Чернее лощины

пролог

Пролог

Тихий вечер опускался на город Black Hollow — забытую богом Лощину, утопающую в пыли и закатных отблесках. Солнце садилось за скалистые холмы, окрашивая небо в медные и кроваво-красные тона. Ветер едва колыхал вывески над старыми зданиями, скрипя старыми гвоздями, вонзёнными десятилетия назад. Город жил своей привычной, суровой жизнью.

Кто-то, не снимая шляпы, сидел дома у печки, перечитывая старую газету или чинил оружие. Кто-то курил на крыльце, переговаривался полушёпотом и плевал в пыль. А кто-то уже размахивал кулаками возле конюшен — драки здесь были такой же частью вечера, как заходящее солнце.

А на главной улице, под потрескавшейся вывеской Copper Shot Saloon — «Медный Выстрел», — звучали приглушённые голоса, звон бутылок и протяжные аккорды старого фортепиано. Пара мужиков у стойки пили ром. Лица обветренные, глаза — пустые. Они говорили мало, а думали ещё меньше. В Лощине вообще старались не задумываться — это редко приносило пользу.

Никто не знал, что в тот вечер всё изменится.

Дверь бара распахнулась с глухим ударом — не от ветра, а от чужаков. Трое в пыльных плащах и с лицами, которые не хотелось бы увидеть даже в светлый день. У каждого — по револьверу, а у одного — за поясом винтовка. Они не сказали ни слова, но в воздухе сразу повисло напряжение, будто всё внутри застыло в предвкушении чего-то дурного.

Перестрелка началась неожиданно — и закончилась быстро.

Пули свистели между бутылок, столы ломались, как спички, кто-то упал, кто-то успел выстрелить в ответ. За считаные секунды бар превратился в бойню. Когда всё стихло, в воздухе пахло гарью, кровью и разлитым алкоголем. Несколько тел лежали на полу. Кто-то из выживших, с окровавленной щекой, выскочил наружу, зовя на помощь.

А на следующее утро в Black Hollow появился он.

Уэйд Колтон.

О нём в округе ходили разные слухи: что он когда-то был маршалом, что его изгнали за жестокость, что он преследует не преступников, а свою собственную тень. Но одно было известно точно — если где-то происходило нечто страшное, и обычный закон пасовал, Колтон брался за дело.

Теперь убийство в Copper Shot — его дело.

И город, где никто ничего не говорит, и каждый что-то скрывает, должен будет заговорить. Хотят они того или нет.

Глава 1

Пряжка, запряжённая двумя усталыми лошадьми, остановилась у входа в бар. Колёса зарылись в пыль, и та, поднятая в воздух, повисла в лучах палящего солнца, будто сам воздух отказывался дышать. Скрипнули кожаные поводья, одна из лошадей глухо фыркнула, будто знала: дальше — только хуже.

Из повозки вышел человек. Высокий. Тень от широкополой шляпы разрезала его лицо на свет и тьму, но даже в полумраке было видно — это лицо давно разучилось улыбаться. В нём жили ночь, усталость и что-то медленно горящее под кожей — не ярость, нет. Старая боль, перешедшая в привычку. Его длинный потёртый плащ волочился по земле, как шлейф траура.

Он остановился у двери бара — "Copper Shot Saloon", гласила вывеска, изжёванная временем и огнём. Половина букв обгорела, словно кто-то пытался стереть само имя этого места из памяти земли. Стекло в двери было треснуто, а за ним — тень, мерцающая в свете керосиновой лампы, как последняя надежда на исповедь.

— Чёрт побери... — прошептал он, не как ругательство, а как молитву, — что тут, мать вашу, произошло?..

Из-за двери вынырнул мальчишка — юный, дрожащий, как осиновый лист в грозу. Глаза его были огромны, и в них отражался весь ужас последней ночи.

— Д-добрый день, сэр... то есть, мистер... э...

— Колтон, — глухо бросил мужчина, голосом, в котором, казалось, пыль прерий и пепел чьей-то последней сигареты. — Мистер Колтон.

— На нас напали, — выдохнул парень, почти шёпотом. — Поздно ночью. Мы не знаем кто. Ни лиц, ни причин… просто тени, пули, крики... и кровь. Много крови.

Колтон медленно поднял глаза к вывеске и, кажется, увидел в ней не буквы, а что-то древнее, неприкаянное, словно само время оставило здесь свою метку. Он шагнул внутрь.

Бар встретил его гробовой тишиной. Свет керосина плясал по стенам, отбрасывая тени, как маски без лиц. Пол был в крови. Свежей. Уже свернувшейся. Тёмной, как бездна, что смотрит в ответ. Тела у стойки лежали как ненужные куклы — руки вывернуты, рты приоткрыты, в глазах ничего, кроме пустоты. Они не умерли — их вынули из мира, как гвозди из гнилой доски.

Колтон прошёл вперёд, и каждый его шаг был как удар по склепу. Он закурил. Щелчок кремня — словно выстрел, но тише. Искра — как память, зацепившая зажившую рану. Табачный дым поднялся вверх, в пропитанный потом и смертью потолок, медленно, змеей, будто душа, не нашедшая покоя.

— Пепельницу, — сказал он, не глядя, как будто командовал привидению. Тишина ответила эхом, пронзив всё помещение как гвоздь сквозь ладонь.

Бармен стоял за стойкой, словно врос в неё. Лицо — как мел, пальцы — как глиняные палочки, готовые рассыпаться. В руке — стакан, наполовину полный, наполовину забытый. Он застыл, как будто всё вокруг — сон, а он не может проснуться, боится пошевелиться, чтобы не провалиться глубже.

И в эту секунду мир вдруг стал неестественно чётким. Сквозняк пошевелил тяжёлую штору. С потолка капнула кровь — медленно, как время. Где-то поскрипывала вывеска, и это был не просто звук — это было предупреждение. Этот бар — как сцена, и пьеса не окончена. Только сменился акт. И Колтон знал: за кулисами уже стоит следующий мёртвец.

Он подошёл к телу у бара, нагнулся, потрогал пальцами шейный платок мертвеца — алый, как заря, но грязный, как конец. Его лицо не выражало ничего. Даже интереса. Потому что в Black Hollow он уже видел всё — кроме конца. И конец, похоже, снова отложили.

— Если дьявол и приходит в эти края, — сказал он, выпрямляясь, — то он пьёт здесь. А когда уходит — оставляет счёт не оплаченным.

и стало ясно — пьеса не закончена. Просто сцена в ожидании нового акта.

Глава 2

Выйдя из бара, он потянулся за новой сигарой, но чей-то тонкий голос остановил его:

— Мистер! Мистер!

Он обернулся, слегка приподняв бровь:

— Слушаю вас, молодой человек.

К нему подбежал мальчик лет пяти — вихрастый, в поношенной рубашке, с серьёзным лицом и немного сбившимся дыханием.

— Здравствуйте, — начал тот, запинаясь. — Простите, что отвлекаю…

— Всё в порядке. Говори.

Мальчик сделал шаг вперёд, сжал кулачки и заговорил с тем детским рвением, что бывает у тех, кто чувствует важность момента:

— Вчера, когда была стрельба… Я выглянул в окно. Мама шептала, чтоб я не шумел. А я увидел его. Того самого… Он был страшный. Грязный, как будто из болота вылез. В длинном, чёрном плаще. Сапоги — все в грязи, как у папы, когда он с охоты возвращается. Шляпа у него — огромная, как ведро, и вся тень от неё — на лицо. Я почти не видел глаз. Только блестело что-то… может, нож или пистолет. А борода — как трава у забора: клочьями, вся в пыли. Он посмотрел на наш дом, и мне стало страшно. Я подумал, он меня увидел. Я отполз под окно и спрятался. А лицо у него… злое. Как у волка, которого я в книжке видел. Только у волка не бывает шрама на всю щёку.

Детектив на мгновение задумался, затем положил мальчику на ладонь маленький леденец и вырезанную вручную деревянную фигурку кролика.

— Ты молодец. Очень наблюдательный. Вот, держи — заслужил.

— Спасибо вам большое! — радостно крикнул мальчишка и, прижав подарки к груди, со счастливой улыбкой убежал прочь.

Детектив достал блокнот, бережно откинул кожаную обложку и вписал в него сухими строками:

Изношенная шляпа — возможно, стетсон или соломенная, с полями. Плащ — тёмный, пыльный, вероятно кожаный или грубой материи, с пятнами. Ковбойские сапоги, грязные. Оружие — нож, возможно пистолет. Лицо с бородой, пыльное, шрам через щёку. Взгляд настороженный. Поведение нервное.

Захлопнув блокнот, он вернулся в бар. Заказал стакан виски. Сделал глоток, медленно выдохнул и нацарапал на полях новой страницы:

Я стал размышлять о его словах. Мальчишка мог видеть больше, чем думает. Иногда правда выглядывает в мир глазами ребёнка.

Глава 3

Колтон встал из-за стола, поправил кобуру и шагнул к стойке. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах что-то темнело.

— У одного из нападавших был шрам на лице, — негромко сказал он, обращаясь к бармену.

Джо, до сих пор словно отрешённый, вдруг словно очнулся. Он медленно поднял голову, и в усталом взгляде мелькнуло узнавание.

— Да… — тихо выдохнул он. — Точно… Один из них. Они разговорились. Я вспомнил...

Бармен по имени Джо — крепкий, уже седой мужчина с натруженными руками и лицом, на котором годы оставили глубокие следы, — сидел, привалившись к стойке, словно вся боль этого вечера давила на плечи. Узкий шрам на щеке делал его лицо ещё жёстче. В руках он держал пустую кружку, но уже давно не пил — просто держал её, будто что-то пытаясь удержать внутри себя.

Колтон молча сел рядом.

— Джо, — проговорил он сдержанно. — Вы упоминали, что были ещё двое. Расскажите.

Бармен провёл рукой по лицу, по шее, будто стирая невидимую гарь, и медленно заговорил:

— Я думал, что уже всё видел. В Техасе, в шестидесятом… Потом в Калифорнии, когда золото текло рекой, а кровь — рекой вдвое шире. Но вчера… — Он запнулся, пригубил виски. — Это было по-другому.

Он говорил хрипло, будто каждое слово рвалось сквозь воспоминания:

— Первый сидел у окна. Худой, острые плечи, как у больного койота. Смеялся так, что мурашки по спине. Словно с ума сошёл. Рука перевязана — воняло от неё, как от дохлой собаки. На поясе нож, и пальцы дрожали, будто он ждал, когда им что-то скажут. Он всё твердил: "Сегодня пятница? Точно пятница?" — как заклинание.

— А второй… — Джо помолчал. — Он был тише. В жилете, с перстнем в виде черепа. Взгляд… стеклянный, будто в нём души уже не было. Я ему налил — он посмотрел на меня и сказал: "Последний глоток". Я пошутил, а он только усмехнулся… не по-человечески. Я таких улыбок не встречал. Даже у тех, кого закопали с открытыми глазами.

Он встал, с усилием, как старый дуб, что ещё держится, но внутри уже треснул:

— Если найдёте их, мистер Колтон... не медлите. Таких обратно в клетку не загонишь. Им, я чувствую, давно всё равно.

Колтон поднялся. На мгновение его глаза задержались на шраме Джо, потом — на его опустевшей кружке.

— Будет сделано, — коротко сказал он, и, развернувшись, направился к выходу.

За его спиной поскрипывали старые доски пола, а в воздухе повисли запах пороха, виски и чего-то ещё… будто бар на секунду запомнил каждого, кто в нём сегодня говорил.

Глава 4

Колтон молча подошёл к стоявшему у коновязи мужчине. Тот держался за бок — рубаха на боку потемнела от крови, лицо было бледным, но в глазах всё ещё тлел огонь боли и ярости.

— Фрэнк? — спросил Колтон, глядя ему прямо в глаза.

Мужчина тяжело вздохнул, качнувшись от слабости, и кивнул. Его голос дрожал, но он говорил, стиснув зубы:

— Возьмите... пожалуйста. Он передал Колтону поводья своей гнедой лошади. Найдите их... этих сукиных детей. Они убили моего лучшего друга. Прямо у меня на глазах… Он закашлялся, сплюнул кровь. Меня тоже ранили… но я выжил. И должен дожить, чтоб увидеть, как они заплатят.

Колтон взял поводья, но не сразу сел в седло. Он смотрел на Фрэнка, на того, кто еле стоял, но ещё держался. Его плечи дрожали — не от страха, нет, — от горя, которое не уместилось в груди.

— Он… он был мне как брат, — хрипло сказал Фрэнк, потупив взгляд. — Мы с ним служили в кавалерии, пережили чёртову зиму у Снейк-Ривер, делили хлеб, кровь и молчание… А теперь он лежит в пыли этого проклятого бара, а его глаза больше ничего не видят…

На мгновение всё вокруг стихло. Даже ветер, казалось, затаил дыхание. Сухие перекати-поле лениво катились по пустынной улице, словно сама жизнь уходила прочь из этого богом забытого местечка.

Колтон опустил голову, крепко сжал поводья. Он не говорил "обещаю". Не давал клятв. В его взгляде было достаточно.

Фрэнк с усилием дотронулся до его плеча, пальцы его были дрожащими, словно он касался последней надежды.

— Они ехали на север… трое. Один со шрамом на лице, как у проклятого койота. Если найдёте его первым — начните с него.

Колтон коротко кивнул. Он запрыгнул в седло, развернул лошадь и тронулся в путь, не оборачиваясь. За спиной остался человек, чью боль нельзя было унять, и мёртвый друг, которого уже никто не вернёт. Остался бар, пропитанный кровью, запахом пороха и обрывками чужих историй.

А впереди был только путь — пыльный, долгий и холодный, как сама смерть.

Глава 5

Когда Колтон уже собрался покинуть городок, его остановил чей-то голос.

— Постойте! — крикнул мужчина в потёртой кожаной куртке.

Колтон обернулся. К нему подходил крепкий человек с уставшим, но добрым взглядом. Он протянул небольшую коробку, обвязанную суровой верёвкой.

— Возьмите это. В дороге пригодится.

Колтон кивнул, принял коробку и приоткрыл крышку. Внутри лежали фляга с водой, старый латунный компас и нож с деревянной рукоятью, потемневший от времени и множества историй.

— Спасибо. Как вас зовут?

— Фредди, — коротко ответил мужчина, качнул головой на прощание и скрылся в дверях своего дома, будто тень, растворившаяся в закатном свете.

Дорога тянулась бесконечной лентой сквозь выжженную солнцем равнину. Колтон ехал верхом уже третий час. Копыта лошади глухо постукивали по пыльной земле, ветер гнал перекати-поле вдоль дороги, а солнце опускалось всё ниже.

Недалеко от дороги он заметил небольшой водоём — выцветшее зеркало между скал, к которому вели следы копыт и когтей. Колтон остановился, спешился, позволил своей лошади напиться, а сам присел под низким, кривым деревом. Его тень падала на потрескавшуюся землю, словно старая карта.

Он достал из седельной сумки книгу — потрёпанный том с загнутыми уголками страниц. «Последний из могикан» Джеймса Фенимора Купера. Открыл на том месте, где остановился в прошлый раз, и углубился в чтение.

Время текло медленно. Листья шелестели над головой, вода звенела в устах лошади, а буквы на страницах уносили его в дикие леса и войны индейцев.

Спустя час он закрыл книгу, задумчиво посмотрел вдаль, отпил воды из фляги и вновь оседлал лошадь.

Пыльный путь привёл его в небольшой, странный городок с табличкой, вырезанной на грубом дереве: «Crooked Stump» — Косой Пень.

Здесь всё казалось немного перекошенным: то ли дома стояли под странным углом, то ли само время здесь шло как-то боком. На центральной улице стояла таверна, деревянная вывеска над входом скрипела на ветру.

Колтон привязал лошадь и вошёл внутрь. Внутри пахло жареным мясом, старым деревом и сигарным дымом. Он подошёл к стойке и бросил несколько монет.

— Стейк. Средней прожарки. И стакан воды, — произнёс он негромко.

Повар кивнул, а Колтон занял место у окна, вытянул ноги и снова открыл книгу. Свет заходящего солнца ложился косо на страницы, а за окном лениво проходили прохожие, не ведая, что в их городок только что вошёл человек, чей путь только начинается.

Колтон сидел в тени деревянной балки таверны Crooked Stump, неторопливо ел свой стейк средней прожарки. Мясо было жёстче, чем хотелось бы, но после долгой дороги — сойдёт. Вокруг гудел привычный салунный шум: кто-то смеялся, кто-то бросал кости на доску, в углу старик бренчал на мандолине. А Колтон всё не мог оторваться от мыслей — о стрельбе в Black Hollow, о тех телах, что лежали на полу салуна, о враге, который пока что оставался в тени.

Он сделал глоток воды, вздохнул и жестом подозвал официанта — юркого юношу в засаленном переднике.

— Слушай, приятель, — тихо начал Колтон. — Ты Black Hollow знаешь? Городок к юго-западу отсюда. Его ещё называют Чёрной Лощиной.

Парень прищурился, думая.

— Да, знаю. Я пару раз там бывал. Через него дорога на старую шахту идёт. Но… — он поморщился. — Честно сказать, вас там не припоминаю.

— Я не местный, — кивнул Колтон. — Я детектив. Там, в баре, произошла стрельба. Несколько человек погибли. Было настоящее побоище.

Парень замер, его глаза расширились.

— Чёрт... Вы серьёзно?

— Более чем. Мне нужно задать тебе пару вопросов. Кто ездил туда? Кто приходил оттуда? Может, слышал что странное?

Прежде чем официант успел ответить, раздался раздражённый голос от стойки.

— Эй! Почему здесь, к чёрту, ничего не работает?! — выкрикнул коренастый мужчина в поношенной жилетке, гремя кружкой о деревянную стойку.

Колтон повернул голову и спокойно произнёс:

— Не кричите. Здесь всё работает. Просто… я веду допрос. В соседнем городе произошло убийство.

Мужчина нахмурился, недоверчиво уставился на Колтона.

— Какое ещё убийство? Где?

— Black Hollow, — спокойно ответил Колтон, поднимаясь из-за стола. — Знаете такой городок?

Мужчина замер. Лицо у него слегка побледнело.

— Black Hollow, — повторил он хрипло. — Там живёт мой брат. Его Фрэнк зовут.

Колтон мягко кивнул:

— Фрэнк жив. Его ранили в бок, но он выжил. Его друг, к сожалению, погиб. Он был убит на месте.

— Вы... вы врёте! — голос мужчины сорвался. Он шагнул вперёд, но Колтон остановил его жестом.

— Успокойтесь. Я говорил с Фрэнком. Он выкарабкается. Он рассказывал про жизнь с другом . Сказал, что служили вместе в кавалерии. прошли через ту адскую зиму у Снейк-Ривер, где замёрзли даже кони, и спали в снегу с винтовками в руках.

Мужчина затих. В его глазах зажглось узнавание и боль.

— Это он говорил? Про Снейк-Ривер? Значит… значит, он точно жив. — Он сел на ближайший стул, тяжело дыша. — Я поеду к нему. Утром, как только рассветёт.

— Это правильно, — кивнул Колтон. — Он будет рад вас видеть.

— Спасибо вам… Спасибо, что сказали.

Колтон вновь повернулся к официанту, который всё ещё стоял, держа поднос как щит.

— Теперь мы можем поговорить спокойно?

— Да, сэр… конечно, сэр, — быстро ответил парень и кивнул в сторону заднего столика. — Там, у стены, потише.

Они прошли к углу, где трещал камин, и сели напротив друг друга. Колтон достал блокнот и короткий карандаш.

— Скажи, видел ли ты здесь в последние дни кого-нибудь необычного? Людей, что не здешние, с холодным взглядом или неуместным молчанием. Кто-то, кто не ел, не пил, просто сидел и смотрел?

Официант проглотил слюну и кивнул.

— Может, да… может, знаю такого. Бородатый, в тёмной одежде. Сидел у окна два дня назад. Глаз как у волка. Ни слова не сказал. Только... смотрел. И нож у него был — кривой, с рукояткой из кости.

Колтон сжал челюсти.

— Вот и след, — пробормотал он, глядя в огонь. — Может, я уже ближе, чем думал.

Глава 6

Закончив трапезу, Уэйд Колтон вытер рот грубой тканевой салфеткой, медленно отодвинул стул и поднялся из-за стола. В животе разлилось тёплое, тяжёлое чувство, но в голове всё ещё гудело. Мысли не отпускали — убийство, Фрэнк, город, полный слухов и страха. Он не спеша направился к выходу, вытаскивая из кармана крепкую, плотно скрученную сигару.

На веранде было тихо. Вечерний воздух был прохладным, пах дымом из кухни, старым деревом и пылью, поднятой на закате копытами. Колтон прикурил, глубоко вдохнул, и тёплый, терпкий дым наполнил грудь. В такие минуты он будто возвращался в равновесие.

Шаги сзади были мягкими, но уверенными. Из-за двери вышел мужчина в простой тёмной рубахе, высокий, с уставшими глазами и крепкой челюстью. Он достал свою сигару, кивнул и подошёл ближе.

— Меня, кстати, Том зовут, — сказал он, чиркнув спичкой о стену и прикурив.

Колтон повернул голову, посмотрел в глаза мужчине.

— Очень приятно, мистер Том. А меня — Колтон. Уэйд Колтон.

Некоторое время они стояли молча, плечом к плечу, глядя, как закат окрашивает в золотистый цвет крышу соседней лавки.

— А что теперь вы будете делать? — спросил Том спустя пару затяжек.

Колтон на мгновение задумался, перевёл взгляд с горизонта на землю.

— Найду тех, кто это сделал, — тихо сказал он. — Пусть хоть в ад уйдут, но я до них доберусь.

Том кивнул, потёр шею, словно взвешивая что-то.

— Знаете что, — сказал он после короткой паузы. — Я дам вам двух помощников. Хорошие ребята. Работали со мной не один год — умеют держать слово и винчестер. Пять лошадей — свежих, сильных. И карету — крепкая, местная сборка, с усиленными колёсами.

Колтон приподнял бровь. — Это щедро. Спасибо вам большое.

Том лишь махнул рукой. — Это не помощь. Это долг. Фрэнк был мне братом. А теперь вы — человек, которому он доверился.

Колтон опустил глаза, прикрыл на мгновение веки, вспоминая.

— Да... Лошадь у ворот — это его. Он сам мне её отдал, — сказал он спокойно. — Я приехал сюда из соседнего города верхом на ней. Мы с Фрэнком говорили, и он знал, что у меня будет долгий путь. Сказал: "Она знает дорогу. Её копыта — как мои глаза. Довезёт куда нужно."

Том чуть усмехнулся, но взгляд его оставался серьёзным.

— Это была его любимая. Он никому её не доверял. Значит, считал вас настоящим.

Колтон посмотрел на стоящую во дворе гнедую лошадь. Та будто ждала сигнала, будто чувствовала, что скоро снова отправится в путь — через пыль, скалы, степь и, возможно, опасность.

— И она меня довезёт, — тихо произнёс он. — А я довезу правду.

Они стояли рядом, окружённые дымом сигар и ранними звёздами, которые начинали проклёвываться в вечернем небе. Мир будто затаил дыхание перед бурей, которая скоро поднимется.

Прошёл час. Тихий, густой, напряжённый. Солнце уже село, и над городком повисла тёплая пелена сумерек. Окна трактиров и лавок засветились мягким янтарным светом, а в воздухе повис аромат жареного мяса, пыли и приторного табака. Но Колтон был уже не здесь — его мысли были далеко впереди, за горизонтом, где среди пустынных дорог и одиноких каньонов, возможно, скрывались те, кого он должен был найти.

На дворе, у старой конюшни, его уже ждали. Пять лошадей, подогнанных Томом, топтались на месте, фыркая и перебирая копытами по утоптанной земле. Были среди них и светло-гнедые, и черные как ночь — все крепкие, ухоженные, с выправкой, которой не добьёшься за месяц. У каждой лошади — кожа натёрта, сбруя сверкает в полумраке, седла плотные, прочно затянутые.

Колтон молча подошёл к своей лошади — той самой, что отдал ему Фрэнк. Животное чуть наклонило голову, будто признало в нём хозяина. Он провёл рукой по холке, чувствуя тепло и мощь под кожей.

— Ну что, старая, — прошептал он, — готова в путь? Нам с тобой ещё не одна миля предстоит.

Позади уже стояли двое мужчин — те самые помощники, о которых говорил Том. Один — широкоплечий парень с красной банданой на шее и двустволкой за спиной. Второй — тёмноглазый, сухощавый, с ножом на поясе и лукавой усмешкой. Не много слов, не лишних движений — в этих людях сразу чувствовалась закалка. Не деревенские мальчики. Те, кто видел и кровь, и пыль, и мог, если потребуется, смотреть в глаза смерти.

— Готовы? — коротко бросил Колтон, глядя на них.

— Готовы, — отозвался тот, что с банданой. — Лошади нетерпеливы, как и мы. Скажешь — тронемся.

Колтон оглянулся ещё раз на город, в котором провёл этот долгий день — с разговорами, трапезой, сигарой и, главное, с решением. Решением двигаться дальше. Прочь от слов, ближе к делу.

Он легко запрыгнул в седло, лошадь послушно сделала шаг вперёд. Помощники заняли места рядом, раздались тихие щелчки поводьев, и весь отряд, шесть лошадей — три под седлом и три на привязи — тронулся с места.

Колёс кареты было не слышно — она осталась позади. Вместо неё Колтон выбрал скорость, гибкость и возможность уйти в любой момент по тропе, где колёса не пройдут. Эти лошади были не для показа, а для дела. Он сам осматривал каждую из них: одна — для разведки, другая — для подмены, третья — под груз.

Стук копыт гулко отдавался в тишине улиц. Несколько людей выглянули из окон, провожая всадников взглядом. Кто-то просто наблюдал, кто-то молился, а кто-то — надеялся, что эти трое найдут тех, кто принёс смерть в их мир.

Колтон не обернулся. Он ехал вперёд, прямо, будто ночь уже указывала ему дорогу. Ему не нужна была карта — путь был в его голове, как след на песке. И каждое копыто, что ударяло в землю, звучало как шаг к правде.

Глава 7

Прошло трое суток. Трое долгих, пыльных, выжженных солнцем дней, наполненных поисками, пересечёнными следами и догадками, бесконечными милями скал, трескучих кустов и пересохших ручьёв. Колтон, Уайатт и Клэйтон шли по следу упрямо, точно ястребы, чуявшие раненую дичь. Они знали — этот след ведёт их к одному из самых жестоких бандитов, прозванному Шрамом.

Шрам оставил за собой достаточно грязи, чтобы опытные глаза Колтона не сбились с дороги. К полудню четвёртого дня они наконец заметили дымок, стелющийся из-за валуна. Подойдя ближе, притаившись за колючим кустарником, они увидели его.

Он сидел на большом, разогретом камне, словно на троне, грубо прищурив глаза от солнца. Перед ним — исхлёстанная, запыхавшаяся лошадь. Животное было привязано к кривому столбу, вырезанному из мёртвого дерева, и вздрагивало от каждого свиста плети. Шрам наслаждался её муками — его губы кривились в мерзкой ухмылке, а в руке он крепко сжимал хлыст. В его глазах не было ни жалости, ни сожаления — только садистское удовольствие.

Колтон не стал ждать. Его терпение кончилось ещё три дня назад. Без слов, без предупреждений он вытащил револьвер из кобуры, прицелился и выстрелил — первый раз в левое бедро. Шрам взвыл так, что эхо ушло в дальние скалы. Второй выстрел — в правую ногу. Бандит рухнул на землю, забрызгав пыль своей кровью, завопил:

— Епт твою ма…

Он не успел закончить фразу — Колтон подошёл вплотную и с размаху влепил ему мощный удар ногой в лицо. Зубы хрустнули, бандит отлетел к земле, и мир для него погас.

— Что с ним будем делать? — хрипло спросил Уайатт, глядя на валяющееся тело.

Колтон вытер пот со лба, сунул револьвер обратно в кобуру и произнёс:

— Выбьём из него правду. Самым жёстким способом, каким только можно.

— Это каким ещё? — поинтересовался Клэйтон, и в его голосе прозвучал интерес, как будто он ожидал услышать нечто особенно изощрённое.

Колтон усмехнулся холодно:

— Привяжем его к тому самому столбу, на место лошади. Без воды, без тени. За каждую правду — один глоток. Один-единственный.

— Чертовски хорошая идея, — одобрительно кивнул Уайатт. — Он сам нам всё выложит. Лучше любой пытки.

Шрама приволокли к столбу, привязали крепко, намотав верёвку на шею и грудь, оставив лишь возможность дышать и стонать. Солнце пекло, ветер гонял пыль, в его ранах начали копошиться мухи. Он очнулся через несколько минут, с хрипом и рваным дыханием, и понял, что попал в ад.

А пока пленник мучился, троица занялась лошадью. Бедное животное дрожало, ноги его были натёрты, на боку зияли следы плети. Но, к счастью, кости были целы. Колтон сам напоил её из фляги, обтер раны влажной тряпкой. Спустя полчаса лошадь уже чувствовала себя лучше и стояла на ногах. Её отвели к фургону — теперь в их распоряжении было семь лошадей, и каждая из них могла сыграть решающую роль в предстоящем пути.

Шрам поднял голову, увидев, как Колтон гладит лошадь.

— Тебе её не жалко… А меня вот — совсем, да? — прохрипел он.

Колтон даже не обернулся.

— Лошадь — невинное существо. А ты? Ты — грязное пятно на этой земле. И скоро ты выльешь нам всё, что знаешь. Или умрёшь, пересохнув, под этим солнцем.

Тишина. Только пыль и жара. Только страх — и медленная, неумолимая жажда.

Они знали: Шрам заговорит. Рано или поздно. И очень скоро.

Глава 8

Прошло не меньше двадцати мучительно долгих минут. Воздух дрожал над выжженной землёй, как над раскалённой сковородой. Солнце, безжалостное и беспощадное, стояло прямо над головой, словно осудив саму землю на медленное испепеление.

Лошади, утомлённые дорогой и зноем, стояли в тени одинокого сухого дерева. Они едва шевелили ушами, иногда переступали с ноги на ногу, и даже мухи уже не вызывали в них раздражения — только сонную апатию.

А он… он — Иезекииль Макгроу, по прозвищу Шрам, сидел, опустив голову, и чувствовал, как капли пота скапливаются на висках и медленно стекают по щеке. Одежда прилипла к телу, пересохшее горло с каждой минутой сжималось туже, словно верёвка. Он, тот самый человек, которого боялись в трёх графствах, сейчас был близок к тому, чтобы заплакать. Не от боли, не от страха, а от жары. От этой изнуряющей, давящей, беспощадной жары.

Он поднял взгляд, зацепившись за силуэт в пыли.

— Дайте… прошу вас… хоть глоток, — выдавил он хрипло, почти шёпотом, — ради Бога…

Тот, кого он знал под именем Колтон, молча смотрел на него. Его лицо оставалось непроницаемым, как камень. Ни жалости, ни торжества — только тяжёлый, выжидающий взгляд.

— Сначала правда, — спокойно произнёс Колтон, щурясь от солнца, — всю.

Иезекииль замер, сглотнул — и только это движение вызвало резкую боль в сухом горле.

— Я… меня зовут Иезекииль Макгроу, — начал он, запинаясь, словно учился говорить заново. — Я… я…

— Я вас перебью, — мрачно бросил Колтон, не повышая голоса, но в этих словах чувствовалась сила, как в хлысте. Он протянул флягу, при этом не сводя глаз с Иезекииля. — На. Попей.

Тот дрожащими руками схватил флягу, прижал к губам. Один глоток — и жидкость, тёплая, может, даже немного кислая, показалась ему слаще любого виски. Второй — и перед глазами поплыли звёзды от облегчения. Он едва не застонал, захлёбываясь жадным счастьем. Но Колтон быстро отдёрнул флягу.

— Хватит, — твёрдо сказал он. — Теперь говори. Всё. Без прикрас.

Макгроу опустил голову, тяжело дыша, но уже немного пришёл в себя. Он понял: больше лгать нельзя. Наступил момент истины.

— Мы начали этим заниматься ещё в шестьдесят четвертом , — хрипло выдавил Шрам, пытаясь говорить чётко, несмотря на пересохшее горло и жар, что будто выжигал ему мысли. — Мне двадцать пять... Я из Натчеза. Натчез, штат Миссисипи. На данный момент… я здесь. Проживаю. Граблю… Граблю города.

Он тяжело выдохнул, будто признание это вырвало из него остатки сил.

— Ещё двое… Я не знаю их имён. Ни фамилий. Только прозвища, — он поднял мутный, влажный от пота взгляд на Колтона. — Ворон и Жало. Вот и всё. Клянусь.

Колтон молчал. Стоял, словно статуя под солнцем. Тень от его шляпы скрывала глаза, но губы были сжаты в тонкую, мёртвую линию. Он смотрел на Шрама, как мясник на полутушу: не с ненавистью, а с расчетом. Словно думал, куда лучше ударить.

Иезекииль, дрожащими руками, всё ещё сжимал флягу. Колтон медленно подошёл, не спеша. Взял её у него из рук. Налил ещё немного — почти щедро, как добрый человек. Протянул.

— Допей, — тихо сказал он.

Шрам взял. Сделал глоток. Последний.

Вода была тёплой, почти горячей, но во рту — как мёд. Он закрыл глаза на мгновение. Почувствовал, как исчезает жар, как тело немного отпускает.

Когда он вновь открыл их, увидел, что Колтон уже держит пистоль. Не на поясе. В руке.

— Знаешь, — сказал Колтон, глядя ему прямо в лицо, — ты сказал достаточно.

Шрам хотел что-то сказать — может, «погоди», может, «я могу ещё», но не успел. Ствол щёлкнул, выстрел прогремел сухо, как плеть, и эхом отдался в пустынной равнине.

Пуля вошла прямо между глаз. Без крика, без борьбы. Только короткий всхлип, как у человека, который уже смирился.

Иезекииль Макгроу, по прозвищу Шрам, опрокинулся навзничь, с всё ещё прижатой к губам флягой. Вода пролилась на сухую землю, впиталась мгновенно, будто ничего и не было.

Колтон медленно опустил пистолет. Посмотрел на труп.

— Один остался, — тихо проговорил он себе. — Ворон. А потом… Жало.

Он повернулся, застегнул кобуру и пошёл прочь — не оборачиваясь.

Ветер поднял пыль, как саван, и на мгновение закрыл убитого от глаз. Пустыня снова стала тихой. Только вдалеке зарыдала лошадь. Или это был ворон.

Глава 9

— Я так и знал, что он всё расскажет, — с холодной усмешкой произнёс Колтон, нарушая гнетущую, почти физически ощутимую тишину.

Слова повисли в воздухе, словно пуля, вылетевшая в неподвижное пространство. Напряжение рассеялось лишь лёгкой ухмылкой, промелькнувшей на лицах Уайатта и Клэйтона. Они переглянулись, и в этих взглядах читалось не удивление, а почти ленивое подтверждение — всё случилось ровно так, как они и предсказывали.

— Такие, как он, снаружи выглядят львами, — негромко, но с явным презрением в голосе сказал Уайатт, прислонившись к стене и не отрывая взгляда от тлеющей лампы на потолке. — А внутри... внутри обычный серый заяц. Нет, не заяц — зайчишка. Трусливый, дёрганый, всё время прислушивается, всё время готов улизнуть.

Клэйтон усмехнулся чуть шире, с хрипотцой, словно дым давно осевший на его голосовых связках вновь поднялся со дна горла.

— Да что ты, — сказал он, — серый зайчишка и то храбрее будет. Тот хоть глаза открывает, когда в беду лезет. А этот... продал всё за один взгляд и пару слов.

Колтон не ответил. Он молча вынул из внутреннего кармана старого кожаного пиджака потёртую сигарную коробку. Движения были медленными, выверенными, словно за каждым шагом стояла привычка, выработанная годами. Он извлёк тяжёлую кубинскую сигару — дорогую, пахнущую терпким табаком и старым деревом, — и зажал её в зубах. С щелчком зажигалки пламя вспыхнуло, осветив на миг его лицо, в котором не осталось ни злости, ни досады. Только усталость. Только холодная, сдержанная решимость.

Он сделал глубокую затяжку, вдохнув горечь, словно вдыхал остатки доверия, которого когда-то хватало. Табачный дым поднялся вверх, медленно растворяясь в воздухе, будто последние слова предателя.

Колтон сидел молча, в полумраке, и выкурил сигару до самого конца — до того, как тлеющий край почти обжёг пальцы. Он не морщился, не глядел на остальных. Просто курил. И с каждой затяжкой будто становился всё более непроницаемым.

Когда последний клочок пепла сорвался вниз, он медленно стряхнул его на пол и лишь тогда заговорил:

— Ну что ж... пусть теперь сам разберётся с тем, что натворил.

Голос его был ровным, но в глубине звучала сталь.

Они въехали в городок с громким, почти издевательским названием — Косой Буйвол. Местные жители уже давно заперли ставни и спрятались за дверьми, будто чувствовали — в этот вечер на улицах прольётся кровь. Ветер гнал перекати-поле по пустой главной улице, а солнце, цепляясь за крышу старого банка, заливало всё вокруг тревожным багряным светом.

Колтон, Уайатт и Клэйтон заметили их почти сразу — Ворон и Жало, те самые, кого они искали несколько недель. Преступники стояли у конюшни, лениво перекидываясь словами, не зная, что охота на них уже закончилась.

Через пятнадцать минут всё было кончено. Пули нашли своих адресатов — не в сердце, но достаточно близко, чтобы лишить воли к сопротивлению. Ворон сидел, прижав руку к простреленной ноге, а Жало, тяжело дыша, пытался подняться, но получил прикладом в спину от Клэйтона и рухнул в пыль.

Колтон медленно подошёл, гулко ступая сапогами по доскам тротуара. Лицо его было каменным, голос — ровным, но в нём чувствовалась сталь, от которой холодок пробегал по коже.

— Ворон. Жало. Вас сдал Шрам.

Ворон поднял голову, и в его глазах промелькнула смесь ярости и шока. — Вот… сукин сын, — прохрипел он, сплёвывая кровь на землю.

Жало, всё ещё лёжа, процедил сквозь зубы: — Трусливая скотина… всегда знал, что он на это способен.

Колтон резко прервал: — Хватит. Именем закона — вы арестованы. Он наклонился чуть ближе, чтобы их глаза встретились с его взглядом. — И уж поверьте… из тюрьмы вам теперь не выбраться. Не на этот раз. Не при моей жизни.

Ворон зло усмехнулся, но в его голосе уже не было былой уверенности: — Думаешь, закон удержит нас? Тут, на этой земле, закон держится на таких, как ты… а таких, как ты, всегда убивают.

Уайатт сделал шаг вперёд, наклонился к Ворону и тихо, почти ласково произнёс: — Может, и убивают. Но перед смертью мы всегда успеваем забрать таких, как ты, с собой.

Клэйтон в это время проверял оружие Жала и хмыкнул: — Да уж, оружие у них дорогое, а мозгов — как у курицы на убой. Он посмотрел на Колтона: — Что с ними делать? Вести в тюрьму или… как в прошлый раз?

Колтон выдержал паузу, будто давая им секунду осознать весь вес момента. — В этот раз — по закону. Пусть гниют медленно. И пусть каждый день думают о том, кто именно их туда отправил.

Жало вдруг рванулся, пытаясь что-то крикнуть, но Уайатт тут же наступил ему на руку сапогом. — Тихо, — сказал он, — или я сделаю, чтобы ты навсегда замолчал.

Колтон повернулся к своим людям, голос его стал сухим, деловым: — Свяжите их. Мы выходим через пять минут. Город будет спать спокойно… хотя бы до следующей грозы.

Глава 10

Суд над Вороном и Жалом состоялся в маленьком, но до предела переполненном зале окружного суда Тумблриджа — городка, где запах пота, пыли и пороха всегда висел в воздухе гуще, чем аромат свежего хлеба из пекарни.

С самого рассвета сюда стекались люди со всех ранчо и посёлков. Лошади храпели у привязанных колышков, вожди индейских караванов стояли поодаль, курили трубки и молча смотрели на здание суда, а бродяги и золотые старатели, приехавшие издалека, спорили, сколько продержатся эти двое в живых после приговора.

Внутри было душно. Пыль клубилась от каждого движения, оседая на потных лицах. Местные женщины сидели на задних скамьях, сживая руки в платках; мужчины, нахмурившись, ждали зрелища, которое редко выпадает — когда закон всё-таки берёт верх над беззаконием.

В клетке для подсудимых сидели двое. Ворон — худой, жилистый, с глазами, в которых, казалось, горело что-то холоднее стали. Он держал голову высоко, будто хотел показать, что бояться не умеет. Жало, наоборот, сутулился, глядя в пол. Его губы то и дело шевелились, будто он говорил сам с собой — или шептал молитву, в которую давно перестал верить.

В зал вошёл судья Харрисон. Старик с лицом, иссечённым морщинами, и глазами, в которых отражались не только закаты прерий, но и все те смерти, что он когда-либо видел. Он встал, положил ладони на стол и произнёс медленным, твёрдым голосом:

— За неоднократные вооружённые нападения на мирные города… за убийства, грабежи и поругание чести… за нарушение самого закона Дикого Запада… — он сделал короткую паузу, — Ворон и Жало приговариваются к пожизненному заключению без права досрочного освобождения.

Шум в зале был похож на гул грозы. Женщины прикрывали рты ладонями, кто-то тихо ахнул, а в дальнем углу раздался плевок — сухой, злой.

Ворон лишь усмехнулся, наклонился вперёд и бросил: — Закон… тут, на этой земле, закон — это всего лишь человек с пистолетом. Сегодня он у вас. Завтра — у нас.

Колтон поднялся с места. Его шаги по деревянному полу отдавались, как удары молота. Он остановился напротив клетки, и его тень легла на лица осуждённых.

— Сегодня, — сказал он тихо, но так, что слышал каждый, — пистолет у меня. И он останется у меня… пока такие, как вы, не перестанут дышать.

Жало поднял взгляд и хрипло усмехнулся: — Ты думаешь, мы в темнице сгинем? На Западе цепи ржавеют быстрее, чем кровь остывает в теле.

Колтон прищурился: — Цепи, может, и ржавеют. Но ваша свобода — сгниёт быстрее.

Их вывели через задний двор суда, мимо толпы, которая бросала вслед камешки и комья пыли. Конвоиры вели их к окраине города, к Северному форту — старой военной тюрьме, построенной ещё до Гражданской войны.

Стенам из грубого песчаника было не меньше полувека. Железные решётки, потемневшие от времени, казались толще руки взрослого мужчины. Узкие окна были закрыты не только прутьями, но и тяжёлыми ставнями с коваными замками.

Ворона и Жала провели в самый дальний блок, туда, где редко ступала нога человека. Его называли Чёрная Яма. Это была каменная камера без света, в которую попадал лишь тонкий луч солнца на закате, и то на несколько минут. Пол был вечно влажным, в углах, в темноте, шуршало что-то живое — крысы или змеи. Запах плесени и ржавчины был таким густым, что им приходилось дышать через ткань.

Дверь захлопнулась с глухим металлическим звоном. Ключ провернули трижды, и этот звук напомнил последний удар похоронного колокола.

— Добро пожаловать домой, — сказал тюремщик и ушёл, оставив их в кромешной тьме.

— Мы ещё выйдем, — хрипло сказал Ворон в темноте. — Не сегодня — так завтра. Не завтра — так через год. Но выйдем. — Если крысы нас раньше не сожрут, — тихо ответил Жало, и в его голосе впервые проскользнула настоящая тревога.

Через неделю после суда в город прибыл всадник с печатным письмом от губернатора. В нём говорилось о благодарности за поимку самых опасных преступников округа и о назначении Колтона маршалом Северной Территории.

Вечером, на центральной площади, когда солнце уже пряталось за дальними холмами, мэр города вручил Колтону новый значок — пятиконечную звезду из полированного серебра. Толпа приветствовала его громкими криками, кто-то кричал: — Да здравствует маршал! — а кто-то, потянув шляпу на глаза, тихо шептал соседу: — Теперь на него будут охотиться те, кто пострашнее Ворона.

Колтон надел значок, глянул на закат, где небо горело кроваво-красным, и сказал ровно, без пафоса: — Закон здесь будет жить. Пока жив я.

И в тот момент он знал — это не конец. На Диком Западе конца не бывает. Есть только передышки… перед следующей бурей.