Чёрная орхидея
Глава 4 «Как мне выгнать тебя из головы?»
Глава 4
«Как мне выгнать тебя из головы?»
«Зорко одно лишь сердце.
Самого главного глазами не увидишь».
Антуан де Сент-Экзюпери «Маленький принц»
Утро после драки с Томом выдалось намного тяжелее, чем Розали пришлось бы пробежать десять кругов по полю. Тело ломило от неприятной боли в спине.
— Чёрт… — прошептала девушка, глядя в потолок. Она повернула голову — Тома, как всегда, уже не было. Видимо, комендант с утра открыла дверь, чтобы выпустить «заложников». — Ну конечно, сегодня же у меня работа горничной в этом сраном приюте. Решили стать модным аристократическим приютом с белыми ступенями. Ладно, надеюсь, в следующий раз фантазия этой старой невежды будет куда интересней.
Розали поднялась с кровати, посмотрела в зеркало на свою спину — на пояснице красовалось сине-красное пятно от удара о стол. Она зашла в комнатку, которая была у них в качестве туалета и небольшой душевой кабинки, умылась и привела себя в порядок. Спустилась на завтрак — кормили, как всегда, отвратительно. Сегодня снова была пресная овсянка и стакан какой-то жижи, напоминающей то ли компот, то ли кисель. Реддла нигде не было. Она осмотрелась и выдохнула: значит, сегодня завтрак пройдёт в тишине, без нравоучений этого выскочки.
Доев завтрак, она пошла в подсобку за робой, переоделась и отправилась драить эти ступени. На улице стояла жара, солнце палило так, что на земле можно было жарить яичницу. Она посмотрела на ступени и тяжело вздохнула.
— Эти ступени будто лет двадцать чистки не видели. Всё заросло мхом и каким-то сорняком, а они ещё хотят, чтобы я натерла их мелом.
Взяв инструменты, Розали принялась за работу. Выдирать сорняки и мох было задачей непростой: трава резала руки, а перчатки ей, естественно, никто не выдал. Скрипя зубами, она продолжала. Мысленно девушка проклинала себя за то, что вообще полезла в драку — ведь она могла просто его проигнорировать и не тратить свои силы на то, чтобы доказать свою правоту.
— Чёрт бы тебя побрал, Реддл… В следующий раз я не буду с тобой церемониться, — шептала девушка, стискивая челюсть и сжимая щётку рукой.
Том сходил по своим делам, привёл комнату в порядок, пробубнев, что Розали, как обычно, не соблюдает симметрию на столе. Девушку он заметил, когда посмотрел в окно. Вид Розали его позабавил: как она ползала на коленях и чистила ступени, а потом натирала их мелом.
— Какая прекрасная картина: сама внучка Гриндевальда стоит на коленях. Я готов смотреть на это вечно, — усмехнулся Том и продолжил читать книгу по зельеварению. Однако в голову его снова влез тот сон. Он пытался сосредоточиться на формулах, но образ её тела будто переплетался с буквами и цифрами. Он ненавидел это: всё, что он выстраивал годами, давало трещину. Он не мог сосредоточиться даже на простой формуле, и это его бесило. Он закрыл книгу и лёг в кровать, но образы не прекращались — он слишком чётко помнил этот сон, её голос, как она двигалась на нём.
— Розали… как же ты меня бесишь, — прошептал он, глядя в потолок.
Наступал вечер. Том продолжал читать, сидя за столом. Дверь в комнату открылась — еле волоча ноги, зашла Розали. Сбросила с себя робу и ботинки, распустила волосы и пошла в душ. Том наблюдал за её действиями, не произнеся ни слова, а после слушал только шум воды из той маленькой комнатки. Он если и хотел что-то сказать, но гордость бы ему не позволила. Он откинулся на спинку стула, потирая переносицу, и тут его взгляд упал на весьма обычный блокнот чёрного цвета под подушкой на кровати Розали, на котором было написано «R.G.». Любопытство брало верх, но он так же понимал, что, если он сейчас возьмёт блокнот, она поймёт, что он снова вторгается в её личное пространство. В это время из комнатки вышла Розали. Его взгляд упал на её влажную кожу и на то, как она завязала волосы в пучок. Он даже позволил себе лёгкую улыбку, но так, чтобы никто не видел. Она выглядела так по-домашнему даже в этих мрачных стенах.
— Ты идёшь на ужин? Там гуляш дают, — спросил Том, глядя, как Розали плюхнулась в кровать в пижаме. — Или ты снова пропустишь приём пищи, как и в обед? Учти: если ты грохнешься в обморок, я не буду тащить тебя до медпункта.
— Не тащи, да. Я сейчас полежу немного и спущусь, — прошептала девушка, давая понять, что спорить она не желает.
— Как знаешь, — он встал и вышел из комнаты.
Розали еле поднялась с кровати, поняв, что тело ноет, руки болят, а в голове каша после долгого пребывания на солнце.
— Только этого мне не хватало… — прошептала девушка, держась за голову и понимая, что её трясёт. Собравшись с силами, она спустилась в столовую. Заметив Тома, села за противоположный стол с подносом еды и принялась ужинать. Он заметил, что она стала ещё бледнее, и это его слегка обеспокоило. Он не собирался с ней возиться, но и видеть её такой, в глубине души, не желал.
— Выглядишь паршиво, Розали. Если ты решила подохнуть здесь так, то я буду глубоко разочарован, — с лёгким презрением произнёс Том.
Розали сделала вид, что не услышала его колкой фразы в свой адрес. Отвечать у неё не было сил. Она с трудом поднялась со стула, отнесла поднос на мойку, после развернулась и ушла в комнату. Том проводил её взглядом и продолжил есть. Ему хотелось сказать какую-нибудь колкость в её сторону, но он не хотел привлекать к себе лишнее внимание.
В комнате царила тишина. Розали лежала в кровати, свернувшись клубочком, её сотрясал озноб. Несмотря на то что в комнате была нормальная температура, ей было очень холодно. Она пыталась уснуть, но выходило слабо: голова раскалывалась, тело ломило, а в глазах всё плыло. Через минут тридцать вошёл Том. Заметив, что в комнате непривычно тихо, он даже выдохнул, явно радуясь, что ему не придётся тратить силы на очередные споры с этой наглой девушкой. Он взял книгу, сел на свою кровать и начал читать.
Ближе к отбою он всё же повернул голову в её сторону.
— Забавно было наблюдать за тем, как наследница древнего рода стоит на коленях, выполняя грязную работу, — с насмешкой произнёс Том.
Он ждал ответа. Колкость повисла в воздухе, готовая сорваться в очередную перепалку, — но Розали не шевелилась. Не огрызнулась. Не повернулась. Только её плечи под одеялом дрогнули — мелко, часто, будто от холода.
— Эй, — сказал он, уже без усмешки. — Я с тобой говорю.
Тишина. Только дыхание — неровное, с хрипотцой, слишком частое для спящего человека.
Он отложил книгу и поднялся. Подошёл к её кровати, остановился, глядя сверху вниз. В полумраке было видно, что её лицо блестит от пота, а пальцы судорожно сжимают край одеяла. Она не спала. Она боролась — с чем-то, что было сильнее её.
— Розали, — позвал он тише. — Ты меня слышишь?
Она не ответила. Только веки дрогнули — и снова застыли.
Том выругался сквозь зубы. Он не хотел этого делать. Не хотел вообще к ней прикасаться. Но что-то — не жалость, нет, что-то более раздражающее, чем жалость, — заставило его протянуть руку и коснуться её лба.
Кожа была обжигающе горячей.
Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Несколько секунд стоял неподвижно, глядя на свою ладонь, будто на ней остался след. Потом резко выдохнул и сжал пальцы в кулак.
— Только этого не хватало, — прошипел он, но в голосе уже не было презрения. Было раздражение. На неё. На себя. На то, что он вообще заметил.
Он вернулся к своей кровати, сел, но не лёг. Смотрел в стену, слушая, как она дышит — тяжело, с паузами, будто каждый вдох даётся ей с боем. В голове крутилось одно и то же: «Она просто перегрелась. Утром встанет. Не моя проблема».
Но дыхание не становилось ровнее. И он не ложился.
Через несколько минут он снова поднялся, подошёл к её кровати и, не говоря ни слова, наклонился. Взял её за плечо, слегка встряхнул.
— Розали. Проснись.
Её ресницы дрогнули. Она посмотрела на него — мутно, не сразу узнавая, будто сквозь толщу воды.
— Том… — выдохнула она, и голос был хриплым, чужим. — Я… я в порядке. Просто…
— Ты не в порядке, — отрезал он. — У тебя жар. Ты понимаешь, что это значит? Если ты свалишься здесь, комендант решит, что это моя вина.
Она слабо усмехнулась — или ему показалось.
— Не волнуйся… я не умру. Тебе не придётся… объясняться.
Том стиснул челюсть. Вот сейчас — сейчас он должен был сказать что-то колкое. Что-то вроде «надеюсь, ты права, потому что мне плевать». Но слова застряли. Потому что её рука — тонкая, горячая — вдруг легла на его запястье. Не сильно. Просто коснулась.
— Не надо… — прошептала она. — Иди спать. Я справлюсь.
И это было хуже любой колкости. Потому что она не просила помощи. Она его отпускала. А он — стоял и не мог уйти.
Он смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом резко выпрямился и отошёл — но не к своей кровати. К двери.
— Лежи, — бросил он через плечо. — И не вздумай вставать.
Розали хотела спросить, куда он, но горло пересохло, и слова вышли хриплым шёпотом, который он уже не услышал.
Дверь закрылась. В коридоре было темно и тихо — отбой давно прошёл, и только где-то вдалеке скрипели половицы под ногами ночного сторожа. Том шёл быстро, но без спешки, будто заранее знал, куда идёт.
Медпункт был заперт. Миссис Роури, та самая медсестра, жила в маленькой комнате при лазарете — и Том, конечно же, знал, где именно. Он постучал. Раз. Другой. Третий — настойчивее.
Дверь открылась. Миссис Роури стояла на пороге, в халате, с недовольным лицом, и явно не собиралась быть вежливой.
— Что ещё? — прошипела она. — Время позднее.
— У одной из девочек жар, — сказал Том ровно, без эмоций. — Сильный. Нужны жаропонижающее и что-нибудь от головы.
Медсестра посмотрела на него, как на сумасшедшего.
— Ты посмотри на часы, мальчик. Все уже спят. Утром разберёмся.
— Утром будет поздно.
— У меня нет лекарств на всех, кто решил перегреться на солнце. Пусть пьёт воду и лежит. Если к утру не станет лучше — приведёшь её.
Она уже собиралась закрыть дверь, но Том сделал шаг вперёд — не агрессивный, но такой, от которого она замерла.
— У неё жар под сорок, — сказал он тихо, и в голосе не было ни просьбы, ни угрозы. Просто констатация. — Если она умрёт ночью, комендант спросит, почему медпункт не отреагировал. А я, со своей стороны, прослежу, чтобы вопрос прозвучал очень громко.
Медсестра смотрела на него с минуту. Потом вздохнула — тяжело, раздражённо — и скрылась в комнате. Вернулась она с маленьким пузырьком и бумажным пакетиком.
— Вот. Жаропонижающее. Разведёшь в воде — половину пузырька. И порошок — от головы. Больше ничего нет, и не проси. Если станет хуже — утром ко мне.
Том взял пузырёк, кивнул — коротко, без благодарности — и развернулся, не дожидаясь, пока она закроет дверь.
В комнате Розали лежала так же, как он её оставил — свернувшись клубочком, с закрытыми глазами. Но она дышала ещё тяжелее, и когда он подошёл, то увидел, что губы у неё пересохли и потрескались.
Он поставил пузырёк на стол, налил воды из графина в стакан, развёл лекарство. Потом присел на край её кровати и, не говоря ни слова, приподнял её за плечи.
— Пей, — сказал он, поднося стакан к её губам. — Давай.
Она сделала глоток, поморщилась — горько — но выпила. Потом ещё. Он подождал, пока она допьёт, и опустил её обратно на подушку. Высыпал порошок в оставшуюся воду, размешал, заставил выпить и это.
— Спи, — сказал он, ставя стакан на стол. — Утром станет легче.
Она посмотрела на него — мутно, но уже чуть более осмысленно.
— Ты… ходил к медсестре?
— Я ходил за лекарством. Не путай.
Она слабо улыбнулась — уголками губ, почти незаметно.
— Спасибо, Том.
Он не ответил. Просто поднялся, вернулся к стулу. Сон не шёл.
Розали проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Обычно Том вставал раньше всех — скрип кровати, шаги, шелест страниц. Сегодня ничего. Только ровное дыхание на стуле.
Она повернула голову. Он сидел за столом, спиной к ней, и делал вид, что читает. Но книга была закрыта. И он не перелистывал страницы.
Розали села. Тело ещё ломило, но жар спал — голова была ясной, и это было почти непривычно после вчерашнего. Она посмотрела на тумбочку: пустой стакан, пузырёк, бумажный пакетик.
И всё вспомнила.
— Ты вчера… — начала она.
— Ты бредила, — перебил он, не оборачиваясь. — Я не слушал.
— Я и не говорила, что ты слушал, — сказала она тихо. — Я хотела сказать «спасибо».
Том наконец повернулся. Взгляд был холодным, но каким-то другим — будто он смотрел на неё и одновременно не смотрел.
— Не надо, — сказал он. — Я сделал это не для тебя. Если бы ты сдохла ночью, комендант устроила бы разбирательство. Мне это не нужно.
— Ага, — сказала она, и уголок её губ дёрнулся. — Конечно. Исключительно из практических соображений.
— Именно.
— И поэтому ты всю ночь не спал? — Она кивнула на его кровать — идеально заправленную, нетронутую. — Или ты просто очень рано встал?
Том открыл рот, чтобы ответить, — и закрыл. Потому что ответа у него не было. И она это видела.
— Я не спал, потому что читал, — сказал он наконец, но это прозвучало неубедительно даже для него самого.
— Ага. Книгу, которую не открывал.
Он резко отвёл взгляд.
— Ты невыносима, — пробормотал он.
— А ты скучный, — ответила она автоматически. — Мы идеальная пара.
Слова повисли в воздухе.
Она сказала это, не думая — просто чтобы ответить, просто чтобы не дать ему последнее слово. Но «пара» прозвучало слишком громко в этой тихой комнате. И он замер. И она замерла. И несколько секунд они просто смотрели друг на друга — без злости, без игры, без масок.
Том первым отвёл взгляд.
— Тебе надо поесть, — сказал он, вставая. — Иначе снова свалишься. А я не собираюсь снова тратить ночь на твои болезни.
Он направился к двери.
— Я схожу к медсестре, — сказала она ему в спину. — Пусть посмотрит. Вдруг что-то серьёзное.
Он остановился. Не обернулся.
— Делай что хочешь, — сказал он. И вышел.
После завтрака он вернулся, её ещё не было. Том постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом медленно повернулся. Блокнот лежал на её кровати — под подушкой, но уголок выглядывал «R.G.». Он не собирался его брать. Правда не собирался. Но в голове крутились обрывки мыслей: «Она Гриндевальд. Она знает о магии. Она странно на меня смотрит. Что она здесь делает? Что она скрывает?»
Он подошёл к её кровати и присел на край. Несколько секунд просто смотрел на блокнот. Потом взял. Последние три страницы были исписаны её почерком — быстрым, неровным.
«Ненавижу его».
Том усмехнулся. Ожидаемо.
Он пролистал дальше.
«Он считает себя выше всех. Ходит, будто ему принадлежит весь мир. Мерлин, как же он меня бесит. Этот его холодный взгляд, эта идеальная осанка, эта привычка говорить так, будто он делает одолжение уже тем, что открывает рот».
Том хмыкнул. Это было… честно.
Он перевернул страницу.
«Но самое паршивое — он красивый. Не просто красивый. Он тот тип, который заставляет оборачиваться. Тёмные волосы, бледная кожа, эти глаза… Когда он смотрит на меня, я чувствую, будто он видит насквозь. И это бесит ещё больше. Потому что я не хочу замечать его внешность. Я не хочу замечать его вообще. Но я замечаю. И это самое унизительное».
Том замер.
Он перечитал. Раз. Другой. Потом закрыл блокнот и положил его обратно под подушку — точно так, как было. Несколько секунд он сидел неподвижно, глядя в стену.
«Он красивый».
Это было… не то, что он ожидал. Он резко выпрямился, будто его поймали на чём-то постыдном.
— Идиотка, — прошептал он в тишину.
Он не успел даже дойти до стола — дверь открылась, и на пороге появилась Розали. Бледная, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, но уже чуть более живая, чем час назад. Она держала в руке бумажный пакетик с таблетками.
Том резко отшатнулся от её кровати. Сделал шаг к столу, схватил книгу, открыл на случайной странице — и только потом понял, что стоит не так, как стоял, и книга вверх ногами. Он выругался про себя. «Какого чёрта, Реддл. Соберись».
— Ты чего? — спросила Розали, закрывая дверь. Голос был ещё хриплым, но уже не таким, как ночью.
— Ничего, — отрезал он, не поднимая глаз от книги. — Просто… искал кое-что.
Она посмотрела на него с подозрением, но не стала допытываться. Прошла к своей кровати, села, положила пакетик на тумбочку. Потом вдруг замерла, глядя на подушку.
Том напрягся.
— Что? — спросил он слишком быстро.
— Ничего, — медленно сказала она, беря блокнот в руки. — Просто… он лежал не так, как я оставила.
Том почувствовал, как внутри всё сжалось. Он заставил себя не отводить взгляда от книги.
— Ты бредила ночью, — сказал он ровно. — Может, сама его сдвинула.
Она хмыкнула — скептически, но без злости.
— Ага. Конечно.
Она не стала проверять. Просто положила блокнот на место, легла и закрыла глаза. А Том ещё долго сидел, глядя в книгу, которую не читал.
Он не мог перестать думать об этом. Весь день он ловил себя на том, что смотрит на неё иначе. Не как на угрозу, не как на хаос, который нужно обуздать. А как на… девушку. Которая написала, что он красивый. И тут же — что он её бесит. Это было невыносимо.
Вечером он сидел за столом, делая вид, что читает, а она лежала на кровати, листая какую-то новую книгу. В комнате было тихо — но эта тишина была другой, более напряжённой.
— Ты сегодня странный, — сказала она, не поднимая глаз от книги. — Даже не сказал, что я выгляжу паршиво. Заболел?
— Не дождёшься, — буркнул он. — Просто не хочу тратить слова на очевидное.
Она усмехнулась. И этот смех — тихий, почти домашний — резанул по нему сильнее, чем любая колкость. Том закрыл книгу. Посмотрел на неё. Она была бледной, с кругами под глазами, с растрёпанными волосами, собранными в пучок, но в ней было что-то такое, от чего он не мог отвести взгляд.
— Что? — спросила она, почувствовав его взгляд.
— Ничего, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Просто думаю, какого чёрта ты вообще здесь оказалась.
Она подняла бровь.
— В смысле?
— В прямом, — сказал он, и в голосе прорвалось раздражение. — Ты наследница Гриндевальда, ты учишься в Дурмстранге, ты чистокровная. И ты торчишь в этом сраном приюте, чистишь ступени и позволяешь какой-то старой карге орать на себя. Какого хрена, Розали?
Она опустила книгу на колени. Посмотрела на него — внимательно, без злости.
— А ты? — спросила она тихо. — Наследник Слизерина, лучший ученик, любимец, наверное, профессоров. И ты торчишь здесь. В той же комнате. Какого хрена, Том?
Он замолчал. Они смотрели друг на друга через комнату — и в этой тишине было что-то, чего не было раньше. Что-то, от чего ему стало тесно в собственной коже. Он первым отвёл взгляд.
— Идиотка, — пробормотал он. — Просто… идиотка.
И она снова засмеялась — тихо. И он понял, что этот смех он будет помнить дольше, чем хотел бы. Он ждал колкости в ответ, а она просто рассмеялась, и именно этот смех заставил его сердце пропустить удар — и дать трещину той маске безразличия, которую он так старательно выстраивал.
Он отвернулся к стене, натягивая одеяло до плеч. Сон не шёл, но он заставил себя закрыть глаза. За спиной послышался шорох. Розали поднялась с кровати, прошла к шкафу. Он слышал, как открывается дверца, как шуршит ткань. Потом — звук расстёгивающейся молнии. Он поморщился.
— Гриндевальд, — сказал он, не оборачиваясь. — Нельзя ли потише? Я пытаюсь уснуть.
В ответ — тишина. Он вздохнул, сел на кровати, собираясь повторить громче. И поднял голову.
Она стояла спиной к нему, уже без платья. Только тонкая полоска белья на бёдрах и бретельки на плечах. Бледная кожа, тонкая талия. И синяк — сине-красный, уродливый, расползшийся по левой стороне поясницы.
Слова застряли в горле. Он не отвёл взгляд — не потому что не хотел, а потому что не мог. Синяк был слишком ярким на фоне бледной кожи и слишком знакомым.
Розали обернулась. Увидела, что он смотрит. Плечи напряглись.
— Отвернись, — сказала она резко.
Он не отвернулся.
— Это я тебя так, — сказал он тихо, будто констатация факта.
Она натянула пижамную футболку, слишком быстро и резко.
— Забудь. Заживёт.
— Розали.
— Что? — она обернулась, и в глазах было что-то злое. — Хочешь извиниться? Не надо. Ты не умеешь. И я не приму.
Он молчал. Смотрел на неё — и впервые за всё время не знал, что сказать. Она права. Он не умеет извиняться. И она не примет. И это тупик.
— Ложись спать, — сказал он наконец. И отвернулся первым.
Она легла. Натянула одеяло до подбородка, отвернулась к стене. В комнате стало тихо.
Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Думал о том, что синяк — его рук дело. И о том, что она даже не пожаловалась.
Утром она встала раньше него. Когда он открыл глаза, её кровать была уже заправлена, а на столе стояла вторая чашка чая. Остывшая. Он сел на кровати, глядя на чашку. Потом взял её. Чай был холодным, но он всё равно сделал глоток.
Слишком сладкий. Она положила туда сахар — он всегда пил без. Значит, положила на глаз, не зная. Или зная, но не подумав.
Он поставил чашку обратно, посмотрел на закрытую дверь, на чашку, потом снова на дверь.
— Блять… — сказал он в пустоту. — Могла бы и горячий оставить.
Но он допил всё до конца. Когда ставил чашку на стол, то поймал себя на том, что ставит её ровно на то место, где обычно стояла его собственная, будто это было важно. И вышел из комнаты.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
