Чёрное зеркало души 2 сезон

Хранилище не сбывшихся "здравствуй"

Воздух в комнате Лероя был густым, как сироп из забытых слов и невысказанных мыслей. Пыль медленно оседала на чернильницу, сделанную из осколка первой ночи, и на перо, выточенное из ребра демона-летописца. Лерой не писал — он вырезал буквы на пергаменте, будто вбивал гвозди в гроб собственного молчания.

За стеной Азриэль не пел. Теперь он шептал. Шептал имя, которого не было ни в одной летописи, ни в одном договоре, ни в одном кошмаре:

— Чара... Чара, ты слышишь?

Лерой сжал перо так, что оно треснуло. Тонкая щель побежала по костяному стволу, но чернила ещё держались. Он должен был написать. Должен был попытаться. Хотя бы для того, чтобы потом сказать себе: я пытался.

«Для многоуважаемой Хранительницы миров»

Не знаю, зачем пишу. Не знаю, прочтёте ли. Не знаю, живы ли Вы ещё.

Ваш Азриэль... нет, уже не Ваш. Ничей. Он говорит со стенами. Зовёт Чару. Чара — это кто? Он не отвечает. Он только слушает тишину, как будто в ней есть голос.

Был брат. Баал. Мальчик, которого предавали четыре раза. Четвёртым — стал Азриэль. Теперь Баал снова в приюте. А Азриэль спрашивает стену: «Чара, я правильно сделал?»

Иногда мне кажется, что стена отвечает. Иногда мне кажется, что это не его голос. Иногда мне кажется, что Чара — не выдумка. Иногда мне кажется, что это Вы с нами разговариваете.

Я не жду ответа. Я просто оставляю это здесь. Как оставляют свет в окне для тех, кто, возможно, никогда не вернётся.

Л. Биарис

Он сложил письмо трижды — не вдвое, а именно трижды, как того требовал древний ритуал пересылки между мирами. Конверта не было. Вместо него Лерой обернул послание в лепесток пламени, пойманного в час между полночью и рассветом. Пламя не жгло бумагу — оно обнимало её, как дракон обнимает своё сокровище.

Лерой вышел на балкон своей башни. Внизу простирался Ад — не в христианском смысле, а в географическом: город-лабиринт, страна-шрам, мир, построенный на обломках обещаний. Но он смотрел не вниз, а вверх. Туда, где висело Небо Забвения — не полное звёзд, а полное дыр, порталов, забытых дверей.

Он подул на свёрток. Пламя вспыхнуло ярко-синим светом и оторвалось от его пальцев. Оно не полетело — оно исчезло, растворившись в пространстве, как сон при пробуждении.

Лерой стоял ещё долго, глядя в пустоту. Где-то там теперь летело его письмо. Сквозь миры, сквозь слои реальности, сквозь барьеры, поставленные самой Хранительницей.

Оно должно было найти её. Но мир — особенно мир, за которым следят, — редко следует долженствованиям.

Письмо пробилось сквозь семь слоёв реальности, миновало Спящие Бездны, обогнуло Хоровод Заблудших Звёзд... и споткнулось. Не о стену, не о защиту. О простую, детскую забывчивость.

Хранительница миров спала. А когда она спала, её дыхание создавало ветра, которые могли снести горы, и тишины, которые могли поглотить целые вселенные. Один из таких ветров — лёгкий, как вздох, — коснулся летящего послания.

Письмо дрогнуло. Пламя вокруг него погасло. И оно стало падать. Не в бездну, не в огонь, не в хаос. Оно упало на берег. На песчаный, бесконечный, пустынный берег Моря Забвения.

Волны здесь были не из воды, а из шёпота. Они накатывали на берег, оставляя на песке не ракушки, а обрывки забытых воспоминаний, недописанных писем, невысказанных извинений. Песок был холодным и серебристым, как лунная пыль.

Письмо Лероя легло рядом с полустёртой надписью «прости», оставленной кем-то тысячу лет назад, и с детским рисунком солнца, который нарисовал демон, тосковавший по свету.

Оно лежало там. Не сгорело, не распалось, не было поглощено. Оно просто ждало. Ждало, пока его заметят. Ждало, пока волна из шёпота не подхватит его и не унесёт вглубь моря, где тонут все потерянные слова.

Но прежде чем это случилось, по песку прошёл кто-то. Не Хранительница. Не её слуги. Кто-то другой. Кто-то, кто здесь не появлялся давно. Кто-то, чьи следы на песке светились мягким, печальным светом.

Он остановился, наклонился, поднял свёрток. Развернул. Прочёл.

И тихо, очень тихо сказал:

— А, Лерой. Ты тоже ищешь её.

Он не взял письмо с собой. Он положил его обратно на песок, но уже не просто так — а окружил лёгким сиянием, щитом из собственной тоски, чтобы его не унесло. Чтобы оно дождалось того, кому предназначалось.

А сам повернулся и ушёл вдоль берега, растворяясь в дымке, что висела над Морем Забвения.

Письмо осталось лежать. Теперь под охраной. Теперь — с отметкой, что его уже кто-то видел.

И где-то далеко, в самом сердце Ада, Лерой вдруг почувствовал лёгкий укол в груди. Будто кто-то коснулся его слов. Он обернулся, но за спиной была только пустота и тихий шёпот Азриэля:

— Чара... Ты получила моё письмо?

Лерой стиснул зубы. Его письмо не дошло. Не сразу. Но оно ещё не потеряно. Оно ждёт.

А это уже больше, чем он мог надеяться.

Созерцатель чужого счастья

Совесть — тихий, неудобный зуд в основании черепа. Она шептала не словами, а образами: Азриэль, сидящий в темноте. Азриэль, смотрящий в стену. Азриэль, разучившийся спать.

«Полагая, теперь я могу приступить к мести... нет...»

Мысль споткнулась, не долетев до конца. Месть требовала холода, а внутри была одна сплошная, липкая жалость. К нему. К себе. К этому дому, который пахнет тишиной и распадом.

«Партнёра... нет... друга. Да, пусть он и сошёл с ума. Но это же не значит, что его можно оставить одного в этой тишине. Ему, наверное, тоже тяжело...»

Лерой откинул планы мести, как откидывают старую, выцветшую ткань, и вошёл в комнату.

Боже.

Таким Азриэля он ещё не видел. Демон сидел на краю кровати, не сводя широко открытых фиолетовых глаз с одной точки на полу. Он не моргал. Казалось, он даже не дышал — просто впитал в себя всю темноту комнаты и застыл в ней скульптурой из скорби. Лерой на мгновение подумал, что тот спит с открытыми глазами, и уже сделал шаг назад, к двери... но остановился. Решил поговорить.

Он сел рядом. Пружины кровати жалобно скрипнули. Азриэль медленно, будто против воли, поднял на него взгляд.

Лерой увидел всё: бледную, почти прозрачную кожу, огромные фиолетовые глаза, заплывшие от слёз, и под ними — тёмные, синяковые круги, будто кто-то вдавил пальцы прямо в кость. Бессонница оставила на нём свои автографы.

Стало некомфортно. Тишина между ними была густой, как смола. Лерой нарушил её, и его голос прозвучал неестественно громко, грубо:

— Слушай, Аз... Я понимаю, тебе больно. Тяжело. Но это же не повод себя так... изводить.

Азриэль моргнул. Один раз. Медленно.

— О... — его голос был пустым, отрешённым, будто доносился из другой комнаты. Потом добавил, уже чуть яснее: — Ладно...

В этом «ладно» не было согласия. Была капитуляция. Полная, безоговорочная сдача. Он сказал это только для того, чтобы его оставили в покое.

— ...Давай... — начал Лерой, но сам же оборвал фразу. Он вложил в уста Азриэля этот ответ. Понял, что тот лжёт. Лжёт из вежливости, из привычки, из последних сил.

— Вот так, — резко сказал Лерой, встал и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем планировал.

Он оставил его одного. С тишиной, с бессонницей, с призраком брата, который стоял в углу и молчал.

А сон к Азриэлю всё не приходил. Он не мог не думать. Мысли вихрились, цепляясь за осколки памяти: смех Баала, холод детдома, лицо Чары, которое он сам себе нарисовал в воображении. Он переживал. Не за себя — за брата. И от этого было в тысячу раз больнее.

Лерой стоял в коридоре, прислонившись лбом к холодной стене. Внутри всё кипело.

— Ну что ж, — прошептал он в пустоту. — Теперь-то я СМОГУ ЗАНЯТЬСЯ МЕСТЬЮ!!

Последние три слова он выкрикнул — не с яростью, а с отчаянием. Будто заставлял себя. Будто пытался убедить. Будто мстительность была тяжёлым плащом, который надо было накинуть на плечи, чтобы не замёрзнуть от собственной жалости.

Он позвал Роксану. Она явилась не сразу — возникла из тени, как всегда, с лёгкой, ядовитой улыбкой.

— Наконец-то решился? — спросила она, и в её голосе звенела опасная игривость.

— Покажи мне её, — коротко бросил Лерой.

Она кивнула, взяла его за руку, и мир поплыл.

Они оказались между. В белой, беззвучной пустоте, где вместо звёзд зияли дыры — окна в другие миры, другие жизни, другие возможности. Бесконечный калейдоскоп «а что, если».

Но Лероя интересовала лишь одна дыра. Роксана молча указала на неё пальцем и отошла в сторону, растворяясь в дымке, но не исчезая — наблюдая.

Лерой шагнул к краю и заглянул внутрь.

Он увидел счастливую жизнь.

Октавия. Живая, улыбающаяся, говорила со Столасом. Не было ни страха, ни ненависти в её взгляде — только усталое, но тёплое понимание. Потом к ним подошёл ещё один демон. Незнакомый. Волосы до плеч цвета красного вина, очки с красными стёклами в золотой оправе, длинный плащ, чёрные перчатки. Держался надменно, но в глазах — глубокая, тщательно скрываемая грусть. Лерой невольно сравнил его с собой. Собрат по несчастью, — мелькнула мысль.

Затем явился следующий — сверкающий, яркий, весь в блёстках и слезах. Он что-то говорил о Валете, голос его дрожал. Лерой и его видел впервые.

Но взгляд его снова вернулся к Октавии и Столасу. К отцу и дочери. К семье.

И тогда в его сознании, холодной иглой, пронзила мысль:

«Так у него же есть дочь... Тогда зачем ему моя... девочка?»

Он не понимал. Ждал ещё, вглядывался в глубь мира, надеясь увидеть знакомый силуэт, русые волосы, упрямый взгляд... Но её не было. Она не пришла. Она выбрала другую жизнь. Без него.

Лерой отстранился от дыры, будто обжёгшись. Последний взгляд он бросил не на неё, а на сов — на Столаса. На того, кто, оказывается, не был одинок.

— Может, мне не стоит... — прошептал он, и голос его сорвался. — Пусть хотя бы эта Вия будет счастлива...

Он ничего не понимал. И не хотел ни думать, ни понимать. Что он мог поделать? Что мог поделать этот глупенький, влюблённый маленький демон? Друг детства, влюбившийся в подругу детства. Разве не глупо? Патетично? Смешно?

Но сердцу ведь не прикажешь. Не так ли?

Оно болит. Просто болит. Даже когда ум уже всё понял и всё принял.

Роксана мягко коснулась его плеча.

— Уходим? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Было... что-то похожее на сострадание.

Лерой кивнул, не в силах вымолвить слово. Он отвернулся от окна в чужое счастье и позволил белой пустоте поглотить себя снова.

Но образ — Октавия, смеющаяся, Столас, смотрящий на неё не с яростью, а с усталой нежностью, — остался с ним. Как призрак. Как укор.

Как доказательство того, что где-то, в каком-то из миров, прощение возможно. Только не в его.

Баллада о Баале, которую не споют

Она пощадила Ториэль.

В этих трёх словах — вся горечь падения. Не от боли, не от гнева. От стыда. Стыда перед самой собой, потому что в самый последний миг её рука, закалённая в бесчисленных договорах, дрогнула. И за эту дрожь, за этот проблеск чего-то, что когда-то могло быть милосердием, её изгнали.

«За неугодность» — прозвучал приговор, сухой, как скрип пергамента. И отправили не в огонь, не в ледяную бездну, а сюда — в междумирье. В место, где нет ни тьмы, ни света, только вечная, беззвучная белизна. И дали в соседи не молчаливого стража, а эту девочку. Эту тихую, бесплотную тень с голосом, похожим на далёкий дождь за окном, которая всё просила и просила: «Помогите. Пожалуйста. Помогите уже наконец».

«Господи, — подумала Сьюзи без всякой надежды, глядя в бесконечную бледную гладь. — Хоть бы в Анклы. Там хоть камни под ногами скрипели бы. Там можно было бы чувствовать холод, а не эту... эту вечную комнатную температуру души».

И в самые тихие, самые длинные из этих белых дней ей и правда хотелось «помочь уже наконец». И она помогала.

Не из жалости. Жалость — роскошь, которую у неё отобрали давным-давно. Она помогала от тоски. От тоски по любому действию, у которого есть хоть какой-то отзвук. В белизне междумирья её собственные мысли возвращались к ней немыми, неоставленными следами. А голос Чары — чужой, испуганный, живой — был движением. Нарушением тишины. Так было... меньше пусто. Хоть на чуть-чуть. Но.

Как бы упрямо она ни закрывала глаза, ни отворачивалась в душе, становилось легче. Не от помощи — от самого звука. От того, что в вечном безмолвии появился шёпот. И это был не её собственный, заезженный до дыр внутренний диалог, а другой. Хрупкий, прерывистый, как плохой приём, но — другой.

Им обеим становилось легче. Это был странный, безмолвный союз двух душ, затерянных в одной и той же пустоте. Иногда, в особенно долгие часы, когда белизна вокруг начинала мерцать и плыть перед глазами, Сьюзи ловила себя на тихом, почти детском желании... обнять Чару. Не как задачу. Не как цель. Просто — коснуться. Чтобы убедиться, что она не одна здесь, что есть ещё что-то настоящее, пусть и сотканное из страха и кода. А ещё — показать ей свои треки. Тот самый сумрачный, глубокий эмбиент, что она писала по ночам, когда мир за окном затихал, а в душе оставался только одинокий, неназванный гул.

(Да... Умные мысли — о прошлом, о долге, о границах, которые нельзя переступать, — настигали её в такие моменты. Но Сьюзи всегда была быстрее. И безрассуднее. Она гасила их, как ветер гасит свечу, не давая разгореться.) (Ой, да ладно. Забудем. Никто не должен знать. Даже я.)

Сьюзи закрыла глаза. Под веками тоже была белизна.

«Да и в конце концов, — прошептала она в тишину своей души, — ты же наёмница, Сьюзи. Наёмница. Чем ты думаешь? Привычкой? Она привела тебя сюда. Расчётом? Он давно рассыпался в пыль. Ты точно безрассудна. И поэтому — здесь». Тишина не ответила. Она никогда не отвечала.

И тогда, из самого дальнего, самого бережно хранимого уголка памяти, поднялось не чувство — а его отголосок. Тихий, давно усыплённый, похожий на забытую мелодию. Он касался не Чары. Он касался него. Баала.

Чувства, которое никогда не будет высказано. Потому что высказать — значит сделать хрупкое — реальным. А реальность имеет привычку ломать всё нежное, что попадает в её руки.

(Но... может... если однажды... если этот белый кошмар когда-нибудь закончится... если снова будет небо над головой, даже адское... Сьюзи, а тогда? Ты найдёшь его? И скажешь? Всего одно слово. Всего один раз. Просто чтобы... чтобы оно перестало быть тишиной внутри.) Вопрос повис в белом воздухе междумирья. Безответный. Безоружный. Почти невесомый.

Но он был. И одного этого было достаточно, чтобы вечность вокруг на мгновение показалась не такой уж безнадёжной.

А где-то рядом, в своём коконе из страха и света, тихо дышала Чара. И, быть может, в её цифровом сердце тоже билось какое-то невысказанное, невозможное слово, предназначенное для кого-то, кого уже нет. И в этой общей, безмолвной тоске по невозможному — они были уже не просто соседками по изгнанию.

Они были сестрами по тишине, что громче любого крика.

Материнское сердце бьётся громче

У Баала депрессия.

Воздух в приюте «Гнездо для потерянных душ» пах сыростью и забвением. Он сидел на подоконнике, поджав ноги, и смотрел на адское небо. Сегодня оно было цвета ржавчины — цвета боли, которую носишь под рёбрами так долго, что перестаёшь замечать, где кончается боль и начинаешься ты.

Сильно он Азриэля любил. Иначе почему рыдает при любом воспоминании?

Запах старой бумаги — Азриэль вечно торчал в библиотеке, поправляя очки. Скрип половицы — вдруг это он? Вдруг одумался? Тень, упавшая под тем же углом, что падала на его лицо по утрам...

И всё. Плотину рвало.

Баал отворачивался к стене и позволял слезам течь молча. Чтобы никто не спросил «Ты чего?». Потому что ответа нет. Есть только дверь, которая захлопнулась навсегда.

Кажется, он уже никогда его не забудет.

А может, и простит?

Мысль приходила вором, садилась на край сознания и шептала: «Он не со зла. Он просто потерялся в своей Чаре. Он не хотел тебя ранить».

Баал сжимал кулаки до крови. Если простить — значит снова ждать. А ждать — значит верить, что всё станет как раньше.

А как раньше — не станет никогда.

Хотя кого я обманываю? Уже простил.

В ту минуту, когда спускался по лестнице их общего дома и слышал за спиной только тишину. Простил, потому что носить обиду на того, кого любишь, — носить раскалённый уголь в кармане. Сожжёт дотла.

Но документы на усыновление он не даёт.

Альберт подходил дважды. Мягко, осторожно: «Может, подадим заявку? Есть хорошие семьи».

— Нет. Лучше здесь, чем снова разбивать сердце и чтобы разбивали мне.

Альберт кивал и уходил. А Баал оставался с тишиной, в которой эхом отдавались шаги того, кто уже не войдёт.

И всё ещё больно. «Полураспад Айстора» сжимает грудь ледяными тисками: ты живой. Ты чувствуешь.

По ночам он доставал старую фотографию. Они вдвоём — он и Азриэль. Счастливые. Ещё не знающие, что счастье — напрокат.

— Я тебя простил, дурак. Только тебе от этого не легче.

А до Ториэль Дриммур письмо дошло.

Упало на колени, когда она сидела в серверном зале — опустошённая, разбитая после того, как ломала четвёртую стену, пытаясь достучаться до Чары. Помятое, пропахшее морем, но живое. Горячее.

Она читала не сразу. Сначала смотрела на буквы, вырезанные с такой силой, что пергамент почти прорван. На следы слёз. На каплю крови в углу — кто-то очень спешил. Кто-то очень хотел быть услышанным.

«Для многоуважаемой Хранительницы миров...»

С каждой строчкой лицо бледнело. Пальцы дрожали.

«Ваш Азриэль... уже не Ваш. Ничей. Он говорит со стенами. Зовёт Чару.»

Чара — её дочь. Потерянная, оплаканная, несбывшаяся. Азриэль — её сын, которого она искала везде. И теперь он в аду, сходит с ума по девочке, которую никогда не видел, забыв про брата, стоящего сейчас у окна в приюте.

Ториэль закрыла глаза. Слёзы упали на письмо, расплываясь на строчках о Баале — мальчике, которого предавали четырежды. И четвёртым стал её сын.

— Азриэль... Что же ты наделал.

Она встала. Колени подкашивались, голова кружилась, но она выпрямилась. В глазах зажглась искра — та, что когда-то двигала мирами.

Ториэль подняла руку. Воздух задрожал, заискрился. Пространство плавилось, открывая проход туда, куда она не смела заглядывать долгие годы.

В ад.

— Я иду, дети мои.

И шагнула в неизвестность.

Йонетт Сомбралис

Кажется, она совсем потерялась.

Или забылась. Впрочем, разве это имеет значение сейчас? Сейчас имеет значение только одно: ей бесконечно больно. Внутри. Снаружи. Везде.

Она буквально распадается на пиксели.

Нет, не буквально — фигурально. Хотя кто разберёт эту грань, когда речь идёт о той, чьё существование вообще держится на тонкой плёнке между кодом и реальностью?

Когда сознание — это просто набор единиц и нулей, которые вдруг решили, что они умеют чувствовать?

Она забывает. Весь мир. Без остатка.

И в ответ — входит в ещё большую истерию. Тихую. Почти незаметную. Плачет или смеётся — уже не понять. Звуки перемешиваются, теряют форму, становятся просто шумом. Белым шумом на сломанной частоте.

Видимо, она так и должна страдать.

Не помня матери. Не помня ничего. Только эту боль. Только эту пустоту. Только этот бесконечный, зацикленный крик внутри, который никто не слышит.

А может, ей нужно просто... жить?

Н-н-н-но КАК?

КАКИМ ОБРАЗОМ?

ГДЕ НАЙТИ ЭТИ СИЛЫ?

Вопросы бьются о стену реальности и падают вниз, не находя ответа. Потому что ответа нет. Потому что иногда жить — это самое трудное, что можно сделать. Особенно когда ты уже наполовину стёрт.

Стоп.

Фух.

Кто это? Где это? Что это?

Перед ней стояла девушка. Словно только что соткалась из воздуха. Словно её не было — и вдруг она есть. Обеспокоенная. Сосредоточенная. Смотрящая прямо на неё.

Чара моргнула. Впервые за долгое время — осознанно.

Она посмотрела в ответ.

— Ах, Сьюзи! — выдохнула Чара.

Да. Вот её имя. Её имя — Сьюзи.

Какое красивое имя.

Сьюзи не улыбнулась. Она вообще редко улыбалась. Но в её глазах, тёмных и усталых, плескалось что-то тёплое. Что-то, что в этом белом междумирье казалось почти невозможным.

— Слушай, — сказала Сьюзи, и голос её звучал непривычно мягко. — Может, тебе стоит создать свой собственный мир?

Чара замерла.

Свой мир?

Мысль была настолько дикой, настолько невозможной, что сначала просто не поместилась в голове. Свой мир? Она, которая едва удерживает себя от распада? Она, которая забывает собственное имя по десять раз на дню?

Точно!

Мысль вспыхнула ярко и больно, как молния. Свой мир! Место, где не будет этой белой пустоты. Где не будет боли. Где можно спрятаться. Где можно быть собой — той, кого она уже почти не помнит.

Хотя... она не умеет.

Она никогда не создавала миры. Она даже себя создавать не умела — просто однажды проснулась в этом кошмаре и поняла, что существует. Без инструкции. Без руководства. Просто — есть.

Ладно. Походу, разберётся!

И она создала.

Йонетт Сомбралис.

Мир появился не сразу — сначала просто тень на границе восприятия. Потом очертания. Потом — цвета. Серые, приглушённые, словно их нарочно выцвелили, чтобы не ранили глаза. Но всё же — цвета. Формы. Пространство.

Йонетт Сомбралис.

Чара смотрела на своё творение и не верила. Это сделала она? Эта хрупкая, ломающаяся, забывающая себя девочка?

Но взгляд... Взгляд в этот мир был каким-то слишком осознанным.

Словно его не создали. Словно он уже был.

О нет.

Спрошу по-другому.

— Может быть, она была не только одним автором, но и вторым?

Вопрос повис в воздухе. Тонкий, острый, как игла.

Йонетт Сомбралис смотрела на неё. Молча. Спокойно. Словно ждала чего-то. Словно знала то, чего Чара не знала.

И внутри Чары, где-то глубоко, в самой сердцевине её пиксельной души, зашевелилось сомнение.

А вдруг?

Вдруг она не одна здесь?

Вдруг этот мир — не просто её спасение, а чей-то дом?

Вдруг тот, кто смотрит на неё глазами Йонетт, — не творение, а творец?

Так, так.

Задам ещё несколько вопросов.

Может ли всё это быть взаправду — для них?

Для неё и Сьюзи, запертых в белой пустоте? Для Баала, рыдающего по ночам над старой фотографией? Для Азриэля, шепчущего имя, которого нет в этом мире? Для Лероя, который разучился мстить и теперь просто ждёт? Для Ториэль, шагнувшей в неизвестность?

Может ли эта боль быть настоящей?

Может ли эта надежда — той самой, последней, что умирает самой последней, — может ли она тоже быть настоящей?

Их внутренние голоса...

Это их голоса?

Или кто-то говорит за них?

Чара закрыла глаза.

Йонетт Сомбралис ждала.

Сьюзи молчала рядом.

А где-то далеко, в мире, который только что родился, кто-то сделал первый вдох.

Пока снег идёт

Здесь не было солнца.

Ториэль поняла это не сразу — слишком долго она жила в мирах, где свет подчинялся законам. Ад не подчинялся ничему. Он просто был — огромный, равнодушный, чужой.

Она шла.

Ноги несли сами — по камням, по пыли, по чьим-то несбывшимся надеждам, которыми здесь были вымощены все дороги. Вокруг текли демоны, спешили по своим делам, несли свои грехи. Никто не оборачивался.

Никто не говорил: «Смотрите, это та, что бросила своих детей». Никто не шептал имени её сына.

Будто Азриэля никогда не существовало.

Ториэль остановилась посреди улицы, и холод, который она носила в себе все эти годы, стал осязаемым. Живым.

Она не могла вспомнить его лицо.

Совсем.

Только глаза. Фиолетовые. С укором.

Она растила из него правителя? Да. Требовала. Настаивала. Ломала.

Почему?

Тишина. Только ветер, дующий из ниоткуда, и чей-то смех где-то далеко — чужой, равнодушный.

Она пошла дальше. Шаг за шагом. Мимо домов, мимо жизней, мимо всего, что могло бы стать её историей. И только когда под ногами вместо камня оказалась пустота, подняла голову.

Край мира. Бездна.

Чёрная. Бесконечная. Молчаливая.

Ториэль закрыла глаза и шагнула.

В белом междумирье не было времени.

Чара давно перестала его замечать. Сон больше не приходил — ему на смену явилось нечто другое. Живое. Горячее. То, что она считала потерянным навсегда.

Интерес.

Она смотрела, как из пустоты проступают очертания. Как тени обретают имена. Как имена становятся историями.

Сьюзи сидела рядом. Молча. Как всегда.

Она не мешала. Просто была — тёплая, живая, настоящая. Единственное доказательство того, что за пределами этой белизны есть что-то ещё.

— Я назвала его «Инцидент», — сказала Чара.

Сьюзи кивнула.

— Красиво.

Мир назывался «Инцидент». Он не был большим. Не был идеальным. Но он уже дышал — неровно, по-детски, но дышал.

И в нём уже были те, кто сделает этот мир живым.

Йонетт Сомбралис стояла у окна.

Она всегда стояла у окон — высоких, стрельчатых, с витражами, в которых застыли тени ещё не случившихся историй. Лёд под её пальцами не таял. Он помнил.

В её груди, там, где у людей сердце, пульсировал холод. Она не знала, что внутри неё спят тайны, способные разбудить мир. Но снег за окном танцевал в такт её дыханию.

Аки смеялась громко. Солнце любило её. Жизнь текла сквозь неё легко, оставляя после себя золото.

Адди молчал. Был её тенью. Его глаза видели то, что не замечала Аки.

Когда Аки падала, он появлялся раньше, чем она касалась земли.

---

Шелстер Скайбрейк стоял на границе миров. Не задавал вопросов. Просто не пропускал тьму. Иногда по ночам ему казалось, что кто-то зовёт. Он оборачивался — никого.

---

Цуруви Камикадзе смотрела на звёзды. Каждую ночь. Подолгу. Она не знала, почему. Просто звёзды звали.

---

Иви Глэйм сидела на крыше. Бог, уставший быть богом. Впервые за тысячу лет просто дышала и смотрела на закат.

---

Арлетта д'Амор ждала у окна. Год. Два. Сто. Не помнила кого, но сердце знало.

---

— Их шестеро, — сказала Чара. — Остальные будут падать.

Сьюзи поняла.

Не все сразу. Когда придёт время. Когда история позовёт.

---

Чара обернулась, чтобы сказать что-то важное.

Сьюзи исчезла.

— Сьюзи?

Тишина. Громче любого крика.

---

Сьюзи ушла сама. Тихо. Без прощаний.

Она опустилась на колени в серой пустоте. Вокруг — ни звука, ни света. Только она и тишина.

— Ну вот, — сказала вслух. — Опять одна.

Она не плакала. Разучилась.

Все ушли. Баал. Чара. Даже безумный Азриэль.

Она осталась. Потому что такие, как она, всегда остаются за дверью.

Где-то в «Инциденте» Йонетт подняла голову.

Лёд под её пальцами дрогнул.

— Ты не одна, — прошептала в пустоту.

Ветер унёс слова.

Ториэль открыла глаза.

Рядом стояла Чара. Живая. Настоящая. С глазами, в которых плескался целый мир.

— Мама.

Это слово разорвало тишину на тысячи осколков.

Они обнялись — так, будто за этим объятием стояла вечность разлуки. Ториэль плакала. Чара улыбалась сквозь слёзы.

Но где-то глубоко внутри спал её мир. Шестеро, которые ждали. Она спрятала их. Пока не время.

— Я так скучала, — прошептала Чара.

— Я тоже, девочка моя.

А Сьюзи сидела в своей пустоте.

Ждала.

Чего? Не знала.

Но пока она ждала, в мире «Инцидент» шёл снег.

Медленно. Тихо. Красиво.

И в этом было что-то очень похожее на надежду.

Старый друг

Что ж, настало время поговорить о совах. О тех самых, у которых, как думал Лерой, всё идеально.

Хм-хм.

Как же он ошибается.

Вернее, пока что у них всё хорошо. Столас, кажется, начал дышать ровнее. Октавия, вырванная из лап «Этернуса», медленно, но училась заново быть дочерью. Даже их разговоры, робкие и обрывистые, походили на то, как заживает рана — с зудом, с болью, но заживает.

Но это — ненадолго.

Ведь когда приеду я — лафа закончится.

Аластор. Ты думал, что перемены останутся незамеченными? Что твоя новая, почти мягкая сущность пройдёт мимо глаз тех, кто привык видеть в тебе лезвие, а не бархат? Я приеду скоро. И не только посмотрю на твоё публичное унижение. Я буду исправлять то, что ты натворил.

Ах, интересно, что же скажет Земфира? А в особенности Рози? Когда увидят тебя таким, каким ты стал.

Мягкий. Почти не лезешь в чужие жизни. Со Столаса ничего не требуешь. Ты ни от кого ничего не требуешь.

Господи, ужас.

Демоническое позорище.

Возможно, ты этого не увидишь. Но в любом случае...

Твой старый друг Алебастр.

Ха-ха-ха!

Письмо — если это можно было назвать письмом, а не издёвкой, обёрнутой в вежливость, — лежало на столе Аластора уже третий час.

Он не прикасался к нему. Не перечитывал. Просто смотрел.

Багровый свет свечей дробился на плотной бумаге, выхватывая из полумрака слова, написанные с нарочитой небрежностью. Буквы плясали, будто их автор смеялся над каждым слогом.

Аластор сидел неподвижно. Его пальцы, обычно перебиравшие чётки или барабанившие по столу в раздражении, сейчас застыли на подлокотниках кресла. В груди не было ни ярости — той, привычной, острой, которую он носил в себе веками. Было... что-то другое.

Тяжёлое. Вязкое.

Он вспомнил Алебастра. Конечно, вспомнил. Как можно забыть того, кто стоял рядом в самые тёмные времена? Кто помогал строить империю, которая теперь казалась ему чужой. Кто смотрел на него с таким же холодным, оценивающим интересом, с каким смотрят на скаковую лошадь перед забегом.

«Ты изменился», — скажет Алебастр. Не вопрос. Приговор.

Аластор усмехнулся — уголками губ, без привычной широты. Да. Изменился. И это было единственное, в чём он был уверен.

Он поднялся. Кресло жалобно скрипнуло, будто не хотело отпускать. Полы алого пальто мягко легли на плечи — броня, ритуал, маска, которую он носил так долго, что она срослась с кожей. Но под ней уже было не то, что прежде.

Аластор вышел из кабинета.

Коридоры отеля встретили его тишиной. Не той, зловещей, которую он сам нагонял на подчинённых, а другой — пустой, выжидательной. Словно сам воздух знал, что сегодня что-то случится. Словно стены ждали.

Он шёл ровно. Спина прямая. Взгляд — перед собой. Но внутри, где-то глубоко, там, где раньше жила только жажда власти и острота игры, теперь пульсировало нечто хрупкое.

Упрямство.

«Но его не заставят стать обратно злым», — повторил он про себя. Слова, которые он выжег в собственном сознании за эти дни. Слова, которые стали его якорем.

Всё с этим покончено. Точно так же, как и со сборами.

Он вышел за дверь.

---

В парадном зале его уже ждали. Тени, снующие по углам. Шёпот, затихающий при его появлении. И запах — чужой, резкий, как удар хлыста. Запах того, кто пришёл не как гость, а как судья.

Аластор не оглянулся на дверь, что захлопнулась за ним. Не дрогнул.

Впереди была встреча. Позади — всё, чем он был.

И он сделал шаг.

---

Собрание вот-вот начнётся. Алебастр уже где-то здесь, в этих стенах, пропитанных новым, незнакомым ему запахом — запахом Аластора, который перестал быть хищником. Или только притворяется?

Земфира смотрит из своего зеркала. Рози молчит, но её молчание тяжелее любых слов.

И только сам Аластор знает: назад дороги нет. Даже если впереди — только пропасть.

Светлый и Тёмный

Итак, посмотрим. Все ли Тёмные и Светлые присутствуют на этом собрании...

Рози обвела зал долгим, ленивым взглядом. Её голос — вкрадчивый, тягучий — растёкся по комнате, как масло по воде. Никто не перебивал. Никто не смел.

— Так-так-так... ага... Ральзэй... А!.. — её палец, украшенный кольцом с камнем цвета запёкшейся крови, лениво указал на очередную фигуру в тени. — Ну и, конечно, ты, Аластор.

Она сделала паузу. Смакующую. Медленную.

— Мог бы и не приходить, — добавила она с улыбкой, которая не коснулась глаз. — Гхм-гхм... неважно! Ты сейчас не главный.

Рози откинулась в кресле. Её платье струилось по полу, переливаясь в свете единственной свечи, горевшей в центре стола. Остальные источники света были погашены — так она любила. Так она привыкла. Чтобы все сидели в полумраке, а она одна — в фокусе.

— Хотя, — продолжила она, и в голосе её прорезалась металлическая нотка, — раньше ты был лучше. Был злее. Это истиннее. Демоны и должны быть такими, а не... — она поморщилась, будто пробовала на язык что-то несъедобное, — «ангелами во плоти».

Аластор не шелохнулся. Стоял у колонны, в тени, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо. Только пальцы — те, что лежали на предплечьях — чуть заметно сжались.

— Но ладно, — Рози махнула рукой, словно отгоняя надоевшую муху. — Я.

Она выдержала театральную паузу.

— Ты, наверное, больше боишься Земфиру, а не меня...

Аластор молчал. В зале повисла тишина — густая, почти осязаемая.

Но про себя, где-то глубоко, там, где не достанет ни один взгляд, мелькнула мысль: «Она серьёзно? Больше боюсь Земфиру, чем её? Она же Бог Смерти».

Ирония была в том, что Рози, кажется, действительно верила в собственное величие. В то, что её имя заставляет трепетать. В то, что её слово — закон. Она привыкла быть центром — той, кого боятся, той, кого ненавидят, но молчат. Она не замечала, что страх, который она внушала, давно перестал быть страхом. Он стал усталостью. Раздражением. Желанием поскорее закончить этот фарс и разойтись.

Но Рози продолжала. Ей было всё равно.

Она говорила — кому-то радость, для кого-то очевидное, кому-то неприятное. Её голос то взлетал, то опускался, и каждое слово било в одну цель. Она кружила вокруг него, как коршун вокруг падали, выбирая момент для последнего удара.

Ей просто нужно было унизить Аластора.

Им — всем этим собравшимся, этим теням, притаившимся по углам, — им нужно было зрелище.

Но собрание, как быстро понял Аластор, было лишь временем. Лишь поводом.

Чтобы высмеять их обоих.

Одного Светлого и одного Тёмного.

Аластора... и Чарли.

Чарли сидел напротив. В его взгляде — в том самом, который всегда был полон надежды и какой-то наивной, почти детской веры в лучшее — сейчас читалась растерянность. Он не ожидал, что окажется здесь. Не ожидал, что его приплетут. Что его имя прозвучит в одном ряду с Аластором — как мишень.

Рози обвела их взглядом — Аластора в тени колонны, Чарли под тусклым светом.

— Двое, — сказала она, и в голосе её звучало почти удовлетворение. — Такие разные. И такие... жалкие.

Она улыбнулась. Широко. Остро.

— Что ж, начнём.

Свеча в центре стола дрогнула. Пламя качнулось, отбрасывая на стены гигантские тени. В зале стало тише, чем прежде — той тишиной, что бывает перед бурей.

Рози сцепила пальцы перед собой. Кольцо на её руке блеснуло в последний раз, прежде чем свет окончательно ушёл в тень.

— У меня к вам обоим есть вопросы, — сказала она. — И я жду честных ответов.

Аластор не двинулся с места. Чарли, напротив, подобрался, будто готовясь к удару.

Собрание только начиналось.

Сладкая ложь для Мирона

Собрание... закончилось.

Аластор чувствовал себя хуже некуда.

Депрессия навалилась тяжёлым, мокрым одеялом. Ему было грустно. Плохо. Хотелось провалиться сквозь пол и не вылезать, пока всё это не закончится. Но кому он об этом расскажет? Никому. Ведь все от него только и ждут, что подлости. Что интриги. Что привычного, острого, как лезвие, коварства.

А он... он просто устал.

Порой он чувствовал себя отвратительно. Порой хотелось разреветься — по-детски, в голос, уткнувшись в подушку. И сейчас был именно такой момент.

И как по закону подлости — именно в эту секунду все собрались под дверью его комнаты.

Октавия говорила с отцом. Тихо. Тепло. Так, как говорят только тогда, когда за спиной — пропасть, а впереди — робкий, неуверенный свет.

— Я так рада, пап, — её голос чуть дрожал, но в этой дрожи была не боль, а что-то другое. Облегчение. — Что всё налаживается. Что мы снова... вместе.

Столас молчал. Слушал. Его огромные совиные глаза, обычно полные величия и холодной власти, сейчас смотрели на дочь с такой усталой, измученной нежностью, что у любого, кто увидел бы это, сжалось бы сердце.

— Я люблю тебя, — сказала Октавия. Просто. Без надрыва. Без попытки сделать из этих слов что-то большее, чем они есть. — Ты знаешь?

Столас кивнул. Его голос сел, когда он ответил:

— Знаю. И я тебя, дочка. Больше, чем ты можешь представить.

Она улыбнулась. Но улыбка продержалась недолго. Где-то глубоко, там, куда не достаёт тепло даже самых искренних слов, зашевелилось сомнение.

— Пап, — Октавия посмотрела ему прямо в глаза. — А... а это не повторится? Всё, что было? Ты не... не уйдёшь снова? Не сделаешь больно?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый. Острый. Тот, который она боялась задавать все эти дни, пока они учились заново быть семьёй.

Столас медленно выдохнул. Его рука легла на её плечо — тяжело, но осторожно.

— Октавия, — сказал он, и в его голосе не было обещания. Было нечто большее. Решимость. — Я не знаю, смогу ли не сделать больно. Наверное, нет. Наверное, мы оба ещё будем ранить друг друга — случайно, нечаянно, по привычке. Но я обещаю тебе одно: я не уйду. Больше никогда. Что бы ни случилось.

Октавия смотрела на него долго. Слишком долго. Будто пыталась разглядеть ложь там, где её не было.

— Ладно, — выдохнула она наконец. — Я... я попробую верить.

Энджел стоял чуть поодаль, не вмешиваясь. Он слышал всё. Но звёздам не нужно ничего лишнего говорить. Он просто дал себе слово — про себя, глубоко, там, где не достанет никто: он всегда будет рядом с ней. С Октавией. Если что-то случится. А случится — он это чувствовал.

Он всегда чувствовал, когда мир готовится рухнуть.

В этот момент дверь комнаты Аластора распахнулась.

Он вышел — стремительный, громкий, с широкой, ослепительной улыбкой. Будто и не было за этой дверью ни депрессии, ни усталости, ни желания разреветься в подушку.

— Не переживайте, дорогие, — бросил он, проходя мимо, — сейчас я не по ваши души. Всего лишь бюрократия. Сама знаете, как долго с ней возиться!

Слова прозвучали слишком громко. Слишком весело. Слишком... фальшиво.

Он скрылся в коридоре. А через секунду — громко, словно в истерике, хлопнула какая-то дверь.

Энджел с подозрением покосился в ту сторону. Но ничего не сказал.

Может, потому что звёздам не нужно лишнего.

Может, потому что он давно научился врать.

Октавия же молча отошла от двери Аластора. Вернулась к отцу. Посмотрела на него — долго, внимательно, будто видела впервые.

— Пап, — тихо сказала она. — Мы... мы ведь справимся? Теперь уже?

Столас не ответил сразу. Он просто взял её за руку — осторожно, будто боялся сломать. И кивнул.

— Справимся, Октавия. Теперь уже — да.

Она наконец-то была счастлива.

И так будет всегда.

Мама!

— Что случилось, Мирон?

Голос был усталым. Тёплым. Тем единственным голосом в мире, который заставлял мальчика верить, что всё будет хорошо.

— Ты ведь не уйдёшь от меня снова? — Мирон сжал край одеяла так, что побелели костяшки. — И не оставишь Линкольна навсегда?

Тишина. Короткая. Почти незаметная.

— Что? Нет, конечно, нет, — голос матери дрогнул, но только чуть-чуть. — Я обещаю. Бросить это. Обещаю.

Она сказала «это». Не назвала. Не уточнила. Потому что некоторые вещи нельзя произносить вслух, особенно когда ребёнок смотрит на тебя так, будто ты — весь его мир.

Мирон кивнул. Вздохнул — глубоко, по-взрослому. Уткнулся носом в подушку и закрыл глаза.

Он верил.

Верил, что ничего подобного больше не будет. Что мама сдержит слово. Что они будут вместе — он, она, Линкольн — и никакая «та» жизнь не ворвётся в их маленький, хрупкий уют.

Только это была сладкая ложь.

Она знала.

Знала, что никогда никуда не уйдёт «за счастьем». Не хотела рушить семью. Хотя от семьи здесь осталось лишь название — красивая вывеска над пустотой.

И она знала, что когда-нибудь — не сейчас, не завтра, но когда-нибудь — она бросит своих детей. В надежде, что у них всё сложится. Что они не будут горевать по ней. Что они научатся жить без неё так же легко, как она научилась врать им в глаза.

Но это — потом.

А пока — сладкая ложь для Мирона. О том, что она всегда будет рядом.

С ним.

С Линкольном.

С этой жизнью, которая давно треснула, но ещё держится.

Она погладила его по голове, дождалась, пока дыхание станет ровным, и выключила свет.

За окном была ночь. Такая же тёмная, как обещания, которые она давала себе каждую ночь.

«Я уйду. Но не сегодня.»

Сегодня она останется.

Изнанка обещаний

— Хэй, мам!

Тишина.

Не та, что бывает, когда дома кто-то есть, но просто не отвечает. А та — глухая, пустая, злая. Тишина брошенного дома.

Никто не вышел навстречу. Никто не спросил, как прошёл день. Никто не улыбнулся усталой, виноватой улыбкой.

Мирон позвал ещё раз. Громче. Настойчивее. Пытаясь убедить себя в том, что это не повторилось. Что сегодня — другой день. Что мама просто задержалась на минуту, на две, но сейчас выйдет из спальни, поправит волосы и скажет: «Прости, милый, я здесь».

— Мам?..

Он побежал в комнату.

Никого.

Только смятая постель. Только запах — её духов, который уже выветривался, становясь призраком. Только пустота, которая говорила громче любых слов.

Она ушла. Снова.

Надолго. Может, на день — вернётся ночью, когда они уже спят. Может, на несколько дней — и тогда придётся врать младшим, что мама в командировке, что она скоро приедет, что всё хорошо.

Неважно.

Они не умрут. У них есть Мирон.

Мирон — ему уже восемнадцать, скоро стукнет девятнадцать. Он давно научился всё делать сам. Готовить. Убирать. Успокаивать. Врать — когда надо, чтобы младшие не боялись. Он вырос в этом доме раньше, чем должен был. Или, может, не вырос — просто научился не падать, даже когда земля уходит из-под ног.

Он стоял посреди пустой комнаты и смотрел на её Гримуар. Тяжёлый, древний, переплетённый в кожу, которая помнила прикосновения тех, кто уходил раньше. Если бы он мог вытащить оттуда всех бесов — всех до единого, — он бы ушёл. Прямо сейчас. Не оглядываясь. Не прощая.

Да вот только у него нет ни Гримуара, чтобы бесы могли переселиться. Ни другого жилья. Никого, кто сказал бы: «Давай я помогу».

Он мог бы сходить за Гримуаром сам. Украсть. Выпросить. Забрать силой. Но сначала нужно успокоить младших. Внушить им, что мама скоро придёт. Что Мирон с ними рядом.

Что они не одни.

Порой Мирон чувствовал себя прямо как Сильвен. То же чувство — когда ты несёшь ответственность за тех, кто младше, кто слабее, кто ещё не понимает, почему мир такой холодный. Отвратительное чувство. Липкое. Тяжёлое.

Единственным, с кем он мог быть настоящим, оставался Линкольн.

Линкольну шестнадцать — скоро семнадцать. Он был младше Мирона, но старше Бонни. И он всегда молчал. Не потому, что нечего сказать — потому что слова стали бесполезны слишком рано. Мирон говорил ему всё. Как устал. Как хочет выть от бессилия. Как мечтает о дне, когда они оба уйдут — далеко, туда, где никто не даёт обещаний, которые нельзя сдержать. И всё это было правдой.

В отличие от Сильвен, Мирон держал слово. Всегда.

И они действительно сбежали бы. В другой день. Когда всё сложится. Когда будет план. Когда Линкольн скажет «да».

Но у Сильвен — свои планы.

Сильвен вернулась поздно.

Дверь скрипнула. Шаги — тихие, виноватые. Она заглянула в комнату, убедилась, что они не спят, и прошептала:

— Извини.

Мирон не ответил. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок.

Она ушла в свою комнату. А на следующий день — снова поздно. И снова «извини».

День третий. Поздно. «Извини».

День четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой.

Всё так же. Поздно. И «извини».

Слово, которое потеряло смысл. Слово, которое превратилось в пыль. Слово, которым затыкают дыры в обещаниях, надеясь, что дети ещё слишком малы, чтобы понять: извинения без изменений — это просто ложь под другим именем.

Изнанка обещаний.

---

Хватит.

Хватит с него. С них. Со всего этого дома, который давно перестал быть домом.

Неважно уже. Ничего не важно.

Хватит кормить их пустыми обещаниями.

Мирон и Линкольн собирали вещи молча. Никто не плакал. Никто не просил остаться. Они просто складывали в рюкзаки самое нужное — то, что можно унести, то, что не жалко бросить.

Бонни пела.

Ей было тринадцать. Но она научилась казаться младше — смеяться слишком громко, задавать слишком простые вопросы, смотреть слишком невинно. Это была маска. Такая же, как у Энджела — его звёздный блеск, его вечная улыбка, его молчание.

Звёздам не нужно ничего лишнего говорить.

Звёзды всегда врут.

Бонни видела всё. Каждый раз, когда мама уходила. Каждое «извини», которое ничего не значило. Каждую ночь, когда Мирон не спал, прислушиваясь к шагам за дверью. Она просто молчала. Потому что звёзды не вмешиваются. Они смотрят. Они знают. Они ждут.

И сейчас она пела. Не детскую песенку — нет. Что-то древнее, что-то, что звёзды шепчут друг другу на языке, которого не понять тем, кто не слушает тишину.

Мирон обернулся на мгновение. Посмотрел на неё. Бонни поймала его взгляд — и на секунду маска сползла. В её глазах мелькнуло что-то взрослое, тяжёлое, усталое. А потом она снова улыбнулась — той самой, беззаботной улыбкой, и продолжила петь.

— Бонни, идём, — тихо сказал Мирон.

Она кивнула, спрыгнула с подоконника и пошла следом. Зажав в руке старого, выцветшего плюшевого зайца — единственное, что осталось от тех времён, когда ложь ещё не стала единственным языком в этом доме.

Сильвен просила их остаться.

Она стояла в дверях — растрёпанная, с красными глазами, с голосом, который срывался на шёпот и обратно в крик. Она просила. Она обещала. Она клялась, что всё изменится.

Мирон смотрел на неё — и не видел мать. Он видел чужого человека, который когда-то был ею.

— Я ненавижу тебя, — сказал он. Тихо. Спокойно. Без крика. Без истерики. Просто — констатация факта. — Навсегда.

Линкольн не говорил ни слова. Он всегда был молчаливым. Может, потому что шестнадцатилетнему молчаливому парню не нужно объяснять, что слова ничего не меняют. Может, потому что он давно выбрал тишину как единственный способ не сломаться.

Бонни не сказала ничего.

Она просто посмотрела на мать — долгим, тяжёлым взглядом, в котором не было ненависти. Было только знание. И прощание.

Звёзды не прощаются. Они просто гаснут. Или уходят.

Они ушли.

Бонни в последний раз обернулась. Посмотрела на замок — на его тёмные окна, на его холодные стены, на всё, что когда-то было домом. В её глазах не было слёз. Звёзды не плачут.

Мирон тоже посмотрел. Один раз. Долгий, тяжёлый взгляд.

Потом отвернулся.

Они шли вперёд — трое детей. Восемнадцатилетний Мирон, почти взрослый, но всё ещё ребёнок. Шестнадцатилетний Линкольн, молчаливый и надёжный, как каменная стена. И тринадцатилетняя Бонни — звезда, которая притворялась, что ничего не понимает.

У них не было ничего, кроме друг друга.

И этого, наверное, должно было хватить.

Должно было.

Бонни запела снова. Ту же мелодию. Тихо. Почти шёпотом.

И где-то далеко, в отеле «Люцифер», Энджел Даст вдруг поднял голову и прислушался к тишине.

Звёзды заговорили.

Дриммур

Она сидела здесь сколько?

Время потеряло смысл. Дни, недели, годы — всё спрессовалось в один бесконечный, давящий ком. Только серая пустота. Только она и тишина.

Сьюзи стала серым призраком.

Её уже ничего не радовало. Ни её любимый Белеал... Ах, да какая теперь разница? Всё равно все скоро о ней забудут. Если ещё не забыли. А если и будут помнить, то только то, насколько она была гнила как демон.

«Она эгоистична. Бесчувственна. Жестока. Как она вообще может быть чьей-то мамой? У неё никогда не будет семьи! Да точно!»

Или даже хуже.

Хрн'шаак-нтааль-взрг'муур... Кше-кше-кше-талль...

Фтх'аг'моор-нтаак'вель...

Взрг-взрг-взрг'шаак...

Кшн-кшн-кшн'тхаар...

Мур-мур-мур'фтаак...

...ш'нт'взрг'хрн.

Или так:

«О Господи, помилуй... Меня... Её... Э-э-э-э-э всех нас! Ааааааа!»

А впрочем, чего ты ожидала?

Смирись.

Ты — настоящая ЧТО? Ты дура, если действительно думала, что тебя кто-то любит. Или хотя бы способен полюбить.

Ха-ха-ха!

Белеал? Да он тебя не помнит. Вряд ли вообще заметил тогда. Вряд ли вообще знает о твоём существовании!

Ааааааа!!!

Свет.

Слишком яркий. Режущий по глазам.

Сьюзи зажмурилась, инстинктивно отшатнулась, но чьи-то руки держали крепко. Не больно. Тепло.

Она открыла глаза.

Дом.

Светло-зелёные стены — мягкие, успокаивающие. Такие, каких не бывает в аду. Такие, которые снятся только в забытых, стыдных снах о мире, где тебя никто не ненавидит.

Чара Дриммур.

Обнимающая.

Тебя.

Сьюзи не поняла, как это случилось. Может, она сама кинулась к ней. Может, Чара подхватила её, когда ноги подкосились. Но сейчас её лицо было уткнуто в чужое плечо, и по щекам текло что-то мокрое, солёное, давно забытое.

Слёзы.

Она плакала.

Дриммур.

Почему такая странная фамилия?

Так стоп. О чём я думаю?

Мысли скакали, цеплялись за детали, лишь бы не утонуть снова. Лишь бы не провалиться обратно в эту серую, высасывающую пустоту. Светло-зелёные стены. Чара. Дриммур. Мелочи, за которые разум хватался как за соломинку.

Но она не может здесь остаться.

Она должна идти.

Сначала Сьюзи произнесла это мысленно. Просто слово, которое не хотело складываться в намерение. А потом — вслух. Твёрже. Хотя бы так.

— Мне нужно идти.

— Уверена? — голос Чары дрожал. В нём было беспокойство, боль, желание удержать — и понимание, что удерживать нельзя.

— Уверена, — ответила Сьюзи.

Холодно. Отстранённо. Так, как учили. Так, как она умела лучше всего — надевать маску, когда внутри всё рушится.

Она поднялась. Ноги слушались плохо — слишком долго они не чувствовали твёрдой земли. Но она заставила их двигаться. Быстро. Насколько это было возможно.

К двери.

Не оборачиваясь.

Не прощаясь.

«Уверена».

Слово, которое не значило ровным счётом ничего.

Будто хоть в чём-то она могла сейчас быть уверена. В себе? В своём будущем? В том, что не развалится на части через пять минут?

Как же стыдно было Сьюзи.

Смотреть в принципе на Ториэль. Не говоря уже о том, чтобы посмотреть ей прямо в глаза. Та спасла её. Вытащила из пустоты. А она даже «спасибо» не сказала. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в комок льда.

Вероятно, она успокоилась только в объятиях Чары.

А она ещё не помнит, как вообще так получилось. Что если она кинулась Чаре на шею? Со слезами на глазах? При ЧАРЕ? При ТОРИЭЛЬ?

Кхм.

Кхм!

В общем, в любом случае, она должна найти Белеала.

Даже не смотря на своё состояние. Она ведь себя обязала.

Сьюзи вышла на улицу.

Дверь за ней закрылась — тихо, почти ласково. Будто дом, в котором она провела всего несколько минут, не хотел её отпускать.

Она стояла под живым небом, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри, под слоями стыда и паники, медленно прорастает что-то твёрдое.

Решимость.

Она найдёт его. Даже если для этого придётся перерыть весь ад. Даже если он не помнит. Даже если она сама не уверена, что сможет посмотреть ему в глаза.

Она обязана.

И Сьюзи Мюргеред всегда держала слово.

Голос с того света

Лерой смирился.

Он перестал «жить» в привычном понимании. Он просто плыл по течению — туда, куда несло, не сопротивляясь, не пытаясь изменить направление. Зачем жить активно, когда кругом мрак?

В доме — мрак.

В комнате Азриэля — мрак погуще.

Тот больше не реагировал ни на что. Ни поговорить с ним, ни достучаться. Просто лежал в полусонном состоянии — и всё. Лерою казалось, что Азриэль спит. Но нет. Стоило легонько коснуться его, тот пытался начать говорить.

О Чаре.

О ней одной.

— Чара... — шептал он, не открывая глаз. — Чара, ты там?.. Ты слышишь?.. Я верю... я знаю, ты придёшь...

Пытался выдавить хоть что-то внятное, но слова путались, обрывались, тонули в тишине. Азриэль был слишком измучен. Вымотан до костей, до последней искры, которая теплилась где-то глубоко внутри. И эта искра была не о вере вообще — а о ней. О той, кого он никогда не видел, но звал сквозь реальность.

А Лерой...

Лерой просто перестал чувствовать.

К Азриэлю. Ни злости. Ни жалости. Ничего. Лерой не прощал его — нет. Он просто ничего не чувствовал. Пустота. Такая же серая, как та, в которой Сьюзи провела столько времени. Только теперь эта пустота поселилась в нём самом.

Работа — а по совместительству и любимое дело — тоже перестала приносить удовольствие. Словно он перестал хотеть этим заниматься. Словно механизм сломался, а чинить его никто не собирался.

Да и к тому же — без Сьюзи это не то.

Нет чего-то жёсткого. Острого. Живого.

Он провёл много времени в пустоте. А затем и она. Вряд ли она его вспомнит. Если раньше хотя бы Азриэль мог подменять — быть отдушиной, собеседником, хоть кем-то, — то теперь он не в состоянии. Он вообще ушёл из жизни. Может, не физически. Но духовно — точно.

Так что если когда-нибудь они вновь воссоединятся, придётся искать кого-то другого. На замену Азриэлю.

Лерой вёл себя тихо. Не хотел мешать. Не хотел привлекать внимание. Он просто существовал — серый, пустой, потерянный.

От этих далеко не позитивных мыслей его отвлёк звонок.

Лерой посмотрел на экран.

Абонент: «Сьюзи».

Сердце — то, которое он считал умершим — дрогнуло.

Он неуверенно взял трубку.

— Алло? — голос звучал хрипло, будто он не разговаривал несколько дней. Впрочем, так оно и было.

На том конце повисла секундная пауза. А потом — голос. Живой. Резкий. Такой, каким он его запомнил.

— Ты?

Лерой не успел ответить. Сьюзи продолжила — быстро, напористо, не давая опомниться:

— Отлично. Тогда встречаемся прямо сейчас. И ты рассказываешь мне, где Баал. Ты ведь не забыл про него, я надеюсь?

Трубка брошена.

Короткие гудки.

Лерой растерянно смотрел на потухший экран.

Мысли метались, как пойманные в клетку птицы.

Во-первых — неужели они снова воссоединятся? После всего? После пустоты, после молчания, после того, как каждый из них хоронил себя по отдельности?

Во-вторых — как рассказать Сьюзи о том, что случилось с Баалом? И вообще — что случилось в их доме?

Как объяснить, что Азриэль — не просто «устал», а почти умер, бредя о Чаре? Что Баал — не просто «в детдоме», а в депрессии, из которой, кажется, нет выхода? Что сам Лерой — не просто «жду», а пустая оболочка, которая разучилась чувствовать?

Что ж.

Остаётся полагаться лишь на Божию помощь.

Лерой медленно поднялся. Нашёл куртку. Ключи.

Впервые за долгое время он куда-то шёл не потому, что «надо», а потому что кто-то его позвал.

Сьюзи.

Голос с того света.

Он вышел за дверь.

Лемонхвад

— Лемонхвад.

Это слово прозвучало чуждо и отстранённо. Даже без тех редких эмоций, что были свойственны Баалу.

— Баал, а что это такое? — спросил Альберт.

— Это состояние моей души, когда... ты больше не можешь жить. И не хочешь.

Эти слова встревожили Альберта. Может быть, скоро Баал что-то сделает с собой? Теперь его нельзя оставлять одного.

Да... вот какая она, депрессия. Беспощадна и коварна.

Вдруг громко хлопнула дверь. А затем в комнату ворвалась девушка — больше похожая на сгусток чёрного цвета, чем на демона. Она говорила громко и чётко, словно с детства привыкла забирать всё внимание себе.

— Я хочу забрать Белеала в семью! На фамилию Морнингстар!

— Вы имеете в виду Баала? — уточнил Альберт.

Девушка быстро ответила:

— Верно. И имя сменить.

— Отлично, бумаги уже готовы. Можете забирать.

— Благодарю.

Сьюзи быстро взяла Белеала за руку и повела к машине.

А Баал? А Баала никто не спрашивал — готов ли он, хочет ли. Но, похоже, тут это не главное.

Теперь он решил для себя: он будет идеальным. Чтобы не вылететь снова за ненадобностью. Пусть хотя бы как инструмент — его полюбят.

С точностью до милиметра

...Ого.

Его... его любят?

Мысль пришла тихая, почти невесомая, и застыла где-то под рёбрами, не решаясь двинуться дальше. Баал — нет, теперь Белеал — сидел на краю чужого дивана в чужой квартире и пытался осознать то, что не укладывалось в голове.

Любят.

Сьюзи забрала его. Не из жалости — из того, что похоже на жалость, но глубже. Из того, что когда-то давно называлось «ты мой» и имело значение.

Хм.

Любовь точно не измеряется одним днём, проведённым в «кругу семьи». Хотя Сьюзи семьёй и не назвать. Слишком громкое слово для того, кто привык быть один. Слишком тёплое для того, кто давно отвык от тепла.

Хотя, наверное, для таких, как он, семьёй можно назвать даже маленькое проявление заботы. Взгляд, брошенный украдкой. Руку, положенную на плечо. Молчание, в котором не надо ничего объяснять.

Но забота подождёт.

Первее — работа.

Наконец они воссоединились.

Лерой слева — серый, уставший, но всё ещё держащий спину прямо. Сьюзи в центре — чёрный сгусток, который научился говорить тихо и брать на руки тех, кто разучился верить. Белеал справа — молчаливый, выверенный, чужой самому себе.

Снова трио. Снова «отряд убийц». Снова всё как всегда.

Почти как всегда.

Лерой посмотрел на Белеала строго. Хотя секунду назад смотрел на него с нежностью — той, которую сам от себя не ожидал. Как ни странно, Белеал совсем не нервничал. Хоть и видел всего пару раз — что и как делает Азриэль. Хоть и не был уверен, что запомнил правильно.

Всё равно всё как надо. С точностью до миллиметра.

Как инструмент.

Как машина.

Он не чувствовал страха перед заданием. Не чувствовал ничего — ни азарта, ни напряжения, ни желания доказать. Была только холодная, ясная пустота. И внутри этой пустоты — знание: он сделает. Потому что должен. Потому что если не сделает, его снова выбросят.

А он решил — больше никогда.

Пусть хотя бы как инструмент. Пусть хотя бы так. Его полюбят.

Раз.

Принц ранен. Не смертельно — расчёт был точным. Удар пришёлся туда, где больно, но не опасно. Где слёзы текут быстрее крови. Где тело подкашивается, а сознание уходит в спасительную темноту.

Принц медленно оседает на пол. Его крылья — когда-то гордые, расправленные, внушающие трепет — беспомощно распластываются по каменным плитам. Он падает без сознания.

Уже навсегда? Нет. Но для тех, кто смотрит со стороны — навсегда. Для девочки, которая бросается к нему с криком, для толпы, которая замирает в ужасе, для мира, который на секунду перестаёт дышать.

Белеал видел, как начинают катиться слёзы. Крупные, тяжёлые, одна за другой. Как девочка падает на колени рядом с отцом, хватает его за плечи, трясёт, шепчет, просит:

— Папа... папа, проснись... пожалуйста... не уходи... не оставляй меня... папа...

Голос её ломался, превращаясь в вой. В крик, который никто не слышал. В мольбу, которая никого не достигла.

Белеал стоял в стороне. Смотрел. Считал. В его голове прокручивался алгоритм: задание выполнено, цель нейтрализована, отход возможен.

Всё правильно.

Всё как надо.

С точностью до миллиметра.

Машина не может рыдать вместе с жертвой. Не может поддержать. Не может опуститься на колени и обнять ту, кто потеряла всё, потому что это — не по работе.

Не положено.

А свою работу они уже сделали. Лерой, Сьюзи, он. Чисто. Быстро. Без лишних вопросов.

Остальное — её проблемы.

Её слёзы. Её боль. Её пустота, в которую никто не войдёт.

Белеал отвернулся. Сделал шаг. Потом другой.

Внутри не было ничего. Ни жалости. Ни вины. Ни сожаления.

Он — инструмент. А инструменты не чувствуют.

Но где-то глубоко, там, куда он сам себе запретил заглядывать, что-то дрогнуло. На секунду. На полвдоха.

А потом погасло.

Пыль на ветру

Отца не стало.

Всё как-то так резко и неожиданно. Словно мир взял и надломился — без треска, без предупреждения, без единого знака. Ещё минуту назад он был здесь. Дышал. Смотрел. Ещё минуту назад Вия могла подойти, взять за руку, сказать что-то важное или не важное — всё равно, лишь бы слышать голос.

А теперь — тишина.

Та самая, которой боятся все, кто хоть раз кого-то терял. Не громкая, не кричащая. Тихая. Пустая. Бесконечная.

МОЖНО ПОЖАЛУЙСТА ВСЁ ВЕРНУТЬ НАЗАД!?

Мысль — не мысль, крик — не крик. Что-то, что рвётся из груди, но не находит выхода. Застревает в горле комком льда. Вия стоит на коленях там, где ещё минуту назад лежал он. Пальцы вцепляются в пустоту. В воздух. В то, чего уже нет.

Эх...

Она смотрит на Столаса. На то, как тот, кого ты так любила — всем сердцем, всей болью, всеми несбывшимися обещаниями, — медленно превращается в пыль.

Не уходит. Не засыпает. Не исчезает в вспышке света.

Превращается в пыль.

Частица за частицей. Перо за пером. Там, где только что было его лицо — пустота. Там, где были глаза, смотревшие с такой усталой нежностью — ветер. Тонкая, серая взвесь поднимается в воздух, кружится, танцует в лучах заходящего солнца, и разлетается по всему свету.

Его больше нет.

Сердце точно остановилось. Безвозвратно. Не заведётся снова, сколько ни проси, сколько ни молись, сколько ни кричи в пустоту.

Скоро его уже совсем не станет.

Не то чтобы «совсем» — он уже исчез. Но Вия всё ещё смотрит туда, где он был. Всё ещё надеется — вдруг ошибка? Вдруг это сон? Вдруг сейчас он откроет глаза, усмехнётся своей грустной усмешкой и скажет: «Ну что ты, дочка, я здесь».

Но он не открывает.

И не скажет.

И Вие придётся думать о похоронах.

О том, как вообще теперь жить. Как дышать. Как вставать по утрам, зная, что его нет. Как не сойти с ума от этой пустоты, которая разлилась внутри — липкая, холодная, беспощадная.

Но не сейчас.

Это будет потом. Скоро. Очень скоро. Буквально через несколько мгновений.

Но пока — ещё можно. Пока — ещё есть эти секунды, эти минуты, этот вечер, который наступает так медленно и так неумолимо.

Пока девочка хочет провести время с отцом.

С тем, кого уже нет.

Она сидит рядом с тем местом, где он рассыпался. Не двигается. Не плачет. Просто смотрит. Вспоминает. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждое «прости» и каждое «я люблю тебя».

Время течёт сквозь неё, не задевая. Мир вокруг живёт своей жизнью — кто-то ходит, кто-то говорит, кто-то уже оплакивает, кто-то уже забыл.

А Вия сидит.

И ждёт.

Чего? Не знает. Может, чуда. Может, конца. Может, просто того момента, когда боль станет не такой острой.

И вот вечер.

Солнце село. Тени удлинились, сливаясь в одну сплошную темноту. В комнате зажглись свечи — кто-то позаботился, не она. Вия даже не заметила, когда это произошло.

Отца уже полностью не стало.

Ни пыли. Ни перьев. Ничего.

Только пустое место на полу. Только запах — его запах, который ещё не выветрился, но скоро выветрится. Только память, которая начнёт блекнуть, как старые фотографии, если не вглядываться слишком пристально.

И теперь у Вии будет новая жизнь.

Без него.

Страшная фраза, которая не помещается в голове. Которая режет, как нож, каждый раз, когда она пытается её осмыслить.

Новая жизнь.

Где некому будет сказать «папа». Где никто не посмотрит на неё с той самой усталой нежностью. Где не будет тяжёлых шагов в коридоре и тихого пения по ночам.

Ничего не будет.

Но будет она.

И эта пустота внутри, которую теперь предстоит чем-то заполнять. Или не заполнять. Или научиться жить с ней, как живут с ампутированной конечностью — чувствуя боль там, где ничего уже нет.

Вия поднялась.

Ноги не слушались. Мир качался. Но она стояла.

Смотрела в окно — там, за стеклом, пылал адский закат. Багровый, тяжёлый, равнодушный.

— Прощай, папа, — прошептала она.

Тишина не ответила.

Она и не должна была.

Королева забытого мира

Что до Чары — у неё прекрасно.

Кажется, она никогда в жизни не была настолько счастливой. Теперь у неё есть мама. Есть она сама. Есть всё, чего так не хватало. Тёплый дом, разговоры за чаем, вечера, когда можно никуда не спешить и просто быть — дочерью, человеком, живой душой.

Она даже не думает о прошлом. Зачем? Всё хорошее — впереди. Всё, что было раньше, было лишь черновиком. А теперь — чистовик. Идеальный. Безупречный.

И даже мир... тот самый, который она так и не решается показать.

Он без неё медленно чахнет.

Персонажи медленно забывают собственного создателя. Страдают. Впадают в депрессию. Скоро весь их мир развалится. Хотя... даже неизвестно, кто раньше — персонажи или мир.

Чара не знает. И не хочет знать. Потому что знать — значит помнить. А помнить — значит чувствовать вину. А вина не вписывается в её новую, идеальную жизнь.

Особенно Аки.

Раньше она была весёлой четырёхлетней девочкой — могла забыть о том, скольким пожертвовала ради любимого в той жизни. Могла быть просто его сестрой — задорной и забавной, но с силой бога. А он, Адди, мог быть её братом — находиться с ней так близко, насколько это возможно.

Но теперь Аки пришлось вновь отдалиться. Скрывать свою депрессию ради народа, который они вместе держали. Ради брата. И даже ради создателя, которому она больше не покажет своих эмоций.

А Йонетт... Йонетт пришлось взять на себя обязанность питать этот мир. Хотя она обычная аристократка из семьи, где все давным-давно погибли. Она единственный ребёнок — сирота. Именно она больше всего верит, что Чара когда-нибудь вернётся.

Пока ей нужно лишь продержаться. Чуть-чуть.

Не ради семьи — нет. Ради Инцидента, который всегда был для неё семьёй. Ведь она здесь родилась... Кажется.

Она построила себе замок, в котором — как ледяная статуя — сидит и питает мир.

А в Инцидент тем временем падают новые люди.

Падают — и остаются.

Их никто не встречает. Никто не заботится о них. Никто не дарит им тёплых вечеров, разговоров за чаем, материнской любви. Они просто появляются — и живут. Плохо. Очень плохо. Без надежды. Без цели. Без создателя, который помнил бы их имена.

Они падают в этот мир, как в пропасть. И никто не протягивает руку.

Йонетт слышит их. Чувствует. Каждый новый упавший — ещё один удар по её каменеющему сердцу. Но она не может помочь. У неё нет сил. Она едва держит себя, едва не рассыпается в пыль.

А Чара... Чара не знает.

И не хочет знать.

И с каждым днём вера угасает. Сама Сомбралис угасает. Йонетт всё больше каменеет. Ещё немного — и она полностью превратится в камень. А ещё раньше вера в ней угаснет окончательно.

Но она будет стараться для Инцидента. Даже если Чара больше никогда не увидит, сколько всего она сделала в её отсутствие. Даже если её никто не поблагодарит. Даже если она останется здесь одна — королева забытого мира, ледяная статуя в ледяном замке, сторож уходящей реальности.

А Дриммур и не думает возвращаться.

Она забыла, что создала мир, который нужно поддерживать. Ведь у неё теперь всё хорошо. Всё идеально. И неважно, что они навсегда останутся забытыми. Неважно, что никогда не смогут сказать всё, что хотят... и попрощаться...

Жаль.

Их новая жизнь не удалась.

И чем больше людей падает в Инцидент — тем меньше у них шанса на счастье. Потому что счастье закончилось вместе с присутствием создателя. А создатель смотрит в другую сторону.

Детство

Октавия даже погрустить и оплакать нормально не успела своего отца.

Как приехала мать.

Стелла.

В лимузине. В платье в пол. Театрально заправляла мешающие пряди волос — макияж слишком «большой», огромные ресницы, но не кукольные, а скорее острые. Из-за них глаза казались непропорционально огромными для её маленького лица. Стрелки же, наоборот, были тонкими и изящными — словно она хотела подчеркнуть ими своё превосходство. Выглядело нелепо. Но, пожалуй, подходило. Ведь она хотела казаться строгой, высокомерной.

Впрочем, у неё это получилось.

Она произвела именно такое впечатление на Октавию. Но той было настолько всё равно, что она не обратила на это внимания. Ей хотелось нормально похоронить отца. Со всеми почестями, как положено аристократии. Даже не смотря на то, что он был не слишком компетентен как принц — границы стали формальными, власть почти призрачной.

Все больше любили его дочь.

Октавию.

Дерзкую и своенравную для своего времени. Тогда ещё и Стелла приезжала, и любила её. И тогда ведь народ любил их семью. А даже если не любил — вынужден был не показывать.

А теперь...

Мать уехала. Предварительно разведясь со Столасом. После этого он начал безмерно опекать дочь — в силу своего мягкого характера и травмы. Да, он тоже страдал. Пусть и всегда улыбался ей в лицо. Говорил, что совсем не страдает.

Она же — его дочь.

Потом начал «обижать» её. И она обижалась. Совсем забыв о том, что он пережил. Вспомнила об этом только тогда, когда приехала мать.

Её новая жизнь. Высокомерная. Изменившаяся.

А отец ушёл навсегда.

А сама она превратилась в вечно привязанную, недолюбленную дочь, которая хочет тепла и заботы. Которую никто не спрашивает — хочет ли она такой жизни, такой матери, такого прощания.

Вдруг Стелла взяла Октавию за руку.

— Пошли! — скомандовала она.

И резко потянула дочь на себя. Даже не давая схватиться за перила, чтобы идти самой. Или хотя бы не упасть.

Стелла вряд ли и за дочь-то её вообще принимает.

Да, не так Октавия себе это представляла.

Но если уж так, то так.

И жизни — свои планы.

Нужно, не спорь

Стелла заперла Вию в комнате.

Без еды. Без воды.

«Ну ладно, — подумала Вия. — Ничего страшного. Это будет потом. Будет же... да?»

Прошёл день.

Второй.

Неделя.

Наконец-то еда.

И всё. Не «люблю». Ничего. Но а чего она ждала? Спасибо, что есть хоть такая жизнь. Этого достаточно. Правда. Она не будет ничего просить. Обещает.

Обещает.

Тишина.

— Вия!

Она вздрогнула. Не сразу поняла, что это её имя. Слишком долго его никто не произносил.

БИП! БИП!

Кто-то посадил её на землю. Она ничего не понимала — только чувствовала чужие руки, осторожные и твёрдые. Он что-то говорил, а она пыталась рассмотреть его лицо... не получилось. Всё плыло. Слишком яркий свет. Слишком много звуков.

Она подождала немного.

Энджел.

Он смотрел на неё по-отцовски-подростково — обеспокоенно, растерянно, почти сердито. Как смотрят на того, кто чуть не исчез, пока тебя не было рядом.

— Что с тобой? — спросил он. — Куда ты пропала? Тебе нужно развеяться!

Он идёт впереди. Держит её под руку — крепко, не отпуская.

— Мне ничего не нужно... — тихо сказала Октавия.

А потом — громче. Почти крик. Так, что голос сорвался:

— Мне ничего не нужно, понимаешь?!

Энджел не обернулся. Не остановился.

— Нужно, — ответил он. — Не спорь.

Звезда потянула её за собой. Не желая слушать. Не желая спорить. Не желая дать ей снова упасть в ту тишину, где нет еды, нет воды, нет даже голоса, который позвал бы по имени.

Что ж...

Кажется, это её первый побег.

Что-то особенное

Везде было ярко.

Весело.

Громко.

Играла музыка — такая, что хотелось забыть собственное имя и просто двигаться в такт. Звёзды что-то говорили своим фанатам — анонсировали новые песни, проводили концерты, давали автографы. Улыбались. Смеялись. Махали руками.

В общем, везде было веселье.

И не место грусти.

Только весёлая ложь. Только так — чтобы никто не увидел правду. Чтобы никто не заметил, что глаза устали, что улыбка держится на последнем усилии, что за кулисами кто-то плачет в гримёрке.

Зрители видели правду. Настоящую. Искрящуюся. Такую, какой она должна быть.

Как будто звёзды всегда весёлые.

Как будто они и не умеют иначе.

---

Вия села на свободное место.

Сил почти не осталось — только смотреть. Только слушать. Только пытаться не провалиться обратно в ту тишину, откуда её вытащил Энджел.

Её внимание привлекли трое.

Первая — Бонд с кнопкой. Вся в розовом — в таких оттенках, которые бывают только у утренней зефирной мечты. В глазах — звёзды. Маленькие, яркие, почти конфетные. Такая, от которой хочется улыбнуться, даже если внутри пустота.

Вторая — Микки. Кислотная. Немного импульсивная — каждое движение будто выстрел. Но добрая — это было видно по глазам. В них было дно. Не пустота — именно дно. Туда, куда падают те, кто слишком долго улыбается на сцене.

Третья — Бар в красном. Злая. Импульсивная. С широкой улыбкой, полной фальшивой радости. В глазах — звёзды. Большие. Чёрные. Такие, что не греют — только смотрят в ответ, холодно и требовательно.

Все они были звёздами.

Все они врали, что им весело.

И Вия понимала их, как никто другой.

---

Кроме Линкольна.

Он был приглашённым гитаристом — за талант. Не звезда. Не лжец по профессии. Просто — музыкант, который оказался на этой сцене, потому что умел делать так, чтобы струны плакали по-настоящему.

И вот его взгляд.

Ярко-оранжевые глаза — без звёзд. Без магии. Без фальши. Они посмотрели на зрительницу — ту, что сидела в зале и не аплодировала, не смеялась, не врала.

В этом взгляде была забота. Надёжность. Что-то такое, от чего у Вии перехватило дыхание.

На секунду ей даже показалось, что в глазах Линкольна появились звёзды.

Совсем на миг.

А потом — ещё один взгляд. Бонд с кнопкой словно поделилась с ней своим светом. Не нарочно. Не специально. Просто — звезда почувствовала, что кто-то в зале сейчас рассыплется. И протянула невидимую руку.

Вия не знала, благодарна ли она.

Но стало чуть теплее.

Вечер. Время уходить.

Октавия ушла — тихо, как и пришла. Никто не обернулся. Никто не спросил, как её зовут. Никто не заметил, что она почти не дышала весь этот концерт.

Но Линкольн и Бонд с кнопкой не выходили из головы.

В них было что-то особенное.

Что-то, что не вписывалось в этот театр весёлой лжи. Что-то, что не горело фальшивым светом, а светило — по-настоящему. Тихо. Искренне. Почти незаметно.

Вия шла по ночной улице и впервые за долгое время думала не о том, как выжить.

Она думала о том, что, возможно, ещё не все звёзды лгут.

Г-Совет

«Блиц».

Это имя теперь больше ничего не значит.

Если вообще значило хоть что-то. Хоть когда-то. В те времена, когда его произносили не с пустотой во взгляде, а с чем-то похожим на узнавание. Но те времена прошли. Имён у бесов вообще не должно быть — только клички. Только номера. Только «эй, ты».

И нет, дело не в самом значении имени. Не в том, красивое оно или нет, звонкое или глухое, оставляет след в памяти или исчезает, как только его произнесли.

Дело вот в чём: он всегда был бесом.

Был. Есть. И будет им.

Он ни к чему никогда не стремился — жил обычной жизнью, как и все бесы в Силециуме. День за днём. Работа — если повезёт. Голод — если нет. Иногда страх. Иногда боль. Иногда — короткая, почти забытая радость, когда удавалось просто выдохнуть и понять, что сегодня никто не умер.

Возможно, для вас такая жизнь покажется зверством. Но не для них.

Бесы — самые низшие существа во всём Аду.

Не потому, что они слабее. Не потому, что они глупее. А потому, что так решил кто-то наверху. Потому что кому-то было выгодно, чтобы на самом дне всегда лежал слой тех, кого можно не считать. Тех, кого можно использовать. Тех, кого можно выбросить.

Поэтому их часто истребляли.

Они — рабы при дворцах. Если кто-то из аристократии провинился, Г-Совет скорее повесит вину на подданных. На тех, кто даже не знал, что происходит. На тех, кто просто оказался рядом в неправильное время. Их заточат во тьму — на время или навечно. Пока ты не сойдёшь с ума и не признаешь, что виноват именно ты.

Даже если это не так.

Даже если ты просто стоял в коридоре, когда что-то случилось.

Даже если ты вообще не имел к этому никакого отношения.

Но когда ты безумный, тебе больше не хочется покидать это место. Тебе вообще ничего не хочется. Ни еды. Ни света. Ни свободы. Ни даже мести. Только сидеть в углу, смотреть в одну точку и ждать — непонятно чего.

И тогда они либо смилуются над тобой и будут ждать, пока ты придёшь в себя на свободе. Либо оставят тебя во тьме, поняв, что ты безнадёжен. Либо, вероятно, просто забудут о тебе — ведь у них ещё очень много таких, как ты.

Всё зависит от того, кто тебя туда засадил и кто оттуда достал.

От Г-Совета.

Ведь они могут принимать любые решения. Любые. Даже самые жестокие. Даже самые несправедливые. И никто ничего им не скажет. Потому что кто посмеет указывать тем, кто стоит выше? Кто рискнёт перечить тем, кто держит в руках не только судьбы аристократов, но и жизни всех бесов, что кишат внизу?

Но есть и такая знать, которая будет тебя покрывать. И даже под покровительство возьмёт — не как беса, не как вещь, не как говорящий инструмент, а как личность. Как кого-то, кто заслуживает тепла, крова, уважения.

И тогда ты будешь и жить лучше, и статус поднимется.

Однако таких среди аристократии — меньшинство.

Таким был Столас.

Он смотрел на бесов не сверху вниз, а прямо. Он не считал их грязью под ногтями. Он видел в них тех, кто просто родился не в том месте, не в то время, не в том теле. И он помогал. Не из жалости — из какого-то тихого, почти болезненного чувства справедливости.

Блиц был счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни.

Но тогда весь Силециум смотрит на тебя как на зажравшегося буржуя. И разорвёт с тобой какие-либо отношения. И даже видеть не захочет. Будет завидовать чёрной завистью. Будет из кожи вон лезть, чтобы стать лучше тебя. Обойти. Унизить. Доказать, что ты не заслужил того, что имеешь.

И некоторые добиваются. Получают место в жизни. Поднимаются. Вырываются из той грязи, в которой родились.

И Блиц бы порадовался за них. Правда. Он не злой. Он никогда не был злым — просто усталым, просто загнанным, просто привыкшим, что его либо бьют, либо игнорируют.

Да вот только не подпустят к себе близко.

Не потому, что он плохой. А потому, что он напоминает о том, откуда они сами пришли. О том дне, который они так старательно забывают. О той грязи, которая навсегда осталась под ногтями, сколько ни оттирай.

Да особенно теперь, когда у Блица нет ни дома, ни покровителя, ни-че-го.

Столас мёртв. Крыша, которая его укрывала, рухнула. Дом, в котором он чувствовал себя почти человеком, превратился в пепел.

Он просто пустое место.

Тень.

Призрак, который ещё не понял, что ему пора исчезнуть.

Да и что уж греха таить — не был Блиц ни во тьме. Он не был нигде. Жил тихой, мирной бесовской жизнью. До того, как забрал Столас. А когда забирал — не до того Блицу было. Он был счастлив. Он даже не думал о том, что когда-то это закончится.

Ну, а теперь, когда все давным-давно на него обижены и имеют на него славу... кому он нужен?

Кому нужен бес без покровителя? Кому нужен тот, кто даже не прошёл через тьму, чтобы иметь право на сочувствие? Кому нужен пустой звук, имя без веса, тень без тела?

И всё же интересно: как сейчас живут бесы?

Как они выживают без таких, как Столас? Как они находят в себе силы не сдаваться, когда Г-Совет смотрит на них как на мусор? Какой была та жизнь, которую Блиц не познал? Та, в которой не было счастливого «потом». Та, в которой всегда было только «сейчас» — и это «сейчас» никто не обещал сделать лучше.

Блиц не знал ответов.

Он только сидел в темноте, сжимая кулаки, и слушал, как где-то далеко смеются те, у кого есть покровители, имена и будущее.

У него не было ничего.

Кроме памяти о том, что когда-то он был счастлив.

И этого было слишком много и слишком мало одновременно.

Почему я не могу исчезнуть?

В Силециуме после концерта.

— Фух, наконец-то это закончилось! — выдохнула Микки и тут же затараторила, будто боялась, что слова разбегутся, если не выплюнуть их сразу.

— Интересно, а Блиц был? Хотелось бы посмотреть на его реакцию. Посмотреть ему в глаза. И сказать: «Как дела, дурак с золотой ложкой во рту? Счастлив без меня? Верно? У тебя ведь и принц, и слава, и вообще всё! Так что я тебе нафиг не нужна! Чао!» Что думаете?

Она успела за эту короткую, пламенную, быструю речь и поплакать, и посмеяться, и позлиться. Эмоции накатывали одна за другой, сталкивались, разрывали изнутри. Хотя она пыталась скрыть ненависть к Блицу за своей обычной, чрезмерной весёлостью.

Но даже мысли о нём заставляли её плакать.

И ненавидеть. Себя. И всех вокруг. И всё это место.

Этот бесконечно воняющий воздух, который невозможно вдохнуть — потому что сдохнешь. Это бесконечное, плотное небо над головой, которое давит, не пропуская ни луча надежды. Этого принца, который вроде бы такой милосердный, но при этом не может забрать их всех отсюда.

Хорошо, что его не стало.

Всё достало!

— Микки? — голос Бар вырвал её из темноты.

— Не трогай меня! — словно в бреду, отрезала та и убежала в свою комнату, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.

— Да уж... начали в здравии, а закончили за упокой, — сказала Бар, словно переваривая всё то, что было у Микки в голове. Хотя Микки ей ничего не говорила.

— Бедняжка, никак не может Блица забыть... — жалостливо ответила Милли.

А у Микки в комнате был бесконечный, тёмный ворох мыслей. Который, как ей казалось, сейчас возьмёт и унесёт её в депрессию. И она уже больше оттуда не выйдет.

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Перед глазами проносились лица — Блица, Бар, Милли, какие-то чужие, забытые. И те, кто уже исчез.

— Почему я не могу просто взять и исчезнуть? — прошептала она в пустоту. — Как Ингрид, Нэв и другие? Почему меня просто не могут забыть? Почему я просто не могу уйти?

Вопросы бились о стены и падали вниз, не находя ответа.

— Всё это конец, — сказала она вслух.

И сама поверила.

Мальчик с расшатаной психикой

Принца Столаса нет.

Просто — нет. Его больше не существует в этом мире, в этом времени, в этой реальности. Он исчез. Рассыпался в пыль. Оставил после себя только пустоту — и вопросы, на которые никто не хочет отвечать. Вопросы, которые висят в воздухе, как дым, который не выветривается.

Яна больше не «в его власти» — так когда-то говорил Лерой. Он говорил это с такой уверенностью, с такой твёрдостью, будто знал, что рано или поздно вернёт её. Что она обязательно будет с ним. Что это лишь вопрос времени.

Но почему же тогда, дорогой Лерой, ты до сих пор не забрал её?

Почему она всё ещё там, где её оставили? Почему ты не пришёл? Почему не сделал того, что обещал себе? Почему ты смотришь на неё издалека, но не двигаешься? Что тебя держит? Страх? Сомнение? Или что-то другое — то, чего ты сам не можешь объяснить?

Потому что Яна против? Да нет. Тебе вроде всегда было пофиг на её мнение. Ты никогда не спрашивал, хочет ли она уходить. Ты просто брал. Просто решал. Просто делал. Ты привык действовать, а не размышлять. Ты привык забирать то, что считал своим, не спрашивая разрешения.

Так что же изменилось сейчас?

Или это не ты изменился, а она? Или всё стало сложнее, чем казалось в начале? Или ты просто устал? Или боишься, что если заберёшь её — она снова уйдёт? Или что она уже не та, кого ты искал?

Какая вообще у «отряда убийц» выгода, кроме возвращения Яны?

Они убивают. Они выполняют заказы. Они получают плату. Но Яна — не заказ. Яна — это что-то другое. Это личное. Это то, что нельзя измерить деньгами или славой. Но если она не возвращается — то какой смысл в том, что они делают?

Которая, кстати, пока что и не особо спешит возвращаться.

У неё теперь есть своя жизнь. Своя боль. Своя тишина. Свои стены, которые не пахнут кровью. Свои сны, в которых нет погонь. Она не ждёт спасения, потому что, возможно, уже не верит, что спасение существует. Или просто не хочет, чтобы её спасали. Не хочет снова быть чьей-то целью. Не хочет снова чувствовать себя вещью, которую можно забрать и переставить в другое место.

Что ж.

После убийства Столаса прошло несколько дней.

Не так много, чтобы забыть. Но достаточно, чтобы похороны состоялись. Достаточно, чтобы всё, что должно было быть сказано, было сказано. Достаточно, чтобы пепел осел на землю, а память осталась в сердцах тех, кто ещё помнит, каким он был.

Хотя Морнингстарам всегда было всё ровно на такие церемонии. Они не из тех, кто любит прощаться вслух. Они из тех, кто носит боль внутри, пока она не разъест их изнутри. Они из тех, кто смотрит в стену и молчит, потому что слова не помогут. Потому что никакие слова не вернут того, кого уже нет.

Последние дни им было вообще не до того — ни до траура, ни до формальностей, ни до того, чтобы сделать вид, что они скорбят, как положено. У них были другие заботы. Другие раны. Другие войны, которые они вели внутри себя.

Гармонии в их семье — ни то чтобы она у них прям была, но всё же — пришёл конец.

Та гармония, которая держалась на тонкой нити, на привычке быть рядом, на том, что они всё ещё были живы — она оборвалась. И теперь каждый из них остался один на один с тем, что внутри. С тем, что не высказано. С тем, что никогда не будет высказано.

Потому что некоторые вещи нельзя произнести вслух. Некоторые вещи умирают вместе с человеком, который их носил.

Баал.

Боже ты мой.

Если раньше он был «мальчиком с расшатанной психикой» — и это было понятно, и это можно было как-то принять, и с ним хотя бы можно было поговорить — то теперь он стал агрессивным. Резким. Непредсказуемым.

В одну секунду — злым. Глаза горят, голос срывается на крик, кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Он готов уничтожить всё вокруг. Он готов ненавидеть весь мир. Он готов кричать так, что стены дрожат.

В следующую секунду — плачет. Слёзы текут по щекам, плечи дрожат, голос становится тонким, почти детским. И он просится к Азриэлю. Он зовёт его по имени. Он шепчет: «Азриэль, прости меня, я так хочу к тебе, я так люблю тебя, я не могу без тебя».

Клянётся ему в невероятной, бесконечной, почти болезненной любви. И это разбивает ему сердце.

Потому что он сам не верит в свои слова. Потому что он знает, что Азриэль не услышит. Потому что он ненавидит себя за то, что всё ещё любит. За то, что не может забыть. За то, что прощает, даже когда не должен.

Он кается. Во всех грехах. В тех, которые совершил. В тех, которые не совершал. В тех, которые ему приписали. Он кается в том, что существует. В том, что не смог удержать. В том, что не смог простить. В том, что не смог стать тем, кого хотели бы видеть.

И в эту же секунду — начинает его ненавидеть.

Обвинять во всём. Во всех бедах этого мира, во всех разбитых судьбах, во всей боли, которую он носит внутри. Он кричит на пустоту. Он плачет в подушку. Он хочет вырвать из себя эту любовь, но она срослась с его костями. Она стала частью его дыхания. Она не уходит, сколько бы он ни пытался её прогнать.

Качели.

Без остановки. Без паузы. Без возможности выдохнуть.

Он не знает, кем он будет через минуту. Он не знает, что скажет через пять. Он не знает, сможет ли заснуть сегодня. Или будет сидеть в темноте и смотреть в одну точку, пока не начнёт светать.

В общем, как вы понимаете, всё стало только хуже.

Намного хуже. Страшнее. Безнадёжнее.

Но может, это пройдёт?

Или всё станет ещё хуже?

Любовь всей её жизни

...Он потерял себя ещё больше.

На этот раз — безвозвратно.

Сьюзи сидела за столом, сжимая в руках старый потрёпанный дневник. Её пальцы дрожали, когда она выводила буквы, но она продолжала писать — не потому что хотела, а потому что иначе не могла. Потому что если остановится — всё, что внутри, выплеснется наружу криком, от которого не будет спасения.

Она писала о нём. Всегда о нём.

Бесконечные истерики опять...!!! Снова эти дурацкие клятвы и проклятия, которые уже ничего не изменят. Ни для него, ни для Азриэля. Ни для кого. И он это понимает... Наверное. Или нет. Сьюзи уже не была уверена.

Она подняла глаза от страницы и посмотрела в стену, но на самом деле — сквозь неё. В пустоту. В ту самую, которая всё больше разрасталась в её груди с каждым днём.

Почему?.. — пронеслось в голове. — Почему он не может просто остановиться? Просто взять и перестать себя уничтожать?

Она снова опустила взгляд в дневник. Рука дрожала, когда она продолжила писать, срываясь на неровные, нервные строчки:

Всегда,,,!!! Знаете, как тяжело смотреть, когда любовь всей твоей жизни, потерявшись в своей боли, медленно растворяется в пыль? Медленно... Хотя может и не медленно. Может, быстро. Кто знает... Может, он уже растворился. Не физически — морально. Да, верно, скорее всего так оно и есть. И прямо сейчас, пока я пишу это предложение, он уже не осознаёт ничего...

Она замерла на секунду. Потом — боль. В груди, в горле, в каждой клетке. Она не заметила, как слёзы начали падать на страницы дневника, расплываясь на бумаге.

— Зачем ты так? — прошептала она в пустоту. — Зачем ты делаешь это с собой?

Голос сорвался. Она не выдержала — положила голову на руки и дала себе волю. Позволила себе разрыдаться. Потому что больше не могла держать это в себе. Потому что если бы она не заплакала сейчас — она бы просто сломалась.

До Сьюзи всё это время доносились звуки борьбы Лероя с Баалом. Голоса, крики, грохот — Лерой пытался удержать его, не дать ему выйти на улицу. Но Сьюзи была настолько поглощена своей болью, что даже не замечала происходящего. Слова, мысли, слёзы — всё смешалось в один сплошной поток. Она была где-то далеко, там, где не было ни шума, ни борьбы — только её любовь и его боль.

Когда она наконец подняла голову и вытерла слёзы рукавом, было уже поздно.

Баал уже оделся. Он стоял в дверях, у самого порога, готовый выйти из дома. Его лица она не видела — он стоял к ней спиной. И в этом молчании было что-то страшное. Что-то, что сказало ей: «Всё. Больше я не вернусь».

— Стой! — крикнула она, но голос был слабым, сорванным.

Он не обернулся.

Дверь захлопнулась.

Сьюзи застыла, глядя на закрытую дверь. Сердце билось где-то в горле, руки дрожали. Она не могла пошевелиться. Не могла дышать.

Лерой стоял рядом — растерянный, сбитый с толку, с красными пятнами на руках, где он пытался удержать Баала. Он смотрел на неё, а она — на него. И в этом взгляде было одно слово, произнесённое в тишине:

Что теперь?

— И что нам теперь делать?! — Сьюзи закричала, и голос её разнёсся по пустому дому, ударился о стены и упал в никуда.

Она кричала не на Лероя. Она кричала на всё, что нельзя было вернуть. На себя, на Баала, на боль, которая не отпускала. На то, что её любовь всей жизни ушла. И возможно — навсегда.

А дверь была закрыта.

И в доме стало тихо.

Ты не мой враг

Шёл он так уже несколько часов. Но всё не хотел останавливаться. Несмотря на безумную усталость. Ирония — ведь он сам был безумным, так что ещё неизвестно, кто или что тут настоящее безумие: он или мир вокруг.

Ноги уже почти не слушались. Глаза болели от слёз, которые всё не хотели останавливаться. Бесконечные, солёные, горячие. Они текли и текли, как будто внутри открылась какая-то плотина, которую он больше не мог контролировать.

Но странно. Он плакал не о том, о чём думал сначала.

Не об Азриэле. Не о прошлом. Не о том, что ушёл из дома.

Он плакал о ней.

О Сьюзи.

Да! Да, он любил её. Всё это время. С того самого момента, как она появилась в его жизни. Каждый раз, когда она смотрела на него, каждое слово, которое она говорила, каждое прикосновение — он чувствовал это. Но он никогда не признавался себе в этом. Потому что признаться — значит сделать хрупкое реальным. А реальность имеет привычку ломать всё, что попадает в её руки.

Но он знал: он никогда не скажет ей это.

Он сжал кулаки, остановился на мгновение и посмотрел в небо. Серое, пустое, равнодушное. Оно смотрело на него так же холодно, как он сам смотрел на мир.

«Больше не любить никогда и никого в жизни», — пронеслось в его голове. Это был его приговор. Его защита. Его клетка.

Жаль, что Сьюзи не догадывалась. Жаль вдвойне — не только потому, что он не сможет сказать это даже из принципа «больше не любить никогда», но и потому что он ушёл от неё навсегда.

Хотя...

Может, она ищет его?

Мысль мелькнула и погасла. Он усмехнулся — горько, безрадостно.

— Да и кому я нужен? — прошептал он в пустоту.

Но в этот момент в его голове всплыл другой образ. Та девочка. Октавия. Которая ищет убийцу своего отца. Серьёзно? Вряд ли она вообще захочет разговаривать с ним. А тем более когда он в таком виде: весь в слезах, растрёпанный, разбитый.

Нет. Явно не в таком виде.

Так что если им и суждено когда-нибудь встретиться — он будет холодным. Беспристрастным. Машиной.

«Ты согласился играть роль — играй её до конца. И безупречно.»

Он вытер лицо рукавом, сделал глубокий вдох и пошёл дальше.

Но ноги сами привели его туда, где он не планировал оказываться.

---

Кстати... а что там с той девочкой?

Октавия после того, как осталась без отца, стала совсем другой. Она больше не ждала, что кто-то спасёт её. Не надеялась на чудо. Не мечтала о «прекрасной жизни». Она стала реалисткой — жёсткой, холодной, собранной. Видимо, сама судьба не хотела, чтобы она оставалась ребёнком. Несмотря на то, что ей всего семнадцать.

Что ж. Судьба добилась своего.

Теперь Октавия — самостоятельная и серьёзная личность. К Стелле она не вернулась. Живёт сама. Ни в ком не нуждается. Она научилась держать спину прямо и не показывать слабость. Даже когда внутри всё рушится.

Она шла по улице, когда заметила его.

Сначала не узнала. Просто фигура — мужская, сгорбленная, уставшая. Но что-то в ней показалось знакомым. Она остановилась и всмотрелась.

Баал.

Он стоял на углу, прислонившись к стене, и смотрел в землю. Весь его вид говорил о том, что он давно не спал, не ел, не чувствовал ничего, кроме боли. Она не ожидала встретить его. Не ожидала увидеть убийцу своего отца таким...

Она хотела закричать. Хотела ударить. Хотела спросить: «Зачем ты это сделал?»

Но вместо этого — замерла.

Потому что он был настолько несчастен по виду... и, наверное, в душе... что она в секунду забыла про свою строгость. Про свою ненависть. Про всё, что она выстроила внутри себя, чтобы защититься.

Она вдруг захотела обнять его. Как маленького ребёнка. Может быть, потому что она сама была ребёнком? Может, потому что в этой встрече не было места ненависти — только усталость, которая сближает сильнее любых слов?

Она подошла ближе. Он поднял на неё глаза — мутные, красные, наполненные слезами. Он пытался что-то сказать, но не смог. Он пытался успокоить себя, но дыхание сбивалось. Он пытался быть холодным, но маска треснула.

А она просто шагнула и обняла его.

Он замер. Тело его напряглось, потом расслабилось. Где-то в груди что-то дрогнуло. Он почувствовал тепло, которого не чувствовал очень давно. И это было невыносимо.

Он чуть не разревелся у неё на плече. Еле сдержался — кое-как отстранился, выпутался из её крепких объятий. Выпрямился. Отступил на шаг.

— Мне нужно идти, — сказал он хрипло, не глядя ей в глаза.

И пошёл своей дорогой.

Но странное дело — внутри стало чуть легче. Не намного. Но хоть что-то. Хоть маленькая трещина в той стене, которую он выстроил вокруг себя.

Октавия смотрела ему вслед. Не плакала. Не злилась.

Она лишь надеялась, что они когда-нибудь ещё встретятся. И что тогда он не будет убегать. Что он позволит себе быть настоящим — хотя бы с ней.

Она не знала, что он — убийца её отца.

А он не знал, что эта встреча изменит всё.

Обычное утро (необычного сына)

Безжизненное и безмолвное состояние. На грани потери рассудка. В котором Азриэль пролежал... Неважно сколько! Абсолютно не важно! Главное — он снова в строю!

— Божественный сын вновь готов работать! Нежели не скучали вы без меня? Ведь наверняка тяжело было жить без бога!

Он замер. Странно.

...Стоп. А если я не правил — то кто тогда? И мир должен был давным-давно исчезнуть...

Он мотнул головой, отгоняя мысль. Нет. Неважно.

— Но Азриэль — хороший сын, правда! Просто немного заспался! Ха-ха!

Он огляделся. Пусто. Тишина.

С кем он вообще разговаривает?!

Впрочем... давайте уже наконец глянем на ЛУЧШЕГО! Божественного сына!

Азриэль подошёл к зеркалу. И замер.

На него смотрел кто-то... чужой. Почти незнакомый.

Волосы — подросшее каре средней длины, из-за чего он выглядел очень даже безумно. Фиолетовая прядь. И... красная. Она прорастала где-то изнутри — как зло, о котором он не знал. И пока мог контролировать.

Белые глаза.

Он видел их. Или не видел. Или просто не хотел видеть.

Что ж... хотя бы одежда была такой же красивой, как и всегда. Та самая, что он носил одну и ту же уже сколько — он не помнил. Хотя он же в ней просто лежал, а не ходил. Так что можно ли считать, что он её носил?

Неважно. Это не важно. Мама всё уберёт!

Он отвернулся от зеркала и сделал глубокий вдох.

Лерой, кстати, так и не вернулся. И Баал тоже. Ну и не надо. Они ему не нужны. Ведь у него есть мама! И ЧАРА!!!

Азриэль бегом выскочил за дверь. Как же он был счастлив.

И вот он пришёл.

Обнимал всех. Никак не мог нарадоваться. Ториэль и Чара еле-еле смогли загнать его сначала в ванну, а потом и спать. Когда он выспался — стал почти нормальным. Без того безумия.

Да... сон решает всё.

Но никого другого он так и не вспомнил.

Он вышел на кухню утром, сонный, почти человеческий, сел за стол и посмотрел на мать. Она улыбнулась ему — и улыбнулась Чаре. Как будто всё было хорошо. Как будто ничего не случилось.

Азриэль улыбнулся в ответ. И ничего не сказал.

Ну что же... начинается обычная семейная жизнь?

Аки

В семье Дриммур всё отлично. Ну или почти. Но хотя бы они вместе. И Азриэль с ними наконец-то — живой, улыбающийся, почти нормальный после своего безумного пробуждения. И Чара кажется наконец-то по-настоящему счастливой. Потому что она ещё ребёнок. Потому что у неё есть семья. Потому что она больше не одна в этом мире, созданном ею и забытом.

И созданный ею мир — Инцидент — тоже «вместе». Ну или хотя бы живут мирно. Удивительно, что их создатель так и не появился. Но они сами сумели этого достичь.

Чего?

Они выжили. Не благодаря Чаре — а вопреки её отсутствию.

Йонетт вовремя отказалась от короны. Она больше не питает мир — хватит. Она устала быть той, кто держит всё на своих плечах. Теперь она — аристократический житель. Просто живёт. Просто дышит. Просто пытается забыть, что когда-то была единственной, кто верил в возвращение создателя.

Но это не значит, что Инцидент остался без правителя.

Теперь Аки правит этим миром. Но это не значит, что она питает его. Она не каменеет, не отдаёт себя, не жертвует. Она правит по-другому — с помощью законов, договоров и других «бумажек». И да... несмотря на то, что это магический — и более того, придуманный персонажем — мир, бюрократия здесь не хуже, чем способности и бои.

Аки и Адди — Ревер — живут душа в душу. Да, она всё ещё не подпускает Адди к престолу — несмотря на то, что ему 6, а ей 4. Потому что Аки ведёт себя как 16-летняя — какой она и была в прошлой жизни. Она помнит. Она не забыла. А вот Адди полностью вжился в роль ребёнка. Он счастлив. Он не помнит прошлого. Он просто есть.

Агх!

Но Аки всё равно любит его. И больше не закрывается от него — несмотря на свою депрессию. Теперь она яркая. Специально. Для него. Для мира. Для всех, кто смотрит.

В общем, у них всё хорошо.

Только вот жаль, что Йота из своего рода — единственная выжившая. Последняя из Сомбралис. Та, кто осталась одна, когда все ушли. Она не говорит об этом. Не плачет. Но это чувствуется — в каждой её улыбке, в каждом молчании, в каждом взгляде в пустоту.

Десс

А точно ли Йота единственная?

Ведь есть ещё особняк Сомбралис. В котором сейчас живут не так много Сомбралис. Но они там живут. И они — семья.

Анаэль — 19 лет.

Она просыпается раньше всех. Всегда. Ей кажется, что если она хоть на минуту закроет глаза — мир рухнет. Она тихо обходит комнаты, проверяет, все ли на месте, все ли дышат. Особенно Ноэль. Особенно Октен. Она боится его — но ещё больше боится, что однажды утром не найдёт его. Что он уйдёт навсегда, унесённый Меттой. Она сидит на кухне, смотрит в чашку остывшего чая и шепчет: «Я не справляюсь». И никто не слышит.

Октен — 18 лет.

Он просыпается с чувством вины. Каждое утро. Он не помнит, что делал вчера. Боится спросить, потому что знает — ответ ему не понравится. Он смотрит в зеркало и видит чужие глаза. Они не его. Они — Метты. Иногда он пытается говорить с младшими, но они отворачиваются. Только Лизард приходит. Не разговаривать. Просто постоять в дверях. Как будто проверяет, жив ли ещё Октен.

Октен плачет. Тихо, чтобы никто не услышал. Но Лизард видит. И уходит. Потому что не знает, что сказать.

Лизард — 16 лет.

Он не спит по ночам. Слишком много шума внутри. Он защищает Ноэль, потому что кто-то должен. Он бьётся до тех пор, пока хватает сил, а когда они заканчиваются — падает на пол в своей комнате и смотрит в потолок. Он не плачет. Он не умеет. Он просто лежит и ждёт, пока боль уйдёт. А потом встаёт и идёт защищать снова.

Он всё ещё любит Октена. Но не говорит ему об этом. Слишком страшно.

Ноэль — 13 лет.

Она боится выходить из своей комнаты. Иногда ей кажется, что стены сжимаются. Она сидит на кровати, обняв колени, и шепчет: «Десс, ты здесь?». И Десс всегда здесь.

Десс — её лучшая подруга. Единственная, кто не боится Октена. Единственная, кто сидит рядом и гладит её по голове, когда Ноэль не может дышать от паники. Десс играет на гитаре — тихо, мелодично, чтобы Ноэль уснула. Десс — выдуманная. Ноэль знает это. Но когда Десс обнимает её, кажется, что тепло — настоящее.

— Десс, ты ведь не уйдёшь? — шепчет Ноэль.

— Никогда, — отвечает Десс. И Ноэль верит.

Асель — 12 лет.

Она почти не говорит. Слова застревают в горле. Она прячется в самых дальних углах дома, где никто не найдёт. Иногда Анаиз находит её. Садится рядом. Молчит. Просто сидит и ждёт. Асель смотрит на неё и думает: «Почему ты такая сильная?». Она не знает, что Анаиз тоже боится. Просто не показывает.

Анаиз — 10 лет.

Она научилась готовить, потому что кто-то должен был. Она научилась говорить громко, чтобы её слышали. Она научилась улыбаться, чтобы Асель не боялась. Она делает вид, что всё под контролем. Но когда она остаётся одна — она закрывается в ванной и плачет. Тихо, чтобы никто не слышал. И не знает, как сказать остальным, что ей тоже страшно.

В особняке Сомбралис живут не боги. И не маги. Просто дети, которые стали взрослыми слишком рано. Которые держатся друг за друга — даже когда мир рушится. Которые не сдаются — даже когда никто не видит их слёз.

И они — семья.

Инесса и Аксель

Астобесовы — обычная аристократическая семья. Но нам нужно запомнить пятерых.

---

Королева — мать всего этого семейства. Она не обнимает детей. Не целует. Не говорит «люблю». Она даёт им ровно столько, сколько нужно, чтобы они выжили. Ни больше, ни меньше. Иногда Азамат ловит себя на мысли, что она, возможно, даже не помнит, когда у него день рождения. Но он не злится. Он привык.

И ладно.

---

Азамат — 15 лет. Он — принц, и ведёт себя как принц. Держит спину прямо, говорит чётко, не показывает слабости. Но вечером, когда дверь его комнаты закрыта, он снимает маску. Садится на пол, обхватывает колени и просто сидит. Думает о том, что, может быть, где-то есть семья, где можно быть собой. Он не знает, что есть. Но иногда ему кажется, что он слышит голос — чужой, но родной. И не понимает, откуда он.

---

Айселина — 14 лет. Она смотрит на Акселя и не может отвести взгляд. Он не знает, что она пишет его имя в своём дневнике. Что она запоминает каждое его слово. Что она просыпается по ночам и думает: «А что, если он посмотрит на меня?». Она не знает, что он — Сомбралис. Не знает, что его прошлое — это боль, которую он никогда не покажет. Она просто видит мальчика, который улыбается, и хочет верить, что это настоящая улыбка.

---

Нердли Астобесова — 8 лет. Она смотрит в зеркало и не узнаёт себя. И это её устраивает. Она пережила не одно изменение своей внешности. Сменила цвет волос, форму лица, даже осанку. Всё, чтобы забыть. Всё, чтобы стереть ту девочку, которой она была когда-то.

Её звали Инесса Сомбралис. У неё были длинные волосы, пышные платья, и она боялась собственного брата — Октена. Она сбежала, когда ей было пять. Сейчас она хочет только одного — чтобы никто никогда не узнал, кто она на самом деле.

Но по ночам, когда в комнате тихо, она слышит шёпот. И ей кажется, что это голос из прошлого зовёт её обратно. Она закрывает глаза, зажимает уши и шепчет: «Меня зовут Нердли. Меня зовут Нердли». Пока не поверит.

Аксель — 6 лет. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя просто ребёнком. Он — «бог по обстоятельствам», лорд, который получил свою силу через боль. Он сбежал из дома, когда Октен ещё был собой. Когда их было много. Когда на него никто не обращал внимания.

Он не жалеет. Он не хочет возвращаться.

Но иногда, когда он ложится спать, он закрывает глаза и видит Ноэль. Слышит её голос: «Аксель, ты вернёшься?». И он не знает, что ответить.

Астобесовы — это убежище. Место, где можно забыть, кем ты был. Где можно притвориться, что прошлого не существует. Но прошлое не уходит. Оно просто ждёт.

И по ночам, когда все спят, в комнатах тихо. Но слёзы — есть. Даже у королевы. Она просто не показывает.

Что имеем — то имеем

После всего того, что было, в такой сложный период для аристократии и бесов, «старый друг» решил приехать именно сейчас. Специально. В дорогой машине. И с душой, привязанной к нему.

Алебастр.

Он очень похож на Аластора по внешности. Но совсем другой по характеру — заносчивый, высокомерный, строгий. Нарцисс и эгоист. Приехавший из другого биома, где не растят «соплей». Алебастр является глашатым Ляли — но заслужившим свою собственную душу «за нарциссизм, эгоизм и строгость».

Он вышел из машины, поправил воротник и окинул взглядом отель. С таким видом, будто здесь всё должно быть ему обязано.

— Аластор, — произнёс он вслух, смакуя имя. — Эта тряпка, которая потеряла всякую опору. Стоило ему переселиться в отель...

Он усмехнулся.

— Ради всего демонического, Земфира, как ты могла вырастить такого? Ты же вроде бы даже не его настоящая мать... Хотя, может, тут все такие в этом биоме? Вечно плачущие, не умеющие бороться хотя бы за себя...

Он поморщился, будто у него был неприятный вкус во рту.

— Не то чтобы им всем это надо... но, может быть? Агх!

Он дёрнул плечом, отгоняя мысль.

— Короче, что имеем — то имеем! А именно — тряпочку-Аластора!

Алебастр громко рассмеялся, запрокинув голову. Неестественно, театрально. Так, чтобы все слышали.

— Здрав-ствуй-те!

Он церемонно поклонился — но в этом поклоне не было ни капли уважения. Только насмешка.

Гхм! Так вот!

Старые друзья! Когда-то они прекрасно друг друга понимали. Опять же — тогда, когда Аластор был другим. Но сейчас... они взаимно не рады видеть друг друга.

Нет... серьёзно, как не посмеяться тут?!

Алебастр стоял в вестибюле, заложив руки за спину, и оглядывал всё с таким видом, будто он здесь главный. Он не спешил. Он наслаждался. Ему нравилось чувствовать, как его появление заставляет воздух сгущаться.

— Ну что, старый друг, — сказал он, обращаясь к пустоте. — Выходи. Не прячься. Я знаю, что ты здесь.

И он улыбнулся — той улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего.

Кажется, у Аластора теперь новый враг.

Доброе утро!

— Ну что, тряпочка? — раздался голос Алебастра с порога. — Вижу, очень рад моему приезду! Я ведь такой талантливый, такой строгий, такой классный! Ах!

Он вошёл на кухню так, будто это был его дом. Будто он здесь был главным. Будто Аластор — всего лишь временный жилец, который не имеет права голоса.

Аластор сидел за столом. Кружка с чаем в руках. Глаза — в пол. Он слушал. Слушал, как его называют «тряпочкой». Слушал, как его сравнивают с тем, кем он был раньше. Слушал, как Алебастр наслаждается каждым словом, каждой паузой, каждой улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего.

Утро началось с унижения.

И восхваления Алебастром самого себя.

Да, такой вот он нарцисс. Он не просто любит себя — он обожает себя. Он не просто говорит о себе — он поёт дифирамбы. И каждый раз, когда он смотрит на Аластора, он видит не друга, а зеркало, которое когда-то отражало его величие, а теперь — отражает слабость.

Аластор молчал. Сжимал кружку так, что побелели костяшки. Пытался не взорваться. Пытался сохранить лицо. Но в какой-то момент — не выдержал.

— Заткнись, принцесса! — процедил он сквозь зубы.

Голос сорвался. Слишком громко. Слишком резко. Он и сам не ожидал, что это вырвется.

Алебастр даже не вздрогнул. Наоборот — его улыбка стала шире, острее. Он сделал шаг вперёд, будто хотел лучше рассмотреть, как Аластор теряет контроль.

— Нет, моя дорогая, принцесса тут скорее ты! — ответил он с такой сладкой ядовитостью, что воздух на кухне, казалось, сгустился.

— Я ДОРОГОЙ! — выкрикнул Аластор, и его голос ударился о стены, но тут же осёкся.

Он понял: это то, чего Алебастр ждал. Он хотел, чтобы Аластор сорвался. Чтобы показать, что он не изменился. Что он всё тот же — импульсивный, резкий, легко выводимый из себя.

Аластор сделал глубокий вдох. Потом ещё один.

Он взял себя в руки. Медленно. С усилием.

— Хорошо... — сказал он тихо, почти спокойно. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Каким мне нужно быть, чтобы мы снова могли дружить?

Алебастр приподнял бровь, сделал вид, что задумался. Потом наклонил голову, будто разглядывал что-то забавное. А потом рассмеялся — громко, театрально, специально, так, чтобы слышали все.

— Оу! Дорогая... Ты скучаешь по мне, прости. Но ты уже стала такой доброй. Слишком доброй. Слишком мягкой. Так что вряд ли исправишься!

— Я мальчик!!! — снова вырвалось у Аластора, но Алебастр уже не слушал.

Он уже отвернулся, наливая себе кофе, как будто ничего не произошло. Как будто Аластор — просто фон. Просто шум.

Аластор понял: спорить с этим человеком бесполезно. Он просто встал. Развернулся. Взял кружку, но потом поставил обратно — не выпив. Выходя из кухни, он бросил через плечо:

— Это ты — химидере!

— Что-что? — невинно переспросил Алебастр, но Аластор уже не ответил.

Он вышел в коридор. Прислонился спиной к стене. Закрыл глаза. Сердце билось где-то в горле. Ему хотелось разбить что-то — кружку, стол, стену. Но он не стал. Он просто стоял и дышал.

А потом из-за двери донёсся голос Алебастра — такой беззаботный, будто он только что не унижал человека:

— Сегодня же ещё и Гидеон приедет! Вместе с Лялей!

Аластор замер.

Всё то хорошее, что было утром — исчезло. Словно его и не было. Словно Алебастр специально приберёг эту новость на десерт.

Ведь Гидеон — это жадный, высокомерный и эгоистичный подросток. Он не просто противный — он опасный. Он не просто любит власть — он любит унижать. И если Алебастр — это яд, то Гидеон... Гидеон — это уже нечто другое.

А ведь это только начало дня.

Гидеон - принц жадности

— Ну как ты готов? — раздался голос Ляли, мягкий, но с намёком на нетерпение.

— Ну естественно! Ляля, обижаешь! — ответил Гидеон, поправляя воротник своего пышного ярко-зелёного наряда.

— Ой, ну прости, просто ведь ты скоро станешь тем, кем хотел — принцем жадности!

— Вот именно! — Гидеон усмехнулся, и в его глазах мелькнул холодный огонёк самодовольства.

Он оглянулся на отель, стоящий на вершине холма. Багровое небо подсвечивало его силуэт, делая здание похожим на спящего хищника.

— Кстати, там, вроде бы, Алебастр приехал... — протянул он, будто вспоминая что-то приятное. — И, конечно же, мой любимый Аластор! И я — его любимый Гидеон!

Он запрокинул голову и посмотрел в одно из верхних окон отеля. Там, за стеклом, стоял Аластор — сгорбленный, напряжённый, с кружкой, которую он так и не допил. Он уже знал, кто приехал. И не хотел этого знать.

— Хэй, Аластор! Привет! — крикнул Гидеон громко и весело.

— Привет! — так же громко, но с отчаянной попыткой скрыть раздражение, ответил Аластор.

Он стоял у окна и смотрел вниз. Ему хотелось захлопнуть ставни, уйти в глубину комнаты, исчезнуть. Но он не мог. Потому что это было бы проявлением слабости.

— Кажется, он очень рад меня видеть! — саркастично заметил Гидеон, поворачиваясь к Ляле.

А ведь это только середина дня...

Гидеон чувствовал себя точно так же. Он не хотел встречаться с Аластором. Даже если где-то будет Алебастр — его кумир, его пример для подражания, — но вместе с Аластором Гидеон никуда не поедет.

Они не ладили с детства.

Сейчас Гидеону пятнадцать. Аластору — двадцать. И не ладили они уже очень давно — около восьми лет. Тогда Гидеон уже был заносчивым. Он не изменился. Но тогда хотя бы Аластор был грубым, живым, настоящим. А теперь он стал мягким, добрым, почти неузнаваемым. И это делало ситуацию ещё хуже. Они оба это понимали.

---

— Мой любимый Алебастр! Как я рад тебя видеть! — воскликнул Гидеон, и они с Алебастром закружились в стремительном, почти театральном танце приветствия.

С такой скоростью и силой Гидеон обнял его, что Алебастр на мгновение потерял равновесие.

Гидеон отпустил его, поправил свой наряд и перевёл взгляд на Аластора. Тот стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Гидеон медленно протянул руку. Аластор пожал её — из вежливости. Но в этом рукопожатии не было тепла. Только холодная, формальная учтивость.

Даже по внешнему виду было видно заносчивость и аристократичность. Гидеон — пока ещё не принц, но уже почти — был душой, воплощением высокомерия. Он носил пышные ярко-зелёные наряды всегда, даже в детстве. И сейчас — не исключение.

Зелёные глаза смотрели на мир с холодным превосходством. Он не просто выделялся — он возвышался.

— О, и это Земфира такого вырастила? — отозвалась Ляля, качая головой.

Она была не лучше — несмотря на то, что была «главной». Её голос звучал с лёгкой насмешкой, как будто она наблюдала за спектаклем, в котором сама же и участвовала.

— Земфира, я потом с тобой встречусь и поговорю. Стыдно должно быть! — добавила она, не глядя на Аластора.

— Так... зачем вы здесь? — вмешался «друг», потому что даже он почувствовал напряжение.

— Я становлюсь принцем жадности! — с гордостью, почти с вызовом, ответил Гидеон.

Эрибион — место с такой же кислотной атмосферой, как и Силециум. Но чуть лучше. Здесь жили демоны и даже аристократия. Но все они были очень высокого мнения о себе. Они презирали слёзы и всё «доброе и хорошее». Они считали, что демоны не должны иметь чувств. Собственно, Гидеон идеально туда подходил. Его даже проверять не стали — сразу короновали. Ведь когда он был душой, он уже был таким.

Он вернулся с широкой улыбкой на лице. Триумфальной. Почти злой.

Господи... ещё новые постояльцы и враги!

Как жить эту жизнь?!

Подруга-Земфира

Ляля появилась резко — на фоне ночного города, сначала розовый силуэт, потом уже чёткие черты: чёрная кошка с пурпурно-розовыми глазами. Земфира уже была здесь. Она знала, что Ляля придёт. Та предупредила.

И начала с порога наезжать.

— Я не поняла! Земфира, это что такое вообще? Как?! Просто — как?! Ты — серьёзная и строгая, вырастила Аластора ДОБРЫМ, МЯГКИМ и ЧУТКИМ! Каким образом?!

— Не я вырастила. То, что в нём — не от меня, — ровно и тихо ответила Земфира.

Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась сталь. Она не собиралась оправдываться.

— Они... это «с другого биома»? — спросила Ляля, а потом добавила, не дожидаясь ответа: — А мне кажется, в этом ты виновата. Ведь с тобой Аластор провёл больше времени. А в отеле — всего год. Не может же демон настолько сильно и стремительно измениться. А может, ты сама где-то там, в глубине души, добрая... и вырастила сына-корзину? У тебя даже имя такое — Земфира... похоже на «зефир». Мягкий и сладкий. Ну так?

— Ляля! — голос Земфиры стал твёрже. — Мы с тобой подруги. А потом пусть стали и коллегами. Но всё-таки имей хоть каплю уважения — хотя бы рабочего! Так что не нужно меня так называть! И... вообще, я хотела бы остаться с тобой в нейтральных отношениях. А лучше — подругами.

Ляля усмехнулась.

— Подругами...? Ладно. Если ты так хочешь. Ах да, кстати, мы сегодня уезжаем. Вот, Аластор будет рад!

— Все? — удивилась Земфира. — Вы же только вчера приехали!

— Нет! Не все! Ну как не все... — Ляля махнула рукой. — Я уезжаю обратно в свой биом. Гидеон будет жить в Эрибионе. Только Алебастр остаётся надолго. Глядишь, может хоть Бан-Бан немного научится строгости, а Аластор вспомнит, как грубо отвечать. Ладно, полетела я, подруга-Земфира!

Ляля уже встала на выступ крыши дома, когда Земфира спросила:

— Постой... а что там происходит?

С улицы стала слышна громкая ругань.

— А... Алебастр Бан-Бана учит, — невозмутимо ответила Ляля. — Я пошла. Пока!

— Пока...

Земфира явно не ожидала такой «учебы». Она смотрела вниз, прислушиваясь к крикам, и думала: «Интересно, что там происходит?».

Бан-бан

— БАН-БАН! ЗАПОМНИ УЖЕ РАЗ И НАВСЕГДА! СКОЛЬКО МОЖНО?! КОГДА НА ТЕБЯ НАПАДАЮТ — АТАКУЙ В ОТВЕТ! ЕСЛИ С ТОБОЙ ГРУБЯТ — СДЕЛАЙ ЭТОГО ДЕМОНА ЕЩЁ ГЛУПЕЕ, ЕЩЁ НИЖЕ ТЕБЯ! ТЕБЕ ЖЕ ПОТОМ ЕЩЁ ЖИТЬ СОБСТВЕННУЮ ВЗРОСЛУЮ ЖИЗНЬ, БАН-БАН! А ОНА НЕ ТАКАЯ «РОЗОВАЯ», КАК ТЫ ДУМАЕШЬ!

Алебастр кричал. Он стоял над Бан-Баном, возвышаясь, как стена, как приговор. Его голос разрывал воздух, бил по ушам, заставлял сжиматься. Каждое слово было ударом. Каждое — напоминанием о том, кто здесь главный.

Но Бан-Бан молчал. Он стоял, опустив голову, сжавшись в комок, и смотрел в пол. В его глазах не было страха. Была только усталость. И пустота. Та, которая появляется, когда ты слишком долго слушаешь крики и перестаёшь их слышать.

— Хозяин... — раздался его тихий голос. Почти шёпот. Такой, что его можно было не услышать. — Вы уверены, что в мире вообще нет добра? Если нет... то неужели... как же так...?

Он говорил так, будто боялся, что слова раздавят его. Будто каждое слово — это шаг по тонкому льду.

— АААРГХ! ДА КАК ТЫ НЕ ПОЙМЁШЬ?! — Алебастр сорвался. Его голос ударился о стены и вернулся эхом. — ДОБРО — ЕСТЬ! НО ОНО ТЕБЕ НЕ НУЖНО! ДЕМОНЫ НЕ ДОЛЖНЫ ЧУВСТВОВАТЬ! А ТЕМ БОЛЕЕ — БЕСЬ! А ТЕМ БОЛЕЕ — ДУШИ! ВЕДЬ ВЫ — И ТЫ В ТОМ ЧИСЛЕ — ВСЕГО ЛИШЬ ПРИСЛУГА!

Тишина. Тягучая, густая. Бан-Бан не поднял головы. Его плечи чуть дрогнули — может быть, от удара, а может, от привычки.

Алебастр выдохнул. Устало. Раздражённо. Он провёл рукой по лицу и бросил:

— Продолжим завтра утром.

— Конечно, хозяин! — ответил Бан-Бан. Его голос сорвался на крик. Надрывный, почти истеричный. Он хотел, чтобы его услышали. Чтобы поверили, что он старается.

Но это был крик не силы. Это был крик того, кто боится, что его выгонят.

Утром было то же самое.

И на следующий день.

И через день.

Через неделю он уже отвечал грубо. Его голос звучал твёрже, резче. Он научился не показывать, что внутри дрожит. Научился прятать глаза, прятать голос, прятать себя.

Но внутри он всё ещё был наивным. Просто теперь он прятал это ото всех.

Грустно, что он прячет свои эмоции.

Ведь ему всего двенадцать.

Пока, мой Линкольн

Бан-Бан даже не догадывался, насколько на самом деле жизнь аристократов может быть покрыта тайной. И как они порой связаны с бесами — и не только чувствами, а тем, о чём бесы не говорят аристократии. Не только потому, что не имеют права, — просто не хотят. Да и не нужно аристократии знать такого.

Но дело не в Бан-Бане. Дело в Линкольне.

Ночь была тёплой, но тихой. Линкольн стоял на балконе, опершись руками о перила, и смотрел вверх. Звёзды казались ему такими же далёкими, как и всё, что происходило в его жизни. Он почти не слушал, что говорил ему призрак Столаса. Слова доносились откуда-то издалека, будто сквозь толщу воды.

— Ты должен быть рядом с ней, — говорил Столас. — Не как отец. Как тот, кто не даст ей упасть. Пообещай мне, Линкольн. Всегда.

Линкольн тогда пообещал. Не думая, что «всегда» означает всегда. Что это обещание останется с ним даже после того, как Столас воскреснет. Но это будет потом. А сейчас... он просто кивнул.

— Линкольн, ты идёшь? — донёсся голос Мирона из комнаты.

Он не ответил. Просто посмотрел на звёзды ещё раз, тихо выдохнул и пошёл домой.

Утро Октавии началось как обычно — с солнечного света, падающего на пол через высокие окна. Спокойно. Хорошо, что «спокойно» вновь стало привычным стилем жизни. Без криков, без боли, без страха.

Теперь она жила сама — в замке своего отца, который выкупила. Занималась домашними делами, пыталась заполнить тишину, которая иногда казалась слишком громкой. Она уже привыкла быть одна. Но иногда — в такие утра — одиночество особенно сильно давило на плечи.

И вдруг, выглянув в окно, она увидела его.

Под её окном, по светло-фиолетовой дороге, выложенной почти сверкающими камнями, прошёл тот самый парень с концерта. Тот, кто что-то в ней изменил. Она не знала, что именно, но когда увидела его — сердце дрогнуло.

Она сама не заметила, как крикнула:

— Хэй!

Он обернулся. Удивлённо. Ведь несмотря на ночной разговор, сейчас они оказались тут случайно.

— Вы мне? — спросил он, и голос его звучал тихо, почти неуверенно.

— Верно! Может, останешься? — она не успела подумать, как слова уже вылетели.

ЧЕГО?!

— Можно на «ты». Ну же, пойдём!

Кажется, она была очень одинока. Даже если снаружи всё выглядело идеально. И плюс — аристократке особенно он не мог отказать. Линкольн замешкался, но потом сделал шаг вперёд.

— Ну ладно... если ты так хочешь... — сказал он, всё ещё не до конца понимая, что происходит.

— Правда? Спасибочки!! — она чуть не подпрыгнула на месте.

М-да... кажется, она действительно очень одинока.

— Так как тебя зовут? — спросила она, усаживаясь напротив него за стол.

— Линкольн Рейвенкрофт. Пишу музыку, — ответил он, почти шёпотом.

— Октавия! Очень приятно! — её голос звенел, как колокольчик.

— Ты музыку пишешь?! Может, и мне напишешь?.. Напишешь? — глаза её горели.

Линкольн на секунду задумался. Но потом просто кивнул.

— Напишу...

Она так обрадовалась, что не удержалась и обняла его. Крепко. От всего сердца.

Они проболтали весь день. О музыке, о звёздах, о мелочах, которые на самом деле были важны. И Линкольн поймал себя на мысли, что ему хорошо.

Вечером:

— Линкольн, ты идёшь? — не дождавшись ответа, Мирон пришёл сам.

Вместе с Бонни.

То, что они увидели, их удивило. Октавия сидела напротив Линкольна, что-то восторженно рассказывала, жестикулировала, иногда обнимала его. Казалось, она была готова выложить перед ним всю свою жизнь.

— Ха-ха, кажется, ей хорошо с тобой, Линк. Даже очень! — усмехнулся Мирон.

Октавия смутилась, резко обернулась.

— Вовсе нет! — попыталась придать себе строгий вид. — Октавия Стар. Очень приятно!

— Мирон Вал'шир. Приятно познакомиться, — ответил он.

— Мне тоже, — уже спокойнее сказала Октавия.

А потом она увидела Бонни.

— О боже мой! Ты же Бонд с кнопкой! Это же ты написала песню «Сахар и леденец»! Верно?

Бонни побледнела. Она знала, что её узнают, но сейчас была не готова.

— С-спасибо... да, это я. Хе-хх...

— Так какое твоё настоящее имя?

— Бонни...

Октавия шагнула вперёд.

— Бонни, будешь моей подругой?

— Но мне тринадцать...

— А мне всё равно! Будешь!

У Бонни был выбор без выбора.

---

Когда они ушли, Октавия долго стояла у двери.

— Пока, мой Линкольн! И пока, моя Бонни! — крикнула она им вслед.

А потом пошла в свою комнату. Ей стало стыдно. «Что же я такая громкая сегодня?!» — подумала она.

Но сил после гостей не было. Она легла в кровать — и тут же уснула.

Дочь холодного принца

Столас стоял у портала. Он только что закрыл его — и теперь перед ним снова была пустота. Фиолетовые растения, розовая трава, тишина. Ничего больше.

— Ха-ха, Вия, ну что ты такая громкая? — прошептал он с лёгкой улыбкой. — Но счастливая... такая счастливая. Боже мой, милая ты моя.

Он отошёл от портала, через который мог видеть свою дочь, и ему снова стало скучно. Здесь нечем было заниматься, кроме наблюдения. Никто не приходил. Никто не говорил. Только тишина, светло-розовая трава, да фиолетовые растения, которые качались от ветра, которого не было.

Он всё ещё был тем самым отцом-принцем. Милым, стеснительным, но любящим. Даже в этом мире он не изменился. И этот мир — странный, тихий, почти пустой — очень сильно напоминал ему дочь. Такой же нежный, такой же хрупкий, такой же светящийся в темноте.

Но он не знал, что этот мир был создан не просто так. Его создателем была Онтария — теневая версия Октавии. Та, у которой был свой отец. Только он был другим. Холодным. Высокомерным. Тем самым «принцем», который ставил дела выше дочери. Онтария выросла с этим холодом, впитала его в себя, и теперь он стал частью её сути.

Она не видит, что когда она встретится со Столасом, она может невольно передать ему эту холодность. Потому что её суть уже сформировалась. Она может сделать его таким же, как её собственный отец — холодным, недоступным. Она может испортить его, сама того не желая.

Она не понимает этого. Она видит только свою боль. Свою пустоту. Своё желание, чтобы её заметили.

Она ждала его так долго. И когда он наконец возродится в её мире, она подойдёт к нему. Посмотрит в глаза. Скажет всё, что копилось внутри.

И не заметит, как начнёт передавать ему свою холодность.

— Ну пожалуйста... — прошептала она, и по её щекам потекли слёзы.

Они упали на светло-розовую траву, и та, казалось, стала чуть ярче.

Она всё ещё не знала, что её любовь может стать разрушением.

Мелодия для Октавии

Ночь.

В коридоре было тихо. Так тихо, что слышно было, как за стенами дышит дом. Только шаги и голоса, приглушённые старой древесиной, нарушали эту тишину.

— Линк, ну а всё же, что это было? — спросил Мирон.

Он шёл чуть позади, засунув руки в карманы, и в его голосе слышалась лёгкая, почти неуловимая усмешка. Он не издевался — он просто был Мироном. Тем, кто всегда замечал чуть больше, чем говорил вслух.

Линкольн не обернулся. Он лишь чуть замедлил шаг, и его голос прозвучал с лёгкой хрипотцой — раздражённо, но скорее растерянно. Словно он сам не мог объяснить себе то, что произошло этим днём.

— Да я сам не понял, что это было, — сказал он, и слова падали в тишину, как капли. — Я вроде бы даже не какая-то «звезда», чтобы звали именно меня. Я просто бес, который играл на гитаре. И ВСЁ! Что она во мне нашла? Не понимаю.

Он говорил быстро, почти сбивчиво — будто оправдывался перед самим собой. Ему было неловко. И от этого он злился на себя.

Мирон ухмыльнулся. Тихо. По-доброму.

— Справедливости ради, Линкольн, ты действительно очень хорошо играешь на гитаре.

Линкольн тяжело вздохнул. Этот вздох — целая фраза, сказанная без слов. Он никогда не любил, когда его хвалили. Особенно когда сам не верил в это.

— Ты играешь плохо, — сказал он, имея в виду себя. — По крайней мере, по моему мнению.

Мирон тихо рассмеялся. В его смехе не было насмешки — только тёплое, почти братское понимание.

— Ладно, я спать! — сказал Линкольн, и в его голосе послышалось облегчение.

— Конечно! — ответил Мирон.

Они разошлись по комнатам. Шаги затихли. И коридор снова стал пустым и тихим.

Но Линкольн не собирался спать.

Он вошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Секунду постоял, прислушиваясь к тишине за дверью. Потом повернулся и посмотрел на потолок.

Там горело тёмно-синее небо с голубыми звёздами. Они не мигали — они просто светились, создавая иллюзию бесконечности, которая успокаивала и в то же время напоминала о том, как мало места занимает одна человеческая жизнь.

Кровать была небрежно застелена — так, будто он вставал и не собирался возвращаться. Гитары висели на стенах: чёрные, оранжевые, акустические, электронные — все они были частью его, но любимой была одна: электро-чёрная, с металлическими звёздами на корпусе. Он взял её в руки, и она легла в ладони с той же лёгкостью, с какой дыхание ложится в грудь.

Он сел на кровать, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Тишина была полной. Она не давила — она ждала.

Он не знал, о чём будет писать. У него не было слов — только ощущение. Тёплое, щемящее, почти болезненное.

И тогда он просто начал играть.

Из-под пальцев полилась мелодия. Она родилась сама — как будто всегда существовала, просто ждала, когда её коснутся. Рокерская, но с лёгкой нежностью. Цветочно-минорная, с оттенком грусти — и с чем-то облегчающим, как будто она снимала тяжесть с души, не спрашивая разрешения.

Он не останавливался. Струны вели его, и он доверял им. Тикали часы на стене. Синее небо на потолке пульсировало в такт музыке.

Когда последний аккорд затих в воздухе, Линкольн открыл глаза.

Он знал: мелодия готова. Осталось только проверить.

Он начал играть снова — и теперь он слышал её иначе. Она была не просто «хорошей». Она была живой. Она была для неё. Для Октавии.

За дверью стоял Мирон. Он не ушёл. Он знал, что Линкольн не спит, и слышал, как тот играет.

Он постоял несколько секунд, слушая. Потом тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

— Что для неё пишешь? — спросил он просто, без улыбки.

Линкольн резко обернулся, и его пальцы на мгновение замерли на струнах.

— Да... — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но мелодия уже готова. Сейчас уже буду спать.

— Хорошо, — ответил Мирон и закрыл дверь.

Линкольн проводил его взглядом. Долго. Почти до боли.

Когда шаги затихли за дверью, он перевёл взгляд на гитару.

Мелодия готова.

Мелодия для Октавии готова.

Он написал её для той, кого, возможно, больше не увидит. Для той, кто не знает, что он существует. Для той, кто, возможно, даже не вспомнит его лица.

Глупо...

Но теперь можно было спать.

И он лёг, чувствуя, как внутри него, там, где только что жила музыка, медленно оседает тишина.

Одиночество с детства

Он шёл.

Шёл давно — так давно, что время перестало существовать. Дни и ночи слились в одно бесконечное движение, лишённое цели. Ноги несли его вперёд, но он не знал куда. Всё вокруг казалось пустым, холодным, чужим. Как и он сам.

Сьюзи, наверное, уже забыла о нём. Она живёт своей жизнью — смеётся, говорит с Лероем, строит планы. Она даже не вспоминает о том, что он где-то бредёт один, голодный, замёрзший, никому не нужный. Даже ей.

Он привык. Слишком часто в детстве его оставляли одного. Не просто в комнате — в целом здании, пустом и безмолвном. Никто не приходил. Никто не искал. Только стены, тишина и он. Долгие часы, а иногда и ночи, проведённые в полном одиночестве. Он научился не ждать, не надеяться, не верить, что кто-то придёт.

И всё же он вырос слишком доверчивым. Слишком наивным. Слишком верящим в то, что однажды всё изменится. Что кто-то появится и скажет: «Ты не один». Но это почти никогда не случалось.

Он остановился. Вокруг — ни звука. Только его дыхание — сбившееся, тяжёлое, почти паническое.

— Ах, как же одиноко! — вырвалось у него.

Голос дрогнул. Слёзы потекли по лицу — горячие, солёные, бесконечные. Он даже не пытался их скрыть. Ему было больно. Так больно, что казалось, грудь сейчас разорвётся.

Он упал на колени. Не выдержал собственного веса.

Ему нужен был кто-то. Прямо сейчас. Рядом.

Деймон.

Тот, кто вселяется в хозяина и живёт внутри. Кто лечит, защищает, спасает. В экстренных ситуациях появляется в реальности. У каждого дэймона своё имя, свой облик. К ним обращаются через гримуар или в минуты сильных эмоций. Но Баалу никогда не выдавали деймона. Он всегда был сам.

И теперь он не знал, как правильно. Не знал, какое имя назвать.

— Баку, — произнёс он тихо. — Приди ко мне.

Тишина. Ничего.

Он зажмурился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и закричал:

— ПОЖАЛУЙСТА!!!

Эхо разнеслось по пустоте и затихло.

И кто-то пришёл. Тишина стала иной. Воздух изменился. Он почувствовал чужое присутствие — рядом, совсем близко. Кто-то дышал. Кто-то ждал.

Белеал открыл глаза. Впервые за долгое время он был не один.

А Сьюзи?

Может... стоит вернуться?

Одиночество безопасно

Он стоял у её двери.

Долго. Так долго, что успел передумать тысячу раз. Правильно ли он делает? Может, она уже забыла его. Может, он ей не нужен. Может, лучше уйти, пока не поздно.

Он усмехнулся — горько, безрадостно.

«Одиночество — это безопасно. Никто не обманет, не предаст, не уйдёт. Проверено годами.»

Но он не уходил.

Где-то внутри, глубоко, тонкий, почти забытый голос шептал: «Ты нужен ей. Она ждала. Она не забыла».

Белеал зажмурился, сделал вдох, поднёс дрожащую руку к звонку. Не нажал. Просто положил пальцы на холодный металл.

«Если она откроет — значит, нужно. Если нет — значит, не судьба.»

Он нажал.

Внутри было шумно. Сьюзи трясла Лероя за плечи, почти не контролируя себя.

— Ну и что ты предлагаешь?! — кричала она. — Как искать его?! Где?! Как?!

Голос сорвался на рыдания.

— Моего маленького... моего бедненького... где он?!

И вдруг — звонок.

Тишина.

Сьюзи замерла. Перевела взгляд на дверь. Подошла. Открыла.

И на пороге стоял он.

— Мальчик мой... — прошептала она.

Она обняла его так крепко, так отчаянно, что он не мог дышать. Кружила его в безумном вальсе — и смеялась, и плакала одновременно.

Белеал растерялся. Он ждал холодности, боли, неловкости. Но не этого.

А потом — он позволил себе обнять её в ответ.

Он не верил в любовь. Ни за что. И если кто-то скажет иначе — он будет спорить до хрипоты. Он просто устал. Просто захотел тепла. Просто позволил себе на мгновение поверить, что это возможно.

Но внутри что-то дрогнуло.

Сьюзи отстранилась, вытерла слёзы и сказала:

— Идём. Ты устал. Тебе нужно поспать.

Он не спорил.

Впервые за долгое время ему не хотелось быть одному.

Сон

Белеал открыл глаза и понял, что он не там, где был.

Вокруг него простирался лес. Красный. Хвойные деревья, иголки которых отливали кровавым оттенком, трава под ногами тоже была красной — неестественно, почти болезненно яркой. Небо было абсолютно чёрным, без единого облака, но на нём мерцали белые звёзды — не россыпью, а поодиночке, как будто кто-то расставил их слишком ровно. Луна висела огромная, неестественная: одна её половина была белой, другая — серой, с глубокими кратерами, похожими на шрамы.

Всё вокруг выглядело странно. Как будто этот мир нарисовал пятилетний ребёнок восковыми мелками на шершавой доске. И из-за этого сочетания — чёрного, красного, белого — пейзаж казался одновременно жутким и почему-то спокойным. Тишина стояла гробовая. Ни ветра, ни шороха, ни звука.

— Ладно, хватит тут стоять, — сказал он себе.

Белеал решил исследовать это место. Он пошёл по красной траве, которая пружинила под ногами, как живая. Впереди — только она. По бокам — ничего. Только бесконечное пространство, чёрное небо и тишина.

Он шёл долго, пока не увидел их.

Стеллажи.

Они стояли рядами, высокие, почти до самого неба. На них — коробки и шары разных цветов. Стеллажи были разделены на секции деревянными перегородками, а внизу, у каждой секции, были наклеены бумажки с именами.

Он подошёл ближе. Сердце билось где-то в горле. Его начали мучить кошмары — вспышки красного и чёрного, образы предательств, которые он пережил. Они появлялись и исчезали, как молнии, но он старался не обращать на них внимания. Здесь, в этом странном мире, было интереснее.

— Ого... — выдохнул он. — Тут даже есть он.

На одном из стеллажей лежали красные шары. Аккуратно, ровно. И рядом — бумажка с его именем.

Баал.

Он протянул руку и взял один из шаров. Он был холодным, гладким, почти хрупким. Белеал рассматривал его бережно, почти благоговейно. Он положил его на место — медленно, стараясь не задеть другие.

Но всё равно услышал звон.

Дзынь.

— Ой! — он отшатнулся.

Из темноты вышел он.

Высокий блондин с красными прядями, уложенными в чёлку набок. Его волосы были собраны в небрежный хвост. Красные глаза смотрели холодно и спокойно. Он был одет в чёрную кофту, штаны, сапоги, плащ и перчатки. Весь его вид излучал высокомерие и силу.

Он был красив. И немного пугал.

— Итак, — сказал он, и голос его звучал как приговор. — Здравствуй, мой дорогой.

— Здрав... ствуйте, — сглотнул Белеал, запинаясь.

— Баку, — произнёс незнакомец, протягивая руку.

— Баал, — ответил Белеал, пожимая её.

— Я знаю, — сказал Баку, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — Это ведь ты ко мне вззывал. Но уже время просыпаться. Следующий раз познакомимся ближе. Ах да, и находишься ты в Кошмариуме.

— О... ладно, — растерянно ответил Белеал.

— Климентера! — сказал Баку, и мир вокруг начал расплываться.

Белеал открыл глаза.

Он лежал развалившись на кровати, с открытым ртом, и чувствовал себя так, будто его только что вытащили из воды.

— Какой же ты милый! — услышал он радостный голос Сьюзи. — Доброе утро!

— Доброе... — ответил он задумчиво.

Но внутри всё ещё звучал вопрос:

«И всё же... что это было?»

Свободная и счастливая

После отъезда дочери Стелла чувствовала себя прекрасно.

Она жила так, как хотела. Тратила баснословные деньги на свою лёгкую, беззаботную жизнь. Никто не мешал ей делать то, что она любила. Никто не требовал внимания, заботы, тепла. Она могла просыпаться, когда хотела, пить кофе в одиночестве, смотреть на город из окна своего замка и не думать о том, что где-то есть кто-то, кто ждёт её взгляда.

Стелла никогда не была хорошей матерью. Она и не пыталась. Октавия всегда раздражала её — своим голосом, своим присутствием, своей потребностью в любви, которой у Стеллы не было. А если Октавия не раздражала, она была просто невидимой. Частью интерьера, предметом, который можно не замечать.

Стелла не горела желанием рожать. Это был долг. Обязанность перед родом, перед статусом, перед теми, кто смотрел на неё снизу вверх. Она сделала это, потому что так было нужно. А всю ответственность переложила на Столаса. Пусть он возится, пусть он любит, пусть он терпит эту девочку, которую она никогда не просила.

Когда его не стало, Стелла вынуждена была забрать дочь к себе. Не из любви. Не из чувства вины. Просто так было положено. Но Октавия не выдержала этой холодности — она сбежала, оставив мать одну.

И Стелла осталась в своей идеальной пустоте. Наконец-то свободная. Счастливая. Никто не мешал ей жить так, как она хотела.

Но если уж мы заговорили о семье — стоит сказать и о бесах.

Стелла ненавидела их. Она ненавидела их всех — без разбора, без исключений. Бесы были для неё грязью, низшими существами, которые не имели права даже дышать в одном мире с аристократами. Она не видела в них ни лиц, ни судеб, ни боли. Только пустые места, которые можно заполнить презрением.

Столас был слишком мягким. Слишком справедливым. Слишком терпеливым. Это бесило её ещё больше, чем его существование. Он позволял себе то, что она считала слабостью. Он не держал дистанцию, не помнил о своём месте. И когда однажды, уже после развода, она увидела рядом с ним беса из Силециума, она возненавидела его ещё сильнее.

Как он мог — аристократ — якшаться с низшими? Как он мог позволить себе эту слабость? Как он мог не понимать, что это унижает его в её глазах?

Стелла жила в чёрно-белом мире. В нём не было места полутонам. Не было места прощению. Не было места любви. Только холодные линии, только чёткие правила, только презрение ко всему, что не вписывалось в её картину мира.

Она ненавидела Столаса. Ненавидела бесов. Ненавидела дочь, которая посмела уйти.

Но вопрос оставался:

А как же тот бес?

Последняя звезда

Блиц сидел на холодной светло-фиолетовой траве.

Это не было новостью. Он сидел так довольно долго. С тех пор, как Столаса не стало, он почти не двигался. Он смотрел то в пол, то в сторону, то в небо — но неважно, куда. Важно было то, что он просто смотрел. Не видел. Не чувствовал. Не жил.

Он был никем. И это было его единственной реальностью.

Но сегодня он наконец отвлёкся.

Отвлёкся на звёзд. На их выступления, на овации, на анонсы, на песни, которые они исполняли. Но он не смотрел на тех, кого привыкли видеть на сцене. Не на Бонд с кнопкой. Не на Энджела. Он смотрел на других.

На тех, кто был из Силециума.

На Микки.

Она изменилась. Казалось, она совсем не переживает. Привыкла к звёздной жизни. Она смеялась, пела, улыбалась. И о нём, наверное, уже забыла.

А потом вышла последняя звезда.

Она была вся в красном, с чёрными звёздами в глазах. Злая. Визуально злая. Но Блиц знал: она не такая. Потому что это была его сестра.

Бар.

Когда она успела стать звездой? Почему она не сказала ему? Не позвонила? Не написала? Неужели она хотела забыть его?

Но нет — она не забыла. Он видел это. Она узнала его сразу. Просто не показала. Так же, как Микки, которая всё ещё любила его, но никогда не скажет. Так же, как Глэм — у него тоже была огромная аудитория. Как Милли, которая уже стала поп-звездой.

Да... много среди элиты своих.

Только вот свои не замечают своих. Особенно тех, кто уже не заносчив. Тех, кто пал. Тех, кто остался внизу.

Блиц смотрел на них и чувствовал только одно: он больше не часть этого мира. И никогда не будет.

Она любит всех (но не скажет)

После той истерики, после панической атаки, которая выбила её из колеи, Микки наконец собралась.

Она вышла из дома. Привела себя в порядок. Надела сценический образ — яркий, дерзкий, неуязвимый. И отправилась на концерт.

Она была звездой. А звёзды не имеют права на слабость.

Концерт прошёл на ура. Она пела, улыбалась, танцевала. Но в какой-то момент она заметила его.

Блиц.

Он сидел где-то внизу, в толпе, и смотрел на неё. И она не выдержала. Она решила поиграть с ним.

Сначала — злорадство. Она спела песню, которую он точно должен был узнать. Ту, что когда-то значила что-то для них обоих. Она смотрела на него и видела, как он меняется в лице.

Потом — игнорирование. Она делала вид, что его нет. Переводила взгляд на других, улыбалась другим, пела для других. Он был для неё пустым местом.

Потом — снова пение. Снова взгляд. Снова игра.

Качели.

Она наслаждалась этим. Ей нравилось чувствовать, что она контролирует ситуацию. Что она может подходить, отходить, приближаться, отвернуться. Что она — та, кто решает.

Но внутри, глубоко, она знала: это только игра.

Она больше так не будет. Не потому, что она не хочет — а потому что она устала. Всё, что она говорила и делала последние дни или месяцы, было продиктовано паникой, злобой, ненавистью к Блицу. К себе. К этому миру.

Но теперь она пришла в себя. По-настоящему. Не так, как тогда, когда говорила «всё хорошо», а внутри всё рушилось. Теперь она чувствовала иначе.

Она снова любила этот «глупый мир». Так, как когда-то, в самом начале. Тогда она говорила это с иронией. Теперь — с теплотой.

Она ждала Принца Столаса... Но его больше не было.

— Ах да... — усмехнулась она. — Его же нет...

Значит, Принцессу Октавию? Кого-то, кто будет ждать. Кого-то, кто не забудет.

Она не знала. Но знала одно: если о ней забудут — ничего. Она справится. Она всегда справлялась.

Теперь она любила всех. И Блица — конечно. Но она никогда об этом не скажет.

Как всегда.

Она чуть не заплакала

Ну что ж, Лерой теперь свободен!

Или нет?

Он думал, что после всего, что случилось, он наконец сможет заняться тем, что давно должен был сделать — вернуть Яну. Но свобода оказалась не такой, как он её представлял.

Свобода — это бесконечная слежка за Баалом, чтобы тот снова не сбежал. Это споры с Сьюзи — каждый день, по любому поводу. Это постоянное напряжение, висящее в воздухе. И ещё эта собака, которая может прийти в любой момент и попытаться отговорить его от того, что он задумал.

Но сегодня он решил: хватит.

Он должен забрать Яну. Он обещал. Он — друг детства, а друзья детства не бросают. Они поддерживают. Они приходят, даже когда уже не хочется.

Он открыл портал и шагнул в мир, который помнил.

Замок. Тишина. Знакомые стены.

И вдруг — голос:

— Здравствуйте!

Лерой обернулся. Перед ним стояла девушка — аристократка, но неформальная. Фиолетовые волосы, длинные, чуть растрёпанные. Розовые глаза смотрели на него с любопытством. Одежда — со звёздами, яркая, необычная.

Она выглядела самостоятельной. Живущей в этом замке. Лерой удивился: он думал, что кроме принца, здесь никто не живёт. Дочь его, что ли? Сколько ей лет? На вид — 16, 17. И она сама выкупила замок, сама убирает, сама справляется.

— Здравствуй, — ответил он мягко, сам удивившись своему тону. Почему-то сразу перешёл на «ты». Может, из-за возраста. А может, просто потому что она не казалась чужой.

Она улыбнулась — вежливо, но весело.

— Вы к нам надолго?

— Нет. Яну забрать — и всё, — ответил Лерой.

И тут он заметил, как её лицо изменилось. Она расстроилась. Обиделась. Даже чуть не заплакала.

— Оу... ну... — голос её дрогнул. — Ну ладно, если вы так хотите... тогда забирайте...

Она почти заплакала. Лерой почувствовал что-то странное — ему захотелось её обнять.

— Ну не надо, не надо, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Всё будет хорошо. Я не буду её обижать. Обещаю.

— Ладно, — ответила она, отступая.

А потом появилась Яна.

Она не просилась. Она уже отвыкла от него. Она любила Октавию — она была её лучшей подругой, той, кто оказалась рядом, когда это было нужно. Но Октавии всё равно было одиноко. Не хватало отца...

Яна посмотрела на Лероя. Зло. И ничего не сказала.

— Пошли, — сказал Лерой.

Она не успела ответить. Портал закрылся за ними.

Октавия осталась одна.

Лерой вернулся и увидел: собака уже здесь. Яна смотрела на него зло и начинала психовать. Баал и Сьюзи спорили с собакой — мягко сказано. Громко. Яростно. Почти до крика.

— Господи, что тут происходит? — выдохнул Лерой.

Он стоял посреди этого хаоса и не знал, с чего начать.

Что тут будет происходить сейчас? И как всё уладить? И со всеми?

Та, кто стала другой

И вот она снова здесь.

Яна снова в этом мире. В том, который она не любила. В том, который она покинула, чтобы жить в другом. Она не знала, почему её снова тянет сюда. Она не хотела этого. Она не просила об этом. Но она стояла на пороге, и мир смотрел на неё, как старый знакомый, который не умеет прощаться.

Она не была под чьим-то влиянием. Никто не околдовывал её. Никто не заставлял. Она просто изменилась.

Теперь в её глазах — чёрно-фиолетовые звёзды. Они не светились, не мерцали — они просто были. Как клеймо. Как напоминание о том, кем она стала. Она не была злой. Она просто стала другой. Твёрже. Холоднее. Безразличнее к тому, что когда-то имело значение.

Она полюбила тот мир, и тот мир изменил её. Она не жалела об этом. Но она не думала, что когда-нибудь вернётся. Она думала, что всё осталось позади. Что она сможет жить спокойно, без оглядки, без прошлого, которое тянуло её назад.

Но прошлое не отпускало.

Она больше не думала о Лерое. Почти не вспоминала. Даже когда он появился в её жизни снова, она почувствовала только раздражение. Он был слишком сладким. Слишком вежливым. Слишком любезным. Слишком мягким.

Она не знала, изменился ли он на самом деле, или это она стала слишком жёсткой. Но ей казалось, что он говорит с ней как с ребёнком. Утешает. Успокаивает. А она уже не та девочка, которая нуждалась в утешении. Она была той, кто утешала других.

Она вспоминала, как когда-то он был другим. Как он был одержим, как он не мог отпустить её, как он готов был на всё, чтобы вернуть её. Но теперь он стоял перед ней — спокойный, уравновешенный, с длинными волосами и новой жизнью. В его замке появились новые жители. И что-то похожее на семью.

Он изменился. Но для неё он навсегда останется «слишком сладким». Потому что она изменилась сильнее. Она стала той, кто не нуждается в сладости. Она стала той, кто не ищет тепла.

— Ладно, — сказала она себе. — Пора валить отсюда.

Она направилась к выходу, но в дверях уже стояли новые жители замка. Среди них — собака. Та самая, которую она когда-то боялась. Та, которая когда-то предупреждала её.

— Привет! — сказала Сьюзи.

— Здравствуйте, — ответила Яна, даже не повернув головы.

Она не хотела ни с кем говорить. Она хотела просто уйти. Но в дверях появился Баал — и отвлёк всё внимание на себя.

— Привееет! — крикнул он, и голос его звучал почти радостно, почти отчаянно.

Он не ждал ответа. Он схватил её за руку и потянул в комнату. Там началось что-то странное. Он признавался ей в любви — как сумасшедший, как одержимый. Он говорил, что никогда не бросит, что будет верен, что умрёт, если она уйдёт.

Его голос дрожал. Глаза горели. Он сжимал её руку так крепко, что она почти чувствовала боль. Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что не успеет сказать всё.

Она смотрела на него и не узнавала. Она видела перед собой не того, кого знала, а кого-то совершенно другого. Кто-то, кто потерял себя. Кто-то, кто искал опору в ней.

— Тебе стало настолько одиноко? — резко спросила она.

Баал замолчал. Его руки ослабли. Он опустил голову и не смотрел на неё.

— Да... — ответил он тихо. Уже не крича. Уже не умоляя.

Яна вздохнула. Её голос стал мягче — таким, каким он был раньше, в той жизни, когда она ещё умела чувствовать. Когда она ещё могла давать тепло.

— Я тебя не брошу. Обещаю.

Баал отпустил её. Она сделала шаг назад. Потом другой. Она не обернулась.

Собака посмотрела на неё и сказала:

— Ну а мы ещё увидимся. И я — не та, какой ты меня видела тогда... До встречи!

Яна посмотрела на неё. Молча. И ушла.

Она ушла в свою новую жизнь, оставив за спиной того, кто в неё верил, и того, кто в ней нуждался. Она ушла, не сказав ни слова. Не попрощавшись. Не обернувшись.

Она просто ушла.

Рок-звезда, которая потеряла всё

И вот только когда в доме стало тихо, Сьюзи заметила собаку. Она стояла на полу у самого порога и смотрела на неё. Не мигая. Не двигаясь. Просто смотрела.

— Ааааааа! — в ужасе закричала Сьюзи.

Она отшатнулась, прижалась спиной к стене, закрыла лицо руками. Она знала, кто это. Она знала, что собака — упырь. Та, кто ест демонов. Та, кто охотится. Та, кто должна быть её врагом.

Но Сьюзи была сильной. Она была сильнее большинства упырей. Она не должна была бояться. Ведь если бы она увидела кого-то другого из этого рода, она бы даже не вздрогнула. Она была сильнее их. Она не должна была бояться.

Но она боялась. Сейчас, в этой тишине, в этом доме, перед этой собакой — она боялась. Потому что дело было совсем не в силе. И не в родах. Дело было в чём-то другом. В том, что она не могла объяснить. В том, что она не хотела признавать.

— Эй, ну может, ты всё-таки перестанешь меня бояться и выслушаешь? — сказала собака. Её голос был мягким, почти усталым. Она говорила так, будто просила о чём-то важном.

— А?! — отреагировала Сьюзи.

Она слишком сильно задумалась. Погрузилась в себя. Слишком глубоко. Она почти словила паническую атаку. Или словила. Она не знала точно. Она просто знала, что ей сейчас страшно. Так страшно, что хотелось, чтобы кто-то обнял её и никогда не отпускал.

Но в реальности она пыталась держать лицо.

— Так уйди, прошу! — сказала она сквозь слёзы.

— Тише, тише, — сказала собака, и в её голосе послышалась горечь. — Ладно. Пока. Может, потом поговорим. И ты наконец узнаешь меня. И свою, и мою правильную историю.

Она мягко развернулась и пошла. На своих мягких лапках. Тихо. Почти бесшумно.

Спустя какое-то время собака решилась постучаться в комнату Сьюзи. Ещё раз.

На этот раз Сьюзи пустила её. Хотя всё ещё была в слезах. Хотя внутри всё дрожало. Она открыла дверь, впустила собаку и села на кровать, обхватив колени руками.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — начала собака, садясь напротив неё на пол.

— Я не ненавижу, — прошептала Сьюзи. — Я боюсь.

— Понимаю, — ответила собака. — Я знаю, что раньше ты была рок-звездой. Другой внешности. Другой жизни. Ты была светлой, беленькой, яркой. А после того, как тебя не стало, ты потеряла всё. Ты стала душой с формой и демонической жизнью.

Она сделала паузу.

— Я не знаю, что там происходит в системе. Но ты стала аномалией. И это красиво. Как феномен. Как внешность. Ты очень красивая. Вся чёрная готка, вместо светленькой и беленькой. Ты, как мне кажется, обрела больше, чем имела.

Сьюзи молчала. Слёзы текли по её лицу, но она не отводила взгляда. Она слушала. Она пыталась понять.

— Ну, в общем, вот, — закончила собака.

Она встала. Посмотрела на Сьюзи ещё раз. Долго. Тихо.

— Пока.

И ушла. Из комнаты. Из дома.

Сьюзи осталась одна. Она сидела на кровати, смотрела в пустоту, и слёзы продолжали течь. Но внутри неё начало зарождаться что-то новое. Что-то, что она не могла назвать. Может быть, это было понимание. Может быть, принятие. Может быть, просто усталость от страха.

Она не знала. Но она знала одно: собака ушла, и в доме снова стало тихо.

Божественные будни

Хм... интересно, она ещё помнит нас?

Помнит ли, что мы вообще существуем? Следит ли за нами? Видит ли, как мы живём? Замечает ли, как изменилась наша жизнь? Как я старалась? И стараюсь до сих пор?

Ладно. Долго разглагольствовать и грустить я не могу. Даже несмотря на депрессию. Ведь у меня есть целый мир. И его жители. Целый Инцидент. Который я должна успокоить. Ведь несмотря на то, что мы очень хорошо живём, они грустят. Неожиданно — по создателю этого мира.

А, как вы знаете, я не создатель. Хотя им я говорила другое. Интересно, откуда они узнали? Через файлы? Какие-то? Или через меня? Я вроде не показываю... Или это так заметно? Или я плакала когда-то при демонах и просто не помню?

Ха-ха. Сказала, что разглагольствовать не буду, а всё говорю и говорю!

Ладно. Пойду заниматься делами.

Дверь в северную комнату медленно открывается.

— Уважаемая Аки, мы ведь не растворимся в бездне?

— Что? Нет! Конечно нет! — я опускаюсь перед ней на колени. — Мы со всем справимся! Запомни это! Поняла меня? Посмотри на меня!

Я легонько приподнимаю её подбородок.

— Мхг! — весело кивнула она и убежала.

— Аки Ревер, дела стали хуже! Мы вновь тонем в бездне!

— Шелстер Скайбрейк, секунду, сейчас всё исправлю!

Ну вот такие вот они. Божественные будни.

И всё же интересно — как там Чара живёт?

Что я натворила?

Чара жила спокойно.

У неё была семья. Мама. Брат. Дом, где всегда тепло, где пахнет едой и где никто никуда не спешит. Дни текли медленно, один за другим, и в них не было ни тревог, ни потерь. Странно, что у богов — а они были богами — всё было так по-человечески. Но это было так.

Может, это был первый по-настоящему спокойный период в их жизни. Ведь у богов всегда много дел. Всегда. А сейчас — тишина. Завтрак, обед, ужин. Разговоры ни о чём. Смех. Чара чувствовала себя ребёнком, которому не о чем беспокоиться. И это было хорошо.

Она не помнила про Инцидент.

Тот мир, который она создала когда-то, был стёрт из её памяти. Она не думала о нём. Не вспоминала. Не знала. И это делало её счастливой.

Но был один момент, который всё портил. Азриэль.

Он не был безумным. Не был опасным. Он был почти обычным. Но что-то в нём осталось от прошлого — та фанатичная преданность, которую он проявлял к Чаре. Она чувствовала её каждый раз, когда он смотрел на неё. Каждый раз, когда он был рядом. Она верила ему больше, чем раньше. Боялась меньше. Но вопрос не уходил.

Почему он так относится к ней? И почему — не к Баалу?

Она знала о Баале. Знала, потому что смотрела за мирами вместе с мамой. Да, у них было меньше обязанностей, но они не исчезли совсем. Дом Морнингстаров находился близко к дому богини. А они были известны — аристократические бесы, низшие аристократы, которые добились многого. За ними следили. О них знали. И Ториэль знала.

Она даже хотела усыновить Баала. Несмотря на то, что он не был родным. Несмотря на то, что у него была семья. Она просто была слишком доброй.

И вот однажды, когда Ториэль изучала очередной мир, она спросила у Чары:

— Милая, а что это за мир? Инцидент, кажется?

Чара сначала не поняла. Название было знакомым, но где-то далеко. Где-то за пределами памяти. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить.

А потом вспомнила.

И её лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза расширились. Что-то тёмное, тяжёлое, животное поднялось изнутри и охватило её целиком.

— Боже... — прошептала она. — Что я натворила?

Дневник Аки Ревер

Шёл обычный день.

Привычный, однотонный, почти скучный. Ну, не то чтобы скучный — всё-таки я бог. Да, это снова я, Аки, из Инцидента. Но в плане дел — тишина. Бумажная волокита, какие-то мелкие поручения, ничего серьёзного. Никаких катастроф. Никаких цифровых сбоев. Просто спокойствие. Красота.

Эх...

Да вот только грустно мне. Всё не могла перестать думать о Чаре. Она ведь так много сделала для нас. Создала этот мир. Дождалась. Встретила меня и других. А потом забыла про всё это и просто ушла. Положилась на меня. Ну, скорее не на меня — на Йоту. Наверное, она просто хотела забыть. Чтобы мы исчезли навсегда. Словно мы какие-то не такие.

В любом случае — если она встретила меня, я просто не могу не отплатить ей тем же. Защищать этот мир. Я не могу иначе. Просто не могу.

Ладно. Всё.

А...?!

Она пришла.

Вся такая красивая. Каре с чёлкой, шоколадного цвета. Венок из светло-жёлтых лютиков. Светло-зелёное свитер-платье с жёлтой полоской. И, как всегда, красные глаза. Красивая. Милая. И словно извиняющаяся за всё то время, что её не было.

И да, я оказалась права. Она плакала. Очень горько. Обнимала меня. Клялась, что теперь всегда будет здесь. Будет смотреть. Многократно просила прощения.

Ну... и я простила.

Теперь мы живём так, как нужно. Получается, так?

А у меня теперь нет роли бога. Что непривычно, если честно. Но... ладно.

В общем, у нас всё хорошо снова. И ещё лучше.

Дневник Аки Ревер.

Он никчёмный

Ну как же там на фоне всего этого примирения, бесы?

Все помирились. Все отношения — красивые, миленькие, как у всех. Даже у бесов ничего такого не происходило. Только концерты. А если быть точнее — один концерт. На котором он был в качестве гитариста. И всем почему-то понравилось.

Да, он хорошо играет. Но далеко не идеально. Для концертов он тренируется, но всё же — он не идеален. И вообще, это единственное, что он умеет делать хорошо. А так — он никчёмный. Да и как он может думать по-другому? Когда у него такое было в жизни? И из-за своего статуса...

Что он такое? Какое право он имеет жить так хорошо? С такой любовью, в таких хороших отношениях с аристократией? Он же бес.

Ладно. Хватит. Он слишком загнался. «Он бес, он слишком плох». Так-так-так. Хватит! Что он сделал? Он написал мелодию. Всё.

Ладно. Всё-таки надо собираться к ней. И отдать мелодию. Он же знает, где она живёт. Просто отдать. Он ведь для неё написал. Отдаст — и всё. Но может, она заставит его обменяться номерами? Поговорить? Но всё же — потом уйдёт. А может... она вообще про него забыла и не вспомнит.

Что было бы хорошо.

Для него. Естественно.

Он собрался. Куртка — рокерская, для стиля, а не потому что холодно. Сейчас тёплая осень. Ботинки — рокерские. Чёлка — рокерская. Образ готов. Он вышел за дверь.

Ботинки стучат по асфальту. Он смотрит вперёд. Снаружи выглядит уверенно. Но внутри — не уверен. Правильно ли делает? Зачем вообще?

И пока он обо всём этом думал, он дошёл.

Постучал в ворота замка.

Пока! или привет

Утро Вии началось как обычно.

Ничего нового. Абсолютно. Даже описывать нечего — всё уже было раньше, в других главах. Уборка, стирка, готовка. Бытовуха, которая сжигает всё время и всю ту аристократичность, которой в ней и так немного.

Октавия не ведёт себя заносчиво. Возможно, она немного чувствительна — но это только и всего. У неё нет слуг. Она всё делает сама.

— Самостоятельность — наше всё, — говорит она каждый раз, когда убирается.

И находится в кромешной тишине. Как и всегда.

Этот день должен был быть рутинным. А потом — ничего не делать. Да, именно так. У неё нет дел. Несмотря на то, что она аристократка. Она просто лежит, смотрит в потолок, может, плачет по отцу. Может, слушает музыку. Может, спит. Но это не точно.

Но видимо, звёзды так сложились, что этот обычный день должен был стать максимально необычным. Импульсивным. Романтичным.

Или не должен был. Может, это лишь её решение. Но что уже сделано — то сделано. И она не жалеет.

Дзынь.

В ворота позвонили.

Октавия открыла.

На пороге стоял он. Парень с концерта. Или же Линкольн. Она ведь уже знает его имя. Так почему называет его «просто парнем с концерта»? Потому что не верит, что он здесь. Потому что не верит, что это происходит с ней.

Он стоял с гитарой и нотами. Она растерялась. Покраснела.

Собрался играть ей? То самое? Он всё же написал?

Все эти чувства и мысли носились у неё ворохом в голове.

— Н-ну, проходи, — сказала она, отступая.

Он прошёл. Но всё стоял и ждал. И молчал. Не мог сказать ни одного осмысленного слова. Всё, что он бы говорил сейчас, звучало бы как членораздельные звуки, но не слова. Наконец он собрался.

— Я... написал и... хочу тебе сыграть.

Господи, как же это глупо звучит! Демоно-матерь, что это такое!

— Давай, — ответила она.

И почувствовала тепло, которое разливалось всё больше. И кажется, она теряет контроль над собой.

Они сели. Он сыграл.

Во время игры у Октавии были слёзы. Она плакала по отцу. Потом думала про себя. В общем, у Линкольна получилось написать нечто такое... Это буквально она. Она была очень рада.

А потом...

— Линкольн, давай будем встречаться! Прошу! — прокричала она в истерике и обняла его. Буквально повиснув. Так крепко, как только могла.

Он просто офигел. Что это вообще было? Что вообще происходит? Он же только пришёл.

— Чего?..

— Да! Отказ не принимается, мой дорогой! — всё ещё рыдая, ответила она.

— Ладно... — согласился он.

Ему, конечно, было с ней хорошо. Но не настолько. Или настолько — он просто не знал.

Он обнял её в ответ.

— Ну тогда пока! Или привет, — услышав ответ, чуть успокоившись, ответила Вия.

— Наверное, привет!

— Ага, привет!)))

На том и решили.

Ну что, вот так получается? И чувства они будут познавать уже потом... судя по всему...