Черная звезда

Глава 1

Я подписывалась на разное, но на такое — еще никогда.

Открываю глаза. Черный от копоти потолок, темные стены с сырыми углами, в которых серебрится то ли иней, то ли паутина. Печь топилась давно, но косматая свалявшаяся шкура, на которой я лежу, и не менее косматый огромный вонючий тулуп сверху, который давит и мешает дышать, но греет, третий день не дают мне замерзнуть. Третий или четвертый, на самом деле я не знаю. Запах псины, кислятины, мокрой сажи, дерьма, дыма, смерти — наверняка есть. Я или привыкла и не замечаю его, или не чувствую из-за болезни. Я лежу, едва разлепив глаза, с трудом держу их открытыми. Слежу за тем, как трое мужиков свободно ходят по дому, заглядывают в лари, сундуки, выворачивают единственный в обозримом пространстве громоздкий низкий шкаф, неумело, по-детски расписанный аляпистыми красными и синими цветами. Ищут деньги или чем еще поживиться в доме, где все мертвы, а кто не мертв, скоро умрет.

Вернее, двое ходят, третий, в черном балахоне, терпит их мародерские поиски, сухо и громко щелкая крупными яшмовыми четками. Как метроном. Щелк. Щелк. Щелк. Священник, жрец, шаман, — я не знаю пока, кто этот человек в бесформенной одежде до пят, который не участвует в разграблении, — смиренно ждет, пока они закончат. Ну, как смиренно — желваки у него по щекам ходят будь здоров, но он делает над собой усилие и сдерживается. Не торопит, обходится без замечаний. Те двое на него коротко поглядывают: еще можно? мы поищем?..

Этот же смотрит на меня, сузив зенки. А я на него. Что он видит, я не знаю. Понятия не имею, как выгляжу в этот раз. У него внешность блеклая. Он никакой. Тощий, костистый. Бесцветные волосы засален и зачесаны назад. Только глаза жгутся льдом. Его возраст мне тоже не определить. Во-первых, все тут грязны. Нарочно грязны. Обмазаны чем-то, чтобы уберечься от заразы — десять минут назад он наклонился надо мной, проверить, жива ли, — я даже плохо дышащим носом уловила запах дегтя. Во-вторых, рот у него, как и у тех двух, завязан тряпкой. Рот завязан, а нос снаружи. Если это меры против эпидемии — кто учил их санитарным правилам? Так защищать себя все равно, что небо красить. Иногда удается заметить, как ткань на лице шевелится — губы беззвучно произносят слово-другое молитвы. Про себя называю его балахонник.

Глаза у балахонника злые, или мне кажется в полумраке. Он зол не на меня. Может, я придумываю, и он не молится, а матерится. Но он только что меня спас от сбрасывания на ледяной пол, где я точно загнулась бы, потому что обратно на лавку могла бы и не влезть. Пока была одна, я уже пыталась спуститься по надобности. Чуть не сдохла, столько это отняло у меня сил. Балахонник сказал своим бугаям-мародерам:

— Эту не трогать! Эта не в вашей власти. Умрет — придете снова!

Смотрю ожесточенно: не дождетесь! Балахонник впервые отводит взгляд. Заметил, что я не в бреду и его понимаю. Не могу отделаться от собственного изолированного восприятия — взгляда существа, не принадлежащего этому миру: словно я не здесь, не с ними, не по уши в дерьме, а смотрю за всем происходящим со стороны. Да, я могла бы оказаться не под вонючим тулупом, а на месте этого служителя неведомого мне культа. Теоретически. Обычно Искра проводит из человека в человека точно, но и у нее случаются промашки. Так что я тебя понимаю, дядя. Тебе не нравится эта работа. Тебе не нравится эта грязная жизнь. Тебе противно. И мне противно. И денег вы не найдете. Возможно, в этом убогом доме их вовсе нет. Просто дождемся окончания спектакля, и каждый пойдет своей дорогой. Я — выполнять задание, зажигать погасший маяк, ты... ну, куда ты там шел. Мертвецов по опустевшим домам собирать, наверное.

У балахонника нет причин меня стесняться, но я ему не нравлюсь, и он чувствует, что сказанул при мне лишнее. Лицо духовное должно дарить людям надежду, а не обещание смерти и возврат похоронной команды. Мародерам я не нравлюсь тоже — приходить за мной еще раз, дважды делать одну и ту же работу. В свою очередь, мародеры не нравятся балахоннику. А он не нравится им. Про меня и говорить нечего. Мне не нравится здесь ничего. Ничего и никто. Мир, в котором никто никого не любит. Все устроено наперекосяк. Все всеми недовольны. Грязно, сыро, гадко и воняет.

Совсем уж говенных миров среди связанных Искрой не так много, и они обычно проходные. Такие, чтоб совсем тьма-тьмущая беспросветная, засилье злобы, грязи и низких инстинктов. Мы в них не задерживаемся. В таких не ведется никакой работы, так как слишком много рисков. Просто выставлен маяк — мир найден, мир присоединен и ждет до каких-нибудь лучших времен. Когда будут подвижки в просветление, когда мир сам с собой разберется. Станет поблагостнее, поблгодатнее. Попроще. Но говенные миры все-таки есть, и я, кажется, в одном из них.

Командует бригадой труповозов именно балахонник. Через четверть часа бесплодных поисков он велел одному бугаю развести в печи огонь — не для меня, а на помин душ усопших, совершить обряд, бросить в огонь листки с отходными молитвами — он здесь якобы для этого. И тот пихает кучу дров, устраивает тучу дыма, хотя огромная, на половину дома, печь, слава Искре, топится не по-черному. Дым подбирается под низкий потолок и плещется там серым маревом, от которого мир для меня начинает качаться, и я сначала думаю, что это все видимое вообще, не только дым, это бред, морок. Но бугаи пригибаются и кашляют, и я возвращаюсь в насущную для меня реальность.

Другому бугаю балахонник дает указание напоить меня гадкой кислятиной — смешанным с водой вином — из поясной фляги.

Сам балахонник ни разу не коснулся меня и никакой работой рук не запачкал, даже самой мелочью — раздвинуть ставни, открыть-закрыть дверь. Только указывал и жег в печи поминальные бумажки под бормотание и сухой стук четок.

К кислятине я припала как к живоносному источнику, наплевав, что я опасна для здоровых, и пить со мной из одной посуды им нельзя. Сунувший мне флягу лось убил бы меня, не заметив и не задумавшись. Я это чувствую. Почти читаю его несложные мысли. Я никто. Забрал бы живую вместе с трупами на мороз — все, что у него в голове, читается во взгляде. Мое счастье, что балахонник более нравственен, и они его слушаются. Чем болеет лось, и можно ли пить из одной фляги с ним, знать не хочу. Глотаю, давлюсь, цепляюсь за флягу, когда он пытается ее отнять. Выпиваю все, что там есть, около литра живительной влаги. Мародер кроет меня руганью сквозь зубы, «клещ» и «пиявка» самые ласковые его эпитеты, однако балахоннику возразить не смеет. В конце заслоняет меня от его взора и бьет по пальцам,фляга лязгает мне по зубам, но она уже пуста.

Мне никого не жалко, только себя. Эти трое тоже трупы. Это предопределено — такой тут мир. Выживу только я. Выживу, потому что не сдохла в момент перехода. Не сдохла на следующий день. И на следующий день после следующего не сдохла. А, раз живу, значит, это нужно не только мне, но и Искре. Значит, это не ошибка, а просто такое задание... со сложностями. Ведь мы не простая команда, на легкие задания нас не посылают.

Испытание выше моих сил, но Искра хранит меня. Должен быть какой-то промысел в том, что меня забросило именно сюда и именно в это умирающее тело. Не хочу думать, что это просчет и пролет мимо цели, что группу разбросало, что не повезло всем, а не только одной мне. Мы пришли на зов Искры, зов нельзя подделать, с ним нельзя ошибиться. Не знаю, где другие и что с ними, но я жива, и мне обязательно должно стать лучше.

Укромных уголков больше не осталось, дом вывернут наизнанку, а денег так и не нашли. Бугаи нехорошо смотрят на меня, но балахонник делает особую повелительную рожу — строгую и постную одновременно. И они ни о чем не спрашивают. Похоронная команда обходит меня стороной. Мародерство — их плата за черную работу. Но я им не принадлежу.

У балахонника уже кончилось терпение и набор молитв. Особенно злобно щелкнув бусинами четок, он натягивает черный капюшон командует убираться. Хватит. Солнце скоро сядет, а им еще ехать. Трупы старших хозяев они вытащили на мороз первым делом, сразу, как появились. Увязанное в парадную хозяйскую скатерть имущество — вторым. Денег нет, но они вскрыли кладовку с круглыми, облитыми воском сырами и копчеными колбасами, набрали, сколько влезло в мешки, это их устроило. Гребли еду теми же руками, которыми только что хватали и таскали мертвецов. И есть ими так же будут, даже тряпкой не протрут. А я помирать не собираюсь, и говорить ничего не буду, сверлить меня взглядом бесполезно.

Четки щелкают. Долбаный метроном моей новой жизни. Прихватив с пола вышитые полотенца, выброшенные в начале поисков, труповозы удаляются. Балахонник еще секунд десять, прищурившись, смотрит, словно подозревает, что со мной все непросто, все не так, как тут бывает, но наконец тоже отваливает, на прощание нарисовав в мою сторону знак пальцами. Я никак не реагирую. Тогда он закрывает плотно дверь и оставляет меня одну.

Наконец-то.

Я невольно выдыхаю. Я боялась что мародеры сорвутся и решат потребовать денег от меня: хозяйская дочь должна знать, где у родителей тайник. А балахонник сделает вид, что это не его дело и отвернется или вовсе выйдет подышать на морозец. Пронесло.

Изба, в которой я лежу, считается зажиточной, это я поняла из разговора труповозов. В ней никого не осталось, кроме меня, да и раньше жило трое — старшие хозяева и дочка. Есть еще двое сыновей, но один сгинул в городе и вестей о себе уже пару лет не присылает, а другой сейчас в солдатах. Последнее — знание не мое и не труповозов, оно досталось мне от умирающего тела. Полного доступа к памяти у меня нет и никогда не будет, но какие-то случайные обрывки из последних воспоминаний выловить можно. Это необходимо, чтоб совсем уж не приняли за оборотня. Я понимаю, что вокруг меня говорят. И сама разговаривать могу. Просто не хочу.

Сквозь желто-серую слюду единственного не прикрытого ставнями окна просачивается слабый свет. Пытаюсь разглядеть свои руки. Тыльная сторона покрыта подсыхающими струпами от язв, ладони — поперечными, идущими вдоль линий, желтыми мозолями. Долго и бессильно соображаю, от какого труда таким образом грубеет кожа, потом вспоминаю болтовню грабителей: коров в хлеву нет, двери настежь, вряд ли сбежали, наверняка свели добрые соседи. Понимаю: от дойки. Щупаю себя: молодая, моложе меня настоящей, но исхудала за дни болезни до костей. На мне заскорузлая, очень грязная рубаха. Под головой сбившийся с волос чепец с оборванными завязками — сорвала в бреду. Волосы длиннющие, заплетены в косу, которая свалялась колтуном, они... Светлые? Рыжие? Не могу понять. Одно ясно — грязные. Еще и вьются... тот еще подарок, чтоб расчесывать. Дотянусь до ножа, как встану, — обкромсаю.

Медленно меркнет за слюдяным окошком свет. Дрова прогорают, по избе расползается мягкое печное тепло. Ласковое, доброе, гладит и обнимает меня. Старается утешить. Сейчас бы залезть на эту печь, но нет сил, и кружится голова. Заслонки бы еще задвинуть, чтобы дом не выдувало. Пламя ревет в печи, как в вулкане, а она огромна, если вовремя заткнуть — три дня будет стоять горячая. Но этого я тоже не могу. Единственное, что получается после того, как от чудодейственной кислятины я немного ожила, — подвинуться на лавке ближе, ткнуться ногами в каменный теплый бок. И ни о чем более не думать. Заснуть.

Глава 2

* * *

Просыпаюсь я на следующее утро почти здоровой. Очень слабой, с мышечной болью и одышкой, но без жара и зуда по всему телу.

Искра ли исцелила меня, молодой сильный организм помог, или кислятина во фляге мародера была чудодейственной, не знаю. На самоисцеление я сейчас не способна. Все, что могла, я вгрохала в тело при переходе. Теперь мои чародейные силы будут восстанавливаться долго. Болезнь оказалась чудовищной, выжала из меня всё и больше, чем всё. Тело носителя и так страдает при обмене, а тут еще... оспа это, или что-то другое, местное, неизвестное мне? В истории моего родного мира те, кто ходил за коровами и болел коровьей оспой, настоящей не болеют. А здесь?.. Не знаю и разбираться не спешу. Не до того сейчас. Одно могу сказать: момент для обмена душ был крайне неудачный для меня, но для девочки, которой принадлежит тело, это единственный шанс выжить. Чудесный, волшебный, невозможный шанс. Обычно людям таких не выпадает. Тем не менее, он ей достался. Может быть. Но это не точно. Что будет, если ее душа ушла не вместо моей, а за звездный полог, за грань небес, думать тоже не хочется. Это будет значить, что я здесь надолго. Меня, конечно, вытащат, но это случится не сразу.

Мысли идут вразбег. А что, если. А вдруг. Усилием воли останавливаю панику. Возможно, мне досталась замечательно везучая девочка. Возможно, наоборот, это такая невезучая я — сама-то жива, но кто я теперь. Впрочем, в этой позиции уже ничего не изменить. Что случилось, то случилось. Деваться из этого тела и из этих обстоятельств мне некуда, но с самого дна ямы я выкарабкалась, теперь ползаю по стенкам. Поэтому вчера в меня так долго и пристально всматривался балахонник. Не понимал, как осталась жива та, у которой не было ни капли надежды. Теперь бы не сделать собственных ошибок и не подохнуть в новых обстоятельствах по какой-нибудь непредусмотренной глупости. Буду думать о хорошем — что девочка осталась жива. Что не было просчета, что все только от меня зависит. А я могу. Я умею. Я готовилась. У меня это не первый опыт. Без паники. Без истерики. Без рефлексий.

Итак, каков расклад.

Я лечила себя в моменте перехода и сразу после него, от этого ослабла я, но ожило тело. Душа же моя истощилась настолько, что я не чувствую ни одного из нашей звезды. Ни Никласа, ни Бетана. Наша звезда трехлучевая. Это мой пятый переход в ее составе. Это в принципе мой пятый рабочий переход, не считая десятка учебных. Меня сразу поставили работать в сильную тройку. Но не так уж я и опытна, надо признаться. Хотя и не совсем желторотик. У Никласа, например, переходов глубоко за пятьдесят, у Бетана около тридцати. Потому нас всего трое — два матерых «проходимца», знающих выход из любых лабиринтов, и я, перспективный новичок, которому неплохо удались первые шаги.

Вариантов, что именно случилось, мало.

Самый благоприятный: нас разнесло так далеко друг от друга, что я остальных не слышу из-за расстояния. Тогда есть какие-то шансы найтись. На похожий случай даже помню несколько инструкций — пробираться в самый крупный город, взбираться на самую высокую гору, если поблизости города нет. На разные континенты группу не разбрасывает. По крайней мере, такие случаи неизвестны. Максимум тысяча с небольшим километров. Можно по специальным приметам искать братство Искры, если оно есть в новом мире, там общими силами послушают эфир, помогут нам собраться вместе. Только сдается мне, братства в этом мире нет. Дело глухо. Не слышу не только своих, но и чужих. Искра есть, одаренные есть, но это для обитателей мира проблема, а не благо. Они не знают, что с Искрой делать, это бывает мучительно. Одаренный понимает, что он не такой, как все, но как приложить это и к чему, ему неизвестно. Некоторые сходят с ума. Некоторых, если мир слабо цивилизован, убивают, сажают в тюрьмы, жгут на кострах инквизиции. Иначе с чего бы отправлять на довольно простое задание — восстановить погасший маяк — нашу группу, а не сестричек Зойги, которые все проблемы решают улыбкой, разговорами и парой чародейских взмахов чистыми ручками.

Средне-паршивый вариант: Никлас и Бетан попали в умирающих и не справились с болезнью. Тогда... тогда, собственно, что? Хорошо, если я временно оглохла, и на самом деле братство здесь есть. Все связанные миры похожи. Хотя и различий, конечно, хватает. Но если братства нет? Искать одаренных Искрой среди жителей этого мира и собирать их в звезду? Самой основывать братство? Все это задачи не моего уровня подготовки. И не моего уровня опыта, чтобы обойтись без подготовки, одной интуицией. Но, если другого выхода нет, то придется. Все когда-то приходится делать впервые.

И вариант совсем паршивый: при переходе мы столкнулись с аномалией и потеряли друг с другом связь. Тогда нас могло разбросать не по этому миру, а по разным мирам. Место то же самое, но слой реальности иной. Значит, здесь я одна и закономерно, что своих не слышу. Тогда это официально аварийный случай, и нужно дождаться, когда за мной пришлют спасателей. А если не пришлют? Мы сами спасатели. Никлас слухач и поисковик, мне до его чутья как до неба на карачках. Бетан заклинатель-начертатель. Мечник и отличный стрелок. Я лекарь и немножечко алхимик. Не простой алхимик. Боевой. И нужно еще понять, в какую именно передрягу я попала. Что для меня первично: найти своих и думать о выполнении задания или вытаскивать собственную шкуру? Пока актуальней последнее. Но без восстановления маяка я помощь не вызову.

Короче, все сложно, но, если нервничать и бояться, выход из ситуации это не приблизит. Проблемы нужно решать по мере их поступления, то есть, подниматься, гнуть и разминать незнакомое тело, заставлять его шевелиться, работать.

Медный чайник у меня уперли. Я видела, как один из дуболомов балахонника увязывал его в праздничную мамкину скатерть. «Мамкину» — это выскочило у меня от прежней владелицы тела. И имя пришло — Эльсе. Спасибо за это. Дома я Лиса. С ударением на первый слог. Почти тезки. Или даже не почти.

Тащусь к печи. В куче золы раскапываю красный уголек и быстро подсовываю к нему бересту и щепки. Чем разжигать огонь, я еще не нашла, а своих сил мало, не хочу тратить. С передышками загружаю в жерло своего недовулкана (внутри реально можно мыться, раньше я про такое только сказки слышала) кучку дров. Кирпич еще теплый от прежней топки, наверху, на лежанке под кошмой, почти горячий, но сам дом устроен хреново. Под потолком жарко, на утоптанном земляном полу сквозняк и холодно. Из хорошего и добротного тут только печь. Растопить получается без дыма, быстро и ловко. Недовулкан послушен Эльсе, в отличие от незваных гостей.

Босиком у меня моментально мерзнут ноги и приходится искать какую-то обувь, хотя в одной рубахе почти не мерзну. Нахожу опорки — сапоги с обрезанными голенищами, в них вставлены грубые шерстяные носки. Заскорузлые и грязные, но сойдет. Опорки слегка чищу от налипшей глины и навоза, в них, похоже, ходили в хлев. Я же и ходила в прежней жизни, потому что мне они притоптаны по ноге. Башмаки эти тяжеленные. В доме решаюсь обойтись одними носками. Так гораздо лучше. Брожу по дому, осматриваю углы. Поднимаю разбросанные вещи. Если не задумываться, руки сами ставят и раскладывают их по местам. Что-то многовато чужой памяти сразу мне досталось. Обычно так не бывает.

Нужно в чем-то вскипятить воду, но чутье подсказывает, что ставить топиться снег в оставшейся глиняной посуде — мысль плохая. Горшок треснет от перепада температур. Где взять другую посудину, чутье не подсказывает ничего, приходится залезать везде и, о счастье, находится походный котелок, с которым отец ходил в поле и на охоту, и покрытая сажей небольшая тренога, на которой его устанавливают у огня. А еще большой котел — на случай, если я вздумаю помыться и постираться. Я обязательно вздумаю, но попозже.

Все у меня получается. С каждым шагом двигаться все легче.

Вода есть у двери в накрытой кадушке. Соль мародеры просыпали на полке, но я аккуратно собираю ее обратно в лубяную коробочку. Ложки в доме деревянные, тарелки тоже. На них подлецы не позарились. Из одежды тоже кое-что находится. Мою рубаху надо бы снять и постирать. Но во что переодеться? Особого разнообразия нарядов тут не предусмотрено. Стол накрыть льняной беленой скатертью и гостей встретить с вышитыми полотенцами напоказ — это пожалуйста. А для себя — почти ничего. Потому что зачем? Для кого? Неразумные траты, мы в лесу живем, неча выделываться и городских из себя корчить. И ты еще скажи, Эльсе, будто за сотканные шерсть и лен хочешь денег в свои руки. Мать продаст, отец сбережет — это все на будущее нам, семье. Короче, не стой, открыв рот, работай иди...

Юбка из грубой темной шерсти с затканной темно-зеленой полосой по подолу — Эльсе любит зеленый цвет, дали бы ей волю, вся ходила бы зеленая, — душегрея с лоскутным пестрым верхом и на вытертом заячьем меху, чистая рубаха, кажется, отцовская. Широкий шерстяной пояс, обматывается под грудь, материнский. Хотела я примерить отцовские штаны, но на мою задницу они не налезли. Отец Эльсе, прямо скажем, был мужичонкой тщедушным. В кого только она такая кобыла уродилась...

В вещах Эльсе вязаная шаль — из той же колючей шерстяной нитки, что носки. Вязка разъехалась, углы засалены, с краю дырка. Золушкой была эта Эльсе, что ли. Или так принято тут? Впрочем, ладно, мы и правда в лесу, кто меня видит. Одеваюсь и заматываюсь во все, что нашла, потому что мне предстоит выход на улицу — просто посмотреть, что там. А по погодам я и дома чувствую, что за окном не май месяц.

Когда переодеваюсь, кое-как осматриваю себя. Моя весовая категория — «дай дорогу». Коня на скаку, поберегись-зашибу, шире грязь дорога едет, все дела. Тяжеловозы должны сторониться, давая путь такой представительной даме. На лицо бы еще посмотреть. Что там примерно было, и сильно ли изуродовала кожу болезнь. Но Эльсе смотрелась в медный чайник, а с ним история известна. С каждым шагом, с каждым поворотом двигаться все легче. Силы возвращаются, работает заклятье, на которое при переходе я бахнула все доступное мне чародейство. Сейчас мне очень хочется есть. Горячего и домашнего, а не мерзлых запасов из кладовки.

Заматываюсь в старую шаль, делаю вылазку в сени. Там темно и есть еда. Кадушка с квашеными овощами, пшено в большом глиняном сосуде, заткнутом от мышей. Залитое перетопленным салом и накрытое плоскими камушками, стоит в горшках вареное мясо. Местный способ консервирования. Набираю всего, буду жировать. Заодно закрываю входную дверь на большой деревянный засов и дополнительно накидываю крюк. Не хочу, чтобы меня снова пришли грабить.

Как бы там ни было, а деревня, по местным меркам большая. В скольких домах болели, Эльсе не знает, я тем более. Эльсе считать умела до десяти, по пальцам рук, загибая пальцы, и еще раз до десяти в обратную сторону, разгибая. Домов вдоль улицы, поднимающейся вверх по небольшому холму, было два раза по обеим рукам туда и обратно и еще один — усадьба старосты на горе. Наш дом почти крайний, ближе к лесу только пустая землянка и какая-то халупа с давно провалившейся, поросшей травой и юными деревцами крышей. Но мало ли кому придет в голову меня навестить. Гостей не жду. Считая обещавших вернуться за мной прежних знакомых.

Наконец в дело идут глиняные горшки, которых возле печи в изобилии — я заливаю пшено, овощи и пару больших ложек мяса с салом кипятком, подсаливаю и отправляю в печь, сдвигая угли. У меня похлебка и каша с мясом. Больше топить сегодня не буду. Печь хорошо держит тепло, а дров, занесенных в дом, почти не осталось. Тащиться в дровник я не хочу. Правила, как не угореть, управляя заслонками, помню, буду осторожна. Варево мое пахнет умопомрачительно. И на вкус ум отъешь. Не обращаю внимания, что посуда покрыта следами прежнего пользования — здесь ее не мыли с мылом, просто ополаскивали слегка под рукомойником или в тазу, под холодной водой, помои относили скотине. Скотины у меня нет. Свинью забили, обеих коров, десяток овец и лошадь кто-то угнал, едва хозяева слегли, петуха не слышно, куры не кудахчут. Заботиться не о ком, только о себе. Эльсе это печалит, она так не привыкла. Мне тоже не совсем нормально, хотя у меня печаль своя. Думаю о наших. Где они, что с ними, почему я их не слышу. Мне лучше, а я не слышу... Когда я ничем не занята, я вообще слишком много думаю. Надо прекращать.

Поэтому убираю в доме следы погрома, мою посуду. За водой к колодцу пока нет сил, но я схожу непременно — нужно приводить себя в порядок.

Устаю и спать забираюсь на лежанку печи, на кошму, тулуп затаскиваю с собой, но под ним очень жарко. В моем положении есть нерациональная радость — в чужом мире, будучи неизвестно кем, я даю себе отдых. Надо мной не стоит начальство, мне не нужно учиться, не нужно бежать на доклад и сдавать отчет, меня не гоняют на тренировках, я не чувствую себя виноватой за впустую продолбанные минуты, часы, сутки. Может быть, мне вообще не напрягаться, не идти никого искать, они сами меня найдут? В таком состоянии, как сейчас, привлекательная мысль.

Сплю, не раздеваясь. Вечером, уже в темноте, спускаюсь, зажигаю от угля лучинку, от лучинки, снятую с полки в красном углу лампадку — она там стояла перед какими-то дырчатыми камешками (Эльзе считает это святотатством, от которого у порядочного человека отсохнут руки), снова ем, гашу драгоценный огонек, лезу наверх и еще сплю. До полного выздоровления.

Глава 3

* * *

Искра сама подбирает тех, с кем мы меняемся. Иногда кажется, что логика понятна. Женщина — с женщиной, мужчина с мужчиной. Эльсе с Лисой. Возраст тоже близок. По крайней мере, я ни разу не оказывалась в теле тех, кто сильно младше или старше меня. В теле мужика проявиться тоже не разу не посчастливилось, хе-хе а интересный был бы опыт. С некоторыми случается... Мне настоящей без одного месяца тридцать. Эльсе не умеет считать, но за два раза по две руки зим ей перевалило. А замуж она так и не вышла. Все из-за братьев. Никто из них не остался жить с родителями. Сбежали. Наивная Эльсе верила, будто Якоб ушел в солдаты ради подвигов, а Ларс в городе учится ремеслу, и оба однажды вернутся, женятся и заживут в родном доме одной дружной семьей, как было в детстве. Так говорил отец: побегают и возвратятся, поумнев. Не может быть, чтоб жили и не поумнели. Где родился, там и пригодился.

Но мне, как представителю более развитого общества, с более широким кругозором и знанием человеческой натуры, кажется, что молва, называвшая одного разбойником, а второго вором, может быть в чем-то и права. И определенная правда в том, что родители для Эльсе жалели приданого, за человека ее не считали, и ждали только возвращения сыновей, особенно младшего, подавшегося в воры, существовала. А еще говорили, будто между братьями бытовала зависть, ревность и вражда. Эльсе не верила в сплетни, она любила всех. И мать, и отца, и братьев. Ради них она работала с утра до ночи. Обслуживала капризную мать и властного отца. Женихи были, девка рукастая и с крепкой спиной, хоть паши такой, хоть в кузню ставь молотобойцем, но кто ж ее отпустит снохой в чужой дом, когда в своем работать станет некому. В том, что девица живет при родителях, и те ее блюдут, была еще какая-то смутная выгода на орденских землях. Глупая Эльсе не до конца ее понимала, соответственно, я тоже не разобралась.

На этом воспоминании о местной географии и политике я попыталась копнуть знания Эльсе поглубже, но глубоких знаний там ожидаемо не оказалось. Страх и благоговение перед орденскими. Черный замок в Залешье, из которого в год рождения Эльсе вышибли пьяницу-барона. Рыцари-монахи, охрана торгового тракта и непомерная плата за мост, над которым замок стоит и который охраняет. Все, что Эльсе слышала про орден. Балахонники — это они, из того самого замка. На рыцаря мой приятель, руководивший труповозами, однако, не тянул, но не всем же быть рыцарями, скакать в блестящей кирасе на боевом коне и махать красивым мечом. Иногда рыцарский орден — гнездо счетоводов. Так, по крайней мере, бывало в истории моего родного мира. Правда, оборачивалось это грустно — пересев с коня за конторские счеты, рыцари-монахи становились слишком богаты и теряли навык свое богатство защищать. Или не теряли навык, но затевали экспансию. Тут-то им и приходил каюк.

Но пес с ним, с орденом. Позже разберусь. Если это будет еще актуально. Для меня очень хорошо, что Эльсе одинока и свободна от любых обязательств. Ничто ее более не держит, в любой момент можно собрать котомку, и вперед, моя девочка, в путь.

Или продолжать лежать на печи и культивировать приступы интроспекции доброй девочки Эльсе? Трудный выбор. Можно, конечно, и так...

Земли тут орденские, но люди в Замошье ордену еще не продались, хотя все к тому идет. Залешье, Замошье — по названиям кажется мне, что до цивилизации отсюда как до луны пешком, и искать большой город, где есть надежда встретится с нашими, будет не так просто, как мечтается. Деревеньки поменьше давно подмяты и поставлены орденом под оброк, оттуда без разрешения не уйдешь. И даже Эльсе нужна подорожная, ее выправляют в замке.

Замошье лежит в стороне от орденских платных дорог. За защитой, о которой просят другие, ни разу не обращалось, сами разбираются — крепких парней хватает. Орден лезет с духовным окормлением под каждый плетень, но духовную десятину ему в Замошье платили исправно, а в остальные дела, вроде суда по границам у ордена с соседним крупным баронством, которое не нагнешь, как Залешинское, Эльсе не вникала. Знает только то, что отец говорил, да соседи трепали. Половину этого она не поняла, в другой половине запуталась. Например, про войну на востоке — кто, с кем, почему воюет? Просто слышала, не ее ума дело.

Н-да. Не впервой мне попадать в деревенскую дуру, уже был такой плачевный опыт. Правда, в несколько более дружественном мире. Но такое замшелое залесье и заросшее лесом замошье — даже мне удивительно. Жить, и ничем не интересоваться, кроме коров и огородов, даже мужиками, даже танцами, даже сказками — уметь надо. Нет, Эльсе что-то слышала, что-то помнила, но анализировать — пусть лошадь думает, у нее голова большая. А танцевать некогда, коровы недоены.

Умеет ли Эльсе читать? Будет серьезный нежданчик, если нет. Надеюсь, она просто ограниченная, а не умалишенная, и на моей личности ее тугодумность никак не скажется. Вообще, надо признать, что моя Эльсе — тот еще организм. Когда надо действовать, ее ноги и руки бегут впереди головы, когда надо думать — полная растерянность и подсознательная попытка свалить в кусты и не отсвечивать, решения пусть принимают другие. Надо какие-то упражнения на память, что ли, с ней поделать, устным счетом заняться подальше количества пальцев рук и ног, а то понятие «двести тридцать три» по привычке вводит Эльсе в ступор...

Интересно, найду я что-нибудь, чем она интересовалась? Пока никаких подсказок нет.

На улице полдень, пора вставать и приниматься за растопку, готовку, уборку. Деревенские будни в полный рост. Которые, кстати, должны начинаться на заре, а не в обед. И, кстати, где моя скотина? Эльсе хочет молока, а какие-то добрые соседи избавили ее от этой малой радости. Не пройтись ли по деревне, не оценить ли, кто жив, кто помер, не поискать ли, где мои коровы? Выходя вчера в уличный нужник, далеко наверху, куда поднимается деревенская улица, я видела огонек в окне.

Помню, задумалась в тот момент, куда выходит мое слюдяное окно, видно ли меня с горы? Нет, не видят. Окно глядит на лес. Зато дым из трубы заметен за версту.

Нет, огонек на холме мне не померещился. Эльсе очень хорошо видит. Глазки не испорчены чтением и прочей ненужной городской ерундой. Все-таки читать она не умеет. В привычном смысле слова. Но разбирает рунные древние знаки, которыми иногда оставляют сообщения в лесу и в деревне. Рунами в этом мире можно передать не только сообщение, но и вложить в это сообщение чародейскую силу. Значит, Бетану, нашему начертателю, будет здесь, чем заняться.

А чем заняться мне? Привычным трудом?

Эльсе бы так и сделала. Оставшись в опустевшей деревне, она не тронулась бы с места. И выжила бы. На приближающуюся зиму — холод снаружи это поздняя осень, еще не зима — запасов ей хватит. Она умеет прясть, ткать, шить, плести корзины из лозы и циновки из травы, делать лубяные коробочки, свистульки и еще дочерта всего. Занятия ей обеспечены. У меня не те обстоятельства. Тем, что у меня от Эльсе не только память тела и кое-какие необходимые познания в области домоводства и языка, я обеспокоена. Я слишком много помню и слишком много несвойственного себе хочу. Еще не хватало, чтобы Эльсе начала себя вести. Раньше так не бывало. Но раньше я и не попадала в такую ж... короче, с размаху и по полной.

И жаловаться грех — все-таки я жива, при памяти и даже при задании. И тревожно. Словом, вся ситуация с разбросанной и пропавшей для моего слуха группой, с избыточными воспоминаниями — ненормальна. Лихорадочно припоминаю, какая из групп еще попадала в экстремальные ситуации, выбиралась ли потом в полном составе. Нам преподавали на самом первом курсе историю «Черной звезды». Поначалу-то, пока не был отработан порядок действий и механизм сопровождения, кто и как только ни попадал. И выбирались. Но то были другие люди. Из стали и камня. Рожденные с мечом в руке. Не чета нам сегодняшним. Неженкам с гаджетами.

Ну да ладно. У меня вот есть Эльсе. Она из стали, камня и, простите, дуба. В одной руке у нее ведро, в другой топор. В третьей веник, чан для стирки, пемза, колотушка для выбивания половиков и тулупов и какая-то бадяга из масла и трав для ухода за собой-красой-неописуемой. Пока я мучаюсь неизвестностью, она работает. Вычистила золу, перетрясла шкуры, вымела избу, выскребла углы, притащила дров, нашла на полке огниво и растопила печь, натаскала из ближнего колодца с плохой водой — за питьевой надо идти на другой колодец, в гору — большой котел на помывку и постирушку. Щелок разводить не стала, замочила драгоценный мыльный корень и привела в порядок всю запачканную одежду, посуду, себя и собственные волосы.

Волосы она мне состричь не даст. Волосы — главная ее гордость и красота. Темно-рыжие, почти каштановые, пышные, ложащиеся крупной волной. Локоны, друзья мои. Вот это самое, что у меня но голове, и называется локоны. В настоящей жизни я огорчительно-прямоволосая и упрямоволосая брюнетка, жесткая шевелюра которой не поддается ни окраске, ни завивке. Благоговею. Замираю. Трепещу. Понимаю: можете что угодно делать с самой Эльсе, но волосы свои она обижать не позволит. Половину дня от пробуждения я занимаюсь выполаскиванием, высушиванием и вычесыванием этой гривы. При том, что Эльсе гренадерского роста и ей приходится низко гнуться, чтобы войти в дверь, а потолок ей низок не потому, что он низок в принципе, а потому, что кобылища моя выросла темечком под притолоку, волосищи у нее спускаются ниже задницы. Хотела сказать «крупа», но не буду обижать саму себя. Это там, у себя я была маленькой и хрупенькой, хотя и настырной. Теперь девка я статная, просто стати у меня особые.

И я, которая Эльсе, по природе сильная, кстати. Взять одной рукой деревянное ведро, которое само по себе, пустое, весит под десять кило, наполнить водой и взгромоздить на стол — даже после болезни почти ничего не стоит. Наше сочетание пока что меня устраивает. Физическая сила и неутомимость работящей Эльсе плюс мое упорство, знания и характер — от нас в этом мире будет толк.

Я спрашиваю: Эльсе, а ты вообще из той семьи, в которой выросла? Уж больно ты на них не похожа. Они все плюгавенькие, а ты богатырша. Они темные, а ты рыжая. Они тебя не любили, и никого не любили, кроме младшего из братцев, меж собой грызлись, как пауки в банке, а ты добрая открытая душа, готова для семьи на все. Они не давали тебе приданого и не разрешали выйти замуж — на разговорах тянули кота за хвост, но фактически не разрешали, утверждая, будто, пока не вернется один из сыновей, некому оставаться с мамкой и папкой, некому им помочь, уходить в другую семью тебе нельзя. А ты, дурища, соглашалась. Что все это значит, Эльсе? Чего на тебя так пялился балахонник из замка? Почему не позволил обойтись с тобой грубо?

Призрак Эльсе внутри меня от прямых вопросов съеживается и прячется, а руки начинают яростно скрести застарелый жир с тарелок. Подобные подозрения для Эльсе не чужды, но она по привычке не хочет анализировать факты. Но я-то не она. Мне все здесь интересно и нужно. И как мир устроен, и как мне из ямы, в которую я угодила, выбираться. Помочь мне может все, что угодно, любые знания, любые обстоятельства. Так что давай-ка, деточка, экипируемся и двинем на первую разведку. Пройдем хотя бы по деревне. Посмотрим, что тут как. Ты большая, тебе не страшно.

* * *

На самом деле страшно, конечно. Людям из благополучных, сытых миров сложно представить себе, что такое эпидемия в темные времена в темном мире. С грехом пополам и в меру испорченности собственной фантазии они представляют себе сам темный мир и бездну неразумного прошлого человечества. Кое-как, неполно и не всегда верно, но все-таки, что такое эпидемия в грязи, антисанитарии и при отсутствии медицинских знаний. Сложить все это вместе трудно даже мне. Поэтому я боюсь того, что увижу. Что все умерли. Что никому не помочь. Что трупы собрали не все. Что бродят голодные бесхозные животные, из леса вышли падальщики, а с неба спустились стервятники. Боится даже Эльсе. И то, что на холме есть усадьба выживших, ни ее, ни меня не утешает. Кто знает, за счет чего они там выжили. Может быть, там такой же одинокий везунчик, как Эльсе. А, может, кубло колдунов.

Э-э... тпру. Каких колдунов, Эльсе? Ты серьезно? Мир всерьез магический? До цивилизованной медицины, то есть, они не доперли, а до улавливания и перенаправления энергетических чародейских потоков вовне — могли? С одной стороны, неплохо, если так. Тогда мои способности к чародейству, которые уже начали возвращаться, не будут сильно отличать меня от местных. Вопрос в том, как к этому относятся обделенная чародейством часть человечества. Обычно, даже в светлом умном мире, относится она не очень. Большинству бесталанных не нравится чужое превосходство. Даже если это целительные силы. За помощью они бегут, но спасибо потом не говорят — дескать, ты был должен помочь, потому что тебе свалилось счастье свыше, и мы не знаем, заслуженно ли. Так что давай, заслужи. У тебя способность. Помогай и не выпендривайся, тебе и так повезло, у тебя дар. А в темных мирах бывают нюансы. Вплоть до поголовной охоты на одаренных с поголовным же их истреблением. Чтоб не только не выпендривались, но и не выделялись.

Пытаюсь копаться в памяти Эльсе, но нахожу только смутные далекие образы родом из детства. Охранным рунам ее научил в детстве дедушка. Единственный, кто баловал внучку и не заставлял ее каждую минуту работать, чтобы приносила семье пользу. Все двадцать рун она выучила накрепко и время от времени ими пользовалась. Но собственной чародейской силы в Эльсе не пробудилось ни тогда, ни после, поэтому рассчитывать на руны на могла не больше, чем на обычные охранные знаки. Знаки помогают, конечно. Защитить кур от лисы. Но не коров от медведя. Или открытое окно от комаров. Но не от шершней. По мелочи. Еще рунами можно переписываться с лесовыми потусторонниками. Нацарапаешь костяным ножичком на белом дереве в лесу письмецо с благодарностью за ягоды-грибы и верную тропинку, ночью тебе припишут ответ, и еще рисуночек накорябают когтем — улыбочку или цветочек. Однако, не будучи рунным начертателем, за магию считать это деревенское баловство можно лишь с очень большой натяжкой. А еще Эльсе свое знание рун скрывала. Ну, баловство же. На баловство тратить время непозволительно.

Нам ссыкотно, но мы собираемся, обматываемся шалью и выходим. Не очень вовремя, скоро стемнеет. Но проснулась поздно, и волосы долго сохли, а волосы это святое. Потом я еще вытряхивала и приводила в порядок куцую шубейку с коротковатыми для Эльсе рукавами, но другой у моей кобылицы нет.

Перед уходом Эльсе уговаривает меня оставить дома лампадку перед дырчатыми камнями на полочке — домашними духами-хранителями. Почему-то это важно. Если не зажечь, в опасной ситуации можно и не вернуться. Камни — помощь. Вроде рун. Подаюсь суеверию. Зажигаю. В совсем темный дом возвращаться будет не слишком-то уютно.

Картина, предстающая перед взором, ожидаемо удручает. Правда, подозреваю, меня она удручала бы и без постигшей деревню моровой трагедии. Сначала иду в сторону леса, где два дома. Крайний совсем нежилой, и не был жилым последние лет десять. Эльсе знает, что здесь жила ведьма, она умерла, а дочь ведьмы, тетка Марта, сейчас жена старосты. В том единственном доме, где по вечерам в окне краткое время, пока не закрыли ставни, был виден огонек. Потому Эльсе колдунов и боится. Не нравилась ей тетка Марта. Злая она. И нечестная. Как и положено ведьме. В ближнем доме двери настежь, полноценный снег еще не выпал, на покрытой первой нетающей порошей и изморозью дорожке следы волочения. Это труповозы постарались. Скотины никакой нет, есть небольшая пасека на заднем дворе. Лубяные ульи должны быть укрыты на зиму, это не проверяю. Но, если что, знаю, где поискать мед.

Иду в другую сторону.

В том, что моя изба действительно зажиточная, убеждаюсь почти сразу. Она и намного больше, и печь в ней настоящая, а не свалка камней и дыра над ней для выхода дыма, и крыша крыта свежей дранкой, а не черной полусгнившей соломой или дерном. Есть посуда, есть инструменты. Мне свезло, так свезло. Не в орденского землемера угодила, но и не в полную копоти землянку с дыркой в крыше.

Почти везде, даже в самых черных землянках, следы грабежа. Но есть дома просто закрытые. На грубый замок. или просто подпертые поленом двери. Закрыта кузня и дом кузнеца. Для Эльсе это небольшая радость. Сюда ее звали замуж. Родители велели подождать, а Эльсе бы пошла прямо сейчас, распоряжайся она собой сама. Семья в кузне работала весело, с шутками, с песней, с грохотом и звоном, не то, что у Эльсе дома, где всегда должно быть тихо. И парень, который звал, Элберт, такой же большой и сильный, как она, шутя поднимавший над головой отцовскую наковальню, друг детства Эльсе, ей нравился.

В закрытые, покинутые дома не лезу. В них не лезли даже труповозы — нет следов. Оттуда при начале поголовной язвы народ съехал в какие-то безопасные, на их взгляд, места. В соседнее поселение, в пещерки за рекой, на заимку в лесу. Может быть, вернутся. В деревне все равно никого нет. Сараи, где они пристроены к дому, тоже все стоят растворенные. Скотину, где была, угнали в орденский замок, чего ей пропадать. Людей-то не осталось. Хотя по свежим следам по обочине замечаю, что где-то ушли на вольный выпас свиньи. Я помню, какие тут свиньи. Полудикие смески с лесным кабаном, высокие, ушлые и увертливые, покрытые черным жестким волосом. Ну эти ничего, эти выживут. И почему-то нет ни кошек, ни собак. Или я их не замечаю. Разбежались, попрятались. Не мне одной тут жутко.

Внезапно в одном доме нахожу мертвого ребенка лет четырех-пяти, его труповозы с собой почему-то не забрали. Не хочу об этом думать. Похоже, его не взяли потому, что он был на момент заезда орденских болен, но еще жив. И оставили с открытой дверью замерзать. С оглушительным грохотом закрываю в этот дом тяжелую кривую дверь. И долго трясусь у забора. Мне нехорошо. Мне мерзко, гадко, я чувствую, что, если бы выбралась из берлоги пораньше, может быть, могла бы... могла бы сделать здесь хоть что-нибудь. Но занималась собой. А теперь тут... вот так.

Эльсе хотела бы повернуть обратно. Забиться на печь и там зазимовать.

В оставшиеся три дома решаю не заходить. Не нужны мне лишние огорчения. Некоторые подробности лучше вообще не знать. Дойду до обитаемого дома, и сразу обратно. Усадьба на холме — единственное место, где живут заметно богаче хозяйства Эльсе. Строение большое, беленое, хоздвор отдельно, со своей печью, скотину в жилое помещение тут в холода не приводят. Кажется, есть еще летняя кухня. Есть, по-моему, даже цветник. По другую сторону холма от этой усадьбы спускаются деревенские огороды, еще дальше — пашни. Есть общинный сад. Яблони. вишни, сливы. Впрочем, размечталась. Не сезон. Радует, что в деревне выжила не я одна. Не радует, что это дочь колдуньи тетка Марта и ее борзые и хамоватые сыновья. Но хоть кто-то. Зайду, поздороваюсь, спрошу, не нужна ли помощь. Все-таки я хороший целитель, силы почти восстановила, а мертвый ребенок меня очень сильно напугал и одернул мое почти устоявшееся спокойствие.

* * *

Глава 4

* * *

Когда подхожу к ограде верхней усадьбы, на селение уже спускаются сумерки. В предзимье они подкрадываются незаметно, выглядят невесомо, длятся долго. В усадьбе уже смело светится теплым светом окошко. Тут делают так же, как я: все окна за ставнями, одно слюдяное свободно. Ставни при нем есть, но их не закрывают в спокойную погоду, чтобы не пропустить рассвет.

Прямая, наезженная телегами дорога подводит меня к запертым воротам, но ограда невысока и некрепка. Я понимаю, почему. По всему периметру усадьбу опоясывает охранный наговор. Не заклинание, слава Искре. Колдовство деревенское, слабое, работал самоучка. Опорные точки на связанных в пучки маленьких перышках. Отпугнет разве что несмысленных тварей — вроде стада одичавших свиней от огорода или лис от курятника. От человека бесполезно. Раздумываю насчет болезни. А ведь болезнь, пожалуй, наговор отпугнет тоже. Бактерии, вирусы — те же несмысленные твари. Человека с любыми намерениями пропустит. Даст ли при этом сигнал тому, кто накладывал, не знаю. Странновато устроено, пару узлов разобрать не могу, сделано либо хитро, либо не очень логично. Спросить про них, что ли? Впервые вижу такое, кажущееся ненужным, усложнение вязи. Да еще с опорой на самодельные амулеты.

Стучу в калитку. Нет ответа. Пару раз брехает собака. Иду кругом. Усадьба большая, ближний огород тоже за плетнем и за наговором. Территория большая, но в таком наговоре главное — непрерывность. Эльсе знает, что на задах огорода есть калитка в дальние огороды и поля, чтобы не ходить вокруг. На ней может не быть запора, просто деревянная вертушка-щеколда. Там я проникаю внутрь периметра и, поскольку охранного звона не слышу, смело направляюсь к дому. Две шавки на привязи поднимают было лай, но узнают Эльсе — та ходила к тетке Марте, по осени носила с болота кислые ягоды на продажу. Виляют хвостами, стелются. Хороши сторожа!

У Марты рождались только сыновья, четверо. Дочек, чтобы посылать за ягодами, нет. А Эльсе все успевает и всех жалеет. Да тетка Марта еще так посмотрит, что ей не откажешь. Кто из них с дядей Петером настоящий староста, не поймешь. Два из четырех сыновей, средние, живут тут же, в усадьбе, один женат, жена на сносях постоянно, дети мал мала меньше. Некому, короче, целебных зимних ягод тетке принести. Старший ее сын съехал в Бродцы, в деревню у пещерок за рекой, ушел туда в зятья, хоть у нас и не принято так. Самый младший сейчас в орденском замке на послушании.

Прежде, чем стучать в дверь, а то и сразу войти, заглядываю в мизерную щелочку между ставень — через слюду-то ничего не рассмотришь, она не стекло. Так тоже не рассмотришь. Понятно только, что за ставнями комната, в комнате тепло. Спокойно, по-домашнему разговаривают люди. Словно не опустела деревня, словно не ехали мимо телеги с мертвецами. Мне становится интересно, что там за жизнь, я меняю положение, пытаюсь стать на камень, приваленный снизу к стене, нажимаю на ставни пальцами в надежде расширить щель. Поскальзываюсь: кожаные подошвы на обуви в холодную погоду — смерть разведчика. Ставни двигаются и отвратительно скрипят.

— Мама! — кричат в доме басом. — Мама!!! Скорее! Мертвяк в окна лезет!!!

Спрыгиваю с камня, шарахаюсь в сторону и пригибаюсь. Успела уйти с линии атаки вовремя. Ставни с треском распахиваются, в окно вылетает метла, связанная из растопыренных веток и обильно смоченная дегтем, и яростно тычет в пространство. Сопровождается это руганью, женским визгом, детским плачем и словами:

— Я тебе покажу тут шариться! Пшел обратно в могилу! В печь тебя, в печь! Печь огненная мертвую плоть забери и сожри!

— Тетя Марта! — перепугавшись такой реакции, ору из-за валуна не своим голосом (еще бы он был мой, я же совсем не я). — Это я, Эльсе. Я не мертвая, я живая!..

Метла замирает в сумеречном воздухе. Деготь капает на валун и подоконник.

— Побожись! — приказывает Марта.

— Триликим божеством клянусь, я Эльсе, и я живая!

— Иди к порогу и переступи его с молитвой! Чтоб я видела и слышала!

Иду и исполняю. На притолке над порогом рунный след. Нарочно затертая сажей, чтоб чужие не увидели, дегтяная надпись. Не одной молитве тут доверяют, не на одно триликое божество надеются. Переступаю порог. Знаю, что мертвяк под рунным следом не прошел бы. Говорю снова:

— Это я, Эльзе. Родители умерли...

— Заходи в дом, — смягчается тетка Марта, с зажженым жирником вышедшая в темные сени. — Ужин у нас, ужинать будешь?

— Спасибо, тетя Марта. Я недавно обедала. Я молока бы попила. Есть у вас молоко? Можно?..

Лицо хозяйки неуловимо меняется. Но я уже взяла Эльсе в свои руки и под свое руководство. Почти отодвигаю тетку, заставив ее дать мне дорогу, вваливаюсь из сеней в горницу, развязываю шаль. Семья в сборе, только нет самого старосты. Поэтому Марта тут и командует. Дегтяная метла стоит у стены, ставень закрыт на крюк. Женатый сын по ту сторону длинного стола встал за спиной невестки, держит женщину за плечи. У той на руках младенец, за юбку цепляются мальчишки-погодки, еще один уполз под стол.

— Так ты знаешь все? — говорит мне Марта.

— Знаю, — говорю, хотя понятия не имею, о чем она. Но уже начинаю догадываться. — А где дядя Петер?

— С орденскими уехал покойников переписывать, — цедит Марта, нехорошо прищурившись. — Нет его, и не скоро будет.

Неженатый сын встает с лавки и делает шаг к матери, тряхнув кистями рук, словно перед дракой, чуть поддергивает правый рукав.

— Да не мертвяк я, — говорю ему. — Остынь.

— Ты по-хорошему говори, чего пришла, — требует Марта.

— За своим и пришла. Тетя, Марта, где мои коровы?

— У меня твои коровы. И что?

— Нехорошо это, вот что.

— Вместо «спасибо» ты считаться со мной хочешь? Раздуло бы без меня твоих коров от молока, ты же ни доить не могла, ни кормить, ни поить. Дура. Помирала лежала.

— Ты похоронила меня, тетя Марта. Нехорошо так с живыми-то. Ты бы хоть проверила, жива я или померла, сначала.

— По правде-то я тебя как в дом пригласила, так и выставлю на мороз, — зло говорит Марта. — Ишь ты, учить меня пришла. Требовать. Без меня сдохли бы твои коровы. Пришла тайком как вор, под окнами шарилась, может, своих свести мечтала, да и моих тоже? Думаешь, вся деревня вымерла, так твори теперь, что захочется?

— Да это ты так думала! — возмущается Эльсе. — Что тебе можно и коров, и ягнят, даже кур забрать!..

— Давай отсюда, ты не с тем делом явилась, — вступает в разговор младший сын, тоже Петер, как отец. — Вали наружу в зимнюю стужу. Мы тебя не звали. И коров не отдадим. А кур твоих мы не брали, сама их ищи.

И подошел ко мне близко-близко. И мерзко ухмыльнулся. И, заслонившись от матери, показал кулак.

Вот упали бы мне те коровы, но что-то так обидно стало. За все и сразу. Эльсе бы попятилась. Но я не она. Я ему и врезала от души, благо мы одного роста. Эльсе так не умеет. Коротко и точно снизу в челюсть — это мои таланты. Капут и нокаут. Герой мешком навоза валится на пол, мать хватает свое помело и наставляет его как штык на Эльсе, дети верещат, невестка пронзительно ой-ой-ойкает, у старшего сына отпадает челюсть, но он на помощь не спешит, а только цепляется за жену с детьми — этому сватали Эльсе, когда ей было шестнадцать, а ему двадцать. Бегал он за ней почти год, да не сошлись на том, что ей не выделят приданого до возврата братьев. Тетка Марта и староста так были не согласны. Представил сейчас что они женаты, и она его лупит? Или так до конца и не поверил, что я не мертвяк? Эх, чего я натворила!..

— Стоять! — властно взмахиваю рукой, сбиваю в сторону помело, и оно вылетает у Марты из рук, пачкая выбеленную стену брызгами дегтя. — Не нужны мне больше коровы, тетя Марта. Я проверить на честность тебя пришла. Думала, ты первая скажешь, что они у тебя, а ты скрыть решила. Разве это честно?

— Да ты кто такая тут командовать! — Марта подпрыгивает и, кажется, хочет вцепиться в меня ногтями, но я высоковата ростом, могу и ее отоварить вслед за ублюдком, и тетка просто бесится, словно пес на привязи. И чаечкой к упавшему сыночку кидаться не спешит. Умыкнутых коров ей жальче, чем сына. Сын чего — полежит и очухается. А коровы это коровы. Мои. Беломордые...

Смело заявляю:

— Вслух сказать тебе, кто я такая? Ты сама знаешь, чья я дочь!

Тетка оседает, отступает, смотрит на меня, как лесник на медведя.

— И что? — говорит. — Что это сегодня значит? Ничего не значит! Ордену своим родством в морду тычь. Они у тебя больше, чем я, забрали. Уходи от нас! Ступай в свой замок! У орденских справедливости и правды требуй!

— Значит, не значит, а если я пойду к орденским и расскажу, как ты обереги из перьев по плетню развесила и над порогом руны расписала, добром для тебя это не кончится. Дядька Петер-то знает, отчего вас мор стороной обошел, или ты тайком?

— Не твое дело!

— Не мое, — соглашаюсь я. — Мое — что можно было всю деревню оберегами обвесить и над каждым порогом руны засветить, но сажей замазать. Ордену без разницы, один дом или все. То и другое запретное ведовство, грех от размера не зависит. Но тогда б никто в Замошье не умер. А ты только себя спасала. Почему?

— Да потому что! Вы бы донесли! Вы добра не цените, благодарности не знаете, я коров твоих от голодной смерти спасла, и ягнят! А ты сюда драться явилась!

— Сама ты дура, — говорю, — тетя Марта. Ты добра делать не умеешь и еще благодарности за добрые дела ждешь. Добро не за благодарность делается! Вот так, тайком, как ты от дяди Петера пряталась, можно было всех уберечь. Всю деревню. А там дети погибли. Дура ты, жлобка и трусиха.

Нокаутированный, тряся головой, приподнимается с пола на локте. Марта на него даже не смотрит. За три избы отсюда закрыт мертвый ребенок. Мне гадко. Поворачиваюсь уходить.

— Эльсе, — мертвым голосом в спину мне говорит Марта. — Молока-то возьми...

— Не буду, — говорю, — ничего из твоих рук брать. Противно. Прощай, тетя Марта.

Женатый сын делает от своей бабы и детей шаг в мою сторону — проводить. Я машу ему рукой: свободен, не нуждаюсь! А тетка Марта свистящим шепотом и очень зло командует: «Сядь на место!» — от ее интонации затыкаются даже дети, далее у семейства немая сцена, а я опускаю на это зрелище занавес, то есть, закрываю дверь.

Всё, поговорили. Очередное мое приключение в этом мире, по традиции, идиотское. Эльсе, почему тебя так много? Ты не должна влиять на мое поведение. То, что я позволила тебе занять руки, пока я думала о важном, не значит, что ты можешь занять и голову, перевернув и мой образ мыслей, и мою систему действий. Мне не нужны эмоции, мне не нужны нервы, переживания. Истерики тем более не нужны. И агрессия лишняя без надобности. Даже если от обиды и с отчаяния. Давай впредь рулить нашим совместным существованием буду я?

В твоем говенном мире я должна ходить по своим делам, а не инспектировать твои долги. Даже если тебя обидели. Я не коллектор. Хотя твою жизнь в руинах оставить после того, как все мои проблемы здесь решатся, совсем не хочется. Носителей мы должны по возможности беречь. Даже если их тянет на путь саморазрушения. Ах, да, у нас еще сорваны покровы с множества тайн. Вот так и сразу. Эльсе ни разу не решилась об этом заговорить, даже сама с собой. А староста знал, и родители знали. Баронская дочка. Законная, нет? Что там орден ей должен? Пойти и узнать?.. Да ё-моё, маяк же не в той стороне.

Тащусь обратно по темноте, выхватила адреналина, и уже ничего не боюсь, даже гипотетических мертвяков, которые как-то не спешат на меня нападать. Тьма, тишина, ветер в соснах. Вижу, куда идти, только благодаря слабому свету от туч, за которыми бродит луна, и мелкой, похожей на россыпь полимера, снежной крупе, что выпала, пока я болела,и лежит, не тает. Крупа застряла по обочинам в траве, да и на дороге ее некому было разъездить-растоптать.

Меня, без всплесков эмоций Эльсе о коровах и зазря протоптанной молодости — у ровесников уже по четверо детей, а она замуж так и не вышла, ей теперь один путь: в сестричество при ордене — интересует магия этого мира. Тут есть особенности. Во-первых, много маленьких бытовых, практически незаметных элементов, из которых, однако, можно сплести огромную сеть, вроде охраны целого поместья. Причем, не тратить на ее поддержание силы. Во-вторых, скрытность. Похоже, руны и амулеты-обереги прячут от посторонних глаз по религиозным соображениям. И чем незаметнее, обыденнее, проще эти амулеты выглядят, тем лучше. Есть конфликт между ведовством и орденом.

На кожаных подметках вниз под гору идти скользко, поэтому не спешу. Зря я обула войлочные сапожки, подшитые кожей. Они красивые, но непрактичные. Обрезанные сапоги с носками были бы лучше. Еще лучше были бы новые отцовские сапоги, но оказались малы по объему икры. Взять их и тоже обрезать, что ли? Или есть способ надставить как-то? В них не будет так скользко...

Когда прохожу почти весь путь, сумерки совсем сгущаются, становятся ночью. Но глаз к такой темноте привыкает. В ней все видно, а чего не видно, Эльсе помнит и может додумать.

За два дома до своего понимаю, что на улице я не одна. У околицы, за обвалившимся плетнем крайнего дома по заснеженной траве мелькают серые тени. Вот и пришли падальщики. Не мертвяки, нет. Дикие собаки или волки. Мой путь лежит им навстречу. Ускоряю шаг, снимаю грубую овечью рукавицу с правой руки. Костяшки пальцев с непривычки саднит после удара о крепкую чужую челюсть, но на чародейские силы это не окажет влияния. У тетки Марты я не решилась показать, чего умею. Я и так дала пищу для размышлений — пускай тетка теперь поразмыслит, как я заметила обереги и руны, если они были тщательно запрятаны, и вскрыть узлы и надписи могла только такая же точно ведьма, то есть, человек с чародейским зрением. А сейчас мне можно. Ненавижу мародеров.

Грудной низкий рык из соседнего двора заставляет меня поежиться и подобраться. Это кто там вылез из-под колоды и мечется за плетеным забором? Мертвяк или оборотень? Ни то и ни другое. Рык переходит в утробный глухой лай, там на привязи что-то огромное и лохматое, и Эльзе вспоминает: Чуха. Люди умерли, а Чуха осталась привязана. И ноги Эльсе проносят ее мимо поворота к родной калитке, бегут прямиком на этот чужой забор: хоть кто-то умный и добрый в этой деревне жив остался!

Первую, самую смелую серую тень я бью наотмашь «вихрем», единственным незаметным — не огненным и не электрическим — заклятьем, которое знаю. Волки некрупные, но мне кажется, что их много. Тень кружится и катится, попадает больше не по ней, а по плетню. Плетень падает, Чуха с огромной оскаленной пастью прыгает на меня, узнает уже почти вцепившись в горло, успевает остановиться, огромные клыки клацают прямо возле лица, я хватаю ее за ошейник, лихорадочно ищу узел привязи чтоб отпустить, но все там спутано с почти львиной гривой псицы, и Чуха рвется от меня в другую сторону, потому что она теперь не одна, и волки уже там. Идут полукольцом, замкнуть которое мешает колода Чухи и кусок неповаленного забора. Вокруг грязно, без снега не могу разобрать, где свои, где чужие, привязь у Чухи не так чтоб длинная, но ей хватает схлестнуться с одной тенью и отбросить другую. Куда бить мне, если Чуха повсюду? Схватила, рванула, бросила, сломала, прыгнула.

Чуха собака деревенского пастуха, здоровенный волкодав. Она велика и для собаки, но из-за густой лохматой шерсти кажется и вовсе огромной, как медведица. Визг, рык, клочья шерсти... В сумятице и в слегка подсвеченной снегом темноте сейчас понимаю только одно — вот куда делись мои куры! От них у Чухиной колоды одни перья. Наконец соображаю, где сейчас сама Чуха — остановилась, душит, зубы сомкнуты на шее лесного зверя, который обмяк и повис тряпкой, на ней самой висят и жуют ее непробиваемую шерсть еще двое. Я отсекаю остальных нападающих, добавляя к вихрю смертоносное лезвие. Но Эльсе внутри меня не хочет убивать. Даже серых лесных разбойников, пришедших по ее душу. Она в последний момент дергает мою руку. Лезвие слегка режет самых наглых, уходит вверх. Зато вихрем всех остальных выносит на дальний край двора. Получается быстро, но бестолково и действует временно. Волков штук десять-двенадцать, нас только двое. Нужно что-то другое. Напугать, прогнать. Впечатлить.

Оглянувшись, нахожу, чем нанести финальный аккорд и произвести впечатление — бью вихрем в старые дырявые бочки, пирамидой нагруженные на небольшую тележку. Пирамида рушится, бочки громыхают, тележка катится из-под стены сарая прямо на волков, выходит громко и устрашающе. Это деморализует наступление. Но в этой битве главный герой Чуха, она порвала глотку вожаку. Стая, скуля и пятная кровью снег, поджав хвосты, отступает, а кто-то вовсе опрометью мчится в лес. И я наконец нахожу, как освободить Чуху с привязи.

— Чуха, Чуха, — зову ее с собой, пытаясь ухватить за загривок. — Пойдем ко мне в дом, поедим, полечимся. Пойдем, Чуха. Не надо тут оставаться. Тебе прокусили лапу...

Чуха долго не слушает меня, стоит, привалившись косматым теплым боком к моей ноге, дрожит, рычит, ждет, когда противник окончательно отступит. Потом успокаивается и хочет лечь, где стояла. Ее тоже пожрали. Она перенервничала, она дралась, она устала и хромает.

Настойчивыми уговорами, а когда и таща за собой за львиный загривок и подталкивая слабым вихрем под зад, я уволакиваю Чуху к себе. Теперь это моя собака. На переход из двора во двор у нас уходит вдвое больше времени, чем длилась драка с волками. Чуха сомневается, Чуха никогда не жила в доме. В горнице Чуха ложится у порога и отказывается двигать дальше. Просто нет, и все. Не уговорите. Она так не привыкла. Там я ее осматриваю, заговариваю кровь на случай бешенства, исцеляю покусанные бока и лапу, обтираю тряпкой морду, заодно вывожу блох, потому что их у Чухи тьма. Там кормлю кашей с мясом. Там же Чуха, совсем успокоившись, вытягивается и засыпает. Кто кого спас, мы с ней делить не станем. Это была славная драка, жаль, что волки скоро вернутся. И, может быть, не только волки.

Глава 5

* * *

Утром Чуха первым делом чуть не сжирает тетку Марту. От громового... лаем эти звуки назвать не могу, это настоящее звуковое цунами, затряслись стены и чуть не вылетела слюда из оконца. Я скатилась с печи вовремя, потому что Чуха ударила лапищами в дверь, которую тетка подперла спиной с той стороны, и опрокинула тетку. Потом-то Чуха была виновата и смотрела покаянными глазками, умоляющими о прощении. Марта принесла нам молока, масла, свежий творог, и, слава Искре, поставила все это у порога прежде, чем входить. Иначе все разлила бы и размазала от внутренней двери до внешней, как катилась. Подарки были Чухе очень по душе.

Тетка хваталась за сердце и жаловалась, что от неожиданности у нее чуть не отнялись ноги. Она преувеличивала, но мне пришлось вести ее к столу и отпаивать малиновым чаем, залежи которого я позавчера обнаружила в кладовке. Чуха пересиливает себя и перебирается от порога под стол — меня же охранять надо. Заползает под него, как под свою колоду, с трудом размещается и ложится у моих ног. Я чешу ее ступней по густой шерсти.

— Ты прости меня за коров, — все-таки говорит тетка Марта, десять раз выяснив, не оборотень ли Чуха, не волкодлак ли, уж очень по-человечьи смотрит и к словам прислушивается. — Приведу я их тебе обратно. Мои-то в запуске уже, а твои доятся, а у Стаськи дети, они молочка хотят... А кур твоих я не трогала, они по двору бегали в тот день. Так сами куда-ть и убежали.

— А ты прости меня за кур, — отвечаю я. — Я знаю, что ты их не брала. Их вон то чудовище передавило и съело, даром, что было на привязи. Я, наверное, коров сейчас не возьму. Пусть у тебя побудут, у вас семья большая, тебе нужнее. Хочешь — оставляй себе до весны. Роса, у которой белого на голове побольше, в запуск только под весеннее равноденствие пойдет, недавно покрыта, всю зиму доиться будет... А лошадь моя тоже у вас?

Тетка Марта мотает головой. Лошадь была у них, да пришлось отдать в орден вместе с телегой — мертвецов увозить. Может, вернут ее, а, может, и поминай как звали.

— Как ты жить-то дальше станешь? — подпирает Марта кулаком щеку. — Одна-одинешенька. Петер вернется от орденских, и съезжаем мы. В Бродцы к сыну отправимся зимовать. Староста — он без деревни не староста. А тут из живых только ты, да те, кто разбежаться успел. Те неизвестно, вернутся ли. Так что нет больше нашей деревни. Одной оставаться не страшно? Может, с нами поехали? Петер младший не женат, а коровы твои сойдут нам за приданое... Он так-то осерчал сначала, что ты его приложила, но потом смеялся: вот так девка, откуда в ней, раньше, вроде, тихая была...

Я вспомнила вчерашнего наглеца с тайком показанным мне кулаком.

— Не, — говорю, — тетка Марта. Не хочу я за Петера замуж. Я вообще замуж не хочу. Ты говори уж честно, зачем пришла. Тебе даровитая сноха в семью нужна, которая знаки видит и, может быть, рисует. Правда?

— Есть немного, — нехотя согласилась тетка. — Если ты видеть начала, тебя учить надо. Иначе пропадешь. Либо орден сцапает, либо дар профукаешь. Да и нехорошо девке одной. Всякому человеку семья нужна, опора. Мужик, чтоб хотя бы дров нарубить... Хотя, ты-то дров и без мужика нарубишь. Но надо, чтоб нарубила, а не наломала, девонька. Своим умом...

— Перебьюсь я своим умом, — говорю.

— Ведовать хочешь?

— Почему бы и нет.

— Так давай учить тебя буду.

— Не, извиняй, тетка Марта. Я по-серьезному хочу. Мне деревенские фокусы без надобности.

— Так уж и фокусы, — приобиделась Марта. — Я, может, и со столичным колдуном пободаться сумею, и неизвестно еще, кто верх возьмет. Меня вся нежить в лесу боится.

— Нежить, может, и боится, а орден не боится. Ордена боишься ты.

Тут не поспоришь, так и есть.

— Эх, если б не орден, — огорчается тетка. — Развернулись бы мы... Может, в Бродцах легче жить будет. Они дальше от ордена. — И смотрит на меня с сомнением. — Поймают они тебя. Не выпустят из леса. В Бродцы тебе ход есть, в города под орденом — нету. А сквозь орденские земли тебе не прорваться. Или здесь сиди. На ничьей территории. На пока ничьей.

— Поглядим.

— Смелая ты. По глупости или по силе, не знаю. Дождись Петера, поговори еще и с ним. Может, он тебе что скажет. И про орден, в том числе. Орден много тебе должен, да не хочет возвращать. Плохо для них, что ты про свой замок помнишь.

Повторяю:

— Поглядим.

С тем, что мне надо бы подучиться, я согласна. В этом мире есть особенности концентрации и направления силы. Вихрь у меня вчера по прямой не ходил, только по дуге. Но чем мне в этом деле поможет тетка Марта? Дегтем отвороты-привороты рисовать я и без нее сумею. Да и не начертатель я. Фиксированные заклятья, включая всякое зловредство, не моя область. Так что сама разберусь. Поэкспериментирую. Косо смотрю на Марту: вчерашний заход волков со стороны моего дома — не ее ли проверка моих чародейских умений?

Она как чувствует. Сразу начинает собираться. Переваливает творог из своей миски в мою, намытую. Взамен кринки с молоком берет себе пустую.

— Яиц, — говорит, — тебе еще принесу, раз твоих кур волкодлака поела. Не боишься с ней?

— Нет.

Наоборот, с ней-то мне и не страшно. Чуха милейшее существо. Мягкое и пушистое. Просто очень большое. Я бы сказала, неуклюжее, если бы не видела ее вчера во время драки. Там от ее житейской неповоротливости и нерешительности не видно было и следа. Она не волкодлак, конечно, но из-за своей огромности и медведистости очень на него похожа. Эльсе помнит, как два Чухиных брата, приходившие с егерем из Бродец, в том году гоняли медведя. Медведь с ними даже драться не стал, отскочил, обделался и утек в малинник. Молодой еще, говорили охотники. Молодой, не молодой, а попробуйте сами так медведя прогнать.

— Ну, думай пока. Думай хорошенько. Может, передумаешь. Я завтра вернусь. Может, и Петер завтра приедет, — обещает на пороге Марта и оставляет меня одну.

Что тут думать. Вместо раздумий я затеваю в доме перебор всего и поиск тайных мест. Простукиваю стены, пол и потолок, таскаю с места на место, спускаюсь в погреб, рою хлам в сенях. Пользуюсь обычным зрением и чародейским. Но колдовства тут никакого. Нигде по дому даже ни одной руны. Даже под огромным слоем сажи. Эльсе не следила за отцом, где он прячет деньги. Не отсылал ли заработанное тайком любимчику — младшему сыну в город, не знает. Ее в такие дела не посвящали — зачем ей?Поэтому закрыть глаза и включить в себе Эльсе на полную мощность тоже не помогает. Приходится мобилизировать собственные навыки детектива и взломщика.

На третьем круге поисков, часа через три с половиной, в уродливом расписном шкафу, гордости семьи, находится выдолбленная полка. Сама она снимается, туго двигаясь по пазам, отверстием повернута к стене. В щель засунуты бумаги с печатями и три большущих золотых монеты, каждая грамм по пятьдесят, блестящие и с коронами, и золотая цепочка с подвеской-вензелем. Приданое Эльсе, которое за ней не хотели никому давать. Берегли еще на свадьбу сыновьям, разделить планировали. А тут золота будет не на две коровы. Тут на двадцать и еще на домик с огородиком. И вообще всем бы хватило на безбедную жизнь. Читать и считать мы не умеем, но цену золота знаем, и она велика. Настолько велика, что золотых монет на окрестных землях почти не ходит, а уж таких больших — и подавно. Так что разменять их иначе, чем сразу на двадцать коров, перспектив никаких. Н-да...

Смотрю на бумаги как гусь глядит на зарево. Верчу их так и эдак. Ни одной знакомой закорючки. Прочитать не могу, Эльсе не понимает буквы, хоть рыдай, хоть головой о стену бейся. Вот за что мне это горе...

Теперь нужно искать, кто бы прочитал. И чтобы это еще был тот, кому я доверяю. А я пока, простите-извините, не доверяю тут никому. Разве только Чухе. Но от нее в деле с бумагами пользы еще меньше, чем от девочки Эльсе.

* * *

Староста приезжает в этот же день. Вечером, почти ночью. Вот же, и волков не боится, и нежить лесная ему нипочем. Неужели на тетку Марту так всерьез надеется, и перышки от воробьев и овсянок с зеленушками настолько крепкая защита? Надо бы и мне научиться такие обереги ниткой мотать...

В дверь мою они с Мартой, памятуя о Чухе, не входят, стучат в ставень, потом в слюдяное окно. Открываю, пускаю в избу. Снаружи потеплело, и вся заморозь расквасилась. Грязищи стало по щиколотку, они тащат ее на мои выметенные полы. Лошадь назад они не привели, зато доставили плохие вести.

— Беги отсюда, Эльсе, — с порога говорит мне Марта, показывая, кто у них в семье настоящий староста и глава семьи. — Орден за тобой завтра явится. Пронюхали что-то. Вспоминай, не показывала ли могильщикам, что у тебя дар проснулся.

— Ага, — кивает Петер. — Если б как за баронской дочкой послали, я б не спешил и тебя бы не пугал. Дочка и дочка. Замок они тебе не отдадут, но будущее устроят, как обещали. В хороший монастырь отправят или мужа подберут. Или денег дадут и на все четыре стороны отпустят. Но они не просто едут, они возок заготовили, наговорным железом окованный, с решетками и охраной. Твое счастье — он тяжелый, а дорога плохая, и ее развезло. Медленно ползет. Уходи к пещеркам на ту сторону реки или в лес. Заимку за болотом батькину помнишь? Туда на возке не проехать. Да, не зная пути, и так не пройти. За болотом всю зиму можно сидеть, оно не замерзает. Хорошее место там, и запас еды должен быть на первое время. Потом, если захочешь, по снегу можно будет и в Броды уйти.

Я никому ничего не показывала. А Эльсе, до моего появления, и показывать нечего было.

— А за мной ли? — говорю. — Может, тетка Марта слишком заметно свои обереги развесила?

— Нет, Эльсе. Я разговор слышал: тебя приказано вывезти из Замошья. Только тебя. И даже не в замок, а дальше. В самую резиденцию магистра. Возок оттуда прислан. Значит, неспроста, иначе железо зачем? Я к отъезду готовился, когда этот возок через мост во двор въезжал. Ночь они там пробудут, на рассвете дальше двинутся. В завтрашний вечер заявятся, если в Лещинном овраге не застрянут. Да и застрянут — выберутся.

— Неспроста, конечно, — говорю. — Я же им на замок имущественную претензию могу предъявить.

Марту слегка коробит от заумности произнесенной мною юридической фразы, хотя понятия не имею, верно ли я ее сформулировала. Слов таких Эльсе не знает, я их сама образовала из известных ей простых понятий.

— Железо, в которое небесный камень вкован, — наставительно говорит Марта, — против ведьм назначено. Кто-то прознал, и это было не вчера. Кто-то сдал тебя, Эльсе. Ты была неосторожна.

— А сколько дней до Залешья ходу от резиденции магистра?

— Дня четыре, может, пять, — отвечает Петер. — Может, и все шесть на таком-то возке, он же тяжелый, еле едет.

Меня не могли сдать, меня здесь просто не было. Значит, отследили наш переход. Что за орден такой... способный. Думаю о Никласе и Бетане. Вот мы обменялись, нас рассыпало. Я тут чуть не сдохла, несколько дней провела в забытьи. Сильный всплеск чародейства был во время самого перехода и в ту пару минут, что я лечила тело, поняв, что оно на грани гибели. Шесть дней, наверное, тому и есть.

Конечно, я была неосторожна. Во-первых, сам переход не в моих силах было скрыть. Это очень большой фонтан искр для тех, кто их видит. Во-вторых, жить очень хотелось. К естественному всплеску я еще своего фейерверка добавила. А если Никлас и Бетан оказались волей Искры ближе к очагам орденской деятельности, их сразу засекли и накрыли? Если они попали не очень удачно — в больных и слабых? А если их и в живых-то уже нет? Мало ли, чего от них ордену нужно.

Повезло мне, что мы с теткой Мартой на одной стороне. Она не сдаст меня, потому что я тогда сдам ее. Нам друг на друга злиться нельзя, какие бы ни случились у нас противоречия. Это приведет к беде. Поэтому еще они меня подбивают бежать от ордена — чтобы не выдать старостино семейство. Поэтому же готовы помочь. Пытаться меня убить — опять вызвать фейерверк, внимание привлечь.

Орден всерьез имеет что-то против чародейства. И имеет средства связать и пресечь мои способности. Метеоритное железо способ примитивный, но рабочий. Крупинка на полста килограмм — и у вас есть оружие против чародейства, наручники, неснимаемые кольца на пальцы, ошейники, цепи, арбалетные болты или пули, клетки, решетки. Все, что нужно, чтобы замкнуть Искру внутри меня или вовсе погасить. Если железо разбавить посильнее, это меня не остановит, но сил на сопротивление я буду тратить изрядно. Откуда они тут все это знают, вопрос отдельный. Тетка Марта — она не напрямую Искрой тронутая. У нее и ее способностей местные корни. Искр она не видит, иначе сразу поняла бы, что я не Эльсе, не звала бы чужачку в семью. Руны и обереги это не внутренняя Искра, это другое. Внешняя теплота, свет, разлитый в мире. Силы родственные, но другие. Значит, воюют с ведовством тут не первое десятилетие, раз и ей в лесной глуши уже все тонкости известны. Включая то, как орден нам может хвост прищемить.

Что-то ерунда какая-то. Похоже, восстановить маяк в этом враждебно настроенном к Искре мире — не самая тривиальная задача. То, что мне рассказывает староста — повод начинать двигаться. Не сидеть на месте, как мне мечталось, не ждать, что Никлас и Бетан сами меня услышат и найдут. У Никласа слух на искрение раз в пять острее моего. То, что я его не слышу, не значит, что он не слышит меня. Ну, значит, если жив, найдет даже на заимке за болотом.

Еще раз смотрю на тетку Марту — а это все не выдумка, чтобы окончательно отогнать меня подальше от моих коров? Та невесело усмехается. Мол: хочешь — посиди тут и проверь. Нет. Ждать не хочу. Искра внутри не позволяет. Она и на заимке сидеть не позволит. Если уж трогаться в путь, так по-настоящему.

— Спасибо, — говорю, — дядя Петер и тетя Марта. Я вам верю. Собираюсь и завтра же до рассвета ухожу.

— Идти можешь прямо сейчас, — отводя глаза, говорит Марта. — Волки тебя проводят, не бойся их.

— А я, — не могу сдержать наивную Эльсе и потому отвечаю с несвойственным мне недипломатичным вызовом, — с волкодлакой пойду. С ней мне твои волки не страшны.

Марта смеется. Эльсе сказала глупость. В силах Марты нагнать на меня не только волков.

— Держи, — протягивает мне Марта напоследок кожаный мешочек. — Знаю, это против нашей природы, но, если понадобится, наденешь. Сможешь — потом вернешь. И ты давай, девочка, смоги. Это дорогие и очень нужные игрушки. А я тебе тогда верну твоих коров.

Я неосмотрительно вытряхиваю содержимое на ладонь, и меня сразу обжигает ледяной болью и ломотой по всей руке по шею. В мешочке два кольца из метеоритного железа. Разбавленного всего на треть или на четверть, очень сильного. Если их надеть, каждое на свою руку, Искру заглушит помехами. Меня не услышат. Для слышащих я потеряюсь, исчезну. Но и сама оглохну, потеряю чародейскую силу. Стану пустым местом для них и для себя. Быстро запихиваю кольца обратно в мешочек и туго его завязываю. Если сжать его в руке, кольца жгутся даже сквозь толстую кожу. Понимаю — это на крайний случай, уйти от погони. Потому что надеть такое на себе добровольно — нужны очень веские обстоятельства.

Я обнимаю тетку Марту, а меня затем обнимает староста:

— Держись, девочка. Коров твоих мы сбережем!

Вот уж да. С чего вся эта доброта? От моих проповедей о делании добра? Как бы не так. Это коровы. И потом, может быть, еще им лошадь из ордена вернут. Для них коровы сейчас важны для выживания, для меня — небесное железо. А как от ордена прятаться, тетка Марта и без железа знает. Не первый десяток лет она тут как бы есть, но как бы и нету. Агент-подпольщик.

Глава 6

* * *

Ходить по лесу ночью в одиночку, вернее, с волками и Чухой, наверняка, тот еще экстрим. Поэтому выхожу не в полночь и не в собачье время в середине ночи, как предлагает Марта, а часа за полтора до утренней зари. К Чухе для управления приспосабливаю вместо поводка кожаный ремень от крупорушки. И вместо ошейника тоже ремень, только поясной, отцовский. Как раз по Чухиной шее. Не хочется мне, чтобы она снова сцепилась с волками. Хотя прекрасно понимаю, что вздумай Чуха ломануть, ни мне, ни моим импровизированным ремешкам эту махину не удержать.

До выхода пытаюсь поспать, но получается плохо. Накатывает нервяк и накладывается на Эльсины флешбеки. До тошноты. Кризис попадания: кто я, где я, зачем я, почему чуть что, всегда сразу я?..

Отпускает меня не скоро.

К тому же, на улице теплеет, печку я напоследок перегрела, и в доме стало душно. Среди ночи слезаю с печи, открываю дверь в сени, чтобы пустить воздуха. Чуха уходит на холод и свободно разваливается под стеной, облизываясь на горшки с мясом. Собачечка второй день питается так, как никогда за всю жизнь не ела. С нервов сажусь поесть. Будем думать, что это впрок. Неизвестно, когда у нас теперь будет нормальная крыша над головой, нормальный очаг и пища. Сейчас моя изба уже кажется мне воплощенным раем. Тут все так прекрасно и удобно устроено, всего много, и чистоту я навела. А домик на заимке — наскоро срубленный сарайчик с травяной крышей. Походный вариант. Отец, правда, смуровал там печку, обмазал глиной. Не любил сажи там, где спит. Хотя без сажи, конечно, в этом мире вообще никак, копоть повсюду, хочешь, не хочешь, а вляпаешься.

На заимке отец, бывало, жил дней по десять. Там бездонное озеро, с мостков сколько ни ныряй, дна не достать. Отец ловил и сушил рыбу, солил и коптил мелкую прибрежную и водяную птицу. Эльсе знает дорогу, потому что не раз и не два носила на заимку соль в коробах. Реально пуд соли брала в лубяной кузов на плечи и перла по лесным тропинкам и болотным кочкам, благо силищи не занимать.

Помня об этом, собираю заплечный мешок без особой экономии, набираю крупы, муки, соленого сала, стругаю окорок, выгребаю остатки сыра. Надеваю теплую одежду и обувь, которые тоже весят немало, раз за разом перекладываю домашние ножи — никакого другого оружия в избе нет, у отца была острога, но она на заимке. Мне и ножи сойдут. Особенно хорош охотничий. Беру все — их три, выбирать еще между ними... Надолго ли ухожу из дома, не представляю, но Эльсе печалится, что надолго. Что, если навсегда?

А в небе, сквозь быстро бегущие облака, всю ночь в раскисшую грязь земли падают метеоры. Те же искры, только иные. Не внутренние, внешние. Небесные, приносящие ледяное космическое железо, чтобы останавливать им чародеев.

Нормально спать не могу даже когда успокаиваюсь. Получается урывками. За ночь трижды выхожу во двор, всматриваюсь в прохудившееся небо: звездопад — это примета, нет? Что за дыру там прорвало, сыплет и сыплет, один раз что-то летело даже со свистом. Там, наверху, все против меня, не иначе.

Эльсе хорошо чувствует время. Нам пора.

Лампадку на полке перед хранителями оставляю гореть. Пусть светит, пока не закончится масло.

Ситуация опять такова, что приходится допускать к выборам и решениям Эльсе. Дорогу к заимке она найдет даже ночью. Серые тени скользят на грани видимости, сопровождают, как тетка Марта обещала. Под сухими папоротниками и между деревьев они вьются бесшумно, но иногда кто-то решает издать звук — тонкий, похожий на скуление вой. Чуха на поводке глухо рычит в ответ и дыбит вдоль хребтины шерсть. Но в целом она ведет себя сдержанно, трусит чуть впереди меня и ругает волков утробными собачьими словами. С половины дороги то ли связь теней с волей тетки Марты ослабевает, то ли они убеждаются, что со мной ничего плохого не случится. Тени пропадают, Чуха перестает рычать. Я отпускаю ее с поводка. Она тоже знает дорогу на заимку, или по запаху догадывается, куда надо идти. Поначалу тропок несколько, но вскоре остается только одна. Чуха уверенно чапает по ней впереди меня.

В лесу пахнет прелью, сыростью, опавшей листвой. Ближе к деревне лес довольно чист — сухостой и валежник выбрали на дрова поселяне. Но чем дальше, тем труднее становится продвигаться. Засыпанная хвоей и палой листвой тропка ведет сначала в малинники, потом во мхи. Светает. Лес становится ниже и стволы его белеют — относительно проходимый хвойник сменяется лиственником, у которого очень неприятная цепляющаяся к подолу молодая поросль, вне тропинки почти непроходимая, а где расстояние между деревьев побольше и между порослью есть просветы, раскинулись ягодники. Сюда летом ходят за черникой и голубикой. Еще дальше клюквенные места. Тропинка струится под ногами, не иссякает. Она виляет, огибает коряги и упавшие стволы, по краю обводит меня вкруг болота. Я иду к небольшому полуостровку на лесном озере, до которого можно добраться через качающийся мох по кочкам и по слаженной отцом гати.

И... я опять понимаю, что Эльсе взяла на себя слишком много. Сидеть на лесной заимке и ждать, пока из Замошья уберется треклятый железный возок — это прекрасно, но, во-первых, совершенно не то, что мне нужно. Потому что я должна отправляться либо в большой город искать своих, либо прямиком к маяку. Во-вторых, ну засяду я в незамерзающих болотах, Чуха будет сутки напролет мышковать, чтоб прокормиться, а я для развлечения — чесать Чуху и вязать из нее носки. Но не бесконечно же. А потом-то что? Если за Эльсе, вернее, за мной в ее теле, устроили охоту, пересидеть пару недель или даже целую зиму на озере — ничего не решит. Рано или поздно окованный возок появится на горизонте жизни Эльсе снова. И скорее рано, чем поздно. А, может, за ней приедет и что-то посерьезнее и поманевреннее того возка.

Окликаю Чуху, останавливаюсь. Сажусь на поваленный ствол, чищу принесенные мне теткой Мартой сваренные вкрутую яйца. Четыре штуки — два Чухе, два мне. Делю с ней пополам испеченную в глиняной сковороде лепешку. Чуха большая, и я большая, нам нужно хорошо питаться. Чуха пьет из лужи, я не рискую. Кто знает, как в деревню пришла болезнь. Кто и чего отхлебнул из какого сказочного копытца...

Если пройти мимо заимки, обогнуть клюквенный мох и выйти с обратной его стороны, то через брошенную деревню Папоротники вдоль реки, я приду в те самые Бродцы. Там есть наши, туда ушла семья кузнеца. Завернутые в тряпицу золотые монеты и цепочка с вензелем лежат у меня за пазухой. Эльсе теперь богачка с приданым, а не рвануть ли ей замуж...

Э-э, нет, Эльсе, не рвануть. Но помощи попросить у кузнецов можно, они не откажут. Дальше я дорог не знаю, даже названий городков и деревень не слышала. Какие земли лежат за холмами, в которых пещерки? Что за пещерки — тоже нет информации, только слышала о них, сама ни разу не была. Это мой край света, за которым тьма неведения. Такое диво как карта здесь народу неизвестно. Все по памяти и по чутью на направление.

Эльсе умеет ходить далеко и быстро. Даже Чуха устает раньше. До Папоротников сегодня дойти можно, но там негде заночевать — селение уничтожил пожар позапрошлым засушливым летом, остались одни горелые развалины. Значит, дойдем до заимки, переночуем, и оттуда уже через Папортники в Бродцы. Эльсе не понимает, куда и зачем я тороплюсь. Она, даже если бы и торопилась, не ушла бы с заимки сразу. Кованый возок пугает ее даже больше, чем меня. Она ни в чем не провинилась, ее не за что сажать в железо.

Скорлупа от яиц и крошки от разломанной лепешки сыплются под корягу, и Эльсе думает, что хорошо бы положить туда еще чего-нибудь. Отламывает за меня кусок лепешки и половинку яичного белка, подталкивает глубже под корни. Добавляет к еде деревянную, крашеную ягодами в непонятный серо-буро-малиновый цвет бусину с кисти материнского пояса. Так надо. Нам тут ночевать. И за нами может быть погоня. Эльсе знает, что делает, а я в это время молча застыла где-то в стороне. Размышляю о том, что суеверие, а что данность бытия в магическом мире. И о том, что убеждения не всегда соотносятся с рациональным мышлением. Лесная нежить — это мне понятно. Но зачем мы оставили горящую лампадку в доме приемных родителей Эльсе?

Чтобы обмануть возможных преследователей, убедить их, будто она прячется рядом с домом? Будто она ушла за хворостом или искать кур, и вот-вот вернется? Зачем же?..

Затем, что Эльсе меня услышала. Я должна была зажечь маяк, и я его зажгла — там, на полочке в закопченном углу. Потому что настоящее путешествие — только то, из которого возвращаются. Потому что обязательно нужно, чтобы было, куда вернуться. Иначе это не путешествие, а бесцельный прыжок в пустоту.

Наши мысли по-настоящему перепутываются, и я чувствую от этого дискомфорт. Пытаюсь разойтись с Эльсе, разграничить нас. О смысле жизни и о том, на что я трачу собственные сили и время, почему в этом нуждаюсь и до какой степени нуждаюсь именно в этом, рассуждения гоню. Иначе приду к мысли, не первый раз уже, что в своем собственном мире я неудачница, единственная перспектива которой — карьера. Если не получится честно, тогда по головам. Я как Эльсе — не там родилась и не так выросла. Там, дома, мне надо карабкаться. В Звезде перспективы еще интереснее: я пока новичок, то есть, в каком-то смысле, расходный материал. Карьеру буду делать, если вытяну нагрузку. Из сотни юнитов до второй ступени доходит половина. До третьей — половина от половины. Дальше уже контингент более-менее стабилен. Большинство сливается, потому что тяжело, и результаты не оправдывают ожиданий. А кто-то гибнет вместе с носителем в проницаемых мирах. Не все миры говенные, но и в неговенном можно совершить ошибку. Или застрять, как застряла я.

Нечаянно я начинаю думать о себе «мы», и мне это не нравится. Никогда, вообще никогда, ни на тренировках, ни на задании я не получала носителя, настолько вовлеченного в мои задачи. И сама никогда не вовлекалась в судьбу носителя так, как сейчас. Поэтому стоит признать — мы действительно «мы». Но думать надо по отдельности, я за себя, Эльсе за себя.

Как понимает меня Эльсе, видит ли, слышит ли мои мысли? Не могу разглядеть. Кажется, я в ее понимании — тот самый проснувшийся дар, о котором она мечтала, когда зачем-то учила руны. Те двадцать знаков, которые записываются и считаются по пальцам рук туда и обратно, и одна, которую учить не нужно — зеркально отшлифованная, пустая. Я — ее мечты о чародействе. Настоящем чародействе, как в сказках. Наивная девочка Эльсе. Ничто в жизни не дается просто так. За чародейство надо платить, и немалую цену. Хотя, о чем я. Эльсе заплатила. Намечтала себе на голову черт знает чего. А мечты-то сбываются...

До заимки мы добираемся засветло, на двери тут железный замок, который, на мой просвещенный взгляд, можно открыть любым гвоздем, да и ключ длиной почти в ладонь, лежит тут же — на верхнем бревне под крышей. Домик стоит под деревом с белой морщинистой корой и почти опавшими золотыми листочками. Все вокруг усыпано их тусклой позолотой. Для меня, великанши, дом крошечный, примерно три метра на четыре. Окон нет, но есть очаг, невысокая, расширяющаяся книзу труба которого пристроена снаружи, сверху она ничем не закрыта, в нее заглядывает небо, льется дождь и сыплет снег, поэтому в очаге сейчас здорово грязно.

В домик еще забивается Чуха, которая распробовала — каково это жить в человеческих условиях. Становится некуда шагнуть и негде повернуться.

Устраиваю над грязью ржавую решетку, нахожу растопку и сухие дрова, в избытке заготовленные для копчения, складываю поверх. Кипячу в походном котелке озерную чистую воду, варю кашу. Прямо в кружке, подставленной к углям, завариваю себе сушеных ягод и трав запить. Не жизнь, а малина.

В домике нет потолка — сразу крыша, поэтому прогревается он нескоро и не до конца. Под стрехой висят копченые угри, лещи, еще какая-то рыба, названия которой я не знаю. Отец должен был забрать их ближе к ярмарке, на первый санный путь. Не успел. Их нужно убирать из тепла, а где хранить? В пристроенной к стене со стороны камышей коптильне попортят мыши... Чухе отдать?.. А, забыла. Эльсе же теперь колдует. Можно обвязать рунами, и никто из зверей не тронет, а запас хороший. На половину зимы, если не больше. Чуха топчется и вздыхает — горячую кашу есть не может, а ждать, пока та, выставленная в долбленой миске наружу, остынет, терпения нет. Я в это время думаю, смогу ли прокормить Чуху. Она, конечно, у пастуха жрала что попало, никто ее не баловал. Если ее шерсть состричь, это будет довольно тощая собака. Хотя все равно большая. Когда ее кормили просто хлебом, когда она сама себе ловила еду, как было с моими курами. В любом случае, это расход припасов. Надеюсь, ее можно приспособить к охоте. А девочку Эльсе — к рыбалке...

Опять меня занесло по мотивам Эльсиных мечтаний. Тпру, моя телега! Я и так все делаю неправильно. Вместо того, чтобы облегчить Никласу и Бетану поиски себя, прячусь на болоте. И я же не собираюсь здесь зимовать! Если повреждение на маяке не простое механическое, то вдвоем им его не зажечь, для концентрации Искры нужен третий. Нет, Эльсе, мы здесь всего лишь ночуем, отдыхаем, и — сделаю тебе уступку — наводим порядок в запасах, расписываем их рунами, и идем дальше. Сначала решаем мои дела, потом ты решаешь свои. Может быть, я даже успею тебе помочь. Ты хороший носитель, правда, хороший. Я не хочу тебя обижать.

По моим расчетам окованный возок к вечеру должен прикатиться в Замошье. Пока я помешиваю кашу, чтобы быстрее остыла, пока режу на доске над очагом копченого угря, от щедрот роняя куски Чухе в пасть, орденские инквизиторы с ледяными глазами и их вороватые подручные рыщут по деревне в поисках Эльсе. Что-то им расскажет тетка Марта про баронскую дочку, выращенную кормилицей в лесу? Будто та ушла, как все, кто выжил, из вымершей деревни? Несмотря на все добро, мне сделанное, тетке Марте я до конца так и не верю. Подарков ее железных попросту боюсь.

Эти штуки я хорошо знаю по своему родному миру. Только там они имеют вид скованных между собой браслетов, и употребляет их, по большей части, полиция. Иногда еще мафия, но это если вы вели себя очень неправильно, или вам очень-очень не повезло. Еще небесный метал добавляют в ошейники, которые вам за злоупотребление чарами надевают по приговору суда. Встречаются и парные колечки, точно такие, как дала мне Марта. Для тех сумасшедших, кто сам считает, что превосходство одаренных над неодаренными людьми недопустимо.

Снять с чародея такие цацки может только тот, кто их надел или, если по приговору, у кого в руке судебная печать, которой их замыкают. Нет разницы, волшебник он или нет. Железки «прикипают». Это значит, что нельзя дать другим запечатать мой дар. Только сама. Превентивно. Чтобы сама же смогла и избавиться. В том-то вся и гадость. А еще гадость в том, что, раз тут додумались до железных ограничителей, то знают и простой надежный способ убить чародея — при ударе небесным клинком самоисцеление невозможно.

Как погасить маяк, тоже знают. С маяком разбавленный металл не сработает, нужна чистая железная звезда размером с револьверную пулю. Просто положите ее в центр, и черный контур разомкнется, мир останется проницаемым, но пробиться сквозь него будет трудно. Вязкость слоя реальности резко возрастет. В одиночку не то, что не выйти, даже не войти.

А если маяк погас не сам по себе? Предположим, нас сюда заманили и ждали. Тогда я в ловушке, и тот, кто ее подстроил, имеет либо серьезные претензии к чародеям, либо какое-то к нам дело. В лучшем случае ситуация решаема, нам хотят сделать предложение, от которого мы не сможем отказаться, ибо деваться нам некуда, мы попались.

В худшем мы просто нежеланные гости, чужеродные вселенцы, воры человеческих душ, духи, требующие изгнания и уничтожения.

На самом деле предположения можно строить до бесконечности. Дело может быть как в политике других миров, которым этот слой невыгоден как проницаемый, так и в местных предрассудках насчет чародейства. В любом случае, это какая-то диверсия.

От моих мыслей у Эльсе начинает болеть голова. Бедная девочка никогда так много и настолько напряженно не думала. Приходится выйти на воздух. Постоять, потаращиться в ночь.

Сгущается тьма, воздух над лесом остывает, но моховые болота и темное зеркало озера дышат теплом. Над мхами и гладкой, словно лакированной водой киселем колышется марево тумана. В тумане гугукают русалки. В озере плещется кто-то тяжелый — водяной, хозяин этих мест. Он незлой, ему на сухопутных наплевать. Так думает Эльсе. Мне кажется, просто летают ночные птицы и булькает болотный газ.

А сверху сыплются, сыплются железные звезды. Хорошо, что не все они долетают до земли.

Глава 7

* * *

Утро трачу на бессмысленные занятия, потому что я девочка. Мне хочется рассмотреть себя. Мои волосы прекрасны, но мне этого мало.

Озеро, казавшееся таким застывшим и лакированным вечером и ночью, на деле оказывается местом весьма беспокойным. Сначала я пытаюсь посмотреть на себя у самого берега, но туда сразу причухивает Чуха, глядит на меня влюбленными глазами, заходит в воду, поднимает ил, песок, и начинает шумно лакать, пуская в воду слюни. Потом из камышей выбегают какие-то крошечные наглые птички на длинных ножках, которые меня не боятся, поэтому прыгают, пищат и гонят в мою сторону волну, словно тут проплыл круизный лайнер. Потом птичек видит уже ушедшая было Чуха, и... Короче, пришлось мне идти на мостки. Они выдвигаются далеко в озеро, летом там привязана лодка, сейчас она лежит кверху дном на берегу. У дальнего края глубоко, вода темнее, но и там она постоянно морщится то от ветра, то от рыбы, то по неведомым причинам. Приходится лечь на мостки животом и, свесившись над капризной поверхностью, пытаться себя разглядеть. И лежать там с полчаса, пережидая различные катаклизмы, происходящие на водах, чтобы озеро не корчило мне рож.

По итогам я, если честно, разочарована. У Эльсе такой тип лица, который мне у женщин не нравится. Черты крупные. Пухлые губы, большие глаза — пустоватые какие-то, и цвет в воде не разобрать, — высоко поставленные тонкие брови с легким надломом. При этом широкие скулы и лицо довольно плоское. Очень белое. Как маска. Как статуя. В воде не видно, повредила ли кожу болезнь и есть ли веснушки. Все тетки подобного типажа, кого я знаю, эмоционально скупы, задирают свой классический нос, не обладают чувством юмора и либо упоротые узколобые заучки (как вариант — училки), либо тупые гордячки, либо душные и занудные высокодуховные девы, озабоченные чувством долга перед обществом, что первого или второго, кстати, не отменяет. Может быть, мне не повезло на знакомства. Может быть, в озере видно плохо.

В общем, я себе не очень нравлюсь, ожидала чего-то другого. Поживее, повеселее. Я бы не отказалась стать деревенской простушкой с голубым взглядом и курносым веснушчатым носом, для которой «рыжая» — состояние души. Но не повезло. Некоторые считают волооких статуй идеалом красоты, конечно. Только не я. И все эти королевские стати были при коровах. М-да... Может, приемные родители и правы были, при таком-то приданом и такой девице, ожидая принца на белом коне и шугая деревенских простаков.

Когда я возвращаюсь к домику, на пороге домушки вижу, вернее, сначала чувствую, а потом только вижу, чужеродный элемент. Я такого не роняла, с собой не приносила, в избушке гадальных рун или игральных плашек отец отродясь не держал. Это положено на виду специально. Подброшено зачем-то и кем-то. Ровно обточенная светлая деревяшка размером примерно два на три сантиметра аккуратно размещена посередине темного порога. Для Эльсе, кстати, ничего необычного в подкинутой вещи нет. Она вчера оставила бусину в дар, сегодня ей отдарились руной. И это не тетка Марта. У той на рунах узнаваемый оттенок колдовства, личный, так сказать, след. Подвластная ей нежить должна оставлять такой же. На нашем языке это называется «усы». Хотя усы можно и научиться подбирать.

Осторожно трогаю руну прутиком. Сначала думаю, что она положена личиком вниз. Для таинственности, чтобы не сразу открылось послание. Переворачиваю. Нет, она лежала правильно. Та самая пустая руна, которую легче всего запомнить. Руна судьбы, руна рока. Руна, говорящая, что есть силы, над которыми я не властна, которые решают не только за меня, но и за всех вообще, поэтому своей судьбе я не хозяйка, я в общем водовороте, который ведет свое движение. Еще это может значить, что путь по плану моего задания закрыт, ибо лбом стены я не прошибу. Надо либо ждать помощи от сил этого мира, либо искать обходные пути, потому что вселенский план меняется, высшие силы, бесстрастные, объективные и справедливые, ведут собственную игру, в которую я либо включаюсь по их правилам, либо должна отойти в сторону и не мешать, иначе меня раздавит. Если я правильно толкую. В общем, ничего хорошего.

Мне погадали. Спасибо, конечно. Хоть я и не просила. И что мне теперь делать с этим знанием? Хочу или не хочу, а я должна идти вперед и биться лбом в любую стену, которая встанет у меня на пути. Потому что я не отсюда. Потому что мне, чтобы вернуться домой, к самой себе, к своим делам, к своей собственной жизни и в свой собственный мир, нужно выполнить задание. Устранить все помехи, восстановить работоспособность маяка и заставить его испускать темный сквозьпространственный свет.

Беру руну в руку, сжимаю, впитываю ее силу, изо всех сил прислушиваюсь — не ответит ли кто из наших. Мне отчаянно нужна помощь. Я сейчас как Эльсе — отлично могу работать руками и ногами, могу сорваться с места, совершить прыжок у неизвестность, в пустоту чистой руны, но абсолютно не понимаю, в какую сторону прыгать и как действовать. Ребята, ответьте, подскажите. Что с вами, где вы?.. Никого не слышу. Ни Никласа, ни Бетана, ни чужих, ни даже того, кто положил волшебную руну мне на порог. Словно я в этом мире одна. Одна и с пустой руной в руке.

* * *

Селение Папоротники производит на меня удручающее впечатление. Очень грустный пейзаж — выход известняков, сменившие болото вересковые пустоши с редкими пятнами мхов, одиноко стоящие камни, мелкие, но затрудняющие продвижение овраги, выгоревший лесок с черными кривыми стволами и кое-где пробившие гарь и пепел бурые перья папоротников. Серое небо, угольные плеши, оставшиеся от домов, пыльная дорога, идущая сквозь пепелища. Лишь в одном месте торчит в небо печная труба, и еще в одном от дома остался скелет — сцепившиеся, так и не обрушенные бревна. Деревня была большая, не меньше нашей, но выгорела дотла. И место было нехорошее, несмотря на то, что огонь отлично упокаивает мертвяков. Меня от Папоротников пробрал озноб — здесь много людей погибло. Мне не очень такое нравилось. Я видела смерть, и не единожды. В конце концов, я целитель. Видела, осознавала, горевала иногда, но осязаемо, кожей и всеми внутренностями никогда раньше не чувствовала. Даже в самом начале, когда нас, студентов-первокурскников, водили на первую экскурсию в морг.

Для Эльсе подобное ощущение мира тоже было в новинку. Однако она соглашалась на новое восприятие спокойнее, чем я. Она же хотела чародейский дар? Вот она его и получила. А чувствовать хорошие и нехорошие места, понимать жизнь и смерть, идет в комплекте.

Я постаралась миновать Папоротники как можно быстрее, перекусить мы с Чухой остановились только удалившись километра на три. К Бродцам подходила уже в начале ночи, в темноте. Не в пример свободно разбросанному заболотному Замошью, Бродцы были компактны и огорожены частоколом. Наверное, имело смысл. Деревня стояла на излучине реки, выше которой шумели перекаты, ниже разливалось свободное широкое течение. Где тут брод, неясно. Зато ясно, где пещерки: на том берегу, в меловых скалах и в речных обрывах, посеребренных высоко взобравшейся луной.

Стучу в ворота, получаю с той стороны ленивую ругань. Нет, не откроют. Нет, им плевать, кто я, откуда я и что со мной случилось или может случиться за воротами ночью, в холоде и темноте. Вы же, бродяги, болеете и заразу носите, чего сюда прётесь. Что вам тут намазано? Вниз иди, девка. Внизу ваши, беглые с разных мест, может, своих найдешь или чужой кто пригреет.

Вниз — это под береговой обрыв. Там заливной луг, пастбища, и строить бессмысленно, река смоет. Часть этого луга косят, на части пасут, травы роскошные, удои на них огромные, не то, что у нас в болоте и лесу. Эльсе размечталась, как здорово было бы забрать сюда коров весной. Два ведра с коровы, а не ведро — сказка... Охолонь, деточка, мы же чародейки. Какие коровы, какие ведра. Нам бы вниз дорогу найти и ног не переломать. Чуха, вон, поперлась вперед не глядя и уже влетела в какие-то репьи...

Под берегом стоит неясный табор, это не дома, это кибитки, укрытые рогожами телеги, палатки, навесы, костры, у. Лагерь тех, кого, как и меня, не пускают в Бродцы. Ползу вниз медленно и осторожно, у меня еще на спине мешок с имуществом, и я не Чуха, чтобы после репьев ввалиться еще и в грязь — сразу под берегом течет ручей с топкими бережками.

Вокруг лагеря горят костры — так делают, если в округе есть неупокоенные. Мертвяки боятся огня, особенно одомашненного — загнанного в печь или кухонный очаг. Но иногда так делают в незнакомых местах, чтобы отпугнуть гипотетическую нежить. Мало ли, кто водится на чужой земле. У первого костра спят прямо под открытым небом, укрывшись одеялами и шкурами. Будить не хочу, но должны быть какие-то дежурные, чтобы огонь не погас и все не замерзли? Или вот, в довольно большой палатке, почти шатре, сквозь грубую рогожу светится огонек... Осторожно скребусь, кашляю, спрашиваю разрешения войти. Наконец откидываю полог...

Они не спят, они больны. Не все, не везде, к великому для них счастью. Не первый день эпидемии, не второй, не третий. Многие уже переболели, а некоторые умерли. В лагере есть лекарь, он многим помог. Когда говорю, что тоже умею лечить, меня отправляют к местному целителю — присоединяться. Я получаю кров на ночь, но, вместо отдыха усталым ногам, с заветным пологом над головой и местом, куда сбросить тяжелый мешок, я получаю еще и работу до самого утра. Не прямую целительскую, там мне пришлось бы слишком сильно светить дар, а я не хочу. К тому же, ходящий по дуге вихрь и заклинание от блох, от которого блохи не сгинули немедленно, а начали быстро-быстро бегать, пока в конце концов не смылись под порог и под печь, меня слегка озадачили. К особенностям мира нужно приспосабливаться прежде, чем проверять силу заклятий на людях.

Под навесом лекаря, вижу веревку с нанизанными вязками трав и плетенку из кореньев, чувствую в некоторых силу. Не дожидаясь расспросов, что да как, предлагаю сварить восстанавливающее зелье. От него будет не меньше пользы, чем от прямого приложения целительских чар, а потрачусь я на него намного меньше. Спалюсь как ведунья, но травничество, вроде, условно допустимо, если приворотных-отворотных средств дуракам не варить и ядов злодеям не продавать. Зелье я хотя бы могу попробовать сама прежде, чем давать другим. Если будут какие-то косяки, переделаю или просто выплесну в огонь.

Деревенский врачеватель из Болотец — не знаю, где это, но что-то родственное Замошью — который в нижнем стойбище почтительно именуется «господин лекарь» — не спит. Только что вернулся с другого края лагеря. Дядька он не старый, с большими грубыми руками, на которых не хватает мизинцев, с ухватками медведя-костоправа, смотрит снисходительно, с прищуром, но пару веников с веревки снимает и кастрюльку выдает со словами: «Только никуда не уноси, здесь вари. А то знаю я вас, побродяжек...» Он пытается сказать мне, как и что сочетать, но я советы отсекаю. Я эту болезнь видела, я сама ею болела. Не мешайся, дядька, мы сами с усами.

Уверенно тыкаю пальцем в корешки, кастрюльку возвращаю, вместо нее прошу сковороду для сухой прожарки, горшок с крышкой для ферментации и ломкие старые веники сменить свежесобранными, едва подвяленными. И дрова на всю ночь. Будет вам целебный чай к утру прямо из того, что растет вдоль ручья, почти под ногами. В один корешок и две травки.

Лекаря зовут Панкрат. У него темная нечесаная шевелюра, густая проседь в волосах и в бороде, дубленая кожа на щеках и много частых резких морщинок вокруг насмешливых серых глаз. Лет ему чуть за сорок, что наивной Эльсе кажется глубокой старостью. На мой личный взгляд Панкрат мужчина еще хоть куда, а седина означает житейскую мудрость, чего мне лично в этом мире очень не хватает. Но Эльсе в это же самое время думает: вон, седой уже, значит, старый, неинтересно.

Посмотрев за мной минут десять и убедившись, что я не полная дура, не косорукая, открыто колдовать не собираюсь и палатку ему не сожгу, он зевает и укладывается спать. Рецепт его не заинтересовал. Лекарь просто предупредил меня, что всю испачканную посуду мыть буду сама, а истраченный запас корней и трав завтра восстановлю. Не очень верит в мою затею. Я молча пожимаю плечами. Я не травница, дядя, не деревенский лекарь, не лесная ведьма. Я настоящая чародейка и алхимик, хоть последнее у меня и с уклоном в хулиганство. Это — совершенно другое. Побожусь, как тетке Марте, что ты такого в своих Болотцах, Бродцах и прочих дальних пырловках даже не видел. Правда, потому можешь по достоинству и не оценить. Но зелье само себя покажет.

Что-то кому-то доказывать имею в виду в последнюю очередь, однако результатом, полученным к утру, горжусь. Всего-то из вложенных процессов — превращение из низшего в... высшее не скажу, в чуть приподнятое на самой примитивной стадии, а как пахнет! И бодрит. И мелкую заразу... ну, не гоняет и не фильтрует, как у тетки Марты заговоренные перышки, но фиксирует на том уровне развития, которого та успела достичь. Мертвого не поднимет, зато болезнь остановит в той фазе, в которой ее удастся при первом приеме застать. Узлы силы в ингредиентах все местные, не ходят по дуге и не ложатся по косой, с ними никаких проблем и неожиданностей. Дельная, короче, вышла штука, высокое искусство, сварганенное из ничего на вдохновении.

Убираю, как обещала, за собой, укладываю очаг так, чтоб до утра понемногу горело, и падаю спать на свой мешок и край соломы, незанятый лекарем. Отмахать тридцать верст по болотам и известковым осыпям с оврагами после Папоротников — не кот чихнул.

Поздним утром, милостиво разрешив мне проспать часа четыре, меня будят сразу несколько желающих общаться с моей пресветлой персоной. Лекарь хочет знать, чего я намутила в зелье и как пользоваться — вот неожиданность, я думала, он догадается, что это чай, его надо заварить кипятком.

— Ну, — говорю слегка разочарованно, — дядя Панкрат, что ж ты за лекарь...

— Лошадиный, — не смутившись, отвечает тот. — И по всякой скотине. А другого у вас нету.

И тут пришли наши кузнецы, живые и здоровые, хотя с виду немного потрепанные житейскими перипетиями. Им нужно знать, очистил ли орден деревню от мертвяков, можно ли возвращаться обратно. Эх, я-то думала, тут все бегут от болезней, а они, оказывается, мертвых боятся. Почему, мне неясно, и Эльсе неясно. Что касается меня, то я ни одного ожившего мертвеца до сих пор не встречала, хотя на по-настоящему мертвых уже посмотрела. А Эльсе считает, что две руны на ладони, написанные даже не дегтем, простой водой, защитят от злого умысла — хоть от недоброго человека, хоть от голодного зверя, хоть от восставшего покойника. Сама она не пользовалась, знание запретное, но искренне верит, что, если понадобится — сработает.

У кузнецов телега с двумя волами и повозка с лошадью, в телеге походная кузница, они без дела не сидят. Где хочешь разворачиваются и начинают стучать. Отец, мать, неженатый средний сын и сестра с дитём при куда-то сгинувшим муже (куда — они не говорят, но злые языки болтали, что сбежал якобы на сторонние заработки, и не столько от жены, сколько от работы, непривычен оказался к кузничным будням, которые не знают ни выходных, ни проходных, ни праздничных). Из всей семьи у них легко переболел только ребенок, остальные как заговоренные. А Эльсе и верит, что заговоренные, тетка Марта им была должна за новые ворота и конные грабли. Присматриваюсь, но не вижу. Или тетка умеет так прятать колдовство, что его и захочешь не разглядишь, или это щит, и он при столкновении с реальной опасностью беду отразил, но сам разрушился. Немного смягчаюсь по отношению к односельчанам. Может, Марта и корыстная, но хоть кого-то спасти успела, я к ней была не очень справедлива.

Разрешаю Эльсе поговорить с кузнецами. Да, орден был, отходные сжег, трупы забрал, в закрытые избы не совался. Наверное, возвращаться можно, тетка Марта с семьей так вообще не выезжали.

— Ха, им-то чего бояться, — с долей кислой зависти говорит дочь кузнеца. — Их ни орден не тронет, ни лихоманка не приберет. Они-то устроились...

Я разумно не суюсь в мелкую местную политику. Пожимаю плечами. Про дела старосты с орденом Эльсе неизвестно. Да, честно говоря, и наплевать. За спинами старших нервно переступает любимец Эльсе Элберт и на пальцах показывает, что хочет лично переговорить. Он медведистый, как Чуха, даже песочно-золотистой мастью на нее похож, и очень в это утро лохматый. У Эльсе чешутся руки взять овечьи ножницы и его обстричь. Да и помыть бы неплохо, тоже жених — знаки делает, а у самого пол лица в саже и клок волос надо лбом на огне обгорел.

Но в невесты сызнова лезть некогда, меня к себе требует лекарь: наварила — применяй. И я с горшком целебного чая вслед за Панкратом отправляюсь на обход лагеря. Начинаем с тяжелых и их окружения. Всем, кто болеет или еще не болел, в чашке завариваю по щепотке. В лагере все устроено непросто, у кого-то густо, у кого-то пусто, мы рыщем по соседним кострам — не у всех есть чашка, не у всех кипяток, не у всех и костер горит, ибо днем-то зачем? Заставлять пить не приходится, напиток очень приятный, медовый, с цветочным ароматом, сладкий без сахара. Лекарь вчера щурил на меня оба глаза, сегодня только один. Немедленного результата нет, но ему чай на вкус тоже понравился. Лучше той сухой травы, которую они заваривают от всяких простуд и просто так.

— И чего теперь будет? — спрашивает меня лекарь, когда я, окончательно утопавшись, падаю, наконец, на солому у него под навесом.

— Жди до завтра, дядя Панкрат, — говорю устало. — Завтра все увидишь.

Время — обед, у нас жрать не готовлено. Стало быть, опять приниматься мне. В чужие припасы не лезу, распаковываю свой мешок. Сало, луковица, пшеничная дробленка, копченый угорь... Лекарь свою палатку не закрывает, она так с приподнятым входом и стоит — врач всегда и всем должен быть доступен. На запах начинают заглядывать всякие болезные и притворяющиеся таковыми. Обед лекаря достается ему не весь, мой мне — тоже. Жениха не видно, у кузни есть работа, всерьез чинят чью-то телегу, куют лошадей. Люди собираются в дорогу. Я на самом деле принесла в лагерь хорошие новости. Под полог к лекарю заглядывают не только жаждущие пожрать нахаляву, но и те, кто хочет расспросить меня, откуда я, что видела по пути и куда по лесным дорогам уже добрался орден.

Если балахонники начали объезд пострадавших деревень, значит, многим пора по домам. А кто-то собирается в пещерки — донести благую весть туда. Я умоталась как собака. Верней, сильнее, чем собака. Потому что собака моя крепко спит после наших переходов, как вчера упала — так выползла только пожрать, и снова дрыхнет и похрапывает, то есть, не сдохла. А я еще брожу и что-то делаю. В конце концов получается так, что бойкий оборванец лет восьми, который съел мою кашу и сидит с надеждой на что-нибудь еще у входа, начинает объяснять всем приходящим, кто я, откуда, и что в моей деревне делал орден. И тут до меня доходит, что я ни разу не спряталась, и, хоть из Бродец в орден за упокаиванием пока не обращались, закрылись там и берегутся от эпидемии, все равно скоро возок будет здесь. И это не меня надо расспрашивать, как и что, а я должна расспросить, далеко ли от моей деревни будет до лагеря, если не напрямки сквозь болото, а по наезженным дорогам. А потом рассчитать скорость того возка и время, которое он потратит на путь сюда.

И кто из нас двоих дура -- я или Эльсе? Обе. Бросились помогать людям. Нет, если снова уйти в болото, и так болотами туда-сюда бродить, благо Эльсе знает на озере еще пару чужих заимок и два охотничьих домика в лесу, железный возок меня никогда не догонит. Но ему тоже однажды надоест бессмысленно ползать кружными путями, и тот, кто послал за мной этот возок, наймет кого-нибудь, кто, как я, пройдет за мной напрямки...

Глава 8

* * *

Вечером результаты моих алхимических опытов с местными узлами силы лекарь идет проверять один. Понятия не имею, что он там находит. Как стемнело — из меня выдернули тот железный штырь, который меня продержал до обеда и некоторое время после, и я срубилась на соломенной подстилке, укрывшись своими и чужими тряпками. А Чуха переползла и вытянулась рядом. Лекаря псица признала, он добродушно посмеялся над ее первоначальной попыткой оскалиться, а мне сказал, что знает собачье слово. Наверное, правда знает, потому что пару минут спустя был щедро облизан. А вот Элберту не повезло. На попытке толкнуть меня в плечо, чтобы разбудить, Чуха порвала ему рукав. Эх ты, Чуха, где ты была, когда меня днем объедали? Легла бы поперек подхода, никто бы даже не заглянул.

Протираю глаза. Сердце Эльсе сладко замирает: ах, пришел к ней, красавчик! Щеки алеют, грудь трепещет, даже нет недовольства, что опять не дали выспаться. Я внутренне закипаю и сворачиваю эти восторги: потом, все потом. Никакого приданого, никакого замуж, сначала дела. К тому же, мне видно, что Элберт — рожа и часть пшеничных волос до сих пор в саже, нос картошкой, белозубая улыбка от уха до уха — на самом деле дурак дураком. Теленок. Короче, Эльсе, отдай бразды правления, уймись и уясни, что наши вкусы насчет мужчин категорически не совпадают. Мне тоже нравится лекарь — вот прям мой типаж, только отмыть, что до весны, видимо, нереально, еще подстричь и переодеть. Но я же не стала его выспрашивать, отчего он здесь один. Может, у него семья в другом месте, и там десяток ребятишек, детей-то он по-отечески любит-жалеет. И собак тоже, это важно, Чуха мне не чужая... Поэтому, Эльсе, мы не будем ни на кого вешаться, ни на твои симпатии, ни на мои. Договорились?

Чуха рычит очень громко, и рык у нее нехороший, как на волка. Элберт, прибирая оторванный лоскут, пятится, цепляет деревянную подпорку, неуклюже поворачивается и роняет часть навеса. Чуха громовым басом говорит: «ГАВ», потому что на нас падает верхняя шкура. Я, опомнившись, обеими руками хватаю Чуху за шею и тяну на себя, чтоб не сожрала дурака.

— Ты, это... Где такую псину подобрала? — чуть ли не заикаясь, спрашивает Элберт, лихорадочно пытаясь подмотать рукав и устранить разрушения.

— Нашел, чего спросить, чтоб завязать беседу, — отвечаю.

Говорю сейчас я, сама и за себя, заткнув Эльсе с ее чувствами юбкой. Жаль, что набор слов у меня ограничен деревенским лексиконом, и что-то хитровывернутое мне приходится синтезировать самостоятельно, а то бы я добавила эпитетов:

— Я одна должна была через болото идти, чтобы меня волки съели? Вы же убежали, кузню бросили, людей, кто жив еще оставался, бросили. Ну?

— Я, это... Мертвяки же... Ну, ты же знаешь. Не решаю сам. Как папка с мамкой сказали, так и получилось...

— А сюда ты сам пришел, или от мамки получил и прикатился?

Жених смущается:

— Ну, я... это... сам.

— Тогда говори, чего надо, не мямли. Я хочу спать.

— К нам хотел позвать, на ужин. Там бы, это... поговорили про завтрашний день. Ты же одна теперь? Никто же тебе, ну, того-этого... теперь не помешает жить, как мы той весной хотели?

Очень тактичное замечание от вежливого и воспитанного человека. Дескать все твои родные померли, давай ко мне, кого теперь стесняться. И все это — языком, который словно в узел завязан. Зато ручищи какие, млеет под прессом моей личности Эльсе, но я не разрешаю ей прыгнуть и чмокнуть косноязыкого кузнеца в щеку, потому что она теперь действительно одна и может, наконец, дать волю желаниям. Обломайся, Эльсе. У тебя еще есть я, и я не позволю тебе наделать глупостей. В кузне тебя, того гляди, и правда поставят молотобойцем, и это будет пик твоей карьеры. Невзирая на то, что у тебя теперь приданое.

Элберт просительно протягивает к Эльсе свои великанские грабли, я-то понимаю, что движение ласковое, но Чуху снова подрывает на защиту рубежей моей лежанки, и я едва успеваю ухватить ее за ошейник и повиснуть всем телом — хорошо, ремень снимать не стала.

— Извини, — говорю, угомонив собаку, — но откажусь. Я не хочу есть. Я хочу спать. И я тут не одна, я с собакой, а собака моя тебя почему-то не любит.

— Я, это... ну... тогда пойду, — продолжает мямлить мой жених, окончательно смутившись из-за резкого отказа.

Похоже, инициатива в их отношениях принадлежала Эльсе, а он всегда шел на поводу. Но не забыл ее — и то хлеб.

— Навес нормально подопри, — прошу я. — Не хочу сгореть во сне, если он по твоей неловкой милости упадет на меня и на очаг. И извини меня за резкость, я правда очень хочу спать. Издалека пришла, сильно устала.

— Как пожелаешь, — он разводит своими прекрасными гигантскими ручищами, вызывая внутри Чухи чудовищное клокотание, втыкает столб навеса в землю так, что теперь и три лекаря не выдернут, и уходит.

С поврежденного навеса на меня сверху сыплется какой-то мусор. Когда шаги удаляются, из темноты раздается хитрый негромкий смешок.

— Прогнала, значит, жениха? Смотри-ка, не соврала. Правда ни за кого замуж не хочешь. — И из тени выходит Петер-младший, тетки Марты сын. — А что хочешь? Расскажи мне, неприступная Эльсе.

На этого смельчака Чуха уже не рычит, только громко дышит и недовольно двигает ушами, чуя мое раздражение.

Одолели вы меня, озабоченные. Спать я хочу, что за дурацкие вопросы. Хотя... уже почти не хочу. Сажусь на жесткой подстилке, сбрасываю лишние тряпки, перевязываю на плечах шаль. Этот хоть не мямлит, не нукает, не тпрукает, осознает, что не запрягал. Петер проходит под навес, по-деловому подбрасывает дров в очаг, подвигает Чуху — они, кажется, знакомы, коровы старосты были в стаде — и садится рядом со мной. У него неуловимо раскосые глаза с длинными ресницами, тонкогубая улыбочка чуть на сторону и шрамы на шее под левым ухом, о происхождении которых Эльсе неизвестно. Внешность довольно приятная, но с каким-то подвохом. Взгляд плута и пройдохи. Очень себе на уме этот парень.

— Я, — говорит он, — так и знал, что ты на болоте дня не высидишь, сюда отправишься. Я на твоей лошади приехал, ее из ордена вернули. Тебе хочу отдать. И есть новости.

— От тебя или от тетки Марты? — осведомляюсь, поскольку уровень самостоятельности местных женихов у меня всерьез под сомнением. Вечно их куда-то мамка послала. А что с коня упал — так дома криво посадили.

Он опять смеется. Я ничего смешного в ситуации не вижу, сижу недовольная.

— Не от себя и не от тетки Марты. От брата, который в ордене. Он уже не послушник, прошел посвящение, кое-что видит и слышит. И нам передает. Тебя ищут не монахи-дознаватели, не за колдовство и не за то, что ты баронская дочка. Хотя про последнее Олаф не понял точно, может, и за то. Ты нужна зачем-то самому верховному магистру. Он лично за тобой послал. А вот бояться этого или не бояться, мы с Олафом не знаем. Поэтому мать тебе велела передать: если орден тебя нагонит, сразу надевай кольца. Просто так, на всякий случай. Чтобы лишних вопросов тебе не стали задавать.

— Ничего не понимаю, — говорю. — А возок окованный почему и зачем?

— Они же орден, глупая. Монахи. У магистра есть карета, но она по нашей грязи не проедет. Не в телеге же им везти баронскую дочку.

— Все равно ничего не поняла, — качаю головой. — Ну, орден. Карета по грязи не едет. В телеге мне не по статусу. И что?

— Ты же девица, Эльсе. Красивая и молодая. Знатная, кажется. Ты должна быть под рыцарской охраной и в закрытом возке. Как тебе еще ехать к самому магистру?

— Триликие братья! — взмахивает вместо меня руками Эльсе. — Сесть на лошадь и ехать! А могу и пешком идти! С чего я им понадобилась?

— Пешком по приглашению магистра несолидно, а верхом на лошади неприлично!

— А тюремный возок для колдунов вместо кареты — оскорбительно!

Петер все время лыбится, моя недогадливость ему смешна.

— Вот сразу видно, ты в лесу выросла, — наставительно говорит он. — Даже в городе, наверно, ни разу не была. Возок почистили, положили перину, постелили ковер, накидали подушек. Бархатных, я заглядывал. Как королеве. Орден в любом случае предпочтет оскорбить тебя, нежели подвергнуть искушению сопровождающих братьев, которым предписано молиться, поститься и воздерживаться телесно от близости с женщиной. Им ничего такого нельзя даже во сне. Поедешь верхом — будешь им всем сниться, монахам несчастным! Вообразят себя твоей лошадкой...

Петер откровенно веселится, представляя себе, как я являюсь монахам в грезах и подбиваю их грешить. Замахиваюсь на него, я ему не гулящая девка — при мне пошлить... Он резво отклоняется, прикрываясь рукой, но, кажется, не против даже, чтоб я его слегка ударила. Затеяла игру.

— Брось, — говорю, — свою жеребятину. За языком следи. Я не из этаких!.. Еще раз и по порядку. За мной послали из ордена от самого магистра. Потому что я баронская дочка...

— Потому что у тебя должны быть бумаги на замок и земли, — подсказывает Петер. — Там все записано. Орден брал замок в аренду у наследников на пятнадцать лет, до постройки дороги, а прошло больше двадцати.

— У наследников? У меня есть братья-сестры-тетки-дядьки?

— Не знаю. Я в ваши баронские дела не лезу. Я тебе помочь приехал. Потому что тоже так думаю: подушки подушками, а возок возком. Не сочетаются.

— С чего ты помогать мне вздумал? Тоже мамка надоумила?

— С того, что ты, оказывается, живая. Осердишься — не глаза, а молнии. — Помолчал, словно сомневаясь, говорить ли, и добавил: — Красивая ты, когда бесишься.

Отодвигаюсь, потому что чувствую в нем желание приблизиться. Смотрю с недоверием. Может, у Эльсе что-то не в порядке было с головой, с эмоциональной сферой? Да нет, эмоции у нее на месте. Она их даже сдерживает не всегда. Или вся молодежь в Замошье послушна старшим донельзя, а поведение их зарегулировано правилами и традициями до состояния лупоглазого бревна? Есть и така вероятность. А, может, я просто как следует помылась. Чистота, друзья мои, великая сила!

— Я не мертвяк, — на всякий случай говорю я. — И никогда им не была. Беси меня осторожнее, не то леща в ответку прилетит.

— Да я уж понял, — снова смеется Петер, демонстративно поглаживая челюсть. — Так что хочешь — возвращайся, большой опасности для тебя в Замошье нет. А хочешь — забирай лошадь и скачи куда подальше, пока кляча ноги не протянет...

— Я тебя услышала. Спасибо за предупреждение. Сейчас, будь добр, дай мне подумать. Я должна понять, чего всему этому миру от меня надо.

Петер откидывается на лежанке назад, опирается на локоть.

— Думай, — соглашается он.

— Мешаешь, — говорю. — Освободи место.

— Эй, а где я ночевать буду? К брату ночью за частокол не пустят.

Вот ты наглец, парень. Ты на что надеялся — у баронской дочки под боком прилечь? Сержусь:

— Не моя печаль. К кузнецам, вон, иди. Я в этом жилище, — обвожу рукой край убогого навеса, — не хозяйка. Сама здесь в гостях. Пустили только потому, что помогаю лекарю.

Петер нехотя поднимается.

— Слушай, — говорю напоследок, чтоб смягчить свои резкие слова, не расставаться в полуссоре. — А зачем ваш Олаф в орден пошел? Чего ему в деревне не хватало?

— Рыцарем захотел стать. Чтобы у него было все, во что мы в детстве играли: боевой конь, кираса с гербом, верный меч в ножных, оруженосец с флагом... Мы же не бароны, как некоторые... — смотрит на меня, посмеивается. Эти деланные смешки Петера, похожие на задавленный кашель, начинают меня раздражать. — Из золотого яйца не вылупились. Для таких, как мы, единственный путь к мечте — через орденские обеты. Дурак он, если честно. Я бы свободу даже на такую мечту не променял.

Смех пропал. В словах Петера звучит скрытая досада, я тоже не рада, что спросила: не наблюдаю, в каком месте биографии Эльсе она вылупилась из золотого яйца и где блестит драгоценная скорлупа. Доить коров, мести избу, таскать в коробах соль на болота, а оттуда ягоды и сухих карасей — не так, чтоб доля избранных. Говорю ему:

— Не злись, что прогоняю. Сам видишь, жизнь у меня пошла странная. Хотела бы вернуть все как раньше, но не получается. Как бы ты сделал? Поехать мне в орден? Не поехать?

— Не моя печаль, — зеркально отвечает Петер. — Что ни выберешь — все хорошо. И все нехорошо одинаково. Спокойной ночи, принцесса-баронесса.

— Спокойной ночи, свободный Петер.

Шорох, шаги в темноту. Хочу прилечь, но слышу звук смачной затрещины, потом еще одной, кряканье, уханье, падение и, кажется, валяние по земле. Чуха ставит уши, но сразу же скучающе отворачивается и кладет морду на лапы: свои. Своим можно. Звучит голос, принадлежащий кузнецу, зло шипящий полусвязные слова:

— Ты это, того-этого... отлезь отседова! Я эту девку две зимы себе ждал!

А в ответ злорадный, нарочито мерзкий смех — артист Петер умеет любого вывести из себя так, что три дня дорогу назад искать будешь:

— Да не ждал, рохля, что девка будет не твоя? На чужое рот не разевай...

Меня берет зло. Иду к ним, сцепившимся в клинч на земле. Они откатились в сторону местной помойки, устроенной меж задними стенами соседних палаток. Там было идеальное место для засады, там они беспорядочно валяют друг друга в грязи, это даже на драку непохоже. Просто соревнование, кто кого больше дерьмом накормит. Пинаю перешедших в партер спортсменов, не разбирая и не глядя, которого и куда, раз, другой, третий. Они сопят, но не расцепляются.

— Разбежались, — кричу им, — жеребня! Девок себе за овином искать будете, на глядках в темноте! И там же их поделите! А от меня ушли оба, и подальше! Я вам не девка, и я не ваша, ни одного и ни второго! Поняли, придурки?

И пинаю еще раз. Теперь попадаю кому-то в чувствительное место, слышу «ой-ой-ой», и схватка распадается. Петер отползает в сторону, натягивая куртку с вырванными пуговицами, прижимает руки в области солнечного сплетения, откашливается, сплевывает, потом начинает тереть шею. Кузнец держится за лицо, я ему попала отцовским сапогом вскользь по физиономии, разбила нос и губу, а шапка от удара улетела в самый центр выгребной ямы, по краю которой они катались, в самое сочное место. Вижу это, потому что с фонарем приближается лекарь.

Панкрат поднимает фонарь повыше, качает головой, с усталым удивлением спрашивает меня:

— Это еще кто?

— Мамкины полудурки, — отвечаю, разворачиваюсь и гордо ухожу, не размениваясь на объяснения.

* * *

Панкрат ничего про моих женихов из отхожей ямы вслух не сказал. Я заметила: он вообще людей не ругает. Предостерегает иногда, рассказывает, подробно объясняет, пытается растолковать, в чем опасность небрежного или неправильного поведения. Но без осуждения. По людям, кстати, заметно, что зря так, без доброго тумака они не понимают.

Меня бы сейчас поругать за то, что развела тут жеребятню, разрешила вокруг себя ходить и облизываться сразу двум котам. Тогда бы я расфырчалась, обиделась и заснула. Но, видимо, именно вот этого «расфырчалась» Панкрату и не нужно. Поэтому он не сообщает мне результаты наблюдений за тем, как действует мой волшебный чай, а я даже не спрашиваю. О том, что эксперимент идет успешно, свидетельствует лишь то, что Панкрат перед тем, как завернуться в потертую шкуру, в которой спит, и захрапеть, заваривает себе кружку моего чая.

На болезнь я с утра внимательно посмотрела, и кажется мне, что это банальная ветрянка. По крайней мере, очень похоже. Они ее называют пузырчаткой, и банальной она для них не является. В популяции нет иммунитета, дети болеют от легкого до среднего, но условия ужасны, методы лечения неизвестны или бредовы, и что им делать, особенно самым маленьким, если от болезни гибнут взрослые? Вот и вымирают целыми семьями. А опасность в том, что человек заразен за несколько дней до того, как заболел. То есть, изолироваться надежно можно где-нибудь в огороженной усадьбе тетки Марты, но не в кочевом лагере и даже не за частоколом в Бродцах, куда днем открывают ворота и туда-сюда пускают некоторых, у кого в соседних деревнях родственные связи.

А я теперь не сплю. Пар в фырчание не стравила, сижу, перекипаю потихоньку, думаю. Насколько можно доверять словам Петера или, возможно, словам тетки Марты, переданным через Петера? Кузнец вообще выступил сегодня так, что даже Эльсе за дурня стыдно. Главное, никто даже не пытался ее пожалеть из-за того, что у нее умерли родители, пришлось уйти из дома. Какое-то сочувствие высказать. Ладно Петер, он знал, что Эльсе всем чужая, в семье впряглась и работает, потому что ни в Замошье, ни на ближней ярмарке золотой не разменять. А этот-то чего? Страсть застлала зенки так, что начал заикаться, и, если б не Чуха, что бы было? Это я сначала подумала, он будить лезет. Но будить-то можно по-разному. Робкий-то он только на словах оказался, действует, если решил чего, смело. И по лицу было заметно, по голосу слышно: парень ничего, кроме своих хотелок и пути быстрейшего их осуществления, не наблюдает...

Ну и женихи у тебя, Эльсе. Оторвать и бросить. Прямо в ту яму, куда они катились. И, главное, борьба за тебя обостряется, поскольку деревня подвымерла, и будут там незамужние девки подходящего возраста, или не будут, тетка Марта на воде иглой гадала. А в орденские монахи не всем идти охота, хотя на безбабье это выход... В общем, путь домой тоже имеет подводные камни.

Второй вопрос: насколько можно доверять лесному гаданию? Что оно вообще значило, адресовано было Эльсе, мне, нашим временно связанным судьбам? Пустая руна — это может быть страшно. Может быть сложно. Ты не видишь, перевернута она или лежит прямо. Может, ты не с той стороны на себя смотришь, не там стоишь, поэтому неправильно толкуешь всю свою жизнь, а не только высшую волю.

Единственное, что определено — пустая руна не рекомендует уклоняться от судьбы. Именно оттого, что изнутри глаз запылен, и человек может не разобраться в системе координат. Да, собственно, эти координаты пустой руной и не заданы, не в том ее назначение. Не определено ни верха, ни низа, ни что есть добро, ни что зло. Опору нужно искать в себе самом.

Поэтому встань прямо, Эльсе, не уклоняйся. Что идет на тебя, то и принимай. Что предлагают, то и бери.

На меня идет окованный античародейским железом возок, хоть он и с подушками, а предлагают мне двух деревенских олухов, которые из-за ничего подрались. Из-за ничего — потому что я им не принадлежу и, даже если останется только Эльсе, скорее всего, принадлежать не буду. Эльсе не сумеет скрыться от ордена, а попав туда — выйти на своих условиях. Может быть, вообще не выйдет, мы же не знаем точно, чего балахонникам от нее надо. Ах, да, еще мы имеем лошадь, на которой можно как увеличить скорость бегства, так и ускорить попадание в сети ордена.

Или, может быть, я толкую неправильно, с ближней точки зрения. По-человечески, и надо подняться выше. Люди не важны, они лишь орудие для трансляции высшей воли. И предлагают мне не двух женихов, а два железных кольца. По одному на каждого из моих дуроломов.

Сижу у огня я долго. Потом заливаю в кружке лекаря раз уже заваренный чай, жду, пока согреется в углях, беру рукавицей и выхожу из-под закопченого полога наружу. Обжигаясь, пью, смотрю в небо. Холодает. Звезды чистые, луна скатилась за частокол Бродцев, зацепилась там за дозорную башню и повисла как фонарь из моего родного мира.

Железный дождь почти закончился. Минут за десять, что я стою, пролетает лишь два метеора, а раньше они сыпались по пять в минуту, когда со звуком, когда даже оставляя дымный след. По краю лагеря ходит сторож — следит за кострами. Стукает в какую-то деревяшку с блямбой на веревочке — сигналит, что он на посту. А в той стороне, где кузня, вдруг пьяные голоса заводят песню. Надеюсь, это мои воздыхатели, и они помирились на почве общей беды — их обругала и отпинала невеста.

Глава 9

* * *

Утром шум, гам возле палатки, громовой лай Чухи. Лагерь просыпается рано, начинает бродить, вонять, мычать и блеять, скрипеть, звенеть, стучать, ругаться, выполнять ежедневную рутину. Это я после вчерашних приключений проспала общую побудку. Зато я честно отработала свой кров и тепло от костра — пошел возврат моих невеликих вложений.

Первые выздоровевшие встали на ноги и приползли нас с лекарем благодарить. Вернее благодарить его, поскольку я везде таскалась за ним хвостом и ни разу не вылезла вперед с собственными указаниями. Все заслуги по излечению считаются только его. Нам принесли слегка подглоданную и не очень свежую козью ногу, которую лекарь, повертев и понюхав, отдал Чухе, не очень новые сапоги, отрез холстины, мешочек с солью, туесок каких-то ягод, несколько пучков трав, жесткую горелую краюху испеченного в походных условиях хлеба и квадратную циновку. Панкрат удивлен и, кажется, даже слегка раздосадован. Он не особо верил в мои таланты, а чародейской чуйки на алхимию и силу в травах, у него, видимо, нет. Поэтому от простого чая мгновенного эффекта он не ждал. Он же не видел, как я его готовила.

Дело не в ревности и зависти, тут другое. По оглядкам и умолчаниям заметно, что Панкрат не хочет привлекать к себе лишнее внимание, тем более, что волшебством это делать опасно. А я в недоумении. Первое же, что я на нем приметила — обрубленные мизинцы рук. Я так с ним знакомилась — сначала руки, только потом лицо, и почему-то предположила, что он мой собрат по колдовству, просто дар в себе давит. А изуродованные руки — таким варварским способом его освобождали от метеоритных колец, которые он не мог снять сам. В нашем мире я такое видела не один раз.

Когда нет денег на уравновешивающие артефакты или негде их взять, поскольку штуки это неимоверно дорогие, доступные разве чиновникам высшего ранга или главарям мафиозных картелей, управляющим целом конгломератом банд, кольца удаляют вместе с частью носителя. Другого способа нет.

В занюханном мире, в глухой дыре из нескольких тонущих во мхах и болотах деревень негде взять уравнилку. Ее тут просто не существует. Еще не додумались. Наука не знает, как такое возможно, потому что нет и науки. Как класса. Что-то там из проповедей заезжих орденцев осело у Эльсе в голове: как смертные грехи осуждаются чародейство, волховство, астрология, математика... Под чародейством понимается, насколько я разобралась, Искра. Это я принимаю. Местные правила игры. Чуждая и неизученная для мира с разлитой и кое-как познанной природной магией сила. Если понимать, будто волховство и астрология это что-то разное по методам предсказания будущего — первое гадание, второе смесь гадания с астрономией, — то математика, ребята! Математику-то за что?..

Ограничивающее колечко сковать просто — даже Элберт справится, если сумеет взять в руки метеоритное железо. Даже если не сумеет — может брать щипцами. Ему будет больно, но терпимо. Сделает. Но нейтрализирующий артефакт совершенно другое. Это и чародейство, и математика, и глубочайшие знания в технике и артефакторике. Высшая наука, сложнейшие технологии создания основы и наложения на ее слои и механизмы длиннейших многоступенчатых заклятий, единственный срыв в которых будет означать, что огромная работа начинается заново. Такому учиться в университете не один год, да и не в одном университете. А потом, когда выучишься, работа твоя становится вне закона, потому что уравнилки запрещены. Ходят легенды, что у кого-то из мафиозных главарей метеоритное кольцо замкнуто прямо на шее, но ему плевать, потому что его артефактор суперхорош. Черный артефактор. И в розыскных списках интерпола этот мастер запрещенных артефактов стоит на десяток-другой позиций повыше хозяина.

Отрубленные пальцы, отрубленные кисти рук. Даже отрубленная нога мне встречалась. Причем, ногу эту в дорогой клинике пришили обратно, и она прижилась, почти не нарушив в организме круговорот Искры — на такое у владельца деньги были, на уравнилку нет. Потеря пальцев при избавлении от оков нарушит, конечно, технику владения потоками, но все восстановимо. Или Панкрат не сумел восстановиться? Не захотел? Носил кольца с детства, и они искалечили ему большой круг обращения, по которому течет сила, потоки развились неправильно и теперь неверно взаимодействуют?.. Я спросила бы, но, сдается мне, любопытство такого рода любому будет неприятно. Мы деревня, конечно, но не настолько бесстыжя, чтоб лезть прямо в душу в грязных сапогах. Ладно. Захочет — сам расскажет. Если успеет.

Потому что мне оставаться в лагере смысла нет. Здесь я не отсижусь, от ордена не спрячусь, меня, вон, даже Петер на раз нашел. И здесь очень суетно для меня становится. Кто-то постоянно ходит, заглядывает, чего-то просит, на всех надо обернуться, с каждым поговорить. И разговоры все бестолковые. Это путь лекаря Панкрата, но не мой. Да и тот предпочитает лечить лошадей. У меня же в свое время с официальной медициной не сложилось именно из-за пациентов, я выбрала не ту специализацию. Надо было идти в патологоанатомы, чтоб с людьми не разговаривать, а меня понесло в терапию, к счастью для меня, далеко не занесло, я где начала, почти там и закончила. Просто поняла, что не смогу. А потом уже меня позвала Искра. С дурного перепутья моих дорог, где я стояла и не понимала: а дальше куда?

Вот прямо как сейчас. Кто позовет меня сейчас? Пустая руна? Судьба?..

Мне бы помедитировать. Хотя бы просто подумать в тишине, и чтоб никто не приставал. Зря я ушла с болот, наверное. Или не зря? Сидеть на месте я точно не могу, мне надо идти куда-то, искать своих, выполнять задание.

В общем, проснулась и завтракала дармовым походным хлебом с кружкой собственного волшебного чая я в полном раздрае, а тут еще приперлись мои друзья-односельчане. Которые вчера дрались, а после хорошенько приложились к фляге, припрятанной в телеге запасливых кузнецов. Рожи у обоих опухшие, с фингалами, у Элберта ободрана щека и запеклась губа, у Петера на лбу шишка. Бошки похмельные, лохматые, одежда грязная. Загляденье, а не женихи. Любуйся, Эльсе. И мне пришлось приводить все это в порядок, поскольку косвенная причина — я. Я налила им таз умыться, обмазала целебной жижей, занятой у Панкрата, подсказала, как пятерней зачесать волосы, чтобы во все стороны не торчали. Зашить рукав и пришить карман отказалась. Не я отрывала, проявите самостоятельность, молодые люди.

— Так что делать с лошадью, — говорит, наконец, Петер, — она тебе нужна?

А кузнец прибавляет:

— Того-этого...

— Не знаю, — отвечаю им обоим. — Мне бы денег каких, а не имущества. Я через болота на лошади не проеду.

— Так продадим! — оживляется Петер.

Кузнец радостно кивает и смотрит на меня влюбленными глазами, но стоит у Петера за плечом, словно тот назначен старшим.

— Я не умею торговаться и не знаю цен, — признаюсь я.

— Ну так! — смело заявляет кузнец и обводит рукой лагерь, словно это рынок, а не табор.

А Петер добавляет:

— А мы на что? Сейчас решим, будь спокойна!

Панкрата сейчас нет, он на своем непременном обходе. Я не с ним, значит, на хозяйстве.

К обеду красавчики являются и приносят мне две пригоршни монет. Мелких, как я понимаю. Кривых и потертых, но много. О, радость. Эльсе знает значки или цифры, которыми монеты помечены. Сосчитать она их не смогла бы, но это могу я, главное — понимать их соотношение, потому что их шесть видов и все разного достоинства.

— Двадцать четыре полусеребра! — заявляет Петер. — Я просил двадцать пять, но сволочи сильно торговались. Да и так неплохо получилось, мы же не в городе!

Но на деле оказывается, что то ли его обманули, то ли он обсчитался, то ли четвертушка пропала другим загадочным образом, например, в кармане самого Петера и ушла на обмывку копыт с покупателем, потому что братия снова слегка навеселе. В моих руках оказывается двадцать три полусеребра и три медных четвертушки, но я не в претензии, ничего не говорю моим героям, кроме: «Спасибо ты очень выручил меня Петер. — И, поглядев на Элберта, добавляю: — И ты, Элберт. Вы настоящие друзья. Ступайте».

Пора отчаливать из лагеря, о планах рассказывать не хочу, а они ведь спросят. Что мне сказать, если у меня нет планов? Пойду, куда пойдется.

Петер пожимает плечами и пятится, пряча глаза, словно точно спер четвертной из денег за лошадь, и ему это мешает нормально попрощаться. Элберт сначала стоит и смотрит на меня, потом все же поворачивается. Несколько раз оглядывается, пока уходит.

Прикольные ребята. Эльсе уверена, что если окликнуть их сейчас и позвать за собой, в помощь или просто для компании, они пойдут. Оба. Но Эльсе имеет право звать на приключения посторонних, а я — нет. Поиск Бетана и Никласа, погасший маяк Звезды — мои и только мои дела. В них даже сама Эльсе не должна участвовать.

Собираю вещи, по разным поводам вынутые из мешка и загадочно расползшиеся по всей палатке и под навесом за каких-то пару дней. Не понимаю даже, все ли собрала. Плотно пакую и увязываю мешок, перематываю ноги, смазываю обувь, прицепляю поводок к Чухе. Погода хорошая, небо голубое, высокое, хоть и стылое, вода в болотце между лугом и берегом не замерзает. По приметам, которые знает Эльсе, впереди еще буквально пара дней теплой осени, а потом все-таки морозы.

Палатка Панкрата в самом центре лагеря, но издали вижу: лекарь спускается по обрыву. Идет из Бродцев. Что случилось? Там заболели? Или туда приехал возок? Просто гонец из ордена с какими-нибудь приказами, такой же быстрый и знающий дороги, как Петер?..

Ждать его или сваливать? Предчувствия у меня нехорошие. Эти отрезанные пальцы при видимом отсутствии чародейства не дают мне покоя. А вдруг он мог колдовать, но смирился, что не должен? Вдруг он соглядатай ордена и только что сообщил обо мне? Мало ли, чем куплена лояльность ордена к такому, как он, и Панкрат теперь стукач. Рассказал все, что видел. Из-за того, что я слишком хорошо помогла людям. Не имею права рисковать. Не стану его дожидаться.

И я принимаю решение. Тяну за собой разоспавшуюся Чуху, задергиваю полог. Когда Панкрат спустится ниже, он не заметит убегающую меня в круговерти сумасшедшего табора, часть из которого собирает манатки и трогается в путь. Дальний южный край огромного лагеря выходит к кустам и камышам, пройду сквозь лагерь, не стану подниматься наверх у всех на виду, просто сделаю круг. Рогозом, ивняком, болотцем — в лес. Пусть ищут.

По пути полузнакомым, которых лечила, оговариваюсь, будто иду через брод в пещерки. На самом деле приняла другое решение. Шах и мат, господа магистры и иже с ними. От Эльсе вы такого не ждали и ждать не подумаете. Мы с Чухой идем к вам. Я поворачиваю в столицу ордена, в главный город, где сидит его чертов магистр, и куда баронскую дочку должен доставить железный возок.

Причин для этого у меня несколько. Во-первых и в-главных, так велит инструкция. Если вас рассыпало при переходе и вы потерялись настолько, что друг друга не слышите, идти следует в самый крупный населенный пункт, какой только на местности известен. Можно не продолжать. Тем не менее, есть во-вторых: на разведку. Чего ордену в целом и магистру в частности может быть нужно от баронской дочери сразу после того, как над ней фонтаном проискрил переход? В-третьих... ну, не знаю. Мне кажется, так лучше всего путать погоню -- идти по своим же следам обратно в тех местах, где преследователи уже проскакали. Так вы меня ни с собаками, ни с простыми артефактами не выследите. Есть ли у вас сложные? Нет математики -- нет сложных, вы сами себе дураки, господа. Ну, я так, по крайней мере, думаю. На это надеюсь. Да и логичным такое поведение не сочтете. Если, конечно, предполагаете в моем поведении хоть какую-то логику.

Глава 10

* * *

В голове у Эльсе встроенный компас. Она знает, куда идти, даже если мы с ней не знаем, куда идем.

Ловлю себя на том, что постоянно думаю: а что сделала бы Эльсе, что сказала бы Эльсе? Тоже мне, нашла авторитет. Приходится себя одергивать. Но мне уже давно понятно: между мной и носителем происходит что-то необычное. Сначала я относила это на счет условий задания. В сложных ситуациях (и в особо говенных мирах), кроме помощи в знании языка и минимальных настроек поведения, важно еще знание географии, если мы отправляемся в путь, нужен навык пользования местными приблудами вроде огнива, умение верно ответить, если к тебе обратился не тот, с кем ты привычно коммуницируешь, и прочий бытовой и социальный опыт носителя. Переносит нас Искра, настройки, которые можно произвести на базе, весьма приблизительны. И с кого спрашивать за результат?..

Долгое время сбивало с толку то, что я очень похожим образом попала в самый первый свой рабочий поход по путям Искры. Меня только приняли в команду, первое задание предполагалось почти тренировочным, легким, но все пошло не совсем так, как наметили.

Переместились мы тогда кучно, оказались практически за стенкой друг от друга. Сложность была в том, что все мы, трое — я, Никлас, Бетан, — оказались рабами на сборе ягод в огромном поместье. Я тогда грешным делом решила, что все задания будут именно такими. Не зря же нас на подготовке пугали всякими сложностями. Поэтому навыки носителя и его «поведение» восприняла как должное. Девушка моя оказалась полудикаркой, попавшей в относительно цивилизованное общество с какого-то первобытного острова, бывшей ритуальной танцовщицей при храме любви и плодородия. И сразу нахваталась от цивилизации, как это водится, не великосветских манер и образованности, а всего того, чем богато самое днищенское дно — всякого отстоя. Носитель была ужасной матерщинницей, резкой, неграмотной, излишне агрессивной, и, хуже всего для меня, с бурным либидо и низкой социальной ответственностью. При этом воистину с фигурой богини — в храм плодородия кого попало не берут. Выбирают по качествам буферов и кормы. И еще по призванию: как самозабвенно она танцевала! Входила в транс сама и моментально вгоняла в него других.

В общем, смех и грех, и я с ней хлебнула приключений. Думать дальше, чем на день вперед, она не привыкла, грубила, дралась, провоцировала, врала как дышала, липла ко всем, кто в штанах, и не дура была выпить запрещенной для рабов бражки, тайком сваренной из тех же самых перебродивших ягод. Зато знала все тайные входы-выходы поместья, могла отследить любого, от забитого парии — уборщика бараков, больного какой-то дивной разновидностью парши, отчего на нем чуть ли не мох рос, — до невидимого непосвященном глазу телохранителя верховного господина. Она умела подмазаться к надсмотрщикам, подольститься к охране, отвести глаза товаркам, спровоцировать массовую драку в мужском бараке, на сто шагов к нему не приближаясь, и, кажется, выбрались через неделю каторжного труда на том сборе мы не благодаря способностям Никласа, который обязан был принимать ответственные решения как руководитель миссии, а благодаря моему носителю, который имел связи с местным подобием криминала и мог добыть практически за воздух все, что угодно, включая ключ от ворот и ночные пароли на выход. Льщу себя надеждой, что мы с ней были молодец. И сиськи у нас с ней тоже были молодец, это очень помогло.

Хотя, может быть, медлительность Никласа в тот раз — всего лишь способ посмотреть, на что я реально способна. Меня проверяли в деле, хотели оценить. И неделю гнули спины в поместье мы не оттого, что сложно вляпались на старте, а оттого, что я поначалу слегонца растерялась. Пыталась давить носителя, а надо было сразу дать девице свободу и только слегка направлять. Секс, танцы и ягодная брага не оказались пределом ее интересов. Выбраться на волю она хотела не меньше меня. Ну, мы и выбрались. Хотелось бы думать, что у нее там все хорошо, она вернулась на свой остров, и из случившегося вынесла урок. Ей бы в голову добавить немного ума и внести долгосрочной стратегии в жизнь, она бы далеко пошла. Но на деле сомневаюсь, что у нее что-то получится. Это такой тип людей, которые на ровном месте спонтанно организуют себе не только огромные ништяки, но и такого же масштаба неприятности.

Для себя урок я тоже вынесла: чем ниже интеллект носителя, тем сложнее подавить чужую память тела и ума. Но Эльсе, вроде, не из таких. Пусть не очень образованная в традиционном для меня понимании, но мягкая, добрая, послушная, работящая, добродетельная. Ее продавливал в своих интересах кто угодно до меня, заставлял подчиняться, служить себе, а то и попросту кидал через коленку, как сделал с ней орден и, может быть, настоящая родня, а потом и приемная. И только у меня с ней оказались какие-то проблемы. Я не могу забыть ей тот случай с волками, когда она сбила в сторону лезвия. Не я проморгала, не силы этого мира вмешались, а Эльсе, мой носитель, взяла и решила за меня, как будет лучше.

В тот первый сложный раз я не могла совладать с носителем, который жил с детства вбитыми рефлексами, если не сказать, инстинктами. В этот раз и вовсе поправлять и направлять пытаются меня. Словно не я тут главная, не мне выдано задание, а Эльсе будет его выполнять.

День стоит погожий, небо ясное, лес прозрачен, солнце пригревает жухлую траву, облезлый кустарник, облетевшие ветви деревьев. Идти одно удовольствие, и чего у Эльсе не отнять — ходок она прекрасный. Дальними тропами я обхожу Бродцы по дуге и часам к четырем пополудни возвращаюсь под самые Папоротники. Метров пятьсот не дохожу до начала гари и нехороших, по ощущениям, мест. Жду отставшую Чуху, которая снова хромает на прокушенную лапу, устраиваемся на привал. На сухом белом мху расстилаю шерстяной платок, выкладываю хлеб, сыр, флягу с остывшим чаем, сажусь и думаю.

Место выбрано неспроста. Сила Искры, льдистая и колючая, плохо стыкуется с природным местным фоном. Искру не станешь кормить хлебными крошками, роняя их под корягу. Искра похожа не стальной кинжал. Рукотворный и совершенно чужой под этим небом. Природная сила, наоборот, тепла и мягка, как хорошо подошедшее тесто. Она уютна, она обманчиво располагает расслабиться, не беспокоиться, никуда не спешить. Шепчет, что все уладится само собой. Однажды. Когда-нибудь. Когда суету и кости всех беспокойных поглотят мягкие мхи.

Здесь свои правила, понимаю. Не собираюсь в них ничего менять и никому вредить, дайте мне только приспособиться — я сделаю, что мне нужно, и уйду. Недавняя гарь, земля мертвая, напуганная диким огнем и смертью, лишенная даров и благодати, идеально подходит для экспериментов. Никого из местной нежити не хлобыснет и не обидит.

Сейчас мы проверим, отчего загибается в сторону вихрь, почему отклоняются лезвия, куда и с какой силой будет бить мое третье любимое оружие — воздушный кнут, а заодно, выясним, от усталости или от криво прошедшего лечения хромает Чуха и где она опять нахваталась блох.

Я не технарь, я интуит, работе с Искрой меня учили не в университете. Просто однажды она появилась во мне и, прежде, чем за мной пришли, чтобы предложить контракт, от которого нельзя отказаться, я успела прочесть кое-что из лекарских методик и даже кое-чему научиться. А доучивали меня уже в тренировочном центре Искры экспресс-методом. Там обошлось без векторов, формул, спецтерминов, а главным принципом было «неважно, как это работает и как называется, главное — цель поразить наверняка».

Прежде, чем начать работу всерьез, я встаю спиной к горелой плеши. Собираю внутри крошечный искрящийся шарик и расплескиваю его вовне, раскинув руки. Слушаю отклик. Никого. Ни живого, ни бестелесного, ни умелого, ни бесталанного. Птицы, мелкое зверье. Только разлегшаяся на боку уставшая Чуха поднимает голову и снова ее роняет. Я ей мешаю спать.

Теперь встаю лицом к гари, проделываю то же самое. Сила расходится слабой волной, распухает и разбегается, словно стенка стремительно увеличивающегося мыльного пузыря, но считываю я лишь тот сектор, который совпадает с сектором обзора. Моя слабость — я, как и многие из мироходцев, завязана на зрение. Дозирую по чуть-чуть. Не знаю, кто тут теоретически может оказаться, но на всякий случай не хочу побеспокоить кого-то крупного и опасного. Не хочу растревожить мертвую гарь. Привлечь к себе внимание возможной погони тоже не хочу. Мыльный пузырь истончается и пропадает, возвращая мне эхо от хлопка при исчезновении. Эхо я аккуратно втягиваю в себя, стараясь не искрить. Настоящие следопыты используют другие поисковые методики, а у меня — извращенный метод лечебной диагностики, растянутый на всю возможную площадь, какую только я могу накрыть. А могу я радиус метров в пятьсот. Больше мне и не надо.

И — есть, поймала аномалию. Кручусь, настраивая компас Эльсе — а как оно было тогда с волками, в какую сторону я стояла лицом, куда пускала вихрь. Вот так и вот туда.

Совпадает. Утечка силы в первый раз влево, на второй вправо. Отдано больше, чем мне возвращается. Смотрю вверх, ориентируюсь по солнцу, определяю стороны света. Не лево и не право виновато, а направление на северо-запад. На орденский город — примерно в ту сторону мне махали рукой, когда я расспрашивала в лагере, где тут какая деревня. В ту сторону я сейчас иду. Пробовать с вихрем и плетью мне уже не хочется. Я безвозвратно теряю капли, совершеннейший мизер. Но это след, искажение констант, по которому все-таки можно меня вычислить.

При каждой ли волшбе такое случается, не желаю проверять. На перьевых метелках Марты никакого перекоса к северо-западу не было. Хотя те узлы и связки, назначение и логику которых я не поняла, вполне могли быть вплетены для маскировки и компенсации. Чтобы понять это точно, нужно разбирать по элементам и формулам. Пересчитывать математически. А математика местным пользователям запрещена. Да и родной силы в этом мире разлито столько, что мелкие природные точки концентрации все не отследить. Мало ли где лешие грибы кругами выращивают или у русалок посиделки. Другое дело я. Торчащая как гвоздь в доске со своей Искрой. Сравниться с моим появлением в этом мире может разве что падение крупного метеорита. И сейчас падающие с неба железные звезды, надеюсь, прикроют мои поисковые пузыри. Звездопад утих, но полностью еще не прекратился. Если я не усугублю ситуацию и не стану проверять воздушную плеть, может быть, в этот раз чужие меня и не заметят. Тем более, что в Папоротниках явная аномалия — чем-то похожим на Искру, льдисто-холодным, неживым фонит горелая земля.

Проанализировав ощущение и посчитав на пальцах, решаю, что чем сильнее чародейский выплеск, тем заметнее на реализацию заклинания наложится искажение. И чем ближе к точке притяжения, тем сильнее искажение повлияет на результат. Так, чисто теоретически... Что там такое, в орденском городе? Постоянный магнит под усиливающим куполом? Редкий метеоритный магнит?.. Не знаю. Какой-то бред безумного инквизитора-экспериментатора, не иначе.

От испытания плети прямо сейчас отказываюсь. Хорошо, что я проверила теорию на пузырях. Хорошо, что лечебное зелье в лагере творила за счет впитанных травами природных сил, а не из своего резерва.

Я, может, и перестраховщица, но устраивать маяк Искры из себя самой не имею ни малейшего желания. Слишком неясно, что здесь происходит. Не знаю возможностей наведения на меня железного возка, чувствительность средств контроля и наблюдения, способы связи. А, раз так, права недооценивать опасность не имею. Тот, кто должен меня заметить — наша группа — обязаны были считать и зафиксировать сигнатуру искрения в моменте перехода. Я обычно иду последней — сначала Никлас, потом Бетан, и только после моя очередь. Я достаточное время их ждала. Были бы живы, свободны и в разумном доступе — пришли бы. А не пришли — значит, мне поздно светиться.

Горе или благо то, что скорость передвижений в этом мире сильно ограничена скоростью пешего гонца или лошади, даже не знаю. В случае реальной опасности мне придется использовать и плети, и вихрь, и пузыри покрупнее, и даже тогда железный возок сразу меня не догонит. Но это когда и если. А пока что сижу и не выпендриваюсь. Может быть, мне еще своих предстоит не только искать, но и выручать.

Глава 11

* * *

Мои эксперименты с колдовством на пограничье мертвой земли, путешествия, переживания, размышления не проходят для меня даром. Я утомилась не меньше Чухи. Теплый собачий бок слишком близко. Псина разлеглась на мху и дрыхнет без задних ног. Чуха не бросает меня, мы команда, но ей тоже непросто. Не хочу будить, жалко. На моховой подушке, прикрытой платком, совершенно не чувствуется холода осенней земли. Перекусив, я приваливаюсь к Чухе отдохнуть, погружаюсь в невеселые мысли о былом и скрытых туманами говенного мира перспективах, пригреваюсь и, незаметно для себя, засыпаю.

Здесь не сама гарь, нет назойливого тревожного состояния, похожего на постоянный сверлящий взгляд в спину, которое не дало бы мне проспать долго, засни я между горелых строений. Но тут и не нужно долго спать, чтобы попасть в непонятную и неприятную ситуацию. Осень, сумерки спускаются рано, за каких-то полтора часа темнеет. Пропадает солнечный свет, а с ним разом пропадает и обманчивое тепло последних ясных дней в году.

Просыпаюсь и приподнимаюсь я мгновенно, одним рывком. Вытряхиваю из головы морок неясных снов — какой-то огонь, какая-то беготня. Отсветы прошлого. Еще не темно, но трогаться в путь прямиком через гарь — мало смысла. И как-то страшновато, что ли. Чуха не спит. Пристально смотрит в сторону сгоревшей деревни, шевелит ушами. Будто там кто-то есть. Собирать вещи, бежать назад? Там негде устроить привал. Скользкие тропинки в лесу и болото. Оставаться? А вдруг гарь оживет, выпустит каких-нибудь жутиков. Устраивать сражение с кем-то вроде волков тетки Марты — демаскировать себя. Теперь я уверена в этом совершенно точно. Да и не хочу я. Ни разу не видела здешних мертвяков, хотя мне их все время обещают, и не желаю видеть. Мир и сам по себе не самый сахарный, могу представить, какая тут может встретиться нежить.

Кто дура? Я дура. Расслабилась. Позволила усталости взять над собой верх. Поймала себя в собственную ловушку. Вот так и пропадают без вести неразумные сотрудники нашего отдела. Что мне мешало собраться с силами и отойти километра на четыре вниз по речушке? То, что я тут не первый день и считаю, будто освоилась? Ха-ха два раза. Что теперь делать? Устраивать демонстрацию чародейских способностей? И каков ожидается противник? В каком количестве? Полсотни каких-нибудь классических зомби, сотворенных обычным некромантом, я одолею. На максимуме возможностей разгоню даже сотню, если это местные трусливые слабосилки вроде тех волков. Земляной дракон с подпаленной шкурой, и от этого втрое злой — не мой формат. Он тупо раздавит меня силой воли, даже не махнув в мою сторону хвостом.

Или я сама себя пугаю, и все это страхи Эльсе?

Но Эльсе не боится. Черти рунный круг, подсказывает она. Зажигай огонь. Проблема решаема. Только сначала нужно нагрести побольше сухого мха на камень, раз уж мы остаемся здесь ночевать. А то холодно. Чуха нюхает воздух, и по выражению морды я вижу, что ей не очень нравится то, что она чует. Она вопросительно поглядывает на меня, я виновато — на нее. У нас почти нет во фляге воды, и с дровами для костра тоже проблема. Что могло сгореть в округе — давно сгорело. Нового не наросло. От распространения дальше огонь остановил выход известняков на поверхность. Возле выкрошившихся скал он заглох.

На известняках пышным ковром растут пряные травки и мхи, некоторые с внутренней силой, в лощинке есть молодая лесная поросль. Я могу наломать там каких-то палок, собрать тонкого хвороста, но это не дрова. Их хватит вскипятить чай, но не держать оборону до утра. За водой к речушке идти в сумерках — я не знаю спуска к реке. Ноги можно переломать. Опять же, с нежитью столкнуться. Ну, блин. Надо попасть так эталонно. Как глупый герой в неумном кино. Я слишком привыкла надеяться на чародейство, а тут ему как бы не место. Все вокруг против моего колдовства и против Искры...

Вспоминаю пустую руну, брошенную неизвестно кем мне под ноги. Когда-нибудь этот мир примет меня? Что я могу здесь делать, а что не имею права, если не хочу, чтобы он однозначно и бесповоротно стал мне враждебен? Можно как-то переломить ситуацию, повернуть ее к себе? Вопросы без ответов. А где-то, в глубине души, еще сидит дурацкий исследователь, которому хочется посмотреть — а что мне здесь противопоставят? Что вообще может выползти из темноты погорелой деревни, такое, чтоб было пострашнее меня, если меня разозлить? Это самонадеянность и безответственность, такое нужно давить. Выползти может что угодно, в том числе, никем не виданное ранее. Будет задание исследовать, тогда и будем исследовать. Пока задача просто выжить.

Ладно, хватит пытаться рассуждать. Решаю, что важнее — круг или дрова. Придется смириться с тем, что костра у меня не будет. Есть плошка с фитильком и масло для лампадки — этим и придется обойтись. Если совсем припрет, накроюсь тепловым или защитным куполом. Решаю до последнего не колдовать, но, если выхода не останется, то придется.

Отрываю зад от мохового камня, ускоренно принимаюсь за работу. Прогребаю до камня круг во мху. Начертать предоставляю право Эльсе, как до этого предоставляла ей убираться, готовить, стирать. У нее больше опыта в таких делах. Хотя, мне кажется, с настоящим рунным кругом и ее опыт невелик. Но она почему-то уверена, что раньше у нее не было способностей, поэтому с защитными рунами плохо получалось. Сейчас-то она, с моей поддержкой, ого-го какая ведьма. Я поторапливаю и ее, и себя. Когда поворачиваюсь к скалам, в спину нам дышит холодом, логично предположить, что со стороны речушки, но на самом деле — от гари. И это странно. Огонь не оставляет холодных следов. Он — наоборот.

Чуха поджимает хвост и садится на него. С волками она знала бы, что делать, но на пепелище гнездятся не волки.

К полной темноте у меня готов большой круг, внутри которого размещаемся мы с Чухой, постель из мха и все мои вещи, и припасено немного валежника, который все же пришлось зажечь раньше полной тьмы, потому что нужны были обугленные ветки для начертания. Эльсе ужен был древесный уголь и немного соли. А я параллельно составляла заготовку на охранный купол в средоточии Искры. Даже с подстройкой на то, что его начнет сносить к северо-западу. Это снова будет бабах с фейерверком, и, если кто за мной наблюдает, так тому и быть. Железный возок все равно уже выслан. Беспринципно так рассуждать, я же решила скрываться, но одним бабахом больше, одним меньше... Я способна представить ситуацию, в которой будет уже все равно. А за водой я сходить не решилась. Остатки из фляги вылила в миску, сделала глоток и дала допить Чухе. Жрать она не просит, сгрызла утром козью ногу, на какое-то время ей хватит.

Папоротники и меловые моховища накрывает полог ночи. Костерок прогорает. По погоде — полный штиль. Но я зажигаю лампадку в плошке, оградив ее рунами от ветра. С рунами тоже интересно — на них не нужно тратить собственную силу. Они от этого мира. Правильно составленные, тянут энергию напрямую из природы. На большом рунном круге этого не замечаю, а на малом, вокруг лампадки, четко видно: вот стаканчик силы, вот завивается спираль. Язычок огня внутри не дрогнет, не шелохнется, даже если на него подуть. Эльсе молодец, начертание работает, несмотря на то, что с рунами я никак ей не помогала. Хватило всего лишь ее уверенности в собственных способностях. Раньше она в себя не верила, руны осыпались, сила протекала сквозь них и впитывалась в землю, а теперь все по-другому. Теперь Эльсе хочет — и руны слушаются, сковывают силу. Но посмотрим, как это будет работать на большей окружности.

Я долго смотрю в сгущающуюся темноту. Чуха устает бдить, ложится, устроив голову на лапы. Посматривает в сторону Папоротников, но вполглаза. До меня доходит не сразу: внутри рунного круга пропал холод, идущий от гари. Я его больше не чувствую. Это значит — можно не бояться? Большой круг тоже работает? Можно лечь и поспать?..

И действительно — ничего не происходит. Я успокоилась бы, если б хотя бы вдали завыли волки. То, как именно ничего не происходит, тоже кажется мне тревожным. Ничего не происходит вообще. Ни птиц, ни мышей, ни даже ветра. Никаких звуков, ватная тишина спустилась на Папоротники вместе с темнотой. Устав сидеть неподвижно и пялиться в сторону пожарища, ложусь на моховую подушку, поджимаю ноги, укутываюсь юбкой, шубейкой, натягиваю шапку почти на глаза. Мне не холодно и не тепло. Без костра хреново, но я уже спала на подстилке из веток и шкур в лагере, даже не в палатке, просто под пологом, и, кажется, ничего непривычного в этом для Эльсе нет. Сбоку греет Чуха, и внутри рунного круга все-таки чуть теплее, чем без него. Пока не морозы и не выпал настоящий снег, жить можно.

Я почти успокаиваюсь, почти засыпаю. Наверное, сплю какое-то время. Четверть часа или половину. У меня под боком дергается Чуха, и я рефлекторно ухватываю ее за ошейник, чтобы не натворила чего.

Буквально чувствую, как жесткая ость на загривке Чухи поднимается дыбом и начинает колоться, как у ежа. Псина вздергивает верхнюю губу, обнажает клыки, закладывает уши и пригибает голову, но не рычит и не лает, как обычно. Расцениваю это как последнюю готовность принять бой, но в упор не вижу, с кем. Лампада в центре круга горит ровно и чисто, надо бы убавить фитилек, чтобы меньше был расход масла, мельком думаю я. И поверх пятнышка света, по ту сторону купола наконец-то вижу, кто пришел. Маленькие, скрюченные, пепельно-серые с черными обугленными пятнами на головах и коленях, передвигающиеся почти на четвереньках, похожие и непохожие на людей, они прижимают к «стакану» большого круга худые личики и костлявые ладошки, просительно и горестно смотрят на нас с Чухой в затопившей все ватной тишине белесыми глазами. А по мху и плоским подушкам дикого тимьяна растекается изморось, похожий на пепел, сизый иней. Я замираю внутри Эльсе, собираюсь в комок силы, готовой выплеснуться и разметать. Останавливает меня только то, что от них исходит не злоба, не жажда крови и плоти, а тоска. Я не понимаю, кто это. Какие-то мелкие умертвия, но не работа некроманта, совершенно точно. Рожицы и ладошки плющатся за охранным кругом, как лица детей за стеклом. Сосчитать их не могу, они постоянно движутся, меняются местами и меняют выражения лиц. Чуха дрожит от напряжения, но, повинуясь давлению моей ладони, ложится, а я с подсказки Эльсе понимаю — это дети. Сгоревшие дети, которых почему-то не упокоил огонь. Они хотят к маме, они хотят есть.

Это те мертвяки, которых так боятся по нашим лесам и болотам. Орден не упокаивает неразумных, не сделавших сознательный выбор, не оказавших триликим божествам доверия. Орден — и его боги они для взрослых. Такие здесь правила, которые я обещала самой себе и этому говенному миру понять и принять. Неупокоенное взрослое умертвие это страшно. Но огонь разрушает его голод, упокаивает даже без ордена. А вот эти, неразумные и невзрослые, погибшие в огне, прошедшие половину очищения, но привязанные к семье и месту гибели, опасны разве что для психического здоровья.

И Эльсе, и мне становится их нечеловечески жалко. Круг удержит их без труда, вопрос — как спать, когда они ползают по периметру, старшие пытаются постучаться, подсадить друг друга, в надежде перелезть незримую преграду, падают на мох, обнимаются с горя из-за постоянных неудач, а совсем маленькие тянут ко мне руки и присасываются к «стакану» губами. Чем я могу им помочь, что сделать? Ничего. И меня развозит. Отпускаю притихшую Чуху, выворачиваю из-под грубой шерстяной нижнюю холщовую юбку, утыкаюсь и реву почти до утра. Просто реву как дура, как корова, как местная неумеха от местной же нескладухи. Потому что не знаю, что с этим можно сделать ни с моей чародейской подготовкой, ни без нее. Потому что с этим всем вообще ничего невозможно сделать.

Жалко всех. Обманутую орденом Эльсе, потерявшую обе семьи и оба дома, оставшуюся без хозяина Чуху, свою вымершую деревню, эту сгоревшую деревню, детей-мертвяков, Никласа, Бетана, себя и свое одиночество. Жалко весь этот воистину говенный мир.

Уже и умертвия скрылись в предутреннем тумане, а я не могу успокоится. Рожа наверняка распухла, хочется пить, и умыться нечем. Сном забываюсь только под утро. А с первыми лучами солнца, когда окончательно мерзну без костра, бесценная Эльсе решает, что кое-что исправить все-таки можно.

С точки зрения моего мира и рационального поведения в целом, мы с Эльсе занимаемся сущим идиотизмом — собираем по овражине хворост, набираем в реке воды, вскрываем походные запасы, складываем из камней очаг и варим кашу с маслом и наструганным салом, побольше, погуще, повкуснее. Хорошо было бы молочную, потому что детям, но молока тут взять негде. Что ж, и так сойдет. Миска у меня с собой крошечная, поэтому кашу на бывшей торговой площади Папоротников я так и оставляю в котелке. И втыкаю свою единственную ложку.

Теперь у меня нет походного котелка и зачерпывать пищу предстоит щепкой или руками, но мертвые дети некоторое время будут сыты.

Глава 12

* * *

Настоящая проверка чего я стою и на что способна была не тогда на сборе ягод, когда мы переговаривались через стенку, Никлас меня контролировал и подсказывал оптимальные ходы. Она идет сейчас, когда я в чужом мире одна. Когда против меня не только весь целиком говенный мир, в котором каким-то образом погас маяк, но и мои собственные страхи — оказаться в западне, когда никто не знает, где я и что со мной. Я не боюсь вызовов, не боюсь чужих пространств, не боюсь враждебно настроенных людей. Я боюсь ситуаций, когда никто не может объяснить, что происходит. И я — в одной из них.

Но психовать нельзя.

Проревелась, успокоилась, из мокрой тряпки собрала себя назад в кучку. Мысли, чувства, ощущение двуединости с носителем — уже все держу в кулаке. То, что за спиной — останется за спиной. Не оборачиваемся, что бы там за спиной ни лежало, и ни о чем не жалеем. Не думаем, как задолбало меня по жизни заниматься тем, чем я не хочу. Ну ведь существуют нормальные миры. Даже мне, с моим невеликим опытом, есть, что вспомнить. Самая моя большая любовь — мир киноэкранов. Где в каждом доме, в каждом техническом или служебном помещении, даже на улицах обязательно есть стенное панно, с которого ведется трансляция фильма, передачи для детей, новостей. Да там даже реклама была художественно и с большой выдумкой оформлена. Я залипала там на каждом шагу, не привыкла к такому. Очень интересно. Очень понравилось. Даже хотелось подольше там задержаться. И вообще тот мир был такой... простой. Ненапряжный, теплый, душевный. В отличие от этого. И почему я не там? Почему я здесь?.. Нет ответа.

В общем, идти напролом и посвистывать у меня сейчас не получается. Но я и не сдалась.

Скотская погода, холодно. За ночь я промерзла так, что короткое время у костра с кашей ничем не исправили ситуацию. Надеюсь, что согреюсь на ходу.

Папоротники смело прохожу насквозь, не таясь и не скрываясь. По центральной широкой дороге. И на выходе нахожу очередной свой «подарок». Вижу его сразу, как в тот раз увидела пустую руну на пороге. Он чистенький и словно светится, притягивает взгляд. Наклоняюсь, поднимаю. Белый камушек не вышел из песка, его не вымыло дождем и не очистило ветром. Он аккуратно и очень чужеродно положен поверх слежавшегося коврика сухой травы. Маленький, с ноготь на большом пальце Эльсе, с двумя округлыми «ушками» и дырочкой, слегка смещенной от центра. «Кошачий бог». Такой хорошо носить на веревочке на шее как амулет от злого умысла и сглаза. Такие, только побольше, остались у Эльсе дома, на полочке, где горит лампада.

Наверное, я ошиблась. Все-таки, я не одна. Со мной рядом кто-то невидимый. Следит он или готов помочь, непонятно. В жизни я не очень-то верю в хороших людей, которые спешат на помощь. Такие определенно есть, но редки настолько, что встретить их — невероятная редкость и удача. Или я опять ошибаюсь, и как раз тут мне повезло — Эльсе такой человек?..

Эльсе снова неконтролируемо проявляется поверх меня и кладет камушек в кошель. Продевать нитку и вешать на шею — значит, признаваться всему миру в том, что веришь не в триликих, а в старые божества. Это осуждается проповедниками ордена, хотя в деревнях никто про духов и мелких лесных и болотных божков не забывает. Там нет выбора «в тех или в этих». Там верят во всех помаленьку. В городе за такое многобожие минимум назвали бы деревенщиной, максимум — наказали бы как за ересь. По поводу ереси на дремучую глухомань орденские блюстители веры смотрят сквозь пальцы. Пока что смотрят. Что-то из опыта моего мира подсказывает мне, что этого «пока» осталось немного, раз уж орден прочно основался здесь, расширяет влияние, даже вербует собственных юнитов из недр той самой глухомани. Если даже сын сильной деревенской ведьмы в орден подался, это о чем-то да говорит.

Поэтому камушек мы забираем, но на виду носить не станем. Мы же в город идем.

День впереди долгий. Погода и без того не праздник, но начинает ухудшаться, небо заволакивает сначала молоком, потом сизым дымом низких туч. День темнеет, и к полудню словно наступают сумерки, хотя до заката еще далеко. Ветер с южного меняется на северо-восточный, там, на востоке, очень далеко для Эльсе, но недалеко для меня, километров за триста, лежит суровое Свинцовое море. Оно варит погоду над лесным краем, словно ведьма зелье в котле. Сейчас на море начинается шторм, и скоро, может быть, уже завтра, в леса и болота прилетит восточный хлесткий ветер и снег с дождем. Еще вчера небо обещало только ветер, утром прибавилось еще и обещание на дождь. Эльсе умеет предсказывать такие вещи по закату, восходу и утренним облакам, я тоже смотрю на небо и учусь.

Дорога с известковой возвышенности плавно спускается и спускается вниз, заметно это становится только оттого, что по сторонам от нее начинаются привычные Эльсе леса и болотные мхи, а в низинах становится сыро и неуютно. Я не поворачиваю ни на болото, ни в лес. Камушек лежал на большой дороге (ну, как — большой... побольше тропинки, колея, укатанная и утоптанная под среднюю телегу), так по ней и иду, считая, что это правильный путь. Двигаемся мы быстро, Чуха уже более-менее привыкла к моему темпу ходьбы. В обед доедаем то готовое, что у нас есть с собой — остатки хлеба и последнего угря, обрезки окорока. Если бы не собака, готовых припасов мне хватило бы на более долгую дорогу. Я по пути еще жую сушеные яблоки, на деревьях с обочины иногда нахожу завялившуюся прямо на ветке дикую сливу, покрытую клейкими сахарными потеками, и несколько припозднившихся груш, обрываю это, кое-как протираю подолом и отправляю в рот. В общем, с едой почти нормально, но нужно заранее предусмотреть место для ночлега. Дороги этой Эльсе не знает, но что-то же должно быть там, куда она ведет. Колея слишком широка, чтобы вести в никуда и уткнуться в топь.

Наконец, примерно за час до осенних ранних сумерек, вдали мне слышится звон, который я четко опознаю как работу кузни — у меня натренирован слух в подобных делах, я даже могу определять, Элберт за работой или его отец, — и приободряюсь. От места своей неудачной ночевки в Папоротниках я отмахала около тридцати километров и здорово устала, а Чуха и вовсе едва переставляет лапы. Впереди деревня. Напрошусь куда-нибудь на ночь, или, если что, у меня есть деньги, вдруг найду постоялый двор.

* * *

Селение насквозь проезжее, без частокола, живет, видимо, и с придорожных заработков вдобавок к сельскому труду. Постоялый двор тоже вижу издали. Тут целая караванная база, на мой взгляд. И как раз обоз остановился на постой. За надежной огородкой накрытые мешковиной и старыми кожами телеги и крытые кибитки, больше десятка, длинная конюшня с растворенными широкими воротами, работник туда несет кипу сена раздать на ночь лошадям, пару которых на моих глазах выпрягают и ведут за конюхом внутрь. Обоз недавно подъехал, на заднем дворе кутерьма — ловят кур, чтоб накормить внезапно приваливших постояльцев. Внимательная Эльсе подмечает эти детали, ноги уверенно ведут ее туда. Там есть крыша для ночлега, тепло и пища.

Таверна, харчевня, корчма, трактир, я не знаю, как это называется в нашем говенном мире. Старая постройка из полутора этажей, со стороны более свежо выглядящих конюшен на ней следы пожара. На верхнем этаже в этом гостеприимном доме спальни. Беззубый сторож, обходящий телеги объясняет мне местные порядки. Все можно — и на ночь укрыться, и еду, и пива. И даже вина.

Чтобы поесть, нужно спуститься в полуподвал, низкий, пахнущий псиной, плесенью и волглой одеждой шумных обозников, которые радуются, попав в тепло. Внутри душно и сумрачно, на полу истоптанный почти в труху тростник, дым и кухонный чад плавают вокруг плошек и ламп, воняет перегоревшим жиром, коптят фитили. За перегородкой от общего зала немилосердно чадящая кухня, в трапезной части разжигают камин со стойкой для вертелов, длинные столы с лавками вдоль всего помещения. С собакой тоже можно, тем более, что такая тут не я одна. Хозяин обоза, купец не из самых богатых, держит за шипастый ошейник длиннолапого и жесткошерстного волкодава, не такого косматого, как Чуха, но с такими же широко расставленными глазами и такой же зубастой пастью. Купец пристально смотрит на меня, когда я вхожу и приподнимает бровь, но мы с Чухой слишком устали, чтобы обращать внимание на кобелей любого вида и сословия.

Я затискиваюсь в угол слева от входа. У резвой девки-подавальщицы прошу сначала покормить собаку. Та требует деньги вперед. В итоге самый простой ужин из каши с мясной подливой на меня и на Чуху обходится в три больших гроша — это довольно дорого. Одна я поела бы на грош, но девка говорит, что за собакой миску мыть она брезгует и это дороже (Эльсе сомневается, кстати, что она вообще будет мыть — собака и так чисто вылижет, кому-нибудь так потом и подсунут), и я без разговоров плачу, сколько требуют. В конце концов, за пазухой у меня лежит сокровище, разменять которое есть надежда в орденском городе. Так что деньги мы не экономим.

Опасности я не чувствую. Несмотря на общую неряшливость, неухоженность и тяжелые запахи, здесь все довольно честно. Миски с кашей огромные, подливы сверху налито щедро, сбоку подложена кислая хрусткая капуста для блезиру. Еда горячая, и, для озябших-уставших, можно сказать, что вкусная. Ко мне никто не пристает, ни охрана обоза, состоящая из трех сильно битых жизнью отставных вояк, ни торговцы, ни обслуга. Тот стол, за которым с краю я, вообще пуст. Только назойливо липнет, словно муха, взгляд купца, усевшегося во главе соседнего стола. Уходит и возвращается. Уходит, и снова ловлю его на себе. Порция, как на грех, огромная, и покидать ее недоеденной мне жаль, а дать доесть Чухе не позволяет предупреждение о брезгливости к тарелкам и собакам. Да и я верю в себя — справлюсь, вкусно. Чуха свою кашу уже сожрала и сразу заснула под столом у меня на ногах.

Купец общую кашу не ест, ждет изысканных блюд, для которых на задах ловили истошно орущих кур. У него собственный стеклянный стакан, из которого он попивает собственное же винцо, которое разбавляет с поклоном принесенным хозяином кипятком. Мужик это дородный, лет сорока, в хорошем кафтане, носит соболью шапку, которую положил рядом с собой на угол стола, и Эльсе думает, что в их деревне это дурная примета. У него рыжеватая ухоженная борода и коротко остриженные светлые волосы. Я домучиваю кашу, получаю кружку взвара из клюквы с медом, потому что пиво пить мне тут откровенно стремно, а взвар хотя бы кипяченый. Я беру кружку в руки, и она приятно греет руки. Купец словно ждал, когда я доем. Он пристально смотрит на меня и, когда я ловлю его взгляд, делает мне знак подойти. Я молча пожимаю плечами и отворачиваюсь: с мужчинами по кабакам и в своем родном мире не знакомлюсь. Он усмехается, слегка качает головой. Дескать, гордая.

Я знаю, что выгляжу не очень. Умывалась ледяной водой, не переплетала косу трое суток, терла грубой варежкой нос. Оборванная деревенская шубейка, обтрепанная шапка, грубая шаль, засаленные рукавички. Зато юбка хорошая и сапоги новые. Я не стала распарывать голенища, я их подвернула и натянула отцовскую обувь на шерстяные носки, и это удобно и тепло. Но купцу этих деталей не видно, и как дать ему понять, что ко мне приставать не нужно, я не гулящая, даже не совсем нищебродствую, не знаю. Видимо, пора уходить. Только нужно сначала расспросить про ночлег: как оно тут и где?

И только собираюсь подняться, чтобы идти договариваться с хозяином, как купец сам встает и направляется ко мне, и пса тащит с собой. Я толкаю под столом Чуху, она вываливается лапами и мордой в проход и спросонья говорит «грррр». Чужой пес ставит уши и изгибает хвост, его хозяин останавливается. Он в неловком положении. Стравить посреди залы двух волкодавов — не лучшая затея, и инициатором буду не я. Разговаривать же со мной на расстоянии — тоже не то, что он хотел. И по отношению ко мне невежливо, и ему самому не по статусу. Он мог бы сделать вид, что идет не ко мне и вывести пса во двор, но почему-то встал у всех на виду и нахмурился.

Поднимаюсь, чтобы прекратить неловкую сцену и отрезать интерес к своей особе.

— Подождите, милая девушка, не уходите, — вдруг красивым звучным голосом произносит купец и указывает на выползающую из-под стола Чуху. — У вас же одна из собак старого Брана из Бродцев, правильно я понимаю?

— Возможно, — отвечаю я. — Простите, мы устали и хотим уйти спать.

И тут купец наклоняется, протягивает к Чухе руку и добродушно произносит:

— Ух ты, какая меховая! Замечательная!..

А его пес вдруг тоненько скулит и начинает неистово размахивать хвостом, нахлестывая им с размаха то хозяина, то одного из сидящих на лавке обозников, который от этих ударов давится и расплескивает похлебку.

Чуха смотрит с недоумением, я прямо вижу, как в тугом мыслительном процессе у нее морщится шкура на лбу и двигаются бровки. Я тоже ничего не понимаю. И тут мне быстро сообщают, какие прекрасные у старины Брана из Бродцев собаки, лучшие волкодавы на всем северо-востоке, какая это редкость и ценность, и не продам ли я суку на развод.

— Нет-нет-нет, — говорю я, — сука старая, она на развод не годится. Не могу ее продать. Она мой друг, ей поздно менять хозяина.

На самом деле я понятия не имею, сколько Чухе лет, она не щенок, конечно, но и не старуха. Лет пять-шесть ей есть, это точно, стадо в Замошье она пасет довольно долго.

Но момент неловкости провернулся, внезапно меня затянуло, и минут через пять сама с изумлением обнаруживаю, что то ли Эльсе, то ли сама я с удовольствием тискаем купцового кобеля, а купец осторожно гладит смущенную вниманием всего честного трактира Чуху и щупает ее пушистые мягкие уши, а псина моя все-таки пошевеливает хвостиком, хотя и не так весело, как пес купца. Встретились, мать его, собачники. Нашли общую тему для общения. Черт, мне нужно уходить. Но меня уже зовут к столу, на кухне поспевают каплуны и овощное рагу, у купца, которого зовут мастер Фероль, дела в орденском городе, и он везет туда — внезапно — цветы. Это меня поражает.

Вот так говенный мир, нашел, чем меня удивить! Целый обоз цветов, двенадцать телег. Параллельно с темой про собак, меня погружают в тонкости перевозки цветов, некоторые из которых, оказывается, можно срезанными возить на значительные расстояния, но для этого есть лишь пара недель в году, пока не слишком тепло, но и не слишком холодно. Поэтому мастеру Феролю следует торопиться, он в этом году опоздал на целый день, а в ордене, в кафедральном соборе, меж тем, послезавтра престольный праздник, к которому все торопятся, и цветы нужно доставить в срок, и не помять, не замочить, не засушить, не заморозить. В общем, все удивительно и сложно: говенный мир в цветах.

Я думаю: не шанс ли? Не примазаться ли к обозу, с ним всяко получится и побыстрее, и побезопаснее, и Чуха, если согласится влезть на повозку, не будет так уставать... Я в компании Фероля и его помощника угощаюсь каплуном — Эльсе вообще любитель пожрать так-то — но от вина и пива принципиально отказываюсь. И мне приходится рассказать, что я из Замошья, что семья моя погибла в эпидемию, но где-то в городе у меня брат и в ордене родственники односельчан, поэтому я собрала вещички, заперла дом и иду туда. Навсегда или на время, просто передать новости, пока не знаю. А собака меня охраняет, я без нее никуда.

Всем очень жаль, что собака старая, ах, какие были бы щенки, но раз нет, значит, нет. Эти собаки ценные, особая порода, вот, старина Брин не продал Феролю щенка, даже на золото не соблазнился, такие у него собаки — только для своих, а самое главное в них — пушистые ушки... К обозу примазаться, конечно же, с такой собакой не только можно, но и нужно. Хоть самый опасный участок пути пройден, но лишняя охрана не помешает — разбойников в каторжных краях проехали, ближе к цивилизации начинаются воры. А цветы такой товар, который если и не украдут, так легко попортят.

Ощущение было такое, словно я, сидя с обозниками, пила не взвар, а крепкий деревенский самогон, настолько заболтал меня Фероль, настолько я запуталась в том, что мне говорили, и настолько кругом пошла голова. Наверное, просто очень устала. Давно не разговаривала с людьми (а Эльсе вот так за столом с богатыми, взрослыми и почти на равных и вообще никогда не разговаривала). Ну и стресс у меня, хоть я и железно стрессоустойчива. Меня добили вчерашние дети за рунным кругом, а наивной Эльсе конкретно задурили мозги цветами, каплунами и собаками. Обе мы после ужина были не в форме, и я за нас обеих решила срочно откланяться.

Потом явилось новое откровение — целых четыре спальни на втором этаже. Они отдельные, но кровати в них общие. Как так? А вот так. Так принято везде. Одна постель на пять-шесть человек, но женщин, с которыми можно было бы разделить кровать и комнату, сегодня среди путников нет, а у хозяев с прислугой и так тесно. Целую комнату выкупить теоретически можно, но дорого станет, наверху пока не топят, поэтому в одиночестве будет холодно, и с собакой туда не пустят, она натащит блох в постель, потом гости жаловаться будут. А господин Фероль? Его пустят? Он же с собакой... И его не пустят, господин Фероль ночует в своем возке возле телег, охраняет товар.

Что мне делать? Можно ложиться с мужиками и орать, если что. Не подходит? Если рот зажмут?.. Ну... есть другое предложение: дальний закут на конюшне, в который с чердака сбрасывают сено лошадям на два-три дня. На большой сеновал с собакой тоже нельзя, а сгрести сена, взять старую попону и так переночевать — такое возможно. Тем более, возле лошадей тепло, они сами по себе те еще печки. А конюх, что при лошадях дежурит, старый дед, он тебя не тронет, не бойся. Только в луже у входа в конюшню не утопни, Эльсе, аккуратно там. Погода не очень, да с утра еще навоза намесили...

Глава 13

* * *

С головой моей что-то не так, голова требует сна. Долгого и крепкого. Зато все так с Чухой, та выспалась. Фероль с вечера кормил ее с руки объедками и сладкими косточками, а эта мохнатая жопа благодарно лизала его ладонь и мела хвостом пол. Его пес не был против, тем более, что купец угощал их по очереди. Я обращала внимание лишь на то, что облизанной собаками ладонью купец тут же отправляет кусок себе в рот, и размышляла о местной гигиене. Старалась не браться за те куски, что он облизанными пальцами полапал, потом сам облизал пальцы и еще раз полапал. А надо было смотреть на излишнюю расположенность к торгашу Чухи.

Собака не рычит и не лает, когда за ней перед рассветом приходят и зовут. Она виляет хвостом, идет, пригибая косматую голову и свесив знаменитые пушистые ушки. Прежний ее хозяин был мужчина, она с меньшим доверием относится к женщинам, чем к мужикам. Идет, идет и уходит.

А я... я устала, я сплю. Но за стеной горланит петух, присоединяясь, дуэтом с ним, орет дурниной коза. Гребаный будильник... выключить его и еще немного поспать... Я сквозь сон ничего не понимаю, потом лежу, соображая, снилось мне это или нет, и только потом понимаю — не снилось, я в гребаном говенном мире и здешние будильники выключить можно только огрев лопатой. Пытаюсь оторвать голову от расстеленной поверх мягкого сена попоны, на которой мы с Чухой ночевали. И, к собственному удивлению, не могу. Хочу окликнуть собаку, но у меня не получается. Из горла вырывается лишь змеиный прерывистый сип.

Ну и спи опять, думает Эльсе. Видишь, как ослабла, головы не поднять. Я — та, которая Лиса, — просыпаюсь окончательно и вообще не понимаю, что со мной случилось. То, что у меня крадут Чуху, не сон. Я осталась одна. Руки не шевелятся, не могу даже сбросить шубейку, под которой свернулась. Ноги налиты тяжестью, словно их придавили полутонным грузом. Без помех крутится только голова, опровергая мою безотчетно-перепуганную версию об инсульте, и открывается рот, — крутится, но не поднимается, и голос пропал. В ошеломлении я лежу некоторое время и еле дышу — ни сдвинуться, ни позвать на помощь. Снаружи на калитку, прорезанную в больших воротах, кажется, опускают щеколду. Людей нет, обозных лошадей в темноте нет, их не слышно, — как я продрыхла весь тот шум, при котором их выводили? Грохот ворот, чавканье грязи, разговоры конюха и обозников? Вообще ни сном ни духом. Похоже, пьяной я себя вчера чувствовала не зря. Мне что-то подсыпали или подлили во взвар или в еду? Неужели из-за Чухи? Что сказать на это... Не отравили, на том спасибо?.. Или все же я так крепко спала оттого, что бодрствовала почти всю предыдущую ночь, а потом долго шла?.. Похоже, что все вместе. Приспособленность Эльсе к этому миру меня подвела. Я слишком здесь своя. Слишком ничего не боюсь. А, между тем, здесь и для Эльсе могут быть сюрпризы.

Пинаю свою вторую личность — просыпайся, дура, нас ограбили, опоили, заколдовали, не знаю, что еще! Просыпайся!..

В отличие от меня, слишком много знающей, симптомами чего может быть странная неподвижность, — воистину, во многих знаниях многие печали, — Эльсе очнулась толчком, как-то внезапно даже для резкой меня таким же стремительным толчком взбесилась и оказалась очень далека от смирения. Она принимается действовать. Злится она действительно редко, и сегодня как раз тот случай. А когда она в сильных эмоциях, меня от руководства нашей общей судьбой заметно так подвигает в сторону. Я оглушена и озадачена, даже к Искре потянуться не соображаю. Хотя пока это и бесполезно — для привычного мне колдовства нужно движение рук, а я его лишена. Могу только переморгнуть, сморщить нос и дать себе ночное зрение — это колдовство внутреннее, снаружи не ловится, секретное умение из арсенала разведки.

Зато Эльсе, похоже, все в ситуации понятно, но я ощущаю только ее злое упорство и уверенность, что поняла проблему, вот еще чуть-чуть, и с нашей бедой справится. Без объяснений, без мыслей, почему, но с места нам необходимо сдвинуться. Эльсе ворочается, свешивает голову со стожка, мотает головой, дергает и крутит шеей. И медленно, очень медленно проминает стожок с краю и сползает с попоны и с сена. Слишком медленно, чтобы вовремя остановить выезжающий в предутреннюю тьму обоз. Снаружи переговариваются возчики, храпят лошади, скрипят колеса, плещется и чавкает гигантская лужа у входа, которую надо обходить вдоль стены по подсыпанной соломе, мимо щели в воротинах конюшни туда-сюда носят факел или фонарь.

Версию Эльсе я долго не могла вычитать в наших перепутанных мыслях и не поняла, куда та стремится, но, продвинувшись вперед под силой тяжести, чувствую, что с мертвой точки мы стронулись. У меня высвобождаются плечи, затем одна рука, и я сразу могу ею оттолкнуться и переползти. Припечатана была не я сама, а место, на котором я спала. Причем, припечатано в буквальном смысле слова. Вывернувшись из-под шубейки, я схватила свою одежду за воротник и развернула на сене. Простым зрением тут ничего не увидеть — руны написаны грязной водой. Из той самой лужи, что ли? Круглая маленькая печать в две руны с ободком на спине шубки слегка светится под колдовским взглядом. На потертом и полысевшем месте, где ворсинки не смогли бы встопорщиться и нарушить начертание.

Эльсе знает, как ставить такие. Сначала рисуешь ее на ладони или на другой основе шиворот навыворот, потом напечатываешь, прикоснувшись и ждешь тепла — пока она перевернется и проявится как рабочая. Но на ладони быстрее всего, с нее хорошо ложится и можно тонко прочувствовать все рабочие моменты. А потом вода высохла бы, грязь расплылась, сила начертания исчезла, и почти никаких следов, будь ты хоть трижды колдуньей, не докажешь — проспала, дура, собаку, сама виновата. На такое временное колдовство не пожаловаться, нет доказательств.

Эльсе рычит — куда там Чухе, такая злость. И я поспешно накидываю на рыжую лохматую валькирию аркан из собственной власти. Тихо! Разнести тут все запретным колдовством и оставить следы я не позволю. Разносить в пух и прах время будет. Когда доберемся до маяка и увидим, сам он погас или его погасили. Вот там и повоюем. А пока нужно тихо найти своих. Для тебя, Эльсе, это важно — собака, друг, единственное, что осталось тебе от Замошья. А для меня важен маяк, и я слишком мало знаю, чтобы из-за собаки ярко засветиться. У меня здесь нет ни родни, ни родины, ни друзей. Зато мне показали, что способы связать Искру в этом мире отлично знают. Отследить тоже могут, иначе зачем им магнит. Наверняка знают и способы ее убить.

Но то, что нас пытались заколдовать и обокрасть с помощью дворовой грязи, непростительно. Это бесит и Эльсе, и меня, я тоже поддаюсь гневу, хотя и в меньшей степени. Решено. Идем за Чухой. Бить будем тем оружием, каким припечатали нас. Как это срабатывает, не знаю, похоже, на голой вере Эльсе в себя и свои силы, на ее убежденности, что теперь-то она может. Ее руны — не мое колдовство. Их на сторону не сносит, значит, и магнит не ловит. Чем ярче внутри себя я ощущаю Искру, тем больше Эльсе чувствует колдовской силы и способна вложить ее в руны. Такое вот самовнушение. Я ничего не теряю на этой уверенности. Маяк в орденском городе настроен не на начертания. Мне нужно разжечь внутренний потенциал поярче, и Эльсе будет творить хоть ленты заклинаний, хоть печати, хоть разрешения, хоть запреты. Любые, какие успела перенять у деда, и, если есть начертательный талант, может быть, и свои собственные. Рун много, накомбинировать из них можно, при определенной смелости ума, разного, не только по дедовым шаблонам работать. Я этого не умею, я всего лишь их вижу, но смелости, будьте уверены, придам.

Прежде, чем мы бежим мстить и возвращать свое, я заставляю Эльсе ощупать сверток с золотыми монетами и медальоном за пазухой — он на месте. Кошель с деньгами за лошадь тоже. И кольца. Украли только Чуху. Стираю ладонью колдовство с шубейки, надеваю свой подергайчик. Я готова. А, стихическая сила! Еще и заперли меня снаружи. Ворота крепкие, засов большой. Конюшня при постоялом дворе вообще более солидное строение, чем сам трактир с его четырьмя комнатами.

Смотрю вокруг — на чердаке устроен сеновал, вдоль стены лежит приставная лестница. Деревянная, тяжеленная, но и я не слабачка. Поднимаю, приставляю — карабкаюсь наверх, подоткнув юбки. Под двускатной крышей по бокам свалено и натрамбовано сено, по центру узкий проход, по нему с легким шорохом шныряют потревоженные мыши, которых Эльсе в принципе боится, но не в таких обстоятельствах, как сегодня. Со стороны фронтона на чердаке немаленькая такая дверца, через которую сено закидывают наверх. Крюк накинут изнутри. Приоткрываю этот ход к свободе, стараясь не спешить, не пыхтеть, не скрипеть, не ругаться и не наступить на мышь. Высоковато. Не то, чтобы я не могла лихо спрыгнуть или аккуратно спуститься, повиснув на руках, но там внизу невероятная, жирная, топкая, отвратительная грязь, которую еще и хорошенько взболтали спозаранку. Это смерть моей одежде и обуви, а переодеваться и мыться в говенных мирах огромная проблема.

Вернуться назад, барабанить в ворота конюшни, чтобы отворили? А если не услышат или заперли меня нарочно? Обоз уже тронулся, первые телеги скрипят по дороге, головная с фонарями отъехала довольно далеко. По темноте едут шагом. Опоздать я уже не боюсь. Успеваю. Сейчас спущусь и всех настигну! И, как говорили в моем любимом мире киноэкранов, тогда мы вместе похохочем!

Стою, примериваюсь. Жду. Со двора никто наверх не смотрит, нападения с чердака не ждут. Можно сбросить в лужу сено, побольше, и тогда уже прыгать, но эту мысль тормозит Эльсе — сено жалко, это труд, это лошадиная, но еда, с едой нельзя так. Можно позвать хозяев. Можно затянуть на чердак ту лестницу, перекинуть ее с этой стороны и спуститься. Варианты есть... а дальше-то что?

Еще две телеги, наконец, выезжают, двор освобождается, последнюю, самую большую, запряженную мощным тяжеловозом, у которого хвост завязан в узел, груженую доверху, разворачивают прямо под воротами конюшни. Чуть подождать, и она проедет прямо по луже подо мной, почти вплотную к воротам, из-за размеров забирая на максимальный радиус... Что мне вчера плел Фероль про перевозку цветов? Их перекладывают лапником, соломой, парусиной, снова соломой. Вранье, конечно — сейчас понимаю, что без рунных начертаний за две недели тряски в телеге мало какие цветы не завянут и не осыплются. Колдует, гад, но скрывается. Руны не Искра, их не видать, пока не присмотришься. Но, если эти цветы не розы и они без шипов, падать в них с чердака должно быть не опасно. Не попасть бы на борт телеги и на какие-нибудь скамейки-перемычки внутри, не переломать бы ноги... Но телега нагружена высоко, по грязи движется тяжко, увязает, и солому под парусиной я приблизительно угадываю, поэтому все же решаюсь. Отталкиваюсь и рушусь вниз с треском и визгом, потому что Эльсе не может молчать в момент полета. Падаю, вскакиваю и снова падаю, потому что запуталась в парусине. Обдираю правую руку, все-таки зацепила борт.

— Э, девка, ты охренела? — изумляется возчик. — Ты кто такая? Ты чо творишь?..

Я, честно говоря, понятия не имею, что творю, и не могу объяснить, кто я такая, поэтому просто ору возчику:

— Гони! Не видишь, что застрял?!

Лошадь то ли из-за моего падения, то ли от резкого подскока возницы делает рывок и из грязи телегу вытягивает, дядя на автопилоте хлещет вожжами, выворачивает к воротам и в ответ орет мне:

— Цветы помнешь, дура! Слезай отседа! Слезай сейчас же! — и машет на меня кнутом.

Но я уже соскальзываю на берег лужи и бегу вслед уезжающим повозкам. Догоняю вторую с хвоста, догоняю третью. Обоз растянулся. Выдыхаюсь, кричу:

— Чуха! Чуха! Ко мне!..

Дорога заползает в приболотный редкий лес, оттуда навстречу колышется белесый туман. Головных впереди не видно даже с ночным зрением. Где-то в волглом мареве плавает, качается фонарь, скрипят колеса, глухо ругается возчик. Меня охватывает ощущение странной безнадеги и полного одиночества. Словно я потерялась нигде и навсегда. Первоначальный запал кончается, гнев почти прошел. Осталась растерянность и обида на предательство Чухи.

— Стойте! Отдайте собаку! Стойте!.. — почти рыдает Эльсе, но туман глушит звуки, застилает обзор.

Догоняю четвертую с хвоста телегу, цепляюсь за борт, поскальзываюсь, нога чуть не попадает под колесо. Тут совершенно не те дороги, что вели меня из Папоротников. Топкая черная грязь, низина, торф, болото. Из тумана выныривает один из тех мордоворотов, что нанял Фероль для охраны груза. То ли мой крик услышан, то ли плановый обход-контроль на марше. Молча хватает меня за шиворот и отшвыривает к обочине. Идет дальше, исчезает в тумане. Я падаю в жухлую колючую траву. Сажусь, жмурюсь, готовясь зареветь, и... я это или не я? Что вообще со мной такое? Зачем мне Чуха? Зачем мне плакать? Опомнись, Эльсе, мыслить и действовать нужно четко и рационально. Что за беготня, что за прыжки с конюшни? Что за бабские истерики? Ненавижу. Это носитель виноват. Пинка под зад и вперед. У нас задание!

Иди к головной телеге, Эльсе, и спокойно, договорись с Феролем, что Чуху он себе возьмет за помощь в дороге. Пусть он отвезет тебя в орденский город, проведет через главные ворота, покажет и расскажет, как себя вести и где чего искать. Он деловой человек, он владеет информацией. Да и собаке нужен нормальный хозяин, а не бездомная бродяжка, идущая неизвестно куда неизвестно зачем. Это пока у тебя есть, чем накормить собаку, а потом? Хотела бы себе Чуху — вот и оставалась бы в Замошье. И ладно лес, в лесу нужна охрана от зверей. В городе ты что с такой псиной заведешь? Тебя даже на ночлег с ней не пускают...

Встаю. Иду. Вернее, скачу через лужи и кривые колеи, оставленные телегами. Больше мне никто не мешает. То ли охрана у Фероля такая аховая, то ли вблизи населенных пунктов некого бояться. То ли Фероль в действительности надеется на что-то более серьезное, чем три его отставных солдата. Например, на свое рунное колдовство.

Помощь мне тоже никто предложить не торопится. Обоз спешит к празднику, догнать головных не так-то просто. Если бы они не приостановились на четверть часа на более-менее сухом пригорке с перекрестьем дорог, чтобы дождаться отстающих, я бы до полудня за ними гналась. Светает, но туман не думает редеть. Вижу фургон Фероля — перед развилкой грязных дорог с классическим таким, как в кино про говенные неразвитые миры, указателем с деревянными, прибитыми к столбу плашками — вырезанные и обведенные черной краской названия Эльсе не прочитать, только цифры. В одну сторону пять, в другую пятьдесят пять. Догадываюсь, что вот эти пятьдесят пять и есть орденский город. Пятьдесят пять — должно быть, верст, но какой длины одна верста, Эльсе без понятия.

Догнала. Злость внутри осталась, но уже не такая кипучая. Не крушить и убивать, а отматерить от души и отобрать свое. Подхожу. Цепляюсь за полог.

Глава 14

Говорить стараюсь максимально строго, у Эльсе внешность училки, у нее получается:

— Мастер Фероль! Где моя собака? Верните Чуху!

В телеге навешана чертова уйма пологов. Не один и не два, а три или четыре. Пока Фероль открывает их, путаясь между вторым и уличным первым, успеваю заметить на третьем, если считать от борта повозки, отсвет рунного пламени. Ну, так сначала и подозревала — заколдовано.

— А ты как сюда попала? — делает вид, будто удивился, Фероль.

На самом деле это не удивление, а досада, смешанная со злостью. Он плюет на ладонь и пальцем выводит на ней круг под новую печать. Не скрываясь. Эльсе делает то же самое. Какую печать ставить, она не придумала. Ситуация для нее новая, но срисовать что-нибудь вроде прирастания к земле, как опробовал на ней Фероль, думаю, сойдет.

— Отойди, — говорит Фероль и показывает Эльсе ладонь, на которой теплым светом восковой свечи горит опасный знак, прочитать который Эльсе не удалось.

Знак приготовлен к использованию. Эльсе такого не знает, соответственно, чем угрожает ей Фероль, насколько это может быть серьезно, мы с ней понятия не имеем.

— Отпусти тряпку и отойди на безопасное расстояние, — повторяет купец, — иначе я за себя не ручаюсь. Выдумала, командовать тут, деревенщина!..

Кто тут за себя не ручается, еще вопрос, потому что Эльсе, помимо непривычной ситуации видит и вполне привычную для себя — выставленную на борт повозки ногу в скрипучем новом сапоге. Дернуть за нее — купец упадет. Быстро оцениваю ситуацию. На козлах фургона, в котором едет Фероль, никого нет, два тяжеловоза стоят смирно, опустив головы. Правил фургоном, видимо, тот мордоворот, ушедший в туман искать и поторапливать отставших. Но мужик в ближайшей телеге чуть ниже по дороге уже сдвинул шапку назад — пристально интересуется происходящим. На наше счастье, хвост обоза тонет в тумане, других зрителей у нас нет. И Эльсе готова дернуть Фероля за ногу, чтоб тот упал назад, но ей мешаю я. Если начнется драка врукопашную, без колдовства, какой бы сильной Эльсе ни была, мужчина все равно сильнее. А Феролю придут на помощь, сомнения нет. И еще где-то должен быть его собственный волкодав...

Я начинаю разгонять внутри Искру по замкнутому контуру, чтобы завелась, но не допускала просверков наружу. Чтобы у Эльсе было больше уверенности в собственных силах. Печать она все еще не начертила — записывать руны наоборот, для зеркального отпечатка, нет привычки. Над этим надо думать, а думать Эльсе не мастер. Тем не менее, очерченный ею пустой круг под начертание, наведенный во всю ее немалую ладошку вдруг наливается серебряным светом, по нему бегут ослепительно белые искры. Неожиданно для нас обеих проявляется руна, которую не нужно чертить хоть напрямую, хоть зеркально — пустая. Подброшенная болотом и спрятанная в мешочке на груди вместе с золотом. Руна судьбы. Свет ее ослепительно ярок. Обороты искры нарастают, печать усиливается до невозможного, свет режет глаза.

Поднимаю ладонь, показываю Феролю. Он прикрывается от света рукой, но не отступает. Смелый, сволочь. Перебить его печатью силу моего начертания нереально. Он видит это и вступает в переговоры.

— Ты кто на самом деле такая? — спрашивает купец.

— Отдай собаку, торгаш, — цежу сквозь зубы. — Или пожалеешь, когда я покажу, кто я.

— Здесь нет твоей собаки. Кто бы ты ни была, не угрожай мне!

— Где она?

— Откуда я знаю? Убежала. Лови в лесу. Отойди от моей телеги, ведьма. Здесь нет ничего твоего. Дай нам уехать.

Между тем, долго тягаться угрозами на слюнявых печатях у нас не получится. Эти печати без серьезной основы, они быстро сохнут. У Фероля руны уже истончились и еле теплятся, мое кольцо пока в порядке, но только потому, что у Эльсе от нервяка вспотели ладони. Плюнуть заново, конечно, простите за тавтологию, плевое дело, но Искру для перемены печати надо гасить, иначе она высверкнет всем колдунам и антиколдовским магнитам на обозрение. Не собираюсь повторять ошибок, которые совершила в Замошье — дать собой полюбоваться хозяевам железного возка.

Дело не в том даже, что мне не нравится колдовская слежка и проповеди ордена, а в том, что нас так учили: да, вы сильные, вы лучшие, вы отобраны из десяти самых развитых миров как самые способные к концентрации и использованию межмировых энергий, но вы, прежде всего, люди и работаете для людей. Причем, многие из тех, для кого вы стараетесь, ничего ни о вас, ни об Искре не знают, и лучше им и далее не знать. Поэтому выпендриваться и демонстрировать себя для вас последнее дело, вы не для этого приняты в группу и не за этим отправляетесь на задания.

Печати и ленты для меня отличный выход. Никогда не проявляла талантов к начертанию, не хватало для этого пространственного видения и тонкости в управлении, только видела, как пользуются им другие. Но надо же, как повезло — попала в тело латентной начертательницы. И тонкость, и пространство у нее есть, не хватало только внутренней силы. Мы идеально дополняем друг друга. До того момента, пока одна из нас случайно не вздурит. Впрочем, как Эльсе срезала меня в использовании Искры против волков тетки Марты, так и я могу, если что, отнять у нее силу начертания. Будем квиты.

Сбавляю обороты Искры, в это время сама напоминаю себе стиральную машину, с режима отжима переходящую на слив. Быстро крутить проще, оно летит по инерции само. Искра слишком сильное колдовство для рун. Сила Искры, перелитая в печать, настолько велика, что я вынуждена ее сдерживать, не отпуская всю целиком, это требует сил и концентрации. Но даже интересно, что будет в связке рун с Искрой, если применить их в боевой магии. Найти бы Бетана. Он бы объяснил, а то и даже показал...

На замедлении цвет руны на ладони из белого превращается в фиолетовый. Но я добилась главного — Фероль будет со мной считаться.

— Я знаю, что собака здесь, — настаиваю я.

— Ты поняла неправильно, — не соглашается Фероль, и вежливость, которую он вынужден мне выказывать, заметно бесит его самого. — Ищи свою собаку в лесу. Она убежала, когда мы утром выводили лошадей.

— Сначала я хочу поискать ее в твоем фургоне, — отвечаю я и протягиваю свободную от печати руку к откидной ступеньке.

Фероль не мешает мне откинуть ступеньку, но и в сторону не подается, так что забраться в фургон мне пока никак, нужно чтобы он посторонился. На что он надеется? Что большой рунный круг на одной из внутренних занавесок удержит меня, и я не пройду дальше приступки? Это зря. С Искрой в говенном мире мало что может тягаться. Из человеческой магии, полагаю, вообще ничего. А метеоритное железо и орденский магнит создали не люди. Только силы природы имеют объем и размах, превосходящие мои возможности. Но природные силы нужно сначала разбудить, потом сконцентрировать и направить, а Искра внутри меня уже находится в концентрированном состоянии, и направлять ее я обучена.

Я стою и вопросительно моргаю. Делаю вид, что даю время Феролю одуматься и пропустить меня. На самом деле мы с Эльсе делим приоритеты. Я не даю ей шибануть Фероля, она не дает мне проявить дипломатию и вступить в торговые переговоры. Неожиданно из молочного марева выныривает главный из мордоворотов, который четверть часа назад отшвырнул меня на обочину. Он ускоряет шаг, направляясь ко мне. И, видимо, замечает последний блик свечного пламени на ладони Фероля. А Фероль тянул время, потому что этого своего помощника ждал. Купец отступает чуть назад, под первый полог, будто бы давая мне дорогу, но на самом деле не для этого.

— Она докучает вам, господин Фероль? Разобраться?

Звучащие слова — не столько вопрос, сколько утверждение, Фероль гадко улыбается: ну что, допрыгалась, детка? Я перестаю сопротивляться желанию Эльсе разобраться с проблемой по-деревенски, оплеухами, и на протянутую ко мне грубую лапу мгновенно сбрасываю остаток энергии. Бью громилу печатью по тыльной стороне ладони. Разряд, как от электрошокера, охранника отбрасывает от меня, он падает в сторону и на бок, взмахнув в полете руками, съезжает в придорожную канаву по мокрой траве. А Фероль в этот миг обновляет свою печать. Вернее, рисует другую.

Он меня недооценил, но и я недооценила его. Быстро провести караван с цветами сквозь разбойничьи земли всего с тремя охранниками слабый начертатель не смог бы. Я снова не прочитываю его начертание. Дед Эльсе такую магию не показывал. Мы с ней по-прежнему не можем начертить ничего существеннее руны судьбы. Я вообще только эту руну и умею — и той только что научилась, — а Эльсе слишком долго будет выворачивать известное ей ударное начертание — сшибать груши-яблоки с дерева — наизнанку, чтобы ее знаниями можно было воспользоваться в драке, сделать из околачивания груш боевую печать. Так-то у нее все начертания более-менее мирные и довольно коротенькие. Больше охранных, хотя есть и охотничьи. Поэтому пользуемся тем, что доступно. Судьба — невнятное оружие, зато рисуется мгновенно.

Мужик на задней телеге, заметив, чем занят хозяин, начинает медленно сползать с козел и отворачивать лошадь. Громила с обочины пока пребывает в отключке. Новая руна на ладони Фероля наливается теплым солнечным светом, а он уже выписывает этим светом льющуюся ленту в воздухе, и лента плавно изгибается вверх, двузубым вырезным кончиком целится в мою сторону. Начертание ленты длинное, пока оно не закончено я делаю единственное, что могу: ляпаю судьбу Феролю под ноги на пол фургона. И я, кажется, не рассчитала. Ну, хоть не по живому бью, а то убила бы одним разрядом, без силы судьбы.

В фургоне с треском ломается задняя ось. Впряженные в него тяжеловозы разом просыпаются и, не сдерживаемые возницей, с места делают прыжок вперед. Не по дороге, а в просвет между соснами, в кусты и в гору. Платформа оседает срывается с задних колес. Я отскакиваю назад, лошади ломятся вперед. Что-то падает из фургона и катится прямо на меня — круглый столик, какие-то кастрюли, мешки. Пол уходит у Фероля из-под ног, купец цепляется за полог и срывает сразу несколько полотнищ из мешковины, но заклинание не отпускает. Или заклинание не отпускает его. Несомненно ударная лента, загнувшись назад, стегает по натяжной крыше, та вспыхивает факелом, несмотря на то, что впитала влагу тумана. Впереди и сзади ржут лошади. Орут и матерятся другие обозники. Телега спереди тоже ломит поскорей отсюда, но по дороге и вперед. Заднюю телегу возница бросил и кинулся по кустам в низинку. Фероль садится на задницу, съезжает на землю, огненная лента утыкается в мокрый песок вместе с ладонью хозяина, шипит и гаснет, выбросив сноп искр и облачко пара. Слюнявое колдовство сильно, но кратковременно — издержки метода.

— Чуха! — ору я и бросаюсь к Феролю, хватаю его за шиворот и встряхиваю. — Где Чуха?! Ты усыпил ее? В фургоне?! Урою гада! Отвечай!..

Фероль молча начинает отрывать мои намертво вцепившиеся в его одежду руки. От головы колонны к нам уже бегут люди: пара возчиков и два оставшихся охранника. Трясу Фероля, озираюсь вокруг: где Чуха, что делать, и не влипла ли я по самые уши в очередной раз? Пора рисовать новую руну судьбы.

Но тут еще добавочка — с песчаного пологого холма, на котором приостановился караван, по одной из сходящихся в перекрестье дорог, спускаются двое. Я сначала думаю, что бежит какой-то парень и Чуха. Но этот какой-то парень — Петер, тетки Марты сын. А с ним не собака. С ним медведь. И охрана каравана поворачивает туда. Бросаю воротник Фероля. Купец сразу цепляет меня ногой под коленки, выворачивается как угорь, и на четвереньках бежит за уезжающим вспыхнувшим фургоном. А я, перекувыркнувшись, одной рукой хватаю его за ногу, новый круг судьбы на ладони рисую прямо языком и ставлю печать, не успев ее толком разогнать, прямо мерзавцу на копчик. Особого эффекта сразу не вижу. Но это ведь не боевая магия. Это перемены в жизни. В руке у меня сапог, во рту песок. Лошади с горящим фургоном, лишенным задних колес, скачут промеж двух сосен, и фургон не проходит, с треском и грохотом отрывается. Лошади — дальше, фургон на пару секунд застывает и начинает сползать по склону обратно, на Фероля. Тент его полыхает, платформа кренится. В какой-то миг мне кажется, что Фероль отскочит, дав своему имуществу погибнуть, но тот бросается в попытке удержать, платформа заваливается и накрывает Фероля.

Рычит медведь, что-то орет Петер, и я вижу, как с рук его взлетают вверх рыжие куриные перья, превращаются в шершней размером с галку. Охрана идет в неравный бой, пытавшиеся подмогнуть возчики сразу храбро поворачивают назад и стремглав бегут прочь и от шершней, и от медведя. Медведь рычит, валит и ломает одного охранника, второго сбивают с ног шершни. Дальше все катаются по склону, и я уже не разбираю кто, кого, чем и почему.

Последнее что вижу — шершни гасят начавшийся было травяной пожар. Пламя уходит в седой пшик, и шершни, вспыхнув, исчезают вместе с ним. Финита ля комедия.

Караван развален, Фероль, со славой и победой прошедший насквозь разбойничьи земли, разгромлен сельскими циркачами-любителями. Охрана лежит, возчики где-то вдали спасают свои жизни, трещат кусты, качаются болотные травы, стелется дым, мешаясь с туманом. Самый передок обоза куда-то ускакал, вихляя колесами по разливающейся под пригорком черной грязи. Пара задних, из тех, кто не сумел развернуться, опрокинулись, одна телега там наскочила на другую, лошадь долбанула копытами в крепление постромков и выпряглась, вторую столкновением уложило на бок, но она встала, отряхнулась и сразу нашла, чем себя утешить: лесная дорога вокруг оказалась богато усеяна диковинными голубыми и белыми цветами. Очень съедобными, на вкус лошади. Я мечусь между тлеющими обломками фургона, пытаясь найти и спасти Чуху, но ее в фургоне нет. Там вообще только шмотки — тряпки, лисьи шкуры, обгорелые книги, ящики и сундуки. Я даже самого Фероля поначалу не нахожу. И никакой Чухи. Неужели он правду говорил, и я на него наехала зря? Хотел свести собаку, придержал меня печатью, а Чуха не далась и убежала в лес?..

Оглядываю побоище. Ничосе, мы повоевали... Обалдеваю, сколько разрушений могут нанести окружающей среде два столкнувшихся в конфликте начертателя и стайка перьевых шершней. Лежащие люди, сломанные телеги, порванная упряжь, уносящиеся прочь лошади, сожженая трава, поваленный дорожный указатель... А, еще же медведь в сражении участвовал, пушистый и когтистый, косолапо бежавший сбоку от Петера, словно он не лесной дикий зверь, а собака. Нас троих бандой бы выставить на большую дорогу — мало у нас оказалось бы там конкурентов.

Над маревом тумана из-за гиблых болот и щетки леса на востоке показывается край солнца, золотит туман, и сразу золотым светом брызжет от медведя, оставившего заломанную добычу лежать на склоне. Петер поспешно срывает с себя плащ и накидывает на медведя. Вопрос, а куда девался лучезарный Элберт с его ослепительной белозубой улыбкой и завязанным в морской узел языком, отпадает сам собой. Вот он, встает под плащом и выпрямляется во весь богатырский рост, отряхивает и потирает руки, расправляет плечи, отплевывается от чего-то, что, будучи медведем, набрал в рот. Вслед за плащом, Петер отдает ему узел. Видимо, там собрана одежда оборотня. Подтянулись Эльсины братки по разуму, не доверили ей путешествовать в одиночестве. Итак, змошенская шайка в сборе. Кроме Чухи. Спасибо, ребята, я, несмотря ни на что, верила в вас!

Петер бежит ко мне, а я в это время обнаруживаю под горелым днищем телеги тело Фероля. Купец не помер. Дышит и что-то бормочет сквозь зубы. Когда я наклоняюсь, он перестает ругаться и просто стонет. Одежда на нем почти цела, но борода у Фероля сгорела, волосы на голове тоже, половина лица и руки обожжены — ничего не скажешь, судьба бьет метко, больно и увернуться шанса не дает. Не я подожгла фургон. Сам. Огненные ленты — они как бы не игрушка. Да и сама магия такое дело: не уверен — не применяй.

Помятый медведем Элбертом вояка тоже шевелится в жухлой траве.

— Цела? — налетает на меня Петер. — Не обидели они тебя?

— Меня хрен обидишь, а то ты в тот раз не понял, — отвечаю сурово и сразу мягчею, развожу руками. — Чуха пропала. С этими телегами обозники свели. Надо ее найти.

Из-под обломков фургона слышится более явственный стон:

— Помогите...

Петер опережает меня, пинает пару досок, вытаскивает Фероля за ногу, поворачивает, спрашивает:

— Это еще кто?

— Проснулась утром на сеновале, — объясняю ему. — Этот фрукт меня печатью матери-земли прижал и собаку увел. Может, и во взвар мне вчера чего-то подлил. Очень ему Чуха понравилась, надо, сказал, от нее продавать щенков задорого.

— То есть, ты его из-за собаки так? — брови Петера ползут вверх, он оглядывает побоище.

— Из-за печати, Петер. И из-за воровства. Собака — это просто собака...

— А обижать тебя — совсем другое дело, можно и не выжить, — заканчивает за меня Петер, качает головой и подает Феролю флягу с водой:

— На, дядя, умойся. И действительно. Печать матери-земли, это ж надо придумать! А если б наша Эльсе задохнулась, как воробей под камнем? Ты же должен знать, что на живое такую печать не кладут. Зря ты нашу сестренку обидел. Она хоть самоучка деревенская, а шутить с собой не разрешает. Вот так. Знай наших из Замошья!

— Я на живое и не клал, только на шубку... ненадолго... — пытается оправдаться Фероль, но Петер замахивается на него тощим дорожным мешком, сползшим с плеча, и купец затыкается.

Когда мы отворачиваемся, снова бормочет ругательства, но печати рядом со мной рисовать — только зря позориться. Наконец-то дошло. Проверяет на целость свои руки и ноги. Льет на ладонь воду, плескает на лицо, шипит и почти падает вперед от боли.

Через минуту подтягивается Элберт, одевавшийся за перевернутой телегой. Возвращает Петеру плащ.

— А кого мы тут, это... били-то? — интересуется он. — И, того-этого, за что?

Снова объясняю, что меня прижали опасной печатью из-за Чухи, которая стоит много денег, теперь Чуха потерялась, а купец захлестнулся огненной лентой и поджег сам себя, я с огнем не умею, огненных рун не знаю, а били мы всех с перепуга, чтобы не побили нас, но купец все равно был неправ. Это по-нашему, по-деревенски, и Элберту полностью понятно. Ему все нравится, он не возражает.

— Эльсе, — тихо и почти ласково говорит мне Петер, — если ты будешь вот так громить любого, кто неправ, орден пришлет за тобой не железный возок, а взвод арбалетчиков. Каким заклятьем ты тут все порушила? Ветром? Страхом?

— Никаким, — говорю честно, потому что Эльсе, которую спрашивают, не знает рун на ветер, а из страха только на лося во время гона, чтоб не напал, или на кабана. — Я не умею разрушительных заклятий. Он сам огненную ленту начертил и сам же в ней запутался. А лошади поскакали, потому что испугались огня.

— Ну и дурак ты, дядя, вот чего, — резюмирует Элберт. — Себя поджечь — это ж уметь надо. А собаку я ща найду, если тута...

Поднимает нос и нюхает ветер. Налево, направо...

— Вона там! — указывает в сторону увязшего в грязи хвоста обоза.

— Ага! — говорю Феролю. — Я так и знала!

Фероль скрипит зубами и шипит. Но это не от злости, а от боли. Он пытается встать, и это удается ему с трудом. Досками днища ему прилетело по спине, и купец не знает за что хвататься — то ли за ожоги, то ли за поясницу.

— А ты, значит, огненный узорник, — нехорошо щурится на него Петер.

Слово «начертатель» из другого мира, из моего и сопредельных. Рунные колдуны в этом мире — узорники.

— Да, — заявляет осмелевший Фероль. — У меня есть разрешение на охранные узоры. И я этого так не оставлю! — он обводит взглядом разгром, вдруг замечает под пригорком лошадь, жрущую цветы, выпрямляется, охает, хватается за спину и ковыляет к ней.

— Если ты сплел на человека огненный кнут, — говорит ему в спину Петер, — тогда отряд арбалетчиков нужно высылать за тобой. Разрешение не поможет. Мать-земля на живое тоже под запретом.

— Да! — подтверждаю я. Вернее, за меня это делает Эльсе. Когда нужно прикинуться дурой, выставить ее личность вперед — идеальная стратегия. — А я даже знаки наоборот чертить не умею, чтобы их на людей правильно ставить! Я только собаку хотела вернуть. Где моя собака?

Фероль уже не обращает на нас внимания. Цветы важнее. Ну, части заказа орден на свои праздники не досчитается. Если погромленный обоз к нужному времени вообще успеет.

— Там, — машет он рукой туда же, куда показывал Элберт. — Спит в последней телеге. И убирайся прочь, ведьма. Все убирайтесь. Я не видел вашего колдовства, вы не видели мое.

Своим нехорошим, бесящим людей смехом издевательски смеется Петер. Зрение у него отлитчное, память тоже.

Тьфу, думаю я. Я же на ту телегу прыгала с чердака конюшни. Всего этого погрома можно было не учинять, нервов себе не трепать, по грязи не бегать, врагов не наживать. Если бы мне нюх, как у Элберта. Но у меня в арсенале только пустая руна. Что ж, так, видимо, решила судьба. Значит, купца нужно было наказать. Вернее, он должен был сам наказать себя. Если б я делала что-то неправое, а прав был Фероль, поставленная мной руна была бы за него, а не против. И ударила бы меня. Потому что судьба — не оружие.

И я не считаю, что Фероль нас простил и забыл. Собаку он отдаст. С собакой он ошибся. Сегодня. Но судьба такая штука, которую можно взять и поменять. Сделать иначе, пойти другим путем. Фероль в рунах понимает побольше моего, он видел доступную мне пустую и знает, что она значит. Так что ему просто нужно доехать до города, а там он забудет свои обещания и, вероятно, испытает судьбу еще не раз.

Глава 15

* * *

Когда мы втроем, разбудив, освободив и напоив из лужи плохо соображающую Чуху, бредем по дороге обратно на постоялый двор, потому что Элберт заявил, что зверски хочет жрать, мои два героя даже не спрашивают, что со мной не так. И меня начинают терзать странного рода сомнения.

Раньше мне это в голову приходило, но было недосуг, а сейчас, в компании и под охраной, можно не быть все время настороже, расслабиться, дать себе волю потеоретизировать.

Обратный путь недалек. Мы перебираемся через грязь. Двери открыты для новых постояльце. Я забиваюсь в угол за тем же столом. Та же подавальщица, помятая и неумытая с утра, в грязном чепце, с грязными рукавами и с грязной каймой на ногтях, приносит нам вчерашнюю, чуть подогретую над недавно растопленным очагом кашу, вернее, остатки каши, с подгоревшими корками, соскобленными со стенок котла. Чуха чувствует, что в чем-то виновата, и тяжко вздыхает под столом. А у меня отходняк. Очень хочется спать, поэтому кашу я почти не ем. Заставляю мозги проснуться, возвращаю и возвращаю одну и ту же мысль, появившуюся не вчера, но окончательно оформившуюся только что.

Что, если где-то в прошлый-позапрошлый раз я облажалась? Что, если недотянула? Не то сделала, не так написала в отчете или на меня тайком подали рапорт? И нужно подучить меня на практике, подтянуть навыки? Или это какой-то новый экзамен? Вдруг, пора выходить из рядовых исполнителей, и мне светит повышение, потому что... Причин много. Не только та, что я умница, красавица, упрямица, зануда, все умею, все знаю и не теряюсь в любой ситуации. Например, и Никлас и Бетан в нашей группе — почти пенсионеры. Дорабатывают свои предпоследние и последние задания. Если Бетану еще можно некоторое время поработать, то возраст Никласа по уставу организации практически предельный.

Дело здесь не в общей усталости, не в выработке ресурса Искры, не в желании сменить сферу деятельности. По меркам стержневого мира оба они еще молоды. По здоровью и психологическому состоянию — полны сил. Бетану сорок шесть, Никласу сорок девять. Просто возраст носителя обычно близок возрасту оператора. И находить здоровых, легких на подъем, способных на активные действия носителей для человека возрастом в полтинник в любом говенном мире с каждым новым годом труднее и труднее. Не то, чтобы они тут прям так мало жили, как некоторые стереотипно себе представляют. Средний возраст — это возраст населения с учетом детской смертности. Так что носители-то есть. Если выжили в детстве, живут люди в говенных мирах немногим меньше, чем в уютненьких. Но чем носители старше, тем больше обременены болячками, проблемами, всякой житейской хронью, которая категорически мешает не только в срок выполнить задание, но часто и вовсе стронуться с места. Раскачать на рисковое предприятие многодетного отца, на котором висят шестеро-семеро малолетков, или какое-нибудь ослабевшее тело с холециститом и подагрой, очень непросто. Местами неэтично. Да и выхлоп будет так себе. Поэтому с каждым следующим разом подбор носителей старшего возраста становится сложнее. С годными девицами под меня в говенных мирах тоже есть проблемы, но с ними чуть попроще — у женщин с подбором по возрасту отчего-то шире диапазон. В общем, Искра выбирает лучших кандидатов. Но есть нюансы...

Не проверка ли это? Выкинуть меня одну в глухомань, двух старших записать в наблюдатели — как справлюсь? Насколько я понимаю в тонкостях настройки, группу можно скинуть не только кучно, но и вразброс... Ага, Лиса, мечтай. Поставят тебя старшей в группе, как же. Ну, а все-таки, если?..

Но по факту я пес знает где, иду пес знает куда, пес знает, зачем. Петер и Элберт ни разу не наблюдатели, не Никлас и не Бетан. Это два очарованных дурака, которые, возможно, на меня поспорили, заключив между собой какой-то странный договор — тереться рядом, пока я одного из них не выберу сама. Если выбирать, я бы выбрала Петера, а Эльсе — Элберта. Петер обаятельный жулик, Элберт — такая же прямолинейная дубина, как мой носитель. Прости, Эльсе.

Смотрю на одного, на другого. Миска у нас одна на троих, Элберт уже подчистил ее ложкой и, если бы не культурный Петер, вовремя подвинувший посуду в сторону, мог бы и облизать.

Ну, раз они не спрашивают, что со мной не так, спрошу я. Говорю:

— Петер, а ты почему такой умный? Откуда ты все знаешь про разрешенные и неразрешенные узоры?

Петер смотрит на меня с самодовольным прищуром. Для него это не подозрения, а похвала.

— Память у тебя короткая, Эльсе, — говорит он. — Я же с Олафом вместе учиться уезжал. Только он остался в ордене, а я вернулся домой через три года. Забыла?

— Не пошла учеба?

— Как можешь видеть, пошла, — чуть надменно заявляет Петер. — Многому научился.

— А почему вернулся?

— Решил жениться. Монашествовать в ордене — не моя дорога.

— Гулять ты вернулся, а не жениться, — возражает Элберт, которому речи про женитьбу вкупе с устремленным на меня взглядом не нравятся. — В ордене за блуд таких, как ты, поди, порют.

— Не порют, — возражает Петер. — Наказывают, но не порют.

— Чем наказывают? Без еды и в подпол? — интересуется Элберт.

— Снимают одежду. За каждый проступок забирают один предмет. Могут взять плащ, могут один башмак или одну обмотку под башмак. И прыгай, как умеешь.

— Так это ж, того, голым через месяц останешься! — смеется Элберт.

Петер тоже смеется:

— Рыцари же не ходят...

Тема блуда среди орденских служителей мне не близка. Мне любопытно другое.

— А чему ты учился в ордене, Петер? — спрашиваю. — Законам? Разрешенному колдовству?

— Меня назначили помощником библиотекаря в замковой башне. Учился сразу и всему. Там во-о-от стлько книг до потолка, за пять жизней не прочитаешь, учись — не хочу. А самые ценные прикованы к каменным столбам, чтобы их не украли. — Петер встает из-за стола, расспросы ему, похоже, не нравятся. А, может, не нравится, как начал сопеть и сжимать в кулаке ложку Элберт, понявший, что Петер полностью перетянул мое внимание на себя. — Если хотите следующую ночь провести под крышей и у очага, пора в дорогу.

— Подожди, — говорю ему и, на всякий случай киваю Элберту — ты тоже замечен, малыш, и к тебе у меня есть вопросы про твою медвежью шкуру, но это не здесь, где ходит туда-сюда старый конюх, а подавальщица пытается навести порядок на изрядно запачканных столах. — Я иду в город искать брата. А вы куда идете?

— С тобой, — пожимает широченными плечами Элберт.

— Со мной — зачем?

— Затем, чтоб тебя злые дядьки не украли, как ту Чуху, — поясняет Петер. — Город это не лес и не наше болото, там жить труднее. Передадим тебя с рук на руки брату твоему, если он на месте, а дальше посмотрим. Мы же замошенские, нас и так мало осталось, мы должны помогать друг другу, верно?..

Пока мы завтракали, туманное, но ясное утро затянуло серыми облаками. Для Эльсе все в порядке вещей, а мне непривычно, как быстро и неласково поменялась погода. Будь я здесь самой собой, мне было бы холодно, неуютно под хмурым небом и резким ветром. Где-то и в моем мире, наверное, есть такая же северная болотная страна. Но я родом из теплого края, где растут пальмы и много цветов.

Преподаватели из стержневого мира учат, что миры Искры -- как зеркальная комната с бесконечными отражениями. Поэтому должны быть похожи друг на друга. Разными, непохожими их делают только живущие в них люди. Но чем дальше от основного мира, тем больше искажений, где-то на зеркале пятнышко, где-то трещина, скол, дефект стекла или амальгамы. Дальние миры, где от Искры расходится только смутный отсвет, настолько слабый, что без подпитки не действуют маяки, указывающие направление к стержневому, могут здорово отличаться. Но на самом деле даже там это один и тот же мир, отраженный многократно.

Мир моего нынешнего задания не настолько уж далек, раз маяк здесь работал. Говенные отличия, но не самая трясина. Лежит на половине дороги от центра к туманам окраин. Возможно, на самом первом задании, где я была храмовой танцовщицей, нас занесло и подальше. А здесь — похожие имена, даже есть параллели в истории — в моем теплом мире жива память об орденах рыцарей-монахов, и, где-то по ту сторону планеты даже осталась парочка таких орденов, ведущих благотворительную и просветительскую деятельность. Но боги и мелкие божки здесь другие. Ветка аномалии, где многократные повторы из-за искажений породили, вместе с Искрой, собственную силу.

Выбираемся обратно на дорогу. Обоз Фероля поставил на колеса упавшие телеги и перепряг лошадей, но еще не тронулся в путь. Причину мы видим поздно, когда бежать и прятаться некуда. Прямо на дороге, из-за большого крытого фургона, не придав значения звучащим там повышенным голосам, мы наскакиваем на орденский разъезд из трех вооруженных парней, все они молодые-сопливые, но с очень сложными, утрированно серьезными рожами. И Фероль дает им показания по поводу происшествия. Один, совсем мальчишка, держит в поводу верховых лошадей, второй, постарше, стоит с обнаженным мечом на страже, третий ведет допрос прямо у рассыпавшей цветы телеги. Под протокол — выставив дорожную чернильницу и положив пергамент, или на чем они тут пишут, на тележный борт.

Петер глубже нахлобучивает на лицо капюшон худа, я вместе с Эльсе пугаюсь и теряюсь от внезапности, Элберт солнечно лыбится во все тридцать два, или сколько там медведю положено, зуба, и вдруг выходит вперед.

— Кто такие? — останавливает нас тот, что с мечом. — Куда идете?

— В город на пресвятой праздник, — скалится Элберт. — Поглазеть на таинства.

— Не на весь вопрос ответил, — упрекает его орденский прихвостень.

— Два брата и наша сестра из Замошья, — постным тоном праведника сообщает Петер. — Оружия нет. Хочешь — проверь, добрый брат.

— Не похожи вы друг на друга, — качает головой орденский. — Братья...

— Мы двоюродные, — вставляю я.

— Женщина, молчи, — резко и быстро отвечают мне сразу с двух сторон, свои и чужие.

В стержневом, и даже в моем мире всем за такую фразу немедленно прилетело бы в лоб, но Эльсе привыкла к уничижительному обращению, а мне разумнее прятаться у нее за спиной.

К нам поворачивается Фероль, следом за ним старший разъезда, который ведет записи. И, к моему удивлению, Фероль не тычет в меня пальцем и не орет: «Хватайте ведьму! Это она виновата!» Просто щурит злые глаза и отводит взгляд в сторону.

— Задержать этих? — спрашивает охранник про нас старшину патруля.

Старший машет рукой, дескать, идите на свой праздник, если начудите, там и встретимся.

И мы уходим, протискиваясь по обочине мимо раскорячившихся во всю дорожную грязь огромных и длинных телег. По пути приходится переступать через труп. Он уложен на расстеленном плаще, но не завернут. Так и лежит — с оскаленными зубами и сложенными по похоронному обычаю ладонями, между пальцами вставлен огарок свечи. Узнаю в нем прислужника Фероля, который обещал со мной разобраться. Это я его. Вернее, судьба. Потому что, стой я не на том пути, стукнуло бы меня, а не его. Велика же сила судьбы в этом мире. Распоряжаясь ею, мне стоит быть осмотрительнее.

Глава 16

* * *

Облегчения от того, что Фероль меня не сдал, я не чувствую. Нанятый орденом купец, имеющий в арсенале разрешенные защитные узоры, как-нибудь отплевался бы от обвинений в превышении необходимой обороны или в чем другом запретном. Взятку дал бы, на связи надавил. То, что он промолчал — не значит, что он испугался Петера или испугался ордена. Это значит, что его интерес ко мне не погас. Я действительно нажила себе врага, который хочет или поквитаться сам, без участия властей, или взять желаемое, или то и другое вместе. Поскольку оба мы держим путь в один и тот же город, мне теперь придется оглядываться.

Проходя вдоль обоза я вижу потенциального чухиного жениха — привязан ко второй телеге, если считать с головы каравана. Вот почему его не было в свалке. И хорошо. Пес ни в чем не виноват, а ему бы досталось.

Идем по дороге, ветер дует строго в спину. Сильный, но еще не ледяной. Меня потихоньку отпускает отходняк, чуть не уложивший в трактире без сил, и сама ситуация. Нужно встряхнуться. Я не сдалась, не запаниковала, не бросила дело, смотрите на меня, наблюдатели. Работаю.

Сначала буду искать своих, потом — найду старших товарищей или нет — попробую запустить маяк. Без Никласа и Бетана мне не попасть в стержневой даже с маяком, но это ничего. Когда маяк заработает, а мы не вернемся в течение контрольного времени, можно будет ожидать спасательную экспедицию. Меня вытащат отсюда, непременно вытащат. Я вернусь в стерильный инкубатор стержневого мира, а оттуда, когда истечет срок контракта, в свое родное теплое отражение. К пальмам и океанским пляжам. И с хорошими деньгами. Продлевать контракт не стану, я не повернута на этой работе как Никлас, и мне есть куда возвращаться, в отличие от Бетана, который про свой родной мир всегда говорил холодно, презрительно и очень нелестно. А заработаю я к тому времени достаточно, чтобы жить безбедно. Из какого мира Никлас, кстати, не имею представления. Никогда от него не слышала даже намека. Но, судя по навыкам, дома его тоже жизнь не баловала.

Задание мое, по всей видимости, затягивается. Проходим несколько деревень, обедаем на деньги от моей лошади (хороши у меня женихи, подобрала двух альфонсов) в какой-то придорожной дыре, уровнем на порядок ниже роскошного отеля, в котором у меня украли Чуху. От мерзости вокруг, холода, копоти, грязи, насекомых, мокрой обуви, рваной тяжелой одежды отвлекаюсь тем, что считаю свои будущие заработки и планирую, на что их потрачу. В стержневом не останусь, нет. Он слишком правильный для меня. В нем нет драйва, адреналина, опасности, нарушителей закона — не по мелочи, а чтобы чтобы весело и с огоньком. Стержневой сыт, устроен, поэтому скучен. Наверное, там где-то можно найти себе на пятую точку приключений, но сначала задолбаешься искать, где можно вписаться хоть в какой-нибудь хиленький блудняк, а потом платить за участие штрафы, налоги и пени. У нас попроще. Больше опасности, но больше и свободы. Я рисковая девочка из мира мафиозных картелей, жить спокойно, ровно и по расписанию не умею. Поэтому, наверное, в нашей конторе из стержневого в патрулях и спасателях почти никого. Сумасшедших на опасную работу не берут, а добровольцы не просятся. Есть туристы, но тех по говенным местам не таскают. Максимум — в мой любимый мир киноэкранов, кино посмотреть, на архитектуру поудивляться. Да что там, большинству благополучных обитателей стержневого даже неизвестно, насколько говенными миры бывают. Они этого не знают, не хотят знать и никогда не будут знать. Такова политика Черной Звезды.

Смеркается рано. Вечером нас нагоняет обоз Фероля. Вернее, не совсем так. До города, по моим представлениям — не знаю, на сколько они соотносятся с реальностью, — остается километров восемнадцать-двадцать, нас встречает очередная серая деревня с приплюснутыми к земле полугнилыми домами. Название ее Хвощи.

Постоялого двора в Хвощах нет. Чуха устала, Петер к тридцатикилометровым марш-броскам по грязи не привык. Мы просимся на ночлег методом тыка, в двух хибарах нам отказывают, в третьей разрешают снять засов на старой баньке и там устраиваться, а если нужен огонь и тепло — платить за дрова или в темноте идти искать хворост на ближнее болото. Неутомимый Элберт скалится и таскает воду, я щедро плачу за обогрев и крынку парного молока. Петер натер ноги, он сосредоточен исключительно на этом. Ему даже плевать, что Элберт пытается заигрывать со мной при помощи слов «того» и «этого». От щедрот и после моих компетентных высказываний о коровах хозяйка наливает нам ягодный взвар с каплей меда, дает краюху серого получерствого хлеба и засохший вонючий сыр. Тонкого сита у нее, видимо, нет, поэтому в хлебе на зубах скрипит песок. Свою порцию сыра я отдаю Чухе.

Банька топится по черному.

Пока дым не выветрился, и внутри баньки форменная коптильня, я, уже почти в темноте, слоняюсь за плетнем по убранному к зиме хозяйскому огороду, словно не находилась за день. Вижу, как заползает в деревню знакомый обоз с цветами. Сначала думаю, они тоже будут располагаться на ночь. Но обозники только перепрягают лошадей — из тяжелых телег в легкие и наоборот. Остановка длится около часа. Фероль командует двигаться дальше. К празднику доставка опаздывает, задержались из-за погрома с допросом. Либо они остановятся на отдых где-нибудь дальше, либо до города доедут потемну, разгрузятся и только тогда дадут отдых лошадям и людям.

Стесняюсь сказать спутникам, что не знаю, как называется орденский город. Все кругом говорят «город» и «город». Словно он в окрестных землях один единственный. Не знаю и как вообще устроен орден. Была об этом у Эльсе информация, не было? Мы обе устали, носитель не хочет делиться со мной знаниями. Мысленный зевок — все, что я получаю от нее в ответ на запрос.

Попытки заставить Эльсе начертать перевернутые руны для печати тоже безуспешны. Во-первых, Эльсе выводит знаки медленно — у нее нет навыка письма. Во-вторых, делает это неуверенно даже в правильном положении, писать наизнанку для нее невоспроизводимая заумь.

Часа два назад потерпела фиаско моя идея научиться читать. Вернее, не получилось уговорить Петера научить меня читать. Он обозвал мысль учиться на ходу без хотя бы какой-нибудь книги, дурацкой, сказал, что читать учатся вообще не так, и посреди грязной дороги учебный процесс принципиально невозможен. Эльсе обиделась и весь остаток пути с ним не разговаривала. Теперь и Петер обиделся на то, что мы обижены на него, рассматривает свои мозоли и промокшую обувь, а по всем делам бегает Элберт.

Пока есть время, решаю потренироваться хотя бы в рунах. Заставляю носителя сделать рисунок на земле без обводки, потом срисовывать на руку задом наперед. В темноте мне все видно, потому что нацарапанные прутиком руны светятся слабым гнилушечным светом. Но общий результат плачевен. Если, прежде центрального начертания, делать круг, сразу загорается судьба, не дожидаясь вписанных в середину других смыслов, и вписывать их туда уже не получается — готовая руна не поддается исправлению. Если сначала выписать нужные руны — я тренируюсь на том самом околачивании груш — они пыхают без обводки, но не являются печатью, которую можно передать на другой объект. Они просто щекочут руку, загораются и гаснут. Если же успеть обвести, пока в них теплится свет и зудит щекотка, вместе тоже не горит ничего. Обводка не загорается, центральное значение гаснет так же бессмысленно, как и без кольца. Печать является печатью только когда обводка и наполнение — единое целое. Как их объединить, я не знаю. Идея создать из подручных средств боевую магию терпит крах.

Грешу на неумение Эльсе нормально записать требуемый смысл. Начертание сродни каллиграфии, нужна практика, поставленная рука. Умолчим про призвание, оно, кажется, все-таки есть. Но на коленке в темноте такое не делается. Ну... наверное, не делается. Ни читать не научишься, если у тебя нет книги, ни печатями не овладеешь, рисуя символы в грязи. Зато судьба у нас получается мгновенно. В любых условиях. Пых, шлеп, трах... Ой. Переломлена жердь, которой огорожены грядки. Оглядываюсь -- заметили, что я сломала? Не заметили? Нет никого? Отлично. Сейчас подопру чем-нибудь, поправлю...

* * *

Она еще и храпит. То есть, всю ночь Эльсе, по-королевски улегшуюся на лавке, тыкает снизу, с пола, Петер, чтобы перестала. Ничего не могу с этим сделать, не имею опыта. И, главное, сама не слышу, чтобы я храпела. Может, Петер выдумал, лишь бы докопаться? Вон, Элберт дрыхнет, ему трын-трава. А Чуха, которую вчера все жалели за то, что бедная собачечка устала и валится с лапок, утром, пока мы не могли продрать глаза, ускользнула через расхлябанную дверь предбанника и задавила себе на завтрак соседскую курицу. Охотницу быстро вычислили по следам, и в Хвощах начался локальный армагеддец. Едва занялся рассвет, крик, ругань, перья, адский скандал с вовлечением всей небольшой деревни. Мне приходится вытряхивать из кошелька мелкие монеты, чтобы расплатиться за ущерб, Чуха прячется в бане под мою лавку, делается плоской, узкой, незаметной и лишь слегка постукивает хвостом — то в пол, то в лавку. Молодец, собачечка.

Настроение поганое, я не выспалась нисколько. От раздражения мысленно обзываю Эльсе тупым биоскафандром, Чуху даже не знаю, как и назвать. Подстава, а не собака. То ее саму украдут, то она отомстит мирозданию и что-то стырит всем назло. Один Петер событием доволен — он пополняет свой запас перьев, годных ему на все случаи жизни. Собирает все, что валяется возле бани и запихивает в сумку, приговаривая что-то вроде стишка, из которого я разбираю только слова «маленький» и «большой». Оказывается, в битве с обозом Фероля он с перепугу израсходовал перьевые запасы, теперь хоть мозоли на ногах себе вылечит. Мысль остаться в деревне еще на день, чтобы отдохнуть и обдумать, что именно я буду делать в городе, придется отодвинуть. Судьба за то, чтобы мы выходили прямо сейчас. Мы угрожаем местному болотному спокойствию, деревня массово скалит на нас зубы, ноги Петера уже не во вчерашнем плачевном состоянии, а Элберт всегда за любую движуху, кроме голодовки — и в этой деревне завтрак нам не светит. Я не чувствую особой вины, зато чувствую себя агентом хаоса. Ну, хоть собаку не нужно кормить.

Мне надо бы поговорить — и о талантах Петера, и о талантах Элберта, но как-то все время ситуативно не складывается. До следующей деревеньки километра три. Сорвавшись с утреца на нервах, мы добегаем до нее довольно быстро, и такая уставшая, такая старая Чуха бежит, задрав хвост, впереди всех. Видно, курица пошла ей впрок. В деревеньке, к счастью, есть придорожная забегаловка питейного направления. С утра закрыто, но у Петера вблизи города уже есть некоторые связи и знакомства, и нам открывают, пускают в пустой нетопленый зал с низким грязным потолком, а под ноги я даже смотреть боюсь, хоть и привыкла к местной вселенской грязище. И мы, наконец, выдыхаем, потому что в забегаловке неожиданно, даже по меркам моего мира, хорошее пиво, которое нам просто необходимо для успокоения и для разговора.

Орденский город называется Эльм. Он же город святого Эльма. Орден называется Орден Младших Братьев. Он же орден святого Эльма. Все довольно просто. На первый взгляд. Если смотреть не из моей шкуры.

Потому что символ святого Эльма, он же герб ордена — три серебряных звезды на черном поле. А символ нашей организации — три черных звезды на серебряном поле, трехлучевая звезда Искры, состоящая из трех носителей, способных связать миры. Я утыкаюсь в какие-то семантические дебри собственных мыслей, аналогий, судьбоносных пересечений, и мне не до расспросов, что за колдовство у Петера и как Элберт умудряется быть то медведем, то человеком, и что он может вообще — по собственному это у него желанию, или есть какие-то природные силы, которые ему велят.

На этом фоне начинаю верить, что руну судьбы мне подкинули не случайно. Это знак и это путь. И сама себя торможу, чтобы не начала искать подтверждения каким-нибудь заблуждениям. Я иду вперед, потому что иду, а не потому, что судьба. Я работаю не на Судьбу, а на Искру. За мою работу мне платят деньгами, а не гипотетическими кренделями небесными. Я не романтик и не очарованный странник по дивным местам, с распахнутыми глазами, вертящейся головой и открытым ртом. Я циничный наемник и та еще шкура. Не надо подсевать мне в душу мистику своими рунами. И сказку тоже не надо. Я практик, атеист, и у меня задание.

Просто не надо ничего вот этого сказочного. Вообще. У меня и так уже метафизическая интоксикация.

Петер тем временем рассказывает про орден. У ордена прекрасные отношения с императором. Великие магистры всегда были принцами крови из тех, кто не наследует престол. Нынешний — пятый сын сиятельного герцогского семейства, вступил в орден поздно, лет в тридцать, после военной победы где-то в южных морях. По слухам, он скорее хороший солдат, чем выдающийся полководец.

Когда магистр еще был простым рыцарем ордена, служившим без обетов, он спал два месяца на соломенном тюфяке в осажденной крепости на южном орденском острове, испытывал голод и жажду, отражал штурмы и атаки солдат султаната, истово молился Триликим братьям, и волшебным образом в местах, где дождь бывает раз в пятьдесят лет, дождь все-таки пошел. И даже не дождь, а настоящая буря с грозовыми шквалами. Ведущий осаду галерный флот султана раскидало и выбросило на скалы, солдаты султаната Трех Пустынь, высадившиеся на остров, промокли, замерзли, у них отсырели припасы и тетивы на луках, а ветер повалил собранные ими осадные машины и поломал катапульты. Одним словом, от нежданного дождя враждебное войско сильно приуныло, а будущему магистру и его небольшим силам оставалось только выйти из крепости и добить врагов из жалости, потому что султанские галеры потонули и забрать своих уже не могли. По крайней мере так рассказывал Петер, а Петеру самому рассказывали в библиотечной башне. За эту чудесную победу, и за то, что не сдал форпост ордена в Срединном море, нынешнему магистру и предложили стать магистром.

Достойная история и, возможно, подвиг, но я-то тут при чем? Зачем за мной этот славный и бесстрашный человек послал железный возок?

Не люблю, когда меня подталкивают на некий край.

Петер еще что-то рассказывает про праздник, который начинается сегодня и будет длиться еще два дня, так что мы, даже не торопясь, на него успеем. Если, конечно, обойдется без характерных для нас с Эльсе форс-мажоров. Я отвлекаюсь от подробностей. Усилием — на это уже требуется усилие! — отсоединяю себя от восприятия Эльсе. Смотрю вокруг критически. Сколько мне еще бродить по этому миру? Хрошо, что Эльсе рядом, одной мне было бы сложнее. Грязь, блохи, немытая посуда, отсутствующая личная гигиена, обломанные грязные ногти, стоптанная обувь, рваная заплатанная одежда, ветер, холод, полудождь-полуснег и прочие местные радости не впечатляют меня так, как могли бы, окажись я здесь сама собой. Может быть, то, что Эльсе сейчас не вместо меня в моем теле спит в анабиозной камере, а здесь, со мной, своего рода защита от прелестей говенного мира. Меня размазало бы гораздо сильнее без ее привычки и поддержки.

До меня только сейчас начинает доходить, что я вообще-то знаю до преступного мало. И про контору, в которой служу, и про сочетаемость устава и правил внутри нашей группы. Вообще у нас все группы разные, наша не одна особенная. Людей для работы в группе подбирают по схожести их миров и схожести культур. Нас троих, похоже, объединяло что-то авторитарно-милитаристическое. Я недолго с Никласом и Бетаном, но время разобраться у меня было, а я не разобралась. Единство почувствовала сразу — Бетан был мне как добрй папа, в своем мире я такого не знала. Никлас как строгий, но справедливый руководитель, совсем без придури, то есть, почти небожитель, ангел, карающий только по заслугам — в моем мире о таком можно было только мечтать.

И я даже не знаю, как делались настройки на нашу экспедицию. У нас всегда настраивает параметры Никлас. Занимается он этим двадцать с хвостом лет, и, в отличие от руководителей других групп, не допускает обсуждений, не принимает рекомендаций, решает все единолично и вообще всегда стоит за единоначалие и единовластие. Дисциплина, еще раз дисциплина. Никаких вам командных выходов в бар по вечерам, никаких совместных проработок плана на будущее, никаких совещаний, ни малейшей капли панибратства, ни намека на приятельство. Старший сказал — мы приняли под козырек, встали и маршируем исполнять. Бетан смолоду и еще в своем мире привык, он вообще такой — ему проще, когда им руководят. А я пока молода и зелена, чтобы возникать. Гонору у меня достаточно, а вот опыта мало. В плане ответственности очень удобно — чуть что, не я виновата. В плане личных ощущений... не будем о грустном. Кто достался в руководители, тот достался. Их тоже выбирает Искра.

На полуслове обрываю Петера, распустившего хвост в похвальбах о своих приключений в Эльме. Судя по его рассказам, Эльм одновременно и пик святости посреди болот, и максимально злачное, порочное место. Встаю из-за стола: ребята, прямо сейчас мы идем дальше. На спутников мое решение производит негативное впечатление. Место спокойное, поднабраться пивом и никуда сегодня не пойти — кажется, в том состоял их план. Говорю им — как хотите. Можете оставаться. А я ухожу.

Элберт отодвигает лавку, он готов. Петер нехотя следует его примеру, он, кажется, чуток пьян. Отлично, мои альфонсы еще и подкаблучники. Запомню, буду пользоваться.

— Куда ты так спешишь, Эльсе? — интересуется Петер, когда мы выходим на раскисшую дорогу, в спины нам хлещет сырой и холодный ветер.

— Дойдем до города, а там посмотрим, — отвечаю ему.

— Тебя словно гонит кто-то, — не радуется Петер.

— Так и есть, Петер. Я должна узнать, как я оказалась здесь, для чего и почему, — говорю общую для нас с Эльсе правду. Ей тоже нужно кое-что узнать про орден и баронский замок. — Сделаю все, что должна, и буду свободна. Тогда попьем пива и потанцуем на празднике. А пока не могу, у меня есть цель.

— А со мной, этого... потанцуешь? — притирается плечом Элберт, в один шаг оттесняя Петера в сухую траву на обочине.

— А ты в медведя во время танца не превратишься? — интересуюсь я.

Элберт лучезарно лыбится:

— Для тебя могу превратиться хоть в орденского магистра, малышка!

Элберт, оказывается, не оборотень, а метаморф. Редчайшее для моего родного мира явление. Это гениально. Очень здорово, правда. Жаль только, что метаморф мне достался не очень умный. Щенок метаморфа.

— Как ты это делаешь вообще? — у меня практический интерес, от умения Элберта превращаться мне может быть большая польза.

Мы втроем рабочая группа не хуже, чем с Бетаном и Никласом. Я начертатель-узорник вместо Бетана, Петер колдун и целитель, как Лиса, Элберт человек непознанных и неизвестных мне возможностей, как Никлас. Просто немного поменялись местами. Волочь их с собой не совсем честно, но, в пинципе, они идут не со мной, Лисой, а с подругой детства Эльсе.

— Ну... так-то просто все, — объясняет Элберт. — Порезал ножом палец, перекинулся через тот нож кувырком, и готово. Но там, того... есть одно тонкое место. Надо того-этого, в которого хочешь обернуться, голым посмотреть, как зверя, и что-то от его тела себе взять. Волос какой, ноготь, клок шкуры. Я и в тебя могу. Хочешь, Эльсе?

— Я тебе обернусь в меня, бревно болотное! — это уже не я замахваюсь на Элберта кулаком, а Эльсе. — Голой он меня захотел посмореть, медведская рожа!

Женихи гогочут и скачут по мокрым кустам, Эльсе резвится, гоняя их хворостиной и кидаясь сухими репьями, Чуха лает и тоже скачет. В общем, мы во всеоружии идем в орденский Эльм.

Глава 17

* * *

В отличие от Эльсе, из которой брызжет бесконечная молодая энергия и полыхают нерастраченные эмоции, я быстро устаю от ребячеств. Мы с носителем настолько успокоились и привыкли друг к другу, что я могу ей довериться и уйти в себя. Получается движение на автопилоте. Она идет вперед, крутит головой, окликает Чуху, бросает ей сухую ветку, опирается о плечо Элберта, берет под руку Петера, болтает какую-то ерунду вроде «ой, смотрите, там дятел на дереве! давайте напугаем!» Создает белый шум, позволяющий мне побыть в условном одиночестве.

Я получаю извне информацию, но не обрабатываю ее. Умом понимаю, что на самом-то деле человек живет ради впечатлений. Они единственное, что можно брать с собой всегда и везде, хоть в чужой мир, и их никто у тебя не отнимет. Впечатления — то, что частично примиряет меня с работой на Искру. Впечатления и деньги пополам. И вот этот поход по грязной дороге и сухим оврагам — весело проведенное время, которое достается мне редко-редко. В последнее время все меньше. И надо пользоваться и запоминать. Но у меня уже перебор. И мои братья-клоуны меня не на шутку утомили.

На моем счету всего пять иномирных походов с серьезными заданиями, но, кроме них, около двухсот прочих погружений — экскурсионно-учебных, ознакомительных, условно-тренировочных, разведывательных, проверочных, адаптационных. Не считая той почти рабочей десятки, где я действовала сама, хотя меня и страховали — перед самым выходом на работу в тройку. Трехлучевая звезда это куда большая ответственность, чем пятилучевая, и, тем более, восмерка. Кого попало в тройку не берут. Я настоящий мастер, и доказательство моего мастерства — я не сдохла, когда попала в смертельно больное тело. Я вывезла, выкарабкалась, освоилась, приступила к выполнению.

Мне доводилось попадать в самые разные миры с разной степенью говенности. Однако никогда еще я не была без группы дольше двух суток, обычно вообще часа два. А сейчас иду уже вторую неделю, и ни отголоска, ни признака. Зато полно эндемичной волшбы, которая может затирать фон от Искры. И которая, кажется, вывернулась наизнанку, лишь бы не ловиться магнитом ордена. А я так не могу. Любое мое колдовство сразу затрагивает Искру, без нее я не умею ничего, кроме рун, а руны не умею в принципе, потому что я дерьмовый начертатель, и научить меня некому. А для того, чтобы шарашить силой во все стороны, наплевав на все и на всех, я еще не созрела. Жалею Эльсе. Осложнение.

Попавшись на Искре ордену, я подставляю носителя, который технически ни в чем не виноват. Все эти две недели я старательно гоню от себя мысль, что, по инструкции, если все плохо, неудачно, задание выполнить невозможно по объективным причинам, часть группы погибла, или случилась другая капитальная непруха вроде разброса по разным континентам в каменном веке, есть еще одна дверь из патовой ситуации — убить тело носителя, чтобы вернуться. Подобный выход не рекомендуется до последнего, поскольку он богат неприятными последствиями — например, сознание носителя может не вернуться в свой мир к мертвому телу, а остаться с тобой, примерно так, как я сейчас сосуществую с Эльсе. Даже если у оператора устойчивая психика, это неудобно и может привести к психическому заболеванию. Если психанешься не сам — психанется твой подселенец, его-то, в отличие тебя, не проверяли на стрессоустойчивость и не готовили к попадалову по полной и такой вот заднице.

В общем, сложно решить, что делать. Я честолюбива, и мысль, что я не справилась, мне не понравится.

Поэтому я тупо пру вперед, вернее, тупо следую за Эльсе, которая верит, что в городе найдет отгадку собственной судьбы. Ну а не найдет — вернется в Замошье и будет сидеть там на печи до скончания века.

Орденский город появляется в конце дороги ближе к вечеру. Еще не сумерки, но тусклый предвечерний свет сгущает краски и без того хмурого дня. Что делает посреди лесов и болот выступающая из плоского холма скала, на которой возведена крепость, я не знаю, но она торчит тут, словно пуп земли. На ней налеплен замок, вокруг замка заплатами кварталов раскидало городишко, часть которого тоже в обводе неровных стен, а часть растянулась амебными ложноножками куда придется. Если бы мы не бесились по оврагам и не собирали там репьев в себя и в Чуху, мы пришли бы в Эльм раньше, и я рассмотрела бы его получше. А так — весь день ветер бил мне в спину, пару раз налетали порывы с ледяным дождем, поэтому к вечеру нос у меня полон соплей, а глаза слез. Не заболеть бы.

Но Эльсе все нравится, она восхищена размерами Эльма и замком, наглядно демонстрирующим вертикаль власти: он возвышается над городом всплеском неприступных стен и пиками башен, а над башнями высится величественный донжон. Прекрасная и грозная природа на закате — фиолетовые клубы туч, красная полоса света над горизонтом — обрамляет замок ореолом силы, значимости, вечности, и бла-бла-бла в таком духе, короче, так обалдела, что даже сопли грязной варежкой забыла утереть.

Я смотрю на все иначе. Над городом небо цвета спелого фингала, качественного такого, с отеком на полморды. Замок строил кто-то косоглазый, потому что линии стен расплесканы по скале, на которой он стоит, неровно. Затрудняюсь сказать, какая фигура лежит в основе окружающей замок крепости, и есть ли у этой кляксы название. А план города и вовсе чертил пьяный архитектор, или несколько пьяных архитекторов, между которыми потом случилась драка, и они этот план залили чернилами. Поэтому город строился по принципу «тут густо, тут пусто». Но вообще, да, красиво, мощно, дорого и при первом взгляде издалека, с болотной дороги, впечатляет. Расслаивать на несовпадающие друг с другом детали начинаешь чуть потом. Или расслаиваться внутри на «я» и «она».

Что бросается в глаза в сгущающейся темноте — город не обнесен огнями от лесной и кладбищенской нечисти. Есть факелы на внешних и внутренних стенах, а ложноножки кварталов, явно жилые, потому что идет дым от очагов и печей, погружаются в мрак. То ли защищены иначе и не боятся, то ли нечисть сама страшится власти ордена пуще, чем живого огня.

Засмотрелась, задумалась, зазевалась. В какой-то момент Петер загребает меня под плечо и поворачивает в сторону от натоптанного тракта, ведущего к городским воротам.

— Куда собралась? — наставительно произносит он. — Тебя туда не пустят. Ты без подорожной. Да и брата твоего там, скорее всего, нет.

— А... куда пойдем? — теряюсь я.

— В нижний город. Знаю место, где можно обсохнуть и расспросить.

— А я чо, с вами? — внезапно интересуется Элберт.

— А у тебя были свои планы? — спрашиваю подозрительно, я-то думала, он тут ради Эльсе.

— Так-то да, — признается Элберт и разводит руками. — К дядьке в кузню хотел. В деревне работать не того, заказы совсем простые. Хочу оружие ковать, а не вот это вот там...

— Пошли вместе, завтра разойдемся, — предлагает Петер. — Или ты дядьку своего ночью искать будешь?

— Ну, пошли, — пожимает плечами Петер. — А чо там за место?

— Теплое. Увидишь.

И мы топаем по грязным темным улицам нижнего города, мимо кривых домишек, мимо вонючих луж, сквозь какое-то совсем уж маргинальное стойбище палаток на пустыре, и припираемся в самого грязного и грешного вида кабак, какой только можно представить со скудным воображением Эльсе и моим слабым знанием местных реалий. Петера тут встречают как родного. И я уверяюсь в мысли, что Петер не был в городе потерянным птенцом, не нашедшим свое место в жизни, и из ордена ушел не просто так. Залетел наш Петер на чем-то, несовместимом со званием помощника библиотекаря. Выгнали его с тумаками и свистом.

Элберт оглядывает чадные внутренности притона, оценивает обстановку, и вдруг связно, без слов-паразитов, заявляет:

— Здорово, люди добрые! Не будет ли желающих подраться?

— Ты опоздал, брат, — отвечают ему от компании за общим столом, часть из которых разукрашена синяками в гамме сегодняшнего кроваво-сизого заката. — Драка сегодня уже была.

— Жаль! — искренне сожалеет Элберт. — Тогда по пиву?

В ответ раздается одобрительная брань, Элберт раскошеливается — внезапно у него тоже есть деньги, а я-то думала! — и траченого вида подавальщица мигом тащит полные деревянные кружки, поливает пеной стол, а мы с Петером тихонько просачиваемся в незаметный угол, вместо стола садимся к бочке — тут приватная зона, как раз для двоих-троих. Причем, он меня уверенно тащит за собой. И я понимаю, что подвиг Элберта с кошельком предназначен был, чтобы отвлечь от нас внимание. Возможно, эти двое договорились повести себя так, а я не слышала.

— Ну а теперь серьезно, — говорит Петер. — Зачем ты в город-то пришла?

— Брата искать.

— Это понятно. А кроме того — зачем?

И я понимаю, что Петер видит кое-что поверх личности Эльсе. Какую-то часть меня и моих устремлений. Я молчу. Мне нечего сказать. Это не дело Петера, и вообще ничье дело в этом мире, кроме меня, Никласа и Бетана.

— За своим баронским наследством? — подталкивает меня к ответу Петер. — У тебя есть права, хочешь получить назад свой замок?

— Хочу учиться начертанию рун, Петер, — говорю ему часть правды. — У меня талант узорника, тетка Марта так сказала, да я и сама понимаю.

— Так что ж ты не осталась с теткой Мартой? Она бы тебя и научила. А здесь учиться у кого? У этого, который цветы на праздник вез, как его звали?..

— Фероль.

— Он тебя не тому научит. В орденском городе нет свободных узорников и нет свободной волшбы. Либо прикормленные на службу ордену, либо сидят в тюрьме. Тебе же не понравилось, что за тобой возок послали? Так зачем к ордену сама пришла?

— Я не знаю, как тут все устроено. Пришла посмотреть. Значит, просто буду искать брата.

— А что его искать, он личность в Эльме известная. Найти его просто. Или пошлем ему весточку, сам тебя найдет.

— Значит, надо ему дать знать обо мне, — кивает Эльсе.

Петер пожимает плечами, встает из-за бочки и на пару слов подходит к мордатому кабатчику, сложившему на стойке волосатые кулачищи. Вышибалой в своем кабаке он, кажется, работает сам.

— Завтра на Темной площади будет твой брат, — сообщает Петер. — На орденские праздники у него много работы. Найти его просто. Поговоришь с ним, что потом? Пойдем назад в Замошье?

— Подожди, Петер. А чем известен мой брат в Эльме?

— Разве не знаешь?.. Если пойдешь завтра на площадь, не испугаешься, — сама увидишь.

— Чего там можно испугаться?

— Сразу все сама поймешь, раз такая понятливая.

Я делаю движение — хочу сама подойти к кабатчику и спросить.

— Сиди! — дергает меня за плечо Петер. — Я тебя знаю, у тебя чуть что — серебро сквозь пальцы светится. Не показывай этого здесь никому.

— Почему?

Петер вдруг дает понять, что его давно бесят мои дурацкие вопросы, сжимает руку на моем плече и гневным шепотом почти орет, если шепотом орать можно, мне в ухо:

— Сожгут как ведьму потому что! Твой брат городской палач, тебя же и сожжет!..

Сажусь на место и думаю. Как мой брат попал в палачи? Он же был вором. Просто вором, если верить сплетням. Задаю Петеру очередной глупый вопрос: как так вышло?

— В городе не было палача, а брата твоего должны были повесить за большую кражу. Он за милость от города согласился казнить других. Двадцать пять лет отработает и будет свободен, если не сбежит раньше. Но, я думаю, не сбежит. Город своему палачу хорошо платит и предоставляет дом. И можно еще прирабатывать по соседским поселениям, где тоже нет палачей.

Тру ладонями обветренные щеки от такой новости. То ли у меня была гнилая семейка, то ли это следствия общей говенности мира. Но Эльсе ведь не такая? Не такая. А зря. Злее надо быть. Я какая-то ненормально добрая. Много во мне этого долбанного добра, потому что стать палачом мне кажется ненормальным.

— И... что мой брат завтра будет делать на площади? — очередной глупый вопрос. Что может делать палач на городской площади? Любой курице понятно.

— Не хочешь — не ходи. По-другому его найдем.

— Отвечай на вопрос. Какая у него завтра работа?

— Будет жечь ведьму. И вот еще что, Эльсе... Матушка дала тебе с собой наши семейные кольца. Если не хочешь, чтобы тебя тоже сожгли, лучше надень. Или дай я тебе надену, если не можешь сама. Учиться начертанию можно и в кольцах. А давать волю гневу, так, как он полыхает из тебя, близко к ордену нельзя.

Опускаю голову. Эльсе спокойная, но когда выходит из себя, и правда может терять над собой контроль. Злить ее нужно долго, останавливать потом тоже, инерция у ее характера огромная. О чем я не подумала — колдуны же видят Искру. Даже если я ее держу внутри, разгоняя по кругу для так и неосуществленного удара, да даже просто для веры Эльсе в себя.

— Я надену кольца, — говорю Петеру. — Если мы пойдем на площадь, завтра утром надену. Сама.

Глава 18

* * *

Праздничное утро опять начинается со скандала. И опять с участием собаки. На кухне, куда Чуху незадолго до рассвета привлекли мыть вчерашнюю посуду к новому дню, проснулся хозяин — толстенный огроменный рыжий кот, который не терпит такого безобразия как псы возле еды. Он с мявом и плевками гонит новоявленную посудомойку обратно в зал, где мы трое, после того, как из кабака разошлась публика, спим прямо на столах. Чуху спасает Элберт, хватает рыжего разбойника поперек живота и забрасывает его на покрытую сажей припотолочную балку, где тот ходит и рычит, в гневе размахивая хвостом, но вниз не спускается, догнав, что у собаки есть защитники.

— Ну что, готова идти на площадь? — едва протерев глаза, интересуется Петер. — Если готова, собирайся. Там рано начинают.

Говорю, что не знаю, идти ли мне с собакой.

На самом деле я до потолка всего не знаю. У меня ничего не подготовлено, включая меня саму. Почти две недели, а я все еще в разведке. Пытаюсь себя мотивировать погрузиться в толпу. Мы трое, мать его, мастера непланированных операций. Когда с лодки в воду, и барахтайся, как хочешь. Вечером, коротким просверком, я словно бы слышала одного из наших. Бетана, как мне на тот момент показалось. Сейчас не уверена даже, что мне не почудилось после местного пива. Направление было на центр города — ну, как я поняла план Эльма, глядя на него с лесной дороги. Сейчас нет ничего. Ни искорки, ни даже отраженного облаками эха. Ошиблась? Показалось? Чудят железные звезды и магнитный артефакт? Кто-то, просто похожий по характеристикам, но местный?

Одно понятно — идти в город и вертеть головой по сторонам мне обязательно надо. Там, в центре, Темная площадь. Много народу соберется смотреть, как жгут ведьму.

— Ты, это, не надо с собакой, — говорит Элберт. — Я с ней тут посижу, подожду народ, расспросить нужно кой о чем. Мне на площади, того-этого, делать неча. Я не за тем в город перся, чтоб меня вор в толкучке обшвырял.

Опытный, гляди-ка. И Чуха на него давно уже не рычит. Даже соглашается, чтоб он ее погладил.

Петер смеется по-своему, чрезвычайно раздражающе, чем еще больше портит мне и без того отвратное настроение. Я снова слушаю, но ничегошеньки не слышу. В эфирном поле Искры тихо, как под водой. Кто вчера маякнул? Ведьмы? Какие-то неведомые мне ловчие причиндалы, ориентированные на выявление и поиск одаренных, чтобы тех выловить и сжечь?..

Мы наскоро поедаем вчерашнюю похлебку и какие-то горелые хлебные корки, есть мне не хочется, но я себя заставляю. Отдаю хозяину еще одну монету, запас которых тает быстрее, чем предполагалось, перепрятываю остаток за корсаж, к золоту и медальону, так как, по утверждению Элберта, в толпе могут быть карманники. В кошеле у меня остаются кольца, пустая руна и кошачий камень — вещи этого мира, не принадлежащие ни мне, ни Эльсе. Мы с Петером выходим в утреннюю серость, наполненную ледяным то ли мельчайшим дождем, то ли липким туманом. Влажность воздуха близка к стопроцентной, Петер зевает, чешет голову под капюшоном и всю дорогу до стен города рассуждает, как непросто в такую мокрую погоду жечь ведьм на кострах, особенно, если палач, как мой брат Ларс, работает совсем недавно и не имеет опыта.

Эльм город растущий, он заново строится. Вернее, основная стройка укреплений почти закончена, но говнища вокруг все равно по колено. По кварталу каких-то работяг, в котором воняет торфяным удушливым дымом, мы пробираемся не к городским воротам, а куда-то вдоль сложенной из длинных темных кирпичей городской стены. Мы не одиноки в своем стремлении попасть в город через черный ход. Параллельным курсом скользят еще тени, замотанные в плащи и капюшоны. Чавкает грязь, чертополох цепляется к юбке, Петер отказывается ждать, пока я выбираю дорогу поровнее и попроще, он прет напрямик, мне приходится догонять.

— Куда мы идем? — спрашиваю Петера.

— Там будут делать еще одни ворота, — показывает он в туман.

— А сейчас?

— Просто заколочено. — И напоминает мне: — Кольца! Ты обещала. Поверь, с ними будет безопаснее.

Слушаюсь Петера. Очень не хочется по двум причинам — это больно, и, если проявится Искра от наших, с кольцами я ее не услышу. Но Петер, скорее всего, прав. Во-первых, нужно тестировать переносимость артефактов у носителя. Уметь надеть, уметь снять. Кольца сильные, не в толпе этим заниматься. Во-вторых, вблизи магнитного артефакта в кольцах мне безопаснее. В любом случае, надев их сама, я смогу сама же их и снять, никто мне для этого не нужен, если вдруг потеряемся в толпе. А снимать в городе я их планирую, чтобы послушать, от ведьмы был просверк Искры, или от кого-то другого.

Оглядываюсь по сторонам. Тени неизвестных попутчиков растаяли в тумане, никто за мной сейчас не смотрит. Достаю мешочек. Прислоняюсь к влажной стене, примеряюсь, где будут как раз — они крупные, скорее всего, мужчкие, но и я не малявка. На средние пальца подойдут, как раз по центру. Мизинцы, как у Панкрата, для развитого колдуна не настолько надежно. Понимаю, что неосознанно тяну время. На это есть причины. Надеюсь, Эльсе здорова, потому что с таким количеством метеоритного железа при блокировании может остановиться сердце или случиться эпилептический припадок, а я понятия не имею, владеет ли Петер навыками сердечно-легочной реанимации и вообще какой-нибудь первой помощи, хотя новых перьев он себе набрал. В этом отношении безопаснее доверять другому надеть их. Надеть и снять, чтобы облегчить состояние и откачать от приступа.

Глубоко вбираю воздух и выдыхаю его, быстро нанизывая на пальцы блокираторы на полном выдохе, чтобы не заорать в голос. Задыхаюсь, корчусь от невозможности обратно вдохнуть. Петер разгибает меня, держит за плечи, ставит ровно, шепчет: «Терпи!»

От боли и льда по венам щелкаю зубами как Чуха. Ледяная холодная ломота бежит по меридианам Искры, сжимает тисками сердце, перехватывает горло, бьет по затылку и по темени, словно я ударяюсь головой о камень, раз, еще раз, еще... Плывет туман, плывет серая пелена перед глазами, меня сковало льдом. Я вмерзла в космическое железо, в метеорит. Хватаю ртом воздух, но вдохнуть не могу, словно подавилась куском льда. Петер толкает мое тело спиной в кирпич, резко упирается ладонями мне под дых, выдавливает заледенелый кусок колдовства из горла, и сразу за этим, чуть ли не с воем, но у меня получается вдохнуть. Тут нас кто-то окликает из тумана:

— Эй, парень! Ты что там? Зарезал девку, что ли? Или затискал до полусмерти? Оглянись!

— Иди своей дорогой, — недружелюбно отвечает Петер, отстраняясь от меня, — и не оборачивайся.

Теперь уже я хватаю его за плечи, чтобы не упасть. Слабо машу спросившему: иди, мол, сейчас оклемаюсь. Но рука не поднимается, дергаются только пальцы. В тумане ему, наверное, мои жесты не видны.

— Что за дела? — приближается из тумана фигура обвисшей войлочной шапке-колоколе и по глаза замотанная грязно-серым плащом. — Ты не указывай мне, куда идти. Захочу — здесь постою. Эльм свободный город.

— Не свободный, — еле слышно произносит Петер.

И фигура так же едва слышно смеется, странным тоном произносит:

— А, соображаешь!..

Петер кривит лицо, но не отвечает. Рассмотреть, кто к нам привязался, при всем желании не могу. Голос не молодой, но и не старческий.

— Все нормально уже, — сиплю я. — Плохо стало... Задохнулась. Дым торфяной... не переношу. Сейчас пойдем...

— Ступай, ступай, не твое дело, — пытается спровадить Петер нежданного доброхота. — Помощь не нужна.

— Смотри ты, — сомневается неизвестный, но отступает в туман. — Плохо ей, а ту да же, на казнь смотреть. Там тоже будет не без дыма.

— А кому сейчас хорошо, — я пытаюсь шутить. Эльсе добавляет: — Иди, добрый человек. Со мной бывает...

Меня еще полощет, сердце с трудом толкает вязкую кровь, холод колом держится вдоль позвоночника и ломит в плечах, но голова свободна. Фигура хмыкает, пробормотав что-то вроде: «Ладно, не помри там, малохольная», — и исчезает в мутной утренней серости.

— Ну ты даешь, — шепчет Петер и вдруг обнимает меня. — Ты же чуть на тот свет не сдвинулась. Многовато в тебе силы... Мать не зря велела за тобой присмотреть. Держись ко мне ближе, чтоб не увел тебя никто. Знаешь, такую орден только и ждет, чтоб тоже на костер. И плевать им будет на баронство. Если сцапают тебя, ври до последнего, но кольца перед ними не снимай.

— А, все-таки Марта за мной послала, — бледно улыбаюсь я. Высвобождаюсь от объятий, встряхиваюсь, как псица под дождем. — Не сам пошел. — И, упреждая традиционный издевательский смех в лицо, добавляю: — Это не я сильная. Это кольца ваши дурацкие. Кто ж столько небесного железа в одну пару пихает? Их перековать надо — на сорок ведьм ограничителей хватит. И не нужно будет этих бедных теток жечь, просто окольцевать. Пусть Элберт быстрее ищет дядькину кузню, отдадим ему на переделку, спасем людей...

— Посмотрим, — отвечает Петер. — Они и не для слабых колдунов предназначены. Вон, тебя едва погасили. Осторожней будь, не играй с ними. Это не шутка.

И вот тут я сомневаюсь: а ведь правда. На меня одну столько метеоритного железа никогда не было нужно. Я свои возможности знаю, блокирующий потенциал колец чувствую. Наручники мне разок надевали в моем мире. Не настолько сильные, но они заблокировали меня наглухо. И без такого удара по всем чувствам вплоть до остановки дыхания. Но тогда отходняк и привыкание были совершенно другие, руки ныли от запястий до плеч, словно сверлят кости. Как зубная боль. И аукалось еще часов десять. А тут прошло, как Петер меня обнял. Сложились мы с Эльсе, что ли? И кто чью силу поглотил? Или пустая руна повлияла? Не понимаю ровным счетом ничего. Это мир такой. Говенный и странный. Небесного железа в нем с избытком, но ведьм почему-то не блокируют хотя бы и насильно, а жгут.

Трясу руками, собираюсь с мыслями и чувствами, готовлюсь к новым неприятным ощущениям и провожу тест: пускаю поисковый импульс. Немного ноет возле сердца, сила искрит и крутится внутри, наружу не идет, контур надежно замкнут. Ура. Работает. Двигаю кольцо на левой руке по пальцу: не прикипело, снять получится. Последствия от неудачного импульса проходят, боль от надевания самих колец не возвращается, просто двигаться трудно, словно я отлежала всю себя за пару суток сна. Эльсе совсем куда-то спряталась, вообще ее не слышу, ей непривычно и страшно. И она доверяет мне: иди и веди. Хорошо, поведу, принцесса-баронесса. Хоть какие-то странности этого мира мне полезны, и я знаю, как использовать в своих интересах эти правила. Пока что знаю. Идем дальше.

Скользя по глине, в поток которой превратилась недоделанная дорога к недоделанным воротам, добираемся до нелегального входа в город. Там в заколоченном проеме по-хулигански полуотломана доска, движущаяся на одном гвозде, и можно протиснуться внутрь. С той стороны городская стража не встречает и в мешок нарушителей не кладет. То ли в городе народ наивен и не предполагает, что так можно, то ли забили еще и на этот пост охраны, потому что через него ходят свои — рабочий люд из предместья под названием Копай-город, то ли все заняты организацией порядка на Темной площади. Почти рассвело. Городок внутри стен основательный, зажиточный, дома многоярусные, с множеством арочных галерей как вдоль узенькой дороги, так и на вторых-третьих этажах. Он тоже тянется вверх, вслед за замком. Лестницы во многих домах к верхним этажам ведут внешние, двери везде крепкие, ставни тоже. Улицы мощеные, относительно чистые, стены побелены или сложены из потемневшего от сырости, но светлого камня. От будущей площади, спланированной сразу за неготовыми воротами, то ли гарнизонной, то ли торговой, обойдя кучи камней, приготовленных для мощения, мы погружаемся в ближайший городской квартал. Улочка узкая, вьется змейкой между тесно стоящих строений, еще и захвативших ее галереями, каждый дом — поворот, каждые три дома — ветвление. Лабиринт. Телегой тут не проедешь, всадники пройдут по одному, мы с Петером — вдвоем, под руку, третий лишний.

Где-то выше по холму бьет колокол. Я поднимаю голову посмотреть — замок это, храм Триликих, какие-нибудь часы на гипотетической ратуше? И взгляд мой натыкается на надпись над очередным уличным поворотом. Она сделана углем по побелке дома на углу, где нет заслоняющей свет галереи. Достаточно высоко, чтобы заметить. И недавно, а то ее размыло бы дождем или вытерли бы хозяева дома. Я читаю: «Бурхард». И едва ловлю внезапно проснувшуюся Эльсе, готовую подпрыгнуть с радостным криком: «Я умею читать!»

Потому что Эльсе нишиша не умеет. Это не на ее языке написано. Не на народном, и не на высоком книжном. Это написано на языке Стержневого. И эта надпись гласит, что я иду правильно. Мне в город, и мне, наверное, на площадь.

Прогоняю Эльсе, останавливаю Петера, показываю, спрашиваю:

— Что там написано?

— Мазня без смысла, — отвечает он. — Грязь.

— Кто такой Бурхард? Или что это такое?

— Ты вопросы задаешь, Эльсе... Чье-то имя, наверное. Не знаю ни человека, ни такого места. Пошли.

Нас нагоняют несколько горожан. Таких же относительно чистеньких, как улочки и дома Эльма. Принарядившихся к праздничному костру на площади. Мужчины, женщины, подростки, старшие за руки ведут за собой детей. В воспитательных целях тем полезно поглядеть на сожжение ведьмы. Чтобы не стали такой, как она. Чтоб не высовывались. Какая-то горькая параллель с моим собственным миром. Где если есть у тебя способности, даже не думай их тратить, не будь не как все.

Открываются лавки, перекликаются соседи, здороваются знакомые. Действо на площади скоро начнется, колокол на вершине холма был сигналом к сбору.

Вливаемся в поток, я почти ничего не думаю, не оглядываюсь. Чувствую только теплую радость: я нашла, нашла! Неважно, почему не слышно Искру в моих соратниках. Может быть, они тоже в кольцах, как я сейчас, или берегутся орденского магнита другими способами, но они дали знак, и я теперь знаю, кого искать! Ну.. или где!

Глава 19

* * *

Городок оказывается не таким уж маленьким, как мне увиделось в сумерках с дороги. Или мне снова что-то кажется, потому что путь к Темной площади, она же местный большой рынок, она же место исполнения правосудия, довольно запутан. Застройка стихийная, поэтому мы идем не по радиальным спланированным лучам, не по прямой от окраин к центру, а по лабиринту, который, если не знать, не выберешься. О том, что мы близко, понимаю по расширению проезжей части, увеличению размера домов и и появлению мощеных тротуаров — прежде вместо обочин шли сточные канавы.

Всходит солнце, белым пятном просвечивает сквозь облака, туман сползает к нижним кварталам, но окончательно не растворяется даже в солнечных лучах. Все так же сыро и холодно.

Крылья, появившиеся у меня за спиной от встреченной надписи, не опали, но понемногу сложились. Хотя по-прежнему в любой момент готовы развернуться. Я снова спрашиваю Петера. Мне интересно, где в этом городе что находится. Он тыкает рукой в разные стороны: там бывший университет, сейчас временная резиденция ордена, там костел, ратуша, больница, женский монастырь, малые товарные склады, с той стороны, где мы прошли, разрушили городскую стену, потому что в замок на вершине холма ведут водопровод. И будут сносить несколько нижних кварталов и весь Копай-город, потому что замок перестраивают и расширяют сам город. Четыре года назад резиденцию магистра перевели из Виетты в Эльм, ожидается, что к пятистам прибывшим вместе с магистром рыцарям добавятся еще столько же, это значит, что в замке должно разместиться не менее трех тысяч человек. К этому не готов ни замок, ни Эльм, но над проблемой работают.

Я задумываюсь что три тысячи человек, пусть даже две трети из них не рыцари, а частью обслуга, частью обычные солдаты, простые братья и полубратья, — это немалая армия по местным меркам. Интересно, концентрируя силы, орден готовится к вторжению или будет вторгаться сам? У Петера об этом пока не спрашиваю. Он нервный и дерганый сегодня утром. Постоянно озирается, словно высматривает кого-то в толпе. И с ним, как с орденом, неясно — ищет встречи или пытается таковой избежать.

Наконец-то площадь. Сразу понимаю, почему Темная. Относительно чистый камень уличных мостовых на рынке сменяется слоем утоптанной рыночной грязи. Торговля тут шла не только едой, инструментом и всяким барахлом, но и животными, и те изрядно загадили брусчатку под ногами, а убирали здесь не каждый день. Возможно, даже не каждый год. Вижу в стороне собранные в кучу деревянные прилавки, свернутые вокруг жердей тряпки тентов, шесты ограждений. В центре помост, окруженный солдатами. В центре самого помоста — наимрачнейшего вида столб, обложенный дровами и вязанками хвороста. На всю площадь воняет дегтем — помост залит им от колдовства и морового поветрия. Площадь по кругу, кажется, облита тоже. Противоэпидемические меры по высшему местному разряду. Причем, я уже знаю, как это заливается — сначала пишутся охранные руны, набирают силу и скрываются сплошной прокраской. Так что, возможно, меры даже в чем-то рабочие.

По одежде различаю орденскую и городскую стражу. Сейчас порядок охраняет городская, довольно пестрая. Сочетание несочетаемых цветов в одежде в этом городе в чести. Надеть вместе зеленое, оранжевое, красное, фиолетовое и синее — красиво и модно. У городской стражи форменными ка раз являются петушиные оранжево-изумрудные колеты без рукавов и шлем с красным пером, остальная одежда — кто во что горазд. У одного только стражника есть толика вкуса, рукава и штаны у него черные, остальные вразброд, есть даже кто-то в розовом.

Спрашиваю, будет ли орден участвовать в сожжении, или это чисто городские дела. Рыцари, объясняет Петер, подъедут позже, вместе с палачом, судьей и осужденными.

Толпа, знакомая с местными традициями, держит подъезд с Университетской улицы свободным. Меж людей шныряют мальчишки, толкаются разносчики пирогов, жареных колбасок и пива. Нам предлагают кувшин вина, но мне не надо, а Петер не в настроении. Он вертит головой. Продолжает нервничать.

— У тебя еще есть деньги, Эльсе? — спрашивает меня.

— Хочешь есть? Пить? — оживляюсь я, потому что колбаски пахнут очень соблазнительно.

Петер показывает себе за плечо и наверх:

— Нет. Хочу не толкаться внизу. Вон там на галерее продают места для зрителей. И там можно на время взять табурет, если устанешь. Тут у них надолго.

Я думаю, что сверху обзор будет лучше, соглашаюсь купить места. Хочу ли я полностью смотреть сожжение, не уверена. Но мне нужен взгляд на максимально полное собрание горожан с такой позиции, где не присмотрятся ко мне. Планирую снять на минутку кольца и послушать эфир, а потом надеть снова. На ограниченном пространстве площади мне не потребуется поисковое заклинание. Я не привлеку внимания, просто воспользуюсь внутренней Искрой, которая чует своих. Ну и, если меня снова продернет железом до полуобморока, можно будет списать на непривычность девушки к экстремальным зрелищам. Никогда не видела казнь, стало плохо, бывает.

Каменная галерея находится над купеческим складом, поверх его нижней аркады. Она довольно широка, но и народу в нее натолкалось немало. В основном женщины, кое-кто с детьми, включая грудных. По сравнению с неброско, но чисто одетыми горожанками, чувствую некоторую свою ущербность. У них прически до последнего волоска собраны под чепец, у тех, кто побогаче — под сетку и фетровую шляпку, похожую на берет или на стилизованную охотничью, красную или фиолетовую, — единственное яркое пятно в женской одежде. А я растрепа растрепой. Коса не переплетена, чепец запачкался за мое многодневное путешествие, шапка поверх бесформенная, мужская с облезлой меховой оторочкой, беличья шубка потерта. Ее можно бы вывернуть внутрь мехом — она сшита на две стороны, и изнутри у нее бордово-коричневая подкладка из крашеного ягодами сукна, вывернутая она превращается в подобие вполне нарядного кафтанчика, но сразу я не догадалась, а теперь уж приводить себя в порядок поздно. С сомнением думаю про собственное лицо. Я, вроде, умывалась, но без зеркала, если щеки в саже, можно и не отмыться, а Петеру что, он не скажет.

Вдоль стены на галерее есть скамья, но, если на нее присесть, за спинами с нее ничего не видно. А за табурет заламывают несусветную цену, так что мы, пробравшись почти в самый конец, остаемся стоять. Петер продолжает внимательно мониторить заполненное толпой пространство площади. Я уже ознакомилась с анонсом праздничных мероприятий — сначала оглашение приговора суда, потом сожжение, потом выступление бродячего балаганного театра и цирковой труппы, потом магистрат выкатит сорок бочек с дармовым пивом, то есть, будет массовая попойка. Прямо напротив нашего балкона — точно такой же на товарном складе ордена. Орден тоже торгует на рыночной площади какими-то своими излишками. На здании от крыши и почти до земли развернуты узкие черные полотнища с серебряной вышивкой. Балкон украшен знакомыми цветами из обоза Фероля и пока пуст. Вижу на нем несколько кресел и что-то вроде кафедры, которая тоже в цветах. Наверное, для судьи во время оглашения приговора.

Я облокачиваюсь на грубые каменные перила, Петер предпочитает не светиться на виду и смотрит на площадь из-за моего плеча. Почтенные дамы и какой-то небедный дед с золотой тяжелой цацкой на груди обсуждают рядом с нами, будет ли удушение шнурком перед казнью, или так и сожгут живьем. Какое будет пламя — сильное, или приговорят гореть на медленном огне. Дед знаток, он утверждает, что, если на медленном и живьем, то это не так поучительно для молодежи — ведьма быстро задохнется в дыму без всякого удушения, потому что погода сырая и совершенно нет ветра. Я не спец по казням и пыткам, не знаю, какой из всех описанных говенных вариантов самый назидательный, но мне от этих разговоров со знанием дела и примерами из недавнего городского прошлого становится слегка не по себе. Болтовня эта предельно цинична и абсолютно безжалостна. Стараюсь отвернуться и не слушать. Я никто, я не отсюда, чтобы вмешиваться в местные законы и обычаи. Но эту конкретную ведьму и других ведьм, которых могут поймать и сжечь за то, что в их руках есть волшебство, мне отчаянно жалко. Смотреть до конца я, конечно, не буду. Попробую слиться, как только дело запахнет... хм... как ни прискорбно, паленым.

Наконец толпа в том месте, где Университетская выходит на площадь, волнуется, шумит, раздается пошире, и под общий гомон к эшафоту начинают выходить и выезжать должностные лица. Сначала пешая орденская охрана во всем черном и стальном, со знаменем ордена и с блестящими алебардами для сдерживания толпы. Следом барабанщики с убранными за перевязь барабанов палочками и с ними трубачи. Затем на вороной лошади и в красном плаще — судья. Рядом с судьей пешие — судейский секретариат и канцелярские помогалы. За ними со связкой факелов на плече, тоже весь в черном, но с ярко-красным, опущенным на плечи капюшоном, палач, брат Эльсе. Потом опять охрана, телега с ведьмой, облаченной в серый балахон и празднично украшенной красно-желтыми бумажными лентами или какими-то свитками. Рядом с ведьмой в телеге едет священник, он высоко держит треугольник скрепленных между собой серебряных звезд. Снова охрана, какие-то одинаково одетые женщины в темно-сером, видимо, монахини, и дальше я уже не присматривалась, кто. Видимо, члены магистрата и мелкие сошки из ордена.

Все это выходило и выезжало довольно долго, медленно и печально. Но, при этом, организованно. Четко разбрелось по площади, отжав толпу от помоста со столбом. Выстроились барабанщики, с другой стороны помоста, обратившись к балкону орденского начальства, трубачи. Стали выгружать ведьму, но она не шла. Ни по-хорошему, ни по-плохому. В конце концов, Ларс, брат Эльсе и пара солдат из пешей охраны, поволокли ее силой. Не кричала она потому, что рот у нее был заткнут. И руки связаны за спиной.

А когда балкон напротив оказался занят, я не замечаю, свешиваясь со своего места, чтобы получше рассмотреть процессию и телегу с ведьмой и оценить, пора мне снимать кольца или кто-то еще подтянется.

И все равно — огромное спасибо Эльсе за ее снайперское зрение. Она видит очень ясно: на противоположном балконе что-то сразу идет не по правилам. Вышедшие туда люди не спешат занимать места в приготовленных им высоких креслах. Стоят и ждут восстановления порядка в собственных рядах. На их балконе случилась то ли драка, то ли склока... То ли волочат в дугу пьяного, а он сопротивляется, машет широкими рукавами, толкается, куда-то рвется. Звуков на расстоянии и за гомоном голосов на площади не разобрать, но, судя по тому, как пялятся наверх те, кто стоит ближе, звуки тоже есть. Я двигаю назад локтем, привлекая внимания Петера. Киваю на ту сторону площади:

— А там кто?

— Вот тот высокий, мощный, выступил вперед — гранд-магистр ордена Эндре Физа. Его ни с кем не перепутаешь.

— Тот самый герой сражений с султанатом?

— Тот самый. Слева от него восточный ландмейстер Хаваран, справа великий комтур Кнопка, оба входят в капитул, и два младших восточных комтура, не помню имен, они ничего в Эльме не решают. Еще главный казначей. Остальных не знаю.

— А вот этот, который брыкается?

Петер смотрит долго.

— Не знаю, — говорит, наконец. — Монах какой-то. И зачем его позвали, не знаю.

— Монахи — это инквизиторы, дочка, — подсказывает дед-знаток, который, оказывается, распустил в нашу сторону ухо. — Приехали из Полоза, чтобы провести дознание по ведьмовству и суд. Чтоб законно все было и безошибочно. А что, монахи сильно брыкаются? С чего бы это им?

— Да там один странно себя ведет, на ногах не стоит, по-моему, — пожимаю я плечами. — Пьяный, кажется...

— А-а-а, — понимающе тянет дед. — Так вчера отмечали завершение суда, так думаю. И праздник же у нас. Если только ты не привираешь. — И тут он на меня зыркнул пристальным глазом доносчика. — Я-то сам не вижу, что там.

— Да, если позволено мне будет сказать, при почтенном мастере Хорне, я хорошо вижу — с благим братом-инквизитором действительно не все в порядке, — подтверждает ближайшая к нам матрона, тоже присмотревшись. Обращается к деду: — Проповеди сегодня не будет, мастер Хорн. Это сам господин старший брат-инквизитор буянит, спаси его Триликие и благослови святая Аррана... Как же так-то?..

— Ну, дело понятное, такой воз работы, такая ответственность перед орденом и Триликими, — с наигранным энтузиазмом пытается оправдать буйного проповедника дед. — Немного не рассчитал человек, и погреба у ордена богатые. Вот вы, женщины, глупые. Брат старший инквизитор переутомился, ночей не спал, и все для нашего блага, для спасения, для города! Выпить человеку, что ли, нельзя?.. — Потом чешет в затылке, размышляя, не зашел ли в рассуждениях в моральный или логический тупик, и делает непререкаемый вывод: — Грех осуждать!

— А как имена тех инквизиторов, уважаемый? — спрашиваю. — Я из лесной деревни пришла. Нужно новости собрать и своим донести.

— Главный отец-инквизитор Галлер Бурхард, ученый муж, доктор теологии, автор знаменитого трактата о вредоносности ведьм. Известный человек, даже не пойму, с чего бы он напился, — отвечает всезнающий дед. — Младшие братья...

При соединении имени «Бурхард» и слова «инквизитор» меня слегка глушит смысловым ударом. Младших не запоминаю. Рассеянно пялюсь в пустоту. Петер поздновато опомнился и сам толкает меня локтем. Его не устраивает или то, что я соврала, или что вообще вступаю в разговоры. Он-то помалкивает с незнакомыми. Он или кого-то опасается, или боится, что я поведу себя еще более нескромно. Порву на груди рубаху и ринусь на защиту колдовства или еще на какие баррикады. Короче, отправился следить за моим поведением. Я еле-еле заставляю себя кивнуть, умолкаю, и дед от нас отворачивается.

Слежу за площадью. За палачом. Ведьму уже примотали цепями, Ларс раскладывает факелы. Будет поджигать сразу с четырех углов. Скандал на дальнем балконе унялся. Старшего брата-инквизитора сгрузили полежать, отдохнуть. Слова ведьме не дадут, рот по-прежнему заткнут, на голову надет колпак из мешковины с прорезями для глаз и треугольником звезд на лбу. Я даже не успела ее рассмотреть, не знаю, молодая она, старая, из местных или иноземка.

Я смотрю только на другой балкон. Ну, вот он, Бурхард. Нашелся. Стало мне легче, яснее, что делать? Нет. Стало тяжелее и непонятнее. Не то на стене было написано, о чем я размечталась. Крылья надежды, веры в то, что я уже почти, что я нашла, что все происходящее ненадолго, и скоро домой, слегка подпалены, но все еще нелепо топорщатся за моей спиной. Кто-то же написал! Для меня написал. Или для второго из нас, кто тоже рано или поздно появится в городе. Я в Эльме не одна.

Но что же значила та надпись на доме? Кто-то из наших вынужденно скрывается и предупреждает меня о том, что в городе опасный враг?

Глава 20

Под барабанный бой великий магистр ордена подходит к балюстраде балкона, поднимает руку, шум на площади затихает. Издали не очень видно, но, кажется, человек этот прекрасен, как классическая статуя. Или как древнее рыцарское надгробие. Высок, строен, черноволос. Черты лица от нас в точности не рассмотреть, но бороду бреет. Во всем черном, в черном головном уборе, но поверх накинута белая туника с черными звездами, негатив символики этого мира, и это до нехорошего ощущения в груди знакомо мне по миру моему.

— Сам скажет проповедь, — толкает деда соседка. — Смотрите-ка!

— Ай да магистр! — восхищается дед. — Ведь, поди, пили-то вместе, монах лежит, а магистр молодцом! Эх, ученые, пить не умеют. То ли дело военные люди! Вы не подумайте, что я к инквизиторам без уважения! Но нельзя же нам в такой день без проповеди...

Горожанки шикают на разговорившегося деда, он умолкает, и над площадью разносится хорошо поставленный, красивый и звучный голос магистра:

— Жители доброго города Эльма! — объявляет он. — Помните ли вы о смерти? — и делает значительную паузу, в которую эхо его голоса гуляет по площади. — Готовитесь ли умереть? Каждый из вас однажды предстанет пред Триликими и даст ответ, чего хотел он в этой жизни, к чему стремился и какими средствами пытался достичь желаемого. Каких возможностей он трусливо и малодушно избегал, чтобы исправить совершенные на жизненном пути грехи, какие шансы потерял в погоне за земным и временным. Кто из вас еще не спас свою душу за милостиво данные городу Эльму дополнительные две недели покаяния, помните: у вас остался всего один день! Завтра — ваша последняя возможность самим прийти на порог орденской канцелярии и сознаться в колдовстве, гадании или нарушении прочих установлений. Только завтра наши почтенные братья-инквизиторы принимают согрешивших и желающих покаяться. Тех, кто не сознался и не покаялся, ждет не милость и послабление кары, не легкая епитимья или штраф, не паломничество с целью излечить нарушенную благодать, а подлинный духовный суд по грехам и нечестию, главным судьей в котором, милостью Верховного прелата Триликих, в этих землях выступаю я, а помощниками моими — благая сестра ордена святого Эльма, инквизиция. Я прибыл сюда из далеких краев, где символом веры моих соратников, наших отцов и праотцов был меч, направленный на неверных. Мы смело подняли его на врагов нашей веры там, мы поднимаем его здесь и идем на восток, где распустились щупальца ведовства и колдовства...

Я отступаю назад, уворачиваюсь от пристального, почти осязаемого взгляда Петера, сажусь на скамью у стены. Сидим только я и какая-то старуха с клюкой на другом конце галереи, далеко от меня. Остальные прилипли к перилам, внимательно слушают проповедь о насущной необходимости доноса на самого себя и на любого сомнительного ближнего в колдовстве, гадании и отступлении от догматов.

Площадь замирает во внимании. Магистр — умелый оратор, он то успокаивает внимающих горожан, то обвиняет колдунов и еретиков, вызывая в толпе гнев. А я, пользуюсь моментом всеобщей увлеченности речью, прячу руки в рукава и сдергиваю кольца. Откидываюсь к стене. Запихиваю холодный металл в прореху подкладки, чтобы не потерять, там у меня что-то вроде мелкого потайного кармана. Как при надевании колец меня проморозило насквозь, так сейчас обдает жаром. Мгновенно потею. Кружится голова, все плывет, как в лихорадочном бреду, голос магистра отдаляется, и я его слышу как полупонятный бубнеж. Переношу избавление от железа легче, чем момент блокировки. Адаптация проходит быстрее. В моей груди слабо вспоминает себя Искра. Она словно очнулась ото сна, неуверенная, неяркая. Обиженная на меня за кольца. До боли обиженная. Игнорирую боль. Слушаю не магистра и его средневековую мистическую демагогию, а эфир.

Но там пусто. Никого. Ничего. Раз я никого не слышу, значит, и меня никто не слышит. Можно не стараться. Нет смысла светиться.

И кто тогда написал «Бурхард» там на углу? Где он? Кто он? Зачем он это сделал?

Нет ответа.

Кругом только орден, фанатики, инквизиция и вдохновленное проповедью об искуплении грехов через доносительство стадо. Надо возвращать на руки кольца.

Бьют барабаны. Сначала словно из тумана, издалека, сквозь подушку. Потом — как будто мне по голове. Открываю глаза.

— С ума сошла? — зло шипит и толкает меня Петер в плечо. — Сначала болтаешь с кем попало о чем попало, теперь это! Еще одна идиотская выходка, Эльсе, и я оставляю тебя одну. Сделаю вид, что мы не знакомы, и прощай. Ты пришла в город к брату, я тоже пришел в город к брату. Ты иди к своему, а я пойду к своему. И все! И я тебя не знаю!

Ладно, с кольцами я нарушила принципы безопасности, согласна. Но почему мне с людьми разговаривать нельзя? Поднимаюсь со скамьи, ломаю лед в позвоночнике и суставах, и выпрямляюсь во весь немаленький рост. Петер чуть ниже, чем Эльсе. Сантиметра на три-четыре. Но смотрю я на него сейчас как на грязь под ногами. Ой, как не люблю я, когда меня шпыняют и обесценивают, лишают на простые человеческие поступки прав.

— Слушай, — тоже шиплю, словно разгневанный гусак, но матерных слов мне Эльсе не дает сказать, ругательства застревают в горле. Превозмогаю комок из слов почти приличным предложением: — Давай, пошли отсюда. Не нужен мне такой брат. И ты подумай, нужен ли тебе твой, Олаф-орденская подстилка...

Петер хватает меня под локоть крепко, как клещами. Будут синяки. Я поворачиваю его вокруг себя с намерением, во-первых, не позволять мне грубить, во-вторых, пихнуть кулаком под ребра — так, вообще, ради того, чтоб пихнуть, и для того, чтобы придать направление-ускорение убираться прочь с балкона. Если драться, то не здесь.

Факелы зажжены, наклонно уложены в металлических держателях, осталось только придвинуть их ближе к хворосту. Ведьма держит голову прямо, указаний задушить ее перед сожжением не поступило. Наказать ее планируют по полному прейскуранту. Не имею намерения наблюдать дальше. Страшно. И не мое дело, не имею права ввязываться.

Магистр в это время заканчивает проповедь кульминационным утверждением о противлении колдовскому злу инквизиторским и орденским насилием и театрально воздевает руки. Вижу это поверх голов. Площадь тоже в одном порыве вскидывает руки вверх, напоминая мне то ли публику на рок-концерте, то ли участников политического митинга. По площади катится многоголосый крик «Ордену слава! Слава! Слава!..»

Петер уже получил от меня неслабый тычок под ребра и от этого неожиданно для себя ускорился, наш балкон беснуется вместе со всеми, не оборачиваясь на нас с Петером. Я догоняю своего сердитого спутника. Хочу схватить его за шиворот и толкать дальше, но в этот момент на балконе напротив случается очередная нештатная ситуация. По белой тунике гранд-магистра расплывается крупная темная клякса, заливая ему грудь и стекая на живот, а он опускает руки и застывает, глядя на пятно.

— Убили! — резаной свиньей орет кто-то на площади, и много голосов подхватывает вой. — Магистра убили!..

Площадь приходит в движение, публику влечет к противоположному от нашего балкону, и напор сминает городскую стражу, державшую народ на расстоянии от помоста. Некоторые перевозбужденные лезут на возвышение и даже на дрова, чтобы лучше видеть, что там на магистерском балконе. Вертит головой палач, не соображая, не сигнал ли это жечь ведьму, но ему роняют факелы, и те катятся не к хворосту, а к краю помоста, в толпу, и он бросается спасать свои профессиональные причиндалы. Петер обалдевает от происходящего, он уже забыл про мои тычки и тоже выдыхает: «Магистра убили...»

Но гранд-магистра не убили. Отстраняя бросившихся к нему соратников, он проводит по кляксе руками в черных перчатках с блестящими крагами. Нюхает пальцы и вдруг брезгливо начинает сдергивать перчатки, отворачивается от площади и скрывается за спинами спутников и спинками так и не пригодившихся кресел. И я понимаю, что случилось. В него кто-то крайне метко запульнул тем самым темным, что на рыночной площади круглый год месится под ногами. Тем, что является основным содержимым любых говенных миров. И магистру теперь этим обтекать.

Едва сдерживаюсь, чтобы не заржать в голос. Ага! Знай наших! Не все в Эльме болваны, трусы и ведомые, тут есть движение сопротивления за колдовство и человеческое достоинство, за свободу и против полной власти ордена и инквизиции над разумом и телом.

Снова тыкаю Петера в спину, чтоб поторапливался. Немного нежнее на этот раз.

— Идем, — говорю, — отсюда, пока там свалка и не перекрыли площадь.

— Но магистр... — бормочет Петер и порывается остаться и смотреть.

Беру его за руку, как ребенка, и волоку за собой к выходу с балкона.

— Не убили его, — объясняю по пути. — Не убили. Угостили дерьмом с лопаты, это не смертельно.

И тут вижу, что из сумки и карманов Петер начинает выбрасывать куриные перья. Думаю, зря. Именно здесь, где нас видели, — зря. Надо было чуточку подождать, сделать это на лестнице или на площади, внизу. И разговаривала с людьми я тоже зря, Петер прав. Обратила на нас внимание. Из-за этого меня и Петера наверняка запомнили и, случись чего, смогут описать. Но делать нечего, снимаю Петеру со штанины прилипшее перышко, раз уж сбрасываем улики, и мы скатываемся с крутой лесенки балкона в навозную толкотню и суету. Кажется, уже прояснилось, что магистр жив и даже здоров, хотя волнение от этого не успокаивается. Стража сориентировалась, организовалась и пытается навести порядок — сталкивает с помоста для сожжения донельзя возбужденную публику. Когда раздается новый вой: «Убили!» — и трубачи наконец-то играют тревогу, мы уже на Университетской, в самом ее начале, и не мы одни. Часть публики решила ретироваться вместе с нами. Приятного сожжения с попойкой после, кажется, сегодня можно не ждать.

Приостанавливаюсь. Оборачиваюсь. В груди против сердца у ведьмы торчит темная рукоять ножа, палач рядом разводит и разводит руками, потом падает на колени, а требующий от него ответа судья хватает и дергает его за красный капюшон.

Университетская, в отличие от прочих проулков, широка, пряма, отлично замощена и прекрасно просматривается на всю длину. От площади она идет под уклон, и где-то там, внизу, у временной резиденции в Университете и возле орденских казарм, ржут кони, и эта новая движуха мне не нравится. Там тоже трубят тревогу. Не особенно рассматривая, что именно там происходит, но предполагая, что сейчас, на помощь к городской страже, наводить порядок и искать виноватых в бардаке прибудет кавалерия — орденские рыцари, — а так же братья, полубратья и прочая пехота, сколько их там прибыло народу по последним орденским реформам, сворачиваю под очередную аркаду, потому что на вывеске под ней, помимо нечитаемой для меня надписи, вижу жбан пенного пива и связку колбасок. Едальня. Похоже, жареные колбаски по площади разносят именно отсюда. Спрячемся, а заодно, быть может, поедим. Срочно надо чем-то успокоиться, остановиться и подумать. И очень уж запал Эльсе в душу запах этих колбасок...

Глава 21

* * *

Петеру я не даю ни возмутиться, ни даже слова сказать. Смело заворачиваю внутрь, выуживаю из быстро тающих запасов серебряную монету самого крупного достоинства и тычу ею в лицо пузатому хрену в забрызганном жиром фартуке. Даю понять, что все это я готова прямо сейчас потратить. Хрен вначале пытается заступить нам дорогу, поскольку с виду мы деревенская голытьба, но, разглядев денежку, резво перегораживает путь уже к выходу и расплывается в любезной улыбке, чтоб не дай Триликие, платежеспособные клиенты не передумали.

Нам предлагают пройти в загородку для богатых. Там стол примерно на шестерых, две лавки. Занимаем мы вдвоем, прошу хозяина никого к нам не подсаживать.

На площади снова бьют барабаны. Подобие порядка там восстановлено.

В едальне протоплено, чисто выметенный пол, чистые столы. Пахнет вкусной горячей едой и немного вездесущим дегтем. Местечко не для бедных и даже не для мастерового люда. Прежде, чем пропустить нас, хозяин зовет мальчишку — обтереть нам глину и последки Темной площади с обуви. Тащу за собой Петера. Проходим, садимся друг напротив друга, делаю Петеру знак, чтоб пока помолчал. Заказываю то, что видела в разнос на площади — жареные колбаски с квашеной капустой, Петеру лучшего пива, себе ягодный отвар. Приносят нам все это мигом на большом блюде, и еще горячий пышный каравай — есть нужно руками, помогая себе хлебной коркой.

Когда хозяин уматывает за пивом, упреждая упреки Петера в «Эльсе, ты же девушка, ты ведешь себя нескромно!» очень тихо, но очень строго заявляю:

— Ты что, совсем дурак?

— Я? — так же тихо изумляется Петер.

— А кто? Ты зачем перьями сорить начал, ты видел, там бабка сидела с клюкой. Молись, чтобы слепая. Не мог до лестницы потерпеть или до самой площади, где перьям никто не удивится?

— Да я испугался, что магистра колдовством убили!

— А посмотреть глазами, что там на самом деле произошло?

— Ну, опозорили!

— Убили не магистра, убили ведьму. А то, что кого-то для отвода глаз опозорили, не стоит того, чтоб ссаться со страху и своими перьями нас подставить!

— Эльсе, да ты... Ты сама меня и напугала! Ты зачем там врала людям? Ты знаешь, что вообще-то врать это грех? Ты раньше такой не была. Ты раньше добрая была и скромная, а теперь нет! Может, ты и мне врешь? Чему тебя твой дед учил на самом деле? Почему родители твои померли, а ты в один день выздоровела?

— А ты что мне сам сказал утром про кольца? Ври до последнего, только не снимай. Я и практикуюсь. Врать тоже уметь надо. — Протягиваю в сторону Петера корку хлеба, измазанную в соусе: — Молчи сейчас вообще. Молчи, я соврала, ты облажался. Оба хороши. Не продумали, не договорились. Не будем так больше.

— Так ты врешь мне? У тебя не теплое колдовство? Ты из настоящих, из холодных?

Пожимаю плечами:

— Понятия не имею, что ты называешь теплым, что холодным. Не разбираюсь в разновидностях. — И усмехаюсь: — Что, передумал на мне жениться?

— Да давно уже.

— Тем лучше. Что будешь делать теперь?

— Не знаю. Ушел бы я из города. Хотя бы за стену, но ушел.

— Что предпримет орден? Они поднялись по тревоге. Их действия?

— Окружат площадь, перекроют улицы.

— Здесь отсидеться шансы есть?

— Не знаю. Может быть. Пока ты платишь, возможно, что хозяин нас не сдаст. Если поспешит с доносом, деньги из тебя вынет не он, а орденские или стража.

— То есть, смываться отсюда надо будет искусно. — Киваю. — Учту.

— Скажи мне честно, Эльсе, ты в город пришла своих искать? Кто льдом и серебром колдует и Триликим не молится?

— Вообще-то я впервые о них от тебя сейчас слышу. Но в город я действительно пришла искать своих. И для этого мне нужен Бурхард. Зачем, не спрашивай, нет ответа. Так надо. Не доносить, не бойся. Мне про самого Бурхарда нужно кое-что узнать. Поэтому давай, рассказывай подробно про орден и прочие инквизиторские штучки. Я должна понимать, как к нему подобраться.

И Петер рассказывает. Про орден, при котором кому-то жить стало полегче, кому-то посложнее. Например, орден отменил баронское право на охоту в своих землях и наказания за браконьерство, поскольку братьям по уставу охота разрешена только на львов, а где же в лесах вокруг Эльма взять львов? Здесь львы есть только на витражах собора. Про инквизиторов, переезжающих из города в город, чтобы провести процесс по колдовству, про время покаяния, которое объявляется на две недели сразу по приезде монахов-дознавателей в город, а в этот раз почему-то объявленное дважды. Видимо, с первого раза собрали мало доносов и самообвинений. В этот официально объявленный период тем, кто придет и обвинит себя сам в прегрешении против веры и власти Триликих, костер не грозит. Наказать могут, но существенно мягче. Ведь человек осознал свой грех и сам хочет исправиться.

Петер повествует, а я считаю на пальцах. Похоже, второе внеплановое время покаяния совпало с моим появлением в этом мире. С нашим появлением. Со вспышкой Искры.

— Почему вообще ведьм уничтожают, а не принудительно окольцовывают? — спрашиваю между делом.

— Так железа мало, — отвечает Петер. — На всех не хватит.

— Ну, да, — сомневаюсь. — Видела я, как оно каждую ночь со свистом вниз летит. Его же не в чистом виде использовать надо. Собирай, разбавляй и пользуйся!

— Так оно нужно всем, потому и не хватает.

— Для чего всем-то оно нужно, если глупость, дерзость, блуд и бунт не блокирует, а блокирует только колдовство?

— Для того, чтоб не заподозрили ни в чем лишнем. Инквизиторы, судьи, да и в ордене много кто железные побрякушки носит или мечтает носить. Чтоб оставалась вера у людей в чистоту помыслов и непричастность ни к холодной, ни к какой другой магии. Несмотря на все их прочие делишки... Потому и ты носи, не снимай. Особенно на людях. Неодаренному снял-надел никак не вредит. Просто баловство. Глаза закатываются и ноги подгибаются только у таких, как ты. Понимаешь, что будет, если ты вдруг снимешь, а кто-то другой, в допросных целях на тебя наденет?..

— А руны? Руны же в кольцах писать можно?

— Можно. Но для этого нужно очень хорошим мастером быть. Не самоучкой, как ты.

Киваю. Понимаю. Соображаю. Насчет рун — ну, посмотрим. Что-то мне кажется, что подкинутая мне судьба будет посильнее каких-то там железок. Есть еще один вопрос:

— А кто убил ведьму и почему?

Петер смотрит на меня с кривой усмешкой. Но не издевательской, как обычно, а печальной:

— Так ваши же. Холодные. Мы с тобой одного такого утром встретили, когда ты под стеной кольца надевала. Запомнила его, нет?.. Он-то тебя запомнил. А почему — ну, потому что на костре заживо гореть это очень больно.

Думаю, что Петер, может, и не меня вовсе пасет. Может быть, кольца теткины — сокровище, и их нужно охранять, чтоб не ушли из семьи.

Бардак на площади переждать в кабаке решили не только мы. Следом за нами заходят и заходят. Динькает колокольчик над дверью, хозяин встречает, зал наполняется гулом. Обсуждают происшедшее. Шепотом — в юмористическом ключе. Громко — с осуждением в сторону запачкавших магистра негодяев. Заговор, несомненно заговор. И как, главное, сработано — мерзавцам удалось испортить праздник. И магистра замарали, и ведьму жечь мертвую — совсем не то же удовольствие и назидание для юношества, что живую. Прислушиваюсь, как там дела, миновала ли опасность всеобщей облавы. Ну да, миновала. Схватили новую ведьму: старуха какая-то, девяносто лет, а туда же — северным отступникам помогать. А перьев-то при ней было — целая подушка. И травы для волшбы, и мешочек с солью, и луковая шелуха, и хвост черного кота, и лапы паука, — так громогласно повествуют за одним столом. Да нет ну что вы, возражают из-за другого. Ведьма эта на самом деле молодая и красивая, а старухой прикинулась, чтобы глаза отвести. Да нет же, — против третий стол. Молодая и красивая она, когда хвостом черного кота себя обведет и солью обсыпется, обманную видимость создаст, обнимешь такую сдуру-то, а внутри древняя мерзкая жаба. Да и вообще, разве ведьмы бывают красивыми? У них же бородавки на носу и грудь волосатая...

— Видишь, — говорю Петеру, — что ты натворил. За твои перья теперь бабку повязали, возле которой ты прям весь из себя испугался. Ты, когда пугаешься, других в это не втягивай, а? Нехорошо так.

Обстоятельства — серединка на половинку. Нас, вроде бы, не ищут, но случайную бабку жалко. Косяк, несем за нее ответственность. Потащила же ее нелегкая на казнь через сожжение. Смотреть она не смотрела, со скамейки ей ничего не видно бы было. Но, наверное, надеялась послушать вопли несчастной жертвы. Вместо музыки.

Глава 22

Этот мир становится для меня более реальным и более близким, чем мне бы хотелось. Цепляется за меня крючками порядочности, долга, ответственности, сочувствия и сопереживания. Местных чувств и привязок. Не моих родных. Потому что в моем мире, равно как и в Стержневом, есть железобетонное понятие «сопутствующие потери», и гори все, по чему мы промчались на танке, в атомном взрыве.

Я слишком долго здесь. Две недели — край даже для выполнения большого настоящего задания по дезактивации очага Провала, жрущего ткань мира и рушащего межмировые связи. Или по ликвидации ячейки жрецов секты Провала, которые такой очаг способны организовать и активировать. Впрочем, очагов и сект в говенных мирах периферии не бывает. Слишком далеко от центра, слишком малы концентрации энергий, чтобы сплести их в жгуты и вывести в Провал, обесточив часть Стержневого. Да и, честно говоря, крохи тут можно собрать. Провалу просто нечем в далеких мирах питаться. Провал обжил и терзает средний пояс — и от Стержневого далеко, нет прямой связи, и материала достаточно. Так что это не оно. В этом мире и Искра-то стихийная, несобранная, слабая. Разбросана мелкими очагами по северной части континента. А чтобы место не потерялось, стоял маяк. Один единственный, в области максимальной концентрации носителей. Которые тут сегодня, если верить Петеру, по площади бегают. А я их не слышу, как не слышу своих — научились прятаться, привыкли силу не светить. Ведь их за эту силу ловят. И жгут заживо, потому что железо на них тратить жалко, кому-то оно нужнее на другие цели... Бредовая, в общем, обстановочка. Занимаются херней, делят воду в море.

Все это не в интересах перехватить энергию у Стержневого. Будь здесь Провал, я бы почувствовала. Его, в отличие от индивидуального потенциала, не скроешь. Сквозит силой в его направлении так, что будь здоров. И первое, что он высосал бы — природную магию.

Так что угрозы Стержневому здешний сбой контроля за током энергий не несет, кроме, разве что, нарушения целостности отстроенной сети и утери очень дальних перспектив на ее расширение в этом секторе. Такую мелкую прореху с краю Стержневой легко пережил бы. Не самый высокий приоритет для ликвидации изъяна. Даже не средний.

Триликие боги, ну как же я так влипла-то? Нафига меня сюда заслали? Ведь дело было на один день. Зашли и вышли! Ненавижу говенные миры.

И все же — самая малая утечка, мельчайший сбой в контроле — всегда повод для вызова ремонтников. То есть, нас. А сложность и опасность задания в этом мире заключается не в проблеме, которую нам приказано устранить, а в особенностях самого мира.

Девочек с гаджетами в говенный мир не пошлешь, они выпадут здесь в первую же навозную лужу, все восемь в ряд, и останутся лежать, рыдая от невозможности умыться и переодеться, потому что не приспособлены к опасностям и трудностям, подстерегающим в этой реальности на каждом шагу. А говенные миры потому и называются говенными, что в них через шаг влипаешь в какое-нибудь... сами знаете, что. И этого самого, сами знаете чего, тоже становится в моих мыслях, в моей речи и даже в окружающих меня событиях как-то многовато. Оно уже даже по воздуху летает. Полное, так сказать, погружение. И, на мой взгляд, уже легкий переборчик. Эдак от невозможности умыться скоро и я зарыдаю...

Мы с Петером сидим как бы в общем зале, но как бы и нет. Наш уголок от посторонних взглядов заслоняет крепкая деревянная перегородка. Закут хоть без двери, но все же какая-никакая приват-зона. И далеко от других столов, чтоб солидных людей, которые этот закут выкупают для застолья, не подслушивали, если те, конечно, не станут орать в голосину. У нас даже есть свое окно, полуподвальное и с мутными мелкими стеклами в частом переплете, но оно все-таки дает прилично света. А в общем зале тем временем появляются музыканты — барабан и плохо настроенная колесная лира, которая воет и скрипит — одна из компаний начинает петь, и в кабаке становится настолько шумно, что в нашем углу даже можно не приглушать голос при разговоре. А то ругаться шепотом и полушепотом было не очень удобно.

Встаю из-за стола, встряхиваю и выворачиваю подкладкой вверх свою шубейку. О, тут даже вышивка шнуром есть. Универсальная одежда — в пир, в мир и в добрые люди, как говорил дядюшка Бетан. Сукном кверху выглядит поприличнее, чем облезлый мех. Закручиваю косу, чтобы не выбивалась из-под шапки. Выливаю остатки из кувшина с отваром на угол скатерти и старательно тру влажной тряпкой себе лицо. Так и знала — на ткани остаются серые пятна.

— Ты что там делаешь? — закипает и без того подогретый Петер на последнее действие. — Это неприлично! А если хозяин увидит?

— Привожу себя в порядок, — объясняю для тупых. — Не переживай так, Петер. Со мной стыдно, зато весело.

Петер уже подпрыгивает на своей скамье от возмущения. Я окончательно его довела, и он ушел бы, но колбаски недоедены, жалко бросать. Выпрямляюсь. Улыбаюсь. Сначала самой себе, потом ему примирительно.

— Петер, — говорю, — ты был нормальный парень в деревне и там, за городскими стенами. А внутри Эльма превратился в затянутого на все шнурки библиотекаря, которому туда не ступи, тут не скажи. Что с тобой? Город плохо на тебя влияет? Может, тебе лучше назад, в Замошье? Или в библиотечную башню? Вернись ко мне! Мы же друзья?..

— А ты не понимаешь, что здесь нельзя вести себя, как на коровьем пастбище? — сердится Петер. — Я именно как друг о тебе беспокоюсь: ты среди людей, не в лесу, на тебя смотрят! Что о тебе подумают люди? А ты вообще меня не слушаешь!

Сдерживаю собственное мнение глубоко внутри и проворачиваю его трижды, словно Искру. Удержала. Эльсе-то не совсем наплевать, что о ней подумают. Это мне наплевать. Не буду портить девочке репутацию. По крайней мере, прямо сейчас.

— Ладно, ладно, — говорю. — А скажи-ка мне, твои перья для колдовства — они разве не самые обыкновенные? Не такие, каких по городу полно в подушках, в перинах, на шляпах для украшения? Почему ты их выбрасывать стал? И почему мы через большие городские ворота не пошли? Там не только подорожные проверяют, которых у нас нет, но и досмотр, правда? И ты будешь утверждать, что я вру, и это плохо, а ты не врешь, и ведешь себя хорошо?

— А я не врал. Скрывал, да. Но напрямую не врал.

Настаиваю:

— Про перья расскажи.

— Они должны быть потеряны птицей, а не выдернуты нарочно. По крайней мере, не человеческой рукой. Жалко, но что поделать. Плохо было бы, если б их у меня нашли. Я уже один раз попадался...

Ну, вот она разгадка полета обратно в деревню из библиотечной башни. Может быть, не вся, но перья кое-что объясняют.

— А кроме перьев ты чем-то колдовать умеешь? Кошачьим хвостом? Просто руками?

— Нет. И не верь всему, что слышишь. Кошачий хвост это вообще сказки.

— Понятно. Ладно, запас тебе Чуха восстановит. У нее огромный опыт в том, как воровать и давить кур.

Петер кривовато пожимает плечами. На самом деле на нас с Чухой надежд у него никаких. Помощи он не ждет, сами бы не пропали. Он со мной во многом не согласен: со мной стыдно, да. Но не весело.

— Ну что, — говорю. — Облавы, вроде, нету. Пойдем к братьям — ты к своему, я к своему? Мой долго будет на площади торчать, не знаешь? И где его нужно искать, если он не там?

— Облавы нету, а пригляд за площадью есть, не обольщайся. У ордена половина города прижата к ногтю из-за доносов, теперь выслуживается, все сами ищут, на кого бы донести. А ты вот так с каждым встречным о чем попало запросто треплешься...

— Петер, я тебя не о том спросила.

— Твой брат будет на площади, пока костер не прогорит. Потом ему надо будет убраться и приготовить место для следующего наказания. Я думаю, он надолго там останется, будет или пепел продавать, или следить, чтоб его не растащили. Зависит от строгости надзора.

Догадываюсь примерно, о чем речь. Веревка висельника, пальцы вора, пепел сожженного колдуна — когда-то в моем мире такое тоже тащили на талисманы. Спрашиваю только:

— И на него не донесут, что он торгует пеплом?

— Нового палача найти не так-то легко. Даже среди тех, кто осужден на смерть. Дело не в его работе, дело в том, что палачу нельзя ни в церковь, ни в кабак, ни жениться на честной девушке, только на дочери палача или бывшей проститутке. Его детей не запишут в школу, а у жены не будет подруг. И у него не может быть друга, кроме другого палача. Он изгой для всех навсегда, даже когда перестанет быть палачом. Не многие согласны на такую жизнь. Так что твой брат может себе кое-что позволить из того, что нельзя другим. И орден, и город посмотрят сквозь пальцы. Да и ты не говори всем подряд, что ты его сестра. А то и к тебе все эти правила применят.

Киваю: спасибо. Немного не вовремя, но все же предупредил. Эльсе не в курсе, мы с ней и правда могли бы ляпнуть ненужное.

Думаю, мне пора выходить на площадь, оценить обстановку. На первый взгляд и при поверхностным знакомством с Эльмом, бдительность здесь еще не превратилась в паранойю, но на самом деле — кто знает. Грань между высокой принципиальностью и узколобой нетерпимостью у толпы довольно тонка. Я не смогу предсказать, в какой момент и по какой причине желание навести благолепный порядок вдруг превратится в массовый психоз и охоту на ведьм. Это дикий мир, тут что угодно может случиться. Уповаю на то, что часть колдовства, хотя бы то же рунное, траволечебное, аптекарская алхимия, остается разрешенным, значит, не все так плохо. В колдовстве здесь все равно нуждаются. А, значит, и в колдунах тоже.

И вслед за этой мыслью, сразу слышу знакомый голос. Легок на помине. В едальне — а чего удивляться, это самый заметный кабак возле рыночной площади, и, по местным меркам, довольно приличный — объявился купец-узорник Фероль.

— Ваше любимое место занято почтенными людьми, мастер Фероль, но я сейчас спрошу, — лебезит перед ним хозяин. — Возможно, они уже уходят.

Я окончательно поднимаюсь, запахиваю шубку, поправляю шапку. Петер вытирает скатертью руки, тоже встает из-за стола. Угостились мы неплохо, пора и честь знать.

Опережаю любые действия в свою сторону от приближающегося купца или от хозяина, который, по голосу слышно, имеет намерение если не напрямую нас выгнать, то хотя бы поторопить. Произношу, наполняя голос максимальным обаянием, спокойствием и достоинством. Тембр у Эльсе красивый, глубокий:

— Здравствуйте, мастер Фероль. Доброго вам дня и удачи во всех ваших делах.

Он застывает шагах в пяти от меня, молчит секунд десять. Дергает обожженной щекой. Льщу себя мыслью, что нервный тик у него от встречи со мной. Но не сказать, что Фероль удивлен. Не показывает виду, что раздражен. Купец слегка наклоняет голову в поклоне и ледяным тоном произносит:

— Здравствуйте, фрекен Эльсе. И вам всего того же, чего вы мне желаете.

Улыбаюсь и соком от кислой капусты вывожу на ладони крошечный пустой кругляш. Печать под кольцами у меня больше не белая, светится зеленовато-болотным тусклым светом природной магии. Чуть поворачиваю ее в сторону Фероля, чтоб он увидел, и прикладываю на угол стола: да будет так!

Петер опять недоволен: печати он не видел, но девушке неприлично первой заговаривать с мужчинами. Собственно, девушке неприлично вообще все. Любая инициатива, любое собственное мнение и любые несогласованные с мудрыми мужчинами действия. А я тут рву шаблоны.

Ну и в виду я их всех имела, делаю, что хочу. Внутри всплывает детская приговорка Эльсе: кто мешает, того бьют. И так тоже — да будет!