Черносотенец

Глава 1

— Это наш город! — хором скандировала разгоряченная толпа, стоя напротив рядов милиционеров, которые плотным кольцом окружили протестующих.

Я, натянув на лицо красно-белый шарф, стоял посреди болельщиков и зычным голосом подавал в мегафон лозунги.

— Один за всех... — площадь огласил мой голос, искаженный электронным усилителем.

— И все за одного! — подхватили фразу рядом стоящие ребята.

Сквозь толпу продрался парень в яркой вязанной балаклаве - мой кореш Дима.

— Лёха, - обратился он ко мне, — Тут журналисты приперлись, может интервью дать?

— Либерда? — спросил я.

— А кто-ж ещё, — усмехнулся Дима, но вмиг стал серьезным. — Но сам понимаешь, на безрыбье и рак рыба.

— Ладно, пошли глянем. Авось только половину сказанного переврут.

Мы, по пути обмениваясь рукопожатиями с знакомыми, начали двигаться сквозь толпу к ограждениям в виде металлических заборов, за которым собралась пресса, щелкающая вспышками наш митинг.

Когда мы протиснулись к журналистам, один из них, заметив нас и правильно поняв наше намерение, подбежал поближе и протянул микрофон.

— Шалом, — со смешком поприветствовал я журналюгу на лице которого выразилась вся скорбь одного определенного народа.

— Авраам Либерман, "Голос Израиля". — представился журналист. — Как вы прокомментируете происходящие беспорядки? Чего добиваются протестующие?

Я, сдержав усмешку, начал отвечать.

— Во-первых, вы сильно лукавите, называя мирный протест беспорядками. А во-вторых, простые русские люди вышли на улицы преследуя одну простую цель — положить конец засилью этнической преступности, которая занимается убийствами русских людей на национальной почве.

— Но... — недовольно скривился журналист, понимая что нарезать мою речь не получится, так как я специально говорил быстро и без пауз.

Я не стал слушать его и ушел, показав средний палец, фотографирующему меня, кудрявому фотографу.

Ко мне подбежал Дима

— Лёх, там менты наших давить начинают.

Я устремился к эпицентру митинга.

Шеренга милиции, вооруженная дубинками и щитами, начала медленно наступать, двигаясь в сторону протестующих и оттесняя их.

Началась толкотня и давка в ходе которой меня сбили с ног. Груда тел облупила меня со всех сторон и сомкнулась подобно кольцу, перекрывая любой доступ к кислороду.

Пытаясь вдохнуть воздух, я почему-то подумал: "Иронично. Победил в стольких забивах и драках, чтобы банально помереть в давке".

Свет потух и кино закончилось...

Луч в конце туннеля я не увидел.

Но случилось что-то необъяснимое. Спустя миг пребывания во мраке и невесомости мои органы чувств словно сошли с ума, сбились с толку, так как вместо плотного обруча, сжимающего грудь и давящего на рёбра, я ощутил себя на чём-то мягком и укрытым сверху шершавой материей.

Открыв глаза, первым делом я увидел деревянный потолок - что уже нонсенс.

С изумлением, подняв верхнюю часть туловища и переместившись в сидящее положение, я осознал что лежу на довольно дешевой кровати и мои ноги укрыты каким-то подобием одеяла.

Причём одеяло это выглядело и, самое главное, пахло один в один как древние постельные принадлежности довоенных времён, которых в избытке было у бабушки в деревне. Только дырок от моли не хватало и катышей, словно одеяло совсем новое, что сбивало с толку - какой идиот будет выпускать такую хрень в продажу? Разве что сыграть на чувствах ностальгии тех единиц, что застали подобное и дожили до наших дней.

Когнитивный диссонанс и тотальную неразбериху в заторможенном сознании не разрешило появление нового действующего лица.

Дверь, на которую я только сейчас обратил внимание, отворилась и в помещение вошла женщина, словно сошедшая с цветных дореволюционных фотографий Прокудина-Горского. Или на крайняк с фотографий из бабушкиного архива, где были запечатлены моменты её молодости.

На женщине был потёртый сарафан и потускневший красный чепец.

Увидев меня, она вплеснула руками, а затем перекрестилась.

— Ох! Слава Тебе Господи, очнулся! — воскликнула она. — Не зря Демид Иванович дохтура позвал. Представляешь, Алёша, немец аж целый целковый взял!

Я отвернулся от неё и потерянно шлёпнулся на подушку, которая, от такого действа, хлюпнула и исторгла из себя несколько перьев.

Глава 2

Когда женщина ушла, я встал с кровати и подбежал к комоду на котором стояло небольшое зеркальце в красивой раме.

Я посмотрел в зеркало и не увидел в отражении ничего необычного. На меня смотрел я — не изменившийся. Даже волосы были той же длины, что были у меня, когда я... Когда я... Что? Умер?

Я остановился и почесал голову, а затем посмотрел на руки. Тоже никаких изменений. Даже рисунок вен не изменился.

Походу это агония или крыша поехала. Или я в коме? Скорая увезла с митинга, подключили к аппарату и держат, пока не очнусь, а мозг активничает.

Бредовые мысли о перерождении вылетели из головы, не успев там закрепиться. Ну нет, серьёзно? Попаданец к Сталину или попаданец в пчелу? Мы с ребятами из универа над такими книжками ржали только. Да и где это видано, что попаданец переносил вместе с сознанием и тело.

Стоило мне начать относиться проще к происходящему, как мир вокруг обрёл более беззаботный оттенок.

Я подошёл к резному стулу возле кровати и взял с него одежду, в которую оделся. Штаны на подтяжках и хлопчатая рубашка.

Возле выхода из комнаты валялись сапоги и стояла вешалка на которой висело пальто, которое подошло мне и картуз, который я натянул на свои светлые волосы.

Немного постояв, я вышел из комнаты, попав в просторный коридор.

Тихонько, скрипя начищенными офицерскими сапожками, я, стараясь не навлечь на себя внимание незнакомой женщины, бесшумно пробрался к наиболее крепкой двери — здраво рассудив, что она скорее всего и есть входная.

Стоило мне потянуть деревянную дверь на себя, как позади меня раздался женский возглас:

— Куда намылился! Тебе прописан лежачий режим!

Я стремительно выбежал наружу, хлопнув за собой дверью.

Очутился я в просторной парадной, одной из тех которыми полнится исторический центр Петербурга.

Недолго думая, я побежал вниз по лестнице, придерживаясь рукой изящных перил — с витыми металлическими узорами и лакированной деревянной перекладиной.

— Всё отцу расскажу! — эхом донеслось до меня.

Я, ухмыляясь, спустился на первый этаж и выскочил на улицу, оттолкнув тяжёлую дверь.

По ушам ударила какофония звуков. Тихая парадная сменилась уличным буйством красок и звуков.

— Но! — раздался крик.

Дезориентированный, я едва успел отпрыгнуть в сторону, чудом не попав под копыта мчавшийся лошади.

Сидевший за вожжами извозчик, обернувшись, кинул на меня нечитаемый взгляд.

Я дико заозирался по сторонам, пытаясь понять в каком времени я нахожусь.

Потому что всё свидетельствовало явно не в пользу двадцать первого века.

Сновавшие туда-сюда персонажи в однообразных пальто. Несколько, сидящих на бордюрах, оборванцев в лохмотьях, с перевязанными всякими тряпками ногами. Цоканье копыт, бегущих лошадей и крики лоточников, несущих пирожки на подносе.

Я зажмурился и вновь открыл глаза. Пейзаж не изменился. По сторонам все те же пятиэтажные цветные дома старого фонда с искусной лепниной и барельефами на фасаде. Словно я резко перенёсся из Москвы в Петербург.

Глаза вычленили из всего буйства красок нищего попрошайку, сидевшего недалеко от меня и державшего в руках шапку.

Вот он — источник информации. Ведь согласно распространенному стереотипу попрошайки тесно связаны с криминальным миром. Да и за умеренную плату они готовы поделиться многим. Как в шутке говорится, дескать дал попрошайке мелочь и услышал больше поздравлений, чем от родных на день рождения.

Я приблизился к чумазому старику и, засунув руку в карман, нащупал горсть монет.

Выудив из кармана небольшую медную монетку, я кинул её нищему, который ловко поймал её и благодарно поклонился по пояс.

— Отец, — обратился я к нему, — Не ответишь на пару вопросов?

— Отчего-ж нет, спрашивай. — кивнул он седой головой.

— Где мы? — спросил я, обводя руками окружающий мир.

— Известно где, — ответил он, усмехнувшись. — На Сенной.

Мимо прогрохотал ретро-трамвай.

— А что всё такое... Старое? — задал второй вопрос я.

— Ээ, — старик почесал бороду. — А каким ему быть-то?

— Какой сейчас год?... — нерешительно спросил я, всё ещё надеясь что это галлюцинация. Никогда раньше не думал, что сон или глюк могут быть такими детальными. Я мог спокойно прочесть, написанный на дореволюционной орфографии, рекламный текст на приклеенной к столбу листовке, хотя, как известно, во снах всегда большая проблема с чтением чего-либо.

Нищий присвистнул.

— Эка тебя как пришибло, — он посмотрел с сочувствием. — Напился чтоль?

Я кивнул.

— Весело живёшь, — усмехнулся он, — А год сейчас десятый.

— А век какой?

Он посмотрел на меня уже с долей испуга.

— Двадцатый от Рождества Христова. Чудной ты.

Я схватился за голову и побрел куда глаза глядят.

Взглядом удалось вычленить вывеску "Трактиръ", куда меня ноги понесли сами.

Внутри было темно и грязно. Пара мутных личностей развалилась на стульях, а за прилавком стоял усатый трактирщик, протиравший грязной тряпкой стаканы.

— Чего изволите-с? — спросил он, глядя на меня.

Я выгреб из кармана всю мелочь и вывалил её на стол.

— На что хватит?

Трактирщик резво пробежался глазами по монетам и озвучил:

— Графин водки и отобедать.

— Валяй, — кивнул я, сокрушенно падая на шатающийся стул и подтягивая к себе стопку.