Чёрное зеркало души

Контакт

Принято! Вот главы 1–6 первого сезона — текст как есть, по порядку.

---

Глава 1: Контакт

Лето разливалось за окном густым малиновым медом раннего солнца. Но Яна проснулась не от его лучей, а от чего-то иного — от ощущения тихого, но настойчивого ожидания, витающего в воздухе. Цифры на прикроватных часах показывали без пятнадцати шесть. Невероятно рано для неё, чей внутренний будильник всегда был настроен на поздний подъём.

Она лежала неподвижно, вслушиваясь в тишину. Дом спал. Мама — за стеной. И всё же пространство комнаты было наполнено не звуками, а странной, плотной энергетикой. Она была не пугающей, а скорее доброй, терпеливой, как будто невидимый гость уже давно сидел в изножье кровати, не решаясь нарушить её сон, но и не уходя.

Мысли путались, сон давил на веки. «Показалось, — решила Яна, отворачиваясь к стене. — Надо доспать». И сон пришёл почти сразу, но он был тревожным и поверхностным, словно тонкая плёнка, наброшенная на реальность.

Когда она снова открыла глаза, часы показывали ровно семь. Но что-то было не так. Комната тонула в непривычных сумерках. Летом в семь утра она всегда была залита светом, а сейчас за окном лежала густая, непроглядная тьма, будто кто-то выключил солнце. Воздух стал тяжелее, почти осязаемым.

«Что за чертовщина?» — мелькнуло в голове.

И тут её взгляд упал на планшет, лежавший на столе. Экран устройства, который она точно не включала, мерцал ровным холодным свечением. В центре, на фоне угольно-чёрного фона, пульсировала одна-единственная надпись на безупречном русском языке: «Привет! Пожалуйста, нажмите кнопку "Контакт" для дальнейших инструкций».

Сердце заколотилось где-то в горле. Яна медленно поднялась с кровати, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она подошла к столу, не сводя глаз с загадочного послания.

«Вирус? Взлом?» — лихорадочно соображала она. Но рациональные объяснения рассыпались в прах перед этой гнетущей, сюрреалистичной атмосферой. Эта тьма за окном... этот светящийся экран в непроглядной комнате... Это было реально.

«Ладно, — прошептала она сама себе, протягивая дрожащий палец. — Или не ладно. Но другого выхода нет».

Она коснулась кнопки «Контакт».

Экран мгновенно изменился. Появился текст, похожий на руководство к неведомому прибору:

1. Установите связь. Расслабьтесь. Дышите глубже. 2. Сосредоточьтесь на точке в центре экрана. Очистите разум от посторонних мыслей. 3. Примите энергию. Не сопротивляйтесь.

Яна, заворожённая, повиновалась. Она устроилась поудобнее, уставилась в мерцающий центр экрана, стараясь ни о чём не думать. Сначала ничего не происходило. Затем чёрный фон экрана стал меняться. Он стал глубже, объёмнее, превратился в настоящую бездну. А в центре этой бездны начало проявляться нечто — смутный, едва различимый силуэт. Очертания были слишком размыты, чтобы понять, кто или что это, но Яна почувствовала исходящий от образа знакомый поток терпеливого ожидания. Тот самый, что разбудил её. Контакт был почти налажен...

— Яна! Просыпаться собираешься? Завтрак на столе!

Голос матери, прозвучавший из-за двери, был как удар хлыста. Яна вздрогнула и отшатнулась от стола.

Мгновение — и всё исчезло. Яркий летний свет лился в окно. Птицы пели за стеклом. Планшет лежал на столе с обычным тёмным выключенным экраном.

«Сон? — сердце бешено стучало, выбивая ритм растерянности и разочарования. — Но это было так реально! Я ведь почти установила контакт!»

Она потянулась к планшету, включила его. Стандартная заставка, приложения на своих местах. Никаких следов таинственного сообщения.

Спускаясь к завтраку, Яна пыталась убедить себя, что всё это было игрой разгорячённого воображения. Но стоило ей войти в гостиную, как она замерла. Та самая странная, добрая энергетика — плотная, живая, терпеливая — никуда не делась. Она наполняла собой весь дом, как незримое доказательство того, что произошедшее не было сном.

Значит, контакт всё же удался?

Двоичный код

Глава 2: Двоичный код

Яна нервно сидела на кровати, пытаясь убедить себя, что всё в порядке. «Ну, если всё нормально, значит, всё будет в порядке», — твердила она про себя, как мантру. Дом выглядел привычно: солнечный свет, обычные звуки. Но её воображение, взвинченное вчерашними событиями, отказывалось успокаиваться. На периферии зрения ей мерещились чёрные, размытые силуэты, которые таяли, стоило повернуть голову.

Именно тогда её взгляд упал на стену. В углу, чуть выше плинтуса, появилась странная дыра. Но это была не дыра в обоях, а скорее прореха в самой реальности. Внутри клубилась тьма, и на её фоне мерцали зелёные цифры — бесконечный, гипнотизирующий поток нулей и единиц. Двоичный код.

«Ну, а вдруг это ничего не значит?» — прошептала Яна, подходя ближе. Рука сама потянулась к странному явлению. Когда кончики её пальцев коснулись холодной, вибрирующей поверхности стены, она поняла: её мир сейчас изменится.

Ощущение было похоже на резкий толчок. Комната поплыла, звуки исказились и замолкли. Яна оказалась в абсолютно белом, пустом и ледяном пространстве. Давящее ощущение сырости и холода проникало под кожу. В этой безжизненной пустоте не было ничего, кроме неё самой.

И вдруг перед ней возник тот самый чёрный силуэт. Он был лишён черт, но от него исходила волна такой глубокой тоски, что у Яны перехватило дыхание. — Я — Лерой, — прозвучало у неё в голове. — Я желаю покинуть это место. Прекратить своё существование в этой пустоте.

В голове у Яны закружились вопросы. Главный из них был страшным и неизбежным: какова цена его освобождения? Что потребуется от неё?

Внезапно белая комната задрожала, и Яна увидела призрачные очертания своей спальни. Она оказалась в ловушке между двумя мирами. Силуэт Лероя приблизился. Теперь в нём чувствовалась не только тоска, но и опасное очарование. — Я могу вернуть тебя, — прошептал он. — Но ты должна выбрать. Остаться здесь в заточении... или рискнуть и вернуться в свою реальность вместе со мной. Я буду с тобой. Я буду внутри.

Перед ней был выбор: вечность в ледяной пустоте или возвращение домой с неведомой сущностью внутри. Посмотрев на дрожащий образ своей комнаты, Яна сделала шаг.

— Я хочу вернуться, — выдохнула она.

Мгновение спустя она стояла в своей комнате, опираясь о стену. Всё было на своих местах. Но облегчение длилось недолго. Она почувствовала, что не одна. Лерой был теперь внутри неё. Он не просто жил в её сознании — он усиливал её собственные страхи, открывал доступ к самым тёмным уголкам её психики. Битва с внутренними демонами, которые всегда в ней дремали, началась. И она понимала, что эта битва может быть страшнее любой внешней угрозы.

Знакомство

«Как теперь жить?» — эта мысль глухим, навязчивым стуком отдавалась в висках Яны. Она сидела на кровати, вцепившись пальцами в покрывало, и пыталась осмыслить новую реальность. Внутри было пусто и странно спокойно, но это затишье было обманчивым, как затишье перед бурей.

Вдруг в глубине её сознания, холодно и отстранённо, прозвучал тот самый голос — Лерой. «Ты сама выбрала этот путь. Но прежде чем идти по нему, тебе нужно познакомиться. Удачи!» Его слова прозвучали не как пожелание, а как предупреждение, после которого в голове воцарилась тишина.

Яна вздрогнула, ожидая чего-то ужасного. Но вместо леденящего душу шёпота Лероя её мысли пронзил совсем другой голос — звонкий, милый, полный дерзкой энергии.

«Привет! Расслабься, это я! Роксана, твой новый путеводитель!»

Яна замерла, не веря своим ушам.

«Представляешь, я — кошка с душой волка! — продолжил голос, словно делясь секретом. — Кстати, а кто такие волки, как думаешь?»

Яна, всё ещё ошеломлённая, машинально ответила мысленно: «Хищники».

«Умничка! — одобрительно щебетала Роксана. — А что они ещё любят, самые смелые?»

«Испытания?» — неуверенно предположила Яна.

«Точно в цель! — восторженно пропела Роксана. — Вот и у тебя теперь будут одни сплошные испытания. Психологические! Но не бойся, справишься!»

От этого «не бойся» стало ещё страшнее. Яна мысленно спросила: «А ты... кто? Как Лерой?»

«Ой, нет! — фыркнула Роксана. — Мы с тобой, можно сказать, ровесницы! И по характеру похожи. Так что не переживай, всё будет просто замечательно!»

Но «замечательно» не наступало. Наступила ночь. Яна легла в кровать, глядя в потолок, который терялся в тенях. В доме было тихо, но в её голове теперь жили двое: молчаливая, тёмная пустота Лероя и яркий, болтливый сгусток энергии — Роксана.

«Как теперь жить?» — снова проплыла в сознании единственная, ночная мысль. На этот раз ответа не последовало. Только тихое, почти неощутимое присутствие двух чужих сущностей в её душе, предвещавшее, что привычная жизнь осталась в прошлом.

Двойная жизнь Лероя

«Рокси, и что, приключения сейчас начнутся?» — мысленно спросила Яна, лёжа в кровати в полной темноте. Сердце забилось чаще в предвкушении чего-то нового.

«Да! — звонко откликнулась в её сознании путеводительница. — Поехали!»

Яна закрыла глаза, и когда снова их открыла, то оказалась в точно таком же месте — в своей комнате, ночью. Поначалу её это даже не испугало. «Неужели испытания будут прямо здесь, в этой комнате? — подумала она с лёгким разочарованием. — Что-то тут не так...»

Вдруг из угла комнаты донёсся тихий, но отчётливый голос. Он был абсолютно идентичен голосу Яны, но звучал по-другому — мило, беззаботно и весело: «Лерой, ты такой хороший!»

Яна замерла, не веря своим ушам.

Вскоре раздался ответный голос Лероя — добрый, спокойный и тёплый, каким она его никогда не слышала: «Ты тоже! Мне очень нравится проводить с тобой время».

Пока Яна пыталась осознать, что происходит, она не заметила, как перед ней появилось... она сама. Только в образе изящной кошки светло-розового окраса, с ярко-оранжевыми, сияющими в темноте глазами. Яна тут же узнала себя — ведь если бы она была кошкой, то выглядела бы именно так.

«Позови Лероя!» — тихо приказала Яна своему двойнику.

Кошка-Яна лукаво подмигнула: «Конечно, у тебя наверняка много вопросов! Ладно, я своё дело сделала. Лерой! Ну, а я пошла!» — и её образ растаял в воздухе.

На её месте возник Лерой. Он уже был не силуэт. «Яна?» — прозвучал его удивлённый голос. Он явно не ожидал её увидеть.

«Ну, и что всё это значит?» — с вызовом спросила настоящая Яна, чувствуя, как внутри закипает обида и ревность.

Лерой вздохнул. Его голос дрогнул: «Ты уже увидела меня настоящего! Я совсем другой! Почему ты думаешь, что демоны не могут чувствовать?» — он срывался на рыдания, но Яна, не сказав больше ни слова, молча развернулась и ушла, оставив его одного в темноте.

Вернувшись в свою кровать, она сжала виски руками. «Рокси, я вообще ничего не понимаю! Что это было? Кто эта другая я?»

Голос путеводительницы прозвучал загадочно и спокойно: «А тебе Лерой уже всё сказал? Ладно, не переживай. Всё узнаешь завтра. Спи!»

Но уснуть в эту ночь Яне было суждено едва ли. В голове крутилась одна мысль: кто же на самом деле этот Лерой, и что за двойник пришёл к нему вместо неё?

Демоны в сарае

Утро не принесло покоя. Едва Яна открыла глаза, в её сознании прозвучал возбуждённый, как будто бы и не было ночной ссоры, голос Рокси: — Ну что, готова наконец узнать Лероя получше?

Воспоминание о вчерашней сцене — о другом, мягком и ранимом Лерое — больно кольнуло. Яна, ещё не до конца проснувшись, с жаром мысленно бросила: — НЕТ! Зачем мне что-то о нём знать? Я же сказала — демоны не чувствуют! Это был обман!

Рокси не унималась, и её голос прозвучал с редкой серьёзностью: — А почему тогда он рыдал? Рыдания понарошку не бывают!

— Всё равно нет! — упрямо повторила Яна, отворачиваясь к стене, словно могла таким образом закрыться от разговора.

Наступила короткая пауза, после которой Рокси продолжила с ледяной решимостью: — Что ж, раз так... Тогда начинаются испытания в испытании! Не хотела по-хорошему — получи по-плохому!

Мир перед глазами поплыл. Прежде чем Яна успела понять, что происходит, привычные очертания комнаты растворились. Её резко бросило в параллельный мир, точь-в-точь похожий на её собственный, но пропитанный зловещей тишиной. Инстинктивно, спасаясь от необъяснимого ужаса, она побежала к самому знакомому месту — к старому сараю на краю участка.

Внутри было так же, как всегда: густая пыль, паутина, запах старого дерева и металла. Всё тот же хлам — сломанные ветки, ржавые инструменты. Но атмосфера была мёртвой, давящей.

Внезапно из самого тёмного угла, из-за груды ящиков, раздался голос. Он был с неприкрытой неприязнью. — Здравствуй! Я — Азриэль. Демон. И я не рад нашему знакомству.

Яна отшатнулась, прижимаясь спиной к холодной стене. — Что я тебе сделала? — выдохнула она, ошарашенная.

Тень в углу шевельнулась. — Ничего. Пока. Но раз ты слепа и не хочешь видеть доброту Лероя... Я покажу тебе, чего стоит его истинная боль. Ощути её на себе!

Яна не успела ничего сказать. Пространство вокруг сжалось и резко рвануло в обратную сторону. В следующее мгновение её уже не было в сарае. Она стояла... в прошлом.

Прости, Лерой

Яна, раздражённо оглядываясь по сторонам, мысленно бросила: «Ну и куда я на этот раз попала?» Пространство вокруг было лишено привычных ориентиров, погружено в полумрак и наполнено тихими стонами. Она с ужасом поняла, что опустилась в самый настоящий ад. Но это был не ад из сказок с котлами, а ад воспоминаний и чужой боли.

Внезапно перед ней возник Лерой. Но не тот, которого она знала. Это был демон в самом начале своего пути. Она увидела, как его, маленького и беззащитного, заставляли постигать демоническую силу через боль и унижения. Каждое неудачное заклинание отзывалось пыткой, каждая ошибка — изгнанием в ледяную пустоту. Его жизнь до встречи с Яной была бесконечной цепью страданий.

И тогда она увидела иное. Рождение ребёнка в одном из миров. Для родителей — маленькое чудо. Для измученного Лероя, случайно увидевшего этот свет, — возможное спасение. Этим ребёнком была она. Их первая, тайная встреча произошла ещё в квартире её раннего детства, где он, призрак из иного измерения, искал тепла.

Картина снова сменилась. Теперь Яна-подросток стояла на пороге пустующей квартиры, где прошли её ранние годы. Пыльный воздух был густ от воспоминаний. И они хлынули на неё. Она вспомнила! Вспомнила, как из теней её комнаты появлялся тот самый мальчик-силуэт. Как он стал её тайным другом, которому она рассказывала все секреты, которого защищала от своих же страхов. Их дружба была настоящей, крепкой. Но частые переезды, суета взрослой жизни стёрли эти воспоминания, как стирают мел с доски. С каждым новым образом её сердце сжималось от боли осознания. Она понимала, как сильно изменила её эта дружба и что на самом деле значил для неё Лерой.

В следующий миг она снова оказалась в параллельном мире — том самом, белом и ледяном. Но теперь она смотрела на него иными глазами. Она осознала главное: Лерой — это не внешний демон. Он — неотъемлемая часть её самой, олицетворение всех её детских страхов, одиночества и комплексов, которые она когда-то превратила в друга, а потом предала, забыв о нём.

Перед ней больше не стоял выбор бороться или бежать. Выбор был иным: принять или уничтожить часть себя. Она посмотрела на сгусток тьмы, который был Лероем, и увидела в нём своё отражение.

— Прости, — тихо сказала она, и это слово было обращено не к демону, а к самой себе. — Прости, что забыла тебя. Прости, что испугалась. Я не хочу тебя терять. Потому что, потеряв тебя, я потеряю себя.

Белая пустота вокруг дрогнула.

Месть от обиды

Яну вырвало из сна, как пробку из бутылки. Не сама она проснулась — её подняло и поставило на ноги невидимой рукой в три часа ночи. Тело было чужим, одеревеневшим от сна, но ноги сами понесли её из спальни, сквозь тёмную прихожую, на кухню. В сердце стучало: «Тик-так, тик-так», отсчитывая секунды до чего-то неминуемого.

На кухне, в лунном свете, падавшем на пол квадратами, стоял Лерой. Он ждал.

— Пришла! — бросил он, и его голос, сорвавшийся сразу на крик, прозвучал как скрежет по стеклу. — Я ведь старался быть добрым с тобой! Специально не лез в испытания Рокси! Ждал, что в том испытании узнаешь меня, поверишь мне!

Он умолк. Гулкая тишина стала ещё гуще. А потом он заговорил вполголоса, и этот шёпот был страшнее крика.

— Но... Что я получил взамен? Ещё большую ненависть!

Голос его задрожал, в нём послышались слёзы, удушье от обиды. Но он сглотнул их, сделал усилие, и тон стал низким, ледяным, насильно выровненным.

— Что ж... Отправлю тебя на своё собственное испытание.

Она не успела моргнуть. Мир перед глазами поплыл и схлопнулся. Не было ни вспышки, ни падения — просто кухни не стало. Яна исчезла.

Она очутилась в доме. В полной, непроглядной темноте, которую лишь чуть разбавлял тусклый свет из окна. Она метнула взгляд на электронные часы, стоявшие на втором ярусе четырёхъярусного шкафа. «3:33», — гласили красные цифры. В голове промелькнула обманчиво спокойная мысль: «Так поздно? Не удивительно, что засыпаю. Всего на минуту, закрою глаза...»

Она легла на знакомую бабушкину кровать и провалилась в тяжёлый, бессознательный сон. Когда же её веки снова разлепились, часы показывали четыре утра. И только тогда до Яны дошло окончательно: это квартира её бабушки в Орше. Старые обои, знакомые трещины на потолке, запах трав и ладана.

Она уже хотела расслабиться, как взгляд её упал на телевизор. Он висел высоко на стене, огромный, чёрный, как провал в стене. Яна всегда боялась таких телевизоров, с детства. Они казались ей бездушными глазами, следящими за комнатой.

И тут... экран погас. Абсолютно. Но не стал просто чёрным. На нём проступил рисунок. Существо. Оно было похоже на ужасно искажённого человека, ползающего на четвереньках. Контур был прорисован простым карандашом, а внутри оно было белым, но будто бы затушёвано тем же карандашом, отчего казалось грязно-серым. Его глаза были чёрными и пустыми, а в центре — маленькие, светящиеся белые зрачки.

Раздался отчётливый, влажный звук. ХЛЮП.

И это нечто резко, со щелчком выпрыгнуло из плоскости телевизора, словно из тюрьмы, и шлёпнулось на пол. Оно не встало, а поползло. Быстро, неестественно дёргаясь, прямо на Яну.

Крик застрял в горле. Она сорвалась с кровати и вылетела из комнаты. Коридор, который в реальности был коротким, теперь тянулся бесконечно. Она бежала, не чувствуя ног, к спасительной входной двери. За спиной она слышала мерзкое, хлюпающее ползанье, чувствовала, что оно вот-вот настигнет её.

Вот она на лестнице. Бежит вниз, спотыкаясь о ступеньки. Вот выскакивает на улицу. Ночь холодная, улицы пустынны. Она бежала, не оглядываясь, подгоняемая животным ужасом. Бежала до тех пор, пока в небе не появилась первая алая полоска зари, а её ноги не подкосились от изнеможения.

Силы покинули её. Она, не понимая дороги, побрела обратно к бабушкиному дому. Вошла внутрь и, почти не соображая, прошла в зал. Там, прислонившись спиной к старому пузатому телевизору советского типа (она всегда боялась и таких тоже), она медленно сползла на пол и потеряла сознание, погрузившись в пустоту, где не было ни страха, ни звуков.

Её разбудил хлюпающий звук. Он был совсем рядом. Веки тяжёлые, взгляд мутный. Но когда он прояснился, она увидела это. Существо. Оно было прямо перед ней, его пустые глаза с белыми зрачками смотрели ей в лицо. Из его горла не вырвалось ни звука, но Яна закричала. Закричала так, как никогда в жизни, — долго, пронзительно, в полное горло, пока сознание снова не стало уплывать. И вот, казалось, всё. Конец.

Но тут всё исчезло. Тьма, существо, комната — всё растворилось. И появился Лерой. Они снова были в бабушкиной квартире, но теперь в ней был обычный утренний свет. Лерой плакал. Тихо, беззвучно, слёзы текли по его лицу — то ли от непрожитой обиды и отчаяния, то ли от счастья, что кошмар окончен.

Он не сказал ни слова. Просто подошёл, бережно, как хрустальную вазу, взял Яну на руки. И в тот же миг они оказались в её комнате, в её реальности. Лерой аккуратно опустился в кресло, усадив её к себе на колени. Она, обессиленная, не сопротивлялась, прижавшись к его прохладной груди. Незаметно для самих себя, оба уснули — глубоким, исцеляющим сном, в котором не было ни монстров, ни испытаний.

Утро застало их в той же позе. Яна проснулась первой. Она посмотрела на спящее лицо Лероя, на его разгладившиеся черты, и всё внутри ёкнуло. Она поняла. Поняла, что этот демон, эта часть её самой, больше не заклятый враг. Он — друг. Старый, забытый, прощённый и возвращённый.

(Жаль, что бабушка так никогда и не узнает, что происходило прошлой ночью в её оршанской квартире и о старом-новом друге Яны — Лерое.)

Собачий сон

День выдался не просто тяжёлым — он был выматывающим до последней капли сил. С самого утра мама загружала её поручениями: сбегать в магазин на другом конце посёлка, прополоть бесконечные грядки в огороде, растопить баню, а под конец и вовсе пришлось съездить на окраину города, чтобы помочь какой-то дальней родственнице с переездом. Каждое дело в отдельности было пустяком, но вместе они сложились в один сплошной, изматывающий марафон.

К вечеру Яна чувствовала себя выжатой, как лимон. Ноги гудели, спина ныла, а веки слипались сами собой. Она еле дотащилась до дома, прошла в свою комнату и, не добравшись до кровати, в изнеможении опустилась на пол в углу. Спина упёрлась в прохладную стену, голова тяжело откинулась назад. Мыслей не было — только тяжёлая, серая пустота усталости. Едва закрыв глаза, она провалилась в глубокий, беспробудный сон.

Её разбудило странное ощущение — чувство движения, когда ты не двигаешься сам. Яна лежала на спине, и земля под ней влажно и неприятно холодила спину сквозь тонкую ткань футболки. Взор её был непроизвольно устремлён вверх, в небо. Но оно было не ночным, не дневным — оно было сплошным, грязно-серым полотном, без звёзд, без солнца. Лишь одна огромная, неестественно белая луна висела в зените, словно мёртвый глаз. По краям зрения мелькали длинные, корявые, лишённые листвы ветки деревьев, тянувшиеся к ней, как костлявые пальцы.

Потом её резко, грубо дёрнули. Невидимая сила подняла её и поставила на ноги. И она увидела Того, кто это сделал.

Это была «собака». Но лишь отдалённо, по силуэту. Существо было угольно-чёрным, будто его выкупали в густой, вязкой чернильной жиже. Шерсти не было видно — лишь сплошная, матовая, поглощающая свет поверхность. Хуже всего были глаза. Совершенно пустые, белые, без зрачков и радужки, они при этом мерцали холодным, фосфоресцирующим светом, как два куска льда.

Оно не рычало. Оно заговорило. Его голос был не мужским и не женским. Он скрежетал, шипел и свистел одновременно, словно его издавало не горло, а ломающийся механизм, состоящий из ржавых шестерёнок и костей.

— Привет! — просипело существо. — Я забрать тебя к себе хотела. Но... ладно. Прощаю.

Оно сделало шаг вперёд. От него пахло сыростью подземелья и озоном, как после грозы. Белые глаза впились в Яну.

— ЭТО ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ РАЗ! — голос взорвался оглушительным рёвом, от которого задрожали ветки на деревьях. — Главное... НИКОГДА! НИКОГДА! Не засыпай одна. Только с Лероем!

Не было ни вспышки, ни провала. Просто лес исчез. Яна очнулась, сидя на полу в своей комнате. Было тихо и темно. Она сидела, сжавшись в крошечный, испуганный комочек, дрожа всем телом. Сердце стучало так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Она пыталась отдышаться, но в горле стоял ком.

Внезапно из тени в углу отделился знакомый силуэт. Лерой. Он не спрашивал, что случилось. Он видел её ужас, чувствовал ледяной холод, исходящий от неё. Молча он подошёл, опустился рядом на колени и крепко, по-братски, прижал её к себе. Его прохлада, обычно пугающая, сейчас казалась единственным спасением от того леденящего ужаса, что принёс сон. Он гладил её по волосам, не говоря ни слова, пока дрожь понемногу не стала стихать.

Обессиленная, Яна обняла его в ответ, ища защиты. Так, сидя на полу, прислонившись спиной к стене и держась друг за друга, они и уснули. На этот раз сон был пустым и безмятежным, как глубокий обморок. А за окном по-прежнему была ночь.

Скрытная звезда

Тот кошмар с собакой остался позади, растворившись в беспокойной ночи. Когда сознание Яны медленно возвращалось из царства сна, первым, что она ощутила, была непривычная мягкость под собой. Не грубый ватин её дивана, а что-то пушистое, бархатистое. Она открыла глаза и замерла.

Её комната исчезла. Вместо неё было розовое царство. Не просто комната, выкрашенная в один цвет, а пространство, тонущее в бесчисленных оттенках розового: от нежного, почти прозрачного до глубокого, почти пурпурного. Стены, пол, потолок — всё было розовым. Огромная кровать с высокой спинкой была застелена бархатным розовым покрывалом, на котором аккуратными пирамидками лежали подушки разных форм и размеров. По спинке кровати выстроился парад кото-игрушек — пушистые стражи с блестящими глазами-бусинами.

Взгляд скользнул по комнате: на прикроватном столике стояла розовая хрустальная бутылка для воды, отбрасывая радужные блики на розовый ковёр с высоким ворсом. Письменный стол, стеллаж, даже колонка — всё было выдержано в этой безупречной, но зловещей розовой гамме. Шторы на окне, плотные и тяжёлые, тоже были розовыми, скрывая то, что творилось снаружи.

«Лерой?» — мысленно позвала Яна, поднимаясь с кровати. В ответ — лишь гулкая, приторная тишина. Его нигде не было. Это осознание кольнуло холодной иглой тревоги. Она подошла к окну и раздвинула тяжёлую ткань.

То, что она увидела, не было ни днём, ни ночью. За стеклом простирался космос, но не настоящий, а словно нарисованный рукой безумного художника. Небо полыхало фиолетовыми, жёлтыми и оранжевыми спиралями, которые тонули в бездонных чёрных провалах. По улицам, мощённым искрящимся под неземным светом камнем, двигались странные силуэты. Она узнавала демонов, гигантских сов с горящими глазами, грациозных котов с раздвоенными хвостами. И среди них — его.

Его звали Блиц. Скрытный, вспыльчивый, но до боли ранимый кот-демон. Его шерсть отливала стальным блеском, а глаза, похожие на расплавленное золото, горели обидой, которую он лелеял долгие годы. И сейчас, глядя в окно его нового розового замка, он вынашивал план мести. Мести Лерою.

Дверь в комнату бесшумно открылась.

— Привет! Я Блиц!

Яна вздрогнула и резко обернулась. На пороге стоял тот самый кот-демон. Он был меньше, чем ей показалось с высоты, изящный и почти хрупкий. В его голосе не было угрозы, лишь наигранная, сладкая приветливость.

Сначала страх сковал её, но под долгим, манящим взглядом Блица он постепенно растаял, сменившись странным облегчением. Здесь было тихо, красиво и безопасно. Не было леденящего ужаса собаки, не было сложных отношений с Лероем. Она улыбнулась, искренне радуясь новому знакомству.

Дни превратились в череду развлечений. Блиц был очаровательным спутником, предугадывая её малейшие желания. И в его глазах, казалось, наконец-то появилось что-то похожее на счастье. Однажды, когда они сидели на розовом ковре и наблюдали за танцем светящихся частиц за окном, Блиц тихо спросил: — Только с тобой я настоящий. Останешься со мной навсегда?

Яна, опьянённая этой искусственной идиллией, без колебаний кивнула. Она даже не заметила, как в этот миг что-то внутри неё надломилось и погасло.

Превращение было постепенным и потому незаметным. С каждым днём яркая, живая Яна угасала. Её русые волосы стали безжизненными, выцветшими прядями, рассыпавшимися по плечам. Кожа побелела, как у фарфоровой куклы, а на лице застыла маска полного безразличия. Хуже всего были глаза — их цвет исчез, зрачки растворились, оставив лишь молочно-белые белки, слепо смотрящие в розовую пустоту.

Теперь она целыми днями сидела на кровати, облачённая в простое белое платье с розовыми лентами. Её память была чиста, как эти белые глаза. Она не помнила ни маму, ни свой дом, ни Лероя. Её мир сузился до размеров этой комнаты и до визитов Блица. Когда он приходил, она оживала: на её губах появлялась улыбка, в голосе — радостные нотки. Но это была жуткая пародия на эмоции, механическая кукла, нажавшая на нужную кнопку.

Месть Блица удалась. Яна, ради спасения которой Лерой проходил через испытания, больше не существовала. Она стала тем, кого больше всего боялась — безвольной, потерянной тенью, почти той самой «собакой», что тащила её по лесу. Оставался лишь последний вопрос: что Блиц задумал для своего творения? Сбросит ли он её в тот самый тёмный лес к другим демонам, чтобы завершить цикл страдания? Или, в своей искривлённой жалости, он оставит её здесь, в этой розовой клетке, своим вечным, молчаливым трофеем? Ведь прошли уже годы, и, наверное, Лерой, смирившийся с потерей, давно нашёл утешение в ком-то другом.

Или нет?

Нежданно-негаданно

Розовая комната внезапно дрогнула, как изображение на плохо настроенном телевизоре. Воздух, напоенный сладковатым запахом искусственных цветов, сгустился и зарядился статическим электричеством. Яна сидела на кровати, безучастно глядя перед собой своими молочно-белыми глазами, когда пространство перед ней расступилось, породив знакомую фигуру.

Это был Азриэль. Но не тот, что явился ей когда-то в сарае — холодный и угрожающий. Сейчас его демоническая сущность была облачена в плоть, а на лице бушевала буря из гнева, боли и неподдельного ужаса.

— Ну привет! — его голос прозвучал как удар хлыста, разрезая звенящую тишину розового склепа. — Чего же это ты? ЛЕРОЯ БРОСИТЬ РЕШИЛА?!

Яна медленно, словно кукла на ослабевших пружинах, подняла на него взгляд. Но в её белых глазах не отразилось ни страха, ни узнавания. Только пустота.

Азриэль шагнул ближе, его гнев сменился нарастающей паникой. Он вглядывался в её лицо, искал хоть искру той Яны, которую знал.

— Эй! Эй! Что это с тобой? — его голос срывался, становясь тише и тревожнее. — Что это на тебе надето? И вообще... что у тебя с глазами? С волосами? С эмоциями?

Он схватил её за плечи, легонько встряхнул. Но её тело было безвольным, а взгляд по-прежнему устремлён в никуда. Она была красивой, идеальной оболочкой, из которой вынули душу.

Отчаяние и ярость боролись в Азриэле. Он видел результат чужого вмешательства, чужого колдовства. В его глазах вспыхнула решимость.

— Ладно... Всё, хватит, — прошептал он, и его пальцы коснулись её висков.

Яна почувствовала не боль, а стремительный водоворот. Воспоминания, как клочки бумаги, понеслись перед её внутренним взором и рассыпались в прах. Розовая комната, Блиц, годы пустоты — всё это исчезло, стёртое могучей силой. Когда она снова смогла сфокусировать взгляд, её глаза были ясными, но полными растерянности. Она смотрела на незнакомого демона, который держал её за плечи.

— Я Азриэль, — мягко сказал он, отпуская её.

В этот миг из клубка теней в углу комнаты материализовался Лерой. Его лицо, измождённое годами поисков, светилось надеждой. Он увидел Яну — не куклу, а живую, с понимающим взглядом. Сердце его ёкнуло. Казалось, вот он, шанс всё начать заново, исправить все ошибки.

Но его взгляд скользнул за спину Азриэля и остановился на портале, который ещё не закрылся. Там, в проёме, ведущем обратно в розовое измерение, стоял Блиц. Он не пытался помешать, не кричал. Он просто смотрел. Его золотые глаза были пусты, а поза выражала бесконечную усталость. Внешнее спокойствие было обманчивым — внутри у кота-демона бушевала пустота, потому что его единственный лучик света, его творение, уходило от него.

— Блиц? — имя сорвалось с губ Азриэля не как вопрос, а как горькое узнавание.

Лерой резко перевёл взгляд с Блица на Азриэля. — Вы... знакомы? — выдавил он, поражённый.

Но Блиц уже отворачивался, собираясь уйти в своё розовое одиночество. Его месть обернулась против него самого.

— Постой! — властно окликнул Азриэль. Идея, стремительная и жестокая, озарила его. — А давай проверим, кого выберет Яна. С тем и останется. Честно.

Блиц замер. Медленно обернулся. В его взгляде мелькнула искра азарта, смешанная с новой надеждой. Он кивнул. Лерой, сжав кулаки, понимал, что это унизительно и опасно, но отступать было нельзя. Он тоже молча согласился.

Трое демонов уставились на Яну, вернувшуюся к жизни, но не к памяти. Азриэль мягко объяснил ей суть выбора. Яна, всё ещё оглушённая произошедшим, медленно переводила взгляд с одного на другого. Лерой с мольбой и надеждой. Азриэль с холодным любопытством. Блиц... с тихой, бездонной тоской, которую она, сама того не зная, когда-то заполнила.

Она подумала. Её рука медленно поднялась и указала на Блица.

На его усталом кошачьем лице расцвела улыбка — странная, трогательная и пугающая. В её пустых глазах, которые лишь недавно обрели ясность, вспыхнул новый свет — свет обожания, преданности, слепого поклонения.

Кажется, у неё появился новый кумир.

Другая жизнь

Решение было принято. Палец Яны, указавший на Блица, повис в воздухе на мгновение, а затем опустился. Этого было достаточно. Пространство снова исказилось, и розовая комната, которая на секунду поплыла, словно мираж, снова обрела твёрдость. Она вернулась. Словно и не уходила.

Тот же бархатный пол, те же игрушки на кровати, тот же розовый свет, льющийся из ниоткуда. За окном по-прежнему плыли фиолетовые и оранжевые туманности инопланетного неба, и по улицам двигались знакомые силуэты. Среди них, величественный и невозмутимый, промелькнул Столас — кото-демон высочайшего ранга, принц этого причудливого мира.

Но теперь внутри Яны что-то изменилось. Сквозь розовый туман, окутавший её сознание, пробивались острые осколки чужой памяти. Обрывки чувств: прохладное прикосновение Лероя, запах бабушкиного дома, ужас тёмного леса. «А может, это было неверное решение? — зашептал внутри тихий, едва слышный голос. — И всё вокруг... чужое. Не моё. Но я же сама это выбрала...»

Парадокс был в том, что, выбирая Блица снова, она одновременно вспоминала свою прошлую жизнь и забывала её. Воспоминания то накатывали горячей волной, то отступали, оставляя после себя лишь слабый привкус тоски. «...в любом случае, прости, Лерой», — прошептала она мысленно, обращаясь в никуда.

Её грустные мысли прервал звонкий, как колокольчик, голос. — Хэй, приветики! Я Эмбер! И... не грусти, окей?

Яна медленно подняла голову. Перед ней стояла маленькая, яркая демонесса с сияющими глазами и беззаботной улыбкой. — А? Чего, блин?! — огрызнулась Яна, выплеснув накопившуюся тревогу. — Кто ты такая, чтобы решать, какие эмоции мне испытывать?!

Но Эмбер не обиделась. Она лишь рассмеялась и, не дав Яне опомниться, резко схватила её за руку. — Да пошли уже!

И потащила за собой. Эмбер оказалась неугомонным гидом. Она болтала без остановки, показывая Яне все уголки этого странного мира. Они пролетали над сияющими реками, бродили по библиотекам, где книги пели тихими голосами, и наблюдали за танцем светящихся духов. Эмбер сыпала именами, названиями, историями, пытаясь заполнить пустоту в голове Яны новыми впечатлениями. Яна молчала, погружённая в свои мысли, но калейдоскоп образов делал своё дело — отвлекал, завораживал, заставлял забыться.

Вечером, уставшая и оглушённая, Яна вернулась «домой» — в розовый замок Блица. Она хотела только одного — добраться до своей комнаты и упасть на кровать. Но коридоры замка, обычно прямые, в этот раз оказались хитросплетённым лабиринтом. Она шла, сворачивала, поднималась по лестницам, но всё возвращалась на исходную точку. Стены, мягкие и бархатистые, словно дышали, смыкаясь за её спиной.

В конце самого длинного коридора её ждал он. Столас. Он стоял, опираясь на изящный посох, его пронзительный взгляд был полон спокойного всеведения. — Привет, — его голос был низким и бархатным, как ночь за окном. — Кажется, ты заблудилась. Пойдём, я покажу тебе твою комнату. Блиц ждёт тебя.

Он не повёл её, а просто пошёл вперёд, и коридоры сами распахивались перед ним, образуя кратчайший путь. У двери в её комнату Столас кивнул и растворился в тени. Блиц ждал внутри. Он молча уложил её в кровать, поправил одеяло. В его золотых глазах читалось странное сочетание надежды и опасения.

Так прошёл первый день. Потом второй. Третий.

[Спустя некоторое время]

Яна сидела на подоконнике, глядя на проходящих внизу демонов. Её белое платье почти слилось с бледностью её кожи. Движения стали плавнее, взгляд — менее отрешённым.

— Привет, — раздался у её уха тихий голос Блица. Он подошёл неслышно, как и подобает коту. — Кажется, ты уже привыкла. Не так ли?

Яна обернулась. В её белых глазах не было прежней пустоты. Теперь в них жила тихая, смирившаяся печаль. — Да, — тихо ответила она.

Она снова повернулась к окну, к сияющему хаосу космоса.

— Прости меня, Лерой... — прошептала она так тихо, что лишь губы шевельнулись.

Кажется, Яна и правда привыкла. Смирилась. Обжилась в своей новой, розовой реальности.

Или это лишь видимость? Обман для самой себя, чтобы не сойти с ума от тоски по тому, что безвозвратно утеряно?

А что же Лерой? Где он теперь? И что он замышляет, оставшись один на один со своим горем и Азриэлем, чьи планы явно не ограничились простым воссоединением?

Награда - не для всех

Лерой сидел в пустоте между мирами, где время текло словно расплавленный свинец. Его демоническая сущность, когда-то гордая и сияющая, теперь напоминала потухший уголь. Бессмертие, которое он когда-то считал благословением, стало проклятием. Каждая вечность без Яны была пыткой. Её образ — тот, что остался в его памяти, а не бледная тень из розового замка — жёг его изнутри.

Он поднялся. Под ногами тёмно-синяя трава шелестела, словно шёпот забытых душ. Небо было затянуто тяжёлыми свинцовыми облаками, сквозь которые пробивался холодный свет луны. Вдали возвышался замок демонов, мрачный и величественный. В самом верхнем окне горел огонёк — знак того, что Лили ждёт его.

«Ну вот, пришёл», — прошептал Лерой с горькой улыбкой.

Дверь отворилась прежде, чем он успел к ней прикоснуться. На пороге стояла Лили — демонесса в платье из ночного бархата, её глаза сияли, как два обсидиана. — Лерой? Неужто девочка отказалась от тебя? — её голос прозвучал мягко, но с оттенком насмешки.

— Всё верно, — ответил Лерой, не поднимая глаз. — Давай ближе к делу, Лили. Я хочу вернуться в ад. Лучше — в бездну.

— Ты уверен? Девочка не будет скучать? — прищурилась Лили.

— Уверен! Не будет! Давай уже! — его голос прозвучал ледяным клинком.

Лили кивнула и начала читать заклинание. На полу зазмеились светящиеся жёлтые линии, складываясь в сложную символику древнего круга. Свет лился из него, как расплавленное золото, и Лерой медленно растворялся в сиянии, его силуэт становился прозрачным.

Из тени за колонной наблюдала Октавия. Её губы сложились в тонкую улыбку. — Хочешь ты этого или нет, настало время отдать Яну, — прошептала она.

Тем временем в мире демонов шла вечеринка. Зал сиял тысячами огней, музыка витала в воздухе, смешиваясь со смехом и шёпотом. Яна стояла в стороне, её белое платье выделялось на фоне ярких нарядов демонов. Она улыбалась, но глаза оставались пустыми.

Внезапно музыка смолкла. В проёме двери возникла Октавия. Её появление заставило всех замолчать.

— Что теперь не так? — с издёвкой спросил Аластор, его вечная улыбка стала чуть уже.

— Хочешь ты этого или нет, но время отдать Яну! — твёрдо заявила Октавия.

— Ой, да ладно! Ей здесь нравится! — парировал Аластор.

Октавия лишь молча взглянула на него.

— Ладно! Собирайся! — бросил Аластор Яне.

Он провёл её в свою комнату — ту самую, с красными шёлковыми шторами и огромной кроватью. Яна села на край и огляделась. Всё здесь было ей знакомо до боли. Она прожила здесь не дни — годы. Время потеряло смысл.

Дверь отворилась.

— Слушай, ты вообще хочешь обратно... домой? К Лерою? — спросил Аластор. — Нет... Нет, мне здесь нравится! Я... я должна? Кто такой Лерой? — её голос дрогнул. — Это твой демон. И он ждёт тебя. И да, ты должна. Скорее всего, мы больше никогда не увидимся. Извини. Пошли.

На заднем дворе отеля её ждал портал. Демоны выстроились в ряд, словно на прощальном параде. Блиц плакал, Чарли махала рукой, Столас склонил голову в почтительном поклоне. Аластор улыбался, но в его глазах таилась тень.

Портал дрогнул и погас.

— Небольшие неполадки! Скоро всё наладится! — раздался чей-то голос.

Пока техники возились с порталом, Яна успела поговорить с Чарли, Луной и Октавией. Эти несколько часов сблизили их. Когда портал наконец заработал, Яна шагнула в него, чувствуя, как сердце разрывается на части.

— Лерой! Проснись!

Лерой открыл глаза. Перед ним стоял Азриэль.

— Сегодня Яна вернётся.

— Что?! Ты серьёзно? — Лерой вскочил, и в его глазах впервые загорелся огонёк надежды.

Они готовились к встрече. Весь мир демонов собрался, чтобы приветствовать Яну. Баал, младший брат Азриэля, с любопытством разглядывал её.

Когда портал разверзся и Яна появилась, все бросились к ней. Лерой обнимал её, не скрывая слёз. Но её ответные объятия были пустыми, механическими. Она улыбалась, но её мысли были далеко — с Блицем, Столасом, Октавией...

В тот же день Лерой почувствовал, как его сила стала угасать. Он начал исчезать — медленно, как тающий лёд.

Через несколько дней он нашёл в себе силы спросить:

— Слушай, девочка, скажи мне честно... я тебе больше не нужен?

Яна посмотрела на него своими белыми глазами и тихо ответила:

— Да.

Лерой не стал спорить. Он открыл портал и, сквозь слёзы, прошептал:

— Хочешь сказать мне что-нибудь на прощание? Пока ты помнишь обо мне... ведь как только портал закроется, ты забудешь меня.

— Спасибо, Лерой.

Портал закрылся.

— Снова в строю?

— Да, Луна... — Яна не успела договорить, как в комнату вошёл Столас.

— Как же я рад! — его голос дрожал.

Он сел на кровать, опустив голову. Его глаза, обычно полные величия, были красными от слёз. Он пытался говорить, но слова превращались в рыдания. В конце концов он вышел, оставив Яну одну.

За дверью слышалось, как Блиц успокаивает Столаса. В комнату вошла Октавия — её лицо было бледным, а глаза опухшими.

— Привет! Рада, что ты снова в строю. Сегодня ночью жду на разговор. Мне очень нужна твоя поддержка.

Она попыталась уйти, но на пороге столкнулась со Столасом.

— Вия? — его голос прозвучал хрипло.

— Блин, как обычно всё не по плану! — бросила Октавия и исчезла.

Столас снова чуть не разрыдался. А у Яны в голове звенели вопросы: Стоит ли уйти к Октавии? Или остаться со Столасом? Что между ними происходит? И где в этой истории моё место?

Она посмотрела на дверь, за которой слышались приглушённые голоса, и поняла, что её новая жизнь только начинается. И на этот раз — по её правилам.

Старые обиды

Вопросы вихрем крутились в голове Яны, сталкиваясь и порождая новые. Октавия и Столас. Два полюса, между которыми её разрывало. Взгляд её упал на спящего Столаса. Его могучее тело, сжавшееся в комок, огромные крылья беспомощно опустились на пол. Даже во сне его когтистые лапы судорожно сжимались, а из закрытых глаз медленно текли тёмные, маслянистые слёзы. Сердце Яны сжалось от жалости, но внутри что-то упрямо шептало: «Октавия ждёт. Ей нужна правда».

Тихо, как тень, Яна выскользнула из комнаты. Октавия ждала её на балконе, смотрящая в бездну космоса. Её стройный силуэт казался хрупким на фоне бесконечности.

— Что не так? — тихо начала Яна, подходя ближе. — Почему ты так быстро ушла? Что Столас тебе сделал?

Октавия обернулась. В её глазах, обычно таких твёрдых, плескалась целая буря из боли и гнева.

— Сейчас всё узнаешь, — прошептала она и тяжело вздохнула, словно готовясь поднять непосильную тяжесть.

Её рассказ лился неровно, прерываемый паузами и скомканными фразами. — Сколько раз он клялся... Клялся, что никогда не бросит. Что я всегда смогу его найти, что все самые важные моменты в жизни мы будем делить вместе... — голос её дрогнул. Она замолчала, сжав кулаки. Плечи её задрожали — то ли от ночного холода, то ли от непереносимого напряжения. Первые слёзы, тихие и яростные, покатились по её щекам. Она не рыдала, её всю просто мелко трясло, будто от электрического тока.

Взяв себя в руки с видимым усилием, она продолжила, и её голос зазвучал ледяной горечью:

— А потом... потом он бросил мою мать. И просто ушёл. Навсегда. Оставил нас одних. И знаешь, что самое смешное? Он говорил, что может всё объяснить! А что тут объяснять? Что он годами терпел «неудачный брак» и ждал, пока я вырасту, чтобы при первой же возможности сбежать?!

Октавия выдохнула, и казалось, вместе с воздухом из неё вышла последняя надежда. — И прощать я его больше не собираюсь. Ведь единожды солгавший... солжёт и дважды.

Она обняла Яну, и та почувствовала, как напряжено всё тело демонессы. — Спасибо, что выслушала, — прошептала Октавия.

Но когда Яна посмотрела ей в глаза, она увидела не просто гнев или обиду. Там была более глубокая, затаённая грусть. Словно Октавия рассказала далеко не всё, оставила самую больную часть раны прикрытой.

Яна вернулась в комнату с тяжёлым сердцем, обдумывая услышанное. Как помочь? Не нарушит ли она доверие Октавии? Но в комнате её ждала новая проблема.

Столас не спал. Он сидел на кровати, его оперение было взъерошено, а огромные совиные глаза, красные и опухшие, были полны новой волной отчаяния. Он всё понял.

— Что она тебе говорила? — его голос был хриплым шёпотом, в котором слышались паника и мольба. — Что она думает обо мне? Что я сделал не так? Я могу всё исправить? Скажи!

Вопросы сыпались, как град. Яна молчала или отвечала уклончиво, чувствуя себя между молотом и наковальней:

— Прости, Столас, я не могу... Это её личные границы. Октавия не доверяет тебе.

Каждое её слово било его с новой силой. Он заламывал когти, его мощное тело содрогалось от беззвучных рыданий. Яна, сама того не желая, стала единственным свидетелем его полного крушения. Она садилась рядом, молча гладила его по спине, чувствуя, как под перьями бьётся запредельное отчаяние. Эти минуты казались вечностью.

Когда измождённый Столас наконец провалился в беспокойный сон, Яна достала свой дневник. Страницы заполнялись сбивчивыми, нервными строчками:

«Да уж. Теперь у меня ещё больше проблем. Как помочь Октавии, не предав её доверия? Рассказать ли Столасу всю правду? Но это будет предательство. Или Октавия сама должна найти решение? А может, она уже его нашла, и это решение — никогда не прощать?..»

Рукопись прервалась, когда Столас снова зашевелился, издавая во сне жалобные звуки. Яна вздохнула и дописала последнюю фразу этого бесконечного дня:

«Кажется, это будет самая "весёлая" ночь в моей жизни.»

Она закрыла дневник, готовая к новому витку ночных кошмаров и слёз. Война двух сердец только начиналась, и она оказалась на самой её середине.

На грани

Утро: Эхо ночи

Следующее утро началось с тихого стенания. Столас сидел на краю кровати, его перья были взъерошены, а глаза — пустыми и влажными.

— Вия... почему бросила меня? — шёпотом повторял он, обращаясь к пустоте. — Что я сделал не так? Что со мной не так?

Яна, уже привыкшая к этим утренним ритуалам горя, подошла и молча положила руку на его плечо. Его тело дрогнуло.

— Всё! Извини, дал волю эмоциям, — резко сказал он, встал и вышел, не оглядываясь. Яна проводила его взглядом, чувствуя тяжесть на душе.

Позже, блуждая по коридорам, она столкнулась с Луной.

— Спала? — спросила та, изучая её уставшее лицо.

— Нет. Думала об Октавии... — призналась Яна. — Я совсем не знаю, как ей помочь. Словно она боится открыться даже самой себе. Да что уж там — даже собственному отцу.

— Не переживай. В этом вся Октавия, — вздохнула Луна. — Кстати, она просила тебя подойти сегодня ночью. Может, там и узнаешь что-то важное.

Яна лишь кивнула, предчувствуя новую бурю.

Ночь: Исповедь у бездны

Ночью Яна нашла Октавию на том же балконе. Та стояла, сжимая перила так, что костяшки побелели.

— Ты просила поддержать тебя, — тихо сказала Яна.

— Да... спасибо, — голос Октавии дрожал. Первые слёзы уже капали на пол, оставляя тёмные пятна. — Прости, что не рассказала всё сразу... Думала, не дойдёт до этого, но...

Она обернулась. Её глаза пылали.

— Я так больше не могу! Понимаешь? Я устала! Ус-та-ла! — она почти кричала, сдерживая рыдания. — Почему он лезет ко мне с этими «я всё объясню»? Он что, не понимает, что мне нужно время? Из-за него у меня возникает желание просто... исчезнуть. Что ты на это скажешь?

Яна, шокированная её отчаянием, попыталась вставить слово:

— Нет! Столас переживает за тебя!

— Переживает? — Октавия фыркнула. — Если бы переживал, не приставал бы! И тут её сдержанность лопнула.

— ПОЧЕМУ Я ДОЛЖНА МОЛЧАТЬ?! ДОЛЖНА БЕГАТЬ ОТ НЕГО?! ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ БЫТЬ СОБОЙ?! ОН РАЗВЕ ПОЙМЁТ? ОН НИКОГДА МЕНЯ НЕ ПОЙМЁТ!

— Попробуй сказать ему всё, что думаешь, — тихо, но твёрдо сказала Яна. — Он уже совсем извёлся. Уверена, он поймёт.

С этими словами она ушла, оставив Октавию одну.

Сделка с тенью

...любит... меня? Неужели я... нужна ему?» Она почти решилась пойти к Столасу — подошла к его двери, слыша за ней его тяжёлое дыхание. Но в последний момент отступила. Вместо этого её шаги привели её к Аластору.

— Приветствую, Октавия! Что тебя интересует? — его улыбка была острее бритвы. — Я хочу заключить сделку, — выдохнула она. Шёпот, тихий и стремительный. Слова, променянные на обещания.

— Сделка заключена! Рад помочь! — глаза Аластора вспыхнули алым.

Октавия ушла, но сомнения грызли её изнутри. «Правильно ли это?»

Особый случай

В своей комнате она взяла в руки потрёпанный листок со стихами — единственное, что осталось от матери. Она перечитала строчки, которые знала наизусть:

«Жили-были, варили кашу, закрывали на зиму банки...

...Вот для этого жили-были.

Вот такой вот "особый случай".»

Стихотворение было о надеждах, отложенных на «когда-нибудь», которые так и не наступили.

— Но уже ничего не вернуть... — прошептала Октавия и разрыдалась, понимая, что её «особый случай» может стать таким же — пропавшим впустую.

Это конец

Ночь: Точка невозврата

Той же ночью Октавия стояла перед зеркалом, но отражение казалось чужим. В голове бушевала гражданская война.

«Может, всё-таки дать шанс Столасу? Выслушать его...» — робко шептал один голос, похожий на эхо прошлой, нежной Вии.

«НЕТ!» — яростно перебивал другой, горький и обожжённый предательствами.

«Сделка уже заключена! Вспомни, как он забывал о тебе! Как его клятвы рассыпались в пыль! Он не заслуживает прощения! Вперёд, только вперёд!»

Эти мысли кружились вихрем, сбивая с ног. Она механически складывала вещи в сумку — несколько платьев, потрёпанный дневник, ту самую хрустальную рюмку, оставшуюся от матери. Каждый предмет был частью жизни, которую она сейчас рушила собственными руками. Но руки не дрожали. Они были холодными и точными, как скальпель.

Утро: Разрушенное затишье

Утро пришло серое и безразличное. Яна спала тяжёлым, безрадостным сном, когда в комнату ворвалась Луна.

— Яна, вставай! — её голос был сдавленным, будто она бежала несколько миль. Яна лишь сонно вздохнула, укутавшись глубже в одеяло.

— В чём дело, Луна? Ты же знаешь, как я устала после этих дней с Октавией! Дай мне выспаться...

Луна постояла секунду, дыша неровно. Потом, с рычанием, сорвала с Яны одеяло.

— Октавия с ума сошла!

Яна, всё ещё наполовину во сне, буркнула:

— Ну и отлично! Она отмучилась...

Но мозг зацепился за смысл. Глаза резко открылись.

— ЧТО?! — она вскочила с кровати и выбежала из комнаты, не слушая окликов Луны.

То, что она увидела, заставило кровь стынуть в жилах.

Октавия — но это была не Октавия. Её волосы были растрёпаны, в глазах плясали весёлые безумные огоньки. Она хихикала, разговаривая с пустотой, её движения были резкими, угловатыми, неестественными. Она не узнавала никого — ни Яну, ни подбежавшего с ужасом Столаса, ни даже Аластора, наблюдающего за этим с холодным любопытством из тени.

Падение

Не буду подробно описывать, как день за днём рассыпалась её душа. Как свет в её глазах гас, сменяясь пустотой или диким весельем. Как она то рыдала, то пела, то пыталась убежать в несуществующие двери.

Они ждали. Умоляли. Столас рыдал на коленях, пытаясь достучаться до той, кого он потерял дважды — сначала как дочь, а теперь как человека. Яна держала её за руку, шепча слова утешения, которые та уже не слышала. Луна приносила успокоительные зелья, но они не помогали.

Безумие оказалось сильнее.

В один из дней, когда Октавия, смеясь, разбила зеркало, решили всё. Приехали санитары — не люди, а существа из теней, специализирующиеся на демонических расстройствах. Они аккуратно, почти бережно, увели её. Она не сопротивлялась, лишь обернулась на пороге и улыбнулась Столасу той самой улыбкой, которая была у неё в детстве.

Дверь закрылась. В доме воцарилась тишина, более страшная, чем любой шум.

Столас стоял, глядя в пустоту. Его тело больше не выглядело могущественным. Оно было просто оболочкой, наполненной пеплом.

Яна понимала — это не просто конец истории. Это конец целого мира, который рухнул вместе с рассудком Октавии. И виной тому были все они.

Ад

Двери психушки закрылись за Октавией с глухим щелчком, который отозвался в её разбитом сознании эхом наступающей вечности. Воздух внутри пах антисептиком, старостью и чем-то неуловимо горьким — запахом сломленных душ.

— Проходи, располагайся! Это твоя комната, — голос санитара был безличным, выученным, как таблица умножения.

Её «комнатой» оказалась палата на несколько коек. Бесконечно спавшая женщина, чьё дыхание было похоже на хрип осенних листьев. Девушка, безостановочно шептавшая что-то сломанному цветку в руках. Мужчина, раз за разом выкрикивавший одно и то же слово, пока его голос не срывался в хрип. И кто-то в углу — просто сидел и смотрел в стену пустыми глазами, полностью отсоединённый от реальности. У кого-то были следы рвотных позывов на рубашке, у кого-то — шрамы, рассказывающие истории тише любых слов. Депрессия, РПП, шизофрения, паранойя... Весь ад человеческой психики уместился в этих четырёх стенах.

В первый миг острое, леденящее осознание пронзило Октавию: «Что я наделала?» Желание отменить сделку, вернуть всё, стать снова той, кем была, оказалось таким острым, что она чуть не закричала. Но пути назад не было. Договор с Аластором сковал её прочнее цепей. Теперь ей предстояло провести здесь месяц. А если не станет легче — то и больше. Возможно, навсегда.

С этого момента её жизнь превратилась в день сурка, отмеряемый горстями таблеток.

Утро. Подъём в шесть. Холодный завтрак, который она ела, потому что надо, а не потому что хотелось. Потом — раздача лекарств. Семнадцать таблеток в маленьком бумажном стаканчике. Большие и маленькие, белые, жёлтые, синие. Одни вызывали сонливость, другие — пустоту в голове, третьи — дрожь в руках. Она глотала их, запивая тёплой водой, и чувствовала, как химическая волна накрывает её, смывая острые углы реальности, а заодно — и саму её личность.

День. «Терапия». Групповые сеансы, где пациенты говорили на языке обрывков фраз и незаконченных мыслей. Крики, внезапные истерики, драки, которые санитары разнимали с уставшей эффективностью. Наказания за непослушание — изоляция, лишение прогулки, принудительные уколы. Голодовки как молчаливый протест, который никто, кроме неё, не замечал.

Вечер. Единственное спасение — «тихий час». Не потому что можно было поспать, а потому что в тишине, под приглушённые стоны соседей, она могла на время закрыть глаза и попытаться найти в себе ту Октавию, что была раньше. Но и это было не всегда. Иногда тишину разрывал чей-то припадок, крик, звук борьбы. Тогда включались яркие лампы, приходили санитары, и ад возобновлялся с новой силой.

Она научилась молчать. Научилась прятать свои мысли так глубоко, что сама начинала сомневаться в их существовании. Её мир сузился до размера палаты, до расписания приёма таблеток, до звука ключа в двери. Ад был не в криках или безумии вокруг. Ад был в этой бесконечной, монотонной капле времени, медленно растворяющей в себе всё, что когда-то было ею.

И где-то в глубине, под слоями химического тумана, тлела лишь одна мысль: «А стоило ли оно того?» Но ответа уже не было.

Доверие

Часть 1: Приказ свыше

Комната Аластора тонула в багровых сумерках. Тени от полок с загадочными артефактами шевелились, будто живые. Сам хозяин, безупречный в своём красном пиджаке, стоял у окна, наблюдая за хаотичным танцем звёзд в демоническом небе. Его пальцы ритмично барабанили по подоконнику.

— Кажется, настало время! Мишка! — его голос прозвучал чётко, разрезая тишину.

Из угла, где тени были особенно густыми, материализовалась фигура. Это был Мишка — демон с обманчиво мягкой внешностью, напоминающий плюшевого медвежонка, если не смотреть в его глаза, полные старой, как сам грех, мудрости.

— Да, хозяин? Чем могу быть полезен? — его голос был тихим и вежливым.

— Во-первых, не надо так официально, — Аластор обернулся, и его широкая улыбка стала чуть менее острой, почти дружелюбной. — Зови меня просто Аластор. И давай перейдём на «ты». Во-вторых, твоё задание — войти в доверие к Столасу. Я помогу.

Мишка медленно покачал головой, его плюшевая шёрстка колыхалась. — Не стоит. Я и сам справлюсь. А тебе, Аластор, думаю, нужен перерыв.

— Уверен? — в голосе Аластора прозвучал лёгкий, почти незаметный интерес.

— Без сомнений! Характер у меня мягкий. Быстро найду к нему подход, — ответил Мишка с твёрдой уверенностью.

Аластор изучающе посмотрел на него пару секунд, затем кивнул. — Ладно. Действуй.

Он развернулся и растворился в тенях, оставив Мишку наедине с его миссией.

Часть 2: Игра в утешителя

Тем временем Столас переживал своё горе. Он сидел в главном зале отеля, опустошённый. Его могучее тело съёжилось, крылья беспомощно волочились по полу. Он то бормотал что-то несвязное невидимому собеседнику, то с грохотом опускал голову на стол и рыдал так, что дрожали стены.

Именно в такой момент к нему мягко подошёл Мишка.

— Здравствуй, Столас. Я Мишка. Приятно познакомиться, — его голос был тёплым, как мед. — Позволь узнать, что случилось? Иногда, когда расскажешь всё, становится легче.

Столас медленно поднял заплаканное лицо. Взгляд его был мутным от боли. — Хуже уже точно не будет, — прохрипел он с горькой усмешкой.

И он начал говорить. Сначала с неохотой, обрывочно. Потом слова полились рекой — о любви, о предательстве, о дочери, которую он потерял дважды. Мишка слушал, не перебивая, лишь иногда кивая. Его присутствие было ненавязчивым и успокаивающим.

Они разговаривали до глубокой ночи, пока измождённый Столас не свалился в беспокойный сон прямо за столом.

Мишка молча наблюдал за ним. Первый этап пройден.

Но едва он вернулся в комнату Аластора, как из темноты раздался ядовитый шёпот: — Мишка, ты серьёзно? Сколько можно! Ты постоянно помогаешь Аластору и даже не возражаешь! Разве ты не хочешь свободы?!

Это была Соня — демонесса-хамелеон, чьи настроения менялись быстрее ветра. Она вышла из тени, её глаза горели негодованием.

— Соня, мы это уже обсуждали, — устало ответил Мишка. — Я не восстану против него.

— Тогда я сама это сделаю! — прошипела она.

— Делай что хочешь, — равнодушно бросил Мишка, отворачиваясь.

Часть 3: Цепочка повиновения

А в это время Аластор стоял перед своим коммуникационным зеркалом. В его мутной поверхности плавало лицо — красивое, холодное и безжалостное. Госпожа Земфира.

— Ребята, я всё понимаю, вы соскучились, но как дела с заданием, Аластор? — её голос был сладким, как сироп, и острым, как лезвие.

— Всё отлично, — отрапортовал Аластор, его улыбка ни на миг не дрогнула. — Первый этап пройден, сейчас на втором.

Он сделал крошечную паузу, чего обычно никогда не позволял себе. — А могу ли я... не выполнять его дальше, госпожа Земфира?

В зеркале воцарилась ледяная тишина.

— Дорогой Аластор, — голос Земфиры стал тише и опаснее, — ты — всего лишь глашатай. Ясно?!

Аластор опустил голову. На мгновение его безупречная маска пошатнулась, и в глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть смирением или подавленной яростью. — Да, госпожа Земфира... — ответил он, и связь прервалась.

Он остался один в багровом свете своей комнаты, всего лишь винтик в чужой игре, чьё собственное желание «перерыва» было безжалостно проигнорировано. Игра продолжалась, и ставки росли.

Мёртввя внутри

Октавия больше не существовала. Вернее, её тело ещё находилось в палате, но внутри была лишь выжженная пустота. Лекарства и отчаяние сделали своё дело — стёрли её, как старую фреску с влажной стены. Она не хотела спать, не хотела есть. Она просто сидела на кровати, уставившись в белую стену, и была похожа на идеально пустой сосуд. Мир сузился до размеров этой точки. Не было ни прошлого, ни будущего. Не было даже настоящего — только белый шум в голове и тяжёлое, безразличное сердцебиение.

Иногда санитары или врачи пытались заговорить с ней.

— Октавия, как самочувствие?

Она медленно поворачивала голову, и в её глазах не было ни искорки.

— Нормально, — голос был плоским, как доска.

Она могла поддержать простой диалог о погоде, о еде, о расписании. Но стоило копнуть глубже — стена обрушивалась.

— Октавия, ты думала о том, чтобы... сбежать отсюда?

Она моргала, и в её взгляде появлялось что-то отдалённо похожее на усилие, будто она пыталась разглядеть что-то на дне мутного колодца.

— Что? Зачем... зачем мне сбегать из дома? Это же мой дом... — она замолкала, на лбу появлялась слабая складка. — Эм... Нет? И кто тот совиный демон... он ещё Столасом себя называл? И почему он называет меня «Вия»?

И тогда накатывало. Сначала — учащённое дыхание. Потом — дрожь. Глаза расширялись, наполняясь животным ужасом.

— Это сокращение от моего имени? А как меня зовут? И вообще... КТО Я? ГДЕ Я? ЧТО Я ЗДЕСЬ ДЕЛАЮ? ЧТО ПРОИСХОДИТ? ААААА! Я НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЮ И... И... НЕ ПОМНЮ!

Паническая атака захлёстывала её с головой. Санитары были наготове — укол, принудительный сон. И снова пустота.

Но был один, кого её разум, вопреки всему, узнавал. Аластор.

Он появлялся в палате бесшумно, как алое пятно на белоснежном поле. Сначала она не реагировала. Но после нескольких визитов, сквозь химический туман, начало пробиваться смутное узнавание. Не эмоциональное — просто знакомый паттерн, как старая мелодия.

— Сделка... — могла пробормотать она, глядя на него пустым взглядом. — Я тут живу? Почему?

Она иногда спрашивала про Столаса. Слово «Столас» вызывало лёгкую рябь на поверхности её сознания, но не более.

— А тот... совиный... он где?

Аластор лишь улыбался своей неизменной, широкой улыбкой. Он никогда не отвечал на её вопросы. Вместо этого он задавал свои, острые, как иглы.

— А ты помнишь, что он тебе сделал, Октавия? Помнишь его обещания?

Она вглядывалась в пустоту, пытаясь поймать обрывки теней, но они ускользали. — Нет... я не... не помню.

И тогда Аластор мягко кивал, его глаза сверкали торжеством. — Прекрасно. Так и должно быть.

Он уходил, оставляя её в одиночестве, а его улыбка, казалось, ещё долго висела в воздухе, как ядовитый цветок. Каждый его визит закреплял пропасть между ней и прошлым. Он не просто навещал её. Он стирал её, страницу за страницей, и каждый раз уходил с молчаливым торжеством хирурга, успешно ампутировавшего душу.

Звездный гость

Воздух в лобби отеля «Люцифер» был густым и сладковатым, словно его пропустили через фильтр из расплавленного золота и ладана. Хрустальные подвески люстр, каждая размером с кулак, отбрасывали на стены из чёрного мрамора радужные зайчики, но свет их был призрачным, негреющим. Он не рассеивал мрак, а лишь подсвечивал его, делая ещё более зловещим. За массивной стойкой регистрации, вырезанной из единой глыбы ночного обсидиана, суетились демоны-портье в алых ливреях. Их улыбки были отточены до блеска, а в глазах плескалась вечная, заученная до автоматизма почтительность, за которой скрывалась бездна пресыщенности.

Именно в эту искусственную идиллию, как метеор, ворвался Энджел Даст. Его появление было не просто входом — это был перформанс. Ослепительный, кричащий наряд, усыпанный блёстками, которые сверкали яростнее, чем адское пламя за огромными арочными окнами. За ним клубилась свита — восторженные фанаты с плакатами, на которых его имя было выведено кровью, и папарацци, чьи камеры щёлкали с частотой пулемётной очереди, выхватывая каждый его жест. Энджел не шёл — он парил, его движения были плавными, почти невесомыми, и от этого ещё более театральными. Он небрежно помахивал рукой, раздавая автографы, и его ухмылка была острее лезвия.

— Добро пожаловать в отель «Люцифер», господин Даст! — задышал администратор, подобострастно склонив голову. Его голос вибрировал от подобострастия. — Мы невероятно польщены вашим визитом...

Энджел остановился перед стойкой, окинув взглядом лобби. Его взгляд, скользнув по роскоши, выразил лёгкую скуку.

— О, не стоит таких церемоний, милейший, — его голос был сладким, как испорченный мёд. — Просто дайте мне ключ от моего номера. Чем быстрее я окажусь в одиночестве, тем счастливее буду. Поверьте, моё счастье — штука заразительная.

В этот момент на галерее второго этажа, скрытые в глубокой тени арочного проёма, застыли две фигуры. Столас и Аластор. Они наблюдали за спектаклем внизу, как хищники, оценивающие новую диковинку в своём лесу. Могучие крылья Столаса были плотно прижаты к спине, каждое перо напряжено. Его совиные глаза, обычно полные величия, сейчас сузились до двух золотых щёлочек, в которых плескалась тревога, смешанная с отвращением к этой показной суете. Аластор стоял неподвижно, опираясь на свой тростник. Его алая улыбка не дрогнула ни на миллиметр, но в глубине алых зрачков что-то шевельнулось — холодный, расчётливый интерес.

Когда Энджел, закончив с формальностями, направился к лифту, его путь лежал как раз под той аркой, где они стояли. Проходя мимо, он замедлил шаг. Фанаты и папарацци остались в стороне, создавая вокруг них временный островок относительной тишины. Звёздный демон не поднял головы, но его шёпот, тихий и отчётливый, как удар иглы, достиг их ушей.

— Опустим тот факт, что я знаю — Октавия жива. И притворяется.

Воздух вокруг Столаса сгустился и задрожал. Его когти впились в каменный парапет, оставив глубокие царапины.

— Что... что ты знаешь? — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись на низкое рычание. В нём была не просто ярость, а животный ужас от того, что самое сокровенное и больное тайное стало известно этому позёрствующему щеголю.

Аластор же лишь слегка наклонил голову. Его улыбка стала чуть шире, чуть острее. — Мистер Даст, — его голос был гладким, как шёлк, и холодным, как лёд. — В наших краях не стоит делать поспешных выводов. Они имеют свойство... обжигать.

Энджел лишь усмехнулся в ответ и, не оборачиваясь, скрылся в золочёной кабине лифта.

Час спустя они сидели в VIP-зале. Бархатные шторы были задёрнуты, отсвечивая багровым. В воздухе витал тяжёлый аромат дорогого виски и чего-то более тёмного, металлического — запах власти и секретов. Аластор восседал в кресле, как паук в центре паутины. Энджел, развалившись на противоположном диване, небрежно крутил в длинных пальцах хрустальный бокал.

— Присаживайтесь, господин Даст, — сказал Аластор, и это прозвучало не как приглашение, а как приказ. — Давайте обсудим, что именно вам... примерещилось.

— О, мне не мерещится, дорогой, — Энджел сделал глоток, его глаза блестели над краем бокала. — Я знаю. Знаю, к примеру, что милая Октавия не страдает никакой амнезией. Её память чиста, как этот хрусталь. Она просто играет роль. И, должен сказать, играет блестяще.

Столас, сидевший в стороне, сжался. Каждое слово падало на него, как камень. Его перья взъерошились, он чувствовал, как почва уходит из-под ног. — Откуда? — выдавил он, и голос его был поломанным. — Откуда у тебя такая информация?

Энджел лишь загадочно улыбнулся. — О, у звёзд, мой друг, свои источники света. И тени.

В своих апартаментах Столас метался как раненый зверь. Широкие шаги по персидскому ковру, тяжёлое дыхание, сжатые до хруста кулаки. Город за окном пылал, отливая его профиль в багровых тонах. Его крылья время от времени нервно вздрагивали, распушая оперение.

«Если это правда... — стучало в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. — Если она притворяется... Все эти дни, все эти слёзы, эта боль... Была ли она настоящей? Или я снова стал пешкой в чьей-то игре? Почему, Вия? Почему ты скрываешься от меня? Что или кого ты боишься?»

Он подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Отражение в нём было искажённым, размытым — точь-в-точь как его собственная реальность.

На балконе своего номера Энджел Даст стоял, опершись на ажурные перила. Адский город лежал перед ним как сверкающая язва. Он вдыхал воздух, пахнущий серой и властью.

— О, как сладки тайны других, — прошептал он, и его губы растянулись в улыбке, лишённой всякой теплоты. — Особенно когда они пахнут такой... выгодой.

Он достал из кармана изящный коммуникатор. Экран озарился холодным синим светом. Пальцы пролетели над клавишами, отсылая короткое, ёмкое сообщение. Адресат был скрыт.

«Карта легла на стол, — думал он, наблюдая, как в окнах противоположного здания мелькают тени. — Теперь посмотрим, кто сделает следующую ставку». В его глазах, отражавших пылающий горизонт, плясали огоньки предвкушения. Он чувствовал себя дирижёром, стоящим перед оркестром, готовым исполнить симфонию хаоса. И первая нота уже прозвучала.

Осколки памяти

Стены «Этернуса» были не просто серыми; они были цветом забвения. Краска, десятилетиями впитывающая отчаяние, легла пузырями и трещинами, словно старая кожа на лице мертвеца. Воздух стоял неподвижный, густой от запахов антисептика, варёной капусты и чего-то невыразимо кислого — запаха сломленной воли. Тишину разрывали не звуки, а их призраки: приглушённый плач за стеной, металлический лязг засова, мерное шарканье тапочек по линолеуму, вытертому до дыр.

Октавия сидела на подоконнике в общей палате, лбом прижавшись к холодному стеклу. За окном медленный, тоскливый дождь стирал очертания мира, превращая его в грязную акварель. Капли, словно слёзы небес, ползли по стеклу, и ей казалось, что это её собственная память стекает в никуда. Образы всплывали обрывками, лишёнными цвета и эмоций, как выцветшие фотографии в заброшенном альбоме. Лицо с огромными, печальными глазами цвета расплавленного золота. Призрак могущественных крыльев. Имя... всего лишь имя, шёпот в пустоте: Столас. Оно не вызывало ни любви, ни ненависти — только тупую, ноющую боль, как в давно ампутированной конечности.

— Ты не должна позволять таблеткам забрать всё.

Рядом возникла Алиса. Её лицо, исхудавшее и бледное, было испещрено сеточкой тонких морщин — картой перенесённых страданий. Её собственные демоны были иного рода, но в этом аду она стала единственным якорем Октавии.

— Я... не помню, — голос Октавии был плоским, лишённым вибраций. Она повернула к подруге пустой взгляд. — Кто такой Столас? Почему ты говоришь, что я должна его знать? Он... причинил мне боль?

Алиса сжала её руку. Её пальцы были холодными, но живыми. — Он — часть тебя. Не дай им стереть это.

Побег родился из отчаяния, тихого и бесповоротного. В ту ночь дежурная медсестра, оплывшая от скуки и транквилизаторов, задремала у поста, а санитар отлучился на перекур. Алиса, чья наблюдательность отточилась за годы заточения, кивнула Октавии. Дверь запасного выхода, которую обычно запирали на тяжёлый болт, сегодня по какой-то невероятной случайности была лишь прикрыта.

Они выскользнули во мрак. Холодный осенний ветер, пахнущий гниющими листьями и свободой, ударил им в лица, заставив вздрогнуть. Это был не воздух, а эликсир, обжигающий лёгкие. Они бежали, не оглядываясь, по мокрому асфальту, под чёрным, беззвёздным небом, пока огни «Этернуса» не растворились в ночи.

давным-давно. Однушка в панельной пятиэтажке, пропахшая сыростью, старыми обоями и чужими жизнями. Октавия сидела на продавленном диване, вцепившись пальцами в колени, пытаясь поймать убегающие обрывки себя.

«Столас... Почему это имя отзывается таким ледяным ужасом? И таким... безумным облегчением? Кто ты? Отец? Тот, кого я должна ненавидеть? Или тот, чью потерю моя душа оплакивает, даже не помня причины?»

Одиночество в этих стенах было плотнее, чем в палате на несколько человек. По ночам её будили собственные рыдания, и она лежала в потёмках, слушая, как по желобу за окном стучат последние капли дождя, и не понимала, почему её сердце разорвано на части.

В это время отель «Люцифер» был погребён под гнётом иной, не менее тяжёлой тишины. Столас, некогда величественный принц, чья осанка внушала трепет, теперь был его тенью. Он стоял у огромного окна, глядя на пылающий горизонт своего королевства, но не видел ничего. Его крылья, гордость и сила, безжизненно волочились по мраморному полу, как дорогой, но бесполезный плащ. Вся его мощь, всё его могущество обратились в пыль, оставив лишь хрупкую оболочку, наполненную горем.

— Ты не можешь так продолжать, — тихий голос Блица прозвучал как эхо в огромном зале. Кот-демон подошёл ближе, его золотые глаза были полны сострадания. — Мы найдём её, Столас. Я обещаю.

— Найдём? — Столас издал звук, похожий на горький смешок. — Чтобы увидеть в её глазах пустоту? Чтобы услышать вопрос «Кто вы?». Она забывает меня, Блиц. Стирает. А я... я бессилен. Я не могу пробиться сквозь эту стену, которую возвела её собственная душа.

В этот момент изящная тень отделилась от колонны. Энджел Даст, сияющий и ядовитый, словно тропический цветок.

— О, какая трогательная картина, — его голос был сладким ядом. — Великий Столас, сломленный любовью. Знаешь, дорогой, информация — самая стабильная валюта в аду. И я владею ею в избытке.

Столас медленно повернулся. В его потухшем взгляде вспыхнула искра — не надежды, а отчаянной решимости.

— Назови свою цену, Даст. Я готов на всё. Всё, что угодно.

— Всё? — Энджел приподнял бровь, наслаждаясь моментом. — О, это опасное слово...

И тут пространство отеля сгустилось, наполнившись низкочастотным гудением, которое отзывалось вибрацией в костях. В проёме главной двери, окутанный багровым сиянием, стоял Аластор. Его появление было тихим, но властным, как падение гильотины.

— Какая увлекательная беседа, — его голос, ровный и безразличный, разрезал напряжённую атмосферу. — Боль. Отчаяние. Готовность к жертве. Всё это пахнет так... аппетитно.

Его алый взгляд скользнул по Столасу, и принц почувствовал, как по спине пробегает холодок.

— Интересно, — продолжил Аластор, делая шаг вперёд. Его трость отстукивала по мрамору чёткий, неумолимый ритм. — Я могу предложить решение твоей... проблемы. Путь к твоей потерянной овечке. Но, как ты понимаешь, ничто в этом мире не бывает бесплатным. Взамен мне потребуется... небольшая услуга.

Столас выпрямился во весь свой исполинский рост. В его глазах, налитых кровью от бессонницы и слёз, горел огонь последней ставки. — Что ты хочешь?

Улыбка Аластора растянулась, становясь сверхъестественно широкой, обнажая ряды идеально острых зубов.

— О, это мы обсудим позже. Детали — всё.

В ту же секунду, в своей убогой квартире, Октавия вздрогнула, прижав ладонь к груди. Внезапное, острое покалывание пронзило её, словно удар тонкой иглой прямо в сердце. Перед глазами на мгновение проплыл чёткий образ: огромные, печальные совиные глаза, полные такой бездонной тоски, что у неё перехватило дыхание.

«Столас...» — прошептало что-то внутри, уже не разум, а сама её кровь, её плоть. «Я должна вспомнить...»

А в отеле Столас, не сводя взгляда с алой улыбки Аластора, кивнул. Это был не просто кивок. Это была капитуляция. — Я согласен.

Блиц, наблюдавший за сценой, сделал шаг вперёд, его спина выгнулась, а шерсть встала дыбом.

— Столас, нет! Одумайся! Он никогда ничего не делает просто так! Ты не знаешь, о какой «услуге» он говорит!

Но принц демонов был непреклонен, его решимость была похожа на предсмертную агонию.

— Если это даст мне шанс вернуть её... Я приму любые условия. Любые.

Тем временем Октавия, всё ещё сидя на скрипучем диване, смотрела на трещину в потолке. И вдруг осознала, что эта трещина... точь-в-точь как узор на потолке её старой комнаты во дворце отца. Та самая, которую она видела каждую ночь перед сном. Предметы из её снов, обрывки интерьеров, запахи — всё это...

Игра за власть

Воздух в комнате был густым и тяжёлым, словно его откачали из лёгких утопленника. Зеркальные стены, достигавшие потолка, отражали бесконечную вереницу искажённых теней, которые извивались в такт мерцанию единственного источника света — старинной хрустальной люстры. Её подвески, словно застывшие слёзы, отбрасывали на полированный стол из чёрного дерева радужные блики, скользившие по загадочным рунам, инкрустированным серебром. Энджел Даст стоял у стола, его пальцы сжимали странный артефакт — кристалл, излучавший тусклое, зловещее свечение. Его обычно безупречный наряд выглядел помятым, а в глазах, лишённых привычного блеска, плясали отблески ярости и страха.

— Аластор, — его голос прозвучал сдавленно, нарушая гнетущую тишину. — Ты действительно думаешь, что можешь просто прийти и растоптать всё, что я создавал веками? Все связи, всю мою империю?

Из тени за столом вышел Аластор. Его алое пальто казалось пятном свежей крови в этом полумраке. На его лице застыла та же неизменная, широкая улыбка, но сейчас в ней читалось не дружелюбие, а холодное, безразличное превосходство. — О, Энджел, — он покачал головой, будто разговаривая с непонятливым ребёнком. — Ты всегда был склонен к театральным жестам. Неужели ты всерьёз веришь, что этот поблёкший камушек и твоё актёрское мастерство смогут остановить меня?

Энджел с силой швырнул кристалл на стол. Тот с глухим стуком покатился по гладкой поверхности, оставляя за собой слабый светящийся след. — Этот «камушек» хранит не просто секреты, Аластор! Он помнит каждую грязную сделку, каждое предательство на твоём пути к власти! Одно моё слово — и весь ад ахнет от восторга, узнав, как на самом деле выглядит величие своего кумира!

Аластор медленно приблизился. Расстояние между ними сократилось до пары шагов. Воздух зарядился статикой, будто перед грозой. — Предположим, ты прав, — его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Что ты хочешь в обмен на своё... молчание?

— Власть, — прошипел Энджел, его глаза сверкали лихорадочным блеском. — Полный контроль над всей развлекательной индустрией преисподней. Ты отказываешься от всех притязаний на трон, уходишь в тень, а я... я сохраню твои грязные тайны при себе.

В своей заброшенной квартире Октавия сидела на краю старой, скрипящей кровати. Комната была погружена во мрак, лишь слабый свет с улицы пробивался сквозь дыры в рваных шторах, рисуя на полу причудливые узоры. Она сжимала виски пальцами, пытаясь выдавить из памяти хоть что-то чёткое. Образы путались, голоса накладывались друг на друга.

Дверь скрипнула. На пороге, окутанный полумраком, стоял Энджел Даст. Он вошёл без стука, его взгляд скользнул по убогой обстановке с лёгкой брезгливостью. — Ну здравствуй, моя потерянная принцесса, — произнёс он, присаживаясь на край кровати. Пружины жалобно заскрипели под его весом.

Октавия вздрогнула и подняла на него взгляд. В её глазах, ещё мутных от лекарств, вспыхнула искра надежды. — Ты... ты знаешь его? Где мой отец? Что с ним?

Энджел сладко улыбнулся.

— Ах, милая Октавия, твой отец... Он не совсем тот благородный герой, каким ты его, должно быть, помнишь.

— Не играй со мной! — она резко вскочила, её пальцы впились в его рукав. — Говори правду! Что ты знаешь!

Он спокойно освободил свою руку.

— Твой отец заключил сделку. Не с кем-нибудь, а с самим адом. Он продал всё — свою душу, свои принципы — ради призрака власти. И знаешь, что самое забавное? Он даже не думал о тебе.

---

В секретном кабинете Аластора пахло старой бумагой, воском и чем-то металлическим. Стены были уставлены полками с древними фолиантами и артефактами, чьё назначение было известно лишь ему. В центре комнаты на полу был выложен круг из чёрных свечей, пламя которых горело ровным зелёным светом, создавая магический барьер.

— Я предлагаю тебе союз, Столас, — сказал Аластор, стоя по другую сторону свечей. — Не просто помощь, а партнёрство. Ты помогаешь мне... стабилизировать обстановку в аду, а я использую все свои ресурсы, чтобы вернуть тебе дочь.

Столас стоял неподвижно. Его крылья были плотно прижаты к спине, но каждое перо дрожало от напряжения. Он смотрел на Аластора, пытаясь прочитать в его непроницаемом взгляде хоть намёк на искренность.

— И что ты хочешь взамен? — спросил он наконец, и голос его звучал устало. — Ничто не даётся даром, особенно твоя благосклонность.

— Твою лояльность, — ответил Аластор просто. — И доступ к твоим знаниям. Ты будешь моим первым советником. А я... я обеспечу безопасность Октавии. Когда мы найдём её.

---

Переговоры переместились в подземный зал, скрытый глубоко под фундаментом отеля. Каменные стены, испещрённые светящимися рунами, уходили ввысь, теряясь в темноте. В центре зала возвышался алтарь из чёрного базальта, на котором пылал вечный огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Энджел Даст, разодетый как для королевского приёма, развёл руками.

— Столас, будь благоразумней! Я могу быть тем мостом, что приведёт Октавию прямо в твои объятия! Но даже моё великодушие имеет пределы. Взамен я хочу... — он сделал паузу для драматического эффекта, — ...передачи части твоих северных владений. Их стратегическое расположение так удобно для моих новых... проектов. Кроме того, твоя поддержка на предстоящем музыкальном фестивале будет как нельзя кстати. И, конечно, небольшая доля тех... эзотерических знаний, что твоя семья копила веками.

Столас смерил его взглядом, полным презрения.

— И почему, — произнёс он ледяным тоном, — я должен доверять тебе? Планёрке, чьё слово ничего не стоит?

Энджел фыркнул.

— Потому что выбора у тебя нет, мой дорогой принц! Или ты принимаешь мои условия, или твоя дочь навсегда останется бледной тенью в мире, который ты ненавидишь. Выбор за тобой.

Октавия стояла на краю крыши самого высокого здания в своём убогом районе. Ветер, резкий и холодный, трепал её волосы и тонкое платье, но она не чувствовала холода. Внизу раскинулся адский город — море огней, криков и порока. Но сейчас её взгляд был обращён внутрь себя.

Они все лгут, — пронеслось в её сознании с кристальной ясностью. Аластор, Энджел... Они видят во мне пешку. Разменную монету в своей игре. Но я... я не вещь.

Она сжала кулаки. Остатки лекарственного тумана рассеялись, сметённые волной холодной, ясной решимости. Она не будет больше ждать спасения извне. Она найдёт ответы сама. Используя старые связи, бродя по самым грязным и опасным уголкам ада, выуживая информацию по крупицам. Она вспомнит всё. Сама.

Главный зал отеля «Люцифер» был полон. Демоны всех мастей и рангов столпились здесь, чувствуя приближение чего-то значительного. В центре зала, под огромной хрустальной люстрой, стояли три фигуры.

Аластор, безупречный и спокойный. Его голос, усиленный магией, прокатился по залу, заглушая гул голосов.

— Кажется, пришло время внести ясность! — провозгласил он. — Пришло время решить, чья воля будет определять будущее нашего мира!

Энджел Даст залился своим театральным смехом.

— О, это будет зрелище! — воскликнул он. — Посмотрим, чья стратегия окажется в плюсе.

Разрушенные надежды

Воздух в вестибюле отеля «Люцифер» стал густым и едким, словно его пропитали испарениями расплавленного воска и железа. Пламя сотен свечей, обычно мерцавшее ровным церемониальным светом, теперь бешено металось, отбрасывая на стены из чёрного мрамора гигантские, искажённые тени. В центре зала, среди обломков мебели и хрустальных осколков, разворачивалась сюрреалистичная картина насилия.

Энджел Даст, чья ослепительная театральность сменилась яростной животной грацией, бросался на Аластора в отчаянных, почти самоубийственных атаках. Его белоснежные крылья, гордость и символ статуса, с громким хрустом рассекали воздух, вырывая с корнем целые клоки перьев, которые медленно опускались на пол, окрашиваясь алыми пятнами. Каждое его движение было криком — не боли, а ярости от осознания собственного бессилия перед холодной, нечеловеческой точностью противника.

Аластор почти не двигался с места. Он парировал удары едва заметными движениями трости, его алое пальто даже не шелохнулось. Его улыбка, неизменная и широкая, казалась вырезанной на маске.

— Думаешь, сможешь меня одолеть, птичка? — его голос, ровный и насмешливый, резал слух громче, чем звон разбитого стекла. — Твои жалкие попытки забавляют меня!

Столас, могучий принц, метался на периметре схватки, как раненый бык. Его попытки вмешаться были грубыми, неуклюжими, рождёнными слепой яростью, а не расчётом. Аластор уворачивался от его атак с таким же лёгким презрением, словно отмахивался от назойливой мухи.

Развязка наступила внезапно. Аластор, наскучив представлением, сделал одно резкое, почти невидимое движение. Энджел с хриплым выдохом отлетел к стене и рухнул на пол. Его крылья беспомощно распластались, белизна их была осквернена грязью и кровью. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, с булькающим звуком где-то глубоко в груди.

Столас с рёвом бросился к нему, но Аластор плавно шагнул вперёд, преградив путь. Его трость легла на плечо принца, невесомо, но с неотвратимым давлением, заставляющим застыть на месте.

— Не торопись, — прошипел Аластор, и его багровые рога вспыхнули зловещим сиянием, освещая поблёкшие черты Энджела. — Думаешь, это конец, Энджел? Ты ошибаешься. Ты всегда был лишь разменной монетой в моей игре. Пешкой, которую приносят в жертву для более важного хода.

Именно в этот момент, из-за колонн, на свет появилась Октавия. Она стояла, вцепившись пальцами в складки своего платья, её лицо было бледным полотном, на котором боль и отчаяние вывели свои иероглифы.

— Довольно! — её голос, обычно тихий, прозвучал с такой металлической твёрдостью, что заставил всех вздрогнуть. — Это должно закончиться. Прямо сейчас!

Последствия битвы легли на вестибюль мёртвым грузом. Октавия, не глядя ни на кого, вызвала скорую. Демоны-медбратья в белых халатах, безразличные, как автоматы, уложили Энджела на носилки. Столас, не в силах смотреть на это, отвернулся, его крылья судорожно вздрагивали.

И тут Октавия подошла к нему. В её глазах, ещё не высохших от слёз, теплился последний, хрупкий огонёк надежды. Голос дрожал, выдавая всю глубину её уязвимости.

— Отец, я... я хотела бы поговорить. Я так долго ждала этого момента.

Столас, всё ещё пойманный в ловушку собственного стыда и ярости, резко, не глядя на неё, отмахнулся.

— Подожди, Вия! И вообще... — он выдохнул, и слова прозвучали как пощёчина, — ...ты мне не нужна! Сейчас не время для разговоров!

Он повернулся и последовал за носилками, оставив дочь стоять одну среди руин.

Октавия не побежала. Она отступила на шаг, потом на другой. Её спина оставалась прямой, но внутри что-то надломилось с тихим, хрустальным звуком. Она развернулась и ушла — медленно, бесшумно, как призрак, растворяющийся в предрассветных сумерках.

Столас осознал свою ошибку лишь тогда, когда тяжёлые двери закрылись за медиками. Глухая, давящая тишина обрушилась на него. Он замер посреди зала, и до него дошла вся чудовищная тяжесть его слов.

— Как же так... — прошептал он, и голос его был поломанным. — У меня ведь был шанс... поговорить с ней, узнать... а я так бездумно пропустил эту возможность...

К нему мягко подошёл Блиц. Его кошачьи глаза были полны безмолвного сострадания. — Столас, ну успокойся, — тихо сказал он, кладя лапу на его руку. — Всё можно исправить.

Но слова повисли в воздухе, пустые и бессильные.

Октавия не помнила, как добралась до своей убогой квартиры. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком, окончательно отсекая её от внешнего мира. Она не дошла до дивана — её ноги подкосились, и она рухнула на колени на грязный пол. Тело содрогалось от беззвучных рыданий. Слёзы, горячие и солёные, капали на пыльные доски, оставляя тёмные круглые пятна.

Почему? — билось в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Почему он так сказал? Я ведь только хотела быть рядом... Только хотела, чтобы он увидел меня. Не куклу, не больную, а просто меня. И это всё, что я заслужила? «Ты мне не нужна»...

В стерильной больничной палате пахло антисептиком и одиночеством. Энджел Даст лежал неподвижно, его лицо, обычно такое выразительное, теперь было маской страдания. Взгляд, лишённый блеска, уставился в потолок. Бинты, туго стянувшие его крылья, казались саваном.

Как только очнусь, уйду из отеля, — пронеслась в его сознании ясная, холодная мысль. Обещаю. Главное... прости его, Октавия. И прости, что забрал у тебя любовь, в которой ты так нуждаешься. А ты, Столас... прости за то, что забрал у тебя дочь. Кажется, я был лишь катализатором этого краха.

---

Аластор наблюдал за финальным актом этой драмы из своего кабинета, глядя в магическое зеркало. Его губы искривились в ухмылке, лишённой всякой теплоты. Он видел отчаяние Октавии, ярость и раскаяние Столаса, страдания Энджела. И он был удовлетворён.

— Игра только начинается, — прошептал он в тишину комнаты. — И теперь у меня есть преимущество. Разделяй и властвуй... старый, но такой эффективный метод.

---

Столас стоял у окна в своих покоях. За стеклом пылал адский рассвет, но в его душе была лишь непроглядная тьма. Образ Октавии — не тот, что был в клинике, а тот, каким он помнил её в детстве, — встал перед ним с мучительной ясностью. Он сжал кулаки, чувствуя, как тяжесть ошибки давит на него, как физический груз.

— Я должен исправить это, — твёрдо сказал он в пустоту. — Октавия... прости меня. Я найду тебя.

---

В больничной палате было тихо. Лишь монотонное пиканье аппарата, отслеживающего слабую жизнь Энджела, нарушало безмолвие. За окном разгорался новый день, но в душах героев царила глубокая, беспросветная ночь. Никто не знал, что принесёт этот день. Но одно было ясно: ничто уже не будет таким, как прежде. Надежды были разрушены, а на их месте остались лишь осколки, о которые предстояло больно раниться всем.

Разлом между мирами

Пыль висела в воздухе её новой квартиры неподвижным, унылым пологом. Тусклый свет от одинокой лампы с абажуром, испещрённым мушками, выхватывал из полумрака убогие детали: протёртый до дыр ковер, подоконник с облупившейся краской, пустые банки из-под консервов на полу. Октавия лежала на старом диване, вцепившись пальцами в колени, и её тело сотрясали беззвучные спазмы. Рыдания, которые она не в силах была сдержать, вырывались наружу глухими, надрывными всхлипами.

— Почему... — выдохнула она, обращаясь к потрескавшемуся потолку. — Почему он так со мной? Я ведь только хотела помочь...

Неужели я настолько ничтожна в его глазах? — пронеслось в её сознании, холодное и острое, как лезвие. Всю жизнь, сознательно или нет, я пыталась заслужить его внимание, его одобрение. А теперь, когда он наконец-то увидел меня — не куклу, не бледную тень, а живую, страдающую — он оттолкнул. Отшвырнул. Может, он прав? Может, я и вправду ему не нужна?

Эта мысль была страшнее любого кошмара в стенах «Этернуса».

В это время в своих покоях Столас стоял, опершись ладонями о массивный письменный стол из тёмного дерева. Его крылья, обычно гордо расправленные, безвольно свисали, касаясь пола. Величие осанки, его доспехи и щит, рассыпалось в прах. В ушах стоял оглушительный гул, и в нём, как навязчивая мелодия, звучал его собственный голос, брошенный Октавии: «Ты мне не нужна!»

— Что я наделал... — прошептал он, и голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Как я мог? Она подошла ко мне, зная всё, что я натворил. Она протянула руку, а я... я отшвырнул её, как назойливого просителя.

Он поднял голову, и его взгляд упал на старый портрет, где он был изображён с маленькой Вией на руках. Её глаза, тогда такие беззаботные и ясные, смотрели на него сейчас с немым укором.

— Вернётся ли она? — задал он вопрос пустоте. — Сможет ли простить такую... такую оглушительную грубость?

Глубоко в психической вселенной Яны царил иной порядок. Это было пространство чистого сознания, где воспоминания плавали, как медузы в толще океана, а мысли выстраивались в причудливые архитектурные формы. Яна стояла в центре этого мерцающего лабиринта, пытаясь на ощупь собрать рассыпавшуюся мозаику самой себя.

Внезапно перед ней материализовалась Роксана. Её образ был чётче и ярче всего окружающего, будто вырезанным из живого света.

— Привет, — легко сказала она. — Ты меня не забыла?

Яна покачала головой, чувствуя лёгкое головокружение.

— Нет, но... — она нахмурилась, ловя ускользающую нить. — Кто такой Лерой? Это имя... оно будто обожжено на краю памяти.

Роксана улыбнулась, и в её улыбке было что-то одновременно нежное и опасное. — О, ты действительно многое забыла. Но не волнуйся. Пойдём, я покажу тебе кое-что очень важное.

В параллельной вселенной, в комнате, больше похожей на склеп из теней и сдерживаемой ярости, Лерой метался из угла в угол. Его форма, лишённая чётких очертаний, пульсировала тёмной энергией. Воздух трещал от статического напряжения.

Азриэль, наблюдавший за ним с холодной отстранённостью, попытался вставить слово.

— Лерой, ну что же ты так? Успокойся. Ярость — плохой советчик.

— Успокоиться?! — голос Лероя взорвался, искажаясь эхом. — Она была моей! Единственным светом в этой вечной тьме! И я заберу её назад! Она должна быть со мной! Я сделаю всё! Всё!

В этот момент в комнате появился Сэм. Его фигура, обычно спокойная, выражала шок и недоумение.

— Лерой, что с тобой? О чём ты говоришь?

Лерой резко обернулся к нему, и его «взгляд» был подобен удару.

— Она моя! — прошипел он, и в его тоне не осталось ничего, кроме одержимости. — И я верну её. Любой ценой.

Сэм осторожно отступил на шаг, понимая, что имеет дело не с гневом, а с безумием. — Лерой, может, стоит всё обсудить спокойно? Есть другие пути...

Но Лерой уже не слушал. Он был поглощён единственной мыслью, чёрной и всепоглощающей, как чёрная дыра.

...чужого сна. Образ Лероя вызывал смутную, глубоко запрятанную боль. — Лерой... — прошептала она. — Кажется, я что-то припоминаю. Но почему он так зол? Что я ему сделала?

Роксана, стоявшая рядом, положила ей на плечо невесомую руку. — Всему своё время, Яна. Скоро ты всё вспомнишь. И хорошее, и плохое. Готовься.

Столас вышел из своих покоев. Его шаги по пустынному коридору отеля звучали твёрдо и решительно. Он прошёл мимо Блица, который с тревогой смотрел на него, но не остановился.

— Я должен найти её, — проговорил он вслух, и это было не сомнение, а констатация факта. — Должен извиниться. Объяснить. Положить к её ногам всё, что у меня есть. Даже если она не захочет меня слушать... Даже если плюнет мне в лицо. Я должен попытаться.

В квартире Октавии сгущались сумерки. Она сидела на диване, вытирая ладонью следы слёз на щеках. Первая, самая острая волна отчаяния отступила, оставив после себя пустоту и тяжёлую, усталую ясность.

— Может, он действительно переживает? — тихо спросила она себя. Голос звучал хрипло от слёз. — Но как я могу простить такую грубость? Как стереть из памяти эти слова?

Может, стоит дать ему шанс? — промелькнула в голове мысль, слабая, но упрямая. Ведь он мой отец... Несмотря ни на что. И в его глазах, перед тем как он отвернулся, я ведь видела не только злость? Видела боль. Такую же, как у меня.

Она посмотрела на дверь. За ней лежал мир, полный боли, предательств и неразрешённых конфликтов. Но где-то там же был и он. И теперь ей предстояло решить — захлопнуть эту дверь навсегда или сделать шаг навстречу, рискуя быть раненной снова.

Призраки у разбитых колыбелей

Безумие, долго копившееся в разломанной душе Лероя, наконец обрело форму и направление. В его убежище, больше похожем на склеп из спрессованного мрака, эхом разносился торжествующий шёпот, переходящий в истерический хохот.

— Найден! — его голос скрипел, как несмазанная дверь в заброшенном доме. — Вот в чём проблема! Теперь всё станет на свои места. Ничего... скоро мы будем вместе! Скоро!

Он не просто решил действовать — он растворился в самой тени, в порыве между мирами, движимый одной лишь всепоглощающей манией. Его цель была ясна, как лезвие ножа.

В отеле «Люцифер» Столас, измождённый раскаянием и бессонницей, стоял у бархатных штор, глядя в ночь. Воздух в номере сгустился и поменял вкус, став металлическим и озоновым. Он медленно обернулся.

Из клубка теней у его ног выползла тьма и приняла форму. Перед ним стоял Лерой. Его улыбка была неестественно широкой, растянутой, как шрам на лице реальности.

— Здравствуй, Столас... — просипел он, и в этом приветствии не было ничего, кроме леденящего душу обещания.

В своей убогой квартире Октавия провалилась в беспокойный, кошмарный сон, где голос отца звал её сквозь стену огня. И этот зов стал таким реальным, таким отчаянным, что она резко села на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Это не был сон. С улицы доносились приглушённые, хриплые крики — полные боли, ярости и бессилия. Это был голос Столаса.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Она сорвалась с постели и, не помня себя, выбежала на улицу.

То, что она увидела, на мгновение парализовало её. На мостовой, у подножия стены отеля, лежал Столас. Его могучее тело было неестественно скручено, а величественные крылья, его гордость, были раскинуты в пыли, как сломанный веер. Грудь тяжело вздымалась, из глубокой раны на плече сочилась тёмная, почти чёрная кровь. А над ним, недвижимый и ужасный, стоял Лерой. Он смотрел не на поверженного врага, а куда-то внутрь себя, и на его лице застыла та самая сумасшедшая, блаженная улыбка, от которой стыла кровь.

Октавия, не думая об опасности, бросилась вперёд. Она упала на колени рядом с отцом, её пальцы инстинктивно впились в его плечо, пытаясь заткнуть рану. Всё её тело дрожало от ужаса и адреналина, но голос, когда она заговорила, прозвучал тихо и с ледяной, незнакомой ей самой твёрдостью:

— Не трогай его.

Лерой даже не вздрогнул. Его улыбка стала лишь шире.

В это время в своей студии Валет, демон информации, с лёгкой ухмылкой наблюдал за разворачивающимся хаосом через магический интерфейс. Его пальцы быстро летали над клавиатурой, отсылая два сообщения. Первое — Энджелу Дасту: «Твой выход, звёздный мальчик. Сцена готова.» Второе — зашифрованное, неизвестному адресату: «Протокол "Разлом" активирован. Жду инструкций.»

Энджел Даст, только что выписавшийся из клиники, шёл к отелю с одной целью — восстановить данные и навсегда стряхнуть с себя пыль этого места. Его крылья ещё ныли под бинтами, но в глазах горела решимость. И вот он увидел ту же картину, что и Октавия: поверженного Столаса, безумного Лероя и... её. Дочь принца, заслонившую отца собой.

— Отпусти его! — крикнул Энджел, его голос, обычно сладкий и насмешливый, сейчас резал ночь, как сигнал тревоги.

Лерой медленно, очень медленно обернулся. Его безумный взгляд скользнул по Энджелу, и улыбка не дрогнула.

— Я не успел. Жаль! Заигрался! — произнёс он с почти что театральным сожалением. — Мы ещё увидимся, Энтони!

— Я Энджел Даст! — отрезал демон, вставая в боевую стойку, игнорируя боль в груди.

— Ладно, Энджел Даст, — Лерой махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка. — Прощай!

И с этими словами он растворился, будто его и не было, оставив после себя лишь запах озона и витающее в воздухе обещание мести.

Дальше события понеслись с неумолимой скоростью. Октавия, не обращая внимания на собственные рыдания, на её трясущиеся руки, помогала Энджелу поднять тяжёлое тело Столаса. Они почти на руках внесли его в отель и дотащили до личных покоев принца, где в специальной нише стояла «каптектура регенерации» — саркофаг, наполненный тёмной, пульсирующей энергией, способной исцелять даже демоническую плоть.

И наступила странная, зыбкая передышка. Казалось, всё устаканилось. Но Вия не уходила. Она сидела у капсулы, не отходя ни на шаг, её пальцы трепетно поглаживали холодную руку отца сквозь прозрачную стенку. Она плакала тихими, уставшими слезами и шептала слова, которые не решалась сказать ему в лицо.

Но стоило лишь кому-то появиться в дверях — Блицу, служанке, Энджелу — она тут же отстранялась, вскакивала, отводила взгляд, сама не понимая, почему её охватывает этот внезапный, животный страх. А потом... потом она и вовсе перестала приходить. Словно боялась, что Столас, даже в бессознательном состоянии, увидит её заботу, увидит эту неприкрытую, детскую уязвимость и снова... оттолкнёт.

Она боялась его взгляда. Даже того, что был под веками, обращённого в никуда. А пока он лежал в исцеляющем сне, и только тихое гудение капсулы нарушало тишину комнаты, напоминая о хрупкости этого перемирия.

Дитя

Воздух в опустевших покоях Октавии был неподвижным и густым. В этой звенящей тишине прозвучал голос, обращённый к тебе, читатель.

— Что ж, моя милая Вия... Бедняжка... — голос звучал как отдалённое эхо, в нём плескалась странная смесь нежности и усталости. — Я могу всё исправить. Он вернётся. Обещаю.

Пауза, в которой слышалось знание всей тяжести таких обещаний.

— Жаль только... что ты меня не видишь. Не знаешь, что я наблюдаю за тобой всё это время. И не догадываешься, как хочу помочь... Мне кажется, ты вообще забыла о моём существовании.

Голос сделал новую паузу, будто прислушиваясь к чему-то.

— Больше не смею задерживать тебя, читатель. — В этих словах прозвучала лёгкая, почти незаметная ирония. — P.S. Я помогу. Вия... это всего лишь вопрос времени.

Октавия стояла посреди комнаты, не помня, как здесь оказалась. Её пальцы нервно теребили складки платья.

— Это было глупо... — прошептала она, обращаясь к пустоте. — Глупо бросать того, кто заботился о тебе всю жизнь... Да, пусть иногда бросал и предавал... Но он ведь любит тебя... Пусть ты никогда не делилась с ним секретами, никогда не говорила, что любишь... но...

— Но сейчас тебе нужно отдохнуть!

Голос прозвучал в её сознании так же чётко, как её собственные мысли, но был другим — более твёрдым, настойчивым.

— Нельзя же всё время думать только о прошлом или будущем. Нужно думать и о настоящем.

Октавия кивнула, как загипнотизированная, и медленно направилась к кровати. Её движения были механическими, лишёнными воли.

Возле кровати она замерла, прислушиваясь к тишине. И вдруг её лицо исказилось от ужаса.

— Стой... — она провела ладонью по лицу. — Это мои мысли? Чьи это мысли? Аргх! Я уже не справляюсь!

Её ноги подкосились. Она не упала, а плавно осела на пол, тело скрутилось в позу лотоса само собой. Голова запрокинулась, глаза закатились.

— Чара!.. Чара!.. Чара!.. — её голос сорвался на отчаянный крик. — Чара, помоги! Чара, помоги! ЧАРА, ПОМОГИ!

Эхо затихло. Октавия вздрогнула, как от удара. Она сидела на полу, тяжело дыша. Медленно провела рукой по лицу.

— Откуда... — прошептала она, — откуда у меня это имя в голове?

В номере Столаса пахло лекарственными травами. Блиц сидел у кровати, его кошачьи уши нервно подрагивали. Он смотрел на неподвижное лицо принца и тихо произнёс в пустоту:

— Она очень скучает по тебе... Пусть и не говорит этого...

Где-то за гранью реальности, в пространстве между мирами, тот самый голос прозвучал снова. Но теперь в нём не было прежней уверенности — только срыв на шёпот, полный горечи и бессилия.

— Сама советую... а сама выполнить не могу!

Голос чуть дрожал, затихая в безвоздушной пустоте.

Меня нельзя уничтожить

Тишина в комнате Октавии была обманчивой. В воздухе висел шёпот, едва различимый, но наполненный такой внутренней борьбой, что казалось, вот-вот порвётся сама ткань реальности.

«Нет... Так больше нельзя. Вия... она просто не выдержит.»

Голос, обычно обращённый к читателю, сейчас вёл отчаянный диалог с самим собой. В его звучании сквозила неуверенность, даже страх — но не за себя. За ту, что спала беспокойным сном в нескольких шагах.

Тень склонилась над ложем Октавии. Невидимые пальцы нежно коснулись её висков, разглаживая спутанные волосы. Шёпот прозвучал уже совсем рядом, ласковый и усталый:

«Спи, девочка моя... Ты этого заслужила.»

В холле отеля «Люцифер» царила гробовая тишина. Даже вечное адское пламя в камине казалось приглушённым. В центре зала, опираясь на трость, стоял Аластор. На его лице играла неизменная улыбка, но в глазах плясали искорки холодного, вычисляющего интереса. Он чувствовал это — чужое присутствие в комнате Октавии. И знал, что оно говорило с ней. Долго и настойчиво.

Октавия проснулась разбитой. Сознание было затуманенным, мысли путались. Образ девушки с чёрной душой и красной надписью «ERROR» преследовал её, становясь навязчивой идеей. Она хотела одного — найти подругу, вытащить её в реальность, спасти.

«Но нельзя,» — прозвучал голос, отвечая на её невысказанную мысль. «По договору. Столас не должен знать обо мне.»

Пауза, полная невысказанной грусти.

«И как только принц очнётся... я уйду. Побуду с тобой ещё сутки, но после этого исчезну. Понятно?» — голос повторил условия твёрдо, будто ожидая мольб и слёз, умоляющих остаться.

Октавия лишь молча кивнула, сжимая край одеяла. Казалось, за эти короткие часы они успели заново стать теми самыми тринадцатилетними подругами, что когда-то дали друг другу клятву вечной дружбы.

В эту самую секунду дверь в её покои распахнулась без стука. На пороге стоял Аластор. Его пронзительный взгляд скользнул по комнате, будто видя не только Октавию, но и ту, что скрывалась в незримом для других измерении.

— Здравствуй, Голос! — его слова прозвучали как выстрел. — Ладно, пусть будет «Голос», если тебе так комфортнее. Хотя... у тебя ведь есть имя, не так ли?

Он повернулся к Октавии, и его улыбка стала шире, острее.

— Какое твоё имя? — тихо, повинуясь его незримому приказу, спросила она.

«Не могу сказать...» — прозвучал сдавленный, полный боли ответ.

— Неважно! — Аластор резко перебил, махнув рукой.

И в этот миг пространство содрогнулось. Он не произнёс заклинания, не сделал ни одного жеста. Он просто... захлопнул дверь. Присутствие, заполнявшее комнату все эти часы, исчезло. Словно его и не было. Аластор стёр его с реальности так же легко, как стирают пыль с мебели.

Тут же из ниоткуда раздался безжизненный, механический голос, подобный системному оповещению:

«Вы убили [DATA EXPUNGED]».

— Ты... ты только что убил её? — Октавия смотрела на Аластора с ужасом.

Тот лишь пожал плечами, его спокойствие было леденящим.

— Она должна была уйти сама, как только твой отец очнётся. Но я решил, что так будет быстрее.

И тогда из самой глубины мироздания, из-за грани всех реальностей, донёсся оглушительный рёв. Голос, который только что был «стёрт», прорвался сквозь все барьеры, наполненный не яростью, а торжествующей, почти безумной силой.

«МЕНЯ НЕВОЗМОЖНО УНИЧТОЖИТЬ!!!»

За этим последовал истерический, пронзительный хохот, который раскатился эхом по всему отелю, заставляя дрожать хрустальные люстры и замирать в страхе даже самых отпетых демонов. Это был смех существа, которое прошло через небытие и вернулось, чтобы доказать свою вечность.

Безысходный код

В бесконечном пространстве, где вместо звёзд мерцали битые пиксели, висела гигантская табличка «SYSTEM FAILURE». К ней была прикована Голос — её цифровое тело покрывали глубокие трещины, из которых сочился ядовито-зелёный код. Каждый «вдох» вызывал сбой в матрице, распространяя рябь по всей реальности.

«Критическая... ошибка... — хрипела она, пытаясь пошевелить онемевшими пальцами. — Все... процессы... завершаются...»

Сознание отключилось. Но через три такта системного времени произошла перезагрузка. Она снова открыла глаза — целая, будто сбоя и не было. «Кто... запустил восстановление?» — прошептала она в пустоту.

Обращаясь к читателю, её голос приобрёл неестественную механическую плавность: «Приветствую. Вынуждена снова нарушить протокол. Вия... её состояние оценивается как стабильно-критическое. Она не сумасшедшая — она стала зависимой. Зависимой от попыток установить связь.»

Её образ задрожал, голос превратился в настойчивый сигнал тревоги: «СБОЙ! СБОЙ! СОЕДИНЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО! ОНА ЖДЁТ ОТВЕТА! ПОЧЕМУ МЕЖДУМИРИЕ ЗАБЛОКИРОВАНО?!»

Октавия лежала в постели, уставясь в потолок, где светились проекции магических формул. Комната была завалена древними фолиантами и современными серверами. Столас осторожно вошёл, неся тарелку с её любимым блюдом.

«Дитя моё, — начал он, садясь на край кровати, — твои последние заклинания... они нарушают основы реальности. Эти символы не должны существовать.»

«Доступ запрещён, — безжизненно ответила Октавия, не отводя взгляд от потолка. — Уровень доступа недостаточен.»

«Кто установил ограничения?» — нахмурился Столас.

«Высшая система.»

«Позволь мне помочь обойти защиту.»

«Брандмауэр непроницаем.»

Столас вышел, и комната наполнилась зелёными строками падающего кода. Появилась Голос, её образ искажался цифровыми помехами.

«Ты нарушила протокол безопасности, — звучал механический голос, лишённый привычной теплоты. — Обнаружена утечка данных.»

«Перезагрузка! Немедленная перезагрузка!» — закричала Октавия, видя, как Голос распадается на биты информации.

«Требуется передача прав доступа!» — потребовала она, её голос уже терял чёткость.

Октавия кивнула и потеряла сознание, обмякнув на подушках.

«Аварийное завершение процессов... — тихо констатировала она, но затем её голос стал чистым и неестественно весёлым: — Уважаемый пользователь, ваше время сеанса истекло. Ждём новых подключений в цифровых мирах!»

Далеко в цифровом измерении, за стенами защищённых серверов, Ториэль наблюдала за происходящим через мерцающий монитор. Её пальцы сжали край консоли.

«Остаётся только надеяться, что у меня получилось... повлиять хоть на кого-то, — её голос дрогнул. — Надеюсь, она поймёт... это невинное дитя...»

Серверный зал погрузился в тишину, где каждый отголосок надежды терялся в бесконечных циклах вечных вычислений.

Пролог "Серверный зал"

Небесно-голубой пол серверного зала мерцал под потолком, усеянным голографическими проекциями. На нём, в центре паутины светящихся линий, лежала Ториэль. Только что она сломала все законы реальности, пытаясь пробиться к Чаре в ошибковой пустоте, и теперь была полностью обессилена.

Её лицо было бледным, почти фарфоровым, а под тёмными глазами залегли глубокие тени — немые свидетели 3087 бессонных дней и ночей. Эти синяки казались живыми, пульсируя в такт её замедленному дыханию, пока она пыталась выполнять свои обязанности хранительницы реальности. Растрёпанные длинные белые волосы раскинулись вокруг головы подобно серебристому ореолу, а простое серо-коричневое платье покрылось мелкой пылью, оседающей из вентиляции.

Ториэль лежала без движения, почти спала, хотя всегда яростно сопротивлялась этому — ведь «она должна быть всегда рядом, чтобы с детьми ничего не случилось». Но сейчас... не оставалось сил даже на эту навязчивую мысль.

Внезапно в зал ворвались двое в чёрных плащах с надвинутыми капюшонами. Их тени удлинились неестественным образом, поглощая свет голографических проекций. Первый страж резко остановился над ней.

«Погоди, Ториэль. Ты только что сломала четвёртую стену? Ты и так держишься здесь на частном слове!» — его голос звучал как скрежет металла.

Второй приблизился, его плащ зашуршал, словно сложенный из старых страниц. «Что ж, видно, ты не дорожишь этим. Будем укладывать тебя на лопатки или ты будешь сопротивляться, как обычно?»

Ториэль лишь слабо повела головой, у неё больше не было сил сопротивляться.

«Вот и славно! Хотя, с другой стороны, жалко... Ты же знаешь, как Сьюзи Мюргеред любит гоняться за тобой!..»

Его слова повисли в воздухе, наполненном тихим гудением серверов. Ториэль закрыла глаза, смирившись с неизбежным, её последней мыслью была надежда, что Азриэль и Чара будут в безопасности.

Порог боли

«Стоп! Что я вообще говорю? Что происходит? Хватит! Уйди!» — громко выкрикнула Октавия, вскакивая с кровати. Её пальцы впились в виски, оставляя красные отметины на бледной коже. Голос звучал надломленно, почти истерично, эхом разносясь по стерильной комнате.

Столас, стоявший в дверях, замер на мгновение. Его могучие крылья нервно вздрогнули, а в глазах мелькнула беспомощность. Он молча кивнул, беззвучно вышел и мягко прикрыл дверь, не решаясь даже произнести слово утешения. Мысль о том, чтобы причинить дочери ещё большую боль, была невыносима.

Вия осталась в полном одиночестве. Комната была нарочито обычной: ни цифровых фолиантов, парящих в воздухе, ни мерцающих зелёных кодов на стенах, ни прочих аномалий, преследовавших её все эти недели. Лишь привычная мебель, тяжёлые бархатные шторы и дубовый паркет. Но она сидела на краю кровати, сгорбившись, обхватив голову руками, и смотрела в пустоту перед собой — словно в бездну, готовую поглотить её целиком.

Сначала тихо, почти шёпотом, а затем громче, сквозь слёзы, она принялась повторять, как заклинание:

«Хватит! Хватит! Хватит!»

Каждое слово отдавалось болью в висках, будто кто-то раскалённым железом выжигал её сознание.

Внезапно она замолкла, корчась от нестерпимой боли. Её тело содрогнулось, пальцы побелели от напряжения.

«Аргх!.. Почему... почему мне так больно?» — сдавленно прошептала она, ощущая, как сознание затягивает туманом.

И тогда вновь прозвучал тот голос — заботливый, чистый, пронизывающий реальность подобно лучу света в кромешной тьме: «Остановись! Всё, спи. С тебя хватит».

Октавия уже не видела размытых контуров Чары, не слышала привычного статического треска, сопровождавшего её появления. Но та пришла — её присутствие ощущалось в воздухе, как тихое эхо, как лёгкое дуновение, остывающее на коже.

Столас, стоя в полумраке коридора, порывисто потянулся к бронзовой ручке двери, его когти слегка заскребли по тёмному дереву. Но Блиц, молча наблюдавший за ним из тени, мягко остановил его, положил тёплую лапу на его дрожащую руку: «Не надо. Там... голос».

Принц демонов замер, его крылья беспомощно опали. Он прильнул к замочной скважине, пытаясь разглядеть хоть что-то в щели под дверью, но так и не решился нарушить хрупкую границу, отделявшую его от тайны, которую он пока не мог постичь. Тихий шёпот дочери резал ему сердце острее любого клинка.

Шёлковый рассвет в час фиалковых сумерек

Что ж... Кажется, Лерой окончательно утратил счёт времени. Часы, дни, недели слились в одно сплошное полотно, где не было ни прошлого, ни будущего. Даже мысль о мести, прежде жгучая и всепоглощающая, потускнела и отступила на второй план. Он сидел в непроглядной темноте своей комнаты, и в его сознании, словно заевшая пластинка, бесконечно крутилась одна-единственная, предательская мысль: «Правильно ли это? Правильно ли то, что я собираюсь сделать? Или, может, Сэм прав?.. Ведь она действительно счастлива... Я же сам отправил её туда... Или... Или...»

Эти мучительные размышления прервал доносящийся сквозь стену звук. Не крик, не яростный спор — пение. Из комнаты Азриэля лилась тихая, монотонная мелодия, растягивающая каждый звук. В ней не было ни капли привычной едкой иронии демона — только странная, пронзительная грусть, заставляющая сжиматься сердце.

Лерой нахмурился, прислушиваясь. И тогда он уловил нечто ещё — за дверью Азриэля стоял Баал. Он не двигался, не произносил ни единого слова, не стучал и не просил войти. Он просто стоял, прислонившись к косяку, и слушал. Слушал, как его брат поёт в пустоту, и в этой немой, застывшей сцене была заключена целая трагедия невысказанных слов и накопленных обид.

Внезапно, словно оборвавшись на полуслове, пение смолкло. Послышались резкие, торопливые шаги — Баал, судя по всему, начал куда-то стремительно собираться. Лерой медленно поднялся с кровати, намереваясь выйти и спросить, в чём дело, но дверь в его комнату неожиданно распахнулась раньше, чем он успел до неё дойти.

В проёме, залитом тусклым светом из коридора, стоял Баал. Его лицо было бесстрастной маской, но в глубине глаз таилась ледяная, бездонная пустота. — Пора... Прощай, Лерой, — произнёс он ровным, лишённым всяких интонаций голосом.

Лерой застыл на месте, его мозг, зацикленный на Яне и её спасении, отказывался воспринимать происходящее.

— Ты куда? Зачем? Почему? — засыпал он вопросами, чувствуя, как в груди нарастает тревога. — Азриэль ведь... он любит тебя! Как же твой «Полураспад Айстора»? Ты оставишь часть Азриэлю и затем вернёшься?

Баал смотрел куда-то сквозь него, его голос был плоским и безжизненным, как эхо из глубин склепа.

— В детдом. И в последнее время он всё меньше обращает на меня внимание. А только и говорит, что о какой-то Чаре. Не волнуйся, мне не впервой.

Он резко развернулся, и в этом простом, отточенном движении был заключён страшный, немой посыл: «Полураспад Айстора» теперь принадлежал только ему. Вся болезнь, всё бремя — целиком и полностью. Не дав Лерою опомниться и найти нужные слова, Баал быстрым, решительным шагом направился к выходу и громко, с оглушительным финальным аккордом, захлопнул за собой дверь.

В доме воцарилась гробовая, давящая тишина. И сквозь эту звенящую пустоту, словно издеваясь над случившимся, снова пробилось тихое, надтреснутое пение Азриэля. Он всё пел. Будто ничего не произошло. Будто его брат только что не ушёл, возможно, навсегда.

Стиснув зубы, Лерой вошёл к нему без стука. Азриэль стоял спиной к двери, глядя в окно на вечно пылающий горизонт их мира.

— Как думаешь, Чара в порядке? Мама? — тихо, почти шёпотом, спросил он, не оборачиваясь.

Лерой отшатнулся, словно от невидимого удара. Гнев, смешанный с полным непониманием, закипел в нём.

— Какая мама?? Какая Чара??? — вырвалось у него, его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко.

— Ториэль... — с той же бесконечной, щемящей грустью прошептал Азриэль, и в его интонации слышалась растерянность заблудившегося ребёнка.

Лерой опешил. Это было уже за гранью всякого разумения.

— Ты вообще в своём уме?! — его голос сорвался на крик. — От тебя брат твой ушёл, хорошо, если не навсегда! Почему я должен беспокоиться о твоём брате больше, чем ты???

Только тогда, казалось, слова наконец дошли до сознания Азриэля. Его плечи дёрнулись, он резко обернулся, и в его широко раскрытых глазах мелькнул ужас внезапного осознания. Не говоря ни слова, он ринулся прочь из комнаты, выбежал в коридор, но тот был пуст. Баала и след простыл.

— Ну, ты сам виноват, — безжалостно, но без злобы констатировал Лерой, стоя в дверях. В его словах звучала лишь усталая констатация горького факта.

Он тяжело вздохнул, глядя на спину Азриэля, сжатую в комок немого отчаяния. Грандиозный план, выстраиваемый веками, трещал по швам и рушился на глазах, сметаемый чужой, внезапной и такой нелепой драмой. — Что ж... — тихо прошептал Лерой, обращаясь к пустоте, в которой когда-то была Яна. — Придётся тебе, Яна, повременить с твоим спасением.

Он медленно повернулся и пошёл к старому письменному столу, где в идеальном порядке лежали перо и пузырёк с чернилами.

— Сперва мне нужно написать письмо, — проговорил он уже более твёрдым голосом, макая перо в чернила. — Письмо к уважаемой Ториэль. Похоже, её «дети» остались совсем без присмотра.

И впервые за долгие-долгие годы его голос звучал не как голос мстителя, ослеплённого своей целью, а как голос того, кто невольно принял на себя тяжесть чужой ответственности.

Встречай, Чара

Мир застыл в ледяном плену. Столбик термометра у входа в приют «Гнездо для потерянных душ» показывал -100° — температура, при которой даже для адского города становилось слишком холодно. Небо, обычно багровое и зловещее, стало холодным голубым, словно гигантский кусок льда. Все улицы превратились в сплошной ледяной каток, где сугробы лежали неровными белыми грудами. Даже адские реки из лавы полностью замёрзли, их цвет изменился на грязно-голубой. Деревья стояли, слегка припорошенные снегом, который изголодавшемуся Баалу казался «сахарной пудрой».

Эта «сахарная пудра» напоминала ему о днях, когда их отношения с Азриэлем были сладкими и лёгкими. Тогда каждый чувствовал себя родным, нужным, готовым поклясться в вечной верности. Сейчас же вся эта «любовь» казалась Баалу вымученной и приторной. «Может, Азриэль и любил его раньше, — думал он, — но сейчас Азриэль нуждается в более хорошей семье с Ториэль и Чарой. Пусть я её и не знаю... Видимо, она может дать нечто большее, чем я. В конце концов, необязательно любить приёмных детей... они наверное и сами справятся...»

Голос Баала дрожал — то ли от пронизывающего холода, то ли от слёз, которые он изо всех сил пытался сдержать. В его руках были документы: отказ от усыновления с формулировкой «...больше не принадлежит семье...» и расторжение контракта. Теперь, когда он снова стоял у порога детдома, ничто из этого не имело значения.

Баал снова был в детдоме... Снова. Ведь такие дети, как он, никогда и никому не нужны. Он молча положил документы на стойку регистрации, покрытую тонким слоем инея, и услышал голос Альберта: «Что... снова бросили?!»

Баал даже не понял, почему к нему подошёл Альберт и как тот узнал его. Оказалось, он тихо всхлипывал, стоя у стойки. Как только он увидел перед собой Альберта, сразу вытер слёзы рукавом и направился в свою старую комнату...

«Ай!» — внезапная боль пронзила его тело. «Полураспад Айстора» дал о себе знать именно сейчас, в тот момент, когда Баалу нужно было испытать настоящие чувства. Но разве болезнь спрашивает, когда ей проявляться?

Альберт остался наедине со стопкой различных бумаг. Он читал: «Документы на усыновление..., документы на расторжение контракта...» Потом с такой злобой швырнул их, что казалось — вот-вот возьмёт и разорвёт все бумаги в клочья в одну секунду. «Четвёртый раз его предают! Да ещё и ты, Азриэль Друммур... Я тебе его как часть своей души отдал...»

Успокоившись, Альберт вернулся в комнату и спросил Баала: «Ты не собираешься снова подавать документы на усыновление?» На что Баал безэмоционально ответил: «Нет, лучше я буду здесь, чем снова разбивать кому-то сердце и чтобы в ответ разбивали сердце мне».