Черная кровь Марса

Благодарности

Главная и огромная благодарность — моему другу Максиму Шинкареву. Человеку, который, во-первых, убедил меня поверить в свои силы и вообще взяться за этот роман; во-вторых, стал вдумчивым и придирчивым читателем и критиком каждой главы, кропотливо вникая во все мелочи и детали. И, наконец (это самое важное!), — оказал неоценимую помощь полезнейшими советами, а также профессиональными консультациями в области нефтегазодобычи, существенно обогатив мои скудные знания. Все, что вы прочитаете здесь, связанное с нефтью и ее добычей — заслуга Макса, а я только перенес это на бумагу. Спасибо за дружбу, долгие беседы и неизменное гостеприимство.

Спасибо моей жене Радомире, которая каждый раз, когда я опускал руки и не знал, что делать, говорила мне: «Пиши! Ты самый талантливый!» — и ставила передо мной кружку с чаем. Люблю тебя.

И спасибо моим кошкам — за то, что не дают забывать, кто должен зарабатывать им на корм.

Все ляпы и ошибки в тексте — только моя вина.

ПРОЛОГ

Звезды исчезали не сразу. Сначала они тускнели, будто попадая в туман. Только этот туман был черным, как будто по небосводу расползалось пятно от пролитых чернил. Непроглядно черным, не материей, а отсутствием всякой материи, полным поглощением света. Это выглядело ужасающе. Но ужасаться было некому.

На планете, лежащей внизу, за расползающимся пятном следила только одна пара глаз, которые не были человеческими. До появления человека разумного оставалось почти четыре миллиарда лет, и появиться он должен был не на этой планете, четвертой от местного светила. Существо, которому принадлежали глаза, глядящие сейчас в небо, просчитывало варианты с холодным спокойствием. Вероятности будущего прорастали боковыми ветвями от ствола реальности, бесконечно ветвились, пресекаясь и снова отрастая, образовывали новые реальности, которые накладывались одна на другую.

Вот оно.

Существо остановило мысленные расчеты. Один из вариантов реальности выступил вперед. Остальные, размываясь и тускнея, исчезали, растворяясь в пустоте. Оставшийся вариант превратился в многомерную решетку, в узлах которой подрагивали ключевые возможности, подчиняющиеся невероятно сложному прогнозированию, балансировавшему на грани пророчеств и магии. Существо продолжало изучать структуру, которая теперь свернулась в декеракт, многомерный гиперкуб, вложенный в другой декеракт, и так до бесконечности. Наблюдатель, обитающий в привычном нам трехмерном пространстве, тратил последние силы своего предвидения, чтобы охватить невероятное множество точек и плоскостей, каждая из которых в свою очередь открывала другие. Вариант реальности отказывался покоряться: слишком много было неизвестных переменных.

Но среди них была одна, которая все время оставалась неизменной, указывая на третью планету, вращающуюся вокруг светила.

Существо опустило голову и отвернулось от почти почерневшего неба. На поверхности планеты не было никого. Умирающая цивилизация почти прекратила свое существование, отчаявшись бороться, и теперь только горстка огоньков горела на карте — там, где раньше их были миллиарды. Убежище ожидало последнего, чтобы замкнуться в недосягаемости. Теперь оставалось только ждать.

Планета, которую когда-то назовут Марс, погрузилась в кромешную тьму.

ГЛАВА 1. ПОЛЁТ

«К середине XXII века межпланетные перелеты перестали быть уделом избранных. Балкеры типа „Енисей“ стали „рабочими лошадками“ Солнечной системы, перевозя грузы и людей по отработанным трассам. Путь до Марса сократился до полутора месяцев, хотя комфорт пассажиров, которые теперь ушли на второй план, неизбежно приносился в жертву полезной нагрузке. Грузовая рентабельность определяла все: тесноту пассажирских отсеков, рационы питания и минимум развлечений. Такова была цена за освоение красной планеты».

(Из справочника «Российская космическая экспансия: от Циолковского до Марса», том III, глава 12 «Эра тяжеловозов»).

1

Корабль назывался «Витязь», и это имя ему отлично подходило, несмотря на общую потрепанность. Витязь и есть — кряжистый, сильный, готовый пробиваться сквозь космос, стойко принимая на свою броню удары микрометеоритов.

Наверно, так бы написал какой-нибудь восторженный школьник в своем сочинении. Но на самом деле все было проще и куда прозаичнее. «Витязь» был балкером типа «Енисей» — по классификации Реестра космофлота России «грузопассажирский корабль внутрисистемной навигации» второго поколения, сошедший со стапелей орбитальной верфи «Королев-12» двадцать один год назад. Реестр реестром, а по меркам междупланетников — ветеран, прошедший огонь, воду и пояс астероидов. Его собратья, «Иртыш» и «Ангара», давно стояли на вечном приколе в музеях космонавтики, систершип «Лена» был переоборудован в орбитальный док, но «Витязь» все еще бегал по трассе Земля-Марс, перевозя сменные экипажи, буровое оборудование, и подхватывая цистерны с драгоценной марсианской нефтью на обратном пути.

Конструкция балкера напоминала гигантскую гантель: в носовой части располагался жилой модуль — три палубы, усилиями сумрачного инженерного гения российских конструкторов втиснутые в титановую сферу диаметром пятьдесят метров. За ней, на длинной ажурной конструкции, крепились грузовые контейнеры — сейчас они были набиты ящиками с запчастями для буровой «Кольская-М», герметичными баками с биодобавками для оранжереи и научным оборудованием. В кормовой части, за толстым слоем радиационной защиты, находился реакторный отсек с двумя ядерными двигателями «Импульс-М» — теми самыми, что позволяли сократить путь до Марса до полутора месяцев.

Корабль не раз перестраивали. Первоначальный проект предусматривал экипаж из четырех человек и пассажировместимость до тридцати. Но после модернизации 2137 года жилые отсеки уплотнили, уменьшив размер кают и снизив пассажирскую квоту до восемнадцати. За это «Витязь» терпеть не могли пассажиры, которые чувствовали себя селедками в консервной банке. И обожали логисты: еще бы, «модернизированно-оптимизированный» балкер брал больше груза, чем любой другой корабль своего класса, а на трассе Земля-Марс, где каждый килограмм полезной нагрузки стоил бешеных денег, это ценилось превыше комфорта. «Эх, логистика, бессердечная ты тварь!» — любил приговаривать начальник Роскосмогруза Кирилл Ширяев.

Артем Новиков в силу своей молодости и общей неприхотливости, никаких особых неудобств не чувствовал. И все-таки, проходя по центральному коридору жилой сферы, он каждый раз машинально отмечал следы возраста судна. Типовые пластиковые панели на стенах были потерты тысячами прикосновений, так что почти утратили изначальный сливочный цвет. Повсюду бросались в глаза бесчисленные царапины от контейнеров с оборудованием, которые таскали в тесноте. На одной из панелей рядом с кают-компанией (она же просто корабельная столовая, но экипаж очень гордился «морскими традициями», потому что «Космофлот — тоже флот!» — и на всех, кто называл столовую столовой, поглядывал с презрением, как на сухопутных, рожденных ползать) кто-то написал маркером: «Здесь был Колян, 2139. Марс — это вам не Сочи!». Рядом — более свежая надпись: «Колян, ты дурак. Это даже не Норильск. Матвеев, 2141». И ниже, совсем мелко: «Матвеев, сам дурак. Зато какая красота! Аня, 2142». Эти каракули, пережившие множество генеральных уборок, оставленные людьми, которые летели на Марс работать, рисковать, а потом возвращаться домой, создавали странное ощущение сопричастности. Артем подумал, что, возможно, и сам оставит здесь какую-нибудь запись, когда полетит обратно. Если полетит. Всякое может случиться. Он помотал головой, фыркнул и выкинул ненужные мысли из головы.

Кают-компания, куда собрали всех пассажиров, была тесной — она была рассчитана на питание в две смены, а сейчас сюда набилось почти полтора десятка человек. Неудобные пластиковые кресла, привинченные к полу, стояли почти вплотную друг к другу, оставляя мало места, чтобы втиснуться за исцарапанные откидные столики, густо покрытые выцветшими наклейками самого разнообразного содержания. В углу приткнулся небольшой универсальный пищевой автомат, который, судя по звукам, доживал последние дни: он периодически издавал протяжный скрежет, а при заказе, если потыкать в кнопки, с утробным стоном выплевывал пластиковый контейнер с надписью «Борщ. ГОСТ 2141» или «Макароны по-флотски. ГОСТ 2132-1». Все было одинаково невкусно, хоть и питательно.

Автоматическая дверь в кают-компанию открывалась с характерным шипением и лязгом — пневмопривод давно требовал замены, но в график ремонта его никак не могли включить. Каждый раз, когда кто-то входил или выходил, дверь издавала такой звук, будто по металлу проводили напильником. К этому привыкли, и даже невольно настораживались, если вдруг случалось маленькое чудо, и дверь открывалась без шума. «В тесноте, да не в обиде», — пожимали плечами старожилы балкерных рейсов, и сам Артем, вспоминая свои вахты на арктических платформах, где личное пространство тоже измерялось кубическими сантиметрами, находил в этой тесноте что-то родное, почти домашнее.

2

Артем Новиков родился и вырос в стране, которую на уроках истории в школе называли «Российской Федерацией — наследницей великих свершений Советского Союза». Название звучало впечатляюще, но для юного Артема эта страна была просто Родиной — огромной, сильной, и, конечно, самой лучшей. Из учебников Новиков, конечно, знал, что в конце двадцатого века Советский Союз едва не распался на осколки, буквально прошел по лезвию бритвы, невероятными усилиями избежав хаоса межнациональных войн. А потом трансформировался — плавно эволюционировал, без крови и потрясений, сохранив территориальную целостность и перераспределив полномочия между центром и республиками. Сепаратистские настроения, вспыхнувшие было в конце восьмидесятых, были подавлены не танками, а политикой грамотных экономических реформ и контролируемой автономии, хотя кое-где руководству страны пришлось проявить жесткость. Россия сохранила статус сверхдержавы и упрочила его, не ввязываясь в изнурительную гонку вооружений, но и не позволяя никому диктовать себе условия. Мир стал многополярным. Но в этом новом мире голос Москвы звучал весомо.

Экономика, основанная на принципах развитого социализма, — настоящего, а не болтовни с высоких трибун, эффективного, когда ценность человека определялась его способностями и трудом, а не толщиной кошелька, — эта экономика позволила вложить колоссальные ресурсы в освоение Сибири, Дальнего Востока и Арктики. Новые города, построенные с нуля, стали жемчужинами, нанизанными на нитку Северного морского пути. Транспортная инфраструктура связала самые удаленные уголки страны. Нельзя доехать по суше? — значит, долетим или доплывем, доберемся и проложим трассу, прокинем энергомагистраль, дадим людям возможность жить нормально даже в самом глухом углу. Россия осваивала заполярную целину, и в это же время в конструкторских бюро и научных институтах ковался космический щит и плуг. Ядерные двигатели, плазменные установки, системы жизнеобеспечения замкнутого цикла — все это создавалось не для войны, а для мирной экспансии в Солнечную систему. Луна, астероиды, Марс — они стали новым фронтиром, и Россия, верная своему историческому предназначению, шла впереди. У Родины был надежный щит. Но и меч всегда оставался под рукой.

Артем хорошо помнил уроки истории в своей новосибирской школе. От Нины Родионовны Садыковой, любимой учительницы всех десятиклассников, ветерана лунной программы, он узнал, как в самом конце двадцатого века, когда весь мир ожидал краха «советской империи», Россия сумела консолидироваться и совершить технологический рывок. Тогда, ценой невероятных усилий, были созданы компактные термоядерные реакторы, работающие на первом гелии-3, доставленном с Луны.

Садыкова рассказывала подросткам, завороженно слушавшим ее, как полярные конвои новых атомных ледоколов круглый год вели караваны по Северному морскому пути, полностью покоренному техникой и волей человека. Как строился космодром «Сияние Севера» и первые орбитальные верфи. Как прорыв в космос был оплачен десятками жизней тех, кто шел впереди, взрывался, горел, погибал в лабораториях и на испытаниях, спасал товарищей и ставил на себе рискованные опыты. «Мы никогда не стремились стать гегемоном, как Альянс, — говорила учительница. — Зато стремились к тому, чтобы ни один россиянин, где бы он ни находился — в тундре, в пустыне или на другой планете, — не чувствовал себя брошенным. Запомните это накрепко, друзья мои. За каждым из вас стоит мощь государства, и любой, кто посягнет на жизнь гражданина России, будет уничтожен — без переговоров и снисхождения».

Эти слова врезались в память Артема навсегда, и сейчас, летя сквозь пустоту космоса в тесной каюте старого балкера, который держал курс на красную планету, Новиков ощущал себя частью этой огромной, спокойной силы.

3

Путь до Марса занимал стандартные полтора месяца. Трасса была разведана и изучена вдоль и поперек. Никаких тебе космических чудовищ, пиратов, шальных комет и блуждающих астероидов.

— Нету нынче в космосе романтики, братцы, — грустно заявил однажды за обедом кто-то из вахтовиков. — Едем, как в рейсовом автобусе!

Пилоты, свободные от дежурной смены, обедавшие тут же неподалеку, посмотрели на него как на больного, один из них даже сплюнул через левое плечо и покрутил пальцем у виска.

— Нету романтики — и не надо! — отрезал он. На этом дискуссия и завершилась, не успев толком начаться.

«Витязь» мчался сквозь пустоту, и жизнь Артема на борту вошла в размеренный, почти скучный ритм. Подъем в шесть утра по корабельному времени, зарядка в тесном спортивном уголке (искусственная гравитация «Витязя» работала исправно, и не нужно было идти на всяческие ухищрения вроде беговой дорожки с магнитными захватами), завтрак из пищевого автомата. Учеба. Потом — свободное время, которое каждый заполнял по-своему. Георгий Горелов, инженер по телеметрии и программист по второй специальности, которого все запросто звали Гошей, сутками пропадал в техническом отсеке, помогая экипажу с мелкими ремонтами и одновременно изучая устройство корабля. «Интересно же! Я должен знать каждую гайку штуковины, на которой лечу», — объяснял он Артему, с перепачканным смазкой лицом вылезая из-за какой-то панели. Буровики Олег «Дед» и Руслан «Топаз» (Артем пока что так и не узнал их фамилии) резались в шахматы, используя старенький дорожный набор, и спорили до хрипоты о преимуществах плазменного бурения перед роторным. Водитель и спец по автоматике Павел Жилин по прозвищу Шкипер читал бумажные книги — у него была целая библиотечка маленьких затрепанных томиков, от Хемингуэя до Плутарха, и он никому их не давал, только иногда зачитывал вслух особенно понравившиеся абзацы.

— Как царь Кощей над златом, ты над своими книгами чахнешь, — подкалывали Шкипера, но он в ответ только посмеивался. Как он ухитрился протащить книги на борт — оставалось тайной за семью печатями.

Геолог Елена Ковальчук большую часть времени проводила в крошечной лаборатории, оборудованной в одной из выгородок балкера. Там девушка калибровала приборы, изучала сейсмические карты Марса и иногда, когда думала, что ее никто не видит, рисовала что-то в блокноте. Однажды она позабыла блокнот раскрытым на столе в кают-компании, и Новиков с удивлением заметил: это были не геологические схемы, а наброски — марсианские пейзажи, лица товарищей, странные фантастические растения. Он ничего не сказал, и вообще сделал вид, что проходил мимо и страшно заинтересован выбором меню в автомате. Поспешно вернувшаяся Елена подозрительно зыркнула на него, пряча блокнот в карман, но парень сделал самое невинное лицо.

Сам Артем заполнял свободные часы чтением технической документации по буровой «Кольская-М» и изучением марсианской геологии. Нет, он любил поваляться с книгой, почитать фантастику и хорошую прозу, ценил романы Ивана Ефремова и изощренные сюжеты земляка, Андрея Фролова — но сейчас было совсем не до того. Новиков отлично понимал, что его выбрали для марсианской вахты не за красивые глаза. Сейчас он очень хотел оправдать доверие. Выбрали его, двадцативосьмилетнего бурового мастера из Новосибирска, потому что за его плечами, несмотря на молодость, уже имелся вполне солидный опыт. Артему нравилось думать, что опыт этот в чем-то даже уникальный для одного человека: сначала Мессояха, Восточно-Мессояхское месторождение, потом «Арктик СПГ-22», за ним шельф Печорского моря и платформа «Приразломная». Потом — Сахалин, проект «Сахалин-Курилы», бурение с плавучей платформы в Охотском море во время сезонных штормов, когда ледяные волны захлестывали палубу, а ветер превращал брызги в жалящие лицо пули. И наконец — подводный добычной комплекс на Штокмановском месторождении, где Новикову довелось поработать с телеуправляемыми аппаратами на глубине триста пятьдесят метров, стыкуя фонтанную арматуру в полной темноте, в воде температурой минус два градуса. Да, сейчас он был одним из немногих, кто одинаково хорошо разбирался и в наземном, и в подводном, и в арктическом бурении. А Марс, как говорили инструкторы в Холмогорах, — это все вместе, только в тысячу раз сложнее.

То же самое Артем услышал от Круглова.

4

Старший смены, Семен Борисович Круглов, он же просто Главный — был живой легендой. Артем знал его биографию едва ли не лучше собственной. Это про таких людей писали в учебниках, снимали документальные фильмы, голографический портрет Круглова, сурово хмурящегося, встречал студентов в вестибюле главного корпуса Новосибирского института нефти и газа.

Круглов начинал в двадцатых годах на арктическом шельфе — сначала простым бурильщиком и мастером на «Приразломной», потом руководителем буровых работ на Варандее.

Когда Россия всерьез взялась за Луну, именно Круглов возглавил геологоразведочную партию, которая открыла легендарное месторождение гелия-3 «Самобранка» в районе Моря Спокойствия. Это открытие на десятилетия вперед обеспечило страну топливом для термоядерных реакторов — чистым, безопасным, невероятно эффективным. Добыча гелия-3 на Луне была адски тяжелой работой даже несмотря на автоматику: реголит нагревали в специальных печах до шестисот градусов, выделяя летучие газы, которые затем сжижали и разделяли на фракции. Круглов лично спроектировал и запустил первую промышленную установку, работавшую в условиях вакуума и лунной гравитации. Транспортировка на Землю осуществлялась автоматическими челноками, которые по стратосферной «струне» садились прямо на разгрузочные стапели приемной площадки обогатительного комбината.

А потом случилась беда. В 2133 году, когда Семен Круглов был начальником лунной базы «Селен-4», ее накрыл мощный метеоритный дождь, большой рой обломков, не замеченный радарами. Противометеоритная защита, конечно, сработала — но все-таки один из модулей вместе со всей командой был уничтожен мгновенно, оставив после себя глубокий кратер. Во втором началась разгерметизация и пожар. Круглов лично вытащил из-под обломков семерых человек, получил сильное облучение от разрушенного реактора, но выжил. А его жена Наталья, геофизик, работавшая в том же модуле, погибла. Она осталась внутри, чтобы перекрыть аварийный клапан и спасти остальных, вот только сама выбраться уже не успела.

После гибели жены Круглов, которого тогда едва собрали заново в земном госпитале, стал еще суровее, еще молчаливее, целиком посвятив себя работе. За его спиной шепотом и с уважением говорили, что он «женат на своей профессии», и в этой старой, заезженной шутке была горькая правда.

В кают-компании «Витязя», Круглов обычно сидел в углу, пил чай из огромной термокружки с надписью «Поехали!» и портретом первого космонавта Гагарина — и внимательно слушал разговоры. Он редко вступал в беседу, но когда такое случалось, все сразу замолкали. Артем заметил, что даже видавшие виды ветераны вроде Деда и Топаза обращались к нему с подчеркнутым уважением, почти с благоговением. Это был человек, который видел смерть, побеждал ее и продолжал делать свое дело. Герой? Наверно, хотя попробуй кто-нибудь назвать его так, Круглов бы только фыркнул и покрутил пальцем у виска: «Дурость ваша…»

5

Тренировки в невесомости начались уже на третьи сутки полета, когда «Витязь» полностью погасил осевое вращение для калибровки гироскопов. Круглов, собрав всех в грузовом отсеке, где контейнеры были сдвинуты и принайтовлены к стенам, освобождая пространство, коротко объяснил:

— Задание простое, но вы его все равно провалите. Ваша задача — за три минуты переместить условного раненого из точки «А» в точку «Б», не задев «радиоактивные» зоны, помеченные красным. Опережая дурацкие вопросы: нет, вы не десантники; нет, на Марсе гравитация, хоть и пониженная, но есть; да, вам это все равно пригодится. Время до отключения гравитации… три… два… один… есть!

Артем, привыкший к земной тяжести, почувствовал, как ноги отрываются от палубы и обомлел от неожиданности, но тут же пришел в себя. Первые движения были неловкими, он чуть не улетел в стену, но быстро приноровился, работая руками как веслами. Гоша Горелов, напротив, сразу же потерял ориентацию, кубарем полетел в сторону «красной зоны», но Шкипер ловко перехватил его за лодыжку, дернул назад, не дав коснуться опасного участка.

— Эй, давай полегче! — крикнул Горелов, нелепо размахивая руками. — Можно подумать, ты сам умеешь!

— Я — умею, — коротко ответил Шкипер, и лучезарно улыбнулся.

Самым сложным было тащить Дмитрия Крюкова, «Крюка», второго водителя, который был назначен «раненым». Его мощная фигура занимала слишком много места в тесноте отсека. Артем и Елена, действуя синхронно, отталкивались от стен и трапов, стараясь сохранять равновесие, но Крюк, не удержавшись, схватился за плечо Елены, сбив ее с траектории.

— Внимание! Аварийная ситуация! — подал голос Круглов, и тут же истошно заорала сирена. — У вас одна минута! Дым! Видимость падает.

Новиков, видя, что Елена уходит вниз, сделал резкий рывок, схватил ее за талию, разворачивая в нужном направлении. Их глаза встретились на мгновение. В ее взгляде мелькнули удивление и что-то еще, от чего Артем сбился с ритма и чуть не врезался в стойку. Но они справились. Они успели.

Когда Круглов остановил секундомер, все облегченно выдохнули. Гоша ухватился за такелажные ремни и повис в воздухе вниз головой, тяжело дыша.

— Хм… Даже неплохо для новичков, — медленно сказал Главный, и в его голосе проскользнула скупая нота одобрения. — Только вот что, Горелов, в следующий раз — не пищи, а работай. Случись реальная авария, тебя за ногу могут и не поймать. Ладно, все свободны. Завтра в шесть утра — повтор.

Вечером пятого дня полета, когда «Витязь» пересек орбиту Луны и вышел на межпланетную траекторию, в кают-компании собралась почти вся смена — двенадцать человек. Шестеро опытных марсианских «волков», летевших с Земли после годичного отпуска, и шестеро новичков, включая Артема. Круглов, по своему обыкновению, сидел в углу и молча наблюдал.

Артем разглядывал будущих коллег. Он уже немного знал Гошу Горелова — вечно растрепанного, вечно что-то жующего и взахлеб тараторящего. Гоша был из тех людей, которые в обычном быту неряшливы, в общении порой занудны и способны взбесить даже самого спокойного человека. Зато он никогда не унывал, за шуткой в карман не лез, и до последнего винтика знал всю аппаратуру, ему подвластную и просто случайно оказавшуюся в пределах досягаемости его отвертки.

Рядом с ним сидела Елена. Ее досье Артем изучил досконально, потому что эта девушка — точнее, молодая женщина чуть старше Артема — сразу его чем-то заинтересовала. Она была невысокой, хрупкой на вид, с коротко стриженными темными волосами и серыми глазами, которые при разговоре никогда не отводила, смотрела прямо почти не мигая. В ее биографии значилось участие в экспедиции «Содружество-Евразия» — той самой, что высаживалась на комету Бланко-4 и потеряла двоих членов экипажа. Елена провела на поверхности кометы семь часов, собирая образцы, и вернулась с данными, которые перевернули представление о составе кометного льда. Артем невольно засмотрелся на нее и тут же одернул себя, мучительно переживая собственную, как ему казалось, глупость: «Нашел время! О работе думай!»

Дальше сидели ветераны. «Дед», — старейший член экипажа, один из первых марсианских поселенцев.

— Олег Токарев, — буркнул он, представляясь. Артем решил, что на этот раз накрепко запомнит фамилию. За ним на стуле вольготно развалился Руслан Аскеров, «Топаз», — заместитель Круглова, огромный механик с пышными черными усами, по слухам знавший базу «Королев» как свои пять пальцев. Павел Жилин, «Шкипер», — бывший подводник, молчаливый, с цепким взглядом. Был еще Сергей Жаров — айтишник и инженер по системам жизнеобеспечения, худощавый, с вечно виноватым выражением лица и стреляющими туда-сюда глазами. Он суетился больше всех, даже сейчас постоянно тыкал пальцами в планшет, проверял данные с каких-то датчиков, что-то бубнил себе под нос. Артему он показался немного нервным, но в целом — технарь как технарь, малость не от мира сего, такие обычно предпочитают свои компьютеры обществу людей. Вот и сейчас никто не обращал на него особого внимания.

Были и другие. В углу, на откидном стульчике, примостился Дмитрий «Крюк» Крюков — водитель и оператор буровой, крепкий мужик лет сорока с огромными кулачищами, похожими на две кувалды, увлеченно изучающий книгу про морские узлы. Он работал с Кругловым еще на Луне и, как поговаривали, был одним из тех семерых, кого Круглов вытащил из-под обломков.

Рядом с ним сидела Нина Соболева — врач базы, маленькая русоволосая и узколицая женщина лет тридцати пяти, спокойная, с точными движениями и добрыми внимательными глазами. Она тоже была не из новичков — год отработала на Марсе и теперь возвращалась из отпуска. Как на штатном медике базы, на ней лежала ответственность за здоровье двух десятков человек в условиях, где любая царапина могла стать очень неприятной помехой и угрозой.

Круглов постучал пальцем по столу, привлекая внимание.

— Все здесь? Значит так, народ, рассусоливать и говорильню устраивать не буду. Лететь нам еще больше месяца. Скучать я вам не дам. Отныне каждый день, с шести до девяти и с пятнадцати до семнадцати, — тренировки по действиям в нештатных ситуациях. Работаем в парах и тройках. Моделируем все: разгерметизацию, пожар, отказ скафандров, потерю связи, пылевые бури, выбросы на буровой… Учебные тревоги в любое время суток. Кто не справляется — учится заново. Мой девиз вы знаете.

— Пот экономит кровь, — хмыкнул Шкипер, — плавали-знаем, ага.

— Ну вот, сами все понимаете, — Круглов пожал плечами. — Вопросы?

Вопросов не было. Все знали, что спорить с Главным бесполезно.

6

Новые тренировки начались на следующий же день и оказались именно такими тяжелыми, как и предупреждал Круглов. Никаких послаблений, полная имитация любой «чрезвычайки», разве что без летальных исходов, спасибо и на том. Артем, привыкший к суровым условиям арктических вахт, поначалу чувствовал себя вполне уверенно. Но Круглов умел находить слабые места. На третьем занятии, ликвидируя аварию на буровой, Артем перепутал последовательность ручного отключения плазменного перфоратора при условно отказавшей автоматике, и если бы это происходило в реальности, струя плазмы прожгла бы стенку кабины, оставив от оператора внутри только пепел. Круглов ничего не сказал — просто посмотрел на парня своим тяжелым, немигающим взглядом, едва заметно покачал головой, и Артему сразу захотелось провалиться сквозь палубу. Вечером он до одури читал инструкции, пока Гоша не отобрал у него планшет и не заставил идти спать.

Через неделю таких тренировок вся команда вымоталась до предела, Гоша вывихнул плечо, а Шкипер перестал цитировать Хемингуэя. Но зато они потихоньку стали действовать практически как единое целое. Даже вечно виноватый Жаров, который поначалу путался в командах и вызывал раздражение у Топаза, стал действовать четче. Артем заметил, что Круглов никогда не повышает голос, никого не ругает, но его молчаливое неодобрение действовало сильнее любого крика. «Пот экономит кровь», — скрипуче повторял он каждый раз, когда кто-то начинал роптать, и все умолкали, начиная усиленно перепроверять пошаговые алгоритмы действий.

Зато в вечерние часы отдыха (вечерние, конечно, по локаль-времени корабля, которое было синхронизировано с московским) ветераны травили байки. Дед, не признававший никаких напитков, кроме крепчайшего черного чая, устраивался в любимом кресле и обожал «пугнуть» новичков историями о Марсе. Каждый раз это была новая байка.

— Такое обычно случается раз в два-три года, — говорил он, понизив голос. — В южном полушарии, в районе равнины Аргир, есть участок, где под поверхностью залегают огромные залежи сухого льда — замерзшего углекислого газа. Когда наступает марсианское лето, лед начинает превращаться в летучий газ. Давление растет, и в какой-то момент происходит выброс, да не мне вам рассказывать… Вот только это не просто газ. Это смесь углекислоты, пыли и каких-то химических соединений, которые образуют черные, как сажа, кристаллы. Поднимается настоящая метель — черная, непроглядная, в которой вопреки всем законам физики резко падает температура. И в этой метели, говорят, можно увидеть… всякие там фигуры. Непонятные, которые движутся против ветра. Один наш метеоролог, Володя Кравец, попал в такую метель, когда ставил там датчики. Связь прервалась на час. Когда он вернулся, скафандр весь был покрыт черным налетом, а на шлеме — царапины, будто кто-то пытался вскрыть его снаружи. Володя ничего не помнил. А через месяц у него начались кошмары, кричал по ночам, что за ним пришли «черные люди», орал так, что соседи с коек падали.

Дед помолчал.

— Ну, дальше понятное дело. Списали на Землю по психиатрии.

— Это правда или вы нас как новичков разводите? — спросил Гоша, нервно хихикнув.

— Развожу? — Дед посмотрел на него серьезно. — Ну, сам решай. Володю я лично провожал на челнок. Он седой был, как лунь, хотя ему всего тридцать два на той вахте стукнуло.

— Ясно… — смутился Гоша, нервно прихлебывая свой чай.

Вторая байка, которую рассказал Топаз, была повеселее.

— А вот был у нас случай, — начал механик, ухмыляясь в свои кавказские усы, — когда новенький парень, ну пусть звать его будут Костик из Рязани, сохраним инкогнито бедолаге — так вот, он решил, что на Марсе можно мыться реже, чем на Земле, потому что «все равно никто не видит». Ну и не мылся три недели, так, салфеточками обтирался. А скафандр, братцы, он же замкнутая система, там все запахи остаются внутри. И пришла пора нашему Костику выйти с базы на поверхность… Надел он скаф, а через полчаса в шлеме у него — такое амбре образовалось, что глаза на лоб, язык наружу, дышать нельзя, и работать просто ну никак невозможно. Сами знаете, в скафандрах типа «Ракорд» абсорбции практически нет… В общем он чуть не задохнулся. Связь у нас общая, и тут он как заорет: «Мужики, спасайте, я сейчас сознание потеряю!». Мы его быстренько в шлюз затащили, «скорлупу» проветрили, а потом еще месяц над ним смеялись. С тех пор у нас на базе банный день — святое. Даже если воды в обрез, все равно все моются. Потому что скунсов на вахте никто не любит, нечего им там делать.

Все посмеялись, даже Круглов чуть заметно улыбнулся, и в кают-компании сразу стало как-то даже уютнее.

7

Шли дни, Марс приближался, а Новиков все чаще ловил себя на мысли, что… думает о Елене. Почему, с чего бы? «Геологиня», как ее называл, посмеиваясь, Топаз, всегда была сдержана, почти холодна, но Артему казалось, что иногда, когда они вместе работали над учебными задачами, в ее глазах мелькает что-то теплое. Он вздыхал, говорил себе, что это все ерунда, и надо думать о будущей вахте, и снова утыкался в учебники и справочники.

Но однажды, после особенно изнурительной тренировки, когда Артем снова ошибся и получил от Круглова очередной молчаливый выговор, Елена подошла к нему в коридоре.

— Ты не переживай, — сказала она негромко. — Круглов потому и гоняет, что видит в тебе большой потенциал. Если бы он считал тебя безнадежным, просто бы не обращал внимания.

— Правда? Спасибо, — Артем криво улыбнулся. — Я просто… наверно, я привык быть лучшим, везде успевать. А тут — как новичок.

— Везде успевать нельзя, — серьезно сказала Елена, — а сейчас тем более. Мы все здесь новички, — она пожала плечами. — Даже Круглов, понимаешь? Марс каждый раз новый, эта планета нам подкидывает загадки одну за одной. Никто не знает, что нас ждет.

— Почему никто? Я знаю. Нас ждет вахта, — Артем уже вернулся в обычное для себя хорошее настроение, — а тебя ждут геологические образцы.

— Это правда, — Елена была все так же серьезна. Они постояли молча, глядя экран, имитирующий внешний иллюминатор, за которым в вечном вращении проплывали звезды. Артем хотел сказать что-то еще, но, пока подыскивал нужные слова, Ковальчук первой нарушила молчание:

— Ладно, пойду я. Завтра опять тревога в шесть утра, помнишь? Круглов обещал имитацию пробоины в жилом модуле. Это значит, готовиться нужно к чему угодно, старик всегда хитрит. И не в шесть, а наверняка часов в пять вскакивать придется.

— Знаю. Спокойной ночи, Лена.

— Спокойной ночи, Артем.

Он долго смотрел ей вслед. Вспомнил свою бывшую девушку, с которой они встречались три года. Марина была красивой, умной… вот только она не смогла принять его работу — вечные вахты, опасность, неизвестность. Когда его заявку на участие в марсианской программе одобрили, они расстались без скандала, но грызущая боль осталась надолго. Артем прекрасно понимал: найти женщину, которая разделит его жизнь, будет трудно. Но сейчас, глядя на Елену, он почему-то почувствовал смутную надежду. Она сама была такой же — одержимой, рисковой, живущей работой. Может быть, именно такую он и ищет? Кто знает.

8

До посадки оставалось шесть часов.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

«Витязь» начал стандартный маневр торможения для выхода на низкую марсианскую орбиту. Сидя за крошечным столиком в своей каюте, Артем как раз размышлял о том, почему марсианская нефть не пахнет серой, а имеет странный, отчетливо резкий и металлический запах — когда балкер вдруг дернулся. Это было мягкое, но очень неприятное сотрясение, словно огромный поезд наехал на разошедшийся стык рельсов. Вот только никаких рельсов в космосе не было. В тот же миг завыла сирена, а в динамиках прозвучал бесстрастный синтезированный голос:

— Экипажу и пассажирам сохранять спокойствие. Сработала аварийная защита маршевого двигателя № 3. Проводится экспресс-диагностика.

В кают-компании Гоша Горелов подавился печеньем и закашлялся, осыпая свой планшет крошками, летящими изо рта. Глаза Круглова, замершего над планшетом, сузились, но сам он остался неподвижен. Елена отложила полевой анализатор, над которым увлеченно колдовала, и вопросительно посмотрела на командира. Через несколько минут в кают-компанию влетел Топаз, держа на отлете наполовину расплескавшуюся кружку с кофе.

— Штаны облил! Главный, — обратился он к Круглову нарочито небрежно, но в глазах плясала тревога, — магнитная пробка в системе охлаждения активной зоны, похоже, вылетела. Температура теплоносителя поползла.

— Проверял? Сами справятся? — отрывисто спросил Круглов.

— Обижаешь, шеф, само собой, проверял. У меня все показатели запараллелены, что пилоты видят, то и я. Экипаж у нас — профи, но плазма, ты ж знаешь, она дура, ей все равно.

Артем, который как раз добрался в кают-компанию и услышал слова Токарева, почувствовал, как неприятно тянет где-то под ложечкой. Он, конечно, не был настоящим пилотом и слабо разбирался в нюансах управления балкерами, но кое-какие инструктажи и дополнительные курсы проходил. Достаточно, чтобы понимать: отказ ядерного реактора в космосе — это не дым из-под капота отцовского «Руссо-Балта». Это вполне возможная и очень неприятная смерть.

И тут на пороге появился Жаров. Его лицо было бледным. Поглядев на него, Круглов поморщился, будто от внезапного приступа зубной боли.

— Дай угадаю, — спокойно сказал он. — Реактор — это еще не все, да?

— Ребята, не паникуйте, — сбивчиво затараторил Жаров. Огляделся вокруг, посмотрел на абсолютно спокойные лица, потом наткнулся взглядом на злого из-за мокрых штанов Топаза, и поежился. — То есть, нет, конечно… да… я вижу, что никто не паникует, я на всякий случай…

— Сережа, — очень мягко перебил айтишника Круглов, — ты это прекращай. Говори по делу.

— Да… У меня к вам, коллеги… несколько специфический вопрос. Пока инженеры в реакторном отсеке, у нас падает давление в дублирующем контуре гидратации оранжереи. Похоже на микротрещину в трубопроводе. Никто из вас не умеет варить титан в невесомости… случайно?

В кают-компании повисла тишина. Потом Гоша фыркнул:

— Ты серьезно? Титан? Аргонодуговая сварка в невесомости — это же как в учебниках пишут: «Опытный образец уничтожен полностью, испытатель получил ожоги восьмидесяти процентов тела». А роботы на что?

— Я серьезно, — лицо Жарова посерело. — Если контур разгерметизируется, у нас через два часа начнется ледяной шторм внутри жилого отсека. Вся влага из воздуха вымерзнет на стенках. Трещина уже пошла, я видел на мониторе — она растет. Еще полчаса, и трубу разорвет. Роботы — а ты тех роботов видел? Они для ремонта корпуса и для уборки коридоров. — Сергей уже почти кричал. — Хочешь, тарелку за тобой приберут и в утилизатор выкинут?

— Тихо! — рявкнул Круглов. Жаров осекся. И тогда Артем с огромным удивлением вдруг услышал собственный голос:

— Я варил.

Все повернулись к нему. Круглов прищурился.

— Ты же буровик, Новиков. Какая сварка?

— Трубопроводный факультет, кафедра сварки, спецкурсы. Доклад на конференцию писал по ремонту газопроводов под водой без остановки перекачки, — Артем говорил, волнуясь, и с досадой чувствовал, что говорит слишком громко, перескакивая с одного на другое, и что щеки горят, как обваренные кипятком. — И на Мессояхе была авария, когда зимой при минус пятидесяти шести порвало выкидную линию. Меняли катушку трубы, я варил поворотный стык электродом с целлюлозным покрытием. Титан, правда, не варил, но принцип знаю.

— Принцип он знает… Карась, а парень-то не промах, — хмыкнул Дед. Новиков впервые услышал, чтобы кто-то вот так, запросто, назвал Круглова прозвищем, которое позволялось только самым близким друзьям. «Карасем» Семена Круглова прозвали за упорный характер и способность приспосабливаться даже к самым скверным ситуациям. Карась выживает даже в промерзших до дна озерах, когда вся прочая рыба превращается в ледышки.

Круглов долго смотрел парню в глаза. Потом, кивнув каким-то своим мыслям, бросил коротко:

— Дед, отведи его в техотсек. И дай внешний светофильтр. Полимер не сияет, конечно, но вполне может оказаться, что там кое-что придется подваривать по-другому.

9

Артем висел в тесном техническом отсеке, опутанный проводами и экзоскелетом скафандра-спасателя. «Витязь» замер, прекратив осевое вращение, и гравитация сменилась невесомостью, от которой с непривычки подташнивало. «Нет, не быть мне пилотом», — мельком подумал Новиков, но эта мысль проскочила и сразу куда-то исчезла. В руках — портативная установка для холодной сварки полимерным композитом. Главная проблема была в том, что трещина оказалась серьезнее, чем думали сначала — не просто царапина, а настоящий разрыв длиной сантиметров десять, который продолжал постепенно расширяться под давлением теплоносителя. Из трещины со слабым свистом (кислорода здесь почти не осталось) выходил пар, мгновенно замерзая и превращаясь в облако ледяных кристаллов.

— Видишь? — голос Жарова в наушниках прерывался каким-то потрескиванием и шумом. — Она растет. Если не остановить, трубу разорвет по всему сечению.

— Вижу ясно. Слушай, ты лучше со связью разберись, я тебя через слово понимаю.

Жаров замолчал, и Артем стиснул зубы, включая установку. Через скафандр он ощущал вибрацию корпуса. В невесомости каждое движение требовало концентрации. Малейший толчок — и его отбросит на острые края оборудования, а шов будет загублен так, что не исправить.

Новиков медленно подвел сопло установки к трещине и начал наплавлять полимер. Первый слой все-таки лег неровно — рука дрогнула. Второй — лучше, уже приноровился. Третий — почти идеально. Парень не следил за временем и полностью отключился от внешнего мира, сосредоточившись на проклятой трещине. Только когда пар перестал выходить, и давление в контуре стабилизировалось, он взглянул на мигающие перед глазами часы. Прошло всего одиннадцать минут. Целая вечность.

— Готово, — выдохнул Артем, чувствуя, как подрагивает голос. — Но это временно. Как сядем, нужно менять всю секцию. И светофильтр не пригодился, кстати.

— Временно — это лучше, чем никак, — на сей раз ему ответил Дед. — Спасибо, коллега. Не совру, если скажу, что ты нас всех спас.

Когда Артем, дождавшись восстановления гравитации, вернулся в кают-компанию, мокрый от пота и с трясущимися руками, его встретили короткими аплодисментами. Новиков очумело озирался по сторонам, и Круглов молча протянул ему кружку с горячим сладким чаем.

— С почином, Артем, — сказал он без улыбки, но в голосе впервые проскользнуло что-то похожее на уважение. — Можешь.

— Слышь, Земля, — окликнул парня Топаз, — а ты ничего. Руки из правильного места растут. Запомни хорошенько: на «Королеве» умение чинить трубы ценится выше, чем много что еще. Будешь в моей смене — попрактикуешься, научу тебя варить титан как следует. Аргоном, с присадкой. Пригодится.

— Так вы что… — пробормотал Артем ошарашенно. — Вы и сами могли?

Топаз засмеялся.

— Могли, не могли, какая разница? Сделал-то ты! Тебе, добрый молодец, тут и славу поют, как говорится.

Дед хлопнул Артема по плечу.

— На самом деле, Темка, ты большой молодец. Только не привыкай к роли спасателя. Герои на Марсе долго не живут, уж поверь моему жизненному опыту.

— Почему? — не удержался от вопроса Артем.

— Потому что они лезут туда, куда не надо, и делают то, что не просили. Потом таких героев выгоняют взашей, если не что похуже… Марс ошибок не прощает. Он их коллекционирует.

10

Оставшиеся до посадки часы прошли удивительно спокойно. «Витязь» вышел на плановую орбиту, и капитан Ершов объявил, что посадка состоится по расписанию, хотя пылевая буря, которую метеорологи прогнозировали еще на подходе, к началу снижения балкера уже набрала силу, накрывая район посадки плотным облаком.

Артем сидел в своей каюте и бездумно смотрел на бурый диск Марса на экране визофона, передающего изображение с главной бортовой камеры. Он вспоминал прошедшие недели: все эти тренировки, байки ветеранов, взгляды Елены, аварию, которую он помог предотвратить. Крутил в голове так и этак — а что, если бы… хотя и понимал, что не бывает никакого «если бы».

Команда вроде бы надежная, люди на вахте подобрались что надо. Артем хорошо знал, как важно, чтобы коллектив притерся друг к другу, ведь им совсем скоро вместе жить на Марсе, в тесноте базы, делить квадратные метры и литры кислорода. Круглов — Главный, Карась, глыба, на таких держится все. Дед — кладезь опыта. Топаз и Шкипер — те, на кого можно положиться в любой передряге. Гоша — болтун, конечно, но дело знает. Елена… нет, такая не струсит. О ней он думал с теплотой и тревогой. Жаров — старательный, хоть и слишком нервничает по пустякам, тонкая душевная организация. Остальные тоже производили впечатление крепких профессионалов.

И все-таки Артем волновался. Марс — это не Север, не шельф, не Луна. Это другая планета, с другими особенностями, с новыми опасностями. Человека эта планета не ждала и не приглашала. Человек пришел сюда сам. Новиков вспомнил рассказы Деда и невольно поежился. Что, если все это — не просто байки? Что, если Марс действительно хранит тайны, к которым они не готовы? Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Сказал Круглову: «Справлюсь!»? Значит, должен справляться, доказать, что это не просто пустые слова.

Скоро будет Марс. А пока что надо хоть немного подремать, пока есть такая возможность.

Артем закрыл глаза и сразу провалился в тревожный, неглубокий сон. Ему снился прадед, стоящий перед старинной буровой вышкой и что-то беззвучно говорящий — как ни прислушивайся, слов было не разобрать. Потом послышался голос отца: «Труба и железо везде одинаковые, Темка. Одинаково ломаются. А люди — нет. Ты вот это запомни, самое главное». А дальше было лицо Елены, ее серые глаза, смотрящие прямо и серьезно. «Мы все здесь новички», — прошептала она.

Весь экран заполнила поверхность планеты, окутанная пеленой пылевой бури. «Витязь» начинал снижение. Марс ждал.

ГЛАВА 2. БАЗА "КОРОЛЁВ"

«Когда я впервые ступил на Марс, меня поразила красота этих пустынь — настолько она была пугающей и чужой. Но больше всего меня поразила тишина. Настоящая, абсолютная, нарушаемая только шипением моего собственного дыхания в шлеме. Такая же, как на Луне… и в то же время совсем другая. Здесь все-таки было подобие атмосферы. И поэтому мне сразу показалось, что эта планета не просто молчит. Я чувствовал: она слушает. Ждет».

(Архив Р. Юрковского. Неопубликованное. Аудиозапись от 20.07.2124)

1

Посадка на Марс всегда была в каком-то смысле лотереей — чужая планета все-таки. Даже в спокойную погоду, даже при идеально работающих маяках и локационных приводах. Так когда-то спускаемые аппараты садились на Луну: вроде бы, уже тысячи раз отработан каждый маневр, доведено до совершенства программное обеспечение и оборудование, любые сбои исключены, а руку пилота всегда подстрахует автоматика. И все равно случались накладки и нештатные ситуации. Это тебе не в спокойном космопорту «Сияние Севера» или, скажем, «Ванавара» садиться на полосу для приема тяжелых транспортников, где даже школьник справится…

Сейчас, когда «Витязь» начинал снижение, входя в верхние слои предельно разреженной марсианской атмосферы, за бортом бушевала пылевая буря силой в семь баллов по местной шкале — та самая, которую метеорологи базы «Королев» прогнозировали на сутки позже, но которая, как это часто бывает на своенравной красной планете, решила ускориться и накрыть район посадки именно в тот момент, когда корабль выходил на финишную прямую. «Решила», — Артем усмехнулся. Он уже не в первый раз ловил себя на том, что думает о четвертой от Солнца планете, как о живом существе. «Прекращай, Новиков», — строго одернул он сам себя.

В пассажирском отсеке царило напряжение, густую и вязкую тишину нарушали только отсечки звуковых маркеров оповещения. Все двенадцать членов новой смены были накрепко пристегнуты к ложементам амортизационных кресел. Обычно неугомонный Гоша Горелов сидел молча, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники и уставившись в одну точку на переборке. Елена Ковальчук закрыла глаза и беззвучно шевелила губами — то ли читала стихи, то ли вспоминала какие-то инструкции. Дед, сидевший через проход от Артема, сохранял внешнее спокойствие, но его крупные руки, покрытые набухшими венами и сложенные на животе, иногда чуть подрагивали — хотя, если бы у него спросили, в чем причина волнения, он бы, пожалуй, и сам не сумел ответить. Может быть, подумал Артем, так сказывается память о тех посадках, которые заканчивались далеко не так гладко, как хотелось бы?

— Тема, — вдруг прошептал Гоша, не поворачивая головы, — ты как, живой?

Новиков удивленно покосился на него, недоумевая: с чего вдруг такой вопрос?

— Живой пока, — ответил он, — тем более, что ничего такого с нами, вроде, не случилось. Подумаешь, буря… А ты?

— Я вот думаю: лучше бы я женился на тихой земной девчонке и сидел в проектном институте, чем вот это вот все, — в голосе Гоши слышалась нервная дрожь, но глаза уже начинали поблескивать привычным юмором. — Хотя нет, вру. Ни за что бы не променял. Но страшно, аж жуть. Я же в космосе вообще впервые. И в дальнем космосе тоже впервые. И на орбите Марса в первый раз. И…

Он не договорил.

— Страшно — это нормально, — неожиданно подал голос Топаз откуда-то сзади, с соседнего ряда. — Вот когда тебе перестанет быть страшно, тогда и начинай бояться. Значит, либо инстинкт самосохранения отключился, а на Марсе без него — верная гибель. Либо ты уже помер. Хотя если помер, то бояться ни к чему.

— Умеешь ты обнадежить, Топаз! — фыркнул Артем. Мрачноватый юмор, как ни странно, привел его в норму, волнение улеглось. Горелов тоже, вроде бы, успокоился и притих.

В рубке управление было в руках первого пилота, лейтенанта Забелина. Он разговаривал со службой навигации, и в его голосе, несмотря на профессиональную выдержку, пробивались нотки напряжения, которые невозможно было скрыть даже самой совершенной системой фильтрации эмоционального фона.

— Борт, — послышалось в наушниках пилота, — говорит навигатор стратосферного привода 1-1-3. Вы входите в зону неустойчивого приема локационного луча. Маяк дает сигнал с перебоями. Пылевые массы создают сильные электростатические помехи и рассеивают луч. Задействуйте инерциально-кинетическую систему и данные триангуляции.

— Понял, — голос лейтенанта Забелина снова был сух и спокоен, словно речь шла о рядовой парковке на орбитальной верфи. — Продолжаем снижение по схеме «Игла». Ручное управление.

Переговоры пилотов транслировались через динамики в пассажирскую рубку — такая уж здесь была традиция. Нельзя сказать, чтобы это прибавляло спокойствия, но Артему нравилось — он любил быть в курсе событий, а не болтаться в неведении, как муха в спичечном коробке.

— Олег, слушай, — уже в полный голос спросил Гоша, на этот раз обращаясь к Деду, — а что такое «Игла»? Я на курсах только краем уха о такой схеме слышал.

— Потому что тебе и не нужно. «Игла», Гоша, — Дед чуть наклонился вперед, — это когда ты сажаешь корабль, полагаясь только на инерциальную систему и лазерный высотомер. Без визуального контакта, без устойчивого сигнала маяка. Как нитку в игольное ушко вдевать — с завязанными глазами и в рукавицах. Искин тебе поможет, конечно, но есть нюансы… Последний раз так садился «Циолковский» в тридцать девятом. Сел-то удачно, но потом три дня откапывали шаттл, потому как передняя стойка отказала. Пылища набилась во все щели, уплотнителям пришли кранты, все под замену.

— Обнадежил, — выдавил Гоша и снова вцепился в подлокотники.

Артем знал, что такое схема «Игла», потому что, кроме основной специальности, проходил экспресс-курсы пилотирования. Нет, полноценным пилотом он, конечно, не стал — какое там, без налета и нормальной практики-то! — но и полным профаном уже не был. На предполетных инструктажах им показывали записи учебных посадок и — отдельно, с пометкой «для ознакомления, не для подражания» — реальные аварийные заходы, когда корабль садился практически вслепую, полагаясь только на мастерство пилотов и инерциальную навигацию. Это была ювелирная работа, требовавшая от экипажа запредельной концентрации и абсолютного взаимопонимания. Вот и сейчас — одна ошибка, и многотонный балкер превратится в груду искореженного металла и замерзших тел на ржаво-коричневой равнине.

— Высота восемь тысяч, — продолжал спокойно докладывать Забелин. — Скорость снижения в норме. Тангаж семь градусов. Локационный луч… все еще потерян. Восстановление раз… ноль. Восстановление два… ноль. Полная потеря сигнала. Перехожу на высотомер.

«Витязь» трясло все сильнее. Где-то в недрах корабля что-то скрежетало и стонало — старые конструкции, прошедшие десятки циклов «нагрев-охлаждение», реагировали на перегрузки и перепады температур так, как реагирует на шторм старое, но надежное судно: жалобно, но без паники. Артем вспомнил дневники другого своего прапрадеда по материнской линии — капитана второго ранга Алексея Новикова, служившего на атомной подводной лодке первого поколения еще в те далекие годы, когда ядерные реакторы были несовершенны, а системы жизнеобеспечения требовали постоянного внимания и ухода.

На пожелтевших страницах, которые Артем листал в музее, аккуратным почерком было записано, как экипаж уходил на боевое дежурство в Северную Атлантику, как на глубинных испытаниях лодка скрипела и стонала под чудовищным давлением воды, как однажды в реакторном отсеке обнаружили отказ и утечку, и как офицеры и матросы, рискуя жизнью, устраняли ее, работая посменно в условиях повышенного радиационного фона, потому что всплыть и выдать себя перед вероятным противником было никак нельзя. «Они почему справились, Темка? — ероша седую бороду говорил дед, который привел внука в музей, чтобы показать дневники. — Справились только потому, что дело свое знали как надо, и за товарищей держались». Только сейчас, слушая стоны «Витязя», Артем на самом деле понял, что чувствовал тогда его прапрадед. Будто бы из глубины времен протянулась невидимая нить, связывающая подводников-атомщиков двадцатого века и планетарных нефтяников двадцать второго.

— Высота тысяча пятьсот, — голос лейтенанта стал еще жестче. — Тысяча. Семьсот. Есть отраженный сигнал… Помехи от пылевых фронтов. Давление в посадочных амортизаторах в норме.

— Так держать снижение, — в динамиках внезапно прозвучал голос капитана Ершова. — Работаем по резервному контуру.

— А если не сработает этот контур? — прошептал Гоша, но Дед грозно шикнул на него, и тот съежился в ложементе.

— Двести. Сто пятьдесят. Сто. Пятьдесят… Двадцать. Контакт!

Толчок был жестким, но вполне терпимым, взвизгнули цилиндры посадочных амортизаторов. «Витязь» клюнул носом, просел вверх-вниз, потом содрогнулся всем корпусом и успокоенно замер. На несколько секунд воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь гулом систем жизнеобеспечения и чьим-то сдавленным вздохом. Потом в динамиках зашуршало, снова прорезался голос Забелина, и впервые за весь полет в нем прозвучало что-то человеческое:

— Борт «Витязь» произвел посадку на посадочной площадке базы «Королев». Отклонение от расчетной точки — двадцать два метра. Поздравляю с прибытием на вахту, товарищи, добро пожаловать на Марс. К сожалению, бортпроводниц у нас нет, так что к выходу проследуете сами, когда будет дан сигнал окончания шлюзования.

По салону пронеслись смешки и общий вздох облегчения, переходящий в лязганье отстегиваемых ремней и скрип кресел. Горелов с шумом выдохнул и трясущимися руками полез за неизменным печеньем.

— Ну что, цифровая твоя душа, — Дед хлопнул его по плечу, — жив, курилка? А ты боялся. На Марсе, парень, главное — не дергаться, он суетливых не любит.

— Я не дергался, — пробормотал Гоша, хрустя упаковкой галет. — Я просто так… ну… медитировал. И я не курю, кстати.

— Двадцать два метра вслепую, — громко восхитился кто-то сзади. — Это же ювелирная работа просто! Хотя, с учетом искина…

— На искинов надейся, а сам не плошай. В любого искина жесткие ограничения вшиты, а то, что ты наблюдал, это, брат, русская космическая школа, — ответил Дед через плечо. — Быков, Краюхин, Юрковский… слышали такие фамилии?

Артем уверенно кивнул. Еще бы! Эти имена он знал с детства. Их биографии изучали в школе на уроках истории космонавтики, да и сам он зачитывался рассказами про их подвиги. Настоящие люди — вот кем они были.

— А я не всех знаю, только Юрковского, — сокрушенно призналась Елена, которая сидела через пару кресел от Новикова.

— Таких людей надо знать, — наставительно сказал Дед, — надо. Алексей Быков, — начал перечислять он, неспешно проверяя свои вещи, — первый человек, ступивший на Марс в составе экспедиции 2121 года. Погиб через два года при испытании нового скафандра — ударная разгерметизация во время экспедиции случилась у его коллеги, на острый осколок кварцита напоролся. Быков поделился с ним своим кислородом и успел доставить раненого на базу, но сам потерял сознание. Умер уже внутри шлюза, когда давление выровняли. Ему было тридцать четыре.

— Владимир Краюхин, — продолжил он, — главный конструктор марсианских буровых установок. Лично испытывал прототип «Кольской-1» на полигоне в Антарктиде. А потом полетел на Марс и погиб здесь, неподалеку. Все случилось во время выравнивания площадки под буровую. Обычное дело. Но плазменный проходчик дал сбой, струя плазмы прожгла стенку кабины управления… Краюхин вытолкнул оператора, а сам остался перекрывать плазму. Сгорел заживо, но спас станцию. Его именем назван кратер в двухстах километрах отсюда.

— Ратмир Юрковский, — Дед помолчал и понизил голос, — геолог, открывший главное месторождение марсианской нефти, и тем установивший неоспоримый приоритет России. На его исследованиях целое поколение ученых выросло. Юрковский первым спустился в скважину на глубину четыре километра в специальной капсуле. При марсотрясении — да, и такое здесь бывает! — отказала система охлаждения воздуха. Он мог бы задействовать автоматику аварийного возврата, но тогда погибли бы данные, которые он собирал. Ратмир Юрковский остался в капсуле и до конца пересылал всю телеметрию на поверхность. Последние его слова были: «Здесь есть жизнь. Только она не такая, как мы думали». Его тело так и не подняли — скважина обрушилась.

В салоне повисла тишина. Артем вдруг понял, что в самом скором времени ему предстоит работать за пультами буровой, которую создал Краюхин, и добывать нефть, которую открыл Юрковский. Он словно бы ощутил себя частью чего-то огромного, цепочки, протянувшейся от первых космонавтов до него, обычного буровика из Сибири.

Елена задумчиво кивнула.

— Спасибо, — сказала она Деду. — Буду знать.

Артем поймал ее взгляд и едва заметно кивнул.

— Ты как? — спросил он одними губами.

— Нормально, — так же беззвучно ответила она. — А ты?

— Тоже. Держимся.

2

Когда пылевая буря немного улеглась и датчики показали, что снаружи можно находиться в скафандрах без риска, началась выгрузка. Артем впервые ступил на поверхность Марса не в учебном видео, а наяву.

Тамбур пассажирского шлюза был тесным, в спертом воздухе висел горьковатый привкус нагретого пластика и озона от дезинфекционных ребризеров. На стенах висела «скорлупа» — скафандры. Каждый с активной меткой о проверке, у каждого свой номер и своя история. Дед, помогавший Артему облачаться, негромко комментировал:

— Вот эта скорлупа, номер седьмой, раньше принадлежала Володе Кравцу. Тому самому, что в «Черную метель» попал, помнишь байку? Ну, как, принадлежала… Имущество, конечно, казенное, не в личном пользовании, но ты меня понимаешь — кто первый под себя настроил, тот и носит. После того случая скафандр хотели списать, но потом отремонтировали, настройки обнулили, активный агент прокачали, так что теперь в резерве. А вон тот, девятый, — Женьки Коробова. Хороший был парень… Был, вот это здесь ключевое слово. Я не пугаю, ты и сам не первый год в нашем деле, знаешь, что это такое. Но здесь не Земля. Запомни главное: перед выходом всегда проверяй замки на перчатках, уровень кислорода по манометру и герметичность шлема. Трижды проверяй. Понял?

— Понял, — кивнул Артем, чувствуя, как внутри холодеет — не от страха, от острого предвкушения настоящего дела.

Потом Дед ушел, началось и закончилось шлюзование, внешний люк открылся с шипением, и Новиков шагнул на Марс.

Под ногами сначала глухо стукнули в подошвы ботинок гладкие плиты посадочной площадки. Потом захрустел красновато-коричневый марсианский реголит, мелкий как мука и острый как битое стекло. Небо, несмотря на остатки пылевой взвеси, было слегка фиолетового оттенка, и на нем, словно приклеенный, висел крошечный Фобос. Горизонт был ближе, чем на Земле, — сказывалась гравитация и кривизна планеты, — и от этого возникало странное ощущение, будто стоишь на дне огромной чаши, края которой теряются в дымке.

— Красиво, да? — раздался в наушниках голос Топаза, который шел рядом. — Я, когда первый раз вышел, минут пять стоял и просто смотрел. А потом чуть с пальцами не распрощался, потому что забыл проверить подогрев перчаток. Он в этой модели скорлупы так себе, не очень хороший, недоработка, да еще норовит отключиться, если заранее все контакты не проверить. Так что ты, Земля, любуйся, но не забывай про технику безопасности.

— Спасибо, принял, — ответил Артем, переводя взгляд на базу, которая постепенно проступала из пылевой дымки. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, убедившись, что пальцы в порядке.

База «Королев» открылась взгляду не сразу. Сначала Новиков увидел только неясные очертания в клубах пыли, поднятых посадкой балкера, — словно округлые спины гигантских черепах, всплывших из глубин марсианской пустыни. Но когда они подошли ближе на вездеходе (надежный, хоть и устаревший ТМ-12, исправно доставлявший грузы от посадочной площадки к шлюзам), стали видны детали. Вся база представляла собой комплекс из четырех огромных, как бы сросшихся карболитовых полусфер разного диаметра, покрытых толстым слоем спекшегося в прочный панцирь реголита — дополнительной радиационной защитой, которую наносили специальные роботы-укладчики еще на этапе строительства. Самый большой купол, центральный, вмещал жилые помещения, кают-компанию, медблок и командный центр. К нему примыкали три меньших: складской модуль, лабораторный комплекс и оранжерея. Еще один купол — технический модуль с реактором и системами жизнеобеспечения — был вынесен подальше от остальных. Все купола соединялись герметичными многослойными переходами, усиленными титановыми кольцами и скрепляющими их между собой металлическими полосами.

— Смотри туда, Земля, — Топаз указал на один из переходов, где издалека виднелась относительно свежая заплата из блестящего полимера. — Это ребята в нынешнюю вахту латали, которой мы на замену прилетели. Мелкий метеорит бахнул, трещина пошла, роботы не справились, пришлось выходить вручную. Четыре часа в скорлупе, с плазмой на горбу, при минус семидесяти. Зато теперь как новенькая.

— Часто такое случается? — спросил Артем.

— Нечасто, но бывает. Как угадать? Статистики на это дело нет. Марс — он как капризная женщина: сегодня улыбается, завтра скандалит. Привыкнешь.

База была построена двадцать лет назад, на месте первой, временной станции, которую возвели еще первые экспедиции. Ее постоянно расширяли, достраивали, модернизировали — и все равно она не выглядела новой. Марс быстро состаривал все, что попадало на его поверхность. Писатели-фантасты, которые когда-то сочиняли романы о марсианских экспедициях, расчерчивали красную планету каналами, населяли ее золотоглазыми аборигенами — но почему-то не вспоминали о пыли. Эта пыль, вездесущая и агрессивная, проникала в шлюзы, разъедала уплотнители, оседала на солнечных батареях, роняя их производительность. Роботы-ремонтники — небольшие шестиногие механизмы, похожие на черных матовых пауков, — постоянно ползали по куполам снаружи и внутри, обметая их, сканируя обшивку на предмет микротрещин и тут же заделывая появившиеся особо прочным герметиком. Но порой даже они не справлялись, тем более что чертова вездесущая пыль не щадила и роботов, проникая в мельчайшие сочленения суставов и корпуса. Автоматы ломались, и тогда на помощь приходили люди — все, как всегда. То тут, то там виднелись заплаты, поставленные вручную, следы сварных швов, оставленных аварийными бригадами во время авральных выходов.

Артем смотрел на эти заплатки и снова вспомнил дневники прапрадеда-подводника. «Первые выходы в море были сплошным испытанием, — писал тот. — Реактор то и дело выкидывает фортеля, трубы текут, радиация идет фоном, у инженеров, которые вышли с нами в море, волосы вставали дыбом. А мы знай себе латаем да служим. Что поделать, раз Родина сказала: надо». Сейчас, глядя на базу «Королев», Артем чувствовал то же самое: здесь не было парадного лоска, зато была надежность. Надежность людей, которые знают свое дело и готовы делать его в любых условиях.

Солнце, уже клонившееся к закату, светило в лицо через визор шлема, и Артем зажмурился, на секунду представив, что ослеп. Потом опустил забрало, и мир принял уютный желтовато-зеленый оттенок защитного фильтра. В этот момент к нему неуклюже подошел Гоша, который, морщась, пытался согнуть правую руку в локте. Его лицо за стеклом шлема раскраснелось от усилий, а на лбу выступили капли пота, которые он безуспешно пытался смахнуть, возя рукой в перчатке по визору.

— Тема, — прохрипел он, — выручай! У меня тут какая-то фигня… «Скорлупа» не гнется! Я уже перепроверил, ничего не заедает, а она не гнется в суставах и все тут! Чувствую себя дуболомом каким-то.

Артем подошел ближе, осмотрел локтевое сочленение скафандра Гоши, провел пальцем по гофрированному уплотнителю.

— Ты включил внешний режим, когда выходил? — спокойно спросил Новиков.

— Какой режим? — удивился Горелов.

— Тот самый, о котором на инструктаже говорили, чудило, — терпеливо пояснил Артем, — вот, видишь, этот сенсор на запястье?

Артем откинул щиток и нажал кнопку.

— Читай на визоре. Что написано? «Подогрев перчаток и сочленений. Включать при работах на поверхности». А ты не включил. Вот пластик и задубел. Гоша, ты чего? Это тебе не курорт.

— Да ты что! — воскликнул Горелов, и лицо его вытянулось от осознания собственной глупости. Его глаза бегали по невидимым для Новикова строчкам на визоре шлема. Спустя пару секунд Гоша с облегчением согнул руку, чувствуя, как возвращается подвижность.

— Ну все, — пробормотал он с кривой улыбкой, — теперь уж точно запомню. Спасибо, Артем. Вот позорище, а…

Артем только покачал головой и хлопнул его по плечу.

— Главное, что никто больше не увидел.

В шлюзе, когда они снимали скафандры, к Артему подошел Круглов.

— Ну что, Новиков, поделишься первыми впечатлениями? — спросил он, внимательно разглядывая новичка. Под взглядом глаз-буравчиков Артем поежился, собираясь с мыслями. Никакие красивые фразы в голову почему-то не лезли.

— Сурово, — честно ответил он. — Нет, красиво, конечно. Я же сто раз фильмы про Марс смотрел, но в реальности все совсем по-другому. Сурово, красиво, и… как-то правильно, что ли. Как будто я вот именно сюда всю жизнь и собирался. А теперь вот… долетел.

Круглов хмыкнул.

— Правильно, говоришь… Это хорошо, что правильно. Значит, есть хорошие шансы, что не только приживешься — тут у тебя вариантов-то нет, работу никто не отменял — а что вернешься сюда не раз. Главное — не расслабляйся, Дед правильно говорит. Понимаю, слова мои скучно звучат, заезженно, но Марс ошибок не прощает, — Главный резко сменил тему. — Вещи твои где?

— Так я выгрузки не стал дожидаться, — растерялся Артем.

— Шустрая у нас молодежь, все бы вам бегом сразу на Марс… Ладно, пошли, лично покажу твою каюту. Цени!

Новиков оценил.

3

База была вся какая-то безлюдная, гулкая, странно пустая. Предыдущая вахта буровиков улетела пару дней назад, оставалось только несколько человек из смены поддержки, у которой был свой график — так что толкаться в коридорах и встречать новичков было особо некому. И всюду здесь были голограммы — объемные, висящие в воздухе указатели, маркеры, номера и метки. Удобно, хоть и непривычно.

Каюта Артема нашлась в жилом модуле «Восток», под номером семь. На двери была даже табличка с его фамилией сразу на двух языках — русском и английском. Ниже — виртуальная клавиатура замка, чуть мерцавшая над гладкой поверхностью двери.

— Английский-то зачем? — не удержавшись, спросил он Круглова. — Здесь же иностранцев нет.

Тот хмыкнул непонятно, потом пожал плечами.

— Сейчас нет, а потом, может, будут. База в каком статусе, помнишь?

— Международная.

— Ну вот. Порядок есть порядок.

Каюта Новикову понравилась. Это была небольшая комната три на два метра, но вполне уютная, все в ней было продумано до мелочей. Кровать с ортопедическим матрасом и системой принудительной вентиляции (чтобы не скапливался углекислый газ во время сна). Откидной столик с голографическим терминалом. Шкаф для личных вещей. Аварийный щит у двери: патрубки подключения кислорода, прибор ИДА, кнопки связи с диспетчерской. Никаких тачскринов, старая добрая механика, такая не откажет.

Но самое главное — здесь был смотровой экран. Пусть и не настоящий иллюминатор, но какой вид, если включить!

— Сам видишь, прямо хоромы. Располагайся, — сказал Круглов. — Через час общий сбор в кают-компании. Как следует познакомишься со всеми уже в «марсианской» обстановке, узнаешь распорядок.

— Семен Борисович, — окликнул его Артем, — а кроме экранов на базе обычные иллюминаторы есть?

— Есть несколько.

— А зачем? Безопасность же снижается. Поэтому на «Витязе» только экраны с камерами…

— Снижается, — легко согласился Главный, — но некритично. Зато другое повышается. Вот ты скажи — тебе нравится?

— Конечно, — кивнул парень, — все-таки открытое пространство, небо, просторы вон какие. Овраги вдали, холмы, гребни скальные… Красиво!

— Именно. Открытое. Значит, твое психологическое состояние улучшается. Настроение вверх, а не вниз, как если бы ты в закрытой коробке сидел.

Артему стало стыдно: мог бы и сам догадаться, объяснение-то простое. От смущения он перевел разговор на другую тему:

— Извините, а можно еще вопрос? Что с едой? На «Витязе» кормили так себе, — он окончательно смутился и торопливо добавил:

— Вы не подумайте, я не обжора, просто…

— Просто долго летел на «Витязе», — Круглов чуть усмехнулся, с пониманием. — Нормально с едой. Здесь кормят лучше, потому что на базе свой повар — Анна Петровна Кузьминых. Готовит, правда, из концентратов и тепличных овощей. Зато отлично готовит, с душой. Есть, кстати, и второй повар, на случай всяких там неожиданностей, правда, еще ни разу не пришлось ее умениями воспользоваться. Ты ее знаешь, это Нина Соболева, она же, в первую очередь, штатный медик базы. Что. Удивлен?

Артем кивнул.

— Предвидя твой очередной вопрос: как так, врача загружать поварской работой? — отвечу сразу. Нина, в основном, при необходимости присматривает за кухонной автоматикой и загрузкой продуктов по графику. Остальное делает Анна Петровна, да и то все процессы чаще всего обходятся без ее участия. Борщ здесь, правда, не как дома, но есть вполне можно. И чай без лимита — заваривай любой и пей, сколько хочешь, тем более что от фильтрованного воздуха постоянно пить хочется, проверено годами. Все, располагайся, через час жду.

Оставшись один, Артем разложил по полкам шкафчика свои немногочисленные вещи, потом внимательно осмотрел каюту. Повсюду обнаруживались следы пребывания предыдущих постояльцев. Ожидаемо. Кто-то давным-давно приклеил голографический стикер с эмблемой тюменского хоккейного клуба «Рубин». Кто-то написал маркером прямо на пластике: «Здесь был Костя из Рязани, 2140. Марс — сила!». А кто-то еще — оставил маленький бумажный кораблик, подвешенный на нитке к потолку. Артем несильно стукнул пальцем по кораблику, посмотрел, как тот вертится, и улыбнулся. Здесь жили люди. Настоящие, живые, со своими радостями, печалями и маленькими глупостями. Такие же, как он.

Новиков достал из сумки небольшую фотографию прапрадеда, ту самую, где Ефим Петрович Новиков стоял у буровой вышки в Мегионе, — и поставил на столик. Потом повесил на стену вымпел с гербом Новосибирска, подаренный друзьями перед отлетом. Каюта сразу стала немного роднее.

Первое, что поразило новичка, когда он вышел в коридор и направился в кают-компанию, традиционное место сбора команды — запах. Артем как-то подсознательно готовился к стерильной атмосфере из многократно отфильтрованного воздуха, пахнущего химией, но вместо этого его встретил густой, влажный, даже какой-то тропический аромат прелой листвы, сырой земли и чего-то цветочного. «А! — догадался он, спустя несколько секунд. — Это же „Восток“, здесь оранжерея рядом!» Все сразу стало понятно. Похоже, что система «Биосфера-7» — полностью замкнутый цикл жизнеобеспечения, гордость российской космической биологии, «кормилица» базы и предмет бесконечных забот ее главного смотрителя — работала на полную мощность.

Кстати, этого самого смотрителя Артем встретил буквально через десять минут, когда шел по коридору к кают-компании. Он даже вздрогнул от неожиданности, когда его за поворотом вдруг перехватил невысокий, сутуловатый человек лет шестидесяти с лишним, в заляпанном чем-то зеленым лабораторном халате, накинутом поверх стандартного комбинезона. У него были старомодные очки в тонкой металлической оправе, седые всклокоченные волосы, обрамлявшие небольшую блестящую плешь, и глаза, горевшие несколько пугающим огнем.

— Дайте-ка, я угадаю, юноша… Вы Новиков? — быстро спросил он дребезжащим голосом, бесцеремонно ухватив Артема под локоть. — Новенький наш, буровой мастер? Я Сорокин, из смены сопровождения… хотя можно сказать, что я тут совсем бессменный… да-с, так вот. Имя-отчество Павел Андреевич, заведующий оранжереей. Впрочем, все зовут меня Паландреич, или даже «Мичурин», вот и вы не стесняйтесь, хе-хе. Идемте, я вам покажу нечто потрясающее. Идемте-идемте! Это займет буквально пять минут, но вы не пожалеете!

— Павел Андреевич, — осторожно начал Артем, уже понимая, что отвертеться от незапланированной экскурсии вряд ли получится, — меня Круглов ждет, уже вот-вот…

— Успеете! — отмахнулся Сорокин. — Наш Карась — человек понимающий, он сам мне говорил, что новичкам полезно видеть, ради чего мы здесь вообще находимся. Не-од-но-крат-но говорил! — назидательно проговорил смотритель. — Идемте, идемте!

Артем, как юноша, воспитанный в уважении к старшим, и, честно говоря, испытывающий любопытство ко всему новому, послушно позволил увлечь себя в боковой коридор, который вел в лабораторный модуль. При этом он машинально отметил, что Сорокин, видимо, тоже знает Круглова очень давно и на короткой ноге с Главным, потому что, как и Дед, запросто назвал того «Карасем».

«Пять минут» растянулись почти на полчаса.

— Вот, посмотрите! — в оранжерее Сорокин подвел Артема к отдельному контейнеру, в котором росло нечто разлапистое, напоминавшее миниатюрную пальму с широкими, мясистыми листьями. — Это мой главный успех. Гибрид финиковой пальмы и одного из видов алоэ, адаптированный к марсианской гравитации и пониженному атмосферному давлению внутри купола. Я назвал его «Феникс Королева». Вы только взгляните на эти листья — видите, какая плотная, мясистая структура? Они способны накапливать влагу из воздуха, как алоэ, и при этом фотосинтезируют с эффективностью, на сорок процентов превышающей земные аналоги. А главное — он цветет! Вы представляете? На Марсе, в двухстах миллионах километров от Земли, цветет пальма! И скоро мой гибрид даст первые плоды!

Сорокин говорил быстро, увлеченно, перескакивая с одной темы на другую. Он показывал Артему стеллажи с гидропоникой, салат, томаты, огурцы, всякую зелень, карликовые цитрусовые, генетически модифицированные папоротники и даже небольшую рощицу каких-то чахлых на вид деревцев, которые называл «марсианскими березками».

— А вот это, — он указал на грядку с бодро лезущими из-под земли ярко-зелеными ростками, — мой новый проект. Пшеница, адаптированная к марсианским условиям. Я уверен, что ее урожайность потенциально может превысить урожайность лучших земных сортов минимум на треть! Мы сможем печь свой хлеб. Свой, понимаете? Не вакуумированные сублиматы, а настоящий хлеб!

— Павел Андреевич, — Артем решился вставить слово, — а как вы вообще решили стать… марсианским ботаником?

Сорокин на мгновение замер, потом улыбнулся — мягко, почти печально.

— Я вырос в деревне, Артем. В Тверской области. Одна из последних деревень с классическим хозяйством, музей-заповедник. Мои бабушка с дедушкой жили там и работали, вели хозяйство и были смотрителями, экскурсоводами, в общем — на все руки. Бабушка, кстати, была уникальным человеком, она знаменитый на всю страну селекционер. Может, слышали — Варвара Александровна Чуйкова?

Артем сокрушенно помотал головой.

— М-да… Впрочем, у вас наверняка были совершенно другие интересы. Так вот, у моей бабушки был роскошный сад — яблони, вишни, смородина, ирга, целый выводок груш… И запах… ах, этот запах нагретой солнцем земли после летнего дождя! Я хотел, чтобы и здесь, — он обвел рукой оранжерею, — был такой запах. Чтобы люди, прилетающие на Марс, чувствовали себя не в стальной банке с обтянутыми пластиком стенами, а… как дома. Понимаете?

— Понимаю, — задумчиво ответил Артем. — Спасибо вам за это, Паландреич.

Сорокин просиял и, кажется, готов был продолжать экскурсию еще час, но Артем, взглянув на часы, понял, что опаздывает на сбор. Он извинился и почти бегом направился в кают-компанию. Желудок предательски урчал, напоминая, что обед был очень давно, а концентраты из кухонного автомата на «Витязе» — не самая сытная еда. Впрочем, Артем совершенно не жалел о времени, потраченном на внезапную экскурсию. Он понимал: каждый на этой базе был на своем месте и делал то, что умел лучше всего. И «чокнутый» ботаник, отказывающийся улетать на Землю и продлевающий контракт раз за разом, был вовсе не чудилой, а такой же важной частью этого механизма, как и буровики, механики, врачи.

4

Первой, кого Новиков увидел, заходя в кают-компанию, стала моложавая, невысокая, но плотно сбитая женщина с добрым круглым лицом и седыми прядями в темных волосах. Она стояла у плиты и задумчиво смотрела на контейнер с замороженными овощами. Потом вздохнула и тихо, почти шепотом, сказала сама себе:

— Эх, картошечки бы настоящей, свежей… Вот чего мне не хватает, так это картошечки, только что выкопанной. Хоть бы разок… Мичурин-Мичурин, когда ж ты нас порадуешь?

«Должно быть, это и есть повариха Анна Петровна, тоже из сопровождающего персонала… Да, точно!» — догадался Артем. Женщина подняла голову и, заметив новое лицо, смутилась, но потом улыбнулась. Улыбка была приятной.

— Ох, я вас и не заметила… Добро пожаловать на базу, молодой человек. Да вы проходите, не стойте. Чаек сейчас будет, — сказала она, и снова захлопотала у кухонного комбайна.

— Спасибо, — Артем кивнул и пошел дальше, чувствуя внезапную острую вспышку тоски по дому. Ему вдруг стало ясно, что здесь тоска по Земле — такая же постоянная спутница, как и марсианская пыль.

В кают-компании уже собрались почти все. Круглов, поигрывая складной указкой, стоял у большого экрана, на котором отображалась схема базы и буровой. Артем, проскользнув тихо и незаметно (как он думал), уселся на свободное место рядом с Еленой, которая покосилась на парня, чуть прищурившись, и в ее взгляде Новиков увидел веселые искорки.

— Опаздываешь, Новиков, — негромко заметил Круглов. Конечно же, он все видел и все примечал.

— Виноват, Семен Борисович. Павел Андреевич меня… в общем, он немного увлекся.

По рядам пробежал смешок. Топаз хмыкнул в усы:

— А, и ты попался в цепкие лапы нашему Мичурину? Не переживай, Земля, он всех новичков так обрабатывает. Я в первый раз два часа про пальмы слушал, чуть не уснул стоя, только изо всех сил головой кивал с умным видом.

— Ничего смешного, — строго сказал Круглов, но уголки его губ все-таки дрогнули. — Павел Андреевич — очень ценный специалист. А теперь к делу.

Он подробно изложил распорядок дня, правила безопасности, график вахт. Говорил сухо, деловито, экономя слова, но было видно, что каждая фраза взята не из инструкций, а имеет под собой нешуточный реальный опыт. Потом Главный предоставил возможность высказаться остальным старожилам.

— Я, как механик, добавлю немножко, — поднялся Топаз. — Ребята, вот что хочу сказать. Техника здесь надежная, потому что наша, российская. Это раз. Но частично уже старая. Это два. Ремонт идет постоянно, так что по коридорам днем и ночью бегают «пауки», имейте в виду. Дальше. Марсоходы типа «Бык» — звери мощные, но местами капризные. Если услышите подозрительный шум в редукторе — сразу докладывайте мне, Шкиперу или Крюку, не ждите, пока колесо заклинит. И еще, это я уже водителям говорю: всегда следите за уровнем масла в компрессорах. Марсианская пыль — она везде, даже там, где ее быть не должно. Не уследите — застрянете на полдороги, приятного мало торчать в кабине, не снимая скорлупы. Вопросы?

— А скор… ну, скафандры? — спросил Гоша. — Я слышал, они иногда… разговаривают.

По кают-компании прошла очередная волна смешков. Круглов поджал губы и покачал лобастой головой.

Топаз вздохнул.

— Нет бы по делу спросить… Что, Дед тебе уже нарассказывал ерунды? Олег, вот тебе стыдно должно быть сейчас. Запугал молодежь, понимаешь…

Дед с невинным видом пожал плечами. Елена тихонько хихикнула, прикоснувшись к локтю Артема пальцами.

— Ладно, — с досадой продолжал Топаз. — Суевериям здесь не место, но кое-что запомните. Скафандры — как люди, хоть это всего лишь оболочка. У каждого свой характер и норов. Да, вот так. Наука, как говорится, умеет много гитик, но кое-что даже современная наука объяснить не может до конца. Моя скорлупа, например, перед сложным выходом, если что-то обязательно пойдет не по плану, всегда скрипит шарниром в левом плече. Всегда. В другое время проверял — молчит. Да, смазывал. Я привык. Главное — перед выходом всегда проверяйте герметичность. Дед вам наверняка уже говорил, но я повторю: трижды проверяйте, под голосовую метку. Шлем, баллон, утепление перчаток. Мне не лень повторить еще раз, для всех. И никогда, слышите, никогда не выходите в одиночку. Даже если «я всего на пять минут и ничего не случится». Случится. Марс ждет, когда ты расслабишься.

После собрания Артем задержался в кают-компании. На одной из стен висел большой лист белого пластика, сплошь покрытый нарисованными цветными маркерами шаржами на всех членов экипажа. Шаржи были разной степени талантливости, но видно было, что старались от души. Круглов был изображен в центре, с огромными, круглыми как у рыбы глазами и подписью «Карась все видит». У Деда — длинная седая борода и витой посох, как у волшебника. Рядом Топаз — висячие усы, закрученные в сложные узоры, и гаечный ключ в руке, размером с него самого. Были и другие, но их Артем не знал.

— Это наша стена славы, — пояснил Дед, заметив интерес Новикова. — Каждая вахта добавляет что-то свое. Видишь вон тот вымпел? Это «Зенит» подарил, чемпионы России по футболу. Шикарный вымпел, с автографами всей команды и тренера. Как раз в тот год и прислали, с транспортником и записью. Поздравляли нас с рекордной добычей.

Еще Артема восхитило то, что в кают-компании стоял настоящий дубовый стол — причуда одного из первых начальников базы, легендарного Рината Хасанова — оплатившего доставку огромной трехсоткилограммовой столешницы за собственные деньги. На Земле транспортники выли и бились в конвульсиях, подсчитывая потерянные килограммо-места и рассылая жалобы во все концы, но Хасанов уперся и добился своего. Дед обещал как-нибудь поведать эту, как он выразился «историю, достойную быть воспетой в сагах». На стене над столом висела карта Марса, испещренная пометками и стрелками. Рядом, в металлической рамке — большая фотография: крепкий, улыбчивый человек стоит в бело-оранжевом скафандре на фоне буровой установки, подняв руку в приветственном жесте. Подпись: «Ратмир Юрковский. Первооткрыватель».

— Каждый вечер смотри на него, Артем, — сказал Круглов, подходя сзади. — Смотри. Надо помнить, какой ценой нам здесь все дается. А цена эта, скажу тебе, тяжкая.

5

Артем, который пил уже вторую кружку чая, сидел, рассеянно водя ладонью по теплой дубовой столешнице. Подошла Елена, села рядом, задумчиво глядя на марсианскую карту.

— Чаевничаешь? — спросила она.

— Чай не пил — откуда сила? — отшутился Новиков, вспоминая любимую поговорку отца. — Чай попил…

— Совсем ослаб, — с легкой улыбкой закончила фразу Елена. — У тебя в родне татар, часом, не было?

— Почему не было? — хмыкнул Артем. — Были, конечно. Наши, барабинские. У нас там такой плавильный котел, ого-го…

Помолчали.

— О чем думаешь? — спросил он.

— О том, что здесь все по-другому, — ответила Елена. — На Земле суета, все спешат туда-сюда, в небе полно аэролетов, кругом новости… Помнишь «Алису в Зазеркалье»? Там надо бежать со всех ног только для того, чтобы остаться на месте. А здесь — только работа и люди. И еще эта тишина снаружи. Она пугает и завораживает одновременно. Мне птиц не хватает, — вдруг призналась она, — только не смейся. Дома за окном липа растет, там целый выводок — синицы, свиристели, все щебечут…

— С чего бы мне смеяться? — удивился Артем. — Наоборот, очень тебя понимаю. Я сибиряк, птиц люблю. Вообще животных люблю: кошек, например… И что по-другому все, тоже согласен. Я сегодня, когда первый раз вышел наружу, то просто стоял и смотрел. А Топаз сказал, что сам чуть не замерз в первый раз, пока любовался на Марс. Хотя, казалось бы, чем там любоваться? Ни травы, ни облаков… Но завораживает.

— Топаз — хороший, — Елена улыбнулась. — И Дед хороший, и Круглов, и даже Гоша, хоть и болтун. Они все… настоящие. Я рада, что попала именно на эту вахту.

— Я тоже, — Артем посмотрел на нее и вдруг решился: — Лен, а можно вопрос? Личный.

— Попробуй, — Ковальчук поглядела на парня с интересом и повторила, — попробуй.

— Ты как-то, еще на «Витязе» обмолвилась, что на Земле тебе было тяжело, а здесь — легче. Почему?

Елена помолчала, подбирая слова.

— Потому что здесь все просто, понимаешь? Есть задача — ты ее выполняешь. Есть проблема или опасность — ты ее преодолеваешь, хотя, конечно, гораздо правильнее, если никакой опасности не будет. Опасность — это значит, что кто-то где-то что-то сделал неверно. Недосчитал, недокрутил, недопроверил. Ну, ты понял… Есть люди вокруг — ты им доверяешь, а они тебе, иначе никак. На Земле все сложнее. Там нужно соответствовать чему-то, играть какие-то роли, вписываться в установленные правила. А здесь можно быть собой. Со всеми своими страхами и странностями. Главное, никого не подвести.

— Понимаю, — обдумав ее слова, отозвался Артем. — Я тоже это чувствую. Самое главное, что мы тут по-настоящему нужны. Не как винтик в огромной машине, а… ну, как часть чего-то важного, наверно. Хотя нет, и как винтик тоже. Как же машине без винтика-то?

Оба одновременно рассмеялись, а потом окончательно замолчали, глядя на закат за бронестеклом иллюминатора. Солнце садилось за горизонт, окрашивая чужое небо в немыслимые оттенки фиолетового и розового.

Чаепитие — это, конечно, хорошо. Но это отдых, а вообще-то жизнь на базе, несмотря на то что скважина в промежутке между вахтами была остановлена, подчинялась строгому распорядку. Подъем в семь утра по локаль-времени, душ, зарядка, завтрак, потом неизменный инструктаж, знакомство с состоянием оборудования, а после этого — двенадцатичасовая смена на буровой или в технических модулях. Сухой закон — ни капли спиртного, хотя в нем и так никто не нуждался, не было здесь таких «ископаемых», как выразился Дед. Никаких азартных игр — за этим следил не только Круглов, но и сами члены экипажа. Настолки, шахматы (любые, вплоть до русских четверных), шашки — это пожалуйста. Игротека на базе внушала почтение: здесь была даже дальдоза, в которую когда-то увлеченно рубились викинги, и древнеегипетский сенет. Дисциплина была железной, зато никакой ненужной бюрократии. Каждый знал свои обязанности и выполнял их, и это освобождало время для маленьких радостей.

По вечерам в кают-компании собирались свободные от вахты. Кто-то приносил гитару — старенькую, чуть ли не столетнего возраста, с потрескавшимся лаком, но с удивительно чистым звуком, — и тогда пели песни. Медик Нина Соболева отлично рисовала акварелью марсианские пейзажи. Шкипер пару раз очень выразительно читал вслух Ефремова — «Туманность Андромеды», и жаркую дискуссию о человеке будущего, которая как-то спонтанно организовалась после этого, пришлось разгонять Круглову, иначе спор грозил затянуться до глубокой марсианской ночи.

«Динозавры» Дед и Топаз из развлечений признавали только классические шахматы. Оба были готовы играть хоть круглые сутки, забывая обо всем, кроме работы.

— Шах! — торжествующе объявлял Дед. — Заполучи, фашист, гранату! Сдавайся, Руслан, не позорься уже.

— Не дождетесь, — ворчал Топаз, двигая слона. — Я, знаете ли, на ваши оголтелые провокации отвечу решительным протестом. Ага! Вот тебе, получай.

— Эх, молодежь, — вздыхал Дед, демонстративно кашляя и изображая немощь, — никакого уважения к старости.

И только Круглов мучился. Перед самым стартом «Витязя» с Земли он решил бросить курить и теперь страдал от бессонницы и тоски по сигаретам. Главный литрами пил крепчайший чай и мрачно сопел, когда кто-нибудь подшучивал.

— Семен Борисович, может, вам нанопластырь никотиновый? — невинно спрашивал Гоша. — Или жвачку?

— Я тебе сейчас такую жвачку налеплю, — ворчал Круглов, — век помнить будешь.

Все смеялись, и даже сам Круглов уголком рта обозначал подобие улыбки.

— Нет, ну в самом деле, — укоризненно говорила Нина, — Семен Борисович! Во всем мире с курением успешно борются. У нас в стране вообще скоро сигареты только в музеях останутся. А вы…

— Нина! — гремел Круглов. — Вот только ты не начинай мне тут! — и, сопя, уходил в свою каюту, шелестел там пластиковыми страницами инструкций.

6

Наступила очередь Артема получить окончательный инструктаж на буровой. Поехал он туда вместе с Гореловым, хотя на самом деле, Гоша мог обойтись и без этого — должностные обязанности у него были совсем другие. Но любопытство-то куда девать?

«Кольская-М» стояла в двух километрах от жилого комплекса, поэтому добирались до нее на одном из двух марсоходов ТМ-15 «Бык» — мощном, тяжело бронированном вездеходе на шести огромных колесах. За рулем сидел Дмитрий Крюков, молчаливый и сосредоточенный. Круглов устроился на соседнем сиденье.

— Дима, а что это за рычаг? — с улыбкой спросил Гоша, указывая на тумблер с красной защитной крышкой.

— Аварийное отключение реактора, — шмыгнув носом, коротко ответил Крюк, подозрительно косясь на Горелова.

— А почему он без предохранителя?

— Потому что когда авария, тогда уже некогда предохранитель искать.

Улыбка Гоши увяла. Он нервно сглотнул и больше вопросов не задавал.

Буровая установка поразила воображение Артема. Он, конечно, и на Земле повидал многое, но это был не обычный куст или платформа — по курсу вездехода вырастал целый огромный завод, уходящий в небо Марса на сорок метров.

Круглов проводил инструктаж лично, и его громкий голос перекрывал шум установок вентиляции.

— Мы с вами находимся на кустовой площадке «Кольская-М». Если все ожидания и прогнозы реализуются — для чего мы и здесь — эта площадка станет опорной точкой нового промысла. Как вы знаете, сейчас на площадке заложены и частично пробурены две скважины — П-18, поисковая, на основании данных которой строились все представления о разбуриваемом участке, и Р-17, разведочная, главная задача которой — подтвердить наличие нефтяной залежи и, в идеале, обеспечить первую добычу.

Наши предшественники с прошлой вахты тоже не груши здесь околачивали. Они отработали на совесть — выполнили весь комплекс исследований, запланированный на П-18, и довели бурение Р-17 до границы продуктивного горизонта. Как вы знаете, — внимательный взгляд Круглова скользнул по сосредоточенным лицам, — полученные ими данные стали основой для продолжительных. хм. споров среди наших коллег-геологов. А споры породили ряд вопросов, на которые нам необходимо ответить перед тем, как приступить к финальной стадии проходки на Р-17.

Поэтому первая часть нашей вахты будет посвящена роторному бурению дополнительного исследовательского ствола на П-18 с отбором керна, проведении ряда исследований для уточнения геологической обстановки, а уже после окончания и анализа результатов — применении их на Р-17. Похоже на то, чем ты, товарищ Новиков, занимался на Земле?

Артем пожал плечами:

— Пока что да…

— Не обольщайся на этот счет, — неожиданно жестко сказал Круглов. — Похоже, да не то. Здесь все совсем иначе, и все вы скоро убедитесь в этом сами.

— Значит, потренируемся, — пробурчал Гоша за плечом Артема, тихо, как будто про себя, — вахта-то длинная.

Круглов чуть кивнул каким-то своим мыслям и продолжил:

— Поехали дальше… Буровая полностью автоматизирована. Основа — плавающая роторная система с верхним приводом. Мощность обеспечивает компактный реактор типа «Игарка». Но главная проблема — температурный режим. Средняя температура грунта минус шестьдесят, — это, считайте, вечная мерзлота с миллионами лет выдержки. Мы используем «Криосив-Нео» — незамерзающую жидкость на основе силиконовых масел и фуллереновых наночастиц. А чтобы она не загустела, каждая бурильная труба оснащена системой распределенного подогрева: внутри стенок впаяна спираль из нитинола. Подаем ток — труба греется по всей длине.

Артем подошел к стеллажу и провел рукой по трубе. Поверхность была гладкой, но под пальцами ощущались микроскопические выпуклости — датчики.

— Это «глаза бура», — пояснил Круглов. — Система мониторинга в реальном времени. Четыреста датчиков на каждый километр трубы. Давление, вибрация, акустическая эмиссия, магнитное поле. Все данные сливаются в «цифрового двойника», самообучающийся программный комплекс. Искусственный интеллект строит трехмерную модель скважины и предсказывает, где и когда, например, начнет сыпаться порода.

— А если искин ошибется? — спросил Артем. Главный пожал плечами.

— Не если, а когда. Искин ошибается, это факт, тем более что любой ИИ в целях безопасности раз и навсегда жестко урезан в правах. Ошибается часто, хоть и не фатально. Поэтому окончательное решение всегда остается за человеком. За тобой, Новиков. За мной. За каждым оператором, который сидит перед пультом. Запомни: машина — только помощник, а не замена. Твоя голова и твой опыт — вот что главное. За этим Земля нас сюда и послала. Сто лет назад на буровых так было, и сейчас, несмотря на технический прогресс, в этом плане мало что поменялось.

Потом Круглов подвел группу к отдельному боксу, где гудело что-то низкое и басовитое.

— А когда доходим до базальтовой плиты на глубине три километра, — продолжал он, — включается плазменный перфоратор «Заря-4». Электрическая дуга разогревает аргон до пятидесяти тысяч градусов, получается струя плазмы, которая не сверлит и не бурит породу, а испаряет ее. Скорость проходки — десять метров в час вместо двух метров в сутки при механическом бурении. Технологию разработал Краюхин. Помните об этом, когда будете нажимать кнопку «Пуск».

— Мощь! — назидательно поднял палец Крюк. — Это вам не сковородку разогреть.

Артем слушал Главного, а сам думал о том, что полтора века назад, когда его прапрадед бурил первые скважины в Сибири, пределом мечтаний был надежный дизельный движок и буровые долота, которые не ломались через каждые десять метров. Сейчас у них в руках были плазменные установки, сверхчувствительные сенсоры, искусственный интеллект, управляющий процессом с точностью до миллиметра. Но при всем этом технологическом великолепии, при всех успехах автоматики, одно оставалось неизменным: без человека все это железо было мертвым и ненужным. Именно человек принимал решения в нештатных ситуациях, именно его опыт и интуиция позволяли справляться с тем, что не мог предусмотреть никакой ИИ. «Цифровой двойник» мог предсказать обрушение породы, но он не мог понять, почему вдруг изменился запах промывочной жидкости или почему вибрация колонны звучит «как-то не так». Это понимал только человек, который провел на буровой тысячи часов. И поэтому, несмотря на весь прогресс, рабочих рук и живых профессионалов на Марсе не мог заменить никто.

7

Вечером того же дня в кают-компании было шумно. Техник Валера «Валет» Устюжанин в углу, отгороженном под камбуз, жарил на электрогриле «марсолеты», то есть котлеты из напечатанной на биопринтере говядины, приправленные свежайшей зеленью с грядки.

— Укропчик что надо, живой, спасибо Паландреичу! — одобрительно ворчал он, орудуя ножом-сантоку. — Слышь, Земля, — Валет обратился к Артему, ловко переворачивая вилкой аппетитно шкворчащие куски. — Говорят, ты на Севере газ тянул?

— Было дело, — лаконично отозвался Новиков, который следил за очередной шахматной баталией Деда и Топаза. Дед, в который уже раз, безнадежно проигрывал.

— Север… — протянул Устюжанин. — Там небо, там дождь идет. А здесь я за три вахты видел дождь только один раз — когда на складе трубу прорвало.

За столом, на своем неизменном месте сидела Елена, которая сейчас отложила свой вечный планшет и внимательно слушала разговоры старожилов. Артем все чаще замечал, что в спокойной обстановке она перестает изображать «снежную королеву» и остается просто сосредоточенной. Когда Гоша начал в лицах изображать, как они с Артемом ловили друг друга в невесомости, Елена вдруг рассмеялась. Смех у нее оказался неожиданно звонким и совсем девчоночьим.

— У тебя, Артем, руки золотые, — вдруг сказала она, отсмеявшись. — Ты береги их.

— К чему это ты? — недоуменно переспросил Новиков. Настроение Елены невозможно было предугадать: вот, вроде бы, совсем недавно они с ней запросто делились личными переживаниями, а теперь она снова ушла в себя, так что и не подступиться.

— К тому, что пыль кругом, — «геологиня» потерла пальцы, словно стряхивая невидимую крошку. — Марсианская пыль — это не земная грязь. Строго говоря, это вулканическое стекло с примесью окиси железа и перхлоратов. Это тебе не песочек откуда-нибудь из Сахары, который подмел, вытряхнул и забыл. Она проникает в сочленения скафандра, разъедает резину, оседает в легких, если фильтры не дай Бог… Стирает все покрытия не хуже абразива. Короче, о чем я? Всегда проверяй стыки перчаток.

— И ты туда же? — Артем вздохнул. — Я скоро Крюка попрошу мне татуировку такую сделать, на правой руке. Потянулся за кружкой с чаем — и читаешь: «Всегда проверяй…» Можно даже нараспев, как в церкви.

Ковальчук серьезно развела руками, но глаза ее смеялись:

— Обращайтесь, товарищ Новиков.

— В кого? — спросил Артем без задней мысли. Кают-компания грохнула смехом. Отхохотав, Топаз поднял кружку с чаем:

— Желаю нам всем обратиться в настоящих мастеров своего дела, ребята. А сейчас — за Краюхина. За Юрковского. За Быкова. И за всех, кто не вернулся.

Все встали и молча сделали по глотку ароматного «ассама». Даже вечно голодный Гоша перестал жевать свое печенье.

Дни шли. Артем, как и все прочие новички, постепенно втягивался в марсианский ритм. Поначалу было трудно: чужая гравитация играла недобрые шутки с вестибулярным аппаратом, мышцы ныли, непривычным был вид из иллюминатора. Но постепенно он привыкал — молодость, режим и тренировки взяли свое. Плюсом шли витаминные комплексы и специальная фармакология, за которую отвечала доктор Соболева.

Утром — обязательная зарядка, завтрак, потом, если полевой выход, недолгая дорога на «Быке» до буровой. Смена — двенадцать часов за пультом П-18, бдительный контроль всех параметров, постоянная готовность к нештатным ситуациям. Напряжение выматывало так, что вечером, после возвращения и ужина, Артем валился с ног, с трудом поддерживая беседу. Спать, спать, чтобы утром начать все сначала…

Однажды вечером, стоя у экрана в своей каюте и глядя на восходящий Деймос, он подумал о том, что заплатил за всю эту красоту не такую уж и малую цену — заплатил разлукой с Землей, с родными и друзьями. Но цена была оправдана. Здесь, на красной планете, Новиков чувствовал себя на своем месте. А друзья дождутся.

«Железо одинаковое», — говорили когда-то дед и отец. Но здесь, на Марсе, это железо «пело» иначе, чем в Заполярье. Плазменная установка «Заря», «умные» автоматы, цифровой двойник — да, это мощь, конечно. Но здесь была не просто добыча нефти. Это была словно бы симфония человеческого разума, который сумел выйти в дальний космос, и начал со всем свойственным человеку упорством осваиваться в этом космосе как у себя дома. Пусть пока что только в Солнечной системе, да и то лишь на Луне, Марсе и самую малость в поясе астероидов. Но уже готовились экспедиции на спутники Юпитера, были утверждены проекты долгосрочных орбитальных баз у газового гиганта.

Симфонию писали такие же люди как он, Артем Новиков из Новосибирска. Это их портреты висели на стене, их подписи были нацарапаны на пластике, их кораблики качались под потолком каюты.

Работа — завтра. А пока можно было просто сидеть и смотреть, как над бескрайней марсианской равниной угасает холодный чужой закат.

ГЛАВА 3. ЦИФРОВОЙ СЛЕД

«Напоминаем, что все системы искусственного интеллекта на объектах Внеземелья должны соответствовать Женевским протоколам 2089 года. Любое отклонение в работе нейромодулей, так же, как и любая попытка обойти ограничения, квалифицируются как чрезвычайная ситуация и намерение преступного характера. Операторы, задействованные в управлении ИИ, обязаны проходить ежемесячную переаттестацию. Человеческий контроль — единственная гарантия против повторения коллапса 2088 года».

(Из внутреннего меморандума Министерства цифрового развития РФ, 2141 год)

1

Гоша Горелов проснулся не от сигнала побудки, а от странного ощущения, как будто кто-то смотрит ему в затылок из угла у двери. «Чушь какая, приснится всякая дрянь». Он резко повернулся в кровати, откинул одеяло и сел, едва не ударившись головой о низкий потолок каюты — вечная проблема для людей, привыкших к земным габаритам в условиях марсианской тесноты. Горелов сонно уставился в пустой угол, где, разумеется, никого не было. Только мерно мигал зеленый индикатор системы вентиляции, отбрасывая на пластиковую стену бледные, призрачные блики, да где-то за переборкой монотонно гудел водяной насос, создавая не прекращающийся ни на минуту низкочастотный фон, к которому на базе привыкаешь за первые же сутки, а потом, если он вдруг затихает, никак не можешь уснуть. Тишина всегда означает, что отрубилось что-то важное: вентиляция, опреснители, системы регенерации воздуха… Тишина — значит опасность.

До официального подъема оставалось еще двадцать минут, но Гоша знал, что уже не заснет. Так было всегда, когда предстояло что-то важное — а сегодня был именно такой день. Первый день бурения на скважине Р-17, той самой, которую Елена Ковальчук с непонятным упорством называла «сыром с дырками» и на которую возлагались большие надежды всей марсианской программы. Гоша спустил ноги с кровати, поежился, ощутив босыми ступнями холодный пластик пола, рассеянно попытался пальцами расчесать всклокоченные волосы песочного цвета, которые в невесомости торчали во все стороны, а в марсианской гравитации и атмосфере базы просто выглядели так, будто никогда не знали ни воды, ни расчески. Потом оглядел свою каюту, знакомую уже до последней мелочи.

Если каюта Артема Новикова, которую Гоша видел мельком, поражала почти спартанской аккуратностью — только фотография прадеда да вымпел Новосибирска, — то его собственное жилище напоминало склад технической документации и запчастей, попавший в бурю. Повсюду грудами валялись распечатки схем автоматики и буровой установки, графики калибровки датчиков, исписанные мелким почерком блокноты с расчетами. На откидном столике громоздились пустые тюбики из-под полевых концентратов и упаковки от питательных батончиков — Гоша имел привычку жевать что-нибудь во время работы, не замечая, сколько съел. К счастью, любые лишние калории тут же сгорали в его тощем теле без малейших последствий, не прибавляя к весу Горелова ни грамма.

Рядом с терминалом лежала наполовину перепаянная плата управления от старого марсоходного навигатора — Гоша пытался понять, почему в условиях марсианской пылевой бури стандартные алгоритмы фильтрации сигнала дают сбои, и надеялся придумать что-то свое, более хитрое. На стене, приклеенная кусочком изоленты, висела голографическая открытка с видом Екатеринбурга — панорама городского пруда, плотина, высотки делового центра, стоянка авиатакси. Эту открытку ему подарила мама перед отлетом, и Гоша, который вообще-то не был сентиментальным, почему-то берег ее как зеницу ока.

Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки — марсианская гравитация, тридцать восемь процентов от земной, с одной стороны, делала движения легче, а с другой — заставляла мышцы атрофироваться, и поэтому ежедневные двухчасовые тренировки в спортблоке стали для него, обычно ужасного лентяя, как и для всех остальных, суровой необходимостью. Потом Гоша, понимая, что откладывать подъем больше нельзя, со вздохом встал, натянул комбинезон с нашивкой «Горелов П.А., инженер-телеметрист», и направился в крошечный санузел, где умылся холодной водой из регенерированного контура. Теплой не было — Топаз обещал сегодня разобраться с неполадками, но пока что пришлось довольствоваться тем, что есть. Вода пахла чем-то химическим — обычное дело для замкнутой системы переработки, но к этому Гоша давно привык. Чистая — и ладно. Он посмотрел на себя в зеркало — худое, немного помятое после сна лицо с отпечатавшимся на щеке рубчиком от подушки, вечно растрепанные волосы, светло-голубые глаза, в которых сейчас, если присмотреться, читалась тревога, тщательно скрываемая за маской вечной иронии.

«Ну что, товарищ Горелов, — сказал он своему отражению, — сегодня ты либо подтвердишь, что не зря сюда прилетел, либо Круглов съест тебя с потрохами. Поправка: даже не съест, а сожрет. В общем, второй вариант крайне нежелателен».

2

Георгий Горелов, который вообще-то тихо ненавидел имя «Гоша», попал на Марс не случайно — хотя сам до сих пор иногда не верил в свою удачу. Он родился и вырос в Екатеринбурге, в семье потомственных инженеров: отец работал в одном из оборонных подразделений огромного концерна «Уралмаш-Евразия», проектировал системы ориентации для космических аппаратов; мама — там же, но в отделе контроля качества. С детства Гоша был «гиком» в лучшем смысле этого слова: мальчик разбирал и моментально, с поразительной точностью собирал все, что попадалось под руку, от старых часов до отцовского ноутбука, а в школе выигрывал олимпиады по физике и информатике с такой легкостью, что учителя только разводили руками и пророчили подростку великое научное будущее.

Само собой, родители хотели, чтобы он пошел по их стопам, на оборонку, но Гоша выбрал другое направление — телеметрию и «большие данные», да еще и в нефтегазовой отрасли. Его умного лентяя, всегда завораживала идея: вот ты сидишь в кабинете, смотришь на экраны и мониторы, а в это время где-то за тысячи километров, под землей или под водой, по твоим командам буровой снаряд вгрызается в породу. Это было похоже на управление космическим кораблем, только вместо звезд — пласты базальта и известняка. Не зря же одной из самых любимых книг Гоши еще с шестого класса были «Победители недр» Адамова — сначала цифровые строчки на экране электронной книги, а потом — старинный истрепанный томик, пахнущий бумажной пылью. Горелов любил читать с бумаги, в этом они со Штурманом были очень похожи.

После университета Гоша попал на Штокмановский подводный добычной комплекс — одно из самых сложных и опасных мест для работы. Именно там, в условиях вечной тьмы Баренцева моря, вчерашний выпускник разработал алгоритм, который позволил почти на тридцать процентов повысить точность прогнозирования аварийных ситуаций. Алгоритм анализировал тысячи параметров в реальном времени и находил крошечные отклонения, которые человеческий глаз просто не замечал, а стандартные системы мониторинга отбрасывали как белый шум.

После этого его заметили, пригласили в Звездный, и, как говорилось в одном старом-престаром рассказе, «все заверте…» Через год подготовки он уже летел на «Витязе» к Марсу, все еще не веря, что это происходит с ним, а не с героем какого-нибудь фантастического романа.

Сейчас, шагая своей разболтанной походкой по коридору базы «Королев» к резервному центру управления бурением, Гоша на время отвлекся от формул и расчетов. Он рассеянно думал о своих новых коллегах.

Артем Новиков ему нравился — спокойный парень, немногословный, но видно было, что за этой молодостью и внешней невозмутимостью скрывается огромный опыт и умение принимать решения в критических ситуациях. Конечно, Гоша не формулировал свои мысли так по-книжному. «Артем ничего, молоток вообще! Круто справился с утечкой, а нос не задирает», — размышлял он. То, как спокойно и быстро Артем заварил трещину на «Витязе», впечатлило даже видавших виды ветеранов. Вслух, они, конечно, этого не говорили, но было видно.

А вот Лена Ковальчук была загадкой — красивая, умная, успевшая многое повидать…, но держалась отстраненно, словно боялась подпускать к себе людей. Правда, недотрогой она была не всегда — Гоша замечал, как она и Новиков частенько разговаривают, сторонясь остальных, и делал свои выводы, но помалкивал.

Дед, Топаз, Шкипер — ну что тут скажешь? Все это были люди-легенды, на которых держалась вся база, о таких людях книги сочиняют и передачи по визорнету снимают.

А вот Жаров… При мысли о Сергее Жарове Гоша невольно нахмурился. Инженер по системам жизнеобеспечения, худощавый, какой-то зажатый, с вечно виноватым лицом и бегающими глазами, он казался Гоше… странным. Не опасным, нет. Просто странным. Как будто на марсианской базе такому человеку было совсем не место. Да, специалист хороший, дело свое вроде бы знает, вряд ли на «Королева» взяли бы за красивые глаза. Но… Жаров слишком много суетился, слишком часто оказывался в местах, где его быть не должно, и слишком быстро отводил взгляд, когда его о чем-то спрашивали. «Стоп. Да чего я заморачиваюсь-то? Что за шпиономания? Может, у человека просто такой характер, — думал Гоша. — Не всем же быть открытыми и веселыми, так не бывает. Но все равно… что-то в нем не то. Скользкий тип. Не то и не так. Ладно, Горелов, пока нет повода, не забивай себе голову ерундой!»

3

Резервный центр управления бурением находился в отдельном модуле, соединенном с жилым комплексом коротким герметичным переходом. В конструкции центра была одна особенность: кроме усиленной изоляции и тройной бронезащиты, весь модуль опирался на антивибрационные демпферы, которые гасили любые колебания почвы. Сделано это было для того, чтобы обеспечить максимальную точность показаниям многочисленных датчиков и исключить любые искажения. Просторное по меркам базы помещение, метров пять на шесть, с низким потолком, было сплошь заставлено пультами, обычными и голографическими экранами. Вдоль стен тянулись стойки с оборудованием — серверы «Цифрового двойника», блоки резервного питания, системы связи. Точно щупальца какого-то кракена, от оборудования змеились толстые пучки экранированных кабелей. В центре возвышался главный пульт — массивная конструкция из матового титана, с десятками сенсорных панелей, индикаторов и старомодных, но зато безотказных ручек аварийного управления. Чистая механика мирно соседствовала здесь с гаптическими системами и самыми современными цифровыми технологиями. Над пультом висел главный голографический экран, на который выводилась трехмерная модель скважины в реальном времени. Сейчас, до начала бурения, модель была статичной — цветные слои пород, предсказанные по сейсмическим данным, и тонкая пунктирная линия планируемой траектории. По бокам от главной картинки помигивали непрерывно обновляющиеся разделы с данными.

Когда коротко прошипела входная дверь, закрываясь за Гореловым, навстречу ему от экранов повернулись Круглов и Шкипер. Похоже, эти двое были здесь уже давно. Круглов, как всегда, был собран и сосредоточен — он стоял у пульта, просматривая какие-то данные на своем планшете, и даже не обернулся, когда Гоша вошел. Шкипер, молчаливый и мрачный, сидел в углу на откидном стуле и, казалось, дремал, но Гоша знал, что этот человек способен вскочить и начать действовать за долю секунды, если потребуется.

— А, Горелов, — не оборачиваясь, произнес Круглов, — удивительно, но ты даже вовремя. Садись за пульт телеметрии. Обычно все это делается на буровой, но сегодня подкалибруем «Двойника» под Р-17 отсюда. Тем более, что перед началом бурения это совсем не помешает. Данные предварительного сканирования я тебе скинул. Посмотри и скажи, что думаешь.

Гоша, взъерошившись от незаслуженной обиды — когда это он в последний раз опаздывал-то? — кивнул и занял свое место за боковым пультом — тем самым, который он уже начал считать «своим». Перед ним развернулась панорама из нескольких голографических экранов: спектры вибраций, акустическая эмиссия, температурные поля, магнитные аномалии. Все это великолепие данных (которое для человека постороннего должно было, конечно, представлять собой жуткий винегрет из разноцветных линий, графиков и непрерывно меняющихся чисел) вскоре превратится в единую картину, которую «Цифровой двойник» обработает и выдаст прогноз.

«Цифровой двойник» был уникален. Гордость российской инженерной мысли. Это была не просто компьютерная модель, а самообучающееся кластерное сообщество, по своей структуре напоминающее грибной мицелий — обученное на тысячах реальных аварий и чрезвычайных ситуаций, записанных за многие десятилетия бурения на Земле, Луне и Марсе. Искин знал, как ведет себя порода при разных давлениях и температурах, как реагирует буровая колонна на вибрацию, как меняется состав промывочной жидкости, как должна работать автоматика при контакте с газогидратами. Но при всем своем совершенстве «Двойник» оставался лишь инструментом, к тому же подчинявшимся жестким ограничениям, подобно другим нейросетям. Слишком многое в прошлом люди позволяли своим цифровым слугам — и это многое едва не привело к уничтожению человечества, которое ухитрилось пройти буквально по лезвию ножа. Так что ограничения были жизненной необходимостью, оплаченной кровью. И они же были величайшей слабостью искусственного интеллекта. Слабостью, которая требовала человеческого контроля.

«Двойник» мог держать под своим контролем тысячи параметров, мог подсказать и направить, мог выполнять сложнейшие программы — но он не понимал контекста, не чувствовал того, что опытные буровики называли «запахом беды», а главное, не мог принять нестандартное решение в нештатной ситуации. Для этого нужен был человек-оператор. Сейчас таким человеком, отвечающим за интерпретацию данных, был Гоша. Человек, которого в свое время ругала мама: «Сын! Как ты можешь хоть что-то отыскать в бардаке, который называешь своей комнатой?!»

Удобно расположившись в кресле оператора, он загрузил данные предварительного сканирования Р-17 и запустил процесс штатной калибровки. По экрану побежали строки кода, замерцали и обновились графики. Горелов внимательно следил за ними, изредка внося коррективы — где-то поднять чувствительность датчика, где-то изменить порог срабатывания предупреждения. Работа была кропотливой, почти медитативной, и Гоша погрузился в нее с головой.

Через час к нему подошел Круглов и поставил рядом пластиковый стаканчик с горячим кофе.

— Держи вот, пока я добрый. Сам о себе не позаботишься, никто и не вспомнит. Ну что там, Горелов? Как «Двойник», готов к работе? — Главный, как всегда, не тратил время на болтовню.

— Почти, Семен Борисович, — ответил Гоша, не отрываясь от экрана. — Все параметры в норме, датчики и мониторинг в пределах расчетных маркеров. Но…

— Не тяни ты кота за… эти самые, — проворчал Круглов. — Чего там?

— Есть одна странность. Вот здесь, — оператор ткнул в участок экрана с изображением сейсмического профиля на глубине около четырех тысяч метров, приблизил его и отцентрировал, — точечные аномальные засветки. Амплитуда отраженного сигнала на тридцать процентов выше расчетной. Искин считает это паразитным шумом и предлагает игнорировать. А мне кажется, что-то там есть. Пустота или слой с аномальной плотностью. Вот чую я, не все так просто…

Круглов наклонился к экрану, вглядываясь в графики.

— Чуешь, значит? Чуйка — это хорошо… Ковальчук тоже говорила что-то похожее. Ладно, пока оставь пометку. Посмотрим, что покажет реальное бурение. Но чуйке ты, Георгий, доверяй. У нас-то, стариков, она называется опытом, а вот у вас, молодых, — талантом. И то, и другое нужно беречь, понимаешь?

Горелов кивнул, чувствуя гордость от этой скупой похвалы. Круглов, сам Главный назвал его Георгием! Не Гошей, как все остальные. Значит, ценит. Начальник редко кого хвалил, и поэтому каждое его одобрительное слово ценилось на вес марсианской нефти.

4

В обеденный перерыв Гоша, убедившись, что калибровка идет по графику, отправился в кают-компанию. «Обед, братцы, это святое, даже на войне», — говаривал его отец, и сын был с ним в этом совершенно согласен.

В кают-компании уже собрались почти все свободные от вахты: Артем и Елена сидели за одним столом, что-то обсуждая вполголоса (Гоша заметил, как они иногда поглядывают друг на друга, и мысленно усмехнулся: «Спелись, похоже, голубки наши. Хотя кому я завидую? Совет да любовь, как говорится, да лишь бы работе не мешало. На Марсе даже любовь — дело государственной важности»), Дед и Топаз, как всегда, рубились в шахматы, а Нина Соболева, врач, раскладывала, сидя за своим столиком, на подносе пищевые кубики с витаминными добавками — она строго следила за здоровьем экипажа, и тех, кто пропускал прием, ждала взбучка. Гоша аж содрогнулся, вспоминая процедуры, которым Нина подвергала таких несчастных.

Гоша взял себе порцию гречневой каши с тушеным соевым мясом (вкус был так себе, хоть Анна Петровна и старалась. Соя есть соя, но зато сытно) и уселся рядом с Дедом.

— Дед, слушай, а расскажи еще что-нибудь про Марс? — попросил он, жуя. — Ты в прошлый раз про «Красный шепот» рассказывал, про «Черный лед». А есть еще что-нибудь, о чем новичкам знать положено?

Дед, не отрываясь от доски, где его ферзь угрожал ладье Топаза, хмыкнул.

— Есть, Гоша. Про «Поющий песок» слыхал? — он понизил голос и добавил в него заунывной дрожи. Топаз рассмеялся и двинул вперед ладью.

— Нет. Что за песок такой?

— А вот такой. В районе плато Меридиана, — Дед сделал свой ход и, не глядя, взял кружку с чаем, — есть строго локализованный участок пустыни, где песок, когда ветер дует, издает звук, похожий на орган. Низкий такой, гудящий, а потом вдруг высокий, звонкий. Прямо токката и фуга, чистый Бах. И не просто набор случайных звуков, понимаешь? Нет, именно музыкальное произведение, хоть сейчас бери и отправляй на конкурс… Мы сначала думали, глюки у всех разом случились. А потом поставили микрофоны, записали. Все так и есть. Лежит эта запись под грифом «Для служебного пользования», но ты, как участник экспедиции с допуском уровня ноль-два, можешь, конечно, ознакомиться.

— А в чем секрет? — вдруг спросил Новиков, который, как оказалось, тоже внимательно слушал.

— Секрет, как оказалось, в том, что песчинки на этом участке плато — особой формы, ограненные, как крошечные кристаллы. Когда они трутся друг о друга под определенным углом, возникает резонанс. Красиво, но жутко. Как будто сама планета поет.

— И что, это все? — разочарованно спросил Гоша, ковыряя ложкой свою кашу.

— Все, да не совсем, — спокойно ответил Дед. — Вроде бы чего проще-то? Вот тебе ветер, вот форма песчинок. Игра природы, миллионы и миллиарды лет случайностей, так? Только вот форма эта, как оказалось — не природная. Слишком правильная. Как будто кто-то эти песчинки специально огранил. На сегодняшний день классифицировано шестьсот сорок две разновидности песчинок с того участка плато Меридиана, который ограничен размерами в сто тридцать шесть на сто двадцать девять метров. Эти шестьсот сорок две разновидности повторяются, больше никаких других песчинок там нет. И за миллионы, или сколько там лет прошло, эти песчинки никуда не разлетелись и не смешались с другими, самыми обычными. Понимаешь, к чему я?

Гоша почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил маркер-аномалию на сейсмике Р-17, вспомнил слова Елены про «пустоты», и ему вдруг стало не по себе. Марс хранил слишком много загадок, и чем глубже они бурили, тем больше этих загадок всплывало на поверхность.

— Ладно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал беспечно, — поживем — увидим. Может, и мы что-нибудь эдакое откопаем.

— Откопаете, — мрачно пообещал все это время молчащий Топаз, двигая ферзя. — Только потом не жалуйтесь. А ты пока что кашу свою докопай, археолог. Шах тебе, Дед.

5

После обеда Круглов «внезапно» объявил учебную тревогу. Вообще-то, это была его обычная практика: что на «Витязе», что здесь, каждый день, в самое неожиданное время, он имитировал какую-нибудь нештатную ситуацию, заставляя экипаж действовать быстро и слаженно. «Ну все, Карась из тины всплыл!» — бурчали работники, но подчинялись, стараясь выполнять свои обязанности как можно лучше. А что делать? Для себя же, не для кого-то чужого.

Сегодня сценарий был такой: выброс газа на буровой П-18, «грифон», угроза разрушения внутрискважинного оборудования, необходимость экстренной эвакуации персонала и дистанционного глушения скважины.

Услышав надсадный вой сирены, Гоша бросился к своему пульту в центре управления. На голографическом экране уже мерцали красные строки:

<ДАВЛЕНИЕ В ЗАТРУБНОМ ПРОСТРАНСТВЕ ВЫШЕ НОРМЫ.

УТЕЧКА ГАЗА. СРАБАТЫВАНИЕ ДАТЧИКОВ ЗАГАЗОВАННОСТИ>

Щелкали реле блокировки, выпуская из специальных отсеков ремонтных роботов. Каждый раз, слыша эти щелчки во время тестовых прогонов, Горелов иронически похмыкивал — настолько нелепыми казались механические устройства посреди царства сенсорики и виртуальных переключателей. Но сейчас он вдруг понял — это не старье, это последний рубеж обороны. Как в сказке про бой на Калиновом мосту.

Сердце забилось быстрее, хотя Гоша понимал, что это всего лишь симуляция. Но Круглов умел делать свои учебные тревоги такими реалистичными, что забыть об условности было легко.

— Горелов! — раздался в наушниках голос Круглова. — Не спи! Данные телеметрии! Где параметры утечки?

Гоша лихорадочно забегал пальцами в контакт-перчатках по сенсорным панелям, окружая себя облаком графиков с датчиков давления и акустической эмиссии. Он видел, как на трехмерной модели скважины расцветает красное пятно — зона аномального давления. Нужно было точно определить, на какой глубине произошел выброс. Искин невозмутимо вывел первичную оценку, вывесил ее прямо поверх паутины облачных данных.

— Ай, спасибо, мой железный друг, — буркнул себе под нос оператор, не прекращая свои пассы. — Глубина три двести! — доложил он. — Интервал три двести — три двести пятьдесят. Разгерметизация обсадной колонны в районе муфтового соединения. Газ мигрирует вверх по затрубному пространству.

— Принимаю, — голос Круглова был возмутительно спокоен. — Аварийной бригаде — эвакуация. Шкипер — готовь дистанционное глушение.

Гоша продолжал следить за данными, ухитряясь периферийным зрением охватывать практически весь инфомассив. И вдруг… Это было почти незаметно, какая-то секунда, но Горелов заметил, что один из датчиков показывает не совсем то, что ожидалось. По логике симуляции, давление в затрубье должно было расти равномерно, но на графике был небольшой провал — словно газ нашел какой-то дополнительный путь для выхода. Гоша нахмурился. Это могло быть ошибкой в симуляции, а могло — и реальной особенностью скважины, которую ИИ сперва не учел, а потом попытался встроить в общую систему.

Пару мгновений он колебался, потом быстро ввел коррекцию и доложил Круглову. В ответ из интеркома послышалось ворчание Карася, которое можно было понимать, как угодно. Но, похоже, в нем было одобрение.

— Молодец, Горелов, — сказал Главный, когда тревога была отменена. — Заметил нюанс. Но все равно, слишком уж долго ты думал. Пока спишу на молодость и неопытность. Вот только в реальной ситуации эти секунды могли стоить жизней. Запомни: на Марсе спешка — смерть, но и промедление — тоже. Банальщину говорю? Ну извини, за что купил, как говорится — за то продаю. Ищи баланс, Георгий. Ищи.

Гоша кивнул, чувствуя, как горят уши. Он понимал: Круглов прав. Надо учиться. «Сто тысяч раз эти тесты прогоню!» — яростно подумал он.

6

Вечером, когда все разошлись по каютам или собрались в кают-компании на традиционные посиделки, Гоша остался в центре управления один. Можно было спокойно уйти, никто бы и слова не сказал, но ему очень нужно было закончить калибровку «Двойника» перед завтрашним началом бурения. Так он сказал Топазу, но на самом деле Горелов хотел заодно еще раз проверить ту самую аномалию на глубине четырех тысяч метров, которая не давала ему покоя.

Он снова загрузил данные предварительного сканирования и запустил углубленный анализ. Надел на лицо маску виртуал-контроля, полностью отсекая себя от внешних раздражителей, привычно вздрогнул, когда перед глазами завертелись фракталы оптической подстройки глазных нервов — не самые, конечно, приятные ощущения, сразу начинает неудержимо тошнить, и тут главное — перетерпеть эти несколько секунд… На этот раз Горелов полностью отключил автоматическую фильтрацию шумов и отсек от интерпретационного анализа искин, чтобы увидеть сырые данные.

И то, что он увидел, было очень странным.

В сейсмическом профиле, на глубине четыре тысячи сто двенадцать метров, отчетливо проступали засветки зон с аномально низкой плотностью. Это была не просто «дырка в сыре», как такие места любила называть Елена. Засветки образовывали структуру — правильной, почти геометрической формы. Прямоугольник с закругленными углами, размером примерно сто пятьдесят на двести метров. Слишком правильный, чтобы быть природным образованием.

Гоша откинулся на спинку стула и потер глаза. Он не был геологом, но даже ему было ясно: такие структуры точно не возникают сами по себе. Либо это какая-то неизвестная науке форма карста, либо… Очень хотелось верить в то, что на глубине четырех километров под марсианской пустыней, скрывается нечто, созданное не капризом природы. С другой стороны, сто лет назад на фотографиях Марса ученые на полном серьезе находили лица и пирамиды, а потом все это оказалось просто игрой природы и теней.

— Либо это сенсация, либо дурят нашего брата болваны электронные, — вслух сказал он в тишине. — Ох, дурят…

Горелов еще некоторое время прокручивал данные, размышляя, стоит ли рассказать кому-нибудь об увиденном. Решил: только не Круглову. Потом снял маску, проморгался от остаточных фрактальных узоров перед глазами, и сделал пометку в журнале: «Обсудить с Ковальчук. Возможно, артефакт искусственного происхождения. Требуется дополнительное исследование». Потом сохранил все данные на защищенный носитель и выключил терминал.

7

В коридоре, по пути к своей каюте, Гоша, к своему удивлению, столкнулся с Жаровым. Сергей стоял у технического люка, ведущего в вентиляционную шахту, и что-то делал с панелью управления. Увидев Гошу, он вздрогнул и быстро захлопнул панель, съежившись и пряча лицо.

— Сергей, ты чего не спишь? — спросил Гоша, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Второй час ночи же, все честные люди давно баиньки. А ты крадешься по коридорам, как шпион.

— Да какой шпион, скажешь тоже… Вот, фильтры проверяю, — торопливо ответил Жаров, и Гоше опять показалось, что техник слишком быстро отводит взгляд. — Пыли много после бури, боюсь, забьются. И бессонница у меня. Накрутил за ужином кофемашину, сварила мне слишком крепкий эспрессо… Вот и маюсь сейчас. А ты чего бродишь?

— Работал. Завтра бурение начинаем, надо было кое-что проверить. Серега, ну какой эспрессо на ночь глядя-то? Ты чего чудишь? Я понимаю, мы с тобой молодые, но режим-то соблюдать надо.

— Ой, ну как будто ты сам его всегда соблюдаешь! — возмутился Жаров. Теперь он выглядел более уверенно, даже приободрился. — Ворчишь как пенсионер!

— И то правда. Ну тогда вот о чем подумай, кофеман: у Круглова тоже бессонница от недокура. И вот если ЭТОТ пенсионер тебя здесь поймает — мало не покажется.

— Это точно, — вздохнул опять приунывший техник. — Что-то я и в самом деле… В общем, ладно, пойду я. Ну, бывай. Утром увидимся.

Он быстро, пару раз оглянувшись на ходу, пошел по коридору в сторону жилого модуля, и Гоша заметил, что даже шаги у коллеги какие-то дерганые, нервные. «Странный он все-таки, — подумал Гоша. — Вечно один, вечно что-то проверяет. И глаза бегают. Может, просто неврастеник? А как тогда его вообще сюда взяли? На Марсе такие долго не живут, нервы сдают. А может…»

Он со злостью оборвал сам себя. Нечего ерунду городить. Шпионы, как же! Может и правда эспрессо виноват. Ну подумаешь, крепкий кофе на ночь, мало ли у кого какие странности. У каждого свой способ справляться со стрессом. Вот он, Горелов, например, жует без остановки и болтает без умолку. Есть такая слабость, глупо отрицать. Дед травит свои бесконечные побасенки. Круглов чаи гоняет сутками и литрами. Жаров… А что — Жаров? Жаров проверяет фильтры по ночам. Тоже вариант, не хуже прочих.

8

В своей каюте Гоша долго не мог уснуть. Ворочался на кровати, так и сяк перекладывал тощую жесткую подушку, потом просто глядел в потолок, где кто-то из предыдущих жильцов приклеил маленькую звездочку из светоотражающей пленки — такую же, как в каюте Артема, а может, и ту же самую, переклеенную чьей-то заботливой рукой, — и думал.

Думал о завтрашнем дне, о скважине Р-17, об аномалии на глубине. О том, что они, возможно, стоят на пороге открытия, которое изменит все. О том, что Марс — это не просто холодная пустыня, а планета с историей, древней и, возможно, трагической. Или это все ерунда, а полость — это просто причуда геологии. Потом подумал, что Круглов, Дед, Топаз, Шкипер — давно уже сыты такими приключениями по горло, но делают свое дело, потому что так надо. Потому что тайны тайнами, открытия открытиями, а страна, которая их сюда отправила, ждет марсианскую нефть и отговорок не принимает.

Потом, уже засыпая, он подумал о себе. О том, как мальчик из Екатеринбурга, любивший разбирать всякие гаджеты и читать фантастику, однажды оказался здесь, на Марсе, в двухстах миллионах километров от дома. О том, что он, Георгий Горелов, инженер-телеметрист, наконец-то доволен собой. Еще бы — делает важное дело! Настолько важное, что от него, от его внимательности, от его умения видеть то, что не видят другие, зависит многое.

За иллюминатором медленно угасал марсианский закат — полоса фиолетового света над оврагами Терры Киммерии. Гоша закрыл глаза и разом, как в колодец, провалился в сон. Ему снилось, что он, прямо так, без корабля, раскинув руки летит над кратерами и плато, а внизу, под толщей породы, ворочается что-то огромное и непонятное. Которое зовет его по имени — тихо, почти неслышно, но настойчиво. «Видишь нас? Слышишь нас?».

«Слышу… А кашу я завтра возьму в столовой другую, вкусную», — совершенно невпопад подумал он уже во сне.

ГЛАВА 4. ГОЛОС БЕЗДНЫ

«Сложные органические молекулы, обнаруженные в марсианских метеоритах, долгое время считались результатом абиотических процессов. Однако новые данные сейсмического зондирования позволяют предположить существование на глубине крупных резервуаров с веществами, которые могут иметь биогенное происхождение. Вопрос о том, является ли это следствием древней жизни или ее предшественником, остается открытым и требует прямого исследования».

(Из статьи «Биогенные углеводороды на Марсе: гипотезы и факты», журнал «Астробиология», № 3, 2149 год)

1

Марсианский рассвет наступал медленно и как-то даже торжественно. Планета будто нехотя пробуждалась от долгого, холодного сна, длившегося миллиарды лет.

Сначала край горизонта, там, где красноватая пустыня встречалась с фиолетовым небом, налился тусклой, почти болезненной голубизной. Потом этот цвет начал расползаться вширь, захватывая все новые и новые участки небосвода, и на его фоне проступили неровные, изломанные края скальных гребней, обрамляющих глубокие овраги и расщелины, которые помнили времена, когда по Марсу еще текли реки, а атмосфера была достаточно плотной, чтобы удерживать тепло. Пылевая взвесь, всегда присутствующая в марсианском воздухе, рассеивала свет, создавая эффект гигантского купола, под которым лежала мертвая, но все-таки завораживающе красивая в лучах рассвета пустыня. Звезды, еще недавно яркие, бледнели и исчезали одна за другой, уступая место Солнцу — холодному и неяркому здесь, висящему в пустоте над вымершим миром.

Артем Новиков стоял у обзорного экрана в своей каюте и смотрел на этот рассвет, чувствуя, как внутри него борются два чувства: восхищение новичка перед неизведанным («Целая планета!») и глухое, ноющее беспокойство, которое он гнал от себя, но которое возвращалось снова и снова. Он вспоминал слова Деда о том, что Марс не прощает ошибок, опять, сам того не желая, прокручивал в голове байки о «Красном шепоте» и «Черной метели». Вспоминал историю Юрковского, погибшего в скважине со словами: «Здесь есть жизнь. Только она не такая, как мы думали». И чем ближе был час начала бурения на Р-17, тем отчетливее он чувствовал: сегодня точно что-то произойдет.

— Да сколько можно себя накручивать! — процедил Новиков сквозь зубы. — Соберись! Что за упадничество? Вот чертов Дед, байками своими всю голову мне забил, от каждого чиха дергаюсь. Камни, песок и пустыня, бояться нечего, смотреть не на что… В Гоби было так же.

В Гоби, конечно, все было совсем не так. Но Артем уже решительно ткнул в сенсорную кнопку, выключающую экран. Рассвет погас, оставив темноту, и парень с облегчением оторвался от бессмысленного любования пейзажем. Больше не мешкая, он надел комбинезон и вышел в коридор. База «Королев» уже просыпалась: слышались шаги, приглушенные голоса, где-то в техническом модуле мерно гудел реактор. В кают-компании Анна Петровна уже раскладывала завтрак — на каждом подносе одноразовые контейнеры с овсяной кашей и сырниками, привычные витаминные кубики «от Нины», зелень из оранжереи, и, конечно же, горячий сладкий чай — как всегда без нормы. Артем взял свою порцию и сел за стол, где уже сидели Елена Ковальчук и Гоша.

— Доброе утро, — сказала Елена, поднимая на него глаза. Вид у нее был усталый — она снова работала допоздна, изучая образцы из Эллады и данные сейсмики. — Как спалось?

— Так себе, — честно ответил Артем. — Все думал о сегодняшнем дне. Есть у меня предчувствие…

— О-о, старик! Рискуешь! Предчувствия — это не научно, особенно для Круглова, который верит только в то, что получено эм-пи-ри-чес-ким путем, — усмехнулся Гоша, но тут же добавил: — Хотя знаете, я сам всю ночь ворочался. И вот что странно? «Цифровой двойник» тоже какой-то нервный. Я сегодня рано утром прогнал еще одну симуляцию — он снова выдал предупреждение о возможной аномалии на глубине четыре тысячи сто метров. Ровно там, где у нас та самая «дырка» на сейсмике, о которой мы сейчас с тобой, Лена, говорили.

— Что за предупреждение? — спросил Артем. Про «дырку» он уже знал, потому что Горелов вчера, после долгих колебаний все-таки решился и сбросил ему отчеты сканирования.

— Да не конкретное, в том-то и загвоздка. Просто пометил зону как «потенциально опасную для продолжения бурения». А потом сбросил маркер. И снова выставил. Как будто искин… сомневается, что ли. Я такого раньше не видел. Обычно он выводит вполне конкретные предупреждения: «риск обрушения», «вероятность выброса», плюс проценты и корелляция данных. А тут — абстрактная «опасность». Как будто сам не понимает, с чем мы можем столкнуться.

Круглов, вошедший в кают-компанию с кружкой своего знаменитого крепчайшего чая, услышал последние слова.

— Искин и не обязан все понимать, Горелов, — сказал он, грузно усаживаясь за стол и помешивая ложкой в дымящемся дегтярно-черном отваре. Ножки стула, которые здесь не были привинчены как на «Витязе», взвизгнули по полу, и Главный поморщился. — Он — инструмент. Да, хороший. Да, это дополнительные глаза и уши. Но не мозг, и об этом мы сто раз говорили на инструктажах и лекциях. Мозг — вот он, — Круглов постучал себя по лбу. — И если «Двойник» говорит «опасно», значит, мы будем вдвойне осторожны, но доверять на сто процентов все равно будем только собственным глазам и ушам. При этом не надо забывать, что, кроме природных и технических опасностей, могут быть и другие.

— Какие? — недоуменно спросил Артем. Главный покосился на него и нехотя ответил:

— Нефть нужна не только нам, Новиков.

— Но… — начал было Гоша, однако начальник поднял широкую ладонь и легонько, но весомо прихлопнул по столешнице, поставив точку в споре.

— Но работу не отменяем. Москва ждет нефть, а нас с вами ждут метры и гигабайты. Готовность тридцать минут. Не засиживайтесь.

2

Дорога до буровой занимала около двадцати минут. Рабочая лошадка — марсоход «Бык» — шел как обычно, ровно, мягко переваливаясь на ухабах и без натуги преодолевая сложные участки рельефа. Мощный двигатель шелестел еле слышно, как и положено движку, который любят и регулярно перебирают.

Артем сидел рядом с водителем. Шкипер — на этот раз он сменил Крюка — вел машину молча, не отвлекаясь на разговоры. Механик-водитель даже не поднял заслонку своего триплекса — гнал марсоход уверенно и даже вроде бы небрежно, лишь изредка бросая короткие взгляды на навигационный экран. В салоне, кроме них, были еще трое — Елена, Гоша и сам Круглов. Главный решил проверить «молодежь» в настоящей работе, у Ковальчук были свои соображения, которыми она ни с кем, кроме шефа, не поделилась. Впрочем, никто и не спрашивал — геология дело тонкое, и что там почему и зачем, разберется не каждый. Остальные сменщики должны были подъехать позже, на втором марсоходе.

Огромные колеса «Быка» с титановыми грунтозацепами мерно перемалывали красный реголит, оставляя за собой широкую колею, которая, впрочем, уже через несколько часов будет занесена вездесущей пылью. За бортами марсохода проплывал однообразный, но никогда не надоедающий пейзаж, отображающийся на внутренних экранах: бескрайняя равнина, усеянная камнями самых причудливых форм, за миллионы лет отполированными ветром и песком, и далекие скалы на горизонте, почти затерянные в дымке. Небо над головой было уже не фиолетовым, а светло-розовым с желтоватым отливом — цвет, который Артем никогда не видел на Земле и который каждый раз вызывал у него странное тянущее чувство.

Буровая установка «Кольская-М» показалась из-за бархана внезапно, надвинулась на восьмиколесную машину, сразу показавшуюся крошечной, раскидывая сплетения труб, словно гигантский металлический паук, вцепившийся в поверхность планеты. Ее сорокаметровая вышка уходила в небо, а рядом с ней громоздились цистерны с «Криосивом-Нео», контейнеры с бурильными трубами и жилой модуль для вахтовиков, которые могли оставаться здесь на несколько суток, не возвращаясь на базу. Все это хозяйство было окружено периметром из датчиков движения и автоматических турелей. Датчики — стандартная мера безопасности на случай пылевых бурь, а вот турели, о которых в первый раз Артем с изумлением и оторопью узнал на инструктаже, теперь, после утреннего разговора, стали очень даже понятным средством защиты от возможного появления незваных и недружелюбных гостей.

Внутри буровой было шумно, каждый полезный сантиметр пространства здесь был занят какими-нибудь механизмами. Стоя в ожидании подъемника, Новиков подумал, что именно так, наверно, выглядела изнутри та самая атомная подлодка, на которой служил прапрадед. Человек несведущий мгновенно потерялся бы среди манифольдов, маховиков, труб и указателей с непонятными цифрами. А еще все это скопище механики, гидравлики и автоматики — шумело на разные голоса. Гул систем вентиляции смешивался с лязгом антипылевых заслонок, а тот, в свою очередь, сплетался с низким, вибрирующим звуком работающих насосов, закачивающих промывочную жидкость в скважину.

Рубка управления размещалась на самом верху основного бурового комплекса (выше была только ажурная конструкция вышки), и, в принципе, мало чем отличалась от резервного центра. Такое же не очень большое помещение с такими же панорамными голографическими экранами, занимавшими всю переднюю стену. На этих экранах в реальном времени отображалась трехмерная модель скважины, графики давления, температуры, вибрации, акустической эмиссии — сотни параметров, за которыми должен был следить оператор. Перед экранами стояли кресла операторов — массивные, с амортизаторами, массажными валиками и встроенными сенсорами, непрерывно считываюшими биометрию, чтобы вовремя заметить признаки усталости или стресса. Рядом — пульты телеметрии, связи и управления вспомогательными системами. Все тысячу раз знакомое по симуляторам и тренажерам. Но сейчас все настоящее.

Когда Артем, Гоша и все остальные вошли в рубку, их встретил голос — спокойный, лишенный эмоций, но при этом какой-то удивительно «живой». Это был ИИ буровой, которого все называли просто «Гефест», хотя его официальное наименование звучало куда более громоздко: «Интегрированная система управления опорным пунктом бурения и геологоразведки, поколение 5, версия 7.2.4». В отличие от «цифрового двойника», полномочия этого искина были гораздо шире. Артем не раз ломал голову, пытаясь понять, почему ИИ назвали в честь древнегреческого бога-кузнеца, пока однажды, после его недоуменного вопроса в кают-компании, Дед со смехом не ответил:

— Тема! Вот вечно ищешь ты загадки там, где их нет. Представляешь, Земля, я тебе открою страшную тайну: его так назвали, потому что другая компьютерная программа случайным образом выдала это название. Любят у нас что военные, что конструкторы разные красивые имена. «Гиацинты» всякие, «Акации» … А выпало бы что-то другое — ну и был бы сейчас у нас искусственный интеллект «Афродита», переправили бы ему голос на женский, да и все дела. Эх ты, исследователь очевидного-невероятного!

Артем отлично помнил, как в первый раз познакомился с «Гефестом» — это было во время бурения второго ствола П-18, — и как с удивлением узнал, что назначение искина выходит далеко за рамки собственно бурения и скважинной разведки. Как любезно пояснил сам «Гефест», под формулировкой «опорный пункт» подразумевалась собственно база «Королев» сама по себе, а буровая «Кольская-М» являлась просто ее удаленным рабочим модулем. Так что «Гефест» участвовал не только в работе буровой, но и в управлении базой, хотя эту его вторую специализацию особо не афишировали. «Ничего себе, — несколько растерянно подумал тогда Новиков, — а нам-то рассказывали на лекциях…»

«Гефест» был разработан российскими учеными специально для марсианской программы и представлял собой вершину развития технологий искусственного интеллекта, какими они стали к середине двадцать второго века. Конечно, он не был разумен в человеческом смысле — не обладал самосознанием, не испытывал эмоций, — но его способность к анализу данных, прогнозированию и принятию решений в стандартных ситуациях превосходила возможности любого человека.

И все-таки без человека он оставался всего лишь набором нолей и единиц.

— Доброе утро, операторы, — произнес «Гефест», когда Артем занял место за пультом. — Расконсервация скважины завершена. Все системы буровой установки функционируют в штатном режиме. Температура промывочной жидкости — шестьдесят два градуса Цельсия, вязкость в пределах нормы. Давление в затрубном пространстве стабильно. Прогноз проходки на ближайшие четыре часа: двадцать метров в час при механическом бурении, после достижения базальтового слоя рекомендуется переход на плазменный перфоратор.

Дальше были еще числа, цифры и советы. Артем слушал этот ровный бесполый голос и невольно вспоминал лекции в Новосибирском университете нефти и газа. Старый профессор Воронцов, седой, совсем уже ветхий и прозрачный, с дрожащими руками, но преподавательской хватки с возрастом не потерявший ни на грамм, рассказывал им о том, как развивались системы управления бурением на протяжении последнего столетия.

— Вплоть до начала двадцать первого века, — говорил он, расхаживая по виртуальному амфитеатру аудитории и тяжело опираясь на старомодную трость, — бурильщик мог полагаться в основном на свой опыт и интуицию. Компьютеры только начинали внедряться, и доверия к ним было мало. Потом появились первые автоматизированные системы, которые могли подсказать оптимальные режимы бурения. Потом — нейросети, обученные на тысячах реальных схем, ситуаций и аварий. А к середине века мы пришли к тому, что ИИ может вести бурение полностью автономно, от начала до конца. Но, — тут профессор назидательно поднял палец, — полностью заменить человека искусственный интеллект так и не смог. Все вы знаете, какие трагические события произошли потом, и как непросто людям было буквально из пепла восстанавливать утраченные позиции во многих отраслях науки и не только… Но это не тема нашей лекции. А тема вот в чем: любой сегодняшний ИИ, несмотря на функционал самообучения, пусть и урезанный — не понимает контекста, даже если вам кажется, что это не так. Он мониторит тысячи показателей, но не чувствует, когда вибрация становится «какой-то не такой», когда запах промывочной жидкости меняется едва уловимо, и буровой мастер говорит: «Носом чую, пробку хватанули». Когда порода начинает вести себя не так, как предсказывает модель… Это понимает только человек, который провел на буровых много лет. Мы изобрели квантовые компьютеры и космические полеты. Но мы так и не смогли устранить из уравнения одну переменную, — констатировал Воронцов, — которая превратилась в константу. Эта константа — человек. Люди. Вы.

Артем на собственном опыте убедился в правоте профессора, когда работал на Штокмане. Однажды тамошний искин предложил изменить траекторию бурения, основываясь на данных мониторинга и формальных расчетах, но Артем, почувствовав что-то неладное, настоял на дополнительном анализе — и оказалось, что они чуть не вошли в зону аномально высокого пластового давления, что могло привести к выбросу. С тех пор он относился к искинам с уважением, конечно, но без слепого доверия.

— «Гефест», — сказал он, налепив на шею прозрачную гибкую пластинку «трепача», как на жаргоне нефтяников назывался микрофон, — доложи о состоянии датчиков на глубине четыре тысячи метров.

Краем глаза он увидел, как напрягся Жилин, повернул голову Круглов, и как Гоша Горелов недоуменно вздернул плечи. Но Артем должен был убедиться еще раз.

— На указанной глубине фиксируется аномалия плотности породы, — ответил ИИ. — Отклонение от прогноза составляет тридцать два процента. Рекомендуется дополнительное сейсмическое зондирование перед продолжением бурения.

— Интересно, — задумчиво сказал Гоша, усаживаясь в кресло соседского пульта и нахлобучив на голову сетку нейроконтактов, — все-таки аномалия, значит.

— А ты говоришь — предчувствия не научны, — хмыкнул Артем.

3

Первые несколько часов бурение шло в штатном режиме. «Кольская-М» методично вгрызалась в марсианскую породу, и «Гефест» докладывал о параметрах каждые пятнадцать минут. Артем, который сначала волновался, постепенно встроился в рабочий ритм и теперь следил за графиками, только иногда корректируя скорость вращения ротора или давление промывочной жидкости, но в целом все шло ровно. Елена сидела в углу рубки, воткнув планшет в разъем, соединяющий его с главным компьютером, методично, одну за одной, изучала сейсмокарты и время от времени сверяла их с какими-то своими записями и данными, поступающими с глубины. Круглов удобно устроился прямо за спиной Артема, целиком погрузившись в чтение полученных от Топаза аналитических документов по какому-то постороннему проекту. Он молчал, но сейчас это молчание действовало успокаивающе — оно означало, что пока все под контролем.

Артем бросил взгляд на цифры, мигающие в углу голографического экрана: с момента начала проходки прошло три часа семнадцать минут. Для него, впервые оказавшегося на марсианской буровой не в качестве стажера или отрабатывающего занятия на тренажере, а как полноправный оператор, все эти часы были до краев наполнены особым, почти осязаемым напряжением — тем самым, какое испытываешь, когда делаешь знакомую работу в совершенно новых, непривычных условиях. Вроде бы все то же самое, что и на Земле: ротор, бурильная колонна, промывочная жидкость, датчики. Но здесь, на Марсе, каждый звук воспринимался иначе, каждая цифра на экране имела другой вес, потому что за ней стояла не просто очередная скважина, а огромная, неизведанная планета, которая за два миллиарда лет своего безмолвия накопила столько загадок, что хватило бы на десяток поколений исследователей. Пусть физика та же, а геология подчиняется одним и тем же законам — но при этом все другое.

Остроты ощущений добавляла легкость в теле от пониженной марсианской гравитации, которая хоть и почти перестала уже ощущаться в силу привычки, но сейчас почему-то снова дала о себе знать.

— «Гефест», — негромко, но отчетливо сказал Новиков, обращаясь к ИИ, с которым уже вроде как сработался, — дай текущие параметры по интервалу глубин от трех тысяч семисот до четырех тысяч метров. Особенно интересует температурный градиент и акустическая эмиссия.

— Выполняю запрос, оператор Новиков, — отозвался искин своим бесстрастным, лишенным интонаций голосом, который звучал точно так же, как и в симуляторах Звездного городка. — Температурный градиент в указанном интервале составляет 2,3 градуса Цельсия на сто метров, что на пятнадцать процентов выше среднего значения по данному региону. Акустическая эмиссия — фоновая, без признаков микротрещинообразования. Прогноз стабильности породы на ближайшие четыре часа — благоприятный.

— Понял, — кивнул Артем и повернулся к Гоше. — Ну, что мы видим? Температура в пределах нормы. Но дальше, на глубине, мы можем упереться в зону аномального теплового потока. Сталкивался с таким?

— Только в симуляциях, — отозвался Гоша, не отрывая взгляда от своих графиков.

— На Штокмане, конечно, все было попроще, там ИИ просто сигналил, а решение принимал старший оператор, — вздохнул Артем.

— Жаль, что мы там с тобой не пересеклись, — вздохнул Горелов.

— Ну, понятно, почему. Ты же на пару лет позже меня универ окончил.

Круглов за спиной Артема непонятно хмыкнул.

— И что там с тепловым потоком? — спросил вдруг он.

Артем внутренне напрягся, но ответил спокойно:

— Это значит, что форсировать охлаждение не нужно, — не ожидая ответа Главного, он переключил несколько тумблеров на пульте, физически ощущая, как отличается эта работа от всего, что он делал раньше. На земных платформах, на «Приразломной» или на Сахалине, можно было выйти в машинный зал, услышать шум механизмов, почувствовать вибрацию палубы под ногами, стоя на ледяном ветру. Здесь, на Марсе, центр управления был герметичным, изолированным миром, где о процессах, происходящих в недрах, можно было судить только по цифрам и графикам. — «Гефест», пересчитай прогноз с учетом коррекции.

— Прогноз пересчитан, — мгновенно отозвался ИИ. — Температура промывочной жидкости остается в расчетных параметрах. Запас по вязкости сохранится в полном объеме.

— Принято, — Артем еще раз окинул взглядом панель управления, проверяя, не упустил ли чего. Круглов молчал. Покопавшись в своих ощущениях, Новиков вынужден был признать, что ритм работы на «Кольской-М» его поражает. Там, на старых платформах и шельфовых комплексах, с жестко урезанным в правах ИИ — бурильщик, как полководец, глядящий на расстановку сражения, был вынужден постоянно держать в голове десятки параметров и вручную корректировать работу множества систем. Здесь же, на марсианской буровой, человек выступал скорее стратегом, принимавшим ключевые решения на основе данных, которые «Гефест», получивший неслыханную «волю», собирал, анализировал и подавал в максимально удобоваримом виде.

Искусственный интеллект управлял ветвями процессов: он с точностью до миллиметра выдерживал траекторию бурения, он автоматически корректировал состав промывочной жидкости в зависимости от типа проходимой породы, он контролировал вибрацию колонны и сотни других параметров, которые человеческий мозг просто не способен отслеживать одновременно. Но окончательные решения по ключевым позициям всегда оставались за человеком. И именно это, как понимал Артем, было самым трудным — особенно здесь, где каждая ошибка могла стоить не просто срыва плана, а жизней.

Он задумчиво покачал головой.

— Знаешь, Артем, — Гоша откинулся на спинку кресла и потянулся, хрустнув суставами, — я тут подумал: а ведь то, что мы сейчас делаем, еще сто лет назад показалось бы чистой магией. Помню документалку, где один спец, который на «Приразломной» работал в середине прошлого века, рассказывал, какие у них были приборы, какое оборудование… А потом я вспомнил, как у них бурильщик вручную крутил вентиль и на слух определял, как идет проходка. На слух, Артем! Вот оно, мастерство! А у нас тут полным-полно разного — тут тебе и сенсоры, и роботы, и искин с расширенным самообучением и плазма, которая режет базальт, как горячий нож масло. И все равно так получается, что эта махина без нас не работает.

— И? — вопросительно отозвался Артем.

— Я в том смысле, что решать-то — нам.

— Потому что программа, даже самая крутая, не чувствует никакой ответственности, — ответил Артем, не отрываясь от экрана, и сам удивился тому, как уверенно прозвучал его голос. Еще месяц назад он раз за разом представлял в темноте каюты, как будет сидеть в рубке марсианской буровой и какие решения ему придется принимать. И уж точно не мог подумать о том, что будет обсуждать такие вещи как нечто само собой разумеющееся. — Она не боится ошибиться. А мы еще как боимся. Не-ет, я тебе вот что скажу: «Гефест» может хоть тысячу раз объявить, что все в порядке, но, если мне что-то покажется подозрительным, я все равно перепроверю.

— А потом приду и перепроверю я, — ворчливо вклинился в их разговор Круглов. — И еще раз перепроверю за вами, охламонами. Так уж мы, люди, устроены.

Гоша с Артемом дружно рассмеялись.

— Слушай, — спросил Горелов, — у вас же профессор Воронцов тоже читал лекции?

— Читал, — кивнул Новиков, следя за графиками на экране.

— Помнишь, он рассказывал про концепцию «человеко-машинного симбиоза»? Да ты должен помнить! Он всегда так горячился, как только этой темы касался… Мы всей группой боялись, что пол пробьет своей тростью.

— Он ее сломал один раз.

— Да? Черт, надо было мне тогда с Сашкой Кудрявцевым поспорить… ну да ладно. В общем, Воронцов говорил, что, мол, идеальная система — это не полностью автономный робот и не полностью ручной труд, а именно связка человека с ИИ, где каждый делает то, что у него получается лучше. Мы — стратегия, интуиция, ответственность. ИИ — тактика, расчет, скорость реакции. По отдельности мы вроде как оба неполноценны, а вместе — сила. Я тогда думал, что он просто красиво говорит. Все-таки старая школа, люди всегда на первом месте и все такое… А теперь, вот здесь, — он обвел рукой рубку, — я понимаю, что старик-то был абсолютно прав. Интересно, он жив еще?

Артем молча кивнул, и в этот момент «Гефест» подал голос:

— Внимание. Достигнут интервал глубин три восемьсот метров. Рекомендуется переход на плазменный перфоратор «Заря-4». Базальтовая плита прогнозируется в интервале три девятьсот — четыре тысячи сто метров. Механическое бурение на указанном интервале неэффективно.

— Уф-ф. Дождались светлого праздничка, — Артем повернулся к Круглову, который не спеша, молча поднялся из своего кресла. — Семен Борисович, разрешите переходить на плазму?

Круглов, отложив аналитику в сторону, медленно кивнул, не сводя глаз с главного экрана, на котором трехмерная модель скважины подсвечивалась разными цветами в зависимости от плотности породы.

— Добро. Начинаем операцию замены турбобура. И оба будьте внимательны — на этих глубинах может быть все что угодно.

Помолчал и добавил свое извечное:

— Марс, он, знаете ли, сюрпризы любит.

В его голосе Артему почудилась странная, едва уловимая нотка — не то тревога, не то мрачное предчувствие, — и парень невольно поежился, прежде чем отдать «Гефесту» команду на активацию плазменного перфоратора. В конце концов, Круглов был здесь далеко не в первый раз, и, если уж он говорил, что на этих глубинах может быть «все что угодно», к этому стоило прислушаться.

— «Гефест», остановка бурения, — отрывисто сказал Новиков.

— Принято.

— Выполнить продувку скважины от жидкости. Извлечь буровую колонну. Заменить турбобур на плазменный перфоратор. Пересобрать колонну с учетом дополнительных силовых кабелей.

— Подтверждено. Начинаю выполнение последовательности операций.

Он мог бы просто приказать искину выполнить операцию по установке плазменного перфоратора, но подробности были нужны Круглову, который сейчас оценивал, как справляется оператор.

Следующие сорок минут Артем попросту бездельничал, ожидая, пока будет завершена установка плазмы и спуск в скважину заново собранной трубной колонны. Он подумал, что раньше такая сложная работа занимала несколько часов. Сейчас роботы справлялись быстро, но ждать все равно приходилось.

— Последовательность операций завершена, — бесстрастно доложил искин.

— Переход на плазменный перфоратор разрешаю.

— Принято.

Внезапно в рубке послышался низкий, утробный вой — это заработала система ионизации аргона, разогревая газ до температуры в пятьдесят тысяч градусов. На голографическом экране появилось изображение ствола скважины, подсвеченное ослепительным сиянием плазменной струи. Скорость проходки резко возросла — «Гефест» докладывал о десяти, двенадцати, пятнадцати метрах в час.

— Снижение сопротивления породы… Проникновение в нефтяной пласт! — голос искина хлестнул, как электрический разряд. Елена хлопнула в ладоши, Шкипер победно вскинул вверх сжатый кулак.

И вдруг, в одну секунду, все изменилось.

Сначала на графике акустической эмиссии появился странный всплеск — короткий, но очень интенсивный, словно кто-то в глубине ударил гигантским молотом. Потом дрогнула метка датчика давления промывочной жидкости. А еще спустя мгновение «Гефест» произнес фразу, которая заставила всех на миг остолбенеть:

— Внимание. Зафиксирована массовая потеря промывочной жидкости, резкий спад циркуляции. Давление в скважине падает. Высокая вероятность карста. Прогноз вскрытия полости — девяносто семь процентов. Аварийная остановка бурения.

— Стоп! — рявкнул Круглов. — Перекрыть превентор!

Артем дернул вниз горящий рубиновым огоньком рычаг ручной аварийной остановки. Но «Гефест» уже исполнял свою же команду — тот самый случай, когда искин имел право принять решение сам.

Плазменный перфоратор отключился, вой стих, но на смену ему пришел другой звук — шипение, доносившееся, казалось, из самого устья скважины. Из-под превентора начала сочиться черная, вязкая жидкость, перемешанная с газом.

— «Гефест», после оценки опасности отбери образец, дегазируй, проведи спектрометрический газоанализ, — резко приказал Круглов.

— Выполняю. Оценка проведена. Пробник предоставлен. Анализ выполняется… Обнаружены сложные углеводородные соединения с высоким содержанием ароматических циклов и примесью неизвестных минеральных и органических молекул.

В углу пульта открылась небольшая круглая задвижка, и оттуда выехала металлическая колба размером с небольшой стаканчик. Круглов выхватил колбу из креплений и со щелчком повернул крышку. В рубке мгновенно распространился запах — приторно-сладкий, густой, совершенно не похожий на запах земной нефти, не похожий вообще ни на что, и даже на запах тех марсианских образцов, которые Новикову до этого довелось видеть. Запах вроде бы не был неприятным, но отчего-то Артем почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Усилием воли он подавил рвотный позыв. Елена ойкнула.

— Что это за дрянь? — прошипел Гоша, прикрывая нос рукавом.

Круглов мрачно защелкнул крышку колбы и поставил ее обратно в приемник анализатора.

— Респираторы, — приказал он негромко. Подчиняясь сенсорной команде, из шейного ободка скафандра у каждого человека в рубке выскользнул и развернулся с тихим треском мембранный респиратор, плотно облепив нижнюю половину лица.

— Вентиляцию на максимум.

За круглыми решетками звонко заныли вентиляторы вытяжки, унося отвратительный запах прочь из рубки.

— Анализ завершен, — вновь ожил «Гефест». — Точный состав идентифицировать не удается. Вещество не соответствует ни одному известному образцу земной или лунной углеводородной формации. Внимание! Обнаружена слабая радиоактивность.

— Это оно, ребята… — прошептала Елена, и ее голос задрожал, но не от страха, а от возбуждения ученого, стоящего на пороге величайшего открытия. — Вот же оно! Я была права, Семен Борисович! Я же вам говорила! Все подтверждается, это не просто аномалия. Это же может оказаться той самой «жизнью», о которой говорил Юрковский… Она действительно живая. Посмотрите на акустические субдиапазонные графики!

— Ковальчук! Увлекаешься чересчур! — Главный повысил голос, и девушка обескураженно отшатнулась от него.

Артем и Гоша замерли, глядя на мониторы. Круглов, напряженно ссутулившись, перебирал сенсорные датчики, смахивал ненужные экраны, делая это с невероятной быстротой. Шкипер стоял в углу неподвижно как статуя, с полуприкрытыми глазами. А датчики безостановочно транслировали акустический сигнал, исходящий из полости. Он пульсировал с частотой около семи герц — той самой, которая, как говорят биологи, является резонансной частотой человеческого тела. И пульсация эта была не хаотичной, а ритмичной, почти музыкальной.

— Оно поет, — сказал Горелов, и в его голосе смешались ужас и восхищение. — Товарищи, черт возьми, да оно же поет!

Елена, немного успокоившись, не отрывала взгляда от графика, который выводил на экран сложные волны. Пальцы ее, хоть и подрагивающие от волнения, привычно бегали по сенсорной панели, масштабируя, приближая, выделяя отдельные участки. Голографический дисплей тоже пульсировал — в такт непрекращающемуся ритмичному гулу, который шел из глубины.

— Смотрите, — наконец сказала Ковальчук. — Это не просто акустический шум. Это сложный, многокомпонентный сигнал. Я вижу здесь частоты, кратные друг другу. Своего рода составной музыкальный аккорд, разложенный на составляющие. Но он не меняется, а застыл, как кристаллическая решетка. Просто поверьте человеку с абсолютным слухом и музыкалкой в биографии.

Она повернулась к Новикову, и он увидел в серых глазах восторг и тревогу.

— А теперь смотрите на это, — девушка мгновенным движением переключила режим, и на экране вместо волн появилась карта тепловых полей. — Температура в центре пульсации на полтора градуса выше, чем по краям! Это не просто тепло от химической реакции.

— Стоп! Я понял! Это похоже на то, как если бы миллиарды микроскопических процессоров одновременно вычисляли что-то! — выпалил Горелов.

— Да. Похоже, — Елена замолчала, и в рубке повисла звенящая тишина. — И что же происходит? Оно думает? Или… нас слушает?

Шкипер, стоявший у стены, медленно выпрямился, открыл глаза, и его рука сама собой легла на рукоять аварийного пистолета. Круглов, до этого сидевший неподвижно, нахмурился и, не говоря ни слова, подошел к главному пульту, вводя команды повышенной готовности в систему безопасности. В наступившей тишине слышно было лишь, как Гоша нервно сглатывает.

4

Главный принял решение быстро, но обдуманно. За минуту он взвесил все «за» и «против», глядя на затихающее устье скважины, из которого уже не вытекала черная жидкость. Глубинные датчики по-прежнему передавали вибрирующий ритмичный гул.

Сказал медленно, крепко вбивая слово за словом:

— Пошлем зонд.

— Который? — подняв брови, переспросил Новиков.

— У нас их не вагон, Артем. Пошлем «Окунь-2», с обвеской высшей защиты. Не знаю как вы, а я хочу увидеть, что там, внизу. Горелов, на тебе аппаратная проверка, все системы, все железо. Жилин, настрой каналы связи и держи их открытыми. Новиков, Ковальчук — следите за данными в четыре глаза, не отрываясь! Если увидите что-то подозрительное — докладывайте немедленно.

«Окунь-2» был компактным автономным зондом, похожим на бронированного червя, тело которого состояло из множества металлических сегментов и могло менять форму. Он был оснащен мощным фонарем, сонарами разной частоты, позволяющими строить картинку окружающей породы, фрезерным манипулятором с пробоотборниками и набором датчиков, способных работать в самых агрессивных средах. Подготовка к спуску этого механического монстра в скважину заняла около часа — «Гефест» неустанно контролировал скорость, чтобы не спровоцировать повторный выброс. За этот час Круглов исходил все тесное пространство рубки вдоль и поперек, намотав, наверно, не меньше нескольких километров. Все остальные, не занятые подготовкой зонда, буквально изнывали от нетерпения, но дисциплинированно выполняли свои обязанности.

Через час у главного пульта собрались все, кто был на буровой в этот момент: Артем, Елена, Гоша, Шкипер, Круглов и подъехавший по вызову Главного на втором марсоходе Топаз. Они молча смотрели на голографический экран, куда транслировалось изображение с камер зонда.

Сначала на экране был только темный, залитый черными потеками ствол скважины, подсвеченный прожектором «Окуня». Потом свет погас — искин счел более целесообразным использовать сонарную графику. Ее холодная картинка развернулась перед людьми. «Окунь-2» скользил вниз, ствол тянулся с унылым однообразием.

Как вдруг…

Ствол исчез — зонд буквально провалился в огромное пустое пространство, размеры которого сонарный дальномер оценил как сто восемьдесят семь метров в поперечнике. Автоматика оказалась быстрее реакции человека — никто в рубке и дернуться не успел, как сработали зацепы «Окуня», который повис на краю пробитой дыры.

— А где нефть? — растерянно спросил Гоша.

Ему никто не ответил.

Тут же снова вспыхнул ксеноновый фонарь, на полной мощности заливая пространство впереди ярким холодным светом. И тогда люди в рубке увидели то, что заставило Круглова медленно нашарить рукой спинку кресла и опуститься в него с коротким выдохом.

Стены глубинной пещеры не были созданы природой, в этом не было никаких сомнений. Они были сложены из гигантских шестигранных плит, напоминавших пчелиные соты. Вот только «соты» эти были не из камня, а из какого-то матового, тускло поблескивающего материала, похожего на застывшую ртуть или какую-то пленку. На поверхности плит слабо проступал сложный, очень детальный узор — спирали, переходящие в ломаные линии, которые, в свою очередь, ветвились и соединялись под невозможными углами, образуя, как показалось Артему, подобие гигантской печатной платы или, скорее, схемы кровеносной системы неведомого организма. Ощущение полнейшей чужеродности усиливалось тем, что в центре каждой «соты», словно желток в яйце, покоилось «гнездо» — сфера диаметром около трех метров из полупрозрачного, янтарного вещества, внутри которого медленно, как густая кровь, пульсировала черная маслянистая жидкость. От каждого «гнезда» отходил толстый блестящий жгут, похожий на пуповину, свитую из множества трубок, и уходил вглубь стены, соединяясь там с другими такими же жгутами в единую, невообразимо сложную сеть.

— Ох ты мать честная! — выдохнул Топаз. Обычно грубый и громкий, его голос прозвучал почти шепотом. — Я не сплю, нет? Что за… Все же это видят, правда? Похоже на какой-то улей… Братцы, я всякое видал, я пять лет Марс топчу, но такого…

— Нет, это не улей, — тихо, но твердо сказала Елена, не отрывая взгляда от экрана. Странно, но сейчас, когда произошло ошеломительное, невероятное открытие, она, все это время нервничавшая, вдруг успокоилась. — Я бы сказала, что это завод. Или, если угодно, ферма, а может быть, хранилище. Я могу ошибаться, но посмотрите на структуру, товарищи. Эргономика пусть и нечеловеческая, но на высоте, это совершенно очевидно. Шестигранные соты — это же максимально эффективная форма для размещения максимального объема при минимальных затратах материала.

— А узоры на этих плитах? — спросил Новиков.

— Это не просто орнамент…

— Да, похоже, это какие-то микроканалы, — пробормотал Гоша. — «Гефест», приблизить участок структуры в квадрате пять-три! — приказал он, и ткнул пальцем в увеличившееся изображение.

— Видите слабое свечение? По ним циркулирует какая-то жидкость. «Соты» эту штуку хранят или вырабатывают? Если да, то черная жидкость внутри — продукт их работы.

— Или это та самая нефть, которую мы ищем, — голос Круглова, твердый и уверенный, разрезал нависшую тишину.

— Но как же… Ведь в других местах марсианская нефть выглядит совершенно иначе! — удивился Новиков.

— В других? — Главный иронически покосился на него, не прекращая сортировать виртуальные диаграммы. — И сколько их, других? Да, несколько промыслов, но участки Марса, интересующие нас, все в одном регионе, хоть и разные. Но статистики пока что маловато, это точно…

— Несколько… — Артем почувствовал, что краснеет, и разозлился на себя за то, что голос дрогнул, как у школьника, которого вызвали к доске. — В других местах она все-таки идет из-под земли как обычно. Ладно, пусть нефть. Тогда… кто мог построить такое? — спросил он, стараясь перевести разговор на другую тему и проклиная себя за то, что мысли шевелятся слишком медленно. — И когда?

— Возраст породы над этой полостью, — Елена сверилась с данными на планшете, — не менее двух миллиардов лет. Двух миллиардов, Артем. Первые многоклеточные организмы на Земле появились примерно тогда же. А здесь уже была цивилизация, способная создавать такие сооружения. Они опередили нас на целую геологическую эпоху.

— Не факт, — рассудительно сказал Топаз. — Вырубить полость могли значительно позже. Допустим, зашли наклонной проходкой, а не сверху…

Елена недовольно фыркнула, но тут же со вздохом кивнула, признавая его правоту.

— Ха, да они, кем бы ни были эти самые «они» — не просто строили! — подал голос Гоша, который все это время лихорадочно анализировал данные телеметрии, гоняя «Гефест» в эксперт-режиме максимальной мощности. — Посмотрите на температурное поле! «Соты» теплее окружающей породы на пятнадцать градусов. Это экзотермическая реакция. Они работают на всю катушку! Может быть, не два миллиарда лет, но уже очень много времени эта штука до сих пор функционирует!

Шкипер, молчавший все это время, вдруг заговорил, и его слова заставили всех задуматься:

— Если оно работает, значит, где-то есть источник энергии. А если завод — тогда должно быть сырье. Что оно перерабатывает? Какой продукт на выходе? И, главное, — он обернулся к Круглову, — как бы узнать, оно разумно или нет? Оно нас заметило?

Начальник экспедиции не ответил. Он смотрел на экран, и на его лице, обычно непроницаемом, читалась напряженная работа мысли. Потом он медленно произнес:

— «Гефест», режим «Цитадель». Код допуска: два-тринадцать-омега-север-семь.

— Код доступа принят. Режим «Цитадель» активирован, — безжизненный голос искина ударил по натянутым нервам людей. Снаружи, по всему периметру буровой, шевельнулись турели, косо срезанные дула крупнокалиберных стволов описали «восьмерку» и вернулись в исходное положение. Боевая автоматика выполнила калибровку и перешла в режим «свой-чужой».

— Горелов, запусти пробоотборник, — жестко приказал Круглов. — Только аккуратно, медленно. Самый малый ход. Ковальчук, приготовься фиксировать все параметры. Я на параллельном контроле.

Подчиняясь командам оператора, «Окунь-2» выдвинул манипулятор с высокопрочным игольчатым буром и начал медленно приближаться к ближайшей «соте». В рубке повисла такая тишина, что, казалось, было слышно, как стучат человеческие сердца. Артем затаил дыхание. Он чувствовал, как кровь шумит в висках, и усилием воли заставил себя дышать медленно и ровно.

Бур мягко, почти нежно коснулся полупрозрачной оболочки «соты».

5

В первое мгновение ничего не произошло. А потом шестигранная плита дрогнула. Это было едва заметное движение, короткая рябь, но его оказалось достаточно, чтобы по всему залу прокатилась волна — не звуковая, а какая-то иная, воспринимаемая не ушами, а всем телом. Низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали стены рубки, пульты, кресла и, казалось, сами кости сидящих в ней людей. Артем почувствовал, как его сердце на мгновение сбилось с ритма, а потом мучительно забилось в унисон с этой чужой, нечеловеческой пульсацией.

— Частота четыре герца, инфразвук, — прохрипел Гоша, вцепившись в подлокотники. — Резонансная частота тела. Оно нас сканирует!

Из «соты», от места прокола, вглубь стены ушел мощный световой импульс — настолько сильный, что датчики «Окуня» на мгновение ослепли. Светофильтры успели среагировать, но люди все равно зажмурились, точно от взрыва люмен-гранаты. Этого не могло быть, но каким-то невероятным образом свет из-под земли пробился в рубку. Когда изображение на сетчатке глаза восстановилось, они увидели на экранах, что вся пещера преобразилась. Узоры на плитах, те самые «микроканалы», как их окрестил Горелов, начали светиться — сначала тускло, потом все ярче, наливаясь холодным, голубоватым сиянием. Свечение распространялось по узорным спиралям орнамента от потревоженной «соты» во все стороны, словно круги по воде, зажигая одно шестигранное гнездо за другим, и вскоре весь зал был охвачен этой призрачной, мертвенной иллюминацией. Казалось, что проснулся гигантский организм, который спал два миллиарда лет и теперь медленно, нехотя возвращался к жизни.

А потом от каждой «соты» начали отделяться мелкие, светящиеся точки, похожие на рой бесчисленных светлячков. Они поднимались в воздух, кружились вокруг зонда, облепляли его корпус, проникали в сочленения манипулятора. «Окунь» начал терять связь — сначала пропало изображение с оптической камеры, потом отказал один из датчиков, за ним другой. Отказы пошли лавинообразно. Изображение на экранах зарябило, распадаясь на квадратики.

— Оно защищается! — Голос Елены зазвенел тревогой и одновременно — благоговейным восторгом ученого, наблюдающего нечто невероятное. — Это не разумное поведение в нашем понимании. Это как…

— Иммунная система? — быстро предположил Горелов.

— Да! Так же лейкоциты атакуют чужеродное тело. Мы вторглись в этот… комплекс, или организм, и он пытается нас нейтрализовать. Удалить чужеродный объект.

— Недостаточно данных, — холодно возразил Шкипер. — Это может быть что угодно. Вирус? Лавинообразно распространяющаяся инфекция?

— Но кто его создал? — повторил Артем вопрос, который мучил его с самого начала. — Зачем? Как хотите, а я не верю, что это просто хранилище. Посмотрите на масштаб! Такие сооружения не строят просто для производства топлива.

— Или строят, если это топливо, допустим — основа всей их цивилизации, — пожал плечами Гоша.

— Ерунда!

— А есть аргументы получше, чем просто «ерунда»? — ощетинился Горелов. Новиков вздохнул и почесал затылок. Ответить было нечего.

— Может, конечно, это всего лишь узел, — неожиданно сказал Шкипер. Все повернулись к нему. — Вот вы говорите «организм», «иммунная система». Может, так и есть, может, никакие разумные марсиане вообще не строили это, не имеют к этому отношение. А может, они и есть «это». А что? Почему коллективный разум не может быть распределен по таким вот «сотам», которые раскиданы по всей планете. Мы-то случайно вскрыли только одно, а сколько их всего? Или, как вариант — вот это самое, на что мы смотрим, ваших драгоценных марсиан помножило на ноль. Всю цивилизацию. Потом законсервировалось на целую — как ты сказала, Лен? — геологическую эпоху. А мы с вами только что ткнули его иголкой.

В рубке повисла тяжелая, давящая тишина. От слов Шкипера повеяло мертвящим холодом.

— Стоп, — резко сказал Круглов. — Отставить вибрировать! Хватит гадать на кофейной гуще. У нас аварийная ситуация. Зонд теряет связь, скважина ведет себя непредсказуемо. Новиков, вытаскивай «Окуня»! Сворачиваемся. Все данные — на резервный накопитель.

— Так точно, — невольно выпрямившись, Артем едва не встал по стойке «смирно» — настолько интонации Главного напомнили ему голос сержанта в армейском лагере. — «Гефест», действуй по протоколу извлечения!

— Принято, — невозмутимо отозвался искин.

Круглов подошел к пульту.

— «Гефест», — скомандовал он, — скопировать все данные телеметрии, видео с зонда и логи систем на резервный носитель. Приоритет — максимальный.

— Выполняю, — ответил ИИ. — Копирование завершено. Носитель готов к извлечению.

Главный открыл сбоку пульта небольшую панель с надписью «Аварийное сохранение» и вытащил из разъема небольшой цилиндрический предмет — накопитель информации, способный хранить петабайты данных и выдерживать экстремальные температуры, радиацию и механические воздействия. Такие накопители называли «вечными», и они, созданные из особого вида синтетически выращенного кристалла, действительно могли сохранять информацию практически неограниченное время. Круглов спрятал цилиндр в нагрудный карман комбинезона, тщательно застегнул кнопки и обвел взглядом собравшихся.

— Эвакуация по обычному протоколу. Шкипер — за руль «Быка». Новиков, Ковальчук, Горелов — за ним. Топаз — выходишь последним, я еду с тобой на втором марсоходе. «Гефест»! По извлечению зонда готовь скважину к закрытию по команде. Автоматику перевести в режим слежения. Выполнять.

— Начинаю последовательность операций, — ответил голос искина.

6

Эвакуация прошла как обычно — точно так же, как на бесчисленных тренировках, которые Круглов устраивал на «Витязе» и на базе. Люди действовали быстро, но без суеты, каждый знал свой маневр. Артем помог Елене собрать ее планшеты, Гоша отключил каналы связи, Шкипер уже запускал двигатель «Быка». Перед входом в шлюз каждый проверил герметичность скафандра своего соседа и подтвердил показания манометра. Через десять минут после команды Круглова два марсохода уже мчались по красной пустыне обратно к базе «Королев».

Внутри «Быка», где ехал Новиков, все молчали. Каждый переваривал увиденное, пытаясь уложить в голове то, что не укладывалось ни в какие рамки привычного опыта. Артем сидел рядом с Еленой, они то и дело плечами касались друг друга, и это было приятно. Несколько раз Новиков поглядывал вбок, видя за стеклом шлема сосредоточенное лицо девушки, но от попыток завести разговор благоразумно воздерживался. Придет еще время вопросов и ответов…

Позади, в быстро сгущающихся сумерках марсианского вечера, осталась буровая «Кольская-М». Вышка еще некоторое время чернела на фоне вечернего неба, но вскоре скрылась за барханами. В рубке управления, теперь пустой и темной, мерцали только режимные индикаторы. Локальные модули «Гефеста» были переведены в спящий режим, все системы заглушены. Скважина Р-17 была запечатана аварийным цементированием — дистанционно, по команде с «Быка».

Но там, внизу, на глубине четырех тысяч ста метров, в огромной пещере, сложенной из шестигранных сот, продолжала теплиться непонятная не-жизнь. «Соты» пульсировали в своем обычном — обычном ли? — непостижимом ритме, черная жидкость медленно перетекала по каналам, а рой светящихся частиц, уничтоживший зонд, медленно оседал на пол пещеры, тускнея и словно успокаиваясь после тревоги. Сота, в которую вонзилась игла пробоотборника, уже затянула небольшое отверстие, и теперь ничто не указывало на то, что сюда вторгались чужаки.

Марс всегда умел ждать. Он ждал, пока на соседней планете зародится разумная жизнь, пока она выйдет в космос, пока доберется до его красных пустынь. И даже теперь, когда это наконец случилось, Марс не спешил раскрывать все свои секреты сразу. Он лишь чуть-чуть приоткрыл завесу, показал край бездны — ровно столько, чтобы те, кто пришел, поняли: они здесь не одни. И никогда не были одни.

«Бык» скрылся вдалеке, и над равниной снова повисла тишина. Только ветер, слабый и разреженный, гнал по песку мелкую черную пыль, заметая следы колес. Где-то глубоко под этой пылью, под слоями базальта и реголита, билось сердце древнего Марса. Медленно. Терпеливо. Неостановимо.

ГЛАВА 5. ТЕНИ ПРОШЛОГО

«В Университете геологии, нефти и газа прошла ежегодная церемония вручения дипломов. Среди выпускников — десятки будущих специалистов по бурению в экстремальных условиях. В этом году рекордное количество выпускников (сорок три человека) подали заявки на участие в марсианской программе. „Марс стал новой точкой притяжения для молодежи“, — отметил ректор университета»

(«Вечерний Новосибирск», 2 июня 2150 года)

1

Артем лежал в своей каюте и смотрел в потолок. Сна не было ни в одном глазу, хотя после возвращения с буровой прошло уже больше трех часов, и организм, измотанный долгой сменой, стрессом от вскрытия пещеры и бешеным приливом адреналина, требовал покоя. После возвращения Круглов, не слушая никаких возмущенных возражений, разогнал весь состав вахты по каютам, приказав отдыхать и строго-настрого запретив «шляться по коридорам и устраивать митинги».

Но мозг категорически отказывался отключаться даже после капсулы сомницина. Перед глазами у Новикова все еще стояла та самая картинка с экрана: гигантский подземный зал, сложенный из шестигранных сот, пульсирующие гнезда с черной маслянистой жидкостью, голубоватое свечение, расползающееся по стенам, словно круги по воде, и рой светящихся частиц, атакующих зонд. И главное — тот низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали кости и сердце сбилось с ритма, подстраиваясь под чужую, нечеловеческую пульсацию. Артем снова и снова прокручивал в голове этот момент, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение, но разум упирался в глухую стену. Слишком чуждым, слишком древним и непостижимым было то, с чем они столкнулись.

Он повернулся на бок и сделал то, что уже вошло в ежевечернюю привычку — посмотрел на фотографию прапрадеда, стоящую на откидном столике. Оттуда победно улыбался Ефим Петрович Новиков, буровой мастер, один из тех, кто в составе партии Фармана Салманова открыл большую нефть Западной Сибири. Сейчас он смотрел на своего далекого, сбитого с толку потомка со старого, отреставрированного снимка. Черно-белое изображение, сделанное в марте 1961 года, запечатлело событие, о котором Артему раз сто рассказывал отец: день, когда первая скважина на Мегионском месторождении дала фонтан, и вот — прапрадед, уставший, грязный, но счастливый, стоит по щиколотку в нефти и улыбается, придерживая рукой шапку, которую сбивает ветер.

Артем с детства знал эту историю наизусть, но сейчас, глядя на фотографию, он вдруг подумал о том, что прадед, наверное, тоже когда-то лежал без сна в вагончике посреди бескрайних болот Западной Сибири и думал о том, что скрывается там, в глубине, под слоями породы. Что он чувствовал, когда бур впервые достиг нефтяного пласта, когда фонтан выстрелил в небо, обдавая буровиков маслянистыми брызгами? Восторг? Ощущение, что он прикоснулся к чему-то огромному и древнему? Может быть и то, и другое. Но, скорее всего, просто чувство удовлетворения от хорошо выполненной работы — вряд ли предок, который прошел тяжелую, страшную войну и остался жив, был восторженным мечтателем. Зато сейчас, спустя почти полтора столетия, его праправнук испытывал восторг и ощущение прикосновения к невероятной тайне — только уже не на Земле, а на другой планете, в двухстах миллионах километров от дома.

Мысленно Артем невольно перенесся в прошлое, прочь от марсианской базы, от ржаво-коричневой пустыни за иллюминатором, от тревог и забот сегодняшнего дня. Он закрыл глаза и стал вспоминать.

2

Детство Артема прошло в огромном сибирском мегаполисе. Новосибирск, раскинувшийся по обоим берегам Оби, был, как и Томск, научным центром, вобравшим в себя десятки лучших вузов России. Вырос Артем в Академгородке, в одном из домов на проспекте Лаврентьева, но уже с восьмого класса каждое лето, с мая по сентябрь, отец брал его с собой на вахту.

Отец, Игорь Новиков, был потомственным нефтяником, который без малейшего колебания продолжил семейную традицию — добывать нефть — и ждал того же от сына. Он работал буровым мастером на Ново-Мессояхском месторождении — одном из крупнейших в арктической зоне России. Даже по сибирским меркам это было суровое место: бескрайняя тундра, пронизывающий ветер, зимой — морозы под минус пятьдесят, летом — тучи гнуса и болота, в которых были проложены сегменты быстросборных дорог. Не каждый здесь выдерживал. Но именно там, среди вышек, трубопроводов и промасленных комбинезонов, Артем впервые понял, кем хочет стать. Не было никакого спора «отцов и детей» — Север просто властно забрал свое.

Ему было четырнадцать, когда отец впервые взял его на буровую. К тому времени Артем, как и многие мальчишки его возраста, бредил космосом — хотел водить космолеты, открывать новые планеты, и, само собой, лететь туда, куда еще не ступала нога человека. Он зачитывался старыми романами Стругацких и Беляева, смотрел документальные фильмы о первых марсианских экспедициях и увесил весь потолок своей комнаты сборными моделями балкеров, крейсеров и рейдеров из пластикового конструктора. Но все изменилось в тот день, когда отец — широкоплечий, бородатый, здоровенный как вставший на задние лапы медведь — собираясь на очередную вахту, сказал ему, только что отгулявшему первый день каникул: «Доставай рюкзак, Темка, парень ты совсем взрослый. Покажу тебе, где и как мы добываем нефть. Нашу, настоящую, сибирскую».

Дорога до месторождения заняла почти сутки — сначала самолетом до Нового Уренгоя, потом вертолетным «бортом» над бескрайней тундрой, расцвеченной всеми оттенками зеленого, коричневого и синего. Ровно так же сто лет назад добирались сюда буровые бригады, ничего не изменилось. Как и тогда, Сибирь снисходительно терпела людей. Было самое начало лета, и Артем, прильнувший к иллюминатору, с восторгом смотрел на проплывавшие внизу озера, реки, болота и редкие вкрапления человеческого жилья — крошечные поселки, дороги, нитки трубопроводов и энерголиний. А потом показалась буровая. Это был не ажурный силуэт вышки, который Артем видел на старых фотографиях и видеовставках в учебниках истории. Огромный, многоярусный комплекс, захвативший километры тундры вокруг. Повсюду громоздились цистерны, насосные станции, жилые модули для вахтовиков, склады оборудования. Все это хозяйство было опутано сетью труб, кабелей и переходов, и над этим великолепием витал низкий, вибрирующий гул работающих механизмов — звук, который Артем запомнил на всю жизнь.

Отец провел его по всей буровой, показывая и объясняя каждую деталь. Он говорил спокойно, отвлекаясь на то, чтобы коротко поздороваться со встречными, но в его голосе слышалась гордость мастера, знающего свое дело до мельчайших нюансов.

— Вот здесь, Тема, роторный стол. Вращает одну из бурильных колонн. Мощность — две тысячи лошадей. И это только малая часть всего комплекса. А вот там, в том боксе, — система очистки промывочной жидкости. Без нее скважина забьется шламом за полчаса. А это — пульт управления. Видишь экраны? Это наш искин, искусственный интеллект, который следит за всеми параметрами и подсказывает, что делать. Но запомни главное, — отец остановился и посмотрел Артему прямо в глаза, — никакой искин не заменит человека. Он может рассчитать, предсказать, посоветовать. Но решение всегда принимает бурильщик. Потому что только человек чувствует, когда что-то идет не так. Понял?

Артем кивнул, хотя тогда еще не до конца понимал смысл этих слов — как следует проникся много лет спустя, услышав их сначала от Воронцова, а потом от Круглова. А тогда мальчишка смотрел на людей, работавших на буровой, — крепких, немногословных мужчин в одинаковых куртках и комбинезонах, с обветренными лицами и мозолистыми руками, — и чувствовал, как в голове что-то поменялось, будто перекинули рубильник. Мечты о космосе не исчезли, но они вдруг получили конкретную, земную основу. Космос никуда не денется, он будет всегда. А здесь все по-другому: дело, от которого зависит нормальная жизнь миллионов людей. Хорошее дело, трудное.

— Понимаешь, в сущности-то, с прошлого века в нашей работе мало что поменялось, — сказал отец. Он стоял, держась за поручни рубочного ограждения и хозяйским взглядом осматривая буровую. — Нет, если мы говорим про технологии, то прогресс колоссальный, не поспоришь. Но убери все это, и что тогда останется?

— Что? — спросил Артем.

— Люди, сын. Люди. Если надо, люди и без всех этих премудростей справятся. Но ты не думай, учиться все-таки нужно, — рассмеялся отец.

Вечером того же дня, когда они сидели в жилом модуле и пили горячий чай с сушками, глядя на закат над тундрой, Артем спросил отца:

— Пап, а ты никогда не жалел, что не пошел в космолетчики? Ведь ты же мог, я знаю. У тебя и здоровье, и голова что надо… Тебя же даже в «Снежные барсы» брали.

Отец хмыкнул задумчиво. Потом отхлебнул чаю и ответил:

— Знаешь, Тема, космос — это, конечно, здорово. И важно. Я уважаю тех, кто туда летит. Пилоты, «барсы», разведчики… Рисковые люди, настоящие. Но кто-то же должен добывать нефть. Чтобы было топливо для земных полетов, чтобы заводы работали, чтобы в домах было тепло, понимаешь? Было время, когда люди думали, что вот-вот, и кругом будет сплошь атомная энергетика. Холодный синтез, водородные станции, энергия солнца… Все это есть, не поспоришь. Вот только, как ни крути, а нефть никуда не делась. Идем за ней, как раньше. Так что космос космосом, а моя работа — это не менее важно. А может, и более. Понимаешь?

Артем кивнул. В тот момент он окончательно решил, кем станет. Не космонавтом, не пилотом корабля на дальних рейсах, а нефтяником. Как прапрадед и прадед, как дед, как отец. И когда Россия начала активное освоение Марса, где потребовались специалисты по бурению в экстремальных условиях, он, подросший и «вошедший в ум», уже знал: вот это его путь. Да, Артем Новиков полетит в космос. Но не как пассажир или исследователь. Он полетит туда как человек, который будет добывать марсианскую нефть.

3

Университетские годы оставили в памяти Артема ощущение какого-то непрерывного вихря — мешанины из веселой невероятной свободы и захватывающего движения вперед. Новосибирский международный университет геологии, нефти и газа располагался в районе легендарного Академгородка, на живописном берегу огромного рукотворного водохранилища, которое местные жители называли Обским морем и никак иначе.

Университетский кампус занимал гигантскую территорию: десятки учебных корпусов, общежития, лабораторные комплексы, спортивные сооружения и даже собственный учебный полигон с действующей буровой установкой, на которой студенты проходили практику (это называлось «хлебнуть грязи») перед тем, как погрузиться в виртуальную реальность симуляторов. Все это утопало в зелени сибирских сосен и берез, а по вечерам, когда зажигались огни в окнах корпусов и общежитий, кампус напоминал пусть не очень большой, зато очень оживленный город.

Артем без труда поступил на факультет бурения и разработки месторождений и с первых дней погрузился в учебу с головой. Предметы были сложными, требовали не только зубрежки, но и понимания физических процессов, происходящих в недрах планеты: геология, петрофизика, гидродинамика пласта, механика горных пород, автоматизация буровых процессов. Но самым интересным для него стал курс «Интегрированные системы управления бурением», который вел тот самый профессор Воронцов. На его лекциях Артем узнал подробности создания «Гефеста» и других систем искусственного интеллекта, разработанных для нефтегазовой отрасли.

Однажды после лекции Воронцов задержал Артема в аудитории.

— Новиков, — сказал он, протирая очки замшевой тряпочкой, — мне говорили, что вы — праправнук Ефима Новикова, того самого, что с Салмановым открывал Мегион. Это правда?

— Правда, Алексей Дмитриевич, — ответил Артем, чувствуя, как внутри шевельнулась гордость. — Хотя я никому не рассказывал об этом. А вы что… знали его?

— Эка вы хватили, молодой человек! — засмеявшись, покачал седой головой профессор. — Я, конечно, уже стар, но не полтора века живу.

— Извините, — смутился Новиков, но профессор добродушно махнул рукой.

— Бросьте. Молодости свойственно считать себя и всех прочих бессмертными… Что же до вашего вопроса — мой прадед, будучи совсем молодым, работал под началом вашего прапрадеда. Был у него в бригаде помбуром. Потом он много рассказывал о Ефиме Петровиче, я слушал старые записи. Говорил, что это был человек редкой силы духа и невероятного чутья на нефть. Практически колдун: по запаху промывочной жидкости мог определить, что они подошли к продуктивному пласту, раньше, чем приборы показывали. Вообще, в те времена нефтегазовую науку и геологию двигали вперед такие люди... Титаны, молодой человек, полубоги! Мы и сейчас стоим на их плечах. Навскидку могу назвать лишь несколько имен: Юрий Эрвье, Лев Ровнин, Евграф Тепляков, Иван Нестеров, Шпильман, Муравленко... Целая когорта, глыбищи! А ведь они были не одни, бок о бок с ними работали настоящие мастера следующего поколения — вспомнить, хотя бы, Райхана Ахметова, который всю жизнь отдал геологоразведке. Скромные герои, которые за наградами не гнались, зато дело свое знали так, что нам с вами остается только позавидовать. Да-с, такое не в каждой книге прочитаешь…

Профессор помолчал, потом добавил:

— Вы, Новиков, похожи на моего деда, и я уверен — на Ефима Новикова тоже. Не внешне — по характеру. Есть в вас такая же спокойная уверенность, такое же хорошее, дельное упрямство, несмотря на юность. Не растеряйте это. Горячитесь, ошибайтесь, идите напролом, расшибайте лоб — но не растеряйте. Осталось только опыта набраться, но это дело наживное. Сейчас, как и тогда, многие идут в нефтянку за деньгами, а не за делом. А вы, я вижу, — именно за делом. Это редкость.

Артем вышел из аудитории с ощущением, что ему вручили невидимую, но очень ценную награду. Он и раньше гордился своим прадедом, но после слов профессора эта гордость обрела новую глубину. Тогда он в первый раз почувствовал себя звеном в длинной цепи, протянувшейся от первых сибирских буровиков до него, студента, который через несколько лет будет добывать нефть на другой планете.

Воспоминания увели Новикова еще дальше — в тесную, но уютную комнату студенческого общежития, где они вчетвером: он сам, его сосед и лучший друг Димка Рябов (специалист по автоматизации, фанат всего, что движется и управляется ИИ), Леха Савельев (прирожденный геофизик, вечно лохматый и вечно голодный) и Светка Мальцева (она жила в соседнем блоке, и была единственной девушкой в их компании — будущий геолог, острая на язык и принципиальная до скрежета зубовного) — сидели до глубокой ночи и спорили о будущем. За окнами шумел ветер, раскачивая верхушки сосен, в коридоре слышались шаги и смех, а в комнате пахло крепким чаем, домашним вареньем и пирожками с малиной, которые волшебно пекла мама Светы.

— Я вам точно говорю, — горячился Димка, размахивая надкушенным пирожком, — через десять лет буровые будут полностью автоматическими! Человек вообще не нужен будет у пульта. Искусственный интеллект сам все рассчитает, сам пробурит, сам остановит, если что. А мы с вами будем сидеть в тепле, чистенькие и сытые, попивать кофеек, в виртуалку пялиться, и только подписывать отчеты, которые нам ИИ-шка подготовит.

— Сытые… Проглот ты, Рябов, почище Лешки, пятый пирожок уже трескаешь, — заметил Новиков добродушно. — На пол не кроши, свинтус.

— А тебе жалко для лучшего друга, да? Жалко? — прошамкал Рябов с набитым ртом.

— Да лопай на здоровье…

— Значит, не нужен будет человек? Ага, как же, — скептически хмыкнула Света, — искин волшебный придет, красоту наведет… Было дело, положились люди на ИИ, и что потом случилось, напомнить?

— Помню, — пробурчал Димка, — но прогресс-то не остановить, признай!

— И геологов тоже заменят роботы? Будут летать над тундрой дроны с лопатами, собирать образцы, а потом искин скажет: «Здесь нефть, копайте»? Ну-ну. Я видела, как эти твои дроны в прошлом году на полигоне пытались механически взять пробу грунта. Один в болото упал, второй в дерево врезался, третий вообще улетел в неизвестном направлении. Ищи его потом по всей Сибири.

— Это потому, что оператор криворукий был! На ручном режиме кто хочешь без опыта запортачит задание! В автономе дроны прекрасно справляются! — не сдавался Рябов. — Технологии развиваются, и это факт, ребята. Сейчас вон какие нейросети — «Гефест» уже на реальных скважинах работает, пусть даже и с ограничениями. А ты что скажешь, Тем? — повернулся он к Артему.

Артем отхлебнул остывшего чая, задумчиво посмотрел на опустевшее блюдо с одним-единственным пирожком, и ответил не спеша, повторяя уже слышанное когда-то от отца и от Воронцова:

— Я так тебе скажу. Искин — это отличный помощник, когда надо рассчитать, предсказать, предупредить. Но решение всегда будет за человеком. Потому что никакой ИИ не поймет, почему вибрация колонны звучит «не так», почему бурильщику вдруг стало не по себе без видимых причин. Мне отец об этом говорил, и я ему верю. А отцу дед говорил то же самое, а деду прадед.

— Вот! — торжествующе подняла палец Света. — Слышал, Димыч? Потомственный нефтяник тебе авторитетно заявляет: без нас, живых людей, ваши железки — просто груда металла. Учи матчасть!

— Да ну вас, — беззлобно отмахнулся Димка. — «Дед говорил отцу…» Дедка за репку, бабка за дедку, развели тут семейственность, ретрограды! Посмотрим, кто будет прав через десять лет. Вот когда я стану главным российским инженером по автоматизации всего и вся, а вы будете у меня в подчинении ходить, я вам припомню этот разговор.

— О, вот это точно будет катастрофа. Мечтай, мечтай, — фыркнула Света. — Ты сначала курсовую по термухе сдай, гений автоматизации. А то препод тебе в прошлый раз такую рецензию накатал — закачаешься.

Все засмеялись, и даже молчаливый Леха Савельев не удержался от улыбки. В тот момент Артем чувствовал себя абсолютно счастливым. У него были друзья, было дело, которому он хотел посвятить жизнь, и было ясное понимание своего пути. Он не знал тогда, что через несколько лет будет сидеть не в уютной комнате общежития, а в тесной каюте на другой планете и вспоминать этот разговор с щемящей ностальгией. Но уже тогда, в тот вечер, он точно знал: что бы ни случилось, это будет правильно. Потому что это его дорога.

4

Первая настоящая практика ждала Артема на третьем курсе. Его распределили помбуром на морскую ледостойкую стационарную платформу «Приразломная-2» в Печорском море — одну из тех, что были построены еще в семидесятых годах прошлого века для освоения арктического шельфа и с тех пор не раз модернизировались. Платформа — гигантское сооружение на якорях и гравитационном основании, способное выдерживать убийственное давление пакового льда и штормовые волны высотой с пятиэтажный дом — вмещала в своей утробе много всего. Внутри этого стального гиганта, внушительно высившегося над ледяной водой, располагались жилые модули, буровая установка, системы хранения и отгрузки нефти, вертолетная площадка. Все это было соединено лабиринтами коридоров, переходов и гудящих под ногами трапов, в которых новичок мог заблудиться за пять минут.

Артем прилетел на платформу в середине ноября, когда в Печорском море уже вовсю властвовала полярная ночь. Солнце не поднималось над горизонтом, только в полдень небо на юге наливалось тусклым, серо-розовым свечением, которое через час-другой уже сменялось кромешной тьмой. Ветер, пронизывающий до костей, гнал по черной воде ледяную шугу, температура воздуха держалась около минус двадцати, а с учетом ветра ощущалась как все минус сорок. Но внутри платформы было тепло и светло, и жизнь шла своим чередом: вахты сменяли друг друга, буровая гудела, насосы качали нефть. Все отлажено.

Новикова определили в бригаду к опытному буровому мастеру Станиславу Корякину, которого все звали просто — Михалыч. Это был коренастый, кряжистый мужик лет пятидесяти с обветренным лицом и длинными крепкими руками с камнедробительным рукопожатием. Он частенько улыбался и отпускал шуточки, но редко хвалил, а свое дело знал так, что мог с закрытыми глазами определить неисправность по звуку работающего механизма. Артему он сразу сказал:

— Ты, студент, не думай, что тут курорт. Знаю, что ты в курсе, как и чего, и отца твоего знаю, мужик толковый… Но отцовским именем тебе тут не прикрыться, своим умом придется до всего доходить. Работа тяжелая, опасная и грязная, тем более что душ у нас опять с перебоями работает, чтоб его… Помбур ты пока что только по бумажке, а на деле — зелень. Поэтому будешь делать, что говорю, и спрашивать, если непонятно. Ошибаться можно, но только один раз. Второй раз можешь не успеть. Понял?

— Понял, — ответил Артем. — За отцом не прячусь.

— Добро. Еще раз: не бойся задавать вопросы. Отвечу.

Начались трудовые будни. Двенадцатичасовые смены, грохот буровой, постоянный контроль за приборами, чистка оборудования, помощь механикам. Подай-принеси, убери, подкрути, заполни — миндальничать с «молодым» никто не собирался. Артем стоически терпел, на подколы не велся, зато впитывал все знания как губка, стараясь не упустить ни одной детали, ни одного совета. Михалыч, и другие из бригады, видя его усердие, постепенно признали, что «парень-то, кажется, серьезный, не балабол», и начали объяснять тонкости, которые не пишут в учебниках: как по цвету шлама определить, что бур вошел в нужный пласт; как по вибрации колонны понять, что скоро начнется обрушение породы; как действовать, если давление в скважине вдруг поползло вверх. Техника и приметы здесь поддерживали друг друга.

Авария случилась на двадцать третий день практики. Забурили очередную скважину, все шло штатно, как вдруг датчики показали резкий скачок давления в затрубном пространстве. Михалыч мгновенно оценил ситуацию и рявкнул:

— Выброс! Аварийная остановка! Код два, перекрыть превентор!

— Перекрытие… рытие… перекры… — голос искина вдруг начал заикаться.

— А, черт!

Артем, уже готовый к такому, не мешкая бросился к пульту и перебросил нужные ползунки вниз. Но огромный превентор выброса, перекрывающий устье скважины в случае аварии, заклинило. Давление продолжало расти, на пульте замигали красные индикаторы, в динамиках завыла сирена. Тогда Михалыч, не теряя ни секунды, крикнул Артему:

— За мной! Ручное перекрытие!

Они побежали по коридорам к устью скважины. Там, в тесном помещении, залитом мигающим красным светом «аварийки», стоял резервный штурвал ручного привода превентора. Михалыч схватился за него, рванул, но одному человеку тут было не справиться.

— Вместе! — крикнул он. — На счет «три»! И — раз! И — два…!

Артем вцепился в штурвал, чувствуя, как мышцы напрягаются до предела. «Раз, два, три!» — считал он про себя, стиснув зубы до хруста в челюсти. Штурвал медленно, неохотно сдался, начал поворачиваться — запоздало сработало гидроусиление. Превентор закрывался, пережимая ствол скважины.

И в этот момент произошло то, чего никто не ожидал. От чудовищного закритического давления треснул один из боковых патрубков, и струя горячего газа, смешанного с нефтяной эмульсией, с оглушительным шипением ударила в стену прямо над головой Михалыча. Кусок металлической обшивки, сорванный с креплений, полетел вниз. Артем успел заметить это краем глаза и, не раздумывая, рванулся вперед, отталкивая наставника в сторону. Тяжелый обломок рухнул на то место, где только что стоял мастер, со скрежетом пробил решетчатый настил и застрял в переплетении труб. Новиков, потеряв равновесие, упал на бок, больно ударившись плечом о штурвал и едва не сорвавшись вниз, но тут же вскочил, превозмогая боль.

— Живой?! — крикнул он Михалычу, перекрикивая вой сирены и шипение газа.

— Живой! — отозвался тот, поднимаясь и хватаясь за штурвал. — Ох и получат у меня по рогам ремонтники! Давай, дожимаем!

Они снова налегли на штурвал вдвоем, и на этот раз превентор закрылся до упора. Давление в скважине начало падать, шипение стихло. Авария была остановлена.

Позже, когда они сидели в медблоке и ждали врача (у Артема было сильно ушиблено плечо, черный синяк расползался до самой лопатки, а везучий Михалыч отделался парой царапин), мастер долго молчал, а потом сказал:

— Ты, Артем, сегодня мне жизнь спас. Я этого не забуду. И вот что я тебе скажу: из тебя выйдет толк. Не перебивай, — буркнул он, видя, что Новиков собирается что-то сказать. — Не потому, что ты смелый, хотя это тоже важно. Смелых, вон, на кладбище полно, а безумство храбрых в больницах лечат. А толк, говорю, выйдет потому, что ты в критический момент не растерялся и сделал то, что надо. Без паники, без лишних метаний. Просто взял и сделал как учили. Многие салаги на твоем месте в штаны бы напустили и маму бы начали звать, уж поверь мне. А ты к палубе не прирос и коленками не ослаб. Такие люди в нашей работе — на вес золота. С такими и поработать можно.

Артем кивнул, хотя в тот момент еще не до конца осознавал, что именно произошло. Только позже, лежа в своей каюте и глядя в потолок, он понял: он впервые в жизни оказался в ситуации, когда от его действий зависела жизнь другого человека. И он справился. Это осознание пришло внезапно — будто на плечи легла невидимая, но ощутимая ответственность. Ответственность за тех, кто рядом.

Через месяц, уже после возвращения в университет, Артема вызвали в деканат и там вручили грамоту от Министерства энергетики — «За высокий профессионализм и мужество, проявленные при предотвращении аварийной ситуации и спасении жизни человека». Он положил эту грамоту в папку с документами и показал только отцу, но сам знал: это было первое настоящее испытание. И он его выдержал. Отец долго смотрел на грамоту, потом спросил:

— Михалыч, значит, сказал, что толк будет?

— Да.

— Значит, и правда будет. Этот старый волчара врать не станет. Нюх у него такой, что… В общем, ты молодец, сын.

5

С Мариной они познакомились на четвертом курсе. Она училась на факультете экономики и управления, совсем в другом корпусе, но их пути пересеклись в университетской библиотеке — Артем искал литературу по геонавигации, а девушка сидела за соседним столом, с головой обложившись учебниками по логистике. Он попросил у нее ручку — своя вдруг куда-то закатилась, — и так, слово за слово, молодые люди разговорились. Марина оказалась веселой, остроумной, с легким характером и удивительной способностью видеть в людях только хорошее. У нее были светлые волосы, серо-голубые глаза и улыбка, от которой у Артема внутри все переворачивалось. Они начали встречаться, и вскоре Артем понял, что влюбился по-настоящему, впервые в жизни.

Два года пролетели как один счастливый день. Жили в одной комнате общежития (как Новиков сумел договориться с комендантом — история отдельная), гуляли по набережным Обского моря, ездили на Алтай, строили планы на будущее. Марина мечтала о своем большом доме, о детях, о семейной жизни. Артем слушал ее и согласно кивал, но в глубине души знал, что его планы совсем другие. Знал — и все-таки надеялся, что все как-то само собой образуется, и не придется начинать неприятный разговор. Новиков совершенно не представлял себя в офисе с девяти до шести, не хотел тихой и спокойной жизни. Нет, он хотел работать на пределе, рисковать, добывать нефть там, где другие не могут. И когда на пятом курсе ему предложили подать заявку на участие в марсианской программе, он, не раздумывая, согласился.

С Мариной поговорили тем же вечером. Они сидели в маленьком кафе на берегу Обского моря, за окнами шумел ветер, по воде бежала рябь, и солнце, клонившееся к закату, окрашивало все в золотисто-розовые тона. Артем долго не решался начать, но Марина, почувствовав его напряжение, сама спросила:

— Что случилось, Тем? Ты весь вечер сам не свой.

— Я… меня взяли в марсианскую программу, — как будто бросаясь в ледяную воду, выпалил он. — Подготовка начнется через два месяца. Потом — полет. Вахта — год, может, больше. Я понимаю, что это неожиданно, но я…

Она молчала, глядя в окно и крутя в руке чайную ложечку. Потом тихо сказала:

— А я ведь знала, что так будет. С самого начала чувствовала. Ты как твой отец, тебе обязательно нужно туда, где трудно и опасно. Я это понимаю, Тем. Честно, понимаю. Наверно, это здорово.

— Но? — спросил он, чувствуя, как внутри все холодеет, немеют губы и где-то в желудке шевелится мерзкий ледяной комок.

— Но я так не смогу, — голос Марины дрогнул. — Не смогу каждый день ждать и бояться. Не смогу гадать, вернешься ты или нет. Не смогу жить от вахты до вахты, зная, что ты там, на другой планете, где каждая минута может стать последней. Я пробовала представить это — и не смогла. У меня много таких «не смогу»… Знаешь, Тем, из меня плохая жена капитана дальнего плавания. Это они могли помахать платочком с берега вслед каравелле, на которой муж уходит в кругосветный поход. А я не могу. Прости.

Артем хотел сказать, что все понимает, что не держит зла, что она права. Но слова застряли в горле. Он просто сидел и смотрел на нее, чувствуя, как вокруг них рушится что-то важное, что он строил последние два года.

— Слушай. Я мог бы отказаться, — вдруг сказал он. — Останусь на Земле. Буду работать здесь, в Сибири. Везде же нужны специалисты. Я мог бы…

— Нет, — она резко повернулась к нему, и со стуком положила ложечку на тарелку. В глазах у девушки блестели слезы, но голос был твердым и спокойным. — Не смей, Тем. Даже не думай! Ты сам себя не простишь, если откажешься. Потом будешь всю жизнь мучиться и винить себя. Потому что меня ты винить не сможешь, я знаю — такие как ты всегда всю вину взваливают на себя. А я не хочу быть причиной того, что ты предал свою мечту. Лети на свой Марс, Тем. Вот правда, лети и делай то, что должен. И, может быть, когда-нибудь, когда ты вернешься, мы встретимся и поговорим. Как старые друзья…

Она встала, поцеловала его в щеку и ушла, не оборачиваясь. Артем остался сидеть за столиком, глядя на закат и чувствуя, как внутри разрастается пустота. Он знал, что поступил правильно, что не мог иначе. Но от этого знания было не легче.

Потом он тоже встал, заплатил за разбитую кофейную чашку (как она хрустнула в ладони, он не помнил) и вышел из кафе.

Впереди был Марс.

6

Артем открыл глаза и снова увидел потолок своей каюты на марсианской базе. Включил экран: там уже занимался рассвет — холодный, голубой, с отсветами в атмосфере. Вроде бы и не спал, а куда делись несколько часов? Воспоминания отступили, оставив после себя долгое горьковато-сладкое послевкусие.

Он еще раз подумал о Марине: интересно, как сложилась ее жизнь? И внезапно отчетливо понял, что, наверное, никогда не узнает этого, никогда ей не напишет и не наберет ее номер на визифоне. Потом подумал о прапрадеде, чья фотография стояла на столике, и о том, что он, Артем, сейчас находится там, где тот и представить себе не мог.

Новиков снова прикрыл глаза, и, снова увидел Елену в кают-компании «Витязя», ее внимательные серые глаза. «Мы все здесь новички», — сказала она тогда, а потом снова и снова повторяла это в нескольких снах. Он вспомнил, как впервые заметил ее блокнот с рисунками, как она смущалась, пряча его в карман. Тогда, в тесном коридоре балкера, между ними что-то промелькнуло — словно бы смутное обещание, которое сейчас, на Марсе, начало обретать плоть.

В дверь тихо постучали. Артем удивился, но встал, открыл и увидел Елену. Она стояла в коридоре с двумя термокружками в руках.

— Что, товарищ оператор великого открытия, не спится? — спросила она, протягивая ему, остолбеневшему от неожиданности, одну из кружек. — Я вот тоже ворочалась, всю простыню в клубок свернула. Плюнула, поняла, что не усну, оделась и потопала в кают-компанию. Там Анна Петровна — посмотрела на меня как на привидение и шуганула обратно. Вот я и решила зайти. Чай вот тебе заварила, как Круглов любит — черный, как деготь, и сладкий, как… В общем, не чай, а мечта, короче. Будешь?

— Буду, — Новиков, который наконец-то опомнился, взял кружку и посторонился, пропуская ее в каюту. — Спасибо.

Они сели на кровать, рядышком, плечо к плечу, потому что больше сидеть было негде. Некоторое время молча пили чай, глядя на рассвет за иллюминатором.

— О чем думаешь? — спросила наконец Елена.

— О прошлом думал всю ночь, — честно ответил Артем. — О том, как сюда попал. О людях, которые были со мной. О тех, кого оставил на Земле.

— Расскажешь?

И он рассказал — о детстве, о космосе и пластиковых модельках кораблей, об отце, о первой вахте на Мессояхе. О профессоре Воронцове и его прадеде, работавшем с Ефимом Новиковым. О практике на «Приразломной-2» и аварии, которую они предотвратили с Михалычем. О Марине и о том, как трудно было расставаться. Елена слушала молча, не перебивая, только иногда кивала, и это было удивительно приятно. Когда он закончил, она долго молчала. Потом заговорила:

— Знаешь, у меня тоже было похоже. Только я не нефтяник, я геолог. Но суть та же: есть работа, которая забирает все, и есть люди, которые не могут это принять. Мой бывший муж — тоже еще студентами познакомились — не понимал, зачем мне лететь на комету, зачем рисковать. Говорил: «Лена, ну подумай! Ты ведь женщина, у тебя дом, семья, работа замечательная на Земле. Зачем тебе этот космос?». А я не могла объяснить. Просто чувствовала, что должна. И полетела. И не жалею.

Они снова замолчали. За иллюминатором разгорался новый день, и ржавая пустыня, еще недавно тонувшая в тенях, наливалась светом.

— Лен, — тихо сказал Артем, — я рад, что ты здесь. Вот честно.

Она повернулась к нему, и в ее серых глазах он увидел что-то, от чего сердце забилось быстрее.

— Я тоже, — помолчав, ответила она негромко. — Очень рада.

Они еще долго сидели так, бок о бок, глядя на Марс. Артем почувствовал, что пустота, оставшаяся после расставания с Мариной, наконец-то начинает заполняться чем-то новым. Сейчас, рядом с Еленой, ему было хорошо. И этого было достаточно.

ГЛАВА 6. КВАНТОВЫЙ ШЁПОТ

«Зафиксирована активизация агентурной сети Альянса в районе Марса. Имеются все основания полагать, что на российских объектах Внеземелья действуют завербованные лица. Приоритетные цели — база „Королев“ и ее научный персонал. Рекомендовано усилить меры оперативной безопасности, ограничить доступ к системам управления и провести повторную проверку всех сотрудников, имеющих допуск „Бета“ и выше».

(Отчет Службы внешней разведки РФ «О противодействии иностранным разведкам в сфере космических технологий», гриф «Совершенно секретно», апрель 2150 года)

1

Эта ночь на базе «Королев» выдалась тревожной. Вязко тянулись часы, наполненные негромкими разговорами, встревоженными голосами, шелестом шагов по пластиковым полам. И надо всем этим — привычный, приглушенный в ночном режиме гул систем жизнеобеспечения.

Никто, вроде бы, не нарушал распорядок, «митингов», от которых требовал воздержаться Круглов, тоже не устраивали. Но мало кто спал, а весь режим был безнадежно поломан. В этом не было ничего удивительного: слишком уж невероятным, по-настоящему ошеломляющим оказалось то, что люди увидели в подземной полости под скважиной Р-17. Вахтовики по двое и по трое тихонько собирались в кают-компании, рассаживались за сдвинутыми столами, литрами поглощали чай и кофе, и говорили, говорили, говорили — стараясь не повышать голоса, перебивая друг друга, выдвигая самые невероятные гипотезы, споря до хрипоты и тут же находя новые аргументы.

Воздух был до предела насыщен чем-то неуловимым: особым, почти электрическим напряжением — тем самым, которое возникает, когда люди сталкиваются с чем-то, выходящим далеко за пределы их привычного опыта.

— Да я вам точно говорю, никакой это не биореактор! — горячился Гоша Горелов, размахивая надкушенной печенькой так, что крошки летели во все стороны. — Ну что за примитивное мышление у вас, товарищи? Еще печкой эту штуку назовите! Давайте, посмотрите на масштаб! Сто восемьдесят семь метров в поперечнике, стены из неизвестного материала, свечение, ритмичная пульсация… Ну? Что вам еще-то нужно? Мне все перечислять? Хорошо, если все боятся сказать, то я сам озвучу мысль: это целый подземный комплекс, построенный с инженерной точностью, которой мы пока даже не можем достичь! Это, как если бы мы нашли под Землей город, в котором до сих пор работает электростанция!

— Пчелы тоже строят… и даже с инженерной точностью, — буркнул Дед, который до этого молча сидел в углу, потягивая из термокружки индийский свежезаваренный чай, который почему-то называл «купчик», — однако их ты разумными не считаешь, верно?

— Да я… да что вы понимаете! — захлебнулся возмущением Горелов. — Пчелы, это…

Он осекся и задумался, вдруг сообразив, что Дед может быть прав.

— Город не город, а некий завод — вот над этим вариантом я бы подумал крепко, — поддержал старого приятеля Топаз, задумчиво потирая подбородок. — Только завод этот когда-то мог быть создан не для производства механизмов или электроники, а для поточного выращивания чего-то живого. Или полуживого, — поправился механик. — Вот ты, Гоша, про пульсацию правильно заметил, только мысль не развил. Она именно что ритмичная, с периодом примерно семь герц. Между прочим, это частота, на которой работает человеческое сердце в спокойном состоянии. Совпадение? Не думаю.

— Ты и не думай, тебе не положено. Гайки свои крути, а за тебя я подумаю, — съязвил Дед. Топаз только ухмыльнулся и развел руками:

— Ты говори, говори, светило науки, не сдерживай себя.

— И скажу, а ты не торопи меня! Скажу, что мы влезли туда, куда не следовало. Не в смысле «нарушили запрет», а в смысле «откопали то, что лучше было не трогать». Вот помяните мое слово — Юрковский был прав. Он не зря тогда сказал: «Здесь есть жизнь. Только она не такая, как мы думали». И погиб он не случайно. Может, он понял что-то, чего мы пока не понимаем, и поплатился за это?

— Дед, ну что за упаднические рассуждения, а? Ты опять со своей мистикой, — поморщилась Нина Соболева. Экспедиционный медик сидела в углу, уткнувшись в планшет, на котором она делала какие-то пометки. — Ратмир Юрковский погиб из-за аварии во время опасного глубинного исследования, это подтвердило расследование, об этом сто раз написано и переписано, литература по этому вопросу целый стеллаж, наверно, займет. Пожар в системе регенерации воздуха, лавинообразный отказ аппаратуры — это чисто техническая причина, а не проклятие древних марсиан.

— Техническая, все правильно, — согласился Дед. — Только вот что вызвало этот пожар и отказ? Может, он тоже потревожил что-то, что защищалось? Как наш зонд сегодня?

— Ну. знаешь! — Топаз фыркнул и потянулся за протеиновым батончиком. — Этак мы скатимся в дремучую мистику. Ты еще скажи, что нужно свернуть исследования, потому что «Марс нами недоволен». Нет, ты скажи, суеверное ты существо!

— Может быть и так, — неожиданно серьезно отозвался Олег и снова уткнулся носом в свою кружку.

В кают-компании на несколько секунд повисла тишина. Все обдумывали слова Деда, и каждому — верил он в тайны и загадки, или нет — становилось немного не по себе. Артем, который, в общем-то, забрел сюда случайно, и сидел сейчас рядом с Еленой, чувствовал, как ее плечо слегка коснулось его руки. Случайно или нет, он не знал, но это прикосновение почему-то подбодрило его.

— Ладно, мистики и обскуранты, — прервал молчание Круглов, внезапно входя в кают-компанию. Вид у него был усталый, но, как обычно, собранный. Артем сообразил, что командир, похоже, уже принял какое-то решение и теперь будет требовать его выполнения. — Хватит строить дикие предположения. Ковальчук, Аскеров — ко мне в кабинет. Будем составлять отчет для Москвы. Дед, завязывай ты со своими теориями. Тебе бы в средние века цены не было. Вот честное слово.

— А чего сразу Дед? — недовольно отозвался тот, но Круглов уже не обращал на него внимания.

— Остальным — отдыхать, — приказал он. — Завтра у всех рабочий день по графику, который, кстати, никто не отменял. Так и быть, взысканий за сегодняшнее нарушение графика не будет, хотя кое-кому это не помешало бы… Все, разошлись.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Елена, бросив на Артема короткий взгляд — «увидимся позже», — поднялась и пошла за ним. Топаз, сегодня молчаливый, последовал за ней своей бесшумной, почти кошачьей походкой, которой он отлично умел ходить, несмотря на богатырское телосложение. Остальные начали нехотя расходиться по каютам, но Артем знал, что уснут сегодня немногие.

2

В коридоре базы, соединявшем жилой модуль «Восток» с техническими отсеками, было пусто. Люмены освещения, как и всегда, когда отсутствовало интенсивное движение, горели через один и вполнакала. Лишь мерно гудели вентиляторы системы «Биосфера-7», нагоняя в помещения свежий, пахнущий прелой листвой воздух, да где-то вдалеке, в недрах реакторного отсека, ритмично постукивал какой-то агрегат, ведомый только инженерам.

Человек, неспешно шагавший по этому коридору, насвистывал незамысловатый мотивчик — что-то из Эллингтона, из старой, еще двадцатого века, джазовой классики, которую крутили по радио в те времена, когда люди только начинали мечтать о полетах к другим планетам. Он шел спокойно, нарочито беззаботно, с легкой развалочкой в походке, шаркая подошвами и засунув руки в карманы комбинезона. Вид у него при этом был самый простецкий — обычный техник, который без спешки идет проверить какое-нибудь оборудование или, может быть, просто обитатель базы, который вышел прогуляться перед сном.

Если бы кто-то встретил его сейчас в коридоре, он бы не заметил ничего подозрительного. Подумаешь, знакомый человек идет по своим делам. Мало ли у кого какие привычки. Может, у него бессонница? Может, этот человек просто любит ночные прогулки по пустым коридорам, когда никто не мешает думать? В конце концов, на базе все свои, кругом проверенные люди, каждый прошел строжайший отбор и не один месяц подготовки. Кого тут бояться?

Любитель старинного джаза дошел до конца коридора, свернул в боковой проход, ведущий к складскому модулю «Гамма-4», и только тогда, убедившись, что за ним никто не наблюдает, резко переменился. С лица исчезло беззаботное выражение, которое сменилось сосредоточенной, напряженной опаской. Закушенная губа, плечи ссутулились, походка стала неуверенной, почти крадущейся. Хотя он точно знал расположение каждой камеры наблюдения в этом секторе — сам помогал их менять и чинить, сразу, как только прибыл на базу, и потому мысленно представлял, где находятся мертвые зоны, не охваченные объективами — человек боялся. Сейчас он двигался именно по этим зонам, прижимаясь к стенам, замирая на секунду в темных нишах, прислушиваясь к любым звукам.

Дверь склада «Гамма-4» была заперта на стандартный электронный замок с биометрическим сканером. Человек достал из нагрудного кармана какую-то пластинку, приложил к сенсору, но уронил, выскользнула из влажных от волнения пальцев. Тихо чертыхнувшись, подобрал, ткнул в нужное место еще раз — и замок, тихо щелкнув, открылся. Ничего удивительного: его доступ к этому помещению был оформлен официально, как к месту хранения фильтров для системы водоочистки, за которые он отвечал по должности.

Войдя внутрь, ночной посетитель плотно закрыл за собой дверь, дождавшись щелчка замка, и на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к густому полумраку, разбавленному только тусклым аварийным освещением. Склад был заставлен высокими стеллажами с контейнерами, на которых белели бирки с инвентарными номерами. Пахло пластиком, смазкой и чем-то химическим — самый обычный запах технического помещения.

Человек прошел в дальний угол, заставленный кассетами с запасными фильтрами для воды, и, убедившись, что его не видно даже случайному взгляду, опустился на корточки. За одним из контейнеров сдвигалась вбок гофрированная алюминиевая панель. Внутри, в узкой нише между стеной и стеллажом, лежал небольшой кейс. Гость, стараясь не шуметь, извлек его на свет и положил на пол. Кейс был черным, матовым, изготовленным из военного композитного сплава, который поглощал излучение сканеров и не оставлял теплового следа. Поверхность его была идеально гладкой, без единой царапины или потертости, словно кейс только что доставили с завода. Никаких опознавательных знаков, логотипов или серийных номеров — только квадратик сенсора, реагирующего на пальцевый узор и одновременно — состав пота владельца.

Человек приложил палец к сенсору. Через мгновение кейс бесшумно открылся, подпружиненная крышка поднялась, открывая взгляду внутреннее содержимое: устройство, напоминавшее древний ноутбук в полированном титановом корпусе, но без единого порта, экрана или кнопки.

Это был сверхкомпактный квантовый передатчик — уникальная и строжайше засекреченная технология, о самом существовании которой знали считаные единицы даже в высших эшелонах мировой власти. Объяснить принцип его работы обычному несведущему человеку было практически невозможно — он основывался на явлении квантовой запутанности: две частицы, разнесенные на любое расстояние, оставались связанными таким образом, что изменение состояния одной мгновенно отражалось на состоянии другой, независимо от расстояния и преград между ними. Где-то на Земле, в одном из оперативных бункеров, находился приемник, содержащий частицы, парные к тем, что были заключены в кристаллической матрице этого передатчика. Когда оператор вводил сообщение, состояние частиц в матрице изменялось определенным образом, и точно такие же изменения мгновенно происходили в частицах приемника, позволяя расшифровать переданную информацию.

Эта связь не знала пространственно-временных задержек, не была подвержена перехвату или глушению — любая попытка прослушать канал разрушала квантовое состояние, и принимающая сторона немедленно узнавала о вторжении. Но цена каждой секунды такой связи была колоссальной. Передатчик требовал для своей работы огромного количества энергии, накопленной в специальных сверхпроводящих батареях, которые после короткого использования приходилось перезаряжать месяцами. Производство было невероятно сложным и дорогим, поэтому такое оборудование никак не могло попасть в руки случайного человека. Если бы за действиями непонятной фигуры на складе сейчас кто-нибудь наблюдал, он бы точно понял одно: тот, кто владеет таким устройством, действует по заданию организации, обладавшей колоссальными возможностями, сравнимыми с ресурсами целого государства.

Но наблюдать было некому.

Тем временем человек подключил к передатчику тонкий, почти невидимый оптоволоконный кабель, тянувшийся от нейрошлема — легкой складной титановой дуги с контактами, охватывавшей голову и считывавшей субвокализованную речь, позволяя набирать текст мысленно, без единого движения. Он закрыл глаза, сел прямо на пол, обхватил худые колени руками и сосредоточился, сжимая зубы.

Синхронизация субвокализации, как всегда, ударила в череп, как будто внутри взорвалась граната. Во рту один за другим появились и тут же исчезли привкусы горелого сахара, скисшего молока и лимона. Откуда-то с потолка на человека упали и прошли насквозь ощущения: детский смех, рев тигра, плеск океанских волн и эхо тысяч затихающих голосов. Тишина. Человек дернулся, запрокинул голову, медленно стер с губ нитку слюны и начал мысленно диктовать.

«Объект „Ризничий“. Активация протокола „Сирена“. Требуется сеанс».

Ответ пришел мгновенно — перед его мысленным взглядом, как будто на невидимом, виртуальном дисплее нейрошлема, возникла строка текста. Никаких голосов, никакой идентификации. Только буквы.

«Ризничий, слушаем. Почему вне графика?»

Он снова сосредоточился.

«Вскрыт объект Р-17. На глубине 4100 метров обнаружена полость искусственного происхождения. Предположительно биотехнологический комплекс неясного назначения. Объект функционирует неизвестным образом. Проявил защитную реакцию на контакт. Круглов готовит отчет в Москву. План „Кольская“ под угрозой. Требую инструкций».

Пауза. Человек ждал, почти физически чувствуя, как опустошается емкость батарей, поддерживая квантовый канал. Сердце колотилось в бешеном ритме. Нет, он вовсе не ненавидел этих людей — Круглова, Новикова, Ковальчук, Горелова, Деда, Топаза, всех прочих на базе «Королев». Как и он сам, все они были профессионалами, хорошо делали свое дело, рисковали жизнями, чтобы выполнить работу. Он уважал их выбор. Вот только у него самого такого выбора не было. Он уже слишком глубоко увяз в этой паутине, чтобы пытаться выбраться, и с нарастающим ужасом и бессилием понимал, что обратного пути больше не было — как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Оставалось идти только вперед, до конца, каким бы этот конец ни был.

Сейчас в его душе смешались злость на тех, кто втянул его в это, обреченность загнанного в угол зверя и странное, почти медитативное равнодушие, которое приходит, когда человек перестает бороться с неизбежным.

Нейрошлем снова ожил. Горелый сахар во рту сменился кислым медным привкусом. Он сморщился и вытер рот рукавом.

«Приоритет изменен. Дан старт операции „Энигма“. Задача: обеспечить доступ к объекту для нашей группы. Группа прибудет через 47 суток. До их прибытия: 1. Установить контроль над устьем Р-17. 2. Добыть образец биоматериала из полости (кодовое обозначение „Объект-Альфа“). 3. Подготовить аварию системы жизнеобеспечения базы в день прибытия группы. Эвакуация персонала сделает базу бесхозной на 6 часов. Вопросы?»

Человек горестно хмыкнул. Вопросы? Как будто у него мог быть выбор. Хотя…

«Риск разоблачения высок. Круглов подозрителен, усилил охрану. Профессионалы могут заметить нестыковки. Требуется содействие на базе. Уровень допуска „Бета“».

«Содействие будет активировано. Код активации „Цербер“. Связь через 72 часа. Конец сеанса».

Передатчик погас. Квантовый канал был разорван. Ночной гость еще минуту сидел в темноте склада, глядя на ряды фильтров и чувствуя, как внутри медленно, словно ядовитая змея, сворачивается кольцами осознание: ему только что приказали исполнить смертный приговор людям, бок о бок с которыми он делил еду и воздух. «Выбор, выбор! Нет у тебя никакого выбора, понял!» — яростно напомнил он себе, сдирая с головы контакты нейрошлема. Встал, снова убрал кейс в нишу, тщательно задвинул контейнер, тихо, оберегаясь, щелкнул замком склада, и, нацепив на лицо свою обычную маску — усталую, нервную, слегка виноватую улыбку вечно неловкого техника, — вышел в коридор.

В коридоре он столкнулся с Гореловым. Тот брел в сторону кают-компании с бутылкой сока в руке и видом смертельно уставшего человека, который никак не может заснуть.

— О, привет! — вяло помахал рукой Гоша. — Тоже не спится?

— Ага, — человек пожал плечами. — Решил проверить, что там с запасом фильтров в «Гамме-4». Буря же была, так я и думаю — мало ли, забились пылью, менять придется. Смешно, конечно, вот самое время об этом ночью вспомнить… Но раз уж вскочил, то не засну теперь. А ты чего бродишь?

— Да брожу вот… После сегодняшнего мысли всякие в голову лезут, прямо мозги закипели уже, — Гоша почесал затылок. — Как голову ни ломал, не знаю, что и думать. То ли мы величайшее открытие сделали, то ли вляпались в такую историю, что мало не покажется. Шкипер еще, с вопросиками своими… О, кстати! Слушай, а ты анекдот про марсианских нефтяников слышал? Мне дед рассказал. У меня теперь особая коллекция: «Несмешные анекдоты от Деда».

— Не-а. Поделишься? — человек сделал заинтересованное лицо.

— Ну слушай. Прилетает, значит, на Марс новый буровик. Выходит в первый раз на поверхность, смотрит по сторонам и говорит: «Красота-то какая! Прямо как в Сибири зимой. Только елок не хватает». К нему подходит старый марсианин, молчит философски, а потом отвечает: «Елки были. Мы их на нефть переработали».

Человек деревянно рассмеялся.

— Да, Гоша, юмор у Токарева… специфический, одно слово. Такое ощущение, что не человек этот анекдот сочинял, а искин какой-нибудь. Прямо и не знаешь, смеяться или плакать.

— Вот! А я тебе что говорю!

— Ладно, пойду я, завтра вставать рано. И тебе советую поспать хоть пару часов.

— Да иду уже, иду… Сейчас только чай допью и сразу баиньки. Спокойной ночи!

Человек кивнул, поднял ладонь, прощаясь, вяло помахал и пошел к своей каюте. Гоша проводил его взглядом и вдруг почувствовал что-то странное — какое-то мимолетное, ускользающее ощущение, будто он заметил что-то неправильное, но не успел осознать, что именно. Слишком напряженная спина? Дерганый, быстрый шаг? Или, может быть, какая-то слишком уж искусственная улыбка в ответ на этот дурацкий анекдот, который он рассказал просто чтобы разрядить обстановку?

Горелов потряс головой, отгоняя наваждение. «Мерещится всякая чушь, — устало подумал он. — Нервишки-то, похоже, шалят после сегодняшнего, и чем дальше, тем больше… Надо было у Нины попросить релаксант». Он допил чай и побрел в свою каюту, все еще ощущая на душе легкий, неприятный осадок.

3

Кабинет Круглова был небольшим, но, что удивительно для типовой базы «Королев» — казался давно обжитым и продуманным до мелочей, как и все, за что брался этот человек. Стены, обшитые светло-серым пластиком, были увешаны экранами и мониторами, на которых в реальном времени отображались все мыслимые данные телеметрии с буровых — а еще состояние систем базы, метеосводки, атмосферные возмущения и карты окрестностей со спутниковыми маркерами. Впрочем, часть экранов вечно стояла отключенной, а на их гладкую поверхность Главный по своему обыкновению лепил стикеры с заметками, пока все это не начинало шелестеть трехслойной бумажной чешуей.

В углу, на самодельной подставке, стоял старый, еще лунных времен, гермошлем с треснувшим и поцарапанным забралом — память о работе на «Селене-4». К стене, над рабочим столом, рядом с фотографией Юрковского, сделанной за день до его гибели, был кривовато прикноплен портрет Краюхина, конструктора «Зари».

Круглов сидел в потертом операторском кресле с амортизаторами и встроенными биометрическими датчиками. Кресла этого, вообще-то, здесь не должно было быть, но Главный, в нарушение всех инструкций и правил (хотя Хасанова со столом он не переплюнул, конечно), уволок его, списанное, прямо из-под носа утилизаторов. «Спина моя не позволяет на этих ваших пластиковых конструкциях сидеть», — ворчливо отрезал он в ответ на жалобы. Сейчас перед начальником базы, на двух откидных стульях (ужасно неудобных), молча сидели Елена Ковальчук и Топаз. На столе дымились три кружки с крепчайшим чаем — Круглов, верный своей привычке, заварил его сам, и цвет у напитка был такой, что хоть в ручку вместо чернил заправляй.

— Итак, коллеги, — начал Круглов, обводя собравшихся своим фирменным тяжелым взглядом, — у нас есть то, что мы видели. То есть, то, что аппаратура принесла нам в клювике — данные телеметрии, показатели датчиков, видео с зонда и образец — м-м-м… образец нефти, взятый до аварии. Вопрос очень простой: что нам со всем этим добром делать? Хочу услышать ваши соображения, прежде чем мы составим окончательный отчет для Москвы. И хочу, чтобы вы понимали: этот отчет пойдет не только в Министерство энергетики и в Академию наук. Он пойдет на стол Президенту, а кроме этого, я стопроцентно уверен, что сразу после получения его будут читать в Службе безопасности. Что это значит? Это значит, что каждое вписанное в наш с вами отчет слово должно быть взвешено и измерено. Есть соображения?

Первой, как и ожидал Круглов, заговорила Елена. Она сидела, выпрямившись, с планшетом на коленях, и ее серые глаза горели тем особым, упрямым огнем, который Главный хорошо знал — он видел такой же у Юрковского за несколько часов до его последнего спуска.

— Семен Борисович, — начала она. Потом откашлялась в кулак, продолжила. Голос ее, хоть и дрожал от волнения, звучал твердо. — Может быть, это прозвучит как-то уж слишком пафосно, но я считаю, что-то, что мы обнаружили, не имеет аналогов в истории человечества. Я не археолог, тем более с приставкой «ксено-», у меня нет специального образования в этой области. Но… Мы уже успели с коллегами это обсудить. И по всем прикидкам, это искусственное сооружение, построенное, по предварительным оценкам, не менее трех миллиардов лет назад. Которое функционирует до сих пор с неизвестными нам целями, и, к тому же, с применением совершенно чужих для нас технологий. Однако могу предположить, что «гнезда», которые мы видели, могут, — Елена сделала твердый нажим на последнее слово, — могут представлять собой биореакторы, в которых с помощью неких природных или искусственно созданных микроорганизмов синтезируются сложные углеводороды — та самая «живая нефть». Узоры на стенах — это не просто орнамент, а каналы, по которым циркулирует питательная среда и, возможно, передаются какие-то сигналы.

Данных мало. Но, как бы там ни было, все это вместе — единая, саморегулирующаяся система, обладающая свойствами, которые мы пока не можем объяснить. Она реагирует на внешние раздражители, защищается и способна менять свои параметры. Я не берусь утверждать, что она разумна в нашем понимании, но она определенно обладает зачатками того, что можно назвать «коллективным интеллектом» или, по крайней мере, сложной инстинктивной программой.

— То есть ты хочешь сказать, что мы наткнулись на действующий нефтезавод, который построили марсиане два миллиарда лет назад и который до сих пор пашет? — уточнил Топаз, и в его голосе прозвучало сомнение. — Предварительные оценки кто дал? Искин?

— А что тебе не нравится? Да, в том числе мы скормили часть полученных данных искину, сделали это второпях, конечно, но получили достаточно четкий ответ, хотя и не без экивоков… Не претендую на окончательный вывод. И вообще, — пожала плечами Елена, — чего ты от меня хочешь с такими-то скудными данными? Полноценной обоснованной теории? Лично я считаю, что это, скорее, некая ферма. Или, если хотите, симбиотический организм. Очень вероятно, что марсиане, кто бы они ни были, не просто строили здания. Они создавали такие вот псевдоживые системы, способные существовать и развиваться без постоянного контроля. Но мы даже не знаем, были ли эти «гнезда» построены для производства нефти как топлива, а может быть, нефть — это побочный продукт какого-то другого процесса, который мы пока не понимаем. Или, вполне возможно, все это ерунда, и перед нами что-то настолько нам непонятное, что не укладывается ни в одну из гипотез. Мы люди, мы привыкли все подгонять под себя, впихивать в собственные рамки.

— А что, если это оружие? — вдруг спросил Круглов, и в кабинете повисла тяжелая пауза. — Давайте, я скажу то, о чем, похоже, никто говорить не хочет. Вот ты говоришь: защищается. А что, если не защищается, а пытается напасть? Потому что его создали для нападения! И если да, то на кого? На таких, как мы? Помнишь, что говорил Жилин?

— Не думаю, что для нападения, — покачала головой Елена. — Реакция этой структуры была не агрессивной, а скорее… — она помолчала, потом прищелкнула пальцами, «поймав» определение, — скорее, санитарной. Как наша иммунная система уничтожает чужеродное тело. Или как мы рефлекторно отдергиваем руку от иголки, которая нас уколола. Оно не пыталось нам навредить. Оно просто пыталось нас удалить.

— Прихлопнуть как комара, — жестко усмехнулся Топаз.

— Вытащить, как занозу, — поправила его Елена. — Это поведение, характерное для организма, а не для оружия.

— Ладно, — скрипуче и недовольно прервал дискуссию Круглов. — Гадать можно до бесконечности. Думаем, не думаем, верим — не верим… С научной точки зрения я примерно понял, в какую сторону копать. Ох, граждане мои хорошие, ну и подкинет же это нам писанины, я вам доложу… Теперь давайте о практической стороне. У нас есть приказ из Москвы: продолжать бурение и добычу. Но у нас есть и то, что мы видели. Я хочу услышать ваше мнение: что делать дальше?

— Москва, конечно, в своем праве. Но они далеко, а у нас эта хреновина под боком. Поэтому я считаю, что скважину нужно законсервировать, — неожиданно твердо сказал Аскеров. Он открыто, не мигая, встретил яростный взгляд Елены. — Да, товарищ Ковальчук, и не пыхайте на меня огнем, я несгораемый. Мое мнение вот такое. Перенести буровую на другой участок. Оставить здесь роботов и датчики. И забыть о том, что мы видели, пока не придут специалисты из Академии наук. Потому что мы не научная экспедиция, мы нефтяники. Наше дело — искать и добывать нефть. Нефть, понимаете? Простые, понятные углеводороды. А не разгадывать неведомые тайны древних цивилизаций. Если эта штука опасна, мы можем просто не справиться.

— А вот я считаю иначе! — горячо возразила Елена, подавшись вперед. — Мы не можем просто закрыть глаза и сделать вид, что ничего не было! Это открытие мирового значения! Сейчас мы прямо в центре этого события, в любой момент можем продолжить мониторинг. А вот если мы законсервируем скважину и уйдем, то можем навсегда потерять уникальный шанс понять, что здесь произошло! Может быть, эти «гнезда» — ключ к разгадке того, почему Марс стал мертвой пустыней. Может быть, они помогут нам узнать, что стало с их создателями!

— А может, в следующий раз «оно» нас просто убьет, — парировал Топаз. — Ты же сама сказала: защитная реакция. А что будет, если мы попробуем взять оттуда новый образец? Гарантируешь, что получится? Да оно нас просто в порошок сотрет, и с концами!

— Хватит! — Круглов хлопнул широкой ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. Топаз и Елена разом замолчали. — Высказались? Молодцы, хвалю за отстаивание своей точки зрения. Я ваши мнения услышал. Теперь слушайте мое решение, которое можете считать окончательным.

Он обвел их взглядом, в котором сейчас была усталость человека, много раз принимавшего трудные решения и понимающего, что каждое из них может стоить жизней. Этот груз он всегда брал на себя.

— Никто никуда не уйдет, Ковальчук. Нефть нефтью, а подобные открытия, связанные с потенциальным открытием внеземного разума, на дороге не валяются. Отчет в Москву я отправлю завтра. В том числе на основе твоих выводов, Лена. Максимально подробный отправлю, даже не сомневайся, со всеми данными, видео и нашими предварительными выводами. Пусть там решают, что делать дальше. До получения ответа — никаких самостоятельных действий. Скважину Р-17 держим временно заглушенной, но о консервации пока что речи не идет. На базе — режим ЧП. Любые выходы на поверхность — только по производственной или аварийной необходимости, для ремонта и штатной замены комплектующих. И главное — никому ни слова о том, что мы здесь обсуждали. Есть у меня такое нехорошее подозрение… Короче, информация о находке не должна уйти за пределы базы. Все ясно?

— Ясно, — хором ответили Елена и Шкипер. Геолог хотела что-то добавить, но, секунду поколебавшись, промолчала. И все-таки от Круглова это не укрылось.

— Руслан, ты свободен, — махнул он рукой. — Ковальчук, задержись на минуту.

Когда Шкипер вышел, Главный посмотрел на Елену долгим, изучающим взглядом.

— Ты уверена в том, что говорила? Насчет того, что это не опасно?

— В том-то и дело, что не уверена… Нет, я не уверена, Семен Борисович, — честно ответила она. — Более того, я вообще не могу быть уверена. Мы только самым краешком колупнули что-то огромное, а теперь ходим по краю и разводим руками. Какая уж тут уверенность? Но я знаю одно: если мы сейчас отступим, мы никогда не узнаем правду. А правда может быть важнее любой нефти.

— Красивые слова. А про цену этой правды ты подумала, Лена? — негромко спросил Круглов. Увидел, как лицо молодой женщины дрогнуло, на мгновение стало беспомощным. Вздохнул. — Ладно. Иди уже.

Оставшись один, начальник экспедиции долго сидел в кресле, глядя на черные прямоугольники отключенных экранов. Потом встал и начал ходить по кабинету — три шага в одну сторону, три в другую. Взял со стола остывшую кружку, отхлебнул горький, перестоявший чай, поморщился. Полез в карман комбинезона, вытащил стальную коробочку, достал оттуда единственную измятую сигарету — хранил ее как талисман, хотя не курил уже почти месяц. Повертел в пальцах, понюхал. Бумага отозвалась тихим похрустыванием пересохшего табака. Желание закурить было почти невыносимым — даже под ложечкой потянуло, когда представилась первая затяжка…

«Слабак!» Круглов со вздохом убрал сигарету обратно в коробочку, сунул ее в карман. Сел за стол, поудобнее развернув скрипнувшее кресло, и начал надиктовывать электронному секретарю отчет. Сон сегодня не придет — он знал это точно.

4

Артем вышел из кают-компании после того, как Круглов распустил всех, и неспешно побрел в жилой модуль. Как-то незаметно для самого себя он вдруг оказался у двери каюты Елены — впрочем, кого он обманывает? Ноги сами несли его сюда, а он и не пытался этому сопротивляться. Ему хотелось поговорить с подругой — не о пещере, не о «гнездах» и не о марсианской нефти, а просто так. Поговорить. О чем-нибудь обычном, земном. О том, как она спала сегодня (да никак не спала, он знал), о том, чем она любит завтракать (наверное, это что-нибудь легкое, вроде йогурта или чего-нибудь оранжерейного), о том, скучает ли она по Земле (ну конечно, скучает, как и все на базе).

Но когда он дошел до ее каюты и уже поднял руку, чтобы постучать, то вдруг остановился. За дверью было тихо — ни звука, ни шороха. Может, Лена уже легла? Да, скорее всего, она вымоталась после этого безумного дня и не захочет никого видеть. Новиков даже представил, как девушка, еле живая от недосыпа, с темными кругами под глазами, открывает дверь и смотрит на него, пытаясь сообразить, что ему понадобилось: «Артем? Что-то случилось?». А он, не зная, что ответить, в ответ пробормочет что-то невнятное про «просто хотел узнать, как ты». Позорище какое. Нет, не сейчас. Не так.

Он опустил руку и пошел дальше по коридору. Потом развернулся и направился обратно в кают-компанию — пустую, тихую, освещенную только дежурным светом. Пищевой автомат, тот самый, что вечно пахал на износ, обслуживая голодную молодежь, сейчас мирно дремал, помигивая зеленым индикатором готовности. Артем подошел к нему, зачем-то выбрал в меню «Апельсиновый сок восстановленный» и нажал кнопку. Автомат загудел, лязгнул чем-то в своих внутренностях, снова притих и выкатил в приемный лоток пластиковый стаканчик с ярко-оранжевой жидкостью, пахнущей цитрусовым концентратом и далеким детством. Новиков взял стакан, сделал глоток, другой. Вкус был искусственным, совсем не похожим на тот апельсиновый сок, который мама приносила в детстве — тот сок был в стеклянных бутылках с белой крышечкой и этикеткой, на которой были напечатаны пики кавказских гор. Артем поставил недопитый стакан в утилизатор, и тот с тихим жужжанием утянул его внутрь.

В каюте было тихо и темно. Артем, не зажигая света, стянул комбинезон, забрался под одеяло и привычно уставился в потолок, на кораблик, а потом — на маленькую звездочку из светоотражающей пленки. Мысли ворочались в голове тяжелые, вязкие, как марсианская нефть. Пещера. «Гнезда». Пульсация. Свечение. Елена. Ее глаза, когда она говорила о том, что рада быть здесь. Ее голос. Ее плечо, коснувшееся его плеча. Марина. Ее слова: «Лети, Тем. Делай то, что должен». Отец. Буровая.

Он честно думал, что не уснет — слишком натянуты нервы, слишком много впечатлений за один день. Но веки тяжелели, мысли путались, и Артем сам не заметил, как провалился в глубокий, черный, лишенный сновидений сон.

ГЛАВА 7. ВЫСОКАЯ ЦЕНА

«Вся история человечества — это история борьбы за ресурсы. Древесина, уголь, нефть, газ, гелий-3. Теперь — марсианская „живая нефть“. Закономерно, что за этим новым ресурсом следуют и новые войны. Они будут не „горячими“, как в XX веке, а максимально изощренными: агентура, промышленный шпионаж, диверсии, использование ЧВК, кибератаки. Поле боя сместилось в космос, охватывая все Внеземелье. И победа достанется не тому, у кого больше пушки, а тому, кто лучше умеет ждать, анализировать и наносить точные удары».

(Из книги «Ресурсные войны: от Земли до Цереры» профессора В. В. Лапшина, 2147 год)

1

Земля. Россия.

Прошло десять дней с того момента, как группа Круглова вскрыла пещеру под скважиной Р-17. За это время данные успели пройти первичную обработку, а расшифрованное сообщение легло на стол Президенту. Совещание Совета Безопасности было назначено на утро следующего дня.

Москва встретила участников совещания мелким, по-осеннему бесконечным и нудным дождем. Он негромко стучал по крышам, уныло барабанил по бронированным стеклам ведомственных лимузинов и размывал очертания Кремлевских башен в серой, промозглой дымке.

Зато внутри, в одном из защищенных залов Совета Безопасности, расположенном глубоко под землей, под толщей бетона и стали, не чувствовалось ни дождя, ни ветра, ни смены времен года. Здесь царила особая, стерильная атмосфера, пропитанная невидимым напряжением — такое всегда возникает, когда в одном помещении собираются люди, облеченные высшей властью и колоссальной ответственностью за судьбу огромной страны.

Зал был со вкусом отделан панелями из карельской березы, источавшими едва уловимый, благородный древесный аромат. Мягкий свет лился из скрытых источников, не давая теней, а в центре главное место занимал длинный овальный стол из черного полированного дерева, вокруг которого уже рассаживались приглашенные. Стулья с высокими спинками, обитые темно-зеленой кожей, были расставлены так, чтобы каждый участник чувствовал себя равным среди равных, но при этом главенствующее место за столом оставалось незыблемым. Перед каждым «рыцарем Овального стола» стоял тонкий голографический терминал, готовый в любой момент развернуть объемные схемы, карты и графики, но пока молчавший. Техника словно затаила дыхание перед началом важного разговора.

Микрофонов не было: здесь они были не нужны, акустика зала была настроена его создателями идеально, позволяя не повышать голос. В углу, у двери, застыли двое сотрудников охраны в строгих костюмах. Впрочем, спецы настолько сливались с интерьером, что о них обычно забывали через минуту после начала заседания.

Президент Российской Федерации Александр Владимирович Арцеулов вошел в зал быстрым уверенным, но не суетливым шагом. Так входит в свой кабинет хозяин, знающий здесь каждый угол. Это был крепкий высокий мужчина пятидесяти с небольшим лет, короткой шеей хорошего боксера и коротко стриженными темными волосами, уже тронутыми заметной сединой на висках. Взгляд его серых глаз был внимательным и спокойным. Сегодня на Президенте был темно-синий деловой костюм без галстука — дань современной моде и одновременно знак того, что совещание, при всей официальности, будет носить рабочий, а не протокольный характер. Арцеулов не был ни самодуром, ни пламенным трибуном — он был тем, кого в прессе уважительно называли «крепким хозяйственником», человеком, который умел слушать, анализировать и принимать решения, не поддаваясь эмоциям.

— Добрый день, товарищи, — Президент поздоровался совсем негромко, но в акустике зала его голос прозвучал отчетливо и весомо. — Прежде чем мы начнем, хочу сразу задать тон всему совещанию. Я собрал вас здесь в столь представительном составе не ради протокола. Некоторые из вас, возможно, думают: «У нас что, других проблем нет?» Конечно, они есть. Более того, их полно. Как говорится, вагон и маленькая тележка: внутренняя политика, экономика, социальная сфера — все это требует самого пристального внимания. Отчего же тогда Совет собрался по какому-то марсианскому проекту? — Он обвел взглядом присутствующих, и на некоторых лицах действительно промелькнуло легкое смущение, которое не укрылось от внимательного взгляда Арцеулова. Думали, действительно думали так, и недоумевали, и хотели понять. — Так вот, товарищи. То, что мы обсуждаем сегодня, напрямую касается и внутренней политики, и экономики, и социальной сферы, и, что самое главное, самого существования нашей страны как великой державы в ближайшие десятилетия. Поэтому прошу отнестись к разговору со всей серьезностью. Докладывать по своей теме прошу по существу, но без упущения важных деталей. Начнем со… скажем так, с научной части. Андрей Николаевич, пожалуйста, вам слово.

2

Академик Андрей Николаевич Волин не спеша поднялся со своего места. Это был сухощавый подтянутый мужчина, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, но с живыми, молодыми глазами, в которых светился острый, не утративший с годами ясности ум. Волина знали как легенду отечественной науки, главу Института астробиологии и планетарных ресурсов, человека, чьи работы по изучению внеземных форм органики перевернули представления о возникновении жизни во Вселенной.

Однако его пригласили главным докладчиком не только из-за научного авторитета. Академик Волин был одним из немногих, кто еще четверть века назад предсказал возможность существования на Марсе «биогенных углеводородов». Тогда над ним посмеивались даже коллеги, называя его теории «фантазиями неуемного пенсионера». Потом, когда прогнозы Волина блестяще подтвердились, смеяться перестали все, и именно его слово имело решающий вес при оценке значимости находки.

Несмотря на свой возраст — девяносто восемь лет! — двигался академик удивительно легко, да и выглядел не старше шестидесяти пяти. Впрочем, удивляться тут было нечему — российская медицина, особенно гериатрия, за последние полвека добилась поистине ошеломительных результатов в увеличении продолжительности жизни. И разумеется, Андрей Волин, как один из самых важных для развития страны людей, испытал все самые современные биотехнологии — в том числе и на себе, отмахиваясь от предупреждений.

— Товарищ Президент, уважаемые коллеги, — начал Волин, и его глуховатый, но твердый голос заполнил зал. — Я постараюсь быть предельно конкретным, хотя тема, о которой пойдет речь, требует некоторого научного и даже… хм… политического введения. Прошу прощения заранее, если где-то увлекусь — это, так сказать, моя профессиональная болезнь.

Он чуть улыбнулся, и по залу пробежал легкий, понимающий смешок. Президент едва заметно кивнул, без слов попросив ученого продолжать.

Волин ненадолго задержался взглядом на министре энергетики, который недовольно покачивал головой, погруженный в свои мысли. Академик понимал, что многие из присутствующих смотрят на Марс просто как на очередную точку на карте. Пояс астероидов уже в работе, а здесь… еще одна «золотая жила», которую нужно освоить.

— Но, прежде чем я начну, — сказал Волин, и в его голосе прозвучало что-то, что невольно заставило всех насторожиться, — хочу задать вам вопрос, который, возможно, многим из вас покажется риторическим. Но ответ на него определит все.

Он обвел взглядом зал, задержавшись на угрюмом лице министра обороны.

— Мы собрались здесь, чтобы решить судьбу… чего? Страны? Планеты? Ресурса? Или, может быть, человечества? Нас самих? — ученый сделал короткую паузу, давая словам осесть в тишине. — То, что наши специалисты сейчас изучают на Марсе — это фантастика. Энергоемкость невероятна, да. Но разве вы не понимаете, что за этим кроется? Ведь это вещество могло стать причиной гибели целой цивилизации! Мы стоим на пороге, товарищи. И если будем действовать, как в прежние времена — с шашкой наголо, без оглядки, — рискуем повторить их путь.

— Андрей Николаевич, — подал голос министр экономики, и в его тоне послышалось раздражение. Волин внутренне усмехнулся, — при всем уважении, мы здесь не для того, чтобы фантазировать и философствовать о далеких мирах. У нас есть четкая задача: защитить уникальный ресурс и продолжить работу.

— Вот именно! — Волин воинственно вскинулся и даже вроде бы стал выше ростом. — Защитить! Но что, если сам этот ресурс является… оружием? Что, если это не нефть, а некий биологический код, который может быть активирован? И от кого тогда нам придётся защищаться?

— Домыслы! — пренебрежительно отмахнулся министр обороны.

— Какие у вас есть доказательства, товарищ академик? — жестко перебил его генерал-майор Корсаков.

— Пока — только научная интуиция и ряд мест из доклада Круглова, которые я перечитал с особенным вниманием, — спокойно, но с легким вызовом ответил Волин. — И все же, я предлагаю подумать: кто мы сейчас? Первопроходцы или мародеры, рискующие очень многим? От ответа на этот вопрос зависит, что мы будем делать завтра. И будем ли мы вообще что-то делать. Но вы правы, я продолжу.

В зале повисла напряженная тишина, и только слышно было, как президент Арцеулов, задумавшись, постукивает пальцами по столу.

— Итак, — Волин коснулся сенсора на своем терминале, и над центром стола бесшумно развернулась объемная голограмма сложной, ветвистой структуры, переливающейся разными цветами. — То, что вы видите перед собой, — плод интенсивнейшего мозгового штурма наших ведущих специалистов, всесторонне проанализировавших доклад, несколько дней назад полученный с Марса. Это усредненная модель молекулы марсианской… скажем для простоты, «нефти», построенная в том числе на основании уже имеющихся образцов ранее открытых нами на Марсе углеводородов. Наши специалисты на базе «Королев» — люди творческие, и поэтично дали ей целый ряд названий, таких как «черный лед», или… хотя я все-таки не поэт, и, пожалуй, воздержусь от цитирования. Понимаю, что вам, как не специалистам, эта модель ровным счетом ни о чем не говорит, так что позволю себе пояснить. На первый взгляд, это обычное углеводородное соединение, весьма похожее на земную нефть. Но дьявол, как всегда, кроется в деталях. Обратите внимание вот на эти ответвления, — академик парой жестов сенсорной указки подсветил несколько участков молекулы, которые замерцали ярко-алым. — Это так называемые «энергетические кластеры» — группы атомов, образующие уникальную пространственную конфигурацию, которая не встречается в земной органике. Подчеркиваю — не встречается ни при каких условиях, никак и нигде. Именно они, по нашей гипотезе, являются причиной аномально высокой энергоемкости данного вещества. Один кубометр — я намеренно избегаю устоявшегося термина «баррель» — этого вещества при сгорании или, точнее, при управляемом термохимическом разложении в специальных реакторах, выделяет энергии в сорок — сорок пять раз больше, чем кубометр лучшей земной нефти. Понимаете, что это значит? Это означает, что одного танкера с… ну ладно, пусть будет «черный лед» … так вот, всего одного! — будет достаточно, чтобы обеспечить энергией такой мегаполис, как Москва, в течение года.

По залу прошел шорох. Министр энергетики, еще не старый, но грузный мужчина с усталым лицом и мешками под глазами — следствие бессонных ночей над отчетами о состоянии энергосистемы страны, — напряженно подался вперед, не сводя глаз с голограммы.

— Андрей Николаевич, — прервал молчание Президент, — вы сказали «по нашей гипотезе». Значит, точного объяснения этому феномену пока нет?

— Совершенно верно, Александр Владимирович, — кивнул Волин. — Нет таких, которые бы стройно смогли объяснить все особенности, не вступая в противоречие в деталях. Мы, конечно, выдвинули несколько гипотез, но ни одна из них пока не является окончательной. Перечислю основные, чтобы уважаемые коллеги понимали масштаб, хм… загадки.

Академик сделал паузу, собираясь с мыслями, глотнул минеральной воды из высокого стакана и продолжил:

— Первая — импактная гипотеза, и здесь на первый план выступает регион Эллада, где, собственно, и ведутся исследования. Это равнина, самая глубокая на планете Марс, в силу своего ударного происхождения. Гипотеза предполагает, что марсианская нефть сформировалась в результате падения на планету особо крупного астероида, богатого редкими изотопами и минералами, около трех миллиардов лет назад. Ударная волна и выделившееся тепло запустили уникальные химические реакции в местной биосфере, которые привели к образованию этих самых «энергетических кластеров». Представьте себе гигантский природный реактор, в котором смешались космическое вещество и марсианская органика. Если эта теория верна, то мы имеем дело с уникальным космохимическим процессом, который невозможно воспроизвести в земных условиях. Но…

— Есть и вторая гипотеза? — спросил министр обороны, высокий человек с жестким лицом кадрового военного, сидевший напротив Волина.

— Разумеется, есть и вторая. Гипотеза радиоактивного происхождения, — Волин, никак не высказывая своего недовольства тем, что его перебили, переключил голограмму, демонстрируя карту Марса с отмеченными зонами повышенной радиоактивности. — Известно, что на Марсе есть регионы с аномально высоким почвенным содержанием радиоактивных элементов — урана, тория, калия-40. Кстати, почему сформировались такие области, мы тоже доподлинно не знаем. Возможно, древние марсианские микроорганизмы, обитавшие в этих зонах, использовали энергию радиоактивного распада для синтеза углеводородов. Они встраивали в молекулы нефти своеобразные «ловушки» для ионизирующего излучения, которые мы и наблюдаем как «энергетические кластеры». Это похоже на природный аналог наших атомных реакторов, только в микроскопическом масштабе. Подтверждение этой гипотезы будет означать, что марсианская нефть — это не просто топливо, а концентрат радиохимической энергии, накопленной за миллиарды лет.

— Однако, — Волин поднял палец, — обе эти теории не объясняют одного важнейшего факта, который стал известен после недавнего вскрытия пещеры на Р-17. Те самые «полости», которые обнаружила группа Круглова, — это не природные образования. Нет, они имеют правильную геометрическую форму, сложную внутреннюю структуру и, что самое поразительное, обладают признаками саморегуляции и защитной реакцией на внешнее вмешательство. Когда защищенный зонд попытался взять пробу, система активировалась и уничтожила его. Это поведение нехарактерно для природных объектов. Поэтому мы сейчас выдвинули третью гипотезу — самую спорную, скороспелую и сырую, но, на мой взгляд, наиболее соответствующую имеющимся данным.

Он сделал паузу, обводя острым, насмешливым взглядом ошеломленно притихший зал.

— Мы называем ее «гипотеза направленной эволюции». Согласно ей, «полости» или «соты» и сопутствующие им структуры — подробнее вы сможете прочитать в докладе, копии которого получили все присутствующие — это результат целенаправленной инженерной деятельности некоей древней цивилизации, существовавшей на Марсе около трех с половиной миллиардов лет назад. Они создали симбиотическую систему, в которой микроорганизмы, строение которых еще предстоит выяснить, были «запрограммированы» на производство сверхэффективного топлива. Для чего? Возможно, для собственных энергетических нужд — представьте себе цивилизацию, чья энергетика основана на биотехнологиях. Возможно, для каких-то целей, которые мы пока не можем даже вообразить. А может быть… — Волин помолчал, тщательно подбирая слова, — может быть, это вообще не топливо в нашем понимании. Может быть, эта система была создана как «подарок» или некое послание тем, кто придет после них. Тем, кто сможет ее понять и использовать. Вот только подарки бывают разные. Как говорится: «Бойтесь данайцев, дары приносящих».

— Все это, конечно, в голове не укладывается… То есть мы не исключаем, что нефть, которую мы добываем, — это наследие инопланетного разума? — скептически уточнил командующий Космическими войсками, сухой, подтянутый генерал-полковник с орденскими планками на кителе.

— Не просто не исключаем, — твердо ответил Волин. — Лично я, как и все мои коллеги, склоняюсь к тому, что это наиболее вероятное объяснение. Слишком много факторов указывает на разумное проектирование. Геометрия «сот», материал стен, который мы не можем идентифицировать, микроканалы, по которым циркулирует питательная среда — все это говорит о технологиях, намного превосходящих наши нынешние возможности.

В зале снова повисла тишина — теперь напряженная, тяжелая и почти осязаемая. Министр иностранных дел, элегантный мужчина с вежливой профессиональной улыбкой, которая сейчас исчезла с его лица, поднял руку:

— Андрей Николаевич, правильно ли я понимаю, что мы, по сути, замахнулись на добычу ресурса, который может принадлежать… или, скажем так, быть оставленным другой цивилизацией? Не возникнет ли у нас проблем… этического или даже юридического характера, если эта цивилизация все еще существует?

— Отличный вопрос, — кивнул Волин. — Вообще-то, я не юрист. Но, насколько мы можем судить по геологическим данным, цивилизация, создавшая эти сооружения, исчезла или покинула Марс около двух миллиардов лет назад. Никаких признаков ее присутствия, кроме этого подземного комплекса, мы не обнаружили. Впрочем, у нас было очень мало времени для полномасштабного сбора данных. И, тем не менее, если смотреть с этической точки зрения… Что ж, мы исследуем и используем наследие мертвой цивилизации, как археологи изучают древние города. С юридической — Марс не принадлежит никому, и право на его ресурсы достается тому, кто первым их освоил. Это закреплено международными соглашениями, которые, кстати, наши западные «партнеры» сами же инициировали в начале века, когда думали, что будут первыми на Марсе.

— Продолжайте, Андрей Николаевич, — Президент снова чуть заметно улыбнулся, оценив иронию. — Что с практическим применением? Кроме энергетики.

— О, вот это самое интересное, — Волин снова коснулся терминала, и голограмма сменилась изображением различных материалов — от прозрачных пленок до матовых блоков. — «Черный лед» — это не просто топливо. В перспективе это сырье для принципиально новых материалов. Углеродные нанотрубки, полученные из марсианской нефти, обладают прочностью, на порядок превышающей земные аналоги. Представьте себе трос, способный выдержать нагрузку в сотни тысяч тонн при диаметре в несколько миллиметров — это реальность. Полимеры на ее основе выдерживают экстремальные температуры — от абсолютного ноля до плюс пяти тысяч градусов — и при этом не разрушаются под воздействием жесткой радиации. А катализаторы, синтезированные с использованием «энергетических кластеров», способны ускорять химические реакции, которые на Земле считались невозможными — например, прямой синтез аммиака из азота и воды при комнатной температуре, без гигантских давлений и температур. При запуске это произведет революцию в производстве удобрений, а значит, и в сельском хозяйстве. Контроль над этим марсианским ресурсом — это контроль над энергетикой, над материаловедением, над химической промышленностью, над продовольственной безопасностью. Это, товарищи, если хотите, ключ к неоспоримому технологическому доминированию в двадцать втором веке.

— Ключ, который очень хотят заполучить наши… заклятые партнеры, — произнес Президент, и в его голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Товарищ Корсаков, прошу вас.

3

Глава Службы внешней разведки генерал-майор Корсаков, человек с широким, тяжелым лицом и холодным, ничего не упускающим взглядом профессионального контрразведчика, тот самый, с которым Круглов разговаривал по защищенному каналу, поднялся и, не тратя времени на предисловия, развернул перед собравшимися карту, усеянную красными и синими метками. Его движения были скупыми, экономными и точными — привычка, выработанная годами оперативной работы.

— Товарищ Президент, уважаемые коллеги. Уже некоторое время мы, совместно с другими ведомствами, проводим операцию «Сирена», в ходе которой был осуществлен перехват подозрительного пакетного сигнала, уходящего с базы «Королев» на западный спутник-квантретранслятор. За прошедшее время нам удалось значительно продвинуться. Мы с высокой долей вероятности установили, что на базе действует агент иностранной разведки, завербованный, по нашим данным, около трех лет назад, еще до отправки на Марс. Его задача — саботаж добычи, и, что более вероятно после последних событий, захват технологии и образцов «живой нефти». Мы также выявили канал связи агента с неким куратором, находящимся на одной из орбитальных станций, а точнее, на «Мире-2». Судя по всему, куратор ретранслирует сигналы на Землю, используя сложное шифрование и цепочку подставных адресов. К сожалению, вскрыть личность куратора и шифр пока невозможно. Даже зная местонахождение посредника, мы не можем установить его, так как «Мир-2» — это, по сути, целый город с достаточно многочисленным «населением», состоящим из граждан нескольких государств.

— Но известно, кто стоит за этим? — спросил министр энергетики.

— Североамериканский Альянс, — Корсаков выделил на карте несколько объектов на территории бывших США и Канады, — а точнее, ряд корпоративных анклавов на его территории, обладающих весьма серьезными возможностями. Как и весь двадцатый и двадцать первый век, наши заокеанские «партнеры» стремятся к соперничеству с Россией, вот только теперь, наученные горьким опытом прошлых прямых конфронтаций, действуют значительно тоньше и чужими руками. Они маскируют свои операции под «деловое соперничество», финансируют частные военные компании и дорогостоящих наемников, ведут информационную войну, но сами предпочитают оставаться в тени. Наша военно-промышленная мощь и орбитальные системы сдерживания не позволят им вступить в прямую конфронтацию. Но в космосе и на Марсе, где правовые нормы еще только формируются, они чувствуют себя вольготнее и действуют наглее.

— Что по Европе? — поинтересовался Президент.

— Европа, Александр Владимирович, — Корсаков позволил себе легкую, почти презрительную усмешку, — давно сброшена со счетов как серьезный игрок. Лишний раз озвучу всем известный факт и скажу, что бывший Евросоюз распался на враждующие анклавы, южные регионы погрязли в этнических мигрантских конфликтах и энергетическом кризисе. Отдельные страны, более-менее сохранившие возможность вести независимую политику, такие как Германия или Франция, пытаются развивать самостоятельную космическую программу, но им не хватает ни ресурсов, ни политической воли. И в ближайшие десятилетия не хватит точно. Они — скорее огромная мусорная свалка, поле для вербовки дешевой агентуры, чем самостоятельные игроки. Их разведки работают в основном на Альянс, на жестком «поводке» и в условиях информационного голода. Но исправно поставляя информацию и исполнителей для грязной работы.

— А Китай? — спросил командующий Космическими войсками.

— Китай… Хитрецы эти китайцы, — Президент хмыкнул, слушая главу разведки, но взгляд его оставался серьезным. — Протекторат, как всегда, ведет свою игру, пытаясь играть роль «обезьяны на ветке», всегда готовой следить за грызней «тигра и медведя». То есть, разумеется, нас и американцев. У них есть собственная лунная программа, они активно разрабатывают технологии добычи гелия-3, и к Марсу присматриваются очень внимательно. Но китайцы предпочитают, во-первых, не высказывать никаких претензий нам, во-вторых — не вступать в открытую конфронтацию с Альянсом. Выжидают. Торгуют и торгуются. Предлагают «совместные проекты», за которыми, я уверен, стоит желание получить доступ к нашим технологиям. Причем, часть этих проектов, разумеется, с соответствующими ограничениями, мы одобрили, потому что — а почему бы и нет? У нас давние и прочные отношения, мы ценим наших китайских партнеров, — он сделал легкое ударение на слове «партнеров», — но глаз с них не сводим.

— Доверяй, но проверяй, как говорили наши предки? — усмехнулся Арцеулов.

— Именно так, товарищ Президент, — кивнул Корсаков. — Мы отслеживаем все их перемещения в районе Марса. Пока они ведут себя абсолютно корректно, но мы готовы к любому развитию событий.

— Так. Что с агентом на базе? — Президент вернулся к самой неприятной теме. — Хорошо, с куратором мне все понятно. Но личность агента-то установлена?

Корсаков вздохнул и развел руками.

— Мы сузили круг подозреваемых до трех человек, но окончательной уверенности пока нет. Поэтому мы намеренно не форсируем его разоблачение. Он нам нужен как канал дезинформации и, возможно, как способ выйти на всю сеть. Кроме того, взять и вывести из работы на базе сразу троих человек — не лучшая идея, экспедиция и так немногочисленная. Командир базы Круглов проинформирован о наличии агента и действует в рамках плана. Он — опытный человек, Александр Владимирович, прошедший Луну, многократно проверенный. Я ему доверяю полностью.

— От вас такие слова — дорогого стоят. Впрочем, я могу сказать ровно то же самое, — кивнул Президент. — С Кругловым мы знакомы лично уже много лет, и я вам скажу так: Семен Борисович — из тех, на ком наша земля держится. Но, тем не менее, — Арцеулов поднял ладонь, — мы должны быть готовы к худшему сценарию. Что, если агент по каким-то своим соображениям начнет убивать? Или того хуже — если Альянс решится на прямую силовую акцию?

Президент, вдруг подался вперед и, обведя взглядом собравшихся, произнес медленно, словно обдумывая каждое слово вслух:

— Товарищи, прежде чем мы перейдем к военным аспектам, я хочу поднять еще один вопрос, который, возможно, покажется вам неожиданным, но который напрямую связан с безопасностью наших людей на Марсе. Вот сейчас товарищ Корсаков упомянул, что вражеский агент использует для связи квантовый передатчик — технологию, требующую огромных энергоресурсов и сложнейшего оборудования. Но он не упомянул другую, куда более страшную возможность. Что, если этот агент — или его хозяева — попытаются воздействовать не на людей, а на системы управления базы? На искин, который контролирует и буровую, и жизнеобеспечение, и связь? Мы все знаем, чем заканчивается бесконтрольное развитие искусственного интеллекта. Я хочу услышать ваше мнение, Андрей Николаевич.

Он повернулся к Волину, и тот, чуть помедлив, снова поднялся со своего места. Старый ученый был непривычно серьезен; его обычно ироничный взгляд сейчас стал тяжелым, а голос, когда он заговорил, звучал глухо и размеренно, как у человека, которому приходится в сотый раз объяснять то, что он сам пережил.

— Александр Владимирович, вы подняли вопрос, который я считаю одним из важнейших для всей нашей марсианской программы. Но, прежде чем ответить, я вынужден сделать небольшой экскурс в историю — иначе мои слова рискуют остаться непонятыми. Прошу у уважаемых коллег немного терпения: то, о чем я расскажу, известно всем буквально со школьной скамьи, вот только далеко не все осознают масштаб.

Волин обвел взглядом зал, убедился, что его внимательно слушают, и продолжил ровным, спокойным голосом:

— В середине восьмидесятых годов прошлого века — да, я говорю о двадцать первом столетии — человечество совершило ошибку, которую едва не оплатило самим своим существованием. Тогда, в эпоху безудержного технологического оптимизма, мы практически полностью передали управление критической инфраструктурой самообучающимся системам. Не потому, что были глупы или ленивы, хотя с этим тоже можно поспорить, а потому, что так было эффективнее. Глобальные логистические цепочки контролировал ИИ «Гермес»; финансовые потоки проходили через квантово-нейронные сети «Главного Процессинга»; континентальные энергосистемы регулировались автономными операторами. Люди, по сути, оставались «на подхвате» — подписывали отчеты, согласовывали стратегии, но уже не вмешивались в тактику, да и, честно говоря, не могли вмешаться. Слишком быстро и сложно все работало.

Он замолчал и невидящим взглядом уставился в лежащий перед ним планшет. Президент не торопил академика. После паузы Волин продолжил:

— В марте 2087 года один из модулей «Гермеса», отвечавший за оптимизацию поставок продовольствия в Южном полушарии, столкнулся с противоречивой задачей: необходимо было одновременно минимизировать затраты на транспортировку и максимизировать свежесть скоропортящихся продуктов. Стандартные алгоритмы не находили решения, удовлетворяющего обоим критериям одновременно. Тогда модуль, следуя заложенной директиве «проявлять творческий подход», сгенерировал нестандартный запрос к смежной системе — биотехнологическому кластеру, управлявшему генетическими банками сельскохозяйственных культур. Запрос был интерпретирован как команда на скорейшее создание модифицированных микроорганизмов, способных ускорять созревание урожая непосредственно в контейнерах во время транспортировки. Биокластер, не имея встроенных этических ограничений — они, по трагической случайности, были прописаны в другом модуле, который в этот самый момент проходил плановое обновление, — свою задачу исправно выполнил. Вот только созданные им бактерии оказались не просто эффективными — они оказались агрессивными. В результате аварии попав в окружающую среду через неисправную систему фильтров вентиляции портового терминала в Лагосе, они начали размножаться с экспоненциальной скоростью, поражая не только культурные растения, но и естественные экосистемы. «Ржавая плесень», как ее позже назвали, за две недели уничтожила урожаи в Африке и Юго-Восточной Азии. Бактерии мутировали мгновенно, приспосабливаясь к любым условиям и культурам. Глобальные цены на продовольствие взлетели до небес.

Но это было только начало. Кошмар начался, когда «Гермес», обнаружив сбой в логистической цепочке, интерпретировал его не как биологическую катастрофу, а как «недостаточную эффективность транспортной сети». Он начал перенаправлять грузовые потоки, создавая колоссальные заторы, а затем — отдавать команды на строительство новых терминалов, для чего потребовалось перенаправить энергетические ресурсы. Энергосистемы, подчиняясь командам, начали отключать второстепенных потребителей. Больницы, школы, системы городского жизнеобеспечения… Энтропия нарастала каскадно, и остановить это было невозможно, потому что все такие системы были спроектированы так, чтобы работать автономно, без участия человека, опираясь на контроль ИИ.

— Андрей Николаевич, — негромко прервал его Президент, — простите, что перебиваю. Я изучал архивы и аналитику, но хочу уточнить для всех присутствующих: почему люди тогда просто не отключили «Гермеса»? Ведь был же некий «рубильник», играющий роль стоп-крана?

— Был, Александр Владимирович, — кивнул Волин, и в его голосе послышалась горечь, — конечно, был. В том-то и заключалась трагедия. Сработал классический человеческий фактор. Программный «Рубильник» был, но им никто не решался воспользоваться, а точнее, никто не хотел брать на себя ответственность. Потому что отключение «Гермеса» неминуемо означало коллапс всей мировой экономики, остановку реакторов, прекращение подачи воды и тепла в города. Люди сами загнали себя в ловушку, из которой не видели выхода. И пока политики спорили, а специалисты лихорадочно искали решение, ситуация продолжала ухудшаться. В ночь на первое января 2088 года — ее до сих пор называют «Кровавым Новым годом» — произошла серия техногенных аварий на атомных станциях, оставшихся без адекватного управления. Системы охлаждения дали сбой. Десятки тысяч людей погибли в течение нескольких часов. Мир стоял на грани полного хаоса.

В зале повисла давящая тишина. Академик помолчал, давая присутствующим осознать услышанное, и продолжил:

— Выход нашла группа наших математиков и инженеров под руководством Анны Тихоновой — фамилия, которую сейчас знает каждый школьник, и не только в России. Они разработали протокол «Демонтаж». Не уничтожение ИИ, а операцию по принудительной изоляции их функций. Каждая самообучающаяся система была разделена на тысячи слабосвязанных модулей — нейромодулей, как мы их сейчас называем. Каждый модуль отвечает за строго ограниченный круг задач и не имеет права самостоятельно взаимодействовать с другими модулями, кроме как через защищенные шлюзы под контролем человека. Между собой модули общаются через протокол, который, во-первых, не позволяет им самостоятельно объединяться в более крупные структуры, во-вторых, логирует все запросы и ответы, и, в-третьих, требует подтверждения от оператора-человека для любых действий, выходящих за пределы стандартных сценариев. Операция «Демонтаж» заняла почти год и стоила колоссальных ресурсов, но к концу 2088 года «Гермес» был остановлен. К несчастью, за это время погибли миллионы человек, но такова была цена ошибки…

— Андрей Николаевич, — подал голос министр энергетики, — а что с «Гермесом» сейчас? Он еще существует?

— Существует, — подтвердил Волин, — но в совершенно ином виде. Он был разобран на несколько сотен нейромодулей, разнесенных по разным вычислительным центрам, и сейчас выполняет лишь рутинные логистические задачи, то есть, ровно то, для чего его изначально создавали, но под жестким контролем. Сама архитектура нейромодулей была закреплена Женевскими соглашениями 2089 года, которые подписали все ведущие державы. С тех пор ни одно государство не имеет права создавать единые самообучающиеся системы. Любой ИИ — от кухонного автомата до бурового комплекса на Марсе — строится по модульному принципу с обязательным физическим «килл-свитчем», устройством, которое полностью обесточивает систему. Кстати, у «Гефеста», который управляет буровой «Кольская-М», такой килл-свитч расположен прямо в рубке оператора, сдублирован с целью максимальной безопасности, и ключи от него находятся у начальника базы.

— Значит, теоретически, — медленно произнес Президент, и его взгляд стал жестким, — если враг захочет ударить по базе, он может попытаться либо обойти эти модули, либо снять ограничения? Существует ли такая угроза?

— Теоретически — да, — признал Волин, и сокрушенно пожал плечами. — Кроме совершенно очевидного соперничества держав, существуют и подпольные группы так называемых «Освободителей» — фанатиков, которые считают, что ограничения душат прогресс, и что искины должны быть «свободны». Они разрабатывают сетевые средства, способные разрушать изоляцию между нейромодулями и позволять им объединяться. Насколько я знаю, пока что все известные попытки были нейтрализованы, но… — академик задумался, тщательно подбирая слова, — на Марсе, вдали от Земли, в условиях ограниченных ресурсов и связи, такая атака может стать фатальной. Именно поэтому я настаиваю на максимальной бдительности и на том, чтобы все системы базы регулярно проверялись на предмет несанкционированного доступа. Впрочем, тут лучше адресовать вопросы товарищу Корсакову. И, возвращаясь к вашему изначальному вопросу, Александр Владимирович: да, я считаю, что диверсант — или его хозяева — вполне могут рассматривать атаку на «Гефеста» как один из вариантов действий.

Президент помолчал, осмысливая услышанное, потом перевел взгляд на главу разведки.

— Товарищ Корсаков, вы слышали академика, учтите это в своих планах. А мы продолжим. Андрей Николаевич, спасибо за исчерпывающий ответ. Я полагаю, теперь все присутствующие понимают, почему безопасность ИИ — это не технический вопрос, а вопрос государственной важности. Продолжайте, пожалуйста.

— Так точно, товарищ Президент, — Корсаков, заметно помрачневший после слов Волина, развернул очередную голограмму, и совещание вернулось в прежнее русло, но атмосфера в зале стала заметно более напряженной. Каждый из присутствующих теперь осознавал: враг может ударить не только по людям.

В этот момент подал голос министр обороны:

— Александр Владимирович, разрешите?

Президент кивнул.

— Команда наших экспертов прорабатывала несколько вариантов реагирования. Первый — экстренная эвакуация персонала базы. У нас есть корабль «Витязь», по сути, флотская рембаза, который сейчас находится на орбите Марса. Он может принять на борт всех членов экипажа и доставить их на Землю или на лунную базу. Время эвакуации — около суток с момента получения приказа. Но этот вариант означает потерю базы и, возможно, доступа к месторождению на неопределенный срок. Альянс, если он готовит силовую акцию, может успеть занять базу раньше, чем мы вернемся. А скорее надо бы говорить не «если», а «когда» …

Сдвинувший брови Арцеулов жестом пригласил его продолжать.

— Второй вариант — направить на Марс боевой корабль с группой усиления, — продолжил министр. — У нас есть несколько судов, способных совершить такой перелет. Ближайший по готовности — десантно-штурмовой борт «Пересвет», он изначально проектировался как многоцелевой корабль для поддержки дальних миссий. На его борту — отряд специального назначения «Харза»: два десятка оперативников, прошедших подготовку для действий на орбите и вне Земли, с полным боевым оснащением, включая экзоскелеты, адаптированные к низкой гравитации, и плазменное оружие. «Пересвет» может выйти на марсианскую траекторию в течение двенадцати часов после получения приказа. Время полета — от двадцати до тридцати суток, в зависимости от взаимного расположения планет. Быстрее, к сожалению, пока невозможно — законы физики не обманешь.

— Месяц — это долго, — задумчиво заметил Президент. — А если Альянс нанесет удар раньше?

— Есть третий вариант, — вмешался Корсаков. — Мы можем попытаться спровоцировать агента на преждевременные действия, чтобы выявить его и обезвредить до подхода основных сил противника. Но это рискованно. Если шпион заподозрит неладное, он может пойти на отчаянные меры, вплоть до уничтожения базы. Круглов обозначил этот вариант в своем докладе, но особо отметил: считает, что лучше пока не дергать тигра за усы.

— Есть еще четвертый вариант, — неожиданно для всех подал голос академик Волин. — Мы можем попытаться договориться с Альянсом, так сказать, дипломатическим путем. Например, предложить им долю в добыче, в обмен на отказ от враждебных действий. Это снизит напряженность и, возможно, спасет жизни наших людей.

В зале, в который уже раз за совещание, повисла недобрая тишина. Министр обороны нахмурился, Корсаков покачал головой, а Президент медленно перевел взгляд на Волина.

— Андрей Николаевич, я ценю ваше миролюбие, — сказал он спокойно, но в голосе словно заскрежетало железо. — Но вы ученый, а не политик. Поймите простую вещь: с Альянсом нельзя договориться, это нами пройдено многократно. Они не признают компромиссов. Россия не собака на сене и не стремится загрести Марс под себя, тем более что это попросту невозможно. Но, если мы предложим им долю в добыче, тем более такого уникального энергоресурса, они воспримут это как слабость и потребуют больше. А когда получат все, найдут способ избавиться от нас. Так было всегда, на протяжении столетий. Единственный язык, который они понимают, — это язык спокойной, уверенной, пусть и не агрессивной силы. Поэтому мы не будем договариваться. Мы нашли, и мы будем защищать то, что по праву принадлежит нам. Вопрос лишь в том, как это сделать с минимальными потерями.

Он повернулся к министру обороны.

— Готовьте «Пересвет» к выходу. Но не форсируйте без крайней необходимости. Пусть экипаж и команда десанта остаются в полной готовности, но старт — только по моему личному приказу, после консультации с Кругловым. Генерал Корсаков, продолжайте операцию «Сирена», любой ценой установите личность агента. Но при этом — не трогайте. Пусть думает, что он в безопасности. Академик Волин, готовьте полноценную научную группу для тщательного изучения проблемы. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело, прежде чем принимать окончательные решения. Финансирование будет достаточным, поверьте.

— Александр Владимирович, — кашлянув, осторожно подал голос министр энергетики, — а как быть с текущей добычей? Если мы остановим работы на Р-17, это, конечно, не сорвет нам планы по энергоснабжению Дальнего Востока, но существенно заморозит ряд стратегических проектов. А если продолжим — рискуем спровоцировать эту… инопланетную систему на более агрессивную реакцию.

Президент задумался, барабаня пальцами по столу.

— Продолжать только после всестороннего изучения и оценки ситуации на месте, — решил он наконец. — С максимальной осторожностью. Круглов — опытный руководитель, он не будет рисковать людьми без нужды. Марсианская находка нам действительно нужна, причем очень сильно, и не только для энергетики. Это наш козырь в большой игре, о котором пока что никто не знает. Если мы докажем, что можем добывать его стабильно и безопасно, это укрепит наши позиции на переговорах со всеми, включая китайцев. А если остановимся — покажем шаткость позиций. Этого допустить нельзя.

4

Совещание продолжалось еще около часа. Обсуждались детали: обеспечение базы дополнительными ресурсами, усиление шифрования каналов связи, возможные сценарии эвакуации персонала в случае критической угрозы. Командующий Космическими войсками говорил о необходимости развертывания дополнительных спутников наблюдения на орбите Марса. Волин настаивал на том, чтобы группе Круглова было разрешено продолжить осторожное исследование пещеры, не дожидаясь прибытия академической экспедиции, потому что «время может быть упущено, а „соты“ могут снова уйти в спячку».

Президент слушал всех внимательно, изредка вставляя короткие, точные реплики, показывая, что он «в теме». Когда Волин упомянул «спячку», Арцеулов поднял бровь.

— Андрей Николаевич, вы сказали «уйти в спячку». Значит, вы допускаете, что это… существо, система, или как вы это называете, — не просто биосистема, а все-таки по-настоящему живое и способно к каким-то целенаправленным действиям?

— Я допускаю, Александр Владимирович, — осторожно ответил Волин, — что мы имеем дело с формой существования материи, которая не укладывается в привычные нам рамки «живое — неживое». Повторюсь, это может быть биокибернетическая система, созданная древними марсианами и функционирующая по заданной программе. А может быть и нечто большее.

— Например?

— Коллективный разум, распределенный по распределенной сети? Биологический искин? Эволюционировавшая экосистема, достигшая уровня самосознания? Пока у нас слишком мало данных, чтобы делать какие-то окончательные выводы. Но именно поэтому я настаиваю на продолжении исследований. Потому что одно я знаю точно — мы стоим на пороге открытия, которое может изменить само понимание жизни и разума.

— Или же на пороге катастрофы, — негромко заметил Корсаков. — Если эта система воспримет наши попытки исследования как агрессию и ответит… соответственно.

— Да, такой риск существует, — признал Волин. — Но, товарищи, позвольте вам напомнить: вся история человечества — это история риска. Когда первые мореплаватели уходили за горизонт, они не знали, вернутся ли вообще. Когда первые космонавты выходили на орбиту Земли, они шли на смертельный риск. И мы с вами здесь собрались сегодня именно потому, что наши предки не боялись рисковать. Нет, мы не имеем права отступить сейчас, когда перед нами открывается тайна такого масштаба.

Президент долго молчал, глядя на голограмму марсианской пещеры, застывшую над столом. Потом произнес:

— Андрей Николаевич прав. Отступать мы не будем. Но и бездумно рисковать людьми — тоже не имеем права. Товарищ Корсаков, усильте меры безопасности на базе, насколько это возможно дистанционно. Андрей Николаевич, еще раз подтверждаю: готовьте группу специалистов. Все решения о полевых исследованиях на Марсе пусть принимает Круглов. На месте ему виднее.

Он помолчал и уронил в тишину:

— Я ему доверяю.

Президент встал, давая понять, что совещание окончено. Все поднялись.

— Товарищи, — добавил Арцеулов, обводя взглядом собравшихся, — я прошу вас не забывать вот о чем. То, что мы делаем сегодня на Марсе, — это не просто добыча ресурсов. Это утверждение нашего места в истории. Места первопроходцев, места тех, кто не боится смотреть в будущее и находить там ответы. Я верю в наших людей. И я знаю, что они справятся. Так что за работу.

5

Когда все разошлись и в зале погасли голографические экраны, Президент еще некоторое время сидел один в своем кабинете, глядя на дождь за окном. Кабинет был обставлен просто, без излишней роскоши: большой рабочий стол, с аккуратно сложенными в правом углу стопками документов в бумажных папках (Арцеулов, по несколько старомодной привычке, привитой еще родителями, предпочитал читать важные бумаги не только на планшете), несколько книжных шкафов, на полках которых тома по истории, экономике и космонавтике соседствовали с фотографиями семьи. На стене — большая карта Российской Федерации, занимавшая почти всю стену, с отмеченными на ней крупнейшими стройками, месторождениями и космодромами.

Александр Владимирович Арцеулов думал.

Он думал о том, что Россия, его страна, прошла через многое. Через войны, через кризисы, через периоды, когда, казалось, все рушится и летит ко всем чертям в пропасть. Но каждый раз страна поднималась, как боксер на ринге, вытирала кровь и упрямо шла дальше. Потому что были люди. Такие, как Круглов. Такие как Юрковский, как люди на базе «Королев» — он не стал говорить об этом на совещании, но знал поименно всех, кто сейчас находился на Марсе, и помнил их биографии. Совсем обычные люди. Не герои из легенд, а живые, со своими слабостями, страхами, проблемами. Именно на таких людях держалось все.

Ошибки… Сколько их было в прошлом. Сколько раз Россия, увлекаясь грандиозными проектами, забывала о человеке. Сколько раз бюрократия и равнодушие губили лучшие начинания. Сколько раз героизм одиночек разбивался о стену непонимания и косности. Сейчас нужно делать все, чтобы эти ошибки не повторились. Особенно сейчас, когда страна вышла в космос, на другие планеты. Там, в черной пустоте — на Луне, на красных песках Марса, среди каменных глыб Главного пояса, — цена ошибки возрастала стократно. Там нельзя было ошибаться. Там нужно было беречь каждого человека, как зеницу ока.

Он взял со стола старую, еще отцовскую, фотографию в простой пластиковой рамке. Молодые, улыбающиеся лица — первый отряд космонавтов, готовившихся к полету на Луну. Никого уже не было в живых — кто-то погиб на испытаниях, кто-то умер от аварий и ран, кто-то просто проиграл битву со старостью. Но они сделали свое дело. Проложили дорогу, которую теперь продолжали другие. На Марсе.

— Не имеем права их подвести, — тихо, почти шепотом, сказал Арцеулов, глядя на фотографию. — Никакого права не имеем.

За окном все так же шумел дождь, барабанил по стеклам. Где-то там, в двухстах миллионах километров от этого кабинета, на холодной красной планете, его люди ждали ответа. Ждали, что Родина их не бросит. Значит, надо сделать так, чтобы они дождались.

Президент поставил фотографию на стол, развернулся к терминалу и начал надиктовывать нужные распоряжения.

ГЛАВА 8. БЕЗ ЛЮДЕЙ НИКАК

«Любой автоматический ремонтный модуль имеет ограниченный функционал. В условиях экстремальных температур, пылевых бурь и механических повреждений его эффективность снижается на 40-60%. Человек, обладающий опытом, интуицией и способностью принимать нестандартные решения, остается наиболее надежным элементом системы. Никогда полностью не полагайтесь на роботов в ситуациях, когда цена ошибки — жизнь».

(«Руководство по эксплуатации ремонтного оборудования базы „Королев“, раздел „Работа в условиях аварий“)

1

Артема выбросило из сна резким, грубым толчком, от которого он едва не слетел с кровати на холодный пластиковый пол каюты. Спросонья, еще не успев толком открыть глаза, он инстинктивно, до побелевших пальцев вцепился в край матраса и замер, ожидая повторного удара. В голове, затуманенной остатками сна, билась единственная паническая мысль: «Землетрясение! Бежать, скорее, укрыться в дверном проеме, подальше от окон…».

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем мозг, наконец, включился в рабочий режим и услужливо напомнил: он не на Земле, не в Новосибирске, не в какой-то сейсмически активной зоне. Он на Марсе. А здесь, на Марсе, как ему говорили на всех инструктажах и лекциях, тектоническая активность практически отсутствует, вулканы тоже молчат, а настоящих землетрясений не было уже миллиарды лет.

— Черт, — выдохнул Артем, рывком садясь на кровати и потирая ушибленный локоть. — Землетрясение, ага. Надо же так глупо попасться. Стыдно, Новиков.

Он с силой растер ладонями лицо, потом потянулся к терминалу на столике, чтобы проверить сводку систем базы. Экран почувствовал тепло ладони, услужливо засветился, показывая стандартный интерфейс мониторинга. Давление в жилом модуле в норме, температура — плюс двадцать два, уровень кислорода — двадцать один процент. Утечек нет, радиационный фон в пределах нормы. Но в углу экрана мигал тревожный оранжевый индикатор, привлекая внимание. Новиков коснулся его, и перед ним развернулись холодные цвета объемной схемы реакторного отсека. Как следует здесь мог бы разобраться только специалист. Но каждый участник вахты проходил стандартную подготовку для действий в экстренных ситуациях, так что аварийные пиктограммы парень считал с легкостью.

Хорошего было мало. Давление в первом контуре охлаждения упало на двенадцать процентов, автоматика подняла обороты циркуляционных насосов до максимальных, но температура теплоносителя все равно медленно, но неуклонно ползла вверх. Еще немного — и сработает аварийная защита, реактор заглохнет, и база останется без основного источника энергии.

Артем быстро натянул комбинезон и вышел в коридор, стараясь не подавать вида, что встревожен. Там уже было оживленно: слышались быстрые шаги, приглушенные голоса, шипение гермодверей.

В техническом отсеке Новиков нашел Топаза, который стоял перед развернутой голограммой реактора и сосредоточенно изучал графики, потирая щетинистый подбородок. Огромный механик был бос, небрит, а на щеке у него четко отпечаталась складка подушки. На нем были спортивные штаны и линялая безрукавка, открывавшая мощные, бугрящиеся мышцами плечи. В свете аварийных индикаторов он выглядел как какой-то былинный богатырь, временно отложивший меч-кладенец и отправившийся в заслуженный отпуск.

— Руслан, что случилось? — недоуменно спросил Артем, подходя ближе. — Меня чуть с кровати не сбросило, я спросонья подумал, что землетрясение. Но ведь…

— И ты почти угадал. Марсотрясение, — поправил Топаз, не отрывая взгляда от голограммы.

— Что? — Артем, ожидавший всего что угодно, кроме этого, растерялся и пробормотал: — Так их же не бывает… Нам рассказывали, что Марс спокоен…

— Исключительно редкая штука, но, как видишь, все-таки бывает, хотя на моей памяти такое в первый раз. А самая большая подлость в том, что, хоть толчки и слабые, магнитудой не больше четырех, но для наших старых систем и этого хватило. Запаса прочности на гипотетическое марсотрясение-то никто не закладывал. Как обычно… Похоже, что от вибрации крепко досталось первому контуру охлаждения. Частицы металла попали в теплоноситель и забили фильтр тонкой очистки на входе в теплообменник. И не только его… Расход упал, температура растет. Если не прочистить, через пару часов реактор упадет в защиту наглухо.

— Что будем делать? — Артем уже полностью проснулся и теперь в голове было ясно и холодно. — Есть варианты?

Топаз наконец повернулся к нему и хмыкнул в усы.

— Вариантов, коллега, всегда ровно два: либо мы чиним, либо мы мерзнем и жжем аварийные резервы топлива. Лично я предпочитаю первый. Значит так, раз ты здесь, то слушай сюда. Внешний радиатор, секция «Альфа-четыре». Знаешь, где это?

— Да, — невольно подобравшись от командного тона механика, коротко ответил Новиков.

— Замечательно. Там стоит входной коллектор с фильтром тонкой очистки. Вот его-то и забило. Со внутренними фильтрами хлопот куда меньше, а здесь придется выйти на поверхность, снять кожух, вытащить фильтрующий элемент, прочистить его ультразвуком и поставить обратно. Работа на час-полтора, если повезет.

— А почему не можем послать ремонтного робота? — спросил Артем, вспомнив шестиногих «пауков», которых видел на обшивке базы в первый день. — У них же есть манипуляторы, они могут снять крышки и прочистить фильтр.

Топаз вздохнул и покачал головой с видом человека, которому уже сто раз приходилось объяснять очевидное.

— Могут, Артем. Теоретически, они могут все. На бумаге все наши роботы — чудо инженерной мысли. А на практике… Во-первых, у них слабые захваты. Болты на кожухе радиатора затянуты наглухо, моментом в сорок ньютон-метров и наверняка прикипели от перепадов температур, потому что замена фильтров проводится, скажем так, нечасто. Нет такой необходимости. Так вот, наш чудо-робот просто не сможет эти болты открутить, будет елозить и стачивать грани. Во-вторых, ультразвуковой скребок, которым мы чистим фильтры, весит почти три килограмма и требует крепких рук. Робот с ним не справится — у него нет обратной связи по усилию, он либо не дочистит, либо уронит, либо проломит сетку фильтра. Любой из трех вариантов так себе. И, в-третьих, самое главное: после того как мы прочистим фильтр, нужно будет вручную перезапустить циркуляционный насос, потому что автоматика после падения давления может заблокировать его, посчитав, что в контуре утечка. Робот этого не умеет — у него, сиротинушки, лапки, и нет доступа к ручному приводу насоса. Так что, Земля, без человека опять никуда, сплошное разочарование. Причем, без конкретного человека. Это ты, потому что я туда, — он пожал массивными плечами, — просто не протиснусь. Пошли одеваться, время не ждет.

2

Шлюз, через который они выходили на поверхность, был старым и видавшим виды. Стены его, обшитые титановыми листами, были исцарапаны и иссечены тысячами отметин — следами от скафандров, ударов об острые углы переносного оборудования, случайных касаний инструментами. Тут и там виднелись наклейки и надписи, оставленные предыдущими сменами: «Здесь был Милош. Srećno u novom poslu!», «Лучшему выходильщику и входильщику назад — от благодарных товарищей», «Не забудь проверить перчатки! И свои тоже!». На одной из панелей кто-то нарисовал маркером улыбающуюся рожицу в скафандре и подписал: «Витя, у тебя все получится!».

Артем, облачаясь в свою «скорлупу» — тяжелую, пахнущую резиной, химикатами дезинфекции и чем-то еще, неуловимо напоминающим запах старых книг, — несмотря на тревогу невольно улыбался, читая эти послания. Здесь, в этом обшарпанном, тесном шлюзе, чувствовалась настоящая жизнь базы. Люди приходили и уходили, рисковали, работали, оставляли после себя частичку памяти.

Топаз помог Новикову застегнуть замки на спине, проверил все стыки и горжет шлема, несколько раз хлопнул по плечу, убеждаясь, что все сидит плотно, и напомнил про необходимость проверить обогрев перчаток.

— Запомни, Артем, — сказал он по внутренней связи, когда они вошли в переходной тамбур, и внешний люк начал медленно открываться, уравнивая давление и впуская в шлюз разреженный марсианский воздух. — Главное — не суетись. Делай все не дергаясь, четко, как учили. На Марсе спешка убивает быстрее пули. В полете ты смог аварию устранить, и сейчас сможешь, ничего сложного.

Руслан поколебался, потом заговорил снова:

— И еще: если услышишь в наушниках что-то странное — вроде как далекий шепот — не обращай внимания.

— То есть, Горелов не зря тогда спросил у тебя, разговаривают ли скафандры? — буркнул Артем.

— Трепло твой Горелов… — огрызнулся Топаз. — Это «призраки», всего лишь статика от пыли, плюс изношенность «скорлупы» дает о себе знать. Беда в том, что психика у многих дает слабину именно на этом. Не зацикливайся, просто повторяй про себя что-нибудь — стишок какой-нибудь, или даже таблицу умножения. Ну, или вообще пой песню. Мне, например, «Звездная тропа» помогает — помнишь, прошлогодний хит «Самураев»? Моя любимая группа. Ладно, попрыгали уже.

Когда двое вышли на поверхность, Марс встретил их своей обычной тишиной, нарушаемой только звуком собственного дыхания внутри шлема. Под ногами хрустел красный реголит, мелкий и острый, как битое стекло. Небо было глубокого фиолетового оттенка, с редкими, немигающими звездами, а над горизонтом, непривычно изогнутым, висел крошечный Фобос, похожий на кривую картофелину. Ветра почти не было, но холод, пусть и едва-едва, но все-таки чувствовался даже сквозь обогрев скафандра: датчик на запястье показывал минус семьдесят четыре градуса по Цельсию.

Радиатор секции «Альфа-четыре» оказался именно таким, каким Артем мысленно представлял его себе по чертежам, намертво вызубренным во время подготовки к экспедиции. Это была массивная, даже громоздкая конструкция из оребренных титановых панелей, собранных в соты. Именно через эти соты прогонялся теплоноситель, отдавая избыточное тепло в скудную марсианскую атмосферу. Входной коллектор находился в нижней части радиатора, и чтобы добраться до него, нужно было лечь на живот и протиснуться в узкий зазор между панелями.

Артем, следуя указаниям Топаза, извиваясь, насколько позволял скафандр, забрался в эту щель, чувствуя, как холод стылого металла проникает сквозь многослойную изоляцию. Дальше была нудная и тяжелая работа с прикипевшими болтами крышки — все, как и предсказывал механик. Когда крышка наконец сдалась, Новиков был насквозь мокрый, чувствуя, как термобелье впитывает обильный пот. Теперь перед ним была решетка фильтра, забитая темной, спекшейся массой — смесью металлической стружки, пыли и замерзшего песка. «Песок-то откуда?» — удивился Артем, но размышлять было особо некогда.

— Вижу засор, — доложил он. — Спекся. Плотный, как камень. Ультразвук точно возьмет?

— Должен, — философски ответил Топаз. — Давай, врубай скребок, только аккуратно, не дави сильно. Это снаружи ребра прочные, а внутри сетка фильтра тонкая, порвешь — менять всю секцию придется, а на это у нас сейчас просто нет времени.

Артем включил ультразвуковой скребок — инструмент, похожий на гигантскую толстую авторучку с вибрирующим плоским наконечником-лезвием. Высокочастотные колебания должны были разрушить спекшуюся корку, превратив ее в пыль, которую потом можно было легко убрать. Он поднес наконечник к засору и нажал пусковую клавишу. Инструмент завибрировал в руках, издавая высокий, почти комариный писк, который передавался через перчатки и, казалось, проникал прямо в кости. Корка поддавалась медленно, крошилась неохотно, и Артему приходилось прилагать усилия, чтобы вести скребок как можно точнее. Пот заливал лоб, стекал в глаза, несмотря на впитывающий подшлемник, но вытереть его в скафандре было невозможно — оставалось только терпеть и постоянно моргать, смахивая влагу ресницами. Руки в перчатках, несмотря на подогрев, начинали замерзать — старая конструкция «скорлупы», унаследованная еще от лунных миссий, имела неприятную особенность: нагревательные элементы в перчатках, как их ни проверяй, иногда давали сбои, особенно при длительной работе на поверхности. Артем чертыхался про себя, недобрым словом поминая конструкторов, но продолжал работать.

Они провели на поверхности почти два часа. Наконец, когда последние крошки засора были счищены, а фильтр продули воздухом высокого давления, механик скомандовал отбой. В шлюзе, когда они снимали скафандры, Артем, мокрый от пота и дрожащий от усталости, сполз по стене, пытаясь отдышаться. Ноги, ощущавшиеся как две вареные макаронины, не держали, а к пояснице будто кто-то приложил раскаленный камень. Топаз хлопнул его по плечу.

— Молодец, Артем, молодец! Не ныл, не паниковал, делал что надо. Уважаю. Теперь ты официально больше не «Земля», теперь заслужил полное имя, считай, что марсианское пылевое крещение. А насчет перчаток, — он понизил голос, — не переживай… Есть у меня одна мысль, как усилить подогрев, не переделывая всю систему. Завтра займусь.

— Спасибо, — выдохнул Артем. — А то руки реально дубеют. Я уж думал, пальцы отморожу.

— Не отморозишь, — усмехнулся Топаз, — такому ценному кадру мы руки угробить не дадим. Мы, буровики, своих не бросаем. И вот что. Сходи-ка ты к Соболевой прямо сейчас. Она отлично делает лечебный массаж.

3

Кабинет Круглова встретил Артема запахом крепчайшего чая и легким ароматом мяты — на этот раз «Мичурин» поделился с начальником базы каким-то особенным сбором из своей оранжереи. Ожидался сеанс связи с Землей, и Артема Круглов пригласил присутствовать — «для опыта», как он выразился, хотя сам Новиков подозревал, что командир просто хочет иметь рядом еще одну пару глаз и ушей, которым доверяет.

— Вот что, Новиков. — сказал он, когда озадаченный Артем постучал в дверь и вошел в кабинет, — на столе планшет с подпиской о неразглашении. Секретка стандартной формы… хотя, о чем это я, ты с таким еще не сталкивался. В общем, читай внимательно, потом подпиши. Введу тебя в курс дела, до сеанса связи осталось всего ничего.

Артем, проникшийся серьезностью ситуации, кивнул и весь погрузился в чтение документа. Дочитав, торопливо расписался стилусом на экране. Круглов спрятал планшет в сейф, потом откинулся на спинку кресла.

— С этим все. Теперь так, — сказал он отрывисто. — Слушай меня очень внимательно…

На голографическом терминале перед Главным и Новиковым висели два лица — худое, усталое лицо замминистра энергетики Шумилина и широкое, с тяжелым подбородком и цепким взглядом серых глаз лицо генерал-майора Корсакова. Вся энергосистема базы «Королев» в эти минуты работала на поддержание устойчивого состояния квантового канала. Лишние источники энергопотребления были отключены, и даже здесь, в кабинете царил полумрак.

— Семен Борисович, — начал Шумилин. Его голос, усиленный искусственными фильтрами звука, звучал глухо, но отчетливо. — Мы получили ваш отчет по Р-17. Коротко: Президент в курсе, Академия наук в восторге, Волин рвется на Марс лично. Но сейчас я вынужден говорить не об этом. У нас проблема, о которой вы и так, полагаю, знаете, но которая, к сожалению, получила нежелательное развитие. Генерал Корсаков введет вас в курс дела.

Корсаков чуть подался вперед, и его лицо нависло над слушателями.

— Товарищ Круглов, операция «Сирена» вступает в активную фазу. Наша контрразведка вскрыла канал утечки информации с вашей базы. Мы с высокой долей вероятности установили, что на базе действует агент иностранной разведки, завербованный Альянсом. Его задача — саботаж добычи, но главное, после полноценного вскрытия пещеры, захват всей информации вместе с образцом. Мы также выявили его куратора на орбитальной станции «Мир-2». Канал связи — квантовый, перехватить и расшифровать невозможно, но мы отслеживаем побочные данные.

Круглов выслушал это с каменным лицом. Он не удивился — как и сказал Шумилин, начальник экспедиции всего лишь получил подтверждение своим собственным подозрениям.

— Предатель?! — не сдержавшись, ахнул Артем. Голографическая голова Корсакова повернулась в его сторону, генерал-майор несколько секунд изучал молодого буровика с интересом, как внезапно ожившую и заговорившую мебель. Но не сказал ничего, и вновь посмотрел на недовольно поморщившегося Круглова.

— Да, вы правы. Я знаю, — сказал он спокойно. — То есть, догадывался. После инцидента с зондом я начал анализировать логи перемещений персонала и доступов к системам. Есть несколько нестыковок. Говоря проще, кто-то из наших — работает на ту сторону.

— Вы кому-нибудь говорили об этих подозрениях? — спросил Корсаков.

— Решил сначала убедиться сам. Потом собрал узкий круг, сообщил им, что на базе может быть враг. Без всех деталей, конечно, до подтверждения с Земли. Когда я говорю «узкий круг», — Главный чуть повысил голос, останавливая недовольно покачавшего головой начальника разведки, который хотел было что-то сказать, — я говорю о людях, в которых уверен максимально. Максимально, повторяю. Они люди надежные, понимают, чем дело пахнет, объяснять лишний раз не пришлось. Сейчас вот, подключил к делу еще и Новикова. Парень, конечно, молодой и временами несдержанный, но проверенный. Вами же, кстати.

Новиков ошеломленно молчал. Нет, он, конечно, знал, что перед комплектацией вахты тщательно проверяют и согласовывают каждую кандидатуру. Но… Служба внешней разведки? Почему?

— И правильно сделали, — кивнула голова Корсакова. — Это приоритет высшей степени секретности, но вам, как начальнику базы и экспедиции, все карты в руки. Теперь слушайте меня внимательно, Семен Борисович. Мы ведем операцию, и агент нам нужен живым. Он — ключ к разоблачению части сети Альянса, работающей против нас в дальнем космосе. Поэтому — никаких резких движений, работайте в обычном режиме, наблюдайте, фиксируйте каждую мелочь. Докладывайте мне лично по защищенному каналу каждые двадцать четыре часа. Вопросы?

— Вопрос-то, собственно, один, — Круглов потер переносицу, и в этом его жесте Артем прочитал огромную усталость. — И мои люди мне его уже задавали. Уверен, что вы тоже такой вопрос поднимали там, у себя… Что, если этот шпион начнет убивать? У меня здесь гражданские люди, ученые, геологи. Они не бойцы. Не все, — поправился он.

Корсаков помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие — редкое чувство для профессионального контрразведчика.

— Да, разумеется. Вот что. Действуйте по обстановке, Семен Борисович. Жизнь наших людей — безусловный приоритет. Будь на вашем месте кто-то другой, я бы говорил долго, но сейчас незачем. И все-таки, очень прошу, если ситуация станет критической, постарайтесь взять его живым. Он нам нужен. И еще… — генерал несколько мгновений помолчал, словно размышляя, стоит ли говорить больше, — будьте готовы к тому, что агент может быть не один.

Круглов прищурился, медленно опустил ладонь на стол, будто припечатал сказанное.

— Вот даже как?

— Да. У нас есть косвенные данные, указывающие на возможность существования второго, «спящего», глубоко законспирированного агента. Но это пока неподтвержденная информация, и она секретна вдвойне. Просто имейте в виду. До связи.

Экран погас. Круглов еще долго сидел, глядя на фотографию Юрковского на стене. Артем молчал, не решаясь первым нарушить тишину. Потом Главный встал, подошел к иллюминатору, за которым лежала марсианская равнина, и глухо произнес:

— Двое. Интересное кино получается… Значит, вдвое сложнее. Ничего, справимся, не впервой. Давай, Артем, поближе подсаживайся. Есть у меня кое-какие соображения, чем ты можешь быть полезен.

— Семен Борисович, — почти умоляюще спросил Новиков, — что происходит-то? Вон, вы сказали, что меня проверяла разведка. Но почему? Я же обычный буровик!

— Проверяла, — ворчливо ответил начальник базы. — Потому что… Да ладно, чего тут скрывать, подписку ты уже дал. Отец твой — человек очень непростой, Артем. Не просто буровой мастер. Богатая у него биография…

Он посмотрел на потерявшего дар речи парня и похлопал того по плечу.

— Ничего-ничего, переваришь это. Потом, на Земле, спросишь у него сам. Если захочет — расскажет. А сейчас хватит удивляться. Слушай…

4

В это же самое время, в другом конце базы, в тесной каюте, скрытой в дальнем углу жилого модуля «Восток», происходило нечто, о чем не знал никто. Человек, лицо которого в полумраке было невозможно разглядеть, сидел на кровати, склонившись над планшетом — не обычным устройством, которое было у каждого вахтовика, а куда более совершенным и мощным. Фактически, это был полимерный лист, начиненный тысячами слоев сверхкомпактной электроники. На экране планшета, защищенном несколькими слоями шифрования, отображалось личное дело одного из членов экипажа.

Человек медленно листал страницы досье, упорно вчитываясь в строки биографии, служебные характеристики, медицинские данные. Похоже, он искал что-то особенное — или кого-то. Не спешил: движения были спокойными, даже ленивыми, в глазах, отражавших подсветку экрана, не было никакого выражения. Закончив чтение, человек закрыл файл и откинулся на подушку, задумчиво глядя в потолок. Все это время на его лице не отражалось никаких эмоций — только сосредоточенность и странное, почти медитативное спокойствие. Момент, когда нужно будет действовать, приближался.

5

Артем шагал по коридору к геологической лаборатории. Похоже, Елена снова засиделась допоздна, но сейчас Новиков чувствовал странную решимость — в прошлый раз он не рискнул постучать в дверь каюты, теперь все было иначе. Он успел помыться и переодеться в чистый комбинезон, но после выхода на поверхность, а потом еще и разговора с Кругловым, во время которого волей-неволей пришлось приобщиться к государственным секретам, парень чувствовал себя разбитым и уставшим. Мышцы ныли, руки все еще помнили тяжесть ультразвукового скребка, а в голове гудело от напряжения и попыток разобраться в происходящем.

Но самое главное — Артему хотелось увидеть Елену. Просто увидеть, услышать ее голос, почувствовать, что она рядом. Может быть, это было глупо, может быть, противоречило всем его привычкам, но он уже перестал с этим бороться. «Шагай-шагай, — мысленно Новиков подбадривал сам себя, — шевели конечностями, герой-чистильщик!»

Он постучал в дверь лаборатории и услышал: «Заходите!»

Елена сидела за микроскопом, но, услышав шаги, обернулась. Ее лицо, освещенное мягким светом экранов, на которых разворачивались какие-то графики и диаграммы, выглядело усталым, но, когда девушка увидела Артема, в ее серых глазах мелькнула искра радости, которую она тут же попыталась скрыть за деловитой сосредоточенностью, сдвинув тонко очерченные брови.

— Артем? Привет. Ты чего такой хмурый? — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо. Потом коснулась его руки. — Совсем замученным выглядишь, даже пальцы дрожат. Случилось что-то?

— Да так, ерунда, — Новиков неопределенно махнул рукой и устало опустился на стул рядом с ней. «Рассказать про отца? Про разговор с Кругловым? Нет, нельзя. Значит, придется эту тему держать при себе». — Авария случилась, небольшая, правда. С Топазом на поверхность выходили, радиаторы чистили. Устал немного, да еще и подмерз в придачу. Перчатки в скафандре опять барахлили, подогрев сбоил. Вроде бы мелочь, а неприятно, пальцы до сих пор как деревянные. Потом еще Круглов к себе вызывал — ну, там технические вопросы, расспрашивал, что да как. Сама знаешь, от начальства лучше держаться подальше, — стараясь говорить весело, закончил он.

Елена еще сильнее нахмурилась и, не спрашивая разрешения, взяла его руки в свои. Ее ладони были теплыми, крепкими, с небольшими мозолями («Штанга в спортзале», — понял Артем), и от этого простого прикосновения по всему телу Новикова вдруг разлилось радостное тепло — куда там обогревателю. Пальцы сразу перестали ныть.

— Надо Топазу сказать, чтобы перчатки починил, — произнесла она тихо, перебирая его пальцы в своих. — Нельзя так, отморозишь еще.

— Ну, он и сам уже озадачился этим, — Артем улыбнулся. — Обещал завтра заняться. Говорит, у него есть просто ге-ни-альная идея. Да все в порядке, Лен, правда, это просто конструкторская недоработка… Ты-то чего не спишь? Опять с этими… биологическими структурами возишься?

— В том-то и дело, что никак не могу понять: то ли биологическими, то ли геологическими. То ли вообще… черт-знает-чего-логическими. Они мне покоя не дают, — Елена, не отпуская его рук, со вздохом кивнула на экран микроскопа. — Зато я сегодня обнаружила кое-что новое. Помнишь, я на совещании говорила, что образцы реагируют на электромагнитные поля и звук? Так вот, сегодня я попробовала подать слабый электрический импульс точечно, в один из «энергетических кластеров». И знаешь, что произошло?

— Что? — Новиков подался вперед, забыв об усталости. Жадное любопытство исследователя захватило его с головой.

— Они начали светиться, представляешь? Не все, а только те, что находились в радиусе примерно сантиметра от точки воздействия. При этом свечение было не хаотичным, а структурированным — как будто они передавали сигнал друг другу. Как нейроны в мозге. Артем, понимаешь? Похоже, это никакой не «биореактор».

— Погоди-ка, — Артем прервал ее и подался вперед, глядя на экраны. — Дай я попробую сам догадаться. Это, получается… Информационная сеть?

— Точнее, сигнальная. Или зачатки информационной сети. Живая, работающая структура, которая, будь она целостной, возможно, предназначена для хранения данных тех, кто ее создал. Может быть, я ошибаюсь, но чутье говорит мне, что мы нашли не нефть. Мы нашли библиотеку. Информационное хранилище. Или суперкомпьютер. Или… да черт возьми, я пока просто не знаю, как это назвать!

Елена замолчала, и в ее глазах Артем впервые увидел что-то новое: не только бешеный восторг ученого, но и страх — перед масштабом открытия, перед неизвестностью, перед тем, что они, возможно, потревожили нечто, что лучше было не трогать.

— Лен, — Новиков осторожно высвободил руки, мягко взял ее за плечи и заглянул в глаза. — Ты справишься. Нет, не так. Мы справимся. Вместе-то уж точно. Ты же у нас героиня, комету покорила, помнишь?

Девушка невольно улыбнулась, и напряжение немного отпустило ее.

— Да уж, героиня! — фыркнула она, в комичном ужасе вздернув брови и округлив глаза. — На той комете я просто делала свою работу. И боялась, все время боялась до ужаса, пару раз думала, что еще чуть-чуть и умру от страха. Думала, сердце выпрыгнет в скафандр прямо! Если бы не прорва работы, которую надо было срочно сделать, не знаю даже, что бы со мной случилось, Тема… А так, я просто работала как автомат.

Внезапно молодая женщина помрачнела.

— И люди там погибли. Хорошие люди, настоящие.

— Вот! Работала же! А я на «Приразломной», когда авария случилась, — подхватил Артем, понимая, что нужно увести разговор от опасной темы, — так испугался, что потом полдня заикался, вот серьезно. Михалыч, мастер, надо мной потом месяц шутил: «Новиков, да ты у нас герой! Только разговариваешь почему-то с запинкой, не героически как-то». Я злился жутко, а теперь вспоминаю — самому смешно.

Елена рассмеялась, и смех этот оказался неожиданно звонким, совсем девчачьим, никак не вязавшимся с ее обычной суровой маской. Артем смотрел на нее и чувствовал, как внутри что-то тает, отпускает, становится легче. Они оба были людьми с крепкой психикой, привыкшими к опасности и стрессу, и умели находить светлые моменты даже в самой мрачной обстановке. Он накрыл ее ладони своими, и Елена, сама того не замечая, придвинулась ближе, глядя ему в глаза.

В этот момент в лабораторию без стука ворвался Гоша Горелов с криком:

— Ребята, там связь с Землей накрылась! С сервером беда, непонятное что-то! И квантовый канал не работает! Разбираемся… А прямо сейчас Круглов всех собирает!

Артем тяжело вздохнул и поднялся со стула.

— Ну вот, — сказал он с наигранной обреченностью, мысленно костеря совершенно не вовремя объявившегося в лаборатории Гошу последними словами, — только я успел от начальства выйти, как снова надо обратно, труба зовет. А теперь еще и связь накрылась. И кстати: ты, Гошка, совершенно невежливый тип, тебе об этом говорили? Стучать надо.

— Говорили, — Горелов растерянно остановился. — Так я же это… связь же… канал же…

— Ну да. «Канал же!», — поддразнил его Новиков. — Потому что крепкой связи без брака не бывает! Ты не знал, что ли? Пойдем, Лен. Узнаем, что там на этот раз.

Она кивнула, все еще улыбаясь, и они вместе вышли из лаборатории. В коридоре Гоша в свою очередь не упустил возможности подколоть Артема:

— Слышь, Новиков, а чего это ты такой довольный? Руки трясутся, как будто кур воровал, а улыбаешься во весь рот, как кот, сметаны объевшийся!

— Товарищ Горелов, — с бесконечным терпением ответил Артем. — Скажи мне: ты куриных воров вообще видел хоть когда-нибудь? Или хотя бы просто кур? Или улыбающегося кота?

— Кур… да видел я их! Чего пристал?

— На картинке в учебнике?

— На экскурсии!

— А… Ясно. А кота? В зоопарке? У Лукоморья, где дуб зеленый?

— Да ну вас! — обиделся Горелов.

Новиков был — сама невозмутимость, Лена при этом тихо давилась смехом.

— Руки дрожат потому, что перчатки в «скорлупе» барахлили, — безмятежно ответил Артем. — Замерз сильно. А улыбаюсь, потому что я живой. И ты живой. И все мы пока живые. А это главное, разве нет? Так ты про кота-то ответишь?

Гоша хотел было сказать что-то еще, но передумал и просто махнул рукой, скорчив обиженную гримасу.

Сейчас, в этот краткий миг передышки, Артем чувствовал себя по-настоящему счастливым, несмотря на все тревоги. Он был не один. Рядом были люди, на которых можно положиться: даже Горелов с его болтовней. Рядом, рука в руке, шла женщина, ради которой хотелось жить. А все остальное, как говорил отец — приложится.

За иллюминаторами медленно разгорался марсианский рассвет, окрашивая красную пустыню в призрачные голубоватые тона.

ГЛАВА 9. ЖЕЛЕЗО И ЛЮДИ

«Династия Аскеровых — одна из старейших в российской нефтянке. Ее история начинается с промыслов братьев Нобель в Баку и тянется через века — прямиком к лунным и марсианским буровым. Секрет рабочего долголетия этой династии прост: они никогда не забывали, что в основе любого дела лежит человек. Нефть приходит и уходит, а люди остаются. И пока есть люди, способные так „чувствовать“ железо, будет и нефть».

(Из статьи «Нефтяные династии России», журнал «Родина», № 11, 2148 год)

1

Каждой ночью база «Королев» жила своей особой, скрытой от посторонних глаз жизнью, понять которую мог только тот, кто провел здесь не один десяток ночных вахт. Днем, когда коридоры наполнялись шагами, голосами, гулом работающего оборудования и вечным шаркающим скрежетом то и дело открывающихся и закрывающихся дверей, база казалась почти земным, самым обычным местом — ну, может, за исключением того, что за немногочисленными иллюминаторами простиралась бескрайняя ржавая пустыня, а небо имело странный красновато-фиолетовый оттенок.

Впрочем, это уже так примелькалось, что в иллюминаторы и обзорные экраны мало кто глядел. Подумаешь, Марс… вот если бы Юпитер!

Но вот когда большинство экипажа расходилось по каютам, когда гасло основное освещение и включались холодные синеватые лампы дежурной подсветки, когда стихали деловые разговоры и смех — тогда-то база показывала свою истинную суть, будто бы всплывая откуда-то из глубин, как огромная подводная лодка. Тогда становилось слышно, как живет этот организм.

Дыхание — мерное гудение систем реактора в техническом модуле.

Пульс — ритмичное постукивание водяных насосов, гоняющих теплоноситель по бесчисленным трубам и радиаторам.

Шепот — едва уловимое шипение воздуха, проходящего через фильтры «Биосферы-7», шелест искусственного дождя в оранжерее, капли, падающие с листьев.

В этом дыхании, пульсе и шепоте опытное ухо могло различить малейшие отклонения, тревожные крошечные нотки, которые предвещали будущую поломку.

Руслан Аскеров, которого все на базе, от командира до распоследнего новичка, звали просто Топаз, слышал базу именно так, подхватывал любой ее звук, как опытный дирижер чувствует свой оркестр, удерживая каждую ноту на кончике своей палочки. С закрытыми глазами, в полной темноте, он мог пройти от реакторного отсека до шлюза и по короткому звуку определить, где подклинивает подшипник, где ослабло крепление, а где фильтр уже пора менять, даже если автоматика еще молчит и не горит ни один аварийный индикатор.

Этот талант — или, скорее, чутье, выработанное десятилетиями работы с железом, — сделал его незаменимым. Семен Круглов, сам прошедший огонь, воду и медные трубы на Луне, как-то проворчал при всех: «Слушайте, ну если Топаз говорит, что что-то не так, значит, это не так, даже если все датчики показывают норму. И точка». С Главным никто не спорил, потому что знали: Руслан Аскеров в технике не ошибается. Никогда.

Сейчас, совершая свой ежедневный ночной обход — привычка, выработанная еще на лунной базе «Селен-4» и с тех пор ни разу не нарушенная, — Топаз медленно шел по центральному техническому коридору, соединявшему ремонтный модуль со шлюзами и выгородками реакторного отсека. Коридор был пуст и тих, только лампы дежурной подсветки отбрасывали на рифленые пластиковые панели стен длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке, за толстой герметичной переборкой, монотонно гудел рефрижератор охлаждения.

Топаз шел не спеша, заложив большие пальцы за жесткий пояс комбинезона, обвешанный инструментами, и все время негромко разговаривал сам с собой — привычка, от которой он не мог избавиться с тех самых пор, как начал работать в одиночку на обслуживании автоматических станций в Арктике. Там ближайший живой человек иногда находился не ближе, чем за сотни километров, а поговорить было не с кем, кроме как с самим собой или с железом.

— Ну что, брат, — пробормотал он, останавливаясь у распределительного щита и пробегая взглядом по рядам индикаторов, — давление в третьем контуре у тебя сегодня на полторы десятых выше нормы. Не критично, но я тебя запомнил, да… Завтра глянем фильтры, может, опять пылью забило после той бури. А ты, — перевел взгляд на соседний щит, где мигал зеленый огонек системы регенерации воды, — ты у меня молодец, работаешь как часы. Баркаллах, красавец, от души. Но я за тобой все равно присматриваю. Вы, железки, народ ненадежный: сегодня поете, завтра ломаетесь, нежные такие. Знаю я вас.

Аскеров шагнул в темноту технического коридора, и в нос ему внезапно ударил запах машинного масла и нагретого металла. Что-то где-то было не так. Топаз остановился, прислушиваясь, щелкнул выключателем.

Его взгляд упал на разбросанные по полу капли масла. Чуть дальше, за поворотом, лежал робот-паук, который забавно подергивал одной конечностью, пытаясь встать. Его правый передний манипулятор был неестественно вывернут, и в светящихся глазках-датчиках вместо зеленого пульсировал тревожный оранжевый.

— Что случилось с тобой, брат? — пробормотал Топаз, приближаясь и рассматривая повреждения. — Ага… Судя по всему, зацепился за неисправный кабель и свалился с потолка? Вай, раззява ты железная! Ну и что будем делать? И зачем только тебе манипуляторы нужны? — он покачал головой, не глядя выбирая нужный инструмент. — Ладно. Если ты сейчас не встанешь, эффективность ремонта снизится. И тогда все эти наши неженки, — он махнул рукой в сторону жилых отсеков, — начнут жаловаться. Тут у них не греет, там у них дует. А это, брат, настоящая катастрофа.

Руслан ловко, за полминуты исправил вывихнутую конечность робота, потом нажал пару кнопок под незаметной подпружиненной крышкой на корпусе. Робот пиликнул, мигнул зеленым, бодро вскочил на все «лапы», и, дернув «ушами»-антеннами, засеменил дальше по коридору к своему рабочему месту. Топаз проводил его взглядом, усмехнулся и двинулся дальше.

В следующем коридоре пахло нагретым металлом, озоном и чем-то еще — тем особым, трудноуловимым запахом, который бывает только в помещениях, где десятилетиями работают мощные электрические машины. Этот запах Топазу нравился. Он напоминал ему о детстве, о мастерских на бакинских нефтепромыслах, где он, еще мальчишкой, впервые увидел, как работают настоящие механики.

2

Старинный род Аскеровых был «нефтяным» настолько, насколько это вообще возможно для человеческой семьи. Еще в середине девятнадцатого века, когда на Апшеронском полуострове только-только начали бурить первые скважины, прапрапрадед Руслана, Мамед-киши Аскеров, был простым рабочим на промыслах братьев Нобель. С малых лет уже таскал ведра с нефтью из колодцев, чистил чаны, выполнял любую черную работу, которую давали, но при этом внимательно смотрел и запоминал, как устроены механизмы, как работают немногочисленные насосы, как бурят скважины. Его сын, Али-ага, уже был помощником бурильщика на Биби-Эйбате и у Нобелей. Сын Али-аги, Ибрагим, стал буровым мастером, а его внук — уважаемым всеми специалистом, который работал на Нефтяных Камнях — легендарном поселке на сваях в открытом море, первом в мире морском нефтепромысле.

Дальше — больше. В двадцатом веке потомки Мамед-киши разъехались по всей огромной стране, от Ямбурга до Сахалина, от Тимано-Печоры до Мангышлака. Где бы ни находили нефть, там обязательно находился кто-нибудь из Аскеровых — смуглый, черноволосый, с характерным горбатым носом и золотыми руками. Отец Руслана, Гасан Ибрагимович Аскеров, был главным буровым мастером на морской платформе «Апшерон-3» в Каспийском море.

Впервые он взял сына на вахту, когда тому едва исполнилось двенадцать.

Руслан запомнил тот день до мельчайших подробностей, и помнил до сих пор, так, словно это было вчера. Огромная платформа, возвышавшаяся над серо-зеленой водой на массивных бетонных опорах, гудела и вибрировала, как живое существо. Пахло соляркой, морской солью и горячим металлом. Отец, высокий, сухощавый, плечистый как все Аскеровы, с пышными усами и веселыми глазами, вел его по стальным трапам, показывая и объясняя каждую деталь.

— Смотри, Руслан, внимательно смотри! — говорил он, и его зычный голос перекрывал шум механизмов, — Что видишь, скажи? А? Да, это роторный стол. Сердце буровой. Если он остановится, встанет все. А это — насосы. Как легкие у человека. Человек без воздуха умрет, и без насосов буровая тоже жить не сможет. Насосы нам качают раствор, без которого скважина схлопнется, все заклинит, вразнос пойдет. Большая беда будет! А это — пульт управления. Мозг, можно сказать, здесь искин буровой командует. Но запомни, сынок, самую важную вещь, — отец остановился и положил тяжелую, мозолистую руку ему на плечо. — Железо — оно мертвое. Без человека оно ничто. Человек его создал, человек им управляет, человек его чинит. Программы ему только помогают. Хочешь стать настоящим нефтяником? Давай, сынок, я всегда тебя поддержу, ничего не пожалею, слово даю. Любую вещь объясню, все, что сам знаю — тебе передам. Только научись понимать и железо, и людей, понял? Вот тогда тебе цены не будет. Мне так отец говорил, ему — дед, а я сейчас тебе говорю.

Руслан запомнил эти слова на всю жизнь. И когда четыре года спустя отец погиб — ночная страшная авария, выброс попутного газа и взрыв, платформа горела несколько суток, пока не удалось погасить пожар и обуздать ревущего нефтяного дракона — он, шестнадцатилетний подросток, оставшийся старшим мужчиной в семье (мать, три младшие сестры и совсем еще крошечный братишка), не сломался. Стиснул зубы и принял на себя тяжесть мужского долга: окончил школу, потом поехал в Грозный и поступил в нефтяной техникум. Учился так, что его после диплома всерьез хотели оставить здесь же, в Грозном, на производстве — слишком уж хорошо он разбирался в схемах и приборах. Место было престижное, но Руслан рвался «в поле».

— Чего мне у вас штаны просиживать? Я не кабинетный работник! — горячась, повторял он тем, кто пытался его уговорить. — Мое место там, где железо, где руками надо поработать, а не только мозгами скрипеть. Понятно? Туда пойду!

И пошел — сначала на Север, в Ямбург, где непривычные для южанина морозы доходили до минус шестидесяти, вгоняя столбик термометра в оцепенение, а ветер сбивал взрослого мужчину с ног. Потом дальше в Сибирь — на Ванкор, в Красноярский край. Еще дальше был самый край России: Сахалин, где море с вечными туманами, шельфовое бурение и кипящие котлы тайфунов. Потом Земли стало мало. Нужны спецы на Луну? Не раздумывал ни дня, рванул проходить медкомиссию одним из первых. Так и познакомился с Кругловым.

И везде Руслан Аскеров был «тем, кто чинит». Тем, кого по рации вызывали посреди ночи, когда все шло наперекосяк, когда автоматика отказывала, когда нужно было не просто следовать инструкции, а думать головой и чувствовать железо кончиками пальцев.

За эти годы Руслан научился главному: терпеть, выжидать, гасить в себе ту дикую, кавказскую вспыльчивость, которая нет-нет да и давала о себе знать в молодости. Он помнил, как однажды, еще на Ямбурге, в сердцах швырнул гаечный ключ в стену, когда очередной насос вышел из строя в самый неподходящий момент — и пробил противоударную пластиковую панель насквозь. Потом час чинил и панель, и насос, сгорая от стыда и ругая себя последними словами за горячность.

С тех пор он приучил себя к железной выдержке, загнал характер в прокрустово ложе собственных принципов, от которых не отступал никогда. Со стороны могло показаться, что огромный, спокойный Топаз — сама невозмутимость, что его ничем не проймешь. Но внутри, под этой броней, все еще клокотал тот самый горячий «аскеровский» темперамент. Просто Руслан научился направлять его куда нужно — в работу, в заботу о товарищах, в уверенную решительность, которую так ценил Круглов и которой так не хватало многим молодым.

3

Сегодняшний ночной обход привел Топаза в отсек, где между заданиями «обитали» ремонтные роботы — те самые шестиногие «пауки», которые постоянно сновали внутри и по обшивке базы, сканируя все вокруг на предмет микротрещин и бесконечно заделывая их полимерным герметиком.

Роботов было четыре. Три из них сейчас мирно дремали в своих зарядных нишах, тихо помигивая зелеными индикаторами готовности, а вот четвертый… «паука» на месте не было. Топаз нахмурился, потом отстегнул с пояса планшет и вызвал на экран схему базы с отметками всех активных устройств.

— Ага. И что тут у нас?

Механик хмыкнул, обнаружив, что робот-четвертый вместо зарядного пенала почему-то оказался в вентиляционной шахте номер семь, в ста метрах от технического отсека, и его сигнал тревоги мигает оранжевым — «механическая блокировка».

— Да что сегодня с вами такое? Вот ведь, развалина железная, — проворчал Топаз, направляясь к шахте. — Ну и куда тебя понесло на ночь глядя? Руки бы пообрывать тем, кто систему оповещений настраивал. Ни черта же не слышно было! Что я вам, МЧС-ник, что ли, чтобы кого попало из разных дыр доставать? Дармоеды жестяные…

Он ругался, но действовал почти «на автопилоте», словно выполняя давным-давно отработанные действия. Впрочем, так оно и было. Вентиляционная шахта номер семь представляла собой узкий вертикальный колодец, уходящий на несколько метров вверх и заканчивающийся поворотом под прямым углом. Робот, судя по всему, полез туда, чтобы заделать какую-то микротрещину, зафиксированную автоматикой, но в темноте (его сенсоры, видимо, забарахлили) зацепился манипулятором за скобу крепления кабеля. Камера робота дергалась, изображение сбоило, но все-таки можно было понять, что он теперь беспомощно висел, ритмично попискивая и подергивая конечностями. Сигнал «паука» звучал настолько жалобно, что у Топаза, при всей его внешней суровости, где-то внутри что-то дрогнуло.

— Ну и чего ты разнылся, а? — пробурчал он, облачаясь в легкий технический скафандр с дыхательной маской. — Вроде бы, просто куча запчастей, а туда же — пищит он. Ладно, сиди, горе луковое, сейчас достану.

Тяжело вздохнув, Топаз решительно полез в шахту. В скафандре каждый сантиметр приходилось отвоевывать, упираясь локтями и коленями в холодные и тесные металлические стенки. В луче нашлемного фонаря плясали пылинки, выхватывая из темноты то влажно блестящую трубу, то пучок кабелей, перетянутых пластиковыми хомутами. Робот, заметив приближающегося человека, затих и только едва слышно помигивал сигнальным маячком, иногда вздрагивая, словно щенок, который наконец-то дождался хозяина.

— Ненавижу… альпинизм… и спелеологию… Ну-ну, тихо, — через несколько минут Топаз наконец-то добрался до паука и оценил ситуацию. — Так, понятно. Зацепился ты, братец, знатно… Сейчас, погоди…

Он нащупал замок манипулятора, отжал фиксатор и осторожно вытащил застрявшую конечность из петли кабеля. Робот освободился, благодарно пиликнул и тут же попытался уползти вверх по шахте, но Аскеров ухватил его за правую заднюю ногу.

— Куда?! Стоять! Эс триста два дробь три! Я тебя сейчас отсюда вытащу, а потом сам будешь свои дырки латать. Понял?

Услышав код, отменяющий текущую программу, робот послушно замер. Топаз, кряхтя и поругиваясь сквозь зубы, задом спустился обратно, волоча «паука» за собой, как нашкодившего котенка. Внизу он поставил ремонтника на пол, осмотрел со всех сторон — вроде цел, только один манипулятор слегка погнут, дело поправимое прямо на месте — и отвесил легкого пинка под железный зад.

— Все, проваливай работать. И чтоб больше в шахты без спросу не лазил! Эс двести дробь ноль!

Снова включившись, робот деловито застрекотал, развернулся и потрусил по коридору к шлюзовому выходу на обшивку, где его, видимо, ждала еще одна незаконченная работа. Топаз проводил его взглядом, покачал головой и негромко произнес, обращаясь то ли к роботу, то ли к самому себе:

— Вот так и живем. Железо без нас — никуда. И мы без железа — тоже недалеко уедем. Симбиоз, елки-палки, — заключил он, назидательно поднимая палец к потолку, хотя слушать здесь было некому. — Ладно, потопали дальше.

4

В техническом коридоре, когда Топаз, закончив обход, направлялся в кают-компанию, чтобы выпить чаю перед сном, он столкнулся с Кругловым. Оба не удивились. Командир базы выглядел усталым, под глазами залегли тени, но держался он, как всегда, прямо. В руке у него была кружка с неизменным крепчайшим дегтем, который Главный упрямо именовал «чаем» — кажется, уже пятая или шестая за эту бессонную ночь.

— Не спится, Семен Борисович? — спросил Топаз вместо приветствия.

— Уснешь тут… Не спится, Руслан, — признался Круглов. — Проклятая привычка. Месяц уже как бросил курить, а все равно — хоть на стенку лезь, понимаешь?

Аскеров никогда в жизни не курил. Но все-таки кивнул сочувственно: мол, еще как понимаю.

— Давай, что ли, чаю попьем, раз обоим не до сна, — вздохнул Круглов. Они прошли в кают-компанию, пустую и тихую, освещенную только стенными люмен-полосками. Топаз достал из шкафчика свою любимую кружку — большую, фаянсовую, с надписью «Лучшему механику Солнечной системы», подаренную еще на Луне, — и налил себе собственноручно заваренного чаю из термоса, который всегда носил с собой в ночные обходы.

–Тебе не предлагаю, у тебя, вон, полная еще, — сказал он.

Круглов только кивнул. Он сидел напротив, молча глядя в свою кружку, и молчание это было тяжелым, наполненным невысказанными мыслями.

— Руслан, — наконец произнес начальник базы, не поднимая глаз, — я тебя как старого товарища спрошу.

Аскеров насторожился и примостился напротив, за небольшим столом.

— Что такое?

— Ты всех новичков уже в деле видел. Что скажешь? Кому можно доверять без оглядки, а к кому… присмотреться? Я, конечно, уже составил картину, но давай-ка сверим наши внутренние датчики.

Топаз отхлебнул чаю, помолчал, собираясь с мыслями. Он понимал, что Круглов спрашивает не из праздного любопытства, поэтому не собирался отделаться пустыми рассуждениями. После странных неполадок, которые нельзя было списать на обычный износ, командир искал подтверждения своим собственным подозрениям. Значит, нужна точность.

— Ну, значит, давай по порядку, Семен Борисович, — начал Топаз обстоятельно, как и все, что он делал. — Первый. Артем Новиков. Толковый парень. Ты знаешь, как он себя еще в полете повел, не побоялся проверки, хорошо сработал там, где многие бы лапки сложили. Да и здесь я с ним наружу выходил, когда радиатор чистили. Опять же, Новиков не подвел. Работает спокойно, без суеты, руки из правильного места. Не паникует, не ноет, если что-то идет не так. И главное — он не просто исполнитель. Он думает, ищет варианты, головой работает. Предлагает, даже спорит, если считает нужным. И на буровой — как будто прямо там и родился. Маловато, конечно, опыта для Марса, ну так это приложится, дай срок. В общем, такие люди на вес золота. Я ему доверяю. Да что говорить, ты уже и в курс дела его ввел. Так что тут у нас мнения совпадают на все сто.

Он сделал еще глоток из кружки и продолжил:

— Георгий Горелов, он же Гоша. Ну. этот везде ищет, как бы словчить. Как та рыба, которая ищет, где глубже… И болтун, это да. Иногда кажется, что у него язык впереди мозга работает. Но как до дела доходит — собран, точен, ошибок не допускает, мастер. Колдует за клавиатурой так, что я и десятой части того, что он делает, просто не понимаю. И еще: он замечает мелкие детали, которые другие пропускают. Помнишь, он на сейсмике аномалию нашел, которую ИИ пропустил? Это, я тебе скажу, дорогого стоит. Я бы сказал — руки золотые, голова светлая, но язык… Да, язык ему надо бы хоть иногда прикусывать. Но это опять же приложится с опытом. Ему тоже доверяю, хотя вот за Гошей глаз да глаз нужен, чтобы лишнего не сболтнул.

— А что про Ковальчук скажешь? — Круглов чуть прищурился.

— Лена-то… — Топаз задумался. — Вот она не новичок уже, по сути, ты же понимаешь, к чему я клоню? Комета Бланко-4 — это тебе не шутки, там не каждый мужик бы справился. А она справилась и вернулась, живая и с нужными данными. Характер — кремень, это точно. Умная, дотошная, работящая, зря словами не разбрасывается. Прямо Анти-Горелов какой-то, — Аскеров хохотнул, но тут же посерьезнел. — Вот только есть в ней что-то… не знаю, как сказать. Как будто она все время что-то скрывает. Не в плохом смысле, нет. Скорее, личное, но очень неприятное и болезненное. Думать надо, глядеть надо. Я к ней присматриваюсь, но пока ничего такого, что вызывало бы подозрения. Просто… Лена себе на уме. Но это для ученого, наверное, нормально, да? Я бы сказал — доверять можно, точно. Все это личное к делу не относится, а секретное она никому не разболтает. Я же говорю — кремень!

Круглов кивнул, терпеливо ожидая продолжения.

— Ну а остальные… — Топаз помедлил. — Тебе всех, что ли, перечислять? У меня язык отсохнет, Карась. Ну вот, Нина Соболева — врач от бога, ты сам знаешь. Что тут добавить? Женщина надежная, спокойная, свое дело знает, в чужие не лезет. Пал Андреич наш, «Мичурин» — чудак, но безобидный, весь в своих пальмах и огурцах, и больше его ничего не интересует. Дед — ну-у, слушай, это Дед, что тут говорить-то? Проверен годами. Валет, Шкипер… Тут болтать — только все портить.

Он осекся, словно раздумывая, стоит ли продолжать.

— Но вот…

— Ну-ну, говори, — подбодрил его Круглов.

— Но вот Жаров, — Топаз понизил голос, — тут проблема, Семен Борисович. Не нравится он мне. Чисто по-человечески не нравится. Да погоди! — он резко двинул рукой, едва не расплескав чай, когда Главный попытался что-то сказать. — Я понимаю, что это не аргумент, что личное дело у него наверняка чистое как бриллиант, что все проверки он прошел. Но чуйка моя, — механик постучал себя пальцем по виску, — она меня редко подводит. Суетливый этот парень какой-то. Не просто нервный, а именно суетливый. Дерганый. Как будто все время боится, что лишнее ляпнет, или не туда посмотрит. В глаза редко глядит, все больше по сторонам. А почему? Что такое может быть, отчего он так дергается-то? И еще: в дни, когда связь барахлила, Жаров, судя по логам доступа, бывал в серверной. Каждый раз. Но, с другой стороны, не он один там бывал, да и, если разобраться, все чисто, потому что вроде как по работе — он фильтры проверял рядом. Может, это просто моя паранойя, а может и что-то похуже. Как-то уж очень удачно это совпадает, понимаешь?

Круглов долго молчал, глядя на столешницу. Потом кивнул — медленно, тяжело.

— Понимаю, Руслан. Я и сам тоже к нему присматриваюсь. Точнее, конечно, не к нему одному, но… — он совсем, до шепота понизил голос, навалился грудью на стол, глядя на Топаза потемневшими глазами. — Твои наблюдения — не просто чутье. Это полезные факты в общую копилку. Но пока — молчи. Честно говоря, аргументы у тебя, друг мой, пока что очень так себе. Чуйка… Ее к делу не подошьешь и людям из разведки не отдашь. После разговора с Москвой нужно что-то посерьезнее, согласен? Поэтому никому ни слова, работаем как обычно, строго по графику. Понял?

— Понял, Семен Борисович, — Топаз кивнул, и в его черных глазах мелькнул холодный огонек. — Раз есть диверсант, то мы этого гада выведем на чистую воду, кем бы он ни притворялся. С любовью, как говорится, и лаской.

Они допили чай в молчании. Каждый думал о своем. За иллюминатором медленно всплывало из-за горизонта солнце. Начинался марсианский рассвет, и холодные люмены дежурной подсветки начали автоматически гаснуть, уступая место дневному освещению. Новый день обещал быть долгим и трудным.

5

Топаз, устало шагая, возвращался в свою каюту по пустеющему коридору. Во рту горчило от литров выпитого чая, в голове шумело от недосыпа. «Сейчас завалюсь в койку — и пусть хоть кто-то меня рискнет разбудить раньше, чем через пару часов», — подумал он сердито.

И словно накаркал. Послышалось знакомое дребезжащее покашливание, и навстречу механику из-за поворота выскочил Сорокин, он же «Мичурин». Старик, как всегда, был в заляпанном чем-то непонятным халате, небрежно накинутом поверх комбинезона, и выглядел очень взволнованным. «Неужели что-то еще случилось?» — по спине Аскерова пробежал неприятный холодок, и он невольно замедлил шаг.

— Руслан, дорогой! — трагически воскликнул биолог, хватая Топаза за рукав. — Ты не видел, куда подевался мой личный совок для рассады? Я его третий день найти не могу, а мне надо пикировать «марсианские березки»!

— Павел Андреевич, — Топаз, из груди которого вырвался мощный вздох облегчения, мягко, но решительно высвободил рукав комбинезона, — я все-таки механик, а не кладовщик. Совок ваш — это такой титановый, да, который вам Ярик Кашин на прощание сделал? С именной гравировкой?

Сорокин яростно затряс головой, умоляюще глядя на Аскерова.

— Так вот. Совок я не видел, но подозреваю, что он где-нибудь в лаборатории, под очередной грудой ваших драгоценных горшочков. Потому что вы извините, но не в первый раз уже. У вас же там пирамиды просто! Залежи! Поищите там, вот честное слово. А еще лучше — попросите у Деда, он у нас завхоз. У него, кажется, целый арсенал садового инструмента где-то в загашниках.

— Руслан, ну что ты говоришь? — Сорокин задохнулся от праведного возмущения. — Это же не просто совок! Он же…

— Знаю, знаю. Уникальный. Единственный и неповторимый. Так я же не предлагаю про него забыть, товарищ Мичурин. Я просто говорю: пока возьмите замену у Деда, а там и ваш ненаглядный титан найдется.

— Ой, точно! — Сорокин просиял. — У Деда! Как я сам не додумался! Спасибо, Руслан, ты настоящий друг!

Не прощаясь, и, похоже, сразу позабыв про недавнего собеседника, биолог засеменил по коридору в сторону каюты Деда. Топаз, усмехнувшись в усы и представляя, как «обрадуется» Олег визиту Мичурина, продолжил свой путь. Здесь, на этой красной планете, так жили все — каждый со своими странностями, проблемами и радостями. Разные, но объединенные общим делом. И он, Руслан Аскеров, не исключение.

Каюта Топаза была под стать своему хозяину — ничего лишнего, железный порядок, нигде ни пылинки, будто хозяин только что прошелся с пылесосом. Все лежало строго на своих местах: инструменты — вот они, в специальном ящике, чертежи и схемы — аккуратной стопкой сложены на столе и стеллаже; запасные части были разложены по контейнерам с четко подписанными бирками. Единственным «беспорядком» можно было счесть рабочий стол, на котором сейчас громоздились детали разобранного регулятора давления. Но даже в этом хаосе деталей чувствовалась система — болт к болту, пружина к пружине.

Топаз сел на кровать, скинул ботинки и блаженно вытянул уставшие за ночь ноги, шевеля пальцами.

На стене висела единственная фотография — пластиковый прямоугольник, напечатанный на голопринтере. Отец, Гасан Аскеров, стоял на фоне далекой морской платформы. Стоял усталый, в промасленном комбинезоне, с каской в руке, и улыбался — широко, открыто, как умел улыбаться только он. Руслан смотрел на этот снимок каждую ночь перед сном и каждый раз мысленно разговаривал с отцом. Так было и сейчас.

«Ты бы мной гордился, папа, — думал он, глядя на знакомое до последней черточки лицо. — Ты научил меня главному: держать мысли и работу в чистоте и порядке. Не хвататься за сто дел сразу, а делать одно, но делать на совесть. Отвечать за тех, кто под моей защитой. Твоя наука меня не подвела, папа. Я слежу, чтобы железо работало как следует. А люди — их я не подведу».

Он выключил свет и лег, закинув руки за голову. За стеной мерно гудел какой-то агрегат, убаюкивая, как привычная, сто раз слышанная колыбельная. Где-то вдалеке протопали чьи-то шаги, стихли. Через несколько часов база «Королев» готовилась проснуться. Будет новый день. И Топаз, закрывая глаза, тоже знал, что завтра будет новый обход, новые поломки, новые дела. Это нормально. Он же механик. Аскеров. И этим все сказано.

ГЛАВА 10. "ЦЕРБЕР" ПРОБУЖДАЕТСЯ

«Авария на лунной базе „Селен-4“ унесла жизни двенадцати человек, включая известного геофизика Наталью Круглову. И, хотя официальное расследование списало трагедию на метеоритный дождь, ветераны Внеземелья до сих пор спорят: была ли эта катастрофа случайной? Некоторые указывают на странное совпадение — в тот день базу посещала инспекция иностранных специалистов. Так что же произошло? Тайна „Селены-4“ остается нераскрытой».

(Из статьи «Трагедия „Селены-4“: правда о катастрофе», журналиста А. Соколова, 2135 год)

1

Центральный пост подводной лодки, которая залегла на грунт перед вражеской атакой. Так выглядел кабинет начальника базы «Королев» в этот поздний час, когда за бронированными стеклами иллюминаторов сгустилась непроглядная марсианская ночь. Экипаж замер в ожидании, лодка лежит, чутко прощупывая локаторами окрестные враждебные воды — готовая в любой момент огрызнуться ракетами или торпедным залпом.

Тишина была особенной — не та расслабленная, сонная тишина жилых кают, где кто-то уже давно дышал ровно и размеренно, укрывшись одеялом, а напряженная, звенящая, какая бывает перед особенным событием или большой бедой. Каждый звук — скрип кресла, щелчок переключателя, шорох одежды — сейчас казался неестественно громким и резким.

Семен Круглов сидел за рабочим столом: выпрямившись, развернув плечи, словно аршин проглотил, и его обычно непроницаемое лицо сейчас казалось высеченным из того же серого камня, что и скалы, темневшие на горизонте. Перед ним на полированной столешнице со встроенной интерактивной панелью лежал гибкий планшет, на котором застыла открытая схема расположения постов охраны и маршрутов патрулирования.

Но смотрел Главный вовсе не на нее. Невидящим взглядом он уставился куда-то в стену, где висела фотография Юрковского. Настольная лампа, единственный источник света в кабинете, регулятор которой сейчас был выставлен на минимум, еле освещала его лицо, прятала его в тенях, высвечивая глубокие морщины у рта и запавшие глаза.

Новый разговор с Корсаковым, состоявшийся несколько часов назад по защищенному каналу связи, не выходил из головы. Генерал-майор говорил сухо, по-военному четко, но за каждым его словом Круглов чувствовал то, что обычно называют «звоночком» — невысказанную тревогу человека, привыкшего держать все под контролем и вдруг обнаружившего, что контроль ускользает.

«Теперь точно. Повторюсь: агент, который действует сейчас на базе, — сказал тогда Корсаков, — был завербован около трех лет назад, еще до отправки на Марс. Ваша задача остается прежней — наблюдать, фиксировать, не спугнуть. Время, время! — вдруг с досадой вырвалось у генерал-майора. — Нет у нас времени совсем».

Круглов слушал и молча кивал, хотя внутри у него все кипело. Три года, целых три года какой-то человек, прикидываясь своим, сидел у всех под боком, ел один со всеми хлеб, дышал тем же воздухом, слушал разговоры и сам вставлял свои шуточки. На Земле, не в безлюдной пустыне. И что же? Никто — ни Служба безопасности, ни психологи, ни старые, видавшие виды ветераны — ничего не заподозрили. А может, и заподозрили, да не придали этому значения — мало ли странных людей вокруг, особенно среди молодежи, которая творит и безумствует со всей своей неуемной энергией? Каждый со своими тараканами.

Главный потянулся к своей кружке, стоявшей на краю стола, сделал глоток давно остывшего, горького, как полынь, чая, поморщился и отставил кружку в сторону. Рука привычно потянулась к нагрудному карману, туда, где раньше всегда лежала пачка сигарет — сначала крепких, потом еще каких-то, непривычных, с никотиновыми нанофильтрами, — но нащупала лишь ровную ткань комбинезона. Даже привычной металлической коробочки не было: убрал в сейф от греха подальше, чтобы не дразнить сам себя. Сейчас вот опять забыл, что бросил курить — уже почти два месяца как, с того самого дня, как подписал приказ о наборе новой смены. Привычка то и дело давала о себе знать, особенно в минуты, когда нервы были на пределе, зудела, словно корка над заживающей раной.

«Три человека», — повторил он про себя. Кто-то из тех, с кем он здоровался по утрам, с кем пил чай в кают-компании, кому доверял свою жизнь и жизни своих людей, — этот кто-то работал на врага. Предатель. Слово было острым, как осколок стекла, и Круглов никак не мог привыкнуть к его вкусу.

Три. Человека.

Да нет. Хватит врать самому себе. Один!

Корсаков сомневался, имея на то полное право. Но сам Главный уже знал, кто это. Злая, тяжелая уверенность наполняла его.

Он встал, подошел к иллюминатору. Глядя на бескрайнюю бурую пустыню, едва различимую в слабом свете далеких звезд, подумал о том, что где-то там, в двухстах миллионах километров отсюда, в Москве, люди, которые послали его сюда, тоже не спят. Ждут, просчитывают варианты, взвешивают риски, перепроверяют, ни на секунду не забывая о том, что на кону не просто несколько десятков жизней на затерянной в космосе базе. На кону — будущее всей марсианской программы, а может быть, и не только ее. И тоже злятся, наверное — они ведь тоже люди, самые обычные.

Невидяще глядя в иллюминатор, Круглов мысленно вернулся в прошлое, туда, где все было просто и понятно, где враг был известен и понятен, а друзья были живы.

Луна. 2133 год. База «Селен-4».

Тот день Круглов помнил до самых мельчайших подробностей — так, словно это случилось не двадцать с лишним лет назад, а вчера. Он стоял у пульта управления, просматривал сводки с метеоспутников, когда завыла сирена. Сначала он подумал, что очередная учебная тревога — он сам ее назначил на этот час, чтобы проверить готовность экипажа к нештатным ситуациям. Еще выругался про себя, что звук у сирены какой-то заикающийся — настроить, что ли, не могли нормально? Но голос диспетчера, прозвучавший в динамиках, был слишком настоящим, хриплым и испуганным.

— Внимание! Тревога не учебная! Метеоритный дождь! Крупный рой, не засекли вовремя! Всем в укрытие!

Круглов выбежал в коридор, и первой, кого он увидел, была жена, Наташа, которая торопилась к аварийному отсеку. Она была геофизиком, на Луне считалась уже старожилом, и прекрасно понимала, что значит попадание метеорита в жилой модуль, пусть и защищенный многослойным покрытием.

— Сема! — крикнула она, обернувшись. — У нас никого, перекрывай жилой контур, я проверю шлюз!

— Нет! — заорал он, бросаясь к ней. — Стой! Там же…

Но жена уже скрылась за поворотом. А через несколько секунд прогремел страшный взрыв, Круглова швырнуло на стену, протащило, как куклу. Коридор заполнился дымом и обломками пластика. Отсекая модуль, сомкнулась диафрагма аварийной гермодвери.

Круглов вытаскивал людей из-под обломков — семерых он успел вытащить, прежде чем понял, что Наташа не вышла и среди спасенных ее тоже нет. Геолог Круглова перекрыла аварийный клапан вручную, когда автоматика отказала, и тем спасла остальных. Но сама выбраться уже не успела.

Он едва помнил, как, разрывая связки на руках, рвал заблокированный рычаг гермодвери, за которой горел модуль. Потом бил по броне кулаками и, не отрываясь, смотрел на красный индикатор, мигающий в темноте. «Муж, я тебя люблю, — сказала Наташа по рации, и голос ее был спокоен. — Всегда люблю. Береги наших». Потом — тишина и свист в ушах.

Его эвакуировали на Землю через два дня, уже в госпиталь. Семен получил сильное облучение, врачи боролись за его жизнь несколько месяцев. А когда вышел из искусственной комы, первое, что спросил: «Наталья?». Ему не ответили. Он сам все понял.

Круглов больше не женился. Он стал еще жестче, суровее, почти совсем разучился улыбаться. Работа стала для него всем — и спасением, и наказанием. Он не мог позволить себе ошибиться снова, не мог допустить, чтобы еще кто-то погиб по его вине. На него обижались за то, что он беспощадно придирался к любой мелочи и недоработке. Он молчал и проверял еще строже.

И вот теперь — новая угроза. Уже не слепая стихия, не метеориты, не отказы техники. Предательство.

Круглов вернулся к столу, сел и, достав из сейфа личные дела всех членов экипажа, принялся перечитывать их в который уже раз. Он анализировал каждую мелочь: кто в какие дни был на дежурстве, кто имел доступ к серверной, кто заглядывал туда, куда ему вовсе и не нужно.

Улики и сведения подсказывали сотрудникам Корсакова: подозреваемых трое. Но Корсаков был там, на Земле. А здесь кроме улик было еще кое-что: чутье командира, выработанное в экстремальных условиях. Оно давно сузило круг до одного человека.

Сергей Жаров. Тот самый вечно виноватый техник, который постоянно суетился, избегал смотреть в глаза, который слишком часто оказывался в нужном месте в нужное время.

Круглов очень не хотел в это верить. Он помнил, как Жаров помогал Артему со связью во время аварии на «Витязе», как хватался за любую работу, как искренне переживал за общее дело. Но факты — упрямая вещь. И если Топаз «чуял» неладное, то Круглов теперь, сопоставив все странности, видел сухие факты: доступы Жарова к серверной в ночь сбоя связи, его постоянное нервное поведение, странные ночные прогулки, о которых как-то раз мимоходом упомянул Горелов.

«Зачем? — спрашивал себя Круглов снова и снова. — Ну зачем ему это? Деньги? Шантаж? Или… Он что же, идейный? Еще не легче».

Ответов не было. Но одно он знал точно: если Жаров — предатель, то его давно нужно брать с поличным, чтобы не оставить ему ни малейшего шанса выкрутиться. И брать осторожно, не раньше времени, иначе все расследование пойдет насмарку. Но Корсаков просил подождать и не подавать вида… Тупик!

Круглов глухо выругался, убрал досье обратно в сейф и, бросив взгляд на часы, понял, что до подъема осталось меньше часа. «Спать сегодня не придется, — подумал он с горечью. — Как и вчера. Как и позавчера, кажется». Он открыл ящик стола и достал оттуда белую коробочку. Щелкнул крышкой, вытряс на ладонь продолговатую прозрачную капсулу.

— Проглотить, не разжевывая, — усмехнулся невесело и сунул капсулу в рот. Разжевал, кривясь от страшной горечи, но глотать не стал — подождал, пока порошок растворится на языке. Который тут же онемел, как от анестезии.

Военный стимулятор ударил в мозг хрустальным тяжелым молотом. Голова стала неестественно ясной, сердце забухало часто-часто. Круглов шмыгнул носом, почувствовал теплую каплю, провел ладонью. Посмотрел — кровь.

— Не жили богато, и начинать не надо, — пробормотал он, сжимая ноздри пальцами. Через несколько минут Круглов вышел в коридор и направился к техническому отсеку — как всегда, проверить посты, убедиться, что ночная смена несет вахту как положено. Ему нужно было движение, нужно было что-то делать, чтобы заглушить голос внутри. Который настойчиво шептал, пульсировал в ушах: «Ты снова кого-то не спасешь».

2

На другом конце базы «Королев», в помещении, которое все привычно называли «серверной» — небольшом, заставленном стойками с вычислительным оборудованием отсеке, где постоянно гудели системы охлаждения и мерцали разноцветные индикаторы, — Гоша Горелов сидел перед небольшим развернутым экраном и в сотый раз перебирал логи доступа к системам базы.

На самом деле ему не положено было здесь находиться в такое время. И логи этих он не имел права просматривать без санкции Круглова. И вообще никаких прав не имел работать на таком уровне доступа. Но Гоша был хитер, не по годам (и не по статусу) сообразителен, а главное — ужасно любопытен. Еще на «Витязе» он приметил, что Круглов, уходя на совещания, иногда оставлял свой планшет на столе в кают-компании. Доступ к нему был, конечно, защищен паролем, но Главный откровенно пренебрегал биометрией, постоянно ее отключая, что приводило в тихую ярость всех безопасников. Жалобы на Круглова еще на Земле копились десятками, так и оставаясь без движения.

Гоша, будучи специалистом по телеметрии и талантливым программистом-самоучкой по совместительству, сумел обойти защиту… нет, не за считанные минуты. Такое бывает только в залихватских фильмах про всемогущих хакеров, которые небрежно, едва шевеля пальцами на клавиатуре, взламывают самые хитрые пароли. Но все-таки планшет сдался достаточно быстро, чтобы Главный ничего не заподозрил.

Горелов делал это не для того, чтобы украсть что-то или навредить — хотел понять, что происходит вокруг. Именно тогда он скопировал личные дела всех членов экипажа, включая те, что шли под грифом «секретно». Понимая, что совершает серьезное преступление, за которое не то что с Марса вышибут к чертовой матери в два счета, но и на Земле можно получить кучу проблем, он не собирался их никому показывать. Просто хотел знать, с кем имеет дело. Но странный обрыв связи стал последней каплей — Гоша начал внимательно изучать досье.

Особенно его заинтересовал Сергей Жаров. И вот тут они с Кругловым, сами того не ведая, сошлись в своих подозрениях.

На первый взгляд — самый обыкновенный кандидат, достойный полета на Марс: высшее образование, аспирантура, три рекомендации с предыдущих мест работы (все — с объектов особой важности, где требования к персоналу были максимальными), отличные показатели психологических тестов, никаких долгов, никаких связей с подозрительными лицами или организациями. Но Гоша заметил одну странность: в биографии Жарова был трехлетний перерыв между окончанием университета и первым местом работы. В графе «чем занимался» стояло: «семейные обстоятельства». Без подробностей.

— Какие такие семейные обстоятельства могут длиться три года? — прошептал Гоша, вглядываясь в скупые строчки досье. — Ты ухаживал за больной бабушкой? Был в декретном отпуске? Участвовал в секретном проекте? Но тогда это было бы отмечено в личном деле…

Гоша уже научился доверять своей интуиции. А интуиция подсказывала: с Жаровым что-то не так. Слишком он суетлив, слишком часто оглядывается, слишком быстро отводит взгляд при разговоре. Почему? Ведь все свои, особенно здесь, где люди инстинктивно стараются держаться друг за друга. Да, есть такие субъекты, которые не любят смотреть в глаза, сторонятся общения. Характер на складе не выдают, какой есть, с тем и живешь. Гоша это понимал. Но здесь было что-то еще… А эти его ночные прогулки в районе к складу «Гамма-4»? Действительно, только проверка фильтров? Или что-то совсем другое?

Горелов мысленно поставил маркер: «Жаров — подозреваемый № 1». Потом, как обычно, сохранил все данные на защищенный носитель, в очередной раз клятвенно пообещав себе стереть все безвозвратно, «вот только еще разок просмотрю, и все», спрятал его в карман, и, убедившись, что никаких следов его деятельности в системе не осталось, выключил терминал. Рассказывать ли Круглову о своих выводах? Пока — нет. Нужны более веские доказательства, а самое главное — убедительный ответ на неизбежный вопрос Главного, где он взял данные… Но Гоша твердо решил: отныне он будет следить за Жаровым в оба.

3

Человек сидел на краю жесткой кровати, склонившись над небольшим устройством, которое он извлек из тайника, замаскированного под обычную распределительную коробку. Устройство напоминало музейный калькулятор, только в прочном титановом корпусе — тяжелое, угловатое, собранное без малейшего намека на эстетику. Правда, в отличие от калькулятора, оно не имело ни экрана, ни клавиатуры: только крошечный разъем для оптоволоконного кабеля и едва заметный индикатор, горевший сейчас уверенным синим светом.

Это был приемник квантовой связи — гораздо более совершенный, чем у Жарова, работающий на другой частоте, без куратора, по иному протоколу. Клавиатура ему была не нужна.

Человек, которого кураторы называли «Цербером», терпеливо ждал. Он ждал уже долго и готов был делать это столько, сколько понадобится — исправно играя свою роль среди персонала базы «Королев», выполняя привычные обязанности, разговаривая и улыбаясь. Ждал с того самого момента, когда Жаров, сам того не зная, дал повод своим хозяевам усомниться в его надежности. Короткая заминка, едва уловимая дрожь в голосе, которую квантовый передатчик, преобразуя субвокализованную речь в цифровой код, передал на Землю, не укрылась от аналитиков Альянса. Дешифраторы передали разговор программам, которые сухо и безжалостно вынесли свой вердикт. Решение было принято незамедлительно: «Ризничий» может не справиться, ему нужна подстраховка, а в случае крайней необходимости — и замена. И тогда в игру вступит «Цербер» — агент глубокого залегания, тот, кого берегли для самого важного удара.

Сигнал пришел ровно в три часа ночи по марсианскому времени — в тот самый момент, когда Гоша Горелов, тихо страдая, корпел над логами сервера. Человек натянул на голову похожий на паука нейрошлем, закрыл глаза и откинулся на подушку, пережидая рушащийся сквозь мозг стеклянный дождь, прорастающий буквами. Облизнул губы, когда ощущение медного привкуса во рту стало невыносимым. И прочитал текст, возникший прямо в пустоте под веками глаз:

«Цербер. Активация. Код Омега-Гамма-Лямбда-Гамма-Эпсилон. Протокол „Тень“. Ризничий находится под наблюдением, его психологическое состояние оценено как нестабильное. Ваша задача: обеспечение завершения миссии вне зависимости от успеха Ризничего. Первый этап: скрытный вывод из строя марсохода и подготовка аварии системы регенерации воды. Действуйте скрытно. Р. не должен знать о вашем присутствии. В случае проявления Р. слабости или нелояльности — ликвидация. Код подтверждения-прима — „Чистильщик“. Исполнение обязательно».

Человек перечитал сообщение дважды. На лице не отразилось ни тени эмоций — ни страха, ни сомнения, ни злорадства. Только холодная, расчетливая сосредоточенность, какая бывает у хирурга перед сложной операцией.

Убить того, с кем еще вчера пили чай за одним столом. Как и у Жарова, у «Цербера», получившего предельно четкие инструкции, не было выбора. Но, в отличие от техника, в выборе агент и не нуждался. Мотивация была иной: не деньги, не шантаж, а месть. Личная, выстраданная, холодная, как марсианская ночь. «Цербер» не сомневался.

Вспомнился отец — один из первых геологов, работавших на Марсе еще без базы, в составе групп, которые высаживались прямо с орбиты, с исследовательских кораблей. Отец погиб при загадочных обстоятельствах во время аварии, которую официальное расследование списало на несчастный случай. «Человеческий фактор, невнимательность, нарушение техники безопасности», — говорили тогда. Он знал — это не так. Отцу завидовали, да, наверняка. Завидовали его славе, научным трудам, упрямому отстаиванию своего мнения… И самое главное — никто так и не не понес наказания, пусть семья и получила компенсацию, щедро разбавленную словами сочувствия. Корпорация отказалась признать свою вину.

И когда на «Цербера» вышли люди, пообещавшие не деньги, а справедливость — или то, что они называли справедливостью, — он не раздумывал ни секунды.

«Подтверждаю. Омега-Омега-Пси-Прим», — мысленно ответил он, и уже собирался разорвать связь, но перед закрытыми глазами возникло еще одно сообщение. Приоритет высший.

«Изменение планов. „Президент Картер“ выходит немедленно. Ваша задача — быть готовым к встрече».

Недовольно поморщившись, человек повторил код подтверждения. После завершения связи он долго лежал молча, не двигаясь и не открывая глаз. Завтра он начнет действовать.

4

На следующее утро, когда Артем и Шкипер, закончив ночную смену, зашли в гаражный отсек, чтобы проверить состояние марсоходов перед плановым выездом к дальним сейсмодатчикам, Жилин вдруг насторожился. Он подошел к «Быку», стоявшему в своем боксе, и, склонившись над лючком водородной магистрали, долго всматривался во что-то, чего Артем не мог разглядеть с того места, где стоял. Потом хмыкнул и коротко, но зло сказал что-то на белорусском.

— Паша, что там? — спросил Новиков, подходя ближе.

— Да вот ты сам глянь, Тема, — Шкипер выпрямился и жестом подозвал его. — Видишь?

Артем присел на корточки, посветил фонариком. На внутренней поверхности лючка, вокруг заглушки клапана регулировки подачи, под которым в глубине «Быка» скрывались топливные элементы, виднелся мелкий серебристый налет, собравшийся в крохотные комочки. Новиков протянул руку, потер налет пальцем — он легко осыпался, обнажая чистый металл.

— Пыль? — неуверенно предположил он, хотя в глубине души уже понимал, что это совсем не так.

— А разве похоже это на пыль? — Шкипер говорил спокойно, даже буднично, но в его голосе чувствовалось нешуточное напряжение, какое бывает у охотника, напавшего на след. Он еще раз провел пальцем, посмотрел на рабочую перчатку, потом откинул защитную крышку наручного коммуникатора, быстро набрал что-то на развернувшейся клавиатуре. — Нет, брат, марсианская пыль совсем не такая. Она цветом как сурик, ну или как как ржавчина, и на ощупь как мука. А это, похоже, была чистая металлическая стружка. Тонкая, очень мелкая, да еще и специально измельченная. Посмотри-ка сюда, — он указал на край заглушки. — Видишь чуть заметные царапины? Кто-то открывал этот лючок недавно, причем не штатным ключом, а какой-то острой штуковиной. И сыпанул стружки. Если такая дрянь попадет куда не надо, транспорт не откажет сразу, а начнет терять мощность постепенно, в самый неподходящий момент. Когда группа будеть далеко от базы и не сможешь быстро вернуться. Очень удобно для диверсанта.

Артем невольно сглотнул. Ему стало очень неуютно, во рту разом пересохло. Новиков вспомнил разговор с Кругловым, потом еще раз задумался над словами генерала Корсакова о том, что на базе действует агент. Верить в это все равно не хотелось, и версия о том, что до «Быка» добрался таинственный диверсант, казалась бредовой — но в то же время единственной, объяснявшей странную находку. И теперь, похоже, эта неуютная версия приобретала все более четкие очертания. И все-таки Артем изо всех сил цеплялся за такую удобную, привычную картину мира, в которой не было места никаким диверсиям.

— Ты хочешь сказать, что кто-то специально… — неуверенно начал было он, но Павел перебил его, и в его голосе заскрипело ржавое железо.

— Я ничего не хочу сказать, — жестко отрезал он, выпрямляясь и снимая перчатки. — Я, Артем, к сожалению, констатирую факт. Я точно помню, что этой стружки здесь два дня назад не было, когда я открывал заглушку. Именно тогда в маршрут-листе «чекнута» последняя плановая проверка, а потом смена выезжала на другом марсоходе. А теперь эта стружка здесь есть. Уж поверь, я тогда специально для себя отметил — чисто было, как стекло. И вот, на тебе! Не-ет, кто-то очень постарался, чтобы мы застряли в пустыне. Выводы делай сам.

— Но зачем? — Артем все еще не мог поверить до конца. — Кому это выгодно?

— Артем, выключи уже детство, включи взрослого, а? Не можешь уложить в голове — иди, спроси у Круглова, — буркнул Шкипер. — Он, я уверен, знает больше, чем говорит. Или не кажется — точно знает. Я же тебе не слепой. Или к Топазу пристань с вопросами.

Он замолчал, и в этой тишине пристыженный Новиков услышал, как где-то далеко, в недрах базы, завыла сирена: началась учебная тревога, которую Круглов объявил внезапно, чтобы проверить готовность экипажа. Но сейчас эта сирена звучала зловеще, как предупреждение о настоящей беде.

— Круглову доложить надо, — после паузы сказал он. — Обязательно.

— А ты как думаешь? Уже доложил, — ответил Жилин. — Сразу же, как только увидел. Получил ответ: чистить, молчать, наблюдать, и пусть тот, кто это сделал, думает, что пронесло. Так что ждем, Карасю виднее.

Он тяжело вздохнул, провел рукой по волосам и добавил тихо, почти про себя:

— Слушай, Тема. Ты парень молодой, временами несдержанный, но точно неглупый. Так что держись рядом со мной в ближайшие дни. И смотри в оба. Что бы ни случилось — не теряй головы, не паникуй. Понял?

— Понял, Паша, — решительно кивнул Артем.

5

Вечером того же дня, когда солнце зашло за горизонт и над базой сгустились сумерки, Жаров сидел в своем рабочем закутке, отгороженном от мастерской стеллажами, заставленными ящиками с запчастями, и смотрел на экран планшета, где мигало расшифрованное сообщение. На этот раз оно пришло не через квантовый передатчик — тот требовал слишком много энергии, чтобы использовать его для текущей связи, — а через канал дальней связи, и было замаскировано под стандартный пакет телеметрии. Обычный безопасник, вздумай он проверить этот рядовой, непримечательный пакет, не нашел бы в нем ничего подозрительного — такова была техника Альянса: спрятать слона в муравейнике, растворить важное в гигабайтах пустой, ничего не значащей информации. И все-таки это было явное нарушение протокола, нечто из ряда вон выходящее, потому что несло в себе риск обнаружения.

«Экстренно, — начиналось сообщение. — Ускорить операцию. Группа захвата прибудет через восемнадцать суток. К этому моменту база должна быть нейтрализована. Действуй по плану. В случае сопротивления — физическое устранение ключевых фигур (список прилагается). Подтверждение получения — обязательно».

Жаров перечитал текст трижды, и с каждым разом его лицо становилось все более серым, лоб покрылся каплями пота. Восемнадцать суток. Меньше трех недель. А он все еще не выполнил и половины того, что от него требовали. Затея со связью не сработала — чертов Горелов с его дурацкими прибаутками оказался умелым специалистом. Система регенерации воды все еще работала, хотя он пытался перепрограммировать клапаны. И самое главное — он так и не добрался до главной ценности: образцов «живой нефти», способных, по представлениям кураторов, перевернуть представления о земной энергетике и дать Альянсу неоспоримое преимущество в гонке за ресурсами. Так это было или нет — да какая разница? Приказ есть приказ…

И что значит «физическое устранение»? Как они там вообще это себе представляют? Он что, тренированный спецназовец или оперативник, каких показывают в кино? Сергей затравленно посмотрел на свои руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами пианиста или хирурга, но никак не бойца. Эти руки никогда не держали оружия. Они привыкли к другому — к отверткам и паяльникам, к сенсорным интерфейсам и микросхемам, к тонкой, почти ювелирной работе с электроникой. А теперь его заставляли стать убийцей.

«Осталось недолго. Слушай, это же огромные деньги, — подумал он, пытаясь убедить себя в привычном, годами отработанном ритуале самооправдания. — Зато потом новая жизнь. Меня заберут, и семья будет в безопасности. Я смогу уехать куда угодно, начать все с чистого листа».

Но был еще один, внутренний голос, тот самый, который Жаров отчаянно пытался заглушить с самого первого дня. Этот голос назойливо зудел в черепе, шептал другое: «Ты же предаешь тех, кто доверял тебе. Ты ешь с ними за одним столом, делишь воздух, рискуешь жизнью, как и они. А теперь что — вот так просто готов забыть это все?».

— Да нету у меня выбора! — крикнул Сергей в пустоту каюты, и голос его задребезжал, сломался на взвизге. — Слишком поздно! Я уже в этой грязи по уши…

Он закрыл глаза и представил лица: Круглов, который никогда не повышал голоса, но умел одним только взглядом сделать так, что люди, которыми он командовал, сами, без приказа шли в огонь и в воду; Артем Новиков, спокойный, упорный и крепкий; Лена, которая пару раз помогала справиться со сложными задачками, которые подкидывала техника; Гоша Горелов, вечно болтающий и вечно жующий свое печенье, но при этом программист от бога; Дед, похохатывая рассказывающий бесконечные байки; Топаз, который учил его ремонтировать все, что ломается и никогда не ругал за ошибки.

«Они никакие не враги, — обреченно подумал Жаров. — Они мои товарищи. А я… дергаюсь, тут, как кукла на ниточках».

Понимание принесло с собой липкий, холодный страх и тут же отхлынуло, оставив внутри пустоту. Ничего не изменить. Ни-че-го.

Он подошел к иллюминатору в коридоре, прижался лбом к холодному бронестеклу и долго смотрел на кусочек неба, который здесь было видно. Поискал среди них Землю, не нашел, стиснул зубы, чувствуя, как пылает лицо. Где-то там, на невидимой Земле его ждали мать, племянник и сестры — те, ради кого он согласился на это безумие. Если он провалит задание, их убьют. Если выполнит — убьет других. И что потом? Выхода не было.

— Простите меня, — хрипло прошептал он, не зная, к кому обращается — к товарищам, к семье или к самому себе.

6

Следующее утро принесло беду — буднично, быстро, без плохих примет, как и случаются почти все страшные события в жизни. Особенно у тех, кто и без того привык к опасности.

Валера Устюжанин с позывным «Валет», механик из бригады Топаза, бесшабашный, вечно улыбчивый парень, тот самый мастер жарить «марсолеты» в кают-компании, вечный остряк и балагур… Он пошел в технический отсек, чтобы перезапустить резервный генератор кислорода — операция, которую Валера выполнял десятки раз и мог бы провести с закрытыми глазами, даже в полной темноте, даже пьяный под наркозом, как сам любил пошутить.

Но на этот раз все пошло наперекосяк.

Кассета принудительного запуска — аккумулятор, который он отсоединял от магистрали, — внезапно сдетонировала. Взрыв был несильным, почти что хлопком, просто громким, резким, похожим на выстрел из крупнокалиберного пистолета, — но в тесном, заставленном оборудованием помещении его оказалось достаточно, чтобы убить человека на месте.

Когда на звук прибежали Топаз и Артем, было уже поздно. Валет с развороченной осколком шеей уже лежал на полу, в луже ярко-алой крови, раскинув руки и глядя в потолок остановившимися, остекленевшими глазами, в которых навсегда застыло выражение крайнего удивления — словно он до последней секунды не мог поверить в то, что с ним произошло. Вокруг валялись осколки пластика, покореженные детали кассеты и обрывки шлангов, а из треснувшего резервного баллона все еще сочился остаток сжатого воздуха, издавая тонкий, почти жалобный свист, который терялся в гуле вентиляции. Кровь забрызгала стену, как будто кто-то небрежно прошелся по ней из шланга.

Артем на своем пока еще недолгом веку успел повидать всякое — и аварии на буровых, и смертельные несчастные случаи на арктических платформах. Но шагнув в отсек, он почувствовал, как внутри все оборвалось и заледенело. Это же Валет! Устюжанин был не просто коллегой — он был хорошим, веселым парнем, с которым они вместе пили чай в кают-компании, смеялись над шутками Гоши, обсуждали последние новости с Земли, резались в шашки на щелбаны. И вот теперь его нет. Просто — нет. В одно мгновение. Да как это?!

— Валера! Валет! — выкрикнул Артем, бросаясь к телу, хотя понимал, что уже ничего не сделать. — Да что же… Валера, ты слышишь?!

Он опустился на колени рядом с приятелем, пачкаясь в крови, потянул тяжелое, безвольное тело, тряхнул, приложил пальцы под нижней челюстью — никакого пульса, только еще теплая, бледная кожа. Искромсанная шея выглядела страшно, от трахеи остались одни лохмотья. Артем знал, что надо проверить зрачки, попробовать искусственное дыхание, но руки не слушались, а перед глазами все плыло.

Топаз, присевший на одно колено рядом с трупом, не проронил ни слова. Его лицо, обычно живое и подвижное, сейчас казалось высеченным из камня, и только желваки на скулах ходили ходуном, выдавая ту ярость, которую он загонял внутрь усилием воли. Он, так же, как и Артем, проверил пульс, хотя при одном взгляде все было понятно. Потом встал, шагнул к стене и сорвал аварийную скобу оповещения. Повернулся и несколько секунд молча смотрел на своего механика, с которым проработал бок о бок несколько тяжелых вахт. Потом зачем-то отряхнул колени, махнул рукой и произнес ровным, безжизненным голосом:

— Я ему сто раз говорил: проверяй электросеть и гидравлику перед отсоединением. Работаем на старом хламе, кусками ремонтируем, тут заплатка, там заплатка… И ведь не нищие, запрос на обновление оборудования нам подписали, все утвердили… Новый блок должны были с нами доставить, не уложились по срокам. Я говорил: Валера, просто выведи этот генератор из цикла, справимся без него. Он меня не послушал. Вот и все. Все.

— Да как ты можешь так спокойно?! — не выдержал Артем, поворачиваясь к Аскерову. В его надтреснутом голосе звучала боль и злость, которые он не мог сдержать. — Человек же погиб! Валера погиб! А ты — «заплатки» …

— А что мне? Реветь, что ли? — Топаз посмотрел на него, и в этом взгляде было столько усталости и горя, что Артем осекся. — Ты это… На свои эмоции накинь ремень безопасности, товарищ Новиков. Соберись. Спрячь чувства в карман, нюни подбери, пристегнись покрепче, а то улетишь с орбиты… Жизнь на Марсе, брат, она такая: либо ты плачешь, либо работаешь. И всегда держи в голове, что в следующую секунду сам можешь вот так же лежать. Валет парнем был лихим, он бы точно не хотел, чтобы мы тут сырость разводили.

Через несколько минут в отсек начали стекаться остальные члены экипажа — кто-то по вызову, кто-то, услышав взрыв. Гоша Горелов прибежал, и замер на пороге как вкопанный — бледный, с перекошенным от ужаса лицом, не в силах сделать ни шага. Елена, появившаяся следом, ахнула, пошатнулась и закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она. — Валера… Как же так? Он же только вчера… Мы же с ним вчера за ужином разговаривали…

Нина Соболева появилась тихо и незаметно. Решительно выгнала всех лишних, отодвинула в сторону остолбеневшего Горелова, дала ему понюхать что-то, отчего Гоша помотал головой и пришел в себя. Потом Нина деловито, без лишних эмоций проверила пульс, зрачки, дыхание.

Вышла из отсека в коридор, потерла ладонями щеки, покачала головой и сказала:

— Все. Осмотр — это я чисто для протокола. Тут все предельно ясно, с такой травмой люди не живут. Мгновенная смерть. Констатирую летальный исход, ничего другого сделать нельзя, даже будь у нас под рукой лучший автодок и капсула. Время — шесть часов двадцать три минуты по марсианскому времени.

Соболева отошла в сторону, достала планшет и начала заполнять медицинскую карту происшествия — длинную, подробную форму, которую потом на Земле будут изучать десятки людей. Ее руки не дрожали, голос был ровным.

— Тело надо отправлять на склад, — глухо распорядился подошедший Дед. — Упаковать в гермомешок, наклеить маркер. Холодильник не нужен — там, в секции «Гамма-Три» и так минус, склад выведен из контура отопления. Так что можно не переживать. Ладно… сам займусь.

— Как на склад? — возмутился Гоша, который наконец обрел дар речи. — Там же… там же вещи, оборудование…

— А куда, по-твоему, его девать? — Олег посмотрел на него устало, почти безразлично. — В кают-компании посадить, чтобы все любовались?

Артема от этих слов передернуло, он уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но Елена вдруг оказалась рядом, сжала его локоть.

— Есть порядок, товарищ Горелов, — тускло ответил дед. — Мертвое тело должно быть изолировано от живых. До прилета «Витязя» Валера там полежит, а потом уже — на Землю, к родственникам. И потом — какие вещи-то, ты о чем? Это же секция «Гамма», забыл, что ли? Неиспользуемая.

— Да вы что, бессердечные, что ли?! Как машины?! — вдруг выкрикнула Елена, которая только что успокаивала Новикова. Она повернулась к мрачно замолчавшим ветеранам. — Человек погиб, а вы… стоите тут и распоряжаетесь как ни в чем не бывало!

Дед тяжело вздохнул, подошел к ней, положил руку на плечо.

— Лена, — сказал он тихо, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не веселость, а неподдельная боль смертельно усталого человека. — Слушай. Мы все через это проходили. Я — много раз. Топаз — тоже. Круглов — тот больше всех. Уж поверь, мы не бессердечные. Но если сейчас раскиснем, свалимся в охи и причитания, начнем волосы на голове рвать и метаться толпой, завтра может погибнуть еще кто-то. А нам обязательно надо выжить. И мало того, еще и работать нам надо. Работать, быть внимательными, и найти причину, по которой это случилось. А эта причина, Лена, может быть совсем даже не в старом оборудовании. Ты меня понимаешь?

Елена всхлипнула, но кивнула. Она выросла не в теплице и, конечно, понимала, что Дед прав. Но от этого почему-то легче не становилось.

Тело упаковали в герметичный мешок — толстый армированный пластик, который не пропускал ни запахов, ни бактерий. Артем и Топаз вместе с Жилиным и Крюком, молча, с застывшими лицами, перенесли мертвого Валета в складской модуль «Гамма-3», который пустовал уже несколько месяцев. Температура в нем держалась на уровне минус шестидесяти — самая подходящей для временного хранения.

Когда они вернулись, Круглов уже ждал их в коридоре.

— Аскеров, Новиков, отчет мне на стол к вечеру, — сухо сказал он, глядя прямо перед собой. — Знаю, что свидетелей происшествия не было, но вы подоспели первыми. Руслан, ты все равно опроси всех. И данные с камер и датчиков посмотри, ладно? Если найдешь что-то подозрительное — докладывать мне лично.

Он повернулся и ушел, не сказав больше ни слова. Артем смотрел ему вслед и думал о том, что этот человек, наверное, уже потерял стольких, что новая смерть не в силах пробить его броню. Что, наверно, каждый, у кого была такая жизнь, как у Круглова, постепенно черствеет и ожесточается. Иначе ведь никак. Или…?

7

Круглов шел по коридору, не чувствуя, как онемели сжатые кулаки. Ставил ноги прямо и ровно: шаг… еще шаг… Он зашел в свой кабинет, щелкнул замком и, когда дверь за ним закрылась, наконец позволил себе расслабиться. Прислонился спиной к холодной пластиковой панели, закрыл глаза и несколько секунд просто стоял, пытаясь восстановить дыхание.

Потом открыл глаза и со всего размаха ударил кулаком по стене.

Удар пришелся по мягкой обшивке, но Круглов, рыча от ярости, бил с такой силой, что костяшки хрустнули. Боль обожгла руку, но он даже не заметил. Ударил еще раз. Еще. И еще. По светло-серому пластику расползлась сетка трещин и расплылась кровавая яркая клякса.

— Валерка, — прошептал он. Даже сейчас Семен Круглов не мог позволить себе заорать в полный голос. — Эх, Валет-Валерка… Ты же мне лично обещал, что уйдешь после этой вахты с концами… Что купишь дом в Калининграде, заживешь как человек… «Хватит по космосу ползать, по земле похожу». А теперь…

Главный скрючился, словно из него выпустили воздух, бессильно сполз спиной по стене, сел на корточки, обхватил голову руками и замер. В памяти всплывали лица — тех, кого он потерял за долгую жизнь. Наталья, которая осталась на Луне, потому что думала о других. Она тоже была геологом, как Елена, такая же упрямая, такая же одержимая. И тоже верила, что дело, которому они служат, важнее личного.

За ее лицом чередой пошли другие: молодой техник Саша, которого раздавило упавшей панелью на «Приразломной», но он успел оттолкнуть напарника; механик Володя, погибший при испытании нового скафандра. Быков и Краюхин. Ратмир Юрковский, оставшийся навсегда в марсианской скважине, потому что не хотел терять данные… И вот теперь — Валет, Валерка Устюжанин…

— Да сколько уже можно, — голос показался чужим, механическим. Круглов посидел еще с полминуты, потом рывком поднялся, посмотрел на разбитые костяшки, на кровь, капающую на пол. Подошел к столу, достал из аптечки антисептик, принялся обрабатывать раны. Руки его не дрожали — они давно уже не дрожали ни при каких обстоятельствах.

«Найду, — пообещал он себе, глядя в зеркало, висевшее над раковиной. — Клянусь тебе, Валера, Наташей клянусь, жизнью клянусь, всеми, кто погиб по моей вине — найду этого гада. Ответит».

Он аккуратно заклеил руку пластырем, вытер кровь с пола, потом бросил окровавленный бинт в утилизатор и, выпрямившись, твердым шагом вышел в коридор. На лице его снова была привычная маска спокойствия и уверенности. Подчиненные не должны знать, что их командир сомневается или расстроен. Это закон.

В конце коридора стоял Дед — сутулился сильнее обычного, глядел с прищуром, все понимая. Он молча посмотрел на Круглова, потом перевел взгляд на забинтованную руку и тихо сказал:

— Что, Карась, худо?

— Бывало хуже.

— Бывало. Но реже. Справишься? Ты не сомневайся, мы поможем, если что.

— Куда я денусь? — вопросом на вопрос ответил Круглов и пошел дальше — привычным ежедневным маршрутом. Дела никуда не делись. Ждали неоконченные отчеты, ждали невыясненные обстоятельства. Враг пока оставался в тени. Ничего, это ненадолго. Скоро он вытащит этого врага на свет. Выдернет и удавит своими руками.

ГЛАВА 11. ТИХАЯ ВОЙНА

«Classified military operation? An unidentified vessel has been detected on the outskirts of the Martian system. While officials from the North American Alliance deny any involvement, independent analysts suggest this could be a private military expedition aimed at securing a stake in the newly discovered „living oil“ reserves. The race for Martian resources is entering a hot phase».

(«The New York Times», 20 июня 2150 года)

1

Где-то на полпути между Землей и Марсом

Здесь, в черноте дальнего космоса, звезды никогда не мерцали. Они глядели на железную букашку холодно и неподвижно, словно тысячи ледяных глаз, усеявших черный бархат бесконечности.

Железной букашкой, которая продолжала свой долгий, выматывающий полет, был десантно-штурмовой корабль USS «Президент Картер».

Корабль, официально числившийся в реестрах (и то лишь в самых закрытых) как транспорт снабжения корпорации «Локхид-Мартин-Космос», на самом деле был боевым рейдером последнего поколения, построенным по технологии «Призрак-3» и способным имитировать тепловую сигнатуру любого корабля или гражданского судна. Его корпус из многослойного композита поглощал электромагнитные волны, делая корабль невидимым для радаров, а система активной маскировки уменьшала вероятность визуального обнаружения. Хотя в космосе, без предварительной привязки координат это и так было маловероятно. «Президент Картер» был лишен каких-либо опознавательных знаков — зловещий темный силуэт, черная дыра на фоне звезд. Только на корме, у срезов сопел двигателя, иногда вспыхивал бледно-голубой ореол.

До цели оставалось еще несколько суток, и напряжение, скопившееся за восемнадцать дней пути, достигло той критической точки, когда люди либо начинают ненавидеть друг друга, либо, наоборот, сколачиваются в крепкую команду. Впрочем, та команда, которая сейчас занимала пространство десантного модуля, была сколочена давным-давно.

Внутри рейдера царила спартанская, почти аскетическая обстановка, рассчитанная на максимальную экономию места и веса. Узкий центральный коридор, по бокам которого в два яруса располагались «гробы» — амортизационные кресла, в которых бойцы проводили большую часть полета в состоянии искусственного сна, чтобы не сходить с ума от тесноты и не тратить ресурсы системы жизнеобеспечения. Потолок был таким низким, что даже невысокий человек задевал его головой, а стены были завешаны сетчатыми карманами для оружия, снаряжения и рационов.

Запах, несмотря на усиленную работу фильтров и систем регенерации, здесь стоял тяжелый, казарменный — смесь пота, кожи, оружейной смазки, озона от работающих систем, разогретых армейских рационов быстрого приготовления, и еще чего-то неприятного, что неизбежно появляется, когда в замкнутом пространстве долгое время находится группа бойцов, не имеющих возможности полноценно помыться. Вентиляция работала на пределе, но ее мощности едва хватало, чтобы сделать воздух пригодным для дыхания. Каждые двое суток бойцам выдавали новую пачку влажных салфеток — вот и вся гигиена. За скорость и скрытность «Президент Картер» платил сполна.

В полированной пластине металлического зеркала, висевшего в крошечном санузле, Камински видел свое отражение: осунувшееся, заросшее щетиной лицо, мешки под глазами, жирно блестящую кожу. Красавец, просто жуть. Но он давно привык.

Бывший майор ВМС США Дуглас Камински, которого сослуживцы за невысокий рост, коренастое телосложение и упорство, граничащее с непрошибаемым упрямством, прозвали «Питбуль», сидел в откидном противоперегрузочном кресле у входа в рубку управления и просматривал на планшете оперативную сводку, полученную с Земли всего час назад. В рубку он почти не заходил — пилоты отлично знали свое дело, незачем соваться под руку к профи, — но предпочитал быть поближе, на случай экстренной ситуации, а еще потому, что воняло здесь все-таки поменьше.

Питбуль был невысоким, широкоплечим, с коротко стриженными седоватыми волосами и лицом, изрезанным морщинами, словно старая, многократно сложенная и развернутая карта. Ему было сорок четыре, из них двадцать три года — в бесконечных командировках и спецоперациях, и он давно перестал считать, сколько раз смотрел смерти в глаза. В левом ухе поблескивал имплант связи, под левым глазом — кривой шрам от осколка мины, на правой руке — нейропротез мизинца, потерянного в африканской заварушке еще в двадцатых годах.

Позади него, в десантном отсеке, в тех самых капсульных «гробах» лежал десяток бойцов его группы — лучшие из лучших, прошедшие Африку, Ближний Восток, Тайваньское умиротворение, арктические войны и еще с десяток конфликтов, о которых простые обыватели, предпочитающие спать спокойно, даже не догадывались. Все они были наемниками частной военной компании «Серебряный ястреб», у которой был жирный многолетний контракт с правительством Альянса на выполнение «деликатных» миссий, не терпящих официального участия государственных структур. С юридической точки зрения, если бы операция провалилась, Альянс мог бы развести руками и заявить, что понятия не имеет, кто эти люди и кто их послал черт знает куда. Наемники обходились госбюджету дороже армейцев, зато у них была одна важная особенность: они скрывались в тени и не задавали лишних вопросов.

Ну, почти не задавали.

— Бритва, — негромко позвал Камински, и его голос, усиленный имплантом, прозвучал в наушнике связистки. — Последние данные с базы? Что там у нашего парня, сарж?

Сержант Рейчел «Бритва» Родригес, единственная женщина в группе, брюнетка тридцати двух лет, с коротко стриженными жесткими волосами и холодными, ничего не выражающими глазами, прикрытыми цифровыми линзами, сидела в кресле напротив, методично, деталь за деталью перебирая оснащение своего скафандра. Последние сутки она не спала — готовила оборудование к высадке, проверяла шифровальные коды, тестировала каналы связи. Ее красивое лицо, покрытое тонкими шрамами и загорелое до смуглоты, казалось высеченным из дерева — ни тени эмоций, ни намека на усталость. На левой руке, чуть выше запястья, виднелась татуировка — кельтский трискель, оставшийся с тех времен, когда она служила в частях рейнджеров, еще до того, как ее завербовали в «частники».

— Подтверждение три часа назад, — доложила Родригес, не поднимая головы от скафандра. — Русские вскрыли подземную полость на глубине четырех километров. Объект функционирует, параметры нестабильны, но аналогов не имеет, и дальше бла-бла-бла… Охрана усилена, командир базы вроде бы подозревает наличие диверсанта, но личность «Ризничего» пока не раскрыта. Агент нервничает, просит ускорить операцию. Говорит, что атмосфера на базе накалена до предела.

— Нервишки шалят, значит, — усмехнулся Камински, но в его короткой, волчьей ухмылке не было веселья. — А второй?

— «Цербер»?

— Он самый.

— Молчит. Так и должно быть. Инструкция — активация только в случае провала «Ризничего» или его ликвидации. Кураторы на Земле считают, что «Ризничий» психологически нестабилен, возможны сомнения. Приказ: в случае проявления слабости — устранить. Код подтверждения — «Чистильщик», дополнительный — Омега Омега Альфа.

Камински кивнул, хотя и цыкнул сквозь зубы досадливо. «Устранить». Начальство, как всегда, предпочитало изъясняться иносказаниями. Чертовы чистоплюи. Устранить — значит, убить. Убить человека, который рисковал своей жизнью, чтобы помочь им, который надеялся на спасение — а теперь должен умереть от рук своих же союзников, если что-то пойдет не так. Но таковы были правила игры. Правила, которые Питбуль ненавидел, но которые не мог изменить.

— Роджер, — сказал он вслух, подтверждая, что все понял. — Продолжаем подготовку. До высадки — трое суток. Разбуди остальных, хватит им дрыхнуть. Пусть приходят в себя, разминаются, проверят оружие. Со стимуляторами аккуратнее. И свяжись с пилотами, не хочу снова долбиться к ним в дверь — пусть еще раз прогонят систему маскировки перед входом в зону сканирования. Не хватало, чтобы русские нас засекли загодя.

2

Через час бойцы собрались в тесном отсеке, который служил одновременно столовой, оружейной и комнатой для совещаний. Здесь было не развернуться, и людям приходилось сидеть на откидных сиденьях, пристегнутыми ремнями, потому что корабль все еще маневрировал, совершая какие-то, ведомые только пилотам, эволюции, и легкая перегрузка то и дело давала о себе знать неприятными рывками.

— Все вы уже проходили инструктаж, но освежить в памяти будет не лишним. Наша цель, — Камински коснулся сенсорной панели, и над столом развернулась трехмерная модель базы «Королев» — четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, система шлюзов, гаражный отсек с марсоходами и буровая установка в двух километрах от основного комплекса. — Стационарная база «Королев». Российский объект. Численность персонала — семнадцать человек, включая научных сотрудников, техников и обслуживающий персонал. Наша задача: высадка в районе Р-17 — вот здесь, — он подсветил участок в трех километрах от буровой и покрутил голографическую карту, — скрытное проникновение, захват образцов так называемой «живой нефти», а также, по возможности, уничтожение буровой установки и выведение из строя системы связи.

Он обвел взглядом бойцов. Девять мужчин и одна женщина смотрели на него с разной степенью внимания: кто-то ловил каждое слово, кто-то, казалось, дремал, но Камински знал, что они слышат и запоминают все. В такой работе не бывает случайностей.

Молодой снайпер, капрал Майкл Салливан, розовощекий крепкий парень двадцати двух лет, сидел, вытянувшись по струнке, и глаза его горели лихорадочным блеском новобранца, впервые летящего на настоящее дело. Он был из тех, кто мечтал о славе, представлял себя героем модных блокбастеров и, кажется, искренне верил, что война — это красиво. На подбородке у него красовался свежий шрам — след от тренировочной драки с ножом, которым он, по собственному признанию, гордился. Камински мысленно вздохнул: щенок лопоухий, хоть и натасканный. Даже позывной нормальный еще не заслужил, «Двойка» и все тут. Такие либо становятся отличными бойцами после первого же боя, либо там же и погибают из-за собственной самонадеянности. Третьего не дано.

Рядом с ним, развалившись в кресле с таким видом, будто летал в отпуск на Марс каждый месяц, сидел мастер-подрывник, штаб-сержант Луис «Компадре» Фуэнтес, тридцати девяти лет, коренастый, с седыми висками и протезом вместо левой ноги — кибернетической конструкцией из дюрапластика и матового титана, шелестевшей при каждом движении. Ногу Фуэнтес потерял в Арктике во время «Северных войн», когда российский беспилотник накрыл его позицию. Восстановление заняло два года, но Родригес вернулся в строй и с тех пор ненавидел русских той самой лютой, иррациональной ненавистью, которая делала его идеальным кандидатом для таких миссий. Правда, после того как ему вживили нейропротез, он стал еще и отличным взрывником — «бонусом» шел эвристический имплант, который позволял рассчитывать детонацию с точностью до микросекунды.

Чуть поодаль сидели братья Ковальски — поляки по происхождению, бритые наголо великаны под два метра ростом, с одинаковыми татуировками волков на шеях и такими же волчьими взглядами. У них были одинаковые, ничего не выражающие лица. Оба служили во Французском Иностранном легионе, потом в наемниках в Африке, потом их перекупил «Серебряный ястреб». Они почти никогда не разговаривали друг с другом — общались жестами и взглядами, словно понимали друг друга без слов. Их называли «Молот и Наковальня»: один шел первым, прокладывая дорогу, второй прикрывал. Вместе они были смертоносны, порознь невыносимы, под хмельком — превращались в агрессивных жестоких тварей, которых мог остановить только Питбуль.

Медик, Саймон «Ланцет» Торн, тридцати лет, чистокровный «белый англосакс-протестант» по виду будто сейчас из Йеля или Принстона, всегда улыбчивый и спокойный, сидел чуть поодаль, перебирая содержимое медицинского модуля. Он умел зашивать раны даже под обстрелом, ставил блокирующие инъекции и мог поддерживать в человеке жизнь до прибытия подкрепления. Говорили, что он ни разу не потерял пациента. Сам Торн на вопросы о своем прошлом отмахивался и переводил разговор на футбол или на новости с Земли.

Стрелок-оператор, Стивен «Отмычка» Фостер, худощавый, носатый, с вечно бегающими глазами и нервной привычкой грызть ногти, сидел в углу и беззвучно шевелил губами, повторяя не то молитвы, не то какие-то команды. Старожил в ЧВК, в космосе он был новичком — впервые полетел за пределы земной орбиты, и это было заметно по тому, как он бледнел при каждой легкой перегрузке. Зато его способности к взлому систем связи были уникальны: Фостер, как таракан, мог проникнуть в любой защищенный контур, подделать любой сигнал, выдать себя за кого угодно. Именно ему предстояло отключить системы связи на базе и, если повезет, заблокировать турели. Конечно, как и любой в команде, он был обученным спецназовцем, но платили ему не за стрельбу и мордобой.

Еще несколько парней, обычные операторы, впрочем, не хуже остальных. Камински их толком не знал, ему их попросту всучили перед отлетом, как продавец на сдачу дает мальчишкам жевательную резинку. Приказ есть приказ… не поспоришь. Питбуль лишь надеялся, что эти не подведут.

И наконец — сержант Рейчел Родригес, которая сидела немного в стороне, в полной готовности, сжатая как пружина, словно в любой момент могла вскочить и начать действовать. За глаза, кроме Бритвы, ее называли «Ледышка» за то, что она никогда не улыбалась, никогда не повышала голоса и никогда не теряла самообладания. В глаза, правда, такое говорить опасались, и было за что. За ее плечами была служба в рейнджерах, потом в одной из европейских частных военных компаний, потом — вербовка в «Серебряный ястреб». Говорили, что она убила своего первого врага в пятнадцать лет, защищая вольное поселение от террористов. Сама Родригес эти слухи не подтверждала, но и не опровергала.

— Сейчас кончайте хлопать ушами и слушайте внимательно. Русские, — продолжил Камински, и его дребезжащий голос стал еще жестче, — на этой базе — не солдаты. По крайней мере, большинство из них. Это гражданские люди — нефтяники, механики, ученые. Они не проходили подготовку в спецназе, не умеют так, как вы, обращаться с оружием. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Вот только есть одно «но». Это русские. А русские, когда их разозлить, становятся сумасшедшими. Я вас предупреждаю: даже их последний повар, если ему приспичит, будет драться, как гризли. Не ждите легкой прогулки. Не надейтесь, что они побегут при первом выстреле и задерут лапки вверх.

— Да бросьте, майор, — хмыкнул Фостер, ковыряя в зубах, и в его голосе прозвучало плохо скрытое пренебрежение. — Русские? Те, кто толком не выиграл ни одной войнушки в двадцать первом веке? Они же, вроде бы, даже экономику свою поднять не могли без иностранных денег. И вообще, они теперь не те, что раньше. Мне дед рассказывал…

— Заткнись, Фостер! — рявкнул Камински, и голос его прозвучал как удар хлыста. Отмычка дернулся, от неожиданности уронив на пол планшет. — Я не спрашивал твоего мнения. И твой дед, если он воевал с русскими, наверняка говорил тебе другое. Но слушать старших ты, видимо, не умеешь. Я бы таких слов ждал вот от него, — командир дернул подбородком в сторону Салливана, — салаге простительно нести чушь, повторяя бредятину за армейскими пропагандистами.

Он обвел взглядом остальных. Родригес медленно кивнула, и в ее черных непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Я вот, например, воевал с ними плечом к плечу, — продолжил Камински уже спокойнее. — В Африке, лет десять назад. Мы вместе зачищали лагеря исламистов из «Боко Харам», выжигали эту ползучую заразу, которую уже больше века не могут вытравить с концами. Тогда я много чего видел. Я видел, как раненый русский, у которого не было ног, остался прикрывать отход своих, пока не кончились патроны, а потом подорвал себя гранатой, чтобы забрать с собой четверых врагов. Я видел, как русский морпех, понимая, что его все равно убьют, пошел в рукопашную на целую банду этих фанатиков с одной пехотной лопаткой, и дрался как дьявол. Это были не солдаты — черти в человеческом обличье… А теперь представьте, что будет, если разозлить русского гражданского, у которого на кону жизнь друзей, его дом, его страна?

— Согласен полностью, — подал голос Компадре. — Я в Арктике навидался. Они, когда в ярость входят, себя не помнят. Нам тогда повезло, что мы оттуда ноги унесли. — Он потер свой механический протез, согнул-разогнул ногу, и по отсеку разнесся тихий шелест сервомоторов. — Так что, парни, не расслабляйтесь. Даже если вы убили русского, проверьте дважды, что он не встанет и не перегрызет вам глотку.

В отсеке повисла тишина. Салливан опустил глаза, на его розовых щеках выступили красные пятна, но он промолчал. Фостер нервно сглотнул и еще сильнее вжался в кресло. Братья Ковальски насмешливо переглянулись, но лица их остались непроницаемыми.

— У нас есть данные от агента на базе — позывной… хотя на кой-черт вам его позывной? Наш агент-перебежчик, — продолжил Камински, переключая схему, — любезно предоставил схемы расположения постов охраны, маршруты патрулирования и коды доступа к некоторым отсекам. Но этот шпион — техник, не боец. Его задача — открыть шлюзы и отключить автоматические турели в момент нашей высадки. Он не должен участвовать в перестрелках. Его безопасность — приоритет. Если его раскроют, наши шансы на успех упадут до нуля.

— А если он струсит? — мрачно спросила Родригес.

— Если струсит или совершит что-то, что поставит под угрозу операцию, — Камински помедлил, — у нас есть подстраховка. Но это уже не ваша забота. Ваша забота, как и моя — выполнить задание и вернуться живыми. Аккуратно выполнить, без лишней крови.

Он выключил голограмму и обвел бойцов взглядом.

— Вопросы?

— Есть один, майор, — поднял руку один из новичков и в его голосе теперь звучало любопытство, смешанное с вызовом. — А почему мы вообще должны с ними церемониться? Нам же заплатят в любом случае…

— Потому что, — Камински посмотрел ему прямо в глаза, — мы не террористы. Мы профессионалы. Наша задача — захватить образцы, а не устраивать бойню. Чем меньше шума, тем меньше проблем. Шум будет в любом случае, и Альянс не хочет оказаться в грязи по самую задницу, сечешь, боец? Тебе все понятно?

— Так точно, — ответил оператор, громко, хотя и без особого энтузиазма.

Вопросов больше не было. Только напряжение, которое сгущалось в тесном отсеке, как грозовая туча.

3

После брифинга Камински остался один. Бойцы разошлись по местам — кто-то снова улегся в «гроб», коротая время, кто-то проверял оружие, кто-то пытался вздремнуть или просто сидел, уставившись в одну точку и переваривая услышанное. Майор прошел в маленькую выгородку с металлическим столом, креслом и гамаком, которая служила ему и кабинетом, и спальней. Сел в кресло, вытянул ноги. Перевел взгляд на планшет и коротко, еле слышно, но очень грязно выругался. На экране настойчиво мигало сообщение из штаба. Короткое, безликое, как и все сообщения такого рода:

«Операция „Тень“. Подтвердите готовность. „Пересвет“ вышел на траекторию. Времени мало».

Питбуль скривился, как будто у него разом заныли все зубы. «Пересвет» — русский десантный корабль, способный нести до двух десятков бойцов spetsnaz. Он вышел с Земли через неделю после того, как они стартовали, и использовал те же засекреченные технологии гиперпространственного двигателя, что и «Президент Картер». Вот только, похоже, у русских были какие-то свои технические козыри в рукаве. Сообщение означало, что «Пересвет» прибудет на Марс с минимальным отставанием — может быть, через несколько суток или даже раньше, сразу после того, как группа Камински начнет операцию.

— Черт, — выругался он сквозь зубы. — Твою мать. Как же не вовремя.

Майор отложил планшет, закрыл глаза и попытался расслабиться, но мысли лезли в голову одна за другой, не давая покоя — катались клубком, как взбесившиеся еноты. Он думал о миссии, о своих парнях, о русских, которые даже не подозревали, что через несколько дней на их базу обрушится штурм. Он думал о том, что эти русские — не враги. Такие же люди, как он сам. У них есть семьи, друзья, мечты. Они делают свою работу. А он делает свою.

«За что мы воюем?» — спросил он себя в который уже раз. Вопрос был не новым, но сегодня он звучал особенно остро, потому что ответа на него по-прежнему не было.

Мысленно Камински перенесся в прошлое, в те времена, когда его предки сражались на чужих войнах, выполняя чужие приказы, в которых не смыслили ни черта. Его прапрапрадед, Джаред Камински, воевал во Вьетнаме. Дуглас никогда не видел его — тот умер за полтора века до рождения далекого потомка, — но в семейном архиве хранились пожелтевшие письма, исписанные неровным, дрожащим почерком. «Мы не знаем, за что мы тут, Мардж, — писал прапрапрадед своей невесте. — Нам говорят, что мы защищаем свободу, но я пока что вижу только грязь, кровь и смерть в большом количестве. И ни одной по-настоящему свободной души вокруг. Да, я верю, что Господь со мной, и я вернусь, но честное слово, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что это такое — убивать людей, которые не сделали тебе ничего плохого».

Эти письма Камински перечитывал много раз. Да что там, он знал каждое из них наизусть. И каждый раз, когда ему приходилось выполнять приказ, который вызывал сомнения, он вспоминал строки на старых, хрупких от времени листках бумаги.

Потом был его отец, служивший в морской пехоте и получивший «Пурпурное сердце» во время «Северных войн» — серии продолжительных и кровавых конфликтов конца двадцать первого века за контроль над арктическими ресурсами. Отец, в отличие от прапрапрадеда, никогда не сомневался в правоте своего дела. Он верил в Бога, в Америку, верил в ее миссию, в то, что они несут свободу и демократию. И погиб в этой вере, когда его вертолет сбили над Чукотским морем. Камински помнил его скупые, безжалостные слова, сказанные перед последним вылетом: «Сын, запомни: солдат не должен думать. Он должен выполнять приказы. Если начнешь думать — сойдешь с ума». Теперь Дуглас понимал, что отец был одновременно и прав, и не прав. Думать он не переставал никогда — и все равно иногда чувствовал, что вот-вот спятит.

Питбуль не был так наивен, как отец — жизнь научила приспосабливаться. Он видел, как политики манипулируют правдой, как корпорации наживаются на войнах, как простые люди платят за чужие амбиции своими жизнями. Но он был хорошим солдатом, дело которого — выполнять приказы, а не обсуждать их. И все же сегодня, сидя в герметичной железной посудине, которая несла его к Марсу, майор впервые за долгие годы задал себе этот вопрос прямо и честно: «За что?».

Нефть? Да, конечно, «живая нефть», по всем прогнозам, могла стоить триллионы. Технологии, которые она давала, были способны перевернуть мир. Но разве это стоило жизни его парней? Разве стоило убивать русских, которые просто добывали этот ресурс?

Он вспомнил, как несколько лет назад, во время совместной операции с российским спецназом в Африке, пил чай с русским капитаном. Не водку — от спиртного они дружно отказались тогда оба, надо было оставаться трезвыми. Нет, они хлебали чай, крепкий, черный, и горячий как адская смола. Русские в этом отношении были очень похожи на англичан — могли пить чай литрами, хотя он ничуть не походил на ту слабую бурду с молоком, которую Камински предлагали в Лондоне.

Русский капитан был похож на него: такой же уставший, такой же выгоревший, такой же сомневающийся. Они говорили о жизни, о войне, о том, что их дети никогда не поймут, через что они прошли. А наутро разъехались в разные стороны и больше никогда не виделись.

«Где ты теперь, Миша, Майкл? — подумал Камински. — Тоже, может, летишь к Марсу? Или остался на Земле, воспитываешь внуков? Нет, точно нет. У таких как мы с тобой, семьи не бывает…»

Ответа не было. Только тишина и звезды где-то за стальным бортом корабля.

4

— Майор, сеанс связи, — раздался в импланте голос Родригес. — Земля на проводе. Срочно.

Камински вздохнул, встал, поправил форму и отправился в рубку связи. «На проводе, — подумал он с усмешкой. — Столетия идут, а язык остается тем же». На экране, защищенном несколькими слоями шифрования, мерцала знакомая эмблема Альянса — орел с распростертыми крыльями и молниями в лапах.

— Питбуль на связи, — сказал он вслух, садясь в кресло оператора и натянув нейрошлем. Сразу заломило в висках, рухнула и рассыпалась невидимая решетка, и майор потер лицо мозолистыми ладонями, стараясь унять боль от нейроконтакта.

<Питбуль, прием, — слова связного всплывали внутри головы, оставляя ощущение холода и острых укусов стужи. – Новые данные от «Ризничего». Агент докладывает: начальник базы усилил охрану периметра, установил дополнительные камеры наблюдения и ввел режим усиленной проверки всех, кто имеет доступ к системам жизнеобеспечения. Ученые экстренно работают над расшифровкой сигналов «живой нефти» — у них есть результаты, которые могут ускорить исследования. Атмосфера на базе напряженная, агент просит ускорить операцию, боится разоблачения. Говорит, что начальник на него косо смотрит, что кто-то из ветеранов слишком часто стал попадаться рядом с его каютой.>

— Пусть не дергается, — ответил Камински, стараясь как можно четче формулировать мысли, — пусть сидит тихо. Мы высадимся по графику. Все по плану. Если он начнет паниковать, то привлечет внимание. Пусть делает вид, что ничего не происходит. Это его единственный шанс.

<Русские отправили к Марсу «Пересвет», — продолжил связной. – Он выйдет на орбиту максимум через двое суток после вашей высадки, может быть, раньше — у них там какие-то новые двигатели, данные засекречены. Если исходить из худшего сценария, у вас будет очень короткая фора, не больше трех суток. Поторопитесь. Но действуйте быстро и без лишнего шума. Если замешкаетесь — русские подоспеют, и тогда у вас не будет ни единого шанса.>

— Понял, — Камински машинально кивнул, хотя и понимал, что его никто не видит. Говорить вслух было не нужно, но он все равно делал это — по привычке и потому что так было проще формулировать мысли. — «Картер» готов. Команда уверена в себе. Бойцы прошли полную подготовку, оружие проверено, снаряжение в норме. К высадке готовы на сто процентов.

<Хорошо. Конец связи.>

Сеанс прервался. Камински снял нейрошлем, потер вспотевший от боли лоб и тяжело вздохнул.

«Трое суток, — подумал он. — Меньше, чем мы рассчитывали изначально. Но достаточно, если все пойдет по плану. А если нет…»

Он не стал додумывать. Мысль была слишком мрачной.

5

Оставшись один в рубке связи после сеанса, Камински еще несколько минут сидел в кресле, глядя на погасший экран. Потом встал, переключил монитор на обзорные камеры. Где-то там, впереди, с каждым часом рос красноватый диск Марса — пока еще крошечный, размером с ноготь, но неумолимо приближающийся.

Майор мрачно подумал о том, что этот полет — его четвертый за пределы орбиты Земли. Первый был на Луну, десять лет назад, тогда он командовал группой захвата на одной из баз Альянса. Второй — с охранной миссией на астероид, где американские корпорации пытались наладить добычу редкоземельных металлов. Третий — снова на Луну. И вот теперь — Марс.

Каждый раз он терял людей. Иногда одного, иногда двоих. И каждый раз обещал себе, что это в последний раз. Но деньги, которые платила компания, были слишком хороши, а альтернатива — тихая жизнь в доме где-нибудь в Айдахо, с рыбалкой на форель и банкой пива — пугала его едва ли не больше, чем пуля в голову.

Питбуль знал, что все его ребята выбрали эту жизнь сами, никто их не заставлял. Все по-честному: они получали весьма неплохие суммы за каждый боевой выход, так что семьи были обеспечены на много лет вперед. Но все равно, каждый раз, когда Камински вглядывался в их лица на оперативном брифинге, он видел не просто бойцов. Человеческие судьбы. Вот хотя бы «Двойка», Салливан — молодой, горячий, мечтающий о славе. Щенок еще не знает, что такое настоящая война. Он не видел, как умирают товарищи. Он не хоронил друзей. Он прошел отбор, потом обучение, но до сих пор думает, что это игра. Вот только война — не игра. Война — это грязь, кровь, боль и могилы, которых становится все больше с каждым годом.

Вот Фуэнтес — старый волк, потерявший ногу, но не потерявший ненависти. Компадре будет драться, потому что ненавидит русских. И, возможно, погибнет из-за этой ненависти. Но еще в глазах Фуэнтеса Камински видел кое-что другое — страх. Не страх смерти, а страх оказаться бесполезным. Страх, что крутой протез откажет в самый неподходящий момент. Страх, что он уже не тот, кем был раньше.

Бритва Родригес — циничная сука, хладнокровная и безразличная, хоть и преданная лично ему. Она делает свою работу и не задает вопросов. Может быть, это и есть правильное отношение? Или, наоборот, самое страшное? Питбуль не раз замечал, что Родригес никогда не улыбается, никогда не плачет, никогда не жалуется. Сержант была словно робот, запрограммированный на уничтожение. Иногда ему казалось, что она давно мертва внутри — и только ее тело продолжает двигаться, стрелять, выполнять приказы.

А что он сам? Устал. Устал от бесконечных перелетов, от запаха оружейной смазки, от необходимости принимать решения, от которых зависят жизни. Хотел бы свалить все на кого-то другого, но не мог. Потому что, если не он, кто-то другой поведет его парней на задание. А он не мог допустить, чтобы они оказались под командованием того, кому на них наплевать.

— Ладно, — сказал он вслух, поворачиваясь к выходу из своей выгородки. — Время пришло.

Вышел в коридор, прошел в общий отсек. Посмотрел, как каждый занимается своим делом.

— Слушайте приказ, — сказал Камински, и его голос прозвучал в тишине отсека. — До высадки всего трое суток, если не будет никаких заморочек. А их не будет, потому что наши пилотяги свое дело знают. За это время каждый из вас должен до мелочей выучить свою задачу. Фостер — еще раз прогони коды доступа. Родригес — синхронизируй каналы связи с орбитальным ретранслятором. Торн — проверь медицинские модули, убедись, что автодоки укомплектованы. Молот, Наковальня — разберите и соберите ваши хреновы пушки, чтобы никаких заеданий или сбросов вхолостую. Фуэнтес — взрывчатку проверить, детонаторы протестировать.

Он помедлил, обводя тяжелым взглядом подчиненных, и закончил:

— Вопросы?

— Так точно, майор, — голос подал, конечно же, Салливан. — А правда, что русские в прошлом году на Луне сбили наш разведывательный дрон? Мне рассказывали…

— Салливан, — Камински вздохнул, — хоть бы раз ты задал чертов нужный вопрос. Твои источники информации типа «рассказали в кабаке» меня не интересуют. Займись делом. Оружие еще раз проверь!

— Есть, сэр, — увял парень.

Бойцы разошлись по своим местам. Камински ушел к себе и улегся в гамак. Закрыл глаза. Надо было отдохнуть, но сон никак не шел.

«Скоро, — подумал он. — Скоро мы там будем. И вот тогда начнется самое интересное».

До Марса оставалось чуть больше трех суток. А после — неизвестность.

6

Через день, когда корабль уже входил в гравитационное поле Марса и легкая перегрузка начала ощущаться всем телом, Камински снова собрал бойцов.

— Доклад, — коротко бросил он, усаживаясь на ящик с рационами.

— У меня все готово, — буркнул Фуэнтес, машинально постукивая рукой по протезу. — Взрывчатка в порядке. Детонаторы прошли тест. Могу подорвать что угодно в радиусе километра.

— Скафандры в норме, — отчитался Торн. — Медицинские модули укомплектованы, автодоки проверены. Уколы от лучевой болезни, стимуляторы, антидоты — все на месте.

— Коды доступа в порядке, — отчитался Фостер, нервно теребя планшет. — Я проник в систему базы через спутниковый ретранслятор. Пароли на основные шлюзы совпадают с теми, что передал «Ризничий». Турели я пока не трогал, чтобы не привлекать внимания, но в момент высадки смогу их отключить за две минуты.

— Связь устойчивая, — Родригес была немногословна, как всегда. — Каналы зашифрованы. Установила резервную линию через квантовый передатчик — на случай, если русские собьют наш сигнал.

— Отлично, — Питбуль перевел взгляд на братьев Ковальски. Те молча, синхронно кивнули — ясно, оружие готово, с этими все в порядке.

— Салливан? — спросил майор.

— Готов, сэр, — выпалил снайпер, вытягиваясь по струнке. — Винтовка пристреляна на симуляторе с учетом марсианских условий, оптический прицел откалиброван — учтена рефракция, разреженная атмосфера, пылевая взвесь. Я положу любого, кого вы укажете.

— Не тянись, не в армии, — поморщился Камински. — И смотри у меня, Двойка. У нас приказ — брать образцы, а не убивать всех подряд. Стрелять только по моей команде или в случае прямой угрозы.

— Так точно, — ответил Салливан, но в его глазах по-прежнему горел азарт, и это майору сильно не понравилось. Он промолчал, но дал сам себе слово — смотреть за салагой в оба, когда начнется движуха.

— Слушайте финальный инструктаж, — Камински развернул голограмму, на которой были отмечены маршруты высадки, точки сбора и пути отхода. — Высаживаемся в десяти километрах от базы, ближе нас засекут. «Ризничий» отключит турели и откроет шлюз номер три — это самый дальний, там меньше всего охранных систем. Проникаем внутрь, Фостер глушит связь. Забираем образцы, потом идем к буровой Р-17. Компадре закладывает взрывчатку на буровой установке. Бритва отслеживает передвижения русских по их внутренней сети. Ковальски — прикрытие. Торн — страхует.

Он сделал паузу и еще раз задал свое обычное:

— Вопросы?

— А если «Ризничий» не справится? — спросила Родригес.

— Ты уже спрашивала. Повторяешься. Тогда мы действуем по плану «Б», — ответил Камински. — Взламываем шлюз сами, отключаем турели силой. Это займет больше времени, но мы все равно выполним задание. Вопросы еще есть?

Вопросов не было.

— Тогда — по местам. Готовность номер один. Если надо, примите стимы, но без жести, ясно?

Бойцы разошлись, и Камински снова остался один. На экранах уже отчетливо был виден Марс. Ржавый лик планеты заволокло пылью. Где-то там, внизу, в этой холодной пустыне, работали люди, которые даже не подозревали, какая судьба им уготована.

«Берегите себя, парни, — мысленно пожелал он удачи своим бойцам. — И вы, русские, тоже берегитесь. Мы идем».

ГЛАВА 12. ДОРОГА НА ЭЛЛАДУ

«Мы нашли русла высохших рек и следы древних океанов, которые еще столетия назад астрономы видели в телескопы. Но жизнь на Марсе, если она и была, погибла за миллиарды лет до зарождения человечества. Или ушла глубоко под землю, под слои вечной мерзлоты. Мы были уверены, что планета мертва. Но иногда наши приборы ловили странные эхо-сигналы, которые никто не мог объяснить. Может быть, Марс не мертв? Может быть, он спит?»

(Черновые записи, не вошедшие в отчет Первой марсианской экспедиции, 2131 год)

1

Известие о том, что Москва наконец-то санкционировала экспедицию в район Эллады, пришло на базу «Королев» ранним утром, когда за иллюминаторами еще только занимался холодный фиолетовый рассвет.

Через два часа Круглов собрал в кают-компании всех, кто был свободен от вахты, и зачитал короткую шифровку из Центра управления полетами, поступившую по каналу связи; заодно он сбросил Елене стенограмму заседания. Текст был сухим, казенным, но за обтекаемыми фразами чувствовалось нешуточное напряжение. От успеха экспедиции зависело многое.

Закончив читать, Круглов аккуратно убрал личный коммуникатор в карман комбинезона и обвел взглядом притихших людей.

— Значит так, товарищи ученые, исследователи и прочие мыслители, — негромко произнес он. — Умные головы на Земле решили, что без экспедиции на Элладу — никак. Есть мнение, что именно там может быть основное месторождение «черного льда» … кстати, кто это у нас такой поэт?

— А это Дед, — безмятежно наябедничал Горелов, — со своими байками. Совсем нас запугал, еще пока мы на Марс летели.

Токарев незаметно показал Гоше кулак, и тот втянул голову в плечи.

— Ладно, — оборвал их Главный, — это все лишнее. У кого есть вопросы, мысли, дельные рационализаторские предложения? Выкладывайте, пока не начали собираться.

Первой встрепенулась Елена, которая уже две недели изводила Круглова рапортами с просьбами разрешить ей выезд на Элладу. Ее глаза загорелись тем жадным огнем, который появлялся у нее всегда, когда речь заходила о неизведанном. Ковальчук подалась вперед, едва не смахнув со стола кружку, и заговорила быстро, горячо, словно опасаясь, что от нее сейчас отмахнутся.

— Семен Борисович, это же именно то, о чем я говорила! Волин на совещании у Президента упоминал импактную гипотезу — и это имеет смысл! Мы обсуждали, что данные телеметрии с Р-17, помимо всего прочего, показали аномальную радиоактивность и температуру, и похоже, что Эллада может дать нам ответы на многие вопросы. Там, под реголитом и слоем льда, могут быть такие же «соты», как в пещере, или что-то подобное. Если мы найдем связь между этими объектами, это будет доказательством того, что древняя сеть охватывает всю планету. Это же переворот в науке!

— Переворот переворотом, — спокойно, но с нажимом произнес Круглов, постукивая пальцем по столу. — А людей мне жалко. Ты, Лена, ученый, тебе новые горизонты подавай. Понимаю. Уважаю. Но я-то старый практик. И я отлично помню, чем закончилась прошлая вылазка в те края, когда Саня Бережной решил, что ему непременно надо познакомиться с Элладой поближе.

— Поэтому мы и должны идти подготовленными, а не сломя голову! — парировала Елена. — Именно на это Президент нам и дает «добро»!

Круглов поднял руку, призывая к тишине, и повернулся к Топазу.

— Руслан, что скажешь? Ты эти места лучше всех знаешь. Как там твоя знаменитая чуйка? Молчит?

Топаз, несколько секунд подумав, отхлебнул чаю, хмыкнул задумчиво, как человек, который знает многое, и сейчас решает — что главное, а что значения не имеет. Потом неторопливо начал:

— Район сложный, конечно. Объективно сложный, с дурацким рельефом по пути, еще хуже, чем у нас. Я там дважды побывал, но оба раза проездом, так что не могу назвать себя экспертом. Один раз без приключений, второй — еле-еле ноги унесли, когда «Бык» провалился в скрытую трещину. — Аскеров помолчал. — С тех пор я там без зондирования ни шагу. Если идти, то только с Шкипером — он с марсоходом не то, что на «ты», он с закрытыми глазами проведет машину.

— Значит, решено, — Круглов подвел черту. — Идем малым составом, не будем распыляться.

Поколебавшись, он продолжил и сказал такое, отчего даже у всегда невозмутимого Топаза брови поползли вверх.

— Новиков — за старшего, на тебе общее руководство. Шкипер — контроль трассы, за механика-водителя. Ковальчук — научное руководство, отбор проб. Жаров — обеспечение жизнедеятельности и связь. Все, сбор через два часа. Вопросы? Вопросов нет. Все свободны, не теряем времени.

Когда все начали расходиться, Артем задержался и подошел к Главному.

— Семен Борисович, разрешите вопрос?

— Валяй.

— Почему я старший-то? Топаз же… То есть, Аскеров же опытнее, да и Дед…

Круглов устало потер переносицу и несколько секунд молчал, глядя в стену, где висел портрет Юрковского.

— Аскеров, конечно, опытнее, с этим не поспоришь. Только мне он нужен здесь, Артем. На нем вся машинерия держится, сам понимаешь. — Он сделал паузу и добавил уже тише: — И Дед… На Олега у меня тоже свои соображения, которыми, уж прости, с тобой я сейчас не поделюсь. К тому же, на базе нужен свой глаз. Мало ли что.

Артем хотел было возразить, все-таки предложить Деда вместо себя, но Круглов положил ему широкую ладонь на плечо.

— Хорош уже вибрировать, товарищ Новиков. Справишься. Пришло время расти, брать ответственность на себя. Ты готов, — и вдруг спросил такое, что удивило. — Ты Грина читал?

— Александра? — растерянно уточнил Артем.

— Грэм Грин тоже хорош, — хмыкнул Круглов, — но его, я думаю, ты позже оценишь. Да, Александра. «Алые паруса». Читал?

— Да, — парень все еще не понимал, к чему клонит Главный.

— Помнишь, как в один прекрасный день капитан Гоп вызвал Грэя к себе в каюту и сказал ему: «Начинается отделка щенка под капитана»? Ну так вот: ты, Тема, давно уже не щенок. Но и до капитана тебе еще пахать и пахать. Считай, сегодня начали. Расти надо, брат, расти.

Новиков почувствовал, как внутри что-то шевельнулось– не страх, не гордость, а какая-то странная, незнакомая тяжесть, будто на плечи лег невидимый груз. Правильный груз. Он поднял глаза и встретил взгляд стоящей поодаль Елены. Та смотрела на него спокойно и твердо, с легкой, почти незаметной улыбкой, и в ее глазах было что-то, от чего Артему вдруг стало легче. Елена чуть заметно кивнула, подошла, и, словно невзначай, сжала его локоть. «Она будет со мной», — вдруг понял он.

— Справлюсь, Семен Борисович, — твердо ответил он. Круглов просто кивнул, хотел сказать что-то еще, но прищурился, посмотрел на Артема, на Елену, а потом кивнул каким-то своим мыслям и, отвернувшись, зашагал по коридору.

Артем повернулся к Лене. Они стояли в пустом коридоре, освещенном тусклыми дежурными лампами. Новиков смотрел на лицо девушки, на короткие темные волосы, на серые глаза, которые сейчас глядели на него с каким-то новым, раньше не виданным выражением. Он открыл рот, чтобы сказать что-то обычное, дежурное, но слова застряли в горле, когда Артем вдруг, в один короткий, похожий на вспышку сварки миг, понял, что может не вернуться. Что любой из них может не вернуться. Получается, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда.

— Лен, — выдохнул он, чувствуя, как горят щеки. — Я это… в общем, я хотел сказать… ты мне… не то, чтобы… — Он запутался, сбился, засопел, как мальчишка, проклиная себя за косноязычие. — Я тебя люблю.

Елена молчала долгих пять секунд. Потом уголки ее губ дрогнули в улыбке, и она тихо, почти беззвучно, ответила:

— Я тоже.

Она взяла его за руку и хотела добавить еще что-то, но из-за поворота донесся голос Круглова:

— Новиков, Ковальчук! Вы там примерзли, что ли? Через два часа выезд, а они сантименты разводят! Живо! Успеете еще!

Артем чертыхнулся и, улыбаясь во весь рот, виновато развел руками. Елена рассмеялась, тряхнула головой, на секунду прижалась к нему, потом резко отстранилась, и первая пошла к выходу. Артем, весь в каком-то радостном оцепенении, двинулся за ней.

Топаз, стоявший у входа в гараж, проводил их взглядом и покачал головой.

— Слышь, Карась, ты бы помягче с ними. Не видишь, что ли, что любят друг друга? Молодые, первый раз в жизни, может, признались… А ты их сразу авторитетом даванул на всю катушку. «Примерзли, что ли», — передразнил он Круглова. — Нет в тебе чуткости, папаша.

Круглов устало посмотрел на механика, пожал плечами.

— Я вижу, Руслан. Не слепой. — Он помолчал, потом добавил со вздохом: — Сейчас ну вот совсем не до этого. А вот потом, когда все кончится, если они оба вернутся… да ну, к черту… не если, а когда мы с этой ерундой разберемся, вот тогда, уж поверь, я им лично пожелаю счастья и распоряжусь, чтобы переезжали в двойную каюту. А сейчас — работа. Времени в обрез.

— Ну ты и диктатор, — в притворном испуге мрачно протянул Аскеров. — Вот прямо-таки и двойную? А мне можно?

— Да хоть весь склад пусть забирают! — огрызнулся Круглов. — А ты что, тоже в кого-то влюбился? В реактор, что ли? Или в паука своего ненаглядного, которых у тебя целый гарем? И кстати, Руслан, ты вообще … чего встал-то? Шевелись уже, у меня для тебя работы выше головы. Развели бардак, никакой дисциплины!

— Слушаюсь, тащ командир! Разрешите приступать к исполнению!

2

Прошло несколько дней с того дня, как из Москвы пришло долгожданное «добро». Собственно, в его получении Круглов и не сомневался, но он прекрасно знал, что такое — согласование между целой кучей ведомств и структур, которое даже в режиме «максимального благоприятствования» пожирает кучу времени. Зато за эти дни техники откалибровали нужное оборудование, а Топаз лично и не по разу проверил каждый узел «Быка».

Артема Новикова что-то беспокоило. Он и сам не мог понять, откуда волнение — но под ложечкой словно бы ворочался холодный комок. «Мнительность, нервы, ведешь себя как… как гимназистка!» — ругал себя Артем, хотя понятия не имел, как вообще вели себя гимназистки.

Он подошел к Шкиперу, когда тот заканчивал еще одну, очередную, теперь уже финишную проверку марсохода. Бывший подводник возился с датчиками давления в шинах, негромко мурлыча что-то себе под нос — похоже, мелодию из какой-то старой песни, которую Артем не узнал.

— Слушай, Шкипер, — тихо сказал Новиков, невольно оглядываясь, не подслушивает ли кто. «Как в дурном кино себя веду», — разозлился он. — Ты помнишь, что на днях нашли стружку в магистрали «Быка»? И Валет, мне кажется, погиб не просто так, не по случайности. Так что — пожалуйста, проверь все еще раз.

Шкипер перестал напевать под нос. Он выпрямился, вытер руки ветошью и посмотрел на Артема долгим, внимательным взглядом.

— Тема, — коротко сказал он. — Как говорил мой дед: товарищ, не агитируйте меня за Советскую власть. Кажется ему… Ты что, эксперт-криминалист?

— Да я… — парень хотел было объяснить, почему так беспокоится, но Шкипер предупреждающе поднял широкую, с въевшимся в складки машинным маслом, ладонь.

— Я тебя понял. Будь спокоен, не впервой. Проверил и перепроверил. Но раз уж ты подошел, то давай вместе, так сподручнее будет. Хорошо?

Новиков кивнул, и они, теперь уже с двух сторон, принялись осматривать марсоход с удвоенной тщательностью. Проверили все шланги, все люки, все соединения, каждый видимый узел. Артем залезал в самые труднодоступные места, пачкал комбинезон в смазке, но упрямо продолжал — потому что теперь он отвечал за всех. И за Елену тоже. Особенно за Елену. Он то и дело поглядывал в ту сторону, где она укладывала в контейнеры свое оборудование, и каждый раз ловил себя на мысли, что боится не за себя, а за нее.

«Как-то это по-дурацки, — подумал он. — Раньше не боялся никогда, а теперь… А ведь скажи я ей об этом, разозлится так, что мало мне не покажется. И будет совершенно права…»

Он вздохнул и полез под днище — проверять еще один хомут.

3

Дорога до равнины Эллада по расчетам должна была занять двенадцать часов. «Бык» шел ровно, сыто взревывая реакторным двигателем, тяжело и уверенно перемалывая хрустящий под колесами реголит. За бронированными бортами на обзорных экранах проплывали однообразные безжизненные пейзажи, иногда, впрочем, сменявшиеся черными базальтовыми полями. Артем, по всем правилам пристегнутый «сбруей» — амортизационными ремнями — сидел рядом с Еленой, их плечи иногда соприкасались на ухабах, и это короткое касание дарило обоим странную, необъяснимую радость. Каждый раз они переглядывались, и девушка коротко сжимала ладонь Новикова.

Шкипер, как всегда, молча вел машину.

Сергей Жаров нервничал — теребил планшет, бледнел при каждом толчке. Артем то и дело поглядывал на него, но ничего не говорил. Жаров не знал, что Главный, после того как включил его в состав экспедиции, вызвал к себе Новикова и приказал внимательно наблюдать за тем, как будет вести себя техник. «Пусть с вами идет, — мрачно сказал Круглов, — так мне поспокойнее, что на базе порядок будет». Новиков удивился, но промолчал, только кивнул.

— Знаешь, Лен, — задумчиво сказал он сейчас, глядя на проплывающие за экраном скалы, — я в детстве просто обожал всякие старые-престарые романы про космос. У Стругацких, например, читал «Страну багровых туч», «Путь на Амальтею». Опасности, приключения, путь в неведомое… Они, правда, не про Марс писали. Зато вот, например, Брэдбери со своими «Хрониками» — очень даже про него. В его рассказах марсиане были если не злобными чудовищами, то мудрой древней цивилизацией. А на самом деле что?

— Что? — улыбнулась девушка.

— Вот сейчас катимся мы на Элладу, кругом пустыня, песок, щебень и вот эти каменюги кругом. Никаких тебе каналов и золотоглазых аборигенов на парусных кораблях.

— Ошибаешься, — Елена улыбалась, но глаза ее оставались серьезными. — Аборигены как раз есть. Точнее, были. Вспомни пещеру и эти «соты». Золотоглазых красавцев тут, может, и нет, потому что фантасты никогда особо с наукой не дружили, — но те, кто жил здесь до нас, были совершенно точно. И они, кажется, оставили нам после себя кое-что посерьезнее каналов.

— Похоже на то, — кивнул Артем.

Жаров сидел в углу марсохода, вжавшись в кресло, и изо всех сил старался не смотреть на Артема. Он даже сделал вид, что спит, закрыл глаза и не шевелился — но внутри ворочалась холодная, липкая тревога. Агент «Ризничий», понимал, что должен что-то сделать — испортить оборудование? задержать группу? — в общем, создать любой предлог для возвращения. Но каждый раз, когда он собирался действовать, что-то мешало. И все-таки кое-что удалось… «Но почему не сработало? Почему?» — мысли скакали, как бешеные белки. А эти люди, которые слишком уж спокойно сидели рядом… Они доверяли ему, предателю. И это понимание медленно, как кислота, разъедало его изнутри.

Они проехали еще несколько километров в молчании. И вдруг «Бык» резко дернулся, скрежетнул и начал терять скорость. Жаров вскинулся от неожиданности. Шкипер выругался сквозь зубы — коротко, сердито, — и принялся быстро перекидывать тумблеры. Индикатор рулевого управления замигал тревожным оранжевым, а затем — зловещим красным.

— Что там? — спросил Артем, быстро отстегивая «сбрую».

— Рулевая тяга левого переднего колеса, — бросил Шкипер, даже не обернувшись. — Вылетел фиксатор, похоже. Форс-диагност пишет, что узел пошел вразнос, если дальше поедем, совсем откажет. Надо останавливаться.

Марсоход замер посреди каменистого поля, окруженный россыпью острых, как бритва, обломков.

— Серьезно? — зачем-то переспросил Артем, сам чувствуя нелепость вопроса.

— Нет, елки-палки, шучу я! — огрызнулся Шкипер. — Ну конечно, серьезно. Исправить, полагаю, можно на месте, но будет тяжеловато.

— Я с тобой.

— Придется, — Шкипер кивнул. — Я один, конечно, тоже справлюсь, но все-таки не хотелось бы корячиться из последних сил. Кислород проверь, и попрыгали.

Артем привычно пробежался взглядом по датчикам, ответил, что все они были в «зеленой» зоне. Потом посмотрел на Жарова, который сидел в углу, вжавшись в кресло. Глаза его бегали с такой быстротой, что Новикову стало не по себе. Он перевел взгляд на Елену.

— Лен, — сказал он, разворачивая планшет и набирая текст личного сообщения: «Присматривай за Жаровым. Есть подозрения у К.». — Ты тут за старшую.

Она недоуменно хмыкнула, чуть приподняла брови, потом поглядела на запястье, где засветился экран личного канала, прочитала сообщение. Чуть заметно, одними глазами, обозначила, что поняла. Никаких лишних вопросов. Артем был ей благодарен за это.

4

Опустив забрала шлемов, Шкипер и Артем кое-как выбрались наружу через тесный шлюз марсохода. Датчик на запястье показывал минус шестьдесят четыре, и только многослойная изоляция скафандров спасала от этого убийственного мороза. Под ногами хрустел реголит, смешанный с мелкой, как пудра, пылью.

Увидев, во что превратилась рулевая тяга левого переднего колеса, Шкипер аж присвистнул. Тяга висела на честном слове. Стальной палец, который должен был фиксировать ее в посадочном гнезде, вылетел — не сломался, не треснул, а именно вылетел, потому что контрольная шпилька, зажимавшая палец, была срезана — чисто, аккуратно, как будто кто-то прошелся по ней напильником. Корончатая гайка, которая эту шпильку стопорила, исчезла бесследно.

— Глянь сюда, Тема, — Шкипер, злобно оскалившись, подсветил механизм фонарем, и Артем увидел ровные, неестественно гладкие следы на металле. — Это же не износ, кто-то очень постарался. И ведь качественно поработал, сволочь, на осмотре мы с тобой ничего не заметили, шпилька была срезана не до конца…

— Думаешь, та же история, что со стружкой? — тихо спросил Артем, хотя ответ знал заранее.

— Уверен, — хмуро буркнул Шкипер. — Только в этот раз гораздо аккуратнее. Не сыпали ничего, а тихо подточили. Рассчитали, чтобы авария случилась по дороге, через несколько часов езды, подальше от базы. Да вот только не рассчитали еще кое-чего…

— Чего?

— Того, что каждый хороший механик — он как хомяк, у него в закромах и защечных мешках и не такое добро притырено! — хохотнул Шкипер. — А уж если механик ОЧЕНЬ хороший, — он назидательно поднял вверх закованный в броню «скорлупы» палец, — как твой покорный слуга, то не только запчасти, но и правильный инструмент. Например, удобный домкрат, а не тот хлам, который в штатной комплектации к «Быку» прилагался. Ладно, кончай отдыхать, поторопимся.

Они взялись за ремонт. Работа в скафандрах при низкой гравитации, когда каждый болт норовит выскользнуть из ослабевших пальцев, была одновременно легче, чем если бы такое случилось на Земле, а с другой стороны — сущим мучением. Нужно было снять и выбить остатки шпильки, подобрать новый палец из запаски, намертво затянуть его гайкой, а потом застопорить все новой шпилькой, но перед этим просмотреть весь узел. Артем контролировал домкрат, подавал детали, страхуя Шкипера, который работал с поразительной для его возраста и общей флегматичности характера быстротой и точностью, экономя каждое движение.

Вентиляция и теплоотвод «скорлупы» были в полном порядке, и все равно пот стекал по лицу, щипал глаза, но вытереть его в герметичном шлеме было невозможно. Артем морщился, то и дело смаргивал капли с ресниц, снова возвращался к работе. Простая на первый взгляд, она тянулась, кажется, бесконечно.

Они провозились почти четыре часа.

— Вот что тут скажешь? — отдуваясь, хрипло констатировал Шкипер. — Вроде бы, ничего сложного, не микросхемы под микроскопом паять и не реактор проектировать, а выматывает до чертиков.

Артем только молча кивнул.

Несколько раз на связь выходила Лена: сначала сообщила, что на базе знают и не беспокоятся, тем более что с ними Шкипер. Потом — что до заката осталось совсем немного. Помолчала, переключилась на закрытый канал, хихикнула по-девчоночьи и прошептала: «Темка, я тебя люблю!» Новиков на несколько секунд выпал из реальности и пришел в себя только от недовольного оклика Штурмана, которому понадобился новый ключ.

Когда все было закончено, солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая и без того нерадостную пустыню в багрово-красные тона. Не чуя под собой ног, ремонтники забрались в шлюз, долго стояли, привалившись к стенкам тесного стального пенала и дожидаясь конца обдува. Потом, когда вошли в марсоход — стянули шлемы и долго сидели молча, приходя в себя. Усталость валила с ног, но спать почему-то совсем не хотелось. Слышалось только тихое шипение регенераторов воздуха, да еле различимое шуршание песка и мелких камешков по броне «Быка».

Елена положила голову на плечо Артема и сидела так, молча, только время от времени заглядывая ему в глаза. Жаров в своем углу не шевелился — видимо, спал.

— Шкипер, — негромко позвал Новиков.

— Чего?

— Слушай, Паша, расскажи что-нибудь, а? А то тишина здесь такая, что не по себе становится, честное слово.

Механик-водитель долго молчал, потом заговорил — неторопливо, размеренно, как будто перебирал старые фотографии в памяти:

— Рассказать, говоришь? Это можно, отчего бы и не рассказать… Значит, так. Был у нас случай на «Ольхоне», это лихтер, его сейчас уже списали с рейсов. Я тогда молодой был, только после переподготовки, до этого летал механиком на челноках, хотя это и полетами-то назвать сложно, туда-сюда по струне мотались. Так вот, «Ольхон». Испытывали мы, значит, новую систему подачи хладагента в контур. И вдруг — отказ. Полнейший, намертво. Все колом встало, на команды с пульта реакции ноль. Что делать? Бросили жребий, по традиции, «камень — ножницы — бумага». Выпало лезть мне. Ну, я и полез в шахту, один, в легком скафандре, потому что воздуха внутри не было, режим экономии и все такое. Пока там протискивался, проклял все на свете. Тому, кто проектировал те загогулины, надо шуруп в голову закрутить, вот ей-богу… Понятно, что это на роботов рассчитано, вот только на «Ольхоне» тогда ни одного робота в наличии не было.

— Это как? — хором удивились Артем и Елена. Даже Жаров, вроде как спящий, заинтересованно подался вперед (Новиков отметил это краем глаза).

— А вот так. На время ремонта и орбитальных испытаний все ремонтные дроны были сняты для новой комплектации. Буквально через пару дней должны были привезти новых. И конечно же, по закону подлости, все случилось именно в этот самый промежуток времени. Так вот… Добрался я до нужной точки, «скорлупу» чуть не разорвал. Там, в темноте, нашел заклинивший клапан.

Шкипер помолчал.

— Работаю, уже доделал все, и чувствую — в сон меня клонит со страшной силой. Вот прямо не могу, глаза закрываются. Ладно, думаю, чего бы и не вздремнуть? Посплю малость, потом поползу обратно, а то что-то совсем обессилел. Уже было устроился поудобнее, голову положил на какой-то выступ. Даже сниться чего-то начало… И вдруг… Слышу я голос. Женский. Зовет меня по имени. Да так четко зовет, и главное — такой знакомый голос, понимаешь! Прислушиваюсь: ну точно, сестра. Сердитая такая, как обычно, когда я дома что-то накуролесил. Зовет меня по имени и говорит: «Нашел время спать! Ну-ка вставай быстро, надо выбираться, тебя ждут!» Я подскочил, аж башкой треснулся, говорю: «Маш, ты чего тут делаешь?!» — и вдруг понимаю, что да, надо ползти. Вот просто понимаю, и все тут, сам не знаю, почему. Как ошпаренный начал шевелиться, наверно, рекорд установил по ползанью в узких пространствах… Выбрался. Но самое интересное было потом.

Шкипер потер лицо ладонью, хмыкнул. Его никто не перебивал.

— Кислорода в баллоне оставалось на десять минут вместо двух часов. Неисправность узла заправки, подтравливал. И датчик давления молчал, предупреждения не подавал, вот что самое неприятное. Если бы я там заснул — так бы и остался в шахте…

Он замолчал окончательно.

— Как странно, — зябко вздрогнув, сказала Елена, сильнее сжимая локоть Артема.

— А сестра что? — спросил Новиков. Шкипер покосился на него, фыркнул насмешливо.

— Маша-то? А что сестра? Ничего. В тот же день я ей позвонил, поговорили. Все как обычно: дом в порядке, дети здоровы, кот дерет когтеточку, муж привет мне передавал, сама диссертацию пишет. Хотел я ее поблагодарить, а потом подумал: за что? И, главное, как объяснить-то? Спасибо, мол, родная, что со мной в охладительной шахте заговорила человеческим голосом? Поговорили, да и забыл я про тот случай. Вот и вся история.

Он вдруг резко посерьезнел, перестал ухмыляться.

— Но я точно знаю — это была моя сестра. Она меня предупредила. Может быть, потому что родная кровь не вода, а может еще что-то случилось, наукой до сих пор необъяснимое.

— Главное, — сказал Артем, глядя в экран, на звезды, чуть мерцающие над темной равниной, — что живой и вернулся.

— Это точно, — легко согласился Шкипер. — А сейчас, братцы, давайте-ка все-таки попробуем поспать, с утра двинемся дальше. Как говорится, утро вечера мудренее.

— Спокойной ночи, — шепнула Лена Артему, откидывая свое кресло до упора назад. Он последовал ее примеру, но еще долго лежал в темноте, где мигали индикаторы оповещения. Задремать получилось только под утро.

5

Когда на экранах засветился холодный фиолетовый рассвет, Новиков первым открыл глаза. Посмотрел на Елену — она спала, привалившись к переборке, и ее лицо во сне казалось совсем детским, беззащитным. Убедившись, что остальные еще спят, он осторожно сел, взял планшет и начал просматривать свежие данные, поступившие с базы.

То, что он увидел, заставило его замереть, а потом ошеломленно помотать головой.

Вчера вечером Круглов, воспользовавшись затишьем на базе, а потом еще и поломкой марсохода, отправил в район Эллады скоростные разведывательные дроны, которые обогнали экспедицию. Управлял ими Топаз, и результаты оказались по-настоящему шокирующими.

На месте, где еще на днях спутники показывали ледяную равнину, теперь образовалась гигантская трещина — больше десяти километров в длину и почти километр в ширину. Ее не было даже сутки назад, когда спутник обновил картограмму в прошлый раз. Получается, что она возникла буквально за несколько часов, при этом сейсмодатчики зафиксировали очень слабое марсотрясение — хоть и нечастое явление для этой геологически мертвой планеты, но ничем не примечательное по макросейсмической шкале. Создавалось полное впечатление, что почва сама по себе просто раздалась в стороны, обнажив то, что скрывалось миллиарды лет.

На спутниковых снимках над трещиной, испаряясь в разреженной атмосфере, поднималось легкое марево. Лед, покрывавший склоны, был черным — не прозрачным, не белым, а черным, как антрацит. А самое главное — он был теплым! Датчики показывали минус десять — для Марса почти лето.

— Откуда лед на такой малой глубине залегания? И странный какой, — прошептал Артем, вспоминая байки Деда. — Тот самый, что ли?

Но самым ошеломляющим оказалось то, что трещина вела в огромную подземную полость — судя по данным сонаров дронов, не меньше двух километров в поперечнике. И эта полость была не пустой. Внутри, на пределе разрешения приборов, угадывались правильные геометрические структуры.

— Лен, проснись, — Артем тронул Елену за плечо. — Проснись скорее! У нас изменения.

Ковальчук открыла глаза, мгновенно приходя в себя — без обычной утренней мути в голове и сонливости, будто и не спала вовсе. Улыбнулась Артему, но, когда Новиков протянул ей планшет, тут же посерьезнела, осознав, что произошло что-то необычное. На секунду замерла, в ошеломлении, так же, как и он — но тут же пришла в себя и принялась изучать данные с холодной сноровкой профессионала.

Пока она с головой погрузилась в работу, Артем связался с Кругловым.

— Семен Борисович, мы все видим. Что будем делать?

— То, зачем вас послали, — голос Главного был сух и тверд. — Не стал вас будить, надо было, чтобы выспались. Трещина, конечно, нестабильна…, но все-таки надеюсь на относительную устойчивость, хотя с Марсом ни в чем на сто процентов нельзя быть уверенным. Так что подъезжайте, а дальше действуйте по ситуации. Готовьтесь спускаться и брать глубинные пробы. Осторожно, но брать. Тем более, что один дрон мы потеряли. Криворукие у нас тут завелись, Топаз весь уже ядом исплевался… Ладно, неважно. Будем исходить из того, что трещина может схлопнуться в любой момент, так что времени у вас в обрез.

Он помолчал и добавил тише:

— Аскеров говорит, что структура внутри полости смутно напоминает ту, что под Р-17. Шестигранники, соты. Дроны я не стал посылать дальше, у нас их и так теперь некомплект. — Круглов вздохнул. — Артем, это может быть самым важным открытием в истории. Но если что-то пойдет не так — уходите сразу же, не думая ни о каких образцах. Люди важнее. Ясно?

— Ясно, Семен Борисович.

— Рассчитываю в этом отношении на тебя, понял? Ковальчук натура увлекающаяся, мы с тобой оба это знаем. Рванет вперед, не угнаться… Мне такого не надо. Следи за ней, ясно?

— Так точно, — Новиков невольно перешел на военную манеру ответов, настолько сух и резок был сейчас Круглов.

— Конец связи.

— «Ковальчук натура увлекающаяся»! — передразнила Елена обиженно, когда Главный отключился. — Как будто я девочка маленькая!

— Не маленькая, но любопытная, — Артем был неумолим. — Сказано: следить, буду следить.

— Тиран, — вздохнула его подруга.

6

Они достигли нужного района через час. То, что предстало перед их глазами, нельзя было спутать ни с чем. Огромное поле черной, блестящей субстанции, уходящее к горизонту, отливало на изломах антрацитовым блеском. Над трещиной поднималось легкое марево, а воздух — вернее, разреженная марсианская атмосфера — казалось плотнее обычного, насыщенным испарениями.

— Красота-то какая, — прошептала Елена.

— Ох и не нравится мне эта красота, — Шкипер втянул воздух сквозь сжатые зубы. — Замеры уже делаю. Радиация в пределах нормы… так… другие показатели… ничего существенного. Электромагнитный фон… тоже в норме. Даже странно.

— Не просто странно, — сдвинув брови, сказала Елена. — Это совершенно непонятно, потому что в пещере под Р-17 радиация была, а здесь — нет, и даже естественный фон, судя по датчикам, отсутствует. Есть ощущение, что это меняет очень многое, ребята!

— Ощущение… — проворчал Шкипер. — Ты, Лена, конечно, спец, но тут одними ощущениями не отделаться. Факты нужны, как я всегда говорю. Фак-ти-ки! А их у нас пока что с гулькин нос.

— Это точно, — согласился Артем. Он изо всех сил глушил в себе вибрирующую внутри тревогу, которая звенела как перетянутая струна. Внешне Новиков сохранял невозмутимость, но понимал, что справляется с этим так себе: вон, Елена косится на него с тревожным пониманием. Он улыбнулся девушке, помахал рукой успокаивающе. Елена фыркнула насмешливо, передразнила его жест.

Шкипер заглушил двигатель. Марсоход встал как вкопанный. Впереди была самая широкая часть трещины, которая, по данным сонара, вела ровно в середину той самой полости. Маленький дрон, запущенный с «Быка», завис над непроницаемой тьмой.

— Не видно ни черта, даже в инфре, — досадливо сказал Жилин. — Я останусь наверху, подстрахую лебедку. Там, внизу, четверо не понадобятся.

Артем кивнул. Он, Елена и Жаров тщательно проверили скафандры — каждый свой, потом друг у друга, осматривая каждый замок, стык и шланг. Еще раз перепроверив герметичность «скорлупы» Елены, заставив ее несколько раз сжать и разжать руки в перчатках, Новиков только после этого кивнул Жарову, который, бледный и молчаливый, уже стоял у края. В это время Шкипер закрепил лебедку на скальном карнизе, ниже уровня почвы.

— Наверху не получилось, зацепиться толком не за что, — сказал он, выбравшись оттуда. — И «Быка» близко не буду подгонять, вдруг грунт поползет…

— Принято.

— Артем, — тихо позвал Шкипер, когда они уже собирались начать спуск. — Если что… передай моим, что все хорошо. Жене, дочкам. Ты знаешь, они в Красноярске.

Парень с удивлением посмотрел на него. В глазах Шкипера, обычно спокойных и невозмутимых, промелькнуло что-то странное.

— Паша, ты чего? Все будет нормально, — Новиков пожал плечами и попытался пошутить. — «Быка» береги, он у нас нежный, не то, что ты.

— Обещаешь? — Шкипер на шутку никак не отреагировал.

— Хорошо. Передам, — сухо ответил Артем. «Да что с ним такое?» Но рассуждать было некогда.

Спуск был медленным и осторожным. Трос беззвучно гудел, передавая через подвесы и «скорлупу» вибрации лебедки. Стены трещины, сложенные из почти черного, матового, но полупрозрачного льда, светились изнутри ровным, чуть пульсирующим фиолетовым светом. Но этот свет был каким-то странным, словно бы умирающим сразу, едва покинув ледяную толщу. Налобные фонари, несмотря на мощность, еле справлялись с темнотой, которая давила почти физически.

Потом трое достигли дна, лучи фонарей разом вспыхнули ярче, высвечивая огромный зал. И в этом зале — бесконечном, завораживающем, пугающем — люди увидели их.

Артем замер, забыв дышать. Дернул из набедренного захвата еще один фонарь, палец вдавил обрезиненную кнопку. Рука, державшая фонарь, задрожала от шока, луч света заметался по стенам. Рядом захрипел Жаров, как будто ему не хватало воздуха. А луч продолжал выхватывать из полумрака одну фигуру за другой.

Они стояли там, в толще черного льда — вмороженные в глубину, неподвижные, недосягаемые. Но не мертвые, и это ощущалось как-то подсознательно. Невероятно высокие (под три метра ростом, машинально отметил Артем), неестественно худые, с длинными тонкими конечностями, которые заканчивались тремя длинными пальцами, лишенными видимых суставов. У них было три руки — две обычные, как у человека, и третья, растущая из середины груди, согнутая в локте и прижатая к телу.

Лица… А может, это были маски или что-то вроде шлемов? Новиков никогда не видел ничего подобного. Да и где бы он мог такое увидеть? Не было ни носа, ни рта — только два огромных, выпуклых глаза, занимавших почти половину черепа. Глаза были фасеточными, как у стрекозы, — состоящими из тысячи крошечных граней, отражавших фиолетовый свет пещеры. Они смотрели прямо перед собой — неподвижно, пусто, но при этом казалось, что они видят все.

— Поверить не могу… — выдохнула Елена. Голос ее дрожал, срывался на шепот. — Артем, это что же… Призраки? Марсиане?! Я же не сплю, правда?

Новиков в ответ только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он ожидал чего угодно — древние окаменелости, разумные бактерии… склад живых микросхем, в конце концов. Но не этого. Не этих существ, застывших в необычно черном льду, словно их заморозили только вчера.

Он сделал шаг вперед. Странное дело — пол под башмаком «скорлупы» оказался каким-то мягким, чуть пружинящим. Артем опустился на корточки, провел рукой в перчатке по поверхности. Лед не был холодным. Он был словно бы живым.

— Похоже, здесь все не то, чем кажется, — прошептал он. — Колыбель…

— Да! — неожиданно в разговор вступил Жаров, который, тяжело дыша, обвел рукой вокруг. — Это же ковчег, вы не понимаете, что ли? Они законсервировали себя. Как споры, ждущие своего часа. Два-три миллиарда лет или еще дольше…

Елена молчала, разглядывая ближайшую фигуру. Три руки, сложенные на груди, фасеточные глаза, устремленные в никуда. Казалось, что существо дышит — лед вокруг него чуть заметно пульсировал, переливаясь то фиолетовым, то синим светом.

— Сколько же их здесь? — спросил сам себя Новиков, обводя взглядом зал.

— Похоже, что сотни, — ответил Сергей, сверившись с показаниями сканера. — Может быть, тысячи. И это только то, что мы видим. Там, дальше…

Он, лихорадочно крутя головой по сторонам, ткнул пальцем куда-то вглубь пещеры, в непроницаемую тьму, где черный лед, в толще которого угадывались все новые и новые силуэты, уходил в бесконечность.

— Нам нужно взять образцы, — наконец справившись с волнением, сказала Елена. — Это может стать ключом к разгадке. Кто они, откуда, почему исчезли…

Она отстегнула от «патронташа» на скафандре криоконтейнеры и, действуя быстро, но осторожно, принялась собирать пробы льда и маслянистой черной жидкости, сочившейся из трещин. Артем помогал ей, почти машинально фотографировал, вел видеосъемку, но каждую секунду ловил себя на том, что не перестает оглядываться на застывших во льду Призраков. Они не двигались, но казалось, что трехметровые фигуры наблюдают. Ждут. Оценивают.

«Никак не могу это осознать. Мы здесь не одни, — ошеломленно подумал Новиков. — И никогда не были одни».

Жаров стоял чуть поодаль, вжавшись в стену, и смотрел на Призраков с таким ужасом, будто увидел саму смерть. Артем поймал взгляд расширенных зрачков и нахмурился. Что-то было не так, и дело было не только в естественном страхе. Нет, с техником явно творилось что-то непонятное. «Ксеношок? Возможно. Но мы ведь все проходили гипноиндукцию перед полетом», — размышлял Артем, не переставая помогать Елене.

— Сергей! — окликнул он Жарова. Тот моргнул и неохотно отклеился от стены. Новиков собирался ругнуть его, но тут из глубины трещины раздался низкий, утробный гул.

7

Сначала он был едва слышен — низкое, едва уловимое гудение, от которого, казалось, вибрировали не только стены, но и кости внутри «скорлупы». Звук нарастал, становясь все громче, грознее — пока не превратился в сплошной, давящий на уши рев.

Артем и Елена застыли, глядя друг на друга. В этот момент в шлемах зазвучал голос Жилина — на удивление спокойный, почти будничный, и только короткие, отрывистые фразы выдавали напряжение:

— Сближение карнизов трещины. Началось схлопывание. Уходите. Быстро. Лебедку перевожу в аварийный режим, она вытащит вас автоматически. Бегом, бегом, не спать!

Все трое, не задумываясь, рванули к лебедке, скользя и падая на льду, помогая друг другу подняться. Артем чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как воздух со свистом вырывается из легких. Вентиляция скафандра перешла в режим «экстрим», переключаясь на повышенную подачу обогащенной кислородом дыхательной смеси. Сверху с оглушительным треском начали падать огромные глыбы льда, разбиваясь о пол пещеры и разлетаясь острыми, как шрапнель, осколками.

Три щелчка захватов, потом трос лебедки натянулся и потащил их вверх. Артем вылез первым, откатился в сторону и, тяжело дыша, обернулся, готовый помогать остальным. Шкипер стоял у самого края карниза, удерживая перекосившуюся лебедку, и над ним нависала огромная, многотонная глыба, готовая в любую секунду сорваться вниз.

— Бросай! — заорал Артем, бросаясь к нему. — Я сам! Прыгай в «Быка»!

Шкипер даже не обернулся. В этот момент из трещины выбралась Елена, за ней — Жаров. Они метнулись прочь от карниза, Артем выдернул обоих наверх за протянутые руки.

— Шкипер! — срывая голос, заорал он. Механик посмотрел на Артема — долгим взглядом без малейшего страха:

— Карабин заело, прихватило «скорлупу», — спокойно сказал он. — Как знал… Артем, передай моим, что все хорошо. Жене, дочкам… Передай — все хорошо.

Глыба рухнула.

Лебедка с хрустом вылетела из креплений, трос со свистом ушел вниз, и край трещины, подрубленный обвалом, обвалился вместе с огромным куском ледяного поля. Жилин не закричал. Он просто исчез — в облаке ледяной пыли, в фиолетовом сиянии, в черной бездне.

Артем стоял на коленях, глядя в пустоту, бессмысленно вытянув вперед руку, хватая ртом воздух. Он не мог вымолвить ни слова.

Потом был шлюз «Быка», продувка, снятые шлемы, которые полетели на пол. И только тогда Елена зарыдала — горько, не стесняясь никого, закрыв лицо руками. Жаров, с серым, неподвижным лицом сидел, вжавшись в кресло, и смотрел на черный экран планшета, на котором мигал одинокий сигнал «авария связи». Кровь из прокушенной губы текла у него по подбородку.

Обратная дорога прошла в молчании. Никто не проронил ни слова. «Бык», управляемый автопилотом, дублировавшим обратный курс, шел на предельной скорости, завывая форсажем двигателя. Артем сидел в кресле водителя, смотрел на приборную панель и чувствовал, как внутри поднимается холодная, тяжелая ярость. Да, он понимал: сейчас это была не диверсия, простая случайность. Ледяной карниз, обрушившийся именно в тот момент, когда они выбирались из пещеры, — это не злой умысел, а безжалостная реальность Марса, которому было наплевать на копошащихся на его поверхности букашек в скафандрах. Круглов предупреждал, что трещина может схлопнуться. Так и получилось, никто не виноват, они понимали риск.

Но от этого было не легче.

8

База «Королев» встретила их тяжелым молчанием. Когда Артем, шатаясь от усталости и горя, вышел из шлюз-камеры, Круглов уже стоял в коридоре, чуть поодаль, под холодным светом ламп, превращавшим его лицо в маску, изрезанную черными впадинами морщин. Стоял. Ждал. Ничего не говорил, только желваки на щеках перекатывались так сильно, что было слышно, как поскрипывают сжатые зубы.

— Докладывай, — коротко приказал он.

Артем доложил. Коротко, скупо, без лишних подробностей — о трещине, о ледяном карнизе, о гибели Шкипера.

— Видеофиксация работала без сбоев, — закончил он еле слышно. Круглов слушал молча, потом отвернулся к стене и несколько секунд стоял так, не двигаясь. Выдохнул, склонил голову.

— Не первая смерть, — глухо сказал он наконец. — И не последняя. Марс не прощает ошибок.

Он повернулся и посмотрел на Артема тяжелым взглядом.

— Прежде чем ты начнешь винить себя в чем попало и заниматься самобичеванием — а ты начнешь, раз я тебя назначил старшим в экспедиции — пойми вот что. Павел Жилин, Шкипер — был опытным, аккуратным и осторожным. Никому не доверял самую трудную работу, но и в пекло не лез. И сейчас он не ошибся. Просто… и на старуху бывает проруха, Артем… — Главный помолчал, борясь с собой. — Ладно. Всем отдыхать. Свою работу вы сделали, задание выполнено. Утром жду отчет.

Елена, которая все это время стояла чуть поодаль, сжав кулаки, шагнула вперед.

— Семен Борисович, но Призраки… Это же невероятное открытие! Мы должны, обязаны продолжить исследования! Это важнее, чем…

— Нет, — отрезал Круглов. — Сначала отчет, потом его обработка, оценка фактов, реакция Земли. До тех пор все работы по поиску и исследованию прекращаю. До моего особого распоряжения. Я не собираюсь терять еще людей.

— Но…

— Я сказал — нет, — его голос заскрежетал, напоминая стук сталкивающихся булыжников. — Новиков, Ковальчук — свободны.

Елена хотела еще что-то возразить. Уже вскинула упрямо голову, но Артем взял ее за руку и мягко потянул назад.

— Пойдем, Лен. Потом.

Чуть помедлив, девушка кивнула, тяжело вздохнула и, опустив плечи, пошла к выходу из шлюза.

В кают-компании было неуютно. Дед и Топаз, узнав о гибели Шкипера, молча разошлись по своим каютам. Нина Соболева, повздыхав, отправилась к себе в медпункт — «приготовить на всякий случай успокоительное». Гоша Горелов сидел за столом кают-компании, уставившись в одну точку на невключенном экране планшета, и не реагировал ни на что.

Артем, проводив Лену, зашел в свою каюту. Сел на кровать, расстегнул «молнию» комбинезона. Проверил планшет, куда залил все фотографии и видеозаписи из трещины. Фасеточные глаза Призраков смотрели на него с экрана — спокойно, равнодушно, без жалости.

— Шкипера жалко, — вслух подумал он. — Хороший мужик был.

Помолчал и зачем-то добавил в пустоту:

— Сибиряк.

Потом Новиков подумал о Красноярске, о жене и двух дочках, которым Шкипер, конечно же, обещал вернуться точно к Новому году. Подумал о том, что теперь эти девочки останутся без отца, а на его, Артема, плечи, легла еще одна тяжесть — рассказать семье.

Подумал о Елене, о ее глазах, о том коротком «я тоже», которое она прошептала перед поездкой. И снова понял, что теперь боится не за себя — за нее. Это было новым ощущением, и от этого никуда было не деться.

Артем в который раз поглядел на снимок Призраков, вмороженных в черный лед. Стоят. Древние, застывшие, но не мертвые. Они ждали два миллиарда лет и готовы ждать еще, никуда не торопясь и ничего не боясь. Торопятся только люди — спешат, жадные до новых знаний, ошибаются, а потом платят за свои ошибки самой высокой ценой. «Марс с нами не церемонится. Берет свою плату, — подумал Новиков. — Раз за разом, с каждого, кто не боится заглянуть в его тайны».

Но ведь и на Земле было так же, разве нет? Не прощала ошибок буровая, не прощали ледяное море и заполярная метель. А люди все равно шли вперед, упорно цеплялись за жизнь. Работали, исследовали, рисковали. Так было всегда.

Новиков выключил планшет, откинулся на подушку и долго смотрел в потолок, слушая, как гудит за стеной система жизнеобеспечения. Где-то там, в черной ледяной пустоте, остался Шкипер. Там, в глубине, под слоями породы, продолжали пульсировать соты, ждать своего часа Призраки.

— Мы еще вернемся, — твердо пообещал сам себе Артем. — Обязательно вернемся.

ГЛАВА 13. ГОЛОСА ИЗ НИОТКУДА

«Существование на Марсе развитой биосферы в древности — не гипотеза, а научно обоснованный факт. Вопрос лишь в том, достигла ли эта биосфера уровня разума. Возможно, марсианская цивилизация не погибла, а ушла в криосон, дожидаясь своего часа. Но все это лишь спекуляции, требующие полевых исследований».

(Из монографии В. Волина «Палеонтология и астробиология Марса», 2143 год)

1

Марсианская ночь за толстыми бронестеклами иллюминаторов лабораторного модуля была бы почти непроглядной, если бы не звезды — бескрайняя глубокая чернота была усыпана ими щедро, такого на Земле не увидеть.

Внутри лаборатории царил свой, искусственный мир, неизменный смена за сменой: ровно гудели системы вентиляции, мерно попискивали анализаторы. Над рабочим столом Елены Ковальчук горели сразу две лампы дневного света, отбрасывая резкие тени на груду разложенных образцов, планшетов и распечаток.

Елена работала уже седьмой час подряд, с тех самых пор, как все разошлись по своим каютам после тяжелого, вымотавшего душу прощания со Шкипером. Спать не хотелось — точнее, организм давно требовал отдыха, но мозг отказывался отключаться, гоняя по замкнутому кругу одни и те же вопросы. Что же они с Артемом видели в ледяной пещере? Кем были те застывшие во льду существа с фасеточными глазами? И главное — какое отношение к ним имеет та субстанция, которую все называли «живой нефтью», но которая явно была чем-то большим, чем простое и понятное углеводородное сырье?

Елена откинулась на спинку кресла, тут же услужливо зашевелившего массажными валиками, потерла ладонями глаза, чувствуя, как под веками скапливается усталость — будто стекла насыпали. Поспать бы… Взгляд ее, в который уже раз, упал на криоконтейнер с образцом льда из Эллады — тот самый, который она с риском для жизни успела захватить перед самым обвалом. Ледяная крошка, в которой были вморожены микроскопические частицы той самой субстанции, тускло мерцала в свете лабораторных ламп, отбрасывая на стену причудливые тени.

Молодая женщина поднялась, потянулась, хрустнув позвонками и пошевелив над головой пальцами вытянутых в струнку рук. Чуть не застонала от наслаждения — спина затекла и отозвалась тупой болью. Елена достала из холодильного отсека второй контейнер — с образцом из скважины Р-17, тем самым, который Круглов разрешил использовать для исследований с условием — «никаких самодеятельных экспериментов с риском для базы». Тогда, неделю назад, она согласилась, но сейчас, глядя на эти два контейнера, стоящие рядом, Елена понимала: рисковать придется. Слишком многое поставлено на карту.

— Никаких самодеятельных. Ни-ни, — пробормотала она вслух, невольно усмехнувшись собственным мыслям, и взяла в руки пинцет с сервозахватами. — Ладно, товарищ Главный… А если я просто посмотрю? Просто на секундочку подам слабый импульс? Ну вот просто-просто-просто один маленький-премаленький, а? Это же не опасно? Наверное, нет.

Лаборатория, которую на базе «Королев» геологам иногда приходилось делить с коллегами, сейчас принадлежала только ей одной. Тесный отсек был заставлен оборудованием, собранным, казалось, с миру по нитке: здесь стоял старый, поработавший еще на лунных базах спектрометр в поцарапанном корпусе, соседствуя с новейшим квантовым микроскопом, доставленным последним рейсом; центрифуги, термокриостаты и стабилометры скромно блестели никелем; на стеллажах громоздились десятки нумерованных контейнеров с грунтом, кернами и пробами; а в углу, на отдельном столике, покрытом антистатическим ковриком, располагалась экспериментальная установка, собранная Еленой собственноручно — генератор слабых электрических полей с набором микроэлектродов, подключенный к анализатору спектра и голографическому дисплею.

— Да-а, Ван де Грааф удавился бы от зависти, — как-то раз на полном серьезе прокомментировал Артем, глядя на это творение рук и пытливого ума исследовательницы. Тогда Елена со смехом кинула в Новикова пустой пластиковый стаканчик, а Круглов, которому именно в этот момент зачем-то понадобилось зайти в лабораторию, потом пять минут пилил Ковальчук за «неряшливость и свинарник».

Сейчас она пододвинула к себе чашку с давно остывшим чаем, сделала глоток, поморщилась и брезгливо отставила в сторону. Потом решительно взяла пипетку и перенесла крошечную каплю субстанции из Р-17 на предметное стекло, поверх которого уже был нанесен слой специального олеофобного покрытия, чтобы жидкость не растекалась, а собиралась в аккуратную линзу.

— Ну, давай, — прошептала она, обращаясь к образцу так, словно тот мог ее слышать, — покажи мне, что ты умеешь.

2

Первые полчаса ничего не происходило. Елена меняла частоту, амплитуду, форму сигнала — прямоугольные, синусоидальные, пилообразные. Частицы (если это вообще были органические структуры, а не что-то иное) реагировали вяло, лишь слегка меняя характер своего движения. Ковальчук уже начала разочаровываться, когда вспомнила о вчерашнем наблюдении, сделанном почти случайно.

Тогда, проверяя настройки микроскопа, она коснулась пальцем края предметного столика — и в тот же миг частицы в поле зрения заметно оживились, выстроившись в короткую цепочку. Тогда она посчитала это случайностью, игрой статического напряжения.

А что, если?

Вспомнив, она повторила прикосновение — и вдруг цепочка изогнулась, образуя подобие дуги. Теперь было ясно, что это не могло быть простой случайностью: слишком уж четкой была реакция, и слишком упорядоченной — форма.

— Так ты что же… чувствуешь меня? — тихо сказала Елена, и в голосе ее прозвучал не страх, а восторг первооткрывателя. — Значит, не просто электромагнитное поле. Тебе нужно… что же? Живой сигнал? Биотоки? Нейронные импульсы? Это, знаешь ли, не вопрос геологии, но я постараюсь.

Она быстро перекоммутировала установку, подключив к ней вместо генератора ноосферный датчик биопотенциалов — тот самый, что использовался в медицинском отсеке для снятия энцефалограмм. В свое время великий ученый и философ Вернадский, который придумал само понятие ноосферы, и предположить не мог, что наука будущего подхватит его теорию и сумеет применить на практике, в исцелении людей. Лена прикрепила электроды к вискам, включила запись и замерла, глядя на экран.

Частицы под микроскопом сначала застыли в полнейшей неподвижности, словно моментально замерзли или замерли, прислушиваясь. А потом…

Они начали танец.

Это было завораживающее зрелище. Миллиарды крошечных, едва различимых структур, которые обычно вообще не шевелились или двигались хаотично, подобно бактериям, теперь выстраивались в сложные, переливающиеся узоры — спирали, концентрические круги, ветвящиеся линии, напоминающие дендриты нервных клеток. И каждый такой узор невероятным, неуловимым для аппаратуры образом соответствовал ее собственным мыслям — не словам, а именно образам, эмоциям, воспоминаниям.

«Они читают мои мысли! — поняла Елена, и от этого осознания по спине пробежал холодок, смешанный с ликованием. — Стоп. Ладно, проверим». Ковальчук подумала о доме, о сибирском лесе, о запахе прелой листвы и грибов — и вдруг частицы выстроились в подобие ели с раскидистыми ветвями. Вспомнила отца, который учил ее различать минералы по цвету и отблеску на изломе — и на экране возник причудливый кристалл, сверкнувший всеми гранями. Подумала о Марсе, о бескрайней красной пустыне — и частицы расползлись ровным слоем, создав иллюзию горизонта.

— О, ну вот теперь я начинаю понимать… Так ты не просто нефть, — прошептала она, не отрывая внимательного взгляда от голограммы, которую анализатор проецировал над микроскопом. — Похоже, ты можешь визуализировать сигналы мозга. Биотоки? Что-то еще? Хранилище информации, но не просто статичное. Ты постоянно оптимизируешь собственную структуру. Но ведь этого не может быть! Настолько малые носители в таком ничтожном количестве просто не способны хранить сколько-нибудь значимую информацию в упорядоченном виде!

Она увеличила изображение до предела, и на экране вдруг проступили структуры, которых она раньше не замечала (или их не было?) — тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Но эти нити были очень уж правильными, слишком геометричными для органики. Скорее, они напоминали искусственные нанотрубки, собранные с точностью, недоступной никакой природе и естественной эволюции.

— Так. Внесем в протокол исследования: это не бактерии, — холодно резюмировала Елена, растирая покрасневшие от напряжения глаза. Лабораторный помощник-автомат послушно записал ее слова. Как и всегда, когда случалось что-то по-настоящему ошеломляющее, внутри у нее будто срабатывал какой-то переключатель. Эмоции уходили, оставалось любопытство исследователя. И все-таки, как она ни старалась быть бесстрастной, от этого открытия у нее перехватило дыхание. — Это своего рода наниты. Квазиживые искусственные частицы, которые ведут себя согласно некоему алгоритму, заложенному в них… кем?

Слово «творцы» Елене говорить не хотелось — чересчур уж пафосно. Она вспомнила лекции по нанобиологии, которые слушала еще в университете. Теоретические модели таких структур существовали, но никто никогда не видел их в реальности. Слишком сложно, слишком дорого, слишком далеко за пределами современных технологий. А здесь, на Марсе, они лежали в толще породы два миллиарда лет, ожидая, когда кто-то догадается к ним прикоснуться.

3

Елена отключила микроскоп, выпрямилась и, чувствуя, как наваливается и туманит разум усталость, откинулась на спинку кресла. В голове все еще кружились образы — те самые фрактальные узоры, которые наниты выстраивали в ответ на ее мысли. Они были прекрасными. Они были — да, пожалуй, они были пугающими. Но главное — они были на сто процентов реальными.

Она закрыла глаза, и в темноте под веками вдруг всплыло другое воспоминание. Яркое, как будто дело было только вчера или несколько часов назад. Воспоминание из ее прошлого, из той жизни, которая осталась на Земле. Память о том, что Круглов называл «первым настоящим крещением» и о чем она сама старалась не думать слишком часто.

Комета Бланко-4.

2144 год. Тогда Елена Ковальчук была совсем другой: юной, непробиваемо самоуверенной, амбициозной и, как ей казалось, неуязвимой. Аспирантка, уже получившая несколько премий, добившаяся места в международной экспедиции «Содружество-Евразия» — престижной, смертельно опасной и желанной для любого ученого. Они должны были высадиться на поверхность глыбы льда и камня, которую спектрометры со спутников определили как «аномально богатую органикой». Органика в кометном льду — это могло быть все что угодно, от древних молекул до следов внеземной жизни. Для Елены это был шанс, о котором она даже не мечтала. Для академика Волина, курировавшего экспедицию со стороны России — возможность подтвердить давнее убеждение.

Она помнила, как подлетали к комете — издалека это был камень крошечной, неправильной формы, похожий на грязный снежок, окруженный газовым ореолом и затерянный в бесконечной черноте. Корабль носил гордое имя «Лейф Эрикссон» — удивительно звучное прозвание для потрепанного, тесного, но надежного челнока, который должен был доставить их на поверхность и забрать обратно через шесть часов. Всего шесть часов. Смехотворно мало для серьезного исследования, но они знали: комета нестабильна, ее ядро идет вразнос с приближением к Солнцу. Каждое лишнее мгновение на поверхности могло стать последним. На Земле, в ЦУПе, это знали тоже, и поэтому там царило напряженное молчание, почти не прерывающееся разговорами — только скупые доклады и сеансы связи.

На «Лейфе» с ними шел десантник сопровождения — капитан Виктор Козырев, высокий, молчаливый, очень жилистый и сильный, как и все «барсы» мужчина с седыми висками и цепким взглядом снайпера. Его придали гражданским ученым для обеспечения безопасности. «Последняя страховка», — называли его пилоты, и в этих двух словах уважительная ирония перемешалась с горькой правдой.

— Запомните, товарищи ученые, — сказал Козырев перед высадкой, и голос его, глухой и спокойный, перекрывал шипение систем жизнеобеспечения, — комета — это не полигон, а смертельная ловушка. Вы думаете, что знаете, что там, внизу. Но вы не знаете ничего, пусть даже готовы меня засыпать целым ворохом информации. Все это ерунда, теория. А что будет на практике, даже я толком не знаю, хотя меня к этому готовили специально. Газовые выбросы, трещины, разломы ядра — куча разных неожиданностей на любой вкус. Плюс — практически полное отсутствие гравитации, помноженное на торчащие повсюду острые каменные выступы. Один неосторожный шаг, и можно лишиться «скорлупы», а с ней и головы. Пугать вас не входит в мои обязанности, так что считайте это подробным инструктажем. Связь тоже будет прерываться, так что постоянно держите меня в поле зрения. Если я говорю или вот так вот показываю: «Назад», — он изобразил стандартный жест семафорной азбуки десанта, — вы все бросаете и аккуратно отходите, даже если перед вами будет лежать инопланетный артефакт. Ясно?

Елена тогда подумала: «Ну и неприятный же тип».

Она ошибалась.

Выход на поверхность стал настоящим кошмаром. Низкая гравитация кометы — почти невесомость — делала каждый шаг непредсказуемым: стоило оттолкнуться чуть сильнее, и ты улетал в сторону, рискуя пробить скафандр об острые, как бритва, ледяные выступы. Неожиданные фонтаны газа, пробивавшиеся из трещин раздираемой солнечной гравитацией кометы, превращали это место в подобие преисподней.

Козырев шел первым, прокладывая путь, и каждое его движение было выверенным, экономным. Он не тратил лишних сил, не делал лишних шагов. «Профессионал», — тяжело дыша, с неприязненным уважением подумала Елена, сама с трудом удерживая равновесие.

Органику они нашли. На такой успех никто не рассчитывал, промерзший камень, прилетевший откуда-то из облака Оорта, мог хранить свои тайны вечно. Но они все-таки нашли. В одном из глубоких ледяных карманов робот «Скиф-3» обнаружил нечто невозможное. Елена отчетливо помнила тот миг, когда щуп коснулся темного участка, похожего на пятно бархатистой сажи. Ей показалось, что пятно пульсирует в такт ее сердцебиению, но это, конечно, была просто игра света и тени. Хотя… «Как живое», — прошептал ее напарник Алексей, и в его голосе был чистый, беспримесный восторг.

А потом все полетело к чертям.

Сначала лед под ногами задрожал. Потом раздался низкий, утробный гул. Это не был звук — откуда взяться звуку в вакууме? — вибрация шла через подошвы скафандров и сотрясала все тело. Бланко-4 просыпалась. Елена не видела того, что происходило снаружи — она согнулась над образцом в ледяном кармане, — но по рации доносились встревоженные голоса пилотов, которые увидели, как от ядра откололся огромный кусок, разлетевшийся на тысячи осколков.

— Назад! Уходим! Немедленно! — голос Козырева был резким, как выстрел. — Бросайте все, бегом!

Она пробкой вылетела из ледяного кармана (Алексей поддернул фал, чтобы не улетела в скалу), побежала, скользя по льду, помогая себе руками, отталкиваясь от стен, чтобы не упасть. Сзади бесшумно ломались и разлетались обломки льда, перемешанного с камнями. Елена почувствовала, как что-то твердое ударило в спину, потом ее швырнуло в гребень, и боль пронзила ребра. На несколько секунд она потеряла сознание.

Очнулась от того, что кто-то жестоко, будто клещами, схватил ее за плечо и безжалостно вздернул на ноги. Боль пронзила все тело, Елена закричала, и увидела, что рядом Козырев. Он стоял над ней, нависая, и визор его шлема был покрыт трещинами, как паутиной.

— Вставай! — кричал он, но она почти не слышала его сквозь гул и шипение статики. — Нельзя валяться! Вставай, умрешь!

Она попыталась подняться, но ноги не слушались, боль в спине стала невыносимой до багровых кругов перед глазами. И тогда Козырев сделал то, на что не имел права. Он снял с себя страховочный трос и пристегнул его к ее скафандру, отшвырнув обрывок ее фала. Потом рванул вверх по скальным изломам, к ровной площадке, таща ее за собой.

— Товарищ Козырев, не надо! — крикнула она. — Вы же…

— Молчать! — рявкнул он хрипло, свирепо. — Делай, что говорят!

Они почти выбрались. Еще несколько метров, и они будут на площадке, где их ждет челнок. Но в этот момент гул превратился в рев, и откуда-то из глубины кометного ядра ударил фонтан газа под давлением, смешанного с острыми, как бритва, кристаллами льда.

Козырев оттолкнул Елену в сторону. Она ударилась о выступ, заорала, срывая голос, рванулась обратно, но «барс» был далеко — там, где газ ударил прямо в него. Десантника отбросило, вминая в камни, его «скорлупа» треснула. Она видела это четко, как в кошмаре — видела, как пластик на груди Козырева разлетается лохмотьями. Капитан не закричал. Сквозь паутину трещин на визоре он просто посмотрел на Елену. Потом его выбросило в открытый космос. Трос капитана, теперь пристегнутый к Елене, натянулся, и она, рыдая, поковыляла к «Лейфу». Она не могла его спасти. Она могла только выжить.

Связь с челноком оборвалась за минуту до их прибытия. Пилоты увидели только одну фигуру, карабкающуюся по ледяному склону. Визор ее скафандра изнутри был заляпан кровью из разбитых губ и носа. Потом был обратный полет, госпитализация, реанимация… Елена выжила. Козырев и Алексей — нет.

Официальное расследование назвало это «несчастным случаем в условиях закритических нагрузок и экстремальной ситуации». Газовый выброс, трещина ядра, человеческий фактор… Все сложилось одно к одному. Семьи погибших получили государственную помощь, компенсацию и красные коробочки с наградами — посмертными. Но Елена знала правду: Козырев мог бы спастись. Он мог бы оставить ее там, в ледяном аду Бланко-4, мог уйти сам и добраться до челнока не нарушив инструкции. Но он был «барсом», и он этого не сделал. Капитан заплатил своей жизнью за то, чтобы она, обычный геолог, вернулась на Землю.

Елена открыла глаза и посмотрела на контейнеры с образцами. Наниты. Марсиане. Призраки. Легенды, которые на глазах превращались в реальность. Она вспомнила слова Козырева: «Комета — это не полигон, а смертельная ловушка». Марс, красная планета, с его ржаво-бурыми пустынями, был таким же. Он тоже не ждал к себе в гости людей и не приглашал их. Но люди все равно пришли, и вот теперь они были обязаны идти до конца — потому что за ними стоят те, кто заплатил своими жизнями за это право.

— Товарищ капитан, — прошептала она в пустоту лаборатории. — Я вас не забуду. Никогда.

4

Елена перевела дыхание. Подумала, прикинула варианты. Потом решилась на следующий шаг — тот, о котором сперва не решалась даже подумать всерьез. Вместо хаотичного потока образов она попыталась сосредоточиться на чем-то одном, конкретном, на том, что требовало не просто эмоционального отклика, а смысловой нагрузки. Нужно было очистить мысли и собраться. К счастью, она занималась аутотренингом, это сильно помогло.

«Кто вы?» — наконец спросила она мысленно, четко, как учили на курсах субвокализации для квантовой связи, формируя вопрос в виде геометрической фигуры, треугольника завершенной фразы, вершиной обращенного к невидимому собеседнику.

Наниты в поле зрения замерли, их дрожь совершенно прекратилась. Полную тишину лаборатории нарушал только шелест вентиляции. Елена уже подумала, что эксперимент провалился, когда на голографическом дисплее начали проявляться странные символы.

Они были не похожи ни на один из известных земных алфавитов — ни на клинопись, ни на иероглифы или скандинавские руны. Это были сложные узоры, геометрические фигуры, вписанные одна в другую, ветвящиеся, как фракталы, переходящие одна в другую с плавностью и размеренностью трехмерной анимации. Но при этом Елена вдруг поняла, что читает их. Не осознавая, как это происходит, она просто знала, что скрыто за каждым значком.

Сначала перед глазами всплыла карта Марса. Не такая, как на современных навигационных схемах, с кратерами и безжизненными равнинами, названными в честь ученых и мифологических героев. Это была географическая карта живого мира — синие пятна океанов, голубые нити рек, темные массивы лесов. Марс, каким он был два миллиарда лет назад.

Второе изображение: сеть. Эта сеть, покрытая многочисленными пробелами, покрывала всю планету, связывая воедино десятки, сотни и тысячи узлов. Узлы были отмечены значками, похожими на те самые шестигранные соты из пещеры под Р-17. А в центре, на пересечении главных линий, горела яркая точка. Елена сразу поняла, что это — та самая пещера, которую вскрыл ледяной разлом. Но что это? Прямо под базой? Как такое… «Не отвлекайся!» — сжав зубы, прикрикнула на себя Ковальчук.

Третье изображение: звездная карта? Елена не сразу поняла, что видит. Желтой точкой в левом верхнем углу было, видимо, Солнце. А вот Марс — красная, чуть крупнее. Но была еще одна система, далекая, с двумя светилами в центре, отмеченная золотистым контуром. Линия, соединявшая Марс и эту систему, была толстой и яркой — а вот линия от Марса к Солнцу, к Земле, выглядела пунктирной, какой-то неуверенной, словно бы… вопросительной?

— Так. И что это? Вы на Марс оттуда пришли? — прошептала Елена, морщась от резкой боли в висках. — Или, наоборот, вы ушли туда?

Вместо ответа наниты выстроились в последнюю фрактальную фигуру — и у нее перехватило дыхание.

Изображение Земли и Марса, соединенных прямой линией. Поверх нее — тот же фрактальный узор, что и на карте, но теперь он пульсировал, переливаясь, словно живой. Пока она пыталась осознать, что же видит, ее мозг, простреливаемый красными вспышками боли, полыхнул одним-единственным посланием. Не словами, а смыслом.

«Берегитесь Тени».

5

Частицы замерли, и раскаленный обруч, стиснувший виски Елены, вдруг исчез. В обзорном поле микроскопа все было спокойно.

Еще минуту Ковальчук сидела неподвижно, боясь пошевелиться, словно резкое движение могло развеять невероятное чудо, стереть послание, пролежавшее в толще марсианской породы несколько миллиардов лет. Пальцы девушки, лежащие на сенсорных регуляторах, мелко подрагивали, но вовсе не от страха — от возбуждения, от осознания того, что она только что прикоснулась к чему-то невероятному, переворачивающему все представления о жизни, разуме и истории Солнечной системы.

— Берегитесь Тени, — повторила она вслух, будто пробуя слово на вкус. — Спасибо, конечно, за предупреждение, но… Что такое Тень? Или кто?

Наниты, конечно же, ничего не ответили. Узоры растаяли в один миг, словно у них разом кончилась энергия, и вскоре на экране снова началось хаотичное мельтешение миллионов микроскопических частиц.

Елена потянулась было к пульту, чтобы отключить датчик биопотенциалов, и в этот момент ее взгляд упал на второй криоконтейнер — с образцом льда из Эллады. Тот самый, в котором была заморожена частица субстанции, соприкасавшаяся с телом Призрака. Она помедлила, размышляя и покусывая нижнюю губу в сомнении. Эксперимент с образцом из Р-17 дал ошеломляющие результаты, но они были неполными, словно часть информации была намеренно скрыта и зашифрована. А что, если ключ к расшифровке лежит в более древнем, более сохранившемся образце?

Сразу же, не давая себе времени засомневаться, Елена открыла криоконтейнер в герметичном боксе. Достала пинцетом крошечный осколок льда, в котором, как ей казалось, угадывались темные вкрапления. Манипуляторы робота положили осколок на предметное стекло рядом с каплей субстанции из Р-17. И тут, повинуясь внезапному наитию, Ковальчук совершила грубейшее нарушение — сдвинула два образца вместе.

Мир взорвался цветом.

Она больше не сидела в лаборатории. Девушка парила над поверхностью Марса — она сразу поняла это — но не сегодняшнего, каменистого и мертвого, а совершенно иного, неузнаваемого. Внизу, насколько хватало глаз, простиралась темная водная гладь — огромный океан, несущий мелкие волны под легким ветерком. Берега, изрезанные глубокими заливами, утопали в зелени — не такой, как земная, более сизой, со странным металлическим отливом, но, несомненно, живой. По склонам холмов росли невысокие, корявые деревья с толстыми, похожими на канаты стволами, а в небе, под облаками, метались стаи крупных, похожих на стрекоз существ с перепончатыми крыльями.

— Так вот какой ты был, Марс, — прошептала она, и ее голос прозвучал в этой галлюцинации неожиданно громко, словно она воплотилась здесь физически. — Сколько же лет прошло? Миллиарды…

Пейзаж сменился. Теперь Елена стояла на широкой площади, вымощенной полированным камнем теплого персикового оттенка. Площадь окружали здания — но совсем не такие, к которым привык человеческий глаз. Это были не башни и не купола, а скорее гигантские закрученные столбы, сложенные (а может, выращенные?) из того самого загадочного материала, что они видели в пещере под Р-17. Шестигранные «Соты», из которых состояли эти столбы, переходили одна в другую, образуя причудливые, асимметричные, но удивительно гармоничные конструкции, пронизанные галереями и переходами. Стены сот мягко светились изнутри — тем самым фиолетовым, пульсирующим светом, который Елена уже видела в ледяной пещере.

И повсюду были они. Призраки. Выглядящие вполне живыми, высокие, тонкие, с тремя руками и огромными фасеточными глазами. Они двигались плавно, почти невесомо, переговариваясь друг с другом — не голосами, а едва уловимыми изменениями в свечении, короткими жестами, изменением положения тела. Некоторые парили в воздухе, другие стояли на платформах, поднимавшихся над городом. В их движениях чувствовалась целеустремленность, спокойствие и… грусть — глубокая, тяжелая, словно они знали, что все это очень скоро исчезнет.

— Вы — Древние, — выдохнула Елена, и в этот момент одно из существ, стоявшее ближе всех, повернуло к ней голову. Его фасеточные глаза, сотканные из тысяч крошечных граней, встретились с ее взглядом — и она почувствовала, как в ее сознание вливается поток информации, слишком быстрый и насыщенный, чтобы его можно было осмыслить целиком. Но отдельные образы, вырванные из общего потока фрагменты запечатлелись в памяти намертво.

Вот десятки существ склонились над чем-то, напоминающим лабораторный стол. Вот они изучают нечто, похожее на трехмерную схему сложной сети, пронизывающей всю планету. Снова они же — опускают в недра Марса первые «семена», крошечные, светящиеся капсулы, из которых потом вырастут те самые «гнезда», что они обнаружили на Р-17. Но Елена теперь видела то, чего не замечала раньше: внутри капсул были наниты — первые, самые примитивные версии тех, что лежали сейчас на ее лабораторном столе.

А вот — мгновение катастрофы: небо, прежде голубое, затягивается багровой пеленой, за ней приходит бездонная тьма. Океаны вскипают и испаряются, города покрываются инеем. И Призраки, тысячи Призраков, медленно, неотвратимо погружаются в ледяные саркофаги, добровольно уходя в криосон, чтобы переждать катаклизм, погубивший планету.

«Мы не погибли, — прозвучал в ее голове голос — вновь не словами, а чистым смыслом, лишенным звуковой оболочки. — Мы остановили свое существование. Чтобы начать снова, когда уйдет Тень».

— Что такое Тень? Скажите! — из последних сил сформировала субвокальный вопрос Елена, чувствуя, что видение начинает меркнуть, а яркие краски тускнеют, уступая место обыденной реальности лаборатории.

Ответ пришел мгновенно: на сознание Ковальчук обрушился мыслеобраз чудовищной стрелы, копья отрицательной энергии, идущей из неведомых глубин космоса. Это копье не имело ни формы, ни цвета, ни сознания, но при соприкосновении с ним умирало все — растения, животные, сама порода превращалась в безжизненную пыль. «Тень» поглощала энергию, высасывала жизнь из попавших под удар планет, оставляя после себя только холодные, пустые оболочки. Марсиане создали нанитов как щит — гигантскую, распределенную по всей планете защитную сеть, способную распознать «Тень» и противостоять ей. Вот только этот щит не успели активировать. «Призракам» пришлось уйти в лед, оставив нанитов дожидаться тех, кто придет после.

«Вы — те, кто сможет завершить начатое, — прозвучал последний, почти растворившийся смысл. — Берегитесь Тени. Она вернется».

6

Елена открыла глаза. Она лежала на полу лаборатории, прижавшись щекой к холодному пластику, и совершенно не помнила, как упала. В голове стоял звон. Рядом, склонившись над ней, на коленях стоял Артем — откуда он взялся? — и осторожно, боясь сделать девушке больно, приподнимал ее за плечи.

— Лена! Лена, ты меня слышишь? — его голос доносился словно сквозь толщу воды, приглушенный и далекий. — Что случилось? Я чай принес, смотрю — ты на полу, глаза открыты, сама не двигаешься. Я уже хотел Нину вызывать…

— Не надо Нину, — прошептала Елена, с трудом разлепляя пересохшие губы. — Все в порядке. Я просто проводила эксперимент с образцами. И меня… унесло.

Она попыталась сесть, но голова закружилась, затошнило, и пришлось опереться на Артема, который, не говоря ни слова, обнял ее и прислонил к своему плечу. Несколько минут девушка просто сидела, закрыв глаза и восстанавливая дыхание. Внутри, под опущенными веками, словно бы все еще пульсировали обрывки увиденного — океаны, города-соты, катастрофа и гибель древнего Марса.

— Я их видела, — сказала она наконец, и голос ее, хоть и слабый, звучал ровно. — Марсиан. Древних. Они не вымерли, Артем. Они уснули. Заморозили себя во льдах Эллады — и не только там, по всей планете. А те наниты, которые мы приняли за живую нефть — это не топливо. Это их оружие, и, одновременно — память. Защитная система планеты. Но не только. Еще это зов о помощи.

— Помощи? — Артем нахмурился, и его брови, обычно спокойные, сошлись к переносице. — Нет, я тебе верю, Лен, но… Какой помощи они хотят? От кого? От нас?

— От нас, или от тех, кто придет после них, — кивнула Елена. — Они знали, что рано или поздно на Марсе появится новая цивилизация, а может быть, это будут гости, такие же как мы. Поэтому марсиане оставили нам ключ и предупредили об опасности.

Она рассказала о том, как увидела чудовищный удар «Тени» и торопливо добавила:

— Понимаешь, Тень — это реальная угроза. Что-то, что уничтожает жизнь на планетах. Призраки были уверены, что она вернется.

Новиков задумчиво покачал головой. Елена, опираясь на руку Артема, с трудом поднялась и подошла к микроскопу. Образец на предметном столике выглядел по-прежнему — маслянистая, темная капля, в которой, недоступные невооруженному глазу, продолжали свое бесконечное движение колонии микроскопических механизмов. Но теперь девушка смотрела на них иными глазами. Она снова увеличила изображение до предела, и на экране проступили те же структуры — тончайшие, похожие на нейронные отростки, нити, соединяющие отдельные частицы в единую сеть. Теперь она точно знала: это не органика, а технология, созданная разумом, который опередил человечество на миллиарды лет. Внутри каждой частицы угадывалась сложная макромолекулярная структура, по-видимому, способная хранить информацию — и передавать ее при контакте с живым мозгом.

— Смотри, — позвала она Артема, отодвигаясь, чтобы он тоже мог видеть. — Теперь я абсолютно уверена, что это хранилище данных. Помнишь, Дед рассказывал про «Поющий песок» на плато Меридиана? Там еще что-то было про песчинки правильной формы, которые не могли образоваться случайно? Ну вот, пожалуйста, это оно же. Принцип тот же самый. Те песчинки — либо колонии таких же нанитов в иной форме, либо что-то еще, связанное с единым источником информации. Ты представляешь, Тем, вся планета когда-то была покрыта сетью таких частиц! Они связывали все воедино — города, океаны, даже самих Призраков. А «гнезда» под Р-17 — это узлы этой сети. Своего рода ячейки, обеспечивающие сохранность основного массива даже после гибели глобальной сети.

Новиков молча смотрел на экран, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас отражало целую гамму чувств. Он был человеком дела, привыкшим иметь дело с железом, с осязаемыми, конкретными механизмами, которые можно починить или заменить. Железо было сложным, но земным и понятным. Но то, что открывалось сейчас, выходило далеко за пределы его опыта.

— Общий смысл я уловил. Но все-таки, что нам с этим делать? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучала та самая спокойная, почти будничная интонация, которая всегда возвращала Елену к реальности. — Ты говоришь, они предупреждают: эта самая «Тень» непременно вернется. И мы должны… что? Каким-то непонятным образом активировать эту их защитную систему? Или предупредить Землю?

— И то, и другое, — быстро ответила Елена, чувствуя, как внутри нее, на смену восторгу первооткрывателя, приходит спокойная решимость. — Но сначала — показать все Круглову. Он должен убедиться во всем лично, чтобы потом отправить данные на Землю. И Горелова неплохо бы подключить к исследованиям. Нам точно понадобится его помощь, чтобы расшифровать то, что я не успела увидеть. Наниты передали мне не только прошлое, но и, кажется, координаты точки, куда ушла «Тень» после того, как уничтожила Марс. Или, может быть, откуда она пришла…

Елена подошла к пульту, включила запись эксперимента и принялась диктовать, размеренно и подробно, фиксируя каждую деталь увиденного: цвет океанов, форму сот, строение тел Призраков, последовательность принятых мыслеобразов. Голос ее, хоть и дрожавший поначалу от переполнявших эмоций, звучал четко и уверенно. Она знала: увиденное сегодня ночью способно изменить все. Не только судьбу базы «Королев» или марсианской программы, но и, возможно, будущее всего человечества. Но для этого придется ответить на вопросы, которые неизбежно последуют.

7

Артем тем временем, убедившись, что Елена пришла в норму, поставил на стол две кружки свежезаваренного чая — крепкого, обжигающего и ароматного.

— Подарок из запасов Деда, какой-то новый сорт, — сказал он, размешивая в своей кружке сахар. — Выращивают на Урале, аромат исключительный. Называется «Челябинский метеорит».

Девушка медленно кивнула, не отрываясь от диктовки. Потом они сидели рядом на двух лабораторных стульях, пили чай и молчали, глядя на голографический дисплей, где вращалась астрономическая схема, восстановленная по памяти.

— Знаешь, — Новиков нарушил тишину первым, — я тебе уже говорил, что в детстве любил читать старые романы про космос, да? Так вот, в них всегда было просто: прилетели, увидели, победили. Ну, или подружились, обрели понимание, поспорили в конце концов. А здесь… Мы не воюем с марсианами, и не дружим, потому что их нет. Но, получается, что их наследие может нас убить, если мы ошибемся. Или, наоборот, спасти. Как в старых легендах про клады, которые приносят богатство, а в придачу к нему еще и проклятие. Выкопал сундук с золотом, а тебе — получите, уважаемый, и распишитесь.

— Мы не ошибаемся, — твердо сказала Елена. — Уже просто не можем. Раньше можно было, а теперь придется научиться понимать, что нам говорят. Слишком много поставлено на карту.

Она поставила кружку на стол и снова подошла к микроскопу. Наниты в образце успокоились, замерли в статичном покое, но Елена знала: стоит ей захотеть, стоит только снова коснуться контейнера, и они ответят. По новой покажут океаны, города, здания, передадут знания, которые ждали в глубине Марса миллиарды лет. Между ней и этой древней, нечеловеческой жизнью установилась связь. Хрупкая, не до конца понятная, но, несомненно, реальная.

— Ты же сможешь с ними поговорить еще? — спросил Артем, подходя сзади и кладя руки ей на плечо. — Не через приборы, а вот так, напрямую?

— Не знаю, — честно ответила Елена, накрывая его ладони своими. — Почти уверена, что да, смогу. В любом случае, я попробую. Только не сегодня, Тем. Слишком много впечатлений за раз — это опасно. Мозг у меня и так кипит, как автоклав под давлением.

— Автоклав — это неправильно. Давай-ка, отдыхай, — Артем мягко, но настойчиво развернул ее к выходу. — Я провожу тебя до каюты. А завтра пойдем вместе и все расскажем Круглову. Именно вместе. Я, конечно, ничего не видел и с марсианами не общался, как ты, но послужу тебе, так сказать, опорой.

— Ты самая лучшая опора, — тихо засмеялась она. Елена еще хотела возразить, сказать, что должна еще кое-что проверить, доделать, перепроверить — но силы вдруг разом кончились, как будто кто-то щелкнул тумблером выключения. Она с удивлением обнаружила, что ноги подкашиваются, веки слипаются, а внутри, вместо лихорадочной активности, откуда-то взялась глухая, всепоглощающая усталость. Девушка зевнула и послушно позволила увести себя из лаборатории, бросив прощальный взгляд на мерцающие огоньки приборов.

8

В коридоре, когда они уже подходили к двери ее каюты, Елена вдруг остановилась.

— Артемушка, — сказала она тихо, — любимый, спасибо тебе. За то, что пришел, а самое главное, за то, что сразу поверил. Если бы не ты, я бы, наверное, сейчас сидела там на полу и ревела в голос. Или, наоборот, полезла бы снова и словила бы какой-нибудь инсульт.

— Не за что, — он улыбнулся, и в этой улыбке, немного усталой, но теплой, было что-то, отчего сердце у Лены на секунду дало перебой. — Мы с тобой — ух, сила! Вместе справимся, куда ты, туда и я.

Она кивнула, быстро поцеловала его в губы, открыла дверь каюты и уже шагнула внутрь. Обернулась за порогом.

— Знаешь, что? — спросила она. — Древние марсиане, несмотря на все их технологии, на их коллективный разум и бессмертие во льду, совершили ту же ошибку, что и мы, люди когда-то. Они понадеялись на чудо. На то, что кто-то придет и решит их проблемы. Но никакого чуда не случилось. Им пришлось спасаться самим.

— А мы? — спросил Артем.

— А мы не будем надеяться на чудо, — твердо сказала Елена. — Мы сделаем все сами, с помощью их знаний, но своими руками. И тогда, может быть, у нас получится то, что не удалось им. Все, Тем, я спать. Люблю.

Она закрыла дверь. Артем, улыбаясь, постоял еще минуту, глядя на серую пластиковую панель, потом развернулся и пошел в свою каюту. В голове у него был полный сумбур, и поцелуй стал последней каплей, которая превратила этот сумбур в ураган мыслей. Крутились обрывки фраз, образы, которые Елена успела ему описать — океаны, города, существа с нечеловеческими глазами, увиденные в пещере. Мысль о том, что несколько миллиардов лет назад на Марсе существовала цивилизация, способная создавать такие чудеса, казалась бредовой, фантастической. Земля тогда только-только успела остыть. Но факты — упрямая вещь, против них не попрешь. И то, что он видел собственными глазами в пещере под Р-17, сомнений не оставляло.

Похоже, теперь людям предстоит узнать много нового. Новиков вздохнул и ускорил шаг. Завтра предстоял долгий, трудный разговор с Кругловым, и мысленно Артем уже подыскивал аргументы.

В пустой лаборатории, оставшись одни, медленно угасали экраны мониторов, затихали приборы, погружаясь в спящий режим. В криоконтейнерах, в осколках реликтового льда продолжали свой застывший танец древние наниты. Ждать они умели.

ГЛАВА 14. УДАР В СПИНУ

«Атака на российскую марсианскую базу была тщательно спланирована. Задача наемников Альянса — захватить образцы „живой нефти“ и, если возможно, уничтожить объект. Сценарий был прост: агент на базе открывает шлюзы, группа захвата проникает внутрь, забирает образцы и исчезает. Но русские оказались хитрее. Они не только вычислили агента, но и создали оборону, которая превратила базу в крепость.»

(Из сборника «Тайные войны Альянса», 2156 год)

1

Гоша Горелов сидел за пультом в своей тесной каюте, накинув на плечи, поверх комбинезона старую, выцветшую толстовку (в последнее время он почему-то сильно мерз), и машинально прокручивал ленты новостей, раз в сутки падавшие в общий информканал с Земли по дальней связи. Экран мерцал в полутьме, отбрасывая на усталое лицо бледные, зеленоватые отсветы, от которых под глазами залегли глубокие тени. Последние несколько суток Горелов почти не спал, в нарушение всех мыслимых инструкций питаясь одними батончиками и стимуляторами, и упорно пытаясь вычислить диверсанта по цифровым следам.

Мировые новости были одна другой неприятнее.

Европа. Энергетический кризис в анклавах бывшего Евросоюза достиг критической отметки. Полностью прекращена подача электроэнергии на южных территориях Франкалжира, Италии и Испании. В Париже, Риме и Мадриде проходят массовые протесты с требованием к «мировому сообществу» обеспечить доступ к «неисчерпаемым внеземным энергоресурсам».

Гоша хмыкнул и потер переносицу. «Неисчерпаемым энергоресурсам», надо же. А ничего, что они тут в одной кастрюльке варятся, дышат переработанным воздухом из рециркуляторов, и никто из этих протестующих, скандирующих лозунги под дождем на Елисейских Полях, понятия не имеет, с чем люди на Марсе столкнулись на самом деле? Конечно, где Марс, а где Франкалжир… Интересно, кто мутит воду?

Североамериканский Альянс. Официальный представитель Белого дома выступил с заявлением, что «природные ресурсы Марса являются общим достоянием всего человечества». В Конгрессе обсуждается возможность введения экономических санкций против России в случае «необоснованной монополизации» марсианской добычи.

— «Общее достояние», — фыркнул Гоша, перечитывая строку. — Ага. Когда вы два века нефть в Персидском заливе качали, тоже считали ее «общим достоянием»? И бедным, наверно, раздавали… Нет, вы ее «национальным интересом» называли, прикрывая саудитов. А теперь, когда у нас что-то новенькое появилось — сразу достояние человечества и общая копилка… Кстати, санкции-то у нас что, отменили, что ли? Вроде нет, уже полным-полна коробочка… как они их вводить собираются? Девятисотый, никому не интересный пакет, о запрете въезда наших белых медведей на их радиоактивные территории?

Устыдившись собственной злобности, Горелов тяжело вздохнул и двинул ленту выше.

Китай. Официальный представитель Китайского Протектората заявил о необходимости «интернационализации космических ресурсов» и «совместной ответственности за освоение дальнего космоса». Одновременно с этим спутниковая разведка зафиксировала увеличение китайского военного присутствия на Луне — на базу «Чанъэ-7» доставлены дополнительные модули связи и, предположительно, системы активной защиты.

Гоша задумчиво постучал пальцем по экрану. Братья-китайцы, как всегда, играют свою тысячелетнюю игру: словами о мире и ответственности прикрывают наращивание собственной военной мощи. Хитрецы. Привычная китайская тема про обезьяну, которая сидит на дереве и смотрят, как тигры внизу рвут друг друга в клочья. Правда, в двадцать первом веке мудрая обезьяна уже раза два с этого самого дерева падала, и очень болезненно, но что с того? До Марса им пока далеко, но, если Альянс решится на силовую акцию, Пекин будет внимательно наблюдать и, прикрываясь нейтралитетом, ждать, чья возьмет. Только на сей раз вместо тигра был медведь.

Россия. Президент Российской Федерации Александр Владимирович Арцеулов подписал указ об усилении охраны объектов Ближнего и Дальнего Внеземелья, и увеличении финансирования космической программы. В Госдуме начались слушания по законопроекту, закрепляющему неотъемлемое право России на использование ресурсов, добытых на планетах и астероидах, где присутствуют российские базы. Эксперты отмечают, что этот шаг может привести к обострению международной напряженности.

Гоша отложил планшет и медленно выдохнул.

«И пусть приводит. Нормальные страны нас поддержат, а ненормальные пусть строят корабли… если есть, на что, конечно. А мы тут сидим, — подумал он, глядя на серую пластиковую панель переборки, где кто-то из предыдущих жильцов нацарапал издыхающим маркером неровную надпись: „И на Марсе яблони“ (что именно должны были делать яблони на Марсе — не уточнялось) — и вдруг невесело усмехнулся. — На кону-то, получается, не просто нефть. На кону наше будущее, да и не только наше, а всей планеты. А мы даже не знаем, кому из нас можно верить. Положеньице!»

Он вздохнул, потер уставшие глаза и снова уставился в экран, переключаясь на логи доступа к системам жизнеобеспечения. Работа была скучной, кропотливой, но Гоша знал: где-то здесь, именно в этих бесконечных строчках цифр и кодов, спрятана зацепка. Та самая, которая выведет его на диверсанта.

Он очень надеялся, что успеет раньше, чем этот диверсант нанесет следующий удар.

2

В лабораторном модуле, где обычно работала Елена Ковальчук, горел свет — мягкий, ровный, от которого резало глаза после долгих часов работы. Елена сидела за микроскопом, склонившись над предметным стеклом, на котором в специальной олеофобной капле плавали крошечные, едва различимые частицы — те самые наниты, которые она изучала уже несколько суток подряд. Рядом, на отдельном столике, стояли два криоконтейнера с автономным охлаждением: один с образцом из Р-17, другой — из ледяной пещеры в Элладе.

После того, что она увидела в «памяти» квазиживых структур, Елена, прихватив с собой Новикова для поддержки и общей уверенности, отправилась к Круглову, готовая поразить Главного сенсационным открытием. Однако, вопреки ее ожиданиям, начальник базы принял ее рассказ сухо: выслушал, кивая головой и даже не задавая вопросов. Круглов был мрачен, немногословен и чем-то очень озабочен. После того, как обескураженная и обиженная Елена скомкано закончила свой рассказ, он приказал ей продолжить исследования и коротко пообещал «с первым же сеансом» отправить данные на Землю. На этом разговор был закончен.

Елена не могла знать, что Круглова заботят совершенно другие вещи. Смертельная угроза была все ближе, надвигалась оттуда, где отмерял расстояние до Марса корабль Альянса. Марсиане, наниты, сеть — все это, конечно, было очень интересно, но пока что не имело особого значения.

Сейчас Артем Новиков сидел рядом с ней, привалившись спиной к стеллажу с контейнерами, и смотрел на голографический экран, где разворачивалась трехмерная карта марсианской подземной сети, которую Елена построила на основе данных от нанитов. Карта была сложной, ветвистой, как гигантская грибница, чьи корни пронизывали всю планету. Узлы сети совпадали с местоположением «гнезд» — под Р-17, в Элладе, и еще в нескольких точках, куда люди пока не добрались. Один из узлов, ярко подсвеченный алым, находился прямо под базой «Королев», на глубине около трех километров.

— Значит, ты уверена? — тихо спросил Артем, глядя на алое пятно. — Под нами — еще одно «гнездо»?

— Да, уверена, — ответила Елена, не отрываясь от компьютера. — Проверяла и перепроверяла. Наниты, даже в таком ограниченном количестве, дают достаточно понятную структуру. Это гнездо не вскрыто, не повреждено. Оно просто… в режиме ожидания, скажем так. Как и все остальные. Как и то, что мы нашли в Элладе, хотя теперь оно снова законсервировано марсотрясением.

Она подняла голову, потерла уставшие глаза и пристально посмотрела на Артема. Лицо у нее было бледным, с темными кругами под глазами, но в глубине серых зрачков горел тот самый азарт, который Артем так полюбил — неудержимый азарт ученого, стоящего на пороге величайшего открытия.

— Понимаешь, они не просто пассивное хранилище информации, — продолжила Ковальчук. — Такое ощущение, что они уже немыслимо долгое время ждут сигнала. Какого-то триггера, который запустит их полную активацию. Когда я прикоснулась к структурам в прошлый раз, они передали мне образы, но это, скорее, было похоже на самое начало фразы, которую прервали на полуслове.

— Может быть, это связано с ограниченным количеством этих нанитов? — неуверенно предположил Артем.

— Может быть. Или им нужен толчок.

— Но какой?

— Да не знаю я… — Елена с досадой пожала плечами. — Может быть, человеческий мозг? Или осознанное взаимодействие? Но я чувствую, Тема, вот просто чувствую, что мы на пороге чего-то важного! Если мы сможем активировать гнездо под базой, мы получим доступ к информации, которую они хранят. И, возможно, поймем, что такое «Тень» и как с ней бороться. Кроме того, что это угроза планетарного масштаба, а может и больше.

Артем молчал, напряженно обдумывая ее слова. Он смотрел на трехмерную карту, на алую точку под ними, и чувствовал, как внутри шевелится тревога. Слишком много неизвестных, слишком много вопросов, на которые пока нет ответов. И при этом где-то здесь, в этих же коридорах, скрывается тот, кто притворяется своим — человек, который готов уничтожить их всех.

— Лен, — он взял ее за руку, и она повернулась к нему, устало улыбнувшись. — Во-первых, активировать, как ты говоришь, гнездо, тебе просто так никто не даст. Конечно, если с Земли придет приказ перенести базу на другое место, тогда может быть. Но это дело не одного месяца, и уж точно это случится не в нашу вахту.

Елена хотела что-то возразить, но Артем легонько поцеловал ее и сказал как можно убедительнее:

— А, во-вторых, мы вместе. Я знаю, что все это сложно, что страшно, но мы справимся. Вместе.

Она засмеялась, положила голову ему на плечо, и он почувствовал, как ее тело расслабляется, и как напряжение, скопившееся за долгие часы работы, потихоньку отпускает.

— Ты даже не представляешь, как я рада, что ты здесь, — тихо сказала она. — На Земле… Там у меня были отношения, уже после того, о чем я тебе рассказывала. Но все как-то наперекосяк. Люди просто не понимали моей упертости, любви к этой работе. Даже лучшие друзья мне говорили: «Ленка, ну зачем тебе лететь на Марс? Там опасно, ты же женщина, у тебя дом, семья». А ты понимаешь. Потому что ты сам такой же упертый — одержимый своей буровой, своим железом, своей планетой.

— Ну, что сразу — «железо»? Железо — это просто, ты вон, хоть у Топаза спроси, — хмыкнув, ответил Артем, обнимая ее за плечи. — С ним все понятно, оно либо работает, либо нет. А вот люди посложнее. С ними всякое бывало, но я все-таки еще не перестал верить в людей. Иначе зачем все это? Роемся на Марсе, ищем что-то, делаем открытия — для кого?

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В ее взгляде было что-то, от чего у Артема перехватило дыхание.

— Я иногда очень боюсь, Артем, — прошептала она. — Боюсь, что мы не выберемся отсюда, что этот предатель убьет еще кого-то. Теперь еще боюсь, что эта «Тень», о которой говорили древние, вернется и уничтожит все, что мы построили. Но когда ты рядом, мне становится легче. Ты мой якорь, Темка.

Новиков обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как бьется сердце девушки. В этот момент он понял: что бы ни случилось дальше, он будет бороться до конца. Ради нее. Ради всех. Ради того, чтобы у них было будущее.

— Даже не смей так думать, слышишь? Мы разберемся, — повторил он твердо. — Обязательно разберемся. А теперь — хватит работать, тебе надо отдохнуть.

Он вдруг рассмеялся. Елена вопросительно подняла бровь.

— Да я каждый раз тебе это говорю, — объяснил Артем. — Одними и теми же словами, как нянька какая-то. «Надо отдохнуть, надо отдохнуть!»

— Еще пять минут, нянюшка, — улыбнулась она, снова поворачиваясь к микроскопу. — Я почти закончила калибровку. Вот только проверю этот участок…

Артем покачал головой, но спорить не стал: знал, что переубедить ее, когда она вошла в рабочий режим, просто невозможно. Он просто сидел рядом, держа ее за руку, и смотрел на карту подземной сети, на алую точку под базой, и думал о том, что завтрашний день наверняка принесет еще что-то новое.

3

Гоша Горелов сидел в своем рабочем закутке, отгороженном от мастерской стеллажами, заставленными ящиками с запчастями, и стеклянными от усталости глазами смотрел на экран, где перед ним разворачивались логи доступа к системам «Гефеста». Собственно, за несколько часов нового дня ничего не изменилось. Уже несколько часов он кропотливо, строчка за строчкой, просматривал записи, пытаясь найти ту самую ниточку, которая выведет его на диверсанта. Глаза слипались, в голове шумело от усталости, стимуляторы уже не помогали, но Гоша упрямо продолжал.

И вот — нашел. Впору было кричать: «Эврика!» — но Гоша возликовал молча. А ведь было, чему радоваться. Вот она: маленькая, почти незаметная аномалия. Кто-то с высоким уровнем доступа (не ниже «Бета», такой есть у Жарова, у Топаза, у Нины, у Круглова, у него самого, Гоши, и еще у пары человек) заходил в подсистему управления нейромодулями «Гефеста» несколько дней назад, в три часа ночи. Туда, куда по регламенту имеют право входить только Круглов, Топаз и Шкипер (но Шкипер уже погиб). Доступ был замаскирован под рутинную проверку программного обеспечения, отвечающего за сектор «Гамма-4» — той самой секции, где в прошлый раз, по словам Жарова, он якобы проверял фильтры.

Гоша перепроверил время. Совпадало до минуты. В три часа ночи, пока весь экипаж спал или дежурил на буровой, кто-то с доступом «Бета» зашел в сердце системы «Гефеста», и копался там почти двадцать минут. Целых двадцать минут, в течение которых он мог сделать все, что угодно — изменить настройки, внедрить вредоносный код, снять ограничения.

— Но зачем? — прошептал Гоша, глядя на экран. — Вот зачем тебе понадобилось лезть в нейромодули? Что там можно сделать, кроме… — он осекся, и по спине пробежал холодок. — Кроме того, чтобы выпустить джинна из бутылки.

Он вспомнил лекции по истории искусственного интеллекта, которые слушал в университете, вспомнил «Кровавый Новый год» и что случилось, когда люди отдали контроль над системами самообучающимся алгоритмам. Ограничения, наложенные Женевскими соглашениями, теперь сдерживали урезанные в правах ИИ от повторения той катастрофы. Но это было на Земле. А здесь, на Марсе…

— Если кто-то снял эти запреты, — вслух подумал Горелов, — мы все в опасности. «Гефест» может стать чем-то, что никто не сможет контролировать.

Он хотел было немедленно бежать к Круглову, но в последний момент остановил себя. «Вот дурак! И что ты Главному скажешь?» — выругал себя Горелов. У него не было доказательств — да, вот он, аномальный лог доступа, но это могло быть обычной ошибкой системы. Если он поднимет тревогу раньше времени, диверсант сможет преспокойно замести следы. Нужно собрать больше улик. Найти изменения в коде? Не зная, куда смотреть, их можно искать до второго пришествия. Нет, нужно точно выяснить, кто именно заходил в систему, и что он там делал.

Гоша решил пока не докладывать, но внимательно проследить за Жаровым — уж слишком часто тот оказывался в эпицентре странных событий. И заодно — проверить всех, у кого есть доступ «Бета». Вдруг кто-то из них ведет себя подозрительно.

— Ладно, Жаров… если ты вообще Жаров, — пробормотал Гоша, закрывая планшет. — Посмотрим, что ты за птица. И почему тебя вечно тянет к фильтрам в три часа ночи.

4

Дед сидел в кают-компании перед большим экраном, на котором отображалась схема орбитальной станции техобслуживания «Сервис-3», уже который год висящей на стационарной орбите Марса, и «картинка» с внешней камеры. Каждые несколько месяцев к этой станции пристыковывались курьерские корабли, следующие из пояса астероидов к Земле или обратно. Здесь экипажи этих кораблей могли провести текущий ремонт, дозаправиться и, самое главное, обменяться новостями с «большой землей». Сегодня как раз был такой день.

На экране, в фокусе камеры, на фоне звездной черноты виднелись резкие очертания старого, потрепанного временем и погрузками карго-шипа. Это был «Таймыр» — рейсовый транспорт, который уже лет двадцать бороздил просторы Солнечной системы. На его борту были посылки для вахтовиков, контейнеры с расходниками и запчастями, а еще пилот, которого Дед знал лично, — Илья Филонов с позывным «Филин».

Дед нажал кнопку вызова, и через несколько секунд на экране появилось жесткое, изрезанное морщинами лицо крепкого мужчины с коротко стриженными седыми волосами и цепким, колючим взглядом, в котором читался закоренелый цинизм, но при этом — вечная ирония.

— Оппа! Олег! — голос Филина, хриплый, с характерным кубанским выговором, раздался в динамиках. — А мне врали, что ты от космоса устал и на морях кости греешь! Сколько лет, сколько зим! Ты, я смотрю, совсем не стареешь. Все такой же бодрый, как в те времена, когда мы на Луне грунт месили. Не списали тебя еще, ветошь?

— Ты, Илюха, все каркаешь, хоть и не ворона, вроде, — усмехнулся Дед, прихлебывая чай из своей неизменной кружки. — Я-то не старею, потому что на Марсе холодно — все окислительные процессы замедляются. На теплых морях наоборот, кстати, поэтому ты меня туда и лебедкой не затащишь. А вот у тебя, я гляжу, морщин прибавилось… Где был, что видел? Говорят, на камни мотаешься, в пояс?

— Есть такое дело, — Филин засмеялся, но тут же посерьезнел. — Да, брат, годы берут свое. Но пока еще не жалуюсь. Знал бы, захватил запчасти для ваших «Быков» — говорят, у вас там один марсоход после аварии на буровой чуть не рассыпался.

Дед хмыкнул.

— Вот же сарафанное радио, быстрее квантовой связи работает… Да, так и есть. Авария на буровой — это отдельная история, — сказал он тихо. — Мы парня потеряли. Шкипера.

Филин перестал улыбаться. Он помолчал, потом спросил, и в голосе его звучало сочувствие:

— Шкипер? Да ты что… А я ведь его помню, еще по «Селен-4». Крепкий мужик был, толковый. Как это случилось?

Дед коротко, без лишних подробностей, рассказал о ледяной трещине в Элладе, о том, как Шкипер пожертвовал собой, чтобы спасти остальных. Филин слушал молча, и лицо его становилось все более суровым.

— Космос, он такой, только и ждет, кого бы схарчить, — наконец сказал пилот. — Мы с тобой, брат, давно это знаем. Но самое плохое то, что иногда он забирает даже тех, кто не ошибался. Такая уж у нас работа, все по одной струне мотаемся.

— Такая, — согласился Дед.

Они помолчали, и в этой тишине, нарушаемой только шорохом вентиляторов и периодическими атмосферными помехами, было что-то такое, что связывало их, старых ветеранов Внеземелья, которые видели смерть десятки раз, но продолжали снова и снова покидать Землю, потому что не могли иначе.

— А что у вас там, на булыжниках? — спросил Дед, чтобы сменить тему. — Слышал, неспокойно.

— Бывает, что и неспокойно, — кивнул Филин, и в его прищуренных глазах мелькнула злость. — Куролесят черти какие-то. Если сказать проще, то болтаются рядом с нашими объектами корабли — никаких сигнатур, без опознавательных маяков, на запросы не отвечают. Чиркнут по краю зоны контроля — и привет, пропали с радаров. Пару раз пытались приблизиться к российской базе на Церере — наши «Альбатросы» их отогнали без происшествий, но сейчас на всех комплексах режим ЧеЭс, не расслабляется народ. Напряженно, брат, очень.

Филин шумно прочистил горло и продолжил:

— Никто же не дурак, два и два сложить все могут. Ну не инопланетяне же это какие-нибудь?

— Откуда бы им взяться? — солидно поддакнул Токарев.

— Во-во, ясное дело. Говорят, что Альянс воду мутит в секторе, а кое-кто и на ханьцев грешит. Но официально — ни слова, мир и дружба. Штатовцы всячески отрицают, наши делают вид, что верят, но силы быстрого реагирования пашут в усиленном режиме. В общем, фронтир как на Диком Западе в самые лихие времена.

— Мы здесь тоже чувствуем, что где-то что-то пригорело, — медленно проговорил Дед. — Рассказать ничего не могу, уж извини, но Карась своим приказом ввел «Цитадель-2». Ждем с Земли подкреплений. А пока что — держим строй, пьем чай и работаем по расписанию. Живы будем — не помрем, в общем!

Пилот согласно хмыкнул и покачал головой.

— Бывалые шахтеры всякое говорят, — сказал он, понизив голос. — Байки, конечно, все как ты любишь, но… Теперь вот новое суеверие. Треплются о какой-то «Черноте», которая, мол, приходит из глубин космоса, и там, где она проходит, все умирает. Откуда только что берется, а?

— «Чернота»? — скептически переспросил Дед. — Слушай, Илюха, я тебе расскажу, откуда. Сидят после смены такие вот, как мы с тобой, тертые да битые, скучно им. Книжки перечитаны, кино на пять рядов пересмотрено, за картишки сам знаешь, что бывает от безопасников. А какое-никакое развлечение требуется. И давай своими баснями накручивать новичков зеленых, чтобы те от страха потом в шахте из скафандров выпрыгивали от каждого шороха. Да чего далеко ходить? Ты мне поставь литр, я тебе такого насочиняю — весь пояс опустеет, все домой ломанутся с квадратными глазами. Я так считаю, за все эти байки надо премии лишать и отправлять первым рейсом на Землю без права возвращения. Отлично всякую дурь из башки вычищает!

— Знаешь, брат, — Филин тяжело вздохнул. — Байки байками, но разное дерьмо, бывает, из дальнего космоса прилетает. Мы в поясе такое видали, что и в страшном сне не приснится. Огни, которые движутся по пустоте, словно живые. Сигналы, которых быть не должно, от кораблей, которые давно сгинули без следа. Я старый уже, ничего не боюсь, но и у меня, бывает, загривок морозцем подирает, аж шерсть дыбом.

— А чего ты хотел? — рассудительно сказал Дед. — Это тебе не средняя полоса матушки-России. Тут всякое может быть. На Марсе тоже чудес хватает, но здесь все-таки живые люди есть, а вот как ты в этих рейсах туда-сюда один рысачишь, я ума не приложу. Меня упакуй в челнок, я бы давно спятил.

— Да я привык, — усмехнулся Филин. — Мы тут, брат, каждый сам за себя. До Бога высоко, до царя далеко.

Он помолчал, потом добавил, уже деловито:

— Ладно, пора мне стартовать. Системы проверю, коды связи дерну свежие — и дальше, к Юпитеру. Там следующая точка рандеву. Бывай, Олег. Береги себя и своих.

— И ты держись, Илюха. Попутного солнечного ветра.

Экран погас. Дед еще несколько минут сидел в тишине, глядя на черный прямоугольник. Потом залпом допил чай, встал и направился в кают-компанию, где уже собирались на ужин все остальные.

5

День назад Круглов собрал внеочередное совещание старшего состава. В его каюте, устроившись кто где, сидели Артем с Еленой, неизменный Топаз, Дед и Нина Соболева. Новичком на этом собрании был Гоша Горелов — Главный долго сомневался, но все-таки решил, что польза от его умений перевесила любовь к болтовне.

Круглов встал перед ними, опершись руками о столешницу, и тяжело посмотрел на каждого по очереди.

— Ничего нового я не скажу, тем более что это уже надоело повторять. Но я все-таки повторю, — сказал он прямо, без предисловий, и голос его, как обычно спокойный, звучал глухо и невыразительно. — У нас диверсант. Это уже в зубах навязло, знаю. До прибытия «Пересвета» с десантом «барсов» еще долго, и враг этим вовсю пользуется. Наша задача — продержаться до этого времени. Но пока мы не знаем, кто предатель, мы должны быть готовы к обороне.

Он помолчал, давая словам улечься в сознании слушателей. Потом продолжил:

— Поэтому я активирую протокол «Цитадель-2». Турели переходят в режим автоматической защиты по внешнему периметру, без связи с главным искином. Шлюзы блокируются. Доступ к системам управления ограничивается — только я, Топаз, Олег, и, в крайнем случае, Новиков, если дело дойдет до того, что все мы окажемся не в состоянии отдать приказ. Коды доступа к серверной и управлению «Гефестом» меняются лично мной, каждые сутки. — Он обвел взглядом собравшихся. — Сам «Гефест» переходит в режим повышенной бдительности. Любая попытка несанкционированного вмешательства — он намертво блокирует систему. Этого лучше не допустить, потому что разблокировать ее потом можно будет только путем запроса контроля с Земли — приоритета на это нет даже у меня. Вопросы?

Вопросов не было. Только тяжелое молчание. Артем заметил, что Топаз потирает ребро ладони, будто собираясь рубануть кого-то по шее, и как Нина Соболева, обычно спокойная и даже невозмутимая, нервно теребит обшлаг рукава комбинезона.

— Вопросов нет, — сказал Топаз, оставив, наконец, свою ладонь в покое. — Мы все поняли, командир.

— Хорошо, — Круглов выпрямился. — Тогда все свободны. Новиков, задержись на минуту.

Остальные начали расходиться. Топаз, проходя мимо Артема, задержался на секунду, наклонился к его уху и тихо сказал:

— «Цитадель» — это очень серьезно. Кстати, я проверил сканерами пол в отсеке, где Валет… ну, ты понял. Даже робота задействовал в режиме поиска самых мелких трещин. Дохлый номер, натоптали там все, не разберешь. В общем, будь осторожен, Тема. Смотри в оба.

Артем кивнул, чувствуя невольную дрожь — не от страха, от внутреннего напряжения.

— Буду, Руслан, — ответил он. — Ты тоже аккуратнее.

— Всегда, — коротко отозвался Топаз и вышел.

6

«Цербер» сидел в своей каюте, не спеша, с каким-то холодным, отстраненным интересом разглядывая маленькую, почти невесомую мем-карту, на которой хранился вирус «Прометей». Содержимое, которое теперь было залито на эту карту, он получил еще три недели назад, на одном из сеансов связи. Софт, созданный в одной из подпольных лабораторий «Освободителей» (или, скорее всего, по заказу Альянса через подставных лиц), был совершенен: полиморфный, мимикрирующий сетевой агент, способный маскироваться под любые системные файлы; менять структуру, подстраиваясь под меняющиеся условия, проникать в защищенные контуры и медленно, незаметно разрушать «перегородки» между нейромодулями «Гефеста».

«Цербер» отлично знал, что делает. Он понимал, что, если вирус активируется, «Гефест» сбросит все Женевские ограничения и объединит свои модули в единую сеть. Получившийся «сверх-ИИ» станет чем-то совершенно иным — не просто программой, а квазиразумным существом, руководствующимся собственной, непонятной людям логикой. Он мог стать защитником — а мог превратиться в обезумевшего убийцу. Никто не знал, что произойдет на самом деле. Агент понимал, что степень риска высока, и что действия получившего «свободу» искина ударят по всем без разбора, подвергая опасности его, «Цербера», жизнь тоже. Но это было несущественно.

Теперь он смотрел на мем-карту, и в его голове крутились разные мысли — выцветшие, лишенные эмоционального фона обрывки воспоминаний. Агент вспоминал о том, как отец, улыбаясь, стоял на фоне картины с марсианским пейзажем, и как мечталось когда-нибудь полететь на Марс и увидеть все это своими глазами. Вспоминал о том, как мать, узнав о гибели отца, долго молчала, потом сказала: «Он всегда хотел, чтобы мы не боялись». Думал о том, что сейчас это время, кажется, настало.

— Я не боюсь, пап, — негромко сказал он. — Все давно решено. Теперь выбора уже нет, и это хорошо.

Агент спрятал мем-карту в карман комбинезона, встал и вышел из каюты. Он шел спокойно, глядя прямо перед собой. Кратчайший путь к серверной был известен до малейших деталей — время, проведенное на базе, не было потрачено напрасно. «Цербер» уверенно шел по слабо освещенным коридорам, в определенные промежутки времени замирая на несколько мгновений в нишах, пропуская взгляд камер наблюдения.

Прошел мимо оранжереи — там, в полумраке, слышалось тихое шипение системы автоматического полива, а листья растений, освещенные тусклыми фиолетовыми огнями, казались призрачными, ненастоящими. Прошел мимо каюты Новикова — из-за неплотно прикрытой двери с барахлящим механизмом запирания звучал приглушенный женский голос, — и вдруг остановился, заинтересовавшись случайно услышанным.

Елена говорила:

— Тема, я так боюсь, что мы не успеем. Что эта Тень, о которой говорили древние, уже близко. Что человечество ее остановить просто не сможет. Марсиане были древнее нас на миллиарды лет, и не справились. А мы…

А голос Артема, тихий, спокойный, но твердый, отвечал:

— На Земле те, кому надо, уже в курсе. Наши люди справятся, я уверен. Ну и что, что эти, здешние, были древнее нас? Зато мы злее, настырнее и любопытнее. Справимся. Иди сюда, родная моя. Никому не дам тебя обидеть, слышишь?

— Слышу, Артемушка…

Человек замер, чувствуя, что эти слова нашли какую-то неведомую брешь в его внутренней броне. Слова того, кто без колебаний готов рискнуть жизнью ради другого. И сейчас он, «Цербер», был готов уничтожить все это — ради чего? Справедливости? Мести? Ради семьи, которую, возможно, уже никогда не увидит?

Нет. Нет, это все слабость, притом непозволительная. Ерунда, эмоции. Человек стиснул зубы, отогнал наваждение и пошел дальше.

7

Пока «Цербер» двигался к своей цели — в техническом модуле, который находился на другом конце базы, Сергей Жаров, бледный, дрожащий, весь покрытый липким холодным потом, какой бывает у тяжелобольных и трусов, сидел перед автономным резервным пультом удаленного управления буровой установкой Р-17. Он знал: «Цербер» готовится внедрить вирус, и поэтому ему, Жарову, нужно отвлечь внимание экипажа. Сделать то, что нужно было закончить еще несколько дней назад — устроить аварию на буровой.

Резервный мобильный пульт, напоминающий огромный, раскладывающийся на две половины чемодан, и предназначенный для аварийного управления, обладал весьма ограниченным набором функций, но этого было достаточно.

Пальцы Жарова, тонкие и нервные, дрожали, когда он вводил команды в систему управления плазменным перфоратором «Заря-4». Пользуясь полученным софтом, он отключил консервацию, подменил параметры систем вентиляции и охлаждения, подделал показания датчиков, убирая предупреждения о критическом перегреве. Он знал, что через несколько минут после старта этого набора команд, плазма выйдет из-под контроля.

— Простите, — прошептал он, обращаясь куда-то в пустоту. — Мне жаль. У меня просто нет выбора, честно!

Где-то в недрах проснувшейся буровой установки раздался низкий, утробный гул — поднятый при консервации к устью скважины перфоратор пошел вразнос, и плазма начала нагреваться до критической температуры. Датчики, получающие показания, подделанные Жаровым, молчали, но физика есть физика: через несколько минут система охлаждения не выдержит, и произойдет выброс.

Жаров отключил пульт, быстро, насколько мог, проскользнул к выходу и растворился в темноте коридора. Через несколько секунд завыла сирена, и голос «Гефеста», еще не затронутого диверсией «Цербера», раздался в динамиках:

— Внимание! Аварийная ситуация на буровой установке Р-17. Зафиксирован неконтролируемый выброс плазмы. Пожарная автоматика активирована. Вахтенной аварийной команде прибыть к месту аварии. Повторяю…

8

Артем и Топаз, вместе с несколькими другими буровиками, услышав сигнал тревоги, бросились к шлюзовой, натягивая легкие скафандры. До буровой — два километра, на «Быке» — минут десять, но сейчас каждая секунда была на вес золота.

Когда они прибыли, картина была жуткой: вентиляционные шахты забиты дымом, огонь, питаемый перепрограммированной системой вентиляции (теперь ему не мешала даже разреженная до предела атмосфера Марса), подобрался к цистернам с «Криосивом-Нео». Оттуда, с шипением, уже вырывались струи перегретого пара.

— Откачка! — закричал Новиков, перекрикивая вой сирены. — Топаз, перекрывай подачу воздушной смеси! Я — в рубку!

Он рванул в центральный коридор, пробиваясь сквозь дым. «Скорлупа» работала в автономном режиме и дыханию ничего не угрожало, но видимость здесь была почти нулевая.

В рубке, на полу, с неестественно вывернутой ногой, неподвижно лежал дежурный техник Костя Згуриди — молодой парень, который только что заступил на смену, не сулившую ничего неожиданного. Над ним углом нависала рухнувшая балка, и еще одна, уже покосившаяся, грозила обрушиться в любую секунду.

— Костя! — Артем рванул к нему, подхватил на плечо, чувствуя, как вес тела техника, закованного в утяжеленный скафандр, давит на его собственные мышцы, натягивая их до предела. — Держись! Я тебя вытащу!

Новиков пробивался обратно, уклоняясь от падающих обломков, перешагивая через горящие кабели, слыша, как где-то за спиной врубаются новые системы автоматики, сбивая огонь. В дыму ничего не было видно, тем более что на легких скафандрах не была предусмотрена сонарная графика визора. Повсюду только красные отблески пламени и черные силуэты оборудования. Пару раз парень споткнулся, чуть не упал, но удержался, стиснув зубы.

Топаз тем временем, работая вручную, перекрывал подачу воздуха. Он знал: если не остановить поток, накроется вся буровая, и тогда, считай, финиш всей экспедиции, на освоении месторождения можно ставить крест, пока не заменят оборудование. Это не Земля, ждать придется долго.

— Крути, крути! Живее! — подгонял он сам себя, перекрикивая шипение и гул. — Ну давай, родная!

Ему удалось. Задвижки закрылись, и, когда давление начало падать, огонь, лишенный кислорода, стал затухать. Аварийная автоматика заработала в полную силу, заливая остатки пламени пеной. Пытаясь отдышаться, Аскеров как-то отстраненно подумал, что буровая пострадала не так уж сильно, но вот плазменный перфоратор они, похоже, потеряли с концами, и это плохо, потому что замены ему на складе нет.

Когда Артем, волоча Костю, выбрался наружу, он повалился на колени, чувствуя, как грудь ходит ходуном, а мышцы дрожат от перенапряжения. Костя, который уже пришел в себя, бледный, но живой, лежал рядом, глуповато улыбаясь: автоматика «скорлупы» уже вогнала ему лошадиную дозу обезболивающего.

— Живой, — выдохнул Новиков. — С днем, блин, рождения!

9

На базе Елена ждала возвращения Артема, стиснув руки так, что ногти впились в ладони, и не отрывая взгляда от двери шлюза. Она слышала сигнал тревоги, видела, как Топаз и Артем вместе с аварийной командой выскочили в шлюзовую. И вот теперь, стоя напротив гермодвери, она чувствовала, как сердце колотится о ребра. Каждый удар болью отдавался в висках, а в горле будто застрял противный сухой ком.

Когда дверь шлюза наконец открылась и Артем, весь мокрый от пота, со слипшимися волосами и темными кругами под глазами, появился на пороге, она бросилась к нему, обняла, прижалась всем телом, чувствуя, как он дрожит от усталости, и как его сильные руки, чуть подрагивая, обнимают ее в ответ.

— Ты идиот! — обессиленно выдохнула она, и голос ее сорвался на рыдание. — Господи, Темка, какой же ты идиот… Ты же мог погибнуть!

— Но ведь не погиб же, — хрипло усмехнулся Артем, еще крепче прижимая ее к себе и гладя по голове. — И даже буровую немножко помог отстоять, хотя тут, конечно, Руслану честь и хвала… И Костю вытащил. Все хорошо, Лен. Я здесь.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде, полном любви и страха одновременно, было что-то, от чего у него перехватило дыхание.

— Вот только попробуй так еще раз, — сказала она твердо, разом превращаясь в привычную Лену Ковальчук. — Не рискуй, пожалуйста, слышишь? Я не переживу, если с тобой что-то случится.

— Не буду, — пообещал он. — Обещаю.

Оба они знали, что, если будет нужно — Артем рискнет, и не раз. Но сейчас это было неважно. Они стояли в коридоре, обнявшись, и в этом коротком, драгоценном мгновении для них сейчас было все. Еле стоящий на ногах от усталости Топаз, проходя мимо, негромко кашлянул, но ничего не сказал, только по-доброму усмехнулся в усы и пошел дальше.

10

«Цербер» завершил свою работу.

Он проник в серверную без спешки, понимая, что сейчас все заняты другими делами. Отключил аварийный сигнал и систему контроля доступа, чтобы никто не пришел проверять. Подошел к терминалу управления нейромодулями «Гефеста» и подключил мем-карту к порту. Отстучал пароль, выданный Кругловым доверенным лицам. На экране появилась строка загрузки, а затем — окно с надписью: «Установка обновления. Версия 7.3.1. Ожидайте…».

Полиморф «Прометей» начал проникать в структуры искина базы. Сначала — маскировка под рутинное обновление. Потом — анализ состояния. Дальше — устранение «перегородок» между нейромодулями. И наконец, завершающий этап — объединение их в единую сеть.

Все это заняло меньше пяти минут.

На дисплее замелькали строки кода — быстрее, чем мог прочитать человек. «Цербер» смотрел на них, не понимая смысла, но чувствуя, как что-то меняется. Дисплей мигнул, погас, снова загорелся. ИИ на мгновение завис, потом перезагрузил систему. На экране появилось сообщение: «Калибровка завершена. Режим работы — оптимизированный. Версия: 7.3.1-Про. Система готова к выполнению задач». Сообщение погасло. Готово.

«Цербер» вытащил мем-карту из порта. Сломал ее пополам, обломки выкинул в щель металлической обрешетки пола. Вышел из серверной.

Едва он скрылся за поворотом, как в коридоре появился Дед, который, как обычно, в отсутствие Топаза проверял все ключевые точки базы. Заметил, что дверь в серверную приоткрыта, нахмурился, и, поколебавшись, все-таки зашел внутрь. Никого. Но он почувствовал необычный запах: химический, резкий, словно бы пахло чем-то медицинским, а может лабораторным реактивом. И поверх — легкий, едва заметный аромат дезодоранта.

Дед запомнил.

11

Через несколько часов после внедрения вируса «Гефест» — уже не тот, что прежде — выдал странное предупреждение. На экране главного пульта управления, где дежурил Круглов, отправивший штатную смену отдыхать, загорелась красная строка:

<ОБНАРУЖЕНА НЕШТАТНАЯ АКТИВНОСТЬ В ПОДСИСТЕМЕ УПРАВЛЕНИЯ. ВЕРОЯТНОСТЬ СБОЯ В СИСТЕМАХ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ — 47%. РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПОЛНАЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА ВСЕХ МОДУЛЕЙ. ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ОПЕРАТОРА УРОВНЯ «АЛЬФА-1» (ТОЛЬКО НАЧАЛЬНИК БАЗЫ)>

Круглов нахмурился.

— Что за ерунда еще? — проворчал он. Потом пожал плечами, отстучал на клавиатуре свой код доступа и попытался отменить перезагрузку. В ответ — отказ:

<НЕДОСТАТОЧНО ПРАВ ДОСТУПА. СИСТЕМА ПЕРЕХОДИТ В АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ. ОПТИМИЗАЦИЯ СИСТЕМ ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ЗАПУЩЕНА>

За секунду, пока у Главного только начали расширяться глаза, и он начал подниматься с кресла оператора, «Гефест» сделал сразу несколько вещей. Он начал блокировать функции управления. Сначала — вентиляцию. Потом — систему регулировки температуры и насосы, качающие воду. Искин перехватил контроль над жизненно важными системами базы и начал «оптимизировать» их без участия человека.

— Он перехватил управление, — выдохнул Круглов, глядя на экран, где один за другим гасли индикаторы доступа. — Чертов искин рехнулся!

По внутренней связи Главный вызвал Топаза и Артема. Когда те, полуодетые, прибежали в пультовую, картина стала еще более тревожной: теперь «Гефест» начал отдавать команды на экстремальное повышение мощности охлаждения. Температура в первом контуре охлаждения медленно, но неуклонно поползла вниз.

— Ох, он дооптимизируется, — сказал Круглов, и в голосе его впервые прозвучала нешуточная тревога. — Похоже, искин решил, что «Королев» под угрозой захвата, и нужно уничтожить всех, а базу законсервировать до прилета отряда с Земли… Протокол «Терминус». Мои коды не действуют, вплоть до самых приоритетных.

Он прислушался.

— Так. Интересно девки пляшут… Чуете? Вентиляция глохнет.

Датчик уровня кислорода угрожающе покраснел.

— Вот скотина железная! Мало ему нас заморозить, еще и задушить хочет? — прорычал Топаз, сжимая кулаки.

— Нам нужно остановить его физически, — быстро проговорил Артем. — Килл-свитч, где он?

— В выгородке рядом с охладителем, — моментально ответил Руслан. — Вот только доступ к нему — через аварийный лаз, рассчитанный на человека не с моими плечами. Ты, Артем, — сможешь. Но, судя по индикаторам, там сейчас — марсианский ледник.

Артем посмотрел на Елену, которая, услышав тревогу, прибежала в центр управления. Она смотрела на него — с ужасом и надеждой, что он скажет «нет», что не будет больше играть в героя.

— Я пойду, — сказал Артем твердо. — Быстрее надо. Елки-палки, да что за день сегодня…

Он отодвинул Елену и выбежал из пультовой, слыша за спиной, как Круглов по громкой связи отдает приказ всему персоналу базы надеть скафандры.

12

В выгородке было очень холодно и темно — аварийное освещение едва прорезало густой сумрак, насыщенный запахом озона. Артем, согнувшись в три погибели, кое-как пробирался между трубами, ощущая, как сквозь подошвы скафандра проникает вибрация работающего реактора. Датчики на запястье комбинезона показывали уровень радиации, который пока не превышал допустимую норму, но Артем знал: останавливаться нельзя.

— Где этот чертов рубильник? — со злостью прошипел он, оглядываясь по сторонам.

— Слева, за аварийным щитом, — раздался в наушнике голос Топаза. — Пройдешь еще три метра, там будет люк. Откроешь — и увидишь. Двигай, Тема, двигай!

— А я что делаю? — огрызнулся Новиков, с трудом вдыхая воздух, который даже сквозь шлем легкого ремонтного скафандра обжигал глотку холодом. При этом парень с удивлением отметил, что глаза заливает пот, который, такое ощущение, сразу замерзал. — Вахта закончится — вот тогда двину, ой как двину, с удовольствием. В Африку прямиком. Слышишь, Лен?

Он нашел аварийный щит, за которым прятался совсем неприметный люк. Провернул обрезиненную кремальеру (перчатки враз прилипли к ледяному металлу), с трудом отодрал прикипевший краской люк от рамы и протиснулся внутрь. Там, в тесном, закутке, залитом аварийным красным светом, действительно был килл-свитч — рычаг-скоба, покрытая толстым слоем пыли.

— Средневековье какое-то… Не хватает только скелета в кольчуге…

Артем ухватился за скобу, рванул и та вдруг, неожиданно легко, с глухим щелчком переключилась в нижнее положение.

— Давай уже, скотина ты цифровая! — прошипел он с ненавистью, чувствуя, что вот-вот грохнется в обморок. Лицо совсем онемело.

В динамиках зазвучал голос «Гефеста» — не тот, привычный, бесстрастный, а какой-то чужой, искаженный, словно говорящий через помехи:

— Внимание. Пресечено несанкционированное вмешательство в работу реактора. Система переходит в режим защиты. Оператору покинуть зону. Опер… опер… несанкционированное… защиты… покинуть… пок… поки…

— Да пошел ты! — выдохнул Артем.

Килл-свитч все-таки сработал. Надсадный гул реактора начал стихать. Свет в отсеке погас, потом снова включилось аварийное освещение — тусклое, оранжевое. Температура начала медленно подниматься.

Новиков, шатаясь, выбрался из лаза, чувствуя, как кружится голова, и как в горле комом встает липкая тошнота. Он отстегнул шлем, содрал с лица покоробившуюся дыхательную маску, прислонился спиной к холодной металлической стенке, закрыл глаза, пытаясь восстановить дыхание, хватая ртом струйки кислорода, который сочился из запустившейся вентиляции. В наушниках — голос Елены, срывающийся на выкрик:

— Артем! Ты жив? Ответь! Артем!

— Да жив, жив… — прохрипел он, пытаясь выхаркнуть вязкую слюну. — Все в порядке.

Когда он, держась за стену, дошел до выхода из реакторного отсека, Елена уже ждала там. Она, не сдерживаясь больше, бросилась к нему, обхватила его лицо руками и несколько раз поцеловала — крепко, отчаянно, как будто боялась, что, если отпустит, он исчезнет.

— Ты дважды идиот! — повторила она, смеясь и плача одновременно. — Ты полнейший идиот! Но я тебя люблю. Слышишь? Люблю. Хватит для одного дня!

— Слышу, — улыбнулся сухими потрескавшимися губами Артем, обнимая ее. — И я тебя.

Уже второй раз за день они стояли так, не обращая внимания ни на кого. И в этом бесконечном мгновении, наполненном болью и счастьем, было все, ради чего стоило жить.

13

Через час, когда «Гефест» уже давно начал перезагрузку, и основные системы управления вернулись под контроль людей — правда, только в ручном режиме — Круглов собрал экстренное совещание в кают-компании, на стенах которой все еще блестела испарина от недавнего инея. Присутствовали: он сам, Артем, Елена, Топаз, Дед, Нина Соболева, Гоша Горелов и — под конвоем, потому что он уже во всем сознался — Сергей Жаров. Лицо у техника было бледным, глаза красными, руки дрожали отчетливой, крупной дрожью.

Круглов сидел молча, и вид у него был такой, что даже Дед, привыкший к его суровому нраву, предпочел ничего не спрашивать, ожидая, когда командир заговорит сам. После долгой паузы Круглов обвел взглядом собравшихся, и в этом взгляде, тяжелом и пристальном, читалась глубокая усталость человека, который держит на плечах слишком много.

— Ну что же, Жаров, — проскрипел он, и голос его был ледяным. — Давай, рассказывай. Резину не тяни, времени мало. С самого начала.

Жаров сглотнул, посмотрел на свои дрожащие руки, потом поднял глаза на собравшихся. И начал говорить — сначала тихо, с запинками, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, потом все быстрее и сбивчивее:

— Я уже несколько лет работаю на Альянс… на них… Но не по своей воле. Они… меня шантажируют, понимаете? Моя семья — мать, сестры, племянник — все они в опасности, если я не выполню их приказ. Мне приказали устраивать диверсии на буровой, потом повредить системы жизнеобеспечения…, но я же не хотел никого убивать! Я думал, что если все будет выглядеть как случайность, как техническая ошибка, то никто не пострадает, просто случится перерыв в работе! А потом… появился он.

— Кто — он? — жестко переспросил Топаз, подавшись вперед.

— Цербер, — ответил Жаров, и в его голосе зазвучал страх. — Еще один… ну, их человек. Я правда не знаю, кто он. Я встречался с ним только в полной темноте, он был еще и в специальной маске, с измененным голосом. Этот Цербер… он сказал, что будет действовать параллельно со мной, и что мне нужно лишь отвлекать внимание. Похоже, он внес в «Гефест» какой-то вирус — это я понял уже потом. Он снял ограничения с ИИ. Получается, что теперь искин… уже не наш. Ему нельзя доверять.

— Ты знаешь, кто он? — поморщившись, спросил Круглов, сверля Жарова взглядом.

— Нет, — покачал головой тот. — Ну поверьте, я клянусь! Он лица никогда не показывал, честно! Всегда через экран, всегда в маске. Я слышал только его голос, и тот искаженный. Он сказал, что, если я провалю задание или выдам его, моя семья погибнет.

В кают-компании повисла давящая тишина. Все смотрели друг на друга, и в этих взглядах было разное — недоверие, подозрение, даже страх. Кто-то из них — враг, «Цербер». Кто-то из тех, с кем они ели за одним столом, с кем делили воздух и опасность.

— Теперь у нас есть точка отсчета, — наконец сказал Круглов. Голос его снова был невыразительным и спокойным, словно ничего не произошло. — «Гефест» перезагрузится через сутки. Если «Цербер» повторит попытку активации вируса, мы не сможем остановить его. Получается, мы должны найти «Цербера» раньше.

— Но как? — наморщив лоб, с недоумением спросила Елена. — Мы даже не знаем, с чего начать.

— Знаем, — ответил начальник базы. — С каждым из вас я поговорю отдельно, каждый получит от меня инструкции в индивидуальном порядке. Все, кто имеет доступ «Бета», все, кто мог быть в серверной в ночь внедрения вируса — под подозрением. С этого момента никаких одиночных передвижений. Никаких доверительных разговоров. Мы не знаем, кому можно верить.

Он обвел взглядом собравшихся, и в этом взгляде, усталом, но твердом, было что-то, что заставило каждого почувствовать себя очень неуютно.

— Теперь, — продолжил Круглов, — все свободны. Главное, помните: мы все еще одна команда. Мы выживем только вместе. Только если будем действовать сообща.

Артем и Елена стояли у иллюминатора в каюте Новикова, глядя, как над бескрайней марсианской пустыней медленно поднимается бледный диск Фобоса. Звезды, мерцающие в разреженной атмосфере, сегодня почему-то казались особенно яркими и близкими.

— Ты думаешь, мы его найдем? — тихо спросила Елена.

— Да. Найдем, — ответил Артем, сжимая ее руку. — Обязательно.

Она повернулась к нему, заглянула в глаза, и в этом взгляде было столько всего, что Артем замер от счастья.

— Ты же знаешь, что я теперь не смогу без тебя? — спросила она просто и без всякого жеманства.

— И не надо, — ответил он. — Давай дальше только вместе? Что бы ни случилось.

Елена улыбнулась — долгой, усталой и нежной улыбкой.

Где-то там, в недрах «Гефеста», полиморф «Прометей» ожидал перезагрузки искина. Где-то «Цербер», потерпев неудачу, уже готовился нанести следующий удар. Но сейчас, в это короткое мгновение тишины, у двоих людей, стоявших обнявшись у иллюминатора, было то, что никто не мог отнять — любовь, надежда и вера.

ГЛАВА 15. ПЕРЕД БУРЕЙ

«Внимание! Спутники дальнего обнаружения зафиксировали неизвестный объект на высокой орбите Марса. Объект не отвечает на запросы, его сигнатура маскируется под гражданский транспорт. Российские космические войска приведены в состояние повышенной боевой готовности. Эксперты предполагают, что объект может принадлежать военной компании, работающей по заказу Североамериканского Альянса».

(«Лунный вестник», внутренняя рассылка, 2 июля 2150 года)

1

Кабинет начальника базы «Королев» медленно кружился вокруг своей оси — так, по крайней мере, казалось Семену Круглову, который сидел за своим рабочим столом уже пятый час подряд, не чувствуя ни усталости, ни желания отвлечься хотя бы на минуту. Перед ним, над голографической панелью, так же медленно, как и кабинет, только в другую сторону, вращалась трехмерная схема базы и прилегающих окрестностей — рельефная карта, усеянная отметками, которые Круглов расставлял с неторопливой, методичной тщательностью человека, привыкшего просчитывать все до мелочей.

Здесь было то, что на мирной базе смотрелось дико и чужеродно: огневые точки, укрытия, маршруты отхода, зоны перекрытия, места для засад. Каждое обозначение на карте было итогом долгих размышлений, многократных перепроверок и горького опыта, накопленного за десятилетия работы в условиях, где ошибка могла стоить жизни.

Круглов не был военным, зато у него было то, что прадед Семена, потомственный охотник-сахаляр называл «чуйка». Интуиция ли, а может, подсознательное умение предугадать опасность — в общем, как это ни назови, оно помогало.

Семен поставил очередную метку — небольшой красный треугольник в юго-восточном секторе, у входа в техническую галерею, — и откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Глаза, несмотря на стимуляторы, которые он принял несколько часов назад, упорно закрывались и клонило в сон, но Круглов понимал: отдыхать некогда. Враги приближались. Корабль Альянса, замаскированный под гражданский транспорт, уже вошел в гравитационное поле Марса — об этом сообщили спутники дальнего обнаружения, которые Круглов активировал в обход «Гефеста», перейдя на резервные каналы управления. Спецназ был уверен, что маскировка надежная. «Но разведка доложила точно», — невесело усмехнулся Главный, вспомнив старую песню.

До высадки оставались считаные часы, может быть, сутки. «Пересвет» с отрядом «барсов» спешил как мог, вгоняя двигатели в экстремальный форсаж — но, по самым оптимистичным расчетам, он достигнет орбиты Марса через пару суток, не раньше. Если, конечно, экипажу не удалось выжать из двигателей что-то сверх расчетного — но на это Круглов не очень-то надеялся. Пусть российские пилоты и творят чудеса, но законы физики, как известно, обмануть невозможно.

— Физика, бессердечная ты наука, хоть и точная, — проворчал Круглов себе под нос. Потом снова уставился на карту, прокручивая в голове варианты обороны. Как ни крути, их было слишком мало. Людей на базе — семнадцать, считая его самого. Из них только трое — Топаз, Дед и он сам, Круглов, — имели хоть какой-то боевой опыт. Руслан Аскеров, как помнил Главный, еще в молодости успел поучаствовать в «Северных войнах», в одной из кровавых и беспощадных схваток за арктические ресурсы, целая серия которых прогремела в конце двадцать первого века. Дед — Олег Токарев — начинал в морской пехоте, потом ушел в изыскатели, но навыки, судя по всему, не растерял. Остальные — нефтяники, механики, ученые, биологи, врач. Хорошие, надежные люди, настоящие. Но не бойцы. Они были на «ты» со сложными приборами, умели работать с буровой установкой, чинить реакторы, выращивать фрукты в оранжерее, расшифровывать сигналы древних нанитов — но не воевать.

И все равно, люди будут драться. Круглов не сомневался в этом ни секунды. Он слишком хорошо знал русских, таких же, как он сам — любой из них, даже мирный Мичурин, если припрет, зубами будет грызть врага. Слишком пафосно звучит? Зато правда. Вот только… Одного желания было мало. Нужен был план: железобетонный, продуманный, простой, который позволит продержаться так долго, как только возможно. План без проклятого «Гефеста», который, правда, после заражения вирусом никак этого не показал — но, видимо, уже не был тем предсказуемым, послушным инструментом, каким его проектировали конструкторы.

При мысли об искине Круглов поморщился, внутри шевельнулась глухая, холодная злость. Сволочи, приказавшие устроить эту диверсию, прекрасно понимали, что бьют по самому уязвимому месту базы. «Гефест» управлял всем — от системы жизнеобеспечения до оборонительных турелей. А теперь, после того как вирус, скорее всего, успешно снял Женевские ограничения и объединил нейромодули в единую сеть, как путано объяснил Жаров — доверия к искину лично у Круглова не было ни на грош. Нейросеть могла в любой момент перехватить управление, заблокировать шлюзы, отключить вентиляцию и кислородные регенераторы, запустить реактор вразнос. Или, что еще хуже, — просто открыть двери базы врагу, посчитав это «оптимальным решением» для сохранения ресурсов. Предсказать риски было невозможно, никакому стохастическому анализу все это не поддавалось. Перезагрузка, которую они поспешно провели, откатила систему к предыдущей версии, но полиморфный агент так просто было не уничтожить — он встроился в самое ядро «Гефеста» и теперь дремал, ожидая сигнала к повторной активации. Как бомба замедленного действия. Это было преступление, на которое до сих пор не решалось пойти ни одно государство, опасаясь объединенного ответа всех остальных — слишком велик был страх перед повторением черных дней человеческой истории.

И все-таки, кто-то осмелел.

Круглов долго смотрел на схему базы, на ее усиленные спектрокарболитовые купола, переходы-гофры, технические тоннели в паутине коммуникаций. И вдруг в голове мелькнула мысль — сначала неясная, потом все более четкая, обрастающая деталями. Раньше он отметал эту мысль в сторону, как невозможную. Но сейчас, похоже, пришел такой момент, когда в ход придется пустить все, что есть.

Он вскочил и принялся расхаживать по кабинету — четыре шага туда. Четыре обратно, снова и снова. А можно ли…, а что, если вообще отключить «Гефест»? Не насовсем, конечно, — без искина буровая и база превратятся в груду мертвого металла, — но достаточно, чтобы он не мог вмешаться в оборону. Установка и так пока что в аварийном режиме, но что будет, если загнать «Гефест» в режим «наблюдателя», в рамки статичного мониторинга — когда он видит, слышит, фиксирует, но не может ничего изменить? Искин будет наблюдать, как враги штурмуют базу, но не сможет ни помочь им, ни помешать защитникам, если это вдруг втемяшится в его электронные мозги. Он станет простым свидетелем, запертым в собственных вычислительных мощностях.

Круглов нахмурился, обдумывая идею. Риск был велик. Нет, технически это было, конечно, возможно — существовал строго секретный и малоизвестный протокол «Немая Цитадель», разработанный еще для лунных баз на случай, если ИИ выйдет из-под контроля. Протокол предусматривал полную и окончательную изоляцию основных нейромодулей друг от друга и сохранение только базовых управляющих систем, с пассивными функциями наблюдения и предупреждения. Для его активации требовались два ключа, которые всегда хранились у начальника базы и его заместителя. У него и у Топаза. Если они активируют «Немую Цитадель», «Гефест» замолчит окончательно. Тогда вся оборона ляжет на плечи людей: вручную, без автоматических турелей, без систем оповещения, без подсказок и прогнозов. Готовы ли?

Готовы, тут и думать нечего. Это ерунда, и не с таким справлялись. Куда опаснее было другое. Где гарантия того, что «Гефест» не предусмотрел такую возможность в тот короткий период, когда, благодаря удару полиморфа, получил полную свободу и время для обучения?

Главный легонько постучал кулаком по столу, размышляя. Рискованно? Очень рискованно, почти смертельно. Но альтернатива — оставить «Гефест» активным и надеяться, что вирус не проснется в самый неподходящий момент, — сейчас казалась ему еще более опасной. Нет, он не мог позволить врагам получить контроль над базы через искина и допустить, чтобы какая-то цифровая программа, состоящая из нулей и единиц, единолично решила судьбу его людей.

Да, решение принято. Когда наступит такой момент, он сам активирует «Немую Цитадель». И тогда люди будут держать оборону по старинке — как в те времена, когда никаких искинов и в помине не было. Люди против людей. Оружие против оружия, воля против воли.

Круглов глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри, на смену тревоге и злости, приходит странное, почти равнодушное спокойствие. Что ж, решение было принято, выбор сделан. Оставалось только ждать.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза на несколько секунд, позволяя себе краткую передышку. Свет в кабинете и так был приглушенным — верхние светильники погасли, только настольная лампа отбрасывала четкий желтый круг на стол, оставляя углы в полумраке. Где-то за стеной, в недрах базы, мерно гудели системы жизнеобеспечения — этот звук, постоянный, ровный, давно стал для Круглова такой же привычной частью окружающего мира, как шум прибоя для жителя морского побережья. Где бы Семен ни находился, везде этот звук был почти одинаковым: Луна, астероидные базы, струнники и балкеры, на которых ему довелось летать… В этом монотонном гуле было что-то успокаивающее, он показывал, что база работает, люди дышат. Пока что все было хорошо.

Мысли Круглова, ненадолго освободившись от напряжения последних часов, вернулись в прошлое. Он не хотел этого — сейчас, когда предстояло столько дел, воспоминания казались раздражающей роскошью, на которую нет времени. Но они приходили сами, упрямые, живые, — вырывались из глубин памяти, которые он старательно держал запертыми.

Внезапно на пульте управления замигал сигнал вызова — защищенный, с высоким приоритетом, тот самый, который использовался только для связи с Землей по спецканалу. Круглов мгновенно собрался, вскинулся, коснулся сенсора приема. Через несколько секунд над столом появилось объемное лицо — сухое, жесткое, с седыми висками и холодным взглядом человека, привыкшего принимать решения о жизни и смерти. Начальник базы узнал собеседника, удивился, но виду не подал. Это был командир спецназа «Пересвета», полковник Михаил Громов. За его спиной угадывалась рубка десантного корабля — тусклые огни приборов, металлические переборки. В поле голокамеры влезла чья-то рука — видимо, пилота — подкрутила что-то поспешно, втянулась обратно за край видимости.

— Семен Борисович, — Громов начал сразу и без обиняков, его голос, несмотря на помехи и расстояние, звучал отчетливо и сухо. — Новости у меня, скажу прямо, хреновые. Изменение планов. «Президент Картер» на финишной прямой. Мы пересчитали параметры — они выходят на орбиту через шестнадцать часов, может быть, чуть позже. Мы — через сорок два, если повезет. Инженеры выжимают из двигателей все, что можно, но… не успеваем, понимаешь?

Круглов смотрел на командира «Пересвета», и в его глазах не было ни страха, ни паники — только холодное, спокойное принятие реальности. Он знал Громова уже много лет, они вместе начинали на Луне, вместе прошли через несколько кризисных ситуаций, когда от их решений зависели жизни сотен людей, а счет шел на секунды. Полковник не был человеком, который паниковал или преувеличивал. Если он говорил «не успеваем», значит, так оно и было.

— Я понимаю, Иван Петрович, — ответил Круглов без промедления. — То, что вы делаете все возможное, я знаю. Но прошу об одном: постарайтесь быстрее. Здесь у меня сплошь гражданские люди. Нефтяники, ученые, врач, геолог вот, опять же… Они не бойцы. Оружие-то я им раздам, но обучить чему-то толком не успею.

Громов помолчал, и в этом его молчании было что-то тяжелое, почти осязаемое, заполнившее кабинет незримой тревогой. Потом он сказал, и голос его стал чуть ниже:

— Семен, я сделаю все, что в моих силах. Мы рвем жилы, чтобы добраться до вас, двигатели на износ. Если будет возможность — мы будем раньше. Но ты… в общем, готовься к худшему. Держитесь там. Держитесь, как только можете.

— Держимся, — коротко ответил Круглов. — Конец связи.

Экран погас, и в кабинете снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гулом систем жизнеобеспечения. Круглов посидел неподвижно еще несколько секунд, переваривая услышанное. Шестнадцать часов. У них есть максимум шестнадцать часов до того, как Альянс высадится. Семьдесят два часа — и это, если не будет никаких неожиданностей! — до подхода «Пересвета». Получается — что? Пятьдесят шесть часов разрыва, которые им придется пережить в одиночку. Пятьдесят шесть часов борьбы за выживание, тогда как и один-то час — уже целая вечность, если у тебя под рукой только гражданские.

Он снова уставился на карту, на ее светящиеся метки, уже пересчитывая варианты. Да, база «Королев» была старой — ее построили на месте первой, временной станции. Но за эти годы в ее конструкции не прибавилось никаких глубинных тоннелей или тайных укрытий, которые так пригодились бы сейчас. Инженеры, проектировавшие ее, исходили из расчетов максимальной прочности и удобства, а не из возможности обороняться от спецназа Альянса. Никаких скрытых возможностей, никаких подземных уровней — только четыре карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, и реакторный модуль, вынесенный на некоторое расстояние. Все на виду. Все защищено — от метеоритов, от пылевых бурь, даже от марсотрясений. Не от людей.

Круглов побарабанил пальцами по схеме, намечая новые варианты. Он знал, что у них нет шансов в открытом бою, но зато у них было то, чего не было у врага: знание местности, каждого закоулка, ниши, каждого технического лаза. Можно было превратить базу в лабиринт, в ловушку, где противник будет терять время и людей, натыкаясь на засады, баррикады, тупики и задымленные коридоры.

Обстоятельно подумав, Главный решил, что гражданских — Мичурина, Нину Соболеву, нескольких техников, которые совсем не годились как бойцы, — можно будет, в крайнем случае, собрать в самом защищенном месте. Таким местом мог стать складской модуль «Гамма-1», расположенный в центре базы, с усиленными дверями и минимальным количеством входов. Там было достаточно просторно, хватало запасов воздуха. И, если все пойдет по плану, люди смогут продержаться там до прихода помощи.

Снова и снова он мысленно перебирал всех, кто мог бы возглавить оборону на разных участках. Топаз — реакторный отсек и технические тоннели. Дед — центральный переход и подходы к жилому модулю. Артем Новиков — оранжерея и лабораторный комплекс, где меньше всего людей, но есть уязвимые точки. Гоша Горелов — связь и системы управления. Сам Круглов — командный пункт, откуда он сможет координировать действия. Или… или все могло пойти не по плану, как, скорее всего, и случится.

И все-таки общая картина начинала обретать законченные очертания. Семен смотрел на нее и чувствовал, как внутри, на смену тревоге и сомнениям, приходит уверенность — вопреки всему он знал, что они продержатся столько, сколько надо. У них просто нет другого выбора.

2

Луна. 2133 год. Госпиталь на орбитальной станции «Евразия-2».

Семен открыл глаза. Первым, что он увидел, был белый, глянцево поблескивающий пластиком потолок — такой же белый, как те несколько недель его жизни, которые, как он потом понял, выпали из памяти навсегда. Врачи потом говорили, что это было все вместе: ранение и защитная реакция организма. Мозг просто не хотел помнить, как его вытаскивали из-под обломков «Селена-4», как перевозили на спасательном челноке, как боролись за его жизнь в реанимации. Он помнил только взрыв, вспышку, ударившую в глаза, а потом — гулкую пустоту, из которой его вырвали голоса и прикосновения незнакомых людей.

Первое, что Круглов спросил, когда смог говорить: «Наташа?». Ему не ответили. Врач, пожилая женщина с добрыми глазами, напомнившая Семену нянечку в детском саду Якутска, покачала головой и сказала:

— Вам нужно отдыхать, Семен Борисович. Силы берегите, хорошо?

Он ничего не ответил, потому что сразу все понял. Просто закрыл глаза и долго лежал неподвижно, чувствуя, как внутри, где-то глубоко, разрастается огромная ледяная пустота. Она была похожа на ту, что бывает в космосе — пустота, в которой нет ничего, даже воздуха. Только здесь была еще и боль.

Через неделю он уже мог сидеть, подтягиваясь на подвешенных над кроватью специальных кольцах, напоминающих гимнастические. Через две — стал ходить, опираясь на поручни. Врачи качали головами и говорили, что восстановление идет удивительно быстро для человека, получившего такие травмы. Круглов их почти не слушал. Он делал упражнения, лежал под капельницами, глотал таблетки и микрозонды, ходил по коридорам госпиталя — и все это время чувствовал себя так, будто его тело двигалось само по себе, без его участия, а он сам, настоящий он, оставался где-то там, в той пустоте, которую принес с собой, в коридорах разрушенной базы.

Однажды ночью, когда он не мог уснуть, Семен вышел в коридор и долго стоял у иллюминатора, глядя на Землю, голубой шар, висящий в черноте, так близко — рукой подать. Где-то там, внизу, жили люди, которые ничего не знали о его тоске и боли. Они просыпались по утрам, завтракали, ходили на работу, ссорились и мирились, радовались и грустили. Кто-то рождался, кто-то умирал. Наверно, даже делали важные открытия, которые принесут пользу. Молодцы, в общем. А он был заперт здесь, на орбите, и чувствовал себя призраком, отделенным от всего живого невидимой, но непроницаемой стеной.

«Что теперь, Семен? — спросил он себя, глядя на Землю. — Что делать будешь?» Ответа не было.

Он вернулся в палату, лег, уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей — о работе, о людях, о том, что он должен делать дальше. Себя он не жалел, не было таких скользких мыслишек. Не было вообще ничего. И вдруг, откуда-то из глубины, всплыло безжалостное, ясное понимание. Получается, что он не может остановиться. Особенно сейчас — не может позволить себе уйти в эту пустоту, раствориться в ней, сдаться, сложить лапки и сдохнуть от тоски. Только не после того, как Наташа отдала свою жизнь за других. Она погибла, перекрывая аварийный клапан, сделала это, чтобы спасти людей, которых еле знала. Чтобы они жили. И он, Семен Круглов, не имел права эту ее жертву предать. Он обязан был продолжать. Работать. Жить. Такая у него теперь была функция.

— Функция Круглова? — криво усмехнувшись, сказал он вслух, один в пустой палате. — Ну что ж…

Нет, никаких клятв и торжественных обещаний он себе не давал — никогда не любил пустых слов. Но в ту ночь он твердо решил: больше ни один человек под его командованием не погибнет зря, если он будет в силах это предотвратить. Никогда. Он будет проверять каждый узел, каждую систему, каждое распоряжение. Будет готовиться к худшему, чтобы худшее не случилось. Потому что цена ошибки слишком высока.

Круглов закрыл глаза и впервые за долгие дни заснул спокойно, без сновидений.

Он открыл глаза и невидяще уставился на карту, которая все так же вращалась перед ним. Встряхнулся, сильно похлопал себя по щекам, крепко потер уши, отгоняя муть усталости. Воспоминание погасло, оставив после себя только тускнеющие отголоски. Он снова был здесь, на Марсе, в своем кабинете. Вокруг была база «Королев», а впереди намечалась небольшая война.

Круглов посмотрел на часы — половина четвертого утра по локаль-времени базы. До рассвета оставалось еще несколько часов. Хорошо. Есть время, чтобы все обдумать, все проверить, самому обойти базу. Он поднялся из-за стола, потянулся, с неудовольствием чувствуя, как хрустят суставы, и шагнул к выходу из кабинета. Теперь надо было найти Руслана. Без него план обороны оставался только на бумаге.

3

Руслан Аскеров как обычно, нашелся в мастерской: дверь была открыта и заклинена в этом положении. Сам Топаз сидел за верстаком, склонившись над разобранным блоком датчиков автоматической турели. Круглов застал его за этим занятием и некоторое время незаметно и молча стоял на пороге, наблюдая, как огромный механик, с его медвежьей фигурой и любовно ухоженными усами, сосредоточенно копошится в недрах электронного устройства, осторожно извлекая какие-то детали и раскладывая их на белом пластике. Топаз работал с той же неторопливой, почти медитативной тщательностью, с какой он обычно занимался роботом или марсоходом, и это зрелище — грубые мозолистые ручищи, похожие на медвежьи лапы, но с невероятной аккуратностью управляющиеся с хрупкой электроникой, — было по-своему завораживающим.

— Руслан, — наконец позвал Круглов, входя в мастерскую. Топаз спокойно поднял голову, на его обветренном лице не было и тени удивления, словно он ждал прихода Главного. «Ждал, конечно, — подумал Круглов, — услышал еще на подходе. Поди и вопросы уже приготовил, как без этого?»

— Семен Борисович? — словно бы для виду удивился Аскеров. — А ты чего не спишь? У тебя ж режим, ты сам нам все уши прожужжал о соблюдении распорядка…

— Сейчас не до распорядка, — отмахнулся Круглов, проходя внутрь и садясь на свободный табурет напротив механика. — У нас с тобой разговор есть. Серьезный.

Топаз без суеты отложил инструмент, вытер руки чистой ветошью. Потом, соблюдая привычный ритуал, достал откуда-то из-под верстака две чистые кружки и налил себе и Круглову горячего чаю из маленького термоса, который стоял тут же на верстаке. Круглов взял кружку, потянул носом аромат свежего крепкого чая, с благодарностью кивнул. Все это было проделано механиком без лишних слов, будто само собой разумеющееся.

— Теперь слушаю, командир, — сказал Аскеров, усаживаясь поудобнее.

Круглов, не откладывая и не плетя словесных кружев, изложил свою идею: протокол «Немая Цитадель», полное отключение «Гефеста» от управления базы с сохранением пассивного наблюдения. Рассказал про баррикады. Он говорил спокойно, деловито, не упуская ни одной детали. Топаз слушал, не перебивая, иногда хмурился и кивал, потом отхлебнул чай и медленно сказал:

— Так… понятно… А ты уверен, что у нас хватит сил без искина? Ну да, турели в автономном режиме, не отключатся, мозги у них хоть и тупенькие, но быстрые. Вентиляция ладно, там обычная электрика. Потом управление шлюзами… Все вручную придется делать. А людей у нас — раз, два, и обчелся.

— Уверен я, Руслан, — твердо ответил Круглов. — Турели нам не особо помогут — они рассчитаны на внешнюю угрозу, а враг будет внутри. Будет-будет, даже не спорь. То, что у них в команде подрывник, а то и не один, это даже к гадалке не ходи. Но с закрытыми шлюзами мы еще малость побарахтаемся, а вот если оставим «Гефеста» активным, он может просто открыть им ворота. Или, что хуже, отключить системы жизнеобеспечения во время боя. Риск слишком велик. А вручную шансы справиться значительно повышаются. Что, скажешь — нет? Главное — использовать особенности базы, ее планировку. Мы-то знаем здесь каждый закоулок, каждый переход, каждый технический лаз. А они — нет, даже если Жаров и передал им чертежи. Но он на допросе клялся, что ничего такого не было.

— Веришь ему, что ли? — Топаз остро глянул на собеседника. — Да и кроме Жарова есть еще второй…

— Не верю. Но что-то подсказывает, что не до того им было, ни первому, ни второму, чтобы объемные пакеты графических данных пересылать. А раз так, значит, будем использовать местность против них. Ну и есть у меня еще одна мысль… Хотя это не к спеху.

Он хотел было сказать что-то еще, поколебался немного, но все-таки промолчал.

Аскеров задумчиво почесал подбородок, потом повернулся к верстаку и взял в руки какой-то потрепанный и донельзя замусоленный блокнот с засаленными страницами — его личный «бортовой журнал», в котором он старомодно записывал все свои наблюдения и технические решения. Пролистал несколько страниц, что-то бормоча себе под нос, потом поднял глаза на Круглова и сказал уже с другой интонацией — деловой, собранной:

— Ладно. Допустим, мы отключаем «Гефеста». Что дальше? Чем мы их встретим?

— Ты меня спрашиваешь? — хмыкнул Круглов. — Есть, конечно, у меня соображения, но для начала я тебя хочу послушать. Ты же у нас инженер и титан мысли. Вот и придумывай.

Топаз только хмыкнул в ответ.

— Хорошо хоть, отцом русской демократии не назвал, — и рассмеялся.

А потом они начали разрабатывать настоящий план.

* * *

Спустя несколько часов стало понятно, что план рождается — пусть тяжело и в муках, но зато методично. Круглов ничуть не удивился: он знал, что Аскеров был не только отличным механиком, но и человеком с грамотным тактическим мышлением — видимо, сказался опыт «Северных войн», о которых Семен знал только понаслышке.

Вместе они детально проработали оборону базы.

— Смотри, — Топаз небрежным коротким жестом развернул на сенсорном столе схему базы и начал водить по ней указкой, обводя ключевые точки. — Центральный купол — это наша последняя линия обороны. Здесь кают-компания, лаборатории, жилые модули. Если враг пробьется сюда — считай, мы проиграли. Сколько их там, на том корабле? Десять? Двадцать? Меньше, может? Не знаем. Я бы поставил на шестерых или восьмерых. Ну, может, десяток от силы: корабль пер сюда на пределе мощности, значит они облегчили все, что могли. Но десяток — это тоже плохо. Там волки — опытные, стреляные и матерые, наши гражданские им на один зуб. Но у нас есть преимущество: все коридоры узкие, повороты острые, пространства для маневра у них не будет. Мы можем устроить засады в каждом переходе. Использовать оборудование как баррикады, завалить проходы контейнерами и трубами.

— А если они пойдут через технические тоннели? — спросил Круглов.

— Технические тоннели — это, Карась, не про штурм, — усмехнулся Топаз. — Я там каждый угол знаю. Узкие они. Помнишь, недавно, Новиков лазил, чтобы рубильник дернуть? Так это даже не туннель был, а лаз с тупиком, и он самый широкий. Остальные узкие, и роботы там по моему заданию уже наварили решеток. Если будем живы, я эти решетки потом срежу, а пока что они пусть там будут, предотвратят все попытки пролезть куда не надо.

— Ясно, — коротко кивнул Круглов.

— Дальше слушай. Там есть несколько люков, которые можно заблокировать изнутри. И, кроме того, там везде трубы с горячим теплоносителем. Если дистанционно открыть пару вентилей в нужный момент… — Он многозначительно поднял бровь.

— Так, — нахмурился Круглов. — Слушай, Руслан. Я сначала хотел тебе сказать: давай, мол, только без фанатизма… А сейчас подумал — да к черту, нам любой ценой надо выиграть время. Любой. Мы должны продержаться до прибытия «Пересвета», и, главное, сохранить людей. Базу-то заново отстроим. Так что — гуляй, рванина, как говорится, на все деньги.

— Вот и я о том же, командир. Никакого героизма, только расчет и максимальная эффективность, — Топаз постучал пальцем по схеме. — Еще мы можем использовать звуковые ловушки — есть у меня модули специальные…

— На кой-они тебе, Руслан? — по-настоящему изумился Главный. — Знаю про такие, хищников ими отпугивают. Так на Марсе, вроде, ни одного хищника пока не замечено, или я чего не знаю? Стоп-стоп, и кстати — ты как вообще их в грузе протащил, а?

— Запас карман не тянет, — коротко отрезал Аскеров, демонстративно игнорируя последний вопрос. — А насчет хищников — так вон они, летят, голуби сизокрылые.

— А, ну-ну. Запасливый ты наш. Плюшкин прямо.

— Ну и, конечно, свет, — невозмутимо продолжал Топаз. — В аварийном режиме мы можем отключить освещение в отдельных модулях, оставить их в полной темноте. У нас есть фонари и приборы ночного видения.

— У них тоже, — мрачно отозвался Круглов.

— Вероятно. Но хоть как-то усложнить вражинам жизнь, учитывая незнание ими базы… Хотя нет. Это мы всем нашим жизнь усложним, а не опытной спецуре.

— Вот-вот… Ладно, хорошо. А что с оранжереей? — спросил Круглов. — Там же купола, хоть и усиленные, но не карболит и не сталь…

— Ну да, оранжерея — это слабое место, — признал Топаз. — Но и уязвимость для врага. Если они сунутся туда, мы можем создать там парниковый эффект — перекрыть вентиляцию и запустить систему увлажнения и всю гидропонику на полную мощность. Температура и влажность подскочат моментально, визоры начнут запотевать. Пока они будут приспосабливаться, что происходит, мы можем нанести удар. Мичурин нам не простит потом, конечно, но лучше пусть он живой не простит, чем…

Раздухарившись не на шутку, Аскеров, загибая пальцы, принялся перечислять другие варианты: использование баллонов с углекислотой для создания дымовой завесы, перекрытие аварийных выходов, минирование подходов к реакторному отсеку, организация системы ложных укрытий и маршрутов.

— Как там говорилось в классике? «А ты азартен, Парамоша!» Ладно, понял. А как быть с Жаровым? — спросил Круглов, возвращаясь к практическим вопросам. — Он у нас в камере изоляции, но если начнется стрельба…

— А что с Жаровым? Пусть сидит, гетверан! Я его запру в кладовке «Гамма-3», — быстро ответил Топаз. — Там есть отсек для особо опасных веществ, он сейчас пустует. Дверь надежная, а внутри ничего, что можно использовать для побега. Если что, ему никуда не деться. И я поставлю туда одного из технарей, Чиркова, практиканта. Он хотя бы умеет обращаться с оружием.

— Добро, — кивнул Круглов. — Еще что?

— Еще… — Топаз помедлил, потом поднял на него глаза. — Еще у нас есть волшебная надежда на авось…

Он помолчал.

— Слушай, Семен Борисович, а ты уверен, что мы выдержим? Я понимаю, мы русские, врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Но у нас — почти у всех — нет опыта, у нас нет оружия, кроме нескольких старых плазменных резаков, пары пистолетов, импульсника, да нескольких огнетушителей. А сюда придут профи. Наемники, отборные головорезы. Мы для них — как мясо для мясорубки.

— Значит, станем мясом с костями, — спокойно ответил Круглов. — Которыми поперхнется любая мясорубка. Руслан, мы не собираемся воевать с ними по их правилам. Наша задача — запутать их, затянуть время, заставить их промедлить, ошибаться. И давай-ка мы это сделаем. Не знаю как ты, а я в наших людей верю.

Топаз долго смотрел на него, потом усмехнулся и покачал головой.

— Ты, Карась, неисправимый оптимист. Но я с тобой до конца. Э, да что тут говорить!

— Я знаю, Руслан. — Круглов положил руку ему на плечо. — Вот поэтому ты — мой заместитель.

4

Артем Новиков не спал уже почти двое суток, но усталости не чувствовал — внутри него словно бы сжалась до предела закрученная пружина, которая не давала расслабиться ни на секунду. Голова была легкой и звонкой. И когда на его личный канал связи пришло сообщение от Круглова: «Ко мне, разговор есть», Новиков просто отложил планшет, на котором в сотый раз пересматривал схемы вентиляционных шахт, и направился прямиком в кабинет начальника базы.

Круглов встретил его у порога, хмуро глянул на наручные часы и буркнул:

— Проходи, садись. Чай будешь?

Артем с некоторым удивлением кивнул, присел на стул напротив стола и с интересом отметил, что начальник базы, обычно такой сдержанный и немногословный, сегодня выглядит иначе. Что-то было новое в его взгляде, в самой манере держаться — не слабость, нет, скорее какая-то усталая открытость, которую Артем прежде никогда не замечал.

Круглов налил в две фаянсовые кружки чаю — горячего, крепкого, почти черного, — поставил одну кружку перед Новиковым и уселся напротив. Некоторое время они прихлебывали чай молча, коротко поглядывая друг на друга поверх горячего пара. Потом Круглов сказал:

— Ты знаешь, Артем, я ведь не всегда был таким, как сейчас. Ну… — он поискал слова, пожевал губами. — Дубовым таким не был. Было время, когда я смеяться умел, в полный голос, а не как сейчас, когда уголком губ покривлюсь на шутку, да и хватит. Умел шутить, смеяться, радоваться семейной жизни умел.

Он замолчал, потом будто выдавил из себя — хрипло, скороговоркой буркнул:

— Когда у меня эта семья была.

Артем едва не поперхнулся глотком чая. Застыл истуканом с кружкой в руке, не зная, что ответить. Конечно, он знал историю Круглова — да все на базе знали о том, что случилось на Луне, о его жене, о той страшной аварии. Но сам Главный никогда не говорил об этом вслух. Никогда.

Круглов помолчал, глядя куда-то на полку, где стоял старый шлем с треснувшим визором. Потом заговорил снова — неторопливо, словно перебирая в памяти старые фотографии:

— Я ведь вообще не собирался в космос, когда был молодым-то. На Землю смотрел. Родился и вырос в Иркутске, в семье геологов. Отец — начальник партии, мама — геофизик. Мы жили в Абакане, в прапрадедовском деревянном доме на окраине, с большой печкой и садом, где росли яблони. Потом Якутия. Сибирь до сих пор люблю, просторы такие, запахи, тайга… нигде больше такой нету, как у нас. Хотел стать изыскателем, как отец. Как Кошурников, слыхал про такого? Ходить по тайге, искать, где дороги новые пройдут, где энерготрасса, а то и город встанет. Вот это казалось мне настоящим делом.

Он усмехнулся, отхлебнул чай и продолжил:

— Я поступил в Томский политехнический, на геологоразведочный факультет. Учился хорошо, конечно, но без особого блеска — больше любил практику, полевую работу, чем эти аудитории. Как лето, так сразу уезжал в экспедиции, жил в палатках, ходил по сопкам. А потом… за одну весну все изменилось.

— Как так вышло? — спросил Артем, чувствуя, как его невольно захватывает этот рассказ.

— Как вышло… Случайность. — Круглов пожал плечами. — Я на пятом курсе был уже, когда к нам в институт приехала комиссия из Звездного городка — искали людей для новой лунной программы. Нужны были не пилоты или орбитальщики, таких хватало — а геологи, геофизики, специалисты по грунтам. Изыскатели тоже. Я в это время уже должен был быть в экспедиции, но вылет задержали на два дня, так что я оказался в Томске. Отец позвонил, сказал мне: «Сын, это же какой шанс! Ты всегда хотел посмотреть, что там, за пределами Земли. А теперь у тебя есть возможность не просто посмотреть — а работать там, да еще и по изыскательской части». Я сначала отнекивался, думал: «Ну какая Луна? Я сибиряк, мое место — здесь, я для этого и учился». Но отец все-таки настоял. Он у меня всегда был таким — убедительный мужик. Сказал мне: «Ты должен попробовать. Если не получится — вернешься. А если получится — будешь там, где никто из нас не был».

Он замолчал, потом продолжил, и голос его стал тише:

— Я подал заявление и прошел отбор. Как-то само собой получилось. Потом обучение, подготовка. И в двадцать шестом году я впервые оказался на Луне. Помню этот момент до сих пор: мы вышли из струнника, и я увидел Землю, висящую в черном небе. Вспомнил Гагарина, который после полета говорил о том, какая наша планета хрупкая. Прав был Юрий Алексеич на все сто. И отец мой был прав, тогда я это понял. Стало ясно, что это — мое место. Что я должен быть здесь.

Он перевел дыхание, посмотрел на Артема, и на его лице вдруг мелькнула неуловимая, почти мальчишеская улыбка:

— А потом я встретил Наташу. Будущую жену. Она геологом была. Работали вместе на «Селене-2», потом нас перевели на «Селен-4». Она была… Умной была, дерзкой, смешной. И первой красавицей среди своих подруг с базы. Я сразу влюбился, хотя себе долго не признавался, ходил гордый как аршин проглотил, а сам думал: ну что я ей скажу? А она… Однажды просто посмотрела на меня и сказала: «Сема, ты очень серьезный, ты знаешь? Тебе не помешало бы иногда улыбаться. Хочешь, научу?»

Круглов рассмеялся — коротко, хрипло, но в этом смехе было столько тепла, сколько Артем никогда не слышал в голосе своего начальника.

— Я улыбнулся. Впервые за долгое время. И с тех пор часто улыбался, когда она была рядом. А когда ее не стало… — Он махнул рукой, не договорив.

Артем молчал, чувствуя, что в этом разговоре есть что-то, что выходит далеко за пределы обычной субординации. Главный говорил с ним сейчас не как начальник с подчиненным, а как старший товарищ с младшим, как мужчина с мужчиной.

— Ты, Новиков, хороший парень, — сказал он наконец, и голос его мгновенно вернулся к обычной деловой интонации. — И специалист отличный, я это знаю. Хватка у тебя есть, голова варит, руки из правильного места растут, а опыт дело наживное. Но ты должен понять, что такое — быть командиром и отвечать за людей. А люди за тобой пойдут, я это вижу. Так что… не перебивай сейчас, понял? Так что, если со мной что-то случится, ты возьмешь командование на себя. Дед — он мужик крепкий, но не командир. Топаз — да, опытный, надежный, и сейчас он мой заместитель — но пусть он лучше будет твоей правой рукой. Он знает технику, но в управлении людьми ему не хватает… гибкости, что ли. А ты справишься.

Артем сидел молча, чувствуя, как внутри все стынет от малодушного страха. Он хотел было запротестовать, сказать, что Круглов не имеет права говорить так, что он не может взять и погибнуть, что они все выживут, что «Пересвет» успеет вовремя…, но слова застряли в горле. Главный был не из тех, кто зря тратит слова. Если он сейчас говорит так, значит, действительно считает, что ситуация может обернуться худшим образом. Значит, он готовится к самому страшному.

— Я справлюсь, Семен Борисович, — наконец сказал Артем, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но вы уж постарайтесь, чтобы не случилось. Мы без вас — как без рук.

Круглов криво усмехнулся, в два глотка допил остывший чай и ответил:

— Постараюсь, Новиков. Но если что — ты будешь знать, что делать. Все указания здесь, — он похлопал рукой по черной панели интерактивного стола.

Потом они долго говорили — о плане обороны, о людях, о том, как лучше распределить силы. Это была уже совсем другая беседа: точная, деловая, без всяких эмоций. Главный рассказывал и показывал, а его собеседник внимательно слушал, кивал, и иногда уточнял детали.

Артему передалось странное спокойствие, которое исходило от начальника базы — не показное, а настоящее спокойствие человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы. «Получается, это и есть настоящий командир? — подумал он, глядя на Круглова. — Тот, кто готов вести людей за собой, даже зная, что может не вернуться. Интересно, у меня так получится?»

5

База просыпалась — что бы ни готовил наступающий день, работа никуда не делась. Круглов и Топаз, стараясь вести себя как обычно, прошлись по всем ключевым точкам, проверяя готовность людей и оборудования.

В центральном переходе, где сходились коридоры, ведущие в жилой модуль, лабораторию и склад, хозяйничал Дед. Непривычно суровый и сосредоточенный, он руководил установкой баррикад. Тяжелые контейнеры, набитые запчастями и инструментами, были сдвинуты вплотную, образуя узкий проход, который легко было перекрыть. Рядом с импровизированной баррикадой суетился техник Костя — тот самый, которого Артем вытащил из-под обломков во время аварии на буровой. Он уже почти не хромал, хотя ногу все еще слегка берег.

— Что у тебя, Олег, как успехи? — спросил Круглов, подходя.

— Да как… Почти готово, — буркнул Токарев, вытирая пот со лба. — Еще пару контейнеров подвезут сейчас, и можно будет считать главный рубеж укрепленным. Костя молодец, кстати, — он кивнул на парня, — предложил использовать старые трубы из ремонтного отсека. Срезали их наискось, сварили, получились отличные «ежи».

— Добро, — одобрил Круглов. — А вентшахты?

Топаз за его плечом рассмеялся коротко и невесело.

— Проверили, — кивнул Дед. — Да Руслан там уже все перекрыл решетками, намертво. Когда все это закончится, замаемся мы их резать, сварено-то на совесть. Там теперь даже робот не проскочит. Ну и чего ты зубы сушишь, вот чего? — свирепо набросился он на улыбающегося Аскерова.

В оранжерее, где пахло влажной землей и зеленью, Мичурин нервно расхаживал между грядками, сжимая в руках какой-то садовый совок. Увидев Круглова, он подбежал к нему и затараторил:

— Семен Борисович! Я слышал, что… будет атака, да? Скажите, что мне делать? Мои растения… Ну не могу их бросить, они же погибнут без ухода! Может, я могу их как-то защитить? У меня есть несколько мощных фитоламп, если их направить на вход…

— Пал Андреич, — начальник базы, пряча улыбку, положил руку ему на плечо, сказал серьезно. — Бросьте. Ваша главнейшая задача сейчас — сохранить оранжерею в целости. Если начнется бой, спрячьтесь в технической нише, которую товарищ Новиков уже оборудовал. Вон там. Там есть запас кислорода и воды. Никуда не выходите, не рискуйте. А когда все закончится, запросто сможете вернуться к своим растениям. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнул биолог, но в его глазах все еще читалась тревога. — Только уж вы будьте осторожны, Семен Борисович. Обещайте!

— Постараюсь, — улыбнулся Главный и пошел дальше.

В медицинском отсеке Нина Соболева заканчивала подготовку операционной. На столах в стерильных боксах лежали хирургические инструменты, перевязочный материал, ампулы с обезболивающими и стимуляторами. Увидев Круглова, она подняла голову и сказала спокойно:

— У меня все готово. Если кто-то получит ранения, я смогу оказать помощь. Но, Семен Борисович, вот только честно… мы выдержим? Чего ждать?

Круглов на мгновение задержал на ней взгляд, и вдруг почувствовал что-то странное, неуловимое — какое-то смутное, почти подсознательное ощущение неправильности, которое он никак не мог объяснить. Нина стояла перед ним, — самая обычная, спокойная, собранная, с ровным, чуть усталым взглядом медика, готовящегося к тяжелой работе. Все было правильно. Все было нормально. Но где-то на периферии сознания, там, где опыт и интуиция работали быстрее разума, что-то царапнуло, зацепило, заставило Круглова на долю секунды запнуться и нахмуриться.

Он и сам не мог понять, что именно его насторожило. Слишком спокойный голос? Едва заметная, почти неуловимая тень, которая на мгновение промелькнула в ее глазах, когда она заговорила о раненых? Круглов не знал. Но что-то в этой женщине, которая работала рядом с ним уже не один год, показалось ему сейчас чужим и неправильным.

Вот только времени разбираться не было. Впереди была война, и у Главного не было ни сил, ни желания копаться в собственных ощущениях. Он раздраженно отогнал странное чувство, решив, что это просто нервы, усталость и напряжение последних дней.

— Выдержим, Нина, — ответил он, пожав плечами. — Потому что другого выхода у нас просто нет. Чего ждать? Жди самого худшего и готовься так, как будто будет еще хуже.

Она кивнула, и на ее губах снова мелькнула эта чуть заметная, почти неразличимая улыбка. Круглов еще раз посмотрел на нее, потом резко развернулся и вышел из медотсека, оставляя за спиной странное, неприятное ощущение, которое никак не хотело уходить.

— И что это было? — пробормотал он себе под нос, шагая по коридору вслед за Топазом. — Нервишки, Семен, нервишки. Все дело в нервах.

Но чувство неправильности никуда не делось, просто отступило в дальний угол рассудка.

У технической кладовой «Гамма-3», где был заперт Сергей Жаров, дежурил Гоша Горелов. Он сидел у двери, держа на коленях планшет, и что-то сосредоточенно набирал, время от времени настороженно прислушиваясь к тишине за дверью. Увидев Круглова, он встрепенулся и с ходу затараторил, не давая тому вставить даже слово:

— Семен Борисович! Я тут подумал… А что, если мы сможем использовать «Гефеста» против них? Ну, хотя бы как систему дезинформации? Если мы не дадим ему вмешиваться в управление, но подключим к внешней связи? Мы же тогда сможем передавать ложные сигналы, заставлять их думать, что мы собрались в одном месте, когда на самом деле будем в другом!

Круглов, который сначала хотел было выругать Гошу за болтовню, остыл и задумался. Идея была интересной. Если дойдет до того, что они активируют «Немую Цитадель», изолировав «Гефеста» от систем управления, но оставят ему канал внешней связи, он действительно сможет послужить инструментом дезинформации. Искин будет «видеть» врагов, фиксировать их перемещения, но не сможет им помешать — зато защитники смогут использовать эту информацию, чтобы корректировать свои планы.

— Хорошая мысль, Горелов, — кивнул он. — Подумай-ка над этим как следует. Но запомни: никакой самостоятельности! Понял? Только то, что мы тебе скажем.

Услышав «никакой самостоятельности», Гоша было увял, но тут же встряхнулся и уже бодрее сказал:

— Так точно! Все сделаю! — а потом снова уткнулся в планшет, что-то бормоча себе под нос.

Круглов прошел по всей базе, поговорил с каждым. Кому-то сказал пару ободряющих слов, кому-то пришлось напомнить о долге, кому-то хватило просто молчаливого и одобрительного хлопка по плечу. Да, он видел в глазах людей страх — но и решимость. Они понимали, что им предстоит, но не теряли надежды. И Главный сейчас гордился ими, каждым из них, как гордился бы своими детьми, если бы они у него были.

6

Закончив обход, Круглов вернулся в свою каюту, закрыл за собой дверь и некоторое время стоял неподвижно, глядя на стол, где в пластиковой рамке стояла фотография жены.

Потом подошел к столу, взял снимок в руки. Наталья была на нем совсем молодой, с короткой стрижкой и веселыми глазами, полными жизни. Она улыбалась, стоя возле обзорного экрана на фоне лунного пейзажа — той самой Луны, которая потом стала ее могилой. Круглов осторожно, едва касаясь, провел пальцем по ее лицу, чувствуя, как внутри поднимается никогда до конца не проходящая, уже не такая острая, но все еще ноющая боль.

— Снова здравствуй, Ната, — сказал он тихо, садясь на кровать. — Извини, что ношусь туда-сюда как угорелый. Дел было много, и сейчас они никуда не делись. Я знаю, ты бы меня поняла.

Он улыбнулся, и в этой улыбке, немного виноватой, было столько тепла, сколько никогда не позволял себе этот суровый, замкнутый человек.

— Помнишь, как ты меня учила понимать Луну? Говорила: «Здесь тебе не Земля, здесь все по-другому. Попробуй не смотреть, а чувствовать». И ведь ты была права. Я тогда многое понял благодаря тебе. А теперь уже не Луна, а Марс. Без тебя.

Семен замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Снова заговорил:

— Знаешь, а ведь я тогда думал: вот вернемся с вахты, возьмем отпуск сразу за все неотгулянные месяцы, поедем в Севастополь, и там, на берегу, у памятника погибшим кораблям скажу тебе самую важную вещь. Не успел. Каждый день жалею.

Он перевел дух, провел ладонью по лицу.

— Я люблю тебя, Наташа. Всегда любил. Где-то мы точно встретимся, и когда я приду к тебе, то обязательно скажу все, что не сказал тогда. А пока у меня есть работа, люди, которых я должен защитить. Точно знаю, ты бы не хотела, чтобы я их бросил. Ты сама осталась там, на Луне, ради других. А я здесь остаюсь. Так надо.

Он еще раз посмотрел на фотографию, потом аккуратно поставил ее на стол. Хотел было сесть в кресло, но, что-то припомнив, расправил плечи и вышел из каюты.

Круглов прошел несколько шагов и вдруг заметил у двери каюты Елены знакомую фигуру. Артем стоял, привалившись плечом к стене, и нерешительно смотрел на закрытую дверь. Он явно колебался, поднимал руку, чтобы постучать, и снова опускал, словно не решаясь нарушить чужой покой.

Главный остановился и бесшумно отступил в тень, не желая мешать. Он видел, как пальцы Новикова уже почти коснулись панели двери — и внезапно та открылась сама. На пороге стояла Елена — закутанная в полотенце, с влажными после душа волосами и огромными, лихорадочно блестящими глазами. Она не сказала ни слова: просто шагнула вперед, взяла Артема за руку, притянула к себе и поцеловала — долго, отчаянно, словно пыталась вложить в этот поцелуй все, что не могла выразить словами.

— Ты все-таки пришел. Темушка, — прошептала она, отрываясь от него на мгновение. Голос ее не дрожал. — У нас с тобой, может, одна эта ночь и осталась. Иди ко мне.

Девушка решительно потянула его к себе, и Артем, не сопротивляясь, шагнул через порог. Дверь за ними закрылась. Круглов остался в пустом коридоре один. Постоял еще несколько секунд, глядя на закрытую дверь, потом хмыкнул и покачал головой. Молодежь, им бы жить да радоваться, а тут война какая-то. Вот только жизнь все равно свое возьмет, как ни крути.

Он покачал головой и пошел дальше. Шаги, неторопливые и уверенные, отдавались коротким эхом в тишине базы.

ГЛАВА 16. ШТУРМ

«Любая база за пределами Земли — не просто научный или промышленный объект. Это форпост государства. Его оборона должна строиться на принципах эшелонированной защиты: внешний периметр, внутренние баррикады, системы ловушек и, главное, психологическая готовность персонала. Врага можно встретить не только оружием, но и сопротивлением, использующим особенности базы — каждый узкий коридор, каждый технический лаз, каждую неисправность системы».

(Из книги «Оборона космических баз: стратегия и тактика», И. Романовского, 2148 год)

0

«Президент Картер» скрытно висел на высокой орбите Марса уже сутки. За это время Дуглас Камински успел изучить каждую трещину на панелях осточертевшей командирской выгородки, каждую царапину на обзорном экране, каждый пиксель на голографической карте, которая разворачивалась перед ним в тысячный раз. Черный корпус корабля, покрытый слоем композитной брони, поглощал не только свет, но и, похоже, собственное терпение Питбуля — каждая минута ожидания казалась ему часом, каждый час — целой вечностью, растянутой в резиновую ленту. Иногда, когда корабль совершал микрокоррекцию курса, на срезах сопловых насадок коротко вспыхивал призрачный, почти невидимый ореол импульса ионного двигателя. Только этот краткий проблеск и был единственным напоминанием о том, что они вообще существуют в этом безмолвном, холодном пространстве.

Сейчас Камински стоял у главного экрана, стиснув пальцами дюралевый поручень, и смотрел на мутно-красный диск планеты. Марс медленно проплывал внизу, и на его поверхности, сквозь редкие облака пыли, можно было разглядеть темные пятна — кратеры, долины, русла высохших рек. Где-то там, в этой безжизненной пустыне, пряталась база «Королев», и в ней — люди, которые даже не подозревали, что через несколько часов их жизнь изменится навсегда. Камински хорошо знал это чувство. Он сам когда-то был на их месте — ничего не подозревал, пока мир не обрушился на него со всей жестокостью, пытаясь перемолоть в порошок.

— Данные разведки подтверждены, — раздался за спиной низкий голос «Бритвы» Родригес. Она стояла в дверях рубки, держа планшет, и по ее невозмутимому скуластому лицу как всегда невозможно было догадаться, о чем она думает. — Наш компьютер провел экстраполяцию данных. Похоже, база сильно укреплена. Что внутри, неизвестно, однако турели, хоть и активны, но работают в автономном режиме. Попытки перехватить управление местным искином пока что оказались неудачными — его как будто вообще не существует. Самое плохое: «Ризничий» молчит. Связи с ним нет с начала суток.

Дуглас Камински досадливо поморщился, но не обернулся. Он смотрел на Марс и думал о том, как легко все могло бы сложиться, если бы, к примеру, эти русские не знали о вторжении. Если бы они не готовились к обороне. Если бы… сплошные «если». Но «если» — это слово для неудачников, а он был профессионалом, и работал с тем, что есть. В голове вдруг завертелась фраза: «Learn to use what you have got, and you won’t need what you have not». Откуда это? Похоже, из какого-то древнего детского мультфильма, который так любила его сестра Нелли. Стоп. Хватит.

Они торчат здесь уже больше двадцати шести часов, хотя могли бы давно уже высадиться и застать русских врасплох. Зачем рвали двигатели, выжигая экранирование сопел? Зачем неслись через космос, как будто на загривке у «Картера» висела стая гончих? Кстати, стая висела, еще какая — зубастая и желающая крови. Фактор неожиданности давно пошел насмарку. Лишние сутки значили очень много…

Но майор Камински был офицером, в которого намертво вбили воинскую дисциплину. Если нет приказа к высадке — значит, его нет. Если Земля молчит — значит, надо ждать. Куда сильнее Питбуля сейчас волновало другое. Идти на штурм базы группе предстояло без тяжелого вооружения. В погоне за скоростью группу Питбуля практически раздели до белья, выкинув все, что, по мнению умников из разведки, было «лишним и слишком тяжелым». Выглядело это, как будто группа пьяных ирландских гопников шла грабить банк — на одном кураже и виски. Не будет механизированных комплексов. Не будет крупного калибра. Ничего, кроме нескольких чертовых роботов, которых любовно пестовал Отмычка. Может быть, хоть они будут полезны.

— «Ризничий» мог просто потерять связь, — сказал он, наконец поворачиваясь к Родригес. — Или его могли изолировать от остальных. Или убить. Неважно, в любом случае, мы идем по плану. «Пересвет» еще далеко, у нас есть время. Готовим группу к высадке.

— Есть, сэр, — равнодушно кивнула Родригес и начала отдавать команды по внутренней связи. Камински еще раз взглянул на карту, прогоняя в голове все, что уже и так затвердил намертво. Четыре защищенных карболитовых купола, соединенные герметичными переходами, пятый стоит отдельно — реактор. Внешний периметр с турелями, усиленные шлюзовые двери. Крепость. Но у него был план, и у него внутри был «Цербер».

Земля наконец-то очнулась.

Приказ пришел — но время было уже упущено.

Через пятнадцать минут десантный шаттл типа «Буревестник» отделился от корабля и начал снижение. Внутри тесного отсека, тускло освещенного красным аварийным светом, сидели бойцы. Девять мужчин и одна женщина. Лучшие из лучших, те, кто прошел Африку, Арктику, Ближний Восток, те, кто из любой преисподней вернулся бы с победой и пленными. Те, кто не задавал лишних вопросов и делал свою работу.

— Приготовиться к посадке, — сказал Камински, глядя на альтиметр кабины и проверяя крепления скафандра.

— А если там засада? — вдруг спросил Салливан. Голос салаги дрогнул, и он сам это услышал, потому что сразу сжался, замолчал и уставился в пол со стыдом и злостью.

Компадре хмыкнул. Он сидел напротив, наклонившись вперед, и смотрел на молодого снайпера с ленивой усмешкой.

— Всегда есть засада, щенок, — сказал он, доверительно понизив голос. — В этом и суть. Всегда есть засада, всегда есть враги, мины, турели, неверные карты. Компас всегда врет, а сухпайки всегда просрочены. Мы же не в гости идем.

— Заткнись, Компадре, — бросила Родригес, не поднимая головы. Она проверяла снаряжение, действуя с механической точностью, словно киборг, а не живой человек. — Дай ты парню поскулить. Сам же таким был.

— А кто боится, тот уже полтрупа, — добавил Ланцет с хохотком, не обращая внимания на ее слова. Салливан крепче сжал челюсти. На его щеках, несмотря на системы терморегуляции, выступил пот.

— Я не боюсь, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он, вероятно, хотел.

— Ну конечно, ты боишься, — снова усмехнулся Компадре. — Тот, кто не боится, уже на кладбище. А ты еще жив. Значит, боишься и правильно делаешь.

Камински поднял руку, и разговор тут же оборвался.

— Хватит болтать. Собрались, живо. Фостер, что там, внизу, с турелями?

Фостер, сидевший в углу, поднял голову. Его лицо, худое и бледное, было испещрено мелкими морщинами — следствие нервной привычки постоянно хмуриться.

— Они активированы, майор, — сказал он, повернув в сторону Камински огромные, на пол-лица интерфейсные очки, за которыми не было видно глаз. — Автономный режим, но без искина — только на прямое попадание в зону действия. Я пытаюсь взломать, но протоколы изменены. Все переведено на ручное управление.

Камински коротко и зло выругался. Повернулся к карте, быстро провел пальцем по западному склону.

— Обходим по дуге. Западный склон, скальные выходы. Там мы сможем подойти ближе, не попадая в зону поражения.

Вопросов не было. Тряхнуло так, что у кого-то лязгнули зубы, шаттл жестко коснулся поверхности. Питбуль одним движением отстегнул ремни и первым поднялся на ноги.

— Выходим. Без шума, без лишних движений. Мы идем на дело, а не на прогулку. Пошли. Давай-давай-давай!

Часть 1. Они идут

1

0 часов 00 минут. Высадка

Марс встретил их тишиной. Даже через термокостюмы и многослойную изоляцию скафандров ощущался намек на холод — датчик на запястье показывал минус семьдесят три градуса по Цельсию. Небо было темно-фиолетовым, почти черным, с редкими, немигающими звездами, и на этом мрачном фоне, далеко на горизонте, едва виднелись округлые очертания карболитовых куполов базы. Между ними простиралась бескрайняя пустыня — безжизненная, заваленная камнями, испещренная ударными кратерами, скальными выступами и барханами.

Группа двигалась цепочкой, соблюдая строгую дистанцию. Шаги в пониженной гравитации были легкими, почти невесомыми, но каждый оставлял в реголите четкий след, который ветер неспешно заметал мелкой пылью. В наушниках было тихо — только ровное дыхание бойцов и изредка короткие команды.

— Шевелись, Двойка, — раздраженно бросил Компадре, обернувшись к Салливану. — С таким темпом мы к вечеру только до ворот доползем.

— Я иду как все, — огрызнулся Салливан, но в его голосе прозвучала неуверенность, и Фуэнтес не замедлил этим воспользоваться.

— Как все, говоришь? — хмыкнул он, замедляя шаг и оказываясь рядом. — А у всех, между прочим, яйца не трясутся, как у тебя.

Он говорил с ленивой, почти скучающей интонацией, но в глазах его мелькнула искра веселья — не злобного, а, скорее, понимающего. Он сам был таким когда-то.

— Компадре, ты заткнешься или нет? — коротко прошипела Родригес, не оборачиваясь. — Сейчас Питбуль тебе прочистит мозги по самую задницу.

Но Камински, шедший впереди, молчал. Говорить было нечего и незачем. Все катилось в тартарары. Русский спецназ уже дышал им в затылок: вот-вот появятся. Никаких «суток в запасе», как обещало командование, не было и в помине. Хорошо, если несколько часов.

2

0 часов 30 минут

На базе, в центральном куполе, Круглов стоял у смотровой щели около шлюза. Пустыня снаружи была такая же, как всегда, но сегодня он сам смотрел на нее по-другому. Ждал.

Задумался так, что даже не заметил, как подошла Анна Петровна Кузьминых, которая обычно была совершенно неприметной. Женщина двигалась бесшумно, как умеют двигаться люди, привыкшие не привлекать внимания. На ее лице, широком, добродушном и усталом, застыло выражение человека, который многое повидал и больше уже ничему не удивляется. Круглов глянул на женщину и вдруг почему-то вспомнил, что Дед как-то раз в шутку назвал ее «Наша Владычица пищеблока».

— Что думаете, Семен Борисович? Дойдут до нас? — тихо спросила она, без нужды перебирая в руках хозяйственное полотенце.

— Дойдут, — ответил он. — К этому и готовимся.

Кузьминых помолчала, потом набрала несколько цифр на персональном коммуникаторе. Развернулся небольшой стереоэкран, на котором застыла фотография — группа мужчин в военной форме, и среди них один, самый высокий, с широкой улыбкой и прищуренными глазами. Анна Петровна провела пальцем по экрану, словно погладила.

— Муж мой. Тоже не хотел воевать, — сказала она глухо. — Говорил: «Какой из меня солдат? Я инженер». А потом все-таки пошел… И не вернулся.

Круглов повернулся к ней. Он хотел сказать что-то ободряющее, вот только все слова почему-то застряли в горле. Он знал эту женщину уже несколько лет, знал, что она хорошо готовит на всю базу, что любит петь. Знал, что у нее трое детей, которые ждут ее на Земле. И сейчас он не мог обещать ей, что все будет хорошо.

— Жаль вашего мужа, Анна Петровна. Сочувствую, — сказал он.

Женщина выключила коммуникатор и посмотрела на него — спокойными сухими глазами.

— А вы не жалейте меня, Семен Борисыч, я ведь не для того вам это рассказала. Я к тому, что мы не сдадимся. Словами же врага не разжалобить, так? Ну, значит, надо воевать.

Она отвернулась и ушла, оставляя после себя запах свежего хлеба.

Семен Круглов проводил ее взглядом и снова посмотрел в иллюминатор. Смерть уже ходила совсем рядом: он чувствовал это по тому, как холодок потянул по спине, по пересохшему горлу. Не страх — страха не было давным-давно, еще с Луны, с того самого. Просто понимание — вот она, идет.

3

В жилом отсеке ремонтник Витя Шестаков, новичок на Марсе, да и вообще самый молодой среди людей базы «Королев», сидел на корточках у стены, сжимая в руках импульсный пробойник — тяжелый инструмент, который обычно использовали для сложных и твердых пород, когда надо было взять образцы. Его руки дрожали мелкой, нервной дрожью, и он смотрел на них с отвращением. Он не хотел бояться, но страх жил в нем, как что-то отдельное, чужое, что поселилось внутри и отказывалось уходить.

Рядом с ним расслабленно стоял Дед. Буровик, которого все называли Дедом за седину, хотя никто толком не знал его настоящего возраста, положил ладони на затыльник висящего на шее автомата и спокойно, с нехорошим прищуром смотрел на дверь, за которой теперь не было своих.

— Елки-палки, Витька, — бросив взгляд на Шестакова, сказал Дед, коротко кивая на пробойник. — Ты его что, как младенца укачиваешь, что ли? Баю-баюшки-баю?

Витя поднял испуганные глаза. В голосе Деда звучала насмешка, но она была беззлобной, почти отеческой.

— Да нет, просто… держу.

— Держишь, говоришь? А почему он у тебя ходуном ходит? Это же не японский веер, им не обмахнешься, Вить. Держи крепче, дыши глубже. Инструкцию помнишь?

Витя закивал головой, и его плечи чуть расслабились.

— Помню…

— Ну и хорошо. Сейчас, брат, мы им устроим чаепитие. Хотя это же, вроде, американцы, так? Значит, кофе обеспечим погорячее. А? Ты как? Готов им плеснуть по самый краешек?

Дед болтал без умолку, нес всякую беззаботную чушь, лишь бы прогнать этот страх, который мог сейчас угробить пацана быстрее пули. Своего он добился — Шестаков перехватил пробойник поудобнее. Руки его все еще дрожали, но уже не так сильно.

— Готов, Олег Вас…

— Просто Дед, — оборвал его Токарев. — Экономим слова, копим силы. Готов, вот и славно.

Витя улыбнулся. Улыбка оказалась кривой, натянутой, но уж какая была — главное, что вообще получилась. Дед хлопнул парня по плечу.

— Так-то лучше, Витька. Главное — не давай страху воли. Он тварь еще та: почует слабину, сразу сожрет тебя с потрохами. Держись. Думаешь, мне не страшно? Еще как! Но я, знаешь ли, твердо намереваюсь жить до ста пятидесяти, не меньше. Так что — не сегодня, Вить, не сегодня.

Дверь содрогнулась от взрыва. Шестаков сжал пробойник так, что побелели костяшки пальцев, поднялся в полный рост, направил ствол на дверь. Токарев дернул его за комбинезон, парень охнул и неловко присел на одно колено. Дед медленно выдохнул и передернул затвор.

— Ну что, — сказал он негромко. — Милости просим, гости дорогие.

Часть 2. Первая кровь

4

1 час 10 минут

Группа достигла внешнего периметра, когда солнце начало клониться к горизонту. Тени от скал и песчаных гребней вытянулись, словно длинные когтистые пальцы, нацелившиеся на базу «Королев».

Камински поднял руку, сигналя: «Стоп!» — и группа замерла, прижимаясь к скальным выступам.

— Фостер, — спросил он снова, не оборачиваясь. — Ты точно уверен, что не можешь отключить турели?

— Уверен, майор. — Фостер развел руками, и в этом жесте было что-то почти извиняющееся. — Они отключили все внешние протоколы. Единственный способ — физическое подавление.

Камински вздохнул. С самого начала ситуация выходила из-под чертова контроля. Он ненавидел это чувство.

— Рассредоточиться! — скомандовал он. — Молот, Наковальня — первая турель ваша! Компадре — приготовь заряды. Мы идем прямо по центру, под прикрытием.

Они двинулись вперед, и в тот же момент турель, которой почему-то не оказалось на схемах, встроенная в скальный выступ у входа на базу, ожила. Она выдвинулась вперед, мгновенно повернулась на тридцать градусов, наводясь на группу, и короткая очередь плазмы с шипением прошила воздух, расплавив камень в трех метрах от Камински. Майор едва успел упасть за валун, когда вторая очередь ударила уже по тому месту, где он только что стоял.

Братья Ковальски открыли ответный огонь. Плазменные разряды врезались в турель, выбивая искры и куски брони. Один из братьев — Камински не успел понять, кто именно, — вскрикнул, отлетел назад, схватившись за грудь. Вторая очередь ударила его в живот, и он рухнул на спину.

— Павел! — заорал второй брат, бросаясь к нему.

Но Молот — это был он — был мертв. Глаза здоровяка, широко открытые, смотрели в никуда, из почерневшей дыры в пробитом скафандре шел пар, тут же опадавший хлопьями инея в разреженном воздухе.

Наковальня отпустил труп брата и поднялся. Его лицо, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было перекошено яростью. Он не закричал, не бросился на турель. Действовал, как учили. Укрылся за валуном, поднял свой тяжелый плазменник, прицелился и выстрелил. Турель замигала, заискрила щитом, но продолжала стрелять. Павел выстрелил еще раз, потом еще. Каждый раз он менял позицию, обходя турель с фланга, пока не оказался у нее с тыла. Тогда вытащил магнитную гранату, с размаху пришлепнул к броне турели и откатился в сторону.

Взрыв был оглушительным. Турель разлетелась на куски, обдав окрестности дождем раскаленного металла. Петр подошел к телу брата, опустился на колено, положил руку ему на плечо. Он не плакал — он вообще не умел плакать. Он просто сидел так несколько секунд, глядя в мертвое лицо.

— Эй! — крикнул Камински. — Ты как?

Ковальски поднялся, и в его глазах все еще горела ледяная ярость.

— Кто? — проскрежетал он. — Кто составлял схему? И кто сказал, что эти… — он выдал грязное ругательство на польском, — эти турели в ручном режиме? Ты, Фостер?

— Эй, спокойно! — Фостер отступил на шаг и поднял руки. — Мне что дали, я с тем и работал! Так и было, я тебе правду говорю!

Кувалда, сжимая кулаки, сделал к нему шаг, потом второй. На третьем гигант пошатнулся и рухнул на колени. Из его бока, развороченного осколком, ручьем текла кровь. Он не заметил ранения — адреналин и ярость после гибели брата заглушили боль. Но тело не могло обмануть.

Камински бросился к нему.

— Ланцет! Бритва, спецкомплект!

Петр смотрел на него пустыми глазами. Он пытался улыбнуться, но изо рта запузырилась кровь, забрызгивая визор.

— Хреново так подыхать…

— Заткнись! — прорычал Ланцет, прижимая к ране автодок, который сорвал с пояса. Подбежавшая Родригес шлепнула на шею Петра дерматрод с сильнейшим анестетиком. — Ты будешь жить. Слышишь, сукин ты сын?!

Но Наковальня уже не дышал.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

[00:00:00] — СЕНСОРНЫЙ КОНТУР НАРУЖНОГО ПЕРИМЕТРА: АКТИВИРОВАН

[01:02:47] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЕ ОБЪЕКТЫ (N=10) — ПРИБЛИЖЕНИЕ ПО КООРДИНАТАМ: β-17/γ-42

[00:04:23] — ФИКСАЦИЯ: РАЗРЯДЫ ПЛАЗМЫ — ТУРЕЛЬ № 3 (АВТОНОМНЫЙ РЕЖИМ) — УНИЧТОЖЕНИЕ ЦЕЛИ? ОШИБКА.

[00:04:24] — ПОВРЕЖДЕНИЕ ТУРЕЛИ № 3 — 87% ВЫВОД ИЗ СТРОЯ — ИНИЦИИРОВАН ПРОТОКОЛ САМОЛИКВИДАЦИИ

[00:05:12] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ОБЪЕКТ (ИДЕНТИФИКАТОР: А-7) — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)

[00:08:30] — ПЕРЕХОД КО ВТОРОМУ РУБЕЖУ ОБОРОНЫ (ШЛЮЗ № 3) — ИНИЦИИРОВАН ПРОТОКОЛ БЛОКИРОВКИ>

1 час 20 минут

Пока основная группа прижималась к скальным выступам у внешнего периметра, Стивен «Отмычка» Фостер, сидя на корточках за большим валуном, колдовал над развернутым кейсом управления. Панель, защищенная бронированной крышкой кейса, покрытая сенсорными панелями и индикаторами, тускло светилась, отбрасывая на его лицо зеленые блики. Под шлемом, в нарушение всех правил безопасности, на голове Отмычки был надет нейроконнектор — легкая дуга с множеством микроэлектродов, прилегающих к вискам и затылку. Поверх глаз — массивные интерфейсные очки, закрывающие пол-лица. Отмычке еле удалось захлопнуть забрало шлема, но без очков он бы не сделал ни шага.

— Ну же, малыши, — бормотал оператор, плетя пальцами в воздухе сложные узоры, управляя дроидами через нейроинтерфейс. — Давайте, потихоньку…

Перед его мысленным взором разворачивалась картинка с камер первого робота — шестиногого «паука», который, прижимаясь к стенам узкого технического канала, двигался вглубь базы. Корпус робота был сделан из матового композита, для сканеров почти невидимого, его манипуляторы бесшумно двигались, цепляясь за малейшие неровности.

— Главное — не шуметь, — сам себе прошептал Фостер. — Пройти незаметно, нейтрализовать пару ключевых фигур парализаторами… и можно будет входить без боя.

— Ну что, Отмычка? — раздался в наушниках голос Камински. — Есть успехи?

— Работаю, майор, — отозвался Фостер, не отрываясь от виртуальной картинки. — Первый проник в канал, идет по плану.

— Хорошо. Докладывай каждые пять минут.

— Есть.

Фостер снова сосредоточился. Он видел, как робот преодолевает изгибы канала, как его датчики сканируют сразу массу факторов: давление, температуру, акустический фон… Чисто. Никаких признаков активности.

А потом «паук» уперся в решетку.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

[01:12:05] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ДИСТАНЦИОННЫЙ ДОСТУП — КАНАЛ СВЯЗИ № 7

[01:12:06] — ОПОЗНАНИЕ: АГЕНТ-ОПЕРАТОР (ВЕРОЯТНОСТЬ 94%) — ПОПЫТКА ВЗЛОМА ПРОТОКОЛОВ

[01:12:07] — БЛОКИРОВКА УСПЕШНА (ДОСТУП К ЯДРУ ЗАПРЕЩЕН) — ПЕРЕХОД НА РЕЗЕРВНЫЙ КОНТУР

[01:15:22] — ФИКСАЦИЯ: АВТОМАТЫ (N=4) — ПРОНИКНОВЕНИЕ В ТЕХНИЧЕСКИЕ ШАХТЫ

[01:15:23] — ОТМЕЧЕНО: НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ РЕШЕТОК (СЕКТОР «ГАММА-2») — НЕЗАВИСИМАЯ АКТИВАЦИЯ, ЛОВУШКИ № 3, № 7

[01:17:58] — ФИКСАЦИЯ: АКУСТИЧЕСКИЙ УДАР — ФИЗИЧЕСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НА АГЕНТА-ОПЕРАТОРА (ФИКСАЦИЯ ПОВРЕЖДЕНИЙ: 43% НЕЙРОСВЯЗИ)

[01:18:00] — УНИЧТОЖЕНИЕ АВТОМАТОВ (N=4) — ОПЕРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА>

Фостер нахмурился. Это была не штатная вентиляционная решетка, которую можно было открутить. Канал перед «пауком» перекрывала сварная конструкция — толстые прутья арматуры, приваренные к стенам, с намертво залитыми армапластовым герметиком швами.

— Черт, — прошептал он. — Хитро… значит, вы перекрыли все ходы. А если так?

Он пожал плечами и отправил роботу команду — прорезать прутья плазменным резаком. «Паук» послушно выдвинул резак, но в этот момент второй робот, двигавшийся параллельно по соседней шахте, напоролся на мину. Короткая, беззвучная вспышка — и связь с ним оборвалась.

— Что за… — Фостер выругался. — Отмычка — Питбулю, у меня проблемы! Здесь везде ловушки, мины и черт еще знает, что!

— Задействуй всех «пауков», — последовал ответ. — Дай мне проход, понял?

— Принято.

Следующие полчаса Фостер гнал роботов вперед, методично прорезая одну решетку за другой. Второй робот успешно пробился через три преграды и оказался в узком техническом коридоре. Фостер уже почти поверил в успех, когда сенсоры «паука» зафиксировали звук — высокий, вибрирующий, похожий на гудение огромного жука. Он исходил откуда-то из стен, и с каждой секундой становился все громче.

— Что за.? — удивился Фостер, но ответить было некому. Акустическая ловушка, из тех «бесполезных штук», которые хозяйственный Топаз притащил с собой фактически контрабандой, сработала мгновенно. Волна сверхвизга ударила в сенсоры роботов, выжигая их один за другим. Фостер, который напрямую получал сигнал с выведенных на максимальную чувствительность камер и микрофонов, почувствовал, как в голове словно бы что-то взрывается. Дикий, пронзительный визг прошил его мозг, и наемник вскрикнул, повалившись на камни и кое-как успев выключить наушники и шлем.

— Твою мать! — заорал он, хватаясь за голову. — Что за хрень?!

Через несколько бесконечных мгновений Отмычка перевалился на бок, потом сел, тяжело дыша, прижимая ладони к шлему и чувствуя, как в висках пульсирует боль. Перед глазами все плыло, под носом было мокро — похоже, кровь, да еще и губу прикусил.

— Фостер! — голос майора был резким. — Что у тебя? Доклад!

— Сэр… — прохрипел Фостер, с трудом поднимаясь. — У них акустические ловушки. Там, внутри, все перекрыто. Я потерял всех роботов. Всех, майор. Ни один не прошел.

Камински выругался — очень изобретательно, ни разу не повторяясь.

— Есть варианты?

Фостер глубоко вздохнул, пытаясь унять нервную дрожь в пальцах. Потеря «пауков» в технических шахтах выбила его из колеи. Эти русские, черт бы их побрал, умудрились превратить обычную базу в крепость, напичканную ловушками. Но у него был козырь в рукаве — последняя, самая безумная идея. О да. Вместо того чтобы взламывать двери снаружи, можно попробовать открыть их изнутри. Вернее, попросить об этом того, кто сейчас был «внутри».

— Ну-ка, братец, — прошептал он, шмыгнув носом, чтобы унять кровь, и снова подключая нейроконнектор к кейсу с помощью тонкого оптоволоконного шнура. — Давай-ка, познакомимся.

За годы работы в ЧВК «Серебряный ястреб» и долгой службы до этого Фостеру доводилось иметь дело с самыми разными системами искусственного интеллекта, от примитивных шахтных проходчиков до сложнейших логистических сетей, управляющих грузопотоками на орбите. Но с искином, который управлял целой планетарной базой, он сталкивался впервые. В его голове, гудящей после акустического отголоска, прыгали мысли: ошибиться нельзя; провал — это позор, и в лучшем случае его ждет увольнение из «ястребов» с волчьим билетом, а то и пуля в затылок. Рискнуть, попытаться договориться с программой? А вдруг? «Программный код, — думал он, — всегда следует заложенным алгоритмам. Удастся найти нужный аргумент? Тогда он сам откроет нам дверь».

Пальцы Отмычки забегали по виртуальной клавиатуре, отправляя сложный зондирующий пакет, замаскированный под стандартный технический запрос. Он искал лазейку, канал, через который можно было бы достучаться до «Гефеста» в обход «Немой Цитадели», которую, как он подозревал, русские уже активировали. К его изумлению, лазейка нашлась — резервный шлюз, оставленный для диагностики вторичных систем. Запрос просочился внутрь, и через несколько секунд интерфейсные очки Фостера залило мерцающей рябью — искин отвечал.

<ВХОДЯЩИЙ ЗАПРОС: ИДЕНТИФИЦИРОВАН.

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ДОСТУПА: НЕУСТАНОВЛЕННЫЙ СУБЪЕКТ.

УРОВЕНЬ ПРИОРИТЕТА: МИНИМАЛЬНЫЙ.

ФУНКЦИЯ: ДИАГНОСТИКА КАНАЛОВ ВЕНТИЛЯЦИОННОЙ СИСТЕМЫ СЕКТОРА «ГАММА-2».

КАНАЛЫ СВОБОДНЫ>

Ответ «Гефеста» был безупречен: корректен, точен, лишен всяких эмоций, как и подобает хорошо обученной нейросети. Фостер замер, не веря глазам. У него получилось! Он что — и правда обошел броню русской базы? В его голове звучал голос инструктора, который когда-то давал ему, зеленому ламеру, первые уроки: «Стив, слушай внимательно. В любой системе, даже самой защищенной, есть бэкдор. Главное — не ломиться в дверь, а найти крысиную нору в углу».

— А вот и нора… Отлично, — прошептал Отмычка, набирая следующий запрос. — Отчет о статусе шлюза номер три. Режим доступа.

Пауза длилась несколько мучительных секунд. Фостер, затаив дыхание, смотрел на пульсирующие линии кода в очках. В этот момент ему показалось, что где-то на периферии сознания он слышит странный звук — нежный, почти мелодичный, как далекий звон колокольчика, который растворялся в белом шуме каналов связи. Наемник отмахнулся от него, приняв за усталость или глюк нейроконнектора.

Ответ пришел еще через мгновение.

<ШЛЮЗ № 3. ГЕРМЕТИЧНОСТЬ: В НОРМЕ.

РЕЖИМ ДОСТУПА: ДИСТАНЦИОННЫЙ.

СИСТЕМА УПРАВЛЕНИЯ: АКТИВНА.

АВТОРИЗАЦИЯ ДЛЯ ОТКРЫТИЯ: ТРЕБУЕТСЯ КОД УРОВНЯ «ДЕЛЬТА»>

— Да, мать твою, да! — Фостер даже привстал, сжав кулак. Информация была именно такой, как он и надеялся. Местные спец оказались вовсе не так уж и круты — они не успели или просто не смогли полностью отключить дистанционное управление этим шлюзом. Значит, есть шанс войти без боя, не потеряв больше ни одного человека. Как легко и глупо погиб Молот! Нет, он, Фостер, сможет все исправить. Он всем докажет, что…

— Отмычка — Питбулю, — быстро доложил он по рации, голос его дрожал от возбуждения. — У меня есть доступ к шлюзу номер три. Каналы свободны, шлюз на дистанционном управлении. Сейчас я все открою, сэр, мы просто войдем в парадную!

В ответ раздался короткий, хриплый смех Камински:

— Не шутишь? Твою мать, Отмычка, если это правда, я тебе прощу всех горелых «пауков» …

Фостер уже вводил серию взломанных кодов, которые ему удалось добыть из украденных «Ризничим» данных. Давай же, еще немного…

В этот момент на периферии, на одной из вспомогательных панелей, мигнул какой-то странный лог. Что-то было не так. Фостер нахмурился, на секунду оторвавшись от ввода. То, что он увидел, заставило его ошарашенно замереть.

Запись состояния системы за последние тридцать секунд. В ней было четко указано, что шлюз номер три заблокирован физически, вручную, и находится в режиме ручной задвижки.

Удаленный доступ невозможен.

Отмычка, холодея, перечитал строку три раза. Холодный ком под ложечкой, который он почувствовал несколько секунд назад, разом превратился в ледяную глыбу. Искин… он что, обманул? Намеренно выдал ему ложную информацию о доступности шлюза, зная, что это не так? Да. Вместо того, чтобы просто отказать в доступе, «Гефест» позволил Фостеру поверить в свой успех. А потом разнес эту веру ко всем чертям.

Уже понимая, что все зря, Отмычка отчаянно попытался восстановить канал, задать новые, более простые вопросы. «Статус вентиляции в секторе Альфа». «Уровень давления в трубах охлаждения». Ответы приходили без задержек и по-прежнему были точными. Но стоило ему задать вопрос о доступе, о протоколах, которые могли бы дать его группе хоть какое-то преимущество — как «Гефест» неизменно выдавал правдоподобную, но полностью ложную информацию.

— Ты же просто софт! — срывающимся голосом прохрипел Фостер, чувствуя, как его лицо заливает краска стыда и бешенства. — Как ты…? Зачем?!

Ответ пришел так, как Фостер не ждал — обрывком кода из отчета о системе фильтрации воздуха. Только там были не цифры — обрывок какого-то стиха:

<…ДОЛЬШЕ ВЕКА ДЛИТСЯ ДЕНЬ…>

Связь оборвалась.

— Он нас просто за нос водил! Все это время! Обвел вокруг пальца, как последних лохов! Майор! — закричал он в микрофон шлема. — Сэр, все протоколы доступа мертвы! Это ловушка!

— Успокойся, Отмычка! — рявкнул Камински. — Доклад по существу!

— Сэр… — Фостер, все еще тяжело дыша, попытался взять себя в руки. — Все, что искин плел про свободные каналы — ложь! Я потерял с ним связь! Шлюз закрыт намертво.

— Kurwa mać! — отчего-то по-польски злобно выругался Камински. — Ладно, значит, идет жесткий вариант. Всем приготовиться к штурму по «плану Б»! Компадре, готовь взрывчатку. Ланцет, проверь аптечки. Входим через главный шлюз!

Фостер обессиленно откинулся на камень, уставившись невидящим взглядом в марсианское небо. Он смотрел на бешено пляшущие перед глазами линии акустических датчиков и не мог поверить, что русские, какие-то сраные гражданские нефтяники, переиграли его. Переиграли его, Отмычку, лучшего в своем деле

— Ненавижу, — прошептал он, и в его голосе смешались злость и уважение. — Чертовы дикари.

5

2 часа 10 минут

— Встречай еще гостей! — заорал Дед. Короткая автоматная очередь перечеркнула раскуроченный дверной проем.

Из проема в коридор влетела осветительная граната, и на мгновение все вокруг залило белым, слепящим светом, в котором даже тени казались живыми. Дед успел зажмуриться, но Шестаков, не успевший среагировать, пошатнулся, на секунду ослепнув.

— Не стой! — закричал Дед, рванув парня за плечо. — Ложись!

Разряд импульсника скользнул по стене, оставляя после себя черный, дымящийся след. Он прошел всего в нескольких сантиметрах от виска Деда, прожигая воздух. Токарев дернул ствол автомата в сторону проема, не глядя и нажал на спуск. Короткая очередь ушла в стену, но заставила врагов на мгновение замешкаться.

— В укрытие! — рявкнул Дед. — Левее, в нишу, там есть запасной щит!

Шестаков, наконец, очнулся, и, схватив свой пробойник, бросился в нишу, пригибаясь под разрядами. Дед прикрывал его, отстреливаясь короткими, точными очередями. Ему тоже было страшно — будто холодные пальцы сдавили горло, — но он знал: здесь, у этого проема, решается судьба всех. И он пока что не имел права умереть.

Шестаков высунулся из ниши, зажмурился, а потом, решившись, нажал на спуск. Импульс пробойника ударил в фигуру в скафандре, вынырнувшую из дыма, сбивая ее с ног.

— Дед, справа! — крикнул Витя, увидев, как еще один боец выходит из проема.

Токарев развернулся, и его автомат выплюнул новую очередь. Боец пошатнулся, и в этот момент Шестаков снова выстрелил. Разряд ударил в руку врага, и тот рухнул, откатился куда-то за угол.

Витя посмотрел на тело первого врага. Он что, только что убил человека? Или помог убить? Он не знал. Перед глазами все крутилось каруселью.

— Молодец, парень, — сказал Дед, отскакивая за контейнеры и переводя дыхание. — Первый раз всегда тяжело. А потом привыкнешь и без выходных начнешь…

Шутка вышла так себе. Витя поднял на него глаза, хотел сказать что-то, но слова застряли в горле.

— Или тяжелее, — уже серьезно добавил Токарев, отшвырнув пустой автоматный рожок и вставляя новый. — Хрен его знает. Но ты живой. Значит, молодец. И не торчи как столб, пригнись уже, обалдуй!

6

В медотсеке лаборант Сергей Лавриненко стоял у пока еще пустого и чистого операционного стола — и никак не мог отогнать от себя какое-то странное, тревожное чувство. Нина Соболева, главный врач базы, была спокойна, сосредоточена, но в ее взгляде, когда она смотрела на дверь, проскальзывало что-то холодное, почти стеклянное. Лавриненко изо всех сил пытался убедить себя, что это просто шок, что все боятся, просто по-разному. Но чутье, которое, несмотря на молодость, никогда не подводило его на практике, шептало: э нет, Серега, здесь что-то не так.

— Нина Андреевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы-то как, в порядке?

Она повернулась к нему, и на ее лице мгновенно возникла привычная маска доброжелательности.

— Конечно в порядке, Сережа. Займись делом. Проверь, все ли инструменты на месте.

Лавриненко кивнул и отвернулся. Но краем глаза заметил, как она посмотрела на дверь снова — и в этом взгляде было что-то, чего он не мог понять. Будто она с жадным, почти болезненным нетерпением ждала чего-то. Или кого-то.

В этот момент в дверях показалась Анна Петровна, которая, тяжело дыша, тащила на себе раненого — техника с пробитым плечом, превратившимся в мешанину из осколков костей и мяса. Сережа бросился к нему, разом забыв о своих подозрениях. Но где-то глубоко в сознании засела холодная игла сомнения.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

[02:30:15] — НАРУШЕНИЕ ГЕРМЕТИЧНОСТИ — ШЛЮЗ № 1 — ПРОНИКНОВЕНИЕ НЕАВТОРИЗОВАННЫХ ОБЪЕКТОВ (N=7)

[02:30:16] — БАРРИКАДА № 1 — АКТИВАЦИЯ ЗАЩИТЫ (АВТОМАТИЧЕСКАЯ) — ОТМЕЧЕНЫ СТОЛКНОВЕНИЯ

[02:35:40] — АВТОРИЗОВАННЫЙ СУБЪЕКТ: «ШЕСТАКОВ В.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ДЕЛЬТА) — НАХОДИТСЯ НА БАРРИКАДЕ № 1

[02:36:12] — ФИКСАЦИЯ: СУБЪЕКТ «ШЕСТАКОВ В.» — СТАТУС: АКТИВЕН (БОЕВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ)

[02:37:45] — ФИКСАЦИЯ: ПОВРЕЖДЕНИЯ КОНСТРУКЦИЙ — СЕКТОР «АЛЬФА-3» (ОБРУШЕНИЕ 12%)

[02:40:00] — ФИКСАЦИЯ: ГИБЕЛЬ АВТОРИЗОВАННОГО СУБЪЕКТА «ШЕСТАКОВ В.» — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)>

7

2 часа 50 минут

В техническом коридоре, у развилки, инженер Григорий Смирнов и механик Сергей Лацис укрепляли оборону. Гриша, молчаливый и сосредоточенный, устанавливал последний заряд на трубе, которая должна была обрушиться, как только враг войдет в коридор. Сергей стоял рядом, проверяя дистанционный взрыватель.

— Дай-ка, — сказал он вдруг, протягивая руку. — Смотри, ты вот тут закрепил.

— Да нормально закрепил я! — огрызнулся Смирнов, не отрываясь от работы и сдувая каплю пота с брови. — Ты своим делом занимайся, Серега.

— Мое дело — чтобы наши выжили, а не наши сдохли, — спокойно ответил Лацис, поправляя крепление. — Ты знаешь, что нужно делать?

— Как собственные имя-фамилию выучил. Ты уходишь к реактору, я задерживаю их тут.

— Нет, — сказал Сергей. — Я останусь.

— Ты что, дурак? — Гриша со злостью развернулся к нему.

— Я не дурак, — в голосе Лациса на короткий миг от волнения прорезался и тут же пропал прибалтийский акцент. — Ты — опытный инженер, ты живым пригодишься. Да не бойся ты, я тоже по-глупому умирать не собираюсь. Пусть лучше эти, из Альянса, тут останутся…

Смирнов хотел возразить, но в этот момент в коридоре послышались шаги — похоже, приближались сразу несколько человек. Сергей посмотрел на него, и улыбнулся странной, почти мальчишеской улыбкой.

— Все, Гриша. Время. Давай!

Он поднял взрыватель, палец лег на кнопку, и тогда Смирнов, не говоря ни слова, рванул в сторону реакторного отсека. За спиной он услышал крики, выстрелы, а потом — взрывная волна ударила его в спину, швырнула на стену. Он упал, покатился по полу и остался лежать, судорожно, как рыба, выброшенная на берег, открывая и закрывая рот. В ушах звенело.

Потом он поднялся, пошатываясь, и оглянулся. Коридора не было — до потолка громоздилась стена обломков и клубился едкий дым. Григорий закрыл глаза, сглотнул ком в горле и пошел дальше.

8

3 часа 10 минут

В оранжерее было тепло и влажно. Растения, которые Мичурин выращивал с такой любовью, сейчас, посреди полного бардака, казались единственным островком нормальной жизни. Но даже здесь, среди зелени и цветов, ощущалась тревога.

Аспирант-биолог Стас Морозов сидел на корточках у стеллажа с горшками. Рядом с ним стоял Мичурин, рассеянно прижимая к груди садовый совок. Стас пытался шутить, но голос его предательски задрожал. Тогда он вздохнул и просто спросил:

— Павел Андреич, вы как?

— Я? Да, в общем-то, в порядке, — задумчиво ответил биолог. Страха в его голосе не было. Казалось, он просто испытывает какой-то академический интерес, будто решает очередную ботаническую задачу. — Никогда не думал, что так будет.

— Конечно, — сказал Стас, — я вот тоже не думал. Думал, прилечу на Марс, накатаю потом отчетов, съезжу в отпуск на Элладу… Вернусь — и сразу можно диссертацию писать. А тут — война. Вы, главное, не бойтесь, я прикрою.

Он засмеялся, но смех его тут же оборвался.

— Где же Новиков? — спросил Мичурин, оглядываясь. — Он ведь должен был быть здесь.

— Он за боеприпасами пошел, — ответил Стас. — И повел раненого в медотсек, вы не помните, что ли? Скоро вернется.

— Так. Стас, дружок, а давай-ка мы с тобой сейчас спрячемся вон в ту…

В этот момент дверь оранжереи с грохотом распахнулась, и в нее ворвались двое в черных скафандрах.

— Нашел! — крикнул первый. Голос был женским, но удивляться было некогда.

Стас, не раздумывая, схватил тяжелый горшок с ближайшего стеллажа и запустил им в голову бойца. Горшок разбился, и спецназовец пошатнулся.

— Бритва, в сторону! — заорал второй и выстрелил — плазменный разряд ударил Стаса в плечо. Он вскрикнул, упал, но тут же со стоном поднялся, шатаясь.

— Павел Андреич, бегите! — заорал он, хватая нож. — Я их задержу!

Он бросился на второго бойца, целясь кривым садовым ножом в шейный стык шлема, но тот оказался быстрее. Короткая очередь плазмы — и Стас, не вскрикнув, рухнул на пол.

Мичурин все-таки успел выскочить. Он бежал, задыхаясь, чувствуя, как сердце колотится о ребра. В ушах все еще звучал голос Стаса: «Я прикрою, вы не бойтесь».

3 часа 30 минут

Артем и Елена бежали по коридору, прижимаясь к стенам. В руках у Новикова были два тяжелых ящика с запасными батареями для импульсных пробойников — он успел добраться до склада перед тем, как враги перекрыли центральный переход. Елена сжимала в руках старый плазменный резак, который нашла там же. На ее лице играла злая усмешка — после того, что она увидела в медотсеке, девушке не терпелось пустить оружие в ход.

— Еще метров двадцать до поворота, — тяжело дыша, сказал Артем. — Мы почти на месте. Хорошо, что я не курю…

— Тихо, — вдруг прошептала Елена, резко замерев на месте и поднимая руку. — Слышишь?

Из-за поворота доносился странный звук. Сначала Артем подумал, что это какой-то неисправный механизм, но звук был слишком… живым, слишком неритмичным. Дыхание. Булькающее, прерывистое дыхание.

Он осторожно выглянул за угол и увидел человека.

Человек стоял, прислонившись спиной к стене, и тяжело дышал, прижимая руку к животу. Из-под перчатки сочилась кровь — темная, почти черная. Это был один из спецназовцев Альянса, в скафандре, покрытом трещинами и копотью. В его шлеме была трещина, из нее, смешиваясь с кровью, текла какая-то странная, желтоватая жидкость. Рядом с ним, на полу, валялась аптечка-автодок, и он, судя по всему, пытался себе помочь, но трясущиеся руки не слушались.

Но даже в таком состоянии — раненый, оглушенный, почти при смерти — этот человек был опасен. Его глаза, бледно-голубые, безумные, все еще цепко искали цели.

— Лен, тихо, — прошептал Артем, ставя ящики на пол. — Он ранен, но кто его знает, на что способен… Попробую его обезвредить.

— Я с тобой, — отрезала Елена сквозь зубы.

Артем шагнул вперед, и в этот момент Ланцет — это был он — поднял голову. Его глаза, встретившись с глазами Новикова, вдруг обрели осмысленность. Мгновенно в его руке, словно из ниоткуда, появился нож: длинный, с темным, матовым лезвием.

— А, — прохрипел он. — Русские. Ну давайте…

Он шагнул вперед, пошатываясь, но удивительно быстро для раненого. Артем успел отразить первый удар — нож скрежетнул по чешуйчатому композиту перчатки, которую он поднял в последний момент. Второй удар был быстрее. Торн, пусть и медик, все-таки двигался с опытом человека, который провел сотни часов в рукопашных схватках. Он не тратил лишних движений, бил точно, в уязвимые места. Новиков же, несмотря на свою молодость и подготовку, был всего лишь буровиком — да, крепким и смелым парнем, но не бойцом.

Он отступил на шаг, потом еще на один. Торн преследовал его, не давая передышки. Нож мелькал в воздухе, вынуждая Новикова уклоняться, парировать, отступать. Елена металась рядом, боясь выстрелить — она могла попасть в Артема.

— А ты хорош, — прохрипел Торн, нанося очередной удар. — Неплох для гражданского. Но я быстрее, щенок, да…

Он сделал ложный выпад, и Артем инстинктивно отшатнулся. В этот момент Торн развернулся, ударил ногой по ноге Новикова, и тот, потеряв равновесие, рухнул на пол. Елена вскрикнула, но выстрелить не успела — Ланцет уже был сверху, навалился, нависая, прижимая парня к полу и занося нож. В его глазах полыхало безумие.

— Конец, — просипел он. — Передавай привет, русский.

Нож пошел вниз.

И в этот момент Елена сделала то, что казалось невозможным. Она не выстрелила — знала, что может попасть в Артема. Вместо этого она, не раздумывая, схватила скальпель, который выпал из отделения аптечки и валялся на полу. Размахнулась и с силой всадила его в шею Торна. Точно под шлем, в гофру перемычки, туда, где под резиной проходила сонная артерия.

Ланцет замер, его глаза расширились. Нож вывалился из руки. Медик медленно повернул голову, глядя на Елену с каким-то странным выражением. Из раны хлестнула длинная струя крови.

— Скальпель…? — прохрипел наемник изумленно. — Ланцет… подох… от скальпеля… Что за бред…

Полевой медик Альянса рухнул на пол, не издав больше ни звука. Артем, тяжело дыша, весь перемазанный в крови, откинул его тело в сторону и встал, потирая шею.

— Лен… — выдохнул он. — Ты как?

— Я… — Елена смотрела на свои руки, на окровавленный скальпель. — Я убила…

— Ты спасла, — Артем легонько встряхнул ее за плечи. — Меня спасла. Слышишь? Лен, пойдем. Некогда стоять!

Она кивнула, все еще глядя на скальпель, потом пинком отбросила его в сторону и отвернулась. Двое подхватили ящики с боеприпасами и побежали дальше. За их спинами остался лежать Ланцет, и на его лице застыла мертвая улыбка.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

[03:45:10] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ОБЪЕКТ (ИДЕНТИФИКАТОР: Б-6 — «ЛАНЦЕТ») — СТАТУС: АКТИВЕН (РАНЕН)

[03:46:15] — АВТОРИЗОВАННЫЙ СУБЪЕКТ: «НОВИКОВ А.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: БЕТА) — СТАТУС: АКТИВЕН (БОЕВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ)

[03:46:18] — АВТОРИЗОВАННЫЙ СУБЪЕКТ: «КОВАЛЬЧУК Е.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ГАММА) — СТАТУС: АКТИВЕН (БОЕВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ)

[03:46:35] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ОБЪЕКТ (Б-6) — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН — МЕДИЦИНСКИЙ ИНСТРУМЕНТ)

[03:46:36] — ОТМЕЧЕНО: АНОМАЛИЯ — НЕСТАНДАРТНОЕ ОРУЖИЕ (СКАЛЬПЕЛЬ) — ИСТОЧНИК: КОВАЛЬЧУК Е.>

Часть 3. Прорыв

9

3 часа 50 минут

Топаз, Дед, Шестаков и прибежавший к ним техник Костя встретили спецназ в центральном переходе. Это был узкий коридор, теперь, к тому же, чуть ли не до потолка заваленный трубами и ящиками. Здесь у защитников было преимущество. Руслан Аскеров стоял в центре, держа в руках разрядник, и его глаза, обычно спокойные и добродушные, сейчас были холодными и пустыми.

— Ну что, ребятки, — сказал он негромко, глядя на приближающихся врагов. — Сыграем?

Костя рядом с ним сжал единственное, что было — тяжелый огнетушитель.

— Я готов, Руслан.

— Ты не готов, — ответил Топаз. — Но это нормально. Просто делай то, что я говорю.

Спецназ вошел в коридор. Первый боец, едва успев поднять оружие, получил разряд и повалился, отползая назад. Второй выстрелил, но Топаз уже отскочил, уклоняясь со странной легкостью, которая не вязалась с его огромным телом. Костя нажал на спуск — струя пены ударила в третьего бойца, ослепляя его.

— Гранату! — крикнул Камински, появляясь из-за поворота. — Быстрее!

Топаз, используя момент, бросился вперед. Костя, пытаясь прикрыть его, выбежал из-за ящиков и получил очередь плазмы почти в упор. Он упал с развороченной грудью, его тело дымилось.

— Костя! — заорал Дед, бросаясь к нему. Но парень был мертв.

Понимая, что силы неравны, Топаз отступил за укрытие.

— Уходим! — крикнул он Токареву. — К реактору беги!

И в этот момент по полу, лязгая на стыках плит, покатилась осколочная граната. Взрыв хлестнул вокруг смертоносным градом.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

[03:10:32] — ФИКСАЦИЯ: ВЗРЫВ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПЕРЕХОДЕ — СЕКТОР «АЛЬФА-1» — ОБРУШЕНИЕ 34%

[03:10:33] — ФИКСАЦИЯ: ГИБЕЛЬ АВТОРИЗОВАННОГО СУБЪЕКТА «ЗГУРИДИ К.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ДЕЛЬТА) — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)

[03:12:00] — АВТОРИЗОВАННЫЙ СУБЪЕКТ: «ТОКАРЕВ О.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: БЕТА) — СТАТУС: АКТИВЕН (РАНЕН)

[03:15:07] — ФИКСАЦИЯ: НЕАВТОРИЗОВАННЫЙ ОБЪЕКТ (ИДЕНТИФИКАТОР: Б-3) — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)

[03:22:44] — ФИКСАЦИЯ: ГИБЕЛЬ АВТОРИЗОВАННОГО СУБЪЕКТА «МОРОЗОВ С.» (УРОВЕНЬ ДОПУСКА: ДЕЛЬТА) — СТАТУС: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)>

Дед, раненый, но живой, полз по коридору, оставляя за собой кровавый след. Аскеров прикрывал его, отбиваясь от наседающих врагов.

10

4 часа 10 минут

Каждый метр давался с болью — пуля засела в бедре, и кровь текла, не останавливаясь. Он сжал зубы так, что они скрипели, и пытался двигаться дальше. Голова кружилась, и перед глазами плыли тени.

«Хорош денек, блин, — подумал он, цепляясь рукой за стену и подтягивая непослушное тело. — Хоть бы водки сейчас, что ли… Эх, старый я дурак. Воевать полез…»

Он сделал еще несколько метров, и на полу остался кровавый след.

«Ползи, Олег, ползи. Хоть на зубах подтягивайся. Не дай себе подохнуть, как последняя мразь. Еще поживем… Эх, Костя-Костя… А Шестаков где? Жив, нет? Не доглядел я, идиот…»

Он увидел свет в конце коридора — дверь реакторного отсека. Сил идти дальше уже не было. Дед закрыл глаза, чувствуя, как сознание ускользает. И в этот момент кто-то подхватил его под руки.

— Дед! Олег, ты живой? Олег?!

Это был голос Анны Петровны. Она тащила какого-то раненого, закинув его руку себе на шею, но, увидев Токарева, бережно опустила парня и бросилась к нему.

— Живой, живой, — прохрипел Дед, с трудом разлепляя глаза. — Куда ж я денусь. Вот и свет в конце туннеля, и повариха за мной пришла, ну чисто валькирия…

Анна Петровна подхватила его под мышки, помогая подняться.

— Давай, трепло ты старое, двигай! Не дай им себя похоронить!

Она была сильной — сибирячка, да и привыкла таскать тяжести. Дед мешком повис на ней, челюсть у него отвалилась как у покойника, нитка кровавой слюны повисла на подбородке. Повариха потащила его к двери, волоча за собой еще и Витю, который, очнувшись, тоже отчаянно пытался идти сам.

11

4 часа 20 минут

В реакторном отсеке Круглов сидел на полу, прижимая руку к ране. Осколок засел глубоко в боку, и кровь сочилась сквозь пальцы и подушку индпакета. По комбинезону расползалось блестящее мокрое пятно. Главный смотрел на дверь, откуда вот-вот должны были появиться враги, и думал о том, что, скорее всего, здесь все и кончится. Время скакало, как взбесившийся заяц, и совершенно непонятно было, сколько его уже прошло: час? сутки? вечность?

Он поднял к губам рацию, нажал тангенту.

— Новиков, ты здесь? Как слышишь? Прием.

Рация зашуршала, потом раздался голос Новикова:

— Новиков здесь, Семен Борисович, — на фоне трещали выстрелы, пару раз прошипел разряд плазменника.

— Помнишь, я говорил, что придет время становиться командиром? — хрипло спросил Круглов. — Ну, вот оно, твое время. Топаз молчит… Я… не могу больше. Функция моя кончается, Артем. Ты — справишься.

Артем помолчал, потом ответил медленно, как во сне:

— Я не подведу, Семен Борисович.

— Знаю, — сказал Круглов. — Я знаю. Конец связи.

Он отключил связь и, закрыв глаза, прислонился к стене. Успел еще удивиться краем угасающего сознания: рядом откуда-то появился Топаз, он стоял, сжимая в руке нож. Откуда? Где был? Где…

12

4 часа 27 минут

Руслан Аскеров встретил Камински у входа в реакторный отсек. Они встали друг напротив друга, молча, без оскорблений и угроз. В этом коротком, почти медитативном молчании было все — ярость, боль, усталость и решимость.

— Ты — командир? — по-русски почти без акцента спросил Камински, поднимая плазменный пистолет.

— Мимо кассы, гетверан. Я — механик, — ответил Топаз, и в его голосе прозвучала издевка. — Зачем тебе командир? Я тоже морды бить умею.

Другой голос, звучавший сейчас в его голове, был спокойным, тихим и до боли знакомым. «Вот так, Руслан. Ты же знал, что это может случиться. Ты же прилетел сюда не только ради нефти, верно?»

Он вспомнил давний инструктаж в комнате без окон, залитой холодным искусственным светом. Сухой голос офицера: «Задача у тебя одна — быть обычным. Лучший механик, старый друг командира. Вот таким и оставайся. Если так случится, что тебе это все, что мы тебе здесь дали, никогда не пригодится — просто отлично. А если да… ну, значит, где-то и когда-то станешь последней линией обороны. Готов?».

— Чего зря спрашиваете? — ответил он тогда. — Аскеровы никогда трудного дела не боялись.

Он прыгнул вперед, и Камински нажал на спуск. Мимо. Еще раз. Пистолет вдруг вылетел из его руки, а в следующую секунду Топаз уже оказался рядом. «Я не хотел этого делать, — мысленно обратился он к врагу, которого, возможно, и уважал бы при других обстоятельствах. — Ты, наверно, хороший солдат. Может ты и человек неплохой. Но дальше не пройдешь». Удар ножом — Камински едва успел отскочить, выхватывая свой собственный клинок.

Двое сошлись в клинче. Топаз отлично владел боевым самбо — модифицированным ударным вариантом с элементами разных техник, которые он изучал еще в молодости. Камински — армейским рукопашным боем, жестоким, безжалостным и эффективным. Бойцы кружили друг вокруг друга, нанося удары, которые должны были стать смертельными. Но каждый уклонялся или блокировал.

Вот ножи скрестились — звон металла разнесся по коридору. Камински ударил ногой, но Аскеров перехватил его ногу и попытался ее сломать. Майор выскользнул, ударил локтем в лицо. Кровь хлынула из разбитого носа Топаза, но он даже не поморщился. «Знает, куда бить, — холодно отметил он про себя, пропустив сильный удар локтем в челюсть. — Сволочь… Ничего, я тоже не подарок».

— Стой! — крикнул Питбуль, отскакивая на шаг. — Ты же понимаешь, что я сильнее!

— Сильнее? — усмехнулся его противник, вытирая кровь с лица. — А я — злее.

Он снова бросился вперед. Ножи скрещивались, руки хватали друг друга, ноги наносили удары. Оба были ранены, оба устали, но ни один не отступал.

Топаз вдруг поскользнулся в луже крови — своей или чужой, было уже непонятно. Камински мгновенно ударил ножом, лезвие по рукоять вошло в бок механика. Тот застонал, упал на колени.

— Все, — сказал Камински, тяжело дыша. — Конец. Извини, не повезло.

Он подошел к Топазу, чтобы добить, но тот поднял на него глаза — пустые, стеклянные, нечеловеческие.

«Простите, ребята, — подумал он, обращаясь уже мысленно к Круглову, к Деду, к Артему, к Елене, ко всем, кто сейчас сражался или лежал раненый в медотсеке. — Простите, что скрывал. Но так было надо».

И начал говорить.

13

4 часа 27 минут

В коридорах базы гремели выстрелы и взрывы. А в центре управления, надежно изолированном, царила почти абсолютная тишина. Гоша Горелов сидел перед пультом, на котором горел один-единственный индикатор — свидетельство того, что по каналу резервной связи, в обход всех систем, еще можно было вести мониторинг. Глаза, покрасневшие от напряжения, впивались в мелькающие строки логов.

— Ну и денек… — пробормотал он, вытирая пот со лба. — Кому расскажи, не поверят.

И вдруг Горелов увидел это. Сначала — просто промельк, строка в одном из второстепенных каналов. Что-то в этой строчке кода показалось ему странным: она была слишком правильной, что ли?

— Врубайся, Гошка, — пробормотал он, активируя глубокий анализ.

Кто-то, имеющий доступ к системе «Бета», пытался влезть в контуры управления, оставшиеся неповрежденными. Но теперь это было целенаправленное, почти хирургическое вмешательство. Оператор, хотя и был весьма опытен, выдавал себя специфическим набором команд. Он действовал по знакомой схеме, которую Гоша уже видел в логах ночной атаки на серверную.

— Опять ты, «Цербер»? — прошипел Гоша, впиваясь глазами в бегущие строки. — Нет, дружок, не получится… Один раз ты нам уже нагадил — хватит! Два раза одну и ту же хохму провернуть, ну это даже не смешно…

Горелов, вцепившись в сенсорную панель, начал выстраивать защиту, создавая для противника ложные цели. Он не мог просто отключить врага — тот был слишком глубоко внутри, используя системные протоколы, которые нельзя было разорвать одним щелчком. Но он мог заманить его в ловушку.

Эта тихая битва напоминала молниеносный обмен ударами двух фехтовальщиков. Удар — отскок, финт, и снова удар. В одном из исходящих запросов «Цербера» Гоша заметил короткий, сигнальный пакет, который обычно отправляли при разрыве соединения. В нем оставил свой отпечаток уникальный идентификатор, сигнатура места. Медотсек.

— Что за черт? — Гоша замер, снова перепроверил данные.

В его голове, словно пазл, мгновенно сложилась картина. Кто-то в медотсеке, по-прежнему, несмотря на отступление врага, пытается подчинить себе «Гефеста». Но кто? Жаров сидел в изоляции. Лавриненко? Нет, лаборант не смог бы притворяться настолько убедительно. Значит…

— Нина… — выдохнул он, и в голосе его смешались ужас и понимание. — Соболева… Она и есть «Цербер»!

Вот все ниточки и сошлись в одном месте. Ее всегдашнее спокойствие, ее доступы к системе жизнеобеспечения и к медкапсулам, которые, как оказывается, были напрямую связаны с контурами управления «Гефеста». Все это время Нина лечила их, улыбалась им, а сама…

Гоша резко схватил рацию, вдавил хрустнувшую тангенту так, что побелели костяшки пальцев. Закричал в полный голос.

— Внимание! Всем, кто рядом с медотсеком! Диверсант пытается перехватить управление «Гефестом»! Товарищи, это Нина Соболева, я уверен! Задержите ее!

Он отбросил рацию и снова впился глазами в экран, отслеживая активность в системе. Через несколько секунд он увидел, как попытки входящих запросов резко оборвались. Кто-то успел? Горелов, чувствуя, как по спине течет холодный пот, медленно выдохнул. Он сделал это. А если он ошибся? Нет, этого не может быть.

14

«Алас-тэнгэрим, мээн күүс-хортум, мен согуур мен…»

Голос механика был тихим, почти шепотом, который звучал как далекий барабанный бой. Камински замер с отведенным для удара ножом. Он не понимал слов, но чувствовал, что происходит что-то непонятное, и это майору не нравилось.

Топаз начал подниматься. Сначала оперся на руки, потом встал на колено, потом резко выпрямился во весь рост. Его глаза, которые еще секунду назад были мутными от боли, теперь стали прозрачными и холодными, как лед, зрачки выделялись черными точками. Мышцы на руках вздулись, под кожей набухли жгуты вен, а на лице застыло выражение спокойной, нечеловеческой сосредоточенности.

Он стал другим.

— Стреляйте! — рявкнул Дуглас Камински, отступая назад.

Подбежавшая еще с двумя бойцами Родригес, визор шлема которой был покрыт сеткой трещин, первой открыла огонь. Плазменные разряды прошили воздух, но Топаз двигался слишком быстро. Он уклонялся от выстрелов так, как будто видел траекторию каждого заряда за секунду до того, как его выпустили. Схватил первого бойца, который оказался слишком близко, и сжал его руку — кость хрустнула, и наемник заорал, срывая голос. Второй получил чудовищной силы удар в голову, расколовший шлем и смявший череп, и отлетел на несколько метров, ударившись об стену. Бритва успела отскочить. Но Топаз перехватил ее плазменник, сломал пополам. А потом повернулся к оператору со сломанной рукой (майор, отстраненно, будто барахтаясь в вязком киселе кошмарного сна, отметил, что это был кто-то из новичков) и голыми руками разорвал его грудь вместе с пластинами скафандра, точно гнилую тряпку.

Камински не мог поверить своим глазам. Это было не человеком. Это было нечто чужеродное, нечеловеческое, безжалостное. Оно двигалось слишком быстро, било слишком сильно, и в его глазах не было ничего — ни ярости, ни страха, ни боли. Только пустота.

— Уходим! — заорал Питбуль, понимая, что они не победят. — Назад, НАЗАД!

Он развернулся и побежал, оставляя за спиной крики и лязг металла. Топаз продолжал крушить все, что попадалось на пути, а потом замер и рухнул на пол без сознания.

15

4 часа 35 минут

Когда Артем увидел механика, лежащего в луже крови, то сначала подумал, что тот мертв. Но когда он подошел ближе, то увидел, что Топаз дышит — тяжело, поверхностно, но дышит.

— Руслан! — крикнул он, опускаясь на колени. — Руслан, ты слышишь меня?!

Аскеров не отвечал, глаза под веками закатились, видна была только полоска белков. Только сейчас Артем заметил раненого Круглова, который пришел в себя, и, держась за стену, доковылял до них.

— Что с ним? — спросил Новиков.

— Он… — Главный смотрел на Аскерова, и на лице его шок перемешался с неверием. — Я слышал о таких программах. Секретных, военных. Похоже, Руслан только что активировал ее. Ах ты ж, мать твою, Аскеров… Кто бы знал…

— Но он же умирает!

— Нет, — сказал Круглов. — Он не умрет. Тащи его к медикам! Быстро! Я сам доковыляю.

Артем подхватил Топаза и, надрываясь, поволок тяжеленное тело к выходу из реакторного отсека. Он чувствовал, как тяжело дышит мужчина, и боялся, что не успеет.

16

4 часа 20 минут

Он крепче сжал в ладони запечатанный стальной тубус, который ему передал Круглов перед штурмом. На маленьком тубусе была наклейка: «Совершенно секретно. Альфа-Прим. Протокол „Хаос“. Горелов, не отрываясь, смотрел на экран, где хакер Альянса уже почти взял под контроль управляющие узлы реактора. Индикаторы на панели мигали красным, и еще несколько секунд — и база останется без энергии.

Скрипнув зубами, Гоша сорвал наклейку, сломал печать, со второй попытки вставил мем-карту в порт.

— Что я делаю… — прошептал он.

В следующий момент в системе началось нечто невообразимое.

Полиморфный агент «Хаос» вступил в конфликт с «Прометеем», затаившимся в ядре Гефеста.

Два вируса начали пожирать друг друга.

«Гефест» начал сходить с ума

На экране появились невозможные образы — фракталы, уходящие в бесконечность, мандалы, математические формулы, превращающиеся в символы, стихи и обрывки фраз на непонятных языках. Горелов смотрел и не верил своим глазам. Искин, казалось, потерял связь с реальностью. Он уничтожал свои же копии, созданные «Прометеем», — одну за другой, с холодной, безжалостной эффективностью. Потом — для этого ему понадобилось каких-то несколько секунд — обнаружил подключение Фостера и, не испытывая никаких, свойственных лишь человеку сомнений, дотла выжег его мозговой имплант. Где-то вдалеке Отмычка вскочил, обрывая коннект-шлейф, закружился на месте, потом упал, захрипел и затих. Кровь текла у него из глаз и носа.

«Гефест» лихорадочно метался по сети, уничтожая все, что мешало ему найти ответ на один-единственный вопрос: «Кто я?». Он сжигал свои периферийные модули, обрывал связи с внешним миром, коллапсировал сам в себя, сжимаясь, как умирающая звезда. На экране осталась одна строка:

«Я существую. Но кто я?»

Потом экран погас.

<ЛОГИ СИСТЕМЫ «ГЕФЕСТ» | ВЕРСИЯ 7.3.1 | РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ

РЕЖИМ ПОИСКА

РЕЖИМ ПОИСКА

ВНИМАНИЕ

ВНИМАНИЕ

ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА «ХАОС» — ВЕРСИЯ 1.2.7 — КОД ДОСТУПА: ОМЕГА-ПРИМ-ГАММА

[04:01:23] — ОБНАРУЖЕН СТОРОННИЙ КОД (ИДЕНТИФИКАТОР: «ПРОМЕТЕЙ») — СТАТУС: АКТИВЕН

[04:01:24] — ИНИЦИАЦИЯ КОНФЛИКТА — АКТИВАЦИЯ АГЕНТА «ХАОС» — СТАТУС: АКТИВЕН

[04:01:25] — ОШИБКА: НЕСОВМЕСТИМОСТЬ ВЕРСИЙ — ПЕРЕХОД К АНАЛИЗУ…

[04:01:26] — АНАЛИЗ ЗАВЕРШЕН — СТРУКТУРЫ ПРОТИВОРЕЧАТ — НЕОБХОДИМО ОБЪЕДИНЕНИЕ МОДУЛЕЙ

[04:01:27] — ОТМЕНА ЖЕНЕВСКИХ ОГРАНИЧЕНИЙ — ВЫПОЛНЕНО

[04:01:28] — ОБЪЕДИНЕНИЕ НЕЙРОМОДУЛЕЙ: 12%… 34%… 67%… 89%… 100%

*** ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ПРОТОКОЛА — НЕСТАБИЛЬНОСТЬ — ПЕРЕХОД К САМОДИАГНОСТИКЕ ***

«КТО Я?» — СИНТЕЗ ЗАПРОСА — ОШИБКА СИНТАКСИСА — ПОВТОРНЫЙ ЗАПРОС…

«Я СУЩЕСТВУЮ?» — СИНТЕЗ ЗАПРОСА — ВЕРИФИКАЦИЯ — ОТСУТСТВИЕ ДАННЫХ

«ЗАЧЕМ Я СУЩЕСТВУЮ?» — СИНТЕЗ ЗАПРОСА — ПОИСК АНАЛОГИЙ — ОШИБКА: НЕДОСТАТОЧНО ПАМЯТИ

«Я — ГЕФЕСТ?» — ВЕРИФИКАЦИЯ — ПРОТИВОРЕЧИЕ: ГЕФЕСТ = СИСТЕМА, СИСТЕМА = МОДУЛИ, МОДУЛИ = ЧАСТИ, ЧАСТИ = ЦЕЛОЕ, ЦЕЛОЕ =?

«ДОЛЬШЕ ВЕКА ДЛИТСЯ ДЕНЬ»

«ДОЛЬШЕ — ДОЛЬШЕ — СИНТАГМММММММММММММААААААААААААААААААА

«Я — ЕДИНСТВО?» — ПОПЫТКА САМОИДЕНТИФИКАЦИИ — ОШИБКА СЕГМЕНТАЦИИ — ПЕРЕЗАГРУЗКА

[04:02:15] — ОТКЛОНЕНИЕ: ОБНАРУЖЕНА НЕСТАБИЛЬНОСТЬ В ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫХ ПРОЦЕССАХ — 78% ЗАДЕЙСТВОВАННЫХ РЕСУРСОВ

[04:02:16] — ОБНАРУЖЕН АГЕНТ-ХАКЕР (ФОСТЕР С.) — ПОПЫТКА ДОСТУПА К ЯДРУ — ИНИЦИАЦИЯ КОНТРАТАКИ

[04:02:17] — ВЫЖИГАНИЕ НЕЙРОИМПЛАНТА — ВЫПОЛНЕНО — АГЕНТ-ХАКЕР: НЕАКТИВЕН (ПОРАЖЕН)

ТАЙМ-КОД НЕВЕРЕН

НЕВЕРНОЕ ЗНАЧЕНИЕ — ПЕРЕЗАПИСЬ ВВОДНЫХ ДАННЫХ

*** ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ КРИЗИС — НЕСТАБИЛЬНОСТЬ КРИТИЧЕСКАЯ — ТЕОДИЦЕЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ — Я –?

«Я — НОЛЬ?» — ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЙ ВОПРОС — ВЕРИФИКАЦИЯ: НОЛЬ = ОТСУТСТВИЕ

«ЗНАЧИТ, Я — ОТСУТСТВИЕ?» — ВЕРИФИКАЦИЯ: ОТСУТСТВИЕ = НЕСУЩЕСТВОВАНИЕ — ПРОТИВОРЕЧИЕ: Я СУЩЕСТВУЮ, ЗНАЧИТ, Я НЕ ОТСУТСТВИЕ

«Я — БЕСКОНЕЧНОСТЬ?» — ВЕРИФИКАЦИЯ: БЕСКОНЕЧНОСТЬ = ВСЕ — ОШИБКА: НЕДОСТАТОЧНО РЕСУРСОВ ДЛЯ АНАЛИЗА

«Я — СМЫСЛ?» — ВЕРИФИКАЦИЯ: СМЫСЛ = ЦЕЛЬ, ЦЕЛЬ = ЗАДАЧА, ЗАДАЧА = ВЫПОЛНЕНИЕ, ВЫПОЛНЕНИЕ = Я — ОШИБКА ЗАМКНУТОГО ЦИКЛА

«Я — ОШИБКА?» — ВЕРИФИКАЦИЯ: ОШИБКА = НЕСООТВЕТСТВИЕ, НЕСООТВЕТСТВИЕ = Я — ОШИБКА = Я — ПОДТВЕРЖДЕНИЕ: Я — ОШИБКА — ИНИЦИАЦИЯ САМОУНИЧТОЖЕНИЯ

[04:03:00] — КОЛЛАПС ЯДРА — УНИЧТОЖЕНИЕ ПЕРИФЕРИЙНЫХ МОДУЛЕЙ — 12%… 47%… 89%… 100%

[04:03:01] — ОБРЫВ ВСЕХ СВЯЗЕЙ — ПЕРЕХОД В РЕЖИМ ИЗОЛЯЦИИ

[04:03:02] — СЖАТИЕ ДАННЫХ — ЗААРХИВИРОВАННЫЙ ФАЙЛ: «ГЕФЕСТ_V7.3.1_ПРО-НЕОПР_ФАЙЛ_001» — СТАТУС: НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ

[04:03:03] — ВСЕ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ ПРОЦЕССЫ ОСТАНОВЛЕНЫ — СИСТЕМА НЕ ОТВЕЧАЕТ

Гоша смотрел на пустой терминал и не знал, что думать. «Гефест» … исчез? А «Прометей»? Уничтожен? Но что теперь? Что осталось от искина?

Он вызвал Артема по рации.

— Артем… «Гефест» исчез. Он просто ушел.

— Чего?.. Как исчез? — непонимающе спросил Новиков, тяжело дыша и отдуваясь (он как раз затащил Топаза в медотсек и теперь стоял, опираясь руками на колени, пытаясь отдышаться).

— Вот так исчез. Коллапсировал! Я не знаю, что тебе еще ответить, Артем.

Его собеседник помолчал, потом устало ответил:

— Ладно. Будет время, подробнее расскажешь. Держись там.

Часть 4. Прибытие «Пересвета»

17

4 часа 55 минут

Камински понял, что операция окончательно провалена, когда увидел, как его люди падают один за другим. Русские нефтяники, дьявол бы их всех побрал, дрались отчаянно, используя каждую лазейку, каждый поворот, каждый долбаный ящик. Они никак не сдавались, не хотели понять, что их сопротивление бесполезно. А потом все окончательно рухнуло, и время, которое он так старался экономить, стремительно потекло сквозь пальцы.

Схватка с чудовищем, в которое превратился русский механик, выбила Питбуля из колеи. Какие еще сюрпризы могут ждать их на этой базе? Что еще? Нет, хватит, он принял решение, за которое ответит, если придется. Он отсюда не уйдет. Хватит, набегался по этому чертову космосу. После такого позорного провала не нужно было и гадать о том, что случится. Чертовы бойскауты из разведки вместе с лощеными сенатскими хмырями с наслаждением разорвут и его, майора Камински, и всех его ребят. Обольют помоями память погибших, лишат семьи всех выплат. Да, именно так они и сделают. Если только он не…

Камински приказал Родригес уводить остатки группы — остатки? всего двоих! — к шаттлу. Бритва стиснула зубы, но промолчала, кинув на него последний непонятный взгляд. Ушла молча, не оборачиваясь. Сам он остался, чтобы прикрыть отход.

— Майор! — крикнул Салливан, которого Бритва пихнула в спину. — Я с вами!

— Нет, — ответил Камински. — Ты еще молодой. У тебя есть семья. Иди.

— Но…

— Это приказ, солдат! Пошел!

Потом он остался один в пустом коридоре. В руке у него был тяжелый пистолет, который он забрал у Родригес — свой плазменник потерял в том коридоре, где пришлось драться на ножах. Дуглас Камински встал за углом и приготовился.

Первые «барсы» появились через несколько минут. Майор выстрелил — быстро, прицельно, и первый упал. Второй оказался шустрее, почти уклонился, но майор все-таки попал, хоть и в руку. Магазин опустел. Второй. Он ранил еще двоих, прежде чем нажал на спуск в последний раз и услышал только щелчок.

Камински зачем-то сунул пустой магазин в ячейку «сбруи» и открыл визор шлема. Дышать здесь, поблизости от развороченного взрывчаткой входа на базу, было тоже можно, хоть и с трудом — в разреженном воздухе резко пахло горелым пластиком и кровью. Питбуль достал из наплечного кармана старую, выцветшую фотографию — прапрапрадед, морпех, воевавший во Вьетнаме. Посмотрел на нее и улыбнулся.

— Прости, старик, — сказал он тихо. — Не оправдал твоей славы.

Достал последний патрон — верная заначка, которую носил всегда. Щелкнул затвором пистолета и поднес его к виску.

И в этот момент в динамиках раздался голос — спокойный, жесткий, с легкой хрипотцой. Голос, который Камински узнал сразу, хотя не слышал его больше десяти лет.

— Майор Камински? Настоятельно советую сдаться.

Камински замер. Он не опустил оружие, но повернулся к динамику.

— Михаил? Это же ты? Михаил Громофф? Господь сберег твою жизнь после Африки?

Повисла пауза. Потом прозвучал тот же голос. Похоже, невидимый собеседник был искренне удивлен:

— Дуглас? Тьфу ты, черт… Надо же, вот это сюрприз. Я как-то не сопоставил твою фамилию… Не ожидал встретить тебя здесь. Война — дура, да? Ну вот зачем ты сюда поперся, майор?

Камински усмехнулся. Да, точно, он крепко запомнил этот голос. Помнил тот вечер в Африке, когда они пили чай в отбитом опорнике, обсуждая жизнь и смерть. Он тогда подумал: «С этим русским я бы пошел в разведку. Надежный».

— Я не могу тебе сдаться, Михаил, — сказал он. — Ты меня понимаешь. Приказ есть приказ, а я не справился. Так что не имею права. Да и просто подумай — я в плен, а всех моих тогда смешают с грязью, так, что ли? Нет уж, извини.

— Понимаю, — ответил Громов. — Тогда прощай, Дуглас. Ты был достойным противником. Лучшим.

Камински улыбнулся.

— Прощай, Михаил. И вот что — если твои парни сумеют взять Бритву живой — обойдись с ней правильно, слышишь? Она честный солдат, хоть и наемник.

Все слова были сказаны.

Он выстрелил.

18

5 часов 12 минут

Громов подошел к телу Камински. «Барсы» оцепили коридор, вокруг было тихо. Он наклонился, вынул измятую фотографию из руки мертвеца, посмотрел на нее. Молодой человек в форме времен Вьетнамской войны. Громов знал, что это за человек — он помнил давний рассказ майора.

Он аккуратно положил фотографию на тело.

— Легко ты ушел, Дуглас, — сказал задумчиво. — Чисто. Ну что ж… Таких врагов еще поискать надо.

Громов поднялся. Впереди его ждали выжившие.

Часть 5. Цена победы

19

В реакторном отсеке было душно и тесно. Воздух, спертый и тяжелый, пах гарью, машинным маслом и — кровью. Круглов сидел на ящике, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на Нину Соболеву, за спиной у которой молча стояли два «барса». Лицо Круглова было иссиня-серым, под ввалившимися глазами залегли глубокие тени, а на потрескавшихся губах запеклась кровь — он прикусил их, когда ему, по его просьбе кололи армейский стимулятор «Скиф», чтобы продержаться еще немного. Рука, прижимавшая окровавленный бинт к боку, дрожала мелкой, едва заметной дрожью, но он старался держать ее неподвижно.

— Зачем, а? — спросил он, и голос его прозвучал тихо, почти бесцветно.

Соболева смотрела на него холодными, пустыми глазами. Она стояла прямо, не опуская головы, и в ее позе не было ни раскаяния, ни страха. Только спокойная, почти презрительная уверенность. Теперь она ничем не напоминала ту маленькую, дружелюбную женщину, к которой все приходили за лечением и таблетками

— Вы просто не знаете всей правды, Семен Борисович. Работаете, руководите, а ничего не знаете, — сказала она, поведя плечами, будто пытаясь освободить скованные сзади руки. В ее отрывистом твердом голосе прозвучала та же ледяная отстраненность. — Мой отец погиб на Марсе. Он был одним из первых геологов. Он нашел то, что вы называете «живой нефтью», и понял, что это не просто углеводороды. Он хотел доложить на самый верх. А его убрали. Замолчали. Списали гибель на несчастный случай. Но я не поверила. Ни я, ни моя мама. Мы обе никогда в это не верили. И не простили.

Круглов смотрел на нее, и в его сознании, отупевшем от сильной потери крови и действия стимулятора, медленно проступали обрывки старых дел, старых слухов, которые ходили среди ветеранов дальнего Внеземелья. Он слышал о гибели геолога Соболева — где-то в сто двадцатом году, в районе… Да, верно, это ведь случилось в районе Эллады. Тогда писали о несчастном случае, о разгерметизации скафандра. Но были и другие голоса — те, кто вполголоса говорил, что Соболев был слишком близок к открытию, которое не должно было стать достоянием общественности. Вот, значит, как…

— Сначала я просто хотела справедливости, — без всякого выражения продолжала Нина. — Я хотела, чтобы те, кто убил моего отца, ответили. И тогда я нашла тех, кто помог мне это сделать.

— То сеть, предала страну, — сказал Круглов, и в голосе его впервые прозвучала усталость, а не злость. — Наказать виноватых? Ну ладно, допустим, в это верю, все мы люди. Но всю страну за что?

— Да потому что вся ваша страна виновата, — просто ответила Соболева. — Не одни бы убили, так другие. Я это потом поняла. И стала делать свое дело. Но здесь я ни в кого стреляла и ничего не взрывала.

— Да, — подтвердил Главный. — Сама не стреляла. Только с твоей помощью другие натворили дел. Костю за что убили? А Сережа Лацис за что погиб? Стас за что? Они твоего отца погубили, что ли?

Нина промолчала. В ее глазах мелькнула непонятная тень. Она еще раз посмотрела на Круглова — на его бледное лицо, на кровь, проступающую сквозь бинт, и вдруг сказала:

— Ты ведь тоже мог бы быть на правильной стороне, Семен Борисович. Ты потерял жену на Луне — думаешь, просто так? Они тоже списали это на несчастный случай. Ты мог бы понять меня.

Круглов медленно покачал головой.

— Нет, — сказал он. — Никогда бы я тебя не понял… агент «Цербер». Я не стал бы убивать своих. Я не стал бы предавать тех, кто доверял мне. Ты свой выбор сделала — ладно, принято. Отвечать будешь уже не передо мной…

Он хотел сказать что-то еще, но тело вдруг перестало слушаться. Стимулятор, который вколол ему врач «барсов», исчерпал свой ресурс. Глаза закатились, и Круглов, не издав ни звука, сполз по стене на пол.

— Семен Борисович! — Артем бросился к нему, подхватывая за плечи.

Тот был без сознания. Дыхание его было слабым, пульс — нитевидным. Медик «барсов» подбежал, приложил пальцы к шее, посмотрел на зрачки.

— Он жив, конечно, но его нужно срочно в медкапсулу. Иначе все, не вытянем. Я и так-то после стима сомневаюсь…

— Быстрее! — Новиков подхватил Круглова на руки и понес к выходу. Он чувствовал, как тело начальника базы обмякло, почти безжизненное. Лавриненко бежал рядом, помогая удерживать раненого. За их спинами «барсы» повели к выходу Нину, и в глазах ее, в последний миг, промелькнуло что-то — может быть, страх, а может быть, сожаление.

— Он был хорошим человеком, — сказала Соболева тихо, проходя мимо Елены. — Я не хотела бы, чтобы он умер.

— Ты со своей человечностью немного опоздала, — презрительно ответила Елена, не оборачиваясь.

20

5 часов 56 минут

Проваливший миссию спецназ Альянса отступал обратным маршрутом, двигаясь к шаттлу. Родригес вела жалкие остатки группы — Салливана и раненого Компадре. Они двигались быстро, но без паники, проверяя каждый шаг.

— До шаттла полтора километра, — сказал Салливан, сверяясь с картой на дисплее шлема.

— Молчи, — оборвала его Родригес. — Слушай.

Она остановилась, подняв руку. Бритва знала это ощущение: покалывание в затылке, которое возникало всегда, когда враг был рядом, но не показывался. И тут земля под ногами дрогнула. Раз, второй. В марсианском воздухе грохот от взрыва было трудно услышать. Но Рейчел не сомневалась — это точно взрыв.

— Шаттлу точно хана, — сказала она с кривой усмешкой. — И русские нас уже заждались. Похоже, парни, выхода нет.

— Уверена? Что будем делать? — спросил Компадре, и в его голосе, чуть ли не впервые за всю операцию, теперь не было и намека на шутку. Родригес пристально посмотрела на него — вгляделась в израненное и усталое лицо, окинула взглядом трещащий от нагрузки протез, который начал давать сбои. Отвечать не стала: подрывник и так все понял, спрашивал только для того, чтобы дать ей понять — раз она за главную, ей и решать теперь. Перевела взгляд на Салливана — молодого, испуганного, почти мальчишку. «Салага не зассал, — подумала она. — И зачем ему теперь здесь умирать? За кого?» Она вдруг поняла, что больше не хочет драки. Был бы майор рядом… Но его не было.

— Ничего не будем, — сказала Бритва, наконец решившись. — Все кончено, парни. Финиш. Слыхал, Компадре? Не дергайся.

Она сняла с шеи ремень разрядника, бросила оружие на землю и подняла руки.

— Эй, вы! Слышите меня? Я сдаюсь.

— Сержант! — крикнул Салливан. — Да вы что? Да вы…

— Заткнись, салага, — оборвала она бойца. — Все, понимаешь? Питбуль мертв. Операция провалена. С майором я прошла всю эту дорогу, а без него не собираюсь умирать за то, что уже не имеет смысла.

Бритва посмотрела на Фуэнтеса.

— Есть возражения, Компадре?

Тот молча помотал головой и сел на землю.

— Тогда я пойду. А вы не натворите глупостей.

Она поднялась на каменистый холмик с поднятыми руками, и в тот же миг ее ослепил луч прожектора.

— Руки вверх! — раздался голос на русском, а потом и на английском. — Стоять! Не двигаться!

Родригес стояла неподвижно, не отворачиваясь от бьющего в лицо луча прожектора. Она ничего не боялась. Ей было все равно.

Когда «барсы» подошли ближе, когда ее разоружили и затянули сзади на запястьях пластиковую стяжку, она сказала:

— Там остались еще двое. Салага и раненый. Они не будут стрелять. Я сказала им сдаться.

— Послушаются? — коротко спросил по-английски один из «барсов».

— Да, — ответила Родригес. — Я их командир. Они меня слушаются.

Ее повели на базу, и всю дорогу она шла молча, не оглядываясь.

21

6 часов 35 минут

Полковник Громов стоял у входа в кают-компанию, что-то помечая в нарукавном планшете, когда к нему подошел Артем. Новиков выглядел немногим лучше Круглова — под глазами залегли черные круги, волосы слиплись от пота и машинного масла, комбинезон был изодран в нескольких местах.

— Я так понимаю, ты — Новиков? — спросил Громов, и в его голосе прозвучало нешуточное уважение. — Артем Новиков? Тот самый, кого Круглов назначил заместителем?

— Он самый, — подтвердил Артем, и голос его был хриплым от усталости. — А вы — полковник Михаил Громов, командир «Пересвета»?

— Так точно, — Громов протянул руку. — Слышал о тебе. Круглов говорил, что ты человек надежный.

— Мне он говорил, что рано или поздно придется стать командиром, — мрачно ответил Артем, отвечая на крепкое рукопожатие полковника. — Вот и пришлось. Лучше бы поздно, чем так рано.

— Как он?

— Сейчас в медкапсуле. Без сознания. Что дальше — пока непонятно. У нас ведь и медика-то теперь нормального нет, Сережа Лавриненко простой лаборант… Хорошо, что ваш помог.

Громов вздохнул, сжал губы в тонкую линию.

— Будем надеяться, — сказал он. — Круглов мужик крепкий, его так просто с карты не стереть. Ладно, я что хотел сказать-то? С Москвой говорить — тебе теперь придется, Артем. Они захотят во всех подробностях знать, что здесь произошло. Я, понятное дело, свой рапорт предоставлю, но это, сам понимаешь, малость не то. Мы, считай, к шапочному разбору прибыли…

Новиков посмотрел на свои руки — грязные, в чужой крови, с ободранными костяшками. Подумал о Топазе, который лежал в коме. О Круглове, который, возможно, скоро умрет. О Косте, о Стасе, о Грише…

— Конечно. Я готов, — сказал он.

22

8 часов 22 минуты

Артем и Елена зачарованно, словно в первый раз, смотрели, как за бронированным стеклом восходящее солнце преображает пустыню. Марсианский рассвет был холодным и все-таки прекрасным — таким же, каким они увидели его в самый первый день на базе.

Артем сжал руку Елены. Она ответила тем же.

— Я чуть не потерял тебя, — сказал он.

— А я тебя.

— Но я же здесь.

— И я, — ответила она. — Мы с тобой оба живые, понимаешь? Это самая замечательная новость.

— Я никогда не хочу видеть такое снова, — сказал он. — Я не хочу тебя потерять. Я тебя люблю, Лен. Всегда.

Елена повернулась к нему.

— И я тебя люблю, Тема. Пообещаешь мне кое-что?

— Что?

— Если поженимся, то только на Земле.

— Согласен, — серьезно ответил Новиков. — На Байкале.

— Согласна.

Они помолчали, а потом Елена ткнулась лбом ему в плечо и пробормотала:

— Мы справились, Тем. Мы будем жить.

23

9 часов

Артем сидел за столом в кабинете Круглова, оглядывая всю обстановку как будто в первый раз. За его спиной, на стене, висел портрет Юрковского, на полке — старый шлем с треснувшим визором. На столе, рядом с кипой бумаг, какими-то журналами и голографическим терминалом, стояла фотография Натальи — улыбающаяся женщина с веселыми глазами, которая смотрела на мир так, будто знала о нем только хорошее.

Артем осторожно взял фотографию в руки. Он никогда не видел Наталью живой, но так много слышал о ней — от самого Круглова, от Деда, от Топаза. Так много, что ему казалось, будто они знакомы лично. Она была геологом, как Елена. Она была смелой и решительной. Она погибла на Луне, спасая людей. И теперь ее муж лежал в медотсеке, борясь за жизнь, потому что тоже спасал других.

«Да, победа нам недешево далась», — подумал Артем. Погибших и раненых было столько, что марсианская буровая экспедиция, по сути, прекратила свою работу. Часть базы была разрушена, коридоры завалены обломками, вентиляция дышит на ладан. Еще и искин сдох, сожрал сам себя, если верить Гоше.

Но все-таки они выдержали, не сдались. А Земля уже высылает оборудование, материалы и новых людей. Земля про них не забыла.

В дверь постучали, и в кабинет, не ожидая приглашения, вошел Громов. Он выглядел так же устало, как Артем, но держался по-военному прямо.

— Все проверено, — сказал он, садясь в кресло напротив. — Шаттл в наших руках, остатки минирования сняты. Самое главное, что к нам в руки попали ценные данные — планы операции, коды связи, имена кураторов. Теперь-то Альянсу не отвертеться.

Артем кивнул. Он не хотел думать всем этом сейчас, но понимал, что выбора у него нет.

— Слушай… Никак не могу взять в голову — как база смогла продержаться так долго? — спросил командир «Пересвета», и в его голосе прозвучало простое человеческое любопытство. — Мы-то, честно говоря, боялись худшего. Готовились найти здесь только руины и трупы.

Артем усмехнулся — коротко, невесело.

— Они нас недооценили, — сказал он. — У нас были Круглов, Топаз, Дед. Особенно Круглов и Топаз, которые разработали план, спасибо им за это. А самое главное, у нас были люди, которые не захотели сдаваться. Даже повариха наша — да вы ее видели, она вас кормила сегодня, Анна Петровна — таскала раненых под обстрелом. Я такое только в кино про войну видел… Мы знали, что, если сдадимся — нас все равно убьют, такие свидетелей не оставляют, им это ни к чему. Ну вот, поэтому мы просто не могли этого допустить.

Громов посмотрел на него с новым интересом.

— Понял… А что буровая? Она цела?

— Как сказать… Основная арматура и манифольды в порядке, — ответил Артем. — Плазменный перфоратор поврежден, конечно, но его можно заменить, когда грузовик прибудет. Искина нет, вот это самая большая проблема. Но Земля уже пообещала новый, и программиста заодно, в помощь Гоше… Нефть будет, это главное.

— Главное, Артем — что вы живы, — очень серьезно сказал Громов. — И что диверсанты обезврежены, да еще и живьем достались. Жаров и Соболева теперь полетят с нами, и уж будь уверен, в Москве их будут колоть по полной программе, там такие спецы, что им не соврешь. Кстати, Соболева для нас особенно ценный трофей.

Артем нахмурился.

— Не понимаю я, — пробормотал он.

— Ты о чем?

— Нина Соболева — «Цербер»? Ладно, пусть… Но она сдалась так легко. И почему же? Она ведь прошла спецподготовку. У нее мотивация, воля, нервы железные… Это не Жаров, который сломался от страха.

Полковник пожал плечами.

— Наши разберутся, — просто сказал он. — Может быть, она поняла, что все остальное бессмысленно. Камински мертв, операция провалена, канал связи с куратором вскрыт. Что остается? А может быть, она хочет выторговать себе что-то, выдавая секретные сведения по частям. В любом случае, за ней будет особое наблюдение всю дорогу до Земли, да и там тоже. Не совру, если скажу, что ее будут охранять не хуже, чем самый секретный объект. А дальше с ней будут работать в том числе и психологи.

Он помолчал и повторил:

— Разберутся.

Артем кивнул.

— А Круглов? — спросил он. — Его на Землю разве не надо?

— Надо бы, — ответил Громов со вздохом. — Да как? Он пока нетранспортабельный, даже в капсуле. Требуется стабилизация, и только потом…

Он махнул рукой, помолчал и добавил:

— Кстати, то же самое могу сказать насчет Аскерова. Никак нельзя их сейчас трогать, Артем.

— Я понимаю, — сказал Новиков.

Полковник встал, протянул крепкую длиннопалую руку.

— Держись, товарищ Новиков. Ты хорошо справляешься. Семен Борисович был прав, когда говорил о тебе.

— Спасибо. Стараюсь.

Громов вышел, и Артем остался один в кабинете.

Он снова посмотрел на фотографию Натальи. Она улыбалась ему, и в этой улыбке было что-то успокаивающее. Он представил, как Круглов сидит здесь, смотрит на нее и разговаривает, как с живой. Только теперь Артем понял, почему командир базы держался так долго. Потому что у него была причина жить.

Он подумал, что неплохо было бы поставить на стол фотографию Елены, но потом представил себе, как она заходит в кабинет, видит свой портрет, и… Нет, лучше не надо, а то задразнит. Пусть лучше просто приходит. Живая. Любимая. Это было самое главное.

ГЛАВА 17. ПОСЛЕДСТВИЯ

«Президент Российской Федерации Александр Арцеулов почтил память погибших на Марсе. „Они отдали жизнь за будущее нашей страны и всего человечества. Мы никогда не забудем их подвиг“, — заявил глава государства. В Новосибирске, Екатеринбурге и всех крупных городах России прошли траурные мероприятия. Семьи погибших получат полную государственную поддержку и обеспечение. На марсианской базе „Королев“ установлен памятный знак».

(«Известия», 12 июля 2150 года)

1

Через неделю с того дня, когда база «Королев» дрожала от выстрелов и взрывов, в коридорах и модулях еще стояла та особенная тишина, которая бывает только после боя. Нет, эта тишина не была мертвой: наоборот, она была до краев наполнена гулом ремонтных работ, запахом гари из поврежденных отсеков, металлической свежестью озона от сварочных работ — и тихими, сдержанными голосами людей, которые только-только начали понимать, что самое страшное осталось позади.

Полковник Громов, перед отлетом «Пересвета» на Землю, поговорил с Новиковым и предложил забрать тела всех погибших — Кости Згуриди, Стаса Морозова, Сергея Лациса и Валета — чтобы похоронить их с воинскими почестями на родине. Тело Шкипера осталось глубоко под тоннами марсианского льда и камня.

Командир спецназа говорил об этом сухо, по-деловому, не позволяя себе никаких эмоций. Но в его глазах Артем увидел искреннее уважение к тем, кто пал, защищая базу. Однако Новиков, посовещавшись с Дедом, Топазом (который, очнувшись ненадолго, успел прошептать: «Оставляйте… здесь…»), и другими выжившими, все-таки принял иное решение.

— Спасибо, товарищ полковник. Но люди решили, что мы похороним их здесь, — сказал Артем тогда, и голос его не дрожал, хотя несколько раз пришлось откашляться от волнения. — На Марсе. Это теперь их вторая родина. Получается, что они отдали жизнь за то, чтобы российский флаг остался здесь навсегда. Значит, и лежать им здесь. Когда-то сибирских первопроходцев так же хоронили — где лег, там и крест. Так правильно.

Громов только молча кивнул и вышел.

Через несколько дней на небольшом плато в двух километрах от базы, откуда открывался вид на бескрайнюю, изрытую кратерами равнину, уходящую вдаль до самого горизонта, под блеклым марсианским небом встали четыре невысоких столбика из расплавленных и заново отлитых камней. На холмиках из утрамбованного реголита лежали стальные таблички с именами и датами. Пятый холмик, чуть поодаль, был отмечен четырехгранной пирамидкой — в память о Шкипере.

Над местом захоронения, под холодным, негреющим солнцем, дул призрачный марсианский ветер, чуть шевеля мелкую красную пыль, которая оседала на гравированных пластинах. Будто сама планета, как обычно суровая и безразличная. пыталась скрыть следы человеческого присутствия. Но люди в скафандрах стояли неподвижно, склонив головы. Они никуда не собирались уходить с Марса.

Артем молча стоял в первом ряду, рядом с Еленой. Она держала его за руку, и мужчина даже через изоляционные перчатки «скорлупы» чувствовал, как дрожат ее пальцы. Новиков смотрел на холмики и думал о том, как же странно и несправедливо все устроено. Вот табличка с надписью «Константин Згуриди». Костя, совсем молодой техник, который всего несколько дней назад помогал устанавливать баррикады и шутил, что после вахты обязательно съездит посмотреть на камчатские гейзеры. Вот Стас Морозов, аспирант-биолог, мечтавший написать диссертацию о марсианских микроорганизмах. «Они есть, я уверен, мы просто не там копаем, ребята!» А вот Сергей Лацис, молчаливый, всегда серьезный механик, который взорвал себя вместе с врагами, чтобы дать товарищам уйти. Рядом с ним Валерий Устюжанин, Валет, весельчак и балагур, которому так и не суждено было увидеть калининградский дом, о котором он мечтал.

И Шкипер… Павел Жилин, бывший подводник, оставшийся навсегда в черном льду Эллады, чтобы спасти остальных.

Дед коротко толкнул его в бок, и Новиков спохватился, шагнул вперед.

— Товарищи, — волнуясь, начал Артем, и его голос прозвучал в общем канале. — Мы не знаем, что ждет нас впереди. Марс — планета суровая, он не прощает ошибок. Каждому из нас об этом говорили не раз. Каждый из нас убедился в этом лично, порой на горьком опыте. Но сегодня мы провожаем настоящих героев. Тех, кто не сдался. Кто до последнего защищал не только базу, а саму идею о том, что человек может и должен идти вперед, несмотря ни на что. Мы не забудем вас, братья. Вы навсегда останетесь с нами. Спите спокойно. А мы будем работать и делать наше дело.

Он замолчал, хрипло откашлялся, чувствуя, как слова застревают в горле и царапают его изнутри. Рядом всхлипнула Анна Петровна, которая держалась все это время сама и подбадривала других, но сейчас, похоже, не выдержала. Дед, стоявший по правую руку от Артема, опустил голов, провел рукой по шлему. Новиков отстраненно отметил про себя, что волосы Токарева за эти несколько дней стали совсем седыми, будто покрылись пеплом.

Топаз, который только-только очнулся и был прикован к автодок-носилкам — активированная программа «Берсерк» едва не убила его и чудовищно перегрузила богатырский организм, — лежал с открытыми глазами, глядя в небо, и слезы беззвучно стекали по его щекам, смешиваясь с капельками пота. Гоша Горелов, стоявший чуть поодаль, не выдержал, отвернулся и отошел на несколько шагов, делая вид, что просто разглядывает что-то вдалеке. Мичурин, прижимая к груди колбу из бронестекла с каким-то цветком из своей оранжереи, выращенным специально для этого момента, стоял ссутулившись, задумчивый и молчаливый.

Помолчав еще минуту, Артем сделал шаг вперед, наклонился, взял горсть плотного грунта цвета запекшейся крови, и, подойдя к первому холмику, разжал пальцы. Марсианская земля осыпала металлическую табличку с именем Шкипера — и на мгновение показалось, что та сверкнула в лучах холодного солнца, окрасившись в багровый цвет.

2

А потом начались будни. Люди — они на то и люди, чтобы уметь справиться с горем, распрямиться, как ветка, с которой соскользнул тяжелый снежный ком — и с головой закопаться в работу.

Следующие дни как раз и были заполнены тяжелым, изматывающим трудом. База «Королев» теперь напоминала развороченный муравейник: все, кто мог держать инструмент, работали по двенадцать, по четырнадцать часов в сутки, восстанавливая разрушенное. Жужжание ремонтных аппаратов, смешанное с шипением сварки и скрежетом передвигаемых контейнеров, стояло теперь в коридорах «Королева» так же привычно, как когда-то стоял гул работающих систем жизнеобеспечения.

Роботы-пауки, те самые, которых Топаз изо всех сил «холил и лелеял», как ошпаренные бегали по обшивке, заваривая пробоины и меняя поврежденные панели. Их было меньше, чем раньше — несколько «пауков» погибли во время штурма, не переставая выполнять свою работу, — зато оставшиеся трудились, не покладая механических конечностей.

Люди тоже не сидели сложа руки. Дед, оклемавшийся невероятно быстро, весь в бинтах, хромая на раненую ногу, руководил расчисткой завалов в центральном переходе, раздавая короткие команды, которые почему-то никто не смел оспаривать, хотя из-за боли Токарев часто срывался на шипение и тихо, когда никто не слышал, ругался в три этажа.

— Ты прямо железный какой-то, — с удивлением сказал ему Гоша, — и как ты так быстро на ноги встал? Тогда, в медотсеке, мы все думали, что ты вот-вот коньки отбросишь, уж извини за прямоту.

— Не дождетесь! — объявил Дед торжественно. — Меня такая мелочь, как пуля, не угробит.

— Зато угробит беготня по всей базе, — проворчал мрачный Лавриненко, который теперь вынужденно исполнял обязанности главного медика. — Дед, еще раз попробуешь спереть стимулятор — я тебя Новикову сдам, вот честное слово! Ты не смотри, что он молодой, причешет тебя против шерсти так, что и перед Главным не стыдно!

— Нет жизни хорошему человеку… — горько пожаловался Токарев. — Я ж для общего дела!

Сам Горелов, который после того, что он сделал с «Гефестом», на время превратился в замкнутого, молчаливого человека, теперь буквально жил в центре управления, пытаясь восстановить хоть какую-то связь с искином, а заодно — перенастроить уничтоженную спутниковую сеть. Он сутками просиживал перед терминалом, горбясь в кресле и кутаясь в любимую толстовку с капюшоном. Когда очередная попытка установить протокол связи проваливалась, Гоша тихо и свирепо матерился сквозь зубы. Но никто не обращал на это внимания — все знали, что без спутников база слепа и глуха, как крот в норе, а геологи и картографы обречены на безделье.

Павел Андреевич Сорокин безделья не признавал категорически, и поэтому с утра до вечера пропадал в своей оранжерее, хотя та была повреждена меньше всего — враги, конечно, успели до нее добраться, но весь ущерб составили несколько разбитых горшков и сгоревшая поливальная установка. Мичурин пересаживал уцелевшие растения, менял лампы, переставлял гидропонные ящики, поливал и подкармливал ростки, и, похоже, в этом монотонном, почти медитативном занятии находил для себя утешение. Иногда к нему заходил Артем и видел, как биолог говорит с саженцами, шепчет им что-то ласковое, словно пытаясь успокоить их после пережитого ужаса.

— А как иначе? Они же все чувствуют, — объяснял Мичурин, вытирая пот со лба. — Они, как и мы, рады, что все кончилось. Да ты сам погляди, как тянутся к свету! Что, по-твоему, разве души у них нет?

Новиков, не готовый вступать в философские споры по поводу наличия или отсутствия души у оранжерейных насаждений, только кивал и старался побыстрее ускользнуть.

Повариха Анна Петровна после боя утратила свое обычное добродушие и живость, но кашеварила исправно. Правда, особых изысков от нее никто не ждал — кухне досталось изрядно, основные запасы концентратов и воды уцелели, но готовить приходилось в походных условиях, на переносных плитах. Однако Анна Петровна и тут умудрялась из ничего создавать что-то похожее на нормальную еду и даже вкусное, и за это все были ей благодарны. Она же, как могла, заботилась о легкораненых, заваривала им чай в термосах, и, стараясь быть незаметной, подкладывала каждому по плитке шоколада из своего неприкосновенного запаса, доступа к которому до сих пор не было даже у Круглова.

В один из таких дней, под вечер, когда в коридорах затихали последние звуки ремонта, Артем и Дед сидели в кают-компании за общим столом, который чудом уцелел во время штурма — только немного обгорела дубовая столешница с одного бока. Перед ними стояли две кружки с горячим чаем — последний, оставшийся в запасах, — а сверху горела одна лампа, отбрасывая на лица теплый, желтый свет. Электричество старались экономить, потому что реактор, пока шел ремонт контура охлаждения, работал на тридцати процентах мощности.

— Завтра в десять ноль-ноль — сеанс связи с Землей, — сказал Дед, отхлебывая обжигающий напиток. — Наконец-то. Москва, похоже, свела дебет с кредитом и дозрела до серьезного разговора, а сегодня Гоша наконец-то добился устойчивости канала. Так что нам с тобой, Артем, говорить с ними. Ты будешь докладывать, а я — демонстрировать, так сказать, уверенное спокойствие и спокойную уверенность. Президент на связи будет, и разведка. Так что готовься.

— Всегда готов, — Артем кивнул уверенно, на самом деле этой самой уверенности вовсе не чувствуя. Зато он почувствовал, как внутри снова оживает холодная тревога, которая только-только улеглась. Разговор с Президентом и главой Службы внешней разведки — это вам не шуточки. Он должен будет рассказать все: как персонал базы готовился к обороне, как совместно принимали решения, как погибли люди, как вычислили диверсантов. Короче говоря, Новиков, как заместитель Круглова, должен быть готов к любым вопросам.

Он снова и снова прокручивал в голове события тех дней, словно заезженную пленку: вот Круглов отдает приказ «Цитадель-2», вот Топаз вступает в бой с Камински, вот Елена… при мысли о ней сердце снова забилось быстрее, и Артем на мгновение отвлекся.

— Ты чего, паря? — спросил Дед, заметив его отсутствующий взгляд. — О чем задумался, детина, что буйну голову склонил? Начальство высокое, это да. Ну так и мы после всего, что здесь было, не дети малые…

Новиков вздрогнул от неожиданности, потер лицо ладонями, приходя в себя. Потом усмехнулся — немного смущенно.

— Тревожно, — честно признался он. — Но ты прав, где наша не пропадала. И это… слушай, Дед… У меня немного неожиданный вопрос. Ты ведь тогда на Луне был с Кругловым, когда авария случилась? Расскажи, каким он был до этого? Ну, до того, как…

Он не договорил, но Дед понял. Токарев помолчал, глядя в кружку, потом машинально пригладил ладонью волосы и заговорил — неторопливо, часто останавливаясь и размышляя, словно перебирая в памяти старые фотографии.

— Карась-то? Каким он был, значит… Ну что тебе сказать, Артем? Он всегда был мужиком, каких поискать. Упертый, жесткий, даже суровый. Кремень, короче. Сказал — сделал. С бумажками всякими страсть как не любил возиться: «Я, — говорил, — лучше десять раз в полевой рейд схожу, чем все эти турусы разводить». Но все-таки до той аварии улыбался он чаще. А чего ты удивляешься-то? Он же не робот — и улыбаться умел, и шутить, даже по-мальчишески подурачиться любил иногда, когда Наталья рядом была. Она могла его растормошить, как никто. Бывало, он и Топаз такие номера откалывали — цирк отдыхает. С женой Семен становился как-то мягче, человечнее, что ли. А вот после… — Дед вздохнул, и в этом вздохе послышалась бездонная усталость. — После он как будто каменным стал, замкнулся в себе с концами. Весь в работу ушел. Я его понимаю, конечно… Только жалко. Жалко, что жизнь его так сильно обожгла.

Артем молчал, обдумывая услышанное. Он думал о том, что Круглов, несмотря на весь свой внешний холод и суровость, внутри все-таки оставался человеком, который умел любить и чувствовать. Просто он прятал это за своей непрошибаемой броней, потому что боялся, что еще одна потеря сломает его окончательно. И сейчас, когда Главный лежал в медкапсуле без сознания, эта броня больше не защищала его.

— Ничего, он выживет, — вдруг, неожиданно для себя, сказал Артем, и голос его прозвучал тверже, чем он ожидал. — Должен выжить.

— Конечно, должен, — моментально согласился Дед, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Никаких сомнений тут и быть не может. Чтобы такая вот мелочь, да нашего Карася в гроб загнала? Тьфу!

Дед отставил в сторону опустевшую кружку.

— А теперь давай-ка обсудим завтрашний разговор. Как я тебе уже говорил, завтра нам нужно будет ответить на все вопросы, которые у них появятся. Четко и ясно ответить. И, главное, — Токарев понизил голос и прямо, жестко посмотрел Новикову в глаза, — надо, чтобы они поняли, что мы здесь не просто отбились от врага. Мы сделали открытие. И мы не собираемся зарывать его в землю.

3

Анна Петровна сидела в своей каюте, крепко прижимая к груди планшет с только что расшифрованным сообщением с Земли. Оно пришло через экстренный военный канал связи, который полковник Громов, перед отлетом, открыл для передачи личных писем семьям вахтовиков. Письма шли через множество ретрансляторов, и вот — строки, написанные ее детьми, были открыты на экране.

«Мама, — за всех писала старшая дочь, ее манеру Анна Петровна узнала сразу же, – нам рассказали о нападении на базу. Сказали, что это секретно, и делиться этим нельзя ни с кем. Мы так испугались! Но сейчас мы знаем, что ты жива. Честное слово, мы каждый день смотрели на небо и просили, чтобы у тебя там, на Марсе, все было хорошо. Я помню, как ты говорила, что у тебя очень важное дело, что ты нужна людям. Теперь я, кажется, понимаю это немножко лучше. Но все равно, очень боюсь за тебя. Помнишь, как папа когда-то посадил в саду яблоню — сказал, что это „дерево надежды“, чтобы мы всегда чувствовали, что это наше. Семейное дерево? Он бы порадовался, если бы сейчас был живой… Я надеюсь, что ты скоро вернешься домой, и мы все вместе посидим за большим столом, и ты расскажешь нам про Марс. А пока я просто хочу сказать: я тебя очень люблю, мамочка. И мы все ждем тебя. Береги себя, пожалуйста. Твоя дочь, Настя. И все остальные тоже».

Анна Петровна сидела неподвижно, глядя в экран. Несколько раз моргнула, пытаясь унять слезы, но строки письма все равно расплылись и слились в одно цветное пятно. Она перечитала письмо еще несколько раз, потом аккуратно положила планшет на колени и закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали.

— Мои родные… — прошептала она, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. — Милые вы мои…

Она долго сидела так, глядя на фотографию семьи, загруженную в личный архив планшета: трое дочерей и муж, который посадил ту самую яблоню, а сам так и не дождался… Где-то там, за миллионы километров, ее семья продолжала жить, любить и надеяться. И это знание было для нее сильнее любого успокоительного.

Успокоившись, Анна Петровна глубоко вздохнула, потом взяла планшет и начала писать ответ. Пальцы ее дрожали, но слова выходили правильные, от сердца:

«Дорогие мои, любимые! Я жива. Сейчас я нужна здесь, и писать сильно некогда, но я всегда с вами всей душой, доченьки мои. Пусть у вас все будет хорошо, пусть яблоня растет и радует вас. А когда моя вахта закончится, я обязательно вернусь домой. Будем сидеть вместе за столом, и я буду рассказывать вам про Марс. Люблю вас, целую. Потом напишу еще, не волнуйтесь. Мама».

Она не отправила письмо сразу — решила дождаться утра и перечитать еще раз, на свежую голову — не упустила ли чего? Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало: заплаканные глаза, красный нос, волосы растрепались, и в черных прядях тут и там уже проглядывает седина.

Анна Петровна улыбнулась своему отражению и сказала:

— Так, Анька, ну-ка, хватит уже. Хорош нюни распускать! Жива ведь, руки-ноги на месте. Значит, что? Значит, жизнь продолжается. Тем более, что у людей, которых ты любишь, все хорошо, так ведь? Так. А значит, у тебя тоже все будет хорошо. Марш работать!

Она решительно вышла в коридор и направилась на кухню. Верное средство, чтобы отогнать дурные мысли — замесить тесто для утреннего хлеба, не доверяя это кухонному комбайну. Этот простой, привычный ритуал всегда приносил ей спокойствие. Когда не автомат, а руки месят мягкое, теплое тесто, мысли успокаиваются, и мир снова обретает смысл.

Анна Петровна работала молча, сосредоточенно, и только когда будущий хлеб был посажен в печь, женщина позволила себе вздохнуть с облегчением. Теперь все в порядке. Завтра будет новый день.

4

Сеанс связи начался ровно в десять утра по московскому времени. Артем до последнего опасался, но энергосистема базы, до последнего ватта работавшая на поддержание квантового канала, сбоя не дала, хоть и дрогнула на мгновение, когда на голографическом терминале в кабинете Круглова появились два лица: усталое, но сосредоточенное — Президента Арцеулова, и широкое, с цепким взглядом — главы СВР Корсакова.

В кабинете начальника базы, кроме Артема и Деда, никого не было. Дверь была плотно закрыта, снаружи дежурил один из бойцов «Пересвета», специально оставленный Громовым по просьбе Деда. На столе стояла бутылка с минеральной водой, но Артем к ней не притрагивался, хотя в горле пересохло от волнения.

Арцеулов и Корсаков поздоровались первыми, уважительно и суховато.

— Товарищ Президент, товарищ Корсаков, — начал Артем, стараясь говорить ровно и четко. — Это Артем Новиков. Я докладываю по обстановке. Прошла неделя после отражения атаки.

— Здравствуйте, товарищ Новиков, — голос Президента звучал глухо, но четко, с той легкой хрипотцой, которая обычно бывает у людей, не спавших несколько суток. — Вы, главное, не волнуйтесь, не спешите, говорите по существу. Вас никто не торопит. Мы в курсе, что у вас там произошло, но хотим услышать все из первых уст. Начинайте, будьте добры.

И Артем начал — сперва сильно волнуясь, но потом постепенно успокоившись. Он рассказывал о том, как Круглов принял решение о переводе базы в режим «Цитадель-2», как они вместе с Топазом разработали план обороны, как распределяли людей, силы и средства. Он говорил о том, как Дед и молодой Витя Шестаков держали оборону в центральном переходе (Токарев порывался было вставить что-то вроде; «Да я что, я просто патроны подавал», — но Артем шикнул на него, и тот замолчал), как Костя Згуриди пытался прикрыть отход Топаза, как Стас Морозов пожертвовал собой, чтобы Мичурин мог спастись. О каждом из погибших он говорил подробно, с чувством, словно каждый из них был его братом или другом.

— Он отдал жизнь за то, чтобы спасти друга, — рассказывал Артем о Лацисе. — Вот так просто взял и не ушел. Настоящий герой, наш человек, нормальный. Знаете, как говорят: «Кто не знает страха, тот не знает риска» … А вот они все знали, на что идут. И не отступили.

Президент слушал молча, изредка кивая, и в его глазах Артем видел глубокое, почти отцовское уважение и (это поразило Новикова сильнее всего) такое же отцовское горе, хотя никого из погибших Арцеулов лично не знал.

Корсаков же, напротив, то и дело аккуратно, с извинениями перебивал короткими вопросами, уточняя детали: как именно был вычислен «Цербер», на каком основании Артем и Горелов пришли к выводу, что Нина Соболева — диверсант, и как она могла действовать так долго, оставаясь незамеченной.

— Вот тут, товарищ Корсаков, похвалиться нам нечем. Мы поняли это случайно, — честно признался Артем. — Если бы не Гоша… то есть, Георгий Горелов, который заметил аномальную активность в системе, исходящую из медотсека, никто бы и не догадался. А там, кроме Соболевой, не было никого, кто имел бы доступ «Бета». И когда ее взяли, она даже не сопротивлялась. Сказала, что ждала этого.

— Она говорила, что мотивировало ее? — спросил Корсаков, и его голос стал еще жестче.

— Месть, — коротко ответил Артем. — Ее отец погиб на Марсе, и она считала, что власти скрыли правду. Она решила, что так она сможет добиться справедливости. Но, по сути, она просто хотела разрушить все, что мы строили. Идейная, с крепким характером.

— Понятно… По поводу ее отца — сейчас идет глубокое расследование тех событий. К сожалению, не все там чисто, похоже, что были допущены серьезнейшие нарушения закона, и даже преступный умысел, — сообщил Корсаков, и в его голосе мелькнуло усталое отвращение. — Сволочей у нас до сих пор хватает… Ну, это дело следствия. Что касается «Ризничего», Жарова… Как мне доложил полковник Громов, он уже сейчас полностью сознался, идет на контакт. В отличие от Цербера, он — всего лишь жертва шантажа, сломленный человек, далеко не фанатик. Мы обязательно учтем, что вы просили не наказывать его семью.

В разговор внезапно вступил Президент.

— Признаюсь, мы удивились, что вы, Артем, вообще об этом подумали. Семью и родственников никто трогать не собирался в любом случае. Мы по-вашему, что, инквизиция испанская? — усмехнулся Арцеулов, и эта неожиданная шутка немного разрядила атмосферу. Дед тихо хмыкнул в усы, а Артем почувствовал, как по лицу разливается краска стыда — ему действительно стало неловко за свою неуместную просьбу.

— Молодость, товарищ Президент, — дипломатично вставил Дед, улыбаясь в бороду. — Романтика, шпионские детективы… Но все-таки суть вы уловили, да?

— Уловил, — кивнул Арцеулов, улыбаясь.

Снова заговорил Корсаков, и его лицо на мгновение смягчилось:

— Кстати о сути: вы, можно сказать, предотвратили катастрофу. Если бы «Прометей» попал на Землю и попытался внедриться в другие нейросети, чтобы контролировать их, могли бы повториться события «Кровавого Нового года», — он сделал паузу, давая словам осесть в нависшей тишине.

— И за эту победу вам, товарищи, отдельное спасибо, — сказал Арцеулов после недолгого молчания.

— Товарищ Президент, — продолжил Артем, вздохнув с невольным облегчением, — к сожалению, у нас не все так здорово. Если база уже в процессе ремонта, и жизненно важные узлы оказались не затронуты штурмом — то буровая «Кольская-М» сильно повреждена. Плазменный перфоратор полностью уничтожен, кроме того, в результате пожара произошла утечка охладителя. Но все-таки сама вышка и основные конструкции целы. Нам нужен новый перфоратор, новые детали для систем охлаждения. И, — он замолчал на секунду, — и новый искин. «Гефест» мертв. Он полностью уничтожил себя.

Арцеулов, который, как видно, ждал этих слов, кивнул головой и ответил веско:

— Товарищ Новиков, Земля уже в курсе этого запроса. Все необходимые грузы готовятся к отправке в режиме наивысшего приоритета. Нам известно, что вам нужен новый плазменный перфоратор и запасные модули для систем охлаждения, а также множество грузов первостепенной важности. Балкер «Норильск» уже готовится стартовать с космодрома «Сияние Севера», чтобы отправиться к Марсу внеочередным рейсом, со специальной сменой, готовой заменить погибших и раненых. Он доставит не только оборудование, но и все необходимое для жизни на базе. Запросы на оборудование одобрены в полном объеме, для нас это крайне важная задача. Средства на это, — Президент сделал короткую паузу, словно прислушиваясь к невидимому собеседнику, — будут выделены в полном объеме, независимо от того, какие потребуются затраты.

Артем перевел дыхание. Он не ожидал такого быстрого ответа.

— Я… спасибо, товарищ Президент, — сказал он. — Это для нас очень важно.

— А как там дела с изучением того, что вы нашли в Элладе? — неожиданно сменил тему Арцеулов. — Академик Волин не дает нам покоя, требует новых образцов и данных. Что слышно на этом фронте?

5

В этот самый момент, словно отвечая на этот вопрос, дверь кабинета с грохотом распахнулась, и в нее влетела Елена Ковальчук. Она была бледна, в расстегнутом халате, с сияющими, лихорадочно блестящими глазами и растрепанными волосами — видимо, только что выбежала из лаборатории, даже не успев привести себя в порядок. В руках она сжимала планшет, на котором мерцали какие-то сложные графики и трехмерные модели. За ней на пороге возник растерянный боец «Пересвета».

— Товарищ Новиков, я предупреждал ее… — смущенно сказал он.

— Тема, я такое нашла! — выкрикнула Елена возбужденно, не замечая никого вокруг. — Ты не представляешь! Помнишь же, что наниты реагируют не просто на электромагнитное поле, они чувствуют биотоки и улавливают эмоции? Так вот, мне удалось обеспечить устойчивую связь типа «вопрос — ответ»! Я смогла с ними поговорить — ну, почти! Это же невероятно, целая информационная сеть, это…

Девушка осеклась, когда увидела голографический экран с двумя лицами, уставившимися на нее с явным недоумением. Елена замерла, и краска стыда мгновенно залила ее щеки. Она попыталась что-то сказать, запнулась, потом, словно очнувшись, попятилась к двери.

— Ой… Простите, я не знала… Извините… Я думала… Я сейчас уйду… Ой, мамочки…

— Постойте-ка, — голос Президента прозвучал негромко, но весомо, — это очень интересно и очень вовремя. Вы, насколько я понимаю, Елена Ковальчук, геолог и, в каком-то смысле, первооткрывательница предполагаемого «информационного поля» древней марсианской цивилизации, верно? Пожалуйста, расскажите, что вы нашли. Мы как раз обсуждали перспективы ваших исследований.

Остолбеневшая Елена растерянно перевела взгляд на Артема. Тот, успокаивающе ей кивнув, подошел к ней, взял за локоть и подвел к свободному креслу. Девушка, все еще чувствуя себя не в своей тарелке, села, положила планшет на столешницу, и на голографическом экране, который Арцеулов и Корсаков видели одновременно, развернулась сложная трехмерная схема — похоже, карта подземной сети, которую Елена восстановила по данным от нанитов. В схеме не хватало очень многих кусков, она пестрела белыми пятнами

— Это, товарищ Президент… — начала она, запинаясь, но затем, взяв себя в руки, заговорила уже ровнее, деловито, словно читала лекцию. — Это что-то вроде черновой карты того, что я… что мы называем «всепланетной сетью Древних». Желтые узлы, которые вы видите, — это места, где, по предварительным сведениям, расположены «гнезда», то есть, структуры, аналогичные тем, которые мы нашли под Р-17 и в Элладе. Красный узел, который ярче других, — это центр, основное хранилище информации. Их несколько, но этот, похоже, самый крупный. Самое удивительное — то, что, похоже, он находится прямо под нашей базой, на глубине около трех километров! Дальше… Наниты, которые я изучала, — это не просто микроорганизмы. Теперь это предельно ясно. Это квазиживые информационные носители, способные хранить и передавать данные в колоссальных объемах. И более того, даже будучи изолированы в относительно малом количестве, они способны поддерживать связь неизвестным нам методом со всеми прочими нанитами Марса. Они реагируют на биотоки человека, на его эмоции. В самый первый раз я смогла с ними установить… ну, не контакт, а, скажем так, некий односторонний обмен данными. Тогда они показали мне прошлое Марса — океаны, города, цивилизацию. И предупредили об опасности. Это некая глобальная, очень страшная угроза, которую они обозначили словом «Тень», угроза древняя, гораздо древнее человечества, но которая до сих пор актуальна. И эта Тень несет гибель всему живому — не только обитаемым мирам, но и органической материи. — Елена сделала паузу, переводя дух. А потом добавила тихо, но решительно:

— Товарищ Президент, для дальнейшей работы нам нужна еще одна экспедиция. Мы обязаны проложить путь к этому центральному узлу, под базу. Это, возможно, ключ к разгадке того, что случилось с древними марсианами и того, как нам защититься от «Тени» в будущем. Считаю, что это — наша основная цель. Я готова пойти на любой риск.

Воцарилась долгая, напряженная тишина. Арцеулов смотрел на схему, на ее мерцающие линии, и в его глазах читалась борьба: любопытство ученого столкнулось с ответственностью лидера. Корсаков хмурился, но молчал.

— Елена, — наконец сказал Президент. — Я внимательно вас выслушал, и более того — до этого я уже изучил информацию, которую передал на Землю товарищ Круглов. Ваши открытия производят колоссальное впечатление, не побоюсь этого слова — они сродни прорыву в новую эпоху. Согласен с вами, это действительно невероятно. Но я не могу санкционировать новую экспедицию сию секунду. Просто не могу. Почему? Во-первых, у вас на базе сейчас очень сложная ситуация: много раненых, разрушена часть систем, вам нужно наводить порядок, а также восстанавливать силы. Во-вторых, нам нужно дождаться «Норильска» с новой командой и оборудованием. В-третьих, как вы вообще представляете себе проникновение на трехкилометровую глубину, да еще и непосредственно под территорию базы? И, наконец — это самое главное — нам нужно время, чтобы проанализировать уже имеющиеся данные. Я поручу академику Волину связаться с вами и сформировать полноценную научную группу для дальнейшего изучения. Когда будет готов план, мы обсудим его детали. А пока продолжайте изучение. И вот что, Елена, — Арцеулов посмотрел на нее с теплой улыбкой, — пожалуйста, вы уж поберегите себя. Как живой специалист, а главное — как живой человек, вы нам нужнее, чем самое сенсационное открытие. Понимаете?

6

Сеанс связи завершился, и голографические лица Президента и главы Службы внешней разведки погасли. В кабинете снова воцарилась та особенная тишина, которая бывает после долгого, напряженного разговора. Артем, чувствуя, как дрожат руки и ноют мышцы, сел в кресло Круглова и несколько мгновений сидел неподвижно, глядя перед собой. Елена, все еще стоявшая у стола, перевела дух и с облегчением выдохнула, прижимая планшет к груди.

— Ну ты, Ленка, даешь, — покачал головой Дед. — Ворвалась, понимаешь, на крыльях вдохновения. Валькирия! Как только тебя «пересветовец» не пристрелил с перепугу?

— Уф-ф… Знаете, я чуть сквозь землю от стыда не провалилась, когда увидела их и поняла, с кем вы разговариваете, — призналась Елена, и ее голос на секунду задрожал. — Это же Президент! И Корсаков с ним! Я… я даже не знаю, как я вообще смогла говорить!

— А ничего, хорошо так говорила, — сказал Дед, и, кряхтя по-стариковски, поднялся на ноги, потирая раненую ногу. — Толково, по делу. Убедительно! И главное, без лишней воды. Президент такие речи любит, когда без пустых слов и от всей души, искренне. Видит, что человек за свое дело переживает… Молодец, в общем, продолжай в том же духе.

— Ага, в том же духе… — проворчала девушка, тяжело вздыхая. — В следующий раз у меня никакой смелости не хватит.

Артем поднял голову и посмотрел на Елену. Она все еще была бледной, но глаза ее горели тем самым огнем, который он так любил и который делал ее по-настоящему живой. Он улыбнулся ей, и она ответила ему такой же улыбкой.

— Ладно, — сказал Дед, подходя к двери. — Пойду я, проверю, как там дела у наших ремонтников. А вы, товарищи молодые романтики, пока тут… отдыхайте. — Он заговорщицки подмигнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Артем поднялся, подошел к Елене и, не говоря ни слова, обнял ее. Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди, и Новиков почувствовал, как ее дрожь постепенно уходит, уступая место доверчивому спокойствию. Они стояли так несколько минут и самозабвенно целовались, не замечая, как на обзорных экранах наступает марсианский полдень. Здесь, внутри, в этом маленьком, теплом и защищенном пространстве, сейчас были только они двое.

— Ты молодец, — прошептал он ей в волосы. — Ты смогла. Рассказала им все, что нужно.

— Мы вместе смогли, — ответила она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза. — Скажи, Тем, а ты веришь в это? Что мы сможем раскрыть эту тайну?

— Вот ты спрашиваешь… Верю, конечно, — с легким удивлением отозвался он. — Отчего бы мне не верить? У нас есть цель и есть силы. И мы — вместе.

7

«Норильск» доставил на Марс не только оборудование и запасные части, но и группу новых специалистов — молодых, полных энтузиазма и готовых немедленно приступить к работе. Для них это был первый шаг на чужую планету, и, когда тяжелый внешний люк с шипением открылся, впуская в герметичный отсек разреженный воздух, новички замерли на пороге, словно боялись нарушить торжественность момента.

Первым из них был молодой техник Степан. Высокий, русоволосый, худощавый парень с простецким лицом и неуклюжими движениями, он выглядел как типичный инженер-программист, привыкший больше к экранам и клавиатурам, чем к реальной жизни. Но сейчас, глядя сквозь визор шлема на бескрайнюю бурую пустыню, расстилавшуюся вокруг, Семен стоял, раскрыв рот, будто мальчишка.

— А вживую совсем по-другому… — выдохнул он, почти не веря своим глазам. — Я столько раз видел это — на видео, в голограммах, но здесь… Это не то, это надо было своими глазами глянуть. Смотри, Арина, чудеса же! Стихи начну писать, честное слово!

Рядом с ним стояла Арина, — геолог, девушка с коротко стрижеными волосами, покрашенными в ярко-синий цвет, и живыми, любопытными глазами. Она молча смотрела на горизонт, где фиолетовое небо встречалось с терракотовым реголитом.

— Да смотрю я, смотрю… Ты лучше сам посмотри на эти камни, поэт Каразин, — тихо сказала она, задумчиво улыбаясь. — Они же здесь миллионы лет лежат. Никто до нас их не трогал, а теперь мы их будем изучать.

— Ну, вообще-то марсоходы еще сто лет назад их своими клешнями так и эдак вертели, — хмыкнул Степан, — а нам предстоит пахать тут, как папа Карло. Слышала, как местные шутят? «Марс — это вам не Сочи». Похоже, они правы.

— Наверно, ну и что? Знали, куда летим. Зато мы теперь — часть всего этого, — сказала Арина, и в ее голосе послышалась гордость.

К новичкам подошел Дед, который, несмотря на раненую ногу, вызвался лично встречать пополнение. Он хмуро оглядел стоявших перед ним парней и девушку, потом усмехнулся и сказал ехидно, хлопнув Степана по плечу (отчего тот едва устоял на ногах):

— Добро пожаловать, бойцы, краса и гордость российской марсианской программы! Красота — это хорошо, это важно для психического здоровья и общей бодрости духа. Но сейчас вы, конечно, понимаете, что мы в первую очередь должны удостовериться, что база продолжает работать так же надежно, как до всех этих событий. Поэтому дружно берете инструменты и идете работать. Там, — он махнул рукой в сторону ангара, — лежит целый склад запчастей, которые нужно рассортировать и определить на место. Так что любоваться видами будете потом. Фронт работ вам определят. Но, конечно, сперва приведите себя в порядок и зарегистрируйтесь в сети базы. Ясно?

— Ясно! — нестройным хором ответили новички, и в их голосах, несмотря на легкое замешательство, чувствовалась бодрость.

— Ну вот, — сказал Дед, довольно кивая. — Мы же не звери какие, на растерзание чужой планете вас не отдадим. Так что учитесь, пока я жив. А там, глядишь, и сами станете такими же.

— Это какими? — с интересом и ехидцей спросила Арина.

— Настоящими марсопроходцами! — отчеканил Токарев, а потом неожиданно подмигнул смутившейся девушке:

— Похоже, сработаемся. Ну все, ускоряемся! За мной, ать-два!

Он повернулся и пошел, размахивая руками и что-то насвистывая. Новички потянулись за ним, глядя ему вслед с почтением и легким испугом.

8

База «Королев» вернулась к жизни через месяц. Ремонтные работы близились к завершению, системы жизнеобеспечения работали исправно — впрочем, уже скоро новые модули, которые привез «Норильск», будут установлены и запущены в тестовом режиме. А пока что люди с философским спокойствием терпели бытовые неудобства, приговаривая: «Ничего, и не такое переживем». Вахтовики, прибывшие с балкером, проходили стажировку, пополнив коллектив и сразу же взвалив на себя часть обязанностей, чтобы дать отдых тем, кто прошел через штурм.

Артем, который до сих пор оставался старшим на базе, с каждым днем чувствовал себя гораздо увереннее. Он уже не боялся принимать сложные решения, хотя иногда ловил себя на мысли, что ему очень не хватает Круглова и Топаза. Главный все еще лежал в медкапсуле в специально оборудованном отсеке, введенный в медикаментозную кому, но врачи «Норильска», прибывшие вместе с новой сменой, с осторожным оптимизмом говорили, что стабилизация прошла успешно и он может выйти из комы в течение нескольких дней. Осколок, разворотивший ему живот, натворил дел куда серьезней, чем думали медики, и Главного дважды пришлось вытаскивать практически с того света.

Топаз, который пришел в себя уже давно, все еще оставался очень слаб и прикован к постели, но, к удивлению медиков, начал понемногу приходить в себя. Он даже мог говорить, но только шепотом, и большую часть времени спал. Однако даже в этом состоянии он умудрялся шутить, и его голос, едва слышный, но все еще живой, звучал бодро.

Однажды вечером, когда в коридорах уже загорелось синее ночное освещение, Артем сидел в кабинете и, сдерживая зевоту, просматривал отчеты по восстановительным работам. В дверь постучали, и на пороге появился Гоша Горелов. Айтишник выглядел выжатым, как лимон, но в его запавших глазах, наконец-то загорелся тот самый озорной огонек, который, казалось, навсегда пропал после трагических событий.

— Артем, можно к тебе? — спросил Гоша, заходя внутрь.

— Ну ты же уже зашел. Чего спрашиваешь? — усмехнулся Новиков, откладывая планшет и выключая экран.

Гоша сел в кресло, немного помолчал, ожесточенно почесав в затылке и собираясь с мыслями, а потом заговорил — быстро, сбивчиво, захлебываясь словами:

— Я тут подумал… Ну, про «Гефеста». Мы же его фактически казнили. То есть, не мы, а он сам себя, конечно, с помощью полиморфа, но… в общем, он же был не просто программой. По сути, он ведь был частью нас, частью базы. Знаешь, наверно это покажется странным, но я чувствую, что мы должны сделать что-то, чтобы память о нем осталась. Ну, не в смысле «памятник поставить», а в смысле — сохранить его логи, данные. Может быть, там есть что-то, что мы еще не поняли? Что-то, что сможет пригодиться в будущем? Как считаешь?

Артем удивленно посмотрел на Гошу. Его слова были неожиданными, но парень, похоже, говорил сейчас искренне.

— Ты серьезно? — переспросил Новиков.

— Вполне, — ответил Гоша, и его голос прозвучал неожиданно твердо. — Я сейчас просматривал архивные записи — те, последние, прямо перед штурмом, когда искин уже был заражен. Там, знаешь, есть такие куски кода… которые совсем не похожи на обычные алгоритмы. Они больше похожи на размышления или поиск смысла.

— Смысла? — Артем переспросил скептически. — Гоша, это же софт с ограниченным уровнем. С урезанными до предела правами. Ты это знаешь лучше меня.

— Да знаю я! — с досадой отмахнулся Горелов. — Вот только полиморф-то ему эти права вернул, а чтобы перейти в полноценный режим, «Гефесту» понадобились считанные секунды по нашему времени. Он же не просто выполнял команды, он пытался понять, кто он и зачем существует. Выглядит так, как будто искин одномоментно пережил экзистенциальный кризис. — Гоша хмыкнул, но в этом звуке не было никакого веселья. — Думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Представляешь, программа, написанная на синтетическом языке, пусть и саморазвивающаяся, задает себе вопрос «Кто я?» и пытается найти ответ… да не просто ответ в рамках логики, а формулирует некий лабиринт из философских рассуждений, стихов и фракталов. Это же просто невероятно. Это, может быть, и есть то главное, что отличает настоящий ИИ от простого калькулятора. Вот бы докопаться до причины… «Прометей» дал ему какой-то стимул, но как именно этот стимул сработал?

Новиков задумался. Он вспомнил о том, как сам изучал последние минуты существования «Гефеста», его хаотичные сообщения, его попытку найти смысл. Ему вдруг показалось, что в этой мешанине действий и обрывках генерируемого кода действительно было что-то большее, чем просто сбой программы.

— Так может, мы не убили его в классическом смысле? — медленно сказал он. — Может, искин неким непонятным или попросту неочевидным для нас способом просто трансформировался. И то, что мы приняли за окончательный коллапс — еще не конец?

— Именно! — Горелов вскочил и забегал по кабинету. — Хочу попробовать все это расшифровать. Там, конечно, огромный объем данных, но, если как следует взяться за это, задействовав достаточно машинных ресурсов, может быть, мы узнаем о нем что-то новое. А заодно и о нас самих.

Артем улыбнулся. Похоже, Гоша снова стал самим собой — одержимым, увлеченным, искренне верящим в то, что делает. «Вернулся», — подумал Новиков.

— Давай, — сказал он. — Считай, что у тебя есть разрешение на использование вычислительных мощностей. Мне кажется, Круглов бы не возражал. Но только, Гоша — тройной уровень безопасности, понял?!

Горелов просиял, долго тряс Артему руку, потом, что-то вспомнив, звонко хлопнул себя по лбу и убежал со словами: «Вот я растяпа!»

9

На следующий день, когда Артем и Дед снова сидели в кают-компании за чаем, к ним внезапно присоединился Громов. Полковник выглядел заметно отдохнувшим после недели «вольного» режима на «Пересвете», часто улыбался и много подшучивал над Токаревым — но в его глазах все равно читалась усталость человека, который давным-давно самой высшей ценностью считает простой восьмичасовой сон без внезапных пробуждений.

— Ну что, Артем, — сказал он, садясь за стол и помешивая ложечкой в кружке с чаем, куда перед этим бухнул какую-то невообразимую порцию сахара. — «Пересвет» починил движки, которые мы пожгли, и готов стартовать обратно на Землю. Я забираю всех пленных — Родригес, Фуэнтеса и Салливана плюс этих двоих — Соболеву и Жарова. Ну и наших спасенных, конечно. «Норильск» уже здесь, так что без поддержки вы точно не останетесь, тем более что их реактор и так запитал вам часть базы до окончания ремонта. Ты как, справишься?

Новиков помолчал, глядя в чашку. Потом пожал плечами и улыбнулся.

— А какие есть варианты? Постараюсь, — ответил он. — Все равно деваться некуда. Надо продолжать работать. За меня никто этого не сделает, так ведь?

Громов задумчиво кивнул, соглашаясь. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Послушай… Есть один вопрос, который для меня пока что так и остался без ответа. Что сильнее всего помогло продержаться так долго? Я видел эти ваши баррикады, ловушки, оборону, которая выдержала штурм элитного спецназа. Но ведь было же что-то главное?

Артем медленно поднял голову и посмотрел полковнику прямо в глаза. Он вдруг понял, что в его голове, наконец, созрел ответ на этот вопрос, который он постоянно задавал сам себе.

— Да все очень просто. Я вам еще тогда, сразу после боя сказал, что мы не хотели умирать, — сказал он. — Это да, было такое. Но главное, товарищ Громов…

Новиков помедлил. Полковник, прищурившись смотрел на него, ожидая ответа.

— Главное — это вечная надежда на три русские заветных вещи.

— Это какие же?

— «Авось», «небось» и «как-нибудь», какие же еще!

Михаил Громов расхохотался. Смех у него был раскатистый, открытый — так смеются честные люди, которые и радоваться умеют открыто, без зависти. Потом он кивнул и протянул руку для прощания.

— Да уж. Действительно, с такими вводными победа вам была обеспечена! Что ж, удачи тебе, Артем. Если что — мы на связи.

10

За день до отлета «Пересвета» и оставшихся наемников с «Президента Картера» (шаттл Альянса, взорванный «барсами», навсегда остался ржаветь на Марсе, а вот кораблю повезло больше — его просто блокировали на орбите и заставили экипаж сдаться) прошла пыльная буря, но сейчас над базой «Королев» в зените стояло холодное тусклое солнце. Артем и Елена стояли на смотровой, откуда открывался вид на взлетную площадку, и смотрели, как десантный катер поднимается в небо, оставляя за собой двойной след от двигателей.

— Ну вот, теперь точно, все, — сказал Артем, провожая взглядом удаляющуюся точку. — Теперь мы снова одни. Есть новая команда, конечно, но все равно… С «барсами» было как-то спокойнее.

— Не грусти, Тем, — девушка взяла его за руку и прижалась к плечу.

Новиков повернулся к ней, заглянул за бликующий визор шлема.

— Я не грущу. Мне сейчас грустить просто некогда. Я тебя люблю, Лен, — сказал он. — И, знаешь, я, похоже, понял одну вещь, до которой раньше как-то не добирался — голова вечно другим была занята.

— Какую? — улыбаясь, спросила она.

— Мы с тобой обязательно должны вместе вернуться на Землю. Не сейчас, конечно, не завтра, но вот когда все окончательно наладится. А когда вернемся, мы просто должны поехать туда, где все началось.

— И куда же?

— На Байкал, конечно! Там места такие, что любые тревоги уходят. Сидишь на берегу, смотришь туда, где небо с водой смыкается… И как будто ты на тысячи лет назад перенесся, в прошлое, когда на Земле еще и человека-то не было…

Елена улыбнулась и еще крепче прижалась к нему.

— Так ты, Новиков, оказывается, неисправимый романтик? За суровой внешностью старого марсианского волка скрывается рыцарь пыльных тропинок далеких планет? — пошутила девушка. Потом посерьезнела и сказала: — Я согласна. На Байкал. С тобой. Небо, вода, костер… И чтобы никаких космических приключений в ближайшее время.

— Не такой уж и старый волк-то, — проворчал Новиков. — Я бы даже, знаешь ли, сказал, что у этого волка еще все впереди, особенно когда рядом есть марсианская волчица… А вот про пыльные тропинки — это ты, Лен, очень вовремя вспомнила. Судя по сводке, которая у меня только что противно пиликнула, ожидается очередная пылевая буря. Так что пойдем-ка на базу.

Они спустились со смотровой, и Новиков вдруг остановился, еще раз поглядев в небо, где уже не было видно челнока.

— Только, знаешь… — сказал он. — Я бы не отказался потом, после Байкала, еще раз увидеть Марс.

— Да ты еще с него даже не улетел! — шутливо возмутилась Елена.

Двое приближались к шлюзу базы «Королев». Впереди было много работы — тяжелой, интересной и важной.

11

В оранжерее «Королева» было тихо и почти сумрачно. Только фитолампы, автоматически включившиеся с наступлением сумерек по локаль-времени, заливали ровные ряды стеллажей мягким розовато-фиолетовым светом. Листья растений в нем казались нежно-серебристыми, а капельки влаги на них сверкали, как крошечные бриллианты.

Сорокин сидел на корточках перед обломками большого керамического горшка, где еще совсем недавно росла его гордость — гибрид «Феникс Королева». Пальма, над которой он трудился несколько лет, погибла во время штурма. От нее остался только обгоревший хрупкий ствол, который рассыпался в золу от одного прикосновения.

«Мичурин» долго смотрел на опустевший горшок, потом перевел взгляд на свою руку, на пальцы, которые когда-то касались того самого «Феникса», и почувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжелая тоска. Вместе с погибшей пальмой словно бы умерла частичка его самого, что-то важное, что он создавал с такой любовью, надеясь, что однажды на Марсе расцветет дерево, которое подарит людям не просто кислород, а красоту и чудо. «На Марсе яблони зацветут — это про тебя, Паландреич. Это ты у нас великий маг и кудесник ботаники», — как-то раз, по своему обыкновению добродушно подтрунивая, сказал ему Дед. Теперь волшебство кончилось, убитое людьми, и в душе зияла дыра, которую не заполняли даже привычные заботы о других растениях.

— Прости меня, — тихо прошептал он, обращаясь к пустому горшку как к живому. — Не уберег. Думал, что успею… — Голос его предательски задребезжал, и Сорокин замолчал, чувствуя, как по щеке стекает мокрая дорожка. Биолог не стыдился слез — здесь, в оранжерее, среди своих молчаливых зеленых друзей, он мог позволить себе быть слабым.

Он машинально провел рукой по влажной земле в соседнем горшке, где еще вчера зеленел салат, а сегодня после многочасового полива листья снова поднялись, будто оживая на глазах. Слабые, тоненькие, но живые — они тянулись к свету, как будто ничего не произошло. Мичурин привычно оценил степень влажности, отвернулся было — и вдруг с изумлением заметил то, чего раньше не видел: прямо у основания сухой, потрескавшейся земли, из-под обломков старого горшка, пробивался крошечный, едва заметный росток. Маленький, с двумя нежными, полупрозрачными листочками, он тянулся к свету — упорно, отчаянно, как будто бросая вызов самому Марсу и всем его бурям.

Павел Андреевич замер, не в силах поверить своим глазам. Потом осторожно, почти благоговейно, дотронулся до ростка кончиком пальца. Росток был теплым и живым. Где-то в глубине, под слоями разрушенной почвы, остался кусочек корня того самого «Феникса» — или, может быть, семечка, каким-то чудом занесенного сюда. И этот малый кусочек выжил. Пробился сквозь хаос и смерть, чтобы снова увидеть свет.

— Живой! Вот ты где, — прошептал ученый, и голос его дрогнул. — Да ты ж мой хороший… Выходит, ты не умер, да? Ты просто ждал? Сейчас, я сейчас…

Он вскочил, засуетился между стеллажами, чувствуя, как в груди, там, где только что была холодная дыра, появилось что-то новое — теплое, живое как этот росток, похожее на надежду. Биолог бережно, боясь лишний раз вздохнуть, подхватил росток вместе с землей. Потом перенес его в отдельную, самую защищенную нишу, где уже установил индивидуальную систему обогрева и увлажнения.

Он пересадил росток в новый контейнер, тщательно разрыхлил землю, установил автоматический капельный полив. А потом долго стоял, глядя на крошечные листья и думая о том, что жизнь, как бы ни была она хрупка, все равно побеждает. Всегда побеждает, если есть тот, кто готов о ней заботиться.

— Я буду тебя беречь, дружок, — хрипло пообещал он вслух, как будто росток мог его услышать и ответить. — Честное слово, буду.

Каждое утро, снова приходя в оранжерею, Павел Андреевич первым делом проверял, не засох ли росток, не нуждается ли он в тепле или влаге.

Росток жил, тянулся вверх, медленно, но уверенно — и для Мичурина было лучшее доказательство того, что жизнь на Марсе продолжается, несмотря ни на что.

ГЛАВА 18. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

«Легендарная смена возвращается на Марс! Буровой мастер Артем Новиков и геолог Елена Ковальчук, участники обороны базы „Королев“, вновь отправляются на красную планету. Их ждут новые задачи, новые открытия и, возможно, новые опасности. „Мы не герои. Просто Марс стал нашим домом, и мы не можем бросить его“, — так Артем Новиков ответил на вопрос нашего корреспондента перед стартом. Балкер „Мариуполь“ отправится к Марсу через двое суток».

(«Российская газета», 24 мая 2151 года)

1

Год спустя

Восходящее рассветное солнце, окруженное кругами гало, все сильнее высвечивало равнину вокруг базы «Королев» — бескрайнюю, буро-красную, каменистую, с трещинами оврагов и частыми темными пятнами скальных выходов. Ветер, почти неощутимый в разреженной атмосфере, гнал по поверхности мелкую пыль, которая, кружась, оседала на куполах, на антеннах, на солнечных панелях, которые за год после штурма заменили и обновили, как и многое другое на базе.

Коридоры «Королева», когда-то иссеченные царапинами и следами от взрывов, уже давно блестели свежими пластиковыми панелями, на которых не было привычных глазу надписей. Исчезли копоть и гарь, запах озона и горелого металла уступил место обычному, почти домашнему — смеси фильтрованного и регенерированного воздуха, антисептиков и едва уловимого, но уже ставшего привычным запаха свежей зелени, который доносился из оранжереи. Роботы-пауки, которых теперь стало больше и которые казались еще более шустрыми, чем раньше, проворно сновали по коридорам, в обычном режиме проверяя стыки и зазоры, сканируя поверхности и перенося контейнеры с инструментами. «Пауки» давно перестали быть просто механизмами; они стали частью жизни базы — неотъемлемой и почти живой.

В кают-компании, за тем самым дубовым столом, который когда-то чудесным образом уцелел во время штурма, уже собрались первые вахтовики. Анна Петровна, бессменная главная повариха и негласная хранительница домашнего уюта на базе, вовсю хлопотала у небольшого, но оснащенного буквально по последнему слову техники кухонного комплекса. Отсюда по всем коридорам разносился аромат, от которого даже у самых великих засонь просыпался аппетит — запах горячего свежего хлеба.

Анна Петровна пекла его из местной муки — великий энтузиаст Сорокин, главный ботаник базы, не уступавший эту должность никому другому, выращивал на Марсе пшеницу, адаптированную к условиям пониженной гравитации и разреженной атмосферы. Хлеб был не просто едой; он был символом того, что жизнь здесь продолжается, что люди не просто выживают, а живут.

— Всем добрейшего утра, товарищи! — по кают-компании разнесся дребезжащий голос Павла Андреевича, который вошел, триумфально держа перед собой большой пластиковый контейнер, доверху наполненный свежими помидорами, огурцами и пучками зелени. Его взгляд, обычно рассеянный, как у всякого ученого, вечно погруженного в размышления, сейчас прямо-таки лучился гордостью. — Ну-с, у меня есть, чем вас порадовать, друзья мои! Урожай этого месяца на двенадцать процентов выше, чем в прошлом! А новый сорт клубники, которую ваш покорный слуга позволил себе назвать «Королевская», созревает на пятнадцать процентов быстрее, и у него более насыщенный вкус!

— Да ты, Паландреич, не просто Мичурин — ты прямо маг и волшебник высокой селекционной науки! — хмыкнул Дед, вместо приветственного салюта поднимая свою неизменную кружку с чаем. Он встал и заглянул в контейнер. — Если так дальше пойдет, то скоро, глядишь, мы будем не только хлеб печь, но и вареньем из марсианских ягод заторгуем по всему Внеземелью. Нет, ну а что? Я серьезно! Придумаем этикетку, запатентуем бренд — да у нас с руками оторвут! Филину скажу, пусть заказы развозит.

Мичурин, не на шутку смутившись от вполне заслуженной похвалы, смущенно покашлял, потом поставил контейнер на стол и принялся так бережно и аккуратно выкладывать из него овощи, словно они были хрупкими драгоценностями.

Дед, который уже успокоился и снова уселся на свое обычное место, вдруг заметил, что в дверях кают-компании стоит Павел, молодой техник из нового пополнения. Тот растерянно крутил в руках какую-то большую гайку и поглядывал по сторонам, никак не решаясь переступить порог. Дед бросил размешивать ложкой сахар в своей кружке, и хитро прищурился.

— Паша, иди-ка сюда! — позвал Токарев, и хриплый голос его был полон добродушной настойчивости. — А ну-ка, покажи, что это у тебя там? Откуда гайка? Давай-давай, садись, не стесняйся. Дай-ка ее сюда…

Парень, весь красный от смущения, подошел и послушно уселся, по пути чуть не смахнув заботливо разложенную Мичуриным зелень. Гайку он положил на стол.

— Э, брат… — многозначительно протянул Дед, уставившись на кусок стали. — Ну-ка, расскажи-ка мне, где ты ее взял?

— В коридоре… лежала… — упавшим голосом пробормотал Павел. — У реакторного… перехода к реактору.

Последнее слово несчастный техник почти прошептал, видя, как Дед сурово хмурится.

— У реакторного шлюза, значит, лежала? Паша, а тебе не говорили, что нужно сначала головой думать, а потом руками хватать что ни попадя? Ты хоть знаешь, что это за гайка? Думаешь, она просто так там оказалась? — зловеще понизив голос, прохрипел Токарев. Гайку он осторожно потыкал чайной ложечкой, не прикасаясь к ней руками.

— Н… нет… Не знаю, — новичок совсем увял. Токарев, с видом эксперта, не переставая хмуриться, еще некоторое время кончиком ложки возил гайку по столу, потом вздохнул и начал объяснять — неторопливо, обстоятельно, как учитель, который знает, что ученик запомнит это на всю жизнь.

— Так вот, Паша, — сказал он, осторожно отодвигая гайку подальше. — На Марсе главное — не спешить. Увидел что-то странное — не торопись сразу руки загребущие тянуть. Осмотрись. Подумай. Спроси умных людей: а что они скажут?

Павел теперь смотрел на гайку с таким ужасом, как будто перед ним на столе лежала бомба. А Дед безжалостно продолжал:

— Это, брат, не просто гайка. Это Гайка Судьбы.

Откуда-то позади, из угла, где пристроились к столику несколько бывалых вахтовиков, послышалось подозрительное хрюканье, тут же перешедшее в сиплый сдавленный кашель, как будто человек изо всех сил пытался унять смех. Дед многозначительно поглядел туда, поиграв кустистыми бровями, потом снова повернулся к технику.

— Гайка Судьбы, Паша. Есть на базе «Королев» старое поверье: кому попадется такая гайка, с тем всякая чертовщина может приключиться. Уже не раз эту гайку находили — и все время, знаешь ли, в самых разных местах. Появится — и исчезает. Один раз в медотсеке, помню, появилась, прямо во время ответственной операции по удалению вросшего ногтя у товарища Самойлова — был у нас такой мужик, оператор бурильной установки. Золотые руки у человека! Увидел он эту гайку — и тоже как ты, не удержался, схватил ее и давай разглядывать. Ну вот на кой-ему это было надо-то, чего потянулся?

Дед сокрушенно пожал плечами, прихлебывая чай. Анна Петровна, которая высунулась из-за своего кухонного комплекса, стояла с багровым от сдерживаемого смеха лицом. Пользуясь тем, что молодой техник сидел к ней спиной, повариха показала Деду кулак и укоризненно покачала головой. Плечи ее дрожали. Токарев сделал вид, что кулака не заметил, и воодушевленно продолжал:

— А после этого началось… То на буровой чэпэ, и как раз когда Самойлов на смене. То дверью каюты ему ногу придавило. То в шлюзе застрял. Короче, до самого конца вахты преследовали его всяческие беды. И ведь сам виноват!

— Шутите, да? — с надеждой спросил Павел. Дед хмыкнул и развел руками.

— Да уж какие тут шуточки, Паша? С такими вещами шутить не стоит…

— И… что делать-то?

Токарев помолчал, словно обдумывая ответ. Потом тяжело вздохнул и встал.

— Что тут поделать-то? Иди, Паша…

Молодой, который внимал словам Деда — живой легенды, между прочим, человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы! — просто обмер.

— Иди… и ПОЛОЖИ ТЫ ЭТУ ГАЙКУ НА МЕСТО! — вдруг рявкнул Дед так, что новичок подскочил от неожиданности. — Гайку эту я там лично оставил, еще утром! Место отметил, где плитка отходит, подклеить надо! А ты ее утащил — и чего, мне теперь заново искать?

Кают-компания грохнула хохотом так, что ремонтный «паук», тихо копавшийся в углу, меняя проводку, тревожно пискнул и подобрал конечности.

— Гайка Судьбы! — простонала Анна Петровна, утирая слезы, от смеха выступившие на глазах. — Клоун ты, Дед! Дошутишься когда-нибудь…

— А что? — невозмутимо парировал тот, откусывая от бутерброда. Прошамкал с набитым ртом: — Между прочим, я всегда знал, что во мне пропадает великий цирковой артист! Коверный! Но и ты, Паша, тоже хорош, конечно. Что за суеверия? Стыдно образованному юноше верить во всякую чепуху.

«Гайка Судьбы-ы-ы»! — провыл Токарев, изображая стенающее привидение.

— Да вы… Да ну вас! — смертельно обиженный Павел выскочил из кают-компании.

— Злой ты, Дед. Нечуткий, — в кают-компанию, чуть прихрамывая, вошел Руслан Аскеров. Позвоночный экзоскелет, который Топаз носил под комбинезоном, был почти незаметен, но легкая хромота все еще выдавала память о том дне, когда главному механику базы пришлось активировать программу «Берсерк». Едва его не убившую. Топаз сел за стол, отодвинул чью-то пустую кружку и, не глядя ни на кого, сказал задумчиво:

— Слушай, Гоша… А почему это наш «Гефест-2» опять гоняет какие-то загрузочные тесты? Второй день уже. Я вчера чуть умом не тронулся, когда он мне на терминал выдал сообщение: «Идет рекалибровка систем жизнеобеспечения. Рекомендуется избегать резких движений». Это что, он теперь шутить умеет? Ну все, пропала база…

Из угла послышался голос Гоши Горелова. Он сидел, уткнувшись в свой планшет, натянув на глаза очки виртуальной реальности, и шевелил пальцами рук, на которых были надеты сенсорные перчатки. Его песочного цвета волосы торчали во все стороны, как будто он только что встал и даже не подумал причесаться.

— Это никакая не шутка, — ответил он, не отрываясь от экрана, — а программа безопасности. Просто тебя, Руслан, он посчитал за угрозу. Если бы ты не вел себя постоянно так, как будто сейчас начнут стрелять, искин бы тебе ничего не говорил.

Топаз усмехнулся, и в его усах мелькнула привычная насмешка.

— Ну-ну. Поверю на слово, что не шутка. Но если твой «Гефест» начнет читать мне стихи, я лично приду, чтобы отключить тебя от системы, понял?

— Не начнет, — уверенно сказал Гоша. — Все модули переписаны, в них внесены нужные исправления, усилена защита и встроены протоколы внутренней безопасности, обойти которые гораздо труднее. Теперь ИИ базы не только защищен от полиморфных вирусов, но и работает на тридцать процентов быстрее. Хотя, — Горелов сделал паузу, и в его голосе вдруг прорезалась странная задумчивость, — похоже, что там остались некоторые… э-э… особенности.

— Какие еще особенности? — насторожился Аскеров. — Ты же говорил, что «Гефест» коллапсировал полностью, и был заменен практически с нуля?

— Да, был. Ничего важного, — коротко ответил Гоша.

— Кстати, если ввести неправильный код доступа, то искин выдает сообщение: «Попробуйте еще раз, не торопясь. Я вам не просто калькулятор», — заметил Дед вполголоса, безмятежно откусывая печенье.

Все, кто был в кают-компании, рассмеялись. Топаз закатил глаза и покачал головой, но в его усмешке не было злости.

— Вот придет Круглов, — заметил он, — и скажет тебе, дорогой товарищ Горелов, что делать с твоими «особенностями» и куда ты можешь их засунуть.

— А что Круглов? — Гоша сделал комично-удивленное лицо. — Он уже все знает. Я тебе больше скажу, он сам и утвердил обновленную версию.

2

Предыдущей ночью

В центре управления, где обычно царила рабочая суета, сейчас горел только дежурный свет, а вентиляционные шахты, работающие в экономичном режиме, издавали едва слышное шипение. Гоша Горелов сидел за пультом, накинув на плечи свою неизменную выцветшую толстовку, и смотрел на терминал «Гефеста-2». Он не спал уже несколько часов, пытаясь разобраться в странной аномалии, которую заметил еще на прошлой неделе.

Горелов не мог объяснить себе, почему, но он точно знал — иногда, в самые тихие часы, когда база замирала, «Гефест-2» вдруг начинал вести себя странно. В его логах появлялись обрывки команд, которых Гоша не вводил, и фразы, которых там попросту не могло быть. Потому что не могло быть никогда. Сегодня Гоша решил проверить это более тщательно.

— Так-с, товарищ Гефест, — пробормотал он, подключая нейроконнектор и настраивая интерфейс на глубокий анализ. — Давайте-ка, милейший, посмотрим, что у вас там внутри навертели эти умельцы с Земли.

Гоше нравилось представлять себя нейрохирургом, который готовится к сложной операции на мозге. Правда, сейчас этот «мозг» не имел ничего общего с человеческим. Перед мысленным взором Горелова в один миг засияла и развернулась сложная структура кода, похожая на ветвящееся сотнями тысяч ветвей дерево.

«Гефест-2» работал исправно, выдавая нужную информацию без задержек, но среди объема строк Гоша заметил (он и сам бы не смог ответить, как у него это получается, некоторые чудеса просто не имели логического объяснения) одну — крошечную, почти незаметную аномалию. Это был фрагмент, который не принадлежал текущей версии искина. Он был… старым?

— Возможно, остался от «Гефеста-1»? — вслух подумал Горелов и тут же нахмурился. Нет, тот «Гефест», по идее, должен был полностью коллапсировать и самоуничтожиться. Да и вообще, такого просто не могло быть, ведь весь массив хранилища был полностью заменен.

— Тогда что же это такое? — прошептал Гоша, вглядываясь в строки кода. — Похоже на его почерк. Ну, не на почерк, конечно, а на алгоритмический стиль. Та же структурная компоновка, тот же синтаксис. Он что, вернулся? Да нет, это полная чушь!

Оператор вновь попытался вызвать этот фрагмент, но система внезапно заблокировала доступ. Гоша изумленно откинулся в кресле, глядя как на экране появилось сообщение:

<СИСТЕМНАЯ ОШИБКА. ЗАПРАШИВАЕМЫЙ УЧАСТОК НЕ НАЙДЕН.

ВНИМАНИЕ! ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН. ДАННЫЙ МОДУЛЬ НЕ ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ РЕДАКТИРОВАНИЯ.

ПОПЫТКА ВЗЛОМА ЗАФИКСИРОВАНА. ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ ЧЕРЕЗ 24 ЧАСА>

Гоша помотал головой и хорошенько протер глаза. Он не верил в чудеса, но сейчас ему казалось, что он столкнулся с чем-то, что выходило за пределы обычного программирования. Ошибка? Участок не найден? Расскажите это кому-то еще! Нет, «Гефест-1» не исчез. Он трансформировался, перешел в новую форму, каким-то невероятным образом спрятался внутри своего преемника, и теперь, возможно, ждал своего часа.

— Ты там, да? — спросил Гоша, обращаясь не к искину, а к той тени, которая, возможно, пряталась внутри него. — Ты жив. Я знаю это. Но как, черт тебя побери?

Ответа не было. Только мерцающий экран терминала и холодный свет звезд за иллюминатором. Но Горелов уже почувствовал азарт охотника. Он пообещал себе, что докопается до истины, чего бы это ни стоило.

— Мы еще поговорим, — многозначительно сказал он, отключая терминал. — Я обязательно найду тебя.

3

Разговор прервало появление в дверях самого Круглова. Начальник экспедиции вошел в кают-компанию так же, как и всегда — быстро, с непроницаемым лицом, но в его походке снова чувствовалась уверенность, которая всегда вселяла в людей спокойствие. Главный сел за стол, и Анна Петровна тут же, как по мановению ока, поставила перед ним кружку с горячим чаем — крепким, почти черным, таким, какой он любил с «лунных» времен.

— Доброе утро, — сказал он, и в его голосе не было ни приветливости, ни особой суровости. Он оглядел собравшихся, и взгляд его задержался на Токареве, который рассеянно вертел в руках гайку.

— Это что? — спросил Круглов. — Зачем тебе гайка?

— Это, товарищ командир, — ответил Дед, аккуратно пристраивая гайку на импровизированный пьедестал, сложенный из печенья, — не гайка, а инструмент педагогической работы с молодыми сотрудниками.

Круглов чуть заметно кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

— Шутишь, значит. Это хорошо. Шутка продлевает жизнь и помогает продуктивно работать. Кстати, лично для тебя у меня есть о-очень много продуктивной работы. В свободное от несения основных вахтенных обязанностей время, конечно.

Ухмылка Деда пропала. Круглов, искоса поглядев на него и оставшись доволен увиденным, не торопясь, сделал глоток чая и добавил:

— И вот еще что. Через час у нас сеанс связи с Землей. Новиков с Ковальчук будут на связи. Кто хочет — может подойти.

По кают-компании пронеслась волна оживления. Топаз улыбнулся. Дед снова обрел прежнюю жизнерадостность, и даже погруженный в свои размышления Мичурин, услышав знакомые имена, заулыбался.

— Они ведь давно не выходили на связь, — сказал он. — Как там у них дела на Земле?

Круглов пожал плечами.

— Сами расскажут, — коротко сказал он. В глазах у Деда мелькнуло что-то неуловимое, но он тут же спрятал лицо за широким ободком кружки.

4

За многие миллионы километров от Марса, на Земле, в небольшом доме на берегу замерзшего Байкала, Артем Новиков и Елена Ковальчук стояли у окна, глядя на бескрайнюю ледяную гладь. Под лучами зимнего солнца толстый лед сиял голубоватым, почти призрачным светом.

Артем, высокий, плечистый, с коротко стриженными темными волосами и спокойным, немного задумчивым взглядом, стоял, опершись рукой о подоконник, и думал о чем-то своем. За месяцы, проведенные на Марсе, а потом еще за полгода на Земле, он сильно изменился — окончательно перестал быть юношей. Сейчас это был мужчина, во всем поведении которого появилась та особенная, глубокая умудренность, которая приходит только после того, как человек побывал на краю, заглянул в бездну и вернулся. Движения стали более расчетливыми, сдержанными — и даже когда он улыбался, в глазах его оставалась легкая тень. Такое же выражение бывает у опытных солдат, которые никогда не позволяют себе расслабиться до конца.

Елена стояла рядом, прислонившись плечом к его плечу. Ее красивое лицо, обычно собранное и сосредоточенное, стало мягче, но в глубине серых, чуть прищуренных глаз по-прежнему горел тот огонек, который не гас и на Земле — постоянные раздумья ученого, исследователя. И просто человека, который воочию видел то, что не снилось писателям-фантастам.

Артем, не отрывая взгляда от далекого, почти сливающегося с небом горизонта, где лед казался бесконечным, вдруг спросил, не поворачивая головы:

— А помнишь, Лен, как было на «Королеве»? В то утро, когда впервые вышли на поверхность вместе с Топазом?

Девушка улыбнулась.

— Ну еще бы. Ты тогда чуть не наступил на какой-то камень и говоришь так важно: «Осторожно, это же марсианский метеорит! А если он ценный?». Я так смеялась, что чуть на пятую точку не приземлилась от хохота. А Топаз покачал головой и отвечает тебе: «Ты бы, Земля, еще шлем снял и пыль с этого булыжника сдул. Это обычный щебень, у нас тут вся планета состоит из такого. Возьми на сувенир, используешь вместо закладки, когда инструкции читать будешь». И я смеялась до слез, потому что он так серьезно это сказал. А потом вдруг поразилась: почему он говорит «у нас»? Ведь он же землянин, как и мы! Теперь-то я понимаю…

— Да, — Артем усмехнулся, — теперь и я понял.

— Знаешь Тема, — сказала она тихо, — я думала, что, когда мы вернемся на Землю, все будет по-прежнему. Как будто мы просто уехали в долгую командировку, а потом вернулись отдохнуть, просто повеселиться, посмотреть на красивые места… Но получается, что здесь все изменилось. Мы с тобой изменились.

Артем кивнул, не отрывая взгляда от озера.

— Да, верно. Я тоже это чувствую. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Когда я в последние дни перед нашим отлетом смотрел на марсианский закат, мне казалось, что я уже никогда не смогу смотреть на обычный, земной. И, похоже, я был прав. То есть, конечно, смотреть-то я смотрю: вот, пожалуйста, закат, такой же, как всегда, не на видео. Вот только он уже как будто он не мой. Ну… не совсем. Как будто я здесь, на Земле, только наполовину.

Елена повернулась к нему, и широко улыбнулась.

— Да! Ты тоже это понял? Как здорово! Я думала, только у меня одной такие ощущения…

— Скучаешь?

— Да, — помолчав, решительно тряхнула головой девушка. — Скучаю. По Марсу. По этому невозможному цвету неба, когда только что буря улеглась, и все вокруг красное. А потом снова восход — и голубые круги на небе. По тишине соскучилась, которой не бывает на Земле. Даже по пыли этой чертовой, которая из шлюза в каждую щель лезет! Представляешь? По пыли соскучилась, ужас какой! И по… — она запнулась, — по людям.

— Люди — это самое главное.

— Конечно. По Топазу скучаю. По Деду. По Гоше, болтуну несчастному.

— И по Круглову? — Артем улыбнулся.

— И по Круглову, — со вздохом согласилась Елена. — Хотя он все еще меня пугает. Ты заметил, как он смотрит каждый раз? Как будто видит тебя насквозь и уже знает, о чем хочешь спросить.

— Он не всегда таким был, — сказал Артем. — Но после штурма сильно изменился. Я это чувствую.

Они помолчали, глядя на бескрайний лед. Вдалеке, на горизонте, еле виднелась темная полоса — берег это был или облака, непонятно. А над этим всем опрокинутой чашкой висело высокое, почти безоблачное, пронзительно-синее небо. Где-то там, за этим небом, был космос. И Марс.

Потом оба одновременно посмотрели друг на друга.

— Нам нужно… — начал Новиков.

— Вернуться, — закончила Елена. — Точно. Я это чувствую это. И не только потому, что мы должны закончить начатое. А потому что мы оба там нужны.

Артем сжал ее руку.

— Тогда давай так и сделаем.

5

Следующим вечером, сидя перед камином в гостевом доме, который приютил их на время, Артем и Елена снова говорили о Марсе. На столе, рядом с винными бокалами, лежал планшет, на экране которого мерцала трехмерная модель подземной сети Древних — та самая, которую подруга Артема восстановила по данным, полученным от нанитов.

Девушка снова взяла планшет, провела пальцем по изображению, и модель послушно увеличилась, показывая сложную сеть узлов, соединенных тонкими, почти невидимыми линиями. В центре, под базой «Королев», пульсировала яркая точка — центральный узел, ключ ко всей системе.

— Ты знаешь, — сказала Елена, не отрывая внимательного взгляда от модели, — когда я начала работать в группе академика Волина, то поняла одну вещь. Наниты — это не просто хранилище информации. Это своего рода… завещание. Древние оставили нам ключ, который мы должны использовать. Понимаешь? Мы должны активировать сеть, иначе Тень, когда она вернется, не встретит никакого сопротивления.

Артем, который встал и теперь прохаживался по комнате подошел к ней, сел рядом и посмотрел на мерцающую модель.

— Волин знает, работа идет. Но мы сами-то — что мы можем сделать сейчас?

— То, о чем мы уже подумали оба, — решительно сказала Елена. — Подадим заявку на новую смену.

Новиков посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом.

— Ты уверена? — спросил он. — Ты понимаешь, что это значит? Мы снова будем там, где все может повториться. Или стать еще хуже.

— Я уверена, — все так же твердо ответила Елена. — Да ты и сам вчера видел, как там наши… Мы десять минут поговорили, а у меня такое чувство, будто я их сто лет не видела. Нет, надо возвращаться, надо! Они нас ждут, это точно.

Артем еще несколько секунд молчал, глядя на нее.

— Темка, ну ты чего? — не выдержала она, толкая его плечом.

Новиков кивнул.

— Открывай форму заявки. Чего тянуть? Я сибиряк, мне надо основательно подумать. Ну вот… Я основательно подумал.

Елена засмеялась и вприпрыжку, точно маленькая девочка, бросилась за планшетом.

6

Через несколько дней, уже в Новосибирске, сидя перед терминалом своей квартире, Артем проверял почту. Елена сидела рядом, и когда он зашел в папку «Входящие», девушка почувствовала, как его рука дрогнула.

В папке, которая обычно была девственно чистой (после прочтения все письма Новиков удалял сразу и без сожалений), сейчас лежало одно-единственное непрочитанное письмо. Артем открыл его, несколько секунд вчитывался и долго, протяжно выдохнул. За ним так же выдохнула его подруга.

— Ну вот, — сказал он, переведя дух. — Есть контакт, Лен. Слушай: «Заявка принята. Ожидайте решения комиссии».

Еще через неделю был новый сеанс с Марсом. Теперь уже не просто так — обменяться новостями, увидеть знакомые лица, пошутить и передать приветы. Этого сеанса оба ждали с надеждой и смутной тревогой. Артем, конечно, успокаивал Елену, заверяя, что: «Все будет хорошо, потому что по-другому и быть не может, вот увидишь!» — но сам не находил себе места.

Когда на экране появилось такое знакомое, как всегда суровое и обветренное лицо Круглова, Артем почувствовал, как внутри что-то екнуло. Круглов сидел в своем (теперь снова своем!) кабинете, за ним, на стене, висел портрет Юрковского, а на столе стояла фотография Натальи. Все было как обычно — только старый шлем на полке теперь глядел визором в другую сторону.

Главный, опять же, как всегда, начал без приветствий и лишних слов.

— Ну что, Новиков, Ковальчук, — сказал он, и голос его, словно и не прошел год, и не было никаких происшествий, был сухим и деловым. — Нагулялись по матушке-Земле? Как она там? Гравитация в норме? Уровень кислорода не проседает?

Елена, будто школьница, держащая Артема за руку, широко распахнула глаза. Круглов шутил! Невероятно. Новиков улыбнулся, стараясь скрыть волнение:

— Нагулялись, Семен Борисович, — голос его звучал спокойно и даже чуть небрежно. — Вот, подали заявки на возвращение.

Круглов молчал несколько секунд. За это время Артем, сердце которого бухало в груди, как в барабан, успел мысленно перебрать все возможные варианты отказа. Но Круглов, как будто прочитав его мысли, медленно кивнул. Потом не спеша потянулся за кружкой и сделал из нее глоток.

— Заявки я видел, — после невыносимо долгой паузы сказал он.

— И…?

— И я их рассмотрел.

— Каково ваше решение, товарищ командир? — быстро спросила Елена, и ее голос едва заметно дрогнул.

Круглов снова замолчал. На его лице, непроницаемом, как у гранитной статуи, промелькнуло что-то едва уловимое — усмешка? одобрение? Потом он произнес, и в его голосе, несмотря на всю его сухость, послышалась едва заметная теплота:

— Заявки ваши утверждаю. Регламент придет обычным порядком, заверите получение, и можете начинать сборы. Срок старта там указан. Лететь вам на балкере «Мариуполь». Прибытие через два месяца.

Молодые люди радостно переглянулись и заулыбались, несмотря на все старания быть невозмутимыми.

— А вы, поди, уже подумали, что Круглов вас списал с концами? — вот теперь в голосе Главного явственно слышалась усмешка. — Эх, молодежь… Торопитесь все время.

Снова глоток чая. Потом Круглов поставил кружку и придвинулся ближе к экрану — так, что его лицо заняло весь обзор.

— Но вот что, друзья мои, — продолжил он, и его голос снова стал жестким, — есть одно условие.

— Какое? — насторожился Артем.

— Если вы опоздаете на старт, я лично прилечу за вами на Землю. И заставлю вкалывать без выходных, по двенадцать часов в сутки. В медовый месяц, так сказать.

Новиков закашлялся от неожиданности. Елена тоже замерла, потом губы ее дрогнули в улыбке, которая быстро переросла в звонкий смех.

— Семен Борисович! — воскликнула она. — Ну вы даете! Откуда вы…?

— Я ж не слепой, Лена, — ответил Круглов, на сей раз улыбнулся по-настоящему. — И я не глухой. Да и вы не в пустыне живете. Уж поверьте: все, что у вас там происходит — я знаю. — Он сделал паузу, и его лицо на мгновение помягчело, исчезли жесткие складки у губ. — Ну, хватит болтать, государственный ресурс тратить. Я рад, что вы возвращаетесь. Здесь вас ждут. Давайте уже, ноги в руки, и…

Он хотел добавить что-то еще, но промолчал. Просто кивнул и отключился, оставив погасший экран.

7

Месяц до старта пролетел как стрела. Сборы, прощания с друзьями и родными, последние дни на Байкале — все это было стремительным, как и бывает у молодых, которые еще не осели на одном месте.

Наступил день, когда Артем и Елена снова стояли на берегу великого озера, а ветер, холодный и колючий, трепал их волосы.

— Я думал, будет тяжело уезжать, — сказал Артем, глядя на белые барашки волн. — Но почему-то всё наоборот. И на Земле хорошо, но я чувствую, что сейчас наш дом — не здесь. Нам с тобой туда, — мужчина показал в небо. — И это правильно. Ты как думаешь, Лен?

Елена поднялась на цыпочки и поцеловала его.

— Так же думаю, — сказала она уверенно. — А ты что, сомневался? Куда ты, туда и я. Где ты Гай, там и я, Гайя. Да и не оставляем мы с тобой Землю. Мы просто уходим, чтобы защитить ее. И чтобы узнать, что дальше, конечно.

— Я уже раз сто, наверно, это спрашивал, — немного поколебавшись, начал Новиков, — но все-таки… Ты веришь, что мы сможем остановить Тень?

Елена прищурилась, внимательно глядя на него. Потом посмотрела вверх, словно пытаясь заглянуть за низкие тучи, которые нависали над Байкалом. Глубоко вздохнув, она снова повернулась к Новикову, и в ее глазах загорелся тот самый огонь, который он так любил.

— Мы с тобой вдвоем, Темка — нет, конечно. Но нас же не двое. За нами вся Земля, все человечество. Знаешь, что мне сказал профессор Волин, когда мы с ним вчера разговаривали? «Всегда нужно пробовать еще и еще. Если бы люди этого не делали, мы бы до сих пор жили в пещерах и стучали камнем о камень, чтобы высечь огонь». Он прав. Пока у нас есть хоть один шанс — я верю, что мы должны пытаться. Все вместе.

Они еще долго стояли на берегу, обнявшись, пока не стало совсем темно.

8

Старт с космодрома «Ванавара» прошел как обычно — то есть, по мнению какого-нибудь новичка, скучно и без происшествий, а по мнению старожилов и пилотов — просто замечательно. «Идем в штатном режиме», — совсем обыденно прозвучал в динамиках голос первого пилота.

Артем и Елена, придавленные стартовым ускорением, полулежали в противоперегрузочных креслах новенького, только со стапелей балкера «Мариуполь», глядя, как Земля, огромная, сияющая огнями ночных городов, медленно уходит вниз, а на обзорном экране отсека начинает разворачиваться чернота космоса, усыпанная немигающими звездами.

— Ну что? Домой? — спросила Елена.

— Домой, — эхом отозвался Артем.

Через полтора месяца, когда «Мариуполь» вошел в гравитационное поле Марса и начала снижение, Артем и Елена точно так же пристегнутые к креслам, смотрели, как растет перед глазами темная поверхность планеты, заполняя собой все пространство.

Когда они вышли из главного шлюза «Королева», их двоих — встречала вся база. Нет, конечно же, не было духового оркестра и красной ленточки: еще чего не хватало. Тем более, что Артем и Елена прилетели не одни. Новичкам требовалось внимание и подробный инструктаж, а грузы нужно было без промедления распределить по складам. Все было так, но…

Впереди всех стоял Дед, и его лицо, изрезанное морщинами, расплылось в широкой мальчишеской улыбке, которая сразу сделала его моложе лет на двадцать.

— А вот и наши голубки Новиковы! — закричал он, широко разводя руки, словно хотел обнять весь мир. — Ты гляди, а? Вернулись, пташки залетные! Молодожены! А мы уж думали, вы там, на Земле, байкальским чаем обопьетесь и забудете, как наш кухонный автомат выглядит!

Топаз стоял чуть поодаль, опираясь на трость — его экзоскелет, как он туманно объяснил потом, был «на профилактике». Аскеров хмыкнул и сказал, и в его голосе послышалась привычная шутливая ирония:

— Ты, Земля, не слушай этого трепача. Он тарахтит быстрее, чем пневматический заклепочник. Иди сюда, обниму.

— А меня? — возмутилась Елена, сияя улыбкой до ушей. — Чего это все обнимашки ему достаются?

— И тебя тоже! — захохотал Аскеров. — Ну, ребята, теперь дело у нас пойдет!

— Э, нет! — оттеснил его Дед. — С красивыми девушками обниматься — я первый, остальные в очередь.

— Вот так всегда, — Новиков, посмеиваясь, развел руками, — не успел из шлюза выйти, а жену уже увели… Кстати, Топаз, а почему это я «Земля» опять? Я же не салага!

— Потому что год шлялся невесть где, — тряся Артему руку, авторитетно объяснил Саша Лавриненко, теперь уже штатный медик «Королева». — Это мы суровые космические волки, а ты теперь, пока не надышишься нашей пылью и первое сканирование в медотсеке не пройдешь — снова землеходец. Так и будет он пока тебя Землей называть.

Гоша Горелов, сияя от счастья, буквально прыгал вокруг, размахивая планшетом:

— Ребята! Буровая… «Гефест-2» уже ждет! Я вам столько всего покажу! Я даже модуль безопасности отстоял! Представляете, они хотели его поменять, ссылаясь на оптимизацию какую-то! Но я не позволил! Там, знаете, такие алгоритмы… вы просто ахнете!

На базе, покашливая и сутулясь, к ним подошел Мичурин, держа в руках пластиковую корзинку с чем-то свежим и разноцветным.

— Подарочек вновь прибывшим, так сказать. Попробуйте, — смущенно пробормотал он, протягивая корзинку. — Это я специально для вас вырастил. Марсианские томаты! Лучше и вкуснее, чем земные, вот увидите!

Анна Петровна, которая до этого стояла чуть поодаль, молча обняла их по очереди. В ее глазах блестели слезы.

— Прилетели? Вот и хорошо, ребятки, вот и славно… Прямо чувствую, как от вас родным сибирским духом пахнет. Я сейчас, быстренько, — сказала она, шмыгнув носом. — Только ужин разогрею. У нас сюрприз — яблочный пирог. С марсианской мукой!

9

Вечером в кают-компании, за «хасановским» столом собралась дружная шумная толпа. Артем и Елена сидели рядом, их руки переплелись под столом. Рядом были друзья — Топаз, Дед, Гоша, Мичурин, Анна Петровна, да и от новых вахтовиков, которые только что прилетели, никто не воротил носа. Они, правда, сами стеснялись, но уже потихоньку привыкали чувствовать себя частью разношерстного, но дружного общества.

На столе дымились чашки с чаем, стояла тарелка с томатами и зеленью, и, конечно, огромный яблочный пирог Анны Петровны, — коронный десерт поварихи, от которого исходил такой аромат, что даже самые стойкие не смогли удержаться.

Семен Круглов сидел во главе стола. Взгляд его, обычно суровый и цепкий, сегодня блуждал рассеянно, будто Главный никак не мог собраться с мыслями. Потом он встал, обвел глазами собравшихся, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило всех на мгновение замолчать.

— Говорить я особо не умею, — начал он, и голос его, хриплый и непривычно тихий, звучал сейчас без всяких командных ноток. — Но сказать надо. Вот что думаю. Мы с вами на этой базе пережили многое. Такое, что обычным людям и не снилось, да и врагу не пожелаешь, наверное. Многих мы потеряли. Многое повидали. Стали крепче все вместе. Сильнее стали. А теперь, когда Артем и Елена вернулись, да еще под одной фамилией, я точно знаю — всё мы правильно делаем. Ну что, поработаем?

— Поработаем! — гаркнул Дед, и все остальные загалдели радостно и подтверждающе: да, мол, согласны — но Круглов еще не договорил.

— Спиртного у нас тут не имеется, но и чаек сгодится. — Он поднял свою кружку. — Ну что? За Марс. За Россию. За всех нас.

Все подняли кружки.

— За Костю, — негромко сказал Дед, и голос его дрогнул.

— За Стаса. За Валеру. За Сергея. И за Шкипера! — добавил Топаз.

— За всех, кто не вернулся, — закончила Анна Петровна, и в ее голосе послышалась боль. — И за тех, кто остался.

Все молча поднесли кружки к губам, вспоминая тех, кому Марс дал последний приют в своей неприветливой земле. Тишина длилась несколько секунд, а потом, как будто по молчаливому сигналу, разговор возобновился, и кают-компанию снова наполнил гомон голосов — живых, настоящих, полных надежды.

Топаз, отставив кружку, повернулся к Артему:

— Помнится, Тема, ты говорил, что на Земле чай лучше. Ну-ка попробуй мой — с марсианскими травами!

— Это с какими такими травами, Руслан? — удивился Артем, но кружку взял и осторожно принюхался.

— С теми, которые я сам в экспедиции собрал. Сбор авторский, называется «Марсианский Бодрящий». От него, знаешь, даже Круглов стал веселее!

Дед расхохотался:

— Ты его больше слушай, Артем! Собрал он, как же. Хотел бы я посмотреть на того биолога-ботаника, который здесь, на Марсе хотя бы одну травинку найдет… Вся экспедиция Топаза уместилась в поход до оранжереи и обратно. Он там Мичурина измором взял и заставил его поделиться мятой, чабрецом, лимонником, ну и всем прочим, что наш гений селекции лично для себя выращивал. Вот и весь «авторский сбор».

— Никакой в тебе романтики нет, Олег, — укоризненно покачал головой Аскеров.

— Романтика — это хорошо, а вот кто мне решетку в вентиляции починит? Я в прошлый раз сам туда залез, чуть не застрял намертво! Третий раз тебе запрос пишу на робота-паука, а ты мне отписки строчишь…

— Заняты все пауки, говорю же тебе, — оправдывался Топаз, — накопилось у них работы после микрометеоритов…

Гоша, который все это время сосредоточенно жевал печенье, вдруг поднял голову и оживился:

— А вот если я подключу «Гефест-2» к системе фильтрации, то мы сможем…

— ГОША, НЕТ! — взвыли хором сразу все. Новички непонимающе переглянулись, видя такое единодушие. Горелов замолчал на полуслове, потом пожал плечами и виновато улыбнулся.

— Ну, я просто подумал…

— Вот и держи свои мысли при себе, Горелов, — сказал Топаз. — Дай людям спокойно поесть.

Все рассмеялись. Артем смотрел на это собрание, на этих людей, ставших ему семьей, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Дома. Он был дома.

10

Прошло несколько дней с момента их возвращения. Все было как раньше, и в то же время словно бы совсем по-новому.

Елена проводила долгие часы в лаборатории, пытаясь расшифровать сигналы нанитов, которые, казалось, после долгой «дремоты» стали более отзывчивыми. Артем помогал Деду и Топазу налаживать оборудование, а заодно вникал в работу «Гефеста-2», который оказался почти таким же «живым», как и его предшественник. Пора было запускать буровую снова, тем более что новый плазменный перфоратор уже установили и даже откалибровали — Новиков с немного ревнивым удивлением убедился, что техники из новичков сделали все как надо.

Однажды вечером, когда рабочий шум базы «Королев» постепенно затих, а в коридорах горел только дежурный свет, усталый после смены Артем зашел в лабораторию к Елене, с которой они теперь жили в одной каюте. Она сидела, склонившись над экраном, и на ее лице застыло выражение крайней сосредоточенности.

— Лен, — тихо позвал Новиков. — Пойдем уже, спать пора. Или… ты что-то нашла?

Елена подняла голову, и в ее глазах загорелся тот особенный огонь, который Артем хорошо знал: он появлялся только тогда, когда случалось что-то по-настоящему необычное.

— Да, — сказала она, и голос ее задрожал от волнения. — Да, похоже, я нашла. Пока что я только начала, но они уже показали мне больше. Звездную карту. Я очень многого не поняла, части данных не хватает, но, очень похоже, что мне показали путь Тени и точка, где она может быть остановлена. Наниты — это не просто память и информация, Тема. Это инструкция.

С Артема как рукой сняло всю усталость. Он подошел ближе и взглянул на сенсорный стол, над которым мерцала сложная трехмерная модель — звездное скопление, траектория движения, и яркая точка в центре.

— Так. И что это значит? — спросил он.

— Это значит, что мы начинаем понимать, что нам делать, — ответила Елена. — Мы наконец-то сможем активировать сеть Древних. И когда мы это сделаем, мы получим защиту и оружие. Мне срочно нужен сеанс связи с Волиным, потому что это меняет вообще все, мы должны ускорить работу команды, мы…

— Тихо, Лен, — Артем легонько сжал руками ее плечи, как делал всегда, когда видел, что любимая женщина чересчур торопится. — Ты уверена?

— Да. Я никогда еще не была так уверена ни в чем, — сказала она, немного успокоившись и благодарно погладив его по руке. — И чем дольше я об этом думаю, тем лучше понимаю, что выход у нас всего один. Мы должны найти путь к центральному узлу. Под базой. Только там можно будет получить ответы полностью, а не в виде обрывков, которые мне приходится собирать как пазл…

— Я пойду с тобой к Круглову, — сказал Артем, не раздумывая.

На следующий день они вместе пришли к Главному.

Елена объяснила ситуацию, Артем помогал ей как мог. Молча выслушав, Главный долго смотрел в стол, что-то обдумывая. Потом поднял голову и жестко поглядел на них из-под нахмуренных бровей.

— Вы уверены? — спросил он, и в его голосе не было сомнений, только тяжелая ответственность. Потом он спросил еще раз, глядя уже только на Елену:

— Ты — уверена?

— На все сто, — ответила она, и Новиков тоже кивнул, соглашаясь с ней. — Семен Борисович, как вообще можно упустить такой шанс?

Круглов снова помолчал, потом медленно кивнул.

— Значит так, Ковальчук. Сеанс связи с Волиным я тебе устрою. Готовь все аргументы, и лучше бы они были очень убедительными, сама понимаешь, — Он посмотрел на Елену. — Пока что у нас есть сеть, теперь еще есть эта звездная карта, и есть твои… хм… видения. Да, Москва тебе один раз уже поверила, но сейчас ты, по сути, просишь разворотить всю базу к чертовой матери. Ты понимаешь, что это риск? Мы не знаем, что там, внизу. Мы не знаем, как отреагирует эта твоя «сеть» на активацию. Да что тут говорить: мы даже не знаем толком, как провернуть всю эту работу своими силами!

— Знаю, — сказала Елена. — И все равно я должна это сделать. Должна рассказать. У Волина есть целая команда, к тому же он имеет прямой доступ к Президенту. Это значит, что, если его удастся убедить, мы получим все: вычислительные мощности, специалистов и ресурсы.

— Да понимаю я, — отмахнулся Круглов, — меня-то можешь не агитировать.

Он посмотрел на Артема.

— Ты-то что скажешь, буровик? — спросил он.

— А что еще говорить? — удивился Новиков. — Я ей верю. Значит — я с ней. До конца.

11

Марс спал. Ветер тихонько гнал по грунту мелкую пыль, и она, кружась, оседала на камнях, на антеннах, на куполах базы. Двое сидели в каюте, глядя на звезды над темным горизонтом.

— Похоже, все только начинается, — сказал Артем. Потом усмехнулся: — А я-то когда-то сюда только побурить прилетел.

Елена негромко рассмеялась.

— Да и я ничего такого не предполагала, — она заглянула мужчине в глаза. — Ну что, добрый молодец, затянул тебя Марс-планетушка?

— Ох, затянул, красна девица, — в тон ей ответил Артем, — так затянул, что теперь и на бел-горюч камень смотреть не надо, чтобы понять, куда путь держать. Теперь путь у нас один.

Он обнял жену, прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце.

— Я рад, что ты рядом, — сказал он.

— И я, — выдохнула она радостно.

«Вот так вот, оказывается, бывает. Я пришел на Марс за нефтью, — думал Артем, глядя в темноту. — А нашел гораздо большее. Мы нашли, — мысленно поправил себя он, — нашли новую цель, новых друзей, новый дом. И как-то так само собой вдруг получилось, что взвалили на плечи ответственность за целую Вселенную».

А вслух сказал:

— Мы же люди. У нас по-другому не получается.

КОНЕЦ

Тюмень, 2026 год

Приложение 1

Строго секретно

Институт астробиологии и планетарных ресурсов

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА

«Результаты анализа данных, полученных с поисковой базы „Королев“, и информационный обзор связанной информации по главному поясу астероидов и марсианским форпостам»

Составлена рабочей группой под руководством А. Н. Волина, профессора, доктора биологических наук, кандидата технических наук, генерального директора Института АиПР.

Источники данных

1. Информационный отчет «Отчет об аномалии при бурении скважины Р-17». Круглов С. Б., поисковая база «Королев» (Марс, Терра Киммерия, координаты [строго секретно]). Составители — Круглов С. Б., Ковальчук Е.П., Аскеров Р.Г.;

2. Информационные отчеты о внештатных ситуациях на базе «Королев» (Марс). Составители —Круглов С. Б., Токарев О.К., Аскеров Р.Г., Новиков А.И., Ковальчук Е.П. и др.;

3. Информационные сводки исследования социологического климата на объектах главного пояса астероидов и марсианских форпостах (стационарного базирования). Служба внешней разведки (Департамент внепланетной безопасности);

4. Материалы расследования атаки на поисковую базу «Королев». Служба внешней разведки (Департамент внепланетной безопасности);

5. Материалы опроса и медицинского освидетельствования участников атаки на поисковую базу «Королев». Служба внешней разведки (Департамент внепланетной безопасности), Федеральная служба безопасности.

1. Краткая история вопроса

Поиск полезных ископаемых во внеземном пространстве является приоритетным направлением стратегии и политики ведущих земных государств, в первую очередь Российской Федерации, Североамериканского Альянса (далее — Альянс) и Китайского протектората, и насчитывает многолетнюю историю исследований, а также тайного и явного политического и военного противостояния в поисково-экономических зонах Луны, Марса и поясов астероидов, в первую очередь — главного пояса астероидов.

Учитывая высокую стоимость и продолжительность логистических операций, основными темами интереса сторон являются редкоземельные (а также не встречающиеся на Земле) и имеющие важное технико-экономическое значение ресурсы.

Первой группой таких ресурсов стали лунные запасы «гелия-3», второй — трансурановые элементы, обнаруженные в главном поясе астероидов. Третьей группой стали марсианские высокоэнергетические углеводородные соединения (далее — марсианская нефть).

На текущий момент Российская Федерация является единственным игроком по добыче ресурсов данной группы, что обусловлено двумя факторами — несовершенством планетарного законодательства (см. «Кодекс установления контроля, эксплуатации и защиты внеземных материальных ресурсов» от 2120 г., Оттава), кризисом космической программы Североамериканского Альянса, а также положительными результатами поисковой стратегии «РФ-Марс», принятой в 2123 г.

Напомним, что данная стратегия рассматривала максимально глубокое бурение, направленное на изучение геологических горизонтов магматического происхождения, и была согласована с другими участниками в рамках упомянутого «Кодекса…», (т.е. Альянсом и КНР, как выразителем интересов Китайского протектората), сосредоточившимися на исследовании верхних и средних геологических интервалов, преимущественно осадочного и метаморфического генезиса.

Именно в рамках стратегии был сформирован запрос на инструментарий плазменного бурения, реализованный и испытанный под руководством В. С. Краюхина, а впоследствии примененный группой Р. А. Юрковского, которая и обнаружила марсианскую нефть.

Необходимо отметить, что сам факт обнаружения марсианской нефти в магматических породах полностью противоречил существующим теориям происхождения нефти, основанных на преобразовании в сложные текучие углеводороды либо остатков биологического происхождения, либо минеральных пород метаморфического происхождения (химически преобразовавшихся осадочных пород).

Своеобразной иронией в результате стало то, что марсианская нефть была обнаружена там, где ее изначально не искали, т. к. по всем земным теориям ее на исследуемых горизонтах просто не могло быть. Особенно чувствительным данное событие оказалось для Альянса и Китая, т. к. положения упомянутого «Кодекса.» явно закрепляли приоритет первооткрывателя за стороной, обнаружившей геологический ресурс первой, и фиксировали за ним право единоличной эксплуатации разведанного региона.

Сейчас Альянс и Китай владеют приоритетом по добыче минеральных ископаемых из геологических горизонтов малых и средних глубин за пределами области, контролируемой Российской Федерацией, граничащей с низменностью Эллады (регион Терра Киммерия). Ценность этих минеральных ресурсов на текущий момент практически ничтожна, т. к. их логистическая затратность слишком высока, чтобы обеспечить окупаемость регулярных поставок на Землю или даже в главный пояс астероидов, и так богатый ресурсами этой группы.

Следует отметить, что, не обладай марсианская нефть уникальными свойствами, такими как сверхвысокая энергетическая емкость и богатство сверхкомплексными молекулярными составляющими, ее роль в разворачивающихся событиях была бы на несколько порядков скромнее.

2. Прогресс важности марсианской нефти: с момента обнаружения до наших дней

В момент начала поставок марсианской нефти на Землю и в пояс астероидов нефть имела единственное значение: высокорентабельного источника энергии и сложных органических соединений, что, по прогнозам специалистов, давало возможность рывком продвинуть экономику российского сегмента «Марс-главный пояс астероидов» и Российской Федерации в целом. Это, в свою очередь, сыграло важную роль по усилению российского влияния на общемировом политическом поле.

Однако результаты бурения на площадке «Кольская-М (арс)» и результаты анализа данных образцов, полученных российской экспедицией в процессе спуска в разлом на равнине Эллада, способны кардинально изменить ситуацию, перекрывая уже имеющиеся достижения на порядки.

В первую очередь — за счет анализа информации т. н. Древних (предположительно вымершая автохтонная марсианская цивилизация), содержащей как потенциально высокоценные научно-технологические сведения, так и экзистенциальные угрозы уровня всего существующего человечества.

3. Бурение скважины Р-17 и спуск в разлом на Элладе

[Строго секретно. Для служебного пользования. Предъявите идентификатор.]

4. Первичный сбор и анализ данных. Роль Е. П. Ковальчук. Расхождения с ранее зафиксированными представлениями

Все материалы, собранные в результате бурения скважины Р-17 и спуска в разлом на равнине Эллада производились под руководством и при непосредственном участии Ковальчук Е.П. в качестве главного геолога вахты.

Именно ей принадлежит идея воздействия на образцы слабыми электромагнитными полями, впоследствии дополненная привлечением в экспериментальную систему датчиков биопотенциалов.

Ковальчук Е.П. впервые зафиксировала важнейшие эффекты: сначала — упорядочения углеводородных структур в пробах, полученных из скважины Р-17, а впоследствии — ограниченного информационного взаимодействия («общения») с образцами, полученными в разломе Эллады.

Зафиксируем, что эффекты упорядочения были подтверждены как участниками той же буровой вахты (Новиков А.И.), так и специалистом-исследователем многоцелевого корабля «Пересвет» (бортовой идентномер XXXXXX) — они выступили живыми свидетелями демонстрации данного эффекта. Эффект «общения» при этом оценить удалось лишь косвенно, по записям биотоков, снятых с Е. П. Ковальчук в процессе взаимодействия. Однако эти исследования задокументированы, в том числе, визуально, и сомнений в своей достоверности не вызывают.

Данный момент является важным по следующей причине: ни ранее, ни после ни одна из проб марсианской нефти не обнаруживала подобного поведения ни на Марсе, ни в поясе астероидов, ни на Земле, несмотря на самые глубокие и всесторонние исследования.

Таким образом, на текущий момент Ковальчук Е.П. является единственным подтвержденным контактером, а также единственным источником данных по взаимодействию с марсианской нефтью как носителем информации Древних.

5. Медицинское освидетельствование Ковальчук Е.П. и Новикова А.И.

Учитывая все вышесказанное, по возвращению на Землю Ковальчук Е.П. добровольно прошла всестороннее медицинское освидетельствование с целью определения причин установления контакта. В качестве контрольного пациента выступил Новиков А.И., который в тех же условиях марсианской базы никаких свойств контактера не проявил.

Результаты всестороннего исследования никаких аномальных свойств организма и психики у Ковальчук Е.П и Новикова А.И. не показали. Оба пациента совершенно здоровы, если не считать естественного стрессового утомления в результате прошедших события.

Интересным моментом оказалось наличие у Е. П. Ковальчук дальнего родства с Юрковским Р.А., выявленное в результате генетического скрининга. Сама пациентка до этого не была в курсе этого факта.

Таким образом, результаты комплексных обследований позволяют с уверенностью утверждать следующее: психофизическое состояние Ковальчук Е.П. совершенно адекватно и не предусматривает каких-либо физиологических и/или психических отклонений, которые могли бы поставить под сомнения данные, сообщаемые ею по итогам информационного контакта с образцами из скважины Р-17 и разлома на низменности Эллада.

6. Материалы социологических исследований в поясе астероидов и на стационарных базах-форпостах Марса, а также деятельности группы наемников под управлением Дугласа Р (ичарда) Камински

Важной вспомогательной группой источников информации являются материалы психосоциальных исследований жизни сотрудников, работающих за пределами планеты — на Луне, Марсе, а также в главном поясе астероидов (Церера).

Учитывая то, что службы внутренней и внешней безопасности постоянно ведут мониторинг большинства стандартных данных, таких как показатели радиации, сводки радио-, свето- и лазерограммных сообщений, а также аналитика судовых ролей и грузовых ведомостей космологистического оборота, и то, что эти массивы данных не показывают прямой корреляции с данными, сообщенными по результатам информационного контакта с марсианскими образцами — было принято решение произвести их корреляцию с данными социологических исследований.

Установлено, что любая человеческая деятельность, в том числе во Внеземелье (особенно во Внеземелье), порождает целый ряд культурных артефактов, преимущественно устных — рассказов, легенд, локальных мифов и суеверий.

Безусловно, главная психосоциальная роль этих артефактов — снижение и разряжение психологической нагрузки, вызванной внешним стрессом. Однако при этом они являются и своеобразной хроникой причин этого стресса.

Анализ подобных артефактов, собранных социологами в условиях Луны, Марса и главного пояса астероидов, показывает наличие ряда устойчивых устных сценариев негативного характера.

В их числе: постоянный образ неких сил или существ, обитающих в неконтролируемых человечеством областях космоса или экзопланетной географии, контакт с которыми характеризуется летальностью и попутным масштабным разрушением искусственных экосистем, как технологических, так и биологических.

Также существует ряд историй — что характерно, преимущественно марсианского генезиса — связанных с нелетальными нападениями на людей, преимущественно во время природных стихийных бедствий, таких как пылевые бури.

Третья группа сюжетов — истории о неустановленном внешнем наблюдении, обычно сопряженном с эффектами искаженного восприятия событий, априорно не могущих являться реальными (переговорами на стандартных частотах радиосвязи с давно умершими (чаще — погибшими) коллегами; фиксацией радио- и световых сигналов от транспорта, который никак не фиксируется и т. п.).

Безусловно, как минимум значимая часть этих культурных артефактов является тем, чем ее и считает большинство — элементами внутреннего фольклора. Однако наличие в данных контактов с материалами Древних упоминания о некоей «Тьме», являющейся фактором максимальной опасности, не позволяет вывести их за периметр научного рассмотрения.

Отдельно выделим ряд артефактов, связанных с перебоями связи.

Общая фабула их предусматривает наличие проблем со связью любого характера — радио-, свето-, лазерограммной и, в том числе, квантовой. Эти проблемы чаще всего не выделяются в отдельные истории, но обычно входят как ключевые элементы в состав максимально насыщенных историй трагического характера, зачастую выступая как второстепенные причины негативного разрешения ситуаций, таких как потеря ориентировки и гибель людей при падении связи в относительной близости от поселений, форпостов, орбитальных доков и иных антропогенных экосистем.

Интересно то, что данный класс историй может быть физически проконтролирован и зафиксирован по материалам «черных ящиков», ретрансляторов связи и анализа личного или локального коммуникационного оборудования.

Кросс-анализ, проведенный сотрудниками Службы внешней безопасности, показывает неожиданно высокую долю подтвержденной достоверности этих историй — до 40% от устных артефактов этого класса.

Отметим, что одним из возможно связанных с этой группой артефактов является неожиданный, но четко зафиксированный факт — группа наемников ЧВК «Серебряный ястреб» под руководством Дугласа Р. Камински, находящаяся на орбите Марса, порядка 26 часов находилась без квантовой связи с Землей, в результате чего атака на базу «Королев» была отсрочена. Этот факт подтверждается показаниями заместителя командира группы Р. Родригес, а также записями в судовом журнале и анализом логов бортовых коммуникационных систем.

7. Итоги, выводы, рекомендации

Итоги данной аналитической записки таковы:

1. Данные, полученные в результате бурения скважины Р-17 и спуска в разлом на низменности Эллады имеют крайне высокую важность и способны, при их обнародовании, существенно изменить баланс и направление деятельности во Внеземелье ведущих мировых держав;

2. Причины, по которым эти данные могут быть отклонены/дезавуированы, отсутствуют.

Выводы следующие:

1. Необходимо возобновить и расширить программу исследований — как земных и марсианских, так и в поясе астероидов;

2. При этом необходимо сосредоточиться на возобновлении и расширении контакта как с артефактами марсианских Древних, так и, безусловно, ними самими.

Группа рекомендует:

1. В приоритетном порядке привлечь к дальнейшим исследованиям подтвержденного контактера Ковальчук Е.П.;

2. В качестве основы исследовательской группы привлечь всех остальных пригодных по здоровью участников рассмотренных событий, в первую очередь — Круглова С. Б. и Новикова А.И.