Черногорский Предел

Часть 1. Путь в Вольноград. Глава 1. Морок.

Свинцовое небо нависало над самой головой, грозя разродиться дождëм. Золотые краски осени, пышущие жаром на деревьях в солнечную погоду, сейчас поблëкли и только наводили на мысли о предстоящих холодах.

Мальчуган брёл мимо леса по тропинке, чавкая слякотью под ногами. Засаленные пепельные волосы сосульками спускались на плечи, а в карих, почти чёрных, глазах читалась только усталость. Он совершенно не имел представления, куда идти, ведь после того, как деревню сожгли, у него не осталось никого, кто смог бы приютить сироту.

Мальчик просто шел, куда вела дорога, потом тропа, потом едва заметный, будто звериный след. Он бы давно должен прийти в соседней деревне, а то и выйти к большому селу, да видно, свернул не там. А свернул потому, что как зверек, трепыхался от каждого звука, а уж от звука лошадиных копыт позади и подавно. В блужданиях, день за днем, скиталец провёл уже неделю, довольствуясь редкими ягодами и водой из луж. Как-то ему даже повезло найти мёртвую полевку. Короткая шерстка до сих пор саднила в воспалëнных дëснах.

Тропинка свернула в лес. Стоило лишь сделать несколько шагов, как вокруг стало темнее. Хвойные деревья с удивительно раскидистыми кронами здесь не давали свету пробиться к земле, чем вытеснили лиственные, оставляя лишь бурный папоротник да незнакомые кусты. Мальчуган, зачарованный тишиной и запахами, а более почти безразличием к собственной судьбе, шел дальше и дальше вглубь, пока не наткнулся на избушку с покосившимися стенами и обветшалой крышей, на которой лежали ветки и высохшие иголки. Она смотрела на него чёрными глазницами окон.

Паренек замер, укрытый густой сенью ветвей. Оцепенение внезапно спало и осознание, что он тут совсем один, посреди неизвестно где, накатило, как накатывали осенние холодноватые сумерки. Лес уже более не казался гостеприимным и спокойным. Деревья скрипели, за спиной слышались шорохи, словно неясный шепот касался и холодил грязную шею.

Он обернулся. Никого. Лишь темнее стала чаща. Неужели деревья подвинулись, выталкивая его на мрачную прогалину с избой? Передернув плечами, мальчик принял решение — ночь впереди, изба страшная, как в бабкиных сказах, но всё ж стены от зверья. Как ответом на его мысли послышался далекий волчий вой.

Приоткрывая скрипучую дверь, что сыпалась под рукой, мальчик заглянул внутрь. В сумраке глаза никого не нашли. Несмело переступив порог, вошёл.

Внутри было теплее. Пахло домом и едой, топленой печью, шерстью и травами. На столе, будто ожидая гостей, стоял горшочек с дымящейся картошкой, крынка с молоком, чарка, наполненная судя по всему вином и блюдо с большим куском сочного мяса. Отставленная скамья намекала, что хозяин вот только вышел и сейчас вернется. На мальчика разом навалились усталость и облегчение. Позабыв в один миг, что снаружи к домишке не вела ни одна тропа, гость окликнул хозяев. Нет ответа. Решив, что дождётся их, не могли ж они далеко от трапезы отлучиться, и отплатит, как сможет, паренёк робко вытянул картошку.

От ее запаха желудок заурчал. И мальчик сам не заметил, как потянул еще кусок, запил молоком, поглядывая на вино…

Наевшись и напившись досыта, но так и не дождавшись хозяев, гость тут же на лавке и уснул.

…

Утро наступило на горло, мерзким вкусом отдаваясь во рту. Едва разлепив глаза, мальчишка не сразу понял, что он видит перед собой. На столе лежал человек. Старый дед со вспоротым животом из которого осталась торчать ложка.

Ужас задушил прорывающийся вопль, мальчугана замутило, он прянул от стола, упал с лавки, попятился, не вставая к двери. Глаза все смотрели на густые потеки крови, шлепающие медленными каплями на пол, на мертвеца… Еле поднявшись, мальчик выбежал во двор. Только там оказался погост с поросшими травой могилами.

Ноги сами подогнулись и горло выдало низкий сип.

...

— Да нешто можно так, деда? — визгливый голосок прорезал ножом густую тишину. — Таперя ошалеет? Вон, меж грядок шарахается, всю белену потопчет, окаянный.

Дед с кряхтеньем поднимался со стола. Он отряхнулся и поправил длинную рубаху. Насуровил косматые брови:

— Неча чужаков привечать. Как дорогу-то нашёл? Давненько тут басурманов не было.

Существо, маленькое, лохматое, и, видимо, очень молодое, обернулось от окна. На плече его прижалось нечто тёмное и когтистое.

— Анчутко сбежал, — сконфуженно пропищал внук. — Я его искал...

Брови совсем скрыли мрачные глаза старика.

— Вон оно чё... Орлякова ночь... Забыл, что тропы открываются? Не положено им до срока сюда. Хворостиной бы тебя! Дал же Всеведущий внучка! Учи его теперь...

Мальчишечка сжался и затравлено взглянул на деда. Но тот только пожевал губами, прошаркал к поставцу у дальней стены. Зашуршали мешочки, загремели плошки. Охая и вздыхая, дед протянул мальчику кувшинчик.

— На-ко, сам привел, сам выводи, коли жалко тебе его стало.

Видя, что гроза прошла стороной, внук схватил зелье и подскочил к двери.

— Да подожди, шалопут! Он голодный, видать. Только настойки хлебнул и вона чё привиделось, — тёмные узловатые пальцы старика сноровисто завернули в тряпицу краюху ноздреватого серого хлеба.

От порога мальчик обернулся.

— Деда, а как ты... ну эта... видишь, чего они? Научишь?

— А ну-ко, ступай, пока оглашенный весь огород не порушил! Ишь, видеть он хочет... Научу, как воротишься.

Внука как ветром сдуло. Старик вздохнул тяжело, сгорбился, достал из-под ворота амулет и сжал его узкой сухой ладонью.

— Научу, как воротишься, — проворчал он тоскливо, глядя как внук догоняет ночного незваного гостя. — Только воротись. Да лучше не видеть…

…

Сердце ночного гостя бешенно колотилось, взгляд метался от поваленного креста до поросшей мхом облупившейся плиты. Не понимая, что делать дальше, он стоял то ли вцепившись, то ли облокотившись о полусгнившую низкую оградку. В тишине, боясь сделать лишний вдох, мальчишка услышал из глубины хижины сильно приглушённые неразборчивые бормотания и стук. Внутри всё похолодело. Через доли секунды голос раздался из самих дверей и мальчику стало совсем дурно. Никак мертвец за ним идет? Мертвец-то идет, а вот ноги… Они не идут. Прислонившись к замшелой плите спиной, он обхватил колени и голову, крепко зажмурившись. Надрывным, прерываемый всхлипами голосом твердил тихо сам себе:

— Чур меня, чур… Это всё сон, этого не может быть, это всё сон...

Он раскачивался вперёд-назад повторяя одно и то же, его колотило. Внезапно в плечо ткнулось что-то и раздался голос почти над самым ухом:

— На, держи.

...

Голос был противный, но никто не хватал его, не рвал на части, не рычал и не ухал, как в страшных бабушкиных байках про упырей и неупокоенных.

— Эй, паря, ну выпей, лучше станет. Оклемаешься маненько.

Голосок со странным выговором, слегка окающий, звучал с просительной и чуть виноватой интонацией.

Паренёк осмелел и открыл глаза.

Перед ним стоял маленький, навроде чертенка, мальчишка. Чумазый, с копной нечесаных, нестриженных черных волос, в длинной, не по росту, подпоясанной кожаным плетеным шнурком рубахе, коротких портах и босой.

Он протягивал парню какую-то посудину.

— На, пей. Не бойся, в миг все снимет, — он облизнул губы. — Не бойся. Я тебя из леса выведу. Меня Иверко кличут…

Страх на грани безумия плескался в глазах пришлого. Несмело протянув руку, он принял посудину. Пересохшие губы смочил терпкий отвар трав, скатился по гортани, распространяя приятное тепло. Второй глоток был смелее, более жадным. Осушив сосуд, мальчик встал, чувствуя как унимается дрожь. Неуверенно произнёс:

— Благодарствуй... Но что это было?

Спустя миг, добавил:

— Да и куда мне из леса идти? — будто что-то вспоминая, что-то мрачное, неприятное, мальчик опустил голову. — Нет теперь у меня ничего и никого.

— Да подожди, торопыга. Посиди, — сказал Иверко, потом тоненько вздохнул. — Куда, не знаю, а отсюда надо уйти. Дед сердится.

Он взглянул на избу.

Парень тоже невольно взглянул туда. И внезапно увидел, что изба, хоть и старая, врывшаяся в землю, но крепкая. И вокруг не погост, а ровные гряды большого огорода, не кресты на могилах, а жерди с перекрестьем и длинными лоскутами, видимо, отпугивать птиц. И сам он сидит не у могильной плиты, а у поросшей мхом стенки колодца. И мальчишка — просто мальчишка, а не чертёнок.

— Дед?

Парнишка явно растерялся от очередной перемены восприятия. В голове всплыла недавно увиденная картинка, где старый дед лежит на столе с отвëрнутыми кусками брюшины. Желудок сделал сальто, а лицо парнишки позеленело. Едва справляясь с собой, он выдавил:

— Да как же..? Как он сердиться может?

— Значит, ты тоже сирота? — Иверко невольно потер горло, и парень мог заприметить длинный шрам.

Осматривая огород, выискивая взглядом только недавно виденные могилы парень отстранённо ответил:

— Сирота. Но, раз так нужно, я уйду. Раз… дед.

Он наконец нашел силы, чтобы подняться с земли, удивленно посмотреть на “чертёнка” сверху вниз.

Иверко, с силой удивительной для его маленького роста, он был чуть ли не на голову ниже гостя, нетерпеливо потащил того в сторону леса.

— Дед-то дед. Колдун он у меня. Тут, понимаешь, как получилось... Короче, тем, кто по ту сторону живет, к нам нельзя.

Он замотал головой в подтверждение.

— Ты по тропе пришёл? Где орляка много? Вчера была Орлякова ночь, когда Предел становится тонким. Вы вроде как Ивановым днем зовете? Анчутко мой убежал и как назло в заросли орляка. Вот мы с ним и протоптали дорожку, а ты по ней и пришел.

Сказать, что это парню ничего не объяснило, ничего не сказать.

— В другорядь бы бродил и бродил по лесу, а тут вот... Но дед сказал, что твое время не пришло ещё. Ну и наслал морок, чтобы тебя напугать, значит.

Иверко обернулся и с жадным любопытством спросил:

— Страшно было? Я-то не вижу пока. И настойку белены мне тоже рано.

Мальчишка мигом потерялся в потоке нахлынувших вопросов. Он выбрал один, казавшийся самым животрепещущим:

— Какое такое моё время?

И тут, будто плотину прорвало, посыпались вопросы один за другим. Парень никак не мог остановиться, с каждым словом всё повышая голос:

— Где вообще я оказался? Какой, к дьяволу, Анчутко? Какой орляк? Что значит дед-колдун?! По какую сторону?! Что значит — морок?! Страшно ли мне было!? Сам как думаешь?!

Пальцы заиграли запоздалой дрожью, руки стали ватными. Чуть ли не на всю округу кричал мальчишка, не понимая сам, в чëм провинился парнишка перед ним. Когда вопросы закончились, он уставился на собеседника, глубоко дыша. Иверко даже отпрыгнул в сторону.

Глаза пришлого покраснели, руки сжались в кулаки. Скорее от бессилия и непонимания. Плечи опустились. Гость опустил поник, свесив на лоб сальные сосульки волос. Стало жутко стыдно перед хозяевами и лицо покраснело.

— Ты чего орёшь, оглашенный? Лес пугаешь!

И правда, где-то в деревьях в ответ закричали птицы и послышался шорох многочисленных крыльев.

— Лес тишину любит, — строго сказал Иверко и прислушался. — Хорошо, что стая далеко. Подь сюда. Сядь. Покажу.

Сам он скинул маленький заплечный мешок и уселся под толстой сосной.

Засунул руку за пазуху и достал... Вот это точно напоминало чертенка. Мохнатое, с четырьмя тонкими конечностями и длинным хвостом, с мордочкой, напоминавшей лицо сморщенного бородатого старичка, существо уставилось на гостя большими блестящими глазами.

— Это Анчутко. Он лесовик, нежить по-вашему. Только они совсем не злые, вредные маленько, но не злыдни. Злыдни, ууу, не приведи Всеведущий, с ними повстречаться. Деду-то ничего, а я еще сам не заговаривал.

Иверко погладил лесовика, тот прижмурился. Мальчик вспомнил про хлеб. Развернул кусок и протянул гостю.

— Не бойся, нет там белены.

— Извини, — буркнул гость. — Просто я не понимаю...

Дыхание вернулось в норму и он поднял глаза. Едва ли удивившись, он всё же, с не скрываемым любопытством, рассмотрел лесовика. Когда Иверко погладил довольного Анчутко, губ парня мимолётно коснулась улыбка.

— Он... Необычный.

Хлеб поманил одним своим видом. Вопросительно взглянув на собеседника, гость протянул неуверенно руку и едва коснулся краюхи.

— Правда можно?

Немного подумав, Иверко отломил себе, остальное сунул в руку парню.

— Это, — он махнул рукой, — Черногорский лес, он ничей, потому как с нежитью трудно договариваться. Там, — он махнул в другую сторону владения воеводы Тужилича, стал быть, Малая Черногорка, ну а дальше — Большая, там уже вотчина пресветлых князей. А ты пришел из Запределья. Обычно-то оттуда по Тракту приходят, там и застава Тужилича стоит, чтобы, понимаешь, досмотр и в списки внести.

Парнишка следил за полётами руки мальчика, жуя кусок хлеба.

— А что за списки? Почему сюда нужно досмотр проходить?

Он откусил ещё небольшой кусочек, растягивая приятный вкус.

Иверко покрошил горбушку питомцу и, прищурившись, с видом знатока хмыкнул.

— Али ты на голову слаб? Кто ж чужаков в дом пускает без оглядки? А ну как воры-убивцы? Записать надобно как выглядят, вещички там... Иногда, — мальчик понизил голос, — говорят, такие штуковины приносят! Да только не работают они.

Сам он, конечно, не видел ни штуковин, ни пришлых, но, поняв, что парень тоже ничего не знает, решил придать себе веса.

Проглотив кусочек, помялся с секунду.

— А всё таки, что значит, не пришло моё время? Должен буду оказаться здесь позже?

Закинул последний кусочек и зажевал. Он честно старался понять, что происходит, но ни всезнающий мальчуган, ни изба, оказавшейся не такой, какой была, не давали никакого представления о происходящем. Ошарашенное выражение так и не сходило с лица, намертво впечатав брови в приподнятом положении.

— Да не ведаю я! Говорю же, случайно вышло! — Иверко явно был смущен вопросом, но то, что дед не позвал пришлого в дом, для него было естественным ответом. — Не каждый может Предел найти. Его кто ищет, а кому и помогают.

Чтобы не отвечать, он перешел в наступление:

— Ты вот чего в лесу делал? У тебя и корзины не было, и даже узелка, и вообще ничего!

— А и нет у меня ничего, — парень выдохнул. — Сгорел мой дом, погибли мамка с отцом, сестры, бабуся старая…

Он замолчал, нахмурившись и опустив взгляд в ноги. Глубоко вдохнул, набравшись смелости, продолжил повествование:

— Всё сгорело, а я выжил. Брёл, куда глаза глядят, да приют искал. Жить хотелось, понимаешь?

Парню всё тяжелее давались слова, застревая комом в горле.

— Тропинка привела меня сюда, — он прерывисто выдохнул. — Набрёл на ваш домишко, а внутри никого. Хотел, было дождаться хозяев, а оно вот как вышло. Отныне и здесь мне не рады. Нет, ни в чëм не упрекаю вас, мне, по всему видно, пора уходить.

Глава 2. Лес

Наконец установилась тяжёлая тишина, пришлый паренек не проронил больше ни слова.

Так и не подняв головы, он шёл, стараясь не поскользнуться на извилистых корнях, бросающихся под ноги с разных сторон.

Некоторое время шли молча, и когда Иверко начал рассказывать, голос его стал будто не таким резким.

— Я тоже сирота. Мы жили в Полянке, отец, мать, братья. Это станица такая на границе леса и Малой Черногорки. Малёхонький я тогда был, когда на нас разбойники напали. Почти всех мужиков убили, женщин многих... матушку. Меня по горлу кривой сабелькой...

Он всхлипнул, но взял себя в руки.

— Пожечь не пожгли, потому как рать воеводы подоспела. Я долго больной лежал, потом дед меня в лес забрал. Есть у него еще сын, дядька мой, но он в Вольнограде сотником у князя служит, не помню его почти. Вроде чернявый такой, голос громкий. Тетку Ирину помню… Добрая.

Лес потемнел или показалось так от невеселой судьбы двух мальчишек.

— Да вот и орляк, — ткнул Иверко в куст пышного папоротника. — Недалеко уже.

— Понимаю, Иверко, — казалось, мальчик впервые назвал собеседника по имени. — Хороший дед у тебя, значит, с собой забрал, не бросил.

Он перевёл взгляд по направлению руки.

— Так это же поли-подио-фит. У нас травоведы такие выдëргивали и их корешки для отваров разных сушили.

Мальчишка невесело улыбнулся. Понимая, что скоро придётся расстаться с маленьким спутником и снова идти в никуда, запрокинул рукой волосы и спросил:

— А далеко до дяди твоего? Может, возьмёт меня хоть вёдра выносить? Глядишь, хоть с голоду да холодов не загнусь.

Он с надеждой в глазах посмотрел на Иверко.

— Поли-чего? Орляк он орляк и есть, — строго сказал Иверко, почесал нос, посмотрел на кроны деревьев. — Хочешь на заставу пойти? От Малой до Вольнограда пять днёв по сухой погоде. А тебе годов сколько?

— Полиподиофит. Ох. Ладно, перовик это. Так у нас его называли, — парнишка провёл рукой по своему плечу, будто бы поправляя рукав. — Идти куда-то надо. Холода скоро, есть будет совсем нечего. Да и одежи у меня нет.

А вот вопрос о годах заставил его задуматься, аж слышно было в сумрачной тиши, как скрипят мыслишки в голове. Протянул:

— Годков? Двенадцатого лета я. Немного, и тринадцатое будет.

Внук колдуна завистливо посмотрел на рост попутчика.

— Эх... а мне десять только.

По лесу разнесся резкий птичий крик. Иверко вытянулся весь как зверёк, как белка на ветке, Анчутко забрался ему на голову и принюхался. Потом тоже заверещал. Мальчик схватил гостя за рукав и потащил за собой в более густой подлесок.

— Дед говорил... Не к добру это всё... И главное, рукой подать...

Издали послышался шум, треск веток и Иверко толкнул парня за толстую сосну.

Встревоженные птицы вопили, а шум нарастал.

— Стой, не шелохнись!

Мимо них быстрее молнии мчалось стадо кабанов.

И дальше произошло нечто, что могло показаться таким же мороком как и прежде.

В прогале сосен, в отвесно падающих с неба лучах воздух будто слегка дрожал, и стадо бежало прямо туда. И через секунду уже обратно. Они не останавливались, не разворачивались, просто будто отразились в зеркале как те самые редкие солнечные лучи. Снова пронеслись мимо мальчиков и скрылись в зарослях.

Иверко еще удерживал гостя возле ствола, и выражение его лица было трудно описать.

— Опоздали.

Смесь страха и непонимания отразились на лице пришлого. В дрожащих глазах был только один вопрос "Что это было?"

Только спустя пару секунд он услышал ранее сказанное.

— Куда опоздали?

С опозданием, рефлекторно, он схватил Иверко за ладонь, глядя вслед убегающим диким хрякам.

Смятение застыло на лице.

— То есть, ты меня отсюда уже не выведешь? Раз дед не захотел даже выйти, когда мы уходили, ведомо, что не рад будет снова меня увидеть.

Парень снова приуныл.

— Мы можем сделать вот как: ты возращаешься говоришь, что отвёл гостя. Я же постараюсь сам уйти куда подальше. Так дед не станет тебя бранить.

Он вздохнул, прикидывая уже, как проведёт вечер среди деревьев и диких зверей.

Иверко взглянул исподлобья.

— Ты один до заставы не дойдешь. Кабанов кто-то спугнул. Может медведь, может и похуже.

В глазах его отразилась тоска.

— Думаешь, почему по дороге идти надо? Если Предел кто и пересекал в лесах, так то неведомо. Тут и зверье, и нежить, и... разбойники.

Иверко немного поразглядывал траву, сосны, собственные босые ноги.

— Не, деда обмануть нельзя, — он вздохнул. — Ну вот что. Я до заставы тебя провожу, у деда с лешаками мир, авось пропустят до Тракта. Главное, волколакам не попасться, они и спрашивать не будут, сожрут.

Внутри всё похолодело от перспективы быть съеденным.

— А кто они такие? Разбойники местные?

Застращавшись, он сжал ладонь сильнее, но, взглянув, опомнился и отпустил Иверко. Робко взглянув на мальчишку пробубнил:

— Извини. Пойдём тогда до заставы, может и пропустят лешаки, кто бы они ни были.

— Ох и дурной ты! — засмеялся Иверко. — Недаром дед про пришлых говорит, что они беспамятные. Лешаки — лешие, родня Анчуткина, только поболе будут, здоровенные такие. Лес охраняют, стал быть, чтоб охоты лишней не было, чтоб деревья без нужды не рубили. Они с разбойниками не дружат, те-то точно люди по наружности, а по норову... Волколаки только злее их, но из леса редко выходят. Ну и мелочь всякая, лесовики, ауки, кикиморы. А у вас их правда нету?

Паренёк смущённо улыбнулся в ответ на пояснения, следуя за Иверко.

— Правда. А, может, их никто и не ищет. Ауку, вот, знаем. Заблудившихся, говорят, пугает, да по кругу водит. Но никто не видел его.

Мальчики вернулись на еле заметную тропинку и у большого пня Иверко снова свернул в гущу леса, ведя гостя по одному ему знакомым приметам.

— Как звать-то тебя? — обернулся он.

Стараясь не отставать, пришлый ступал след в след мальчишки, но получалось не всегда.

— Зовут? Митька я.

Дальше они шли в основном молча, перебрасываясь редким словом. Иверко бурчал, что повезло, такое начало осени сухое и теплое. Он срывал какие-то травки и попадающиеся там и сям стайки опят. Если и было вокруг зверье, то все неопасное, они видели белок и птиц.

— Ничего, — приободрял то ли Митьку, то ли себя внук колдуна, — не пропадем.

…

Сумерки застали их идущими по сухому логу, сосны давно отступили, дав волю листопадным. Но эта часть леса была будто больна. Местами с деревьев свисали "ведьмины метлы", да стояли тонкие поломанные осины.

Тут Иверко почти бежал, стараясь не вглядываться в трухлявые коряги, в которых пару раз мелькнули чьи-то светящиеся глаза.

Мальчики взобрались по осыпающемуся склону, цепляясь за корни деревьев и Иверко выдохнул. Но тут же остановил и прислушался. Потом вышел чуть вперед и поклонился.

— Мир вам, хозяева леса! Я внук колдуна Полуня Травника, иду к Тракту, со мной товарищ, — затараторил он, обращаясь к каким-то замшелым то ли валунам, то ли выворотням. — Дозвольте через лес пройти, помогите, оберегите, зверя лесного отгоните!

Митька таращился на представление и неловко уточнил:

— А кому ты это говоришь?

Не мелькнуло улыбки на его лице. Опасливо оглядываясь вокруг, он представлял, как гуляют бесхозные тени в стремительно темнеющем осеннем лесу. В каждом дереве ему чудился непонятный силуэт, что вот-вот длинными пальцами-ветками схватят мальчишек, обовьют, утащат. Он старательно отгонял от себя подобные мысли и наваждения, но наслушавшись рассказов Иверко, не мог справиться с собой. Почудилось, будто валуны вздохнули, чуть увеличившись в объёме и опав обратно. На мальчика понемногу спускался липкий ужас.

Один из валунов пошевелился и вокруг будто ветер по листьям пробежал. Вытянулась длинная, похожая на ветку рука, вспыхнули тускло два зеленоватых глаза. Не голос, а скрежет раздался вокруг:

— Иди с миром, внук Полуня Травника. Мы помним уговор. Тиха будет дорога.

Ветка дотронулась до плеча Иверко и снова все затихло.

— Идем. Не оборачивайся, — сказал мальчик Митьке. — Скоро роздых и ночлег.

Проследив за картиной в немом ужасе, тот на ватных ногах поспешил за проводником, едва не запутавшись в своих ногах.

— Что это было, Иверко?

Голос Митьки предательски дрогнул и он, всё-таки, упал. Тут же поспешил подняться, даже не отряхнув рассаженное колено.

— Как что? Знамо, лешие дозором стоят, чтобы из Гиблого лога всякую пакость не пускать в свой лес.

Иверко испытующе взглянул на Митьку.

— Думал, что я брешу? Вижу, думал. Ничего не бойся, теперь нас даже волки не тронут. Лешие мирные, если их не обижать.

Глава 3. Ночь

Маленький костерок, у Иверко оказались в мешке кресало и небольшой кремень, на берегу лесного ручья весело потрескивал ветками. Мальчики сидели с нанизанными на пруты грибами. За пределом костерка стало совсем зябко.

— Ну ты и даёшь! — Митька уже оживлённо старался стянуть с ветки горячий гриб. — И не страшно тебе, Иверко, с такой жутью рядом жить?

Подув, он закинул в рот лакомство и довольно зажевал. Уютный ночной костерок грел колени так, что прикоснуться к ним было слишком горячо. Поясница мёрзла, но не сильно. Да и повернуться спиной к проводнику Митька не хотел — вдруг обидится? Это пареньку совсем не ко времени, с товарищем, оно всегда веселее. Хоть и подспудно страшила неясная кара от жуткого деда, а присутствие Иверко, маленького, болтливого, но много знающего, рядом грело не хуже огня.

Где-то далеко завыл зверь, ему ответил другой, прокричала ночная сова. Иверко отвел взгляд от язычков костра, но их отражение плясало в его черных глазах, придавая лицу чертовщинку.

— Да вот так и живём. А вы как без нежити живете? — он явно повторял чью-то интонацию, скорее всего дедовскую. — С кем-то договориться можно, с кем-то нет...

Он как-то сразу повзрослел и сейчас действительно являл собой внука и ученика колдуна. Голос его зазвучал по-другому, взгляд затуманился, словно он прозрел сквозь преграду времён.

— Давно это было, так давно, что и деда мово еще не было на свете. Стоял на реке Воле светлый высокий город с теремами, садами. Плыли по Воле гордые челны из золотого дерева, шли по широким дорогам купеческие обозы... И был город богат и свободен. Никому не кланялись князья Вольнограда, а им — множество.

Были они горды настолько, что могли и стольному князю перечить.

Прислал он посольство с приказом выслать вольноградские дружины на охранение границ от басурманов. Да в то время сидел в Вольнограде грозный Сокол. Посмотрел он грамоты, да ответил, что-де с басурманами он торгует, мира нарушать не хочет. И не отправил дружину.

Не выстоял стольный князь со товарищи супротив врага и приблизился басурман к границам Сокола. Позабыли жадные вороги и о торговле, и о дружбе. Загорелись у них глаза на богатства Вольноградской земли. Очнулся Сокол, не сдюжить ему одному против орд. Горько пожалел о гордыне своей, да враг уже деревни приграничные захватывает, дружину его везде теснит.

Помчался тогда грозный князь Сокол как птица, чье имя ему дали, в Чёрные горы к страшному колдуну с просьбой о помощи, чтобы земли его оставались нетронутыми.

Тот посмеялся над князем и слово с него взял, что Черногорский лес никому принадлежать не будет, дабы нежить лесная и прочая могли в нем укрыться и жить без опаски. Князь был готов пообещать, что угодно. Тем более плата эта малой ему показалась.

Скрепили они договор кровью.

А на утро после появился Предел. Исполнилось желание князя, земли стали неприкосновенны, Черногорский лес отошел нежити во владения.

Только вот теперь не могли пройти к Вольнограду ни враги, ни мирные торговцы. И сами вольноградцы тоже не могут выйти, кроме как в Орлякову ночь, когда Предел становится тонким.

Сделал что-то колдун. Не меняется город, поля тучны, рыбы в Воле полно, зверья в лесах... Да вот только в Запределье время по иному течет. Нельзя нам туда. Если не успеешь в ту же ночь вернуться, сгинешь от скорой старости.

Иверко замолчал и посмотрел в высокое звездное небо.

Митька завороженно слушал, невольно любуясь рассказчиком. Сделалось ему от рассказа не по себе. После увиденного не возникло ни толики сомнения, что сказанное было правдой. Зябко поëжившись, мальчик лишь выдохнул, когда Иверко замолк.

Сам не узнавая своего голоса, Митька снова поëжился, будто старался вернуться в реальность после путешествия в прошлое.

— Ух! Хороший из тебя повествователь, аж мурашки по коже, — он криво улыбнулся, стараясь выглядеть спокойным.

Запоздало вспомнил об Иверкином вопросе :

— Да как? Нормально живём. Сказки нам рассказывают про чёртиков в гробах, про мертвяков неупокоенных, а мы и шугаемся. Договариваться друг к другу ходим, чтоб поменяться чем, к примеру, — мальчик немного призадумался и поправил сам себя: — Ходили.

Костёр, будто напомнив о себе, щëлкнул горящей веткой, разбавив повисшую тишину, и мальчик встрепенулся.

— Что за Орлякова ночь такая и почему предел становится тонким тогда?

Иверко немного пошевелил угольки и подбросил еще веточек.

— После этой ночи холодает и орляк желтеть начинает. Корневища его в эту ночь копать нужно, чтобы зелья волшебные делать. И только в Черногорском лесу. Дед говорит, что рано мне знать ещё, но говорят... Говорят, что колдун тот не умер. Выходит он в Запределье, бродить среди людей, а с ним и волколаки, и неупокоенные, и бесы. Бродит он так, ищет чего-то. А кого листом орляка коснется, тот тосковать начинает. И рано или поздно находит сюда дорогу. А если не находит, то иссохнет с тоски.

Он взглянул на Митьку, на его расширившиеся глаза и широко улыбнулся.

— Спать ложись, я посторожу маленько. Завтра еще день пути.

Митька хотел было что-то ещё спросить, но вместо того просто улыбнулся в ответ спутнику. Недолго устраиваясь, он нашёл удобную позу и закрыл глаза. Прохлада и минувшие события не давали пареньку погрузиться в мир сновидений и он какое-то время ворочался, пока не поднял голову.

— Не спится, Иверко… — пожаловался он. — Расскажи ещё про колдуна того? Про волшебства, что творятся здесь? Сами-то мы никогда с подобным не сталкивались.

Любопытство плясало в глазах, водя хороводы с отражениями искр и язычков костра. Лес где-то далеко пел песни скрипом деревьев да криком редкой ночной птицы. Несмотря на всё это созвучие, Митьке казалось, будто время остановилось.

— Про колдуна можно, — улыбнулся Иверко. — Дед мой тоже колдун, но он больше по травам, заговорам всяким. А тот ух какой был!

Верят люди, что Черногорский колдун был великан с грозовыми глазами, мог он и ненастье вызвать и, коли не люб ему кто, уморить на расстоянии, и вещи волшебные делать умел, и заклятия нерушимые... Умел оборачиваться обычным человеком и власть имел над всеми тварями лесными, водными, подземными. Страшный! Но не делал он людям зла, только тем, кто осмелится в лесах-горах его безобразничать.

Не один князь с поклоном к нему ходил, но колдун не служил никому и как жил, людям неведомо. Откуда он появился и куда сгинул после того как Предел возник неизвестно.

Иверко подался вперед и огоньки в глазах заплясали как сумасшедшие.

— С тех пор пещеру в горах больше никто не нашел. Как морок — была дорога, да исчезла, встал лес густой, скалы отвесные, люди пропадают... Много говорили, что видели колдуна там-сям, да не верит дед, что признали бы колдуна в человеческом обличьи. Вот тогда сказ о том, что выходит он в Запределье и пошёл...

Дааа... А ведь он везде может быть. Может стоит за березой сейчас, да на нас смотрит...

От этого Иверко сам напугался, что такой жути напустил, и принужденно рассмеялся.

— Дед говорит, что выдумки это всё. И брови вот так.

Он комично свел тонкие брови и поджал губы.

Митька заворожено слушал рассказчика, а на пародию деда весело хохотнул.

— Иверко, а может простой человек, вроде меня, овладеть колдовством? Стать, к примеру, добрым колдуном?

В глазах мальчишки плясали задорные искорки. Кажется, он уже навоображал себе всё силы, что мог придумать и сражался со злодеями, буквально щëлкая пальцами.

— Не слыхал о таком. Но кто вас пришлых знает? — покачал головой мальчик. — У тебя в роду были колдуны или знахари?

Парнишка задумался, затем опустил голову.

— Не-а. Даже рассказов не было о колдунах.

— Тогда не знаю... Можно было бы деда спросить, но он чего-то не взлюбил тебя.

А необычное чего умеешь?

Сам Иверко спокойно взял чуть тлеющий уголек, зажал в кулак, подержал и кинул обратно. Сдул пепел и показал совершенно нормальную ладонь Митьке.

— Я еще по-птичьи могу. Ну и сказы сказывать, уже понял небось.

Митька совсем загрустил.

— Ничего подобного не дано мне.

Тягостно вздохнув, он улёгся подле костра.

— Я просто спросил, но нет, так нет.

Он подкинул какой-то листик, подвернувшийся под руку, в угли и от того пошёл дымок, тонкой струйкой растворяясь во тьме.

— Да ты не журысь, — попытался подбодрить его Иверко. — Доберемся до Вольнограда, там отыщем дядьку, устроимся... Ты грамоте учен?

Он отчаянно зевнул и не заметил как мечтает во множественном числе.

— Нет, не учен. Это удел родовитых. А мы кто? Шелупонь крестьянская… Эх, — Митька лениво перевёл взгляд на товарища, тут до него дошло: — Устроимся? Не хочешь ли ты от деда сбежать?

Поднявшись на локте, мальчишка смотрел с каким-то странным любопытством.

— Ну чего сбежать-то сразу? — нахохлился Иверко. — Ты не знаешь ничего, а я тебе обскажу. Да и... посмотреть Вольноград охота, я ж там не был никогда. Вдвоем сподручнее будет. То, что не учен, это жалко, говорят, учёным-то полегше. Ну, спать давай. Нам до вечера завтра к заставе выйти надо, чтобы, — он снова зевнул, — на голой земле не спать. А ежели не спишь, то посторожи, я маленько...

Митька приободрился, улыбнулся, но тут же похмурел.

— А дед не рассердится? — он улёгся обратно, перевернулся на спину, подобрав ноги. Посмотрел в ясное чужое небо в прогале ветвей.

— Спи, Иверко, я погляжу.

Глава 4. Путь к заставе

Как бы то ни было, но впечатления дня навалились на Митьку всей тяжестью и он проснулся от того, что Иверко тихо и незлобно ворчал.

В сером мареве утренних сумерек было зябко до дрожи. Костер погас и поэтому Иверко вздыхал и собирал веточки в мокрой от обильной росы траве.

— Проснулся, охрана? Я вот думаю, может ну его, костер? Есть все равно нечего. Побежим уже, хоть согреемся.

Митька сонно огляделся, потëр глаза.

— Да, ну его.

Ещё не осознав предстоящую пробежку, мальчишка потянулся и зябко растëр плечи. Встал. На лицо упали влажные волосы, пустив пару дорожек от капель. Утеревшись рукавом, взъерошил волосы.

— Тогда в путь?

Мальчишки всегда мальчишки, как бы тяжело ни было, найдется повод для баловства. Иверко плеснул ледяной водой в наклонившегося над ручьём Митьку и спустя минуту оба хохотали, мокрые, но довольные.

Теперь, когда лицо Иверко было отмыто, он больше не напоминал чертенка. А удлинненный тонкий нос придавал ему схожесть с учёной птицей.

Учёная птица моргнула ярким черным глазом и сказала:

— До Тракта недалеко, если лешаки не захотят пошутить.

Он еще раз тщательно залил кострище, натаскав пригоршни воды.

— Пей вволю, взять воду не в чем. Ежели повезет, вечером будем на заставе.

...

Сосны и лиственницы давно остались позади, предоставив простор березам, осинам и крушиновым кустам. Идти здесь было сложнее, чем в хвойниках, хрупкие стволы чаще ломались и в целом подлесок был гуще. Иногда Иверко останавливался, влезал на преграду и, закрыв глаза, вроде как принюхивался, смешно поводя руками в воздухе.

Митька уже попривык к странностям Иверко. Становилось скучно топать и он пристал к парнишке с расспросами ни о чëм.

— Слушай, а ты, если хищник какой рядом окажется, как бы защищаться стал? Не от всякого же убежать можливо.

Парень наступил на упавшую берёзку, а та под тяжестью ноги провалилась, рассыпаясь во влажную труху. Едва не поскользнувшись, он поспешил переставить ногу.

— Жуть какую говоришь, охрани Всеведущий! — Иверко сделал охранительный знак рукой. — Я потому лешаков и просил. Волков обычных развелось, все в Черногорский лес бегут. На землях Тужилича облавы на них, вот они прячутся тут.

От стаи бежать бесполезно, разве что на дерево залезть сумеешь. От одиночки мы с тобой не отмашемся, а воин в кольчуге глядишь и выстоит. С медведем одно — дохлым прикинуться, коли сдюжат поджилки и не заорешь, и глаз не откроешь, когда он носом ткнет.

Кабана, а особливо свинью с поросятами, обходить осторожно надо. Если побежал, то петляй за деревья, авось не успеет разворачиваться. Лоси обычно мирные, но с ними тоже того... То обычные звери, а ежели нежить, нету спасения окромя чуда.

И, напугав самого себя, Иверко стал подыскивать крепкие длинные палки себе и Митьке.

— Да я так, интереса ради.

Паренёк запомнил, что с кем нужно предпринимать, однако был не уверен, что всё запомнил верно.

— А какое чудо? Сможешь сам сотворить?

Митька пнул поганку, подвернувшуюся под ногу. Её шляпка отломилась под мыском и улетела, оставив всё остальное на хрупкой ножке.

— Чудо? — Иверко засмеялся. — Не, стаю волков победить не можно. Птиц только призвать могу, да и то, мелких пока. А воронов там, да тетеревов, да сов, не могу еще. Дед говорит, силенок маловато. А сам он может отвод глаз. Но его и не тронет зверье лесное, да с нежитью водимся, — важно добавил Иверко. — Мы огородом живём, рыбалкой, не охотой, уговор такой с лесом.

Местность стала светлее, деревья реже. Вскоре мальчики оказались на краю леса. Теперь Митька видел длинную дугу деревьев. Тракт светлой лентой выбегал из их темного плена вдалеке. Туда вел отлогий спуск по высокой траве и дальше по ровному полю.

Там Иверко заприметил куропаток.

— Эх, осень уже, а то бы я пару яиц стащил из гнезда.

Он сел в траву и сделал знак Митьке сделать так же. Издав странное курлыканье, он протянул руку вперед.

В траве раздалось шуршание и показались головы настороженных птиц.

Иверко продолжал курлыкать, пока молодые куропатки не подошли ближе.

Парнишка сидел рядом с Иверко и понимал, что привык ещё не ко всему. С любопытством наблюдая, как он манит куропаток, Митька дышал через раз, чтоб не спугнуть затейливых пичуг

— Еще не улетели. Говорят, что они на зиму летают в ваше Запределье, будто для птиц в небе преграды нет, — он посмотрел в бледно-голубую высь с редкими облаками. — Ну да хорош болтать, отдохнули и дальше.

Казалось, что они все идут по полю, а Тракт ближе не становится, как он внезапно выскочил перед ними.

Не слишком широкий, но ровный и сухой.

Зашагав по дороге, Иверко объяснил, что это не только для пришлых, но и для охранных разъездов.

— Понимаешь, мы уже на земле воеводы. И если зверьё или нежить какая злобная из леса выходит, то дружина может их гнать. Торговцев тут мало ходит, редко кто с лешаками ладит, да и волколаков боятся. Ежели те в поселки заходят, там власть воевод или князя, они не шумят. А кто в лес зайдет, там уж живым не вернется.

Митька шёл рядом, задумавшись.

— А, может, птицам действительно преграды нет?

Слова вырвались будто сами собой и Митька даже сам не ожидал от себя такого вопроса. С лёгким испугом в глазах он взглянул на Иверко и отвëл взгляд.

— Извини, замечтался.

Но Иверко лишь пожал плечами.

— Странный ты. То колдовству обучиться хочешь, то летать. Такие желания впору только Черногорскому колдуну исполнить, да и то…

Митька весело рассмеялся.

— Да нет, летать я не хочу. Просто мысли вслух.

Некоторое время они шли молча. Небо заволокли тучи и подул холодный ветер.

Однако впереди уже виднелась высокая стена из могучих бревен и ворота. Навстречу мальчишкам ехал отряд суровых людей с копьями и луками.

— Ты пока помалкивай, — шепнул Иверко. — И головой кивай. Я говорить буду.

Завидев отряд и выслушав Иверко, мальчик тихо ответил и зябко поëжился:

– Хорошо.

Конники быстро достигли и оглядели мальчиков.

— Кто такие? — гаркнул один, бородатый, в высокой мохнатой шапке с галуном.

— Вот это черный похож на мальчонку ведьмака–лесника, — сказал другой, с пшеничным чубом над глазами.

— Я и есть внук Полуня Травника, — с поклоном сказал Иверко. — Веду пришлого на заставу.

Кто-то присвистнул.

— Все пришлые еще вчерась на заставу прибыли, — сказал старший и поправил какой-то странный предмет, заткнутый за пояс.

— Он испугался, матки с поросятами на дорогу выскочили, вот он и побежал, куда глаза глядят, заплутал, — Иверко слегка пихнул Митьку. — А я его нашёл.

Старший недоверчиво хмыкнул и поглядел на дорогу, потом на лес.

— Далеко от дома ушел, — протянул он, щурясь.

— Анчутко, лесовик мой, убёг, дяденька, — Иверко натурально шмыгнул носом. — Я его уж искал, искал...

— Погоди, не пищи. Стал быть и хищник не тронул?

— Повезло, Всеведущий видит, повезло, — затараторил Иверко. — Дяденьки, можно нам на заставу, два дни по лесу ходим.

Старший отмахнулся и еще раз подозрительно осмотрел путников.

— Дымко, — обернулся он к пшеничному чубу, — отвези мальцов, там разберутся, и догоняй. Мы у Расколотого дуба будем.

Отряд так же быстро умчался, оставив на дороге мальчишек и парня на высоком коне.

— А ну, запрыгивай, тощее воинство, — скомандовал он и протянул Митьке огромную ладонь.

Митька лишь молча кивал, подтверждая сказанное Иверко. Когда остался только один всадник, парнишке стало спокойнее. Неуверенно он протянул свою небольшую ручонку.

Глава 5. Чёрный волхв

До ворот ехали недолго, Митьку воин посадил перед собой, а Иверко примостился сзади, предупрежденный держаться. Держаться следовало, конь был высок.

От мужчины пахло кожей, потом, лошадьми, дымом. Эти запахи были спокойными и надежными как и его широкая грудь в панцире из нашитых на кожаную защиту металлических пластинок.

Ветер крепчал и солнце скрылось, а с ним и осеннее неверное тепло. Ворота распахнулись в тот самый миг, когда начал накрапывать дождь.

Дымко сдал мальчишек на руки постовым.

— К Калине их. Вот этот, — он ткнул в Митьку, — пришлый. Бывайте, доходяги.

Веселый глаз под светлым чубом подмигнул им с Иверко и через мгновение конь уже нес воина в сторону далекого леса.

Митька завороженно глядел вслед. Могучий воин со статным конём внушал трепет. Переключился на почтовых, которым их вверили и учтиво поздоровался. После взглянул на спокойного Иверко. Сейчас он казался старше, чем говорил.

Укрепленные стены примостились аккурат между двумя естественными возвышенностями, на которых тоже стояли рубленные вышки.

За воротами была широкая площадь, окруженная приземистыми строениями, в которых Митька мог признать конюшню и кузницу, длинную избу с маленькими оконцами, навес с уличной печью.

Людей было немного, но все они, казалось чем-то заняты, никто не обращал внимание на пришедших.

Мальчиков повели к крыльцу единственного строения немногим повыше, чем остальные.

В сенях им велели ждать.

— То, что я сказал, помнишь? — тихо спросил Иверко. — Вот этого и держись. А я уболтаю. Не зря ж сказы сказывать умею, мне завсегда верят.

Хлопнула дверь и мальчиков втолкнули в горницу со столом и широким низким человеком, стоявшим у окна. Было что-то медвежье в его облике. Он цепко оглядел парнишек, Иверко сразу поясно поклонился и пихнул Митьку.

— Полунь-то знает, где внучок его шароблудит? — низкий голос был подстать человеку. Он тяжело взглянул на Митьку. — Поди ближе к свету, отрок. Пришлый, значит.

Получив толчок, Митька последовал примеру спутника. Шагнул в косые лучи света, как того просили и немного сощурился. Не проронив ни слова, он глядел на грузного человека. Внутри горячий трепет мешался с холодной оторопью.

Комендант заставы, а это был именно он, обошел Митьку кругом.

— Что-то молод для пришлого. Не было еще такого, чтобы мальцы Предел проходили. И куда его?

— Не было, Калина, — сказал кто-то из тени в углу. — Да записать надо как остальных.

Невысокий человек с худым лицом, весь в черном, что подчеркивало его бледность, вышел вперед. При виде его Иверко сжался.

— Не бойся, отрок, — ласково сказал чёрный, мазнув взглядом по внуку колдуна. — Назови свое имя, возраст, откуда пришел.

— Митька.

Паренёк внутренне сжался и бросил взгляд на Иверко в поисках спасительной речи. Нехотя продолжил:

— Двенадцать мне, из Хрюковки пришёл. Пожгли деревушку.

Он опустил голову.

Иверко следил исподволь за человеком в чёрном и как в рот воды набрал.

А тот подошел совсем близко к Митьке.

— Дмитро, значит. А по батюшке?

В другой части горницы зашуршали страницы и заскрипело перо. Там сидел молоденький писарь и тщательно заносил Митькины ответы в книгу.

— Да ты не бойся, — еще раз проворковал черный и показалось, что даже могучий Калина тут не самый главный. — А год какой в... Хрюковке был? Грамоте, счёту учён?

Парень совсем оторопел. Ему казалось, будто невидимый потолок опускался с каждым словом вопросов. Капля прокатилась меж лопаток, разгоняя мурашки.

— Батька Захар у меня. Грамоте не учёные, считать умею.

На ответе про год парнишка замялся — ему всё ещё плохо давался календарь. Но продолжил:

— Четвёртое лето календарного медведя.

Набравшись смелости, парень поднял глаза на вопрошающего.

Черный поцокал языком и посмотрел на Калину. Тот покачал головой.

— Никого оттуда не было.

— Ну а как ты тут оказался? — безымянный человек прожигал взглядом несмотря на мягкий говор.

Он внимательно выслушал сбивчивый Митькин рассказ и сочувственно кивал.

— Ай-яй-яй, кабаны значит. Беда-беда.

Он посмотрел на Иверко.

— Что ты, внук Полуня Травника, делал близ тракта в Орлякову ночь? Али ты запретов не знаешь? Дед плохо учил?

Иверко задрожал.

— Лесовик у меня сбежал! Не ходил я за Предел! В лесу пришлого нашёл, в лесу!

— И Всеведущим поклянешься? — тихо и ласково спросил чёрный.

Иверко затравленно взглянул на Митьку.

— Дяденька, в лесу я его нашел, в лесу!

Чёрный обернулся к Калине.

— Не пора ли тебе посты проверить, боярин?

Тот молча кивнул и вышел, прихватив с собой писца. В горнице остались только мальчики и странный незнакомец.

Атмосфера настолько загустела, что можно было резать ножом. Липкий страх окутал Митьку и тот лишь робко поглядывал на незнакомца, боясь отводить надолго взгляд от фигуры. Пальцы мальчишки нервно теребили подол рубахи.

— Ну вот что, юный сказитель, — тон и говор человека переменились, — на мне твои умения не работают, ты это знаешь. Я из Вольнограда ехал не для того, чтобы на мне упражнялись в заговаривании зубов. Или вы оба сейчас рассказываете мне правду или обоих в колодки и на рудники, да к деду дружинников. Пошерстить, не привечает ли он кого еще из пришлых мимо государственной заставы.

Он пристально посмотрел на Митьку, что у того дыхание перехватило.

Иверко упал на колени, белый как мел.

— Не надо деда, он с Митькой даже словом не обмолвился! И меня погнал его через Предел спровадить! Да не успел я... Всеведующим клянусь, правда! Никого больше не было, не было…

Бледный человек больше не казался вкрадчивым, а скорее жестким и в своей силе. Это пугало меньше и Митька ступил вперед.

Неожиданно твёрдым, хоть и детским, голосом он повествовал как всё было на самом деле, смотря на незнакомца. Во время рассказа в глазах его плескался ужас, но он непреклонно продолжал. Когда рассказ дошёл до сего момента, паренёк обернулся к Иверко:

— Ты извини. Не стоило тебе вступаться за меня.

Взор снова направился к незнакомцу:

— Не троньте его. В рудники в кандалах меня забирайте, он, — Митька указал на приятеля, — лишь хотел помочь мне.

Парень смолк, внутренне сжался. Чувствовал, как трясутся руки и близится что-то неизбежное. Но продолжал смотреть на незнакомца, не опустив головы. Ватные ноги едва удерживали паренька, губы, сжатые в линию, онемели.

Человек рассмеялся и сел наконец на табурет возле стола.

— Ишь, горячий какой! Водой брызни — пар пойдет! Я узнал, что мне нужно было. Тут у нас один Открывающий с птичьим языком, — он посмотрел на Иверко, — и один... ну да рано еще об этом.

Он прихлопнул рукой по столу.

— Вы оба поедете со мной. Имя мое — Остромысл, обращаться "чёрный брат".

Неожиданно громко он кликнул стражу.

С дружинником в горницу вернулся и Калина. Быстро окинул взглядом мальчиков.

— Под присмотр их, чтобы по дури не сбежали, — приказал Остромысл. — Да накормить. Колодки, стало быть, подождут.

Калина кивнул стражнику и тот вывел мальчиков в сени. Но напоследок можно было слышать, как Калина спрашивает:

— Нашел, чего искал, волхв?

Митька, красный как свёкла, в сенях снова обратился к другу. Да, теперь точно можно было так сказать.

— Извини меня, Иверко, не хотел я, чтоб тебе ещё больше досталось из-за меня.

Голос мальчика прозвучал глухо, он прятал глаза, не смотря на собеседника.

Стражник понял Остромысла буквально и крепкие ладони держали парнишек за плечи, хотя тем и бежать-то было некуда.

Иверко был подавлен и мало обратил внимания на слова Митьки. Только рассеянно кивнул.

— Это из-за меня такая каша заварилась.

— Сейчас будет каша, — сказал дружинник и повел их через изрядно мокрый уже и грязный двор за длинную избу.

В доме с низкими потолками было жарко и невыносимо пахло едой. В чаду показалась круглая могучая женщина с руками в муке.

— Ох, привел грязешлепов! Сейчас мне полы истопчут! — нахмурилась она.

— Не серчай, хозяйка! — засмеялся мужчина. — Вот этих двоих накормить надоть, уж слюнями в мыслях о каше изошли.

Женщина оглядела пацанов и пихнула их к лавке у крошечного открытого окна, куда уносился жар и дым огромной печи.

— Да подвиньтесь, окаянные. Угорите.

Она быстро обернулась и сунула каждому по миске с серой кашей и куску хлеба.

— Чего это, оборвышей привечать будем.

— Да не простые оборвыши, Чёрный волхв сам беседовал, в Вольноград вроде их берет.

Митька боролся с колотившей его дрожью, но взял ложку и начал трапезу. Слишком быстро миска опустела, а хлеб кончился. Некоторое спокойствие расцвело внутри. Он обратил взор к Иверко, что едва ковырял кашу. Не зная, что сказать, парнишка снова потупился в свою тарелку.

Иверко был непривычно молчалив, он, прикрывая Анчутко от глаз поварихи, скармливал ему кашу.

Стражник отвел ребят в длинную избу, оказавшуюся подобием казармы с топчанами и печью. Сдав их на руки дюжему молодцу, чинившему одежу, и передав приказ Остромысла, ушел.

Парень взглянул на них, но знакомиться не полез, только кивнул в угол, куда мальчишки и забились.

Только тут Иверко, гладя притихшего лесовика, сказал:

— Натворили мы дел, Анчутко. Знаешь, Митька, кто это был? Это Чёрный волхв. Много о них рассказывают, только правды никто не знает. Служат они пресветлому вольноградскому князю, и власти у них... — он аж зажмурился.

— Разве мы не сюда шли?

Митька затих, нервно покусывая губу. Догадываясь, что ничего хорошего теперь ждать не стоит.

— Ты понимаешь... — Иверко отвёл глаза, — я же не знал... Я думал, что тебя поспрашивают, ну кому мальчишка нужен, и мы пойдем потихоньку. А тут вон что вышло... Зачем только ты Чёрному волхву сдался? И я тоже...

Он придвинулся ближе и горячо зашептал в ухо:

— Ну зато в Вольноград доберемся быстрее, а там уж я найду дядьку, может выручит нас.

Парень поджал губы и вздохнул.

— Ничего страшного. Глядишь, всё будет хорошо.

Митька свернулся на топчане калачиком. И застыл, не закрывая глаза.

Глава 6. Странности

На заставе пришлось проторчать еще два дня. Мальчиков кормили, когда вспоминали, однако им строго настрого было наказано быть на виду. Они изучали заставу и крошечное поселение рядом, но припустивший затяжной дождь заставлял их сидеть по большей части в своем углу.

Вернувшийся из разъезда Дымко с удивлением обнаружил их в казарменной избе.

— А, тощее воинство! Вы чего тут?

Узнав, что мальчиков вскоре увезут в Вольноград, он похмыкал.

— Знатные птицы, значит, залетели к нам. Ну, бояре, как в столицах обустроитесь, отпишите, что да как. Мож нас наградят, что словили.

Его товарищи загоготали и от нечего делать стали придумывать, чего с пацанами в Вольнограде сделают. Но разговор постепенно съехал на собственные дела дружинников, родню, слухи и сказки.

— А что, Дымко, не поедешь ты с нами? — спросил как-то Иверко доброго и веселого парня.

— Ну, брат, прикажут — поеду, а так кто ж со службы может по своему разумению уйти?

Ранним утром третьего дня мальчишек растолкали и выставили из теплого пахучего нутра избы на дождь. Черный волхв собирался в путь. Он стоял возле своего огромного пегого коня, и было странно как такой хрупкий человек может управляться с этим животным. Он что-то говорил Калине, а тот лишь кивал и оглаживал бороду.

— Чего стоите? — Дымко подтолкнул мальчишек вперед. — Ох и колдун ты, Иверко. Еду я с вами. В присмотр вроде как, ведь волхв один прибыл. Ну да им, бесякам, никто не страшен, ни разбойники, ни...

Остромысл взглянул через площадь, будто услышал, и Дымко замолчал.

Митька зябко переминался с ноги на ногу, уже скучая по сухости и теплу их временного убежища. Взглянул на Дымко и спросил:

— Ни... Кто?

— Некогда болтать, — внезапно посуровел Дымко и тихонько толкнул Митьку к Черному волхву.

В предыдущие дни мальчики видели Остромысла мельком, но теперь Митька отчетливо осознавал различия между волхвом и остальными.

Среднего роста, скорее худощавый, что подчеркивалось черным подпоясанным балахоном, гладковыбритый в противовес дружине и мужикам, и бледный, с блеклыми волосами и прозрачно-голубыми глазами, он производил впечатление не принадлежащего этому миру.

Могучие Калина и Дымко рядом с ним странно не выглядели такими уж могучими. А Иверко, тот вообще спрятался за спину воина.

Остромысл оглядел Митьку и чуть поморщился.

— В баню их сводить не догадались?

Дымко подсадил Митьку на высокого коня, волхв очутился позади него в седле.

Всадники выехали через ворота с другой стороны заставы. Кони затрусили по раскисшей от дождей дороге.

Трясясь в седле, пытаясь удержаться за переднюю луку, Митька разглядывал однообразную дорогу, подгадывая, когда лошадь вновь проскользит по грязи. Студёный ветер забирался под одежду, заставляя ежится. Изредка парнишка бросал взгляд на Иверко с немым вопросом "Что дальше? ".

Под балахоном у Остромысла было что-то твердое, очевидно тоже какая-нибудь броня.

— До Гостёвки доберемся, там остановимся, чёрный брат? — почтительно спросил Дымко, нагнав волхва.

Тот, покусав губу, ответил:

— Обоз с приходящими все еще там. Телега сломалась. Нет, поедем напрямик через рощу.

Дымко поотстал, и Иверко не удержался спросить:

— Дядь Дымко, в лесу ночевать будем? Ты не переживай, я костер умею.

Мужчина усмехнулся.

— Из сырых дров? Поглядим, поглядим…

Митька краем уха услышал про ночлег в лесу. Поежившись от мысли провести день в сыром лесу, он смирился с участью некоего груза. Чтобы никто не слышал, тихонько, он начал напевать под нос:

— Слагать баллады будет

Баюн хвастливый всклад –

В них подвиг и успех.

И подвиг и успех.

Но зачастую люди,

Запомни это, брат,

Опасней чудищ всех,

Опасней чудищ всех…

Тем временем слегка осмелевший Иверко пытал воина:

— Дядь, откуда он знает, что обоз сломался? Ведь он в Черногорск два дни как ушел?

— Откуда... мне таких новостей не докладают. Мож командир заставы сообщил.

Слыша песню, Остромысл усмехнулся, но одергивать Митьку не стал.

Березовая роща несмотря на дождь была светла, золото еще не тронуло листву. Они свернули на окольную дорогу, ведущую мимо показавшейся деревушки и ехали по малохоженной тропе вплоть до самых ранних сумерек.

По счастью дождь прекратился, но вечерняя прохлада и сырость не делали погоду приятнее.

Дымко быстро соорудил подобие лагеря и ворчал, что одеяла, что были скаткой приторочены к седлам, промокнут.

Подрядив мальчишек на поиск сухого хвороста, сам он притащил к костру ствол упавшего дерева и обрубал сучки, чтобы можно было сесть.

Остромысл куда-то исчез.

Иверко обрадовался, что наконец можно потрепаться и насел на Митьку.

— Что он? Как он? Страшно с ним рядом?

Приятель слишком спокойно ответил, пожав плечами:

— Не знаю, Иверко. Мы за всю дорогу и словом не обмолвились. А у тебя что? Что говорит Дымко?

— Ничего особенного, только то, что кабы не нужда дать роздых коням, то можно было и не останавливаться. Что завтра будем в Черногорске, там у волхва еще какие-то дела. До столицы он с нами не поедет. Эх...

Иверко пнул какую-то палку.

Вдруг за деревьями что-то мелькнуло. Мальчик тут же собрался и придержал Митьку.

— Тсс...

Тот навострился, вглядываясь в темнеющий лес. Шёпотом поинтересовался:

— Ты чего?

— Пригнись и за мной, только очень тихо, — едва слышно ответил Иверко.

Перебежками от дерева к дереву мальчики последовали за черной рясой.

— ... нет, причины аномалии пока не ясны. Да, я его просканировал, но он не отозвался ни на одну волну. Никогда не было из его временной петли? Вот это уже интересно. Понятно, что спонтанные переходы говорят о нарушении стабильности полей. Ну проверьте еще раз периметр! Второй? Второй интересен, но он не первый, кто может открыть портал изнутри. Понял. Да. Оба.

Все выглядело так, будто волхв тронулся умом. Поэтому Иверко потянул Митьку в сторону стоянки.

— Я же говорил, они странные. Вот с кем он разговаривал? — бормотал мальчик, таща Митьку за собой.

— Странные... — протянул мальчик. — Но речь явно шла о нас, не находишь?

Митька поспевал за Иверко, стараясь не шуметь.

— Мерещится мне, что нас неспроста куда-то повезли.

— Говорят, им и Всеведущий не указ, — пробормотал Иверко. — И дед говорил, что уж лучше иметь дело с нежитями, чем с черными братьями.

Когда Остромысл появился у костра, мальчики уже сидели там и жевали сухари из запасов Дымко.

Он посмотрел на них и приподнял бровь, погладил длинным пальцем козелок правого уха. И тут Митька понял, что за день не один раз видел это движение, будто у волхва там чесалось.

Нервная дрожь прошлась по лопаткам, когда Остромысл вернулся. Стараясь не подавать вида, Митька сосредоточился на сухаре, звонко хрустящем в ушах. Заметив смятение на физиономии друга, он взглядом спросил "чего?".

— Он знает, что мы подслушивали, — прошептал Иверко, практически всунув губы в ухо приятеля.

— Твой друг прав, Дмитро, — спокойно сказал Остромысл. — Но страх его необоснован. Если бы я наказывал всех, кто так или иначе говорит обо мне, их было бы очень много. Но если вы хотите знать, куда мы едем, в том тайны нет.

В Обитель Чёрных волхвов, где вас... возможно будут учить.

Он взял из рук Дымко походную кружку с каким-то травяным отваром.

— Вам, отроки, не следует бояться меня.

— Учить чему?

Митьке едва хватило духу взглянуть в лицо Остромыслу. Добавил менее уверенно:

— И что за обитель чёрных волхвов?

Рой мурашек вновь пробежался по спине.

Тут Остромысл даже засмеялся, смех его как ни странно был мягким и приятным.

— Вот, уже лучше. А учить будут разному, — он насмешливо кивнул на Иверко, — розгами по мягкому месту, чтобы не шатались возле Предела. А Обитель близ Вольнограда, сами посмотрите.

Смутившись Митька вовсе отвёл глаза в землю. Пробубнил скорее себе, нежели, чтоб услышали другие.

— Не надо розгами.

Улеглись под защитой того же бревна, но Митьке казалось, что за деревьями кто-то бродит, кто-то большой. Его вздохи доносились до людей как шорох листвы. Анчутко, сидя на бревне, чистил шерстку, насторожив длинные острые уши. Сонный Иверко заворчал:

— Да спи ты уже, окаянный. Одеяло сдергиваешь. Это Лихо любопытствует, но оно к нам не пойдет.

— Не буди лихо, пока оно тихо.

Мальчик рефлекторно вполголоса пробормотал фразу со знакомым словом. И откуда это взялось? Мысли потекли вяло, неторопливо. Митька точно знал, что их ничего не побеспокоит, раз Иверко так сказал.

Глава 7. В Черногорске

Утром тронулись рано. Дымко с жалостью посмотрел на мальчишек, дрожащих как осиновые листы.

— Нехай возьмут одеяла, чёрный брат? — спросил он Остромысла, тот неопределенно дернул щекой и на лошадей пацанов уже взгромоздили в подобии тяжелых плащей.

Ехали быстро и в основном молча. Небо немного прояснилось, но ветер был таким же ледяным. Они проехали, не останавливаясь одну деревню, и одно большое и видимо богатое село.

Через часа четыре после полудня показался город.

Остромысл оставил мальчиков и своего скакуна под пригляд Дымко и отправился прямехонько в палаты к воеводе Тужиличу.

— Ну что, тощее воинство, не отбили себе пониже спины, ходить можете? Собирайся, велено вас помыть-одеть.

Город оправдывал свое название. Горы высились и даже нависали на ним, что в хмурую погоду придавало вид грозный и суровый.

Однако улицы жили обычной жизнью, и люди были не мрачнее обычного. Дома были как каменные, так и деревянные, и деревянные на каменных основаниях. Некоторые улицы были выстланы досками.

— Это что, — похохатывал Дымко, глядя как мальчишки раскрыли рты, озирались по пути к базарной площади. — Дорога к воеводиным палатам, — он указал на возвышающуюся над городом крепость, — камнем мощена. Тут почитай камнем и живут, добывают, торгуют, стал быть.

Мальчик заворожено разглядывал улочки и домики, ютившиеся друг с другом.

— Это, получается, мы тоже камни добывать будем?

Митька допытливо уставился на говорившего.

Дымко с удивлением взглянул на Митьку.

— Если б вас на рудники везли, неужто бы не связали хоть руки? Да и одёжу кто бы стал справлять? Эх, голова бедовая...

Поначалу пошли в торговые ряды, было уже поздновато, но авторитетная фигура дружины помогала уговорить самых упрямых купчиков.

Из торговых рядов троица вышла со сверками. Одёжа не вся нашлась по размеру, зато была целой и восхитительно новой. С обувью пришлось повозиться. На маленького Иверко с трудом нашли подходящие лапти.

— Ничего, до столиц доберетесь, все ноги прикрыты, а там вам и поршени либо сапоги справят, — обнадежил Дымко. — Волхвы богатые.

После бани мальчишек разморило так, что они практически висели на воине, волокущим их до постоялого двора.

— Вечерять-то будете? — хохотнул он.

Стемнело, но Остромысл еще не вернулся, поэтому воин пока оставался с мальчиками.

Митька довольно улыбался, аки кот. На вопрос он лишь кивнул, но побоявшись, что на него в этот момент не смотрят, поспешил добавить:

— Будем, дядь Дымко, — он взглянул на столь же довольного Иверко. — Будем же?

Волхв задерживался, Дымко накормил парней и пошел проверить лошадей, оставив их в отведенной им клетушке, гордо называвшейся комнатой. Он строго настрого запретил им высовывать нос наружу.

— Разных людей много. Да не все добрые.

Иверко выпустил лесовика и тот недовольно обследовал помещение.

— Не нравится, — вздохнул хозяин. — Непривычный он к городу.

В чистой рубахе, штанах и лаптях Иверко стал еще благообразнее. В нем появилась некая степенность, очевидно невольное подражание взрослым.

— Так лесовик же.

Митька чуть улыбнулся, разглядывая в окошко суету.

— Из того и получается, что в лесу живёт.

Парнишка отвернулся, облокотившись на раму, посмотрел на Иверко.

— Тебе самому-то нравится здесь? Столько народу, всё идут куда-то.

— Знамо дело, — важно пропищал Иверко, но тут же хихикнул сконфуженно: — Но лучше б на конюшне ночевать. Чего-то боязно вот так сразу в бояре подаваться.

...

Анчутко проверил все углы и остановился у двери, вытянулся и принюхался, глазки-бусины заблестели.

Так он постоял, замерев, потом проверещал что-то и шмыгнул к Иверко.

За дверью были слышны тяжелые шаги нескольких человек, грубые с хрипотцой голоса.

Они прошли мимо и снова стало относительно тихо.

— Ты чего перепугался? — Иверко попытался отодрать от рубахи вцепившегося коготками лесовика.

Но тот только тихо верещал.

Иверко встал и выглянул в коридор, там никого не было. Он обернулся на Митьку и сделал большие глаза.

— Я на разведку. Держи.

Он пихнул Митьке шерстяной комок.

В недоумении, мальчик взглянул вслед Иверко.

— Ну и что мне с тобой делать?

Пушистый комок в ладошках ощущался приятным теплом, но страх спугнуть лесовика претил даже пробовать погладить его.

— Ты же никуда не будешь убегать, да?

Митька изучающе смотрел на комок.

Анчутко с явным укором посмотрел на Митьку. Потом спрыгнул на пол и потянул его за штанину в сторону двери, за которой скрылся Иверко. Тянул настойчиво и тихо верещал.

Парнишка переводил взгляд с двери на лесовика.

– Он скоро вернётся, приятель. Давай чуть подождём.

Он протянул ладонь, приглашая лесовика запрыгнуть обратно.

Минутки текли, но Иверко не возвращался и все предположения, что он попутно "пошел до ветру", таяли.

Дверь распахнулась и вошел улыбающийся Дымко. Однако улыбка сменилась суровостью, когда он обнаружил, что в комнате не хватает жильца.

— Где колдун? — тихо спросил он.

Митька виновато спрятал глаза.

— Дядь Дымко, так вернуться он должен уже.

Парнишка вовсе понурился, будто уже ожидал поучительный подзатыльник.

Нехорошо выругавшись, Дымко повернулся было к двери, когда прямо ему в живот влетел растрепанный Иверко. Из сумрака коридора сверкнули зеленью глаза и раздалось рычание:

— Забери крысёныша, дружина. Благодари, что жив остался.

Дымко быстро заступил в проем двери, а Иверко шмыгнул к Митьке. Лицо его было отнюдь не испуганное.

— Иди добром, гость, — процедил Дымко неизвестному, а рука сжалась в кулак.

— Да не добром не положено, дружина, — хрипло и низко засмеялся неизвестный.

— Попадись только в поле...

— Взаимно, дружина!

Митька ошалелыми глазами ощупал Иверко. Множество вопросов вертелось в голове, но озвучил только один, когда гость скрылся.

— Дядь Дымко, не серчай, а? Все же здесь, никто не пропал. Ты нас куда-то вести будешь?

Мальчик постарался улыбнуться, но выходило это как-то криво.

Дымко ничего не ответил, только сгреб Иверко и тряхнул его хорошенько.

— И как это понимать, колдуново отродье?! Али ты не знаешь, кто это?

— Отпусти, Дымко! Мне может награда положена! Мне может к самому воеводе надо! — строптиво возопил Иверко. — Не убили же! Нельзя им...

— Чего нельзя? В мешок тебя нельзя да в лес?

— Таки нельзя, дядько! Через ворота не пройдут! Веди к воеводе!

Дымко прекратил трясти Иверко.

— Обсказывай.

Иверко оправил одежду и сел.

— Дураки они о таком в городе болтать.

И он рассказал, как прокрался в питейный зал, сразу заприметив волколаков, которые потревожили лесовика. Следуя неясному предчувствию, он последовал за ними и стал свидетелем встречи с каким-то человеком, по виду купцом.

— Богато одет, толстый такой.

— Что ж в том запретного о торговле говорить?

— Да то, что Хнылю поминали.

— И что Хныля? Ему плевать чьи обозы грабить.

— Да то, дядько, что они вроде как вместе теперь.

— Волколаки и Хныля? — Дымко рассмеялся. — Чего-то не то ты, Иверко, услыхал. Ухи после бани водой залило.

Митька отстранился. Не понимал он, о чëм шла речь, как не силился. С тоской взглянул на лесовика, затем на Дымко с Иверко, решив больше не встревать в разговоры, снова отвернулся к окну, но продолжал слушать.

Дымко слушал Иверко и все больше хмурился.

— Ну вот чего. Собирайтесь. Как вас, неслухов, тут оставишь.

Он взглянул на темень за окошком.

Подковы мерно постукивали по каменной дороге, ведущей к палатам. Дымко посадил обоих мальчиков на своего коня, но и Остромыслова тоже забрал. Сам шел рядом.

— Вот же устроил ноченьку, — ворчал он, а Иверко только хмыкал.

Митька ехал, не проронив и слова. От ворчания Дымко и похмыкивания Иверко испарились остатки настроения, что и без того было не особо хорошим. Потихоньку начало клонить в сон. Он потëр глаза кулачком и зевнул, стараясь не раскрывать рот, от чего челюсть слегка задрожала.

Глава 8. У воеводы

Палаты Тужилича, хоть и стояли отдельно от городка, однако не были обнесены дополнительным укреплением, поскольку сам город был хорошо защищен как стенами, так и валом.

Забор хоть и был высок и каменно-солиден, был просто забором.

Кто-то узнал Дымко и быстрые переговоры завершились открытием ворот.

— Нет, чёрный брат не выходил, — ответили им и приказали ждать во дворе.

Минут через двадцать троицу пригласили взойти на высокое крыльцо.

В просторной палате, просто и изящно изукрашеной травяными узорами, несмотря на поздний час было несколько человек. Очевидно они пировали, пока их не прервали.

Во главе стола сидел статный пожилой человек с седой бородой и в шитом серебряной канителью кафтане. По правую руку мальчики увидели бледное бесстрастное лицо Остромысла. Волхв едва заметно покачал головой.

Тужилич оглядел вошедших.

— Ну, что за дело "государственной" важности на ночь глядя?

Митька исподволь разглядывал присутствующих, затем короткими шажками подвинулся ближе к Иверко. Последние дни, пока его вели и кормили, полностью сбили всякую инициативу, отчего мальчик снова не проронил и слова. Взгляд встретился с глазами Остромысла. Мурашки пробежались кучно между лопаток, но отвести взгляда Митька уже не смог.

Дымко вышел вперед и поклонился воеводе и гостям.

— Просим твоей милости, воевода. Тревожные вести — атаман Хныля собирает великую силу. Смогли они замириться с волколаками и теперь вместе собираются на западе.

Тужилич нахмурился, по палате пробежал шепоток. Остромысл слегка поджал губы, что не ускользнуло от Митьки.

— Откуда ж такие вести? – тяжело спросил воевода.

Дружина толкнул вперед Иверко. Тот уже не выглядел таким самоуверенным в присутствии бояр. Он упал на колени и бухнул лбом об пол.

— Ну-ну, малец, — засмеялся Тужилич. — Коли ты ничего дурного не сделал, в чем винишься. Бай, чего знаешь.

Рассказ Иверко был поначалу робким, но потом тонкий голос зазвучал увереннее, как перебор струн. Он подтвердил то, что Дымко сказал коротко.

Тужилич огладил бороду, волхв что-то негромко сказал ему на ухо и воевода прищурился.

— Отведите их, на ночлег устройте. Как тебя? Иверко Батькович, не сбежишь?

Иверко мотнул головой.

— А то опять на подвиги потянет, — усмехнулся воевода и посмотрел на Остромысла. — Задержу я тебя, черный брат. Али мальца мне оставь, потом в столицу вышлю.

Митька недоуменно взглянул на почтительно застывшего Дымко, затем на Иверко. Перспектива разделиться, совсем не воодушевляла паренька, но и что-то сказать супротив в такой обстановке он не решился. В глазах разгоралась лёгкая паника.

Иверко пихнул Митьку в бок, когда их вывели из палаты. Сделав большие глаза, прошептал:

— Ну ты даешь, воеводе не кланялся... Да и вид такой будто по палатам кажный день ходишь. Неужто не страшно было?

Парнишек повели через двор к какому-то темному строению. Тем временем поднялась небольшая суета, застучали каблуки сапог дружины и послышался всхрап коней.

Мальчиков всучили заспанному дворовому человеку, а тот недолго думая повел их на сеновал у конюшни.

— И чтоб это... не баловать тут. Охламоны.

Он унес с собой небольшой масляный светильник и стало совсем темно. Вскоре во дворе все стихло.

В сене было тепло и щекотно, внизу фыркали лошади.

— Страшно, Иверко, страшно. Всё позабыл, что делать надобно.

Митька сидел на сене поджав колени и опустив на них же подбородок.

— Слушай, если нас разлучат, как будем?

Он склонил голову, уставившись на приятеля и, приняв прежнее положение, мальчишка буднично выдал:

— А хороший у тебя лесовик. Переживает за тебя, тогда чуть ли не сразу за тобой побежал.

Улёгся, закинув руки за голову.

— Расскажи, как вы с ним познакомились?

Иверко поморщился.

— Видал, отряд в город ушёл? Авось и не разлучат ещё. Воеводе сказать надо будет, тот купец или не тот. После такого и мне бы тут не оставаться, я волколакам на хвост наступил. Может волхв сжалится, я тоже к тебе уже привык. Вот ведь...

Было видно, что мальчику неспокойно и он только сейчас начал понимать последствия.

— Только б деда не трогали... — обхватив колени руками, он стал раскачиваться.

Услышав вопрос про Анчутко, невольно улыбнулся:

— Это лакомка. Силки на воробьев я ставил, крошек положил. А то повадились, что ни день, то в смородине верещат, ягоду клюют. А этот дурень влез, запутался, лапку повредил. Ух, как он меня подрал, когда я его выпутывал, а сбежать не может, хромой. Ну, забрал я его, у деда притирки всякие... Вот он и остался потом с нами, хоть дед и ворчал.

Митька перевернулся и на четвереньках подобрался к Иверко, оказавшись лицом к лицу:

— А может и не сжалится. Пока мы делаем всё, что они требуют, деда не тронут, вот в чëм беда.

Он уселся.

— Сейчас, получается, мы с тобой, как лесовик. Оба сидим в капкане и не знаем как выбраться.

Взгляд поник, Митька ссутулился.

— Ладно, Иверко, не переживай, со всем справимся, — виновато улыбнулся приятелю.

Тот вздохнул.

— Не сжалобится... Вцеплюсь в рясу, повисну. Мне теперь одному в лес нельзя, волколаки злопамятные. Лучше уж с волхвом, с ним не тронут. А если имя не прознают, то... — однако в голосе его слышалась безнадежность. Всеведущий, чего я натворил-то...

Он объяснил Митьке, что поймали его волколаки не тогда, когда разговаривали с купцом, а чуток позже.

— Может обойдется, Мить? Обойдется же?

Выслушав скорый рассказ, протараторенный мальчишкой, Митька положил ему руки на плечи.

— Не хочу тебя обманывать, я не знаю.

Он прикусил губу, на секунду задумавшись, затем отстранился, серьёзно глядя на мальчика.

— Нужно что-то делать, а не надеяться. Но не знаю, что.

Тяжело выдохнул и отвёл глаза.

Так или иначе усталость длинного дня сморила их, и проснулись они от того, что Дымко громко звал их по имени, вглядываясь в сумрак сеновала.

— А ну вставай, тощее воинство, — голос его звучал устало, сказывалась бессонная ночь.

Очевидно отряд вернулся ближе к утру.

— Вот что, ребятушки... Ты держись, Иверко. Велено тебя привести, да недалеко, тут, во дворе.

Иверко поежился и затравленно посмотрел на Митьку.

Оба они выкатились во двор. Зрелище было неприятное, хотя наверное и не необычное.

То, чего не видно было в ночной тьме, утро обнажило безжалостно. В одной части двора стояли грубые деревянные колодки в которых держали преступников, пока вершился скорый воеводов суд. Сейчас там было два человека. Лица их распухли от побоев, а глаза заплыли.

Возле них стоял Тужилич и дружинники.

Иверко вцепился в Митькин рукав.

— Вот он, этот купец, — прошептал он и начал оглядываться.

— Нет их здесь, в холодной заперты, — понял его Дымко. — Они ж как оборачиваться начнут, никакие колодки не удержат. Побегали мы по городу нынче.

Тужилич заметил мальчика и поманил ближе.

— Ну, иди, — подтолкнул его Дымко. Паренек с трудом разжал пальцы.

Иверко медленно пересек двор, похожий на тощую нервную птицу, и остановился перед воеводой.

— Узнаешь кого? — сурово спросил он.

Иверко ткнул пальцем в толстяка. Воевода задумчиво кивнул. — А ведь молчит пока...

Он кивнул двум дюжим молодцам с батогами. Взмах и протяжный стон разнесся по двору.

В плечо Митьки впились сухие сильные пальцы.

— Не отворачивай лица, Дмитро Захарович, — тихо сказал Остромысл. — По предательству и ответ. Смотри и запоминай.

Митька, было зажмурился, но пальцы-когти Остромысла отчётливо донесли суть сказанного. Против воли, съежившись, он открыл глаза. Истязания здесь, а перед глазами — картина "там". Там, где раньше был его дом. Незнакомые люди, свист, металлический звон, треск огня и невыносимая духота. Слезы сами выступили на глаза, но страх, давящий сверху кузнечным молотом, не давал отвести взгляд.

— Будем считать, что обучение началось. Еще не то увидишь, привыкай. В нашей работе бывает и хуже. Гораздо хуже, — только и сказал Остромысл.

Иверко не стали больше мучить. Очевидно, что он тоже вспомнил свое. Начальное потрясение прошло и лицо его стало жестким.

...

Собирались недолго. Дымко попрощался с ребятами, его с подкреплением и новостями отсылали к Калине.

— Прощевайте, ребяты. Даст Всеведущий, свидимся.

Воевода настоял на том, чтобы Остромысла сопровождали несколько человек.

— Ничего не говори, черный брат, — отмахнулся он. — Времена лихие настают, коли разбойники с нечистью в союз вступают. Не гоже мне князева слугу, — в этот момент лицо Остромысла совсем заледенело, — одного отпускать. Знаю-знаю, что ты один с десятью справишься, да если второй десяток понабежит?

Иверко же выдохнул и немного приободрился, когда понял, что как свидетель он не нужен более тут и тоже едет в Вольноград.

Глава 9. Попутчики

В новой теплой одежде и справленных Дымко шапках, путешествовать верхом было гораздо приятнее.

Остромысл без церемоний взял Митьку к себе, а Иверко поехал с одним из четырех дружинников Тужилича.

Что-то поменялось в отстраненном волхве.

— Твой друг не робкого десятка, хоть и мал росточком, — проронил он. — Нам такие нужны.

Отряд двигался по главной улице, ведущей к воротам города. Тучи не собирались никуда уходить. Предстоял дождливый день.

Митька обернулся на Остромысла.

— Куда нужны?

Взгляд перешёл на Иверко.

— А ты не понял? — усмехнулся волхв. — Служению Всеведущему, конечно. Да не пугайся так! Чёрные волхвы не священники, и не связаны их обетами. У нас и обеты и служба другие.

Мальчик сжался. С другой стороны, пока всё оставалось в пределах планов... Нет, какое-то ощущение неправильности всё же не покидало его, но наверное ему даже повезло. Как бы он скитался сейчас по дорогам и селам в поисках пристанища? Все лучше, везут, не забижают вроде. Ну а что себе не хозяин, так разве дома был бы? Год-другой и отдали бы Митьку родовитым в услужение, всё неволя.

Дорога легла широкая, езженная, да и местность казалась более приветливой.

Отряд следовал мимо сжатых, но еще непаханых полей, несколько раз они видели дома окрестных деревень, но не останавливались.

Размеренный ритм движения и однообразный пейзаж под серым небом быстро усыпили мальчиков после почти бессонной ночи.

К вечеру они добрались до большого постоялого двора на дороге. Во дворе перед ним стояли телеги.

Остромысл велел спешиваться и обиходить коней.

— Помогите тут, — кивнул он мальчикам и с одним из воинов пошел внутрь, узнать о ночлеге.

Остальные быстро пристроили мальчиков снимать с коников поклажу и натаскать им воды.

Митька, притащив ещё одно ведро, поставил и подобрался к Иверко.

— Слушай, а кто такой Всеведущий и почему ему служат?

Мальчик мельком оглянулся, убедившись, что их не подслушивают.

— И какие ещё волхвы бывают, помимо чёрных?

— От ты спросил! — засмеялся Иверко. — Всеведущий, он Всеведущий и есть! Тот, кто небо создал, и землю, и человеков, и весь свет! Али у вас там безбожие в Запредельи?

Последнее спросил строго, забрал ведро и, с напрягом подняв, вылил в поилку.

— Все под глазом его ходим, о насущном молимся... Белые волхвы — святые отцы, мудрые, волю Всеведущего толкуют. Черные волхвы — стражи, блюдущие, чтоб договор с Черногорским колдуном не нарушался. Границу-Предел, стал быть, охраняют. За нежитью, за нами, как я и дед, приглядывают. Ибо сказано, что есть люди — создания света, и есть чуди ночные, что нежитью кличут. Но все это дети Всеведущего, ибо ежели создал он сих тварей, и они надобны.

Тонкий голос Иверко снова ласково и чарующе зазвучал будто внутри Митьки, заставляя уверовать. Хотя вряд ли Иверко по умыслу говорил, сам скорее верил.

— О как...

Митьке стало неловко от того, что приходится спрашивать о том, что каждый, наверное, с рождения знает.

— Ну почему безбожие? К воде ходишь, обязательно дар нужно богу реки. В лес заходят, чтоб не заблудиться, на пеньке сахар оставляют для бога леса. У каждого места свой бог у нас.

Митька выдохнул.

— Что ж, ладно. Привыкну.

Иверко подвинулся ближе и доверительно зашептал.

— Бают, что Всеведущий защищает волхвов от любого колдовства. Да и сами они многое умеют. Из белых самые сильные могут рукой, а то и словом излечивать, а Чёрные... Ну ты и сам видел, посмотрит, взглядом на месте пригвоздит. А слово его и убить может.

Отстранившись, с прищуром оглядел более высокого товарища.

— И чего Остромысл тебя присмотрел, ты и без способностей вроде. И не страшный совсем...

Митька улыбнулся.

— Так чего ж мне страшным быть?

После лицо поменялось.

— Уж не знаю, Иверко, не знаю. Может просто разделить нас не решил?

— Вот и я не знаю, Митька. Эх...

Иверко с тоской подумал о приземистом доме в лесу, тишине и суровом дедушке. Но он тряхнул черными патлами и твердо сказал:

— Ну нет, брат. Вместе в это встряли, вместе и выбираться будем. А ну как все хорошо обернется? Смотри, кормят и не бьют... Ты волхва спрашивал, зачем мы ему понадобились?

— Служить, говорит. Всеведущему. Только я не представляю, что это может значить. Но, ты прав, кормят не бьют, иногда даже и устроимся хорошо, как вчера на сене, — Митька невольно улыбнулся.

У Иверко округлились глаза, он грохнул ведром о землю.

— Стать... Чёрными волхвами?

Некоторое время он молчал, пытаясь справиться с потрясением. Анчутко выбрался из-за пазухи и тревожно обнюхал хозяину ухо.

— Ну... это... это... И чтоб, значит, в одиночку против десяти... И словом разить... И читать научат…

Митька лишь недоумевал.

— Ты чего это?

С интересом глядя в глаза Иверко, Митька, сам не веря, спросил:

— Думаешь, он нас силами... Наделит?

Иверко немного приосанился:

— Ну, у меня-то маленько есть, дед учить начал. А вот ты за собой вроде ничего не чуешь. Нельзя человека силой наделить — он утвердительно мотнул головой. — Тут либо Всеведущий дал, либо не дал.

Митьке бы и не слушать вовсе лесного жителя, что мальчишка, выбирающийся в ближайшую деревню два раза в год, мог знать об окружающем мире? Немногим больше самого Митьки. Но других авторитетов рядом не было.

— Может волхв чего-то больше видит, — ради справедливости сказал Иверко, чтобы приободрить друга.

— Вот как? — Митька притух. — Может и видит, а, может и уготована мне какая-нибудь грязная работёнка.

Внезапно улыбнулся, глядя на приятеля.

— Пока друг защищать будет.

— Нет! Нет! Да ну не может быть! — Митькина мысль о том, что их могут использовать просто как конюшенных или дворовых мальчиков, охладила воображение Иверко. — Зачем ему волочь нас с самой границы? В Вольнограде полно простых мальчишек...

Они оба понимали, что едут в неизвестность, но бежать обратно сейчас было бы не лучшей идеей.

Один воин повел их в просторный приземистый трактир постоялого двора. Там им сунули в руки по миске похлебки, хлеб и велели сидеть тихо аки мыши.

— Не болтать. Не разбегаться.

В трактире кроме их отряда сидели и купцы и, видимо, крестьяне. Но внимание привлекал один, очень молодой, в светло-серой одежде.

Иверко толкнул Митьку.

— Смотри.

В помещении появился Остромысл, он оглядел столы. Встретившись глазами с парнем в сером, он кивнул и явно нехотя пошел к нему.

— Это послушник Белых. Но где же тогда сам Белый?

Митька жевал хлеб.

— Почëм мне знать? Может, он как наш Чёрный брат — сам по своим делам делся, а его сопровождающий здесь?

Мальчишка задумался, глядя на полупустую тарелку и шёпотом выдал, обернувшись к Иверко:

— Ты же не собираешься и за ним подсматривать?

— За волхвами? Упаси Всеведущий! — но глаза над миской блеснули.

Тем временем появился и Белый. Он вошел и будто все вокруг осветил своей белоснежной, нетронутой дорожной грязью рясой. Все присутствующие поневоле посмотрели на него, потом склонили головы в почтении.

Волхв был высок и как-то невероятно красив. Невозможно было определить сколько ему лет, и даже седина в черных длинных кудрях не старила суровое правильное лицо. Он взмахнул рукой, благословляя людей.

У Остромысла мелькнула и пропала ироничная усмешка. Но он тоже поклонился, когда Белый прошел к ним и сел рядом.

К нему тотчас подлетел сам хозяин постоялого двора.

Иверко смотрел разинув рот. Такого величия он прежде никогда не видал.

Митька заворожённый вторил своему другу. Пред ним, будто из самой сказки, что так давно рассказывала мама, зашёл Чудесник. Именно с большой буквы "Ч".

Про еду, конечно, мальчик невольно забыл и кусок недоеденного хлеба упал в миску. Маленький фонтанчик брызг привёл его в чувства и заставил неловко вылавливать хлеб ложкой, что-то бурча себе под нос неразборчиво.

...

Мальчиков отвели в небольшой закуток, там был топчан с соломенным тюфяком, но им указали на пол, где лежали скатанные одеяла.

Уже совсем стемнело, когда в комнату пришел сам Остромысл. Почему он велел разместить их с собой, было непонятно, но, очевидно, не хотел, чтобы мальчики что-нибудь болтали при дружине или другом народе. А может опасался, что Иверко снова пойдет искать приключений.

Как бы то ни было, он мельком взглянул на юнцов, кинул на лавку тяжелую рясу. Что-то тихо звякнуло, в темноте не разобрать, потом стукнули об пол сапоги и заскрипели доски топчана.

Митька ещё не спал, и прислушался, не открывая глаз. Всё ещё что-то ëкало внутри при приближении Остромысла.

Иверко, зная что волхв все слышит, перестал шептать Митьке предположения, что с ними будет и вскоре его сопение сообщило, что он заснул.

Трудно было определить, заснул ли волхв, но ночь промелькнула и едва в оконце забрезжил серый свет, он уже был собран и будил мальчишек.

Споро покидав в рот немудреный завтрак, дружинники уже готовили коней.

— Смотри, смотри, Митька! — дернул за рукав приятель. Из дома выходил Остромысл с Белыми.

— Братья почтили нас честью присоединиться, — сказал он дружине и те поклонились.

Митька что-то заподозрил.

— Слушай, — говорит он шёпотом — а ведь неспроста они с нами решили добираться?

Он во всё глаза следил за чёрно-белой братией.

— Не знаю, может тоже в Вольноград едут. Вот ты у Остромысла и спроси, — также шепотом ответил Иверко. — Так-то может Белый просто в какой скит наведывался. Но, вишь, эти тоже без охраны.

Пока мальчики разговаривали, ученик Белого исподволь разглядывал их. Дождался, когда братья закончат короткую беседу, Остромысл отойдет к своему коню, и что-то сказал наставнику на ухо.

Но Иверко не успел поделиться с Митькой наблюдением, их подхватили и отряд снова пустился в путь.

Кобылки у Белых были невысокие, но крепконогие, они на удивление легко поспевали за рослыми конями остальных.

Остромысл ухмыльнулся, заметив интерес Митьки.

— Это не простые лошади, они и по лесу, и по болоту, и по горам пройдут. Белые братья сами их держат и никому не продают.

Мальчик растерянно кивнул словам Остромысла. Решившись, он спросил:

— А братья к нам неспроста же присоединились?

Невольно мальчик сжался, ожидая оплеуху. Но волхв ответил:

— Нам просто по пути, хорошая дорога тут одна. Негоже же мне было отказывать почтенному брату.

И в тоне его промелькнула та же ирония, что и вчера в трактире, когда белый благословлял всех.

— Что твой лесной приятель наболтал тебе про Белых и Черных?

Воспряв чуть духом от того, что получается разговор, мальчик ответил смелее:

— Что и те и другие над силами властвуют, разно умеют и сильны, — он задумался на секунду. — А служить нас как учить будут, чёрный брат?

Всё же некоторое напряжение не отпускало мальчишку при разговоре и он чувствовал всё больше сомнений с каждым словом.

Остромысл хмыкнул.

— В целом правильно рассказал. Дед, видно, его хорошо учил.

Он помолчал и продолжил:

— Ты же не просто спросил, почему Белые с нами едут? Что-то почувствовал? Вот то-то и оно. Но я вас первый нашел, следовательно у Черных преимущество есть. Ну а к Белым пойти всегда успеете. Сдается мне, что Иверко больше по их части. Были ли в твоем мире колдуны, или ведьмы, или знахари?

— Не знаю… Знахари-травники были, а про иных только сказки сказывали. В Хрюковке у нас колдунов не водилось, — протянул Митька. И тут, будто палкой получил по голове. Севшим голосом, стараясь не подавать вида: — Вы нас делить будете?

Остромысл отвлекся от дороги и посмотрел на макушку мальчика.

— Верно, многобожие ж у вас, — как себе пробормотал он. — А как же. На части поделим. А вы так уж задружились? Хм...

Видишь ли, Дмитро Захарович, наукам учить любого можно, да не любой их понять способен. По здешним верованиям Всевышний каждому свое отсыпает, нет тут порицания, коли у тебя способности боль причинять или страх наводить. Всему применение найдется, главное верно обучить. Ты понимаешь ли меня, отрок?

Мальчишка понурился.

— Понимаю, чёрный брат.

Он затих, погрузившись в свои тяжкие думы.

Глава 10. Кикимора

Горы, маячившие все время далекими громадами справа начали приближаться.

Дорога огибала болотистую часть леса и, хотя туда тоже вела тропа, отряд предпочел широкий тракт.

Последнюю деревню они проехали полдня назад.

Белый подъехал к Остромыслу.

— Не успеем пересечь лес, брат, — он показал на темные тучи, ползущие с гор. — Стоит ли мучить людей и лошадей?

Он мягко улыбнулся Митьке.

Остромыл невольно оглядел белую рясу волхва.

— Проедем сколько можно. Но ты прав, брат Зорич, если не успеем, то заночуем у старого Еленя. Хотя лучше бы успеть.

Митьке улыбка показалась хищной. Ко всему, длительная дорога утомила мальчика. Всё же, не жалуясь, он старался сидеть спокойно.

Под пологом леса стало потише, но ветер шумел верхушками деревьев. Раздавались возгласы птиц. Лес еще зеленел, но осень уже кое-где выжелтила пятна и полосы на пологе листвы.

Дождь пошел даже раньше, чем ожидалось, день совершенно померк, а в сумраке под деревьями казалось, что уже поздний вечер. Остромысл сурово покачал головой и махнул сворачивать с дороги.

...

Изба, стоявшая посреди поляны до боли напомнила такую же избу колдуна близ Предела. Но заросший травой огород и двор были неухожены. За ставнями явно горел свет.

Черный волхв спешился и постучал в дверь.

— Елень, гости дорогие прибыли. Пусти обогреться.

Через некоторое время дверь открылась и сгорбленный старичок с тяжелой палкой, тем удивительнее для старческих рук, вышел и оглядел отряд.

— Ты что ль, Остромыслушко? И пресветлый брат с тобой? — он немного пожевал губами. — Заходите в избу, коников там возле сараюшки привяжите.

Иверко, соскочив с коня бросился опрометью к Митьке. Соскучился.

— Я тебе такого расскажу! — он метнул быстрый взгляд на Остромысла, но тот уже повел своего скакуна, куда указал старик. — Со мной Белый разговаривал!

Митька невесело улыбнулся и изобразил удивление.

— И что же ты узнал?

Он решил пока не говорить о разговоре с Остромыслом. Но огоньки интереса, всё же, зажглись в глазах.

Стоять во дворе было мокро и холодно, но в дом без старших они заходить не решились. Впрочем, для Иверко это была возможность поговорить без лишних ушей.

— Все расспрашивал, кто я, да чего умею, — с гордостью рассказывал Иверко. — И даже просил как-нибудь показать, как я с птицами говорю. Он добрый и совсем не страшный.

Иверко явно был под впечатлением того, что величественный волхв снизошел до него.

— Это здорово, Иверко! — Митька искренне улыбнулся, радуясь успехам друга. — Интересная вышла у тебя дорога.

В тесную горницу набилось столько народу, что не продохнуть. Мальчиков оттеснили в угол.

Из разговоров дружины стало понятно, почему на этом участке тракта нет постоялого двора.

— Слишком нежити много, — говорил один из бывалых молодому воину. — Волколаки пошаливают, да кикиморы болотные шутят.

— Дык а дед-то тут как?

Елень услыхал и ответил:

— Как, как... чего у меня взять-то? В этом годи даже огорода нет, старуха моя совсем хворая. Спину порой днями разогнуть не может. А сам я тож не годный. Едва колун держать могу.

Он показал скрюченные болезнью пальцы с опухшими суставами.

Тощая женщина, возившаяся у печи, вздохнула.

— А чем живете? — поразился молодой. — Зиму как?

— Да вот путник какой проедет, обоз пройдет, ночлег у нас, чего подаст, тем и живем. Был, был огород, эх-хо...

Остромысл посмотрел на Зорича, поднял бровь.

— Так старче за твою доброту помогу вам, — откликнулся Белый и вернул взгляд черному брату.

Митька, убедившись, что ими не интересуются, тихо сказал Иверко:

— Я у Остромысла спросил, как ты советовал и...

Он подбирал слова, но получалось всё глупо. Наконец выдохнул и сказал:

— По всему видать, что нас разделят там, — он махнул неопределëнно в сторону, где по задумке находилась конечная точка маршрута. — И немалый, что ты будешь у Белых учится. Ты им больше подходишь…

Парнишка вновь оглянулся.

Иверко притих, уголки губ опустились. Терять только что обретенного друга ужасно не хотелось.

— Да погоди, может и не разделят еще, может и ты Белым подходишь... ну или... помнишь, что Черный сказал? Что мы пара? Нет, — он тряхнул головой. — Нет. Я тебя одного не брошу.

Они повздыхали, еще немного обменялись новостями, подбадривая друг друга.

Тем временем дружинники выставили караул, остальные собрались ложиться, кроме Остромысла и Зорича. Те тоже вышли в дождливые сумерки обсудить свои дела.

...

Митька проснулся в полной темноте. Жутко хотелось до ветру, а выходить в промозглую темноту не хотелось. Он повертелся и все-таки встал.

Пробираясь между тел на полу, он боялся, что наступит на чью-нибудь конечность .

Скрипнула дверь и тяжелая рука опустилась на плечо.

Караульный посветил парню в лицо.

— Кудыть? — выслушав ответ, равнодушно сказал: — Яма за домом, но далёко не ходи, темно.

Очевидно, что провожать Митьку с фонарем он не собирался.

Мальчик вышел и направился по запланированному маршруту. Холодная улица только добавляла к желанию, потому он ускорился. Чуть ли не добежав до места, мальчик вздохнул с облегчением.

Мокрая трава неприятно задевала руки, свет от фонаря был где-то за углом, а впереди была темнота леса, непроницаемая и пробирающая до дрожи.

Митька быстренько свернулся и пошел было назад, быстрее в теплое душное нутро дома.

Звук был тихий и тоненький, будто безнадежный плач. И вроде бы в причитающем голоске различались слова "выпустите меня". Он шел со стороны темного огорода.

Мальчик замер, прислушался не взирая на сковывающий холод. Теряясь в сомнениях, он решил осторожно пробраться к источнику звука. Неуверенный шаг, второй...

Плакал кто-то маленький, но звук был приглушенным, будто была какая-то преграда.

— Выпустите меня, тут холодно...

Мальчик уже смелее пробирался ближе к источнику. Запоздалая мысль о том, чтобы кого-то позвать из взрослых, мелькнула и пропала. Он негромко спросил:

— Где ты?

Плач затих, раздалось шуршание.

— Я тут, в погребце. Тут холодно! Я замерзла! Дверь снаружи заперта!

— Ничего не видно.

Он принялся нащупывать, искать, где эта дверь. Сейчас он был уверен, что нужно помочь во что бы то ни стало неизвестному. Руки быстро намокли, палая листва и травинки липли к рукам, а мальчишка продолжал искать.

Дверь в погреб никак не находилась, а караульный со своим светильником видно куда-то сдвинулся, так что парня обступила полная темнота.

— Иди на голос, тут я, — она начала постукивать будто по дереву, чтобы облегчить Митьке поиски. — Холодно! Я в дом хочу! Деда запер меня... мужиков, сказал, много... Пересидишь ночь, сказал.

Девчоночка всхлипнула где-то совсем рядом.

Поднималась лёгкая паника. Митька снова замер, прислушиваясь к стукам. Вот же они, совсем рядом... Да где ж... Дед запер... Что ж за дед такой?!

— Держись! — тихо отозвался он.

Казалось, будто стуки прямо тут, под руками. Ну же!

Погреб, как водится, был в виде невысокого холма с дверцей. Впотьмах Митька чуть не упал на нее.

Мокрое и скользкое дерево, петли и толстый колышек в них никак не хотел поддаваться. Но вот он с выскользнул и тяжелая крышка поддалась. Из погреба пахнуло еще более сырым холодом.

Мальчик вгляделся в непроглядную тьму погреба.

— Эй, кто тут? Выходи.

Невольно по лопаткам пробежали мурашки.

К нему протянулась худая рука, почти не видная, но однозначно человеческая.

— Ой, — сказала девочка, ткнувшись в Митьку. — Темно. А я думала, только мне там темно.

Снова вздрогнув, он взял руку.

— Выбирайся, не мёрзни.

Девочка выбралась, она оказалась ростом чуть ниже Митьки.

— Ой, — опять сказала она. — А как же я в дом пойду? Деда ругать будет...

Она цепко держала его за руку, а, увидев слабый свет, так и вовсе прижалась к пареньку.

— Не-не-не, страшно! Не пойду!

Она повернула к нему смутно белеющее лицо с огромными глазами.

— Давай задками проберемся в клеть! Я там лучше останусь!

— А в клети не будет холодно? — Мальчик удивился. — Почему тебя вообще заперли?

Он оглядел девочку.

Она незаметно, но вела его за собой за избу, двигаясь уверенно, будто не было никакой ночи и мокрой колючей травы.

— Дед всегда меня запирает, когда приезжие да прохожие. Баушка говорит, от греха подальше, от чужих нехороших глаз, а сегодня я замерзла.

Рука и правда была ледяная.

— В клети сено есть, там козы у нас были прежде, сховаюсь, пока не уедете. Ты же не выдашь меня?

— Не выдам.

Митка шёл за девочкой. У него в голове никак не укладывалось, почему в погребе? Почему запер? Да просто почему, в конце концов. Нужно будет с Иверко потом обговорить... Тем временем руки покрылись гусиной кожей.

Темнота стала кромешной, ни звезд, ни луны, только вроде бы стена дома слева и стена леса справа. И трава вроде выше, прямо в их рост, и внезапная вязкая тишина.

Время удлинилось, а тонкие пальцы все еще крепко держали его.

Внезапно раздалось верещание, шипение, хруст, шорох и грозный окрик Иверко, на миг обретшего силу в голосе.

— Пошла прочь, болотная!

Вслед скрывшейся девчонке полетела какая-то палка, Анчутко, укусивший ей руку, вертелся возле Митьки и обнюхивал его. Караульный светил фонарем во тьму вокруг.

Митька стоял в растерянности.

— Что.. — хлопнул пару раз глазами. — Что это было?

— Кикимора это была, — буркнул Иверко, осматривая руку приятеля. — Чего меня не разбудил?

— А ну, в избу, — ворча сказал караульный и посветил на примятую следами траву.

— Едва успели, далеко тебя завела, — Иверко, видно, не на шутку испугался. — Ууу, нежить!

Из темноты раздался тоненький смешок.

— Кикимора? — протянул мальчик, всё ещё не понимая происходящего. — А где девочка?

Митька переводил полные паники глаза с караульного на Иверко.

— Девочка это она и есть, — сурово объяснил Иверко и нахмурил тонкие брови.

— "Вы-и-и-и-пусти меня", — снова засмеялись в траве. — А ведь почти получилось... Ты мне понравился, такой глупый, такой тё-о-о-о-плый!

Только тут стало понятно, что стоят они почти у самой кромки леса.

— Ты настоящую личину покажи! — крикнул Иверко.

— Не-не-не, я ему тоже понравилась! — откликнулась кикиморка, следуя на некотором удалении за мальчиками. — Ведь понравилась? Он меня не вы-ы-ы-даст!

Митька помолчал нексколько мгновений, а потом закрыл лицо руками.

— Черт, Иверко, — он вдохнул, выдохнул и отнял руки от лица, взглянув мальчишке в глаза. — А ведь она права.

Покосился на караульного, снова глубоко вдохнул.

— Достался тебе глупый дружок. Ты прости, надо было сразу уходить.

— Да ладно, ты не привычный ко всякому, — теперь Иверко, как прежде девочка, вцепился в рукав друга. — А они и правда иногда красивые бывают. Только вредные. Поболтать с ними можно, а вот прикасаться к себе нельзя давать, зачаруют и в трясину заведут.

— Что поделать? — вздохнула трава. — Суть наша такая. Разве ж я хотела вредить? Даже имени не просила называть...

И она снова засмеялась тонким переливчатым смехом, провожавшим мальчиков почти до самого покосившегося плетня.

В избе было еще тихо, но глаза Остромысла следили за мальчиками из темноты.

— Спать бы ещё, да заря скоро, — потянувшись сказал Иверко, когда они пробрались в свой уголок.

Только войдя в тёплое нутро избы, Митька понял, что замёрз. Или это нервная дрожь?

— Да и не хочется мне больше спать, — сказал он тихо. — Веришь, просто помочь хотел. А тут...

Он сел, прижался к стене, обхватив колени.

— Да верю. Хорошо, что она молодая, старая бы так просто не отпустила. Ты чего вообще ей поверил-то? Я б и обычной девчонке не поверил, — важно надулся Иверко, хотя было сомнительно, что он в своей жизни видел много девчонок.

Иверко подумал.

— Да леший знает, может и поверил бы... только эта... если почувствуешь чего, сразу говори, — он поискал слова. — Ну... тоску там... Я в этом не разбираюсь. Чары они умеют наводить, тоску болотную... Сам-то я не видел, ты эта... с волхвом поговори.

Митька почувствовал легкую неуверенность, но улыбнулся.

— Хорошо, если что будет, скажу.

Он положил голову на колени так, чтобы Иверко оказался в поле зрения. — А ты сам-то как узнал?

— Анчутко благодари, чуть палец мне не отгрыз, за собой звал.

— Вот как? Ну, спасибо, добрый лесовик, — пальцы в темноте ткнулись в плечо приятеля, почувствовали маленькие лапки с когтями. И Митька снова улыбнулся.

Глава 11. Чары

Утром собрались быстро, да никуда не ехали. Выставив всех из избы, Белый остался лечить хозяина и его старуху.

Предоставленные сами себе мальчики шатались без дела и вроде как ненароком завернули за дом, чтобы посмотреть при свете, где они ходили ночью.

Крышка погреба в заброшенном огороде была все еще открыта. От нее притоптанная трава тянулась дальше.

Анчутко как собака принюхивался и ворчал.

— А днём эти голову морочат?

Митька с опаской взглянул на зияющий провал в земле.

— А что им день? — удивился Иверко. — Могут, конечно. Вот, к примеру, ты сейчас опять идешь по той же тропе.

И правда, они шли по траве к плетню позади избы.

Девочка стояла там. Тоненькая, в светлой рубахе и душегрее без рукавов. Ветер трепал светлые волосы, украшенные травяным венком. Зеленые глаза следили за мальчиками.

— Ишь ты, — изумился Иверко и загородил друга. — Не боится.

Девочка улыбнулась, глядя на Митьку, будто не замечая Иверко.

Их отделяло не более двадцати шагов.

— Вот же ж... — Митька остановился. — И чего мы сюда пошли тогда?

Он ухватился за рукав Иверко.

— Потому, что я так захотела, – сказала кикимора и показала язык. — А ты какой, даже без имени пришел...

Она сделала шаг назад и засмеялась, глядя как Митька отстранил Иверко и зачарованно шагнул к ней.

— Ну-ка прекрати! А то я... — закричал тот.

— Что-что-что? Недомерочек, — улыбнулась она ласково и задорно. — Хочешь, я и на тебя морок наведу?

— Не сможешь на двоих. У вас так не работает! — Иверко держал сопротивляющегося друга. — Да очнись ты! Она же колдует!

Митька тряхнул головой, звон в ушах прекратился, он выругался.

— Пойдём отсюда.

Пришлось приложить усилия, делая несколько шагов назад, продолжая мысленно ругаться на себя.

Девочка повела плечами. Тонкий и чуть длинноватый носик смешливо сморщился.

— Как хочешь. Я не жадная, за так имя скажу. Меня Осокой зовут, знаешь траву такую?

— Угу, режется больно, — пробормотал Иверко и отвернулся, пытаясь заставить Митьку сделать то же самое.

Тот с трудом повернулся и зашагал. Не оборачиваясь, негромко спросил:

— А зачем им имена?

— Кто знает имя, у того чары сильнее, — ответил Иверко на бегу, стремясь увести Митьку подальше. — Только ты сам его назвать должен.

Приятель вроде не отставал.

— То есть, если я назвался бы, то уже всё?

— Я бы тебя спас, — серьёзно сказал Иверко. — Я бы побежал в лес! Она бы не успела тебя далеко завести! Я бы не побоялся волхва и рассказал ему. Но лучше лесной чуди имя свое не называть.

— Спасибо, друг, — Митька слегка пожал узкую ладонь Иверко. — Не буду больше доверяться всему подряд.

…

На дворе уже стояли улыбающийся отечески Белый и старый Елень целующий ему руку.

Остромысл взирал на это с каменным лицом. Заметив мальчишек, он кивком велел им подойти.

Едва завидев, что их зовут, Митька, бросив тревожный взгляд Иверко, чуть ли не бегом устремился к Остромыслу, предчувствуя скверное.

Остромысл быстро оглядел Митьку.

— Познакомился с кикиморой? — спокойно спросил он. — Рановато, но будем считать, что и это тоже часть науки.

— Она успела его зачаровать, — пискнул Иверко.

Волхв хмыкнул.

— Ну вот и посмотрим, как справится.

…

После вчерашнего затяжного дождя колеи на дороге были полны жидкой грязи, чтобы кони не завязли приходилось часто сворачивать и пробираться по обочине.

И неизменно краем глаза Митька видел светлое платье, а в ушах звенел тихий смех. Однако, очевидно, никто кроме него этого не замечал.

Только Остромысл неожиданно сочувственно похлопал его по плечу.

— Крепись, Дмитро Захарович. Держись за луку да только с коня не прыгай, затопчет.

Митька крепко зажмурился, стараясь переключится, и память снова сотворила подлянку. Пред глазами снова стал дом, рядом кладбище, еда, что прямо на глазах вдруг сменилась мертвяком…

Мальчик невольно открыл глаза, вздрогнул и поëжился.

— Постараюсь, — чуть ли не прошептал он.

Лес закончился и девочка в светлом долго махала вслед отряду.

К вечеру Митьке стало нехорошо, вернее стало все равно. Он просто выполнял поручения и отвечал односложно, едва ли замечая, что происходит, где они остановились, не видел ужаса на лице Иверко.

В голове был один лес и белеющее платье между деревьями. И ощущение, что бродит он по этому лесу долго, а все тропа выводит к гиблому болоту. Хотел было кричать, да ни звука не неслось из горла.

Как в тумане он ощутил, что чьи-то руки положили на лоб мокрую ледяную повязку. А другие, маленькие и горячие, держали его влажные ладони. Потом они исчезли и он слышал спорящие голоса.

— Давай, я сниму морок, нельзя же так, — раздраженно говорил один. — Ты угробишь мальчишку.

— Нельзя. В конце концов все мы через это проходим, это один из обязательных этапов инициации.

— Ему тринадцать! Какая, к бесам, инициация?!

— Двенадцать. Он справится. Его не убило защитное поле Предела. Он просто пока не понимает как пользоваться...

И опять все утонуло в желто-зеленом мареве леса.

— Идём со мной, — смеялась Осока, тоненькая и красивая, — идем же.

Она протягивала ему руку и манила в яркий день с прозрачным воздухом и зеленоватой водой.

— Сопротивляйся, Дмитро. Это просто морок, — сказал прямо в ухо жесткий голос. — Слушай меня и сопротивляйся. Ты можешь, ты интуит. Верь себе. Сомневайся во всем и верь только себе. Это все не настоящее.

Словно стоя на распутье, мальчик не решался сделать шаг. Зачем ему идти за девочкой? А за волхвами? Одно не давало пойти за Осокой. Тот парнишка, у которого из-за глупца проблемы. Митька словно нырял из сна в сон, из кошмара в явь. Черные круглые глаза Иверко смотрели на него по-птичьи. Держаться за них…

Властный голос доносился словно через вату. Сложно было разобрать слова, но одно услышал мальчишка отчётливо.

— Сомневаться?

Едва шевеля пересохшими губами, произнёс, постарался открыть глаза.

Голова, словно налитая свинцом, в ушах гремит набат, за единственное сказанное слово он схватился, прорываясь в явь.

— Теперь можно. Он выкарабкался, — сказал кому-то тот же жесткий голос.

Остромысл, сидевший на полу у скамьи, где лежал Митька, отер лицо рукой и встал.

Ученик Белого поднял Митьке голову, а сам Зорич понемногу влил в рот холодящую пряную жидкость. Укоризненно поглядел на Черного, но тот отрицательно покачал головой.

— Нет. Ему достаточно. Пока его не посмотрит Собор, никаких больше воздействий.

Иверко быстрой мышкой скользнул в горницу и бросился к Митьке.

— Он спит, — тихо сказал Зорич, — посиди с ним, если хочешь.

…

Митька очнулся на утро, огляделся. Во рту царила пустыня, пересохшие губы потрескались и противно ныли.

Иверко, прикорнувший рядом сидя, вскочил и потер помятую щеку. Анчутко тревожно ткнулся носом Митьке в лицо.

— Ох и напугал ты меня вчера! Сначала все "да, нет", а потом глазищи вот такие, руки холодные, сам белый и "Пусти меня, мне надо!" Ну чисто мертвяк ходячий!

Горница была мала и темновата, в закрытые ставенки бился ветер, но мальчики были одни. Пахло влажно и березово. Иверко поежился и спохватился. Взял какой-то ковш и сунул приятелю.

— Тут сиди, я сейчас волхвов кликну.

— Что...

Мальчик пытался понять весь поток изречений. Принял ковш. Взглянул Иверко.

— Спасибо.

Жадно вытянув воду, он отставил ковш, облизал губы.

Гул в голове дополнялся гулом вопросов, которые хотелось задать, однако сосредоточиться на чём-то не выходило.

С улицы пахнуло холодом, в крохотном пространстве внезапно стало тесно, Остромысл и Зорич протиснулись в предбанник. Ставню распахнули.

Белый быстро осмотрел Митьку, пощупал лоб, велел показать язык, приложив горячую ладонь к груди, послушал сердце, спросил, гудит ли в ушах.

Остромысл, скрестив руки на груди, молча наблюдал за манипуляциями.

— Жить будешь, — сделал вывод Зорич, покачал головой и посмотрел на Чёрного осуждающе. — Скажешь ему али как?

Мальчик жалобно глядел на Зорича.

— Что скажет? Что происходило? — надсадно выдохнул. — Половины не упомню.

Резко осознав, с кем разговаривает, живо, со страхом взглянул на Остромысла, затем на Зорича.

Остромысл отлепился от двери.

— Благодарствуй, белый брат, но я поговорю с учеником наедине.

— Милосердие, брат, милосердие и сочувствие — завет Всеведущего, — пробормотал Зорич и вышел.

Остромысл сел на лавку в ногах Митьки. Он некоторое время молчал, разглядывал мальчика.

— К ночи мы уже будем в Обители.

И снова повисла тишина.

— Я не планировал так скоро обзаводиться послушником. А если бы планировал, то взял бы кого постарше с соответствующей подготовкой. И скорее всего из более технологичного Запределья. С другой стороны, у тебя еще есть время. В Обители ты пройдешь обязательный курс наук, перед тем как стать учеником стража Пределов.

Сейчас ты растерян, возможно испуган и чувствуешь себя слабым, но внутри я вижу упорство. Доверяй себе больше, со временем ты научишься распознавать и чары, и ложь.

То, с чем тебе пришлось столкнуться вчера — приворотная магия, очень сильная. Но ты выбрался сам, интуитивно выстраивая путь сквозь чары. Уровень сопротивления очень высокий, практически предельные значения. Осталось только научиться пользоваться им осознанно.

Она еще не раз придет в твои сны. Научись противиться ее зову и используй себе на благо. В идеале подчинить бы ее, но ты пока не сможешь.

Под окошком зашуршало и Остромысл усмехнулся.

— Иверко. Ну, теперь тебе не придется долго рассказывать, что с тобой делал "страшный Чёрный волхв".

Митька поднялся на локте. Во взгляде читались непонимание и растерянность.

— Но... — слова не находились к тем ощущениям, что кипели внутри. — Я же...

Мальчик нервно проглотил слюну.

— Как?

Усмешка Чёрного брата вызвала новую порцию мурашек. В ответ мальчик просто улыбнулся, потупив взгляд.

— Как? — сильные пальцы приподняли подбородок. Холодные блеклые глаза Остромысла спокойно смотрели на Митьку.

Темный предбанник исчезал, таял в серебристом свете огромного помещения. В нем что-то негромко гудело, по серебристым же с белым отливом поверхностям бежали рисунки, строки, цифры...

В просторное помещение вошла девушка и, не замечая Митьку и волхва, будто они были призраками, прошла к одной из стен. Коснулась ее и в центре зала повисла огромная прозрачная картина. Девушка что-то сказала на незнакомом языке и картинка начала расти, вернее приближаться, будто летя на Митьку. За секунду он увидел мир сверху, извивы реки, лес, горы. Он падал туда, замахав беспомощно руками, но девушка не обращала внимания, снова отдавая команду.

На Митьку и Остромысла неслась деревенька, дома, один двор расширился, воинственно вздыбился крышей маленькой бани, сквозь которую Митька пролетел, чтобы снова оказаться напротив бледного человека в черном.

— Вот так.

Ошарашенный мальчик уже сидел и непонимающе смотрел вокруг.

— Что это было?

Подобрав коленки к груди, он побоялся что-либо ещё спрашивать.

Взгляд сфокусировался на Остромысле.

— Чары, конечно. Внушение. Спросишь у своей подружки, когда она снова тебя позовет. Этим мы здесь и занимаемся. Изучаем феномен так называемой “магии”, это один из немногих сохранившихся кусочков, где она осталась, вернее где ее искусственно законсервировали.

К сожалению, эксперимент уже давно не чистый, потому как тот, кто закрыл Черногорье в пространстве-времени, сделал мембрану-Предел проницаемой. Поэтому мы отслеживаем пришлых с другой стороны на предмет владения иными способностями.

Из всего сказанного, мальчик понял только пару слов. Уложив на колени подбородок, он обречённо выдохнул. В голове загудел набат.

— Хорошо, спрошу, — отозвался тихо, понимая, что Остромысл не собирается больше ничего разъяснять.

...

Когда Митька вышел из бани, Иверко стоял там с расширившимися глазами. Он, видимо, тоже ничего из сказанного Остромыслом не понял.

Пытаясь сформулировать вопрос, он немного помычал, поводил в воздухе руками, но ничего кроме невнятного "эээ... ммм..." не вышло.

Так они молча и побрели, каждый к своему попутчику.

Часть 2. Обитель Черных волхвов. Глава 1. Дядько Илец

День был ветреный, но зато все немного подсохло и стало не так влажно-промозгло.

Холмистое предгорье сменилось равниной, где время от времени отряд встречал стада из близлежащих деревень.

Временами вдали виделась, а скорее угадывалась, лента реки.

Иверко жадно всматривался вдаль, привставая в седле и егозя к неудовольствию воина и лошади. Ему казалось, что он уже различает на высоком противоположном берегу белую крепость Вольнограда.

Пока Иверко изводился нетерпением и ерзал как уж на сковороде, Митька, напротив, утонул в потоках мыслей. Сплошные вопросы, сложные и непонятные ответы Остромысла, новый и такой же непонятный мир...

Мальчик прокручивал раз за разом последние события, пытаясь, если не осознать, то хотя бы чуть-чуть разгадать головоломку. Изредка поднимая взгляд, он не находил за что зацепиться и снова тонул, не произнося ни слова.

Спустя длительное время он осторожно поинтересовался у Остромысла:

— А как вышло, что у меня есть какие-то способности, а я об этом только узнал, Чёрный брат?

— Во-первых, мы еще не знаем точно их направленность. Это я предполагаю, что ты годишься в Чёрные, вероятность ошибки не исключена. Собор испытает вас и вынесет решение. Возможно, что в твоем мире принято естественное подавление осознания. Это происходит через воспитание, веру и культуру. Есть миры, где способности к "магии" попросту отсутствуют. Порой встречается и способности взаимодействовать с некими природными источниками. Есть такие, где людям она не нужна. В моем мире, например.

— А что за испытания? Мне так же будут морочить голову, как это делала та штука, притворившаяся девочкой?

Волхв позволил себе сухой смешок.

— Как-то так, — ответил он и более по своему обыкновению пояснять ничего не стал.

Тихонько вздохнув, мальчик принялся отрешённо созерцать округу. Его начало страшить предстоящее, неизбежное. Ещё страшнее стало от представления подобной картины, как была с ним, но могущая произойти с Иверко.

Поля и пастбища тянулись и тянулись, на дороге все чаще встречались проезжие, телеги, кибитки, пешие путники.

От самого тракта разбегались и терялись в полях прилегающие дороги.

Слобода на левом берегу Вольной поражала своим размахом. Вряд ли Митьке или Иверко пришло бы в голову, что это произошло в том числе и по причине долгого отсутствия войн в этом щедром краю.

В некотором удалении от предместий отряд еще мог видеть стены княжеской крепости.

Здесь дружина Тужилича попрощалась с волхвами и направилась к мосту через Вольную. Белый и его послушник тоже вскоре свернули своей дорогой, оставив обоих мальчиков Остромыслу. На прощание Зорич ободряюще улыбнулся Митьке с Иверко.

— Свидимся еще, — уверенно пообещал он.

Чёрный брат же не отправился в крепость, да и в городе похоже останавливаться не собирался. Он правил скакуна по улочкам, пока они снова не выбрались из города и не поехали в сумерках вдоль реки.

— Брат Остромысл! — донеслось из темноты и два человека в черных коротких рясах шагнули навстречу всаднику. Он спешился и велел мальчикам держаться рядом.

— Не удумай бежать, Иверко, — предупредил он. — Дядьку повидать успеешь еще.

Малец сложил руки на груди в жесте послушания и пихнул Митьку.

— Такой большущий город! — Иверко зажмурился. — Я такого даже не представлял никогда! А уж народищу небось!

Провожатые вели их через ивовые кусты к самой воде, где качался челн. И только тут стала видна широкая и спокойная гладь реки. Ночные облака немного разошлись и стал различим противоположный берег, крутой, покрытый лесом.

Сначала по мосткам в челн завели коня, он хоть и прядал ушами, а видно был привычен к такому передвижению.

— Чего это они? — прошептал Иверко. — Дружина вроде по мосту поехала, а эти...

— Не знаю.

Митька пожал плечами. Все еще погруженный в свои переживания, он, казалось, не замечал ничего вокруг.

— Но, раз сели, значит, нам будет интереснее.

Он слабо улыбнулся Иверко.

Восьмивёсельный челн пересекал реку и мальчики видели огни слободы с одной стороны и на крепостной стене с другой.

Но тут вопреки всем течениям, челн пошел выше по реке и, повернув за выдающийся полуостров вскоре причалил.

— Ого-ого, — возбужденно говорил Иверко, — никак с водяными договорились! Как они ловко!

Таким образом, скрытые от лишних глаз люди высадились на узкую пристань, укрепленную прямо на скальных камнях берега. Наверх вела лестница и мальчикам было интересно, как поведут по крутым ступеням коня. Но им не дали времени разглядывать что и как. Остромысл сразу же повел их самих к лестнице.

Как они ни прислушивались, а топота копыт сзади не было, и вскоре ребята оказались наверху. Там за деревьями скрывалась каменная стена, неотличимая от природной скалы. Только узкая, окованная металлом калитка выдавала, что за ней что-то есть.

Фонарь светил, но толком разглядеть темную громаду Обители не представлялось возможным в наступившей темноте.

Остромысла ждали и здесь. Брат, отперший калитку молча поклонился.

Остромысл повернулся к мальчикам.

— Ничего не бойтесь, — сказал он вместо прощания и сжал плечо Митьки.

Привратник велел мальчикам следовать за ним и Иверко, внезапно растерявший весь задор, совсем по-детски вложил свою ладонь в Митькину, будто ища защиты как у старшего.

Митька кивнул Остромыслу, положив свою ладонь на его руку, будто и так всё сказано и больше добавить просто нечего.

Несмотря на трепет пред неизвестным и огромными постройками, Митька уже не чувствовал страха. Только любопытство. Сжал руку друга и тихо проговорил:

— Не бойся, всё будет хорошо.

Как и куда их вели запомнить было невозможно — одинаковые слабоосвещенные коридоры с крепкими дверями из тёмного дерева. Шли недолго, и теплый запах кухни немного расслабил мальчишек, значит, будут кормить, значит, все и правда неплохо.

В любом монастыре, и даже в таком суровом месте как Обитель Чёрных волхвов, есть три особо почитаемых места: алтарь божества в молельном зале, кабинет настоятеля и... милая сердцу рядовых служителей кухня.

Здесь она была велика, поскольку совмещалась сразу с трапезной.

Длина столов говорила о том, что братьев должно быть не менее сотни.

Но мальчиков усадили не там, а ближе к огромной печи. В кухне царила жизнь, два человека деловито замешивали тесто, перебрасываясь скупыми фразами, а невероятно широкий, похожий в своем облачении на тучу, абсолютно лысый человек разделывал мясо здоровенным тесаком.

Он мрачно взглянул на худых гостей, пробормотал то ли благословение, то ли проклятье, вытер руки о фартук и пошел искать им съестного.

Митька предвкушал скорую трапезу и нетерпеливо смотрел то на тесто, то на Иверко.

— Как думаешь, нам дадут мяса или снова кашей накормят?

Предвкушение еды заставило отодвинуть на задний план размышления о бытии и он задорно улыбнулся другу.

Мощные белые руки поставили перед ребятами миску с холодным мясом и половину каравая. Потом появились объемные кружки с парящим над ними ягодным запахом.

— Мальцы-то какие, — пробасил Туча, — особливо этот.

Он ткнул пальцем в Иверко.

— Дитёв теперь берут, прости Всеведущий, — он вздохнул, махнул рукой и вернулся к своему занятию.

Не успев было обрадоваться, мальчишка взглянул на друга с удивлением. Негромко проговорил свои наблюдения:

— Это ж, получается, мы с тобой одни мальцы, остальные старше. Будем как взрослые тут.

Схватил кусок мяса и хлеб, зажевал.

— Да, Белый что-то такое поминал, что вроде рано еще, только давно никого не было.

Иверко понемногу осмотрелся, подмечая детали обстановки. Он опасался доставать Анчутко, поэтому немного хлеба украдкой убрал в свой замызганный в дороге узелок.

— Мальцы, верно, — согласился их провожатый. — Никогда такого не было. Ну да соборным решать, не нам. А вы чего, ребятушки, ешьте хорошенько. Дальше трехднёвный пост вам назначат, если брат Остромысл и правда вас в послушничество привел. Меня дядько Илец кличут.

Только тут мальчики разглядели его толком. Лет ему, пожалуй, было около шестидесяти. Крепкий еще, он прихрамывал на левую ногу, а шрамы на лице говорили о том, что жизнь его была не спокойной.

— Я — Митька, — представился мальчик, оторвавшись от мяса. — Это Иверко.

Недолго изучающе поглядел на представившегося.

— Это мы три дня есть не будем? — состроил расстроенное лицо.

— Зависит от того, когда смотреть на вас будут. Да утром приду за вами, все покажу, что следует. Я пока к вам приставлен до поры, чтобы не озорничали, значит.

Он присмотрелся к Иверко.

— Чего у тебя там?

Иверко рефлекторно прикрыл живот.

— Показывай, показывай, — строго сказал дядько.

— Выгоняйте сразу! А Анчутко в обиду не дам! — глаза мальчишки сверкнули зло.

Но Илец только засмеялся и издал какой-то странный звук, протянув руку.

Мохнатый лесовик вылез из-под рубахи и будто подневольно прыгнул на руку к мужчине.

— Вона что тут, — подивился тот и почесал мелкую чудь между ушей. — Вот это не знаю, можно оставить ли нет.

Митька подскочил.

— Можно, не то сами сбежим!

Он строго, насколько так можно говорить о мальчишке с ноготок, смотрел на дядьку. В глубине души он уже удивился сам себе, но был не намерен отступать.

Илец удивленно взглянул на Митьку и захохотал, хлопнув по колену.

— Гляди-ка, Туча, старому Ильцу угрожают!

Иверко дергал Митьку за рукав.

— Это...

Он договорить не успел, а Илец уже издал тот же самый звук и Митька прыгнул перед ним, не в силах управлять руками и ногами.

— Попляши, удалец, — сказал дядько и начал тихо напевать.

Руки Митьки уперлись в бока и он присел, вскочил, ноги сами выкаблучивали в такт песне.

"Что за чертовщина?!" — мелькнула мысль, молотом о наковальню отдавшись в затылке. Митька, было, списал всё на прошлый опыт с кикиморой и попробовал противиться, но...

— Это Кот-баюн, — с каким-то придыханием сказал Иверко, пока остальные обитатели кухни смеялись.

— Отпусти парня, — отсмеявшись сказал кухарь.

— Э нет, сейчас еще вот такое коленце, — пропел Илец, и Митька охлопал себя, расставил руки и повис в поклоне. Только после этого его отпустило.

Митька стоял красный как свёкла, глубоко дыша, скорее от обиды, нежели от усталости. Понимая, что ещё что-либо говорить будет лишним, он вернулся обратно, уткнувшись в тарелку.

— Ну, не серчай, — примирительно сказал Илец. — Наперед думай, кому да как отвечаешь. Тут народец непростой, Чёрные волхвы как-никак. Ничего, обучишься, не будешь петрушкой плясать.

Губы Иверко шевелились, он лишь мельком взглянул на Митьку. Глаза же его были обращены на нового кумира.

Дядько вывел парнишек в коридор и они пошли по узкой лестнице выше, потом еще, снова коридор и дальше небольшая келья с узким высоким окном.

— Спать ложитесь, пострелёныши. Утро ночи мудрее.

Он указал на узкие топчаны у стен.

Светильник Илец унес с собой и мальчики оказались в почти полной темноте.

Митька уселся на топчан продолжая всё ещё дуться. То ли на себя, то ли на дядьку, то ли на всех сразу. Не хотелось признаваться, но с Остромыслом в последние дни было спокойнее. Здесь же не знаешь чего и ждать.

— Вот это даёт! — все еще зачарованно бормотал Иверко, когда дверь закрылась. Потом он очнулся и посмотрел на Митьку.

— Ну и как оно? — он изобразил безвольно болтающиеся руки и голову.

— Мерзко, друг, — недовольно, на одном выдохе, сообщил паренëк. — Всё засмеяли. А ведь я никогда так не плясал прежде, хоть и не по своей воле.

Он насупился, подобрав колени.

— От оплеухи не так обидно было бы.

— Эх, я б когда так же смог, — мечтательно протянул Иверко, — это ж великая сила... Никакие волколаки не страшны! Интересно, а сколь сразу подчинить может?

Митька выдохнул с шумом. После обернулся и улыбнулся силуэту Иверко.

— Сможешь, тебя научат и всё получится.

— Не знаю... — Иверко посмотрел в темноту за окном, гда едва угадывались верхушки деревьев. — Дед наверное знал, что я не вернусь... Хоть весточку бы ему послать. А город как далеко, видал? Как тут о побеге думать...

— Завтра попросим старших, думаю они чего придумают. Не думай о побеге, прорвёмся.

В голосе едва слышно скользнула неуверенность.

Глава 2. Долгий день

Сон в этом странном и отчасти пугающем месте был неспокоен. И пришедший рано утром дядько Илец еле растолкал мальчиков.

Теперь, в сером свете они смогли толком разглядеть келью, серые стены и скудную обстановку. Несмотря на кажущуюся бедность все напротив было крепкое, основательное. И топчаны, и соломенные тюфяки, и небольшой крепкий стол, и табуреты возле него, и, о чудо из чудес!, окна были забраны волнистым грубым, но стеклом.

— С порядком у нас, мальцы, строго. Подъем у послушников ранний. Я, как ваш воспитатель, буду следить. Вы, конечно, еще пока не приняты в послушание, но порядок, он порядок и есть.

Митька, недовольно щурясь, протер глаза, но покивал воспитателю и встал. Пригладив растрёпанные волосы, сонно посмотрел на побудчика, потом на такого же заспанного и взъерошенного Иверко. Потом взгляд рассеянно заскользил, пытаясь сосредоточиться на обстановке в сером свете утра.

За окном виднелись просторный двор, стена, за которой шумел бор, и длинные рассветные облака над кронами сосен. Келья находилась на втором уровне, но казалось, что гораздо выше за счет высоты потолка.

— Ну потом посмотрите, — поторопил их Илец, мельком глянув на затаившегося Анчутко. — Лесовика тут оставьте.

Он вел их недалеко по узкому темноватому коридору, по обе стороны тянулись двери, в конце коридора был виден свет.

— Умывальня, — он втолкнул мальчиков в мрачную длинную комнату с каменным "корытом" у стены. Бадья с водой стояла рядом, над ней висели ковши, а на противоположной стене — чистые рушники.

— Ну вот что, братцы. У нас челяди нету, не бояре. Есть послушники и младшие братья, на них вся работа. Коли возьмут вас, и вы тут убирать будете.

Вода была не просто холодной, а ледяной, поэтому ребята, наскоро умыв лица, поспешили вытереться.

Илец обрадовал их, что пост откладывается на денёк, сам при этом нахмурился.

— Но вы больно-то не радуйтесь. Велено вас к работе приставить, дабы праздное любопытство, — он взглянул на Иверко и тот отвел глаза, — не баламутило голову. Сегодня отдам вас брату Туче в помощники, подмести, щепок наколоть, плошки перемыть и проча.

Он не стал говорить, что это веление не менее хмурого Остромысла. А тот в свою очередь не стал распространяться, что настоятель колебался.

...

— Куда их теперь? — настаивал Остромысл. — Они уже парочка. Дел натворить могут. В город, под присмотр его родни? Старший мальчик уже очарован, следить за ним надо. Да и в любом случае пришлый.

Настоятель Черных волхвов хмурился.

— Они слишком молоды.

— Никто из одаренных не проходил Предел прежде в таком возрасте. А этот даже не в положенном месте контур разомкнул.

— Посмотрим. Посмотрим. Говоришь, Белые тоже их разыскивали? Опять в Институте левая пятка не знает, что делает правая.

...

— Сейчас братии мало в Обители, — сказал Илец, провожая мальчиков к кухне. — Тихо у нас. Подъем до зари. У послушников общие занятия по этой, как она... физ-культ-подготовка. О! Сиречь бегают, прыгают, и всяко их учат. Потом завтрак, потом науки, далее работа. Хозяйство у нас большое.

— Дядь Илец, а на улицу можно? — пискнул Иверко.

Посмотрев на него, мужина улыбнулся.

— Ну пойдем, покажу, что-то я призабыл.

Митька, помня о вчерашнем танце, помалкивал и глазел на окружение, изредка уделяя внимание приставленному дядьке. "Не спрашивают, значит и не нужно, — думал мальчишка, следуя за провожатым. — Призабыл? Неужто они что-то забыть могут? Или для нас урок готовят?" Мальчишке всё меньше нравилась обстановка.

Та дверь, через которую они вышли, явно не была главной. Там не было даже никакого крыльца, совсем рядом тянулся длинный приземистый амбар с примыкающим к нему навесом.

— Вот сюда за дровами, печи у нас большие.

Митька оглянулся.

Ему никогда прежде не приходилось видеть такого странного строения. Оно и было похоже на местные дома и палаты, и не было. Мрачная каменная громада с узкими как бойницы окнами напоминала молот, одним концом врытый в землю.

Они вышли из длинной жилой "рукояти".

Где-то недалеко ржали лошади, и мальчишки догадались, что там конюшня.

Вопросительно взглянул на Иверко, после на дядьку. Непривычные постройки пробуждали желание изведать все закоулки и потайные места окрестности.

— А как кони сюда попадают?

Он махнул в сторону конюшни.

— По дороге, через ворота, — немного удивился Илец, потом понял. — А то как вчера, дык это рано вам знать. Ворота с другой стороны.

Пока Иверко бегал по своим делам, Митька оглядел крепкие практически крепостные стены. Вышло внезапное солнце, заиграло на серых камнях, на дворе показались двое братьев, ведущих лошадей, и вдруг мрачная Обитель показалась не такой уж мрачной. Строение и строение, вроде монастыря. Только как крепость.

— Рано, так рано. Понятно. Чай не младенцы.

Митька внезапно улыбнулся дядьке Ильцу и снова жадно разглядывал местность.

Иверко не столько нужно было выйти самому, сколько выпустить Анчутко.

— Смотри, не попадись никому на глаза.

Он тихонечко выпустил лесовика и тот меховым комком метнулся к поленнице, а там быстрой тенью к стене. Цепкие пальчики находили выемки в кладке и скоро он был на вершине. Проверещав, лесовик скрылся с другой стороны.

Иверко, улыбаясь и отряхиваясь, бежал к ждущим.

Дядько повел их к другой двери, ведущей прямо в нутро кухни.

— Поберегись, тут лестница.

Он поймал Иверко как раз когда тот уже намеревался ухнуть вниз по ступеням.

Мальчиков покормили, но было заметно, что тут уже потрапезничала толпа народу.

— А, помощники! — загудел Туча. — Вот метлы, вот мочала. Столы отдраить, полы вымести.

Опосля трапезы шевелиться Митьке стало лень. Но, раз уж здесь приютили, то и отрабатывать надо. Догадываясь, что полы дважды подметать не захочется, он взял мочало и принялся за уборку.

Иверко вздыхал, но тер доски стола. Не сказать, что они были такими уж грязными.

— Давай скамьи на стол поставим, — предложил он Митьке.

Вдвоем работать было все ж веселее.

Зашуршали метлы, а в трапезной появились те два брата, что вели коней во дворе. Туча поприветствовал их, спросил о чем-то, все засмеялись и двое сели за другой стол, мельком взглянув на мальчиков.

— К вечеру, — зашептал Иверко, — мы будем знать лазейки в стене.

Митька удивлённо посмотрел на друга и так же, шёпотом, спросил:

— Ты бежать удумал?

Метла в нерешительности замерла почти вертикально.

Иверко деловито махал своей с суровым лицом, что выглядело комично при его росте.

— Пока нет, но разведать не мешает, — ответил он и мрачно взглянул на братьев. Те весело переглянулись и пересели.

В кадушке плескался раствор мыльнянки, в другой чистая вода.

Гора глиняных и деревянных плошек на столе росла. Иверко уныло смотрел на нее. Он уже устал, а посуды было еще много.

— Это он сказал, что братьев мало, — проворчал мальчик, остервенело перетирая ложки.

— Да брось ты, могло быть и хуже.

Митька ухмыльнулся, расслабившись за такой работой, но не мешкая. Понизив тон, добавил: — Нас могли ещё на конюшни на день отправить.

— Лиха беда начало, — пробормотал Иверко и запустил по мыльной воде в плавание деревянную ложку, потом вторую.

— Смотри, Митька, челны, — он подул на одну из ложек, заставляя их сталкиваться.

— Не, вот челны.

Митька же запустил плошку, хихикая. Та столкнулась с одной ложкой, покачиваясь.

— Поплывём на них в дальние дали?

Весёлые глазки уставились на Иверко.

Вскоре вместо мытья посуды в кадушках кипели водные сражения, сопровождаемые возгласами радости или разочарования в зависимости от того, переворачивалась плошка или топила вражеское судно.

— Вы чего тут устроили? — грозный голос кухаря вернул мальчиков из игры к суровой реальности. На полу разливались моря, и сами кормчие были мокрые.

Митька чуть не вскочил, вытянувшись по струнке, опасливо повернувшись на голос.

— Мы...

Мурашки забегали по спине, а волосы будто зашевелились.

— Мы заигрались, — он опустил глаза, чувствуя скорую затрещину.

Туча щедрой рукой, отрезавшей большие ломти хлебов или шматы сала, так же щедро наградил отроков подзатыльниками. Покачал головой.

— Помощнички, Всеведущий их благослови... Ну, два раза полы помыть не мешает.

Иверко, ткнувшийся в кадушку, запунцовел и надулся. Дальше они уже молча домыли оставшееся и вытерли скользкие лужи.

Наградив каждого пирожком и краснобоким яблоком, кухарь выставил их во двор, строго наказав никуда не деваться, мол, скоро кликнет.

Мальчики ветром вылетели из кухни во двор и сразу почувствовали как внутри было жарко.

Митька с удовольствием вдохнул казавшийся прохладным воздух. За подзатыльник обидно не было — заслужил.

— Ну и строгие они тут, а? И с нами как со взрослыми прям, — он глянул на приятеля.

— Не, у деда моего так и вообще б не забаловали, — Иверко вздохнул, вспомнив лес и родную избушку.

Митька похлопал его по плечу, понимая внезапно набежавшую тоску.

День выдался холодным и солнечным. Широченный задний двор, пустой и ровный, залитый осенним солнцем, каменное строение, всё дышало спокойствием и каким-то замершим временем.

Мальчики из любопытства пошли вдоль высокой стены в поисках калитки, через которую их привели ночью. Иверко прислушался, но Анчутко еще не было. Несмотря на площадь мальчишку, лесного жителя, стены смущали. Безусловно было и любопытно до жути, и страшновато.

— Да вроде не злые они. Даже Остромысл.

— Не злые. Мне Остромысл показался... — Митька поднял глаза, подбирая слово. — Заботливым? Хм…

От неожиданно выскочившего слова он и сам удивился. Почему ж ему так неуютно? Нет, люди не злые. Во многом получше приказчиков у родовитых. Может само место такое? Они привыкнут. Привыкнут… И Митька вновь удивился, что уже готов тут остаться несмотря на опаску.

Калитка, как и следовало ожидать, была заперта на тяжелый засов. Иверко вздохнул.

— Я б сейчас и не побежал никуда, но одним глазком бы наружу глянуть. А это тут чего? Никак огород?

Он пихнул Митьку в бок и показал на трех человек, копающихся в земле.

— Я-то думал они воины… Колдуны.

— Да, похоже. Пойдём ближе, посмотрим, что там растёт?

Рефлекторно пригладив место, куда попал локоть друга, задумался.

— А воин не может в огороде ковыряться? Да и Илец сказал, что все сами.

Мальчишка с интересом разглядывал людей и казалось, будто они уже знали о пристальном внимании со стороны друзей.

Иверко хихикнул.

— Ты представь Остромысла с заступом. "Репа в этом году уродилась на славу, а вот чеснок...", — довольно точно он воспроизвёл бесстрастную манеру Чёрного и сам прыснул своей шутке. — Мне этот огород!

Но воспоминание о брошенном дедушке кольнуло вновь и Иверко вздохнул.

Обеспокоенно Митька взглянул на друга, едва успев рассмеяться. Он представлял, о чем думает Иверко, но не знал, как поддержать. Положил ладонь на плечо.

— Не тужи, всё преодолеем.

Люди, работающие в огороде подняли головы и посмотрели на мальчиков. Двое молодых, лет шестнадцати-восемнадцати, и старший. Он покачал головой и парни вернулись к своему занятию.

— Слушай! Ты же видел на кухне, младших тоже двое было? И этих, которые пришли потом?

Мальчик нахмурился.

— Ну да. Думаешь, неспроста?

— Помнишь, в лесу мы подслушивали? Что вроде как нас двое и Белому Остромысл меня не отдал?

Сердце забилось быстрее и Иверко не смог сказать, что желал бы сильнее всего.

Да и мог бы десятилетний мальчишка толком объяснить страх потери единственного обретенного друга и почти сверстника?

— Мить, ты это... Мить, я без тебя никуда не побегу.

Он даже замотал головой.

— Дмитро! Иверко! — кликал их один из кухонных.

— А, леший, опять работа...

Не успел Митька и рта раскрыть. И не ясно самому ему, от удивления или сказать чего хотел. Он лишь дёрнулся от оклика бросив быстрый взгляд в сторону зовущего. Выдохнул и негромко произнёс:

— И я ж никуда без тебя, друг, — внезапно подмигнув и улыбнувшись, он протянул руку. — Друзья! И не кручинься, всё сдюжим вместе. Пойдём скорее, а то ещё оплеух схлопочем!

Ребята побежали к навесу, где каждого нагрузили колотыми полешками и отправили в кухню.

Близилось время вечерней трапезы и им было очень любопытно взглянуть на волхвов в большом количестве.

— По двое-то по двое, а Остромысл один был. Надо дядьку Ильца поспрошать, авось за такое не прибьют.

Мальчишек посадили в углу перемывать и чистить яблоки для зимних заготовок.

— Да смотрите, чтобы не порченные, не червивые, — строго наказал Туча. — Переберете и свободны на сегодня.

Митька и Иверко, радуясь легкой работе, тихо болтали о своей прежней жизни и законно присваивали яблоки с червоточинами, когда начали приходить братья.

Некоторые парами, другие по одному. Иные пары оба молодые, другие как Белый и его ученик. Илец пришёл один.

В трапезной стало шумно, застучали сапоги, ложки, посуда...

Через внутреннюю дверь появилось несколько человек, сели они обособленно, и когда сняли капюшоны, Митька увидел Остромысла.

Негромко он поинтересовался:

— Слушай, а...

Помолчал с секунду, догадываясь о нецелесообразности вопроса.

— А может быть, что Остромысл не просто так нас выбрал? Представь, сколько тут людей, а он привёл нас.

Из яблока в руках Митьки выполз белёсый червь, издевательски извиваясь. За то был вынут и утоплен в бадейке.

Будто услышав, Остромысл поискал источник упоминания его имени.

— Когда он так делает, у меня прям мурашки по спине. Мож это дар его такой, слышать? Как зверь...

"Зверь" наконец заметил мальчиков и чуть кивнул им, продолжая беседовать с одним из братьев, неприметным круглоголовым человеком. Однако остальные братья обращались к круглоголовому весьма почтительно.

Он тоже взглянул в угол, где сидели мальчики и Иверко захотелось стать невидимкой. Человек спросилл Остромысла, указав на мальчиков, и тот кивнул.

— Про нас говорят...

— Про нас, — как-то задумчиво согласился Митька. — Интересно, что.

И отвернулся, снова уставившись на яблоки, коих осталось не так уж много.

Иверко улизнул на улицу, оставив Митьку одного домывать яблоки. А вернулся с хитрым лицом, что впрочем объяснялось — Анчутко вернулся.

Тем временем трапезная опустела и усталый Туча вручил мальчикам мочала и ведра.

— Ну, помощнички, помоете тут все, покормлю и катитесь.

Он одобрительно посмотрел на бочонок с яблоками и крякнул.

А после еды за мальчиками пришел Илец. Сурово осмотрел их, одернул рубашонки, попытался пригладить волосы, придирчиво разглядел лица на свету. И велел следовать за ним.

Мальчики переглянулись и пошли вслед за дядькой. Конечно, детское любопытство так и подмывало спросить, куда они идут, но Митька ограничился молчанием.

Коридор вел их явно не на жилой уровень, а судя по тому, что они видели снаружи, их вели в квадратное навершие "молотка".

Возле лестницы Илец остановился и еще раз взглянул на них.

— Сейчас вы пойдете к настоятелю, Василь Дмитричу. Вести себя тихо, достойно, говорить, когда спросят. Понятно?

Мальчики закивали, а Иверко уже по привычке нашел руку Митьки и сжал ее.

Наверху остановились еще раз и какой-то молодой с ловким и подвижным лицом просил подождать, сам же нырнул за тяжелую дверь.

— Дядь Илец, — пропищал Иверко, — чего с нами будет-то?

— А вот настоятель посмотрит и решит.

Глава 3. "Готовь их..."

Митька разглядывал странный геометрический узор на двери и массивные ручки в виде звериных голов, когда ловкий отворил дверь и пропустил их внутрь.

На самом деле комната за внушительными дверями оказалась не так велика. В простенках между окнами и на противоположной стене горели масляные светильники.

— Смотри-ка, не чадят, — шепнул Иверко и осекся.

За большим столом сидел тот самый невзрачный круглоголовый, за ним в тени стояла высокая тень, а у окна Остромысл. Иверко быстро поклонился и пихнул Митьку.

— Подойдите ближе, отроки, — негромко сказал настоятель, но его тон не подразумевал ослушания.

Мальчики невольно шагнули на самое освещенное место.

Воцарилась тишина. Настоятель просто вперился глазами сначала в одного, потом во второго.

— Подойди Остромысл.

Тот шагнул к столу и вместе с круглоголовым они склонились над чем-то, чего не было видно ребятам. Словно бы смотрели в ящик стола, потому как сама столешница была практически пуста.

Иверко все подмывало что-то сказать, но он лишь тихонько щипал приятеля, кося на стены, увешанные странными картинами.

Митька кивнул и последовал примеру Иверко. Пока их не спрашивали, он жадно рассматривал необычное украшение комнаты, косясь на друга с каждым щипком со всё большим вопросом в глазах "Ты чего? ".

Пока ребята исподволь разглядывали карты на стенах, настоятель и Остромысл некоторое время смотрели на них.

— Старший мальчик подождет за дверью, — сказал настоятель. А Остромысл подошел к Митьке и вывел его из кабинета.

Иверко с отчаянием оглянулся, но остался стоять.

Остромысл вручил Митьку дядьке и снова закрыл дверь.

Оказавшись за дверью, мальчик пытливо посмотрел на дядьку. Негромко он поинтересовался, что там происходит, но получив многословное молчание в ответ, отвернулся и уставился в дверь, будто та вот-вот станет прозрачной.

Время тянулось как густая сосновая смола. Горели светильники, скрипели карандаши ловкого, сидевшего тут же за столом в незаметной нише.

Илец смотрел, как мается Митька, и наконец сказал:

— Не съедят его там, не мельтеши.

Иверко наконец выставили наружу, он был сосредоточен и бледен более обычного. Но спросить его не удалось, потому что Остромысл поманил Митьку.

И вот парень остался один на один с тремя волхвами, стоя в том же круге света. Тревога и чувство, что его изучают как любопытную зверушку, сжали легкие, и он боялся вдохнуть поглубже.

Остромысл похлопал его по плечу, но не улыбнулся, а одел Митьке на голову странный обруч и велел не двигаться, дышать спокойно. Дышать спокойно… Куда уж тут, если сердце ни с того ни с сего решило устроить скачки? Мальчик сжал и разжал кулаки, веля себе угомониться.

Остромысл отошел к настоятелю и они опять начали пялится в стол, показывая друг другу на что-то пальцами. До Митьки доносилось неразборчивое бормотание.

— Мозговая активность высокая, чуть выше предельных значений.

— Это может быть связано с возрастом.

— Да, но вот эти зоны...

— А, сверхчувствительность. Отсутствие иммунитета... Чистый... Хм, угробим юнца.

— Не угробим, Василь Дмитрич, смотрите, вот здесь...

Митьке не задавали никаких вопросов и это было тревожно. Он стоял будто лишний в этом кабинете, не зная куда девать руки и глаза. Не решаясь смотреть на волхвов, он вперил взгляд в стену. И одна из карт на стене будто подалась вперед, стала рельефнее, совсем как тогда, когда Остромысл показывал ему "чудеса" в приземистой баньке. Уши заложило, горница–кабинет поплыла, и Митька зачарованно потянулся туда, в сплетение разноцветных линий.

— Тшш... резвый какой, разогнался, — очень далеко усмехнулся настоятель. — Тут же минимальная стимуляция, а он уж ныряет.

Он подошел к Митьке, и оказалось, что росту в нем не намного больше. Посмотрел в глаза пареньку и снял обруч.

— Ничего, ничего... Хороший разведчик будет. Коли научится.

Остромысл кивнул.

Выйдя из кабинета, Остромысл сказал Ильцу:

— Готовь их.

Сердце мальчишки ещё бешенно колотилось, когда Илец забрал из с собой. К чему готовиться, мальчик представления не имел, но и этого хватало для непонятно откуда взявшегося страха. Утонув в задумчивости, Митька скользнул пустым взглядом по другу, будто не заметив.

Илец отвел мальчиков в келью.

— Вот так, братцы, — он нахмурился. — Вы не первые, не последние, дай Всеведущий, кого я к испытанию готовил. Ничего мне не поручали, поэтому скидки на возраст не будет, коли не предупредят. В следующие три дня возненавидите вы старого Ильца, да то положено, чтобы к испытанию вы подошли на пределе сил, а то и за ним. Можно сказать, доползли. Тогда умения ваши ярче раскрываться должны, ничего их сдерживать не будет. Не я так положил, устав Чёрных волхвов так гласит. И у Белых отличия нет. Спите. Тяжеленько вам придется.

С этим он вышел и снова унес фонарь, а светильник на стене не запалил. Однако ветренный день перешел в ветренный и ясный вечер. И высокие звезды заглядывали в узкое окно.

Иверко завозился с лаптями, Анчутко выбрался наружу и устроился рядышком как заправский кот.

— Иверко, а Иверко, — Митька негромко, будто в стенку окликнул друга. — Тебе чего там сказали?

— Да то и сказали, — неохотно откликнулся мальчик. — Все это хорошо, говорят, но для Черного мало. А чего мало, я не понял. Фаза, говорят, акы-ти-в-нысти запаздывает. Может, говорят, вырастет, а может нет. И все про меж собой, а не мне.

Он досадливо размотал онучи и бросил их в сторону. Казалось, что он вот-вот расплачется.

— Не очень-то и надо, Чёрным быть! — крикнул он. — Я не просил!

Внутри Иверко было страшно, хотя он не мог бы объяснить от чего. Ведь он и правда не собирался становиться волхвом, пока Остромысл, да и Зорич, не дали ему надежду. В мечтах он уже видел себя высоким и сильным, на высоком же вороном коне, приезжающим к деду и сражающим одним взглядом кодлу волколаков. Особенно того, который приволок его в постоялом дворе в Черногорске.

— Вот же... — Митька пересел на топчан, где был Иверко и положил тому руку на плечо. — Надо справиться, иначе разделят нас.

Он на минуту замолчал, не убирая руки, было лишь слышно надсадное дыхание.

— Про меня сказали, что выйдет раз... Как там? Вед? В общем, что-то выйдет из меня. Ещё спорили, загубят или нет. Боюсь, уже решили нас разделить, но, может, если стараться, то…

Мальчик не ждал ответа. Как стараться? Он и сам не понимал, что происходит, а уж как помочь Иверко? Мысли путались, но он не хотел, чтобы младший приятель видел его растерянность.

Иверко с непонятным отчаянием посмотрел на Митьку и резко вытер пробившуюся слезу, поджал губы.

— Да чё, Мить... Я понимаю, я маленький... Только на кухне работать... Я, я думал, что... мы с тобой, а я...

Иверко плакал, уткнувшись в пахнущий травой и летом тюфяк. Все напряжение последних дней и усталость выходили через эти слёзы. А Митька сидел, опустив голову, похлопывая по плечу.

"Надо будет что-то делать... "

Анчутко сидел у изголовья хозяина и тихо гладил его лапкой.

Выплакавши непонятную прежде всего ему самому обиду, Иверко заснул, оставив Митьку одного переживать странные события, рухнувшие на них как сугроб с крыши. А тот так и уснул, сидя рядом, не сходя с места, неспокойным, прерывистым сном без сновидений.

…

Утро началось как вчера, умывание ледяной водой не столько взбодрило, сколько заморозило.

— Лесовика с собой бери, пущай побегает, — разрешил Илец и повел их на улицу.

Зябкое серое утро и туман, прокравшийся даже за высокие стены обители, придавали мрачности.

Но в этот раз мальчики были не одни в пустом дворе. По крайней мере еще восемь человек шестнадцати-восемнадцати лет стояли там. Они переговаривались и смеялись, изредко поглядывали в сторону мальчишек. Вскоре из здания вышел один из старших братьев, что-то коротко сказал дядьке и увел веселую ватагу.

— Пошли и мы, братцы.

И они пошли в сторону давешнего огорода, миновали его, чтобы в зарослях кустарника найти еще одну скрытую от глаз дверцу. Однако утоптанная тропа говорила, что пользуются ею часто.

Они вышли за стену в хвойный лес. Анчутко радостно запрыгал по подстилке.

Шли недалеко, когда Илец остановился возле большого пня.

— Сымай одёжу, — сказал он. — Порты оставьте. Сюда складывайте, — указал он на пень.

Митька не понял зачем, однако спорить не стал. Вскоре он зябко потирал плечо, чувствуя себя абсолютно беззащитным.

Илец велел несколько раз с усилием помахать руками, поприседать и попрыгать, чтобы согреться.

Он с сомнением оглядел тощие торсы.

— Ну ничего, парни деревенские, не боярышни, справитесь. Объясняю. Сейчас бегом по тропе до кривой ели, поймете там, и обратно. Не останавливайтесь, а то задрогнете. С тропы никуда. Ежели чудить надумаете, поймаю, запляшу до смерти. Понятно?

Иверко, хоть и покрылся мурашками от холода, но чувствовал себя гораздо уверенней, когда речь шла о лесе.

Митька тоже кивнул. В отличие от друга сейчас он себя чувствовал не просто беззащитным, но и ни к чему не готовым. Впрочем, побегать он и раньше любил, а сейчас разница будет в том, что его никто догонять не станет. Ну или наоборот - он догонять никого не будет.

Митька нетерпеливо оттаптывался на месте, ощущая как холод покрывает его, будто следующим слоем, гусиной кожей.

Они побежали и временами Митька даже обгонял маленького, но юркого как ящерица, Иверко.

Кто бы сомневался, что это превратится в состязание?

Сосны неслись мимо, высокие, красноватые стволы и темная крона, редкие ели, в основном вдоль тропы, стояли как волшебные стражи. Туман уже развеялся, лес был тих и пахуч, и если бы не ждущий их где-то позади дядько Илец, складывалось бы ощущение полного одиночества.

Митька уже некоторое время бежал впереди, стараясь не потерять скорости, но неподготовленные легкие просили остановиться и подышать. Однако Иверко с воплем шлепнул Митьку по голой спине и промчался мимо, пыхтя как горшок с кашей.

Искомая ель склонилась верхушкой к тропе и Иверко резко затормозил, Митька врезался в него и оба влетели в колючие лапы.

— И кто кого догнал?

Митька рассмеялся, тяжело дыша, вытаскивая иголки из волос. Поднялся сам, чувствуя как горят ноги, отвыкшие за последнее время от бега и помог подняться Иверко, вытянув его за руку.

— Не ушибся? Теперь обратно.

— Сейчас, брат, погоди, — Иверко уперся ладонями в колени и шумно дышал как собака. — Сейчас побежим... Вот дядька, а! Сам-то, небось, на пеньке сидит... Отдыха...

— ...ет! — Иверко рванул с места, оставляя Митьку далеко позади.

— Ах ты ж, хитрый! — бросился вслед Митька. — Догоню!

Едва не поскользнувшись на ветках с иголками, он припустил следом настигая товарища.

К наставнику Митька прибежал первым. Тот одобрительно крякнул.

— Справился, длинноногий! А теперь еще два раза туда же и обратно.

Совершенно очевидно было, что он не шутил.

На третьем круге им стало уже не до смеху, да и в скорости сильно сдали.

— Уморить хочет, изверг, — мрачно выдохнул Иверко.

Мальчишки из последних сил бежали к пню и видели, что Илец там уже не один, а вся ватага послушников, таких же полуголых парней, разминается. Кто-то даже ходит на руках. Все как один, подтянутые и ловкие.

Но это они разглядели только потом, а сначала был резкий холод от выплеснутых на голову ведер с водой.

И тут же подскочил Илец, грубой холстиной успевая растирать обоих мальчишек.

— Ничего, ничего, — приговаривал он. — Сделаем из вас бойцов.

Тем временем прозвучала команда и послушники рванули в лес.

Иверко проводил их завидущими глазами, быстро одеваясь.

Митька ещё подрагивал, хотя холод не так чувствовался. Подойдя к другу тихо спросил:

— Видал как на руках ходят? Интересно, нас тоже этому научат?..

Иверко кивнул и внезапно насторожился, заставляя Митьку сделать то же самое.

— Слышишь?

Кровь стучала в ушах, мальчик постарался дышать через раз, но так и не услышал ничего подозрительного. Тогда он тихо поинтересовался, что же слышит его друг, и вновь насторожился.

— Их же там много, а ничего не слышно! Дядь Илец?

Тот кивнул.

— И не должно быть слышно. Бесшумно передвигаться — полезный навык.

— А... О... — тут Иверко понял, почему в обители так тихо в коридорах. Даже если братья и проходили мимо кельи, то без разговоров их не было слышно.

Такой навык лесного мальчика совершенно впечатлил. Решимость загорелась в темных глазах.

— Я пробьюсь, Мить, — сказал он. — Чтоб волколак меня задрал. Пробьюсь.

— Конечно, ты со всем справишься.

— А ну, поднажми, — скомандовал дядько, который хромой, передвигался быстрее уставших мальчиков. Он оглядел их и покачал головой. — День токмо разгорается.

— И есть охота, — пробурчал Иверко.

С другом согласился живот Митьки, предательски заурчав, едва сам мальчик хотел сказать, что пока не голоден. Румянец сменился багряцем.

— А ты?

...

В кухне было тепло и пахло так, что у ребят потекли слюнки, но перед каждым поставили только по здоровенной кружке травяного отвара, смягченного лишь каплей меда.

— Не пойдут нынче ко мне? — понимающе хмыкнул Туча. — О-хо-хо… Дитёв берут…

— Второй год никого не было. На безрыбье сам знаешь, — откликнулся сурово Илец.

Глава 4. Знакомства

Оставлять голодных мальчишек в кухне было опасно, поэтому Илец отрядил им иной фронт работ. Выдав каждому метлу, велел смести с огромного двора налетевшую хвою и ветки.

Потом мрачно сунул каждому в руку по маленькому сухарю.

— Не сдавайте меня, ребяты. Но учтите, за работой буду смотреть, меня не проведешь. Опосля двора у поленницы порядок наведите, щепки все подберите, в кухню отнесите.

Когда он ушел, Иверко вздохнул. Ноги гудели, двор казался огромным. Быстро схомячив сухарь, он не забыл оставить кусочек для Анчутки.

— Какие они все, — мечтательно протянул он, возвращаясь к мыслям о явлении перед дедом на высоком коне.

— Точно...

Митька практически не понял, что съел или выпил, но сделал это поразительно быстро.

— Ну и работы нам подкинули, до заката не управиться, — недовольство в голосе сквозило некой обречённостью.

— Да уж не управиться, — уныло сказал Иверко, — Илец поможет, коли не управимся.

По-хорошему, нужно было разделить участки, но расходиться не хотелось, поэтому они тихонечко начали мести от двери кухни.

— Тебе тоже эту штуку на голову одевали? — спросил Иверко. — Я, знаешь, испугался сперва. Голоса птичьи услышал, а где они там, в палате-то, птицы? И настоятель сам как филин смотрит, зырк-зырк. А потом аж перед глазами потемнело, Остромысл руку мне на плечо положил и аж вспыхнуло в голове.

— Да, надевали, но никаких птиц слышно не было. У меня картинка со стены будто обрастать стала, холмы поднялись, — мальчик мотнул головой, отгоняя всплывшее в памяти наваждение. — Думал опять будет, как те чудеса, что Остромысл показывал. Страшно и необычно.

Они вымели половину двора, когда увидели как возвращаются с тренировки послушники, а это означало, что время катится к полудню.

Один из парней увидел мальчиков и, ухмыляясь, направился к ним.

— Смотри-ка, каких желторотиков к нам занесло.

Иверко моментально ощетинился, будто даже колтуны заострились.

Парень был крепкий, нос-картошка и хитрые голубые глаза.

— Эй, Гор, не тронь ребят! — крикнул ему кто-то. Но старших братьев вокруг не было.

— Да сейчас, разве ж я трогаю... — парень отмахнулся и уставился на Митьку. — Это тебя что ли Остромысл привез?

Митька буквально физически почувствовал взгляд парня — как острые иголки.

— Ну?

Он уже догадывался, что дело моментально запахло жаренным. Память услужливо подкинула драчуна из его прошлой жизни, который постоянно ходил со своими приспешниками. И тут же, вспомнилось, как получил тумаков за то, что не отдал свой деревянный меч, который старательно вырезал батькиным ножом.

— Меня.

Мальчишка рефлекторно дернулся ближе, тем самым оказавшись между Иверко и задирой.

Остальные подошли ближе.

— Ну, Горын, совсем же сопляки, охолони, — сказали ему.

— Да сейчас, парни, сейчас… Разберемся, — пробормотал он, возвышаясь над Митькой наверное на целую голову, а то и больше. — Значит, это ты у нас будешь самый перс-пек-тив-ный?

Странное слово неприятно резануло слух.

— Понятия не имею, о чем речь.

Мальчик смотрел исподлобья, чувствуя, как разогналось сердце. Смотрел прямо на вопрошающего, не обращая внимания на остальных.

— Ну что-то же у него должно быть? — Гор повернулся к парням, ища поддержки, потом снова к Митьке. — В чем способность? Покажешь?

Мальчик опешил.

— Не… Не знаю, нечего мне показать.

Он вопросительно взглянул на Иверко, скроившего отчаянную физиономию. “Сейчас будут бить…”

— Не хочет, — преувеличенно огорченно сказал Горыня и развел длинными руками. — Не достойны мы знать... А если так?

Парень сгреб Митьку и приподнял вместе с метлой.

— Оставь его! — зазвенел Иверко.

Дальше произошло странное. В голове Митьки от голоска Иверко что-то щелкнуло и он увидел, как приближается земля двора к ухмыляющемуся лицу Горыни, то искажается и...

Когда Митька очнулся, то увидел, что обидчик ошалело стоит и ощупывает лицо, а сам мальчик стоит как стоял с метлой.

К парню подскочили товарищи, некоторые с каким-то странным уважением взглянули на Митьку, кто-то даже присвистнул, похлопали его по плечу и увели ражего Гора в сторону кухни.

— Во ты даёшь! — Иверко с восхищением смотрел на друга.

На Иверко уставились круглые глаза.

— Что сейчас было?

Иверко удивленно посмотрел на Митьку.

— Ты чего, умеешь морок наводить, а сам не знаешь?

Со слов Иверко, Гор поднял Митьку, но через несколько мгновений поставил, отшатнулся, выкинул вперед руки как будто падал, а потом начал ощупывать лицо.

— Я... — Митька всё пытался понять. — Ого. Я не знал. Не понял даже, как так получилось.

Метла чуть не выпала из рук, когда он про неё вспомнил.

...

Остромысл отошел от окна, выходящего на задний двор. Он не ошибся. Мальчик такой же как он, просто еще не вошел ни в осознание, ни тем более в силу.

Можно сказать, что он спровоцировал произошедшее. Прекрасно зная, что их могут услышать, он еще вчера разговаривал о мальчиках с одним из наставников.

Волхв усмехнулся. Возможно, что Митька сейчас нажил себе недруга, но это будет способствовать его постоянной собранности, когда он поймет, что только готовность в любой момент дать отпор его сильнейшая сторона.

...

Ребята понемногу двигались к широкому проезда между громадой обители и кустами смородины, вместо привычного плетня отделяющими огород.

Посмотрев, что в огороде никого нет, Иверко подмигнул Митьке.

— Слушай, взглянем одним глазом чего там?

Он мотнул головой в сторону переднего двора, ведь они так до сих пор и не добрались туда.

— А давай.

Митька хитро улыбнулся.

Метлы должны были выполнять роль прикрытия, мол, заработались, увлеклись, дорожку подметаем. Однако просто сунуть нос к главному крыльцу отчего-то было боязно и ребята крались вдоль стены.

Первым делом они увидели, что эта часть двора вымощена тесаными каменными плитами, у высоких ворот на часах стояли суровые люди, как положено, в черном. В остальном двор был так же пуст, как и задний. И если бы они вчера не видели людей в трапезной, можно было бы подумать, что тут почти никого и нет.

Крыльцо было широким и высоким, но они к нему не пошли, а притаились, потому как туда подвели знакомого мальчикам коня и еще одну темно-рыжую кобылу.

Иверко пихнул Митьку. Они не видели людей на крыльце, но по голосам узнали Остромысла, настоятеля Василь Дмитрича, но еще один, женский, знаком не был.

— Как бы не было поздно, — говорил настоятель.

— Мы постараемся убедить князя выслать подмогу, — твердо отвечал Остромысл.

— Не так поздно, если они соберутся сейчас, — сказала женщина. — Поставили временную заставу у прорыва, но никого не нашли, я сама проверила каждый квадрат. Разве что зверье могло проникнуть…

— Однако то, что он возник позже, вызывает определенные опасения.

Остромысл, спустившийся с крыльца, натягивал рукавицы и ухмыльнулся. Он не стал оборачиваться, но мальчики знали, что он их чувствует, а может быть и видит.

Женщину было не разглядеть под капюшоном и если бы не голос, то ее вполне можно было принять за черного брата.

Митька потянул друга обратно под прикрытие угла стены, там негромко спросил:

— Ты слышал? Как думаешь, куда они собираются?

— Слышал про князя? — прошептал Иверко, пока они спешно ретировались к месту несения службы. — В город поедут. Эх... хоть дать знать бы дядьке, что я тут.

— Дядьке твоему сообщили уже, — неожиданно голос настоятеля раздался за спинами мальчиков, Иверко аж подпрыгнул. — А вот подслушивать наказуемо. Не привыкли мы к детям-то...

Он улыбался, совершенно не зло и явно не собирался их наказывать прямо сейчас.

Митька поднял круглые глаза на настоятеля. Вспыхнувшее было волнение о предстоящей тяжёлой работе, которую точно им теперь поручат, сменилось вопросом.

— А что он ответил?

Это его взволновало больше всего и мальчик посмотрел на друга, ожидая любую реакцию.

— Скор на язык? — удивился настоятель. — Это хорошо, значит черепушка варит.

Увидеться вам можно будет, когда мы вас немножко проверим. И там как цифры покажут.

Он продолжал идти вместе с мальчиками. А навстречу уже хромал Илец.

"Цифры?" Митька шёл следом за Иверко. Некое сомнение засело глубоко внутри, но разобраться в нём мальчик пока не мог.

Илец коротко поклонился настоятелю и Иверко удивился, отметив скорее подсознательно, что разница в положении требовала поясного поклона. Он решил поделиться этим с Митькой, но потом. Сейчас его взволновала новость, что дядька о нем знает, а если что, то уж родню в обиду не даст. А тут и Митьку прицепить можно. Он, конечно, опасался, что дядька совсем его не помнит, да и вообще важный человек, чтобы лесного племянника привечать.

— От сорванцы, удрали, — проворчал Илец, хмурясь.

— Любопытство свойственно молодым и пытливым отрокам, — философски заметил настоятель. — Но и уши надрать иногда не мешает. Да не сейчас, оставь их.

— Как же оставить, когда готовить надо, батюшка Василь Дмитрич? — развел руками Илец.

— Да-да, — пробормотал настоятель, погрузившись в свои размышления, потом опомнился, — ну, готовьтесь. Не простое это дело. Но бояться не надо.

И пошел по своим делам, как заметил Иверко, вроде к калитке и лестнице к реке.

— Ну, показывай работу, — сказал Илец мальчикам.

— Да мы тут... — Мальчик повёл рукой, указывая пространство. — Вот.

Внутренне он уже был готов к пляске и насмешкам, потому заранее покраснел.

Обойдя весь двор и ткнув их носом в несколько мест, Илец в целом остался доволен.

Вместо обеда они получили тот же отвар, но без сухаря.

— Вечером и того не будет. Только вода. А теперь собирайся, дальше бегать пойдем.

И они пошли. Вернее, обреченно побрели. Вечер казался еще не скорым...

В лесу Илец немного погонял мальчиков между стволами, чтобы не запнуться о корень в подстилке, приходилось дополнительно напрячь зрение. Без падений не обошлось, но к концу тренировки Митьке показалось, что корни сами вспучиваются, показывая, где спрятались.

— Дядь Илец, — Иверко сел возле пня, прислонившись, — прибей сразу, но не смогу больше.

Уставший Митька согласно кивнул словам друга и добавил:

— Иль запляши, как обещал.

Он уселся на землю, облокотившись на руки.

— Эх, молодежь, — проворчал Илец, — успеете еще поплясать. Вы что ж думаете, я тут только к вам приставлен? Все плясали...

— И те парни? — холодея от собственной дерзости, спросил Иверко.

— А то ж, до сих пор некоторые пляшут.

У Иверко вертелся вопрос про Остромысла, но он не решился.

Митька представил, как те ловкие парни так же ловко отплясывают, и невольно заулыбался. Почему-то такой разговор его успокоил, придал уверенности. "Ну и пусть потом накажут. Зато сейчас мы справились."

Забыв стереть с лица глупую улыбку, он повернулся к Иверко.

— А ведь все были здесь как те парни, пока не выросли.

Давая ребятам отдых, Илец не спеша рассказывал:

— Все да не все, таких мальцов как вы, не бывало при мне. А я тут годов немало. И меня учили, я местный, а не пришлый. И дружко мой тоже из местных был... — он задумался, потом продолжил: — Лет с пятнадцати парнишек берут, либо попозжа. Ну, девок мало, трудно с ними. Попробуй от так по лесу погонять.

Митька всё же вернул выражение лица в норму, удивившись. Перевёл взгляд на дядьку.

— Был? Где ж он теперь?

— Был да нету, в горах сгинул, — дядько вытянул покалеченную ногу. — Мы о ту пору в горах дозором ходили, искали шайку одну, под обвал попали. Али вы думали, что Черные волхвы бессмертные? — он усмехнулся невесело, мрачно. — Камни-то я не умею в пляс пускать. Да. Потом-то, конечно, кто нам засаду устроил, поплясал, но друга я уже этим не спас.

Мальчик потемнел лицом.

— Я думал, он в другие места подался, а оно вон как...

Он замолчал, уставившись на колени.

Илец задумчиво поглядел на Митьку.

— Местные редко куда уходят. Да ты небось и не знаешь, что нам за Пределом жизни нет? Чего-то лишнего я разболтался, а ну встали и еще пару кругов, чтоб до кельи на четвереньках ползли!

Нехотя мальчик поднялся на ноги, что продолжали гудеть. "В лучшем случае на четвереньках, а так ещё по дороге ляжем". Посмеявшись сам себе в мыслях, он дождался Иверко и оба приступили к упражнению.

Глава 5. Сон и явь

Еще до сумерек, посмотрев на измученных на самом деле парнишек, Илец поволок их в баню и заставил смыть весь пот и грязь предыдущих дней. Отобрал одежду, и, завернутые в какие-то широкие дерюги, они поплелись к себе.

— Спать. Завтра будет хуже, — пообещал Илец.

Два пролета лестницы показались еще одним испытанием. Есть не хотелось.

Под ноги еще в коридоре бросилось что-то черное.

— Вот ты где, — пробормотал Иверко, не в силах удивиться когда лесовик взобрался на плечо.

В келье они просто упали на тюфяки и лежали, ощущая каждую мышцу тела.

— Иверко, — протянул мальчишка. — Завтра мы сюда сами уже не поднимемся.

Язык едва ворочался, но Митька был уверен, что его поняли. — Куда ж ещё хуже?

— Ммм... — Иверко лежал, глядя в высокий темный каменный потолок. — Ммм... Я видел лес... когда уже темно стало. Я увидел, где белка прячет шишки, где нора зайца, а где барсука, и еж готовится к спячке, а крупных зверей тут нет ... маленько, но увидел... ты знаешь, это такое... но чуть не помер там.

Мальчик пытался подобрать слова, чтобы объяснить другу, как спала с глаз какая-то пелена, как в голове стало легко и… как он испугался этой всеобъемлющей легкости.

— На морок, наверное, похоже... — помолчав, добавил он.

— Стал бы кто морок на нас наводить, — выдохнул Митька и перевернулся. — Хватило сил разглядывать всё, а я уже кроме корней ничего не помню.

— Может у них тут и лес зачарованный? — засмеялся Иверко, но не пошевелился. — Я тебе вот что скажу. Тут все какое-то... Ох странное. Ты прям совсем того мордатого не испугался? У него кулаки вон какие...

— Того, что показать что-то попросил? Испугался. Были у нас... У меня тогда, такие. Ох и драчливые...

— А я не помню почти, — вздохнул Иверко. — Братья малость дрались, но мать их быстро угоманивала. И вообще, мало что помню окромя леса и дедовой избы. Правда, он брал меня в Черногорск, да в деревни. Но мало… Посадит бывало на завалинку и строго велит никуда не ходить. Сам в дом идет. А я чего, сижу, жду. И местные глаза на меня лупят, а не подходят. Внук колдуна. Ты расскажи, как оно… С другими ребятами?

— Как?..

Митька задумался, закрыв глаза, и после короткой паузы, не открывая глаз, выдохнув продолжил.

— Мы в Хрюковке друг друга в лицо-то все знали, как водилось, были разные ватаги. И одна была с таким же говором, как у того рукастого-мордатого...

Раздался зевок, приглушённый рукой.

— Всех в деревне в страхе держали, отбирали, если что-то приглянулось. А мы меньше все, обособленно держались, не попадались на глаза к тем. Старались не попадаться. Ну бывало, что и драки не избежать. И били нас, Иверко. И мы били. Да, всякое бывало, а теперь…

Он замолчал, припоминая своё. Иверко тоже молчал, нутром ощущая, о чем сейчас думает товарищ.

— Мить, ты не знал, да? Ну что умеешь? — Иверко все-таки повернулся и подложил руку под щеку. — Ты ж говорил, что в роду никого не было? А представь, ты бы тех бугаев — ух-ух!

Он изобразил рукой это “ух-ух” и тоже зевнул.

— Ух-ух! — улыбнулся Митька. — Не-а, не знал. И как там сегодня... Тоже не понял.

Сон буквально стукнул их обухом по голове, сказывалась дневная усталость.

Скорее всего они и не успели почувствовать, когда и как уснули, не успев толком обменяться впечатлениями слишком полного дня.

...

Митьку разбудил солнечный зайчик. Он скользнул по глазам. И еще раз, и еще раз.

Он, щурясь, приоткрыл глаз, потëр, открыл чуть больше. Откуда солнце?

Поднявшись на локте, осмотрелся.

Она сидела у открытого окна и пускала солнечных зайчиков ему в глаза.

— Проснулся? — спросила Осока. Ее улыбка была насмешливой, но не злобной.

— Ты?

Получилось достаточно громко. Митька упал обратно и закрыл глаза.

— Зачем в такую рань?

— Рань? Полдень уже, соня.

Девчонка рассмеялась, убрала зеркальце и прыгнула с окна вниз.

Не было никакой стены и Обители. Был залитый солнцем лес, лучи сквозили между лапами сосен. Осока стояла около толстого ствола.

— Погуляешь со мной? — улыбнулась она.

— Опять штучки твои? — мальчик заозирался. — Как ты меня сюда выманила?

И тут будто молотом стукнуло.

— Как полдень? Меня же обыскались уже! Ну и влетит теперь...

— Здесь полдень, — сказала Осока и исчезла. Ее голос теперь звучал из-за спины. — Здесь так, как хочу я.

Она рассмеялась звонким колокольчиком и дневной свет погас, сменившись сырыми туманными сумерками.

— Так ты пойдешь со мной?

Митька продолжал оглядываться.

— Здесь? Получается, это всё ещё сон? Мой? Или...

— Может быть и твой, — Осока показала ему язык. — Я все еще сержусь, что ты выгнал меня в прошлый раз.

Где-то завыл большой зверь и Митька обнаружил, что стоит по щиколотку в воде, туман сгустился, сосен не было, а была одна густая пелена и девочка, сидящая на кочке. Она подобрала колени к подбородку и длинные волосы доставали до земли. Зеленые водянистые глаза смотрели на Митьку.

— А что было бы иначе?

"Сон, так сон. Всё равно скоро разбудят", — мысль едва коснулась, но лень стало заранее.

Мальчик уселся в воду. Осока убрала от глаз светлую прядь и вздохнула.

— Конечно! Меня мать ругала, бабка ругала! Ведь почти получилось... А теперь мне сидеть взаперти, да сети из травы плести... Но вот сплету, и снова пойду, не удержат!

— Всё получилось? Почти?

Он похоже подобрал ноги и положил на них подбородок.

— И чего получится должно было?

Девочка смешно сморщила длинный носик.

— Чего-чего... Ничего обо мне не знаешь?

Митька теперь сидел у раскидистой ивы, а Осока лежала на широкой ветке над ним и щекотала его прутиком с листьями.

— С русалками поспорила, что смогу человека в болото завести. Они краси-и-и-вые... Смеялись надо мной! Говорили, что я им не чета! Что они любого окрутить могут, а я страшненькая! Но кикиморы не этим берут, — она фыркнула. — Мы ворожить умеем... Ведь почти получилось, да? Ты же поверил? Ох, бабка травой меня исхлестала! Рано, сказала, рано! А мне не рано!

Стараясь не обращать внимания на смену обстановки, Митька отмахнулся от ветки.

— Откуда же мне было знать? — мальчик нахохлился, сложил руки на груди. — Вот затащила бы и что?

— Как что? Ох и дурной ты совсем! — Осока спрыгнула прямо перед ним. — Ты бы потонул, а меня бы старшие приняли! Думаешь, весело у всех на побегушках быть? А так бы они все-е-е посмотрели на Осоку! И русалки эти!

Девочка смешно показала фигуристых русалок, вздохнула, села поодаль в корни ивы и принялась заплетать косу.

— А теперь я попалась. Хорошо, что они не знают. И ты обещал меня не выдавать... Я же не знала, что ты меня поймаешь. Не говори никому...

Вот теперь мальчик решительно ничего не понимал.

— Я "поймаю"? Но я же тебя не держу! — он выдохнул и встал. — Впрочем, о чëм я говорю? Ты ж меня потопить хотела, а я с тобой говорю. Действительно дурной.

— Глу-у-у-пый! Я и имя свое сказала, — звонко засмеялась Осока. — Но я не против! Все жизнь моя тоска-болото, а так хоть приснюсь глупому!

Они снова стояли на болоте, на разных кочках, между ними пролетела сова, мягко проведя крылом по лицу мальчика.

— Зови, как поймёшь!

Осока неуловимо оказалась рядом, пахнуло горьковато и влажно, и толкнула его в грудь. Митька падал, раскинув руки, но не в воду, он все летел, летел вниз...

…

— Вставай, братцы, — сквозь пелену тумана прорывался голос дядьки Ильца.

— Что? Опять? — застонал Иверко, немного забывшись, где находится.

За что под усмешку Ильца проплясал до самой умывальни.

— Ничего, вот и разомнешься... А ты чего встал? Тоже хочешь? — спросил Илец у Митьки и стало понятно, что он не в духе.

Мужчина был хмур и молчалив.

Ребята сочли что лучше к нему не приставать.

Утро было не менее холодным чем вчера, и Иверко тихо и уныло сказал Митьке:

— Неужто и зимой бегают раздетые?

— Бегают, — жестко отрезал Илец.

Митька одарил Ильца быстрым взглядом. Уж больно не похож был дядько на вчерашнего добродушного увальня. И негромко сказал Иверко:

— Ничего, прорвёмся. Ты ж сильный.

Он улыбнулся другу.

— Сильный-стожильный, <...> — внезапно Иверко выругался, и посмотрел исподлобья на мучителя. Илец застыл на мгновенье, потом хмыкнул.

— А может они и правы, что мальцов надо брать в учебу. Работает ведь. Кота-баюна ты этим не остановишь, но уже хорошо. Ну, дали стрекоча.

Терзать их он не стал, два круга и пошли обратно на двор. Но мальчики рано радовались, долго расслабляться над теплым отваром не получилось.

Во дворе застучали копыта, заскрипели ободы колес, в обитель прибыли подводы с дровами.

Два послушника, уже стояли там, готовые разгружать их, при виде дюжей спины и знакомой светлой шевелюры Иверко дернул Митьку, мол смотри.

— Без баловства, — приказал Илец, глядя, впрочем, скорее на старших парней. — А то вечернюю затрапезную давно не пели.

Горыня скосил глаза на Митьку, но только молча поклонился дядьке.

Мальчик состроил недовольное лицо, одними глазами сказав другу: "Опять они".

...

Велев блюсти дисциплину, дядька Илец ухромал по своим делам. Привезшие дрова мужики не проявляли особой охоты помогать послушникам, а может им приказали этого не делать. Поэтому они лениво придерживали лошадок и переговаривались между собой.

Горыня скептически оглядел щуплых помощников. Очевидно, в его задачу входило распределить работу так, чтобы все были задействованы разумно, и на широком лице отражалась работа мысли.

— Сюда иди, — сказал он Иверко и неожиданно поднял его и посадил в телегу. — Подавать будешь Ладу, — он показал на молчаливого напарника и повернулся к Митьке. — Ты – последний, складываешь поленницу, покуда росток позволяет. Потом поменяемся.

Митька кивнул, занимая своё место в цепочке. Складывать поленницу было не впервой, но едва работа закипела, он понял, что в таком темпе едва поспевает.

Гора тяжелых чурбачков перед Митькой росла, а Иверко уже с трудом их поднимал. Никогда еще обычная подвода не казалась ему такой длинной. Перед глазами плыли круги, и он старался не обращать внимания на стрекот сорок, сидящих в ветвях сосен. Восприятие обострилось как вчера в лесу и сейчас такие подробности только мешали.

Он побледнел больше обычного, закусил губу, и упрямо продолжал таскать поленья Ладу. Тот поглядывал на мальчишку с тревогой.

— Ты чего, малёк? Никак устал?

— Ничего, — огрызнулся Иверко. — Дыхание маленько сбил.

Он поднатужился и поднял следующий тяжелый чурбачок, ощущая под корой присутствие большого жука. Жук будто щекотал его усиками но внутри головы. Иверко тряхнул нечесаной шевелюрой раз, два. Щекотка поползла по позвоночнику, жук забирался в самое основание черепа, становился больше, тесня свет и другие звуки…

— А-аа! — взмахнул руками Иверко, пошатнувшись.

Лад едва успел поймать падающего с телеги мальчишку.

Глава 6. Один

Митька, едва не опрокинув поленницу, рванул к другу.

— Что с ним?

Глаза в панике метались то на Иверко, то на Лада.

Горыня тихо выругался, глядя на Иверко.

— Чего стоишь? — крикнул он Митьке. — Дуй за дядькой Ильцом.

Не сразу сообразив, чего от него хотят, мальчишка рванул было за дядькой, но через пару метров встал как вкопанный, окликнул:

— А где он?

— Да, леший задери! Сам пойду! На кухню, воды хоть принеси, — приказал раздосадованно парень и побежал к обители огромными шагами.

Митька огорошенно посмотрел и помчался на кухню. Ворвавшись туда, тяжело дыша, он отыскал ушат.

— Да ты его утопить собрался? — спросил Лад. Он уже положил Иверко под навес, подоткнув под голову свою короткую рясу. Он намочил руку и осторожно обвел лицо мальчика.

— Голову подержи... — сосредоточенно сказал он Митьке и, зачерпнув горстью воды, попытался тихонько залить Иверко глоток в рот. Иверко всхлипнул, закашлялся, но глаз не открыл.

— Громко... — прошептал он. — Громко...

Ничего не ответил, продержав голову друга.

— Громко?

Взгляд непонимания врезался в Лада.

— Что громко?

Тот немного огляделся, посмотрел на фыркающих лошадей, на деревья.

— Всё громко. Ничего, у меня по первой тоже так было. Голова болела, потом привыкаешь.

Лад был как его имя, весь собранный, спокойный, с внимательными серыми глазами.

Через минуту над ними уже нависал Илец темнее тучи. Он легко поднял Иверко на руки и хмуро приказал продолжать, внимательно осмотрев Митьку.

Иверко унесли, а вскоре к парням присоединилась еще одна пара, впятером они справились с работой быстрее.

Митька только мельком услышал как Горыня зло говорил Ладу, что из-за сопляков ему теперь не поздоровится.

Он наградил мальчика взглядом, полным неприязни.

Словно лопатками почувствовал он взгляд, но не удостоил ответным.

"У них здесь все говорят загадками? Что всё?" Мальчишка гадал над решением сложного ребуса, не забывая про работу, не проронив ни слова, не смотря на напарников.

"Что сейчас с Иверко, интересно? Илец точно его в обиду не даст, но... "

После полудня Туча зазвал Митьку в трапезную, повздыхал шумно и поставил перед ним кроме отвара еще миску пустого, но жирного бульона.

Сам сел напротив и сложил на столе могучие руки.

— Жив, паря? Эк приятеля твоего приложило...

— И ни с чего... — Вздохнул Митька. — Жив, его дядь Илец забрал, значит всё будет хорошо...

Ложка гоняла лужицы жира по воде, мальчик потупленно наблюдал, так и не съев ничего. Взгляд поднялся.

— С ним же правда всё будет хорошо?

— Ну-ко, ешь, — сурово сказал кухарь. — Пока также не упал. Маленький он, а тут с голодухи работа. Илец перегнул палку маленько. Ну откормим, тут ведь, брат, нужно тоненько смотреть, где ты ворожишь без вреда, а где уже не надо бы.

Он потупил взгляд, съев первую ложку бульона. Не лезло в горло... Супротив, съел тут же вторую.

— Иверко со всем справится.

— Так. Ты бери и пей, а то ведь я помогу, — хмыкнул Туча, но оставил Митьку в покое.

Совершенно неожиданно про парнишку все забыли и некоторое время он бесцельно шатался по двору.

От того, что повисло затишье, Митьке всё больше становилось неспокойно, но ничего не оставалось, кроме как ждать. К поленнице тянуло меньше всего, потому он решил незаметно посмотреть, что в огороде. Вроде и близко…

—... говорил. Мальцы они, хоть и деревенские, а куда сразу такая нагрузка?

— Не преувеличивай, Илец Завидович. Мальчик и видит и слышит. А с такими, ты знаешь, бывает.

— Обухом по голове, Василь Дмитрич.

Настоятель, сидевший рядом с Иверко, кивнул.

— У детей чувствительность к стимуляции выше.

— Ты меня словами своими не пугай, — проворчал Илец. — Хоть я этих технологиев ваших не разумею, а тоже учен, еще предшественником твоим.

— Оклемается, но дурман-траву больше не давай. Сейчас поспит и достаточно. Завтра расходится. Второй как?

— Тьфу, шатается где-то. Пойду к делу приставлю. Видать покрепче будет.

...

Огород был пуст, между ровными вскопанными грядами местами лежала свежая ботва. Единственное, что еще зеленело — неубранные тугие кочаны капусты. Дальше виднелись деревья, вроде бы яблони и вишни.

Мальчишка продолжил шататься уже ближе ко входу, не найдя ничего интересного на огороде.

Внезапно в штанину вцепились острые коготки, но испугаться Митька не успел, узнав в черном комочке лесовика. Тот шустро забрался ему на плечо. Впрочем, привлеченный прелым запахом подгнивающих в подстилке яблок вскоре спустился и обнюхивал траву под деревьями. На переднем дворе было интереснее и, спрятавшись за деревьями, Митька мог видеть как несколько братьев колотят друг друга длинными палками, он заметил среди них и своего "неприятеля". Тот махал палкой достаточно ловко и многие получали от него сильные тычки.

Однако пожилой седобородый человек, очевидно наставник, пресекал явное удовольствие Горыни от собственного превосходства резким окриком.

"Во даёт... " Неприязнь неприязнью, однако сложно было не отметить мастерство парня. Мальчик решил было уже попробовать повторить, глазами выискивая подходящую палку, но такая никак не попадалась.

Палка не попадалась, Митька искал, а когда посмотрел на братьев, то увидел дядьку Ильца рядом с наставником. И как они поманили Лада.

Тот почтительно выслушал старших и поклонился. Дальше отошел в сторону от рукопашной и...

Митька где-то уже видел такое. Лад замер и медленно повел рукой впереди себя, как бы оглаживая двор, постройки, яблони. Рука скользнула мимо, но потом вернулась, глаза Лада, хоть и был он далеко смотрели прямо через яблоневый ствол на Митьку.

Мальчик застыл. Мысль раскалённым угольком вспыхнула на задворках. "Попался... "Разве я что-то плохого сделал? Да, точно. Не подслушивать, не подглядывать... Теперь точно влетит.

Таиться седи деревьев Митька больше не видел смысла и, приняв заранее виноватый вид, поплёлся туда, где о нём, как он понял, уже знали.

Лад повернулся к старшим и поклонился еще раз.

— О, сам пришел, пострел, — только и покачал головой Илец. — Дал я тебе роздыху, пора и за дело.

На самом деле он исподволь оценил состояние парнишки и немного удивился, что по Митьке и не скажешь, что он бегал, потом таскал дрова.

— Со скотиной управляться умеешь? С лошадьми?

— С лошадьми? Никогда не было. У нас только козы, да хрюшки были, ну да с ними не дюже много заботы, — мальчишка пытливо уставился на дядьку: — А с Иверко всё в порядке?

Илец потер пятерней подбородок.

— Выкарабкается. Силенок просто много потерял с голодухи-то. Маленький ещё.

— Можно мне к нему? — не отступался Митька.

— Э, нет, брат. Этого пока нельзя. Да и спит он. А вот работа не спит.

За разговором дошли они до неприметных дверей опять же на изнанке Обители. Те, хоть и были двустворчаты, а низкие, что Ильцу пришлось согнуться, да и Митьке чуть, но стало неудобно.

— Вот тут набезобразничали, — Илец широко распахнул створки, пуская внутрь свет. — И того б найти, кто покидал все, да ты пока разбери. А Иверко своего в вечеру и увидишь. О-хо-хо… Как тут разберешь, так к Туче ступай, тебе настоятель вечерних “забав” не отменял.

— Хорошо, — вздохнул Митька, оглядев бардак.

Надо признать, что работа была не сложной, просто скучной. Разобрать сваленные в кучу огородный инструмент, какие-то ветошки в углу, навести порядок на полках вдоль стены. И все это отнюдь не могло отвлечь Митьку от тревожных мыслей о маленьком приятеле.

Делать нечего, мальчишка принялся за выполнение поручения.

В кладовке было темновато, пахло землей и сыростью. Митька сперва вынес оттуда мокрые веники и мочала, разложил сушиться на ветру. Вымел сор и почистил метлы от приставших листьев, обследовал лопаты, приметив сломанные.

Очевидно, что "огородники" и те, кто убирал в обители, то ли торопились, то ли предпочитали не соваться в эту свалку, выуживая из нее нужное, а потом так же бросая использованное.

Постепенно кладовка приобретала благообразный вид. Митька и сам не мог не любоваться, как теперь ровно стоят заступы, грабли, метлы и прочее. Всему он отвел свое место. Вот сложены тряпки, вот ведра одно в другом, убрана паутина…

Хорошо. Хорошо-то хорошо, да с Иверко они б тут… Мальчик вышел собрать то, что разложил на просушку.

Мысли снова покатились волнами, принося осознание, как стал дорог за эти дни ему внук колдуна. Он и так уже много потерял, дом и родных… Злые слезы от собственной слабости покатились по щекам.

Вот если б тогда он мог так же как с Горыней! Раз, и упали враги. Два, и закатились в лужи, погаснув, запаленные головни.

Митька сполз по стене, держа в руках охапку половых мочал. Он не вытирал слёз, позволяя им капать с подбородка на рубаху. Вот если б тогда…

Остромысл подошел тихо, хоть и не подкрадывался. Сел рядом на землю у стены.

— Почему я не смог тогда? — поднял на него глаза мальчик.

Остромысл поглядел на него и, ткнувшись затылком в камень, перевел взгляд на двор.

— Я не буду тебя утешать. Ты должен был пережить потрясение. Не спрашивай, кому должен. Голова наша слишком сложная штука, чтобы ты понял мои разъяснения сейчас. Ты ничего не мог сделать тогда. Да и один вряд ли бы сдюжил.

— Я просто лежал там в бурьяне и смотрел, как горит наша изба. Мать словно запнулась у колодца и упала навзничь. Мне б бежать, помочь ей, а я…

— А ты не мог, — просто и жестко продолжил Остромысл. — Руки-ноги, даже горло сковало оцепенение? Не отвечай. Я знаю, каково это. Да и не мудрено.

— Что мне теперь делать, чёрный брат? — совсем растерянно, по-детски спросил Митька.

— Учиться. Тебя ждет еще не одно испытание. Забыть то чувство беспомощности и отчаяния ты не сможешь. И не нужно. Нужно их лишь осознать. Постепенно смиряя гнев и злость, оборачивая их в свою пользу.

Он сунул руку в карман облачения. А потом раскрыл ладонь перед Митькиным носом. Там лежал прозрачный шарик с голубиное яйцо. Весь в синих прожилках, а в самой глубине они сливались в ядро.

— Смотри, Дмитро. Ты внутри этого шарика, и вокруг тебя закручиваются вихри и лабиринты. Ты подавлен и не знаешь куда идти, ты не знаешь, что выходы есть, — Остромысл перекатил шарик по ладони, показывая, что местами синие прожилки точками заканчиваются на поверхности. — На самом деле это изнутри непонятно, а когда смотришь снаружи… Вот чему я постараюсь тебя научить. Выйти из любого лабиринта, посмотрев на событие снаружи. С другой точки зрения. Ты сможешь.

Шарик, нагретый ладонью, переместился в Митькину.

А тот, по обыкновению своему, как ни пытался понять Остромысла, снова не смог. Тот усмехнулся грустно.

— Хотя бы просто запомни. Ты можешь. Можешь видеть и слышать все вокруг, словно бы со стороны. И крутить шарик, как тебе удобно.

Митька осторожно принял маленький, но увесистый подарок. Слезы высохли.

— А… Иверко?

Волхв посмотрел на парнишку и внезапно улыбнулся.

— Вот же парочка. С ним все будет хорошо. Но у него другой дар, — он встал. — Крепись, Дмитро Захарович. То ли еще будет.

Остромысла уже не было рядом, когда Митька очнулся. В руках его до сих пор лежала охапка мочал. Пусть он мало понял загадочного волхва, но речи его как обычно странно успокоили мятущуюся душу мальчика. Да, ему б сейчас ткнуться в чье-то теплое плечо, свернуться калачиком, но где ж найти такое тепло? Он теперь сам по себе, сирота, и ничего с этим нельзя поделать, как шарик ни крути.

Быстро покончив с остатками дел, Митька закрыл кладовку и отправился в кухню к дядьке Туче.

В кухне было спокойно, и если поддержки Митька не нашел, то уж тепла тут было вдоволь. Он высыпал принесенную щепу в короб и забился в тени. Нос говорил, что к вечерней трапезе испечены пироги, но мальчик запрещал себе смотреть на стол, где под широкими полотенцами стояли яства. Желудок заурчал и Митька про себя даже взмолился, чтобы Илец забрал его поскорее.

Без маленького приятеля Митька чувствовал себя одиноко и потеряно. Как он там? А ну не допустят до этого Собора? И что там? Чего от них хотят? Никакой он не колдун, а с Горыней, так это случайно вышло. Мысли скакали кузнечиками. И все в разные стороны — не соберешь. И где-то там в их глубине серебристо, как журчащая вода, смеялась Осока. Голова как тогда, после ее дурмана, становилась тяжелой. Веник, метший было рассыпавшиеся щепки, выпал из слабой ладони.

Он дернулся не от того, что плечо, касавшееся печи жарко горело, а от руки, вырвавшей его из сумбура.

Илец неодобрительно прищурился, поцокал языком.

— Ну-ка, вертайся. Куда поплыл, дурной? Живо на улицу.

Митька очнулся, но очухался до конца лишь у знакомого пня. Никакой поблажки, понял он. А не побежишь, так запляшешь как медведь на ярмарке.

Дядько был молчалив и лишь изредка вздыхал, поглаживая короткую с проседью бороду. Он не подгонял мальчика грозным окриком в спину. Однако Митька бежал как угорелый, бежал от тишины леса и от собственных путанных размышлений.

В один момент он поймал необычное ощущение. Словно бы отстранился и видит себя откуда-то сверху. Дыхание приобрело ровный ритм и движения стали плавнее, словно он угадывал препятствия на пути заранее. И это было восхитительно до забвения.

“Я… Могу. Я могу.”

Он не мог объяснить себе, что именно он может, но пришедшая уверенность воодушевила. Картинка была живой, пульсирующей. Деревья расступались перед лавирующим между ними бегуном.

Заверещавшая в ветвях белка сбила настрой и Митька кувыркнулся, больно ударившись коленом. Чего он там мог?

Будь тут Остромысл, он бы велел Митьке запомнить ощущения, но вокруг не было никого, поэтому мальчик поплелся обратно к воспитателю.

Глава 7. Мыши

Иверко до самого носа бы прикрыт одеялом. Митька поставил кружку с пахнущей валерианой жидкостью, данную ему Ильцом для товарища, на стол. Туда мигом взобрался Анчутко, деловито обнюхивая посудину. Лесовик чихнул тоненько и снова спрыгнул в изголовье к хозяину.

Глаза мальчика были закрыты, в наступающих сумерках Митька не мог рассмотреть бледность Иверко. Не решившись разбудить, Митька сел на свой топчан, привалился к холодной стене. Пальцы нащупали в кармане портов стеклянный шарик. Он покрутил его наощупь. Нет, черный брат, не всегда из лабиринта есть путь. Вот Иверко захворал, а что он, Митька, может тут сделать? Где выход?

Анчутко ткнулся под локоть, спрашивая глазами, принес ли этот бестолковый человек еды. Рассеянно погладив чудь, Митька таки лег, не отводя взгляда от спящего Иверко.

…

В тишине что-то лязгнуло и раздались странные судорожные звуки. Стукнула о стол кружка.

— Отрава какая-то, — пробурчал Иверко, отирая рот рукавом. — Мить, ты спишь?

— А? — Митька очнулся не сразу. — Иверко, чёрт! Живой!

Он вскочил и обнял “малыша”. И сам поразился своему порыву.

— Живой… Пока живой, но живот уже к спине прилип… — Иверко и смутился и обрадовался такому отклику. — И жук из головы вроде вылез. Ух я и испугался! Он лапками меня щекотал так, будто вот тут.

Иверко пощупал затылок и шею.

— Иверко… — Митька хотел, но отчего–то не мог сказать, что тоже испугался. — Все тоже как жуки забегали и я потом тут ходил, про меня забыли, у них там сад, и я видел… Тебе Лад помог, и меня углядел как-то, хоть я за деревом стоял… А настоятель сказал, что… И Остромысл…

Иверко ничего не понял из сбивчивого рассказа Митьки, но кивал ему и улыбался до ушей.

— Мить… Есть хочется.

— Нельзя ж нам, Иверко.

— Хоть сухарик, как Илец давал… Хоть яблочко. Вот же! — мальчик ткнул в Анчутко. — А ему? Ему-то можно. Что я за хозяин такой, коли зверье у меня не кормлено? Помрет ведь тут!

Вряд ли лесовик собирался помирать, однако Митьку кольнула совесть. Чудь не виноват, что их держат в черном теле. Мальчик вовсе и не вспомнил, что Анчутко подбирал в саду, да и давно было. Теперь-то вон — темень.

— Ай, ладно, — решился он. В голове, дразня воображение, всплыло видение стола с пирогами. Митька сглотнул слюну. — Анчутко не должен пропасть только потому, что нам в еде отказано.

Порешив так, и заодно уж договорившись, что друг за другом присмотрят, дабы не набивать брюхо лишнего, ребята выглянули в коридор.

— Темнотень, — пропищал Иверко.

— Не такая и темнотень, — Митька отчего-то видел конец коридора, не тот, что вел к умывальне, а тот, что к широкой лестнице. — Там, наверное, светильник. И дверей меньше…

Тихо-тихо они крались с замирающим дыханием по безмолвной и темной Обители. И Митьке вспомнился Черногорск. Он взял Иверко за рукав.

— От меня никуда, понял?

Кажется, тот кивнул.

Не так длинен коридор, каким показался. Больше пугала широкая лестница, мало освещенная всего одной почти притушенной лампой. Однако каменная, а не деревянная, она не скрипела. И по Митькиному разумению тут никого не было.

Они спустились, Иверко принюхался и потянул Митьку налево.

— Туда, — шепнул он. — Хлебом пахнет.

И здесь снова горел только один светильник в начале коридора. Обитель была погружена в молчание.

Митька последовал за другом, тоже невольно принюхиваясь. Почему-то захватывало дух, но ужаса не было. Да и коридор был уже знаком за эти два дня.

Чем ближе они подбирались, тем стремительнее таяла уверенность в безнаказанности их деяния.

Двери в трапезную были открыты, с кухни тянуло струйками тепла.

В самом мрачном помещении было темновато, но в кухне точно теплился свет.

Митька почувствовал, как Иверко держит его за край рубахи и настойчиво тянет к стене.

— Там кто-то есть живой, — прошептал он. — Я его чую.

Черные глаза мальчика в темноте казались провалами на бледном лице.

Теперь чье-то присутствие ощущал и Митька, но не так как Иверко, чувствующий физическое присутствие. По-другому. Стены слегка запульсировали, как деревья в лесу, в такт быстро бьющемуся сердцу. Пространство стало искажаться, словно Митька крутил шарик. И стена, к которой они жались, стала выпуклой и сдвинулась так, что Митька мог бы "заглянуть" в кухню, не выходя из закутка, в котором ребята прятались.

Удивление ненадолго отразилось на лице мальчишки, но тут же сменилось любопытством, которое так и влекло "заглянуть".

— Это странно... — прошептал он. — Кто ещё не...

И внезапно свет померк. Иверко сдавленно пискнул. Тьма стала абсолютной и непроницаемой. Он выпустил спасительную связь с Митькой и теперь водил в темноте руками, пытаясь снова его найти.

Митька испуганно вздохнул и чуть было не закричал, но вовремя сдержался, прилипнув к стене.

— Иверко?

Собственный шёпот показался непростительно громким.

Митька ощутил их. Чары. Они были густые как патока, разливались вокруг него. При желании он мог бы их потрогать. Для него не было темноты, только мерцание как серебристый туман. Сердце забилось в теле словно везде.

Здоровенная рука схватила его за шкирку и встряхнула. Мигом мгла расступилась и Митька оказался болтающимся в воздухе как и Иверко в другой руке могучего кухаря.

Туча будто стал больше, за счет теней вокруг. Он легко держал болтающихся мальчишек над полом.

— Мыши, значит, у нас завелись, — сказал он.

Митька вскрикнул, сжался, зажмурился, представляя уже, как их затанцовывают до полной потери сил.

— Не мыши мы, — жалобно завопил. — Мы тут...

Туча приволок их на кухню к печи, теплу и вздыхающему в бадейках под полотенцами тесту. Кинул на лавку, сам ухватил толстое полено, на глазах у мальчиков голыми пальцами расщепил его надвое и подкинул в печь. Швырнул на стол одну бадью.

— Мыши, мыши. В потьмах к съестному крадутся, пока кот спит, — усмехнулся он.

— Дядь Туча, — жалобно пропищал Иверко, — не надо кота.

— Ну чистая мышь, — усмехнулся кухарь и принялся замешивать все тесто сразу.

Движения его рук были завораживающими и страшными. Легко представлялось, что он может сделать этими руками с человеческим телом.

Митька тихо пробормотал другу на ухо.

— Думаешь, сильно теперь влетит, а?

Иверко сжался на скамье, подобрав ноги.

— Да уж по голове не погладят, — мрачно пробормотал он.

— Есть небось охота? — спросил Туча. — Затрещин бы вам понадавать, да боюсь зашибу.

Он захохотал и с силой вдавил тесто.

— Очень охота, дядь, — ответил Иверко.

Тот завздыхал шумно, в кухне стало темнее.

— Терпите, робяты, не велено вас кормить покуда Собор не глянет. Терпите.

Он отряхнул руки и поставил на под с чугунной плитой котелок с водой.

— Но без кота никак. Должен он знать, где мышки бегают, порядку не знают. Уж простите. Я-то зла не держу, пирожком не обижу, но вдругорядь.

Митька потупил взгляд в пол, поник.

— Будем, значит, голодать, — обречённость голоса разбавила грустная улыбка. — Зато натанцуемся всласть.

Мальчики смотрели как Туча формует каравай.

Он успел набросать в котелок трав и по кухне поплыл упоительный медвяный запах.

Рискуя таки получить затрещину, Митька тихо спросил:

— Дядь Туча, а это ты? Ну там, в коридоре?

Спина кухаря застыла на миг, он не повернулся, усмехнулся.

— Ежели ответ знаешь, зачем спрашиваешь? Вона как потянул к себе.

Иверко жадными глазами смотрел на будущий хлеб и лишь рефлекторно удержал огромную кружку, которые Туча дал им с Митькой.

— Ну давайте, пейте горячего. Не харчи, но хоть так. Были б постарше, окромя чистой воды ничего б не получили. Потом я вас выгоню, негоже Ильца пуще меры злить. Да и утро вот-вот.

Митька выдавил жалобное "спасибо" и приник к кружке.

— Фух! — выдохнул Иверко, когда кухарь выставил их обратно в холод коридора. — Меня аж проняло, как он схватил и тряхнул. Чуть душу Всеведущему не отдал! Но ты видел? Видел? Вот это силища...

Митька кивнул, взбудоражено метая взгляд от двери к Иверко.

— И не говори, щепает безо всякого топора! Представляешь, как с негодниками может?

Однако мысли Митьки занимали больше потемки и тени, с которыми Туча очевидно умел договариваться. “Потянул к себе?”

Иверко в силу возраста и отсутствия образования не мог собрать мысли в единое целое, чтобы сделать однозначные выводы. Но краткое пребывание в обители показало ему черных братьев с другой стороны.

— Ты знаешь, ведь дед их не любит, а они совсем не злые, — наконец сказал он. — И такие... не страшные. Сердитые маленько, но...

Он неопределенно взмахнул руками.

— Угу... Но, согласись, жутко становится от одного взгляда дядь Ильца, — Митька улыбнулся. — Хотя, по твоим рассказам думал, что попали мы.

После полумрака коридоров ясная, подсвеченная звездами, темнота кельи показалась безопасной и уже почти родной.

Мальчики еще немного поговорили о печальных возможностях неминуемого утреннего наказания и затихли.

Не было никого вокруг кто бы подсказал им обратиться к знающим и мудрым с тем, что с ними происходит и каждый переживал новизну ощущений внутри себя, не в состоянии охватить и объяснить происходящее.

Как они ни крепились, а сон сморил их буквально за полчаса до побудки.

Глава 8. Ожидание

И не сказать, что она, побудка, была приятной.

Глаза дядьки Ильца были непроницаемы, зато мотивчик, выдернувший их обоих из-под одеял однозначно был зол. Руки и ноги дергались как у петрушек, управляемых пьяным кукольных дел мастером.

— Мыши серые в ночи, — напевал дядька Илец, — растащили калачи, позабыли, что потом завернут их калачом! Мышки, мышки попляшите, да кота повеселите, кот и стар, и сед, и хром, от мышей спасает дом. Ай да мыши, хороши! Попляшите от души!

— Ну, хватит, — оборвал он песню минут через двадцать, когда мальчики начали выдыхаться.

Он осмотрел Иверко, тот выглядел жалко, но признаков близкого приступа не наблюдалось.

— Ничего, даст Всеведущий, не последний раз пляшете. Завтрак, я так понимаю, уже получили? Умываться и в лес.

Без горячего сладкого отвара бежать в лес было совсем невесело. К тому же на Митьке сказывался явный недосып и после одного круга до привычной ели и обратно, тело отказывалось слушаться.

Илец приставил к мальчикам двух старших незнакомых им послушников. К Митькиному удивлению те не смеялись над его слабостью, а были отстраненно-серьёзны, они успевали не только бежать, но и кое-где подпрыгивать и подтягиваться на толстых ветвях.

Иверко тоже чувствовал себя не лучше. Запахи леса одуряли, он стал как пьяный. Стараясь сосредоточится на тропе, так или иначе сворачивал в низкий подлесок, где его ловили и возвращали. Он снова начал хватать воздух ртом и после первого круга Илец оставил его рядом с собой, но Митьку заставил бежать еще, хотя свистящее дыхание паренька свидетельствовало об усталости.

Мотая головой от наползающей дурноты, Митька внезапно увидел. Как ночью возле трапезной. Он видел всю тропу с извивами до самой кривой ели, хотя она была скрыта от него. Чуть повернув "картинку", он видел серебристое облако движущееся вдоль тропы и осознал, что это бегут те два послушника.

Он остановился и упал на колени, видение пропало, сердце колотилось о ребра, грозя их сломать.

Его бережно подняли и отвели к Ильцу.

— Увидел?

— Скорее всего, — ответил один из парней и описал, как Митька замер посреди тропы, взгляд его остекленел и он сделал странное движение рукой.

...

Сегодня обоих мальчиков не стали загружать работой, наказав, чтобы к вечеру они пришли в баню.

Илец сочувственно похлопал Митьку по спине и сказал, что кроме воды до завтра им категорически ничего нельзя.

— Крепитесь, братцы, чуток осталось. Вы как звери должны стать. Как волки. Когда голодные, учуять добычу и словить.

...

Идти никуда не хотелось. Митька просто лежал, закрыв глаза. Ему было сильно нехорошо. Голова кружилась, стены вокруг давили и он очень ярко ощущал огонек присутствия Иверко и крошечный — Анчутко. Они все: Илец, парни, друг, были ходячими облаками серебра. Оно жгло мозг, а как защититься он не знал.

Иверко говорил что-то о том, что пока Митька бегал, дядко Илец повел его в лес и заставлял сосредотачиваться на всей картине, выделяя конкретные запахи и направление живых существ.

— Но я не только их "вижу", Мить! — возбужденный, он рассказывал больше себе, чем валяющемуся мешком другу. — Я нежить тоже чую. Вон Анчутко! Только б не так громко все было! Аж голова трещит! Мить! Ты слышишь меня? С тобой чего? Жив? Может воды тебе?

Митька вяло отмахивался, чтобы серебряный свет Иверко не приближался. Объяснить приятелю, что он чувствует было невозможно.

— А знаешь, чего это ночью было? Мне дядько объяснил, что это Туча такое умеет, темноту наводить, где его не видно, а сам он все видит! Что ж так громко-то?! — Иверко зажимал уши и тряс головой.

— Лад тоже чует, как ты — пробормотал Митька через некоторое время. — Он тоже чего-то про "громко" говорил.

Отпустило его только после полудня.

К мальчикам приходил Илец, спрашивал как самочувствие.

— Спать до вечера вам, пострельцам, надо, — качал он головой, зная, что все равно не будут.

Они и не спали, придя в себя, побрели на двор, где Митька просто сел у поленницы, а Иверко, закрыв глаза, смешно водил руками и иногда морщился, бормоча что-то.

— В прятки с тобой теперь как играть? — пошутил Митька. — Враз всех найдёшь.

— А ты?

— А я только тех, кто на нас похож.

Это прорвало плотину и они взахлеб и сумбурно стали делиться, что с ними происходит.

...

Еще немного пошатавшись вокруг Обители, они сходили поглазеть на лошадей, из конюшни их выгнали, посмотрев сад, где вчера прятался Митька, замерзнув под моросящим дождем, они наконец вернулись к себе.

В келье Митька занял уже привычное место, подобрав под себя ноги. Так понемногу становилось теплее. Он положил подбородок на колени, смотря на Иверко.

— Как думаешь, что старшие нам готовят? Или мы так и будем бегать тут по лесу, пока такими же взрослыми не станем?

На последнем вопросе Митька не сдержал смешок.

— Не... Чего-то страшновато мне, Мить. И в пальцах ерунда какая-то. И есть опять охота, — закончил Иверко жалобно. — Скорее бы решили чего.

Он нервно поглаживал густую шёрстку лесовика, откинувшись на стену.

— Ну а чего, они и бегают. И вон какие... Здоровенные, — меланхолично отозвался Митька.

Иверко внезапно вскочил и заходил по келье.

— Как иглы колют! Не могу сидеть! Когда ж идти-то?

— Чего у тебя там? — Митька следил за другом одними глазами. — Попробуй растереть, может попустит.

В дверь стукнули и вошел Лад.

— На выход, ребятня.

Иверко с интересом посмотрел на парня.

— Куда?

— На кудыкину гору, — ухмыльнулся тот. — Да в баню, в баню. Нешто Собору можно таких лопухов показывать?

Митька чуть не подскочил, когда к ним вошли.

— И после бани к Совету?

Взгляд полный энтузиазма метнулся к Иверко.

Лад снова хмыкнул.

— Крепитесь, ребята.

Он почему-то ждал, пока мальчишки наденут свою неказистую обувку. И даже вроде бы на лице, кроме снисходительности отражалось легкое сочувствие.

Все вышли в коридор и у лестницы Лад, похлопав обоих по спинам, оставил их.

...

Распарили мальчишек знатно. Все мышцы пришли в состояние сдобного теста, зато головы прояснились до того, что каждый вдох ощущался как нечто упругое и осязаемое.

Их ждали короткие темно-серые как у всех послушников рясы и... настоящие сапоги. У Иверко округлились глаза от такого невероятного богатства. Сапоги были ему довольно велики, но он бы ни за что не отдал их теперь.

— Ух ты! — Митька, схватив один сапог, покрутил его, рассматривая, но не долго, всё же надев обувку. Ряса же не вызвала бурного восторга, хотя казалась довольно теплой.

Иверко безжалостно постригли, на пол падали черные как смоль пряди, Митька сидел тут же на лавке, а дядько Илец, заложив руки за спину поучал их, как вести себя перед таинственным Собором.

— Ничего не бояться. Держаться скромно и вежливо. Без вопроса не говорить, а на вопросы отвечать. Под нос не бормотать, стоять ровно, не дергаться. Не чесаться. Проявлять внимание и уважительность. Дядьку Ильца не позорить.

Было видно, что он тоже отчего-то волнуется.

Митька кивал, уже представляя как их введут в круглый, отчего-то полумрачный, зал, где ждут дядьки в чёрных плащах с капюшонами, скрывающими лица в неприглядном мраке. От своих же мыслей стало не по себе. Стараясь больше не думать, он взглянул на подстриженного приятеля. Непривычно и забавно. Митька постарался сохранить серьёзное лицо.

Коротко стриженный, Иверко сразу стал выглядеть выше и взрослее, а нос будто еще сильнее заострился. Он вздыхал, елозил, но когда его отпустили, первым делом провел рукой по видимой теперь полоске шрама на шее.

Илец бесцеремонно повернул его и тоже посмотрел, цыкнул зубом.

— К себе идите, без проказ. За вами придут.

Мальчишки побежали в келью и Иверко то и дело трогал короткий затылок.

В келье же, спиной к двери и лицом к окну стоял Остромысл, Иверко даже затормозил и Митька ткнулся в него.

— К этому трудно быть готовым, — сказал волхв без всякой подготовки и повернулся. — Даже зная, что предстоит. Сядьте.

Мальчики повиновались.

— Вам предстоит некое испытание духа и способностей. Подробностей не знаю, меня учили по-другому и не здесь. Впрочем, каждому дают свое задание,— он посмотрел на Митьку. — Но принцип одинаков для любой проблемы. Помнить, что нужно смотреть снаружи.

Чуть дверь за Остромыслом закрылась, Митька первым делом пристал к Иверко с вопросами.

— Вот опять говорит "смотри снаружи". Что он имеет в виду? И это...

Мальчишка замялся.

— Откуда? — кивнул он Иверко, указывая словно на всего друга.

— Снаружи? Ну... — Иверко немного растерялся под напором приятеля. — Может это как лодку, скажем, долбить? Я как-то видел. Стоит мастер и вжик-вжик, тешет бревно, а как отешет, отойдет да со всех сторон смотрит, ладно ли получается?

Задумался Митька, брови сошлись к переносице.

— Та-ак, ладно. Наверное, ты прав. Интересно, как нам это поможет там?

Время в предположениях и догадках тянулось невыносимо медленно. За окнами уже давно стемнело и обитель, и без того тихая, погрузилась в дремотную тишину ночи. Мальчики тоже задремали, поэтому не сразу поняли, что кто-то пришел, кто-то с фонарём.

Иверко разлепил глаза и снова провел по непривычно голой шее.

Этот черный волхв был им незнаком. Он скупо велел оправить одежду и следовать за ним.

Глава 8. Испытание

Ребят повели в головную часть здания и там, как мерещилось Митьке прежде, куда-то вниз. На одной площадке мальчиков остановили и завязали глаза, сказав, чтобы они не пугались.

Иверко уцепился за Митькину руку, но молчал, только тяжело сопел. Он отчаянно храбрился, краем умишки понимая, что скоро все решится. Он или останется с Митькой или… Думать о том не хотелось. Он останется.

Ребята слышали какие-то голоса, тихое гудение, мелодичное позвякивание и на мгновение их охватил жуткий холод, который впрочем сразу же прошёл, если бы они могли это знать, то сказали бы, что запахло озоном как при грозе.

Повязки с них сняли и белый коридор ослепил светом, что Иверко сипло выдохнул. Такого он еще никогда не видел. Чтобы в помещении без окон было так ярко. Белые гладкие стены и необычные полы… И не камень, и не дерево, и не глина. Внезапно мальчик ощутил свою неуместность среди этой сверкающей белизны в своей неожиданно темной рясе. “Как грачики на снегу”, — мелькнула мысль. Он взглянул на товарища.

— Ого... — беззвучно выдохнул Митька, озираясь. Столь дорогие убранства, наверное, могли быть только у высшей знати, думал он, и не то что мальчишке, но и взрослому простолюдину не каждому такое довелось хоть раз увидеть.

Он глазел по сторонам, стараясь выхватить и запомнить как можно больше деталей, те бросались в глаза одна за одной, но путались. А попробовать заглянуть дальше видимого Митька и думать забыл.

— Обалде-еть... — сипло выдавил он и, вспомнив, что он все же старший, непроизвольным защитным движением потянул Иверко за рукав ближе к себе.

Дальше происходило совсем невообразимое, повергнувшее мальчиков в шоковое состояние, отчего язык пересох и прилип к гортани. Иверко просто смотрел огромными глазами на человека за белым столом, наверное, это был стол, странный, потому как там мелькали какие-то цветные значки.

Комната, где оставил их провожатый была невелика. Чисто выбритый человек в серо-белом узком одеянии, не похожий ни на кого из волхвов, поднял наконец голову от своего занятия, улыбнулся и подмигнул заробевшим мальчикам.

— Черногорские? Ничего не бойтесь. Небольшая проверка.

Он попросил Митьку снять рясу и рубаху.

Митька, кажется, не услышал, что от него хотели, на самом деле это было некое оцепенение. Действия давались как-то вязко, медленно, словно мальчишку макнули в патоку. Но он подчинился, даже забыв спросить, зачем это ему нужно разоблачаться.

Человек не коснулся его, лишь провел вдоль тела какой-то блестящей штучкой и отошел к своему столу над которым повисли в воздухе огненные письмена. Он пробежался глазами, кивнул и подозвал Иверко.

Тот испуганно посмотрел на такого же обалдевшего друга.

Митька хотел было кивнуть, чтобы хоть как-то подбодрить Иверко, что ничего страшного та штучка не сделает, но так и не шелохнулся. Оставалось только смотреть и ждать...

С Иверко провели те же манипуляции.

— Хм-хм... — бормотал человек, разглядывая письмена. — Загоняют сначала, потом уровень сахара низкий... Дети же... И белок... Так, братцы, — он посмотрел на мальчиков. — Я вам сейчас кое-чего дам, инъекция эффективнее, но вы непривычные.

Он отошел к стене, на что-то нажал и из выдвинувшейся полки вынул блестящую коробочку. Каждому из мальчиков вложил в ладонь бесцветную крупную "фасолину".

— Это нужно съесть.

В кабинет заглянул молодой человек в таком же одеянии.

— Док, ну чего? Можно забирать?

— Нет. Подождут.

Митька с сомнением посмотрел на врученную "фасолину", но последовал указанию, краем глаза следя за Иверко.

Тот, кого назвали док, засмеялся.

— Не доверяют, молодцы. Ничего, минуты две и подействует.

Как должна подействовать "фасолина" мальчики не знали, но на вкус она была сладковатая, упругая, но не жесткая, и быстро растворилась на языке.

Иверко приложил руки к животу.

— Даже есть расхотелось, — шепнул он Митьке.

Тот кивнул другу, всё ещё с опаской поглядывая на человека. Чувство голода улетучивалось и даже настроение улучшалось.

…

— Удачи, — сказал добродушный медик, когда молодой человек выводил мальчиков в коридор.

— Так, кто из вас Дмитрий? — спросил парень. — Ага, ты, постарше. Идешь первым. Не волнуйся, вернем тебя в целости и сохранности.

Иверко с трудом разомкнул руку и проводил Митьку глазами. Тот одними губами шепнул что-то неразборчиво, стараясь ничем не выдать подкашивающей колени робости.

Иверко оставили в просторном и почти пустом помещении, светлом, как и все здесь.

В нишах стояли странные скамейки, тоже белые, холодные на вид, но когда Иверко велели ждать и он сел, они оказались упругими. На секунду забывшись, он попружинил на удобном сидении. Все было настолько необычно, что мальчик решил оставаться здесь во что бы то ни стало. И хотя обстановка, для описания которой у Иверко не хватало слов, не казалась угрожающей, он все равно чувствовал мурашки бегущие по рукам и спине.

…

Перед Митькой бесшумно разошлись створки дверей и парень ввел его в вытянутый овалом зал. Помещение казалось очень большим и почти пустым.

За большим полукруглым столом сидели несколько человек, среди которых мальчик увидел и Василь Дмитрича, и Остромысла, и... Зорича. Еще двое были ему незнакомы. И все они были в этих странных прилегающих к телу одеждах.

— А, Дмитро Захарович, — улыбнулся настоятель. — Проходи ближе. Как самочувствие?

Опешивший Митька молча подошёл ближе и только после этого ответил, стараясь не отводить глаз.

— Всё хорошо.

В голосе едва уловимо отразилась неуверенность. Мальчишке казалось, что он тут лишний.

— Ну-ну, молодой человек, — добродушно пробасил один из незнакомцев, — не тушуйтесь.

Митьку внимательно рассматривали, но это внимание не было тяжелым.

— Значит, уникум, говорите? Посмотрим, посмотрим.

Над столом появились такие же надписи, повисшие в воздухе. И Митька мог видеть изображение человека с какими-то "пиками", воткнутыми в голову, основание шеи, запястья и верхнюю часть груди.

— Ох и молод... Ты, Василь, хорошо подумал? Детский сад вместо Обители?

— Отчего ж детсад? Мальчики школьного возраста. Да, я знаю, что наши законы не одобряют, но в Черногорье это нормально. Мальчик разомкнул периметр. Сам.

— Хорошо-хорошо. Мы уже обсуждали это. Что ж... Артём, подключай симулятор, — сказал бас парню за спиной Митьки.

Тот куда-то отошел и люди за столом стали спрашивать Митьку о том же, о чем его спрашивали на заставе. Откуда пришел, что помнит, как оказался в Черногорье.

Сзади что-то тихо загудело.

Митька повторял свой рассказ с заставы, попутно вспоминая последний день в родной деревне. Гул позади отразился гулом огня.

Люди слушали, кивали, а тяжелый взгляд Остромысла следил за мимикой мальчика. И этот взгляд, хоть и ничего не обещал, ни хорошего, ни плохого, был для парнишки спасительной соломинкой. Митька держался за него, успокаиваясь и даже отчасти, бессознательно полагаясь, что это просто сон или морок. А потом он проснется и Илец погонит их мести двор.

Парень тронул Митьку за плечо, и только тут он обнаружил, что в большей и пустой части зала есть круглые возвышения, словно бы спилы огромных деревьев. На одном стояла непонятная конструкция, лежанка или что-то такое, в вертикально поставленном над ней кольце. Именно от нее исходил тихий гул.

Лежать было удобно, но тут парень начал крепить к вискам, лбу, шее и запястьям какие-то плоские холодные штуки. Он ободряюще улыбнулся.

— Не дергайся, они сейчас сольются.

Штуковины и правда будто чуточку провалились в кожу, согрелись.

Митька лежал, прислушиваясь к ощущениям, что селили где-то глубоко беспокойство. Но старался ничем его не показывать, мучительно размышляя, началось уже испытание или нет. В последний миг он судорожно припомнил слова дядьки Ильца и почему-то Горыни о том, что он “перс-пек-тив-ный”, что звучало, словно Митька болеет чем-то редким и отвратительным.

Парень закрепил последние датчики и отошел. Кресло перешло из вертикали в диагональ и Митька перестал видеть людей за столом, в местах датчиков кольнуло остро, а кольцо разделилось на два и они начали вращаться в двух разных плоскостях, постепенно набирая ход, пока не слились в единое серебряное "вжух".

Мальчик сжал зубы и, кажется, простонал от боли. Или это было нарастающее гудение колец, разрезающих воздух?

Серебристая сфера, окутавшая его, дезориентировала. Серебро… В голове стало муторно от мерцания и Митька закрыл мало помогающие веки.

Внезапно свет мигнул, раздалась сирена, на миг зал без окон погрузился во мрак.

Глава 9. Страх

Митька очнулся в тишине, при тусклых лампах на том же кресле. Кольца были сломаны. Пахло горелым, над раскуроченным столом подрагивало изображение, а за столом что-то лежало.

Мальчишка привстал в кресле, огляделся. Всё ещё не веря глазам, Митька потëр их. Ничего не поменялось, кроме добавившихся алых сполохов.

Непослушные пальцы пытались справиться с удерживающим ремнем на поясе. Пряжка щелкнула и Митька тихо сполз с кресла. Что же там за столом? И куда всё делись?

— Кто-нибудь? Эй? — голос вышел сиплым, испуганным, чужим.

Ему никто не ответил. Но пришло чувство, что он тут не один.

— Кто здесь?!

И вновь лишь тихое потрескивание сломанного оборудования. По спине пробежал и забрался под ворот цепкими как у Анчутко лапками страх.

Митька осторожно приблизился к столу, оглядываясь.

Хотел ли он видеть, что там? Кто? Виденный им смутно белеющий предмет, оказался рукой Остромысла, рядом с пальцами блеснул стеклянный шарик, лицо волхва было неподвижно.

Он лежал на животе и правая рука его так и застыла на поясе с небольшим приспособлением, может быть с оружием.

Складывалось ощущение, будто тяжелое когтистое нечто упало на стол, разодрало его, разметало тела, но ни одной капли крови не было нигде, сколько Митька ни смотрел. Стараясь не касаться волхва, он быстро схватил шарик, сжал, давя неуместные слезы, сквозь которые он угадывал, а не различал, гладко выбритую голову Василь Дмитрича, черную гриву Зорича почти у стены…

В столе что-то шикнуло искрой. Мальчик отшатнулся назад, тяжело дыша. В голове застучал знакомо и противно молот. Поняв, что здесь ему больше никто не ответит, мальчик рванулся к выходу из помещения, не осознавая, что это может быть опасно.

Одна створка двери была выломана, но вторая отъехала в сторону, выпуская Митьку в такой же слабо освещенный белый холл, где они оставили Иверко.

По одной из стен тянулись глубокие зазубрины, как следы когтей. Что их оставило? Пальцы невольно повели по глубоким следам. Если это когти, то лапа никак не меньше Митькиной головы. Он напряженно прислушался к зданию. Однако было тихо, если не считать заевшей тихо шипящей двери.

Биение собственного сердца показалось оглушительным. Иверко! Мальчик медленно нехотя обвел глазами ниши с выдранными скамьями. Он боялся увидеть маленькую фигурку, но друга там не было.

Где? Может… Может он побежал, когда это все началось? И если Митька вспомнит путь, то… Он вернется в Обитель? Может быть Иверко сейчас там?

И что ему теперь делать? Они снова все мертвы! Он снова остался один! Все…

Он должен выбраться отсюда! Он не останется с мертвыми! Он снова побежит, как тогда, из деревни, где он никого нп спас. Где он трусливо свалился в лопухи и полз по оврагу, цепляясь за свою грошовую жизнь. Полз, слыша крики и треск прогорающих кровель.

В голове у Митьки все смешалось. Нет больше веселого Иверко, нет Остромысла, он никому не поможет.

И он побежал. Побежал с ощущением, что кто-то смотрит ему в спину, следит, злорадствует, что он вновь один. И этот взгляд гнал его вперед, только бы скрыться, спрятаться…

Белые коридоры петляли, двери-панели были закрыты и Митька никак не мог найти ничего похожего на проход в Обитель. А вот тела в коридорах с ужасом на лицах были. Местами стены прочерчивали все те же когти. Митька шарахался из стороны в сторону и через пять минут или вечность с ужасом понял, что заблудился.

Внезапно мальчик оказался перед зевом лестницы. Сюда он еще не выскакивал. Замерев, он отчаянно смотрел на ступени вниз и вверх.

— Ещё ниже?! Выше? Куда? — невольно вырвалось у мальчика. — Чего вы от меня хотите?

"Что здесь произошло?"

Ему нужно вернуться. Найти Иверко. А он тут бегает и орет. Иверко маленький, он мог спрятаться, его не было ни в одном из коридоров. Он где-то сидит и… А если он ранен? Мысли понемногу начали выстраиваться в последовательность. Иверко бы его не бросил, нет. Его нужно найти. Митька решил еще раз проверить все двери тщательнее. Теперь он двигался не так сумбурно, ругательски ругая себя за панику. Не бежать. Заглянуть в коридор, убедиться, что никого нет. Двигаться как можно осторожнее и бесшумно. Как бы ни было страшно, найти Иверко и дальше уже вместе выбираться из неприятностей. Если Иверко нет здесь, он пойдет на лестницу.

Решив так, Митька крался вдоль стен, не разрешая себе поддаться жути незнакомого места. Страх никуда не делся, но цель помогала. Он прикладывал ладонь к проемам, как это делал тот парень, Артем. Пытался сдвинуть панели. Безуспешно, пока…

Одна из дверей открылась, тихо отъехав вбок и Митька увидел свет. Он зажмурился. Свет лился из окна во всю стену, противоположную двери.

— Иверко… — тихо позвал он, ступив внутрь помещения. Никто не отозвался. Очень медленно Митька приблизился к окну. Гладкое стекло до самого пола создавало ощущение, что еще шаг и он ухнет с огромной высоты. На секунду вид заворожил, заставляя забыться. Внизу по зеленому лугу бежала широкая дорога, уводящая по низким холмам к лесу. Синее небо с барашками облаков… Такое все мирное, тихое, знакомое…

“Отсюда можно выбраться”, — мелькнула мысль и прервалась звуком.

Звуком где-то в глубине этажа, в белых коридорах. Словно кто-то вкрикнул… Митька застыл. И липкие ручонки ужаса в миг вернулись, впившись в горло. Чуть погодя, обернувшись, мальчик вжался в окно. В нём боролись желание немедленно закрыть опрометчиво оставленную нараспашку дверь и желание стоять на месте, не издавая и шороха.

“Где-то там Иверко, это он!” — говорила одна часть, рвущаяся навстречу звуку.

“Где-то там смерть… Останься здесь, спрячься, — убеждала другая. — Что ты можешь? Ты всего лишь слабый юнец. Ты никого не спасешь…”

Митька осторожно вдохнул и долго выдохнул. Через гул пульса в ушах услышал, почувствовал.

Существо, или что бы там ни было, очевидно, крадучись двигалось по коридору. Оно принюхивалось и явно учуяло Митькин запах, слегка порыкивая.

Мальчик не понимал, кто это, и был слишком напряжен, чтобы мочь заглянуть за дверь мысленным взором. В почти пустой комнате негде прятаться, нечем принимать бой.

Из коридоров снова донесся испуганный тихий возглас, уже гораздо ближе. И зверь тоже услышал. Остановился. Митька сейчас как никогда четко ощущал присутствие этого… чего-то огромного, неуправляемого, от которого жуть бездвижит все тело. Как тогда, в крапиве и лопухах. Оно навалилось сверху, душило, а мать лежала у колодца и смотрела уже застывшими глазами, казалось прямо на сына. И сейчас оно принюхивалось, прислушивалось и отворачивалось, намереваямь поймать того, кто звал на помощь.

“Ну? Будешь и дальше лежать в лопухах?”

— Иверко, беги!

Не задумываясь о том, что зверь только крадётся и может двигаться гораздо быстрее, Митька выскочил из комнаты и рванул в другую сторону, с которой вроде бы доносился призыв о помощи.

— Поймай меня, тварь!

Мальчик не видел зверя, но интуитивно знал, где он, слышал мягкие тяжелые прыжки. От зверя ничем не пахло, но он горячо дышал. Все ближе и ближе, заставляя поднажать.

Митька метнулся в одно из ответвлений коридора, в другое, петляя как заяц и вылетел в тот же холл, откуда и пытался выбраться. Здесь словно стало темнее, но все также сипела дверь.

Прижавшись к стене, отойдя от прохода, мальчик растерянно огляделся, тяжело дыша, чувствуя, как паника овладевает им. Нужно что-то делать с этим зверем, который сейчас его настигнет. Что? Голыми руками? Лишь бы Иверко успел куда-нибудь подальше… Лишь бы не пошел на голос.

Ситуация казалось безвыходной, как тогда, когда его задирал Горыня. Мысли сами подкинули ту картинку, но как повторить подобное и испугается ли зверь? В поисках оружия пальцы нащупали лишь теплый стеклянный шарик. Митька сжал его. Он попробует.

Мальчишка постарался сосредоточиться, ухватить тонкую нить идеи, постоянно ускользающую в панических мыслях. Вскоре он представил, как и где крадётся когтистая угроза. Или отчётливо видел? Что его может напугать? Большой зверь... Тот, что едва помещается в коридорах, с тысячами зубов в кольцевидной пасти без видимых слабых мест. "Вот он, смотри, бесшумно скользит из-за угла тебе навстречу, юркий жалкий зверёныш. Сейчас он зажмет тебя здесь."

Рычание раздалось совсем рядом.

Пока Митька не знал, разыгралось ли у него воображение или же начинало что-то получаться, но ему казалось, что он видел всё как будто стоит рядом. Нет. Будто он сам и есть тот зверь и неумолимо движется к очередной добыче.

…

"Посмотри снаружи, посмотри снаружи"...

Навязчивая мысль долбилась в голове.

Зорич повел головой, будто пытаясь от чего-то избавиться, и Остромысл взял себя в руки, закрыл разум. Он, как и все остальные, не отрываясь, смотрел на трехмерную модель, когда Митька бежал по коридорам, а неопределенная темноватая субстанция летела за ним, изредка преобразуясь в силуэт лап и звук.

Наконец она перестала быть аморфной, слагаясь в жуткую тварь с кольцевидной пастью.

Настоятель взглянул на Остромысла с ухмылкой:

— Ну и фантазия у твоего подопечного, Алексей. Посмотрим как справится сам с собой.

— Скорость опознания аморфа на два... три пункта выше норматива, — откликнулся оператор за пультом. — Сердцебиение и пульс повышены, в желтой зоне.

...

Массивное туловище, неопределенной окраски, словно цвет не решил как ему закрепиться и ползал по сегментной шкуре существа. Когтистые лапы ступали, чуть цокая по белому полу.

Безглазое существо вползло в пустой зал с разбросанными скамьями. Отсутствие глаз не помешало ему повернуть пасть в сторону, где прижавись к колонне, стоял Митька.

Мальчик опешил. Как? Это же... Плод его воображения смотрел многозубой пастью на него. Неужели он повлиял на зверя так? Вопреки ситуации, паника отступила, сменившись задумчивостью. Чары. Вот что это. Морок. Созданный им самим морок. Что, если представить таракана? Раздавить его и искать новый выход?

Воображение не слушалось и вместо одного насекомого рисовало тысячи сыплющихся, словно рассыпающихся...

"Один, он один!" — уговаривал мальчишка сам себя, зажмурился и, несмотря на происходящее успокаивая самого себя. — "Это сон, меня здесь нет!"

Жуткая тварь утробно заурчала, сбивая его с мысли, нависла над Митькой для атаки.

Ужас испариной лёг на спину, пуская толпы мурашек, мешая сосредоточиться…

…

— Пульс в красной зоне! Снижение поступления кислорода. Предгипоксия.

— Останавливайте.

— Нет, — рука Остромысла легла на руку оператора и тот вопросительно взглянул на остальных. — Он справится.

Симуляция менялась. Мерзкая тварь взорвалась и рассыпалась, разбежалась тысячами мелких.

— Пульс... в норме, — пробормотал оператор. — Сердцебиение в желтой... в зеленой зоне. Дыхание ровное. Коэффициент задействования пси-фактора выше предельного на пять пунктов, — и добавил неуставное: — Ничего себе...

...

Митька услышал этот звук. Сухая дробь и стрекотание надкрылий. Легкие как горошины, они ударялись о него и отскакивали, некоторые щекотали лапками, но зловонной пасти больше не было и насекомые скатывались по гладкому полу в разные стороны, исчезая.

Сам пол отчего-то выгнулся под мальчиком, становясь сферическим, белые стены холла стали истончаться, переливаясь как мыльный пузырь.

Яркая вспышка. За ней благодатная темнота. И чьи-то руки, осторожно отстегивающие ремни.

— Не вставай сразу.

Митька жадно втянул воздух, открыл глаза, проморгался, разгоняя темноту.

— Что... Где? Иверко?

Рефлекторное движение было прервано ещё не растёгнутыми ремнями.

— Да жив твой Иверко.

Мягко подсвеченный зал был все тот же, вращение колец над ложем прекратилось и они замерли высоко и прямо над головой мальчика. Все было цело и судя по голосам, пока не складывающимся в четкую речь для Митьки, все шесть человек были живы.

Артём, оператор симулятора, подмигнул испытуемому, ложе-кресло бесшумно приняло почти вертикальное положение, и чтобы мальчик не упал, протянул ему руку.

— Что ж, Дмитрий, — сказал один из двух незнакомцев. — Отдыхай. Мы сообщим о результате.

Глава 10. При чем тут куры?

Артём провел Митьку до дверей в холл.

Иверко вскочил было и рванулся к другу. Однако того уже ждал знакомый веселый доктор, а оператор жестом пригласил Иверко внутрь. Тот подчинился, но обернулся, отчаянно сдвинув брови, в глазах его был немой вопрос.

Мальчик провёл друга взглядом, не зная, что ему сказать. Пожелать удачи или предостеречь. От чего? Митька ещё не до конца пришел в себя и пока решал в голове сложную загадку, Иверко скрылся за дверьми. С другой стороны Митька даже рад был, что не кинулся к нему с воплями “Живой! Живой!”

— Как самочувствие? — спросил доктор и похлопал Митьку по плечу. — Ну, пойдем брат, еще раз обследуемся. Больно не будет.

Почему-то при этом он хохотнул, смутив мальчика.

В знакомом кабинете врач провел манипуляции, похожие на предыдущие. Однако балагурить перестал и больше смотрел на данные, выскакивающие на экране. Он что-то бормотал, почти не поглядывая на Митьку.

— Сейчас еще кое-что и я тебя отпущу, курсант.

В руках его появился как по волшебству инъекционный пистолет.

— Немного витаминов не повредит, — улыбнулся врач, заправляя серебристую ампулу в ложе.

Укол был болезненный. От него растеклось сначала тепло, а потом будто легкая изморозь пробежала по спине и кольнула в голову.

— Свободен. Дорогу найдёшь? Жду второго.

— Найду, — буркнул мальчишка, потирая место укола.

Он вышел из кабинета. Оглянувшись направо и налево, он хотел уже тихо двинуться обратно, к залу.

Коридор выглядел точно так же как в наведенном мороке. Митька попробовал зацепиться за воспоминание и... не смог. Морок ускользал. Как ускользал и образ твари. Память оставила только сухую выжимку из страха, ощущения опасности, сосредоточения и момента очень четкой работы мысли. Как последовательность действий. Но образы расплывались как зыбкий сон.

Вот почему никто не говорит об испытании! Никто не может вспомнить.

И белый коридор с дверями более не казался угрожающим. Двое идущих по коридору людей в светлой форме мельком оглядели мальчика, улыбнулись ему и прошли мимо.

Впереди показалось разветвление коридора, один из путей вел в знакомый холл, а второй к смутно знакомой лестнице.

Лестница... Митька хотел знать, что там, внизу, но... Казалось, это знание не принесёт столько же радости, нежели, если бы он туда спустился с Иверко. "Нет, в следующий раз", — твёрдо решил мальчик, удивился сам, что так подумал и повернул к знакомому холлу. Ему не терпелось узнать, как там дела у Иверко, но оставалось только ждать. Последние дни он, кажется, только и делает, что чего-то ждет. Митька зацепился за эту мысль, перебирая в голове события. Любопытство разведать место терзало его все сильнее, а также свобода, предоставленная легко, гораздо легче, чем в Обители. Постепенно он начал думать об этом странном месте. Где оно и как их сюда привели. Неужели они все еще в Обители, но где-то глубоко под землей? И тут обитают люди в светлых одеждах, аки ангелы в раю? Да и явь ли это всё? У Митьки аж голова затрещала от сложности вопросов.

И хорошо, что в бесцветном и скорее скучном холле он один просидел недолго, что не дало ему совсем запутаться. Сначала туда вошли двое в синей форме, молодые, пожалуй, такие же, как послушники в обители. Они смерили мальчика любопытствующим взглядом, и отошли к противоположной стороне.

Вскоре к ним присоединились еще люди, парни и девушки. Холл наполнился смехом и разговорами.

Три девушки, в такой же синей форме, поглядывали на Митьку и хихикали. Но о чем они говорили, он не слышал. Пока одна из них, высокая и крепкая, не подошла и не улыбнулась именно ему.

— Привет.

Неуверенность и любопытство крепли. Мальчишка сначала разглядывал приходящих, но когда их становилось больше, старался пристальнее следить за дверями, откуда должен показаться Иверко.

Обращение было неожиданным, для привыкшего к собственной незначительности паренька. Переведя взгляд, Митька ещё с секунду соображал, к нему ли обратились.

— Привет, — слегка неуверенно ответил он.

Девушка смотрела на него сверху вниз, но и если бы он встал, она все равно смотрела бы на него так же.

— Лина, — сказала она и села рядом. Глаза, почти такие как у Осоки, серо-зеленые, смотрели дружелюбно. — Не знаешь, кто там?

Она кивнула на запертые широкие двери.

Мальчик снова посмотрел в ту сторону.

— Я – Митька. А там...

Он на секунду задумался. Имя вряд ли будет уместно.

— Там новенький.

У него внезапно возник вопрос, который до сего момента не слишком и беспокоил. А сколько времени он сам там провёл? Ему сначала не показалось, что Иверко долго ждал, а теперь ожидание казалось долгим. И эта девица… Чего пристала?

Девушка мельком взглянула на подруг.

— Нет, кто из... — она чуть прищурилась, оценивая Митьку, — взрослых? Тебе, наверное, так понятнее?

Девчонки прыснули, прикрыв рты ладошками.

Митька смутился, но постарался не подать вида. Может ли он говорить? Держать язык за зубами никто ему не приказывал.

— Кто... Двоих, я впервые видел, Остромысл, Василь Дмитрич и еще там…

Пожалуй, такой ответ явно убавил бы внезапный интерес новообретённой знакомой. Или нет? Он посмотрел Лине в глаза и с искоркой наивного любопытства добавил:

— А что?

Девушка и правда слегка поскучнела и закусила губу.

— А... ты тоже новенький? — при упоминании Остромысла она опять посмотрела на подруг. — Тогда вопрос на внимательность: высокий, черноволосый тоже там?

— Оставь ты ребенка, Лина, – усмехнулся кто-то. — Мы уже поняли, что в воспитатели детского сада ты не годишься.

Митька про себя улыбнулся насмешке со стороны, но то, что его назвали ребенком задело.

— Тоже.

Односложный ответ очень удачно ложился на оба вопроса, потому мальчишка не стал более его раскрывать. Взамен, он наклонил голову и с детским любопытством посмотрел в сторону говорившего, стараясь больше соответствовать "детскому саду".

Говоривший, парень с белыми, словно выцветшими волосами, улыбался ему дружелюбно. И эти белые волосы как-то не вязались с загорелым лицом и яркими глазами. Словно Остромысл, но просто более "разноцветный"...

Лина слегка обиделась, что внимание Митьки переключилось, и встала.

— Понятно. И правда, детский сад. Хотя и выглядит постарше.

С презрительным лицом она отошла к подругам, и те, хихикая что-то прощебетали. В этом щебете можно было разобрать "Зорич", "экзамен", "все равно снова завалишь".

В холл энергичным шагом, с очень прямой спиной, ворвалась маленькая сухонькая женщина в форме. Она быстро оглядела курсантов, пересчитывая. И те невольно выпрямлялись под ее начальственным взглядом.

Белые двери бесшумно разъехались, выпуская из зала членов комиссии-Собора. На плече у снулого Иверко лежала рука улыбающегося оператора Артёма. Он подтолкнул мальчугана к Митьке.

— Ждите здесь, — сказал он, подмигнул и по форме обратился к женщине. — Товарищ полковник, прошу прощения за задержку. Я вам нужен?

— Нет, я сама со всем управлюсь. Без крутилки сегодня.

Он кивнул и снова отошел к ребятам.

Курсанты отдали честь членам комиссии и, получив команду "вольно", один за одним устремились в симуляторную. И только Лина осталась стоять, пожирая глазами Зорича.

Остромысл подошёл к мальчикам, оглядел их внимательно.

— В столовую. Потом в переходку. Я буду через час, — распорядился он, ничего не поясняя. Артём молча кивнул и повел их сначала к веселому доктору, чтобы Иверко тоже вкололи дозу.

Едва они вышли, Митька, глядя на будто очнувшегося Иверко, тихо спросил:

— Ну как, порядок?

Да, он не знал, что ещё сказать, но отчего-то хотелось разбавить строгую тишину.

— Не знаю, — пробормотал Иверко. — Голова как тиной набита, все скользкое. У тебя тоже так?

Они шли по коридорам, следуя за Артёмом.

Митька помолчал с секунду, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Нет... Наверное успел совсем отойти, пока ждал тебя. Да и местные отвлекли разговорами.

Он посмотрел себе под ноги и задумчиво произнёс ещё тише "тиной набита...". Сам не понял, какое именно воспоминание резко возникло в голове. Оно так же быстро ускользнуло, не оставив возможности ухватиться за неё, обдумать получше.

От врача Иверко вышел, поглаживая ноющее место инъекции, хотя именно это ему и запретили. Но выглядел он уже бодрее.

— Ну что, ребята? Приказано вас откормить как на убой.

И Артём повёл их к той самой лестнице, что манила Митьку еще в симуляции. Этого он уже не помнил, но ощущение осталось.

— Ку-ро-санты... Это чего, Мить? Тот , в белой горнице так сказал. Теперь, говорит, вы куросанты. Какие еще куры? — Иверко дернул друга за рукав. — И почему на убой?

— Куро... Что? Иверко, я не хочу куром быть, — как-то жалобно отозвался Митька.

Глава 11. Домой

Долго спускаться не пришлось. Широкое помещение, тоже все белое с объемными геометрическими украшениями совершенно не походило на трапезные владения брата Тучи. Странные столы и кресла, раздача, спрятанная за декоративной стеной... Людей в этот час было мало и Артём показал мальчикам какие-то кнопки и меняющиеся картинки на стене. Нужно было нажимать на них, чтобы из отверстия выехал поднос с едой.

Иверко, открыв рот, глазел на картинки, не решаясь тронуть кнопки.

— Вот это колдовство...

Митька не отличался большей решимостью. Картинки сами по себе выглядели аппетитно, не говоря о том, что способны вызвать изображенную еду.

— И правда…

Пожалуй, даже крутилка в симуляторной отошла на второй план.

Всё же он осмелился и ткнул на одну картинку, подбадриваемый Артёмом. Там была изображена жареная курица с печёным картофелем. Нет, он не задумывался над тем, что выбрать. Это было скорее любопытство и самое близко расположенное.

Разобравшись наконец с премудростями техники, ребята с гружеными снедью подносами пошли за новым знакомым, хотя оторваться от чудес было почти невозможно. Нажимаешь картинку и из стены тебе выплывает блюдо. Артём усадил их за стол возле сплошного белого бортика, за которым...

Ноздри Иверко затрепетали, когда он увидел на уровне внизу зелень деревьев и других растений.

— Лес в тереме... Чудеса...

По дорожкам зимнего сада, куда открывался вид из столовой, ходили группой люди, иногда останавливаясь.

— Оранжерея, — кивнул Артём. — А куросанты это курсанты. Это означает, что вас приняли на обучение.

— А! Навроде Чёрных братьев? — Иверко наморщил лоб.

— Вроде них, — усмехнулся парень. — Да вы ешьте.

Вспомнив, что до испытания они сидели на сухарях и воде, мальчики набросились на знакомо-незнакомую еду.

Тут все причуды отошли на задний план. Митька будто глотал целиком, не успевая прожёвывать и как же это было замечательно! Он ел быстро, будто опасаясь, что всё это вот-вот отберут, но только поначалу. Живот наполнялся, становился тяжёлым.

А Иверко продолжал расспрашивать парня с набитым ртом.

— Так мы фдеф офтанемфа?

— Не, — Артем рассмеялся. — Капитан велел вас в переходку. Обратно, значит пойдёте. Да и… нельзя вам, наверное. Из-за разницы в скорости времени.

— Фм... — мальчик ненадолго затих, запихивая в рот полпирожка с капустой разом. — Кофмят хорофо...

Тут и Митька проснулся.

— А фто ва пефефодка?

Да, хоть живот и давал понять, что скоро в него ничего больше не поместится, мальчишка ел дальше, как в первый и последний раз.

Артём оценивающе поглядел на двух тощих мальчиков в странной старинной одежде.

— Это такая сложная штука, которая нужна, чтобы вы из своего места пришли в наше и наоборот. Колдовство по-вашему, по-нашему — наука. Мы тут таким колдовством и занимаемся.

Он обвел рукой вокруг.

— Обратно в Черногорье? — Иверко выглядел слегка разочарованным. Наверняка, по мальчишескому озорству уже задумывал какую-то шалость.

— Да не переживай. Если успешно пойдет, может и здесь работать будете. Но оперативником всё равно лучше. Земли разные смотреть, — Артём едва удержался от вздоха.

Митька аж жевать совсем перестал и, проглотив всё, что было во рту разом, уставился на Артёма. Он всё понял и ничего не понял одновременно, но даже не знал, какой вопрос задать. Потому такой же взгляд достался и Иверко.

Чуть погодя, мальчик выпалил первый вопрос, что смог пробиться сквозь тучу других, снова смотря на Артёма:

— А... Ты же тоже опертив... О-пе-ра-ти-в-ник будешь?

— Я-то? — парень перевел взгляд на растения внизу и не сразу ответил. — Если только какой группе техник понадобится. Таких как я, в "поле" редко берут. Вы — другие.

Он очнулся от задумчивости и немного смутился, что разоткровенничался с мальчишками.

— Ну, компот допивайте и пошли. Капитан ждать не любит.

Митька даже расстроился от такой скоротечности событий. Что значит "другой"? Кто такой техник? Но деваться некуда. Наскоро прикончив напиток, мальчишка вновь осмотрел помещение, задержав взгляд на оранжерее.

Обратно шли не по лестнице, а тут, рядышком, погрузились в маленькую кабинку, такую же, что привезла их в самом начале этого бесконечно длинного дня в белые коридоры.

Внизу освещение было более приглушенным и стояла густая тишина. Однако Артем вёл их дальше, пока белый пластик стен не сменился серыми словно металлическими панелями с массивными, бегущими вдоль потолка коробами.

Дверь в помещение с транстемпоральной установкой, помеченная цифрой 3, тоже была тяжёлой, с круглым штурвалом запора как в отсеках подводной лодки.

Два суровых человека с оружием спросили о чем-то Артёма, мальчики не поняли.

Остромысла еще не было и им велели ждать. Артем пожал обоим руки.

— Давайте, ребята. Счастливо. Может еще увидимся, если моя смена придется на ваши экзамены.

Он ушел, оставив их подпирать холодную стену под суровым взглядом охраны.

— Странные такие, — поделился Митька впечатлением с другом. Однако, так и не уточнил, про помещения или охранников он говорит. — Как думаешь, что это у них?

Хоть голос и был тих, в тишине он казался чересчур громким, но это было лучше давящего на уши безмолвия.

Иверко покосился на дюжих молодцов с равнодушными лицами. Что ж, видимо, не все тут были приветливы.

— Дубины какие-то, — шепотом отозвался он. — По башке бить, не иначе.

Мальчик только-только вспомнил, что видимо отсюда их вели в повязках на глазах, поэтому он не помнил коридора.

— Скорей бы уж добраться до кельи. Но жаль, что тут не останемся, я никогда такого не видал. Еда сама появляется из стены, — он зажмурился от удовольствия. — Лес под крышей... Там кто-то был. Вроде пичужки махонькие. И ящерки. Но... Дома у меня Анчутко, переживает, небось. Как бы его эти дылды не словили...

— Не боись, — улыбнулся Митька. — Анчутко твой юркий, сообразительный, в обиду не дастся.

Мальчик внимательнее осмотрел стражей железной двери. Да, получить их дубиной было бы больно и проверять как-то не хотелось. Он вздохнул.

— Да... С такими чудесами можно и жить даже. Но и я бы не отказался уже оказаться в келье.

Интерес к дядькам пропал столь же быстро, как и появился. Казалось, будто время играет с ними злую шутку. Или это Остромысл задерживается?

Время в сером коридоре тянулось бесконечно, хотя они и ждали не больше десяти минут. Остромысл не опаздывал, он пришел вовремя, в сопровождении невысокого человека в темно-серой форме.

Дверь почти беззвучно открылась, демонстрируя сумрак куполообразного потолка с которого свисала неясного назначения штуковина над тонкой пустой аркой.

В целом там было чисто и пусто, если не считать похожего на высокий стол приспособления с одной стороны комнаты и той самой широкой арки.

Мальчикам снова одели на глаза плотные непроницаемые маски. Провели и поставили, велев по возможности не шевелиться и тем более не делать шагов.

Да они бы и не смогли. Руки Черного волхва легли обоим на плечи.

Что-то загудело, и гул этот нарастал как приближение гигантского роя пчел. От этой мысли Иверко поёжился и ощутил, что стало холоднее. Желудок, сыто спящий, внезапно прилип к спине, а кожу закололи тысячи маленьких жал. Пришёл запах грозы…

— Наконец-то! — руки Остромысла сменились тёплыми дядьки Ильца. — Ну-ну, не раскисать!

Он удержал мальчишек на подкашивающихся ногах, однако масок не снял, повел куда-то, где запахи становились привычнее и ребята не поняли, когда ж они успели так привыкнуть к Обители.

Часть 3. Тайна Предела. Глава 1. Нежданный гость

Много ли времени утекло с тех пор как два тощих и диковатых паренька стали послушниками в Обители Черных волхвов?

Давно ли так вытянулся на плотных харчах дядьки Тучи вороний птенец Иверко? Давно ли Митька стал пропадать в читальне и таскать книги, читая их ночами в темноте кельи?

"Недавно", — сказал бы дядька Илец и нахмурился. "Полгода. Точнее шесть месяцев и двадцать четыре дня", — откликнулся бы тихо Остромысл и тут же забыл бы про это.

"Достаточно", — блеснув гладкой лысиной согласился бы настоятель Василь Дмитрич.

Для самих мальчиков время же растянулось. В ритм жизни послушников они влились быстро. И в сем бытии были как преимущества, так и недостатки в виде хозяйственной работы наравне со всеми, не взирая на различия в возрасте, росте и силе.

Митька учился хорошо, быстро схватывая своим интуитивным магическим чутьем суть наук, а вот Иверко порой кряхтел над заданиями как старый дед, явно отдавая предпочтение математике более всего остального.

— Зачем мне эти их хождения звезд на небосклоне или "в 514 г. в земли Прилужские пришли короты и, оборов селянов, сели там станицею и опосля градом Вележем"? — ворчал он.

— Ты ж Кот-Баюн, — откликался Митька, не поднимая головы от книги, — кому ж еще знать былинные сказания о граде Вележе?

— Еще бы бывать там, — так же ворчливо соглашался Иверко. — Сидим тут сычами.

Деление братьев по способностям было довольно условным, мальчики пока так и не поняли ни сути его, ни разбивку большинства волхвов на пары. Да они и не задумывались, довольные, что их оставили вместе. Зато, довольно скоро, юные послушники поняли, что волшебство в Обители вполне определенное и почти совсем не сказочное.

“Это лежит в области психики и способностей задействовать мозг лучше, чем остальные люди, — “объяснил” Остромысл. — Мы не можем вынимать предметы из воздуха, однако властны над тонкой материей энергополей, создаваемых объектами.”

Митька предпочел принять на веру, нежели пытаться понять.

“Когда-нибудь и я смогу разобраться”, — решал он и от того сильнее зарывался в книжки.

По большому счету “Кот-Баюн” было таким же упрощенным определением как и “Верхогляд”, как и “Слухач”, как и “Заморока”, и другие словечки, используемые в просторечии. Василь Дмитрич же и прочие “пришлые с той стороны”, сиречь из места с белыми коридорами, наставники делили послушников уж совсем мудреным способам на какие-то уровни.

— Все мы тут мороки разные умеем наводить да распознавать, — попроще говорил Илец и усмехался. — Колдовское отродье.

Дядька Илец все еще смотрел за мальчиками плотнее, чем за старшими парнями, однако и его пригляд был уже слабее.

Свобода их не ограничивалась, вот только в круговерти дел у них совсем не было времени ею пользоваться.

За всю зиму они были в стольном городе лишь два раза, один на праздничной ярмарке, и другой с дядькой Ильцом в бумажной лавке, забирать стопки серых листов для письма, чернила, перья и прочие премудрости.

Не сказать, чтобы они с завистью смотрели на мальчишек, гоняющих по реке на самодельных коньках. Все же статус подразумевал некое снисходительное отношение к обывателям, однако Иверко нет-нет да вздыхал.

Увы, кажется, все просто забыли, что мальчишки это просто мальчишки. Впрочем, Митька уже входил в возраст старших подмастерьев, и тут уж предаваться детским играм было совсем несолидно, но...

В тот раз они стояли у саней, пока Илец расплачивался с торговцем и смотрели на реку. Два хорошо одетых ладных паренька с серьезными не по годам лицами.

— А я не умею, — сказал тогда Иверко. — Где в лесу кататься-то было?

И отвернулся, поправляя и без того аккуратно уложенные товары.

И у Митьки мелькало что-то, какая-то мысль, далекий образ, но он не давал себе отчета, что его детство может и было веселее Иверкиного. Воспоминания о доме он старался загнать глубоко. Обитель теперь его единственное пристанище.

...

Время шло, мальчиков, каждого в отдельности, обучали лучшему пониманию их способностей. С Митькой занимался Остромысл. Иногда они оставались в полутемном подвальном помещении, где в холода проводили тренировочные рукопашные. И там он учил паренька сосредоточению, дыханию, равновесию. Это пугало и захватывало одновременно, когда они, сидя на тюках с соломой, одним внутренним взглядом бродили по Обители, определяя, где находится тот или иной брат по легкому следу их магии.

А то они уходили в холодный зимний лес, где Остромысл, оставив Митьку одного, велел искать себя, но не физически, а мысленно взлетая над лесом, видя его как на карте.

Осока приходила во сне всего три раза. И Митька сумел определить, что неосознанно зовет ее, когда сильно устает. Обычно она потягивалась и зевала, вздыхала и беззлобно шутила.

— Кикиморы зимой много спят. А ты тащишь меня из дрёмы, — объясняла она, щелкая его по носу. И они шли гулять по ее снам.

Наутро Митька был тих и как-то благостно спокоен, чем вызывал ухмылку знавшего об этом Иверко.

— Голову в воду окуни, может проснёшься.

Самого Иверко в урок брали поочередно сам Илец и старший конюший. Часто в напарниках у него был Лад, с которым у ребят сложилось нечто, похожее на покровительственную дружбу. Похоже ему было все равно как на это посмотрит его приятель, своенравный Горыня.

...

Зимние темные утра неспешно перетекали в студёные и влажные весенние.

Лед на реке еще стоял, но солнце порой уже припекало через окна учебных комнат, плясало на бумаге и отвлекало от премудростей.

— Иверко! — над ухом раздался голос наставника, сухонького старичка с длинной бородой, прозванного за глаза "Былинник", потому, что он и рассказывал о древней истории Черногорья.

Иверко вздрогнул и отвлекся от болтовни сорок на стене, видневшейся из окна.

— Чем ты занят, отрок?

— Я пишу. Вот же: се быть в год 508, из Светлояра пришли лодьи с... рябина близ оврага объедена. Почитай вороны...

Раздались смешки.

— Ворон ты и считаешь, — наставник покачал головой. — Придёшь в вечеру, свитки переписывать.

Иверко понурился. Они собирались улизнуть вечером к обрыву, пугать сумасшедших весенних зайцев.

В дверях показался молодой подтянутый помощник настоятеля.

— Прошу прощения, брат, — чуть поклонился он наставнику. — Иверко, Дмитро, после урока к Василь Дмитричу.

Митька перевёл взгляд и кивнул. Но в голове мысль мелькнула ещё до того, как голова вернулась к перу и бумаге.

— Чего это?

Но, в любом случае, пока идёт урок. А потом точно узнают. На всякий случай мальчик поверил, что сам пишет.

— Не знаю, — поморщился Иверко, втайне надеясь, что это не из-за того, что накануне они после отбоя прокрались в другую часть Обители. Мальчишки так и не оставляли мысли, найти таки путь в "переходку" с этой стороны. Однако это им так до сих пор и не удалось.

В любом случае ничего хорошего ожидать не приходилось.

Они старались не бежать по коридорам, сохраняя степенность и достоинство, как учил Илец.

— Чего-то я боюсь, Мить, — Иверко остановился, не доходя до широкой площадки перед палатой настоятеля один поворот, прислушался. — И народу там полно... Ажно трое... Четверо.

— Не журысь, Иверко. Подзатыльники раздадут и отпустят. Не привыкать. Да и с какой работой не справятся два таких сильных волхва?

Митька подмигнул другу и сам пошёл вперёд. Только ощущение беспокойства передалось и ему и, как бы ни пытался мальчик сбросить наваждение, этого не получалось. Да что такое? Не первый раз же...

Скрепя сердце мальчишки приблизились к высоким темным дверям. Резные морды на них глянули уж чересчур сурово.

— Ну...

Иверко оставил стучать Митьке как старшему.

И первое, что они увидели, была широкая спина в темном кафтане княжеской дружины. А дальше загрохотал властный голос:

— Племяш! Сколько ж не виделись? Почитай с самого... — великан сгреб Иверко к широкой груди, и щекоча курчавой бородой, крепко расцеловал.

— Дядько Аленко... — ошеломленно пробормотал Иверко и внезапно обхватил мужчину руками. — А я тут вот... А дед...

— Да ты погоди, не части. Прости, сам был в походах. Знал, что племяш у волхвов подвизается, да вот служба, она служба и есть.

Настоятель ухмылялся из-за стола, глядя на встречу.

— Ну так что, свет Василь Дмитрич? Отпустишь племяша погостить?

На плечо Митьки опустилась тяжелая теплая рука. Дымко, почему-то тоже в одеже с отличиями вольноградской дружины, улыбался парнишке с высоты своего роста, глаза так же весело сверкали из-под пшеничного чуба как и прежде.

— Вот и свиделись, тощее воинство.

Как же он соскучился по уже успевшему забыться "тощее воинство"! Митька улыбнулся во весь рот, глядя в глаза уже озорным взглядом.

— Дядь Дымко...

Только сейчас, будто очнувшись, мальчик нашёлся:

— А не такие мы уже и тощие, смотри, скоро догоним!

Сделав серьёзное выражение лица, Митька едва сдерживался, чтобы по-мальчишески не рассмеяться.

На мальчиков быстро шикнули, чтобы они помолчали и встали в стороне как положено младшим не только по возрасту, но и по положению в обществе.

Из разговора настоятеля и Аленко Травника они узнали, что сотник привез деда в столицу.

Иверко сразу напрягся, предчувствуя непростой разговор, и отчаянными глазами посмотрел на Митьку.

Похоже, что речи разлучить их, и не шло. А шла она о том, что Василь Дмитрич качал головой и соглашался отпустить послушников только на пару дней вместо пяти, которые просил сотник.

Дымко стоял рядом и разглядывал, как изменились два оборванца, подобранные разъездом в поле прошлым летом.

— Наука далеко не убежит, — убеждал Аленко, — а уж погонять я их и сам могу. Давай три дня, настоятель.

— Что ж, Аленко Полуневич. Не могу тебе отказать. Забирай, да смотри оба за этими... разведчиками, — Василь Дмитрич прошил мальчиков взглядом, совершенно точно зная их ночные вылазки. — Да дай же парой слов перемолвится с ними наедине. Наши волховские тайны.

Аленко улыбнулся и поклонился настоятелю. Но перед тем как выйти, мальчишки успели заметить, как перекочевали из рук в руки какие-то бумаги.

— А и неспроста приехал, — шепнул Митьке Иверко.

Сотник и Дымко вышли, а послушники предстали пред очи начальства.

— Неспроста... — односложно согласился Митька.

Судя по взгляду, просто так они не уйдут. Митька дожидался, что скажут им, стараясь не отводить глаз и уже представлял, как им влетит.

Василь Дмитрич молча и тяжело осмотрел каждого. Потом встал из-за стола и подошёл ближе. Мальчишки вытянулись. И Митька с удивлением понял, что он практически одного роста с невысоким настоятелем.

— Ну, разведка... Сейчас я вас за бродяжничество в неуставное время гнобить не стану. Но как вернетесь… Значит так, курсанты. Язык за зубами. Приказ понятен?

Он нахмурил густые брови.

Митька, словно язык проглотив, кивнул. Невольно покосился на Иверко. Но уже опомнившись, он снова осторожно глянул на настоятеля.

— Да, поняли.

— ...особливо курсант Травник держит язык за зубами и удалью молодецкой перед родней не хвастает. Захаров! Смотреть приставлен.

— Василь Дмитрич... — пискнул было Иверко.

— Конюшни подождут, нарочно выгребать не велю. Дисциплина-то как упала.

Помощник настоятеля сочувствующе посмотрел на парней, стараясь удержать ухмылку.

— Свободны. Вернуться в Обитель четвертого дня не позднее заката.

Мальчишек как ветром сдуло в "предбанник".

Митька вздохнул и тут же посетовал:

— Закат четвертого дня, а там ещё и конюшни...

Он внутренне содрогнулся, представляя объём дурно пахнущих работ и снова вздохнул.

Однако Иверко мыслями был уже в городе, и даже грядущая встреча с дедом его пока не пугала.

— Может на ярмарку пойдём... Отоспимся! У дядьки-то небось перины!

Черные угольки глаз Иверко сверкали, пока обоим не настигли вроде и ожидаемые, а все ж неожиданные подзатыльники.

— Ай! Чего дерё..

Дядька Илец смотрел строго.

— От. О перинах они мечтают. Конюшни-то не просто чистить будете, а пританцовывая. Смотри мне.

Глава 2. И сами — гости

Мальчишки шмыгнули в келью, сборы недолгие, тулупчики да шапки-рукавицы, вот и собраны.

— Ты чего, книгочей? — весело пихнул Митьку приятель, засовывая Анчутко за пазуху. — Неужто книжку не прихватишь?

Митька улыбнулся и взглянул на довольного Иверко.

— Неужто книг там не найдется, думаешь? — передразнил в том же тоне.

А мысли тревожили. Какие, он пока сам не понял. Дернуло что-то, когда увидел Иверкиного дядьку да его крепкие объятия.

Парень не задумывался о том, что снаружи. За полгода Обитель успела стать родным домом. Домом... Вот то, что встревожило, кажется. Воспоминания хлынули бесконечным потоком и улыбка на лице стала менее живой незаметно для Митьки. Но ни словом не обмолвился с другом. Нет, не сейчас.

Однако Иверко чуть повел шеей по-звериному, почуял, но тоже ничего не сказал.

— Гы-гы, так дядька военный, откуда книги-то?

Два высоких коня ждали мальчишек почти у самых ворот. Сотник подхватил Иверко, а Дымко — Митьку. А за воротами к ним присоединились еще всадники в одинаковых шапках с меховой оторочкой.

Князь не скупился на обновки для своей личной дружины.

— Ну что, брат Митька, поехали? Или тебя сейчас по сану-то Чёрным величать? — хохотнул Дымко.

Оказавшись верхом, Митька улыбнулся.

— Дядь Дымко, мы ж воинство! Тощее, кажется, но воинство.

Смех сдержать было сложно, но мальчишка не особо и старался, вновь придя в бодрое расположение духа.

Кончился сосновый темный лес вокруг обители, и в который раз ребята подивились узкому перешейку, соединяющему полуостров с высоким берегом, где белел стенами, а пуще княжескими палатами, Вольноград с раскинувшимися вокруг да за рекой слободками.

Рыхлый по-весеннему снег в улочках слободы превращался в грязное месиво, но разве до того им было?

Сейчас никто не запрещал крутить головой по сторонам.

На вопрос давно ли сам Дымко подвизается в княжеской страже, тот ответил:

— Так сотник мне чай земеля. После того раза с волколаками, воевода меня приблизил, да потом еще не одна облава была. Куролесит нежить в горных лесах. Так светлый князь и сам выезжал с дружиною к Пределу. Там и сманили меня.

— Неужто настолько куролесит? — переспросил парнишка.

Но он не отрывал глаз от незнакомых большей частью пейзажей. Мысли текли размеренно, оставаясь на границе сознания и Митька буквально нутром чувствовал некоторую свободу. Странное ощущение. Но приятное.

Дымко чуть примолк, закусил светлый ус.

— Да, брат. Чуток зимой притихли, а сейчас снова... Как зудит у них. Да и в сговоре с разбойниками и бёглыми с рудников-то. Почитай по всей границе с Пределом. Словно манит их что туда, словно выйти хотят, все у застав трутся. По мне так и пущай уходят, главное, чтоб честной люд не трогали, а оне вона что.

То, как он это сказал, проявило и беспокойство и в то же время внезапное доверие бывалого воина к мальчику. Да и не мальчик он теперь, а послушник у Черных волхвов.

Слова Дымко немного объясняли, где все время пропадает Остромысл. Митька стал видеться с ним гораздо реже.

Мальчик задумался. А связано ли одно с другим? Те разбойства и эти у Предела. Глаза упёрлись в землю, что пробегала под копытами.

— Ничего. Мы станем лучше, мы поможем…

На дружину не глазели как на диво, однако поспешали убраться из-под копыт. В ворота заезжать не стали, Аленко жил в слободе.

Разбегающиеся люди у Митьки вызывали интереса не больше, чем коты, спрыгивающие с насиженных мест и уносящиеся по своим делам, но невольно он подмечал их черты. Кажется, раньше не было такого и в этих мыслях стало просто завязнуть. Что-то не так. С ним? Может, в книгах он искал спасение от этих мыслей? Каких?

— Дядь Дымко, — осторожно поинтересовался парнишка, — а когда мы старше станем, нас будут вот так просто из Обители одних отпускать?

Митька не знал этих улиц, но... Они словно не были для него секретом. И повороты, и переулки, и вот там тупик. Реальность норовила свернуться шариком, а сам он взмыть мысленно над ним. Видно в своих попытках справиться со своей спонтанной магией, он завалился на Дымко чуть сильнее.

— Ты чего, Мить? Это, брат, я ваших правил не знаю. Тот белесый, что с нами тогда был, вроде свободный? Но вы на службе, а служба такое дело...

Отряд подъехал к высоким воротам, из-под них выскочили кудлатые псы, залаяли, заскулили. Ворота распахнулись в широкий двор.

К всадникам спешили дворовые, однако Аленко ссадил только мальчишек.

С крыльца сплыла высокая дородная молодица и схватила в крепкие объятия Иверко.

— Как вырос-то! А все такой же вороненок чернявый! — густой громкий голос обдал теплом. — Аленко, зоря моя, да заходите же...

— Некогда, Иринушка, княже ждёт. К вечерней трапезе буду. Ты пока гостей потчуй.

Иверко было хотел отбиваться от тетушки, да заприметил на крыльце сутулую высокую фигуру деда. Передумал.

— Тётка Ирина, — солидно сказал он и показал на Митьку. — Се товарищ мой, Дмитро.

И товарищ тоже был облагодетельствован как дитё обниманиями.

Сначала Митька даже опешил. Объятия показались чем-то неправильным, чем-то даже из прошлой жизни... Но спустя секунду он уже обнял в ответ.

— Здравы будьте, — робко сказал мальчик, освобожденный из объятий и улыбнулся.

Темные и мрачные глаза Травника-старшего пронзили насквозь сначала непутевого внука, потом и Митьку. Он пожевал губами и исчез в дверях, не удостоив их приветствием.

— Ух... — только и сказал Иверко, а сам поёжился.

Они проследовали за вихрем в длинных юбках в дом, в темные со света сенцы. Велено им было тщательнее тереть сапоги о солому, да о половички.

— Голодные? Сейчас по пирожку да может молочка хотите? Идём, идём в горницу, уж больно послушать охота, как родной племяш к Черным волхвам попал! А ну, кто там?!

Ирина пошла распорядиться, оставив мальчиков на сонного парнишу лет пятнадцати. Иверко пригляделся.

— Калина? Ты что ль?

— А то ж... — парень смерил глазами двоюродного брата, он был высокий пухловатый, с чем-то неуловимо женским в лице. — Ну пойдём…

“Калина…” Что-то знакомое мелькнуло в имени. А, боярин на заставе.

Митька окончательно перестал попадать в свою тарелку. Столько людей, где самым толковым казался лишь старый колдун. Остальные же создавали суету, звенели голосами... Даже друг и тот... Внезапно он осёкся. Да что такое? Недавно совсем сам таким же был? Когда это начало казаться чуждым?

Мальчишка был немногословен, борясь с внутренними противоречиями, но и не сопротивлялся потоку, что несёт его в сени. В конце концов, он решил для себя разобраться со всем после, а сейчас он просто порадуется. Тому, что их вывезли из Обители, что его взяли с собой, что Иверко встретился с родней.

От этого решения даже легче стало. Митька, не зажимаясь, улыбался и свободнее расправив плечи, вливался во весь намечающийся вертеп.

Тем временем они как-то остались без тулупов, в светлой и просторной горнице, и Иверко показывал своего лесовика набежавшей ребятне и девицам. Он наслаждался всеобщим вниманием и расспросами.

И только Калина сел в стороне, наблюдая лениво за столпотворением.

— Еще тогда знал, что ты не к добру в нашем лесу появился, — тихо и низко сказал колдун за спиной у Митьки.

Мальчик внутренне вздрогнул, повернулся.

— Я случайно... Простите.

— Ты Предел открыл случайно. Не без дурня моего, конечно... Вот зараза и полезла, — глаза деда были полны горечи и неприязни. — Нешто можно было их выпускать?

Митька промолчал, потупив взгляд. Он не сразу понял старика. Дабы больше не гневить лесного колдуна, парень решил выйти под предлогом подышать. И тут кольнули слова Дымко — “будто выйти хотят”. Кто? Нежить? За Предел? Он еще не осознавал, не понимал, почему нельзя, почему… И хорошо б спросить дядьку Ильца или еще кого знающего.

“Зараза... Всё исправлю. Не сразу…” — дал он себе зарок.

...

Митька в своих думах немного призабыл о порученном ему Василь Дмитричем деле и, оставив шумных людей в горнице, стоял в полутемных сенцах.

Куда делись тулупы было не ясно, пока в спину ему не ткнулся здоровенный кулак.

Калина смотрел своими сонными глазами и держал одежу в руках. Сам тоже был одет с небрежностью холеного барчука.

— Хочешь на коней глянуть? — лениво процедил он.

Митька взглянул, пожал плечами.

— Ну пойдём покажешь.

Накинув тулуп, врученный ему Калиной и вышел из сеней, пустив струю пара изо рта.

Глава 3. "Чернее черного"

Они вышли на высокое крыльцо, на дворе уже почти не было снега и, удивительное дело, были деревянные мостки, чтобы грязь не месить. Калина молча и вальяжно повел Митьку смотреть хозяйство. Хозяйство было ладное, видать Ирина держала работный люд в строгости.

От небольшой на четыре стойла конюшни веяло теплом и лошадьми. Когда парень распахнул дверь, внутри мелькнула чья-то быстрая тень.

— Та Ерёма. Спал небось опять, — сказал он и остановился у пегого, некрасивого, но высокого жеребца. Вынул из кармана краюшку и протянул ему.

И при это лицо у Калины стало совсем не сонное, а нежное, словно он разговаривает с любимым ребенком. Через некоторое время он вспомнил про Митьку.

— Это Неясыть. Мой... — и он погладил широкую морду. Без всякого перехода, тем же равнодушным тоном спросил: — Колдовать умеешь? Дед говорит, что ты чернее чёрного.

Митька только хотел спросить о том, что это за Ерёма, но невольно залюбовался тем, как просто Калина общается с животным.

— Колдовать? Ну трохи, может и могу. А чего значится чернее чёрного?

Парень перевёл взгляд на собеседника и, не дожидаясь ответа, спросил:

— Можно мне? Тоже покормить.

Конечно, ему хватало общения с лошадьми и в Обители, но здесь всё будто имело другой смысл, другое значение. Митька и сам не смог бы при большом желании объяснить, что это значит, но даже мысль о таком простом действии успокаивала наитие.

Калина словно нехотя достал из другого кармана сморщенную, но чистую морковь.

— Дед так говорит. Беда, говорит, по Черногорью пошла, из-за того, что ты пришел. Я не знаю, он отцу говорил вечор. Ты не выглядишь как колдун.

Пухлая ладонь сунула Митьке морковину.

— Смотри, как бы не куснул.

По всей манере парня было и не сказать, что его хоть сколько-нибудь заботит факт Митькиного колдовства.

Дверь хлопнула и маленький человек принес лошадям свежей воды. Он зыркнул на парней из-под торчащих вихров и снова скрылся.

Теплые губы забрали угощение, а широкий нос фыркнул.

— Не подслушивал. Я, чай, не маленький. При взрослых быть уже могу. Оруженосец. Слыхал? Но в поход не берут пока, — досадливо добавил он.

Однако, глядя на слишком расслабленного вялого парня, трудно было предположить, что он чего-то умеет по военной части. Что-то было в тоне заискивающее, словно Калина хотел спросить, да не решался.

Митька посмотрел на жеребца и хватило ума не трогать его морду.

— Хороший... — он вздохнул и посмотрел внимательно на собеседника. — Слыхал. Ты молодцом. Не торопись, ещё возьмут не раз, устать успеешь.

Митька чуть улыбнулся. Вот этот, большой и сытый, спрашивает у него, бывшей деревни, словно одобрения.

Видел он, что мнётся Калина, но для себя ещё не решил, хочет ли отвечать на его вопросы. Мысленно согласившись с тем, что здесь не Обитель, не занятия, он не станет ничего говорить, чего бы не знали люди вне ее стен. Что они там все страшные и так известно.

— Ты ведь неспроста мне хозяйство показывать решил?

Калина обернулся, нет ли кого рядом, и приступил к Митьке так близко как мог, задышал шумно.

— Ты же Чёрный, а значит морок наводить умеешь, — и этот шепот разительно отличался от общего впечатления. — Сможешь? Что угодно пообещаю! Нет у меня больше сил тут сидеть в мамкиных юбках! А она заладила: четырнадцать годков всего, куда ты, оглашенный собрался? И отец ее слушает! Не снесу я тут еще два года! Я ж и на коне, и из лука стреляю!

Выпалив всю эту бессвязую скороговорку, Калина отчего-то зло смотрел на Митьку, и даже раскраснелся как наливное яблоко.

Послушник же взял паузу перед ответом. Выждал, пока Калина отдышится.

— Дурак ты, — очень тихо и беззлобно проговорил Митька. — Если б Чёрные морок наводили на всех подряд да за мзду! Я семьи лишился, перебили всех, а ты вот так бежать удумал. Что ж дед и батька скажут?

Калина посмотрел непонимающе. Потом криво ухмыльнулся отповеди.

— Это ты дурак. Я ж с батькой хочу. Разбойников ловить. Только мать не пускает, — и снова глаза приняли сонное выражение. — Не можешь просто. Иль зазнался. Ну как же, Чёрный волхв. А мы так. Грязь под ногами.

Он поднес к носу Митьки кулачище.

— Кому скажешь, не погляжу, что колдун.

И, толкнув Митьку плечом, Калина пошел к двери.

Парень хмыкнул, ничего не ответив. Будто батька не мог уговорить мамку, была б надобность. Ещё раз взглянув на высокого жеребца, Митька кивнул, будто молча прощаясь, и вышел.

Может стоило здоровяка вразумить, но кто я ему? Ничего, не будет ему лёгких путей. Сам всего добьётся, крепче станет.

Митька подумал, что достаточно остыл и пора бы снова воротиться в дом, покуда искать не стали. Отёр о солому обувку, снял тулуп. После сеней было тепло. По-домашнему.

Иверко, кажется, и не заметил, что Митька с Калиной уходили. Однако лесовик подбежал к парню и настойчиво подергал за штанину, словно зовя скорее к другу.

Парень кивнул лесовику и пошёл следом.

— ... и вот побежал я до горницы своей, заперся. А потом дядь Дымко меня ка-ак за ухо хвать! И, грит, помогай, Иверко, волколаков ловить!

— А ты чего?

Иверко приосанился, ухмыльнулся.

— А я чего. Помог. Поручкался даже с воеводой Тужиличем. Иверко, он грит, ты ж нас всех выручил! Если б не ты...

И тут мальчик увидел любопытствующий взгляд Митьки и смутился.

— Ну вот как-то так было...

У парня едва хватило сил сдержать улыбку, но со всей серьёзностью он добавил тихое и отчасти забавное:

— Так всё и было, да.

И ещё теплее стало. Будто на улице мороз лютый был, а его в тепло загнали.

...

За оконцами стемнело, везде зажгли свечи, пахнущие медом и лугом. Богат, видно был сотник.

Сам же он вернулся и за широкой улыбкой нет-нет да и мелькала тяжелая дума.

— А все ли хорошо, свет мой? — спрашивала Ирина, поглядывая на мужа.

— Не волнуйся, Иринушка. Дела службы.

А мрачный старый Травник только хмыкал да косился на гостей.

К разочарованию обоих мальчишек Дымко не приехал с сотником, а спросить было боязно.

Но за столом беседа была гладкая да весёлая. Калина вприщур поглядывал на Митьку, что Иверко шепотом спросил:

— Вы чего? Неужто чего не поделили? Когда успели?

— Да всё хорошо, Иверко, — отмахнулся тот и добавил доверительно шёпотом, ближе наклонившись: — Калина расстроился, что колдовства я ему не показал.

Митька счел, что рассказывать о просьбе увальня, которой ради тот вытянул его в конюшню, не стоит.

После обильной трапезы, где мальчиков все расспрашивали о житье-бытье, а они, памятуя слова настоятеля, старательно уклонялись от прямых ответов, пришло время уводить малышню спать. Но Митьку и Иверко оставили, словно они уже взрослые.

— Ну что, молодцы, поедем завтра, позабавимся. На охоту.

Поговорили еще немного, да и отпустили.

А за дверями Иверко остановился и придержал и Митьку и брата.

— Погодите. Не так чего-то...

Митька насторожился. “Не так” понятие растяжимое, но перестраховаться нужно. Он почувствовал себя, будто уже вышли на охоту. Взглянуть бы на всё сверху, заглянуть за каждое дерево...

— Чего там? — почти беззвучно спросил он.

Иверко выставил руку ладонью вперёд, нахмурился, поводил из стороны в сторону.

— Нет, — сказал с сожалением, — дед послушать не дает. Вроде и слышу их, а всё как бу-бу-бу. Только не напрасно дядька Аленко хмурится. Не простая охота будет.

Калина смотрел на них теперь с недоверием и "мели, Емеля, твоя неделя".

— Спать идем, волхвы, — равнодушно сказал он. — В моей половине постелено.

Митька же слегка задумался, пытаясь связать разные кусочки, услышанные там, сям… Но они пока рассыпались как щепочки.

— Пойдём, — разочарованно согласился он, впрочем не сильно унывая. — Может, ещё под лучиной чего прочту на сон грядущий.

Он едва сдержал смешок, но следил за откликом Иверко. Небось, снова сетовать начнёт, что книг из рук не выпускаю.

Насчет половины Калина немного преувеличил, но часть горницы, где спали дети была занавешена и там, помимо узкого топчана уже стояли широкие лавки с тюфяками для мальчишек.

Никакой лучины тут и в помине не было, только свет тонкого серпа луны сквозь оконце не давал запнуться за какие-нибудь углы. И поскольку Калина был тут, поговорить с глазу на глаз не получалось.

Это ничуть не расстроило Митьку. Он снова провалился в раздумья, стоило только принять горизонтальное положение. Не сон — полудрёма напала на него, в которой парень будто и не закрывал глаз.

...

— Митенька-а... Митенька-а... — высокий насмешливый голосок звучал над ухом и за спиной. — Во-от ты где...

Осока серебристо рассмеялась.

— Соскучи-и-ился? — теперь дразнящий звон был с другой стороны и что-то щекотно коснулось шеи.

Почувствовал он раньше, чем осознал услышанное, Рука, будто естественно, привычно смахнула травинку, чтоб не щекотала. И тут щёлкнуло.

— Осока? — он чуть ли не подорвался с места, но выдохнул и поднялся уже спокойно.

Она зевнула и потерла глаза.

— Ну Осока. Пошто разбудил?

Они стояли в белесом тумане, еще не определившемся в какой пейзаж сложиться.

Девочка зябко повела плечами.

— Говорила ж, до тепла спим мы. Опять что-то новое? Зачем звал?

Митька смотрел на неё, хлопая глазами.

- Но... Не я же звал, обратно всё, видит Всеведущий, — поспешил он оправдаться, невольно переняв местную манеру.

И правда померещилось? Аль шутки кто шутить изволил?

Она вздохнула, отвела белые пряди от лица.

— Как хочешь, — зеленые глаза сощурились, оглядели с головы до ног. — Значит, пока не понял. Ду-у-урень.

И повернувшись худенькой спиной, Осока шагнула в туман. Раздался хлюп и в тумане едва-едва наметились кочки.

Митька хмыкнул.

— А чего понять должен?

Неспеша парень двинулся следом. На не слишком доброе повторное приветствие он не обратил внимания. Сколько уже гуляли вместе, чего обращать?

— Пока не поймешь, так и будешь невпопад звать, — сердито сказала Осока. — Мысли скачут, сердце...

Она резко повернулась и оказалась очень близко. Положила руку на грудь.

— Растаял. Плохо тебя учат, Чёрный брат.

И снова она на два шага впереди.

— Чтобы наводить морок, голова должна работать. А у тебя: пригрели и растёкся.

— Вот как... — тихо отозвался Митька. — Прости.

Парень остановился, задумался. Растёкся. Мыслей собрать не можешь. Тепло, дом, пусть и чужой, но светлый. Она права, разбудил зря. Оставалось только очнуться, сбросить наваждение. И в правду дурень.

— Зови, когда тепло станет.

Между ними словно овраг глубокий разверзся. И только тонкое бревнышко вместо моста. И вечный туман...

— Я тоже скучаю... Спи...

Тихий шепот наполнил сон со всех сторон как погладил. И все вокруг стало меркнуть.

— Осока… — тихо прошептал он напоследок, отдаваясь окружающему мраку.

Да, лучше просто спать. Парень только сейчас понял, что глаза были закрыты, но в сон он так и не провалился, стоя на грани, как на краю того оврага. И, покачавшись немного, расправил руки и ухнул в темноту.

Глава 4. Поехали

Утро началось рано, почти как в Обители, однако разительно отличалось шумностью, суетой, разговорами. За окнами рассвет брезжил едва-едва, а во дворе уже фыркали кони, бегали занятые сборами служки.

Иверко вскочил и общее возбуждение сразу же перегрузило его восприимчивость. Глаза засверкали и ноздри раздувались как у тех коней.

— Ого, Мить, ого-го! Здорово-то как!

Горячая ручонка тащила Митьку в жар кухни — подкрепиться перед дорогой.

Калина уже сидел там, а мать наставляла его, нависая всей своей могучей фигурой.

— ... Да в болото не лезь! Неча ноги мочить, залихорадишь.

— Какое болото, мам? Зима ж еще почти.

— А то я не знаю, что ты найдёшь!

Ирина не слушала, продолжая наставлять сына.

Он кивал сонно, но посланный Митьке взгляд был жив и мрачен, предлагая убедиться в правдивости вчерашних слов.

Но тому за впечатлениями утра этот взгляд ничего не сказал. Он, как и Иверко, втянулся в утреннюю суету и желал скорее отправиться в дорогу, пред тем набив брюхо.

— Смотри, Иверко, — тихо, чтобы никто, кроме друга не услышал, — видать, Калину, совсем огорчило отсутствие, хе, колдовства.

Тётка Ирина быстро обняла мальчиков, обдав запахами хлеба и дома.

— Ох, мальчишечек в поход берут, — покачала она головой. — Вот куда тебя? Аки птенец ведь еще!

Она потрепала Иверко по черным вихрам.

А он-то и рад был уехать, чтобы не встречаться с дедом наедине. Всколыхнувшаяся было вчера совесть быстро затихла, едва Иверко понял, что с дедом все в порядке, он здоров, еще силен и как сойдет снег, вернется обратно в свои леса.

Аленко встал много раньше и командовал сборами. Поэтому к вящей радости в кухню заглянул Дымко.

— Сбирайтесь, тощее воинство. Кони ждут. А князь ждать не будет.

Когда ребята одетые уже выкатились во двор, среди лошадей выделялся пегий, знакомый Митьке по вчерашнему.

Калина неспеша подошел и неуловимым движением, трудно ожидаемым от увальня, оказался в седле.

А их с Иверко как обычно подхватили крепкие руки и помогли забраться за спину воинам.

— Ты уж их береги, зоря моя, — наставляла женщина и мужа, стоя на крыльце. Она неожиданно нежным жестом прикоснулась и расправила пальцами продольную морщину на его переносице. — Ну что ты, Аленко?

— Ничего, Иринушка. Присмотрю за всеми. Охоту княжескую покажу, когда еще увидят пострелята…

Она покачала головой.

— Только из похода воротились.

Аленко улыбнулся ей, любуясь.

— Так то ж не поход. С князя хмарь согнать, да боярам бока порастрясти. Все спокойно тут.

Иверко даже смутился этой семейной сцене и притушил вострый слух, отвернулся.

…

В городе коней не гнали, и мальчишкам снова удалось разглядывать оживающие улицы слободы. Ехали они к мосту через Вольную, где должны были ждать князя, чтобы уже большой ватагой направиться в сторону северных предгорий.

Митька завороженно разглядывал улочки, наблюдая, как некоторые слободские только очнулись от сна и вяло текут на улицу, в то время как другие явно уже не первый час на ногах. Это было так непривычно после Обители... Что за князь, что за люди будут с ними, он не ведал. Прежде, находясь будто в настолько разных с ними мирах, Митька и подумать не мог, что вдруг слова “светлый князь” обретут облик и плоть человека. Как и каким образом себя нужно вести он тоже представлял слабо, но, благо, оставался способ, всегда срабатывающий, — оставаться будто невидимым для незаинтересованных глаз.

Временами парень выглядывал в строю Калину. Скорее от скуки, нежели хотел чего выведать в нём. Становилось неподдельно интересно, что покажет из себя паренёк. Впрочем, не шло из головы и ночное приключение. Как так вышло, что он звал Осоку? Слышал же отчётливо её голос... Старый морок, не иначе. Но почему?

Так, под рой разрозненных мыслей и созерцание пейзажей, притихший Митька и покачивался в седле.

...

Понятно, что в седле толком и не поговорить. Иверко был возбужден и даже грыз рукавицу. Он жадно втягивал морозный весенний воздух, суету улочек и ладный порядок движения дядькиного отряда. Хорошо б была вся сотня! Вот бы задрожали дома от мерного топота! Но двадцати конников для внушительного вида было достаточно. Эх, будет чем хвастнуть перед другими послушниками! Даже под угрозой песенки дядьки Ильца. Стараясь не вертеться в седле, он все равно пытался разглядеть Митьку и, строя разные рожи, передать приятелю все свои впечатления. Едут. Как взрослые. На княжескую охоту!

Из разговоров, улавливаемых острым его слухом, мальчик вывел для себя, что осмелели волки, видать голодная зима была, вот и выходят все ближе к деревням. Аж у самого посада их видали. И пока стаи не разошлись попарно иль одиночками, нужно загнать и отловить часть. Не то расплоду будет уже к осени, тогда совсем беда.

За мостом встали, но не спешивались, как бы Иверко и не хотелось перемолвиться словечком с приятелем.

Калина глянул один раз снисходительно на братца, и внимательнее на Митьку, криво ухмыльнулся и подвинулся ближе к отцу. Иверко закусил губу. Им коней не дали, чтоб сами-то... Хоть и учили в Обители верховой езде и обращению с животными, но он и сам чувствовал, что мал еще.

Митька не понимал и половины, что пытается передать Иверко, но ответственно согласно кивал, пытаясь подобрать подходящее выражение лица.

А в одеждах было жарко. То ли сон ещё не отпускал и парень вспоминал протяжное "ду-у-урень" Осоки, то ли горяч был конь по седлом. Он старался всеми силами избавиться от внезапной духоты, желая скинуть шапку, но ограничился рукавицами.

Остановились. Взгляд Калины будто скользнул мимо. Митька завертелся пуще прежнего. Почему стоим? Кого ждём? И вот.

Парень не знал ещё, что они встречают князя, но в воздухе будто нарастало напряжение. Нельзя описать, только почувствовать этот тонкий почти звон воздуха.

По мосту застучали копыта, заскулили борзые псы, чующие кровавый гон.

Иверко привстал позади дружины, чтобы разглядеть светлого князя Велеслава и старшего княжича Ярко. Суров княже, под мохнатой опушкой шапки прорезали глубокие морщины чело. Блестит серебро в черной бороде, хоть и не стар владыка. И одет вроде не броско, а не спутаешь с боярами, что вокруг теснятся в раззолоченной одеже.

"Мить, ну Мить, смотри же!"

И Митька увидел. Вытянул шею, всматриваясь. Вот это да... Таких ещё видеть не доводилось и до чего же роскошно одеты!

Залюбовался парень. Даже не сразу вспомнил, что вокруг люди.

Ох и ладно ж ехали охотники, на высоких своих конях, с серебрёными рогами у пояса, с пиковыми флажками на длинных древках, мол, это вам не простая забава. Псари еле сдерживают на сворках гибких медного окраса собак. А уж всадники, залюбуешься поневоле! Ловчие, да псари, да дружина, все в черном со знаками отличия. А знатные бояре, те уж кто во что горазд. Тут и вышивка золотая и серебряная, и меха, и мечики в ножнах изукрашенных… Рядом служки бегут, конюхи да стремянные да прочий люд. Горомко все, величественно. Но отчего ж хмур князь?

Это зрелище оглушило восприимчивого Иверко, привыкшего к лесной тишине, да к тишине Обители. Мальчик пошатнулся за спиной дружины.

"Закройся, бестолочь", — как в ухо прозвучало в памяти наставление Ильца. Иверко глубоко и размеренно вдохнул, гася шум в ушах.

А уж слободские из Заречья высыпали на улицу, поясно кланяясь кавалькаде.

Теперь отряд стал внушительнее. Не отряд, а словно бы дружина на дела ратные собралась. Да со стягом, да с обозом.

— Видишь вон тех, в червленых сапогах? — голос Калины раздался неожиданно. Митька удержался в седле и похвалил себя за это. Когда парень успел подъехать?

Возле князя с княжичем и правда держались двое молодых, щеголеватых, в красных сапогах. Постарше, чем Митька с Калиной, но серьезные, важные.

— Княжеские новики, боярские сыновья…

В голосе прозвучала и зависть и тоска и некоторое затаенное презрение. И Митька понял устремления сотникова недоросля.

— Так же хочешь? — прямо спросил он.

Калина взглянул диковато и криво ухмыльнулся.

— Так мы не бояре. Кто ж мне разрешит? Коли отцу вотчину князь не даст, то и…

…

Миновали заречную слободу, двинулись по талой уже дороге к северу, вдоль Вольной. Места незнакомые, а помнилась ребятам карта, что на ученых занятиях им показывали. Далече здесь до другой стороны Предела, и нет там заставы, лишь неодолимый горный хребет. Дикие места.

И чуть ближе к езженным путям все так же вотчина вольноградских князей. Посад один на пути, и потом уж деревушки.

Митька крутил головой, силясь разглядеть каждую деталь пути, но всё чаще взор его приковывали пестрые одежды. И правда, думы отвлекают такие наряды. Непривычно после тихой и сдержанной в мирских проявлениях Обители. После почти жреческих темных и простых ряс. Интересно, что же Иверко? Мальчик оглянулся снова, выловив глазами друга, что недавно, казалось бы, подавал секретные знаки, а ныне был заворожен как и сам он.

Путь однообразным назвать было нельзя, но смотреть всюду отчего-то Митьке уже не моглось. Поэтому он прикрыл глаза, стараясь провидеть будущее, как пойдет охота, чей зверь будет первым, пустят ли их с Иверко вообще к облаве. Занятие в целом было бесполезным, никто из Черных братьев пророчить не умел. Белые, говорят, встречались, но Остромысл опроверг эту байку на прямой вопрос.

“Это не дар предвидения, а всего лишь прогностический метод, основанный на анализе предшествующих событий. Этому можно научиться, если захочешь.”

Митька даже головой тряхнул, стукнувшись о своего провожатого. Ладно, он пока без “анализов” мыслить будет.

Глава 5. Старая крепость

В Черемшанском посаде, что в излучине речки Черемши, впадающей в Вольную, встали. Князь сотоварищи в терем, скорее напоминающий большую избу с башенками, к посадскому старосте пошел, остальные ж кто по избам рассеялись, к добрым людям на постой.

— Завтра потемну утром охота, — ответил Дымко на вопрос мальчиков. — Уж волков малясь обложат, а там как князюшко решит. То ли потравим в полях, то ли постреляют. У дядьки своего спроси.

Иверко покивал, но где ж Аленко-то спросить, когда он с князем ушел.

— Погонят собаками, — лениво протянул Калина. Так или иначе он не стал сторониться брата и Митьки. Да и поселили их в одном месте. Удивительно, но этот увалень с сонными глазами не выглядел измотанным целым днем в седле.

Присмотра за парнями никто не поставил, поэтому, как только Дымко ушел, он так же лениво предложил пойти осмотреть посад.

Иверко с надеждой посмотрел на Митьку, как на самого осторожного.

— Ну а чего, Мить. Не темно ж еще...

На улице еще только подкрадывались синие весенние сумерки, и солнце еще не уползло за дальние горы. Мальчишка глянул в окно и снова устремил взгляд на друга. Не сказать, что его вымотал день в седле, но некая усталость чувствовалась. Но, поразмыслив немного, Митька согласно кивнул.

— Чай не в Обители, можно и посмотреть, чего тут да как.

Уж больно и его интерес захватил, а мысли о наказании старался гнать прочь. Когда ещё ж удастся погулять, да осмотреть посад? Не в Обители... Это было странно, когда твой день не подчинен строгому укладу, а можно как раньше... Давно ж оно было это "как раньше".

— Пойдем крепость глядеть? — у Иверко аж глаза сверкнули.

Древняя, деревянная еще, крепость, у которой раскинулся посад, как опустился Предел, вроде и не нужна стала. Но, как и все в Черногорье, словно мало подверглась действию времени.

"Они здесь медленнее живут", — как-то ответил Остромысл на случайный вопрос Митьки об истории местности. Тот не сказать, что понял осознанно, скорее интуитивно и, доверяя, принял.

— Да она, небось, гнилая вся... — усомнился Калина, не слишком возражая.

— А то мы и узнаем, — подогрел интерес Митька и первым направился на выход.

Ему знаком был этот блеск в глазах Иверко, как и последствия, когда их ловили после такого блеска. Но по возвращении их уже ждала конюшня, а сейчас вряд ли будут какие наказания. Да и занятость старших видна невооруженным глазом, скорее всего даже не заметят троицы, шатающейся по окрестностям. Ну... Если не брать в расчёт Остромысла. Тот узнает в любом случае...

Понятное дело, что мальчишек совсем не смущала ни внезапность весенней охоты, да не на птиц, а на хищников, ни озабоченность князя. Они радовались неожиданной свободе. Даже Калина, уж куда как почти взрослый, а и он едва сдерживал любопытство.

И верно, темнота еще не накрыла поселок, а взбаламученная приездом охотников размеренная жизнь наполняла воздух шумом голосов, звуками и запахами топящихся бань да готовящихся харчей.

Никто особо не обращал внимания на троицу, пробирающуюся по широкой, но кривоватой улице в сторону темнеющего силуэта маленькой крепости.

Миновав домишки и оставив позади брешущих собак, ребята огляделись. Берег Черемши был не так уж и высок, но над дальним леском уже виделись туманом горы. Их можно было бы принять за облака, да послушники точно знали, что там.

Крепостишка стояла аккурат на стрелке рек. Прежде была переправа да дорога на север, а теперь кому туда соваться? Только охотники и ходят, и то с опаскою. Договора-то с Колдуном о том, чтобы не злобствовать в битье зверья на шкуры по всей протяженности Черногорского леса, никто не отменял.

Отсюда, снизу, от посада, казалось, что этот древний страж еще крепок. Но подойдя ближе, парни обнаружили, что часть бревен, составляющих стену, разобрана, а ворота хоть и закрыты, а заперты всего лишь здоровенной балясиной поперек.

Калина нахмурился, глядя на ворота и следы полозьев.

— Ну, не попадем внутрь.

Иверко засмеялся.

— А через стену чего, слабо залезть?

— Дурак ты, хоть и волхв, — откликнулся Калина. — Там снега небось еще по колено, сапоги потеряешь.

— А вот и не потеряю!

Упрямец присмотрелся и отошел чуть дальше вдоль стены. Прислушался, повел по воздуху рукой. Из-за пазухи выбрался заспанный лесовик и вскарабкался Иверко на шапку, сдвинув ее чуть не до носа.

— Чего это он? — равнодушно спросил Калина у Митьки. Парнишка пожал плечами.

— Поди, не нравится ему эта идея, — по-своему разгадал поведение лесовика. — Хм...

Задумался. Чего же там может быть? А если самому заглянуть за стену? Как там это делается?

— Погоди, Иверко, — Митька придержал друга, что ещё был ослеплён шапкой. — Давай так заглянем, чтоб не перелезать? Вдруг напасть какая, а мы и не знаем?

Поманив лесовика на ладонь, парнишка поправил шапку, не обращая внимания на ехидный взгляд Калины.

— Да я про Иверко, — проворчал увалень.

— А? Чего? Я человеческого тепла не чую, — насупился тот. — Старая лисья нора только да мыши.

— Лисья нора и мыши, — задумчиво протянул в ответ Митька

Он попробовал воспользоваться своим умением, как-то заглянуть за стену, словно повторяя опыт с углом подглядыванием в той столовой Обители. Но никого не увидел. Однако, несмотря на это идея перелезать нравилась всё меньше. Ладно, наверняка есть и следы, кто уже занимался таким, не боясь быть пойманным, значит и они смогут.

Вот так сразу, без подготовки отстраниться и повернуть карту толком Митька еще не мог. Как и не мог быстро реагировать на изменения, из-за чего Остромысл заставлял его по девять раз делать одно и то же упражнение, закатывая глаза лишь на десятый.

"Интуиция, Дмитро, это хорошо. Но мне нужно, чтобы ты осознанно пользовался способностями, а не только когда тебе больно или страшно. Еще раз."

Особенно тяжело приходилось юному послушнику, когда нужно было одновременно отбиваться от соперника и глядеть на картину "снаружи", да еще и крутить ее.

Остромысл, как только его ненадолго отпускали дела, сам занимался с Митькой, но отсутствие регулярности сказывалось на движении ученика вперед. А брать с собой Митьку он еще не мог по причине молодости последнего.

Худо-бедно Митька заглянул во двор, темный в тени стен.

На самом деле лезть через стену было опасно. Путь к ней преграждали подгнившие обломки бревен, сваленные абы как на склоне просевшего за годы вала и утопленные во все еще не сошедшем снегу. Похоже было, что разбирали стену не так давно, может по осени для каких посадских нужд. Однако оставшаяся стена была все еще выше мальчишек.

Востроглазый Иверко заприметил как по сваленным бревнам перебраться повыше, а там и прыгнуть можно.

— Да нет там никого, — он приплясывал от нетерпения, но уступил Митьке как старшему лезть внутрь первым.

Хоть Митька и не увидел никого, а предчувствие отчего-то тревожное.

— Ладно, — отмахнулся он. — Полезли.

Вскарабкаться оказалось лишь половиной беды. Наверху скользко и непросто удержаться даже на четвереньках. Но Иверко же более ловкий?

— Залезайте, — негромко скомандовал Митька, попутно ища место для приземления.

То оказалось чуть дальше. Совсем немного проползти по скользкому забору. Как при этом будет выглядеть действие, он представлял плохо, но пополз. Скоро оказавшись на почти растаявшем снегу, он взглянул, кто ползёт за ним.

Снег внутри крепостного двора хранил чьи-то следы.

Калина неловко плюхнулся на землю, осмотрелся.

— Посадские, наверное, все растащили, — проворчал он.

У Иверко жажды исследований тоже поубавилось, когда он увидел кострище, неизвестно кем оставленное тут, поневоле принуждающее согласиться с братом.

Стена, выходящая на слияние рек еще хранила остатки лестниц, ведущих к сторожево-стрелковым башенкам, сами они уже давно лишились дощатых крыш. Помоста меж ними и подавно не было, лишь крепления напоминали, что был он когда-то.

Угловая изба-курень да два дома с проваленной кровлей, вот и все, что было внутри двора.

Иверко поежился. Никого-то никого, а дряхлостью веет да заброшенностью.

— И смотреть-то нечего, — сказал Калина, пиная снег. — На башню не полезу, а ну как лестница гнилая?

С ним сложно было не согласиться. Митька и сам посматривал с опаской на местные строения, пока вопросительно не глянул на друга.

— Неужто всё?

Он ещё надеялся, что можно найти в этом месте что-то занимательное, но что именно — даже не представлял. Наверное, как положено всем мальчишкам, он подспудно желал найти приключений.

— Пойдём, заглянем в избушки? Вдруг чего интересного увидим.

Калина перестал пинать хрупкий наст и побрел к темным избам.

— Тут следы будто полозья, как перед воротами, — он озадаченно смотрел на остатки снега и подергал засов на одной из дверей. — Заперто. Видать, посадские там чего-то хранят.

Маленькие оконца были заколочены изнутри.

Пока Митька с Калиной изучали строения, Иверко таки направился к остаткам лестницы, ведущей в сторожевую башенку. Не сможет что ли забраться? Чего ради тогда их муштруют не меньше старших послушников? А и заберется, а и посмотрит. Он уже вообразил крепость живой и услышал зычный приказ: "А ну, Иверко Травник, доложи чин по чину, не видать ли супостатов за рекой? Али купцы с обозами на подходе? Али чёлн какой пристани требует?"

И Иверко, ловкий и подтянутый, взлетает по перекладинам и сурово смотрит вдаль.

— Следы, — негромко согласился Митька. — Похоже, ты прав, Калина, похоже, хранят тут чего. Сено что ль? Значит пока можно и другое осмотреть? Вон ту, к примеру, да, Иверко?

Митька обернулся, ожидая, что увидит притихшего друга рядом, но тот уже направлялся в сторону остатков башни. Гнильё же! Развалится! Он придержал за руку Калину и кивнул в сторону Иверко.

— Остановить бы надо… — сказал тихо, будто само место запрещало громкое. Как будто их услышат и всё. Всё пропало и на том закончится их приключение.

Калина только цыкнул, мол, "мелюзга неразумная", но пошел снимать непутевого братца.

Но куда там. Легкий Иверко уже был на полпути, осторожно вглядываясь, куда можно ступить, где перекладина выглядит не так хлипко.

— Я только посмотрю, парни, маленько. Пока не совсем стемнело.

Запад уже догорал едва-едва розовым, небо синело и внутри двора стало совсем неуютно от заброшенности и резких темных теней.

На снег слетела рукавица, зацепившись неловко, Иверко сдернул ее.

Митька подошёл ближе, наблюдая за происходящим. Внутри ещё боролись желание стянуть Иверко с этого строения и желание самому забраться, полюбопытствовать. И откуда возникло последнее?

— Иверко, давай поберегись, ну, — шикнул он на друга, когда тот зацепился. И в этот же момент стрельнула мысль “а увидят из посада”? — Не маячь там особо.

Шустрый Анчутко забрался вперед и уже бесстрашно сидел на самом краю.

А вот Иверко на верхней ступени замер. Настил площадки выглядел совсем плохо. В темных досках виднелась дыра, в которую он вполне мог бы провалиться. Туда давненько, очевидно, и ухнула крыша башенки.

Едва дыша, Иверко встал и вцепился в скользкие бревнышки борта, продвинулся дальше и наконец взглянул вниз, на местность.

Лед еще не тронулся, но в месте, где Черемша впадала в Вольную топорщилась острая кромка осенних сражений воды и морозов. Не сказать, что видно было далече, но угадывался плавный изгиб Вольной вплоть до далекого леса и словно ближе стали Чёрные горы, хотя до них тут день пути, а то и больше по весеннему-то рыхлому снегу, да по густому подлеску.

Иверко обернулся на посад. Тот лежал ниже и виднелся как на ладони. Теплые огни изб, дым из печных труб... Жизнь... В животе у Иверко заурчало при мысли о пирогах, но он не хотел пока вниз.

Он смотрел на ровную гладь угадывавшихся полей. Куда-то туда они помчатся завтра...

А по дороге к посаду ехали несколько человек. Иверко напряг зрение, дух перехватило и он чуть не соскользнул с досок. Помимо всадников, в уши и нос бросились иные звуки и запахи. Но Иверко уже понял, уловил, кто же это припозднился. И решил пока ничего не говорить при Калине.

— Эге ж, дозорный, — окликнул его тот. — Слазь, темно уже. Кабы искать не начали.

— Не до нас сейчас будет. Успеем, — пробурчал упрямец. — Мить, ко мне не хочешь?

И наконец понял, что слезать будет куда как труднее.

Глава 6. Снаружи и внутри

Митька на мгновение, показавшееся долгим, задумался. Посмотрел на Калину, снова на Иверко, и мысленно махнул рукой. Когда ещё будет им такое развлечение?

— Жди, — стараясь сдерживать озорство в голосе, отозвался мальчик. — Сейчас залезу!

Бросив ещё раз уже озорной взгляд на вечно недовольного Калину, Митька полез к другу. Гибкости ему не хватало, потому не так быстро, но мальчишка залез и огляделся.

— Хорошо тут, — протянул он, смотря на посад, на огоньки. Взгляд скользил дальше, стараясь захватить всё так же, как захватывало дух это место. — Красиво.

— Да туда смотри, — кивнул Иверко на людей, подъезжающих к посаду. — Братья пожаловали.

Он говорил тихо, чтобы отирающийся и скучающий внизу Калина их не слышал.

Небольшой отряд уже вступил в посад, пропал за домами, а Иверко, вздохнув, медленно переместился к лестнице, кликнув лесовика.

Митька присмотрелся, напрягая зрение.

— Ого...

Такое количество волхвов только подтверждало, что охота совсем непростая будет. Что же происходит на самом деле? Мальчик повернулся, посмотрел в другую сторону, где среди деревьев будто хотел выведать волков, напрягая зрение. Очень стараясь. Но увидел не волков...

— Иверко, — тихо, но взволнованно, позвал Митька друга. — Смотри! Видишь?

А видеть было что. Вдалеке, где-то на склонах, покрытых лесом, не мерцало, а почти светилось нечто. Нечто, что очень сложно разглядеть, но чудом его взгляд зацепился. И будто перелив света стал ярче. Мальчик пальцем указал туда, всматриваясь и убеждаясь, что не показалось.

— Там что-то есть!

Иверко уже почти перебрался по гнилым доскам в обход Митьки и теперь пытался удержать равновесие. Однако все равно взглянул на далекие горы, поросшие лесом.

— Где, Мить? — тихо спросил он. — Я ж как ты не умею, чтоб землю оп! и... приближать.

— Да вон же, — уже не так уверенно снова ткнул пальцем Митька. — Вон там.

Иверко прищурился. Что-то померещилось ему, мелькнуло и погасло. А может просто луч уходящего за горы солнца ослепил на миг. Иверко зажмурился и все прошло. Так же грозен и тих был Черногорский лес.

— Слазь, парни, — позвал Калина, неуютно чувствуя себя в одиночестве в сгущающихся тенях крепостного двора.

— Мы сейчас, — Иверко глянул на напряженное лицо Митьки. — Мить... Как бы это... Голова...

Он не сказал прямо про склонность товарища к внезапному головокружению после использования чар, но обеспокоился.

Митька отвлёкся на Калину и тут Иверко напомнил. Ох... Даже не заметил, как воспользовался чарами. Любопытство?

— Да, — верно понял Митька, хоть пока и не чувствовал особого головокружения. — Ладно, поле…

Договорить не дал Анчутко, коротко проверещав. Он сидел на бревне с другой стороны, обращенной внутрь двора и к Вольной.

В дальнем углу тоже была какая-то свалка. Ребята не видели ее с земли из-за куреней. И Иверко, погодив слезать, присмотрелся, повел по-звериному шеей, принюхиваясь. Никого живого по-прежнему не было в крепости.

— Мить, проверить кое-чего надо.

Митька прислушался, проследил за взглядом Иверко и невольно удивился, как столько всего им удалось разглядеть, всего лишь вскарабкавшись.

— Вон то? — спросил он, кивнув в сторону, как показалось сначала, свалки. — Чуешь чего там?

Про себя он пока решил не говорить другу, что именно видел. Прежде потому, что сам не был уверен, но теперь приезд волхвов выглядел пугающе.

Иверко, стараясь не пыхтеть и не зацепиться одёжей, уже спускался. Он ругательски ругал себя. "Старая лисья нора... Дурак. Разважничался."

Калина облегченно выдохнул, когда малец спрыгнул в хрусткий подтаявший за день наст.

— Где второй там? Как ребятня, — проворчал он. — Как бы искать нас не кинулись, смеркается быстро.

Ему тут уже надоело. Ноги чуток озябли и хотелось есть.

Иверко тоже глянул наверх. Как привольно было в башенке, воздух кругом, а двор будто темница.

— Там свалка какая-то, — кивнул он за избы и слукавил, — хотим проверить, может удобнее вылезти будет.

Митька пустился следом за другом и теперь в полной мере ощутил, как деревяшки стараются ускользнуть из-под ног. Но, ворча под нос уговоры оставаться на месте и пожелания простоять подольше, он всё же спустился. Прыжок вышел не таким ловким, как у друга, однако на ногах устоять получилось. Иверко уже сказал Калине о планах и, судя по скучающему виду, противиться тот не будет.

— Фух, — выдохнул парнишка, помотав головой, чтобы прогнать остатки морока, о чём тут же пожалел. — Ну что, пойдём?

В голове снова мелькнуло что-то давно забытое, но задержаться не успело, не успел Митка задуматься. Да и любопытство сейчас владело им куда как более, нежели сторонние мысли.

Здоровяк вздохнул, с этой парочкой точно неприятностей не оберешься. Но и возвращаться одному в сумерках не хотелось.

Завернув за запертую избу, Иверко настороженно замер.

Куча в углу двора выглядела естественно. Словно кто-то просто стащил туда мешающий мусор, доски, вроде бы и сломанные дроги.

Пахло не лисой, как он решил прежде. Вернее и ею тоже, видно приходила охотиться недавно, плутовка, но...

— Там чего-то есть.

Запах был знаком, аж в голове засвербело. Прикрытая бревнами в углу под стеной была глубокая нора. Насколько глубокая, Иверко заглянуть не решался даже мысленно.

— Волчий ход... — пробормотал он и со страхом посмотрел на старших ребят. — Ну... может... они тоже мышей тут того...

Однако даже ему было понятно, что какие-то уж слишком смышленые волки, чтобы как тати приходить через крепость.

Митька помолчал. Волчий ход не сулил ничего хорошего, а Иверко точно не мог ошибиться с тем, кто пользуется этим лазом.

— Надо бы о нём рассказать, — нерешительно протянул он и уже более уверенно добавил. — Но так, чтобы не прознали, что мы тут побывали.

Он осторожно подошёл ещё чуть поближе, чуть заглянул, насколько позволял открывшийся вид.

— Есть там кто?

Внутри будто что-то натянулось, заставляя отойти снова от лаза, но Митька пока не шевелился.

— Э-э, ребяты, ну-ка отойдите оттуда! — сонные глаза Калины внезапно распахнулись, а на лице проступила тревога. — Быстро тикаем отсюда! Вы что ль совсем блаженные по волчьим ходам лазать?! Не слыхали что ль, они и людьми нынче не брезгуют.

Иверко насупился.

— Сейчас там никого нет, али я не послушник Черных?

— Уходим, я сказал, — Калина протянул руку и дернул легкого Иверко на себя. — Неужто посадские не знают, чего у них под носом творится?

— Пусти, Калина, — Иверко дернулся. – Дядьке сказать надо.

— Только попробуй, — Калина поднес кулак в рукавице под нос мальчишке.

Митька встрепенулся.

— А чего нет, — вопрошающе посмотрел он на Калину, не зная ещё, спорить или нет. — Иверко ж говорит, что там нет никого.

Но сам тоже отошёл от лаза. Беспокойное лицо Калины отчего-то впечатлило.

— Потому что я не собираюсь опять на лавке сидеть, — зло откликнулся Калина. — Я хочу в поле. Волков стрелять. Понятно?

Он не выпускал Иверкиного рукава.

— Ежели такие молодцы, то без меня. А скажете, что я с вами ходил, не посмотрю, что волхвы. Ясно?

Где-то очень далеко за рекой раздался волчий вой.

Иверко вздрогнул.

— Пойдем, Митька... И правда, жутко.

Вой заставил того похолодеть внутри. Будто впервые услышал. Желание спорить окончательно улетучилось и Митька, кивнув, согласился.

— Ладно, пойдём…

В неверных и быстрых сумерках перелезать через прогал в бревнах было опаснее, но они, подгоняемые неясным страхом, сделали это быстро.

Ребята спустились с вала также как и забрались. Однако подмерзающая тропа уже становилась скользкой. Отчего Иверко надоело балансировать и он попросту сел, не щадя казенного тулупа и портов, да и скатился с воплем вниз. Как же давно он не предавался простым мальчишеским забавам. Ткнувшись в жесткий снег, он засмеялся и оглянулся на осторожничающих старших мальчиков.

— Так живее! — крикнул он им, вытряхивая холодные крошки из-под рукавов.

Митька с удивлением посмотрел на друга и, недолго думая, скатился следом, не рассчитав и врезавшись в Иверко. Отчего тот снова ткнулся в снег. Немного забеспокоившись, Митька глянул на него, будто ожидая сердитого окрика, но тут же негромко рассмеялся.

— Айда к нам, — кликнул присоединиться Калину. — Чего топчешься?

Но, чтобы их не придавил более серьёзный во всех отношениях Калина, Митька встал и помог подняться Иверко, уводя с пути. Мальчик даже внимания не обратил, что на нём снег, что по руке холодной струйкой соскользнула из-под рукава одна льдинка, затем вторая. Внутри всё возгорелось, будто они только что нашкодили и теперь главное, чтобы никто не узнал.

— Малышня какая-то, — проворчал Калина и продолжил осторожно ступать. Однако, провидением ли или может мороком каким, но ноги заскользили, разъехались и Калина неловко скатился на пузе. Из-за веса он промчал дальше, мимо озорной парочки, до самого поворота тропы. Встал, красный от гнева, свел брови, но не смог удержаться и засмеялся собственному позорному падению.

— Кому расскажете, уж я вам, — пообещал он хихикающим мальчишкам в шалости своей позабывшим страх.

До избенки, где расположились они с Дымко и еще несколькими дружинниками, добрались уже веселее, пихая друг дружку локтями, норовя уронить в жесткие сугробы. Однако возле избы Калина еще раз предупредил, чтобы они молчали.

— Да и отец с князем. Дерзнете сунуть носы?

Иверко вздохнул.

— Ладно. Но как Дымко вернется, то... Может хоть он уши драть не станет.

— “Уж я вам”, — тихо передразнил Митька, чтоб слышал только Иверко и снова захихикал.

Глава 7. Вдовья беда

В избу Митька заходить ну никак не хотел. Распалённый столь жарким возвращением, он хотел ещё прогуляться и даже наставление Калины и упоминание драных ушей желания не убавило. Но воротиться обратно надобно. Чай кормежку ещё пропустят, тогда и спохватятся о них.

— Ладно, — согласился мальчишка с другом в один голос. Даже показалось, что Калина в наставники заделался, от чего захотелось тут же перечить. — Но и молчать о том нельзя, не простой лаз-то. Хозяйка избы, молчаливая худая женщина, сунула им горшок с кашей да по пирожку с кислой капустой.

Они еще не доели, как явился Дымко и велел им ложиться спать, ибо выедут затемно.

— Дядь Дымко, — пискнул притихший Иверко, — далеко ль поедем?

Дружина махнул неопределенно рукой.

— Недалече, деревенька там выше по реке. Вы слухайте, что вам говорят, ложитесь.

— Это правда, что волки людей загрызли? — прямо спросил Калина.

Хозяйка у печи вздрогнула и сотворила обережный жест, пошамкала губами.

— Вот этого не знаю, — сурово ответил Дымко. — Но волк зверь опасный.

При этом он выразительно посмотрел на Иверко.

— Да чего, — смутился тот. — Всеведущий видит, что и не помышляю я никакого озорства. Только вот...

Он прикусил язык и посмотрел на Митьку.

Митька уже справился с пирожком и черпал кашу его остатком, чтоб вкуснее было, но взгляд друга словно удар под дых. Наставление Калины в памяти тут же заставило перестать жевать и почти перестать двигаться. Ну и что теперь?

— Дядь Дымко, — осторожно протянул он. — Настолько опасный зверь этот, что к нам ещё волхвы подоспели, да?

Подняв глаза от плошки, он хотел посмотреть в глаза Дымко, но что-то будто не дало. Будто Дымко все мысли разом прочтёт. Потому предпочёл остановиться на его бороде. Калина и сам уж настороженно смотрел волком, чтоб не сболтнули лишнего.

Дружина мотнул чубатой головой.

— Ну, тощее воинство, шатались таки по посаду, — усмехнулся он. — Подоспели, да ведь никто не придет и не скажет мне "Дымко, вот те тайны, поди, растрепи их всяким мальчишкам".

— Мы чуть-чуть, — Иверко улыбнулся. — Думали мальчишек местных поспрошать, чего у них тут интересного. А оне нам, что крепостишка старая... Да туда идти неохота.

— Вот и не суйтесь, куда не просят. А волки... Злые по весне, совсем голодные. Вы не бойтесь, в посад не посмеют зайти.

Женщина громко вздохнула и завозилась в своем углу.

Иверко изо всех сил пнул Митьку под столом, чтобы тот продолжал врать, что это не они ходили, а вроде им кто сказал. И покосился на Калину.

Митька чуть не подпрыгнул на месте от такого и едва сдержался, чтобы не зашипеть и не потереть ушибленное место. Пришлось приложить все силы, чтобы улыбнуться как Иверко. Однако улыбке помог сам Дымко, утверждая, что секреты надобно растрепать мальчишкам. Вернее, не надобно.

— А нам говорили, что осмелела зверюга. Нам ж чего неохота — говорят, из крепостишки той и повадились набегать.

Митька очень хотел сказать, что видел нечто на этой самой башенке, да только не знал, как подступиться, с чего наврать. Уж больно неспокойно на душе и волхвы эти… Белые к чему? Кого лечить-утешать?

— Да кто ж это по ночам не спит, волков считает? — внезапно подала голос хозяйка. — Кто считал, того задрали. Остальные дома сидят.

Митька притих и улыбка сделалась скромнее, потом вовсе сошла на нет, когда услыхал слова хозяйки.

— О как, — тихо протянул он и посмотрел как-то жалостливо на друга. Почему-то ещё больше захотелось про лаз тот сказать. Пусть уже соберутся, завалят его, зверю дорогу преградят. Но отчего-то говорить при вдове уже не захотелось. Путь лучше там, с утра расскажет? А коль не успеет? Нет, нельзя молчать.

— Дядь Дымко, а откуда ж волки тогда, коль не из крепости, — снова он перевёл взгляд. — Да и мальчишки говорят, неспроста заколочена.

— Брехливые как шавки, — пробурчала женщина, гремя горшками. — Заперта, потому как староста там сено запасает да дрова.

Она прихлопнула рот, но Дымко уже услышал.

— Чего, мать, говоришь? В княжеской крепостишке? Сено? Не мое это дело, но...

— Дядь Дымко, это ж хорошо, что сено, а не разбойников, — пошутил Иверко.

Но Дымко уже вприщур разглядывал послушников.

— Та-ак, волхвы. Чуете чего?

Женщина будто съежилась, замерла.

Видя, что парни жмутся, а Калина сводит брови, Дымко чуть сильнее надавил:

— И туда уже успели? А ну, рассказывай!

— Я хотел, — пискнул Иверко, — но Митька меня не пущал!

— Никуда не ходили! — вступился Калина. — На краю посада их поймал. Оттуда и посмотрели просто. Да и светло еще было.

Митька поддакнул.

— Да, не ходили! Там всё, на краю. И… Мы ж можем посмотреть поближе, а? Никак чего и правда будет, так добро сделаем!

Словно нашкодивший котёнок, Митька понурился и опасался смотреть в глаза Дымко, но невероятным усилием воли заставил себя. Будь по чести, он и правда не чуял ничего в той крепости. Ничего колдовского. А то, что Иверко почуял... Мальчишка незаметно попинал уже Иверко. Ну же, расскажи, что зверьё учуял. Ну нюх у тебя же!

Иверко задергался. И сказать надо, и боязно, что отправят в Обитель. А они только свободы вдохнули. А там... Ууу, как будет зол Илец! А Василь Дмитрич? Да они ночевать будут в конюшне!

— Я там... — он повел носом, показывая, как он "там" — честно! У ворот постояли только, а там заперто! Но дух какой-то! Может лиса, может собаки, но и волком тоже...

— Уже от посада мы к воротам дошли? — нахмурился Дымко и встал, могутными плечами как крышу подпер. — Ох и ловкие ребята!

И тут неожиданно для всех хозяйка бухнулась ему в ноги и запричитала:

— Не губи, батюшка! Не ходи к князю! Ой, Всеведущий видит, ничего плохого они не сделали, сторожатся как могут! Не звери они! Никого не тронули! Сами боятся, что их нежить заберет! Батюшка-а-а... Не ходи к волхва-а-ам!

Не успел Митька представить первую ночь в конюшне за лопатой, да как следует расстроиться, как от такой картины аж вскочил из-за стола. Ну как, вскочил? Встать успел, а дальше на спину повалился, запутавшись в скамейке. И неуютно стало вдвойне, когда понял, что на глазах у всех рухнул. Да и Всеведущий с ним, один вопрос в головенке “кто — они?” . Озвучен он, понятно, не был, ибо боязно, поднялся парень, сел обратно, поставил опрокинуты горшок с остатками каши.

— Так... Что же это, — будто ничего и не произошло с ним, протянул. — Никак и впрямь чего там нехорошее?

Перемешалось всё в голове. Даже Дымко слегка растерялся. Он было отпрянул от женщины, но тут же поднял ее.

— Ну-ка, мать, сядь. Да толком расскажи. Митька, дверь покуда запри на засов.

Он посадил женщину, прижимающую фартук ко рту, на лавку.

Иверко положил ей руку на плечо и тонким, но уверенным голосом Кота-Баюна начал приговаривать:

— Ходит темень за окном,

Ходит котик под столом,

На свечи огонь смотри,

Нам всю правду говори...

Успокойся, не робей,

Душу котику излей...

Дымко с удивлением и даже с уважением глянул на Иверко.

Взрагивающие плечи постепенно замирали, дыхание женщины выровнялось. И как в затмении она начала говорить.

Сыновья у нее были охотники и по зиме часто уходили по льду за Черемшу, в лес, и дальше в горы. Да в последнюю охоту все пошло не так.

— Ушли они с товарищами. Воротилися вскоре темной ночью, Буянку-пса придушили, чтоб не выдал их. Страшно в эту зиму было охотиться, но да жить-то как? Никто больше не вернулся. А мои соколики, двое-то, Мирко да Жданко, пришли, но велели мне молчать. А я чего? Тулупы изодраны, сами в крови. Затаила их, пока...

Она судорожно всхлипнула, но взяла себя в руки.

Митька, конечно, закрыл дверь на засов, да позади Дымко встал, погреть уши. Вид друга, что так ловко справился с хозяйкой, вызвал легкий приступ зависти, но он слушал дальше. Слушал, пока не повисла тишина и тут, будто резко вспомнил, хоть и не забывал.

— А! Там, в лесу... Я видел что-то. Светится будто...

Но тут же оцепенел, едва удержался, чтоб рот рукой закрыть. Ай, дурень! Вот чего не молчалось-то до времени? Хотя, почём знать, когда то время придёт.

Дымко не шикнул на Митьку, только рукой махнул.

Первым перекинулся младший — Жданко. С трудом вдвоем с матерью связал его брат, в погреб затолкали. Да сам чуял, что скоро и его очередь.

— Напали на них волколаки. Кого помоложе, споймали, а других насмерть задрали, так Мирко сказал. Еле сбежали они, да разве ж от напасти такой уйдёшь? Пояса на них волчьи, заговоренные чарами ведьмовскими. И резали их и рубили, а не даются они… О-ох! Мы, говорит он, со Жданко в лес пойдем. Не нам нам больше с людьми, но и с нежитью не хотим, — женщина говорила невпопад, всхлипывая. — Невеста у него ж, у старшего, вот-вот должны были свадьбу играть, уж я как радовалась!

— Так чего с крепостью-то, мать?

Она вскинула красные невидящие глаза на дружину.

— Он там вроде и был с давешних времен, да давно засыпанный, камнями заложенный. Ребятушки мои его откопали. Жить-то надо. Приносят мне то зайца, то тетерева. Приходят, когда в людском обличии могут. Пощади, батюшка, ведь не сделали плохого!

Иверко убрал руку, растерянно взглянул на Митьку. Вот чего натворили.

— Эх, мать... Волколаки они теперь и есть... А ежели не удержатся? А ежели перережут половину посада как Буянку? Почему за Белыми не снарядили?

Вдова совсем сникла.

— Пощади, батюшка, кормильцев, кровиночек... Куда нам за Белыми… Их пришибли бы тут… Да как я жить буду?

Совсем Митька сник. Вот и чего не держал язык за зубами? А теперь уж...

Взгляд Иверко не сулил ничего радостного, да и Дымко наверняка уши драть будет. Не осмелился мальчишка нарушить повисшее молчание. Но и сдвинуться с места не решился, будто приковала его сама тишина. А внутри горело только одно желание — не быть здесь, не видеть всего этого. Уж лучше б они дальше катались с Иверко там, да затрещину получили, воротившись слишком поздно. Но всего уже наговорено, дел наделано и теперь потерянный Митька не знает, чего делать, чего лучше сказать.

И вновь сместились его мысли. Вдова про нежить говорила? Примкнуть к ним ее сыновья не хотят? Так, значит не одни они, много. Даже более, чем напали тогда, по рассказу. И не на волков, значит, едут они?

“Так, Дмитро, — прозвучал голос в голове. — Ты пока горячку не пори. Сам придумал, а правды не знаешь.”

Оттого стало спокойнее, да до конца не решено ничего ещё и боязно следующих слов Дымко услыхать. Неужто и огласит такую весть? Лишит вдову детушек?

Тяжёлым взглядом отозвался на взгляд Иверко. Не знаю, мол, чего мы натворили, но явно более, чем очи видят.

Глава 8. Елена

На лице Дымко отражалась вся внутренняя борьба.

— Вы ж меня героем делаете, тощее воинство, — он запустил пятерню в пшеничную шевелюру. — Да только тошненько от такого геройства. Вставай, мать, к сотнику должно тебя отвесть. А уж там сами пусть решают. Да не вой, старая. Может не тронут твоих, коли не прибили они никого. Белые волхвы сами здесь, помогут, если успеем.

— Никого, батюшка... — вдова опять сделала попытку сползти с лавки и плюхнуться на колени. — Всеведущим клянусь…

Мрачная туча, а не дружинник, застили свет свечных огарков.

— Хорош же я буду, вдов обижать...

— Погоди, дружина, — лениво протянул Калина, до сих пор молча наблюдавший за действом. — Я с тобой пойду. Сам говорить с отцом буду.

Иверко во все глаза уставился на братца.

Дымко свел брови. Дело Калина бает. Вдвоем-то тяжесть нести легче. Да и не посмотрят косо на него служывые в отличии от Дымко.

Митька, наблюдавший за всем, будто из-за пелены, встрепенулся, ему тоже хотелось пойти.

— Дядь Дымко, а возьми и нас? Пущай все вместе пойдём.

Зачем ему это, мальчишка сам ещё не определил, но чуял, что нужно. Можливо услышат чего интересного? Что-то, что объяснило бы недосказанное и недопонятое. А если... Если не пустят их из-за зверья страшного? Ну нет уж, дудки. Не просто так они в Обители учились, точно сгодятся.

Взгляд обратился к Иверко, словно за поддержкой, но друг стоял как обухом оглушённый, не видел Митька прежнего озорства в глазах. От того и пожалел уже мальчишка о сказанном, с опаской посмотрел на Дымко.

Дымко повел плечами, накинул на них тяжелый плащ на меху. Загасили свечи да вышли скопом.

Иверко семенил рядом с Митькой, понурившись. Опять они чего-то учудили.

— Но... Мить, — жалобно начал он, — может и не убьют их, а? Белые должны помочь. Они умеют заклятия снимать…

Он осекся. Даже Иверко понимал, коли те людей грызут, то какой уж договор.

Не знали юные послушники, не говорил Остромысл, как дела идут на юге у Предела. Слова Дымко взбудоражили Митьку, но всей картины они не видели. Не понимали, отчего мрачен старый Травник и невесел князь. Отчего сумрак мелькает на лице сотника Аленко.

А и распоясались волколаки пуще прежнего. Нагленькие стали да дерзкие. Не корову уведут, а человека. Не овцу скрадут, а девицу.

— Помнишь ли байки, Митька? Страшно мне. Ведь полунежить они теперь. Долго ль продержатся людьми-то?

Старые дедовы рассказы обретали запах и явь. Волчий, волколачий запах и темной ямы.

Невесёлых дум был и Митька.

— Да, поди ж, не убьют, — отзывался он, но уверенности в голосе не слышалось.. — Немного ж времени прошло. А и успеют Белые.

Сумерки окутывали идущих холодным, тёмным одеялом, но не от того боязно было мальчику. Хоть и просился он сам, повинуясь сиюминутному порыву, да боязно было пред сотником ответ держать. И покоя не давал тот блеск, на кой махнул рукой Дымко. Ничего, думал уже в другую минуту, всё сдюжим.

Митька обернулся к другу и тихо-тихо прошептал:

— А больше боязно, что не одни они, ты ж слышал. Нежить тут. Глядишь, вовсе не пустят нас до охоты добраться, сами видеть станем, как поступят с сыновьями тёткиными.

Иверко с нехорошей ухмылкой взглянул на Митьку.

— Хочешь волколаков ловить? Да мы б могли, если б старших Чёрных не было. Я чуть поворожу, да ты морок напустишь. Глядишь, и взяли нас, м?

В доме Черемшанского старосты было светлым светло. Видно, сидел князь со своими боярами.

Аленко нашли не сразу, и не сразу понял он, чего ему толкуют серьезный сын и досадливый Дымко. А когда понял, глянул непонятно на вдову, потом на мальчишек. Велел ждать тут же на дворе, где говорили.

Чего-то такого он опасался, но верить не хотел, что лютуют волколаки по всей лесной да горной границе. А уж тем более здесь, где и дороги-то к Северному Пределу не было. Была там когда-то застава горная, да никто не совался, лет двадцать как ушли оттуда за ненадобностью. И теперь вот тут как на юге. Проворонили. Да и не только они, а и Чёрные братья.

Ох и гневается князюшка. Знал ведь, знал. До того как выехали из Вольнограда. Да не хотел народ баламутить, что волколаки уже чуть ли не у столицы лютуют. Кабы знал Аленко, на какую стаю идут, разве ж взял бы мальчишек?

В чем разумение княжеское было, он понимал. Мол, смотрите, все хорошо, коли князь на веселую охоту едет. Да почему ж не сказал заранее?

И староста посадский утаил, что охотники у него сгинули недавно.

Как сейчас все сложить? Да еще Дымко, просит за вдову заступиться...

Ох и трудненько...

…

Иверко грыз воротник тулупчика в нетерпении и противной неопределенности положения. Поглядывал на Митьку, "чего будет-то?". И не сказать не могли, а и сказали, кашу заварили.

А Митька уже догадывался, хоть и не говорил Иверко, что сошлют их сохранности ради обратно в обитель. Не говорил и потому, что неспокойно станет дружку. Но взаправду ещё надеялся, что оставят их, что не придётся раньше времени браться за труд. О делах сотворённых думалось не меньше. И, вроде ладно всё сделали, да неладно получается.

— Не боись, — тихо прошептал он другу. — Не пустят нас к волколакам этим. А тут всё устроят, вот увидишь.

Словно убаюкивал Митька, да баюна убаюкаешь, особливо, когда сам неспокоен?

Нет, не стоялось Митьке, бегали его глаза с Калины на вдову, с Иверко на Дымко, душно стало в широких сенях да во слух обернулось каждое чувство. Что же решат дядьки важные?

Только подумал, как вышел один из тех самых приметных новиков княжеских, кликнул Калину, Дымко и вдову, перед носом у Митьки закрылась тяжелая дверь.

А вот на мальчишек с любопытством глядел один из Чёрных. Одна из черных.

— Послушники. Василь Дмитрич знает, куда вас занесло? — она улыбалась, а Иверко, памятливый на голоса, припомнил, что это та самая, которую они видели давным-давно с Остромыслом и настоятелем у крыльца.

— Что ж, меня зовут Елена, — улыбнулась она, явно не собираясь давать никому никаких подзатыльников. — Да вы верно знаете, видели в Обители.

В Обители мальчишки видели многих, да немногих старших братьев знали по имени, а женщин и того менее, хотя было их всего две.

— Ну, пойдемте, ребята, расскажете. Не опасайтесь, если что, я вас не сдам. Только мне все знать нужно.

По говору и добродушию ребята поняли, что Елена такая же пришлая с той стороны как Остромысл, а не черногорская.

— Мне в женской половине место отвели, — засмеялась она, — но мы с вами туда не пойдем. Тут у старосты приемная есть, ох, общественная горница, где он дела делает. Там и сядем, только огня попрошу.

Такой поворот событий Митьку слегка удивил, но не расстроил. Смутно припоминая, когда он мог видеть её, мальчишка взглянул на друга. Пойдём, мол, куда деваться?

— Я Митька, а он Иверко, — понурившись, представился мальчик. — Пойдём.

Представить, что это "всё" пока не получилось. Неужели нужно будет рассказать совсем всё?

— Ну, — протянула Елена, — не до такой степени расслабляться надо, курсанты. Вы хоть и в увольнительной, а по уставу старшему должны представляться.

В небольшой отдельно стоящей избе стояли лавки вдоль стен и стол на возвышении. Тут, видно, судил-рядил боярин-староста, тут дрязги соседские разбирал, тут и в книги заносили кто родился, женился да помер.

На низкий подоконник поставили свечу в плошке.

Елена села, скинула капюшон, золотом сверкнули короткие рыжие волосы. Сколько лет ей, сказать было трудно, вроде и молода, а вроде и взгляд тяжелый, внимательный. Ну да, Чёрная ж.

Иверко стало интересно, что умеет эта стриженная.

— Иверко Травник, — вытянулся он. — Послушник первого года обучения.

Митьке словно подзатыльник дали и он тоже вытянулся, как положено.

— Дмитрий Захаров, — негромко но чётко сказал он. — Послушник первого года обучения.

В отличии от друга, ему не хотелось знать, что умеет женщина. Вернее, любопытство было, но испытывать на своей шкуре — вот никакого желания.

Впрочем, начинать рассказ с того, что беспризорными пошли осматривать окрестности и залезли в крепость, тоже не хотелось. Наверняка это окажется разговором не только в этой горнице, а значит и по шапке попадёт, что бы ни говорила девица с короткой стрижкой.

— Совсем другое дело, — согласилась женщина. — А вот теперь садитесь и рассказывайте, что именно нашли в крепости.

Иверко было пискнул протестующе, но она подняла руку.

— Нет, вранье не пройдет. Я ищейка. Состою при князе, правду допытываю. Да не пугайся, — засмеялась она. — Не так, как подумал. Бывает, люди не помнят, чего видели, слышали, тут меня зовут. Я пальцами прищелкну и готово. Поэтому, ребята, давайте-ка сами. Вы не можете не знать, как опасны обращенные не по своей воле.

Иверко выдохнул, быстро на товарища зыркнул, чтоб тот как старший начинал.

Митька вслед хотел вздохнуть, но к горлу словно ком поступил. Больно весомо звучат её слова и точно не получится недосказать, как Дымко. Всё же, быстро сосчитав про себя до десяти, он поглубже вдохнул.

— Да, мы залезли в крепость, — неожиданно смело даже для себя начал Митька. — Хотели посмотреть, что и как тут, но чтобы не узнал никто. Нашли, как залезть по стене, пробраться внутрь, а там ничего. Ничего интересного сначала не увидели. Поблуждали, на стрелковую башню вскарабкались, а с той и вид красивый открывается. Залюбовались, а когда слезать — видим свалка у стены. Но не простая свалка была, а лаз под ней. Подошли ближе, оттуда зверьём несёт. Ну, мы лезть-то дальше не стали, воротиться решили, а про лаз рассказать. Но не что сами видели, а словно нам о нём говорили.

Митька только сейчас понял, что глубоко дышит и ни разу не моргнул, смотря в глаза коротко стриженной, отчего те начинало жечь. Опустив взгляд, он постарался взять себя в руки, буквально темечком чуя, как не отводит взгляда от него женщина и как Иверко копит досаду. Прости, друг, не просто молчать.

— Мы подумали, что лаз тот и есть заноза для местных, от того пропадают здесь люди, что свободно шастает зверьё…

Елена прикрыла наконец глаза, покивала в такт Митькиным словам.

— Значит, совсем близко выходили...

— Мы же на волков поехали, — почти шепотом добавил Иверко. — Я испугался, что они в посад ходят. И... не волки. Я их запах знаю. И волколаков тоже.

— Да-да, — рассеянно пробормотала словно себе женщина. — И про тебя знаю. Сама с разбойником Хнылей виделась. Ты ж помогал заговор раскрыть, Иверко? Да у тебя нюх на неприятности.

Иверко смутился, но оправдываться не стал.

А рыжая все напряженно думала. Думала о том, что еще в самом начале зимы наведывались Чёрные и на бывшую заставу на севере, и лес прочесывали, а не было там стаи. Не из-за Предела же просочились. Или... Проницаемость нарушена с тех самых пор, как пришел вот этот мальчик. Дмитрий Захаров. Неужели есть скрытые тропы, по которым может перемещаться нежить, а они безуспешно столько лет ищут? И никакое оборудование не помогает, не чувствует. Впрочем, здесь и принесенным снаружи приборам доверять нельзя, они как с ума сходят через некоторое время особенно близ Предела.

— Откуда ж они взялись…

Митька сначала не понял. Кто взялись? Они? Неприятности? Непонимающий взгляд поднялся на Елену и мальчишка, решив, что речь о неприятностях в виде зверья или нежити, робко отозвался:

— Так из леса, с гор... Много, говорят их.

Митька бросил растерянный взгляд на друга и уже смелее продолжил:

— Но мы ни одного не видели. Пуст лес на том берегу, да и в лазу никого не было. Только… далеко выл кто-то. Очень далеко.

Только сейчас он задумался о том, что разговора этого могло и не быть, если б кто-то там оказался. Не нашли б до утра ни его, ни Иверко, ни Калину. От мысли такой аж дурно стало, побледнел мальчишка, но продолжал стоять, будто на допросе.

В дверь кто-то сунулся.

— Тебя кличут, сестра.

Елена встала.

— Никого, говорите, сейчас в лесу нет? Посмотрим. Остромысла бы сюда...

Ее взгляд скользнул по Митьке.

— Как думаете, и мне Василь Дмитрич уши надерет, если я тебя с собой возьму?

Мне верхогляд ой как нужен, пусть даже такой, как ты. Под мою ответственность и твое строгое послушание?

— А я? — совсем расстроено спросил Иверко, растерявшись.

— А у тебя дядька есть. И он обязан тебя в Обитель вернуть в целости. Двух шалопаев взять не могу.

— Черный бра... сестра, да я, да я... Всеведущим поклянусь, что никуда!

Елена прищелкнула языком и вышла в морозный вечер.

Глава 9. Неспокойная ночь

— Мить...

Глаза Иверко, черные, птичьи, распахнулись широко и умоляюще.

Слова Елены стали для Митьки совершенной неожиданностью. Он в ответ посмотрел на друга растерянно. Столько времени вместе, за исключением некоторых занятий и никто не пытался их разлучить. Но внутри кипело любопытство, зачем он мог понадобиться и нежелание отправляться одному в наверняка интересное приключение. Но искали же ведь? Нашли. От этих мыслей требовательный взгляд друга стал невыносим, но даже это не заставило выйти из некоего оцепенения, словно Елена была ещё здесь и ждала ответа.

— Я без тебя никуда не пойду, — наконец ответил он тихо этому умоляющему взгляду. — Приключения, так вместе.

Ответил, выдохнул и как-то поник, предчувствуя скорое возвращение в Обитель. Нет, решения он не поменяет, как не кололось бы влечение к новому и неизведанному. У них хорошая команда.

Невесело улыбнувшись, Митька подмигнул Иверко и кинул взгляд на свечу.

Её следовало загасить, но им никто не сказал, ждать ли здесь.

В дом вдовы они пойти не могли, заперто там. Да и неловко теперь, все как-то неловко вышло.

— Ты не можешь, Мить, — Иверко даже головой мотнул. — Мы не можем. Не мальчишки мы деревенские, а послушники Черных волхвов.

И в этом была вся правда. Куда Митька не поедет? Не подчинится старшей по чину? Какой же он тогда курсант?

И Елена права, был бы Остромысл, он бы быстро все решил, сказав два слова там, сям.

Иверко продолжал сидеть на лавке и смотреть на огонёк. И чего он добился?

Теперь их с Митькой разлучат, пусть ненадолго, но все же. Митька поедет в лес, а он, Иверко, бесполезен. Но почему? А как же чутьё?

— Может второго брата попросить? — тихо спросил он. — Они же вдвоем поедут...

…

Тем временем пир давно свернулся, испуганный и бледный староста стоял на коленях перед мрачным князем. Он ответил на все вопросы женщины в черном облачении.

— Знал ли ты, Радомил, сучий сын, что охотников твоих не просто волки загрызли?

Староста задрожал, не смея поднять глаз.

— Я... я... отправлял людей, искать их. Три дни ходили они, но и следа...

Елена склонила голову, пронзив боярина тяжелым взором. Он сглотнул и, казалось, желал вжаться в пол.

— Таки следов не нашли? — продолжал князь. — А то, что это первая примета, что ни одежи, ни останков? Растерзанные сами встали да ушли? И что теперь у тебя в лесах полунежить ошивается, ты мне сообщать не собирался?

— Князюшко... — староста почти распластался по полу, — не погуби-и...

— Худо, боярин, очень худо. Этак я могу решить, что сговор ты удумал с разбойниками. И сколь их расплодил в лесах?

Он взглянул на Елену. Та коротко кивнула и подошла к старосте, мягко потянула его встать, да посмотреть ей в синие очи.

…

Митька шагами измерил уже во всех направлениях комнатушку, да в голову ничего не лезло.

— Не знаю, Иверко, ох не знаю, — задумчиво протянул парнишка, не останавливаясь и не поднимая взгляда, прикованного к полу. — Чудится мне, что без тебя тяжко будет...

В голове эхом звучали слова короткостриженной, а понимание, что их слова ничего не стоят здесь, обжигало уши до красноты. Нет, прежде им доводилось врозь заниматься, но это только занятия и точно было известно, когда они вновь увидятся, чтобы поделиться успехами либо провалами, а здесь...

Становилось не по себе и жарко. Им никто не сказал, чтобы сидели и ждали здесь, как и то, что на улицу нельзя. Митька наконец остановился напротив друга, посмотрел на него.

— Слушай, чего мы будем тут сидеть? Пойдём, может подслушать чего сможем?

Загасив свечу и натянув шапчонки, мальчики выскользнули наружу.

Особой суеты там не было, дружина собиралась по-военному споро и без лишних рассусоливаний.

Однако выловить Дымко возможным не представлялось.

— Зачем в крепость такой ватагой? — Иверко даже наморщил лоб, прислушался.

Однако только часть воинов отправлялись в крепость, остальные вставали дозором вкруг посада.

…

— Не было сговора, князь, — Елена чуть поклонилась Велеславу. — Глуп боярин, выгоду свою блюдет. Потому и не от него весть о волках дошла. Старосты деревенские ходили в посад, он охотников и отправил. А как не вернулись, так испугался и положился на затишье временное да на "авось пойдет".

Надо ли говорить, что новости не разгладили морщин князя?

— Сотника ко мне, Аленко Полунева. А вы чего удумали, сестра?

— Мы за реку поедем, в лес как рассветет. Давненько следы пропали, но Черные братья на то и колдуны.

— Проморгали братья беду, — заметил князь.

Елена опустила глаза долу, чтобы князь не видел в них нехороший огонек. Не властен князь над братьями, но упрек был справедлив.

— Я поеду в лес. Прошу четырех человек дружины.

…

Воспользовавшись общей суетой, Калина потихоньку улизнул на крыльцо и глядел на все по привычке из тени.

Иверко пихнул Митьку.

— Смотри, братец мой. Айда поспрашаем, что к чему.

— Видать, совсем дела худо… — Митька смотрел как собирается дружина, но тут его отвлёк Иверко. — Айда.

Они даже не пытались быть незаметными, подошли к Калине. Но по пути, Митька прислушивался, может кто да скажет что путное.

— Разузнал чего? — без предисловий поинтересовался он у Калины.

Парень сплыл с невысокого крыльца.

— А чего, зенки-то откройте. Натворили дел. Я ж говорил, не надо внутрь лезть.

Он кивнул на уходящих дружинников.

— Выставят сейчас караулы. Князь гневается, похоже охоты не будет, — он досадливо посмотрел на Митьку. — Может и прав дед, одно лихо от тебя. А мне б сейчас продержаться, чтоб к мамке не отправили.

— А дядька чего? Бить будет?

Калина пожал плечами.

— Коли и будет, да не сейчас.

Слова Калины будто обухом топора прошлись по голове Митьки. За ним будто разлился кипящий металл до самого живота и в мгновение ока Митька оказался ближе, почти в упор к Калине.

— Худо от меня, — возмущённо прошипел он. — Одно худо?! А коль загрызла бы тебя нежить всякая, там одна отрада была бы, да?!

Шумно дыша сквозь те же зубы, Митька чувствовал, как жжёт глаза от обиды и злости. Они же народ уберегли, рассказав о лазе, а тут — худо! Мальчик зажмурился на мгновение, выдохнул и отпрянул. Вспыхнуло желание оказаться как можно дальше отсюда, от всего, что здесь происходит, да как можно быстрее, но вовремя взял себя в руки. Снова взглянул на Калину.

— Что ж, — уже спокойнее проговорил Митька. — Коль худо от меня одно, так не привечайте больше. Проси о том, чтобы в лесу сгинул и не воротился никогда.

К горлу подступил ком, что никак не проглотить, а смотреть хоть кому в глаза Митька уже не смел. Обойдя Калину, он поднялся в ту же тень и сам стал наблюдать из тени, что делается на дворе.

Иверко даже растерялся поначалу, но потом заступил перед высоким братом как цыплёнок перед петухом.

— Оберегись, Калина! Кому грозишься? Черным братьям? Он знаешь, чего может? Пальцем тебя не тронет, а морда твоя разбитая!

Калина оттолкнул Иверко легонько, навис над ним.

— Ты чего знаешь-то?! Я сам слышал, как дед бате говорил, чтобы не брали его! Как он пришел, так на Черногорской заставе, что ни день, то шум. Окрестные деревни то разбойники трясут, то волколаки! Ужо сколько молодцев покрали? А? Это знаешь ты?

Калина обернулся и снизу вверх зло посмотрел на Митьку.

— Ну чего? Давай, бей мне морду, волхв!

Митькин взгляд был столь же зол, но в голове словно замок отпирали. Щёлк... Щёлк. Так-то прав и дед его, и сам Калина, но что-то внутри не давало просто согласиться, отчего-то жутко хотелось принять предложение с размаху влепить кулаком в пухлощекое лицо. Если б знать еще, чем виноват!

Не выдержал Митька, спустился к нему. Внутри всё напряжено, но держал себя в руках мальчишка. Ещё держал.

— Ты по что братца-то коришь, — тихо, словно боясь сорваться, но твёрдо спросил Митька. — Поди ж сам, без деда, ничего б не узнал? А морду твою чего бить, вон и так вся красная.

Мальчишка даже улыбнулся про себя. О, как словами сыграл! Но на лице ничего не поменялось, то же напряжение в теле, словно вот-вот новая тренировка. Драться, конечно, не хочется, но и отступать стыдливо.

Калина сжал кулаки и действительно покраснел. Теперь это были два петуха и Иверко, отчаянно глядел то на одного, то на другого. Его сторона, конечно, Митькина, а никак не Калины, но...

— Мить, не надо, нельзя ж нам! — пискнул он.

— Чего нельзя? — братец на Иверко не смотрел, он сгреб Митькин ворот и чуть рванул на себя. Его раздирала досада, что он пошел с этими дураками в крепость, что встрял во всю кашу, что теперь его отправят домой.

Точно... Митька и вспомнить об этом не удосужился, как раззадоривал Калину. Но, в ловушке хватки здоровяка, мысль о том, что за это прилетит и не пустят их потом никуда, словно пробивалась через пуховую подушку. Но пробивалась.

— Да, — наконец выдохнув, отозвался сквозь зубы Митька. — Нельзя.

Внутри всё бурлило и слова крайне неохотно обретали звук, но мальчишка повторил несколько раз себе, что не за этим пришёл, что он — волхв. Нехорошо так, неправильно без нужды людей в морок вводить. И выпрямился. Хоть и остался ворот в руках Калины, но самому ему рисовалась картина, что он держит его этим воротом, не пуская, что заставило чуть улыбнуться.

— Попетушились и ладно. Отпускай, не гоже тебе, такому умному, вести себя непотребно со мной, таким незванным. Калина как-то сразу потух. Прикрылись ленивые веки и разглядеть в глазах неприязнь, особенно в ночном свете, стало невозможно. Но отпустил он ворот неохотно.

— Беги, малец. Калина добрый.

Он чувствовал, что проиграл, но еще пытался выгородить себя.

Дергаться к Калине Митька больше не стал. Хотя очень хотелось... Очень. Вот будь они тут одни, не держи они ответ перед...

Мысли оборвал Аленко и взгляд мальчишки направился к нему.

— А вы чего тут? — озабоченно спросил Аленко, поднимающийся на доклад в дом и будто в удивлении обнаружив сына и племянника с товарищем. — Ну-ка, спать. Заодно за вдовой приглядите, уж больно ее пристукнуло.

Он весь был в своих мыслях, чтобы разбираться с мальчишками сейчас.

— Дядь Аленко, — несмело начал Иверко, подавленный всеми обстоятельствами в целом, — нас в Обитель отправят?

— Хм. Не думал об этом, не до вас. Вона как дело обернулось. Поутру решим. И чтобы никуда. Все трое, поняли?

И он хлопнул дверью.

— Поутру... — процедил Калина, проводив отца взглядом.

Деваться некуда, дали им приказ.

На душе у Митьки стало тоскливо. Ещё тоскливее, чем тогда, когда дед говорил о неуместности мальчика здесь.

— Ты тоже так думаешь? — внезапно спросил он тихо у Иверко, придержав его за руку. — Что все беды от меня?

Взгляд впился в глаза друга.

— Для меня беды нет, — не сразу откликнулся Иверко, пытаясь объять умишком происходящее. — Где б я был без тебя?

В голове его крутились какие-то мысли и он чувствовал слабость от того, что не может объяснить события даже себе. Не Митька же причина постоянных хлопот, а он, Иверко. Так почему ж никто с него не спрашивает?

— Дома, — односложно отозвался Митька.

Он не видел ничего плохого в том, что оба теперь в Обители, учатся чему-то новому, но... Ведь и правда, если бы не он, Иверко сейчас жил, бед не знал, а потом, как знать, взяли бы его в волхвы. Но больше тревожили слова деда тогда и Калины сейчас. Нет, понять, почему он во всём виноват, не получалось, но уже охотнее верилось, когда уже двое сказали.

Калина шел впереди по темной и тихой улице посада. Даже собаки, казалось, не взбрехивали. Ярая злость перетекла в мерзостное тягучее чувство. Хорошо б было врезать этому выскочке без роду-племени. Пусть и влетело бы за драку, но не было б так паршиво на душе.

В избушке вдовы горел один огарок. Женщина безучастно взглянула на мальчишек. Ее, конечно, отпустили, пригрозив, чтобы не совалась сама из посада никуда.

Спать улеглись с тяжелыми думами, каждый о своем. И тихо-тихо в сон вплеталась песня-плач старой женщины.

— А и соколы мои, а и ясноглазые,

Где летаете теперь, где гнездуетеся... Нету, нету соколов, порысью по земелюшке рыщут злые зверюшки...

Не видать мне кровинушек, не видать соколиков,

Да ни за работою, ни на погребальном костре.

Умчалися на крыльях, а вернулися шкурою прикрыты.

И не мати я теперь и не сыны они мне…

Митька ворочался. Плач–песня будто звенела, а не тихо вползала в сон и мальчишку ещё больше грызло изнутри. Ведь, если б промолчали... А изменилось бы чего?

Не выдержав, Митька повернулся лицом в комнату и открыл глаза.

— И... Иверко, — робко позвал он, стараясь не разбудить Калину. — Спишь?

Ночь вплетала в думы узоры снов, освобождая голову от оных, но пока звучит песня, нет покоя. Повинен... Во всём виноват.

— А? Чего? — Митькин зов вырвал Иверко из подкатившей дремы. — Почти сплю…

— Слышишь? — кивнул он и тут же понял, что его вряд ли видно. — Песня тяжкая...

Иверко завозился, поворачиваясь, завздыхал, зашептал.

— Упокойная. Теперь им и Белые не помогут. Разве что словами ее утешат. Они, знаешь как умеют ласково?

— Не знаю, — честно ответил Митька. — Как?

А в голове снова вспыхнула мысль, что худо одно от него. Но... Разве ж он повинен в том, что обратились её сыновья? Что вдовья судьба её? В этот миг Митька особливо пожелал обратно, в Обитель, где ему такого не скажут.

— У Белых все светло. Они лечат делом и словом. Облегчение от боли дают. Поэтому коты-баюны и там и там нужные. Только вот кто запляшет до смерти да душу вынет, а кто и согреет. Мог я, Митька, к ним. Я ж с птицами ладить могу, может потом и со зверьем сумею.

Он шумно вздохнул.

— Тогда, после испытания-то, брат Зорич хотел меня забрать, да Остромысл не дал. И хорошо. Я с тобой теперь. Да и благостность вся эта...

Иверко фыркнул смешливо.

Такой рассказ заставил Митьку улыбнуться. Потеплело будто.

— Будешь лечить, значится, заплясывая, — тихо хихикнул в ответ. — А при хороших плясках, кто тужить удумает?

Мысли окончательно покинули голову. Казалось, будто они вот так уже сто лет не болтали перед сном в Обители, а теперь будто вернулась какая-то частичка... Частичка чего-то тёплого, наверное.

Иверко некоторое время молчал и могло показаться, что заснул. Однако он насколько мог серьезно сказал:

— Ты едь с братьями, Мить. Я потерплю. Чего я, глупый что ли? Служба у нас. Понимаю, что им карта живая нужна, а тут только ты можешь. Я же мешать буду. В Обители увидимся.

Митька и сам почти заснул, но эти слова ненадолго вернули его к яви. Ответить сразу было сложно и отчего-то стало ужасно тоскливо, стало, пока не пришло принятие и мальчишка снова улыбнулся.

— Спасибо, Иверко...

Оказывается, глаза Митька так и не открыл и совсем скоро провалился в сон.

Глава 9. След

В предутреннем сумраке хозяйка прятала заплаканные глаза. И спала ли ночь или промаялась как Митька, было непонятно.

Но с какою-то тоской смотрела она на покидающих ее дом людей.

Собрались и правда засветло. Храпели кони на морозном недвижном воздухе. Пар от дыхания поднимался к небу, но отчего-то не было веселого возбуждения среди охотников, как это бывает обычно в предвкушении жестокой забавы. Да и что за охота теперь?

Иверко выкатился на улицу, держась ближе к Дымко, и теперь ежился озябнув от недосыпа. Острый слух его ловил разговоры и шепотки. В крепости ночью было тихо, а сегодня поставят там западню.

— Говорят, что вчерась всех, у кого в домах охотники пропали, водили на допрос, — шептал Иверко Митьке на ухо, немного радуясь, что дружок еще рядом.

Митька встал в избе, но проснулся только на улице. Ещё зябко и пар изо рта валит, но это не тревожила мальчишку, наблюдающего за утренней суетой.

— А еще, что некоторых бояр князь отпустил вернуться в Вольноград. Вон, видишь, сбираются.

Митька посмотрел, куда указывал Иверко. И как же неуместны показались ему теперь нарядные одежды! На минуточку пришло воспоминание вчерашнего великолепия всей конной и пешей ватаги. Сейчас же лица были хмуры, мелькнет где улыбка и тут же сгинет.

— Всех, — удивлялся он, уже понимая, что ночка была неспокойна тут у каждого и отчего в самую макушку тюкнулось воспоминание вчера, когда Калина сказал о худе и причастности у нему Митьки. Но радость того, что хотя бы поутру они ещё вдвоём никуда не делась.

— А много ль…

Договорить он не успел. Аленко, подошедший, будто возник из ниоткуда, напомнил о ещё одном невесёлом обстоятельстве вечера.

Хоть и занят был Аленко а минуту улучил, чтобы, заметив племянника, подойти.

— Ты уж извиняй, Иверко. Никак четвертого дни в Обитель не попадешь. Мы тут пока стоим по княжескому приказу. А ты чего ж, Дмитро? Тебя черная сестра спрашивала. Дымко!

— Тут я, сотник!

— Бери послушника и... — Аленко назвал имена, — дуй к черным братьям.

— А я? — уныло спросил Иверко.

— А ты пока в избе посидишь.

Мальчик понурился.

— Уже иду, — отозвался Митька и снова посмотрел на друга, словно извиняясь. — Я не надолго. Только найдем вдовьих сыновей и…

В той же манере, что и взгляд, скользнула по его лицу улыбка. И, чтобы Иверко не видел, как она кривовата, Митька отвернулся и пошёл туда, куда велено. Вернее просто пошел за Дымко, не вникая, куда.

Елена была одна. На удивленный взгляд Митьки, она коротко сказала, что ее напарник отправился по деревенькам с большим отрядом дружины.

— Ну он и не верхогляд.

Дымко доложился, что они готовы выезжать. Женщина кивнула.

— Проводников местных не берем? — казалось, воин и не удивился сему факту.

Тяжелый взгляд Елены оборвал лишние вопросы.

Вскоре пять коней и шесть ездоков направились из посада к леску и удобной переправе через Черемшу в узком месте.

Митька ехал с Дымко на его высоком коне и чуть впереди.

Еще раньше пара Чёрных ходила к крепости понизу, ища выход лаза и давешние следы Мирко и Жданко.

Те, конечно, к переправе не ходили, перебирались по льду излучины, и Елена думала свернуть туда по другому, пройти по лесистому берегу.

— Вот что, послушник, — предупредила она, — вспоминай Остромысловы уроки. Да не сильно упорствуй, я скажу, когда смотреть. Но и если сам увидишь что, знак подавай.

— Хорошо, — соглашался Митька, чувствуя себя в седле уже намного увереннее, отчего озирался по сторонам. — Я скажу, чёрная сестра.

В памяти всплывали уроки Остромысла и ощущение во время них, когда, словно с большой высоты глядишь на местность, а в пальцах покалывает, словно от прохлады. Но сейчас упражняться он не стал, лишь наблюдая за всеми. Невольно ему представлялось, что происходит с Иверко. Неужто его и впрямь посадили в избу и теперь он наедине с братцем, которого тоже теперь не могли взять? Или Калину вскоре отправят к тетке Ирине? По крайней мере Митька его не видел среди народу. Злорадная ухмылка сама наползла на лицо. С другой стороны здоровяка было жаль, да и ничего плохого, кроме нескольких резких слов, он Митьке не сделал.

Мысленно мальчик пообещал скоро воротиться, не успеет Иверко заскучать.

…

Однако, Митька зря беспокоился за приятеля. Разве долго может унывать курсант Травник? Что-что, а неприятности на свою голову он находить умеет.

Не пошел Иверко глядеть на скорбную вдову, а шатался между дружинниками да прочим людом, да посадскими. Слушал, поглядывал, кляня свою незавидную судьбу. Митьке-то вон, целое задание настоящее, а ему...

Сильная рука затянула его в проулок. Не успел он пискнуть, как Калина, набычившись, навис над ним.

— Чего, малышня, без присмотру гуляешь?

Иверко увидел, что поодаль переступает с ноги на ногу Неясыть.

— И ты уезжаешь? — безнадежно спросил он.

Калина насупился.

— Ты ж зверя чуешь?

— Ну.

— Вот ну, дубина.

Он кивнул на коня. Иверко не поверил.

— Не, брат, ты ж шутишь сейчас? Смеешься над Иверко.

— Ничуть.

И Калина спутанно и как-то зло начал говорить, что он не маленький, а с ним все как с мальчишкой. Просился у отца с отрядом в деревушки, да не получилось.

— Так чего, Иверко? Поищем волколаков?

...

Отряд перешел по деревянному настилу через Черемшу и свернул в сторону крепости, что виднелась на другом высоком берегу. Снег был уже не глубок, но лошади все равно шли медленно.

Как добрались до мыса, Елена велела остановиться. Спрыгнула с седла.

— Вот сюда они возвращались... Не должны следы потеряться, два дня да по насту.

Дружинники начали осторожно обследовать открытое место. Волколаки следов не заметали, молодые и неопытные. И вскоре хоть и талые, бесформенные, нашлись отпечатки лап.

— Два раза приходили, — задумчиво припоминала Елена допрос вдовы. — Крепкие парни, не тронуты, значит, еще безумством.

— Недолгонько им осталось, — заметил Дымко.

— Поэтому нам лучше их найти.

— Белые попробуют чары снять?

— Не знаю… Если там изменения на клето… гхм, сильные в теле, то…

Елена не договорила, подозвала Митьку, велела встать на след лицом к лесу. Вытащила свернутую карту местности.

— Показывай, курсант, к чему годен. Посмотрим твой диапазон. В смысле, как далеко видишь.

Митька сначала было растерялся, но тут же взял себя в руки. Оказывается, делать это упражнение не при Остромысле, куда более волнительно.

Он вдохнул поглубже, ещё раз припоминая всё, что говорил ему Остромысл, выдохнул, закрыв глаза.

Это чувство ни с чем не перепутать. Он, вернее, его взор, зацепился за особенности местности, за деревья, за торчащие камни, постепенно рисуя, дополняя то, что за границей видимости. Сосна, еще одна, и за ней. Пень с порослью. Ложбина. Мысленно Митька поднимался над стоящими людьми, чтобы видеть и мысок, и голый рыхлый лед реки. Он не скользил, а как учили, словно тянул карту на себя, стараясь не изумляться в который раз, почему он может. Чуть ниже, какие-то звериные тропы… И вперед, вперед, к самым подножьям гор… Такой вид хотелось вдохнуть разом до головокружения, но мальчишка смотрел дальше, словно отлетая от себя же.

Увы, пока не выходило разглядеть кого-то, напоминающего людей или нежитей. Тетерева, мышкующая лиса, лосиха мягкими губами обгладывает ветви… Всё следы, да вон там стадо кабанов, лениво роют, выискивая что-то в талом снегу.

Мальчишка проговаривал все, что видит, подбираясь ближе, пока не замолчал, остановившись на полуслове. Вспомнилось вчерашнее свечение, его взор затуманился, словно качнулся весь мир, но он, влекомый своим же мастерством, направил свой взгляд туда.

— Подожди, подожди. Слишком быстро и обще, — Елена отмечала на своей карте тропы, очевидно охотничьи. — Вернись и сюда посмотри.

Она положила ему руку на плечо.

Ее пальцы на плече заставили вздрогнуть, снова пошатнув землю. Митька встревожился, направился обратно. Почему он сразу не посмотрел вокруг, чтобы найти себя быстрее? Ай! Он снова летел над миром, а не смотрел, как движется тот. А этого никак нельзя. Остромысл что-то говорил о точке невозврата в тело. Мысль об этом охолонула, как в ледяную реку окунулся, и Митька остановился.

Мальчишка целиком вернулся и взглянул, стараясь сразу же вникнуть, не показать, что слишком увлекся.

Тонкий палец скользил по карте.

— Мы вот здесь. Не торопись. Точно верхогляд, по соснам скачешь, а мне подробности нужны. Днем они прячутся скорее всего, нужно искать что-то, похожее на логово. Если они еще могут оставаться людьми — один путь, если же волколаки, то и нора под камнями, под валежником пойдет. Посмотри, пожалуйста, не торопись, вот этот квадрат ближе.

Митька следил за пальцем, вычерчивающим по бумаге, сразу прикидывая, как это выглядит на местности. Кивнул.

— Хорошо, сейчас...

Во второй раз погрузиться в это состояние было чуть проще, но двигаться в нём будто стало сложнее из-за постоянного слежения. “Тяни на себя, на себя…” Совсем едва, почти незаметно.

Взор направился меж деревьев, медленнее облетая стволы, двигался по тропинкам и рядом с ними, в нужном месте. Ничего похожего на логово ему не встречалось, зато норы... Нет, это всё тоже были не те. Маленькие, под деревьями, где ещё местами было что-то пушистое, совсем маленькие, в земле... И так продолжалось долго, как показалось Митьке, бубнящему всё увиденное во удивление воинов.

— Вот, там что-то есть.

Глава 10. Чужой лес

Чуть дальше окраины отмеченного Еленой квадрата, Митька увидел то, что выделялось из уже привычного лесного пейзажа.

— Там, среди корней, будто одежа какая-то. Висит вроде тряпка на сучке. Елена одобрительно кивнула.

— Дойдем до границы квадрата и посмотришь еще раз. Даже если это место, где на охотников напали три седмицы назад, уже хорошо.

По коням, и разведчики двинулись по следам в тень леса. Там отслеживать стало труднее. Упавшие с ветвей шапки снега, ветки и хвоя путали и сбивали. Шли медленно, порой спешиваясь, проваливаясь порой до середины икры в хрусткий наст, искали тропу.

...

— Так и чего? Поможешь? А то я один.

Иверко изумленно глядел на Калину. В головенке его внезапно всплыли все дисциплинарные взыскания, которые к нему могут применить в Обители. С другой стороны, а если этот великовозрастный дурак вляпается во что-нибудь? Он, Иверко, может чуять живое издалека, да и в лесу лучше найдется, чем Калина. Пусть никто не верит, а и зря что ли он послушник волхвов?

Где-то в груди горячо разливался, щекотал приключенческий задор. А разум твердил, что отговорить бы братца.

— Попадет. Исполосуют так, что неделю ходить не сможешь, — пробурчал он.

— Хорошо. Я понял, трусишка,— протянул Калина. — Только заикнись бате, я те... Сиди в тепле, пирожки жуй.

Он презрительно плюнул под ноги Иверко, отвернулся и пошел к коню.

…

Чем дальше в лес уходил отряд, тем больше Митьке становилось не по себе. От того ли, что он далеко от Обители, хоть и в сопровождении Чёрных или так сказывалось, что Иверко остался где-то там, в тепле домов с Калиной — он и сам понять не мог. А, может быть, от того, что место это неспокойное само по себе? Кто знает, что ждёт их в лесах с нежитью? Да и в Обители все было проще, привычнее, и лес тамошний знакомый, видимый множество раз как на ладони, не в пример этому был светел и словно прозрачен. Что ж гнетет его так?

Долго. На самом деле долго им идти к тому месту, что он видел в почти полной тишине. И крикнет вроде птица, а все блажится лес дремучим. И за каждым пнем, и за ветвями стоит будто лешак али лихо.

Пока от парнишки ничего не хотели, с ним и не разговаривали особо, но от того только больше хотелось разбавить тревожную, казалось бы, тишину. Хотелось о чем-то спросить Дымко, но не Митька не мог понять, о чем.

Елена махнула рукой остановиться. Вытянулаль в седле, прислушалась. Ой, не проста сестра. Хоть и не повела рукой, ощупывая пространство как Иверко или, скажем, Лад, но голову влево повернула, склонила к плечу как любопытный зверь.

Все застыли молча, но она подозвала к себе Митьку.

— Ты, курсант, вроде бы интуит у нас. Чувствуешь что-нибудь вон оттуда? — она говорила очень тихо словно боялась кого-то спугнуть.

...

Колебался Иверко недолго. Он сказал себе, что делает это не из озорства. Думать о последствиях он будет потом.

— Калина, погоди! Пропадешь без меня!

Пегий Неясыть осторожно пробирался по прибрежным камням вверх по течению Черемши. Из посада выбрались легко, караул узнал сотникова недоросля. Да Калина сказал, что де едет в крепость с поручением от Аленко.

А то, что они до крепости не добрались, а по дну овражка выбрались к реке, так это, по надеждам, никто не видел.

— Ну давай, чуй, волхв, — мрачно сказал Калина. — Куда править-то?

Иверко удивленно уставился в спину брата. Вот так разведка! Выехать выехали, а чего делать не знают.

— Ну и дурак ты, Иверко, — досадливо огрызнулся Калина. — Ты думал, мы сами будем? Отряд ищи, в котором второй дурак. Мы их нагоним ввечеру, обратно уж не отошлют.

…

Митька прислушался к себе, к окружению. Настроился. Тоненькой серебряной ниточкой потянуло его и тут же их стало больше.

— Да, — так же тихо отозвался мальчишка. — Там что-то происходит.

Что именно, понять он не мог, но чувство было нехорошее, неуютное.

— Будто меняется что-то, — добавил он, забыв, что можно посмотреть издали. — Попробую описать.

Покусывая губу, женщина внимательно слушала, но смотрела не на Митьку.

— Не меняется. Менялось. Я чувствую только следы... Значит, для тебя оно все реальнее? Тшш, не погружайся глубоко. Можешь сказать, сколько их было?

Будто на подсознательном уровне, Митька захотел распутать сплетающееся серебро паутинок вокруг, попутно описывая. Не почувствовал, как и с ним начало твориться непонятное.

— Не знаю, — помялся мальчишка, вновь прислушиваясь к чутью. — Точно не один был. Может, даже не пятеро. Много… Ближе надо.

Всё больше он говорил, что видит, вернее, чувствует, а нос будто холоднее стал, словно мокрый от мороза. Или скользнул по нему шершавый язык да спрятался промеж белых клыков. Митька аж руку к лицу поднес, хлопнув по собственному короткому и вполне человечьему носу.

Закончив, он взглянул на Елену, а та будто неуловимо изменилась. Точно! Глаза стали другого цвета. Но почему? Неужто это из-за него? Лёгкая паника коснулась горла Митьки, порвав на миг серебрянную паутинку настройки, и он спросил:

— А... Чёрная сестра, почему у вас глаза… — он замялся, стало жутко неловко спрашивать. — Они другого цвета стали?

Елена посмотрела наконец на парнишку. Синие глаза поблекли, напомнив ему про Остромысла.

— Это, — усмехнулась женщина, — побочный эффект. Я очень слабый интуит, поэтому так происходит, лишь когда я пользуюсь чутьем. Ну а Остромысл... Я помню его совсем другим.

Она махнула дружине, следовать в указанном направлении, а Митьке велела пересесть к ней за спину.

Митька только теперь понял, что это всего лишь следы чужих чар. Скорее всего, там уже никого нет, но это настолько же яркий след, как отпечаток лапы зверя в грязи.

В голове блеснула мысль, когда он услышал про побочный эффект, но какая, Митька разобраться не успел. Вместо этого его заинтересовало последнее, сказанное Еленой.

— Каким, чёрная сестра?

Мальчишка послушно пересел и ощущения от езды будто резко поменялись, хотя всё было почти прежним. Наверное, это неловкость, но почему-то Митьке она нравилась.

— Другим. Более... — Елена тихо засмеялась, — разноцветным. У сильных интуитов всегда так. Чем больше они пользуются способностями, тем более блеклыми становятся. Словно чужие чары высасывают из них цвет. Мы не знаем, с чем это связано, но для жизни угрозы нет. И даже в какой-то момент ты становишься менее приметен, что полезно в нашей работе. Тебя просто не запоминают.

Мальчишка задумался. Значит ли это, что и он со временем потеряет краски? Вот же белесая жуть! Не лучше мертвяка. Нужно будет рассказать Иверко, может придумаем чего вдвоём. Хотя... Быть более неприметным, чтобы безнаказанно шнырять по Обители, будет очень даже на руку. Тем более, Елена говорит, что угрозы-то и нет. Однозначно надо рассказать другу.

…

Они уже далеко обогнули переправу с выставленным постом.

Калина направил Неясытя ближе к кромке угадывающегося берега. У Иверко внутри все замирало, когда он представлял, как проламывается лед под крупным конем и они все трое оказываются в ледяной ловушке.

— Н-ну... — чуть стукнул пятками в бока животного Калина. Иверко вцепился в брата мертвой хваткой, замирая от похрустывания льда под копытами.

От сердца отлегло, лишь когда Неясыть выбрался сквозь голый низкий ивняк выше.

Иверко повернул голову, выглядывая посад. И померещилось, что кто-то стоит на башне, как стояли они вчера с Митькой. Ничего, Мить. Скоро снова вместе будем.

…

На самом деле ехать и идти по жесткому весеннему снегу с препятствиями в виде валежника и небольших логов пришлось еще не меньше часа. И, казалось, что они единственные, кто шумит в этом лесу. Леший бы за такое… Но Митька знал, что лесные хозяева не трогают волхвов по неведомой пока для него причине.

Елена жалела, что взяли лошадей.

— Пешком было бы быстрее, — уронила она.

Дорога уже начинала утомлять Митьку и на замечание о том, что пешком было бы быстрее, он лишь проронил:

— Ага... В снегу бы были по самые уши...

Наверное он даже сам не заметил, как что-то сказал. Тряхнул головой как в дурмане.

— Ой… Я не…

Елена не обернулась, но дернула плечами.

Открывшаяся небольшая поляна, скорее похожая на колодец между высоких сосен, ясно давала понять, что с направлением не ошиблись.

Чем ближе они подбирались, тем сильнее захватывало Митьку наваждение. И серебрянные нити уже обретали плотность, подрагивали, звеня. Это было соблазнительно и некому тут было дать послушнику подзатыльник, чтобы не уходил в свою навь.

— Эй, Дмитро. Ну-ка, выныривай сейчас же! — строго, но с нотами тревожности позвала Елена. — Не хватало падать в обморок.

Слова чёрной сестры донеслись до Митьки словно через перину. Ещё не понимая, что происходит, он посмотрел на Елену. Она беспокоится? Почему?

— Что?

Задать вопрос целиком отчего-то стало очень лениво. Будто его перед самым сном хотят отправить на тренировку, а глаза уже закрываются....

На поляне спешились. Дымко, нахмурившись, глядел на притоптанный снег, клоки шерсти и пятна заледеневшей крови.

— Если тут чего и было, то не далече, чем вчера, сестра, — сказал он.

Кони тянули воздух и нервничали.

— Вижу, — коротко отозвалась женщина и пихнула в руки мужчине Митьку. — Тряхни-ка его за шиворот посильнее. Курсант! Слышишь меня? Очнись. Блокируй чары!

Дымко с сомнением поглядел на сонного подростка. Осторожно взял за плечи и встряхнул.

— Чего это с тобой, Мить? Ну-ко...

На поляне по всем приметам была схватка. Елена хмурилась, расплетая следы.

— Плохо дело. Думаю, что вдовьих сыновей таки забрали. Подгадали времечко. Они еще неплохо собой в зверином обличьи владели... Вот их и... Не убили. Крови немного. Но близко к посаду подобрались.

Митька помнил, что полунежить может быть опаснее, чем исконная.

— Дядь Дымко, я это...

Митька захлопал глазами, посмотрел уже испуганно на дружину, возвращаясь в себя, словно из киселя вытянули.

— Всё в порядке.

Мальчишка огляделся вокруг, примечая бурые пятна, словно старого железа, какую-то шерсть. Казалось, что вот недавно тут кто-то был, от того жутко стало и снова он посмотрел в глаза бородачу.

— Тут, такое как, совсем недавно кто-то... Да?

Голос слегка дрогнул, выдавая вмиг выросшее напряжение, но мальчишка уже стоял, будто и не случилось с ним ничего, и не звенит в ушах комарами чужой морок. Видимо, правда задремал в пути, пригревшись. Тут до него дошло, что и Елена к нему обращалась, а она старшая по званию. Уши тут же загорелись краснотой, неловкость и стыд морозной альцой выступили на щёки и мальчишка повернулся к Елене.

— Да, чёрная сестра, слышу. Уже всё в порядке, — отчеканил, будто задали вопрос по предмету, Митька.

После слов Елены настроение и так тревожное, еще больше загустело.

— Лучше б убили, — пробормотал один из воинов, имея в виду обращенных. — Матери и то легче было б.

Все поняли, о чем речь, без объяснений. Из полунежити болью и голодом вылепят грозных, не знающих пощады зверей, не помнящих прошлого и родства.

Митьке слова его не понравились. Тревога, успевшая уйти, вернулась и неприятно щекотала изнутри в районе живота.

— Туда ушли, — негромко заметил другой дружинник, стоя у большого черного валуна на краю поляны. В тихом лесу не было нужды кричать, да и блюсти осторожность тоже не мешало бы.

Елена поманила Митьку. Дымко его не выпустил, пошел рядом.

— Помогай, Верхогляд. Сможешь посмотреть тропу? Здесь следов не замели, наверное в спешке уходили еще до рассвета.

На вопрос Елены мальчик кивнул.

— Да, я посмотрю.

Но тропа будто была перед ним. Не на земле, в воздухе, словно лёгкой дымкой, убегала куда-то в лес прерывистая лента чьего-то колдовства. Митька попробовал снова войти в то состояние, что уже использовал, но с первого раза не получилось. Стало немного дурно, но он попробовал ещё раз и теперь...

Он не поднимался выше, следовал за тонкой ниткой взглядом, описывая, что видит и куда идти, но пока никого не встречал на пути…

…

— А ну как заблудимся?

— Не заблудимся, — отмахивался Иверко. Они уже довольно долго ехали по тихому лесу и, кажется, даже Калина начал понимать безумство своей затеи. Кому доказать? Что?

Иверко помалкивал, лишь вглядывался в лес да слушал говор болтливых сорок. Анчутко притаился поверх шапки пушистым комком.

И предложить бы вернуться, а попадет. Причем бесславно попадет. К тому же мальчик чувствовал вину перед вдовой и теперь отчаянно мечтал наткнуться на Мирко и Жданко, сказать им... Что? Чтобы бежали и не возвращались.

Порой мысли его соскальзывали к Митьке и легкой досаде, что сам он не с приятелем и не с веселым Дымко.

Они двигались так, чтобы со стороны посада никто не заметил движения в деревьях.

— Стой.

Калина слишком резко дернул повод, и Иверко впечатался в его спину носом.

— Чего?

— Тихо, — приказал маленький пос лушник и вытянул руку, как там, у крепости.

В деревьях быстрой тенью что-то мелькнуло и пропало. У Калины замерло сердце.

— Что это?.. — хрипло спросил он.

— Это лешак... Кабы не было худо...

Глава 11. У каждого своя тропа

...

Цепочка неясных следов на снегу уводила по предгорью все выше. Митька уже сообразил, что он не может определить расстояние. Полянку-то он видел, а не думал, что она так далеко. Вот и теперь смотрел, хоть и снова кружилась голова, вдаль на теряющиеся в расколотых с пятнами лишайников валунах следы.

— Ближе нужно? — спросила Елена и осторожно подсунула Митьке карту. — Где видишь?

— Мы пойдем до тех пор, пока он или я не почуем чье-то присутствие, — сказала она дружине. — Ближе подходить нельзя, не отобьемся в случае нападения.

Она снова посмотрела на Митьку.

— Вы все вернетесь по нашим же следам в посад. Или ж Дмитро вам в помощь.

— А ты, чёрная сестра? — спросил Дымко, с уважением глядя как и женщина и малец, оба, понимают в мудреных бумагах.

— А я останусь. Уж себя-то поберечь сумею, пока вы с подмогой вернетесь. Не думаю, что волколаки осмелятся на волхва в открытую покуситься, — Елена пыталась придать голосу спокойную уверенность, которой отчего-то не испытывала.

Митька ошалело смотрел на карту. Нет, не так, словно впервые увидел, а так, скорее, будто его только что крутили на месте. Взгляд не сразу нашел знакомые очертания местности, но мальчик проморгался и ткнул пальцем.

— Вот здесь и никого ещё нет... Далече следы убегают. Да, чёрная сестра, нужно ближе.

Голос Митьки дрогнул, но мальчик всеми силами старался казаться сильным и взрослым волхвом, готовым к заданиям, чтобы ни на миг не возникло сомнений в том, что его не стоило брать. И пусть кружится голова, пусть дурнота подступает, нет. Никто не увидит этой мелочи, а он поможет в своём задании всем, чем сможет. Даже слова о том, что Елена останется здесь одна, а их отправят обратно, его уверенности не пошатнули, но досадливо кольнуло чувство... Тревоги? Пусть он не видел женщину в деле, но чувствовал, что она сильна, и Митьке ещё далеко до её сил, но... Точно, это беспокойство. И не хочется мальчишке, чтоб оставалась она одна, но что он скажет?

— Чёрная сестра, — выдохнул Митька, не зная, чем продолжить, чтобы не выдать своих ощущений. — А как заметят и подмога ещё далеко?..

Кажется, у него снова выступил румянец на щеках, но паренек не опустил глаз, смотрел на Елену, склонившую голову над картой. Она скинула капюшон и медь густых коротких волос горела как костер.

— Так... Средняя скорость передвижения волколаков на всех лапах порядка сорока-сорока пяти верст в час, — словно про себя начала прикидывать женщина. — Возможно, что были раненые... Допустим тридцать верст... По снегу... С пленными… Итого… А если на ногах?..

Она вгляделась в указываемые Митькой координаты.

— Следы свежие, но... Митя, скажи... Ты чуял превращение? Сосредоточься. Был мороз по носу. Где была луна? Ты видел? Ты можешь... прости, это очень важно... снова погрузиться? Я понимаю, что это опасно, но... Нам нужно точно знать как далеко обосновались волколаки. Вернувшие синеву глаза смотрели вопросительно, требовательно. Мальчишка вновь задумался, кивнул, мысленно выстраивая вопросы в том порядке, в котором он сможет их решить. И первым из вопросов стояло погружение.

— Да, чёрная сестра. Погружусь, скажу.

В этот раз перерыв был меньше и мальчишка почувствовал, что погружение идёт куда как тягомотнее, чем в первый раз. Снова собраться. Снова позволить серебряным нитям зазвенеть оглушительно и изматывающе. Снова перед глазами следы и мальчишка взором запетлял по ним, описывая увиденное. Начать проще с места, откуда прибежали двое братьев, как казалось ему, но и само место нужно было найти. Вот, цепочка следов, над которой Митька быстро проносится, ведёт куда-то в лес, пока...

— Там какие-то тряпки, которые я видел... Словно одежда, — продолжал описывать он.

Снова назад ближе к поляне, где сильно веет превращением. Теперь Митька знает, что это именно оно, но цепочка следов, до встречи с большой стаей, была без этого веяния, а здесь... Все уже поняли, что здесь была схватка, но разобрать, кто, где и когда был, мальчишке казалось невозможным. Зато он понял по остаткам превращений, что это было не так давно, а это приближает к ответу на другой вопрос — где была луна? В памяти мелькнули уроки чтения звездного неба, где их заставляли заучивать созвездия и движения луны. Вспомнил, где была луна тогда и в уме подсчитал поправку. Значит... Луна была там. Там, куда направился его взор, и вправду увидел луну. Далекую, сверкающую… А-ыыы! Он задрал к ней голову. Хрустнули позвонки. Потянулись, разрывая рукава нескинутого зипуна, руки… поросшие жесткой шерстью лапы. А-ыыы… Бо-о-ольно!

И в этот момент мысли вслух и описание прервались, мир в глазах качнулся, завертелся. Митька зажмурился, сделав сухой глоток. Должно быть Дымко подхватил паренька, когда тот попытался упасть на четвереньки. С укоризной глянул на женщину, но смолчал.

Впрочем, Елене не требовались слова, чтобы понять и на миг устыдится безоглядной эксплуатации молодого неопытного послушника.

Да только ситуация была хуже, чем на Южной заставе. Прав князь, проморгали. Решили, что волколакам нечего тут делать, Предел высоко в горах, населенных пунктов по пальцам руки пересчитать можно.

Она подавила вздох. Лесная нежить на контакт шла плохо, чуя в Черных неясную угрозу. Настолько плохо, что в лесах волхвов избегали. Пожалуй, все кроме тех самых волколаков. Умных, злых, живущих по своему древнему и почти звериному укладу.

"Черт ногу сломит в этой мифологии, — подумала женщина. А потом поправила себя: — Вернее в происхождении видов местной... фауны."

Волколаки отнюдь не были фауной. И считать их зверьем было бы неверно. По местному странному обычаю, человеческая женщина, полюбив волколака, могла выйти за него замуж. Их мальчики становились волколаками, а редкие девочки… Ни одну горную ведунью Черные за долгие годы так и не смогли заполучить в Обитель. И все тот давний договор с Колдуном, чтобы его разодрало, этого старика!

Ни один вид нежити, прячущейся в лесах, не пытался сблизится с людьми, а вот волколаки... И так попортили кровушки. Последние годы с трудом удавалось сдерживать набеги. Они ж как уйдут дальше в лес, все, их неприкосновенная территория. Люди об этом знают, но предгорья уже ропщут. Даже Черные не в силах посчитать, сколько их там в горах развелось. А видно число немалое. Но зачем им столько полунежитей? И если прежде стаи разбойничали порознь, иной раз зло, но бестолково, то когда успело все так поменяться? Когда они стали такими расчетливыми?

И досада, досада, что слишком много вопросов, ни один из которых без жесткого вмешательства в местный уклад, ИТТИ решить не мог, с горьковатым привкусом наполнила мысли волхва. Елена ехала первой. Мальчик — молодец, держался, думалось ей.

Сейчас Митька в полузабытьи покачивался в седле, бережно придерживаемый Дымко.

"Потерпи, миленький, кто ж знал, что тут так... Прости, не доглядели..." Елене было жаль послушника, но репутация Черных скверная и, следуя ей, сестра еще раз тряхнет Митьку показать карту.

Митька же всё ещё верил, что ничуть не упал в глазах волхвов, хоть и почти упал на четвереньки. Верил, не особо заботясь, впрочем, об этой вере, больше сконцентрировавшись на том, как бы не свалиться с седла. Не свалиться и сидеть так, словно ничего не произошло.

Нет, мальчишка ещё не определился, что хочет собой показать, но ему ужасно хотелось довести всё до конца и на славу. Глядишь, Остромысл узнает, похвалит... Угу, размечтался. Скорее усилит тренировки, узнав, что на ногах устоять не смог. Да и другу будет, чего рассказать.

Митька глянул на проплывающие мимо деревья и задумался "А как там Иверко?". Наверняка ему галки да сороки всего наговорил уже, а мы ищем не пойми где.

…

Иверко медленно скатился с седла. Теперь он ни в чем не был уверен. Если в своем лесу с лешими дед ладил и мальчик не опасался морока, то тут у него по спине пробежали мурашки.

Он оглянулся и дернул Калину за штанину, чтобы тот слезал.

Мелькание бело-серой фигуры между красно-серыми стволами стало чаще и словно везде вокруг.

Калина побледнел и посмотрел на мальца в немом вопросе, что делать.

Иверко прошипел:

— Делай, как я скажу. Ровно стой, голову долу, не смотри, заморочит.

Мальчики застыли, краем глаза ловя приближение лесного смотрителя и сторожа, то там, то тут.

Анчутко спрыгнул на снег и вздыбил шерстку, пока еще молча.

Калина бормотал молитву Всеведущему, чем мешал Иверко сосредоточиться.

Неужели все? Сейчас леший их заморочит, закружит и заведет в поминаемое теткой накануне болото.

Существо было уже совсем близко.

— Не смотри. Не смотри, дурак, — дернул Иверко брата.

Да поздно.

Калина в ужасе глядел на странное существо, вроде большое, бесформенное, состоящее из торчащих веток с сухими листьями, словно припорошенное снегом. И в этой мешанине угадывались сучковатые, до самой земли конечности с длинными пальцами. А самым жутким казались глаза в глубине нагромождения кривых узловатых ветвей. И эти глаза пялились на Калину.

И тот начал пятиться, пятится, не в силах оторвать взор от лешака. Нежить же вытянула руку и та стала расти...

Калина заорал и опрометью бросился в лес.

Заверещал пронзительно Анчутко, вспрыгнул на руку большого родича.

Иверко бухнулся на колени.

— Во имя Всеведущего, хозяин леса, пощади и охрани. Не со злом пришел я, — забормотал мальчик через стучащие зубы.

…

Отряд добрался до россыпи высоченных валунов, меж которыми петляла почти не заснеженная тропа. Сосны отбрасывали на камни резкие тени в лучах катящегося к западу солнца. И глаза уже привыкшие к тени леса пока не разбирали дороги.

Елена подобралась. Да и дружинники как-то навострились. Место было тихое. Кони фыркали, явно принюхиваясь и не желая идти волчьей тропой в узкий проход.

Елена застыла, не доезжая доброй сотни шагов. Ноздри расширились, краска схлынула с лица. Она пристально уставилась в темноту проходов.

Митька оглянулся на Дымко, не понимая, почему остановились, но уловил общее напряжение. Прислушался сам, не разбавив тишину неуместным вопросом. Но в лесу было тихо. Даже ветер будто не хотел потревожить его, качнув ветви. Пристальный взгляд прошёлся вокруг, стараясь уловить движение меж деревьев и замер на Елене. Что она скажет? Вновь проверять самому до тошноты не хотелось и он гнал от себя искорки, заплясавшие было перед глазами.

Где-то в черных камнях притаилась беда. Елена подняла руку дружине стоять, не шелохнуться.

Напряглась рука Дымко, держащая поводья.

— Дальше мы не пойдем, — тихо произнесла женщина. Она уже жалела, что забрались так далеко. А уж, что рядом нет напарника, а тем более Алексея, она пожалела не первый раз.

И слабые способности интуита ее подвели. Почуять нежить нужно было раньше. А теперь.

— Простите ребятки, — совсем не по-уставному сказала она. — Уходите, если успеете. Дымко, во имя Всеведующего, довези парня до посада. Не думайте обо мне.

Глаза Митьки округлились. Он прекрасно слышал, что сказала Елена, но не хотел верить в услышанное, быстро сложив два и два в уме и поняв, что... Накаркал.

— Дядь Дымко, — жалобно шепнул он. — Не надо оставлять сестру...

Но кто же станет слушать, хоть и послушника Обители, да всё равно ещё неопытного мальчишку, выбравшегося на первое задание совершенно случайно? В голове судорожно перебирались пути, что можно сделать, как уйти всем или одолеть невидимую опасность, но ничего не подходило. Проклятье… “Одна беда от тебя…” Отчего-то он уверился, что приманил ее сам.

Мальчишка было хотел спрыгнуть, остаться, чем-то помочь, но сила Дымко и ещё не прошедшие толком головокружение и слабость говорили о раннем провале такой затеи.

…

Лешак поднес Анчутко к тому, что условно могло называться лицом. Ветви, тянущиеся к Иверко остановились. Глубокий скрип, так скрипит древнее дерево в бурю, дерево с пустым стволом, раздался словно отовсюду:

— Пришел не со злом... Говори...

— Прости, хозяин леса, не охота, а лишь зло, чинимое волколаками привело меня сюда.

Лешак расхохотался, задрожали сосны, задрожал и Иверко, силясь не смотреть на тянущиеся ветки.

— Глупая поросль! Ты знаешь, что вольны мы, нежить лесная, убить тебя, ибо ступил ты на нашу землю.

— Не можете без причины-повода! Не нарушал я заповедей! А они ступили на нашу и... убили людей! Презрели договор!

Иверко был смертельно бледен, но голосок его креп.

— Пришел я, внук колдуна Полуня Травника, Кот-баюн, послушник Черных волхвов разведать тайные тропы, по которым ходят они и губят мирных селян, в полон уводят юношей аль девиц. И это супротив всякого договору. Я к лесу с добром, тебе хозяин кланяюсь. Не будет битвы на твоей земле, лишь позволь мне сделать задуманное. Не прошу верной тропы, лишь на путанную не правь коня моего.

Заворочалось чудище, заскрипело.

— Смелая поросль. Но глупая. Отпущу тебя, путать не буду, но и перед волколаками не укрою. Иди. Просят за тебя...

Ветви пальцы погладили Анчутко.

Ни жив ни мертв стоял Иверко. Хотя давно уже тыкался под руку Анчутко, он все не мог поднять глаз.

— И... разреши мне найти Калину, — жалобно проскулил мальчик.

Лес зашумел, не отвечая на его просьбу.

Глава 12. Мертвоглазый

…

— Уходите же, — повторила Елена. — Не нужно сердить Черного волхва. Мы слишком далеко забрались, а вам теперь нужно покинуть лес засветло.

Дымко все еще колебался. Сотник ясно приказал идти в подчинение волхву, но приказ бросить ее одну в лесу в преддверии неясной угрозы уж слишком шел в противоречие с его устоями.

— Сестра, позволь хоть кому-то с тобой остаться, — начал он нахмурившись. — Мы лесных законов не нарушали, деревьев не рубили, не шумели, огня бестолково не жгли, зверье не шугали. Неужто не зачтется...

— Не зачтется, — жестко обрезала Елена. — Увози мальчишку, дружина.

Она покусала губы, глядя почти белыми с черными точками зрачков глазами в сторону каменного лабиринта.

— Я попробую их удержать, сколько смогу, — она напряглась, белая не лучше снега. — Хорошо... Двоих оставь, и прочь.

“Даст Всеведущий, свидимся…”

Стемнело резко, как это бывает весной. Ветер нагнал туч на только что чистое небо, грозящих тот час разразиться мокрым снегом. В лесу стало еще смурнее и страшнее. Словно бы деревья сдвинулись, выдавливая людей на открытое пространство, ближе к камням.

Дымко дернул поводья с тяжелым сердцем оставляя женщину и двоих товарищей.

...

Что-то ткнулось в плечо мальчика. Иверко наконец поднял глаза, рука нащупала теплую морду коня. Напуганный лешим, он было рванулся в сторону, но почему-то вернулся к Иверко.

— Неясыть, хороший, — пробормотал тот, поглаживая коню нос. — Что нам делать? Как мы без Калины вернемся? Как предстанем пред очи дядьки Аленко? Пусть загрызут меня волки, а братца надо найти... Что ж ты, Калина, меня не слушал...

Мальчик усадил Анчутко на плечо, взял повод Неясытя и пошел по следу брата.

— Не должен он далеко уйти, ведь так?

…

Митька смотрел на замершую как дорожный столб Елену. Всё внутри негодовало, обжигало огнём несогласия грудную клетку, но он вынужден был сидеть в седле. Волнение становилось тем больше, чем дальше мальчишку увозили от женщины, но он не в силах был отвести взгляда. Что будет теперь с той троицей? Когда они вернутся?

— Дядь Дымко, — тихий голос, едва держащийся, чтоб не дрогнуть. — Так нельзя... Мы их бросили.

— Она права, паря, — тихо и зло ответил Дымко. — Кто-то должен предупредить, что дело совсем не чисто. Что близко уже волколаки от посада. И тебя, послушника, им отдавать нельзя. Не знаю, это дело ваше колдовское, да страшно думать, коли они тебя...

Он замолчал, пристально вглядываясь в следы, потом в небо над верхушками сосен. Тревожно было, все тревожно. И более всего — не успеть. Он уже тогда, на поляне понял, что плохо дело, опоздали они вдовьих сыновей выручать. Мирко и Жданко не по воле своей обскажут про лаз в крепости. Так надо предупредить сотника, князя, что придут волколаки скоро, да большим числом. И Дымко понимал Елену без лишних объяснений.

…

Елена, еле сдерживая пугливую лошадь, выехала почти к самой тропе, вьющейся меж камней, велела дружинникам стать за ней.

— Молитесь Всеведущему, чтобы нас забрала смерть, а не доля полузверя. Сколько сможем положим тут, коли придется. Не на оленя они идут, не на лося. На сынов и дочерей человеческих.

— Да как же можем мы, сестра? — тихо спросил один из воинов, положив руку на рукоять меча. — Нежели на нежитей в лесу руку поднимем?

— Молитесь. Можем. В посаде тьма народа. Да князь. Неужель не стоят они наших жизней.

Надежда почти не теплилась. Веяло из лабиринта чем-то страшным. Совсем не сказочным. От того и так мертв тут лес.

Волколаки двигались почти бесшумно, облаченные в длинные одежды из шкур. Серыми тенями впереди мчались полунежити.

Настоящему волколаку не нужно ни ночи, ни луны. Кувыркнулся по земле и вот уже он, стоит на когтистых лапах, пасть волчью щерит. Бессловесный, но с человечьим разумом в глазах, однако во всем ловчее человека, и в скорости и в силе...

Полунежить же — жуткое существо. Облик звериный навсегда пристает. И более жестокого зверя не сыскать в Черногорье. Их и сама лесная нежить страшится. Бывало, что лешие выгоняли таких из леса, ибо зверья те изводят не столько на еду, сколько из злобы своей.

Выгоняли к людям на верную смерть. А такого пойди поймай...

Выскочили полунежити перед Еленой, зарычали. Один, другой, третий. Однако, ни один не посмел напасть сразу, встретив тяжелый взгляд женщины.

— Чего тебе надо, Черный волхв?

Из темноты выступил высокий человек в шкуре и капюшоне, подал знак тем, кто шел после него, не показываться.

…

Обещал леший не водить Иверко кругами, да мальчику уже казалось, что обманул старый. Сколько ни шел он по следам Калины, а догнать не мог. Местами вообще чудное встречалось. Вот след вперед, а потом назад, да по пути тот не встречался. Как же нужен был Митька с его чарами! А Иверко так устал, что уже почти не пользовался своими. Не чуял он людей. Ну никак. Скакали по ветвям болтливые белки, стрекотали сороки, где-то тревожно дремали зайцы, глубоко под землей спал зимним сном барсук.

— Где ж мне его искать? — в отчаянии спросил Иверко сорок, но те лишь указали в разные стороны, словно Калина разделился и пошел одновременно и к закату, и к восходу, и обратно, и в глубокий лог.

У этого лога следы обрывались.

— Тьфу, балаболки.

Лес вокруг уже совсем стал густым, все чаще встречались большие камни. Куда зашел он, Иверко и сам не знал. И сердце ёкнуло от осознания, что стоит он посередь чужого леса, и братца не нашел, и сам заплутал. Сгинет тут... Страшно, что хоть лешего зови, снова в ноги падай и моли о пощаде. Еще чуть и на лихо наткнуться можно. А уж лишенько-то не леший, оно так просто не отстанет. Мороз забрался под ворот и побежал по спине.

На небо наползли тучи, потянуло холодным ветром в верхушках. Совсем страшно стало Иверко. И конь у него... А ежели волки? А... ежели хуже?

В ответ на его страхи с вышины, проникая сквозь хвою, посыпалась снежная крупа.

…

Митька хотел было что-то возразить, отправиться обратно, но и представить, что волколаки с ним сделают, слова Дымко заставили. Внутри кипит, вытесняя усталость злость и обида, глаза щиплет, но везёт его дядь Дымко прочь от того места и возразить ему нечего.

— Они же вернутся, дядь Дымко, — без особых надежд и поникшим голосом спросил мальчик. — Они же сильные...

В этот момент он жалел, что не умеет, как Иверко. Не может спросить у зверья, что там, да как, а сам Иверко сейчас в избе, с Калиной. Ох и расстроится друг, а Калине только больше поводов озлобиться. Одни беды, скажет, из-за тебя.

— Потому и едем обратно. Не журысь, Митька, сдюжим, — дружина постарался смягчить голос. — Заслоны выставим, постреляем. Мож сгодится еще крепостишка, а? Подмога из Вольнограда придет. В ночь отправили гонцов к вольноградскому воеводе — боярину Литичу. К завтрему подойдут.

Говорил Дымко, да сам терзался. А как опоздают? И утешал себя и Митьку:

— Ничего, авось и не сунутся нежити в посад, как увидят, что дружина на страже стоит.

…

Елена вперилась в вожака, словно пыталась разглядеть глаза сквозь его низкий клобук. Голос был незнаком, этого вожака она не встречала, хотя Черные знали вроде бы всех.

— Собачек своих придержи, — тихо ответила она с угрозой, кивая на вставших полукругом обращенных. — А ищу я тут тебя, волчий сын. Спросить, пошто в деревни повадился. Али в лесах дичь перевелась?

Она чуть нажала, усиливая чары, но волколак лишь усмехнулся. Скинул клобук. Бледное лицо, обрамленное черной бородой было спокойным. Темные и не отражающие света бездонные склеры глаз, были непроницаемы для женщины. И она чуть отшатнулась в седле. Неужели это сам...

— Нет, Чёрная. Не он, хотя мог бы сказаться, — белые зубы обнажились в улыбке. — Смотри-ка, а ведь я думал, что могу противостоять. Впрочем, правду скрывать толка нет. Это ты правильно меня боишься. Я того и хочу, народец запугать. Да светлого, хе, князя Велеслава. Многовато у него земелюшки, а я жадненький. Хорошо тут у вас, только леса мне маловато стало.

Колдун был силен и Елена чувствовала, как силы уходят, чтобы заставить его говорить правду. Сейчас он сам выжмет ее и потом...

Полунежити стали обходить дружинников, глухо рыча, коней едва удавалось сдерживать, они вхрапывали и дрожали.

Ох, не волколак это, что-то пострашнее, раз смог их подчинить своей воле. И появился недавно, и чары, видно умеет напускать так, что и Черным глаза отводит.

Давно ль такое чудище здесь обосновалось?

— Не так давно, — отозвался колдун. — Правильно ты мыслишь, сестра, с севера я пришёл. И вернулся бы, да Предел не пускает... Ну да у вас хорошо, и тут проживу.

Он читал в ее мыслях как в книге, и она невольно открылась сама, пытаясь выжать из него информацию. "Что?.."

— А вот это интересно… Простой дозор, говоришь? Ну-ну, — колдун усмехнулся кровожадно и вперился мертвыми глазами в женщину. — С "другой стороны", говоришь? Что за другая сторона? Так отсюда можно выйти? Я тебя убивать не буду. Пока. Пока ты мне все не расскажешь.

Елена затрясла головой, попыталась закрыться. В мозгу вспыхнула яркая болезненная вспышка, она потянулась за оружием и...

Черные провалы оказались очень близко. Колдун держал ее за горло, подняв от земли.

— Ату их! — зычно крикнул он, голос разнесся по лабиринту, по поляне, по лесу.

Елена с трудом понимала, что происходит. Последнее, что она услышала, это был множественный рык, серые тени вырвались из камней, полунежити же бросились на дружинников. Человеческий предсмертный вопль, запах крови... И все погасло перед глазами.

…

Митька представил, как на стены и возле лаза сбегается не меньше двух дюжин сотников и столько же волхвов, как серое пятно нежити ползёт из леса... В тот момент он молча решил, что любой ценой будет помогать отбиваться от погани, а вскипающая волна несправедливости и злости ещё больше отбила усталость.

С такой злобой, да в бой, выместить всю ярость, но едет мальчишка в седле, да с другом поделиться должно. Уж вдвоём они всех одолеют.

Что-то мокрое кольнуло лицо. Митька вытянул руку, на ладонь упали крупинки снега.

…

Смеркалось быстро. И даже теплые бока Неясытя не грели дрожащего Иверко. Лес стал гуще и непролазнее. Мальчик собрал в кулак все оставшиеся силенки, чтобы не плакать от отчаяния. Где-то послышался звериный вой, трепенулся Неясыть.

— Ничего, миленький, — зашептал ему Иверко, более успокаивая себя, — выберемся. Я, знаешь, как умею? Вот птиц спрошу, они выведут...

Да только вот все птицы попрятались от непогоды. А о том, что будет после возвращения, Иверко старался не думать. Добраться б до реки, а там уж найдется.

...

Далече по лесу разнесся вой и крик. Не успели еще далеко уехать Дымко со товарищи. И от этих звуков дрогнул даже могучий дружинник.

Понукнул коня идти быстрее, да в сумерках следов почти не различить. Сыплет с неба, заметает, словно и оно прогневалось, и оно помогает недругам. И ведь не просто волки это за ними.

— Худо дело, — пробормотал он, ускоряя скакуна. — Держись, чёрный брат, да от ветвей уворачивайся.

Кони и всадники молча и насколько позволял хрусткий снег быстро передвигались по лесу. Да далеко ль уйдешь от скорых почти бесшумных лап, от звериной ярости?

Густыми темными чарами обдало Митьку, как в чан со смолой окунулся. Близко нежить, ох близко…

От этого ощущения совсем жутко стало мальчишке. Покрепче схватился он за Дымко, чувствуя, как за шиворот заползает ледяная змея страха, разгоняющая мурашки. Но в этот момент в голову шумным подзатыльников ударила мысль — “Елена!”. Если за ними уже бежит нежить, значит...

Гнев вспыхнул с новой силой и Митька уже смелее высматривал среди деревьев пятна, бесшумно скользящие за ними.

— Дядь Дымко, они же не остановятся? Будут за нами следовать до самых...

Закончить он не хотел. Хоть и не видна пока угроза, но чувствуется в самом воздухе. Сильно это задело Митьку, страх поселился ледяным комком внизу живота, но более злость одолевала его. Нельзя близко пускать вражину, нельзя давать им настигнуть нас.

Кажется, Дымко гнал коня как мог, под копытами хрустели старые ветки, кони проваливались, но как остановить, если в спину уже несется тихий рык, шевелятся волосы от предчувствия горячего смрадного дыхания...

Погоня неумолимо приближалась.

Волколаки уже не таились за деревьями, а лошади понесли, почти неуправляемые в диком ужасе.

Дымко совсем пригнулся в седле не разбирая дороги сквозь стволы и крупяной снегопад. Он чувствовал как вцепился в него Митька и мысленно заклинал, чтобы тот не разжимал пальцев.

Глава 13. Один

Позади зашумело. Взметнулся на дыбы конь товарища, заржал, полоснули по крупу длинные когти. Закричал дружинник, стаскиваемый волколаком с седла.

Не обернулся Дымко, не стал считать врагов. Стиснул зубы, а рука потянулась за коротким мечом.

— Живым не дамся!

Черный клубок метнулся под копыта, пугая коня, с одной стороны, с другой...

Мимо неслись быстрые звери, оставляя дружину и мальчика тем, кто идет послед.

"В посад нарядились...", — резанула жаркая мысль.

Митька обернулся на звуки и тут же обмер. Даже сквозь частый снег он различил силуэты и происходящее, отчего страх и злость одновременно схватили за горло обжигающей когтистой лапой.

— Морок, — тихо выдохнул, вспомнив, кто он есть на самом деле. Коли беда от него, так не только людям. И, подкрепляя слова Дымко, процедил сквозь зубы. — Не возьмёте!

Не думая уже ни о чём, мальчишка собрал все силы, подогреваемые страхом и жаждой мести, он напрягся, решаясь запугать каждого противника, всю эту жуткую свору. Тело обожгло, возникло чувство, как могучая сила копится где-то в груди, словно готовясь вырваться жутким криком, но Митька сосредоточился на том, что должны увидеть уже весьма близкие враги. Миг и волна хлынула из груди. Такого ещё не доводилось ощущать и самому становилось страшно, но злость не давала остановиться, наводя кошмары. Не давала, пока пальцы совсем не ослабли и сумерки, без того не светлые, совсем не потемнели.

Прыснули в стороны волколаки, заскулили щенками-недобитками. Перед каждым вздыбилась земля, полыхая призрачным огнем. Да пока в себя пришли, что дым тот без огня да без гари, уж Дымко умчал, долго не думая, что это с ними.

— Ничего, Мить, прорвемся!

Да только... Митька уже ничего не слышал. В дурмане морока потеряли руки силу, отцепились от воина. Хлестнула ветка несильно, а и достало, чтобы кубарем скатился парнишка с седла, да под горочку. В валежник.

— Мить...

Рука позади нащупала пустоту.

— Тощее воинство...

"Убереги послушника!" Не уберег.

Дернул Дымко удила, разворачивая коня. Ну что ж, ты, Митька... Где?

Понемногу нежить в себя пришла, а добыча на них сама бежит. Коли споймать этакого богатыря да к колдуну!

— Мить!

А в ответ рык один.

Сколько их? Трое? Ну, давайте!

— Митька!

Ни о каких договорах Дымко более не думал, в ушах стоял смертный вопль товарища. Рука сама рубанула поперек черного меха, поперек тела, летящего на него в прыжке, чтобы выбить из седла. Волколак взвыл, мазнул когтистой лапой коня, сполз в снег, скукожился под плащом из шкуры. А тут и с другого бока кто-то налетел. И не думал Дымко о том, что слишком много нежити, что не сдюжат они. И ещё полоснул булат, и снова...

И кто-то его задел, стащил таки с седла, подмял звериной тушей, норовя дотянуться до горла. Разодрали когти в лохмотья правую руку, да левой Дымко дотянулся, воткнул ножичек в шею, потекла черная звериная кровь. Глотнул Дымко ее смрада. Ударился о камень буйной головой. Тут и затмение пришло.

…

Мрак перед глазами начал рассеиваться.

Пахнуло травой. Нагретым полуденным солнцем лугом. Щебетала назойливо пташка и ее тонкий голосок то приближался, то удалялся.

— Фи-ить, фи-ить... Ми-ить, Ми-ить...

На лоб легла прохладная ладошка.

— Ми-и-итенька...

Он не сразу сосредоточил норовящий закатится взгляд. Солнце было высоко, над Осокой, отчего ее склоненное лицо было не разобрать поначалу.

— Плохо тебе? Ты лежи... Я говорить буду…

Парнишка проморгался, ловя взглядом обладательницу знакомого голоса.

— Осока?

Хотел было резко сесть, обрадовавшись её голосу, ей самой, но тело отозвалось мучительной болью и слова Осоки гораздо быстрее долетели до ума.

— Осока, — проскрипел мальчишка вместо того, что бы встать. — Что ты здесь... Или я? Что мы тут делаем?

Она неодобрительно посмотрела на него. И придержала неожиданно сильной рукой.

— Дурень ты, Мить. Лежи покойно уже. Как угораздило тебя всю силу-то расплескать?

Старая ива зашелестела ветвями, давая наконец благословенную тень от слепящего солнца, и позволив рассмотреть чересчур серьезное выражение лица девочки. Тонкие светлые брови хмурились.

— Что, кто, как... Всегда не те вопросы. Али ты не волхв? Чему тебя учат? Неужто не знаешь, что Всеведущим каждому свой запас определен? А ты вона чего... Потянулся и потянул... И меня потянул... И...

Она примолкла, так и держа руку на его лбу.

— И еще кого-то. Может нежить лесную, может... Нельзя так... Грех чужие чары забирать.

— Потянул, — искренне не понимая, протянул мальчишка. —Так я же...

В голове болезненно щёлкнуло. Как это, он нежить потянул? Куда? То, что было только что, вдруг пронеслось перед глазами, заставив мальчика содрогнуться, но прохладная рука Осоки на лбу дарила немного спокойствия в противовес беспокойным мыслям. Выдохнув, Митька просто отдался этой ладони, уже просто разглядывая черты девочки.

— За нами гнались... Я думал напугать преследователей... Нет. Я желал этого. Всей яростью желал, ведь волколаки нагоняли. Били наших.

Спокойствие с каждым словом всё дальше отступало, будя в Митьке гнев, заставляя вспоминать вновь услышанный крик, думать о том, что произошло с той женщиной и дружинниками, оставшимися у злополучной тропы меж скалистых камней. Кажется, в этот момент он снова забыл про слова и ладонь девочки, но не пытался встать, лишь сжимая кулаки смотрел куда-то сквозь неё.

Осока вздохнула, потянулась гибко. И только сейчас Митька понял, что голова его лежит на коленях юной кикиморы.

— Ну си-и-лу потянул к себе, — снисходительно, как малышу, сказала она. — Как одеяло тянут. А и опасный ты человек. Страшно мне. Ведь до донышка выпить можешь. Правда, я далеко...

Она хихикнула.

— Почему, думаешь, нежить волхвов боится? Потому что вы как дети неразумные. Силушку плещете туда-сюда. А мы бережем. Вам она и без надобности, как игрушка, а мы ею живем... И разбудил опять…

Митьке стало стыдно. Так, что аж уши покраснели, обжигаемые этим стыдом. Снова разбудил, дел натворил. И... Получается, раз Осока далеко, он спит? Взгляд снова вернулся к девочке, начало приходить осознание происходящего. Внезапно он улыбнулся и положил ладонь поверх девичьей.

— Прости, я был сам не свой. Но я рад тебя видеть.

Голова усердно пыталась понять про одеяло, силу, "потянул". Было ли что-то об этом в учебниках? Но ему казалось, что столь юному волхву будет не под силу то, что там написано. То, о чём рассказала Осока.

— Честно сказать, я сам не понял, как это всё произошло.

Не хотелось уже просыпаться. Спустя столь короткую погоню, Митька чувствовал, как устал и проснуться сейчас — значило продолжить уходить от преследователей. А пока он в седле... В седле же? Память услужливо напомнила, как в темнеющем окружении пальцы соскользнули и что-то ударило. Потом ещё, ещё...

— Ох, — выдохнул мальчишка. — Я же сейчас не еду никуда, да?

Он взглянул на девочку так, словно та могла дать ответ.

— Потерялся?

— Скорее всего никуда не едешь. У тебя... болит голова, есть еще какие-то ушибы... И тебе, — Осока чуть покусала губы, — пора просыпаться, пока не замерз.

Она отвела глаза, глядя на ровную поверхность пруда, вздохнула.

— Бабуся меня прибила бы, если б знала.

Зеленые глаза вновь задумчиво скользили по лицу Митьки.

— Знаешь... А ведь ничего не стоит забрать тебя сейчас. Ты такой слабый, безвольный. Только... Пфф... Нужен ты мне такой... — она презрительно сморщила нос. — Не время. Просыпайся, Митя…

Ох уж эта девчонка! Наморщит нос презрительно и воротит его, пока рассуждает о том, чтобы забрать.

— Ладно, — улыбнулся Митька. — Не нужен, так не нужен.

А просыпаться, ой, как не хочется! Хоть на мгновение но сможет он задержаться, правда? Чтобы тепло, и лето, и Осока смотрит насмешливо своими прозрачными глазами. И ветер играет, заплетая ветви ивы…

— За что тебя?

Осока нахмурилась.

— Не держись за сон! Нельзя тебе уходить со мной! Еще не время.

Ветер будто стал сильнее. Блеск пруда померк, небо заволокли тучи. И в шуме листвы голос девочки стал почти неразличим, словно она пытается перекричать начинающуюся бурю.

— Что-то случилось, Митенька! Бабки-кикиморы уже проснулись с две седмицы как! Лешаки приходили на болото, водяные... Говорят и полевиков разбудили, и полудниц... И даже мелочь всякую... Слышишь?! Митенька-а-а... Стра-а-аш-но-о... Шепчут всё...

Осоку уносило, силуэт ее размывался потоками ветра.

— Ве...едьмы... с... гор... спускались... говорят... Запо-о-ом... Вставай!

И не слова будто, будто ураган провыл прямо в уши. Невыносимо громко, стоном. Оставив Митьку одного смотреть, как летит вокруг серая мгла, как скрипит старая ива, вот-вот повалится...Снова страх вцепился ледяными иглами в лицо, подкатил комком к горлу и мальчишка резко встал.

— Осока!

Но её не было. Тело отозвалось внезапной противной болью, закружилась голова, но глаза не резануло солнечным светом. Сколько же он пробыл в таком состоянии?

Митька поднял голову, зашипел, схватившись за ушибленное плечо и понял, что рука тоже ужасно болит. Невольно из глаз скатились слёзы. Но проморгался, огляделся.

На лицо упал снег, рассыпавшись тысячью снежинок, но в голове всё ещё звучал этот ураган слов Осоки.

— Тьфу, холодное. Но… Что же случилось? — спросил он хрипло, будто проверяя, умеет ли до сих пор разговаривать.

Из позы сидя, хоть и всё болело, подняться было проще, но не так просто, как в полном здравии. Скрипя то ли голосом, то ли бесконечными ушибами и едва держа равновесие, мальчишка поднялся. Мелочь разбудили, ведьмы с гор спускались, лешаки, полудницы — шумело в ушах ветром. Что же произошло? Кто теперь даст ответ?

Мальчишка зябко поёжился, посмотрел вокруг. Он в яме. Лежит поваленное дерево. На склоне, с которого он скатился, виднелись камни. И Митька поежился, понимая как повезло повредить только руку. А мог бы и шею свернуть.

Осознание, что один из камней мог прийтись по голове и не стало бы больше Митьки, ударило очередной хлёсткой веткой и сползло холодом по животу. Ему ещё повезло, а сейчас нужно выбираться. Кто знает, может его уже слышали и вот-вот найдут... Сожрут. А то и похуже. Дышать вмиг стало сложно. Чего ж ты, Митька, дурак такой, кричишь на всю округу? А как Иверко рядом был, так вовсе засмеял!

Мальчишка начал выбираться. По началу не получалось, грязь и снег заставляли спуститься обратно, пока не пришла мысль вскарабкаться по дереву. Он перелез на давший ему защиту ствол, и, цепляясь за ветки, выбрался наверх.

— Дядь Дымко, — тихо позвал Митька, не понимая, где оказался. — Где ты, дядь Дымко?

Громче кричать и звать дядьку мальчишка не стал. В памяти мелькнули серые пятна нежити, скачущие кони, крик...

Тело било ознобом, потому он решил подвигаться, чтобы размять застывшее тело через боль. Но куда идти? Дымко наверняка его ищет, значит недалеко. Сколько времени прошло? Внезапные звезды в верхушках сосен озадачили Митьку. Снегопад же был... И темно только казалось, потому как свалился он прямиком в ветви рухнувшего дерева. От того и не замерз видать насмерть.

Но сколько ж времени? Полночь? Небо блекнет или это слезы застят глаза?

Сглотнув и усилием воли заставив себя успокоиться Митька всмотрелся в пейзаж. Вечерний снегопад не прикрыл всех следов.

“Пойду-ка по ним, авось, как-нибудь…”

Митька осторожно крался, оглядывался и ему представлясь, как на всех парах дядька мчит от нежити, да прямиком к посаду. А там же жители мирные и Иверко с братцем... Сердце защемило от мысли, что может случиться, но тут же в памяти всплыли огоньки изб, да дым из труб, увиденные с башни-развалюхи. Нет, там и защиты поболее, не отдадут нежитям посад.

Мальчишка, старался хоть что-то понять о своём положении, но иного выхода, как продолжать куда-то идти, не было. Можно было б посмотреть, однако к горлу подкатила тошнота, в голове немилосердно застучало при одном упоминании воспользоваться чарами.

Но мысль о посаде грела. Митька даже завидовал немного Иверко, что остался в тепле и уюте, с пирогами и разговорами, а ему теперь холодно и страшно.

Под ногами хрустел снег. Митька старался не шуметь, часто замирая, прижимаясь к стволам сосен. Пока наконец не понял, что слышит что-то еще. Какой-то шорох. И словно бы кто-то переговаривается. Не так близко, но...

Был бы Иверко рядом…

Глава 14. Рядом и порознь

...

В воздухе тянуло кровью. Густо, аж кружилась голова. Иверко уже не хватало сил на чутье.

— Выручай, Анчутко, — прошептал он. — Поспрошай своих, куда нам...

Лесовик темным комком скатился по руке, по гриве Неясытя до самой земли. Замер. И...

Не было его долго. Сколько, Иверко посчитать не мог, кажется, он задремал. Но чуть лесовик спрыгнул с ветки на плечо, мальчик вздрогнул. Анчутко тянул в сторону крови.

— Точно туда? Там посад? Или... — Иверко заледенел. — Калина?

Последнее вышло сипло-сипло.

…

Был бы рядом...

Кажется, Митька совсем забыл, что такое любопытство, а сейчас это забытое чувство возвращалось и очень хотелось... Нет, обязательно нужно услышать, кто переговаривается и о чём. Что за шорох там? Вдруг помощь? Вдруг не тронули нежити Елену и она чудом привела подмогу из посада?

И другая мысль, как темная вода Осокиного болота, а ну как там они… Страшные…

Тихо-тихо, как мог и как позволяло всюду болящее тело, Митька двинулся прочь и в то же время не слишком удаляясь. Страшась, что его почуют и опять таки — пропустить своих. Казалось, что даже дышал через раз, обращая все оставшиеся силы в слух.

Мальчишка думал, что сердце замирает, не осмеливаясь слишком громко тревожить окружающий лес, но в следующий момент оно ухало настолько громко, что его должны услышать аж в посаде. Ледяными ручейками по спине скатывался страх, но он продолжал идти. Наверняка там могут быть и люди, но они были бы более осторожны, говоря тише. Лишь бы жив был дядь Дымко...

В голове мелькнуло попробовать посмотреть иначе, но жуткая усталость и без того кружащаяся голова давали понять, что ничего б не вышло.

Ших-ших-ших... Это еловые и сосновые ветви скребут по снегу. Звуки становились круглее, отчетливее и колотили в уши. Митьку опять мерещилось серебро. Да как же так? Он ведь не хотел! У кого он еще что "потянул"? Однако, не позволив себе потерять слышимое, сосредоточился.

Скрип подмороженного снега. Идут уверенно, быстро, насколько позволяют волокуши из ветвей. Издалека идут, да не пустые, с добычей. Волками бы скорее, да тащить надо.

На волокушах лежат тела. Два крепких, высоких и одно... Наткнулись на почти мальчишку в лесу. Обычное дело летом, а сейчас откуда? Одежа хорошая, не крестьянский сын. Да глаза шальные, леший, видать, заморочил. Куда его? Ладно. Мертвоглаз разберется.

“Мертвоглаз?”

С этими волколаками полунежитей не было на Митькино счастье, да и шли они другой тропой.

На секунду он замер. Как? Не помнится, что раньше он умел так делать, чтобы и слух будто дальше стал, и зрение уже не просто с высоты. Это и есть то, о чём говорила Осока? Чужие чары? Чьими ушами он сейчас слышит? А мальчишка знакомым показался... Сердце кольнуло жалостью. А если сам оказался бы на его месте? Устоять против двух волколаков нелегко даже бравому сотнику, а тут явно ещё молодой, зашуганный...

Голова Митьки разрывалась и это уже не было похоже на то, что он чувствовал раньше. Сердце не старалось скрыться, выдавая себя гулким стуком. Нужно ещё, ещё ближе взглянуть. Память подкинула разговоры будто из прошлой жизни: "Опоздали. Схватили братьев волколаки, ушли". И еще кого-то схватили. Если бы проследить...

Дыхание мальчика участилось, в пальцах закололо то ли от волнения, то ли от холода. Он не чувствовал более, как ноют ушибы, голову охватило возбуждение погони, преследования, пока его никто не заметил. Нужно всё получше рассмотреть с безопасного расстояния. Кто же тот мальчишка? Или это уже зрелый охотник, заплутавший... Нет, охотник точно не стал бы плутать, не нарвался б на лешего. Может он сам не далече уже от посада? И нежить всё ближе подходит вместе с ним… В голове нарастал звон, путая мысли.

Как и почему его повело вслед за волколаками, Митька и сам не понял. Снова серебро затмевало взор. Лишь гранью сознания скользил он по лесу, позволяя телу вспомнить бесконечную муштру дядьки Ильца, гонявшего их по тропам и совсем без троп.

Наземь полетели рукавицы, шапка, тулуп. Это был уже не растерянный мальчик. Митька в полузабытьи скользил меж деревьев тенью. Вперед и вперед. За тянущими его нитями злых чар.

Он не чувствовал больше холода, дыша так, как учили. Бесшумно, полно, рассчитывая темп движения.

В серебро стал диссонансом врываться скрежет. Скрежет... Митьку несло, он падал в черноту, с трудом понимая, что они уже близко к каменному лабиринту.

В голове яркой вспышкой отразилась боль Елены, и что-то темное, липкое как смола…Казалось, что Митька полным глотком хлебнул и того, и другого,чувствуя, как это всё встало комом в горле, сжимая грудь, запрещая дышать. Почти невидящим взором он смотрел вокруг.

Волколаки давно ушли, а он в забытьи стоял перед камнями, перед узкой тропой. Дыхание и не думало возвращаться и ощущения только подогревали гнев, вспыхнувший, будто пламя свечи, разгорающейся всё ярче.

"Попался...", — сказал кто-то в голове. Его совсем замутило, перед глазами вспыхнуло видение, как он–Елена стоит перед колдуном, тем самым Мертвоглазом, сопротивляется смоле, окутывающей мысли. Накатила волна боли и отчаяния, где невозможно отделить чужие эмоции от своих собственных. Его совсем замутило и Митька в который раз за эту ночь упал на землю, отпуская сознание.

...

Неясыть осторожно двигался в звездной темноте. Звериное чутье Иверко обострилось, но он бы предпочел не чувствовать вовсе. Не хотел идти туда, куда настойчиво звал Анчутко, перебравшийся на голову коня и направляющий, дергая гриву.

— Может, не пойдем туда? Волколаками пахнет, — еле скулил Иверко, пытаясь укротить сердце.

Он не ощущал живых. Только кровь. Стылую черную кровь.

Он должен. Если там Калина, то... он заберет его и они поедут в посад, пусть убьет дядька, но... Не мог он отпустить братца одного. И глупо все и… И мысли скачут суетливыми бестолковыми белками.

Живое тепло еле-еле бьющееся в дрожащую вытянутую в поиске ладонь. Жив? Жив?! Надежда трепенулась птенцом в груди. Иверко очнулся. Это человек. Не волколак.

Ночь благодатно скрывала красные пятна на снегу. Но лязгнули зубы при виде порубленных тел. Мертвые, а страшные, бледные, в изрезанных шкурах, тусклый отблеск закатившихся глаз. Кто ж так троих-то?

Иверко почти не дышал, не понимая от ужаса, куда смотреть.

Он, дрожа, скатился с Неясытя, которого как мог успокаивал лесовик.

Закрыл глаза, сосредоточился, пытаясь отделить шум крови в ушах от биения чужого сердца.

Чуть поодаль тихо всхрапывал раненый конь. Но не к нему вело чутье. Вон к той куче жесткого меха. И в отличие от тех двоих, этот не стал человеком, оставшись зверем-полунежитью. Иверко верил себе с трудом, делая крошечные шажочки... пока не увидел.

Рука. Выпавший нож. Пальцы подрагивают. Кто-то... Не Калина. Не Калина!

Неясыть сопротивлялся долго, пугливо кося глазами и фыркая.

— Миленький, ну? — Иверко гладил коня по морде, глотая слезы. — Помоги мне, а? Человек же там. Человек. Живой. Помоги...

Из седельного мешка Иверко достал веревку. Кое-как, содрогаясь, обвязал тяжелого волколака.

Хриплое дыхание вырвалось из груди. Дымко застонал, не открывая глаз, когда медленно сползло с него тело недруга.

— Дядь Дымко... — Иверко плюхнулся на колени перед воином.— Дя-адь Дымко... — Иверко не сдержался, захлюпал носом. Слезы потекли из глаз маленького послушника. — Да как же... Да...

Иверко осекся. "Дымко, бери послушника и иди к черной сестре...", — мелькнуло в голове. И Митька, обернувшийся с кривой улыбкой.

Митька. Где Митька?

— К...то?

Дымко с трудом разлепил глаза, пальцы заскребли снег, он мокрой ладонью вытер лицо, поморщился.

— Тощее воинство... Бок...

Иверко, рыдая, сначала не понял, пока Дымко не начал его слабо отталкивать.

Кольчуга на боку разошлась, так продрали мощные когти. Воин застонал.

Крови как таковой там не было, но при каждом вдохе Дымко теперь остро чувствовал, что его пронзают толстые горячие иглы.

Иверко быстро отодвинулся, охнув.

— Дядь Дымко, где... Митька? — тихо проскулил он.

— Митька... — Дымко пытался встать, но боль пригвоздила его обратно. — Елена... Поса-аад... Нежити...

Пальцы вцепились в Иверко. В голове

вспыхивало и мысли никак не укладывались в ровный ряд.

— Едь в посад, Иверко... Подмогу... Нас всех... Митька... не знаю.

В следующий момент до него дошло, что отправляет мальца вослед хищникам. А ежели он попадется? Заскрипел зубами. Всеведущий, помоги, вразуми…

Чего-то шевельнулось в Иверко помимо и облегчения, что не один, и страха, что Митьки нет, и отчаяния, что Калина пропал.

— Нет, нет, погодь... — сипел Дымко. — куда ж ты в ночь?..

— Тихо, тихо... — Иверко глубоко вздохнул, шмыгая. — Полежи, дядь. Я... сейчас. Я... попробую.

Мальчик осторожно положил руку воина на снег, стараясь не касаться ран. Своими ледяными ручонками развел искореженную кольчугу, положил их на бок, не решаясь дергать одежу под ней.

— Сейчас, дядь Дымко, потерпи...

— Я руками поведу,

Изгоню твою беду,

В землю боль твоя уйдет,

Схлынет, сгинет, пропадет...

Запечатаю невзгоду...

Дымко отдаю свободу...

Иверко бормотал, начиная сызнова. Когда боль потекла через него он чуть не вскрикнул, но сжал челюсти, вдохнул и продолжил, не отрывая рук, чуть раскачиваясь.

— ... схлынет, сгинет, пропадет...

Дымко не видел, как мальчишка побледнел, но чувствовал, что вдох становится легче.

Руки упали и Иверко сгорбился, согнулся, выкашливая черную кровь.

Дымко сел, подхватил мальчишку. Тот задрожал у него в руках.

— Дядь Дымко... Калина... Калину…

Воин, все еще потрясенный, осторожно обнял Иверко.

— Погодь, черный брат. Или ты белый? Никогда такого со мной не бывало.

— Я не вылечил... Только боль забрал, — тихо отозвался Иверко, шмыгая носом. Теперь он ощутил и холод и слабость. Никогда он себе не представлял, что у Белых вот так. Через себя. А они с Митькой еще хихикали, когда Белым кланялись поясно, чуть ли не как князю.

— Расскажи толком, как ты тут оказался ночью, — Дымко постарался смягчить голос. — Хотя...

Он встал, подошел к Неясытю, проверил мешок, достал хлеб, фляжку. Сунул это все Иверко.

— Ешь и рассказывай.

Спустя некоторое время, в задумчивости отирая бородку пятерней, Дымко протянул:

— Ну натворили мы, брат. Я одного не уберег, ты другого. Не сносить головы нам. Да и... — он кивнул на нежитей, — отступник я теперь. Любая тварь меня здесь пришибить может.

Оба задумались. Дымко тем временем стянул волколаков ближе, да прикрыл их шкурами-плащами. На душе было тяжело.

— Не боись, Иверко, не подпустят наши нежить к посаду, — бормотал он, стоя над своим умирающим конем. — Эх, сокол, сколько мы с тобой повидали, сколько полетали, а не уберег я тебя. И Митьку не уберег.

Осторожно Дымко протянул ножом по лошадиной шее. Вот пиршество будет живности лесной. Снял он свои вещички со старого друга, на Неясытя погрузил.

— Может нам Митьку поискать? — робко спросил мальчик. — А он посмотрит, как Калину отыскать... Ты, дядько, знаешь, где он пропал?

— Так темно же, — возразил Дымко.

— А мы Анчутко попросим помочь, а? Ты только дорогу укажи?

Глава 15. Нашли

...

Хоть и не любит Черногорский лес огня, а запалили они факел самодельный.

— Должен я тебя к сотнику доставить. Коли с остальными не так, — тихо выговаривал Дымко мальчишке, когда они медленно, едва ступая, следовали за прыгающим в разные стороны лесовиком.

— Мы только чуть поищем... Он жив, — упрямо отвечал Иверко. — И не должен быть далеко. Говоришь, волколаки врасыпную бросились? Это Митька. Точно он. Он такое умеет!

И с каждым шагом в Иверкиной голове образ товарища становился все могущественнее, все сильнее. И вот уже Митька, уперев руки в боки, раскидывает врагов одним взглядом, и поглядывает гордо на приятеля, гляди, мол, Иверко, как можу!

Пискнул Анчутко, кинулся клубком по снегу в сторону. И скатился бы Иверко вниз, да твердая рука удержала.

— Вот... Всеведущим обласканный! – шепотом воскликнул дружинник и посветил на свежие следы, что вели из овражка. — Ты смотри. Лесовик твой не хуже собаки.

Иверко встрепенулся радостью.

— Лучше собаки. Дядь, таки говорил я, что жив он!

— Жив, да до времени, — покачал головой Дымко. — Куда пошел-то?

Кажется, они двинулись еще медленнее.

— Что за игла пониже спины колет вас вечно на озорство...

Дымко досадовал, что Митька не сел сиднем, дожидаючись их, словно они бы точно явились. Но и разделял Иверкину радость.

Однако через какое-то время нахмурился, заметив на ветке шапчонку послушника.

А чуть дальше и тулупчик.

— Всеведущий с нами, Иверко, кабы не случилось страшного.

— Нет, дядь Дымко, — Иверко и сам был озадачен. Следов нападения не видать, значит приятель разделся сам. Прям как...

— А ведь он тут побежал. Как нас учили.

Дымко недоверчиво посмотрел на парнишку.

— Да вы стожильные что ли по лесам впотьмах скакать?

— Навроде того, — чуток загордился Иверко.

Загордился, но чуял, что силенки уже на исходе. И как бы не упасть тут в хвоистый ноздреватый снег.

Разведчики давно потеряли счет времени, но Дымко полагал, что ночь за середину еще не перевалила, а потому есть еще чуток, куда поторопиться. Ему не хотелось попасться в лапы волколакам, если те помчат обратно. Воин не знал их количества, но рассчитывал, что посад выстоит, чай там и дружина и местные сподмогнут.

Митькин след был легок.

— Замерзнет же, дурак, когда остановится, — ворчал Дымко, глуша мутящую тревогу.

И тут Иверко схватил его за руку. Ноздри мальчишки расширились, как и глаза.

— Ох... Чего-то тут...

Дымко огляделся и поблазнилось, что узнает он место даже впотьмах.

— Глянь, черный брат. Это ж камни, где мы вечор были. И смурное место. Неужто Митька сам в пасть нежитям сунулся?

…

Митька не сунулся. Так они и увидели его, сидящего на коленях перед тропой в лабиринт валунов. Он даже не дрожал, хотя сидел в одной короткой своей полурясе. И разошедшихся над камнями деревьях высокая луна лила свой свет, резко очерчивая тени и силуэт мальчика.

Недвижность его озадачила обрадованного было Дымко.

Вопить само собой никто не стал. Дымко медвежьим широким шагом в несколько прыжков очутился перед Митькой, закутывая окоченевшее тело в тулупчик.

— Митька, Митька, — Иверко подлетел с громким шепотом и заглянул в белое лицо друга. С того будто вся краска сошла. И малец отшатнулся. — Мить...

Губы были блеклые, как и открытые широко, но невидящие, глаза. И весь он был похож на восковую куколку.

— Дядь Дымко... Он...

— Не, живой. Подмерз маленько. Надо выбираться отсюда. Это волколачья тропа.

Митька словно утопал в патоке. Не заметил, что его обернули тулупом, не увидел пред собой глаз друга. Но голоса проступали. Словно из сна, как пузыри всплывают из-под воды, уже не нужные илу. Невидящий взгляд мальчишки медленно, очень медленно поплыл в сторону этих голосов и время будто начало набирать ход. Сразу же кольнул грудь холод, пришло осознание, насколько зябко рукам, ногам. Мальчик будто просыпался от дурного сна, в котором нет шансов отоспаться да набраться сил.

— Дядь Дымко, — едва слышно еле пошевелил губами он. — Там...

И только сейчас вернулись звуки, холод и понимание в полной мере. Митька увидел наконец, что вокруг.

— Иверко! Да как ты, — едва ли не закричал мальчишка, но бессилие превратило этот крик в сиплое шипение. — Что ты тут делаешь?!

Постепенно всплыло в сознании всё, что произошло с того момента, как потерялся он, а Дымко ускакал. Взгляд метнулся на дружину.

— Дядь Дымко, там. Двое. Их тащили, и отрок еще, — зачастил он срывающимся шепотом, даже не думая о том, как снег и стужа обожгли кожу. — и я чуял! Елену чуял и еще… Страшное… Волколаки!

Мысли никак не желали выстраиваться в стройный ряд повествования и мальчишка тыкал пальцами куда-то в сторону, с надеждой на понимание смотря в глаза дружиннику.

Дымко зажал Митьке рот ладонью.

— Ты чего орешь, оглашенный? — он волок вяло сопротивляющегося паренька к Неясытю, что нетерпеливо перебирал копытами на краю леса.

Иверко ярко вспомнилось, как Митька с таким же придушенным воплем выбежал из дедовой избы. Он сделал несколько шагов в темноту узкого прохода, поневоле принюхался, вытянул руку. Кроме них тут никого не было. А если и были, то ушли далеко. Что ж это за странное место? Внутри все дрожит мелко, по коже мурашки.

За пазухой заворочался Анчутко, которому в эту ночь ну никак не давали покоя.

— Иверко... — голос дружины тихой, но грозной змеей прошелестел по поляне.— Ну-ко! Выйди оттуда!

— Ась? — мальчик очнулся.

— Не ори, Мить. Сейчас согреешься, а к утру, даст Всеведущий, выйдем к посаду. Хотя, бесы чащобные меня раздери, если я сейчас знаю, куда нам идти. А то подальше отъедем, да встанем до свету.

Он пытался одеть Митьку, который, казалось, потерял самостоятельность, от того его слова воспринимались как лепет.

— Волколаки, да, — уговаривал его Дымко, — надо ехать, Митюха, чтоб они нас...

Под сердцем кольнуло и осталось тупой болью. Дымко похолодел, вспомнив, что ранен. Не за себя испугался, за мальчишек. Кто ж их вытащит отсюда?

— Нет, — продолжал вяло и уже тише протестовать Митька. — Там. Не волколаки. В беде. Отрок.

Сопротивляться не было сил. Только жалкие попытки достучаться словами, похожими на невнятное бормотание, да и тех становилось всё меньше. Тело начинало бить ознобом, несмотря на тулуп, а конечности вяло вспоминали, как двигаться.

Вскоре он пришёл в себя, насколько это было возможно. Уши жгло холодом, но мысли наконец потекли в спокойном русле.

— Дядь Дымко, — тихо позвал Митька, уже вполне обретшей самостоятельность. — Я и правда кого-то видел, когда... Ну... Когда бежал. Не глазами видел. Беда у них.

А блуждающий взгляд всё нет-нет, да натыкался на Иверко. Вертелся где-то на краю сознания вопрос, что никак не мог проявиться. Вроде вот он, прям перед глазами, но... И конь ещё знакомый... А где...

— А где твой конь, дядь Дымко? Это чей?

И почему здесь Иверко? Но этот вопрос беспокойный мальчишка оставил на потом. Оставил, но всё старался уловить тот самый вопрос, что, казалось, связан с конём. Погоди! Да это же Калины конь!

— Вы аж из посада сюда вдвоём приехали за мной?

Хотелось верить в это. В ином случае воображение Митьки дорисовывало совсем нехорошую сказочку, совсем безрадостную.

Дымко сурово хмыкнул.

— Вдвоем. Да не из посада. Решил кто-то в подвиги ратные поиграть, — проворчал он, думая о том, что троих коняка не потянет. А сам Дымко, коли заговор спадет, останется лежать здесь в лесу. И жутко ему показалось грядущее.

Иверко вернулся к коню, все оглядываясь на мрачные валуны.

— Дядь Дымко, — устало и почти безразлично сказал он. — Там пятна везде... Кровь...

Чего-то такого дружина ожидал. Думал еще, что ушли товарищи с Еленой по другому пути, но где-то глубоко понимал, что... Что тел перед камнями не было. И это было самое плохое. Ни лошадей, ни людей.

— Вдвоем мы с Калиной... хотели догнать вас, я... отговаривал, честное слово! Всеведущий не даст соврать! Но ты же его знаешь, дурня твердолобого! — тем временем говорил Митьке приятель.

Внутри все оборвалось. Дважды. Их отряд не просто разбит, но скорее всего уничтожен, раз Дымко здесь один из всех остался. А с Калиной в лесу могло случиться вовсе что угодно. Мальчишка содрогнулся, к горлу подступил ком, что никак не проглотить. Стало совсем жутко.

— Значит ты один, — тихо заключил, обращаясь к Дымко, Митька. И тяжёлый взгляд упал на друга. Во взгляде остался один вопрос, как и на губах. — Почему?

Почему он не остановил брата, донеся хоть кому-то? Почему не уговорил повернуть назад? Да, Калина упрям, но Иверко же Кот-Баюн! Почему они сейчас не вдвоём? Но озвучивать это было слишком тяжело для перегруженного сознания. Накатила волна, словно придавившая к земле. И, вроде, кинься сейчас, найди каждого, кому нужна помощь, да много ль они напомогают втроём? Из целой дружины только Дымко остался, а сам Митька почти без сил. Наверняка, Иверко чувствует то же. Наверняка... Потому не ждал от него ответа мальчик. Лишь хотелось чего-то понятного, чего-то определённого, где не нужно гадать, всё ли будет хорошо с другом да товарищами. Где дядька Дымко будет улыбаться, смотря на него с Иверко, называя тощим воинством. Да пусть даже это будет Обитель, где неделю нужно чистить стойла! Он сам их вычистит, лишь бы знать, что со всеми всё хорошо.

Вздох. Митька даже не старался улыбнуться другу, снова утопая в размышлениях. Кажется, не видя уже ничего вокруг.

Иверко понурился, он пока не связывал события воедино, как скорый на мысль Митька. Они оба посмотрели на Дымко, который оторвался от созерцания пятен крови, припорошенных крупой.

Значит, волколаки забрали с собой Елену. Но куда? К посаду? Будто в этом нет смысла. Значит, кто-то ушел обратно. В темные скалы... И что же теперь делать? Хоть сам вой как волк от отчаяния. Он не уберег товарищей и волхва, у него остались только мальчишки. Истерзанные непонятным для него колдовством, уставшие, жалкие.

Иверко переводил взгляд с Митьки на камни.

— Лешак Калину заморочил, — сипло сказал он. — Плохой я разведчик, не смог брата отыскать. Виноват, Мить, кругом. Может он где-то там упал, может и зверье до него добралось, может…

— Не ты один виноват, — сухо оборвал товарищи Митька. — Я вон... Хотел помочь всем, напугать зверьё, а получилось...

Снова вздох. Говорить трудно, но осипшим голосом мальчишка продолжил:

— И не помог никому и очнулся уже один. А потом... Как морок. Словно поманило меня сюда и звуки новые и...

Митька осёкся. А действительно, что заставило его, сломя голову, мчаться сюда, а не искать Дымко?

— Не ты всюду виноват, Иверко. Это я самый удачливый послушник, — проговорил он поникшей сиплостью и тихо, чтоб Дымко не слышал, добавил. — А Калину найдём. Найду. Только Дымко расскажет, что нас привёл, я удеру и найду твоего брата.

— Моего брата... — глухо повторил Иверко и жаркой волной захлестнуло наконец осознание. — Только бы волколаки не добрались... Я себе не прощу... Всеведущий... Да за что же?..

Дымко подошел к ребятам.

— Уйти нам отсюда надо.

Он подсадил Иверко на Неясытя и приказал обоим держаться. Они все уже замерзли и устали, но оставаться здесь было опасно.

— Может... — несмело спросил Иверко, имея в виду зев тропы, — нам поглядеть? Что там? Одним глазком? И уйдем сразу?

Митька, будто его молнией прошибло, взглянул на Иверко, потом на Дымко. Он будто заранее знал ответ, но в этот момент затаил дыхание, словно от того самый ответ мог измениться. Внутри снова вспыхнуло, даже сил будто прибавилось.

Внезапный гнев захлестнул Дымко. Слушать их еще! Ничего не ответил, повернул коня, да повел прочь от расщелины. Чем быстрее до подмоги доберутся, тем лучше. Глядишь, а тех, о ком Митька говорил, еще и вытащат Белые из злых чар.

Медленно шел Дымко, скрывая, как разливается боль. Упрямо вел Неясытя по своим же следам. Пока не встал, не в силах вздохнуть.

— Митька, — Дымко осторожно кашлянул, едва согнувшись. — Ты это... если можешь, глянь там по-своему... Что-то я...

Он повалился на колени в снег.

Глава 16. Хозяин леса

— Дымко! Дядь Дымко! — тихо и отчаянно рванулся к нему Иверко.

Тот отстранил мальчишку рукой.

— Я сейчас... Подышу... — с кашлем капнули темные капли. — Встану... Неужто не дойдем…

Митька, мыслями вернувшись к первой задумке, даже сказать ничего не успел, не то, что посмотреть, как просил Дымко. Вслед за другом он соскочил с коня, больно приземлившись, и подлетел к дружине.

— Дядь Дымко? Что с тобой? Ты чего?

Непонимающий взгляд метнулся к Иверко. Как так? Вот шёл же спокойно, а тут такое...

— Что с ним, Иверко?

Сумятица окутала мальчишку, сузив все видение происходящего до этого момента, до лежащего на земле Дымко. Нутро обожгло пуще прежнего, но Митька, как назло, забыл, чему учили, что нужно делать при первой помощи. Будто и не было всего сказанного, но остались отточенные навыки и какое-то наитие. Нет. Только наитие, ведь и действительно не было и слова о кровавом кашле, кроме некой хвори. Но Дымко не хворал. Что же это? Откуда?

— Он... Я заговор прочитал, но... сил мало было... Помоги, вот сюда, к стволу его, — Иверко подставил плечо под руку воина. — Я не Белый... Не вылечил, лишь боль снял. Его... полунежить поломал… Да не сади, положить надо на другой бок.

Раненая рука Дымко тоже начала отказывать. Однако сознание еще теплилось.

— Уходите... тощее воинство…

— Вот ещё, — сквозь зубы отозвался Митька, кое-как ворочая Дымко. А занятие это было весьма нелёгким. — Мы тебя ещё... До посада доведём.

Злость взяла мальчишку. Злость на себя самого. И слова Иверко словно мимо проплыли. Или же нет? Тяжело дыша он посмотрел на друга.

— Давай ещё раз попробуем? Вместе. Нельзя Дымко бросать.

Нет, не отчаяние плескалось в глазах, но твердая решимость и гнев на себя за то, что такой бесполезный в этих условиях. Но он должен попробовать, должен что-то сделать. Как-то же получилось почуять новое, едва придя в себя? Сейчас тоже должно.

Пусть это был страх. Митька не желал думать о том, что будет с ними двумя, как останутся одни посредь тропы, но эти мысли сами скользкими ужами выползали в сознание, сжимали холодом горло, спускаясь почти льдом ниже.

Иверко с сомнение посмотрел на друга.

— Ты не Кот‐Баюн, как вместе-то? И по хорошему, его лечить надо, — Иверко скрипнул зубами, представив, как бы осерчал дед, узнав, что он тут без нужной подготовки разбрасывается силой.

— Нет, Мить. Кто-то один за помощью идти должен, а второй тут с Дымко останется. Только лапника натаскать нужно, да костерок, да...

Он осекся, понимая, что снова они должны расстаться. Но как выбрать-то, кто пойдет? Он, Иверко, в лесу ловчее, да Митьке виднее, куда идти. Погрузить же Дымко на коня и отправиться вдвоем совсем не можно. Мысли бросить воина, как тот сказал, ему и в голову не пришло.

— Помощь не близко, — почти совсем срываясь в панику возразил мальчишка. — Да и далеко ль один из нас уйдёт?

Мысли метались в голове как рой пчёл, потревоженных шершнем. Что им делать? По-хорошему лечить — так у них обоих мастерства нет, опыта только у Иверко и то — вот он, этот опыт, лежит с ними.

— Давай хотя бы вдвоём посмотрим, может кто ещё из наших тут есть неподалёку? Повыше заберёмся, я гляну, а лесовик пока за дядь Дымко присмотрит, м?

Хотя в это и Митька мало верил. Но стоит хоть что-то делать уже.

Разговор был прерывистым. Таскать лапник не так сложно, как его нарвать. Ели и сосны неохотно делились нажитыми ветвями даже с помощью ножа, а топорика, кажется, вовсе не было.

Иверко виновато вытянул у почти бездвижного Дымко меч. Тот только тихо простонал, теряя сознание.

— Прости, прости, — бормотал Иверко.

И подсовывал более высокому Митьке оружие, что рубило нежитей, а теперь ему суждено затупиться о черную работу.

Митька же посмотрел на это со смешанными чувствами. К горлу снова подкатил ком, глаза зажгло. Но друг был прав, так будет быстрее. Кивнув и приняв оружие труда, мальчишка, не без этого самого труда, быстрее собрал лапник. Осталось только уложить дружину поверх.

— Фух, — выдохнул, утирая липкий лоб. — Давай, Иверко, помоги мне. Еще одна лапа.

А в голове так и кричит — и ему помоги, у тебя же получилось один раз! Но этого озвучивать он не стал. Действительно, нужен знающий, нужен белый. Или просто тот, кто сильнее них, кто точно будет знать, что делать, да как помочь.

Иверко лапу на себя потянул. Митька тюк-тюк неумело мечом, по вязким смолистым веткам, несподручно им. Вроде не тяжелый, а не колун.

Тюк-тюк... Да вот эту бы сосенку молоденькую...

Ветка потянулась и схватила Митьку за запястье, оплела пальцы так, что меч выпал из руки. Из темноты тускло блеснули крошечные огоньки глаз.

— Ты пошто дерево губишь, охальник? — проскрежетало из глубины ветвей.

Митька перепугался, выронил меч, разом ставший для него слишком тяжёлым, зажмурился.

— Не тронь, — то ли вскрикнул, то ли прописал он, замахав схваченной рукой, стараясь скинуть то ли ветку, то ли наваждение. — Пусти, аль не видишь друг мой умирает?!

Он не знал, что в этот момент говорит, слыша только шум крови в ушах, да загнанной птахой бьющееся сердце. Дыхание стало частым, поверхностным, но тело ещё слушалось и старалось вырваться из цепких лап... Кого?

В голове звоном отдались учения и показался Митьке знакомым почерк.

— Леший, — безнадёжно выдохнул он, не до конца веря в свои слова. И как бы ни хотелось посмотреть, так ли это, не осмеливался Митька, памятуя учения. Склонил голову, в ноги смотрит, дрожащим голосом отвечает. — Прости, не для себя я.

А тут и Иверко подскочил. И так уж он измучился за долгую ночь, что и не испугался уже, обреченно склонил голову.

— Леший... — проскрежетал хозяин леса. — Леший!

Деревья закачались, застонали, застонал и Дымко. Плеть-рука потянулась к горлу Митьки, вторая схватила Иверко.

— Ну-ка! На меня смотрите! Весь лес кровью пропах, гул идет вокруг. Обещал я вот этой поросли его не трогать, да вот тебя не обещал!

— Не смотри, — прохрипел Иверко, сдавливаемый сучковатой веткой поперек груди, Анчутко заверещал, но в этот раз чудище лесное было безжалостно.

— Дядька, не погуби! — как мог взмолился мальчишка. — Не мы виной, все волколаки проклятые! Это они кровью лес залили... Мы только уйти хотели... Да умирает товарищ наш... Никак без еловых ветвей нам не обойтись.

Митьку же одолело оцепенение, не пошевелиться, как не уговаривай. И близка эта лапа-ветка, но не поднимет он глаз. Ветвь окутывает но ещё вылетали с сипом слова, подхватывая речь друга.

— Волколаки это... Изранили дядьку нашего... Побили товарищей...

И снова волна гнева накатила, снова страх остался не удел. Да только силы будто уходят в другое русло, убегают из мышц. Митька почти крикнул сквозь сжимающееся горло:

— Убивают нас!

И больше не сдержал себя. Не достучится до него леший, а глаза заволокло мутной пеленой.

— Что хочешь со мной делай, да приведи людей наших к дядьке или убирайся прочь!

По щеке стекла горячая одинокая слеза, но Митьке было всё равно. Гори всё синим пламенем, раз не смог он уберечь хоть кого-то.

— Ты всего лишь леший! Я не страшусь!

В представлении мальчишки снова должны были застонать деревья, да только уже от его голоса, должен завыть ветер, но это только в голове. В действительности же он не мог больше стоять, спустившись на колени.

— Ни себя, ни лес не убережёшь, оставив власть волколакам... Выйдут они из камней! Сгоришь в огне чёрном, как все мы, раз помочь не можешь. За ветки сгоришь, что по весне отрастут!

Он сжал зубы из последних сил, но их почти не оставалось. Только гнев на себя, на беспомощность свою и страх близящейся смерти. Даже не своей…

Иверко, приподнятый было над землей внезапно оказался на снегу.

— Черные... черные... черные...

То ли прошуршал ветер, то ли эхом от стволов отразился голос скрежещущего как старое дерево леший.

— Чёрные, — согласился Иверко, не поднимая, однако глаз. — Помоги нам, хозяин леса, а?

От собственной дерзости он сжался, ожидая будто ветвь хлестнет со всей силы.

Леший молчал. Но не уходил. Беспокойно шевелились руки, перебирая сухой мох бороды.

— Я не враг Черным волхвам, — наконец откликнулся он. — Волколаки... Много шума от них. Много крови. Губят мое зверье... Травят полунежитями...

— Спустились с гор волколачьи ведьмы, — тихо подсказал Митька, памятуя слова Осоки.

— Спускались... — леший начал раскачиваться, и голос его снова взлетел гневным скрежетом. — Сулили новые земли, без людей... Без договора... Только не тот колдун с ними. Не тот. Он погибель наша. Не хотим мы горящих лесов…

— Так помоги же нам, — прохрипел Митька.

По телу до самых кончиков пальцев будто метался огонь, но больше не текли слезы. Мелкая дрожь, вперившийся в землю взгляд, но возвращалась робкая надежда.

— Раньше времени проснулись те, что спать ещё должны, грядёт беда...

Лес погрузился в тишину, и кроме хриплых надсадных вдохов беспамятного Дымко, иные звуки завязли в моховой бороде лешего. Текло время, послушники ждали, не шевелясь. Лишь ручонка Иверкина потянулась и схватила ледяную Митькину ладонь, ища защиты как у старшего брата.

— Поднимите глаза, отроки, не бойтесь, — голос был суховатый старческий с легкой хрипотцой и насмешкой. — Коли уж сами Черные волхвы просят о подмоге...

Вместо хворостяного чудища перед мальчиками встал небольшого роста старичок с длиннющей бородой, сгорбленный, опирающийся на толстую палку. Одежу не разглядеть, да видно, что не богатая и торчит чудными лохмотьями.

Иверко несмело смотрел на лешего, а тот ухмылялся из-под седых усов.

— Ох и грозны. Лес погорит... — покачал головой дед. — Чего вы, поросль неразумная, сделать можете? Там ить колдун-то поболе вашего. Девку черную скрутил как жгут соломенный. О-хо-хо.

Он вздохнул и поковылял к Дымко, кряхтя опустился на колени.

— Ну-ка, глянем. Ах ты ж, болезный…

Митька будто вспомнил, как дышать, сжав ладонь Иверко с такой силой, будто кто-то из них вот-вот сорвётся в несуществующий обрыв. Почти незаметная дрожь в ногах нарастает, будто отпускает страх вековой. Взгляд мальчишки не отрывался от лешего, следил за каждым движением, но сам мальчик... Верил? Верил, что леший сможет помочь, особенно теперь.

— Мы придумаем чего-то, — наконец вырвались дыханием слова. — Вызволим чёрную сестру.

Даже на секунду не проскользнула сомнения, что Елена жива. Нужно только ей самую малость помочь. И Дымко нужно помочь. И Калине… Внутри снова вспыхнул пожар, подобный тому, когда отчаяние подкралось совсем близко.

Иверко не понял о чем идет речь, глянул на приятеля.

— Вы о Елене говорите? Какой колдун? О чем, Мить?

Голосок стал опять пронзительно тонким, жалким.

Зашуршал снег, из темноты метнулась к лешему лисица, волоча что-то в зубах.

Старик не обернулся к мальчишкам, лишь сгорбился над раненым сильнее. Дымко застонал.

— И том недоросле, что науки не знает, как хозяина леса уважить.

— Калина? Калину? Тоже? — голосок дрогнул и Иверко не смог спросить толком.

Старик распрямился, стукнул палкой оземь, зашептал непонятно.

Неясыть вхрапнул от того, что метнулось что-то под копытами. Прибежали звери лесные, легли возле Дымко, согревая. Опустились ниже еловые лапы, укрывая от ночного морозца.

— Чего вы хотите, отроки? Коли пойдете туда, найдете лишь свою смерть.

— Дедушко... Ты же все про лес знаешь... Скажи, что там? За камнями?

— Нет мне туда ходу... Не пускают. Как за Предел.

— Но волколаки же...

— Колдун. Да не тот. Того я помню, хоть и сам еще порослью был. Пойдемте, покажу. Да не бойтесь за дружко своего, не тронут звери, и коня не тронут. Коли вернетесь, тут он будет.

Старик вроде и заковылял, косолапо переставляя ноги, а споро. Мальчишки последний раз бросили взгляд на Дымко и поспешили за ним.

Митька снова сглотнул. Теперь они хотя бы знали, что Калина с Еленой живы но оставалось загадкой, насколько.

— Не знаю я, что за колдун, — едва слышно молвил он почти на самое ухо Иверко, поспевая за лешим. — Но страшный он, раз справился с Еленой.

Не выпустил мальчишка ладони друга и сейчас, когда чуть не споткнулся, напоследок обернувшись на дружинника, укутанного лесной живностью, как птенец в гнезде своими сородичами.

— Ай, — тихо, почти сквозь зубы выдохнул Митька и стал уже больше смотреть под ноги.

— Пришлый, — бормотал леший, уводя ребят все дальше в чащу. — И как пришел, так у волколаков свои порядки навел. Прибил Столета, вожака их, так они щенками перед ним стелятся. Вытравил мелочь лесную, да и мне теперь к брату дороги нет, везде дозоры поставлены.

Дед передвигался быстро, мальчики уже почти бежали за ним, опасаясь потерять в темных стволах.И от такой скорости Митька будто возвращался к своему прежнему состоянию. Как будто он снова с Еленой занят выслеживание и поимкой нежити всякой.

— А давно ль пришёл он? — спросил мальчишка, подозревая, что именно он сам стал причиной и теперь каждый сможет укорить его.

— Дак с конца лета, ежели по вашим людским меркам мерить, — отозвался леший.

И привел он их явно не к знакомой тропе меж скалистых камней. По большому счету лес тут почти не изменился. Те же камни, те же сосны. Разве что местность чуть в гору пошла, а потом и не чуть. Здесь замолчали все. Иверко, измотанный за день, запыхтел, но не сдавался, упрямо идя вперед. И когда он уже был на грани взмолиться, чтобы передохнуть, как леший остановил их.

И вовремя. Поредевший лес обрывался внезапно. Вниз тянулась отвесная стена, черная, голая, с редкими островками снега на уступах.

— Там тропа волколачья, — палка ткнула вправо. — И здесь мои владения заканчиваются. А там внизу братца мово земли были, а теперь волколачья вотчина.

Митька, едва справляясь с дыханием проследил взглядом во всех направлениях, указанными лешим. После чего оглядел заботливо притомившегося Иверко. Мол, что же дальше? В этих местах никогда не бывали...

— Я попробую кое-что, — спросил мальчишка, ни к кому особенно не обращаясь, но зная, что друг понял, как собрался. — Авось, что-то увижу, что поможет нам.

Глава 16. Разведка

Леший будто скрипнул всем телом.

— Оно, конечно, смотри. Только лесовичков моих не трогай. А то ж разбежались как от огня.

Митька неловко кивнул, понимая, что над этим он пока не властен. Вдохнул поглубже и от края таки отступил. Не время для несчастных случаев. В ушах привычно зазвенело тонкими струнами, светлее стал лес, не настоящий, а вроде нарисованный черной тушью внизу. Митька принялся обводить взглядом места, стараясь разглядеть в темноте всё, что похоже на логово. Можно и быстрее пробежать, но при свете дня это проще, а сейчас легко упустить мелочи.

Митька судорожно пытался вспомнить, что они учили по поселениям волколаков. И в памяти всплывала картинка с крытой крышей землянкой, все ж как люди живут, не по-звериному. Вот только свет им не нужен, да пищу на огне не готовят. Где разглядеть становище под густыми кронами ночью?

На краю зрения что-то мелькнуло, как мошка. И пропало. А потом опять. Что-то другое... Всплыл чей-то голос "и Черным глаза отвели"... Увидит ли?

Что-то тихо заскрежетало, но Митька не понял, он уже чувствовал такое перед тропой или просто древний леший пошевелился.

Мальчишка то ближе подлетал к подозрительным местам, то отдалялся, ища новые, отмахиваясь от назойливой мошки в левом ухе. Она тянула поглядеть туда, в чернильную громаду гор. Но сбиваться нельзя. И Митька упорно пядь за пядью исследовал темный лес.

Скрежет прекратился. Взгляд паренька снова переместился к осмотренному. И опять резануло по ушам. Чуть в сторону — звон серебра. Правее — скрежет. Эге ж... Погоди... Нет там ничего, но... "И Черным глаза отвел...". Митька легонечко начал перемещаться, морщась от невыносимого звука. Где-то далеко охнул Иверко.

— Сейчас... — забормотал Митька и выдохнул с облегчением. — Нашёл. Нашёл заразу.

Запомнив место, по возможности тропы к нему, Митька отдалил взгляд. Еще не всё и пока он плывет в серебряных струях… Что же было на краю зрения, что за мошка? Опасность или что-то другое притягивает взгляд?

Снова глаза неторопливо бороздят темно-звездную округу, внимательно цепляясь за всё. Но вот оно — та самая точка-мошка. К ней. Далеко, несколько верст. К ней влечёт не то любопытство, не то другая какая сила. Не торопясь, ближе начал подлетать взгляд, ближе к...

— Огонёк какой-то, — то ли вслух, то ли про себя сказал мальчишка, не прекращая осторожно, словно хищник, подкрадываться. — Кто же волколаков не боится?

И вот чудное... Видеть-то он видит, да то мелькнет огонек, то исчезнет. И нечеткое все как ни старайся, будто туманом подернуто. То далеко в лес взгляд уходит, то на каменную стену натыкается.

До боли сжал Иверкины пальцы товарищ, пялится в темень и бормочет.

Иверко перестал трепыхаться, подчинившись Митькиной внезапной силе. Только взглянул жалостливо на лешего:

— Чего там, дедушко?

— Да ничего. Скалы отвесные. Говорили древние пни, тропа прежде была, да потом завалило ее.

— Куда ты смотришь, Мить? — тихо спросил Иверко, ужасаясь как побелел в лунном свете приятель.

В тумане то ли костер, то ли еще что-то... И двое. Волколаки? Нет. По виду не похожи. Один здоровенный, рыжий, второй...

Чем-то похожий на Остромысла, блеклый, с белыми как снег волосами. Но что-то не так с ним, что-то чуется Митьке и он сам не знает, хорошо то или плохо. Ближе, ещё... Забыв обо всём, наверное. Это уже не любопытство, но томительная необходимость — узнать, кто же это там, почему так непросто разглядеть. Кто они? Что тут делают?

Кажется, Митька и вовсе перестал дышать, стараясь изо всех сил, что были на излёте, дотянуться, посмотреть поближе. Тонкий звон, почти писк отразился в голове. Беловолосый обернулся. Взгляд его устремился будто на Митьку в самую душу, хоть он и не мог видеть на таком расстоянии, и от того пробежалась мурашки. Нет. Это точно не Остромысл, не его черты, не его глаза. Но мучительно, до боли знакомые, тянущие…

Застыл мальчишка, пытаясь уже отдалиться, посмотреть с другой стороны, но взгляд незнакомца держал, не пускал. Будто ничего вокруг не осталось, только мальчишка и странный человек повисли друг против друга в пустоте.

— Там, — тихо прохрипел Митька, яростно желая освободиться. — Двое... Рыжий и...

Внезапно взгляд будто потянул ещё, неуловимым движением беловолосого, стал ближе с пугающей скоростью. Показалось, что Митьку шатнуло, будто он сам резко подался вперёд, шумно застучало далёкое сердце.

Иверко тоже отскочил, вытянув похолодевшую ладонь, чувствуя слабость в ногах. Митька отцепился и рванул к краю. Длинная сучковатая рука с силой отдернула безумца от обрыва.

— Ить! Куда? Не время еще тебе к Всеведущему.

Но Митька еще не видел, его светлый серебряный взгляд метался, натыкаясь лишь на лес и далекие неприступные горы.

— Пусти! Я должен!

Он продолжал хрипеть и сопротивляться, однако леший подтащил его ближе и швырнул оземь.

— Дурак!

Удар был болезненный. Митька это просто знал, но взгляд продолжал тянуться к видению, а сознание погружалось в кипящий огонь. Ещё мгновения, секунды, мучительно растянувшиеся в смазанной картинке леса. Уже не было видно никого, небо и земля вихрем менялись местами. Мальчишка зажмурился. Сильно зажмурился, сильно стиснул зубы, а когда открыл глаза...

Перед глазами мир куда-то норовил уплыть, как за него не хватался мальчик. Голова кружилась и болела, к горлу подкатил горький ком, а на лешего и Иверко поочерёдно смотрели ошалелые глаза, возвращающие прежний цвет.

— Что, — сипло выдавил Митька. — Что это было?

Иверко не сразу приблизился к Митьке, наблюдая, как гаснут глаза, становясь темнее.

— Ты чего видел, Мить?

— Некогда лясы точить, — сурово скрипнул леший. — Заприметить его могли. Уж на что я старый, а и с меня хотел тряхнуть. Своих силенок не хватает, так присасывается пиявкой. Вот что это. Была б моя воля, я б его близко к лесу не пускал! Ну, подымайся, бедовый. Все поглядел, что нужно? Логово приметил?

— Приметил, — коротко отозвался Митька, чувствуя, как его начинает бить крупная дрожь.

Не согласиться с лешим было нельзя, но севшим голосом, словно мальчишка кричал всё это время, он отозвался другу:

— Двоих я видел. Не волколаков... Беловолосый поначалу на Остромысла сходил, — кряхтел, поднимаясь Митька. — А потом как вцепится! Я и не успел даже рыжего рассмотреть... Страшный…

— Тот самый? — округлил глаза Иверко. — Который Елену украл?

— Нет, — неуверенно протянул Митька. — не думаю.

Леший обернулся и снова шикнул на мальчишек.

— Шибче ноги переставляйте, чёрные. Выведу вас до утра к реке. Там уж сами.

Тяжело мне клятву давать, да выхода нет. Пущу через свой лес воинство, передайте Велеславу. Один раз пущу, чтоб погань извести. Брату, ежели жив еще, весточку передам, чтобы ждал подмоги.

Митька чуть не оступился, услышав слова лешего, но в голове моментально вспыхнуло:

— А Дымко?

Стали спускаться, а у мальчишек уже ноги не идут. Иверко тяжко вздохнул, куда им до рассвета. Дымко еще раненый.

Леший только головой покачал, мол, невиданное дело для нежити, людям помогать.

Однако, как спустились в темноту чащобную, встал он, да снова кликнул по-своему, по-хозяйски.

Ждали недолго в тишине, выскочили из-за деревьев волки. Иверко аж вскрикнул. Неужто те, на кого охоту собирались вести?

— Это добрые звери, — леший пытливо взглянул на мальчишек. — Довезут. А об дружке своем не тревожьтесь. Пригляжу сам за ним и за конем, пока подмога не придет.

Завидев волков Митька сжался, но невольно заступил перед Иверко. Непривычно видеть, как хищник рядом ходит, да ещё и не скалится. Он растерянно обернулся на друга.

— Это что нам? Самим передать всё надобно? Звери смотрели на мальцов умными спокойными глазами. От этого становилось не по себе. Всю стаю видно не было, но чувствовалось что они здесь, за деревьями, в темноте, их немало. Они молча общались, пока к лешему не вышли самые крепкие.

Иверко усомнился было, что можно ехать на волке, но припомнил старые сказки. Однако все равно — приблизиться к зверю было жутенько.

— Не ерзай, — на прощание сказал леший, протянулись ветви-руки, закинули легкого мальчишку на спину волку.

Как ни странно, но запах зверя не отталкивал. Шкура пахла не псиной, а морозной шерстью, под нею ходили сильные мышцы.

Митька казался для волка великоват, однако общая худощавость скрашивала предстоящее путешествие.

…

И каким оно было мальчишки не могли бы сказать толком, доверившись тому, кто обычно людей морочит. Волки бежали неспешно, но мерно, вся стая след в след. Не как на охоте, а как кочевники. И в тишине скольжение по хрусткому снегу среди дремучего леса казалось сродни священнодействию. Иверко вцепился в загривок и про себя молился Всеведущему, не до конца веря, что это происходит с ним.

Митька ехал, без рукавиц ухватив шерсть хищника и по началу не мог оторвать взгляда от головы, ушей, которые, улавливая все звуки, не были спокойными и в то же время, каким-то образом, внушали чувство... Безопасности? Он не двигался, понимая, что тяжел, однако зверь не сбавлял хода, словно и впрямь из сказки. В висках пульсировала кровь. Когда Митька осмелился отвести взгляд, взору предстала картина, виденная уже не раз, но сейчас будто иная: всё тот же лес, темнота и проблески звезд в ветвях. Но в этом всём будто плыл туманной дымкой сон. Стая позади и только они двое во главе. Говорить ничего не хотелось и в голову лезли разные мысли. Как их встретят? Что им говорить? Сколько у них времени, прежде, чем с Калиной и Еленой случится что-то непоправимое? Но ответом было только шумное дыхание волков.

Смертельно уставший Иверко пригрелся и задремал, продолжая и во сне видеть движущиеся мимо стволы.

А очнуться пришлось уже на снегу, куда его немилосердно стряхнули.

Над головой меж веток серело небо, снова затянутое хмарью.

Рядом плюхнулся Митька.

— Спаси... — начал было Иверко, но некого благодарить, нет рядом дикой стаи, ушли бесшумно, как примерещились.

В прогале меж соснами виднелась белая полоса Черемши. Митька только теперь понял, что не помнит половину пути, как ехали. Стряхнув с себя снег, он сначала посмотрел на землю, ожидая вновь увидеть волка, но не видя, потом обернулся назад, где и след хищника простыл.

— Иверко, — не то сонно, не то удивлённо пролепетал мальчишка. — Мы...

Воспоминания хлынули в голову мутным потоком и Митька помрачнел.

— Ты как? — подскочил он к другу. — Идём?

— Сейчас, Мить, — Иверко сел и огляделся. Тело ломило, во рту было сухо. Он закинул в рот снег и прожевал. Прошедшие сутки казались гораздо длиннее, чем были. — Сейчас.

Посада еще не показался, но понять направление по течению Черемши не сложно. И звери умно не сунулись близко, опасаясь людей.

— Нам бы до переправы добраться. И... как же есть хочется. И спать…

Митька сморщился, но не смог никак заглушить согласия желудка с Иверкиным. Однако сбивать жажду снегом тоже не стал.

— Да, хочется...

Потерев ещё сонные глаза, мальчишка позволил себе потянуться всласть, но его мигом подловила прохлада, заставив съёжится.

— Бр-р... Ладно, пойдём. Нужно весть со словами лешего скорее передать.

:И ещё поспрашивать кого-нибудь о том, кто могут быть те двое”, — подумал Митька, припоминая, как кружилась голова.

...

На льду реки темнели пятна крови. Волколаки пришли в самый темный час. Да не рассчитали, что сидит в посаде дружина и выставлены уже дозоры. Не успели они перейти реку, как постреляли впереди бегущих, а тех, кто в лаз сунулся, споймали.

Однако не было среди волколачьей своры колдуна Мертвоглаза.

Ничего этого едва соображающие от усталости мальчишки не знали, не могли знать, но встретила их переправа неласково. Налетели конники, чуть не зашибли. Закричал Иверко, что-то пытался сказать Митка, когда влетел в круг дружинников кто-то знакомый, с грозным голосом. Разогнал высоких коней.

— Эк вас, братцы, занесло-то опять, — в тоне скользнули и облегчение, и укоризна, — ох, плачут по вам не только конюшни...

— Дядько Илец, — выдохнул Иверко, ткнувшись в тулуп воспитателя. — Дядько...

— Не реви, ну-ко... — Илец прижал мальчонку к себе и глянул на бледного Митьку, тяжко вздохнул, — эх, Дмитро Захарович…

Митька сглотнул. Он стоял и не знал, что первым сказать, будто все слова, все переживания застряли разом в горле, подкатив холодным комом. Невольно, видя, как Илец прижал к себе Иверко, из глаз Митьки потесли слёзы. Больших усилий стоили первые слова.

— Там... Дымко. Он ранен, — словно выдёргивая слова из патоки проговорил Митька, а дальше будто сорвало плотину. — Там дядь Дымко ранен, помощи ждёт, сестру Елену и Калину в плен взял колдун тёмный, но они тоже ещё живы, мы можем успеть, леший готов впустить, уничтожить нежить с колдуном тем, мы ещё можем...

Митька тараторил и приближался к дядьке Ильцу, а когда нос упёрся в рукав, слова кончились. Осталась только тяжесть пережитого, сейчас выходившая в голос.

— Дружинники, — всхлипывая он. — Загрызли волколаки. Почти никого не осталось. Не справился.

...

— Нет, Дмитро, — сухо сказал Остромысл, — мы не можем взять тебя с собой. Да, я понимаю, что ты дорогу укажешь лучше, но ты еще не готов.

Волхв собирался уходить. Он уже несколько раз порасспрашивал Митьку о тропе меж скал, о "скрежете" чужих чар в распадке, о лешем, о видениях того, что случилось с Еленой.

Отправляющийся в лес отряд был велик. Десять Черных прибыли уже под утро, немногим позже подошла дружина из Вольнограда.

Плененные волколаки молчали и даже Илец не мог их заставить говорить.

Остромысл смягчился, положил Митьке руку на плечо.

— Вы и так сделали, что могли. Куда вас еще тащить в лес, после того как чудом живы остались.

Он нахмурился.

— Присмотри, Илец, за послушниками. Как бы...

Илец покачал головой и Остромысл понял, что лучше промолчать.Что "как бы"? - хотел было спросить Митька, но суровый взгляд Остромысла заставил задуматься о своих желаниях.

Взамен он жалобно посмотрел на Ильца.

Спорить с волхвами бессмысленно. Понурив голову, Митька подался, было вперёд ближе к Остромыслу, но тут же осёкся, поняв, насколько неуместно будет проявление чувств. Так и есть: не они воротились в Обитель, так Обитель пришла к ним в лице суровых Чёрных братьев, знающих что и как лучше. Мальчишка неохотно кивнул и очень тихо, чтобы никто не услышал, добавил:

— Только все воротитесь...

Наверное он и сам не заметил этих слов, только нехорошо сжалось сердце.

Послушников накормили и отправили спать. Ушей никто не драл. И от этого Иверко чувствовал себя неуютно. Он слышал громкий бас Аленко, желающего видеть племянника и тихий ответ Ильца:

— Не велено, сотник, никого пущать.

— Да то ж родня, моя, пусти, чёрный. Ведь сын у меня пропал.

— Не пущу. Ты сына ищи, а это мои воспитанники.

— Да я ж тебе...

— Ой берегись, сотник. Кому грозишь? Я же не побоюсь, запляшу...

Притихший и сжавшийся как птенец Иверко затравленно посмотрел на Митьку.

— Виноват я. Надо пойти, упасть дядьке в ноги и... Они же надут Калину? Вылечат?

— Найдут. Вылечат, — искренне веря в свои слова, утешал Митька друга, хоть и сам не находил себе покоя.

Что-то терзало изнутри, скреблось грязными когтями волколаков по душе, аж хотелось взвыть, но этим делу уже не поможешь.

— Хочешь, — внезапно оживился Митька, скорее стараясь отогнать от себя дурные мысли. — Мы с тобой пойдём сейчас, да всё как на духу?

Хотя Илец, поди, не пустит из комнаты, не посмотрит на наказ, за уши и обратно. А то и вовсе плясать будем, пока сон не натанцуем. Но даже так Митьке казалось правильнее. Почему не стали их наказывать? Почему так сумрачно на душе и тихо вокруг?

Однако Митькины слова пришлись уже в тишину. Измотанный мальчуган, разморенный теплом и едой, сопел, приоткрыв рот.

В горницу зашел Илец, прикрыл Иверко тулупом.

— А ты чего не спишь? Отдохни, братец. Коли не нужен я буду тут, — он неопределенно махнул рукой, — поедем потихоньку домой. К ночи, глядишь, и доберемся.

Он сел на лавку, выставив вперед хромую ногу.

— От ить мороз. Как мороз, так ноет. Ну да лето скоро. Как-нибудь.

Он покачал головой.

— Вот вы, парочка. Как бы ни раскидало, а все притянетесь друг к дружке.— Дядь Илец, — тихо, пробормотал Митька. — Не спится. Совсем...

Он вздохнул и тоже сел, подобрав под себя ноги. Говорить о пережитом уже не хотелось. Казалось, он столько раз уже пересказал это, что запомнили все. Но внезапно слова раскалённым гвоздём впились в сознание мальчишки.

— Что значит, не нужен? Что-то может случиться? Старый волхв повздыхал, свел кустистые брови.

— Беречь тебя поздно уже. Все ты видел. И раззор и кровь, и жестокость людскую. Меня сюда за вами Василь Дмитрич отрядил. А как прознали, что Еленушка сгинула в лесу, так князь повелел мне с волколаками потолковать по-свойски. Понимаешь?

Митька кивнул. Слова Ильца отразились в памяти той погоней, криками, потемневшим вмиг миром...

— Неужто разговорятся они? Колдун тот, поди, сильно их запугал, а то и вовсе памяти лишил, бросив во главе...

Сейчас он даже не предполагал, не оспаривал решения старших, но просто думал, как можно было, чтоб всё по уму. Не зря же с ними не было того колдуна? Может вовсе прощупывали почву…

— Молчат, собаки. Верно мыслишь, паря. Заговоренные. Как языки себе откусили. Не наше чародейство, не Черногорское.

В горницу, едва стукнув, вошел знакомый княжий новик, поклонился Ильцу. Тот встал.

— Поспи, Митька. Дорога у нас впереди долгая.

И вышел вслед за посланцем.

Часть 4. Дойти до Предела. Глава 1. Все хорошо... Почти

— Мить, ты бы поспал, а? — Иверко заворочался на своем топчане, зевнул.

— Светло уже.

— Во-во. Чуть свет, ты уже глаза в книгу пялишь. Не было еще побудки.

— Интересная. Василь Дмитрич дал. Про большие ладьи, что по морям ходят. Я, конечно, мало понимаю, но...

Митька глянул в раскрытое окно. Раннее утро пахло свежо, хвоей, травой, теплом розовеющего неба. На страницах перед ним плыл линейный крейсер, дымя всеми трубами. Плыл к неизвестным Митьке берегам со странными мелодично-тревожными названиями.

— И про побудку... — Митька глянул на друга насмешливо.

Иверко вскочил как ужаленный, заметался по келье, одеваясь.

— Илец меня прибьёт. Точно.

— Не, еще рано, уймись.

Но Иверко, ответственный сегодня за побудку, уже скрылся, хлопнув дверью. Митька пожал плечами, сидящий на окне Анчутко передразнил жест.

…

В Обители вроде бы все было как прежде. Размеренная, уложенная в четкое и неторопливое расписание жизнь. Но отзвуки внешнего мира Черногорья и здесь порой баламутили спокойную воду. Старшие братья возвращались чаще мрачные, недолго отдыхали в тишине каменных стен, чтобы снова исчезнуть за высокими воротами.

Мертвоглаз тогда ушел с частью волколаков. Отступил в горы, запутал, заворожил следы и тропы. Помогли и сильные волколачьи ведуньи.

Знатная битва была, но об этом мальчишки знали только отрывочно, никто им не докладывал. Остромысл вернулся через две седмицы и бесстрастно сообщил, что Елену и Калину, а также еще нескольких человек отправили к Белым.

"С ними все будет в порядке", — только и сказал непостижимо спокойный Митькин наставник. И добавил еще что-то про обратимость уровня мутации, но это было уже совсем непонятно.

— Дядько Илец, — уже после приставал Иверко к воспитателю, — что бывает с теми, кто волколачьих чар отведал?

Илец нахмурился.

— Рано вам такое знать. Однако никогда до конца человек не выздоравливает. Даже и не успел перекинуться, а все равно. Бывает ночами и кости ноют, и свет солнечный глаза слепит. Да и норов меняется.

Иверко это очень терзало. Он не видел с тех пор Калину, но иногда будил Митьку его стон во сне посреди ночи. Аленко больше не звал племянника, хотя тетка Ирина и передавала ему гостинцы с оказией в Обитель.

А может просто не до племянника было сотнику. Неспокойно, ох неспокойно стало в лесах вдоль всей западной границы у Черных гор. Мутил потихоньку лесную нежить Мертвоглаз. А волколаки под его рукой будто злее стали.

И с трудом держался воевода Тужилич, выбивая из горных деревушек непрошенных гостей. Но куда там... Ползли слухи нехорошим шепотком, что Черногорск он не удержит, хотя Велеслав и отправлял дружину в подмогу.

Сам же князь был мрачен до нельзя, да так, что и светлый веселый Вольноград словно притих. Тянул он с зажиточных городов на востоке и военный народец и содержание, и припасы, да ворчать начинали глухо бояре, что де "не отдать ли все предгорья дикому зверью. А мы тут и за Вольной проживем."

…

Мальчишки, все еще самые младшие послушники, нет-нет, да и слыхали в кухне у брата Тучи, какие велись разговоры.

— От ить, живут они по укладу, что сотнями лет жили. И нет у них власти, нет согласия, — говорил Илец огромному кухарю. — И ежели один соглашается как в Черемшанском лесу, так сосед его, пень дремучий ни в какую.

— Делать чего с напастью? — вопрошал Туча, поднимая облака муки или ловко разделывая кур. — Испокон так повелось. Мы их уважить должны. А коли снасильничать, да запустить волхвов, чтобы нежить истребили, так мы хуже Мертвоглаза будем. Да и потом вовсе лес нам ворогом станет. А жить как? И-эх.

Иверко делал большие глаза, не поднимая головы от метлы, чтобы воспитатель не заметил.

— Слыхал? — шептал он товарищу. — Не пущают лешие, видат, дружину сквозь чащобы. Боятся. Да не людей, а колдуна проклятого.

Митька слушал вполуха и тоже хмурился. На сердце было тревожно. Осока не появлялась в его снах давно. Он отгонял тревогу, говоря себе, что не так и далеко ее болото от большого тракта, не сунется туда колдун, не посмеет, но...

— Недоброе в лесах творится, Иверко. Ничего нам не рассказывают. Горько от этого. Ничем помочь не можем.

...

— Здравствуй, Митя, — мягкий голос прозвучал совсем близко. — Здравствуйте, ребята.

Как она смогла подойти так близко и незаметно? Дурачащиеся и пихающие друг друга в ожидании кого-то из наставников, кто сегодня будет их гонять по лесу, послушники разом притихли.

Лад первым сообразил поклониться высокой женщине. За ним и остальные.

Елена была непривычно светла без черных одежд волхва, медные волосы оттеняли бледность и запавшие щеки.

Она, казалось, очень похудела, устала, и только синие глаза были все так же внимательны, а взгляд тяжел и властен.

Митька и Иверко так и не видели ее с того самого дня в Черемшанском лесу.

— Елена Кирилловна, матушка, что ж ты встала? Можно тебе?

К ребятам спешил Илец.

— Ничего… Все можно. Утро хорошее, Илец Вольгович, — улыбнулась женщина и провела по лицу, словно смахивая паутину. — Я погуляю в саду. А пока вот знакомцев встретила.

Она насмешливо посмотрела на младших послушников.

Митька вовсе забыл, что вокруг происходит. Перед ним стояла та, которую он в последний раз видел во всей боевой готовности, а сейчас от того вида осталась едва узнаваемая тень, половина жизни, не целая. Слова сами собой пропали и мальчишка, сделав робкие шаги, просто обнял её, тихо выдохнув.

— Сестра...

С мгновение он вспоминал себя, где и как находится, только потом опомнился и отступил, зардевшись. Неловко стараясь вернуть положенное уставом обращение, поклонился, не смея поднять глаз.

— Я рад видеть тебя, чёрная сестра.

Наверное это прозвучало даже жалко после такого жеста и Митька ещё больше раскраснелся, чувствуя как горят уши. Небось ещё и Иверко осуждающе смотрит... Проверять, конечно, мальчик не стал. Он найдёт, что потом сказать, а теперь, наверняка, получит особенный нагоняй от дядьки.

Елена чуть похлопала Митьку по плечу и покачала головой.

Парни за спиной зашушукались, раздались негромкие смешки. Однако Ильцу было достаточно одного взгляда из-под бровей, чтобы их угомонить. Он ступил было, оттянуть Митьку.

— Все хорошо, — сказала женщина. — Они нам, можно сказать, жизнь спасли.

Синий взор оглядел спокойно притихшую ватагу.

— Что же, я вас держу? Пойдемте...

До калитки идти недалеко, но Елена придержала Митьку, а Иверко, как прилепленный, остался чуть в стороне, но с “ушами на макушке”.

— Прости, не могла прежде поблагодарить. Лишь недавно отпустили меня Белые сюда, в нашу... тихую Обитель, — Елена не пошла, а вроде как поплыла рядом в женском своем наряде. Вроде бы и простом, но цветная вышивка тонкой работы у манжет, плотно охвативших запястья, у высокого ворота, говорили о том, что не проста боярыня. — Не знаю, как без вашей разведки удалось бы продержаться...

Рот ее чуть покривился от воспоминания о боли, причиненной Мертвоглазом.

— Я пока тут с вами останусь, — белая рука махнула в сторону мрачной громады, залитой уже по крыше летними рассветными лучами. — Как наставник. Не раз еще свидимся.

Митьке стало стыдно. Вот как никогда раньше. И это тоже наверняка отразилось алым румянцем на лице, но мальчик больше не опускал глаз. Теперь он хорошо разглядел причудливые узоры одежд Елены, но всё ещё его взгляд больше задерживался на её лице, впалых щеках.

— Это совсем мало, по сравнению с тем, что, — Митька замялся, силясь сказать, что собирался. Было неловко признавать, что они попросту бежали, оставив сестру прикрывать отход, — спасли нас такой ценой.

Хотелось бы и больше сказать, пока они шли рядом, спросить, как и когда её освободили, поделиться всем тем, что довелось тогда увидеть, а этого, казалось, Митька уже не забудет никогда. Но он всем нутром чувствовал, как это неправильно — снова возвращать женщину в те воспоминания. И в этом чувстве еще более укрепляла ее бледность и странная замедленность движений. Подумалось, что она будет хорошим наставником. Интересно...

— А какую науку будете вести?

Он попробовал сменить выражение лица, чтобы и самому отдалиться от тяжёлых дум и даже чуть улыбнулся.

Елена задумчиво потрепала его по голове, как забавного щенка.

— Да вот, Алексей занят. Буду пока вместо него. Личное наставничество, — она снова насмешливо посмотрела на мальчишек. — И гео... картографию Черногорья. А у послушников третьего года тактику ведения боя на пересеченной местности.

Митька невольно улыбнулся шире и тут же немного погрустнел. Такой жест очень напомнил о минувшем, почти забытом.

— Геокартография? Это, — Он вопросительно, но очень тихо произнёс, придумывая чем отличается от обычной картографии новая.

Они вышли за калитку и Елена остановилась.

— Ну, догоняйте остальных... Мне нужно...

Она не могла сказать мальчикам, будущим своим ученикам, что ей пока не хватает сил. Это состояние отравляло душу не хуже яда Мертвоглазовых чар. Она посмотрела на высокие сосны, вдохнула полной грудью, в спине закололо. И не могла Елена сказать, что теперь и домой отправиться не может. Не выдержит перехода. Она застряла в Черногорье пока... Белые не дали точного прогноза.

Мертвоглаз высосал из нее почти все, как жадный паук. А более того, никто не знал, сколько она потратила, чтобы закрыть разум, но... Что-то он узнал. Вытянул словно калеными на огне клещами. И пусть видимых отметин на теле не осталось, но Елена ощутила на себе всю боль, прочувствовав разрушительную силу неведомого чародея. Отпустит ли ее когда-нибудь? Сможет ли она снова взлететь на коня и мчаться во весь опор? Сможет ли вернуться? Или ей уготована участь Ильца?

— Сестра... — Иверко робко, но звал ее. — Елена Кирилловна... Калина... Вы его видели?

— А? — Елена вынырнула из горечи мыслей. — Тот крупный мальчик, что был с нами... Да-да. С ним... все будет хорошо. Это же твой брат, верно?

Она видела черные вопрощающие глаза послушника.

— Вот только...

— Что?

— Ничего, — она вздохнула. — Он давно дома. И почти здоров.

Новости о Калине обрадовали и Митьку, но укололо одно словечко.

— Почти?

Вопросительный, слегка тревожный взгляд, впервые с момента встречи Елены, достался Иверко. Пусть тот знал ровно столько же, сколько и сам Митька, но это вышло само собой.

— Вы же знаете последствия... — Елена вздохнула. — Сказочный и жестокий мир.

Последнее она добавила скорее для самой себя.

Из-за деревьев донеслась зычная команда Ильца. И, как Иверко ни хотел поспрашивать еще, а их как ветром сдуло в сторону приказа.

Глава 2. Слухи да домыслы

Говорить в тот день много не пришлось, и, лишь когда дневной жар схлынул, оставив за собой теплый запах хвои, в светлых сумерках ребята примостились в укромном закутке вишневого сада, где кусты примыкали к стене, а по кладке бежали вверх упорные побеги хмеля.

Иверко сидел на стащенном давно из поленницы чурбаке и кормил Анчутко кусочками пирога.

— Найти бы этого Мертвоглаза, — бормотал он, — и заплясать до смерти. На площади перед народом.

— Ух, грозен, — хмыкнул Лад, растянувшийся тут же на траве. — Ты что ль ловить собрался?

В последнее время он стал чаще бывать с приятелями. Да и в целом, хотя послушники чуточку насмехались над младшими, установилось к ним какое-то негласное уважение. Да такое, что даже Горыня задирал теперь Митьку много реже.

Митька же, поймав самый тенистый уголок, чуть ли не расплылся, прислонившись спиной к вишне.

— А чего только Иверко, — парировал он Ладу. — Все разом как накинемся, так он и сам танцевать начнёт без всяких, хе, чар.

О, сюда бы квасу холодного, да чтобы завтра бездельничать ещё... Конечно, им такого никто не позволит, но и сейчас усталое блаженство растекалась по телу, от чего мысли текли лениво.

— Говорят, в нем росту две сажени, острые зубищи и глаза горят. Как посмотрит, так человек наземь мертвый валится, — с усмешкой подначил Лад.

Они не первый раз затевали такой разговор, каждый по-своему переживая, что мог бы помочь, да вынужден сидеть тут в тиши и безопасности каменных стен.

— По хорошу бы заданное делать, а не порты по траве обтирать, — протянул Лад, не собираясь однако вставать.

Иверко вздохнул и взглянул на старшего послушника.

— Ты ж третий год тут, Лад?

— Ну?

— Зимой уже из послушничества выйдешь?

— К зиме, даст Всеведущий, поймают злодея. Не изверг же я, чтоб охота до подвигов разум застила.

— Я не про это спрашиваю... У вас Елена науки вести будет.

— Да ну? — Лад привстал на локте.

— Ну да, — вместо друга отозвался Митька. — Она сама говорила что будет вести эту, как его... Гео-карто-графию, вот.

Конечно, он не придумал, чем оная отличается от обычной, но словечко ему приглянулось. Ещё чуток и сам тоже наверное будет заниматься этой заманчивой штукой, уж явно поинтереснее корпения над обычной картографией. Но сейчас голова была занята вырисовыванием по описанию Лада Мертвоглаза. Ну и страшилище получается, ух!

— И с ней точно не забудешь. Она того Мертвоглаза вообще не испугалась...

Внезапно картинка почти смешного чудовища сменилась на вполне осязаемую, и Митька притих.

— Вот и спросишь про две сажени и зубы, — в ответ подколол Иверко.

Но Лад отмахнулся.

— Ты меня знаешь, я попусту не треплюсь. Может и сама расскажет...

Он прислушался, хотя вокруг были только обычные шумы летнего вечера. Стрекотали кузнечики, чирикали птахи, сердито трещала сорока, не поделив с белкой старую шишку.

— Пора мне. Зовут.

Иверко тоже прислушался.

— А. Ты сегодня в ночное... — завистливо протянул он. — Смотри, медведей там в лесу не обижай.

И, хихикая, увернулся от шутливого подзатыльника.

— Угу. Еще б после ночных спать до полудня.

Мальчишки проводили Лада взглядами, пока он не скрылся за деревьями. Ночное бдение в лесу казалось им чрезвычайно привлекательным и таинственным. Тем более, что после в трапезной появлялась разная дичь, пойманная на этих ночных уроках. Они словно забыли свои холод и страх ночного весеннего леса, словно отступил он далеко.

— Везёт же старшим, — чуть завистливо выдохнул Митька, снова откликнувшись на ствол. — В ночные ходят, знают больше... Слушай, ты же не на побудке завтра?

Митька до последнего не выдавал озорной взгляд и даже не выдал себя тоном. Но эта улыбка... Да, Иверко точно знал, что последует за вопросом, а Митька точно знал, что может их ждать, если поймают. Но чего терять? Только отоспаться нормально не получится.

— Поймают, — уверенно заявил Иверко. — И будешь заместо рябчика у Тучи на столе лежать. А у дядьки топоришко острехонький... И крылышки вмиг цоп-цоп! А потом коптиться нас подвесят. Ужо после вприсядку по конюшне пустят.

— Ну вот, — сморщился Митька. — Страхи такие нагоняешь, будто сам в коптильне побывал.

Он вздохнул, поднялся и с удовольствием потянулся.

— Тогда я дальше про ладьи читать буду. Хм... Вот бы плыть на такой? Ты себе представляешь море?

Иверко вздохнул.

— Вроде озера большого? Ты-то может и поплывешь... Я тут слышал, — он сделал самое невинное лицо, — парни трепались...

Он проверил, насколько заинтересованно Митька слушает, отер пальцы о траву, выпустив лесовика.

— А парни вроде как слышали от настоятеля... Пришлых могут на ту сторону забирать. Помнишь, где чудеса всякие? А наших, черногорских, эх…

Расчёт Иверко оказался верным. Митьку тут же захватило любопытство и он оказался уже сидящим возле друга.

— На ту сторону? Надолго? И почему только пришлых?

Он завалил друга вопросами, хотя где-то в глубине души знал, что ответа на них у него нет. Потом уже сам себя одёрнул.

— Погоди... Так это значит, что мы оба не поплаваем…

— Ты забыл, да, ученая башка? Илец еще чего-то такое говорил. Что нельзя нам за Предел. Да и старые байки не врут поди, раз никто не рассказывал как с той стороны вернулся.

Иверко сел ближе и почти засунул губы в ухо Митьке, хотя тут вряд ли кто их подслушал бы.

— Это Горыня злился. Ты же знаешь, что он все Остромысла просит помочь? А тот каждый раз отказывает. Но Гор и не пришлый. Но очень хочет посмотреть еще разок. И, говорят, Василь Дмитрич сетовал, что время они теряют, пока за Мертвоглазом гоняются, что от главного их отвлекают. Они чего-то ищут. Чтобы Предел убрать.

Он отник от Митьки и округлил глаза.

— Даже думать об этом боязно.

— Сам ты, — обиженно буркнул Митька, но выслушал друга до конца. — Предел убрать? Жуть какая... И вообще, я говорил так, что без тебя не пойду, а ты вон, обязываться сразу. Погоди. А зачем?

Митька похлопал глазами, укладывая слова друга в причудливый порядок, а потом снова пытаясь осознать.

— И чего это такое, чем можно Предел... Того?

Иверко чуть приосанился.

— Небось, можно, раз настоятель про такое бает. Только зачем это волхвам? Думаешь, скажут нам, как подрастем? Только... Мертвоглаз тоже из-за Предела пришел. А ну как там таких чудищ тьма?

— Ужа-ас, — только и выдохнул Митька. — Нет там тьмы таких, раз о таком байки не идут.

На миг мальчик еще задумался и кивнул другу.

— Да, думаю скажут. По великой тайне в самое ухо. А потом мы будем ходить, язык за зубами, а как случайно оговоримся, так и поотпадают говорилки.

Он ещё с мгновение поглядел как меняется лицо Иверко и тихо рассмеялся.

— Да ладно тебе, шучу. По чём мне знать, скажут ли? Вдруг это страшная тайна, что никому знать не положено? Вот и ходят только сплетни, чтоб спрятать понадёжнее правду.

Митька снова погрустнел.

— А знаешь... Мне Калина тогда же говорил, как мы приехали гостить... Да и дед твой... Что, поди, из-за меня вся эта нежить лезть стала…

— Чепуха, — отмахнулся Иверко. — Ты как мог-то? Дед, конечно...

Он поежился, припоминая суровый взгляд и тяжелые дедовы руки.

— Как... Не знаю, — честно признался Митька. — Но, говорит, нежить со мной вместе полезла, да и колдун тот, если Елена правду говорит, в то же время в горах обосновался...

Мальчишка выдохнул, закрыв глаза, будто стараясь отогнать наваждение.

Иверко неожиданно понимающе кивнул.

— Мы с тобой что-то сделали в Орлякову ночь. Дед сказал, тропу проторили в неположенном месте. Но где мы, и где Мертвоглаз!

Он застыл, уставившись в пустоту. Губы его шевелились, он даже зажмурился, пытаясь обмозговать. Мысль была слишком большая и расплывчатая.

— Погоди, Мить, погоди... Орлякова ночь... А ну как и та тропка откроется, и колдун узнает, и... или он не Севера пришел, а следом за тобой? — голосок совсем перешел в шепот. — И он что-то знает? Это же не тайна. Все черногорские слыхали... И прошлым летом вся сутолока с волколаками у Южной заставы занялась. Это он уже, да? И сейчас...

Что сейчас Мертвоглаз пробивается к тому месту, откуда пришел, чтобы привести с собой еще таких же, Иверко уже сказать вслух не мог. Лишь ошалело глазел на приятеля.

Митька захлопал глазами в ответ. Ему совсем не понравилось, к чему ведёт друг, но возразить было нечего.

— Один я тогда был, никого вокруг не видел, а потом... Не знаю, Иверко, не знаю. Да и Осока говорила, что именно сейчас что-то происходит. Что-то нехорошее.

Конечно, Иверко уже не раз слышал, как Митька говорил про слова Осоки. Но сейчас голос друга казался совершенно другим. Полон тоски, что ли? Но спрашивать не пришлось, Митька сам рассказал.

— Давно её не слышал, не видел. Что-то тревожно мне, как бы ничего не случилось.

— А мы сидим тут и ничего не знаем! — Иверко стукнул кулаком по ноге. — Ежели так, то нельзя, чтобы Предел вообще открылся! Пока Мертвоглаза не изведут! Зачем они ищут, как его совсем убрать?!

Он вскочил и заходил вдоль стены, безотчетно срывая листья хмеля.

— Мы должны что-то сделать! Сказать настоятелю, что...

Сказать настоятелю, что он подслушивает разговоры и более того, еще советовать собрался? Иверко осекся. Совсем зазнался, забыл, что он всего лишь лесной дикарь. Кто его станет слушать?

— Может нам... Митька, скажи хоть Остромыслу. Или... Елене скажи.

Митька вздохнул и, как Лад до того, откинулся на траву.

— Мне кажется, Елена знает побольше нашего. А Остромысл с Еленой говорил наверняка. Впрочем...

Он снова закрыл глаза, представляя, как разговаривает с Остромыслом и выражение лица последнего не сулило ничего хорошего.

— А если наврать с три короба? Скажем, что знаем место, где Предел слабый, но его нужно усилить, тогда покажем...

Когда мальчишка говорил об этом, то даже сам себе казался неубедительным. Кто вообще в такую чепуху может поверить? Но если заучить для убедительности… Ну да, Елена один раз глянет и все, и рассыпалось, как шалаш из щепок.

— Мы не помним место в лесу, Мить. Я про деда тоже ничего знаю, кроме того, что он вернулся в нашу избушку, тетка короткую грамоту прислала, — вздохнул Иверко. — А там как раз волколаки колобродят.

Он плюхнулся обратно рядом с Митькой.

Как ни долги летние сумерки, а все равно тянет сизоватым дымком, в котором все расплывается, неясными становятся очертания и блажится всякое. И кривые ветки деревьев складываются в причудливые образы. Тянет чуть прохладой по траве и звенят кузнечики.

Митька повернулся к другу, подпирая голову.

— Уж твоему деду бояться нечего, — ухмыльнулся он. — Я до сих пор в страшных снах вижу эту избушку.

Улыбка сама собой застыла на лице, но виной тому не какие-то воспоминания. Внутри копошилось нехорошее, будто бы черви в земле. Неясное предчувствие. Не прохлада вечера, что уже пробиралась под одежу.

— Ладно, — пробормотал мальчишка. — Пойдём, что ли?

Глава 3. Разговор на обрыве

...

Сколько Митька ни звал во сне Осоку, она так и не приходила. Он чувствовал, нечто, похожее на прозрачную, но плотную преграду. И солнечный полдень под ивой, и туманное болото с моховыми кочками, все было пусто. Чутьем он понимал, что ива и болото лишь его воспоминания, а управлять сном он так и не научился. Порой он искал девочку, бродя и глотая холодный туман, просыпаясь утром разбитым, словно и впрямь тягал ноги из вязкого ила.

Даже Илец обратил внимание, как Митька плохо ест, а тому кусок в горло не шел.

Иверко глядел с сочувствием, но помалкивал, не разбираясь в тонкостях их отношений с кикиморкой. И даже, списывая это на действие старого морока, что нет-нет, да и дает о себе знать.

А Митька никому не мог толком объяснить свою тревогу, отчаянно жалея, что нет рядом Остромыла. Такого непонятного, часто отстраненного, но… понимающего.

...

Елена медленно плыла по лесу. Она так и не надевала больше черного и мужского, будто претил ей прежний наряд.

Митька бесшумно петлял меж деревьев, следя за наставницей. Сегодня личный урок был на берегу реки. "Верхоглядствовать" там, где открывалось много текучей воды, Митьке пока было сложно. Отчего-то она сбивала его и увиденное русло никак не ложилось на карту. Он даже раз поспорил с Еленой, что карта не верна. “Кому ж лучше знать, да?”, — усмехнулась женщина.

Митька же тогда настаивать не стал, он две седмицы кряду пытался найти случай, чтобы рассказать женщине об их с Иверко тревогах. Но непослушный язык прилипал к гортани. Вот и сейчас он думал, как начать. Или уж лучше после урока?

Сосны липли к самому обрыву. Вид открывался завораживающий. Другой берег реки представал далеко и как на ладони. И там шумели небольшие рощицы и наливающиеся золотом поля ячменя и ржи. Ходили тут и рыбацкие челны, нечасто, но почти все время с песней возвращались они с верховий Вольной. Кто знает, может и до Черемшанского ходили.

И в эти мгновения Митька осознавал, что Обитель не в глуши, а всего в пяти верстах от Вольнограда.

Гладь реки слепила солнечными бликами и перебивала ровное серебряное плетение Митькиной сети. Он кидался латать дыру и вовсе терялся.

Может, лучше не бороться с мерным течением воды, а последовать вдоль? Нет, это он уже пробовал и ощущения раскрывались не самые лучшие. Вода затягивала, обволакивала, пела голосами водяниц, манящих нырнуть глубже. Он чувствовал присутствие речных нежитей, хотя те вовсе и не приманивали именно его. Брр…

А может, ему все тревоги и мешают сосредоточиться на занятиях? Ладно. Не после урока, так лучше сейчас. Митька заговорил неспешно, отстранённо, словно описывал местность.

— Сестра, — внезапно смущение проступило даже сквозь состояние “верхоглядства”. — Тогда, в лесу, как всё вышло?

А русло снова убежало от взгляда, разорвав натянутые нити. Митька бросил борьбу и вернулся туда, где был. И, вроде, слова подобрались, хоть как-то можно начать разговор, но Митьке становилось неловко и всё больше не по себе.

Они бесстрашно сидели на самом краю обрыва. Солнце, катящееся к Черным горам далеко на западе, зажгло пожар на непокрытых волосах женщины. И, бледная, она сама казалась не земным созданием, а белой птицей-Алконостом, что поет зорю. Митька видел такую на ярмарочных лубках захожего скомороха. Давно. А вот теперь вспомнил. Здесь он о таких не слыхал.

— Это у тебя зудит, что ты не можешь сосредоточиться? — насмешливо отозвалась Елена, не повернув головы. Между нею и послушником лежала раскрытая карта с отметками. — Уж как ко мне не заходили с этим вопросом. С той стороны, с этой… Спросят, глаза любопытные, а сами трусят как зайцы.

Но на Митьку она смотреть не стала, зная действие своего взгляда.

— Ладно, отрок. Ты, наверное, имеешь право знать. Что ты хочешь услышать?

— Да нет же, — честно соврал Митька, но тут же сознался: — Не особо могу.

Взгляд его все так же блуждал, словно он продолжал выполнять задание, но потемневшие глаза выдавали его с головой.

— Как получилось, что колдун тот одолел? Наших братьев и сестёр ведь не так просто взять…

— Видишь ли, Митя... Давай уговор, то, что я сейчас расскажу, не для посторонних ушей. Да-да, и не для длинных ушей твоего маленького друга. Как хочешь, но тайну сохрани.

Митька едва не поморщился, представляя недовольное лицо Иверко. "Знаешь, а сказать не хочешь! Тоже мне друг, называется!". Но кивнул, согласившись с условием.

Елена глянула на послушника мельком и снова перевела взгляд на дальние поля.

— Мертвоглаз колдун непростой, очень сильный и, ты же знаешь, что у пришлых тут способности проявляются охотнее? Мир здесь, — она обвела рукой вид, — стоит на таких энергиях, которые... На силах, так понятнее, да? В тебе тоже чары дремали, ты и знать не знал до Черногорья, правда?

— Правда. Но почему так? И как у него всё же получилось?

Женщина кривовато усмехнулась, оценив неловкие попытки мальчика сгладить острые вопросы.

— Одолеть меня? — прямо спросила она, чтобы он не ходил как кот вокруг сметаны. — Думаю, что он изначально обладал определенными навыками. Такому быстро не учатся. Ты же помнишь, что есть миры, где чары как воздух, а есть, где они совсем не нужны...

Она задумалась, подобрала колени под подбородок.

— Я чувствую твое любопытство. Да, я видела некоторые. Меня не сразу определили в Черногорье.

Так вот. Этот мир серединка наполовинку. Тут чары нужны не всем. И люди спокойно могут сосуществовать бок о бок с нежитями. И не удивительно, что часть сил может дароваться и людям. Особо восприимчивым к ним. Ох, сложно тебе объяснять, не применяя специальных терминов, — она коротко рассмеялась. — В институте... там, где у вас было испытание, есть целое подразделение, которое занимается исследованиями таких мест.

К сути. Мертвоглаз пришел откуда-то, где чары еще сильнее управляют жизнью. Мы... не знаем, где его родина, но очень хотим выяснить, откуда еще открылся доступ к Черногорью.

Ненадолго повисло молчание. Митька всеми силами пытался понять всё, что сказала Елена, но, как будто одна, очень важная деталь постоянно выскальзывала из внимания как то русло.

— Это значит, — неуверенно протянул он, — что Мертвоглаз тянет силы отсюда?

Наконец мальчишка чуть расслабился, став естественнее, и с любопытством посмотрел на женщину.

— Как я тогда, в лесу?

— Как сказать... — Елена выпрямила спину и повернулась в Митьке, теперь глядя в упор. — Из меня вытянул точно. Да так вытянул, что...

И тут тень осознания пробежала по ее лицу. Она недоуменно свела брови.

— Погоди-ка. Как это? Ты тогда в лесу? Так вот почему... я не смогла долго... Мы же ехали несколько часов и ты все время "смотрел"... Почему Алеша не сказал мне, что ты...

Голос Елены стал как острый меч, не позволяющий бежать. Она слаба, но уж чуть мальчишку-то придержит.

— Кто сказал тебе это, послушник? Кто посмел научить?! Откуда ты узнал про эту... мерзость? Никогда Чёрные волхвы не переходят грань, чтобы питаться чужой силой!

Мальчишка растерялся, чуть съежился.

— Мы... Я... Когда...

Пару раз выдохнув, он всё же собрал слова в кучу.

— Когда мы уезжали, за нами гнались волколаки, — тихо начал Митька, потупив взгляд в землю. — Их было много. Я хотел отогнать, наслал на них морок, будто они бегут на заточенные колья. Потом темнота, ничего не помню. И потом ко мне Осока пришла. Так и сказала, что я потянул...

Мальчишка замолчал и лицом стал грустен. Упоминание подруги резануло по мыслям холодным лезвием ножа и даже не так страшен стал взгляд Елены. Опустошённый враз, он встретился отчаянными глазами с ее требовательными.

— Я не нарочно, — слишком сухо закончил он, даже себя немного пугая сменой тона.

Елена с силой выдохнула. У нее даже от такого незначительного напряжения закружилась голова.

Прикрыв глаза, она сказала:

— Конечно, не нарочно. Ты же интуит, я забыла. Сильный интуит. Не просто можешь чувствовать чужой след, но и втягивать его в себя. Должна была заподозрить еще там, на поляне, где ты упал на четвереньки и весь напрягся. Прости... С этим надо работать.

Еще один глубокий вздох, задержать дыхание, медленно выдохнуть. Сердце бьется тише, тише...

— Я была открыта, прощупывая лес, вот ты и "подключился" ко мне. Припал как к роднику с водой. А Мертвоглаз просто добил. И если ты черпаешь тихо-тихо, по струйке, то он-то не церемонился. Враз пробил слабую защиту и вылакал.

Елена погасила взгляд, спрятала под ресницами, внутренне снова содрогнувшись воспоминанию сырой ямы, своего бессилия и пустым провалам глаз колдуна.

— Осока? Кто это? И как она тебе могла об этом рассказать?

Наконец до Митьки дошло и он чуть не сгорел со стыда и внезапной вины на месте.

— Я не хотел... Не знал. Прости, чёрная сестра.

Какой позор. Теперь он никогда не сможет отделаться от мысли, что чуть не сгубил Елену. Всё же прав был дед Полунь, от него одного только неприятности. Совсем мальчишка погрустнел.

— Кикимора... Подруга моя, мы во снах видимся часто. Но и она не приходит в последнее время.

— Перестань, — строго ответила женщина. — Твоя вина тут постольку поскольку. Ты же меня и вытащил. Квиты. Но то, что Алексей упустил такие способности... Впрочем, у тебя и нужды не было прежде того дня, верно? А про кикимору интересно. Расскажи.

Она выслушала всю короткую и сбивчивую Митькину историю.

— Хм. Вот оно что...

Думала Елена недолго. И, решительно встав, пошла вдоль обрыва, не глядя, идет ли Митька.

Поспевая за ней, он сообразил, что идут не к калитке, а к каменной лестнице, ведущей к маленькой пристани внизу.

— Ну, давай. Как там вас Илец гоняет? А я погляжу, — Елена скрестила руки на груди.

Послушник взглянул на лестницу, потом на Елену и в глазах безотчетно отразилось всё, что он об этом думает.

— Не-ет… Ну, Елена Кирилловна… — протянул он отчаянно и умоляюще, сразу оправдываясь. — Мне ж ещё вечером...

Что странно, сейчас, когда Елена его выслушала, мальчишка почувствовал себя легче. И это всё равно не добавляло желания переутруждаться.

— Так.

Упертые в бока руки однозначно намекали на непреклонность.

— Ты хочешь увидеть свою зеленую подружку? Сам же сказал, она приходит, когда у тебя нет сил. Фух. Потворствую сейчас безобразию, но... Беги. Десять повторов. Чтобы еле дышал. К тому же, — ядовито заметила женщина, — виноват. Карту не отработал.

Митька обречённо пискнул, видя, что спора не получится и с очень явной неохотой... Нет, не побежал по высоким узким ступеням. Однако, спиной чувствовал взгляд наставницы и, очень тихо пробурчав "это такое наказание, да?", вошёл в нужный такт. Уж лучше бы он снова попытался нырнуть в свою полуявь.

На укоризненный Митькин взгляд, когда он первый раз поднялся обратно, Елена фыркнула:

— Я же хочу помочь и мне же еще перечат. Вперед, послушник.

Голос разума пришлось, если не услышать, то смириться с ним.

— Да, сестра, — выдохнул мальчишка и пошёл на второй круг.

В мыслях, конечно, не было ничего, связанного с недавним разговором. А на подъёме и вовсе пропали мысли, заставив сосредоточиться, что под ногами.

В скором времени бесконечная лестница обрела вполне себе видимый конец, и мальчишка, едва дыша и взбираясь на последние ступеней двадцать, всем своим видом показывал, насколько понравилась ему эта пробежка. А Елена стоит. Смотрит на него и улыбается ещё. Митька в который раз пожалел, что вот так рассказал ей всё. Неплохо было бы и ей... Сам себя одёрнул. Как бы ещё не заставила бегать!

— Уф! Всё, — тяжело дыша, уронил он и, не обращая ни на что внимания, плюхнулся на мягкое место, чтобы угомонить сердце. — Десять.

Во рту пересохло, а Елена всё смотрит, всё улыбается. Нет. Это не честно! И за что это она ему?!

Сам же Митька ничего более не говорил, зато сидел отлично. Будто на сегодня любые занятия кончились.Не сказать, что Елене не было жаль мальчугана, но она ничем не показала этого, лишь приподняла бровь насмешливо:

— Запыхался? Ничего, сейчас я скажу Ильцу... Тем более задержались мы с тобой, они уж вышли наверное.

Митька хотел взвыть, но не получилось даже стона. Илец теперь с него три шкуры спустит за опоздание. Но слова Елены внушили некоторую надежду.

Глава 4. Тёмный сон

На "Ильцовой поляне", как послушники прозвали эту утоптанную площадку, будто князь в палатах, на своем пне восседал сам дядька. Ребята разминались, уже разоблачившись по пояс. Углядев Елену, старшие парни как-то приосанились, кто-то прошелся колесом, другой подпрыгнул, подтянувшись на ветке. Однако, женщина, если и видела, то бровью не повела.

Митька, чуть злорадствуя, что ему не придется бегать с остальными, скромно встал в сторонке.

— А ты чего? — подбежал к нему Иверко.

— Попросят за меня... Сейчас увидишь.

— Как ты, Еленушка? Как Дмитро? — Илец встал поприветствовать сестру.

— Да вот, Илец Вольгович. Задержались немного.

Лицо рыжей приняло печальное выражение. Она глянула на Митьку и едва заметно подмигнула.

— Пожаловаться хочу на воспитанника твоего, дядько.

— А чего такое? — свел брови Илец. — Неслух? Так это мы плясовую...

— Нет, сосредоточение у него плохое, дыхание не отработано. Ты уж его нагрузи чуток. Чуток больше остальных сегодня.

В синем взгляде мелькнуло озорство, а с разных сторон раздались смешки. Лад отвесил Митьке легкую затрещину, мол чего позоришь нас.

— Да как же это, матушка? Ах ты ж! Митька! Это вот так ты старому Ильцу удружил? Чего стоишь, ну-ка...

Елена склонила голову в знак благодарности и поплыла по тропинке. Проходя мимо Митьки, сказала:

— А по поводу защиты своих сил и чтобы чужие не забирать, так это я Василь Дмитрича извещу. Сам тебя возьмет. Не серчай, отрок.

И пропала за деревьями.

…

Стало до жути обидно. Так обидно, что Митька и сказать ничего не смог и, стиснув зубы, хлопал глазами вслед удаляющейся Елене, почёсывая место затрещины. Это была жуткая несправедливость. Теперь, когда все будут по привычному заниматься, Митька умрёт, даже до этого самого привычного не дойдя. А ведь ему нужно отметить, где кто бежит, когда Илец укажет. У каждого ученика свои цели. И дядько потом в грамоту занесет своим неказистым почерком, кто как старался. А Митька помрет прежде времени. И будет ему круглое как буква “о” ничего.

— Как же, — только и выдохнул мальчишка. Скорее всего это будут последние слова за долгий вечер, на которые остались силы.

Пришлось идти со всеми. Со всеми, но будто один. Один на весь мир, отводя стыдливо глаза от недоуменно вопросительных Иверкиных. Теперь он никому и ничего не расскажет. А то после только бегать больше.

...

Тьма вокруг была непроглядной, что Митька решил, будто проснулся посреди ночи. Он одернул себя. Какая темнота, когда летние ночи светлы? Да и мал-помалу видит он впотьмах. А тут...

Он протянул руку как слепец. Пустота.

Однако под ногами хлюпнуло. Болото, на кочке он стоит.

Из тьмы к нему потянулась тонкая белая рука. Худенькая. Как тогда, давным-давно, из погреба за избушкой древнего Еленя. Митька, будто заранее знал, потянулся навстречу. Коснуться, вытянуть к себе. Оглушающая тишина только и отозвалась болотной водой, но не это сейчас было важно. Неужели? Правда она?

Холодная ручонка вцепилась в него и повлекла к себе.

— Митя? — голосок был несмелый, глухой, словно и впрямь из-под земли.

Мрак скрывал и лицо и фигуру девочки, не хотел ее выпускать. И только рука, будто бесконечно длинная, продолжала его тянуть.

— Мите-е-енька... — в голосе не осталось ничего от напевной насмешки. Скорее зов походил на всхлип. — Тут темно. И... я очень устала.

Митькины пальцы нащупали мозоли на ладошке.

— Мне... нужно домой. Отведи меня домой…

— Домой? — словно заворожённый повторил мальчишка, стараясь найти, где же берет начало ручка. Не увидеть, но хотя бы нащупать Осоку. — А где же ты сейчас?

Слова долетали до него глухо и что-то остановило мальчишку. Наитие, будто нужно самому вытягивать, что неспроста голос кикиморы так звучит. И он потянул.

Некоторое время рука сопротивлялась, перетягивая паренька на себя, как утопающий тянет спасителя на дно. Но Митька явно прибавил и в росте и в силе, тонкая рука, перестав судорожно цепляться, обхватила ладонью его запястье.

Один рывок и из густого черного тумана вырисовалось бледно-зеленоватое личико. Спутанные волосы были собраны назад, открывая темный след удара на скуле.

Осока не прыгнула, она рухнула на Митьку и оба скатились в невидимую воду.

То ли само так получилось, то ли от радости, Митька крепко обнял Осоку, будто стараясь спасти её от удара о... Тьму? Воду? Мальчишка всё ещё не понимал, где они, но понимал теперь отчётливо, что именно она перед ним. И когда всё вокруг замерло, он открыл глаза.

— Что с тобой? Почему тебя так долго не было?

Он хотел засыпать вопросами бедную кикиморку, да слов не находилось. Только сердце внезапно набрало ход, а руки всё никак не отпускали её.

Осока задрожала как в лихорадке. Потом подняла огромные глаза на Митьку. Отчего-то во мраке он видел и себя и ее предельно четко.

— Ты! Где ты был?! — она ударила его кулачком в грудь, но тут же рука бессильно упала. Девочка заплакала. — Еще друг называется... Все плохо, Митенька... Я наверное скоро умру. Бабка не хотела меня отдавать, но ведьмы хи-и-итрые... Теперь мы в яме сидим, а днем таскаем какие-то камни и копаем чего-то... И су-у-ухо... Негде мне силы взять... Ми-и-итя... Я домой хочу.

Он сглотнул сухую слюну. Как в яме? Кто умрет? Осока?

— В какой яме?!

Неуправляемая тревога охватила мальчишку настолько, что оправданий просто не осталось.Теперь и его пробрала дрожь.

— Не умрёшь, слышишь? Я тебя вытащу! Только скажи, где ты, Осока? Где?!

Будто это могло успокоить, он гладил её по спине. И думал, пытаясь угомонить свой страх. Он её непременно найдёт. Вытащит, куда бы она не попала. Но...

— Как они смогли тебя забрать? Почему тебя?

В глубине сознания, он уже понял, что это за ведьмы. Понял, почему так долго подружка не откликалась. Понял, что времени упущено очень много. Он же жалел себя и… признаваться в этом было стыдно и горько. Он же знал, что должен быть на грани, чтобы провалиться глубже обычного сна. Нужно что-то делать. Срочно.

Тьма положила лапы на плечи девочки, лицо ее исказилось ужасом. Она крепче вцепилась в Митькины рукава, хотя ее уже начало отдирать от него, как он ни держал.

— Слушай меня, волхв! — быстро заговорила Осока, — Расскажи... Ты всем расскажи... Нас собирают... Кто еще не в своей воле чары вершить без старших... Кикиморок, лешачков, водяниц и я видала мелкое Лишенько... И...

Она прикрыла глаза от боли.

— Тянут... Как ты в прошлый раз, помнишь? Больно. И не дают нам от родимой земли напитаться... Слабые, бежать не можем. Только работать чуть свет и потемну нас в яму... Волколаки... В гора-а...

Осоку тащило по воде и кочкам вместе с Митькой.

— Ми-и-тя-а...

Он держал из всех сил.

— Расскажу. Всем расскажу, перестанут вас неволить! Осока!

Сердце мальчишки сжалось, он чувствовал, как вода набегает под одежу и с каждым мгновением слабеют руки, как каждая кочка остаётся болезненным следом на спине и локтях. Сжимал до скрипа зубы, но держал, пока очередная кочка не врезалась в голову.

— Ай!

Мрак рассеялся, превратившись в серые сумерки, отступал. Под ногами перестало хлюпать и Митька смог разглядеть скрюченные сухие деревца и растрескавшуюся почву без единой травинки.

— Тебе со мной сюда нельзя! — Осока еле разомкнула скрюченные тонкие пальцы, тьма поволокла ее дальше. — Уходи!

— Осока!

Митька, вроде и подпрыгнул, вроде и побежал вслед, но разглядел и окружение. Но тьма... Эта проклятая тьма, уволакивающая его подругу слишком быстро удалялась, оставляя его наедине среди нигде. И стоило ей исчезнуть из виду, как силы вовсе кончились и Митька упал на колени.

— Нет... Нет, так нельзя! Я вытащу тебя!

Но никто уже не ответил ему. Только сухие деревья, как искореженные молящие руки, безмолвно качались, словно маня за собой. Злость вскипела в нём. Теперь он любым способом найдёт и освободит девчонку! Только бы знать точно, где эти горы, где эта проклятая яма.

...

— Митька, проснись! — далекий голос Иверко был полон отчаяния.

— Дмитро! — а голос дядьки Ильца тревожной озадаченности.

Сердце ещё бешено колотилось, а во рту пересохло, но глаза мальчишка открыл не сразу.

— А?

Сна как будто не было вовсе. Он будто только вернулся после изматывающего дня, когда Илец гонял его строже всех, не давая спуску. Но снова перед глазами вспыхнула картина, как белую фигурку утаскивает тьма и, вскрикнув, Митька резко сел, уставившись красными глазами на Ильца.

— Осока, — одним резким дыханием вырвалось у него ещё до осознания яви. Глубокое дыхание вовсе поглотило остальные слова.

Отлегло от сердца у дядьки. Иверко примчался, топоча по коридорам Обители, с дикими глазами и воплем, что Митька не просыпается и что это не от лени.

И правда, грудь у мальца едва ли вздымалась, но дыхание чувствовалось прерывистое, хоть и не горячее. Напротив, Митька весь был холодный. С ледяной же испариной на лбу, это в теплое-то утро.

— Осока? — переспросил Илец, нахмурившись. — Кикиморка та, что почитай уж как год, тебя в болото затащить пыталась? Чего вдруг вспомнил? Надо тебя лекарю показать. А то пуще — Белым братьям. Встать можешь?

Мальчишка проморгался, замотал головой.

— Не надо лекарю! Беда у них, — затараторил он. — Спасать надо, выручать из неволи!

Митька не просто встал — соскочил с лежанки и тут же принялся собираться. Всё жутко болело и дыхание никак не хотело восстанавливаться, но он упорно решил немедленно выдвигаться.

— Их ведьмы волколачьи неволят, весь молодняк! Сгубить хотят, сил не дают. Нужно выручать и быстро.

Задыхаясь, почти не чувствуя ног после вчерашнего, мальчишка повернулся к изумлённым Ильцу и Иверко и понял, что дальше ему не дадут пройти.

— Мне не приснилось, — чуть ли не взмолился он.

Илец сгреб Митьку в охапку.

— Точно, болезный, — озадаченно пробормотал он. — Чего бормочет... Пойдем-ка к Василь Дмитричу, он разберется.

— А я? — пискнул Иверко.

— А ты брысь отседова. Тебе занятиев никто не отменял.

Так и не выпуская буйного из медвежьей хватки, Илец протиснулся в дверь.

Митька артачился как мог, а мог он немного против такого.

— Нет, нет! Нужно торопиться, нужно помочь, — чуть ли не верещал он. — Их забирают!

Отчаянное сопротивление не прекращалось ни на миг, но Илец уже прогнал Иверко и буквально тащил, словно головой ударенного, мальчишку.

Вот же, медвежья лапа! Пусти!

Глава 5. Василь Дмитрич

С Василь Дмитричем столкнулись в передней его приемной палаты, которую, впрочем звали на манер пришлых “кабинетом”, где он толковал со своим ловким помощником. Тот серьезно кивал, стоя вытянувшись перед невысоким настоятелем.

Василь Дмитрич обернулся на звук возни.

— Ну, что у вас? — спросил он с терпеливой обреченностью, оглядел сурового дядьку и взъерошенного мальца.

Илец в двух словах передал суть. Настоятель покачал головой и потер переносицу.

— Я и сам думал послушника к себе вызвать. Уж наслышан... о его подвигах. А тут вона чего. Ну заходите, — махнул в сторону тяжелых дверей, — не заперто.

От подзатыльника Илец удержался, когда Митька замялся в дверях, как Ивашка на лопате у Бабы-Яги. Однако просто чуть приподнял его за ворот и тряхнул.

— Ты, дурак, чего ерепенишься? Совсем ошалел, уставу не блюдешь?

Так почти и внес мальчишку внутрь, негодуя. Митька, конечно, успокоился уже, приняв неотвратимость нелёгкого разговора. Однако суета внутри никак не отпускала. Бежать бы, седлать коней, мчаться искать Осоку.

Илец выставил Митьку посреди пустующей комнаты. Оба молчали.

Василь Дмитрич вошел спустя две долгих минуты и направился к столу, но не зашел за него, а встал, оперевшись и глядя на послушника.

— Занятия у меня, братцы мои. А вы дернули. Надеюсь, что не напрасно. Рассказывайте. Да сначала, а не как придется.

Илец громко прочистил горло, чтобы Митька перестал валять ваньку и встал как положено. Молчание показалось вечностью, а вошедший Василь Дмитрич — громко среди ясного неба. Совсем не по себе сделалось.

Наконец, слегка охолонув и самому себе подивившись, словно окончательно проснулся, Митька встал как подобает. Слов Ильца хватило вместо подзатыльника, но сердце всё также торопилось.

Начинать было боязно, словно вот-вот его за провинность отправят в конюшни, а то и вовсе, чего похуже. Настоятель никогда не был особенно суров, но пристыдить умел так, что уши вспыхивали огнем, и знал такие тайны и мелочи о братии, что холодок прокрадывался под одежу, как он за всем следит. Оно, конечно, прямое его дело — порядок в Обители держать и послушники неспроста подозревали ловкого и молчаливого Тишко, помощника, в том, что Василь Дмитрич так прозорлив.

— Мне, — неуверенно принялся Митька, — во сне...

Глубоко вздохнув и тихо выдохнув, собирая все слова в кучу, Митька продолжил увереннее. Рассказал о сне, о том, как в этих снах к нему приходила кикимора и что она успела сказать.

— А теперь, — закончил мальчишка рассказ. — Колдун Мертвоглаз неволит их. Выручать надо...

Митька чувствовал, как после сказанного стали ноги ватными, словно Илец уже прогонял его весь день, а дыхания не хватало. Кажется, что ещё немного и слёзы подступят к глазам. Но пока ещё он держался, сцепив зубы, говоря себе, что не дело послушнику реветь как девчонке.

Василь Дмитрич выслушал спокойно и будто ничуть не был удивлен.

— Неплохо. У нас, понимаешь, Илец Вольгович, — смотрел он на воспитателя, а не на Митьку, — разведка, стычки, по лесам нужно шарить, а тут... Сон приснился и он обо всем уже знает. Мало того, что о вражьих делах, так и о Черногорье, и об укладе местном. Ты иди, я с послушником с глазу на глаз побеседую. Нам много обсудить надо.

Илец зыркнул сурово еще раз на парнишку, кивнул, чуть поклонился и вышел. От этого взора Митька оцепенел на мгновение. Ух и страшен Илец в гневе…

В кабинете воцарилась тишина. Плясали в воздухе и на досках пола солнечные лучи. Василь Дмитрич отворил окно, что выходило на сторону красного крыльца и высоких ворот.

— Хорошо тут у нас. Свежий воздух, тишина, птички поют... От того и спится глубоко. И сны снятся. Разные.

Он так и повернулся, не отходя от окна.

— Елена уж доложила вчера о твоих, гхм, особенностях. Видать, не доглядели мы чего-то, а может оно потом проснулось. С научной точки зрения это все интересно и отправить бы тебя на дообследование, однако...

Он замолчал и по виду вроде даже не сердился.

— Про то, что Мертвоглаз забирает молодь у нежитей мы знаем. Хочет несговорчивых поломать и под себя подгрести. У них же, брат Митя, как тебе известно, молодь-то не как у людей родится, мало их. Хоть и живут долгонько, а преемников тоже им надо. Понимаешь?

— Да, — тихо отозвался мальчишка. — Понимаю, брат Василь. Но сгубят же их, силы напиться не дают, в яме держат...

В голос скользнула непрошенная жалость вместо твёрдости. Но на край мыслей подсело другое.

— Однако?

Почему-то по спине пробежал холодок от понимания, что его и вовсе могут выгнать. Хотя, Митька сам себе не мог объяснить, отчего такая мысль взялась, ведь Василь Дмитрич не сердит на него. Кажется...

Голова трещала после буйного утра. Осока, дообследование, знание Чёрных о проделках Мертвоглаза: всё это ворохом пчёл кружило, жужжало в голове, не давая сосредоточиться ни на миг. Да ещё этот пустырь с сухими деревьями, потрескавшейся землёй... Мальчишка будто был сейчас в двух местах: мыслями там, ища Осоку, а телом здесь, боясь быть не просто наказанным, а отлучённым от Обители вовсе.

— Хех, давно никто меня не звал "брат Василь", — улыбнулся настоятель. — Ну а ты как нежить спасать-то собрался? Дружина с волхвами не могут, князь не может, а ты — молодец, и вот так сразу? Хорошая кикимора, м? И чары сильные?

Насмешка насмешкой, но не было злобы в словах настоятеля. Скорее безмерная усталость и сожаление.

— Ты думаешь, что мы сидим сиднем, руки сложили? Все понимаем, брат. Но... нельзя нам сильно вмешиваться. Неправильно это. Нехорошо.

Внутри всё похолодело у Митьки. Он поклонился и, не смотря на настоятеля, выпалил:

— Я не нарочно. Вырвалось. Прощения прошу…

Но по голове, как молотом по наковальне, били слова Василь Дмитрича. "Нельзя", "неправильно", "нехорошо". Но как же Осока? Как же все те, что оказались в неволе колдуна проклятого?! Вот что нельзя, так это прощать таких негодяев! Гнев снова закипел где-то глубоко, волной тепла поднимаясь к голове.

— Я найду способ. Найду, как вытащить их, — наконец поднял взгляд Митька. — Бесчинствовать нехорошо, потворствовать таким как колдун тот, позволяя нежить неволить неправильно. Нужно выручать их, нужно вернуть из той ямы. Так же и люд пропадать начнёт, как нежить изведут, а у людей и меньше силы, больше забирать их будут.

Гнев на Мертвоглаза и отчаянное бессилия бились таран за тараном в Митькиных мыслях. Едва ли он мог уже вести себя, как подобает Чёрным волхвам, но всё ещё держался из последних сил. Пусть его сгнобят на конюшнях, загоняют по лесам до полусмерти, запляшут до потери памяти, но потом. Потом, когда он сможет помочь подруге.

Тут Василь Дмитрич и нахмурился. Припечатал дерзкого мальчишку вглядом к месту. А потом словами добавил:

— Горяч ты, Захаров, по лесам-горам скакать. Говоришь складно, а собою не управляешь. А сейчас горячку-то твою мы снимем.

Митька почувствовал как теперь уже взаправду холодеют конечности и даже нос, ноги противно слабели.

Василь Дмитрич вроде бы ничего не делал. Только крылья массивного носа расширились как у зверя почуявшего добычу.

Митьку затошнило, колени подогнулись, слово из горла не шло.

— Тьфу, — пробормотал настоятель и махнул рукой.

Митьку словно враз отпустило, но по телу разлилась ужасная немочь.

— Вот так вот тебя поймают и высосут. В грех меня ввел, упрямец. Я тут дичаю с вами. Понял чего-нибудь?

К горлу подкатил ком, а устоять на месте стоило нечеловеческих, по меркам Митьки, усилий.

Ком никак не проглотить. Мальчишка и рад бы ответить, да только кивнуть получалось, пока он вел борьбу с собой. Наконец, едва ворочая языком, и пересохшим губами, он сказал:

— А их уже поймали.

На этом силы и вовсе иссякли и мальчишка осел, как стоял. Больше он не смел поднять глаз на настоятеля. Да, наверное из страха. Или от ощущения собственной слабости. Глаза заволокло прозрачной мутной пеленой, но и только. Не скатилось и слезинки вслед дыханию, наконец вырвавшемуся из груди длинным тихим сипением.

— Эть. Упрям. Ничего. Оклемаешься, это я еще не слишком поднажал. Рано тебе, Захаров "в поля". Слаб. Не готов. Знаний маловато. Завтра придешь после дневных занятий, будем учиться осознанно силу чувствовать. Чужую не брать и свою не давать.

Василь Дмитрич приблизился, посмотрел сверху вниз, протянул руку.

— Прости, братец, перегнул палку. Но это, чтобы ты понял, как чувствуют себя те, у кого чары тянут. Понравилось? Нет? То-то. За Елену сердится бы на тебя, да сами виноваты, что проглядели "упыря".

Густой багрянец залил лицо. Стыдно за сестру, ещё и в упыри записали. Но мальчишка безмолвно согласился с настоятелем. Так он никому не поможет и себя сгубит. Но чувствовалось, как время утекает быстрой рекой, пока он тут, пока ничего не может.

Руку он протянул и кое-как поднялся. Слова давались ещё сложно, а стыд и вовсе заставлял прятать взгляд, но мальчишка, набрав воздух, очень тихо, но твёрдо произнёс:

— Я не знал, про Елену. Что тянул.

И тут снова твёрдость пошатнулась, сорвавшись в неуверенный голос, граничащий с лепетом.

— Но... Позвольте сегодня? Я справлюсь.

Неожиданно тяжелая рука настоятеля похлопала его по плечу.

— Ретив в учении? Это славно. Книжку-то про корабли осилил? Там хорошо показано, что на одной храбрости порой не выбраться, когда противник много сильнее. И что решения нужно взвешенно принимать, а не в запале, как тот адмирал, что на верную гибель своих отправил.

Хозяин кабинета проводил Митьку до дверей.

— Ты, ежели на карте указать сможешь, где та яма находится, вот и будет уже великая помощь. По Обители не бреши. Тайну сохрани, о чем мы тут говорили. Позову, если время будет.

Этот момент из книги Митька помнил, но только сейчас, после слов настоятеля, провёл сравнение. От того стало ещё совестнее. Однако, он точно решил, что перечитает и найдёт, где ошибся адмирал — воевода.

— Я… постараюсь. Они же не могли далеко молодь увести. Или?..

На выходе он кивнул и поклонился.

— Спасибо.

Глава 6. "Чего было-то..."

За закрытой дверью и в памяти осталось занозой всё, что произошло. Митька с тоской взглянул на окно, понимая, что пропустил утреннюю пробежку и теперь туда уже можно не торопиться, потому побрёл в трапезную. Наверняка Туча будет задавать вопросы, отчего послушник в такое время пожаловал, но мальчишка что-нибудь придумает. Правдиво соврёт.

“Вот же... Всех на уши поднял, словно чумной. И Иверко напугал, — перебирал мысли мальчишка. — Что теперь я ему скажу?”

Увидев Митьку, огромный кухарь долго спрашивать не стал, отчего тот смурно, а быстро приставил его к делу, хоть и не Митькин черед был сегодня в поварятах ходить.

— Коли в чем виноват, так и без меня накажут, верно? — спросил Туча, отдавая плошки с толстыми ломтями хлеба. От выставленных в ряд пузатых чугунков шел густой дух ячневой каши с мясом. Кормили в Обители не хуже, чем в боярских домах. Так говорил сам кухарь. А никто и не спорил, только Горыня, сам из боярских, посмеивался, что-де малость попроще, но отнюдь не брезговал.

Митька только соглашался с Тучей. Впрочем, помощь по подготовке трапезной, ненадолго вырвала его из тяжёлых мыслей, напомнив о первых деньках, когда он с Иверко только попали в Обитель. Как тогда было просто — метёшь себе полы, а в животах урчит, пока дядка Туча не отвернётся, чтоб можно было яблоко утащить. А сейчас и кормят и не кажется уже таким страшным наказанием помогать, но отчего-то тяжко. Наверняка в этом помог настоятель, но и дурные мысли, что сам он не готов, слишком слаб, чтобы помочь, не меньше придавливали.

Наконец Митька встал и оглядел труд рук своих. От видов стройных рядов чугуноков, плошек, ломтей хлеба слюна сама норовила затопить рот, а живот жалобно заурчал, требуя еды. Но не успел мальчишка налюбоваться, как в трапезную вошли несколько послушников. Скоро здесь будет людно, а пока Иверко нет.

— Я закончил, — сказал он Туче.— Закончил, так садись, — тот выглянул в окно. — Вот и твои товарищи бегут.

Скоро в просторной трапезной стало гулко. Возбужденная ватага ввалилась в двери и загремела отодвигаемыми скамьями.

Иверко, красный от бега и мокрый от умывания, плюхнулся рядом с Митькой. На коленях у него как из воздуха появился Анчутко.

— Ну чего? Сильно влетело? — Иверко щурился со света, не разбирая еще толком Митькину серую под загаром бледность. Он хотел было спросить толком, чего Митька видел во сне, но его прервал громкий голос:

— Чего, Митяй, в любимчики метишь к Елене Прекрасной?

Парни заржали, а Горыня ухмыльнулся.

— Чем таким бабу обидел, что тебя к настоятелю тягали?

— Прилично, — сначала отозвался Митька, изобразив подобие улыбки для Иверко. Но такую насмешку от ребят пропустить мимо ушей было нельзя. Чуть покраснев, он тихо, но с вызовом спросил, глядя на обладателя громкого голоса:

— Завидуешь, что получается?

Но, почувствовав заранее победу, тут же потерял интерес.

— Не бабу, Гор. Обидел. Не послушался, бегать не захотел тогда, перед занятиями у Ильца, вот и тягали. Как видишь, сегодня не побежал.

На каждое слово, словно что-то щёлкало в мозгу. Будто кто-то пальцем по темечку стучит и говорит "Не бреши. Тайну храни. Никому не говори".

— Вот же змей ядовитый, — буркнул Иверко. — Как его тут держат?

Послушники с интересом уставились на спорящих, понимая, что один другого стоит. И тем острее, что обоих Елена в личное учение взяла вместо Остромысла.

— А то ж! — Гор чуть поклонился, насколько позволял стол. — Я вот тоже бегать не хочу. Спасибо за науку.

Лад, пожалуй единственный, кто и ухом не повел, принявшись за еду, наконец пихнул локтем напарника, да было поздно. Тому уже прилетела затрещина от Тучи.

— Ты на кого руку поднимаешь? — заворчал было Горыня. — У нас таких...

— Каких таких? — Илец появился неожиданно. — Все у нас тут братья.

— А некоторые даже сестры, — хихикнул кто-то, но быстро заткнулся, потому что дядька нахмурился.

— Оба наказаны, — сказал он. — Дмитро за утрешнее, а ты Горыня за язык свой поганый.

Гор злобно взглянул на воспитателя и тот поднес руку к лицу, тряхнул головой.

— А за это, — тихо произнес Илец, — ты у меня не только попляшешь. Давно напрашиваешься.

Иверко сидел тише мыши, только делал большие глаза.

— Я тебе потом обскажу, — шепнул он Митьке.

Тот лишь вздохнул. Да, стоило ожидать, что и от Ильца достанется сегодня. С самого утра, как говорится, не задалось.

— Хорошо, — шепнул он в ответ Иверко и принялся за еду.

Стало совсем тошно, но ничего не поделать. “Проглядели упыря” мелькнуло из недавнего разговора в памяти.

Не раз и не два ловил на себе Митька пристальный и совсем не добрый взгляд Горыни. Но Лад, прекрасно понимающий, что происходит, тоже посмотрел на Митьку и качнул упреждающе головой.

Митька уже утонул в своих мыслях и не обращал внимания на Горыню. Со стороны могло бы показаться, что мальчишка расстроен предстоящим наказанием и старается не подавать вида, а это было даже сподручнее.

...

После завтрака все разбрелись по своим учебным комнатам.

— Чего он к тебе вяжется? Нашел бы себе ровню, — ворчал Иверко, раскладывая толстый учебник и письменные принадлежности, — а то хорош, третьего года, а к первогодке липнет.

Но тут вошел сухонький и согбенный чуть не до земли Былинник и, погрозив Иверко пальцем, начал урок.

По завершении общих дневных занятий некоторые послушники расходились по своим наставникам, те же у кого сегодня таковых в расписании не стояло, занимались общественно-полезным трудом.

Во второй половине дня послушников собирали на широком дворе, половина шла на верховую езду, остальные "махать палками" да учиться рукопашному бою.

И, как приметили ребята, Горыни не было ни там, ни там.

Иверко подскочил к Ладу, делая вид, что выбирает палку полегче и поудобнее.

— Чего случилось?

Лад щелкнул его по лбу.

— Не твоего ума дело.

— Ну, Ладушко, ты же знаешь, ты же слышишь... — не отступал Иверко.

— Вечером в сад приходите, — неохотно сказал приятель. — Если Митьке не придется так же отрабатывать.

Митька слушал ребят краем уха, но приглашение в вечерний сад привлекло внимание. Да уж, “если не придётся”, на что надеяться не стоило. За день, почти пролетевший, ему стало заметно легче, а занятия вовсе выбили из колеи дурных мыслей, потому он почти сразу отозвался:

— А мне потом Иверко расскажет.

В руках оказалась палка, которая, кажется, успела повидать уже многих учеников.

Ребят быстро распределили по парам и двор наполнился стуком сухого дерева и короткими окриками строгого наставника.

…

Из конюшни вывели запряжную пару, те спокойно ожидали, когда приладят возок.

На крыльцо вышли настоятель с помощником да Илец. Последний, спустился, обвел глазами двор и поманил Митьку.

— Помню про тебя, не думай. Отдраишь вечером умывальню и нужник в спальном ярусе и считай легко отделался.

Василь Дмитрич поместился в возок, накинул на лысину широкий клобук, сразу став таинственным и грозным. Илец прохромал к козлам, а для Тишко вывели гнедого жеребца с диковатыми глазами и буйным норовом.

Однако долго разглядывать старших братьев не пришлось, Митьку быстро вернули в общую толпу да к прилежному исполнению урока. Несмотря на это Митька повеселел, хоть и старался всеми силами состряпать хмурое лицо, пока за ним сурово глядел Илец.

Не сказать, что занятие было простым и приятным, но он-то одолеет это дело быстро. Тем лучше, что за всё время, проведённое в Обители, узнал от старших, как справиться можно быстрее и где взять это самое "как".

Бой получался молчаливым. Мальчишка всё чаще сводил брови, хмурясь, будто рассчитывал каждый удар, летящий в него, но это только снаружи. Внутри же он почти бессознательно отмечал, что и как будет дальше. И предчувствие “дальше” велело действовать прямо сейчас. Не ждать. Однако разум продолжал тюкать по темечку наставлениями, а палка высокого соперника не оставляла возможности от этих наставлений уйти.

Иверко, как самому малорослому, доставалось обычно лупить соломенное чучело на палке. И теперь, со зверским лицом нанося удары, он представлял, как бьет злодейских волколаков. Однако востры уши уловили, что сказал Илец Митьке. И Иверко, нет-нет, да и поглядывал на дружка с сочувствием. Язык чесался рассказать, что случилось утром в лесу, но он терпел, колотя чучело уже без всякой последовательности.

Через час с лишним послушников отпустили. И тут все разбрелись снова, кто заданное делать, кто к наставникам до самой вечерней пробежки.

…

Иверко вместо уроков прилепился к Митьке. Тому бы помыть все на ночь, после вечернего раззора, но проверять кто будет? Ильца-то нет. Его терзала легкая досада, что и настоятеля нет и занятия с ним не будет, но... все к лучшему.

Митька, высыпав что-то белое, разметал по полу быстро чернеющую гадость и не заметил, как появился Иверко. Нужник — самое дрянное место, а в Обители еще и чудное — не снаружи, а хитро обустроенный внутри здания. Но с этим порошком дел оставалось совсем немного. Всего-то натереть, смыть и закончить с самой дурной частью. Когда повернулся к выходу, чтоб сменить на тряпку, чуть не выронил метёлку из рук.

— Напугал. Я уж думал, Илец вернулся, — выдохнул он.

Иверко хихикнул, потом заметил Митькины действия и посторонился.

— Беее... Воды принести еще? — спросил для порядка, ибо желание растрепать новости терзало его как сороку.

— Нет, тут вдоволь, — отозвался Митька и продолжил уборку. Он посмеивался над нетерпением Иверко, но изводил его видимостью равнодушия. И лишь, когда тот засопел уж слишком громко, буркнул: — Чего жмешься? Сейчас уберу и освобожу помещение.

Иверко сперва опешил, а потом прыснул смешком.

— Не, я не это… Я… Чего, Мить, там было-то... Горыня с утра смурной какой-то, дикий был. Задирался ко всем. Илец вроде на него зыркал, но тому как кнут под хвостом. Потом и говорит "Беги, Горыня, два круга боле чем остальные. Авось, язык прикусишь, да Елену Кирилловну меньше рассердишь". Гор волком на него глянул, ну, видать, урок у него сегодня. И что-то он там бормотал, что "бабу еще слушаться, как этот сопля". А Илец напевать начал, Гора ветром сдуло, да почти вприсядку. Где-то в лесочке я их потом догнал. А они с Ладом не бегут, а у сосны стоят. И Гор Ильца холопом назвал... — Иверко передохнул и затараторил дальше. — И еще что-то про "сами попляшут" и "со мной поедешь". Только Лад меня быстро определил, где я прячусь. И свистнул по-птичьи, чтобы я улепетывал, подобру–поздорову. Ну я и... Митька сначала похихикивал, слушая рассказ и стараясь быстрее справиться с начатым, потом будто осознал. Посмотрел большущими глазами на друга.

— Так, значит, они уезжают? Да ещё грозиться вздумали?!

Что-то задело мальчишку. Нет, не то, как ведёт себя Лад с Гором. Их вседозволенность? Но снова слова Василь Дмитрича заставили задуматься.

— Сказать бы старшим... Беду ж накличут!

— Я не донесу, — задрал нос Иверко. — Нет. И не проси, Мить. Да и не слыхал я, чтобы Лад согласился. Куда они из Обители уедут? Нешто так можно? Кто отпустит?

— Но как же их "сами попляшут", — забеспокоился Митька. — Да и они уже третьего года тут, поди знают, как улизнуть.

Мальчишка задумался, будто вовсе забыл о работе, но запах внезапно напомнил. Черная гадость начала пованивать.

— Фу, — сморщился он. — Сейчас, закончу, а то задохнёмся. Бе-е.

— Обычный треп, — отмахнулся Иверко. — Ты не знаешь, а парни разное брешут. Про твою Елену... Ой...

Иверко прикрыл ладонью рот, словно Митька не знал, что иногда Иверко вопреки всем запретам "слушает" не только лес. А и то, что в этом лесу, во дворе, в огороде, в саду, да и немного в Обители, где стены не так суровы. Митька на секунду замер и укоризненно взглянул на друга.

— Ну ты ещё скажи, Иверко, — без обиды или злости упрекнул он. — Ладно, так чего там брешут-то?

С полом было покончено. Чуть помахать тряпкой, и всё. Можно сказать, что вечерняя прогулка не за горами. Черногорскими.

— Собаки брешут, ветер носит, — неожиданно мудро изрек младший приятель. — Не стану. А то ты мне по ухам надаешь.

— Не надаю, — отмахнулся Митька, чувствуя подвох. — Иль ты сам чего поговариваешь, м?

Тем временем осталось только опорожнить всё и прополоскать тряпьё. Действительно не надавал бы, даже если хотел, руки всё в... Да тут никто не разберёт, в чём. Старшие так и не сказали, что это за чудо такое.

— Мертвоглазова невеста... — тихо произнес Иверко, глядя исподлобья. — Так называют. Говорят... что она к Остромыслу и так и сяк, а он гонит ее. И что она хотела к нему в пару, а он отказался.

Митька притих. Нет он не подумал, что такое может быть хоть на толику правдой, но за женщину стало обидно.

С делами он покончил одним последним махом.

— И вправду, собаки брешут, да ветер разносит, — наконец отозвался мальчишка, вздохнув. — Ладно, пусть на их совести, кто такое говорит, останутся байки. Пойдём? А то и опоздать не долго.

Иверко облегченно выдохнул. Да и чего он? Митька бы и так драться не полез. Это ж все Гор. Точно. Злобой своей запугал.

— Ой! Вечёрка же! Вон уж, кличут. Бежим.

...

Когда ребята пробирались к своему тайному местечку, Лад, ушедший из трапезной раньше, был уже там.

Он рассчетливо и быстро срубал палкой листья кустов. Лицо его как-то застыло и сам он не был на себя похож.

Гор появился и в лесу, и вечерял со всеми, но угрюмился и молчал. Даже с Ладом не перемолвился словом.

Митька шёл, но чувствовал что-то нехорошее. Вроде, всё как и должно быть, но воздух будто патокой заменили.

— Отчего смурной такой, Лад?

Митька старался говорить отчего-то тише, но этого не вышло, ибо тогда его не услышишь из-за шума листвы, сдающейся напору палки. Он на миг призабыл, что Лад как и Иверко — слухач.

— Приметно? — палка опустилась.

— Еще как, — отозвался Иверко, осторожно выглядывая из-за Митькиного плеча. Никогда еще он не видел спокойного и невозмутимого Лада в таком настроении.

— Да вот. Может не останусь я в Обители. Волхву всегда пара нужна. Ну... кроме настоятеля и Остромысла. Либо дружко, либо наставник из старших.

Он мотнул головой подразумевая старших волхвов, тех, кто сейчас рыскал в полях и лесах, ища волколаков.

— Только вот дружко мой... — он сухо засмеялся и осекся.

— Чего он удумал? — уже гораздо тише спросил помрачневший Митька. — Никак дёру дать?

Не сказать, что сильно бы опечалился исчезновению недруга, но понимание, что и Лад пропадёт из-за него задело.

Лад покачал головой, глядя на Иверко.

— Кому еще разболтал? Ты знаешь, что за такое язык на кулак наматывают и...

Дергающее движение весьма наглядно показало что делают с болтунами. Иверко испуганно прикрыл рот обеими руками.

— Я не знаю, — ответил Лад Митьке. — И вы не знаете, так?

Он сел на траву.

— Чего глядите, не укушу. Садитесь.

Глава 7. Лад

Лад подождал, пока мальчишки устроятся и начал рассказ:

— Слыхали, небось, что Горыня и я – светлоярские? Городок такой, чуть меньше Вольнограда, ниже по Вольной стоит. Эх, места там у нас... — по губам скользнула тень улыбки и исчезла. — Сидит в Светлояре княжьим наместником боярин Прозор Негода. А Негодин род, почитай, вольноградским князьям прямая родня.

Лад усмехнулся и продолжил.

— Гордые люди. Жестокосердые. Так Горыня как есть — боярский сын. Только не старший, а седьмой. И угораздило с даром родиться, такое редко бывает, чтобы у родовитых Всеведующий наградил. А я... я, конечно, не крестьянин-лапотник, но из простой семьи, из ремесленной. По дереву мы рукасты. Батя мой, дядья, все в роду. Не знаю как здесь, а в Светлояре половина челнов нашими руками состругана. Да не о том речь, — оборвал он себя, принуждая вернуться к беседе.

— Мы и тут сошлись, потому что земели. Так бы разве Гор на меня глянул? Я и сейчас у него как мальчишка дворовый, с которым бояричу поиграть вздумалось. Да и... хоть сказал Илец, что братья мы все в Обители, а из родовитых крови не вытравить. Но Горыня как-то держался, хоть и заносчив был. И сбивали с него спесь, а она лезет. Всех послушников под себя подмял. Наставников же чуть побаивался, а вот уважение... только к Остромыслу.

А как ты, Митька, появился, Горыня сразу смекнул, что Остромысл тебя выше ставит. Да ты и при людишках унизил его.

— Ничего я его не унижал, — скуксился Митька. — Он сам первый начал. А Остромысл...

Митька задумался, так ли то, что говорит Лад? Может ли Остромысл ставить его, Дмитро Захарова, крестьянского сына, выше кого из послушников? Нет, определённо нет. Всё послушники равны, всех наказывают одинаково, а вне занятий... Кто же видел? Значит ли то, что все переживания и тревоги, где наставник приходил на помощь, тоже стали известными?

— Почему он так подумал?

— Потому, что Гора он не хотел учить. Да и говорил все время, что наставник из него никудышный. Никакие ему послушники не нужны. А тебя сам привез. И возится с тобой. И потом, небось, как из учения выйдешь, так с собой возьмет в подлётки. А то и вообще… На ту сторону пойдешь.

Лад замолчал. Сорвал травинку, зажевал. Досада расплескивалась вокруг, а он и не старался ее сдерживать.

— В подлётки... — эхом повторил Иверко, разом вспомнив Зорича с его молодым послушником. После трех лет обучения в Обители и после выпускного испытания, до становления настоящим волхвом, бывшие послушники по нескольку месяцев были приставлены к старшим братьям, уже странствуя по Черногорью. И лишь потом подлётков наделяли правом самостоятельности и объединяли в пары по совместимости да по способностям.

Не то чтобы он не знал об этом, но не задумывался, что в будущем им с Митькой неминуемо придется разлучиться.

— И вот тогда понесло его, — наконец продолжил Лад. — Норов у Горыни тяжелый, буйный. Весь в папаню. Тот тоже Светлояр в кулаке держит. И стонут от него...

Тут парень сообразил, что болтает лишнего, скривился.

— И он, — предположил Митька. — думает просить помощи у папани?

Сама мысль поселила беспокойство. Нет, мальчишка понимал, что Чёрным волхвам не прикажешь, но до чего всё может дойти?

— Или же сбежит, затеряется, чтобы все светлоярские требовали его от Обители...

Кажется, шевельнулись все волосы на Митьке и он посмотрел со страхом на Лада. Ворох быстрых отрывочных мыслей сложился в единое жутенькое слово “смута”. Всё ж таки не простые науки вбивали в головы послушникам. В голове зазвучал сухой старческий говорок Былинника. “И пошел воевода Томыля со дружиною во 480 годи супротив княжьего указа. И объявил люду град Овражек вольным. Смута сия закончилась великой сечей. Много народу полегло близ Овражка, воеводу в полон взяли, да в Вольноград притащили, аки пса на веревке…”

— Ну же, Ладушко, не томи, что же будет? — Митька отмахнулся от шепотка в ухо.

— Не думает он. За него думают, — жестко ответил Лад, глядя на Митьку странно, почти ненавидя, хотя вряд ли это относилось к младшему приятелю. — Пишут ему чего-то. Грамоты с гонцами шлют. Уж четыре за время, как вы вернулись из Черемшанского. Мне не показывает, но... Чую, что-то не то в них. И стал Гор еще дичее. Гляди ж, даже Ильца не боится. Остромысла на него нет. И...

Лад выпрямился, прислушался, повел рукой по саду. И голос притушил.

— Я слыхал, что ворчали старые волхвы, распустил, мол, Василь Дмитрич братию. Свободы много. И не порют никого. От этого в послушниках ретивости как в молодых конях. И прежде науку послушания вбивали хворостиной, а то и вожжой. Это Былинник Туче жаловался, как раз Горыня ему перечить удумал про родню свою... Без почтения.

Лад сплюнул зеленую слюну.

— И вот пишут ему, подговаривают. А я такого не помышляю, чтобы отказаться от послушничества. Тут путь мой. Чего я при боярском дворе делать буду? Шавкой на народ гавкать? А Горыня тянет меня, он умеет. Как ты, — Лад мрачно усмехнулся, глядя на Митьку. — И поди не послушай. Да и с Еленой у него тоже не задалось. А сегодня... Поплясал он знатно. Да пошел с нею, когда мы палками махали. Только... чего-то нехорошее меж ними случилось. Я печенками чую и в келью идти к нему не хочу.

Митька вздрогнул от резкого напора Лада, да так и прослушал весь рассказ, даже не шелохнувшись. А от взгляда и вовсе хотелось провалиться под землю.

— А что с Еленой? — робко вопросил Митка. — Тоже отказалась наставничать?

Кажется, он только сейчас вдохнул полной грудью, словно до того боялся спугнуть Ладову откровенность.— Она его дураком выставила перед всеми. Ох... огонь-баба, — в голосе Лада скользнуло восхищение. — Мы же посмеивались, что она может соображать в ведении боя. Она, конечно, волхв, и у князя в чести, но… Ну и Гор, он в науках у нас самый молодец, пошел урок отвечать, усмехаясь, как сейчас “бабе место у печи покажет”, поставит Мертвоглазову невесту. А она над его решением... не надсмеялась, но словно бы с его же усмешечкой все разгромила. Ткнула лицом во все просчеты. Ну да вы пока не поймете...

И он ее спросил: "А чего ж ты, ученая сестра, колдуну поддалась? На доске-то любой черкать может."

— А она чего? — у Иверко, охочего до новостей, разгорелись глаза. — Осерчала?

— Нет. Гор хотел бы, да Елена лишь плечом повела, стерла все с доски и нарисовала расположение, как там все было. Да возьми задай нам эту задачку для решения. И говорит: "Предложи нам, курсант Негодин, как бы ты тут поступил."

Митьку резануло по ушам, но он промолчал, чуть сжав кулаки. Один бес, он ничего никому не докажет, только не дослушает рассказ, а сплетни, как и сплетники, останутся на месте.

— И он? Хоть попробовал?

Мальчишка спрятал себя за любопытством, но в памяти алой полосой и вспыхнула лесная история.

—... и добавила: "На доске черкать каждый может." А там, — Лад махнул рукой, — численное и силовое преимущество противника такое, что Горыня постоял перед рисунком, чего-то мелом начал проводить, потом все стер и на место пошел. А Елена спросила, успели ли мы перерисовать себе и на следующий урок это наше задание. Пойдем в лес на ночное, да попробуем на местности применить, у кого лучше всех решение выйдет.

Лад, казалось, слегка успокоился, припоминая.

— Я вот вам чего скажу. Не хочу плохого думать, но... Гора отпускать нельзя к родне. Сильный он и не всегда разумный. А уж зачем понадобился дома, ума не приложу.

— Ух, — выдохнул Митька. — И как же его удержать?

Почему-то мальчишке не понравилось, что Елена так легко стала разбирать свое поражение, словно и не позор вовсе, а задачка пустяковая. Однако, выложить друзьям обиду он не спешил, смолчал, рассудив, что может так вернее, чтобы послушники знали как оно в жизни бывает, да стереглись ловушек.

— А бесы его знают, — пожал широкими плечами Лад.

— Да ну. Брешет, — уверенно сказал Иверко. — Как можно уйти отсюда?

Лад покачал головой, усмехнулся, встрепал черную голову мальчишки.

— Бестолок ты, Иверко. Ты ж не знаешь, как это, боярским сыном быть. Это для нас честь великая, что Всеведущий силой одарил да волхвы приметили. А для Горыни... Эх. Засиделся я с вами, с малышней.

Он потянулся, встал, оправив одежу.

— Ты, Митька, смотри в оба. Не попадайся ему в одиночку. Не всегда я есть или Илец рядом.

— Не попадусь, — улыбнулся Митька и, чуть встревоженно добавил: — Но и ты не поддавайся.

...

Иверко после разговора с Ладом сделался задумчив и до самой ночи удивительно несловоохотлив. Он вздыхал и в смутном вечернем свете Митька видел, как он хмурится и тихо шевелятся губы.

— Ты чего?

Митька оторвался от книги, что почти дочитал и подсел к другу. Поначалу мальчишка и не подумал, что может чего статься, но сейчас поведение Иверко заставило насторожиться.

— А? — Иверко дернулся как от удара и Митька понял, что он снова слушал у раскрытого окна в желании уловить разговоры из других окон. Мальчишка виновато передернул плечами и надулся, зная, что друг не одобряет этого его занятия.

— А чего? Мне скучно. Ты вон носа из книжки не кажешь! И чего у настоятеля было не говоришь! И спрашивал ли Елену о колдуне!

Митька вздохнул и беззлобно огрызнулся.

— Тебе бы тоже книжки почитать, а то всё сплетни собираешь.

Он снова на мгновение задумался и решил, что что-то, да расскажет. Самую малость.

Он отвернулся и посмотрел куда-то сквозь окно.

— Знаешь, Иверко... У настоятеля ничего такого и не было особо. Просто у меня теперь будут дополнительные занятия. Как... Наказание. Не думаешь же ты, что мне удалось бы отделаться одной помывкой нужника?

Митька криво усмехнулся, стараясь думать, что всё сказанное прекрасно ложится на события дня.

— А насчёт того, что спрашивал ли я. Ты бы стал слушать, чего сказала, — он запнулся, самому было нехорошо от того, что приходится говорить подобное слухам, — Мертвоглазова невеста?

Иверко вздохнул, отошел от окна и плюхнулся на тюфяк.

— Да не нужны мне твои тайны, — обиженно пробурчал он. — Хоть просто узнать, такой он, как бают или чушь? И что тебе снилось утром, что ты как оглашенный забегал?

Он чуть хихикнул.

— И орал, что их всех забирают. И что надо спасать.

— Нет, не такой. Страшенный, но не две сажени, байки это площадные, — задумчиво протянул Митька. — А сон... Я ж из-за него чуть не бежал из Обители.

Он невесело усмехнулся и вернулся к себе бе, так же плюхнувшись.

— Ладно, я скажу, но, Иверко, — Митька строго взглянул на друга, — никому. Совсем. Даже слова. Условились?

“Если бы ещё Всеведущий угнаться мог за таким пронырой”, — подумал Митька, но сказал:

— Хорошо. Но сначала покарают меня, а потом я тебя. Коли жив останусь.

С мгновение он ждал ответного возмущения, чуть улыбнувшись, но заговорил первым.

— Мне Осока приснилась. Нет, не так. Она пришла ко мне в сон, спустя долгое время. Просила вытащить...

Мальчишка подобрал под себя ноги и облокотился подбородком на колени..

— В неволе она. У колдуна.

Про остальных Митька промолчал, но догадывался, что Иверко и сам понял, к чему это всё. Хоть малец часто посмеивался над ним из-за странной дружбы с девчонкой, да еще с нежитью, но дружба, она дружба и есть. Как ни крути, а дорога. И удивляться ли внуку лесного ведуна чудесам Черногорским?

— Без меня бы сбежал? — округлил глаза Иверко. — Далеко бы не ушел. Я самый нужный в таком деле следопыт!

О том, что их быстро поймают и вернут в случае побега, в головенке не возникло и мысли. А скорее уже нарисовалась картина, где ребята вдвоем тайно следуют скрытыми тропками и Иверко, прислушиваясь, указывает путь. И дальше воображение смещалось на то, как Митька стоит рядом с зеленой подружкой и лыбится ей дурак дураком, а Иверко, как настоящий герой, скромно стоит в стороне, где его благодарят всякие лешие и прочая лесная нежить.

Он даже заулыбался этой картине, но, перехватив серьезный и немного печальный взгляд приятеля, стушевался. Иногда он ужасно завидовал, что у Митьки есть такие способности — разговаривать на расстоянии, пусть и с кикиморой, пусть и во сне...

— А ты место-то запомнил?

— Я был спешен на решения, — вздохнул тот. — А места запомнил. Но и от того толку мало, если их на карте не показать. К тому же, Иверко...

Тон Митьки снова поменялся и прозвучал голосе будто звон меча.

— Даже если бы мы сбежали вдвоём, Как бы мы справились? Даже одного волколака нелегко одолеть, а их там… И ведуньи.

Нужно было об этом подумать ещё до того, как вскочить с лежака и в спешке куда-то собираться, но уже набедокурил и прошлого не воротишь. Снова резануло ощущение стремительно убегающего времени и мальчишка притих.

Глава 8. "Все не так, как надо..."

— Чуть сосредоточеннее, — говорил Василь Дмитрич, упрекая Митьку в том, что тот зевает.

Они стояли друг против друга. Настоятель спокойно и даже откровенно расслабленно, а Митька излишне напряженно и от того дерганно.

Пошла вторая седмица и пятое "испытание на прочность", как их называл сам наставник. И если прежние четыре проходили в спокойной обстановке и тишине Обители, где Митька собирался лучше, то сегодня его повели на конюшню. Здесь было не так шумно, но животные издавали звуки, Митька физически ощущал присутствие их больших тел. Под крышей перепархивали голуби или другие птахи, у дверей в сене ворчала на вторжение ощенившаяся сторожевая псина. Ощущения, что он не может управлять жизнью вне себя, отвлекало.

И утро было настолько раннее, что, казалось, Митька и вовсе не спал.

— Не отвлекайся, смотри на меня, заслон ставь, как я тебя учил. И чтобы такого не было, опять ромашкой и пустырником тебя отпаивать.

Взгляд настоятеля не отпускал послушника. И как прежде, холодок начинался с кончиков пальцев. Теперь Митька научился определять свои ощущения, хотя еще до владения границами сил было далеко.

— Это позже, брат, — объяснял настоятель. — Когда поймешь, как свое сохранить, почувствуешь объем, тогда и научишься чужое отделять. Обозначь как-нибудь для себя. Что, серебряная сетка, говоришь? Это твое. А мое как выглядит? Вот поймай, не давай мне сетку порезать.

— Стараюсь, стараюсь, — почти сквозь зубы отзывался Митька, съедаемый больше тем, что столько времени будто прошло мимо.

Он надеялся овладеть всем за одно-два занятия, а сейчас понимал, насколько тяжело даются такие дела. Но упорство, ещё раз упорство! Осоке приходится гораздо тяжелее и она точно не в Обители отдыхает в свободное время.

— Ещё, — упорно повторял Митька и ждал момента, когда уже знакомая сила начнёт вторжение в его серебристую сетку.

От лошадей веяло теплом, те, что не дремали, с любопытством взирали на людей. И, наверное, удивлялись, что те не торопятся заложить в ясли корма и притащить свежей холодной воды. Попискивали в сене щенята. Но в теплой духоте, от пристального взгляда Василь Дмитрича уже бежала змейка озноба.

— Ну же. Дмитро. Соберись. Я пока не тяну, да и не должен. Неужель не чувствуешь, сколь я близко?

Ладони тоже начинали холодеть. Митька, как мог, сосредоточился. Нет, теперь окружение никуда не пропало. Оно теперь естественным биением сердец и дыханием дополняло все ощущения, в том числе и...

Извивающиеся, словно множество гадов, цвета сочной зелени, тянутся к нему от настоятеля чары. Митька выбросил мысленно пред собой серебряную звенящую сеть, обрубив концы, уже впившиеся в руки, но отростки снова начали прожигать будто золотых дел мастера изящное плетение. Митька видел это и от отчаяния, обречённости, что ничего не получается, решил попробовать иначе. Одним движением он скрутил сеть и та рухнула, опутав чары настоятеля, но за ними потянулись другие толстые побеги. Снова страх, но ещё движение, только глазами и снова сеть обрубает концы.

— Стараюсь, — натужно, сам для себя пробормотал Митька.

— Не болтай. Теряешь внимание, — тихо проговорил Василь Дмитрич, усиливая атаку.

В голову пришла новая мысль. Просто попробовать, вдруг получится?

Чары Василь Дмитрича оставили в сетке очередную огромную брешь, как огонь на бересте, но за самый кончик Митька поймал. Поймал один из отростков и заставил втянуться в сеть, влиться, сплестись с его собственными чарами. И стало легче, теперь можно было и второе, третье... Сеть начала меняться, разрастаться, становиться тем толще, чем больше "концов" удавалось поймать, в неё вплести.

Парнишка вроде бы нащупал, сопротивлялся. Поддался, наставник проломил хрупкую защиту и...

— Ну-ка, прекрати.

Он отступил, не зная, что перед Митькиным взором сейчас зеленые плети в долю мига рассыпались черным пеплом и связь прервалась.

— Хм. Прервемся на сегодня.

На лбу настоятеля блеснул пот. Он отер шею.

— Расскажи, что видел, чтобы я понимал, что ты делаешь. Тшш... не здесь. В кабинет пойдем. Знаю я этих слухачей…

— Как у меня получается? — с некоторым волнением спросил Митька.

Внутри всё горело. Кажется, вот оно — то, что нужно, чтобы скорее выдвигаться и выручать Осоку. А времени с тех пор ушло... “Слабак ты, Митька! Давно уже пора было всему научиться, а ты всё никак!” — ругал он себя. Каждый день ругал, чувствуя, что этот самый день мог стать последним, когда можно позволить себе готовиться. Но настоятель был непреклонен. Слаб, говорит, ещё. И Митька продолжал с большим упорством, отдавая все силы. Прошло уже полседмицы, как ему недоставало сил брать новые книги, да и остальные науки пошли хуже. Желания учиться не было. Только отоспаться, восстановить силы и отдать их Василь Дмитричу, чтобы тот сказал наконец “Молодец, Дмитро! Готов.”.

— Получается, — уклончиво ответил Василь Дмитрич.

Для своих лет он передвигался удивительно легко и бесшумно. Впрочем, бесшумности учили всех братьев без исключения. Поэтому Митька не заметил, как они преодолели двор и вот уже стоят в просторном прохладном кабинете.

— Выкладывай, да не таись. Я бранить не буду. Только думать надо, как тебя научить, чтобы тумкал малость, чего делаешь.

Митька промедлил, будто подбирая слова, да описал, как есть.

— Вот я и подумал, что попробую, — завершил он. — Кажется, сработало?

Ощущения от содеянного не отпускали, будоражили кровь, заставляли тревожно ловить выражение лица настоятеля. И более занятий, подспудно таилась тревога о тишине во снах. Но теперь, когда Митька точно знал, отчего эта тишина, он осознавал, что должен справиться и овладеть сложной наукой управления чарами. Тем, что не оставит его беззащитным.

Настоятель слушал внимательно, не перебивая. Интереснейший случай! Мальчишка не только "тянет", но и способен на время перенять способности. Знать бы, насколько именно!

Василь Дмитрич сложил руки на животе.

— Ты, Дмитро, вот что... Я Ильцу скажу, он тебе упражнения выдаст, как и что делать. Ты ж попробуй для начала нескольких человек вот так представить. Ничего не тянуть, а то сеть свою раскинешь и не слышишь боле никого. Ты раскидывай, чтобы другого чуять и фиксировать, ну то есть, запоминать, как чары его в твоем зрении выглядят. Ничегошеньки пока не делать, только смотреть. Понял? Вот как ты Мертвоглаза видел, смола и скрежет, так? И меня сегодня как, хе-хе, гада морского многорукого?

Митька кивнул. Звучало не слишком сложно, но кто знает, чего удумает Илец? С другой стороны, стал неловко от того, как описал его Василь.

— Понял. И... Я не нарочно, — поспешил он оправдаться. — Так само получилось...

Видя, что настоятель не особенно волнуется по этому поводу, мальчишка сосредоточился на грядущем. Раскинуть сети так, чтобы продолжать видеть, чувствовать остальных? Будет нелегко таким овладеть... А если попросить Иверко? Пока никто не видит, повторять и повторять?.

...

Не так страшен леший, как сказки о нем. И Митька зря опасался, что задание будет сложным. Так или иначе, всем что-то да поручалось с использованием способностей. Кому видеть, кому слышать, кому прятаться, кому искать.

Они часто бились на отряды, друг против дружки, кто кого. И в такие дни утро проходило гораздо веселее. Долго потом не утихал гомон, кто что мог и где сжульничал и прочее. А также раздавались обещания "вот, ужо, держитесь вдругорядь", вызывающие улыбку в усы у Ильца или иного наставника.

Митьку с Иверко поначалу с более подготовленными ребятами в игру не ставили, но с начала лета, окрепнув и чуть больше ведая о своих возможностях, они тоже участвовали в таких учебных боевках. Никто, конечно, в рукопашную не лез. Особой удачей считался захват вражеского схрона совершенно тайно. Ну и добежать до Ильцовой поляны, не потеряв по пути добычу, каждый раз разную. То ли стяг, то ли книжищу, а то и ендову из трапезной.

И Митька-то был в таких игрищах нарасхват. Он один сходил за двоих и местность видел и чары чуял. Его всегда пытались вывести из строя первым.

— Сегодня не играешь, — велел Илец и назвал несколько имен. — Вот этих найдешь и, как настоятель велел, определишь. Я ж записывать не буду, запоминай. Это ваши с ним дела, ему и доложишься.

Иверко вздохнул. Опять все без Митьки. Эдак он скоро привыкнет, что дружко все время занят.

— Иверко! Ну-ко, лесовика мне давай, — прикрикнул Илец. — А то я не помню, как мошенничал в прошлый раз!

Анчутко запрыгал по руке на колени к дядьке, прямо под сильные пальцы. Юный послушник перечить не стал. Хотя и в этот раз рассчитывал, что лесовик стащит из схрона заветную вещицу, если не тяжелая.

Митька сначала даже расстроился, когда Илец сказал ему искать, но замечание насчёт лесовика заставило улыбнуться.

— Не мошенничал, а пользовался секретной силой, — тихо-тихо, чтоб Илец не заметил, шепнул он, зная, что Иверко услышит. Впрочем, и Илец вряд ли стал бы сильно ругать за такие слова, но и тут мальчишка пошёл на опережение, добавив громче: — Запомню, дядько.

Сподручным оказалось, что у каждого был свой цвет сил, а, спустя несколько боевок, находить следы стало гораздо проще, но не менее азартно. Однако и тоскливо было, что их с Иверко ставят всё дальше друг от друга. Интересно, отчего так? Неужто боязно, что может навредить? Или теперь всегда так будут делать, ища Иверко более подходящего напарника?

Обычно Митька видел почти всех, ровно до минутки, пока народец не разбредался по лесу и не пускал в дело мороки да заговоры. И, пока их распутаешь, кто-то самый шустрый уже спрячет заветную вещицу.

Однако сегодня Митьке нужно держать язык за зубами и, как ни хочется помочь Иверкиной ватаге, а нельзя.

На него разумно морок тратить не стали, поэтому он мог наблюдать за одним из списка. А вот дальше пришлось побегать, все дали стрекача пугливыми зайцами, поди их отыщи.

Взяв один след, уцепившись за него как собака, Митька побежал было. Да вспомнил, что нужно себя блюсти, запутался, потерял, кого преследовал и неожиданно для выскочил к обрыву.

Он застыл на краю. Здесь было спокойно и тревожно одновременно и почему так, Митька вряд ли мог себе объяснить. Вид на реку, открывающийся отсюда, завораживал: бликующая гладь быстрой воды, далёкая суета рыбаков, одним дружным рывком тянущих невод... Даже сизые барашки облаков выглядели как-то иначе. Он залюбовался, теряя мысли. Они, словно заструились тем же быстрым потоком, что и течение Вольной — быстро, но не суетливо.

В голову проскользнула непрошеным гостем беседа с Еленой. Следом в память толкнулась Осока. Казалось, будто и взгляд ускользает всё дальше, вдоль, ближе к болоту, где впервые он ее видел Ближе... Ближе к руслу. К тому самому руслу, что не поддавалось ему. Но постой! С ним и впрямь что-то не так. Словно не совсем то, как помнится Митьке.

Паренек бросил бесплодные попытки проникнуть дальше. Сил смотреть так далеко не хватало, сколько он не прокручивал на себя шарик по способу Остромысла. Но вот тут река разделялась, открывая узкий, похожий на глаз островок, поросший низким кустарником. Видимо, она нашла другой путь, подмыла берег, вот остров и открылся. Не так давно, раз еще не заняли его деревья. А на известных картах его не было…

Глава 8. Снова в путь

...

— Ну хорошо, — подняла руки Елена, показывая, что спор закончен. — Допустим, ты прав. А челны? Почему никто не сообщил?

Она вздохнула и одернула себя. Кто должен сообщать? Кому? Рыбаки волхвам? Зачем? Простой люд все принимает как должно. Воля Всеведущего.

Чтоб этого Всеведущего! От какой реальности он оторвал этот кусок, удивительным образом замкнутый на самом себе? Вот открыть бы Предел да посмотреть…

— Не знаю, — отозвался Митька, поникнув. — Но я точно видел.

Послевкусие спора осело неприятной терпкостью на языке и мальчишка притих, сразу утонув в своих мыслях. Скорее всего, мысли были невесёлыми, отражаясь на лице, сведенными к переносице бровями, взглядом в какую-то точку, отвлекли от которой и уже никогда не найдёшь. Зря он пристал к наставнице с рекой, островком, подмытыми берегами. Далась ему эта карта! Но паренёк точно знал, что это попытка хотя бы мысленно полететь ближе к болотам. Да и Елена наверняка догадалась.

Женщина смотрела на склоненную Митькину голову. Кто знает, может он и прав, а если так, то их данные устарели.

Елена почти смирилась со всей простотой жизни Черногорья, но порой ее раздражало отсутствие технических возможностей. Работай тут электроника, давно бы отсканировали каждый кусок.

Переходка, и та работала от нескольких, соединенных в цепь генераторов старого образца. Их хватало на три-четыре путешествия, а дальше снова бесконечный ремонт. Не наскачешься. Елена про себя усмехнулась. Она-то теперь и вовсе не попрынунья.

В светлой учебной комнате они были одни. И Митька снова пристал с этим руслом. Не дает ему покоя река! Но то и ладно, хоть немного отвлечется от мрачных дум. Митькина рассеянность порой выводила ее из себя. Он-то, наверное, тоже приметил, как далеко ей до Алексея с его стальной выдержкой.

— Как твои занятия с Василь Дмитричем?

— Чересчур неспешно, — словно медленно всплывая, отозвался мальчишка. — Но я стараюсь, сестра... Все силы вкладываю, но этого мало.

Вздохнул и он. На душе словно кошки скреблись и с каждым днём всё настойчивее. Только занятия и могли угомонить их, под конец дня заставляя рухнуть без сил.

— Думается мне, что нужно больше заниматься, усерднее.

Ее рука лишь мысленно потянулась потянулась потрепать темноволосую голову. "Когда-нибудь и она потеряет цвет... — подумалось ей. — Будет ли он тогда носить буйные кудри?"

— Терпение есть добродетель? Не так ли? Впрочем... я знаю, что ты не блюдешь местных обычаев касательно веры. Нет, не смущайся. Там, откуда ты пришел, они были иными. К чему это я... Ах да. Добродетели. А вот уныние это однозначно грех.

Мальчишка застрял в своей тревоге и примет ли он когда-нибудь события как есть? Вечен ли груз вины? Елена повела плечами. Ей бы не хотелось думать так, потому что и сама тащит вину на себе. Алексей был прав. Сто раз прав. Она упряма как... как вот этот Митька. А, учитывая разницу в скорости течения времени, вина и сожаления усугублялись.

— Так. Давай-ка, отметь на карте, где отличия русла. В обе-обе стороны от Обители.

Митька чуть улыбнулся. Невесело, скорее в оправдание, что не унывает, хотя Елену так точно не провести.

— Не буду грешить, — робко отозвался и принялся за карту. — Вот тут должно быть вот так.

Он водил по карте, рассказывал, но сам думал о другом. С Еленой говорить было легко, именно она помогла ему увидеть Осоку. За что про неё такие слухи? Мертвоглаз... Колдун-паскудник! Ведь видно, что ей непросто это всё далось, а сам Митька только хуже сделал в лесу. А теперь в неволе Осока. Вот же волколачья прорва!

— И вот так, — закончил мальчишка и отступил от карты, глядя на женщину.

— Хорошо, — ободряюще улыбнулась Елена, зорко отметив изменения. — Ты здесь посиди, у нас еще полчаса есть. А я к Василь Дмитричу схожу, если он на месте.

Она взяла карту и вышла, оставив Митьку и без дела и в одиночестве.

За закрывшейся дверью пришла тишина. Но эта тишина словно была живой и мальчишка, как Иверко в своё время, засмотрелся в окно. Нет, сороки, конечно, не настрекотали ему, где у белок гнездо, и куда кто собирался, но звуки, пробивающиеся сквозь окно... Да, именно они делали эту тишину живой. Мальчишка не хотел больше ни о чём думать. Устал. Хотел просто отпустить этот поток и, подставив нос солнечным лучам, побыть без мыслей. Но те, подобно свинцовым тучам, нависали над сознанием, давили своей тяжестью, грозясь вот-вот сверкнуть молнией, раскатиться громом.

…

— ... душу вынимаешь, Лена. Не то время сейчас, волколаки и другая нежить продыху не дают. Особенно на том берегу к югу.

— Не для себя прошу. Для дела, Василь Дмитрич. В наших же интересах карту уточнить. Мы спим, а природа нет. Когда ее составляли? Лет пятнадцать назад?

— Десять.

— Неважно. Дайте увольнительную на несколько дней. Парень совсем зачах. А так хоть голову проветрит и дело хорошее сделает. А то пригодится? Если Велеслав решит дружину по Вольной до Светлояра таки отправить?

Настоятель нахмурился при упоминании второго по величине города в Черногорье.

— До Светлояра... Отправил бы я тебя или сам поехал, да ты... — он не договорил. — А меня дела держат.

— Что? Это по поводу курсанта Негодина? Домой его требуют?

— По поводу боярина. Да князь не велит его трогать. Политика у них, понимаешь. Если б тот сам в столицу пожаловал одно дело, а если Черные к нему, то вроде как недоверие от Велеслава.

Василь Дмитрич вздохнул.

— Ладно, бери Дмитро под свою ответственность, а вас троих я Ильцу поручу. Но чтобы от большака никуда. Приказ ясен?

— Ясен, товарищ майор. Троих? — брови Елены взлетели.

— Да Травник, — настоятель поморщился как от кислого. — Он же тут без приятеля скиснет и учудит чего-нибудь. Черемшанский вспомни.

Елена понимающе кивнула.

— А Илец...

— Ну да. Захаров со своим наставником, Травник со своим. Так все под присмотром. И еще.

Василь Дмитрич наклонился и что-то нажал под столом. Выставил перед собой гладкий серый футляр.

— В этот раз на связи будь.

Елена сдержалась, чтобы не сжать губы, опустила глаза.

— Я виновата. Но приемник глушил бы мое восприятие, а уж испытывать неизвестное действие на курсанта…

— Ну, — настоятель крякнул, — всем нам повезло. Мертвоглазу не достался образец оборудования. Кто его знает, разбирается он в этом или нет. Но в этот раз отпустить без страховки не могу.

Елена сгребла тяжелый футляр и выпрямилась.

— Я могу идти?

...

Ранним утром Иверко уже вертелся ужом на сковородке рядом с телегой, скорее мешая, чем помогая. Он то и дело поглядывал на Митьку, победоносно, словно сам выбил из сурового настоятеля поездку. Мало того, малец успел достать приятеля еще вечером, когда узнал о негаданном выезде.

— Ого, Мить, ого! Нам задание! Представляешь! — возбужденно твердил он, будто он и был причиной всего, а не Митька.

— Да уймись же, егоза, — тихо ворчал Илец, проверяя припасы. Он погрузил столько, словно они выезжали на седмицу, да в полную глушь. — Вот же послал Всеведущий послушничка.

Все трое ждали Елену.

Митька не сдержал улыбку на слова Ильца, но загодя повернулся в другую сторону, словно высматривая ее.

— Как самые настоящие послушники третьего года, — поддержал он друга.

Настроение с утра было хорошим, но неспокойным, Митька волновался. Как будто именно сегодня решатся все тяготы и больше никакого Мертвоглаза бояться никому не придется. Но что-то подсказывало, узнай о таких мыслях Остромысл, Митька увидел бы на его лице снисходительную ухмылку, с которой обычно смотрят на торопящегося взрослеть ребёнка. И будто эхом в голове прозвучало "смотри извне". Смотреть на что? Мальчишка обдумывал предстоящую поездку, перебирая пути, что он сможет и что им скажут делать. Как это всё совместить, чтобы… Он до конца не признавался себе, что он будет ближе к болотам. Может быть к Осоке. Что он сможет… посмотреть. Увидеть дальше. Просто посмотреть и сказать. Не бросаться опрометью. Поступить как взрослый и ответственный человек. Митьке очень хотелось думать, что он поступит именно так.

Женщина появилась как обычно бесшумно. Словно черная тень выросла рядом и совсем с другой стороны. За ней конюший выводил небольшую крепкую гнедую кобылку. На хмурый взгляд Ильца, Елена лишь приподняла брови.

— Не везде телега пройдет, — уронила она.

— Как знаешь, матушка. Да тебе нельзя верхами-то.

— А... Мы ее так поведем. Либо же вон, Дмитро поедет. Зря что ль выездке их учат?

Елена снова была в мужском, в черном, несмотря на занимающийся уже спозаранку летний жар. Она постаралась скрыть и от Василь Дмитрича, и от Митьки, и от себя, что сама хотела выбраться из каменных стен Обители. Несколько месяцев вынужденного отказа от прежней быстрой жизни давались ее огненной натуре тяжело. Женщина гнала мысль о том, что ее состояние для прозорливых старых волхвов как на ладони. Если б вернулся Алексей... Но он сейчас где-то у Черногорска, с остальными.

Илец хмыкнул и глянул на Митьку.

— Ну, чего стал? Аль не знаешь, как с животиной обращаться? Все на тебе теперь.

Елена же похлопала Митьку по плечу и дала удивительно тяжелый заплечный мешок.

— В телегу грузи. Да осторожнее, измерительное там, да для записи все. По делу едем.

Она на миг пронзила послушника синим взглядом, читая потаенное.

— Посмотрим, Митя... Посмотрим.

Мальчишка удивлённо поднял брови и подмигнул Иверко, укладывая ношу в телегу, как велели, осторожнее. Взгляд будто сам спрашивал "Я? Сам, верхом?". Он даже не успел задуматься, чего измерительного могло быть в том мешке, лишь перенял поводья. Это еще больше взволновало его — на задание верхом.

— Знаю, — уверил он Ильца, чуть возгордившись. — Не подведу.

Но от взгляда синих глаз по спине пробежал холодок, а в голове эхом отозвалось "посмотрим". Кивнув, он вскочил на кобылку.

Хотя вскочил – не то слово. Стремена были для него немного высоковаты, он серьезно и как заправский конюший, приспустил ремни, и потом быстро, но неловко, взобрался. Ох, небось за такой вид Илец теперь вовсе спуску не даст, заставляя делать как надо и не один десяток раз…

Черные глаза блеснули завистью и восхищением. Иверко протянул невнятное "ууу", осознав, что болтать по дороге не выйдет, но быстро забрался в телегу. Примостился ближе к козлам.

Илец подсадил Елену, та улыбнулась насмешливо, но помощь приняла.

— Ну, Всеведущий в помощь, — осенил защитным знаком весь их невеликий отряд Илец. И тронулись.

Глава 9. В полях

...

Под сенью леса было все еще прохладно, приятно, свежо. Щебет птах, перекликающихся в соснах, запах хвои и смешанной с землей лесной подстилки, приносили ощущение покоя.

Елена прикрыла глаза, невольно отмечая четкую неторопливую поступь лошадей и перекаты тележных колес по неровностям дороги. Илец тихо и басовито напевал без слов. Перед этим правда, чтобы Иверко не думал дремать, велел ему "слушать лес" да думать, какой заговор использовать, чтобы заставить лесных зверьков не бояться, когда мимо телега громыхает. Пригрозил проверкой на привале.

Митька же совсем преисполнился важности. Кобылку он знал. Та отличалась покладистым норовом, да и имени своему соответствовала, Лыбедь, не рысила будто, а плыла. Потому управиться с ней было даже просто. Но очень скоро и парнишка отметил, что болтать с другом веселее, чем наблюдать исподволь, как тот вслушивается в лес. Наверное, что-то интересное рассказывают, вон как вытянулся, губы опять шевелятся, поо себя проговаривает! Даже не оборачивается. А если мы его…

Решив времени даром не терять, Митька взглянул иначе на то, как Иверко лес слушает. Как сила его распространяется, как влияет на Елену с Ильцом. И увиденное сталось занимательным: цвета сил вокруг каждого друг с другом взаимодействовали, словно находились в вечном танце, притягиваясь и отталкиваясь друг от друга, не смешивались, но немного закручивалась в спирали, чтобы, чуть погодя, снова оттолкнуться. Только у старших они были как бы притушены, в покое, а у Иверко серовато-синий туман полз, как руками ощупывая вокруг. Немного жутко было видеть, как тянутся многочисленные тонкие пальцы к сороке на ветке, но те лишь осторожно гладили перышки. Вот ты какой, Иверко… Чуткий… Так Митька и наблюдал бы за этим зрелищем, но в чувства привела случайная ветка, что задела рукав. Митька вздрогнул, опомнился. И пропала вся картина, которой он любовался. Сверху на Митьку что-то прыгнуло.

Анчутко уже давно скакал по ветвям и теперь примостился на Митькином плече прежде, чем тот успел напугаться. Да и не положено по таким пустякам волхву дергаться. Хорошо, что не видел Илец, а то бы влетело, что Митька увлекся и среди своего морока не приметил лесовика заранее. Эх, рано еще гордиться-то способностями. Прав настоятель, не хватает выдержки и сосредоточения, чтобы все в поле зрения держать.

Иверко же все заметил и поманил было Анчутко к себе, но тот горделиво воссел, показывая, что тут ему выше и дальше видать.

Внезапно Иверко вытянул шею, обнажив старый шрам, насторожился. Елена открыла глаза.

— Едет кто-то, — сказал мальчик, вглядываясь в дорогу. Они уже преодолели узкий перешеек, соединяющий островок Обители с берегом. Скоро-скоро должны были показаться поля близ стен города.

— Два коня... Нет, три коня. Три всадника. Быстро скачут, — доложил Иверко птичью перекличку. — Полверсты до нас.

— Ну-ко, Митька, — повернул голову Илец. — Глянь, может наши возвращаются?

— Гляну, чёрный брат, — кивнул тот.

Взгляд мальчишки посветлел, сверху скользнул дальше, по дороге, к еще невидимым ездокам.

— Чар в них нет. Не волхвы скачут – простые люди.

Взгляд вернулся. Такую штуку он проделывает не в первый раз, но удержаться при этом на лошади, неожиданно стало занимательной задачей. Видно, уроки помогали и по возвращении паренек даже не сильно натянул поводья, хотя кобылка взяла чуть левее.

— От князя? Но почему трое? — удивилась Елена и тоже вгляделась вдаль. — Не случилось ли чего в городе?

Всадники определенно направлялись к Обители, здесь и сворачивать-то некуда. Облако пыли вскоре обозначило их на дороге.

— Ишь, торопыги, — заметил Илец, правя так, чтобы гонцам пришлось замедлиться. И теперь волхвы могли разглядеть их подробнее. — Светлоярские. Вон того знаю, не раз наезжал.

Елена накинула клобук, скрыв лицо в его тени.

— Я помолчу, дядька Илец, — тихо сказала она, подозревая, по чью душу посланцы.

Всадники поравнялись с телегой и сбавили ход. Уважительно поклонились с седел.

— Здравы будьте, чёрные братья, — сказал один, пристально оглядывая могучего возчика в рясе. — В Обители ли настоятель?

Илец не торопился с ответом.

— И вам здравствовать. В Обители, — и, будто не слишком любопытствуя, спросил: — Не случилось ли какой беды?

Всадники замялись, отвечать ли волхву.

— Не случилось, брат. Нет в том тайны. Мы к настоятелю от боярина Негоды. Хочет боярин, чтобы сына его, Горыню, в Светлояр сопроводили.

— Горыню? Знаем такого, — ничем не показал недовольства дядька. — Успешен в учении. Да чего ж его из учения забирать вздумалось?

— Про то нам неведомо, черный брат.

Гонцы скрылись из вида. Наставники оба молчали, думая о своем и не желая при послушниках обменяться и словом о Горыне.

Иверко тоже примолк, но жажда задать вопрос читалась не то что в лице, а и во всей позе.

— Да как же из послушничества можно выйти? — пробормотал он.

— Кто тебе сказал, что он из послушничества выходит? — быстро отозвалась Елена.

— Да так...

— Он же слухач, — проворчал Илец, — и мало я им уши деру, что всякое болтают. Да не только Иверко. Язык прикуси, послушник. Не твоего ума дело.

— А что, Илец Вольгович, бывало такое? Я ж вот не знаю, — чтобы смягчить дядьку, спросила Елена.

— Бывало на моей памяти. Но там или слаб человек оказался или вот как я, калека.

"Или как я, калека?" Елена не спросила вслух.

— Да, я помню про клятву. И что нарушивший подвергается уже мирскому суду... — задумчиво отозвалась она.

Митька же помалкивал, стараясь держать себя в руках, а любопытство в себе. Но он точно знал, что первым делом обсудит с Иверко, как выдастся возможность. И грустно стало за Лада... Не сдержать горячего любопытства.

— Сестра, что же с Ладом будет? — спросил мальчишка, только скрылись из виду гонцы.

Ему помнился и разговор в саду под вечер и как раздосадован был Лад.

Елена недоуменно свела брови.

— С Ладом? А что с ним?

— Они же с Горыней... вроде как... — осторожно подсказал Иверко.

— Пара? Нет, это по совместимости. А так, никто его не прогонит, — и тут же до нее дошло. — Ах, вы ж! Ты прав, дядько Илец. Смотри, молва какая! Вроде бы грамотные люди должны быть к третьему году, а такую дичь несут!

Она даже фыркнула от возмущения.

— И я про то ж. Хотят Горыню забрать, пущай. А за Лада, ежели нужда есть, я сам вступлюсь. Только... — Илец смотрел на дорогу, но в голосе мелькнула нелрвкая досада, — как бы не наворотил Горыня дел. Тревожно мне.

...

Белые стены Вольноградской крепости выросли впереди. Летний рассвет дивно окрасил их в розовый и нежно-алый. Казалось, что город парит в облаке, сверкают круглые золоченые купола церквей Всеведущего, слышны плески весел на реке. И душа от такого поет торжественно и звонко.

Иверко приоткрыл рот, захваченный видом и звуками. Зашевелил губами, повторяя, слышимое только ему.

Телега еще не спустилась в слободку под стенами и была хорошо различима далекая горбушка моста. И дружина, покидающая город.

— Подмога в Черногорск... Снова... — тихо и словно про себя проговорила Елена. И сказочная картина распалась, обнажая беспокойство.

Иверко полетел взглядом, сердцем за дружиной. Наверное там где-то и дядька Аленко, и Дымко. Но пуще всего снедала тревога за своего деда-отшельника.

Митька, до того заворожённый маревом и плывущим в нем светлым высоким городом, потускнел, когда услышал Елену. В памяти промелькнул лес, страх, слова Осоки... И снова мятеж всколыхнулся внутри, сжимая грудную клетку толстыми канатами. Но мальчишка промолчал. Даже почти виду не подал, только обеспокоенно глядя на друга, мол "насколько же всё туго...".

В слободе останавливаться не стали, сразу направились за реку по тому же мосту. Съехав на пологий берег, кинули, не сговариваясь, взгляд вслед дружине, ушедшей по торговому тракту. Пыль еще клубилась за большим отрядом. А послушники вспомнили, что по этой дороге привез их в Обитель брат Остромысл.

— Левее теперь, вдоль реки держимся, — указала Елена, заглянув в карту с Митькиными отметками. Вскоре Вольная должна была сделать большую и плавную петлю, где-то в этой петле и образовался длинный узкий островок-отмель. По пути должна встретиться еще одна деревенька, где они задумали стать на ночь. А нет, так и для “полевого стана” все у Ильца есть. Не зря в длинную телегу впряжены небольшие крепкие лошадки, такие и больше скарба выдержат, чем трех седоков и их немудреные припасы.

Правя кобылку вслед за телегой, Митька смотрел, как меж берегами скользит, блестит спокойное полотно реки и думал, как всё видится морочным взглядом. Сверху. Кажется, лесовик на плече вовсе притих и мальчишка отвлёкся на него. На плече ещё? И правда! Маленький, мохнатый. Улыбнувшись, Митька самым кончиком пальца решился почесать лесовика. За что был наказан предупреждающим укус ворчанием.

Двигались медленно, постоянно останавливаясь. Настолько медленно, что Иверко слез и вел Лыбедь под уздцы. Елена с Митькой переговаривались, и, отойдя дальше, паренек застывал сусликом, вглядывался куда-то, докладывал Елене. Та делала пометки.

Илец терпеливо ждал, а Иверко извелся скукой.

Но вскоре и ему нашли дело. В мешке у Елены нашлась чудная штука. Вроде железного мерила с коленцами и засечками. Да только вот его растянули, распрямили и мальчишки забегали по указке Елены туда-сюда, таская мерило. Сама же она достала смотрительную трубу со стеклышками. Да не простую, а... Мальчишкам сказала, что потом научит, как пользоваться.

…

— Следят за нами, — лениво от жары сказал Илец, когда тронулись дальше. — Ну-ка, Иверко, глянь.

Иверко закрутил чернявой головой, руку вытянул, насупился.

— Полудница?

В высокой луговой траве ее не было видно.

— Пусть себе, — отозвалась Елена. — Мы ее не трогаем, да и мы ей без надобности. Любопытная просто.

— Полудница? — переспросил Митька, припоминая из учебников сказания о ней. — Она же всех трогает, кто к полям подходит.

Но их она и правда не трогала, что наталкивало на мысли. А, может, и не за ними она следит? Может, высматривает кого другого?

— Боится?

— А ты думаешь, она нас не чует? — усмехнулся Илец. — Они все нас чуют. И поодиночке не выходят. Разве что лешие. Но те могучие, коли лес большой.

Иверко обернулся. Теперь девица стояла во весь рост. Мальчишка усилием воли не дернулся. Ладная и высокая, она словно едва колыхалась в дневном мареве. И только лицо под венком из травы выдавало в ней нежить — костлявое, с белыми глазами и почти провалом вместо носа.

— И не морчит...

— А чего ей перед нами? Не та мы добыча, чтобы красоту казать, — пожал плечами дядька. — Но странно, что луг не кошен.

Неспеша они ехали дальше, пока не встали под ивами на берегу, немного передохнуть от палящего солнца. И здесь тоже ни следа человека, хоть место для пастбища и водопоя как с картинки.

Илец разрешил мальчишкам залезть в реку, пока Елена села в тени, что-то подсчитывая и мусоля пишущую палочку.

Митька не раздумывая оголился до исподнего и залез в воду. По началу холодная, река вскоре стала ощущаться теплее, и мальчишка позволил себе даже попробовать плавать. Это помогло избавиться от мыслей, почти от всех. Но и те, что были, решил задвинуть подальше.

— Иверко, чего застыл? Давай сюда, вода – парное молоко!

Конечно, она была не такой теплой, но чего ему, одному бултыхаться?

Иверко зашел несмело до колена в воду. Плавать послушников не учили, да и в целом в Черногорье побаивались водяную нежить, плавать мало кто умел. Но не признаваться же, когда Митька вон как руками машет!

— Я слушаю, — важно ответил мальчишка. — Вон там дальше в заводи лягушки прячутся от длинноклювой цапли.

Вода холодила ноги, а солнце припекало нещадно. Иверко зачерпнул воды, умылся.

Илец набрал ведер и отнес воды лошадям, пока не распрягая их. Полудница снова появилась в траве за дорогой, следя за людьми. Стоило Елене зыркнуть в ее сторону, как та словно растворялась, однако все равно оставаясь где-то на краю зрения.

— Никак хочет чего? — спросил Илец, тяжело опускаясь рядом.

Митька ждать не стал, пока друг выполнит все церемонии схода в воду и, встав, отправил в него множество искрящихся брызг, хихикая.

— Это они от меня прячутся, — передразнил мальчишка. — А то и их забрызгаю!

Хорошо, что берег позволял стоять на дне достаточно далеко от берега, чтобы Иверко сразу не полез на него с тумаками, но это никак не спасало от ответных водных боёв.

— Кого забрызгаешь? Лягушек? — Иверко наклонился, что мало помогло от обжигающе холодных брызг, и сам плоско рубанул по воде в сторону коварного Митьки. И тут же плюхнулся, пытаясь догнать шустрого приятеля.

Завязалась веселая возня, продлившаяся, пока Митька не замер.

Тихий голос с берега моментально смыл улыбку с Митькиного лица. Округлив глаза, он приложил палец к губам и кивнул в сторону берега, мол "Слушай". А само думается уже, неужто недавняя полудница? Так близко к воде... Может, другая какая? Или помощи ждёт? Помощи, хм...

— Так спроси, — не отводя глаз от бумаги, отозвалась Елена.

Илец вздохнул, кряхтя встал и снова вышел на солнце. Дохромав, встал по одну сторону дороги, спиной к речной траве и ивняку, чтобы нежить осталась в своих владениях.

— Ну чего, костлявая? Голодно?

Нежить слегка качнулась и блестящий серп пропал из руки.

— Нечего, батюшка, жать. Может ближе подойдешь? — захихикало страшилище, обнажая мелкие острые зубы.

— А и подойду, так хуже станет. Ты же чуешь, кто я?

— Чую, как без этого, — полудница повела носом по воздуху. — Да с хорошим человеком чего не позубоскалить?

— Говори, не томи. Луг у тебя не кошен. Всех косарей прибрала что ли?

— Ох, волхв... — полуденница слегка сгорбилась, став из девицы старухой. — Почитай и нет никого. Была деревенька и ушла.

— Как ушла?

— А вот так. Кикиморы с водяными сговорились да как начали людишек морочить, так оставшиеся с места снялись, на телеги добро погрузили и ушли. Остались старики, да у тех сил нет ни в лес, ни в поле. Им домовые пока держат хозяйство, как могут. А я за плетень ступить не могу.

— Да давно ли?

— С самого тепла... Но кикиморы раненько проснулись. Они-то далече от болота могут уходить.

— Хм... Сгинь, нежить. Коли можешь, сама уходи.

Илец повернулся и пошел обратно к Елене. А полудница все еще дрожала расплывающимся облаком.

— Куда идти-то, чёрный? Здесь река не пускает, а там – лес. И-эх... сгину… Сгину!

Митька, как ни прислушивался, а разобрать ничего не мог, что там Илец бормочет, потому вопросительно смотрел на Иверко. Ну же, слухач, чего там?

— Ну что? — не вытерпел мальчишка, стараясь не шевелиться, чтобы не плескать водой. — Слышно чего?

— Илец меня прибьет, что я слушаю, — пробухтел недовольный Иверко. Игра прекратилась уж слишком внезапно и хотелось еще.

Он двинулся ближе к берегу и махнул Митьке встать ближе.

— Говорят, что из деревни люди побёгли. Что-то про кикимор твоих.

Митька подошёл ближе, всё же стараясь быть тише. Слова о кикиморах разбудили тревогу и, сам не понимая, как, мальчишка тихо проговорил:

— Мертвоглазовы проделки...

Выходить из воды он не стал, так и усевшись на дно, но тут же подскочил. Неудобный попался камушек.

Когда мальчишки вылезли, Илец уже говорил Елене:

— В деревню не пойдем. Полудница сказала, что болота там, как вышли из берегов, так обратно и не усохли. Кикиморы с весны люд морочат, много увели народца. Лучше встанем у реки, да будем сторожить.

— Вот и ночное вам, — улыбнулась Елена мокрым, но уже одетым мальчишкам. А Ильцу добавила: — Значит, граница болот поменялась? Ладно, завтра в деревню заглянем.

И посмотрела снова на Митьку как утром, будто сказать что хотела. Мальчишка поёжился под таким взглядом, словно его разом окунули обратно в реку.

— Это всё неспроста, — тихо дернул дружка Митька. — Колдовское это.

Весть о том, что им доверяют целое ночное, впрочем, взбодрило дух. Это же надо! А если ещё и пробежки с утра не будет, так вовсе сказка!

Глава 10. Ночное

Долго ли коротко ехали с остановками, а к вечеру показался Митькин островок, аккурат в самом изгибе русла. Да и немудрено, приток – узкая речушка-ручей, что из болот вытекала, видно, разливалась, да нашла другой путь к Вольной. Вот и обнажилась отмель.

— Эге ж, — прикинул Илец. — Теперь тут на челне по праву руку не обойти, лодка и та завязть может.

— Неглубоко, — согласилась Елена. — Здесь меж ними и встанем в стрелке. Пока светло, еще повозимся.

Деревенька тоже была недалеко, может в версте-двух. Митька глянул, да Елене сказал, что болота и правда близехонько подошли к околице.

— Все верно, речушка ближе к нам сдвинулась. Ну, давайте, ребята, посмотрим, отмель померим, высоты...

И до самого вечера пришлось им скакать по берегу, да и в воду не раз с тяжелым холодным мерилом.

Илец поглядывал на Митьку с уважительным удивлением.

— Вона как. Ты, значит, от Обители на день пути вперед места видишь.

Митька скромно промолчал, что если б не река, то видел бы и дальше. Не так точнехонько, но все же.

Иверко с усердием и не бухтя, таскал железное коленчатое мерило. Сосредоточенно хмурился, не перечил.

— От бы так в Обители, а, — хлопал себя по колену Илец. — Смотри, как работу работает. И не пищит.

Митька тихонько радовался за друга, глядя, как тот усердно работает, не отвлекаясь на похвалы. Глядишь, так их вместе будут чаще брать на всякие выезды, самыми настоящими волхвами станут до срока.

Под вечер работа уже сходила на нет, да и мальчишки изрядно напрыгались.

— Фух, — выдохнул Митька, — ну и денёк. А ты молодцом Иверко.

Он улыбнулся другу, что складывал в специальную сумку железную приблуду с причудливым названием.

— Мгм... Старица без притока от ручья захирела, — бормотала Елена, словно для себя, хотя мальчишек посадила рядом для науки. — Заболотилась. Сколько лет так, это мы в деревне завтра спросим. Глянем, что там, и обратно соберемся. Ну, — она отвела пряди от лица и улыбнулась, и казалось, что день "на воле" снова вернул румянец щекам, — много нового узнали. Чаще послушников надо в поля вывозить. Без чар всяких. Да, дядька Илец?

— А то ж, матушка, — отозвался тот от костра, где помешивал кашу в посудине. Ну-ка, Дмитро, Иверко, лошадок обиходьте! Перво сторожим мы с Иверко?

Елена пожала плечами.

— Я все равно спать не смогу пока. Поменяемся?

Митька, разомлевший у вечернего костра, совершенно не хотел шевелиться, но наказ Ильца должно исполнить без оговорок, и мальчишка поднялся.

— Сделаем, чёрный брат, — отозвался он и взглянул на друга. — Пойдём? Чур Лыбедь моя.

Хоть и много сил отдал дневным измерениям, а озорство словно пробилось из глубин и мальчишка, не дожидаясь, пока Иверко встанет, направился к лошадям, рассчитывая, что сейчас будет спор, кому более покладистая кобылка достанется.

Иверко только сейчас почувствовал, как устал. Как ноют ноги и разливается по телу лень. И снова вставать?

Он покосился на Митьку. Железный что ли? Хорошо, что Елена согласилась сторожить первой, а то просидеть с Ильцом еще час-другой, не заснув... Это было уже сверх его сил.

Не сказать, чтобы день ему не понравился, наоборот. И все одуряюще сладкие запахи, и звуки...

— Ох, — тихо выдохнул он и поплелся к лошадям, глядя как Митька уже уговаривает Лыбедь пойти с ним.

Те, фыркая недовольно, что их отвлекают от травы, дали себя разнуздать. Целиком распрягать, конечно не стали, чуть ослабили упряжь, вывели из оглобель.

Да пошли потихоньку по протоптанным ими же тропкам к ручью. К Вольной спускаться не стали, больно зарос берег высоким рогозом да тростниками.

— Жрать хочется, брюхо бурчит, — проворчал Иверко, ведя двух лошадок. Он казался меж ними маленьким и тощим. — Набегался, аж ноги отнимаются, не хуже чем в Обители.

А лошадей надлежало еще и почистить мало-мальски.

— Ага, — согласился Митька. — Но согласись, этот выезд гораздо лучше, чем целый день в Обители скакать.

Мальчишка вёл кобылку, но сам будто и не здесь был, наслаждаясь тихим вечером.

— А хорошо всё же! — довольно выдохнул он. — Тихо-то как...

Снова вдохнув полной грудью, Митька и сам притих. Но ненадолго и внезапно предложил другу:

— Хочешь, я за тебя лошадей почищу?

Недоверие на лице Иверко сменилось ухмылкой.

— Да если б и хотел, от дядьки Ильца не ускользнет.

Мальчишка прислушался к разноголосому хору лягушек.

— Расквакались-то. И завтра хороший день будет.

Лошади пили, пофыркивая, и крикнула на болотах выпь. В тягучем воздухе зазвенели комары.

— Ай! — Иверко шлепнул себя по шее. — Пойдем к костру, а то загрызут.

…

Илец глянул кругом. Вечер стоял благостный, запах полынного дыма разогнал комаров. Еще не стемнело, лишь подернулось все розовато-сумеречно, но над рекой уже поплыла дымка, и такая же кралась меж болотных кустов чуть дальше того берега ручья.

— Как скажешь, сестра.

— Да так и скажу... Тихо тут, хорошо. Ягодами пахнет, травой.

— Слишком тихо. Нежити словно и нет. А ведь их время. Водяницы не поют.

…

Приведя в порядок животных, мальчишки получили от Ильца по миске каши да медвяный отвар из собранных дядькой еще днем соцветий разнотравья. И эта простая еда показалась лучше пирогов Тучи.

— Ну, вон что удумал, — пробурчал Илец, глядя на засыпающего Иверко, — иди-ка ужо, пока волочь не пришлось.

Сам дядька посидел еще немного у костра, проверил лошадей и отправился вслед за Иверко.

…

К небольшому лагерю подкрались сумерки, обозначая траву и кусты лишь неясными тенями за кругом света. Елена смотрела на тающие искры костра.

— Ты молодец, Митя, — сказала она молчаливому мальчишке. — Пришлым больше дано обычно. А ты... видишь дальше, чем кто бы то ни было из волхвов.

— Меня всё ещё сбивает река, — засмущался Митька. — Но чудится мне, что не о том ты, сестра Елена, поведать хотела...

Мальчишка старался не смотреть на женщину, словно застеснялся пуще прежнего. Для весомого оправдания тому, он подобрал ветку, принявшись шевелить угли костра.

— Сегодня такие взгляды были, словно сказать чего хочешь. А я...

Тут он почувствовал, что лицо густо залило краской, что для волхва совсем не годится. Однако надежда оставалась на то, что в свете костра Елена не заметит. Выдохнул.

— Я всё спросить не решался…

Кажется, этим он только усугубил неловкость и сник.

Смех был тих, но переливчат.

— Это когда же, послушник, ты успел так осмелеть? Ох и речи... Будь ты чуть старше, я бы решила... Осторожнее со словами, Митя.

Елена замолчала, хотя усмешка все еще оставалась на лице.

— Что хотела сказать, то сказала. Всего лишь, что одарён. И Алексей не зря с тобой возится, — в голосе мелькнуло что-то, оттенок досады ли, ревности. — Черногорским обычно что-то одно дается, ну вот Иверко твой еще... Но он внук колдуна, там, наверное, следовало ожидать.

Елена тряхнула волосами, словно пытаясь избавиться от дурных мыслей.

— Вот смотри. У Ильца способности — речью своей и пением принудить любое живое существо выполнять его волю. У Тучи — насылать морок слепоты, у Горыни — чуять чужие чары и так далее. А вот Иверко интересен. Он может и слышать звук, распознавать живое, и позвать, как Илец. Это тут редкость. Он ведь и тебя "позвал", как я понимаю. Пока лесовика своего искал.

Митьке припомнились Иверкины "пальцы", тянущиеся к сороке. Вот так и позвал...

— А ты и видишь далеко, и чары чуешь, и "тянуть" можешь. Силен. И видишь подальше Остромысла...

Она теперь смотрела в упор на мальчика, не давя, но и не сдерживая сил, что в ней еще теплились.

Мальчишке за своё любопытство пришлось расплатиться мгновенно. От чего же так уши горят? Это точно не жар костра...

— Я... — замялся он, но словно боясь, что его читают как открытую книгу, выставил серебро сетей. — Прости, сестра.

За что? За что он извиняется?! За то, что его похвалили? Иверко, услышав, порадовался бы, а он чего?

— И бы и не знал, что так умею, если бы не...

Да. Если бы не нежелание Иверко бросить его на произвол судьбы, если бы не Обитель, если бы не Остромысл.

— Думаешь, Василь Дмитрич не знает? Не понимает? При обычных условиях он бы давно услал тебя в Центр. Огранять алмаз по-правильному. Да ведь не принято у нас неволить. Это здесь жизнь простая и суровая, а у нас... Ты подумай, Митя. Как решишь, так и будет.

Женщина вздохнула. Засмущала мальчишку. “Он же не нащупал сил своих толком, не понимает многого, а мы с ним как со взрослым. Он всего лишь старается подстроиться под новый мир, где приходится жить без семьи. И если подумать, то он совсем один. Плывет себе пока по течению, вряд ли осознавая, что дальше.”

— Не будем об этом говорить. Случилось и случилось, назад не воротишь. Значит, по реке на полдня-день пути видишь, а по суше? Я помню, как ты там в Черемшанском лесу скакал. День? Два?

— Неволить... — глухо повторил мальчишка, уже задумавшись о чём-то своём.

Уходить куда-то из Обители он даже и не помышлял, но вопрос про лес вовсе его озадачил.

— А, ведь, в лесу том... Я же не только волколачье видел, — тихо начал мальчишка, смотря куда-то сквозь огонь. Огонь? — Совсем позабыл, что блазнилось там ещё одно непонятное. Сначала огонёк видел, а ближе...

Внезапно он уставился на Елену, словно и правда вспомнил что-то давно забытое, но только сам Митька чувствовал, как разогналась от волнение сердце.

— Там, в лесу. Нет. На склоне. Я видел, думал Остромысл. Но…

— Погоди, не части. Я не понимаю, — женщина притушила взгляд. — Когда видел? Когда мы стояли на поляне, где схватка была? Огонёк в лесу? Остромысл?

— Когда... Нет, ночью. Когда леший нас водил, помогал найти логово Мертвоглаза. Там он не один был. Вернее, не он был...

Мальчишка совсем замялся. Как рассказать? Он сейчас наверняка проходил на головой ударенного, но ничего поделать с этим не мог. Проще сказать, как есть, не блуждать вокруг, да около...

— Я не знаю, кто это, но походил на Остромысла.

Мальчишка смотрел, всей душой надеясь, что Елена не посчитает его юродивым.

Женщина поморщилась, потерла белый лоб.

— Ну-ка...

Через десять минут она вытянула из мальчишки подробности и отпустила его.

— То есть, ты рассказывал Остромыслу и Ильцу, а тебя не слушали, посчитали, что перенапряг силенки? Так? И Василь Дмитричу ты забоялся уже говорить про тех людей?

— Да, — поник мальчишка.

Почему-то сейчас он не знал как быть: радоваться, что его услышали или ещё больше беспокоиться о том, что опоздал... А опоздал ли? Если Остромысл посчитал, что это не важно, то оно так и есть?

— Сестра, думаешь нужно было сразу рассказывать настоятелю?

Конечно, Митька не стал говорить, что у него то видение попросту вылетело из головы сразу, как они уехали из Черемшанского.

А женщина уже словно и не Митьке говорила:

— Да-да, тогда были поважнее заботы, но... То есть, ты видел еще каких-то пришлых через Предел со способностями кроме Мертвоглаза. И мы их, возможно, проморгали.

Она встала, сдерживая досаду и волнение, хлопнула себя по лбу.

— Леший сказал, что там отвесные стены? Мгм... И только это, возможно, нас уберегло от больших угроз. Ох... Мне нужно подумать.

Она пошла было в темноту, но обернулась.

— А ты, Митя, хотел смотреть, так смотри болота свои.

И Елена скрылась из круга света.

Мальчишка остался у костра, тревожно смотреть вслед Елене. Совсем неспокойно стало на душе и будто само тело требовало немедленно что-то делать. Но что он может сейчас сделать — только последовать совету Елены. Тепло костра будто совсем перестало греть. Что за угрозы ещё могли быть? Еще два Мертвоглаза? Всеведущий убереги! Но, мальчишка думал об этом, уже исследуя местность вокруг, подбираясь к болотам. Но чем дальше он был от себя, тем беспокойнее становилось на душе. Кажется, что-то происходит и там? У самого края, среди рогоза и камыша отпечатки каких-то сил, но словно в движении.Но, не придав тому значения, решив, что это нежить справляет погожую ночь, полетел взглядом ещё. Кажется, здесь недалеко должна быть та изба, где он вытащил Осоку из погреба. Костры? Один, два, три… Дружина встала на ночлег? Не та ли, что они провожали утром?

Глава 11. Нежить болотная

…

Отчего-то Елену пробрал озноб теплым вечером. Словно снова смотрит на нее Мертвоглаз и тянет душу и мысли.

Она спустилась к широкому ручью. На самом деле у костра лишь казалось, что темно, привыкнув, глаза вполне различали окружение.

Тихо журчала вода. Елена наклонилась, чтобы умыться, и услышала. Где-то на той стороне ручья плакал ребенок.

Елена медленно выпрямилась.

— Где ты, маленький? — голос женщины дрогнул.

Плач прекратился. Зашуршала трава, в ней показалось что-то белое, не различить с места, где стояла Елена.

— Иди сюда, — позвала она, — мы тебя не обидим. Что случилось?

Снова раздались всхлипы.

— Тётя... тётя? Ты добрая? — ребячий голосок звучал испуганно. — Я не могу мамку найти...

Малыш заревел в голос.

— Я задрог, тут мокро...

Елена сделала несколько шагов по берегу, войдя в воду.

— Я сейчас тебя вытащу, маленький, только стой спокойно.

…

Мальчишка отчаянно пищал и сопротивлялся, когда женщина швырнула его к костру. Отшатнувшись от огня, он сгорбился и притих, глядя огромными прозрачными глазами на Елену и на вскочившего было Митьку.

Внезапно громкий голос всполошил того, погруженного еще в свой морок. Но взгляд почти мгновенно вернулся к костру.

— Тетенька... — залопотал малыш.

— Дядька! — громко и повелительно позвала Елена. — Смотри-ка, тут чего!

Из телеги послышалось кряхтение и старый волхв оказался у костра.

— А, вот оно что... Знатная жаба попалась, — протянул Илец. — Нагленькие стали. Совсем в головенках кутерьма.

Из-за его спины на мальчонку таращился Иверко и вопросительно переводил взгляд на такого же ошалевшего Митьку. Тот прищурился. Сквозь неясный силуэт мальчонки Митька увидел проступающие черты: водянистые патлы, давно не детское лицо и... болотная тина?

— Кикимора? — вслух спросил он.

— Ну-ка, прекрати скулить. Встань, в ноги поклонись. Не видишь, с кем дело имеешь?

Это было страшно, как здоровенный мужик надвинулся на ребятенка. Тот прикрылся руками.

— Ох, дяденька, пощади, — из детского голосок становился высоким старческим. — Старая, слепая... Попутал бес.

— Не бес тебя попутал, — тихо проговорила Елена.

Перед Ильцом, стараясь отодвинуться дальше в тень, сидела невысокая старушонка. Сгорбленная, носатая, с патлами длинных блеклых волос, и правда, с покрытыми старческой пленкой водянистыми глазами.

— Бить будете? — обреченно и вроде смирившись, спросила она, оглядывая волхвов.

— Тьфу, древняя дура, — проворчал Илец. — Нужна ты, бить тебя. Видно и правда сослепу ошиблась. Да и чутье уже не то?

— Не то, дяденька, не то. Как тебе по имени, благодетель?

Илец загоготал.

— Ты волхва спрашиваешь, кикимора. Совсем из ума выжила?

Митька совсем притих. Не сводя глаз с нежити, отступил за Ильца, к другу.

— Что творится… — тихо шепнул он, не думая, что получит ответ.

Елена тронула дядьку за плечо и он отступил.

— Ты, бабушка, садись ловчее. Эй, воронёнок, — женщина глянула на Иверко, не называя его по имени, — хлеба принеси. Ты же, бабушка, хлебушек любишь?

Старуха недоверчиво глянула на женщину, которую только что пыталась заморочить у ручья.

— Хлебушек человечий? Хороший. Немножко можно, коли никого утопить не вышло, — она захихикала, но осеклась, встретив сдвинутые брови Ильца.

— Как же ты докатилась до жизни такой? Тебе бы в болоте сидеть, да кикиморок уму-разуму наставлять, а ты вон сама морочишь?

Иверко принес горбушку и не без опаски протянул бабке. Та схватила его за руку и снова захихикала. Мальчишка отшатнулся от подслеповатых глаз.

— Хороший… Так ить, милая, велено. Ходить всем, людишек морочить. И-эх... — тонкие узловатые пальцы с когтями начали меленько крошить хлеб.

Елена повернулась к Митьке, головой показала, чтобы приблизился.

— Людишек морочить? Не много ли заморочили-то надысь?

— Так, почитай, и не осталось никого. А ить, они сказали, что старые им без надобности. Зубов у них нету, — кикимора осклабилась. — А зачем им людишки без зубов?

Илец нахмурился, явно не понимая, к чему ведет карга, но Елена оставалась спокойной, хоть и побледнела пуще прежнего, продолжала держать нежить взглядом.

— Им... это ведьмам, верно ли?

— А верно, милая... — бабка зачавкала, зажмурилась от удовольствия.

Митька смотрел на старую кикимору с долей отвращения, но и с жалостью. Ежели Мертвоглазовы слуги и такую древность не щадят, то... А не получилось у бабки заморочить Елену, так вдруг ведьмы как-то прознают? От этого стало холодно внутри и сердце ухнуло липким комком страха. И прознают, что они здесь. И... кто же опять будет виноват?

Он улучил миг и тихо спросил:

— Бабушка... А коли узнают, что ты с нами говорила?..

— Да разве ж я кому скажу? — удивилась бабка и беспокойно зашарила глазами по Митькиному лицу.

— Дядька... — тихо позвала Елена. — Давай ты теперь...

Илец кивнул, а женщина отстранилась, стараясь не показывать, как тяжело ей прежнее мастерство.

— Где ж, бабка, твои дочки-внучки? Водяницы где? — приступил Илец.

Но кикимору уже отпустило и сама она напугалась, что язык распустила.

— Да где... — глаза ее забегали беспокойно. — Ох, батюшка... А где-то... Болота большие…

— Я видел, — неуверенно встрял Митька, словно опасаясь за то получить по шапке, — как на краю болот нечисть ошивается. Недалече от дороги, а рядом дружина встала на ночлег.

И мальчишка рад рассказать больше, да доглядеть не успел, выдернутый из серебра появлением кикиморы. А сейчас вовсе боязно взгляд отвести от неё. Вдруг позволит себе чего и Илец с Еленой помочь не поспеют?

Илец что-то пробурчал нехорошее про себя.

— Так. Все знают больше, чем старый Кот Баюн. Ты, бабуся, говори толком, не жмись, а то ведь посмотрим, чей морок сильнее... Вот, — он кивнул на Митьку, — "упыреныш" у нас. Рассыплешься же грязью сухой, коли артачиться удумаешь.

Кикимора сжалась.

— Пощадите старую, — тоненько завыла она. — В полоне, в неволе внучки мои, кикиморки да водяницы... И мы как в неволе! Обещали их погубить, высосать до капельки... А как я без них проживу? Дочерей моих всех пуще неволят! Принуждают народец в болото тянуть, да утопить не дают... Забирают. И силушки нет, только работа одна. Всех, всех молоденьких лягушаток моих увели... И самую младшую, Осокушку, ей же двадцати годов нету, совсем дитя неразумное...

— Не гневи, бабуся, — Илец тряхнул кикимору за хлипкую мокрую одёжу. — Молви!

И кикимора, рыдая, поведала, что дочери ее болотные, кикиморушки молодые, да те, что в полной силе, собралися за ведьмами в эту ночь. И пошли к большаку. Говорят, пожива там великая сегодня ожидается. А она одна, брошена, затосковала да по болотам в тоске моталася, пока не почуяла дух людской.

У Митьки всё нутро похолодело. Ведь говорил он! Говорил, что помешать надобно... А тут бабка Осоки, да ещё всё то же говорит. Но пожива? Сегодня?!

Не стал говорить, что и тех и других жалко. Сам понимает, что не стала бы нежить так не по чести делать, а всё виной единый недруг, костью поперек горла стоящий за всем. Вовсе зябко стало у костра и отойти нельзя, под взглядами Ильца с Еленой.

— А где ж неволят их? — встрял Митька, едва успев исправиться и не сказать "Осоку".

Прознав, что Митька "упыреныш", кикимора сделала защитный жест перед собой и забормотала:

— Не знаю, не знаю, не ведаю, коли бы знать...

Елена впилась взглядом в Митьку, как и Иверко. Последний хотел бы знать, как так Митьку обозвали, но услышав имя носатой девчонки, враз забыл.

— Это ж твоя... — он прихлопнул рот ладонью, со страхом глядя на Ильца, загородившего костер. — Дядька, да как же...

Но Илец его не слушал, он надвинулся медведем на кикимору.

— Дружину погубить вздумали, нежити?! — прорычал он.

— Их надо предупредить, — быстро сказала Елена.

— Да куда мы, матушка, ночью? Тут почитай верст двадцать вокруг болота. Не успеем.

— Не вокруг, — Елена встала. — Два проводника у нас. Лошади. Без седел, да как-нибудь. Телегу здесь оставим. Заговор наложи.

— Прямками хочешь, через болота?

Черная сестра кивнула.

— Проведешь нас тропками своими? Не погубишь? А за это попробуем вызволить внучек твоих из ведьмовских лап, — в голосе волхва зазвенел булат, словно она обрела прежнюю силу и мощь. — Слово Черного волхва. Всеведущий свидетель.

Иверко вцепился в Митькин рукав, в ужасе и растерянности слушая клятву, что нельзя нарушить.

— А ну, послушники, чего стали?! — крикнул Илец. — Коней седлайте! Черный час, да и мы не промах. Ох, матушка... Что ж ты натворила...

Митька кивнул другу едва заметно, но когда Илец снова прикрикнул, да ещё и на них с Иверко, вздрогнул. Скорее, собираемся!

— Да, чёрный брат, — выпалил мальчишка и помчал седлать коней.

Холодный ком тревоги будто взорвался внутри, Митька чувствовал, как закололо кончики пальцев и те непослушно вздрагивали, не попадая с первого раза ремешками в петли.

— Мить, чего это – "упыреныш"? — Иверко стелил на лошадок найденные в телеге полотнища скромного шатра, чтобы не сбить спины животным.

Он обернулся на костер, где наставники договаривались с кикиморой, а та причитала.

Митька поморщился. Затянув узел, повернулся.

— Иверко, я... — мальчишка замялся, чувствуя, что обидится друг на него, за то, что недоговаривал. Всю спешность как рукой сняло, но мальчишка помнил, что поспешать надобно. И не знал, рассказать сейчас или лучше Василь Дмитрич сам потом. Или лучше соврать? Нехорошо... Но дядько Илец сам проговорился! Значит нет в том его вины, что Иверко узнает. В уме махнув рукой, мальчишка решился.

— Не врёт он. Силы я могу тянуть, потому и... упырёныш.

— Ого... — Иверко на миг заробел, но быстро справился с собой. — Ты... значит, как дед мой.

И ничего боле пояснять не стал.

Тем временем Илец костер залил, головешки разметал, поколдовал маленько у телеги. Елена подошла к мальчишкам, бабка, согбенная так, что едва ли приходилась ей по плечо, семенила рядом.

— Тшш... имен не называйте.

— Да чего уж, — забормотала старуха, — я тоже зарок дала. Неужто стану благодетелей...

Но женщина не обратила внимания.

— Вы берете Лыбедь, а мы с дядькой уж как-нибудь. Самовольно не верхоглядствовать.

Иверко подмигнул Митьке, вот только разобрал ли тот в звёздной темноте. И как ни было дело, а любопытно было страсть, как же хромой Илец на лошадь заберется, да без стремян.

А тот и не мудрствовал, пошептал ласково зверю на ухо, та и сама на коленки стала.

— Веди, бабуся. Да смотри...

— Как она, такая дряхлая, поведет нас? — еле слышно спросил Иверко.

В ответ раздалось хихиканье.

— Вот и поглядишь, волхвенок. Как имечко твое, запамятовала... И-хи-хи…

— Воробьём его зови, — хмуро отозвался Митька, отвернувшись от созерцания Ильца.

Честно говоря, он ожидал менее простой картины, но больше волновало другое. Слова Иверко звучали эхом в голове и мальчишка пытался найти объяснения им. Как дед. И что это значит?

Иверко нахохлился.

— Чего воробей-то сразу? — но руку Митьке дал, чтобы тот подтянул его в седло.

Глава 12. Кочками да трясинами

До ручья кикимора и правда шла как бабка. Но стоило ей коснуться воды...

— Быстрее, волхвы. Не теряйтесь.

Она стояла уже на другом берегу. Возле нее кружил маленький болотный огонек.

Луговину пресекли споро, и Иверко все дивился. Никогда не видел таких перемещений. Вжух, и бабка уже в нескольких саженях, да недовольна, что лошадки за ней не поспевают, осторожничают.

Да и люди не успели заметить как захлюпало под копытами, вроде вот только та же высокая трава была.

А кикимора знай мелькает там и сям, и везде огоньки зажигаются. А как минуют всадники куст или кочку иль дерево поваленное, так гаснут. И жутенько, хоть и звезды в небе. Впереди туман стелется до лошадиной груди, позади он смыкается.

— Ух... Вот что значит, вотчина нежити. Смотри, как... — шептал Иверко в Митькину напряженную спину.

Митька правил Лыбедь, явно недовольную происходящим, но покорно подчиняющуюся и всеми силами старался не упускать кикимору из виду.

— Вот уж да... — согласно тянул он. — Да шустрая какая, не усмотришь.

Выпь заорала резко, Лыбедь шарахнулась в сторону, сразу же провалившись глубже и взбаламутив ил. Из-под копыт прыснули лягушки.

Иверко вскрикнул и чуть не свалился. Уцепился за дружка и они оба опасно накренились.

— Ай! — воскликнул Митька, когда чуть не свалился, а друг уцепился, втягивая дальше. Сердце снова в момент разогналась и мальчишкам кое-как удалось удержаться под неодобрительный говор кикиморы.

— От шумелки! — кикимора оказалась рядом. — Живность мне всю взбудоражите сейчас. Глядите, — погрозила она длиннющим пальцем, — ежели водяной проснется, всем беды не миновать. Сначала потопит, а потом спрашивать станет.

Елена ехала первой, она чувствовала испытующий взгляд Ильца где-то промеж лопаток. Опрометчиво ли было давать клятву? И кому? Да пусть даже и прабабке всех кикимор. Однако расчет ее был точен. Теперь, следуя неписаным заповедям, дядька не сможет отослать ее. Да, она потащила мальчишек и дома ни за что бы так не поступила, но тут они рано взрослеют. Передернув плечами от сырости ли, от собственного лицемерия, она постаралась выпрямиться. День ей дался не так легко, а впереди бессонная ночь.

— С ними не было братьев, — тихо сказала она, зная что в безмолвии ночного болота Илец услышит.

— Так и стяги у них не княжеской дружины, — отозвался Илец. — Подмога пришла, вроде из Овражка да из Светлояра. Подводы видала, матушка? Съестное повезли. Другое меня заботит... Отчего братьев не кликнули? Неужто князь на нас осерчал?

— Если бы... Тут, дядька, дело такое, что в краях своих они и не знают волколаков почти.

Замолчали, следя за огоньками да за бабусей.

Иверко вздохнул.

— Ох, чудится мне, что опять мы на горячее попадем. Как бы не сгинуть. Что тогда дед скажет?

— Чего скажет, — эхом повторил Митька, но после подбодрил, словно знал всё наперёд. — Не сгинем, волхв. А горячее...

Митька про себя усмехнулся, поудобнее устраиваясь на Лыбеди. Как будто не о том они грезили в Обители.

— ...оно ж для нас лучше. Как раз просохнем после сырости этой.

— А, ну да, — фыркнул Иверко. — Ты ж у нас опытный, кикиморских чар хлебнул... А мне страшно.

Митька промолчал в ответ. Да, с какой-то стороны прав Иверко, хлебнул. Но от того ему не становилось смелее. Там была не просто кикимора, а Осока… А двоим бояться нельзя…

Время заблудилось в обширных болотах. И путникам тоже не раз казалось, что они заблудились, как вспыхивал болотный огонек и тропка порой становилась похожей на твердый берег. И тогда они ехали вдоль скучившихся чахлых берез и тощих осинок.

Певшие поначалу лягушки замолкли, было тихо, но не мертво. Анчутко выбрался из-за пазухи и смешно чихал от влажного душного воздуха.

Туман стелился гуще, тяжело, как осенний, мерная поступь лошадей укачивала и волхвы с трудом удерживались от дремы, навеваемой местом.

Сколько уж ехали, час, другой, а Иверко, кажется, таки провалился в дрему, пригрелся на теплой лошадиной спине от однообразия.

— Стой, бабуся, — окликнул Илец и поманил Митьку. — Не верю я нежитям, тем, что людским страхом питаются, особливо не верю. Глянь-ка, молодец, не ведет ли нас старушка прямо в лапы дочерей своих. Она-то поклялась сама не трогать, а те не обещались.

— Да, батюшка, да как можно? — обиделась кикимора. — Смотри ж, тебя даже и комар не тронул!

Но Илец отмахнулся от нее.

Митька встрепенулся. Голос Ильца словно сбил напряжение, что владело им в управлении лошадью, и вытянул из преддремотного состояния.

— Я здесь, дядько, — отозвался мальчишка, потянув поводья. — Тпрууу…

Лыбедь замерла. Митька вдохнул глубоко, выдохнул, но грудь все равно теснило. Он собрался, расслабляя тело, чтобы сосредоточиться на чарах. Потихоньку, потихоньку взгляд карабкался сквозь пелену вверх. И странное чувство – высоко над болотами раскинулся небесный свод с подмигивающими звездами. Летняя безмятежная ночь.

А вот само болото как густая, вязкая серость, как живое дышит марево, вздыхает. Митька чуть изменил видение в сером вспыхнули бледные мерцающие огоньки, как те, что сопровождали их в пути, только поболе. Вот этот - Ильца. Тот, едва заметный, Елены. А вот Иверко, кикимора... И больше никакой нежити, кроме совсем уж неопределяемой мелочи. Ещё выше и дымка тумана осталась серебриться внизу под светом луны и звёзд, а взгляд направился дальше, куда вела их кикимора.

Морочный туман стелился плотно, словно кто знал, что Митька или другой верхогляд смотреть будут. И в этом тумане обнаружить засаду не представлялось возможным. Белесая пелена выплескивалась с болота и уже текла по дороге, норовя затопить стан дружины. И тот определялся лишь точками костерков. Послушник приблизил размытое видение. Так и есть, расположились около избы старого Еленя, на сухом кусочке, где у деда давненько был огород да козье пастбище. Прямо перед Митькиным взором туман не крался, а двигался плавно, неотвратимо к людям.

Под ложечкой засосало от мысли, что в такой пелене могут сделать с людьми нежити.

И тут его сбили. Отдельных точек он больше не ощущал, теперь нечто большое шевелилось в этом тумане, ползло, почти не хлюпая по воде.

Митька тихо и бесстрастно проговаривал увиденное вслух, голос не дрожал, в отличие от тела. Небось, Иверко мог чувствовать это, но, скорее, спишет на действие тумана, в котором прохладнее. Или же потом Митька сам отбрехается, что, мол, не так уж и страшно.

А дружина будто и не чуяла ничего в надвигающемся серебре тумана.

Взгляд вернулся, вернулось и молоко, обступившие их кругом.

— Ясно... — Илец заскреб подбородок.

— Большое, говоришь? — встряла кикимора и на лице ее изрезанном сотней морщин откровенно читались недоверие и страх. — Неужто Болотника призвали? Всеведущий, обереги... Долгонько он спал, думали уж, замшел и не подымется боле... Ох-ох, беда... Ежели разбудили, а он голодный... Ох...

Елена напряженно вслушивалась в бабкино бормотание.

— Мы можем обойти туман?

— Морочный-та? А можем. Токмо я вас выведу далече на большак. А там сами. Да клятву помни, рыжая.

Елена с силой выдохнула.

— Затевается, матушка, злобное, — мрачно подтвердил Илец. — Ишь, подготовились. Нельзя волколакам дружину отдавать ни мертвой, ни уж тем более живой.

Женщина, да и ребята тоже, представляли, какая будет сила, если волколаки в полон воинов уведут. Мертвоглаз и так уже поживился. Никто не знает толком, сколько у него полунежитей.

— Хорошо, дядька... — кивнула женщина медленно, словно принимала трудное решение.

Елена тронула лошадку и отъехала, став размытым образом, а потом вовсе пропала в тумане. Но Илец придержал Митьку, покачал головой.

Спустя некоторое время женщина вернулась. И даже в белесой темноте казалось, что щеки ее запали больше, а глаза провалились.

— Из Черногорска будет помощь. Но... надо продержаться. До утра продержаться.

Совсем не по себе стало Митьке. Настолько, что даже на друга взглянуть боязно, будто тот сам нежитью обернётся и канут беззвучно все вместе в пучинах болота. Туман уже казался липким, приставучим, но мальчишка ещё держал себя в руках. Всё же обернулся к другу.

— Ох и прав ты был, видать, — прошептал, прижимаясь к Лыбеди. — Будет несладко совсем скоро...

— Она говорила с кем-то, — таким же сиплым шепотом отвечал Иверко. — Что-то чудное, вроде "Алеша, я потом тебе объясню. Но при князе завелась крыса", и помочь просила…

— Что? — удивился Митька. — Как?

Он знал, что Иверко не обманывает, но не мог понять, как Елена говорила с тем, кого здесь нет. Что за колдовство такое и почему о нём ничего не рассказывали на уроках? Это же могло выручить многих и не раз.

Все ускорились, подгоняемые жутким предчувствием не успеть. И тогда на сонных нападут. И, хоть велик отряд, по прикидке Ильца больше полусотни да обозы, а нежить ловчее.

— Мне б ту шею найти, что предупредила волколачьих выродков, уж я бы… погладил, — бормотал Илец, хрустя костяшками пальцев.

Елена разделяла его чувства и мысль была верная. Засаду готовили, знаючи, что дружина пойдет не вольноградская. Но почему Велеслав не отправил хотя бы пару Чёрных братьев?

...

То ли показалось, то ли и правда дымка стала рассеиваться, превращаясь в обычную ночную почти прозрачную.

— Дальше не пойду, — сказала старуха. — Вон та береза, край болота, дальше от нее по леву свернете. Там тропка до большака. Только... вы уж волхвы, дочерей моих пожалейте. Гоните их обратно ко мне, но не убивайте...

Елена утвердительно склонила голову.

Посуху лошадки порысили веселее. И светлая ночь уже грозила перерасти в блеклые долгие предрассветные сумерки.

— Четвертый час... — сказала спутникам Елена. — Как бы не было поздно. Тьма сгущается перед рассветом.

По тракту припустили еще быстрее, переехали широкий мост через ручей, резко осадив лошадей перед тем как снова нырнуть в перегораживающую путь молочную реку.

С болот донесся низкий, не похожий ни на что, гул. Или рев неизвестного чудища.

— Болотник. Близко, — проскрежетал зубами Илец.

Митьку в который раз за сегодня пробрало ознобом и мурашками. О сне не было и мысли, как и о чём-то другом – только бы не упустить Лыбедь. Иверко позади пугал своей внезапной молчаливостью и Митьке жутко хотелось разбавить её. Хоть чем-нибудь, пусть даже глупостью, но на ум ничего не шло. Может из-за страха перед неизвестностью? Он попытался припомнить, было ли ему так страшно в Черемшанском лесу. И… не мог. Чего ждать от Болотника? Говорили, что эти чудища уже давно перевелись и лет сто никто их не видел.

А Иверко вцепился сзади и про себя молился Всеведущему. Скакать в плотной пелене тумана было жутко. Чудище из страшных сказок оказалось не сказочным. И, хотя, Иверко его еще не видел, он прекрасно чувствовал все неповоротливое склизкое тело где-то там, сбоку от дороги. Не близко, но и не так далеко, как хотелось бы.

Благо последние седмицы было сухо, но все равно в дорогу всматривались с напряжением и не различали ни зги.

Только Иверко невольно обострил чутье.

— Там... — он махнул рукой, не в силах объяснить. Но махнул не в сторону болот. — Т-там... Много…

— Чего там? — забеспокоился Митька. — Кого?

Мальчишка, вслед за другом, принялся рассматривать своим зрением, куда указал Иверко.

Туман давно перетек с болот, с дороги на прилегающий с другой стороны заболоченный лес.

— Чего? Дружина? — Илец догнал мальчишек.

— Нет... Дружина вот, недалече— Иверко вытянул руку почти прямо. — А там…

…

Елена мчалась, вопя во весь голос:

— Засада! Поднимайтесь! Засада!

И ее ведьминский крик пронзил туман, встрепенулись посты на дороге.

Из предгорий на отряд, расположившийся близ запустелой избушки деда Еленя, катилась волна. Ее учуял в темноте Иверко.

Волколачья кодла почти беззвучно рассыпалась по стану. Послышались крики. Из беспросветного тумана с другой стороны выскользнули тени, принимающие облик самих же дружинников, друзей, братьев, прекрасных дев, детей.

Страшно взревел медленный Болотник, вырисовавшись человекоподобной исполинской тушей, покрытый грязью, тиной, с висящими до земли конечностями.

— Отдайте их мне! Мне!!!

Зазвенело оружие, заржали испуганные лошади.

— Уходите! — зарычал Илец мальчишкам. — Не вяжитесь в драку!

И сам врезался в пелену, стремясь на крики.

Лыбедь дернулась от приказа Ильца, не слушаясь больше Митькиных рук и коленей и понесла не разбирая дороги. Последнее, что увидели мальчишки, это как полыхнул какой-то шатер и огонь побежал по траве.

Глава 13. "Сдюжим, братцы!"

…

Не отзвучала еще команда Ильца, а Митька уже раскинул свои сети. Он и не думал ослушаться , но и бежать отсюда не хотел. На руках вздыбились волоски, отступала непослушная узде Лыбедь, но тонкие нити чар раскинулись ощупывая все вокруг.

…

В горящем кострами тумане метались люди, полунежити, лошади, волколаки. И всё тенями, рычащими, кричащими…

Все было похоже не на сражение, а на избиение. Звери-нежити выпрыгивали из плотной пелены внезапно, утаскивая в нее тех, кто чуть зазевался.

— Отступаем! — закричал кто-то. — Светлояр, отступаем!

— Куда? Отступать? Своих бросить? — могучая рука Ильца схватила одного из попавшихся ошалевших воинов. Тот был в кольчуге, но без шлема.

Их обоих уронил здоровенный волколак. Люди раскатились, и Илец присвистнул, лишая нежитя воли, заставляя хромать на все четыре лапы.

…

— Овражек! Держать оборону! — раздался звучный бас.

Часть воинов и с полусотником и черный люд при обозах, опрокидывала длинные подводы, создавая заграждение, ощерившееся короткими мечами и факелами. Туда скользнула черной тенью Елена. По щеке у нее струилась кровь.

— Я — черный волхв. Кто тут старший? — выдохнула она.

К ней выступил невысокий, но широкий в груди селовек с седой бородой, глядя цепко и настороженно.

— Полусотник Горбыль, из Овражка мы, сестра.

Она быстро кивнула.

— Волколаки полбеды, другие полбеды — кикиморы. Не верьте никому, — она усмехнулась своим словам, смахнув кровь из царапины, — кто девицей, или бабкой, или ребятенком блазнится, не человек это — нежить. Из-под Черногорска подмога идет. До утра б продержаться.

— Понял тебя, женщина. А ну-ко, Семко, ломай дверь в избе укрепляться будем. На дадимся нежити живыми.

— Верно, они не убить вас хотят.

…

Совсем близко раздался утробный рык, Лыбедь втала на дыбы, ее повело.

— Справа! — взвизгнул Иверко, не зная, на что рассчитывает.

Из дымного зарева выпрыгнул полунежить, в его глазах полыхнуло алым.

Митька, наполовину все еще в мороке чар, оглушенный, и вовсе отпустил поводья, отчего их с Иверко скинуло оземь.

— Ах ты ж! — выбило воздух из лёгких мальчишки, но он тут же вскочил, поднимая друга.

Мечущаяся лошадь преградила путь зверю, ненадолго, но хватило, чтобы мальчишки затаились, приникнув к земле.

Сердца стучали с бешенной скоростью. И тут снова дело шло не жизнь, а на смерть.

Они отползали дальше, но разве уйти от зверя? Пусть и в некошенной высокой траве, что неожиданно оказалась под ногами вместо полотна тракта.

— Где он? — засипел Митька, пытаясь собраться заново. Звуки боя словно размылись биением крови в ушах.

Иверко вытянул ладонь.

— Он ищет... Гарь нос забила, но... Вон там!

Нежить выпрыгивала из тумана, норовя каждым ударом унести за собой жертву, но ярым булатом звенели мечи о клыки, рассекали воздух когти и клинки. Горький дым перемешался с пеленой тумана. Непонятно когда поднятые стяги, развевались над головами, словно оглядывая поле брани. Смешалось всё: запах болот, крови, звуки рычания и стальных отбоев. Каждый, распалённый схваткой, не намеревался отступать, но всё сильнее наседали чудища, отгоняя дружинников. Но некуда было отступать, сжимается кольцо и Болотник встаёт позади дружины в стылой воде, грозно рокоча басом.

…

Митька проследил, куда указывал друг, заметил слабый оттенок едва знакомой силы.

— Сейчас он у меня, — тихо проговорил мальчишка, вытягивая серебристые сети к слабому пурпуру полунежитя, — получит.

Не успев подумать, мальчишка быстро послал морок, будто волколачье отродье накрыло железными тенетами, прищемило лапы, хвост… Чувствуя, как дрожат от напряжения пальцы и шумно стучит кровь в ушах. Сети перед ним раскинулись словно щит и он испугался, что не знает как убрать их в этот миг. А те сами не выдержали его напряжения и торопливости, рассыпались. И пурпурный, темный цвет на долю мгновения окатил таким жутким отторжением…

Полунежить завыл, прыгнул в сторону, в туман, в другую, завертелся волчком на месте, завизжал...

— Хватит, хватит... — голос Иверко пробился словно через расстояние. — Митька!

Мальчишка настойчиво дергал друга, тянул.

— Там еще двое, не справимся! Бежим!

Митька метнул морок изо всех сил и в ту сторону, где всё скрывал туман, но сеть окончательно распалась и мальчишка совсем перепугался. Не помня себя, поднялся, едва устояв на ногах.

— Бежим! — выкрикнул Митька. Но Лыбедь уже не было видно и в лихорадке мыслей только одно: “не вяжитесь в драку!”

Иверко стало плохо от звуков и смешения большого количество людей и нежити. Он закрылся и продолжал бежать от этого шума, дыма и своего страха. И бежал он явно не ту сторону, где можно было бы найти наставников, затерявшихся в кипении схватки.

Не разбирая пути, он полетел куда-то, плюхнувшись в мелкую, пахнущую тиной воду. Быстро сел, повел дрожащей рукой вокруг.

— Мить... — жалобно зашептал он. — Митька-а!

…

Елена искала. Среди гари и клоков плотного тумана, натыкаясь на людей и стараясь избегать волколаков, искала мальчишек. Проклятая мгла... Валит как из котла с варевом.

— Туда, к избе, — дергала она воинов. — Отступайте!

Среди неразберихи невозможно было оценить, каковы силы противника. Казалось, что их гораздо больше, чем людей. И куда подевался Илец?

…

— Дайте их мне... — стонал Болотник кикиморам. Но в отличие от них не мог уйти далеко от границы болота. Илец понимал намерения врага зажать людей кольцом волколаков и болотом с чудищем. И если с кикиморами простой воин справиться смог бы, воспротивившись чарам, то уйти от приказа древнего чудища почти невозможно. И он пробивался туда.

…

Митька едва удержался, чтобы не плюхнуться следом за Иверко.

— Куда ж тебя несет? — прошипел он, сам задыхаясь, и протянул руку, ухватил дружка.

Откуда-то из тумана доносились стон и вопли, звуки битвы, но это всё заглушал стук крови в ушах. Мальчишка теребил друга, подтаскивая к себе, стараясь не выпрямляться в полный рост, и озирался, как мог, чтоб не пропустить какое пятнышко, тень, что могли бы подобраться к ним.

— Вставай... Вставай же!

Иверко плеснул воды в лицо и затравленно прошептал:

— Испужался маленько... Я сейчас, сейчас пройдет... Оглушило просто. Погоди, Мить. Нет близко никого. Это все хмарь проклятая! И от дыма в носу свербит, — пожаловался он.

— Знаю, — отозвался Митька, — у самого глаза выело, как там полыхнуло. Знать бы, где мы...

Напряжение не отпускало мальчишку, требовало бежать быстроногим зайцем. Но в голове отчаянно билась мысль, что надо помочь. Людям... Что они могут? Что?

— Хмарь... Хмарь... Знать бы, как прогнать.

Митька замер.

— Разве рассвет не должен был уже... — Заканчивать он не стал, надеясь, что Иверко и так понял.

Наконец мальчишка выдохнул и рой мыслей принялся собираться в кучу. В отступившем тумане проявились тоненькие, почти голые деревца, пока больше проходившие на ветки в земле и лучше стало видно, куда ступают мальчишки.

— А куда мы вообще бежали? — внезапно спросил Митька.

— Нас... Илец послал, — удивленно отозвался Иверко. — Но не до того было и...

Он свел брови, что-то проговаривая про себя.

— И надолго заговора не хватило.

Внезапно он стиснул локоть друга, глядя тому за спину. Ноздри мальчугана задрожали.

— Смотри…

— Илец нас в драку не ввязываться просил...

Но и тут он не закончил мысль, обернувшись.

— Что там?

Снова заторопилось сердце и мальчишка неосознанно прижался к другу, желая загородить от чего бы ни было.

Поначалу ничего особенного. Просто клочки и струйки тумана текли гонимые ветром. И только мгновение спустя до Митьки дошло, что трава не колышется, нет и дуновения, а туман ползет в сторону, откуда они, казалось, пришли.

— Будто собирает кто, — шепнул Иверко.

Весь напрягся, поводя медленно ладонями по воздуху. Опустил разачарованно руки.

— Нет, не чую. Может ты?

— Сейчас.

…

А волколаки, пользуясь тем, что люди их не видят и не чуют, понемногу теснили воинов к болоту. Кто успел наткнуться на заслон из обозов, оборонялся там.

Елена молча выскальзывала из тумана, оставляя очередного найденного человека Горбылю. А вот мальчишек нигде не было.

Драки ей избежать не удалось и несколько раз, превозмогая себя, она ловко взрезала колдовской туман легким мечом. Пока ее саму не отволокли в избу.

— Лежи, черная сестра...

— Не могу. Дайте хоть кикимор буду отгонять...

…

— Ну-ка, отродье! — крикнул Илец, вытягивая из рук кикимор завороженного дружинника и давая тому медвежью затрещину, что, как известно, любой морок снимает.

— Аыы! — завыл Болотник, оставшись без добычи. — Иди сюда сам, колдунишка...

— Сейчас, вот с этим разберусь, — пробурчал Илец. — Жди.

Двое воинов, встав спинами друг к другу оборонялись от кружащих волколаков. Илец поморщился, от сырости разболелась давняя рана.

— Да сколько ж вас... — он поисвистнул особенным образом, волколаки прижали уши, припали на передние лапы, затрясли лохматыми головами.

— Давай, ребятушки, не робей, сдюжим. Мне б вон к тому чудищу пробиться.

Да дружина уж времени не теряла.

…

Митька собрался и взлетел над пеленой тумана. Где-то далеко на востоке розовели облака. И только здесь туман все еще лежал грозовой тучей. Тот, кто собирал его, явно находился выше, чем стояли мальчишки. Где-то там, где деревья становились выше и проглядывали замшелые валуны.

Он подался невольно в ту сторону.

— Там что-то есть... Может и сможем помочь. Елена сказала, держаться до рассвета? — Митька взглянул на притихшего дружка. В глазах мелькнул знакомый огонек решимости и озорства. Словно они собирались раззорить грядку с молодым горохом в огороде Обители, а не рискнуть своими шкурами. — Пойдём.

Иверко зябко поежился, но зуд опасного приключения никуда не делся. Он лишь согласно кивнул головой, готовый следовать за старшим приятелем. Ух...

— Поможем, — прошелестел он и понадеялся, что Митька видит блеск храбрости, а не испуга в его черных глазах.

Митька улыбнулся и чуть ли не силком потащил друга, ухватившись за руку. Туда, где он видел облака, туда, где из ждала неизвестность.

— Только ты слушать не забывай, — на ходу проговаривал Митька. — Как на занятиях у Ильца.

В голове мелькнула мысль, когда они чуть не налетели на ствол деревца, случайно вставшего на пути. А что, если там кто-то, кто сильнее? Не хотелось бы рисковать Иверко.

— Да, если что, то и путать будем, как на занятиях. Только от хмари бежим.

Совсем скоро перед мальчишками вырос первый замшелый камень. Они совсем близко и в тумане уже можно было едва разглядеть те самые валуны.

— Ш-ш, — сделал знак другу Митька. — мы уже близко.

Они замерли, когда мальчишка придержал Иверко. Хотелось ещё раз убедиться, что всё продумали правильно. Взгляд снова поднялся над туманом и совсем близко были розовые облака, и темнело, шевелилось пятно внизу.

— Нужно подобраться ближе, — прошептал он. — Я отсюда не дотянусь.

…

Возле Ильца уже собралось пять человек. Причем один явно не воин, в грубой холщовой рубахе, но с обагренным черной волколачьей кровью топором.

Из тумана выскользнули еще тени.

— Сюда, робяты! — позвал мужик.

— Кикиморы, — коротко отозвался Илец. — А ну, сгинули к бабке своей! А вы, дружина, не слушайте никого. Только меня, поняли? Волков не пускайте.

— Не подведем. В кольцо! — скомандовал зычный голос дружинника и все стали полукругом возле Ильца. — Черный волхв, давай!

Илец начал тихо, заунывно напевать, перебивая зов болотного чудища. Люди воспряли духом, выше подняли оружие, плечи расправили. Песня полилась громче, мотив подхватили. Болотник взревел противлению его мороку.

Илец набрал полной грудью воздух и, что пристало сил, разлился немудреной песней по болоту.

— Ой ты, рать чужая, темная!

Не моги ходить в нашу земелюшку,

Бо земля наша светлая

Славна храбростью сынов своих!

И покуда хоть один стоит,

Нет спасенья злому ворогу!

Богатырской силой славится

Сторонушка Черногорская!

Разнеслось густое эхо, словно отовсюду. На короткий миг замер Болотник, опустив тянущиеся к людям лапищи, заскреб по воде, содрал кусты. Заорал пуще прежнего:

— Отдайте их мне! Идите сюда!

Хромает Илец к Болотнику, глядит без отрыва в зенки, что как стоячая вода. И поет, да с переливами. И меч в руке его отблескивает. Застонали кикиморы, да и волколаки, заслышав песню, замерли, оскалившись.

Илец ухмыльнулся, дружинники песню подтягивают, а это хорошее ему вспоможение. "Не сдавай, братцы!"

Болотник, опомнившись, выпрямился во весь свой трехсаженный рост, пасть раскрыл, призывая добычу. Потянул корявые руки к Ильцу, чтобы опрокинуть его, песню прекратить. Да Илец, как позабыл про больную ногу, увернулся, ткнул мечом в покрытые илом конечности.

— Убирайся подобру-поздорову, нежить! Не хочу тебя калечить. Прочь! Спать!

Переливистая соловьиная трель раскатилось смешалась с выпадами булатных мечей в сторону волколаков. Наполнилось поле брани вновь звуками боя, рыками, но, словно над всем этим, звучит трель Ильцовская, корчится Болотник поддаваясь воле волхва…

…

Туман совсем посерел и видимость стала чуть лучше, но все еще густо он висел на месте сражения.

Обороняющие самодельную стену прислушались.

— Это дядька Илец Вольгович, — слабо улыбнулась Елена на недоумение Горбыля. — Держитесь, рассвет скоро.

Глава 14. "Успели..."

Ребята явно поднимались на возвышенность, стало значительно суше и деревья росли плотнее, хотя и казались такими же больными как на болотах.

Туман стелился ниже и мальчишки уже привыкли к тому, что он течет тонкими струйками. Вид даже завораживал, если остановиться и глядеть пристальнее.

— Так. Посидим, — Иверко указал на мшистый камень, у которого можно передохнуть. — Я сейчас отдышусь и посмотрю.

В рассветном лесочке начинали запевать ранние птахи. Иверко выпустил лесовика и поморщился. Как он не замечал все время вцепившихся коготков?

Он оперся спиной на валун, вытянул ладонь горстью и тихо засвистел. На руку слетел лесной дрозд.

— Хороший, умный, — Иверко нежно погладил птице перышки, поднес к самому рту и пошептал. Дрозд наклонил голову вбок, моргнул и взлетел.

И Митька подивился предусмотрительности друга не показываться, а посмотреть чужими зоркими глазами.

Вскоре в ветвях возник какой-то переполох, засвистали, перекликаясь, птицы. Митька вспомнил о первых днях с Иверко, как тот так же приманил перепёлку. Чего таить, удивительные чары, и Митька поневоле залюбовался картиной на краткий миг.

Гомон усилился и вызвал беспокойство. Парнишка опомнился.

— Ну, чего там?

И тут же прикрыл рот рукой, видя, как друг вслушивается. В эти минутки на занятиях в Обители Иверко напоминал рассеянного мечтателя, но сейчас он выглядел старше, нахмурился. Митька и сам затаился.

Иверко округлил глаза, приложил палец к губам. Он еще несколько мгновений вслушивался в пересвист.

— Если вот сюда пойдем, тумана нет. Балаболки... Стоит человек у двух поваленных сосен, недалеко. Четверть версты, а то и меньше. Птицы-то считать не умеют, — хихикнул он. — Говорят, что и крыльями тут махать нечего.

— Человек? — переспросил Митька, задумавшись. — Не каждому человеку дано туман поднять. Да, Иверко, я видел сверху, что туман особливо над болотом плотный, а дальше будто теряется.

Мальчишка хмыкнул. Так близко от того, кто этот туман нагоняет, становилось уже не по себе, но огонёк решимости из взгляда не пропал.

— Меж поваленных сосен, говоришь? Мы к ним сможем подобраться? Как схоронимся там, я в дело и вступлю.

Он ещё гадал, как подойти будет для них удачнее — по туману, где не каждый их заметит, или там, где нет его, чтобы самим видеть ворога. Но вспомнил себя, как с Василь Дмитричем занимался. Вдруг тот человек или нежить в человеческом обличье так же видит? Всё внимание, чары все собраны, чтобы гуще марево получалось, а вокруг не смотрит?

— Давай со спины туда, где тумана нет.

Да, он понимал, что выйдет крюк, но так и быстрее, чем в тумане да по каменистому лесу. Со всех сторон мальчишки не прогадают.

— Только слушай хорошо, чтобы нежить всякая к нам не подобралась...

Словно уже всё решив, Митька поднялся, направился в сторону, где туман уже не такой белёсый, где виднелось больше деревьев, и скрывал ещё смелое движение мальчишек подъём. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но это уже превратилось для Митьки в игру. Очередное занятие у Ильца. Догони, обмани, сам не попадись. Ох... Повек обязан будет.

Со всем согласный Иверко, осторожно ступая, последовал за Митькой.

— Не топочи только как лось. Помню я, как ты давеча бегал. На весь лес было слышно, и если б тебя Рдянко не перехватил, то Лад споймал бы нас и все. И протухли яйца.

Игра так игра. Защекотало внутри нехорошее бойкое чувство. И страшно, и страшно хочется. Иверко уговаривал себя, что это просто забава, впрочем, уговаривать долго не пришлось.

Мальчишки выбрались еще выше, где и вовсе стало тихо, свежо. Первый свет трепетал по ветвям, по папоротникам. Будто никто и нигде не бился сейчас, а по всей земле стелилась утренняя тишина в преддверии могучего летнего солнцепека.

Пошли сторожко. Как на мягких лапах. Волколаками если тянуло, то самую малость, лишь затертым следом. Иверко слушал лес и гомон своих мелких подручных, поправляя дорогу. Анчутко скакал то под папоротниками, то по стволам. И сердце радовалось такой малости, что стволы становились все крепче и обхватистей.

— Тут... — Иверко еле слышно выдохнул. — Еще немного нам подняться, чтобы за спину зайти.

А Митька уже и сам видел, быстро скользнув взглядом. В старой заброшенной просеке, перегороженной упавшими вековыми стволами, прямо в их пересечении стояла женщина. Черные косы, длиной чуть не до подколенок, тонкие руки, странный головной убор, то ли венок, то ли очелье...

Митька прежде не видел вживую ни одной волколачьей ведьмы. А тут... Она была молода и красива какой-то дикой звериной красотой. В ногах у нее на маленьком костерке бурлил котелок. С одной стороны туман в него затекал тонкими струйками и выливался по другую густым паром, направленный ведьмовскими чарами.

“Ну и жуть!” — мелькнула мысль в голове Митьки и пропала. Жестами он показал, мол, прячься, Иверко, за стволом ветровальной сосны, а я вон там буду. И они разошлись недалече друг от друга.

Иверко прокрался лесным бесшумным зверьком к противоположной стороне просеки. Митька собрал все мысли в кучу, все силы и вновь раскинул сети, выглядывая из-за ствола. Они поплыли серебристой ряской по туману, подбираясь ближе к женщине. Ближе…

Мальчишка хотел повторить то же, что делал с настоятелем — поймать чужие чары, вплестись, притягивая к себе, чтобы не могла эта ведьма сразу воспользоваться силами супротив них, а он морок нашлёт, крикнув Иверко, чтобы тот опрокинул котёл. Но страшно. Неизвестно, сколько они останутся незамеченными, и это становится ещё страшнее.

Ближе. Ее чары темные, серые, почти бесформенные, как горький дым. Сети окутали женщину, почти сразу теряя целостность, но мальчишка напрягся ещё больше и увидел, как чужие чары стали переплетаться с его ловушкой, как крепли сети, меняя цвет и латая себя. Ещё, ещё! Мальчишка со страху давил изо всех сил, пристально следя за женщиной.

Ведьма дернулась. Подняла бледное тонкое лицо, принюхалась по-звериному. Но длинные пальцы все еще парили над котелком. Она, казалось, не поверила в явь происходящего, крикнула громко, высоко, как ворона каркнула.

И... Митьку, конечно же, слабое умение выдало с головой. Он тянул на себя,ее чары, ведьма поддалась. Туман из котелка поменял путь и теперь быстро крался к нему.

Ведьма тоже. Только она-то не кралась, а, двигаясь быстро, прыгнула в сторону помешавшего ей злодея.

Котелок перестал притягивать дымку, но еще бурлил, выпуская плотные клубы.

— Опрокидывай котелок! — заорал Митька и со всем страхом, изо всех сил, что у него остались, напустил морок на ведьму.

Его перетрухнуло, но стало уже не до себя. Мальчишка бросился в другую от Иверко сторону, ещё и ещё неумело набрасывая морок, как набрасывают петли на жердь.

Женщина лишь рассмеялась зло и оказалась возле Митьки. Оплеуха отбросила его в сторону, заставив отпустить так хорошо сплетенную сеть.

— Меня собрался выпить, мелкий поганец? — голос у девицы оказался сиплый, с хрипотцой, словно старческий.

Она нависла над парнишкой как ворона. И "ударила" сразу сильно. "Потянула" на себя чары, сплетенные с Митькиными.

Где-то тонко засвиристел Иверко. И на голову ведьме посыпались мелкие птахи, гомотя, царапая ее, разрывая лицо и руки тонкими когтями. Девица закричала, завертелась, на миг отшатнувшись от Митьки.

Иверко, обжигая пальцы горячим паром со всей силы пихнул палку, на которой висела посудина. Варево расплескалось, зашипели уголья, запахло тиной и еще чем-то сырым и приторно сладким. Пар повалил столбом в небо, клубясь и сворачиваясь кольцами. И почти сразу схлынул.

— Ходу, ходу! — завопил Иверко. — Я долго не продержусь.

Во второй раз Митьке повторять не пришлось и мальчишка, вскочив, дал дёру. Сети его рассыпались, а на бесполезный морок просто не осталось времени. От чар ведьмы мутило дымом перед глазами, но снова утомительные занятия у Ильца дали о себе знать и мальчишка побежал уже так, как учили.

Часть птах упала замертво, остальные в страхе разлетелись.

Ведьма обернулась на кострище и почти полетела за мальчишками. Они разбегались в разные стороны, но все равно бежали в быстро редееющей дымке под гору.

Петляя меж деревьев и краем глаза следя за другом, Митька всеми волосками чувствовал, что за ними не отстаёт вражина. И непонятно, за кем из них, она мчится, а оглядываться не хотелось. Иверко и сам дал стрекача, слыша, как ведьма кричит. Ему было так жутко, и ведьминский вопль позади подхлестнул не хуже хворостины. Она будто дышала в спину. И тут уж не до ворожбы, волхв ты или не волхв, а путь только один— сверкать пятками.

…

Болотник стонал и противился, но Илец уже нащупал слабину и наступал на нежитя, то понижая, то повышая тон. Песня стала почти сплошным чередованием определенной жуткой последовательности звуков без слов, сплетающихся в бьющий по ушам и по сердцу узор.

…

Елена сначала не поняла, что изменилось кроме света, а потом ее осенило. Она уже различала за дымкой лес, а сцена побоища теперь пусть и не ясно, но проступала вся.

Туман распадался, цепляясь за траву, кусты, отползал к болоту. С ним и кикиморы.

Волколаки же не ожидали, что их защита исчезнет. И теперь дружина различала, кто и где находится. Однако, это не прибавило радости. Противников было больше, чем представлялось...

Горбыль сжал зубы.

— Не сдюжим, — тихо проговорил он. — Ну да сколько есть. Лучники, на "стену"!

…

Белесая дымка спадала быстро, утаскивая сопротивляющихся. Первые солнечные лучи золотили верхушки деревьев. Волколаки не медлили, пытаясь взять "крепость" в тиски. Только теперь от стрел их не защищал туман. И то тут, то там раздавался вой раненого нежитя.

…

Болотник ревел, но отступал, и под напором Ильца и его меча, такого же острого как песня.

— Хватит! Хватит! Прекрати... — выл он.

— Убирайся! — выводил волхв. — Не враги мы. Или ты уговор забыл?

— Не забы-ы-ыл...

Отряды давно смешались, и Светлояр стоял плечом к плечу с Овражком, только... стяга их не было видно, но разбираться пока не досуг.

Скольких потеряли в этом тумане, тоже определить не представлялось возможным. Враг, чуя скорое солнце, наседал, став злее. И уже не заботясь о том, чтобы оставить людей живыми.

Кто-то из волколаков сумел, прокравшись вкруг избы, прыгнуть на крышу, завыл. Достала его стрела, но не остановила. Он спрыгнул, истыканный еще несколькими, оскалился и бросился на мечи, отвлекши людей от обороны с одного края.

Мертвый человек в шкуре лежал между заслоном из телег и входом в избу, но этот рубеж уже был прорван и волколаки смели защитников. Закипела рукопашная.

— В избу, в избу! — кричал Горбыль, отбиваясь от мощных лап полунежитя.

И, когда Елене уже показалось, что их дело совсем худо, послышался на дороге топот коней.

…

Митька бежал, бежало и его сердце, накрывая страхом сознание. Но сейчас было проще, они почти по тому же крюку, как шли сюда, спускались, практически летя над землёй. Что-то кричать не оставалось дыхания, хоть и учил их дядко Илец, как нужно правильно дышать, чтоб на дольше хватало.

Множественный вой захлестнул новой волной страха. Будто совсем близкий, но всё ещё не рядом. Словно сквозь перину прорвались, ворвались звуки брани, стоны и рык, вой и голоса. В горле мальчишки пересохло, но вся одежда словно липкая от тумана. Кто-то совсем рядом кричал, зазывая в избу.

— На голоса, там наши, — Митька обернулся, ища позади Иверко, попытался выкрикнуть, но получилось тихо, — скорее!

Кровь стучала в ушах, что твой заяц бьёт лапами. У Митьки ёкнуло в груди, сразу же вспомнилось, что тут ещё могут быть волколаки, что кикиморы в тумане никуда не делись.

На дорогу выскочили почти одновременно. Иверко лишь на миг раньше, и тут же Митька схватил его за руку, потянул. Что? Куда? Впереди какая-то свалка, пыль летит по вытоптанному двору. Они в эту свалку? Невольно Иверко замедлился, не желая из огня да в полымя.

И тут же пальцы вцепились в волосы, дернули больно. Иверко заорал благим матом, раздираемый Митькой и ведьмой, нагнавшей их почти у самого покосившегося плетня.

Митька вскрикнул, но от неожиданности, когда дружко завопил как резаный. Обернулся, холодея, но уже не думал, как морок полетел на ведьму с новой силой. Со всем отчаянием, что скопилось у него. Не придумав ничего нового, он просто швырнул ведьме в лицо стаю птиц. А сам все сильнее тянул на себя Иверко.

— Отцепись, гадина! — взвопил Митька. — Сгинь, нечистая!

Голос звенел сталью, но предательски звучали нотки страха. Казалось, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди, но мальчишка не отпускал друга, крепче вцепившись. Видел, что тому больно, но продолжал, боясь даже представить тот миг, когда вспотевшая ладонь соскользнёт по его пальцам.

И тут, то ли морок подействовал, то ли она тоже услышала стук копыт, но что-то начало выходить у Митьки.

От избы, уворачиваясь от кипящей битвы бежала Елена, тоже что-то крича.

Ведьма же с перекошенным лицом и нечеловеческой силой продолжала отрывать Иверко от Митьки, как вдруг нелепо всплеснула длинными руками и упала на колени, завыла, прихватила левый бок.

Подлетевшая Елена быстро пнула ведьму и, отшвырнув Иверко себе за спину, загородила их с Митькой, готовая стоять до конца. Но из бока ведьмы торчало древко стрелы и к ним быстро приближался всадник.

Черногорский конный отряд влетел в оба очага сражения, разметал волколаков, погнав их в лес, не позволяя прихватить пленников, собранных уже поодаль у дороги, связанных по рукам, опоенных и зачарованных.

Белые волхвы, соскочив со своих крепеньких низкорослых лошадок в первую очередь кинулись к пленным.

И Иверко показалось, что над остатками затихающего боя он слышит голос брата Зорича.

— Что делать с этой, черная сестра? — спросил Дымко, спрыгнув наземь. Он схватил ведьму за шею.

— К Белым ее. Только рот завяжем и руки. Остромысл?

Дымко махнул куда-то в сторону болота.

…

— Ох, Остромыслушко, занесло нас... — виновато басил Илец, позволяя вытащить себя из грязи, где увяз по колено, пока выпроваживал Болотника.

Остромысл лишь стиснул зубы подставляя плечо дядьке. И от того, что ничего он не отвечал, Ильцу стало смурно.

…

Мальчишки едва не опрокинулись в тот же миг, когда отпустила их ведьма. Чудом они устояли на ногах и Митька всё продолжал держать, вцепившись мёртвой хваткой, руку друга. К горлу запоздало подкатил ком, перехватило дыхание и страх окутал его окончательно. Но уже поздно – Елена рядом и закрывала их, двух мальчишек, от ведьмы.

Заколотило мелкой дрожью, будто холод пробрался до самого нутра.

Дымко лишь мельком глянул на ребят, мрачно усмехнулся и поволок почти не сопротивляющуюся ведьму туда, где Иверко слышал Зорича.

— Успели, — выдохнула Елена, провела ладонью по лицу, только сейчас понимая, как вымоталась. А ведь впереди еще нелегкий разговор с Алексеем.

— Как вы, ребята? Туман ваших рук дело?

Иверко все еще не мог выдохнуть, а взгляд Дымко и усмешка, говорящая "ну да, стоило ожидать", совсем его обескуражили. Он потер ведьмину метку.

— Я думал, она кусок из меня выдрала.

Митька же и вовсе слова промолвить не смог, лишь открывая рот, как рыба. Но собрался и ответил:

— Наших рук, чёрная сестра. Жить будем.

Сглотнул и повернулся к Иверко, наконец разжав побелевшие пальцы.

Взгляд Дымко мальчишка сразу и не рассмотрел. Запоздало пришло осознание, что свиделись. Тревога тут же отступила чуть дальше и теплом разлились давние слова про "тощее воинство".

Глава 15. Ведьма

...

Преследовать волколаков по лесу не стали. Послали лишь несколько человек ловить разбежавшихся лошадей.

Люди ходили, осматривали раззор и потери. Кого-то не досчитались живыми, а кого и мертвыми не нашли.

— Нет светлоярского полусотника с несколькими воинами, — хмуро отчитывался Горбыль сотнику отряда подмоги и Остромыслу. — Отступление кричали, да в тумане, то ли по дороге ушли, то ли в болото.

Волхв подозвал братьев и тихо приказал проверить предположения Горбыля. Он уже от Ильца вкратце знал весь расклад. Самому же дядьке наказал собрать своих бедовых послушников и приглядеть за Еленой.

— Чуть дальше меня ждите. И чтобы никуда, ни одного шага.

...

Иверко сидел, подпирая худой спиной прохладные и словно сырые бревна покосившейся избенки. Тело ныло от усталости. Не осталось сил подслушивать разговоры, он прикрыл глаза. Вот оно как — в настоящей битве-то. Страшно.

Рядом опустилась Елена, сердито поглядывающая на Ильца. Только что всем троим почти влетело, особливо мальчишкам, за самовольство. Но и бранить их сурово дядька не мог. Все ж послушники ловко с колдовским туманом провернули. Ими бы гордится надо. О том и Остромыслу скажет, но так, чтобы ни Иверко, ни Митька не слышали.

Дядька отмывался от грязи, фыркая от ледяной колодезной воды.

Елена рассеянно потрепала мальчиков. Одного по черной голове, второго по плечу.

— Не могли мы по-другому, — словно оправдываясь, сказала она.

Митька так и не открыл глаз, сидя рядом с Иверко. Казалось, будто всё тело пульсировало с каждым ударом сердца и только теперь он понимал, что такое усталость. Но, как не было обидно за учения, как сильно бы не устали, перед ним старший. Старшая... Мальчишка открыл глаза, посмотрел на Елену. Ещё встать бы, как положено, но лучше весь день завтра намывать конюшни до блеска.

— И мы не могли по-другому, черная сестра, — отозвался он. Нельзя было по-другому.

Пришел Дымко сказать Ильцу, чтобы тот дошел до Белых.

— Ничего, само пройдёт, — буркнул Илец, но Дымко покачал головой.

— Послушникам твоим спасибо, ведунью поймали. Никогда прежде не видал. Красивая девица, только тоща.

Илец хмыкнул и заковылял, бормоча себе под нос.

— Давно ты на посылках у Остромысла? — резко спросила Елена и тут же устыдилась. Никакая усталость не оправдание бессильной ревности. Ее "красивую девицу" смотреть не позвали.

Но Дымко пожал широкими плечами и как волшебству появились в руках куски хлеба. Он сунул их каждому мальчишке и велел жевать.

— Так, черная сестра, почитай, мы долго знакомы. И должок у меня перед ним, за то, что отстоял перед воеводами после Черемшанского.

Женщина вздохнула.

— Прости, Дымко. Я не держу зла, сама приказала уходить.

Они оба не смотрели на Митьку.

Дымко весной, хоть и подлатали его Белые, а долго в седло сесть не мог. Он и до сих пор все еще был худ. А потом разбирали его вину, что ослушался приказа сотника, оставил в лесу Елену и своих товарищей. Спасал послушника, но приказ-то все равно нарушил. И если б не вмешался Остромысл, отправился бы Дымко в черную работу.

Митька следил за разговором, больше, чем слушал. Читалось в каждом месте, что у Дымко, что у Елены не только усталость. А что ещё — разобрать мальчишка не мог. Но сам он тихо радовался, что все живы, что они с Иверко сидят сейчас и слушают разговоры, что Остромысл где-то недалече... Но тут до Митьки дошло, что говорил вначале Дымко.

— Поймали? — почти шепотом спросил он, с любопытством глядя на Иверко. — Так ты её...

Но дружко не отвечал. Казалось, ему не особо-то интересно, что там с ведьмой и винить его нельзя. Иверко, казалось, погрузился в дрему наяву. Он безропотно взял хлеб и начал жевать, вряд ли чувствуя вкус. В голове от утренней беготни трещало. И Анчутко, потерянный во время погони, еще не возвращался, опасаясь такого количества людей.

Ладно. Если не зовут, то она пойдет сама посмотреть на ведунью. Пусть и теплятся чары едва-едва, но понаблюдать-то можно?

Елена встала, оправила одежду, волосы, плеснула в лицо оставленной Ильцом воды.

— Будьте здесь, — кинула мальчикам и Дымко.

— Да, сестра, — отозвался Митька и тоже принялся за хлеб.

— Ну что, тощее воинство? — Дымко проводил женщину глазами. — В самое пекло вдругорядь влезли? Вот вы парочка. Все вокруг вас неспокойно…

Слова Дымко внутри отразились улыбкой, но оказалось, что сил на неё уже не хватает.

— Да так... С краю простояли, — отозвался мальчишка. — А край сам уже накалился…

...

Раненых и тех, кто с трудом отходил от злых чар, размещали на телегах.

Уцелевший отряд таки отправлялся в Черногорск под начало Тужилича.

Однако, как быть дальше, решал Остромысл.

Он стоял рядом с Зоричем и смотрел на девицу в грязно-зеленом платье, будто сплетеном из травы и грубой шерсти. Ее положили в тени тонких березок.

Белые удалили стрелу и прекратили кровотечение, но запустить восстановление девица им не дала. Вернее, тело ее сопротивлялось чистым чарам. Она молчала, глядя исподлобья. Страха или затравленности ни на миг не мелькнуло в глазах. По губам змеилась усмешка.

— Что будешь с ней делать, черный брат?

— Для начала поговорим, — отозвался Остромысл.

— Ты... хочешь отвезти ее в Вольноград? Представляешь, что с ней сделают?

— Если бы в Обитель... Но ведь не дадут. Я знаю. Прилюдная казнь, скорее всего. Времена изменились, Зорич. Попран древний договор и теперь никто из нежитей за нее не вступится.

— Ты позволишь?

Остромысл не ответил.

— Ууу как, брат Илец, — Зорич покачал головой, наблюдая, как дядька подволакивает ногу. — Давай, хоть боль сниму.

Илец чуть поклонился.

— Тебе еще не хватило, батюшка, больных-то?

— Всеведущий нам велел помогать, — смиренно отозвался Белый.

— Вот, дядька, кого ученики наши поймали, — кивнул Остромысл. — Побеседовать бы надо.

Илец не торопясь разглядел девицу, потом обвел глазами уже почти приведенный в готовность тронуться стан.

— Да не здесь, братцы. Можа в избу ее?

Девица только ухмыльнулась шире, но, под суровым взором Остромысла, приняла вздернула подбородок, глядя снизу вверх.

— Побеседовать? Можно. Если по-хорошему до избы доведете, да усадите как гостью.

Все, кто был рядом воззрились на девицу с сиплым низким голосом.

— Смотри-ка, нежить, болтает — удивился Илец.

Двое черных подхватили ведьму под руки. Ведьма зашипела от боли и зло зыркнула на Ильца.

— Отчего ж не уметь-то?

Зорич поморщился.

— Осторожно, ранена ведь.

Девица была бледной до серого оттенка.

Елена далеко уйти не успела, как увидела, что ведьму ведут навстречу и, наткнувшись на непроницаемое лицо Остромысла, повела плечами. Скользнула в темное и душное нутро избенки за Зоричем. Позвали черногорского сотника. Внутри стало тесно.

…

При виде девицы Иверко дернулся, поперхнулся хлебом. Митька на мгновение замер, разглядывая ту, что ведут под руки, поёжился, вспомнив как нависла она над ним. Дотронулся до уха, по которому ударила.

Ставни закрывать не стали, от кого тут таиться? И мальчишки с Дымко невольно слышали, что происходит внутри.

Ведьму поставили в середку, не посадили, но и рук не развязали.

— Имя свое скажешь? Или допытываться? — тон Остромысла был ровным. — Пять волхвов здесь. Не устоишь, а больно будет.

Девица оглядела всех, но головы не опустила. Помедлила лишь несколько мгновений с ответом.

— Неужто слабой женщине будете больно делать без вины? Ну что ж, волхвы, Некраса я, знаете теперь.

Сотник было вскинулся, но Остромысл поднял руку.

— Хорошо, Некраса. Степень виновности определять станем, если пойдешь нам навстречу, а не пойдешь... — он быстро нашел глазами Ильца, — поможем.

…

Дымко удержался, чтобы не заглянуть в низкое оконце. Имя девице не подходило. Впрочем, кто знает их волколачьи обычаи.

— Хе, как от дурного глаза назвали, — прошептал Иверко.

— И то не спасло, — став чуть живее, хихикнул Митька. — Всё одно – поймали.

…

— Навстречу? — переспросила девица. — А мне с того что станется? Не вы прибьете, так другие.

Она сжала кулаки, пытаясь ослабить тугие верёвки, это не возымело никакого действия. Но взор её остался решительным, как у кошки, которую загнали в угол, лишь с легкой примесью страха.

— Если сама никого не убивала, то к чему нам тебя держать? Поможешь, пойдешь подобру-поздорову. Укроешься в лесах.

Зорич улыбнулся предложению Остромысла и наклонился к Елене, еле слышно спрашивая:

— Как самочувствие?

— Не так хорошо, как хотелось бы.

Она старалась не сверлить глазами Остромысла.

Ведьма обернулась на шепоток. Прищурилась, в глазах мелькнуло узнавание.

— А вам-то с меня какой прок? Зачем связали? Так я и не убивала, — отозвалась Некраса, глядя на Елену. — Мне не положено. Все живы остались. Только вы их сами… Хе.

Словно нехотя, девица отвела взгляд, снова сосредоточившись на допросе.

— Еще скажи, что приневолили, — проворчал Илец. — Давайте, я ее сразу... С нежитями-то валакаться! Коли не убивала, так калечила. Сколько полунежитей на твоей совести, ведьма?

— Но-но, волхв! — возразила девица. — Не ты мне свидетель, не тебе судить меня.

Всем видом Некраса пыталась показать, что её не запугать, но в горделивом прищуре нет-нет да и мелькала тревога, и уста едва сдерживали болезненный стон.

То, как выпрямилась девица, смутно напомнило Елене страшные двое суток в яме у Мертвоглаза. Четыре силуэта полукругом за его спиной, четыре пары мерцающих глаз, обезволивающий шепот...

— Я помню тебя... — тихо сказала женщина, невольно выступив ближе. — Ты была там, с Мертвоглазом... И я свидетель. Она знает, Остромысл. Она знает...

Синий взгляд поймал черный огненный. Словно завороженная, Елена потянулась к девице, почувствовала связь сразу же. Кто-то мягко взял женщину за локоть. Остромысл глядел укоризненно и с каплей жалости.

— Мы поняли, сестра. Не нужно, ты устала.

Елене в его словах почудилось другое и она отступила, оборвав связь. И, чтобы не видеть больше победы в глазах Некрасы, она вышла из избы. Зорич устремился за ней, догнал у колодца.

— Лена...

— Ах, оставь, — устала ответила Елена. — Я теперь кругом виновата.

— Он тебя не винит.

— Ты просто не знаешь, — горько усмехнулась женщина.

…

— Изничтожить бы всю эту свору, — прорычал сотник, — развелось погани! Засели по горам и думают, что нам их не достать. Говори, ведьма! Куда собирались пленных вести? Сколько там таких еще? Где колдун ваш прячется? Эх, мало мы ему хвост прищемили у Рудницы!

— Ты слаба сейчас, — вкрадчиво проговорил Остромысл. — И никому из нас не хочется видеть твоих мучений, ведунья. Преданность твоя достойна уважения, но... Мы теряем время. Давай, дядка Илец. Выйди, сотник, не надо тебе смотреть.

Некраса отшатнулась от Остромысла, но в тесной избе разве куда деться? Краска совсем сошла с ее лица, оставив лишь неистовый черный взор.

— Вам, волхвы, аукнется.

Она замолчала и выпрямилась, показывая всем видом, что они ее не сломали.

…

Дымко под окном замер.

— Чего они делать будут? — как-то растерянно спросил он у мальчишек.

— Знамо чего, — отозвался Иверко, тоже съежившись внутри. — Дядько ей зубы заговаривать будет. Да так, что молчать не станет силы.

…

Все долгое время, что длился допрос, Дымко не проронил ни слова. Сурово сошлись брови под пшеничным чубом. И не знал он, хочет ли, чтобы гордая девица указала путь к логову в здешних горах, или... И гнал он от себя мысль "или", моля Всеведущего, чтобы закончили поскорей. Не ему осуждать волхвов, и не человек там перед ними, но…

…

Закончили. Один за одним покинули избу люди. Но отчего-то ведьму не вывели.

— А, Дымко... Кликни кого и найдите Некрасе лошадку поспокойнее. А вы двое, — сказал Остромысл мальчишкам, — со мной.

Митька почувствовал взгляд Остромысла кожей, а слова стальной иглой прошили с макушки до пят. Делать нечего, он поднялся.

— Пойдём, друг.

И отправился вслед за чёрным братом. Следом поплелся Иверко, понимая, что страшное это не только нежить умеет.

Дымко не стал никого звать, шагнул со света в избушку и не сразу различил согбенную фигуру. Ведьма сидела на полу, тяжело дыша. Черные косы растрепались.

Он приблизился, и тогда она подняла взгляд. Темные омуты изучали дружину.

— А... Погибель моя... — едва шевельнулись блеклой улыбкой губы. — Вот ты какой.

Дымко подумал было, что о стреле речь, но что-то дрогнуло внутри, оборвалось...

— Вставай... — он осторожно поднял девицу, заметив на белой шее следы от своих же пальцев. И еще раз тревожно трепыхнулось сердце.

Глава 16. После боя

...

Остромысл если и гневался, то ничем не выдал себя. Разве что тон его стал суше.

На Елену он не смотрел, а басовитый говорок Ильца остановил жестом.

— Клятва дана, так понимаю, без принуждения, — утвердительно протянул он. — И ее нужно исполнить? Вам невероятно повезло, что мы преследовали Мертвоглаза к северу от города, поэтому поспели.

— Снова ушел? — тихо спросила женщина.

Остромысл неопределенно качнул головой.

— Что нам было делать? Неужто бросить дружину на погибель? — поднял голову Илец. — Не серчай, брат Остромысл.

— Теперь уж как вышло. Стечение обстоятельств. Героизм в какой-то мере. Пусть Василь Дмитрич решает.

— Ты возьмешь нас с собой?

— У меня есть иной выбор?

— Прости... — в голосе Елены сквозило сожаление, но и упрямство. — Я понимаю, что мы сейчас скорее обуза...

Остромысл смотрел не на нее, а на послушников.

— У них прощения проси. И у Ильца.

— Ничего, брат, я палку потолще возьму, да уж как-нибудь доковыляю, — вступился дядька. — Только пошли кого в Обитель с вестями. Выступаем скоро?

— Скоро. Дружину с обозом проводим, и в путь.

Остромысл ушел, за ним тенью следовала Елена. Илец повздыхал и, наказав мальчишкам стоять возле плетня и ждать, когда их покличут, тоже отправился в сторону суеты.

Иверко сел в траву, держа в поле зрения дорогу, глянул на Митьку.

— Это чего? Нас берут? В волколачье логово?

У Митьки до сих пор бегали мурашки холодом по спине от голоса Остромысла. Хоть они уже успели давно отдышаться, а не покидало чувство, будто не отпускает никак.

На вопрос дружка он повернулся не сразу, раздумывая, что вообще происходило.

— Нас? — рассеянно спросил он. — Берут?

Только теперь мелькнуло понимание всего услышанного и мальчишка шире открыл глаза, приземлившись рядом с другом.

— Похоже, так и есть, Иверко. Как настоящие волхвы теперь. Будем помогать нашим.

Тут он немного опустил голову, взгляд, уже рассматривая пальцы руки, на которую опирался.

...

Солнце взошло уже высоко, разгорался теплый летний день. И даже унылые болота, казалось, повеселели гомоном птиц, урчанием лягушек и цветением трав.

— Алёша...

— Лен, не надо.

Остромысл стоял рядом, но не обнял, как в первый миг после волколачьей ямы. Они оба смотрели на водные блики меж зеленых островков.

— Я виновата. Кругом виновата.

— Прежде всего в том, что мало слушала меня. Лена, — Остромысл посмотрел на женщину, измученную, бледную, и не смел к ней прикоснуться, зная, что везде здесь уши и глаза, — к чему привело твое упрямство? Ты застряла здесь, Сашка брошен, мы рискуем мальчишками...

— Он не брошен, — едва слышно отозвалась женщина. — Они с дедом собирались в каникулы на Лунную биостанцию. И... ты тоже не лучший отец.

— Я человек военный.

Синие глаза смотрели в упор.

— А я, значит, погулять вышла?

— А ты за моей спиной получила назначение в проект.

Елена вздохнула. Об этом было говорено не раз и не два. И спорить не имело смысла.

— Волколаки как-то узнали о том, что отряд пойдет на Черногорск, — переключилась она с заезженной пластинки. — Очень странное "стечение обстоятельств".

— Василь Дмитрич узнает, — отозвался Остромысл, принимая тему. — Думается, что Мертвоглаз туда и направился после Рудницы, вот в это логово. Изворотлив, как… Ведьма толком не знает, но в планах у них было захватить не менее тридцати человек.

— Всё плохо?

— Волколаки напали на каменоломни. Много народа увели, а кого не увели, тех… У Рудницы догнали мы их. Дали бой. Только куда пленников дели, не ясно. Лешие как взбесились, прохода к горам не дают. Мог куда-то сюда уйти за свежими силами. Совпадение?

— Слишком уж хорошо была готова западня. Пешая дружина. Обозы. Они знали, что встанут здесь.

— У нас связаны руки. Я просил людей из Центра, но меня ткнули в нормативы и положения. Невмешательство.

— Думаешь... светлоярские?

Остромысл покачал головой.

— Мы пока ничего не можем доказать. Все пойманные нежити молчат, такой заговор на них, не распутаешь с кандачка. Ты бы могла помочь, но...

— Чего он добивается?

— Кто его, собаку, знает. Бегает по горам, собирает послушную свору, говорят, хочет выбить людей с этого берега вовсе.

— Я не понимаю. Вот так пришел и хочет власти? Нет, тут что-то еще.

— Тебе лучше знать, ты с ним ближе знакома. Ох. Прости, я не... — Остромысл увидел какой болью пронзило женщину. — Прости, Лена...

Она криво улыбнулась.

— Заслужила, да.

— Нет... — он таки взял ее за руку. — Прости. Огрубел. Стал жесток. Ведьма помянула, что он что-то ищет, кроме тешения своего властолюбия. И я думаю, это находится здесь. Только Мертвоглаз тоже не знает точного места.

— Что-то? Или... кого-то? Митя мне говорил, что он видел двоих. Весной, в горах.

— Да, что-то припоминаю… Или кого-то. Погоди. Ты думаешь, что это может быть то самое? Нет. ИТТИ ищет уже много лет. Да и Дмитро говорил, что там я, а мы осторожны в таких вопросах. Нет, Институт бы не стал посылать меня, чтобы не создавать коллизий.

Елена склонила голову к плечу.

— Если не ты, то кто? И кто второй. Я не помню такого оперативника.

— Хорошо. Я расспрошу послушника еще раз.

...

— Ну и чего ты? — удивился Иверко. — Зеленую твою выручать пойдем, а ты смурной.

— Всё так, Иверко, — вздохнул мальчишка. — Да только проку с меня? Ты вот смог ту ведьму хотя бы задержать, а я, сколько морок не насылал... Там же не одна будет такая, да и брат Остромысл, коли с нами идёт, всё сможет лучше чем я.

Мальчишка сжал кулак, собрав травинки, чуть натянул, но отпустил, снова глядя на Иверко.

— Вот, трусом меня назови, а чую, что обузой буду.

Он замолчал, раздумывая над тем, что сказал. Глупо, снова сделал вперёд мысли. А ведь Василь Дмитрич говорил, книжку давал, что думать сначала надобно. Мотнув головой, отгоняя чудные мысли, Митька вдруг чуть улыбнулся.

— Прости, накрыло меня, что тем туманом.

Но взгляд дружка будто без слов спросил "А не приложили тебя по темечку, часом?".

— Ну не смотри на меня так.

— Дурак ты, Митька. Птенец тоже летать не сразу умеет. Да и я кое-чего мог и до Обители. А вот морок насылать не умею, как дед.

Иверко оперся о замшелый столбик плетня. Он так устал, но от горечи Митькиных слов сонный дурман будто рукой сняло.

— Дед мой, — начал он, — всех по-особенному видит. Наверное, как ты. И морок наслать может. И с лешими знается как с соседями. Но и он мне всегда говорил, что без учения одно огорчение.

…

Телеги с ранеными и уцелевшими мешками со снедью выстроились на дороге. Сотник принимал надзор над прибывшим отрядом. В стороне мальчишки приметили отряд поменьше, а с ними и Горбыля. И совсем поодаль двух волхвов и Дымко, охраняющих Некрасу.

Молоденький Белый под наблюдением Зорича что-то делал с ногой Ильца. Показались из-за избы Остромысл с Еленой, а с ними и болотные разведчики, ведущие к Зоричу несколько человек.

— Смотри-ка, у кикимор отбили. Или бабка слово свое держит. Так и нам держать, Митька, а?

Иверко пихнул приунывшего приятеля.

— Мы еще всем покажем, да? Горыня со злости лопнет, как хвалиться станем?

Митьке стало как-то легче. Он словно выдохнул в этот момент и тоже облокотился спиной на дрогнувший хлипкий плетень.

— Ты прав, брат. Уж не знаю, как видит твой дед, но без учения...

Мальчишка тихо рассмеялся. Нет, не от того, что слова Иверко смешны, а скорее от схлынувшего напряжения.

— И нам слово, держать. А вот я расскажу, как ты ведьму побил, он не только со злости, так ещё и от зависти лопнет! Представляешь, его красное лицо и будто сказать что хочет, да похвалиться нечем, м? — он в ответ шутливо пихнул Иверко и снова тихо рассмеялся. — Аки рак варёный, из Вольной вытянутый будет.

— Это же... Лыбедь? Нет? — внезапно прищурился Иверко. — Да она же! Вон пятнышко на лбу!

Он восхищенно хлопнул себя по колену.

— Не потерялась!

— И правда! — обрадовался Митька. — Умная Лыбедь.

Мимо них промчался всадник в чёрной рясе.

— К настоятелю поскакал... Ох, и влетит нам. Но и Ильцу тоже, — хихикнул Иверко. — Представь, как дядька с нами конюшню скоблит!

Митька подозрительно притих, глядя вслед всаднику. Но медленно повернулся к Иверко, сохраняя серьезный и сосредоточенный вид. Тот все еще улыбался до ушей, озадачился. А Митька не выдержал и прыснул смехом, что быстро перерос в заливистый. Наконец отдышавшись, утирая несуществующую слезу, сказал:

— Не, брат, он нас заставит скоблить, чтоб самому не нужно было. Как грится, только свистни.

…

Вскоре тронулись. Черногорский сотник уводил отряд в сторону города, а Остромысл оглядел свою дружину. Лошадей оставили немногим, Зорич с помощником на своих стожильных крепышах, Елене с Ильцом, мальчишкам, да ведьме, чтобы не думала заморочить их в лесу и скрыться, руки ей приторочили к луке, а узду Дымко отдали. Остальные шли пешком, и, возможно, что по лесу так было передвигаться сподручнее.

Отряд собрали и из черногорских и тех из Овражка, кто сам вызвался.

— А чего, черный брат, сразу в погоню не кинулись? — запоздало удивился Горбыль.

Остромысл лишь усмехнулся. Было такое, что без спросу по лесам гнали нежить, а потом половины воинов досчитаться не могли. Лешего проделки, а то и Лиха с лишенятами. А тут по словам Некрасы лешего они давно выжили.

Кинув еще раз взгляд на место побоища да на болото, поворотили в лесок.

Некраса пыталась сидеть прямо, но боль в боку не давала. Она молча указывала головой, как лучше идти. На лице ее отражалась мука борьбы с заговором Ильца. Да он поглядывал, примечая ее состояние, хмурился и порой принимался тихо насвистывать. От этого девица дергалась.

Дымко смотреть на такое было тошнехонько. Если б не ранил ее... Да как не стрелять было, коли она Иверко за вихры крутила? Он искал в себе неприязнь, но жалость все равно одерживала верх.

Остромысл шел рядом с Еленой, они о чем-то изредка переговаривались.

А мальчишкам было велено спать, пока их лошадку тоже вели по высокой траве да чахлым кочкам, по камням да тропкам.

Глава 17. На привале

…

Лес вокруг постепенно густел, двигались пока легко по той самой заросшей просеке, знакомой мальчишкам.

"Волколакам день пути, людям — два." Так сказала ведьма. "Не ведаю, как прознали про дружину. К нам прислали... гонца и наказ от Мертвоглаза готовиться."

Остромысл проверял путь, зная, что вряд ли увидит само логово. Поставлена там Мертвоглазом защита для отвода глаз. И не первый раз с Черными сталкивается, наловчился. Силушки откуда столько качает? Да вон, Елена говорит, что молоди нежитевой много увели. А вот о Митьке он не знал и это его слегка уязвило. Мог бы догадаться, коли тот дружбу с кикиморой свел, что дело нечисто.

Никакой засады по пути он не обнаружил, пока не обнаружил. Ведь с волколаками ушла еще одна, старшая товарка Некрасы, та, что пленных опаивала да заговоренные пояса из волколачьей шерсти и семи трав им одевала. Поэтому, хоть и глядел, а волхвы слушали, все равно велел дружине меньше шуметь, глаза держать открытыми, а ухо востро.

…

Дымко некоторое время вел лошадку молча, хмурился, поглядывая на связанную Некрасу. И ловил быстрый взгляд черных глаз, тут же погашенный опущенными ресницами.

— Я... не хотел тебя убить, — наконец сказал он. — Но ты наш враг.

Он словно пробовал это слово на вкус, примеряя его на девицу. Это было чудно. Чтобы женщина и враг?

— Что ты хотела сделать с Иверко?

Девица усмехнулась. Нашли врага по силе, ничего не скажешь. Но отвечать на это она не стала.

— Котелок он опрокинул мой, — отозвалась нехотя Некраса. — Всё старания втуне, вот и подумала, что не туман, так мальчишка для дела сгодится.

Она снова выпрямилась, да только рана дала о себе знать, заставив лицо исказиться.

— Обратить? — голос Дымко был тих, но грозен. — Неужто и такие мальцы в дело сгодятся? Ты сама хотела ли этого?

— Я не думала об этом, — честно сказала она. — Отправила бы с остальными, с посланием, мол, смотрите, ловок ворожбу портить. И второго, что напугать меня пытался. А хотела ли...

Девица задумалась, притихла. Нет, её не страшил грозный голос, но страшило другое, ждущее впереди.

— Не вольны они собой распоряжаться, — Илец догнал пару. — Не серчай, девица. Ни ты, ни я, полной свободы не имеем.

Он прислушался, вытянул руку и тихо свистнул. Из травы вынырнул фырчащий черный клубок и легко, цепляясь за одежу, забрался на дядьку.

— Вот ты где, — почесал Илец Анчуткин загривок. — Не бросил хозяина.

И продолжил толковать Дымко.

— В народе много баек ходит о горных волколачьих ведьмах, да только... Не могут они уйти и жить своей жизнью. Им сила дана, привязаны они к стае кровью. А кровь крепко держит. Девки не могут в волков перекидываться, но их старшие ведьмы у матерей забирают еще во младенчестве и обучают. Мало таких как она. Пацанята в основном рождаются.

— Все равно девки злобные? — спросил Дымко, пытаясь понять.

Илец засмеялся.

— Не злобные. Дикие и сильные. Не рань ты ее, разве ж сидела бы тут?

Дымко с недоверием оглядел тонкий девичий стан.

— Ты не смотри, что тоща. Могла бы с тобой потягаться, нежитева дочь.

— Верно волхв бает. Не по своей воле злы, — наконец согласилась Некраса, не скрывая, скалила острые зубы. — И не сидела бы я с вами.

Она видела, что Илец чесал кого-то и глаза блеснули интересом..

— Это твой лесовик?

— Иверкин, — мотнул головой Илец, удивленный, что ведьма вроде и не злится на него за недавнюю пляску. Ему и самому не по душе было терзать ее, хоть и злыдню. Все ж не разбойник какой, не убивец, не душегуб, не предатель.

— Почему ж вы против Мертвоглаза не идете? — непонимающе вопросил Дымко. — Ведь чужой он всем. Всех неволит.

— Ты его не знаешь, человек… И лучше бы так оставалось, — ведьма ответила резко, впилась взглядом в Дымко. — А он, почему не бросит всё? — кивнула Некраса на волхва, давая понять, что ещё помнит свой позор и Ильцову пляску. — Как уже говорено ранее, не вольны мы. И тоже жить хотим.

— Мне поздно бросать, мне вон еще новых волхвов поднимать. Да и страшные мы людишки по сути своей, — мрачно усмехнулся Илец, — чёрные и есть. А кто кроме нас вас в узде держать будет? Али мало плясала, красавица?

И, хотя ведьма огрызалась, любопытство к маленькой нежити ее не покидало.

— И как у мальчишки оказался лесовик? Оба же совсем юные ещё.

Анчутко принюхивался к незнакомой ведьме и тихо заверещал. Ловко перепрыгнул к ней на согнутую ногу.

— Щекотно же! — рассмеялась Некраса, но тут же притихла, ощутив, как рана встревожилась.

— Юные, а знают, что люди с нежитями друг дружке не вороги, — заметил Илец.

— Да, разве, мы не знаем? — погладить или согнать Анчутко она не могла.

Дымко невольно залюбовался, внезапно поняв, что девица совсем еще молоденькая. И эти тонкие сведенные брови, хищный с чуть заметной горбинкой нос, и горделивый прищур — вся их суровость отступила на краткий миг. Вновь мелькнули белые зубы.

Илец наклонился со своей лошади, чуть сжал плечо дружины. Тот вынырнул из женских чар. Ничего не сказал старый волхв, лишь сурово покачал головой, предупреждая.

— А не мало плясала, — проговорила Некраса в спину отъезжающему волхву, когда боль отпустила.

...

Остромысл поднял руку и отряд остановился, подтягиваясь ближе. Просека оборвалась совсем частым подлеском. Где-то тихо звенел ручей. И дальше путь лежал все время в гору.

Это мучительно напомнило Елене суровый Черемшанский лес.

— Засада? — встревожилась она.

— Нет. Они не боятся преследования. Да и день в разгаре, нам бы поторопиться, пока не ушли и из этого логова.

— Думаешь... — Елена закусила губу.

— Да. Мертвоглаз, если доберется туда, никого не пощадит. Ему лишняя обуза не нужна.

Остромысл дал всем короткий роздых, велел далеко не отходить и призвал к себе волхвов, держать совет.

…

Лыбедь встала и Иверко дернулся, выпал из дремы, невольно толкнув Митьку. Тот вздрогнул, осоловело глянул на друга.

— Я не сплю.

Только чуть погодя, до него дошло, что оправдываться и не нужно.

— Где это мы?

Иверко захихикал.

— Вестимо, в лесу. Колдуна ловим. Сейчас живца выберут и... Анчутко! Ах ты ж, мелкий бес! Где тебя носило?!

Лесовик со всей прыти, страшась чужих людей, мчался к мальчишке.

— Вестимо, — передразнив, буркнул Митька.

Оковы сна отпустили настолько же быстро, насколько и сковали, а торопящийся к хозяину Анчутко и вовсе поднял настроение.

— Гулял, поди, чтоб тебе выспаться дать, — хихикнул мальчишка беззлобно подкалывая друга. — Хм...

Тут он разглядел , что люди столпились в начале цепочки, а возле ведьмы все так же толокся Дымко..

— Не живца мы выбираем, — протянул Митька. — Тут что-то любопытнее... А пойдём ближе? Посмотрим, да подслушаем.

В почти не засыпанных глазах Митьки блеснул огонёк озорства.

Мальчишки соскользнули с Лыбеди и вроде бы смешались с остальным отрядом.

Иверко морщился и страдал. Он пихал Митьку.

— Ну смотри, а? Кто так по лесу ходит, в полном облачении, оружием брякают! Да нас любая нежить без чутья услышит.

То, что сам он полдороги продрых, в расчет не бралось.

Как бы ненароком, разминая ноги и спины, послушники помалу пробирались к расположившимся в сторонке волхвам.

…

— Нужно будет идти ночью. Они нас и ждать не будут и не предполагают, что мы пройдем через морок.

— А мы пройдем, брат Остромысл? Прежде удавалось им нас дурачить.

— Ведьма покажет, где граница проходит. Попробуем. У нас выбора нет. А если отвод глаз снять, то дальше уже воспользуемся внезапностью. Федул и Зрынко на разведку пойдут, кой‐чего и сами умеем. Волколаки ленивы, на морок да на нюх надеются, постов не ставят. В этом наше преимущество.

— А если там стая много больше, чем ты предполагаешь? — спросил Зорич.

— Девица солгать не смогла бы, так Илец? — Остромысл поглядел на дядьку. — А, ты же вышел из избы... Логово большое, да Мертвоглаз много с собой увел, чтобы каменоломни раззорить. Тут оставалось полсотни волков, часть из них мы у болота побили, кого и ранили. Вчера колдун еще не вернулся, если он вообще сюда шел. Нас шестеро, справимся.

Елена пожала плечами и отошла. Она еще раньше сказала, что ночь не лучшее время для нападения. “Кто же из нас упрямее?” Шестеро... Ее все‐таки Алексей за полноценного волхва не держит. Сердце заныло от обиды.

Неподалеку он приметила легкое колыхание травы.

…

— Слышь-ка, и правда колдуна можем поймать, — прошептал Иверко и поежился.

Они с Митькой лежали в низкой сныти, скрытые ее пестрыми листьями и пятнами света, и слушали беседу.

— Угу, — шёпотом согласился Митька. — Ты смотри, вшестером хотят. А мы, получается, будем пленников вызволять со всеми, пока колдуна отвлекают. Тяжко будет, не думаешь? Коли там волколаков тьма да ведьм...

— Не вшестером, — Елена появилась за их спинами как всегда беззвучно. — Дружина нам зачем? Верно будет разделить на небольшие звенья по пять-шесть человек. Я бы на основную отвлекающую атаку бросила сразу двадцать и двух волхвов, может быть Ильца для быстрого подавления. А остальные, если логово выстроено в традиции волколаков... — она осеклась, вспомнив, что они не на уроке в Обители. Села рядом, оперевшись на ствол сосны. — А вы будете в засаде сидеть. Мне и так попало, что пришлось вас взять.

Митька шумно и коротко вдохнул, услышав Елену и на миг замер.

— А мы, — начал он было оправдываться, но увидев, что чёрная сестра села рядом с ними, выдохнул. — Там все мы нужны будем, сестра Елена.

Мальчишка не стал вставать, но перевернулся и сел, смотря на женщину. Он хотел спросить, сильно ли попало, но вовремя прикусил язык.

…

Дымко терзался нерешительностью, то ли предложить Некрасе размять ноги, то ли слушать Ильца и не доверять ведьмовскому чарующему взгляду.

Некраса держалась уверенно, насколько позволяло её положение и сама просить ни о чём не стала. Только внимательно наблюдала за людьми и о чём-то думала, неосознанно сведя брови к переносице.

…

— Все, да не все... — неопределенно откликнулась Елена, — если сражения не миновать, а его не миновать, то это будет битва уже насмерть. Никто никого не будет брать в плен, ребята. Волколаки теперь на нас злы. Вдвойне злы за свою неудачу.

Иверко осторожно вздохнул.

— Мы же их победим? — совсем по-детски спросил он.

— Мы постараемся. Да не вставайте.

Остромысл тоже сел рядом и, пожалуй, в первый раз за все время Митька увидел на его лице усталость. Такую бесконечную усталость от погонь, бессонных ночей, постоянного напряжения воли и сил.

— Пока все подслушивающие и подглядывающие здесь, сразу припомним твое давешнее видение, Дмитро. Насколько человек в горах был похож на меня? Старше, моложе? Во что он был одет? А второй?

Иверко было скроил упрямое выражение, на "подслушивающего", но опомнился, кто перед ним.

Митька с удивлением посмотрел на Остромысла, потом завертел головой, опасаясь, что сейчас неслышно появится ещё кто-нибудь. А потом ещё. И вскоре весь отряд, включая лошадей, будет смотреть на него, ожидая ответа.

— Он… — в горле предательски запершило, но Митька быстро взял себя в руки и, прочистив горло, уже уверенно ответил. — Очень похож, чёрный брат. Я по первой вовсе спутал, что это ты и есть. А одежа... Они странные были, не нашенские. Нигде таких не встречал.

Мальчишка притих, следя, как поменяется выражение лица Остромысла. Отчего-то захотелось оправдываться, что они и не подслушивали, не подглядывали, просто отдыхали. Однако никто им этим сейчас не пенял.

Допросив Митьку почти с пристрастием, Остромысл задумался.

— Если это уже произошло, просто запроси Центр, — сказала Елена.

— А если еще нет?

Митька снова похлопал глазами, но, как бы не выражало его лицо заинтересованность, не осмелился спросить. А вопросов стало много.

Елена показала глазами на мальчишек и стало ясно, ответов им никто не предлагает.

— Дальше идем. Нет у нас двух дней.

…

К Некрасе подошел Зорич и, укоризненно глянув на Дымко, тем не менее мягко сказал:

— Тебе ль не знать, дружина, как оно, с болью передвигаться? Сними ее с коня, воды дай. А, вот, в воду еще накапай... — Зорич протянул диковинный флакончик темного стекла воину.

— А не сбежит?

Зорич еще раз посмотрел на девицу.

— Нет, — поморщился как от зубной боли, — хорошо ее брат Илец обработал.

Дымко, исполнительный по привычке, отвязал ведьме руки от седла, да осторожно снял легкую деву. Замер, держа на руках. Она пахла полынью и горным чабером.

— Ты... идти-то можешь?

Девица мягко улыбнулась. Видно было, что руки её затекли и при любом движении она чуть морщилась.

— Уж сколь-нибудь, да смогу пройти, — отозвалась Некраса, глядя на Дымко насмешливо. — Поставишь меня?

Дымко не стал спорить и опустил девушку на ноги. Но та, встав, пошатнулась, снова оперлась на дружину.

Не так сильна, как хочет казаться. Он отцепил кожаный мешок с водой с седла, налил в отобранный у кого-то походный черпак. Капнул туда зелья, протянул ей, не казавшейся сейчас страшной.

Тряхнул светлыми кудрями, прогоняя все то же наваждение — желание смотреть.. Некраса приняла черпак, вдохнула, распознавая травы. Лишь мгновение колебалась, пить ли оттуда, но то, как она приникла к воде, с головой выдало до сих пор скрываемую жажду.

Напившись, ведьма протянула обратно пустой черпак, но по её виду Дымко не понял, как повлияло зелье.

— Вот выручил, — снова улыбнулась девица, уже увереннее держась на ногах. — И не смогла бы я сбежать... После пляски ноги всё гудят.

Дымко в ее сипловатой мягкости почудилась затаенная насмешка, смутившая его. Он сам отхлебнул воды, на усах и бороде остались капли. Некраса подняла связанные руки и легко стряхнула их, задержав взгляд в глаза.

А Остромысл уже приказывал подниматься.

Глава 18. Отвод глаз

— Чего это, Мить? "Произошло – не произошло"? — слегка заикаясь на бегу спрашивал Иверко. Их уже ждала Лыбедь.

Лесовик отважно забрался промеж лошадиных ушей, желая видеть дальше всех.

— Не знаю, — отозвался Митька, забираясь в седло. — Но очень хочется знать! Тайны, тайны, брат… Бесы бы их разбрали… Голова уже от тайн пухнет.

…

— Если этого еще не произошло, — тем временем говорил Остромысл Елене, — значит, мы найдем то, что нужно. И переходка будет не только в Обители. Но все указывает на простое совпадение, что те... люди попали сюда, скажем, спасаясь от Мертвоглаза.

— Либо преследуя его. Мы же не знаем, как и где они перешли Предел.

Она многозначительно замолчала.

— Мы должны проверить, — согласился Остромысл. — А сейчас другая забота.

...

Дорога усложнилась. Отряд хоть и старался не растягиваться, но все же без видимой тропы, с нуждой постоянно обходить большие камни, цепочка путников удлиннилась.

Спешили как могли, однако уже вечерело и лошадки и люди понемногу начали спотыкаться. Нужно было бы запалить факелы, но Остромысл еще не разрешал.

— Все еще хочешь идти всю ночь? — не удержалась от язвительного вопроса Елена.

…

— Мить, — озадаченно почесал голову Иверко. — А мы почему вправо забираем? Повернем ведь сейчас? Аговорили, что лешего нет.

Вопрос Иверко заставил Митьку усомниться. Захотелось посмотреть, но приказ был без разрешения не верхоглядствовать! Ладно, один разок, никто и не заметит.

— А мы сейчас узнаем. Только ты это... Не выдавай меня.

Митька на всякий случай огляделся, не смотрит ли кто на него пристально, а потом привычно посмотрел другим взглядом.

По ушам ударило скрежетом, писком, Митька скривился как от зубной боли. Это очень похоже на ту ночь, когда он обнаружил логово Мертвоглаза.

— М, — сдавленно протянул паренёк и зажмурился сильнее, уже не пытаясь смотреть другим взглядом. — Мешает что-то… До тошноты.

…

Остромысл тоже что-то наконец почувствовал, останавливая отряд. Волхвы тотчас попытались определить, где граница заговора на отвод глаз. И теперь становилось понятно, что идут вперед, но тут же отворачивают.

Призвали ведьму, Дымко осторожно поставил девицу перед Остромыслом и что-то его удерживало, не смог отойти. А Некраса уже некоторое время следила, пряча про себя усмешку, как отряд доходит до верного места и меняет путь.

Мальчишки уже пробивались к волхву, соскочив с Лыбеди.

— Это здесь? — спросил Остромысл Некрасу. — Провести нас можешь?

— Здесь, — отозвалась насмешливо девица. — Но заговор не мой и снять его я не смогу.

Мальчишки видели, что Некраса стоит перед Остромыслом, словно и не пленница вовсе. Так не каждый послушник смог бы держать ответ перед ним.

— А чего ж ты тогда молчала? Сама пройти можешь?

Некраса пожала плечами.

— Интересно было, когда заметите, — ответила она, сделав простодушное лицо.. — Нет, сама не пройду. Только старшая ведунья может провести.

Остромысл стиснул челюсти. Илец тихо и восхищенно ругнулся.

— Вот девка... Ведьма, одно слово! Провела нас как щенят.

Некраса повела плечом, чувствуя, что Дымко стоит за спиной.

— Каков спрос, таков ответ. Где находится логово я знаю и провести могу. А по поводу защиты меня не спрашивали.

— В обход? — предложила Елена, чуть раздраженно покосившись на девицу.

Остромысл покачал головой. В Черемшанском они тоже в обход пошли, время потеряли, пока местный леший не помог.

— Сейчас подумаем, как снять...

— Вот, он видит! — Митька толкнул дружка перед старшими.

Иверко страшно смешался, когда все замолкли и посмотрели на него. Сжался как нахохлившийся птенец.

— А и верно... — Остромысл почесал подбородок. — Есть же у нас гусеницы, что дырки в чужой капусте умеют делать. Ну... попробуйте.

...

Стали пробовать. Первым бежал лесовик, за ним Иверко. И пропадал. Хотя волхвы теперь чувствовали заговор, однако тот был сплетен хитроумно.

— Они как оборудование какое поставили, создающее зеркальное поле, — бормотала Елена.

— Нет, — отмахивался Остромысл, — тут просто совместная работа. Костяк сам Мертвоглаз возвел, а ведьмы свое вплели и усилили.

Иверко возвращался и разводил руками, он-то с той стороны прекрасно видел людей. Но за ним пойти никто не мог

— Так... Дмитро, иди сюда, — наконец скомандовал Остромысл. — Вспоминайте, как Предел открывали.

— Ну... я... — Иверко замялся, — Анчутко искал. И маленько... звал.

— Вот и позови дружка своего, — понимая, кивнул волхв. — А ты, Митя, попробуй увидеть. Да, я знаю, что тебе тут плоховато, но нам нужно пройти.

Митька, весьма смущённый таким вниманием, всё же быстро взял себя в руки. Наверное, стоило что-то сказать и Иверко, но он-то оказался правым.

— Да, чёрный брат, попробую.

Остромысл прав, здесь мальчишке стало тошно. И скрежещут недобрые чары, сбивая сосредоточение. Но своим серебряным взором, среди паутины чужих чар, Митька быстро нашёл его. Иверкино зеленоватое пятно, тянущее свои тонкие длинные пальцы к лесовику. Сам отвод глаз Митька теперь видел как полупрозрачную идущую рябью мутную пелену. Яркий огонек лесовика словно прожег отверстие в ней, а Иверко держался за ним. Он, очевидно что-то чувствовал, вздрогнул, оглянулся и… Митька не услышал звук, он почувствовал непреодолимое желание пойти к дружку. Паренек старался пропускать зов через свои сети, позволяя им осторожно захватить “пальцы”.

Шаг, еще шаг. Он одернул себя, что тянет слишком жадно и пытался удерживать хрупкое равновесие. Дыра в преграде ширилась и границы ее уже светились.

Держать связь и не выпить Иыеркину доверчивую силу стало очень тяжело, Митька взмок, словно весь день бегал у Ильца на занятиях без продыху, но теперь у него получалось держать лаз. Страшно было отпустить сети. Они, словно тронутая ветром вода, колыхались рябью и волнами невольно подпитываясь и темным полотном заклинания. Будто давили со всех сторон не чары, а каменные стены.

— Ещё, — надсадно прошипел мальчишка, стараясь удержать давление. Он расширял лаз, раздвигая понемногу серую пелену, не давая ей сомкнуться, и теперь в него спокойно прошел бы конь со всадником и вширь — два человека.

— Получается, — то ли спросил, то ли сказал он. — Есть проход...

Будто и сам не веря, шагнул вперёд первым, забыв о том, кто вокруг. Хотелось убедиться, прикоснуться к делам рук и чар своих, видимых только ему. Интересно, что чувствует Иверко?

Среди темнеющего леса, кажется, даже дружинники уловили это напряжение воздуха, на краткий миг все увидели другую картину, другие деревья и тоящего у них Иверко. Митька шагнул к другу и они исчезли оба.

Елена расхохоталась, не сдержавшись. Остальные волхвы сдержанно ухмылялись, и даже по лицу Остромысла скользнула тень улыбки, которую он быстро скрыл, ударив себя ладонью по лицу.

— Ну... Не дураки же, — проворчал Илец, надеясь, что послушники не станут его позорить, и ждать долго не придется.

Смех слегка разрядил общее напряжение.

И даже Некраса, вымотавшаяся за день от тряски и боли, усмехнулась, покачав головой. Дымко ничего не понимал, как ни пялил очи. Для него — вот только мальчишки были тут, и пропали. Но волхвы почему-то не встревожились, а лишь рассмеялись.

…

Иверко раскрыл глаза и пихнул Митьку, чтобы тот повернулся.

Из-за колеблющейся темной пелены звуки доносились смазанно, но Митька мог видеть, как Остромысл машет им наугад, чтобы вернулись.

— Чего это? — спросил Митька, переводя взгляд то на Иверко, то на ухмыляющихся волхвов.

До него дошло, что...

— Вот же волколачья суть! — ругнулся мальчишка. — Не получилось.

Вздохнув, даже немного приуныв, он сказал другу:

— Ладно, пойдём обратно.

Обратно выйти за Иверко получилось куда проще. То ли отвод действовал только в одну сторону, то ли опыт, приобретённый сейчас, помогал легче преодолеть преграду.

Остромысл укоризненно покачал головой старшим братьям, напомнив, что мальчишки всего лишь послушники.

— Это было впечатляюще, — сказал он Митьке, — но нужно еще раз. Только теперь я с тобой постою, а Илец с Иверко. Поможем чуток. Все пройдут, ты, Дмитро идешь последним, понял?

Волхвы встали, обозначая узкую тропу для людей. Остромысл положил руки Митьке на плечи, словно вливая в него свежие силы.

— Сильно не тяни, — тихо говорил он. — Легче связь, не обескровливай Иверко.

Воины один за одним шли и удивлялись, как меняется местность, она была не та, что они видели снаружи. Вот этих елей-близнецов не было, да и вот того здоровенного валуна...

Иверко изо всех сил продолжал "звать" Митьку, тихо бормоча. Илец слушал, кивал и чуточку басил, помогая держаться.

Когда больше никого не осталось и Митька сам скользнул в "дыру в капустном листе", Иверко выдохнул и провел ладонью по влажному холодному лбу.

— Ничего, брат, откормим тебя, — утешил его Илец. — Туче накажу вдвойне тебе харчи выделять.

— Если мы вернемся...

— Ать! И думать не смей, что по-другому выйдет.

Митька снова чувствовал, что не один. Нет, не так. Что рядом были не только наставники и друзья, а что все они, волхвы – одна семья.

— Как ты понял, брат Остромысл? — вопрошал мальчишка, шагая рядом. — Почему не сработало в первый раз?

Хоть и общался сейчас Митька с Остромыслом, да Иверко не упускал из виду. Вдвоём с Ильцом они сейчас выглядели так, словно шли в трапезную после занятий, а не в какое-то там логово страшного колдуна и это придавало Митьке духа.

Остромысл задумался. Теперь, когда он увидел, каким образом мальчишки вскрыли энергополе, становилось все и понятнее и запутаннее одновременно.

— Попробую объяснить.

Он наклонился и сорвал длинную ваю папоротника, быстро очистив ее от листьев, чтобы остался голый гибкий прут. Накрутил его на палец, снял и показал мальчику завитушку.

— Это пружина, спираль. Ее можно сжимать и растягивать. Она состоит из паутины ваших чар. Представь, что на одном конце стоит Иверко, а на другом ты. Вот Иверко пошел через препятствие и потянул за собой пружину. Если ты пойдешь за ним, что случится? Верно, вы оба окажетесь по одну сторону. Но нам так не годится. Нам всем нужно проползти внутри, где ваши чары проделали лаз. Если кто-то один отпустит, он опять схлопнется. Понятно?

— Понятно, — протянул Митька, пробуя новое слово на язык. — Пружина... Получается, одному мне никогда не пройти сквозь, да? Всегда должна быть пружина между двумя?

— Пока да, — туманно ответил Остромысл. — Вопрос лишь в проницаемости преграды. Иверкин лесовик как и его старшая родня не видит отвода. На него такого характера чары просто не действуют. Иверко слишком связан с ним, вот тоже и наловчился. Это удивительно, что можно понимать как действовать неосознанно... И не зря волхвов ставят в пару. Способности могут усиливаться в определенном сочетании.

Некоторое время они шли бок о бок, молча. Митька пытался уложить в голове хитроумное сооружение из новых знаний. Он вздохнул и понял, как ему не хватало занятий у Остромысла. Когда-то теперь вернутся эти времена?

Глава 19. Мертвый лес

В этой части леса стало прохладнее, сказывалась близость горных отрогов. Но исчезло любое дуновение, застыл воздух. Продвижение замедлилось, ступали теперь осторожнее, тише. Вглядывались в сумеречные тени меж деревьев.

Остромысл оставил Митьку и ушел вперед разведывать местность. Темнело, и Митька знал, как бы остры ни были глаза верхогляда, а в потемках карту не различить. Но заслон волколаки ставили обычно в полудне пешего хода для человека. Сами же они преодолевали такое расстояние часа за два, быстрее лошадей. Последних вели под уздцы без всадников, за исключением Некрасы.

Иверко оказался рядом с Митькой. Он все никак не мог понять, что его беспокоит. И деревья стройны, и папоротники да прочая трав под ними зелена, но все хуже, чем на ночью на болоте.

— Страшный лес, — прошептал он. — Такая тишина, словно и птицы все вымерли. Анчутко боится. И я боюсь…

Митьке не очень хотелось признаваться другу, что лес нагонял жути и на него. Но все напускное бесстрашие было раскрыто, когда на щелчок ветки мальчишка резво обернулся.

— Ты прав, Иверко, страшный лес...

Митька выдохнул, помотал головой, словно отгоняя видение.

— И мне тоже не по себе. Но нам не нужно бояться, с нами лучшие наставники и дружина.

В странной мертвой тишине что-то таилось. Не живое, равнодушное. Сама древность. Жуткое застывшее время. Или безвременье? Без щебета птиц, без шорохов, без следа зверя или мелкой нежити.

— Это неправильно, — Иверко нашел Митькину руку, вцепился в ладонь. — Лес не должен быть таким.

Его тонкое чутье царапало тупым ножом отсутствие живого.

— А... лешего нет. Нет хозяина…

У Митьки пробежал холодок по спине.

— Ух... Верно, тут теперь другой хозяин? Такой же мёртвый, как и тишина...

От своих же слов сделалось страшнее. Мальчишка снова помотал головой и крепче уцепился за руку Иверко.

— Наверное и лешего согнали в плен…

— Мить... Так нельзя, — Иверко совсем сник. — Так нельзя, почему Всеведущий не покарает колдуна? Неужели допустит, чтобы лес вот так весь вымер? И лешие тоже. Им без леса нельзя – засохнут, станут трухлявыми пнями.

Голосок его стал еле слышным, мальчишка был совсем подавлен.

— Не допустит. Он же направил нас, аки кару его, — внезапно осмелел мальчишка. — Вот и не сдюжит силы нашей.

…

Совсем стемнело и идти уже стало невозможно. Остромысл махнул рукой. Все вымотались, дружина-то тоже прежнюю ночь не спала, мчались на подмогу, а овражские и без того хлебнули.

Нашли удобное место, под защитой камней, чтобы костры не сразу видать было. На них и рядом выставили дозор. Расположились. Усталые люди с большой охотой скинули поклажу, да принялись сооружать нехитрый ужин.

Однако волхвы не торопились отдохнуть со всеми. Как Остромысл и решил, отправили пару, ловкую в скрытности и чутье, в разведку. Сам он подошел к Некрасе, которую Дымко по велению Зорича устраивал на ночлег.

— Вот что... Как разведчики вернутся, будем решать, как быть с тобой. Прости, сейчас отпустить не могу. Сколько женщин и волчат в логове? Ваших. Помимо нежитевой молоди в ямах.

По выражению лица девицы было видно, что Остромысл появился не вовремя, но понять, о чём она говорила с Дымко не представлялось возможным.

— Мне не ведомо, — пожала плечами Некраса. — Может, полсотни, может больше. Там несколько стай. И наша, из Черемшанского леса тоже.

Волхв кивнул. Очевидно, численность волколаков ими всегда оценивалась неправильно. Из-за недоступности больших горных местностей, поселений-логовищ могло быть гораздо больше.

Когда он удалился, Дымко сказал Некрасе просто, чтобы сгладить молчание:

— Ты не бойся, мы детишек не тронем. Им бы только схорониться где-нибудь... Это правда, что они до возраста, да вон хоть Митьки, людьми ходят? И только на четырнадцатый год перекидываться могут?

Некраса вздохнула, повела плечами, чувствуя, как жутенько тянет рана в боку. Но это не помешало ей чуть улыбнуться, глядя Дымко в глаза.

— Тебе-то я верю... И да, правда. Ничем от вон тех, — она кивнула на послушников, мелькающих у костра, — не отличаются до поры. Такие же неслухи.

Некраса нахмурились, притихла. Словно о чём-то важном вспомнить пыталась, но более не проронила и слова.

Воин помолчал, стараясь глядеть на костер, у которого сидели его товарищи, а не на бледное лицо со стрелами гордых бровей.

— То, что Илец сказал... Тебе теперь туда нельзя? Что с тобой станет?

— Нельзя, но я вас туда веду. Или вы меня… — коротко и тихо отозвалась Некраса, вздохнув и опустив голову. — А не вернусь, меня найдут и отберут силу…

Повисла тишина костров и тихих бесед поодаль, старались и говорить сдержанно и двигаться плавно, но спустя несколько мгновений, она продолжила, прижав ладонь к ране.

— Свои же за предательство казнят.

Голос её не дрогнул, только печаль сквозила неуловимо горькой безысходностью.

…

Иверко примостился ближе к костру и обещанной дядькой Ильцом еде. Он слабо себе представлял, что должно происходить дальше. Тепло огня и неспещные разговоры отгоняли от него ледяную тоску безмолвного леса. И казалось, что здесь даже звезды в кронах светят тускло.

— Дымко совсем нас позабыл, — пробурчал он другу. — Все сидит с этой! Которая мне чуть башку не отвернула! Знаешь, какая силища у нее!

— Угу, — недовольно пробурчал Митька. Или не недовольно. В прямом смысле у него во рту была горячая каша. Но мальчишка вскоре прожевал и поддакнул:

— Даже тощим воинством не называет уже.

Если подумать, Митька определённо не был доволен таким раскладом. Мальчишка чувствовал, будто у него брата отнимают, которого только недавно снова обрел. И кто? Волколачья ведьма! Ух, злыдня!

— Слушай Иверко, а давай как-нибудь о себе напомним, м? А то там вона сколько народу присмотреть за ней, а он своих товарищей не помнит.

Митька всячески старался отгородить себя от ощущения места. Конечно, он ощущал не так остро, как Иверко, но давящая тишина вне их небольшого лагеря... Как дружок сказал — неправильно всё это.

…

Дымко не нашелся, что сказать. Он поманил одного из знакомых воинов, прося приглядеть за пленницей и направился к костру раздобыть съестного.

Он никак не мог понять этой жалости к ведьме. Если б не это, совсем была бы девка хороша. Лет восемнадцати-девятнадцати, сильная, гибкая, умом не обделена, да и храбрится вон как, хоть и ранена. И если прав Илец, что не вольна в своем злодействе, так может...

Только попомнили, а вот он, бес к ночи. Илец вынырнул из сумерек навстречу Дымко.

— Ты, паря, в глаза ей не гляди. Нежить она, не человек. И ласки человеческой не знает.

Дымко кивнул согласно, но... Уже глядел. И еще б глядел. Чтобы сердце билось, как там в избушке, замирая.

Илец понял всё без слов, по одному только взгляду Дымко. Тяжело вздохнул, но молча похлопал по плечу, словно отпуская в крайнее перед долгой разлукой прощанье.

Дымко со всей силы потер лицо, тоже устал. Надо бы Некрасу накормить и вздремнуть, пока спокойно.

Не успел и шага сделать.

— Дядь Дымко! — Иверко выскочил как домовой из-за печки. — Поспрошать тебя надобно! Я родню давно не видал. Как там дядька мой, сотник Аленко Травник? Здоров ли?

Дымко посмотрел в сторону Некрасы, уловив ее усмешку. Но к ней уже подсели Зорич и его помощник, принялись расспрашивать.

Митька не отставал от Иверко.

— И что было, когда мы уехали? А почему теперь ты будто сторонишься? Мы ж скучали, дядь Дымко!

В мыслях мальчишка отчего-то представил себя с Иверко налетевшими сороками, что своим гомоном точно привлекут внимание. Даже не ответы на все вопросы были так важны, как то, что он будет разговаривать с ними.

…

Остромысл позвал волхвов, Горбыля и черногорских десятников.

— Логовище не в лесу, а в горах. Обосновались волколаки в пещерах и судя по всему... строят еще какие-то укрепления. Скорее всего по приказу Мертвоглаза, прежде они крепостей не возводили.

— Сейчас они зализывают раны, — предположила Елена, — но у них преимущество во времени. Допустим, они нас не ждут. Я все же предлагаю наступать утром, когда они избегают прямого солнечного света.

— Выкуривать их из пещер? — предложил Илец. — А потом я уж подмогну.

…

— Ох, — Дымко словно вынырнул из дурмана и широко улыбнулся мальчишкам. — Да вот как приставили меня... Здорово вас потрепало, тощее воинство?

Сели в сторонке, Дымко нет-нет, да и поглядывал в сторону пленницы, но ребятам не спеша начал рассказывать, что было с ним после Черемшанского.

— Тяжело пришлось? — виновато спросил Иверко. — Дядька сильно гневался?

— Эх... — Дымко положил руку на плечи мальчику. — Гневался ли нет, а сыну-то его хуже пришлось, чем мне. Некогда было со мной долго рядиться. А сейчас стоят они у Южной заставы, да по всей границе Предела, где леса нет. Вплоть до Вольной ходят дозорами. А я к Тужиличу вернулся, там меня брат Остромысл и нашел.

...

— Наше преимущество во внезапности, а если нас учуют...

— Не видно пока никого. Мертвый лес, — настаивала Елена.

Остромысл задумался.

— Вижу, что мертвый. Не думали они, что мы можем и ведьму в живых оставить и через заговор перебраться. В любом случае, ждем разведки. А там время и само к рассвету будет.

Поговорили еще, приняв решение, что Елена мальчишкам рассказывала, с поправкой на то, что нужно будет к ямам с пленниками сразу пробиваться.

— И не допустить, чтобы полунежитей выпустили.

— А чего с ними делать? — спросил Горбыль. — С теми, кто еще не...

Волхвы как-то помрачнели. Вопрос был тяжел как камни, средь которых встали.

— Они не смогут к людям вернуться, полусотник, — тихо ответил Остромысл. — И нет у нас такой силы, чтобы их вернуть. Не всех.

— Им не будет больно, — пообещал Илец, видя как меняется лицо бывалого воина. — Прости, Горбыль.

…

Когда Дымко наконец назвал их тёплым и привычным "тощее воинство", Митька невольно заулыбался. Как же здорово было это слышать спустя... Наверное вечность, как долго длилась их разлука. Наконец-то мальчишка чувствовал себя если не дома, то не в большой опасности.

— Мы ещё всем покажем, нас просто не затрепать, — всхрабрился он. — И тревожны ль дозоры? Не захаживают к ним нежити всякие?

— Как не захаживать... — дружина посмотрел на ребят сурово. — Вы теперь – служивые, вон как чудесами своими управляетесь. Ходят нежити, друг дружке помогают. Через Вольную у самого Предела переправляются, хоть и заслоны там, и река широка. Да на том бережку мутят водицу. Лезет погань, как прежде не лезла.

Послушники не ожидали, что до такого дошло.

— А мы, Мить, в Обители сидим, пироги едим, — с горечью сказал Иверко. — Да как же дед мой... Сердце беспокойно.

Митька тоже погрустнел, хоть и гордо ему было слышать, как Дымко их служивыми зовёт. Он положил руку на плечо дружка и тихо приободрил:

— Тоска это, Иверко. Дед твой ещё хоть куда и здоровее некоторых в Обители будет, — он невольно заискивающе взглянул в глаза дружине: — Так ведь, дядь Дымко?

— А если Мертвоглаз его нашел? А если... — на лице Иверко было такое отчаяние. Хоть дед частенько и казался неласков, но внук любил его и признавал справедливость дедовых поучений.

— Не пужайся, друг, — сказал Митька, — не станет Мертвоглаз к деду твоему хаживать. У него здесь заботы, да жуткие…

Дымко еще раз похлопал Иверко по плечу.

— Буду в тех краях, обязательно навещу, — пообещал он. — А то и покончим с волколаками, да вместе поедем. Неужто не отпустят?

...

Приказав всем отдыхать, Остромысл сам будто и не собирался. Пошел посты проверять.

— Ты бы ложилась, — голос его звучал тускло, но все еще ровно.

— Я в дороге отдохнула. Спасибо за коня...

Волхвы поднимались в темноте по валунам.

— Лен...

— Ты устал, Алеша, это тебе нужно часа три сна. Сам знаешь, чувствительность притупляется.

— Знаю, — Остромысл махнул насторожившимся дозорным.

— Что мы будем делать с женщинами и детьми?

— Оставим в живых. Как и тех волколаков, что против нас не пойдут.

— А что скажет князь?

Волхв прочесал всей пятерней волосы, вздохнул.

— Не знаю. Это... не наша забота, так?

— Ты знаешь, — жестко сказала Елена. — Это чужой мир. Мы у себя не знаем войн и конфликтов. Мы разучились решать такие вопросы. Наши воинские звания скорее дань традиции и дисциплине. Хоть ты и говоришь, но мы скорее исследователи, чем воины.

— Боевой монашеский орден здесь, — не стал спорить Остромысл.

— И организации подобного типа на других базах. Не об этом сейчас речь. Волколаки без Мертвоглаза просто шайки налетчиков. Однако, пощадит ли их Велеслав?

— Простят ли нас их дети, если мы убьем их отцов? — в тон ей спросил Остромысл.

— Не нас... Людей. Я... предчувствую, что события нарастают снежным комом и...

Он наконец поймал ее за руку.

— Не надо об этом сейчас, ладно?

Остромысл осторожно притянул женщину к себе, обнял, погладил по волосам.

— Тогда ложись спать, — пробормотала Елена, выдыхая все скопившееся напряжение.

…

— А вы тут что делаете? — грозный голос Ильца заставил вздрогнуть. — Ну-ка, спать, пока время есть. Только попробуйте мне потом помереть от волколачьего укуса, потому что сил убечь не было!

— И я пойду, — встал Дымко. Каша в плошке остыла и ему стало неловко.

Мальчишки молча проводили Дымко взглядами, но ответ должно держать перед Ильцом.

— Да, дядько. Не посмеем помереть.

Но, всё же, и дружине досталось пару словечек.

— Спасибо, Дымко.

Илец, видно, хотел добавить что-то поучительное, но не стал, насуровил лишь брови грозно.

— Ну и помрем, так ведь и мертвых поднимет, — пробурчал Иверко, устраиваясь, где было велено. Охоты к приключениям в жутком лесу у него странным образом не возникло.

Митька и сам устроился поудобнее. Усмехнулся:

— Зато волколакам незавидно станется, коль за них брат Илец возьмётся.

Усталость всем весом навалилась, смеживала веки. Стало лень даже слово проронить, но и не хотелось погружаться в дрему в таком тревожащем месте. Митька повернулся, взглянул на Иверко, но ничего ему не сказал. Лишь вздохнул. Ладно, они люди “служивые”, а приказ был спать.

…

Елена тихо перебирала длинные волосы Остромысла, зыркнула строго на Ильца, чтобы не будил и тот скрылся.

Хоть она и старалась рассуждать с точки зрения невмешательства в уклад жизни Черногорья, но сейчас в ней все восставало. Истории следовало идти как она идет, но... Этот сказочный кусок земли застыл в своем времени, будто и не двигаясь никуда. Она вспомнила сложную многомерную модель, для которой Черногорье являлось как бы сердцевиной, принадлежа всем параллелям развития, и не принадлежа ни одной. Пожалуй, Митькина реальность была много ближе, хотя и отстояла по уровню развития на три-четыре столетия. А их с Алексеем отдаленное время вообще лежало в другой плоскости. И если бы он рассказывал про принцип пружины при ней, то она бы могла сказать, что и транстемпоральный переход отчасти похож на такую вот пружину-тоннель между плоскостями реальностей. Вернее между страницами бесконечной книги, где они могут перескакивать сквозь страницы...

Мысли постепенно спутались и женщина тоже задремала.

…

Дымко вернулся к Некрасе. Она лежала, закрыв глаза, что он невольно залюбовался смягчившимися чертами лица. Но меж ресниц мелькнул отблеск костра и он смутился, что стоит над ней и пялится, а в руках плошка.

Некраса никак себя не выдавала, только чуть дрогнули губы в усмешке. Точно видела. Точно знает, что стоит дружина и смотрит на неё в нерешительности. Однако долго его терзать не стала, всё же открыв глаза.

— Засмотрелся, дружина?

— Я... тут... поесть тебе принес.

Со стороны должно быть выглядело забавно, как большой Дымко теряется перед тощей девицей со связанными руками. Он вроде и одергивал себя, вспоминая укоризну Ильца, и говорил, что это просто нежить, но не замечал, что на других она так не действует.

Девица не смогла скрыть улыбку. Или это была насмешка? Но она села, принимая плошку остывшей каши.

— Благодарствую.

Взгляд её скользнул по посудине. Или по собственным рукам? Но почему она промолчала?

Плошка разместилась на коленях. Видно стало, что неудобно со спутанными запястьями трапезничать, но Некраса снова улыбнулась.

— Не стой же. Садись со мной, дружина.

Дымко послушно сел рядом. Он видел, что Некрасе не сподручно кашу черпать. Колебался он недолго.

— Прости, девица, супостат ты, потому... — он забрал у нее ложку, решив таки не развязывать ведьме рук. — Рот открывай.

От костра на них уже кто-то смотрел, тихо хохотнул. Но Дымко сжал челюсти и принялся кормить Некрасу.

Удивление девицы можно было скорее почувствовать, чем увидеть слегка приподнявшуюся бровь. Но спорить она не стала, доверчиво открывая рот.

Много есть не стала, поклевала как птица и сказалась сытой.

— Вы ж наверное мясо едите... — запоздало сообразил воин.

— Это охотники. А мы... кровь только, — Некраса смотрела за изумлением, сменяющимся отвращением на лице Дымко. Она хрипловато рассмеялась: — Да шучу я, дружина... Уж больно ты…

Она не сказала, какой. Лишь дернула бровями, откинулась на камень, прикрыла глаза.

— Больно? В смысле, рана твоя?— спросил Дымко, помолчав.

— Больно, — согласилась ведьма, не собираясь пояснять подробнее. — Но я же супостат. Так супостату проклятому положено.

— Прости, Некраса, не могу тебя без приказа освободить. Не испытываю я к тебе злобы, — чуть пожал широкими плечами Дымко, не поведшись на показную обиду.

Девица впилась взглядом как двумя черными жалами. И было в нем... отчаяние. И боль. И затаенный страх, который она пыталась перебороть.

— Отчего же? Я ведь людей супротив воли Всеведущего в полунежитей превращала. И кровь... Судишь меня? А что знаешь ты, чтобы судить?

— За что? — зачарованно подался к ней Дымко, сипловатый ее голос пробрал до глубины души.

— А за то...

Тиха была ее горькая речь. Поведала Некраса, о том, как растят их, как воспитывают.

— Это волчата обласканы матерями, вскормлены их молоком, а девочек прочь из избы сразу. Почёт тому волколаку, у кого девка родилась. Только… нас забирают старшие ведьмы, чтобы сызмальства ворожбе учить. И поят молоком со своей кровью до времени. Родных матерей до нас не пускают, пуще глазу берегут. Сила раго в нас просыпается. Поэтому связаны мы с наставницами и чуем друг дружку. От того и не вольны, от того и служим стае. Раны залечиваем, приворотные зелья варим, чтобы жен среди людей они нашли. На хорошую охоту гадаем... А порой и судьбу предсказать можем.

Огненный взгляд смягчился.

— И тебе могу. Только... нельзя человеку судьбу свою знать.

Дымко подумал, покачал головой.

— Не хочу, коли не надо. Не хочу знать, ежели убьют меня завтра.

— Не завтра, — усмехнулась ведьма.

— И свою судьбу знаешь? — внезапно спросил он.

Некраса невесело усмехнулась, не отвела взгляда.

— Тебе с моей судьбы что, дружина? — вопросом на вопрос отозвалась ведьма. Взгляд чёрных глаз с дрожащими отблесками огня стал печален и устал, словно и не молода девица вовсе. — Даже если и знаю…

Действительно, что ему? Не Дымко решать будет, что с Некрасой станется.

— Спи, если можешь, — вместо ответа сказал он.

Глава 20. "Началось..."

...

Не забрезжил еще свет, как вернулись разведчики. Поднялся отряд по тревоге.

Недолго и готовы люди. Мало отдыхали, но походная жизнь привычная. Старшие доложили Остромыслу о готовности.

Быстро разделили людей на звенья, за каждым закрепив волхва.

Остромысл с товарищем, что тоже темный морок напускать может вперед пошли. Дальше Илец с Горбылем на перехват и два десятка, чтобы попробовать врага в кольцо взять.

— Времени у тебя немного. Решай, девица, пока не дошли, — сказал поутру Остромысл. — С нами ты или в лесу тебя где привязать, чтобы не мешала.

Да и мальчишек Илец перед ним поставил.

— Послушники, не хотел бы я вас в схватку бросать, да придется. С Еленой пойдете. Дымко с вами и, возможно, Некраса, да еще двое. Задача ваша — молодь нежитеву из ямы вызволить. И в драку не соваться. Уведете подальше и ждите дальнейшего приказа. Поняли? Что черная сестра скажет, то без заминки выполнять.

Некраса не ответила Остромыслу, хотя и повела плечами, участь быть прикованной к стволу её совсем не прельщала.

Зато слаженным хором ответили ему оба послушника:

— Поняли, чёрный брат.

Несколько часов отдыха для них сослужили хорошую службу. Но Митьке было тревожно. Хоть и будут с ними Елена и Дымко, хоть и говорили не ввязываться в драку, а тревожно. Что, если их заметят до того как они успеют дойти до логова? Сдюжат ли, если драка всё равно будет? Вопросы жужжали, просились на язык, но остались в голове. Надо привыкать беспрекословно выполнять приказы.

…

Ночные разведчики подкрались к логову довольно близко, сами пользуясь чарами отвода глаз, зная, что волколаки сами по себе к ворожбе не способны. А уж провести их отсутствием запаха и вовсе не составило труда. К удивлению своему они обнаружили, что это логово мало напоминает обычный для нежитей уклад. То, что они обжили пещеры, а скорее каменные норы было не впервой. Все ж горы считались их полновластной вотчиной. Но здесь они возводили каменную стену между поселением и лесом. Строительство еще не подошло к концу и стена еще не стала ни высока, ни замкнута воротами. С камнем оборотни никогда не дружили, лишь дополняя бревенчатыми подпорками или стенами из ободранных, но неструганных стволов.

Еще одно обстоятельство встревожило волхвов. Некраса говорила, что время от времени сюда приводили людей, но сейчас их, очевидно, было гораздо больше, о чем она умолчала, либо не знала вовсе.

— Это привели тех, кого захватили в Рудницких каменоломнях. Долго же они добирались, — нахмурился Остромысл.

Он ждал серых сумерек, чтобы самому поглядеть. Защитный заговор прикрывал логово снаружи, но внутри волхв надеялся, что помех не будет.

…

Тем не менее тронулись. По безмолвию, стараясь не шуметь лишний раз. Каждая хрустнувшая под ногами ветка отдавалась глухим эхом.

Иверко снова был подавлен отсутствием пения птиц и шелеста ветра. Он хмуро шел рядом с Митькой и Дымко.

Некраса же, немного придя в себя после ранения, чувствовала себя гораздо бодрее и от лошади отказалась.

— Заживает как на собаке, — бледно улыбнулась она Дымко.

Иверко всё поглядывал на нее исподволь. Он пытался угомонить лесовика, тянущего носом ведьминский запах.

— Как тут можно вообще жить? Разве волколаки не любят леса? Разве не охотятся они на зверей лесных? — бурчал он в целом себе под нос, но девица его услышала.

Митька пожал плечами. Видно, что охоту здесь не ведут, раз всё кругом уже мертво, но теперь и ему стало любопытно.

Некраса усмехнулась вопросам мальчишки, но снова ничего не ответила. Мальчишки только и увидели, что эту непонятную улыбку.

— Мы, друг, сейчас сделаем так, что они тут вовсе жить не захотят, — тихо ответил Митька, думая, что это чуть взбодрит Иверко.— Твои б слова, да Всеведущему в уши, — все еще бурчал Иверко.

Некраса двигалась легко, как в знакомом месте. И Дымко озадаченно смотрел на ее плавный шаг. Будто бы и не было раны. "Она нежить, не человек," — всплыло в памяти. Темно-зеленое платье словно растворялось в окружающем их сумраке, заставляя вглядываться и принуждать себя понимать, что ведьма это явь, а не зыбкий туман.

— И верно, — поддержал воин Иверко. И легко тронул Некрасу за локоть. — Тут же от тоски сдохнуть можно. Даже ветра нет. А и правда, как пропитание добываете? Волколакам есть тоже надобно.

Некраса взглянула на его руку, потом в лицо.

— Так они и едят. Выходят за границу отвода глаз.

— А как? Ты не могла пройти, а они могут?

Некраса покачала головой непонятливости парня.

— Нет. Открыть заговор могут те, кто его ставил. Охотникам повязку особливую смастерили старые ведуньи, чтобы они добычу приносить могли.

— И почему же в таких местах живёте? — не унимался Дымко.

Некраса повела плечами, промолчала несколько мгновений и заговорила. Только в голосе теперь сквозь насмешливую гордость едва уловимо сквозила тоска.

— Мы не всегда так жили. В горах на севере, в лесах, где испокон веков жила наша стая, все было живо, пока… Там было привольно, много дичи и редко-редко видели мы людей. Дикие и прекрасные края. А сюда нас Мертвоглаз пригнал. Отвод глаз поставил. И чары его странные, страшные, тянут жизненные силы, — Некраса обвела взглядом местность перед собой. — Это всё его ворожбы дело.

Дымко притих, кивая. Зато Митька встрял в разговор, словно и не на драку шли.

— Так откуда ж ты?

— От самой Северной заставы, из-за Черемшанского леса.

— Это же… — удивился мальчишка.

— Рядом с Пределом? — опередил вопросом Дымко.

— Рядом, — односложно подтвердила девица и в её голосе снова послышалась жесткость и недоверие.

И Дымко невольно отметил, что не так проста девица, не сдается и обдумывает каждый ответ. Непокорная, хоть и укрепил Илец свой заговор.

— А ты была там, рядом с Пределом? А… что за ним?

Девица глянула на Митьку, прищурилась, показала белые зубы.

— А ничего, — передразнила она мальчишку и пошла чуть быстрее.

Иверко жадно слушал Некрасу, не осознавая, как ее тоска по прежней свободе отражается в нем, все еще диком лесном мальчишке. И на самом деле был готов ей простить подранные вихры. Ибо, по сути, чем отличалась их вылазка от обычного ребячьего озорства? И даже почувствовал какое-то родство, ведь он тоже жил почти у Предела.

— Так нежить может пересекать Предел?

Оказывается, Елена приотстала от Остромысла, чтобы идти со "своим" отрядом. Она слышала рассказ юной ведуньи.

— И расскажи, как Мертвоглаз смог подчинить себе непокорных волколаков?

Некраса сделала вид, что первый вопрос не услышала, потемнев лицом.

— Мы тогда не знали, кого сами же и привели в стаю, — отозвалась девица хмуро. — Нежить с людьми-то не ссорилась дюже. Тогда он был то ли ранен, то ли болен, почти без сил. Мы… выхаживали его, я ведь больше по зельям, травам всяким… Той порой Мертвоглаз разбирался в наших обычаях, а потом… убил вожака. В поединке. Просто высосал жизнь досуха, — девицу пробрал заметный озноб, словно она и сейчас видела почерневшее тело огромного волколака. — Так и стал вожаком стаи. Всех несогласных ждала участь вожака. Наследник бросил ему вызов и… его тоже не стало. А Мертвоглаз сделался сильнее.

Девице явно было тяжко вспоминать о былых временах и тяжесть сквозила в словах, голосе, невольно заставив мальчишек и даже Дымко замолчать. Но повествование продолжилось.

— Мы его боимся. Он старшей ведунье что-то показал, что… Она вернулась с безумными глазами. И нам всем наказала, если попробуем воспротивиться, она сама найдет и силу отнимет. Все жить хотят, а Мертвоглаз будто еще мощи набирает. Так и начали мы бесконечные походы, налеты на людские поселения в его подчинении, снявшись с родных мест. Уже год как… Ты, волхова, думаешь, что мы пытали тебя. Нет. Мертвоглаз принудил нас стоять и смотреть как он пытает тебя.

Некраса вздохнула, но снова подняла твердый взгляд, с полыхнувшим темным огнем, словно и не предавалась тоске и воспоминаниям. Дымко и это заметил, во взгляде мелькнуло изумление внутренней силе хрупкой девицы. Даже восхищение. Однако говорить не стал из уважения к Елене.

…

Замолчали надолго. Да и все уже некоторое время шли молча, ощущая как в воздухе сгущантся тревога и напряжении в преддверии новой битвы.

Воины давно знали это чувство, когда внутри все сжимается, как готовность перед прыжком – неприятное томление, отпускающее только с приказом к действию и последней мыслью "началось...". И дальше уже некогда думать о страхе или сомнениях. Дальше только битва.

А вот мальчишкам по природе своей чувствительным к таким невысказанным проявлениям большого количества людей, становилось и зябко в теплом душном лесу, и в голове начинало стучать. Оба не решались нарушить молчания, следуя тенями за Дымко и Еленой.

Иверко собрался, считая шаги, стараясь дышать как учил Илец. "Страшно, Мить. Очень страшно."

…

Остромысл дождался чуть более верного света. Тут тени от гор были густыми и солнце вспыхивало внезапно, а не постепенно заполняло небо.

Он увидел то, о чем толковали разведчики. Увидел пещеры, страшную огромную каменную яму, разбитую на загоны, с кольями по верху. Около нее бродили два волколака дозором, поглядывая на небо. Скоро снаружи пещер останутся только женщины да малые ребятишки, ибо свет ослабляет волколаков. Нет, они не становятся беспомощными, но крайне не любят перекидываться днем. Не их это время.

Логово было большим, защищенным с трех сторон крутыми скалами, но Остромысл знал, что волколаки всегда оставляют тропу, да не одну, чтобы незаметно уходить и возвращаться. И в этих сплошных на первый взгляд стенах наверняка таились ходы.

В глубине поселения на вступающей над ним скале волхв увидел заложенное основание какого-то укрепления. Башня? Башня для Мертвоглаза? Это было забавно и… чужеродно. И он тут собрался задержаться и строить цитадель? Зачем?

В тени этого острого выступа темнела заводь родника, стекающего по камням и прячущегося где-то под ними.

Растительности, обычной для логовищ не было, хотя горы вокруг зеленели соснами и кустарниками. Остромысл одобрил и зачищенную от леса площадь до крепостной стены. Скрытно подобраться не выйдет. И Мертвоглаз, очевидно подстраховался, не рассчитывая исключительно на преграду из колдовского заговора.

Митька смотрел на всю открывшуюся картину и чувствовал, как холодок волнами набегает, несмотря на духоту леса. Ему тоже страшно. Но и нарушить тишину он не смел, сам себе напоминая о том, что положено ждать указаний чёрной сестры.

Он взглянул на друга. "Да, Иверко, страшно". И страшнее всего тишина, окутывающая отряды, неизвестность для мальчишки. Ладони внезапно вспотели, а сердце скакало трусливым зайцем.

И под всеми этими чувствами уже кипела мысль. Мальчишка про себя отметил незаконченность стен, подозрительные норы, воду... Неужели нежить к ней совсем не подпускают? И вода из родника точно должна куда-нибудь уходить иначе затопило бы яму. Куда-то в пещеры? Красочнее всего смотрелось непонятное строение выше.

Митька невольно подошёл ближе к другу.

— Тебе нельзя, — шепнул Иверко.

Встали пока под укрытием леса. В логове было тихо, но вот из нор появились женские фигуры и начали таскать воду из родника к Яме.

Елена видела как светлеют Митькины глаза и одернула его, покачав головой. Однако он уже увидел, что людей в Яме много. Он невольно искал Осоку, но среди темных фигур в отдельной клети, не мог различить светлого, как он привык, платья.

Но люди... Это были все еще люди. От предположения, что их всех обратят, мутило. Ибо такая свора запросто может снести большое село, не оставив в живых ни единого человека.

А вот полунежитей держали отдельно, в северных пещерах недалеко от Ямы.

Лошадей привязали тут же, под защитой камней.

— Я пойду, — настаивал Зорич.

— Ты останешься здесь, — твердо говорил Остромысл. — Мы не можем рисковать вами. Там почти сотня человек в яме. И у нас будут раненые. Тебе нельзя тратить силы на битву. Мы позовем.

— Но послушников ты берёшь.

Остромысл промолчал, не говоря, что они связаны клятвой.

…

Тем временем у Ямы что-то происходило. Кого-то начали поднимать, выстраивая. И людей и нежитей. Их поили, распределяли скудную пищу. Но большую часть людей отчего-то пока оставили в узилище.

Из глубокой северной пещеры, где по словам Некрасы жили ведьмы, вышла высокая седая женщина. Она единственная, кто поднял взгляд, устремляя его за стену и мальчишки видели, как сжалась Некраса, упрямо сжав губы.

Но старуху отвлекли. К ней вышла вторая женщина, пожилая, но крепкая, и указала на пленников. Та кивнула и вторая пошла к нежити, теснящейся рядом, стараясь отойти в тень.

…

— Ждем, — Остромысл держал дружину. — Елена, сейчас пленников выведут, там дальше есть выработка откуда они возят камни. Вы идете за ними. Постарайтесь не шуметь.

Женщина кивнула и скользнула тенью к своему отряду.

— Мы следуем незаметно за рабочими, убираем сторожей, когда они будут уже далеко от логова.

Дружинники согласно кивнули. Некраса криво усмехнулась и протянула Дымко связанные руки с немым вопросом.

Елена положила ладони на плечи мальчикам.

— Мы справимся. Волколаки на нас, вы же убеждайте молодь не разбегаться. Сможете?

Только сейчас Митька понял, что следил за всем почти не дыша. Шумный вдох, тихий выдох.

— Поняли, чёрная сестра.

Дымко, как ни старался не обращать внимания на Некрасу, всё равно поглядывал. На немой вопрос он смог ответить таким же вопросом Елене, но, словно случайно, взял тонкие ладони девицы в свои, казавшиеся огромными в сравнении с её. Уже готовый развязать, если дадут добро.

— Я так поняла, что выбор ты сделала, — утвердительно сказала Елена, разрешив Дымко освободить девицу.

Дымко не обмолвился и словом, освободив руки пленнице, зато Некраса утвердительно кивнула.

По её выражению не скажешь, о чём она думает, но чёрные глаза задержались на светловолосом здоровяке.

Митька посмотрел на друга. Иверко точно смог бы убедить кого угодно и сейчас в нём видна уверенность. Вон как выпрямился. Даже завидно.

Мальчишка постарался принять такой же вид, что и у друга. Наверняка получилось хорошо. Но только вслед за этим пришла обжигающая мысль о том, что нет обратного пути. Только вперёд, только вызволять нежить. Вызволять Осоку. Теперь он готов и любого волколака в крендель скрутить.

За спокойным и сосредоточенным видом Иверко прятал орущего внутри птенца. И опасался что-либо говорить, зная, что голос его выдаст. Он поглядел в ответ на Митьку и удивился его спокойствию. Они — черные волхвы, а не птенцы. Вот так надо думать.

…

Пленников погнали к прогалу в стене. Как самые большие, молодые Лихи тягали длинные волокуши для камней, а люди несли инструмент, чем удивили волхвов. Обычно нежити избегали пользоваться железом в каком бы то ни было виде.

Еще часть людей осталась у стены, приступив к работе.

Добытчиков камней было немного, может быть около сорока нежитей разных мастей, да люди — двенадцать человек. С ними шла та не старая еще ведьма, двое волколаков в своих плащах из шкур, головы надежно защищали низкие клобуки. Из-за поясов торчали рукояти плетей.

Елена рассудила, что люди рубят камни, а нежити их таскают, грузят, а Лихи отвозят к месту работы.

Уже хорошо заметная дорога шла от логова к северу. И сердце Елены радостно дрогнуло, что камнетесы обогнули выступающие валуны. Так меньше шума.

Она поискала глазами Остромысла и тот неожиданно улыбнулся ей, как давно уже не улыбался. Ее звено отделилось от остальных и осторожно двинулось лесом вслед за рабочими.

Дружина уже начала волноваться, но Остромысл еще ждал несколько томительных минут, отпуская пленников как можно дальше отойти за валуны, туда где они уходили в сень деревьев.

Митька не шёл, скользил уверенной тенью, словно уже подбирались к самому логову, за спины противника. В голове погасли все сомнения и вместо них – огонь решительности. Сегодня он никому не позволит драться за него. Сегодня он сам всё сможет.

…

Остромысл быстро собрал к себе волхвов и десятников, раздавая последние распоряжения.

— Не подпускайте их к стенам. Гоните в середину. Если они уйдут по тайным тропам, дело обернется худо.

Два звена во главе с Остромыслом шли через недостроенный участок, коротким, но мощным мороком в виде внезапного урагана, вводя в заблуждение стражу рабочих у стены. Тех, он скорее всего тоже коснулся, но они, одурманенные ведовским зельем просто побросали свои занятия и встали столбами, ожидая своей участи, быть засыпанными землей и мусором, что внезапной волной хлынул со стороны леса.

Под прикрытием его дружинники быстро расправились с несколькими людьми в шкурах. Не останавливаясь, мимо под прикрытием к ближайшим норам уже спешил отряд Ильца, отрезая по возможности пути к скалам. И с другой стороны еще дюжина дружинников с волхвом делала тот же маневр.

Ураганный морок исчез, закричали женщины, из нор встревоженно повыскакивали волколаки. Кто успел кувыркнуться, кто нет... Но и те, кто кувыркнулся пригибали мощные головы к земле, избегая мощи первых солнечных лучей. Завязалась схватка.

В узких проходах меж каменно-бревенчатых нор, на них, в самих норах...

Глава 21. У Разбитой скалы

До острого слуха Иверко донеслись отдаленные крики, слившиеся в один гомон. Он с опаской взглянул на остальных. Нет, ничего не слышат, значит, и их преследуемые не слышат. Он перевел дух.

Елена медлила, не желая нападать на лесной тропе, она решила дать им дойти до места, до выработки, где уже были изничтожены деревья.

Митьке не терпелось, но их отряд о чего-то медлил. Там явно уже была драка, там уже кипели события. Кипел и сам Митька. Он взглянул на Иверко. Готов, мол, всех вытаскивать? И неожиданно подмигнул. Взгляд снова скользнул. Дымко теперь выглядит решительно, собрано. Таким и залюбоваться можно, если б не драка там. Митька подумал, что дружина уже представляет, как полетят волколаки под звон булата. Но девица отличалась настроением. Она словно и не замечала происходящего, словно для неё это было обычным днём. А Елена сосредоточилась. Женщина напомнила мальчишке затаившуюся кошку, что только и ждёт, когда выйдет добыча чтобы кинуться.

Митька мотнул головой, не позволяя себе более отвлекаться. Теперь он — часть команды, он настоящий волхв. Сейчас будет команда и они ринутся туда.

Переминаясь с ноги на ногу, мальчишка продолжил выслеживать происходящее, жадно цепляясь глазами за всё, что можно было разглядеть отсюда.Некраса подобралась к Елене и сипло зашептала:

— Не так страшны волки, как Змеяна.

— Что она может? — спросила волхв.

— В глаза ей не смотрите, руки-ноги слушаться перестанут, станет человек как камень, отяжелеет, сдвинуться не сможет.

— Спасибо, — едва слышно промолвила женщина и знаком велела остановиться, в папоротники спрятаться да за стволы.

Каменоломня была по сути своей невелика, острый скалистый кусок серо-черного с прожилками камня, ребро скалы было уже порядком пообито, да и добывали камень беспорядочно, откалывая там, где кололось. Верхушка была плоская и там пока еще цеплялись за осыпь лиственницы.

Елена понадеялась, что Мертвоглаза такая работа ужасно раздражает, а другой и нет. Что замороченные люди, что не привыкшие к такому труду нежити — действовали бестолково. От того и стену до сих пор не выстроили.

— Их трое стало, — обеспокоенно показал Дымко.

И верно, как из-под земли вырос еще один волколак. То ли сторожил, непонятно зачем, каменоломню, то ли догнал тайной тропой. И последнее встревожило Елену. Но волколаки не заозирались, не принюхались и ее понемногу отпустило. Значит, не из логова домчал. Но и это подгоняло, действовать следует быстро. Теперь выходило, что опасных противников больше.

— Митя, — позвала она, чтобы мальчик подполз к ней. — Верхоглядство не включай, забудешься. Но нам нужен отвлекающий ход. Придется вам вон туда прокрасться, где ложбинка у тропы, и морок пустить. Например, что человек по дороге идет. Сможешь? А ты, Иверко, в оба гляди, и если что, тяни его со всей силы, коли забудется в чарах. Нам только б они посмотрели, а мы слева обойдем.

Мальчишки кивнули в ответ.

— Всё сделаем, чёрная сестра, — добавил Митька.

...

"Вон туда" добраться было не трудно, прячась за хлипкими елями, но Митька вспомнил все оплеухи, полученные от Ильца за время занятий. Зато теперь мальчишки были практически бесшумным и уже устроились на месте.

— Хватай меня за волосы, если что, — прошептал Митька.

Волколаки, словно соломенные чучела для битья палкой, не больно шевелились, что облегчало мальчишке задачу. Но находились достаточно далеко.

Митька представил, как мог ярко, что по тропе идёт человек. Обычный парень в рубахе. Но воображение тут же дорисовало ему лицо Лада, стоило только направить чары, дотягиваясь до вражин. “Пусть будет так”, — сам себе разрешил Митька.

Лад шел, размахивая дурашливо руками, но волколаки, лениво наблюдающие, как пленники принимаются за работу, не смотрели в его сторону, хоть плачь. И тогда Иверко издал резкий птичий свист, первое что пришло в голову.

Ведьма предупредительно и гортанно крикнула, чтобы волки оставались на месте, но они все посмотрели на приближающегося улыбчивого Лада. И один оборотень в два прыжка оказался на дороге, грубым голосом приказывая пареньку стоять.

"Эх, пострелять бы сейчас всех", — раздосадованно мелькнуло в голове Елены. Однако на открытой площадке была велика опасность задеть кого-то из людей или молоди. Она выбросила руку резким жестом. Дружинники поняли правильно и, выпрямившись, не опасаясь и вражьих стрел, быстро преодолели расстояние от деревьев, чтобы сразу достать оборотней мечами.

— Не смотрите ведьме в глаза! — крикнула Елена и сама помчалась к Змеяне.

Некраса еще некоторое время колебалась, но припустила за ней.

Пленники соображали плохо, однако нежить никто не опаивал, они просто растерялись, но на резкий Некрасин вопль "В сторону, мелюзга!" рассыпались, спрятались за камнями.

Ведьма, несмотря на возраст оказалась весьма ловкой. И Елена от того чуть не влетела в острое ребро камня.

Один из волколаков, оказавшийся дальше всех от нападающих, перекинулся, и держась вдоль тени каменной стены, рычал, расталкивая людей.

Тот же, что выскочил на дорогу, и не думал отворачивать. Его плеть прошла сквозь морок и он, тряхнув головой, очнулся, глядя прямо в то место, где притаились мальчишки. Нос его сморщился, обнажив острые зубы под длинными усищами.

Иверко дернул Митьку, и шевеление папоротников не осталось незамеченным.

— Елена, ребята! — крикнул Дымко, не успевший к ним на помощь, остановленный вторым волколаком.

По тому месту, где только что лежали мальчишки просвистела жестокая плеть, рассекая папоротник.

Митька, утянутый Иверко, выпустил вслед все скопившиеся страхи. И уже вдвоём мальчишки бежали под укрытие деревьев.

Некраса неуловимым движением сместилась, чтобы держать в поле зрения Змеяну. Хлопнув себя по боку, поздно осознала, что мешочек с заветными травами остался там, у котолка с туманом, и придется действовать по обстановке. Девица подобрала увесистый камешек, шепнула ему пару слов и метнула не по-женски сильно в сторону ведьмы, задев той плечо.

— Ах ты ж, мелкая погань! — взвилась тётка, увидев, кто отвлек ее от Елены. Она властным жестом вытянула руку, словно хотела притянуть девицу к себе. Но Некраса быстро отклонилась в сторону, словно уплыла, стараясь не глядеть на старшую слишком прямо.

— Ребята! — пискнул тонкий голосок за спиной Некрасы. — Камни!

В Змеяну полетели осколки черной породы. Та грязно выругалась, и была вынуждена укрыться за невысокой кучей отвала.

— Не смотрите на нее, — просипела нежитевым детям Некраса. — Уходите, я сама...

Два воина пытались достать волколака, прячущегося за спинами плохо соображающих людей. И, хотя в руках их были инструменты, они будто и не собирались помогать ни одной из сторон. Кое-кто из молоди перебежал открытое пространство и начал уводить пленников в сторону от мечей.

Увидев это, оборотень страшно зарычал и сам сбил с ног двух камнетесов, прыгнул на одного из дружинников, повалил, пытаясь дотянуться до горла, до лица. Второй бросился на помощь товарищу, но волк оказался прытче, крутанувшись на месте, развернулся оскалился.

Дымко краем глаза заметил черную тень, Елена, не раздумывая кинулась к дороге, догоняя оборотня рванувшего за мальчишками.

Но перед Дымко враг оказался не из мелких, он даже как человек был на полголовы выше здоровяка-дружины. И долго не раздумывал, сокрушительно замахнувшись на Дымко дубиной.

…

Сзади по листьям свистала плеть. Иверко вжался в ствол, глядя на Митьку за соседним. В глазах его бился вопрос "что теперь?".

Они одновременно выскочили, запетляли. Добежать бы до следующего укрытия! Да долго ли так смогут, волколак быстрее, сильнее. Мальчишки скатились с какого-то пригорка, пересчитав все торчащие камешки и спрятались в россыпи небольших валунов.

Сердце колотилось диким зайцем в силках.

— Он нас догонит, — прошептал Иверко. — Нужно что-то делать... Давай так...

Мальчишки осторожно крались меж камнями, волколак был где-то тут, Иверко его ощущал. Он тоже шарил в путанице валунов, но поверху, принюхиваясь.

— Давай... Я пошёл, — еле слышно пробормотал Иверко. — Только быстро, я его долго не удержу.

Он пробрался, стараясь не шуметь, так, чтобы оказаться сбоку от оборотня, вскочил на камень, выпрямился в полный рост.

— Глаз вражине отведу,

Злую отведу беду,

Мимо топай, лиходей,

Нет здесь никаких людей...

Иверко старался не частить, чтобы наспех составленный заговор подействовал. Волколак обернулся, ощерился... У Иверко сердце ушло в пятки, но он продолжал ворожить. Волколак пробирался меж камней все ближе, словно не замечая чар. Вот он уже совсем рядом и Иверко чуть не отступил, когда волколак непонимающе тряхнул головой, клобук спал, злые глаза заметались, зацепились за мальчишку, снова потеряли…

…

Дымко едва успел поднять клинок, когда сокрушительный удар скользнул мимо. Теперь волколак остался в ненадежном положении, но не хватит времени нанести ответный. Дружинник всё же рискнул, рубанул мечом, куда пришлось. Нет, не успел. Увернулся ирод волколачий и уже напрыгнул на человека. Мгновение и оба снова по разным сторонам. Дымко, уже не думая, уклонился, снова занёс клинок для удара…

…

Некраса не обернулась на нежитей. Она на ходу сама схватила камень, нашёптывая новый заговор. Драгоценные мгновения ушли, чтобы прицелиться, метнуть обломок в укрытие Змеяны, но дрогнула рука, кольнуло в боку, камень полетел мимо.

…

Первый из дружинников мигом оказался на ногах, пока волколак отвлекся и рубанул по задним лапам. Оборотень взвыл, обернулся уже не так резко, клацнул мощной пастью в пустоту, где только что был дружина. И из его пасти показалось острие клинка.

Второй смелый дружинник не растерялся, не дал в обиду товарища и вонзил колющим ударом меч в шею волколака.

…

Митька испугался за дружка, когда враг подошёл слишком близко и, ярко представляя, огромного, самого страшного оборотня, наслал морок. Его зверь, больше всех в три раза, рычал, скалил пасть и собирался сомкнуть челюсти на оборотне. Мальчишка точно попал. В этот раз у него было больше времени сосредоточиться, больше ярких придумок возникло в голове. Пусть бежит отродье! Пусть сожрёт его наваждение!

Оглушенный, слышимым только ему рыком, преследователь отшатнулся. Заскользили по камням подошвы мягких сапог... Но он не упал. Придержанный Еленой и ее коротким клинком, вошедшим между ребер.

Иверко стоял ни жив ни мертв, с посеревшими губами. И только когда тело рухнуло в прогалину камней, он выдохнул.

Елена вытерла черную кровь с клинка.

— Хорошо сработано, послушники, — бросила она и поспешила обратно к схватке.

…

Змеяна издала резкий ведьминский визг, на мгновение оглушив всех, кто был ближе. Люди упали на колени, неосознанно прикрывая уши.

Некраса скривилась, почувствовав отклик раны. Она все никак не могла приблизиться к старшей.

Дружинники тоже замерли, невольно зажмурившись. Этого времени ведьме хватило, чтобы добраться до них. И пока звенело в ушах, тётка таки схватила одного за подбородок, заставив глядеть в глаза. Зазвенел выпавший из руки меч, да и сами руки повисли плетьми, воин обмяк и ведьма оттолкнула его на товарища.

— Уходит... — как могла громко крикнула Некраса.

Ведьма, и правда, уже ловко, не по-человечьи, карабкалась по камням, пытаясь уйти выше на скалу и в верхний лес.

…

Митька только сейчас понял, что почти не дышал всё это время, а страх сковал его тело. Но стоило телу ворога рухнуть, как водопадом загрохотала кровь в ушах, шумный глоток воздуха, пропитанный запахом крови ворвался в лёгкие. Мальчишка взглядом проводил Елену и подбежал к другу.

— Скорее, нужно воротиться и помочь, — кинул он и, схватив за руку потянул вслед за чёрной сестрой.

…

Дымко сжал челюсть до зубовного скрежета, когда его пронзило голосом Змеяны. Но снова успел увернуться от броска не менее сбитого с толку волколака. Смертельная пляска должна продолжаться, не смотря ни на что дружинник сам закричал, замахиваясь на врага клинком.

…

Некраса что-то нашёптывала, стараясь удержаться хотя бы на ногах. Не успевала девица никак помочь бедолаге в руках старшей. Никак...

Девица по мере сил выпрямилась. Она поискала глазами путь полегче, сейчас бы так же как другая ведьма не взлетела по каменным уступам. Хотя ее и не брали в охрану пленников, места она знала неплохо, собирала здесь свои травки-корешки. И пусть частично скалу порушили, вон там должна быть тропка наверх.

Мелкие нежити потихоньку увели безвольных людей в сторону и теперь решали что им делать, следя как обернется битва. Иные предлагали сразу бежать, но та самая девчонка с рваном рубище увещевала, что не надо, лес зачарован, заплутают, да и уже ловили их, и было много хуже.

…

Елена поспела вовремя, когда волколак уже понемногу теснил Дымко к стене, размахивая беспрестанно дубиной, лишая воина места для того, чтобы извернуться.

Меч Дымко звонко отбивал, пуская вскользь, удары волколака, но приходилось отступать всё дальше. Всё меньше места оставалось для замаха, но подоспевшая Елена отвлекла зверя. Израненый, волколак ревел, но, даже истекая кровью не отступал. Даже не глядя, выбил меч из руки женщины и продолжил нависать над Дымко.

Всего мгновение, которого воину хватило, чтобы нанести удар. Но он лишь ранил противника. Тот взревел, ярость вспыхнула в глазах пуще прежнего и Дымко едва смог увернуться от летящей на него дубины. Он уперся спиной в каменную стену, нырнул под дубинку, прокатился, но получил сильный удар в бок. Не нога, а будто глыба врезалась в ребра и дружина откатился в сторону, на сей раз удержав оружие. Это было опасно, зато теперь оборотень стоял спиной к стене.

Иверко с Митькой уже бежали по узкой дороге обратно к площадке у выработки, где клубилась пыль.

Мальчишки были уже совсем близко и видели толпу людей и нежитей, но в стороне разворачивалась невероятная картина: огромный, если не брать во внимание наваждение Митьки, волколак махал дубиной, норовя зашибить кого-то, а тонкая на его фоне фигура Елены... Что она делает? Зверь же сейчас её опрокинет…

— Дымко! — закричал Митька, увидев, кого пнул большой зверь.

Но Иверко тянул друга в сторону столпившейся нежити.

— Нам нельзя! — воскликнул он. — Нельзя в драку!

Но Митька не слушал. Собрав все силы, он обрушил морок на волколака. Будто рокочет лавина, падают камни и один за другим они приземляются, окружая зверя, закупоривая его, словно в бочку.

…

Некраса направилась к той тропке, что ведёт в обход. И пусть оказалось, что сегодня совсем не ей бы в драку кидаться, но девица оставалась решительной, словно её никакой ветер не мог согнуть.

Дружинник осторожно потащил товарища в тень, обернулся. Около него уже стояли странные существа, лишь отдаленно напоминающие людей. Они молча забрали обездвиженного человека. Худая длинноносая девочка волокла откуда-то баклагу с водой.

Воин кивнул и ринулся на подмогу Дымко и Елене.

…

Некраса выбралась выше. Змеяну нужно задержать, пока она не добралась до седой старухи. Если доберется, то та жизнь положит, а Некрасу прихватит с собой. Хотя бы немного задержать, пока не решится все в логове.

— Жаль, русолочью траву не приберегла, — сама себя отругала Некраса.

Но привычный взгляд заметил на выгоревшем солнечном пригорке длинные стебли с пушистыми коробочками ядовитых семян сон-травы. Сорвав на ходу пару коробочек, девица руками растёрла их в пыль. Попробуй-ка моей ворожбы…

По верху скал деревья были разреженные и Змеяну, мелькающую меж ними, разглядеть не составило труда.

Некраса зашептала в ладони и ветер подхватил пыль, что тонкой струйкой направилась полетела к тетке, окутывая её. От налетевшего порошка та чихнула, зевнула и через силу обернулась к девице.

— Ах ты... черемша... анская недоросль… Меня... взду... мала... одолеть?

Руки ее поднимались, но медленно.

— Пос...мотри... на меня…

Но Некраса не слушала. Не смотрела на тётку. Змеяна сопротивлялась действию сонного порошка, и она сейчас скинет чары, не удержать, но… Девица растерла остатки сон-травы, снова зашептала. Только бы добраться ближе, а там… “А там” — она не думала. Просто ближе.

…

Митька не расчитал силы и со всей молодецкой удали морок окатил не только великана-оборотня, но и Дымко, и Елену. Волколак прянул, прижавшись к стене, а Дымко вместо того, чтобы нанести удар, от него. И Елена, тянущаяся за мечом, глянула наверх, резко пригнулась.

Только спешащий на помощь дружинник, которому некогда было размышлять о странностях, со всего размаху вогнал меч в оборотня.

Тот дотянулся ручищей, сгреб человека, подтащил... и начал сползать по стене.

— Ду-у-у-рень, — протянула зеленая девчонка. — Хоть и волхв, а дурень.

Она смочила губы зачарованного воина водой. Потом отхлебнула сама. Передала баклагу лешачкам, а те дальше.

— Я же говорила, что за нами придут. А вы мне не ве-е-е-ерили-и-и.

Она отвела от лица спутанную прядь, цвета болотной ряски.

Митька услышал. Такой знакомый голос. Этот напевный говор…

— Осока?

Он завертел головой по сторонам.

Дымко вскочил на ноги, оглядываясь и тут же опёрся на колени.

— Хорошо приложил, волколачий сын, — прошипел он сквозь зубы. — Что это было-то?

Елена тоже встала, провела ладонью по лицу, смахивая остатки Митькиных трудов. Оглядела поле боя, нахмурилась.

— Где Некраса? Сбежала таки! Где другая ведьма?!

У Дымко внутри что-то дернулось, так же больно, как и от удара волколака. Он быстро оглядел место. Разочарование внезапной горечью затопило разум. Эх, Некраса... Вот и верь ведьме.

— Молодая за старой побежала вон по той тропке, — отозвался кто-то из подростков и указали в обход каменных стен.

— Я найду. Догоню. Обеих, — быстро сказал Дымко Елене и побежал, не дожидаясь приказа.

Елена выдохнула. На спине должно быть здоровенный синяк, стукнулась о камни при падении. Она посмотрела на Митьку.

А тот уже шел, ища глазами девочку. Ища и не видя. Иверко же сообразил сразу и дернул его за рукав, кивая головой.

— Вон она…

— Да где?

Осока все еще сидела с дружинником. И взгляд огромных зеленых глаз выражал упрямство, как и остренький подбородок.

Юный приятель не замечал ее. Она насупилась, посмотрела на свое платье, на руки.

Елена подошла осмотреть дружину. Присела, поморщилась.

— Это пройдет, — сказала ей кикиморка. — Нас так наказывали. Только он идти не сможет пока.

— Ты Осока? — улыбнулась ей волхв, проверяя пульс зачарованного.

— Нам... можно идти? — спросила девочка.

— А вы сейчас через заговор в состоянии перейти?

Осока мельком взглянула на Митьку и его бестолковые поиски, но повернулась к Елене.

— Мы... можем попробовать…

Глава 22. Битва ли, побоище...

В бой ворвались так скоро, ещё не успели умолкнуть женские крики. На Ильца налетело сразу трое нежитей, но он поднапрягся и резко, со всей молодецкой удали, свистнул.

— Эх, попляшем, отродье! — затянул с ходу он нараспев. — И вот так ещё!

Волколаки под колдовством Ильца не замерли, а тут же в пляс пустились, натыкаясь на звонкий булат дружины. Но Илец не останавливался, снова и снова морочил плясовой всё прибывающих ворогов.

— А ну, коленце!

Этот танец смерти, посреди рычания, воя и крови смотрелся жутко, будто не должно его быть, но дружина наступала. Стоячий воздух, едва пахнущий родником и мокрым камнем, наполнился вкусом крови, багровые капли окропили землю.

Да и по другую сторону среди свары словно выше самого высокого прямо стоял волхв, к которому никто подойти не хочет. Остромысл один как и не опасался ни прямого нападения, ни с боков гнул к земле волколаков силой белого, почти светящегося взгляда, обескураживая их, давая дружинникам выступить вперёд.

С мечей стальных стекают капли крови. И, вроде всё, исход битвы быыл предрешён. Однако волколаки несмотря на солнечный свет оклемались быстро и тенями скользнули по крайним стенам, пытаясь окружить нападающих. Их оказалось больше предполагаемого, и некоторые женщины, схватив, что под руку попалось, самоотверженно становились в ряды защитников логова. И снова крики, снова стальной звон.

В голове Остромысла назойливо и не вовремя стучало "простят ли нам их дети..." И во всем лихорадочном раже боя, он четко осознавал, что убивать нельзя. Как нельзя и оставить живыми. Он видел, поднимаясь взором над сценой боя, как пляшут волколаки под неумолчный гул Ильца, как тёмным страхом выкуривает из нор всех, кто затаился, Зрынко, как меняет свет и тень Федул, заставляя врагов очутиться на ярком солнце вместо спасительной защиты каменных стен…

“Мы их уничтожаем…”

— Гони всех в яму! Живыми! — крикнул Остромысл.

Приказ разошелся по цепочке.

— Всех собирай! — пробасил кто-то из десятников. — Отжимай, дружина!

На краю зрения мелькнула седая голова и крючковатый нос. Остромысл замер и повернул голову в сторону северной "ведьминской" пещеры.

Старуха глядела на сражение недолго. Губы ее шевельнулись, пальцы сложились щепотью. Она ухмыльнулась, поймав взгляд Остромысла с противоположной стороны логовища. И отступила во тьму. Волхв тряхнул головой, как проморгали-то...

К остову башни над поселением взбирались две ловкие фигурки – ведьмочки помоложе. И, выбирая цель, Остромысл стал пробиваться туда, чуя неминуемый подвох. Он дернул одного молоденького воина:

— Найди брата Ильца, укажи ему ту пещеру, понял?

И, не поясняя, продолжил погоню, зная, что опаздывает.

Из пещеры пополз по камням сероватый дымок. До Ильца дошёл приказ, пустил он волколаков в пляс, гоня всех к яме. Дюже ловко получилось – пленители в пленных обернулись, под свист и песни отплясав. Да и то верно, все ж не бить беззащитных.

— Брат Илец! — раздался молодой голос над самым ухом, перекрывая ругань и ор. — Там...

Волхв нахмурился. Негоже воину в дела волхвовы мешаться. Но проследил, куда воин указывает и понял, что дело будет худо.

— Со мной! И ещё двое! — коротко распорядился он и отправился навстречу серому туману, рождающемуся из логова ведьмы. Но проще сказать, чем сделать. Новые нежити перед ними, Илец вдохнул поглубже, но не успел раздаться над полем брани свист, как выступил вперёд молодой воин, одним ударом ранив волколака, сам опрокинулся, но успел достать второго. Страшный вой смешался со свистом и раненый ворог сам опрометью кинулся к яме.

Зло зыркнул волхв на юнца, но некогда, молча прошли дальше.

— Вот что, ребятушки, в нутро не глядеть, спину прикрывать. Поняли меня?

В ответ кивнули воины и разошлись по сторонам, давая дорогу Ильцу.

— А ну, выходи, строптивая! — зазвучал по стенам глухим эхом голос. — Не то бить тебя будем!

Ехидный смешок донёсся в ответ. Гаденький, хриплый, противный…

В самой пещере было уже дюже дымно. И хоть не несло гарью, а глаза стало щипать. И в этом сумраке послышалось утробное рычание полунежитевых глоток.

Пещера казалась глубока. И, видно, старуха выпустила голодных сторожей. Илец все также рукой показал людям не приближаться, не уходить со света. Он стоял у входа по колено уже в дыму. А тот, как и следовало ожидать, тянулся поперек поселения к скальному выступу с башней.

Волхвам без лишних разговоров стало ясно, что затеяли ведьмы. Как там, внизу, у Еленевой избы, накинуть полог серого дыма на все логово, чтобы и волколаки перекинулись и людишки порастерялись.

Остромысл споро, как мог, взбирался по проторенной строителями тропе. Да вот только ведьмы были в два раза быстрее.

Они пока не углядели волхва, встали обе по углам недостроенного сооружения, потянули к себе струйки слезогонного дыма…

— Эх, братцы! Обрушим своды! — нараспев выдохнул Илец и, набрав полную грудь, засвистел.

Своды пещеры застонали, вторя свисту, но целью волхва были не они. Нежить. Авось, кто поддастся чарам, запляшут ведьму, отвлекут. Но он не сильно на то рассчитывал.

— А ну, разошлись! Вокруг ведьмы закрутись!

И снова свист, подобный трели соловья. В пещере никого не видно, но слышатся во мраке рыки и возня.

Остромысл вскоре стоял позади ведьмочек. Смотрел с мгновение, как они тянут дым и размышлял, как поступить. Заморочить одну, а вторую столкнуть! Но тогда не избежать смерти одной из них, а морок долго не удержит вторую. Драться всё равно придётся. Тогда волхв бесшумной тенью скользнул к одной ближе, на вторую набрасывая морок, словно и нет его здесь. Но на всё есть только несколько мгновений и его заметят.

Колдовской туман доходил Ильцу уже до пояса. И полунежити осмелились выйти ближе ко входу, чуть поскуливая и припадая на лапы. Кто-то в пещере противоборствовал волхву, не давая завладеть зверями полностью. И из самой глубины глядели на него только их красные глаза.

Илец на рожон лезть не стал, мудр дядька. Просто потихоньку начал отходить назад, выманивая, таща за песенкой своей полунежитей как арканом. А дружина на изготовке. Короткий рык, визг, крик почти человечий. Махнут в воздухе лапищи, свалится тело, пронзенное мечами.

А туман расползается...

Ведуньи, все же почуяли звериным своим нюхом присутствие волхва, обернулись обе. Но рук не опустили. Одна чуть старше Некрасы, вторая средних лет.

Остромысл опустил меч, да и чары опустил, став для них видимым.

— Сами прекратите или помочь?

— Волхв! — взвизгнула младшая. Струйки дымки, бегущие от пальцев, рассеялись.

— Не бойся, — тихо сказала ей женщина. — Вижу. Помогаете.

Она мотнула головой вниз. Остромысл не видел, но знал, что отсюда можно разглядеть почти все окрестности до леса.

— Не трону, коли туман отпустишь, — ответил Остромысл. — Спускайся. И товарку прихвати.

Девица, так и не подхватив вновь чародейство, закусила губу. На лице ее мелькнул страх. Она как-то съежилась. Женщина предупреждающе качнула головой.

— Отпусти, пока руки не отрубил, — спокойно сказал волхв.

— Попробуй... — голос старшей стал сладкой патокой. — Я и без рук кое-чего уме...

Она не успела досказать, младшая, как-то странно изогнувшись, запрокинулась, пошатнулась и... на краю ее больше не стало. Только тихий вскрик прорезал тишь этого места.

Остромысл был быстр, он в два прыжка преодолел каменные развалы, вцепился в платье и сдернул старшую со стены. Упали оба, покатились, ведьма завыла, метя когтями в глаза. И в драке не заметили оба, как просвистела еще одна стрела.

— Вот же зверюга дикая, — пробормотал Остромысл, оседлав ее наконец и скручивая руки ее же поясом.

Ведьма продолжала выть, извергая проклятия.

— Полно браниться, — отзывался Остромысл. — Не поможет. Тоже полетать захотела?

За спиной Ильца звучала битва, но пред ним всё так же стелился туман. Ещё шаг назад, снова показалась вражья морда. Но он не прекращает, всё сильнее давит свистом, словно зазывая.

Остромысл поставил женщину на ноги. И дернул ее за собой в незаложенный прогал между камнями стены. Если он и хотел увидеть внизу тело второй ведуньи, то не смог бы из-за выступающих острых обломков. Он не позволил себе думать, что с той случилось и осторожно оглядел все поле битвы.

Она сходила к концу, и огрызающихся волколаков подталкивали ближе к Яме, стараясь, чтобы они не падали в ту часть, где, задрав головы, стояли и сидели до жути безропотные люди с пустыми глазами.

У стен логова мелькнули светлые одежды. Остромысл покачал головой. Зорич таки не остался в лесу и теперь они с подлётком уводили зачарованных строителей в сторону от побоища. На вытоптанной полосе меж лесом и стеной лежало тело, пронзенное стрелами. Кто-то из волколаков пытался бежать...

Основная суета продолжалась лишь у ведьминской пещеры с широким зевом. Туман все еще расползался, но стелился низехонько. И глаза сквозь дым различали смутные силуэты внутри.

— Сколько ж их... — выдохнул Горбыль за спиной Ильца.

Однако ж к ним стали подтягиваться и прочие дружинники.

Но Илец не ответил, не ослабил напора на нежить. Видел, что падает завеса тумана, по ногам завихряется. И сейчас бы сделать рывок, прижать всех во мраке, но опасно. Не та уже прыть у волхва и в пору молодым себя прославить ратным делом! Потому ещё и ещё Илец выманивал на свет нежить.

— А ну, выходите! — заорал кто-то из воинов. — Всё кончено! Коль сами выйдете, живыми оставим!

Человеческим голосом никто не отозвался.

— Погодь!

Илец почувствовал, что звери поддаются, словно с той стороны отпустило. Его это озадачило, но не сбило.

Полунежити рычали и упирались идти на свет теперь по своей сумеречной природе, но противиться долго Ильцу не могли. Да и он держался из последних сил, чувствуя как годы берут своё.

Остромысл спустился, ведя мрачную женщину перед собой. Передавать ее на руки людям не решился и поволок ближе к обиталищу ведуний.

— Еще трое их должно быть, — сказал он Ильцу. — Старуха опасна. Сдается мне, она тоже “видит”...

Тот тяжело поглядел, как подоспели другие волхвы и отпустил чары, передавая боевой пост.

— Умаялся я, Остромыслушко, — старый могучий волхв утер лоб рукавом. — Сейчас ребятки найдут. Давай, подержу нежить, подсоби им. Бабка-то непроста, учудить может.

Остромысл кивнул. Илец отошел в сторонку и увлек с собой женщину. Сил осталось немного, только восстановить дыхание, глядя как братья в сопровождении дружины скрываются во мраке пещеры.

— Эх, не те года уже, — с тоской в голосе прохрипел Илец, облокачиваясь спиной на шершавый камень. — Ты тоже садись. Но бежать не думай, на тебя старину Ильца еще хватит.

Мороком да мечами загнали полунежитей обратно в их дневные клети. А тех, что позлобивее, спровадили к Всеведущему на поклон. Остромысл отогнал от себя желание скрипеть в ярости зубами, проживая все внутри. Осознавая, что эти твари когда-то были людьми. Да и дружина не радовалась. Как знать, может и родней кто приходился.

Дым еще ел глаза, и Остромысл подумал найти и прикрыть хоть рогожкой ведьминский котел. Впрочем, пока продвигались осторожно по широкому зеву до дальнего конца, где мелькал огонек очага, струя дыма словно сужалась.

Пахло зверьем, шкурами, сырым мясом.

Но, миновав пространство с клетями-загонами, с неглубокими нишами в стенах, где хранились припасы, отряд попал в чистую, строгую и пахнущую травами пещеру. Она была пуста. Лишь чадило колдовское зелье в котелке.

Откуда-то сверху через трещины лился слабый свет. Тут был устроен широкий каменный стол, похожий на алтарь, на нем стояла посуда и в дальнем конце лежали клоки черно-бурой шерсти.

Остромысл подошел и посмотрел на прялку, на незаконченный волколачий пояс.

— Да тут этой погани... — сказал один из черных братьев, разглядывая грубого плетения корзины у стены.

— Вынести и сжечь, — коротко распорядился Остромысл. — Впрочем, оставьте два для брата Зорича, пусть изучает.

Морока он не чувствовал, значит, ведьмы спешили. И, значит, отсюда есть другой выход. Тайный лаз. Про который Некраса не сказала, либо не знала как пришлая. Остромысл цепким взглядом вёл по теням в закутках, ища другой проход, но на первый взгляд, стены казались сплошными. Разве что…

— Один со мной, — коротко распорядился Остромысл и двинулся, обходя алтарь, к стене. За нагромождением ветвей и нитей, на которых пучками висели сушёные травы, он увидел его.

…

Зорич доверил зачарованных своему подлётку.

— Веди их вон туда, ближе к воде.

Он наверняка уже попался на глаза Остромыслу, да и в целом, ничего не скроешь от этого верхогляда, но разве не за этим он нужен? Зорич медленно побрел по месту побоища, отметая пока чужую боль. Мёртвых еще не успели отнести подальше, и они, разбросанные словно тряпичные куклы по углам и на камнях, ранили душу Белого. В солнечных лучах словно вода отблескивали камни, но это кровь и черный ихор, что капает из ран сынов человеческих и нежитевых. Сердце волхва сжималось, когда на глазах очередного павшего он видел лишь пелену забвения.

Кто-то из воинов так и осел у камней, у входов в норы. Кажется, живой! Зорич подходил ближе и видел, что жизни больше нет. Она утекла вместе с кровью из перегрызенного горла, скрытого свесившейся головой и одеждами.

В воздухе царил запах сладкого железа.

Но рядом! Тот воин ещё жив, шевелит рукой, второй зажимает бок. Волхв быстро направился к нему, мертвенно бледному дружине, поймал взгляд. Под глазами две дорожки на пыльном лице и рот беззвучно открывается. Тяжко. Его бы на волокушу, а ещё лучше помочь прямо здесь, но в одиночку не справиться. Много крови потерял. И вынести не получится. Дюже слаб воин. Зорич оглянулся, есть ли кто, чтобы помочь, но увидел лишь нежить, ползущую навстречу. Без руки, со свежим шрамом на половину лица, лоскутами кожи рваной раны. Им уже не помочь. Прямо на руках, а вернее, под рукой и утих воин. Его дёрнуло ещё раз и сделал свой последний выдох. Зорич опоздал. Но среди других ещё могут быть выжившие. К каждому нужно подойти, нежить или человек.

Скорбен труд Белых. И за неимением жреца Всеведущего, придется им отправлять обряд самим…

Однако Белый волхв рук не опустил. Он спокойно и сосредоточенно роздал поручения-просьбы дружинникам, чтобы собрали раненых в тени одной из пещер, чтобы принесли чистой воды, и кто умел во врачевании, пусть поможет легко раненым товарищам. Других поставил поднимать из ямы зачарованных. И, если ему было не по себе смотреть на них, то сердце радовалось, что это люди. Поясов не нашли ни на ком. Но руки развязали лишь тем, у кого не было клейма Рудницкой каторжной каменоломни. А те, послушные чужой воле, побрели, куда им было указано, щурясь на солнце.

Илец, кряхтя, хотел встать при приближении Белого. Но тот махнул рукой и с доброжелательным любопытством оглядел ведунью.

— Не поможешь ли, сестра?

Та с немым изумлением подняла взор на волхва.

— Сестра? Ты нежить сестрой назвал? Помогать тебе?

— Нет. Своей стае. Не изверги мы, чтобы раненых бросать. А умелые руки бы пригодились. Всеведущий любую живую тварь за свое дитя почитать велел.

…

Остромысл нырнул в хитро спрятанный в неровностях стены узкий, словно змеиный проход. Там было темно и тихо. Ведуньи ушли. Он постоял еще, развернулся и вышел.

— Мы... не пойдем за ними? — удивился Зрынко.

— Не вижу смысла. Они могли оставить ловушки. И потом, всего три ведуньи, пусть и старейшая с ними.

— Но...

— Рассуди разумно. Вряд ли они нападут на нас. А вернуться отсюда не смогут. Мы сейчас проход завалим.

— А если побегут к Мертвоглазу?

Остромысл пожал плечами.

— Это уже ничего не изменит, так?

Пока Илец и ведунья внимали рассуждениям Зорича, из пещеры показался Остромысл. Дружинники волокли корзины.

— Сбежали, — коротко сказал он. На лице пленницы появилась усмешка.

— Я помогу, белый волхв, — ответила она Зоричу. — Коли руки освободишь.

Глава 23. Отголоски боя

Дымко карабкался по узкой и едва ли хоженной тропинке между камнями, рискуя скатиться вниз с крутого склона. Не так была высока Разбитая скала, но он запыхался, ощущая боль в боку от волколачьей метки, да и солнце уже припекало, что хотелось скорее нырнуть в тень тощих лиственниц.

Он дал себе миг отдышаться и определить направление. Напряженные, пока еще неразборчивые голоса слышались чуть выше за деревьями.

— ... вздумала одолеть? — Змеяна сопротивлялась действию заговора сон-травы. Она с трудом свела пальцы обеих рук вместе, продираясь сквозь торопливо сплетенную Некрасой сеть чар.

Девица же стояла ниже, уставившись на старшую исподлобья и собираясь с духом. Тело ныло, все еще давила противная слабость.

Дымко собрался, мысленно призывая ведуний погодить на месте.

Некраса шептала в воздух неловкий суетливый заговор, чем и сдерживала пока ещё сильную старшую, скорее напором, чем умением. Без прямого взгляда, было тяжко обеим, но и отступать никто не думал.

Дымко успел уловить по голосу, где стоит старшая ведьма и двинулся в обход, чтобы выбраться у неё за спиной. Снова по камням, по кустам, такое сложно даже здоровому воину, но дружина, скрипя зубами, двигался всё ближе к цели. Углядел темное платье и странную замедленность движений.

— Вот ты! — тихо рыкнув, кинулся Дымко на Змеяну и повалил с ног.

Та даже если и заметила его, быстро ответить не смогла, а он не заметил привычно сильного сопротивления, пока скручивал за спиной руки ведьме.

Некраса выдохнула, всполошившись в первый миг. Она казалась ещё более бледной, но то ли не подавала виду, то ли и правда была сильнее, чем думал Дымко.

...

— Вот что, — сказала Елена, — с бабкой твоей у нас уговор, что я тебя вызволю и остальных молодиц. Так что, вместе пойдем. Но мне нужно вернуться в логово.

Осока повела худыми плечиками.

— Ты волхв, я противиться не стану. Как остальные, не знаю, — она все еще пристально следила за растерянным Митькой.

Иверко никак не мог сообразить, что дружко его и не тумкает, как кикимора выглядит без морока. И поэтому все удивлялся. Картинка встречи в его голове смазалась и он сам себе смутился, утер нос рукавом, размазав пыль.

Митька все вертел головой, пытаясь охватить всех. Услышав, как Елена обращается к кикиморе, до мальчишки дошло, насколько глупо и ужасно он сейчас выглядит. Приняв соответствующий вид, Митька приблизился к знакомой незнакомке.

— Осока, ты?.. — в голосе звучала вина, но более звучала радость встречи. — Прости, я не… Ну да у нас говорят “богатым будешь”, а… Ох…

Не узнал. Это было ужасно стыдно признавать, памятуя, сколько времени они провели во снах вместе. Не узнал и теперь несет чушь. Нужно же было думать, что на морок нет у нее сил. Эх!

Девочка не сразу подняла на него взгляд. А когда встала, оказалась росточком макушкой до Митькиного носа.

— Да, зеленая, некрасивая. Не как тогда. Вот и не узнал. Водяницы правы были...

Зеленые плошки глаз посмотрели укоризненно в Митькины. Длинные нечеловеческие пальцы завели за ухо прядь спутанных волос.

— Спасибо, что пришёл...

Она хотела еще что-то сказать, но сжала губы и хотела уже отойти к остальным нежитям.

Те же, сбившись больше по привычке в кучу, осторожно любопытствовали, чем дело обернется. И не окажутся ли спасители хуже волколаков.

Один из мелких лешачков дернул Иверко за рукав. На плече его сидел, невесть откуда взявшийся Анчутко. И сразу перебрался к Иверко, забурчал ласково.

— Куда нас теперь?

Иверко от такого почтительного обращения сразу же надулся от важности.

— Знамо куда, родным передадим. Скажем, вот детишки ваши, лесные да болотные. Пойдете теперь с нами Мертвоглаза бить?!

Митька не отвёл взгляда от укоризненных зелёных глаз. Внутри будто зверь затаился, готовый в любое мгновение прыгнуть, показать мальчишке, насколько он дурень. Но в следующее мгновение Митька совладал с этим напряжённым звоном внутри и крепко обнял Осоку.

— Я рад, что ты цела, — только и смог выдохнуть он. Всё остальное исчезло где-то за пределом. Уже их собственным, недоступным для других. Как в светлых мальчишеских снах.

…

Змеяна внешне сопротивлялась вяло, да и языком еле ворочала, но чувствовалось, что внутренне она клокочет.

— Прокляну... Обоих... — шипела она, растягивая слова.

— В глаза не смотри! — крикнула Некраса воину, спешно преодолевая небольшой подъем, и невесело усмехнулась. — Сгоришь прежде времени, если проклятье наложишь...

— Да все равно, — упрямо выплюнула старшая.

— Нельзя проклясть того, кто... — Некраса осеклась.

Змеяна оглядела девицу, потом попыталась извернуться, чтобы посмотреть и на Дымко. Потом медленно захихикала. Поняла.

— Ну... предательнице и поделом… От судьбы, девка, не набегаешься.

Некраса отвела глаза, избегая недоуменного немого вопроса Дымко.

— Пойдём, — тихо позвала она.

Дымко прижал к земле ведьму, забыв, что именно она в руках, но вопрос не задал. Где-то ещё кипит бой и им тоже некогда медлить.

— Идём, — хмуро согласился он и грубо поднял на ноги тетку Змеяну, вставая сам. — А ты не бушуй. Неча уже противиться, да проклятиями разбрасываться.

...

В первый момент Осока растерялась и замерла в Митькиных руках. Из глаз сами собой покатились крупные слёзы, губы задрожали. Она неловко ткнулась в плечо мальчишки.

— Митя-а-а-а...

Это было странно — ощущать ее. Не холодная, не теплая, просто есть. Митьке так некстати припомнилось, что нежитям и в природе не тепло и не холодно, ведь у них в теле не кровь...

— Та-а-ак стра-а-шно было, — девочка тихо плакала, ее едва разборчивы лились слова, — в яме... Я виде-е-ела его...

— Всё уже позади, — тихо успокаивал мальчишка подругу, не выпуская из объятий. — Я здесь. Все мы здесь.

Где-то внутри себя Митька уже решил, что не важно то, что течёт под кожей. Важно, кто ты сам. И сейчас, вот тут, он – друг Осоки, наконец пришедший на помощь. А она – его подруга, что совсем скоро вернётся домой. Наверное, так и думают взрослые волхвы, но сердце неугомонным паникующих зайцем мчалось, словно испуганное.

— Мы не отдадим вас ему.

— Да я и сама не дамся, — пробурчала Осока, устыдившись слез. Она отстранилась. — Ты... не прогонишь меня? Такую... Я же нежить... Кикимора...

Лешачок недоверчиво покачал головой.

— Ты не знаешь, какой он. Чужой и нам, и вам… Одно слово, нечисть пришлая.

— Нам, волхвам, бояться не положено, — тем временем важно объяснял Иверко. — Ни один колдун не устоит! Он попляшет еще!

Его понемногу начали окружать и другие юные созданья Всеведущего. И Иверко, падкий на большое внимание уже разыгрывал сценку, как будут бить пришлого чародея.

— И за бородищу его цап!

Митька взглянул в глаза кикиморке.

— Не затем я искал тебя, чтоб прогонять. — тихо отозвался он на вопрос.

И тут, словно плотину прорвало. Звуки, голоса: всё снова навалилось на сознание мальчишки. И рассказ Иверко, что привлёк внимание, наверное, всех, заставил улыбнуться. Да, они волхвы. Настоящие. И теперь ни один Мертвоглаз не устоит пред ними.

Той порой из-за скалы вышли Дымко и ведуньи. Некраса шла, опустив голову, полна тяжелых дум о своей дальнейшей судьбе.

— Глаза б завязать тетке, — только и заметил Дымко.

Среди молоди пошел шепоток, а потом и явный неприязненный гул, когда они увидали Змеяну. Видно, много нехорошего она им причинила.

Волхвица же согласилась, сыскали тряпку, соорудили повязку и выдохнули все чуть облегченно.

Дымко поднял зачарованного обмякшего товарища, намереваясь волочить его на себе. Веревку пут старшей ведуньи отдали другому воину.

— Дымко... — тихо, одними губами прошептал Митька, завидя приближающихся.

Мальчишка взглянул на друга. Мол, смотри! С ним всё в порядке. Но потом разглядел на лице дружины смуту. Но спрашивать не полез, не хотел ни тревожить воина, ни тем более оставить обретенную подружку, как бы снова не пропала.

Елена подошла к нежитям.

— Послушайте меня, лесные обитатели! Мы вам не враги и отпустим всех. Хотите, сейчас идите, но можете с нами пойти, хотя бы вволю воды напиться из ручья. Восстановить силы.

Она заметила, как судорожно облизывают губы водяницы, да и лешим не мешало бы утолить жажду. Хотя последние и посматривали уже на мертвый лес.

Безропотных каменотесов тоже подняли на ноги.

— Давайте на волокушу его, — высокое худое Лихо ткнуло в обездвиженного воина. — Споможем. Споможем же, братцы?

Нестройных хор молодых, но уже скрипучих голосов отозвался согласием.

— Да погоди же, — остановила Елена Дымко. — Наперед разведку бы…

Но на ловца и зверь бежит. На тропе показались два дружинника. Запыленные, уставшие, но живые.

— Черная сестра!

Елена живо обернулась к ним, резко осознав, что ей самой не мешало бы восстановить силы, а то словно взаймы у кого взяла.

— Ну что? Что там?

— Всё уж...

— Хорошо. Значит, возвращаемся.

Елена исподволь бросила взгляд на долговязого Митьку и маленькую кикимору. Но те примкнули к отряду, хоть и шли позади всех о чем-то беседуя.

Там же крутился Иверко, показывая, как он смело отвлекал волколака. И рядом прыгал по краю тропы Анчутко.

…

Еще на дороге почуяли, что дым несет запах паленой шерсти. Некраса вскинулась было, но тут же потухла и сникла еще больше.

Юным нежитям большого труда составило снова ступить за стену. Но Елена повела их вдолю южных пещер сразу к роднику и жестокая Яма, из которой слышался и стон, и рык, осталась по левую руку, не видимая за неровностью камней. Там она оставила ребят, а сама пошла разыскивать Остромысла, уводя за собой Змеяну.

Некраса вглядывалась в поселение, но дым валил не из нор, а чадил костер в самой глубине его.

Вскоре ее нашел подлёток-Белый, чуть поклонился к удивлению девицы и сказал, что брат Зорич просит ее о подмоге. Некраса, всё ещё удивлённо, взглянула на Дымко. Тот лишь кивнул, зная, что он нужнее здесь, а за Некрасой уже приглядят другие. Девица пошла вслед за подлётком-Белым.

Дымко тоже отошел потолковать с друзьями-товарищами о том, что произошло, да и помочь чем.

Митька не отпускал руки Осоки, словно та могла вот-вот раствориться в воздухе. Нежитева молодь, кто как устроился у крошечной заводи, черпая воду. Но троицу героев пропустили к самому удобному местечку, хотя видно было, как каждый желал немедля напиться. Это было странно, но вид важного Иверко, идущего вперёд, смыл смущение. Волхв. Больше волхв, чем Митька.

Когда Осока напилась, молодь уже снова облепила водоем. Раздался плеск и … смех, почти ими забытый.

Девчонка явно повеселела, отбросив смущение своим видом. В конце концов, такова кикимора и есть. Зеленая, тощая, с длинным носом, лягушачьим ртом... Хорошо, что хоть нос еще не вырос как у бабки.

Ребята уже не застали явных следов сражения, хотя вопли из ямы заставили Иверко навострить уши. А большое количество измученных людей неподалеку и вовсе ввергло в изумление.

— Кажись, волколаков согнали в клетки, — озадаченно предположил мальчишка.

Осока кивнула.

— Туда им и дорога. Людей из ямы, этих в яму. Все правильно. У-у-у, пусть сами такой жизни попробуют!

— Сколько ты там сидела? — не удержался Иверко от прямого вопроса.

Девочка смешно пошевелила носом.

— Чуть больше полной луны с осьмушкою, — она перевела взгляд на Митьку. — Я... не думала, что ты придешь. Да еще и не один.

— Чтоб этот дурень, да один справился! — хихикнул Иверко, уклоняясь от возможного Митькиного тычка.

Но тычок всё же нашёл свою цель. Не злой, скорее для острастки.

— Вот трепло! Я ж чуть не сбежал наперво, — улыбнулся в ответ Митька. — Но меня поймали, сильнее стали делать. Да и Иверко, вон, помогал.

Мальчишка кивнул на друга, что слишком самоуверенно смотрелся.

— Вон какой волхв уже, куда ж без него. Конюшни чистит ого-го! Вернее, иго-го!

Чуть помолчав, Митька добавил:

— Ну и он остальных уже позвал.

Хихикнул и сам приготовился увернуться от возможного тычка со стороны друга.

В сторону леса направлялся один из десятников со своими людьми. Лица у всех были хоть и усталые, но сосредоточенные. Вскоре с той стороны раздался стук топорков и треск.

Кто-то уже вел понурившихся лошадок.

И тут как тут нарисовался рядом с мальчишками дядька Илец. Морщины на лбу и от крыльев носа казались еще глубже. Дядька двигался неспеша, но прежней мощи от него не исходило, лишь усталость.

— Живы-целы, послушники? — он цепким взглядом прощупал обоих парнишек, мазнул по Осоке. — День еще не закончился, а вы сидите. Живо ведра в руки и лошадок обиходить.

Появление Ильца стало громом среди ясного неба и мальчишки выпрямились, как положено. Спорить с дядькой нельзя, да и без толку, потому только и оставалось сказать:

— Да, чёрный брат.

Осока увязалась с ними, убедив, что знает, где искать ведра.

— Ты ж в яме сидела, — удивился Иверко и удостоился лишь пренебрежительного девчоночьего хмыканья.

Лошадок привязали в тени недостроенной стены. И мальчишкам было хорошо видно отсюда, как из лесу волокут бревна и оставляют их на поляне. А камни, привезенные для стен, стаскивают туда же.

Иверко примолк, глядя на приготовления, только осторожно гладил Лыбедь по широкому носу.

…

Елена нашла Остромысла у костра. Он был спокоен и, пожалуй, мрачен. Со сложенными на груди руками смотрел, как полыхают, дымясь и корчась как змеи, подкидываемые в огонь колдовские вещицы. Дым стоял необычно черный.

— Все хорошо? — Елена положила руку ему на плечо.

— Ведуньи сбежали через лаз в пещере. А Зоричу нужно противоядие.

— Мы привели одну из старших.

Остромысл обернулся, Змеяна, принюхиваясь, так и стояла с повязкой на глазах, удерживаемая дружинником.

— А. Хорошо... — рассеянно ответил волхв. — Не будет говорить, так у нас есть Илец. Хоть дядька и измотан. Всю силу отдал...

— И ты тоже... — Елене хотелось погладить Алексея по голове, но не здесь. И не сейчас. — Я бы могла.

— М... Могла бы посмотреть ей в глаза? Потому завязали? — он сказал тихо, незлобиво, но женщина вздохнула.

— Прав. Как всегда. Так отвести ее к Зоричу?

…

— Ты сбегала, — догадался Митька. — Так и связалась со мной, дотянулась... Как у тебя получилось?

— Когда из нас еще не начали... силу тянуть, — Осока поежилась, вспомнив что-то. — И потом еще раз, когда смогла до тебя докричаться... Отвлекли сторожей, лешие сложились в древо и я забралась. Водяницы пить хотели… А в заводи полная луна, вот я и смоглатебя позвать, она знаешь, какую силу даёт?

Девочка вздохнула.

Митька поглядел на примолкшего Иверко и тоже обратил внимание на приготовления.

— Как думаешь, зачем это они? — словно у себя спросил мальчишка.

— А... ты не видел ни разу, — уронил Иверко. — Погребальный костер собирают. Чтобы Всеведущий принял...

И снова замолчал.

Осока положила ладошку ему на плечо.

— И Всеведущий примет. Он справедлив.

Иверко кивнул, отвернулся, чтобы друзья не увидели навернувшиеся на глаза слезы. И сразу вся напускная важность и осознание себя могучим волхвом слетела.

— Не видел, — тихо согласился Митька и замолк.

Он, конечно знал, но как готовят костёр для умерших в Черногорье, но до сих пор не сталкивался с этим в жизни. Впервые он так ясно осознал, что в огню предадут людей, и память резанула по душе раскалённым металлом, больно обжигая.

Мальчишка подошёл к другу, положил и свою ладонь поверх Осокиной. Если Всеведущий справедлив, то почему существуют битвы, где кто-то погибает? Почему Он допускает жить таких, как Мертвоглаз? Нет, Митька не сомневался во Всеведущем. Он не понимал, почему справедливость не может быть и среди людей с нежитью. Но более ни слова не проронил.

...

— Вы уходите, Лена, — твердо сказал Остромысл. — Ты и послушники. Ильца я пока отпустить не могу, как бы ни хотел отправить его на пенсию. Доберешься до Обители, доложишь Дмитричу по форме. Ты это сделаешь лучше, чем кто бы то ни было. Тем более о наших подозрениях в отношении светлоярского боярства.

— Ты вернешься в Черногорск?

— Мертвоглаз еще гуляет где-то по границе Предела. Мы не знаем, есть ли у него еще где такие логова.

Оба замолчали. Елена понимала, что Черногорск не должен пасть, иначе Мертвоглаз приобретет форпост, несравнимо мощнее, чем любое поселение волколаков. И тут еще нужно разобраться с пленными, ранеными и с телами погибших.

— Ты думаешь, что он может пересекать границу Предела?

Остромысл почесал подбородок.

— Мы не исключаем такой возможности. И поэтому его лучше бы взять живым.

— А ведьмы? — Елена припомнила реакцию Некрасы на Митькин вопрос.

— Я этим займусь, — ответил Остромысл, давая понять, что распространяться на эту тему он не хочет.

Некраса на вопрос о лазе лишь пожала плечами и ответила, что знала о нем, но младшим ведуньям запрещалось в него соваться.

— Он ведет куда-то вглубь гор. Нет, я не знаю, есть ли выход.

И вернулась к своим раненым.

— Мы поговорим с той, что вы поймали. Она местная и должна знать.

— Вот зачем тебе Илец, — иронично отметила женщина. И волхв не стал ни отрицать, ни оправдываться.

Елена положила в руку Алексея круглый амулет.

— Сняла с одного из оборотней. Очевидно, это и есть пропуск через турникет, — она попыталась улыбнуться. — Посмотрите внимательно у остальных.

Остромысл кивнул.

...

— Вы возвращаетесь в Обитель, — хмуро толковал Илец мальчишкам. — Пока день, успеете спуститься до границы морока. А там и дорога недалече. Телегу казенную не забудьте. Вот Иверко пущай заговор мой снимает-распутывает. Потом доложишь, чего делал, понятно?

Мальчишка покорно опустил голову, но в глазах мелькнуло уныние. Илец всегда Илец. И личный наставник, как ни крути. Хорошо б только о конюшнях не вспомнил.

Митька не знал, радоваться ли возвращению. А как же остальные? Но на все приказы Ильца верный ответ всегда только один.

Обитель... Митька, кажется, успел заскучать по этому месту, но расставаться с Осокой ужасно не хотелось. Однако, Илец был последним человеком, которого мальчишка хотел бы убеждать взять с собой подругу. Тем более, дядько тут остаётся.

Подошёл к ним и Дымко. Весь в пыли, превратившейся на лбу и руках в тёмные полосы. Видно, приготовления окончены.

— Мы уходим, дядь Дымко, — грустно протянул Иверко, все еще глядя вслед хромающему прочь волхву.

— Ну так приказ есть приказ, тощее воинство, да? — улыбнулся Дымко. — Тем более нагеройствовали и в этот раз. Волхвы.

— Все смеешься над нами?

— Совсем не смеюсь. Разве я где не прав?

Но Иверко больше не ощущал себя героем, а снова маленьким мальчиком, которому не велели совать нос во взрослые дела.

Митька выглядел не веселее друга.

— Дядь Дымко, разве ж это мы? Тут все постарались, да и то, вон...

Мальчишка кивнул в сторону, где складывался костёр.

Он сейчас чувствовал, что нет в этом месте от них больше проку. А помочь Елене надобно. Кто, если не они?

— На то мы и воинство, верно? — Дымко перехватил взгляд. — Сколько Всеведущий отмерил, столько и хватит. Не нам в его дела мешаться.

…

Елена оглядела сказочных существ, пытаясь осознать, что они почти такие же дети, как ее подопечные. Только некоторые годами ей вровень, а то может и старше, ведь нежить существует долго...

— Если хотите покинуть это место, мы уходим.

Говорить с ними было неловко, особенно под взглядами одноглазых Лих, но она представила себе, что находится в светлой учебной комнате в Обители.

— Выйти из морока сможете? Есть ли силы?

— А чего ж не смочь? Домой-то охота...

— Вот и хорошо, если готовы, то пойдем потихоньку.

Глава 24. "Их в дверь, они в окно..."

...

Мальчишки забрали двух своих лошадок, но пока верхами не ехал никто.

Как ни занят был Остромысл, но минуту, чтобы попрощаться, нашел. Он догнал мальчишек у самого края леса.

— Благодарю за служение, послушники. Не каждому подлетку такое выпадало, а вам пришлось. Дмитро, не будь в обиде, что не могу заниматься с тобой. Ну да Василь Дмитрич возместит.

Он поглядел на кикиморку, хмыкнул.

— И тебе спасибо.

Осока отступила за Митькину спину, глянула исподлобья.

— Не опасайся меня. Не позвала бы его, не пришли б мы сюда. Может и неплохо, что заморочила его давешним летом.

...

Идти с ватагой нежити оказалось совсем не так как с дружиной. Эти, хоть и чувствовали чуждость леса, все равно рассыпались по двое-трое и растянулись широко. Только водяницы да кикиморки держались близ Елены, не теряя ее из виду.

Леших скоро и вовсе перестали замечать. Те мелькнули меж деревьев и пропали.

Мальчишки вели лошадей, с ними шла Осока. Она передвигалась быстро и, видно могла бы еще быстрее, но сдерживалась.

— Ну как огромный... Болотник больше будет, — отвечала она на любопытство Иверко, — вот одному Иверко второго на голову поставить, да три раза по так взять, вот и будет Мертвоглаз. Бородища черная до груди, а глаза как темная трясина осенней ночью.

— Брр... Жуткий все равно, — откликнулся Иверко.

Митька шёл и старался ни о чём не думать. Свершившееся превратилось в его голове в какую-то суматоху, обрывки, образы и кружило, застилая взгляд. Но мальчишка не падал в них, отгонял, словно надоедливых мух.

— Ага, жуткий, — согласился он с другом и изобразил ухмылку. — И если такой же тощий, как шесть Иверко друг на друге, то совсем жуткий.

— Дурак ты, — рассердилась Осока. — Будто хворост никогда не собирал. Не друг на друга, а вот таких по два Иверки вверх и связать вязанкой еще двух таких же! И шкурой обмотать!

Девочка надулась. Иверко захихикал.

Елена почти не прислушивалась к ребячьим голосам, пытаясь собрать воедино головоломку с колдуном.

По словам Некрасы он к ним пришел не сам, а они нашли Мертвоглаза. Где нашли? И кто они? Волколаки или... сами ведьмы? И ее слова, что она возможно заходила за Предел?

Все эти вопросы жгли, не отпускали и Елена жалела, что не расспросила юную ведунью подробнее.

— Тю! Чего дурак-то сразу? — насупился Митька. — Этот колдун вона чего натворил! Заслужил всей издёвки.

На самом деле, Митька даже представлять не хотел, как выглядит Мертвоглаз. От рассказа Осоки уже мурашки, а вспоминая, что происходило в логове...

— Ты говорила, что он силы тянет, — переключился мальчишка, — а лес здесь выглядит как один большой покойник. Получается, он их тянет из всего живого?

Осока свела тонкие брови.

— Ишь какой! Хочет всего знать. А если такое не поло-о-о-жено людям?

— Хочу, — спокойно отозвался Митька. — Даже если не положено.

— Нам положено, зеленая, — так же насуровился Иверко. — Чай не простые люди, а волхвы.

— Ой, бабулечка моя — старая коряга! Я-то зеленая, да ты позеленее будешь, вороний выкормыш! С кем говоришь... волхв! — презрительно засмеялась кикиморка. — Али не знаете? Ежели лешего в лесу нет, то и чахнет всё? А про силу...

Она вздохнула совсем как бабка. Пригорюнилась.

— Может... Из живого может. Говорили, что и не ест он, а вот так. Зайца ему принесут, он поглядит лишь и от зверика только черные косточки... И как не поверить, если он и на нас смотрел... К краю ямы подошел и...

Осока обхватила себя ручонками.

При словах о взгляде с края ямы Митька представил это слишком ярко и по спине пробежали ледяные мурашки. Он мотнул головой, отгоняя картинку, но понял, каково сейчас Осоке вспоминать об этом.

— Прости, — положил он ладонь на плечо кикиморки. — Не хотел напоминать…

— Да ладно... — пробормотал Иверко. — Мы тебя домой отведем, на болото. Все хорошо будет...

Осока зло прищурилась, скинула было Митькину руку, но тут же поймала ладонь.

— Всякая жизнь без присмотра хиреет. Коли уйдем мы да водяные из болота, станет оно гиблым. Мы от него силу берем, но и отдаем. А то, что людей заманиваем и топим, так это... Всеведущий так положил, не нам менять.

— Угу, видали мы Болотника, вот положили такого, так положили, — хмуро ответил Иверко. — Чем таким люди провинились?

— Ох... Видали? Он живой?

Митька едва вздрогнул, но сжал ладошку Осоки.

— Живой. И бабка твоя тоже жива, с ней тоже виделись.

Про то, что у болот случилось, мальчишка говорить не стал, однако тревога затаилась на лице тенью. И то, что возвращались они в Обитель, оставляя Осоку в этих краях, всю прочую молодь без присмотра, не придавало уверенности. Но всё хорошо будет. Правда же? Правда Иверко краем уха зацепил, что вроде ведьмы сбежали.

Как бы то ни было, а приглядывать иногда стоит. А никак их уже всех поджидают? Стоит выйти и Мертвоглазовы прихвостни тут как тут? Митька твердо решил ослушаться приказа. Посмотреть, как выйдут. А чего? Для их же сохранности!

— Иверко, — тихо прошептал мальчишка, чтоб их не услышали. — Мы как из морока выйдем, придержи меня, ладно?

Иверко быстро глянул на Елену, погруженную, казалось, в собственные мысли.

— Ладно, прикрою тебя, как смогу. Ты боишься, что кто-то может поджидать нас? Дорога-то чистая была, наши по ней пришли, да и дозоры ходят.

…

Впереди завиделся относительно пологий участок, идти стало легче и ребята уже признали место ночевки. Вот и валуны, вон и следы кострищ. Значит, скоро уже граница морока. А там и веселей пойдут, перестанет давить мертвая тишина и постоянное ощущение чужих недобрых чар.

Пошли быстрее и от того больше молча.

— Ну вот, — тихо выдохнула Елена, — и до просеки недалеко, а там уж поедем вдоль болота, имущество свое искать. Мне от дядьки Ильца тоже получать неохота.

Последнее было скорее шуткой, чтобы немного отпустить напряжение утра и ей самой. Да и драка-то, правда, казалось, случилась давно, а не несколько часов назад. Но Елена не думала больше останавливаться на ночь в лесу. К сумеркам выйдут на тракт, там и заночуют в брошенной избушке.

Выйти из морока оказалось легче, чем войти. Тут и Иверко не понадобился, нежити сами свободно преодолели чужую волшбу. Разве что передернулись.

Осока, кого могла, по Митькиной просьбе убедила, чтобы не сразу врассыпную кинулись. Чай, никто не знает, куда ведьмы пропали из логова. А ну как поджидают злодейки, чтобы отомстить.

И вот тут Митька не во сне, а наяву увидал, как это она — была в одном месте, а вот уже и в другом, и пропала и опять рядом звонкий голосок звучит.

— Ох и ловкая! — с завистью воскликнул Иверко. Впрочем, стоило им ступить за проклятый морок, как он наконец вздохнул и заулыбался.

— То-очно... — протянул Митька, словно впервые увидел и тихо добавил: — Ладно, сейчас самое время.

Он не стал дожидаться ответа друга, но ещё с мгновение восхищённо любовался ловкостью Осоки, прежде чем взглянуть.

На ходу верхоглядствовать было сложнее. Но взор пронёсся мимо деревьев, поднялся над ними. Сказывалась легкая усталость, серебро подхватило его почти сразу, невесомо, ласково.

Митька отметил про себя, что теперь отчётливее видит пятна сил, снующие то тут, то там вокруг них, но не стал на этом сосредотачиваться. Вражина может скрываться, где угодно. И ещё выше поднялся взгляд, стал облетать вокруг морочного заслона. В ушах снова заскрежетало и он старался держаться подальше от отвода.

Чисто, хорошо, спокойно. И такой умиротворяющий простор, полог леса и Митька как на крыльях над ним… Стоило мечтательной улыбке тронуть губы, как мальчишка заметил неладное. Отлетев уже достаточно далеко, южнее он увидел почти чёрное пятно. Исчерно-пурпуровое? Как цветки луговой герани… Он осторожно потянул картинку, приближая и понял, что это не просто пятно, но множество разных пятен вместе. По спине пробежался холодок. Кто-то двигался в тени сосен, держась ближе к сырым тропам у каменных стен.

— Ох, — выдохнул Митька. — Там же наши…

— Где? — не понял Иверко.

От того, что Митька встал как вкопанный, замер и маленький послушник, а с ним и Осока завороженно смотрела на светлеющий Митькин взор.

— Что там? — Елена заметила, что ребята поотстали и повернулась, еще не поняв за деревьями, почему они так далеко.

— Там, — все еще отстраненно повторил Митька. — К границе заговора направляются.

Услышав голос Елены, мальчишка запоздало вернулся обратно. Поглядел на Иверко, Осоку, видя отражение свое тревоги в их непонимании. Он поднял руку, указывая направление.

— Там что-то нехорошее. Далеко пока, но идут к логову. Много их.

Митька схватил друга за плечи.

— Нужно сказать! — шёпотом воскликнул он. — Предупредить. Там же только один путь, только к нашим и ведёт. А придти к ним может только...

Митька сглотнул. Не хотелось даже произносить, чтобы не сглазить.

— Насколько далеко? — быстро спросила Елена, в своем обыкновении возникнув рядом бесшумно.

Осока кому-то махнула рукой и та молодь, что не поторопилась исчезнуть выступила из зарослей.

Митька даже как-то не услышал птичий гомон, не почувствовал дуновения ветерка, так захватило его видение. А если бы не посмотрел?

— Мертвоглаз? — Елена отодвинула Иверко и заглянула Митьке в побледневшее лицо. — Сколько с ним?

Разбираться, что послушник не спросил разрешения, было некогда. Да и правильно сделал. На его месте Алексей тоже сразу бы, по годами отточенной привычке, "огляделся" на пять верст окрест.

— Митя, ну? — нетерпеливо тряхнула мальчишку за плечи женщина. — Точнее. Где? Куда идут? Сколько у нас времени?

"Ты знал, Алёша, да? Потому нас отослал?" А если не знал? Они там костер разведут к ночи, выдадут себя с головой! И ведьмы сбежавшие...

""Проклятье..."

— Там, — наконец опомнился мальчишка. — По тропе у подножья гор идут к мороку. Некуда больше! Их много, я не сосчитал! Их пятна сил слились в одно большое, почему я и заметил. А, самое большое пятно силы... Я такого ещё не видел! Он другой, отличается от всех нас... Я не приближался, чтобы не выдать себя, но поберегся, чтобы не почуяли меня.

Мальчишка смолк, переживаючи глядя на Елену. То, как она встревожилась, не походило на то, что его будут сразу наказывать, но куда страшнее. Он сглотнул тягучую слюну и осторожно поинтересовался:

— Что нам делать, сестра?

Елена задумалась. И выдохнуть бы, да не можется. Люди в логове. В голове противно застучало.

— Так. Дмитро. Сосредоточься и примерно рассчитай расстояние. Волколаки движутся быстро, но и мы ушли недалеко. У нас есть три часа, чтобы вернуться и предупредить?

"Уйти? Не успеем. Там раненые. И куда пленных девать? Волки же вдогонку побегут... Все. Не отобьемся."

Она скрипнула зубами, чувствуя, как холодная ярость наполняет её. Ничего не успеть...

Осока отошла к своим и что-то говорила им, состроив самое серьезное лицо. Но Иверко забыл, что может подслушать, он смотрел на волхва, потом на друга. Сердце нехорошо сжалось. А когда он обернулся к нежити, то в тени деревьев стояла одна маленькая кикиморка.

— Я их отпустила, — сказала она просто, словно сама тут хозяйка.

— Три часа? Есть.

Митька что-то прикинул в голове. И видеть бы чётче границы отвода глаз, но на то он и отвод.

— Если они не ускорятся, то будут в логове, может, к рассвету… Чуть раньше. Чёрная сестра, это правда может быть именно колдун?

Митька и сам понимал, насколько наивен его вопрос. В конце концов, кто ещё сунется на эту тропинку, не тропинку даже, а звериную неприметную стёжку, а тем более в логово с такой жуткой силой?

— Прости, — поспешил он загладить свою детскость. — Думаю, мы успеем.

Митька, как понурил голову, мельком заметил, что Осока одна в тени деревьев. Отпустила всех, но осталась с ними? Она ещё не восстановила силы, ей будет дюже опасно! Мальчишка хотел что-то сказать Елене по этому поводу, но слова будто застряли.

Нужно было решать. Как будто у нее были иные пути! Но Елена колебалась.

— Я беру Лыбедь и возвращаюсь в логово. Только пустите меня обратно. Вы, да, все трое, никуда не сворачивая, едете к избушке старика Еленя. Сдаете вашу подружку бабусе на руки. Клятву исполнили.

Женщина покусала бледные губы.

— И ждете вестей. Если никто... не придет... к завтрашней ночи, уходите. Дуйте окольными путями в Обитель. Все расскажите. Пусть... Там они сами решат.

"Верная смерть." Елену пробрал мороз от воспоминаний о колдуне. Если же он захватит волхвов... Она не знала точно, что случится, если волхва обратить в полунежитя, и знать не хотела.

"Что делать? Ах Митя, если б я знала!"

— Но...

Митька и воспротивился приказу, весь ощетинился внутри и обеспокоился. Он не желал отпускать Елену одну. Как тогда. Тогда они тоже оставили ее Мертвоглазу. Вместе они будут сильнее и проще будет пробиться. Он решил перечить старшей несмотря ни на что.

— А если на нас нападут? Один волколак, может быть два, мы отобьёмся, а если это будет ведьма, как тогда? Она же нас не отпустит. Да и пользы от нас всех вместе будет больше.

Митька выдохнул, собрался и посмотрел на чёрную сестру серьезно. Как-то по-взрослому, словно разом перепрыгнул с пяток лет. Он уже не надеялся, что его доводы убедительны, но опасения могли бы сыграть на руку.

— Только вместе мы сможем справиться.

— Про ведьм откуда знаете? — Елена скептически посмотрела на Иверко. — Слухами земля полнится, да, курсант Травник?

Тот отвел глаза. Не думал он, что Митька использует это как довод в их защиту.

Елена про ведьм как-то и не подумала, и ей на краткий миг стало стыдно за оплошность. Да и волколаки... Вот тот с амулетом, к примеру. Откуда он взялся? Может быть один из охотников? И сколько их таких в лесу?

И тут она поняла... Как можно было так промахнуться?! Она чуть не застонала. Это был гонец. От колдуна.

И пока она размышляла, Осока подошла к Митьке, задрала лицо, чтобы видеть его глаза.

— Я с вами пойду.

Её слова и вовсе выбили Митьку из колеи.

— Как с нами? — растерянно спросил он.

А потом подумал: "А куда же тебя ещё?". Теперь и мальчишка понял тот мечущийся ураган внутри Елены. Каково ей было с послушниками ввязываться во всю эту заваруху.

Минутки убегали в никуда, пока Елена колебалась. И сейчас она жалела как никогда, что отказалась от предложенного Остромыслом сопровождения. Сказала, что справится. И справилась. Снова. И опять. Если они пойдут вместе, то скорее всего погибнут. А если мальчишек поймают в лесу, то... Елена подняла глаза к небу, вопрошая у Всеведущего, в которого она никогда не верила, совета.

— Ты, — Осока ткнула острым пальчиком Митьке в грудь, — ду-у-урень. А твой маленький дружок еще дурнее. Куда вы хотели без меня теперь? Осоку бабке на болото, траву прясть, а сами помирать? Ну уж ду-у-у-дки! Кто тебя в том лесу вытащил? Кто тебе помогал, м?

— А чего я сразу? — возмутился Иверко.

Митька просто кивнул и вздохнул. Говорить что-то супротив без толку и это он понял уже давно, изучив поведение кикиморки.

— Сетра Елена, мы все идём, — снова стал слишком взрослым для своих лет Митька, оставаясь при этом ребёнком. — Вместе мы всё сможем, сгинуть не дадим никому. И друг за дружкой приглядывать будем. Нам бы только успеть…

— Хорошо, — обреченно отозвалась женщина. — Мы идем. Я попробую придумать, как вас защитить.

“Защитить… Это может быть началом конца, Лена. Кого ты можешь защитить?”

Она махнула Иверко, чтобы отпускал Анчутко обратно за стену морока.

Тот поежился, с сожалением глядя на живое дыхание леса, но сжал губы и выполнил приказ.

Елена с Осокой нырнули в "дыру в листе капусты".

Не сказать, что лошадки были слишком довольны вернуться, но на одной сидели Елена с Иверко, а на Лыбеди Митька и взбудораженная этим событием — верховой ездой, Осока.

— А я говорил, что ещё прокатишься, — тихо шепнул Митька Осоке и улыбнулся.

Мальчишка приободрился. Почему-то сейчас он чувствовал, что они поступают правильно. Внутри снова, как перед боем, всё замерло в ожидании броска. Теперь-то от него будет больше толку.

...

— Так, — сказал Остромысл и запустил пятерню в бесцветные волосы. — Так.

Даже вечно невозмутимого волхва, которого не выбивало из колеи, казалось, ничего, обескуражила четверка, стоящая перед ним.

— А, молодцы, — проворчал дядька Илец, — их в дверь, они в окно. Что ты будешь делать, лезут на рожон. Ну вот таперича их окончательно прибьют, может тогда приказы исполнять научатся.

И, тяжело вздохнув, отвернулся.

На расчищенном поле зиждился печальный последний одр, люди ждали знака запалить прощальный костер. Пока еще ждали.

Глава 25. Будет утро, будет песня

Митька невольно сглотнул. Ну да, в окно. А куда ещё им деваться, если наших бьют?! Но Ильцу он говорить ничего не стал. Их и без того ждала чуть ли не каторжная работа, а за пререкания и вовсе можно было сгинуть в чёрной работе да на вечной промывке нужника. Дождавшись, пока дядько отойдёт, мальчишка едва слышно поделился с другом своими наблюдениями:

— Вот что, Иверко... Мы, когда в Обитель вернёмся, ты всё на меня вали. Елена сама подтвердит, что ослушался приказа.

Елена в то время уже объяснила Остромыслу, что увидел Митька, почему вернулись, почему все, и потому мальчишка немного волновался, украдкой глядя на старших волхвов.

Иверко снова был подавлен. Он мрачно посмотрел на Ильца и перевел взгляд на поле.

— Если вернемся, — пробурчал он. — Турнут нас из Обители и покатимся далече. А то и просто в холодную запрут, чтоб больше никуда не совали нос.

К беседующим спешил Зорич. На ясном лице его читалась усталость, но и смирение.

— Когда рудневцы очнутся? — сходу спросил Остромысл. — У нас новые проблемы нарисовались.

Он быстро описал Зоричу ситуацию. Тот без лишних вопросов коротко дал приказ своему подлётку и тот побежал в сумерки.

Пока волхвы беседовали, костер у смертного ложа загасили и люди вернулись внутрь каменного мешка.

Остромысл так и сказал про мешок.

— Мы заперты тремя стенами. У нас два пути: уходить сейчас по ночному лесу или дать бой.

— Во втором есть преимущества, брат Остромысл, — подумав, отозвался один из Чёрных. — Часть нежитей постреляем на подходе. Да можно еще и четвертую таки заложить. Пусть не надежно, но немного напор волколаков сдержит поначалу.

— Перебьют нас как щенков, – заметил Илец и тут же предложил, чтобы не быть старым ворчуном: — Стрелять будем с огоньком. Подпалим шкуры нежити.

— Рудневцы в себя придут часа через три. Отвар начнет действовать. Надеюсь лишь, что трава живая, а не как все здесь, — тихо отозвался Белый. — Мы не можем бросить раненых, Остромысл. Я за то, чтобы дать бой.

— Всех волколачьих выродков в яме повязать надо или еще как, — опять вступил Илец. — Иначе перекинутся да повыпрыгивают. И колья им будут не помеха.

— Опоить бы тем, что людям давали, но нет времени. Разве что ночь не спать, снотворное составить.

— А и составь, батюшка, Белый. Много просим, знаю, но сам, понимаешь не могу. Поберечься надо, — склонил голову Илец, не глядя на Зорича.

Остромысл кивал, лицо его мрачнело.

— Что скажете? — обратился он к десятникам и Горбылю.

— А чего говорить, черный брат? Так и так помирать. Здесь хотя бы больше их с собой заберем. Остаемся. Посты ставим. Вон там, — Горбыль показал на скальные выступы, — хорошее местечко, чтобы лучников посадить.

— Хорошо, — согласился Остромысл. — Дымко, тропу, по которой ведьма хотела в логово от вас сбежать, разведали?

— Разведали, чёрный брат, — отозвался Дымко. — Поди не много толку с неё будет.

…

Митька строго посмотрел а друга.

— Не турнут. А запрут, мы ж всё равно выберемся.

Выражение лица сменилось и Митька легонько ткнул друга локтем.

— Не тужи, мы ещё не в одно дело нос сунем.

Осока лишь покачала головой, но ничего не сказала мальчишкам.

Они было решили, что за военным советом дело не до них и начали понемногу отходить. На шажочек, два. Пока к месту не пригвоздил взгляд Ильца. Дядька ничего не сказал, но послушники застыли на месте.

…

— Сколько бы ни было, а может придется кому-то уходить.

— Отрежут, — вмешалась Елена. — Я бы так сделала, когда бой завяжется. Они здесь лучше местность знают. В темноте лучше видят.

— Вот именно. Чтобы не зашли с тыла нам туда отряд поставить надо, — усмехнулся Остромысл. — В самое узкое место. Зорич, что по рудницким каменотесам? Я знаю, что нельзя, но сейчас уже выхода нет. Кого сможем в строй поставить, как очнутся — кормить, хоть кирки им дать, что-нибудь.

— Соорудим пращи, — заверили его черные братья. — Щебня много.

— В целом, работать по очередности, по очереди и отдыхать. Пока можно — спите.

Дымко решил, что про ту тропинку нужно дополнить, чтобы без неприятностей.

— Нам отходить непросто будет. Либо по полю, считай, или по узеньким тропкам. Да в сумерках и спешке недолго и без ног остаться, а то и хуже, чёрный брат.

Своим же он посоветует сделать ещё метательных камней на веревку увязанных. Такие кинешь, да лапы волколаку спутаешь, а следующие за него запнутся. Вот тут и стрелкам подмога.

…

Митька под взглядом Ильца не дрогнул, но по спине прокатился холодок. Ох и не доволен дядько…

— Мне бы у заводи еще посидеть, — шепнула Митьке Осока. — Уж я тогда могу... Хи-хи... Хоть и не болото, а помочь должно.

— Против Мертвоглаза? — мрачно спросил Иверко.

— Да хоть бы и против него, — вздернула подбородок девочка. — Мало ты про кикимор знаешь.

…

В логове началась упорядоченная суета.

Илец таки не пошел с ребятами сам, их забрал Зорич, сказав, что ему сейчас лишние руки не помешают, пообещав, что присмотрит.

— Это ж кот-Баюн у нас? — спросил он, ласково глядя на Иверко, отчего тот смутился.

Когда они шли до пещеры, где разместили раненых и бывших пленников, Белый сказал:

— Не подведите, послушники. Я вас позже отдыхать отпущу.

У входа горел костер, где в котле парило варево. Незнакомая женщина быстро глянула на мальчишек, прищурилась и продолжила помешивать, пришептывая.

— Ой, — Осока спряталась за мальчиков.

— Не опасайся ее больше, милая, — сказал Зорич. — Ведунья нам помогает.

Из пещеры вышла Некраса, прямая, бледная, зачерпнула плошками из котла.

— Вот тебе, девица, еще помощники, да непростые. Уж они кого угодно уговорят выпить зелье.

— А что за зелье? — пискнул Иверко.

— Бодрящее, отрок. Сами не пейте. Сон ваше зелье.

— Сон... — растерянно повторил Митька и понял вдруг, что не спал уже давненько.

Но и в сон не тянуло. Казалось, за всё время, эти дни самые насыщенные, хотя мальчишке отчётливо помнилось и испытание в сверкающей штуке и как он с Иверко познакомился и...

— А другие ведьмы тоже нам помогают? — внезапно поинтересовался мальчишка.

— Не та, что вы привели утром, — туманно ответил Зорич и пошел в тускло освещенное нутро пещеры.

Некраса молча сунула мальчишкам плошки, где-то отыскала еще, зачерпнула, качнула головой.

Зелье пахло резко, кисловато, но не неприятно.

— Тех, кто все еще связан, не трогать. Поить понемногу, не больше трех глотков. А то, — она усмехнулась нехорошо, — взбодрятся сразу, но в последний раз.

— Чабрец, мята, горный дербенник, — забормотала Осока. — Змеиный яд? И еще мхи…

— Хороший нюх, зелёная.

Они подошли к людям, сидящим у стены. Кто-то из них уже пытался говорить, но несвязно как в бреду. Некраса показала, как держать и как поить людей.

— Если не будут слушать, у вас говорливый вон тот есть, сказали.

— Угу, — подтвердил Митька, перенимая новый опыт.

Не сказать, что он этого ожидал по возвращении в логово. Здесь было сравнительно тихо, а запах зелья вовсе напоминал чем-то... Яблоки? Да, у Осоки не в пример лучше нюх, чем у Митьки.

Взгляд скользнул по всем, кого нужно было напоить и стало ясно, что работа не из простых тоже. Не зря в помощники выдали их.

— Тогда мы готовы начинать?

Приноровиться было не так просто и странно до ужаса, как взрослые люди, некоторые и вовсе богатыри, слушали и смотрели пустыми глазами. Другие же в страхе чурались и мотали головой, отказываясь пить.

— Их видно опаивали, чтобы слушались, — торопливо объясняла Осока. — Мы видели только, как их привели и потом каждому вливали вот также. Только их волколаки держали... Вот они и не понимают пока, и боятся.

Иверко, собрав в кулак всю свою храбрость, шептал на ухо сопротивляющимся успокоительные слова, как испуганным лошадям. А Митька осторожно вливал под наблюдением Осоки в рот зелье, она же смотрела, что человек проглотил.

Тем временем дружинники стащили камни к прогалу в стене, отрезая логово от полосы между стеной и лесом. Если простые воины и знали об угрозе, то не ясно было, понимают ли в полной мере, в какую ловушку попали.

Остромысл то и дело поглядывал местность под куполом морока, но пока все было тихо. Тихо и очень темно. Но он знал, что волкам свет не нужен. Просто надеялся, что почувствует, услышит, как Митька, приближение. И он не мог позволить себе спать.

…

У Митьки от такого зрелища, да и ещё столь близко, постоянно бегали мурашки по всему телу. Но под взором кикиморки не хотелось оплошать, да и перед другом было б стыдно, потому мальчишка собрал словно всего себя в один крепкий кулак, в котором обычно держал их Илец.

— Не мудрено, — отзывался мальчишка Осоке. — Тут кто хочешь испужается.

Представлять себя на месте пленного Митька даже не пытался. Достаточно виденного.

— Я вот только одного в толк не возьму... Неужели мы были первыми, кто вот так ворвался в логово? Оно же наверняка не одно.

— А ты вспомни заговор отвода глаз, — пожал плечами Иверко.

— И нежить не везде волколаки разогнали, — тихо откликнулась Осока. — А ведь воинству нельзя в леса...

— Ты вон на другое посмотри, — шепнул Иверко. — Не всех отпускают... Вон у того рыжего клеймо на лбу. Это каторжник. Брр...

Иверко припомнилось, как они тоже боялись, что их отправят на рудники.— Мы просто успели в самое начало, значит, — подытожил Митька. — А почему их не отпускают?

Плошка в который раз опустела. Казалось, что этому занятию конца и края нет, а они словно и не продвинулись. Нет, те, что уже выпили, не считались. Митька заглянул в глаза Осоке.

— Да и нежити нельзя из лесов. Но происходит что-то жуткое, Мертвоглазовы проделки.

…

Елена чувствовала свою безмерную вину во всем случившемся. Она подошла к краю Ямы и смотрела на волколаков и их семьи. Женщин и детей согнали в прежнее узилище нежитевой молоди. И в отдельной клетушке была заперта Змеяна.

— А... волхвица... — Змеяна не видела ничего, но острый нюх сказал ей, что та рядом. — Идет, идет ваша погибель...

— Ты провидишь судьбу? — Елена обошла Яму, чтобы слышать ведьму лучше. И та поворачивалась вслед, как не завязаны у нее глаза.

— Я много чего умею.

— Вот и помогла бы, — Елена запоздало сообразила, что, должно быть, она узнала от гонца еще утром.

— Нет, — засмеялась тётка. — Есть у вас глупые помощницы, что против стаи пошли. Ты у чернявой-то спроси, спроси о судьбе... Может погадает, хе-хе...

— Зря. Колдун не ваша стая. Убеди родичей, что не станем мы их убивать, поймаем злодея и все по-прежнему будет.

— По-прежнему мы будем на окраинах прозябать, да за каждую овцу любой воевода нас казнить сможет? Нет, волхвица. Пришло наше время. Зря всех не убили, глупые. Ну так сами погибнете...

Елена не стала отвечать каркуше.

"Даже ведьма без глаз понимает, наша песня спета. Что делать с мальчиками, как уберечь?"

…

— А если это разбойник какой? Мож сам Хныля?! Тоже, говорят, рыжий был, — удивился Иверко. — Такого отпусти, живо к колдуну побежит. Наверное. Чур меня!

— Не может быть то Хныля. Он, конечно, гад, но не на столько.

Они сходили к котлу и несмело набрали еще зелья, побаиваясь ехидной улыбочки ведуньи, особенно страшной в отблесках костра.

— Они не нежить, — ворчала Осока, — а настоящая нечисть. Тьфу.

— Не одной с вами крови? — спросил Иверко, сделав обережный жест.

— Ведьмы, они ведьмы и есть, — поджала губы кикиморка. — Разное про них рассказывают. Что они кровь пьют, чтобы силу растить. И чью выпьют, того сила и прибудет. Медвежью, значит, медведя, лосиную, значит, лося.

— Тьфу.

Митька прогнал от себя картину, ярко нарисованную воображением, где Некраса резко обрела не силу медведя, но его морду и лапищи.

— Ага, если б так было, сидела бы я тут, — голос Некрасы прозвучал насмешливо. — И другие б сидели, да.

На ее голос, Митька и вовсе повернулся к ней, спрашивая так, словно говорит с равным себе:

— А как тогда у вас?

Некраса склонила голову набок, словно оценивая Митьку.

— Кровь не пьем, а вот силу можем. У кого она есть... У таких как вы...

Она протянула к ребятам скрюченные пальцы и лицо ее словно ввалилось, глаза запали в череп.

Иверко отшатнулся, а ведьма неожиданно звонко рассмеялась.

— Вот такие страшные. Мы от человеческих матерей рождены, а силы поболее, чем у них, — она кивнула на Осоку. — Вот и завидуют. Особливо соплюшки болотные.

Она набрала плошки и вернулась к своему занятию.

Едва лицо Некрасы меняться начало, Митька тоже отшатнулся, но вцепился взглядом в её лицо, словно крючками. Ну и страшилище, уж точно.

— Поболее, да сами при хвосте колдуна оказались, м? — огрызнулся мальчишка, словно задели не Осоку а его самого. — Они смелости набрались бежать, а про вас такого я не слышал.

Теперь Митька взглянул на Некрасу так, словно был выше. Не хватает только грудь колесом сделать, да кулаки сжать. Но он только выпрямился и продолжил заниматься делом.

— Как бы то ни было, — тихо продолжил мальчишка, — мы все сейчас по одну сторону стен.

Как ни странно, Осока и бровью не повела.

— Пфф... Водяницы-то поизворотливее зацепить могут, — бросила она вслед ведьме.

Всех отпоили, и новых пленных, и тех, с кого Зорич смог пояс снять. Он, конечно, головой качал, мол, куда им оружие держать, но так люди получали хоть какое-то численное преимущество.

Некраса ушла от входа в пещеру в вечернюю холодную тень и прислонилась к стене, едва не сползая по ней.

И там ее нашел непонятно каким чутьем Дымко.

…

Зорич приказал ребятам идти к самому дальнему костру и показаться Ильцу на глаза.

Так они и поступили.

Митька отчего-то не хотел вовсе попадаться на глаза Ильцу, словно предчувствуя, как из ниоткуда вырастут конюшни, в которых им найдут работёнку на всю ночь. Иверко уловил Митькин настрой, но не сказал ничего, допытывая Осоку о жизни на болотах.

Илец уже ждал их.

Глава 26. Ночные разговоры

…

Дымко не случайно заглянул в пещеру с ранеными. Может, искал ещё кого, может послали туда, но...

— Ты здесь? — заметил он Некрасу.

Девица выглядела совсем уставшей. Дружина подошёл ближе, сел рядом. Кажется, он не находился, что сказать, не хотел обсуждать погоню за Змеяной, но и молчание выходило неловким.

— Ты прости, я подумал тогда, что сбежала, а ты вон как. Смелая.

Некраса подняла глаза на воина, почти не скрывая боли. Не улыбнулась ему, лишь осторожно вздохнула. А когда он сел рядом, прислонилась к плечу, выдохнула, хотя хотелось завыть.

В игре света костров и резких теней меж камнями, их практически не было видно.

— Больно, Дымушка... — тихо и хрипло отозвалась она наконец. — Так тебя матушка звала?

...

Илец каждому дал по ломтю хлеба, указал на котелок над огнем.

— Спать ложитесь. Недолго нам осталось, — непонятно сказал он, кажется, совсем не сердясь.

Иверко смотрел недоверчивым зверьком на волхва.

— Как же лошади? А утром что, дядько Илец?

— Было б утро, а там и решать будем.

Некоторое время сидели тихо, пили свой отвар из трав, прислушивались, как затихает понемногу становище. Осока не пила, только погрызла свою корочку.

— Я к воде пойду, — шепнула она Митьке. – Мне там лучше. Не тревожься за меня, теперь все хорошо. Будет.

И она неуловимо исчезла.

Митька даже не успел ей ответить. Вздохнул. Ужасная немочь от всех событий разливалась по телу мальчишки, как отвар теплом по животу.

— Тебе тоже не понравилось, как Илец про утро сказал? — тихо поинтересовался Митька, доедая. — И не злился будто...

…

У Дымко сердце сжалось. Его давно так никто не называл, а годы службы и вовсе заставили позабыть о многом. Но пуще того, не мог он разделить боль девицы.

— Так… — согласился он. — А что за боль? Чай брат Зорич вспоможет?

И почему сейчас казалось всё ещё более неловким? Неужто говорить разучился вояка? Всю сноровку растерял, стоило девице прижаться к плечу?

Он выдохнул, осторожно приобнял Некрасу, чтобы не холодил ее мертвый камень.

— А тебя как ласково звали?

Тело девицы напряглось на краткий миг, но тут же она выдохнула.

— Не надо Белому еще меня, — Некраса усмехнулась. — Чай рана не зажила еще. Неужто забыл?

Она словно почувствовала его неловкость.

— А никак не звали. Разве что "охальница" да "бестолковая".

…

Иверко вздохнул, не удержался, зевнул.

— А чего сказал-то? Будет утро. А до того будет бой. Али не ясно? Смотри, чего я придержал...

Воровато оглянувшись, чтобы никто не видел, Иверко достал из-под истрепанной короткой рясы нож. Простой, грубой работы, но острое лезвие сверкнуло отблеском пламени.

— Тебе б тоже какую хоть палку... Или... Хочешь, я тебе нож отдам? Все равно ты лучше меня в драке.

— Ого, — восхитился Митька. — Трофейный! Да ты у нас не простой волхв теперь, а со своим оружием.

Митька разглядывал нож в руках друга. Даже немного завидовал, но на предложение отдать нож ему отказался.

— Нет, друг, я вон, палку какую заострю. Если нож одолжишь.

Мальчишка негромко хихикнул и сжал ладонь Иверко на рукояти.

— Ты только никому больше не показывай, чтоб не отобрали.

…

— Да как забудешь?

Дымко взглянул, словно хотел увидеть рану. Но взгляд остался на её лице. Тонкие черты заострились в пляске огня, но... Почему она казалась нежной? Да, дружина, совсем хватку потерял и не о том думаешь!

— А чего так? Ты вон, с раной ещё и по скалам бегала, в травах понимаешь, а тебя так?

…

Пока Митька строгал непослушный смолистый сук лиственницы, за которым они тайно сбегали к стене логова, где натаскали уже внутрь горючих смолистых веток, Иверко улегся и смотрел на костер.

— Ты же знаешь, что нежить дюже железа не любит... Ух, я эти волкола-акам...

И через несколько мгновений он уже спал, положив под голову ладонь, а под ладонь чей-то походный мешок. Неподалеку фыркали лошади, слышалось журчание ручья. Тут, в отдалении от всех было тихо, спокойно.

Митька поднял голову и увидел в ясном ночном небе силуэт на недостроенной башне. Он узнал Остромысла и эту замершую неподвижность, когда поднимаешься над землей, пусть даже взглядом.

Луна серебрила белые волосы волхва и Митька видел его даже отсюда, неосознанно потянувшись, не понимая, отчего так четко видит напряженное лицо наставника. Тот повернул голову в его сторону, нахмурился и резко оборвал связь, смутив мальчишку.

Словно сбрасывая наваждение, Митька тряхнул головой. Ещё раз взглянув на друга, он тихо встал и направился к воде. К Осоке.

…

— Ну вот ты, ежели приказа не выполнишь, тебя как назовут? Вот и меня, с малых лет... И теперь я как есть охальница. Чужаков к стае привела. Не слушай меня, Дымко... — голос ведуньи стал обволакивающим. — Я буду говорить, а ты не слушай…

Но Дымко слушал. Он словно увидел ту девчонку, что просто тянется за детством, а не девицу с колдовскими умениями.

— У тебя не было выбора. Да и у стаи тоже.

Её голос... Может быть это усталость дня и утра, но её голос растекался вокруг, заполняя собой мёртвую землю, оживляя всё вокруг.

— А меня б так и называли. Только наказали за непослушание.

— Мое наказание не такое, — помолчав откликнулась Некраса. — Не пришло для него время. Я всегда знала, что не останусь в стае. И старшая тоже знала. А Здесь и Змеяна догадалась. От того и не любили меня. Учили, не противились воле Всеведущего, но принять не могли. Нельзя судьбу изменить. Что бы ты ни делал, она все равно приведет тебя к той же единственной стежке...

…

Девочка сидела на камне, спустив босые ноги в воду и лениво бултыхала отражение луны в темной словно бездонной воде. И Митька увидел длинную светлую косу, скользящую по спине, знакомы профиль с длинным носиком. Это была Осока из снов. Она снова была высокой и тоненькой как тростинка.

— Ты чего не спишь, Митенька?

В голосе сквозили потаенный вздох и какая-то далекая, из глубины времен, грусть.

…

Елена тоже видела Остромысла, маленькую фигурку на высокой стене. Но она не пошла к нему, зная, что из этого снова ничего не выйдет. Тело ломило, но... она как-то странно чувствовала прилив сил. Словно здесь, в этом месте она снова нашла их источник. Почувствовала, что разрушается стена, блокирующая свободную циркуляцию энергии. И улыбнулась. Верно. Ведь так пробуждают чары у будущих волхвов. На последних резервах, когда тело включает последний барьер сопротивления, используя способность преобразовывать энергополя более тонкого уровня. Елена из всех сил не подпускала близко к себе беспокойство обреченности. Ничего. Ничего... Пусть они умеют воевать только в теории, но пока получается. Получается ведь?

Она взглянула еще раз на Остромысла и вздохнула.

"Прости меня, Алеша... Все вышло так..."

Как должно было? Неужели и правда нужно принять, что миры работают по тем законам, что назначены неведомыми силами и не подчиняются единой логике? И если так, то здесь действительно некуда деваться от судьбы и провидения. От судьбы... "Спроси у чернявой..." Это смешно. Чтобы волхв спрашивал у ведьмы. Но…

…

— Я хотел больше времени провести с тобой, — отозвался мальчишка, обеспокоившись грустью в голосе. — Но и ты не спишь. О чём тоскуешь?

Митька подошёл ближе, устраиваясь рядом на камне.

— Мы существа ночные... Да и спим-то, дремлем всю зиму. Лето — наша пора. Не грущу. Тревожусь только. Место здесь нехорошее.

Она подняла голову.

— Так лучше мне? — спросила, показавшись в лунном свете. — С мороком?

Митька поднял взгляд, улыбнулся.

— Ты красивая. В любом облике.

Мальчишка зарделся, как ему показалось, но хорошо, что сумерки скрывают цвет его лица, а смотреть прямиком в глаза он уже давно научился.

— Но тебя не только место тревожит?

— Ду-у-у-рень ты все таки, Митя, — Осока изогнулась к воде, умудрившись не свалиться, и плеснула на мальчишку. — Хорошенький. Я б тебя заманила в самую трясину.

Она тихо засмеялась.

— Да... Затеяла кое-что лягушка болотная, да вот не знает теперь, выйдет ли. Не спра-а-ашивай, не скажу. Утро вечера мудрее, так? Спать ложись. А то Мертвоглаз придет, а ты глазоньки продрать не можешь.

…

— И куда ты без стаи? Как думаешь дальше?

Дымко будто случайно прижал девицу поближе, не забывая про рану. В голове голос Некрасы тёк как спокойная река, но он улавливал нотки беспокойства, тоски и грусти. От того и чувство вины появлялось, будто он один корень всех её бед. Но это же не так?

— Я не знаю. На том, что грядет — туман. Из тумана картинки разные складываются, перепутаны... Ты не торопись, дружина. Разве простила я тебе стрелу?

Она мягко, но укоризненно воспротивилась, только не отодвинулась, не прогнала прочь.

— Не человек я, верно волхв сказал. Дикий зверь. Темный лес и горы — вот мое место... Лес велик, найду местечко. И буду ждать, покуда судьба не постучит в дверь. Я видела... И то, что за дверью... А потом... Туман один. И нет больше ничего.

Елена злилась на себя, досадовала, но искала юную ведьму, спрашивая у дозорных.

К Дымко снова вернулась неловкость. Напоминание о стреле, о словах волхва, о сути их... Да и кто бы простил? Но погодите... Лес, дверь... Да, девица говорила не о настоящей двери, но дружине это уж больно напомнило деда травника.

— Расскажешь, что ты видела?

Некраса повернула к Дымко лицо, изучая его беспокойным взглядом.

— Нет, Дымушко, не расскажу. Ты судьбы своей знать не хотел, а теперь не спрашивай. Знай только, бояться не надо. И этой ночью ты не умрешь.

Она смотрела теперь словно сквозь него.

— И я пока не умру... И она тоже.

Некраса перевела взгляд на приближающуюся Елену.

— Как вы спрятались, — Елене стало не по себе. — Некраса, я хочу спросить тебя...

— Знаю, — ответила ведунья и поднялась будто совсем легко. Поглядела на Дымко. — Подожди, если сможешь…

Дымко кивнул. Такие вести были благими, но всё равно поселили в нём сомнения. Только понять, какие?

Девица взяла Елену за руку, та вздрогнула, но руки не отняла.

Дружинник проводил глазами волхва с девицей, встал и потянулся. Да что такое с тобой, Дымко? Никак ворожба какая? Проснись уже, не время для того.

— Отойдем. Вопрос твой не чужих ушей.

Женщина послушно пошла за Некрасой, испытывая стыд и... любопытство.

— Как ты узнала?

— Узнала, — качнула головой девица.

Они стояли под защитой каменного выступа, далеко от людей. — Но ты должна попросить. Я знала, что ты придешь, но таковы обычаи.

— Хорошо.

Елена умолкла и собралась с мыслями. Ей опять все показалось глупым и наивным. Но она посмотрела на ведунью.

— Скажи мне, какая судьба нас ждет?

— Только твою могу увидеть. Согласна?

Елена кивнула.

…

Митька захихикал, стараясь прикрыться от брызг руками, отчего чуть не соскользнул с камня.

— Как, спать? Ты заинтересовала, а теперь продолжать не станешь, чего затеяла?

Про Мертвоглаза даже не думалось. Слишком тих и спокоен этот вечер, но Осока была права. Нужно спать. Митька не сдержался, зевнул, только подтверждая слова кикиморки.

— Ты ложись спать, а я тебе приснюсь, — Осока пощекотала Митьке нос кончиком косы, как часто делала травинкой у их старой ивы. — Луна высоко уже, скоро сгинет за лесом. Придет темный час... Но не думай об этом...

Она оказалась у него за спиной. Зашептала в ухо:

— Присмотрю за тобой, глупый. Если и страшиться, то вместе веселее.

…

Некраса как из ниоткуда извлекла костяную иглу. Помедлила и без разговора ткнула ее прямо Елене в ладонь. Та дернулась, но не закричала. Да и Некраса не отпустила бы. Черные глаза ее провалились, она что-то зашептала. Вынула иглу, слизнула с нее капли крови.

— Это не последняя ночь, — сипло протянула ведьма. — Срок твой не подошёл. Ты уйдешь, но... я не вижу... Это не смерть.

— Что... будет сегодня? — рука Некрасы слишком сильно сдавила ладонь волхва.

— Сегодня будет тьма. И огонь. Много боли вокруг тебя. Крики... И ты кричишь. Страшно. Мальчишка удержит на краю. Нет, не тот, — Некраса поморщилась. — Ты заглянешь ему в глаза. Еще раз. Но...

Она отпустила руку и судорожно вздохнула, невольно обернулась, но отсюда башни видно не было.

— Но что? — Елена сжала кулак и тоже посмотрела. — Что с Остромыслом?

— Это твоя судьба. Ты будешь жить, — только и ответила Некраса. — Иного сказать не могу.

И ушла, оставив Елену размышлять над туманом пророчества.

…

Митька смешно сморщил нос, но не отпрянул. Но не успел опомниться, как кикиморка за спиной и её шёпот пробегается словно по всему сознанию.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда до встречи. Будем весело страшиться вместе.

И снова улыбнулся, обнял подругу, неведомо как извернувшись на камне.

Мальчишка пошёл спать туда, где его ожидали бы найти, где уже спал Иверко. Но на лице его так и поселилась мечтательная улыбка. Он знал, что этот сон будет добрым.

Глава 27. Враг на подступах!

...

Стоя над логовом, Остромысл ощущал, будто горные кряжи сдвинулись ближе. Огоньки костров внизу не разгоняли тьму, а неподвижность воздуха была заполнена дымом. Он знал, что волколаки почуют сразу, как только перешагнут стену морока. И вот вопрос. Пойдут ли в логово? Волколаки пользовались огнем мало и неохотно, предпочитая сырую пищу. Но женщины все равно готовили что-то для себя, да и порой согревали жилища. Но то зимой, когда толстые звериные шкуры не спасали от морозов. Да, еще ведьмы... Но чтобы так густо пахло?

Если Мертвоглаз отвернет? Что ж... У них будет время. Он может и снять морок с леса. И взять логово в изматывающую осаду. Однако, волхв был отчего-то уверен, что колдун пойдет в лобовую атаку. Митька сказал, что волков много. Не иначе собирал где-то. По другому и не объяснить, почему шел так долго.

Ему нужны мастера. Каменотесы. Зодчие. Он хочет укрепиться, соорудив цитадель. Хорошее место. Близко к тракту, чтобы отрезать сообщение между Черногорском и Вольноградом. А кроме Черногорска на этом берегу и нет таких больших поселений.

Зашуршали камешки, на тропе показался овражский полусотник. Он отдышался, но к Остромыслу не полез. Тот сам легко спрыгнул со стены.

— Посты выставлены, черный брат. Лучников, сколь смогли, в гнезда посадили. Но мало нас, если до них доберутся, то некому прикрыть будет, — доложил Горбыль. — Ты бы поел сам, отдохнул. Тяжкая будет ночь?

Скрывать от старого воина возможные опасности Остромысл посчитал неразумным.

— Я смотрю. У нас своя разведка, у волхвов. Таить не буду. Третья битва станет нам дороже, чем прежние две. Я отправил гонца к Тужиличу. Если нас здесь ждет славный конец, то они не дадут волколакам опомниться.

— Ну, — огладил бороду Горбыль, — поглядим. Чего тужить заранее. Все в деснице Всеведущего.

— А в шуйце? — усмехнулся Остромысл.

— А шуйцей он голову чешет, — хохотнул воин и рассмеялись оба, сбрасывая напряжение.

...

Волколаки двигались черными тенями среди черного леса и скалистых выступов. Ночной туман клоками лежал меж горных пиков.

Логово замерло. Люди спрятали костры, оставив лишь тлеющие уголья. Однако приготовили жаркую растопку. Нашелся и звериный жир, медвежий, барсучий, в темных холодных кладовых. Смазали пучки травы, чтоб стрелы горели. Возле Ямы поставили больше людей, чтобы запалили огонь вовремя, мещающий выбраться нежитям на подмогу идущей своре. Женщины уже почти не плакали. А сами волки порыкивали, да связанные хитро, перекинуться не могли.

...

Осока трясла Митьку за плечо.

— Просыпайся, Митенька, пора.

Костра и у них уже не было, видать, Илец затушил. В логове слышался сдержанный шум готовящихся людей. По‐скорому втолковывали очнувшимся от забытья, что происходит. И кто сразу вникал, а кто и еще с трудом. Но вставали каменотесы, брали в руки и орудия тяжелой своей работы и заготовленные пращи.

Волхвы и десятники строили людей на позициях. И все в почти полной темноте, как можно тише.

...

Некраса выскользнула из-под руки Дымко.

— Пора тебе. Ничего не бойся, дружина.

Дымко словно опомнился. Сменилось выражение лица и вновь перед Некрасой стоял воин. Дружинник.

— Всеведущий нас убережёт, — зачем-то сказал негромко мужчина и двинулся на сборы.

…

Митька спал крепко. Сказались прошлые дни, накопившаяся усталость и... Осока, что сделала этот сон теплее. Но сейчас, когда подруга усердно его тормошила, мальчишка даже понять не успел, как оказался на ногах. Он огляделся и понял, что Иверко тоже не спит.

— Что происходит? — ещё сонно спросил Митька. — Уже дерёмся?

— Нет, но всех поднимают, — Иверко, зябко поежился и прислушался. — Вроде как, идут волколаки.

В серых сумерках мелькнула тень и вот перед ними встала Елена. И даже сейчас послушники поняли, почуяли, что она собрана, нет больше в движениях бережливой плавности. На миг показалась из-под мягкости та женщина, что допрашивала их в Черемшанском.

— Я не знаю, как сложится дальше, ребята. Но чуть рассветет, если мы еще будем держаться, уходите. Мороком ли, заговорами, пробивайтесь к тайной тропе. Она спрятана между камнями меж ведьмовой пещерой и следующей, куда мвленьких волчат определили. Пробирайтесь ниже воды, тише травы. Я не знаю, смогут ли ее отстоять, но пока это единственный путь. Некраса вас проведет, я... просила ее. И Зорич согласился ее отпустить.

Женщина быстро показала путь, как пробираться.

— А... лошади... — заикнулся было Иверко.

— Сами спасайтесь и дёру в Черногорск. Сейчас так ближе.

...

Дозоры не видели еще врага в дикой чаще, когда раздался далекий протяжный вой. К голосу присоединился еще один, и ещё.

И в Яме встрепенулись пленные волколаки. Пусть и человеческие глотки, но исторгли ответный рык и завывания. Их попробовали угомонить, но...

И от этого воя побежали у всех мурашки. Хоть и приказано было накрепко духа не терять, так ведь само оно. Жуть проникла в отважных воинов. Прошелся меж ними недобрый шепоток и послышались молитвы к Всеведущему.

— Не журысь, братцы. Выстоим, — Илец ковылял от одной кучки воинов к другой, ободряя щедрой щепотью своего дара внушения. — Увидим еще солнышко. А нежить поганая сгинет.

Тишина упала так же резко, как и прежде звучал вой.

Остромысл приказал лучникам быть наготове и тем, кто на подхвате, кто должен огонь запалить тоже.

Враг подбирался ближе, все еще оставаясь невидимым впотьмах.

...

Некраса слышала вой в той из пещер, куда по воле волхвов согнали некоторых женщин с совсем уж малыми детьми. Она пыталась их успокоить, но те, как услышали вой, так и сами зашумели воинственно. От того стало ей совсем тошнехонько. Ни за кого не молилась она, понимая, что сердце ее расколото теперь надвое.

…

Митька с силой провёл ладонями по лицу, что в какой-то мере заменило умывание, как подоспела Елена. Она была будто прежняя и это мальчишке не понравилось. Почуял нутром беду и окончательно проснулся.

“Снова мы оставляем её. Единственная разница в том, что теперь с ней будет Остромысл, воины… Или она нас?”

Может, Митька сам не свой не от того? Тревожный взгляд коснулся Осоки. Это и ее дело, если рассудить.

— Поняли, чёрная сестра.

Раздался вой. Мурашками покрылось всё тело, а к горлу подступил холодный ком от безысходности, которую он нагонял.

— Ну и жуть, — протянул Митька завороженно. — Даже из ямы воют.

Он тряхнул головой, отгоняя страх. Не гоже волхву какого-то воя пужаться!...

Ладошка Осоки проскользнула рыбкой в Митькину и сжала ее. Но на лице не было страха, лишь хмурая сосредоточенность.

— Мы втроем чай не хужее целого волхва, — сказала она мальчишкам.

Иверко напряженно вслушался, повел рукой и досадливо поморщился.

— Эх, меня бы туда, тут я не чую ничего, народу! И волколаки! И дым.

Митька в ответ сжал ладошку Осоки.

— Верно, мы всех оборотней побьём, — согласился он с подругой и усмехнулся. — Иверко, да мы их не чуя. Того.

...

Из леса метнулись черные звери. Тихо, без угроз, без предупреждения. Так вот как охотятся волколаки. Быстро и смертельно.

Первыми опомнились лучники на скале. Полетели стрелы с запаленными пучками травы. Не попали, но хоть чуть осветили нападающих.

Вспыхнули заново костры за стеной, полетели в ворога острые стрелы. Какие попали, те зажгли шкуры, сбив бесшумный поток. Загоревшиеся оборотни заскулили, покатились по земле. Тем, что позади пришлось прыгать. Вслед за лучниками заработали пращи. Не смертельные, да вроде досадного удара для сильных нежитей, но ежели в ухо или в глаз, только уворачивайся.

И тут... То один воин, а вот и другой, а там и третий внезапно начали падать на колени и хвататься за уши, стонать и скрежетать зубами. Вскоре все почувствовали гул, по всему логову разнесся выворачивающий наизнанку морок Мертвоглаза.

— Не слушай, братцы! — Илец выпрямился и его бас пронесся, отразившись от скал так, словно бы и мертвые камни дрогнули. И запел:

— Из-за леса, из-за гор

Чёрный ворог к нам попёр!

Ворог — глупая башка!

Попляши-ка ты слегка!

Остановились волколаки, задергались, да недолго. Мертвоглаз, затаившийся где-то в тенях, усилил напор. Но дядька не сдавался.

— Пойте со мной! Гоните прочь чары мерзкие!

Кто-то из дружины встал с колен, высокий и крепкий, голос свой вплел в Ильцов напев о родной земле. Да это ж Дымко! Меч вынул.

Волколаки совсем близко к стене, как волна из леса мчит. И еще стреляют лучники, но гонит колдовство чернобородого волколаков вперед. И горящие, и те на стену прыгают.

Зазвенели мечи, закричали люди, когда прорвал враг оборону. Закричали, но не сдались. Смешалось все. И страшно, как горящие звери, в полтора обычных волка длиной, прыгают на людей, оскалив зубища.

…

Крики, стоны, рык и вой. Воздух густеет запахом жжённой шерсти, запахом крови…

Иверко страшно надрывно вскрикнул, замотал черными патлами, из носа хлынула кровь.

— Иверко!

Митька схватил друга за уши, заставляя заглянуть в глаза.

— Не слушай!

Шею от гула неприятно тянуло, но Митька находил в себе силы снова и снова стоять на ногах, но нутро холодит от непонимания, что именно сейчас происходит. Слишком много людей, нежити. Страшно.

…

Горящие тела волколаков послужили ловушкой. Те, что не успели перепрыгнуть, загорались и начинали метаться. И так снова и снова, но волна у стены...

“Сейчас бы масла кипящего, да как в крепостишке, вот ворожина дрогнула! — подумал Дымко. — В миг бы ретивости поубавилось.”

Но ещё громче поёт, меч держит наготове.

Заполыхало поле брани. Даже мертвая земля местами горит, пропитанная жиром. Блестят огоньки в лужах крови раненых, сверкают глаза и пасти живых.

...

Мертвоглаз выигрывал время, Остромысл понимал, что колдуна нужно найти и обезвредить. Иначе волна за волной черного морока будет давить людей, забирать драгоценные секунды. Волхвы продержаться чуть дольше, но... Даже он не ожидал, что после Черемшанского Мертвоглаз так прибавит в силе. Откуда ж он столько взял?

Думать об этом было некогда, волхв отбивался о крупного зверя, пусть и раненого, но наседающего. А Остромыслу было необходимо найти возможность посмотреть, где затаился сам вожак этой своры.

Волколаки пробивались к Яме. Илец с двумя братьями, едва сдерживали ползущую нежить. И тем явно был дан приказ убивать, а не пытаться захватить живыми.

— Братцы, коли не сдюжим, погрызут всех! — кричал дядька, страшный и перемазанный уже копотью и черным ихором волколаков.

Оборону стены смяли, смолистый дым от разметанных головешек ел глаза. Полоса огня вдоль Ямы трещала и взметывала в небо искры.

И все в серой пелене, в криках, в крови… Люди медленно, но неизбежно сдавали под столь жестоким натиском.

И снова пошел гул, и в гуле шепоток Мертвоглаза, обещающий скорую и жуткую смерть.

...

Осока утерла Иверко кровь, положила ладонь на лоб зашептала. Мальчишка дернулся и пришел в себя.

— Больно, — прошептал он. Рука, сжавшая длинный нож дрожала.

Осока потащила обоих послушников ближе к каменным стенам, где они забрались выше за валуны. Забились как жуки в незаметную щель. Оттуда можно было видеть побоище, такое близкое, страшное.

Хоть они были далеко, но Иверко слышал Мертвоглаза и его зов. Он вцепился в Митьку и через силу поднял голову.

— Ты... только... не смотри...

...

Елена и сама не знала, как оказалась возле мужа. И короткий ее меч вошел в плечо зверя.

— Выше! — крикнула она, понимая, что волхву нужно время и относительная безопасность. — Смотри, Алёша!

Она обернулась на рык чудовища полунежити позади.

Остромысл "оттолкнул" зверя огненным мороком от Елены, давая ей возможность атаковать. И сам полез немного выше по узким уступам.

— Он в лесу!

Волхв едва-едва цеплялся взором, видение размывалось черным облаком, но не стояло на месте. Он понял, что колдун перемещается в сторону, откуда можно дотянуться чарами до Ямы, раздавить...

Нельзя... Там волхвы.

— Мне нужно перебраться через стену!

Елена уже лезла за ним, острой иглой чувствуя в сердце "ты останешься жива". И она спешила за Остромыслом, чтобы хоть немного прикрыть его покрывалом своей судьбы.

— Да! Вон там, по самому краю, пройти и спрыгнуть. Метра три-четыре…

…

Митька видел, как плохо дружку и сломал челюсть до скрежета от того, что не в силах ему помочь.

— Не смотрю, Иверко.

Мальчишка понимал, что речь идёт скорее о другом. Но хватило и одного взгляда на поле боя, чтобы понять, как на самом деле там страшно. Пусть не видно подробно в сумраке, пусть не малую часть скрывала серая хмарь дыма, но всё равно страшно.

— Всеведущий сохрани, — впервые сорвались подобные слова с губ Митьки и мальчишка сжал ладошку Осоки.

Глава 28. "Не сдюжили?.."

...

Там, куда ещё добивал свет людского огня, где не заволокло дымом бренную землю, лежали тела. Обугленные, вспоротые. У стен тут и там ещё дёргались умирающие полунежити, захлёбывались кровью люди. И крик смешивался с рыком, свистом стрел, чьим-то пением и... Леденящим самую душу шёпотом Мертвоглаза.

Митька очень захотелось спрыгнуть и... Пуститься в бой? Убежать? Что это за состояние, когда живот крутит и ты знаешь, что нужно что-то делать? Он только сейчас вспомнил о своём оружии, но запоздало подумал, что толку от заострённой палки в их положении будет как с волколака добродетель. И ещё не светает...

— Где Елена? — спросил Митька у Осоки.

Да и что им вообще делать? Отступать сейчас же? Ждать? Кто ими руководит?

…

Некраса стояла у входа в пещеру и смотрела пустыми глазами на сражение. Губы ее шевелились, словно она читала что-то в этом дыму. Она чуяла морок колдуна, но направлен он был на тех, у кого в жилах течет теплая красная кровь. И та сейчас бунтовала, будто хотела вырваться из тел. Страшен, очень страшен Мертвоглаз. Она знала, откуда у него силы. От того безвольно висели руки. Но и не смотреть, оставаться с верещащими от ужаса детьми в пещере было невыносимо.

На самом деле она не видела Дымко, но знала, что он там, убивает ее родичей. И все равно шептала, чтобы он сопротивлялся приказу сложить оружие.

— Не время еще, Дымушко... Вставай. Держи крепче меч.

Почему? Потому что он единственный был с ней ласков за всю ее короткую жизнь. Потому что стая ее превратилась из охотников в убийц. Потому что...

...

Они не успевали. Карабкались по камням, сдирая ногти. И если кто видел, то подумал бы, что эти волхвы сбегают с поля боя.

Но Остромысл помог Елене выбраться на совсем уж узкий карниз. Еще чуть пройти и смогут спрыгнуть. Не переломать бы ноги.

Они не бежали. Они знали, что там за деревьями их главная цель, без которой рассыплется бой. Но опаздывали... Бежали во тьму из пылающего темного ада, чтобы прекратить его.

— Он не один...

— Знаю.

Из-за стволов показались два полунежитя. Вздыбленая на загривках шерсть, слюна из пастей... Они не стали выжидать, огромными прыжками направились к людям.

...

Илец задыхался от дыма и смрада. В горле горело, но дядька продолжал морочить волколаков супротив воле их хозяина. Он не чувствовал боли в разодранных ногах, понимая, что вот они — последние мгновения могучего Чёрного волхва.

— А ну-ка, братушки... — прохрипел он.

Серо-бурая с раззявленной пастью морда прыгнула прямо на него. Выскользнула рукоять топора, что подобрал он в бесчинстве битвы... Потеряли опору ноги, пламя опалило бороду и лицо. Лапы толкнули его в грудь. И он упал. Через огонь. Вниз... Туда, где рычали связанные пленники.

"Не сдюжили..."

На лицо капнула слюна. И дальше пришла благословенная тьма.

...

— Куда, дурень! — Осока дернула было вставшего во весь рост Митьку спрятаться за камнями, но загляделась сама. Прикрыла рот ладонью.

Волколаки теснили людей в прежнее ее узилище, раскидывали костры. Она узнала, кого первой вытащили из Ямы.

— Бежим, как ваша старшая наказала!

— Бежим! — согласился Митька и схватил за руку Иверко, быстро проверяя, может ли тот. — Больше нечего ждать...

Осока потянула их вниз, все дружно спустились, не рассыпались. Так вместе и ринулись к проходу, про который говорила Елена.

— Лишь бы не было там засады!

…

Дымко с несколькими товарищами оттеснили дальше в самую середку логова, не видал он, что случилось м Ильцом. И тут они все уже потерялись по норам да каменным закоулкам.

Дымко едва увернулся от скорого броска волколака, но выставил меч, вспорол брюхо ворога. Кровь окропила его лицо, но не время убираться, следующий на подходе, бой не окончен.

В гневе боя Дымко увидал светлое пятно. Короткую рясу, в пятнах крови.

Подлёток Белый пытался вытянуть раненого из-под тела в черной шкуре. Мельком поразился дружина кротости и какой-то сосредоточенной отрешенности в лице юноши.

А тут и новый ворог.

…

Ребята почти добежали, почти оставили за спиной поле брани. Но будто из ниоткуда перед ними прыгнул оборотень. Митька, словно был готов, выставил вперёд заострённую палку, но вражина оскалился, кровавая пена густо капнула из пасти и мощный зверь-полунежить сделал шаг навстречу троице.

— Дёру! — скомандовал Митька, метнув в морду зверю своё бестолковое оружие и потянув друзей. — Я задержу!

Иверко с Осокой дернулись, почти побежали, но не отпустили его. А Митька со всего страху напустил в волколака морок пламени. Будто горит зверь, плавится на нём шерсть, прилипшая к коже. А та обугливается, покрываясь ужасно болючими красными волдырями.

Всего мгновение, но его хватило, чтобы убежать.

Но морок отпустит и если дальше встретятся оборотни, окажутся все трое в смертельной ловушке.

...

Иверко крикнул что-то страшное, аж Осока отшатнулась. Не рассчитал малец силы заговора и на всех пустил.

— Дурак, — зашипела девчонка, юрко следуя за Митькой.

Пока ошарашенный отпором легкой добычи волколак тряс башкой, ребята вжались в камень, потом перебежали мимо ведьминой пещеры.

Некраса углядела их острым зрением, она и сама видела, как развязали глаза Змеяне, как одного за одним, вытаскивают волколаков, режут путы.

— Скорее, — зашептала она. — За мной...

Ребята скользнули меж камнями, тропинка сразу круто вилась наверх. Она была не такой уж узкой, два человека пройдут, но спрятана тенями хорошо. И здесь было темно. Молча взбирались мальчишки и ловкая невесомая Осока. Но Некраса все равно была быстрее, поджидая их.

— Ну же, шевелите но...

Позади нее раздался рык. И если в первый миг волколак не бросился, то лишь потому, что узнал.

Это означало лишь одно... Тропу не удержали и сейчас волки хлынут и отсюда.

Все замерли. Волколак встал на задние повел носом, не понимая, почему ведьма здесь с детьми...

— Ррррраа... — вырвалось из пасти.

Он смел Некрасу, она больно ударилась лопатками о камни.

Иверко снова заорал, легкой белой тенью замелькала Осока, сбивая с толка зверя. Они кубарем слетели на Митьку, шедшего позади. Митька и опомниться не успел, как повалился наземь. Но не стал он снова бежать. Теперь настала и их пора действовать.

— Иверко, давай заговор!

Сам же Митька морок напустил жуткий. Словно все четверо сложились в одного огромного и мощного зверя, что громко клацает пастью. Шаг и непременно разорвёт лёгкую добычу, не оставит волколака в живых. Лишь бы испугался и бросился прочь. Но мальчишка только выигрывал время, чтобы дать другим возможность действовать. Долго не продержаться.

Иверко, больше от страха, чем смело ткнул к морду нож, никуда особо не целясь.

Некраса прыгнула на зверя сзади, вцепилась в холку, стараясь удержать.

— Бегите!

Они бы и рады, но куда? По тропе мечется раненый оборотень. Только вниз? Обратно? К неминуемой погибели?

Как извернулась, шипя от боли, Некраса встала перед зверем, закрывая детей. Завела сонный успокаивающий заговор, вытянув руку, когда сверху показалась еще одна зверюга. Она вытянула обе руки, чувствуя, что надолго ее не хватит. Да и ранен оборотень железом, не поддается заговору, рычит от боли.

Она отступала вниз, тесня ребят.

...

" И ты здесь? Мало? Надо было выжрать тебя до самого донышка..."

Голос в голове оглушил Елену.

— Он рядом, я слышу.

В ушах у нее гудело. Они только разделались в противником и углубились в лес.

Здесь стало тише, звуки боя долетали обрывками. Остромысл словно скользил от ствола к стволу.

— Близко, но не один.

Послышался тихий хруст. Волхвы замерли. Еще нежити?

Да. Они выступали из-за стволов, рычащие, огромные...

— Личная стража, — усмехнулся Остромысл и крикнул: — Покажись!

— Я здесь, волхв.

Высокая фигура в клобуке выступила из деревьев, однако не приближаясь. Колдун словно расплывался в неверном предутреннем свете.

— Я бы потолковал с тобой, да немного занят. Но позже... Не убивайте их... Принесите их мне, — скомандовал он стражам и полунежити послушно кинулись сворой на волхвов. А Мертвоглаз тотчас исчез как не было.

…

Митька потянул снова ребят. В сторону от этого ужаса, подальше от толпы волколаков. А это значило только одно – надо искать иной путь к спасению. Может на Лыбедь да хлестнуть? Он вспомнил о заложенной стене.

Отрезанные, пойманные как котята в мешок перед самым утопление.

— Иверко, Осока, пугайте его!

Мальчишка вновь наслал морок. Словно яркое солнце встаёт за ребятами, слепит ярким обжигающим светом вражину. И лучи его яростно жгут кожу зверя, нагревают раненое место, наполняя жгучей, невыносимой болью. И сам враг должен видеть, как слезают куски волосатой кожи с его лап, с его тела, морды...

— Как он отвлечётся, хватает ведьму и бежим!

Видно в суматохе мыслей, Митька не понял, что сбивает ворожбу Некрасы почти противоположным действием.

Да некогда думать. Они все уже скатывались обратно к началу тропы, а на них летели и раненый, и за ним второй.

Ведьма взвизгнула, резанула по цшам, как тогда в лесу. Чуть отпрянули волколаки но недолго.

И на самом сходе один свершил дальний прыжок прямо через товарища, повалил девицу, метя зубами в шею. Как уж у нее хватило сил его держать! На то и нежить.

...

Звери не давали волхвам вздохнуть. Елена никак не могла поймать взгляд, чтобы подчинить хоть одного. Хоть попробовать. Они стояли с Остромыслом спина к спине, а полунежити кружили.

— Мы им живыми нужны... Пусть истерзанными, но живыми... — тихо сказала она, наблюдая, как опасно сужается кольцо.

— Их на испуг не возьмёшь, — так же тихо ответил Остромысл. Он уже попытался.

— С ними что-то сделали, что чары отскакивают. Не могу пробиться.

— Значит, будем драться...

В воздух ринулась первая черная тень. И вторая... Эти звери не боялись и ловко обходили выпады, позволяя волхвам лишь подрезать клок шерсти там-сям. И снова ходят сводящим с ума кругом.

— Они просто держат нас!

— Держат. Думаешь, Мертвоглаз не помнит меня?

…

Дымко махнул мечом, но волколак извернулся, оказавшись сбоку. Но тут зверь допустил ошибку и Дымко колющим ударом сделал выпад, проткнув зверя. Волколак взвыл, почти повиснув на клинке, клацнул пастью, не дотягиваясь ни до дружинника, ни до его оружия. Дымко взрезал противника, повернув клинок. Капли крови окропили камни и волколак, свалившись, замер не дыша. Дымко уже не смотрел, как под зверем растекается черная лужа, поспешил на помощь подлётку Белого.

Не сговариваясь, Дымко навалился на тушу убитого, пока парнишка тянул раненного. Так и вытащили.

— Куда ты его?

Паренек мотнул головой, вроде бы в сторону ручья. “Далеко”, — качнул головой Дымко, но Белый уже тянул тело с удивительной силой.

До ушей воина донесся ведьминский визг. Он точно почуял, кто это. Где?

...

Троица замерла. Некрасу нужно выручать, но что они могут сделать?

— Иверко, заговор! — почти в одно слово выкрикнул Митька и выхватил нож у друга, кинувшись на врага.

Наотмашь, под бешено колотящееся сердце, мальчишка ударил волколака. И ещё, не давая опомниться ни себе, ни зверю, прямо в бок, где до Митьки сложнее добраться второму волколаку. И ещё. И хорошо, что раненый все еще лежит в проходе, не давая другим дороги, но...

Для такой туши коротковато лезвие. Все руки в черной кровище, а это все рычит, упирается.

Осока оказалась прямо под носом у оборотня, ударила ладошкой. Отпрыгнула. Нет. Исчезла, чтобы появиться в другом месте.

Иверко со смятением посмотрел наверх. По крайней мере еще один зверь спускался. Он забормотал, почти то же, что и в лесу прошлым утром. Голос дал петуха, но он не остановился.

...

Полунежити не подходили ближе вытянутых мечей. И водили хоровод недолго, ворча, переговариваясь между собой... Прыжок. Еще. Третий. И навалились все четверо. Кого меч сразу достал, но повалили обоих волхвов, заклацали когти удивленно по тонкой броне под одеждами. Но вот вцепился один в правую руку Елене, чтобы выпустила она меч. А Остромысл дотянуться не может.

Елена приготовилась, что раздастся звук ломающихся костей. И что-то противно хрустнуло. И снова.

Длинные плети обвились вокруг зверя, сжимая того, круша ребра. Полунежить захрипел...

Стояли перед волхвами и лешие, и Лихи одноглазые, и тетки-кикиморы. И скакала по ветвям Анчуткина родня. И кто-то еще таился в сени деревьев. Молча смотрела нежить на волхвов.

— Нам нужно догнать колдуна, — сказал Остромысл и неожиданно чуть склонился в благодарность.

Вышел вперед старый лешак, поросший мхом.

— Идите, коли надо. А мы тут порядок наведем. А то зараза в лесах расплодилась.

Он махнул длинной ветвью-рукой.

— Выручили детей наших... Поможем... И себе поможем.

И вся толпа чудищ лесных почти бесшумно хлынула к логову.

…

Митька уже не бил, он резал накрест, вновь и вновь вонзая лезвие ножа, сместившись с бока к шее. Кажется Митька что-то рычал в гневе, но даже он сам себя не слышал. Кровь стекала с рук, рукоять норовила выскользнуть, но мальчишка только крепче стискивал её и зубы.

...

Дымко не стал медлить. Оставив белого подлётка, он ринулся туда, откуда как ему казалось доносился визг ведьмы. Или крик? О плохом думать не хотелось. Да и некогда. Вскоре он завидел знакомые силуэты. Волколаки выделялись сразу, но кто вокруг? Быстрее! Ему нужно успеть.

Никто из них еще не видел помощи, они видели только озверелую стаю.

Дымко, как второе дыхание открылось, добрался до северных пещер. Митька остервенело резал здоровенного и уже не совсем живого зверя, начинающего превращаться под его руками. Дружина отдернул мальчишку, Некраса, залитая кровью казалась будто сама кому глотку перегрызла. Она неестественно быстро выкарабкалась из-под тела. Совершенно дикими глазами глянула на Дымко. Потянула на себя Митьку и Иверко.

Осока сама оказалась рядом.

Митька тяжело дышал, ещё с мгновение глядя на дело рук своих. Или не только своих? Нож так и остался в руке. С него по капле стекала густая исчерно-красная кровь, но мальчишка уже не видел этого.

Волки напирали, хоть Дымко и отбивался от них и мечом и горящей головней, но все равно их гнали в нутро ведьмовской пещеры.

Митька пятился назад, ещё не веря, что что-то сделал не так и сжимал нож до белых костяшек пальцев.

Глава 29. Беглецы

...

Чернота перед глазами начала уступать замутненному зрению. Ноздри вновь на миг почуяли запах гари и паленой шерсти. Возвращался слух, но голова была тяжелой и от того осознание боли во всем теле тупилось.

Илец попытался пошевелиться, но не смог, связанный кожаными полосами по рукам и ногам. Разбитые губы тоже саднило, но язык опух и с трудом ворочался. Дядька не сразу понял, что это веревка, протянутая между зубов и грубо стянутая на затылке.

Рядом кто-то застонал, такой же связанный человек.

— Не трогайте их больше. Хозяину они нужны живыми, — сказала ведьма.

Илец узнал голос. И острая мысль, что все потеряно, пронзила его тысячами раскаленных игл. Если он лежит тут, а Змеяна стоит над ним, значит дружина разгромлена и всех ждет страшная участь. Что с остальными? Сколькими волхвами хочет поживиться проклятый колдун?

Змеяна рассмеялась.

— Попробуй собственного зелья, волхв. А то женщин-то пытать легко, небось?

Он бы и плюнул ей, что и не женщина она вовсе, а отродье, да лишь понурил седую голову.

Ведьма присела рядом и сильными пальцами вздернула его за бороду.

— На меня смотри, Баюн.

Илец хотел закрыть глаза, да не смог.

Тело закололо и каждую мышцу свело судорогой. А ведьма смотрела и ухмылялась, не отпуская взгляда, пока кто-то из стоящих близко волколаков не обернулся тревожно в сторону стены.

Чуткое ухо Ильца, хоть и избитого, и измученного, уловило странный гул. Не Мертвоглазово колдовство, но... Что-то катилось как лавина.

— Лес, лес идёт! — провыл кто-то.

Ведьма резко поднялась, прекратив пытку. Илец скрючился на камнях.

"Лес идёт... Лес…”

...

— Опомнись, дурной! — высокий голосок Осоки прорвался через кровавый дурман прямо в ухо.

Девчонка тащила его за собой, выказав недюжинную силу для такого маленького росточка.

Некраса же отчаянно пихнула Иверко в пещеру, и тот поперву ошатнулся от раздавшегося рыка и скуления запертых полунежитей в клетях по обеим сторонам. Их глаза горели красным золотом, чуя кровь, битву и страх. Осока с Митькой ввалились туда же и застыли рядом с Иверко.

— Бежим! — Некраса дернула Дымко.

— Куда? — едва выдохнув от пережитого нападения, спросил он. — Тут же наши!

— Бежим! — еще раз уже приказала Некраса. — Пока они не навалились снова!

Митька тащился за Осокой в каком-то оцепенении. Он не отставал и не уходил вперёд, но стоил им остановиться, как мальчишка понял, что его потряхивает. Единственно, что держало ещё в реальности — ладошка Осоки, крепко сжимающая его руку.

— Бежим, — одними губами промолвил он, глядя на девочку, но ещё не придя в себя. Слова были лишними. Их живо толкнули дальше.

— Не по-людски это, своих бросать, — горестно выдохнул Дымко. Но сохранить жизни мальчишкам — задача первостепенная, твердый приказ и дружеская просьба Остромысла. Более ничего не сказав, он подтолкнул мальчишек, замечая, что Осока куда более собрана.

И только сейчас, оглядываясь на бегу, Митька заметил клети, услышал рык и прибавил ходу, покрепче взявшись за руку кикиморки.

В пещере не медлили, просто держались рядом, да Дымко водил "факелом", освещая запертые клетки. Полунежити отшатывались от решеток, глухо ворча.

Некраса не обращала на них внимания, шла быстро, и не давая ни малейшего повода усомниться, что она делает что-то не так. Да и в темноте почти не разобрать, что стала она бледнее, чем казалась прежде.

Большая пещера, где больше не горел ведьмовской костер, была сумеречна. Еще не занялся утренний свет, чтобы через расщелинки и трещины дать увидеть беглецам и каменный стол, и связки трав у дальней стены.

Но Некраса двигалась уверенно.

— Мы должны уйти, так велела ваша рыжая. Мне... туда нельзя. Было нельзя, но мы можем попробовать.

Она махнула рукой во тьму.

А где-то раздались грубые голоса.

— Они сейчас выпустят зверей, — пискнула Осока и вцепилась в Митьку. — Куда идти, ведунья?

Некраса отняла у Дымко почти погасшую сучковатую палку и посветила в ниши.

— Вон те горшочки видите? Хватайте, а я пока... Да носы зажмите, сигайте в угол, там проход. Да не дышите, пока не велю.

Пучки трав вспыхнули от поднесенного огонька. Палка вновь оказалась в руках Дымко. Некраса быстро загасила траву, по пещере поплыл пряный сильный до головокружения запах.

Иверко нос зажал, но поневоле вдохнул ртом, тут же испытав рвотный позыв. Но он схватил посудину и побежал во мрак, указанный ведуньей.

— Ну же? Все?

Рычание раздалось совсем близко, а следом и чихание. Обжигая пальцы, девица ободрала тлеющие связки, пошептала и дунула на порошок.

— А ну, помоги мне, — шепнула Осока приятелю. — Давай, морок, что не один Дымко стоит. Да прикройтесь же рукавами, дурни!

— Сейчас напущу, — кивнул Митька, уже успевший схватить тяжеленькую посудину.

Но, как бы крепко он не зажимал нос, как бы не прикрывал рот рукавом, а запах тлеющих трав ворвался в сознание. И на невидимых ворогов направился не Дымко, не отряд, а жутко искажённые в лице и теле, страшные до онемения существа невиданные. Мальчишке и самому страшно стало, но только больше сил вложил в морок. Голоса, отражающиеся от стен, ещё больше существ…

Дымко чуть не налетел в суматохе на Митьку, которого Осока тянула назад. Но мальчишка словно и не заметил.

— Ты чего, Митька? — протянул Дымко, помахав огнём перед лицом мальчика. — Нам туда не надо.

Смазанный свет привёл мальчишку в чувство. Только сейчас он понял, что зачарованно подался к выходу, туда, где враг, и если бы не подруга… Дымко запихивал ребят в узкий незаметный лаз и, пригнувшись, сам встал, ожидая Некрасу.

Она кашляла от собственного второпях кинутого заклинания и травы.

— Дымушка, помоги... — она попыталась столкнуть тяжелую каменную плиту, чтобы прикрыть и без того узкую щель.

— На-ка, подержи, — отдал он факел Митьке.

Мальчишка взял горящую палку, повёл огнём, поднимая выше, чтобы Дымко и Некрасе было видно. Но не заметил бахромы паутины и та вспыхнула, в мгновения растаяв чёрной пылью.

— Ну ещё чуток!

Дружина навалился всем весом на плиту и вдвоём у них получилось сдвинуть с места камень. Дымко сжал зубы, навалился ещё, упрямец зашуршал по полу, окончательно встав на место.

Митька из любопытства старался увидеть, как идут дела у дружины, но его широкая спина загораживала весь вид, хотя Дымко стоял почти боком.

Камень заглушил звуки снаружи, из темноты веял слабый сквозняк, он давал надежду, что они не очутились в глухом мешке. Однако резкая тишина давила на уши, и Иверко поежился от напавшей на него мнимой глухоты чувств.

Зубы Некрасы невольно стукнули и ее всю охватила непонятная дрожь. Она привалилась к стене и, едва справляясь с собой, произнесла:

— Там смалец, — она кивнула на горшочки. — Но тряпицы я не успела...

Зубы лязгнули еще раз.

— Поэтому... От рубах отрывайте. И скорее. Надолго мы их не задержим.

Осока пробралась к ней и испытующе глянула на высокую девицу.

— Ты чего, ведунья? Идти сможешь?

— См-могу...

— Впереди нет никого, — тихо сказал Иверко. — Но открытого места я не чую. Куда ты завела нас?

— Не... знаю. Это тайные пути местных ведуний, — Некраса через дрожь усмехнулась. — Нас, пришлых, не посвящали. Под страхом наказания не велено сюда ходить. Поторопитесь…

Митька взглянул на факел, пламя которого дрожало на сквозняке. Некраса права, лучше поспешать, не то останутся без света.

— Воздухом тянет... У нас в Обители, когда по коридору идёшь и в одной из комнат окно отрыто, тоже тянет. Значит выход тут точно будет.

Митька поёжился. Казалось, будто он давно ждал дуновения ветерка, а сейчас, когда снаружи безумие, казалось, будто это знак не к добру.

— Ладно, друг, помоги. Сорви лоскут с моей рубахи, у тебя руки свободные.

Сознание быстро возвращалось в подобие порядка, когда мальчишка не думал о только что виденном и пережитом. Это помогало, но было очень сложно, ведь вся картина вновь и вновь всплывала перед глазами.

Дымко придержал Некрасу, чуть не придавив Осоку.

— Опять рана? — тихо, но беспокойно спросил он.

Девица сжала челюсти и посмотрела темными омутами глаз на Дымко.

— Некогда сейчас об этом. Веди. А я позади пойду.

…

И они пошли, довольно быстро потеряв ощущение времени. Промасленная тряпка чадила, но факел позволял видеть пол и стены, местами узковато стоящие для широкоплечего Дымко. Однако снимать нагрудник и кольчугу он отказался.

— Тут волколак не проскользнет, — пробормотал Иверко, поеживаясь.

— Не проскользнет, — как эхо отозвалась Некраса. — Наши пути не для них...

— И не для нас, — буркнула Осока, вновь чувствующая себя запертой в клетке.

Местами стены расходились, давая волю вздохнуть, но свод был все так же низок. Лишь местами они видели приложение грубой силы к камню, в остальном же казалось, что подземелье сотворено самой природой.

— Воды бы, — пожаловалась кикиморка, чувствующая гнетущий вес камня острее всех.

Дымко всё чаще оборачивался на Некрасу. Он предлагал нести её на спине, но когда потолки стали ниже, понял, почему она отказалась. И сейчас, когда бой... Нет, бойня осталась позади, Дымко сжимал челюсти, не зная, как может помочь. Ни тем, что остались там, ни тем, кто идёт здесь. Но он всех защитит.

В одном месте проход раздваивался, но тут даже и тени сомнения не возникало, куда идти. Прежние беглянки сорвали путы паутины с левого прохода.

— Что-то я не хочу встречаться с теми, кто здесь живет, — сказал Иверко Митьке.

— Я тоже, — в тон ему отозвался Митька. — Но мы здесь уже вечность.

Воды хотелось и ему. Потому сейчас он особенно ярко представлял, как приходится Осоке.

— Ты кого-нибудь чуешь?

— Ты забыл, что их я не чую? — Иверко ткнул в висящую на паутине шелуху старой оболочки строителя хлипкой ловушки. — У них нет крови. Но услышать могу.

— Ой, прекратите, — резко вмешалась Осока. — Нужны вы им! Огромные, топочете, пугаете!

Она перебрала худыми плечиками и, сбросив наваждение, стала снова сама собой — маленькой кикиморой. В темноте ее огромные глаза влажно мерцали, отразив неверный свет факела.

— Я вперед пойду, — потянула она смешно длинненьким носом. — Я лучше вижу, чем с горелкой вашей.

Протиснувшись мимо Дымко, она скользнула вперед и вскоре ее стало не видать за кругом света.

— Хороша подружка ваша, тощее воинство. Не из робких. Маленькая, а боевая, — удивился Дымко прыти девчонки.

— Не мудрено, — тихо отозвалась Некраса. — Ведь мы нежити... Странные для вас, для людей. Живем по-иному, мыслим по-иному, а они и рождаются не так... Не бойтесь за нее, не пропадет.

— Не пропадёт, — тихим эхом отозвался Митька.

Нет, он не сомневался. Не было опасения, что Осока заблудится. Но опаска оставалась из-за того, что ведьмы могли с ней сделать. Мальчишка сжал челюсти и смело двинулся вперёд, чувствуя, как всё холодеет внутри.

Дымко покачал головой, глядя на юного волхва, но на обеспокоенный взгляд Иверко лишь кивнул в сторону Митьки. Иди, мол.

А Митька только ускорил шаг, позабыв о том, что Некраса может не поспевать. Он слышал, что друг за спиной шумно сопит, скрипя каменной крошкой под ногами, слышал, что Дымко топочет, позвякивая кольчугой, и не сбавлял ходу.

Осока двигалась быстро, и мальчишки никак не могли ее догнать. В конце концов махнули рукой и остались рядом с факелом.

Ход никак не кончался, погони за ними не было, не было и ловушек, которых опасалась Некраса. Все уже начали уставать, когда наконец из темноты вынырнула Осока.

— Там вода, — она махнула рукой. — В тупике, но...

Иверко выдохнул и с надеждой посмотрел на Дымко.

— Дядь... Может передохнем малость?

Митька, обрадовавшийся было Осоке, тоже с надеждой посмотрел на дружину. Всю дорогу в нём свербило чувство неопределённости, непонятная тревога о том, что будет в конце. И миг, когда они все смогут перевести дух у воды в тупике, казался спасением. К тому же, он сможет снова побыть с Осокой, никуда не торопясь. И сам удивился, откуда в нем желание приглядывать за ней. Впрочем, после ее плена, оно было и немудрено. И клятва старой кикиморе тут совсем не при чем.

Дымко нахмурился, глядя на троицу. То, что за ними не слышно погони, не значило, что таковой совсем нет. Но он прекрасно понимал, что отдых нужен всем, особенно Некрасе. Как бы она не хотела выглядеть сильной.

— Вот что, тощее воинство, — наконец сказал мужчина. — Отдохнём, но не долго, не разнюнивайтесь, сна вам дать не могу. А коли услышим чего из проходов, всем тут же готовыми быть, ясно?

— Ясно, — радостно кивнул Митька и посмотрел на друзей.

Дымко же обернулся к Некрасе с виноватым взглядом, но тут же спрятал его за суровостью.

— Ты прости, сильно задержаться не выйдет.

…

Ход стал ниже и потолок прижал не только здоровенного воина, но даже и Некрасе пришлось пригибаться. Стало совсем неуютно и даже холодно. На ум приходило нехорошее. Страх остаться здесь щекотал горло. Сам по себе тайный ход казался одной большой и безнадежной ловушкой. Тряпицы на палке прогорали быстро и беглецы меняли их уже несколько раз, щедро, даже с перебором, промасливая. В конце концов Митька остался и вовсе без рубахи в одной рясе. И холод каменной толщи теперь одолевал его сильнее.

Дымко же надеялся, что они выйдут быстрее, чем придется рвать последнюю ткань.

Тупик был совсем крохотный, даже не пещера, одно название. Чуть шире проходов. Вода сочилась тут по одной из стен, скапливаясь в выдолбленной за годы выемке и утекая из нее куда-то под камни. Здесь пахло сыростью, но Осока сказала, чтобы не боялись.

— Чистая...

Зачерпнуть из выемки удалось по горсти каждому, и они принялись ждать, пока вода наберется в подставленный пустой горшок.

Некраса оперлась спиной о плечо Дымко. Она дышала почти неслышно, но он чуял прерывистость.

— Пока не все сожгли, глотайте хоть по чуть-чуть, — велела девица тихим, но твердым тоном. — Это топленый кабаний да медвежий жир. Не отравитесь.

Иверко поморщился и зачерпнул пальцем из горшка густую жирную смесь.

— Даже без соли?..

Отчего-то это развеселило Митьку и тот улыбнулся, глядя на друга, ткнул кулаком легонько в бок.

— А ты вспомни, как у Тучи кислющие яблоки воровали. А они нам сладкими казались тогда.

На самом деле ему тоже не очень хотелось такого угощения, даже при поющем от голода брюхе. Но, за неимением лучшего…

Дымко никого не торопил, слушая дыхание Некрасы. Девица явно устала, вымоталась. Но мысленно он уговаривал её терпеть, предугадывая, что настоящий отдых для них будет ещё нескоро.

— Ты как? — спросил Дымко, стараясь не давать тишине окутать их с головой.

— Просто немного устала... — пробормотала Некраса, прикрывая глаза. — Вы простите меня, я ведь не знаю, куда вас выведу...

— На воздух, раздышаться бы, — хрипло отозвался Иверко.

Некраса сглотнула.

— Ведьмовские пути не для всех. Кого выведут, а кого и погубят. Но старые, видно бежали, все мороки снимали, да поставить не старались, торопились.

— Ничего, выберемся, — успокоил Дымко, ни чуть не сомневаясь в сказанном. — Нас так просто не сгубить, сама знаешь. А пока отдохни.

Митька тем временем юркнул ближе к Осоке.

— Как думаешь, — шёпотом спросил он. — не будет бабка на тебя серчать за дружбу со мной?

— Мы тут уже вечность ходим, — не отступал Иверко.

— Зато живы-ы-ы-е, — язвительно отозвалась Осока.

Ее холодные ладошки лежали в не менее холодных Митькиных.

— У тебя нос замерз и сосулька выросла, — хихикнула она легкомысленно. — А бабка... Ну что бабка? Мне попадет, что со всеми не вернулась. И засадит меня травяные тенета для глу-у-у-пых плести на три годочка кряду. Вот такая она... Кикимора!

Митька откровенно любовался тем, как Осока отвечает Иверко. И они живые, и миг такой живой. Пусть и в темном подземелье. И пусть сейчас не так тепло, но зимой в Обители и не такое бывало. Мальчишка кончиками пальцев неосознанно гладил кикиморки, но когда она сказала о сосульке, попробовал снять.

— Обманула! — захихикал он в ответ. И когда услышал ответ о бабке, вовсе рассмеялся.

Дымко устроился поудобнее, чуть приобняв Некрасу и с улыбкой наблюдал за троицей. Казалось бы, он сам совсем недавно был таким же мальчишкой и после учений делу ратному, сбегал в деревеньку, чтобы так же проводить время среди зелени лугов, да подле шумной речки.

Некраса вздохнула и приникла к Дымко.

— Посидим еще, — прошептала она, — больно... Везде больно… Пройдет.

— Ты не волнуйся, — сказал Митька Осоке, сделав самое серьёзное, как ему казалось, лицо. — Коли бабка тебя засадит, мы с Иверко непременно вытащим.

Но долго сохранять напущенную важность не сумел, рассмеялся. И смех согрел его изнутри, заглушив противный трепет поджилок.

Иверко тоже хихикнул, слыша друзей, но тут же стих, припомнив, что сбежали они от битвы. И что в битве, волколаки уже... Он тряхнул упрямыми вихрами. Да быть того не может, чтобы дядька Илец и не сдюжил! Да, в это надо верить, что будут еще денечки, пусть и на конюшне.

Глава 30. Погоня

…

Мертвоглаз не бежал. Почти летел, темным пятном перемещаясь между деревьями.

И оставшиеся двое стражей-волколаков должны были либо остановить преследующих его волхвов, либо на долю времени задержать.

Он оставил их у каменоломни, сам же вскарабкался на Разбитую скалу, все дальше пробираясь в ставший редким лес. Направлялся не к логову. Там, как он верно рассудил, сейчас ему делать нечего. Сейчас он должен выбраться и дойти до следующего поста, где еще припасены "подарочки" для людей, где он благоразумно оставил целую стаю с обращенными полунежитями. Они так просто до него не доберутся. Но этот блеклый волхв... Какой же надоедливый, как клещ. Гоняет его, Мертвоглазово воинство, по лесам уже несколько лун. И не дает... Впрочем, тут была бы возможность с ним пободаться, но колдун чувствовал, что потратился знатно, на морок, да на сотрясание земли. Выпить бы кого...

Он уходил все дальше в гору, злясь, и злость придавала ему скорости.

...

Волхвы бежали черными тенями по мертвому лесу, оставляя позади шум битвы. Теперь, кроме их дыхания и хруста веток под ногами, вокруг не было ничего. Они оба безумно устали и вымотались, но упустить Мертвоглаза сейчас было бы страшной ошибкой.

Елена лишь изредка поглядывала на Остромысла, замечая свет белых глаз. Сердце ее болезненно сжималось от понимания, что он тратит крупицы сил на то, чтобы разглядеть врага в предутренней мгле.

— Нас ждут, — коротко выдохнул волхв.

Они встали как вкопанные, умеряя сердцебиение.

— Обойдём?

Он мотнул головой.

— Прорубимся. Оставлять нельзя.

И женщина согласно кивнула, понимая, что нельзя. Ни оставить волколаков жить, ни оставить погоню.

Елена устало забрала хитроумные амулеты с поверженных тел и показала Остромыслу.

— Пропуск на территорию.

— У него уже не меньше двух часов преимущества, — с досадой ответил Остромысл, перестав сдерживать рвущиеся через преграду вечной невозмутимости, эмоции.

— Лёша... Ты совсем без сил.

— А ты?

Они смотрели на крутую тропу в скале.

— Мы должны.

— Да...

— Должны поймать эту сволочь, пока он снова не спрятался. Он движется на запад, и... чуть замедлился.

— Тоже поизносился.

— Вот на этом нам и надо его ловить. Загоним, как дичь.

Елена ничего не ответила, такой холодной ярости в голосе Алексея она не слышала давно. Только выдохнула и молча полезла на скалу.

…

Капля по капле — вот и горшочек полон. И снова все отпили перед тем, как отправиться дальше, плутать по темным страшным лазам и червоточинам.

Мальчишки заготовили еще просаленных полос из рукавов Дымковой рубахи. И он пожалел, что где-то лишился плаща.

Митька шёл за Осокой, и та не торопилась убегать вперёд. Спокойствие передышки в сердце уже успело ослабнуть, и хмурая сосредоточенность Иверко напоминала почему. Почему они здесь. Но Митька всеми силами старался не думать о дурном. И снова напала дрожь. То ли от холода, то ли от вновь накатывающего напряжения. Мальчишка усилием воли взял себя в руки.

Факел на сей раз нёс Иверко, а Дымко пропустил вперёд Некрасу. Так было даже спокойнее, девица всегда перед глазами и случись что, он сразу увидит. Но сердце до сих пор сжималось от слов Некрасы. Больно... И без того накопленная злость, стала ещё больше.

Второй отрывок пути отчего-то давался сложнее. Хотя ничего опасного вокруг не было, но они то и дело натыкались на ответвления, и даже пару раз заплутали, поскольку мрак и коптящий факел начали выедать усталые глаза.

Разговоры замолкли. Коротких передышек на смену полоски ткани не хватало, они лишь больше сбивали с набранной скорости. Впрочем последняя была подобна улитке.

Осоке запретили убегать дальше, и она, вздыхая, плелась рядом с мальчишками. В какой-то миг Митька даже начал завидовать Осоке. Её, казалось, бесконечным силам. Но Иверко был прав. Они здесь практически вечность. А ещё холод... Бр-р-р.

...

Ведьмы давненько показали ему охотничьи тропы и пути волколаков в горных кряжах. Мертвоглаз перешел на мерную рысь, пробуя раздышаться. Он почти не улавливал погони за спиной, в любом случае полагая, что дальше, среди камней и расщелин, он сумеет запутать след. А то и вовсе тот простынет. Ему требовался отдых, но остановиться он не мог, приметив для себя, где сможет встать в густой тени отрогов. Он не опасался света дня и сила его, в отличие от волколаков, не уменьшалась, но все же он предпочитал сумрак, сам становясь одной из теней.

…

Как бы ни были выносливы волхвы, а путь, все время тянущийся вверх и вверх, уже без троп, через низкие заросли на безлесных прогалах, в обход мшистых валунов, выматывал и их. Шли налегке, но все же предыдущие дни и ночи без сна, сказывались усталостью.

Елена старалась не подавать вида, но ловила испытующий взгляд Алексея.

— У тебя есть стимуляторы? — наконец спросил он.

Женщина покачала головой. Стимуляторы помогали, но глушили на время восприимчивость. И оперативники ИТТИ старались их не использовать или прибегать в крайних случаях.

Алексей сжал челюсти и взял жену за руку.

— Вон там остановимся, — он показал на тонкие кривоватые лиственницы. — Не спорь. Я старше по званию. Нам нужно хотя бы десять минут.

— Прекрати. Мы успеем, хоть бы в преисподнюю за ним пришлось спускаться, — Алексей видел как напряженно сидит Елена, готовая тотчас вскочить на ноги.

Понемногу к верхушкам деревьев внизу подбирался рассвет. И если бы не причина, по которой они здесь оказались, то Елену бы восхитил вид.

— Ты не веришь в преисподнюю, — тихо откликнулась она и облизала пересохшие губы.

— Я не всегда служил в Черногорье, если знаешь, — ответил он спокойно. — И несколько местечек вполне могли бы сойти по описанию за ее разновидность.

Алексей длинно выдохнул и открыл глаза, уже ставшие белыми.

— Мертвоглаз один, знает, что я за ним слежу и пытается оттолкнуть. Не на того напал. Я его след как облупленный знаю. Он тоже вымотан. Однако вышел за пределы мертвой зоны.

— Пойдем. Я хочу, чтобы все поскорее закончилось, — Елена встала и отряхнула одежду.

— Ты хочешь отомстить, — мягко укорил ее Алексей и придержал за руку.

— А ты?..

Он не ответил, лишь притянул к себе и крепко поцеловал, как не целовал уже давно.

— Лёша...

— В погоню. Я вижу, куда он стремится. И мы не дадим ему шанса. Загоним волка обратно за флажки.

…

Сколько прошло времени, никто сказать не мог, но, казалось, что всем отрядом движет одно желание — взглянуть на белый свет, не задохнуться в этих стенах. Идти стало легче, просторнее, но не надолго.

Внезапно Иверко встал как вкопанный, что Митька ткнулся ему в спину.

— Глядите, — хрипло и напряженно сказал Иверко. — Ну точно, нельзя ведьмам верить.

В стене перед ними темнели небольшие природного происхождения ниши, казавшиеся бездонными. Однако Иверко медленно повел факелом вдоль стен, и только из одного очень узкого почти змеиного лаза тянуло слабым сквозняком, пламя колебалось.

Иверко вытянул с опаской туда ладонь.

— Вроде теплом тянет, но... — он глянул на дружину. — Дядь Дымко, ты пройдешь ли туда? Уж нам ползти придется.

Дымко приблизился разглядеть, прикидывая возможности к размерам.

— Ну, тощее воинство, — выдохнул он. — Коли застряну, сами меня отсюда тянуть будете. Но, вроде не должен.

Он и не заметил, как прижался к Некрасе, разглядывая лаз. Но сейчас, когда тот уже представлял интерес не более, чем предстоящий путь, Дымко заметил. И сердце невольно заторопилось. Не дюже бравому дружине испытывать неловкость, но именно с таким взглядом он отстранился, радуясь кромешной темноте и теням.

Некраса горько и понимающе улыбнулась про себя. Чего уж теперь… Судьбу не обманешь, и идут они ровнехонько, как и было обещано. Один огонек в темноте.

Осока тихо фыркнула, хорошо разглядев смущение воина.

Митька ничего этого не заметил, будучи увлечён лазом. Он уже представлял, как солнце ударит в глаза и обожжёт кончик носа, прогоняя холод. Утёр нос рукой.

— Там не просто теплом тянет, — внезапно заметил он, взглянув на дружка. — Будто живее там, запах...

Мысль закончить не смог. В конце концов, Иверко всегда лучше ориентировался в запахах, звуках и всём тонком. Он точно поймёт, о чём говорит Митька.

...

Мертвоглаз начал выдыхаться. Долгий пеший переход ему тоже дался не просто так. Иногда он ненавидел свое слабое тело, которое тоже имело свои пределы выносливости. Ничего, если он справится, то потом уже об этом можно будет беспокоиться меньше. Ему не впервой бежать, точно так же, как и возвращаться, чтобы покарать врагов.

Он скрипнул зубами. В этом пасторальном мирке можно было бы неплохо переждать время. Однако помощников ему определили... Нет, волколаки не были тупы или слишком строптивы. Просто дикие по природе своей, готовые порой перегрызть глотки сородичам из другой стаи. Но и с ними можно было бы одолеть людей, кабы не Чёрные волхвы. Кто они вообще такие? Рыжая женщина кое-что приоткрыла, но этого было мало. Такие же чужаки, как он сам. И с ними бы дело пошло как по маслу, но черного в них лишь одно название. Поборники света... Во всех мирах одинаковые.

Он переставлял ноги скорее силой воли, нежели телесными усилиями, до тех пор, пока не рухнул между острых камней. Он получит здесь все с потрохами. И нежить, и людей. Только передохнет несколько мгновений. Он не может сплоховать. Не снова.

Мертвоглаз растянул губы в злой и принужденной улыбке. В конце концов, червоточина в людском оплоте на другой стороне уже найдена. И если все пойдет совсем против планов, он укроется в Светлояре. Кто будет искать его там?

А сейчас вставай и иди, чародей. Ибо тот, кто прислал тебя сюда, не простит провала.

…

Все равно раздеться Дымко пришлось, но бросить здесь боевое облачение он не мог. Потащил, проталкивая перед собой.

Осока пробиралась на четвереньках, подцепив подол рубахи к поясу, царапая колени. Но пробиралась первой, чтобы видеть, нет ли иных препятствий.

Факел взяла Некраса, на удивление ловко и как-то по-змеиному перемещаясь в узком проходе.

— Ох... тут дальше наверх маленько, — кинула через плечо Осока.

И мальчишки передали по цепочке новость.

Иверко мысленно возблагодарил Всеведущего, что под руками попадались выщербины, то ли нарочно сделанные, чтобы подтягивать тело.

Его душил ужас смерти, подобной смерти червя, в полной темноте, без еды, воды и воздуха. Но он делал короткий вдох и — наверх. Наверх, наверх.

Митька полз за Осокой, лишь чуть отставая. Внутри всё кипело, словно до свободы оставалось всего пару шагов. Потому снова и снова он подтягивался, не обращая внимания ни на холодный камень, ни на царапины. А горная порода была местами очень острой. Не смотря на холод, мальчишка взмок.

Дымко старался не отставать, но этот лаз давался ему особенно тяжко. Накатывало всё сильнее ощущение, что порода давит весом всей земли, а он, разоблачённый, почти безоружный, поддаётся давлению. И не свернуть с пути, не вздохнуть глубже. Он стискивал челюсти и полз, полз, полз. Не смотря ни на что.

Час? Или два? Или считанные мгновения они ползли в духоте, где хотелось кричать от безнадежности?

— Свет... — просипел маленький волхв.

Иверко буквально выкатился из лаза и распростерся на мелких камнях широкой расщелины. Пусть они кололи через одежду, но сверху между сходящихся угрожающе близко отвесных стен проглядывало небо. Еще серо-синее, утреннее, но это было небо. Пусть выхода на простор еще не было видно, но Иверко тихо засмеялся воздуху и ветру. Перевернулся на спину и улыбка стала еще шире. Осока и Митька были чумазыми и походили на... Иверко похолодел. Анчутко! Он... потерял его в том проклятом логове! Своего друга! И не помнил о нем!

Митька буквально выкатил следом и первое, что увидел — чумазое лицо дружка, улыбающегося во весь рот. Это было забавно, но когда мальчишка старался аккуратно спуститься, заметил внезапную перемену в Иверко. Радость о тепла, свежего воздуха и ветерка тут же улетучилась.

— Ты чего? — спросил он и чуть не соскользнул на Иверко. — Поранился? Где?

Не успел Митька оказаться рядом с другом, как забренчали доспехи Дымко.

Дружина выбрался быстро как мог, но сначала скатились его обмундирование с клинком, потом он сам чуть не отправился следом. Но ловко и быстро оказался на ногах и через мгновение уже стоял возле всей ватаги.

Этот сладкий воздух! Серое, словно сырое небо, тепло и жизнь! Дымко вдохнул полной грудью, не сдерживая улыбки. И этот взгляд, полный мимолётной радости, остановился на Некрасе. Но та не улыбалась, кивком указывая на обеспокоенных мальчишек и Осоку.

— Так, тощее воинство, что у вас случилось? Чего кислые такие?

— Анчутко! — голос Иверко, как и губы, дрогнули. — Я его потерял!

Из глаз хлынули крупные слезы. Мальчишка вцепился в Митьку.

— Я его потерял, Мить... Я его потерял...

Голос отразился от скал долгим эхом.

Ошарашенный Митька обнял друга и с мгновение смотрел на Осоку, словно спрашивал, что делать.

— Тише, Иверко, — попытался успокоить его Митька. — Анчутко не пропадёт, он у тебя умный лесовик. Самый смышленый из всех!

Мальчишка сел так, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Ко всему, вы же связаны, помнишь? Наверняка, ты можешь позвать его!

Он в надежде на поддержку обернулся на Осоку, потом на Дымко и Некрасу.

Но дружина смотрел и не знал, что ответить, взгляда не отвел, но растерялся.

— Не печалимся, тощее воинство, — он попытался неловко подбодрить ребят. — Ге пропадёт лесовик. Чай не из простых лесовиков, а при волхве ращенный.

Плечи Иверко продолжали вздрагивать. Некраса качнула головой.

— Не от того его печаль...

Она отодвинула Митьку и подняла подбородок Иверко. Посмотрела строго, внимательно и словно из далекого далека. Мальчишка замер, не в силах отвести взгляд. И Митька почувствовал скорее, чем увидел, что девица ворожит.

— Анчутко не пропадет. Он лесовик. Мы вернёмся. И он будет тебя ждать.

Она отпустила мальчишку. Но Иверко еще одно короткое мгновение смотрел на нее, хотя Некраса уже отошла.

Осока обняла Иверко коротко за плечи сзади.

— Верь ей... — прошептала она. — Не врёт ведьма... Она видит...

А потом подняла голову, глядя в обе стороны расселины.

— Куда нам теперь?

Некраса тоже пробежала взглядом по сужающимся угрожающе стенам справа.

— Наверное, туда... — махнула она рукой налево.

Иверко шмыгнул носом и вытянул ручонку, щупая пространство. Слабо улыбнулся, утирая, а скорее размазывая слезы.

— Коза какая-то прыгает, кажется. Маленькая. Ой. И еще одна.

…

Алексей вел их быстро, насколько позволяла местность. Елена понимала, что он пытается выйти другим путем наперерез Мертвоглазу. Который, естественно, выбрал самый верный путь, хоженный волколаками-охотниками. А волхвам достались камни и колючие кусты. Она боялась, что им не успеть, но Алексей молча и упорно затаскивал ее на высокие камни.

Да и как ей было не тревожиться? Вот они — горы, рукой подать. И чем ближе к их стенам, тем больше преград у верхогляда.

Приходилось карабкаться, сбивая руки. А в одном месте не без содрогания перепрыгнуть глубокую черную трещину, запрещая себе думать "а что, если". Она смотрела на мужа и не находила в нем ни капли сомнения, только решимость, граничащую с одержимостью.

И она, конечно же, не знала, что Алексей, как бы ни был собран, а отпустил Мертвоглаза, чтобы тот перестал чувствовать наблюдение, и теперь проглядывал лишь их собственный маршрут, чтобы выйти наперерез колдуну.

Над головами закричала птица и Елена не сразу поняла, что они миновали купол заговора.

— Так вот как они работают, — пробормотала она себе. — Забавные штуки.

— До сих пор не веришь в волшебство? После стольких лет? — обернулся Алексей.

— Знание не всегда равно вере...

— Немного осталось. Еще час и мы сведем его преимущество на нет. К тому же и пришелец не железный. Возможно, не совсем человек, но существо из плоти и крови.

...

Тоненькая ниточка чужой магии оборвалась, и Мертвоглаз словно сбросил с плеч дополнительный груз. Он коснулся ладонью исчерна-серых камней, уберегающих его. Он умеет быть не только жестоким, но благодарным. Ему сохранили жизнь и обещали еще больше, если он сможет, если покажет себя. А он сможет, ни один волхв по силе не годится ему в противники. Да и выбираться в одиночку из передряг ему приходилось не раз.Не силой, так хитростью...

Дыхание восстановилось, глоток отвара местных трав, приготовленный ведуньями, немного освежил. Не вернул полностью силы, но прекратил мерзкий стук в голове.

Но злость отпускать не хотела. Он не предусмотрел такого исхода, что нежити могут договориться друг с другом. Что-то было не так... Словно это не его соглядатаи проворачивали дела, а кто-то другой следил... Не этот Чёрный.

Впрочем, отстал, потерял и хорошо.

Мертвоглаз встал и потянулся во весь свой гигантский рост.

И вскоре мерил длинными скорыми шагами тайные горные тропы.

Глава 31. На краю белого света

…

Митька ещё не понял, что Иверко стало легче. К ворожбе привыкнуть, наверное, никогда не получится. Но он видел, что Некраса помогла, что волноваться больше не о чем. Или...

Но чувство беспокойства поселилось глубоко внутри, словно ледяной ком, прихваченный из подземельных ходов. Но мальчишка пока ничего не сказал.

Дымко облегчённо выдохнул.

— Тогда давайте выбираться отсюда на белый свет, а там отдохнем.

Он уже стоял облачённый, будто так всегда и было.

— Все равно старайтесь тише ступать, предупредила Некраса людей. — Даже если нет никого, кошки появляются внезапно.

И сама пошла, скорее почти поплыла вперед, беззвучно ступая мягкими сапожками по каменной крошке. Нельзя было не залюбоваться, как эта дочь диких горных лесов преобразилась. Посветлела лицом, движения обрели плавность, как у той самой кошки.

Да и Осока тоже передвигалась бесшумно, хотя и не молниеносно, как умела. Берегла силы.

Отряд крался вдоль стен и кое-где уже начали встречаться крепкие низкие кустики, вылавливающие лучи света, проникающие сюда недолго днем. Удивительным образом они выдерживали вечно голодных коз, чьи следы здесь присутствовали в изобилии. Некраса сорвала несколько листочков и убрала в поясной мешочек.

Становилось теплее, но не светлее. Стены начали поверху сходиться, а впереди виднелся завал, сердце тревожно ёкнуло, но Некраса легко взбиралась между камнями, забыв ненадолго о своей усталости.

Все остальные устремились за ней. Протиснувшись в невозможно узкую щель, беглецы замерли. Площадка на которой они оказались — тоже с пятачок величиной, нависала над горным видом.

Ни мальчишки, ни Осока тем более, никогда еще не видели величия горных пиков так близко. Куда там Вольнограду с его куполами до этой мощи… Но было в картине и что-то тревожное, неправильное... Да, завораживали и крутые отроги, и дальняя вершина с белой шапкой, но...

— Это... Предел? — сипло спросил Иверко, требовательно глядя на Некрасу.

Она усмехнулась.

— А, волхвы... Вы видите его, да? Вон там.

И правда, теперь глаза их различали тонкое колебание воздуха, дрожание завесы как в жару, примерно в версте по прямой.

— Так близко...

И отчего-то в этом горном безмолвии близость границы с иными мирами казалась пугающей и манящей до невольных мурашек.

Митька видел его впервые. Впервые так. И видимое впечатляло. Огромная стена из дрожащего воздуха потрясала громадностью, величием. Она тянулась насколько хватало глаз. Митька вспомнил, как уловил нечто подобное на Черемшанской крепостишке. Но там это был миг, отблеск, А здесь же Предел видать невооруженным глазом, без чар. От этого перехватывало дух, и мальчишка едва ли мог что-то сказать, любуясь открывшимися видами и чувствуя, как лёгкий ветерок треплет вихры.

Дымко же озирался вокруг. Да, зрелище и его впечатлило, но собранность воина не позволила сразу же ослабить осторожность, как будто за ним прямо сейчас наблюдал воевода, а он в дозоре. И тут его осенило.

— Ох, братцы… Так мы не просто из логова выбрались! Здесь же всё живое!

Митька встрепенулся. А ведь и правда! Вокруг всё говорило о том, что шатер отвода глаз остался позади и жизнь буквально коснулась их.

— Долго же мы шли, — задумчиво сказала Некраса, глядя на совсем уже светлое небо.

Она села на камень, достала гребешок и принялась расчесывать черные косы. Она увела их от логова, но не от опасности. И куда идти теперь, просто не представляла.

— Где-то здесь могут быть мои... Мои товарки.

Осока подставила лицо прохладному свежему ветерку.

— Мы сторожненько, ведунья. Да и ворожим почти все. Неужто не справимся?

Некраса удивилась беззаботности кикиморки.

— Смелая какая стала, как из болота тебя вытащили. Кто это тут так ворожить умеет, чтобы трех волколачьих ведьм одолеть, да со старшей? Прикуси язык, зеленая. Лучше и на глаза им не попадаться. Сожрут нас, и поминай как звали.

Иверко осторожно подошел к краю. Не без страха, площадка обрывалась крутенько. Но двух учуянных козлят на почти вертикальном склоне увидел.

— Смотри-ка, — удивился он совсем по-детски. — Живут и на краю света. Дымко словно опомнился. Взглянул на Иверко, стоящего на краю и приказал сурово:

— Отойди.

Через мгновение понял, что не стоит так и тон смягчился.

— Край осыпаться может.

Митька оторвался от созерцания и перевёл взгляд на Некрасу с Осокой. Мальчишка их слышал только краем уха, несмотря на то, что они были вот здесь, совсем рядом. Снова шевельнулось беспокойство и усилилось, когда дошёл смысл сказанных слов.

— Так я это... — неуверенно протянул он. — Посмотреть могу.

— У меня мысля хорошая есть, — перебил Дымко. — Вы меня тут подождите, я сейчас вернусь.

И дружина направился обратно в узкий лаз. Хоть они с Некрасой закупорили начало пути, хорошо бы и выход так же закупорить. Вроде там и валушок приметный лежал.

Спустился Дымко быстро и единственной тропкой добрался до выхода из подземелья. Поддался валун, конечно, не сразу и тяжело. Но когда здоровенная каменюка с грохотом повалилась на место, дружина выдохнул с облегчением.

— Вот так-то, — отряхнул он руки.

...

Елена смотрела вниз и ужасалась, что сейчас здесь нужно будет спускаться. Крутой и осыпающийся склон был покрыт жестким кустарником, и это давало слабую надежду, что они не скатятся кубарем, переломав себе все возможные кости и несколько невозможных.

Любопытная птичка сидела на валуне и смотрела на людей. И Елена пожалела, что у них нет крыльев или способности к левитации.

— Ну, и какое это, по-твоему, волшебство? — пробурчала она. — Где ковер-самолет или что там ещё?

Несмотря на всю серьезность ситуации Остромысл улыбнулся и пошел первым. Елена скептически покачала головой, осыпь выдавала их с поличным. Звук ручейка из камешков отчетливо различался в тишине горного утра.

И как они собираются захватить врага врасплох? И что они вообще будут с ним делать? Драться на мечах? Как с волколаком? Все закончится пошлой схваткой в рукопашную?

Мелкие сучки впивались в ладони, и к моменту, когда оба были внизу, те оказались покрыты царапинами пуще прежнего.

Остромысл утянул женщину за острый выступ и выдохнул. Снова вдохнул, чтобы успокоить сердце и сосредоточиться. Взгляд осторожно поплыл над мирным пейзажем.

...

Чужой взгляд хлестнул как кнут. Мертвоглаз замер на месте, лицо исказилось гримасой злого отчаяния. Волхв не отстал. Бросил своих и продолжил погоню. Что у него? Какая-то личная неприязнь? Такой мог бы быть полезен, если правильно сыграть. Но как же мало сил на открытое противостояние.

Колдун медленно оглядел местность, определяя, откуда тянется тонкая ниточка ворожбы.

...

Остромысл сжал ладонь жены.

— Ох, проклятье... — сквозь зубы пробормотал он. — Уходит.

Елена поняла сразу. Мерзавец не прост.

— Почуял?

Остромысл кивнул.

— Недалеко. Я думал, мы ушли дальше, но, оказалось, он еще быстр.

— Так чего стоим?

— Не стоим.

Минутная передышка и волхвы быстрым шагом, почти переходя на бег, где можно, устремились в погоню.

...

У Мертвоглаза как второе дыхание открылось. Он уходил от навязчивого взгляда, не решаясь потратиться на морок или на ловушку. А глаза рыскали вокруг в поисках места для возможной засады.

Но на самом деле, он бежал уже не разбирая пути, в надежде снова оторваться от погони. Может быть и не стоит уходить, встретить волхва лицом к лицу. Да, в лесу их было двое, но Мертвоглаз не был уверен, что к ним никто не присоединился. Поэтому надо быть осторожнее. Вопрос не в том, что он струсил, а в том, чтобы обыграть противника раз и навсегда.

…

Дымко выбрался из-за камней одновременно с первыми лучами солнца.

Вернуться ко всем было хорошо. На душе стало спокойнее, радостнее, когда он снова увидел свой “отряд”. Сидят, никуда пока не торопятся. Пусть…

Митька увидел, как дрожащий воздух вдали сверкнул, местами блеснули радужные искры и пропали. Снова и снова, как блики на речной глади.

Заворожённый неведомой красотой, мальчишка смотрел, забыв прикрыть рот. Наверное Иверко подшутил бы, но и он тоже вытаращив глаза, напряженно ловил ускользающую красоту мига.

— Ого... — тихо протянул Дымко, подходя к мальчишкам на краю. — Это что ж такое?

А Митька только плечами пожал. Не хотелось терять и мгновения такого зрелища, считая радужные блики искрящегося воздуха.

Но чем выше поднималось солнце, тем меньше бликов появлялось в воздухе. Дымко словно от ворожбы очнулся, снова оглядев компанию. Нет, он не торопил всех, давая передышку, но ощущение тревоги возникло и у него.

— Это Предел, — тихо отозвался Иверко. И понял, что сам никогда не осознавал, насколько велика преграда между Черногорьем и... И вроде жил неподалеку, и всегда Предел был. Просто был. Как данность. Как небо и солнце, как ветер, как жизнь, как лес.

— Огромный... А ты чего ж, дядь Дымко, не видал?

— Чтоб радугой блестел? Нет. На заставе, там чего, лес да дорога. И шуткуют поперву с новиками. И мне тоже... Наказали посмотреть, чего там, а я же не знал. Еду по дороге, тихо, нет никого. И вдруг стоит кто-то, несколько конников. И скалятся. Пригляделся, а это товарищи мои. "Чего, говорят, Дымко, ты обратно едешь? Мы тебя в разведку посылали." А я и не понял, почему обратно по дороге повернул, и когда. Ну я еще раз коня поворачиваю. И только на третий раз сообразил, что в Предел тычусь. Но вот так, чтоб с радугой, не видал.

Некраса невольно улыбнулась рассказу Дымко.

— Вот потому мы туда не пойдем. Вам бы просто логово обойти подальше, да вернуться.

Напоминание о Логове словно хлыстом ударило по сознанию Митьки.

— Ведьмы! Они же не скрылись за Пределом?

Мальчишка с тревогой в глазах посмотрел на Дымко. Но тот нахмурился, промолчав. Все понимали, что опасность ещё рядом. Но на сколько...

— Нам бы не нарваться на них, — протянул наконец дружина.

Иверко дёрнул Митьку за локоть.

— Так ты посмотри, ты ж умеешь!

Мальчишка и сам забыл, что может, кивнул другу, но вопрос задал:

— А ты чего ж? Не слышишь их?

— Я уже говорил, что слышу, — возмутился Иверко. — И ведьм не было.

Митька на миг задумался.

— Значит успели уйти…

— Ну да. А то б представь, что тут сидеть остались, — хихикнул Иверко. — И я б ушел.

А куда – предстояло выяснить, чтобы не столкнуться позже. Митька собрал все силы, что будто разметались по всему телу, пока они проходили лаз и принялся смотреть. Не торопясь, стараясь припомнить уроки в Обители.

И перво-наперво разглядел едва заметную тропинку, ведущую вниз, козью. Здесь наверняка и спускались ведьмы. Взгляд скользнул вдоль неприметного пути, чуть отдаляясь, и Митька радовался зелени, по которой успел заскучать и не успел насладиться с уступа.

— Не могут они туда уйти, — твердо сказала Некраса. — Нет там ничего, говорила же. Некуда идти.

Иверко прищурился, отвернувшись от края. Девица теперь оказалась в тени стены и улыбка ее выглядела зловещей.

— Слыхали. Ты врёшь. Вон же, Митька оттуда. И Мертвоглаз ваш...

Ведьма зашипела, впившись полыхнувшим взглядом в Иверко.

— Что ты знаешь об этом, вороний выкормыш?! Мал еще, в тайны чужие нос совать!

— А ты расскажи, что можно, — вмешалась Осока.

Некраса оперлась о стену за спиной и прикрыла глаза.

— В том и дело, что Предел становится тонким, словно выдыхает наш мир. Либо супротив — вдыхает. Только мы часто дышим, а он только на Орляков день. И, вдыхая, тянет к себе всякое... Потому и пришлые разные, а не из одного места. И прийти могут только по дороге да около на юге и на севере. Ведьмам же больше открыто, и знаем мы, что чуть дальше пойдешь да...

Она замолчала.

— Туман там. Нет земли, нет неба. Только серая бесконечная дымка. И нельзя за нее заглянуть. Шаг сделаешь и пропадешь... И кто испытания не прошёл, тому путь назад в Черногорье заказан.

Иверко виновато потупился.

— Прости, не хотел твоих тайн. Язык мой наперед меня думает.

Но любопытная Осока не сдержалась, подобралась к Некрасе, заглянула просительно в лицо.

— Так как же вы...

— Как... Веревкой обвязывались, да держали друг дружку.

— Страшно?

Некраса посмотрела на кикиморку с усмешкой.

— Не так оно называется. Нет слова для того, что в тумане чуешь.

...

Митька же слышал разговор едва. Он сосредоточился на изучении карты. Волей-неволей взгляд скользил дальше по спуску, ниже, в широкую расщелину, где опять отвоевывали место кривые сосны и лиственницы. И где-то там мелькал отблеск воды меж мокрых камней. Сырой и темный лог. Затаившийся в камнях зверь после ночной охоты. Птицы. Черный зев берлоги. Чу! Не берлога это. Митька сделал шаг угрожающе близко к краю. И зеленое, почти незаметное облачко, следы волшбы... И... Дальше, чуть дальше, под деревьями у самого ручья, что это, на камнях? Это уже не след. И кто-то темный – движется! Словно бы Иверко ворожит, вытягивается и тянет руки! И ветки мешают рассмотреть толком!

Сосредоточенный на следах, на тени, мальчишка и забыл отвечать на услышанное. Чего греха таить, даже не запомнилось то, о чём говорили друзья с ведьмой. Он опять поддался звенящему тихо серебру, тянущему его в соблазнительные тенета волшбы. Всё ближе мальчишка подбирался взором, всё дальше тянулся.

Дымко слушал, но не участвовал в разговоре. Его представления хватало, чтобы вообразить тот сумрак и туман, сокрытый за Пределом, но дружина не стал бы ручаться за правдивость сказанного. И не стал бы проверять. Взгляд Дымко метнулся к Митьке.

— Куда ж ты, окаянный?! — спохватился он и слишком быстро для своих размеров оказался возле мальчишки. Потянул на себя, подальше от края. — Никак расшибиться удумал?

Но тот словно не слышал. Взгляд его отдавал белёсым в глаза, а губы продолжали шевелиться, описывая какие-то места и что-то совсем непонятное.

— Ты чего, Мить? — стало не по себе Дымко.

И Митька послушно замер в руках Дымко, но не перестал смотреть.

Темная тень соскользнула с камня и устремилась к берлоге. Не зверь это!

Из берлоги выбрался кто-то еще! Да почему к этим чарам нельзя добавить звук? И ветки эти! Митька как мысленно ни старался, не мог их порубить.

Но... что-то еще. На краю чувств. Чуть-чуть зацепился, испугался. Знакомо, знакомая сила! Плохо опознаваемое облако серебра, но только еще один человек так может. Остромысл! Где? Взгляд заметался, теряясь, и Митька с трудом вдохнул. Успокоиться! Картинка от волнения поплыла. Он снова сосредоточился, возвращая прежний вид. Где-то за гранью осязания чувствовались крепкие руки Дымко, а перед глазами уже знакомый вид. Митька замолчал, взгляд его скользнул по растительности, камням. Ниже, куда тянулась тропа. Вот здесь незнакомые пятна. Отсюда дальше, в ту сторону, где видел что-то едва уловимо знакомое, серебристое...

— Это... Я знаю, кто это! — внезапно выдохнул Митька.

И снова взгляд метнулся к зелёным пятнам. Они двигались.

Даже в таком состоянии Митьке стало не по себе, снова ощущение, будто взгляд направлен на текущую воду. Куда же направляются? И нет Елены рядом. Чтобы мягко направить, помочь увидеть то, что нужно.

Снова взгляд на серебристое облако. Оно тоже в движении. Чуть выше, чтобы понять, как движутся эти силы…

— Кто? Что? Что ты видишь? — наперебой загомонили Иверко и Осока. Впрочем и Дымко с Некрасой тоже не поняли, о чем мальчишка говорит.

Ведьмы поднимались по ручью вверх и Остромысл рано или поздно должен бы с ними пересечься.

Митька вспомнил спокойный голос Василь Дмитрича, одергивающий его от того, чтобы прыгать как солнечный зайчик по местности.

Почему Остромысл его не чувствует? Или чувствует, но... Почему он там? Он сбежал? Что произошло?

В голову ворвался едва различимый, но такой до тошноты знакомый скрежет.

Кажется, мальчишка сморщился, словно кто-то вытаскивал клинок из старой скрипучей деревяшки. В животе всё перевернулось. Тем не менее, он выдохнул, вдохнул глубоко, но будто не почувствовал. Будто и не он это делал. И уже спокойнее просмотрел местность, попутно отвечая на далёкие вопросы таким же далёким языком.

— Ведьмы. Остромысл. Они встретятся. Чёрный брат не чует меня.

К ощущению тошноты добавился тонкий звон, почти писк.

— Там...Ещё кто-то. Скрежещет как отвод глаз у логова.

Митьке стало совсем дурно. Он вернулся и обнаружил себя в руках Дымко. Дружинник обеспокоенно смотрел на мальчишку сверху вниз, а вокруг были не менее обеспокоенные лица друзей и Некрасы.

— Ты уверен, волхв? — Дымко повернул Митьку к себе. — Ты точно знаешь, что там брат Остромысл?

И взгляд и лицо воина стали чрезвычайно серьезны. Он весь собрался. Некраса же как-то сразу обмякла.

— Да... Это он, но не один. Женщина должна быть с ним.

Она потерла лицо ладонями.

— Ты знаешь, да? — подступила к ней Осока. — Ты это все знала? Говори, Некраса!

Девица выпрямилась и сверху вниз холодно посмотрела на девчонку.

— Не всё. Но нам нужно идти. Ведь так, Дымко? Так, верхогляд?

— А... что в Логове? — встревоженно спросил Иверко. — Дядка Илец?

— Того не ведаю, — отрезала Некраса. — Я лишь свою судьбу знаю.

— А... если... не пойти?

— Мы не можем. Или хочешь здесь остаться, вороненок? И подождать?

Митька сглотнул, чувствуя, как подступает тошнота и колотится сердце.

— Нет, — насколько мог твёрдо сказал он. — Мы должны. Ведьмы могут застать врасплох. Да, дядь Дымко, я уверен.

Наконец мальчишка посмотрел на дружинника вполне осознанно.

— Там, — махнул он рукой, — тропинка есть, по которой спустимся. Нелегко будет, но другого пути нет. Мы где-то между ведьмами и Чёрными братом и сестрой. Но все идут в одно место.

Мальчишка выпрямился, оглядел всех, задержавшись на Осоке. Один её вид придал уверенности и как-то ровнее стало дыхание. Выдох, и мальчишка продолжил. — Нам придётся идти почти без остановок, чтобы успеть. Но и так мы можем не успеть.

Внезапно Дымко увидел пред собой не того мальчишку, что загнанным птенцом бился крыльями всю дорогу, а... Маленького, но взрослого Остромысла. От былого состояния, почти бредового, в нём не осталось и следа, а тон стал непозволительно уверенным и жестким. Ещё больше нахмурился дружинник.

Конечно же, Иверко оставаться и не думал! Чтобы все пропустить? Они и так сбежали из битвы, а ведь могли бы быть полезны! Впрочем... какая уж тут помощь против разъяренной стаи хищников?

— Мить, может быть он... нас ищет? — с робкой надеждой спросил Иверко дружка. — Может мы там всех одолели?

Настала очередь Митьки хмурится.

— Не знаю, кого он ищет, — отозвался он, взглянув в сторону, где видел силу Остромысла. — Может и одолели, а теперь к чёрному брату ведьмы направляются. Догоним, поможем, да спросим.

Мальчишка посмотрел на дружинника и тот кивнул.

— Ладно, — внезапно легко сказал Митька.— Нечего нам больше тут делать.

Дымко, не перестал хмурится, но не мог не согласиться.

— Ну что ж, волхв, веди.

Но взгляд его остановился на Некрасе. Сдюжит ли? Нет, тут не могло быть сомнений, Некраса точно справится. И больше переживать бы о мальчишках, но и те казались рано повзрослевшими.

Глава 32. Схватка у Предела

…

Остромысл сосредоточился на Мертвоглазе. Почти, почти догнали. Сбили с пути уж точно. Он вел колдуна узкой нитью слежения, не разбрасываясь на более детальную картину.

Они выскочили к довольно крутому обрыву в темный и лесистый лог, а скорее уже небольшое ущелье.

Елена вдохнула хвойный запах, почувствовав, что тот живительно растекается по измученному телу.

И теперь они видели своего врага. Как тот карабкается между камней, ища как спуститься вниз.

"Хочет снова потеряться в деревьях," — мелькнуло в голове у женщины. И она отстраненно подумала, что вот он один, беглец, и не такой устрашающий как тогда, в окружении своей своры. Все еще опасный, пугающий, но уже не до слабости в коленях.

...

Мертвоглаз тоже видел погоню. Всего двое? Двое! Или?

По самому дну ущелья двигался еще кто-то. Засада? Преследователи разделились? Или кто это? Нет времени. Чуть больше внимания взгляду между деревьями, и он поплатился. Нога соскользнула с округлого валуна и Мертвоглаз полетел вниз, отчаянно пытаясь уцепиться за камни, сдирая мелкую растительность.

...

Дымко прыгал с одного узкого уступа на другой, кляня про себя "козью тропу". Он оборачивался и подтягивал к себе членов отряда или просто следил, чтобы никто не предпринимал опасных прыжков.

Осока закатывала глаза, слыша бряцанье металлического облачения, но не ворчала вслух. Все равно они выдадут себя. Возможно, что их уже видели, они на голых камнях, как на ладони. И ужасно опаздывают. Проклятые тетки-ведьмы будут посильнее.

Митька со всем усердием пробирался вперёд, не отказываясь от помощи Дымко. Вперёд, быстрее, лишь бы успеть туда, где они так нужны. О том, что они нужны только как источник бесплатной силы, он старался не думать.

Такая скорость давалась нелегко, но закалка Ильца давала плоды и мальчишка пока не чувствовал чрезмерной усталости, даже успевая любоваться девичьей ловкостью, с которой спускалась Осока.

— Нам туда дальше, — махнул он рукой у очередной развилки, вторая дорожка которой кончалась тупиком.

Тропа вела их все ниже, лишь местами переходя в узкую полоску скользких камней, где оставалось лишь скрепить сердце и, шажок за шажком, продвигаться вперед. От высоты все еще захватывало дух, но отряд неуклонно спускался в ущелье.

Осока сглотнула, чуя близкую и желанную воду ручья. Но будет ли время, возможность... А ведь она бы стала сильнее, она пригодится Митьке.

Да, теперь все невольно понимали, что именно он ведет отряд. Не просто как верхогляд, но и как... старший? Даже если Некраса и сопротивлялась внутренне такому раскладу, она молча следовала, сцепляла зубы при особенно болезненных прыжках.

Она узнавала место, прежде виденное отрывисто в сумрачных видениях и дыму чаровского зелья. Они идут за исходом... И будет еще больнее…

Вскоре Митька вывел всех к ручью и остановился, замер, словно прислушиваясь. Снова пред взором открылась карта, и Митька быстро, насколько мог, сравнил, где находятся ведьмы, где Остромысл с Еленой и... Нет, этот звук вынести невозможно. Он сжал челюсти, и лишь мазнул взглядом в том направлении. Этого хватило. Похоже, все двигались именно туда. Туда надо и им. А теперь к лешему чары. И без них сил не хватает!

Осока с позволения Дымко быстро скользнула к ручью, окунуть в ледяную воду хотя бы лицо.

.

Иверко взобрался на камень и потянулся по-своему за Митькиным взглядом.

— Я еще не чую, далеко ушли. Нужно двигаться быстро.

Он пронзительно свистнул, призывая птичью братию. И Некраса, памятуя о прошлом разе, невольно дернулась под тень деревьев.

— Не бойся, ведунья, не по твою душу теперь, — обернулся Иверко. На руку слетела к его удивлению маленькая пустельга. Но долго удивляться мальчишке было некогда. Он просвистел приказ и хищница сорвалась в небо.

И даже насмешница Осока вскинула тонкие брови в восхищении обоими послушниками.

Напились быстро, умылись и почти побежали вверх по течению ручья. Теперь у них были еще одни, пусть и нечеловеческие глаза в небе, чтобы Митька мог не останавливаться.

Однако, даже прекратив наблюдение, он уже ощущал чужие чары, накатывающие волнами.

...

Остромысл уже отпустил чары и теперь просто следовал за колдуном. До их ушей донесся короткий вопль, когда Мертвоглаз потерял равновесие и ухнул по склону.

...

Мертвоглаз упал как зверь, свернувшись. Но сразу подняться не смог, почувствовал, как распорол штанину и ногу под ней, выругался. Так он далеко не уйдет. Что ж. Если это последняя схватка, то он прихватит всех, кого можно. Но...

— Вожак! Вожак тут!

Из-за деревьев показались знакомые фигуры и запрыгали по камням через ручей к нему на помощь. Очень вовремя. Несмотря на боль от ударов о камни, он широко и хищно ухмыльнулся.

Ведьмы торопились, охали, и он позволил себя поднять, усадить под тощей сосной.

Так в погоне всего двое волхвов? Он теперь сможет их просто раздавить. Выпить. От предстоящего удовольствия даже под ложечкой засосало.

— Что в логове, вожак? — поклонилась старшая, горделивая старуха с пронзительным взглядом.

— Вы его бросили...

Старая ведьма склонилась пуще, в три погибели.

— Прости, вина на нас, но хуже было бы, если бы волхвы...

— Волхвы... Тут они. Со мной пришли.

Резким движением он схватил старуху за седые длинные косы и притянул к себе.

— Не помогли там, поможете тут.

Огромные пальцы впились в шею ведьмы. И трепыхания ее вскоре затихли.

Две другие, застыв, в ужасе глядели, как старшая товарка в считанные мгновения иссыхает, как чернеет ее кожа, как высасывает жизнь и чары из нее пришлый колдун.

Словно тряпичную куклу отшвырнул он только что бывшее живым тело. Стукнули сухие кости о кости.

Мертвоглаз захохотал, поднявшись во весь рост. Повалившиеся на колени, бледные женщины лишь успели простонать:

— Пощади, не губи…

…

Вдоль ручья было двигаться чуть проще. Но они снова почти бежали и, к тому же, вверх.

— Вон там свернём, мы уже близко, — негромко пояснил Митька, обернувшись, кивнув.

Впрочем, соблюдать тишину было лишним, и отряд старался двигаться тише скорее по привычке. Дымко ничего не мог с этим поделать и не собирался расставаться со своим снаряжением. Но порой, если бы не дыхание спутников, складывалось ощущение, что их гораздо меньше.

Перед выходом из-за деревьев Митка замер, жестом показав всем сделать то же. Волна чужих чар, непривычных и неестественных для этих мест, обдала мальчишку и заставила побледнеть. Снова накатила тошнота, но Митька не пошатнулся, лишь сглотнув сухую слюну. Отчего-то сердце сжалось, даже затаилось. Холодок пробежал по спине.

...

Со второй ведьмой Мертвоглаз тоже разделался быстро. Но третья, молодая, очнулась и бросилась прочь, словно безумная.

Мертвоглаз лишь поглядел ей вслед, ухмыляясь. Он сжал кулаки, радуясь восполнению сил. Теперь и разорванная нога его не тревожила. Он бросил взгляд на ручей и зашагал вдоль, пробираясь выше, теперь уже готовый к встрече с волхвами, но на своих условиях. И там, где ему будет удобно.

...

Остромысл и Елена смотрели вниз, но спускаться не успевали, а способом, как это сделал Мертвоглаз, не хотелось сломать шею.

Он их безусловно видел, целый и невредимый, и, поухмылявшись двинулся по дну ущелья, постепенно превращающегося в неглубокую расщелину. Он не торопился и даже оглянулся, идут ли волхвы за ним поверху.

Елена придержала Остромысла.

— Алеша, стой. Он... нас заманивает. Ты видел тела?

Он взглянул на нее мрачно.

— Да. И это наш шанс. Если дуэли суждено быть, то она будет сегодня. И я даже рад, что Мертвоглаз тоже так думает.

— А если... мы погибнем? К чему эти жертвы? Что тогда, Алёша?

Она торопилась за длинными шагами мужа.

— Мы должны попытаться, не так ли? — отрывисто ответил он. — Мы просто не можем его отпустить. Как я буду смотреть в глаза людям? Проклятый чародей был в моих руках, но я позволил ему бежать, чтобы сохранить себе жизнь?

И в тоне Алексея Елена уловила, что им нельзя отвернуть. Что они должны дать бой. И если побегут, то сразу превратятся в добычу. Поменяются местами. Но колдун заполучил двух нежитей, их силу!

"Ты не умрешь там...", — вспомнилось пророчество Некрасы. А если не умрет она, то и Алеша тоже будет жить. Надо в это поверить. Поверить в волшебство и чудеса, которых не бывает.

...

Иверко тоже замер. Серыми стали даже губы.

Он вцепился в Митьку:

— Не смотри... Не надо.

— Что там? Мерзость, да? — Осока тоже почуяла, как и Некраса. — Там... он, да? Что видит птица?

Ответить Иверко не успел, как из-за камней выскочила молодая ведьма с искаженным лицом.

— Шишуга! — воскликнула Некраса. — Что?!

Ведьма замерла, не соображая от ужаса, кто позвал ее.

— Смерть... — просипела она, задыхаясь. — Смерть... Горе волколакам…

Митька тут же вскинулся, словно готовый обрушить на ведьму все силы, что оставались, но замер. То, как ответила ведьма, как разговаривала Некраса...

— Смерть, — тихо повторил он и взглянул на друга, словно спрашивая очевидное "ты видел?". Но лишь мгновение и теперь хмурый взгляд достался Дымко. — Мы не можем её отпустить.

Голос мальчишки был сух и твёрд несмотря на бледность лица. Он знал, что ведьма не врала, знал, что убивать её нет смысла. Но оставить врага за спиной он не мог позволить.

На вопрошающий взгляд Дымко, что поднял брови, мальчишка пояснил:

— Она будет нашим щитом. А попробует ворожить, вмиг лишится жизни. То же, если воспротивится.

— Нет, — сказала Некраса, загородив бывшую товарку. — Никаким щитом она не будет.

Ее строгие глаза обернулись к Иверко.

— Говори, вороненок, что птица видела.

Иверко выпрямился и тихо заговорил:

— Это недалеко. Там... Я думаю... Это Мертвоглаз. И он... Убил двоих, — видя как меняется в лице Дымко, поспешил добавить: — Это не волхвы.

— Верно. Это ведуньи. Ну? Ты и ей хочешь такой судьбы, волхв? Кем возомнил себя? Каким таким судьей?

— Некраса нахмурилась. — Попробуйте ее тронуть. Не пущу! Даже тебя, Дымко!

Митька задумался. Действительно, за холодным расчётом он упустил человечность и теперь даже в своих глазах выглядел не лучше Мертвоглаза. Он выдохнул, взглянул в глаза девицы.

— Ты права, — признал он. — Ей незачем ответ за Мертвоглазовы дела нести и жестоко с моей стороны было так распорядиться.

Взгляд скользнул на испуганную ведунью и требовательным, холодным и спокойным голосом Митька спросил:

— Если мы тебя отпустим, не станешь со спины нападать?

Дымко опешил из-за столь быстро бегущего разговора. Больше привычный к делу, он не был глуп, чтобы понять, что происходит и успел осознать положение юного волхва. Но едва у него нашёлся ответ для Некрасы, как мальчишка снова его удивил и вызвал опасения. Отпустить? Лишь мгновением позже он понял резкую смену направления мышления мальчишки. Ведь и правда, первое решение могло только привести к разладу и было куда опаснее. Чем просто отпустить.

Некраса обернулась к девице, напуганной больше прежнего.

— Иди, Шишуга. Ничего не бойся. Возвращайся к стае... Нельзя стае без ведуньи, — голос звучал спокойно, верно, что беглянка очнулась.

— А ты, Некраса? — только тут ведьма перестала трястись, хотя все еще оглядывалась.

— Я... У меня иная дорога.

— Ты пойдешь туда? — недоверчиво спросила молодая ведьма. — Так... назначено?

— Так назначено, — откликнулась Некраса. — А вы чего стоите? Или не поняли? Мертвоглаз силу забрал. А там и волхв и рыжая ваша. Неужто можно их оставить?

Митька ничуть не удивился тому, что никто ему не ответил. Впрочем, чего он о себе вообразил? Что он тут воеводит? Позорище-то какой! Илец за такую нескромность быстро бы плясать вприсядку пустил! Но и виниться сейчас он не время. Мальчишка двинулся вперёд, понимая, что от него и так этого не ждут.

Дымко покачал головой. Митька, конечно, волхв, но всё ещё такой же мальчишка. Взглянул на Осоку с Иверко и, вздохнув, негромко сказал:

— Пойдём, а то он без нас поскакал.

Осока быстро догнала Митьку. Говорить ничего не стала, но легко дала подзатыльник и показала язык.

Иверко вздохнул. Он растерялся от всего произошедшего, происходящего, для его бедной головы навалилось слишком много всего. Поэтому он оставил размышления и поспешил за Митькой. Сейчас они пойдут и одолеют проклятого злодея. Как навалятся толпой! Они же об этом еще с Ладом говорили! Когда это было... Неужели чуть больше седмицы назад? А прошло будто много лет... Ух, будет что в Обители рассказать!

Некраса выдохнула, быстро обняла девицу и, не оглядываясь, легкими шагами последовала за отрядом.

...

Они сразу увидели темный силуэт на фоне света. Мертвоглаз больше никуда не спешил. Он стоял скрестив руки, без своей накидки из шкур. Скорее стройный, чем мощный, с длинными конечностями. И пусть в тени острого обломка скалы не разглядеть глаз, но Елена точно знала, что они пустые и черные, лишенные белков, не блестящие, а такие... Жуткие, как ямы. Она замедлила шаг.

Что-то в окружающем пейзаже показалось ей знакомым. Она не бывала тут, но...

— Мы дошли до Предела, — пробормотала она.

— Что ж. Весьма символично, — усмехнулся Остромысл, впившись глазами в фигуру на довольно ровной площадке чуть выше уступа, на который они выбрались. — Ни нам, ни ему, некуда отступать.

— Вы пришли! — низкий скрежещущий голос разнесся, отражаясь от каменных стен. — Вы пришли, чтобы я выжрал вас досуха и стал сильнее! Какое отчаянное самопожертвование!

Елена вздрогнула, вспомнив.

— Мертвоглаз или как там тебя по-настоящему, — крикнул в ответ Остромысл, — ты еще можешь спуститься к нам и мы можем решить все более цивилизованным путем. Без пафоса.

Волхв, конечно, тянул время, давая себе отдышаться и оглядеть особенности рельефа.

— Цивилизованно? Ну уж нет. Сначала я выжру тебя, белесый червь, а потом закончу с рыжей женщиной. Она мне еще не все рассказала о вашем мире. А это интересное местечко. Множество беззаботных людишек. Как туда попасть?

— Ладно... Типичный злодей. Аж скучно, — ответил Остромысл словно бы Елене. — Обстоятельства принуждают меня отказаться от предложения. Так и какие у нас варианты?

Он был готов. Внезапную атаку черных щупалец Мертвоглазовых чар Остромысл быстро накрутил на сверкающий серебряный клинок своих, сконцентрированных в узкий светящийся луч.

…

Казалось, будто Митька не заметил даже подзатыльника. В нём кипела ярость и... Досада. Как он мог так даже подумать?! Сравняться с Мертвоглазом, стать его жалким подобием!

Внезапно ещё одна вспышка. Гораздо слабее, но от неё не меньше похолодело внутри. Волхв остановился как вкопанный, прислушиваясь к себе.

Дымко это расценил по-своему и похлопал мальчишку по плечу, как-то совсем внезапно оказавшись рядом.

— Ты не серчай, Дмитро, — как-то по-отечески сказал он. — Не супротив тебя сказала Некраса.

— Знаю, — глухо отмахнулся Митька и потопал дальше. Но дружинник не отставал, шёл рядом.

— Мы все —ради одного дела собрались. И каждый в бою на место другого встанет, случись чего, не приведи Всеведущий. Ты бы смог на место ведьмы той встать?

Внезапно Митька посмотрел на Дымко большим глазами, словно до него только дошло. Нет, мальчишка понял это гораздо раньше, но теперь пришло понимание, куда именно они идут. И стало страшно.

— Нет. Не смог бы.

Голос его был ещё более глух, но не выдал тревоги. Разочарование – да, но не страх.

— Дядь Дымко, нам поспешать надобно. Чую нехорошее.

Дружина нахмурился. Он по наитию понял, что здесь лишних слов не надо. В конце-концов, Митька тоже не дурак.

— Чёрный брат?

Волхв кивнул.

— Тогда соберись. Настоящий воевода и в самой гуще битвы мыслит ясно.

При чём тут воевода, мальчишка не стал спрашивать и понял, к чему клонит Дымко. Снова кивнув, он ускорился, негромко оповестив всех:

— Поторапливаемся!

Остальное потом. Потом он примет все тумаки, потом повинится перед друзьями и Некрасой за своё поведение.

— Я их вижу! — тонко крикнул Иверко и глаза его округлились. — Птица видит! Скорее!

Побежали, стараясь не запинаться за торчащие камни и корни. Мимо места, где зоркие глаза приметили кинутые пустые оболочки в одеже, проскочили даже скорее. Некогда ужасаться.

Деревья постепенно уступили место кустарнику, а потом растительность и вовсе сошла на нет. Остался лишь ручей да камни. Стены сдвинулись угрожающе близко и давали густую тень, будто не утро совсем, а сумерки.

Вот и ручей пропал под землей, а ущельице, казалось, кончается тупиком.

Но, сдирая ногти, полезли наверх по старому завалу.

...

Елена сжала кулаки, потянулась было к Мертвоглазу, да Остромысл встал то ли нарочно так, то ли чтобы лучше видеть противника, что никак ей не удавалось просочиться между камнями.

Мертвоглаз стоял выше и на площадку за раз через узкий проход вдоль каменной стены мог подняться только один человек. И Елена оценила его прозорливость. Она вспомнила гул земли в логове. Неужто, он тут сам и завалил путь?

Пользуясь своим положением, Мертвоглаз не подпускал Остромысла ближе. Его щупальца нападали с поразительной быстротой, и волхв едва успевал их перерезать. Чего у него не выходило, так это влиться, переплести чары, чтобы хоть чуть стать вровень с колдуном.

Стараясь не поддаваться отчаянию, Елена прикидывала, достанет ли ей силы швырнуть в Мертвоглаза хотя бы нож, чтобы попасть в раненную ногу.

План колдуна был как на ладони — вымотать Остромысла не подпуская. И сил у него теперь для этого достаточно.

Волхв еще и еще накручивал черные, словно смолянистые пучки энергетических нитей, тянущихся от колдуна, рвал их, но раз за разом чувствовал, что становится труднее прорубаться.

Шаг, еще шаг, пядь за пядью...

Мимо уха просвистело что-то блестящее, и волхв отклонился в ту же долю секунды. Маленький нож впился Мертвоглазу в предплечье. Тот почти и не почувствовал, но этой доли хватило, чтобы волхв длинным прыжком перебрался через камни, оказавшись теперь на пятачке напротив Мертвоглаза.

Митька, подгоняемый странной звенящей дрожью, взлетел на завал первым и протянул руку, желая помочь остальным. Но помощь не требовалась. Ловкая и явно оживившаяся Осока почти вплыла следом за мальчишкой и даже не выглядела так, будто ее это затруднило. Иверко тоже быстро вскарабкался, ну а Некраса с Дымко вовсе не заметили скорого подъёма.

Мальчишка огляделся. Предел был теперь гораздо ближе, а единственный путь — уступ справа, куда и направился волхв.

Дымко пропустил вперёд Некрасу, проводив её взглядом. Он был немногословен, но сосредоточен. Казалось, будто его зоркий глаз не упускал из виду путь, но успевал оглядеть всё вокруг.

— Мы близко, — почти прошептал Митька, чувствуя, как чужеродные чары обдают его то ли огнём, то ли ледяным вихрем.

Скорее всего, чувствовали все. А может, и видели. Но вскоре мальчишка замер вновь. Сердце забилось чаще. Он увидел знакомые образы чуть выше. Волнение накатило новой волной. Но мальчишка только сжал кулаки и челюсти. В нём вскипел гнев, ярость.

Елена обернулась резко, выставив короткий меч. И выдохнула, увидев, кого нелегкая занесла в эти безлюдные края.

Она неосознанно укоризненно взглянула на Дымко, словно он был во всем виноват, и лишь махнула рукой, чтобы ребята не совались к краю.

А Остромысл и Мертвоглаз сцепились не на шутку, не видя больше ничего вокруг, да и друг друга тоже представляя лишь в виде сгустка энергий, которые нужно подавить своей.

Елена дернула Митьку к себе от опасного подъема к сражающимся и мотнула головой.

— Смотри...

Теперь ему было хорошо видно переплетение звонкого белого серебра и скрежещущей темноты. И это зрелище казалось невыносимым. Внутри все восстало против, но и глаз отвести стало нельзя. Голова мгновенно закружилась от того, что извивающиеся змеи колдуна опутывали ослепительное ядро Остромысловой защиты.

— Нельзя! — крикнула Елена Дымко, выхватившему меч и уже скакнувшему на камни.

И Осока, и Митька, и Некраса понимали, что нельзя. Если сейчас убить Мертвоглаза физически, то сцепка может утащить за собой и Остромысла.

— Что нам делать? — прошептал завороженный и отчаянный Иверко.

— Ждать... — прошептала в ответ Некраса.

Осока попыталась со своего места навести морок в виде камней под ногами, но Мертвоглазу это было как жужжание мошки у уха.

Он чувствовал, что вот-вот продавит волхва и наступал все быстрее. И когда они соприкоснулись руками, словно собираясь побороться как силачи на ярмарке, напряжение у невольных свидетелей возросло.

Митька всё больше терял себя. Теперь он видел эти сгустки сил, видел, как схватка перерастает во что-то неотвратимое. Он должен! Должен вмешаться, помочь!

Его губы слабо шевелились, словно он что-то шептал, но вот к мерцанию Предела, сгусткам сил прибавилось и его серебро. Чистое, кольчужное и невидимое. Мальчишка прекрасно понимал, что сил ему не хватит, но бушующая ярость и страх в нем взяли верх. Он завороженно потянулся к потянулся к противникам. Мертвоглаз сегодня падёт! И неосознанно тонкие звенящие нити чар начали поиск за что зацепиться, чтобы хватило… И нашли.

Митька пошатнулся, но Дымко уже знал эту бледность, и железной хваткой пригвоздил волхва к месту.

Осока медленно, очень медленно обернулась на Митьку. Тот стоял, вытянувшись струной, сжав кулаки. И солнце, преодолевшее уже горные хребты, высветило каждую черточку белокаменного лица с белыми светящимися глазами. Кикиморка покрутила головой от неприятных ощущений в шее. И, взяв за руку Иверко, подтянула его к Митьке, положила его ладонь на другое плечо мальчишки, шепнула:

— Потерпи... Выдохни. Отдай ему, сколько сможешь.

И сама нашла холодный плотный Митькин кулак.

Елена изменилась в лице, отшатнулась, но... Один взгляд наверх, на отчаянно балансирующих на краю противников, уже слившихся в борцовском объятии, и она, сжав губы шагнула к Митьке.

Некраса шумно выдохнула, закрыла на миг глаза, встала перед Дымко, оперлась на него спиной и тоже положила ладонь на Митькину руку.

И если бы у мальчишки было время ощутить все тепло, что разлилось от этого добровольного самопожертвования! Сияющая сеть потянулась к клубку энергий, потянулась, вливаясь. И...

Серебро Остромысла протянулось первым, он нашел в себе силы оглянуться, поняв. Губы сложились в беззвучное "нет". А следом, разбиваясь на тонкие жилки, заструилась по сети черная сила Мертвоглаза. Заструилась, сплетаясь со всеми неотрывно в сложном узоре.

И если бы Митьку не держали, он бы тут же упал от тяжести и жуткого нарастающего звона в ушах. Из носа потекла струйка крови.

И тут очнулся и Мертвоглаз. С совершенно диким лицом, не лицом, оскаленной мордой, он захрипел.

— А... Вот кто всё... Не выйдет!

Одним последним рывком он попытался высвободить чары, пальцы железной хваткой вцепились в Остромысла.

— Нет! — закричал кто-то. Елена?

Из-под ног волхва посыпалась каменная крошка. Но Мертвоглаз был выше, и Остромысл чувствовал как тот заваливается на него, тесня к краю.

Митька еще потянул, чувствуя страшную бьющуюся горячую боль в голове.

И Мертвоглаз... дернулся, обмякла хватка, но Остромысл не успел, не успел...

Оба рухнули с самого края вниз. Предел пошел волнами.

Глава 33. Цена победы

— Не-ет! — Елена высвободилась из чаровского круга, не думая, что причиняет кому-то боль. Невзирая на резкую потерю дыхания, запрыгала по камням на пустой и голый уступ. За ней помчался Дымко. Оттянул женщину от края. Она забилась в его руках.

Митька таки рухнул на колени. Осока, как бы ни была слаба, обняла его.

Митьку неудержимо трясло. Сеть распадалась, он еще неосознанно пытался ее собрать, не понимая, не видя, цепляясь...

— Хватит. Хватит! — прямо в ухо ему приказала Некраса. — Возвращайся!

Митька не слышал. Лютый холод и тошнота окутали его. Солёная горечь наполняла рот, с носа капали раскалённые капли. Мальчишка будто погрузился в сумятицу, и только объятия Осоки вновь и вновь возвращали к яви. Она всё больше захватывала его из лап леденящего ужаса, пришедшего на смену ярости.

— Я... — прохрипел волхв, чувствуя, как с биением сердца возвращается слух, как кровь снова приливает к голове и та только больше кружится. — Чёрный брат...

Бездна времени и сил потребовались мальчишке, чтобы открыть глаза, поднять их к месту, где должен был остаться Остромысл. Но... Где? Медленно картинка поплыла перед глазами, в ней появился Дымко с едва узнаваемой Еленой, глубокий взгляд Некрасы... И пришла тьма.

Дружинник крепко держал Елену, хотя казалось, что она вот-вот выпорхнет следом за Остромыслом. К горлу подкатил ком, что не сказать и слова. Но что это было? Неужто в том вина юного волхва? Предательски заволокло глаза в миг, когда пришло осознание. Они одолели колдуна. Но какой ценой?

— Отпусти, я не прыгну, — тихо сказала женщина. — Но мне нужно посмотреть. Может быть...

— Нам нужна вода.

Зубы Некрасы клацнули, она и сама была совершенно без сил. — Я тогда сделаю...

Осока взглянула на нее молча и покачала головой, подтянула голову мальчишки к себе на колени, повернула набок. Он дышал, тяжело и прерывисто, кашлял. Некраса дрожащей рукой попыталась утереть Митьке капающую кровь.

А оглушенный и, казалось, всеми забытый Иверко, тоже сел, прижавшись к холодным камням. Голубело небо и в нем кружила маленькая пустельга. В голове его никак не помещалось, что они сейчас сделали. Он спросит Митьку потом... А сейчас, главное, что Митька жив. Девицы вокруг него и не подпустят ближе. Иверко тоже чувствовал слабость, будто себя всего отдал. И хотел позвать птицу, но не смог.

Елена с Дымко перегнулись через край. Далеко внизу темнели камни, и Предел, взбудораженный вторжением светился затухающим сине-грозовым оттенком.

— Дымко... Там же нет тел? — безнадежно спросила женщина. — Может нам спуститься? Поискать...

Но она сама знала ответ на вопрос.

Дымко, сколько не пытался себя убедить, что видит знакомый образ среди всполохов грозового цвета, всё равно никого не видел, уж больно глубоко и узко.

— Нет, — очень тихо и глухо отозвался он.

Он обернулся, словно впервые видя всю картину. Нет, там не было детей, не было кикиморки с ведуньей – только его боевые товарищи. Мысленно он повинился перед ними, перед Еленой, что, наверное, не сделал все, что мог.

— Чёрная сестра, нам бы не оставаться здесь... Спуститься ниже и правда нужно, но в другую сторону.

Слова давались тяжело, но Дымко быстро взял себя в руки. Их дело ещё не кончено.

Митька даже не понимал, что всё завершено. То проваливаясь во тьму, то снова выныривая, он сквозь лихорадочный бред звал Остромысла, обещая помочь. И кулаки несмотря на слабость и тошноту оставались сжаты до белых костяшек. Его сознание ещё пребывало там, в мгновении, когда Мертвоглаз что-то говорил, когда чёрный брат смотрел на него. И раз за разом переживал он короткий миг, чувствуя, как вновь и вновь накатывает тошнота.

Елена отвернулась от края и закрыла лицо руками, чтобы Дымко не видел нескольких слезинок, скатившихся из глаз по пыльным щекам. Как-то все сразу потеряло смысл, стало бесцветным. И мощь окружающей природы, величие диких гор более не могли тронуть ее душу. Она посидит так еще немного. А потом возьмет себя в руки. Теперь она командир отряда. И никто, совсем никто не знает, что она потеряла не только товарища. Холодной змеей в сознание заползла мысль, что нужно будет как-то сказать Сашке, что отец…

— Иди к мальчишкам, — Некраса мягко коснулась руки Дымко. — Я побуду с ней.

Ведунья посмотрела с непонятной тоской на Предел, а потом подплыла к Елене, села рядом, обняла за плечи.

Та вся сжалась и сквозь зубы, ненавидя сказала:

— Ты знала. Ты всё знала, так почему?..

Она вскинулась и попыталась оттолкнуть девицу. Но Некраса, хоть и дрогнули гневливо ноздри, сдержалась и не отпустила.

— Нет, — твердо сказала она. — Я не знала. Лишь увидела тебя вот так... Я не знала, кто из них… Видеть можно только того, кому пророчишь. Нет. Не знала.

Она кивнула на уступ, где Митьку уже переместили в тень стены.

— Ты должна была мне сказать! — синие глаза посмотрели с такой болью, что Некраса опустила ресницы.

— Ты... любила его?

Елена не ответила.

— Ты... его женщина?

"Была..." хотело вырваться, но колыхнулось внутри таким отчаяньем, что Елена сжала зубы.

Некраса женским чутьем все поняла и притянула волхва к себе. Та перестала сопротивляться, ткнувшись в худенькое плечо ведуньи.

— Ты потом станешь меня ненавидеть, ладно?

— Я не стану…

Дымко не спорил. Он оставил двух женщин и спустился туда, где молодое поколение пребывало в состоянии не меньшего остолбенения. Осока сидела с Митькой, она о нём позаботится. А вот Иверко...

Дружина подошёл к нему, уселся рядом, поглядел на острые черты лица.

— Теперь всё позади, Иверко. Присядь, выдохни. Бледный весь как береста.

Дымко на самом деле не знал, что сказать, юному волхву. Что так бывает? Что битва это не только отвага и звон оружия? Что терять товарищей всегда тяжело? Но чувствовал, что оставлять мальчишку сейчас одного нельзя. Им всем нужно держаться пуще прежнего друг за дружку.

Иверко повернул к Дымко бледное под загаром лицо.

— Мы одолели супостата, дядь Дымко?

Дымко очень хотел улыбнуться Иверко, тем самым показав, что да, всё кончено и можно выдыхать. Но внутри словно росла дыра под пристальным взглядом бледнолицего волхва.

— Одолели, Иверко, — потрепал он его по непослушным вихрам. — Одолели…

— А чего ж так тошно, дядь Дымко? — Иверко смотрел серьезно, но не плакал. — Ты мне скажи... Мы же одолели проклятого колдуна. Мы смогли... А брат Остромысл…

Дымко хмуро стих на мгновение, но в следующий миг его голос был твёрдым и по-отечески тёплым.

— Всеведущий всегда помогает правым. Правда и цена не всегда померна. Но это для нас, волхв. А уж Всеведущему лучше знать.

…

Осока осторожно перебирала Митькины волосы, слипшиеся от пота.

— Ду-у-у-рень... — шептала она пересохшими губами. — Какой же дурень.

Она прикрыла глаза.

В серебряном свете кружились стрекозы над подернутым ряской прудом. Ветер колыхал ветви старой ивы. Но Митька чувствовал, что смотрит на знакомое убежище издалека, из какой-то темной ямы, откуда ему больше не дотянуться к свету.

Осока смотрела на Митьку строго и серьезно. Его голова лежала на ее коленях, но больше она не щекотала его травинкой как прежде.

— Прекрати, — сказала она. — Ты еще не помираешь. Вернись. Мне, между прочим, тяжеленько сейчас поддерживать сон. А ты, глу-у-упый и неблагодарный, не хочешь помочь.

— Вернуться? — не понял Митька. — Но я тут.

В голове звенело хрустальной пустотой и слова подруги доходили, словно пробиваясь через этот звон.

— Сон? Глупый? Неблагодарный? Помочь?

Все вопросы разом слетели с его губ, а внутри колыхнулась тревога. Что он натворил? Почему тяжело Осоке? Мальчишка резко выдохнул, вдохнул и снова взглянул в глаза кикиморки.

— Как я могу помочь?

— Митя-а-а! — рассердилась Осока. — Ты меня из ямы вытащил, теперь я должна! Только сил нету.

Она постучала по лбу острым пальчиком.

— Выходи оттуда. Вернись ко мне. Просыпайся!

Митька силился улыбнуться, ободрить девочку, но она странным образом начинала таять, лицо ее исказилось. В голове зазвенело протяжно.

— Осока?..

…

Елена, подтянутая и как всегда прямая, спустилась вслед за Некрасой. Она хотела подойти к Митьке, но ведунья удержала ее.

— Нужно подождать. Он пока еще бродит где-то за явью.

— Хорошо, — вздохнула женщина. — Мы подождем, сколько требуется. А если не дождемся, то понесем его. Ты как, Иверко?

— Я... ослаб маленько, сестра. Но идти могу! — мальчонка попытался было встать, да она махнула рукой.

…

Митька больше не чувствовал, как Осока касается его волос. Но словно в бреду, видел нечёткую фигуру, переливающуюся из зелёного в чёрный. Его окутывал туман густой и серый, в котором то тут, то там вспыхивали и исчезали тёмные фигуры. Беззвучно, но жутко. То над ним нависнет чёрное облако, то его прогонит серебристая дымка... И снова, по кругу...

Но нет, есть один звук. Далёкий, почти неразличимый. Мальчишка прислушивается, замирает на миг... Но к нему снова подбирается сгусток черноты, который обрастает в едва узнаваемый силуэт. Это колдун, точно он! Митька бросается наутёк, и чувствует, как его покрывает ледяной и липкий туман. Оборачивается и вновь будто огнём обдало. Снова эта тень. И закричать бы, позвать друзей, но слова будто отобрали. Даже дышать получается через раз. Снова бежать. Дальше, прочь от этого кошмара, то погружаясь в лёд, то проходя сквозь пламя. Но не расставаясь со страхом ни на мгновение.

Где-то на краю сознания звенела надоедливая муха и тоненько пискляво жужжала "Ми-и-тя, верни-и-ись, проснись!"

Он тряхнул головой, отгоняя ее и все поплыло. Кроме пустых провалов глаз колдуна, возникших прямо перед его лицом.

— Вот тут кто. Попался, крысеныш.

Шею сдавило спазмом, Митька затрепыхался, не понимая, что происходит, он в ужасе попытался отстраниться от Мертвоглаза, но...

Он падал. Падал в пустоте, так, что сердце ухноло испугом и словно перестало биться. Вокруг плыл серый бесконечный туман.

"Нет там ничего...", сказал чей-то печальный голос и исчез. Митька забултыхал руками. Руками? Крыльями?

Провалившись сквозь облака, поймал поток. Внизу копошились фигурки. Не мыши, не зайцы. Неинтересно, но... Кто-то настойчиво требовал показать.

И он летел, камнем вниз.

И снова рука колдуна на горле. А его рука... или не его? С такими сильными пальцами, мужская рука, упирается в плечо Мертвоглаза. И Митька упорно пытается что-то из него вытянуть, но слышит лишь "попался, крысёныш..." И снова падает.

— Вернись! — муха звонче, громче... — Вернись ко мне-е-е, Митя-а-а!

А серый туман не страшный, ведь в нем ничего нет. Только эти голоса.

…

Осока очнулась и посмотрела отчаянными огромными глазами на Елену.

— Не получается...

По щеке побежала слеза.

— Он там... тонет! Я не могу вытянуть!

Некраса покачала головой и посмотрела на Елену. Нельзя давать ей надежду, но мальчишку нужно отрезать от чужой силы. А пока они у Предела, не получится. Если беловолосый волхв и Мертвоглаз упали в туман, то... Как это возможно? Ведь Орляков день еще нескоро...

— Нам и правда нужно уходить, — тихо протянула ведунья, глядя на невидимую стену.

Дымко перевёл взгляд на Митьку, Осоку. Что же это происходит? Неужто беда какая с Митькой? Но вот же он, не тонет, лежит на горном уступе. Больно устал, испугался, вот и впал мальчишка в беспамятство. Тут и бывалому воину тяжко бы пришлось. Они и не спали почти, по горам скакали.

— Я его понесу, — сказал Дымко, поднимаясь. — А ты не боись, Осока, всё в порядке с ним будет.

Словно ища поддержки, дружина взглянул на Елену.

Мальчишка оказался тяжелее, чем выглядел. Хорошо видать их кормят в Обители! Или Дымко сам устал?

Митька не очнулся, когда оказался на плече. Но Дымко чуть больше нахмурился, когда прикоснулся к коже мальчишки.

— Не захворал ли? Жар у него.

…

А Митька вынырнул из тумана. Жарко. То, что он увидел внизу, было смутно знакомым. Домики, погорелый хлев... Дымится до сих пор. Вот и жарко от него. Но снова затянуло в туман. В серости хорошо... В ней ничего нет. Но внутри что-то кольнуло, будто маленькая иголка. Что сейчас он видел? Почему так знакомо? Митька будто силой вновь вынырнул из дымки. И вновь знакомая картина, но теперь гораздо ближе, теперь он идёт по знакомым деревенским улочкам. Слышится знакомый смех, знакомый голос. Даже дым знакомо пахнет чем-то вкусным, хоть и поднимается из ветхой трубы через два дома!

Митька подходит ближе, заглядывает в мутное окно. Да, у них и не было никогда стекла как в барской усадьбе, только воловий пузырь. За окном вроде женщина. Ухватом двигает горшок. И мальчишка знает её!

— Мама! — вскрикнул он и увидел, кажется, как женщина вздрогнула, обернулась. Митька радостно бросился ко входу, потянул сухую скрипучую дверцу… — Я дома!

Он пронёсся через сени, не снимая лаптей. Да и пусть! Потом весь сор выметет! А сейчас он бежал навстречу, обнимал и прижимался к матери, чувствуя, как родные пальцы гладят по голове. Что там! Даже улыбку Митька чувствовал, словно прикосновение. И улыбался сам.

— Митя... Митя, где ж ты пропадал так долго? Ах, шалопай! Опять на реку, небось, бегал с мальчишками!

Митька, так и продолжая улыбаться, покачал головой, сильнее прижимаясь к теплой, пахнущей и хлебом и щами, одёже матери. Где он был всё время? А где его не было?

— Нет, мам... Но теперь я дома.

Сквозь улыбку, закрытые глаза скатилась слеза. Почему его не было так долго? Не было сколько? Может, он проснулся только что? Уснул на сеновале и страшный сон приснился, а теперь…

— Ну да ладно. Теперь вернулся... Наконец вернулся... — голос матери отчего-то стал выше, звонче. Натруженные пальцы в волосах стали тоньше. Запахи сена и съестного, приправленные дымком, стали отчетливее.

— Ох и напугал, дурной... — сказала мать и поцеловала Митька в макушку. — А теперь просыпайся, пора…

— Но я не... — похолодело у Митьки внутри.

О моргнул раз, другой, но вместо того, чтобы всё вернулось как было, картинка только больше расплылась.

— Я не сплю, — прошептал он. И ещё громче, стараясь удержаться. — Не сплю!

Глаза распахнулись резко, Митька чуть ли не подпрыгнул на месте, но всё тело на мгновение сковало болью. Мальчишка сквозь зубы застонал.

— Ну-ка, лежи! — прикрикнула на него Осока. — Ишь, резвый какой!

— Митька, — жарким шепотом зашептал Иверко. — Митька! Хвала Всеведущему...

На головой плотным пологом нависали темно-зеленые ветви сосен. Потрескивал костерок и собирались розоватые летние сумерки. У костра сидели Дымко и Некраса, тихо беседуя. На голоса они обернулись к пологу.

— Что... — Митька хотел было спросить, что здесь происходит, но закашлялся, повернулся на бок, лицом к друзьям.

— Осока? Иверко?

В этот миг мальчишка даже расстроился, что дом оказался всего лишь сном. Но только на миг.