Черное Солнце.

1 глава. Черное Солнце.

Степь. Бескрайняя, как тоска старой Чирикли, и жесткая, как пош цыганского сапога, стоптанная о *дром - вечную дорогу. Воздух густ от полыни и перегара вчерашнего *дад - пира. Солнце, то самое, черное, что светило в глазах Лачо с самого его первого крика в кибитке, палило нещадно, выжигая последние капли влаги из потрескавшейся земли. Табор стоял у речушки, превратившейся в грязный ручей. Кибитки, пестрые лоскуты на выжженном теле степи, источали запах древесной смолы, конского пота, прокисшего молока и чего-то звериного, глубокого запах самой жизни *рома, не приглаженной, не приукрашенной для чужих глаз *гажё.

Лачо, "Черное Солнце", сидел на корточках у потухающего костра. Голова гудела от *раклии - водки, выпитой на спор с Мирчо. Рука сама потянулась к ножу за поясом, привычно ощупала гладкую рукоять кости. Его руки, темные, с белыми шрамами-молниями, были сильны. Он мог сломить хребет жеребцу, мог обворовать спящего солдата так, что тот и храпеть не переставал. Но сейчас в этих руках была слабость, дрожь, которую он ненавидел. Дрожь от нее. От *ляли -куклы. От русской.

Глашу привез он месяц назад. Не сватал. Не просил. Взял. Как берут дикого коня - с петлей и диким гиканьем, что разорвало тишину купеческой усадьбы под Полтавой. Помнил ее глаза в тот миг, когда он, вонзив нож в косяк над ее кроватью, схватил ее, легкую, как пух, закутанную в тонкую сорочку. Глаза - не испуганные. Нет. Глубокие, как лесные омуты на излёте лета, полные... чего? Непонимания? Вызова? Той самой тихой тоски, что сводила его с ума, как дурман. "*Со кахав?" -прошептала она тогда, и этот шепот, полный чужого, звенел у него в ушах до сих пор. "Что он говорит?" Да он говорил языком ночи, стали и воли! "*Ты - манро, джив манро! (Ты - моя, жизнь моя!)" - прохрипел он ей в лицо, чувствуя, как бьется под тонкой кожей ее шеи жилка, тонкая-тонкая, как нить. И увёз. В табор. В этот мир вони, свободы и вечной пыли.

Теперь она сидела у кибитки его матери, Терезы. Сидела неловко, словно боялась запачкать подол своего платья, давно утратившего купеческий лоск, ставшего серым и грубым, как мешковина. Русые волосы, заплетенные неумелой рукой Терезы в косу, выбивались светлыми прядями. Лицо осунулось, под глазами - синие тени. Но эти глаза... Эти глаза все так же смотрели куда-то сквозь табор, сквозь степь, в какую-то свою бездну. И этот взгляд жёг Лачо сильнее степного солнца. Жёг и бесил.

"*Са дыкхас, Лачо? (Что смотришь?)" - хрипло бросил Мирчо, присаживаясь рядом, пахнущий луком и дешевым табаком. Его темный, хищный взгляд скользнул по Глаше, задержался на вырезе платья, обнажавшем белизну ключицы. Всего на миг. Но этого мига хватило.

Лачо вскипел, как котел на огне. В нем не было ревности в обычном смысле. Было чувство собственности, острое, как лезвие его ножа. "*Мо! Са мо ромни! (Моя! Это моя жена!)" - рыкнул он так, что даже лениво жующая кобыла у кибитки насторожила уши. Он вскочил, пыль взметнулась облаком. Подошел к Глаше не шагами, а каким-то звериным броском. Тень его накрыла ее.

"Глаза, *джив манро..." - начал он, голос низкий, гудящий, как шмель перед укусом. Он наклонился, схватил ее за подбородок, грубо, заставляя поднять лицо. Ее кожа под его пальцами была прохладной, нежной - чужой. - "Глаза твои... на него легли? Легли, как муха на падаль?!"

Она не отводила взгляда. В ее глазах мелькнуло что-то страх? Да. Но и вызов. Странное, извращенное упорство. "Отпусти, Лачо," -прошептала она, но в шепоте слышалось лезвие.

"Отпустить?" - Он засмеялся, звук был сухой, как треск ломающейся кости. - "Я их выколю, Глаша. Ему - тоже. *Са мо! Всегда са мо! Поняла, русская пташка?" Его лицо было близко. Он чувствовал ее прерывистое дыхание, видел, как расширяются зрачки. "Или крылья тебе подрежу! Чтоб не улетела." Его другая рука легла ей на плечо, пальцы впились в ткань и тело под ней с такой силой, что она ахнула.

"Режь!" - вырвалось у нее внезапно, резко, громко. Головы у костров повернулись. "Режь, зверь! Но знай: даже мертвая, я буду твоей тюрьмой! Ты сам себя в нее заточил!"

Ее слова ударили его, как плеть. Не больно. Горячо. Невыносимо. В этой тюрьме был сладкий яд, от которого он сходил с ума. Он видел ее губы, бледные, чуть дрожащие. Видел синяк у нее на запястье - его вчерашний подарок.

И в нем вспыхнуло не ярость.

Вспыхнуло что-то темное, влажное, ненасытное. Страсть, смешанная с ядом вины и безумия. Он рванул ее к себе. Грубо. Так, что она вскрикнула. Прижал к своей груди, к кожаному жилету, пропахшему конем и дымом. Его губы нашли ее шею, не для ласки, для отметины, для владения. Он кусал, целовал, дышал ей в ухо, его слова были хриплым шепотом, от которого по спине бежали мурашки, смешивая ужас и странное, запретное влечение где-то глубоко внизу живота:

"Тюрьма? Да! Моя тюрьма! Моя боль! Без тебя - я труп, ходящий по степи! Ты слышишь, *ляли? Труп! Горишь во мне огнем... *маро джал (мой огонь)! Жжешь дотла! И потушить не дам! Никому! *Ман шел дром мучо, пале манро джал! (Моя дорога - смерть, но с моим огнем!)"

Она вырывалась, но слабо. Ее руки уперлись в его грудь, но не отталкивали. Дрожали. В ее глазах стояли слезы злости? Отчаяния? Или того же безумия, что и в нем? Она повернула лицо, их губы почти соприкоснулись. Дыхание смешалось его, горячее, с перегаром, ее прерывистое, чистое, как родниковая вода, замутненная теперь горечью.

"Ты - моя болезнь, Лачо," -выдохнула она так тихо, что услышал только он. Голос был сломанный, но в нем не было просьбы о пощаде. Было признание.

Приговор. - "Моя смерть."

Рядом, у костра, старая Чирикли, лицо которой было похоже на высохшую грушу, сплюнула в пыль. Ее черные, как угольки, глаза, видевшие слишком много *бахтало и *мучо (счастья и смерти), смотрели на них без удивления. Смотрели с древней, тяжелой мудростью.

"*Дрэ ром, Лачо! (Сильный мужчина!)" - проскрипела она, голос ее был похож на скрип несмазанной телеги. - "Ты принес в табор не бабочку, не *чуряй (птицу)... Принес скорпиона. Любовь ваша - *бахтало дром? (Счастливая дорога?) Нет! *Мучо дром! (Дорога смерти!) Ты сожжешь себя, *ромни (жену)... И нас всех *пхабэл (проклянешь)!"

Лачо услышал. Но не услышал. Он прижимал к себе Глашу, чувствуя, как бьется ее сердце -часто-часто, как птичье, пойманное в ладонь. Его "черное солнце" пылало внутри, освещая лишь одну истину: *Са мо! Она была его огнем, его болезнью, его смертью. Его тюрьмой и его единственной, безумной свободой. В бескрайней степи, под безжалостным небом, их путь был выжжен этой страстью - узкий, кровавый, ведущий в никуда. И другого пути для них не существовало.

2 глава. Сцена у Костра.

Слова Чирикли повисли в воздухе, густом и тяжком, как смола. "*Мучо дром!" - эхо проклятия слилось с отдаленным воем степного волка. Лачо отпустил Глашу так резко, что она едва устояла, споткнувшись о корень. Его взгляд, только что пылавший безумием обладания, стал остекленевшим, пустым, как высохшее русло речушки. Он повернулся к Мирчо. Тот все так же сидел у тлеющих углей, но в его позе, в едва заметной усмешке, играющей на губах, читался вызов. Молчаливый. Смертельный.

"*Чьяво, Мирчо?" - голос Лачо был тише степного ветерка, но в нем звенела сталь. "Что, брат?"

Мирчо медленно поднялся. Он был коренаст, как дуб, руки - узловатые корни. Его нож, длиннее и шире ножа соперника, уже был в руке. Легкое движение запястья - и лезвие ловило умирающий свет солнца.

"*Чьяво, Лачо?" - парировал он. - "*Дыкхав ляли. Башалды пэ тэрыторья тэры. (Смотрю на куклу. Хорошо стоит на твоей территории.)" Насмешка капала с каждого слова, как яд. Он не смотрел на Глашу. Он смотрел сквозь нее, на Лачо, на его честь, на его право называться *дрэ ром - сильным мужчиной. Взгляд его скользнул еще раз по ключице Глаши - намеренно, оскорбительно медленно. Это был не интерес. Это был плевок.

В таборе замерло все. Женщины оттащили детей вглубь кибиток. Мужчины встали, образовав живой, мрачный круг. Старейшины - Баро Петро с лицом, как дубленая кожа, и слепой Василь, чьи бельма казались кусками льда, - не двинулись с места. Закон был прост: кровь за кровь, честь за честь. Слово стариков прозвучит потом. Если будет кому слушать.

Лачо не рычал. Не кричал. Он просто... исчез. И появился перед Мирчо как вихрь из пыли и ярости. Его нож - не вспышка, а черная молния - метнулся к горлу. Мирчо отбил удар с лязгом, от которого вздрогнула кобыла. И началось.

Это не была драка. Это был танец смерти под аккомпанемент хриплого дыхания, лязга стали о сталь, глухих ударов кулаков по плоти. Пыль вздымалась столбом, смешиваясь с потом и первыми брызгами крови. Они не фехтовали. Они резали, кололи, били, кусались, как псы, сцепившиеся насмерть. Лачо - быстрый, яростный, как обожженный скорпион. Мирчо - мощный, неповоротливый, но каждый удар его кулака мог сломать кость.

"*Мо ромни! (Моя жена!)" - выдохнул Лачо, пытаясь повалить Мирчо, вонзив нож ему в бок. Лезвие скользнуло по ребру, оставив кровавую полосу на грязной рубахе.

"*Ромни? (Жена?)" - хрипел Мирчо, ловя руку Лачо в железную хватку и пытаясь сломать запястье. - "*Чуви! Гажёнка! (Сучка! Нецыганка!) Тэры бах - мучо! (Твоя душа - мертва!)" Он плюнул Лачо в лицо. Кровь и слюна.

Круг зрителей сжался. В глазах мужчин не было ни сочувствия, ни осуждения. Была холодная оценка силы. Жадность к зрелищу. Глаша стояла, прижавшись спиной к кибитке Терезы. Она не плакала. Она смотрела. Глаза ее были огромны, полны ужаса, но и... странного, гипнотического очарования этой первобытной жестокостью. Вид крови на смуглой коже Лачо, его оскал, дикий и прекрасный в своей ярости - все это будило в ней что-то темное, запретное, пугающе родственное его собственному безумию. Она ненавидела его. Боялась. Но в этом аду борьбы он был единственной реальностью, единственной силой. "Убей его," - прошептали ее белые губы беззвучно. Или это было: "Не дай себя убить..."?

Лачо вырвался. Его нож описал короткую, смертоносную дугу. Не для колющего удара. Для режущего. По лицу. Мирчо отшатнулся, но не достаточно быстро. Лезвие прошло по щеке, от скулы к подбородку, оставив глубокий, зияющий рот. Кровь хлынула ручьем, заливая шею, грудь. Мирчо заревел, не от боли - от бешенства, от поругания. Он бросился вперед, слепой от ярости и крови, забыв про нож, готовый раздавить Лачо массой.

И в этот миг Лачо сделал то, чего не ждал никто. Он не стал уворачиваться. Он "подставился". Принял страшный удар Мирчо в грудь, согнувшись, но устояв. И вонзил свой нож Мирчо под самое сердце. Коротко. Точно. Со страшным, хлюпающим звуком.

Тишина. Громче лязга, криков, воя. Мирчо замер. Его глаза, широко раскрытые, уставились на Лачо с немым вопросом. Потом он рухнул на колени, потом - лицом в пыль, в лужу своей же крови. Его тело дернулось раз, другой и затихло.

Лачо стоял над ним, тяжело дыша. Кровь сочилась у него из носа, из разбитой губы. На груди, где пришелся удар, ныло. Он вытер лезвие ножа о штанину Мирчо. Движение было медленным, ритуальным. Потом поднял глаза. Не на старейшин. Не на мужчин. На Глашу.

В его взгляде не было триумфа. Была пустота. Или бесконечная усталость. И всепоглощающая, жгучая потребность. Он шагнул к ней, спотыкаясь. Круг молча расступился. Он подошел вплотную. Пахло кровью, потом, пылью, смертью. И им.

"*Джив... манро..." - прохрипел он. Его рука, липкая от крови Мирчо, дрожа, потянулась к ее лицу. Не схватить. Коснуться. - "Видела? *Са мо... Всегда са мо... Жизнь моя... Видела? Моя... Всегда моя."

Глаша не отпрянула. Она смотрела в его глаза, в эту бездну боли, одержимости и чего-то еще... почти детской растерянности. Ее рука поднялась. Не чтобы оттолкнуть. Она коснулась его разбитой губы. Легко. Кончиками пальцев. Потом посмотрела на свою руку, запачканную его кровью. И в ее глазах, над бездной ужаса, вспыхнуло что-то невыносимо знакомое, страшное, родное пламени в его душе. "Твоя кровь... на мне," - прошептала она. Не с отвращением. С признанием. Судьбы. Связи.

"Наше," - поправил он хрипло. И рухнул. Не в обморок. Просто сел на землю у ее ног, спиной к кибитке, лицом к телу Мирчо и безмолвному кругу цыган. Как загнанный зверь у логова. Но зверь, который знает - его логово здесь. Рядом с ней. Его болезнь. Его смерть. Его Черное Солнце.

Слепой Василь первым нарушил тишину. Его скрипучий голос, лишенный интонаций, прозвучал как приговор:

"*Романи чав текла. (Цыганская кровь текла.) Чирикли права. *Мучо дром началась. Решать старейшинам. До рассвета."

Старейшины удалились в кибитку Баро Петро. Круг распался. Женщины зашептались. Кто-то подошел к телу Мирчо. Олеко не видел. Он сидел, уставившись в пыль перед собой, чувствуя жгучую боль в груди и холодный вес взгляда Глаши. Она стояла над ним. Его тюремщица. Его единственный свет во тьме *мучо дром. Дороги смерти, по которой они теперь шли неразрывно.

3 глава. Ночь После Убийства.

Темнота в кибитке Лачо была густой, как деготь на дне старого котла. Непроглядной. Удушающей. Снаружи доносился приглушенный гул - голоса старейшин в кибитке Баро Петро, прерывистый плач женщин рода Мирчо, резкий лай собак, чуявших кровь. Здесь же, в тесном пространстве, пахло кожей, конским потом, сушеными травами... и медной свежестью крови. Его крови. Крови Мирчо.

Лачо лежал на жестких кошмах, раскинувшись, как подбитый зверь. Дышать было больно - каждый вдох отдавался тупым ударом под ребрами, где пришелся кулак Мирчо. Разбитая губа пульсировала. Но боль физическая была ничто. Глубже горело другое. Пустота после ярости. Холодное понимание: "Чирикли права. *Мучо дром началась." Дорога смерти. Реальность, вымазанная кровью соплеменника. Крови *романи чав.

Он не слышал, как вошла Глаша. Просто ощутил ее присутствие - легкое дуновение чужеродного воздуха, смешанного с запахом ее страха и... чего-то еще. Она стояла у входа, силуэтом на чуть менее черном фоне ночи. Не шевелилась.

"Садись," - выдавил он сквозь зубы. Голос был хриплым, чужим. "Или беги. Пока можешь. Старики решают... может, утром меня *кэрэл тумэн (выгонят в пустоту). Или тебя."

Она не ответила. Не побежала. Медленно, как во сне, подошла. Стала на колени рядом с ним. Он чувствовал тепло ее тела сквозь темноту. Чувствовал ее взгляд на своем избитом лице. Взгляд, который жёг и раньше, а сейчас, в этой кромешной тьме после убийства, жёг с новой, невыносимой силой. Он ждал упрека. Проклятия. Истерики.

Вместо этого ее пальцы - легкие, холодные - коснулись его разбитой губы. Того самого места, где она прикоснулась на площади у костра, запачкавшись его кровью. Прикосновение было таким же. И таким же другим. Теперь в нем не было вызова. Было... исследование. Признание.

"Больно?" - шепотом спросила она. Шепот был как шелест сухой травы под ветром.

Лачо замер. Этот простой вопрос, этот шёпот в темноте после ада, пробил его броню сильнее любого ножа. В горле встал ком. "Нет," - солгал он грубо. - "Цыгану боль не страшна. Страшно..." Он замолчал, не в силах выговорить "страшно потерять тебя". Это звучало бы как слабость. А слабость в таборе - смерть. Но темнота давала иллюзию укрытия. "Страшно... тишина. Без твоего дыхания."

Он услышал, как она перевела дух. Коротко, резко. Потом ее рука скользнула ниже. К его груди. К тому месту, куда пришелся удар. Ладонь легла поверх рубахи, пропитанной потом и пылью битвы.

"Здесь?" - снова шепот.

"Да." Он не мог пошевелиться. Ее прикосновение парализовало сильнее боли. Оно было одновременно невыносимым и единственным спасением от ледяной пустоты внутри.

"Я видела..." - начала она, и голос ее дрогнул. - "...как ты убил его. Видела... эту... черную молнию." Она имела в виду его нож. "Видела кровь. Так много крови." Пауза. Темнота сгущалась, наполняясь невысказанным. "И я... я не отвернулась."

Эти слова ударили Лачо сильнее кулака Мирчо. "Почему?" - вырвалось у него, голос сорвался на хрип. "Почему не отвернулась, *ляли? Испугалась?"

Долгая пауза. Он слышал, как бьется ее сердце - часто, как у пойманной птицы. Чувствовал легкую дрожь ее руки на своей груди.

"Нет," - наконец прошептала она. Шепот был едва слышен, но каждое слово падало в тишину, как камень в бездонный колодец.

"Я... хотела видеть. Хотела видеть тебя. Вот таким. Диким. Жестоким. *Дрэ ром. Сильным мужчиной."

Она сделала паузу, и в этой паузе слышалось что-то ужасное и неотвратимое. "И... я хотела, чтобы он умер. Мирчо. В тот миг, когда он посмотрел на меня... как на *чуви... я захотела, чтобы ты убил его."

Признание повисло в воздухе, густое, как кровь. Лачо не дышал. Мир перевернулся. Его *ляли, его русская пташка... желала смерти? Его руками? В нем смешались ужас, невероятное облегчение и новая, дикая волна обладания. Она была не просто его пленницей. Она была его соучастницей. Его отражением в этом кровавом зеркале.

"*Джив манро..." - прохрипел он, хватая ее руку на своей груди, прижимая ее ладонь так сильно, что кости могли хрустнуть. - "Ты... *манро бах... моя душа... и мое проклятье. Ты видела меня. Настоящего. И не сбежала. *Пхабэл о Дэвэл! (Прокляни Богов!) Почему?!"

В темноте он услышал, как она делает шаг ближе. Потом почувствовал ее дыхание на своем лице. Теплое. Невыносимо близкое. "Потому что..." - ее губы почти коснулись его уха, шепот стал горячим, влажным, как предгрозовой воздух, - "...потому что без твоей дикости... без твоей ярости... без этого вулкана страсти, что сжигает все вокруг... я пуста, Лачо. Как высохшее русло. Ты - моя болезнь. Моя смерть. И мое единственное... дыхание."

Ее слова обожгли его сильнее любого огня. Он не помнил, как это произошло. Рука сама потянулась, нащупала в темноте ее шею, затылок. Он притянул ее к себе не с нежностью, а с голодом, с отчаянием утопающего. Их губы встретились. Не поцелуй. Столкновение. Смесь крови (его), слез (ее?), соли, боли и невыразимой, запретной сладости познания друг друга в самой бездне. Он целовал ее так, как дрался - яростно, безнадежно, метя территорию огнем своей души. Она отвечала не покорностью, а равной силой, кусая его губу в ответ, впиваясь пальцами в его волосы, в рану на его груди, причиняя боль, как будто пытаясь вбить себя в него, стать частью его плоти, его крови, его проклятия.

Темнота кибитки взорвалась молниями ощущений. Не было прошлого. Не было будущего. Не было табора, старейшин, тела Мирчо, лежащего в пыли. Был только "вулкан" - Лачо и Глаша. Их боль. Их яд. Их единственный воздух. Они дышали друг другом, как обреченные, нашедшие в аду последний глоток влаги. Ее шепот смешивался с его хриплым стоном:

"*Са мо... Са мо навекыс..." (Моя... Моя навсегда...). Его ответ был укусом в плечо, меткой: "*Манро бах... манро мучо... савэ дромэса..." (Моя душа... моя смерть... на всех дорогах...).

За стеной кибитки, в гулком мраке ночи, резко оборвался голос Баро Петро. Потом - тяжелые шаги. Кто-то крупный остановился у входа в их кибитку. Тень закрыла слабый просвет. Дверь не открылась. Но голос старика, глухой и неумолимый, как удар топора по мерзлому дереву, прорезал тьму, разрывая их хрупкий, кровавый рай:

"Лачо... *крис (суд) сказал слово. Дорога ваша... решена."

Тишина внутри стала звонкой. Ледяной. Вулкан погас в одно мгновение, оставив лишь пепел страха и предчувствие конца. Ласо почувствовал, как тело Глаши резко напряглось, как сжалась ее рука в его. Их дыхание, еще секунду назад единое, сплелось в комок ужаса. *Мучо дром звала. Не завтра. Сейчас.

Он поднялся, игнорируя боль. Его рука нащупала в темноте холодную рукоять ножа. Потом нащупала ее руку. Сжал. Крепко. Навсегда? Или только на этот последний шаг в ночь?

"Идем, *джив манро," - прошептал он, и в шепоте не было ни страха, ни сомнения. Только горькая решимость идти до конца. По их дороге. Под их Черным Солнцем. - "Идем... на *крис."

Он толкнул дверь. Пламя костра, разгоревшегося на площади, ударило в глаза, ослепляя. В его свете силуэты старейшин казались каменными идолами. А за ними, в черной бездне ночи, ждала степь. Бескрайняя. Молчаливая. Готовая принять их в свое холодное лоно. *Мучо дром звала. Они вышли навстречу.

4 глава. *Крис.

*КРИС. - (Суд Старейшин)

Пламя костра плясало, как одержимое. Высокие, рваные языки света бросали тревожные тени на лица, превращая знакомых в демонов древних легенд. Дым, едкий и густой, стелился по земле, цепляясь за ноги, за полы одежд, за горло - как призрак *мучо дром, уже обнявший табор. В центре этого адского круга, очерченного невидимой чертой из страха и древнего закона, стояли они. Лачо и Глаша. Рука в руке. Не как любовники. Как сообщники перед казнью. Его ладонь, шершавая и сильная, сжимала ее тонкие пальцы до хруста костей. Ее рука в его - ледяная, но цепкая. Якорь и утопающий.

Старейшины восседали на обрубках дерева, вынесенных из кибитки Баро Петро. Трое. Баро Петро - гора плоти и авторитета, лицо, как треснувшая глина, застывшая в вечном недовольстве. Слепой Василь - его бельма, отражающие пламя, казались слепыми окнами в пустоту. И Чирикли - древняя, сгорбленная, как корень векового дуба, ее черные глаза-угольки горели нечеловеческой проницательностью. Она знала. Она предрекла.

Тишина была гулкой. Давящей. Прерывалась лишь треском поленьев да далеким, тоскливым воем степного волка. Даже дети притихли, спрятавшись за юбки матерей, чувствуя ледяное дыхание *крис - Суда Крови.

Баро Петро поднял руку. Не для тишины. Для начала. Его голос, низкий, как гул подземного толчка, разорвал ночь:

"*Романи чав текла на землю табора. (Цыганская кровь текла на землю табора.) Кровь Мирчо, сына рода Караваджи. Твоя рука, Лачо, пролила ее. Перед лицом *пуррэ Дэвлэс (предков). Перед лицом закона."

Он сделал паузу. Взгляд его, тяжелый, как гиря, упал на Лачо. Тот стоял прямо, подбоченясь. Лицо в синяках, губа распухшая, но во взгляде - ни страха, ни раскаяния. Только ледяное пламя вызова и... странная защитная тень, брошенная на Глашу.

"Кровь текла, Баро," - ответил Лачо, голос звенел, как натянутая тетива. - "Но не как вода от дождя. Мирчо бросил вызов. *Пхабдыл манро ромни! (Оскорбил мою жену!) Посмотрел как на *чуви! (потаскуху!) Задел мою честь! Закон говорит: *Чячяво ром - кэрэл пэ мучо! (Кто заденет мужчину - встретит смерть!)"**

"Закон говорит!" - внезапно заскрипел Слепой Василь. Его безжизненные глаза были страшнее любого взгляда. - "Но закон говорит и: *Живин ром - бахтало табор! (Живой мужчина - счастье табора!) Мирчо жив был. Теперь - *мучо (мертв). Твоя рука. Из-за *гажёнки." Он кивнул в сторону Глаши. Слово "*гажёнка" (нецыганка) прозвучало как плевок.

Глаша вздрогнула, но не опустила глаз. Она смотрела на стариков, на это воплощение бездушного рока. Страх сковывал горло, но глубже, в самой сердцевине, бушевало что-то иное. Гнев? Гордость? Принятие? Рука Лачо сжала ее еще сильнее - больно, но это был якорь в бушующем море.

"Я не причина," - вырвалось у нее, голос звонкий, неожиданно сильный в мертвой тишине. Все вздрогнули. Женщина на *крис? Неслыханно! "Я повод. Причина - в вас. В вашем законе крови. В вашей... *машкар (слабости), что боится всего чуждого!"

Ропот прошел по кругу. Баро Петро нахмурился. Чирикли скривила беззубый рот в подобии улыбки - горькой, знающей. "*Гажёнка говорит правду," - проскрипела она. Голос ее был как шелест сухих листьев на ветру смерти. "Не она виновата. Виновата *ка́или (любовь). Любави, что *пхабэл (проклята). *Ка́или Лачо. Черное Солнце в его душе сожгло разум. Оно сожжет и табор. Кровь Мирчо - только первая капля. *Мучо дром открыта."

Она замолчала. Тяжелое молчание повисло, наполненное треском костра и тяжелым дыханием людей. Баро Петро перевел взгляд с Лачо на Глашу, потом на Чирикли. Его лицо было каменным. Он знал приговор. Закон был неумолим. Честь рода Мирчо требовала крови. Безопасность табора требовала изгнания яда.

"Слушайте слово *крис!" - прогремел он. Голос заглушил вой ветра. Все замерли. Лачо почувствовал, как Глаша прижалась к нему всем телом - не от страха, а в последнем порыве единства перед разрывом. Он выпрямился во весь рост, подставив грудь невидимым стрелам приговора.

"Лачо, сын рода Богданов! Ты пролил кровь *рома на землю табора! Кровь за кровь - закон! Но кровь твоя - тоже кровь *рома. Старейшины не прольют ее." Пауза. Томительная. "Но ты *пхабдыл (осквернил) табор своей *ка́или к *гажёнке! Ты принес *машкар (позор) и *мучо (смерть)! За это... мы отрезаем тебя. Как гангренозный палец! Ты больше не *ром! Твоя кровь - не наша кровь! Твоя дорога - не наша дорога!"

Ошеломительная тишина. Изгнание. **Кэрэл тумэн**. Выброшен в пустоту. Хуже смерти для цыгана. Лишить имени, рода, защиты предков. Сделать призраком, блуждающим по степи. Аня вскрикнула, зажав рот рукой. Олеко не дрогнул. Только пламя в его глазах погасло, сменившись ледяной, бездонной пустотой.

Баро Петро повернулся к Ане. Его взгляд был полон холодного презрения. **"Ты, **гажёнка**! Ты - искра, от которой вспыхнул пожар! Твое место - не в таборе! Не на **дром** **рома**! Уйди туда, откуда пришла! Или иди с ним... в **пустошу**! В **никуда**! Твой выбор!"**



Выбор? Какой выбор? Вернуться к отцу-купцу, опозоренной, похищенной дикарем? Или... идти с изгоем, с убийцей, с Черным Солнцем, в бескрайнюю, безжалостную степь - *тумэн (пустоту)? Взгляд Глаши встретился со взглядом Лачо. В его пустоте она прочла не вопрос. Прочла... ожидание. И бесконечную усталость. И что-то еще... почти надежду, такую же обреченную, как их любовь. Она увидела их дорогу - не купеческий дом с резными ставнями. Увидела пыль, холод звезд, волчий вой и его руку, всегда готовую схватить, ударить... и защитить. Увидела их *Мучо дром. И поняла: выбора нет. Никогда не было.

Она выпрямилась. Отстранилась от Лачо на шаг. Все затаили дыхание. Ждали, что она побежит. Прочь. К спасительной гибели прошлого. Вместо этого она повернулась к старейшинам. Лицо ее в свете костра было бледным, как лунный свет, но спокойным. Невероятно спокойным. Она подняла голову. Голос ее прозвучал чистым колоколом в ночи, перекрывая треск пламени:

"Мое место..." - она сделала паузу, глядя прямо в бельма Слепого Василя, - "...там, где он. На его дороге. В его... *мучо дром. Я - его *ромни. До конца."

Ропот изумления, смешанного со страхом и каким-то диким уважением, прокатился по табору. Даже Баро Петро дрогнул. Чирикли кивнула, как будто ожидая именно этого. "*Пхабэл..." - прошептала она, но в этом слове теперь слышалось не только проклятие, но и... признание силы.

Лачо смотрел на нее. Пустота в его глазах заполнилась. Не светом. Тьмой. Но тьмой их общей бездны. Губы его дрогнули. Не в улыбку. В оскал волка, принявшего свою стаю - стаю из двоих. Он протянул руку не к ней. К поясу. Вытащил нож. Тот самый. С засохшей кровью Мирчо. Не направил на старейшин. Повернул рукоятью к Глаше.

"Возьми, *ромни," - сказал он тихо, но так, что слышали все. Голос был хриплым, но твердым. - "Дорога смерти... не прощает слабости. Стреляй метко. Если что."

Она взяла нож. Тяжелый. Холодный. Знакомый по страшному танцу у костра. Она не дрогнула. Спрятала его в складках своей поношенной юбки. Ее глаза сказали ему все.

Баро Петро встал. Огромный, как гора гнева. "Так будь! - прогремел он. - С этого часа вы - *бито мануш (побитые люди)! Не *рома! Ваши следы - позор для земли! Ваши имена - мертвы для рода! Уходите! И да не ступит нога ваша никогда на *дром рома! *Пхабэл о Дэвэл тумэн! (Прокляты будьте Богами!)"

Он махнул рукой. Жест был как удар кнута. Круг мужчин расступился. Открылась черная пасть степи. Бескрайняя. Холодная. Безмолвная. *Мучо дром зияла перед ними.

Лачо не оглянулся. Не взглянул на мать, на кибитку, где родился. Он взял Глашу за руку. Не сжимая. Просто взял. Как берут попутчика на последний путь. И шагнул вперед. В темноту. Она шагнула рядом. Не отставая. Не оглядываясь. Их силуэты слились с ночью почти мгновенно. Только на миг пламя костра выхватило два профиля - его, гордый и израненный, и ее, бледный и решительный. Потом тьма поглотила их.

Табор замер. Никто не двинулся. Никто не закричал вдогонку. Только Чирикли, древняя, как сама степь, подняла костлявую руку и перекрестила пустоту, куда ушли двое. Не благословляя. Отпуская. "*Пхабэл..." - снова прошептала она. И в этот раз это прозвучало как надгробное слово.

Вдали, в бездонной черноте степи, завыл волк. Один. Потом другой. И еще. Хор голодных глоток, приветствующих путников на *Мучо дром. Их Черное Солнце только взошло.