Чёрная кровь Ленинграда

Глава 1. Мальчик Никита

Никита сидел в темноте шкафа, прижав колени к груди, когда дверца с треском распахнулась. В нос ударил плотный, сизый запах перегара. Дед, покачиваясь, сунул ему в ладонь три новенькие, блестящие монеты по три копейки — для одной бутылки это были огромные деньги.

— Живо в ларёк. И без сдачи не возвращайся, — прохрипел он.

Едва дед ушёл на кухню, Никита скользнул к кровати. Из-под пыльного матраса он вытащил жестяную коробку, которую на днях нашёл с пацанами на улице. С глухим звоном две монеты упали на дно — это был его первый секретный капитал. Оставив себе три копейки, Никита обул старые тапочки и выбежал во двор.

Летняя пыльная дорога обжигала босые пятки, а солнце слепило глаза. У пивного ларька, как всегда, роились мухи. За прилавком, обмахиваясь газетой, сидела грузная продавщица.

— Тётя Тамара, меня дедушка прислал... — тихо произнес Никита, протягивая монету.

Женщина тяжело вздохнула, посмотрев на маленького, исхудавшего мальчика, и с жалостью покачала головой:

— Опять старый за своё... Тебе сколько? Одна бутылка стоит 25 копеек.

Никита замер. В его детской голове три копейки казались целым состоянием, но суровая реальность разбила этот план. Монеты не хватало даже на четверть бутылки.

Тётя Тамара жалостливо вздохнула, глядя на три копейки в его ладошке.

— Эх, Никитка… На чекушку-то больше рубля надо, а у тебя три копейки. Ладно, бери под запись, — она со вздохом поставила на прилавок бутылку. — Скажи деду, чтоб завтра занёс долг.

Никита схватил холодное стекло и побежал назад. Страх перед дедом смешался с липким азартом: две трёхкопеечные монеты так и лежали в его тайной коробке под кроватью. Мальчик понял, что дед спьяну запутался в деньгах, и решил воспользоваться моментом — незаметно украсть ещё немного из дедовской заначки в доме, чтобы скопить на свою мечту.

Глава 2. Тайна старого комода

Летнее солнце нещадно палило, нагревая пыльную дорогу, но как только Никита завернул в свой переулок, на него повеяло привычной, гнетущей прохладой. Их дом был старым, деревянным, с покосившейся от времени крышей и потемневшими от дождей бревнами. На заднем дворе, раскинувшись среди сорняков, лежал аккуратно сложенный малинник и высокая поленница колотых дров — единственное, за чем дед еще хоть как-то следил. Чуть дальше, у самого забора, сиротливо стоял покосившийся дощатый туалет, от которого в знойные дни шел тяжелый дух, а рядом раскинулся запущенный, заросший травой огород. Единственным живым и ярким пятном на этом унылом подворье была старая раскидистая яблоня. Ее ветви, усыпанные мелкими зелеными плодами, тяжело свисали над землей, создавая густую, спасительную тень.

Никита прижал холодную бутылку к груди, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Он осторожно переступил порог, стараясь, чтобы старые половицы в сенях не заскрипели слишком громко. В нос тут же ударил застоявшийся запах махорки, кислой капусты и старого тряпья.

Дед сидел на кухне за грубо сколоченным столом, подперев тяжелую голову рукой. Его мутные, налитые кровью глаза уставились на внука, как только тот показался в дверном проеме.

— Принес? — хрипло, с угрозой в голосе спросил дед.

— Да, дедушка… Вот, купил, — Никита дрожащими руками аккуратно поставил чекушку на липкую клеенку стола.

Сердце мальчика колотилось где-то в самом горле. Мысль о том, чтобы рассказать про долг тете Тамаре, он отбросил сразу. Сказать правду — значило признаться, что у него не хватило денег. А если дед поймет, что выдал ему монеты не того номинала, или, заверни упаси, догадается, что Никита спрятал две трехкопеечные монеты в свою заветную коробку под кроватью… Наказание последовало бы незамедлительно. Дедовский тяжелый кожаный ремень Никита помнил слишком хорошо.

Дед посмотрел на бутылку, затем на внука. Лицо его на мгновение разгладилось, сменившись грубой, хмельной милостью.

— Молодец, — буркнул он, хватая чекушку за горлышко. — Свободен. А теперь марш гулять, чтоб под ногами не путался.

Никита облегченно выдохнул и попятился назад, вглубь коридора. Он сделал вид, что направляется к выходу, но сам затаился в дверях смежной комнаты. Ему нужно было дождаться, пока дед окончательно потеряет бдительность.

На кухне послышался глухой стук ломающейся пробки. Дед шумно, с хрипом вздохнул, налил водку в граненый стакан и выпил ее залпом, даже не поморщившись. Затем он потянулся к пачке старых, пожелтевших газет и каких-то потрепанных брошюр, лежавших на краю подоконника. Развернув одну из них, он уставился в печатные строчки, шумно шелестя страницами.

В этот день деду в руки попалась старая, чудом сохранившаяся судебная хроника. Листая серые страницы, он наткнулся на крупный заголовок, который заставил его хмельной мозг на секунду протрезветь. В статье подробно, со всеми жуткими деталями описывалось громкое дело неуловимого маньяка-убийцы, державшего в страхе всю округу несколько лет назад. Со страниц газеты на деда веяло настоящим кошмаром — там описывался человек, лишенный всякой жалости. И этим человеком был отец Никиты. В самом конце заметки жирным шрифтом был выведен суровый приговор: суд приговорил душегуба к 10 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Дед долго вчитывался в эти строки, злобно шевеля губами и качая головой, переводя взгляд то на текст, то на окно, за которым где-то во дворе должен был находиться внук — живое напоминание о чудовище.

Но Никита в этот момент был далеко не на улице. Пользуясь тем, что дед полностью ушел в чтение и алкогольный дурман, мальчик на цыпочках прокрался в дедовскую спальню. Здесь пахло сыростью и нафталином. В углу стоял грузный, потемневший от времени дубовый комод с облупившимся лаком.

Никита затаил дыхание. Его маленькие пальцы ухватились за резную ручку нижнего ящика. Он потянул ее на себя с невероятной осторожностью, боясь каждого шороха. Ящик поддался с тихим, едва слышным стоном. Внутри лежало старое постельное белье, пахнущее пылью.

Мальчик начал аккуратно перебирать вещи. На самом дне, под ворохом старых наволочек, его рука наткнулась на что-то плотное. Это было жесткое, серое вафельное полотенце, аккуратно свернутое в тугой сверток и перевязанное бечевкой. Никита осторожно развязал узел и развернул ткань.

Внутри лежала толстая пачка хрустящих бумажных купюр. Никита никогда в жизни не видел столько денег одновременно. На дворе стоял 1940-й год, страна жила бедно, и для Ленинграда — огромного, сурового города, где они жили (позже, спустя годы, эти земли станут Калининградом, но сейчас это был Ленинград) — сумма в 80 рублей была просто астрономической. На эти деньги рабочая семья могла безбедно жить несколько месяцев, а для маленького Никиты эта находка казалась настоящим сокровищем, способным изменить всю его жизнь.

Мальчик замер, глядя на ровные ряды советских рублей, а в его голове уже зрел новый, гораздо более опасный план.

Глава 3. Наследие крови

Пальцы Никиты мелко дрожали, когда он пересчитывал плотные советские рубли. Оставить всё себе он не решился — дед, несмотря на беспробудное пьянство, пропажу всей заначки заметил бы сразу. Мальчик аккуратно отсчитал ровно половину. Сорок рублей — огромная, невероятная сумма для шестилетнего ребенка в 1940 году. Отделив хрустящие купюры, он торопливо завернул оставшиеся сорок обратно в жесткое вафельное полотенце, уложил сверток на самое дно комода под старые наволочки и плавно, стараясь не издать ни единого звука, задвинул тяжелый дубовый ящик.

В этот самый миг с кухни донесся резкий, оглушительный грохот. Сухой стук покатившегося по неструганым доскам стекла заставил сердце Никиты уйти в пятки. Дед выронил пустую чекушку. Послышалась глухая, хриплая ругань: старик грязно сматерился, тяжело заворочался на табурете и скрежетнул ножками по полу, пытаясь подняться со своего места, чтобы поднять и поставить бутылку обратно на стол.

Для Никиты это были считанные секунды. Каждая половица в коридоре могла выдать его с потрохами. Действуя на чистом адреналине, он тенью выскочил из дедовской спальни. Сжимая сорок рублей в кулаке, мальчик бросился к старой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, где располагалась его крохотная каморка. Ступени отозвались привычным, но сейчас кажущимся слишком громким скрипом. Никита взлетел наверх, ворвался в свою комнату и упал на колени перед кроватью. Рывком вытащив из-под пыльного матраса заветную жестяную коробку, он откинул крышку, бросил туда скомканные рубли прямо к спрятанным ранее копейкам, с хлопком закрыл её и задвинул обратно в самый дальний, темный угол.Дыхание перехватывало, в висках стучала кровь. Снизу уже доносились тяжелые, шаркающие шаги деда, который навел порядок на кухне и теперь подозрительно озирался вокруг. Никита понимал, что просто так отсиживаться наверху нельзя — это вызовет подозрения. Он заставил себя сделать глубокий вдох, нарочито громко зашагал по ступеням вниз и, стараясь придать голосу максимальную естественность, крикнул в темноту коридора:

— Дедушка, я тут это... зашел водички попить! Жарко на улице очень.

Дед, стоивший в дверях своей комнаты с мутным, полусонным взглядом, лишь неопределенно угукнул и махнул рукой, направляясь обратно к дивану. Никита же, изображая сильную жажду, прошел на кухню к ведру с ледяной колодезной водой. Набрав полный ковш, он сделал несколько глотков, но его взгляд тут же приковала серая полосатая газета, оставленная дедом на липкой клеенке стола прямо рядом с пустой бутылкой.

Несмотря на то что Никите было всего шесть лет, читал он для своего возраста на удивление бегло — сказывались долгие зимние вечера, когда делать в запертом доме было абсолютно нечего. Мальчик подошел ближе и уставился на разворот. Черные крупные буквы складывались в страшные, колющие глаза слова: «Судебная хроника. Дело маньяка-убийцы».

Никита водил маленьким пальцем по строчкам, с трудом понимая юридические термины, но общая суть написанного доходила до его детского разума с пугающей четкостью. В статье описывались страшные преступления, совершенные в Ленинграде. Писали о человеке без жалости и сострадания. Но самое страшное ждало мальчика в середине текста, где черным по белому была напечатана фамилия его собственного отца и приговор: десять лет лагерей строгого режима.

Мир вокруг шестилетнего Никиты словно перевернулся. Его отец, которого он представлял каким-то далеким, возможно, несправедливо осужденным героем, оказался чудовищем, которого боялся весь город. В груди у мальчика что-то странно и холодно звякнуло, прямо как те копейки в его жестянке. Он не почувствовал ужаса или отвращения — скорее, глубокое, глухое удивление и странное любопытство.

Сжав зубы, Никита взял газету, вышел из кухни и направился в комнату к деду. Старик сидел на краю кровати, обхватив голову руками, пытаясь справиться с наваливающейся хмельной тупостью.

— Дедушка, — тихо, но твердо позвал Никита, протягивая ему пожелтевший газетный лист и указывая пальцем на жирный шрифт с фамилией. — Это правда? Про папу... Это всё правда?

Дед медленно поднял на него свои тяжелые, налитые кровью глаза. В них не было привычной злости или желания ударить. На мгновение там промелькнула бесконечная, выжженная алкоголем тоска и глухое смирение перед судьбой. Он глубоко вздохнул, и этот вздох пахнул старой махоркой.— Да, Никитка, — спокойно, без тени сомнения ответил дед, и его голос прозвучал на удивление трезво. — Это правда. Кровь у него черная была. И у тебя такая же. Иди гуляй.

Никита молча повернулся и вышел на крыльцо. Слова деда эхом отдавались в его голове. Черная кровь. Под раскидистой яблоней на заднем дворе было тихо, только мухи жужжали над упавшими, гниющими плодами. Мальчик посмотрел на свои руки и впервые задумался о том, кто он такой на самом деле.

Глава 4. Поиск себя

Никита стоял на крыльце, подставив лицо жаркому июльскому солнцу, но внутри него разливался первобытный, арктический холод. Он перевёл взгляд на заросший огород, на кривой дощатый туалет и старую яблоню, под которой гнили опавшие плоды. Слова деда о «чёрной крови» намертво въелись в его сознание, выжигая изнутри всё детское и безмятежное. В голове шестилетнего мальчика, словно в испорченном граммофоне, по кругу крутилась одна и та же навязчивая мысль.

Никита посмотрел на свои маленькие ладони, испачканные в пыли и древесной смоле, и подумал: «А я тоже такой злой? Неужели я стану как он?» Ему стало по-настоящему жутко от самого себя. Но уже в следующее мгновение в его неокрепшей душе вспыхнул робкий лучик надежды. «Может, дед врёт? Может, я совсем не такой… Может, я пошёл в маму? Она ведь была добрая, душевная и хорошая. Мне все говорили, что она улыбалась на той фотографии». Мальчику отчаянно хотелось верить, что светлая половина его ушедшей матери сможет победить то мрачное, тяжёлое наследие, которое оставил ему отец-убийца.

Пытаясь убежать от собственных удушающих мыслей, Никита со всех ног бросился со двора. Старые тапочки шлепали по прогретой летней дороге, взметая маленькие облачка серой пыли. Ему нужно было срочно увидеть кого-то живого, поговорить с теми, кто не знал его отца и не видел в нём ходячую угрозу. Ему нужно было отражение самого себя в чужих глазах.

На пустыре за водокачкой, среди ржавых железных листов и высокой крапивы, как обычно, собирались местные мальчишки. Они громко спорили, деля самодельную деревянную рогатку. Увидев Никиту, пацаны замахали руками, приглашая его в компанию. Никита подошёл, но весёлый задор друзей казался ему сейчас чем-то далёким, словно происходящим за толстым слоем стекла.

Он долго молчал, переступая с ноги на ногу, пока наконец не решился озвучить то, что мучило его последние часы. Голос его прозвучал тихо, но как-то слишком серьёзно и взросло для шестилетнего ребёнка:

— Ребят… А я похож на маньяка?

Шумная ватага мгновенно затихла. Рогатка выпала из рук предводителя мальчишек, Кольки. Пацаны переглянулись, и в их глазах промелькнул неподдельный, инстинктивный страх. Взгляд Никиты в этот момент был странным — слишком пристальным, немигающим и холодным, совсем не таким, как у обычного первоклассника. На мгновение среди ребят повисла звенящая, гнетущая тишина. Словно они действительно увидели перед собой тень того самого чудовища из газетных хроник Ленинграда.

Но детская психика устроена гибко — она стремится как можно быстрее оттолкнуть любой ужас, возвращаясь к привычной зоне комфорта. Колька нервно хохотнул, прогоняя неловкость, и хлопнул Никиту по плечу:

— Ты чего несёшь, Никитос? Какой из тебя маньяк! Ты нормальный, и с тобой вообще хорошо дружить. Ты же вчера нам ту коробку жестяную у забора помог откопать, помнишь?

Остальные ребята дружно закивали головами, облегчённо подхватывая эту волну. Страх отступил, уступая место привычному ребячеству.

— Точно! Забудь ты эту ерунду, — крикнул Витька, самый мелкий из компании, и с ходу отвесил Никите лёгкий щелчок по плечу. — Ляпа! Теперь ты во́да! Погнали играть в догонялки!

Мальчишки с весёлым визгом бросились врассыпную по пыльному пустырю. Никита замер на секунду, чувствуя, как с сердца свалился огромный, давящий камень. Значит, друзья его любят. Значит, он нормальный. Он не чудовище. Он такой же, как его добрая мама. Сорвавшись с места, Никита с криком побежал догонять Кольку, искренне радуясь, что этот страшный морок наконец-то отступил. Но глубоко внутри, на самом дне его подсознания, семена сомнения уже дали свои первые, едва заметные всходы.

Глава 5. Кожаный ремень и первая ложь

Летний день незаметно перетёк в тёплые, золотистые сумерки. Никита совсем позабыл о давящих мыслях, полностью растворившись в беззаботной детской игре. Он ловко замаял Митьку, резко увернувшись у самого края крапивных зарослей, и с весёлым смехом бросился наутёк. Митька, тяжело дыша, переключился на Васю. Так они и носились по пыльному пустырю, пока солнце не скрылось за крышами старых деревянных бараков, окрасив небо в тревожные багровые тона.

Прохладный вечерний воздух остудил разгорячённые лица мальчишек. Один за другим они начали расходиться по домам — кого-то уже громко звала с крыльца мать, кто-то просто устал. Никита возвращался один. Пыль липла к потёкшим по ногам струйкам пота, тапочки глухо шлёпали по остывающей дороге. Мальчик сворачивал в свой переулок с лёгким сердцем, но стоило ему показаться у покосившейся калитки, как вся его детская радость мгновенно испарилась.

На пороге дома, чётко выделяясь в тёмном проёме двери, стоял дед. Он был совершенно трезв, и от этого его фигура казалась ещё более угрожающей. В опущенной правой руке у него был зажат старый, тяжёлый армейский ремень с массивной бляхой. Кожаная лента зловеще покачивалась, едва не касаясь деревянных ступеней крыльца. Дед не шевелился, его тяжёлый взгляд был намертво прикован к приближающемуся внуку.

Как только Никита сделал шаг во двор, дед резко сорвался с места. Тяжёлые шаги загрохотали по доскам. Мальчик не успел даже вскрикнуть, как крепкие, мозолистые пальцы старика мёртвой хваткой вцепились в его ухо.

— Ай, дедушка, больно! — пискнул Никита, сжимаясь от страха.Дед ничего не ответил. Храня зловещее молчание, он грубо потащил вопящего шестилетнего ребёнка через сени прямо вглубь тёмного дома. Запах махорки и застоявшейся сырости показался Никите удушающим. Старик швырнул мальчика на середину комнаты, так что тот едва удержался на ногах, и тут же со всей силы грохнул кулаком по кухонному столу. Оставленная днём пустая бутылка сиротливо звякнула.

— Где сорок рублей?! — на всю избу взревел дед, и его лицо налилось багровой краской. — Где деньги, щенок?! Я всё пересчитал! В полотенце только половина осталась! Кто взял?!

Внутри у Никиты всё заледенело. Сердце бешено заколотилось в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть. Образы жестяной коробки под кроватью, где сейчас мирно лежали хрустящие купюры, вспыхнули перед глазами. На секунду ему показалось, что дед обо всём знает. Но инстинкт самосохранения оказался сильнее ужаса. Где-то глубоко в душе мальчика проснулась та самая холодная, расчётливая черта, о которой предупреждал старик.Никита выдавил из себя искренние слезы, сжался в комок и отчаянно закричал, глядя деду прямо в глаза:

— Я не брал, дедушка! Честное слово, не брал! Я весь день с пацанами на пустыре в догонялки играл, меня дома даже не было! Наверное, к нам воры залезли, пока ты спал! Или дверь была открыта! Я не знаю, правда, не знаю!

Ложь лилась из его уст на удивление гладко, но деда, искушённого суровой жизнью, обмануть было не так-то просто. Он сделал шаг вперёд, наматывая кожаный ремень на кулак так, чтобы бляха оказалась снаружи. Свист рассекаемого воздуха показался Никите оглушительным.

— Врёшь, падаль! Никаких воров не было, я чутко спал! — дед замахнулся, его глаза горели неподдельной яростью. — Ах ты, ворюга мелкий, отцовская порода! Я сейчас тебя так отлуплю за это, что всю жизнь помнить будешь! Из тебя дурь-то быстро выбью!

Никита зажмурился, прикрывая голову руками и прижавшись спиной к старому дубовому комоду — тому самому, откуда он несколько часов назад вытащил своё первое украденное сокровище. Ситуация зашла в тупик, и мальчик приготовился к самой страшной порке в своей жизни.

Глава 6. Сто ударов

Тяжёлая, мозолистая рука деда мёртвой хваткой вцепилась в тонкое запястье Никиты. Мальчик попытался вырваться, но старик с корнем вырвал его из угла и грубо поволок через всю комнату к своей старой, скрипучей кровати. Никита отчаянно упирался пятками в доски пола, но силы были слишком равны. Дед швырнул его лицом на жёсткое покрывало, пахнущее махоркой и нафталином, придавил сверху тяжёлым коленом так, что у ребёнка перехватило дыхание, и рывком сдёрнул с него шорты.

Свист кожаного ремня разорвал душную тишину комнаты. Первый удар пришёлся на худые детские ноги и обжёг кожу невыносимой, ослепляющей болью. Никита громко, пронзительно закричал.

— Один! — хрипло выдохнул дед, замахиваясь снова. — Где деньги, говори?!

— Я не брал! Дедушка, мамочка, не надо! — захлёбывался слезами мальчик, утыкаясь лицом в подушку.

— Два! Где сорок рублей, щенок?! — ремень снова с глухим хлопком опустился на тело ребёнка. — Три! Говори, а то живого места не оставлю! Четыре!

Дед бил методично, тяжело и страшно, чеканя каждый удар. Пыльный воздух избы содрогался от его криков и глухих хлопков кожи. Счёт неумолимо рос: «Двадцать один… Двадцать два… Двадцать три…» Никита сжимал зубы до хруста, ногти рвали старую ткань покрывала. Сначала он умолял, звал на помощь давно погибшую мать, но где-то после тридцатого удара крики сменились сиплым, прерывистым хрипом. В его детской груди, прямо под сердцем, что-то окончательно треснуло и оборвалось.

«Сорок пять… Сорок шесть…» — глухо раздавалось над ним.

Боль постепенно перестала быть просто физической — она превратилась в густую, чёрную и осязаемую ярость. Никита перестал просить пощады. Он лежал неподвижно, широко распахнув глаза и глядя в темноту под кроватью. Внутри него умирал тот самый добрый, душевный мальчик, который ещё пару часов назад весело бегал с друзьями на пустыре и надеялся, что он похож на маму. Слова деда о «чёрной крови» отца теперь казались не проклятием, а единственной правдой.

«Восемьдесят девять… Девяносто…» — дед уже тяжело, с одышкой хрипел, его удары стали слабее, но он упрямо продолжал свою страшную экзекуцию, требуя признания.

Когда прозвучало финальное «Сто», старик обессиленно опустил руку с ремнём и тяжело задышал, вытирая пот со лба. Никита лежал неподвижно, не проронив больше ни единой слезы. Он медленно натянул шорты, чувствуя, как горит и ноет всё тело, и молча, не глядя на деда, поднялся на ноги.

В его маленьких глазах больше не было детского страха. На деда смотрел совершенно другой человек — с холодным, пустым и мёртвым взглядом. Никита молча повернулся и на цыпочках, преодолевая дикую боль в ногах, пошёл к лестнице на второй этаж. Он выдержал. Он не отдал свои сорок рублей. И теперь он знал, что эта коробка под кроватью — его единственное оружие против этого жестокого мира.

Глава 7. Беззвучные слёзы

Едва переступив порог своей крохотной каморки на втором этаже, Никита словно лишился всех сил. Ноги, обожжённые безжалостными ударами тяжёлого ремня, больше не держали его. Мальчик рухнул прямо на старый, скрипучий матрас, уткнувшись лицом в подушку. Каждое движение отзывалось невыносимой, пульсирующей болью, которая сковывала всё тело.

Никита зарылся лицом в жёсткую ткань, чтобы ни один звук не просочился сквозь тонкие деревянные стены. Он начал плакать. Это был страшный, неестественный для шестилетнего ребёнка плач — абсолютно беззвучный. Его маленькие плечи судорожно вздрагивали, грудь высоко поднималась от нехватки воздуха, а из широко распахнутых, пустых глаз непрерывным потоком стекали горячие слёзы. Они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на испачканном пылью лице, и мгновенно впитывались в пыльную ткань.

В этой звенящей темноте Никита не издал ни единого стона. Он выдавливал из себя эти слёзы вместе с остатками прежней жизни. Обида, страх и детская надежда на то, что он может быть «добрым и хорошим, как мама», медленно выгорали, оставляя после себя лишь пепел и глухую, ледяную пустоту. С каждым беззвучным всхлипом внутри него крепла тёмная, непреклонная сила. Он вытерпел сто ударов. Он не сдался и не выдал свой тайник.

Превозмогая жгучую боль во всём теле, Никита медленно сполз с кровати на холодные доски пола. На коленях он заставил себя протиснуться в узкую, пыльную щель под кроватью. В самом дальнем, тёмном углу его пальцы нащупали холодный металл. Мальчик вытащил жестяную коробку на свет, прижал её к груди и замер, прислушиваясь к звукам снизу. Внизу было тихо — дед, уставший от злости и водки, кажется, затих в своей комнате.Никита открыл крышку. На дне лежали те самые хрустящие сорок рублей и несколько копеек со сдачи. Мальчик пристально смотрел на них, и в его голове, уже очищенной от слез, зашевелились первые взрослые, расчётливые мысли.

«Здесь прятать опасно, — подумал Никита, оглядывая свою скудную каморку. — Дед не поверил мне. Он протрезвеет, злость вернётся, и он придет сюда. Он перероет всю мою комнату, заглянет под матрас, перевернёт подушки и обязательно найдёт коробку, чтобы забрать свои сорок рублей обратно». Оставлять сокровище под кроватью было чистым безумием.

В его маленькой голове начал зреть чёткий, дерзкий план, состоящий из трёх шагов.

Во-первых, нужно было надёжно перепрятать эти деньги. Такое место должно быть за пределами дома, где дед никогда не догадается искать. Никита вспомнил про задний двор: старая раскидистая яблоня с гниющими плодами или глубокая поленница сухих дров, куда старик заглядывал редко, казались идеальным тайником. Можно вытащить одно полено, выдолбить в нём углубление для коробки и задвинуть обратно. Или закопать жестянку прямо под корнями яблони, запомнив приметную ветку.

Во-вторых, оставаться в этом проклятом доме больше нельзя. Нужно было бежать. Сбежать из этого ада, из Ленинграда, подальше от дедовского ремня и вечного запаха перегара. Но бежать шестилетнему ребёнку без подготовки — значит погибнуть на улице или попасть в приют. Никита понимал, что ему нужно время, чтобы подрасти, завести нужные знакомства среди уличных беспризорников и выждать идеальный момент.

И, в-третьих, самое главное. Он не уйдёт отсюда с пустыми руками. Дед избил его за сорок рублей, которые Никита действительно взял. Но старик пообещал отлупить его так, словно тот украл всё до копейки. Раз уж наказание он уже понёс по полной программе, Никита твёрдо решил: он обязан забрать вторую половину. Все оставшиеся сорок рублей в вафельном полотенце должны принадлежать ему. Он дождётся, пока дед уйдёт в очередной беспробудный запой, прокрадётся к дубовому комоду и обчистит тайник до конца. С полной суммой в восемьдесят рублей его побег будет идеальным.

Никита осторожно закрыл жестянку, сунул её под рубашку и подошёл к окну, всматриваясь в ночной, погружающийся в темноту двор. Его первый криминальный план был готов.

Глава 8. Чёрный посев

Ночь опустилась на Ленинград душным, тяжёлым покрывалом. Никита лежал на матрасе, не смыкая глаз, и чутко прислушивался к каждому звуку внизу. Наконец из дедовской спальни донеслось тяжёлое, надрывное хрипение — старик погрузился в глубокий, хмельной сон. Мальчик аккуратно сполз с кровати, стараясь не тревожить ноющие от ударов ремня ноги. Спрятав жестяную коробку под рубашку и прижав её локтем к рёбрам, он на цыпочках спустился по скрипучей лестнице, проскользнул через тёмные сени и бесшумно приоткрыл входную дверь.

Прохладный ночной воздух мгновенно остудил его разгорячённое лицо. Луна ярко освещала пустой двор, отбрасывая длинные, кривые тени от поленницы дров и раскидистой яблони. Никита тенью проскользнул мимо крыльца и направился в самую глубь заросшего огорода. Здесь, среди высокой, дикой травы и сорняков, царила спасительная темнота.

Мальчик опустился на колени, едва не вскрикнув от резкой боли в обожжённой коже, и принялся быстро разгребать сухую землю руками. Кожа под ногтями заныла, но Никита упрямо копал, пока не получилась небольшая, но глубокая ямка. Он бережно опустил на дно жестяную коробку с сорока рублями, засыпал её землёй и тщательно примял сверху сорванными пучками травы, чтобы место ничем не отличалось от остального пустыря. Разглядеть этот тайник в густых зарослях огорода теперь было абсолютно невозможно.

Выпрямившись, Никита вытер грязные ладони о шорты. В его детских глазах отражался холодный блеск луны. Удачное сокрытие краденого принесло ему странное, незнакомое ранее чувство абсолютного триумфа и превосходства. Страх перед дедовским наказанием отступил, уступив место ледяному, расчётному азарту.

В эту минуту, стоя посреди ночного заброшенного огорода, шестилетний мальчик пришёл к новому, пугающему выводу. Заначка деда была хороша, но её половина — это всего лишь сорок рублей, которых на долгую жизнь и побег из города явно не хватит. Зачем ограничиваться одним лишь стариком? На их улице жили десятки других людей: зажиточные соседи, лавочники, пьянчуги, которые, как и дед, часто теряли бдительность. «Если дед бьёт меня просто так, за то, какой я есть, значит, весь этот мир устроен неправильно, — подумал Никита, и на его лице впервые появилась едва заметная, хищная усмешка. — Я буду воровать у всех. У каждого, кто окажется глуп или слаб. Я заберу их деньги, и никто никогда не поймает меня».

Это решение окончательно закрепило тёмную перемену в его душе. Маленький Никита больше не искал маминой доброты — он добровольно принял чёрную кровь своего отца и начал свой собственный, осознанный путь в темноту.

Глава 9. Отрезанный ломоть

Утреннее солнце грубо пробилось сквозь немытое стекло каморки, когда снизу донёсся тяжёлый стук в потолок. Дед протрезвел, но злость никуда не ушла. Он громко зашагал по лестнице, распахнул дверь и зловеще бросил:

— Вставай, вор. Иди кушать.

Каждое движение отзывалось тупой болью в ногах, но Никита молча спускался. На кухонном столе, вопреки вчерашнему кошмару, исходил паром свежий чай, стояли румяные пирожки с капустой и картошкой, а рядом лежала горка спелых садовых яблок. Дед пытался неумело заглушить вину едой, но мальчик завтракал молча, не проронив ни слова. Зажав в груди ледяную пустоту, он натянул тапочки и сразу ушёл со двора.

На углу переулка, прямо у забора, сидела сильно пьяная, растрёпанная женщина. Никита подошёл ближе и присел рядом на корточки, изображая детское любопытство:

— Тётенька, а вы где живёте? И с кем?

— Да тут я… прямо за углом в зелёном доме, — пробормотала она, едва ворочая языком. — И нет у меня никого, одна одинёшенька…

В глазах шестилетнего мальчика вспыхнул расчётливый огонёк. Пока женщина засыпала под припекающим солнцем, Никита тенью скользнул к её незапертому жилищу. Внутри пахло сыростью. Он быстро обшарил комод и старый сервант, пока пальцы не наткнулись на три рубля бумажками. Схватив добычу, Никита незаметно вернулся на свою улицу.

Чтобы отвести от себя любые подозрения на будущее, он решил разыграть роль примерного ребёнка. Дома он взял плетёную корзинку, набрал туда спелых яблок из сада и пошёл к ларьку.

— Тётя Тамара, это вам от меня, — тихо сказал Никита, протягивая корзину с фруктами и сияя невинной детской улыбкой. — Я заботливый, решил вас угостить.

Продавщица растроганно всплеснула руками, даже не подозревая, что за маской этого доброго мальчика скрывается холодный, расчётливый ум, который вчера выдержал сто ударов ремня, а сегодня совершил свою первую чужую кражу.

Глава 10. Бродячий тайник

Полдень дышал изнуряющим зноем, плавя серую пыль на дорогах и заставляя сочные зелёные листья яблони безжизненно повисать в неподвижном воздухе. Никита осторожно закрыл за собой покосившуюся калитку, стараясь не привлекать внимания деда, который после сытного завтрака снова притих в глубине дома. В кармане шорт плотным, непривычно тяжёлым комком лежали три рубля, украденные у одинокой пьяной женщины. Мальчик чувствовал, как эти бумажки колют кожу сквозь тонкую ткань, словно подталкивая его к решительным действиям. Его детское лицо сохраняло выражение абсолютного, безмятежного спокойствия — маска «заботливого внука», которую он только что успешно опробовал на тёте Тамаре, сидела как влитая. Но внутри него всё напряглось, как натянутая струна.

Никита тенью проскользнул вдоль глухой деревянной стены дома, миновал высокую поленницу колотых дров и углубился в заросший огород. Высокие стебли лопухов и дикой крапивы надёжно скрывали его худую шестилетнюю фигурку от случайных взглядов из окон соседей. Мальчик подошёл к примеченному кусту, опустился на колени и замер. Внутренний голос, который со вчерашнего вечера стал холодным и зорким, мгновенно заставил его сердце пропустить удар.

Трава вокруг тайника была помята. Земля, которую он так тщательно утрамбовывал в темноте, выглядела рыхлой, а из-под сухих пучков сорняков виднелись свежие, тёмные комья. Кто-то ходил здесь. Кто-то целенаправленно искал или наткнулся на это место случайно. Быть может, дед, мучимый подозрениями, выходил ночью с фонарём? Или соседские мальчишки, Колька с Васей, лазали через забор в поисках упавших яблок?

Никита почувствовал, как к горлу подкатила липкая волна паники, но он тут же подавил её, резко стиснув зубы. Паника — это для слабых. Для тех, кто плачет вслух. А он теперь другой. На его лице не дрогнул ни один мускул. Мальчик понял главное: просто так держать сокровище в одном месте, да ещё и на территории собственного двора, больше нельзя. Огород перестал быть безопасной гаванью. Если дед проявит упорство, он перекопает здесь каждый сантиметр, и тогда жестяной коробке настанет конец, а вместе с ней — и мечте о побеге.

Действуя быстро и решительно, Никита принялся разгребать землю пальцами. Ногти заныли от въевшейся грязи, но он не обращал на это внимания. Спустя пару минут показался знакомый холодный бок ржавой жестянки. Мальчик рывком вытащил её на свет и откинул крышку. Всё было цело. Со дна коробки на него повеяло хрустящим богатством — там ровными рядами лежали его заветные сорок рублей и две блестящие двухкопеечные монеты, которые он так ловко утаил от деда во время похода в ларёк.

Оставлять саму коробку при себе было опасно — её объёмный контур под рубашкой выдал бы его с потрохами при первой же встрече со стариком. Никита принял мгновенное, чисто стратегическое решение. Он аккуратно достал из коробки все сорок рублей и две копейки, добавил к ним свежие три рубля из кармана и тщательно пересчитал. Теперь его личный капитал составлял сорок три рубля и две копейки — астрономическая сумма для Ленинграда 1940 года, на которую взрослый человек мог безбедно существовать неделями. Пустую жестяную коробку мальчик со стуком захлопнул, опустил обратно на дно ямы и забросал землёй, вернув сорняки на прежние места. Пусть ищут пустоту. Если дед доберётся до этого места, он найдёт лишь ржавое железо, и это собьёт его со следу.

Всю наличность Никита глубоко затолкнул в карманы шорт, придерживая бумажные купюры ладонями через ткань, чтобы они не шуршали при ходьбе. Выйдя за калитку, он не спеша пошёл по длинной, извилистой дороге, ведущей через всю деревню. Теперь перед шестилетним мальчиком стояла сложнейшая задача — найти новое, абсолютно надёжное место для своего бродячего тайника.

Он шёл мимо покосившихся изб, мимо бревенчатых сараев и колодцев, внимательно вглядываясь в каждую деталь окружения. Обычные места вроде дупла старого дерева или пространства под крыльцом чужих домов он отбрасывал сразу — там слишком часто играли дети или прятались бродячие собаки. Никита искал что-то монументальное, скрытое от глаз, но доступное только ему. В его голове рождались разные варианты: заброшенная водокачка на краю посёлка, кирпичная кладка старой разрушенной церкви или густые заросли малинника у лесной опушки, куда деревенские боялись ходить из-за змей. Деньги жгли карманы, и Никита понимал, что время играет против него. Ему нужно было место, которое станет его личным сейфом в этом жестоком, враждебном мире.

Глава 11. Находка под куполом

Никита шагал по заросшей тропинке, ведущей к окраине посёлка. Там, окружённая вековыми раскидистыми деревьями, высилась старая, наполовину разрушенная церковь. Её кирпичные стены поросли мхом, а крыша давно обвалилась, открывая вид на блёклое летнее небо. Местные жители обходили это место стороной, считая его проклятым и мрачным, но для шестилетнего Никиты с его холодной «чёрной кровью» здесь не было ничего пугающего. Напротив, в этих безмолвных руинах он чувствовал себя в полной безопасности.

Мальчик осторожно переступил через груду обвалившейся каменной кладки и оказался внутри главного зала. Повсюду валялись осколки кирпичей, обгоревшие балки и сухая прошлогодняя листва. Никита принялся внимательно осматривать углы, выискивая надёжную расселину для своих денег. Пробираясь мимо остатков алтаря, он вдруг заметил под ворохом полугнилых досок странный тёмный предмет. Никита присел на корточки, отодвинул деревянный хлам и замер.

На земле лежал тяжёлый, покрытый налётом ржавчины, но всё ещё крепкий револьвер. Сердце мальчика на секунду забилось чаще. Он аккуратно взял холодную рукоять в ладонь, приподнял оружие и с усилием откинул барабан, как видел когда-то в обрывках старых газет. Оружие было заряжено. Свинцовые головки патронов зловеще поблёскивали в гнёздах барабана. Никита не почувствовал страха — только дикий, первобытный восторг. Это было настоящее взрослое оружие, способное лишать жизни. Он мгновенно решил, что спрячет револьвер вместе со своими деньгами. На всякий случай. На случай, если дед снова возьмётся за ремень, или если кто-то попытается встать у него на пути.

Мальчик принялся озираться по сторонам с удвоенным вниманием, выискивая тайник уже не просто для рублёвых купюр, а для своего первого опасного арсенала. В самом тёмном углу, под полуразрушенной кирпичной аркой, его взгляд наткнулся на массивный деревянный сундук, окованный потемневшим от сырости железом. Никита подбежал к нему и дёрнул за тяжёлую крышку, но та не поддалась — сундук был наглухо заперт на ржавый навесной замок.

Опускать руки Никита не собирался. Он начал методично обшаривать пространство вокруг: перевернул несколько крупных камней, разгрёб слой сухих листьев и наконец у самого основания стены заметил потемневший от времени железный ключ. Пальцы мальчика дрожали от нетерпения, когда он вставил ключ в скважину. Замок поддался с тяжёлым, натужным скрежетом и с хлопком раскрылся.

Никита с усилием потянул крышку сундука вверх. Внутри, среди истлевшей ветоши, лежала потемневшая цинковая коробка. Открыв её, мальчик обомлел — она была доверху забита патронами к револьверу. Это была невероятная удача. Теперь у него было не просто оружие, а бесконечный запас смертоносного свинца.Никита действовал чётко и хладнокровно. Он вытащил из карманов шорт все свои сорок три рубля и две копейки, аккуратно сложил их и засунул на самое дно сундука, прямо под патронную коробку. Туда же он бережно уложил тяжёлый заряженный револьвер. Теперь всё его богатство и его главная тайна находились в одном месте, скрытые от всего мира под защитой вековых руин.

Мальчик с грохотом опустил крышку сундука, защёлкнул замок и повернул ключ. Спрятав заветный кусок железа глубоко в карман шорт, Никита вышел из прохладной церковной тени на залитую солнцем тропинку. Он направлялся обратно к дому. Ключ от сундука был слишком ценным, чтобы оставлять его на улице или носить с собой на глазах у мальчишек — его нужно было надёжно спрятать в самом доме деда, прямо под носом у старика.

Глава 12. Ложь под половицей

Никита шёл по деревенской улице, сжимая в кармане тяжёлый железный ключ. Он затравленно оглядывался по сторонам, ловя каждое движение соседских штор и вглядываясь в пыльные развилки дорог. Главное — чтобы никто из деревенских не заметил его странной сосредоточенности, не завязал пустой разговор и не заставил вытащить руки из карманов. Мальчик двигался быстро, прижимаясь к заборам, словно тень.

Юркнув в калитку, он бесшумно проскользнул в дом. Из кухни доносилось тяжёлое, хриплое дыхание деда — старик сидел спиной к проходу. Пользуясь моментом, Никита мышью взлетел на второй этаж по скрипучей лестнице и ворвался в свою каморку. Время поджимало. Носить ключ с собой было безумием, а обычные углы каморки дед перероет в первую очередь.

Мальчик опустился на колени у кровати. Его взгляд упал на стык между стеной и полом, где ровными рядами ложились брёвна сруба. Одно из коротких брёвен-подпорок под матрасом слегка ходило — Никита заметил это ещё зимой. С трудом преодолевая ноющую боль в избитом теле, он упёрся руками в дерево и с глухим треском отодвинул незакреплённую деталь. Открылось небольшое тёмное углубление между венцами сруба. Мальчик вытащил из кармана ключ от сундука, опустил его на самое дно тайника, а затем с силой задвинул бревно обратно, маскируя щель сухой паклей.

Едва он успел вылезти из-под кровати и отряхнуть колени, как на лестнице раздались тяжёлые, шаркающие шаги. В проёме показалась грузная фигура деда. Мутные глаза старика подозрительно сузились, осматривая комнату.

— Ты чего тут копошишься? Что ты делаешь? — хрипло и недобро спросил дед.

Никита среагировал мгновенно, натягивая на лицо маску невинного испуга:

— Я... я просто устал, дедушка. Домой вернулся и решил посмотреть на ходики, сколько времени прошло, — мальчик робко указал на старые настенные часы. — Думаю, сейчас пойду водички попить, а потом, наверное, начну огород делать... сорняки полоть.

Лицо деда оставалось угрюмым. Упоминание огорода и примерное поведение внука не растопили его похмельную настороженность. Он сделал шаг вперёд, нависая над шестилетним ребёнком, и в упор спросил:

— Ты мне зубы не заговаривай. Деньги мои... не трогал больше, падаль отцовская?

Сердце Никиты пропустило удар, но страх тут же сменился ледяным расчётом. Не отвечая ни слова, мальчик ловко вильнул под рукой старика, выскочил из комнаты и со всех ног бросился вниз по лестнице, оставив деда одного среди подозрительной тишины. Оставлять вторую половину заначки в комоде становилось слишком опасно — дед явно что-то чуял.

Глава 13. За шаг до провала

Никита стоял посреди заросшего огорода, сжимая в руках старую ржавую тяпку. Солнце безжалостно пекло макушку. Мальчик усердно бил по сухой земле, подрезая корни цепких сорняков, а в его голове крутились совсем не детские мысли: «Надо работать, надо засадить грядки, а то дед всё пропьёт, и нам скоро есть будет нечего». Он старался стучать инструментом как можно громче, чтобы создать видимость полной покорности.

Вдруг сквозь открытое окно второго этажа долетел странный, пугающий звук. Глухой стук, треск переворачиваемых вещей и тяжёлое, прерывистое дыхание деда. Мальчик замер. Огородная земля мгновенно выскользнула из его мыслей — старик зашёл в его каморку и начал обыск. Он перерывал матрас, швырял подушки и двигал скудную мебель в поисках своих украденных сорока рублей.

Сердце Никиты бешено заколотилось, но холодная «чёрная кровь» заставила его действовать хладнокровно. Если дед начнёт простукивать нижние венцы сруба, он наткнётся на шатающееся бревно и найдёт ключ от церковного сундука с револьвером и деньгами. Тогда живым Никите из этого дома не выйти.

Бросив тяпку прямо в траву, мальчик тенью взлетел на крыльцо, пересёк тёмные сени и бесшумно начал подниматься по лестнице. Каждая ступенька казалась ему миной, готовой взорваться под ногами. Поднявшись на верхнюю площадку, он заглянул в распахнутую дверь своей комнаты. Там царил хаос: дед стоял спиной к нему, тяжело дыша и буквально выламывая дверцу старого ящика.Никита сделал глубокий вдох, стирая с лица любые эмоции, и тихо, но отчётливо спросил:

— Дедушка... а что ты там делаешь?

Старик резко обернулся, его лицо было багровым от ярости и одышки, а в руках он сжимал одну из разорванных детских тетрадей.

Глава 14. Последний шанс

Дед резко развернулся на каблуках, тяжело и шумно дыша. Его лицо, багровое от прилившей крови и ярости, выглядело устрашающе. В кулаке он сжимал измятую, порванную детскую тетрадку Никиты.

— Что я делаю?! — взревел старик, и слюна брызнула из его рта. — Ищу то, что ты у меня слямзил, крысёныш! Заговариваешь мне зубы своим огородом?!

С этими словами дед с силой швырнул измятую тетрадь прямо в лицо шестилетнему мальчику. Плотная бумага больно полоснула Никиту по щеке, но тот даже не зажмурился. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул, лишь взгляд стал ещё более мёртвым и фиксированным.

— А ну-ка, иди сюда! — дед сделал широкий шаг вперёд, грубо схватил Никиту за шиворот рубашки и рванул на себя. — Показывай карманы! Живо! Все карманы выворачивай, ворюга!

Крепкие, мозолистые пальцы старика начали бесцеремонно обшаривать шорты и рубашку мальчика. Они хлопали по ткани, залезали внутрь пустых карманов, едва не касаясь пола прямо в паре сантиметров от того самого незакреплённого бревна под кроватью. Внутри у Никиты всё заледенело. Если бы дед опустил взгляд ниже или случайно наступил на шатающееся дерево, глухой стук выдал бы пустоту под венцом сруба. Ключ от церковного сундука с револьвером и деньгами лежал совсем рядом, отделённый от ярости старика лишь тонкой деревянной перегородкой.

Не найдя в карманах ничего, кроме дорожной пыли, дед со злостью оттолкнул внука. Тот отлетел к стене, но удержался на ногах, по-прежнему не сводя со старика немигающих глаз. Дед тяжело выдохнул, вытер рукавом капли пота со лба и злобно сплюнул на пол.

— Ладно... Сейчас не нашёл, так потом выбью, — угрюмо процедил он, убирая руки в карманы брюк. — Завтра на рассвете я уезжаю в город, в Ленинград. На два дня. Куплю водки, табаку, да с мужиками потолкую. А ты тут сиди, и чтоб к моему возвращению весь огород был вскопан! Понял меня, выродок? Если хоть одну травинку пропустишь или опять в мою спальню сунешься — шкуру спущу.

Старик развернулся и, тяжело громыхая сапогами по ступеням, спустился вниз, на первый этаж. Вскоре снизу донёсся привычный стук закрывающейся двери — дед ушёл на веранду, чтобы пригубить остатки утреннего алкоголя.

Никита остался стоять в полумраке своей развороченной каморки. В его голове, очищенной от страха, со скоростью молнии выстраивался новый, финальный план. Завтра дед уезжает. Дом останется абсолютно пустым. Это был его единственный, идеальный и самый последний шанс, чтобы закончить начатое. Он прокрадётся к старому дубовому комоду, найдёт вафельное полотенце и заберёт вторую половину — оставшиеся сорок рублей. С полной суммой в кармане и заряженным револьвером в разрушенной церкви он станет по-настоящему свободен.

Глава 15. Ночной капкан

Сумерки сгустились над деревней, превратив знакомые очертания огорода и старой яблони в зловещие тёмные силуэты. Никита сидел в своей каморке, замерев на краю матраса. Снизу доносился тяжёлый, прерывистый храп — дед уснул прямо в одежде, готовясь к раннему утреннему отъезду в город. Мальчик понимал: ждать рассвета нельзя. Дед проснётся с первыми лучами солнца, заберёт свои вещи и запрёт дом. Действовать нужно было прямо сейчас.

Никита бесшумно, словно бесплотный дух, спустился по лестнице, стараясь не наступать на скрипучие середины ступеней. В дедовской спальне стояла густая, удушливая темнота, пахнущая перегаром и махоркой. Лунный свет едва пробивался сквозь мутное окно, ложась блёклыми полосами на пол. Мальчик на цыпочках подошёл к старому дубовому комоду. Его сердце колотилось в самом горле, но пальцы действовали уверенно.

Он аккуратно потянул на себя нижний ящик. Дерево едва заметно заскрипело. Никита замер, переждав секунду, а затем запустил руку на самое дно, под ворох старых наволочек. Пальцы нащупали знакомое жёсткое вафельное полотенце. Мальчик быстро развязал бечёвку и развернул ткань, ожидая увидеть оставшиеся сорок рублей.

Внутри было пусто.Никита оцепенел. Глаза судорожно всматривались в серую ткань — денег не было. Дед либо перепрятал оставшуюся половину заначки, либо уже переложил её к себе в карман, готовясь к поездке. В этот самый момент за спиной мальчика раздался резкий, пугающий звук.Тяжёлый храп на кровати внезапно оборвался. Дед шумно, с хрипом вздохнул и заворочался, скрипнув ржавыми пружинами матраса. Никита понял, что старик просыпается и сейчас откроет глаза. Пути к дверям были отрезаны — дедовская кровать стояла прямо на проходе.

Действуя на чистых животных инстинктах, шестилетний мальчик упал на живот и пластом залез в узкую, пыльную щель под кровать. Он едва успел вжать голову в пол, как тяжёлые ноги деда в грубых шерстяных носках опустились на половицы прямо перед его лицом.

Дед сел на краю постели, тяжело дыша и почёсывая затылок. Никита замер, боясь сделать даже самый тихий вдох. Пыль забивалась в нос, глаза слезились, но он изо всех сил сжимал челюсти, понимая: один шорох — и он спалился. Старик провёл рукой по карманам своих брюк, висевших на спинке стула, глухо выругался себе под нос, проверяя наличность, и снова тяжело завалился на подушки. Пружины над головой Никиты зловеще прогнулись. Мальчик остался лежать в пыльной темноте, соображая, где теперь искать оставшиеся сорок рублей.

Никита затаил дыхание, вжимаясь в пыльный пол. Пружины над головой заскрипели, когда дед перевернулся на другой бок и снова захрапел, погружаясь в тяжёлый алкогольный сон.

Выждав ещё минут десять, мальчик бесшумно вылез из-под кровати. Он протянул дрожащую руку к стулу, на котором висели дедовские брюки, и аккуратно запустил пальцы в карманы. Ткань зашуршала. Никита замер, бросив быстрый взгляд на спящего старика, но тот не шевелился. Мальчик вытащил руку — между пальцами была зажата всего одна бумажка. Пять рублей. Это было всё, что осталось у деда на хозяйство. Вторая половина заначки, те самые сорок рублей, бесследно исчезла: старик либо надёжно спрятал их в другом месте, либо убрал в потайной карман пиджака.

Никита аккуратно вернул пятирублёвую купюру обратно. Брать эти крохи не было никакого смысла — дед сразу обнаружит пропажу пяти рублей, и тогда новая порка неизбежна. Мальчик тенью выскользнул из спальни и поднялся к себе в каморку.

Сидя на матрасе в темноте, он начал лихорадочно соображать. План кражи провалился. Сейчас важнее всего было другое: заставить деда полностью забыть про воровство. Старик уезжает утром на два дня, и к его возвращению всё должно быть идеально. В голове шестилетнего Никиты зрел холодный, чисто актёрский расчёт. Когда дед вернётся из Ленинграда, он должен увидеть не «вора и отцовскую породу», а послушного, идеального и примерного ребёнка. Никита решил вскопать весь огород, прибрать в доме и встретить деда с образцовой заботой. Пусть старик расслабится, потеряет бдительность и поверит, что внук исправился. Тогда найти и забрать оставшиеся деньги будет намного проще.

Глава 16. Маска примерного внука

Никита вернулся в свою развороченную каморку, где пахло пылью и старым деревом. Дед во время яростного обыска перевернул всё вверх дном: старый комод был сдвинут, вещи выброшены из ящиков, а кровать оттащена в сторону. Мальчику пришлось перетащить матрас в совершенно другую, уцелевшую сторону комнаты, поближе к углу, и лечь спать прямо на голые доски пола. Каждое движение всё ещё отзывалось тупой, ноющей болью в избитом теле, но Никита не издал ни звука. Засыпая в полумраке, он неотрывно смотрел на шатающееся бревно у стены, под которым надёжно покоился железный ключ от церковного сундука. В его голове, очищенной от слёз, теперь зрел холодный, чисто актёрский расчёт. Чтобы забрать оставшиеся деньги и револьвер, нужно было заставить деда полностью забыть о краже. Стать послушным, тихим, незаметным. Настолько идеальным, чтобы старик навсегда потерял бдительность и поверил в его исправление.

Утро ворвалось в комнату вместе с первыми косыми лучами июльского солнца и звонким, заливистым пением соседских петухов. Внизу, на первом этаже, заскрипели половицы и шумно захлопали дверцы шкафов. Вскоре тяжёлые, уверенные шаги деда загрохотали по деревянной лестнице. Старик резко распахнул дверь, окинул угрюмым взглядом спящего на полу внука и уже без прежней ярости, но всё так же хмуро и грозно бросил:

— Вставай, вор. Иди на кухню кушать, мне ехать пора. Попутка скоро у лавки будет.

Никита послушно и быстро поднялся, стараясь не морщиться от боли, натянул свои пропылённые шорты и покорно спустился вниз. На кухонном столе, покрытом липкой линялой клеёнкой, его ждал скромный и простой деревенский завтрак 1940 года — самая обычная еда для предвоенной советской глубинки. В глиняной миске дымилась разваристая пшённая каша, сваренная на воде, со скудными, редкими каплями постного масла. Рядом лежал толстый ломоть черствого, тяжёлого ржаного хлеба, несколько хрустящих стрелок зелёного лука, сорванных прямо с грядки, и большая кружка крутого кипятка, заваренного сушёными листьями малины и смородины вместо дорогого покупного чая.

Мальчик молча присел на край табурета и принялся аккуратно есть кашу, стараясь орудовать ложкой как можно тише, чтобы не раздражать старика лишними звуками. Дед в это время стоял у окна и с натугой затягивал брезентовый ремень на туго набитом армейском вещмешке. Пользуясь моментом, Никита поднял на него свои большие, тихие и абсолютно невинные глаза. На его лице сияла маска идеального, покорного ребёнка, готового на всё ради прощения.

— Дедушка... — негромко, робким голосом позвал мальчик, аккуратно отложив ложку. — А ты на сколько дней уезжаешь в Ленинград?

Старик резко закинул тяжёлый мешок за спину, поправил на голове поношенную серую кепку и обернулся у самого порога, окинув внука пронзительным взглядом из-под кустистых бровей.

— На две недели я уезжаю, Никитка, — весомо и строго ответил дед. — Дел в городе полно, да и к товарищу на заставу заглянуть надо. Так что времени у тебя много. Огород чтоб к моему приезду весь блестел, до единой травинки вскопай и прополи. Понял меня? Приеду — проверю. Не дай бог хоть одну грядку запустишь, шкуру спущу, отцовская порода.

Тяжёлая дубовая дверь с глухим грохотом закрылась, в сенях сухо щёлкнул уличный замок, и шаги старика медленно затихли на пыльной дороге. Никита остался в огромном деревянном доме в абсолютном, звенящем одиночестве. В его полном распоряжении было целых четырнадцать дней. Две недели абсолютной свободы, за которые он должен был не просто вскопать несчастный огород, но и провернуть свои самые опасные, тёмные дела на глазах у ничего не подозревающей деревни.

Глава 17. Лесная наука

Едва замок на калитке затих, Никита мигом доел остывшую пшённую кашу. Ложка со стуком упала в пустую миску. Шестилетний мальчик стрелой взлетел на второй этаж. Первым делом он скользнул под кровать, привычным движением отодвинул ходившее ходуном бревно в срубе и коснулся пальцами холодного железа. Ключ был на месте.

Убедившись в сохранности тайника, Никита принялся за уборку. Превозмогая ноющую боль в избитых ногах, он упорно двигал тяжёлый комод, возвращая его на прежнее место. Мальчик аккуратно собрал разбросанные дедом вещи, бережно расправил измятые страницы порванных тетрадей и ровными стопками сложил всё обратно в платяной шкаф. Каморка вновь приняла первозданный, мирный вид. Маска идеального внука требовала безупречного порядка.

Закончив с мебелью, Никита вытащил ключ из-под половицы, крепко зажал его в кулаке и бесшумно выскочил из дома. На улице стояла звенящая, предрассветная тишина. Солнце только-только робко начинало окрашивать горизонт в нежно-розовые тона, и первые лучи едва пробивались сквозь утренний туман. Вся деревня ещё спала беспробудным сном — ни из одной трубы не шёл дым, ни одна живая душа не мелькала в окнах. Это был его идеальный шанс.

Мальчик вихрем добежал до разрушенной церкви, лавируя между старыми замшелыми надгробиями. Проскользнув внутрь полуразрушенного зала под обвалившийся купол, он бросился к потайному сундуку. Ржавый замок поддался с привычным глухим щелчком. Никита откинул тяжёлую окованную крышку, запустил руку под цинковую коробку и вытащил револьвер. Тяжёлое воронёное железо приятно холодило ладонь. Мальчик отсчитал из сундука ещё несколько тяжёлых свинцовых патронов, рассовал их по карманам шорт, закрыл замок и бросился наутёк к лесной опушке.

Местный лес шестилетний Никита знал наизусть — каждый овраг, каждую поваленную бурей сосну и тайные звериные тропы. Здесь, среди вековых деревьев и густого папоротника, скрытый от чужих глаз, он собирался сделать свой первый шаг к настоящей силе.

Никита шёл, тяжело дыша и едва переставляя ноги. Револьвер оказался невероятно тяжёлым для шестилетнего ребёнка — воронёная сталь оттягивала руку вниз, заставляя мальчика то и дело перекладывать оружие из одной ладони в другую. Наконец он добрался до глухой лесной опушки. Здесь местные неопытные охотники соорудили самодельное стрельбище: на стволах старых берёз были закреплены обшарпанные деревянные мишени и консервные банки.Мальчик остановился, шумно выдохнул и с трудом поднял револьвер двумя руками, целясь в ближайший круг на дереве. Он нажал на тугой спусковой крючок.

Раздался оглушительный, раскатистый выстрел. Дикая отдача обожгла маленькие ладони. Никита, конечно же, не попал, а тяжёлое оружие от резкого толчка просто вырвалось из его слабых пальцев и с глухим стуком упало в мягкий мох.

Мальчик поспешно поднял пистолет. Его руки крупно тряслись — и от непривычной тяжести железа, и от липкого детского страха перед этим грохотом. Наведя ствол на мишень во второй раз, Никита просто зажмурился от ужаса и снова нажал на спуск. Пуля с сухим треском ушла куда-то в ветки деревьев.

— Ну почему… почему у меня ничего не получается?! — в отчаянии прошептал Никита, чувствуя, как к горлу подкатывает бессильная злоба.

— А потому, пацан, что тебе сначала спортом надо заниматься, мышцы качать, чтоб такое ружьё в руках держать да бегать с ним, — раздался вдруг спокойный, густой бас.

Из густых зарослей малинника на опушку неторопливо вышел рослый мужчина в поношенной охотничьей куртке и со своей двустволкой за плечом. Никита обомлел и замер, не зная, куда деть револьвер, но охотник не выглядел угрожающе. Напротив, на его обветренном лице играла добродушная ухмылка. Он подошёл ближе и уверенным движением забрал оружие из дрожащих рук мальчика.

Мужчина покрутил револьвер в руке, осмотрел барабан и уважительно свистнул:

— Ого… Да у тебя тут настоящая вещь! Это же легендарный Наган, судя по клейму — образца 1895 года. Офицерский вариант, с самовзводом. В Гражданскую с такими знатно воевали. И где ж ты, малец, такой раритет откопал? Ладно, не бойся, не отмучу.

Охотник мягко улыбнулся, повернул револьвер рукоятью вперёд и протянул его Никите. Затем он присел перед шестилетним мальчиком на корточки, аккуратно обхватил его маленькие запястья своими большими, мозолистыми руками и начал терпеливо объяснять:

— Локти сильно не сгибай. Стойку держи ровно, ноги на ширине плеч. Хват должен быть плотным, обеими руками держи, вот так… И главное — когда жмёшь на спуск, глаза никогда не закрывай. Смотри на мушку, дыши ровно. Ну-ка, попробуй теперь сам.

Никита почувствовал, как сквозь теплоту чужих рук к нему возвращается уверенность. Тёмный азарт в его груди разгорелся с новой силой — этот случайный учитель сам, того не ведая, только что вложил в руки будущего маньяка его первые смертоносные навыки.

Глава 18. Стрельба и огород

Под руководством Михаила Васильевича Никита снова поднял тяжёлое оружие. В этот раз он встал ровно, крепко обхватил рукоять обеими руками и замер, не сводя взгляда с деревянной мишени. Палец плавно нажал на спуск. Грохот разорвал лесную тишину, но руки устояли. Пуля с треском вошла в край берёзового ствола, прямо у границы круга. Есть! Первая победа.

Охотник довольно хлопнул в ладоши и подмигнул:

— Ну вот, видишь! А теперь давай четвёртый выстрел, пробуй совсем сам.

Мужчина сделал шаг назад. Никита остался один на один с тяжёлой сталью. Он попытался повторить стойку, но детские мышцы уже горели от напряжения. Он нажал на крючок — выстрел ушёл намного выше цели, а Наган от резкой отдачи снова выскочил из ослабших пальцев и глухо повалился в мох.

Михаил Васильевич покачал головой, поднял револьвер и протянул его мальчику:

— Эх, слаб ещё, малец. Тебе, мальчуган, надо заниматься спортом и есть больше мяса, чтобы силы в руках были. Давай сделаем так: через три недели мы снова встретимся здесь, на опушке, и я на тебя посмотрю. Проверю, как ты окреп, хорошо?

— Ага, спасибо большое вам! — искренне выдохнул мальчик, бережно пряча оружие под рубашку. — А как вас зовут?

— Михаил Васильевич, — добродушно представился мужчина, закидывая двустволку на плечо.

— А меня Никита.

— Ну, бывай, Никита! Расти большим.

Охотник развернулся и скрылся в густых зарослях малинника. Когда шаги мужчины затихли, Никита опустил взгляд на свои маленькие, испачканные пороховой гарью и землёй руки. Они всё ещё мелко дрожали от тяжести стали. Никита понял, что ему нужно срочно что-то менять, чтобы стать по-настоящему сильным.

Он быстро пошёл обратно, пробираясь сквозь лесные тропинки, пока на горизонте не показались знакомые руины. Придя к заброшенной церкви, Никита привычно отпер сундук, аккуратно уложил револьвер к оставшимся патронам и деньгам, защёлкнул замок и спрятал ключ в карман. Теперь, когда его главная тайна была под замком, он со спокойной душой направился к дому.

Никита подошёл к краю заросшего огорода и тяжело вздохнул, оглядывая густые заросли бурьяна: «Надо полоть...». Времени до возвращения деда оставалось много, но слова охотника подстегнули его. Мальчик упрямо перехватил тяжёлую тяпку и принялся за работу. К вечеру, превозмогая дикую боль в мышцах, он полностью прокопал всю землю, подготовив ровные грядки — завтра нужно будет сеять.

Уставший и покрытый пылью, Никита вошёл в дом. В животе урчало, он отчаянно захотел кушать. Он зашёл на тёмную кухню и начал лихорадочно оглядываться по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что крестьяне обычно ели на ужин в советских деревнях. На полочке в углу он обнаружил глиняную кринку со вчерашним кислым молоком (простоквашей) и надкусанный кусок чёрного ржаного хлеба с солью. Никита жадно съел этот скромный ужин, запив его холодной колодезной водой из ведра. Еда была скудной, и мальчик снова подумал о совете Михаила Васильевича про мясо.

Глава 19. Посев и тени подозрения

Ранним утром Никита проснулся от тянущей боли во всём теле. Мышцы на руках и спине налились свинцовой тяжестью, но шестилетний мальчик упрямо заставил себя подняться. Сегодня нужно было сеять вскопанный накануне огород. Семена капусты и лука хранились в старых холщовых мешочках в сенях, но их едва хватало на пару грядок. Чтобы раздобыть ещё, Никита взял пустую корзинку и направился по пыльной дороге к ларьку тёти Тамары, надеясь выпросить семена у неё.

Мальчик шёл медленно, внимательно оглядывая чужие подворья сквозь щели в заборах. Слова Михаила Васильевича о том, что для силы нужно есть мясо, не выходили у него из головы. Он надеялся увидеть во дворах упитанных гусей или кур, чтобы спланировать свою первую кражу птицы. Но, как назло, улицы казались вымершими, а птичники зажиточных соседей были наглухо заперты. Никакой добычи на глаза не попадалось, и Никите пришлось вернуться ни с чем, забрав у жалостливой продавщицы лишь горсть семян моркови.

Весь оставшийся день Никита провёл на коленях, усердно заделывая зёрна в рыхлую землю. Когда солнце начало клониться к закату, у забора послышался шорох. Мальчик обернулся и увидел Кольку. Друг переминался с ноги на ногу, воровато оглядываясь по сторонам.

— Никитос, здорово, — тихо позвал Колька, перелезая через сломанный колышек. — Слушай… Тут такое дело. Вчера у тётки Глаши из зелёного дома три рубля пропали. Она пьяная была, ничего не помнит, но участковый уже по дворам ходит, выспрашивает. А ты как раз вчера у неё крутился, я видел. Это не ты часом взял?

Внутри у Никиты всё заледенело, но внешне он остался абсолютно спокоен. Он поднял на Кольку свои большие, чистые детские глаза, полные искренней обиды, и устало указал на вскопанные грядки:

— Ты чего, Коль? Я вчера весь день огород деду копал, спины не разгибая, чтоб он меня по возвращении снова не избил. Сами же меня в догонялки звали, я едва до дома дошёл и сразу уснул. Зачем мне чужие три рубля, у меня и прятать-то их негде.

Колька пристально посмотрел на исхудавшего, измученного тяжёлой работой друга, на его покрытые мозолями ладони и грязные шорты. Ложь Никиты прозвучала настолько убедительно и жалостливо, что все подозрения у Кольки тут же ушли.

— Ладно, ладно, не обижайся, — примирительно махнул рукой приятель. — Я так просто спросил, предупредить хотел. Пошли лучше завтра на речку, карасей половить?

Никита слабо улыбнулся и кивнул, но как только Колька скрылся за углом, лицо мальчика снова превратилось в холодную, безжизненную маску. Первую проверку на прочность он прошёл успешно, но теперь нужно было действовать ещё осторожнее.

Глава 20. Дневник силы

Утром на пороге дома Никиты вырос деревенский участковый в суровой синей милицейской форме. Он строго и дотошно расспросил мальчика про пропавшие три рубля тётки Глаши. Но шестилетний Никита, не моргая, смотрел на него своими чистыми детскими глазами и послушно кивал. Маленькому, измученному работой сироте безоговорочно поверили — милиционер лишь сочувственно вздохнул, потрепал его по плечу и ушёл.

Как только шаги стихли, Никита взялся за тяжёлые вёдра. Настало время поливать вскопанный и засеянный огород. Мальчик методично носил холодную колодезную воду, бережно орошая каждую грядку под палящим солнцем.

Закончив с работой, он вернулся в дом. Из платяного шкафа Никита аккуратно достал уцелевшую школьную тетрадь и простую чернильную ручку-вставочку с металлическим пером, обмакнув её в фиолетовые чернила из стеклянной непроливашки. Сев за кухонный стол, он твёрдой рукой вывел на серой бумаге свой чёткий, ежедневный план тренировок для подготовки к встрече с охотником:

15 приседаний

10 отжиманий

3 подъёма тяжёлых камней

15 кругов бега по лесной опушке без камня

5 кругов бега с тяжёлым камнем в руках

Мальчик аккуратно закрыл тетрадь. Его путь к настоящей, неодолимой силе только начинался.

Вечером Никита аккуратно спрятал тетрадь с чернильницей в шкаф, дождался, пока сумерки сгустятся над деревней, и бесшумно направился в сторону леса. Придя на заветную опушку, он тяжело вздохнул и приступил к выполнению своего жесткого плана. Мальчик усердно приседал, отжимался от влажной земли и с трудом поднимал на уровень груди массивные серые валуны, чувствуя, как мышцы горят от непривычного перенапряжения. Затем он побежал круги по поляне, тяжело ловя ртом прохладный воздух.

На четвертом круге с камнем в руках из-за густых зарослей орешника внезапно раздался строгий хруст веток. Никита замер, выронив булыжник из ослабших пальцев. Из темноты леса прямо на него вышел тот самый деревенский участковый с брезентовым планшетом на ремне.

— Так-так... Никитка? — полицейский удивленно оглядел тяжело дышащего шестилетнего ребенка и нахмурился. — Ты чего это тут посреди ночи в лесу камни таскаешь? Что ты тут делаешь?

Внутри у мальчика все похолодело, но он мгновенно вернул на лицо маску невинного ребенка и робко произнес:

— Товарищ милиционер... Мне просто тяжело огород сажать и поливать все грядки тяжелыми ведрами. Дедушка уехал, руки совсем не держат, спина болит. Я решил, что мне обязательно надо стать сильнее, вот и тренируюсь здесь, где никто не видит.

Участковый внимательно выслушал сбивчивые объяснения Никиты, глядя на его испачканные землей шорты и покрытые мозолями ладони. Милиционер кивнул и поверил мальчику, но как-то неубедительно. В его глазах все равно осталось глухое, странное подозрение — поведение этого замкнутого ребенка казалось слишком взрослым и пугающим для его возраста.

— Ладно, спортсмен, марш домой спать. Ночью в лесу не место детям, — строго буркнул участковый. Никита послушно зашагал к деревне, понимая, что за ним теперь следят еще внимательнее.

Никита быстро шёл по лесной тропинке, чувствуя на себе невидимый, давящий взгляд участкового. Сердце всё ещё ускоряло бег от опасной встречи, но разум оставался холодным. Добравшись до дома, он бесшумно скользнул в сени и поднялся к себе в каморку.

Мальчик сразу полез под кровать. Привычным движением он отодвинул ходившее в пазах бревно и коснулся пальцами металла. Убедившись, что железный ключ на месте, Никита достал из шкафа свою секретную тетрадь тренировок и чернильную ручку. Оставлять её на виду после визита милиционера было слишком большим риском. Он аккуратно свернул тетрадь в трубочку, засунул её глубоко в тёмное отверстие между венцами сруба прямо к ключу, а затем с силой задвинул бревно обратно, надёжно запечатав свою тайну. Теперь его путь к силе был надёжно укрыт под половицей.

Глава 21. Под прицелом закона

Участковый шагал по ночной деревенской улице, сердито попыхивая папиросой. Образ шестилетнего мальчишки, который в глухой темноте на лесной опушке с глухим сопением таскал тяжеленные валуны, никак не шёл у него из головы. В этом ребёнке было что-то глубоко неестественное, пугающее и тяжёлое. Слишком мёртвый взгляд для первоклассника, слишком гладкая, будто заранее отрепетированная ложь про тяжёлые вёдра и полив огорода.

Вернувшись в прохладное, пропахшее казённым сукном и чернилами здание сельского участка, милиционер устало сбросил на стол брезентовый планшет. За главным столом под портретом вождя сидел сонный дежурный капитан, лениво перелистывая папки с отчётами.

— Капитан, я тут по поводу кражи у Глашеньки прошёлся, — глухо начал участковый, присаживаясь на табурет. — Зашёл на окраину, к дому этого старого пропойцы. Мальчишка его, Никитка, один дома сидит. Дед в Ленинград уехал. Так вот, встретил я этого пацана сейчас в лесу. Посреди ночи. Отжимается, круги бегает, камни пудовые с земли рвёт. Говорит, сильнее стать хочет, чтоб огород копать легче было. Но смотрит, зараза, как волчонок. Не верю я ему. Чует моё сердце, дедовская порода там лезет. Отец-то его знатно в Ленинграде потрошил людей, пока на десять лет строгого не упекли.Капитан медленно поднял голову от бумаг. Сонливость с его лица мгновенно слетела. Он внимательно выслушал доклад, задумчиво постучал карандашом по столу, а затем весомо и строго произнёс:

— Отец у него — лютый зверь, это вся округа помнит. Яблоко от яблони далеко не падает, кровь — штука упрямая. Значит так, лейтенант. Официально предъявить пацану нам нечего, тётка Глаша сама ничего не помнит. Но с этого дня — глаз с мальчишки не спускать. Следи за ним круглосуточно. Любой подозрительный шаг, любые новые вещи, контакты с беспризорниками — всё фиксируй. Если он отцовскую дорожку выбрал, мы должны взять его тёпленьким, пока он дел не натворил. Ступай.

Участковый козырнул и вышел на крыльцо. Теперь над маленьким Никитой и его тайным сундуком в разрушенной церкви нависла новая, смертельная угроза — за ним велась постоянная слежка.

Глава 22. Хвост на речке

Никита проснулся от мягкого тепла утреннего солнца. Он привычно спустился на кухню, наскоро поел пшённой каши и подошёл к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Распахнув створку, мальчик замер: на углу переулка, за кустами сирени, мелькнула знакомая синяя милицейская форма. Участковый стоял делая вид, что курит, но его взгляд был направлен прямо на окна деревянного дома. «Ну ладно… Может, других опрашивает», — холодно подумал Никита. Лицо его осталось неподвижным, но внутри зажёгся сигнал тревоги.

Мальчик решил не менять своих планов, чтобы не вызывать подозрений. Он спокойно взял старую бамбуковую удочку, банку с накопанными с вечера жирными червями, мешочек с мякишем ржаного хлеба и не спеша пошёл на речку.

Там, на каменистом берегу у ракитового куста, его уже ждали друзья: Коля, Володя и самый маленький из них — пятилетний Митька. Пацаны шумно поздоровались, и они начали рыбачить. Поплавки мерно покачивались на зеркальной глади воды. Никита внимательно следил за поклёвкой, симулируя полную безмятежность, хотя каждый его нерв был натянут.

Вдруг Коля резко толкнул Никиту в плечо и шёпотом, испуганно произнёс:

— Ребят, атас... Там милиционер в лесу за деревьями стоит!

Никита, Володя и Митька сразу повернулись в сторону густых береговых зарослей. Но участковый оказался опытным — заметив движение детей, он тут же бесшумно спрятался за толстый ствол вековой ивы, скрывшись из виду. Подозрения оправдались. За шестилетним Никитой шла настоящая, плотная слежка.

От этого внезапного исчезновения милиционера среди деревьев маленькому Мите стало совсем страшно. На его глазах выступили слёзы, и он испуганно прижался к своему старшему брату Васе, который как раз подошёл к их компании.

— Не бойся, Митька, он просто гуляет, — успокаивающе буркнул Вася, погладив брата по голове, хотя сам тоже удивлённо поглядывал на лесную опушку.

Несмотря на гнетущее ощущение чужого взгляда, мальчишки не ушли. Чтобы отвлечься, они продолжали общаться, громко говорить, травить деревенские байки и упрямо рыбачить, внимательно следя за поплавками. Клёв в этот вечер был отличным. Рыба шла одна за другой — Володя вытащил жирного окуня, Коля поймал парочку плотвичек, и даже Никите попался крупный карась. Все пацаны поймали рыбу, кроме расстроенного Митьки, у которого червяка то и дело объедали хитрые мальки. Заметив, что малыш вот-вот расплачется, Витька ловко подлёг со своей удочкой, поймал хорошую рыбёшку и незаметно перекинул её в ведро к Митьке: «Гляди, твоя клюнула!». Счастью мальчугана не было предела.

Когда солнце окончательно зашло за горизонт и реку затянуло прохладным туманом, улов был поделен. Все усталые, но довольные, вечером пошли по домам, бурно обсуждая рыбалку. Никита шёл позади всех, крепко сжимая свою удочку. Он знал, что где-то там, в наступающих сумерках, лейтенант по-прежнему провожает его взглядом, и в голове маленького Никиты уже зрел план, как избавиться от этого навязчивого хвоста.

Глава 23. Игра в кошки-мышки

После рыбалки Никита не пошёл по главной дороге. Он знал, что участковый караулит его где-то в кустах. Свернув на еле заметную звериную тропку, мальчик нырнул в густые заросли папоротника. Он сделал петлю через старый овраг, перелез через поваленную сосну и бесшумно вышел к своему дому с заднего двора, через огород. Милиционер, оставшийся караулить пустую развилку у реки, был полностью запутан.

Оказавшись в пустом доме, Никита запер дверь. Пахота и лесной бег отняли много сил, и в животе снова заурчало. На кухне он развёл небольшой огонь в печи. Мальчик почистил пойманного карася, выпотрошил его и бросил на старую чугунную сковороду. В глиняном горшке у деда нашлась горсть дефицитного сухого риса — Никита отварил его в крутом кипятке, добавив немного крупной соли. На ужин у шестилетнего ребёнка была настоящая, сытная еда. Он жадно съел рыбу с рисом, чувствуя, как тепло разливается по телу и возвращает мышцам тонус.

Едва стемнело, Никита снова вышел на улицу. Маска послушного мальчика требовала регулярности, а тело — новой закалки. Он встал посреди двора и принялся за свои ежедневные упражнения. Но стоило ему начать отжимания, как у калитки снова бесшумно выросла фигура в синей форме. Участковый всё-таки выследил его.

Лейтенант подошёл ближе, подозрительно оглядывая качающегося пацана, и принялся задавать слишком много вопросов:

— Опять за своё, Никитка? И откуда в тебе столько прыти? Что ел сегодня? С кем на речке шептался? Кто тебя этим фокусам научил?

Никита отвечал покорно и тихо, симулируя одышку:

— Сам учусь, дяденька милиционер… Из-за вёдер спина болит, вот и разминаюсь. Ел кашу...

Полицейский недоверчиво хмурился. Он не уходил и упрямо ждал, пока шестилетний мальчик полностью закончит свою тяжёлую тренировку. Внимательно досмотрев до последнего приседания, участковый строго махнул рукой и отправил его домой:

— Ладно, шустрик. Хватит тут пыль поднимать. Марш в избу и чтоб носа до утра не высовывал!

Никита послушно зашагал к крыльцу. Зайдя в тёмную комнату, он первым делом залез под кровать, проверил шатающееся бревно, убедился в сохранности железного ключа и аккуратно перепрятал туда свою тетрадь. Завтра шла уже вторая неделя отсутствия деда, и до новой встречи с охотником оставалось совсем немного.

Глава 24. Временное затишье

Участковый устало зашёл в прохладное здание участка, стянул фуражку и вытер пот со лба. Капитан, как обычно, сидел за своим массивным столом, заполняя бесконечные бланки отчётов. Он поднял взгляд на вошедшего лейтенанта:

— Ну что там с нашим подопечным, лейтенант? Есть новости?

— Да в том-то и дело, товарищ капитан, что ничего особенного, — участковый вздохнул и присел на край стула. — Мальчик ведёт себя совершенно обычно. Днём огород полет, воду носит. На речку с пацанами ходил, рыбу удил. Вечером во дворе физкультурой своей занимается, отжимается да приседает. Я его расспросил с пристрастием — отвечает тихо, покорно, в глаза смотрит. Обычный испуганный ребёнок, который дедовского ремня боится. Похоже, мы зря панику навели, кровь отца тут ни при чём. Он просто пытается выжить и окрепнуть, пока старик в разъездах.

Капитан задумчиво постучал пальцами по столу, всматриваясь в окно, за которым брезжил рассвет. Напряжение в его плечах заметно спало.— Ладно, — весомо произнёс капитан. — Доложил — молодец. Раз криминала нет, ресурсы тратить попусту не будем. Проследи за ним ещё немного, пока дед не вернётся из Ленинграда, убедись, что всё тихо, и на этом закончим слежку. Снимем с него пост. У нас и без этого забот хватает.

Участковый с облегчением козырнул. Никита своей идеальной игрой сумел усыпить бдительность закона. До возвращения деда оставалось всего несколько дней, а три недели с момента встречи с охотником уже истекали. Слежка вот-вот должна была прекратиться, открывая мальчику путь к его главному оружию.

Участковый закурил новую папиросу и, понизив голос, добавил: «Тут ещё бабы у колодца шепчутся, лейтенант. Оказывается, этого мальчугана недавно дед смертным боем бил, аж сто ударов ремня отсчитал! Весь огород от криков содрогался».

Второй милиционер удивлённо приподнял брови: «Сто ударов? С ума сойти, за что же он его так?» — «Да вот в том-то и дело, что за что — никто не знает, дед об этом молчит как рыба и никому ни слова не говорит. Скрывает что-то старый». Капитан нахмурился, понимая, что в этой тихой семье явно зреет какая-то мрачная тайна, но раз дед уехал, расспрашивать пока было некого.

Глава 25. Настоящая охота

Ранним утром, едва первые робкие лучи солнца окрасили горизонт, звонко запели деревенские петухи. Никита открыл глаза, чувствуя в теле приятную, непривычную лёгкость. Он привычно спустился на кухню, наскоро поел тёплой пшённой каши и сразу вышел на задний двор. Мальчик подошёл к грядкам и удовлетворённо улыбнулся: огород под палящим солнцем рос потихоньку, из земли уже пробивались ровные зелёные стрелки лука и крохотные хвостики моркови.

Никита вышел на свет из тени раскидистой яблони и направился к колодцу за водой. Он опустил ведро, наполнил его до краёв и уверенно поднял. Ежедневные тренировки с камнями дали свой результат — теперь он шёл с тяжёлой ношей легко, спина больше не ныла, а пальцы крепко сжимали дужку. Мальчик знал: завтра дед возвращается из Ленинграда, и огород должен быть в идеальном состоянии.

Поливая грядки, Никита вдруг замер. Издалека, у покосившегося соседского забора, он снова приметил синюю форму участкового. Лейтенант лениво курил, наблюдая за ним. Никита просто промолчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он спокойно закончил полив и пошёл к крыльцу, как вдруг у калитки послышались весёлые голоса.

Во двор вбежали Коля и Володя, а вслед за ними вошёл их отец — дядя Степан, рослый крепкий мужчина с охотничьим ружьём за плечом.

— Здорово, Никитка! — басовито крикнул дядя Степан. — Мы тут с пацанами на охоту собрались, в дальний бор. Не хочешь с нами пойти, по лесу погулять?Никита замер, его сердце на секунду пропустило удар. Тёмный азарт мгновенно вспыхнул в груди, но он покорно опустил голову и тихо ответил:

— Да, я очень хочу… Но мне нечем охотиться. У меня нет ружья.

— Эка беда! — добродушно рассмеялся мужчина. — Ничего, мы поделимся, у меня в вещмешке припасов на троих хватит, да и пацанам дам попробовать. Собирайся!

Они вышли за калитку, и тут к их группе неожиданно присоединился тот самый участковый. Милиционер вежливо поздоровался с дядей Степаном и сказал, что ему как раз по пути — нужно проверить дальний лесной кордон. На самом деле лейтенант выполнял приказ капитана: дождаться возвращения деда и не спускать с мальчишки глаз.

Компания двинулась в путь. Они шли гуськом по узкой, едва заметной тропе, которая уводила всё глубже в суровый, вековой лес. Солнце едва пробивалось сквозь плотные, мохнатые лапы высоченны елей, на землю ложились длинные сырые тени. Ноги тонули в мягком, изумрудном мху, под сапогами дяди Степана и участкового сухо хрустели старые ветки. Мальчишки шли молча, затаив дыхание и вслушиваясь в каждый шорох тайги — в глухой стук дятла где-то на сухой сосне, в далёкий крик кукушки. Воздух здесь был совсем другим: густым, прохладным, пахнущим сырой хвоей, грибами и смолой.

Они углубились в глухую чащу, миновали топкое лесное болотце по поваленным брёвнам и вышли к небольшой, залитой солнцем поляне у подножия пологого холма. Дядя Степан резко поднял руку вверх, приказывая всем замереть. Пацаны мгновенно остановились. Милиционер тоже подобрался, положив руку на кобуру.

Там, в густых зарослях дикого малинника, у самой кромки холма, они нашли животное. Это был небольшой, упитанный лесной барсук. Он увлечённо рылся носом в трухлявом пне, выискивая личинок, и совершенно не замечал притаившихся людей.

Дядя Степан осторожно скинул с плеча вещмешок, запустил туда руку и достал тяжёлый, воронёный ворошиловский наградной пистолет, который хранил с гражданской войны. Он повернулся к сыну:

— Ну, Колька, твой черёд. Посмотрим, какой из тебя стрелок.

Мужчина дал пистолет Коле. Оружие в маленьких руках мальчика слегка покачивалось. Отец мягко присел рядом, приобнял его за плечи и начал тихо, горячо объяснять:

— Мушку с прорезью совмести, сынок. Руку жестко держи, не давай ей гулять. Плавно нажимай на спуск, дыхание задержи...

Никита стоял чуть позади, и его мёртвый, фиксированный взгляд был прикован не к барсуку, а к пистолету. В его голове проносились воспоминания о Нагане Михаила Васильевича.Коля затаил дыхание. Раздался резкий, хлесткий выстрел, разорвавший лесную тишину. Отдача едва не выбила пистолет из рук мальчика, пуля с глухим хлопком ударила в цель. Барсук истошно заверещал, подпрыгнул и повалился в траву. Коля стрельнул и попал точно по животу животного. На чистом шёлке зелёной травы мгновенно расплылось густое, тёмное пятно крови. Никита смотрел на эту кровь, и внутри него не было ни капли жалости — только холодное, пугающее восхищение перед силой, которая способна даровать смерть.

Барсук затих в траве, и дядя Степан, удовлетворенно кивнув, перевёл взгляд на старшего сына: «Ну, Володя, теперь твоя очередь. Вон там, у поваленной ели, шевеление». Володя взял пистолет обеими руками, сосредоточился, затаил дыхание и нажал на спуск — оглушительный грохот разорвал тишину, пуля взметнула сухие листья, но зверёк успел юркнуть в нору.

Мужчина добродушно усмехнулся, перезарядил оружие и повернулся к Никите: «Ну что, Никитка, попробуешь?» Мальчик молча кивнул. Он шагнул вперёд и уверенно взял пистолет. К удивлению дяди Степана, у шестилетнего ребёнка даже руки не тряслись от тяжести вороненой стали. Мускулы, налитые силой за недели жестких тренировок с камнями, держали металл мёртвой хваткой.

Отец мальчишек сильно удивился, покачал головой и уважительно протянул: «Ого… Хорошие у тебя руки, паря. Железные. Ну, стой вот так и стреляй».

Никита плавно совместил мушку с телом раненого зверя, затаил дыхание и нажал на крючок. Сухой выстрел эхом разнёсся по лесу. Пуля со свистом вошла барсуку точно по животу. И тут же, в ту же секунду, Никита намеренно расслабил пальцы и от неожиданности уронил пистолет на мох. Он сделал это специально, симулируя детский испуг и слабость, чтобы стоящий рядом милиционер ничего не заподозрил.

Мальчик тут же робко сжался, округлив глаза, будто испугался собственного выстрела. Но опытный участковый, неотрывно следивший за каждым его движением, всё равно заподозрил неладное. Лейтенант заметил, как профессионально Никита держал пистолет до этого падения. Но сильнее всего полицейского напугал холодный, немигающий взгляд мальчика, направленный глубоко в чащу леса — в этой пустоте не было ни капли детского страха, только пугающий, расчётливый покой. Слежка за «отцовской породой» обретала новые, зловещие краски.

Глава 26. Вкус добычи и чужие глаза

После удачного выстрела Никиты охота продолжалась ещё пару часов. Дядя Степан подстрелил пару жирных лесных птиц, а Володя с Колей увлечённо помогали отцу собирать добычу. Участковый шёл позади всех, храня угрюмое молчание. Его подозрительный взгляд то и дело возвращался к хрупкой фигурке шестилетнего Никиты, но мальчик больше не совершал ошибок — он послушно плёлся в самом концу гуська, потирая ладошку и симулируя лёгкую усталость.

Наконец уставшая компания повернула обратно к деревне. Солнце уже садилось, когда они вошли в переулок. Дядя Степан, проявив искреннюю мужскую заботу о сироте, не оставил мальчика одного с сырой добычей. Он прошёл вместе с Никитой в его пустую избу, помог разжечь печь, ловко освежевал барсука и помог приготовить свежее, сочное мясо на старой чугунной сковороде. Насыщенный, жирный аромат мгновенно заполнил всю тёмную кухню.

— Ну вот, Никитка, держи. Ешь давай, — басовито сказал мужчина, вытирая руки о ветошь. — Настоящая мужская еда. Кушай на здоровье, силу качай!

— Спасибо большое вам, дядя Степан! — тихо, но вежливо ответил Никита, сияя маской благодарного ребёнка.

Он жадно съел приготовленное мясо, чувствуя, как каждая клетка его тела насыщается долгожданной силой. Совет охотника Михаила Васильевича был выполнен. Окрепнув и утолив голод, Никита натянул тапочки и пошёл гулять на улицу, где его уже ждали верные друзья — Витя, Коля и маленький Митя. Пацаны весело бегали по пыльной дороге, обсуждая дневные лесные приключения и меткий выстрел. Никита беззаботно смеялся вместе со всеми, идеально отыгрывая роль обычного деревенского мальчишки.

Однако беззаботность эта была мнимой. Вася не ходил с ними в лес. Ему было тринадцать лет, и его главной обязанностью в эти дни было приглядывать за младшим братом, маленьким Митей. Вася стоял в тени старой ракиты у дороги и молча наблюдал за бегающей детворой. Он провожал Никиту долгим, тяжёлым взглядом. Подросток интуитивно чувствовал, что в этом странном, замкнутом соседском мальчишке зреет какая-то пугающая, холодная перемена, не свойственная обычным детям.

Глава 27. Вечерний допрос

Вечернее солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив верхушки вековых елей в багровые тона. Улицы быстро опустели. Вася увёл маленького Митю домой, разошлись по избам Коля и Витя. Никита остался на крыльце один. Выждав немного, он привычно спустился во двор и приступил к своей ежедневной тренировке. Мышцы, подкреплённые сытным барсучьим мясом, работали как слаженный механизм. Мальчик хладнокровно отжимался от сухой земли и приседал, как вдруг у калитки снова бесшумно выросла тёмная фигура. Лейтенант милиции вернулся.

Участковый молча стоял у забора, скрестив руки на груди, и внимательно гипнотизировал взглядом каждое движение шестилетнего ребёнка. Он упрямо ждал, пока Никита закончит последнее, пятнадцатое приседание. Когда мальчик тяжело выдохнул и выпрямился, милиционер медленно подошёл ближе. Его лицо в наступающих сумерках казалось суровым и сосредоточенным.

— Силён, ничего не скажешь, — негромко произнёс участковый, поправляя портупею. — Послушай, Никитка… Дело есть. Могу я зайти в дом с тобой поговорить? Холодает на улице.

Внутри у Никиты всё мгновенно сжалось от предчувствия опасности. В голове вихрем пронеслась мысль о секретной тетради и ключе, спрятанных под половицей на втором этаже. Но его «чёрная кровь» сработала безупречно — на лице не дрогнул ни один мускул. Отказаться — значило сразу выдать свой страх и поселить в голове лейтенанта новые подозрения. Никита послушно закивал, натянул самую невинную, покорную улыбку и вежливо ответил:

— Конечно, дяденька милиционер, проходите. У нас, правда, скромно, дедушка ведь уехал.

Они вошли в тёмную, прохладную кухню. Никита зажёг маленькую керосиновую лампу, скромный свет которой выхватил из темноты чисто вымытый стол и аккуратно прибранные полки. Лейтенант грузно опустился на табурет, снял фуражку и положил перед собой брезентовый планшет. Мальчик сел напротив, послушно сложив ладошки на коленях и симулируя лёгкую детскую робость.

— Ну, рассказывай, Никита, как живёшь тут один? — участковый начал издалека, пристально вглядываясь в глаза ребёнка. — Дядя Степан сказал, ты сегодня на охоте барсука с одного выстрела завалил. И пистолет из рук не выпустил, пока пуля в цель не пошла. Откуда у шестилетнего парня такая хватка? Кто тебя стрелять учил? Дед?

Никита захлопал ресницами, стараясь придать голосу максимум искренности:

— Нет, дяденька лейтенант. Дедушка никогда мне оружие не показывал, он только ругается часто. А на охоте я просто испугался очень. Дядя Степан мне сам руку держал, пальцем показывал, куда смотреть. Я зажмурился, нажал, а пистолет у меня от страха из рук и выскочил, прямо в мох упал! Я до сих пор боюсь, как вспомню, какой громкий был взрыв…

Ложь лилась легко и гладко. Никита изо всех сил делал вид, что он обычный, напуганный лесной прогулкой малыш. Участковый прищурился, забарабанил пальцами по столу и резко сменил тему, задавая вопросы один за другим, пытаясь поймать мальчика на нестыковках:

— Ладно, допустим. А тренируешься зачем по ночам? И в лесу зачем камни таскал две недели назад, когда я тебя встретил? Обычные дети в догонялки играют, а ты как солдат на плацу изнуряешь себя. Что прячешь, Никитка? Может, дедовы деньги ищешь, которые у него пропали? Сорок рублей — сумма большая. Ты ведь знаешь, где его заначка была?

Никита не отвёл взгляда. Он выдержал этот давящий напор, продолжая стараться ради своей маски идеального внука:

— Я не знаю ни про какие сорок рублей, честное слово! Дедушка меня ремнём сильно побил перед отъездом, сказал, что я вор, а я ничего не брал… Мне так обидно было. Я решил, что стану сильным, вскопаю весь огород, приберусь в доме. Вот, смотрите, всё чисто, грядки политы! Я хочу, чтобы дедушка завтра приехал, увидел, какой я хороший, и больше никогда меня не бил. Пожалуйста, не думайте на меня плохо…

Мальчик шмыгнул носом, симулируя подступающие слёзы. Лейтенант долго и тяжело смотрел на сироту. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. На мгновение милиционеру показалось, что перед ним действительно сидит глубоко несчастный, запуганный дедом ребёнок. Он вздохнул, убрал планшет и поднялся с табурета.

— Ладно, Никита. Поверим тебе на первый раз. Завтра дед твой возвращается, с ним ещё потолкую. Марш спать, поздно уже.

Участковый вышел, сухо щёлкнув дверью. Никита остался сидеть в полумраке кухни. Маска сработала. Завтра возвращался дед, и эта ночь была последней ночью его временной свободы.

Глава 28. Протокол подозрений

Ночной туман лениво расползался по деревенским улицам, когда участковый вернулся в сельский участок. В кабинете под портретом вождя горела тусклая лампа. Капитан устало перебирал скопившиеся на столе ориентировки, но стоило лейтенанту зайти, он сразу поднял голову.Участковый сел на табурет и начал докладывать капитану всё в мельчайших подробностях, особенно напирая на инцидент с оружием:— Товарищ капитан, я сегодня своими глазами видел, как этот шестилетний пацан из пистолета стрелял. Дядя Степан взял его с парнями на барсука. Дали Никитке ворошиловский наградной пистолет, так у него руки даже не дрогнули! Держит мёртвой хваткой, как взрослый боец. Целился хладнокровно, выстрелил и попал точно по животу животному. А потом, знаете что? Намеренно расслабил пальцы и выронил пистолет в мох. Специально, чтобы я подумал, будто он от страха испугался! Но меня не обманешь. У него взгляд в этот момент был пустой, мёртвый. Он смотрел в чащу леса так, словно уже не первый раз ствол в руках держит. Я сейчас к нему в избу ходил, допрашивал. Весь дом блестит, огород вскопан. Сидит, хлопает ресницами, уверяет, что оружия боится и просто хочет деду угодить, чтоб тот его снова сто раз ремнём не бил. Поёт гладко, но нутром чую — врёт и не краснеет.Капитан хмуро потёр переносицу, выслушав этот подробный отчёт.— Да, лейтенант… Шестилетка с железной хваткой — это не к добру, — капитан задумчиво затянулся папиросой. — Отец-то его тоже с оружия начинал. Завтра старик возвращается, с него глаз не спускать. Как только дед подтвердит, что дома всё цело, решим, что делать.Участковый козырнул и вышел в коридор. На крыльце участка его перехватил дежурный сержант, только что вернувшийся с обхода дальнего кордона. На его лице читалась явная озабоченность.— Слышь, лейтенант, ты всё у этого Никитки крутишься? — негромко спросил сержант, оглядываясь по сторонам. — Я тут у местных поспрашивал, пока ты в избе сидел. Говорят, многое за этим малым водится. Бабы у колодца шепчутся, что пацан по ночам к разрученной церкви бегает. Зачем шестилетнему ребёнку на заброшенное кладбище в темноте ходить? Да и у зажиточных соседей на днях то яйца из курятника пропали, то кринка сметаны. Никто за руку не поймал, но следы у заборов мелкие, детские. Наш это шустрик, точно тебе говорю. Растёт замена отцу, попомни моё слово.Участковый молча кивнул, чувствуя, как внутри снова разгорается холодный огонек подозрения. Маска хорошего мальчика трещала по швам, а до возвращения деда оставались считанные часы.

Глава 29. Чужая расплата

Утро встретило Никиту тяжёлым, свинцовым небом. Едва он проснулся, привычно съел миску пшённой каши и вышел во двор, как по крыше глухо забарабанили первые крупные капли. Начинался затяжной летний дождь. Земля быстро темнела, впитывая влагу, и поливать грядки вручную не было никакого смысла — природа всё делала сама. Сегодня возвращался дед, и идеальный порядок на огороде теперь поддерживало само небо.

Мальчик накинул старую куртку и решил пройтись погулять вдоль деревенских домов. Дождь приятно холодил лицо, смывая остатки сна, а Никита не спеша шагал мимо покосившихся изб, пряча руки в карманы и внимательно оглядываясь вокруг.

Вдруг на главной развилке у лавки послышался крик и шумная потасовка. Никита замер у забора и присмотрелся. Посреди дороги тот самый участковый лейтенант мёртвой хваткой держал за шиворот чужого пацана. Тот отчаянно вырывался и ревел на всю улицу. Никита сразу узнал его — это был парень из соседней деревни. Из криков милиционера стало понятно: этот малец тоже воровал у зажиточных соседей, и его наконец-то поймали с поличным на краже продуктов.

Участковый грубо встряхнул пойманного воришку, защёлкнул замок на его тонком запястье и быстро ушёл с ним в сторону участка, даже не заметив стоявшего в тени Никиту. Мальчик хладнокровно проводил их взглядом. Огромный камень свалился с его плеч. Все недавние слухи о мелких детских следах у чужих курятников, о которых сержант докладывал на крыльце, теперь автоматически спишут на этого пойманного дурачка. Подозрения с Никиты были окончательно сняты чужой оплошностью. Он развернулся и со спокойной душой пошёл домой.

Участковый грубо толкнул пойманного пацана в спину, заставляя его ввалиться в прохладное здание участка. Ворёныш размазывал грязные слёзы по лицу, шмыгая носом и умоляя отпустить его домой. Лейтенант завёл его в кабинет и громко доложил капитану: «Вот, товарищ капитан! Поймал-таки с поличным! Это он по чужим курятникам шастал и яйца со сметаной воровал!»

Капитан медленно поднял голову от бумаг, окинул испуганного, трясущегося мальчишку презрительным взглядом и вдруг громко, раскатисто рассмеялся, откровенно унижая плачущего ребёнка.

— Ну и ну! И ради этого недоразумения мы всю деревню на уши подняли? — сквозь смех проговорил капитан, качая. — Погляди на него, лейтенант! Мелкий, чумазый, сопли до подбородка. Вор несчастный! Да у тебя и родителей-то нормальных нет, раз такого оборванца вырастили, воровать только и научили! Мать с отцом, поди, такие же голодранцы да алкаши подборные, раз за сыном не смотрят! Будешь теперь в колонии для малолетних баланду хлебать, там из тебя всю дурь живо выбьют!

Пока напуганный пацан заходился в рыданиях от обидных слов, настоящий вор — Никита — уже сидел в своей сухой избе, слушая шум дождя и понимая, что чужая глупость навсегда скрыла его собственные грехи.

Глава 30. Первоклассный стрелок

Дождь утих, оставив после себя лишь свежий запах сырой земли и тяжёлые лужи на пыльной дороге. Около полудня у деревенской лавки затормозила попутная грузовая машина. Из кабины, тяжело опираясь на борт, выбрался дед. Он выглядел уставшим после долгой дороги из Ленинграда, но вещмешок за его спиной был туго набит табаком и припасами.

Не успел старик сделать и десятка шагов в сторону дома, как дорогу ему преградил участковый лейтенант. Милиционер вежливо, но твёрдо попросил деда пройти с ним на веранду для разговора. Всю следующую половину часа лейтенант дотошно допрашивал вернувшегося хозяина, расспрашивая о пропавших сорока рублях, ночных тренировках внука и его подозрительной меткости на охоте с дядей Степаном. Но дед оказался твёрдым. Закалённый суровой жизнью старик угрюмо хмурился, цедил слова сквозь зубы и особо ничего не говорил, не желая выносить сор из избы и привлекать лишнее внимание милиции к своей семье.

В это самое время, пока участковый был полностью занят допросом старика, Никита бесшумно выскочил через заднее окно каморки. Время вышло — три недели с момента первой встречи на опушке истекли день в день. Мальчик тенью проскользнул мимо разрушенной церкви, вытащил из тайного сундука заряженный Наган и во весь дух помчался по знакомым тропинкам вглубь леса.

На залитой солнцем опушке его уже ждал Михаил Васильевич. Охотник сидел на поваленном бревне, неторопливо обстругивая ножом сухую ветку. Завидев приближающегося Никиту, мужчина удивлённо приподнял брови и поднялся навстречу. За эти три недели шестилетний мальчик заметно изменился: его плечи раздались, походка стала уверенной, а в руках появилась жёсткая, недетская сила от постоянной работы в огороде и тренировок с тяжёлыми валунами.

Никита твёрдым, отработанным движением выхватил из-под рубашки тяжёлый револьвер. Руки больше не тряслись от веса воронёной стали. Он встал в идеальную стойку, как учил мастер, затаил дыхание и плавно нажал на спусковой крючок. Раскатистый выстрел разорвал лесную тишину. Пуля со свистом прошила деревянную мишень точно по центру, подняв фонтанчик щепок. Наган остался в маленьких ладонях как влитой.

Охотник уважительно присвистнул, подошёл ближе и крепко хлопнул мальчика по плечу. Михаил Васильевич искренне его похвалил:

— Ну и ну, Никитка! Ай да молодец! Не соврал, паря, действительно занимался. Рука как из камня высечена, взгляд верный. Из тебя со временем выйдет настоящий, первоклассный стрелок, который никогда не промахивается!

Никита покорно улыбнулся своему учителю, но внутри него в этот момент окончательно утвердился ледяной триумф. Он стал сильнее. Маска сработала, закон отступил, а дед больше не имел над ним прежней власти. Смертоносное наследие отца обрело идеальную форму.

Глава 31. Сорок ударов покорности

Никита бесшумно проскользнул в сени, аккуратно притворил за собой дубовую дверь и замер. В доме царила тяжёлая, зловещая тишина, густо перемешанная с резким запахом дедовского махорочного дыма. Сердце мальчика сделало глухой толчок: план безупречной маскировки дал трещину там, где он ожидал меньше всего.

Дед сидел на кухне прямо в верхней одежде, не сняв даже запылённых в дороге сапог. Его брезентовый вещмешок был небрежно брошен в угол. Лицо старика, багровое от сдерживаемого гнева и унижения, медленно повернулось на звук шагов внука. В кулаке он уже сжимал тот самый старый армейский ремень. Допрос участкового лейтенанта у лавки сильно уязвил гордость старика — милиция копалась в его грязном белье, задавала слишком много вопросов о деньгах, и дед винил во всём только «отцовскую породу».

— Пришёл, выродок? — тихо, с пугающим хрипом произнёс дед, поднимаясь с табурета. — Из-за тебя меня, как последнего вора, легавый на веранде марыжил! Про заначки выспрашивал, про твои ночные шатания! Ты подвёл меня под монастырь, тварь мелкая!

Старик резко сократил расстояние, мёртвой хваткой вцепился в плечо шестилетнего Никиты и грубо швырнул его лицом на кухонный стол, прямо на липкую клеёнку. Мальчик не успел издать ни звука. Свист рассекаемого воздуха оборвался глухим, хлёстким ударом. Кожаная лента с массивной бляхой с размаху опустилась на его спину.

— Один! — прорычал дед, замахиваясь снова. — Это за милицию!— Два! — ремень обжёг худые лопатки. — Это за твои расспросы!

Никита сжал зубы так, что в ушах зазвенело. Он не стал умолять, не звал погибшую мать и не проронил ни единой слезы. За недели тяжёлых тренировок на лесной опушке, таскания валунов и бега его тело окрепло, а дух превратился в холодный, непробиваемый панцирь. Каждый удар ремня теперь не вызывал детского страха — он лишь питал ту самую ледяную, чёрную ненависть, которая росла на самом дне его души. Сорок ударов. Дед методично отсчитал ровно сорок раз, выплескивая всё своё дорожное зло и стыд перед участковым. Никита лишь крепче впивался ногтями в края стола, мысленно отсчитывая секунды до момента, когда это закончится.

Когда сороковой удар эхом отгремел по полупустой кухне, дед тяжело, с одышкой отвалился назад. Он был полностью измотан собственной яростью. Тяжело дыша, старик швырнул ремень на пол, подошёл к шкафу и дрожащими руками достал заветную, привезённую из Ленинграда бутылку водки. Налив полный гранёный стакан, он выпил его залпом, даже не поморщившись, чтобы хоть как-то успокоиться и заглушить кипящую внутри обиду.

Никита медленно, преодолевая жгучую боль в спине, поднялся со стола. На его бледном лице не дрогнул ни один мускул. Он молча развернулся и на цыпочках пошёл к лестнице на второй этаж. Дед пил, уставившись в окно, и больше не обращал на него внимания. Этот вечер окончательно разделил жизнь в доме на «до» и «после» — Никита выдержал всё, и теперь его ничто не могло остановить.

Глубокой ночью пьяный дед, окончательно обезумев от водки, яростно рванул Никиту с матраса. Он мёртвой хваткой вцепился в плечо мальчика, поволок его к выходу и запихнул в деревянную лодку у реки.

— Никакой ты мне не родственник! — дико проревел старик, налегая на вёсла в сырой темноте. — Отцовское отродье!

Лодка глухо ткнулась в каменистый берег. Дед с силой вышвырнул шестилетнего Никиту на прибрежный песок. Это была чужая, мрачная немецкая земля под Ленинградом. Оставив ребёнка одного в ночи, старик развернулся и уплыл.

Никита медленно поднялся, сжимая в кармане ключ от церковного сундука. На его лице появилась ледяная усмешка. Книга его детства была закрыта — здесь, на чужой земле, рождался настоящий монстр.