Чернильный демон

Глава 1. Все дело в кружке...

...Стоило подумать об этом перед тем как хлебать из нее кофе. Но, да ладно, кого я обманываю? Мы не задумываемся о таких обыденных мелочах. Кофе есть, кипяток есть, емкость тоже есть. Чистая? И на том хорошо.

А о том, что эта вот емкость очень внезапно может превратиться в портал или телепортатор мы вряд ли подозреваем. Говоря на чистоту, то даже не задумываемся, крутясь в своей привычной ежедневной рутине.

Но… Увы и ах. Это случилось.

Хорошо, что хотя бы вкус кофе это не испортило. А то совсем могло бы стать обидно. А так…

Ну, хлебнул. Ну, место жительства поменял. Чего панику разводить? Дело-то житейское.

И новое место дислокации вполне пригодное. Даже, можно сказать, симпатичное. Только вот жарковато – ад все-таки. Да и воняет тут соответствующе: серой, жженой резиной, гарью и черт пойми чем еще. Но это на улице. Для меня – за мутным грязным окном.

– Помыть бы, – задумчиво протянул я, рассматривая свое отражение с разноцветными глазами среди слоя липкой желтой пыли, разномастных паутин и мириады багровых и вусмерть застывших капель. Одну я уже попытался сковырнуть, чуть ноготь не выдрал.

Отражение с таким же задумчивым видом осмотрелось со своей стороны и мне решительно кивнуло. Видимо одобряя эту идею.

Ну, я ине стал откладывать в долгий ящик. Так и держа в правой руке кружку,парящую теперь вечногорячим кофе на дне, левой провел по воздуху возле себя. Но ничего не произошло. Брови хмуро сошлись к переносице пока я понимал, почему не сработало.

– Ах, да! – вспомнил цокнув. Закрыл правый глаз, оставляя себе, так называемое (мной), «левое виденье». На том месте, где я махнул рукой увидел зеленую почти голографическую панель, обрамленную в этаком недоготическо-сатаническом антураже. Косточки, пентаграммы, скелетики, шипы – эффектная, но декоративная рамка. Такую хорошо разглядывать – вреда от нее никакого. Оно и к лучшему. Иначе, от своего любопытства, я уже не раз бы себе пальцы изрезал, пока тыкал в эти острые линии.

Панель предоставила ячейки с различным спектром услуг – те же виджеты как на телефоне, только еще более сенсорные. Удобно.

Я принялся пролистывать списки, ища что-нибудь связанное с уборкой. С поисковой системой еще не разобрался, но и без нее интуитивно боль-мень все оказалось понятно.

Нашел иконку в виде швабры в черной луже. Ткнул.

[Доступ запрещен. Требуется разрешение куратора]

Ну здрастье! Опять?

Я вздохнул, хмурясь на панель. Как будто это она виновата, что чертов куратор все еще не назначен.

И да, это не впервой. Пока я знакомился со своей новой местностью и возможностями, тыкал во все подряд. И на два десятка недоступных функций и услуг, хорошо если одна-две попадались доступные. Как, например, лингвистическая панель.

Выпадающий список – как я понял, во-о-обще бесконечный – с множеством языков. От знакомых до абсолютно не определяемых и не читаемых. Залип я на нее на…

Надолго, короче.

Что я оттуда узнал? Нового точно нет. Напротив каждой строки находился закрытый замочек и разноцветные жирные точки с цифрами внутри.

Это были обозначения цены для разблокировки тех или иных языков. Цветовые шарики – качество душ, за которые и покупались эти персональные расширения. Цифра – соответственно, сколько таких душ нужно.

Это все я узнал из другой доступной мне панели – справочной. В ней же приводилась информация о самих душах, об их ценности, весе и пригодности.

Моя вот душа оказалась обычного, белого, качества и оценена в четыре унции – одна из местных мер веса. Вторая мера – либры. Как в староримской системе. В одной либре – двенадцать унций. Если переводить на привычный денежный эквивалент: унции – это копейки, а либры – рубли. Так объяснил мой мозг. Я согласился.

Покупки языков происходили за либры. А унции использовались для ремесла и поддержания собственного состояния. Все это можно было впитывать, для восполнения, из личного резервуара души, коим и стала – та-дам! – моя кружка.

А кофе в ней – моя душа.

Можно заметить, что звучит просто-таки дьявольски поэтично, но клал я. Простой и голый факт, с которым теперь придется смириться – обратно отсюда меня не выпустят.

Я снова вздохнул, смахивая бесполезную сейчас общую панель и, открыв правый глаз, хмуро уставился в окно.

Огромное, панорамное. И безбожно умотанное грязью, пылью и, вероятно, временем. Решетная металлическая рама между стеклами местами выглядывала ржавчиной, но в целом оказалась крепка и холодна. Как и полагается в тюремной Клети.

В которой мне теперь предстоит жить, без возможности куда-то выйти.

Дверь в моей Клети имелась одна. Деревянная и неподвижная. Без ручек, замков и замочных скважин. И на кой буй мне такая дверь?! – так я на нее орал первое время, отчаянно пиная неподвижное дерево и отбивая себе пальцы на ногах.

Обувь моя оказалась предательски мягка, хоть и выглядела по-своему стильно. Какие-то темно-серые кожаные ботинки по колено на тонкой подошве с километровой шнуровкой. Нет, понятно, что она была меньше. Просто я всегда любил молнии-застежки. Или разово зашнурованные кроссовки. В которые – прыг! – и побежал по своим скучным делам.

А не вот это вот. Которое я полчаса сначала расшнуровывал, чтобы подуть на отбитый палец и проверить на наличие переломов. А потом столько же зашнуровывал обратно, когда догнал простую вещь – увечья мне не грозят. Восстановление здоровья и первоначального внешнего вида происходит само. Нужно только кофе хлебнуть.

Целебный напиток, о как. Или нет? Живительная влага. Да, так лучше.

Но не суть.

Суть оказалась вся в том, что я, находясь в этом изолированном восьмиугольном помещении, понятия не имел чем заняться. Вокруг как не было так и не появилось ни одного предмета интерьера или каких-нибудь захудалых (согласен даже на битые!) вещей.

Все мои нынешние возможности сводились к бесполезному, но катастрофично медитативному созерцания ирреальности за грязным стеклом и потягивание бесконечного горячего кофе. Даже отражение куда-то свинтило. Мечта идиота, на самом-то деле. Вот так бесцельно зависать.

Но, как говорится, против системы не попрешь. И если она все еще не назначила куратора, который своим дозволением введет меня в курс дела и откроет хоть какие-нибудь возможности, значит на то есть как минимум причина. О которой мне, холопу свежеиспеченному, знать не положено.

Стою и вздыхаю на адовый пейзаж. Город как город, огроменный, судя по далеким шпилям высоких башен и в кривые рога завитых каменных небоскребов, разбросанных тут и там. На вершинах некоторых я выхватывал зрением какие-то синхронные вспышки, даже не принимаясь размышлять о том, что они могут значить. Раньше голову сломаю, чем толковое что-то предположу.

Место-то не Земля. Как минимум потому что на нашей, родненькой, не водится кроваво-алого неба, испещренного ровными мерцающими черными то линиями то пунктирами. Как будто на глобус изнутри смотрю, чесслово.

Еще и тот факт, что одинокое белое солнце (ну серьезно – ни единого облачка!) очень долго и не слишком усердно переползает небо слева направо, не слишком меняя тени, приводил меня в ступор: сколько тут длится один день? Если вообще здесь имеется подобное разделение или, хотя бы, понятие как сутки.

Я к ним привык. Я их люблю. По ним можно ориентироваться. А вот по тому, что я созерцал здесь уже неопределенное время – нет. Смены дня и ночи еще и рядом не стояло. Чертов белый яркий блин, как по мне, висел в одной точке.

Нижний слой города, растекшийся по каменистой черной земле, толком рассмотреть я не имел возможности – моя Клеть с облюбленным окном находилась где-то высоко. Что между взором и основаниями конструкций пролегала мутная густая серо-желтая дымка. Только в нескольких местах, в правую сторону к горизонту, она рассеивалась, открывая вид на обалдеть какой неровный и широченный разлом через который как степлерные скобы лежали плоские металлические мосты. Иногда, я видел, они качались и проседали, словно разлом этот то ли пытался еще больше расшириться, то ли внутри него происходила какая-то сейсмическая активность. Но к моей точке дислокации даже отголоски в виде качания и плывущего пола не добирались. Что по-своему, для меня, было странно.

Из-за неизменности наблюдения и своего положения мне становилось скучно. И, чего скрывать, я начинал порядком страдать от ничегонеделанья.

Нет, можно конечно померить шагами свой изолятор – найти (на кой буй?) его центр, чтобы торжественно водрузить на каменный пол кружку или ботинок. Но, опять, на буя?

Можно посидеть на полу, полежать, зарядку сделать или поплевать в стены – потолок вроде бы был, но терялся в темноте недосягаемой мне высоты. Не доплюну. Еще можно побиться головой о те же стены, или в окно. Но к стеклу лишний раз прикасаться я брезговал.

Потому тупо стоял на месте и хмуро страдал.

Может, в этом и заключалась вся моя нынешняя суть?

Не хотелось бы. Я люблю что-нибудь делать. Быть чем-то занятым. Руки, привычные к мелкой работе, уже тоскливо чесались. Им хотелось действий. Они всеми пальцами уже ненавидели единственно доступныйпредмет – кружку. Но, хвала кому-нибудь, еще не разбили ее и не раздавили. Но пару раз уже порывались хотя бы ручку от нее оторвать и начать сколами расцарапывать в хаотичных, хамских и обидных надписях каменные стены и полы. Или хотя бы швы в этом монолите расчертить, чтобы разбить иллюзию мешка.

Кружка, я чувствовал, имела свои представления о собственном будущем. И всячески намекала, заполняя мыслями мою голову, о том, что если с ней что-то случится – беда будет. Мне. Потому что, так систематически тут сложилось, но резервуары души – артефакты неприкосновенные. Не станет хранилища – разольется накопленное и, как итог, не станет меня. Или станет, но сугубо технически: из того, что я почерпнул в справочной панели и своего понимая, получится этакий зомбарь, пригодный лишь для тяжелого, безобразного и монотонного труда.

Тут я с кружкой оставался солидарен и непреклонен – подобная перспектива бытия не прельщала.

Можно, конечно, снова закопаться во всякие видимые то левым то правым глазом панели. На зубок выучить все их содержимое, но клал я. Хочу живого общения, и подвижной, диалоговой информации. Так лучше можно вникнуть и понять. Вопросы разные позадовать. Ну или, в крайнем случае, смачно на буй послать. И еще куда-нибудь. И самому вслед напроситься. Лишь бы движ начался.

Но он не начинался. И это уже порядком бесило.

Раздражения добавлял еще и тот факт, что мне не хотелось ни спать, ни есть, ни всего остального присущего живому организму, за счет чего можно было бы скоротать время ожидания. Я словно застрял на паузе – бодрый, сытый, физически удовлетворенный. В целом-то удобно – мозг и организм не ноет в своих ежедневных требованиях. Но без этого набора стало дополнительно скучно.

Так и продолжая изнывать от тоски и бездействия, я сел на пол в стороне от окна и, опершись на стену спиной, поставил кружку рядом. Сделал зарядку для пальцев и взялся за игры с левым и правым виденьем, попутно рассуждая о том, как систематически изменили цвет мои глаза:

– Не, для ориентирования удобно, конечно, что левый глаз зеленый. Им видно все доступные панели и действия. А правый вот красный, – бухтел сам себе сначала на уровне шепота, но вскоре уже утвердился голосом и вещал от души:

– Глядя правым видно все, что заблокировано и запрещено. Тут система по грамотному все сделала, – с умным видом кивнул, жестикулируя перед носом, – Легко определять, что можно, чего нельзя. Вот что интересно: эта мутация будет эволюционировать? Или ее можно будет самостоятельно улучшить? Чтобы можно было с удобством смотреть двумя глазами и видеть и те панели и другие. Иначе, я больше похож на перемигивающегося совушка… – вспомнил этих пернатых смешных милах и разулыбался, съезжая с мысли и начиная напевать старую въедливую песенку про нежных сов.

А что мне? Тихо сам с собой. Даже ни одного соседского грохота вокруг. Идиллия. Бесячая. Согласен уже на ремонтные бригады хоть за всеми стенами разом с перфораторами, матами и кувалдами.

Сидеть мне надоело, потому я на манер киношного заключенного сцепил руки в замок за спиной и побрел нарезать круги по Клети, продолжая мычать:

– … Вдруг слышу за собою совы нежные… – хлопок в центре, я подпрыгнул, допевая выкриком:

– У-юй!!!

В довесок прикусил язык, развернувшись и с нездоровым энтузиазмом глядя в центр Клети, где после хлопка растекся жиденький костровой дымок. Внутри которого, еще неопознанный моим взором, стоял кто-то высокий с очертаниями хвоста, ногами-копытами и рожками на голове. Он держал в руках кипу бумаг, половина которой уже вальсировала листами в воздухе в своем плавном движении на пол.

– Бррывап-доророт! – с какой-то отчаянно интонацией оповестил пришелец, всплеснув руками и раскидав оставшиеся листы. – Арртакиныл бушдавалит! Перте-бэрдэ! Пэ! – сыпал он неопознанной речью, выбираясь из дымки и отряхивая пустыми руками пыль и пепел со свой темно-серой одежды – костюм-тройка, однако! – из-за чего серое облако стало только гуще.

У меня в носу засвербело от пыли и такого вторжения, но словами не передать как я обрадовался.

– Бердэ, бердэ! – елейным тоном заголосил в ответ, даже не задумываясь о значениях. Что слышу, то и пою. А что на незнакомом языке… да ладно, когда русского человека это останавливало?

Пришелец от моего голоса замер, фыркнул и снова принялся хлопать свою одежду, размахивая длинным хвостом с кисточкой и приговаривая всякое на своем «перде-бердянском» наречии. Я мысленно потирал руки от предвкушения знакомства с этим чертом и с неудержимым стремлением взялся собирать с пола бумаги, любопытным носом и взглядом ища на них что-нибудь интересное.

К моему разочарованию все листы оказались пусты. Но к величайшему наслаждению я оказался временно занят мало-мальским делом.

Аж пальцы дрожали от удовольствия!

– Тумере? – задал вопрос чужак. Я разогнулся, держа в руках бумагу и с энтузиазмом ответил, отмахивая мысль, что невпопад:

– Руссо туристо! Я! Я! – закивал, не в силах спрятать счастливую улыбку и с интересом осматривая уже нормально видимого гостя. И действительно: короткие темные рожки, лысая красная голова, черные сияющие (лакированные что ли?) копытца, длинный хвост, нос-пятачок на красной морде и желто-зеленые глубоко посаженные глаза – все данные для верного опознавания. Только рост озадачивал. О том я с ним и поделился:

– Не высоковат для черта? Вы же мелкие, а ты прям конь. Каши много ел? Молодец. – Нес я несусветную чушь, возвращаясь к сбору бумаги. Черт в костюме махнул когтистой рукой возле себя и уставился в одну точку, продолжая помахивать длинными пальцами снизу вверх. Я догадался, что он листает какую-то свою системную панель, то и дело хмуря густые брови и бросая на меня короткие взгляды.

– Тумере? – снова обратился он уже спокойным, но все еще гулким голосом.

– Руссо туристо! – с готовностью повторил ему, какой-то частью головы лелея надежду, что этот тип сейчас перелопачивает лингвистические списки в поисках нужного языка.

– Понимаешь? – через какое-то время опять спросил он и я аж вздрогнул, услышав родную речь.

– Да. Понимаю! Наконец-то! – вскинулся снова от своего занятия, протягивая уже собранные бумаги. Тот от них отмахнулся, воздушным жестом смахнул панель и цепким взглядом впился в меня и во что-то, мне невидимое, находящееся справа от моего плеча. Сам себе покивал, прищурившись, после ловко выудил из внутреннего кармана узкие очки с прозрачными стеклами и, водрузив их себе на нос, звучно щелкнул пальцами над полом.

Я как зачарованный смотрел как несколько пустых листов потянулись в раскрытую ладонь черта. Он, схватив бумагу и снова посмотрев справа от меня, завел на монотонной ноте:

– Кейси Табаско, руссо туристо…

– Э! – спохватился я, перебивая, – Я – Костя Табаков!

Меня окинули усталым взглядом, но не вняли, продолжая монотонить:

– Призван в преисподнюю для погашения долга…

Я завис: какого еще долга? Я даже свой банковский кредит три месяца назад (прошлой жизни) выплатил! Что за дела? Я похмурел, уже с меньшим энтузиазмом слушая дальше:

– … В связи с участившимися случаями нецелесообразно растрачиваемой жизни и преднамеренным несостоятельным обращением с оной. Используя систему лояльности ПНС куратору твоей души дозволяется определить изоляционную меру наказания и обязать на перманентные работы. – В руке рогатого вещателя образовался свернутый свиток.

– Какие работы? – я перестал въезжать в поток информации. Понял только, что меня прибрали за безмятежную земную житуху, навесив какой-то должок. Я-то думал, что все дело в кружке. А оно вон оно как, оказывается.

Черт окатил меня очередным усталым взглядом и вытянув руку перед моим носом развернул этот свиток. Я увидел туеву хучу девяток в ряд. Успел насчитать больше тринадцати, когда он снова открыл рот, озвучивая цифру:

– … лионов душ.

– Не маловато лимонов? – скривил губы в ответ, отходя к месту своей прошлой отсидки и поднимая с пола кружку – срочно захотелось промочить горло и просто отвлечься от такого поворота событий.

Хотя и подозревал, что будет что-то похожее. Ну, хоть не в котле и не на вертеле – уже хлеб.

Повернулся обратно к рогатому, который шуршал бумагой, перебирая листы после беглого их прочтения. Некоторые он бросал на пол, некоторые складывал вместе. Свиток с девятками куда-то исчез.

Я хлебнул своего душевного кофея и молча замер в ожидании, даже говорить расхотелось. Собранную бумагу, к слову, так и держал, прижимая к себе предплечьем и вдыхая ее слабый какой-то травяной аромат.

Почему-то он меня успокаивал. Или это отпитие собственной души поспособствовало? Но да не суть.

Через некоторое время сбора разных бумаг, черт отмер, жестом фокусника выудив из нагрудного кармана пиджака черное лосненое перо (которого до этого там не было! Я сам смотрел) и протянул мне со всей этой кипой:

– Подпиши, – тоном банковского служащего скомандовал он и я вдруг осознал, что не могу выказать никакого сопротивления. Дерьмовая магия, не иначе.

Но пакостность никто не отменял – эта мысль слишком неожиданно вонзилась в голову, вызывая какой-то неудержимый внутренний восторг.

Глава 2. Инициализация

Я решил попользовать выпавшей возможностью как смог: когда еще мне попадется живой говорун? И, к тому же, хоть какое-то занятие появилось за долгий промежуток безделья.

Короче, в листы для подписи я вцепился с новым энтузиазмом, вдоль и поперек изучая все, что там было написано. И попутно не забывал накидывать вопросов скучающему в ожидании черту:

– А что за система ПНС? Что за город внизу? Когда будет доступно хоть что-нибудь? А где брать души? Где их хранить? А ад этот – он вообще где? В какой точке пространства?

– На все вопросы ответит куратор, – бросал он в ответ, даже не глядя на меня, а втыкая, иногда помахивая когтистыми пальцами, в свою какую-то системную панель. Я, не получая никаких ответов, недовольно сопел, и продолжал шуршать выданными листами.

На них, отобранных и мне частично зачитанных, зафиксировалась письменная информация. Несколько протоколов по обвинению меня родимого в нецелесообразном использовании собственной жизни. Другие больше напоминали счет-фактуры утвержденные (на минуточку!) Общественной Коалицией Адских Коллекторов, сокращенно ОКАК, где значилась сумма моего долга. И где я должен был подписаться на его беспрекословное погашение.

– Откуда взялся этот долг? – в десятый, наверное, раз вопросил я, пробегаясь глазами по столбикам, цифрам и разглядывая вверху листа ровно посередине четкую, вишневого цвета, печать в форме пентаграммы с остроконечными буквами внутри подтверждающими, что данная блямба поставлена уполномоченным представителем Коалиции.

– На все вопросы ответит куратор, – попугайничал черт, не обращая на меня внимания.

Я продолжал тянуть резину, вчитываясь в заверенные печатями листы. Находил в этих пентаграммах разницу в расположениях внутренних надписей и аббревиатурой.

– СКОТ – что это? – оторвал взгляд от очередного документа, где внутри печати не было расшифровки, и вопросительно глянул на документоведа. Тот на мгновение нахмурился, бросив:

– Строительный Комитет Ограниченных Территорий. Давай подписывай уже, – сверкнул на меня неизменно усталым взглядом, тяжко вздохнув:

– Вываливай свое любопытство на куратора. У меня таких как ты еще тьма. Рабочий день не резиновый. Давай, давай, – стал он меня подгонять, нервно размахавшись хвостом.

– Когда уже будет назначен этот ваш куратор? – я тянул жилы, не желая расставаться с собеседником. Пусть и таким незаинтересованным.

На другом листе вычитал договор о собственности. Где указывалось, что теперь эта вот восьмиугольная Клеть переходит в мое безвозмездное пользование до момента пока я не обрасту иной жилплощалью или сдохну. Внутри печати увидел уже знакомую аббревиатуру – ПНС переводимую как: Помоги Новичку Сдохнуть.

Какая забота! Моей внезапной ехидной желчью чуть не затопило сознание. Но я справился, меняя листы. Интересно, когда этот рогатый заметит, что я еще ни одного не подписал?

– Назначение куратора произойдет после инициализации в системе, – наконец разродился он, махнув рукой в сторону и воззрившись на меня с искрящимся недовольством взглядом. – Подписывай. – Припечатал, расширив глаза и смешно наморщив нос.

Я опять скривил хмурую морду лица и деланно оглянувшись, развел руками:

– На полу? Неудобно. Но больше все равно негде.

– Да хоть на стене, – шикнул черт, осмотрев мою Клеть. Протяжно вздохнул, и дважды щелкнул пальцами. Листы, разбросанные вокруг по полу, послушно зашуршали, формируя возле меня простенький стол и табуретку. Я смотрел разинув рот.

– Научишь? – спросил у него, с интересом нажимая ладонью на бумажную поверхность. Присвистнул, – Как деревянный! Вот это жесткость, – приземлив свою пятую точку на табуреточку и поелозив, устраиваясь поудобнее, разложил на столе стопку своих договоров и обременений. Оказалось непривычно, но жуть как удобно. Бумага добавляла своей мягкости, но вся эта новоявленная конструкция выглядела и ощущалась чертовски надежно.

– Ну скажи? – не унимался я, крутя в пальцах перо, – Научишь?

– Тебе этот тип магии недоступен, – цыкнул чертяка, сверкая взглядом. – Давай в темпе!

Я еще поерзал, осмотрелся, проведя руками по столешнице и, взбив свою стопку бумаги, уложил ее ровнехонько перед собой. В правую руку с видом мыслителя взял перо, с каким-то садистким удовольствием под скрип чужих зубов, повертел в пальцах, занося над первым листом над строкой исполнителя.

– Ах да! – я вскочил с места и под почти неслышное шипение, метнулся за своей кружкой. Поставил ее справа от себя и, на волне внутреннего желчеизвержения макнул кончик пера в кофе. Оно в руке словно вздрогнуло, втягивая часть напитка, спонтанно превратившегося в чернила. Не кровью же мне расписываться.

Я снова занес руку над строкой и задумался: как бы так подписаться, чтоб не скучно-то получилось.

Окрыленный возникшей идеей пакостника, стал медленно выводить неровные буквы, сам себе надиктовывая:

– Вневременно убиенный за бездоказательное довольствие обыденной жизнью и за ее преднамеренное расточительство, гражданин Российской Федерации, тысяча девятьсот девяностого года рождения…

Тук-тук – с этим звуком я постучал пишущим кончиком пера по краю кружки, сбивая капельки кофе и продолжил под нарастающие шипящие звуки где-то над головой:

– Просто. Поставь. Подпись.

– …Почетный член поэтического клуба имени Гумилева, удаленный адепт Новоорлеанских вудуистов, Руссо туристо, Константин Вениаминович Табаков, с постановлением ознакомлен…

С пера бухнулась капля, впитываясь в бумагу и испортив две последние строки. Я встрепенулся, а черт, судя по всему, окончательно закипел.

Ну натурально! Я услышал свист от его головы.

– Можно мне новый бланк? – невинно мяукнул я, хлопая ресницами и глядя на зеленеющего кожей рогатого.

– Просто. Поставь. Подпись, – снова повторил он, скрипя зубами. Наклонился, ткнув когтем в кофейную кляксу и резким отсекающим жестом стряхнул ее с листа, вместе с той несуразицей, которую я старательно выводил.

Я обиженно фыркнул и размашисто расписался на первом листе.

– Нельзя быть таким серьезным. Ты же адский житель, зачем такие натуги? Я бы на твоем месте, – по столу хлопнула позеленевшая ладонь с растопыренными пальцами:

– Ты не на моем месте!

– Ладно, ладно, – кривлялся ему в ответ, – А могли бы нормально поговорить.

И взялся с размаху и от души расписываться на листах, с каждым новым увеличивая завершающее витиеватое завихрение. В результате чего последний подписанный документ оказался наполовину перечеркнут петлей.

Махнув финальным отрывным жестом в сторону я заметил странное и, по мне, очень любопытное: кофейная нить потянулась дальше по воздуху вслед за пером и оборвалась только когда я резко повернул кисть на манер поставленной запятой.

Мне этот момент показался крайне занимательным, потому я, недолго думая и закончив с подписями, хлебнул кофейку и воткнул перо в кружку, как в чернильницу.

Черт над моей головой снова скрипнул зубами и тихо выговорился на своем петре-бердянском. Видимо, оставив это писало в кружке я его автоматически приватизировал. И реакция рогатого стала тому подтверждением.

Стол и табуретка моментально рассыпались ворохом бумаги, я с матом шмякнулся на пол, двумя руками схватившись за кружку – разбить же нельзя! – а пачка подписанных документов перекочевала в когтистые руки, вернувших себе обычный красный цвет.

– Тебя хоть как зовут? – спросил у этого необщительного документоведа, по-турецки усевшись и помешивая кофе кончиком черного пера. Мне показалось или оно вышло из строгих лосненых границ и стало пышнее?

– На все вопросы… – начал он, проверяя бумаги, но замолчал. Глянул на меня поверх очков и ответил:

– Эмбер.

– Будем знакомы, – я расплылся в светлейшей улыбке, продолжая методично наводить водоворот пером в кружке. – Ты заглядывай, если что. Первый знакомый он как… – я вдруг осекся, прикусив язык. Настроение пакостничества как ветром выдуло, а что-то (может быть сама душа) подсказывало, что неплохо бы быть осторожнее в выражениях. – Первый знакомый, – тупо закончил я, прикинувшись душевнобольным на почве длительного уединения.

Эмбер ничего не ответил, просто смерил меня убийственным взглядом и с хлопком растворился в воздухе, равно как и все его бумажонки, оставляя меня в одиночестве.

Но, я внимательно следил, перо никуда не исчезло. Собрался пространно заняться обдумыванием своей непонятной вспышкой пакостности, как вдруг моя Клеть целиком дрогнула и неожиданно сменила место положения. За окном непроглядно потемнело, а перед глазами, сразу двумя, начали появляться друг за другом системные сообщения:

[Инициализация в системе ПНС: ожидайте]

[Перемещение на точку ПМЖ: ожидайте]

[Форматирование души: ожидайте]

[Поиск куратора: ожидайте]

[Расчет характеристик: ожидайте]

[Коррекция данных: ожидайте]

Я мысленно пожал плечами и внял призыву. Что мне еще делать? Когда даже источник света пропал.

Сижу вот и ожидаю. Заодно думаю, откуда взялся дух пакостника. Потому что, действительно, при подписании документов имеющих актуальность в веках и черт пойми какую силу, глупо кривляться и паясничать. И тут даже не оправдывает ни одиночество ни скука.

Пока я над этим размышлял, поглядывая на перетекающие снизу вверх системные сообщения о загрузках-выгрузках всякого разного, зацепился взглядом за очередную неопознанную систему, выделившуюся своим статусом.

[Внедрение системы САХАР: неизвестно]

[Перерасчет уровня чувствительности: неизвестно]

Эти два сообщения очень быстро скрылись за остальными. Меня смутило наличие «неизвестно» при всех прочих «ожидающих». Что за матричный червяк тут только что проскочил?

– Узнаем у куратора, – сам себе процедил я, оставляя жирную зарубку в мозгу не игнорировать подобное. Как известно, для ПО а иногда и для самого железа, вирусня – дело малоприятное. А с тем учетом, что это все сейчас связано напрямую со мной, оставлять без внимания – самому себе вредить.

Хотел пошуршать в справочной панели, но шиш мне – пока перед глазами бегут строки, ничего из сервисов недоступно. Хоть какой глаз закрывай – ничего.

На мою радость загрузка-выгрузка произошла довольно быстро. Я даже до первой тысячи досчитать не успел, когда сообщения сменили свои статусы на «завершенные».

Внутри заворочалось любопытство, накидывая осознания, что вот-вот начнется новая жизнь. Долгая (по возможности), необычная и… Новая, в общем.

Почувствовал эмоциональный подъём от предвкушения и не совсем здоровый оптимизм – мысли о том, в какую мракобесию по итогу я могу попасть и под чем конкретно я подписывался, обходили меня стороной. По идее, это должно было насторожить. Но я как дитя малое весь смотрел в приближающееся будущее и не думал о неприятностях и трудностях. Меня буквально захлестнуло волной восторга и я почти пропустил системную строку, но зацепился взглядом за аббревиатуру:

[Внедрение системы САХАР: неизвестно]

Это повторение моментально осадило мой пыл и порядком насторожило. С чего эта система так настырно ломится в общий поток? И еще: откуда она опять всплыла?

Анализировал эти вопросы я уже находясь в видимом пространстве своей Клети, до усталости хмурясь и понимая, что этот САХАРок проскакивает в сильных эмоциях. Первым делом привязал эту брешь к внезапному желанию напакостничать. Вторым – к переизбытку восторга.

Постарался закусить внутренние удила и успокоиться. Не надо панику разводить – надо собрать информацию.

Где уже мой куратор?

Я оглядел восьмиугольное помещение, такое же пустое и каменное, с одной дверью и одним переехавшим окном – панорамная рама находилась на стене слева от двери, хотя до этого располагалась напротив.

– Дела… – я мотнул головой, крепко держа в руках кружку с торчащим из нее пушистым черным пером и подошел к окну, всматриваясь за грязное желтое стекло.

Своего отражения не заметил, зато увидел кусочек огороженного бордюром тротуара, широкую улицу, утопающую в серой жидкой дымке, сквозь которую проступали очертания плотной застройки каменных зданий разной степени широты и высоты. Переборов свою брезгливость приложил ухо к окну и расслышал отдаленные звуки: топот прохожих, гул моторов, скрежеты, стуки и неразборчивые громкие голоса.

Снаружи гудела городская жизнь, бродящая где-то в стороне от моей Клети.

Словил будоражащее удовольствие – пусть я все еще в каменном мешке, но больше не один на не пойми какой высоте. А среди городской суеты, растекающейся и изредка шныряющей рядом сквозь серую дымку.

Пытаясь рассмотреть прохожих я чуть глаза не поломал – они все расплывались, отказываясь принимать явные формы. Или это дымка виновата? Или мое грязное окно?

– У-юй!.. – нетерпеливо проскулил, возвращаясь к первоначальной мысли по поводу стекла и его чистки. Но для этого мне нужен куратор и его дозволения на пользование услугами. Нужно только подождать. Потому что система среди вороха своих строк сообщила, что:

[Куратор назначен. Ожидайте встречи]

Но когда это произойдет – не сообщила.

Я отошел от окна и, для удобства усевшись в центре Клети, занялся своим насущным вопросом – поискать в справочной информацию о САХАРе. Закрыл правый глаз, вызывая взмахом руки общую панель. Долистал до справочной, перелопачивая несколько доступных подгрупп, но к своему скорее изумлению, чем разочарованию, об этой системе никакой информации не нашел. Даже упоминания. Опять похмурел – нехорошо.

Полез по прочим панелькам, как и в самом начале, истыкивая чуть ли не каждый виджет. Никакой реакции, кроме неизменного требования о «разрешении куратора».

С тоскливым вздохом смахнул панель и посмотрел на свою кружку с пером.

Приободрился, когда увидел небольшое, подсвеченное зеленой рамкой, окошко:

[Личный резервуар души

Качество: обычное

Наполненность: 3,95 унции]

Видимо, пять сотых оказались потрачены или на мои личные прихлебывания, или на подписи, которыми я от души (ха, теперь можно сказать, что с душой!) щедрил на документах. Надо взять себе на заметку и не забывать следить за уровнем. А то еще, чего недоброго, сам себя по миру пущу в бессмысленном расточительстве.

А вот дальнейшее выглядело еще интересней:

[Модификатор: Пишущее перо (приватизировано)

Качество: обычное

Эффект: конвертация души в чернила

Расход: (0,05 ун) х (500 зн)]

Ничего себе расход! Писателем мне тут точно не стать – обездушусь раньше, чем какой-нибудь среднеформатный рассказец напишу. Но и ладно – я выдохнул, в планах такого не было. Мне бы какое-нибудь ручное ремесло, поддерживать пальцы в форме за счет кропотливой работы и мелкой моторики.

Ладони под кожей зазудели и мозги защекотало очередным приступом предвкушения.

Что тут можно делать и чем заниматься? Не верил я, что в таком вот системном аду все сведется к свари-пожарь грешника → отчитайся перед чертом-нанимателем → получи «душевную» зарплату.

Слишком просто.

В двери снаружи что-то звякнуло и щелкнуло – я подскочил, переводя все внимание туда. Даже не заметил, как на деревянном полотне появилась и ручка и замочная скважина. А скрип и стук – поворачивающийся ключ.

Внутренне меня разорвало на два: одна возликовала появлению куратора, вторая жутко напряглась – что это будет за сцущество? Предполагать я не брался, во избежании душевных потрясений.

Но навстречу открывающейся двери два шага сделал, нацепив на морду лица хмурое выражение – посчитал будет лишним показывать переизбыток радости. Я же не мелкопес, ссущийся от прихода хозяина? Точно нет.

А мог бы и догадаться в окно посмотреть. Но не догадался.