Черное Солнце Севера. История Пскова

Глава 1: Утро над Днепром

Холодный, липкий туман, словно влажный саван, наброшенный утопленницей-русалкой, цеплялся за голые ветви прибрежных ив. Он не просто скрывал мир, он его пожирал, оставляя лишь смутные очертания и запахи. Пахло сырой, жирной землей, которая никогда не просыхала, едким духом вчерашних очагов, речной гнилью и неотвратимой промозглостью, проникающей под одежду, в самые кости. Деревня спала тревожным сном, придавленная тяжелым одеялом предутреннего безмолвия. Люди во сне ворочались, отгоняя дурные видения. Лишь в одном месте, в черном брюхе старой кузницы, эту тишину рвали на части размеренные, нутряные, сотрясающие землю удары.

Внутри, в адовом полумраке, освещаемый лишь рваными, яростными вспышками из сердца горна, стоял Всеволод. Он был наг до пояса. Его тело, молодое и мощное, казалось высеченным из камня. Пот, смешиваясь с вездесущей сажей, стекал по живой карте мышц на его широкой спине, блестящей темной глазурью в отсветах огня. Напряженные предплечья, огрубевшие от постоянной работы, вздувались венами-канатами при каждом замахе. Он был младшим сыном старосты. В этом мире, где право рождалось из лона матери, это означало – он был никем. Пустотой. Весь отцовский двор, вся власть, какой бы жалкой она ни была, весь род – все достанется старшему, Доброгнезу. Ему же не останется ничего, кроме этих рук, этой спины и того слепого, дикого огня, что горел внутри жарче, чем угли в горне.

Он поднял молот – продолжение своей руки. Замах. Удар обрушился на кусок железа, раскаленного до слепящей белизны. Металл податливо, с утробным вздохом сплющился, издав жалобный, почти человеческий визг и осыпав земляной пол снопом оранжевых, кусачих искр, которые шипели, умирая на его мокрой коже. Еще удар. И еще. Это не была работа. Это была его молитва богам, которых он не знал, его разговор с миром, который он ненавидел. Каждый оглушающий удар молота был ударом по лицу трусливого односельчанина. Каждый вздох мехов – плевком в сторону жирующего князя. Каждая искра – мыслью о хазарской стреле.

Он не ковал лемех, чтобы терзать им землю, или серп, чтобы унижаться перед колосьями. Нет. В его руках, под его молотом рождался зверь из стали. Короткий, безжалостно широкий клинок, похожий одновременно и на меч, и на топор – скрамасакс, созданный не для щегольства на поясе, а для грязной, кровавой работы в тесной лесной свалке. Он уже чувствовал его вес в руке, его смертоносный баланс. Таким можно подцепить вражеский щит и с хрустом вывернуть сустав. Таким можно с одного удара разрубить кожаный доспех и услышать тот мокрый, глухой чавкающий звук, с которым сталь входит в живую плоть. Он видел, как этот клинок раскалывает череп, забрызгивая лицо горячей кровью и мозгами. Он ковал не железо. Он ковал смерть.

Тяжело скрипнула дверь, впустив внутрь клочья серого тумана и запах страха. Вошел его отец, Ратибор. Лицо старосты было полем битвы, где морщины, как шрамы, боролись с отчаянием. Его глаза, выцветшие и уставшие, несли на себе тяжесть всех зим, всех голодных весен, всех смертей, что он видел. – Опять железо мучаешь, сын? – голос был хриплым, надтреснутым, как старый горшок. – Скоро землю пахать, скотину кормить. А ты все игрушки себе куешь, словно смерти ищешь.

Всеволод не обернулся, не удостоил его взглядом. Он сжал раскаленный клинок щипцами и погрузил его в дубовую бочку с водой. Кузницу оглушило яростное, злобное шипение. Клубы густого пара взметнулись к закопченному потолку, неся с собой запах горячей стали и горелой окалины. Это был запах его души. – Эти «игрушки» однажды спасут чью-то шкуру, отец, – ответил он, не поворачиваясь. Его голос был низок и ровен, но в нем звучал тот же холодный металл, что он держал в руках. – Плуг от хазарского аркана не укроет и глотку от разбойничьего ножа не заслонит.

Ратибор тяжело, со свистом вздохнул. В груди старика заворочался холодный ком. Он видел слепую, звериную силу своего младшего, видел ум, острый и опасный, как осколок стекла, в его глазах. Но эта одержимость насилием, эта тихая, сосредоточенная ярость его пугала до дрожи в поджилках. Старший сын, Доброгнез, был его продолжением, его надеждой. Крепкий, хозяйственный, рассудительный. Он был землей. Плодородной, понятной. А этот… Этот был словно дикий огонь, который вырвался из-под контроля. Зверь, которого он сам породил, но которого совершенно не знал, как приручить. Он смотрел на могучую спину сына, на игру мускулов под кожей, на тот жар, что исходил от него, и с ужасом понимал, что этот зверь однажды либо спасет их всех, либо сожжет дотла вместе с врагами.

Глава 2: Духи и Жертвы

Жизнь в деревне была грязной, короткой и целиком зависела от тех, кого никто не видел, но чье присутствие ощущалось кожей. Здесь не рассуждали о богах – с ними жили. Жили в постоянном, унизительном страхе и раболепном почитании. Мир был пронизан невидимыми нитями силы, и дернуть не за ту нить означало обречь себя на муки. Это было не абстрактной верой, а brutal-ным знанием, выученным на сломанных костях и опухших от голода животах предков.

Каждая баба, прежде чем отдать остатки кислого молока свиньям, выплескивала густую струю на землю у порога, шепча хриплые, заискивающие слова домовому. Пусть не шалит, пусть не душит по ночам, пусть не путает пряжу и не сглаживает скотину. Каждый охотник, углубляясь в сырую, мрачную пасть леса, оставлял на замшелом пне краюху хлеба и каплю липкого меда для Лешего. Задобрить Хозяина, чтобы не водил кругами, не насылал хворь, не подводил под лапы медведя-шатуна. Водяному в омут бросали черного петуха, чтобы не требовал человеческой жертвы, чтобы не затягивал под коряги купающихся девок, оставляя на берегу лишь их одежду. Духи были так же реальны, как гной в ране и ледяной ужас зимней ночи. Их неуважение каралось беспощадно: у скотины текли кровавые поносы, младенцы умирали в колыбелях с синими лицами, а мужчин по ночам посещали липкие, изматывающие кошмары, после которых они просыпались в холодном поту, сжимая в руке бесполезный нож.

Сегодняшний день требовал особой жертвы. У гигантского, раскидистого дуба на окраине деревни, чьи корни, словно змеи, уходили глубоко в землю, впитывая соки и тайны мира, собрался почти весь люд. В центре, у подножия идола Перуна, грубо вырезанного из дерева, с торчащими в разные стороны молниями-сучьями, стояли волхвы. Главный из них, старик по имени Мрак, был страшен. Кожа, дубленая ветрами и временем, обтягивала его череп. Из-под кустистых седых бровей смотрели глаза, похожие на два выцветших осколка зимнего неба. Казалось, они видели не лица людей, а их гниющие внутренности, их мелкие страхи и грязные тайны. Он проводил обряд. Горький, удушливый дым от тлеющего в плошке можжевельника и белены поднимался к черным, могучим ветвям, унося с собой бормотание, похожее не на мольбу, а на сделку. Рядом с ним молодой помощник держал брыкающегося козла с черной, как смоль, шерстью. Животное чуяло свою судьбу и отчаянно блеяло.

Всеволод шел мимо, направляясь к реке, чтобы смыть с себя кузнечную грязь. Его мало интересовали эти ритуальные пляски. Он сам был своим богом, а его верой был тяжелый молот. Он не искал ничьего внимания, но его молчаливая, сгущенная сила была как магнит. Мрак поднял голову, словно почуяв запах озона перед грозой, и его пустые глаза впились в юношу. Губы волхва, тонкие и бескровные, скривились в улыбке, от которой по спинам мужиков пробежали мурашки. Это не была улыбка живого человека.

– Пламя! – прохрипел он, и его голос, сухой, как шелест змеиной кожи, заставил всех обернуться. Он указывал на Всеволода костлявым пальцем. – Я вижу вокруг тебя огонь, сын Ратибора! Не тот теплый огонь, что в очаге, не тот покорный, что в горне! Я вижу дикий, голодный огонь, что пожирает частоколы, обращает дома в пепел и слизывает с лиц кричащих людей плоть, оставляя лишь обугленные кости!

По толпе пронесся нервный смешок. Кто-то из молодых парней, чья храбрость рождалась из глупости, громко сказал: – Слыхали, мужики? Наш кузнец-молчун скоро Царьград спалит! Дайте ему медовухи, может, он еще чего расскажет! Хохот был жидким, неуверенным. Всеволод даже не повернул головы, лишь желваки заходили на его щеках, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Но Мрак не унимался. Его взгляд сверлил Всеволода, проникая под кожу.

– Смейтесь, овцы. Вы всегда смеетесь, когда волк ходит вокруг овчарни. Вы блеет и толкаетесь задами, пока его клыки не вцепятся в первую глотку. Но вы не видите. Этот – сам станет волком. Не одним из стаи. Он станет вожаком. Черным вожаком, что выгрызет себе кровавый путь сквозь эту гниющую тьму, и на его пути будут лежать не только враги, но и те, кто встанет не с той стороны!

В этот момент помощник волхва занес ритуальный нож. Лезвие сверкнуло на солнце, и он одним ловким, отработанным движением полоснул козла по горлу. Горячая, густая кровь хлынула на землю, на корни дуба. Животное захрипело, задёргалось, и его глаза остекленели от ужаса и боли. Кровь впитывалась в землю, умилостивляя древних богов, и ее парной, железный запах ударил в ноздри.

Всеволод ускорил шаг, отвернувшись от этого зрелища. Ему были чужды эти туманные, кровавые пророчества. Сила – вот единственная истина. Сила в натренированных руках, в остро заточенной стали, в холодной решимости убивать. А слова… слова старика – это лишь ветер, пахнущий кровью и страхом. Но где-то глубоко внутри, в той части души, о которой он не подозревал, зерно было брошено. Зерно судьбы. И кровь жертвенного козла была первой влагой, что его полила.

Глава 3: Тени с Юга

Раз в месяц, а то и реже, если боги гневались и насылали на дороги дожди или разбойников, в деревню забредал караван. Это было событие, прерывающее тягучую, однообразную вонь повседневности. Это был глоток иного, большого мира, который существовал где-то там, за лесами и реками. Купцы привозили не просто соль, железные котлы и дешевые стеклянные бусы, на которые падали жадные женские взгляды. Они привозили новости. И новости эти чаще всего были такими, что кровь застывала в жилах и стылый ужас поселялся в сердцах на долгие недели.

Сегодня в деревню не зашел, а ввалился, вполз на последнем издыхании караван купца Сбыслава. Вернее, его жалкие, окровавленные остатки. Всего три телеги из десяти, ведомые изможденными волами. Сами люди выглядели еще хуже. Лица их были серыми от потери крови и пережитого ужаса, одежда изорвана в клочья, наспех перевязанные раны гноились под грязными тряпками. Половина товара была разграблена, другая – залита кровью. Их встретили молча, помогая распрячь скотину и обработать раны. Вопросы задавать было бессмысленно. И так все было понятно. Юг.

Вечером, когда спала дневная суета и из каждой избы потянуло запахом скудного ужина, у главного костра на площади собрались мужики. Сбыславу, полному, краснощекому купчине, от которого всегда пахло дорогими мазями и сытой жизнью, сейчас превратившемуся в седого, трясущегося старика, поднесли рог с крепкой, горькой медовухой. Он осушил его залпом, даже не поморщившись, и начал рассказывать. Его голос был сломлен.

Всеволод сидел чуть поодаль, в тени от навеса, но так, чтобы видеть лицо рассказчика и ловить каждое слово. Он не пил. Ему нужен был ясный ум.

– Хазары... – Сбыслав харкнул кровавой слюной прямо в огонь. Пламя зашипело, словно плюнули на раскаленное железо. – Они не воины. Не волки. Они... они саранча. Чума, ползущая из степи. Они не появляются. Они просто возникают из ниоткуда. Горизонт чист, и вдруг он начинает дрожать, а потом эта дрожь превращается в сотни всадников на низкорослых, жилистых конях. Они не кричат боевые кличи. Они гикают, свистят, как змеи, окружая тебя со всех сторон. Мы встали в круг, выставив телеги, но что наши полтора десятка топоров против их тучи?

Он замолчал, уставившись в огонь невидящими глазами, снова переживая тот ад. – Стрелы… Они просто засыпали нас стрелами. Мы прикрывались щитами, шкурами, но эти их кривые луки бьют страшно. Один из моих охранников, здоровенный парень, поднял щит, а ему стрела пробила и щит, и руку, и вошла глубоко в грудь. Он просто упал, как мешок с дерьмом, и даже не вскрикнул. А потом они пошли в атаку. Я видел... я видел, как один из них на полном скаку метнул аркан. Петля захлестнула шею Милавы. Девка-служанка, совсем молоденькая, еще груди толком не выросли... Ее просто сдернуло с телеги, как куклу. Она ударилась о землю, а конь продолжал тащить... Ее отец, Прокопий, обезумел. Он с одним топором кинулся прямо на всадника. А тот даже не обернулся. Другой хазарин, рядом, просто вскинул лук и почти в упор выстрелил. Стрела вошла Прокопию прямо в горло, сбоку. Он схватился за нее, упал на колени, и из его рта хлынула кровь, он булькал и захлебывался ею... А Милава все еще кричала, пока ее тащили по ковылю...

Купец затрясся, слезы текли по его грязным щекам. Мужики в кругу мрачно молчали, сжимая в мозолистых руках рукояти ножей. Женщины, подслушивающие из темноты, тихо выли и крестились старыми знаками, отгоняя злых духов, призывая Сварога и Макошь.

– Они даже не смотрят на тебя как на человека. Как на врага. Ты для них – вещь. Скот. Товар. Когда мы перестали сопротивляться, они спешились. Подошли к Милаве... Она была вся в крови, одежда разорвана... Они просто... они взяли ее. Прямо там, в степи. Трое. Один за другим. На глазах у всех. Она уже не кричала, только скулила, как побитый щенок... Они кончили, вытерлись о ее же юбку и пошли дальше. Он снова осушил поднесенный ему рог. – Еще двоих парней, молодых охранников, они повалили на землю. Взяли шило и проткнули им пятки, сухожилия. Те орали так, что у меня до сих пор в ушах стоит. Продели в дыры сыромятный ремень и привязали их к седлу. Чтобы не сбежали. И повели за лошадьми. Так ведут на убой скотину, чтобы мясо было мягче. А нас, тех, кто выжил, просто раздели донага. Забрали все, что блестело, что могло пригодиться. А потом просто сели на коней и ускакали обратно в свою степь, оставив нас голыми умирать от жажды и солнца посреди мертвых тел и сломанных телег.

Рассказ окончился. Сбыслав уронил голову на грудь и затих, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Всеволод сидел неподвижно. Он не чувствовал ни страха, ни жалости. Он чувствовал другое. Ледяную, отточенную, как его лучший клинок, ярость. Но это была не слепая ярость берсерка. Это была ярость кузнеца, стоящего над сложным куском металла. Его мозг, минуя эмоции, работал с холодной эффективностью. Он прокручивал сцену снова и снова, разбирая ее на части.

«Поставить телеги плотнее. Колес к колесам. Забить пространство между ними щитами. Стрелков – наверх, бить по лошадям, а не по всадникам. Пеший хазарин – пол-хазарина. Аркан? Низко пригибаться, рубить веревку топором. На прорыв идет конница? Встречать не щитами, а копьями, уперев их в землю. Целиться в грудь коню, не всаднику. Падающая лошадь сама сломает всаднику ноги. Отец девки? Глупец. Эмоции убивают. Нужно было бить с телеги, из-за укрытия. Девка? Потеряна с момента, как накинули аркан. Пытаться спасти ее – потерять еще людей. Плен? Не допускать. Последний нож – себе в сердце. Лучше умереть человеком, чем жить скотом».

Это не было жаждой крови. Это была задача. Сложное уравнение, написанное на земле кровью и страданиями, и он, стиснув зубы, решал его снова и снова, подбирая единственно верный ответ. И ответ этот всегда был один: убить. Быстрее, эффективнее, безжалостнее, чем они. Не дать им шанса. Превратить их тактику в их же могилу. Он еще не знал как, но он знал, что однажды ему представится такая возможность. И он будет готов.

Глава 4: Песни Норманнов

Если хазары были ураганом горячего, вонючего ветра с юга, приносящим смерть и рабство, то с севера по великой реке приходил ледяной, чистый холод в лице варягов. Их драккары, длинные и хищные, скользили по воде, как змеи. Загнутые к небу носы, увенчанные резными, скалящимися драконьими головами, внушали первобытный ужас. Их круглые щиты, раскрашенные в яркие цвета, висели вдоль бортов, словно чешуя мифического чудовища. Их появление всегда было лотереей: сегодня они могли пройти мимо, завтра – высадиться, чтобы поторговать, а послезавтра – вырезать всю деревню, сжечь дома и увести баб и скот. Они были силой природы, непредсказуемой и безжалостной.

Сегодня боги были милостивы. Драккар причалил к отмели, и с него сошли люди, которые несли не топоры, а тюки с товаром. Но даже в их мирных намерениях сквозила угроза. Они были другими. Высокие, широкоплечие, со светлыми, выгоревшими на солнце и ветру волосами, заплетенными в сложные косы. Их лица и руки были покрыты синей, витиеватой татуировкой – переплетениями змей, волков и непонятных, острых рун. И глаза… Их глаза были цвета зимнего неба – холодные, ясные и абсолютно безразличные. Они двигались не как крестьяне, а как стая волков – каждый знал свое место, движения были экономными, отточенными до автоматизма. Дисциплина, рожденная в кровавых битвах, сквозила в каждом жесте.

Они раскладывали на берегу свои товары: франкские мечи с двойными долами, чья сталь пела, если щелкнуть по ней ногтем; целые ожерелья из неровного, медового янтаря, хранящего в себе солнце севера; яркие византийские шелка, казавшиеся нереальными в этой грязи; фибулы из литого серебра, изображавшие диковинных зверей.

Всеволода не интересовали ни сукно, ни янтарь. Его, как кусок железа к магниту, тянуло к ним, к этим людям. Он подошел ближе, встав у кромки их импровизированного торга. Он вдыхал их запах – смесь соли, дегтя, пота и чужой стали. Он не смотрел на товары, он смотрел на воинов, на то, как сидят на них кожаные доспехи, как непринужденно лежат руки на рукоятях саксов и боевых топоров, висящих на поясах.

Один из них, молодой парень, почти ровесник Всеволода, с редкой соломенной бородой и наглым, любопытным взглядом, заметил его. Норманн по имени Бьорн увидел, что славянин смотрит не на блеск серебра, а на потертую рукоять его меча. Это был взгляд знатока. Бьорн усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. На одном из клыков у него блеснул золотой ободок.

– Нравится? – заговорил он на ломаном, но вполне понятном славянском, который они подхватывали на долгом пути «из варяг в греки». Он вынул меч из ножен на треть. Клинок был безупречен. Темный узор дамасской стали змеился по лезвию, выдавая работу мастера. – Хорошая сталь. В далеком Миклагарде, в городе великого Конунга, за такой дают три фунта чистого серебра. За серебро можно купить трех таких баб, как та, что смотрит на тебя из-за частокола, – он кивнул в сторону Заряны, – и еще останется на выпивку на месяц.

Всеволод не ответил на скабрезную шутку, лишь кивнул, оценивая оружие профессиональным взглядом. – Хороший баланс. Рукоять коротковата для двух рук. Бьорн расхохотался. – Второй рукой держат щит, парень! Или голову врага за волосы!

Они разговорились. Бьорн, подогретый вниманием и гордостью, рассказывал, не таясь. Его слова рисовали перед Всеволодом совершенно иной мир. Мир, где мужчины не гнут спину над землей, а берут свою судьбу за горло. Он рассказывал о туманных берегах Англии, где они высаживались с топорами, сжигали монастыри, полные золота и беззащитных монахов, и возвращались с добычей, которую не заработать и за сто жизней. Рассказывал о службе в личной гвардии византийского императора, о золотых палатах, о вине, которое льется рекой, и о женщинах с кожей цвета слоновой кости, которые знают такие ласки, что здешним девкам и не снились.

– …а потом он приказал вырезать всю его родню, – буднично говорил Бьорн, описывая очередной дворцовый переворот. – И мы резали. Ночью. Тихо. Женщин, стариков, детей. Император хорошо платит за верность. А кто его враг сегодня, нас не волнует. Сегодня один, завтра другой. Главное, чтобы серебро звенело.

Он посмотрел на деревню Всеволода, на серые избы, на грязных детей, на угрюмые лица мужиков. В его взгляде читалось не высокомерие, а искреннее недоумение. – Зачем сидеть в этой грязи? – спросил он прямо, глядя Всеволоду в глаза. – Зачем ждать, пока тебя зарежут лесные разбойники, сожрут степняки или твои же собственные духи потребуют твою башку в качестве жертвы? Мир огромен! Он ждет, чтобы его взяли! Бери свой топор, садись в лодку и иди! Иди за своей славой. Завоюй себе имя, чтобы скальды слагали о тебе песни. А если на славу плевать, иди за золотом. За женщинами. Что тебе больше по нраву? В конечном счете, и то, и другое открывает все двери. Самые красивые бабы ложатся под самого сильного или самого богатого. Это закон, парень. Закон покрепче этого вашего частокола.

Слова варяга упали на пересохшую, жаждущую почву души Всеволода. «Сидеть в этой грязи». Да, именно это он и делал. Он, со своей силой, со своей яростью, со своим огнем, гнил заживо в этой серой деревне, как гниет в болоте упавший дуб. Он чувствовал себя сильным зверем, запертым в слишком тесной, вонючей клетке, пока мимо проходит целый мир, полный опасностей, богатства и настоящей жизни. В тот момент он понял, что его путь лежит не здесь. Его путь – там, за горизонтом. С топором в руке.

Глава 11: Запах Горя

Сумерки подкрались к деревне, как хищник на мягких лапах. Закат, кровавый и тревожный, уже погас, оставив на небе лишь синюшные, как у покойника, разводы. Вся деревня, казалось, затаила дыхание. Тишина была неестественной, напряженной. Каждый скрип, каждый шелест листа в лесу отдавался в ушах громче удара молота. Люди не жили, они ждали.

И дождались.

Первым движение на темнеющей кромке леса заметил дозорный, молодой парень по имени Живорад, стоявший на главной вышке. Его сердце ухнуло вниз, в желудок, где превратилось в ледяной ком. Но это было не то движение, которого они ждали. Не быстрый, слаженный набег разбойников. Это было что-то другое. Медленное, шаркающее, судорожное, словно из лесной чащи выползали раненые звери. Живорад протер глаза, вглядываясь в сумерки, и его прошиб холодный пот. Из леса не выходили – из него вываливались, вытекали люди.

Вернее, то, что от них осталось. Их тени, их призраки, их воспоминания.

Это были беженцы. Два десятка душ, если можно было назвать душами эти дергающиеся, истерзанные оболочки. Они не шли, они брели, как лунатики, как тени в царстве Мары. Они спотыкались на ровном месте, падали, поднимались с трудом, цепляясь друг за друга, словно боясь, что если отпустить соседа, то сам рассыплешься в прах.

Впереди, возглавляя это скорбное шествие, ковылял старик. Опираясь на обугленную палку, которая, видимо, когда-то была копьем или вилами, он двигался с упорством умирающего дерева, которое отказывается падать. Его лицо было нечеловеческой маской из засохшей грязи, копоти и запекшейся, почерневшей крови. Длинная седая борода слиплась в один кровавый колтун.

За ним, словно привязанные невидимой веревкой, шли женщины. Пять или шесть баб разного возраста. Их лица были пусты. Совершенно. Выжжены дотла, как их дома. Глаза, широко открытые, смотрели прямо перед собой, но ничего не видели. Они были в изорванных, обугленных платьях, испачканных сажей, грязью и... чем-то еще. Темными, бурыми, липкими пятнами в самых неподобающих местах. Их руки механически вели за собой детей. Маленькие фигурки с лицами стариков, которые не плакали, не кричали, не жаловались. Они просто смотрели в никуда остановившимся, мертвым, недетским взглядом.

Замыкал это шествие молодой парень. Он был единственным мужчиной, кроме старика. Его правая рука, перемотанная грязной, пропитанной кровью и гноем тряпкой, безвольно висела вдоль тела. Из-под тряпки виднелись осколки кости, прорвавшие кожу. Она была раздроблена. Сломана так, что уже никогда не срастется.

Когда скрипнули ворота, впуская их внутрь, деревню накрыло волной. Это был не звук, это был запах. Всепроникающий, удушливый, осязаемый запах абсолютного горя. Он был сложным, как яд, составленный из множества компонентов.

Сперва бил в нос острый, едкий запах дыма и гари, но не простого, от костра, а сладковатого, тошнотворного запаха сожженной плоти. Запаха человеческого жира, вытопившегося на огне. Рядом с ним – приторный, удушающий смрад падали, гниющих, неубранных трупов. И все это было густо замешано на животном страхе – остром, кислом запахе немытых, испуганных до смерти тел, запахе застарелого пота, мочи, которой кто-то обмочился в момент ужаса.

И под всем этим, как низкая, гудящая нота, лежал самый страшный запах – запах инфекции. Запах гноя из плохо перевязанных ран. Сладковато-гнилостный, теплый, обещающий не выздоровление, а долгую, мучительную смерть от заражения крови.

Люди в деревне молча расступались. Никто не задавал вопросов. Никто не плакал. Все были парализованы. Этот запах проникал в легкие, в кровь, в самую душу. Он был вестником их собственной, возможной, очень близкой судьбы. Это был запах ада, пришедшего к ним на порог.

Глава 12: Пепел на Языке

Их усадили у общего костра. Пламя выхватывало из темноты их мертвые, осунувшиеся лица, заставляя тени плясать в пустых глазницах. Им принесли воды в глиняных кружках. Их руки тряслись так, что вода расплескивалась, прежде чем они успевали донести ее до пересохших губ. Им дали размоченный в этой же воде черствый хлеб. Они жевали его медленно, бездумно, как скотина жвачку. Их тела требовали еды, но души их были мертвы.

Старик, их староста, Верещага, долго не мог произнести ни слова. Он пил воду жадными, судорожными глотками, и она текла по его небритым, запавшим щекам и седой бороде, смешиваясь с грязью и беззвучными слезами. Потом он поднял глаза, обвел взглядом собравшихся вокруг мужиков – их настороженные, угрюмые лица. Он глубоко вдохнул, и его грудь сотряслась от сухого кашля. А потом он заговорил.

И его рассказ был страшнее любого вопля, любого крика. Его голос был глухим, безжизненным, похожим на скрип сухого, гниющего дерева.

– Они пришли на рассвете… – начал он, и в полной тишине его слова звучали оглушительно. – Вместе с туманом. Не было ни криков, ни свиста. Они не крались, как воры. Они просто вышли из леса. Со всех сторон. Спокойно. Словно на свою работу. В руках у них были факелы. Мы только просыпались… Мужики выходили во двор по нужде, бабы затопляли печи. Мы даже не успели к топорам кинуться. Не успели понять…

Он замолчал, словно собираясь с силами. – Они не стали врываться в дома. Они просто… поджигали. Подходили к избе, тыкали факелом в сухую солому крыши и шли к следующей. Двери… двери они подпирали снаружи. Рогатинами, бревнами. Чтобы никто не вышел. Мы стояли на улице, те, кто успел выскочить, и… и слушали.

Старик снова замолчал, и теперь тишину прорезал тихий, задавленный плач одной из беженки. – Мы слышали, как внутри кричат наши соседи. Как кричат их дети. Сперва громко, потом все тише, тише… превращаясь в хрип. Мы чувствовали запах дыма, а потом… потом запахло другим. Жареным. Вы знаете, как пахнет паленая свинья? Вот так и пахло. Только это было… человеческое мясо.

Одна из баб, сидевшая рядом с ним, заскулила, как побитый щенок, и, уронив голову на колени, затряслась в беззвучных рыданиях. Но Верещага продолжал. Его взгляд был устремлен в огонь костра, но видел он другой огонь.

– Тех, кто выбегал из незапертых домов… они ловили. Мужиков, кто пытался драться, рубили сразу. Но не насмерть. Боже, лучше бы насмерть… Они рубили по ногам. Сзади. Перерубали сухожилия. Чтобы мы не могли убежать. Чтобы мы не могли драться. Чтобы мы просто лежали в грязи и смотрели.

Старик перевел взгляд на одну из беженок, молодую, с разодранным ртом и безумными глазами. – А потом… они брали девок. Наших дочерей. Невест. Жен. Прямо там, на улице, в грязи. На глазах у изувеченных отцов и братьев. Одну за другой. Как жеребцы кроют кобыл на случке. Без слов. Без похоти. Просто работа. Они держали их за руки, за волосы, затыкали рот, чтобы не кричали…

Он задыхался, слова застревали в горле. – Я видел… я видел, как нашу Ярину… дочку кузнеца, ей только пятнадцать исполнилось… Красавица была… ее четверо… Один за другим. Она лежала, глядя в серое небо, и слезы текли у нее из глаз. Она не кричала, не вырывалась. Просто лежала. Когда четвертый с нее слез, застегивая порты… она уже не дышала. Сердце не выдержало. Они просто… пнули ее ногой, чтобы не мешалась, и отбросили в сторону, как сломанную куклу. А ее отец, кузнец Драган, здоровый, как медведь, мужик… он лежал рядом, с перерубленными ногами, и выл. Не кричал, а именно выл. Как волк, попавший в капкан.

Рассказ Верещаги закончился. Он сидел, раскачиваясь, и тупо смотрел в огонь. А вокруг него сидела деревня. И слушала. И ледяной, липкий страх, о котором они лишь догадывались, теперь обрел плоть. Он сидел рядом с ними, дышал им в лицо, клал костлявые руки им на плечи. Это не были байки про хазар из далеких степей. Это не были страшилки про лесных духов. Это были их соседи. Деревня в половине дня ходу. Их кумовья. Их друзья. И то, что случилось с ними вчера, могло случиться здесь сегодня ночью. Завтра утром. В любой момент. И никто. Никто их не спасет. В этом лесу они были абсолютно, беспомощно одни.

Глава 17: Клич Всеволода

Молодой дозорный Живорад на вышке видел все. Его глаза расширились от ужаса, он вцепился в бревно ограждения так, что побелели костяшки. Он видел, как из леса полезла саранча, как упал первый дружинник с фонтаном крови из шеи, как рухнул конь под самим Ярополком. На одно долгое, бесконечное мгновение он застыл, парализованный увиденным. Его мозг отказывался верить. Дружину? Княжескую дружину?! Режут, как скот, какие-то лесные оборванцы в двух шагах от деревни!

А потом паралич прошел, сменившись животным, инстинктивным ужасом. Его прорвало. Он развернулся к небольшому медному колоколу – била́ – и заколотил в него с отчаянной, безумной силой. Резкий, панический набат разорвал тишину, заставив вздрогнуть и замереть всю деревню. И вместе с набатом над крышами понесся его истошный, срывающийся крик:

– РАЗБОЙНИКИ! У БРОДА! ДРУЖИНУ РЕЖУТ! НАШИХ БЬЮТ!

«Наших». Слово вырвалось само собой. И оно все изменило.

Деревня замерла. Все звуки стихли. Бабы перестали плакать, мужики оторвались от своей работы. Все взгляды обратились в сторону ворот, туда, откуда доносились далекие, глухие звуки битвы. Что делать? В головах сотен людей пронеслась одна и та же лихорадочная мысль. Мужики посжимали топоры, что лежали наготове. Но они не двигались с места. Нерешительность, как вязкая грязь, сковала их ноги. Помогать дружинникам? Этим сытым, надменным тварям, которые полчаса назад топтали их достоинство и отбирали последнюю еду? Этим псам, что бросили их подыхать? Пусть их всех перережут к чертовой матери! Пусть их кишки намотают на ветки ивняка!

Но следом приходила другая, холодная и трезвая мысль. Разбойников много. Они пьяны от легкой победы. Если они сейчас перебьют дружину, они заберут их оружие, их доспехи. Они станут сильнее. И куда они пойдут потом? Они придут сюда. За новой добычей. За их женами и дочерьми. За их жалкими жизнями.

И пока толпа застыла в этом мучительном параличе выбора между ненавистью и страхом, дверь кузницы распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

Из полумрака вылетел Всеволод.

Он был как воплощение бога войны. Нагой по пояс, его торс блестел от пота и сажи. В левой руке он сжимал свой окованный железом круглый щит. В правой – его хищный, смертоносный скрамасакс, лезвие которого тускло блеснуло на солнце. В его глазах не было ни страха, ни сомнений. В них горел чистый, холодный, целенаправленный огонь. Он не колебался ни секунды.

Он пробежал через толпу застывших односельчан, и они расступались перед ним, как вода перед носом драккара. Остановившись у самых ворот, он развернулся к ним. – ЗА МНОЙ! – его клич был не мольбой, не просьбой. Это был приказ. Рык вожака стаи. Громкий, яростный, полный такой несокрушимой уверенности, что он пронзил каждого до самых печенок.

Он обвел толпу горящим взглядом. – Кто мужик, а не скулящая баба – ЗА МНОЙ! Этих выродков мы ненавидим! Но тех, из леса, мы ненавидим больше! Защитим СЕБЯ, раз князю на нас плевать! Убьем их всех, пока они пьяны от крови!

И это сработало. Эти слова, этот голос, этот вид – все это было той самой искрой, что упала в бочку с порохом. Первыми, словно очнувшись от сна, за ним кинулись его друзья – молодые парни, с которыми он вырос, которые знали его силу и верили ему. Следом, из толпы, вырвался старый, одноглазый Добрыня. Он издал какой-то булькающий, гортанный звук, не то смех, не то боевой клич. В его руках оказался тяжелый боевой топор с широким лезвием, который он, видимо, всегда держал наготове. В одно мгновение старик словно помолодел на двадцать лет, сбросив с себя старческую немощь. В его единственном глазу вспыхнул азарт старого волка, учуявшего запах свежей крови.

И глядя на них – на молодого, яростного вожака и старого, опытного ветерана – толпа дрогнула. Нерешительность сломалась. Кто-то из мужиков выругался, сплюнул и с топором наперевес бросился к воротам. За ним другой, третий… Охотники со своими рогатинами, крестьяне с вилами и косами. Даже несколько измученных беженцев, в чьих выжженных глазах страх внезапно сменился безумной, самоубийственной яростью – яростью людей, которым больше нечего терять.

Ворота распахнулись. И из них, на помощь своим вчерашним мучителям, выплеснулась нестройная, плохо вооруженная, но полная дикой, первобытной ненависти толпа. Это была уже не отара овец. Это была стая волков. И ее вел самый страшный из них.

Глава 18: Вкус Чужой Крови

Они вылетели из-за поворота дороги, и их появление было подобно удару тарана. Нестройная, орущая толпа мужиков с топорами и вилами врезалась в расслабленный, увлеченный бойней фланг разбойничьей шайки.

Бандиты, которые уже предвкушали победу и делили в уме добычу, совершенно не ожидали удара в спину. Они были сосредоточены на горстке огрызающихся дружинников. Первая реакция на их лицах – изумление, которое тут же сменилось ужасом, когда первый ряд ополченцев снес их, как волна сносит гнилые коряги.

Во главе этой волны, ее гребнем и острием, был Всеволод.

Он не кричал. Он не тратил дыхание. Он работал. Молча, страшно, с ледяной, почти механической эффективностью. Первый разбойник, обернувшийся на шум, поднял было топор, но было поздно. Щит Всеволода, выставленный вперед, принял на себя неуклюжий удар с таким треском, что, казалось, сломалась рука нападавшего. И в то же мгновение скрамасакс Всеволода, словно живой, метнулся по короткой, невидимой дуге. Лезвие вошло разбойнику под ребра, снизу вверх, с омерзительным влажным хрустом ломая кости и разрывая селезенку. Глаза бандита выпучились от боли и шока. Он не успел даже вскрикнуть.

Всеволод выдернул клинок. На него хлынул фонтан горячей, липкой артериальной крови, обдав его нагой торс, смешиваясь с потом и сажей. Он почувствовал на губах ее солено-металлический вкус. Это не вызвало в нем отвращения. Наоборот. Это обострило его чувства до предела. Время замедлилось. Он видел каждую деталь.

Справа к нему кинулся еще один, с самодельным копьем. Всеволод, даже не глядя на него, чисто инстинктивно выставил щит, отводя колющий удар в сторону. Древко со скрежетом скользнуло по железу. И тут же, вторым движением, он, не разворачиваясь, рубанул наотмашь. Его скрамасакс чиркнул копейщика по ногам, под коленями. Слышался звук, похожий на тот, с каким мясник рубит сухожилия на туше. Копейщик взвыл, как подрезанный кабан, и рухнул на землю, беспомощно молотя по ней руками. Всеволод даже не посмотрел на него. Он шагнул дальше, вглубь схватки.

Рядом с ним, превратившись в машину для убийства, работал старый Добрыня. Его боевой топор с широким лезвием описывал смертоносные круги. Взмах – и голова разбойника, отделившись от туловища, отлетает в сторону, разбрызгивая кровь. Еще взмах – и лезвие с чавкающим звуком входит в грудь другому, разрубая ребра и легкие. Старик бился с холодным, веселым оскалом, и его единственный глаз горел молодым, лютым огнем.

Началась беспощадная, слепая рубка. Это была не битва воинов, а драка на скотобойне. Здесь не было тактики и маневров. Лишь первобытная ненависть. Мужики, доведенные до отчаяния, дрались с яростью берсерков. Они не умели фехтовать, но они умели рубить дрова. И сейчас они с той же силой рубили человеческие тела. Звенела сталь, сталкиваясь с топорами, с мерзким хрустом ломались кости, человеческие крики боли смешивались с дикими, звериными воплями атакующих.

Воздух стал густым, его можно было пить. Он был наполнен запахом свежей крови, пота, страха и выпущенных наружу кишок. Земля под ногами превратилась в скользкую, чавкающую грязь, смешанную с кровью и мозгами. Кто-то из раненых, пытаясь подняться, поскальзывался на собственных внутренностях и падал обратно.

Один из беженцев, тот самый, с раздробленной рукой, здоровой рукой поднял с земли тяжелый камень и с безумным ревом обрушил его на голову раненого разбойника, превращая его череп в кровавое месиво. Затем еще раз. И еще. Он не мог остановиться. Это была месть. За его дом, за его семью, за его сломанную жизнь.

Битва превратилась в кровавый хаос, в ад наяву. И в центре этого ада, весь покрытый чужой кровью, двигался Всеволод. Он не чувствовал ни боли, ни усталости. Лишь холодное, пьянящее упоение битвой. Вкус чужой крови на губах был вкусом силы. Вкусом власти. Вкусом его истинного предназначения.

Глава 19: Вожак Стаи

В самом центре кровавой мясорубки, словно медведь, окруженный стаей гончих, ревел и отбивался Ярополк. Он наконец сумел высвободить свою раздробленную ногу из-под туши мертвой лошади и теперь, прислонившись спиной к дереву, сдерживал натиск. Он был хорошим бойцом, этого у него было не отнять. Движения его меча были экономными, смертоносными. Вокруг него на земле уже валялось четыре трупа разбойников, но на смену им лезли все новые и новые. Он был ранен, истекал кровью, но ярость и адреналин придавали ему сил. Он ревел, изрыгая проклятия, и рубил направо и налево.

Всеволод, только что отправивший на тот свет очередного бандита, вынырнул из гущи боя. Его взгляд, обостренный до предела, метался по полю битвы, выхватывая ключевые моменты. И он увидел это. Он увидел, как трое разбойников, явно более опытных и лучше вооруженных, чем остальной сброд, отделяются от основной массы. Один из них был явно их предводителем – огромный, бородатый, как леший, мужик, облаченный в явно краденую, плохо подогнанную по размеру кольчугу. В его руке был добротный, хоть и зазубренный, каролингский меч. Он и двое его подручных не лезли на Ярополка в лоб. Они обходили его полукругом, готовясь ударить одновременно, в спину и сбоку. Они собирались добить раненого зверя.

В голове у Всеволода не было ни мыслей о помощи, ни расчетов. Лишь инстинкт. Хищный инстинкт, который приказывал устранить самого опасного самца в чужой стае. Он не стал кричать, предупреждая Ярополка. Крик – это трата времени. Он просто бросился наперерез.

Его рывок был стремителен и неожиданен. Он налетел на одного из подручных атамана, который как раз заходил сбоку. Всеволод не стал бить его мечом. Он ударил его всем телом, выставив вперед свой окованный щит. Раздался глухой, мокрый хруст – щит врезался в лицо разбойника, ломая челюсть и нос. Тот отлетел в сторону, как сбитая кегля, захлебываясь кровью и собственными зубами. Второй подручный испуганно отшатнулся. А Всеволод уже стоял лицом к лицу с вожаком.

Атаман был огромен, на голову выше и раза в полтора шире Всеволода. От него несло потом, кровью и гнилыми зубами. – А ты еще что за хуй?! – проревел он и нанес сокрушительный удар сверху вниз, целясь разрубить Всеволода пополам.

Их клинки встретились с оглушительным скрежетом и снопом искр. Удар был такой силы, что рука Всеволода онемела до самого плеча. Атаман был сильнее. Гораздо сильнее. Он давил массой, пытаясь продавить оборону, сломать, смять. Но Всеволод был быстрее. Злее. И умнее. Он не стал меряться силой. Приняв удар, он не остался на месте, а тут же, провернув стопы в грязи, ушел с линии атаки на полшага влево. Атаман по инерции провалился вперед.

И в этот момент Всеволод нанес подлый, грязный, но убийственно эффективный удар, которому его учил Добрыня. Он не замахивался мечом. Он резко ткнул вперед своим щитом, целясь не в торс, а в лицо. Острый железный умбон щита врезался атаману прямо в переносицу. Раздался омерзительный хруст ломаемых костей и хрящей.

Лицо бородача превратилось в кровавую маску. Из глаз брызнули слезы, из раздробленного носа хлынула кровь. Мир для него на миг утонул в красной, слепящей боли. Он инстинктивно взмахнул головой, пытаясь проморгаться, отшатнулся. Он был ослеплен. Дезориентирован. Уязвим. И этого мига было достаточно.

Всеволод сделал молниеносный шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его скрамасакс, который он держал обратным хватом, взметнулся снизу вверх. Удар был коротким, точным и чудовищным. Он вонзил клинок не в живот, защищенный кольчугой. А ниже. Прямо в незащищенный, уязвимый пах. В самое средоточие мужской силы.

Лезвие с легкостью прошло сквозь грубую ткань штанов, кожу и плоть, разрывая артерии, нервы и то, что делало этого зверя самцом.

Вопль, который издал атаман, был нечеловеческим. Это был высокий, тонкий, пронзительный визг кастрируемого борова. Он пронзил шум битвы, заставив на миг замереть даже самых яростных рубак. Он выронил свой меч, который с лязгом упал в грязь. Обе его руки судорожно вцепились в рану, из которой между пальцами уже хлестала, пульсируя, густая, темная кровь. Его глаза вылезли из орбит. Он постоял так секунду, не веря в случившееся, а потом рухнул на колени, и из его рта вместе с новым воплем полилась рвота.

Разбойники, дравшиеся рядом, увидели это. Они увидели, как их огромный, непобедимый вожак, их сила, их знамя, визжит на коленях, зажимая свой проткнутый пах. И это зрелище сломало их. В их глазах звериная ярость сменилась животным ужасом. Если уж с ИХ атаманом сделали такое… Их напор ослаб. Они перестали лезть вперед. Кто-то даже попятился назад. Стая, потерявшая вожака, превратилась в испуганную толпу.

Глава 20: Победа с Привкусом Смерти

Нечеловеческий, кастратский визг атамана стал погребальным колоколом для его шайки. Этот звук, полный боли, унижения и бессилия, пронзил хаос битвы и подействовал на разбойников, как ушат ледяной воды. Их вожак, их скала, их воплощение звериной силы, корчился на земле, зажимая свои яйца. Зрелище было настолько жалким и отвратительным, что оно разрушило тот дикий кураж, на котором держался весь их натиск.

И этот миг слабости почувствовали все.

Деревенские мужики, которые до этого дрались на чистой ненависти и отчаянии, вдруг почувствовали запах победы. Это был запах крови и страха – но уже не их собственного, а вражеского. И это ощущение было пьянящим. Кто-то из них издал торжествующий, гортанный рев, и этот рев был подхвачен остальными. С удвоенной, безумной яростью они бросились вперед, уже не обороняясь, а добивая.

И это окончательно сломало разбойников. Они не были воинами, готовыми умирать за идею или вождя. Они были шакалами, которые сильны лишь в стае и нападают на слабого. Как только они почувствовали, что жертва огрызается и может переломить им хребет, их храбрость испарилась. Паника распространилась по их рядам, как чума.

Они бросились бежать. Не отступать, а именно бежать, как напуганные звери. Врассыпную. Бросая оружие, спотыкаясь о тела своих же товарищей, они ломились в спасительную чащу леса. Началось короткое, злобное преследование. Нескольких убегающих догнали и добили ударами топоров в спину. Но большинство скрылось в лесу, растворившись в нем, как тени.

Схватка закончилась так же внезапно и яростно, как и началась. И на Кровавом перекате воцарилась тишина. Вернее, не тишина. Воздух был наполнен стонами раненых, предсмертными хрипами и тихим, униженным плачем кого-то из уцелевших разбойников, которому перебили ноги.

Картина была чудовищной. Земля превратилась в кровавую бойню. В грязи, смешанной с кровью, в лужах с мутной водой валялись тела. Десятка три мертвых разбойников – их растерзанные трупы лежали в неестественных позах. Рядом с ними, бок о бок, лежали их жертвы и их убийцы. Пятеро деревенских мужиков, в том числе двое друзей Всеволода. Пятеро княжеских дружинников в своих добротных доспехах. Ровно половина отряда.

Остальные выжившие медленно приходили в себя. Уцелевшие дружинники, включая Ярополка, были ранены, тяжело ранены. Они сидели на земле, прислонившись к деревьям, пытаясь на скорую руку перевязать свои раны оторванными от рубах полосами ткани. Ополченцы бродили по полю боя, переворачивая тела, ища своих. Вспыхивали короткие, отчаянные крики, когда кто-то находил своего брата, соседа, друга.

Всеволод стоял посреди этого побоища. Он тяжело дышал, выпуская изо рта облачка пара в холодном воздухе. Его нагой торс был полностью залит чужой кровью. Она засыхала на его коже, стягивая ее, и была теплой, почти горячей. Руки по локоть были красными. Он опустил взгляд на свой скрамасакс – лезвие было зазубрено, покрыто кровью и прилипшими к нему волосами.

Он перевел взгляд на тела убитых односельчан. Пустые, остекленевшие глаза смотрели в серое небо. Потом он посмотрел на мертвых дружинников. Такие же пустые глаза. Смерть всех уравняла.

А затем его взгляд встретился со взглядом Ярополка. Главарь дружинников сидел, прислонившись к дереву, его лицо было бледным от потери крови, раздробленная нога вытянута вперед под неестественным углом. Его люди пытались перетянуть ему раненую руку, из которой все еще сочилась кровь. Он смотрел прямо на Всеволода.

И в его маленьких, свиных глазках не было ни благодарности, ни уважения. Ничего из того, что спасенный человек должен был бы чувствовать к своему спасителю.

Там плескалась чистая, дистиллированная, незамутненная ненависть. Смесь ярости от поражения, унижения от того, что его, княжеского воина, спасла какая-то деревенская голытьба, и жгучей зависти к силе и ярости, которую он только что увидел в этом полуголом парне. Он смотрел на Всеволода не как на союзника. Он смотрел на него как на соперника. Как на новую, неведомую угрозу.

И Всеволод, глядя в эти глаза, с ледяной ясностью понял одну простую вещь.

Они только что прогнали стаю лесных волков. Но они, сами того не желая, разбудили другого зверя. Домашнего, княжеского. Куда более опасного, мстительного и страшного.

Битва закончилась. Но война только начиналась.

Глава 21: Возвращение в Ад

Они возвращались не победителями. Они возвращались, как возвращаются из ада – молчаливые, перепачканные в чужой и своей крови, с пустыми глазами, в которых навсегда застыл ужас бойни. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в те же больные, кроваво-гнойные цвета, что были на их одежде и телах.

Это не было шествием. Это была похоронная процессия, выползающая с поля боя. Живые несли на себе мертвых. Четверо мужиков, стиснув зубы, тащили импровизированные носилки из двух копий и плаща, на которых лежало безвольное тело молодого парня с проломленным черепом. Другие несли своих павших товарищей на плечах, как мешки с зерном. Тела обмякли, закоченели, и тащить их было тяжело и неудобно. С мертвых рук и ног на землю капала густая, темнеющая кровь, оставляя за процессией прерывистый, жуткий след.

Впереди, поддерживаемый с двух сторон, ковылял старый Добрыня. Его лицо было бледным, но единственный глаз горел каким-то лихорадочным, злым огнем. Рядом шел Всеволод. Он был невредим физически, но вся передняя часть его тела, от груди до колен, была сплошной запекшейся коркой из чужой крови. Он не пытался ее стереть. Он нес ее на себе, как знамя.

Когда эта процессия, спотыкаясь, ввалилась в ворота, деревню не огласили радостные крики. Ее разорвал вой.

Бабы, которые все это время стояли у ворот, вглядываясь в даль, бросились им навстречу. И началось самое страшное. Началось опознание. Одна женщина, увидев тело на носилках, издала такой пронзительный, нечеловеческий вопль, что казалось, у нее лопнули легкие. Она рухнула на колени в грязь, протягивая руки к изуродованному лицу своего сына, и завыла, раскачиваясь из стороны в сторону. Другая, узнав в одном из тех, кого тащили на плечах, своего мужа, молча подошла, заглянула в его остекленевшие глаза, а потом ее просто вывернуло наизнанку. Она стояла, согнувшись, и ее рвало желчью прямо на дорогу, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

Атмосфера победы испарилась, не успев появиться. Ее смыло волной женского горя, запахом смерти и страха.

Раненых дружинников несли отдельно. Их было пятеро. Все они стонали, ругались, изрыгали проклятия. Во главе этого скорбного шествия несли их предводителя, Ярополка. Его несли на сорванной с петель двери. Его лицо было цвета серой глины, искаженное гримасой боли. Сломанная нога была наскоро примотана к доске, но все равно болталась под неестественным углом при каждом шаге носильщиков. Он матерился сквозь стиснутые зубы, проклиная и разбойников, и этот лес, и эту грязную деревню, и всех на свете.

"В самую большую избу их! – крикнул один из уцелевших дружинников, ткнув пальцем в дом Ратибора. – Живо, черви!"

Деревенские мужики безропотно подчинились. Они внесли стонущего Ярополка и других раненых в дом старосты. Изба тут же наполнилась тяжелым запахом крови, пота и боли. Дружинники, не церемонясь, грубо вытолкали из избы беженцев, которые там ютились. – Пошли вон, отродье! – рычал один из них, пиная сапогом съежившуюся старуху. – Господам место нужно!

Беженцы, не смея возразить, молча вышли на улицу, снова оставшись без крова. Они сбились в кучу у стены, глядя на происходящее с тупой, покорной обреченностью животных.

Раненых воинов уложили на лавки, на пол, на все свободное место. Они требовали воды, водки, чистых тряпок. Они вели себя не как спасенные, а как хозяева, как завоеватели. Их боль давала им на это право.

И посреди этого ада – воя женщин над телами убитых, стонов раненых, ругани дружинников, тихого плача детей – стоял Всеволод. Он смотрел на все это, и его пьянящее чувство битвы уходило, сменяясь холодным, тяжелым пониманием. Они не победили. Они просто выжили. И своим выживанием они лишь отсрочили настоящую смерть. Они вернулись не в деревню. Они вернулись в ад, который стал еще глубже, еще жарче и еще безнадежнее, чем был до этого.

Глава 22: Обвинение

В избе старосты Ратибора воняло кровью. Запах был таким густым и тошнотворным, что, казалось, его можно потрогать руками. Он смешивался с запахом пота, грязных тел и острого, животного страха. Ярополка уложили на широкую лавку у печи. Его сломанную ногу, кое-как обложенную щепками, раздуло, и она приобрела жуткий, сине-багровый оттенок. Каждое движение, каждый вздох отдавался в ней вспышкой ослепляющей, рвущей на части боли.

Но боль физическая была ничем по сравнению с другой болью – болью унижения. Она горела в его груди, как раскаленный уголь, выжигая все изнутри. Он, Ярополк, первый меч княжеской дружины, был разбит. Его отряд был вырезан наполовину. Его самого, как щенка, едва не прирезали в грязной луже. И кто его спас? Не его доблесть, не его товарищи. Его спасла какая-то деревенская голытьба. Смерды. Черви. Этот полуголый выродок с дикими глазами и топором в руке. Эта мысль была невыносимой. Она была ядовитее любой змеи. Его гордость, раздутая до небес, была проткнута и сдулась, оставив после себя лишь смрадную, гниющую пустоту. И эту пустоту нужно было чем-то заполнить.

Выход нашелся быстро. Ярость требовала виноватого.

В избу вошел Ратибор. Вместе с ним вошла местная знахарка, морщинистая старуха с умными, глубокими глазами. В руках она несла отвар из трав и чистые льняные тряпицы. – Княжеский человек, – начал Ратибор тихо, с искренним сочувствием. – Позволь, наша ведунья раны твои обработает, боль снимет… Это было той самой искрой, что упала в порох. – БОЛЬ СНИМЕТ?! – взревел Ярополк. Его рев был ревом раненого медведя. Он попытался приподняться на локтях, и его лицо исказилось от боли и ярости. Он указал на старика трясущимся пальцем. – ТЫ?! ТЫ хочешь мне помочь?!

Он дико захохотал. Смех был страшным, полным ненависти. – Это вы! – прорычал он, и его голос сорвался на визг. – ЭТО ВСЕ УСТРОИЛИ ВЫ! ЭТО БЫЛА ВАША ЛОВУШКА!

Ратибор отшатнулся, не веря своим ушам. Знахарка застыла на месте. – Что ты несешь, дружинник? Мы же… – МОЛЧАТЬ, ТВАРЬ! – заорал Ярополк. – Я все понял! Вы заманили нас сюда! Эти беженцы ваши… лживые! Эти россказни про разбойников! Вы все подстроили! Вы сговорились с этими лесными ублюдками, чтобы перебить нас, моих людей, мою дружину! Чтобы забрать себе дань! Чтобы не платить князю! Думали, мы все там сдохнем, а вы будете пировать?!

Его обвинения были дикими, безумными. В них не было ни капли логики. Но он верил в них. Он должен был верить. Потому что принять правду – что его, элитного воина, лучшего из лучших, позорно, как барана, едва не вырезала какая-то шваль, лесные оборванцы, – было невыносимо. Проще было поверить в заговор, в предательство. Это сохраняло остатки его растоптанной гордости. Это превращало его из жертвы в обманутого героя.

Четверо его уцелевших дружинников, сидевших в той же избе, тут же подхватили слова своего командира. Им тоже нужен был виноватый. Им тоже было стыдно. – Точно, командир! – поддакнул один, молодой парень с перевязанной головой. – Они слишком быстро прибежали на помощь! Словно ждали! – И откуда этот их верзила знал, где их атаман? – добавил другой, которому зашивали рваную рану на плече. – Он шел прямо к нему! Это сговор! Они хотели, чтобы мы ослабили разбойников, а потом добить и нас, и их!

Ложь рождалась на глазах. Она росла, крепла, обрастала подробностями. Она была удобной. Она все объясняла. Она снимала с них вину за разгром и превращала их позор в праведный гнев.

– Убийцы… – прошипел Ярополк, падая обратно на лавку. Его глаза горели лихорадочным, безумным огнем. – Предатели… Вы за это заплатите. Вы все заплатите. Князь Боримир с живых с вас кожу сдерет. С каждого. Я лично буду смотреть, как вы будете визжать на колах. С вас начнем, старый хрыч… И с твоего выродка. Я его кишки собственными руками выпущу…

Он отвернулся к стене, сотрясаясь от боли и ненависти. В избе повисла тяжелая, гнетущая тишина. И Ратибор, глядя на искаженное злобой лицо дружинника, с ледяным ужасом понял, что спорить бесполезно. Их уже приговорили. Приговор был вынесен не в княжеских хоромах, а здесь, в этой вонючей избе, в воспаленном мозгу униженного воина. И этот приговор был смертельным.