Чернобыльский целитель

Глава 1. Последний глоток, первое дыхание

Туман в Зоне не просто скрывал очертания мира — он его стирал. Густой, вязкий, пахнущий мокрой ржавчиной и прелой листвой, он полз по земле, словно живое существо, облизывая бетонные фундаменты бывших домов культуры и детские качели, которые давно перестали быть игрушками, превратившись в арт-объекты распада.

Фёдор Молотов лежал на спине, зарывшись затылком в высокую, пожухлую траву. Трава колола шею, но это было единственное ощущение, которое ещё казалось реальным. Всё остальное плыло. Небо над головой напоминало грязную тряпку, выжатую кем-то очень уставшим: свинцово-серые тучи нависли так низко, что, казалось, стоило протянуть руку, и пальцы увязнут в холодной влаге.

— Красиво, — прохрипел Фёдор. Голос звучал чужеродно, будто доносился из динамика с плохой связью.

Он попытался поднять руку, чтобы стряхнуть пепел с рукава куртки, но конечность не слушалась. Она казалась тяжёлой, налитой свинцом, или, что более вероятно, уже мёртвой. Дозиметр на поясе молчал уже минут двадцать. Или он сломался? Или фон стал настолько чудовищным, что стрелка просто зашкалила и отвалилась? Фёдору было всё равно. Он знал эту цифру наизусть. Она была выжжена на сетчатке глаз ярче, чем солнце.

Рядом, в луже, образовавшейся после ночного дождя, лежала пустая бутылка из-под водки «Столичная». Стекло бликовало тусклым светом, отражая серое небо. Фёдор смотрел на неё с такой нежностью, с какой обычно смотрят на любимую женщину или на верного пса перед усыплением.

В горле пересохло так, что каждый вдох отдавался песком. Но пить больше нечего. Вода здесь была ядом, воздух — ядом, земля — ядом. Даже мысль о том, чтобы сделать глоток из ближайшей канавы, вызывала лишь слабую усмешку уголками губ.

Фёдор закрыл глаза. Темнота за веками была приятнее реальности. В ней не было тумана, не было запаха озона и разложения. Только тишина. Та самая тишина, о которой он мечтал последние годы. Тишина без гула в ушах, без щелчков прибора, без криков, которые иногда приходили в кошмарах.

И тут голос заговорил.

Он возник не снаружи. Он не пришёл со стороны заброшенной школы или покосившейся вышки. Он родился прямо в центре мозга, между мыслями о боли и воспоминаниями о последнем выстреле. Голос был мужским, низким, ровным. Без эмоций. Как голос автоответчика в банке или навигатора, который ведёт тебя в тупик.

«Ты умираешь, Фёдор», сказал голос.

Фёдор не открыл глаз. Он лишь криво усмехнулся.

— Спасибо, Кэп. Открытие века. Шизофрения на последней стадии? Или гипоксия мозга решила устроить мне персональное шоу?

«Это не галлюцинация», ответил голос. Тон остался прежним — спокойным, даже скучающим. «Твои органы отказывают. Печень превратилась в камень. Лёгкие наполнены жидкостью. Костный мозг перестал производить клетки. Ты — ходячий труп с остатками сознания».

— Звучит как диагноз моего лечащего врача, если бы он не сбежал неделю назад, — пробормотал Фёдор. Ему стало холодно. Холод поднимался от ног, медленно, неотвратимо, как прилив. — Чего тебе надо? Добить морально? Я уже всё понял. Жизнь была дерьмом, смерть будет тишиной.

«Тишины не будет», возразил голос. «Будет выбор».

Фёдор наконец приоткрыл один глаз. Серое небо ничуть не изменилось. Капля дождя упала ему на ресницу, скатилась по щеке, смешавшись с потом.

— Выбор? Между адом и преисподней? Слушай, призрак моей совести, или как там тебя зовут… У меня нет сил на философские диспуты. Оставь меня в покое. Я хочу просто лежать и ждать конца.

«Ты хочешь стать радиацией», произнёс голос. И в этой фразе не было вопроса. Это была констатация факта, выдернутая из самых глубин подсознания Фёдора.

Фёдор замер. Да, он думал об этом. В те редкие моменты ясности, когда боль отступала, он представлял себе, каково это — не быть материей, которую разрушают, а стать самой силой разрушения. Стать невидимым, всепроникающим, вечным. Стать тем, чего боятся, но что нельзя остановить руками.

— Ну и что? — хрипло спросил он. — Мечты умирающего. Бред.

«Не бред. Предложение», голос стал чуть громче, наполнился странной вибрацией, от которой у Фёдора заныли зубы.

Фёдор попытался вздохнуть глубже, но лёгкие ответили хрипом.

— И что ты предлагаешь? Стать супергероем? В моих штанах дыра, а в кармане — ни копейки.

«Стань тем, что будет убивать и спасать», произнёс голос.

Фраза повисла в воздухе, тяжелее свинцовых туч.

— Убивать и спасать… — повторил Фёдор. — Звучит как описание работы хирурга в полевом госпитале. Или палача с дипломом.

«Стань энергией. Стань тем самым ядом, который ты так боишься. Прими его. Стань им».

Фёдор посмотрел на свою руку. Кожа была серой, покрытой мелкими язвочками. Вены вздулись, как синие черви. Он чувствовал, как внутри него бурлит что-то горячее, чужеродное. Это была не жизнь. Это была агония. Но голос предлагал не исцеление. Он предлагал что-то иное.

— А цена? — спросил Фёдор. Инстинкт торговца, сидевший в нём глубже, чем инстинкт самосохранения, проснулся даже сейчас. — В этом мире ничего не бывает бесплатно. Даже смерть требует усилий.

«Цена — это шанс», ответил голос. «Только шанс».

Фёдор усмехнулся. На этот раз искренне.

— Шанс? На что?

«На новую жизнь».

Фёдор усмехнулся ещё шире. Зубы во рту казались чужими, шатающимися.

— Новая жизнь… После всего, что я видел? После всего, что я сделал? Ты уверен, что это награда, а не наказание?

«Это выбор», повторил голос. «Ты можешь отказаться. Тогда будет тишина».

Фёдор посмотрел на небо. Тучи медленно ползли куда-то в сторону, открывая клочок серого пространства. Где-то вдалеке каркнула ворона. Звук был резким, неприятным, но таким живым.

— Если я соглашусь… — начал Фёдор, и голос его дрогнул. — Я смогу… почувствовать вкус?

«Какой вкус?»

— Коньяка. Хорошего. XO. Чтобы не жгло, а грело. Чтобы сладко.

Голос помолчал. Кажется, эта просьба поставила его в тупик. Или же он оценивал её абсурдность.

«Ты получишь новое тело. Новые ощущения. Будет ли там коньяк — зависит от тебя».

— Ладно, — выдохнул Фёдор. Слеза, горячая и солёная, выкатилась из глаза. Не от жалости к себе. От облегчения. От того, что выбор сделан за него, но с его согласия. — Давай. Стань мной. Или я стану тобой. Какая разница.

«Принято».

Мир вспыхнул белым.

Не было боли. Не было страха. Было только ощущение падения. Бесконечного, стремительного падения вглубь себя. Фёдор почувствовал, как его сознание растягивается, истончается, превращаясь в нить, а затем рвётся. Последнее, что он успел подумать, прежде чем тьма поглотила его окончательно, было странно бытовым: «Надеюсь, в следующей жизни будут нормальные туалеты».

А потом наступила тишина. Настоящая, абсолютная тишина.

Первым вернулся звук.

Это был не гул реактора и не вой ветра в пустых домах Припяти. Это был мягкий, ритмичный шум. Шуршание ткани. Тихое посапывание. Где-то вдалеке, за толстой стеной, скрипнула дверь. Потом послышался звон посуды — тихий, осторожный, будто кто-то боялся разбудить того, кто спит.

Затем пришли запахи.

Фёдор ожидал запаха антисептика, крови или озона. Но нос заполнили совершенно иные ароматы. Свежий хлеб. Сушёные травы. Что-то сладкое, похожее на печёные яблоки. И запах дерева — тёплого, живого, натёртого маслом. Никакой гнили. Никакой сырости. Никакого металла.

Он попытался пошевелиться. Тело откликнулось странно. Оно казалось… маленьким. Лёгким. Слишком лёгким. Руки и ноги не налились свинцом, наоборот, они были послушными, гибкими, но слабыми. Слабыми, как у котёнка, который только учится ходить.

Фёдор попытался открыть глаза. Веки слиплись. Он моргнул несколько раз, смахивая сон.

Свет был мягким, золотистым. Он проникал через окно, занавешенное кружевной шторой, и играл пылинками в воздухе. Пылинки танцевали в лучах солнца, и этот танец завораживал.

Он лежал на чём-то мягком. Кровать? Нет, слишком узко. Детская кроватка?

Фёдор поднял руку перед лицом.

Это была не его рука.

Вместо крупной, жилистой лапы с шрамами от осколков и следами от ожогов, перед ним висела маленькая, пухлая детская ладошка. Кожа была гладкой, розовой, без единого пятнышка. Пальцы короткие, с аккуратными ноготками.

Он повернул ладонь, рассматривая её с недоумением учёного, столкнувшегося с аномалией, которая не поддаётся логике. Он сжал кулак. Мышцы послушно сократились. Он разжал.

— Что за хрень… — пробормотал он.

Голос.

Он услышал свой голос и замер. Это был не хрип умирающего сорокалетнего мужчины. Это был высокий, звонкий детский голосок. Немного сонный, немного хриплый от сна, но определённо детский.

Фёдор резко сел.

Мир качнулся. Голова закружилась, но не от радиации, а от резкого движения. Он огляделся.

Комната была небольшой, уютной, залитой утренним светом. Стены покрашены в нежно-голубой цвет. На них висели рисунки — корявые каракули, изображающие солнце, дом и каких-то зверей. В углу стоял деревянный сундук. На полу лежал коврик с вышитыми медведями.

Это не было больницей. Это не было Зоной.

— Где я? — спросил он вслух. Опять этот противный писклявый голос.

Он сполз с кровати. Ноги коснулись пола. Пол был деревянным, тёплым. Фёдор сделал шаг. Другой. Он подошёл к небольшому зеркалу, висевшему на стене рядом с умывальником.

В стекле на него смотрел ребёнок.

Лет пяти, не больше. Черные, слегка растрёпанные волосы. Большие зелёные глаза, в которых читался ужас и полное непонимание происходящего. Маленький нос. Пухлые щёки.

Фёдор поднял руку и потрогал своё отражение. Мальчик в зеркале повторил движение.

— Твою ж девизию… Ёмаё…

Слова вылетели сами собой, привычная реакция на абсурд. Но звучали они комично, исходя из уст этого ангелоподобного создания.

Фёдор отошёл от зеркала и сел на край кровати. Сердце колотилось. Но не так, как раньше. Оно билось ровно, сильно, мощно. Он прислушался к себе. Внутри грудной клетки что-то гудело. Тихое, низкое гудение, похожее на работу трансформатора.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Да, он чувствовал это. Где-то в фоне, за пределами обычного слуха, слышался тихий треск. Щёлк… щёлк… Едва заметный, но настойчивый.

— Что это? — прошептал он.

Но вокруг не было опасности. Воздух был чистым. Запах хлеба и трав говорил о безопасности. Откуда тогда этот фон?

Фёдор встал и подошёл к окну. Он приподнялся на цыпочки, чтобы выглянуть наружу. За стеклом виднелись зелёные крыши деревенских домов, высокие деревья и ясное, без единого облачка, небо. Трава на лугу была такой зелёной, что глаза щипало. Ни одного бетонного блока. Ни одной ржавой арматуры. Ни одного забора из колючей проволоки.

— Где я… — повторил он, уже тише.

Он вернулся к кровати и сел. Руки дрожали. Он посмотрел на них. Маленькие, слабые, но живые. Он сжал кулак. Мышцы послушно сократились. Он разжал. Снова сжал.

— Это не сон, — сказал он вслух. — Это не сон. Потому что во сне я бы уже проснулся.

Он попытался вспомнить. Что было до этого? Туман. Трава. Бутылка. Голос. «Стань тем, что будет убивать и спасать».

— И что я теперь? — спросил он у пустой комнаты. — Спасатель? Убийца? Оба сразу?

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, совсем не детской.

Дверь в комнату скрипнула.

Фёдор вздрогнул и инстинктивно сжался, приготовившись к атаке. Но в дверном проёме появилась не фигура в защитном костюме с автоматом, а женщина.

Она была высокой, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в сложную косу. На ней было простое платье из грубой ткани. В руках она держала поднос с дымящейся кружкой и тарелкой.

— Эдвард? — позвала она мягко. Её голос был мелодичным, спокойным. — Ты проснулся, солнышко?

Фёдор замер. Он смотрел на женщину, пытаясь найти в её лице признаки угрозы, обмана или безумия. Но видел только усталую доброту и лёгкую тревогу.

— Мама? — слово вырвалось само собой. Не потому, что он вспомнил её. А потому, что тело реагировало на неё автоматически. Пятилетний мальчик в его мозгу, тот самый, чьё тело он занял, узнавал свою мать.

Женщина улыбнулась. Улыбка осветила её лицо, сделав его моложе.

— Доброе утро, мой хороший. Я принесла завтрак.

Она поставила поднос на небольшой столик рядом с кроватью. Пар от кружки поднимался вверх, рисуя причудливые узоры.

Фёдор смотрел на пар, на женщину, на свои маленькие руки.

В голове роился хаос. Воспоминания о Зоне, о смерти, о голосе, сталкивались с реальностью этой комнаты, этого запаха, этого тепла. Он был мёртв. Он это знал точно. Он чувствовал вкус пепла во рту, даже несмотря на запах яблок.

Но он дышал. Его сердце работало. И этот странный треск внутри… он не молчал. Он фонил. Постоянно.

— Эдвард? — женщина наклонилась к нему, положив прохладную ладонь ему на лоб. — Ты весь горячий. Тебе плохо?

Фёдор посмотрел ей в глаза. Зелёные глаза встретились с голубыми. В них не было страха. Только забота.

Он хотел сказать ей, что он не Эдвард. Что он Фёдор Молотов, врач. Что он умер в грязи под серым небом. Что он не должен быть здесь.

Но язык не повиновался. Вместо этого он почувствовал, как внутри поднимается волна странного, нового ощущения. Не боли. Не страха. А… голода. Не физического, а какого-то иного. Голода по информации, по энергии, по жизни.

Он взял кружку. Руки дрожали. Горячая керамика обжигала пальцы, и это было прекрасно. Это было реально.

— Нет, мама, — сказал он, и его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. — Мне просто… приснился странный сон.

Женщина вздохнула с облегчением и погладила его по голове.

— Кошмары? Не бойся. Здесь безопасно. В Калосе всегда спокойно.

Калос. Название осело в памяти.

Фёдор сделал глоток. Жидкость была горячей, сладкой, с привкусом мёда и каких-то трав. Это не был коньяк. Но это было лучше, чем вода из лужи. Это было начало.

— Что это? — спросил он, глядя в кружку.

— Молоко с мёдом и травами, — ответила женщина. — Бабушкин рецепт. Помогает от кошмаров.

Фёдор усмехнулся. Бабушкин рецепт. Если бы она знала, какие кошмары ему снятся.

Он допил напиток и вытер рот рукавом пижамы. Женщина рассмеялась, звук был чистым и радостным.

— Аккуратнее, шалунишка.

Она забрала поднос и направилась к двери.

— Одевайся. День только начинается.

Дверь закрылась. Фёдор остался один.

Он снова посмотрел в зеркало. Мальчик в отражении смотрел на него серьёзно.

— Ну что, партнёр, — прошептал Эдвард своему новому телу. — Похоже, мы вляпались.

Внутри груди треск стал чуть громче. Щёлк.

Эдвард зажмурился, пытаясь подавить внезапную головную боль, и глубоко вздохнул. Воздух был сладким. Слишком сладким.

Он подошёл к окну и снова выглянул наружу. Деревня. Лес. Река вдалеке. Всё это казалось таким нереальным, таким… живым.

— Ладно, — сказал он вслух. — Посмотрим, что ты мне приготовил, голос.

Глава 2. Незнакомый мир

Эдвард остался один в комнате, которая пахла сушёной лавандой и старым деревом. Дверь за матерью закрылась с мягким щелчком, отрезая его от звуков кухни, но не от ощущения странной, липкой реальности.

Он стоял у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За ним расстилалась идиллия, от которой у бывшего врача-исследователя начинала дергаться щека. Зелёные крыши, каменные дорожки, курица, важно разгуливающая по двору соседей. Никаких бетонных блоков. Никакой ржавой арматуры, торчащей из земли, как сломанные кости планеты. Никакого серого тумана, скрывающего горизонт.

— Слишком чисто, — пробормотал он. Голос всё ещё казался чужим — высоким, звонким, лишённым хрипоты табачного дыма и радиационной пыли. — Слишком правильно. Как декорация.

Эдвард отвернулся от окна и оглядел своё новое убежище. Маленькая детская. Кровать с балдахином. Сундук. Столик. И книги.

На полу, рядом с сундуком, лежала стопка тонких книжек в потрёпанных кожаных переплётах. Эдвард подошёл, присел на корточки — колени хрустнули непривычно тихо, без привычной боли в суставах — и взял верхнюю.

Буквы были незнакомыми. Не кириллица, не латиница. Плавные, округлые символы, напоминающие вязь, но более геометричные. Он ожидал, что будет смотреть на них как баран на новые ворота, но мозг сам собой начал складывать их в смыслы. Это было похоже на чтение текста на родном языке, который ты давно забыл, но вдруг вспомнил.

«Аэлис». Солнце.

«Люна». Луна.

— Букварь, — констатировал Эдвард, листая страницы. — Для начинающих.

Он усмехнулся. Пятилетний ребёнок, который учит азбуку. А он, Фёдор Молотов, человек, читавший медицинские журналы на трёх языках и расшифровывавший схемы мутаций, теперь будет учить, что «А» значит «яблоко».

Но тело реагировало иначе. Нейронные связи детского мозга, пластичные и гибкие, словно сами подстраивались под его взрослое сознание, предлагая интуитивное понимание ритма и интонации. Два слоя восприятия накладывались друг на друга: холодный анализ опытного специалиста и непосредственность ребёнка. Это вызывало лёгкое головокружение, похожее на состояние после сильной дозы обезболивающего.

Он отложил букварь и подошёл к сундуку. Открыл крышку. Внутри лежала одежда: маленькие рубашки, штаны, носки. И что-то тяжёлое на дне.

Эдвард наклонился и достал предмет. Деревянный меч. Грубо вырезанный, с облупившейся краской. Игрушка.

Он взвесил его в руке. Лёгкий, неудобный баланс. Но когда пальцы сомкнулись на рукояти, внутри груди что-то отозвалось. Тихий, едва слышный треск. Щёлк.

Эдвард замер. Он посмотрел на меч, потом на свою руку. Ничего не изменилось. Ни свечения, ни искр. Просто ощущение… резонанса. Будто дерево вибрировало в унисон с чем-то внутри него.

— Галлюцинации, — тихо произнёс он, убирая меч обратно. — Или остаточные явления гипоксии.

Внизу послышались шаги. Тяжёлые, уверенные. Звук открываемой входной двери, скрип половиц, низкий мужской голос:

— Мэй! Я дома!

Эдвард выпрямился. Отец.

Он не знал, чего ждать. В его прошлой жизни отцы часто были либо отсутствующими фигурами, либо источниками стресса. Но здесь, в этом теле, при звуке этого голоса возникло странное, тёплое ожидание. Биологическая память? Или просто реакция на безопасность?

Дверь в комнату открылась.

В проёме появился мужчина. Высокий, широкоплечий, с короткими тёмными волосами, тронутыми ранней сединой на висках. Лицо угловатое, с глубокими морщинами вокруг глаз — следами частых улыбок или постоянного прищуривания на солнце. На нём была простая кожаная куртка, потёртые штаны и сапоги, покрытые пылью. На поясе висел нож в простых ножнах, рукоять которого была обмотана кожей.

Но глаза зелёные. Точно такие же, как у Эдварда. Только в них не было растерянности. В них была спокойная уверенность человека, который знает, где выход из любой комнаты.

— Эдди, — сказал мужчина. Голос был низким, хрипловатым, но мягким. — Ты проснулся?

Эдвард моргнул. Эдди. Так его звали дома.

— Да, — ответил он.

Мужчина улыбнулся, и лицо его мгновенно преобразилось, став моложе лет на десять. Он вошёл в комнату и, не спрашивая разрешения, присел на корточки перед мальчиком, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Как спалось, чемпион? — спросил он.

Эдвард пожал плечами. Жест получился неловким, детским.

— Нормально.

— Только нормально? — Арнольд подмигнул. — А мне Мэй сказала, что ты бормотал во сне про какие-то конфеты. Значит, снилось что-то сладкое.

Эдвард напрягся. Он что, говорил вслух? Память о разговоре с Голосом была чёткой, но он надеялся, что это осталось внутри черепа.

— Может быть, — осторожно ответил он.

Арнольд рассмеялся, коротко и тепло. Он протянул руку и растрепал волосы Эдварда.

— Ладно. Главное, что ты в порядке. Я тут кое-что принёс.

Из кармана куртки отец достал небольшой свёрток из ткани. Он был тёплым. Эдвард взял его. Внутри что-то шевелилось? Нет, просто запах. Запах печёного теста и яблок.

— Мама испекла пирог, — сказал Арнольд, понизив голос до заговорщического шёпота. — Но я уговорил её отдать мне самый большой кусок. Для самого лучшего мальчика в Калосе. Только тсс, это наш секрет.

Эдвард развернул ткань. Кусок пирога, ещё горячий, с золотистой корочкой и сахарной пудрой.

Внутри него что-то сжалось. Не боль. Что-то другое. В его прошлой жизни еда была топливом или способом заглушить тревогу. Её редко дарили просто так, без подтекста. Здесь же этот жест казался абсурдно простым и одновременно пугающе искренним.

— Спасибо, — сказал Эдвард. Искренне.

— Не за что, — Арнольд встал, отряхнул колени. — Пойдём вниз. Мэй уже стол накрыла. Поешь, а потом, если захочешь, расскажешь, о чём молчал во сне.

Кухня была большой, светлой, с огромной кирпичной печью в углу, которая гудела, как живой зверь. На столе стояли глиняные миски, деревянная посуда, кувшин с молоком. Мать, Мэй, сидела у стола и чистила яблоки ножом с изящной, почти танцующей ловкостью.

— Вот и наши мужчины, — сказала она, не оборачиваясь. — Садитесь.

Эдвард взобрался на высокий стул с подушкой. Арнольд сел напротив, положил на стол свой нож и потянулся к хлебу.

— Голодный как волк, — пробормотал он, отламывая огромный кусок. — Целый день в лесу, а пообедать забыл.

— Арни, — Мэй вздохнула, но в её голосе не было упрёка, только привычная забота. — Ты же знаешь, что нельзя так. Желудок не железный.

— Знаю, — отец усмехнулся, набивая рот хлебом. — Но иногда хочется почувствовать себя молодым. В двадцать лет я мог три дня без еды бегать по горам.

— В двадцать лет ты был глупым, — заметила Мэй, наконец подняв взгляд. Её голубые глаза встретились с глазами мужа, и между ними пробежала искра понимания, которую Эдвард не смог расшифровать. — А сейчас ты просто голодный.

Эдвард слушал, жуя пирог. Яблоки были сладкими, тесто таяло во рту. Это был лучший пирог в его жизни. И дело было не только в вкусе, но и в контексте. Никто не требовал отчёта. Никто не смотрел на дозиметр.

— Папа, — сказал Эдвард вдруг. Ему хотелось проверить границы этого нового мира. — А далеко ты ходил?

Арнольд проглотил хлеб и задумчиво почесал подбородок.

— До Старого Моста, — ответил он. — Там сейчас тихо. Но следы есть. Большие.

— Чьи следы? — спросил Эдвард. Инстинкт исследователя проснулся. Следы животных? Людей?

Отец помедлил с ответом. Его взгляд стал чуть более сосредоточенным, менее расслабленным.

— Разные, — кратко ответил он. — Лес живёт своей жизнью, Эдди. Иногда он бывает дружелюбным, иногда — нет. Поэтому мы остаёмся в деревне. И держим двери закрытыми ночью.

Это был не ответ, а мягкое предупреждение. Эдвард кивнул, принимая правило игры. Не давить. Наблюдать.

Разговор перешёл на бытовые мелочи. Мэй рассказывала о том, что нужно починить крышу сарая до дождей. Арнольд ворчал, что доски дорогие, но обещал найти старые. Эдвард слушал, впитывая детали.

Калос. Деревня.

Старый Мост. Граница безопасной зоны?

И вдруг, когда Мэй встала, чтобы поставить чайник, Эдвард заметил странную деталь.

Она прошла мимо полки с травами, и её рука случайно задела маленькую стеклянную баночку. Баночка покачнулась, готова упасть. Мэй даже не обернулась. Она просто слегка дёрнула пальцами в воздухе, не глядя.

Баночка замерла. Повисла в воздухе на секунду, затем плавно опустилась обратно на полку, не издав ни звука.

Эдвард замер с куском пирога в руке.

Он моргнул. Проверил зрение. Нет, оптической иллюзии не было. Гравитация на мгновение перестала действовать для этого предмета.

Мэй вернулась к столу, наливая воду в чайник, словно ничего не произошло. Арнольд тоже не обратил внимания, продолжая жевать.

Для них это было нормой. Фокус? Привычка?

Эдвард почувствовал, как внутри груди участился тот самый странный треск. Щёлк-щёлк. Быстрее. Реакция на увиденное? Или на возбуждение?

— Мама, — тихо спросил он.

Мэй обернулась.

— Да, солнышко?

— Ты… ты толкнула баночку?

Женщина замерла. Чайник в её руке дрогнул. Она посмотрела на сына, потом на полку, потом снова на сына. Её лицо стало серьёзным.

— Нет, Эдди, — медленно произнесла она. — Я её не трогала.

— Тогда почему она не упала?

Арнольд перестал жевать. Он положил хлеб на тарелку и внимательно посмотрел на жену. В его взгляде появилось то самое напряжение, которое Эдвард уже видел раньше — напряжение человека, оценивающего угрозу.

— Мэй, — тихо сказал он.

— Это была случайность, Арни, — быстро ответила женщина, но её голос звучал неуверенно. Она подошла к Эдварду и положила руку ему на плечо. Рука была тёплой, но пальцы слегка дрожали. — Просто… ветер. Сквозняк. Ты знаешь, как здесь бывает.

Эдвард посмотрел на окно. Оно было закрыто. Шторы не двигались.

— Ветра нет, — констатировал он.

Арнольд глубоко вздохнул. Он посмотрел на Эдварда долгим, изучающим взглядом.

— Эдди, — сказал он твёрдо, но без грубости. — В мире есть вещи, которые лучше не замечать. Пока ты маленький. Понимаешь?

— Почему?

— Потому что знание требует ответственности, — ответил отец. — А ты пока должен отвечать только за то, чтобы доесть пирог и не простудиться.

Разговор был исчерпан. Тема закрыта. Но Эдвард понял главное: что-то существует. Что-то, что нарушает привычные законы. И родители предпочитают не говорить об этом.

После обеда родители разошлись по делам. Мэй ушла в сад собирать лекарственные травы, Арнольд — в сарай чинить инструменты. Эдвард остался один на кухне.

Тишина позволила ему подумать.

— Это совершенно другой мир, о котором я, по сути, ничего не знаю, — пробормотал он себе под нос.

Он встал и подошёл к полке с книгами. Здесь их было больше, чем в его комнате. Толстые фолианты, тонкие тетради, свитки.

Эдвард взял одну из книг. На обложке — те же самые плавные символы. Он открыл её.

Первые страницы оказались чем-то вроде семейного альбома или записей. Имена, даты, короткие заметки. Почерк менялся — то аккуратный, то торопливый, то совсем детский. Кто-то из прежних владельцев этой книги вёл записи годами.

Эдвард перевернул несколько страниц и наткнулся на карту.

Она была вложена между страниц, сложенная вчетверо. Грубая, нарисованная от руки, на пожелтевшей бумаге. В центре — маленькая точка с подписью: «Калос». Вокруг — лес, обозначенный частыми ёлочками. Река, извивающаяся лентой. Дороги, расходящиеся в разные стороны, как лучи.

В верхнем углу, крупными буквами, было написано: «Королевство Калезиония».

Эдвард повторил про себя: Калезиония. Королевство. Значит, он не просто в другой деревне. Он в другом государстве. С королём, законами, границами.

Он провёл пальцем по карте, прослеживая дороги. Одна вела на север, к горам, обозначенным треугольниками. Другая — на восток, к какому-то городу с названием, которое он не смог разобрать. Третья — на юг, и там, в самом краю листа, была нарисована какая-то пометка. Буквы расплывались от времени или от влаги, и Эдвард не смог их прочитать. Только символ рядом — что-то вроде перечёркнутого круга.

Предупреждение? Граница? Или просто чья-то пометка на полях?

Эдвард сложил карту и убрал её обратно в книгу. Запомнил расположение.

Он перевернул ещё несколько страниц. Дальше шли какие-то таблицы, списки, формулы. Буквы складывались в слова, но смысл ускользал. Слишком много незнакомых терминов. Слишком много отсылок к чему-то, чего он не знал.

Это была не художественная книга. Не сказка. Это были чьи-то рабочие записи. Возможно, отца. Или деда.

Эдвард закрыл том и прижал его к груди. Внутри него гудело. Не страх. Любопытство. Огромное, ненасытное любопытство учёного, который нашёл новую, неизученную бактерию.

Он хотел узнать всё. О том, что сделала мать с баночкой. О том, что за следы видел отец у Старого Моста. О том, что написано на пожелтевших страницах этой книги.

Эдвард поставил книгу обратно на полку, но запомнил её положение. Третий том справа, нижняя полка.

Он подошёл к окну. За стеклом виднелся сад, где мать собирала травы. Дальше — лес. Тёмный, густой, полный тайн.

— Ладно, — пробормотал Эдвард, глядя на своё отражение в стекле. Маленький мальчик с большими зелёными глазами. — Время собирать данные.

Внутри груди треск стих, превратившись в ровное, тихое гудение. Как двигатель, работающий на холостых оборотах.

Эдвард улыбнулся. Впервые за долгое время. Не цинично. А с интересом.

Глава 3. Деревня Калос

Утро в Калосе начиналось не с будильника, а с петуха.

Эдвард проснулся от пронзительного крика, который разнёсся над деревней с такой силой, будто птица соревновалась с сиреной воздушной тревоги. Он открыл глаза и уставился в потолок. Деревянные балки. Треснувшая штукатурка. Паутина в углу, которая колыхалась от сквозняка.

— Петух, — констатировал он. — Классика.

В прошлой жизни его будили либо сирены, либо звонки из лаборатории, либо собственная бессонница. Здесь же распорядок дня диктовала природа. И эта природа была настроена решительно.

Он сполз с кровати. Ноги коснулись тёплого деревянного пола. Тело слушалось лучше, чем вчера, но всё ещё казалось непривычно лёгким. Эдвард потянулся, хрустнув суставами — звук был тихим, почти детским. Он усмехнулся. Сорокалетний мужик в теле пятилетнего ребёнка. Звучит как начало плохого анекдота.

Одежда лежала на стуле рядом с кроватью. Простая льняная рубашка, штаны, носки. Всё чистое, аккуратно сложенное. Эдвард оделся, чувствуя себя немного куклой, которую кто-то наряжает. Но возражать было некому — мать уже была на кухне, судя по звукам посуды и запаху каши.

Он вышел из комнаты и спустился по скрипучей лестнице. Кухня встретила его теплом и запахом молока. Мэй стояла у печи, помешивая что-то в большом горшке. Отец сидел за столом, чиня какой-то кожаный ремешок.

— Доброе утро, чемпион, — сказал Арнольд, не поднимая взгляда. — Выспался?

— Достаточно, — ответил Эдвард, забираясь на свой стул.

Мэй обернулась и улыбнулась.

— Каша почти готова. Помоешь руки — и садись.

Эдвард кивнул и подошёл к умывальнику. Вода была холодной, пахла железом. Он плеснул себе на лицо, чувствуя, как сонливость окончательно отступает.

За завтраком разговор был ленивым, бытовым. Мэй рассказывала, что нужно сходить к мельнику за мукой. Арнольд ворчал, что тот опять задрал цены. Эдвард слушал, жуя кашу с мёдом, и постепенно узнавал привычный уклад деревенской жизни.

— Кстати, Арни, не забудь, что через четыре дня у тебя день рождения, — напомнила Мэй.

— Помню, помню. Не каждый день человеку исполняется тридцать семь лет.

— Ты это говоришь каждый год.

— Потому что каждый год это правда.

Эдвард невольно улыбнулся. Родители явно привыкли к подобным перепалкам.

Через четыре дня праздник. Надо будет посмотреть, как здесь отмечают такие события. К тому же, есть и торговля..

Когда завтрак закончился, Арнольд встал и потянулся.

— Я пойду проверю ловушки у Старого Моста, — сказал он. — Мэй, тебе нужна помощь с дровами?

— Нет, справлюсь, — мать вытерла руки о фартук. — Эдди побудет со мной.

Эдвард насторожился. Старый Мост. Снова это название. Место, где отец видел большие следы.

— Мама, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально невинно. — А можно я пойду погулять? Только недалеко. До опушки.

Мэй посмотрела на него с лёгкой тревогой.

— Ты уверен? Лес бывает… непредсказуемым.

— Я буду рядом, — пообещал Эдвард. — Просто посмотрю.

Отец, который уже стоял у двери, обернулся. Его зелёные глаза встретились с глазами сына. В них мелькнуло что-то — оценка, сомнение, затем согласие.

— Ладно, — сказал он. — Но дальше старой яблони не ходи. И если услышишь что-то странное — сразу возвращайся. Понял?

— Понял, — кивнул Эдвард.

— И возьми это, — Арнольд протянул ему небольшой нож в простых ножнах. — На всякий случай.

Эдвард взял нож. Рукоять была тёплой, отполированной годами использования. Он привязал нож к поясу, чувствуя себя немного глупо — пятилетний ребёнок с ножом. Но вес металла на бедре успокаивал.

Деревня Калос днём выглядела ещё более идиллически, чем вчера. Солнце светило ярко, но не жгло. Воздух был чистым, пахло травой и дымом из печных труб. По каменным дорожкам ходили люди — женщины с корзинами, мужчины с инструментами, дети, гоняющие друг за другом.

Эдвард шёл медленно, наблюдая. Дома были каменными или деревянными, с зелёными крышами, покрытыми мхом. Огороды, забитые капустой и морковью. Курицы, важно разгуливающие по дворам. Собака, спящая на солнце.

Всё это было таким… нормальным. Средневековым, если использовать термины из его прошлой жизни. Никаких машин, электричества, технологий. Только ручной труд, природа, простота.

Но Эдвард заметил детали.

У одного из домов на крыше стояла странная конструкция — что-то вроде флюгера, но с кристаллом на конце. Кристалл тускло поблёскивал, даже когда на него не падал прямой свет.

У другого дома, рядом с дверью, висел пучок каких-то трав. Сухих, тёмных. Эдвард не знал, что это, но запах был резким, горьким. Отпугивающим.

Защита? Подумал он. От чего?

Он продолжил путь, направляясь к опушке леса. Деревня постепенно оставалась позади. Дома становились реже, появлялись заборы, затем просто открытые поля.

Лес начался внезапно.

Просто деревья стали выше, гуще. Тень упала на землю, и воздух изменился — стал прохладнее, влажнее, пахло хвоей и прелой листвой.

Эдвард остановился на опушке и посмотрел вглубь.

Лес был тёмным. Не мрачным, но густым. Деревья стояли плотно, их кроны переплетались, создавая почти сплошной полог. Свет пробивался редкими лучами, освещая мох и папоротники.

Он сделал шаг вперёд.

Звуки изменились. Исчез шум деревни, на смену этому появились другие звуки: шелест листвы, стрекотание насекомых, далёкое кукование. Где-то высоко в кронах защебетала птица — мелодично, сложно.

Эдвард шёл медленно, ступая осторожно. Земля была мягкой, покрытой слоем хвои и листьев. Ноги проваливались бесшумно.

Он смотрел по сторонам, отмечая детали.

Деревья были высокими, с толстыми стволами. Кора тёмная, почти чёрная, с глубокими трещинами. Листья — широкие, тёмно-зелёные, с серебристой изнанкой. Не дуб, не бук, не сосна. Что-то другое.

Незнакомая флора, отметил он. Или мутация известной?

Он присел на корточки и рассмотрел ближайший куст. Листья были зубчатыми, с мелкими колючками. Между ними виднелись мелкие ягоды — тёмно-синие, почти чёрные.

Эдвард протянул руку, но остановился. В прошлой жизни он знал: не все ягоды съедобны. Некоторые смертельно ядовиты. Здесь, в незнакомом мире, правила могли быть ещё жёстче.

Он убрал руку и встал.

Лес был живым. Это чувствовалось в каждом шорохе, в каждом движении тени. Но не враждебным. Скорее… наблюдающим.

Эдвард продолжил путь, держа руку perto ножа. Не из страха. Из осторожности.

Через несколько минут он вышел к небольшому ручью. Вода была прозрачной, холодной, текла по камням с тихим журчанием. Эдвард присел на берегу и посмотрел на своё отражение.

Маленький мальчик с чёрными волосами и зелёными глазами смотрел на него из воды. Лицо серьёзное, сосредоточенное. Не детское.

Он усмехнулся отражению.

Затем посмотрел вокруг. На берегу росли какие-то цветы — белые, с длинными стеблями. Они качались от лёгкого ветра, издавая тонкий, почти неслышимый звон.

Звуковые цветы? Эдвард наклонился ближе. Да, каждый лепесток, касаясь другого, издавал тихий, хрустальный звук.

Он протянул руку и осторожно коснулся одного цветка. Звук стал громче, мелодичнее.

Интересно, подумал он. Биолюминесценция, звуковые эффекты… Природа этого мира отличается от моей.

Он встал и продолжил путь, но теперь шёл внимательнее, отмечая каждую странность.

Лес постепенно становился гуще. Деревья стояли плотнее, света становилось меньше. Тропинка, по которой он шёл, начала петлять, огибая поваленные стволы и камни.

И вдруг Эдвард остановился.

Перед ним, на мягкой земле у корней огромного дерева, виднелись следы.

Большие. Глубокие. Чёткие.

Он присел, рассматривая их. Следы были похожи на отпечатки лап, но слишком большие. Слишком тяжёлые. Когти? Или копыта? Он не мог определить.

Старый Мост, вспомнил он слова отца. Там сейчас тихо. Но следы есть. Большие.

Это были те самые следы. Или такие же.

Эдвард провёл пальцем по краю отпечатка. Земля была плотной, след сохранился хорошо. Значит, зверь проходил здесь недавно. Может быть, вчера. Может быть, сегодня ночью.

Он встал и огляделся. Лес вокруг казался таким же спокойным, но теперь в этом спокойствии чувствовалось напряжение. Как перед грозой.

Что это было? Подумал он. Хищник? Мутант? Что-то другое?

Он не знал. И это незнание раздражало. В прошлой жизни он привык понимать, с чем имеет дело. Здесь же он был слепым котёнком, тычущимся носом в незнакомый мир.

Эдвард глубоко вздохнул.

Ладно, сказал он себе. Не лезь туда, чего не знаешь. Наблюдай. Собирай данные. Не геройствуй.

Он повернул обратно, решив не идти дальше. Отец сказал — до старой яблони. Он даже до неё не дошёл. Но информации на сегодня достаточно.

Дорога обратно была быстрее. Эдвард шёл увереннее, зная, куда ступать. Лес постепенно редел, свет становился ярче.

Когда он вышел на опушку, солнце уже начало клониться к закату. Деревня вдали казалась маленькой, уютной. Дым из печей поднимался ровными столбами.

Эдвард пошёл обратно, обдумывая увиденное.

Следы. Звуковые цветы. Непонятные кристаллы на крышах. Горькие травы у дверей.

Всё это были кусочки мозаики. Пока он не видел полной картины. Но каждый кусочек приближал его к пониманию.

Он вошёл в деревню, направляясь к дому. По дороге ему встретилась женщина — соседка, судя по всему. Она несла корзину с бельём и улыбнулась ему.

— Эдди, — сказала она. — Гулял?

— Да, — ответил он. — Недалеко.

— Молодец, — женщина потрепала его по голове. — Только не ходи слишком далеко. Лес нынче беспокойный.

Эдвард кивнул, но не стал расспрашивать. Он уже знал, что лес беспокойный. Ему не нужны были сплетни. Ему нужны были факты.

Он вошёл в дом. Мэй была на кухне, готовя ужин. Отец сидел за столом, чиня какой-то механизм.

— Вернулся, — сказал Арнольд, не поднимая взгляда. — Далеко ходил?

— До ручья, — ответил Эдвард. — И нашёл следы.

Отец поднял глаза. В них мелькнуло напряжение.

— Какие следы?

— Большие, — Эдвард пожал плечами. — Как у тебя у Старого Моста.

Арнольд положил инструмент и внимательно посмотрел на сына.

— Ты не подходил близко?

— Нет. Только посмотрел.

Отец кивнул, словно принимая решение.

— Хорошо, — сказал он. — Ты сделал правильно. Не подходи к таким следам. Понимаешь?

— Понимаю, — Эдвард кивнул. — Это опасно.

— Очень, — Арнольд встал и подошёл к нему. Присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Эдди, лес — это не место для игр. Там живут вещи, которые не хотят, чтобы их беспокоили. И некоторые из них… очень недовольны, когда их находят.

Эдвард смотрел ему в глаза. Зелёные глаза, такие же, как его собственные. В них была серьёзность, но не страх. Скорее — опыт.

— Я понял, — сказал он.

Арнольд кивнул и встал.

— Иди помой руки. Ужин почти готов.

Эдвард пошёл к умывальнику, чувствуя на себе взгляд отца.

Он мыл руки, думая о следах. О том, что оставил их зверь. О том, что отец знает больше, чем говорит.

И о том, что этот мир полон тайн, которые он собирается разгадать.

Не сегодня. Не завтра. Но обязательно.

Внутри груди треск стих, превратившись в ровное, тихое гудение. Как двигатель, работающий на холостых оборотах.

Эдвард вытер руки и пошёл к столу.

Ужин был тёплым, сытным. Суп из овощей, хлеб, молоко. Родители говорили о бытовых мелочах, но Эдвард чувствовал, что между ними есть недосказанность.

Он ел молча, обдумывая план на завтра.

Лес ждал. И он собирался узнать, что там прячется.

Глава 4. Пьяный вечер

Дом Гейгеров с утра напоминал поле боя после победы.

Мэй сновала между кухней и гостиной, как фурия в фартуке. Она вытирала пыль, переставляла банки с вареньем, доставала из шкафа праздничную скатерть — ту самую, с вышитыми по краям колосками, которую берегли для особых случаев. Арнольд, обычно невозмутимый, тоже суетился: прибивал какую-то полку, которую и так не нужно было прибивать, потом откладывал молоток, потом снова брал.

Эдвард сидел на кухне, болтая ногами, и наблюдал за этим спектаклем с кружкой молока в руках.

— Папа, — сказал он. — Ты уже третий раз прибиваешь одну и ту же полку.

Арнольд обернулся, моргнул, посмотрел на молоток в своей руке, словно видел его впервые.

— Так, — сказал он. — Просто… проверяю, крепко ли держится.

— Она держится, — авторитетно заявил Эдвард. — Я вчера на неё лазил.

— Лазил? — Мэй высунулась из кухни, вытирая руки о полотенце. — Эдди!

— Я не лазил, — поправился Эдвард. — Я проверял. Как папа.

Арнольд рассмеялся, и напряжение в его плечах немного отпустило.

— Ладно, чемпион. Иди помоги маме. А я… пойду проверю крыльцо.

— Крыльцо ты проверял утром, — заметила Мэй.

— Я проверю ещё раз, — твёрдо сказал Арнольд и вышел.

Эдвард хмыкнул про себя. Сорокалетний мужик, который когда-то, судя по шрамам и манере двигаться, видел вещи похуже, чем пыль на полках, нервничает из-за дня рождения. Это было… человечно.

— Мама, — спросил он, сползая со стула. — А кто придёт?

Мэй улыбнулась, но в её улыбке мелькнуло что-то тёплое и немного грустное.

— Друзья папы, — сказала она. — Старые знакомые. И… эльф. С дочкой.

Эдвард насторожился.

— Эльф? — переспросил он. — А это кто?

Мэй немного удивилась вопросу, но улыбнулась:

— Увидишь сам. Это давний друг твоего отца.

— А дочка тоже эльф?

— Конечно. Ей столько же, сколько тебе.

Эдвард задумался.

Эльф. Незнакомое слово. Судя по всему, кто-то из местных народов. Интересно, чем они отличаются от людей?

К обеду дом преобразился. На столе красовалась скатерть с колосками, стояли лучшие тарелки, а в центре — огромный пирог, который Мэй пекла с самого утра. Пахло мясом, травами и чем-то сладким.

Гости начали собираться после полудня.

Первыми пришли соседи — пожилая пара. Муж был низким, широкоплечим, с голосом, как гудение трактора. Жена — высокой, худой, с добрыми глазами и бесконечными пирогами.

— Арни! — басил мужчина, обнимая Арнольда. — Старина! С днём рождения!

— Брен, — Арнольд хлопал его по спине, и оба смеялись. — Ты всё такой же, как медведь.

— А ты всё такой же тощий, — парировал Брен. — Жена тебя не кормит?

— Кормит, — Арнольд подмигнул Мэй. — Просто я расту вширь, а не ввысь.

Мэй закатила глаза, но улыбалась.

Эдвард сидел в углу гостиной, наблюдая. Взрослые обнимались, хлопали друг друга по плечам, рассказывали какие-то истории, которые обрывались на самом интересном месте. Он не понимал половины намёков, но атмосфера была тёплой. Настоящей.

Потом пришли ещё двое — молодые, громкие, с детьми, которые тут же начали бегать по дому и опрокидывать стулья. Эдвард почувствовал себя стариком, который смотрит на молодёжь с лёгким осуждением.

— Тихо, мелкие! — рычал один из отцов, но без злобы. — Папа сегодня именинник!

— А я хочу торт! — вопил его сын, лет семи, с перемазанным вареньем лицом.

— Торт будет потом, — сказал Арнольд. — Сначала еда.

Эдвард усмехнулся. Классика.

Стелла пришла последней.

Эдвард заметил её сразу — как можно не заметить? Она вошла в дом вслед за отцом, держась за его руку. Высокая для пяти лет, худенькая, с длинными серебристыми волосами, которые спадали ей до пояса. Глаза — голубые, огромные, немного испуганный.

И уши.

Острые, длинные, слегка выступающие из-под волос. Как у лисы. Только лучше.

Эдвард отложил кружку и встал. Его исследовательский интерес требовал немедленного удовлетворения. Он не разу не видел других существ подобным людям. Он подошёл к ним, когда они снимали плащи.

— Привет, — сказал он. — Я Эдвард.

Девочка посмотрела на него, потом спряталась за спиной отца. Мужчина был высоким, стройным, с такими же серебристыми волосами и такими же острыми ушами, как у дочери. Он улыбнулся и присел на корточки.

— Это Стелла, — сказал он мягким голосом, в котором звучали какие-то странные, мелодичные нотки. — Она немного стесняется.

— Я не стесняюсь, — пробурчала Стелла в спину отцу.

Эдвард хмыкнул. Классика. Он тоже в детстве так говорил. Только его детство было лет на тридцать пять длиннее.

— А можно посмотреть на твои уши? — спросил он прямо, обращаясь к девочке.

Стелла высунулась из-за спины отца, моргнув.

— Что?

— Уши, — повторил Эдвард. — Они острые. Как у лисы. Только лучше. Можно потрогать?

Мужчина рассмеялся — тихо, мелодично. Стелла покраснела, но не убежала.

— Они… обычные, — сказала она.

— Нет, — Эдвард покачал головой, совершенно серьёзный. — У меня круглые. А у тебя — острые. Это интересно.

Стелла помедлила, потом медленно наклонилась к нему. Эдвард осторожно потрогал кончик её уха. Оно было тёплым, гладким, чуть подрагивающим от его прикосновения.

— Они шевелятся, — удивился он.

— Конечно шевелятся, — фыркнула Стелла, но уже без страха. — Они же живые.

— А ты можешь слышать ими лучше, чем я?

— Немного, — она гордо выпрямилась. — Я слышу, как мыши бегают в стенах.

— Круто, — честно сказал Эдвард. — А я слышу только, как папа храпит.

Стелла засмеялась. Смех был тихим, но искренним. Мужчина посмотрел на них с теплотой.

— Пойдём, Стелла, — сказала Мэй, подходя к ним. — Помоги мне на кухне. Мне нужна помощница.

— Я? — глаза Стеллы расширились.

— Ты, — кивнула Мэй. — Эдди, ты тоже можешь помочь.

— Я не маленький, — возмутился Эдвард. — Я уже большой.

— Конечно, большой, — Мэй потрепала его по голове. — Поэтому большие мальчики помогают на кухне.

Эдвард фыркнул, но пошёл за ними. Стелла шла рядом, уже не прячась за отцом.

— А ты правда большой? — спросила она шёпотом.

— Очень, — серьёзно ответил Эдвард. — Мне целых пять лет.

— Мне тоже, — сказала она. — Но я родилась зимой.

— Значит, ты старше, — кивнул Эдвард. — Я уважаю старших.

Стелла снова засмеялась. И Эдвард подумал, что этот звук ему нравится.

На кухне было жарко и вкусно. Мэй ставила Стеллу на табуретку, давала ей маленькую миску и ложку, и девочка важно перемешивала какой-то соус. Эдвард стоял рядом, изображая помощь, а на самом деле — наблюдал.

Из гостиной доносились голоса. Смех. Тосты.

— За Арни! — басил Брен. — Чтобы он ещё сто лет прожил!

— Чтобы он прожил сто лет, а мы — ещё больше! — подхватил кто-то.

Эдвард усмехнулся. Классические тосты.

Вскоре Мэй отправила Стеллу обратно к отцу, а Эдварда — «поиграть в комнате». Но Эдвард не ушёл. Он забрался в угол кухни, где его не было видно, и продолжил наблюдать.

На стол начали ставить бутылки. Красное вино, в глиняных кувшинах. Белое, в стеклянных. Эдвард Знакомое ему чувство..

И замер.

Запах был сильно знакомым. До боли знакомым. Резкий, сладковатый, с нотками ягод и чего-то терпкого. В прошлой жизни этот запах преследовал его. Он пах так же, когда Фёдор Молотов приходил домой после смены, садился на кухне и открывал бутылку. Чтобы забыть, чтобы не думать. Чтобы заглушить.

Эдвард сжал кулаки.

«Нет,» сказал он себе. «Ты не там. Ты не тот. Ты — пятилетний мальчик в чужом мире. У тебя нет проблем с алкоголем. У тебя вообще нет проблем. У тебя есть мама, папа и необычная девочка с острыми ушами.»

Но запах не отступал. Он щекотал ноздри, вызывая воспоминания, которые он так старательно запрятывал. Вкус водки на языке. Жжение в горле. Тепло, разливающееся по груди. И пустота, которая приходила потом.

«Просто попробуй,» прошептал голос в его голове. «Один глоток. Чтобы вспомнить вкус. Чтобы понять, что это не то. Что ты изменился.»

Эдвард моргнул. Голос был похож на тот, что говорил с ним в Зоне. Но это была не та сущность. Это был он сам. Его прошлая жизнь. Его зависимости.

Он встал и подошёл к столу.

На краю стоял недопитый бокал. Красное вино, плескающееся на дне. Эдвард посмотрел на него, потом на дверь. И никого.

Он взял бокал и сделал глоток.

Вкус был другим. Не таким, как он помнил. Сладковатым, с кислинкой. Но тепло, которое разлилось по груди, было тем же самым. Знакомым. Опасным.

Он сделал ещё глоток. И ещё.

Бокал опустел. Эдвард поставил его на место и посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Голова не кружилась. Пока.

«Ещё,» прошептал голос. «Ещё один глоток. Чтобы понять.»

Эдвард подошёл к другой бутылке. Налил. Выпил.

И ещё.

Он не помнил, сколько выпил. Помнил только, что мир начал плыть.

Гости смеялись. Арнольд рассказывал какую-то историю, все хлопали его по плечу. Мэй улыбалась, но в её глазах была тревога — она смотрела на Эдварда, который сидел в углу и пытался сосредоточиться.

«Я в порядке,» говорил он себе. «Я взрослый. Я могу контролировать. Не в первой же пью!»

Но тело пятилетнего ребёнка было не согласно. Оно пьянело быстро, сильно, безжалостно. Голова кружилась. В глазах двоилось. Язык заплетался.

— Эдди? — Мэй подошла к нему. — Ты в порядке?

— В… в порядке, — пробормотал он. — Просто… устал.

— Пойдём, уложу тебя, — она взяла его на руки.

Эдвард хотел возразить, что он не маленький, но язык не слушался. Он прижался к её плечу и закрыл глаза.

Мэй отнесла его в комнату, уложила в кровать, укрыла одеялом.

— Спи, солнышко, — прошептала она. — Завтра будет новый день.

Эдвард кивнул, хотя не был уверен, что завтра вообще наступит. Мир плыл. Мысли путались. Он чувствовал, как тепло вина разливается по телу, заглушая всё остальное.

«Это было ошибкой,» подумал он, засыпая. «Большой ошибкой.»

И провалился в сон.

Его разбудил шум.

Не громкий. Не крик. Просто… шорох. Скрип. Как будто кто-то ходил по дому.

Эдвард открыл глаза. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в пустыне. Он попытался сесть, но мир закружился, и он снова упал на подушку.

Шум стал громче. Скрип половиц. Тихие голоса — хриплые, гортанные. Не человеческие. И запах… странный запах. Мокрой шерсти, гнилой земли и чего-то кислого.

Эдвард сел. На этот раз мир не закружился так сильно. Вино всё ещё было в крови, но адреналин перебивал его.

Он встал и подошёл к двери. Открыл её.

На лестнице было темно. Но в гостиной горел свет, и оттуда доносились звуки.

Эдвард спустился вниз, держась за перила. Ноги ватные, голова тяжёлая, но он шёл.

В гостиной он увидел их.

Маленькие. Зелёно-серые, сгорбленные. С большими ушами, острыми зубами и злыми жёлтыми глазами. Их было трое. Они рылись в вещах, ломали мебель, хихикали.

«Кто они такие?» подумал Эдвард, пытаясь сообразить сквозь пьяный туман. «Не люди. Не те, как отец Стеллы. Кто-то другой. Что-то другое.»

Арнольда, Мэй и гостей не было видно. «Ушли во двор?» пронеслось в голове. «Арнольд же курил на крыльце после тостов. А остальные… вышли посмотреть на звёзды? Или в сад?»

Логика была простой: дом остался почти пустым. Только он и эти трое.

Одно из существ заметило его.

— Эй! — просипел он. — Смотри, кто тут у нас!

Эдвард усмехнулся. Усмешка вышла кривой, пьяной, совсем не детской.

— Привет, — сказал он. — Я Эдвард. А вы… вы кто такие?

Существо осклабилось, показав ряд острых зубов.

— Мы — те, кто заберёт всё, что ты любишь, малыш, — просипел он.

И бросился на него.

Эдвард не думал. Он действовал.

Внутри его груди что-то щёлкнуло. Громко. Настолько громко, что он услышал это даже сквозь пьяный туман.

«ЩЁЛК.»

И всё вокруг взорвалось.

Он очнулся на полу гостиной.

Голова раскалывалась так, что казалось, будто череп сейчас треснет. Во рту было сухо и горько. Тело ломило, как после тяжёлой болезни.

Эдвард моргнул, пытаясь сосредоточиться.

Вокруг был разгром. Перевёрнутая мебель. Разбитая посуда. И… тела. Три маленьких зелёно-серых тела лежали неподвижно. Одно — у камина, другое — у окна, третье — посреди комнаты.

«Я их убил?» подумал он, пытаясь вспомнить.

Воспоминания были обрывочными. Вспышки. Зубы, щёлкающие рядом с его лицом. Рука, которая схватила его за горло. И что-то внутри него — горячее, яркое, страшное. Свет, который вырвался из его ладоней. Крики. Запах палёной плоти.

И потом — тишина.

Эдвард сел, держась за голову. Мир качнулся, но не так сильно, как раньше. Вино всё ещё было в крови, но адреналин и шок перебивали его.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. На ладонях были ожоги — красные, болезненные. Но не его ожоги. Ожоги от собственной энергии.

«Что я сделал?» подумал он.

И вдруг, совершенно некстати, в его голове зазвучала мелодия. Тихая, грустная, знакомая до боли.

«Белая ночь… ик… опустилась… как… ик… облако…»

Эдвард моргнул. Он пел? Вслух?

Он посмотрел вокруг. Гостиная была пуста. Только он и три мёртвых тела на полу.

«ветер гадает… ик… на юной, весне…»

Он икнул и закрыл рот рукой. Это было нелепо. Это было неправильно. Он только что убил трёх существ, возможно, спас дом, а он сидит и поёт песню из старой жизни.

Но смех, который вырвался из его горла, был истеричным, пьяным и совершенно неуместным.

Он замолчал, тяжело дыша. Голова кружилась. Тошнота подступала к горлу.

И вдруг он услышал шаги. Быстрые, тяжёлые. Дверь дома распахнулась.

— Эдди! — голос Арнольда. — Эдди, где ты?!

Эдвард попытался встать, но ноги не слушались. Он упал обратно на пол, глядя на дверь.

Арнольд вбежал в гостиную, с ножом в руке, с Мэй за спиной. За ними — другие гости, с оружием, с факелами.

Они остановились, глядя на разгром. На тела. На Эдварда, сидящего на полу, пьяного, с ожогами на руках.

— Боже… — выдохнул Брен. — Что здесь произошло?

Эдвард посмотрел на отца. Зелёные глаза встретились с зелёными. В глазах Арнольда был шок, ужас, и… что-то ещё. Что-то, что Эдвард не смог прочитать.

— Я… — начал он, но язык заплетался. — Я не знаю… они пришли… пока вы были во дворе… и я…

Он замолчал, потому что мир снова начал плыть.

— Эдди, — Мэй подбежала к нему, взяла на руки. — Ты в безопасности. Всё хорошо.

Эдвард хотел возразить, что всё совсем не хорошо. Что он убил кого-то. Что он напился. Что он пел песни. Но язык не слушался.

Он прижался к её плечу и закрыл глаза.

«Белая ночь…» — прошептал он, прежде чем сознание окончательно погасло.

И провалился в темноту.

Глава 5. Первый урок

Свет резал глаза, как заточенный нож.

Эдвард открыл их — и тут же зажмурил обратно, морщась от боли. Голова раскалывалась так, будто кто-то забил ржавый клин прямо между висками и теперь методично бил по нему молотком. Во рту было сухо, словно он проглотил горсть песка. Язык прилип к нёбу, а каждая попытка сформулировать мысль отдавалась тупой пульсацией в затылке.

Похмелье, констатировал он с мрачным удовлетворением. Настоящее, полноценное, классическое похмелье. В пять лет. Браво.

В прошлой жизни он переживал и не такое. После трёх суток без сна в Зоне, после литра дешёвой водки на троих, после того, как приходилось стрелять в людей, которые ещё минуту назад были такими же, как он. Но тогда тело было сорокалетним, закалённым стрессом и физическими нагрузками, привычным к лишениям. Сейчас же оно казалось хрупким, слабым, предательски уязвимым. Кости тонкие, мышцы слабые, печень размером с грецкий орех.

Он попытался повернуть голову на подушке — и застонал. Тихо, по-детски, но от этого не менее унизительно для человека с его опытом.

— Эдди?

Голос Мэй прозвучал мягко, но в нём звенела тревога.

Эдвард открыл глаза снова. На этот раз медленнее, осторожно, щурясь. Свет в комнате был приглушён шторами, но даже он казался ослепительным.

Над ним склонилась мать. Её лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени. Она выглядела так, будто не спала ни минуты. Рядом, прислонившись к косяку двери, стоял Арнольд. Руки скрещены на груди, лицо каменное, но в зелёных глазах мелькало что-то похожее на страх.

— Да, — хрипло ответил Эдвард. Голос звучал как скрежет наждачной бумаги. — Проснулся.

— Как ты себя чувствуешь? — Мэй положила прохладную ладонь ему на лоб. Её пальцы слегка дрожали.

— Как будто меня переехала телега, гружёная кирпичами, — честно ответил он.

Арнольд хмыкнул, но звук вышел сухим, без веселья.

— Это называется похмелье, сынок, — сказал он, подходя ближе. — Ты вчера перебрал с вином. Серьёзно перебрал.

Эдвард закрыл глаза. Вино. Да. Он помнил вино. Сладковатый запах, терпкий вкус, тепло, разливающееся по груди. И потом…

Потом — чёрная дыра. Провал в памяти.

Он нахмурился, пытаясь восстановить цепочку событий. Что было после того, как Мэй унесла его в комнату? Сон. Тяжёлый, липкий сон. А потом… шум. Скрип половиц. Гортанные голоса. Не человеческие.

Он открыл глаза и посмотрел на родителей. Их напряжённые позы говорили о том, что ночь прошла неспокойно.

— Что… что произошло? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я помню… шум. И потом темноту.

Мэй и Арнольд переглянулись. В этом быстром взгляде было всё: тревога, недоумение и какая-то затаённая надежда.

— Ты спал, — медленно начала Мэй, садясь на край кровати. — А потом… в дом проникли существа. Маленькие. Зелёные. С острыми зубами и злобными глазами.

— Гоблины, — добавил Арнольд коротко. — Их было трое.

Эдвард моргнул. Гоблины. Вот как они назывались в этом мире. Он запомнил слово, примеряя его к своим воспоминаниям.

— И… что случилось? — спросил он осторожно. — Где они?

Арнольд присел на кровать, так что их лица оказались на одном уровне. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим.

— Ты проснулся, — сказал отец. — Спустился вниз. И… они напали на тебя.

Сердце Эдварда пропустило удар. Холодок пробежал по спине.

— И что я сделал? — прошептал он. — Я не помню.

Арнольд помедлил, подбирая слова.

— Ты использовал что-то, Эдди. Свет. Или что-то другое… Мы не знаем, что это было. Но когда мы вернулись в дом… гоблинов уже не было. Они лежали мёртвые.

Эдвард смотрел на отца, пытаясь осмыслить услышанное. Он убил троих? Сам? В пять лет? Пьяный в стельку?

— Как? — пробормотал он, чувствуя, как внутри поднимается странное, липкое чувство. То ли гордость, то ли ужас.

— Мы не знаем, — честно ответил Арнольд. — Но это было… мощно. Слишком мощно для ребёнка.

Мэй положила руку на плечо мужа, словно успокаивая его, а не сына.

— Главное, что ты в безопасности, — сказала она тихо. — Всё остальное — потом. Сейчас тебе нужно отдохнуть.

Эдвард кивнул, но внутри у него всё бушевало. Он не понимал механизма. Не помнил процесса. Но факт оставался фактом: что-то внутри него, что-то, что он пока не мог назвать и контролировать, сделало это.

Спустя час, когда голова немного прояснилась, Эдвард смог встать. Мэй поддерживала его под локоть, ведя к умывальнику. Холодная вода помогла прийти в себя, хотя тошнота всё ещё сидела комом в горле.

Когда он спустился в гостиную, зрелище заставило его остановиться.

Комната выглядела как после урагана. Перевёрнутые стулья лежали на полу, словно мёртвые жуки. Разбитая посуда блестела осколками на паркете. На стенах и полу виднелись царапины — следы когтей.

Но больше всего внимание привлекал запах.

Эдвард поморщился. Это был не запах гари, не кровь и не пот. Что-то другое. Металлическое. Острое. Напоминающее воздух после сильной грозы, когда озон щекочет ноздри, но с примесью чего-то горячего, почти электрического.

Мэй, которая аккуратно собирала осколки чашки в совок, тоже остановилась и принюхалась.

— Странно, — пробормотала она, морща нос. — Что это за запах? Пахнет… железом?

Арнольд вошёл в комнату с охапкой дров, предназначенных для растопки печи. Он замер на пороге, глубоко вдохнул и нахмурился.

— Не знаю, — сказал он, бросая дрова в корзину. — Никогда такого не чувствовал. Как будто молния ударила в доме. Но грозы не было.

Эдвард посмотрел на свои руки. Кожа чистая, без ожогов, без покраснений. Никаких внешних повреждений. Но запах… казалось, он исходил от него самого. От его кожи, от одежды, от дыхания.

Это моя сила? подумал он с тревогой. Или побочный эффект того, что я сделал?

Он не знал ответа. И это незнание пугало больше, чем сами гоблины.

Завтрак прошёл в молчании. Эдвард едва смог проглотить несколько ложек овсянки — желудок протестовал против любой еды. Молоко вызвало приступ тошноты, и он отодвинул кружку.

Как только он закончил, Арнольд встал.

— Мне нужно выйти, — сказал он кратко. — Проверить забор.

Эдвард остался за столом, наблюдая через окно кухни. Отец вышел во двор, где его уже ждал Брен. Сосед выглядел взволнованным, активно жестикулировал широкими руками. Арнольд слушал, кивая, но лицо его становилось всё мрачнее.

Эдвард прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь расслышать слова, но расстояние было слишком велико. Он видел лишь серьёзные лица и напряжённые позы.

Через десять минут Брен ушёл, а Арнольд вернулся в дом. Мэй встретила его на кухне, вытирая руки о полотенце.

— Что случилось? — спросила она, заметив выражение лица мужа.

Арнольд тяжело вздохнул и оперся руками о стол.

— Нападения, — сказал он глухо. — Брен рассказал. За последнюю неделю было ещё четыре случая. У мельника гоблины украли овец прямо из загона. У кузнеца ночью проломили крышу, искали еду. А на дороге возле Старого Моста нашли следы. Большие, тяжёлые. Глубокие. Что-то крупное ходит по лесу.

Мэй побледнела, её пальцы судорожно сжали полотенце.

— Но… раньше такого не было, — прошептала она. — Гоблины нападали редко, обычно поодиночке. А крупные звери… они держались далеко от деревни.

— Я знаю, — Арнольд провёл рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Что-то меняется, Мэй. Что-то происходит в лесу. И мне это совсем не нравится.

Эдвард, сидевший за столом и делавший вид, что увлечён рисованием каракуль на салфетке, насторожился. Его рука замерла с угольком в воздухе.

Меняется, подумал он, чувствуя, как внутри снова ёкнуло то самое гудение. Что-то меняется. И мы, похоже, оказались рядом с этим.

День тянулся медленно. Головная боль постепенно отступала, заменяясь общей слабостью. Эдвард провёл время в своей комнате, лежа на кровати и глядя в потолок. Он пытался вспомнить детали ночи, но память упорно отказывалась сотрудничать. Только обрывки: зелёные рожи, блеск зубов, вспышка света из его рук.

К вечеру Мэй зашла к нему, поправила одеяло и поцеловала в лоб.

— Отдыхай, солнышко, — сказала она мягко. — Тебе нужно набраться сил.

Она вышла, плотно закрыв дверь.

Эдвард лежал в тишине, слушая, как за стеной начинают говорить родители. Сначала тихо, потом громче.

— Мы не можем так продолжать, — голос Арнольда был твёрдым. — Если нападения учащаются… если они пришли в саму деревню… Эдди в опасности. Один раз нам повезло. Второй раз может не повезти.

— Я знаю, — ответила Мэй. Её голос дрогнул. — Но что мы можем сделать? Запереть его?

— Научить его, — отрезал Арнольд. — Хотя бы основам. Как держать меч. Как стоять в стойке. Как защищаться. Хотя бы рукопашному бою… Если что-то с ним случится… если нас не будет рядом в решающий момент… он должен уметь защитить себя.

Последовала долгая пауза.

— Он ещё маленький, Арни, — наконец сказала Мэй. — Ему всего пять лет. Он ребёнок.

— Именно поэтому, — вздохнул отец. — Если мы будем ждать, пока он вырастет и станет «достаточно взрослым»… может быть поздно. Мир становится жёстче. Нам нужно подготовить его.

Эдвард лежал неподвижно, затаив дыхание. Его сердце билось чуть быстрее, отдаваясь непривычным гулом в груди.

Меч, подумал он. Отец хочет научить меня защищаться.

Идея была неожиданной, но ему было интересно. В прошлой жизни Фёдор Молотов умел обращаться с оружием. Автомат Калашникова, пистолет Макарова, боевой нож. Рукопашный бой. Он знал, как убивать эффективно и быстро. Но меч? Настоящий, стальной, требующий иной техники, иного баланса? Это было совершенно новым вызовом.

В темноте комнаты Эдвард улыбнулся. Улыбка вышла кривой, чуть хитрой — совсем не детской.

Ладно, подумал он. Посмотрим, чему ты меня научишь, папа.

Утро следующего дня встретилось ясным солнцем и пением птиц, которое казалось Эдварду издевательским после вчерашнего хаоса. Голова всё ещё ныла, но уже терпимо.

Арнольд вошёл в комнату, держа в руках свёрток ткани.

— Эдди, вставай, — сказал он бодро. — Время пришло.

Эдвард, который уже успел умыться и одеться, встал и пошёл за отцом во двор.

На старом пне, служившем импровизированной тумбой, лежал деревянный меч. Он был грубо вырезан из дуба, лёгкий, без украшений, но с тщательно выверенным балансом.

— Это для тебя, — сказал Арнольд, указывая на оружие. — Пока деревянный. Настоящий металл — потом. Когда вырастешь и окрепнешь.

Эдвард подошёл и взял меч. Рукоять была шероховатой, тёплой от солнца. Он взвесил его в руке, оценивая вес. Для пятилетнего ребёнка он был тяжеловат, но вполне управляемый.

— Держи вот так, — Арнольд подошёл вплотную и накрыл своими большими ладонями маленькие ручки сына. — Крепко, но не до побеления костяшек. Иначе руки отвалятся через минуту. Локти чуть согнуты, не выпрямляй их полностью. Спина прямая, ноги на ширине плеч.

Эдвард повторил движения, чувствуя, как мышцы напрягаются. Тело слушалось неохотно, координация ещё хромала после болезни и похмелья.

— А теперь… просто стой, — командным тоном сказал Арнольд, отступая на шаг назад. — Не маши. Не бей. Просто стой и чувствуй вес меча. Запоминай, как он лежит в руке. Завтра начнём двигаться. Сегодня — только статика.

Эдвард кивнул, сосредоточенно глядя перед собой. Он стоял во дворе, с деревянным мечом в руках, чувствуя себя немного глупо. Не героем эпоса, не великим воином. Просто мальчиком, который учится не падать.

Но внутри него что-то гудело. Тихо, настойчиво, ритмично. Как двигатель, прогретый и готовый к работе.

Интересно, подумал Эдвард, чувствуя вибрацию в груди. Что ещё таит в себе этот мир?

Он крепче сжал рукоять меча и постарался не морщиться от мозоли, которая уже начинала натираться на ладони.

Глава 6. Тёплые деньки

Пять лет пролетели, как один длинный выдох.

Эдвард оглядывался на них с лёгкой ностальгией, с пониманием, что многое уже не вернуть, и с благодарностью за то, что всё-таки прошло. Детство в Калосе оказалось на удивление… нормальным. Тренировки с отцом, прогулки по лесу, рыбалка на речке, запах материнских пирогов по утрам, дружба со Стеллой. Спокойная, размеренная жизнь, в которой не было места тревогам.

Десять лет. До одиннадцатого дня рождения оставалось месяца два.

С отцом он занимался почти каждый день. Поначалу это было просто удержание деревянного меча в руках — статика, стойка, баланс. Потом пошли движения: шаг, выпад, блок, возврат. Арнольд был терпеливым учителем. Он мог по десять раз повторять одно и то же движение, не повышая голоса, только иногда вздыхая и поправляя локоть сына своей большой тёплой ладонью.

Результат? Средний. Твёрдый, уверенный середнячок.

Эдвард умел держать меч. Умел защищаться. Умел наносить базовые удары. Но до настоящего мастерства было далеко, и он это понимал. Тело не слушалось так, как хотелось бы. Мышцы были слабы для серьёзных нагрузок, реакция — хорошей, но не выдающейся, а чувство дистанции — нормальным для ребёнка, а не для бойца.

Зато в рукопашном бою всё обстояло иначе.

Стоило убрать меч и перейти к работе руками, как что-то внутри Эдварда оживало. Движения становились точнее. Он ловил момент для удара интуитивно, словно помнил что-то, чему его никто не учил. Арнольд иногда смотрел на него после особенно удачного броска с лёгким недоумением — мол, откуда у десятилетнего мальчика такое чувство ритма?

Эдвард не объяснял. Сам не знал.

Были и другие странности.

Иногда, в самые обычные моменты — когда он бежал, поднимал что-то тяжёлое или просто смеялся — внутри груди возникала знакомая пульсация. Тихая, едва заметная. Будто где-то глубоко под рёбрами включался и выключался маленький моторчик. Тело на мгновение становилось сильнее: удар получался чуть мощнее, прыжок — чуть выше, реакция — чуть быстрее.

Разница была небольшой. Настолько небольшой, что можно было принять за случайность. Эдвард пробовал повторить — не получалось. Пробовал поймать момент — моторчик молчал. Он перестал ломать голову. Мало ли что творится в теле, которое он получил не по праву рождения.

В тот день они тренировались у реки.

Вода шумела, перекатываясь через камни, солнце пробивалось сквозь листву и ложилось на траву золотыми пятнами. Арнольд стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и наблюдал, как сын выполняет связку: шаг, выпад, блок, разворот, удар сверху.

— Стоп, — сказал он.

Эдвард замер, опуская деревянный меч. Лоб был влажным от пота, дыхание сбитое.

— Что не так?

— Удар сверху, — Арнольд подошёл ближе. — Ты вкладываешь в него плечо, но не корпус. Поэтому сила теряется. Попробуй ещё раз. Но сначала — повернись бедром. Вот так.

Эдвард повторил. На этот раз меч свистнул чуть громче.

— Лучше, — кивнул отец. — Но всё равно не то. С мечом у тебя, Эдди, честно говоря, прогресс небольшой. Ты освоил основу, и это хорошо. Но до настоящего бойца ещё пахать и пахать.

Он помолчал, потом усмехнулся.

— А вот без меча — другое дело. Идём, покажу тебе один приём.

Они отложили мечи в траву, и Арнольд показал, как проводить бросок через бедро. Эдвард повторил — получилось с третьего раза. С пятого — уже почти уверенно. Арнольд смотрел на него с тем самым странным выражением, которое Эдвард научился узнавать: смесь гордости и лёгкой растерянности.

— Откуда ты это знаешь? — спросил отец наконец. — Чувство дистанции, момент для броска… Я тебя этому не учил.

Эдвард пожал плечами, вытирая лоб рукавом.

— Сам додумался, — сказал он, и это было почти правдой.

Арнольд покачал головой, но не стал расспрашивать. Он просто хлопнул сына по плечу.

— Ладно, чемпион. На сегодня хватит. Идём домой, мать пирожки напекла.

Они собрали мечи, и Арнольд повесил свой на плечо. Эдвард последовал его примеру, и они пошли обратно по тропинке, петляющей вдоль реки. Отец рассказывал что-то о своей молодости, о том, как он однажды поймал огромную щуку, но она выскользнула из рук. Эдвард слушал вполуха, думая о том, как же он голоден.

Дом встретил их запахом теста и яблок. Мэй возилась на кухне, напевая что-то тихое.

— Привет, — сказала она, обернувшись. — Как тренировка?

— Нормально, — Эдвард снял меч и поставил его у двери. — Папа говорит, что я всё ещё середнячок.

— Папа слишком строг к себе, — Мэй улыбнулась. — Иди искупайся, пирожки скоро будут готовы.

Эдвард кивнул и поднялся на второй этаж. В ванной он включил душ — простую конструкцию из медных труб, по которым тёкла вода, нагретая на кухне. Тёплая вода стекала по спине, смывая пот и усталость. Он стоял под струями, закрыв глаза, и думал о том, как ему повезло.

В прошлой жизни — в той, московской, — душ был роскошью, о которой приходилось мечтать после недель в Зоне. Горячая вода, чистое полотенце, мыло. Здесь, в Калосе, это было просто… нормой. Каждый день. Без ограничений.

Деревня оказалась на удивление хорошим местом. Качественные продукты — молоко густое, хлеб тёплый, мясо свежее. Люди доброжелательные, соседи здоровались, дети бегали по улицам. Нападения гоблинов, которые случались всё реже, воспринимались как неприятность, а не как катастрофа. В целом — вполне благополучная жизнь.

Но иногда, стоя вот так под тёплой водой, Эдвард задумывался: а что там, за пределами Калоса?

Он знал, что существует королевство. Калезиония. Знал, что есть другие деревни, города, дороги. Но родители как-то никогда особо не рассказывали. Не запрещали, просто… обходили тему.

Он выключил воду, вытерся, оделся в чистую рубашку и штаны, набросил полотенце на шею и спустился вниз.

За столом уже сидели родители. Мэй поставила перед ним тарелку с пирожками.

— Ешь, пока горячие, — сказала она.

Эдвард сел, взял пирожок, откусил. Яблоки с корицей. Вкусно.

Он жевал молча, потом, словно между прочим, спросил:

— Мам, пап. А что там, в королевстве? Мне стало интересно, что находится за пределами Калоса.

Родители переглянулись. Быстро, почти незаметно, но Эдвард, привыкший замечать такие вещи, уловил этот взгляд.

Арнольд отпил из кружки и ответил с нарочитой непринуждённостью:

— А что в королевстве? Корона — она и есть корона. Дворец, законы, налоги. Скучно, в общем-то. А здесь Калос! Свежий воздух, речка, пирожки. Райское место, чего ещё надо?

Мэй кивнула, подкладывая себе пирожок:

— Папа прав. Там шумно и суетливо. Люди спешат, злятся, толкаются. А у нас тихо.

Эдвард посмотрел на них. Оба улыбались, но улыбки были какие-то… слишком гладкие. Словно они отрепетировали этот ответ.

Он не стал настаивать. Не его стиль — устраивать допрос.

— Ладно, — сказал он и продолжил есть.

Но в голове отложилось: родители что-то недоговаривают. Не из злобы. Не из страха. Скорее… из желания оградить. Что бы это ни было, они считали, что ему это знать рано.

Хорошо. Он подождёт.

После обеда Мэй спохватилась:

— Эдди, сбегай к фермеру за молоком. Возьми кувшин и вот, — она протянула ему несколько медных монет. — И купи ещё один кувшин, если будет. Хочу завтра пирог с творогом сделать.

— Хорошо, — Эдвард встал, взял монеты и кувшин.

По дороге он размышлял о деньгах. Местная экономика оказалась проще, чем он ожидал. Золото — самые ценные монеты, тяжёлые, блестящие. Видел их всего пару раз в жизни — у заезжих торговцев. Серебро — промежуточное, использовалось для более крупных покупок. А медь — основная валюта для повседневных дел. Хлеб, молоко, овощи — всё за медяки.

Просто. Понятно. Ему, привыкшему к московским реалиям, это казалось почти архаикой. Но работало.

У дома фермера он купил молоко, сунул кувшин в корзину и пошёл обратно.

И тут увидел Стеллу.

Она сидела в тени старого вяза, в стороне от дороги, поджав ноги. Серебристые волосы рассыпались по плечам, глаза опущены. Платье было чистое, но помятое, словно она сидела здесь давно.

Эдвард остановился. Они с ней дружили с пяти лет — с того самого дня рождения отца. За прошедшие годы их дружба только крепчала: гуляли вместе, читали книги, спорили о всякой ерунде. Стелла редко грустила. А уж чтобы вот так сидеть одна, поджавшись, — такого он не припомнил.

Он подошёл ближе.

— Чего такая грустная? — спросил он. — Обидел кто-то?

Стелла подняла голову не сразу. Моргнула, словно возвращаясь из каких-то своих мыслей.

— А! Эдвард. Прости, не заметила.

Она встала, поправила платье, натянула улыбку. Улыбка вышла неестественной — Эдвард сразу это понял. Он слишком хорошо её знал.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто… задумалась.

Эдвард покосился в сторону дороги. Там, метрах в тридцати, стояла группа ребят. Четверо. Возраст — его ровесники, может, чуть старше. Один из них, высокий мальчишка с веснушками, что-то сказал, и все четверо захохотали, глядя в сторону Стеллы. Другой показал что-то вроде ушей пальцами и скорчил гримасу.

Эдвард сразу всё понял.

— Бесят? — спросил он прямо. — Да?

Стелла замерла. Улыбка медленно сползла с её лица. Она посмотрела на ребят, потом снова на Эдварда.

— Они… не хотят со мной общаться, — сказала она тихо. — Я не понимаю почему. Может, я делаю что-то не так? Может, они боятся меня? Или… не знаю… считают какой-то не такой?

Эдвард посмотрел на неё. На её острые уши, чуть выглядывающие из-под волос. На серебристые пряди. На голубые глаза, в которых сейчас плескалось искреннее недоумение ребёнка, который впервые столкнулся с тем, что мир не всегда справедлив.

Он понял, в чём дело. Она эльфийка. В Калосе к этому относились нормально — отец Стеллы был другом Арнольда, его принимали. Но дети… дети иногда бывают жестокими просто потому, что кто-то отличается.

Внезапно он вспомнил что-то из прошлой жизни. Детство. Двор. Такого же мальчишку, которого не брали в компанию, потому что он носил очки и был худым. Как он, Фёдор, тогда подошёл и сказал: «Ну и пусть, пойдём со мной в шахматы играть». Мелочь. Но запомнилось.

— Да ты абсолютно нормальная и хорошая, — сказал он искренне, по-детски прямо. — Ну их! Не хотят с тобой гулять? Ну и чёрт с ними. Давай, как и всегда, просто гулять вместе!

Он улыбнулся и протянул ей руку.

Стелла посмотрела на его ладонь, потом на его лицо. Щёки её чуть порозовели — то ли от смущения, то ли от облегчения. Она улыбнулась — на этот раз по-настоящему.

— Да, ты прав, — сказала она тихо.

— Ну конечно, я прав! — уверенно добавил Эдвард. — Я вообще редко ошибаюсь.

Стелла фыркнула и взяла его за руку.

— Пойдём со мной, — сказал он. — Мне нужно молоко довести домой, а потом зайдём ко мне. Мать сегодня пирожки пекла, может, ещё остались.

— Хорошо, — кивнула Стелла.

Они пошли вместе, болтая о всякой ерунде. Стелла рассказывала, как отец учил её слышать звуки леса. Эдвард кивал, иногда вставлял реплику. Обычный день. Обычная прогулка.

У дома Гейгеров Стелла остановилась.

— Мне, наверное, пора, — сказала она. — Отец ждёт к ужину.

— Ладно, — Эдвард кивнул. — Увидимся завтра?

— Увидимся.

Она помахала ему и пошла обратно. Эдвард проводил её взглядом, потом повернулся к двери.

Войдя в дом, он услышал тихий шорох из гостиной.

Мэй сидела в кресле у окна, и на её коленях лежала книга. Не обычная — толстая, в тёмном переплёте, с потёртыми углами. Страницы были покрыты какими-то символами, которые Эдвард раньше не видел. Не похоже на обычные записи. Слишком сложные, с замысловатыми узорами.

Мэй что-то тихо шептала, водя пальцем по строке.

Эдвард замер в дверном проходе. Он видел мать каждый день, но такой её не знал. Сосредоточенной. Сосредоточенной настолько, что она даже не услышала, как он вошёл.

Книга была открыта на середине, и Эдвард, проходя мимо, мельком взглянул на страницу. Среди непонятных вязей и диаграмм его глаз зацепился за несколько слов, написанных более крупным, чётким почерком. Он не понимал контекста, не знал терминов, но смысл отдельных фраз просочился сквозь барьер незнания.

«…предмет способен принять вложенную ману…»

«…подчиниться воле владельца…»

Мана. Слово было ему незнакомо, но звучало как название какой-то энергии или силы. А «подчиниться воле»? Звучало и опасно, и полезно одновременно.

Он сделал шаг — и половица скрипнула.

Мэй дёрнулась, захлопнула книгу и прижала её к груди. Подняла глаза. Увидела сына.

На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то — испуг? Растерянность? — но тут же сменилось привычной мягкостью.

— Эдди, — сказала она, слишком быстро. — Ты уже вернулся? Как, купил молоко?

Она поставила книгу на стол рядом с креслом, но так, чтобы переплёт был закрыт. Движение было нарочито небрежным, но Эдвард понял: она не хочет, чтобы он видел, что там.

Он кивнул, делая вид, что ничего не заметил, хотя слова «вложенная мана» теперь крутились у него в голове.

— Да, мам. Молоко тут. И второй кувшин взял, как ты просила.

— Молодец, — Мэй встала, взяла у него корзину. — Поставь на кухню, я потом уберу.

— Хорошо.

Он прошёл на кухню, поставил кувшины. В голове крутилось одно: книга. Мать что-то скрывает. Не злое, не страшное — он чувствовал. Но важное. И эта «мана», о которой шла речь в книге…

Любопытство, которое он так старательно подавлял в себе все эти годы, снова подняло голову.

Вечер прошёл обычно. Ужин, разговоры ни о чём, подготовка ко сну. Но Эдвард не мог забыть ту книгу и те странные слова.

Ночью он лежал в кровати, глядя в потолок, и слушал, как дом постепенно затихает. Скрипнула труба печи. Где-то за стеной заворочался отец. Потом — тишина. Долгая, тягучая тишина, в которой слышно было даже, как тикают часы в гостиной.

Эдвард подождал ещё немного, потом встал, натянул штаны и босиком вышел в коридор.

Лестница скрипнула под первой ступенькой — он замер, прислушался. Тишина. Пошёл дальше, ступая осторожно, на цыпочках. Гостиная была погружена в темноту, только лунный свет пробивался сквозь щели в ставнях.

Книга стояла на столе, там, где Мэй её оставила.

Эдвард подошёл, протянул руку —

Шаги.

Тяжёлые, знакомые. Сверху.

Арнольд.

Эдвард метнулся в сторону и юркнул под небольшой столик у стены — тот, за которым обычно сидела Мэй, когда читала у окна. Прижался к стенке, затаил дыхание.

Шаги приблизились. В гостиную вошёл отец — в одной рубахе, сонный, с растрёпанными волосами. Он подошёл к кувшину с водой на буфете, налил себе в кружку, выпил. Потом постоял, глядя в окно.

Эдвард не дышал. Сердце колотилось так, что казалось — Арнольд обязательно услышит.

Отец вздохнул, поставил кружку обратно и пошёл к лестнице. Поднялся. Скрипнула дверь спальни.

Эдвард выдохнул только сейчас.

Он сидел под столом, прижав колени к груди, и чувствовал себя одновременно глупо и возбуждённо. Сорокалетний мужик, бывший военный, прятался под столом от собственного отца. Десятилетний мальчик, который должен был спать.

Браво, подумал он с мрачной иронией. Вот она, новая жизнь.

Но книгу он так и не открыл.

Не сейчас. Он уже понял главное: мать что-то знает. Что-то, о чём не говорит. И эта книга — ключ. А та «мана», о которой шла речь… Возможно, это и есть та самая сила, которую он иногда чувствует в груди?

Эдвард тихо выбрался из-под стола, поднялся наверх, забрался в кровать.

Завтра он вернётся. И в следующий раз он не будет так неосторожен.

Он закрыл глаза, и внутри груди снова тихо пульсировал тот самый невидимый моторчик.

Глава 7. То что не возможно объяснить

Прошло две недели.

Арнольд, похоже, окончательно смирился с тем, что мечник из его сына выйдет так себе. Но сдаваться не собирался. Вместо новых связок и приёмов он переключился на то, что называл «фундаментом».

— Меч можно научиться держать в сорок лет, — говорил он, вытирая пот со лба. — А вот тело, которое не подведёт в нужный момент, нужно растить с детства.

Теперь тренировки выглядели иначе. Бег по пересечённой местности — вверх по склону, вниз по оврагу, через ручей. Подтягивания на ветке, которую Арнольд специально обрубил на нужной высоте. Приседания с камнем на плечах. Кувырки, перекаты, отработки падения.

Эдвард пахал.

В прошлой жизни Фёдор Молотов не был слабаком — армейская подготовка, годы в Зоне, постоянная физическая нагрузка. Но то было сорокалетнее тело, привыкшее к ядам и стрессу. Сейчас же его десятилетнее тело, хоть и с взрослой головой внутри, было… телом десятилетнего ребёнка. Мышцы ныли, дыхание сбивалось, а после третьего круга бега по склону хотелось лечь в траву и лежать, пока кто-нибудь не принесёт ему хотя бы воды.

Арнольд был безжалостен в своей методичности.

— Ещё пять приседаний, чемпион. Давай. Спина прямая. Не халтурь.

Эдвард приседал. Скрипел зубами. Считал про себя.

Иногда, на самых тяжёлых моментах, внутри груди снова включался тот самый маленький моторчик. Тихая пульсация. И вдруг усталость отступала — не полностью, но достаточно, чтобы сделать ещё три повторения. Или пробежать ещё десяток метров.

Эдвард давно перестал удивляться этому. Он просто принимал это как данность — как принимают странную погоду или необычный вкус местных ягод. Моторчик помогал. Значит, хорошо.

В тот день Арнольд отпустил его одного — самому нужно было идти к кузнецу по делам. Эдвард, вместо того чтобы вернуться домой, свернул в лес.

Лес в это время года был тихим. Солнце пробивалось сквозь листву, воздух пах прелой хвоей и чем-то сладким — может быть, цветущим кустарником, которого Эдвард не знал. Он шёл по знакомой тропе, думая о том, что неплохо было бы найти какой-нибудь съедобный гриб — мать как раз делала суп.

И тут он увидел её.

Птица.

Она лежала на мху, у корней старого дуба. Маленькая, серо-бурая, с длинным хвостом. И с ней было плохо. Очень плохо.

Одного крыла не было вообще — только культя, затянувшаяся коркой. Второе крыло неестественно вывернуто. Из клюва сочилась тёмная кровь. Глаза — крошечные, чёрные бусинки — были полуприкрыты. Дыхание еле-еле.

Эдвард присел на корточки.

Он знал, что в лесу такое случается. Хищник, неудачный полёт, болезнь. Природа не разбирает, кто заслуживает жить, а кто нет. В его прошлой жизни он видел достаточно — и людей, и животных, умирающих просто потому, что пришло время.

Но сейчас что-то внутри него шевельнулось.

Не жалость. Фёдор Молотов давно перестал быть сентиментальным. Что-то другое. Любопытство.

Он вспомнил книгу.

Толстый переплёт. Шепчущая мать. И те несколько слов, которые он успел мельком прочитать: «…предмет способен принять вложенную ману… подчиниться воле владельца…»

Мана. Это слово теперь не давало ему покоя уже две недели. Он думал о нём, лёжа в кровати. Думал, когда моторчик в груди включался во время тренировок. Думал, когда смотрел, как мать иногда — очень редко — делает что-то странное с травами или посудой, делая вид, что ничего не произошло.

Если мана может входить в предмет и подчинять его… а что, если она может войти и в живое существо?

Эдвард посмотрел на свои руки.

Глупость, — одёрнул он себя. — Ты даже не понимаешь, что такое мана и как она работает. Несколько прочитанных слов ещё не делают тебя знатоком.

Но птица дышала всё тяжелее.

Он протянул руки.

Сначала ничего не произошло. Он просто держал ладони над маленьким тельцем, чувствуя, как глупо выглядит. Десятилетний мальчик, сидящий в лесу и тянущий руки к умирающей птице. Картина для психиатра.

Но потом внутри груди что-то щёлкнуло.

Не тот привычный моторчик. Что-то другое. Глубже. Горячее. Как будто открылся клапан, о существовании которого он даже не подозревал.

Из ладоней хлынул свет.

Зелёный. Тёплый. Густой, как жидкий мёд. Он окутал птицу, просочился сквозь перья, впитался в рану.

Эдвард ахнул.

Культя на месте отсутствующего крыла зашевелилась. Кровь остановилась. Края раны начали срастаться — медленно, но неумолимо. Кости хрустнули, выравниваясь. Перья, уже было потускневшие, снова заблестели.

И крыло.

То, которого не было. Оно выросло. Медленно, словно на ускоренной съёмке, — перо за пером, сустав за суставом. Через минуту это было полноценное крыло, такое же, как второе.

Птица моргнула. Встряхнулась. Расправила оба крыла.

И взмыла в воздух.

Эдвард сидел на земле, задрав голову, и смотрел, как маленькая серая точка исчезает в кроне деревьев. Его ладони ещё тёплые. Внутри груди тихо гудит — довольное, мурлыкающее гудение.

— Ну ты даёшь, — прошептал он сам себе. — Ну ты даёшь, Молотов.

И вдруг рассмеялся. По-детски, звонко, искренне. Впервые за долгое время — не с иронией сорокалетнего мужика, а с настоящим, чистым восторгом.

— Эдди?

Голос отца раздался так неожиданно, что Эдвард подпрыгнул.

Арнольд стоял в десяти шагах, с узлом из кузницы в руке. Он смотрел на сына. Потом — на пустое место у корней дуба, где только что лежала птица. Потом — снова на сына.

— Ты с кем разговаривал? — спросил он спокойно. Слишком спокойно.

Эдвард медленно повернулся.

— Пап. Я… — он замялся. — Тут птица была. Раненая. Без крыла.

— Была? — Арнольд сделал шаг ближе. — А сейчас?

— Улетела.

— А крыло?

— Отросло.

Арнольд остановился. Посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.

— Эдди. Что ты сделал?

Эдвард пожал плечами. Он и сам не знал, что ответить.

— Не знаю. Я просто… подумал, что могу попробовать. Вспомнил одну штуку из маминой книги. Про ману. И… получилось.

Зелёный свет. Он даже не заметил, что руки всё ещё светились, когда вошёл отец. Теперь, при дневном свете, свечения не было. Но Арнольд, судя по всему, видел.

Отец молчал долго. Потом присел на корточки перед сыном.

— Покажи ещё раз.

— Не получается, — честно ответил Эдвард. — Я пробовал. Оно… само пришло.

Арнольд кивнул, словно ожидал этого ответа. Он провёл рукой по лицу.

— Ладно, — сказал он наконец. — Идём домой.

— А птица?

— Птица улетела, — повторил Арнольд. — И мы тоже. Дома поговорим.

Эдвард встал, отряхнул штаны. Он чувствовал себя странно — легко и тяжело одновременно. Легко — потому что внутри всё ещё мурлыкало что-то довольное. Тяжело — потому что он понимал: сейчас будет серьёзный разговор.

Разговор не состоялся.

Потому что из глубины леса донёсся рёв.

Такого звука Эдвард никогда не слышал. Это было не рычание зверя и не крик человека. Это был гул, от которого вибрировали зубы. Низкий, протяжный, полный ярости и чего-то ещё — чего-то мёртвого, гнилого, неправильного.

Арнольд изменился в лице за секунду.

Не страх. Нет. Что-то другое — холодная, собранная готовность. Он схватил Эдварда за плечо, рывком развернул к ближайшему валуну — огромному камню, поросшему мхом, высотой почти с отца.

— За камень. Сейчас же.

— Пап…

— Эдвард. — Голос Арнольда был таким, какого сын ещё не слышал. Ровным. Ледяным. — За камень. Не высовывайся. Не зови меня. Что бы ты ни услышал — сиди тихо. Понял?

Эдвард кивнул.

Он юрнул за валун, прижался спиной к холодному камню. Сердце колотилось.

Рёв повторился — ближе. Земля дрогнула.

Арнольд вытащил меч. Настоящий — не учебный, а тот, что висел у него в спальне в кожаных ножнах. Клинок блеснул на солнце. И — Эдвард увидел это краем глаза — по лезвию пробежала тонкая голубая нить. Магия. Отец тоже владел ею, просто никогда не показывал.

Из-за деревьев вывалилось оно.

Огромное. Ростом с отца, но вдвое шире. Тело — как у гориллы, если бы гориллу скрестили с быком и накачали до размеров телеги. Кожа серо-зелёная, местами слезшая, обнажая гниющее мясо. Глаза — два тусклых красных огонька. Изо рта свисали клочья чего-то тёмного.

Нежить.

Эдвард сразу понял, что это она. Не потому что знал это слово — он его ещё не слышал. А потому что существо было неправильно. Оно не должно было двигаться. Оно было мертвецом, который ходил.

Арнольд не стал ждать.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Эдвард понял, что отец — не просто деревенский мужик, который чинит забор и ходит на охоту. Движения Арнольда были точными, экономными, без единого лишнего жеста. Он не бросился в атаку. Он занял позицию.

Существо рванулось вперёд. Удар — чудовищный, с размаху, способный расколоть валун, за которым прятался Эдвард.

Арнольд ушёл в сторону. Не прыжком — шагом. Минимальным, точно рассчитанным. Кулак нежити прошёл в полуметре от его плеча, и ударная волна обдала Эдварда горячим, гнилым воздухом.

Отец нанёс ответный удар. Меч с голубой нитью рассёк воздух, вонзился в плечо существа. Тёмная жижа брызнула в стороны.

Существо взревело — не от боли, а от ярости. Развернулось. Махнуло второй рукой.

Арнольд отступил, уклонился, снова нанёс удар — по ноге. Существо пошатнулось, но не упало. Оно было слишком массивным, слишком живучим.

Бой был коротким. Минуты две, не больше.

Эдвард, прижавшись к камню, видел только фрагменты — вспышки движения, рёв, звон стали, тяжёлое дыхание отца. Он не мог смотреть прямо. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выскочит.

В какой-то момент существо рванулось в сторону — прямо к валуну. К Эдварду.

Он вжался в камень, зажмурился.

И в этот момент Арнольд сделал что-то.

Эдвард услышал это, не увидел. Голос отца — короткий, резкий, на неизвестном языке. И вспышка — даже сквозь закрытые веки он увидел голубой свет.

Рёв оборвался на полуслове.

Что-то тяжёлое рухнуло на землю. Земля дрогнула.

Потом — тишина.

Эдвард сидел, не дыша, ещё секунд десять. Потом медленно открыл глаза.

Арнольд стоял над телом нежити. Меч опущен. Грудь тяжело поднимается. На лбу — кровь, не его, судя по всему. Голубое свечение на клинке медленно угасало.

Отец повернулся к валуну.

— Эдди. Выходи.

Эдвард вылез. Ноги дрожали.

Арнольд посмотрел на него. Долго. Потом убрал меч в ножны.

— Идём домой, — сказал он. — Серьёзный разговор.

Мэй встретила их на пороге.

Увидела мужа — с кровью на лбу, с мечом за спиной. Увидела сына — бледного, с дрожащими руками. Её лицо побелело.

— Арни? Что…

— Внутри, — коротко бросил Арнольд.

Они сели за кухонный стол. Мэй поставила чайник, хотя никто не просил. Просто чтобы руки были заняты.

Арнольд рассказал. Коротко. По фактам.

— Он исцелил птицу. Полностью. Отросшее крыло. Потом появилась нежить — ходячий мертвец, крупный, типа гориллы-переростка. Я её снял. Но, Мэй… ты понимаешь, что это значит?

Мэй молчала. Она смотрела на сына.

Эдвард сидел, обхватив кружку обеими руками. Кружка была горячей, это помогало.

— Я не хотел, — сказал он наконец. — Честно. Птица умирала. Я вспомнил… я видел у тебя книгу. Несколько слов. Про ману. Я подумал — а вдруг получится. И… получилось.

Мэй закрыла глаза.

— Какую именно книгу, Эдди? — спросила она тихо.

— Ту. В тёмном переплёте. Которую ты читала у окна.

Она кивнула. Медленно.

— Я понимаю, — сказала она наконец. — Я понимаю, почему ты не сказал. И почему ты не показал её тебе.

Она посмотрела на Арнольда. Между ними пробежал какой-то взгляд — долгий, без слов. Эдвард почувствовал, что они уже обсуждали это. Не раз. Просто не при нём.

— Эдди, — Мэй повернулась к сыну. — В нашем мире существует магия. Это не сказки, не фокусы. Это сила. Настоящая, живая, опасная.

Она помолчала, подбирая слова.

— Её изучают годами. Десятилетиями. Есть люди, которые посвящают ей всю жизнь и всё равно не понимают её до конца. Неправильное использование… оно может навредить. Тебе. Другим. Всем вокруг.

Эдвард кивнул. Он и сам понимал. Зелёный свет, вырвавшийся из его рук, был красивым. Но он был и пугающим. Он не знал, что сделал. Не знал, как повторить. Не знал, как остановить, если бы что-то пошло не так.

— Я не буду больше, — сказал он тихо. — Пока не научусь.

Мэй улыбнулась. Грустно.

— Поздно, солнышко, — сказала она. — Уже научился. Теперь нужно учиться правильно.

Она встала, подошла к нему, погладила по голове.

— Сегодня — спать. Завтра поговорим серьёзно. Я расскажу тебе, что знаю. Но не сейчас. Сегодня ты устал.

Эдвард кивнул. Он действительно был уставшим. И физически, и как-то ещё — глубже.

В кровати он лежал долго, не засыпая.

Мысли крутились, как белки в колесе.

Птица. Зелёный свет. Отросшее крыло. Рёв нежити. Голубой меч отца. Слова матери.

Магия.

Он не знал, что это такое. Не по-настоящему. Мельком виденные слова в книге, несколько фраз от матери — этого было недостаточно. Но он знал, что хочет знать больше. Не из любопытства учёного, не из амбиций. А потому что внутри него что-то было. Что-то, что умело делать такое. И если он не разберётся, что это, — оно будет делать с ним, что захочет.

Фёдор Молотов не любил ситуаций, когда он не контролировал происходящее.

Он закрыл глаза.

И внутри груди снова включился моторчик.

Тихая, ровная пульсация. Знакомая с самого детства. Он даже не сразу понял, что она есть — настолько привычной она стала. Но сейчас, в тишине ночи, он почувствовал её особенно отчётливо.

Что-то внутри него жило. Дышало. Работало.

Он не знал, что это.

Но завтра мать расскажет ему про магию. И, может быть, он начнёт понимать.

Эдвард уснул с этой мыслью.

А моторчик в груди продолжал тихо гудеть, даже когда сознание мальчика погрузилось в сон.