Чернобогова клятва

Глава 1

— Князь, я настаиваю, что это селение, погрязшее в связях с нечистым, надо выжечь, словно гнездо порока! Во славу Божью! Нехристи не должны топтать русскую землю! Благое деяние! — мерзким тонким голосом орал худой монах в рясе, бегая вокруг коня, на котором восседал князь.

Я сидел в схроне неподалёку от говоривших, в глубокой яме, прикрытой сверху настилом из дерна и жухлой травы, расположенной возле крайней избы, куда успел спрятаться до прихода княжеской дружины, окружившей нашу деревню, стоявшую в глухом дремучем лесу возле небольшой речки. Всё слышал отчётливо. Вообще, этот схрон предназначался больше как ледник для хранения продуктов жарким летом. Вход вёл из дома, из подпола. Было холодно: зимой на реке накололи льда, уложив куски вдоль стен, готовясь к тёплому сезону, однако продукты ещё не разложили, и он пустовал, послужив мне укрытием.

Этим утром княжеские воины взяли селение в кольцо, согнав всех селян в большой амбар, обычно предназначенный для хранения сена. Лето только начиналось, и он был почти пуст: скот за зиму съел запасы, а пора покоса ещё не началась.

Предпосылкой стала недавняя проповедь странствующего монаха, якобы несущего Слово Божие. Он призвал отречься от старых богов, сжечь священную дубраву, разрушить идолы и возвести храм, в котором следовало молиться Единому Истинному Богу. Староста созвал сход, на котором присутствовал и местный волхв, предложивший проповеднику покинуть деревню в покое. Однако священник не смирился, начал оскорблять богов, называя их ложными, крича, что язычество и идолопоклонство ведут всех в геенну огненную, кем бы она ни была. Наши мужики крепкие, не робкого десятка, многие бывшие дружинники, повидавшие немало битв. Они поколотили его, но калечить или убивать не стали. Ведь не звери же мы: заблудшего человека разуму не научишь, силой не поделишься. Просто прогнали из деревни, сопровождая свистом и улюлюканием.

Мы тогда не знали, что князь предаст своих русских людей, послушается льстивых речей обиженного проповедника и приведёт дружину, чтобы расправиться.

Ранним утром, со стороны дороги на город, раздался топот копыт, и на пустырь перед деревней, у которой даже тына не было, выбежала кавалькада всадников во главе со Святейшим князем, рядом с которым на маленькой лошадке скакал вчерашний священник. Староста вышел навстречу, как положено, встречая дорогого гостя хлебом и солью. Но вместо того, чтобы отломить каравай и обмакнуть его в соль, получил стрелу прямо в грудь. Умер быстро, вероятно, так и уронив в придорожную пыль свежевыпеченный мягкий хлеб.

Я, увидев это в окно, наблюдая украдкой, почувствовал, как дыхание перехватило. Но не хватило мужества выскочить, решил забиться в дальний угол и ждать, пока беда пройдёт стороной. Когда-то в этой деревне жил вместе со своей большой семьёй, но случился набег. Был мал, когда страшные люди в меховых шапках с узкими глазами и говором вроде «тар-тар» налетели. Наш дом стоял с края, в него первыми и ворвались. Я тогда находился на чердаке, спал в тёплом сене. Заслышав крики, не полез проверять, будучи заранее научен отцом, мудрым человеком, прожившим долгую жизнь, полную приключений. Говорил он: «Чуть что — тихарься, так дольше проживёшь. Геройствовать не надо!» Служил отец когда-то у прежнего князя, а завершив службу, вернулся сюда, в родную деревню. Стал мельником, завёл семью. Недалеко на русле реки стояла наша водяная мельница — вся семья помогала там трудиться.

Теперь же, достигнув возраста зрелости, собирался собрать свои немногочисленные пожитки и подобно отцу идти просить зачисления в княжескую дружину, да не успел. Вот и сижу сейчас, как сыч в яме, подслушиваю, о чём священник вещает князю. Страшно так становится, будто ледяные иголки изнутри кольнули, ноги трясутся. Неужто князь наш, вот так вот возьмёт и загубит множество людей, послушавшись речей этого мерзкого человечка, несущего волю своего нового Бога?

Благополучного исхода ожидать не стоило, красноречиво свидетельствовало тело старосты, лежащее на земле перед княжим конем, с торчащим из груди древком стрелы.

Я боялся даже дышать, а когда услышал тихий голос, отвечавший священнику, вовсе позабыл, как это делается.

— Во славу Господа, сожги язычников, посмевших поднять руку на слугу Божьего!

Но ведь там же женщины, дети, старики — все в том амбаре! Как староста умер, дружинники обнажили мечи и быстро справились с выскочившими мужиками, вооружёнными палками, вилами и топорами. Сначала никто не понял, что случилось, ибо думали, что это простой набег, а не визит самого Светлейшего князя. Опустили оружие и покорно вошли в загон, где и были заперты до сих пор. Напрасно...

Может, и не отбились бы, но выиграли бы время, кому-то удалось бы скрыться и спастись.

Сижу в порубе, ни жив, ни мёртв. Слушаю, как вокруг бегают люди, а где-то вдали начинает трещать разгорающееся пламя. Треск сопровождается криками о пощаде, но князь всё так же недвижимо сидит на своём коне и не собирается прекращать страшное действо.

Хочется выскочить, закричать:— Князь, одумайся! Живые люди, за что же такую страшную смерть уготовил?! Зачем слушаешь речения этого пришлого, человека из-за моря? Не наш он, богов древних, которым поклонялся твой отец и все наши предки, оскорбляет, крестом размахивая, на котором маленького человечка прибили!Но не могу, страшно. Не послушает меня князь, простого деревенского паренька. Да и не решусь. Так и буду сидеть здесь, дрожа от холода и осознания происходящего, неспособный ничем помочь родным селянам, спасти от неминуемой гибели в жарком пламени.

По настилу над головой кто-то пробежал, я замер, стараясь не шевелиться, чтобы не выдать своё убежище. Сверху потянуло дымом. Дом подожгли, не иначе.

Забился в самый дальний угол, накинув тряпьё на лицо, спасаясь от удушливого дыма, опускавшегося сверху. Вжался лицом в лёд — возле холодного дышалось полегче. Вспомнил отцовский наказ: однажды сказал он, что если печь в доме закрыть, не дав дровам прогореть, можно уснуть и не проснуться, надышавшись дымом. Никогда не доводилось проверять, но совет запомнился.

Продолжаю повторять про себя бесконечно: «Не спать...» Глаза зажмурил, дым разъедает, щиплет. Текущие слёзы немного облегчают, но всё равно больно.

Так и лежу, корчась на холодном полу. Над головой ревёт пламя, трещат обвалившиеся прогоревшие балки крыши. За страхом пришла злость: если выживу, сделаю всё возможное. Отомщу князю за предательство. Отомщу священнику за то, что не оставил нас в покое. Отомщу Богу, чьи приверженцы запросто могут заживо сжечь целую деревню. Отомщу им всем, всему миру.

Очень страшно лежать в яме, в луже от тающего льда, цепляясь за ускользающее сознание, не в силах вдохнуть полной грудью. Наверное, если бы не лёд, превращающийся в ледяную воду от жара сверху, давно бы задохнулся, а так ещё держусь. Настил над головой прогорел насквозь, но дыру в земле прикрыл упавший пылающий верх крыши, сделанной из дранки. Пламя, поедающее её, временами вспыхивает ярче, облизывая выступающие части моего тела, обжигая кожу и оставляя пузырящиеся ожоги. Сверху сыплются раскалённые угли. Кусаю губы до крови, но эта боль ничтожна по сравнению с пульсирующей болью от ожогов.

Какой же у них за Бог такой, позволяющий подобное страдание? Даже представить не берусь, что чувствовали мои односельчане, заживо сгорая в жарком пламени, заточённые в пустом амбаре.

Давно уже не слышно криков, либо оглушил треск сгораемых брёвен, либо все уже перешли Калинов мост через реку Смородину, устало бредя к предкам в лучшую, посмертную жизнь, свободную от боли, голода и страданий.

А я ещё держусь, несмотря на то, что огонь ослабел, стало легче. Самое сложное было не закричать от боли, когда обугливалась правая сторона тела. Лицо с той стороны, рука и бок превратились в сплошной ожог, причиняющий жестокие муки. Но кричать нельзя, сознание сильнее плоти: выдашь своё местонахождение — дружинники найдут и добьют. Тогда не смогу отомстить, а желание огромно. Злость на князя и его заморскую религию тёмными путами сковала моё сердце. Только это и даёт силы держаться.

Где-то высоко, над головой, раздался раскатистый удар грома, перекрывая треск тлеющих углей. От неожиданности вздрогнул, но быстро осознал, что это первый лучик надежды в моём сознании. Ещё немного — и пойдёт дождь. Всегда после грома приходит дождь. Один из самых почитаемых богов — Перун помогает, насылая спасительную влагу, избавляющую меня от беды. Видел я непотребство, сотворённое чужим Богом, и вмешался. Гневается и ругается там, в небесах, отправляя свои смертоносные стрелы во врагов.

Боль от обожжённой кожи отступила на второй план, вытеснённая зародившейся надеждой на спасение. Пламя над головой шипит, предчувствуя скорую гибель под дождём, посланным Громовержцем. Сильный ветер выдул из ямы, служившей моим укрытием, весь дым, доставляя лёгким свежий, влажный воздух.

Сел, прислонившись спиной к земляной стене, лёд возле которой почти растаял. Левым локтем сбросил с головы мокрую ткань, ранее бывшую рубашкой. Осторожно, опасаясь лишнего движения, которое могло спровоцировать новый приступ боли, прижёг обожжённую правую руку к груди, удерживая её левой, словно баюкая плачущего ребёнка.

Взгляд устремлён вверх, на потолок поруба. Обрушившийся дом пробил слой дерна, выложенный сверху, и теперь через образовавшиеся отверстия, сквозь мерцающие последние угольки, видны клочки тёмного неба, перечёркнутые стрелами Перуна. С неба лился дождь. Следом за яркими вспышками молний раздавался громкий рокот грома.

Сидеть в ледяной воде, в одних портках, становилось зябко. Кашлял часто, откашливая густые комки — дымом надышался порядком. Каждое сотрясение тела отзывалось вспышкой острой боли от повреждённой кожи. Но живой, главное. Здесь прошло всё моё детство, среди добрых людей, в труде на мельнице с малых лет и походах по окрестным лесам за грибами, ягодами или дичью. Сейчас, лишённый дома, родных и близких, разрываемый злостью на князя, совершившего чудовищное преступление, вместо защиты своих подданных, исправно плативших установленный оброк, сжёг всю деревню, словно сухую траву, не оставив шанса выжить даже детям.

Нужно выбираться отсюда, не ровён час потолок обрушится на голову, и поруб станет мне могилой, подобной тем, в которые, как слышал, христиане укладывают своих покойников, не давая жаворонкам унести освобождённый в пламени поминального костра дух к предкам.

Собравшись с силами, превозмогая себя, встал и медленно пополз к выходу, периодически вставая на четвереньки, чтобы пролезть через щели между упавшими обгорелыми балками, ранее поддерживавшими крышу. Выход из поруба, ведущий в погреб, а оттуда по короткому коридору в подполье, оказался пройден тяжело. Здоровье не позволяло двигаться быстро. Приходилось часто останавливаться, восстанавливая силы, готовясь к очередной порции боли от движений, морщась и тихо охая. Слёзы давно высохли, иссякли ещё в самом начале, когда накрепко пообещал себе отомстить.

Место, где раньше был выход из поруба, представляло собой обгорелый проём, через который сюда проникал дождь, собравшийся в большую лужицу на земляном полу. Лестница сгорела, её остатки лежали внизу, непригодные для подъёма. Оглядевшись, заметил бочку подходящей высоты, относительно целой. Когда-то в ней солили капусту. Здоровой рукой подтянул её под отверстие, перевернул и карабкался вверх, выбираясь наружу.

Осмотрелся, вертя головой, высматривая возможных недоброжелателей. А вдруг князь оставил кого-нибудь, чтобы добить скрывшихся выживших, или тот злой священник, подстрекатель уничтожения целого селения, стоит поблизости, наслаждаясь последствиями своих речей и поступков.

От дома ничего не осталось, как и от всех построек в деревне. Куда ни глянь — дымящиеся развалины. В сторону большого сеновала стараюсь не смотреть, лишь краем глаза зацепил множество обугленных тел, тянущих руки вверх. Этого достаточно, чтобы в душе снова поднялась лютая злоба. Картина надолго останется в моих кошмарах, не позволяя забыть содеянное и отказаться от долга мести.

Священная дубрава тоже сгорела. Это был чудесный дубовый лесок недалеко от посёлка, которым заведовал мудрый волхв Олег. Прекрасные резные идолы родных богов, приятное щебетание птиц, играющих в ветвях вековых дубов, мягкость травы под ногами и атмосфера покоя и умиротворённости. Волхв всегда угощал детей сладостями, внимательно выслушивал просьбы селян к богам, давал мудрые советы. Носил волю богов, направляя и наставляя в сложных жизненных обстоятельствах.

Сейчас же от этого святого места осталась лишь выжженная поляна с торчащими чёрными столбами сгоревших деревьев. Вероятно, резные изваяния богов тоже погибли. А где же сам Олег?

Когда староста упал, я ещё смотрел в окно и видел дружинников, угрожающих обнажённым оружием селянам, сгоняющих их как стадо в амбар, заперев там. Оказалось, планировали для них жуткую казнь.

Тогда я мгновенно юркнул под пол, одетый лишь в просторную полотняную рубаху и портки, подпоясанные тонкой верёвочкой, чтобы не спадать, и босиком. До этого мгновения не видел, чтобы Олег покидал свою дубраву. Быть может, мудрый волхв жив и успел спрятаться в каком-нибудь тайнике?

Перво-наперво решил направиться туда. Осторожно выбрался из пожарища, осторожно выбирая место, куда ставить ноги, чтобы не попасть на тлеющую головешку — довольно с меня сегодняшних ожогов. Вышел на землю, щедро увлажённую дождём, превратившуюся в скользкую грязь, и медленно двинулся в сторону сгоревшей дубравы, стараясь обойти стороной амбар с погибшими.

Глаза невольно наполнялись слезами от вида разорённого родного села: куда ни глянь, некогда полные жизнью жилища возвышались лишь обгорелыми дымоходами, которые огонь не сумел уничтожить, лишь закоптил до чёрного цвета. Проходя мимо дома кузнеца с пристроенной кузницей, вспоминал доброго мастера, искусно изготовлявшего орудия труда, подковывавшего лошадей. Внешне могучий, но добрый сердцем, легко управлявшийся молотком с утра до ночи, сбивая окалину с горячего железа. Без страха ходил один на болота, добывая руду и обжигая её там для будущих изделий. Любил наблюдать, как мастер ловко работал, создавая из простых кусков руды полезные вещи: ножи, косы и разные бытовые принадлежности. А вот этот дом — старосты, самый большой и богатый среди всех, не то чтобы глава поселения нуждался в роскоши, но именно там проводились общие собрания, места хватало всем. Именно благодаря ему, я не сгинул, потеряв разом всю семью. Подкармливал, приглядывался. В некотором смысле даже заменил утраченных родителей. Сколько себя помню, этот скромный, но мудрый человек принимал решения в любых затруднительных ситуациях, возникавших в жизни села. Сам ездил на городской торг продавать нашу продукцию: муку, изделия кузнеца, мясо и молочные продукты, покупая взамен недостающее. Остальные жители тоже заслуживали доброй памяти, а теперь никого из них нет. Единственное, что остаётся — надежда, что волхв Олег жив. Спросит у богов, а затем подскажет, как жить дальше. Родни в иных деревнях у меня нет, совершенно некуда податься.

Когда брюхо напомнило, что голодно, но после пережитого охватила апатия, и не хотелось ни есть, ни пить.

Домов не осталось, тропинка привела ко входу в сгоревшую священную дубраву. Прежде здесь на входе росли два мощных дуба, переплетённых кронами в вышине, образующих арку над головой. Войдя внутрь, казалось, попадаешь в иной мир, лесной сказочный уголок, где боги непременно услышат твои молитвы, обращённые к их изваяниям, примут подношения и поддержат своего почитателя. Теперь оба дуба сгорели, торчат вверх почерневшими стволами, и чувство лёгкости, как прежде, не возникает — лишь добавляется уныние. Как можно так поступить с божественным местом? Почему князь не испугался гнева небожителей? Настолько уверовал в нового своего Бога, что стал истреблять то, чему поклонялись многие поколения предков? Непростительно — и я не прощу.

Перебрал границу дубравы, еле передвигаясь вдоль последующих мёртвых дубов, обходя места, где прежде стояли идолы. Всё уничтожено, статуи повалены и обезображены. Теперь в этих бесформенных остатках угля не разобрать образов Сварога, Лады, Велеса и других. И волхва нигде не видно.

Вероятно, если Олег не спрятался вовремя, вступившись за священное место, взывая к князю, тщетно пытаясь остановить и предотвратить задуманное, то и его постигла судьба остальных селян.

Шагал вперёд, шмыгая носом, судорожно сжимая левую руку в кулак настолько сильно, что ногти впивались в мякоть ладони. Не кричал, не звал волхва. Хотел было попытаться, но обожжённые горячими дымом и частью лица дыхательные пути не позволили. Захлебнулся кашлем, каждый спазм отзывался болью во всём теле.

Впереди, в отдалении, едва различимо за дымом и пеленой дождя, показалась одинокая фигура.

— Олег! Живой! — промелькнула первая радостная мысль, робким лучом надежды разогнав внутреннюю темноту. Ускорил шаги, насколько позволяли силы, торопясь достичь волхва, удостовериться, что он действительно жив, а не плод больного воображения.

Почти вприпрыжку выскочил на небольшую площадку. Место, где деревья расходились, открывая просвет. Край дубравы, ближе к болотистой местности. Здесь всегда стоял устрашающий идол, к которому редко подходили. Лишь волхв почитал его наряду с прочими, ухаживая и принося дары, а селяне сторонились. Идолу принадлежал Чернобог — одно из наших тёмных божеств. По словам волхва, он был злым и приносил несчастья. Какая ирония в том, что в час, когда несчастье настигло всех в селе, его воплощение осталось нетронутым. Но сейчас я был рад и этому. Хотя бы он изначально злой, а не выборочно, как тот новый, о котором елейно пел священник до того, как его побили и изгнали.

Рядом с идолом стояла фигура. Спиной ко мне. Да! Это точно Олег!

Ускорил шаги, но не рассчитал силы, споткнулся и плюхнулся в грязь в паре шагов от неподвижного волхва. Когда боль немного утихла, протянул руку в сторону единственного оставшегося в живых односельчанина, хрипло произнося:

— Олег, живой! Олег! Помоги встать.

Волхв медленно повернулся. Подул внезапный порыв ветра, колыхнув одежды. И тут я заметил то, чего не увидел сразу: сквозь тело Олега просвечивался идол Чернобога. А ветер колыхал не одежду, а весь силуэт целиком. Издали, за дымом и сыростью, не догадался, что вижу лишь призрачное явление, не состоящее из плоти. Это душа волхва, не ушедшая на Калинов мост. Призрак присел на корточки возле меня, тщетно попытавшись помочь подняться из грязи.

Его руки прошли сквозь моё тело, вызвав слабый озноб, словно окунулся в прохладную воду.

— Ведомир? — волхв с усилием, но узнал меня, видимо, огонь исказил черты лица, и теперь в обгоревшем спекшемся лице сложнее было признать молодого парня из деревни.

Никогда ранее не встречал призраков, лишь слышал рассказы, что, когда погибшему не устроили подобающую тризну, дух его не может отправиться вместе с жаворонками через огненную реку Смородину к предкам, и вынужден скитаться, пока кто-то не исполнит обряд.

Надежда истончилась, и вновь всё заполнила внутренняя тьма и ненависть.

— Олег, и ты тоже погиб! — устало прохрипел я, бессильно колотя здоровой рукой по земле, пытаясь удержать нарастающую панику.

Призрак заговорил тихим голосом, в котором не ощущалось признаков жизни. Голос звучал сухим, холодным и размеренным:

— Ведомир, да, я мёртв. Там, — он указал призрачной рукой за идол, — лежит моё тело. Раз ты меня видишь, значит, сам Чёрнобог наградил тебя даром. Не принимай его, отвергни. Этот путь принесёт лишь зло, а ты хороший человек. Отринь тёмный дар, живи без горечи в сердце. Отпусти это.

Добр он, даже после смерти заботится о моём благополучии. Но сейчас не доходит. Я не могу думать ни о чём другом, кроме желания придушить князя и священника собственными руками, пусть даже за этим последует неизбежная гибель. Правда на моей стороне. Если бы это говорил живой волхв, быть может, прислушался бы, научился бы жить с этим. А так посмотрел сквозь призрак волхва на идола и прошептал:

— ЧЁРНОБОГ! Дай сил отомстить! Обещаю никому не щадить и жить так, чтобы всем, кто предал Род и принёс чужую веру, не жилось на этом свете. Пусть именно они отправляются в свою геенну огненную, о которой говорил священник, упрашивая князя уничтожить селение и жителей. Сделаю всё, что смогу для этого.

В небе громыхнуло, Перун стал свидетелем моей клятвы и отозвался. Надеюсь, и сам Чёрнобог принял её.

Призрак волхва удручённо покачал головой:

— Сын мой, напрасно поклялся Чёрнобогу. Теперь твоя жизнь не будет светлой и радостной. Но это твой выбор, от которого я пытался предостеречь. Что ж, ныне могу лишь оказать тебе маленькую помощь. Пойди в мою землянку, её не обнаружили. Найди там мазь от ожогов и обильно нанеси на раны. Перекуси, отдохни, собери силы. Затем ступай на свой нелёгкий путь. Одно прошу: когда соберёшься с силами, справь по мне тризну, как положено. Отпусти душу в земли предков. Ныне я не в силах никуда уйти, привязан к останкам.

Землянка волхва находилась неподалёку, возле самой дубравы. Ему неоднократно предлагали переехать в посёлок, но он неизменно отказывался, поясняя, что здесь его настоящее место. Среди богов и единства с природой провёл всю жизнь. Здесь и встретил смерть. Немного отдохну, справлю тризну.

Как ни странно, дар от Чёрнобога не испугал. Возможно, причиной тому пережитый ужас на дне ямы, когда всех близких постигла страшная смерть, а я беспомощно кусал губы, не имея сил сопротивляться чужой силе, отнимающей жизни. Возможно, было бы проще тогда разделить судьбу односельчан, не пришлось бы сейчас мучиться чувством утраты.

Глава 2

Небольшой холм с простой сколоченной деревянной дверью нашёл быстро. Дружинники, видимо, поленились обшаривать окрестности, запалили всё, что видели, и покинули селение.

Вошёл внутрь, в нос ударил аромат развешанных на деревянных стенах пучков трав. Сильно пахло мятой. На полках стояло множество баночек, обернутых берестой, на которых были угольком нацарапаны названия. Благо, когда осиротел, староста научил читать и писать, а ещё считать. Пророчилось мне будущее хорошего мельника, а там необходимо скрупулёзно подсчитывать зерно, вес получаемой муки и всё записывать в специальную книгу с необычным названием — гроссбух.

Вот она, нужная баночка, подписана как: «от ожогов».

Схватил её с полки здоровой рукой, поднёс ко рту и зубами сковырнул восковую пробку сверху. Поставил склянку на стол и, погрузив туда пару пальцев, зацепил вязкую массу. Дальше было сложнее: каждое прикосновение к обожжённой коже отдавало лютой болью. Превозмогая себя, натер всю поверхность ожога. Мазь охлаждала, успокаивала кожу. На смену ноющей боли пришло небольшое пощипывание и покалывание.

Когда боль отпустила, навалилась сонливость, и, не борясь с ней, улёгся на набитый соломой топчан, предаваясь блаженному отдыху.

Приснился кошмар. Я видел глазами маленького ребёнка, обнимаемого встревоженной матерью, шепчущей что-то успокаивающее. Тёмное помещение, в котором куда ни взгляни, множество людей, недоумевающих, что происходит. Кто-то плакал, мужики яростно кричали, пытаясь выбить дверь. А затем в помещение стал поступать дым, выедающий глаза, не позволяющий вздохнуть воздух. Множество криков и страх от происходящего. Рыдания и мольба о пощаде.

Одна из стен вспыхнула. Люди подались в противоположную сторону, но огонь, быстро распространяясь, окружал со всех сторон. Толпа сбилась в плотную кучу, в центре помещения, объятого пламенем. Детей согнали в кучу, заслоняя от пламени телами, выигрывая лишние мгновения жизни. А потом потолок рухнул на головы, ломая и калеча тела. А огонь завершил дело.

Проснулся в холодном поту. Потряс головой, скидывая наваждение и возникшие эмоции. Пытался вспомнить сон подробнее, но пробуждение стерло воспоминания о только что привидевшемся. В землянке было темно, сквозь небольшое окно, затянутое бычьим пузырем, проникал едва видимый лунный свет.

Полежал, чуть приходя в себя. Хотел было попытаться ещё поспать, до утра, но сон не шёл. Ожоги вновь побаливали, но уже не жгучей, разрывающей болью, а едва заметной, чуть ноющей.

Темноты не боялся, как и любой сельский житель.

Лежать, уставившись в потолок невидящим взглядом, стало утомительно. Решил встать и отправиться к Олегу. Дух не упокоен, и если в состоянии помочь, то не буду откладывать на потом.

Вышел из землянки и побрёл к дубраве. Луна светила достаточно, чтобы не заблудиться, да и местность хорошо знакомая — я тут родился, вырос и прожил всю жизнь, зная, что и где, до последнего камешка и чахлого кустика.

Призрака нашёл быстро, он немного светясь стоял всё там же, перед ликом Чернобога, поворачиваясь ко мне при приближении.

— Ведомир, вижу тебе уже лучше, — степенно кивнул покойный, приветствуя.

Сейчас, когда сознание прояснилось, было немного боязно разговаривать с ним, но я всё же откликнулся.

— Не могу спать, Олег. Снится разное, плохое, — я немного помедлил, собираясь с мыслями, а затем спросил: — Скажи мне, о каком даре ты говорил, от чего предостерегал?

Призрак отвернулся, минуту помолчал, а затем начал рассказывать.

— Те, кто одарён милостью Чернобога, не ведают любви, их путь в этом мире — дорога, усеянная телами погибших. Со временем, если такой человек слаб духом и упивается полученной мощью, он теряет человечность, становясь сам похожим на тех, кем волен повелевать, стараясь принести множество разрушений. Я сам никогда не видел, но, когда обучался волховским знаниям, узнал, что существовали способные общаться с погибшими. Вот, как мы с тобой сейчас. Сила позволяла поднимать тела мёртвых, превращая оболочки в послушные марионетки, ведомые волей повелителя. Но чем больше человек принимал дар Чернобога, тем сильнее переставал быть живым, а сердце поглощалось тьмой, превращая в умруна — чародея-покойника, блуждающего по ночам. Видом своим и повадками походя на своих созданий.

Волхв замолчал, а я переваривал услышанное. Великий дар мне достался. Я просил о помощи богов, и лишь Чернобог откликнулся, дав сил на свершение мести. Потеря человечности не пугала, после пережитого и так ощущал пустоту внутри, снедаемый точащей жаждой возмездия.

Олег нарушил наступившую паузу, его тон изменился, стал мягким и просящим:

— Ведомир, подумай, ты хороший парень. Найди себе новый дом, живи, женись, роди детей, работай на мельнице, так как ты умеешь. Откажись от мести. Не причиняй вреда невинным.

Отвечать не стал. Всё для себя уже решив. Не нужна мне эта жизнь, я лучше сгину, потеряв себя в попытках свершить задуманное, чем буду всю жизнь вспоминать, как трусливо поджав хвост забился в яму, никак не пытаясь выручить из беды близких людей.

Игнорируя потуги призрачного волхва достучаться до моего сознания, обошёл идол, помня, что Олег говорил о местонахождении своего тела. В лунном свете разглядел мертвенно бледное лицо с открытыми глазами. В груди зияла рана, обильно облепленная сбежавшимися на пир муравьями. Присел рядом, обдумывая, как быть. Сейчас, с одной рабочей рукой и почти полным отсутствием сил, утащить старика куда-либо вряд ли буду способен. Придётся справлять тризну прямо здесь, постепенно притащив поленья для костра и где-то раздобыв огонь.

Для начала решил, как и полагается, закрыть веки покойному, наклонился над телом, провёл рукой по лицу, надавливая пальцами, в попытке прикрыть глаза.

Когда коснулся тела, кончики пальцев укололо, а тело под рукой дернулось, шевельнувшись.

От неожиданности отскочил, падая навзничь, судорожно пытаясь отползти от шевелящегося мертвеца, поднимающегося с земли.

Первой мыслью была: «Олег ещё живой!» — но быстро прогнал её, понимая, что с той раной, которая была нанесена волхву, не живут.

Тело волхва перевернулось вниз лицом, встало на колени и медленно поднялось, выпрямляясь. Затем замерло, чуть покачиваясь, не предпринимая никаких попыток приблизиться или куда-то идти.

За спиной прошёлестел призрак:

— Вот она, сила, дарованная Чернобогом.

Страшновато было находиться глубокой ночью возле ожившего мертвеца, мерно покачивающегося под лунным светом, не издавая ни звука. В этом разорённом месте не слышно стрекота кузнечиков, обычного в эту пору, сбежали все лесные жители, не пели птицы, и лишь лёгкий ветер свистел среди обгорелых веток столетних дубов, торчащих везде, как на кладбищах, которые теперь возникали повсеместно в селениях, принявших новую веру.

Вообще слышал об упырях — мертвецах, охочих до свежей кровушки, особенно жаждущих отомстить их убившему. Говорили, если по человеку тризну не справить, то дух его неупокоенный обязательно придёт за обидчиком, постучится глубокой ночью в ставни на окнах, заскрёбёт в дверь, не в силах войти в жилище. Будет стонать и охать, пугая, выманивая. А попадётся кто ему на пути, обязательно нападёт, пытаясь продлить своё недолгое существование за счёт потребляемой свежатинки.

Приходило осознание, что этого мертвеца оживил я. Он начал шевелиться сразу, после прикосновения. Смогу ли теперь как-то направлять его, или он заживёт собственной, посмертной жизнью? В любом случае, нельзя позволить телу волхва уйти, я обещал ему тризну. Единственному дорогому мне человеку, который ещё находится рядом, пусть в виде духа, но всё равно — можем поговорить.

Попробовать скомандовать ему что-то, что ли, проверяя, как поведёт себя.

Встал с земли и попробовал:

— Иди сюда! — указал рукой на пустое место неподалёку.

Упырь, не раскрывая глаз, сразу двинулся с места, зашагав в указанном направлении. Глаза ему, похоже, не нужны, чтобы ориентироваться в пространстве. Попробую чего посложнее:

— Натаскай дров на погребальный костёр!

Тело волхва незамедлительно развернулось и покачивающейся походкой двинулось в сторону сгоревшей деревни.

Я плёлся чуть позади, рядом скользил призрак. Олег в своём нынешнем состоянии для передвижения даже не использовал ноги, попросту перемещаясь в воздухе. Он молчал, никак не комментируя происходящее, просто следуя туда же, куда двигается поднятое тело.

Добрались до деревни. Упырь двигался медленно, но целеустремлённо, к одной из крайних сгоревших изб, возле которой осталась целая аккуратно сложенная поленница дров. Там он, не совершая резких движений, набрал большую охапку, обнял её, прижимая к груди, и, развернувшись, направился обратно в дубраву, к идолу.

В животе заурчало. Есть особо не хотелось, но истощённый организм требовал пищу.

Бродить за трупом не стал, решив, пока он со своей скоростью натаскает нужное количество дров для костра — наступит рассвет. Вернусь в землянку, перекушу запасами Олега, набив брюхо. Быть может, и ещё подремлю, восстанавливая силы. Заодно поищу кресало, надо будет огонь развести, отпуская призрака в добрый путь, к предкам.

Вернувшись в жилище волхва, нашёл бочку с квашеной капустой и уже чёрствую горбушку хлеба — ими и перекусил, набивая брюхо. Прилег. В душе наступало умиротворение и уверенность в том, что теперь мои слова о мести — не пустой звук. Сила, дарованная богом разрушений, — мой инструмент, и даже если, как говорил Олег, не выдержу и сам стану ходячим упырем, гонимым вперёд жаждой убийств — пусть, лишь бы месть свершилась.

Справлю тризну, соберу пожитки, что Олегу принадлежало, ему теперь без надобности, а мне сгодится, и отправлюсь куда глаза глядят. Я ведь даже не знаю, где находится столица необъятной Руси-матушки — град Киев. Весь мир вокруг ограничивался селом и окрестностями. Такой был маленький и уютный мирок — пока христианский бог не решил иначе.

На сытый желудок сон пришёл легче, в этот раз спалось без сновидений. Проснулся с первыми лучами солнца, тепло коснувшимися кожи через небольшое оконце, под крышей.

Хотел было потянуться, но обожжённая кожа отдалась пронзительной болью. Спросонья забыл про увечье, за что заплатил коротким болезненным выдохом.

Вновь намазался мазью и двинулся к месту будущего погребения волхва, посмотреть, чего там натаскал упырь за остаток ночи, оставшись без присмотра.

Куча дров изрядно выросла, мертвец перетаскал, наверное, всю поленницу, сваливая дрова в кучу. Его работоспособности можно только позавидовать. Вон идёт, таща очередную порцию поленьев.

Дождался, пока тело Олега свалит ношу в общую кучу и, развернувшись, соберётся идти обратно в село, за следующей партией, остановил:

— Всё, дров достаточно. Стой.

Послушная кукла из плоти замерла, уставившись в пустоту.

Призрака видно не было. Первые лучи солнца его спугнули, что ли?

— Олег, ты тут? — спросил в никуда, осматриваясь по сторонам.

Ответ пришёл сразу, тем же шелестящим тихим голосом:

— Да, Ведомир, я ещё здесь.

Получается, с лучами солнца он перестал быть видим для взгляда, но слышать его всё ещё могу.

Хорошее время, этот рассветный час, на улице выступил роса, поблёскивающая в остатках травы, чудом не тронутой пламенем, утренняя свежесть воздуха чуть омрачалась привкусом гари от прошлого пожара, и было прохладно. Природа вокруг оживала после ночного сна, вдалеке запели птицы.

Я начал перекладывать кучу дров в некое подобие погребального костра, выстраивая своеобразный помост, на который возляжет тело. Работать одной рукой было утомительно и долго, но глаза боятся, а руки делают. Спустя неопределённое время всё было завершено, пришла пора прощаться.

— Ложись сюда, — приказал упырю, похлопывая по созданному костру. Тело спокойно взлезло на созданное кострище, улеглось и замерло.

Пока складывал, от берёзовых поленьев нарвал кусков сухой коры, рассовав их по щелям, и сейчас кресалом запалил одну из больших берестинок, поджигая остальные. Отошёл, спокойно наблюдая, как распространяется пламя, окутывая тело сначала дымом, а затем и облизывая языками.

Горело ярко и долго, я стоял с подветренной стороны, чтобы не чувствовать запаха сгораемой плоти. Дым поднимался столбом, сдуваемым в сторону.

Увидел, как прилетели жаворонки, резвясь и чирикая в небе, пролетая над погребальным костром.

— Олег, ты ещё здесь? — спросил у воздуха, но ответа не последовало. Волхв ушёл, не прощаясь. Возможно, не успел поймать тот миг, когда дух отлетел из этого мира, уносимый к предкам.

На душе сразу стало пусто. Чувство потери, чуть отступившее, когда увидел призрака, стоящего возле идола Чернобога, вернулось. Теперь точно никого не осталось в этом мире. Быть может, где-то в далёких чужих землях ещё жива мать и сестры, но их забрали давно, с этим успел смириться. А сейчас, за короткий промежуток времени потерял всех, последнего из близких отправив на ту сторону собственноручно.

Рука непроизвольно сжалась в кулак, скрипнули сжатые от злости зубы. Казалось, что попадись мне сейчас кто из виновников этого или людей, связанных с ними или их богом, разорвал бы голыми руками, зубами. А потом поднял бы их мёртвые тела, загоняя в глубокие болота, так, чтобы никогда не увидели они посмертной жизни, вечность мучаясь, будучи привязанными к своим останкам.

У погребального костра стоял долго, отстранённо наблюдая, как догорает тело волхва. Вот и всё, последние почести отдал, теперь пора в дорогу. Тут больше ничего не держит, соберу всё, что смогу, так, чтобы ноша была более-менее подъёмной, и отправлюсь в путь. Пока к ближайшему селению, надо сил набраться, дар свой прощупать. Не ведаю сил своих, новый навык необходимо освоить, а то сгину бесславно, так и не свершив задуманную месть.

На сколько помню, недалеко есть небольшое село, прямо по дороге в ближайший город. Туда и подамся, попробую на работу наняться, за кров и еду. Ожоги надеюсь сойдут, а оставшиеся шрамы будут мне постоянным напоминанием о клятве, данной Чернобогу и всем погибшим.

Вернулся в сторожку, взял лоскут ткани, растянул на лежаке. В центр начал складывать необходимое. Первой сразу пошли остатки мази — хорошо помогает, жаль скоро кончится, рана большая, мазать приходится обильно. Пузырьки с неизвестными настойками решил не брать. Хоть говорят своя ноша не тянет, но в моём состоянии тягать тяжести — только вредить, жаль конечно, но оставлю тут. Пропадут или путник какой заплутавшийся найдёт, приберёт. Чего уж поделать, всё не унесу.

Кресало, ложку, чашку и котелок, заняли свои места в центре тряпицы, рядом с мазью. Положил так же несколько яблок — хорошие, крепкие. Кислятина та, но схрумкать в дороге, силы возвращая — подойдёт.

Из мясного у Олега в землянке ничего не было. Нашёл пустую тару, зачерпнул капусты из бочки, накинул сверху лоскутик, перевязал бечевкой. Остатки верёвки взял с собой, силок сделаю, если в лесу придётся ночевать. Глядишь, какая живность попадётся, брюху на радость.

Вроде всё, нечего больше брать. Напялил на себя висящую на стене хламиду. Большевата, но в поясе подвяжусь покрепче и от непогоды укроет, случись дождю пролиться с неба.

Палку-посох надо тоже разыскать, волхв ведь всегда ходил, опираясь на неё, где-то должна быть.

В землянке не нашёл. Решил осмотреть место смерти Олега, там, где его настиг меч дружинника, отнявшего жизнь.

Вернулся в дубраву, к дотлевающему костру. Походил окрест идола, высматривая посох.

Нашёл, подобрал. Лёгкий и крепкий — обязательно возьму, завяжу ткань на манер мешка, сделаю петельку, пропущу древко через неё и на здоровое плечо. Тащить будет легче.

Закончив приготовления, сделал как задумал и напоследок решил пройтись по сгоревшему селу, прощаясь с родным краем. Вернусь ли я когда-то сюда или нет, того времени, когда село дышало жизнью, бегали дети, слышен был стук молота неутомимого кузнеца и не исчезла уверенность в завтрашнем дне — не вернуть.

Амбар, ставший погребальным костром для селян, всё также обходил стороной. Вышел и к речке, на которой когда-то весело журчала вода, крутя мельничное колесо. Её тоже сожгли. Водичка продолжала размеренно стекать с пригорка, покачивая остов колеса, да только сколько не беги, не станет мельница муку производить, истирая зерна в пыль.

Присел на берегу, уставившись в воду. Умиротворяющее занятие, смотришь и рябь, на круги, пускаемые выныривающими рыбками — всё у них хорошо, жизнь продолжается, а у тебя в душе пустота. Мрак клубится.

Окинул взором панораму, тяжело вздохнул. Взгляд зацепился за небольшой холмик, торчащий из травы. Серый такой, не похожий на растительность.

Встал, подошёл поближе. Точно, не трава — пёс лежит. Волкодав по роду, а по сути пустобрех. Бегал раньше возле мельницы, крыс ловил да зверушек мелких лесных, волков отпугивал. Мельник, да и все деревенские — подкармливали, не гнали. В руки не давался правда, больше сторонкой держался. Деток только малых к себе подпускал. Грозен с виду, а внутри похоже добр и ласков, только жизнью побитый. Пришёл когда-то из лесу, с кем был и где хозяин — осталось тайной, а сам прижился. Чего гнать добрую собаку, коли в хозяйстве помогает?

Присел возле тела, помахал рукой, отгоняя рой мух, слетевшихся на свежую кровь. Вот христиане, собаку-то за что убили? Никак вступил за мельника, бросившись на дружинников, да силы неравные — острые клыки против закалённой стали. Проиграл и тоже погиб. Жаль.

Я мягко погладил жёсткую шерсть на загривке, отдавая дань памяти псу.

Сложись так, что он, как и я, остался бы в живых, позвал бы с собой в поход — верный спутник, это хорошо, а такой зверь — ещё и защита от прочей недружелюбной живности лесной.

Под пальцами слегка укололо. Ощущения схожие с теми, когда конечность затекает, а потом пытаешься размять и как будто рой иголок кожу щиплет изнутри.

Пёс шелохнулся. Вскочил, отряхнулся и сел, выжидающе глядя на меня побелевшими глазами.

Точно, запамятовал как-то предавшись унынию, что мёртвых поднимаю. Ладно хоть не отпрыгнул в этот раз, сдержался, вовремя опомнившись.

— Ну что, пёс, идём со мной. Пусть так, но будешь мне спутником.

Я потрепал его по загривку. Под рукой было холодное тело, собака смотрела невидящим взглядом. Хвост, некогда чрезмерно подвижный и виляющий в разные стороны, показывающий степень радости животного — сейчас был недвижим.

Надо привыкать к соседству с мертвецами, перестать чувствовать тревогу при их нахождении рядом, чую, что дальше мне с ними придётся бок о бок пройти долгий жизненный путь.

— Извини уж, дружок, но не отпущу пока тебя к предкам, или куда там все псы попадают. Поможешь мне. При этом обещаю, справлю всё честь по чести, как боги велели. Отправлю тебя на бесконечные луга, но только позже. Пока будь рядом, защищай и помогай мне. Пошли.

Понимаю, что не обязательно было разговаривать с мёртвым волкодавом, но посчитал это правильным. Земляк всё же мой, пусть и собака.

Вот так вот и покинул разорённую деревню, ступив на дорогу босыми ногами, в нелепом балахоне, завязанном в поясе, палкой с котомкой — на плече и мёртвым псом, спокойно шагающим рядом.

Дорога от деревни до тракта была узкая. Под босыми ногами чавкала грязь — размытая прошедшим дождём придорожная пыль. Через несколько часов пути вышел на тракт и наобум выбрав сторону, побрёл по обочине. Русь велика и селений в ней не счесть, куда-то да выведет. Дно вызывало опасение — встретить сейчас попутчиков. Тракт выглядел так, будто по нему часто двигаются телеги. Оставлены колеи от колёс, множество следов копыт. Не настроен я сейчас на встречу с людьми, да и мёртвый пёс, окружённый роем мух, напугает любого прохожего, что не принесёт мне ничего хорошего. Хорошо, если просто побью, а могут ведь и убить. Если в будущем мне предстоит самому стать упырем — умруном, то хотелось бы отложить этот момент на попозже.

Плёлся, медленно переставляя ноги. Плохо, что обувки никакой не нашлось, надо было может хоть с тела волхва снять. Не подумал как-то, что ноги быстро стопчутся. Да и земля чуть холодная, всё же лето только начинается и Ярило ещё не успел прогреть её как следует.

Часто оглядывался, не скачет ли кто сзади. В один из моментов заметил вдалеке приближающуюся точку, сразу смекнув, что вот и попутчики пожаловали. Приказал псу спрятаться в зарослях, а сам продолжил идти как шёл. Плечо, на котором лежала палка с лёгкой ношей, всё же устало. А на другое переложить не мог, погорелое оно у меня, боль будет нестерпимой.

Точка позади приблизилась настолько, что разглядел телегу с впряжённой в неё лошадкой. Возница, пухлый усатый мужик, неспешно пощёлкивал коня уздечкой, с довольным видом восседал на скамейке, расположенной впереди площадки. Сама телега была гружена множеством тюков с неизвестным мне содержимым.

Когда поравнялись, возница прикрикнул, а коня, потянув вожжи.

— Эй, малец! — я даже не сразу понял, что он это ко мне обращается. Даже взгляд на него не поднимал, надеясь, что проскочит мимо. Но нет, окликнул. Игнорировать что ли, или всё же ответить?!

Решил второе, угрюмо отзываясь:

— И вам не хворать, дядь.

Остановился, повернувшись лицом к вознице, наблюдая, как его лицо вытягивается от увиденного. У меня же там с лицом беда, обожжено жутко. Боюсь даже представить, как сейчас выгляжу.

— Ой-ой, эко тебя потрепало. Откуда будешь такой красивый? — мужик справился с удивлением, но видимо худощавый парень, с палкой на плече, пусть даже страшный, не вызывал чувство тревоги, а любопытство взяло своё.

— Сирота я, дядь. Иду из ниоткуда, куда глаза глядят. Ветра в поле ищу, — не рассказывать же ему о погибшей деревне. А самое главное — за что погибшей. Вижу в прорези рубахи на верёвке крестик болтается. Обычный такой, маленький, из тусклого металла. Не чета тому, что блестел золотом у монаха, благодаря которому всё и случилось.

— Садись в телегу, подвезу! Чего же сироте не помочь. Бог завещал помогать нуждающимся! Я в город еду, на торги! Тут по тракту впереди больше ничего и нет. Подкину, чего ноги о пыль дорожную сбивать, тебе и так не сладко я смотрю.

Не отвяжется похоже, да и подустал я. Приму предложение, сидеть всё легче, чем отмеривать дорогу шагами.

— Спасибо, дядь! — закинул в телегу свою ношу, с трудом залез сам. Уселся на деревянный настил, приваливаясь к борту. Как бы я не ненавидел бога христианского и всех его почитателей — пока ничего противопоставить не могу, придётся контактировать с ними, удобный момент выжидая.

Если сейчас свисну пса и натравлю его на возницу, какая выгода с этого? Товар его себе заберу, а деть никуда не смогу. Не думаю, что в городе поверят, что обожжённый парень, нищий и босой, торговец — побьют, камнями закидают, отберут всё. Даже судить не станут, и так всё понятно.

Жаль пса, где-то в зарослях хоронится, от любопытных глаз мужика, надеюсь последует следом, а не останется там стоять, пока не сгниёт полностью. Не хорошо бросать, обещал же.

— Дядь, останови на минутку, до ветру сбегаю, на дорожку, а? — обратился к вознице, только подстегнувшего коня.

Тот вновь дернул вожжи, останавливая телегу.

— Беги малый.

Я спрыгнул, побежал в кусты, к псу. Нашёл его там стоящего, присел возле, трепя за холку.

— Дружок, следуй за повозкой в отдалении, через лес.

Пёс никак не отреагировал ни на прикосновение, ни на просьбу. Я встал, справил малую нужду и поспешил обратно к телеге, иногда оглядываясь.

Собака сдвинулась с места, углубляясь в лес, скрываясь из виду за листвой.

Похоже сработало. За пса не переживал, чего ему будет — мёртв и так, живые зверушки наверняка шарахаться будут, учуяв запах смерти. Потом, до людей доберёмся, придумаю, где припрятать так, чтобы не нашёл никто.

— Всё, поехали, — залез обратно, устраиваясь поудобнее.

— Как кличут то тебя, попутчик? — дядька явно словоохотливый человек. Не люблю таких. Сам обычно молчу, не лезу с расспросами. А тут вот, встретились.

— Ведомиром нарекли, когда в возраст вошёл, — отозвался, отвечая. Не так давно это случилось, весной пять назад всего. До этого Третьяком звали, по счёту рождения.

— А меня Миколой звать. Деревня наша тут, пара дней пути. Озерки называется, может слышал? — он обернулся, посмотреть. Я отрицательно покачал головой.

— Ну и ладно, деревень этих на Руси не меряно. Лен мы растим, ткань делаем и одежку из него шьём. Вот её на торг и везу. Много накопилось, излишки продам, чтобы сейчас летом, новый нарастить и ещё одежды сделать. Энто дело у нас хорошо получается.

Дальше так он и продолжал болтать, рассказывая о быте, о своей семье, тому как всё у них хорошо и замечательно. Как церковь всем миром отстроили, красивую, с куполом и крестом в навершии. Планами делился, что купит в городе, когда распродастся. Много всего говорил. Я не слушал почти. Собеседник ему не нужен, только слушатель. Видать потому с собой и взял, чтобы было кому речи говорить.

Под монотонное бурчание Миколы и мерное покачивание телеги, иногда подпрыгивающей на ухабах, я прислонился к одному из тюков и задремал.

Проснулся уже в сумерках. Телега остановилась на небольшой полянке возле тракта, а торговец уже распрягал коня. Видимо на ночёвку встаём.

Торговец привязал коня к ближайшему деревцу, стреножил, оставив щипать чахлую траву, сам вернулся к телеге, достал топор, споро нарубил дров на костёр и запалил огонь. Обложил собранными тут же, из придорожной пыли, камнями — видимо, чтобы огонь не распространялся. Вытащил из тюков шкуру, расстелил, усаживаясь поудобнее. Я всё это время был в сторонке, присев прямо на землю. Со своими увечьями — не помощник.

Микола уверенно разбивая лагерь, ни на секунду не затыкался — откуда только берутся такие словоохотливые люди. За короткий промежуток нашего поверхностного знакомства, он рассказал мне многое. Постоянно звучали имена неизвестных людей и произошедшие с ними случаи. Странная манера бывает у людей. Ладно, рассказывать кому-то, о чём-то, словоохотливость часто встречается, но вот именно эта черта, когда применяешь имена — раздражает.

— Машка, как-то выгнала Свята из дома. Упился он знатно. А на дворе уже ночь глубокая. Ну тот и решил, чего под открытым небом ночь коротать, заныканную бутылку достал и пошёл в баню. Пьяному море по колено, храбрости набрался. Накануне как раз баню истопили. То ли забыл, что банники да домовые там после полуночи париться изволят, то ли решил, что они ему компанию составят. Схватил крестик покрепче, да пошёл прямиком к нечистой силе. Мы, тогда как раз ложных богов отринули, но церковь ещё не успели возвести. Нечисть пошаливала иногда. Священник Константин только первые кирпичики фундамента освятить на благое строительство сподобился. Так вот, двинул он прямо в баню. А уж что там с ним случилось, история умалчивает. Да только на утро, Глеб идёт кузню открывать, глядь — голый мужик валяется. Красный весь, как тот рак варёный. Подбежал, перевернул. Смотрит, а то Свят. Глаза выпучил, как рыба ртом воздух хватает. Живой конечно, но пропарили банники его изрядно. Так и не рассказал никому, что там с ним было, но пить бросил. Правда и в баню больше ни ногой, так и ходит — вонючий, да грязный. Машка выгнала из дома в конце концов. Так он себе шалаш смастерил, живёт теперь как пёс блудливый, грязный да нечёсаный, в конуре из палок. Иногда в речке купается, когда погода позволяет. Уж и Ярополк, ходил, пытался уму-разуму научить, вернуть к обычной жизни. И сам Константин хаживал, словом божьим заклина́я — всё в пустую.

Я просто сидел и слушал, кивая иногда. Зачем мне всё это — ума не приложу. Пусть говорит, коли нравится, перетерплю как-нибудь, а как до города доберёмся — останусь наконец в благодатном одиночестве. Не сочувствую я Святу из рассказа, правильно банники сделали, надо было замучить того пьяницу, да и всех остальных, кто с богами так поступил. Ишь, сидит тут передо мной, говорит — ложных богов отринули. Забыли деда Сварога, приняли чужую веру и радуются теперь. Смотрю на его крестик и вижу человека, к кресту приколоченного. Страдал, наверное, когда прибивали. Вот и последователи его теперь, пусть страдают. Чем угодил им? Почему забыли, как отцы и деды наши предков почитали. Внуками себя называли. А теперь чего? Священник тот, в деревню к нам пришедший. Говорил, что мы все рабы божьи. Рабы — невольники. Я уж лучше буду внуком Сварога, чем невольником у нового бога.

Меня вновь распирала злость, стоило только подумать о христианстве и принесённом им горе. Старался не показывать вида, уткнувшись взглядом в костёр. Чудились мне, в языках пламени протянутые вверх руки сгорающих людей.

Наваждение исчезло, когда со стороны тёмного леса, за пределами видимости, раздался рев животных, скулеж и звуки борьбы. Лошадка, возле деревца, нервно затанцевала на месте, силясь оборвать узду и бежать куда подальше. Микола вскочил на ноги, опрокидывая бутыль, из которой неспешно что-то потягивал. Схватился за топор.

Мне вдруг стало несколько лучше, ноющая боль поубавилась, в голове прояснилось.

Я тоже поднялся на ноги, обратившись лицом в сторону леса. Страшно не было, за последние дни и так натерпелся, если вдруг сейчас оттуда появится какая нечисть лесная или звери лютые — не побегу, нет смысла. Куда бежать посреди ночи в лесу? На дерево не влезу, а просто так, по тракту — настигнут, задерут.

По коже пробежали мурашки и самочувствие опять стало чуть лучше. Я даже приободрился, испытывая блаженство. Что такое происходит со мной, почему так спокойно становится на душе?

Хотелось петь, плясать, и чтобы чувство это не заканчивалось.

Тем временем, склока в лесу продолжалась. Слышалось рычание, взвизгивание и предсмертные хрипы. Обернулся на Миколу — на том лица не было, ноги дрожат, руки, сжимающие топор — ходят ходуном. Да, мужик-то из робких, как его вообще отправили в одиночку далеко от дома. Того и глядишь, в штаны наделает со страху. Может быть именно поэтому меня с собой подхватил, одному не так страшно? И словоохотливость объясняет, прячет трусливую натуру за болтовнёй, развлекая себя, отвлекая от мыслей.

Звуки из леса затихли. Но мы не спешили рассаживаться по местам, ожидая чего-то. Лошадка тоже не успокаивалась, продолжая вытаптывать почву на месте.

Прошло около получаса, я решил взять инициативу в свои руки и, подхватив торчащее из костра полено, буркнул:

— Пойду, что ли, посмотрю.

Приподнял головёшку повыше и в таком тусклом свете, медленно двинулся в темноту.

Через десяток шагов уголёк осветил передо мной место побоища и животное, тихо чавкающее, в процессе поедания другого животного. Силуэт показался знакомым. Да это же мой пёс и несколько волков, разодранных в клочья. Одним из серых разбойников сейчас и выступал блюдом позднего ужина для волкодава. Я аккуратно подошёл поближе, стараясь не наступать на слизкие внутренности, разбросанные по полянке. Присел, притрагиваясь к холке.

Зверь при прикосновении не дрогнул, но от приёма пищи оторвался, поворачивая ко мне оскаленную окровавленную пасть. Хвост позади, чуть дернулся, вильнув. Собака была изрядно потрепана, но никакого дискомфорта у неё этот факт не вызывал.

— Спасибо, дружок, — поблагодарил тихо пса-упыря, поглаживая по мохнатой голове, — уберег, похоже, от гибели неминуемой.

Получается, что к месту нашей стоянки пришли серые. Напали или нет, не ясно. Не вылезают они к кострам обычно, но кто знает, насколько голодны были. Так с трусоватым торговцем прикорнули бы, заснув, вот они бы и напали, в горло вцепляясь по своему обыкновению. Тут пёс кстати пришёлся, расправился с разбойниками.

Вернулся к костру, оставив пса доедать трупы в одиночестве. Если ему на пользу, я совершенно не против.

— Ну, чего там? — нетерпеливо спросил Микола, дрожащим голосом.

— Волки между собой сцепились, наверное, решали кому мы достанемся, да перебили друг друга, а если и выжил кто — в нору убежал, раны зализывать, — ответил, присаживаясь обратно к костру и закидывая полешко в огонь.

Попутчика ответ не сильно успокоил, но тем не менее он вернулся на шкуру, единым махом допил содержимое бутыли и, вздрагивая от каждого шороха, беспрестанно озираясь вокруг, достал ещё одну пузатую бутылку. Что-то бормотал, возможно даже не обращаясь ко мне.

Меня это не заботило, пусть христианин дрожит хоть всю ночь. Я находился в отличном настроении, эйфория развеивалась, оставляя умиротворение. На этой волне и пошёл спать, намазался остатками мази от ожогов, залез в телегу, чтобы на холодной земле не валяться, и уснул. Пёс показал себя хорошим защитником, волноваться не о чем. Сплю спокойно.

Утро выдалось солнечным. Проснулся от того, что ласковые касания первых тёплых лучей солнца грели кожу. Потянулся, не сразу сообразив, что по состоянию здоровья сделать это для меня — крайне болезненно. С удивлением обнаружил отсутствие сильной боли от натягивания кожи. Посмотрел на правую руку — ещё чёрная, но видно, что почти прошло. Размял кисть, пошевелил рукой. Коснулся плеча, правой стороны лица — под подушечками пальцев чувствовалась грубая кожа, но от болей остался лишь едва заметный зуд. Ночная эйфория прошла полностью, а улетучившись, оставила после себя быстрое восстановление. Либо мазь Олега чудодейственна настолько, что вылечила меня за короткий промежуток в пару дней, либо дело в чём-то другом.

Сел на телеге, выглядывая за борт. Как там мой трусливый попутчик. Возле догорающего костра лежал шерстяной кокон, рядом валялись несколько пустых бутылей из-под спиртного. Только ноги, обутые в грязные сапоги, давали понять, что селянин спит, укутавшись, отгородившись от страшного мира вокруг тонкой выделанной шкурой. Пора будить куколку, пришло время становиться бабочкой и лететь дальше в сторону города.

Настроение бодрое. Брюхо слегка подвывает от голода, но это сейчас исправим.

Спрыгнул с телеги, подхватив пару полешек — подкинул в костёр, опустился на колени, раздувая угольки. Зябко от утренней росы. Чуть погрелся, обогревая руки. С огромным удовольствием держал обе вытянутые ладони возле разгорающегося пламени, впитывая даруемое тепло.

Посмотреть, что ли, как там пёс в лесу, пока Микола почивать изволит.

Шагнул в лес, быстро добравшись до места бойни. В свете солнца представшая перед глазами картина была не столь страшна, как вчера в свете чадящего уголька. Небольшая полянка носила на себе следы боя, всюду валялись огрызки, оставшиеся от волков: обглоданные кости, погрызенные внутренности, обрывки шкур. Зеленая трава, густо растущая вокруг, окрасилась в алый цвет, от засохшей на ней крови животных. Посреди этого великолепия сидел волкодав, при виде меня вскочивший и неистово приступивший вилять хвостом.

Если откинуть то, что он весь перемазан кровью и частичками прилипшей, присохшей плоти и рану на боку, от смертельного удара — вполне обычный пёс. Даже мертвенно бледные глаза, вроде чуть блестят. Повадки живого возвращаются. Когда только поднял, он вообще признаков жизни не подавал, хвост плетью висел, двигался еле-еле, а сейчас вот ничего, бегает вокруг, ластится. Явно перекус ему на пользу пошёл, быть может именно от этого и мне лучше стало? Как ни крути, благодаря дару Чернобога, с псом теперь связаны тёмными узами. Подозреваю, что энергия жизни, как-то и мне передалась. Не зря вчера, в момент битвы, чувствовал эйфорию.

Пса бы помыть, рану на боку залатать и вполне можно людям показывать. При первом же удобном случае — надо заняться.

О, мой попутчик же из деревни, что пошивом одежды промышляет, поинтересуюсь у него, вдруг есть чем шить. Не упущу возможность, а то потом, в городе — средств у меня нет, чтобы приобрести что-то.

Вернулся в лагерь, аккуратно пошевелил спящего торговца.

— Дядь, вставай, рассвело уже! — откинул край шкуры, открыт миру большое брюхо, обращённое к небу. Будимый, что-то неясно забормотал, недовольным тоном, пытаясь укутаться обратно под тёплую шкуру.

Изрядно он вчера принял для храбрости, раз не может никак в себя прийти. Подожду немного, перекусив пока едой из своих скудных припасов.

Завтракал сидя возле костра, неспешно пережёвывая кусочки капусты, похрустывающие на зубах.

План действий на ближайшее время будет таков. Добираемся до города вместе с Миколой, а там уже надо думать о своём пропитании. В лесу, близ города остаться что ли, построив шалаш, питаться пойманной дичью и корешками, а между выживанием бегать в город, в поисках работы, чтобы денежек подкопить. Так и пёс будет рядом, ночами охраняя лагерь. Заодно посмотрю на дальнейшее его изменение. Может расправится ещё с одной стаей серых, а там и я, пока тела не съедены, успею воскресить. Будет у меня своя небольшая армия из мохнатых разбойников. Начнём разорять христиан. Можно ведь и на деревню такую стаю натравить, а пока все разбегутся, если не погибнут — спокойно собрать всё нужное для своего существования.

Не буду я христиан жалеть. Сами виноваты, что отвернулись от ликов исконно русских богов. Вот и пожинайте теперь плоды. Я всего лишь инструмент, раз Чернобог даровал силу — значит её надо использовать. А она тёмная, страшная, со смертью связанная — какой бог, такова и мощь, разрушение несущая. А вот возьму и целую деревню изведу, а потом подниму тела. Заставлю жить размеренной жизнью. Буду ими править. И пусть только попробует князь с дружинниками сунуться, отпор получат. Вот удивятся, когда селяне не разбегутся с криками, а молчаливо пойдут под удары мечей и копий, истыканные стрелами, но продолжающие неумолимо двигаться к намеченной цели. А церковь сожгу, или ещё лучше, именно там, в ней буду жить, в насмешку над христианским богом. Мол, занято твоё место, и чего ты мне сделаешь? Идол там поставлю, Чернобогу, а священник будет как собака подле дверей сидеть. В тряпье рваном облачённый.

Мечты о великом будущем прервал проснувшийся торговец. Откинул край шкуры, сел на своём ложе.

— Чегой это, день уже? — недоуменно спросил он.

— Да, дядь, давно уже рассвело. Крепко же ты спишь, — насмешливо ответил я, но Микола не обратил внимания, руками хватаясь за голову, которая видимо нещадно болела после выпитого. Пошатываясь, он встал и дошёл до телеги, поковырялся вновь в тюках, извлекая на свет ещё одну бутыль. Откупорил, смачно приложился.

На щеках пузана заиграл румянец, видимо похорошело — похмелился.

Недопитую бутыль он заткнул пробкой, убрал откуда взял и засуетился, собирая свои вещи. Свернул шкуру, схватил ведро, сбегав до ручья, протекающего рядом — напоил коня, затем растреножил спутанные ноги, впряг в телегу. Торопился сильно, потому я решил поинтересоваться:

— Дядь, а ты чего так спешишь, не перекусил даже.

— Да кусок в горло не лезет, торопиться надобно. И так, до темна бы в город успеть, пока ворота не закрыты. Проспал изрядно! — мимолётом ответил он.

Понятно, значит будущей ночью будем в городе уже. Хорошо, хочу взглянуть, как там люди живут. Рассказывали мне о стенах белокаменных, башнях высоких, домах несколько этажных. Как богато одетые бояре по рынку ходят, носы задравши, сверху вниз на всех смотря. Иностранцы говорят тоже не редкость, и даже такие встречаются, которые отмыться от черноты не могут, видимо сильно в саже извалявшиеся. Ждите городские, я иду, и с моим приходом к вам, ничего хорошего не произойдёт. Начнём мстить всему свету оттуда.

День в пути до города — ничем примечательным не выделялся, светило тёплое солнце, дул приятный прохладный ветерок, а на небе ни намёка на облака. Селянин, угрюмый от пережитого ночью страха, сидел молча, погружённый в свои мысли. Я сидел в мерно покачивающейся и подпрыгивающей на ухабах телеге, созерцая небо. Город, в который вскоре прибудем, именовался Новгородом. Там ли князь, или где ещё — не знал. Живя в деревенской глуши, лишь со слов других людей представлял себе, как всё вокруг устроено. Знал про дружину княжескую, о том, что Владимир Ярославович — раньше Новгородом правил, но потом, в распрях с братьями — захватил Киев, столицу земли Русской, где собственно и принял ненавистное мне христианство.

— Дядь, а далеко ли до Киева? — поинтересовался у торговца, пытаясь хоть чуть понять предстоящий мне путь.

— До Киева то? — зачем-то переспросил тот, но сразу продолжил: — Далеко, да. Я так даже и не скажу — не бывал.

Видимо мой вопрос проломил что-то внутри Миколы, потому как дальше он разродился длинным повествованием:

— Эх, Киев говорят красивый город. Не зря наш светлый князь туда перебрался! Ведь именно оттуда и пошла по Руси истинная вера. Когда Владимир Ярославович престол занял, братьев своих в битвах победив, прислали к нему из далёкой Византии послов, а с ними был истинно святой! Долго они князя уговаривали, про обряды и таинства веры объясняли. Упрямился князь, не сразу согласился. Отправил за море послов, посмотреть, как на родине византийцев всё обстоит, а после того как те вернулись и рассказали о великолепии храмов, о просвещении и хорошей жизни — Владимир наш решил, что Русь тоже надо крестить. Сбросили в Днепр истуканов, отринули ложных богов, долго гнали их, палками отталкивая, чтобы на берег не выкинуло. Затем весь Киев пришёл в назначенный предрассветный час принять крещение. Царевна Анна тогда как раз супругой князя стала — одобрила, значится, правильный выбор. А вот в наших землях, с крещением посложнее было. Новгородцы, когда князь весточку прислал, о том, что надобно крещение принимать — поначалу отказались, пытались даже с воеводами княжескими биться, с Добрыней и Путятой. Да, слава богу вовремя опомнились, решились и тоже крестились. Город сохранить удалось, так слегка погорели. Дружина шутить не любит, раз князь сказал — надобно исполнять. Храм Перуна — разрушили сразу, нечего ложной вере процветать. Были конечно и те, кто оказался против принятия Христа — по лесам разбежались, жили как зверьё. Да только князь проповедников вокруг разослал, из Византии прибывших — доносить слово божье в самые дремучие места Руси.

А тех, кто отказывался, наказывали, огню предавая. Не пристало русским людям поперёк слова князя идти — сами виноваты. Зря они конечно, я вот по себе скажу: раньше, тоже как все, в рощу ходил, подношения ложным богам поднося. А как про истинную веру узнал — всем сердцем проникся. Заходишь, бывало в храм. А там песнопения, запах стоит благовоний, закачаешься — на душе благодать наступает. Батюшка всегда чистый, опрятный — советом поможет, подскажет как правильно слова молитвенные складывать. Выходишь из церкви — чувствуешь, будто с богом один на один пообщался.

Дальше Миколу не слушал. Слова его всколыхнули что-то внутри, гнев обуял. Поднялись воспоминания о сожжённых односельчанах. Почему было не оставить в покое, пусть бы продолжали жить как жили, никому ведь не мешали — восстание не поднимали, даже слова плохого про нового бога не сказали. Как и все, на торги в Новгород ездили, исправно муку поставляли. Как Микола о князе тепло отзывается — а за что? Тот братьев собственных убил, чтобы престол занять, деву в жены взял — не нашу, не русскую. В Новгород дружинников прислал, в свой родной город! Жечь стали, убивать тех, кто по наставлению предков жить хотел. Насильно заставил принять христианство, огнём и мечом выходит. Силой.

Бубнёж торговца прекратился — заметил похоже, что не слушаю, что противны его слова. Но развивать эту тему дальше не стал. Мы с ним кто другу-друге? Совершенно посторонние, так, случайные знакомые. Возможно даже побаивается — на вид я страшен сейчас, а ночью не испугался в тёмный лес пойти, к месту, с которого странные звуки доносились. Подумал, наверное, что лучше добраться до места спокойно и разойтись, каждый при своём оставшись.

Глава 3

До Новгорода мы добрались уже затемно. Сначала лес, окружавший тракт, начал редеть, а затем дорога вовсе пошла вдоль речки с одной стороны и больших полей — с другой.

Город появился неожиданно, в темноте издалека было не разглядеть, а на подъезде увидели освещённые башни с караульными, большие, крепкосбитые ворота, белокаменные стены.

Микола не стал направлять телегу сразу к воротам — закрыты, чего там делать сейчас. Остановился неподалёку, заехал прямо на травянистый луг. Распряг лошадь, вновь стреножил её, привязал к телеге, отпуская настолько, чтобы могла щипать траву поблизости, а сам залез в телегу, достал провизию и излюбленную шкуру. Похоже, перекусит и ляжет спать до утра.

Я решил прогуляться до озера, широко раскинувшегося возле города. Слышал я от наших, кто ездил на торги, что стоит он на истоке реки Волхов, возле озера Ильмень. Два берега реки занимают, а между половинами города мост проложён. Жаль сейчас не видно. Огромный труд — создать такое великолепие. А уж говорят народу там живёт — не счесть, многие даже друг друга не знают.

До берега добрался быстро. Мерно плескались волны, тянуло свежестью и прохладой. Ещё пахло морской тиной. Присел на берегу, здоровой рукой камешки в воду кидая.

Интересно, водятся ли в этих водах нежить речная — русалки там, водяные. Я сам никогда не видел ни тех, ни других. Так же, как и кикимор болотных. Но мельник говорил, что надо с ними дружить. Бросишь им в воду какую безделушку, порадуешь, а в следующий день колесо мельницы с удвоенной силой начнёт крутиться — не иначе помогает нежить речная. Говорили правда, что шалят иногда, ущипнут или подводу утащат, но селяне жили с ними в мире и покое. Леший заблудших детишек из леса выводил даже. Домовые по хозяйству хозяюшкам помогали всегда, но тоже от глаз любопытствующих скрываясь — в тихую помощь оказывая.

Сейчас я видел душу умершего волхва, несколько раз сам поднимал мёртвые тела, возвращая частично к жизни. Слышал, как Перун гневается и клятву мою принимает. Чёрнобог опять же, силу даровал. Так может и нежить существует. Вот кто точно не предаст веру предков, они-то уж наверняка — не пойдут в храмы новые, креститься. Нужно будет при возможности завести знакомство, нужны мне соратники, в которых буду уверен. У нас с ними теперь общий враг.

Возле берега плеснулась крупная рыба, лишь хвост мелькнул, оставляя круги на воде. Или не рыба то была, а русалка почувствовала присутствие живого и выглянула, любопытствуя?

Я встал. Подошёл ближе к воде. Опустил в неё руку — прохладная, купаться точно не полезу. Так и простудиться недолго, а у меня даже костра нет — обогреваться. Попробую позвать, вдруг и правда то русалка была.

— Сестричка, вылезай, не бойся. Я не обижу, — прошептал, не доставая руку из воды.

За спиной раздался непонятный шум. Быстро обернулся, ища источник.

Это оказался всего лишь догнавший меня пёс, спокойно стоящий в паре метров. Честно сказать, я даже перепугался чуток, когда услышал шорох после произнесённых слов. Кололо немного, выступил пот. Призвать-то призвал, да не был уверен, придёт ли кто-то.

Выдохнул, поворачивая голову обратно к реке и обомлев. Из-под воды на меня смотрело бледное лицо девушки. Волосы развивались, покачиваемые подводным течением.

Страшновато было встретиться с настоящей русалкой, пусть уже насмотрелся необычного, потустороннего, но вот так столкнуться лицом к лицу с речной нечистью — со мной впервые. Девушка открывала рот, что-то говорила, но слов слышно не было, толща воды скрывала. Даже пузырей не появлялось, да и с чего бы, она же не живая, не дышит. Насколько помню из рассказов стариков, русалка — это утопленница, добровольно решившаяся свести счёты с жизнью девушка, от горя или неразделённой любви прыгнувшая с обрыва в пучину, с камнем или верёвкой, привязанными к шее. Затем тело не находят, полагаемого погребения не предают, и вот, оказывается она в плену у водяного, становясь его названой дочерью. Наверное, грустно ей вечно под водой сидеть, чему там у них развлекаться? Мальков гонять, да за людьми подглядывать. А зимой наверняка и того хуже, вода льдом скована. Сидят там на дне, в иле и вовсе в спячку впадают, как медведь, весну ожидая.

Русалка на поверхность не лезла, руки не касалась. Помельтешила туда-сюда, да и скрылась в тёмной глубине.

Я сел, обдумывая увиденное. Почему так вышло, что раньше, за всю жизнь, ни разу не встречал ничего, о чём рассказывают в сказках, да страшных историях. А теперь вот, пережив ужас потери, раскрыв силу, дарованную Чёрнобогом — только к воде подошёл, на те, русалка. За спиной неподвижно стоит мёртвый пёс, который кстати всё ещё перемазан кровью и внутренностями, в которых самозабвенно копался после убийства стаи волков.

— Иди хоть искупайся, грязнуля, — подозвал волкодава, махая в сторону воды. Сам не полезу, как потом согреться? А вот неживой собаке, думаю, холод безразличен. Пусть ополоснётся, рану рассмотрим внимательней, хотел её зашить, да как-то из головы вылетело.

Пёс махом влетел в воду, подняв кучу брызг. Стал плавать вдоль берега, по обыкновению собачьему смешно двигая лапами, гребя. Пока отмокает, спрошу всё же у торговца нитку и иголку, подлатаем товарища.

Вернулся к телеге, а он уже спит, распространяя вокруг себя запах свежеиспитого вина и оглашая округу храпом.

Потормошил: — Дядь, проснись, дядь! — будил, пока сонный Микола не откинул край шкуры, показав мне своё помятое недовольство.

— Дядь, есть иголка с ниткой, одежду подлатать чуть. Завтра в город идти, а я как чучело огородное, только ворон пугать видом своим неряшливым, — изложил просьбу, пока он приходил в себя. Тот похлопал себя по пузу, в месте, где располагались карманы, и сунул пятерню в один из них, извлекая маленькую коробочку, протягивая мне.

Схватил, поблагодарив, и быстро убежал обратно, к воде и резвящемуся в ней волкодаву, оставив селянина спокойно досыпать.

Пёс наплавался, и теперь стоял в воде на мелководье, только макушка с ушами торчала. Этот тоже воздуха не требует, может запросто по дну морскому гулять. С русалкой его познакомить что ли, пусть вместе играют, скрытые от глаз людских.

Подозвал собаку, не церемонясь развернул раненным боком к себе. В темноте было плохо видно, благо луна вновь светила ярко, немного разгоняя тьму.

Достал из шкатулки большую иглу, отмотал с катушки нить, с трудом провёл её в игольное ушко и принялся шить. Получалось кривовато, но ведь я не мастерица-рукодельница, пальцы грубы от работы на мельнице, не предназначены для тонкой и кропотливой работы. Края раны стянул, накладывая стежки крест-на-крест — завязал узелок, наклонился, перехватывая нитку зубами, перекусил край и разгладил шерсть. В принципе, вот так и не особо заметно, шов скрывается за густой шерстью. Придумать ещё что-то с глазами, чтобы спрятать от любопытных взглядов, и вообще можно спокойно собаку с собой брать. Не догадаются, что не живая. А спросят, чего смирная такая — так скажу, дрессированная! В город, конечно, его не потащу, пусть пока где-нибудь тут сидит, а вот если по сёлам дорога пойдёт — тогда и можно будет.

С делами закончилось, пора бы тоже устраиваться на ночлег, пустое брюхо подвывает — последнюю еду съел днём, по дороге. Микола не предлагал поделиться своей, а просить не стал. Воровать тоже не буду, не то, чтобы не смогу, просто пусть он и христианин, да и вообще трусливый человек — помог мне всё же, до города подвёз, ниток вон, с иглой, дал. Успею ещё нагадить христианам, а этот пусть живёт спокойно, разойдёмся завтра утром — не свидимся больше.

Приказал волкодаву уйти куда-нибудь в лес и не шалить. Не нападать на людей или зверей, забиться в какую-нибудь нору, возвращения моего ожидая.

Послушный пёс мигом убежал, выполняя поручение. Хорошо, мне даже нравится владеть такой собакой, что не скажи — без раздумий сделает. Начинаю входить во вкус.

Сам вернулся к телеге, положил шкатулку возле торговца, залез под телегу и прямо на земле, прикрываясь безразмерным балахоном, прикорнул. Сон пришёл быстро. Было прохладно и жёстко, но выбирать не приходилось. Организм всё ещё слаб после повреждений, радуясь любому отдыху, даже такому некомфортному.

Проснулся от мелодичного перезвона, доносящегося из-за стен Новгорода. Чем это они там так шумно звонят? Это у них вместо петушиного крика, такая побудка по утрам?

На телеге, надо мной, заворочался грузный Микола, так, что доски заскрипели под тяжестью веса.

Вылез из-под телеги, потянулся. Действия уже были безболезненными. Кожа всё ещё чёрная, покрытая коростой, но определённо шла на поправку.

— Дядь, чего это там шумно так? — спросил у торговца, пытавшегося слезть с телеги.

— Звон-то? Дык утренний перезвон колоколов, возвещающий о начале нового дня. У нас в селе тоже есть небольшой, больших денег стоило его купить да на колокольне церковной повесить! — гордо отозвался он, поясняя, — сейчас как раз ворота откроют и в город попасть сможем.

Опять церкви значит, звенят колоколами. Напоминают о себе, не иначе, чтобы верующие не забывали, кому молиться следует. Эх, вот наши боги — другое дело. Ветерок подует — чувствуешь, что Стрибог тебя ласково касается, по-отцовски волосы взъерошивая, а гром гремит — то Перун бранится, кару на головы врагов посылая. Сама природа полностью подвластна богам, и не нужны никакие самодельные колокола, ты и так знаешь, что боги рядом, стоят у тебя за плечами, за внуками своими присматривая.

Сейчас, в свете поднимающегося солнца, представилась возможность рассмотреть Новгород во всей красе. Высокие каменные стены оканчивались деревянными башнями с равными промежутками, возвышающиеся над крепостными стенами. Рядом раскинулась гладь Ильменя. Возле него я вчера и сидел получается. Думал у речки, а оказалось целое озеро.

Перезвон колоколов стих, а затем ворота, неподалёку от которых мы ночевали, открылись, давая доступ в город. Вышли дружинники — караульные, нести дежурство у ворот, с ними был худой человек, постоянно что-то записывающий.

Микола растреножил коня, запряг в телегу и под узды повёл к воротам. Я двинулся следом.

Худой мужчина с пером вышел навстречу, преграждая дорогу. Селянин сразу направился к нему.

Из обрывков разговора я понял, что с торговца требуют налог, на право торговли внутри стен Новгорода.

Немного робея, я осторожно пошёл к проходу, обдумывая, что ответить, если спросят, зачем пожаловал, но даже внимания не обратили. Шёл себе парень с маленьким мешком на плече — чего с него взять. Нищий — сразу видно. Пропустили без помех, я даже с Миколой прощаться не стал, быстро зашагав в город. Куда идти и чего тут делать, ума не приложу. Брюхо ноет — надо еды раздобыть, может наняться к кому на работу. А то ноги протяну вскоре.

Город казался бесконечным, множество деревянных домов вокруг, люди, спешащие туда-сюда, по широким улицам, вымощенным камнями. На долгом пути, без конкретной цели, встретил несколько церквей, обходя их как можно дальше. Ничего мне делать в этих оплотах христианской, ненавистной веры. Лишь со стороны наблюдал, как местные жители или быть может приезжие, кто их разберёт, подходят к белокаменным храмам, неистово крестятся, кланяются и раболепно склонившись входят внутрь зданий, через открытые двери.

Брюхо продолжало подвывать, намекая, что неплохо было бы чего-нибудь перекусить, но решил пока его игнорировать. Не воровать же.

Внутри города заметил ещё одну стену, видимо таким образом построен второй рубеж обороны или же более богатые жители отгораживаются от бедняков, проживающих по эту сторону, сразу после первой крепостной стены.

Когда ноги завели в район, выглядевший крайне неблагополучным ввиду ветхости построек и по-нищенски одетых людей, внимание привлек шум и гам возле одного из покосившихся зданий.

Прямо возле деревянной двери стояли, ругаясь, несколько человек, среди которых легко узнал священника, одетого точно так же, как тот, кого доводилось видеть в своём селении.

Христианский проповедник брюзгал слюной, тыкая худым пальцем в грудь невысокого мужчины, сохранявшего спокойствие. Толпа зевак стояла вокруг, глядя на происходящее, но в ссору не вмешивалась. Подойдя ближе, начал слышать, что говорил священник:

— Ересь! — кричал он, оглядываясь на собравшуюся толпу, ища поддержки и одобрения своим словам, — Богомерзкое дело! Не пристало добрым христианам покупать твоё мерзкое пойло! Любые болезни можно исцелить одним словом Божиим! Ты поплатишься за то, что отравляешь умы добрых жителей Новгорода, предлагая свои настойки! Я обязательно обращусь к князю, чтобы прикрыть твою лавочку! За свою связь с нечистым — ты поплатишься!

На последних словах священник развернулся и, кипя от злости, направился куда-то по улице, вероятно в сторону ближайшего храма.

Мужчина, которого обвинял христианин, проводил его взглядом и, смахнув с одежды невидимую пыль, вошёл в здание, по-прежнему не произнеся ни слова в ответ.

Я дождался, пока зеваки начнут расходиться, и приблизился к дому, осторожно постучав и войдя внутрь, потянув скрипучую дверь.

Дом изнутри выглядел как лавка, на витринах которой стояли многочисленные склянки, похожие на те, что собирал себе волхв Олег в своей землянке.

Мужчина стоял, что-то пересчитывая и взвешивая на прилавке, делая записи в толстой книге, лежавшей перед ним.

Его цепкий взгляд встретился со мной, осмотрел и потерял интерес, снова вернувшись к своим занятиям.

Я прошёлся, посмотрел на этикетки, сопровождавшие выставленные на продажу бутылочки, размышляя, чего вообще тут делаю. По какому-то наитию зашел, считая, что с человеком, против которого выступают священнослужители, может быть полезно познакомиться.

Лавочник нарушил молчание: — Нищим не подаю.

Ну что ж, вполне ожидаемо. Мой внешний вид, воющее брюхо, да ещё и обезображенное лицо явно указывают на отсутствие звенящих монет в карманах моего безразмерного балахона.

Но раз уж зашёл, попробую удачу: — Добрый день вам. Не найдётся ли какой работы для меня у вас? Готов на любое дело, лишь бы заработать на краюшку хлеба, чашечку молока и уголок под крышей.

Лавочник сразу отказывать не стал, прервал своё занятие по записям и, выйдя из-за стойки, подошёл ближе, внимательно осмотрев меня со всех сторон, словно торговец рассматривает товар, выявляя недостатки.

— И зачем ты мне такой нужен, на тебе живого места почти нет. Рука-то, наверно, еле работает. Сильно тебя где-то пожгло. Чего ты вообще умеешь? Откуда пришёл? — после осмотра он решил также выяснить кое-что о моём прошлом.

— Я из села, которого больше нет. Некуда мне идти. На раны мои не смотрите, готов работать даже, преодолевая боль, а со временем всё пройдёт. Работал в деревне на мельнице, тяжёлого труда не боюсь! — не знал я, что конкретно говорить, когда работаешь, поэтому решил рассказать правду, естественно умалчивая некоторые моменты, случившиеся недавно, а именно свою связь с миром мёртвых.

— Помощник мельника значит. А поговаривают, что все мельники с нечистью речной связаны, приносят дары разные в качестве подношения. Ну-ка дружок, перекрестись, докажи, что сам тоже с нечистью не связался, — просьба меня удивила. Мало того, что я и не умел креститься, незнаком с жестом почитания чужого бога, так и сама мысль о том, что ради работы мне придётся хотя бы внешне, но предать своих родных богов, была неприятна.

Что мне делать? Отказаться и быстренько удалиться, чтобы избежать гнева христианства, вызванного моим отказом, или всё-таки попытаться притвориться, быть может получив желаемую должность?

Размышлял я недолго, решение очевидно — не стану я предавать то, ради чего сложили головы все мои близкие.

Помотал отрицательно головой, угрюмо отвечая: — Нет, я молюсь другим богам, тем же, каким молились мои предки.

Может теперь он накричит на меня, может даже побьёт за богохульство, но это то, через что я переступить не могу.

Однако взгляд мужчины изменился, но я не увидел в нём ненависти и злости, напротив, мелькнули искорки заинтересованности.

— А не боишься ты, смельчак, в христианском городе открыто говорить о старой вере? А ну как гнев Господень падёт на тебя через руки верующих добрых христиан? — в голосе ясно прозвучала усмешка.

Всё тем же угрюмым тоном, нахмурившись, ответил: — Мой отец и все предки молились Сварогу, Перуну и остальным. Непристойно мне предавать веру, обращая лик к чужому, заморскому богу.

Лавочник рассмеялся: — А ты храбрый парень, такие высказывания держать. Будь на моём месте тот священник, который только ушёл — не сносить тебе головы. Но ладно, пусть это останется нашим секретом, я тоже не очень жалую христианского Бога. Ты хоть понимаешь, куда попал? Всё это, — он указал рукой на содержимое прилавков, — я изготовил собственноручно, собирая травы в местных лесах, изготавливая целебные настойки. Моя лавка — это аптека, а я, собственно, аптекарь-алхимик. Именно поэтому церковникам не нравится, что люди за исцелением идут не только в их храмы, но и ко мне, покупая настойки от всяких недугов. Знаешь, парень, пожалуй, устрою тебе испытание. И если справишься, возьму тебя на работу, а там посмотрим, как сложится. Зарабатывать поначалу много не рассчитывай, меня загнали в самый дальний угол Новгорода, всячески препятствуют моей торговле. Дело идёт неважно, многие отворачиваются, боятся гнева церкви, потому что покупают лекарства. Но краюшку хлеба и кружку молока я найду, как и угол, чтобы приютить. А теперь расскажу про само испытание. Для одного из моих кончающихся зелий нужна особая трава, растущая неподалёку в лесу, возле озера. Главное условие важно: нужно срезать её не ранее, чем в полночь, чтобы лунный свет падал прямо на раскрывшийся бутон. Место я знаю, но тебе самому предстоит её найти. Лесок ты обнаружишь сразу, он единственный примыкает вплотную к озеру. Не всякому открывается эта травка, если есть у тебя способности к этому ремеслу — непременно найдёшь. Узнаешь её по яркому жёлтому цвету цветка, хорошо выделяющемуся в траве. Называется сей цветок — примула, и днём его не отыскать, поскольку расцветает только ночью. Многие травы собирают только ночью, когда приходит особое время сбора. Итак, займёшься этим делом, если принесёшь мне цветков столько, сколько сумеешь собрать. А теперь иди, и будь осторожен, жду тебя утром. Если не вернёшься, что ж — твоё дело, я предложил, но решение остаётся за тобой.

Я слушал, не перебивая. Согласен попробовать найти описанный цветок. Темноты не боюсь, нечисти теперь тоже, да и верный пёс в случае чего сможет защитить.

— Попытаюсь, встретимся утром, — согласился я, ответил и покинул лавку. Слов «аптека» или «алхимия» я не понимал, но всё остальное более-менее ясно, похоже ноги привели меня в лавку травника. Его слова о заморском боге мне понравились. Надеюсь, удастся найти нужный компонент для его зелий и получить работу, а если она будет связана с прогулками по округе — так мне это только на руку, быть одному на природе, вдали от людей, без излишних разговоров и любопытных взглядов — именно то, что нужно. Пес будет рядом, да и о небольшой своей армии мёртвых существ я думать пока не перестал.

До вечера оставалось ещё много времени, и желудок продолжал настойчиво требовать пищи. Поэтому пойду сразу искать лесок, а там глядишь, и кореньев каких-нибудь насобираю или орехи, чтобы утолить голод, не умереть с голоду.

Из города выбрался тем же путём, каким пришёл к лавке. На воротах стояли привычные лица, вновь не обратившие на меня внимания. Правильно сделали, если уж на входе нищего оборванца пропустили незамеченным, то на выходе и подавно интереса не вызывают — уходишь и ладно, меньше хлопот городу.

Маршрут мой шёл сначала к озеру, а уже там приметив лесок, о котором говорил аптекарь, направился в нужном направлении.

Где находится мой волкодав, я думал всякий раз, когда собирался звать его с собой, но находить его в окрестностях не удавалось. Предположительно, он сам найдёт и придёт, раз уж существует между нами какая-то таинственная связь.

Медленно продвигался вперёд, до необходимого полуночного часа времени было ещё много, да и слабость от голода ощущалась сильнее. Сил стремительно убывало. Возможно, получится поймать парочку раков возле берега, развести маленький костёр, отварить их и перекусить — небольшая еда всё равно порадует пустое брюхо.

До леса дошёл быстро, нашёл подходящий участок возле водоёма, собрал сухие ветки для костра и отправился ловить раков. В селе всегда вытаскивали их из-под берега, знали нужные места, а здесь даже не представлял, найдутся ли.

По известным приметам отыскал подходящее место, берег с травой, непосредственно примыкающей к воде, где они обычно обитают. Снял верхнюю одежду, чтобы рукава не замочить, повесил на ветку ближайшего дерева. Лег на землю возле воды, запустив руку по плечо, пальцами перебирая ил в поисках раковой добычи. Под пальцами почувствовал нечто твёрдое, царапнувшее меня. Крепко схватился, вытащил первую добычу, бросая в заранее подготовленный котелок.

Через десять минут набрал около семи штук — достаточно, чтобы временно успокоить мучительный голод.

Наполнил котелок водой и вернулся к будущему костру. С помощью огнива и сухой травы зажёг огонь, подбросил веток и занялся поиском подходящей палки, на которую подвесил котелок над пламенем.

Если бы имелось топорище, рубил бы нужное дерево без усилий, но за отсутствием инструмента пришлось обойтись найденной веткой. Маленькая рогатина была вставлена в землю возле огня, а вторая палка уложена поверх, закрепленная тяжёлым камнем у основания. Кастрюля заняла своё место над облизывающим металлом языком пламени. Ракообразные в воде шевелились, пытаясь вырваться из заточения, но скоро им предстоит отправиться в мир иной.

Оставалось ждать, пока вода закипит, а тушки сварятся, и можно будет приступить к еде.

Устроился рядом, грел руки у костра, предвкушая, как скоро мои зубы вонзятся в нежное мясо, спрятанное под прочным панцирем. Здесь, конечно, еды почти нет, но я постараюсь высосать каждую частичку мяса из самых отдалённых участков.

Рядом захрустела ветка — повернулся посмотреть. Прямо ко мне медленно приближался волкодав. Найти-таки сумел своего хозяина, пришёл проведать.

Поколотил ладонью по земле рядом с собой, приглашая пса устроиться рядом. Хотя он и неживой, запаха гниения нет, так что неудобства не создаст.

Собака села на указанное место, замерла. Хвост едва заметно двигался. После смерти он утратил обычное поведение, но встреча с волками сделала его немного оживлённее. Нужно будет натравить его ещё на какую-нибудь добычу, вдруг совсем станет как живой.

Возможно, стоит приказать ему добыть пищу? Пусть пробежится по лесу в поисках какого-нибудь животного.

— Дружище, поохотись для меня. Принеси тушку лесного существа сюда, только сам не съедай, оставь хозяину, — потрепал за холку и подтолкнул в сторону леса, намекая, что пора начинать охоту немедленно. Волкодав ринулся с места столь резко, что из-под лап полетели комья земли, пришлось бы научиться соблюдать приличия. Чуть костёр мне не разбросал.

Тем временем раки достигли нужной готовности, покраснев в горячей воде. Схватил палку, осторожно снял кастрюлю с огня и положил на землю. Вилкой доставал красных животных из кипятка, разбирая их на мелкие кусочки, панцири бросая в огонь, а мякоть глотая, удовлетворённо урча.

Закончил трапезу, теперь можно и отдохнуть. До полуночи ещё далеко, пришла лень после приёма пищи, использую её.

Подкинул в огонь дров, натянул балахон, оперся спиной о ствол дерева и, опустив голову на плечо, задремал.

Очнулся от лёгкого кашля позади. Потёр глаза, заметив сидящего у костра старичка. Уже начинало темнеть. Старик грел руки и перевертывая угли длинной палкой, вызывая яркие вспышки искр.

Рядом с ним лежали несколько прутиков с насаженными кусочками обжаренной рыбы.

— Проснулся, мальчуган, — прохрипел дед, взглянув на меня лукавым взглядом, — как раз и рыбка готова, можно есть. Ты уж прости старика, твою жуткую псину отправил гулять, запретив тревожить лесных зверей. Вместо этого сестра твоя принесла пару рыбёшек. Спать не стал, сам приготовил, попробуй — не побрезгуй, уважь старика.

Кто этот старик, почему моя собака его послушалась, и какая ещё сестра? Такие мысли возникли мгновенно, но высказывать их пока не стал. Лучше сначала оценить угощение, а потом задать вопросы.

Присел ближе к костру, взяв предложенную рыбу. Откусил кусочек — нежное белое мясо было отлично прожарено, пресновато, конечно, но привык не богатеть пищей, поэтому любая еда хороша.

Решил вначале насладиться едой, а затем спросить о происхождении даров.

Старик, однако, имел собственные планы. Встав, он расправил кафтаны и махнул рукой, объявляя:

— Ну а я пойду. Костёр так не оставляй, мне здесь пожаров лесных не хватает. Ещё свидимся! — зашёл за ближайший ствол и мгновенно исчез. Я с полным ртом даже рта раскрыть не успел — старик уже растворился.

Видимо, это был леший, охраняющий местный лес. Значит, сестричкой окажется русалка, из озера. Часто последнее время вижу представителей нечисти, надо будет как-то вознаградить их за помощь. Когда разбогатею, брошу украшение в озеро, и лешему тоже подарю что-нибудь приятное. Но это позже, сейчас — доем рыбу, омоюсь и пойду искать нужный цветок. А может старик и поможет?

— Дед, если слышишь, спасибо за вкусную рыбу, — обратился я громко, оглядываясь, надеясь услышать отклик, — а не мог бы ты подсказать, где найти ночной цветок, ярко-жёлтый, расцветающий ровно в полночь? Называется примула.

Обвел взглядом окружающую местность, надеясь заметить появление старика. Ответа не последовало. Печально, придётся самому блуждать, не всегда удача сопутствует.

Рыбу быстро доел, обсосав кости до последней крупинки. Бросил остатки в костёр, вернулся к озеру, омыл руки и лицо, выразив благодарность воде и русалке. Девчонка не появилась, но надежда осталась.

Затем возвратился к костру, удобно расположившись, ожидал наступление указанного времени.

Темнота наступила быстро, серповидная луна начала восходить, обозначая начало ночи.

Провёл необходимое количество времени в ожидании и пошёл бродить по лесу, внимательно всматриваясь в землю впереди — не появится ли яркий жёлтый цветок, озарённый лунным сиянием.

Ходил долго, уже отчаялся обнаружить искомое. Много раз показалось, что нашёл, но при ближайшем рассмотрении оказывались обычные одуванчики. Их-то я знаю, а вот примулы — нет.

Вдруг взгляд остановился на небольшом облачке дыма над травой неподалеку. Казалось, туман приподнялся, хотя на поверхности озера никаких признаков влаги не наблюдалось. Эта дымка присутствовала исключительно на лесной поляне.

Меня заинтересовала странность, подошёл ближе, изучая загадочное явление, и обнаружил яркое пятно цветов, раскрывавших бутоны. Присел, сорвал аккуратно один из них — такого раньше не видел — возможно, это именно то, что мне нужно. Решил собрать побольше.

Отломал стебли с цветами, собрав все доступные экземпляры в один букет и, вдохновлённый успехом, вернулся к костру.

Ночь прошла спокойно, наслаждался тишиной, треском ветвей деревьев, колеблемых ветерком, мягким плеском рыбы в озере и едва уловимым звуком морских волн. Недалеко от костра восседал пёс, обеспечивая компанию. Время пролетело незаметно.

Вскоре солнце встало над горизонтом, зазвонили колокола в Новгороде. Вскоре откроют городские ворота, и я смогу отнести собранные цветы аптекарю, узнав, получит ли у меня жильё и хлеб, или вновь придётся отправиться в путь.

Погасил костёр, полив угли водой из котелка. Металлическими предметами тщательным образом затоптал остатки тления. Сложил вещи обратно в сумку, поднял собранный букет и мысленно попрощался с уютным лагерем, покинув его навсегда.

Быстро преодолел распахнутые ворота, отметив косящиеся взгляды сторожевых солдат. Вероятно, решили, что нищий собрал цветы для влюблённого горожанина — обычная картина. Пусть думают, если примут меня на работу, я смогу часто бывать здесь, разнося растения в город для аптечных нужд.

Уже зная дорогу, путь до лавки оказался быстрым. Город, несмотря на прежнюю оценку величиной, оказался гораздо компактнее, чем изначально предполагал. Пространства за второй крепостной стеной и противоположный берег реки остались неизведанными, но со временем я исследую и их.

Легонько постучал в дверь лавки и уверенно вошёл внутрь. Скрипучая дверь раздражала слух, её давно следовало смазать маслом, если это не было намеренным решением, чтобы хозяин всегда знал о посетителях.

И вновь, услышав характерный скрип, аптекарь вышел из задней комнаты, приветливо улыбаясь при виде меня:

— Вернулся калека, да ещё и не с пустыми руками. Ну-ка выкладывай, что принёс, посмотрим — та ли это трава, за которой посылал.

Я выполнил требование, положив букет на стол перед ним и отступив назад, ожидая реакции.

Аптекарь наклонился, длинными пальцами перебирая лепестки, внимательно осматривая цветки со всех сторон, а затем радостно воскликнул:

— Отличная работа, парень. Это действительно примула, значит, есть шанс, что из тебя выйдет толк. Как нашёл?

Настороженность, возникшую после демонстрации растений, постепенно сменяло облегчение. Успех достигнут.

Я объяснил, как накануне вечером прибыл в указанный лес, разбил лагерь, дожидаясь наступления ночи, а затем, когда ночь вступила в свои права, отправился исследовать заросли, выискивая заданное растение. Однако долгое время не мог найти ничего подходящего, кроме обычных одуванчиков, пока не обратил внимание на облако дыма над частью поляны, которое не соответствовало окружающим условиям. Подошёл ближе и обнаружил цветы, раскрывавшие бутоны под лунным светом. Принял решение рискнуть, взял несколько экземпляров и принёс показать.

— Дымка, говоришь, была над ней? Никогда не видел подобного. Видать, особый взгляд у тебя имеется, это весьма любопытно, — аптекарь задумчиво потер подбородок, погрузившись в размышления. Затем хлопнул ладонью по столу и объявил:

— Ладно, парень, принимаю тебя в ученики. Угол и еду обеспечу, как и обещал. Представься, назови своё имя и расскажи, откуда родом.

— Ведомир я, из маленького села, которого больше нет... — начал я, остановившись на полуслове. Ещё не решил окончательно, насколько подробно доверяться новому работодателю.

— Продолжай, парень, — поощрил аптекарь, — мы теперь будем жить под одной крышей, я научу тебя всему, что знаю. Рассказывай, кто ты, откуда пришёл, чего хочешь достичь.

Некоторое время я сомневался, а затем начал откровенный рассказ:

— Моё село находилось возле болота и маленькой речушки. Отец некогда был мельником, пока не погиб от нападения. Остальные родственники попали в плен, я же сумел скрыться, пережидая нападение. Недавно к нам приехал священник, призывавший обратиться к новому Богу, убеждая отвергнуть древние обычаи, уничтожить кумиров, очистить родную природу, изгнать волхвов. Наши сельчане любили волхва Олега, и отказались следовать наставлениям пришлого пастыря. Священник обозлился, проклиная нас, угрожая вернуть с князем Владимировым карательный отряд.

Мы не приняли его угроз серьёзно, чувствуя защиту наших богов. Прогнали гостя со свистом, считая, что находимся под защитой древних божеств. Оказалось, зря пренебрегли предупреждением. Священник вернулся не один, а с дружиной самого Владимира Ярославовича.

Сделал короткую паузу, глубоко вдохнув, чтобы восстановить дыхание, вспомнив кошмарное событие гибели близких.

Продолжил повествование:

— Князь не пожелал выслушать объяснения, сразу подчинившись просьбе священника. Первым погиб староста, поражённый точной стрелой. Затем остальные сельчане были собраны в большом сарае и сожжены заживо. Я спасся, спрятавшись в подземелье, выжегши своё тело пламенем пожара. Когда дома сгорели, я выбрался наружу, собрав оставшиеся предметы из жилища волхва. Тогда и началась моя дорога в Новгород...

Рассказ закончился. В глазах аптекаря отражалось сострадание.

— Чувствую, у тебя серьёзные счёты с христианами, — прокомментировал он, — знай, здесь под нашей крышей тебя никто не осудит. Раньше у меня был большой дом в центре города, где останавливались знатные бояре, нуждающиеся в лечебных средствах. Но после насильственного крещения Новгорода, особенно после деяний воевод Добрыни и Путяты, появилось множество священников, мешающих моему бизнесу. Они не любят конкуренцию, ибо продают аналогичные препараты, производимые приглашенными иностранцами. Некоторые клиенты продолжают обращаться ко мне тайно, но большинство боится привлечь внимание властей. Потому вынужден переехать в самый бедный квартал Новгорода, продолжая вести своё дело вопреки нападкам церкви.

Аптекарь тяжело вздохнул, затем вновь энергично ударил ладонью по столу, провозгласив:

— Ничего, Ведомир, будем жить, всё образуется. Следуй за мной, покажу твоё новое жилище. Можешь отдохнуть, а затем я начну передавать тебе знания. Учиться сперва будешь сбору трав, позже перейдём к изучению искусства приготовления лекарств. Мне уже трудно работать одному, пора уступить место молодому поколению!

Указал мне рукой на проход в подсобные помещения, позволяя пройти первым. Я взял свою ношу и последовал за ним, осознавая, что теперь стал учеником аптекаря-алхимика. Сердце ощутило долгожданное чувство покоя и уверенности в завтрашнем дне.