обильно пуская слюни, силясь сказать про утренний холод.

Батька заулыбался в ответ. Заворчал:

— Ну чего ты не спишь? Волки тебя забери.

— Ага. Пускай тебя заберут и бросят где-нибудь, — сразу подал кто-то голос. Кудрявый мужик даже не обернулся, потянулся ко мне огромной лапищей.

— Ты же пацан! Понимать должен, папке дела делать с утра — он выспаться обязан, а ты что — веселишься всю ночь и пузыри пускаешь? Выспался днем? Бог мой, холодный-то какой! Ледяной прямо! — батька закачал меня в огромных лапищах.

— Ледяной?! Дай! — сказал кто-то требовательно. Не успел я накачаться как следует и порадоваться новой игре, как был выхвачен из батькиных рук. Напоследок увидел изумление в его глазах и радостно забулькал, давясь пузырями.

— Ты же моя кровиночка. Ты же мой родненький, — заворковал кто-то сверху, нежно прижимая к чему-то мягкому и объемному. — Совсем замерз и слюнями изошел. Вот я сейчас тебя покачаю. Песенку-то спою. Слюнки-то вот так вытру.

— Да ты не пой! Наслушались за ночь! — подал кто-то голос из темного угла, ворочаясь на полатях. — Ты дай ему сиську.

— Да даю! Даю! — что-то большое и мягкое упало мне на лицо, закрывая разом мир. Я протестующе заворчал и закрутил головой, открывая рот, пытаясь вдохнуть и выбраться. Не тут-то было. В рот сразу влез сосок и не успел я причмокнуть и оттолкнуть его языком, как рот сразу наполнился молоком. Пришлось сглатывать. Нос приоткрыли, и я задышал. Засопел. Зачмокал.

— Да он голодный у вас, бестолочи! — недовольно сказал голос с полатей.

— Да будет тебе, Хор, — примирительно сказал батька. — Спи уже. Скоро вставать.

— Да с вами поспишь! — пробурчал голос. — Всю ночь поете, и ладно бы умели! У драных кошек и то лучше получается, — мужчина заворочался.

— Мне твой старший брат уже вот здесь! — зашептал гневно голос — обладатель молока. Так это же мамка моя. Я закрутил головой, пытаясь освободиться из-под сиськи и поздороваться.

— Сейчас срыгнет, — устало сказал батька, глядя на меня, — в кого такой неугомонный? Не трогай Хора. Семейные узы святы. Не могу я его выгнать из его же дома!

— Я все слышу! — сказал Хор и зажег лучину. Я скосил глаза и перестал во рту катать сосок.

— Не его дом, а родительский!

— Мой! По праву старшинства.

— Его, — вздохнул батька. — Только не начинай, милая. Зиму перекантуемся, а там строиться начну. Вот посмотришь! Летом уже в своем доме жить будем!

— Что? Правда?

— Правда!

— Да кого ты слушаешь! У нас хозяйство общее, как корову делить станем?! — в сердцах спросил мужчина с полатей.

Я вздрогнул и шумно вздохнул. Глаза сами собой расширялись.

Освещенный пятнышком света на нас гневно смотрел Прохор. Поймав мой заинтересованный взгляд на себе, медленно подмигнул. Лукаво, словно тайну какую-то зная.

Я закапризничал, завертелся и отвернулся в темноту. Свел тонкие бровки, хмурясь, пытаясь вспомнить что-то важное, но так и не вспомнив, усиленно зачмокал, работая ртом и теребя сосок.

1.1

На этот раз я очнулся, когда перестал плавно покачиваться, и кто-то подо мной резко дернулся и ругнулся незлобно. Сон как рукой сняло. Даже икнул от неожиданности. Открыл глаза: вокруг деревья огромные, сквозь кроны солнце пробивается. Насыщенная зелень, играя всеми оттенками, поражала. Посмотрел вниз и увидел кудлатую голову — сидел, выходит на батькиных плечах. Схватил его за кудри черные, потянул. Тпру, родимый. Куда мы направляемся? И что это? Я подрос? Хиленькие кулачки цепко сжимали отцовские вихры.

— Не балуй! На вот тебе свистульку, Егорка. Смастерил, пока шли. Мамке не говори, что чуть не зашиблись с тобой.

Я восхищенно вертел в руках короткую палочку. Свистулька? Мне? Да я всю жизнь мечтал о такой свистульке. Батенька, родненький — не удержался и чмокнул его в затылок — пахнуло прелым сеном. Потом довольный солнечным днем, приветливым лесом, где жили одни зайчики, я сунул свистульку в рот и засвистел. Как здорово жить в сказке и осознавать, что у тебя такой батяня. Ни у кого нет! А у меня есть. Я радостно засмеялся, и кудрявый мужичок искренне поддержал.

Веселье продолжалось недолго.

Кусты рядом с деревом зашевелились, ветки затрещали, листья, дрогнув, стали опадать. Сквозь бурелом продиралось чудище невиданное и точно хотело нас съесть, потому что зайчики проворно убежали, прячась в высокой траве, а мы нет — батяня замер истуканом. Я обмер и обмочился, обрывая трель. Папаня снова незлобно выругался:

— Гулять мне на твоей свадьбе.

Из кустов, поправляя юбку, вышла мамка. Пухлая, круглая, красивая. Белая кофточка на ней трескалась, облегая пышные телеса. Из-под платка выбилась темно-русая прядь длинных волос. Я счастливо засмеялся. Мамка улыбнулась мне в ответ, поправила белый с красными цветками платок, подхватила с тропинки большую корзину, и как ни в чем не бывало, продолжила с батяней разговор:

— У Хора-то дом лучше, чем у нас.

— Так отцовский! Его поколениями строили.

Мать словно не слышала, продолжая упоенно:

— И крыша ладная — нигде не течет, и стены на зависть — нигде не поддувает. А печка какая? Как затопит, жарища три дня стоит! Так и ходишь вся мокрая! Даже одеваться не хочется.

— Так уж и три дня, — огрызнулся батяня.

— Ну, два! Нет, три! Точно тебе говорю. Там печь всем печам на зависть, не то что у нас.

— Да переложу я печь. Будет тебе жара.

— И не дымила никогда! А наша дымит постоянно. Вся одежда в саже. Егорку бы пожалел — ходит чумазый, и я такая же рядом с ним!

— Так мойтесь, — огрызнулся батяня.

— Так кто бы хороший колодец выкопал!

— Так я выкопал!

— А воды-то в нем нет.

— Есть, как нет! — изумился батяня.

— Пять ведер и пересыхает! У других-то по десять, а у Хора так и не пересыхает никогда. Дивный колодец. Не то что у нас.

— Да дался тебе этот колодец!

Родители замолчали, некоторое время брели по лесной тропинке в тишине, потом мамка что-то вспомнила:

— А какая у Хора корова! Я один раз ее доила! Столько молока, куда там нашей.

— Так наша — это отцовская. Ты тогда крик подняла, чтоб нам корова досталась. Я бы по весне новую пригнал, молодую. Глядишь, больше бы давала молока.

— Ага. Ты бы пригнал!

— И когда это ты у Хора корову доила? — спросил батяня и остановился. Мамка прошла мимо него.

— Когда, когда. Когда надо, тогда и доила. Давно было.

— Что-то не говорила мне ничего, — насупился отец. — Когда давно-то?

— Да давно. Лучше скажи, где малина твоя? Все ноги уже истоптала — конца края не видно дороги. Долго еще идти? Далеко в лес забрели, по темноте будем возвращаться.

— Да я как лучше хотел, чтоб малины побольше, чтоб мы полежали в лесу — пташек послушали, а Егорка побегал по травке нехоженой.

— Ишь, чего надумал — полежать. Дома что ли не належался? А ну как Егорка убежит? Или змея укусит?!

— Ма-лина! — сказал я и чуть не выронил свистульку из рук, пораженный в самое сердце. Слово-то какое важное. Весомое. Я покатал его во рту, и уже увереннее сказал:

— Малина, — и замер, потому что увидел пораженных родителей своих. Батяня голову вывернул, пытаясь меня разглядеть. Хотел в глаз его свистулькой ткнуть, но передумал, так как мамку услышал. Она первой рот закрыла, а потом снова открыла и разочаровано протянула:

— Я думала, у него первым словом, как у всех детей, «мама» будет, а тут «малина».

— Хорошо, что не Хор, — весело отозвался батяня.

— Хор, — подумав, сказал я. Хотел «Прохор» сказать, но получилось сокращенно. Отец рассмеялся.

— Ну вот и заговорил, — насупилась маманя.

— Погоди, мать. Не заметишь, как в дружину отдадим, а там и внуки пойдут. Сюда идите. Срежем.

— В дружину?! — изумилась мамка. — Не отдам! Пускай на печи дома сидит.

— Ага. Удержишь его, — батяня похлопал меня по маленькой ножке, я брыкнул. Мы оба засмеялись. Потом я увидел огромные заросли с красными ягодами и радостно закричал:

— Малина! — указывая направление свистулькой.

— Вот и пришли, — устало сказал батяня, опуская меня в густую траву. На голую коленку сразу прыгнул кузнечик. Зря он так сделал. Поймал, разорвал на две половинки и побежал мамке показывать. Та не оценила. Запричитала и хотела схватить, но я ловко увернулся, нырнув под руки, и побежал дальше, к малине.

— Ловкий, чертенок. Не по годам развит, — пробормотал батяня в след, — весь в меня, — добавил он и я обернулся, помахать отцу свистулькой, и увидел, как мужчина вдруг замер, пригибаясь, к чему-то прислушиваясь. Лицо его сразу посерело и даже кудряшки на бороде принялись распрямляться, теряя былые завитки. Движения стали какими-то плавными, чужими, неестественными — так он точно никогда не двигался. Я влетел в заросли малины и сразу запутался в больших ветках, листьях, уперся в сухие палки стволов, скользнул к земле, пополз низко пригибаясь. Ага, вот здесь пройти можно. Теперь сюда юркнуть. Какая-то птичка ямку вырыла, для меня, наверное, старалась. Полна яма листьев. Надо зарыться. Спрятаться лучше, так все зайчики делают, значит и я должен. Я еще раз обернулся в сторону родителей и прилег в ямку, сворачиваясь калачиком, зарываясь в жухлую листву с головой, нагреб сверху горкой, то что надо получилось.

— Егорка? — неуверенно позвала меня мамка, потеряв моментально из вида, — ты где? Выходи, а то выпорю! Куда спрятался, говорю?! Выходи, а то хуже будет!

— Тише, мать! — зашипел батяня.

— Что «тише»? — еще громче прежнего заголосила мамка. — Ищи давай Егорку! Небось, змея уже сыночка моего родненького утащила. Ишь, «тише» мне он говорит. Умник нашелся!

— То и тише. Беду накличешь! Замолкни, говорю.

— Да я сама — беда!

— Беги!!! — вдруг истошно закричал батяня, а сам резко развернулся спиной к нам, желая непреодолимой преградой стать на пути неизвестного. Вытащил нож из-за пояса. Руки в стороны развел, мир желая обнять.

— Куда это бежать-то? — промямлила мамка, пятясь неуверенно. — Куда бежать-то?

Я смотрел на батяню расширенными от ужаса глазами. Вот он пригнулся, заводил ножом в разные стороны, ожидая принять на клинок невидимого врага. И вдруг резко свистнуло, земля дрогнула, порыв ветра качнул кроны деревья, и отец исчез с поляны, унесенным вихрем. Я зажмурился. Не может такого быть. Злая сказка! И лес злой! И зайчики. Вот сейчас открою глаза, и все вернется на места свои.

— Ой, мама, — громко прошептала мамка и от ее хриплого голоса волосы на голове зашевелились, становясь дыбом.

Я открыл глаза. Мамка никуда не побежала. Тяжело опустилась на колени, заваливаясь на бок. Белая кофта ее на груди становилась красной. Пятно набухало, разливаясь, и увеличиваясь в размере.

Земля гулко затряслась, завибрировала, больно отдаваясь в ухе, словно стадо лошадей проскакало. Листья малины задрожали. Где же батяня? Куда исчез? Не вовремя-то как. Сейчас бы его нож пригодился. Я зажмурился изо всех сил, сжимая веки и морща нос, зная, что это точно поможет и все обойдется — проверено, не раз помогало в трудную минуту. Должно и в этот раз сработать.

Не помогло.

Не сработало.

Тяжелое тело обрушилось в кустарник малины, падая совсем рядом. Я открыл глаза и изумленно пискнул. Совсем рядом лежала маманя. Без платка. Волосы растрепаны. Изо рта струйка красная стекает, наверное, малины объелась. Глаза, неестественные уже, стали стекленеть, потухать. Вдруг зрачки остановились, и мамка заморгала, возвращаясь к жизни, меня в ямке увидев. Тяжело глотнула, тихо шепча:

— Не высовывайся. К Хору беги, как стемнеет. Он твой…

Я зажал уши ладошками, не желая дальше ничего слышать. Мамка охнула, переворачиваясь, и, неожиданно проворно, поползла, подальше от меня.

Далеко у нее уползти не получилось. Земля в очередной раз дрогнула, мамку резко подхватил порыв ветра и зашвырнул в кроны дерева. Я сжал покрепче свистульку, боясь пошевелиться. От порыва ветра листочки надо мной заколыхались. Сверху упала малина. Большая ягода скатилась мне под руку, и я замер, боясь ее раздавить.

Земля содрогнулась от резкого удара. Я дернулся в ямке. Рядом кто-то находился. Чудовище, расправившееся с родителями, шумно дышало, принюхиваясь. По кустарнику провели рукой. Крупные резные листья заколыхались, а сорванная, сбитая под мощным порывом малина полетела в разные стороны. Одна из ягод больно ударила по голове. Сердце остановилось. Я хотел закричать, но не мог. Отчаянный вопль застрял в груди. Я хотел закрыть глаза и не видеть происходящего ужаса, но забыл со страха, как это делается. Все тело одеревенело. Совсем рядом я увидел огромное копыто. Выкрашенное в неестественный яркий синий цвет с тремя золотыми черточками по краю, оно замерло в опасной близости от лица так, что я чувствовал смрад, исходящий от него. Секунда такой близости длилась вечность. За это время я успел разглядеть жесткие волоски над копытом, торчащие во все стороны. Земля резко просела под тяжестью чудовища и резко пружинила, принимая в себя толчок. Копыто исчезло.

Я бы подумал, что и не было его никогда, не видя отчетливый след прямо перед лицом. Глубокий. Страшный. Он безжалостно раздавил малину, и теперь она медленно сползала по глинистой стенке.

Дикий рев потряс воздух. Утробный, сильный, властный — это был крик победителя. С деревьев шумно сорвалась стайка маленьких птиц. Тревожно щебеча, они резко закружились, поднимаясь высоко в голубое небо, и моментально превратились в черные точки.

Жаль, что я так не мог.

1.2

Кажется, мое тело умирало.

Вроде времени прошло немного, но что-то в тельце надломилось.

Еще недавно оно думало, удивлялось, лепетало, сейчас же не подавала никаких признаков жизни. Сил хватало только на то, чтобы отстраненно моргать иногда глазами. Зато мой разум стал сразу сильнее, активировался, желая полностью подмять под себя детский рассудок и подчинить слабенькое тельце своей воле. У меня миссия, мне надо. Ничего, что тело ребенка. Главное разум в нем правильный, мой, то есть. Пора взрослеть.

— Что же ты, парень? Давай вставай! Надо двигаться. Выбираемся из ямки и дружненько ползем в сторону деревни. Ночь в лесу вряд ли переживем.

То ли себе приказал, то ли ребенку. Не смог определиться.

Мальчонка медленно поднял руки к голове и накрыл ладошками уши. Я никуда не пропал. Не сработало. Интересно, а как он меня видит? Сразу взрослым: красивым офицером при орденах? Я себя только таким и представлял. Маменька сидит в глубоком кресле, обмахивается веером, а я рядом стою, иногда киваю головой проходящим в банальный зал гостям. Подмечаю красавиц одиноких и не очень, поигрываю бровью как бы невзначай. Впереди культурный вечер, скромный бал в честь моей персоны.

Такой я и есть на самом деле: обычный граф, кадровый офицер, и уж точно не этот чумазый ребенок, прячущийся в малине. Ох, не сойти бы с ума раньше времени. Скорей бы вырасти и миссию выполнить.

Я долго таким оставаться не могу. Не по нраву мне быть ребенком. Да и забыл я, как им быть.

— Батяня, — прошептал мальчонка, словно и не думал я до этого, и не страдал от мыслей тяжких, покрепче ухватил свистульку и безмолвно заплакал, почти не кривясь. Всегда блестящие волосы сейчас пожухли и потеряли цвет, как и сорванные с утра листочки малины. Я вспомнил, как нас гладили по голове и тоже чуть не заплакал. Так спокойно было в эти минуты. Дом, крепость, батяня — все вечное и устойчивое. Теперь нет ничего. Еле сдержался от приступа слез, эмоции ребенка чуть самого не захватили, вывернув душу наизнанку. Надо учесть на будущее. Опомнись, граф! Какой еще батяня?

— Мне его тоже жалко. Хороший был мужик! О детях заботился. Простой, любил всех. Теперь нет его.

Из глаз Егорки обильно потекли большими каплями новые слезы. Вот ведь, не смог утешить ребенка. Что такого сказал? Да как с ними разговаривать? И надо ли вообще? Может, изредка мысли подкидывать, да помогать взрослеть побыстрее? Помнится, о таких обычно говорят: «О, развит не по годам, умен!» и никто из общества не догадывается, что в голове простого мальчонки обычный граф заключен, помощник и затейник еще тот.

Но сейчас точно надо вмещаться и поговорить по душам. Проявить настойчивость, а то миссия может к чертям завалиться.

Поговорить, как с солдатами? Я ведь только с ними умею. Но ему же два года, может три. Выйдет ли?

Попробовал, прибавляя в голос металла:

— Отставить уныние, ибо то грех тяжкий! Не время умирать, взбодрись! Неужто смерть папки твоего стала напрасной? Дотянись до малины, съешь ягоду! Будь мужчиной и начинай двигаться! Всю волю в кулак, сынок. Ты должен выжить! Очнись! Докажи всем, что ты не слабак. Докажи МНЕ, что ты не слабак. Давай!

Ребенок перестал плакать. Приподнял голову, завертел в разные стороны. Испуганно посмотрел в быстро темнеющий лес. Надо же. Сработало. Достучался, а говорят, малые дети не понимают ничего. Самый настоящий солдат.

А нет, показалось.

Егорка снова заплакал и стал зарываться в листву.

— Стой! Нет, парень. Так не пойдет. Скоро ночь. Скоро волки придут. Чем ты станешь от них отбиваться? Свистулькой?

Егорка покосился на коротенькую палочку, зажатую в крохотном кулачке, потом снова уставился в глубокий след, оставленный лесным чудовищем-великаном, и сжался, теперь уже, кажется, навсегда.

— Не вздумай! — запаниковал сразу я. — Ради батяньки надо жить. Вырасти и отомстить. Понимаешь?

Мальчонка кивнул и снова с интересом посмотрел в лес. Что-то его там постоянно привлекало. Вертится и носом меньше шмыгает, когда смотрит.

— Зайчик? — неожиданно спросил он. Я пригляделся. Из далеких кустов на нас смотрели два фосфорицирующих горящих глаза. Вот они мигнули, погасли и загорелись адским пламенем в другом месте, заметно сократив дистанцию. Хищник перебежал от дерева к кустарнику и затаился в густой траве.

— Хотелось бы, — пробормотал я, — готовь свистульку.

Егорка вытянул вперед себя прутик, переставая плакать.

— Малину съешь — наберись сил перед схваткой, будь как батяня, — подсказал я.

Мальчик послушно сорвал ягоду, засунул в рот, стал пережевывать, сосредоточенно работая челюстями, но мысленно он был далеко. Предстоящая встреча с зайчиком его возбуждала. Он искренне верил в белого пушистого зверька. Я — нет. У меня свело скулы. Ну и кислятина! Хотел выплюнуть, но проглотил.

Глаза хищника мигнули, потухнув, и я сжался, предчувствуя атаку хищника, говоря быстро:

— Бей в нос! У нас будет только один удар… Но какой!

Остро пахнуло псиной. Вместо стремительной атаки зверя я увидел большой нос. Такой огромный, что он закрывал прочий обзор, и я больше ни о чем думать не мог, не сводя с него взгляда. Может, не заметит?

Черный нос к нам не приблизился, сохранил дистанцию. Наверное, знал про свистульку и забоялся. Нос шумно задышал, раздуваясь. Я не в силах был отвести взгляда от этой мокрой губчатой пробки, ожидая разинутой пасти с длинными клыками. Съест за два раза. Жаль. Подвел я титана и не встретился с королем. Не успел. Оленьку тоже больше не увижу — не сдержал слово, умру подлецом. Мальчонку тоже не спас, не успел наставить на путь истинный.

Волк чихнул и попятился. Обернулся назад и завыл. Весьма странная реакция на ребенка.

— Егорка! — неуверенно позвал хриплый голос в сгущающей темноте. Под ногой мужчины громко хрустнула ветка. Он стоял перед зарослями малины, не решаясь сделать первый шаг. Рядом крутилась некрупная волчица, иногда махая хвостом и порываясь кинуться вперед и показать наш схрон. Впрочем, мужчина был очень осторожным и точно никуда не торопился.

— Егорка, — снова позвал он. Мальчонка зашевелился, поднял голову, опираясь обессиленными руками о край ямки, и я увидел Прохора.

— Так ведь это же Прохор, — хотел сказать я, но детский голосок пискляво выдавил: — Хор. Хор!

— Егорка, — взволновано, проговорил мужчина и шагнул в малину, ломая стебли.

1.3

Не покидало меня чувство, что жизнь — моя новая книга для кого-то, и тот, кто читает ее, не особо заботится о последовательности: захотел — тут открыл, а не понравилось место, так перевернул с десяток листов.

Хотя почему кто-то? Титан и есть. Сидел, наверное, сейчас за столом и листал. Скорей бы начитался отрывков, да открыл бы книгу, где я взрослый — сил нет сидеть в детском теле.

Титан не торопился и наслаждался моими мучениями.

Вот я мальчонка лет восьми. Первым делом кулак сжал и посмотрел на него. Вздохнул, маловат еще. Таким и не двинуть хорошенько. Потом огляделся по сторонам. Стояли с Прохором на зеленом холме и смотрели вдаль. Там в небо ясное и голубое поднимался легкий черный дым, ветром принесенный. Я старика сразу узнал. Кашлянул для порядка, подмигнул. Тот посмотрел на меня строго. Ничем себя не выдал. Не признал. Спросил грозно и сурово:

— Что видишь?

Я неопределенно хмыкнул, оценивая картину. Внизу селение с редкими домами, колодец, козы пасутся. Куры бегают, кудахчут. В небе ястреб — опять кто-то желтого цыпленка не досчитается. Дым далеко. Где-то горит знатно: черные клубы поднимаются слишком высоко в небо, закрывая легкой пеленой обеденное солнце. Ветер принес запах гари.

— А что я должен увидеть? — спросил на всякий случай.

— Тебе зоркие глаза для чего даны? — насупился Прохор. — Чтобы хлопать ими?

Слова обидные пришлось проглотить. Нет, я, конечно, ответил, как полагается, но вместо задуманного получилось:

— Вижу, дядюшка Хор, дым в небе, — голосок прозвучал пискляво и заискивающе. От досады чуть в сердцах не сплюнул.

— И что думаешь?

— Минькино горит.

Старик покачал головой, соглашаясь, пригладил седые вихры.

— Так. Правильно мыслишь. Сожгли Минькино дотла. Пойдем, больше мы ничего не увидим.

Стали спускаться вниз к селению. Аккуратные белые домики под соломенными крышами выглядели празднично, нарядно и как-то неестественно. Рядом крутилась серая волчица. Уши торчком, смотрит по сторонам, вынюхивает. Я не удержался, спросил, забегая вперед перед важным дядюшкой:

— А что мы еще должны были увидеть, дядюшка Хор? Чего так долго ждали?

Старик вздохнул, погладил бороду.

— Беженцев, Егорка, — пробормотал он и, минуя меня, зашагал дальше.

— Так не было никого! — скороговоркой выпалил я. — Никто не пришел из Минькино.

— Не пришел, — согласился дядюшка Хор и неохотно добавил, — и не придет уже никогда.

Глава 2

— Это славный мальчик! Возьмите его в дружину, — твердил, как заведенный, верный дядька. Мы стояли по щиколотку в серой грязи, а мимо медленно ехали всадники, закатанные с ног до головы в глухую броню, тащились полупустые легкие повозки, и никто не обращал на нас внимания.

Мелкий дождь лил, не прекращая, с утра, превратив главную дорогу в кашу. Маслянистые пласты глины лежали вдоль дороги и только и ждали падения какого-нибудь неудачника. Большие лужи разливались озерами, и колеса повозок, разгоняя мутные волны, с трудом крутились, увязая в грязи. Одна такая застряла напротив нас и крепкий старик, покинув место возницы, толкал ее сзади, помогая своей гнедой лошади. Заляпанная по уши грязью, она устало пряла ушами и не хотела сдвигать телегу с места.

Надо было бы помочь, но дядька, не переставая пританцовывать, приставал к проезжающим всадникам, упрашивая:

— Возьмите мальчика в дружину. Развит парень не по годам. Смышленый! А какие сказки может рассказывать — заслушаешься. Возьмите, а?

Я стоял на краю дороги и пялился на застрявшую телегу. Пожилой воин уперся спиной, закряхтел, налегая, и колеса вышли из вязкой грязи. Лошадь набрала ход. Старик перехватил длинные вожжи, стряхнул с потемневших полосок дождь и грязь, и прокричал:

— Тпру, Звездочка. Стой, родимая. Давай передохнем. Заморился я чуток.

Я смотрел, как капли стекают со спиц высоких колес. Потом перевел взгляд на телегу. В ней сидел худой парень и, не моргая, рассматривал меня. В глазах ничего не читалось. Не пренебрежения, не величия от того, что кто-то уже в дружине, а ты нет. Абсолютно ничего. Плащ парня потемнел от дождя, с края капюшона набухала толстая дождевая капля. Вот она сорвалась и упала на руку, разливаясь кляксой. Воин поморщился.

Дядька перешел к более активным действиям и схватил проезжающего всадника за узорные стремена.

— Возьмите славного мальчика в дружину! Господин, мальчик будет верным вам оруженосцем. Лучше никого не найдете!

Лошадь под всадником попятилась, вывернула шею, имея твердое желание откусить дядьке руку. «Еще бы немного, и ему бы не повезло», — подумал я безразлично. Всадник погладил коня по холке и посмотрел на меня.

— И сколько зим «славному мальчику»?

— Пятнадцать, господин! — вскричал верный дядька и подтолкнул меня вперед. Дождь кончился. Всадник поднял голову, пялясь в небо, придержал гарцующего коня и снова оценивающе посмотрел на меня.

— А на вид, всего двенадцать, а то и десять, — воин поднял забрало, а потом и снял шлем. Обтер влагу с мокрых волос.

— Да какой двенадцать?! — искренне изумился дядька. — Говорю же все пятнадцать. Мне ли не знать, сколько он съел за зимы мешков пшена?

Всадник надел шлем и пробормотал, думая о своем:

— Все одно.

— Смышленый мальчонка не по годам, — настаивал дядька. — Сильный! Норов как у боевого петуха. Возьмите к себе оруженосцем, господин, нисколько не пожалеете.

— Оруженосец мне нужен, — устало пробормотал воин, — но твой сын мал еще для дружины.

— На рост не смотрите, господин! Он сильный.

Всадник улыбнулся:

— Сильный говоришь? — он поманил меня к себе пальцем и, стоило мне сделать пару шагов, резким движением отсоединил от седла длинный топор и кинул оружие мне со словами: — Лови!

Я качнулся вперед, хватая скользкое древко. Время замедлилось. Пальцы с хрустом сомкнулись на мокром дереве, но сам топор перевесил, тяжелое лезвие стало медленно опускаться, и остановить и изменить траекторию движения топорища больше не представлялось возможным. Дядька икнул. Всадник досадливо поморщился, отворачиваясь. Парень сморгнул с ресниц капли дождя. Все понимали — топорище летит мне в ногу и сейчас отрубит полступни. В последнюю секунду я убрал ногу, и лезвие приземлилось в грязь. Поднявшиеся брызги замерли в воздухе, а потом с шумом упали в жижу, и время снова пошло, набирая прежний ритм.

— Ловкий точно, — сделал вывод всадник, пожимая плечом. — Поднять топор сможешь? Теперь он твой.

Пока я поднимал тяжелый топор и половчее перехватывал в руках, воин, потрепав беспокойного коня по холке, спросил дядьку:

— Ты хоть понимаешь, что малец будет жить до первого боя?

— Понимаю.

— Хорошо, — всадник кивнул уже мне, — садись в телегу, — и, взмахивая поводьями с чеканными серебряными бляхами, спросил: — Как зовут?

— Егорка.

— Не потеряй топор, Егорка, головой отвечаешь, — кивнул воин и тронул коня с места. Я повернулся к дядьке. Настал момент прощанья. Хор вытянулся, ожидая приглашения: зова за собой, но я нахмурился — самого ели взяли, с трудом уговорили. Я вздохнул. Из-под длинных жердин забора вдруг вынырнула старая волчица, с трудом перелезла через грязевую кучу и затрусила к нам.

— Я думал, ты сдохла давно! — воскликнул сердито дядька. — Где была?

Волчица вскинула морду, глядя на хозяина, и неуверенно взмахнула обрубком хвоста. Комок грязи позади нее зашевелился и на дорогу выскочил перепачканный белый волчонок. Поджал лапку, боясь ступить, склонил мордочку, испуганно таращась на людей. Я закинул топор в телегу и быстро шагнул к нему, подзывая к себе. Волчонок обрадовано затрусил ко мне, смешно подкидывая зад. Дядька Хор покачал головой, пробормотав под нос слова неразборчивые. Я же подхватил волчонка под брюхом, увернулся от горячего языка и быстро залез в телегу. Возница, обернувшись, покачал головой:

— Кормить будешь из своего пайка.

— Ладно.

— Как зовут? — спросил сосед и протянул руку к волчонку, желая погладить. Щенок злобно оскалился, изловчился и клацнул зубами. Жаль, не попал, но парню хватило — в страхе отшатнулся назад и капюшон у него откинулся, и я увидел, что парень на самом деле никакой не парень, а девчушка чуть постарше меня. Золотистые косы, свернутые на голове в толстый колос, ярко блеснули. Я отвел глаза и, хмурясь, глядя на грязь, как можно безразличнее сказал:

— Волк.

— Волк? Хорошее имя для волка, правильное, я бы сказала, верное, и не забудешь никогда.

— Не забуду, — буркнул я.

— А тебя — Егорка? — девушка поспешно надела на голову глубокий капюшон.

— Егорка, — вздохнув, признался я и загрустил по дядьке своему, который так и остался стоять на краю обочины.

2.1

Волчонок покрутился юлой, устраиваясь поудобнее, сунул нос мне под куртку и затих, предательски всхрапнув. Я, стараясь не смотреть на соседку, огляделся, и, обнаружив сбитый ящик с инструментом, вытащил короткую пилу. Оценил полотно и причмокнул от удовольствия. Девчонка тут же сказала:

— А я думал, ты — сын кузнеца, а ты — плотника, выходит? Меня, кстати, Панкратий зовут.

Я хмыкнул:

— А я думал, ты — девчонка.

— Может и девчонка, только папа сказал: «Теперь девчонок нет. Время не то. Все равно вырасти не успеешь. Возьми лук и стрелы. Будешь лучником и Панкратием».

— Здорово, — хмуро сказал я, — это, что ли, твой папа? — кивнул я на сутулую спину возницы. С такого станется родную дочь Панкратием назвать. Старый, вредный и, видать, оригинал. Мог бы другом стать моему Прохору. Подходят. Только я волчонка выбрал. Доверился сердцу, и линия в истории сразу изменилась.

— Нет, — протянула девчонка Панкратий, смешно морща правильный носик, — мой тот, что на боевом коне был и тебя взял к себе вторым оруженосцем.

— А первый кто? Ты?

— Первый сейчас в разведке. Я — лучник.

Я покосился по сторонам. Увидел в соломе тщательно спрятанный потертый колчан и простенький лук. Спросил:

— Уже стреляла?

— Ага. Два раза, — девчушка беззаботно улыбнулась, встряхивая капюшон от капель. Несколько упало на Волка и он, заворчав, зарылся в меня носом еще глубже. Подставил пузо, чтоб почесал. — По пугалу. Не попала. Папа сказал, что ветер дует. Только я не чувствовала ничего.

Замолчали. Колесо протяжно скрипнуло. Возница хлопнул вожжами, прикрикнул на Звездочку. Лошадь засеменила ногами, но быстро успокоилась, и мы опять потащились по грязи медленно. Мимо проезжали всадники. Торопились. На нас не смотрели.

— Я без батяни рос. Съели его, — просто сказал я, — когда за малиной ходили. Давно было.

— А мамка есть? Ты же не один рос?

— Мамку тогда же съели. У меня дядька есть. Он вырастил.

Девчонка кивнула. Даже не утешила словом. Теперь обычное дело, когда кого-то съедают. А многие люди, когда рассказывал, вскрикивали: «Ничего себе за малиной сходили!» Может, сердцем черствая? Да и глупая на вид, хоть и красивая. Бабка Фрося красивой не была, но тоже когда-то ляпнула: «Много хоть малины собрали?» До сих пор помню ее сердитый вид: сведенные к переносице брови и колючие изучающие глаза. Нет. По мне так уж лучше промолчать иногда, как дочка господина, например.

— Я тебя Панкратием звать не могу, — признался я. — Долго слишком. Ратой назову, будешь откликаться?

— Мне все равно, — махнула рукой девчонка. — Я и косы не обрезала. Папа сказал — мы до первого боя. Рат, Рата — нормальное имя для лучника. Только я — парень, не забыл?

— Помню. Девчонкам не место в дружине?

— Ага. Чтят традиции. Пила-то тебе зачем?

Я продолжал вертеть в руках инструмент, позабыв о нем. Давно с девчонками не общался, все с волками да с дядькой. Подтащил топорище, примерился к ручке и сделал первый пробный надпил:

— А вот зачем! — непослушное лезвие пилы выскочило из засечки, оставляя на дереве волнистые царапины.

— Папе не понравится. Имущество его портишь.

— Так он мне его подарил! Теперь топор мой.

— Не совсем так. Господин одолжил топор тебе на первый бой. Хотя, — Рата пожала плечами, — потом спрашивать не с кого будет. Топорище жаль. Красное дерево, вековое. В доме долго на стене висело. Досталось от предков. Дедушкина реликвия любимая. Что, не пилится?

— Тяжело идет, — признался я. Силы в руках не хватало. Возница на наши голоса обернулся. В глазах его мелькнуло удивление. Тряхнул бородой, заблеял:

— Ты что делаешь, окаянный?!

— Пилю.

— Зачем?! — изумился старик. Потянул вожжи, лошадь пошла в бок с дороги, въезжая в пласты грязи и грозя застрять навсегда — передние колеса телеги начали проваливаться в трясину. Возница отвлекся, справляясь с напастью.

— Тяжел топор для меня — не взмахнуть толком.

Возница примолк, потом осторожно спросил:

— Ты что, драться собрался?

— А ты нет, что ли? — удивился я. Отпиленная рукоятка упала в грязь. Возница и Рата переглянулись. Старик закрутил шеей, словно ворот рубахи ему мал. Отвернулся от нас, так ничего и не ответив. Девчушка придвинулась ко мне. Задышала так, что щека у меня разгорелась.

— Вот тут дырочку сделаю, — пояснил я, хмурясь от того, что краснею, — тесемку кожаную проведу, петлю сделаю. Тогда с руки соскальзывать не будет. Брусок есть?

Рата наклонила к себе ящик, поискала камень. Протянула мне. Я перевернул топор к себе, посмотрел на широкое тупое лезвие — хорошее железо, только не ухоженное, и провел по нему первый раз бруском, к вечеру должен был управиться.

Рата глупо улыбнулась и склонила голову к моему плечу. «Тоже мне пацан-лучник. Да что с вами со всеми? Одному пузо почеши, другой плечо подставь. Неженки. Я вот не такой. А все почему? Потому что без отца рос».

Я вздохнул и продолжил точить топор.

2.2

Думал, темнеть станет и наш табор на ночлег остановится. Поужинаем хорошо. Кашу сварим. Похлебаем из котелка. Я бы грибов тогда нашел и смог бы удивить Рату своей добычей. После дождя сизых и слизняшек полно под елями вылезает. Знай собирай — темнота не помеха. Я вообще решил Рату почаще удивлять, чтоб она поняла, что с таким, как я, не пропадет.

Однако остановились мы, когда солнце еще высоко было, и кашу варить не стали. Всадники все вперед ускакали, а мы на телегах кольцом встали. Не распрягая лошадей. Два мужика корзину с хлебом таскали, нам на троих ржаной каравай выдали. Дед-возница, разделив ужин на три ровные части и нам доли выдав, кратко пообщался с раздатчиками провизии. Я его слушал, а Рата волчонка моего кормила. Улыбалась, почти весь свой паек скормила. Хотела и мой забрать, но я не дал, грозно брови охмурив.

— Чего это мы стали? — спросил возница.

— Завтра с утра битва будет. Дружина по полю вытянулась, готовятся. Нам, обозникам, ждать здесь, в лесочке. Потом дыру заткнут.

— А кто команду отдаст?

— Староста Эрнаст. Он нами командовать и будет. Поведет, куда скажут.

— Это тот, что без ног?

— Так на коне будет.

— А справа от нас кто встал? Чужие вроде?

— Да нет. Свои. Речные. Там с пяти деревень.

— Не видел никогда, — признался возница. — Нормальные мужики?

— Нормальные, — ответил раздатчик хлеба, и потащились они дальше. Я вытянулся, стараясь рассмотреть «нормальных мужиков». Так, суетливые, покрикивают часто чего-то, через одного вооружены короткими копьями. У двух-трех короткие луки, на детские похожи.

— Садитесь сюда, — сказал возница, устраиваясь поудобнее у колеса. — Сейчас есть будем. Панкратий, возьми из телеги флягу с водой. Где хлеб твой?

Рата беззаботно махнула рукой:

— Волку отдала. Он голодный!

— На то и волк! — хмыкнул дед. Покосился на свою краюху, но пока вздыхал, я его опередил. Поделил свою поровну, и Рата заулыбалась, принимая гостинец. Возница хмыкнул.

— Быть тебе битым, и господское имущество портишь, и дочку охмурил.

— Я — Панкратий!

— Да помню я, помню. Тоже мне «Панкратий»! Придумали же.

— Я думаю, ничего особенного в этой истории нет.

— В смысле? — опешил возница. — То есть ты считаешь нормальным, что девица на выданье, с косами по пояс, кричит на каждом углу, что она «Панкратий»? Я понимаю, у господ не все в порядке с головой, но ты-то в лесу рос!

— И вовсе не на каждом, — огрызнулась девушка, — может, я умереть с косами хочу! Желание у меня такое. Что, Панкратий не может быть с косами?!

Возница задумался, потом покачал головой и категорично заявил:

— Нет.

— Я не о том, — сказал я и поморщился — не любил, когда меня перебивают, — может она не девушка вовсе…

— Я — девушка! — вспыхнула в негодовании Рата.

Я снова поморщился и продолжил:

— Я к тому, что ты — девушка, но в душе ты — Панкратий. В теле Раты живет две сущности, — спутники слушали, открыв рты. Я немного помялся, видя такую реакцию. — Не сложно вам для понимания? Я думаю, в теле каждого из нас живет по две сущности, только мы об этом не подозреваем.

— Или по три, — подумав, сказал возница, — я вот, когда выпью, так во мне просыпается сущность разрушителя. Такого обо мне рассказывают на утро. Ну точно не про меня!

— Спасибо, — просто сказала Рата.

— А ты значит, малец, Егорка? Сказочником не хочешь стать? Хорошее дело, прибыльное: на каждом пире место найдется, всегда сытый и пьяный будешь. Подумай!

Я кивнул, медленно жуя хлеб, и прислушиваясь к гулу непонятному. Кажется, из всех людей звук беспокоил только меня одного. Волчонок, сидевший тоже с нами у колеса и чесавший задней ногой ухо, отвлекся от увлекательного занятия и тревожно заурчал, крутя головой. В угольках глаз светился неподдельный нарастающий ужас. Одно ухо встало торчком, другое, сколько он ни старался, так и осталось лежать лопухом. Щенок тявкнул и, закусив мою куртку, затряс головой, злобно заурчав. Я погладил черный нос и выпуклый лоб, стараясь успокоить зверя.

— Молчаливый какой, сказочник, — кивнул дед на меня, — серьезный. Скажи мне, на кой тебе топор? Что ты с ним делать будешь? Он же больше тебя!

— Уже нет, — отозвался я, показывая, как ладно по руке сидит топор. Жаль, лезвие большое и тяжелое, удержать трудно, а как бить — ума не приложу. — Слышите шум? Конница возвращается?

— Что?

— Земля гудит. Я такой звук навсегда запомнил. Конница, правда?

Дед прислушался, медленно жуя, шамкая беззубым ртом. Потом подавился хлебом, выплюнул и закричал фальцетом:

— Тревога! Тревога!

Вскочил. Сделал два шага вправо, три влево. Звездочка фыркнула. Мужики из рыбацкой деревни, перестали спорить, закивали в нашу сторону, заулыбались.

— Тревога! — суетливый дед, продолжал надрываться, а сам из телеги выдернул лук и колчан, кинул к ногам Раты, тут же надел на голову большой шлем и взял в руки тяжелый меч и круглый щит.

— Что ты кричишь, старый!

— Тревога! Из леса бегут! Разве не слышите?!

— Да кто? Наши, что ли? Там же дружина!

— За лесом поле! На нем дружина!

— Дружина! — замотал головой дед, так что шлем сполз на одну сторону и зацепился за ухо. — Кажись, уже там не дружина! Где Эрнаст? Пускай командует. Вот что, хлопчики, бежим. Нечего ждать Эрнаста. Бежим, я вам говорю!

Я судорожно сжал двумя руками древко, выставив грозное оружие пред собой. Блестящее лезвие завалилось, больно стукнув плашмя по лицу, кажется, приводя в сознание. Быстро посмотрел на Рату. Та поджала ноги к подбородку, скрючилась и смотрела прямо перед собой, не моргая. Волчонок уже прыгал рядом с дедом, уловив порыв, готовый бежать за компанию.

— Ну, как знаете, а я побежал. Прощай Звездочка, прощай.

Мужики с рыбацких деревень стали приходить в себя, стоило деду выбежать за обозы. Меч и щит он кинул, решив не тащить. Рата продолжала сидеть неподвижно, а волк устав прыгать, присел, и, склонив голову, серьезно посмотрел на меня.

— Я не могу, — замотал я головой, — Рата же… Пойдем, Рата. Дед куда-то делся, наверное, за подмогой побежал.

Волк зевнул, показывая длинный язык и устало подошел к колесу. Так и сидели мы втроем, каждый, думая о своем, с лицами испуганными и неподвижными, пока рыбники не стали явно беспокоиться. Один из них, старший, вскочил на подводу, потом резко спрыгнул на землю, и, не разгибаясь, хрипло закричал:

— Лучники занять оборону!

Его никто не слушал.

— Мать вашу, лучники есть?! Строиться в одну шеренгу! Готовиться к залпу!

Видно, в лагере не было лучников. Никто не стал строиться в шеренгу.

— Лучники! Ко мне! — надрывался рыбацкий старшина.

Я посмотрел на Рату. На ее лук и колчан. Подхватил с примятой травы оружие и кинулся к старшине. Волчонок с готовностью захотел последовать следом и поиграть, но я прикрикнул:

— Место! Охраняй Рату, — и зверь послушался, жалобно поскуливая, переминаясь с лапы на лапу, нехотя сел, подчиняясь команде.

Пока я добежал до старшины, к нему еще трое подтянулись. Пока натягивал тетиву на лук, сгибая концы, и втыкал стрелы перед собой, еще семеро. Когда старшина скомандовал:

— Приготовиться к залпу! — я за эти слова успел выпустить три стрелы одну за другой в сторону леса и виновато посмотрел на командира, натягивая снова тетиву. Тот укоризненно покачал головой.

— Залп!

Стреляли рыбаки необычно. Зажимали стрелы короткие, оттягивали луки. Суетились много. Когда снова залп скомандовали, я опять три раза успел выстрелить, ополовинив колчан. В лесу свирепо заревели. Ветер зашумел, принося в порыве листву жухлую, да большой шипастый камень. Сосед справа отлетел метра на три назад, да и не поднялся больше. Зря оглянулся посмотреть на него. Теперь руки дрожали, а лук в руках жил самостоятельной жизнью. Тетива же никак не хотела натягиваться.

Снова рев. Ближе намного.

— В кучу сбиваемся! Щиты вперед! Берем на копья. Все под защиту лучников!

Последняя фраза старшины подействовала на многих особенно хорошо. Хотя, какая защита? Я до сих пор не мог лук натянуть, а вон тот парень, настрелявшись, сел, лук бросив, голову обхватив. А на того, что улетел, поймав камень, и вовсе смотреть не хотелось.

— Залп! Лучники, залп!

В этот раз стреляли без меня. Впрочем, никто и не заметил. Слабый залп. Одно название. Впереди меня образовалась шеренга. Мужики стояли плотно, сбив, щиты и выставив копья. От напряженных потных спин поднимался пар, воздух искажался.

— Держать строй! Держать! — кричал старшина, багровея от натуги. Прилетел очередной каменный шар и сбил с ног сразу троих. Укатал мужиков в посеревшей от грязи осоке. Поиграл до хруста человеческих костей. Гулко стукнул в телеги за спиной. Ишь, как далеко укатился. Поднялись обратно в строй только двое. Помятые, виноватые, злые. На товарищей не смотрели. Рыбаки запереживали, загомонили, стали озираться.

Волчонок звонко тявкнул, привлекая внимание, в тот момент, когда время остановилось и наступила тишина. Я быстро посмотрел на него, а потом в направление той точки, куда он вытягивался. Руки машинально натянули лук. Стрела смотрела прямо поверх голов рыбаков, на подводу.

Сердце медленно стукнуло. Кровь в венах загустела, останавливаясь. Мир побагровел.

— Залп! — закричал старшина в другом мире. Обостренный слух услышал хлопанье тетивы. Одна за другой улетали стрелы. Свистели гусиные оперенья. Мужские голоса слились в тихий гул. Коротко взвизгнул щенок, восстанавливая ход времени. В прицеле повозка дернулась, и я выстрелил.

2.3

Моя цель, огромный человек с бычьей головой и крутыми рогами, запрыгнул на телегу. Посмотрел большими красными глазами на воткнувшуюся в панцирь предплечья стрелу, с негодованием отломал ее и шумно выдохнул, глядя на сразу засуетившихся в шеренге рыбаков. Мужики, сбившись плотнее, сделали шаг назад и ощетинились копьями. Гомон голосов спадал. Лица сосредоточены и серьезны.

— Держать строй, — закричал, надрываясь, старшина. Пот большими каплями катился по его лицу. Рыжая бороденка быстро намокала, темнея. — Он один!

Минотавр, раскинув руки с огромными топорами, утробно заревел, глядя в небо. Все струхнули. У меня сам собой выпал из мокрых ладоней лук, и я зашарил по телу, не понимая зачем. Губы мелко задрожали, в ухе зазвенело, а правое колено, дернувшись, подогнулось. Лошадь, запряженная в телегу, испуганно дернулась, и минотавр сильно качнулся, чуть не упав. Его рев оборвался. Шумно выдохнув, человек-бык, взмахнул двумя топорами, первым ударом отрубая лошади заднюю ногу, вторым — перешибая крестец. А чтоб больше не дергалась — понял я.

— Лучники, залп! — закричал побелевший старшина. Его голос привел меня в чувство. Я посмотрел на землю, куда упал лук, и увидел, как рыбаки, отшатнувшись еще назад, топчут оружие ногами. В минотавра полетели стрелы. Три попали и он, недовольно заворчав, снова посмотрел на шеренгу ополченцев, забыв о лошади. Ноздри свирепого воина шумно раздулись несколько раз. Большие губы причмокнули и растянулись в улыбке. С лезвия топора соскользнула в примятую зеленую траву густая капля крови. Я вспомнил о своем оружие и потянул из петли топор.

Минотавр оттолкнулся копытами от шатких досок дна телеги и завис в прыжке над шеренгой, пойманный остановившимся временем. Вечернее солнце блеснуло в отточенных лезвиях, отражаясь дважды яркими вспышками. То, что творилось со временем, играло мне на руку — я кубарем откатился из задних рядов, под дикий вопль рыбацкого старшины:

— Копьями бей! — минотавр упал, отмахнулся от полетевших в него палок и свирепо замахал своими топорами, с хрустом разрубая людей, их щиты и доспехи. Рыбаки, панически крича, стали разбегаться, но не у всех получалось далеко уйти. Меткие удары минотавра настигали людей, и он уже не суетился, работая молча и сноровисто, не тратя зря силу. Так, чтобы на всех хватило.

Лошади обезумев от запаха свежей крови, ржали и рвались из кольца телег, путаясь в вожжах и веревках, падая и дико взбрыкивая.

Я лежал на земле, прижимая топор к груди. Перед глазами мелькало синее копыто, оставляя во влажном грунте ровные следы. Оно то приближалось, то отдалялось, и, когда в очередной раз отвернуло от меня хозяина, я медленно поднялся и подло ударил со спины, целясь в открытый хребет воина.

— На! — отчаянно закричал я.

И надо же — не попал. Волосатая спина, острые столбы позвоночника были столь близки, и я все равно не сумел попасть. От отчаяния я заплакал.

Не учел тяжесть своего топора. Сделанный замах был силен. Лезвие скользнуло по ноге зверя и ударилось под колено, человек-бык, как раз согнул ногу для очередного толчка, собираясь прыгнуть, и железо глубоко зарылось в его тело. Минотавр утробно заревел. Чувствуя, как топор, уходит в икру врага, с силой выдернул оружие и, не удержавшись, кубарем откатился назад. Это спасло мне жизнь. Воин взмахнул своими топорами назад, имея твердое желание, уничтожить обидчика. Железо со свистом рассекло воздух. Минотавр упал на поврежденную согнутую ногу и снова свирепо заревел, пугая обезумевших лошадей.

Я медленно отползал, скользя по земле в луже темной крови. Руки беспомощно загребали осклизлую траву, гоняя густые волны, а ноги никак не могли как следует оттолкнуться. Я пропал. Я застрял во времени навсегда. Прощай, мама. Покойся с миром, Прохор. А ты, Олечка, не плачь — будет тебе счастье, посмотришь, обязательно будет. Но без меня. Егорка! Ползи! Ползи без остановки.

Налитые кровью глаза быка в упор принялись разглядывать меня. Голова наклонилась. Жесткая щетина между рогов стала дыбом, а верхняя губа поднялась, оскаливая клыки. Минотавр перехватил свой топор для смертельного броска и внезапно резко повел головой, вопрошающе вскрикивая.

Я тоже не сразу понял, что произошло — воин остервенело махал головой, а когда затих и, отпустив топор, потянулся к голове, то увидел, как с уха гиганта мохнатой серьгой свисает мой волчонок.

— Беги, — прошептал я одеревеневшими губами. Повторять не пришлось, волчонок, моментально перестав злобно рычать и рвать ухо врага, отпустил мохнатый мясистый хрящ и соскользнул за спину быка.

Если волки умеют бегать сломя голову, то это именно то именно на это походило отступление щенка.

Минотавр поймал себя за истерзанное ухо и утробно заревел в очередной раз. Его ненависть не знала границ.

— Лучники, залп! Копьями бей! — закричал неугомонный старшина и в одиночку, с копьем наперевес, побежал на поверженного быка-воина. Тот хитро взмахнул топорами, повторяя вращение лопастей мельницы, и старшина был перерублен на две части.

Не сумел добежать.

Минотавр противно хмыкнул, поворачиваясь к месту, где я барахтался, и самоуверенная улыбка сползла с его лица. Понимаю его разочарование. Конечно, меня там уже не было.

Секунды мне хватило, чтобы откатится к своей телеге, крепко схватить Рату за руку и проползти под высоким днищем. На второй секунде мы уже бежали к лесу, а вслед нам дико ревел минотавр. Рядом прыгал Волк, смешно поднимая зад. Белая морда перепачкана в крови.

— Старшину убили!

— Светлого Бромвеля убили!

— Смерть! Отомстим!

Минотавр снова заревел, но как-то уже по-другому. Я оглянулся. Надо же, думал, всех рыбаков перебили. Выходит, ошибся: минотавра забивало человек двадцать.

Волчонок громко взвизгнул и резко изменил траекторию бега, первым юркнув в глубокий овраг. Я моментально последовал за ним, на ходу успевая увидеть, как из леса медленно выходят минотавры. Успели заметить? Но что мы для них? Все, как один они смотрели в сторону разбитого лагеря, где рыбаки добивали их уже хрипевшего при смерти брата.

Глава 3

По дну оврага ручеек струился, чахлый совсем, практически невидимый, однако Рата бежала именно по нему, разбрызгивая вокруг искрящиеся капли воды. Я продолжал цепко держать ее за руку и уже не раз спасал девушку от падения. Волчонок, ловко прыгая через завалы веток и мусора, трусил впереди, часто оборачиваясь назад, взглядом подбадривая не снижать скорости бега. Алый язык вывалился набок, а белые бока совсем потемнели от грязи.

Иногда я поднимал голову вверх, пытаясь увидеть опасность, но ничего, кроме ползучего кустарника и длинных свисающих ветвей, не мог разглядеть. Насыщенная зелень скрадывала день. Густая листва дарила прохладу и глушила звуки. В обрывке голубого неба вилась кругами лесная пичужка и каждый раз при очередном осмотре верха оврага, когда я видел ее снова и снова, создавалось ощущение повтора.

Рата стала дергаться, пытаясь освободить руку. Пальцы мои заскользили по гладкой коже.

— Что еще?

— Пусти! Я больше не могу! Я сейчас упаду!

Она сделала то, что обещала, шумно упав в воду, вырвав из моих тисков руку, как и хотела. Настырная. Гордая. Независимая. И к чему привело? Теперь стояла на четвереньках в ручейке, руки почти по плечо в воде, бедра до паха залиты — нашла же самое глубокое место. Плащ девушки быстро намокал, тяжелея на глазах. Капюшон съехал, коса медленно раскрутилась и упала в воду, словно девушка на нее порыбачить решила. Я вздохнул, половчее перехватывая в две руки огрызок топора, и беспокойно зашарил взглядом по верху оврага — как бы на нас самих не решил кто-нибудь порыбачить. Неслышно подошел Волк, стал у заводи, изумленно рассматривая раскорячившуюся Рату, полакал воду из ее лужи, оценивая качество, облизнулся и с сомнением посмотрел на меня. Я пожал плечом, сам мало что понимая, продолжая осматривать ближайшие кусты. Ноги же были готовы сорваться в бег.

— Надо бежать, — почему-то шепотом сказал я. Щенок тявкнул и с готовностью развернулся на месте, предлагая сторону, в которой надо спешно двигаться. Рата тоже разобрала неслышные слова. Поморщилась. Тяжело села, уперев руки в дно. Вытянула ноги. Беспомощно посмотрела на меня. Подняла правую ногу, из короткого сапога полилась вода. Мы посмотрели на это извержение, потом девушка снова опустила ногу в свою заводь. Наверное, решила повторить.

— Беги. Я не могу. Да и куда бежать? Они повсюду. Мы все равно умрем. Какая разница сейчас или часом позже?

— Разница есть, — упрямо зашептал я и махнул топором — тяжелый, сил нет держать, — надо дойти до дружины. Они же в поле. В тылу отряд минотавров. Надо предупредить.

— Там папа! — оживилась Рата. Я кивнул и предложил, пользуясь моментом:

— Бежим? Скажем папе?

— Я не могу! Я устала, как ты не понимаешь?! Давай ты один сбегаешь?

«Давай!» — чуть не сорвалось с губ, но я снова упрямо замотал головой.

— Вместе надо. Я твоего папку не помню в лицо. Забыл. Могу спутать, — соврал я, хотя такого мужественного и благородного человека, трудно было забыть — выглядел он явно лучше моего батяни. Хотя нет. Спорный вопрос. Батяня был больше и сильнее, и это факт. С ножом против минотавра. На такое не каждый отважится.

— Растяпа, — устало выдохнула Рата, — подвел в такой неподходящий момент.

— Ага, — легко согласился я. Она вытащила руку из воды и вытерла слезы на лице. Покривилась от результата.

— Бежим, — напомнил я. Волчонок заворчал, оскалился, прижал уши, припал к земле, смотря вверх. Я вытянул руку, призывая Рату замереть и перестать подниматься из воды и она, повинуясь, изогнулась в странной позе, выставив руку к небу. Тело задрожало. Надолго девушки не хватило, и, когда она уже была готова упасть назад в запруду, я успел схватить ее за руку, и сильно потянуть на себя.

— Бежим, — закричала Рата. — Бежим!

Она первой сорвалась с места и возглавила наш маленький отряд. Вода гулко хлюпала в ее коротких сапогах. Я машинально сделал пару шагов, ожидая камнепада сверху и свирепой атаки безжалостных монстров, и увидел рядом с собой медленно прыгающего волчонка. Щенок беззаботно клацал зубами, ловя мошку. Уловив мой взгляд, замер, склонил голову и оскалился в добродушной волчьей улыбке.

— Узнает — прибьет. Нельзя так над человеком издеваться.

Волчонок клацнул челюстями, поймал мошку, потом медленно разжал капкан, выпуская ее на волю, и снова оскалился в улыбке.

На его мохнатой морде виноватого выражения совсем не было.

3.1

Из леса мы так и не вышли. Услышали бой на поле: лязг железа, вопли людей, ржание лошадей, свирепые рыки гуманоидных быков и спрятались под елкой, укрываясь в ее колючих ветках. Тот еще схрон, но другого не было. Лежали ничком, тесно прижавшись, друг к другу, накрывшись мокрым плащом, и выли от страха и холода.

— Папенька! Папенька! — сквозь слезы вскрикивала Рата. Волк от страха семенил тогда лапами, больно царапая бок, порываясь бежать на розыски родственника, но, сдается мне, просто хотел убежать, оставив нас одних. Потому что и у меня желание такое же имелось: она же на ухо мне кричала, заставляя вздрагивать и ежиться, переживать вновь и вновь свою беспомощность.

Знал я точно — вот и Рата теперь сирота. Без отца так точно.

К вечеру, когда начало смеркаться, шум боя стал затихать. Редко лязгало оружие, зловеще тихо становилось. Людей не слышно, только быки иногда торжественно кричат. Чего уж тут непонятного. Проиграли, в общем.

Люди — они до последнего бились, потому что уйти им некуда было. Может, помощи ждали от обозников — на них же вся надежда всегда, но, скорее, нет. Я, когда в разведку пополз, благо Рата затихла, уснув наконец со щенком, — пригрелись оба, понял, что к чему. Наши — они правильно бились: дружиной с лобовой атакой, с маневрами конницы с флангов. Минотавры не такие оказались. Дрались без правил, прыгали, куда хотели, сеяли вокруг себя смерть. Сначала дружину на части разбили, на островки сопротивления, потом и коннице досталось — никто не ушел. В островках кто посильнее оказался — тот дольше продержался. Там и минотавров больше лежало.

Конец же у всех одинаковый был — бесславный и без победы, но умерли как герои. Быстро, правда. Полдня и нет дружины. Будто и не собирали ее всем миром. Я вздохнул, хотел обратно к елке уползти, но вздрогнул — рядом лежали Рата и Волк. У девушки губы беззвучно кривились, слез больше не было. Так и остались мы дальше лежать. Смотреть на побоище и на то, как минотавры с факелами ходят, рубят тела воинов да лошадей, куски мяса уносят, сваливают в большую кучу. Не понятно для чего. Холм рос, превращаясь в огромную гору. Рядом зажигались костры. Чадили трупы, горящие в них. Оранжевое пламя лизало черное небо. Быки пели мрачные песни, стучали в барабаны из свежих человеческих кож, водили хороводы, ели мясо. Праздновали победу как могли. Потом главный их появился. Очень большой и страшный. На поясе дюжина человеческих черепов. На спине, не поймешь, то ли плащ меховой развевается, то ли шерсть длинная. Долго забирался на кучу, вокруг себя разбрызгивал, разбрасывал нечто. Поднявшись, в вершину горы жезл воткнул. Таких внушительных размеров, что я думал, он дерево посадил. Так он и стоял, раскинув руки над полем, а потом рявкнул коротко и из дерева-жезла корни, искрящие да светящиеся ослепительно белым цветом, полезли. Сначала тонкие щупальца оплетали куски мяса, затем уже как канаты становились.

Волк тоненько завыл. Рата подтянула. Страшно обоим до жути.

Хорошо, что быки пели свои мрачные гимны, и никто нас не слышал.

Мне и самому хотелось глаза закрыть, но я привык видеть все до конца, а было на что посмотреть, из жезла вдруг ослепительный столб в небо ударил. Такой мощный свет, что высветил каждую травинку, как днем светло стало. Нас бы точно заметили, не смотри все в небо. А там, в расколовшихся небесах, среди миллиарда звезд, вдруг причудливо мигнуло переливами радуги. Мигнуло на миг краткий и погасло. Жезл тоже недолго после этого свет в небо посылал, погас быстро. Вожак минотавров торжественно заревел, и рев его подхватили тысячи бойцов. Гул не смолкал, пока главный не слез с кучи мяса и не исчез в темноте первым. Факела стали гаснуть, хороводы танцев останавливались, и минотавры один за другим стали растворяться в темноте, беззвучно покидая поле боя.

И тогда я понял очевидное, что вовсе им не сражение важно было, не великий бой с человеческой дружиной, а именно куча жертвенного мяса с жезлом в вершине. Совершив свой обряд странный, они неспешно покидали ратное поле. Я встал, не боясь быть замеченным: дело у быков сделано, цель достигнута — сигнал послан, до меня ли им теперь? Вряд ли.

Может, Боженьке своему сигнал послали? Интересно, кто он?

Рядом поднялась Рата. Желание она преследовала другое. Сжав кулаки, хотела закричать и умереть красиво, но я не дал — уронил мягко на землю, ладошкой рот прикрыл, в глаза заглянул и ничего в них не увидел: ни тоски, ни печали, ни разума.

Одно отражение неба развернутого, да миллиард красивых звезд.

3.2

После затяжной истерики Рата упрямо захотела отправиться на поиски отца. Сидела, косы свои сворачивала, и знай твердила:

— И без вас справлюсь. И не идите. Тоже мне помощники. Никудышнее вас никого и нет. Я таких убогих давно не видела.

За живое задело. Волк поскуливал, нетерпеливо вскакивая и садясь на место, желая доказать неправоту слов, а я думал, какой же цвет волос у Раты был и почему белым стал? Может, показалось? Быстро в капюшон упрятала. Могло и привидеться.

Из-за упрямства своего Рата пошла туда, где пешая дружина полегла. В самое пекло, где лобовой удар был страшнее всего и напоминал со стороны мясорубку. Я бы туда не за что не пошел. Хотя нет, из-за батяни бы пошел, но только из-за него. Свистулька высохла давно и не свистит, а я все храню. Ношу на груди, и все думают, что амулет от лешака. Только правда — она в другом: в связи.

Сначала звала она звонким голосом, далеко разносящимся по полю в ночи:

— Папенька! Папенька! — а потом хрипеть стала и слова неразборчиво произносить, но занятие свое не бросала.

Я, как и предлагал изначально, с правого фланга стал искать, а потом в левый перешел. Там вся конница полегла. Отец Раты господином был, на коне ездил, глупо его среди пеших воинов искать. Но девушке ничего не докажешь. Волк почернел. Белая шерсть его в крови вымокла по самые кончики ушей, подозреваю, я выглядел не лучше. Отца Раты мы под утро нашли. Умер он с мечом в руке, но не на лошади. Она рядом лежала надвое перерубленная, на переднюю часть я присел устало. Волчонок сразу на землю плюхнулся, в глазах тоска смертельная. Голову с лап поднять не может.

Мой топор тоже неподъемным грузом стал. Выкинул бы давно, да не смел — имущество-то хозяйское. Вот и принес. Кряхтя, поднялся, подошел к телу, уронил рядом топор. Теперь все. Прощай, грузило. Легче стало. Вернулся к трупу лошади, присел. Попытался картину боя восстановить. Судя по вдавленному в грудь панцирю, отца Раты в прыжке минотавр сбил с седла. Попрыгал по нему немного и лошадь топором рубанул. Боевой конь, видно, хотел защитить хозяина.

Все.

Короткий бой. Быстрая смерть. Повезло.

Волчонок ухом запрял, глаз не открывая. Я обернулся, к нам медленно подходила Рата. Плащ ее снизу коростой от крови покрылся, потерял эластичность и теперь не сгибался, стоял колом, волочась следом. Девушка бегло посмотрела на отца своего, на то, как шлем разворотило копыто минотавра, и, не моргая глядя на нас, спросила:

— Чего сидим?

— Так нашли, — попытался возразить я. Рата еще раз посмотрела на убитого.

— Кого?

— Так отца твоего.

— Не он, — пробормотала девушка и развернулась. — Пошли. Нет его здесь.

Я нехотя встал. Поднял волчонка, прижимая к груди. Руки чугунные, ели сгибались. Ныли от нестерпимой боли. От рези в мышцах глаза заслезились.

— Топор забери, — не оборачиваясь, сказала Рата.

— А куда мы идем? — спросил я, возвращаясь за топором. Намучился, пока поднял из крови.

— Дальше искать будем, — сказала категоричным тоном девушка и добавила: — Но не здесь. Я знаю, он к реке ускакал. Спасся!

Я вздохнул. Волчонок попытался заскулить, но примолк, поймав взгляд обернувшейся суровой девушки. Она еще ниже капюшон натянула и бодрым шагом пошла к лесу, откуда мы вышли, словно и не бродила всю ночь среди трупов.

Меня же к горе минотавров тянуло. Я посмотрел на быстро удаляющуюся фигуру Раты и побрел к пирамиде, жезл захотелось поближе рассмотреть. Не мог я загадку неразрешенной для себя оставить.

— Куда? — спросила девушка, когда обернулась и поняла, что за ней никто не идет.

Я не ответил, бормоча под нос:

— Зачем пирамида? Зачем жезл на вершине? — на самом деле я, конечно, хотел не свихнуться на поле брани и старался не думать, почему иду, обходя завалы, поэтому и твердил слова, как молитву.

Рата еще кричала, только я не слышал ее, подняв голову, смотрел на вершину и понимал, что подняться по обрубкам тел воинов и боевых коней никогда не смогу. Жезл все еще мигал. Тревожно, импульсивно, завораживающе, призывно.

Звал к себе Боженьку.

Я хотел положить щенка на землю, но он возразил и всеми силами стал барахтаться лапами, не позволяя. Густые капли крови полетели мне в лицо, и я замер, чувствуя холод мертвых тел. Медленно утерся и снова посмотрел на пирамиду.

На вершину я не полезу, но что мешает мне рассмотреть поближе корень? Злой, чужой, неуместный. Порождение жезла. Чуждый элемент в моем мире.

В моем ли?

Я потянулся к искрящемуся канату, волчонок предостерегающе тявкнул, но в этот момент я напоминал упрямую Рату — захотелось попробовать и довести мысль до конца, вдруг пойму что-то важное для себя.

Не понял.

Корень треснул пламенем, стоило мне до него дотронуться, и я далеко отлетел, выпуская из рук волчонка. Ударился обо что-то мягкое. Сознание задрожало, вспышка все еще прыгала в глазах, но я увидел крутой рог, который пикой протыкал утреннее небо. Ничего себе потрогал корень — мог бы и на такой рог насадиться. Вот и мне повезло. Хоть и не понял ничего, и не выяснил толком, но жив остался. Висел бы сейчас, как бабочка.

Рог задрожал. Я думал, в глазах зарябило от вспышки — вон как голова мучительно болит, но нет. Рог перестал дрожать. В камне, в глубоких складках и буграх, глаз открылся. Завращался, ища что-то.

Нашел.

Меня.

Замер на миг, черный зрачок сфокусировался, и рогатая голова начала медленно поворачиваться. Губы обнажили большие клыки.

— Мясо, — пробормотало чудовище хрипло, облизываясь кровавым языком, — ты пришло.

— Ага, — отозвался я и проверил, не оторвался ли топор при падении.

3.3

Очнулся от того, что кровь лилась на лицо. Открыл глаза: незнакомый парень лил из рога воду. Я открыл рот, жадно ловя струи. Парень весело засмеялся, говоря:

— Живой, — и бросил мне на грудь тяжелый рог, поднимаясь с корточек. Рядом радостная Рата щебетала, трогая постоянно парня то за руку, то за плечо. Тот поощрительно улыбался.

— Брат мой, живой! — счастливо говорила девушка, не сводя глаз с неизвестного парня, а тот смущенно отворачивался, хекал, кокетничал, и я понял, что «живой брат» — это про меня, а не про него. «Интересно, когда я для Раты успел стать братом?»

— Да, красавица, живой твой брат! Теперь оклемается!

Я вытер воду с лица и тревожно посмотрел по сторонам, еще не в силах подняться. Лежал я на земле, в лагере, среди повозок поломанных, вдалеке от ратного поля. Кругом деревья да кусты. Птицы поют. Люди ходят. В щеку лизнули горячим языком, и рядом заскулил радостный волчонок. Я осторожно потрепал его по голове и взял с груди в руки большой рог. Стал рассматривать, слушая:

— Это ты его спас, мой герой! Ты!

— Да что ты, красавица, — смущенно хохотнул парень. — Я тут ни при чем.

— Какой же ты настоящий воин! Но прощу тебя, не скромничай! Твой верный удар копья убил минотавра. Ты мой герой! Ты спас нас!

— Да он почти дохлый был. Брат твой тоже не промах, хоть и мал, а вон какую дыру в голове быка сделал. Я лишь добил тварь.

— Мой герой, — в экстазе простонала Рата и положила парню на плечо голову. У меня сразу силы появились, и я резко сел. Мир вокруг полыхнул красным цветом и закачался. Сердце от возмущения усиленно забилось резвым молоточком.

— Слышь, малец! Один рог твой, другой мой. Справедливо? Ты ведь на два не претендуешь — бык почти убитый был, а мы с тобой его добили.

— Не претендую, — прошептал я, — можешь и мой забрать, — я протянул рог, глядя на счастливую девушку, удобно устроившуюся на плече парня. Тот уже обнимал ее, небрежно, по геройски поглаживая ниже талии.

— Что? Правда, что ли?

— Конечно. Зачем он мне?

— Трофей! Дудеть будешь!

— Дудеть? — я с сомнением посмотрел на рог. Огромный.

— Дудеть! Я тебе потом покажу как.

— Ну, если только дудеть, — я отложил рог на землю. — Откуда вы взялись?

— Бранковские мы. У нас малая дружина. Шли на соединение. Как раз видишь к утру вышли на поле, а бой уже и закончился. Не успели. А то бы непременно всыпали этим рогатым! Храбрее нас нет никого! Мы — бранковские!

— Бранковские! — закричало с десяток луженых глоток, подхватывая клич парня.

— Да уж. Вы бы всыпали, — устало пробормотал я.

— Мой герой! Мой бранковский герой! — горячо шептала Рата.

— Тебе бы помыться, красавица. Как зовут-то?

Девушка задумалась.

— Рата.

— А брата?

— Егорка. Мы с обоза. Сироты.

— Ну, теперь вы не сироты. Теперь вы — бранковские! Бранковская Рата и Бранковский Егорка.

— Бранковские! — подхватили шныряющие вокруг мужики, двое тащили тяжелый мешок с добром. Третий десяток шлемов в крови. Я покачал головой — бандиты какие-то, а не малая дружина.

— Пойдем, покажу, где ручей звонкий!

— Пойдем, — заулыбалась Рата, с нежностью глядя на своего героя.

— Не ходи, — тихо попросил я, но меня, кроме волчонка никто не услышал.

Я потом, когда котелок нашел и воду грел, несколько раз бегал к ручью, но Рату не видел. Мы с Волком намылись, я переоделся в чистое, кашу поставил варить да топор принялся точить, а Раты все не было. За новыми вещами не бегал и не искал специально, взял с подвод, которые бранковские набивали с верхом, стаскивая с округи все подряд. Так и ночь встретили. Мужики увязывали телеги, радостно гомоня, утром хотели тронуться куда-то. А мы с Волком лежали на овечьей шкуре да смотрели в костер, каждый о своем думая. Топор я уже давно наточил. Кашу есть больше не могли, не лезла. Тоска, а не жизнь. И где этот король? Поскорее бы встретить. Задержался я здесь, сил нет, дольше находиться. Да где же ты, Рата? Что так долго ходишь? Куда пропала?

Бранковские тоже начинали утомляться да у костров садиться, кашу ели, смеялись. Травили байки. Я сначала не слушал, а потом как-то само собой получилось:

— Слышал про рыбный народ?

— Те, что из чешуи шубы шьют?

— Дурак, ты. Лишь бы зубы скалить! Тут трое днем проходили, одни с обоза уцелели. Страсти такие рассказывали: рвали их минотавры на части.

— Ну, всех рвут. Что с того?

— А ничего! Ты слушай и не перебивай! Был среди них воин: стрелял метко, топором бил минотавра!

— Один?

— Один на один вышел! Так те мужики рассказывают.

— Врут! Нет такого воина, чтоб один на один мог с минотавром выйти в поле!

— Зачем им врать? Воин тот — настоящий убийца минотавров был.

— Почему «был»?

— Сгинул, вот почему.

— Жаль. Таких бы десяток и, глядишь, не стало бы минотавров.

— Да хоть бы одного!

Я задумался, переваривая кашу и разговор услышанный: «Это что получается? Убийца минотавров все время рядом был, а я его и не усмотрел толком, на Рату засмотревшись? Ну и тупица! Девку не видел, что ли, разомлел, а цель рядом прошла!»

— Эй, малец! Егорка, кажись? Что задумался? — у костра стоял улыбчивый парень, новый друг и герой Раты, голый по пояс. С мощного торса стекала капелька пота. Парень пах настоящим козлом, словно и не мылся весь день у реки.

— Где Рата? Утопла? — встревожился я не на шутку.

— Так спит, где же еще, утомилась, уездил девку, — парень присел у костра, вытянул ноги. — Ложка есть? Дай! — навалил себе каши из котелка. Ел быстро. Покрякивал. Крупа хорошо разварилась. Я и зелени добавил и мяса копченного. Чего не есть? Знатная каша. Три глубокие миски парень умял. Блаженно развалился, закинув руки за голову. Рыгнул сыто:

— Хорошо.

— Правда? — не поверил я, поглаживая топор.

— Вообще хорошо, — парень повернулся ко мне, подперев рукой голову, — ты, малец, теперь меня держись, мы теперь родственники с тобой навсегда.

— Да ну? — протянул я, и руки перестали оглаживать топор, напряглись.

— Я тебе говорю! Со мной не пропадешь. Буду о Рате заботиться да за тобой приглядывать. Теперь ты мне как младший брат. Понял?

— Понял.

— Что понял?

— Буду сам за собой присматривать.

Парень махнул травинкой и дальше заковырял стеблем в зубах, сплюнул в костер:

— Как знаешь. Я к тебе не сориться пришел, а как старший родственник к младшему. Показать, как на роге дудеть?

— Ну покажи, — согласился я, нахмурившись. Парень повозился чуток с рогом, стругая ножичком, потом ко рту поднес, мне подмигнув, и задудел.

Протяжный рев полился в ночи, наполняя души зловещим мраком и тоскливой безнадежностью. Люди, сидящие у костров, стали меньше, сжимаясь от страха. Пламя, дрогнув, поблекло. Звук оборвался. Майские жуки стали падать с неба, наверное, умерев от страха.

Трубач отстранил от себя рог и с сомнением посмотрел на дуделку.

— Странно. Моя не такая.

— Дай-ка мне, — заинтересовался я, протягивая руку.

3.4

Значит, к рыбакам пойду.

Кажется, сказал вслух, то, что подумал, потому что Рата перестала расчесывать длинные седые волосы и недоуменно посмотрела на меня. Сидела в голубом сарафане, чистая, опрятная, какая-то другая. Рядом серебряный обруч лежал, расшитый колчан, полный стрел, да дивный лук.

— Чего удумал? — спросила грозно. Парень ее, что до этого на шкуре лежал, заняв наше с волком место ночлега, приподнялся, и, жуя травинку, с интересом уставился на меня, глаза вытаращив, как на диковинку.

Я мешал кашу в котелке, готовя завтрак. Волк сидел рядом и чихал. До этого в цветах бегал, шмелей гонял. Я кивнул, тоже любил шмелей.

— Зачем тебе рыбаки? — искренне удивился старший родственник.

— Дело у меня к ним, — поморщился я, досадуя на свою оплошность: не уследил за языком.

— Дело? — усомнился тот. — Так обычно по нересту рыбы к ним дела возникают — тогда и телегу надо снаряжать. Я смотрю, ты, малец, в торговле-то ничего не понимаешь, так я помогу.

— Мой герой, — прошептала Рата, всплескивая руками и низко голову наклоняя. Парень ей подмигнул, пояснил, оборачиваясь:

— Так по-родственному! Не за деньги! Натаскаю мальца, пойдет по торговле, посмотришь. Сделаю из брата твоего человека.

— Какая торговля, — я перестал помешивать кашу и гневно поглядел на мнимых родственников, — когда война кругом? — не мог я понять эти перемены. Рата какая-то другая: отца убили — не верит, искать хотела — не ищет. Выглядит дура дурой. Что произошло?! Как подменили девку. Этот друг ее сидит, все время лыбится, как кот у сметаны. Целое поле убитых, а они телеги не телами грузят, а их имуществом.

— Так война на запад ушла, — зевнул герой и снова прилег. — Не выспался ночью. Быки теперь все на западе. Там жгут. Лет десять у нас затишье будет. Заживем. Детишек нарожаем.

Рата радостно засмеялась. Герой ее тоже.

Я — нет. Насупился, свел брови. Щенок грозно тявкнул, и чихнул, портя момент.

— Ну зачем тебе рыбаки? Айда в Бранковское!

— Бранковские!!! — тут же отозвались суетливые мужики, отрываясь от своих важных воровских дел.

— Да, да, — отмахнулся от них парень, — бранковские. Не хочешь в торговлю, пойдешь в кожевники, станешь шкуры варить. Прибыльное дело, я тебе говорю, сейчас нормальных кожевников нет. Все дрянь делают, что ни шкура, то дыры сплошные.

— Мне к рыбакам надо.

— Заладил. Уважь сестру. Видишь, волнуется. Места себе не находит.

— Мой Харьюрик такой заботливый. Захотела лук — принес самый лучший. Захотела гребешок — принес с жемчугом. Мысли мои читает. Исполняет все, что захочу, — сказала радостно Рата.

— Харьюрик? — хрюкнул я, не веря.

— Бранковский, — гордо кивнул головой парень. — Меня все знают. А что не исполнять, если девка честная, то и намеренья самые честные.

Я скрежетнул зубами. Помрачнел, хотя куда уже больше, брови и так видеть мешали, свисая над глазами.

— И где тебя знают?

— Да в Бранковском и знают. А если там знают, то значит везде. Бранковское — это же центр мира, место, откуда земля начинается.

Я нехотя улыбнулся:

— Что-то знакомая песня. Меня напомнил.

— Ну, ты мал еще, чтоб тебя знали, да и не из Бранковского ты, — отмахнулся от речей мальца Харьюрик. — Уважишь сестру?

— Нет.

— А меня?

— Нет.

— Гляди, — вздохнул Хариюрик, — сам себе жизнь портишь, взрослым переча.

— Не пойдешь! — подумав, сделала вывод Рата.

— Пойду.

— Харьюрик скажи ему!

— Да уже все сказал, — вздохнул тот. — Ладно. Езжай, если хочешь. Дам тебе коня, доспехи, меч и щит. Овса вот возьмешь, котелок. Видел, как ты с моей подводы стянул. Забирай, раз понравился. Для родни — ничего не жалко.

— Спасибо. Мне ничего не надо. У меня топор.

— Ага. Топор у него, — пробормотал Харьюрик и зычно крикнул, — Сергож! Братуха, где ты!

Мужик, копошащийся у третей подводы, недовольно отозвался:

— Чего разорался?

— Братуха, проводи мальца до рыбаков. Сам не могу, дева у меня юная.

— Ты в своем уме? У меня две подводы добра, третью собираю. Сам бы не сидел без дела тоже.

— Да лень мне. Одну насобирал и хватит. Да и не сижу я. Лежу. Уж очень мне нравится лежать. Так бы и всю жизнь пролежал.

— Запас карман не тянет, — покачал головой Сергож.

— Так проводи, мальца, братуха, а я за твоими подводами присмотрю, поведу за собой. Мы же Бранковские.

— Бранковские!!! — тут же отозвались голоса.

— Ну не знаю. Вечно придумаешь заботы.

Тут в разговор влез я.

— Не надо меня провожать, сами дойдем. Я и Волк.

— Сами, — огрызнулся Сергож, — дойдут они! Кашу мешай, а то подгорит. Что дашь? — это уже к Харьюрику.

— Бери, что хочешь. Мне для братух ничего не жалко.

Сергож посмотрел на Рату и облизнулся. Старый он был, обрюзг малость, три десятка зим так точно разменял. Сальные волосы поредели от времени и из-под шапки сосульками торчали. Молодая дева ему явно понравилась.

Девушка, окаменев, поджала губы. Сердитый взгляд отвела. Принялась косу нервно пальцами теребить. Уже не кричала: «Мой герой!». Я покачал головой, вздохнул, и стал в миску для Волка кашу накладывать. Щенок нетерпеливо облизывался, пританцовывая, приседая и вытягиваясь на лапах. Всегда голодный, что с него взять? Растет.

Как я не противился, дело решенным оказалось. Днем с Сергожом выехали, обгоняя растянувшийся бранковский обоз. Спереди ехало полсотни всадников, сзади столько же. Многие в чужой броне. Важные на вид, но не рыцари. Только со стороны похожие. Подводы так растянулись, что и не сосчитать. Груженные, они ели тащились к центру земли. Я броню и оружие не взял, но от коня не отказался. Сергож сразу погнал, мало заботясь, как я за ним поспеваю. С главного тракта выехали на дорогу менее наезженную. Грязь на солнце подсохла, но лужи остались и иногда мы проносились по ним, разбрызгивая мутную воду на обочины. Сергож лягушку серую раздавил и дальше поскакал, не заметив. Как давно я покинул дядькин дом? Вечность назад? К позднему вечеру подскакали к рыбацкой деревеньке. Внизу вода бескрайним полотном раскинулась. Мутная, зеленая. Страшная. Под стать мертвому месту.

Вместо домов — головешки. Света белого не видно — черно. Дышать и то нечем: кругом ветер сажу да пепел гоняет. Некоторые угли еще чадят, но пожар давнишний. День, а то и два минуло. Я ели сполз с седла. Ноги свести не мог. Постоял, привыкая. Попытался сделать шаг. Ходить было больно. Сергож оглядывался по сторонам, крутил озабоченно головой, принюхивался, брови хмурил, сказал, не глядя на меня:

— Рыбацкая деревня.

— Мертвая, — отозвался я, кивая на вид кругом.

— Рыбацкая, — спокойно поправил меня бранковский мужик и потер нос.

— Одни головешки.

— Да пусть так! Я тебя в рыбацкую деревню привез?

— Привез.

— Значит, уговор свой выполнил и чист перед братухой. Все, прощевайте. Там ниже вторая деревня будет, затем третья. Малец!

— Да.

— Коня я заберу. Зачем тебе конь. Ты на месте.

— Ладно, — согласился я. Сергож кивнул головой, взял под уздцы коня, тронулся. У околицы резко развернулся и вернулся быстрым галопом.

— Малец!

— Чего еще? — опешил я. Может совесть у мужика проснулась, решил коня вернуть.

— Давай котелок и топор снимай.

— Еще чего! — огрызнулся я. — Топор не отдам!

Сергож вытащил из чехла копье и, опустив острие, поехал на меня.

— Да подавись ты! — я поспешно отвязал с пояса котелок и положил на землю, — топор не отдам, мой он.

Сергож кивнул, подцепил острием ручку котелка, притянул к себе.

— А рог? — спросил он.

— Рог тоже не отдам! Убивай! Давай! Убивай меня из-за рога!

Мужик махнул рукой, пробормотал:

— Ну, пускай пропадает, — развернулся и быстро поехал, на ходу, говоря сокрушенно. — Хотя и жаль.

Я остался стоять один посредине пепелища.

3.5

Куда теперь идти, не представляю. Истуканом стоять и смотреть, как головешки дымят, искры редкие пуская — пустая трата времени. Вниз надо шагать, к следующей деревне, а ноги приросли. Волчонок присел рядом, посмотрел на меня, поднял голову вверх и тоненько тоскливо завыл.

Я очнулся. Прикрикнул на щенка:

— Ну будет тебе.

Волк судорожно вздохнул, сотрясаясь всем телом, и снова завыл, да так жалобно, что захотелось подтянуть.

— Как кашу-то варить будем? — сквозь слезы задал я вопрос. — Как я тебя спрашиваю? — кричал я в надрыве.

От моего вопроса волчонок сразу завелся, а я судорожно стал лицо вытирать, не в силах с отчаянием справиться. Замолчал щенок, когда из далекого леска воем ответили. Из темноты злоба и ненависть звериная шла. Приближалась, не таясь. Притих и ушами зашевелил, оценивая обстановку. Страшно стало. Переглянулись, сглатывая.

— А спать где будем? — свистящим шепотом спросил я.

— У меня можно, — хрипло сказал голос. Мы резко с Волком обернулись и увидели у разрушенной печи старика грязного и тощего. Сидел он в тени неподвижно, скрытый сумраком, опираясь о палку, со всем неприметный. Может, и неживой даже. Глазами, стеклянными на мир смотрит, и взор потухший — энергии нет, словно жизнь вытекла, прорвавшись сквозь плотину времени.

— Только места мало, — старик кивнул на печку, — зато надежно, закроемся, и не шевелясь до утра спать можно. Ночью волки шастают — кости ищут. Голодные. Таким лучше не попадаться. Вмиг сожрут. Так что пущу переночевать, мы же не волки.

Я снова переглянулся со щенком. Тот замотал головой, всем своим видом показывая, что он не волк. Я же трусил еще отчаянно и не мог решить для себя живой дед или нет. Очень хотелось убежать, а старик как ни в чем не бывало продолжил:

— Испачкаться не боитесь?

Волк махнул головой, что, мол, не боится — и так чумазый, а я плаксивым голосом спросил, приняв решение о материальности старика:

— Ты видел? Видел?! Котелок забрал!

— Молодец, что отдал. Бранковские они такие — за котелок убьют.

— А как ты понял, что он бранковский? — шмыгнул я носом, приходя в себя. Интересно. Может, секрет какой есть? Спокойная речь старика с пожарища успокаивала. Опять же похвалил меня, а не стал упрекать, что не кинулся с топором на всадника.

— Так у него на лбу написано. К нам такие дельцы по весне приезжают, рыбу телегами скупают. Много перевидал. Разбираюсь.

Я кивнул, понимая. Еще парочку таких мужиков увижу и тоже начну разбираться, кто бранковский.

— Что у вас тут случилось?

— Вестимо, что — минотавры.

— Никак орда прошла? — изумился я. — Они же на запад ушли. Завернули, что ли?

— Если бы орда, я бы тут не сидел. Местный минотавр. Тот еще бычара, и не один, с молодым выводком. Теперь вот деревню сожгли. Развлекаются. Мужики-то все ушли с дружиной, вот они и пришли. Кого сразу съели, кого с собой забрали. Меня оставили.

— Почему?

Старик поковырял палкой золу, отвечая нехотя:

— Старый. Тощий. Зачем я им? Так сказали: только костями давиться!

— А что король ваш? Неужто так все оставит?

— Какой король? — насупился дед.

— Ваш.

— Не было у нас никогда королей. Зачем они нам? Что мы, не знаем, как рыбу ловить без них?

— У всех есть король, а у вас нет, — я скептически хмыкнул. — Странно. Обманываешь, что ли?

— Да зачем? — изумился старик. — Старшина есть. Точнее, был. Фрол сказал, что нет теперь у нас старшины. Но то ничего. Теперь и деревни у нас нет.

— Фрол?

— Фрол с войны пришел. Еще Макар и Еврасий. Навоевались, значит. Раньше войны длиннее были, а тут два дня и дома. Если уцелел.

— И где Фрол и друзья его?

— Да какие друзья? Еврасий постоянно Фрола бил, пока тот не вырос под потолок. Тогда только закадычными друзьями и стали, но я-то помню. В Вяземское мужики ушли. Домой с войны вернулись, а домов нет и семей нет — в полон угнали, чтоб свежее мясо всегда под рукой было, и деревню минотавры сожгли. В Вяземском хотят помощи просить, да выручать своих, только хитрые там все, еще хуже бранковских, и боятся минотавров, пуще тещ. У тебя теща есть?

— Нет, — покачал головой я.

— Будет, — резонно сказал старик. — Это минотавров можно не встретить, а от тещи не спрятаться.

— Сейчас и от минотавров не спрячешься.

— Судьба, — дед развел руками, — скоро и людей не будет, закончатся.

— Будут, — протянул я.

— Сомневаюсь, — старик сокрушенно вздохнул. — Ты малец, и то с топором по пепелищам бродишь. Незавидное у тебя будущее, и будет ли оно вообще.

— Будет. Непременно будет, — упрямо сказал я и пошел в сумрак ночи к белеющей полотном дороге.

— Куда ты на ночь? Да ты залезай в печь. Схоронимся. Расскажешь мне сказку про короля.

Я не ответил, упрямо шагая к дороге. Рядом трусил волчонок.

— Слышь, малец. Не ходи! У меня котелок есть. Останься!

Я вышел к дороге и остановился.

— Малец! — надрывался старик. — Малец.

Глава 4

К деду тогда пришлось вернуться.

Нет, не за котелком.

Хотя сначала и была мысль такая — силой забрать, но чем бы я отличался от бранковского мужика? Велика доблесть у слабых людей котелки забирать. Отдал старику мешок овса. Откуда у него зерно на пепелище? Овес у меня в роге лежал — удобно, оказывается, что хочешь можно носить, а время придет, и подудеть можно. Дед так растерялся, что больше мне в след ничего не кричал. Лишь коричневые кулаки на палке сжимал, как в последних конвульсиях. Губами безмолвно шамкал. Заплакал бы, если б мог. Только старики не плачут — нечем. Все слезы за жизнь уходят. Жалко его: отвык от человеческих поступков. Насупился, о чем-то своем думая. Сидел подбитой птицей у печи среди черного пепелища. Все мертвое кругом, насколько глаз хватит, и одинокий старик. Таким и запомнился.

Волк тоже не понял человеческого поступка и всю дорогу дулся. Оно и понятно — ему каша очень нравилась. Бежал, пыхтел и злобно урчал. Хорошего это у него получалось, по-звериному, не знал бы, что мой волк, точно остался бы с дедом.

В село Вяземское ночью пришел, вышел на площадь, а там людно, кругом факелы горят. Засмотрелся на летучую мышь, что висела на лысом суку дерева и крылья расправляла, и споткнулся о камень, чуть не упав. Дальше уже осторожнее был. Стыдно такие камни не видеть. Хорошо, что никто не заметил: люди ко мне спинами стояли, рассматривая впереди что-то смешное. Потому что хихикали и прыскали незлобно в кулаки. Я привстал на носочки и увидел следующее.

На телеге мужичок стоит, кричит в толпу, призывает. У разбитых колес на земле два суровых товарища. Один огромный, на молот опирается, смотрит недобро, но молчит, терпит. Люди шумят, посмеиваются нервно. Забавно им. Я потоптался в задних рядах да стал вперед прокрадываться. Место мне давали неохотно — не часто в подобной глуши представления.

— Да скажи ты им, Фрол! — в сердцах выкрикнул мужичок и спрыгнул с телеги. Фрол подниматься не стал, вздохнул, говоря:

— Помогите, люди.

— И что нам с того?

— Мыслимое ли дело — идти против минотавров. Думай, что говоришь Фрол!

— Да чем ему думать? Только молотом и умеет махать.

— В логово соваться? Совсем сбрендил! Это же ло-го-во! Понимать надо. Здесь армия нужна, чтобы справиться, а не два погорельца!

— Три! — бодро отозвались со стороны Фрола. На шутку среагировали, в толпе громко засмеялись. Фрол обиделся, гневно ноздри раздул:

— Ваша деревня и на войну никого не дала. Отсиделись? А мы из сотни мужиков только втроем вернулись. И что видим? Домов — нет, жен — нет, детишек — нет. Деревню сожгли. Помогите деток отбить, жен вернуть.

— Так бери у нас жену. Нам лишний кузнец не помешает. Зачем в логово соваться? Дурень!

— Останешься ты, мы и Еврасия примем. А что, люди? Правда, ведь?

— Правда!

— Затем, что, если логово рядом с деревнями есть, то минотавр не успокоится, пока всех не съест.

— Ну, ваших в полон взяли — на месяц им точно хватить должно.

— Сволочи! — закричал в толпу мужичок, что до этого на телеге стоял. — Там же дети малые. Мои дети! — кузнец придержал его рукой, поморщился.

— Да, поймите вы, — сказал он зрителям. — Месяц быстро пройдет. Потом они к вам придут. Надо бить их, пока сытые. Потом голодных и всем миром не одолеем.

— Так уж и не одолеем.

— Так уж придут. Может, они к Никольским наведаются.

— У Никольских бабы толстые! Сытные! Глядишь, а там и зима наступит, в спячку залягут. Вот и перетерпим.

— А там уйдут они.

— По весне уйдут, я вам говорю.

— Точно.

— Короче, мы идем в логово. Кто с нами? — спросил Фрол, сурово глядя на деревенских жителей.

— Я, — сказал я и пошел к телеге. Кузнец еще больше нахмурился, глядя, как я рядом встал, к толпе поворачиваясь лицом. Да. Вид совсем другой. Когда на троих рыбаков смотрел из рядов, как-то и не чувствовалось, а когда наоборот — так и боязно стало: толпа колыхалась, лица равнодушные, у многих циничные.

— Кто еще?

Ряды не дрогнули. Больше охотников не было.

— Сморите! — закричал мужичок, прыгая обратно на телегу. При этом тыкал он в меня пальцем. — Даже малец не побоялся и идет с нами, а вы чего же?!

— Так он дикий!

— Не наш.

— Не местный.

— Приблудный!

— Ты кто? — тихо спросил Фрол, не поворачиваясь.

— Егорка.

— Чей будешь?

— Сирота.

— Понятно. Шел бы ты отсюда, Егорка-сирота. Дело себе придумай.

— Так есть у меня дело.

— Какое? — растерянно спросил Фрол и наконец повернулся в мою сторону. Толпа стала медленно расходиться. Больше охотников не нашлось.

— Короля ищу, — ответил я честно, пожав плечами.

4.1

Мужичок в который раз спрыгнул с телеги, заматерился, забегал, пока кузнецу не надоело и он не поймал друга за плечо. К себе притянул, удержал, уткнул лицом в грудь, как дитя малое. Евросий забился, потом притих, поник плечами и зарыдал.

— Ты ищешь короля в рыбацкой деревне? — уточнил у меня Фрол, поглаживая друга.

Я кивнул. Поплотнее сжал губы, почему-то мне казалось, что так я выгляжу старше, взрослее и серьезнее.

— Ты совсем спятил, малец, — равнодушно сделал вывод кузнец. — Здесь даже старшина выборный. Я два раза был. Потому что кузнец. Других заслуг нет.

— Не скромничай, — сказал третий товарищ, снимая с себя ремни с оружием, складывая амуницию в повозку. На меня посмотрел. Спросил. — Где рог взял?

— Подарили, — невнятно ответил я.

— Меня Макар зовут, — мужик потрогал края рога. Соскреб кровь. Растер пальцами, принюхиваясь. — Свежая. А нам почему такой никто не подарил? — спросил уже у Фрола. — Тоже хочу.

Кузнец смотрел на меня и глаза его расширялись.

— Это в самом деле рог минотавра?

— Причем свежий, — сказал Макар, снимая с себя рубаху. — Точно не из могилы вырыл.

— Малец, — задумчиво сказал здоровяк. — Ты кто?

— Егорка.

— Знаешь, Егорка, — сказал Фрол, — я еще не встречал людей, у которых бы был рог минотавра.

— Представляю, что с ним сделают, если быки поймают, — сказал Макар. — Вы так и будете стоять, обнявшись? Нам еще дела делать.

Кузнец отстранил от себя Еврасия и тоже стал поспешно снимать рубаху.

— Сейчас мажемся?

— Сейчас. Потом некогда будет, — Макар выбил крышку из бочки. Зачерпнул ладонью жир, стал растирать грудь. Еврасий, глядя, на товарищей, всхлипнул:

— Втроем пойдем? Забьют же.

— Пускай, — подумав, сказал Фрол. — Без жены и деток жизни нет.

— Согласен, — отозвался Макар.

— Я тоже пойду, — быстро сказал я, и начал снимать рубаху.

— Иди, если жизнь немила.

— Зачем жир? — я подошел к телеге и покосился на вонючую бочку. Густая масса в ней нечетко отражала звездное небо.

— Лучше бы тебе не знать, — отозвался Макар, продолжая тщательно растираться. Мускулистое тело мужчины начинало лосниться. Я завистливо икнул, глядя на его шрамы — своих пока еще не было. По такой ветвистой схеме можно рассказать историю не одной битвы с морскими чудовищами, пиратами, разбойниками. Макар хмыкнул, видя мой интерес, и отвернулся. На спине шрамов было еще больше.

— Чтобы шанс был вырваться, если тебя минотавр поймает, — пояснил Фрол. — Лей, не жалей.

— И большой шанс? — спросил кто-то из-за темноты. Мы разом обернулись. Фрол радостно заулыбался. Евросий в сердцах стукнул себя по бедру. На площади стояло с пяток крепких селян. Ночь мешала разглядеть их хорошо: примерно одного роста, разного возраста, одетые в замусоленные рубахи. У одного серый фартук не снят — прожжен в разных местах. В руках у молодых долговязых парней две корзины тяжелые. Видно, что упрели, пока дотащили: лбы в испаринах, рубахи в подтеках от пота.

— Один из ста, — отозвался Фрол, и замер настороженно, ожидая ответа. Еврасий кивнул, подтверждая. Макар продолжил, как ни в чем не бывало растираться, делая вид, что больше не замечает пришлых людей. Пришли и пришли. Молодцы.

— Пойдет, — кивнул старший из селян и шагнул к Фролу. Они гулко постучали друг друга по спинам. Я зачерпнул вонючей жижи. Волчонок заскулил, потеребил за штанину, прося лакомство. Дал ему понюхать — щенок в страхе шарахнулся, прячась в бурьяне.

— Кузнецы друг друга в беде не бросают. Я ведь тоже пришлый. Принимайте, пришел с сыновьями и с подмастерьями. Серпы принес. Что рты разинули? Мажемся! Да представьтесь честным людям. Молоды еще, чтобы вас знали.

— Игнатом кличут, — представился долговязый парень, подходя к повозке и деловито оглядывая ее. — Старший сын великого мастера Зигмая. Что тут у вас? Что за тухлятина в бочке?

— Так уж и великого? — не поверил Еврасий, насмешливо глядя на вяземского кузнеца. Тот солидно пожал плечами, принимая слова старшего сына как должное. К телеге подошел рыхлый здоровяк. Был он ростом выше остальных селян на голову, пошире в плечах. Волосы длинные собрал под плетенный кожаный ремешок. Губы пухлые, неестественно вывернутые сильно портили юношескую красоту, голос оказался под стать образу:

— Рохлей зовут. Любимый сын мастера.

— Так уж и любимый? — огрызнулся Игнат, лениво поворачиваясь к брату.

— Младший, значит, любимый. Все равно кузня мне достанется!

— Ага! Сейчас!

— Только семейных распрей нам и не хватало, — тихо проворчал Макар себе под нос, но я услышал.

— Цыц! Перепишу кузню помощникам! А то и деревне! Пусть владеют!

Фрол засуетился — скандал надо было заминать, еще не тронулись с места, а уже спорят, того и гляди, мордобой устроят.

— Зачем серпы принес? У меня молот, — насупился деловито.

— И как ты им собираешься в логове махать? — оживился вяземский кузнец, мгновенно переключаясь на новый спор.

— Как получится.

Я подошел к темной корзине, прожженной с правого бока. Дырку старательно залатали грязной тряпицей неопределенного цвета и замазали свежим конским пометом. Вытащил большой серп. Был он острый, все лезвие в зазубринах, как у мелкой пилы, рукоятка шершавая, чтоб не скользил, когда ладонь в крови, потная или, как сейчас, в жире. А еще мне понравился вес — с топором не сравнить.

— Можно два? — спросил я у парня, стоящего возле корзины.

— Да хоть три! — бодро отозвался тот. Видя, что я рассматриваю необычное оружие, понял по-своему. — Ты не сомневайся — острые лезвия. Сам точил.

Я забрал второй серп и вернулся к телеге. Незаметно избавился от топора, кинув оружие в солому. Фрол, продолжая растираться, не умолкал, болтая с местным великим мастером:

— Неужто пришел из солидарности? Мы же вроде как с тобой всегда соперничали.

— Ага. Из солидарности. Зачем соперничали только непонятно. Я-то лучше.

— Да какой лучше?! Я после тебя коня перековывал однажды, так намучался.

— А я после тебя сапу перековывал, та еще дрянь.

— А я… — оба рассмеялись. Покрутили головами, вспоминая и смиряясь.

— Нет, Фрол. Не из солидарности. Прости за правду.

— Чего уж там, — отмахнулся здоровяк. — Что тогда?

— Сдается мне, что логово матка устроила.

— Матка? — влез в разговор Еврасий. Глаза его настороженно поблескивали в пляшущем свете факелов, от чего он казался совсем диким, сумасшедшим и опасным. — С чего ты взял?

— С молодняком она и мяса впрок набрала. Не зря это. Видать, на сносях.

— Ты моих деток мясом назвал?!

— Прости, Еврасий, сорвалось, — кузнец низко поклонился, скрывая досаду за свои необдуманные слова, продолжил, обращаясь к Фролу, выделяя его как старшего. — Думаю, после зимы выводок разрастется и тогда не только Никольскому придет конец, а всем. Дело времени.

— Время ничто, город все, — пробормотал я, впрочем, меня никто не услышал и не обратил на мои важные слова внимания.

— Что же остальные не понимают? — сурово спросил Фрол и его могучие бицепсы взбугрились жгутами.

— Хана нам, хана, — зашептал Евросий, прислоняясь спиной к телеге и мелко трясясь. Сполз к колесу, обхватив голову руками. — Простите меня, дети, простите.

— Почему «хана»? — спросил я у Макара. Из всех мне он казался самым рассудительным. Рыбак серпом махал, со свистом рассекая воздух, и тоже два выбрал. Ответил, покривившись:

— Ты ведь минотавра видел?

— Видел.

— А самку видел?

— Кто их разберет, — неохотно признался я.

— Я, — уверенно ответил Макар. — Она больше быка где-то на метр. Шире. Сильнее. Мозга совсем нет. Одни рога. Двигается медленно, но ты не верь. Может развить такую скорость, что никто не остановит.

— Я, кажется, такую убийцу видел, — неохотно признался я, — издалека, и раньше тоже видел, — вспомнил еще, — когда маленький был.

— Тогда ты понимаешь почему «хана».

— Понимаю, — пробормотал я, и руки мои мелко задрожали. Справился. Макар отвернулся, возясь в телеге с новой бочкой жира, сделал вид, что не заметил.

4.2

Полночи ехали в телеге, слушая ругань братьев вяземского кузнеца — кому же достанется кузня, столько же шли лесом — спор не умолкал. Думал, светать начнет, когда подойдем к логову, но большие деревья своими кронами скрадывали весь свет от одного факела, и луна, вылезая из-за туч, прибавляла страха, зловеще освещая отряд.

Фрол осветил мрачный вход пещеры, отшатнулся, прячась за мшистый камень, и передал факел Макару. Суровый рыбак, чьи мужественные черты годами выбивал морской северный ветер, небрежно посветил в темноту, сплевывая втравившуюся в организм соль, покривился, не видя ничего, что за гранью освещенного пятака, и передал факел Евросию. Тот смотреть никуда не стал, нетерпеливо переступил с ноги на ногу, сунул факел в руки деревенского кузнеца. Конечно же, мастер отдал факел старшему сыну, а тот младшему, который в свою очередь передал подмастерью, а тот другу. Процедура смена владельца факела побила все мыслимые рекорды скорости. Никому не нужен огонь. Все прекрасно видели в темноте и уверенно ориентировались как в пещере, так и в ночном лесу.

Каждый захотел вжаться в тень и стать незаметным.

Так факел оказался у меня. Я вздохнул, покрутил палку с чадящей паклей в руках и хотел было дальше передать его по кругу, но замер, приседая, под настороженным взглядом Фрола. Точно, ведь с него все и началось. Больше передавать некому. Хотя… Я посмотрел на деревенского губошлепа, который последним передал факел мне, и хотел вернуть, но парень испуганно затряс головой и вжался в товарищей.

Я снова тяжело вздохнул.

— Будешь идти за мной, — сказал мне Фрол, перехватывая поудобнее молот и делая первый шаг к входу. — Тронулись! Вперед.

— Стойте, — сказал я, — а план?

Фрол обернулся. Молот глухо ударился об утоптанную почву. Здоровяк зло нахмурился, говоря очевидное:

— Ты будешь освещать!

— Это понятно, — проблеял я, делая шаг назад, давясь воздухом от внезапного страха, — а остальные?

Кузнец раздосадовано, повертел молот, делая небольшую ямку в каменной земле, и разворачиваясь к мужикам, спросил:

— Нам что? Нужен план?

— Конечно, — отозвался Макар. Говорил же, он мне сразу показался самым разумным.

— Да. Не помешало бы, — согласился мастер из группы поддержки. — Толком ничего не решили.

— Тогда так, — набычился Фрол, принимая ответственность на себя, — слышал я, как герои справляются с минотаврами!

— И как? — оживились простые парни из деревни.

— Бьют по ногам тяжелым ударником, а когда минотавр падает, начинают его резать! — Фрол свирепо оскалился довольный своей краткостью и снова взял молот в обе руки. Тряхнул оружием, приглашая всех наконец-то пойти в логово минотавров и начать резать быков. Застоялись! Но только, кажется, кровь бурлила у одного молодца. Остальные не торопились.

— А как они со страхом справляются? — спросил подмастерье, что пришел на площадь в фартуке. Парень повел серпами, и они издали жалобный скрип. Видимо, хотел искры выбить, но ничего не получилось. Минотавров боялось даже железо. Люди сжались, прибитые страхом. Лунный свет отбелил посеревшие лица. Мне показалось, что я среди мертвых людей стою. Вонь от жира чуть не вывернула наизнанку. С трудом справился с позывом.

— Чего? — не понял Фрол. Тяжелый вопрос отпечатался на лбу, ломая кожу в волнистые морщины.

— Ну, — замялся парень, — перед тем, как ударить минотавра по ногам, как они со страхом справляются? Надо же не убежать.

— Да! — подхватил вяземский кузнец. — Хороший вопрос: как не убежать?

— Папа! Вопрос был о страхе!

— Цыц! — прикрикнул Фрол на сельчан, обвел всех строгим взглядом. — По ногам буду бить я. У меня страха нет. Малец, — кивок на меня, — светить. Вы резать. Страх к вам потом придет. Все.

— Это и есть план? — на всякий случай уточнил я, когда мы сделали первый шаг к входу. Потянуло запахом сырости, тухлятины и застарелой кровью. Все остановились. Фрол снова обернулся, морщась от досады. Кажется, я сбивал темп и настрой.

— Да! Это весь план? — оживился Евросий. — А если прыгнет на свет? Они любят прыгать. Как двинет копытами, так сразу и хана: ребра у человека, как веточки, с сухим треском ломаются. Видел. Слышал.

— Евросий! — укоризненно сказал Фрол товарищу. — Ты-то чего? Зачем мальца пугаешь?

Тощий рыбак коротко посмотрел в мою сторону, оценивая, подтянул холщовые штаны и пренебрежительно махнул рукой, мол, и так все понятно, этот из логова обратно не выйдет — можно сразу списать в расход.

— Я не испугался, — признался я. — Я не понял ничего.

— Ты же с факелом будешь идти, — толкнул меня локтем деревенский паренек, шепотом разъясняя. — На тебя и прыгнет.

— Подержи, — озабоченно произнес я, протягивая факел. Парень машинально взял палку с огнем, глядя, как я наклоняюсь к ноге, спросил:

— Что там у тебя? Никак на гадюку наступил?

— Ага. Наступил, — сказал я и вдруг резко прыгнул в бок, скрываясь в темноте.

— Чего это он? — озабоченно спросил парень, вертя в руках факел. Пламя высвечивало блестящие от жира тревожные лица. — Чего он, а?

— Малец, не балуй! — грозно прикрикнул Фрол в темноту и для пущей убедительности, помахал молотом. Подействовало.

— Не буду, — ответил я, насупившись и выходя из кустов. Забрал у растерянного парня факел.

— Приспичило что ли? — догадался он.

— Приспичило, — не стал я его расстраивать.

— Пошли уже! — почти выкрикнул Фрол, потрясая оружием.

— Сейчас мы им зададим! — поддакнул Еврасий, пританцовывая в нетерпение. — Пора деток освобождать.

— Стойте, — громким шепотом призвал Макар, и увлажненные глаза его блеснули в свете колыхнувшегося факела. Суровый рыбак вытянул руку вперед.

— Чего еще? — озлобился не на шутку Фрол, но я-то видел, куда указывает перст. Из входа пещеры на нас пялился пригнувшийся для броска минотавр: вздутые мышцы на плече задеревенели сплетенными корневищами, а скрюченные огромные пальцы мелко подрагивали, готовые рвать и уничтожать добычу. Находился бык в стадии краткого момента гипноза — большие глаза его подслеповато щурились и смотрели на точку огня. Был он сравнительно молод, с поломанными в схватках рогами, и казался от этого не менее опасным, чем взрослая особь.

Фрол моментально среагировал, развернулся по оси и с силой ударил молотом в голову быка. Оружие отскочило от черепа, срикошетив от кости, и кузнец грязно выругался, поймав отдачу от удара — железо запело под вибрацией.

Бык обиженно заревел, скаля клыки, и нет, чтоб кинуться на Фрола, на обидчика своего, бросился прямя на горящий факел, зажатый в моем кулаке.

— Что ж ты по голове бил?! — возмущенно закричал Евросий на великана, отскакивая в сторону с траектории прыжка, — надо было по ноге! Смотри, как я! — оружие со свистом рассекло воздух. Его легкий замах серпом ни к чему не привел — мимо. — Вот гадина. Быстрый.

В самый последний момент, когда уже вся короткая жизнь пацана Егорки пронеслась у меня перед глазами, Макар толкнул меня в сторону и, хекнув, всадил серп в мохнатую спину зверя, как раз в рыжую лопатку. Минотавр свирепо заревел, выгнулся и мотнул головой — деревенский парень, не успевший среагировать, поймав удар чудовищной силы, отлетел в противоположные от меня кусты. Я-то из своих зарослей встал, а он так и не поднялся. Заброшенный факел остался лежать в кустарнике, языки пламени неуверенно лизали сухие стволы и ветки, пробуя на вкус.

Я пригнулся, оценивая обстановку, когда услышал крик:

— Вали! — свирепо закричал Фрол, замахиваясь молотом, и, кидаясь в атаку.

— Валим! — поддержал его сын кузнеца, поняв команду по-своему. — Врассыпную.

Я пригнулся еще ниже, видя их отступление, покрепче сжимая рукоятки серпов. Сзади заполыхал кустарник, затрещали ветки, пуская красные искры. Ночное небо лизнули первые языки пламени. Минотавр обернулся, пыхнул бешеной пеной, стряхивая хлопья в лопухи, и заревел, оглушая округу. Подлетевший к нему Фрол, постарался перекричать быка и стукнуть его в коленную чашечку. Минотавр не дотянул ноту, резко обрывая свою песню, ловко перехватил молот, не дав оружию долететь до себя, и практически без усилий вырвал колотун из рук кузнеца. Наклонил большую рогатую голову, разглядывая человека. Оскалил клыки, хмыкая. Фрол отступил на шаг назад. Целая гамма чувств отразилась на его лице. Время вновь замерло, превращая секунды в долгие минуты. Люди вокруг медленно задвигались. Макар сделал первый шаг к минотавру, атакуя с боку. Деревенский парень дернулся и полностью растворился в темноте, покидая поле боя. Сбоку искра полетела к кровавым звездам — я поднял голову, провожая ее в дальний путь. Отвлекся. Мимо Фрола скользнул к минотавру Еврасий. Был он намного быстрее своих товарищей. Бешеные глаза широко раскрыты. Бык взмахнул молотом, желая сбить кеглю-человека, но тот ловко увернулся, падая на колени, проскочил между ног, поднимая в последний момент серпы вверх, и, с силой всаживая их в живот человекобыка, потянул за собой.

Ход времени возобновился.

Минотавр натужно ревел, выпустив молот из рук, собирал свои пышущие потроха, стараясь засунуть кишки обратно в распоротый живот. Еврасий, оказавшись за спиной зверя, сделал кувырок, откатываясь в темноту, растворяясь во мраке. Подлетевший Макар, схватив серп в две руки, нанес первый удар минотавру в область шеи. Бык пошатнулся и слабо отмахнулся от человека. Больше он не ревел. Хрипло сипел, давясь кровью. Макар рубил монолитную шею, не останавливаясь, не обращая внимания на бьющую фонтаном кровь.

Минотавр сильно наклонил почти отрубленную голову, пытаясь посмотреть на своего убийцу в последний раз. С морды его медленно сползала торжественность и величие, заменяясь растерянностью и испугом. Бык промычал в последний раз жалобно и протяжно, и упал плашмя назад.

На поляне перед входом в логово воцарилась непривычная тишина.

За спиной треснула пожираемая огнем сухая ветка кустарника, и я вздрогнул.

4.3

Фрол подошел к поверженному минотавру и попытался поднять с земли молот. Длинная ручка с витиеватыми надписями по всему древку выскальзывала из дрожащих пальцев с грязными обломанными ногтями, падая в примятую траву. Подошедший Макар похлопал успокаивающе по плечу великана, становясь рядом. Пнул тушу убитого монстра. Поглядел на попытки друга и сам наклонился, поднимая молот. Не глядя, протянул оружие другу. Великан благодарно кивнул, не сводя взгляда с поверженного врага. Сглотнул, пытаясь смягчить сухое горло.

Из темноты, на освещенную от легкого пожара поляну, распираемый от гордости торжественно вышел Еврасий. Высоко подняв голову, остановился рядом, потрепал мою макушку и неторопливо тронулся к поверженному минотавру. Я смотрел на его жилистую спину, и теперь мне он не казался тощим. Ведь у настоящего героя не могли выпирать ребра и одно плечо быть выше другого.

— Вы что? Минотавра завалили? — не поверил вяземский кузнец. Он так и стоял на том же самом месте и, кажется, не верил в происходящее, хлопая осоловевшими круглыми глазами.

Фрол, перестав дрожать, переглянулся с Макаром. Вчерашние рыбаки неуверенно улыбнулись друг другу. Говорить великан еще не мог, снова мелко дрожа.

— Ага, — отозвался последний. — Завалили.

Увидев приближающего Еврасия, друзья, склонив головы в уважительном поклоне, отошли к вяземским сельчанам. Герой остался один на один с тушей. Прищурился, оценивая. Покачал головой. Присел, рассматривая копыта. Потрогал одно, отполированное и омертвевшее.

— Я ведь до конца вам не верил. Думал, доедем до пещеры, а потом домой вернемся. А вы коня отпустили и минотавра завалили, — отрешенно полушепотом говорил вяземский кузнец. — Как же так, а? Может, ты знаешь, Игнат?

Игнат не знал. Он тоже не мог поверить, что простые рыбаки завалили минотавра, который, быть может, вчера поджигал их деревню и плясал на обглоданных человеческих костях.

Еврасий чинно поднялся по минотавру, как по лестнице. Остановился на мохнатой груди. Пораскачивался с пятки на носок, замер, внимательно посмотрев на товарищей. По-прежнему не замечая остальных.

— Так ведь никто и не верил, что завалим, — сказал он, больше обращаясь к Фролу, к сопернику своему из детства, — а мы раз и завалили! Мы — молодцы!

— Да, что там, Еврасий! — Фрол махнул рукой. — Твоя победа. Ты завалил. Быть тебе старостой. Жаль, что деревню спалили, и людей в ней нет, — рыбак горестно махнул рукой, отворачиваясь, чтоб вытереть слезу.

— Деревню отстроим, — поморщился Макар. — Людей возродим, но ты, Еврасий, не преувеличивай свою значимость.

— Да что ты говоришь? — изумился Фрол, смотря на друга, как на идиота последнего. Потом неожиданно посмотрел на меня, вспомнив что-то, а я потупился — сам виноват, приставал ко всем с расспросами о короле.

— В смысле «не преувеличивай»? — недобро спросил Еврасий, пристально глядя на Макара. Обиделся что ли? Непонятно.

— Ну какой это минотавр? Ты хоть себе не ври. Так, телок. Ему же меньше года. Что ты, быка не видел? Я бы настоящему воину в жизни бы шею не перерубил!

Еврасий посмотрел на почти отрубленную голову и нехотя признал:

— Прав ты, — мужичок зевнул равнодушно. — Молодой бычок. Рога где-то сбил. Поломанные, и новые не отросли. Не заматерел и уже не успеет. Обидно мне: даже рога на память не взять, а хотелось бы один такой иметь, как у мальца.

Фрол, видя, что значимость победы катится в сторону хвоста моего ошеломленного волчонка, снова воскликнул:

— Малец! Ты хотел короля увидеть? Так вот он! — Кузнец ткнул пальцем, указывая на Еврасия.

— Кто? Я? — не поверил тот, приседая от неожиданности.

— Главное, начать убивать минотавров! — продолжил Фрол. — Какая разница, теленок или бык? Еврасий не испугался! Он бросился в атаку, потому что перед ним был минотавр. Еврасий — король!

— Ну, если вы настаиваете, — рыбак скрестил руки с серпами на груди и гордо вскинул голову, призывая свидетелями миллиарды звезд. Подтверждая величественность момента, далекие планеты замигали белыми точками, — то я стану вашим королем. Впрочем, от должности рыбацкого старосты тоже не откажусь — она на данный момент важнее.

Я смотрел на этот освещенный профиль и не видел в заостренных крысиных чертах хоть что-нибудь похожее на благородного короля. Да Макар, залитый жиром и кровью, на него и то больше походил: и благородный, и разумный, и выше. Такой мог бы справиться и с государством, и со стотысячной армией, поработить соседей и всегда пользоваться правом первой ночи. Я нерешительно улыбнулся.

— Самый настоящий король! — восхищенно выкрикнул Фрол и потряс кулаком, грозя небу. Макар неожиданно согнулся, а когда выпрямился, то громко засмеялся, не в силах совладать собой. Оказывается, он был щербатым и не таким уж благородным на вид, когда веселился от души. Зажав серп под мышкой, рыбак стал бить в ладоши, оценив шутку. Я сильнее заулыбался. Еврасий чуть скосил глаза, величественно посмотрел на рыбаков и тоже расцвел в улыбке, не выдерживая смешной момент. Вторым засмеялся в полный голос Фрол, глухо стуча молотом об землю. Великан кидал вызов ночному небу, Богам со звезд, и, кажется, хотел их всех съесть — я никогда не видел такой огромной глотки. Я смеялся, вытирая слезы. Вяземские мужики тоже надрывались и аплодировали новоиспеченному королю. Забавная шутка! Я так смеялся, что не мог удержать серп в руке, и, наклонившись, вдруг увидел под большим лопухом своего волчонка. Щенок стоял взъерошенный, писался от страха, поджав хвост, и глухо рыча, смотрел на вход пещеры. Я медленно проследил направление и замер скрюченным телом. В следующую секунду легкий порыв шевельнул волосы, раздался хруст и глухой удар — Еврасий исчез с тела поверженного монстра, и на поляне появился выпрыгнувший из логова боевой бык.

Склонив огромную голову с мощными рогами, он недолго разглядывал убитого теленка, а потом, тряхнув тяжелым щербатым топором, прогоняя печаль и скорбь, посмотрел на каждого присутствующего на поляне человека.

Смех захлебнулся. Минотавр глухо заворчал и стал медленно приседать для нового прыжка.

4.4

Кустарник за моей спиной полыхнул пламенем, обдавая жаром, и я вышел из оцепенения. Минотавр, привлеченный треском тлеющих веток в возникшей тишине, живо повернул мохнатую голову на звук, задвигал ушами и свирепо фыркнул, не увидев достойного противника. На такого и удар топора жалко, потом раздавит. Бык уже отворачивался, когда я не понимая, что делаю, тронул кожаную перевязь и решительно потянул из-за спины рог. По коже зверя прошла рябь, а глаза стали темнее, наливаясь кровью. Я привлек внимание быка. Теперь он цепко смотрел за каждым моим движением, стараясь ничего не пропустить, и из больших ноздрей его с шумом вырывался воздух.

Трогая витую кость, скользя жирными пальцами по глянцевой поверхности, я, не сводя взгляда с бешеного воина, поднес рог к губам и медленно дунул. До последнего момента каждый из нас не верил, что такое может произойти.

Множество звуков слились в зловещую симфонию и пробежали по поляне, пригибая траву, шевеля листья на деревьях и вызывая невольный трепет у всего живого. Мрак загустел. Минотавр, готовый к прыжку, замер. Мимика его стала каменеть, застывать, превращаясь в маску. Жесткие волосы на голове медленно поднимались, топорщась в разные стороны ежовыми колючками. Щенок, перестав вертеться под ногами, замер, в страхе прижимая уши и оскаливаясь. Я выдохнул, отстраняя от вмиг пересохших губ рог. Коротко вздохнул, набирая в грудь новую порцию кислорода, и уже задудел не останавливаясь, играя свою последнюю мелодию в жизни.

С каждым звуком музыка боя становилась страшнее и злее. Минотавр, вздрогнув, зафыркал и неожиданно попятился назад, и мое сердце, ликуя и наполняясь неудержимой радостью, неудержимо застучало, готовое выпрыгнуть из груди.

— Вали, — тихо сказал Фрол.

Думаю, его никто не расслышал. Я понял его слова по движению губ, обратив внимание из-за начавшейся атаки. Вряд ли Фрол обращался к кому-то еще кроме себя, но, может, он хотел подбодрить меня?

Минотавр рыкнул и легко ушел с линии атаки. Обескуражено махая головой, пропустил мимо себя человека, прикрываясь топором, а не нанося привычного удара в след и не разрубая кузнеца на две половинки.

Что-то изменилось в происходящем сражении и поведении окружающих. Неуловимо произошел перелом, когда люди, перестав представлять из себя беззащитное мясо, превратились в атакующих агрессоров. Конечно, то была неуклюжая попытка, больше напоминающая необдуманный порыв. Но два человека — трубящий в рог подросток и бывший кузнец сгоревшей деревни — заставили своими действиями отступить привыкшего убивать все живое минотавра. Попятиться назад, прикрыться топором — дрогнуть звериным духом и телом. Воин-бык возмущенно заревел, медленно поднял руку и показал пальцем на меня, давая понять, что запоминает и рог, и владельца, и неприятный для себя момент. Затем минотавр прыгнул в темноту, скрываясь из глаз. Фрол, выйдя из первой атаки, наконец сумел развернуться и снова ударить молотом. Поразил пустоту. Я перестал дудеть. Грудь тяжело вздымалась.

— Куда он делся? — спросил кузнец, оборачиваясь. — Ты видел?

Я отрицательно покачал головой, не в силах сказать слово. В голове шумело. Лицо онемело. Губы треснули, наполняя рот солоноватой кровью.

— Он ушел, — сказал Макар, опасливо приближаясь к нам и настороженно смотря по сторонам. — А может, и нет, — рыбак присел возле поверженного теленка, попытался перевернуть, но лишь приподнял и с трудом вытащил из спины убитого свой серп.

— Не погнулся? — озабоченно спросил подошедший вяземский мастер. Видно, что переживает за свою марку — руки трясутся, губы дрожат, рот закрыть не может.

— Нет, — отозвался Макар распрямляясь, и сокрушенно продолжил: — острие сломалось!

— Переточил, — отозвался Фрол, оценивая работу и скептически хмыкая, намекая, откуда у мастера руки растут.

— И вовсе не переточил! — обиделся вяземский кузнец, — в кость, видно, ударилось! Вот и сломалось! А то сразу: «переточил»!

— Ладно, — оборвал Макар начавших было спорить кузнецов. — Попробуем догнать? Попытаемся отыскать?

Фрол сплюнул в темноту.

— Сам нас найдет. Идем в логово, а то чую, ничего из нашей затеи не выйдет — не дойдем.

— Тогда я к Еврасию, — Макар кивнул головой. — Кажись, там он. Я скоро.

Фрол кашлянул, прочищая горло и соглашаясь:

— Мальца с собой возьми, пускай светит. Так, мастеровые и те, кто так думает! Давайте сходим к вашему парню. Что-то и не шевелится, бедняга.

— Может, уполз? — предложил старший сын.

— Куда? Домой? Не расходимся! Держимся вместе.

Я посмотрел на подошедшего рыбака. Тот все еще настороженно смотрел в сереющую темноту, ожидая подвоха. Не глядя на меня, Макар сказал:

— Ловко ты придумал с рогом. Сам додумался или подсказал кто?

— Сам, — буркнул я.

— Еще больше такой захотел. Что думаешь, ушел рогатый дьявол?

Прежде, чем ответить я посмотрел на волка — шерсть у щенка спала, но он продолжал скалиться. Может, по привычке. Злой же.

— Нет, — подумав, ответил я. — Зачем ему? Мы для него стадо.

— Вот и я думаю, что нет. Задумали что-то. Если умеют. Пошли.

— Волк! — скомандовал я. Щенок подпрыгнул от неожиданности. — Ищи Еврасия, — сам же продолжил: — Не сомневайся — умеют, и думать, и разговаривать.

— Врешь?! — не поверил Макар.

— К чему? — я покачал головой. — Сам слышал.

Я обошел остановившегося рыбака и поспешил за волком. Щенок четко знал, где находится Еврасий и уже мчался к месту.

— Быть такого не может, — ошеломленно пробормотал Макар, двинувшись следом. — Никто никогда не слышал.

— А я слышал, — отрезал я. — Ты вот мне лучше скажи. Откуда они взялись?

— В смысле?

— Ну вот я всегда их помню, — пояснил я. — А ты?

— И я. Минотавры всегда были. Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — ответил я, не оборачиваясь. — Мне показалось, что они пришли откуда-нибудь. Дядя мне ничего не рассказывал. Никакой легенды, сказки. Минотавры и минотавры. Есть и есть.

— Конечно, есть. Это как земля и воздух. Как пахать и дышать. Как море, которое всегда есть.

— Всегда?

— Всегда, — Макар уже шагал рядом.

— Странно.

— Это ты странный и собака твоя странная. Может, ты еще знаешь, почему минотавр бой не принял?

Я подумал и кивнул. Легко же.

— Это не собака — это волк. Я же в лесу жил. Приучили волчицу, принесла щенков — все просто. Минотавр, думаю, выжидает.

— Чего? — подначил меня Макар. Мой серьезный вид его забавлял.

— Того, когда мы в логово сунемся, чтобы следом пойти.

— Зачем ему такие сложности?

— Из-за матки. Мы к ней подойдем, тут он со спины и ударит. Закроет нам выход.

— Упрости, — хмыкнул Макар. — Это же просто бык.

— Боевой бык, — поправил я, — и это не сложности, — я остановился, потому что мы пришли. — Это чтобы мы не разбежались.

4.5

Волк взвизгнул, присел и нетерпеливо поднялся, посмотрев на меня. Вильнул слабо кольцом хвостика, желая привлечь внимание. Я разглядывал останки Еврасия, не в силах отвернуться. Рыбака я признал по четкому крысиному профилю, смотрящему в небо на затухающие звезды. Любовался в последний раз, наслаждался. Вот только романтик ли? Похожий больше на астронома или на жертву обряда, где сыграл в приношении главную роль. Голова мужчины лежала отдельно от тела, специально положенная на кочку, чтобы при осмотре заметили сразу. На лице несостоявшегося короля застыла маска удивления. Больше ничего не понял из увиденного — неестественно вывернутые конечности в луже густой крови, которая широким пятном растекалась во все стороны. В голове стучала мысль: «Да где же нога?». Не верилось, что минотавр наведался сюда раньше, чем мы, и поработал своим топором, как настоящий мясник. «Когда успел? А может, он и сейчас здесь? Прячется за теми деревьями? Или лежит в папоротнике? Выжидает удобное время для атаки?»

Макар тронул меня за плечо, и я от неожиданности вздрогнул, подпрыгнув.

— Пойдем, — сказал мужчина одними губами, не нарушая тишины. Я кивнул. Еврасия нашли — действительно здесь больше делать нечего. Попятились назад, стараясь не сильно шуметь. Волк стрелой скользнул между ног, едва колыхнув траву, и первым вернулся на поляну перед входом в логово. Сидел и ждал нас, остервенело шкрябая задней ногой ухо. Посмотрел, как ни в чем не бывало. Зевнул. Здесь и Фрол уже ждал с остальными, спросил:

— Нашли? — Макар кивнул, отводя в сторону глава. Кузнец понял и продолжил.

— Мы тоже.

Так как вяземского парня среди них я не увидел, то понял и об его незавидной участи. Хорошее начало: порог в логово не переступили, а двоих уже потеряли, что дальше будет, когда нас запрут в каменном мешке с двух сторон? Фрола такое обстоятельство мало беспокоило, поэтому мы вошли в пещеру. А я, конечно, двигаясь за здоровяком с молотом, светил, выполняя важное поручение. Ватные ноги с трудом передвигались, живя отдельной жизнью. «Вот странно, — думал я, — минотавра не испугался, а Еврасия — да». Через десяток шагов я понял, что так и должно было быть по задумке. Ведь, по сути, самый сильный страх живет в воображении. Чего пугаться исполинского зверя? Вот он. Или вали или беги. Вариантов мало. Выбор не велик. По сути, и времени толком для раздумий не дано, как поступишь, так и будет. Другое дело в игре воображения. Виденное долго не отпустит, терзая, фантазия дорисует то, чего нет, и все, ты не боец.

Но я-то боец! Я-то знал.

Мальчонка только подводил: дрожал иногда сильно, заикался, ноги периодически становились ватными, и кулачки маленькие. Скорей бы вырос! А то сил нет с такими кулачками жить. Хотя если матка окажется королем, то мое приключение может закончиться, и мальчонка вряд ли вырастет.

«Может ли матка оказаться королем?» — подумал я и глупо улыбнулся, вспоминая молодого парня с золотым обручем на голове, виденного давно, в прошлой жизни, у какого-то стража. Воспоминание было очень ярким. Затряс головой: «Нет. Вряд ли. Минотавр же, а тот король — человек». Фрол замер, и я уперся в его спину. Макар, шедший справа от меня, тоже недобро скалился, глядя на меня, и я понял, что задал свой вопрос вслух.

— Матка — король, — покачал головой Фрол, оборачиваясь, — малец, у тебя с головой все в порядке?

— От такого ужаса у кого хочешь, голова поедет, — авторитетно заявил вяземский мастер, и сынки прижались к нему поплотнее.

— Не спасет, — зловеще пробормотал я, глядя на них, и покраснел, вроде бы подумал только, а опять вслух сказал.

— Малец дело говорит! Будьте бдительнее. Смотрите в оба.

Фрол мог бы и не говорить ничего, и не предупреждать, просто не хотел заостряться на том, что в отряде есть сумасшедший. Я сразу почувствовал перемену отношения к себе.

— Ты свети лучше, — мягким голосом подбодрил меня сельский мастер, кладя тяжелую руку на плечо. — Горемычный. Небось, мамку утащили? Так мы спасем ее, вот посмотришь. Не плачь.

— Нет, никто ее не утащил, — покачал головой я, — и я не плачу.

— Тогда девку полонили? — предположил, продолжая, вяземский мужик. Сынки его пренебрежительно захмыкали. Действительно, из-за девки в такой каменный мешок соваться не стоило бы, но любовь — штука непонятная и ведет к непредсказуемым действиям.

— Нет, — отрезал я, и, слыша их кряхтение, продолжил, — сам напросился.

Сочувственных вопросов больше не последовало. Я прислушался к мальцу, тот из-за батяни бы сунулся, из-за свистульки, но никто такое даже не предположил.

Меня оставили в покое. Ну и ладно. Точно к лучшему.

Странно, каменная кладка под ногами казалась на удивление знакомой, будто уже шагал по такой. Спотыкался. Ощущал неровности плотно сбитых между собой валунов. Я даже посветил себе под ноги, но ничего, кроме обглоданных старых костей, из которых старательно высосали мозг, не увидел. Фрол шикнул, и я снова поспешил засветить вперед. Дорога шла вниз. По такой трудно подниматься вверх, слишком отвесна лестница, а спускаться хорошо — только успевай переставлять ноги. Впереди замаячил черный ход.

— Приготовиться, — прошептал Фрол.

— Там зал будет и каменный стол, — прошептал я против своей воли. Ну кто за язык тянул? Хорошо, никто не поверил и не остановился для расспросов. Я оглянулся назад. Через вход в логово отчетливо просматривалось сереющее небо. Сквозь пелену дымки ярко мигала одинокая звезда. Далекая и неизвестная, она манила к себе и напоминала о своем существование всем тем, кто находился в пещере.

Я налетел на спину остановившегося Фрола и больно ударился головой. Потер лоб — будет шишка. Макар толкнул меня локтем, спрашивая:

— Откуда про стол знал?

Я пожал плечом. Поднял факел над головой. Неровный свет от пакли озарил мрачный зал и камень, грубо обтесанный под стол. Весь кровью залит. Густеть начала.

— Жертвенник, — прошептали за спиной. — В самое пекло сунулись.

— Самое время уйти, — поддакнули тут же, развивая мысль.

— Не за этим пришли, — грубо оборвал Фрол. Мы шагнули вперед, и факел высветил два мрачных входа. Волчонок тревожно принюхался.

— Куда теперь? — спросил меня Макар и пояснил: — Ты же все знаешь.

Я осветил его лицо и коротко серьезно ответил:

— Не все.

Посмотрел на Волка. Звериная тревога передалась и мне — спазмами свело живот.

— Там они. Зверь зверя чует.

Фрол моей интуиции не поверил. Волку он тем более не доверял. Сунулись в правый проход, а он узким тупиковым коридором оказался. Когда назад выходили, я одного хотел — лишь бы минотавры сейчас атаковать не решились. Пропадем же. Впечатают в стены. Хоть бы дали полминуточки чтоб выйти, а там будь что будет. Панический страх узкого мешка всем передался. Со всегда спокойного Макара пот катился крупными каплями. Рыбак фыркал, тряс головой, смахивая с волос лишнюю влагу, и больно пинал коленками в спину, сам того не замечая. Выбрались. Вернулись в зал с жертвенным камнем и заулыбались, дышать сразу захотелось полной грудью. Жаль, нечем. Улыбки быстро погасли. Долго радоваться Фрол не позволил. Пошли, набирая темп. Я почти бежал все время, не в силах подстроиться под других.

— Дунь, — попросил Макар, свирепо зыркнув глазами, — дунь, как ты можешь!

Я с секунду колебался, думая о сохранение тихого передвижения, потом сообразил, что от нашего топота и запаха насторожились, встревожились и приняли меры все кто угодно, и кивнул головой, засовывая за спину за пояс серп. Рев рога подхватили рыбаки, а потом к ним присоединились крики о помощи: плач детей и стенания женщин. Фрол моментально вырвался вперед и резко сбился с темпа, дожидаясь остальных, когда в ответ заревел минотавр. В ушах зазвенело. Каменная кладка задрожала, с потолка посыпались крошка с пылью. На нас неслось чудовище.

— Отступаем! — фальцетом крикнули за спиной.

— Стойте! — крикнул Фрол, замирая, и все остановились, тяжело дыша. Я опустил рог. Вытащил из-за спины серп. Сердце бешено колотилось, не в силах успокоиться. Ноги подкашивались от усталости. Кузнец тревожно смотрел во мрак. Пол под ногами сотрясался под мощными скачками. Мужчина кивнул. Обернулся. Посмотрел на факел в моей руке и улыбнулся.

— Пора, — сказал он Макару. К пламени приставили фитили. Оказывается, у каждого был бурдюк с жидкостью.

— Это и есть план, — прошептал кузнец мне и подмигнул. Показалась голова минотавра. Рога вперед. Нацелены пики на нас и занимают все пространство вокруг. Копыта и руки быстро мелькают, сокращая дистанцию.

«План?! — хотел закричать я. — План?! А если бы факел потух? Если бы я его потерял? Если бы выкинул по дороге?».

Фрол и Макар широко размахнулись и кинули бурдюки на приближающегося зверя. Кто из рыбаков попал в голову, а кто перекинул — понять не смог. Минотавр споткнулся. Затряс головой, раздуваемые порывами ветра подтеки огненной смеси занялись, и колечки шерсти на перекошенной морде зачадили. Зверь оскалился огромными клыками, сотрясая воздух вокруг диким ревом. Пошел на нас, постепенно набирая скорость. Скользнул рогом по стене, выбивая сноп искр. Противный звук заставил скукожиться.

— Факел! — закричал Фрол, протягивая ко мне руку. Я подчинился. Хотя губы шептали:

— Мы же в жиру! Мы же сами сгорим. Все погибнут в пламени.

— Да! — закричал Фрол, дико вращая глазами и неожиданно расхохотавшись, кинул факел навстречу бегущему минотавру. Новый сноп искр огненным цветком расцвел на звериной морде. Самка-воин дернулась на миг, приподнимаясь, и в коридоре сразу стало тесно. К нам потянулись скрюченные пальцы. Кривые когти рассекли рядом с лицом воздух. Я машинально присел, несколько позже, чем требовалось.

— Вали! — снова прокричал Фрол, коротко замахиваясь и нанося удар за ударом в ноги. Минотавр пошатнулся. Я попятился и не смог устоять на ногах, падая в темноту, прикладываясь головой к камню, до искр из глаз. Все сразу смешалось: чужие руки, ноги. Замельтешило. Мне захотелось вздохнуть, но воздух стал кислым, плотным и ядреным. Из глаз покатились слезы отчаяния. Сверху ударила огненная струя, и, обжигая, потекла по телу. «Я горю. Горю!» — вопила каждая клеточка внутри меня. Стало страшно. Огромное копыто снова в дюйме прошло от лица, но разглядеть его толком не получилось. Не хватало света. Новый поток горячей жидкости брызнул по спине, и я не увидел огня. Поднял лицо, кожу сразу оросила звериная кровь. Больше никто не кричал. Все сопели, давили в себе хрип, предпочитая умирать молча. Натиск людей не ослабевал. Я снова увидел перед собой копыто, дернулся, чтобы не быть раздавленным и стукнул серпом по мясистой голени, больше похожей на бревно. Таким оно оказалось и на прочность — лезвия отлетело, рукоять чудом получилось удержать в слабой ладони. Человек со смятым, раздробленным лицом упал рядом со мной, и я, не выдержав, начал, забивая острия серпов в звериную ногу, подниматься. Минотавр мое действие сразу оценил. Перебитая рука со сломанными пальцами граблей прошлась над головой и больше не вернулась, отвлекаясь на более серьезную опасность.

Я точно знал про бедренную артерию на ноге. Если ее перерубить, то любого можно вывести из строя навсегда. Оставалось найти. Как обычно, теория расходилась с практикой — анатомию минотавров я не знал.

Удар за ударом я, не останавливаясь, вонзал серпы в мохнатое бревно, до тех пор, пока звериное бедро не свела судорога. Минотавр стал заваливаться на бок. Кувалда Фрола ударилась рядом, и я машинально отшатнулся, выпуская из рук серпы. Зверь упал ничком, и рог его вонзился в камень стены, кроша на мелкие осколки. Удар, видно, предназначался для меня. Минотавр мотнул головой, прижимая меня к стене, и медленно пополз назад. Я, зажатый со всех сторон тушей, тлеющей шерстью, отполированным рогом, попытался выскользнуть, но замер, понимая тщетность своих усилий. Силы быстро утекали.

Хорошо, что не у меня одного. Смертельно раненный минотавр снова разглядывал меня одним глазом. Долго. С ненавистью. Дикая тварь тихо рявкнула, понимая только ей доступный смысл, и окровавленные клыки попытались сомкнуться на моем теле. Самка и этого сделать не смогла — я находился в мертвой зоне. Тогда она решила раздавить меня о камень и стереть в фарш. Я вздрогнул, когда тяжелый бок вдавил меня в кладку, дернулся, пытаясь вздохнуть, и растянул сбитые в кровь губы в улыбке, не сводя взгляда со сверлящего бешеного глаза.

4.6

Фрол громко ухал, нанося удар за ударом тяжелым молотом. Сейчас он ковал песню смерти и был поглощен процессом. Иногда я видел его сосредоточенное лицо, но, может, это мелькал Макар? Похожие друг на друга — перепачканные в крови своей и матки минотавров, — мы были просто людьми без лиц и представляли человечество против хищного зла.

Серпы свистели, рассекая воздух, и с противным чмоканьем входя в большое звериное тело.

Мы же продолжали пятиться назад, не переставая играть в старую игру «кто кого переглядит». Глаз врага готов был лопнуть от переполнявшей его вселенской ненависти, но и без потока его ярости воля моя, сломленная и раздавленная, в ужасе парализовала мальчишеское тело. Теснота коридора не давала места для маневра, и я надеялся, что минотавр умрет раньше меня. Упадет, подогнув ноги в коленях, погребет меня под своей тушей, испустив на прощанье пронзительный тоскливый вопль. Меня же, конечно, потом найдут. Спасут и откачают.

Однако коридор внезапно кончился, и самка, как оказалось, только этого и ждала. Закрутилась вьюном, махая раздробленными лапами, забила копытами. Фрол с уцелевшими остался в коридоре. Он спешил, волоча за собой молот, и гулкий скрежет металла о камень раздавался какое-то время одновременно с тревожными голосами, а потом пропал. Я ухватился слабеющими пальцами за тлеющую гриву свирепого воина, поджимая ноги. Минотавр продолжал бешено крутиться и оглушительно реветь.

Мир вокруг вращался смазанными светлыми точками, неизвестными лицами и выхваченными из темноты непонятными предметами. Кольца шерсти вспыхнули пламенем, сжигая моментально ресницы, брови и волосы на голове, а потом оказалось, что руки мои сжимают огонь и я закричал, перекрикивая зверя, отпуская гриву. Раскрученное тело, снарядом полетело в невидимую стену и, не найдя каменной кладки, стало падать вниз. В ушах засвистело. Холод нерешительно лизнул спину, а затем ледяным панцирем уверенно сковал тело и взял под контроль конечности. Я смотрел на затухающее пламя своих рук, с ужасом видя, как теперь их пожирает темнота, отвоевывая сантиметр за сантиметром у света.

Привлеченный резким свистом, я поднял голову и увидел, как сверху на меня падает солнце. Постепенно оно увеличилось в размерах, превращаясь в объятую пламенем тушу минотавра. Я дернулся, сжался. Столкновение было неизбежным. Самка сумела меня достать в своей агонии. Снова я видел торжество в ее глазах и поломанные, оскаленные в предсмертной ухмылке клыки. Горящая морда пролетела в метре от меня. Удивленно завопила, огненное тело дрыгнуло ногой, копыто просвистело рядом, я от сильного порыва отлетел в сторону, а потом и вовсе ударился о камень и потерял сознание.

Вдох. Темнота. Провал.

Вдох. Темнота. Где я? Сердце застучало в груди медленно и нерешительно. Я снова вдохнул. Грудь отозвалась болью. Я состоял из боли. Провал.

Вдох. Темнота. Под спиной каменная опора. Я лежу, но рука висит в провале в пустоте. Ее не видно. Подтягиваю к себе и кладу рядом с телом мальца. Досталось пареньку. Вишу над ним. Разглядываю. Совсем крохотное тело без мышц. Как он топор держал? Откуда в этих ручках сила? Рассматриваю обожженное лицо. Куда делись волосы? Оголенное по пояс хиленькое тельце в саже и копоти. Малец сильно обожжен и вряд ли выживет на этот раз. Где же я?

Вдох. Я стремительно возвращаюсь в тело и начинаю судорожно дышать. Грудь тяжело вздымается. Что сейчас было? Я парил над собой? Показалось? Точно. Показалось. Понимаю, что справа бездна, а я лежу и умираю на карнизе.

Боюсь пошевелиться. Не хочу больше падать в неизвестный колодец. Хватит с меня. Умру на карнизе. Чем не отличная смерть?

Тело ноет, взрывается от вспышки боли. В глазах звезды. Почему сразу не умер? Теперь мучиться придется. Хорошо — недолго. Поворачиваю голову влево и промаргиваюсь. Вижу вдали красное свечение. Неясное, слабое. В ритме нет музыки. Моргнет и надолго погаснет. Ждет моего вдоха. Что за свечение в темноте? Если колодец и я лежу на узком карнизе, откуда в предполагаемой стене неясный свет? Это точка в моем в воспаленном мозгу или аварийный призыв?

Странно. Не люблю неясности. Поворачиваюсь на бок — вечность проходит, тянется медом из ложки. Красный блик не исчезает. С ним хорошо. От него в этом ледяном холоде смерти тепло. Надо ползти. Надо узнать, что это. Надо согреться у красного света.

Глава 5

Глаза привыкают к темноте, и я вижу в стене узкую арку. Импульс света освещает грубую кладку камня, правильно обтесанную по овалу. Или нет. Это не кладка, это потрескавшийся гладкий камень. Творение явно не природное, но и не человеческое. Я бы так сделал, если б торопился: вырезал бы острыми ножницами в бумаге проход, мало заботясь о пропорциях. Останавливаюсь, прекращая ползти, нет сил, чтоб черными сожженными пальцами потрогать гладкие стенки прохода, и я только смотрю, не моргая, пока приступ боли не скручивает, и тогда я опускаю голову вниз, прижимаясь горячей кожей щеки к холодному камню. Секунду или вечность в пустой голове кроме звона тишины ничего нет. Потом слабо прорывается мысль: «Это кто же сделал проход в камне, вырезав в нем туннель с ровными стенками? Чем? Как?» Ответов нет. Камень мог потрескаться при высокой температуре, но следов копоти не видно. Не жгли тут костер.

Я трогаю изломанный рисунок трещины, провожу дрожащей рукой по гладкой от плавления поверхности камня и чувствую легкую вибрацию. Стена дрожит. Камень живет своей жизнью.

Знакомое чувство. Где? Где и когда я мог слышать подобное? Слишком много вопросов. Мне нужны ответы. Я ползу на свет, чувствуя, как на руке лопается обгоревшая кожа и струится сукровица. Красные блики играют, отражаясь на глянцевой стене. Поворот и я в маленьком помещении. Неровное мигание исходит от большого красного камня. Неземной белый металл корыта, в котором лежит диковинная инородная драгоценность, служит оправой. Монолит конструкции влит и впаян в полкомнаты. Непонятно, что ценнее — красный камень или белый металл. Не сразу я понимаю, что блики нервного сияния красного цвета на благородном белом цвете не отражаются. Оправа — монолит. Оправа — вечность. Такую не изменить. Я смотрю на камень и вижу сквозь прозрачные стенки жизнь. Пульсирующую, динамичную жизнь: сжимающие палочки почти черного цвета сворачиваются в кольца, распрямляются, стучатся в камень изнутри. Забавные. Милые. Добрые. Дружелюбные.

Не понимая, что делаю, тянусь рукой, трогая одну из граней камня. Ладонь намертво приклеивается к теплой поверхности. Я пугаюсь, ожидая жжения, но ничего не происходит. Первые секунды. Я успокаиваюсь, а потом вздрагиваю всем телом, когда черные сгустки начинают часто биться под рукой, пытаясь пробить красный камень и прикоснуться к моей раскрытой ладони. Такое же невозможно. Нет ни у кого подобной силы над камнем. Кажется, я кричу, видя, как светятся пальцы, как они обрастают новой кожей, взамен сожженной. Но Боже, как же я не рад чуду. Какая чудовищная боль сожаления: некоторые чудеса лучше оставлять для других.

Я прилагаю внутреннее усилие и с треском отрываю руку от камня. Черный червячок, проворно извиваясь, заползает в ладонь, на миг показывается под кожей и растворяется во мне. Мир в глазах тонет в красном море, и даже когда я проваливаюсь в забвение, мозг не прекращает функционировать, выдавая четкую картинку: построение пирамидки с палочками и кружками.

Палочка, палочка и кружок. Получается ступень к человечку.

Еще два кружка и три палочки, и ты больше не человек.

Если ты не человек, то тогда кто?

Кажется, я снова разговариваю вслух.

Открыл глаза. Красный камень в белой раме так же продолжает мирно подмигивать. Никакой жизни в нем нет. Показалось. Я отдохнул. Я полон сил. Я выспался. Я бодр. Странно, что лежу.

Я сажусь и рассматриваю руки. Кручу в разные стороны. Нет горелой кожи. Легкие шрамы, как напоминание о прошлом. Трогаю голову. Под пальцами мягкий ежик девственных волос новорожденного. Смешно. Я улыбаюсь. Оглядываюсь и только сейчас замечаю в стене напротив высокую дверь.

Меня влечет к ней. В один прыжок оказываюсь возле двери, начинаю гладить, искать ручку, чтобы войти, припадаю ухом к холодному металлу. Слушаю далекий монотонный шум. Мне хочется войти. Мне хочется вовнутрь. Мне хочется сломать дверь! Кажется, я в ярости и стучу кулаками, а до этого, плача, умолял.

Мне никто не открывает.

Меня не пускают. Я остаюсь за дверью.

И мне тяжело. Я чувствую, как вздрагивают плечи, как меня сотрясает плач без слез. Тоска. Меня не впустили. Предатели. Будьте вы прокляты. Я в последний раз стучу кулачком по белой двери и испуганно отшатываюсь — на неизвестном металле остается вмятина. Я смотрю на свой кулачок и улыбаюсь: крохотный, но неожиданно сильный.

Таким я ухожу, разглядывая свой кулачок и восторгаясь. Глаза мои видят темноту по-другому. Я разглядываю бездну, потом вижу крутые ступени, поднимающиеся вверх. На одну из них, на самую большую я упал когда-то. С тех пор прошла вечность. Надо подняться наверх и узнать, что произошло в мое отсутствие.

5.1

Последние метры подъема давались трудно. Ступеньки стали узкими и скользкими — камень отполировался от того, что по нему часто ходили. Я все чаще прижимался к холодной стене, но темпа не терял. Вместо очередного выступа рука неожиданно ухватилась за край колодца. Я подтянулся и проворно вылез, машинально разворачиваясь и садясь. Сердце учащенно билось, руки немного подрагивали в локтях, пальцы, живя самостоятельной жизнью, оглаживали острые грани камней, выложенных по периметру колодца. Ноги я свесил в бездну и беззаботно принялся ими покачивать.

Осмотрелся вокруг. Факелов стало больше. Пещеру осветили. Людей в ней прибавилось: из клеток выпустили женщин и деток. Большинство стояли ко мне спиной, открыв рот, слушали подмастерье вяземского кузнеца, не помнил имени его, только смешные губы. Рядом с губошлепом стояли Макар и Фрол. Серьезные рыбацкие мужики соответствовали мрачному моменту. Перепачканные кровью, они кивали, подтверждая слова рассказчика, и хмурили брови, стараясь не расплакаться. Фрол опирался на сломанную рукоятку молота, Макар гневно потряхивал серпом, а губошлеп продолжал:

— И тогда я увидел этот момент! — воскликнул деревенский олух, и все трагично примолкли. Фрол шумно вздохнул, закашлялся, подавившись воздухом. На него зашикали. Подмастерье укоризненно покачал головой, осуждая здоровяка.

— Извините, — хрипло сказал великан, сплевывая кровь. — Я случайно.

— Продолжай уже, — попросила женщина и утерла лицо передником.

— Мальчишка вскочил на спину минотавра, и они закружили по этому королевскому залу, — я недоверчиво обвел взглядом мрачную пещеру. Каменные сосульки свисали с потолка, деревянные клетки вдоль стен — жерди связаны кое-как и потемнели от времени, кости и гнилой хлам. Никакого трона на возвышении и случайно брошенной мантии. Ничего королевского. — Пламя медленно пожирало человека и зверя, и вскоре их танец превратился в огненный факел. Это было такое сильное пламя, что мы не могли подойти к ним близко. Минотавр и человек горели заживо, а потом мальчишка ударил пятками минотавра по бокам так, что тот вскинулся и заревел. Паренек поднял руку, закричал и они сиганули в этот колодец, — все как по команде обернулись и посмотрели в бездну. Я перестал болтать ногами и опасливо съежился, всматриваюсь в кромешную темень. Где-то там догорал минотавр — не видно.

— Да, — протянул Фрол, — а я в это время поднял голову, так как наконец-то сумел починить разбитый молот — насадил болванку на сломанную ручку, а все и закончилось, только и успел увидеть задницу самки, — кузнец вздохнул с сожалением. — Большая. Вот такая. — Рыбак развел руки в стороны. Выронил молот. Поднял, застенчиво бормоча. — Извините.

— То не бык был, а матерая самка, — неожиданно рявкнул Макар слушателям. Качался, как пьяный. Настоящий демон. Я чуть в колодец со страху не свалился. Ребенок на руках женщины заплакал. — Вы знать должны. Малец спас всех от жуткой смерти. Она мясо впрок заготавливала на будущее. Быки — они не такие. Не додумались бы. Те сразу жрут.

Теперь плакало несколько детей.

— Я ничего не видела, только сноп искр и рев сильный слышала, — призналась одна из женщин.

— Я вообще глаз не открывала, и уши затыкала ладонями, да только от такого рева не укроешься.

— Я видел, — важно сказал подмастерье. — Мальчишка погиб, как герой.

— И я, — не уверенно отозвался голос с одного края.

— Я тоже видела!

— Как настоящий герой, — прошептал Макар и тряхнул серпом. — Мы его никогда не забудем!

— А как его звали? — спросил звонкий женский голос.

— Мальца-то? — вздохнул Фрол и потупился, вспоминая.

— Егорка, — подсказал я со своего места. Я в эту историю тоже поверил, уж больно она мне понравилась. На легенду похожа, такую через историю пронести могут, если не забудут.

— Егорка, — прошептал Макар, подтверждая, и вдруг встрепенулся, спрашивая другим голосом. — Егорка?!

Через несколько секунд он уже был возле меня. Опустился рядом на колени, не решаясь обнять. Тревожно посмотрел в лицо.

— Я же видел, как ты горел, — прошептал рыбак, не веря чудо.

— И как? — спросил я, подмигивая опухшими веками без ресниц.

— Красиво, — прошептал Макар. Подошел Фрол. Великан молчал. Кивнули друг другу, как равные.

— Как же ты вылез оттуда?

Я решил промолчать про ступеньки и лишь пожал плечами.

— Повезло. Я ведь легкий.

— А рога не принес?

— Нет.

Фрол сплюнул в бездну, пробормотал:

— Такое не каждому человеку под силу. Сильно тебя уважаю, Егорка, — подумав, кузнец исправился, — Егор.

— Нам надо ждать нападения, последнего минотавра из логова, — сказал я. Заряд бодрости стал иссякать, и я медленно завалился на спину. Макар поддержал, не давая упасть в колодец.

Он и сказал:

— Ничего. Пускай приходит и приносит свои рога.

— Жду не дождусь! — пробормотал Фрол и тряхнул обломком молота.

5.2

Я кивнул, соглашаясь, лишь на секунду прикрывая глаза от усталости, а когда открыл их, над головой ползли кроны деревьев. Свет пробивался сквозь густые листья. Я встрепенулся, удивляясь дню.

— Лежи, — тут же сказал знакомый голос. Я повернулся и увидел полуголого Макара. Слегка обожжен. Легко перевязан почти чистыми тряпицами. Кровью попачкан изрядно, засыхать начала. Волосы торчат иглами. Глаза радостно поблескивают. Рыбак сжимал борт телеги. Рядом с ним также шли женщины и дети, и все толкали повозку. Большие колеса медленно вращались, противно поскрипывая.

— Минотавр? — осторожно спросил я, вспоминая быка-воина.

— Съел лошадь и не пришел.

Я кивнул головой. В принципе я знал, почему не пришел — кто-то же должен охранять красный камень. Сам бы остался: тяга имелась. Макару ничего объяснять не стал, но тот хмыкнул, увидев мой кивок. Не прост мужик. Далеко не прост. Другое дело Фрол, он шагал с противоположного борта, одной рукой толкая телегу, другой ведя девочку за руку. Здоровяк сказал:

— Квасу хочу — умираю. Душу бы продал за кружку холодного кваса.

— Побереги душу, — предложил Макар и кивнул в телегу. Тут я заметил, что лежу не один. — Мастер вяземский живуч. Она ему скальп почти весь сняла и ребра переломала, а он живой. Сыновьям его меньше повезло. Потом за ними придем.

Я кивнул. Почему-то и тут знал, что никто ни за кем не придет. Не станет дважды испытывать удачу.

Спросил:

— Куда мы?

— В деревню. Квасу хочу, — отозвался Фрол. — Да и деток отмыть надо. Опять же женщин пристроить. Мужа-то теперь почитай почти у каждой нет.

— А что их пристраивать? — лениво отозвался Макар. — Они уже пристроены. Отлежимся денек, а потом пойдем в деревню родную, возрождать.

— Я с вами, — быстро отозвался губошлеп. — Очень хочу возрождать вашу деревню.

— Айда. На всех хватит. Еще и останется, — согласился Макар. Я зашевелился. Сел. — Чего ты? — нахмурился рыбак, чувствуя неладное.

— Серп дашь? — спросил я, глядя на забитое в жердь оружие. Густая капля крови застыла на щербатом лезвии и выглядела переспевшей клюквой.

— Зачем он тебе? — нахмурился Макар еще больше.

— Так понятно, — хмыкнул со своего места Фрол. Он шагал безмятежно, радовался утреннему солнцу и тому, что жив остался. Улыбался женщине рядом с собой. Помахивая сцепленными руками, показывал девчушке порхающую по кусту пичужку. Кузнец жил моментом и выглядел крайне счастливым. Мы покосились на него. Здоровяк пожал голым плечом. Тоже рубашку не надел. Красуется торсом. Кулаки у него что надо. С моими не сравнить. Я тяжело вздохнул.

— Чего тебе «понятно»?

— Уйти он хочет. Пойдет короля своего искать. Или я не прав, Егор?

Мне нечего было возразить. Я бы, может, и хотел возрождать деревню, святое это дело — возрождать человечество, да только мал был, и дела недоделанные душили.

— И где твой король? — осторожно спросил Макар.

Я пожевал губы и просто ответил:

— На западе.

Глава 6

Только в телеге ехал, на деревья смотрел, с рыбаками разговаривал, и разом не стало ничего. Свет исчез. Темень вокруг. Я поморгал глазами. Что за сбой? Цветопередача не вернулась. В голове не появились мысли, объясняющей ситуацию, однако я чувствовал и другие изменения.

Резкие. Глобальные. Пугающие.

Я стоял перед дверью. Сквозь тонкие щели в грубо сколоченных досках пробивался робкий свет, достаточный для того, чтобы кратко осмотреть себя.

Конечно, прежде всего я сжал кулак.

По-другому реальность понять сложно.

Кулак стал больше! Сбитые костяшки неясным контуром бугров выделялись в полумраке и веяли смертельной угрозой. Я самодовольно улыбнулся. Попробовал сжать второй кулак. Не получилось. Что-то мешало. Я с непониманием рассматривал игрушку, сжатую пальцами: хрупкие палочки, перетянутые крепкими нитками. Я нахмурился, стараясь понять, зачем мне игрушка, я ведь вроде как заметно подрос, и тут услышал за дверью приглушенные голоса:

— Опаздывает, — недовольно произнес тот, кто привык всегда повелевать.

— Молодой, — поддакнуло старческое недовольство. Вот ведь противное дребезжание. Ни с кем не спутаешь вечно недовольного брюзгу. Наверняка сейчас слюни яда вытирает.

— Вот и надейся на такого! — ехидство не знало границ, такому человеку только поддакивать. Своего голоса никогда не имеет, а к чужому хороший довесок.

— Варвар!

— Дикий! Из леса! Под елкой мамка родила!

— А я вам что говорил?! Нашли на кого надеяться. Нашли союзника! — опять дедулин голос. — К старости надо прислушиваться. Мы плохого слова не скажем.

— Не скажем, — а это уже новый бас.

Я недовольно засопел, в груди заклокотало от ненависти. В голове появился красный туман. Потек со всех сторон. Ели в себя пришел. Мамку-то зачем трогать? Она святая. Малину любила! Кажется, я кого-то ненавидел всей душой.

— Дела, может, — предположил знакомый низкий бас, — или у молодицы задержался, слышал я, уж больно до них охоч.

Мужики заржали.

— Молодой!

— Зеленый.

— Неопытный!

Не помня себя, я с ноги открыл дверь, сделал вперед два шага и остановился в просторной комнате. Выскобленные добела доски скрипнули под ногами. Сзади закрылась дверь, лязгнув засовом. Я поморщился, внутри сжалось: да уж, парень, не быть тебе полковником — ну кто так входит на военные советы? Юноша молчал, не слушая голоса разума, продолжал самодовольно улыбаться, вспоминая свои убойные кулаки. Больше его ничего не волновало. Таким и застыл перед военными вождями. За длинным столом сидело около двадцати мужей. Пяток из рыцарей: в броне, в цветных красных и синих плащах с золотыми цепями. У каждого на груди болтается бляха с вензелями. Суровые и властные военачальники. Столько же по численности мужей преклонного возраста: один дедок в старинную кольчугу до пят вырядился, кольца вязки ее поражали сложным узором, другой был одет в серую хламиду, больше похожую на мешок с дырками для головы и рук. Малым числом сидели за столом и простолюдины — люди в кожаных доспехах. Все смотрели на меня, кто-то с вызовом и удивлением, кто-то пренебрежительно и насмешливо, а кто-то дружески. Последних мало.

Я хмыкнул, оскалившись, вспоминая изменения в организме, и с удовольствием снова посмотрел на свои кулаки при свете факелов. Только сейчас понял, что полуголый. Долговязое юношеское тело, побитое шрамами, перетягивают ремни: здесь и рог, и два больших серпа, и сумочки разные.

— Егор! — бородатой мужик поднялся из-за стола, открыл руки, как для объятия, но с места не тронулся. Хороший кинжал болтался у него на поясе. Ножны мне больно приглянулись. Такой и подарить можно, и при разделке шкур использовать. По-новому посмотрел на гостеприимного хозяина. Оценивающе. — Мы заждались тебя, Егор.

— И что помешало юноше прийти вовремя на военный совет? — задребезжал зловеще старческий голос. Я не испугался, ровно посмотрел на заплесневелый мухомор в старой красной кольчуге с вытравленным в кольцах вязки злым драконом и решительно сделал вперед еще два шага.

— Вот, — сказал я и толкнул по столешнице свою игрушку. Маленькая конструкция, вращая колесиками, немного проехала вперед и остановилась. Все смотрели на машинку.

— Что это? — спросил сварливым голосом дедок. Крайний рыцарь громко икнул и закашлялся, подавившись воздухом. Хотел постучать его по спине, но передумал. Пускай дохнет, здесь друзей нет. Панцирной перчаткой рыцарь утер слезы с обвислых усов и жестко посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд, и мелкий господин уставился на машинку.

— Да что это?

— Играть будем?

— У меня коник есть. Я коником могу.

— А бабы деревянной нет?

— Дорогой Егор, — натянуто улыбнулся первый поприветствовавший меня господин, — если у тебя есть какие-то объяснения, то самое время их дать.

— Есть, — я кивнул головой. — Это баллиста.

— Что-что?

— Какая еще иста?

— О чем говорит этот варвар?

— Господа, предлагаю продолжить совет. Вы, юноша, можете постоять вот тут с краю. Послушаете мужей умных и то, что вам заготовлено в предстоящем сражении.

Я не тронулся с места. Пригнул голову. Раздул ноздри. Все поняли, что мне не понравилось это замечание.

Другой я с удивлением прислушался к себе, поражаясь столь разительным переменам. Куда девался мальчик? Этот юноша был опасен, агрессивен, вспыльчив и неуравновешен. Совершенно дикий. И еще. Парень привык убивать. Всегда и много.

Сейчас он тоже хотел убивать. И хоть жесткие ладони не легли на потертые рукоятки серпов, юноша уже видел падающие за столом тела, перерезанные глотки, бьющую фонтаном в белый потолок кровь, противного дедка, завалившегося на бок, застывающий ужас в глазах умирающих.

Мой настрой уловил все тот же бородатый мужик, игравший из себя роль приветливого хозяина дома, но никак ни совета: здесь многие были равны, кроме меня, разумеется.

— Господа, но давайте дадим Егору сказать слово!

— Что? Так сразу? — нахмурился дедок. — А мое вступительное приветствие? Я, между прочим, к нему долго готовился! Это неуважение к сединам. Я уже не говорю про происхождение. Знатнее меня здесь никого нет.

— Егор, тебе хватит минуты?

Я вынырнул из кровавых грез, добив двадцатого мужчину. Последним как раз и умер говорящий. Так что я с непониманием смотрел на этот шевелящий губами труп, потом тряхнул головой, приходя в себя, и сказал:

— Вполне, — я быстро склонился над столом. Взвел баллисту, вложив в ковш грецкий орех, подвинул машину к горке скорлупы. Прицелился на глаз и выстрелил. Орех попал в середину кучи, разметав горку до основания, несколько скорлупок отлетело к солидным мужчинам. Злой дедок сердито тряхнул бородой. Скорлупка выпала и оттуда. Я покосился на него и хмыкнул.

— Что это за игра?

— Это не игра. Это баллиста.

— Юноша! Какое это имеет отношение к предстоящему событию? — воскликнул в сердцах рыцарь. Они меня терпели, но я им зачем-то нужен был. Баллиста ни при чем. Зря принес. Не пройдет. Не примет военный совет подарок от варвара. Чья идея? Я прислушался к себе. Парень молчал. Я вздохнул — понял чья.

— Нам нужна баллиста. Построим сто таких и выиграем сражение, — уверенно сказал я рыцарю. Мужчина не выдержал. Резко поднялся. Мое мрачное спокойствие его завело. Рыцарь схватил баллисту кованой перчаткой. Натяжные нити, тренькнув, порвались.

— Скажи мне, как? Как такой игрушкой можно победить минотавров?

— Бред!

— Сколько можно терпеть? Гнать его в шею!

Рыцарь размахнулся и швырнул баллисту в стену. Я даже не обернулся посмотреть, продолжая не сводить взгляда с господина.

— Егор! Опомнись! — поспешно сказал хозяин дома. Я снова задышал и обвел взглядом присутствующих на заседании мужчин.

— Это была копия, — просто сказал я. — Уменьшенная во много раз копия. Дайте мне пять сотен людей. Я не прошу много. У меня есть кузнецы. Мои люди обучены. Мы построим баллисты и выиграем бой. На время сражения я оставлю пятьсот человек у себя в качестве обслуги машин. По пять человек на баллисту. Все. Просто же, правда? — я улыбнулся. Ответных улыбок не было.

— Пятьсот человек? — выдохнул старик.

— Что он сказал? — спросил его сосед.

— Ничего, — вздохнув, отозвался красный дракон.

— А, — протянул дедок, — мне показалось, раз губами шевелит, значит, что-то говорит. Совсем в этом году перестал слышать. Зима трудная была. Кости так и ныли, согреться никак не мог.

— Пять сотен, — сказал я, поднимая бровь. — Для ваших отрядов не станет заметной потеря пятисот воинов. Дайте мне самых молодых. Дайте мне самых ненужных сопляков, и мы выиграем бой.

— Кто-нибудь скажите ему, чтобы он заткнулся, или я сейчас уйду, — устало пробормотал рыцарь и тяжело сел на скамейку, звякнув латами.

— Не военный совет, а балаган! — поддакнул дедок — красный дракон.

— Только деревянной бабы и не хватает.

— Спасибо, Егор, — поспешно сказал бородатый мужчина и виновато улыбнулся. — Мы тебя услышали. Вставай рядом с моим креслом. Отсюда хорошо слышно, ничего не пропустишь.

6.1

Я крутанул шеей, словно застегнутый ворот мундира давил, обжигая, и не спеша прошел к заготовленному для меня месту, вставая за спиной хозяина дома.

— Начинайте, Красный Дракон, — сказал мужчина, хитро улыбаясь. Скользкий тип. Я скрестил руки на груди, поджал губы и с сомнением посмотрел на дедка в кольчуге. Больше слова от меня не услышите, тоже мне, нашли варвара. Я вам баллисту принес! А вы ее об стенку. Ну и живите в своем мраке. Невежды.

— Наконец-то, — проворчал старец. Посмотрел на свой исписанный листок на вытянутой руке, попытался приблизить, но тоже ничего не увидел, вздохнул, положив грамоту на стол, прихлопнул ладонью. — На зрение жалуюсь, на память — нет.

— А я на кости, — начало было его сосед в мешковине, но осекся под свирепым взглядом. Красный Дракон продолжил:

— Други мои. Вот и пробил час, — старик постарался обвести мужчин взглядом, давая понять, как важно присутствие каждого. На мне взгляд не задержался. Совсем. — Не думал я, что увижу некоторых из вас за одним столом, но несчастье свело нас, сплотив и заставив забыть прежние обиды, — кто-то хмыкнул. Видно, как и я обид никогда не забывал. — Крепки мы в своем единении и можем дать великое сражение, прославившись на века. Так давайте же сломаем хребет всем минотаврам!

Наступила неловкая пауза.

— Все? — неуверенно спросил бородатый хозяин дома. Красный Дракон величественно кивнул, глядя точно перед собой в неошкуренные бревна стены. Жука, что ли, увидел? Я не удержался, изворачиваясь, проследил прямой взгляд, и, покачав головой, снова вернулся в исходное положение. Купил меня. Надо же так дать себя обмануть.

— Слово предоставляется славному воителю, рыцарю Вишневскому.

— Слава великому полководцу! — выкрикнул какой-то простолюдин в кожаной броне. Покраснел лицом, вытер пот со лба, улыбнулся. Из-за стола поднялся рыцарь в латах, тот самый, что разбил баллисту. Я засопел и потрогал рукоять серпа.

— Ну какой я великий полководец, — скромно сказал Вишневский, — так просто, обычный армейский тактик и штабной стратег, не раз выигрывавший сражения и разбивавший превосходящие армии. Ничего удивительного — за плечами двадцать лет войны.

— Бог, — уважительно прошептал все тот же простолюдин.

— Да как ты выжил-то? — не удержался я от вопроса, в изумлении, разводя руки в стороны. Кто за язык тянул? Хотел же молчать весь совет. Мой вопрос остался без ответа. Конечно, меня же нет.

— С позволения Великого Красного Дракона я начну, — рыцарь сгреб в кучу скорлупки грецкого ореха и стал их расставлять, упоенно говоря: — Формируем кулак. Ставим в центр тяжелую пехоту господина Флайбера. Но не как обычно! Перед коробкой воинов вырываем ров и забиваем дно кольями.

— Гениально, — прошептал знакомый голос. Рыцарь Вишневский продолжал строить скорлупки. — Справа и слева от Флайбера люди кожевников.

— Мои, что ли? — побледнел восхищавшийся до этого простолюдин. — Как же так? Я что? В первой линии? Мой отряд что? Будет разбит на две половины? Я не понимаю. Почему?!

— Вопросы потом, — поморщился славный армейский стратег. — Не пытайтесь сбить меня с мысли — не получится. За Флайбером и кожевниками все обозники. Все до единого. Старшины отвечают за стойкость своих людей — это понятно?

— Понятно, чего уж не понять, — пробасило несколько голосов.

— Вот и хорошо. Вот здесь на холме лучники. Залпы рассчитать — должны полностью накрывать ров на раз, на два — двадцать метров перед рвом, на три пятьдесят. Сделаете?

— Легко.

Рыцарь кивнул — действительно несложно. Главное, чтоб знаменосец запомнил команды и махал правильно по команде. — Рядом с лучниками — штаб и мой запасной полк тяжелой конницы. Господа рыцари, вы объединитесь в два больших отряда и, когда минотавры завязнут в тяжелой пехоте, ударите со своих флангов, ровняя быков с землей.

— Это будет бойня! — вскричал один из рыцарей.

— Это и есть план? — спросил я со своего места, но меня никто не услышал: мужчины уже хлопали друг друга по плечам, поздравляя с победой.

— А где буду я? — хрипло спросил Красный Дракон.

— В штабе, — кивнул головой Вишневкий.

— Красный Дракон — военный вождь.

— Вождь, вождь! — стали скандировать все. Старик польщенный утер скупую слезу, хмуря кустистые брови.

— Да что вы. Не надо. Вот Вишневский. Толковый полководец. Дорогу молодым.

— Я — стратег, — поправил старца рыцарь, четко кивнув головой. — Красный Дракон — вождь.

Все заулюлюкали, засвистели, зааплодировали. Старик раскланивался.

— Пива и меда! — закричал хозяин дома, поворачиваясь в глубину дома.

— Пива и меда! — вторили все остальные.

— Знатная будет битва, — сказал, улыбаясь, бородатый мужик, поворачиваясь ко мне. Я сурово посмотрел на него и спросил:

— А где буду я?

— Сейчас узнаю, Егор. Не волнуйся. Сейчас. Скажите, почтенный рыцарь Вишневский, а где будет отряд Рога?

Он даже привстал со своего места и постарался перекричать веселящихся людей. Рыцарь расслышал. Поморщился, глядя на скорлупки. Кто-то явно не вписывался в план.

— Отряд Рога? Славные ребята, которые ничего не боятся? Те самые, что ходят голыми в атаку, признавая из всего оружия только серпы, и дудят в рога?

— Вот видишь? — снова обернулся ко мне бородатый хозяин и подмигнул, — твой отряд назвали славным.

— Так где же я буду?

— Конечно же, отряд Рога будет перед тяжелой пехотой, где еще, — рыцарь прищурился и впервые за весь совет посмотрел на меня. Я бесстрастно кивнул:

— Хорошее место. Достойное. Лучше и не придумаешь.

6.2

Меда не хотелось, а воды никто не предложил. Я покинул совет, когда веселые девки под дикий хохот и громкие звучные шлепки начинали разливать пиво по кружкам и резным ковшам с головами минотавров и сценами их побед над людьми — почему-то всегда один бык гонял войско людей. Веселье только зарождалось. Даже сдержанные рыцари начинали улыбаться, видя, как заставляется стол яствами, и проворные служанки, весьма недурные собой, начинают ухаживать за знатными гостями.

Моего ухода никто не заметил.

Я вышел на низкое крыльцо, где на потрескавшейся от дождя и снега скамейке лежало гнилое с одного бока яблоко, и с тоской посмотрел на ночное небо. Далекие звезды рассыпались по небосклону яркими точками и призывно мигали, нарушая целостность знакомых созвездий. Необычное обильное переливание цветов не поддавались никакой логике и рассуждениям. Звезды мигали разными цветами: красным, зеленым, ослепляющим белым. Я нахмурился. Попробовал толкнуть изнутри юношу (представил, как ладонью сжимаю селезенку), но тот замер истуканом, любуясь ночью. Может, конечно, парень и не видел в картине странности, но меня передернуло. Егор поддался импульсу — наконец-то проняло. Он отмер и вместо того чтобы задуматься, почему звезды зеленого цвета и мигают с правильным интервалом, коротко свистнул. Из-под крыльца выполз молодой белый волк. В зубах он сжимал пеструшку. Курица больше не кукарекала. Волк положил добычу на землю и подтолкнул тушку ко мне носом. Я подергал себя за пушок на лице — надо бы научить парня бриться, а вслух сказал нравоучительным тоном:

— Нет. Спасибо. Мы вроде в гости пришли, а ты сразу к хозяевам в курятник залез. Нехорошо.

Волк фыркнул, давая понять — кому нехорошо, тот пускай ночью с пустым брюхом ходит и спать голодным ложится. Схватил курицу в зубы и потрусил в темноту. Да. Надо двигаться. Идти полночи, минуя поселок и лагерь, мой отряд у ручейка.

Ночь ясная от падающих разноцветных звезд. Такое не каждый день увидишь. Красиво. Я иногда поднимал голову, любуясь необычным зрелищем. В груди Егорки клокотало, словно дикий зверь кикимору поймал и прежде чем убить ее, выдавливает воздух из своей игрушки. Не сразу понял, что парень смеется, восхищаясь неземным величием.

Так с поднятой головой я и вышел к кострам. Дома позади остались. Здесь войск было больше, кто-то спал, а кто-то байки травил, хлебая из котла позднюю жидкую кашу. Люди отдыхали и еще не знали про великий стратегический план Вишневского, из-за которого многим придется умереть, так и не дожив до победы. А мои баллисты, кстати, не прошли. Никто не оценил и не принял. Захотелось вернуться и отомстить. Вспышка гнева улеглась, как только я услышал:

— И тогда он вскочил на быка верхом и началось представление!

— Да кто?! — протянул простоватый парень. Вылупленные глаза блеснули, отражая пламя. Ложка замерла на полпути, так и не попав в рот.

— Огненный мальчик, пентюх! Чем слушаешь?

Я осторожно шагал между костров. Неслышный и невидимый, как тень. Почти голое тело обтянуто ремнями. Ничего не звякнет, хотя два больших серпа и темный рог рядом, но не трутся между собой и не задевают друг друга. Уже в спину донеслось:

— Да, — протянул рассказчик, — это был огненный мальчик — гроза минотавров. Так появился огненный танец. Многие пытались его повторить, но никто не доживал до конца.

— А огненный мальчик?

— Дожил.

— И где он сейчас?

— Бродит по белому свету. Находит минотавров и жжет их. Ух, и боятся быки паренька. Бегут врассыпную, а он все равно их ловит и жжет!

— Да как же такого крохотного мальца быки могли забояться? — не верил все тот же парень.

— Да, заткнись ты уже! Вечно все портишь!

— Потому и боялись, что горели под ним, — назидательно и поучительно сказал рассказчик, — и не было такой силы, способной потушить пожар.

Я кивнул головой, продолжая шагать, и тихо добавил словами из гимна отряда Рога:

— Потому что огонь внутри, а не снаружи.

Задумался после таких слов надолго, нахмурился. Видно, я любил хмуриться. Привычное состояние. Оно и понятно, не всем же улыбаться. Остановился метрах в десяти от телеги, думая, чем она могла меня привлечь. Колеса большие. Дорога. Как давно это было? Стоит одинокая. Даже не спит никто в ней. Впрочем, людей не видно. Видения всколыхнули забытые воспоминания. «Интересно, где сейчас Рата?»

Я зашагал дальше и через десяток метров снова остановился. Нашлись люди. Потухающие костры, дыша красными угольками, высвечивали картину непонятную: мужики обступили кругом очередную телегу, возбужденно перешептываясь в ночи, гася хриплые смешки. Вот один из них проворно спустил портки и полез в телегу. Солома зашуршала. Взметнулся кто-то, протестующе мыча, дрыгая голыми ногами и руками. Подавили, хрипло комментируя, а я не слышал слова, так как вдруг увидел длинные белые волосы, каскадом заигравшие на борту телеги, и в голове моей сразу что-то щелкнуло, и я, вскрикнув: «Рата!», сделал к телеге несколько шагов, а потом, потирая и рассматривая по-новому кулак, назад, возвращаясь на место.

Все смотрели на меня с удивлением: повернувшиеся от телеги мужики, поднявшая голову женщина, шатающийся воин, поднимающийся с земли, и тот, что кубарем скатился с соломы и сейчас путался в портках, тоже изумленно таращился не в силах ничего пока сказать.

Первая пришла в себя женщина, пьяно промычав ругательства в мой адрес, легла снова в солому, и я понял, что она не Рата. Поморщился, переводя взгляд на сбитые костяшки. Дело все равно сделано. Теперь вряд ли исправишь.

Воин наконец-то поднялся с земли спросил:

— Ты чего?!

— Ничего, — я опустил руки, пытаясь расслабиться, и пригнул голову. — Отошли от старухи.

— Кто старуха? Я — старуха? Убейте его!

— Цыц! — прикрикнул на женщину старший. Был он так же, как и я, полугол, но в шлеме. Посмотрел на меня сурово, оценивающе. Покачал головой. — Обидел ты нас. Отвечать придется.

— Знаю, — вздохнул я.

— Дайте, я его первым ударю! — мужик, слетевший с телеги, оббежал ее и затрусил ко мне, смешно подвязывая портки.

— Не стоит, — предупредил его я.

Мужик сбился с быстрого шага, подтянул штаны, огляделся, ища поддержки от товарищей и, оскалившись, резко наклонился к земле, поднимая длинный двуручный меч. На лице его снова заиграла радостная улыбка. Хекнув, он сделал выпад, приседая, желая разрубить меня на две половинки.

Я легко ушел от столь простого выпада, отводя серпами в сторону длинное лезвие, и скользнул вплотную к противнику, сокращая в секунду расстояние. Глаза мужика стали расширяться, чувствуя дыхание неминуемой смерти. Сзади верный Волк сбил с ног крадущегося воина и глухо зарычал, прежде чем сомкнуть клыки на горле жертвы.

Я прекратил движение и упер острие серпа под челюстью мечника, отдавая команду Волку:

— Стоять. Замри.

Зверь глухо зарычал, выражая свое недовольство, раздраженно пфыкнул, сдувая с морды маленькие куриные перышки и нехотя спрыгнул с груди поверженного врага, быстро убегая в темноту.

— Все в порядке. Я замер. Я не двигаюсь. Я пошутил. Не надо, — крупные слезы потекли по небритым щекам. — Ну не надо.

Я смотрел не моргая в изменяющееся лицо мечника и чувствовал внутреннею пустоту Егорки. Чернота души была высосана до дна равнодушием.

— Дикие, — прошептал кто-то у повозки, и мужики, поежившись, стали озираться по сторонам, попытались сбиться в строй, словно это их спасти могло, ощетинились оружием.

— Рога…

— Эй, парень!

Я не среагировал на оклик, медленно поднимая острием подбородок мечника. Его кадык судорожно дергался. Глаза вылезли из орбит, длинный меч упал в траву.

— Не надо, — умоляюще попросил он, зная заранее ответ. Мужик так дрожал, что уже дважды порезался об острие серпа. Чуя свежую кровь, из темноты глухо заворчал Волк. Блеснули адским пламенем глаза и быстро погасли. Наверное, жертву себе выбирает. Во второй раз вряд ли удержу.

— Эй, парень! Ты один?!

Кучка солдат верила, что может справиться с одним воином из отряда Рога, давая себе шансы пятьдесят на пятьдесят. Наивные. Глупые. Я раздул ноздри, готовый убивать и неожиданно услышал знакомый голос:

— Теперь нет, — из темноты выступил огромный полуголый мужик. Бахнул о землю тяжелый молот на длинной ручке и радостно улыбнулся, приветствуя струхнувших мужиков.

6.3

Я вздохнул. Фрол он такой, как нянька. Вечно опекает меня, хотя я не прошу. И в бою, и в короткой жизни. Всегда рядом оказывается. Ударить кого молотом, как сейчас, так пожалуйста, с радостью. От него всегда и везде тесно становится. Даже в поле широком. Видя мое недовольство, кузнец обеспокоенно быстро спросил:

— Все в порядке, Герыч? — а у самого, вид такой: с какого края повозки начинать махать молотом. Я бы с середины начал, а он стороны выбирает. Тоже тактик наверное, в душе мы все Вишневские. Чего тут думать?

От имени моего мужикам совсем плохо стало, а тот, что на острие серпа стоял на цыпочках, стал оседать, потеряв сознание. Пришлось оружие убрать. Тело мечника глухо упало в траву.

Герыч, значит.

Признаться, имя Егорки мне нравилось больше, а юноша наоборот засопел, и я почувствовал, как в венах забурлил адреналин. Герыч! Не сразу привыкну откликаться.

— Может, в рог дунуть? — предложил Фрол, продолжая беспокоиться, — устроим войну раньше, а то парни засиделись, скучно им. Не нравится мне этот лагерь. Большой, а толку мало. И солдаты в нем тупые и злые.

— Это союзники.

— Правда? — не поверил кузнец, с сомнением посмотрев на воинов у телеги.

— Мы солдаты рыцаря Вишневского! — вперед выступил старший воин частично в панцирной броне. На шее амулеты непонятные, отгоняющие черных духов и минотавров. На плече насечка бронзовая за выслугу лет. Герой, да и только. — Ваши союзники. Простите нас, вождь. Мы же не знали. Надеюсь, после убийства нашего мечника инцидент исчерпан?

— Да никого я не убивал, — поморщился брезгливо юноша, отступая назад и пряча за спину серпы, а я притих, поражаясь внезапной человечности в Егоре. К Фролу, опустив голову и нюхая траву, вышел Волк, побрел ко мне, вяло помахивая хвостом. Сразу уловил перемену в настроении и тоже расстроился, что бойни не будет. — Пошли.

Кузнец покривился и закинул молот на плечо. Не хотелось ему уходить, но привык подчиняться приказам. Один он из отряда имел привилегию носить молот, остальные были вооружены серпами. Рог минотавра тоже был под стать здоровяку — сломал у матки, завалив ее в бою, где мы потеряли половину отряда. Такую тяжесть никто больше не осмелился таскать на поясе. Хоть и почетно, но жутко неудобно. После того боя рога появились у всех. Отсюда и название отряда.

Информация всплыла у меня в голове, и я пораженный остановился.

— Что? — снова встревожился Фрол. — Отомстим?!

— Подожди! — я решил вернуться. Благо не далеко отошли. Мое стремительное появление у костров не отошедшие от первого испуга мужики встретили взволновано. Старший воин привстал.

— Вождь? — натянуто спросил он, а сам руками трогает рукоятки меча и кинжала. Думал, я не замечу в темноте. Откуда у человека столько самоуверенности в себе? Однако вернулся я не за этим.

— Вы давно служите у рыцаря Вишневского?

— Служим? — старший солдат немного расслабился, но рук с оружия не убрал, продолжая поглаживать рукоятки. — Кто как. Мы ведь из охраны обозов, сами понимаете — не очень опасная служба, но и у нас люди периодически выбывают из списка. Я так давно. Почитай, зим десять.

— Хорошо, — я кивнул головой. — Много, наверное, вам приходилось видеть? Замки, господ. Новые земли. Может, людей странных?

— Это так, — величественно сказал старший солдат, поглаживая усы. Его прямо распирало, что с ним говорит дикий вождь о его жизни. — Довилось, повидали мир. Куда только военные дороги не заносили, какие знамена только не развивались над головами.

— А короля вы видели? — с надеждой спросил я, затаив дыхание. В костре треснула ветка, и искра выстрелила в ночное небо. Воин покачал головой. Посмотрел на меня сочувственно и сказал:

— Не довелось.

Я кивнул, поджав губы, и растворился в темноте.

Через несколько секунд мы шагали с Фролом дальше. Волк тяжело вздыхал — одной пеструшки ему было мало и в животе зверя тревожно урчало. Шагов через двадцать Фрол осторожно спросил:

— Ты у них не про короля спрашивал?

— Нет, — соврал я. Кузнец покивал. Не поверил. Наверное, у меня было много странностей — это одна из них.

— А что с балустами твоими? Заценил совет? Когда начнем собирать? Там такие детали сложные. Вот покую! Я уже в предвкушении.

— С баллистами, — машинально поправил я.

— Ну, я так и сказал — с балустами.

— Не приняли.

— Нет в них духа созидателя, — вздохнул Фрол, — не всем кузнецами рождаться, чтоб понимать будущее.

Я покосился на здоровяка.

— Знаешь, — попытался он меня успокоить, — может оно и к лучшему? С этим-то надежнее, — Фрол тряхнул молотом. — Что с ним может случиться? Только ручка треснуть. Так если под рукой запасную иметь, дело замены пару минут. С балустами не так.

— С баллистами, — устало поправил я.

— А я что сказал? Так и сказал.

— В лагере все спокойно? — спросил я. Фрол кивнул — сразу понял, о каком лагере я толкую — о своем.

— Все хорошо. Два поста. Никто не спит: сам проверял. Дозорные, как ты ушел, в лагерь двенадцать новых привели. С ними Макар занимается. Ничего интересного, — кузнец поморщился. — Я смотрел. У одного рог. Все хотят в отряд. Гнать? Зачем нам такие слабаки?

Я не ответил. Когда Фрол уже и не ждал, продолжил:

— В этом бою рога достанутся всем. Уверен, Макар отберет достойных новичков. Он понимает, что нам необходимо пополнение.

Фрол пожал плечом: ну, как знать, ему самому запасная ручка для молота была нужна, а не пополнение, вслух сказал:

— Если с балустами ничего не получилось, то ты хоть выбил у них самое почетное место в битве?

— Да. Выпросил, — нехотя ответил я и поморщился, вспомнив заносчивых рыцарей.

— Неужто посередине стоять будем? На самом почетном месте, в лобовухе?

— Лучше, — после моих слов великан остановился, явно не представляя себе места лучше. — Где? — выдохнул он.

— Впереди армии.

Я шагал дальше, а кузнец все стоял и стоял. Когда он догнал меня, я украдкой глянул на него и удивился — Фрол, не стыдясь, вытирал слезы.

— Ты чего? — я остановился, и Волк с удивлением глянул на нас, прошагал пару метров вперед и сел.

— Спасибо тебе, Герыч. Я ведь даже и не мечтал о такой смерти. Мы умрем, как герои. Эх, прославимся…

— Мы уже прославились, — вздохнув, ответил я и посмотрел на ночное небо. Фрол тоже поднял голову. Через минуту выдохнул:

— Звездопад. Красиво.

— Фрол.

— Что?

— Скажи, а почему звезды зеленые?

Великан не ответил, старательно рассматривая небо. Потом честно признался:

— Ни одной не вижу.

Теперь настала моя очередь изумляться.

Я снова смотрел в ночное небо. Красные, желтые, зеленые звезды никуда не делись и не исчезли.

Я продолжал видеть их и от внезапного холода жути меня передернуло.

Волк всполошился, вскинулся, и неожиданно тоскливо завыл.