(Черновик) Не любительница ходить между мирами

Обесчеловечивание

Я умерла.

Любой атеист скажет: «Загробной жизни нет, там лишь тьма». Раньше Тейлор не считала эти слова точными. Ведь осознание себя во тьме — это тоже бытие. Cogito ergo sum — я мыслю, следовательно, существую.

Но сейчас, буквально бредя в бескрайней пустоте уже неисчислимое количество времени, она была вынуждена согласиться с этим мрачным утверждением.

Это место — чем бы оно ни было — представляло собой мрак в чистейшем виде. В современном мире легко забыть, насколько дезориентирует полное отсутствие света. Когда положение собственных рук теряется и становится неопределённым. Когда мозг отчаянно пытается выцепить из окружения хоть какие-то знакомые образы, но находит только чернильную пустоту.

«А может, я ослепла, и вокруг меня на самом деле светло?»

Меня передёрнуло от этой мысли. Не хотелось об этом думать.

К сожалению, в портфеле, который каким-то образом оказался здесь вместе со мной, не нашлось ничего, что хотя бы теоретически могло излучать свет. Бумаги было полно, но поджечь её было совершенно нечем. Попытка вызвать возгорание трением карандаша о листы не увенчалась успехом — удалось лишь слегка нагреть стопку. Для более эффективных способов из телепрограмм по выживанию попросту не было материалов.

Но что сбивало с толку ещё сильнее — это абсолютная, гробовая тишина. До такой степени полная, что некоторые мысли казались голосами из пустоты, шёпотом чего-то невидимого.

Я бы подумала, что оглохла, но, к счастью, слышала звуки собственных шагов, шуршание одежды и, конечно же, сердцебиение. Последнее поначалу было особенно неприятным и иррационально пугающим. Знаете этот стук после очень тяжёлого упражнения или во время сильного стресса? Будь я в несколько раз старше, наверное, испугалась бы ещё сильнее, приняв это за сердечный приступ.

Так или иначе, я привыкла. Мозг, как и всегда, исключил повторяющийся ритмичный звук из активного восприятия. К сожалению, стоило мне вспомнить об этом — и стук возвращался с удвоенной силой.

Чёрт.

Я старалась сосредоточиться на звуке собственных шагов и внутреннем диалоге, но тревога всё равно возвращалась волнами, накатывая и отступая, но никогда не исчезая полностью.

Чтобы хоть немного отвлечься, я остановилась и достала из рюкзака расчёску. В который раз попыталась привести грязные, спутанные волосы в порядок. Запах помоев я уже перестала замечать — нос адаптировался к постоянному раздражителю.

«Главное — помнить об этом, — подумала я, механически проводя расчёской по прядям. — А то когда выберусь, могу забыть и не понять, почему все кривятся».

Я сняла куртку и как смогла протёрла штаны. Когда немного пришла в себя после первого шока, то обнаружила, что здесь было прохладно. Странно, неправильно прохладно. Куртка, даже когда была на мне, не помогала согреться — как при высокой температуре во время болезни, когда холодно несмотря ни на что. Холод исходил не снаружи, а изнутри.

Когда я впервые «очнулась» здесь (а может, и не очнулась вовсе — кто теперь знает?), первой была паника. Я кричала и плакала — сначала от пережитого в шкафчике кошмара, а когда слёзы иссякли и стоило немного успокоиться, новые обстоятельства вызвали свежую истерику.

Потом пришла апатия. Я просто лежала на невидимом полу, не в силах думать хоть о чём-то осмысленном. Мне было всё равно — равно до такой степени, что даже дыхание казалось лишним усилием.

А затем накатило странное, почти уютное чувство обречённости. Принятие. Если я здесь застряла — значит, надо хотя бы попытаться что-то сделать. Я решила встать и идти в надежде отыскать хоть какие-то подсказки об этом месте. О выходе отсюда.

Но пока что я не наткнулась ни на один объект в этом тёмном мире. Ни стены, ни препятствия, ни границы. Ничего.

Положив расчёску обратно в портфель, я продолжила путь.

Надеюсь, в том же направлении.

Сколько я уже иду — не знаю. Здесь нет ничего, за что можно зацепить время. Ни солнца, ни звёзд, ни биологических потребностей. Ни голода, ни жажды, ни усталости. Время превратилось в абстракцию, размытое понятие без смысла.

Что очень весомо говорило о нереальности этого места.

«Может, я в коме? Или действительно по ту сторону?..»

Меня передёрнуло.

Нет! Загробной жизни нет, и я жива. Просто сплю. Это всё сон, затянувшийся кошмар, от которого я скоро проснусь.

Я немного ускорила шаг, как будто это могло помочь.

Подо мной была гладкая, идеально ровная поверхность. Без температуры, без текстуры. Ни малейшего ветерка. Ни намёка на направление или ориентиры.

Ощущение было странным и пугающим: как щенок, которого держат над водой — лапками перебираешь, а на самом деле висишь в воздухе. Или как червяк на крючке, отчаянно пытающийся уползти от неизбежного.

Эта мысль выбила меня из хрупкого равновесия. Пришлось остановиться, опереться руками о колени, переждать приступ страха, пока дыхание не выровнялось.

«Люди в коме иногда всё слышат, — подумала я лихорадочно. — Может, я лежу в больнице, и это просто... просто сбой сознания. Мозг пытается заполнить пустоту. Да, точно. Это же логично, правда?»

Но почему тогда я чувствую холод так отчётливо?

Стоп. Не думать об этом.

Чтобы хоть как-то сориентироваться в пространстве, я решила провести небольшой эксперимент.

Достала из рюкзака одну из тетрадей — по ощущениям это была та, что потолще, с жёсткой обложкой — и аккуратно положила на невидимый пол. Я мысленно зафиксировала это место как точку отсчёта. Постаралась развернуться на сто восемьдесят градусов.

Прошла десять шагов строго вперёд, вслушиваясь в звук собственных шагов — единственное доказательство, что я вообще двигаюсь. Что если я иду по дуге, сама того не замечая?

Стоп.

Медленно развернулась обратно — или мне казалось, что обратно. В абсолютной темноте любое движение становилось актом веры. Осторожно зашагала обратно.

Ничего.

Я присела и начала методично прощупывать холодную поверхность вокруг, расширяя радиус поиска.

Ничего. Тетрадь исчезла, словно её никогда не существовало.

Хорошая новость: я действительно двигаюсь, а не топчусь на месте, как на какой-то беговой дорожке в пустоте.

Плохая: у меня теперь на одну тетрадь меньше. И метод Гензель и Гретель не сработает.

И я отчаянно старалась не думать о том, что не смогла найти тетрадь по какой-то совершенно другой, куда более тревожной причине. Что это место само поглотило её. Или что пространство здесь нестабильно. Что расстояние не работает так, как должно.

Нет-нет-нет. Галлюцинация. Должна быть галлюцинация. В реальности тетради не исчезают просто так. Законы физики не работают вот так вот избирательно — я здесь, рюкзак здесь, а тетрадь вдруг испарилась? Бред. Это всё неправильно, значит, нереально.

Ах да, и в этот раз я окончательно потерялась в направлении. Теперь могла только надеяться, что иду хотя бы не в обратную сторону.

Я поднялась на ноги, отряхнула руки и снова пошла вперёд. В никуда.

Мне вспомнился забавный факт о биохимии человеческих эмоций — что-то из статей в поддержку марихуаны, которые я когда-то читала из любопытства. Этот факт объяснял моё нынешнее странное спокойствие.

Помимо того, что мозг награждает нас дофамином за достижения — систему, которую легко обмануть целым рядом наркотиков, — во время стресса он также выделяет каннабиноиды. Защитный механизм. Мы буквально «накуриваемся» собственной нервной системой, пытающейся защитить нас от психологического перегруза.

— Хе-хе.

Мой мозг оказался лучшим дилером. Другого и не надо.

Я попыталась пошутить сама с собой, но смешно не было.

Проблема в том, что я прекрасно понимала: запас этой естественной защиты не бесконечен. Рецепторы насыщаются, эффект слабеет. И я не представляла, в каком аду окажусь, когда дневная норма собственных нейромедиаторов закончится.

А этот момент неизбежно настанет.

***

Сидя на полу, я старалась сбалансировать скорость, силу натягивания и давление на карандаш.

Туда-сюда, туда-сюда, как можно быстрее.

Хрусть — карандаш треснул пополам.

Я тут же нащупала место трения. Ничего. Оно было таким же тёплым, как от простого ручного трения.

— Чёрт, да какого хрена физика вообще не работает! — тихонько ругнулась я и откинулась на пол.

Это был второй из трёх карандашей, которые были у меня в момент... переноса? Предыдущий уже разломан на четыре части, с которыми невозможно было работать. Я попробовала импровизированный метод добычи огня: вытащила шнурок из кроссовка, обмотала им карандаш по принципу лучкового сверла — один конец шнурка к ноге, другой держала в руке. Двигая ногой туда-сюда, я пыталась заставить карандаш вращаться от трения шнурка, чтобы он нагрел бумагу снизу. Как те выживальщики с палкой и дощечкой из передач.

Короче, чёрт возьми, ничего не получилось.

Злясь на очередную выходку этого пространства, я швырнула обломки карандаша от себя.

Тишина.

Ещё какое-то время я провалялась на месте, погрузившись в фрустрацию. Потом поднялась, завязала шнурки, собрала вещи и пошла дальше.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, часы. Может, дни.

— Один занимательный факт из области пенитенциарной психологии, — произнесла я в пустоту, голос звучал странно ровно. — Некоторые эффекты одиночного заключения могут сохраняться годами после освобождения. Особенно если изоляция была длительной и полной. Ха-ха. Ха.

Смех получился надломленным.

— А ещё какие-то психи добровольно закрываются в ваннах для сенсорной депривации, чтобы РАССЛАБИТЬСЯ, БЛЯТЬ! — голос сорвался на крик. — Платят за это деньги! За удовольствие!

Я остановилась, руки сжались в кулаки.

— А у меня даже выбора не было! НИКАКОГО ГРЕБАНОГО ВЫБОРА!

Удар ногой в пустоту. Ещё один. Ещё.

— Знаешь, что самое мерзкое?! — я развернулась, будто обращаясь к кому-то невидимому. — Это несправедливо! Я ничего не сделала! НИЧЕГО! А они... они...

Голос сорвался. Я схватилась за голову, вцепилась пальцами в волосы.

— И это пространство — оно издевается надо мной! Время не работает! Физика не работает! НИЧЕГО, БЛЯТЬ, НЕ РАБОТАЕТ! — Я ударила кулаками по невидимому полу. Раз. Два. Три. — А я должна что, смириться?! Покорно ждать?!

Горло саднило, но я не могла остановиться.

— Я иду уже чёрт знает сколько времени, и ничего не меняется! НИЧЕГО! Та же чёртова тьма, та же мёртвая тишина!

Я вскочила на ноги и побежала.

Не трусцой. Не лёгкой пробежкой.

В полный спринт — так, как бежишь на тридцатиметровку на физкультуре, выкладываясь изо всех сил, зная, что через десяток секунд рухнешь от нехватки воздуха.

Только я не рухнула.

Я бежала, и бежала, и бежала — сквозь бесконечную тьму, в неопределённом направлении. Рюкзак бил по спине в такт шагам. Дыхание сбивалось, но не останавливалось. Ноги двигались механически, автоматически.

Я бежала часами. Или днями — кто теперь знает?

Всё, что я знала о человеческом теле, кричало, что вот-вот я упаду. Что мышцы должны гореть огнём. Что лёгкие должны разрываться от нехватки кислорода. Что ноги должны подкоситься, отказав от перегрузки.

Но ничего этого не происходило.

Тот самый рывок, на который хватает сил лишь на несколько секунд, растянулся в бесконечность. Не кончался. Просто не кончался, как будто кто-то нажал на паузу в самый пик усилия и заставил меня застыть в этом состоянии навсегда.

— Это сон! — кричала я на бегу, задыхаясь не от усталости, а от абсурдности происходящего. — Это просто сон!

Нет, за мной никто не гнался. Никто. Совершенно никого не было.

Я бы посчитала себя кейпом — с каким-нибудь набором странных сил вроде бесконечной выносливости, — если бы не проклинала всё это гребаное чистилище с каждым шагом.

— Это неправильно! — выкрикивала я в темноту. — Это всё НЕПРАВИЛЬНО! Должен быть выход! Должна быть хоть какая-то логика!

Но логики не было. Только бег. Бесконечный, изматывающий не физически, а ментально — потому что он никогда не должен был длиться так долго.

Наконец я остановилась — не от усталости, а просто потому что поняла: это бессмысленно. Можно бежать вечность, и ничего не изменится.

Я тяжело дышала — хотя почему я задыхаюсь, если физической усталости не чувствую? Из горла вырвался смех с истерическими нотками:

— Ха! Знаете, что самое забавное? Здесь, в этой пустоте, я надеялась, что хоть кто-то наблюдает. Что меня испытывают — неважно кто. Судья в этом проклятом лимбе. Даже психованный кейп, который заточил меня в эту бесконечную камеру!

Я подняла голову к предполагаемому небу и закричала изо всех сил:

— ЭЙ, ТЫ! ЧЕМ БЫ ТЫ НИ БЫЛ, ТО ИЛИ КТО, Я РАСКУСИЛА ТЕБЯ! ТЕБЕ ПРОСТО НРАВИТСЯ МОЁ ОТЧАЯНИЕ! ГРЕБАНЫЙ УБЛЮДОК! ОТВЕТЬ МНЕ! ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

Голос срывался, горло саднило от крика. Я упала на колени, продолжая орать в пустоту.

Ответа не было.

Секунда.

Две.

Вечность.

Гнев медленно стекал, оставляя после себя пустоту — такую же беспросветную, как это проклятое место.

Я поднялась на трясущихся ногах. Отряхнула колени. Поправила лямки рюкзака.

И снова побежала — медленнее теперь, больше трусцой. Пытаясь хоть так сбросить остатки эмоций, успокоиться, вернуть контроль.

***

Я бежала. Снова. Трусцой теперь — медленнее, ровнее. Пытаясь хоть так сбросить остатки эмоций, успокоиться, вернуть контроль.

Шаги эхом отдавались в тишине — единственное доказательство, что я всё ещё двигаюсь. Что я всё ещё существую.

Что я ещё не сдалась.

И вдруг — что за чёрт!

Я резко остановилась, чуть не споткнувшись.

В этой непроглядной тьме, где собственная рука оставалась невидимой, что-то наконец выделялось из бесконечной черноты.

Маленький далёкий красный огонёк мерцал где-то глубоко внизу, подо мной.

— Боже... — голос сорвался шёпотом. — Пожалуйста, будь реальным!

Сердце колотилось яростно. Может, галлюцинация? После стольких часов в темноте разум наконец сдался?

Нет. Он там. Красная точка то появлялась, то исчезала с гипнотической регулярностью — настолько крохотная, что балансировала на самой границе восприятия.

Я сделала осторожный шаг вперёд, потом ещё один. Ноги скользили по поверхности медленно, аккуратно — вдруг там наклон? Вдруг я сорвусь и покачусь вниз?

Но пол оставался идеально ровным. Таким же плоским и холодным, как всегда.

Ещё шаг. Ещё. Огонёк медленно смещался — я приближаюсь.

Наконец я остановилась. Красная точка теперь была строго подо мной, очень-очень глубоко.

— Эй! — крикнула я в пол. — Меня кто-нибудь слышит?!

Тишина.

Я присела, коснулась поверхности рукой. Та же гладкая текстура. Ничего не изменилось.

— Может, это стекло? — пробормотала я.

Сжала руку в кулак, размахнулась и ударила изо всех сил.

Поверхность поддалась.

Рука провалилась сквозь неё — не сквозь твёрдое, не сквозь жидкость. Сквозь что-то среднее, вязкое и податливое одновременно. Я потеряла равновесие и упала вперёд, проваливаясь всем телом.

Падение.

Не быстрое, не медленное. Я летела сквозь густую субстанцию без температуры, без текстуры — как сквозь плотный воздух или разжиженное пространство. Руки инстинктивно пытались грести, и это... работало? Я будто плыла и падала одновременно, направляя себя к красному огоньку.

— Интересно, сколько миль я успела пролететь? — прошептала я, и губы сами собой растянулись в полубезумной улыбке. — Наверное, уже где-то неподалёку от центра земли...

Воспоминание о маме, читающей сказку про девочку в голубом платье, падающую в нору кролика.

Вдох. Выдох. Нужно успокоиться.

А вдруг это действительно выход? Или, усмехнулась я без особой горечи, тот самый пресловутый свет в конце туннеля.

Красный огонёк всё ближе.

***

— Алло. Аллооо. Бездна вызывает землю, приём. Бездна вызывает землю Бет. Аллооооо.

Я пыталась связаться с кем-то — с кем угодно — через это устройство. Не знала точно, зачем оно здесь, но раз это был единственный объект, который я увидела в этой пустоте, единственное, что не исчезало, стоило отойти на несколько шагов, можно было предположить: это что-то вроде маячка. Или передатчика. По крайней мере, на это оставалась надежда.

Где-то в книгах по выживанию писали: если заблудился в море после кораблекрушения, больше шансов быть найденным именно возле заметного объекта. А может, это точка для открытия портала, и здесь есть связь с землёй Алеф? Именно из-за этой хрупкой надежды я периодически пыталась дозваться абонента.

Хе-хе.

Впрочем, дополнительные «декорации» намекали на менее приятное предположение: что это приманка. На мысль наводила большая лужа крови и прочих биологических субстанций перед устройством. Хотя то, что это именно рукотворный прибор, а не светящаяся приманка местного удильщика, немного успокаивало.

Но вопрос с кровью оставался открытым.

Мне не удалось найти ничего, кроме засохшей крови и нескольких ошмётков плоти вокруг панели. Сама панель была небольшой — размером с книгу или около того. На ней не было ничего, кроме красного мерцающего индикатора и круглой выпуклой металлической сетки — КАК НА МИКРОФОНАХ ИЛИ ДИНАМИКАХ! — что давало очень много очков в пользу того, что это всё-таки средство связи!

Мне действительно очень, очень хотелось в это верить.

— Мэй-дэй, мэй-дэй, говорит Тейлор Аннет Хеберт, гражданка Соединённых Штатов Америки, земли Бет, города Броктон-Бей. Мэй-дэй, мэй-дэй, я нахожусь в каком-то тёмном пустом пространстве. Если вы меня слышите — ответьте! Заберите меня отсюда! Мэй-дэй, мэй-дэй.

Я попробовала снова, на этот раз в стиле авиакатастроф — или для чего ещё используется эта формулировка.

Света было едва достаточно, чтобы сделать видимым только то, что находилось в упор к лампочке. Но когда я наконец добралась до этого места, то просто провела какое-то время, зачарованно глядя на настоящий свет в этом тёмном царстве.

Он был так прекрасен.

Я так и не отводила взгляд, будто стоит мне закрыть глаза — и я проснусь снова в полной темноте, снова ослепшей, снова потерянной. Меня успокаивало только то, что сны здесь ни разу не приходили. Может, потому что весь этот мир — сон, и сна во сне быть не может? Или всё-таки этот красный огонёк — наконец появившееся сновидение?..

Меня прошибло мурашками от этой кошмарной мысли.

Я продолжала неотрывно смотреть на красный свет, не моргая, не отводя взгляда.

— Ещё раз. Сигнал бедствия. Я нахожусь в тёмном неизвестном пространстве. Запрашиваю эвакуацию. Прошу подать любой сигнал, если вы меня слышите.

Я подождала минуту, напряжённо вслушиваясь в тишину, всматриваясь в мерцающий индикатор в надежде увидеть изменение ритма.

Ничего.

— Повторяю. Я — Тейлор Аннет Хеберт. Запрашиваю помощь. Я планирую оставаться рядом с этим устройством как можно дольше. Пожалуйста, поторопитесь.

Это была примерно пятнадцатая попытка. Никаких изменений ещё ни разу не произошло. Но вдруг это радио, и нужно просто повторять, пока кто-то не услышит меня на этой волне? Или сообщение идёт медленно, пробиваясь через пространственные барьеры?

Мне стало значительно лучше, когда появился красный свет. То, на чём можно сосредоточить постоянно рассеивающееся внимание, было жизненно важным.

Вообще, если бы кто-нибудь попросил описать те чувства, которые я испытала, найдя это устройство, я бы просто не смогла подобрать слов. Это был целый мир. Как слепой, который впервые за долгое время увидел свет. Красный свет.

Его мерцание пугало — будто в какой-то момент он окончательно погаснет, оставив меня в вечной тьме. Я надеялась, что с устройством всё в порядке, и мигание сигнализирует только о включённом состоянии, а не о какой-то ошибке или потере сигнала.

Поднеся к огоньку ладони, мне впервые за эти недели — или месяцы? — удалось увидеть собственные руки. Грязные, исцарапанные, но такие настоящие, материальные.

Я долго разглядывала пальцы, наслаждаясь обилием визуальной информации. Линии на ладонях, изгибы суставов, грязь под ногтями. Как же прекрасно это было.

— Хе-хе, — меня даже развеселило, насколько эти мысли могли показаться со стороны нарциссическими.

Вдоволь насытившись видом собственных рук, я начала доставать разные предметы из рюкзака и внимательно их рассматривать, как будто это были произведения внеземного искусства. Карандаши. Ручки. Блокноты.

Но периодически стоило повторять запрос.

— Ещё раз. Приём, прошу помощи. Тейлор Аннет Хеберт в совершенно пустом пространстве. Пожалуйста, вытащите меня отсюда. Пожалуйста, пожалуйста. Приём.

Ответа не было.

Я продолжила изучение. Так, наверное, прошли многие часы. Я просматривала каждую букву в имеющихся книгах и тетрадях в тусклом красном свете. И параллельно с этим посылала всё новые и новые запросы на помощь.

Это было самое лучшее времяпрепровождение в этой бездне. Как будто смотришь захватывающий фильм, одновременно общаясь с подругой...

Нет.

Не хотелось даже думать о тех, по чьей вине я оказалась заточена здесь. Злость была не лучшей эмоцией в изоляции — у меня было много времени подумать об этом. О ней. И здесь, и там.

Наверное, когда выберусь отсюда и отыграюсь по полной, нужно всё-таки узнать у её родителей, почему она стала таким чудовищем. Может, хоть они ответят.

Я решила ещё раз перечитать список заветных желаний. Он немного тревожил меня — не своим содержимым, нет. Меня пугала мысль, что рано или поздно может настать такой момент, когда здесь, в этой пустоте, желания начнут исполняться. Когда из безумия не будет пути назад.

По какой-то причине я помнила этот страх ещё до попадания сюда. Мне снились кошмары про тёмное пустое место, в котором все твои желания исполняются. Я отчётливо помнила эту радость от получения всё новых и новых игрушек — с тревожной пустотой на фоне. Веселье продолжается и продолжается, удовлетворяя всё, что ты только можешь себе представить.

Холодный пот прокатился по спине от этого старого воспоминания.

Я осторожно, не выпуская из поля зрения красный свет, осмотрела темноту вокруг, будто ожидая появления двери. В этот момент сама идея пугала меня. Есть сотни рассказов, посвящённых людям, что попали в имитацию настоящего мира...

— Ха-ха, — невольно хихикнула я. — Да если бы эта дверь появилась, то я без раздумий туда...

Меня передёрнуло.

Эта мысль действительно вызвала панический ужас в сознании. Я обхватила руками панель, как будто что-то хотело утащить меня от неё.

Вдох... выдох. Вдох... выдох. Вдох... выдох.

В очередной раз прибегла к этому приёму, хотя он не особо помогал против данного вида страха. Но выбор был невелик.

Вызывало ужас то, что когда я наконец сойду с ума, появится заветная дверь, и я пройду в неё. Окажусь в пустой школе — коридоры будут освещены, но безлюдны. Дойду до дома, поднимусь на крыльцо, открою входную дверь — а из неё вырвется кромешная тьма. И я снова окажусь здесь, в этой бесконечной пустоте. А потом очнусь от наваждения и не смогу найти пути назад к единственному маяку света и надежды.

— Эх, — устало вздохнула я, всё ещё крепко держась за панель и неотрывно наблюдая за красным светом.

Чтобы отвлечься, я взяла тетрадь и поднесла её к свету.

1. Обнять отца.

Горло сжалось. Интересно, он вообще знает, что я исчезла? Ищет ли меня? Или решил, что я присоединилась к какой-то банде и бросила его. Надеюсь, по нему не сильно ударило моё исчезновение.

2. Увидеть небо.

Простое желание. Банальное. Но сейчас я бы отдала всё на свете, чтобы просто посмотреть вверх и увидеть хоть что-то кроме этой бесконечной черноты. Даже серые тучи Броктон-Бэй казались бы раем.

3. Куплю фонарик с ручным генератором. И ещё один — запасной.

Может, получится найти что-то вроде сигнального пистолета? И огниво. И химсвет. И фальшфейер. И стержень урана на всякий случай, хе-хе.

4. Найду часы с подсветкой, чтобы никогда не теряться во времени. И компас, чтобы не теряться в пространстве.

5. Закурить.

Я знаю, что курение убивает, причём медленно и мучительно, и тянет за собой на тот свет всех вокруг. Но, видит Триумвират, я сейчас очень завидовала тем героям фильмов, которые после головокружительного экстрима закуривают сигарету, подчёркивая завершение безумного дня.

6. Наблюдать за рассветом и закатом.

В детстве мы часто гуляли с мамой и папой по набережной. Броктон-Бэй тогда ещё не был таким мрачным — или я просто не замечала. Мама любила наблюдать, как солнце садится за старые доки, окрашивая ржавые краны в золотой цвет. Папа обнимал нас обеих, и казалось, что мир никогда не изменится.

7. Смотреть на звёздное небо всю ночь напролёт с горячим шоколадом в руках.

С фонариком, и только рядом с домом.

8. Закутаться в тёплое одеяло и согреться.

Этот холод изнутри не покидал меня ни на секунду. Никак к нему не привыкну — он как будто был больше, чем просто холодом.

9. Куплю горячий кофе в одном из кафе на набережной. И выпью его на улице, глядя на прохожих.

10. Купить телефон с медиаплеером и радио, и рацию отдельно.

11. Буду записывать каждый день — даже если нечего сказать.

12. Не дать никому победить, если я проиграю.

13. Больше никогда не давать кому-то запирать меня в отчаянном положении!

...

...

...

Я обязательно выберусь отсюда и исполню каждое из них. Несмотря ни на что. Они были очень простые, но это всё, чего я могла желать сейчас. Всё, что имело значение.

Вот новый, шестьдесят третий пункт. Приходилось это делать вслепую, периодически проверяя ровность строк в красном свете. Список уже накопился действительно немаленький

63. Спросить у родителей Эммы, что произошло в летнем лагере.

Я коротко записала и положила тетрадь и карандаш рядом с панелью, чтобы быстро зафиксировать следующие желания.

На большее у меня желания не было.

И да, пункт о том, чтобы сломать трио и директору Блэквелл колени, был ровно на тридцать три пункта выше. В конце концов, месть — это дааалеко не первое, чем я хотела бы заняться в новой жизни.

Когда выберусь.

Если выберусь.

Мне пришла в голову идея: возможно, сигнал слишком неразборчив для передачи голоса?

Приложив костяшки согнутых пальцев к металлической сетке микрофона, я начала отстукивать всем известный сигнал бедствия. Три быстрых стука. Три медленных. Снова три быстрых.

Довольно быстро получилось попасть в ритм морзянки.

Сосредоточенно отстукивая SOS, я в который раз с замиранием сердца ожидала отклика. Вот сейчас из устройства раздастся ответный звонкий писк. Я не пойму его смысл, но это будет неважно. Всё равно это будет означать спасение.

Но никто не ответил.

Вдох...

...

...

...выдох.

Всё в порядке. Просто нужно продолжать посылать сигнал, пока кто-то не отзовётся.

Рано или поздно кто-то услышит.

Должен услышать.

***

— Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться.

Голос дрожал, пока я вспоминала слова молитвы из далёкого детства.

— Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Я прижала лоб к панели, шепча строки, взявшиеся откуда-то из глубины памяти.

— Подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Грудь сдавило отчаяние.

— Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла...

На глаза навернулись слёзы.

— ...потому что Ты со мной...

Горький всхлип не дал выговорить остальное.

— Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Это было не так. Это было так чертовски не так.

Я не знала продолжения. Никто из моих родителей не был верующим. Я никогда не была в церкви. Эти слова всплыли из какого-то фильма или книги — чужие, пустые, бессмысленные.

Рыдание сорвалось с губ, и я сползла по панели на холодный пол.

Я пыталась остановить всхлипы. Не давать себе расклеиваться. Перестать ныть, взять себя в руки, быть сильной...

— Признай. Ты всё это заслужила, — разозлившись на собственную слабость, произнесла я в темноту.

Истерика выбила из-под ног остатки былой храбрости и принесла только разочарование в себе.

— Это из-за меня она умерла. Я убила её, — почти прошипела обвинение самой себе.

Но ненависть не помогла взять себя в руки, а только сильнее надломила и без того трещащий по швам разум.

— Мама? — голос стал маленьким, детским, потерянным. — Ты здесь? Ты должна быть здесь. Прости меня, пожалуйста, прости...

Я взмолилась в равнодушную тьму, зная, что ответа не будет.

— Если ты тут уже два года, тогда мне осталось подождать ещё... ещё... — голос сорвался. — Как долго я уже здесь?

Стоп.

— Нет. Нет-нет-нет. Это не так работает. — Я схватилась за голову обеими руками, будто пытаясь удержать рассыпающуюся логику внутри черепа. — Время — это не расстояние. Его нельзя догнать. Но я же двигаюсь по времени вперёд... или нет? Может быть, время застыло? Может, я в каком-то подобии петли Серого Мальчика... Но может быть, всё-таки когда-то я дождусь... Нет. Это бред. Полный бред.

Логика рассыпалась на части, как карточный домик под ураганом.

Всё ещё наблюдая сквозь пелену слёз за красным светом, я свернулась клубком на полу, продолжая плакать в гнетущей тишине.

— Я была плохой дочерью, — постаралась громко признаться невидимому обвинителю. — Так мало проводила времени с отцом, когда ему было плохо.

— Я была плохим другом. Наверное, я сделала что-то не так, что-то не то сказала или не сделала что-то необходимое,— голос грозил снова надломиться, пока исповедь продолжалась.

— Я была отвратительно слабой, позволив издеваться над собой, — ногти до боли впились в ладони за то, что я продолжала быть слабой даже сейчас.

— Я была эгоисткой, не замечая никого вокруг. — Один грех за другим.

— Я была такой самовлюблённой. — Один за другим.

— Такой тупицей. Какой же я была дурой...

Я продолжала и продолжала каяться, в какой-то момент доходя до недоеденной и выброшенной пищи, до незастеленной постели, до любой мелочи, за которую можно было себя обвинить. Как будто ожидала, что стоит мне облечь все свои грехи в слова — и тут же прозвучит стук приговора.

Как будто я уже не была в аду.

Когда слова закончились и больше не за что было ухватиться, я поднялась. Взялась за устройство для опоры. Подняла голову к несуществующему небу.

И вновь закричала изо всех сил:

— ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ?! ХОЧЕШЬ НАКАЗАТЬ МЕНЯ? ИСПЫТАТЬ? ДАТЬ ЧТО-ТО ОСОЗНАТЬ?! ОТВЕТЬ ЖЕ!

На этот раз это был крик бессилия, а не ненависти. Хотя какая, к чертям, между ними разница.

— Я РАСКАЯЛАСЬ! ИЗВИНИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА! Я... — воздуха не хватало, голова кружилась. — ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Без сил я уронила голову на панель.

Боли не было. Ничего не было.

— Я ведь мертва, да? — тихо прошептала я ту мысль, что была со мной всё это время.

Что-то тёплое и влажное коснулось моей шеи.

Я замерла.

Тело отреагировало раньше, чем мозг успел осознать. Дыхание остановилось на полувдохе, застряв где-то в горле.

Оно оставалось там, чуть выше воротника. Неподвижное. Пульсирующее. Сердце забилось так яростно, что его грохот заглушил все мысли.

«Это не реально. Галлюцинация от сенсорной депривации. Так и должно было случиться рано или поздно.»

Но прикосновение не исчезало. Оно даже не было статичным — будто пульсировало в такт чужому, едва бьющемуся сердцу. Не моему.

Кап.

Капля холодного пота скатилась со лба по носу и, отделившись, упала на панель.

Что-то было там. В темноте. Прямо за моей спиной.

Мышцы шеи начали предательски дрожать от напряжения. Шестерёнки мыслей заклинили в противоречии между необходимостью повернуться и первобытным инстинктом, который кричал: «НЕ СМОТРИ. НЕ ДВИГАЙСЯ. ПРИТВОРИСЬ МЁРТВОЙ.»

Красный свет погас.

Тьма сгустилась, стала почти осязаемой.

Загорелся.

Я начала поворачиваться под грохот учащённого сердцебиения. Прикосновение исчезло. Две противоречивые мысли о страхе монстров и одиночества промелькнули где-то на периферии сознания.

Мигание красного света словно замедлилось.

Погас.

Я повернула голову вбок. Откуда-то позади раздался звук — хрип, хлюпанье — "Ан, аан, аан-а" — едва напоминающий человеческий голос. Скорее похожий на свист воздуха, вырывающийся из повреждённых лёгких.

Загорелся.

Повернула плечи, чтобы заглянуть за спину.

Погас.

Поворот завершился.

Загорелся.

Красный свет выхватил из темноты жуткое существо, неподвижно застывшее в воздухе, словно призрак. Похожее на человека, попавшего в ужасную аварию. Переломанное. Разорванное. Только с половиной черепа.

Погас.

Онемевшие тело и разум не позволяли сдвинуться, предпринять хоть какие-то действия. Я застыла в холодном, первобытном ужасе.

"Аан... нааа ан" — глухой свист раздался снова, ближе.

Загорелся.

Не сдвинувшаяся с места фигура имела лишь одну руку и часть одной ноги. Некоторые внутренние органы вываливались наружу — тоже повреждённые, разорванные. От тела в пустоту тянулись выпавшие кишки и кровеносные сосуды, словно извивающиеся щупальца мерзкой медузы.

Погас.

Контроль частично вернулся. Мне удалось нащупать под левой рукой тетрадь с карандашом. Я не могла пошевелить даже пальцем, но хватка на карандаше медленно крепла. Не могла отвести взгляд от того места, где было существо.

Загорелся.

Черты лица разнесло в стороны, как взрывом. Из верхней части черепа была видна половина мозга, пульсирующая в такт слабому сердцебиению. Впавший глаз смотрел прямо на меня взглядом чего-то гораздо меньшего, чем человек — взглядом, полным безумной боли. Нос с горбинкой съехал куда-то вбок. Открытое лёгкое сжималось и разжималось — лишь несколько оставшихся жгутиков мышц удерживали его, а выпускаемый воздух с хрипом тянул звук: "аАан".

Оно было живо.

Бьющееся сердце рядом с лёгким было видно сквозь развороченную грудную клетку, отчаянно качающее кровь по разорванным сосудам.

Погас.

Стиснув зубы, мне удалось сглотнуть вязкую слюну. Я попыталась сделать вдох — единственный за всё это время.

Но существо начало двигаться раньше.

Я ощутила лёгкое дуновение гнилого воздуха и инстинктивно вытянула правую руку вперёд, сжав что-то мягкое и хрупкое.

Загорелся.

Наши «лица» оказались в нескольких дюймах друг от друга. Сломанная челюсть бессильно открывалась и закрывалась перед моим лицом — то ли в желании впиться в плоть, то ли пытаясь что-то сказать. Когда я поняла, что держусь за обнажённые мышцы остатка руки, моя хватка на мгновение ослабла, и скользкая конечность начала выскальзывать из ладони, позволяя этому приближаться.

Наконец шок прошёл. Левой рукой я сжала карандаш так сильно, что дерево треснуло под пальцами. Почувствовав леденящий душу выдох существа — гнилостный, сладковатый, отвратительный — резко подняла руку, целясь ему куда-то в сторону головы.

Погас.

Затупленный карандаш вошёл в череп полностью, почти не встретив сопротивления. А потом и кулак. И моя рука тоже провалилась в податливую плоть, как в переспелый гнилой фрукт.

Хлынувшая из туши субстанция забила нос и рот, не давая вздохнуть. Тёплая. Густая. Движущаяся. Живая.

Загорелся.

Я пыталась откашляться, но тёплая кровь вперемешку с мягкими осколками костей и кусками ткани будто по своей воле продолжала ползти внутрь тошнотворными потоками, заполняя горло, лёгкие. Последнее, что я с ужасом увидела — оставшееся без головы тело, ещё больше потерявшее форму, рухнуло на меня всей массой.

Кровь залила глаза, жгучая и липкая.

И последний лучик красного света окончательно погас.

Темнота поглотила всё.

Я пыталась сжать челюсть, не дать мерзкой кашице пробираться внутрь, но челюсть предательски не слушалась. Я закрыла рот ладонью, но биомасса просачивалась сквозь пальцы — неостановимая, непрекращающаяся.

Лёгкие жгло от недостатка кислорода. Я так и не вздохнула с того момента, как почувствовала первое прикосновение.

Ноги подкосились. Рука, что всё это время держалась за панель — единственную точку опоры в этом кошмаре — ослабла, и я завалилась на пол. Рука, закрывавшая рот, потеряла контроль вслед за челюстью. Вновь хлынувший поток попал прямо в лёгкие, заполняя их удушающей массой.

Оставшейся рабочей рукой я вцепилась в собственное горло в бессмысленной попытке остановить адское жжение изнутри.

Сознание затухало.

Разряд агонии заставил тело выгнуться дугой. Всю плоть и кости пронзила жгучая, невыносимая боль — будто меня растянули, разрывая мышцы, и скрутили, ломая кости, словно выжимая мокрую тряпку.

Судороги сотрясали тело с нечеловеческой силой. Руки неконтролируемо дёргались, царапая пол, хватая воздух, впиваясь в собственное горло в бессмысленной попытке вырвать что-то, что проникало глубже, чем плоть. Ноги сгибались под невозможными углами, пятки били по невидимой поверхности в судорожном ритме.

Разум загорелся, рушась от боли и чего-то иного, проникающего в мозг, расползающегося по нейронным путям. Что-то чужое вытесняло меня, заполняло пустоты, которым не следовало быть заполненными. Я превращалась в месиво из плоти, крови и сломанных костей.

Из горла вырывались звуки — не крики, не слова, что-то среднее между хрипом и визгом. Челюсть судорожно сжималась и разжималась, зубы лязгали.

Но спасительное забвение не приходило, оставляя меня корчиться в бесконечной агонии. Каждая секунда растягивалась в вечность. Каждая судорога длилась целую жизнь.

POV

Тело подростка судорожно извивалось на невидимом полу. Руки то пытались ухватиться за что-то в воздухе, то ногтями впивались в собственную плоть, стараясь вырвать что-то ползущее под кожей. Ноги сжимались и резко разжимались, будто пытаясь отползти от невидимой угрозы.

Голова бедной девочки напоминала уродливую опухоль с торчащими кусками костей и прядями волос.

Её сознание, заключённое в этот гротескный кокон, растягивалось, обнажая пробелы здравого разума — те пустоты, которые обычно остаются нетронутыми у человека в здравом уме. В эти промежутки проникали искалечённые остатки чужого Я. Мозг в крепкой оболочке черепа буквально шёл волнами.

И вместе с ним эти волны расходились по всему аномальному непространству.

Вслед за волнами, инвертируя саму природу места, пришли потоки ветра — нарушая вечную статичность этого не-измерения.

Вихрь, закручиваясь по спирали, стягивал пространство, словно цепляя чёрную ткань реальности бесчисленным количеством мелких крючков.

Звук рвущейся ткани дополнил картину урагана.

В оке этой бури продолжал мерцать красный огонёк, а рядом с ним продолжалось слияние двух существ из плоти и крови.

Достигнув критической массы, торнадо захлестнуло оставшееся нетронутым пространство. Но вместо того чтобы разорвать жертву стихии, оно начало уменьшаться, втягиваясь в единственное тело.

Оглушительный низкий гул реальности становился всё более высоким, превращаясь в мерзкий писк.

И наконец буря исчезла без следа.

Отголосок того визга заставил покрыться трещинами ближайшие окна.

Тушка Тейлор вновь оказалась заперта в школьном шкафчике. Секундная стрелка за треснувшим стеклом часов школьного коридора — впервые за всю бездну времени — сделала первый шаг.

Будто снимая с запертого тела ограничения непространства.

Раздался хруст.

От правого глаза вверх по коже и черепу разошлась трещина, обнажая пульсирующий мозг.

И тут же чёрная субстанция залила раскол, запечатывая его.

И наконец одно искалечённое сознание, проведшее между мирами одновременно и недели, и многие годы, смогло погрузиться в настоящий, всё исцеляющий сон.

Первый сон за всё это время.

Первый отдых от бесконечности.