Черная кровь

Предисловие авторов

Как появилась эта книга?

Так уж получилось, что волею писательских судеб мы оба любим фэнтези. Так уж получилось, что читателям мы известны также произведениями этого жанра. И – так тоже получилось – что мы оба слегка устали от стандарта, сложившегося в фэнтези. Гоблины да гномы, эльфы да драконы… И куча западноевропейских рыцарей. А как же наше, исконное, если можно так выразиться, святоотеческое? Августовским днём, когда рождался замысел, было высказано взаимное желание создать что-то «в русском духе».

Впрочем, если кто-то вздумает использовать нашу книгу в качестве пособия по славянской мифологии, его ждёт жестокое разочарование. Мы щедро черпали не только из славянских древностей, но и в мифологии, эпосе и этнографии других народов: якутов и мордвин, австралийцев и индейцев Южной Америки. А ещё больше выдумывали сами.

Когда-то, на обсуждении первой серии «Звёздных войн», Джордж Лукас начал дискуссию словами: «Авторскому коллективу известно, что взрывы в космосе не слышны». Точно так же и мы сообщаем, что нам известно, когда вымерли диатримы, эндрюсархи и махайроды. Более того, мы знаем, когда в народных песнях появилась рифма и когда впервые была вырезана русская матрёшка. Пожалуйста, не забывайте, что в первую очередь мы писали фантастический роман.

Ещё на стадии обсуждения будущей книги мы столкнулись с тем, что за прошедшие годы русские фольклорные образы полностью утратили свое изначальное очарование и, так сказать, в «чистом виде» уже не существуют. Нужно было идти вглубь, к самым корням, когда и Баба-Яга, и Кащей Бессмертный, и кот Баюн были – вполне возможно – не только и не столько сказочными персонажами, а вполне даже осязаемыми соседями тех, кто дал начало любимым сказкам. Так возникло «фэнтези каменного века». Удивительное, жестокое, но одновременно – магически притягательное время. Время, когда человек в неразумении своём ещё не разрушил хрупкий баланс между собственным существованием и остальной природой. Когда немногочисленные островки людских племён окружало море неведомых, незаселенных земель, где – вполне возможно! – ещё владычили те, кому тысячелетия спустя предстояло уйти окончательно, уступив Землю человеку-победителю. Когда всё вокруг служило обиталищем бесчисленных стихийных духов. Когда – мы верим! – Слово было силой, когда на зов шамана являлись тени предков, когда в старых ивах над рекой жили древяницы, а чащобы пребывали под бдительным присмотром леших. И – когда людям не требовалось ничего, кроме собственной храбрости, чтобы пересечь ойкумену из конца в конец. Долгая история началась тихим вечером на берегу Великой реки. Не сразу, не в одной книге она закончится. Так что мы не говорим «прощай», мы говорим «до свидания!».

Святослав Логинов, Ник Перумов.

Глава 1

Утро и вечер – лучшее время для тихого безвредного волшебства, что творится для себя самого. В ночи наступает время хищного чародейства, час кровавой жертвы и заклятия добычи. Ночью выползают из-под корней ничьи предки и бледными упырями шастают вокруг жилищ, ища незаговорённого входа. Ночь – время большеглазых карликов и предсмертных криков, время тревожного сна и непокоя. Полдень, напротив, озаряет мир беспощадной ясностью; палящий глаз Дзара проникает до самого дна речных омутов, высвечивает всякую тайну. Дзар ревнив и не допустит, чтобы в его час творилась иная волшеба, кроме его собственной. Недаром нежить пуще грома боится полуденных лучей, и ни один шаман не начнёт камлать в полдень, особенно если день ясный, а охотник не станет заклинать силки и приваживать зверя. Раньше надо было этим заниматься; сейчас время чистой, незамутнённой силы. Зато когда солнце низко и не найти в нём полной мощи, а свет не даёт проявиться злобе, вершатся на земле большие и малые чудеса.

Вдоль самой реки, склонясь вислыми ветвями к зелёным струям, омывая узловатые корни проточной водой, стоят старые изогнутые ивы. Небесная стрела расщепила одну из них, и надломленная ветвь, достойная целого дерева, полощется в воде. Гладкая речная поверхность здесь идёт морщинами, недовольная помехой.

Ветер ещё не проснулся, миром правит тишина.

Не шелохнув листвы, не потревожив тумана, с расщеплённого ствола соскользнула на землю обнажённая женская фигура. Прекрасное тело светится немыслимой чистой белизной, какая у настоящих женщин появляется лишь к концу зимы. Красавица нагнулась над водой, подставив сложенные пригоршнями ладони. Слышен всплеск, словно крупная рыба ударила хвостом, – из воды появляется вторая пара рук: больших, зелёных, четырёхпалых. Вода переливается с пальцев придонного жителя в девичьи ладошки. Дева распрямляется и с силой плещет дарёной водой на искривлённый ствол ивы. Капли серебром полыхают в лучах незлого утреннего солнца.

Что происходит?.. Зачем?.. Каков смысл этого обряда? – знать не дано.

Мелькнув спугнутой птицей, красавица кинулась к своей иве, приникла к морщинистой коре и исчезла в ту же секунду. Опустел берег, лишь одинокий круг разбегается по глади реки, будто и впрямь оголодавшая щука шуганула беспечную плотвинную мелочь.

На приречном холме показались три человека. Они не торопясь спустились к урезу воды и остановились возле расщеплённой ивы. Один из путников оказался молодой девушкой, почти девочкой. Она наклонилась над рекой, прошептала что-то, осторожно зачерпнула полные пригоршни и тоже плеснула воду на древесный ствол. Капли бесследно скатились с сухой коры.

– Ну пожалуйста, Салла, не сердись, – тихо попросила девушка.

Новая пригоршня влаги была отвергнута древним растением.

– Вот видите! – девушка повернулась к спутникам. Было видно, что она готова заплакать.

– Погоди, Уника, не горюй. Разберёмся с твоей бедой, – прогудел старший из мужчин. Он подошёл к дереву, прислонился к нему лбом, замер неподвижно.

Всё во внешности этого человека возмущало взгляд. Когда-то он был высок и, должно быть, силён, но годы согнули его в дугу и перекосили на правый бок, где не хватало двух рёбер. Меховой балахон висел на его плечах бесформенным мешком, потому что рук у старика не было. Не удивительно, что вся ноша досталась третьему спутнику – молодому парню, стоявшему шага на два позади. На плече у него висел изогнутый роговой лук, колчан ёжился лёгкими тростниковыми стрелами, какими бьют мелкую птицу, на спине – пристроена котомка, за поясом торчал рабочий топор, хорошо заострённый и добротно отполированный, выточенный из местного желтовато-прозрачного кремня с частыми матовыми крапинами, напоминающими шкуру леопарда.

Насупив густые тёмные брови, парень следил за стариком. Молчание длилось долго, наконец старик оторвался от ствола, досадливо дёрнул плечом, пытаясь погладить остатком руки намятый жесткой корой лоб, и сказал негромко:

– Она не сердится на тебя, Уника, она тебя просто не узнаёт. И меня – тоже. Я мог бы заставить её выйти, но кому это принесёт пользу? Пусть уж живёт как хочет, и ты живи, как прежде жила. Ведь рыба ловиться не перестала?

– Не перестала. Стерляди вчера взяли – всех родичей можно накормить.

– Вот и славно. А что с древяницами приключилось – я подумаю. Авось измыслю, как вас заново сдружить. – Старик вскинул голову, зорко вгляделся в даль, где река плавно закладывала излучину, и произнёс как бы между прочим: – Глаза что-то старыми стали, не пойму, что там в камышах копошится… Никак выдра? Таши, сынок, а сможешь её отсюда достать? Только тихо, не вспугни.

Таши плавно потянул с плеча лук, струнно дзенькнула тетива, дёрнулись, закачавшись, камыши, указывая, что стрела отыскала цель.

– Ну-ка, глянем, что там за выдра объявилась! – быстро скомандовал безрукий. – Только осторожней, а то кабы она не кусачая оказалась…

Троица поспешила к камышам, остановилась, глядя вниз. В первую минуту могло показаться, что пущенная Таши стрела пронзила ребёнка, вздумавшего в утренний час половить на отмели раков, но когда старик толчком ноги перевернул лежащее ниц тело, стало видно лицо, заросшее клочковатой бородой. Убитый был так мал, что даже невысокой Унике достигал едва до плеча. Никакой одежды на нём не было, но рядом, полупогрузившись в воду, лежала тонкая пика, вырезанная из цельной кости.

– Это ночной карлик? – спросил Таши.

– Нет, конечно. У ночных карликов глаза в пол-лица, и волосом они зарастают подобно зверям. А этот гладкий. Это человек. Но чужой, это сразу видно. С такими – война насмерть.

Таши глянул на собственную руку, которую густо покрывали тёмные волоски, и недовольно дёрнул губами. Уника потянула из воды костяную пику, осторожно понюхала остриё.

– Вроде не отравлено.

Старик тоже наклонился, принюхался, раздувая ноздри.

– Тем хуже. Значит, силу чувствуют, не боятся нас. Не нравится мне это. Смотрите – кость-то птичья. Что же это за птица такая? Не хотел бы я с ней в чистом поле встретиться. Человек для неё, что червяк для вороны.

Уника испуганно съёжилась, поглядывая на противоположный берег, откуда приплыл лазутчик. Всходившее солнце как-то вдруг нырнуло в растянутые у горизонта облака. Потянуло холодным ветром, река неприветливо зарябила.

Что же случилось? Ведь здесь самые родные, знакомые места… сколько себя помнит, она бегала здесь, ничего не опасаясь, а теперь древяницы не узнают её, и враг затаился в камышах, где так богато ловилась рыба.

Таши тем временем вытащил на берег убитого, подивился, как удачно попала стрела – под левую лопатку. Ведь стрела не боевая, на утку изготовлена, и, ударь она в любое другое место, соглядатай остался бы жив, и неведомо, удалось бы взять его в густых зарослях. Хотя возможно, выстрел его тут ни при чём, а всё дело в чародействе. Говорят, старик, – Таши не осмелился назвать своего спутника по имени, чтобы тот не подслушал мысль, – умеет стрелы взглядом метать. Потому и ходит с ним вдвоём в самые дальние походы, не боится, что Таши сбежит, пока рядом нет взрослых воинов. Другие мужчины на такое не осмеливаются: караулят его, смотрят подозрительно, боятся. Неумные они: головы дубовые, рыбьи глаза – не видят, что никуда Таши не побежит, нет ему отсюда дороги. А коли судьба велит стать не человеком, а мангасом, то здесь он и умрёт; всё равно иначе жить не стоит.

– Идём, – сказал старик, прервав мысли молодых спутников. – Надо родичей предупредить, пусть караулы высылают. А дротик с собой захватите, вождю показать.

Повесив на плечо лук и взяв в свободную руку птичье копьецо, Таши пошёл к обрыву, пологому в этом месте и отстоящему далеко от воды. Старик и Уника двинулись следом.

Земля в этих краях была вполне и давно обжита и принадлежала одному роду. Наверху по выгоревшей от нещадной жары траве бродили овцы, пара лохматых собак, высунув языки, лежала возле тернового куста. Очевидно, они притомились, сбивая в кучу стадо, потому что солнце было ещё низко. Настоящая жара придёт не скоро, да и не бывает настоящей жары в августе. Обычно при стаде находились двое-трое мальчишек, но сейчас их не было видно, кабы не на отмель умотали – раков ловить.

Ещё дальше лежали поля: делянки, поднятые мотыгой из камня или оленьего рога. Урожай в этом году ожидался невеликий, ячмень плохо выколосился, примученный засухой. Но всё равно хлеб – большая подмога, весна каждое зёрнышко подберёт. А те роды – людские и чужинские, – что пахоты не знают, по весне мрут как мухи. От хлеба свои люди и силу имеют: род держит землю на много дней пути в любую сторону. На юге – до самого края земли, до горького лимана, на севере – покуда преграду не положит лес, где человек по доброй воле жить не станет. А на закате и востоке угодья ограничивают две реки: Великая и Белоструйная. За реками тоже люди живут, но род у них другой. С одними людьми дружба, с другими вражда, но вражда обычная, от человеческих причин. Вот чужие – иное дело. Бывает, они из леса приходят, а то накатываются из-за Великой реки. Настоящих людей там немного, вот и балуются чужинцы. Особенно согнутые – это давний враг. А теперь ещё какие-то нашлись – мелкие. Хорошо, что вовремя их углядели, у старого Ромара глаз как у кречета, даром что вздыхает, жалуясь на слепоту. Должно быть, это предки подарили ему как плату за увечье, а то пропал бы старик и без рук, и без глаз. Никакое волшебство не выручило бы.

Род жил в четырёх больших посёлках, поставленных там, где была лучшая земля и всего богаче ловилась рыба. Охотой всех родичей было бы не прокормить, а рыбе в реке нет перевода.

Сразу за пажитями путников встретила городьба, составленная из тяжёлых дубовых плах, вкопанных стоймя, вверх заточенными и обожжёнными остриями. За оградой располагалось селение, самое большое из четырёх.

Вход был перегорожен уложенными в пазы пряслами – не от человека ограда, а просто для порядка, чтобы спокойней было. Зимой случалось по льду переходили с того берега орды чужих, и тогда сородичи закрывали вход щитами и из-за стен били пришельцев из луков. Чужие луков не знают, оружие у них самое пустячное: камни, дубины, редко у каких родов бывают костяные пики или ремённое боло, с каким ходят бить онагров, лошадей и джейранов. Настоящего оружия чужие не выдерживают и откатываются искать себе иной добычи.

Дома в селении круглые, частью вкопаны в землю. Из-под крыш тянутся дымки: едят люди общее, а варит каждая семья себе отдельно. А то и не придумаешь, в чём на такую толпу готовить? И какой очаг для этого дела нужен?

Таши, Уника и безрукий Ромар шли в самый центр селения, где рядом стояли дом вождя и жилище шамана. Там же была и площадь, на которой, в случае нужды, собирались охотники. Путников заметили, но особого значения их появлению не придали. Мало ли по какому делу люди идут. Хотя и Ромара, и Таши знали все, а многие ненавидели и боялись. Боялись Ромара, а ненавидели Таши.

Таши шагал через селение с независимым видом. С тех самых пор, как он узнал о своей исключительности, он слишком хорошо привык так ходить. Раньше люди, полагаясь на Ромара, считали его настоящим человеком, а последний год, когда Таши вдруг рванул и обошёл в росте не только одногодков, но и почти всех взрослых охотников, народ уверился, что дело нечисто. И хотя истину может открыть лишь испытание, которого ещё два месяца ждать, но люди за верное держат, что испытание лишь время оттягивает, а на самом деле Таши не человек, а ублюдок, страшный мангас, и чем скорее его прикончить, тем лучше будет. Заодно и на Ромара смотрели косо: ведь это он убедил сородичей оставить жизнь младенцу, рождённому от неведомого отца.

Прошлой осенью охотники уже заводили разговор о Таши, но вождь прикрикнул на смутьянов и приказал, чтобы обидного слова никто не смел говорить. Чем род держаться станет, если свои законы похерит? Но Таши знал, что разговоры за мазанными глиной стенами не стихли. И то, как поспешно мать дала подзатыльник не в меру ретивому мальцу, вздумавшему крикнуть вслед Таши запретное оскорбление, лишь вернее показало юноше, о чём судачат сородичи.

Жилище вождя заметно отличалось от остальных домов. Случалось, Бойша созывал на совет полсотни мужчин, и всем находилось место у его очага. Шаман Матхи, напротив, жил в землянке, больше напоминавшей нору. Этого тоже требовал обычай. Если прочие дома стояли на деревянных столбах и уходили в землю совсем немного, до слоя плотной глины, то землянка колдуна была врыта в почву словно погреб, а перекрытиями у неё служили кости мамонта. Мамонтов в округе никто не встречал уже много лет, и когда сородичи поправляли дом колдуна, то материал приходилось покупать у северных соседей.

Путники подошли к дому Бойши, Ромар кивнул, и Таши решительно постучал по опорному бревну. Откинулся полог, на пороге появился заспанный Туна – брат вождя. Был Туна огромен, силён, непроходимо глуп и на редкость благодушен. Старшего брата он боготворил и готов был на что угодно по единому его знаку. Впрочем, Бойша умел не пользоваться силой брата в открытую, за что его особо уважали сородичи.

– Вождя позови, – коротко сказал Ромар.

– Так его нету. На низ пошёл, выхухоль смотреть. Люди с запада обещали за выхухоль киноварь дать. Он и пошёл. А я остался, мне мелкие звери неинтересно. Вот ночью я поле караулил, так на ячмень кони приблудились – целый табун. Я одному спину сломал – это было весело. Женщины сейчас мясо разделывают. Вечером приходите, пировать станем.

– Спасибо за приглашение, – остановил богатыря Ромар, – но сейчас всё-таки надо найти Бойшу. Чужие объявились.

– Понял. – Сонливость разом слетела с лица Туны. Он скрылся в доме и почти сразу появился оттуда с луком и боевым топором. – Кто хоть объявился? Согнутые?

– Нет, – Ромар покачал головой. – Новые какие-то. Прежде таких не бывало.

– Эх… – посочувствовал Туна, поправил за спиной пустую котомку и быстро направился к воротам. – Часа через два ждите! – крикнул он. – Я быстро!

К тому времени как запыхавшийся Бойша прибежал в селение, тело карлика было уже принесено и уложено на камнях близ столпа рода, а на площади собрались главы семей, оказавшиеся в этот момент поблизости. Кроме того, Ромар послал полтора десятка молодых парней с луками прочесать прибрежные камыши на изрядное расстояние в обе стороны от посёлка. Это не было самоуправством, Ромар, как старейший мужчина рода, мог распоряжаться в отсутствие вождя. Да и новость, им принесённая, была слишком нехороша.

Охотники один за другим подходили к распластанному телу, отгибая веко, глядели в слепо белеющий глаз с узкой щелью зрачка; качали головами, взвешивали на руке пику, удивляясь лёгкой упругости птичьей кости. До сих пор никто из людей не видывал ни такого существа, ни подобного оружия. Робкое предположение, что карлик – всего лишь случайный урод и такого народа нет вообще, – тут же было отвергнуто. Ведь тогда он был бы вооружён чем-то знакомым.

Стакн – лучший умелец рода – особенно долго разглядывал костяной дротик, затем произнёс:

– Плохо заточено. Это не настоящие люди, они бы сделали как надо. – Стакн замолчал и добавил мечтательно: – На стрелы бы такую кость пустить, она щепиться должна ровно, цены бы таким стрелам не было…

Договорить ему не удалось, на площади появился Бойша.

Не был Бойша ни самым грозным воином, ни самым исхитрившимся охотником, ни лучшим из волшебников, ни даже мудрейшим из мужей совета. Всякое дело удавалось ему хорошо, но в каждом деле находился мастер, превосходивший умением Бойшу. Но зато Бойша умел выслушивать каждого, а потом, когда решение принято, мог заставить других слушаться. Это и делало его вождем и главой рода.

Коротким жестом Бойша остановил бесцельные разговоры и приказал рассказывать сначала Унике, потом Таши. Ромар во время рассказа хранил молчание, понимая, что его слово значит слишком много и может исказить мнение младших.

– Так было? – спросил наконец вождь.

– Так.

– Что скажете, воины? – Бойша обвел взглядом собравшихся. – Что делать станем?

Некоторое время старейшины степенно молчали, потом Туран, пожилой охотник из низового селения, произнёс:

– Нечего тут делать. За рекой много всякой пакости бродит, что ж, из-за каждого караул кричать? Подстрелили ползуна – и ладно. Опять поползут – снова подстрелим. А в открытую они не сунутся, куда им, худосочным, против нас. Рыбаков, конечно, оповестим, охотников, само собой, а больше ничего не нужно. Это ещё не беда, это полбеды.

– Настоящим человеком он быть не может? – скорее для порядка спросил Бойша. – Оружие у него незнакомое, у чужих такого нет.

– Заточено плохо, – как бы сам себе возразил Стакн.

– Куда ему в человеки… – прогудел кто-то.

– Хочу сказать я, – раздельно произнёс Ромар.

Ромар издавна был известен слишком большой терпимостью, всякое существо он склонен был считать человеком. В песнях, которые вечерами пели познавший душу камня Стакн и другие мужчины, стариково имя часто встречалось рядом с именем Пакса – дальнего предка, который сдружил род зубра с чернокожими. Тогда точно так же воины собрались на совет, и все видели в пришельцах чужаков, лишь Пакс и молодой в ту пору Ромар считали иначе. Они оказались правы, и в результате у рода стало одним врагом меньше. Теперь все ждали слова безрукого, одни заранее доверяя старцу, другие столь же предвзято считая, что Ромар в любом случае примет сторону пришельцев и назовёт их своими.

– Это чужой, – твёрдо сказал Ромар. – В том нет никакого сомнения. Я могу ошибиться, принимая чужака за своего, но если я говорю – чужой, то он чужой и есть. В конце концов, я видел его живым, хотя и недолго. У него не наши повадки. Но они не просто чужие, это что-то куда худшее. С этой мелкотой нельзя договариваться, горные великаны лучше поймут нас и верней сдержат слово. Я побаиваюсь, что это вовсе не люди, что они сродни большеглазым…

Кто-то из охотников скептически хмыкнул, а Бойша резко спросил:

– Ты уверен?

Ромар, дёрнув плечом, шагнул к телу убитого, толчком ноги перевернул его лицом вниз.

– Да, он похож на человека, он безволос, у него маленькие глаза, хотя и с чужим зрачком, и нет хвоста. Но взгляните на суставы, на то, как изогнут хребет. У человека так не бывает. Кроме того, посмотрите на зубы – у него нет клыков. Общая мать породила этот род и род большеглазых.

– В этом ты тоже уверен? – строго переспросил Бойша.

– Когда имеешь дело с большеглазыми, трудно быть уверенным.

– Судя по коже, – Бойша ронял слова медленно и веско, – этот человечек родился в краю высокого солнца, и, значит, его род движется на полночь. А там живут карлики. Ты считаешь, эти два рода могут скреститься?

– Нет, не считаю, – сухо ответил Ромар, – но мы обязаны быть готовы и к такому.

– Представляю, какие жуткие мангасы родятся от этих коротышек! – осклабился могучий, но недалёкий разумом Туна.

– Они будут достаточно страшны, чтобы мне не хотелось их видеть, – остановил брата вождь.

Чужинец лежал у ног охотников, рана на спине запеклась и казалась не глубже простой ссадины, короткие ноги поджаты к животу, спина изогнута крутой дугой. Казалось, убитый жив и сейчас готовится прыгнуть.

Вождь принял решение.

– Мы не будем разговаривать с ними, – сказал он. – Они чужие и должны исчезнуть. Но на тот берег мы за ними тоже не пойдём, будем зорче следить за рекой. Скажите всем, чтобы не ходили в одиночку, детей из селения без присмотра не выпускать. – Бойша громко вздохнул и добавил: – Избаловались люди. Слишком долго было хорошо. – Бойша помолчал, ещё раз подкинул на руке невесомый дротик, потом протянул его Таши: – Твоё.

Кое-кто из воинов недовольно поджал губы, но ничего не сказал, – всякому ясно, что оружие убитого врага должно достаться победителю. А что досталось небывалое копьецо мальчишке, так сами виноваты: где вы были, когда противник полз на берег? Парню, конечно, не время ходить с пикой, так оружие есть не просит, долежит до осени, а там уж – как скажут предки.

– Что с этим станем делать? – вождь ткнул убитого чужинца.

– Отдать духу кремня, – подал голос шаман. – Отнесём на каменные россыпи и сожжём. Только так, чтобы ни единой кости не осталось. Тогда его род ослабнет, а главное – не узнает, кто взял у них воина, и будет думать на камни.

– Хорошо, – согласился вождь, – делай так. И последнее. Вот вы, – вождь вышел из круга старейшин и быстро отобрал пятерых охотников помоложе, – ступайте на берег, пройдитесь камышами, гляньте, нет ли там ещё каких гостей. Тейко будет старшим. И Таши пусть с вами сходит, покажет, что к чему.

Ничего особенного Таши показывать не пришлось. Чужинец явно не умел ходить в камышах, просеку он проломил такую, что с закрытыми глазами пройти можно. Больше человеческих следов в зарослях не было. Посовещавшись, охотники решили сплавать на тот берег, откуда, судя по следам, приплыл лазутчик. Вообще-то на тот берег Бойша ходить не велел, земли там чужие, может случиться всякое, но следопытов одолел задор.

Обычно Великую реку не просто переплыть, но в этом году вода стояла на редкость низко, далеко отойдя от обрыва и чуть не на сотню шагов оголив пологий берег. Доплыли единым духом, но и на степном берегу никого не отыскали. След, однако, сумели взять и по нему вышли к одной из укромных балок, где, видать, и стояла чужинская орда. Никаких следов человеческой жизни на земле не было: ни кострища, ни обронённой вещицы – только отпечатки узких лапок, больше похожих на ладонь, чем на ступню, а поверх и рядом с ними – трилистники птичьих следов. Следы были бы похожи на журавлиные, если бы не размеры – увенчанные когтями пальцы в локоть длиной вспарывали землю, как не всякий пахарь сохатым рогом управится.

Парни молча переглянулись и, не мешкая, поспешили к берегу. Шли сторожко, держа оружие на изготовку, но так и не видели ни единой живой души. Степь молчала, пристально и недобро глядя в спины уходящим.

Почти у самой ограды, чуть в стороне от семейных жилищ, выстроен ещё один большой дом, в котором могла жить без малого сотня человек. В доме ночевали одинокие мужчины, которые по какой-то причине не имели семьи. Сюда же поселялись и сироты мальчишки, которых в роду было немало. Девочки, даже оставшись без родителей, продолжали жить в семейных домах, переходя к кому-нибудь из родственников, а мальчишки уходили сюда. Таши обитал здесь уже третий год.

Жизнь в доме шла шумная и озорная, потому и дом стоял на отшибе. В просторном жилище складывались отношения между парнями, и при желании можно было увидеть, кто через десяток лет будет водить отряды в дальние походы, а кому всю жизнь провести неудачником. Недаром называлось это строение Домом Молодых Вождей, и большинство мальчишек, подходя к заветному возрасту, добивались позволения жить не под родительским кровом, а среди холостяков и сирот.

Кухарничали в Доме Молодых Вождей все женщины рода по очереди. Готовились к этому делу заранее, старались показать всё своё искусство, ведь именно молодые мужчины ежегодно летом определяли Мокошь – лучшую хозяйку. В её честь жгли костры, ей подносили огромнейшие венки, сплетённые из мяты и тмина, и, бывало, много лет спустя старухи выясняли промеж себя, кто из них и когда был назван лучшей стряпухой.

Последние два года душистые венки приносились к дому Латы, матери Уники. Завистливые соседки шептались, что не умение Латы тому причиной, а красота дочери. Невеста растёт – всем глазам загляденье, недаром Тейко – лучший из молодых охотников третий год на смотрины не ходит, жениться отказывается, ждёт, пока подрастёт Уника. Не долго ждать осталось: осенью подрежет колдун непокорные смоляные волосы, а через недельку и время свадеб подойдёт. Кому, как не Тейко, Унику взять? Больше некому.

Таши, слыша краем уха бабские пересуды, чернел лицом, но молчал. Ничего тут не исправишь, не стоит и пытаться. Власть в роду держат мужчины, а родство считается, как с древних времен повелось, – по матерям. И если смотреть по женской линии, то они с Уникой идут от одного корня. Хотя родство там такое, что без бубна не сразу и вспомнишь, но закон твердит безотступно: хоть плачь, хоть вой, хоть башку о камень рассади, а нельзя родственникам жениться.

У самого Таши судьба и того ясней расписана. Другие парни ждут испытаний с радостью, а он – со страхом. Хотя и боль может терпеть не хуже других, и копьём владеет, и боло кидает за сто шагов, а в стрельбе из лука разве что один Туна превзойдёт его. Этих обычных испытаний Таши не боялся, и если бы на том и кончился обряд, то ждал бы его Таши с тем же нетерпением, что и другие юноши. Но у него впереди ещё одно испытание – тягостное, неизбежное, которое не отложишь на год и которого со страхом и подхихикиваньем ждёт весь род. Прежде чем слепой Матхи на ощупь вытатуирует у него на груди изображение зубра, Таши должен доказать, что он не мангас.

Страшное это слово: ублюдок, помесь человека с чужинцем, хуже зверя, гаже последнего трупоеда, опасней ночного демона.

Есть лишь один способ доказать, что ты настоящий человек. Природа жестоко мстит осквернителям естества, лишая ублюдков способности к продолжению рода. Тот, на кого пало тяжкое подозрение, должен доказать сородичам, что он способен быть мужчиной. Ему не будет позволено остаться холостяком. Едва окончатся обычные испытания, старики бросят жребий, и кто-то из молодых и бездетных вдов должен будет лечь с Таши на глазах у всех собравшихся, чтобы он мог утвердить свое право называться человеком. Если всё кончится благополучно, эта женщина и станет его женой; иного выбора нет.

Сейчас в селении было три рано овдовевших женщины, и Таши с ужасом гадал, какую из них предки предназначат ему в супруги. С тем же трепетом смотрели на него при встречах вдовы. Не то страшно, что у всех на глазах придётся совершать тайное, а жутко лечь под мангаса. Откроется истина, мангаса прикончат, а с ней что? Даже если жива останешься, вовек не смоешь клички Мангаска, и жизнь уже никак не устроишь.

Мерзостный обычай, жестокий, но необходимый. Оставишь живым мангаса, и однажды он уничтожит весь род. Мангас жалости не знает, а вот силы, хитрости и недоброй магии в нём столько, что хватит на десятерых. Хорошо ещё, что редко выпадают такие испытания, один только Ромар помнит, как это было. Тогда испытание кончилось удачно: сын мудрого Пакса и чернокожей женщины оказался человеком. Он прожил долгую жизнь, имел много детей. Уника, да и не только она, несёт в себе частицу его крови. Может быть, поэтому она и не верит, что Таши мангас. При встречах приветлива, в разговорах ласкова и улыбчива. И от этого ещё сильнее мучает Таши горечь.

А Ромар так и не скрывает, что именно в память о той истории уговорил сородичей оставить жизнь Таши, когда тот только родился. Его мать была уведена неведомым племенем и сумела бежать в родные места лишь через полгода, будучи уже беременной. Что за люди её украли? Известно лишь, что они высоки ростом и волосаты, словно горные великаны. И хотя по рассказам несчастной женщины волосатые хорошо сложены и не только знают огонь, но и камень шлифуют, и луками владеют превосходно, но всё же никто не мог поверить, что это настоящие люди. А Ромар поверил и убедил остальных ждать, пока не наступит время испытания.

Почему-то Таши был твёрдо убеждён, что испытания ему не выдержать. И не потому, что не способен быть мужчиной, а просто не станет он этого делать… Пусть лучше убьют.

Поздно вечером Таши вернулся в Дом Молодых Вождей, поел и сразу улёгся спать. И никто из сверстников, ни единый человек не подошёл к нему, не спросил, как ему удалось подстрелить чужака и не случилось ли чего интересного во время облавы.

На следующий день жизнь вошла в нормальную колею. Вдоль берега были отправлены дозоры, но Таши в них никто не взял – как ни верти, а он ещё ходит в мальчишках и не место ему среди воинов. К тому же начиналась жатва, и каждая пара рук была на счету.

Уборка урожая недаром зовётся страдой. Тяжкий это труд, ломотный, не чета иной работе. Но зато и кормит хлеб круглый год, а всякая остальная еда идёт к хлебу приварком.

Выходили на жатву всем народом, даже Стакн со своим хозяйством расположился поблизости: сломается у кого серп или расколется било на цепе, чтобы сразу можно починить. Малышня рвала колосья руками, кто постарше имели серпы, деревянные или из бараньего ребра. Но и у тех и у других край серпа оснащён зазубренными кремневыми пластинками, источенными до изумительной остроты и прозрачности. Чем длиннее накладка, тем вернее работает серп, реже портится, лучше бережёт силы.

У Таши был серп редкостный: цельнокаменный, доставшийся от матери. Изогнутая пластина длиной в ладонь с ровными, один к одному, зубчиками срезала колосья словно сама собой. Большой цены вещь. Серп Таши хранил вместе с боевым топором, что выточил под присмотром Стакна, и набором длинных боевых стрел с треугольными наконечниками из жёлтого кремня. Стрелы тоже самодельные, мастера люди на такую мелочёвку не отвлекают. Подойдет пора – смастерит Таши и лук – настоящий, боевой. А пока – нельзя, возраст не позволяет.

Чудно все-таки жизнь устроена: всего-то осталось быть на свете два месяца, а душа того не приемлет, планы сметит, хочет чего-то.

Серп Таши решил подарить Унике.

Первые снопы легли на расстелённые по траве шкуры старых зубров. Зубр – не просто зверь, а прямой родственник. Пращур Лар, прежде чем стать человеком, был зубром. Зубра бьют лишь в особый праздник, собравшись всем родом, и не всякий год такое случается. Шкуры лежат у шамана и лишь для больших общих дел появляются на свет.

Начало страды ещё не сама страда, а весёлый праздник. Люди радуются новому хлебу, работают с песнями:

Поднималось солнышко,

Пригревало зёрнышко.

Туча по небу плыла,

Хлебу дождичка дала.

Уродился хлеб высок,

К колосочку колосок…

Песня долгая, под стать работе, говорилось в ней и о том, как хлеб рос, и как будет убран, и как хлебы будут печь и пиво варить. Но на этот раз песельники не успели хотя бы в мечтах испить пива со свежего ячменя. Со стороны селения, прервав песню и спорый труд, донёсся заунывный разноголосый рёв, призывающий всякого услыхавшего немедля бежать в селение к дому шамана. Кричал родовой оберег, великая раковина Джуджи.

Кусок земли перед жилищем Матхи также был огорожен заострёнными плахами: копиями внешних, но втрое меньше размером. На острых тырчках, оборотившись наружу зубами и нацеленными рогами, висели звериные черепа. То была ограда от злых духов и таинственных существ. С этим народом можно дружить в поле или на реке, но в селении им делать нечего. Когда человек спит, душа его бродит по внешнему миру, и мало кто из таинственных существ удержится, чтобы не вселиться в брошенное тело. Потому и нужна защита. В домах с этой целью кормили фигурку Лара, а здесь Матхи ежевечерне брызгал на острые колья отваром полыни и мяуна. За оградой в круге камней располагалось жертвенное кострище и возвышался столп предков, украшенный рогами зубров. Рядом под любовно обустроенным навесом привязана была волшебная раковина Джуджи. Последние годы она не часто проявляла свою силу, и это было хорошо, потому что раковина молчит, когда в мире всё спокойно.

Охранный талисман был получен родом много лет назад за немалую плату: пять девушек-невест навсегда ушли в чужой род, и с тех пор пять острых выступов на теле раковины носили их имена. Хотя, если сказать по совести, Джуджи обошлась людям всего в две девушки, поскольку её принесли три темнокожие красавицы, которые остались в селении и вошли в семьи охотников и рыболовов. Такой ценой покупается мир.

Это был мир не только с родом чернокожих, который и без того почти не давал о себе знать. Но с тех пор дозорные отряды, ходившие вдоль берегов рек, имели при себе маленькую ракушку – дочь Джуджи. Ежели отряд встречал опасность, с которой не мог справиться сам, достаточно было подуть в ракушку, и тогда Джуджи начинала одышливо реветь. Ромар, Матхи, Бойша и кое-кто из старых охотников умели по звуку определить, откуда ждать беды. Так что давно уже противник не мог захватить людей врасплох. Маленькие ракушки хранились у вождя. Сколько их было всего – оставалось тайной, на свет никогда не появлялось враз более шести штук, и до сих пор, к счастью, ещё не пропало ни одной ракушки.

И вот теперь Джуджи проснулась: один из дозорных отрядов звал на помощь.

Люди ринулись в селение. Мужчины бежали налегке, им надо успеть схватить оружие и выйти навстречу противнику. Женщины, надрываясь, тащили всё, что оказалось за оградой, торопили детей, гнали скот. Жалели, что нельзя забрать в городьбу неубранный хлеб.

Таши первым влетел в дом, схватил лук, связку боевых стрел – вот и пригодились они до времени! – за обмотку пихнул нож. Скрипнул зубами с досады: боевой топор лежит без топорища! – ухватил рабочий топор, лёгкий, но зато с острым краем, сунул его за кушак и с дротиком в правой руке помчался на майдан, где собирались воины.

«А ну как прогонят?» – кольнула неожиданная мысль.

Но на Таши просто никто не обратил внимания. Мужчины сбегались со всех сторон, сжимая оружие привычными ко всякому делу руками. Бойша вынырнул из своей хижины. В левой руке – копьё, в правой – тяжёлая каменная дубина из драгоценного травянисто-зелёного нефрита: оружие самого Лара. Несчётные поколения вождей выходили на битву со священным камнем в руках, и ни разу род не был побеждён.

– К верхней излучине! – зычно скомандовал вождь и первый размашистым шагом не знающего устали охотника побежал к воротам. Воины молча последовали за ним. Через пять минут они обогнали Матхи и Ромара, также спешащих к месту тревоги. Слепой и безрукий не могли двигаться быстро, но без них сила войска уменьшилась бы наполовину, и колдуны тоже поспешали изо всех сил.

Над обрывом показался стремительно бегущий человек. Это был Тейко, которого, видимо, послали в селение за подмогой.

– Согнутые! – издали закричал он. – Переплыли на Сухой остров, сейчас хотят дальше двигаться. Всей ордой идут!

Согнутые были давним и хорошо знакомым врагом. Это тоже были люди, но не настоящие, а чужие. Большинство чужих родов давно были изгнаны кто куда. Горные великаны прятались в ущельях на западе, да они никогда особо и не тревожили людей. Не знающие огня трупоеды бежали в северные леса, где властвуют ночные убийцы, и вот уже двадцать зим, как о них ничего не слышно. Прочие чужинцы сгинули давно, их не помнит даже Ромар. Лишь в песнях говорится об удивительных народах и о героях, истребивших или изгнавших их. А вот согнутые остаются ближними соседями, и, хотя их удалось оттеснить за реку, они не перестают тревожить род набегами. Воруют детей и женщин, бьют скот; не угоняют, а просто бьют, сколько могут сожрать. Своего скота у согнутых нет, лишь полудикие собаки сопровождают орду. Хлеба согнутые не понимают – топчут как простую траву. И на охоте тоже – где прошли согнутые, там настоящим людям делать нечего, потому и война с ними не утихает.

Силой и звериной ловкостью согнутые превосходили людей, а вот разумом уступали. Огонь согнутые знали, но камень обрабатывать толком не умели, обходясь кое-как околотыми рубилами. Хотя не это делало их чужими. Согнутые были из тех родов, что могли иметь общих детей с настоящими людьми. Но от такой связи рождались уже не люди и не согнутые, а мангасы. И это решало всё.

Даже среди чужих родов согнутые выделялись тем, что не убивали народившихся мангасов, а, напротив, окружали поклонением. Украденные дети вырастали в их племени и сражались за него, словно за собственный род. Кое-кто из них заводил семьи с чужинцами, и тогда рождались мангасы. Благодаря мощи ублюдков род согнутых не только не погиб, но порой умудрялся устраивать набеги. Чаще они случались зимой, когда лёд сковывал реку, но бывало, что и летом оравы согнутых переплывали на гористый берег, где их приходилось вылавливать и уничтожать. Но на этот раз согнутые двинулись все разом. Тейко сказал, что согнутых заметили, когда те переправлялись на пустынный Сухой остров. На острове согнутым делать нечего, это просто песчаная коса с купами старых деревьев вдоль верхушки. В половодье остров заливало, деревья торчали из воды посреди реки. В сухие годы остров увеличивался, наращивая длинные песчаные берега. Всякому ясно, что раз согнутые заняли бесплодный островок, значит, они собираются переселяться на другой берег. Потому и вызвали разведчики подмогу.

Вскоре воины достигли того места, где поджидал отряд дозорных.

– Что там делается? – спросил Бойша.

Командовал разведчиками немолодой рыбак с непоседливым именем Муха. Муха знал реку вдоль и поперёк, потому и вызвался следить за берегами, и в первый же день сумел заметить врага.

– Все на Сухой переправились, – сказал он вождю. – С детьми и собаками. Такого прежде не бывало. Не иначе, сейчас через правую протоку поплывут. Тогда их прямо к нам снесёт. Здесь встречать надо.

– Много их?

– Сотен пять, не меньше.

Вождь присвистнул:

– Много. С чего это они в кучу сбились? Попробуем их по-хорошему прогнать, без драки. Колдуны пришли?

– Вон плетутся, – отмахнул рукой Тейко.

Тейко мог сколько угодно морщить нос, но вождём всё-таки был не он. А Бойша понимал, что сойтись в сражении с пятью сотнями согнутых – значит не только заслужить славу у потомков, но и потерять немало сильных мужчин и осиротить многие семьи.

По приказу вождя воины рассыпались вдоль берега, двигаясь так, чтобы их невозможно было заметить с низкого берега. Прошло ещё несколько минут, среди деревьев на острове появились первые сутулые фигуры. Потом разом песчаная коса заполнилась людьми. Согнутые направлялись к воде.

И тут над обрывом во весь рост поднялся Бойша.

– Эй, вы! – заорал он. – Убирайтесь в свои степи, иначе мы убьём вас всех до последнего!

Воины, поднявшиеся за спиной вождя, молчаливо подтверждали его слова, а Ромар набрал полную грудь воздуха и заголосил отрывисто и непонятно, переводя человеческие слова на чужой язык. Откуда Ромар знал наречие согнутых, оставалось его тайной, давно уже никого не удивлявшей. Слишком много лет прожил на свете Ромар, так что даже самые глубокие старики из ныне живущих не помнили колдуна молодым.

На мгновение согнутые замерли, как бы вслушиваясь в обращённые к ним слова, потом остров взорвался невнятными воплями, а следом случилось неожиданное.

Обычно чужие, увидев, что их обнаружили, спешно отходили, крича и размахивая кулаками, но не принимая боя, и лишь через несколько дней вновь пытались переправиться через реку. Но на этот раз не иначе сам Дзар иссушил их мозги, и согнутые полезли напролом, хотя видели, что над обрывом их поджидает не отряд в десяток воинов, а всё племя.

Вода забурлила от множества тел, согнутые ринулись на приступ. Шли без разбора, вооружённые мужчины и тут же женщины, детёныши, как две капли воды похожие на настоящих людей, старики, избитые временем, и даже чужие собаки, не дожидаясь исхода схватки, бросались в воду и плыли на гористый берег.

– Ах вот как?! – взревел Бойша, подымая над головой каменный скипетр. – Тем лучше! Предки отдали согнутых в наши руки! Сегодня не должен уйти ни один!

Туна, встав на самом краю обрыва, натянул свой чудовищный лук, и первая стрела ударила в толпу чужих людей, заставив одного из нападавших ткнуться лицом в воду.

Другие стрелки пока ждали, понимая, что их стрелы так сильно не бьют. Таши лишь зубами заскрипел от отчаяния. Ну отчего ему не дозволено взять боевой лук?! Ведь он мог бы стрелять ничуть не хуже Туны, а должен ожидать с детской игрушкой в руках, из которой только куличков на отмели сшибать…

Потом стреляющих стало двое, затем трое. Один за другим выступали вперед охотники, целились, спускали тетиву, горделиво выпрямлялись, когда она находила цель. Только что кулаком в грудь не стучали, как принято на празднике Большой Охоты, когда стрелки соревнуются, кто лучше пробьёт стрелой нарисованного на куске кожи оленя. Ох, какой славный праздник пришёл к людям! Об этом дне будут помнить многие поколения, а нечистый род согнутых останется лишь в сказках, где всё больше будет красивой неправды и всё меньше истины. Хорошо, когда враг остаётся лишь в сказках, и сегодня он отправится туда!

Между тем согнутые продолжали плыть, не считая убитых и не оглядываясь на раненых. И тем, кто должен не просто бить врага, но и понимать, что происходит, становилось ясно, что чужие люди идут под стрелы не своей охотой, что гонит их что-то более страшное, чем убийственное оружие настоящих людей. Помрачнело лицо Ромара, и Матхи, стоявший у дальней косы, вскинул большой бубен, затряс им над головой, ударил по сухой коже, заголосил, призывая предков проснуться и прийти на помощь роду.

На середине протоки вода намыла длинную галечную мель. Почувствовав под ногами твёрдое, чужаки разноголосо завопили и начали сбиваться в плотную группу. Лучники дружным залпом проредили толпу, но на место захлебнувшихся немедленно встали новые, и скоро на отмели появился правильный круг, словно пришельцы вздумали водить хоровод по грудь в воде. Какие чары творились там, никто не знал, да воинов это и не интересовало. От вражеской магии должны прикрыть колдуны, недаром же они стоят в самой первой шеренге.

– Ах-ха! – предостерегающе крикнул Ромар, и слепой Матхи понял безрукого старика, завертелся, вздымая тучи песка, завыл могучее заклинание, которое не всякий колдун смеет произнести и уж, почитай, вовсе никто не отважится сказать днём перед глазами Дзара.

И всё же пришельцы опередили колдуна. Со страшным плеском со дна вынырнуло с десяток облепленных тиной камней и даже огрузневший ствол топляка, занесённый весенним разливом. Невидимая праща метнула эту тяжесть в стоящих на берегу.

Бревно колдуны всё-таки сумели отбить, оно, наткнувшись на незримую скалу, переломилось и упало в пяти шагах от берега. А вот камни достигли цели. Трое воинов, и среди них несокрушимый Туна, упали с разбитыми головами.

Положение сразу сравнялось. Только что на берегу творилось избиение тупо лезущих согнутых, а теперь потери несли обе стороны.

Нападавшие быстро перераспределились, в магическом круге остались, считай, одни женщины, а все остальные вновь ринулись на глубину, штурмуя последний рубеж, отделявший их от вожделенного берега. Стрелы защитников и отбитые волхвами камни, падающие в волны, заставляли их торопиться.

Теперь стреляли все, кому было под силу натянуть хотя бы бекасиный лук. Таши быстро пускал стрелу за стрелой, не присматриваясь, но зная, что, почитай, любая из них находит цель.

– Мангасы! – раздался тревожный крик. – Там четверо мангасов!

Четыре пенистых следа двигались к берегу, заметно опередив прочих согнутых. Мангасы рвались на битву. Сейчас можно было рассмотреть лишь их головы, черневшие среди пены, но по тому, как быстро плыли нападающие, всякий понимал, какая страшная сила двинулась на него. Пожалуй, лишь один Туна мог бы выйти против мангаса врукопашную.

Таши бросил мгновенный взгляд в сторону и увидел, что Туна лежит в луже крови, разбросав навеки ослабевшие руки. С невнятным рычанием Таши ринулся к убитому, схватил богатырский лук. Уже по тяжести в руке можно было судить, что это настоящее оружие. Чудилось, мышцы рук лопнут, не выдержав упругого сопротивления дерева и рога. Массивная стрела с волнисто околотым кремневым наконечником рванулась с тетивы. Таши целил в голову крайнего мангаса, но в самый момент выстрела тот нырнул, и стрела безвредно плеснула по воде.

Трое других мангасов немедленно нырнули следом, и теперь их нельзя было достать. На секунду поток стрел почти прекратился, лучники выжидали, когда самый страшный противник появится вновь, чтобы тогда уже бить наверняка. Согнутые, пользуясь передышкой, быстро приближались к берегу.

Мангасы вынырнули из взбаламученной воды почти у самого берега. Глубина здесь была им едва по пояс. Разом свистнули десятки стрел, первое чудовище мгновенно стало похожим на какого-то невозможного ежа, так густо его утыкали стрелы. Не обращая внимания на раны, мангас одним прыжком вскочил на обрыв. Трое воинов встретили его копьями. Удары пришлись в момент прыжка, изострённые наконечники вошли в живую плоть на всю глубину. Мангас взвыл, брызгая кровью, запустил дубиной, разбив голову одному из противников, но двое других с надрывным криком, словно дерево валили, сумели опрокинуть его с обрыва.

Трое оставшихся ублюдков в эту секунду уже появились на откосе, а за ними, взбадривая себя боевыми криками, спешила остальная орда.

На долю приотставших мангасов досталось куда меньше выстрелов, и хотя у одного людоеда обломок стрелы торчал прямо из окровавленной глазницы, но в битву он ринулся так же неукротимо, как и остальные. Как и настоящие согнутые, мангасы были вооружены дубинками и острыми камнями, которые они не умели даже насадить на древко, чтобы получить хоть какое-то подобие топора. Однако недостатки оружия согнутые восполняли тупой силой и неукротимостью, а мангасы, которых согнутые боялись и почитали как живых богов, так и вовсе были почти неуязвимы.

Таши не выстрелил вместе со всеми лучниками; он ждал своего мангаса, того, по которому промахнулся в первый раз. Мангас свечой вырвался из воды и тоже в один прыжок взлетел на обрыв, лишь мелькнуло в прыжке неестественно белое, молочного цвета тело. Режущий, даже не звериный, а просто ураганный визг рвался из разинутой пасти.

На этот раз Таши стрелял наверняка. Промахнуться в упор мог бы лишь трус, у которого дрожат руки. Яблоневая стрела, оснащённая ловко зазубренным кремнем, пропорола грудь, на целую пядь вонзившись в молочное тело. Таши уже понимал, что мангаса этим не остановишь и уж тем более бессмысленно пытаться убежать от обезумевшего чудовища. Таши кинул лук и, выхватив из-за обмоток ножной кинжал, что сам мастерил под присмотром Стакна, прыгнул навстречу несущейся гибели, чтобы уйти хотя бы из-под удара дубины.

Безрукий Ромар не зря учил подростков биться ногами и грудью. Все удары достигли цели: коленом Таши ударил мангаса в промежность, плечом в солнечное сплетение, а ножом, зажатым в левой руке – рука ведь никуда не делась! – ткнул в живот, надеясь поразить брызжейку и обездвижить противника. В следующее мгновение могучая лапа сгребла его и одним движением швырнула на землю. Вспыхнул и погас нестерпимо яркий огонь, мир исчез.

Потом, несколько дней спустя, Таши рассказывали, чем закончилась битва. Все четверо мангасов были убиты. Удар Таши достиг-таки становой жилы, и белокожий мангас так и не смог распрямиться. Его убивали долго, когда сражение уже закончилось, убивали, не смея приблизиться. Тяжёлыми топорами перебили конечности и лишь затем смогли раздробить голову, лишив врага жизни. Ещё один мангас был убит в честном бою. Уже серьёзно раненный и потерявший дубину, он сошёлся в поединке с Бойшей. Тяжёлый каменный жезл с одного удара расколол крепкий череп, разбрызгав по земле мозги. Последний из ублюдков, невысокий, но так раздавшийся вширь, что мог бы без труда задушить матёрого тура, долго метался по берегу, сокрушая своих и чужих воинов, пока тонкорукий Стакн не сумел приблизиться к нему сзади и бритвенно-острым топором перерубить шейные позвонки.

Но, даже потеряв мангасов, чужие не бросились в бегство. Орда выплеснула на берег, так что луки стали бесполезны и пришлось пустить в ход копья и топоры. Немереной звериной силой согнутые превосходили людей, но как бороться против их оружия, не знали. К тому же каждый из согнутых бился сам по себе, в то время как люди умели биться вдвоём и втроём, быстро расправляясь с нападавшими. Хотя, если бы не огромные потери при переправе и то, что большинство женщин осталось посреди реки, прикрывая плывущих тучей камней, исход битвы был бы по-прежнему неясен. Согнутые не желали отступать. Один за другим они падали, пробитые копьями. Топоры дробили им кости, широкие деревянные мечи с прозрачными накладками из тонкого обсидиана вспарывали животы, и кишки вываливались под ноги не успевшим ничего понять согнутым. К тому времени, когда женщины, разорвавшие на отмели магический круг и бросившиеся на помощь своим мужьям, полезли на обрыв, схватка наверху практически закончилась, и нападавших уже на самом обрыве встретили удары копий. Дубинки ничем не могли помочь против копья, бьющего сверху, второй приступ был отбит прежде, чем начался. Немногие уцелевшие, подвывая, кинулись спасать уже не род, а себя самих.

Вновь лучники пускали вдогонку стрелы, топя плывущих, и лишь окрик Бойши заставил их прийти в себя. В самом деле, незачем зря терять стрелы в реке, всё равно сейчас придётся плыть на тот берег, чтобы добить бежавших, не дав уйти никому.

Таши к тому времени уже очнулся, и хотя в голове качался кровавый туман, а рот был полон крови и рвотной горечи, но, услышав приказ вождя, юноша подхватил оброненное кем-то копьё и бросился в реку. Большую часть пути Таши проплыл под водой, лишь изредка выныривая, чтобы глотнуть воздуха. Умение плавать под водой обязательно для воина. Иначе утонешь в самом мирном месте: тебя утащит на дно твоё же собственное копьё и боло, привязанное к поясу наподобие грузила. К тому же так плыть безопаснее, ежели по тебе стреляют с того берега. Есть и иной способ переплывать реки, держа одну руку над водой, чтобы не замочить лук; тетива боится сырости.

Рядом с Таши плыл Ромар. Сейчас он напоминал огромную рыбу, сома, вздумавшего всплыть на поверхность. В зубах Ромар сжимал надутый овечий желудок, позволявший держать голову над водой. Плыть, как плавают воины, Ромар не мог – для этого нужна хотя бы одна рука.

Отряд достиг берега, когда бегущие были ещё хорошо видны. Согнутые никогда не умели как следует бегать, к тому же среди них оставались почти одни женщины, большинство с маленькими детьми. Многое можно сказать про согнутых, но детей они не бросали никогда.

Луков у преследователей не было, поэтому бегущих пришлось загонять, наподобие того как стая волков загоняет табун длинногривых лошадей. Таши бежал вместе со всеми, размахивая копьём, орал нечленораздельно, но где-то краем сознания отмечал, как ловко командует людьми быстроногий Тейко, возглавивший погоню. Отставших согнутых убивали не останавливаясь, зная, что, даже если удар был неточен, истекающему кровью человеку не выжить в степи. Рассыпавшись полукругом, охотники не давали согнутым разбежаться в разные стороны и постепенно сгоняли обратно к берегу. Здесь, неподалёку от воды, разыгралось последнее действие битвы. Полтора десятка дрожащих женщин, давно потерявших оружие и возможность драться, и кучка цепляющихся за них малышей были прижаты к воде. Охотники уже подняли копья, когда раздался крик подоспевшего к месту расправы Ромара.

– Детей оставьте! – кричал Ромар. – Я буду их смотреть!

Тейко кивнул, соглашаясь, и удобнее перехватил боевой топор из полированного чёрного диабаза. Через минуту последняя из женщин убитой свалилась в воду, а визжащих и царапающихся детей стащили в одну кучу.

В этой схватке Таши не участвовал. В последнюю минуту он заметил среди обречённых женщин одну слишком стройную, чтобы принадлежать к проклятому роду согнутых. И хотя Таши знал, что настоящие люди, выросшие в орде чужих, сами становятся чужими, он не смог поднять копья.

Ромар шаркающей походкой подошёл к согнанным детям. Первым он показал на большеголового младенца, которого Таши во время погони успел заметить на руках у человеческой женщины. С виду младенец ничем не отличался от всех остальных, но всё же Ромар уверенно произнёс страшное слово: «Мангас!»

Этого не ожидал никто. Толпа вооруженных мужчин невольно попятилась, отступая от лежащего на камнях младенца, которому, вероятно, не было и полугода. Люди понимали, что раз мангасы рождаются, то, значит, бывают и детьми, но всё-таки это не вмещалось в голову. Однако приговор был произнесён, и никто не осмелился бы оспорить слово Ромара. Да никто и не собирался этого делать; если бы не старик, все дети давно бы лежали в общей кровавой куче.

Тейко поднял двумя руками топор и с силой опустил. И хотя первый же удар едва не размазал тщедушное тельце по камню, Тейко ударил ещё несколько раз, чтобы скрыть собственный страх, опасаясь, что убитый младенец вдруг поднимется на кривые ножки и прыгнет ему в лицо.

Одного за другим охотники поднимали детей, неотличимо похожих на своих собственных, каждый раз Ромар произносил: «Чужой» – и ещё один труп летел в сторону. Лишь однажды Ромар остановился и, наклонившись к девочке лет трёх, проговорил:

– Отдайте её Линге. Это её дочь.

Наступила тишина. Все знали, что дочь Линги пропала больше года назад, скорее всего была украдена согнутыми. Никто уже не надеялся увидеть её живой. Да и сейчас охотники не знали, как быть, можно ли принять обратно в свой род ребёнка, жившего среди чужих.

– Это дочь Линги, – повторил Ромар. – Она ещё слишком мала, она всё забудет и вырастет человеком. Отдайте её матери.

С тех пор как пропала девочка, у Линги больше не было детей. Линга часами возилась с чужими малышами, но в глазах у неё плескалась неизбывная тоска. И потому никто из охотников не осмелился возразить. Кто-то взял девочку на руки и вынес из кровавого круга.

Вскоре на камнях оставался лишь один живой ребёнок. Ромар уже несколько раз подходил к нему, но, так и не приняв решения, переходил дальше. И вот теперь решение надо было принимать. Ещё одна девочка, на этот раз годовалая, лежала на спине и сучила в воздухе ножками. У неё были неожиданно длинные для младенца чёрные волосы, и всё тело словно покрыто тёмным пушком. Она заметно отличалась от остальных, и ни у кого из охотников не было и тени сомнения, что это чужой. Боялись и ждали только слова: «Мангас». И однако Ромар медлил. Он присел на корточки возле ребёнка и долго рассматривал его, нервно дёргая изуродованным плечом. Наконец произнёс:

– Это свой.

– Как?.. – Тейко, уже поднявший топор, не мог поверить сказанному. – Даже я вижу, что это чужой!

– А я вижу, что она из настоящих людей. Я в этом уверен. Я надеялся найти здесь кого-нибудь из её рода, и я нашел. Она из тех же людей, что и отец Таши. Она своя, её нельзя трогать. Отнесите её в селение.

Никто не двинулся с места, и тогда Таши, чувствуя спиной ненавидящие взгляды мужчин, подошёл, поднял девочку и прижал к груди.

– Мангас!.. – беззвучно процедил Тейко, хотя Таши всё равно расслышал слово, звучавшее как плевок и проклятие.

– Уходим, – приказал Ромар. – Здесь нечего делать, рода согнутых больше нет. Они напрасно надеялись на своих мангасов. Но хотел бы я знать, что заставило их лезть на наши копья? Неужели простая засуха?

И степь услужливо принесла ответ на не вовремя заданный вопрос.

Воины уже шли по воде, готовясь плыть на тот берег, когда Ромар, верный привычке оглядываться напоследок, тревожно вскрикнул. Нечеловечески зоркие глаза старика заметили в выжженной степи какое-то движение. Словно сама степь сдвинулась вдруг, пошла морщинами, – жёлтое на жёлтом, незримая дрожь, мерцающий вал, хлынувший с далёких солончаков, чтобы разбиться о берега Великой реки.

Через минуту движение было заметно всем, хотя никто не мог сказать, несётся ли это стадо зверей, или же повелитель ветров козлоголовый Хоров выпустил порезвиться одного из своих страшных сыновей. Людей там, во всяком случае, быть не могло: слишком быстро надвигался пыльный вал.

Тейко отдал короткую команду, воины рассыпались загонной цепью, пригнувшись пошли навстречу неведомому движению.

– Не отходите далеко от реки! – крикнул вслед Ромар.

Таши шёл вместе со всеми. Неважно, что он до сих пор не может называться взрослым, сегодня ему пришлось сражаться наравне со всеми, и он остался жив, а белый мангас валяется на том берегу. Не отступит он и перед новой опасностью. То, что впереди опасность, Таши не сомневался, – неведомое всегда опасно. Правда, сейчас на руках у него была крошечная черноголовая девчушка, которая, сразу признав Таши за своего, цепко держалась за его шею, но всё же сковывала левую руку. Воин, подобравший дочь Линги, не стал поворачивать обратно и сейчас уже был на середине реки.

«Мне бы тоже надо уходить», – мельком подумал Таши, но вместо того запихал девчонку под рубаху и заново перепоясался, чтобы ребёнок случайно не выпал.

Как всегда, первым понял, в чём дело, Ромар.

– Назад! – закричал он. – В воду!

Охотники остановились, попятились, не зная, какой приказ выполнять. И эта недолгая заминка погубила многих из них. То, что двигалось из степи, на секунду пропало из глаз, скрытое пологой ложбиной, и затем показалось совсем близко, так что бежать уже не имело смысла.

Ничего подобного людям ещё не доводилось встречать. Из пересохших степных пространств, резко вздёргивая сухие мозолистые ноги, непредставимо быстро бежали птицы. Хотя мало кто осмелился бы назвать птицами этих страшилищ. Взрослый человек не мог бы достать им не то что до шеи, но и до гузки. Птицы мчались вперед: шеи вытянуты, нелепо раззявлены кривые клювы длиной куда побольше локтя, бесполезные крылышки раскинуты в стороны, словно великанские птицы собрались взлететь и лишь не могут разогнаться как следует. Слитный топот сотрясал землю.

И лишь потом изумлённые люди заметили ещё одну страшную и нелепую подробность. На спине у каждой птицы, обхватив одной рукой бревно шеи, сидел крошечный человечек. Пронзительное курлыканье птиц сливалось с воинственными криками всадников.

Даже будь у охотников луки, они не смогли бы остановить несущуюся лавину. Среди людей началась паника. Кто-то вскинул копьё, готовясь защищаться, кто-то бросился к реке. Передняя птица поравнялась с одним из охотников. Тот ударил копьем в нависший над ним распахнутый клюв, прямо под заострённый язык. Клюв сухо щелкнул, копье переломилось. Не останавливая движения, птица ударила сомкнутым клювом и, вздёрнув в поднебесье залитую чужой кровью голову, помчалась дальше.

Таши кинул бесполезное копьё и, сорвав с пояса боло, мгновенно раскрутил и метнул его. Бросок оказался удачен. Ремень захлестнул чудовищную ногу, но камни, не причинив вреда, стукнули о грубую чешую. Таши что есть сил рванул ремень, стараясь опрокинуть заарканенную птицу, но та, даже не почувствовав усилий человека, резким движением вырвала ремень из рук Таши. Таши упал на бок, едва не придавив пискнувшую девчонку. На мгновение над ним мелькнули пышные, кудрявящиеся на концах перья и знакомая, заросшая клочковатой бородой мордочка всадника. Всадник, перегнувшись, ткнул пикой, стараясь достать Таши, но юноша рывком уклонился от удара, вскочил и, петляя, бросился к воде. Рядом бежали другие охотники. Птицы настигали их, тратя на каждого не более одного удара. Клокочущий визг карликов победно разносился окрест.

В воду птицы не пошли, и те из людей, кто достиг реки, оказались спасены. Спешившиеся карлики прыгали на берегу, грозили пиками, издевательски вопили и швыряли вслед плывущим камни. Птицы поспешно, словно их подгонял невидимый хлыст, расклёвывали тела убитых: людей и согнутых.

Таши плыл, загребая одной рукой, другой придерживая над водой головку девочки. В груди плескалась бессильная ярость, и даже холодная вода не могла остудить её.

«Карлика надо было сбивать, а не птицу, – укорял он себя, – или попытаться захлестнуть ей обе ноги разом. Если бы ремень выдержал, тогда и птица упала бы… Но главное – карлика достать… жаль не удалось… И всё-таки их лазутчика я застрелил, так что на наш берег они не сунутся».

Великая река течёт плавно и сильно. Таши, оберегая ребёнка, не мог плыть как следует, течение тащило его мимо обрывистого мыса, где пытались высадиться согнутые, мимо заросшей с камышами косы, где был подстрелен лазутчик. Таши плыл, прижимая к себе девочку, терпеливо сносившую передряги последних часов, и старался не думать, сколько мёртвых тел колышется сейчас у самого дна на радость сомам и мелкой уклейке, что первой обсасывает утопленников.

На правом берегу сородичи занимались не слишком весёлой, но необходимой работой. Стаскивали убитых согнутых, чтобы сжечь тела, а потом закопать обугленные кости. Кто остался в реке, с теми вода разберётся сама – это её доля. А погибших на землях рода надо зарыть – нечего зря плодить стонущих духов. Мангасы лежали отдельно, их предназначили в жертву камням – так будет спокойнее.

Пока Ромар и чудом спасшийся Тейко рассказывали вождю о новой напасти, объявившейся на том берегу, Таши подошёл к лежащим на земле мангасам. Теперь он мог рассмотреть их как следует.

Все четверо были очень разными. Это только в сказках мангас всегда великан, на самом деле он страшен не столько силой, сколько неустрашимой жестокостью, презрением к боли и смерти и полным безразличием ко всему на свете. Природа лишила мангасов способности продлить свой род, и они мстили природе, вымещая своё убожество на всяком живом существе, до которого могли дотянуться. Во всём мире одни только согнутые терпели и даже боготворили мангасов, хотя и страдали от них более всего. Никто не мог знать за верное, но рассказывали, что когда охота у согнутых бывала неудачна, то мангас убивал первого попавшегося сородича и жрал его на глазах у остальных. При взгляде на убитых уродов в это легко верилось.

Белого мангаса Таши разглядывал особенно долго. Не хотелось верить, но это бесполое существо было ближе к женщине, чем к мужчине. Круглая голова со стёртыми, ничего не выражающими чертами лица, безволосое, отвергающее загар тело, грудь широкая и плоская, как лощильная доска, бугры мышц на изломанных топором руках. Но когда Таши опустил взгляд на то место, куда пришёлся удар его ноги, он увидел, что чудовищное существо всё-таки было женщиной.

«На мангаске женись!» – вспомнил Таши, и его затрясло от страха, отвращения и ненависти к себе самому.

– Таши! – раздался крик. Вождь звал его к себе, чтобы выслушать рассказ о случившемся на том берегу.

Победители возвращались домой. Шли споро, ибо никакой добычи у согнутых взять было нельзя. Обрывки плохо обработанных шкур и каменные рубила – к чему они? Главным в походе была победа, а ношей – свои товарищи, раненые и убитые. За полтысячи согнутых род отдал семь десятков воинов, и ещё несколько человек были серьезно ранены, так что их пришлось нести. Почти половина погибших нашла смерть на том берегу, и это омрачало радость. Ведь карлики не понесли никакого урона, остановила их только вода. Стоит ли радоваться гибели согнутых, если на их место пришёл столь опасный враг?

Таши шёл вместе со всеми, неся на руках уже двоих детей. Воин, переправивший через реку дочь Линги, остался складывать костры для чужаков, и как-то само получилось, что вторая малышка тоже осталась у Таши. Кроме того, за плечом у Таши висел огромный лук, прежде принадлежавший Туне. Когда Таши принёс лук вождю, тот слепо посмотрел на оружие брата и тихо произнёс:

– Возьми себе. Я видел, как ты стрелял. Только не размахивай им прежде времени.

Топор и птичье копьецо Таши тоже сохранил. А вот боло пропало, осталось намотанным на страшную лапу пернатого чудовища. Хорошо хоть сам жив остался.

Таши шёл и в тысячный раз представлял подробности кровавой схватки, случившейся на берегу. Хотя какая это схватка – чистый разгром. Налетели враги, как дрозды на рябину, в минуту всех поклевали и дальше понеслись. Копьём такую птицу не остановишь, разве что бревно ставить вместо ратовища. Луки бы были с собой… хотя что луки?.. Таши вспомнил плотные, внахлёст лежащие перья, по которым бесследно скользят наконечники копий, и понял, что никакой лук эту броню не пробьёт. Ничем птицу не взять. В одном лишь загадка: почему неуязвимые птицы позволяют чужинцам влезать себе на спину, зачем воюют за них? Надо бы Ромара спросить, не знает ли он такого колдовства. И конечно, в бою следовало сшибать чужинца. Хотя что бы это изменило? Птица всё равно осталась бы. Да ещё не больно-то достанешь карлика, он за своим скакуном, как за деревом, прячется… И всё-таки что-то надо придумать. Река рекой, но признавать, что какие-то уроды оказались сильнее людей, нельзя.

Другие мужчины тоже были озабочены случившимся. До Таши долетали обрывки разговоров:

– За городьбой укрыться и бить из луков в глаз. В глазу всегда слабина.

– Так она и будет у городьбы стоять и глаз тебе подставлять, на, мол, стрельни…

– …Экие громады, какие у них яйца должны быть. Я бы попировал.

– А вот ямы ловчие на узких местах нарыть. Это же гадина тяжёлая, ногу переломит – уже не подымется.

– С мангасами бы их стравить…

– Они и без тебя схлестнулись. Думаешь, от кого согнутые на наш берег дёру дать хотели?

– И всё-таки хорошо, что у нас река. Не достанут.

– А хоть бы и не было реки, что они с нами смогут сделать? Городьбу на птице не пересигнёшь.

– И ты весь век за забором не просидишь. Спасибо предкам, что река течёт.

Вновь разговоры возвращались к лукам или возможности опрокинуть птицу, захлестнув ей обе ноги, или накинуть на неё рыболовную сеть.

Таши подошел к одиноко бредущему Ромару. Спросил:

– Всё-таки кто они такие? Как птиц смогли приручить? Если бы не птицы, мы бы их походя в порошок перетёрли…

Старик поднял голову, тихо ответил:

– Не знаю. Серьёзного колдовства я в них не заметил – так, сущие пустяки. Птицы тоже обычные – вроде дрофы, только громадные. Так что драться с ними не мне, а вам. А кто они такие?.. Про диатритов слыхал?

– Слыхал… – протянул Таши. – Но ведь диатриты – это оборотни, люди-птицы. Крылья у них вместо рук. И потом, их же в древние времена богатырь Параль перестрелял всех до единого. И гнезда сжёг.

– Это в сказке. А сказка, мой милый, только наполовину правдой бывает, потому она и сказка. Многое в ней додумано, многое позабыто. Но кое-что не грех и на ус намотать.

Таши вопросительно вскинул глаза. Ромар перехватил его взгляд, усмехнулся и пояснил:

– Сам видишь, птицу-диатриму ни копьём, ни стрелой, ни боевым топором не взять. А богатырь Параль тебе выход подсказывает: где-то у птицы гнездо есть, а в нём – голые птенчики. Туда и бить надо, если дотянуться сможешь. – Ромар прищурился, глядя вперёд, и добавил, не меняя выражения: – Ну да это потом, а сейчас тебя, никак, ищут. Давай, иди.

Навстречу им от городища бежала женщина. Через минуту Таши смог разглядеть, что это Линга. Кто-то из ушедших вперд парней принёс в селение новости, и Линга, услышав, что нашлась её дочь, побежала навстречу отряду. Другие женщины остались в селении, они ждали воинов, и обычай велел им хранить спокойствие, даже если уже пришла тяжкая весть. И они стояли в общей толпе, продолжая на что-то надеяться. А Линге, которой некого ожидать, дозволено встретить войско на полпути.

Запыхавшись, Линга подлетела к Таши, выхватила у него из рук обеих девочек, прижала к груди…

– Спасибо, спасибо… – твердила она, не глядя на Таши.

Опустившись на землю, Линга выудила из сумки долблёнку с козьим молоком, пристроила на горлышко соску из рыбьего пузыря, сунула младшей девочке, быстро нажевала кусок ячменной лепёшки, замесила в ладони тюрьку с тем же молоком, принялась прямо из ладони кормить старшую, и всё это смеясь и плача одновременно, и успевая свободной рукой гладить то одну, то другую девочку, и выбирать из детских головёнок насекомых, и делать ещё что-то.

С минуту Таши стоял рядом, молча глядя на смешную картину счастья, потом пошёл догонять ушедших вперёд мужчин. За детишек можно больше не опасаться, они пристроены надёжно.

Почему-то Таши было грустно.

Лето вершилось странное, исполненное мрачных знамений и скверных примет, хотя в жизни недоброе случалось не чаще, чем в обычный год. Речные божушки упорно не желали видеть людей, замечать их жертвы и приветственные заклятья. Но рыба ловилась на диво, обезумело бросаясь на любую приманку, наполняя бредни и мрежи. Муха, впрочем, говорил, что волшебство тут ни при чём, ни своё, ни странных существ, а просто река обмелела, как ни в какую засуху не бывает, вот рыба и мечется.

Вода и впрямь стояла низко. Сухой остров раздался вширь чуть не на полреки, и даже в омутах вода заметно спала; старые ивы стояли теперь отдельно от воды, впервые за свою неизмеренную жизнь обсушив корни. Дождей не случалось, хотя тучи, бывало, проходили в поднебесье, и солнце палило не то чтобы слишком, а как и полагается в это время года.

Охотники тоже не оставались без дела, хотя жертвенный дым стлался по земле, а идолы звериных хозяев недовольно кривили измазанные салом губы. Но как ни криви лик, а звери с того берега шли ходом, переплывая обмелевшую реку. Шли не только туры, лошади и горбоносые сайгаки, но и куланы, онагры и тонконогие джейраны, которые обычно в эти края не забредали. Каждый день сторожевые отряды возвращались с добычей, и мясо люди ели словно осенью.

Случалось, шли через реку и люди. Несколько раз дозорные замечали разрозненные группы согнутых. Их подпускали ближе и расстреливали из луков, не дозволяя коснуться берега. Однажды на том берегу появились и настоящие люди. Было их чуть больше десятка, и потому Муха, заметивший пришельцев, попытался заговорить с ними, но незнакомцы ответили камнями из пращи и скрылись в кустах. Камни упали в воду, не долетев и речного стрежня, однако и этого было достаточно. Незваных гостей выследили, когда они пытались пересечь реку в другом месте, привычно подпустили на выстрел и, уже не пытаясь разговаривать, отправили их всех к придонным мавкам.

В селении тоже продолжалась жизнь. Помалу, женской да детской силой, убрали и свезли хлеб, тем паче, что урожай был невелик и большой тяготы не приключилось.

Последний сноп – праздник, какие в году не часто бывают. Сноп нарядно украсили и с песнями таскали по полям, кланялись ожнивкам, оставленным, по обычаю, волотку на бородку, полевику на поиграние. Вечером жгли костры.

Первый костёр Матхи подпалил священным тёртым огнём. Огонь вытирали парни, не луком, не колком, а целой жердиной. Вращали бешеным хороводом, покуда не затлел алым углём вставленный в липовую колоду комель. Огонь, щедро сдобренный соломой, взметнулся чуть не выше перелесков, окружавших поле. Стадо, выгнанное на жнивь, шарахнулось в сторону; пламя, безумно змеясь, отражалось в жёлтых козьих глазах.

У малого костра бил в бубен Матхи, Ромар заклинал потрудившееся поле бесконечной песней: долго тянул каждое слово, покуда воздуха хватало в калеченой груди, и вдруг вскрикивал отчаянно и звонко. Иных стариков в эту ночь в поле нет, семейный люд сейчас пиво ставит с нового урожая, затирает на кислом молоке дежень, женщины пекут замешанный на меду пряник. Общий праздник будет завтра, а сеночь бесится молодёжь, которая и без пива пьяна.

Великий костер трещал посредь поля на самой горушке. Валки соломы светились изнутри золотым жаром, оседали, рассыпались чёрными нитками пепла, огненные смерчики кружили созвездья искр. Жар от костра шёл нестерпимый, и храбрецы, наметившие первыми скакнуть через огонь, отбегали, прикрывая растопыренной ладонью ошпаренное лицо.

Эту песню мы хлебу поём,

Так поём, хлебу честь воздаём!

Девичья запевка приглушила унывную жалобу Ромара. Девчонки по одной набегали к пламени, издали бросали венки, свитые из ячной соломы, кисти рябины да калины: в награду полевикам, соломенным дедам – кормильцам, добрым охранителям. Завтра старшие на поле выйдут, кропить межу пивом, сваренным с первого снопа. Это будет настоящая жертва, а тут просто игра, чтобы девушки прежде времени от огня не бежали. Вот когда парни через костёр сигать начнут – тогда иное дело. А пока – пойте и дарите хлебным божкам вязки рябиновых бус.

Костёр еще пылал в полную силу, окружённый нерассыпавшимся валом жаркого соломенного праха, когда Тейко рванул вперёд, словно метнув себя из пращи, и одним невероятным прыжком пролетел через огненный столб. Он приземлился в тлеющую труху по ту сторону костра и тут же выпрыгнул из пламени, прежде чем оно успело опалить его. Круто развернувшись, Тейко выхватил из огня занявшуюся с одного конца ветку, с торжествующим воплем взмахнул ею в воздухе и с выжидающей улыбкой шагнул туда, где плотной кучкой стояли девушки. Те с визгом кинулись в разные стороны. Ещё бы не бежать, когда у парня в руках дымится головня. Догонит, мазнёт по волосам – и всё, теперь ты меченая невеста, палёная коса. И захочешь, а на смотринах догнавшему отказать нельзя. А то, бывает, разыграется парень и начнёт метить головешкой всех подряд. Что тогда? Хорошо, коли разом у многих в руках огонь, тогда можно и поддаться, позволить избраннику подпалить волос, а потом вздыхать притворно: судьба, мол, не убереглась в сумятице… Но сейчас – иное дело, другие женихи и близко к огню шагнуть не смеют, а этот уже головню добыл.

Кто-то из девушек бросился спасаться к темнеющему под горушкой стаду: не так-то просто преследователю прорваться сквозь плотно прижатые бока овец, преимущество в быстроте мигом сойдёт на нет, да и спрятаться в стаде проще простого – натянешь на голову овчинную телогрею, пригнёшься пониже – вот и нет тебя, растаяла девка в ночи, растворилась меж бараньих шуб.

Но всё же большинство девчонок понеслись к темнеющей за полем роще. Попробуй, поймай бегунью меж стройных стволов, да ещё огонь сбереги, а то получится, что зря бегал, только лоб ветками исхлестал, а суженой не словил. Тоже кто захочет – спасётся, разве что очень уж быстроногий парень положит на тебя глаз. Но тогда, значит, и впрямь – судьба. Зато в лесу хорониться куда как веселей.

Тейко свистнул и припустил за бегущими.

– Горим!.. – молодечески крикнул Ташин одногодок Малон и тоже метнулся сквозь костёр. Разом перепрыгнуть ему не довелось, и Малон выскочил из огня палёный, словно боров, после того как освежуют его охотники. Крякнув с досады, прыгун сунулся было за головнёй, отскочил, отогнанный жаром, но потом достал-таки огня и тоже помчал к лесу.

– Горим! Горим!.. – один за другим парни прыгали через пламя и, размахивая факелами, бежали искать кто единственную, заранее высмотренную зазнобу, а кто и просто куда глаза глядят, задыхаясь от радости и сладкого предчувствия нечаянной встречи в потайной глуби леса. Заметить метнувшуюся тень, облапить, что медведь охотника, ощутить, как рвётся из рук тонкое девичье тело, а потом потребовать непреклонно: «Целуй, тогда пущу!» – и ждать, когда пленница приподымется на цыпочки и чмокнет в щёку, а то и прямо в губы. Неважно, что порой наутро сам не знаешь, с кем целовался в лесу. Дожинки раз в году бывают, в эту ночь многое позволено.

Случалось, возня да поцелуи доводили милующиеся парочки до нечаянного греха. Хорошо, если с суженым – меж собой как-нибудь разберутся. А если вовсе не знаешь, с кем свёл случай на лесной мураве? Тогда – беда. Одно спасение – после свадьбы молодой муж помалкивать будет, что невеста оказалась траченая. А то люди спросят: сам-то где был в ту ночь? Куда смотрел? За кем по лесу гонял?

Ну а чтобы силком девку взять – такого не водилось. Сбежится народ на крик – насмерть насильника потопчет.

Таши стоял поодаль от костра, глядел в сторону, старался не слышать хохота, криков, визга. Не для него праздник, его жизнь заранее другими решена. И хотя никто не возбранял быть вместе со всеми, но любой знает, что ему в горелки играть не следует.

И вдруг Таши зримо представил, как Тейко, злорадно хохоча, гонится по лесу за Уникой, как тычет тлеющим углем в распущенные волосы, как ловит Унику, хватает за плечи и требует поцелуя. Таши гневно зарычал и, не помня себя, ринулся в лес. Он бежал напролом сквозь кусты, меж призрачных стволов, не глядя перепрыгивал кочки и упавшие поперёк пути валежины. Он не слышал смеха, ауканья, топота бегущих ног – всё это было не важно и ничуть не затрагивало напряженных чувств. Он знал лишь одно – Уника там, и он бежит к ней, торопясь и никуда не сворачивая. Таши не мог сказать, откуда пришла такая уверенность: слышит ли он стук её сердца, или, словно охотничий пёс, идёт по запаху, или же просто перед ним распахнулся мир летучих духов и ведёт к цели самой прямой из дорог. Таши некогда было думать об этом. Он бежал. Должно быть, так ощущает мир разгневанный мангас. В эту минуту Таши и был мангасом, готовым преступить любой закон.

А потом наваждение кончилось, и Таши обнаружил, что стоит где-то в самой глубине рощи, ауканье и задорные перепевки едва доносятся издалека, а рядом слышны приглушённые всхлипывания и какой-то совсем тихий, но резкий, свистящий звук. Мгновение Таши не мог понять, что бы это могло быть, и лишь потом сообразил, что так свистит костяной гребень, когда хозяйка резко и зло, не жалея выдранных прядей, расчёсывает волосы.

Таши присел на корточки, вслепую протянув руку, коснулся плеча Уники.

– Это я, – неуверенно произнёс он.

Наступила долгая и такая пронзительная тишина, что песня, которую завели стягивающиеся к опавшему костру девушки, лишь глубже подчеркивала её:

Ежели ты любишь, возьму я за себя;

Ежели не любишь, убью я сам себя.

Сам себя убью, во сыру землю уйду…

Почему девчата в невестину ночь распевают мальчишечье горе, того не скажет и старый Ромар. Так от предков заведено.

Таши осторожно гладил распущенные волосы. Ночь стояла тёплая и сухая, убивающая всякий аромат, но все же Таши учуял чуть слышный запах горелого волоса. Вот почему Уника со слезами драла косу, вычесывая палёные колечки.

– Это Тейко? – не шевельнув губами, спросил Таши.

Уника не ответила, но плечо её под рукой Таши дрогнуло, и Таши понял, что она кивнула головой.

Секунда прошла в трудном молчании, потом Уника произнесла бесцветным голосом, каким сообщают обыденные вещи:

– Всё равно я не пойду за него, пусть хоть всю голову мне спалит. Я лучше сама волосы сожгу, к лесным старухам подамся, злой йогой стану, а за него не пойду. Думать о нём тошно, уж лучше в реку…

– Ну что ты, зачем? – Таши упал на колени, притянул девушку к себе. – Не уходи, я тебя никому не отдам, никому на свете!

Он ласкал волосы, плечи, целовал мокрые, солёные от недавних слёз глаза, Уника вздрагивала от неловких прикосновений, но не отстранялась, а прижималась к Таши ещё крепче…

Старый седой зубр, хозяин рощи, давным-давно заповеданный от всякого охотника, бесшумно вышел из зарослей молодых рябин, остановился, втянул ноздрями воздух, благосклонно кивнул, прислушиваясь к стону, полному боли и любви, и надолго замер, словно страж, не позволяющий приблизиться никакой скверне и злу. Потом он отступил на шаг и неуловимо канул во тьме.

– Уника, Уника… – непрерывно твердил Таши, – родная моя, любимая…

– Что, мой хороший?

Таши тихо рассмеялся:

– Уника, ты понимаешь, ведь я человек! Я настоящий мужчина! Я так боялся, что окажусь мангасом…

– Почему, глупенький? Спросил бы меня. Я это знала с самого начала, всегда.

– Уника, милая, мы теперь на всю жизнь вместе! Так и останусь с тобой навсегда, рук не разожму.

– Конечно, навсегда…

Спасибо Матери-Земле, что ночь темна. Спасибо предкам, научившим забывать, что когда-нибудь всё равно настанет утро.

Глава 2

Никто не знал, сколько лет безрукому Ромару. Даже сам Ромар не знал – сбился давно. Что их считать, годы, – дела считать надо. А дел за долгую жизнь переделано было множество. Именно – переделано, хотя это трудно представить, глядя на безрукого. Когда-то в бездонном прошлом Ромар был молод, силён и удачлив на охоте. Кто знает, возможно, когда-нибудь могла ему достаться нефритовая дубинка вождя, и Ромар держал бы её с честью, но этого не позволил белобородый Рута – шаман, обучавшийся тайному искусству у самого Сварга. Он открыл в Ромаре редкий дар, не всякому кудеснику доступный: делать обереги и амулеты, гадальные кости и иные чудесные вещицы. Кое-что из сотворённых Ромаром сокровищ до сих пор хранится в роду, хотя сила у них уже не та, что прежде. Но в те времена дивным мастером был Ромар, и если бы умереть ему в ту пору, то в песнях имя его осталось бы среди искусников. Но рок судил иначе: не довелось дряхлому Руте передать звонкий бубен Ромару. Случилась большая война с трупоедами.

Трупоеды были жалким народом. Даже согнутые рядом с ними выглядели достойно. Инструмент у трупоедов был самый никудышный, язык невнятный, огня они не знали и вообще мало отличались от обычного зверья. Кормились трупоеды вдоль реки на отмелях, промышляя улитками, червями, ракушками-беззубками и прочей малосъедобной дрянью. Порой им удавалось выловить снулую белугу или тушку утонувшего зверя – тогда они устраивали пиршество, не брезгуя даже самой вонючей тухлятиной. Бойцами трупоеды были никудышными и давно уже исчезли бы с лица земли, если бы не владели могучей и опасной магией, позволявшей им уцелеть. Ни один хищный зверь никогда не нападал на трупоедов. Ни пятнистый леопард, ни собаки, ни жёлтый степной волк, ни тигр, тропивший следы в камышах, ни даже гиены, что набегали порой с юга, оспаривая у трупоедов их смрадную добычу. Как достигали этого жалкие полулюди – не знал никто. Трупоеды не читали заклинаний, не имели амулетов, но могли не только отогнать всякого хищника, но и заставить его сражаться за себя. Война с трупоедами превратилась в ряд непрерывных стычек со стаями волков и шакалов, битвы с тиграми и иными клыкастыми защитниками полулюдей. И всё же трупоеды не сумели удержаться на берегах Великой реки, откатились в леса, а люди погнались за ними. С одним из отрядов преследователей шёл и мудрый Рута со своим учеником.

Уничтожить трупоедов полностью не удалось. Лес встретил незваных гостей угрюмыми ельниками, зыбкими трясинами в окружении непролазного ивняка, сырыми распадками, заросшими серой ольхой, полузасохшей и липкой, словно кто-то старательно плевал на изъеденные тлёй листья. Лес молчал, вернее, говорил непонятно, слитно шумел, перекликался чужими голосами, взрывался скрежетом сороки, выдавая охотника, и незаметно подпускал к чужаку врагов. Кажется, лес, помнивший рогатого Лара несмышлёным сосунком, твёрдо решил сохранить всех и не дать усилиться никому. Значит, слишком возомнивших о себе людей надо проучить.

Ночами вокруг стоянок поднимался шум: трещали ветки, кто-то визжал и хохотал. Охотники стреляли наугад во тьму, но никого подбить не удавалось. И почти каждое утро кого-нибудь из воинов находили мёртвым, с разорванной шеей и изумлённо вытаращенными глазами. Тогда дети зубра ещё не знали о большеглазых карликах – не людях, но и не зверях, злобных порождениях ночи, пьющих чужую кровь. Как обошлись карлики с трупоедами, кто из них победил в неизбежных столкновениях, так и осталось тайной. Во всяком случае, когда люди бежали из северных чащоб, трупоеды были ещё живы и давали о себе знать прежними колдовскими способами.

Трудно сказать, как им удалось захомутать рузарха – самого редкого и страшного обитателя лесов, но однажды, когда охотники разжигали костры на выбранной для ночёвки поляне, а Рута обводил лагерь кругом, который должен был уберечь спящих от кровожадных карликов и бесприютных духов, в мирный час отдыха из чащи выломился никем прежде не виданный хищник. Был он ростом с доброго мамонта и так же волосат, повадками напоминал чудовищную гиену и кабана разом. Ноги его, уродливо несоразмерные: передние вдвое больше задних – оканчивались тупыми раздвоенными копытами. Тяжёлая морда со скошенным черепом состояла, кажется, из одной пасти. Для такого зверя в мире не могло быть противника. Единственными его врагами были бездушные стихии и голод. Необъятную тушу было невозможно прокормить, и потому ужас лесов встречался людям все реже и реже. Зимой рузарх шастал по тайге, громил медвежьи берлоги, летом откочёвывал в тундростепь, преследуя рыжих мамонтов. Жрал всё – живое мясо, падаль, тухлятину. Не брезговал отнимать у волков их добычу, а если серые не желали уступать, то рузарх жрал и волков тоже. На людей рузарх специально не охотился, мелковаты казались ему люди и к тому же редко встречались в чащобах. Но сейчас, ведомый древним чародейством, рузарх пёр напролом, словно вовек ничего слаще человечины не пробовал.

Сопротивляться рузарху оказалось делом бессмысленным. Стрелы повисали, запутавшись в неимоверно густой шерсти, копья не могли причинить зверю вреда, а удары топоров рузарх как бы и вовсе не чувствовал. Спасение оставалось только в бегстве, но люди уже знали, чем оборачивается бегство в сгущающиеся сумерки таёжного леса. Ночные убийцы зорко следили за отрядом и немедленно довершили бы разгром.

И тогда против рузарха вышел Ромар. Один. Безоружный.

– На, подавись! – крикнул он и швырнул в саженную пасть зелёный кулич – плотный ком, хитро сплетённый из мягкой болотной травки.

Отскочить Ромар не успел. Одним мгновенным движением рузарх скусил ему руку, легко, словно это была не рука из мышц и костей, а нежный весенний проросток рогоза. В следующую секунду талисман подействовал, но спасти Ромара он уже не мог.

Рузарх тупо переминался с ноги на ногу, топча лежащее на земле тело. Он уже не хотел никого убивать, он просто ничего не замечал. Впервые в жизни рузарх был сыт. Даже когда ему доводилось задрать отбившегося от стада мамонтёнка, рузарху не удавалось обожраться так. Бездонное брюхо раздулось, его пучило, рузарх тряс башкой, икал, отрыгивал кровью и зеленью. Ему хотелось лишь одного – забиться в чащу и долго-долго переваривать до невозможности сытный ужин. Покачиваясь, бурча брюхом и оглашая воздух довольными стонами, чудовище убралось в заросли. Лишь тогда уцелевшие осмелились подойти к телу Ромара.

Ромар был жив, но искалечен до неузнаваемости. Правой руки не было вовсе, левая – разможжённая тяжёлыми копытами в кашу, болталась на обрывке кожи. Ещё один удар копыта вспорол бок, переломив рёбра. Ромар был без сознания, жизнь стремительно утекала из него.

Зачем Рута взялся врачевать умирающего, никто не понимал. Обычно людям, столь страшно покалеченным, позволяли тихо умереть. Так было легче и для них, и для рода, которому не приходилось кормить калеку. Но на этот раз шаман нарушил обычай. Лыковой верёвкой он перетянул раны, не позволив Ромару истечь кровью, осколком кремня ампутировал изувеченный остаток левой руки, уложил в лубок сломанную ногу, вправил торчащие наружу осколки рёбер и присыпал кровоточащие места жгучим порошком. А потом двое суток сидел рядом, меняя повязки и припарки и отгоняя звоном бубна горячку и лихорадку.

Через несколько дней люди ушли из леса и унесли беспомощного Ромара. Очутившись на родном берегу, Ромар быстро пошёл на поправку. Вскоре он уже ковылял по селению и горестно размышлял, как ему существовать дальше. Как правило, увечные, если у них были хоть какие-то способности, становились мастерами-оружейниками или тянулись за бубном шамана. Способности у Ромара были величайшие, но у него не было рук. И значит, он был никто.

– Зачем ты оставил меня жить? – однажды спросил он у Руты. Старец долго молчал, размышляя, потом ответил:

– Ты сильный человек, Ромар. Ты самый сильный из всех, кого я встречал. Даже отец шаманов Сварг слаб перед тобой. Не перечь, я знаю, что говорю. Нельзя было дать тебе умереть и впустую расточить такую силу.

– И на что теперь эта сила, коли ей выхода нет? – мутно произнес Ромар.

– Это один Лар знает, – отрезал старик. – Может, вся сила впустую перегорит, а может, и прорвётся куда. Это не мне решать, я своё дело сделал.

Ромар остался жить и искать выхода силе. Его голос звучал на совете охотников, хотя Ромар не приносил добычи. Его слушали рыбаки, пастухи и земледельцы. Ромар знал всё, но не мог ничего. Состарившись, Ромар старался больше времени проводить среди подростков. Учил их всяким хитростям и премудростям, хотя что это за учёба, если не можешь ничего показать? Особенно это касалось дел тайных, волшебных, исполненных магии. Старые обереги Ромара ветшали и теряли мощь, а новых не было. Не под силу справить такую работу пальцами ног.

Когда-то, уходя из лесу и унося с собой бесчувственного Ромара, охотники зарыли его оторванную руку в общей могиле с погибшими в тот вечер людьми. И, должно быть, смерть запамятовала про уже похороненного человека, видать, хватило ей одних рук. Годы утекали, а Ромар жил. Два поколения родились и ушли к предкам на его глазах, а Ромар оставался прежним. Иногда он пытался подсчитать свои годы, но не мог – путался, сбивался со счёта. Для всех он навеки останется безруким старцем, и лишь во сне он видел себя молодым, и ловкие пальцы сами делали любую работу.

Особенно тяжко оказалось Ромару разговаривать с колдунами. Покуда жил Рута, можно было стоять за его спиной, как и положено ученику. Но Рута не долго зажился на свете, и на его место пришёл новый шаман, молодой и неловкий. Ему тоже приходилось несладко – знать, что не по праву носишь шапку с погремушками, что другой куда достойнее тебя, и если бы не злая случайность, не гулять тебе по верхнему миру, не тревожить духов, не проникать мыслью к самым корням гор. Оттого и не любили колдуны увечного Ромара, а бывало, что и боялись. Сам Ромар в верхний мир не хаживал, но, случалось, пророчествовал и без бубна. Не было равных Ромару во всяком гадании: об охоте, о здоровье, о будущем урожае и приплоде скота. Говорили, что помогают ему фигурки, выточенные им в незапамятные времена. Может, и так – помогают. Но ведь и другим куколки не заказаны – делай, если руки на месте. Не желая вражды, Ромар сторонился хозяев круглого дома, старался больше времени проводить с мальцами и старухами, но от этого приязнь с шаманами вовсе сходила на нет. Колдовские дела сильно между собой разнятся. Есть великая магия бездушных стихий, есть нечеловеческое колдовство странных существ и бесплотных духов, есть невнятная волшеба чужинцев, и есть тайное знание людей. Всякий человек хоть немножко, но умеет колдовать. Это людское волшебство, оно черпает силу в предках. Настоящий колдун способен не только действовать своей силой, но и повелевать мелкими божками. Как обходятся чужие люди – того никто не ведает. Во всяком случае, к стихиям они тоже не обращаются, сила стихий неприкасаема, управлять ею нельзя, а вот доставить бед она может с избытком.

Но и человеческая магия тоже неоднородна. Мужское волхвование и женские чары несходны промеж себя, а зачастую и просто враждебны. Недаром отец шаманов, всемогущий Сварг, изгнал мудрых баб из селения, отведя им место на выселках, в глубинах и пропастях земных. Старухи йоги не могли простить мужской победы и не раз пытались вернуть былое положение. Поэтому шаманы не без оснований побаивались Ромара, подозревая в нём бабского приспешника.

Скрытая вражда изныла двадцать лет назад, когда изгнанные бабы-йоги откочевали на север, почти потеряв связь с родом, а очередным шаманом стал Матхи.

Как и Ромар, Матхи был калекой. На охоте, когда загоняли к обрыву табун лошадей, могучий жеребец вдруг развернулся и пошёл на загонщиков. Ни копья, ни брошенное боло не сумели остановить его; вожак прорвался, уведя с собой чуть не весь табун. А Матхи остался лежать, сбитый ударом твёрдого, как кремень, копыта. Товарищи привели Матхи в чувство, но свет его глазам так и не вернулся. Матхи ослеп. Хотя слепота шаману не помеха – многие великие чародеи были слепцами.

Из Матхи получился сильный колдун, но главное даже не в том. Матхи был умён и умел не ревновать, когда дело касалось пользы рода.

Два колдуна сидели рядом у мирно тлеющего костра. Утром сюда придут хозяйки, брать новый огонь. Прежде за тёртым огнём посылали к бабе-йоге, а теперь идут на сжатое поле. Всё в мире потихоньку меняется. Ромар видел много перемен и относился к ним спокойно. Но сейчас в мире что-то ощутимо сдвинулось, и это вызывало тревогу.

Вроде бы хлеб собрали, и охота удалась, и в стаде приплод, а рыбы ловится столько, что не переесть. Праздник творится шумный, радостный – роща ходуном ходит. Нет ни голода, ни мора; много молодых парней в этом году станет мужчинами, а там и свадьбы пойдут… О чём тревожиться? Что древяницы замолкли и не отзываются на приветственные заклинания и жертвы? Так от них всё равно пользы никакой. Или что за рекой объявились новые чужинцы? Зато старых не стало. И потом, это же за рекой, а река хоть и обмелела, но для страшных птиц остаётся неодолимой. И всё-таки нет в мире покоя. А Матхи молчит и лишь мрачнеет день ото дня.

Матхи уже не кружил окрест тускло светящего огневища. Он застыл, опустившись на колени, лицо отрешённое, неживые глаза закачены. Лишь руки продолжают жить напряжённой жизнью, ударяют по тугой коже бубна, встряхивают, чтобы звонко разливались костяные брекотушки, указывая волхву дорогу. Бубен – это жизнь чародея. Пройти без него в верхний мир, может, и удастся, а вот вернуться обратно – нет. Заплутаешь, закружишь и останешься навек не пойми кем: не духом, не человеком, а досужим воспоминанием. Внизу ты можешь быть грозным магом, но без бубна наверх пути нет. В том и заключена разница между шаманом и просто волшебником. Шаман порой меньше может, но всегда лучше понимает. Ему открыты пути к первоосновам. Вот только всегда ли помогает бессильное знание?

И всё же Ромар хотел знать, чем бы это ни обернулось для него.

Медленно, очень медленно уплывал Ромар из родного мира, робкими шажками двигаясь по звуку чужого бубна. Его не оставлял страх, что сейчас Матхи глубоко вздохнет, очнувшись, прощально проведёт костяшками пальцев по гулкой коже и отложит потрудившийся бубен до следующего раза. А непрошеный гость останется в смутном мире, и брошенное у костра тело быстро зачахнет без души.

Никто не знает, каков в действительности верхний мир. Разным людям видится он по-разному, да и с течением времени может меняться. Когда-то Рута приводил сюда молодого и неопытного Ромара, и тот помнит нечто безвидное, медленно и слабо шевелящееся. Где-то тлел огонь и, кажется, росли деревья. Однако стоило прикоснуться к трёхохватному стволу, и он бесшумно разламывался, рассыпаясь хрупкими обломками. Рута не велел ничего трогать, а просто водил Ромара, взявши за руку и ничего не объясняя. Потом, когда Ромар лишился рук, Рута уже не позволял ходить за ним в верхний мир, брал с собой другого ученика, которому предстояло держать бубен после его ухода. И лишь перед самой смертью, когда Рута уже не вставал с постели, а порой и попросту заговаривался, он вдруг сказал Ромару, безотрывно сидящему рядом:

– Слушай тайну, которую вовек не скажет ни один мудрец. Эту тайну не передают по наследству, её каждый находит или не находит сам. Но тебе я скажу, потому что ты не можешь ходить туда. Так вот, никакого верхнего мира нет! Не веришь? И всё-таки это так. Есть лишь один мир, и всё сущее пребывает в нём. Верхний мир лишь кажется нам другим миром. Мир подобен реке. Можно смотреть на неё с обрыва, можно наблюдать, забившись в камыши, а можно нырнуть в омут и таращить глаза под водой. Каждый раз увидишь разное, но ведь на самом деле река остаётся неизменной, меняется лишь твой взгляд. Поэтому старайся обходиться без верхнего мира. Быть может, в том и скрыто твое предназначение…

Теперь, вспоминая тот разговор, Ромар мысленно сказал учителю:

– Не знаю, возможно, ты прав, но иногда, чтобы увидеть верный путь, надо поглядеть на мир сверху. И тогда охотник лезет на сосну, а шаман берёт бубен. Трудно идти, не зная дороги, и не возможно вовсе, не зная дороги, вести других. Оставшись без рук, я оказался слепым, потому что иду ощупью.

Бесплотный мир сил и духов поглотил Ромара, беззвучно хлестнув в лицо холодным вихрем, несущим мокрую пыль. Неспокойно было вокруг: что-то двигалось, вздыхало, лопалось с сочным звуком. И ничего не было видно. Может быть, нижний мир навеки стал для него таким, а может быть, ему просто не повезло, и он поднялся на свой обрыв ночью. Интересно, бывает ли ночь там, где нет солнца? И как без света высматривать верный путь?

Ромар шагнул наугад, ударился обо что-то, и оно рухнуло, на миг наполнив молчаливую вселенную звоном и скрежетом. Потом Ромар, кажется, увидел кострище: смутно краснеющие угли и голубые языки угарного пламени, которое никто не поддерживал. Ромар протянул вперёд руку, стараясь ладонью ощутить идущее от огня тепло. «Ладонью? – удивился он и сам себя успокоил: – Да, ладонью». Была рука, была ладонь, а тепла не было, и, значит, не было костра. Мучительно, до истомы хотелось погрузить пальцы в угли, проверить, что там скрыто, но Ромар не стал этого делать. Если Рута сказал истину, то кто знает, что переменится в нижнем мире от этого прикосновения?

Ромар сделал ещё один слепой шаг, прислушался. Слух тоже не помогал, всё кругом было обманным, но всё же врождённым чутьём Ромар почувствовал опасность. Так в тишине и спокойствии идёт степной вал, или страшная волна, прорвавшая в верховьях реки ледяной затор, несётся по узкому руслу, перемешивая грязь, землю, пену, задирая в небеса изгибистый гребень, готовясь смять и растереть в слизь всякого встречного. Но пока бедствие не рухнуло, вокруг царят удивительная тишина и редкостное спокойствие, лишь далёкий бубен продолжает звать, ударяя всё резче и тревожнее. Покорный этому звуку, Ромар шагнул назад и с маху врезался во что-то неподатливо твёрдое, палящее невыносимым огнём и холодом. Оно опрокинуло Ромара, ударило в грудь, размазав по земле, расплескав кровь и разум, ударило, не глядя, не думая и, кажется, даже не заметив. А потом так же безразлично отхлынуло, позволив тому, что осталось, уползать в свой нижний мир.

Ромар открыл глаза.

Малый костёр продолжал тлеть. Липовая колода, в которой вытирали огонь, рассыпалась горой угля, но тяжёлые лесины, уложенные по сторонам костра, не давали углю прогореть слишком быстро, подпитывая кучу жара своей волглой древесиной. Матхи сидел напротив, мерно постукивая в бубен. Редкие сполохи озаряли его лицо и незрячие глаза. Лицо казалось неживым и отрешённым, но Ромар понял, что Матхи уже здесь, что он давно вернулся из верхнего мира и не бросает бубен лишь ради самовольника Ромара.

– Спасибо, – хрипло выдавил Ромар.

– Ты видел? – спросил Матхи, оставив бубен.

– Нет. Там было темно.

– Там было светло, – возразил слепец. – Надо лишь уметь видеть. Но если ты не видел это, то как же ты сумел уйти живым?

– Не знаю. Меня ударило очень сильно. Я уцелел только потому, что ему не было до меня дела.

– Ты знаешь, что это? Или – кто? Прежде я не видал ничего подобного, а теперь уже месяц, как оно бушует там.

– На моей памяти подобного тоже не бывало. Но я всё равно знаю. Это магия мёртвой стихии. Только у мёртвых стихий может быть такая огромная и тупая мощь.

– Ты хочешь сказать…

– Да. Это проснулся кто-то из предвечных властелинов. Их осталось всего двое: Хоров и Кюлькас. Я не знаю, который из них открыл глаза, не знаю, что его разбудило, не знаю, как усыпить его вновь. Но теперь я понимаю, откуда идут тревога и неустройство в мире.

– Ромар, – прошептал Матхи. – Мне страшно. Я часто поминал в молитвах и заклинаниях древних владык, но надеялся, что в жизни их нет, а есть лишь косная сила, которую невозможно побороть, как нельзя запрудить Великую реку, но которая пугает не больше, чем река, когда стоишь на берегу. А теперь всё это стало правдой, и я не вижу силы, способной остановить этот поток.

Ромар вспомнил старого шамана маленьким белоголовым мальчишкой и не удивился последним словам.

– Ничего, – сказал он. – Мы что-нибудь придумаем.

Каков ни будь праздник, а вечным ему не бывать. Августовский день – не июньский, он куда короче, а дел требует побольше. И хотя дожинки еще не кончились и вечером праздник продолжится, с утра всех зовёт работа. Со второго дня дожинок считается новый год, а его с новым огнём встретить надо. С вечера все очаги в селении погасили, золу через порог кинули, развеяли по ветру. Перед рассветом хозяйки пошли на поле за новым огнём. Нагребали в черепок горящих углей, одаривали колдунов пирогом с вязигою. Пирогов натащили гору, а вечером сами же и съедят. Вечером – главное действо дожинок – поле на зиму почивать укладывают. А с утра – как ни крути – работа.

Таши помогал заготавливать рыбу. Работа считается детской, но по нынешним уловам – мужику впору справиться. Вот Таши на неё и поставили. Женщины возле уреза воды потрошили рыбу, мыли, сливали в корчаги налимьи и сомовьи молоки, разделывали тушки, и Таши таскал готовое наверх: нанизанные на вертела жемчужные звенья севрюги, розовые, сочащиеся неяркой кровцой пласты сомовины, связки мелкой рыбёшки. Наверху дымно тлели смолистые корневища и горькие осиновые плахи. Чумазый Муха распоряжался в коптильне. Праздник не праздник, а рыбы надо накоптить побольше. Хлеб в этом году родился неважнецкий, трава повыгорела – значит, и на стадо надежда невелика, грибов в дубравах и вовсе нет. Правда, грибам ещё и не время. Сговорятся Кюлькас с Хоровом, пришлют тёплых дождей, так мигом насыплет по рощицам груздей и лисичек – только успевай ломать. А ну как не будет дождя? Тогда вся надежда на рыбу.

Таши, не чувствуя тяжести, бегом взбирался на обрыв, обрушивая лавины песка, скатывался к воде. Радостная сила переполняла его. Жаль было лишь одного: Уники нет рядом, с утра её забрал Ромар для каких-то своих колдовских дел. Но ведь не на век забрал: вечером они непременно увидятся. Ожидание наполняло душу жгучей дрожью, заставляло торопить время и торопиться самому.

К полудню из селения принесли обед. Сегодня весь род ел дёжень на простокваше, затёртый из нового, ещё не высушенного зерна. Хлебали дёжень из большущей лепной миски, сидя кружком. Тёплый ветер рябил воду на реке. Вкусно пахло свежей рыбой. Хорошо было.

После обеда все, кто помоложе, полезли купаться, хотя вода была уже по-осеннему холодна. Лишь двое сменщиков в коптильне продолжали поддерживать огонь. Таши уже два года не купался на глазах у людей. Не мог вынести любопытных взглядов, искоса кидаемых на его нагое тело. Неважно, что с виду он точно такой же, как и прочие люди, но вдруг он всё-таки мангас? Бывает, что так просто мангаса от человека и не отличишь.

Сородичи всегда купались вместе, не разделяя мужчин и женщин и не смущаясь человеческой наготой. На этот раз Таши скинул одежду и бросился в непривычно медленную и мутную воду. Теперь даже на середине потока было видно, что река больна, но сейчас Таши мог думать только о радостном. Единым духом он отмахал сажёнками до середины реки, чуток полежал на воде, позволяя струям сносить себя вниз, и, словно проснувшись, принялся выгребать против течения, чтобы выйти из воды там же, где входил. Обычно пересилить реку оказывалось очень не просто, но сегодня Таши не чувствовал усталости. На берег он выходил медленно, не торопясь, сгоняя ладонями струйки с груди и боков. Как и прежде, он чувствовал на себе опасливые и нескромные взгляды, но отныне ему не было до них дела. Смотрите сколько угодно, всё равно ничего особенного не высмотрите. Я такой же человек, как и все, я настоящий, как бы вам ни хотелось видеть во мне урода.

Обсохнув на ветру, Таши оделся, прилёг под обрывом, зажмурив глаза и подставив лицо нежаркому уже солнцу. Лик Дзара ало просвечивал сквозь прикрытые веки. Потом его заслонила чья-то тень. Таши открыл глаза. Рядом сидела Линга и пристально смотрела на него.

После того как у Линги вновь появилась дочь, да ещё и не одна, молодая женщина словно ожила. Люди снова вспомнили, кто был в роду первой певуньей. Казалось, Линга помолодела, а уж похорошела наверняка. Когда наступит вдовья ночь и мужьям будет запрещено ночевать дома, такая не останется в одиночестве. Последние дни Линга встречала Таши улыбкой, видно помнила, кто принёс в селение её девочек. А может быть, просто радовалась, что она теперь не бездетная вдова и, значит, ей уже не грозит судьба мангаски.

– У тебя через месяц испытание, – тихо сказала Линга.

– Ну… – внутренне сжавшись, согласился Таши. Неуместное напоминание резануло его словно ножом, разом погубив солнечный настрой. Ведь и в самом деле, для рода ничего не изменилось, он остаётся под подозрением, и испытания никто не отменял.

– Я очень хочу, чтобы ты выдержал.

– Спасибо, – натужно выдавил Таши.

– Я действительно этого хочу. Если ты согласишься, если так тебе будет легче, то я могла бы сама вызваться быть той женщиной, с которой тебе надо будет… ну, ты понимаешь. Не бойся, ты не обидишь меня. Я пойду на что угодно, лишь бы все кончилось благополучно.

– Но ведь… – Таши сел, недоумённо глядя на Лингу. – Ведь у тебя теперь есть дети. Жребий не может пасть на тебя.

– Это неважно. Я попрошу, и люди согласятся. Им это всё равно, а мне очень важно, потому что если ты не сумеешь доказать им, что ты человек, то они убьют Лишку.

Теперь всё стало на места. Лишкой старухи нарекли спасённую девочку. Линга нянчила её вместе со своей дочкой, хотя судьба девочки до сих пор не была решена. Ведь если Таши мангас, значит, Лишка тоже не настоящий человек, а чужинка, и её следует убить. Вот почему Линга пришла к нему.

– Если хочешь, – лихорадочно шептала Линга, – приходи этой ночью ко мне. Ты сможешь проверить себя и привыкнуть ко мне. Тогда на испытании всё получится само собой. Я знаю, что получится, я же видела тебя только что. Ты настоящий мужчина, среди родичей никто не сможет стать рядом с тобой.

Таши молчал. Горло свела тугая судорога.

– Я понимаю, что я старше тебя и некрасивая. Но ведь другие вдовы ещё старше. Если я буду тебе неприятна, я не стану тебя держать. В нашем семействе много молодых девушек. Скоро они повыходят замуж, а потом кто-то из них овдовеет, и ты сможешь уйти. Я на всё согласна, лишь бы ты был в порядке. А то кое-кто из мужиков говорит, что надо не только Лишку убить, но и Тину. Она, мол, тоже у согнутых побывала.

– Не тронет её никто, – наконец заговорил Таши. – И всё будет хорошо. Только… не надо сейчас об этом говорить.

– Ладно, я не буду, – поникла Линга. – Пошли работать. Бабы уже рыбу потрошат.

Ромар недаром выделял Унику среди всех девушек рода. Он обратил на неё внимание семь лет назад, после одной ничем не примечательной истории. Всего лишь кто-то посадил хомут на нос юному Тейко, бывшему в ту пору первым сорванцом в селении. Нос покраснел и распух. Боль была страшная, Тейко, позабыв, что охотник должен быть терпелив, подвывал тихонько и никому не дозволял прикоснуться к пострадавшему носу. Больного привели к Матхи, и тот сразу увидел четкую полосу, словно нос перевязали прочной бечёвкой, затянули на двойной узел да так и оставили. Шаман смазал распухший носище жиром угря, прочёл простенький заговор и принялся ждать результатов.

Случай казался самым что ни на есть обыденным. Обидел кого-то Тейко, всерьёз, до самых сердцов обидел, а тот, скорее всего даже не понимая, что делает, наслал на обидчика порчу. Среди детишек такое сплошь и рядом бывает. Теперь, когда в дело вмешался шаман, Тейко должно было полегчать, а вот у незадачливого ведьмака в скором времени распухнет собственный носишко. Его и будут лечить, объяснив к случаю, что не полагается вредить колдовством члену рода. Заодно Матхи узнает на будущее, в ком из малышей бродит колдовская сила, приглядит, кого стоит особо тщательно учить тайному мастерству.

Но на этот раз у знахаря ничего не вышло: новых болящих не объявилось, Тейко рыдал уже дурным гласом, а нос стал не красным и даже не лиловым, а густо-чёрным. Использовать сильные, рассчитанные на взрослого чародея заклятия Матхи не решился – так можно было запросто погубить невольного вредителя, которого шаман тоже должен был беречь. Но и обычными методами снять хомут не удавалось. Тогда Матхи позвал на помощь Ромара, чего прежние шаманы боялись как огня, предпочитая делать ошибки, но не обращаться к опасному сопернику.

Ромар раскинул фигурки, прошёлся по селению, и через полчаса Тейко разом полегчало, словно чирей прорвался. Но никто из других детей не заболел, и вообще вредитель никак себя не проявил. На осторожные расспросы Ромар сначала долго вздыхал, а потом нехотя объяснил Матхи:

– Не нужно тебе знать, кто это. Никакой пользы от этого не будет. – Он ещё помолчал, и, когда Матхи уже потерял надежду услышать ответ, добавил: – Девчонка это.

– Но ведь…

– Да, у этой девчонки великий дар. Прежние берегини за неё всё что угодно отдали бы. А теперь… что об этом говорить? Ты её испортишь, покалечишь зря, а у меня она знахаркой вырастет, травницей, ведуньей. Настоящей травницей, а не как нынешние неумёхи. Тебе это, может, обидно, а роду лучше будет.

– Мне не обидно, – сказал Матхи. – Делай как знаешь.

Уника в ту пору была голопузой малявкой, которую от остальных девчонок отличали только волосы: такие густые и длинные, что при желании они могли закрыть её всю целиком. Эти волосы и не давали покоя Тейко, который при всяком удобном случае драл их нещадно, покуда не поплатился собственным носом.

С того времени, изредка, понемногу, Ромар начал приближать Унику к себе. Брал с собой, когда ходил искать лечебные и чудодейственные травы или заговаривать поле против вредной зерновки или сорняков. В любом деле Ромару нужен был помощник. Заклинание произнесть не сложно, а кто потом запретительный узел на повилике завяжет? Без рук ничего не осилить: ни корешок калгана из земли выкопать, ни даже сорвать с пониманием редкий четырёхлистник клевера. Его с долгим поклоном брать положено, и не как-нибудь, а обоеруч. Тут калеке не управиться.

Вторым помощником Ромара был Таши. Колдовская суть в нём была слабенькая, но даже в те времена, когда была жива его мать, Таши оставался в роду на особицу. Сторонились его, старались дел не иметь. А возле Ромара мальчишке было спокойно, никто ему о злом не напоминал. Ромар, напротив, всячески привечал приблудного мальчонку.

Так и бродили они втроём, уходя иногда на несколько дней кряду, как охотничьему отряду впору. Лата, мать Уники, волновалась, конечно, но потом и она привыкла. Когда Ромар рядом, ничего с ребёнком не случится. Да и младшие дети, которых у Латы было уже четверо, мешали бояться за старшенькую.

Ромар помалкивал об удивительных способностях девчонки, которую он пригрел возле себя, да и Уника понимала, что хвастаться ей не стоит. Не дело сопливке показывать, что в тайных женских искусствах она седым старухам нос может утереть. Тоже, конечно, не во всяком деле: кое-какие ухватки лишь с годами даются. Не мудрено, что даже Таши принял слова Уники об уходе в лесные скиты за пустую браваду обиженной девушки. Теперь, впрочем, и сама Уника не стала бы повторять глупые слова. Так же как и Таши, она ждала вечера и не думала ни о чём.

Неподалёку от селения, в дубраве, где когда-то стояло женское капище, была у Ромара откопана землянка. Не сам копал, ясное дело, люди помогли. Понимали, что нельзя зазря бросать наворожённое место. А Ромару верили, он присмотрит.

В землянке хранились вещи самые неожиданные и малопонятные. Двери в землянку не запирались, но никто даже из самых отчаянных сорванцов никогда не согласился бы войти туда без приглашения, особенно если хозяина нет рядом. Любой знал, что баловство может обернуться немалой бедой, недаром же отнесена колдовская берлога от людского жилья.

Самому управляться в землянке Ромару было трудненько, и он звал помощников, выбирая их среди детишек. Когда-то и Матхи помогал старику в его делах, потому, должно быть, и относился к нему с почтением, погасив былую неприязнь шаманов к безрукому колдуну. Последние пять лет в землянке хозяйничала Уника. Конечно, появлялась она там раз или два в месяц, так что никто не мог заподозрить в девочке будущую колдунью. Просто объявилась у Ромара любимица, вот и ухаживает за стариком.

На этот раз Ромар попросил себе Унику на весь день. Лата поморщилась, но отпустила. Всё равно дочь уже считай, что замужем, так пусть последние дни доходит свободно.

Уника принесла на старое капище тёртого огня, загнётила костерок. Из землянки приволокла чёрный от сажи горшок, накипятила воды, пристроила горшок боком к углям, чтобы варево томилось, да не кипело. Ромар называл, чего брать и сколько, а Уника сыпала в горшок толчёные корни, размятые травы и листья, ягоды боярышника. Ромар пел невнятно, призывая Мать-Прародительницу, что-то просил у неё. Ни о таких заговорах, ни о подобном зелье Уника прежде не слыхивала. Что-то небывалое варилось сегодня: травы в ход шли сильные, а то и просто злые – чабрец, зверобой, конопля, красавка. Потом Ромар велел бежать к рыбарям, просить налимьих молок, да не просто, а чтобы с плёнками. Тут уж стало не понятно вовсе: что за ушицу затеял старик?

Уника схватила чистую ендовушку и отправилась на берег. Покуда её не будет, Ромар и один обойдётся – не велика тягота подкидывать разутой ногой на угли можжевеловые веточки. На берегу был перерыв, народ купался, лишь у коптильни шла работа, да несколько старух продолжали безостановочно нанизывать на лозу верхоплавку, мелкую рыбёшку, что не коптят, а сушат впрок. Уника спросила молок, дождалась кивка, отлила сколько нужно, стараясь, чтобы побольше попало плёнок. Поблагодарила хозяек и поспешила назад. Уже с обрыва оглянулась еще раз. Таши медленно, как напоказ, выходил из воды. Унику он не заметил.

Упревший отвар вернули на угли, и, когда вода зашлась белым ключом, Уника вылила туда молоки. В воздухе запахло варёной рыбой – совершенно не колдовской запах. Раствор сразу помутнел, сверху пошла пена.

– Пену снимай – и на угли! – скомандовал Ромар. – А что погаснет – отгребай в сторону, потом через них цедить станем.

Уника кивнула и проворней заработала точёной деревянной ложкой, помешивая кругами, посолонь, чтобы колдовство вышло добрым. Бормоча заговоры, отобрала притухший уголь в цедилку. Густой мутный отвар потёк на уголь, обнаруживаясь снизу чистым сиропом нежного палевого цвета.

– Догадалась, для кого средства варим? – спросил Ромар, отставив на время наговоры. – Это любовное зелье, для Таши. Сама знаешь, какая ему беда предстоит. Надо ж было придумать: заставить парня на глазах у всего рода женщину паять. Так – разве что пень бесчувственный сможет. Ну да ничего, от твоего варева Таши не только на вдову, а на колоду еловую полезет, она ему милей зазнобы сердечной покажется. И глядит кто на него али нет – дела ему не будет. Он и не поймёт, что кругом творится. Так и спасём парня, а то я его знаю: гордый, лучше помрёт, чем собой поступится… Э, да ты чего ревёшь, девка?

– Дым глаза ест, – глядя в сторону, произнесла Уника.

– Коли так, то ничего. С девичьей слезой зелье ещё забористей получится… – Ромар насупился и добавил сердито: – Ты думаешь, мне его не жалко? Я который год за него сердцем болею. Потому и мудрую тут, чтобы всё добром кончилось. Потом и для вдовы средство сварим. Тогда и ей обиды не будет. Станут они у нас жить как два голубка, детишек плодить. И мы с тобой порадуемся, на них глядя. Верно я говорю?

– Верно, – судорожно кивнула Уника.

– Ну и не плачь, раз так. Всё будет хорошо.

– Я и не плачу. Это дым можжевеловый глаза слезит.

Быстро или через силу, с ожиданием или душевной тоской, но так или иначе вечер наступил. Вновь на большом поле рассыпали искры костры, щедро прикармливая потрудившуюся землю золой, ныла жалейка, разливался рожок и берестяной гудочек. Вновь кружил хоровод, на этот раз общий, все в него встали, кого ноги держат. Ну и конечно, угощение выставлено: предкам, полю, Матери-Прародительнице, твари земной, нежити окрестной, нечувствительным духам, а больше всего – себе самим, в награду за труд и маету. Ели медовый пряник, остатки утреннего дёжня, жертвенные пироги. Ели жареную свинину – охотники постарались! – и отварных судаков, с утра принесённых рыболовами. Крошек не подбирали, щедро сыпали вокруг в пользу всякой ползучей мелочи. Угощение щедро заливали пивом. Захмелев, начинали разговоры, хвалились удальством, охотничьей удачей, промысловой ловкостью. Кто потолковей, те помалкивали: дела сами за себя говорят. Молодёжь, прошлой ночью убегавшаяся до томной боли в ногах, неприметно разбредалась по укромным местечкам, обходясь на этот раз без горелок и ауканья. А кто не подобрал себе зазнобушки, тот сидел на виду, утешаясь пивом и комковатым сыром.

Таши и Уника не появились на общих дожинках. Задолго до условленного часа, едва начал сереть вечерний воздух, Таши ускользнул от других парней, собиравшихся на поле, и побежал в рощу на условленное место. И всё-таки Уника уже была там. Сидела, бесцельно раздёргивая цветок запоздалой ромашки, словно гадала: любит или нет? Таши подошёл, встретил вымученную улыбку и как-то сразу понял, о чём думает Уника. Он опустился перед ней на колени и замер, не зная, что сказать и как утешить любимую.

– Ничего, – первой сказала Уника. – Не думай о дурном. Ведь у нас впереди целый месяц счастья. А может быть, мы с тобой и потом сумеем видеться.

– А Тейко позволит? – желчно спросил Таши, с ужасом чувствуя, что произносит что-то невозможное, о чём сам вскоре будет жалеть.

– При чём тут Тейко? – Уника обхватила руками голову Таши, прижала к груди. – Мне ты нужен. А он позлится и утешится.

– Нам всё равно не позволят пожениться. Мы с тобой из одной семьи. И даже если бы разрешили, я не желаю испытания: ни себе, ни тем более тебе.

Уника усмехнулась едва заметно:

– Да кто же тебя спросит? Настанет время, пойдешь и выдержишь любое испытание.

– А ты?

– Что я?.. Я так останусь.

– Я не хочу.

– Ты думаешь, я хочу? А что делать? Таков закон рода, здесь ни Ромар, никто не поможет.

– Но от испытания я всё равно откажусь.

– Замолчи!.. – выдохнула Уника. – Или говори о хорошем. Ведь у нас всего месяц остался быть вместе… Да и то… сегодня праздник, а в остальные дни дома ночевать придётся, значит, только урывками видеться. Не смей тратить эту ночь на тоску. Лучше скажи, что ты меня любишь…

Джуджи заревела незадолго перед рассветом.

Таши ещё не проснулся, но тело само вскочило, и плотный кожан, способный сберечь от стрелы, ежели она на излёте, уже был на плечах, и лук сам прыгнул в ладонь, а стрелы – яблоневые и нащепанные из гнуткой птичьей кости – переполняли колчан.

Джуджи хрипло вопила, заставляя думать, что враг уже подобрался к ней вплотную. Хватая боевой топор, давно насаженный на рукоятку, Таши мельком подумал, что, должно быть, так оно и есть: враг лезет через реку едва ли не напротив селения, лишь самую малость выше, там, где вода дробится на плёсах.

Предчувствие не обмануло – именно туда и послал воинов Бойша.

Оказалось, что дозор заметил на том берегу костры, а посланный лазутчик донёс, что там остановились настоящие люди, их немало, они мастерят плоты и не иначе с рассветом всем скопом двинутся на родовые земли. В таком деле сторожевой отряд своими силами справиться не мог; воевать с людьми – это не согнутых бить, оно пострашнее, хотя мангасов среди истинных людей не бывает. Но зато с людьми можно говорить и договариваться, даже если это враг.

– Нужно подать им сигнал, – приказал вождь. – Ставьте вдоль обрыва костры!

Вскоре на берегу заполыхала дюжина высоких костров. Багровые языки слабо светили в занимающемся утре, но дымных столбов не заметить было невозможно. И всё же изощрённый слух улавливал за рекой дробный перестук: там продолжали ладить плоты. Значит, как свет станет – поплывут. Оставалось ждать.

Вместе со всеми охотниками на берегу стоял Таши. Никто его не гнал, и даже косых взглядов в его сторону не было. Не то время, чтобы косо смотреть на человека, способного послать стрелу на тот берег. Впору возгордиться, но где-то в самой груди Таши жила нервная дрожь. «Это от холода, – убеждал он себя. – Утренник сегодня знатный, вся трава в инее…» Твердил успокоительные слова, как заклинание, но знал, что на самом деле дрожит от иного озноба. Ведь на том берегу – настоящие люди, хоть и враги. И биться с ними тяжелей, да и руку не вдруг подымешь – на своего-то.

На левом берегу не как здесь, камыш тянется плотно, отступая лишь у Сухого острова. Что в нём творится – даже с обрыва не разглядеть, лишь слышно тюканье тёсел да изредка приглушенные голоса. Значит, уже не таятся, понимают, что их заметили, и ждут, раз по-над обрывом такие кострища развели.

На кромке обсохшего берега появились первые фигуры, волочившие на катках плоты.

Таши знал, что произойдёт дальше: на плоты кинут вязанки хвороста, которые прикроют пловцов, хворост спрыснут водой против огненных стрел, позади этой ограды разложат оружие, особо сберегая луки, чтобы волна не замочила, а сами поплывут, придерживаясь за брёвна и толкая защитный плот впереди себя. И, конечно, постараются успеть, пока не миновал предутренний час и голубой воздух обманывает взгляд стрелков. За последнее, впрочем, можно быть спокойным – и без того уже светло, а пока те с хворостом управятся, и вовсе солнце глаз покажет.

– Да что ж они творят, головы еловые?! – воскликнул стоящий неподалёку Ромар.

Теперь и Таши видел, что происходит на том берегу. Люди споро скатывали на воду наспех связанные плоты, но никто не укладывал на брёвна защитных валков. Вместо этого женщины потащили тюки с вещами, горы всякого барахла, без которого не прожить человеческой семье. Меж котомок и кутулей усаживали детишек, словно собирались их отправить под первые, самые меткие выстрелы противника. Работали спешно, не глядя на гористый берег, где смертельным частоколом темнели фигуры воинов, не желавших допустить беглецов на свой берег.

Таши смутно подумал, что если очень постараться, то он действительно мог бы послать стрелу на тот берег. Пусть неприцельно, но стрела долетит. А когда плоты достигнут бурунов, под которыми прячется каменистая отмель, детей на плотах можно будет отстреливать на выбор, заранее намечая будущую жертву.

– Не стрелять! – вполголоса прошел по цепи приказ, и Таши вздохнул с облегчением. Всё-таки хоть и нет такого закона, но всякий знает: когда бьёшься с настоящими людьми – детей не замай!

Плоты отвалили от берега и остановились у первой же отмели, зажатые воткнутыми в дно древками копий. Воины над обрывом молча ждали. Внизу на реке вышли вперёд двое мужчин. Один из них, с бородой, спускавшейся едва ли не до пупа, держал в руке тяжёлое копьё, перевитое тёмными полосами, – не иначе символ рода, священное оружие предков. Над рекой пронёсся хриплый крик, не человеческий, но понятный всякому. Так ревёт матёрый бык, видя опасность или вызывая на бой соперника.

– Так и есть, – негромко сказал кто-то. – Дети тура. Быть войне.

Когда-то род зубра и род тура жили рядом и считали друг друга братьями, но уже много поколений, как их пути разошлись. Сперва кто-то не поделил добычу, взятую на совместном лове, потом возник спор из-за рыбных тоней, и был этот спор решён силой в пользу зубров. В ответ бывшие друзья умыкнули из селения несколько девушек и ушли за реку. Так родилась вражда, которой никто особо не был обеспокоен, ибо река была надёжной границей. Но теперь род тура появился вновь. Их было больше тысячи человек, и отступать они явно не собирались.

Кричавший передал копьё своему товарищу и бросился в воду. Плыл споро, не прячась от стрелков, волна бурунами разбегалась от мелькающих рук. Силён был бородатый и силы своей не скрывал, чтобы все видели вождя.

– Не стрелять! – ещё раз прошёл по цепи приказ Бойши.

Пловец достиг берега, выпрямился. Мокрая борода налипала на обнажённую грудь, вниз сбегали струйки.

– Что вам здесь надо? – потребовал Бойша, шагнув на край обрыва. – Ваши прадеды оскорбили наших предков, и обида не смыта до сих пор. Детям тура нет хода на наш берег.

Бородатый стоял внизу, по колени в воде, отчего поза его казалась униженной.

– Мы просим прощения за старые обиды, – глухо сказал он. – Когда-то наши роды дружили. Немало нашей крови течёт в ваших жилах, и в наших телах есть ваша кровь. Ради этой крови я прошу мира.

Бородатый говорил, смешно пришепётывая, иные слова были не знакомы вовсе, но всё же речь поняли все. Видно, и впрямь некогда два рода жили рядом.

– Что вы хотите? – повторил Бойша.

– На наши земли пришла беда. Неведомые чужинцы, оседлавшие птиц-людоедов. Их ничто не может остановить. Наши лучшие воины погибли, мы потеряли стада, и хлеб остался не убран. На правом берегу больше нельзя жить.

– Однажды вы уже обманули нашу дружбу, – непреклонно произнес Бойша, – а теперь просите наших земель?

– Мы просим дозволения пройти через ваши земли. Мы сразу уйдем на север, где начинаются безлюдные леса, или на запад, в горы.

Бойша долго молчал, сдвинув тяжёлые сросшиеся брови. Не так это просто – принять подобное решение. Чтобы заключить мир, должны собраться главы семей, но и война с отчаявшимися, на всё готовыми людьми – тоже не мёд. Тяжкий груз должен взвалить на себя вождь.

Ромар и Матхи одновременно шагнули, собираясь подняться наверх, но в это время Бойша поднял нефритовый жезл и объявил своё решение:

– Зубры пропустят вас через свою землю.

Чуть слышный шелест прошёл за спиной вождя. Кто-то вздохнул с облегчением, другие, напротив, напряглись, готовые оспаривать самовольное решение.

– Но… – не давая времени разгореться недовольству, продолжил Бойша, – пока вы не переплывёте Белоструйную, ваши матери будут заложниками у нас, потому что верить вам трудно. Сейчас, пока вы стоите посреди реки и не можете отступить, потому что боитесь людей-птиц, вы готовы обещать всё, но мои люди опасаются, что, взойдя на берег, вы скажете иное.

– Мы согласны, – донеслось из-под обрыва. – Наши матери однажды уже родили нас на свет и сейчас готовы вновь подарить жизнь своим детям.

– А за проход сквозь наши земли, – продолжал диктовать Бойша, – и за прежние обиды, и в знак будущего мира вы оставите нам своих дочерей, которым этой осенью подойдет пора называться невестами. В наших домах не поровну женихов и невест, поэтому нам надо… – вождь на мгновение запнулся, спешно принимая решение, – восемь девушек, которых мы выберем сами.

Бородатый медленно, через силу кивнул:

– Прадеды были не правы, когда начали эту войну. Мы согласны. Ради завтрашнего мира, ради того, чтобы жил род.

Он повернулся и пошёл в воду.

– Женщины пусть идут первыми! – крикнул Бойша.

Таши глядел вслед уплывающему бородачу и медленно, с трудом соображал. Мысли тяжело ворочались, словно по затылку тяпнули преизрядной дубинкой. Почему вождь потребовал восемь невест? Род делится на несколько больших семей, и лишь шаман и старухи умеют разобраться, кому из какой семьи надо выбирать невесту. Порядок этот менялся год от года, и почти каждый раз случалось, что женихам какой-нибудь семьи не хватало наречённых, поскольку та семья, куда позволено свататься, оказалась меньше. И это в то время, когда в другой семье девушки остаются бобылками. Старухи говорили, что в этом году семеро парней не найдут себе пары. Почему же вождь потребовал восемь невест? Неужели восьмая предназначена ему? Пожалел, значит, вождь отдавать на позорище вдову… Или, напротив, верит в Таши, хочет ему правильную семью, а не жизнь с перестарком. Один Лар знает, о чём думает вождь, а Таши дозволено лишь догадки строить да мучиться неизвестностью.

Посланец тем временем вернулся к своим, некоторое время что-то разъяснял им, после чего первые плоты двинулись поперёк течения. Большинство мужчин, как и было приказано, остались на отмели.

– А вот сейчас, – смачно протянул пастух Мачо, – баб и пожитки наверх поднять, а мужиков в распыл, чтобы понимали, с кем дело имеют!.. Жаль, Бойша у нас не мужик, а кисель овсяный. Так сделать – всем бы молодух достало.

– Ума у тебя достало – такое сказануть, – отозвался Муха. – Никак у баранов своих набрался. Молодку ему захотелось… А потом эта молодка за мужа да за братьев тебя ночью придушит.

– Меня, поди, не придушит! – отмахнулся Мачо.

– Я сам тебя придушу! – Муха ловчей перехватил острогу, которую даже в бою предпочитал всякому иному оружию. – Чтобы ты род не позорил.

– Ещё подумать надо, кто род позорит… – проворчал Мачо и на всякий случай отошёл в сторонку.

Плоты ткнулись в берег. Первой на камни сошла высокая старуха в нарядной меховой кацавейке. Ни годы, ни тяжкий труд не сумели согнуть её спину и погасить огонь глаз. Следом на обрыв поднялись ещё шестеро старух, старших в своих семьях, а за ними бледные, жмущиеся друг к другу девчонки – те, кому этой осенью предстояло пройти посвящение.

– Мы пришли, – произнесла предводительница, глядя поверх головы Бойши. – А это наши дочери. Выбирай.

– Не мужское дело девчонок щупать, – проворчал Бойша. – Не коз покупаем. Сейчас придут наши хозяйки, они выберут. И не смотри на меня волком, – добавил он. – Не на смерть девиц отправляешь. Дозволит Лар – ещё свидишься с дочками.

Таши с мистическим ужасом смотрел на сбившихся в кучу девушек. Сейчас старухи выберут среди них восьмерых, а потом случай отдаст одну из восьми ему. Великий Лар, зачем? Пусть лучше будет вдова. А еще лучше – умереть, чтобы вовсе ничего не было. Вот только Унику жалко, и Лишку. И до смерти не хочется умирать, зная, что ты человек. Светлый Лар, лёгкие духи, где выход? И главное, ничто, даже самая малость, не зависит от него. Зависит от Ромара, от вождя, даже от Линги зависит, а от него – нет. Смешно, но судьбу этих девочек тоже будут решать чужие люди. Вот именно – смешно. Что ещё остаётся делать? Только веселиться, как веселятся на похоронах, чтобы не огорчить умершего. И гадать, кого судьба бросит под него. Может быть, вот ту, что повыше других. И без глаз видно, насколько она горда. Если рок укажет на неё, ей сразу можно петь погребальную песнь. Или падет жребий на невысокую, широколицую, с веснушками от уха до уха. Должно быть – хохотушка, хотя сейчас стоит как замороженная. Парни, обсуждая друг с другом девчонок, о таких стараются зря не болтать, а то узнает – спуску не даст. Такая – если любит, то безоглядно, а коли ненавидит, так от души. Дайте, предки, ей счастья с любимым, избавьте от меня… А вдруг достанется ему вон та, черноглазая, чем-то похожая на Унику…

Таши почувствовал, что лицо у него непроизвольно дёргается, каждый мускул пляшет сам по себе, словно бьющийся в припадке шаман, проникший духом в верхний мир. Таши с силой провёл рукой по лицу, стараясь прогнать постыдную дрожь, резко отвернулся и стал смотреть на реку, где медленно двигались плоты, перевозящие детей, женщин и стариков. Мужчины, как и прежде, остались на отмели, но теперь почти все они повернулись к низкому луговому берегу и спешно готовили оружие. Там из пересохшего утреннего марева катилась к берегу знакомая лавина птиц и визжащих карликов. Мелькали чёрточки пик, мозолистые трёхпалые ноги гулко ударяли в землю, бесновались на птичьих спинах лилипуты, обозлённые, что добыча ускользает из-под носа.

Таши зарычал и, скатившись с обрыва, бросился в реку. Он плыл, сильно загребая правой рукой, а левой держал над головой лук с туго натянутой бычьей жилой. Лишь бы успеть на отмель прежде, чем карлики поймут, что туда вброд не добраться. Успеть выстрелить, прежде чем враг растворится в желтеющей степи! Выстрелить хотя бы один раз. Расплатиться за прежнюю неудачу и позорное бегство!

Сыновья тура спустили луки все разом, ударив по диатритам, когда те были у самой кромки воды. Две сотни стрел пропали впустую: они безвредно скользили по плотному перу, отскакивали, не причинив урона. Лишь одна птица, которой боевая стрела вошла в глаз, заметалась, бестолково кружа, забила обрубками крыльев и рухнула, вспенивая воду и придонную грязь. Карлик откатился в сторону, поднялся было на четвереньки, собираясь бежать, но в ту же секунду его разом продырявило несколько стрел, так что больше он уже не поднялся.

Наездники гнали своих бегунов в воду, но, как и в прошлый раз, птицы не осмелились войти в реку глубже чем по колено. Карлики напрасно улюлюкали и кидали дротики – брошенные немощной рукой, они не достигали отмели. Второй залп лучников вообще не сбил ни одной птицы, но всё же диатриты поняли, что их положение не так уж безопасно. Нападавшие развернули птиц прочь от берега. К этому времени Таши уже нащупал ногами дно и тоже вступил в битву. Стрелять, держа лук горизонтально, чтобы он не коснулся воды, было трудно и непривычно, но всё же тонкая неоперённая стрела вонзилась в открывшуюся спину отходящего всадника и разом сшибла его на землю. Таши захохотал: он всё-таки вернул диатритам их кость! Вторая сшибка с чужинцами закончилась в пользу людей, хотя и на этот раз их оборонила река.

С того берега махали руками, разрешая переправу. Таши вздёрнул над головой лук и поплыл наискось, загребая против течения, чтобы не так сильно снесло во время переправы.

Время шло суматошное, полное новостей и тревог. Прежде всего хозяйки, призванные на место несостоявшейся битвы, распорядились быстро и решительно: до тех пор, пока род тура не устроится на новом месте, все малые дети и беременные женщины остались в селении зубров. Восемь невест, впрочем, после тщательного осмотра и долгого совещания были выбраны. Оказалась среди них и черноглазка, напомнившая Таши Унику, и круглолицая веснянка. А вот высокую девушку старухи не отобрали. Может, угадали характер, или бёдра девушки показались узковаты – тяжело рожать будет, а возможно, просто другие невесты больше приглянулись.

Сидеть нахлебниками гости не захотели и уже на следующий день вышли вместе с хозяевами на заготовку рыбы. Здесь их ждала новость, заставившая встревожиться не только колдунов, но и всякого иного человека. В одну ночь река спала, потеряв чуть не половину воды. Боковые излучины и овраги обсохли уже давно, а теперь обмелел стрежень, которого никогда не затрагивала даже самая сильная засуха. Там, где ещё вчера мужчины по грудь в воду с трудом удерживали рвущиеся по течению плоты, теперь горбился облепленными тиной камнями новый остров. И если бы сейчас диатриты появились на том берегу, они бы прошли на остров с лёгкостью.

Впервые люди испугались, что река может не защитить их.

Сыновья тура спешно отправились на закат. Белоструйную они пересекли через четыре дня и вскоре сообщили, что собираются занять предгорья Тёмного кряжа. Дальше, на загорных равнинах, жили свои племена, которым не понравилось бы появление беженцев, поэтому пришлось останавливаться на горной стороне. Теснины, быстрые речки и густые леса Тёмного кряжа были издавна облюбованы горными великанами, однако их в расчёт никто не принимал. Горным великанам, несмотря на всю их ужасающую силу, придётся прятаться в скалах, уходить, если найдется куда, или, вернее всего, погибать в неравной борьбе с дружными и хорошо вооружёнными пришельцами.

Гонцы сообщили, что Белоструйная тоже изрядно обмелела, и если бы не правобережные горные ручьи, то и вовсе бы остановилась.

Ромар опрашивал пришельцев, горько сожалея, что их колдуны погибли в схватках с хозяевами птиц. Узнать удалось немного. Никто не знал, откуда и отчего появились диатриты. Они просто явились, и в округе стало нельзя жить. Штурмовать селение карлики не пытались, а вот выйти за пределы городьбы люди уже не могли. К тому же в округе пересохли ручьи, и народ начал страдать от жажды. Пришлось бросать укреплённый поселок и бежать на запад. Единственное, что порадовало Ромара, это известие, что птицы, несмотря на свой огромный рост и немереную силу, страдают куриной слепотой и ничего не видят ночью. Только это и позволило детям тура целыми добраться к реке.

О том, что творится в верхнем мире, никто из пришельцев ничего не знал. Их шаман погиб в первой же схватке с диатритами, а других мастеров магии у детей тура не оказалось. Но и без того пришельцы были напуганы происходящим и при первой же возможности забрали свои семьи и окончательно ушли в горы. Но и там, за двумя реками, они не чувствовали себя совершенно спокойно, а выставили стражу в узких ущельях, чтобы, не приведи прародитель Тур, не прозевать появление убийственных птиц.

Приречные селения вновь зажили размеренной жизнью, ничем особо не отличавшейся от прежних лет, если не думать о необычно тёплой и сухой осени и о том, что великая река превратилась в узкую ленту нечистой воды, едва струящейся между илистых берегов. Люди как избавления ждали осенних дождей, но лишь Ромар и Матхи догадывались, что дожди, скорее всего, не пойдут.

Матхи тоже извёлся. Он спал с лица, глаза ввалились. Ежевечерне он уходил камлать на берег умирающей реки или в священную рощу, где попирал корнями землю прадед деревьев Исконный дуб. Билась в агонии река, чуждо молчали древесные духи, огнём палил верхний мир, и нигде не предвиделось добра. Последние дни словно что-то сломалось в Матхи; он уже не просил помощи у Ромара, обыденные дела справлял словно во сне, а однажды пришел к Бойше и целое утро разговаривал с ним, после чего Бойша ходил чернее тучи и даже без дела накричал на стряпух, допустивших по нерадивости вонь и чад от своих очагов. О чём говорили вождь с шаманом, так и осталось тайной, Ромару ни тот, ни другой ничего не сказали.

Остальные люди жили как во всякий другой год, хоть и судачили о странном. А что ещё делать? Увидав обнажившееся речное дно, люди поначалу ужаснулись, а через неделю привыкли, тем более что река всё-таки пересохла не полностью. Помирать, что ли, оттого, что странное кругом творится? О странном пусть заботятся колдуны, а остальным родичам куда важнее начало осенних праздников: посвящение в невесты, испытание молодых охотников, а потом, ещё через две недели, – свадьбы.

Сроки праздникам поставлены от предков, и не просто так, а с умом. К началу осени табунится в степи копытный зверь, отходит с западных пастбищ, где не так сильно выгорает летом трава, в степи на востоке. Там зимы малоснежны и легче добывать скудный корм. Но на пути кочующих стад объявляются люди. Начинается большая осенняя охота. В эти дни юноши, ещё не ставшие охотниками, вправе взять оружие и принять участие в облавах. Затем начинается всеобщий мясоед, а вместе с ним – испытания и посвящение в мужчины.

Девушкам проще – достигла возраста, вот ты и невеста. Обряд назначают только если объявляется в роду пришлая юница, которую надо принять в одну из семей. Обычно всё это заранее известно: где не хватает невест, в ту семью и идут девушки. А свадьбы начнутся после перелёта птиц, когда любой мальчуган приносит столько добычи, сколько сможет поднять. Всю неделю люди едят птицу, и недаром свадьбам покровительствуют крылатые птичьи боги. От них любовь, от них счастье. Потому и невест выкликают утицами и лебёдушками, а милостивый обычай не велит во время лёта бить живущих парами лебедей – бережёт птичьи семьи.

Но в этом году всё шло наперекосяк. Собрались старухи петь над приёмышами песни, переряжать в новые рубахи, разводить по новым семьям. Вождя с колдунами пригласили, не для совета, а ради уважения. В семейных вопросах дела, как встарь, решают бабы, и всякий признаёт, что это правильно. И вот тут-то в накатанную церемонию влетел молодой, ещё и посвящения не прошедший парень Малон. От кого бы другого ожидать, а не от него. Когда только успел и сам влюбиться, и девку влюбить…

Во всяком случае, не успели старухи рассесться кружком, как выбежали в середину круга Малон и взятая у детей тура конопатая Калинка и повалились хозяйкам в ноги. Просили об одном: принять Калинку в ту семью, куда дозволено свататься Малону. А там и без того невест избыток.

– Эк вы мне всё спутали! – крякнул с досады Бойша. – Я за вас думал, считал, а вы с вашей любовью… – Вождь сплюнул с досады и приказал: – Решайте, матери. Как велите, так и сделаем.

Старухи поглядели на ждущую приговора пару: оба невысокие, оба крепкие, что гриб-боровик июльской порой, и широкоплечие тоже. Ну как нарочно их друг для друга лепили. Поворчали старухи, да и махнули рукой: пусть их – в счастливой семье дети здоровыми родятся.

С парнями тоже не всё было ладно. На какое время испытания назначать, если зверь пошёл раньше срока и не в ту сторону, а перелётная птица, судя по всему, на зимовку сниматься не спешит. И всё-таки подошли рассчитанные сроки, начался праздник.

Последние три дня юноши сидели на виду у всех, за игрушечной оградой возле Столпа предков. Изготовленное своими руками и опробованное во время недавних охот оружие хранилось в землянке колдуна, Матхи ежедневно окуривал его смолистым дымом. Все три дня полагалось поститься, что обычно воспринималось спокойно, но в этом году служило темой множества невнятных шуток. Коротко они сводились к одному: вот сидит толстенький Малон или жирненький Рутко, а в это время голодный мангас… Таши смешков не слушал, а и слышал бы, так не обиделся бы. Не до того было. Муть качалась в душе. Срок подошел, а он так ничего и не решил. Знал твердо: так – не будет. А что «так» – неведомо.

На рассвете решительного дня Матхи показался у выхода из своего жилища. На нём красовалась страшная личина и большой колдовской наряд. Слепец уверенно шёл давно знакомой дорогой, притопывая на каждом шаге, так что погремушки на шапке, полах кожана и вычурном вересовом посохе дружно взбрякивали. Кроме этого звука, ничто не нарушало тишины: весь посёлок спал. То есть на самом деле не спал никто, но полагалось спать, и люди добросовестно притворялись, лёжа в постелях: сопели, похрапывали и ждали урочной минуты.

– Хур! Хур! – уже не Матхи, а злой Хурак – пожиратель трусов подкрадывался к городьбе, за которой мирно спали юноши. Еще мгновение – и кости захрустят на острых зубах демона. Но на пути Хурака вырос Бойша, вернее – не Бойша, а сам древний Лар. Он был наряжен в лохматые шкуры, на голове красовалась шапка с парой изогнутых рогов.

– Что нужно тебе здесь? – загремел Лар, гневно подымая к небесам нефритовую дубинку. Оружие это было очень знакомо чудовищу, ведь демон возник из печени убитого этой дубиной повелителя тьмы и холода предвечного Хадда. И всё же Хурак не отступил.

– Это моя еда! – пролаял он.

– Это мои воины! – возразил Лар.

– Это не воины – они спят и не слышат, как идёт враг!

– Они не спят! – воскликнул Лар, и тут же юноши с боевым кличем вскочили на ноги, а изо всех домов высыпали ждущие сигнала люди.

– Я голодный дух! – запел шаман. – Я сожру всех, кого смогу, я съем всех, кого сумею, я проглочу всякого, кто трус, я изгрызу любого, кто робок! Я Хурак, я желаю жрать! Я иду за вами, слабые сердцем, хлипкие душой! Трусы – вы моя пища!

– Здесь нет трусов! – раздался общий крик. – Здесь воины, воины, воины!

Злой дух сопротивлялся, но его уже почти не было, а снова был Матхи – слепой шаман.

Матхи склонился над заранее подготовленным костром, застучал кремнем. Тёртый огонь нужен для урожая, для домашнего очага, для изобилия во всяком хозяйском деле, а тут погребён огонь воинов, что добывают из камня. Тонкий хворост сразу заполыхал и быстро прогорел, рассыпавшись кучей мелких угольков. С долгим воплем шаман зачерпнул полную чашу жара. Над угольями колыхался голубой огонёк.

Юноши уже стояли в ряд, вытянув перед собой левые руки.

Таши был в ряду третьим. Шаман подошёл к нему; уродливая харя кривилась выпирающими клыками. Воистину, это был Хурак, алчущий свежей крови и пришедший мучить людей, чтобы выбрать слабых для своей кровавой трапезы. Толстыми пальцами он порылся в чаше, спокойно, словно не огонь держал, а перебирал гладкие морские окатыши, выбрал уголёк и на ощупь положил его на протянутое предплечье. Запахло палёным волосом – рука у Таши была мохната, в неведомого отца. Таши не дрогнул, он продолжал стоять, безразлично глядя вдаль. Один за другим шаман разложил на подставленной руке семь угольков и пошёл дальше.

Никто из парней не вскрикнул, когда огонь касался их, ни у кого не исказилось лицо, но Таши краем глаза видел, что прежде ровная линия вытянутых рук надломилась: кое у кого руки дрожат. Сам Таши терпел боль спокойно – собственно говоря, ему было даже не слишком больно. Он знал, что ожоги будут сильно болеть потом; как и многие мальчишки, Таши заранее испытывал себя, прижигая тело углём. Гораздо хуже, что рука вскоре распухнет, а впереди стрельба из лука, потом придётся метать боло и копьё, хотя это уже легче, тут левая рука не так важна, как в стрельбе из лука.

Таши умудрился до того задуматься, что даже удивился, когда к нему приблизился Бойша и, шлёпнув ладонью по сжатому кулаку, сбросил потухшие угли. Тогда Таши вспомнил, что это не самое тяжкое испытание из тех, что предстоят ему.

Тем временем все юноши были освобождены от углей, и начались состязания в силе, ловкости, выносливости. Люди вышли за пределы городьбы, туда же вынесли сосновый щит, обшитый кожей, на которой охрой нарисованы животные: олень, лошадь, тур, сайгак. Только зубра не было здесь, ибо даже в нарисованного предка нельзя стрелять.

В стрельбе из лука у Таши не было соперников, и, хотя обожжённая рука изрядно мешала целиться, Таши легко выиграл состязание. Он ждал, что ему, как то обычно бывало, поднесут шапочку с беличьим хвостиком, но вождь возгласил: «Призы мы будем давать в конце состязаний!» – и шапочка осталась в руках у старух.

Затем метали боло. Задача состояла не только в том, чтобы кинуть каменную гроздь как можно дальше, но и захлестнуть ремнём, на котором висят камни, вбитый в землю столб. Новенькое, недавно законченное боло не подвело Таши: самый дальний столб, до которого никто и докинуть-то не мог, был с первого раза обвит ремнём и от резкого рывка не выдернулся из земли, а попросту переломился с сухим треском. И вновь награда – украшенный самоцветными камешками пояс – не была вручена.

Разжигали костры. Здесь первым управился незнакомый парень из верхнего селения. Таши внутренне сжался, ожидая, дадут ли победителю олений кисет для кремней и трута, но Бойша, как и в прошлые разы, лишь показал подарок зрителям, а потом вернул его мастерице. Таши слегка успокоился. Конечно, он понимал, чем вызвано изменение обычая, и слышал, как хлопали по плечу коренастого Малона, который лишь немногим хуже Таши метнул боло, но всё равно знать, что награждение отсрочено не только для него, было приятно. Хотя ещё немного, и наступит та минута, о которой Таши так старательно пытался не думать. По здравому размышлению, ему всё должно быть безразлично, но тем не менее Таши выбивался из сил, соревнуясь с одногодками, словно пытался доказать собравшимся, что он хороший.

Таши лучше всех послал в цель копьё, а когда юноши взапуски поплыли в холодной осенней воде, он уступил лишь одному сопернику – Шуке. Шука был младшим сыном рыбака Мухи, так что никого его победа не удивила.

Пловцы не успели обсохнуть, как Бойша выкрикнул начало бега. Это было последнее состязание. Лучше или хуже, но все юноши выдерживали испытание и, вернувшись на площадь у Столпа предков, могли считать себя мужчинами. Все, кроме Таши.

Бежать надо было через поля на ближнее пастбище и принести оттуда живую овцу. Таши любил и умел бегать, хотя не смог бы сравниться в скорости с Тейко, который умудрялся загонять до смерти зайца. Но и среди тех, кто испытывал судьбу в этом году, было немало быстроногих парней. Все они бежали густой толпой, и сколько Таши ни старался, ему не удавалось вырваться вперёд. А вот юркий Лихор из низового поселка с лёгкостью оставил всех позади. Хотя путь туда – это даже не полдороги, ведь обратно придётся бежать с овцой на руках, а на такое у Лихора вряд ли хватит прыти.

До пастбища оставалось ещё изрядно, когда Лихор показался навстречу. Теперь он ступал не так споро, но отрыв был очень велик. С победным криком Лихор пробежал мимо, торопясь за праздничными постолами, которые дарят самому быстроногому из юношей. Остальная толпа разразилась воплями, пытаясь ускорить бег. На лугу произошло замешательство, каждый старался выбрать животное полегче, овцы шарахались и не давались в руки. Таши, не выбирая, схватил ближайшую овцу и, стазу оторвавшись от основной массы преследователей, помчался в обратный путь. Животина оказалась тяжеловата, но Таши не сбавлял скорости, словно от его победы зависело, останется он жить или нет. И он догнал изнемогающего Лихора почти у самой городьбы и на последних шагах обошёл его. Остановился, отпустил полузадушенную ярку и тут, впервые за весь день, увидел Унику. Прежде её среди толпы не было, Таши напрасно выискивал её взглядом, а теперь заметил сразу. Уника стояла, держа двумя руками поцарапанную долблёную баклажку. Встретив взгляд Таши, Уника подошла, протянула свою ношу.

– Выпей это, – сдавленно произнесла она.

– Зачем? – Таши совершенно не хотелось пить, да и запах от посудины шёл подозрительный.

– Ромар велел. Пей.

Таши пожал плечами. Ему разом всё стало безразлично. Вот он победил ещё раз – и что изменилось? Что ж, если надо, он выпьет эту гадость, всё равно ничто не изменится. Подойдёт урочное время, и на этом кончится всё. Вон женщины разводят свои семейным огнём подпалённые костры, между огнями расстилают шкуру зубра, и Матхи уже не злой дух – личина побеждённого Хурака сброшена, в руках слепца неслышно поёт бубен, скоро он загрохочет, призывая предков. Но хотя Хурака больше нет среди людей, мужчины по-прежнему при оружии – убивать мангаса. Это они думают, что сразят мангаса, а на самом деле убьют его – Таши. Ну и пусть, он согласен умереть, он на всё согласен, кроме уготованного ему стыдного позорища.

– Пей, – напомнила Уника.

Таши кивнул и в два глотка выпил затухшую мерзость.

– Вот видишь, всё хорошо, – произнесла Уника так, словно Таши возражал ей.

– Я… – произнес Таши и подивился, как туго ворочается язык, – я не хочу этого делать… Всё напрасно. Прости. И, если можно, уйди… не смотри, как меня будут убивать.

– Я не буду смотреть, – пообещала Уника.

Жаркая судорога охватила щёки, шею. Таши глядел как сквозь туман, в ушах гудело, гул наплывал частыми волнами, шумный прилив захлёстывал Таши с головой. На какое-то время исчезло ощущение собственного тела, потом Таши обнаружил, что стоит перед кострами, которые уже горят. Он стоял совершенно обнажённый, кто и когда успел раздеть его, Таши не помнил. Сквозь липкий туман в голове пробивалась единственная мысль, Таши упорно жевал её, и от непрерывного повторения она потеряла всякий смысл, обратившись в гудящие надоедливые звуки: «Не хо-чу».

На пару со стучащей в висках кровью зарокотал бубен, переливчатой дробью рассыпались удары деревянных палочек по высушенным оленьим лопаткам, заныла береста. Что-то запели мужчины, и Таши отметил, что мысленно поёт им в такт: «…не-хо-чу-не-хо-чу-не…»

Почему-то по ту сторону костров объявилась палатка. В ней откинулся полог, две старухи вывели девушку. Её руки безвольно свисали, пушистая накидка распахнулась, открывая взглядам по-детски безволосое тело с едва наметившейся грудью.

– Иди, Таши! – велел чей-то голос, и Таши вдруг понял, что и судорога, и гул крови в ушах, и нетерпеливая дрожь – всё вызвано острым непереносимым желанием прикоснуться к этому ждущему его телу, слиться с ним.

Таши качнулся вперед, ступив на расстеленные шкуры. Лишь отсюда, с близкого расстояния, он рассмотрел лицо девушки. Странным образом именно её он никогда не выделял из группки пленниц. Тонкое, словно спящее личико, широко распахнутые глаза с неестественно огромными, не глядящими зрачками, приоткрытые влажные губы и струйка слюны, сбегающая по подбородку. Эта струйка заставила Таши вспомнить, что он хотел сказать какие-то слова.

«Опоили девчонку, – пришла первая мысль. – И меня тоже».

Таши повернулся к ждущим взглядам и, с трудом ворочая задубевшим языком, произнёс:

– Подождите… Я должен сказать. Я человек… настоящий. Я мужчина, и потому я не стану ничего делать. Я человек, а это не по-людски.

– Таши! – раздался голос вождя. – Ты знаешь закон?

– Я его знаю, – сказал Таши и сел, чтобы скрыть свою плоть, постыдно напружиненную, неистово рвущуюся к беспомощной, ничего не соображающей девушке.

– Таши! – в голосе Бойши звучала откровенная мольба. – Если ты не сможешь доказать, что ты мужчина, нам придётся убить тебя!

– Все видят, что я мужчина, – сказал Таши, – но если хотите, то убивайте.

Он ткнулся лицом в колени, стараясь ничего не видеть.

– Мангас!.. – злорадно пропел чей-то знакомый голос.

– Стойте! – крик упал, разом перекрыв нарастающий шум.

Таши поднял голову и увидел Унику. Она стояла совсем рядом, развернув какое-то тёмное полотнище, загораживая Таши от нацеленных копий. Потребовалось заметное усилие одурманенного разума, чтобы понять, что это за лоскут. Уника держала одну из главных святынь рода – шкуру нерождённого зубра, вернее – зубрёнка, вытащенного из чрева погибшей матери. Этот талисман доставался, если кто-то из женщин не мог разродиться. Тогда страдалицу клали на шкуру, и нерождённый предок помогал своему брату. Многие из собравшихся здесь появились на свет на этом куске кожи, и ни у кого не поднялась бы рука пронзить его оружием.

– Слушайте!.. – выкрикнула Уника. – Я свидетельствую, что этот человек настоящий мужчина. Я знаю это, как может знать женщина, потому что во мне растёт его ребёнок!

В толпе ахнули. Уника, спасая Таши, ставила под удар себя, ибо признавалась в страшном преступлении – кровосмесительстве. Неважно, что они очень дальние родственники, но они принадлежат к одной семье и, значит, считаются братом и сестрой.

Предание говорило, что Шур, старший сын Лара, был виновен в таком преступлении. От противоестественной связи родилось существо без костей, прародительница червей и болотных духов чудовище Слипь, а земля, прежде бывшая мягкой и тёплой, от отвращения затвердела камнем и перестала родить. Великое неустройство и голод пришли тогда в мир, несчастья кончились лишь после того, как преступницу сожгли живой на каменной россыпи. А Шур, соблазнивший сестру, прожил долгую жизнь, женился на женщине из рода лошади и имел много детей.

Частенько родичи, вспоминая эту легенду, судачили, что несправедливо карать одну лишь женщину, но всё это были пустые разговоры, ведь больше подобное не повторялось никогда. Вернее, никто и никогда не судил женщин за подобные проступки. Возможно, за много лет кто-то и был виновен в блуде, но никто в том не сознавался, и слизистых чудовищ тоже ни у кого не рождалось. И вот теперь древняя история грозила повториться.

– Это правда? – медленно спросил вождь.

– Да. Таши, скажи им, ведь ты любишь меня?

– Я тебя люблю, – покорно подтвердил Таши, пытаясь отуманенным разумом понять, что происходит.

В толпе послышался сдавленный вой. Он зазвучал так дико и неожиданно, что люди шарахнулись в стороны, оставив в пустом круге воющего Тейко. Кажется, он пытался крикнуть что-то, но его корежило и ломало, словно припадочного. Наконец сквозь сжатые зубы вырвалось хриплое: «Дрянь!.. Потаскуха!..» – Тейко вскинул лук, но выстрелить не успел, пастух Мачо, прыгнув, ударил его по локтю, и стрела косо ушла в небо.

– Не блажи! – крикнул Мачо. – Годами еще не вышел расправу творить! Не ты её судить станешь!

Слово было произнесено. Бойша стряхнул секундную растерянность и приказал не терпящим возражений голосом:

– Отведите её к Матхи и заприте. Её мы будем судить завтра. Сегодня день охотников, а не женщин. Люди, решайте: кто перед вами? – Зелёный жезл указал на Таши.

– Мангас!.. – раздирая горло, заорал Тейко.

– Он мангас, или она потаскуха? – спросил вождь.

– Оба!

В толпе захохотали, чей-то голос громко крикнул: «Человек!» – слово это было подхвачено, недовольных никто не расслышал.

Ромар и несколько старух подошли к бледной Унике, забрали из ослабевших рук амулет.

– Идём, – коротко сказал Ромар.

– Куда? – вмешался Таши. – Я её не отдам.

– Молчи! – В голосе Ромара звучала нескрываемая злость. – Ты сегодня уже наделал глупостей на целую жизнь вперёд.

– Я… – не успокаивался Таши.

– Ты хочешь спать! – Выцветшие глаза Ромара налились июльской синевой. – С Уникой пока ничего не случится, а ты – спи!

Таши покорно опустился на ложе, подготовленное для несостоявшегося действа, и мгновенно уснул, словно не было вокруг шума, криков и всеобщего смятения. Сколько он проспал, Таши не смог бы ответить. Одурманенная фантазия, ничем больше не сдерживаемая, швырнула его в пучину столь сладострастного кошмара, что Таши даже наедине с собой вспоминал этот сон смущаясь. И в то же время Таши казалось, что он не спал вовсе, что не прошло и минуты, он едва прикрыл глаза и тут же услышал голос Ромара:

– Ну-ка, быстренько поднимайся, нашел время отдыхать.

С великим трудом Таши приподнялся, натянул одежду, которую подтолкнул ему Ромар. Оглянулся, ища Унику. Её нигде не было.

– У меня в сумке фляга, – сказал Ромар. – Достань и выпей до капли.

– Один раз ты меня сегодня уже опоил, – не удержался Таши. Ему было худо, руки дрожали, цепкий колдовской туман упорно колыхался в голове.

– Вот именно. Теперь надо привести тебя в чувство.

Таши откупорил фляжку, понюхал. Питьё горько пахло мятой и полынью. Оно действительно немного прочистило голову, хотя Таши так и не мог как следует вспомнить и понять, что же всё-таки с ним было на самом деле. Он твёрдо знал только одно: Унике угрожает беда.

– Слушай внимательно, – наставлял Ромар. – Сейчас ты пойдёшь, и тебе поставят знак воина. Потом получишь свои награды, а завтра с утра отправишься вместе с дозорными вверх по реке.

– Я не могу бросить Унику.

– Сможешь. Вы и без того успели натворить больше, чем прощается члену рода. Она, по крайней мере, тебя, дурака, выручила, так теперь не мешай мне выручать её. Будь добр, исчезни на пару дней, не мозоль людям глаза. В любом случае, Унику так просто не казнят, ты всегда успеешь вернуться и если не помочь, то хотя бы умереть вместе с ней.

– Хорошо, – послушно сказал Таши и пошёл во внутреннюю ограду, где Матхи ловко, словно зрячий, колдовал над изготовленными ежиными иглами и плошками с чёрной и бордовой краской.

Глава 3

Дело предстояло непростое, попросту неслыханное. Ни вождь, ни колдун не могли, да и не стали бы решать его своей единоличной властью. Речь шла о жизни одного из членов рода, а в таком вопросе могут судить только главы семей и лучшие мастера. В былые годы на судилища приходили бабы-йоги, и слово их всегда было суровым. Женщины более прочих держались за обычаи старины. Обычно не так-то просто было собрать старейшин из четырёх далеко разбросанных селений, но сейчас они все были здесь, на празднике посвящения, и потому суд был назначен уже на следующий день.

Небывало редко случалось в роду подобное. Крепко помнили люди историю с сыном Лара и гнев Матери-Земли. И так же крепко считались с родством. Потому и ужаснулись люди, узнав, что случилось, и глядели теперь на Таши с ещё большим ужасом, чем в те времена, когда считали его мангасом. Недаром же Ромар велел Таши скрыться с глаз долой, не гневить понапрасну встревоженный род.

С дозором Таши не пошёл, но и Ромара не посмел ослушаться – из селения убрался. Понимал, что вся надежда на старика. Тот видывал на веку больше, чем десяток таких, как Таши; может, и сумеет выручить. Ведь и в самом деле: дальние они родственники с Уникой, что кукушка с жаворонком, она его тоже братцем зовёт.

Разумеется, далеко Таши не уходил. Ныло, болело внутри – словно бревном неподъёмным хватило. На месте не усидишь, рыщешь, точно голодный волк-одиночка. Запасшись луком и стрелами, прихватив какой ни есть еды – на всякий случай, вдруг бежать придётся, – Таши затаился в зарослях пожухшего орляка, там, где ещё недавно сбегал, посверкивая, с прибрежных холмов узкий ручеёк. Как на ладони, парень видел частокол, что окружал посёлок, ворота, – и до блеска вытоптанную площадку перед ними. Просторная площадка, куда больше той, что перед жилищем Бойши, где стоит Столп предков и собираются старшие охотники, когда нужно решить что-то всем вместе.

На Смертный суд мог прийти любой из родичей. Другое дело, что говорить могли лишь те из мужчин, что уже женаты и имеют потомство. На мгновение Таши порадовался, что по крайней мере Тейко рта раскрыть не дадут. А если попробует своё кричать – вмиг заставят примолкнуть. Высоким правом судить в роду владели лишь девять человек. Пятеро старейшин, главы семей, Бойша, как вождь, Матхи, как шаман, Ромар, как… как Ромар, и девятый – мастер Стакн. Да и ещё могла говорить – но не выносить решение – самая старая из матерей, последний отголосок былой власти йог.

«Как они решат? Что присудят?» – терзался Таши, грызя кулак. В который раз он пытался угадать мысли тех стариков, что вольны обречь на смерть Унику.

Ромар… ну, с этим ясно. Костьми ляжет, чтобы выгородить любимицу. Да только хватит ли его слова? Не всем по нраву колдун Ромар; может статься, прекословить начнут только лишь потому, что ОН это сказал.

Стакн. Мягкий он, добрый, хороший, не то что камни его. Великий искусник. Сам без жены остался – девушки той семьи, к которой мог свататься, по сердцу не пришлись, и мягкий Стакн проявил твёрдость. Говорят, сохнул в молодости мастер по красавице из своей семьи, потому и ходит в бобылях. Если это правда, то сейчас Стакн безразличен не будет, вот только что ему больная память подскажет: защитить того, кто посмел пойти против жестокого закона, или же покарать? Вразуми, мудрый Лар, мастера на доброе решение!

Муха. Странный он, этот Муха, щупленький, кажется – одним пальцем свалишь; ан нет. Худой, да жилистый; покрепче иных, у кого плечи в ворота не сразу проходят. Семья его издавна рекой живёт, лучшие рыбаки все родом оттуда. И Муха – главный. Реку любит – не сказать как. Головой не больно-то светел, а все до единой рыбьи хитрости да ухоронки знает. Муха мужик не злой, прошлой осенью за Таши заступался, но последние дни ходит мрачный как туча – обмелела Великая, ушла вода… что-то дальше будет. Ох, не оберёшься беды с Мухой, коли обиду за реку начнет на Унике отыгрывать.

Туран. Из нижнего селения. Упорный и упрямый, как сам Лар-прародитель. И крепко за старину держится. Зачем, почему, отчего – не важно. Обычай – и всё тут. Жестокий человек Туран. Если роду надо – значит, надо. С этим всё ясно, пощады ждать нечего, будь ему хоть родной сын.

Бараг. Его семья большей частью в дальнем выселке обитает, возле горных лесов. Говорят, они с великанами дело частенько имеют… Хитёр Бараг, тороват – но вроде бы не злой.

Свиол. Этот в пахотных делах сведущ. Его семья, пожалуй, самая многочисленная в роду. А вот охотники их подкачали. Тейко, правда, из ихних будет… Вот этот уж точно не пощадит. Таши вздрогнул.

Из старейшин последний – Лат. Таши досадливо сморщился, вспомнив главу своей семьи. Вообще-то полагалось бы Лату сидеть выше прочих старейшин – потому что из этой семьи вышел нынешний вождь, Бойша. Власть старшего в семье велика, иные и вождями помыкать умели – да только Лат не таков. В рот Бойше смотрит, слова поперёк не скажет. И на советах всегда молчит – до тех пор, пока вождь слово не изронит. Лата уж и спрашивать перестали. Зачем? Бойшу они и сами услышать могут.

Матхи, шаман. От него-то, понимал Таши, более всего зависит – что станет с Уникой. Ловок шаман. Говорить красно умеет. Слова плетёт – что искусный мастер Стакн желвак кремня обкалывает. Каждое слово – по месту. С одной стороны, обязан шаман закон поддерживать, обычай блюсти, потому что кому ж, как не ему, знать, что предков да Мать разгневать может, а что нет. И умён Матхи, и хитёр, даром что слепец. Может так дело повернуть, что люди Унику тут же начнут камнями забрасывать… чтобы потом на них же бездыханное тело спалить. А может – и так, чтобы оправдали. Велика власть шамана. Он волю предков толкует.

Ну и остался последний. Бойша, вождь. Хороший вождь… и к Таши по-людски относится. На испытании душой болел за него. Девчонку специально выбрал, чтобы попригожее… Старался для Таши, а тот ему одну неприятность за другой. Как ни поверни, а сегодня Бойше тяжко придётся… Вождь обычаями повязан ещё больше, чем шаман. И воины посильнее его найдутся, и охотники поудачливее, а уж на реке Мухе и вовсе равных нет. И если сам вождь древний закон отринет… что ж будет тогда?

Таши лежал, наблюдая, как народ течёт через ворота, торопясь занять места вокруг судилища. Сам суд увидят едва ли несколько десятков; услышит, наверное, сотня – а остальным придётся довольствоваться тем, что впереди стоящие перескажут.

Женщины идут, мужчины… Отцы дочерей ведут – чтобы знали, наверное, каково со своими братьями блудить. Много народу. Все, кто мог, на ком работы неотложной нет, – все появились.

Толпа, сгрудившаяся вокруг судьбища, внезапно раздалась, освобождая дорогу. Шли те, кому решать Уникову участь.

Впереди шёл Бойша. В правой руке вождь сжимал священную дубинку зелёного нефрита, а левой – вёл Унику. И хотя от мелового холма до площади перед воротами немалое поприще, но Таши видел, что девушка шагала, гордо подняв голову. Больше она ничем не могла сказать за себя: на суде у неё не будет слова; она сейчас – на полпути между Живой страной и Мёртвой. А такие должны молчать.

Вторым шёл Матхи. Тоже понятно почему. Не проступок судят, а преступление против рода. В таком деле даже тень судимой вредоносна. И шаман должен уберечь соплеменников от беды. Ради Смертного суда Матхи облачился как для большого камлания. На лице – страшная маска хавара, свирепого духа справедливости, что следит за вынесением приговоров.

Ромар и Стакн брели рядом. Безрукий колдун опустил голову; мастер же что-то горячо ему втолковывал. Дорого бы дал Таши, чтобы услыхать эти слова…

Следом вступали старейшины – и парень разглядел непреклонно свирепое выражение Турана. Ох, не к добру…

Люди разом притихли, хотя следом за старейшинами ещё валили опоздавшие; собрался почитай что весь народ. Даже самые древние старики не помнили Смертного суда. Разве что Ромар… но колдун такими памятками не делился.

Толпа, словно вода, смыкалась за спинами проходивших набольших рода. Наступила тишина. На земле расстелили шкуру громадного зубра – на неё опустился Бойша, сел на пятки, положив поперёк колен священный нефрит. Руку Уники он выпустил, и девушка осталась стоять посреди пыльного круга. Таши казалось – её взор ищет кого-то в толпе… уж не его ли?

Расселись и старейшины. Каждый – на специально для таких случаев хранимую шкуру. Конечно, не зубра. На шкуре предка может восседать только вождь.

Ромар и Стакн как шли, так и сели рядом. Колдун не поднимал головы, а говорливый мастер всё продолжал ему что-то негромко втолковывать. Говорить осталось недолго – вождь поднимет священный нефрит, и придёт молчание.

На ногах остались лишь Уника и Матхи. Шаман не может сидеть, он – посредник между предками и живущими, он – между небом и землёй.

А! Вот и Тейко… Таши почувствовал, как сжались кулаки. Не утерпел незадачливый соперник, припёрся-таки на судилище… да ещё, гляди-ка, в первые ряды просунулся… Ишь как глаза горят, за три полёта стрелы видно.

Двигались, пихались, толкались ещё недолгое время. Наконец Бойша медленно поднял дубинку вождя.

И – разом как обрезало. Замерли. Застыли. Окаменели. Смотрят. Ждут, что вождь скажет. Ему начинать суд.

– Дети Лара! – могучий голос Бойши разносился далеко окрест, так что Таши в своём укрывище слышал его ясно. – Должно нам сегодня судить прозывавшуюся Уникой, дочь Латы. В чём её вина – назову, и да услышат меня предки! И пусть не останется тех, кто скажет – не знал-де я. Зачала прозывавшаяся от Таши, брата своего…

Обычно люди так не разговаривают, сегодня вождь говорит обрядовым слогом. Уники уже нет среди живых. Она – на полпути. Даже имени у неё не осталось. Потом, ежели оправдают, имя вернут. А коли осудят, тогда имя больше не потребуется. Не станет такого имени в роду, и никто более этим словом дочь не назовёт. А что Таши назван братом Унике, так это тоже обряд. Раз они из одной семьи – значит, брат и сестра, и не может быть меж ними брака.

– От мангаса, дрянь!!! – взвизгнул вдруг Тейко.

Народ охнул: совсем ополоумел парень! Вождя прервать!

Ни на миг не замедлил Бойша своей речи. Только раз взглянул на крикуна – и Тейко разом осёкся. Под взглядом вождя разве что Ромар глаз не опустит.

Сейчас бы могли и скрутить крикуна. Но, верно, цепко помнил Бойша, кого в жёны добивался Тейко; пожалел на первый раз, понял сердечную боль, что порой и разум затмить может.

– Зачала от Таши, охотника, человека. Зачала от того, кто в её семье рос. Теперь должно нам судить её. Говорите, старейшие! А кто горлопанить станет… того утихомирим.

Первыми говорить должны старики. Вождь с колдунами слушают. Их слово последнее. Им решение изречь. Хотя… не бывало такого, чтобы пошёл вождь поперёк приговора старейших вкупе с колдуном, шаманом и мастером…

Таши замер, прислушиваясь. Нет, ничего не слыхать. Замолк вождь, и гадай, что происходит. Теперь и близстоящие не всё расслышат. Старейшины горло рвать не станут. Таши сжал зубы, мучительно сощурился, стараясь хотя бы рассмотреть получше, что происходит перед воротами, по выражению лиц догадаться о словах.

В толпе произошло какое-то движение, и Таши с ужасом увидел, как в центр, под взгляды людей, вышла согнутая седая старуха. Подняла иссохшую руку, не то требуя внимания, не то с ходу принявшись проклинать, закричала тонко, слов издали не разобрать, одни взвизги.

Старая Крага! Первой начала, ведьма! Всякий знает, что нет большей ревнительницы старины, чем эта старуха. Болтали – быть бы ей йогой… да не успела, прошло их времечко. Можно представить, что она там говорит… Таши застонал и упал лицом в ладони.

Не слишком довольны были и охотники. Дело серьёзное, не женское. Но если по совести рассудить, то ещё в недавние времена семейные дела одни бабы разбирали. Вот и гадай, слушать старуху али нет. А вернее – слушаться ли её. Говорить у Краги полное право, как-никак шестерых сыновей родила, и у каждого уже свои дети.

– Не стали мудрых матерей слушать – и вот вам! – запричитала Крага. – Времена вернулись беззаконные! Опомнитесь, люди, неужто опять вам захотелось, чтобы земля от гнева камни да валуны вместо хлеба рожать начала? Чтобы чудище невиданное родилось – детям нашим на погибель, чужинцам да мангасам на радость?! О чём рассуждать собрались, родовичи?! Девка закон отринула да ещё и священную шкуру рожениц похитила, а вы топчетесь, как будто не знаете, что делать! Ну так я вам скажу: предать её смерти! Отдать Матери-Земле!

По толпе прокатился вздох. Лютую казнь требует старая. Приговорённую нагой закапывают в землю, чтобы одна голова торчала, и ждут, когда придёт неторопливая смерть. Потом забрасывают землей. Великая Мать вберёт в себя преступившую закон и не прогневается на своих детей.

Люди понимали, почему злая бабка первой сунулась в круг. Видно, хотела сразу настроить старейшин на угодное ей решение. Последний оплот женской власти – это браки. Кому из какой семьи жён брать. Коли этот обычай рухнет, то останется мудрым бабам только травничать да детишкам носы вытирать. И никого не удивило, когда Матхи кивнул, будто соглашаясь, и сказал:

– Напутала ты, мать, – видно, памятью ослабела. В землю окапывать положено, если кто родича смертью убьёт. А тут проступок другой.

Крага выпрямилась, тяжело дыша. Казалось, взгляд её навылет пронзит Унику – а той хоть бы что. Девушка стояла опустив голову и безучастно ждала… чего? Будто и не её судили вовсе…

По толпе прошел лёгкий шелест. Первое слово упало против Уники, а то, что шаман возразил старухе, так все понимали, что это он против ведуньи сказал, а не в защиту преступницы. Хотя право судить у женщин отнято, но слово Старшей кое-чего значит, она не за одну себя, а за всех женщин говорит. Так просто её слово не отринешь и не отбросишь. Женщины, как и встарь, – сила, у каждого человека мать есть, в каждом доме хозяйка управляется. И уж если старухи на кого разобидятся, много чем досадить смогут.

Однако Бойша и глазом не моргнул:

– Ты сказала, Крага. Мы тебя услышали. Теперь сядь и дай изречь мужчинам.

– Мне позволь, вождь, – поднялся Ромар, и разом наступила такая тишина, что слышно было, как мошкара звенит над потной толпой.

Слово Ромара – это не вопли глупой Краги. Частенько бывало, что говорил колдун против большинства, но никогда в важных делах не ошибался и слово своё против законов и обычаев не обращал. Что-то сейчас будет?

– Родовичи! – Ромар произносил слова негромко, но слышали его отчего-то даже те, что стояли в задних рядах. И хоть не обрядовым слогом говорил колдун, но казалось, будто песню поёт. Порой и единое слово смысл речи переменяет. Родичи – это те, кто сегодня живёт, кто рядом стоит, вместе с тобой кусок хлеба ест. А родович – то всякий член рода, живой или мёртвый – неважно. Для всех детей зубра говорил Ромар, и для предков, и для ныне живущих, а это не каждый может. Крага вон тоже родовичей поминала, а слыхали её прадеды али нет – то неведомо. Вот сейчас – всем слышно: – Родовичи! Старшины! Ты, Матхи, и ты, Бойша! Послушайте меня, допрежь чем судить. Что-то не припомню я, чтобы прежде приговаривали мы кого-то к смерти. В песнях о таком поётся, а на живой памяти не было. Не попусти Лар и сегодня…

– Так она же… – Завопил было Тейко, но соседи тотчас зажали ему рот. Вот уж точно ополоумел – сначала вождя, а теперь и колдуна перебить!

– За что судим Унику, дочь Латы? – Ромар медленно обвёл всех взглядом. – Сказано, что она и Таши из одной семьи. Но значит ли это, что они и впрямь родня по материнским линиям? Вспомните, Пакс, дед Латы, – разве не взял он в жёны чёрную девушку с юга? А у них родилась Мота, которую взял в жёны Кирит, а Мота – родила Лату. Так где же общая мать у этих детей? Так я говорю, родовичи? Так, старшины?

Ромар сделал паузу. Бойша, прищурившись, смотрел на безрукого старика, лицо вождя оставалось непроницаемо, но Ромар, знавший как облупленного любого члена рода и давно научившийся понимать несказанное, видел, что Бойша мысленно упрашивает его: ну поднажми же ещё чуть-чуть, поднажми! И даже не столько за Унику болел душой вождь, а просто деление на семьи стояло ему поперёк глотки. Каждый год по осени начинались беды, трудности и неразбериха. Парни оставались холостыми, девушки не могли найти женихов, а всё из-за дурного старушечьего уклада. Давно бы пора этот обычай похерить, но здесь не только матери воспротивятся, но и старейшины. Пока род на семьи делится, у них в руках какая-никакая, а власть. Но ежели сами старейшины признают, что потомки пришлых невест хоть и числятся в семье, но как бы не совсем, то такое решение быстро порушит неугодное положение вещей.

Матхи опустил голову, уставившись в землю незрячими глазами. Стакн, пригорюнившись, крутил в пальцах осколок кремня, словно ему не терпелось скорее взяться за работу. Остальные старшины глядели на Ромара молча и с недоумением – он что, их за беспамятных считает? Думает, не помнят они, кто кому и кем приходится? Что же шаман молчит?

А Матхи стоял, равнодушно наклонив голову, словно к чему-то внимательно прислушивался, и не было ему никакого дела до речей, что произносятся тут…

– Так говоришь, – кивнул Стакн.

– Отчего разгневалась Мать-Земля на Ларову дочь, что легла с его сыном? Да оттого, что у Шура и сестры его, дочери Лара, и в самом деле общая кровь была, а не одно наименование! Слышите, на самом деле одна кровь! А здесь? Не отыскать нам общей праматери для Таши и Уники! Нет в них одной материнской крови, и, значит, не за что на нас Матери-Земле сердиться!

Род зашумел. Загудел встревоженно, зло, точно дикие лесные пчёлы, у которых бортник забирает их сладкое сокровище. И шум этот, разнёсшийся далеко окрест, очень не понравился Таши.

Ромар стоял, словно собираясь говорить дальше, – однако, сжав могучие кулаки, напротив него поднялся Туран, старшина нижнего селения:

– Красно говоришь ты, Ромар. Мудрый ты человек, то всякий знает. И предков ты помнишь, не только по именам. Всё верно. Но вот только одного ты не говоришь: нарушила закон девка или нет? Я не знаю, настоящая в ней кровь или какая другая, а вот закон, обычай, уложенье рода нашего – они нерушимы. Или Таши с этой девкой уже не из одной семьи?..

– Или мало нам реки мелеющей! – внезапно выкрикнул Муха странным, высоким голосом, каким не мужчине, а обиженному ребёнку кричать впору.

– Верно! – тотчас подхватил Свиол. – Или мало нам горя и бедствий? Вы что же, не видите, как сердятся на нас предки? Или карлики эти, на птицах ездящие, – благо? Не с того ли они появились, что дочь Латы закон и честь отринула?..

Дела… Всегда Свиол с Мухой на ножах были, а ныне, глянь-ка, заодно!

Таши не мигая глядел на Свиола, размахивающего руками, и догадки одна мрачней другой бродили в его голове. Можно представить, о чём кричит старейшина. Злится на Унику, что дала от ворот поворот Тейко, внуку его брата. Ещё Таши подумал, что из лука Туны легко уложил бы злобного старика… Подумал – и сам ужаснулся этой мысли. Такое одному мангасу пристало!..

После слов Свиола Матхи наконец соизволил медленно поднять голову. Разговоры о воле предков – его удел. И никому в него вступать не положено. Лицо шамана поворотилось в сторону Свиола – тот разом язык прикусил.

Над судилищем сгустилась тишина. Очень злая тишина. Однако никто не прервал Ромара, когда безрукий колдун заговорил вновь:

– Так и знал я, Туран, что вспомнишь ты о законах. Да только вот о чём помысли – Пакс взял чёрную девушку в жены. А до этого её приняли в ту семью, где потом родился Таши. Об этом я уже говорил, и всем ведомо, что нет общей матери у Уники и Таши. Никто моих слов не оспорил. А ну как другая семья назвала бы чернокожую своей дочерью? Что изменилось бы тогда?

– Другая семья? – туповато удивился Туран. – А это ещё при чём?..

– А притом, – терпеливо втолковывал Ромар, – что общей матери у дочери Латы и у Таши, сына Туоры, как не было, так и нет. И посватайся Пакс к той же девушке, но в другую семью, сегодня никто бы и слова не сказал, узнав, что Уника с Таши сошлись по собственной воле и прежде свадьбы. Так, родовичи?..

Далеко не каждый из собравшихся на площади понял хитросплетения Ромаровой речи, но всё же большинство, привыкшее долгими вечерами разбираться в запутанных родословных, оценило ловкий ход, и по толпе пронёесся одобрительный гул.

Туран побагровел. Умом он не блистал; зато природной хитростью Лар его не обделил. И сейчас нижний старейшина чувствовал, что безрукий колдун затягивает его, Турана, какими-то правильными словами совсем не туда, куда бы ему, Турану, хотелось…

– Куда клонишь, безрукий?! – злобно прошипела Крага.

Ромар взглянул на старуху и с укоризной покачал головой:

– Эх, Крага, Крага… Разве ж так мы с тобой ещё вчера говорили?..

– Вчера ты преступницу не выгораживал! – бросила старуха – словно в лицо плюнула. Ромар пожал культяпными плечами и ничего не ответил – обратился прямо к роду, к живым и мёртвым людям.

– К тому речь моя, что нету на Унике кровного злодеяния. Не смешана материнская кровь. Получается, что судим мы за случай, а не за преступление.

– Калинку и Малона им напомни, почтенный Ромар, – негромко посоветовал Стакн, по-прежнему глядя в землю.

– Тоже верно, – Ромар расправил плечи и словно бы стал выше ростом. – Калинка из рода Тура, а Малон наш. В чью семью изначально девку определили?.. А потом что было? Собрались старшие матери – и ты ведь там была, Крага, не так ли? И что решили? Мол, коли полюбились друг другу – так уж пусть вместе будут. И – изрекли, чтобы в другую семью Калинку принять. Так было, родовичи?..

Суровая складка меж бровей Бойши мало-помалу разгладилась. Доволен вождь. Дело клонится к удачному концу. Не дело вот так запросто жизнями бросаться. Осудишь девчонку – вместе с ней и парня потеряешь, это и дурной поймёт. Таких молодцов, как Таши, в роду немного, а Уника – так просто загляденье. Правда, Тейко жаль, но в этом вождь не властен. Впрочем, от сердечных ран умирают редко.

А Ромар продолжал, мгновенно уловив нотки неуверенности в негромком гудении толпы:

– Сперва в одну семью поставили, затем в другую перенесли… Ну как не спохватились бы Калинка с Малоном вовремя и попали бы в одну семью? Что, они кровными братом и сестрой бы сделались? А полюби они друг друга и если б дитё у них зачалось – тоже Калинку судить бы стали?

В народе кто-то охнул – похоже, как раз сама Калинка.

– Вот моё слово, родовичи, – напирал Ромар. – По нашей воле Калинка в одну семью попала. По нашей воле – в другой оказалась… И Матери-Земле до того дела не было.

– Дак что ж у Калинки твоей с нынешней девкой общего?! – потемнев лицом, выкликнул Свиол. – Калинка – от людей тура вчера! А Пакс – когда жил-то?..

– Да хоть при самом Ларе-прародителе, – едко ответил Ромар. – По матерям кровь считается – не так ли? Нету у Таши с Уникой общей праматери – и всё тут. И у Калинки с Малоном нет. Калинку из одной семьи в другую передвигали? Передвигали. А Унику отчего нельзя? Нешто разница есть меж двумя девчонками?

Род взорвался криками. На судилище положено молчать, а кто право имеет и знает, что сказать, говорить должен негромко, с пониманием. Но когда такое творится, попробуй промолчи!.. Старейшины, все разом, вскочили на ноги. Голоса их смешались. Ромар стоял вскинув голову, и Таши из его далека почудилось, что всё уже закончилось, они победили. Сейчас скажут своё слово шаман и вождь, потом они вместе со старейшинами изрекут приговор… и пусть Крага плюётся сколько влезет…

– Сядьте все! – повысил голос Бойша. – Не за киноварь торгуемся. Ты всё сказал, Ромар?

– Нет, – упорно ответил старик. – Вот вам моё последнее слово, сородичи: не за что Унику на смерть обрекать. Не смешана кровь. Не свершилось зло. А обычай… обычай есть мы! Как жизнь покажет, таков и обычай должен быть.

Ромар сел. По толпе прошёл шепоток, смущены были все, даже те, кто желал Унике смерти.

А Матхи по-прежнему молчал.

– Ох, не пойму, что ты говоришь, Ромар! – наконец начал Туран. – По-твоему, законы да обычаи отринуть надо, коли пигалица эта их похерила? Так, тебя послушавши, завтра все, кому не лень, с кем попало путаться начнут!

– Ты мои слова, Туран, не переиначивай! – калеченый волшебник грозно сверкнул очами – да так, что здоровенный, бывший некогда первым силачом рода, старшина нижнего селения невольно пошатнулся. – Закон это, конечно, закон, против никто не говорит; да только не всегда жизнь под него подогнать можно. Жизнь любой закон перехитрить сумеет. А насчёт «все, кому не лень» да «с кем попало» – так я только про Унику говорил. Не так уж часто к нам приходят женщины из других родов.

– Всё равно, – гнул своё Туран. – Какой же это закон будет, если хоть раз его не выполнить? Нарушишь в малом – и большое погибнет. Вот пусть Муха скажет. Что с рекой делается?..

– Гибнет река! – истово выкрикнул старшина рыбаков. – Погибом погибает! Рыба мрёт. Древяницы нас не узнают. Омутинники избесились, того и гляди на дно уволакивать станут!.. Гибнет река, и мы вместе с ней сгинем!

– Поняли теперь? – загремел Туран. – Нечего ждать беды, она уже пришла. А от чего всё? Скажи им, Муха, скажи!

– Дык ясно с чего!.. Небось через блуд всё и пошло! – Казалось, Муха сейчас заплачет. Лицо его кривилось, точно у обиженного ребёнка.

– И шкуру священную она без посвящения схватила! – завопила Крага. – Шкуру-то, шкуру – забыли? Которую только старшие матери брать смеют?!

– Тихо, Крага! – впервые вмешался Бойша. – Ты насчёт женских дел не скворчи. Не за то Унику судим. А что до посвящения… так дикие зубрихи, жёны Лара, никакого посвящения и вовсе не проходят. И ничего. Живы покамест. А Уника, как ни крути, женщина. Уже.

– Да, может, и нет там ничего, – заметил рассудительный Бараг. Он заговорил впервые с начала суда. – Может, соврала девка, парня своего выгораживая. Пуза-то – не видать!

– Когда ты пузо увидишь – поздно будет! – взъярился Свиол. – Пусть-ка старухи её посмотрят…

– Потом! – оборвал Бойша. – Уника знала, что на смерть идёт. А тут уже не до вранья. Раз говорит – в тягости, значит, так оно и есть. Из её слов мы и судим…

– Но, славный Бойша, – прошипела Крага, – если прав Бараг и не в тягости Уника…

– То, значит, Таши, Ромаров выкормыш, – мангас подлый! – рявкнул Свиол. – Надо было испытание по правилам вести. Вот откуда порча идёт!

Этот вопль был слышен и на холме, так что рука Таши против воли потянулась к луку. Вот они о чём заговорили! Ну уж нет, живой не дамся. И первая моя стрела – тебе, Свиол, будет! С Турана-то что взять – для него что Уника, что Калинка, что иная девка – всё едино. Закон нарушен – и точка. А вот Свиол…

– Тихо!!! – Бойша приподнялся, рассердившись не на шутку. – Ты, Свиол, прикуси язык! На весь род поклёп возводишь! Парень на испытании стоял. У кого глаза были, те всё видели. Род приговорил: Таши – человек! Кто тут за законы громче всех кричит? Ты, Туран? Ну так отвечай – с Таши ясно или нет?!

Ох, грозен, грознёхонек был в тот миг Бойша! Старшина нижних потупился и вроде бы даже съёжился весь…

– Не мангас он, – выдавил он через силу.

– А раз так, то и разговоры о нём – побоку! – предупредил вождь.

– Да леший с ним, окаянцем! – с неподдельным страданием выкрикнул Муха. – А про реку-то опять забыли! Про РЕКУ! Погинает река ведь!..

– Ты что думаешь, это с Уникова деяния? – в упор спросил Муху Ромар.

Другой бы, наверное, испугался горящего колдовского взгляда, но Муха и бровью не повёл.

– Погинает река!.. Воды совсем не стало! И притоки все, как один, мелеют… и ключи прибрежные высохли… Сети ставить уже негде!.. Скоро жрать нечего будет!.. Через что ж ещё такая беда могла привалить, а, колдун, скажи?!.

– Пока не скажу, – негромко ответил Ромар. – Но, поверь мне, Муха, я делаю всё, что могу. И будь у меня вновь две руки – обе отдал бы, не задумываясь, чтобы узнать – отчего эта беда. Веришь мне, нет?

Но Муха, верно, уже ничему и никому не верил. Кажется, он даже не слышал слов Ромара, а просто обхватил голову руками и сел, уткнувшись лицом в колени…

– Истину Муха сказал, – поднялся Свиол. – Гибнет река! Гневается на нас Мать-Земля. А что Ромар тут словами играл, будто Муха острогой, – дак известное дело – Уника при нём как собачонка. А ответь мне, Ромар, кратким словом, чтобы каждый понял. Из одной семьи Уника с… Таши? – последнее слово он выплюнул, словно чёрное ругательство.

– Из одной, – кивнул Ромар.

– А по закону что полагается сестре, если брат её паял?

– Ежели и впрямь сестра, то смерть, – голос Ромара звенел.

– Так что ж мы тут ещё говорим? – Свиол развёл руками. – Бараг, ты что молчишь? Ты, почтенный Лат?

– Трудно сказать, – Лат беспомощно покосился на Бойшу. – И так – худо, и этак – неладно.

– Закон есть закон, – Бараг пожал плечами. – Жалко, конечно, дуру-девку, но… одну помилуем – потом беды не оберёмся. Сами видите – кругом такое творится, что шаман с колдуном вдвоём разобрать не могут. Небось из-за Уники!.. В нашем посёлке такого окаянства не бывало, так Белоструйная хоть и обмелела, а течёт. А ну как помилуем развратницу – и вода вовсе уйдёт? Мать-Земля разгневается, её так просто не умолишь! Снова вместо хлеба песок и каменья родить начнёт! А то ещё у Уники какое-нить чудище родится?

– Убить всегда успеешь! – озлился мастер Стакн. – Убить легче, чем камень расколоть, да только потом битое не склеишь и покойника не воротишь!

– Всегда, да не совсем! Вот высохнет река, рыбы не станет, скот падёт… Не-ет, такое не по мне. Решать надо. И как решать – мне тоже ясно.

– Говорить буду я, – вдруг негромко произнёс Матхи.

Шаман медленно вышел на середину круга. Встал, вскинул руку, пробежал чуткими пальцами по лицу Уники. Великое чудо – рука шамана. Ею он и угли берёт, ею и мысли читает.

– Она не лжёт. Она и впрямь в тягости. И отец ребёнка – Таши. И он – не мангас. Так сказали предки. И оставим это.

Да, этим не мог похвастаться даже Ромар. Предки сказали – и всё тут. С предками не поспоришь.

– Уника нарушила закон, – медленно, на одной ноте, говорил Матхи, странно покачиваясь из стороны в сторону. – Закон всего людского племени, что изречён был, когда гневалась земля. И даже сам Лар не мог отвести от своих детей её гнев. Будь Таши с Уникой кровные брат и сестра, была бы у них одна мать, – первым бы сказал я: смерть!.. Но колдун Ромар молвил правду: нет у Таши и Уники общей праматери. Материнские линии их не пересекаются, хотя оба они из одной семьи. И потому я не знаю, что сказать. Не было прежде в роду такого. Даже мудрые предки не знают, как поступить.

Тихо-тихо стало на судилище. Предки не знают! Значит, дело и впрямь небывалое…

– А коли так – своим умом судить нам придётся, родичи. Просто сказать, что судить надо по закону. Но закона-то над нами два – один Матери-Земли, а второй Лара. И кто знает – может, разгневает наше решение Мать-Землю, а может, и великого Лара. Любит Лар своих детей, силён будет гнев его, коли казним безвинную. Ибо закон Лара не нарушен Уникой. Великому зубру нет дела, кто кого в жёны берет. А кто может сказать, преступила ли Уника закон земли? То одна Земля сказать может, а когда скажет, так поздно каяться будет. Сами видите, нет простого ответа. Долго взвешивать надо, как отмеряем драгоценную киноварь, – как должно теперь поступить. Не знают ответа предки, что являлись на мой зов. Не знают ответа духи. Нам с вами ответ искать. Скажу лишь – такое за один вечер не сделаешь. Долго надо мне говорить с духами и предками, долго надо старейшинам думать – что для блага рода превыше?.. А чтобы Мать-Земля не разгневалась на нас, Унику… следует приговорить к смерти.

Ромар вскочил на ноги:

– Опомнись, Матхи! Невинную на смерть посылаешь!..

– Погоди, Ромар. – Против ожидания, Матхи ответил тихо. – Погоди, колдун. Ты не дослушал. Я сказал, родовичи, – приговорить к смерти. Но не сказал, что нужно немедля исполнить приговор!

Шаман немного помедлил. Все ждали его слова, затаив дыхание. Даже Таши, в своём отдалении, понял, что вот, пришло время, сородичи решают. И – словно дыхание пресеклось. Что-то приговорят?..

– Унику приговорить к смерти. По имени её не звать, живого дела с нею не иметь. Путь ждёт решения. А старейшины, вождь, Ромар, мастер Стакн и я – мы думать станем. Предков спрашивать. До той поры, пока не решим, – не быть Унике ни среди живых, ни среди мёртвых. А сидеть ей в Отшибной землянке. Я на вход и выход Слово наложу. Что приговорите, родовичи?

Многолюдство одобрительно зашумело. Верно! Эк и ловко же придумал шаман! К смерти приговорили – значит, Мать-Земля не прогневается. Ведь приговорили же! Среди живых более не числим! Имя отняли! Погребальный обряд справим честь честью!

Таши слышал этот гул. На сердце полегчало. Едва ли смертный приговор встретили бы так. Неужто – оправдали?.. Да нет, и на такое не похоже. Оправдай народ Унику, Крага сейчас бы визжала, что поросая свинья. Чему же они так радуются?

Юноша змеёй выскользнул из зарослей и крадучись двинулся к посёлку.

Всю ночь Матхи, Бойша и мрачный, как туча, Ромар провели под открытым небом, верша мрачное смертное колдовство, словно мор пришёл в посёлок, от которого одна Мать-Земля избавить может. Старухи, запершись в доме Латы, справляли всё потребное над Уникой. Этого Таши не видел. Да и, сказать по правде, видеть не хотел. Живой хоронят! Погребальные песни поют! В одежду смертную одевают! Разве что не закапывают…

Наутро после суда Ромар одному ему ведомым способом отыскал Таши, по-звериному кружившего вокруг деревни. О приговоре Таши уже знал – хватило подслушанных обрывков разговоров.

– Хуже дело обернулось, чем я думал, но не так плохо, как могло оказаться, – ободряюще сказал безрукий колдун. – Матхи шаман мудрый, понимает, что невинной кровью только беду накличешь. Но и против древнего закона пойти он не может. Нет у него на это власти. Однако рассудил толково, казнь отсрочить сумел. И уж теперь всё от нас зависит…

– Прокрадусь ночью и уведу! – глухо вырвалось у Таши.

– Уведёшь? Куда? – озлился Ромар. – Глуп ты ещё, видать, как годовалый телок. – Вход в землянку Матхи наговором запечатал! Ты, я, кто угодно – через порог как ни в чём не бывало шагнёт, а Унике там дороги нет, понимаешь?

– Значит, подкоп сделаю! – не сдавался Таши.

– Быстро соображаешь… молодец, – усмехнулся Ромар. – Да только всё равно – куда вы подадитесь? Человек без рода – уже не человек, а сыть звериная.

Это Таши отлично знал и сам.

– Ну а ты-то что скажешь? Сколько они Унику в порубе продержат?

– Сколько продержат? Я надеюсь, пока дитё не родится. Увидят люди нормального мальчишку… или там девчонку, кого уж отец Лар пошлёт, увидят, что не проросла Мать-Земля камнями, что огонь с небес не упал… и сами потом будут удивляться, что думали дурно.

– А река как же? Ведь эту беду на Унику как раз и хотели свалить! Я далеко был, и то слышал.

– Что слышал? Как Муха орал?.. Так у Мухи от горя голова помутилась. Ему Великая дороже жены и детей.

– А ты сам как думаешь?.. – с некоторым трепетом спросил Таши.

– Всё бывает, – Ромар пожал плечами. – Много непонятного за последнее время случилось… тёмные дела в мире творятся. Но всё-таки, повторю, что всё бывает. Не из-за Уники обмелела Великая. Я бы знал. Успокойся.

И видно, что и самому Ромару горько, а слово утешения сказал, и вроде как полегчало… Жаль, нельзя такое же слово Унике передать, на разговоры с ней Матхи наложил строгий запрет. С умершими может беседовать только шаман, да и то, если они сами того захотят.

Народ в посёлке от Таши шарахался. Выкрикнуть вслед обидное не решался ни один мальчишка. Да и сверстники поспешно сворачивали с дороги. Однако возле самого Дома Молодых Вождей Таши поджидал Тейко. В глазах у него была такая ненависть, что только смертью может насытиться.

– Жду у Старого ручья, – сквозь зубы процедил Тейко. И добавил, плюнув Таши под ноги: – Мангас!

Таши даже не сразу понял, что сказал ему Тейко. А поняв, мимоходом подивился, что разумник Тейко на такое решился. Кровавые поединки между родичами строго запрещены. Нельзя, не можно такого допустить, чтобы в роду свои начали кровью считаться. Кто первым оружие обнажил, кто ответил – неважно; обоих ждёт изгнание. А коли один из поединщиков смертью умрёт, то и второй за ним не замедлит. Это уже закон Лара: окапывать убийцу в землю и, рук не марая, ждать, пока сам умрёт.

Таши ничего не ответил. Молча отодвинул плечом соперника, прошёл в дом. Положил на место лук, копьё. Даже нож, с которым не расставался, вынул из-за обмотки, спрятал в мешок. Хотя ему страшиться нечего, он и без того в глазах родичей законопреступник.

Ромар о брошенном вызове догадался сразу, издалека заметив, как Тейко и Таши поодиночке уходят из селения. Всё ясно. Ума Тейко лишился; да и Таши не лучше! Нельзя с бесноватым связываться… Только как их теперь остановить? Куда они умотали, жеребцы быстроногие? Придётся спрашивать амулеты, а тем временем два молодых олуха вполне успеют переломать друг дружке кости.

Окончив гадание, Ромар вышел из ворот, огляделся. Невдалеке пастухи лениво гнали отару. Вокруг, как обычно, крутилась целая стая приблудных собак. Ромар уже совсем было собрался поворачивать к Старому ручью, когда его не по-стариковски острые глаза заметили вдали какое-то движение.

Двое бегут…

А вот что это там, за ними?!

Ромар внезапно ощутил разливающийся внутри холод. Оцепенев, старый колдун смотрел, как, теряя последние силы, мчатся ушедшие час назад парни, а за ними, быстро сокращая разрыв…

Страшным усилием Ромар преодолел оцепенение, призвав все силы, что жили в его увечном теле.

– Тревога!!! – гаркнул он так, что слышно было, наверное, во всём селении. Голос колдуна каким-то чудом проникал сквозь глинобитные стены; люди бросали обыденные дела, хватали оружие. Никогда ещё на памяти живущих не кричал так колдун Ромар, и никогда не слышался в его голосе такой ужас.

Таши поспел на место поединка раньше противника. Присел на корягу, когда-то лежавшую на дне высохшего ручья. Как о чём-то неважном подумал: а что он будет делать, если Тейко сейчас появится с копьём в руках? Закон сурово карает проливающих родную кровь; и потому, по негласному уговору, оружия на такие сшибки не брали. Голые руки – и всё. Но тоже немало, если учесть, что этими руками далеко не самый сильный охотник мог задушить волка.

Как ни странно, но злости на Тейко у Таши не было.

С холма, возле которого ещё недавно журчал Старый ручей, хорошо видно Великую. Таши сидел на побелевшей, сухой до звона коряге, с тоской глядя на иссохшее русло когда-то полноводной реки. За последние сутки вода ещё спала, и теперь по дну едва-едва струился хилый ручеёк, тут и там стояли лужи, мокрый ил, ближе к берегу высохший и пошедший глубокими трещинами, бессильно распластавшиеся речные травы… Лишь самые глубокие омуты и донные ямы – последнее убежище водяных и омутников – ещё не пересохли. Но если дело пойдёт так дальше, не удержатся и они.

Таши смотрел на реку, на время забыв даже о Тейко и его нелепом вызове. Правильно Муха сказал – погибает Великая. Даже если отобьёмся от диатритов – чем живы будем?..

Шаги Тейко он заслышал издали. Таши не прятался, нарочно сел на самом виду – не того Тейко норова, чтобы стрелу из-за кустов пускать. Незадачливый Уников жених понял насмешку – и, в отместку, решил уязвить хотя бы тем, чтоб подобраться незаметно. Да только куда там!.. От неведомого отца Таши унаследовал не только силу, но и острый, зверю впору, слух. Ага! – ветка-таки хрустнула. Снеосторожничал ты, Тейко, уж больно в себе уверен. Ан нет, смотреть надо, куда ступаешь, и на сучок, каким бы крепким он тебе ни казался, вставать не след.

Таши выждал, когда Тейко оказался возле самого обреза зарослей, резко повернулся к тому:

– Зачем крадёшься, словно согнутый?

Это было тяжким оскорблением. Тейко мгновенно налился кровью, но вида не показал, как бы и не слышал. Вразвалку, небрежно, словно и не таился вовсе, вышел на полянку. Идёт-то вразвалочку, а лицо побелело от бешенства. Еле сдерживается. Сразу видать, что, если ему сейчас не подраться, зло на ком попадя не выместить – совсем плохо будет. Ромар говаривал – от такого, случалось, даже помирали.

– Как хочу, так и хожу… у мангасов не спрашиваю! – Тейко вздернул подбородок.

Как и Таши, он тоже пришёл к месту поединка без оружия. Ростом Тейко хорошо удался, но Таши шире в плечах, коренастее и – всем известно – сильнее. Зато Тейко постарше на два года, поопытней, а это в битве много значит. К тому же если один из поединщиков до того взъярится, что себя в схватке забудет, – то и сущие замухрышки, случалось, одолевали признанных силачей. В Тейко сейчас эта ненависть была. Ненавидел он яро, всем сердцем, не умея – да и не желая – признаться себе, что проиграл он уже этот спор, что никогда не бывать ему с Уникой, никогда не сжимать её плеч, не ласкать жёстких волос, таких чёрных, что цветом с вороновым крылом поспорят; и детей ему с ней тоже не заводить. Оттого-то и кривит губы Тейко, пытаясь обмануть себя напускным презрением к «мангаске». Жаль, что, как ни хитри, от себя всё равно не уйдёшь. Знает Тейко: даже убей он сейчас Таши – Унике его женой уже не быть. Даже если не разгневается на неё Мать-Земля, даже если вступятся предки, даже если вернут ей имя сородичи… Потому что скорее бросится она с речного раската, чем в его, Тейко, дом войдёт. Вот и ярит Тейко сердце, надеясь в унижении соперника хоть как-то утешиться. Глупый. Ненависть помогает только тем, у кого вовсе головы на плечах нет.

– Ну, так зачем звал? – Таши не вставал с колоды. Сидел себе, уронив руки на колени.

Тейко облизнул пересохшие губы. И ему не просто против уложений рода идти.

– Биться станем, – хрипло произнес он.

– А потом? – поинтересовался Таши.

– Тот, кто одолеет… в роду останется. Кого одолеют, – он напрягся, – сам из рода уйти должен будет!

– Ого! Ну и придумки ж у тебя! – Таши не выдержал – удивился. – Куда идти-то?

– На закат. К горам. К Белоструйной. Тамошние у нас почти не бывают. Считай, отрезанный ломоть.

Таши пожал плечами. Ему было всё равно. Здесь, не здесь… у Великой, у Белоструйной… лишь бы с Уникой ничего не случалось. И с дитём его.

– Согласен…

– Тогда вставай! – потребовал Тейко, пританцовывая от напряжения.

Таши мягко поднялся. Солнце отмеряло ещё только первую четверть своего всегдашнего дневного пути, озаряло пересохшее, парящее русло, пожухлые прибрежные заросли, отблескивало на чешуе снулых рыбин, которых за последнюю неделю много появилось в иле… Тейко не рискнул встать спиной к солнцу – и, значит, к обрыву, – повернулся боком. Мол, равный бой.

Да, равный бой. Кулаки против кулаков. Сердце против сердца, обида против обиды. Таши замер, выставив вперед левую ногу, правая рука обманчиво-мягко опущена, кулак прикрывает причинное место. Левая, напротив, согнута, поднята, ею он защитит лицо.

Тейко медленно подходил. Лицо его постепенно становилось багровым. Накручивает себя парень. И зря.

Всю накопившуюся ненависть вложил, наверное, Тейко в первый удар. Ни его, ни Таши предки не обидели силушкой; кулак, быть может, оглушил бы и быка. Отстраниться Таши не успел, подставил руку, и её тотчас пронзила острая боль. Кость в кость пришлась.

Тейко тоже скривился – но ничего, не отступил. Шагнул-таки вправо, заходя спиной к обрыву; невольно Таши обернулся лицом к реке – и внезапным прыжком бросился в сторону, ничком повалившись в заросли.

– Падай, дурак! – рыкнул он на изумлённого Тейко.

Тот обернулся – и беззвучно рухнул рядом с Таши.

На восходный берег реки выходили диатриты. Много. Очень много. Здоровенные птицы, на спине у каждой – карлик с копьецом. При виде почти полностью пересохшей Великой орда разразилась радостными воплями. Оно и понятно – струившийся по дну русла хилый ручеёк легко перешел бы и ребёнок. Наскоро перестроившись, карлики двинули первые ряды птиц вниз по склону. Диатримы недовольно заверещали. Воды они терпеть не могли – и заставить их перейти даже почти сухое русло было не так-то просто. Первые птицы кое-как, нехотя, понукаемые наездниками, шагнули в ещё не просохшую грязь, тотчас провалившись по щиколотку в ил. Недовольное курлыканье стало почти оглушительным. Начался полный разброд. Вырвавшаяся вперёд птица неосторожно ступила в лужу и заорала благим матом, лапа её увязла, диатрима задёргалась, судорожно пытаясь освободиться; хозяин не удержался у неё на спине и шлёпнулся в позеленевшую воду, подняв фонтан брызг. Другие карлики сами пососкакивали прямиком в ил, ухватив своих птиц за длинные шейные перья, что было мочи потащили их вперёд. Страшное неукротимой силой войско разом превратилось в нестройную толпу, почти что беззащитную.

Таши и Тейко покосились друг на друга. Общая мысль пришла им в голову: эх, был бы сейчас рядом отряд охотников да Бойша со священным нефритом – ни один карлик вообще не ступил бы на правый берег Великой. Какой момент! Засыпать карликов стрелами, птиц – если какой угораздит перебраться – встретить копьями на крутизне… Умылись бы кровушкой гости низкорослые!

Диатриты шли через Великую. Ор стоял такой, что, казалось, сейчас сюда сбегутся все лесные и водные духи. Птицы рвались из рук поводырей, мотали головами, увенчанными страшными клювами; нескольких карликов, похоже, чуть не заклевали. И всё же мало-помалу клекочущий, курлыкающий поток полз и полз вперёд; оставшийся посреди сухого русла крошечный ручеёк, правда, едва не заставил диатрим повернуть назад, – но карлики, что было сил колотя птиц короткими копьецами, всё же заставили тех войти в воду.

– Ну чего вылупился? – яростно прошипел Таши в ухо Тейко. – В селение бежать надо, вождю сказать, людей предупредить!

Вырвавшийся вперёд всех карлик внезапно замер. Его птица уже одолела ручей и, довольно курлыкая, направлялась к высокому левому берегу Великой, смешно и брезгливо, точно цапля, задирая измазанные илом лапы; наездник вперился в заросли на левом берегу – как раз туда, где скрылись Таши и Тейко. А мгновение спустя замахал копьецом над головой, заверещал что-то неразборчивое – и его птица, точно безумная, рванулась вперёд, разбрызгивая полужидкий ил.

Верно, был то колдун либо шаман диатритов. И острым своим нюхом он учуял притаившегося в кустах врага. Учуял и отдал команду.

– Бежим! – Таши вскочил на ноги. Сейчас их, безоружных, могло спасти только умение бегать. Промедлили, протянули; и вот теперь придёется играть со смертью в догонялки.

Тейко не заставил просить себя дважды. Сорвался с места, точно вспугнутый заяц, лишь пятки засверкали. Таши ринулся следом. О поединке оба если и не забыли, то молча согласились, что покуда счёты сводить не время.

Они ринулись по узкой тропинке прочь от берега. Ветер засвистел в ушах; однако даже сквозь его свист из-за спин доносилось торжествующее курлыканье боевых птиц. На бегу Таши оглянулся – и внутри у него похолодело. Карлики с удивительным проворством одолели и оставшуюся часть речного русла, и крутой береговой откос. Заметив улепётывающую во все лопатки добычу, диатримы рванулись вперёд так, словно сам Дзар спустился с небес подпаливать им куцые хвосты.

Одна, две, три… шесть… десять… Таши сбился со счёта. Десятка полтора тварей мчались за ним – и расстояние сокращалось так быстро, словно Таши с Тейко сидя поджидали преследователей.

С отстранённым удивлением Таши заметил, что Тейко, лучший бегун рода, начал отставать. Лицо заливал пот, он, как выхваченная из воды рыба, хватал ртом воздух. Плохо дело. Спёкся Тейко. Так бывает, когда очень сильно чего-то испугаешься. Порой от испуга крылья на пятках вырастают, а порой ноги отнимаются и кажется – больше ни одного шага шагнуть не сможешь. Слаба оказалась душа в Тейко, и Таши с сожалением вспомнил о прерванном поединке; не появись чужинцы, быть бы Тейко битым – когда силы равны, побеждает тот, у кого характер твёрже.

Курлыкая, мчались диатримы.

Выбиваясь из сил, бежали Таши и Тейко; видя, что соперник всё больше и больше замедляет ход, Таши на бегу протянул ему руку; лицо Тейко исказилось, он, наверное, последним усилием воли протянутую руку оттолкнул и, словно вспомнив, кто он таков, рванул вперёд так, что мигом оказался впереди Таши на добрый десяток шагов.

– Правее держи! – крикнул вслед Таши. – На узкую тропу! Кустами уходить надо!

Это Тейко понимал и сам. Большеногой птице неловко бегать по зарослям терновника, и спасение там найти нетрудно. Жаль, что у посёлка вновь начинается открытое место: поля, пастбища. Там вновь придётся бегать со смертью наперегонки. И не идти туда нельзя, людей надо предупредить, даже если потом заклюют тебя возле самых родных ворот.

К зарослям успели в последнюю секунду. Пожадничавшая птица, желая достать Таши, с разгону проломила в кустах изрядную просеку, но, запутавшись, свалилась на землю, уронив в колючки хозяина. Остальные диатриты сбавили ход, загарцевали на месте, выискивая удобные пути. На это ушла, может быть, минута, никто ж не прячет троп у самого-то селения. Вот за эту минуту несостоявшимся поединщикам надо было успеть если не самим спастись, то спасти других.

Крик Ромара был слышен во всём селении. И ещё не успели угаснуть отзвуки, как наспех похватавшие оружие охотники ринулись к воротам. Впереди бежал Бойша – и как только успел вождь?

А Ромар уже кричал что было мочи остолбеневшим пастухам, обихаживавшим невдалеке большую отару:

– Бросай, всё бросай, дураки! Беги! Диатриты!

Карлики верхом на чудовищных птицах-диатримах. Узкая тропа давно кончилась, и, рассыпаясь веером вслед за бегущими Таши и Тейко, мчалось не меньше двух дюжин кровожадных птиц. Диатримы на бегу злобно и хищно орали, мирное курлыканье превратилось в кровожадный клич.

Расстояние между преследователями и Таши с Тейко быстро сокращалось.

Первым, как и положено вождю, опомнился Бойша.

– Которые с луками – вперёд! Стреляй! Ворота – закрыть!

– Там же люди остались!.. – выкрикнул кто-то, но Бойша только зло сверкнул глазами:

– В щель проскочат. Не могу я из-за двоих всем родом рисковать!

И всё-таки Таши и Тейко не успели бы, окажись путь от Сухого ручья до селения чуть длиннее или – или не заметь диатриты добычу.

Наконец опомнившиеся пастухи в ужасе бежали прочь, суматошно размахивая руками; овец они бросили на произвол судьбы. Но диатрим сейчас не слишком занимали жалкие двуногие. Перед ними оказалась куда более вкусная еда.

Передовой отряд диатритов резко взял в сторону, направляясь к отаре. В толпе воинов кто-то громко охнул.

Задыхающиеся, чуть живые Таши и Тейко с разгону ворвались в оставленную щель под не полностью задвинутыми плахами. Ворвались – и рухнули наземь, полуживые.

Перед глазами Таши плавала алая пелена, словно по затылку хлестнула длань Дзара. Не чуя ног, он повалился прямо в пыль, не слыша голосов, не чувствуя теребящих его рук; рядом растянулся Тейко, – рядом, словно кровный брат, точно и не было меж ними никогда никакой вражды.

А карлики тем временем, разразившись тонкими торжествующими воплями, – ишь, обрадовались, гады! – завернули птиц к стаду. Собственно говоря, их и заворачивать было не нужно – диатримы сами рвались вперёд, точно молодые туры на случку. За спиной Бойши загалдели и загомонили.

– Перебьют же!.. Чего стоим?.. Перебьют!

– Тихо вы! – гаркнул вождь, видя отчаянное выражение на лице Ромара. – Никому за ворота ни ногой! Видите сами – сожрут вас там и не подавятся.

– Здесь ничего уже не сделать, – подал голос и безрукий колдун. – Стадо уже пропало. Радуйтесь, что люди живы остались!..

– Стойте!.. – отчаянный крик прервал Ромара. Старая Крага, размахивая рукой, ковыляла к воротам. – Стойте! Там люди остались! Мои в рощу пошли, и Таркиных трое, за калиной для пирогов!..

– Тьфу ты, нелёгкая! – Всегдашнее спокойствие изменило Бойше. – Вам когда ещё говорилось, чтобы без охраны бабы за ворота не совались?

– Там Чалох с ними, только что он один-то сможет?

– Что же я, Дзара заставлю день погасить? Теперь уже ничего не поделаешь. И не войте вы, окаянные, не хороните людей прежде времени; может, ещё выберутся. Вы лучше по домам пройдите, взгляните, кто ещё из родичей за стенами остался.

Тем временем к воротам добрался и шаман Матхи. Он не произнес ни слова, просто воины сами расступились перед ним – спиной его шаги почувствовали, что ли? Шаман вышел вперёд, туда, где стояли Ромар и Бойша, поворотил лицо в сторону врагов, будто вглядывался. Хотя, это всякий знает, чтобы врага различить, глаз не надо.

Тем временем диатримы дорвались до стада, и началось… Такого побоища не видывали даже самые опытные и бывалые охотники. Хрипло курлыкая, оголодавшие птицы ринулись на овец. Ударили страшные клювы. Каждый удар вырывал громадные кровоточащие куски мяса вместе со шкурой; обезумевшие от страха овцы заметались, но диатримы были уже повсюду. По дороге от Сухого ручья подваливали всё новые и новые, спеша присоединиться к пиршеству.

Воины рода могли лишь скрипеть зубами, слыша отчаянное блеяние избиваемых овец и торжествующее кудахтанье диатрим. Поле в минуту покрылось полурасклёванными кровоточащими тушами. Птицы жрали от пуза.

– Матхи, – Ромар не повернулся к слепому шаману. – Ты понял, что я хочу?

– Я понял тебя, Ромар. – Как всегда, Матхи говорил очень тихо и очень спокойно. – Да. Пусть отодвинут плахи. А воины пусть встанут по обе стороны и держат копья наготове.

Ромар кивнул. Лицо безрукого колдуна потемнело; он словно бы тянул вверх громадную, неподъёмную меру. Матхи резко ударил в бубен.

Повинуясь знакам Бойши, воины поспешно отодвигали тяжеленные дубовые плахи – защиту от зверя, не от человека. Вождь вышел вперёд, громко закричал, привлекая внимание противника.

Диатримы на лугу уже насытились. Отяжелевшие, осоловевшие, они медленным, не слишком уверенным шагом кружили по пастбищу. Деловито суетились карлики, дорезая уцелевших овец. При виде Бойши двое или трое диатритов – из тех, чьи птицы казались побойчее, – двинули своих скакунов к частоколу.

Безоружный Бойша спокойно шагнул за ворота. Он поднял руки, как бы в знак того, что хочет говорить; карлики, естественно, не ответили, сердито понукая обожравшихся птиц.

– Эй, вы! – крикнул вождь.

Ответа не было. Но зато диатримы, разозлённые тем, что их оторвали от еды, припустили во весь опор.

– Ромар, – спокойно сказал Матхи и что было сил встряхнул бубном. Костяные погремушки и бубенчики разом затарахтели. Бойша одним движением, извернувшись, точно волк, прыгнул назад.

Распалившаяся от погони птица со всего размаху влетела в ворота. Влетела – и словно бы натолкнулась на незримую стену.

Голова с окровавленным клювом резко отдернулась назад. Мощные лапы взбили пыль, отчаянно взмахнул руками карлик-наездник, и диатрима тяжело грохнулась под ноги охотников, ошеломлённая и оглушённая.

Лицо Ромара почернело от боли. Ставить заслон живому – это не камни отшвыривать. Живое тело куда весомей.

Сразу же за первой диатримой на землю рухнула вторая птица; карлик, кувыркнувшись через голову, полетел прямо под бок начавшему приходить в себя Таши.

Третий диатрит оказался посообразительней – смекнув, в чём дело, резко повернул птицу, и в спину ему тотчас воткнулось четыре иди даже пять стрел. Второй залп лучники направили в дальних птиц, но зацепили кого или нет, сказать было трудно. Остальные воины всем скопом ринулись на двух поверженных диатрим. На карликов почти не обратили внимания: спешенный диатрит – не боец; Таши одной рукой сжал тонкую шею, и горло тотчас же хрустнуло.

Оглушённые птицы истошно заорали, когда иззубренный кремень прошел наконец сквозь плотную защиту перьев и вонзился в плоть. Хотя лишить такую птичку жизни оказалось не так просто. Копьё, по самую обвязку вбитое в круглый пристальный глаз, было вырвано из рук охотника и со свистом рассекало воздух в такт взмахам дёргающейся головы. Судорожно забили могучие лапы, с лёгкостью сшибая людей с ног; конвульсивно ударили клювы – и кто-то из воинов, захрипев, отскочил назад, зажимая ладонью рваную рану на бедре.

Бойша размахнулся палицей, голова диатримы разлетелась вдребезги, точно глиняный горшок, хотя ещё долго бездыханное тело скребло дорогу когтями. Вторую птицу прикончили копьями. Уцелевшего карлика хотели взять живьем, но случайно затоптали ногами; как, когда, кто – теперь уж и не разберёшь, и некого Бойше ругать за излишнюю ретивость.

Остальные диатриты остановились в отдалении. Смотрели пристально, на отсутствующий ус мотали. Но страха не показывали. Вона, их тут целая орда – что им потеря троих!

– Так, – Бойша тяжело дышал. – Ты, ты и ты – останетесь сторожить у ворот. Вы пятеро – рассыпаться по частоколу. Вряд ли они на городьбу полезут, но всё-таки… Увидите что подозрительное – на помощь зовите, сами не геройствуйте.

– Не полезут они, Бойша, – устало проговорил Ромар.

Лицо колдуна блестело от пота. Таши спохватился, потянулся обтереть. Ромар благодарственно кивнул.

– Не полезут они. Понимают, что враз прикончат.

– А что, по-твоему, они делать станут?

Вот в чём сила Бойши – решения своей волей принимает, а совета спросить никогда не постесняется. Оттого и ошибается редко.

– Будут, мыслю, вокруг частокола кружить, – заговорил Матхи, словно возревновав, что спрашивают у колдуна, а не у шамана. – Чтобы мы за ограду сунуться не смели.

– Верно, – Ромар кивнул.

Бойша заметно помрачнел.

– Ладно, – сквозь зубы бросил он. – Старшие охотники – за мной. Думать станем. И вы, колдун да шаман, думайте!..

– Что нам думать, – горько усмехнулся Ромар. – Поставили мы с Матхи сейчас в воротах щит, которым камни согнутых отбивали, – так второй раз карлики в эту ловушку не попадутся. Не такие дурные. Эх, вот если б могли мы все вместе колдовать, как согнутые! Камней бы побольше поднять – да на птиц этих высыпать!..

Матхи лишь пожал плечами, а кое-кто из воинов даже скривился выразительно: это надо ж такое сказануть – согнутым позавидовать! Ну да от Ромара всего ожидать можно; сам старик, а старина заветная ему словно и не мила.

Медленно расходились от ворот. Схлынула горячка боя, опьянение первым успехом – всё ж трёх птиц завалили, не шутка! – и в головы полезли разные не слишком приятные мысли. Если карлики за ограду не выпустят – как дальше-то жить? Вот, была отара – и нет её. Хорошо, хлеб успели убрать, а то бы и вовсе смертынька подошла. Но самое главное – вода. Раньше рядом ручьёв полно было, туда по воду ходили, а ныне вся ручьёва пересохла, значит – на Великую топай, а как туда доберёшься, при диатритах со всех сторон?..

Селение сжалось и притаилось, словно обложенный охотниками зверь. На площадке перед домом Бойши собрались старшие. Таши с Тейко тоже позвали – пускай расскажут, как карлики через реку переходили, а заодно – что они, Таши с Тейко, там делали?

Усталые, измученные Ромар и Матхи стояли рядом. Колдун глядел в землю; Матхи же, напротив, запрокинул голову, поднял незрячие глазницы к небу, – что видел он ими там?..

Речь начал Бойша. Вождь очень быстро всё понял и не тешил сородичей красивыми сказками.

– Скверно наши дела складываются. Карлики нас за городьбой замкнули, как мы рыбу в затоне замыкаем. Выходить сможем только ночью. Никак ты, Ромар, рассказывал, что ночью эти птицы не видят, – так?

– Дети тура так говорили, – подтвердил колдун.

– Сегодня до заката придётся той водой обходиться, что в домах осталась. Ночью к Великой пойдём. Но допрежь – посмотрим: уйдут диатриты отсюда или нет? Отскочут подальше в степь или кружить вокруг станут? Ежели не уйдут… – лицо Бойши приобрело вдруг донельзя свирепое выражение, ну чисто страшный Жжарг, пожиратель младенцев, – то мы тогда с ними в потёмках-то по-иному говорить станем!..

– Верно, верно, всё верно, да вот только не станут карлики нашей вылазки ждать, – покряхтел Ромар. – Не впервой им с городьбой да частоколами сталкиваться. Уйдут они. И далеко. Знаю я, сколько диатрима эта может за день одолеть. Самому сильному воину не впору. Так что не станут они тут ночью под наши копья подставляться. Даже стражи не оставят.

– Так если они ночами уходить станут – неужто ж пропадём? – крикнул кто-то из охотников.

– Пропасть – не пропадём! – непреклонно отрезал Бойша. – А вот наломаться – наломаемся до кровавого пота. Но всё равно, я так полагаю, что даже если и ускачут карлики далеко отсюда – достать их и там можно. Отправим отряд. Идти будем ночью. А днём – лежать, головы не подняв, и чтоб даже мочились бы и то под себя! – Раздались смешки. – А как стойбище их найдём – дождёмся темноты и покрошим всех!

Речь вождя встретили дружными возгласами одобрения, однако Ромар покачал головой:

– О другом, сородичи, думать надо. Диатриты нам охотиться не дадут, Великая остановилась, рыбы не стало. С чем зиму зимовать станем?

– До зимы с карликами покончить надо! – раздался возглас.

– До зимы! Хорошо говоришь, да только легко ли исполнить будет? Птички их в темноте видят хуже тетери, это верно. Да только, если их всполошить, они всех направо и налево клевать станут, своего от чужого не отличая. Сколько наших тогда поляжет? Вспомните, сейчас заваленных птиц добивали, и то Шукан едва без ноги не остался. А в ночи и нам солнце не светит. И даже если побьём их… Карликов эвон какая тьма привалила. Потеряют они сотню, потеряют две – да только не дорога ли такая киноварь окажется?

Бойша нахмурился:

– К чему это ты, Ромар, речь-то ведёшь? Говори сразу.

– Да к тому, что, может статься, нам отсюда уходить придётся, – тихо, без выражения проронил Матхи. Все так и обмерли.

– Это куда ж нам уходить? – старая Крага, похоже, совсем забыла страх перед шаманом, извечным супротивником женской власти. – Куда?

– Туда, где карлики нас не достанут, – Матхи говорил прежним, лишенным выражения, безжизненным голосом. – На закат. За Белоструйную. Там наши родовичи тоже есть. А как уходить – помыслим. На то вождь у нас и есть.

Бойша хмыкнул:

– Ладно, ладно, то дело несейчашнее. Давайте о неотложном решать.

– Бабы-то, бабы, за калиной ушли! – тотчас вновь запричитала Крага. – Выводить их надо!

– Сказали уже тебе, старая, – разозлился Бойша. – Мне свет Дзара не затмить. Колдуну с шаманом такое тож не под силу. Или ты возьмёшься?

– Ну хоть глаза окаянным отвести! – стонала Крага. – Неужто не сумеете? Матхи, первый раз тебя прошу. Это чародейство мужское! Мне не осилить.

Ромар опустил глаза:

– Надо попытаться… Матхи…

– Я пойду, – вымолвил Таши, шагнув вперед. – Куда они пошли, Крага? За калиной?

– Спятил! – зарычал вождь. – Сказано – за городьбу ни шагу!

– Так ведь бабы там, вождь. – Таши опустил голову.

– Милостью Лара, схоронятся, – проворчал Бойша. – В зарослях отлежатся. Если не полные дуры…

– Так ведь спугаются!.. – не унималась Крага.

Диатриты тем временем оттянулись далеко. Осталось лишь несколько дозорных.

– Позволь, вождь, – Таши опустил голову, но голос его звучал твёрдо и непреклонно. – Позволь… чтобы родичи не говорили…

– Ты это брось! – всполошился Ромар. – Испытание ты прошёл…

Не слушая безрукого колдуна, Крага внимательно поглядела Таши в глаза.

– Ну, коли выведешь… – голос её дрогнул. Таши чуть заметно усмехнулся. Дорогого стоила эта мимолётная дрожь в голосе старой.

Он не стал брать ни лука, ни стрел. Одно копьё, недлинное, но толстое, чтобы выдержало, случись что, весь намах мчащейся диатримы. С такими загонщики идут пугать крупного зверя. Действовать этакой дубиной несподручно, только себя прикрыть, ежели взбесившееся стадо на загонщиков повернёт. Тогда упирай пятку в землю и выставляй вперёд заточенное остриё. Древко удар выдержит, а там как предки пособят. Вот и сейчас – вся надежда на загонное копьё. Как диатримы боевые копья ломают, Таши уже видал. Лучше всего подошло бы, конечно, длинное ратовище, – но когда надо ползти, словно волк, подбирающийся к добыче, оно только помешает.

– Лихом не поминайте, люди, – глухо сказал Таши и, не оборачиваясь, скользнул под нижней плахой заплота. За спиной царило молчание. Даже Ромар не дерзнул остановить своего выкормыша. Знал – не перед людьми, перед собой Таши в долгу. И пока сам не сочтёт, что долг исполнен, – не будет ему покоя.

Таши змеёй скользнул в пожухлую осеннюю траву. Хорошо, высокие стебли кипрея ещё стояли.

Бойша молча смотрел вслед парню. Какой воин; какой охотник… не может род такого терять. Ишь как ползёт – ни одной травинки не шелохнёт. Может, и не заметят супостаты…

Таши полз легко, стелясь пластом, прижимаясь к груди Великой Матери и неосознанно моля: «Не выдай!» Где там эта калина? Не так ведь и далеко. Должен проползти. Только б дурёхи вопить да метаться не начали. Приспичило им пироги заводить!..

Калина тянулась густой полосой по крутояру; в непролазную чащу едва ли сунулась бы по доброй воле хотя бы одна диатрима. Но вот между ягодной порослью и частоколом лежало пустое пространство, где незамеченным проползёт разве что желтопузый уж. Один раз ему повезло здесь пробраться, а как он баб-то назад потащит? А, ладно, хотя бы предупредит, чтоб забились в самую крепь и носов не высовывали. Ему помирать невместно. Уника в порубе ждёт. Ничего, ничего, ночью мы с тобой перемолвимся…

А возле ворот застыл Ромар, и лицо его казалось сейчас страшнее лика самого разгневанного Лара. Матхи осторожно поднял руку; зрячие пальцы пробежали по лицу колдуна.

– Тебе его не прикрыть, – еле шевельнулись губы шамана. – Оставь, не мучайся – его участь в руках Лара. Если Великий Предок захочет помочь своему сыну…

«Ну где же, расклюй меня диатрима, эти бабы? Куда их занесло?»

– Рута! – приподнявшись, решился вполголоса окликнуть Таши. И тотчас – услыхал беззаботное щебетание бабьего перетолка. Ишь, балаболки!.. Трезвонят почём зря. Невдомёк дурёхам, что смерть рядом кругами ходит.

Вскочив на ноги, Таши ринулся напролом – сейчас они сюда всех до единого карликов соберут!

– Тихо вы! – зашипел он, выскочив прямо перед опешившими бабами. Кто-то из них даже попятился. А ну как Таши все-таки мангас, да ка-ак начнёт сейчас…

– Разорались! – Таши шептал чуть слышно, но шёпот его наполняла такая ярость, что казалось, будто он кричит. Не должен молодой охотник так говорить с матерями, пусть даже и нестарыми. Но что тут поделаешь? Сами ведь смерть свою накликают, неразумные!

– Ты чего? – насторожённо спросила Рута.

– Того! Диатриты на наш берег прорвались. Селение обложили, отару расклевали! Бойша ворота велел заложить, – хорошо, Крага о вас вспомнила!

– Диатриты?.. – ахнула Рута. Она соображала быстрее всех.

– Ой, ой, что же бу-у-удет-то!.. – у Паты плаксиво скривился рот. Таши сделал зверское лицо, и Пата подавилась воем.

– Чалох-то где? – спросил Таши.

– Так вон спит. Ему же ночью в дозор идти, вот он и отсыпается.

Чалох по-богатырски развалился под кустом, топор и лук отодвинуты в сторону, чтобы не давили под боком. Сладко спит дозорный, только что не похрапывает. Но едва Таши коснулся рукой Чалохова плеча, тот мигом проснулся, а услышав новость, переспрашивать не стал. Велел сидеть тихо, сверкнул глазами на Пату – видно знает, кто из баб может от страха взвыть, – и уполз, чтобы высмотреть всё самому.

– Что делать-то будем? – спросила Рута.

Она была здесь не самой старшей и не самой горластой, но вот подошла беда, Хурак пасть разинул, и все разом облепили Руту, защиты ищут. И она защищает, как может. Побелела, но держится. А остальные мало что в голос не ревут в ожидании, покуда Чалох обратно приползёт. Избаловались бабы за годы беспечальной жизни. Прежде-то, рассказывают, и воевать женщины умели, а в случае нежданной беды не шумели по-глупому, а с полуслова слушались того, кто дело понимает. Недаром власть у них отняли. То-то бы они сейчас накомандовали.

– До ночи в кустах лежать, – ответил Таши. – В темноте птицы у карликов не видят. А то в обход поползём. Есть там местечки, где чертополох близко к городьбе подходит.

Скорее всего, дождались бы Чалоха и решили засесть здесь, в густоте, – но оказалось, что уши у карликов травой не заложило, и шум они всё-таки услыхали.

За спиной Таши внезапно захрустело. В следующий миг, опережая визг перепуганных баб, он крутнулся на месте, почти наугад выбросив короткое копьецо насколько хватило рук.

Проломившись через густорост, диатрима уже совсем было нацелилась одним клевком снести двуногой сыти голову, но этому помешало вовремя подставленное копьё. Удержать оружие в руках после такого удара было невозможно, Таши и не пытался этого сделать, он лишь старался, чтобы воткнувшееся в землю древко не завалилось на сторону. Окажись древко чуть более хлипким, оно переломилось бы от удара, но здесь Таши помогла его предусмотрительность. Не боевое копьё выбрал, а загонное, чуть не в ногу толщиной, каким бегущего быка остановить можно. Плотно примотанный наконечник пробил слой жёстких перьев – диатрима, считай, сама насадила себя на рожон. Ещё никому прежде не удавалось вот так одним ударом разделаться с чудовищем высотой чуть ли не в три человеческих роста.

Вишнёвая птичья кровь частыми толчками побежала по древку. Птица судорожно задёргалась – и рухнула. Карлик успел соскочить; Таши со всего размаху пнул недомерка ногой в спину. Тот полетел вперед, клубком прокатился по земле, вскочил на четвереньки, но больше сделать ничего не успел, Таши уже прыгнул следом, ударив разом обеими ногами. Под ногой громко хрустнуло, карлик обмяк.

– Вот так, – хрипло проговорил Таши, вставая. Рута и остальные глядели на него с ужасом и восхищением. – Не дадут нам тут отсиживаться.

Вернулся бледный и посуровевший Чалох. Глянул на приключившийся разор, побледнел ещё больше и сразу же велел сниматься. Ему тоже в голову пришла мысль ползти в обход пастбища.

– А как же… – вякнула Пата, но Чалох сунул ей кулаком в рёбра, и разговоры прекратились. Таши инда завидно стало, как быстро охотник порядок навёл. Чалоху просто, Пата ему родная сестра, да ещё и меньшая. Он её и в детстве бивал, и сейчас право имеет.

Пошли. За спиной Таши порой раздавались сдавленные всхлипы, но в общем-то было довольно тихо.

Вот и край зарослям. Впереди – чистое поле. Смертное поле. И как подумаешь, что сам помогал с него кусты сводить… Эх!

– Лежать! И – никшнуть всем! – строго предупредил Чалох и кивнул Таши.

– Вы куда? – заскулили девки. – Нам тут одним стра-а-ашно…

– Мы глянем – и назад. – Ободрив таким образом приунывших бабёнок, мужчины поползли к узкому лазу, каких немало проделали в чертополохе шныряющие вокруг селения собаки.

Выползли шагов на десять вперёд, огляделись. Всё спокойно, никого нет. Диатриты куда-то попрятались. До самого окоёма – ни одной живой души. Только земля в отдалении усеяна полурасклёванными овечьими тушами. Куда ж вражины-то подевались? Руки стали мокрыми от пота. Ну, долго так сидеть нечего, надо прорываться.

Вернулись.

– Чисто вроде бы.

Да, впереди было чисто. Даже – обманчиво чисто. А вот ниже к реке слышалось алчное курлыканье диатрим. Карлики прочёсывали заросли – вот-вот могут и на их лежбище наткнуться.

Поползли. Рута, молодец, точно вьюн полевой стелется; а Пата, дурища, так зад отклячила, что за целое поприще видать. Остальные бабы и девки кто как справляются. Молчат, и на том спасибо.

До заветных ворот оставалось уже совсем немного, когда знакомое уже свиристение и клёкот раздались под самым боком. Тоже не прошли, гады, мимо бурьяна, спрятались, да как ловко! Уложили своих чудовищ, заставили шею вытянуть – и всё, за пару шагов ничего не разглядишь. Да и кто знал, что они так умеют, – птицы-то высоченные, за версту видать. А они затаились и поджидают, кто к ним пожалует.

Одна из птиц уже вскочила и бежала к ним, отмахивая с каждым обманчиво-неспешным шагом такие куски, что не верится даже тому, кто сам на это дело смотрит. Башка со зловещим клювом маячила на недоступной высоте; никаким копьём не дотянешься, хоть опять жди, пока она тебя клевать начнёт. А и напорется диатрима на острый дрын – что с того? Помощи ей недолго ждать; чуть не под самым носом у ползущих взметнуло лопухи, и как из-под земли полезла оттуда клювастая голова с гребнем жёстких перьев на макушке.

Пата заполошно взвизгнула и, потеряв голову, окарачь бросилась к городьбе. Другие бабы, понимая, что спасение в ногах, вскочили и припустили рысью.

Сделать можно было только одно: задержать гадин хоть на полмига, авось успеет кто из женщин спастись. Вон они, ворота, открыты, влетай с разбегу, а птицу, коли дуриком сунется, Ромар с Матхи найдут чем попотчевать.

Удивительно много мыслей пролетает в голове в такие мгновения, разные мысли, горькие и светлые, но никогда не мешающие делать дело или хотя бы умереть достойно. Двумя руками Таши поднял загонное копьё, приготовился принять на кремень смертельный удар. И тут из травы, совсем рядом с неловко подымающейся диатримой, вынырнул Чалох. С громким хаканьем, словно дерево валил, метнул боевой топор в недоступную уже голову, прямо в золотую радугу глаза. А сам уже не успел ни отпрыгнуть, ни отшатнуться. Окривевшая птица заметалась, не слушая воплей наездника, свирепо и неточно избивая клювом упавшего охотника, потом метнулась в сторону и сослепу столкнулась с той хищницей, которую ждал Таши. Птицы повалились одна на другую, мгновенно сплетясь в клекочущий клубок.

Таши швырнул в упавших свою жердину и, не глядя, попал куда или нет, рванулся вслед за удирающими бабами, только ветер в ушах свистнул. В три прыжка догнал толстозадую Пату, ухватил за руку, потащил чуть не волоком. Серьёзного урона упавшие диатримы не понесли. Карлики быстро сумели поднять своих птиц, устремившись в погоню. Другие женщины уже влетали в открытый проём ворот, поэтому гнались только за Таши и Патой. Пата словно во сне перебирала короткими ногами, а сзади уже слышались тугие удары мозолистых птичьих лап: словно палкой пыль из старой шкуры выбивают.

И всё-таки успели, проскочили, под самым носом у бегающей смерти. Поостереглись диатриты близко к воротам подходить, научились кой-чему после первого приступа. Пата при всех Таши на шею кинулась, слёзы – в три ручья, ровно Великую оживить решила. Приблизился Бойша – по плечу молча хлопнул.

– Чалох всех выручил, – сказал Таши.

– Видел, – кивнул вождь. – Но и ты молодец.

Крага подошла, положила на Ташино плечо морщинистую ладонь. Сказала строго:

– Будешь у меня внуком, заместо Чалоха.

А Тейко в стороне отстоялся.

– Хорош, хорош, нечего сказать! – распекал Ромар Таши, когда они медленно шли прочь от ворот. – Попёрся, значит. Да если бы не ты, отлежались бы бабы, как есть бы отлежались!..

– Не… – Таши помотал головой. – Не отлежались бы. Они ж не знали ничего, шумели, только что песни не орали. Нашли бы их мигом и расклевали.

– Может – да, а может – и нет, – оборвал Ромар. – Всё равно. Для рода их смерть – ещё не гибель…

– А моя что – гибель? – удивился Таши.

– Может, и так, – Ромар был очень серьёзен. – Твоя и Уники. Чует сердце – придётся нам троим роду послужить. Потому что завязли мы крепко. Ратной силой с диатритами не совладаем – помяни моё слово.

– Бойша про ночной поход говорил…

– Говорил. Да только не будет от этого толку. Пособи Лар людей назад привести.

– Да мы справимся! – самоуверенно бросил Таши. – Ты же слышал, Рута рассказывала, я один сумел диатриму прикончить. Просто оружие на них надо иное, чем обычно в бой берём.

– Справитесь?! – безрукий колдун сверкнул очами. – Не слышал, что я у ворот говорил?

– Слышать-то слышал, но ведь не бывает так, чтобы сделать вовсе ничего нельзя было! Может, пал на птиц пустить!.. Дождей так и не было, степь пересохла, займётся хорошо.

– Пал пустить? Мысль добрая, – оживился Ромар. – Я подумаю. Глядишь, поможет оборониться.

Томительно медленно тянулся день. Плакали дети – пить хочется, а матери гонят от глиняных корчаг. До ночи запас не обновишь. Бойша, Матхи, Ромар, Стакн и несколько старейшин вкупе с самыми опытными охотниками закрылись в доме вождя, что-то обсуждая. Таши в сотый раз рассказывал молодым парням, как сумел уложить диатриму. Воины примеряли по руке загонные копья, недовольно морщились: не то оружие, чтобы в бою им ловко управляться. А ради одного удара такую тяготу тащить тоже обидно.

Таши неудержимо тянуло к Отшибной землянке; но нет, нельзя, нельзя. Разве что совсем поздно, ночью, когда все уснут.

Над притихшим селением нехотя стягивались сумерки. Диатриты не показывались. Ушли куда-то в степь, на полудень, отягощённые добычей. Сами ничего не несли, вьючили на птиц. Ромар смотрел на сборы с крыши, цокал языком, завидовал.

Про судьбу нижнего Туранова поселка люди старались не думать. Хотелось верить, что там тоже всё в порядке. Городьба высокая – отобьются. Лишь бы врасплох не взяли.

О чём говорили на совете старейшин, Таши не знал, но Ромар вышел оттуда мрачный, как туча. Вышел – и сразу отозвал Таши в сторону.

– Бойша поведёт сегодня ночью воинов на юг. Тебя тоже берут. Смотри, Таши, ты не должен меня подвести. Ты обязан вернуться. Потому что, сдаётся мне, не от диатритов наши беды. Не от карликов, а… – Старик осёкся и досадливо дёрнул плечом. – Одним словом – вперёд не лезь, лихость не выказывай! Ты и так всех в ней убедил. Даже Свиола. Ты женщин из рощи вывел, пока его молодцы ни живы ни мертвы у меня за спиной торчали. Так что и думать забудь про подвиги. Их на твою долю отмерено столько, что за долгую жизнь не перегеройствовать. А судьба у тебя темна, гадание ничего толком не говорит. Будет ли у тебя долгая жизнь-то? Парень ты сильный, а за жизнь держишься слабо. И если убьют тебя каким-нибудь дуриком, то не скоро в роду отыщется второй такой человек. Потому и бьюсь за тебя. Понял?

– Понял, – сказал Таши, ничуть не удивлённый и не обрадованный высокой своей судьбой.

– Тогда я вот что тебе велю – всё-всё доподлинно про диатритов узнать. Фигурки я спрашивал, – но надо увидеть и глазами. Мне туда не дойти, поэтому моими глазами станешь ты. Понятно?

– Понятно, – кивнул Таши.

– А за Унику не беспокойся. Я с ней словом перемолвился. Очень на тебя она сердита, что, голову очертя, на диатритов полез. О ней не думал.

Таши опустил голову. Верен упрёк, как ни крути, верен. Не о любимой заботился, когда за ворота шёл баб выручать. О себе.

– Не буду больше, – совсем по-мальчишески пробурчал он, отворачиваясь.

– Так-то оно лучше, – наставительно заметил Ромар. – Смотри у меня! Наперёд всех не лезь. Я Бойшу предупредил. Сказал, что ты мне во что бы то ни стало живой нужен. Он понял.

Глава 4

Вечером по селению прокатилась короткая волна сборов. Охотники разделились на три отряда – самый большой, из наилучших, шёл вместе с Бойшей искать ночёвку диатритов. Второй, куда меньше, должен был натаскать за ночь воды из Великой. Третий, где заправлял мастер Стакн, ладил устроить в самом селении большое вместилище для воды. Гончарной глины можно и днём между домами накопать, а вот за лозняком, хочешь не хочешь, надо в рощу идти. Бабы выли над изувеченным телом Чалохи. Его принесли в селение, едва начало смеркаться, и стало ясно, что враги убрались от стен на безопасное расстояние. А ещё четыре человека так и сгинули. Вышли утром по делам – и пропали. Теперь только диатримы и могут рассказать об их судьбе. Матхи выкроил минуту среди беспокойств тяжёлого дня, спросил своих помощников из числа лёгких духов, но ответа толком не получил. Хотя главное понял и велел принести обереги ушедших в свою землянку, где хранятся фигурки предков, погибших неведомой смертью. Вот и все похороны. Поневоле Чалоху позавидуешь – над ним хоть поплакать можно.

Таши и Тейко попали в большой отряд.

Провожаемые молчаливыми женщинами, вышли за ворота. Впереди лежала ночная степь, знакомые, привычные места, где знаешь каждую балочку и каждый овражек. Где искать диатритов, подсказали шаман с Ромаром. Матхи долго гремел бубном, прыгал и завывал, вызывая предков; безрукий перебрасывал пальцами ног гадальные амулеты. Оказалось, что карлики ушли примерно на день пути. Для их птиц – совсем немного.

– Пошевеливайтесь! – торопил своих Бойша. – Нам бы затемно до их становища дошагать, светлый день переждать, а ночью-то и ударить!

Шагали, растянувшись длинной колонной. Всего вождь вёл с собой почти три сотни опытных воинов. Никогда ещё люди не хаживали в такие походы. Согнутых отбивали на крутоярах Великой; а о войне с трупоедами уже почти забыли – как там было да что.

Если карлики и оставили ночную стражу на дальних подходах, себя она никак не оказала. Да и что она могла? Диатрима ночью беспомощна. А карлики хоть и жилисты – но в малолюдстве не бойцы. Ни обогнать не могла войско Бойши их весть, ни хотя бы сравняться с ним.

Ночь выдалась на диво. Звёздная, прохладная, идти легко, одно удовольствие. На плече у Таши висел боевой лук Туны (эх, погиб богатырь! а ведь такой смог бы голыми руками и диатриму заломать…).

Оставили позади круг полей, иные угодья. Шли по чёткому следу орды – впереди воинства Бойша пустил лучших следопытов, да и не прятались карлики, чувствуя свою силу. Шли молча – ни шепотка, ни пересудов. Все понимали, насколько страшен враг. Слова Ромара о том, что боевые птицы, даже ничего не видя, начнут клевать всех вокруг себя, не вылезали из голов.

Про Таши и Унику уже никто не вспоминал.

Ночь катилась им вслед тёмной волной. И, словно толкаемые десятками и сотнями ног, поворачивались звёзды. Луна проглянула было и спряталась – видно, помогли предки, вовремя пригнали облаков. Хотя карлики, в отличие от своих птиц, так и так видят в темноте лучше кошек, не зря ж они большеглазым лесным убийцам сродни.

Шли давно знакомой дорогой к низовому селению, где заправлял Туран. Оскорблённый старшина сразу же после суда ушёл с немногими спутниками домой, и оставалось только гадать – достигли они частокола или достались на обед диатримам.

Таши в дозор не посылали. Эта честь досталась Тейко; и среди тьмы передовые родового ополчения внезапно услыхали сдавленный, срывающийся полукрик-полухрип.

Тейко молча вскинул лук, готовый стрелять на звук, но вовремя понял, что кричит бегущий в ночи человек.

– Это я, я… Лихор!..

Бегун был весь покрыт кровью. Из плеча вырван целый кусок мяса. Как с такой раной ухитрился ещё и бежать – никто не мог понять. Он бежал и плакал. Плакал и бежал.

Воины столпились кругом парня. Кто-то сведущий в знахарстве занялся повязкой. Послали за Бойшей. А Таши почувствовал, как внезапно стало холодно внутри. Надвигалась небывалая беда, какой не знал ещё род.

И Лихор рассказал.

Оказалось, не в одном месте перешли Великую карлики-диатриты. И очень быстро нашли низовое селение…

Беда свалилась ярким полуднем, когда не опасаешься никакого чужеродного колдовства. Лениво паслись отары. Лениво дремали пастухи. И широко раскрыты были ворота в городьбе. Плахи отодвинуты – кого бояться? Страшные диатримы оставались где-то там, далеко; никто не мог и помыслить, что они пожалуют сюда.

Туран едва вернулся с судилища. Пришёл мрачный, злой, что не по-евонному вышло. Нарычал на всех, надавал затрещин да оплеух. Разогнал народ по работам – сорвал сердце. Почему дров для общинных очагов не припасли к его, Турана, возвращению? Здесь вам перелесков нет, не на севере живём, о дровах особая забота должна быть. Почему воды мало, почему раскрошившееся в частоколе бревно не заменили, хотя он уж мозоли на языке натёр, почему столько здоровенных мужиков глаза проглядывает, в степь пялится, от работы отлынивает – дескать, мы на страже? Почему?.. Почему?.. Почему?..

Оно и понятно – старшина разгневанный всегда найдёт к чему прицепиться.

И началось. Всех взбудоражил Туран, всем хвосты накрутил, всех покоя лишил. На входе в городьбу остался один увечный Мамур.

Диатримы налетели, когда народ только-только разбредался по работам. Может статься, и больше бы уцелело, если бы подальше отойти успели: схоронились бы по кустам, по зарослям кизила, куда и диатрима не полезет. Так ведь нет – в самый заполошный момент диатриты застигли.

Когда раздалось многоголосое злобное клекотанье, никто сперва и не поверил. Всё казалось – далеко где-то беда ходит, нас стороной минует, не застигнет. Ан не обошла.

Карлики загодя развернулись широко и пошли на людей, как серп на колосья. Выследили, верно, улучили момент – и ударили. Может, подвернись им отара первой – и успел бы люд спастись, а так…

С отчаянным криком бросились врассыпную женщины, которых Туран погнал за водой. Диатримы ринулись следом за убегавшими – для них это, верно, первая радость. Живой серп налетел, срезал, растоптал и расклевал бьющиеся живые тела. А карлики не дали своим птицам увлечься пожиранием добычи. Видя, как мечутся жертвы, с визгами и завываниями, гнали диатриты боевых птиц прямо к городьбе.

Всполошно заорал колченогий Мамур, замахал руками; а поблизости никого из людей-то и нету. Одна орущая детвора. Стал сам дубовые плахи задвигать – да не успел. Одну только и смог, пока диатричий клюв ему голову напрочь не снёс. Птица легко перемахнула ничтожную преграду и ворвалась в селение.

Карлики умело и быстро отрезали людей от городьбы. Часть занялась истреблением окружённых, часть – рванула в селение. Возле домов, в тесноте завязались последние отчаянные схватки. Кого-то из карликов случившимся подросткам удалось сбить на землю, только легче от этого не становилось, – лишившись наездника, диатримы продолжали метаться, клюя всех, кто подворачивался. То ли сами рассвирепев, то ли доведённые до исступления диатритами, птицы уже не пожирали двуногую добычу, а убивали, убивали и убивали, дурея от льющейся крови.

Спасения не было нигде. Ни в поле, ни в селении, ни в домах. Даже туда впихивались диатримы, склёвывая детишек, словно вороны червяков. Не щадили никого. Ни дряхлого старика на лежанке, ни крошечного младенца в люльке. В проём всовывалась страшная голова, обитатели начинали метаться – и птицы, даже полуослепнув в темноте, безошибочно били клювами. То ли на звук, то ли на движение…

Селение в один миг заполнилось телами. Матери, напрасно пытавшиеся закрыть собой детей; дети, не успевшие добежать до спасительных, как им казалось, ухоронок; старики, перед смертью увидавшие гибель всего своего потомства…

Сам Туран в эти минуты случился возле обрыва, где работали древорубы. Взбрело в голову пойти напомнить людям, чтобы как следует древесину отбирали. А то ведь на оголившемся дне выступило немало топляка, от которого не огонь, а один дым происходит. Как будто люди сами не знают, что в очаг бросать. Когда поднялась тревога, вокруг старшины сжался плотный клубок людей. Сказалась давняя выучка – сбиваться в кучу, ежели случилось нежданное. И люди кинулись за помощью к старшине.

Туран понял всё в первый же миг. Словно с высоты открылось ему селение, в которое, как ножик в горло овцы, входил поток атакующих. И почудилось: если сделать что-то небывалое, совершить одно могучее усилие, ещё можно успеть вернуть людей к воротам, к оружию. Спасти если не себя самого, то хотя бы своё имя.

Когда-то Туран был крепок, хотя последние годы брал не силой, которой очень поубавилось, а суровостью нрава. Но тут, забыв о возрасте, ухватил за комель бревно и с этою дубиной ринулся навстречу хищному потоку, хотя уже видел, что безнадежно опоздал. Остальных мужчин не надо было понукать. Подхватив кто что мог, они сгрудились кругом Турана.

Со страшного замаха бревно описало дугу, приложив по шее самой спорой из диатрим. Кто-то с колом в руках кинулся птице под ноги, метя просадить живот. Ещё два бревна хряснули покачнувшуюся птицу, и диатрима повалилась набок, дёргаясь и ударяя страшными лапами. Следом сбили вторую птицу, и третью… Вот только за каждую из них платили чуть не десяток собственных жизней.

– Осилим! – ревел Туран, понимая, что ничего он не осилит и остаётся лишь умереть, пробиваясь к очагам и смешивая свою кровь с вражеской. И ещё надо в других селениях сполох поднять. Для того должна быть у старейшины заговорённая ракушка, что заставляет кричать Джуджи. Так ведь сам только что снял её с шеи, собираясь по дрова…

Краем глаза Туран заметил Лихора. Петляя как заяц, тот сумел целым добежать к сражающимся, подхватил выпавшую из мёртвой руки жердь, стал в строй… Что ему в этом строю делать? А вот до верхнего селения добежать только он и сможет.

– Лихор! – рявкнул Туран. – Беги в большое село, Бойшу подымай!

На мгновение Лихор растерялся. Каково это – своих бросить, да и как бежать, если диатримы всюду кругами ходят?

– С обрыва прыгай! – крикнул знакомый голос, и Лихор, не колеблясь больше, сиганул вниз, на иссохшее дно, и побежал, не думая, что впереди путь, который обычно люди проходят за четыре дня.

Старался бежать по песчаной полосе, под защитой обрыва; к тому же дальше начинались наносы ила, местами ещё вязкого. В какой-то момент над обрывом появилась гарцующая птица. Снизу она казалась особенно огромной, самый её вид заставлял сжаться в комок и умереть от страха, но Лихор только ускорил бег, стремясь скорее миновать эту часть пути. Карлик наверху злобно визгнул и метнул тонкое копье. Верно метнул, в упор, Лихор едва успел уклониться и, не задержав бега, помчал дальше. Карлик плевал вслед, но диатриму на склон не погнал, понимая, что та лишь ноги на валунах переломает.

Второй раз Лихор встретился с диатритами сразу после захода солнца. Он уже давно поднялся на обрыв и бежал по открытому месту, надеясь, что так далеко карлики не забрались. На сей раз ему повезло меньше – хотя можно сказать, что повезло вновь. Встретиться с диатримами и остаться в живых – великое везение. Карлики заметили его, и, поскольку полный мрак ещё не наступил, один из всадников погнал боевую птицу вдогон. Она настигла бегуна, но клюв скользнул по плечу, раздирая плоть; Лихор кубарем полетел наземь, откатившись – верно, по наитию – в какую-то ямину. Пока карлик разворачивал птицу, парень, не чувствуя боли, вскочил на ноги и рванул, шарахаясь из стороны в сторону, а диатрима, не видя толком добычи, побежала неохотно, и злобный коротышка, который всё отлично различал, не сумел заставить её гнаться во весь мах.

Лихор бежал до тех пор, покуда, полумёртвый от усталости и потери крови, не нарвался на передовых родового ополчения.

Кровавая муть качалась перед глазами Турана. Старейшина уже ничего не соображал и не понимал, но продолжал идти вперёд. Прорваться к воротам, встать в проёме и не пустить внутрь никого…

– Нажми!.. – хрипел он, вздымая обломанную лесину. – Ещё чуток! Осилим!..

Встрепанная диатрима бежит, растопырив короткие крылья, на спине беснуется визжащая тварь. Падает Тарок – старший брат Лихора, тот, что велел парнишке прыгать с обрыва. В тысячный раз обрушивается неподъёмная дубина, так что брызги летят от прильнувшей к перьям твари. Птичий клюв с локоть длиной навис над головой Турана, но почему-то не опустился. С коротким горловым вскриком птица отпрыгнула в сторону.

– Нажми, ребятки, немного осталось! – взывал Туран, не замечая, что остался совершенно один. И диатримы тоже шарахаются от него, как от зачумлённого. Страшен боец, потерявший разум, горе тому, кто тронет безумного. Это знают и люди, и чужинцы, и звери…

С бревном навскидку Туран бежал к воротам. Встать в проёме и не пропустить врага в селение. Там дети, внуки, родичи и родовичи!

Вот и городьба. Последняя птица, тяжело ступая, выбегает из разорённого посёлка… И никого не осталось внутри, никого живого…

Туран выронил своё орудие, упал на колени.

– Стойте!.. – завыл он вслед уходящим врагам. – Стойте!.. Меня-то за что живым оставили?!

– Так. Тихо все, – страшным голосом проговорил Бойша. У всех в низовом селении имелись родственники. – Идём как шли. Посчитаемся ещё и за это. А Лихора… надо до городьбы проводить. Кто пойдёт?

Желающих не нашлось. Оно и понятно: кто перед родовичами – не перед родичами, а родовичами именно! – в трусости признается? Кто после такого горя назад повернёт?

– Да не надо меня… – слабо запротестовал Лихор. – Я с вами пойду.

– Надо! – отрезал Бойша. – Ты Ромару и Матхи нужен. Им обо всём расскажешь – может, чего надумают! А пойдёт с тобой… Ты, Парат!

– Вождь… – крепкий, кряжистый воин аж зубами заскрипел от такого. – Не позорь, вождь!

– У тебя сколько ртов? – яростно зашептал Бойша. – Так что иди и перечить не думай! Головой за Лихора ответишь, ежели что! И у предков тебя отыскать сумею!

– Э-эх! – Парат в сердцах швырнул боевой топор оземь. – Идём, парень…

– А вернёмся – всем скажу, что это я тебя послал Лихора в село отвести, – постарался утешить воина Бойша.

Лихор и поддерживавший его Парат скрылись в темноте. Остальные пошли дальше.

До самого рассвета небывалая людская река текла по крутояру над пересохшей Великой. Шли сторожко – но никого больше не встретили. То ли диатримы распугали всё живое в округе, то ли озаботились предки убрать с дороги говорливых птиц и иных тварей – но ополчение остановилось на заре, не потревожив никого.

– Лежать всем и никшнуть! – строго-настрого предупредил Бойша. – Кто голову поднимет – своей рукой напрочь снесу!

Здесь, на прилуге, на широком степном кряже, подошедшем к самой реке, они и остались ждать темноты. Лик Дзара показался над окоёмом; брызнули яркие стрелы лучей, и ночь дрогнула, торопясь увести своих детей в потайные тёмные логовища, где они затаятся – до новых сумерек. Всегда и везде зло боится солнечного света; согнутые, трупоеды, не говоря уж о ночных карликах, предпочитали для лиходейских дел темноту – а вот диатриты, глянькось, наоборот. Чем ярче, тем лучше. И вся магия Дзара им не помеха.

Воинство залегло в пожухлом ракитнике. Вперёд выдвинули стражу – те и вовсе травяными циновками накрылись, чтобы их ничей взгляд углядеть не смог. Случайно или нет, но Таши попал в сторожа.

– В оба глядеть! – напутствовал Бойша. – Ваше дело – не просто заметить – но и отползти незаметно! Чтобы не усекли они вас. Понятно?

Воины послушно кивали головами: всё ясно, мол. Таши заметил, что вождь отобрал почти исключительно сирот или не единственных сыновей в семьях. Тоже верно.

– Ты здесь заляжешь, – распорядился Макос, хмурый, неприветливый охотник, всю семью которого прошлой весной унесла злая лихоманка. Макос слыл лучшим тропильщиком; никто лучше не умел преследовать зверя, не мог устроить засидку и подстеречь добычу. Сильный воин. Правда, с тех пор, как семья его к Лару отправилась, редко-редко когда и слово-то изронит.

Отведённое Таши место – крохотная ложбинка промеж незаметными пологими холмиками – было удачным. Степной простор просматривается далеко, и на полудень и на полуночь, а вот тебя никакая диатрима не углядит, заросла ложбинка высоким бурьяном, в котором всякий взгляд потеряется. Стебли изжелтели, посохли – но стояли упрямо, точно воины в последнем, безнадёжном бою.

Накрывшись покрывалом из наскоро переплетённых трав, Таши затаился и замер. Теперь, не дохнув, не шелохнувшись, надлежало выдержать целый день.

Ничего нет хуже такого ожидания. Одно дело – подстерегать врага, зная, что и твоя стрела и копьё способны отправить его к предкам. Совсем иное – ждать бессильным, уповая лишь на скрытность.

Лениво ползёт в гору солнце. Подступает жажда. Спасибо судьбе, что октябрь на дворе, а не июль – и день не такой длинный, и жары нет. Решив не трогать флягу-долблёнку, поберечь припас, Таши сунул в рот небольшой камушек, принялся катать языком. Ромар научил – и впрямь помогает на время.

Стоп! Таши напрягся, всматриваясь в одну точку.

Вдали, там, где прилуг вздыбливался жёсткой шерстью исполинских вязов, почудилась тонкая дрожащая черта, тёмный росчерк на безрадостной серой степи. Неужто они? Да, так и есть.

Загребая лапами сухую пыль, ровным неутомимым бегом, куда быстрее любого человека и зверя, на север мчались диатримы. Каждая несла на себе всадника; карлики приникли к мощным шеям, казалось, – дрыхли беззаботно, несмотря на быстроту. Впрочем, так, наверное, и есть – привыкли, вот и берегут силы для боя.

Таши коротко дёрнул привязанную к левой лодыжке сигнальную верёвку. Сплетённая из стеблей конопли, присыпанная пылью, она напрочь терялась в степном сухотравье. Бойша получил весть. Теперь – отползать.

Другие дозорные тоже наверняка заметили диатритов. Таши совсем было собрался осторожно двинуться назад… как вдруг замер, прижавшись к земле, точно крыса, придавленная деревянными двузубыми вилами-ворошилкой. «Не шевелись…» – прошептало что-то в самое ухо – как будто бы даже голосом Уники.

И Таши послушался. Потому что крепко помнил, как даже сквозь цеплючий терновник углядели их с Тейко лезущие на крутой берег диатриты. Замер, вжимаясь в землю, распластавшись по ней, врос в неё, затылком чувствуя сквозь накинутую циновку холодный взгляд, что ищет притаившихся врагов.

Его засидка оказалась ближе прочих к пути орды. Теперь он не смог бы уйти, даже если б захотел.

Вздымали пыль громадные лапы. Чуть не со свистом неслись мимо великанские птахи. Если так неутомимо способны они мчаться от восхода и до заката, то воистину страшного врага поставили на пути потомков Лара предвечные.

Когда передовые пронеслись мимо, Таши неожиданно успокоился. Не видят его диатриты. Зря пугали пристальным взглядом. То ли беспечными стали после прошлой победы, а может, колдун их пожадничал вчера и убился в открытых воротах селения, так что теперь на его месте какой-нибудь неумёха… Кто знает? Чужинец что зверь, на лицо не отличишь. И незачем отлёживаться носом в грязь перед торжествующей нелюдью. Таши приподнял голову, сквозь щель в циновке следя за боевыми птицами. Хвала Лару – считать он умеет, Ромар обучил.

Один десяток – черта пальцем в пыли. Два. Три. Четыре. Пять – четыре палочки перечёркиваются наискось, словно подогнутый большой палец ложится сверху. Сбился Таши лишь когда счёт перевалил за три сотни. На глаз выходило, что всего диатритов пришло около полутысячи.

Орда пролетела мимо. Боевые птицы пылили уже далеко к северу, а никто из доглядчиков Бойши не думал и пошевелиться. И лишь когда скрылась из глаз последняя приотставшая диатрима и степь успокоилась, Таши рискнул отползти к своим.

Оказалось, что не он один был таким сообразительным – пытались счесть карликов почти все дозорные. Расходясь по мелочи, все сходились в главном – врагов не менее четырёх с половиной сотен, а вернее – ближе к пяти.

Азарт слежки погас, холодно и пусто стало на сердце. Знали люди, что враг силён; но когда на каждого охотника приходится, считай, по две диатримы… Поневоле задумаешься.

Был, наверное, соблазн поднять войско да двинуть его вперёд, покуда диатриты ускакали; но осторожный и расчётливый Бойша предпочёл выждать. Никто не знает, сколько всего карликов переправилось через Великую; к селению ушло много, а сколько осталось в лагере? Что, если в лагере вообще никого не осталось, кроме десятка дозорных? Вспугнёшь их прежде времени, и ищи потом орду по всей степи. Нет, слишком много неизвестности… Вождь решил ждать темноты.

Лежали, не вставая, не решаясь перемолвиться и единым словом. Тяжко, гнетуще на сердце. Помогут в бою добрые предки, помогут иные обитатели этих мест, испокон расположенные к родовичам; но рассчитывать надо всё равно лишь на себя да на крепкое копьё. От диатрим одно спасение – темнота: на свету они почти непобедимы. Мало-помалу прошел тягучий, медленный день. Усталые от безделья воины как избавление встретили диатритскую орду. Ничуть не уменьшившиеся в числе, карлики гордо проскакали мимо на спинах боевых птиц; Таши заметил, что добычи они теперь везли не в пример меньше. Да и откуда взять добычу? Случайно уцелевшие отары загнаны внутрь частокола, а всё остальное погибло ещё вчера, едва птицы появились у городьбы.

Промчались, чужинцы… Бойша выждал для верности ещё немного и первым осторожно поднялся на ноги.

Пошли дальше. Теперь уже не так плотно и неразрывно, напротив – пореже, чтобы в случае чего успеть рассеяться. Вперёд выступили дозоры. Таши надеялся, что его вновь пошлют, однако вместо этого Бойша подозвал его к себе:

– Ромар говорил – ты пал на чужинцев задумал пускать. Рассказывай, как станешь такое делать?

От таких слов Таши мигом возгордился. Не шутка, сам вождь совета спрашивает! Пусть потом сделает по-своему, но – почёт! Ишь, Тейко-то как перекосило…

Сказать по правде, Таши над своим предложением не думал. На ум взбрело, Ромару сказал – и довольно. Все мысли занимали поход и Уника, а про всякие огневые потехи он, признаться, и вовсе забыл. Но нельзя же перед вождём осрамиться, коли он спросил!

– Ночью хвороста натаскать. Вокруг лагеря обложить. С той стороны, где ветер, – поджечь. А бежать кинутся – так некуда будет: костры с другого бока запалим.

Бойша кивнул:

– Хорошо придумал. А теперь слушай меня. У карликов глаза как у ночных кровососов, так что едва ли они нас вблизи не углядят. И ещё: где ты здесь столько хвороста найдёшь? Кустарник начнёшь ломать – шум до самого моря поднимешь. Если их прежде времени потревожить, они всполошатся, кинутся куда ни есть – и, глядишь, прорвутся. А то и ещё что-нибудь учудят. Мы их приёмов не знаем. Короче, бери всех молодых, пусть здесь топлива наберут сколько смогут. Когда к становищу подступим, будете вал из сушняка складывать.

Бойша кивнул, отпуская и показывая, что Таши может приступать к делу. Таши поспешно принялся собирать парней, передавая приказ. От былого ликования и следа не осталось. Тоже умник, придумал, как врага разгромить. Если бы не вождь, он бы тут навоевал! Бойша так сразу всё понял и высмеял как мальчишку. Хорошо хоть не на людях, а с глазу на глаз. От отчаяния Таши полез за ветками в самую гущу терновника, весь изодрался, так что походил уже не на сына зубра, а на западных людей, что перед боем разрисовывают себя красными полосами.

Где в пустой степи дрова взять? Таши был готов землю грызть, лишь бы обелить себя в глазах вождя. А дрова в результате сыскал Малон. Оглядел спокойным взором начинавшую темнеть степь и сказал:

– Тут мы ничего не сыщем. У вязов смотреть надо, у них ветви ломкие, глядишь, и найдём.

– Давай! – в отчаянии согласился Таши.

Два десятка парней, отданных под начало Таши, все из прошедших посвящение в этом году, побросали набранные колючки и припустили к далёким вязам, обозначавшим пойму какой-то давно пересохшей речушки.

Найти удалось тополь, упавший чуть не два года назад и с тех пор пересохший в труху. С дерева мигом ободрали ветви, и через полчаса группа, навьюченная чудовищной величины вязанками, догнала отряд. Дров всё равно было мало, но всё-таки это уже что-то.

Ночь, надёжный защитник, окутала войско непроглядным мраком. Всегда избегали люди темноты – во тьме раздолье злу! – но тут, в чистом поле, где немало гуляет нежити – детей Хорова и внуков Хадда, где над пустыми могилами встают по ночам недобрые тени, где и от врага, и от злого духа может неладное выйти, люди чувствовали себя в большей безопасности, чем за крепкой стеной родного селения.

Шли, радуясь безлунной ночи, ждали сигнала от дозорных, что вот они, пришлые чужинцы, спят, набивши тугие животы краденой бараниной и плотью убитых людей.

И в скором времени сигнал прозвучал: отряд вышел к стоянке диатритов.

Матхи и Ромар не ошиблись. Карлики-диатриты и в самом деле ушли не слишком далеко. Где-то на полпути между срединным и низовым селениями чужинцы устроили лагерь. Обрыв в этом месте был рассечён отходящей протокой. Верно, когда-то Великая текла в этих краях по-иному, забирая вправо.

Там, где она прежде встречалась с морем, теперь остался Горький лиман, знаменитый своими лихорадками и чёрной грязью, которая эту же трясавицу лечит. Старица никогда не была особо полноводной, а вот ил на дне лежал таким слоем, что сумел подсохнуть лишь сверху. Хрупкая корка словно ждала, когда ступит на нее тяжёлая нога.

Великая река и отходящая от неё старица, которую родичи словно в насмешку называли Истрец, даже расставшись, долго не расходились, текли рядом, образуя длинную узкую косу. На ней и расположились диатриты. Такой выбор сильно удивил Таши – с чего бы коротышкам туда соваться? Место дурное, случись что – куда диатримам податься? А уж они, воины Лара, постараются, чтобы много чего случилось! Через русло, пусть даже почти полностью сухое, птиц если не переведёшь, то с большим уроном, а ночью так и вовсе птички, поди, всех вожатых переклюют (ох, сподоби Лар!). А потом – как ремнём хлестнула догадка: нет, не глупы диатриты, всё сообразили, нечего и надеяться их на оплошке взять! С двух сторон – полусухие водяные дороги, и, значит, оттуда – ПАЛ НЕ ПУСТИТЬ!

Таши пробил холодный пот, едва он понял, что главная задумка мстителей проваливается.

А диатриты тем временем беспечно – как казалось – располагались на ночлег. Точнее, уже расположились. Диатримы спали, усевшись на землю и хитро вывернув шеи. Карлики некоторое время ещё бродили по косе, спускались к воде, перекликались визгливо, а потом как растворились все, и упала тишина.

Оценив обстановку, Бойша шёпотом отдавал новые распоряжения. Почти сотня охотников потянулась прочь – обойти лагерь диатритов и, когда по чужинцам ударят, бить тех, кто станет искать спасения в бегстве через реки. Остальные двести воинов лежали в негустой иссохшей траве, ожидая сигнала.

И он пришёл. Тоскливый крик ночной птицы донёсся со стороны Великой; и лишь опытное ухо вождя да лучших охотников могло угадать подмену. Родичи взяли стан чужинцев в кольцо.

Пока всё оставалось спокойно.

Таши лежал в цепи и отчаянно пытался утишить бешеные толчки в груди. Не пристало охотнику так дрожать. Не впервой он идёт в сражение. Не впервой. Согнутые тоже были не из трусов или слабаков. Дрались как следует. Победой над такими можно гордиться.

– Разжигай… разжигай… разжигай!.. – прошелестело от одного воина к другому. – Бойша велел – разжигай!

И тут же со стороны карликов кто-то всполошно заверещал. Режущий визг разнёсся окрест, и ему тотчас ответили в лагере. Углядели-таки тварюги лазутчиков, а может – расслышали стук кремней. Карлики во всём к ночному делу привычны, потому, должно, и сдружились с мерзкими птицами; днём диатримы коротышек берегут, в ночи карлики птичий покой охраняют.

Дальше таиться было нечего, и Бойша рявкнул в голос:

– Зажигай!

Таши вырвал наконец запутавшееся кресало. Ударил раз, другой, третий… – занялось на удивление быстро. Искры дождём сыпались в сухую траву – и она тотчас вспыхнула. Жаль, маловато веток, ну да уж сколько допёрли.

Цепь огней громадным серпом протянулась от русла до русла, сотни рук ожесточённо терзали кремень, торопясь дать жизни новым и новым костеркам – на погибель чужинцам и их птицам. Ветер дул в спины детям Лара, он дружно подхватил пламя, раздувая его, вознося огненные языки выше человеческого роста. Сухая, истомлённая жаждой и зноем степь вспыхнула моментально, разнотравье, никем не стоптанное за летние месяцы, убитое засухой, да так и оставшееся стоять, дало пламени обильную пищу. Можно было даже не подбрасывать хвороста. Ярко-рыжие бешеные кони во весь опор мчались вперёд; и Таши с торжеством слышал, как визжали карлики и ошалело клекотали диатримы. Огонь, ясное дело, несколько помогал чужинцам – птицы худо-бедно что-то различали, – но зато из пламенного кольца им будет не так просто вырваться.

Загорелись кусты по краям обсохших русел. Заполыхал тальник, занялись ракиты; яркая пляска огня казалась обмершему Таши пламенным дыханием предков, явившихся на помощь своим детям. Да что предки! Уж не огненные рога самого Лара вздымаются там, в самом сердце пожара? Не сам ли Великий Зубр пришёл на подмогу? Восторг сдавил сердце, казалось, что всё, вот она, победа – бескровная и полная, после которой самая память о проклятых коротышках забудется как дурной сон.

Однако не таковы оказались диатриты, чтобы покорно умирать в разожжённом людьми пожаре. Что-то подобное они уже встречали прежде и после первого вполне понятного замешательства сумели кое-как успокоить ополоумевших птиц и не только спастись самим, но и по врагу ударить. Часть диатритов рванули из огненного кольца прямо через пламя, благо что заметили огонь вовремя, пока пал разошёлся не слишком широко. Но куда больше потащили птиц вниз по склонам, к пересохшим руслам Великой и Истреца. Диатримы, одуревшие от внезапно полыхнувшего пламени, слушались плохо – вопили, клекотали, но почему-то не пытались вырваться из хозяйских ручонок и, даже полуослепшие, своих вожатых не трогали. Лишь раз Таши с торжеством увидел на фоне бушующего огня, как потерявшая всадника птица одним ударом клюва снесла голову карлику, который пытался загородить ей дорогу своей птицей, после чего обе диатримы развернулись и во весь опор кинулись к огненной стене – верно, пламя казалось им меньшим злом, нежели перемешанная с брёвнами топляка вязкая грязь на дне русла, в которую птицы проваливались чуть ли не по брюхо.

Диатрима мчалась прямо на Таши, в пляшущем свете чудилось, что она сейчас взлетит на немощных крыльях и единым движением перемахнет огненную полосу. Наученный горьким опытом, Таши знал, что останавливать эту тварь почти бесполезно. Оставалось надеяться, что без седока птица сражаться не станет. Опалится в огне и назад повернёт. В следующее мгновение Таши понял, что ошибался, и даже огонь не может так просто остановить разогнавшуюся хищницу.

Первая диатрима со всего разгона влетела в пламя. Взвихрились искры, стена огня на мгновение выросла чуть не выше хохлатой головы, а затем орущее чудовище пробило пламя и вырвалось в степь. Гладкие перья плотно прилегали к телу, не пушились – и огонь просто не успел охватить их. И уж тем более не боялись жара лапы, привыкшие к многочасовому бегу по камням раскалённых пустынь. Но всё-таки героический рывок не прошёл диатриме даром. Птица вдруг завертелась, подпрыгивая, словно танцующий журавль, метнулась в одну, потом в другую сторону, споткнулась обо что-то и рухнула. К ней тотчас ринулись несколько охотников – добивать.

Другие диатримы, не лишившиеся наездников, прорвались через пламя успешнее – карлики направляли их туда, где огонь был пониже. Но и их пламя не пощадило. Несколько диатрим в панике сбросили седоков и теперь заполошно метались из стороны в сторону, точно в этом надеялись найти спасение.

Прорвавшиеся сквозь пламя диатриты сшиблись с воинами Бойши.

Не на такой исход рассчитывал вождь, отдавая приказ подпалить степь; но и к подобному тоже был готов. Охотники торопливо утыкали толстенные загонные копья в землю, сводя их остриями в сторону налетающих диатрим; другие били из луков, надеясь поразить карликов-вожатых; третьи крутили ременные петли пращей, ожидая, что речные окатыши окажутся действенней стрел. Дюжие сыновья Свиола готовили ременные петли, надеясь если не в одиночку, то хотя бы втроём свалить заарканенную птицу.

Таши бесхитростно упёр свое копьё в землю. Рядом оказался Мугон, сильный охотник, лишь немногим уступавший мощью богатырю Туне. В руке Мугон крутил пудовый булыжник в ременной оплётке, с виду вроде как праща.

– Удержишь, парень? – крикнул Мугон в самое ухо Таши.

– Удержу.

Таши не отрываясь глядел на диатриму, которая мчалась прямо на них. Пламя отражалось в круглых выкаченных глазах карлика, играло в жёлтых буркалах птицы; диатрима хрипло и торжествующе горланила, увидав наконец противника. Видела она, конечно, плоховато – но видела сама и, своенравная, неслась, не замечая оружия, которое в другой момент заставило бы её приостановиться и нападать аккуратнее. Не обращая внимания на вопли седока, слишком поздно понявшего, куда его занесло, она наскочила на прижавшихся друг к другу двуногих. Тысячевековый опыт подсказывал ей, что мелкие, сопротивляясь, всегда прыгают навстречу удару, стараясь вцепиться в горло, вознесённое на недоступную высоту и закрытое пластами жёстких перьев. И, как велел беспрекословный опыт, она изогнула шею, готовясь в воздухе встретить противника, который немедленно станет едой.

Но встретила камень.

Таши, конечно, на ногах устоять не смог. Да и никто бы не смог, разве что сам Великий Лар или очень сильный колдун. Всё, что он смог, – это в последний миг уклониться от низринувшегося с небес клюва да удержать до последнего наклонённым копьё. Но и этого оказалось достаточно.

Толстенное загонное копьё, на которое полуслепая птица не обратила внимания, вошло ей в подгрудье. Таши никогда не смог бы на ровном месте достать ей до головы или хотя бы до глотки. Грудь диатримы прикрывала плотная броня из перьев, и вновь лишь собственный разгон птицы позволил примотанному кремню поразить её. Хотя рана оказалась не только не смертельной, но даже почти и не опасна. Диатрима привыкла сбивать грудью преграду, а мощные пласты мышц давно превратились у нелетающей птицы в дополнительный щит.

Древко вывернулось из рук Таши. Его самого отбросило в сторону. Но драгоценное мгновение было выиграно, и Мугон успел. Сильные руки охотника крутнули странное, неудобное оружие; такое против человека или согнутого в ход не пустишь – мигом копьём пропорют, а вот против птицы пришлось в самый раз. Тяжёлый камень описал дугу и, заставив крошечного владыку птицы отшатнуться, ударил ей в самое основание шеи, туда, где позвонки ближе всего подходили к коже. Выше Мугон попасть при всём желании не смог бы, но и здесь удар оказался роковым для почти неуязвимого страшилища. Хрустнули кости; клёкот обернулся сиплым перханьем, птица пошатнулась. Голова бессильно мотнулась из стороны в сторону; и тут кто-то из охотников пустил меткую стрелу. Карлик опрокинулся набок – из покатого виска торчала тяжелая боевая стрела. Тело шлёпнулось в пепел; а Мугон, раскрутив свой камень, грянул диатриме по шее вторично. Лапы чудовища подломились; она повалилась наземь.

Не везде удалось справиться так же лихо; несколько охотников погибли, сбитые ударами беспощадных клювов, часть диатритов ускакали-таки в темноту; но большинство одолевших пламенную преграду остались лежать перед строем Бойшиного войска. Одуревшие от дыма пернатые плохо слушались карликов, не видели, куда бить клювами, и, главное, не могли сберечь крошечного разумника, сидящего на спине. Карликов сшибали из пращи, пробивали стрелами, сдергивали вниз арканами и немедленно били, не давая уползти в темноту, где юркого малютку сумел бы найти разве что Ромар. И неважно, что большинство неуязвимых птиц утекло в степь, на спинах у них уже никого не было, а это значит, что грозное чудище стало отныне не страшнее простого, хоть и опасного зверя.

Тейко попал в тот отряд, которому выпало спуститься в речное русло со стороны Великой. Он шёл, мрачно предвкушая, как посчитается с проклятым мангасом (приговор рода есть приговор рода, но ему, Тейко, думать по-своему никто не запретит!), как в одиночку завалит диатриму и как сородичи воздадут ему хвалу. И Уника… вот тогда-то несчастная мангаска поймёт, какой дурой была, им, Тейко, пренебрегая! Поймёт, да поздно будет! Он на неё и смотреть не станет. Зачем ему такая?.. Мало ли пригожих девок в роду. А уж вдовы из-за него и вовсе передерутся. Это же понимать надо: каждой лестно, чтобы не корявый какой сучок к ней впёрся, а он, Тейко, молодой, красивый, с клювом добытой диатримы…

Тейко еще не успел придумать, на какое место он сумел бы пристроить громадный клюв длиной с локоть взрослого мужчины, когда отряд остановился. Здесь, под откосом, у людей были кое-какие преимущества. Во-первых, диатримы не так ловко лазили вверх-вниз, как бегали по ровному месту; во-вторых, достать человека клювом на крутизне птицам было вовсе не просто; в-третьих, бить птицам по ногам здесь было куда сподручнее, нежели на равнине. Поэтому Бойша и отправил на обрывы всего сотню охотников, оставив для сражения на равнине две.

Хвороста натаскать успели самую малость. Наверху завопили, загомонили карлики и заорали их птицы. А потом всё вокруг внезапно осветилось; чётко прорисовались пятна кустов на фоне трепещущего пламени – это Бойша зажигал сухую степь.

– Жги! – раздался приказ, и Тейко с первого удара высыпал сноп искр в заранее подготовленный ком сухого ковыля.

От нетерпения Тейко облизнул пересохшие губы. Сейчас он всем покажет, что напрасно хвалили мангаса – подумаешь, трёх баб до ворот довёл! Чалох женщин спас, а Таши Чалоха бросил и сам сбежал! Это все видели! Жаль его, Тейко, рядом не было… Будь он там, небось и Чалох живым вернулся бы… Сейчас Тейко уже не помнил, что сам остался стоять за спинами охотников, когда Таши двинулся к воротам.

– Копья упира-а-ай! – не таясь, орали старшие охотники. Наверху, на крутизне, вовсю слышался гомон, клёкот и треск – это диатримы слепо ломили сквозь заросли, не разбирая дороги, одним лишь инстинктом чуя – надо бежать от огня. Куда лучше понимали это их вожатые – карлики.

– Лапы им руби! Копьём прикрывайся и поджилок руби! – надсаживаясь, орали справа и слева.

Тейко, как и Таши, стоял с толстым загонным копьём; рядом с ним оказалось трое или четверо охотников постарше, с топорами. Кое-кто ради такого случая успел пересадить кремневое лезвие рабочего топора на длинную рукоять топора боевого; на таких взирали с завистью – то-то удобно в схватке будет!

Над обрывом чёрными змеями взметнулись шеи диатрим. Птицы валили напролом, понукаемые зоркими хозяевами, на залитом тьмой склоне им было очень легко оступиться – и одна из птиц оступилась. Не выдержав тяжести, вывернулся камень, подломилась чудовищная лапа – и диатрима кубарем покатилась вниз, прямо под ноги охотникам. Прежде чем она успела встать, заработали топоры и копья детей Лара. Памятуя слова вождя, били в глаза – ослеплённая диатрима не противник, да и нельзя долго с одной птицей возиться – другие напирают.

Тейко к расправе не поспел: вовремя понял, что нельзя к врагу спиной поворачиваться. Пернатый силуэт, подсвеченный дальними кострами, вознёсся над ним, и Тейко, хакнув от напряжения, пхнул копьём спешащую к нему смерть. При таком ударе тяжеленное ратовище с иззубренным кремнем не смогло бы даже пробить скользкие перья, но и соскользнуть копью в сторону Тейко не позволил: успел упереть застроганную пятку в камень, и диатрима, не сумев остановиться на крутизне, сама напоролась на преграду. Почувствовав вошедший в тело камень, птица сиганула вверх, над головой Тейко мелькнули лапы, впустую загребающие воздух, вершковый коготь рванул из головы клок волос вместе с кожей. Клёкот птицы слился с надрывным хрипом Тейко, а потом вся громада ухнула вниз, унося вырванное из рук копьё.

Где-то должно было быть второе загонное копьё – зря, что ли, всю дорогу тащил на плече две жердины, но оно никак не попадалось под руку. Тейко безоружный метался, стремясь лишь уклониться от катящейся сверху птичьей лавы.

– Копья упира-ай!.. – натужно ревел чей-то голос, и, словно послушавшись команды, отыскалось копьё, сам же положил на склон так, чтобы удобно было схватить.

Что творилось по сторонам, Тейко не очень видел, слышал лишь радостный посвист стрел – значит, целы лучники, засевшие под каменным обрывом, сшибают с птичьих спин мелкую погань.

Вторую птицу взяли разом на два копья – кто пособил, Тейко и заметить не успел, гадина задергалась, отшвырнув Тейко в сторону. Приложило к камням крепко, но и то к добру, потому что в ту же секунду кувырнулось через бьющуюся тварь третье чудовище, и в той каше уже никто бы не уцелел.

Тейко с трудом приподнялся, ухватил топор, оброненный кем-то из старших охотников. Он уже видел, что лапы птицам так просто не перерубишь, но, когда мозолистая нога ступила совсем рядом, что было сил рубанул диатриме топором по голени. Всю силу вложил в этот удар – а только и успел, что просечь толстенную бугристую кожу. Оно и понятно – если так бегать, то неизбежно ноги набьёшь. Да и кости птичьи упруги: нечеловеческая сила нужна, чтобы их сломать. И всё-таки раненая диатрима заорала дурным голосом, слепо ударяя клювом, скакнула, и Тейко, очутившийся сзади, саданул по той же лапе второй раз. Эх, кабы всегда можно было диатриму со спины бить! Острый рабочий топор, пересаженный на тяжёлое топорище, пересек-таки сухожилие, лапа конвульсивно подогнулась, когтистые пальцы сжались, громадина запрыгала вниз на одной ноге, не умея ни остановиться, ни стать на больную ногу.

Рядом с Тейко уже почти никого не было. Люди вовремя сообразили, что грудью в грудь напор диатрим не остановишь. Отбегали, выпуская стрелы, норовя зайти сбоку, чтобы кремневый оголовок не скользил по плотным перьям. Диатримы, оступаясь на крутом склоне, скатывались к руслу; большинство повернуло не через Истрец, а через Великую, где ила оказалось куда меньше, да и противоположный берег был гол, точно камень-окатыш. Те же из диатрим, что рванули через старицу, получили полной мерой. Сухая корка проломилась; первые беглецы забились, пытаясь выбраться из зыбучей грязи. Людям там тоже пришлось несладко – но вывернулись как-то, исхитрились; били скатившихся на землю карликов, пронзали копьями, разбивали черепа дубинами, втаптывали в ил ногами.

С той стороны, где расстилалось мёртвое русло Великой, победа далась не так просто, но и там, пользуясь темнотой и неприятными противнику каменными россыпами, люди одолевали.

Тейко мало что не обеспамятовал от льющейся крови. В его руках снова было копьё – то же самое, или новое где подобрал? Наконечник с копья давно слетел, оставшись в брюхе одного из несущихся с горы чудовищ, и Тейко орудовал ратовищем словно дубиной. Оказалось, что ими всего удобнее действовать: ежели приложить длинной жердью по слабому птичьему месту – основанию шеи. Жаль, что редко поворачивается бегунья спиной к врагу. Но уж тем пернатым, что, потеряв хозяев, пытались не биться, а бежать, немедленно доставался удар в спину: под перо, по сухожилиям, а потом находилась пара здоровяков с бревнами на замахе и в кашу разбивали шею бьющейся птице.

Но уж пока седок был там, на верхотуре, к диатриме было не подступить. Она даже словно видеть начинала лучше, а может, и впрямь, глядела чужими глазами.

Визг карликов, горловые звуки птиц, крики людей слились в один бесконечный вопль. Круживший голову и вселявший безоглядную храбрость в сердца всех, кто оказался в этот миг поблизости. Среди всеобщего ада невозможно помнить о себе. И всё-таки в какое-то мгновение Тейко краем глаза заметил согнутую фигуру, которая кубарем скатилась с откоса и зачавкала по грязи, стремясь уйти от схватки.

Кто-то пытается бежать! Тейко вдруг ожгла дикая догадка – это Таши струсил, не выдержал настоящего боя и уползает в темноту!

– Тр-рус! – рявкнул Тейко.

Швырнув ратовище, он выдернул из-за кушака так и не пригодившийся покуда боевой топор, невероятным прыжком рванулся вслед за беглецом, разбрызгивая жидкую грязь, в три скачка догнал его. В призрачном свете пляшущего над обрывом огня блеснули круглые глаза и хищно изогнутая спина готового к броску карлика. Тейко играючи отбил в сторону тонкое костяное копьецо; и, окончательно потеряв голову, отчего-то не стал добивать врага топором, как положено, а рванулся врукопашную. Так хотелось ощутить под пальцами мерзкое горло, сдавить его, поймать последний предсмертный хрип! Тейко и диатрит вдвоём опрокинулись в грязь; озверев, парень одной рукой вдавил чужинца в ил, со всего размаху приложил кулаком и раз, и два, и три; в настоящем бою такого себе не позволишь, но тут Тейко словно бы ума лишился. Не диатрита бил, а Таши, проклятого мангаса, обманным своим колдовством уведшего Унику…

Лицо карлика скрылось под слоем грязи. Бестолково задергались руки, судорожно засучили кривые ножонки; а Тейко, упоённый победой, всё давил и давил, пока враг не замер окончательно. И лишь потом, подняв голову, увидел, что сверху валят новые и новые диатримы, и, если бы не другие охотники, не сносить бы ему головы.

Словно в тяжком сне, наблюдал Тейко, как движутся из темноты громадные тени, как встал на их пути Дир – воин из Бараговой семьи, встретил копьем первую птицу и тут же упал под ноги следующим – некому оказалось прикрыть охотника сбоку. И Тейко вдруг вспомнил: это с Диром они останавливали птицу в два копья!

Тейко вскочил, страшным усилием вырвал тяжёлое копьё из туши убитой птицы и успел к обрыву, над которым уже вздымались новые тени бегущих птиц. Там, на высоте, в битве произошёл перелом. Диатриты больше не пытались прорываться сквозь две сотни Бойши и полыхающую степь. Темнота показалась им не столь опасной, как огонь. И они угодили в расставленную Бойшей ловушку. Вот только тем людям, что ждали врага под обрывом, вторая волна беглецов доставила много трудов и крови.

Тейко не знал, что это побежали те остатки пришельцев, что пытались было уйти через огонь, не знал, что победа уже в руках людей. Неведомо ему было, что творилось наверху. Видел лишь, что прут злодеи нахрапом, и попытался загородить им дорогу, хоть и понимал, что бегущие с потерями считаться не станут.

Даже если диатрима и разглядела нацеленный кремень, она не могла ни остановиться, ни хотя бы замедлить бег. Удар был так страшен, что проломилась прочная грудная кость, на ползвуке оборвалось курлыканье, диатрима кувырнулась, всем весом грянув оземь. Тейко в это мгновение показалось, что само небо обрушилось сверху, погасив огни, и шум сражения, и весь мир…

Отогнанные кострами карлики вязли на своих птицах в топком иле. Мечта Таши почти исполнилась – люди разили врага в самом для врага неудобном месте. Не помогла диатритам их хитрость, обманул их, казалось бы, прочный слой ила, и хотя огонь на них как следует пустить не удалось, но потрепало их изрядно.

Нет, дрались чужаки отчаянно и отступать не собирались. Некуда им было отступать. Догадывался мудрый Ромар, понимал слепой Матхи, ведал решительный Бойша – не от хорошей жизни явились сюда недомерки. Страшная засуха, поразившая Великую, не могла не согнать с обжитых мест и чужинцев. Так что это был не набег. Это было вторжение, и решалось теперь – кому властвовать в этих местах: людям или карликам.

– Не спать! Чужаки через воду пошли! – пронеслось по цепи. Таши повернул и одним из первых бросился к откосу, что падал в сторону Истреца. Там в полутьме, которую не могли рассеять отблески степного пожара, шла отчаянная битва. Казалось, ожил весь склон. Масса диатритов катилась вниз. Ещё немного – и застывшая река вновь потечёт – только вместо воды будет бурлить алая руда: птичья, человеческая и чужинская.

Диатримы не умели сражаться на склонах. Их уделом были привольные, ровные пространства. На крутизне, среди обрывов и камней, они едва могли ступать. Да ещё и темнота. И всё равно врагами они были страшными. То и дело с предсмертным хрипом – или молча – падали воины Бойши. Отступавшие птицы бились чуть не по брюхо в иле; людям было легче, но и они проваливались. Грязные, страшные, они уже почти ничем не отличались от чужинцев, что по-прежнему пытались вырваться из цепкой западни. Кое-кому это удавалось, правда не здесь, а у другого склона, где некогда могучее течение Великой сметало донный ил, унося его в море.

Одолев речное дно Великой, чужинцы мало-помалу выбирались на другой берег, исчезая в темноте. А вот тем беглецам, что стремились на левый берег старой протоки, удачи не было – дети Лара рубили и кололи, избивая вязнущих в грязи диатрим. Правда, и сами теряли многих. Страшные клювы били почти вслепую, но мощи у них не поубавилось, и немало охотников расстались с жизнями. В зыбучем иле бой шёл почти равный, меняли одного за одного.

Таши не боялся. Смерть ходила слишком близко, чтобы теперь кланяться ей и просить чуточку погодить. Внизу, под откосом, упрямо держались остатки высланной туда сотни; ей на подмогу Бойша спешно вёл остальных ополченцев.

Ударили дружно, сверху, метя в спины уходящим, норовя успеть, пока диатриты не сообразили, что степной пожар быстр, легко вспыхивает, но, не находя достаточно пищи, так же быстро и гаснет. Сейчас наверху горели лишь остатки принесённых вязанок.

Глядя сверху, Бойша первым разобрался, что к чему.

– Низовые, раздайсь! – во весь голос гаркнул он. – Пусть в вязле тонут! Отходи, мы их сверху приложим!

И приложили. Приложили так, что по склону потекли кровавые ручьи.

– Карликов бейте, чтоб ни один недомерок не утёк! – орал Бойша, сам ринувшись в свалку. – С птицами и так совладаем!

И били. Но – переусердствовали, хотя, казалось бы, как можно переусердствовать в бою? Но на сей раз так и вышло. Чуя неминуемую гибель, карлики перестали искать спасения в бегстве. Повернули назад, упёрлись, посылая птиц на атакующих. И оказалось, что пробить живую стену, из которой с быстротой молнии разят смертоносные клювы, вовсе не так просто, как хотелось бы. Налетели и откатились, оставив не меньше десятка своих.

Таши, спрыгнувший с обрыва в сторону Истреца, оказался в стороне от главной схватки. Зато отсюда, сбоку, всего удобнее было сбивать засевших на птичьих спинах малюток. Таши вскинул лук, но тут из темноты вынырнул спешенный, перемазанный грязью карлик. Острая пика ткнула в бок, вспоров кожан. Боли Таши не почувствовал и даже головы не потерял, вырвал у противника копьецо и хлобыстнул, как учили, на развороте тупым концом древка чужинцу по ногам. Точнее, хотел по ногам. Поставленный на человека, удар пришёлся карлику в локоть; левая рука его обвисла, вторым ударом Таши сбил его с ног, а потом ударил копьем вниз, словно колючего судака на острогу насаживал.

Проверять, хорошо ли пришёлся удар, было некогда. И без того ясно, что хорошо: не оправится злыдень… Таши нащупал обронённый лук, выдернул из колчана стрелу…

– Стрелами их, стрелами! – орал Бойша, понимая, что ещё немного, и диатриты рванутся обратно.

Послушались. Слитно, радуя сердце мастеров, загудели десятки тетив. Колючий дождь прошёлся по рядам чужинцев. Стрелы летели со всех сторон, и коротышки, привыкшие ничего не бояться под прикрытием мощной птичьей шеи, теперь не могли укрыться от свистящей смерти.

– Бей, не жалей! – кричал вождь, сам выпуская стрелу за стрелой.

Диатримы первого ряда теряли вожатых и начинали метаться из стороны в сторону, расталкивая своих же. Снизу тоже поднажали; и наконец чужинцы не выдержали. Толпой ринулись к Великой, не считаясь с потерями, стоптали тех, кто пытался их остановить, и пошли наутёк.

Самые жадные до драки кинулись было вдогон, на топких местах взяли ещё с пяток птичьих жизней, пока Бойша, надседая от крика, не завернул-таки воинов обратно к берегу.

Ночной бой кончился.

Но и тогда мудрый Бойша не дал передыха усталой рати, погнал собирать раненых и мёртвых родичей. Никого диатримам оставлять нельзя. Кто-то, быть может, доживёт до целителей. Старухи выходят, Матхи поможет, да и Ромар тоже.

Ходили, выкликивали. Подбирали. Раненых, правда, оказалось мало – клювы диатрим разили насмерть, и кто выжил после первого удара, тот отошёл к предкам, лишившись крови или затоптанный в суматохе боя. Когтистая птичья нога тяжела – не хуже клюва будет. Несколько человек принялись ладить носилки. Унести с поля надо не только раненых, но и убитых. Пусть больше нет храбреца в живых, но среди родичей он пребудет навек.

Найденного Тейко выволокли из-под убитой диатримы, привели в чувство. Теперь он сидел, смутно глядя на окружающее, и с трудом вспоминал прошедшие события. Ну и дуралей же он был! Диатриму мечтал завалить, с клювом вернуться… Сейчас этих клювов кругом – сотни. И диатрим он завалил никак три, а может, и четыре штуки. Вон та, которой он ногу подрезал, – до сих пор жива, ворочается в грязи, тянет перемазанную шею, а встать не может. И люди на неё внимания не обращают, берегут стрелы. Эта зверюга всё равно уже, считай, сдохла.

Тейко поднялся, нашёл топор, деловито поплевал на ладони и принялся вырубать из тела убитой птицы засевшее в кости копьё. На клюв, так недавно грозивший ему смертью, он и внимания не обращал.

– Поторапливайтесь! Живей! – покрикивал на суетящихся людей Бойша.

Никак нельзя терять времени: хоть и длинна осенняя ночь, а и рассвет недалёк. Как потом возвращаться посветлу? Никто, кроме Бойши, не думал в тот момент, что бежавшие диатриты могут повернуть вспять и обрушиться на недавних победителей, доказав, что днём да на ровном месте одна диатрима стоит десятка людей. А вот Бойша думал – и потому торопил своих, не давая ни отдыху ни сроку.

Считали мёртвых. Выходило, что из трёх сотен на собственных ногах вернутся домой только две с тремя десятками. Правда, и врагов положили достаточно. Отыскалось без малого три сотни побитых чужинцев да почти две – птиц. Этих, кого смогли, стаскали в Истриц, притопили в грязи; прочих оставили лежать – пусть гниют, пожива для пожирателей падали. Потом, когда жизнь наладится, надо будет сюда вернуться, собрать разбросанные кости, насыпать над ними курганчик, а сверху идолов поставить: Пура – духа могил, Хурака, чтобы не смели зарытые носа наружу показать, а главным над всеми – Хавара. Но и после того долго будет слыть недобрым местом узкая коса меж двух рек.

До рассвета было еще порядочно, когда ополчение двинулось в обратный путь.

Шли бодро, часто переменяя людей, тащивших носилки с ранеными и убитыми. Только Свиоловы сыновья – Машок и Курош – ни разу не попросили смены. Шагали, пугая людей неживыми лицами, никому не доверяя составленных из двух копий носилок, на которых лежало мёртвое тело Лутки. Сумела-таки проклятая птица достать старшего брата, и нет больше в роду троих неразлучников – всего двое осталось.

Но у большинства настроение было доброе, и если бы не строгий запрет Бойши – кто-нибудь затянул бы песню. Догадываясь о таком, вождь строго-настрого велел молчать. Не хватало только поутру на диатритов наткнуться.

И все-таки люди уверовали в победу. Как же, одолели непобедимых чужинцев, хоть и великой кровью, но переломили хребет вторжению; теперь дело за малым. Добить уцелевших, и всё снова будет хорошо. Глядишь, и Великая в своё русло вернется…

Под утро несколько раз замечали диатрим, но птицы, по счастью, были без всадников – верно, из тех, что прорвались сквозь огненное кольцо, потеряв хозяев. Пернатые бестии носились туда-сюда, верно, так и не опомнившись после ночного боя. Наученные, люди тотчас ощетинивались копьями – не зря, значит, тащили назад толстые, неудобные жерди, каких возле дома за час можно десяток настругать. А без них диатриму не остановишь. Но – пособили предки, не выдал своих детей Великий Лар, – и ночной переход не стоил Бойше ни одного воина.

Утром залегли, правда, место оказалось неудачным – крошечная роща в балочке, что встретилась поперёк дороги, протянувшись от холмов к Великой. Однако выбирать не приходилось. И как ни старался Бойша, а полной тишины так и не добился. Попробуй удержать в себе слова, что так и рвутся из груди! Мы ведь победили! Победили, сломили чужинскую силу! Больше, небось, не сунутся…

Бойша укрывался вместе со всеми; однако он не был бы вождём, не вышли во все стороны дозорных. И вновь Таши выпало караулить; правда, дело досталось самое скучное – лежи себе, глазей на Великую; да только что там теперь углядишь? Чужинцев проредили изрядно, от такой взбучки они не скоро оправятся.

Лежал, глаза проглядывал. Пуст луговой берег, нет там никого, да и быть не может; те карлики, что ночью туда ушли, теперь трижды подумают, прежде чем вновь через русло поволокутся… Но – приказ Бойши! Вождь ночным походом славу себе снискал почти как Умгар, великий вождь, или как Карн, что загнал в леса пожирателей падали. Бойшу и так-то слушали не прекословя, а теперь и вовсе – одному взгляду повиновались.

Таши лежал на животе, от нечего делать всматриваясь в противоположный берег. Мёртво было вдали, лишь не по-осеннему поздний суховей гонит клубок перекати-поля. А больше ничего не двинется, не шелохнётся. Так и должно быть. Когда в степи ничего не шевелится, нам на правом берегу от этого только лучше.

А потом… Таши не мог понять – из-под земли они вынырнули, что ли? – на низкий берег внезапно вынеслась диатрима с карликом на спине. За ней – вторая, третья, четвёртая…

Из пересохшей заречной степи подходил новый отряд чужинцев.

Таши зажал рот ладонью, давя крик, словно девчонка. И было отчего… Диатричья сила, лавиной двинувшаяся вниз, казалась ничуть не меньше той, что разбили на Истреце.

Вспугнутым зайцем Таши метнулся назад. Не пропала наука даром, не заметили окаянные; неспешно брели себе вниз, вереща и взвизгивая на десятки голосов. Голова диатричьего воинства достигла берега, а конца ещё и видно не было. Никак не меньше пяти сотен чужинцев вновь шли на закатный берег Великой.

Бойша потемнел лицом, когда выслушал Таши. Шутка ли! До селения ещё идти и идти, а тут, как назло, чужинцы!

– Лежать всем! – приказал вождь. – Может, не заметят… но копья держать крепко!

Ох как жалели теперь те, кто поленился собрать после битвы настоящие длинные ратовища! Чем теперь останавливать птиц?.. А что тяжелые они – так, жить захочешь, и не такое ещё потянешь.

Чужинский поток выплеснулся на истерзанный берег. Постояли, вереща по-своему да по-птичьи; а потом – раз-раз – и потянулись на север. Бойша только выругался в сердцах. Ох, восплачут же оставшиеся в селении, ох, возрыдают!.. Наверняка решат, что чужинцы всех воинов положили, а теперь и к селению подались…

Несмотря ни на что, выдержал вождь, никому не дал сдвинуться с места раньше срока; и лишь когда свечерело, поднял войско. Одно только плохо: на север диатриты пронеслись, а обратно их так и не дождались. Неужто решили-таки у самой городьбы остаться? Кто ж их, проклятущих, знает… Ничего не поделаешь, к дому идти всё равно надо.

Ночная дорога оказалась не из приятных. Завывал где-то невдалеке бездомный дух; мелькали в кустах недобрые зелёные огоньки – светятся парами, а ясно, что не звериные это глаза. Воины шептали про себя тайные заговоры, кто имел – хватались за талисманы и амулеты. Добрый оберег при всякой невзгоде помогает… хотя, вот ведь, никакие святыни не помогли против чужинской напасти; зря молили предков, напрасно прикармливали степных божков.

Однако до самого утра ничего дурного не случилось. За ночь подошли к посёлку, так что уже городьбу видать стало. Таши все глаза проглядел, шею искрутил, высматривая диатритов – нет нигде, проклятых. Как сквозь землю провалились – хоть бы и впрямь Великая Мать поглотила нечисть уродскую, схоронила в сыпучих песках под серым камнем!

Войско устало. Ночь туда шли – не спали; день прокемарили вполглаза. И то подумать, какой сон, когда глаза закроешь – и карликов перед собой тотчас же видишь? Следующую ночь бились; потом мёртвых разбирали; а там снова поход; днём приладились было на отдых – так вновь диатриты возникли. Такого никакой богатырь не сдюжит, поневоле глаза слипаться начнут. Многие на ходу засыпали, даже те, что под грузом: идёт человек скорым походным шагом, оружие наготове держит, а глаза закрыты, и снится воину сон, будто шагает он по ночной степи громить лагерь пришлых чужинцев, а усталости нет и в помине; руки сильны, глаза зорки – несдобровать этой ночью вражинам!

Рассвет застал воинов на ближних подступах к родному селению. Вот уже и поля, и тропки натоптанные, а вон уже и частокол зачернел… И тут вождь велел остановиться и залечь в тех самых кустах, на которых ещё висела необобранная калина.

– Коли нет ничего, так ничего с вами и не случится, – отрезал он на робкие возражения. – Много вас тут – горячих голов. А поляжете у самой городьбы – что тогда? Сказано – как рассветлелось, так и лежать! – Помолчал и добавил: – Вроде бы крик почудился, когда низинкой шли.

Крик слышался многим, но мало ли кто мог кричать среди ночи? Стонущих духов в округе нет, а по нынешним временам им покоя не найти, вот и пошумливают в темноте. Но вождь встревожился – и лежи носом в землю у самого, можно сказать дома. Вон она, городьба, духом домчать можно, и вроде бы свет сочится сквозь неплотно уложенные прясла – там ночная стража бережёт покой спящих. Обычно ночью дежурило по пять человек, а сейчас велено, чтобы полтора десятка – не меньше.

Кто-то уже ворчать начал, и тут над городьбой появилась фигура со смоляным факелом в руках, замахала над головой огнём, и зычный крик разнёсся далеко окрест:

– Засада!.. Засада у стен! Побереги-ись!..

Первая ночь после ухода на юг большого отряда прошла в хлопотах: селение готовилось к будущей осаде. Задолго до света все родичи убрались с открытых мест, и вход накрепко заложили дубовыми пряслами. Карлики явились около полудня. Покружили возле городьбы, близко не подходя, чтобы не попасть под шальную стрелу, и, ничем не поживившись, сгинули куда-то, оставив на дальних подступах с полсотни всадников.

Так и провели день: люди в крепости тряслись, а коротышки, оставив пяток караульных, занимались своими делами – ловили ящериц, словно трупоеды собирали на обсохшем берегу раковины беззубок и объедали с колючих кустов ягоды терновника.

– Как они могут? На них смотреть – оскомина замучает, – сказал Ромар, уходя со стены, откуда наблюдал за пришельцами.

На вторую ночь в селении спали разве что грудные дети. Большая часть дел была переделана, вот только мужики, кто поздоровее, за дровами пошли. Но и остальные в постели не ложились. Какой сон, если все мысли там, где близкие тебе люди сшиблись с чужинцами и, может быть, в эту минуту решается – кто кого?

Матхи кружил вокруг Столпа предков, завывал, старался помочь. Ромар сидел рядом с потемневшим лицом, шептал тайные слова, дул на восемь сторон света. Колдунов ни о чём не спрашивали, в такую минуту неловкий вопрос может все чары разрушить, вот и терпели, маялись неизвестностью.

А днём, в урочное время, ну, может, на час позже, к городьбе подвалила орда. На рысях подошли, с визгом, и, кажется, изрядно удивились, встретив заложенный вход и увидев над частоколом суровые лица лучников.

Народ в посёлке ужаснулся. Сначала решили было, что не удалось Бойше достать диатритов, а то и попросту вся ушедшая рать побита и теперь птичий народец явился к осиротевшему селению сводить счёты. Потом Ромар объявил, что не те это карлики, что были вчера, а какой-то другой отряд. Кто подурнее – тот сразу успокоился, а остальным от такой новости ещё гаже стало. Если диатриты вот так, по полутысяче всадников, раз в пять дней подходить будут, то легче сразу умереть и не мучиться.

День оголодавшие карлики рыскали по округе, но осады с обложенного селения не снимали. Перед закатом, как и полагается, собрались, повопили, грозя защитникам копьями, и пропали за ближайшим холмом. Народ начал было привычно готовиться к ночным работам, но тут Матхи и Ромар объявили, что за ограду выходить нельзя. Никуда чужинцы не делись, скрылись из глаз и тут же оставили птиц и засели поблизости.

– Так ведь стемнеет скоро! – проскрежетал Парат, так и не нашедший себе покоя из-за того, что не смог до конца идти с войском. – Оружные люди в селе остались – выйти и перерезать поганцев!

– Верно! – поддержал воина Свиол. – Пусть люди готовятся, я их сам поведу!

Давно ждал Свиол этого часа. Всю жизнь он уступал, каждый раз оказывался обойдённым. Мог вождём стать, а не стал, назвали люди вождем Бойшу, хоть тот и моложе на шесть лет. А Свиол – старейшина, но даже не старшина. У Барага семья – всего ничего, а он царит на Белоструйной – разом и старейшина и старшина. Туран на юге владычит, а Свиолу и этого не досталось. Смешно сказать: из пяти старейшин – трое в большом посёлке живут, а в верхнем селении – ни одного. Делами там заправляет Сават, мужик вовсе не старый. Между прочим, из его, Свиоловой, семьи, а ходит в старшинах.

И тут опять встал поперёк судьбы Ромар.

– Никто никуда не пойдёт! – сказал он тихо, но так твёрдо, что сразу стало ясно – не Свиол главный в эту минуту, а безрукий колдун. – Где ты их искать будешь? Сейчас не дожинки, чтобы по лесу ночью бегать. Птиц они схоронили, да и сил у нас таких нет, чтоб птиц брать. А карлика ты ночью в кустах не сыщешь – он тебя видит, ты его нет.

– С факелами пойдём! – не сдавался Свиол.

– С факелом ты на корм диатримам пойдёшь.

– Правильно Ромар говорит, – произнес вдруг немощный Лат. – Нельзя такое делать. Вождь перед уходом сказал, чтоб за городьбу не выходили, боя не принимали.

Вызванный кем-то, пришел Муха, поднялся на приступок, оглядел поверх острых брёвен темнеющую степь и веско сказал:

– Дык ясно же – нельзя туда идти. Карликов втрое больше, чем нас. В песнях недаром поётся, что большеглазого ночью не взять. А это, считай, та же погань. Даже если порежем мы их, всё одно без потерь не управимся. А там и еще подойдут враги. Река пересохла, мы тепереча перед левым берегом нагишом стоим, нас без реки всякий обидеть может.

Свиол только плюнул в сердцах. За Стакном даже и посылать не стал, и без того ясно, чью сторону примет осторожный мастер. Однако не утерпел, сказал:

– Как к утру наши подойдут и прямо чужинцам на завтрак достанутся, что вы тогда говорить будете?

– А вот это правильно рассудил, – похвалил Ромар. – Вели страже у ворот кричать время от времени. Тогда наши заранее услышат, что враг под стенами, и в ловушку не попадут.

– Карлики тоже услышат.

– Пусть себе слушают. Они всё равно нашего языка не понимают. А кому и зачем мы кричим, и вовсе не знают. Может, это мы так духов ночи заклинаем.

Под заунывные крики сторожей ночь плавно катилась к рассвету. Однако в самый тёмный час случился ещё один переполох. На этот раз тревогу подняли собаки.

Рядом с людьми во все времена жили псы. Вместе с людьми ходили на промысел – и дело знали, никогда не поднимали дичь прежде времени, а в загонной охоте и вовсе без собак было бы не обойтись. Помогали и пастухам, а овец и коз берегли, за добычу не считая. Различали псы и людей: чужого человека могли и порвать, а своего, даже самого малого младенца, оставленного матерью на краю поля, охраняли и берегли. За такую службу собакам было позволено безвозбранно рыться в помойках, а в дни охот получали они вдоволь требухи, которой люди брезговали. В голод, когда и люди бедствовали, собаки уходили в леса, жили там сами по себе, а потом возвращались тоже своей охотой, никем не принуждаемые.

Когда на селение обрушились диатриты, собачьему племени тоже пришлось несладко. Часть псов погибли, большинство – разбежались по кустам и окрестным рощицам, где громоздким птицам было не так-то просто достать их, а несколько собак укрылись вместе с людьми за городьбой. Обычно им не дозволялось заходить в селение, псы жили за оградой возле помоек, но сейчас ни у кого не поднялась рука выгнать четвероногих союзников на верную смерть. И спасённые собаки заплатили за добро добром.

Лай и визг, поднятые четвероногими, могли разбудить и мёртвого. Народ выскакивал из домов, кто-то заорал на собак, но большинство понимало, что так просто напуганные звери шуметь не станут. Мужчины с оружием кинулись туда, где метались, исходя лаем, мохнатые сторожа. В темноте не было ничего видно, но, когда пастух Мачо, размахнувшись, кинул вниз горящий факел, люди успели заметить тёмные фигуры, что, согнувшись, удирали в степь. Карлики, оставив где-то беспомощных птиц, решили самостоятельно пощупать оборону селения.

Вслед бегущим полетели стрелы, но то ли лучшие стрелки ушли с Бойшей, то ли просто не повезло, но только высланный наружу отряд никого за частоколом не отыскал.

Хотя это было потом, а покуда люди метнулись на другой звук – в Отшибной землянке кричала Уника.

Стояла Отшибная землянка в дальнем от входа углу селения, притулившись возле городьбы и мало что под неё не подныривая. Построили ту землянку в незапамятную пору, говорят, первую яму отрыл чуть ли не сам великий шаман Сварг, тот, что посрамил йогинь. Яму отрыл – да ещё и заговорил своим заветным словом, что, мол, быть здесь тем, кого род испытывает. Не часто случалось, что сидел в Отшибной землянке какой ни есть бедолага, бывало, годами пустовало недоброе место… Иногда по приговору старейшин держали в ней ослушников – чтобы поостыли да подумали о срамных своих делах. Шаманы тоже порой заключали туда тех, кого обуял безумный дух. Этим тихая землянка тоже помогала – беситься люди переставали, входили в разум. Про Отшибную землянку болтали, будто там по ночам к нарушившему родовые заповеди является сам Великий Лар – и нужно пред ним ответ держать, а ведь спрашивает он, ох, с пристрастием!.. Правда, сам Лар – это ещё полбеды. А ежели шаман разрешит явиться к преступнику кому построже? Наутро весь седой проснёшься…

Дверей на землянке не было, крепче любых запоров держало пленника слово шамана. Внутри имелся камелёк, чтоб не так холодно зимой было, и жёсткая постель в углу. Стены увешаны рогами оленей. Олени среди зверей особенные – по весне с ума сходят, и тогда олений вождь приводит свой народ в разум ударами ветвистых рогов. Для того эти рога и в Отшибной землянке висели. Начнёт буйствовать рехнувшийся сородич, а олений рог его смирит, хотя бывало, что буяна выносили поутру из землянки избитым до неузнаваемости. Сейчас, когда в узилище сидела Уника, Матхи на рога заговоров не накладывал, так просто висели, для красоты и порядка.

Уника переживала заключение спокойно: она своё дело сделала, а там – как судьба распорядится. Только за Таши беспокоилась – не натворил бы чего сгоряча. О том, что происходит в селении, Уника имела самое смутное представление; Матхи, навещавший пленницу, молчал, испуганно молчала и Лата, приносившая дочери еду, а Ромар последнее время крутился, словно овца, заболевшая вертячкой, и много времени на Унику выкроить не мог.

Лай собак поднял Унику среди ночи. Девушка села, засветила лучину от углей, догоравших в очаге. Прислушалась. Какой-то шум доносился сквозь стену. Никак скребётся кто?

Уника заметалась. Ну так и есть! Должно быть, Таши вернулся из похода и, как обещал сгоряча, вздумал вытаскивать её отсюда! Вот уж действительно, не дали предки ума, так под кустом не сыщешь! Погубит себя, как есть погубит!

Возня за стеной доносилась уже совершенно отчётливо. Потом плетёная стена прогнулась, вышибленная снаружи, рухнул пласт земли, открывшийся за ней, и в отверстии показалась голова. Зеленоватым блеском сверкнули круглые глаза, широкий рот растянулся в недобром оскале.

Застынь Уника хоть на мгновение, карлик успел бы выбраться сквозь прорытый лаз – и тогда неизвестно, чем бы всё кончилось. Но Уника, прежде даже чем закричать, метнулась к выходу. Выбежать наружу ей не удалось, могучее заклятье отшвырнуло её обратно. Карлик, извиваясь червем, полз внутрь землянки; в руке у него был зажат острый кремневый сколок. Не бог весть какое оружие, но на человека хватит.

Поняв, что отступать некуда, Уника сорвала со стены один из оленьих рогов и, косо размахнувшись, чтобы не зацепить низкий потолок, ударила выползающего чужинца по тонкой шее. Карлик взмякнул, рванулся было назад, но Уника ударила его второй раз и третий… Потом к ней пришёл голос, и она закричала. Этот крик и услышали собравшиеся возле городьбы люди.

Первым в Отшибную землянку влетел Парат. Размахнуться топором в низкой норе он не мог и потому ударил торчавшую из стены голову ногой. Лишь затем он увидел, что карлик был убит ещё до его прихода. Чужинцы, ползшие следом, пытались вытащить попавшего в беду товарища, но олений рог, которым орудовала Уника, плотно охватил шею и заклинил убитого в дыре.

Ухватив за волосы, Парат втащил убитого в землянку, пихнул топором в лаз, проверяя, не ждет ли там ещё кто-то. Подземный ход был пуст, в эту минуту карлики уже бежали от стен. Парат сунул в отверстие руку, изогнув дугой, вытащил застрявшее в норе копьецо. Воин полупрезрительно фыркнул, прислонил оружие к стене и, повернувшись к людям, застывшим в дверях, сказал:

– Быстро, десять человек охотников, кто поздоровей. Выйдем наружу, пока темно, обойдём городьбу. Поглядеть надо, много ли они таких нор понарыли.

Оказалось, что в трёх местах городьба подрыта весьма основательно и заточенные плахи ждут лишь решительного толчка, чтобы рухнуть, открыв проход хищным птицам. К утру люди едва успели засыпать землёй и забить камнями слабые места, раскопанные чужинцами. И всё это время часовые возле ворот продолжали то и дело размахивать огнём и, срывая голос, кричать в недобрую ночь:

– Засада у стен! Побереги-ись!..

Бойша сдвинул брови. И воины разом напряглись, схватившись за оружие. Вот тебе и вернулись с победой! Теперь не знаешь, как и домой попасть. Двинешь через открытое место – тут тебе и погибель. Но и в кустах ждать нельзя. И без того уже светает, а как солнце встанет – тогда точно побьют диатримы оставшихся на открытом месте.

– Поднялись, – одними губами приказал Бойша. – Копья освободить! Нести только раненых, убитых оставляем здесь.

– Как оставляем?! – шёпотом закричал кто-то. – Вон же ворота – успеем пробежать…

– Ну как знаете! – Вождь был страшен. – Кто убитых несёт – в первый ряд! Случится что – тела на землю сбрасывайте, а чтоб копья в дело пустить мгновенно. Мёртвые простят – о живых думать надо! И чтоб ползти улитками не смели! Бегом бежать!

Рванулись так, словно диатримы уже на плечах висели.

Так оно, впрочем, и получилось. Кончались последние минуты предутренней серости, птичьим глазам стремительно возвращалась зоркость, и карлики, засевшие в терновнике по ту сторону пастбища, сочли, что уже достаточно светло. Разом, словно выплеснуло на луговой простор толпу бешеных птиц. Эх, да не будь здесь этого терновника, разве ж спрятались бы враги в такой близи от частокола?! И ведь сами, когда сводили кусты с пастбища, оставили полосу колючего кустарника, чтобы скотина, ежели пастухи зазеваются, не влезла в хлеба. Свиол сказал оставить колючие заросли. В домах ещё посмеивались – не из-за хлеба, мол, радел старейшина, а оттого, что любит узвар на терновой ягоде…

И с другой стороны, где, кроме репьёв, и растения другого нет, тоже появился противник. Как ночью птиц подвёл – никто уж и не скажет, а сподобился-таки подвести, залегли в бурьяне, как в прошлый раз, и караулили, не вылезет ли кто из-за неприступной городьбы. А тут с другой стороны целая толпа бежит.

В бурьяне хоронился всего пяток птиц, но и этого было довольно, чтобы людям пришлось биться на два фронта. Пять диатрим – не та сила, к которой спиной поворачиваться можно.

Как в страшном сне, где является за тобой Хурак, видел Таши – из убитой Дзаром травы, из сплетения пыльных изломанных стеблей тяжким порождением страха одна за другой вскидываются чудовищные шеи. Жёлтые глаза горят, клювы разинуты, из глоток рвётся алчный клёкот. На спинах у диатрим – карлики со своими копьецами, размахивают оружием, но в бой срываться не спешат, верно, и впрямь не ждали, что люди со стороны степи пойдут, да ещё такой силой.

– Бего-ом!!! – заорал Бойша так, что слышно было, наверное, на той стороне Великой. Последняя надежда – сполохом чужинцев взять, уйти, покуда те не разобрались, что к чему. Хотя какой уж тут сполох – несутся вражинцы, сотрясая землю дружным топотом, и кажется, что и впрямь подняли диатрим на воздух их не годные к полёту крылья.

– Бего-ом!..

И – откуда только сноровка взялась! – бежали не просто кучей, а словно в загонной охоте, ощетинившись копьями, плечо соседа не теряя, вперёд не вырываясь, но и не отставая, понимали все – только вместе отбиться и можно. Сказалась всё-таки выучка – не зря над обрывом шеренгой стояли, поджидая непрошенных гостей, недаром по осени чуть не полстепи перегораживали, прижимая стада травоядных к крутым местам. Люди всегда перед всем миром совместной работой славятся, потому и живы по сей день.

А в селении только этого и ждали. Над городьбой появились плечи и головы стрелков. По ближним диатритам хлестнуло порывом колючего ветра. Молодцы – не в птиц метили, в наездников, троих из пяти сшибли, а остальные на целое войско кидаться поостереглись, завизжали и пошли в обход туда, где на истоптанном выгоне словно бы в один миг поднялась новая чудовищная поросль. Там с клёкотом мчались наперерез людскому потоку главные силы птичьего войска.

Сшиблись в одном поприще перед воротами. Диатримы с налёту врезались в строй воинов Бойши, и не было уже тут ни спасительной каменистой крутизны, ни ещё более спасительного вязкого Истрецова ила; ровное место, наилучшее для диатримьих атак.

И всё же не потеряли охотники сердце, встретили напасть как должное сыновьям Великого Зубра. Упёрли копья в землю; все, кто мог, пустили стрелы. Меток глаз степных охотников, верно летели стрелы, помогали и из-за частокола. Карлики падали, но оставшиеся без водительства птицы, подхваченные порывом соседей, жадно стремились на добычу и бежали уже не вместе со всеми, а вырывались вперёд. Они и врезались первыми в строй Бойшиного войска.

Кто скажет, встречались или нет диатриты не просто с человеческими народами, но и с тяжёлым загонным копьём, но правильного строя они явно доселе не видывали. Каждую хищницу принимали на три копья, а это не шутка даже для живучего ужаса пустынь. И всё же первые людские шеренги проредило изрядно.

Следом за осиротелыми смертницами ударило основное войско диатрим. Но этот отряд только-только переправился через Великую и не имел даже того малого опыта, что дорогой ценой приобрела потрёпанная на Истреце орда. Если бы ринулись всадники в бреши, что оказались пробиты первым натиском, то, верно, сумели бы рассечь войско на части, но они снова пошли сплошным фронтом, и их встретила непроходимая стена загонных копий. Птицы лупили клювами, но срубленная в священной роще жердь оказалась длиннее, и немногим карликам удалось достать людей.

Только поэтому войску и довелось спастись. Да ещё то помогло, что свои в селении тоже не спали. В воротах спешно оттаскивали дубовые плахи, торопясь открыть проход. Над частоколом густо стояли лучники – похоже, за оружие взялись все, от мала до велика, и даже девки с бабами, не забывшие еще детские забавы, когда все, и мальчишки и девчонки, бьют из слабых детских луков пролётную птицу.

И ворота – вот они, совсем близко… Бойша, не теряя времени, взмахнул нефритовой дубинкой, приказывая своим – внутрь! Сам вождь с немногими лучшими воинами отступал последним. Людская круговерть швырнула к его невеликому отряду и Таши с Тейко. Непримиримые враги оказались рядом – Тейко с копьём, уже успевшим сегодня испробовать горячей диатричьей крови, и Таши со своим знаменитым луком.

Гарцующая птица с размаху вогнала кремневый наконечник себе в грудь, пронзив непробиваемую людской рукой броню грудных перьев. Почувствовав рану, она отдёрнулась, почти вырвав копьё из рук Тейко; карлик, стараясь справиться со взбесившейся от боли диатримой, на мгновение забыл о собственной безопасности, неловко открылся – и его тотчас в упор достал стрелой Таши…

Но и люди теряли многих, слишком многих. Падали раненые, рвался строй, ещё чуть-чуть – и совсем смели бы диатриты рать Бойши. Хорошо, у своих стен бились, недалеко бежать…

Последний, самый страшный удар диатритов принял на себя Бойша. Уже поняв, что добыча ускользает, карлики и птицы ударили с такой яростью, что едва не втоптали в пыль оставленный отходящими заслон.

Таши пустил меткую стрелу, сбив чужинца, закинул руку за спину, чтобы выхватить следующую стрелу, но пальцы встретили пустоту – в висящем над плечом колчане больше ничего не было. В то же мгновение остался безоружным и Тейко – наскочившая боком птица вывернула из его рук массивное копьё, рванулась и помчала прочь, оглашая окрестности хриплым криком. Копьё так и осталось в ране и теперь волочилось по земле вслед за теряющей силы диатримой. Кто-то из воинов упал, пробитый кривым клювом, кто-то продолжал сражаться, просто потому, что не было секунды, чтобы вбежать в ворота и спасти себя самого.

И в этот миг вперёд шагнул Бойша. В левой руке он держал меч с обсидиановыми вкладышами, а в правой… в правой был зажат священный нефрит.

Неуловимым движением Бойша увернулся от первого удара клювом, а второго диатрима нанести уже не успела, потому что Бойша внезапно и резко взмахнул нефритом. Таши показалось, что Бойша что-то выкрикнул при этом, но слова в том кличе были странные и непонятные.

Из-под зелёного камня в разные стороны брызнула кровь. Плоть диатримы смялась, словно снопик сухой травы: нефрит перебил страшилищу шею, и не просто перебил – а снёс напрочь. Из раны выглянул обломок кости, неестественно белый на алом фоне; хлынула кровь из разорванных жил. Дёргая лапами в предсмертии, птица грянула оземь, а упавшего карлика Бойша ударил пяткой в грудь – да так, что рёбра у того, верно, вывернулись в обратную сторону, изо рта плеснула кровь, и он замер.

Диатриты растерялись. Прежде им не приходилось видывать такого, и они замешкались на один только миг, но этого мига хватило остаткам войска, чтобы очутиться за городьбой. Последним не влетел, не вбежал – с достоинством вошёл сам вождь. И – десятки рук тотчас одним дыханием задвинули дубовые плахи.

Таши почувствовал, как у него подгибаются ноги. Еле-еле устоял, да и то лишь опершись спиной на очень кстати случившуюся здесь стену.

Глава 5

Встреча – это не проводы, после битвы молчать не обязательно. Войско вернулось – крика на весь день было. Женщины, встретившие из похода мужей и сыновей, рыдали от счастья, не встретившие – выли от горя. Ромар, Матхи и старухи-целительницы, позабыв про былую вражду, трудились не покладая рук (хотя у Ромара рук-то как раз и не было), пытаясь спасти хоть кого-то из раненых, которых не бросили, даже попав под внезапный диатричий натиск. Конечно, выходить удалось бы больше – не устрой Бойша днёвку в балке. Правда, тогда не вернулось бы домой всё войско…Последняя схватка с диатритами унесла четыре десятка жизней – больше половины того, что потеряли за весь ночной бой. Треть войска легла костьми, а враг по-прежнему стоял у самой городьбы… Вот почему мрачен был Бойша, когда начали, по давнему обычаю, славить вернувшегося с победой вождя… Да и то – какая это победа, коли погибших не сумели похоронить по-человечески, бросили во время бегства. Только Свиоловы сыновья дотащили до городьбы тело брата. Остальные лежали у самых стен, на виду у людей, и лучники не жалели припаса, отгоняя шустрых карликов, жаждущих полакомиться человечиной.

Злобные малютки потеряли троих смельчаков, и ещё одной диатриме вышибло стрелой глаз, но всё же несколько мёртвых тел было утащено в сторону, и теперь изголодавшиеся карлики, собравшись кружком, пожирали их на глазах у стонущей родни погибших.

Такого люди не прощали никому. Чёрная ненависть сгущалась над округой, грозя разразиться новыми сражениями.

Таши в это время у городьбы не было. Очутившись дома, он первым делом отыскал Ромара. Не терпелось расспросить – как Уника? Однако безрукий старик только досадливо дёрнул обрубком плеча. Вместе с бабами он ворожил над раненым Рутко; парню разворотило бок, крови много вытекло, но ежели сейчас всё порядком справить, то выкарабкается…

– Ничего с твоей Уникой не сделалось. Как сидела в Отшибной землянке, так и сидит. Потом поговорим! Видишь, у меня дел невпроворот…

Таши понурился и отошёл. Верно… всё верно. Ромар должен увечных пользовать, тут не до разговоров… да только всё равно обидно. Мнилось – вести принесённые важней всего. Право же, глупо, совсем по-мальчишески – не терпится, чтобы похвалили…

Мало-помалу суета и крики стихали. На поле перед городьбой остались только мёртвые – заплатив за угощение собственными жизнями, диатриты больше за страшным лакомством не совались.

Стряпухи уже вовсю орудовали над котлами – накормить вернувшихся молодых воинов; семейные давно сидели у своих очагов. Один Таши не находил покоя: ноги сами понесли его к Отшибной землянке.

Долго кружил Таши вокруг землянки – никак не получалось выбрать минуту, чтобы подобраться поближе, всё время кого-то Хурак тащил мимо невесть зачем. Но вот вроде бы все убрались, даже вездесущие ребятишки.

И тут на Таши напала незнакомая прежде робость. Не так-то просто запретом пренебречь, ослушаться решения всего рода. Занавешенный шкурой вход в землянку манил и в то же время отталкивал. Ведь если застанут тебя за разговором с той, что между живыми и мёртвыми, беды точно не оберёшься. Хотя, по нынешним делам… каждый воин на счету, с диатритами драться надобно, а не замшелые обряды справлять. А ну как не на пустом месте обычай стоит и от твоих дел всем худо станет? Но ведь Уника там одна, и что бы род не приговаривал – живая она. Тоскует наверное, скучает, волнуется…

И Таши решительным шагом двинулся к землянке.

Хотел окликнуть любимую и не мог – горло сдавило. И слова все куда-то запропали, так что только и сумел выдавить:

– Уника!.. – И снова: – Уника!

За занавесом послышался шум, словно бы даже упало что-то, а потом раздался знакомый голос:

– Таши!.. Живой!.. Живой…

– Уника… – беспомощно выдавил Таши.

Уника громко всхлипнула, но через мгновение справилась со слезами и немедленно напустилась на Таши:

– Ты зачем пришёл? Зачем со мной говоришь? Хочешь, чтобы тебя вовсе из рода изгнали?! Всё, что надо, мне Ромар втайне скажет, так, что другие и не увидят и не услышат. Ну-ка, быстро отсюда! И чтобы не видела тебя я здесь!.. Ишь, чего выдумал!..

– Уника… – попытался вставить слово Таши, да только куда там! Девчонку разве переспоришь… Так и пришлось уйти ни с чем.

Позже, когда воины, вернувшиеся из похода, утолили первый голод и все, как один, завалились отсыпаться за прошлые дни, Ромар сам нашёл Таши. И сразу же напустился ещё почище Уники:

– Ты что ж вытворяешь, еловая голова? Ты что, сам решил Унику на смерть отвести? Или, думаешь, врагов у тебя мало? Да Тейко со Свиолом только и ждут, чтобы тебе в горло вцепиться. Ты у них – словно бельмо на глазу. И коли тебя возле Отшибной землянки увидят – жди беды. Не для себя жди, – что с тебя, дурака, взять! – а для неё. Так что и ноги твоей чтобы там не было! Унике я сам все твои слова перескажу, не сомневайся.

В этом Таши как раз и сомневался. Как тайные, сердечные слова, что только меж двумя говорить и можно, – третьему поверять? Даже если третий – Ромар, который больше чем отец, – а всё равно промолчишь. Так как-то лучше.

– Передай… что жив я, цел, не ранен… Что про неё думаю… – выдавил Таши.

– Вот и хорошо. Большего ей сейчас и не надо. Ни к чему её диатритами пугать. Она ими и без того напугана. Слыхал, что здесь приключилось?

– Нет.

– Ну, так поспрошай у Латы, я ей велел рассказать. А с Уникой чтоб ни полслова! Ей о ребёнке думать надо. Ну ладно, хватит о ней, рассказывай, что в походе видел…

Вечером родичи собрались на большую тризну. Нельзя было устроить её как встарь, за городьбой, – потому что уже под вечер к осаждавшим селение диатритам подошёл новый отряд, в котором без труда опознали остатки той орды, что разбили на Истреце. Слишком много было раненых карликов, да и птицы растрёпаны больше обычного. Ромар и Матхи, прибегнув к колдовству, тоже подтвердили, что явились старые знакомцы.

– А и немного же их осталось… – проворчал Мугон, стоя рядом с Таши на приступке частокола, откуда удобно было метать стрелы.

Диатритов и впрямь вернулось едва ли больше сотни. Остальные где-то пропали, кто мёртвыми телами на речных скатах, кто заплутав в степях Завеличья…

За стенами долго раздавались визгливые вопли и птичий клёкот, однако ближе к ночи находники всё же убрались восвояси, не рискнув ночевать под самыми стенами селения. Не теряя времени, Бойша тотчас нарядил людей за водой; работа женщин и подростков разом стала уделом опытных охотников.

От Великой остался один крошечный ручеёк. Совсем крошечный, две ладони глубиной. И не слишком чистый – вода мутная, несёт какую-то взвесь и пахнет дурно. И тем не менее это была вода. Покуда вода течёт – жизнь тоже не остановилась. А грязь Ромар велел отделять, пропуская воду через древесный уголь.

Начали тризну, когда уже стемнело; да только выходила она какой-то сдавленной, придушенной, слова лишнего никто не скажет. На тризне вообще-то плакать не полагается. Тризна должна быть весёлой, чтобы павшие родичи не горевали и не тужили сверх меры, чтобы видели – одержана победа, разбит враг; а что новые подоспели – так ничего, и этих одолеем. Пока сердце крепко, пока не согнулся ты – до тех пор никакой враг над тобой, над родом твоим не восторжествует.

Скудной выдалась эта тризна. Всё угощение – из запасов. Где свежатинки-то взять? И хотя и петь начинали, и даже пляску заводили – не таким всё было как должно, натужно получалось. Дорогонько куплена победа, треть воинов в поле осталась; ежели такую цену за диатритов платить, так никаких людей не хватит. Веселились поначалу только несколько молодых воинов, ошалевших от первого боя и первой победы – а главным образом оттого, что назад живыми вернулись. Но и они потом поутихли, пригорюнились – нельзя ж веселиться, когда все вокруг мрачные сидят, словно в селении чёрный мор.

И как-то само собой вышло, что не тризна получается у детей Лара – а всеобщая сходка, сбор всего селения. И, значит, должен Бойша перед людьми ответ держать – как дальше-то жить станем?

Хотя и так уже всем, даже самому последнему тугодуму, понятно – плохи дела, хуже некуда. Второй раз диатриты в ловушку не попадутся, а в чистом поле с ними справиться вообще никак невозможно.

Тишина сама собой воцарилась на тризне. Даже Матхи, ревнитель обычаев, не стал ничего говорить – мол, не сходка здесь, не о том речь повели. Промолчал слепой шаман, сидел, голову опустив, – и Таши заметил недовольный взгляд Ромара. Тоже правильно: когда плохи у рода дела, когда враг на пороге – кому же, как не шаману, людей ободрять! А коли сидит колдун с опущенной головой – то даже младенцу ясно: не отвести беду. Эдак и духом пасть можно. А тогда – какие из родичей воины?

И, предвидя всеобщее уныние, первым вышел в круг Ромар. Искалеченный рузархом, изглоданный жизнью, перекошенный на один бок, – сейчас он казался прямым и стройным. Глаза смотрели в упор, и под их пристальным взглядом сами собой начинали отступать отчаяние и тоска. Справимся, не можем не справиться! И выпрямлялись согбенные спины, сжимались кулаки, возвращалась решимость.

– О чём печаль, родичи? Бойша с победой вернулся! Немало диатритов побито за три дня! Значит, можно с ними сражаться, можно и бить. Или кто думает, что не побьём? И не таких бивали! – Всем почудилось, что рубанул при этом колдун воздух отсутствующей рукой – да так, что воздух застонал, как бывает, если зажат в ладони меч.

Ясно, что в таком деле колдуну никто возражать не думал, и Ромар продолжал, пытаясь хоть как-то приободрить павших духом:

– Непривычно драться с диатримами, тяжело, но можно. А как привыкнем, научимся этому делу, то будем походя бить. Жаль, маловато времени отпущено нам на учёбу, но да уж сколько есть. Одно чужинское полчище разбито. И второму того же не миновать!..

– Эк вы, мужики, просто судите! – ощерилась Крага. – А вот что мы есть будем? И без того с этой войной все работы на женщин свалили. Эдак мы быстро припас потравим, а дальше что? День вас не покормить, два… а там вы и копий таскать не сможете!

Бойша недовольно поморщился: некстати вылезла старая! Пользуется, что здесь не совет набольших. Никак не смирится злая старуха, что Унику из её воли вывели, – но говорит верно, от её правды не отвернёшься. Гурты погибли. Хлеба и так уродилось немного из-за засухи. Великая обсохла. Рыбы не стало. Охотиться чужинцы не дадут, а ведь сейчас самая пора осенних облав. Всем понятно – зиму пережить сумеем, только если с диатритами покончим. А вот покончишь ли с ними, или же они с тобой покончат? Но все же слово сказано, и ответить надо.

– Твоя правда, мать, – ровным голосом произнес Бойша. – Ныне это всякому ясно – или сломаем мы чужинцам хребет, прогоним обратно в пустыни – или самим придётся уходить с родных земель.

Тишина пала на круг. Та тишина, что страшнее крика: «Как так уходить?! Куда уходить?..»

Но оказалось, что у Бойши на всё уже готовы ответы. Впрочем, на то он и вождь, чтобы заранее отвечать на незаданные вопросы.

– Ко всему надо быть готовыми, – с напором повторил он. – Род должен жить, а где – не так важно. Поймёт и простит нас Великий Лар. Уходить нам есть куда. За Белоструйную пойдём, куда подались сыновья тура. Одно наше селение там есть, значит, и ещё будут. Там засуха не такая страшная – прокормиться сумеем. Переждём лихие времена, а потом обратно вернёмся. Не бывает вечных засух, – Матхи кивнул головой в знак согласия. – И эта тоже пройдёт. Но первее всего – чужинцев разбить. Если они к Белоструйной за нами пойдут – покоя не будет. Вот о чём думать надо! У кого мысль дельная есть, как врагу досадить, – говорите!

Бойша сел. Пусть теперь другие скажут – как с врагом управляться? Глядишь, все вместе и придумают что…

– А чего тут думать, – проворчал Мугон. – Первых чужинцев мы на крутояре ночью взяли. И других взять точно так же! Выследить, где они лагерем стали, – и ударить! Так, чтобы и маму свою чужинскую навсегда забыли.

Родичи отозвались многоголосым гулом. Правильно сказал Мугон, верные слова нашёл. Как иначе с диатримами справиться? Не в чистом же поле, при свете дня!..

– Ещё бы засады устроить… – подал голос кто-то из Свиоловых сыновей. – На деревьях засесть, сверху чужинцев бить. Там и башка птичья близко, и карлик сверху не прикрыт…

– Станут они тебя под деревьями дожидаться! – оспорил говорившего Макос. – С карликами воевать – это не тигра на козлёнка приманивать. Да и где ты у нас в округе столько деревьев найдёшь? Чужинцы по зарослям неохотно шастают…

Курош и сам уже видел, что глупость сказанул. Вон и люди смеются – полез землепашец с охотником спорить, как дичь ловчей бить!

Судили, рядили, спорили. Бойша не препятствовал. Понимал – нужно роду выговориться. При таких делах не высказанное слово горькой обидой становится.

Долго гудел народ. Препирались мало не дотемна, пока не погнал вождь людей за водой.

Ушли, растворились в полумраке. Таши нёс на плече здоровенную долблёнку. Тяжело, но зато воды много влезет. В селении каждая капля на счету. Вместе с Таши шли ещё десятка три воинов; такой поход теперь – дело для настоящих мужчин. Колдуны сказали, что в округе шастает немало карликов. Ловить их по кустам до самого утра можно. Правда, и они на десяток вооружённых человек не попрут. А ежели увидят безоружных, да ещё и женщин, – запросто порезать могут. Так что теперь каждый шаг за городьбу – под охраной.

Оскальзываясь на оголившемся дне, люди спустились к ручейку, что покуда струился меж мёртвых берегов. И здесь их ждал новый удар. И прежде вода была нечистой, застоявшейся в лужах и омутах, но теперь неширокая полоска воды столь явно смердела гниющей тухлятиной, что люди невольно попятились, зажимая носы. Пить это было нельзя, никакой уголь не поможет.

Замерли в оцепенении. Как же так? Вчера ещё была вода! Пусть грязная, но не такой же яд!

– А не карлики ли это нам подстроили? – еле слышно процедил сквозь зубы Мугон. – Ну-ка, пройдёмся на шаг повыше, посмотрим, что там приключилось.

Идти пришлось не то чтобы очень долго, но в темноте дорога показалась бесконечной. Ручеёк лениво извивался по бывшему речному дну, распадался на отдельные струйки, разливался лужами и озерками. Местами путникам грозили ямы, наполненные стоячей водой… Не лучшее место для ночного похода – оголившееся речное дно.

И всё-таки нашли причину несчастья, не глазами нашли, а возмущенным обонянием.

В одном из мест, где вода образовала стоячий затон, в нос идущим ударила такая струя вони, что сразу стало ясно, что тут и есть источник заразы.

Неподвижная вода тускло отблескивала в изредка прорывавшихся сквозь облака лучах луны, и хотя этого света было недостаточно, чтобы как следует видеть, но и того, что удалось рассмотреть, было достаточно. Тёмными грудами торчали из водной глади притопленные овечьи туши, громады забитых диатрим и чуть ли не тела самих диатритов.

Так вот куда дели коротышки чудовищную добычу первого дня! А люди-то гадали: неужто диатритам удалось слопать такую прорву мяса? Тут какой утробистый ни будь, а столько не заглотишь.

И в это мгновение в стороне раздалось чириканье карликов. Весело переговариваясь, они волокли ещё какую-то гадость. Встали на краю озерца, раскачали в четыре руки и швырнули что-то в воду – кажется, убитую пять дней назад собаку.

Первым пришёл в себя Тейко. Одним могучим прыжком он вырвался из вязкого ила на твёрдую корку пересохшего дна и бросился за шарахнувшимися недомерками. Следом кинулись остальные молодые парни – чуть не десяток человек. У кого-то в руке появился факел – с одной искры разгорелся! – от него разом подпалили ещё пяток. Тейко к тому времени догнал одного из коротышек, взмахнул топором. Карлик повалился на землю, стремясь уйти от удара, но в скользкой грязи не сумел откатиться как следует, и остриё боевого топора обрушилось ему на затылок.

Когда вспыхнул огонь, вдалеке раздался разноголосый крик. Тёмные тени бросились врассыпную от туши убитого зубра, которого чужинцы тоже старательно волокли в общую кучу. Пробегая мимо, Таши с ужасом подумал, что ведь это старый зубр, хозяин священной рощи, мог найти здесь свой конец. Нет, не будет мира с диатритами, и пощады им не будет! Даже если они сбегут обратно в свои барханы, он достанет их и там и не успокоится, пока последний карлик не издохнет лютой смертью и последняя птица не ляжет кучей падали!

Первого карлика Таши догнал, когда тот пытался вскарабкаться по осыпающемуся песчаному откосу, ведущему наверх, к бывшему берегу. Таши ударил его в спину, не чувствуя ничего кроме радости – наконец-то он напоил топор кровью врага!

Тейко был уже далеко впереди, он догнал ещё кого-то. Таши слышал его ликующие крики и визг карлика. Другие парни тоже бежали вдогон за диатритами, у большинства из которых даже пичек с собой не было – не ждали работнички такой скорой вылазки.

И вдруг крик переменился, исчезли победные ноты, и послышался в нём дикий ужас.

– Птицы!.. – орал Тейко.

Гигантские фигуры одна за другой вырастали на фоне неба. Диатримы бежали вслепую, ведомые наездниками. Но уже пламя факелов они разглядели сразу и поспешили на огонь, словно небывалые ночные мотыльки, летящие на свет.

Таши широко размахнулся и швырнул факел навстречу бегущему чудовищу, на мгновение ослепив не только его, но и крошечного наездника, а потом кинулся обратно к руслу. Мгновенно роли переменились, теперь охотники бежали, спасая свои жизни, а визжащие карлики гнались за ними. По счастью, все парни догадались избавиться от опасных факелов, и это позволило тем, кто уже поднялся на обрыв, спуститься вниз.

Диатриты, которым и днём-то было непросто провести своих тварюг через русло, следом не пошли, остались над обрывом.

Возле отравленной лужи парней поджидали старшие охотники. Стояли, ощетинившись копьями, прислушивались к тому, что творится возле берега.

– Что там?! – крикнул Мугон, услыхав, как бегут в темноте недавние преследователи.

– Птицы у них там! – ответил за всех Тейко. – Еле ноги от них унесли.

– Сами-то все целы?

– Вроде так… Ну-ка, кого не хватает?

Быстро пересчитались – оказалось, что все на месте и никто не ранен, а вот карлики потеряли четверых. Двух сумел догнать Тейко.

И всё-таки о победе говорить не приходилось. Конечно, пока парни устраивали облаву на безоружных карликов, старики успели подняться ещё выше по течению и набрать воды во все баклахи, но на целый день питья из такой дали не наносишься. Да и сейчас, отправившись с Мугоном, большинство оставили долблёнки внизу. А на крутом берегу уже, не скрываясь, щебечут диатриты, и не нужно быть мудрецом, чтобы понять – затевают новую пакость.

В селение вернулись понуро – ни на ком лица нет. Воды принесли – всего ничего, а вот дурных вестей – полный короб.

Наутро чужинцы подступили к самому селению. Без толку носились взад-вперёд на своих птицах, орали, визжали, размахивая копьями, словно приглашая выйти за городьбу. Родичи молча смотрели поверх острых кольев, на визги диатритов уже никто не отвечал, только луки вскидывали, если кто-то подходил слишком близко.

В селении почти не осталось воды; но даже дети ни разу не заикнулись о жажде: словно в сильный голод, начинал действовать страшный закон, по которому последний кусок отдается не детям, а тому, кто сейчас защитит, а потом добудет. А детей, в случае чего, и новых родить можно.

Ромар, Матхи, Бойша и ещё несколько старших мужчин весь день проговорили взаперти; разошлись мрачные.

Таши промаялся целый день, а потом не выдержал – как темнеть начало, прокрался к Унике. И вновь она его отругала, словно мать нашкодившего мальца. И даже говорить не стала.

Когда совсем стемнело и луну сокрыли наплывшие тучи, Бойша повёл охотников за частокол. Селению нужна вода, даже если за каждую её каплю придётся заплатить равной мерой крови.

Вернулись лишь под утро, усталые и злые, правда, без потерь и с водой; не осмелились карлики нападать в темноте да ещё посредь речного русла. Но зато устроили ещё один завал из битых тел, отнеся его много выше по течению. За день зараза успела растечься по всем ямам и затончикам, так что теперь воду так просто не достанешь – ещё немного, и всей ночи не хватит, чтобы один раз по воду сходить.

Тут уже и самому тугоумному стало ясно – на берегах Великой роду Лара не продержаться.

Когда шли назад, то не только тащили воду, но, выбравшись к роще и не найдя там засады, по приказу Бойши успели нарубить молодых рябин – от них потом в селении сделают длинные ратовища, чтобы можно было на переходе отбиваться от наседающих птиц. Всем понятно: пока царит засуха да пока Великая не вернёт сил и не потечёт полноводно, сметая всякую заразу, – до тех пор коротышки будут портить и перенимать стоячую воду. Значит – надо уходить. Двигаясь по труднопроходимому руслу, добраться хотя бы до верхового селения. Там, возле самого леса, с водой всегда было легче. Оставалось надеяться, что и на сей раз засуха сказалась в верховьях не столь сильно, как в коренной степи. И от диатритов отбиваться всем многолюдством легче будет. Зиму перезимуем – глядишь, и засуха кончится, надеялся народ. На самый крайний случай оставался отход к закатному селению, за Белоструйную. В горы никакие диатриты не сунутся.

Поутру Бойша и Матхи объявили решение – уходить на север. Перечить никто не стал, хоть и положено такие вопросы решать не волей старейшин, а на общей сходке. Достаточно горло драли. Пора дело делать, иначе во всём роду ни одного человека не останется.

Собирали скарб. Что не могли унести с собой – закапывали, надеясь вернуться; хотя и догадывались – как чужинцы в селении похозяйничают, едва ли прежним хозяевам что-нибудь из спрятанного отрыть удастся. Плохо было, что нельзя взять с собой весь съестной припас – просто спин донести не хватит. Ладили волокуши. Кто побойчей – вздыхали: эх, нам бы таких птичек, чтобы на спинах ношу таскали! Другие ругались: век бы этих птичек не видать!..

Про Унику никто не вспоминал; а сама преступница по-прежнему сидела в Отшибной землянке; и не находилось ни одного человека, кто рискнул бы заговорить с ней.

Выходили из домов молча – в начале похода нельзя чувствам волю давать. Кланялись порогам, рыжим суриком чертили на дверях и пологах фигуры предков и охранительных духов, чтобы никакой чужак не сумел безнаказанно влезть в дом. Обещали вскоре вернуться. А уж какие стоны, крики и плач рвали души, то одни предки ведают.

Догорела вечерняя заря. Дубовые плахи, запиравшие вход, оттащили в сторону. И людская река – двадцать три сотни – потекла прочь. На север. К лесам.

Перед тем как покинуть селение, Матхи, Бойша, Ромар и ещё человек десять старейшин и старших матерей отправились к Отшибной землянке. Нужно было вывести лишённую имени – она хоть и приговорена к смерти, но не клювам же диатрим вершить приговор!

Следом за набольшими увязался и Таши. На него пару раз бросили косые взгляды – но Бойша повёл плечом, и всё разом прекратилось. Парень молодцом дрался у Истреца. И нечего на него зря глаза пялить.

Возле Отшибной землянки остановились. Матхи, Ромар и Бойша вышли вперёд, к самой шкуре, что занавешивала вход. Шаман в полном облачении тряхнул было бубном, гортанно затянул призыв духам – служителям Хавара; как-никак своё же Запретное слово снять нужно! – и тут из землянки донесся осторожный голос Уники:

– Мне… выходить можно?

И прежде, чем Матхи успел ответить, – зачарованная шкура отмахнулась в сторону. Уника несмело шагнула за охраняемый чародейством порог.

Все так и обмерли.

– Ай да девка! – медленно проговорил Бойша. – Что ж это выходит, а, Матхи?

Шаман неожиданно улыбнулся, и так удивительна была улыбка на его всегда хмуром лице, что у Таши челюсть отвисла от изумления.

– Что ж тут не понимать? Знамение простое, можно и предков не спрашивать. Глядите сами, родовичи! Заклятье я именем Матери-Земли наложил, и, кроме меня, его только сама Земля снять могла. Значит, показывает Великая Мать, что нет на Унике вины перед ней. Иначе как бы она сквозь такое заклятье пройти сумела?..

Люди оторопело молчали. Да, тут не поспоришь.

Ромар глядел в землю, многозначительно хмурил брови, намертво подавив ехидную усмешку, что отчаянно просилась на лицо. Ай да Матхи, ай да хитрец! Ничего не скажешь, заклятие именем Матери-Земли вещь серьёзная, да только, чтобы снять его, духов справедливости звать не нужно. Сам вход заговорил, сам заклятье и снял. Вон земляной порожек, что так аккуратно перешагивался все эти дни, в одном месте словно случайно сбит умной ногой слепца. Кто не понимает в тайном искусстве, тот и заподозрить ничего не сможет. Зато старейшины и строгие старухи своими глазами видели, как оправдала девку всеобщая Мать. Ловок, ловок шаман, умеет пыль в глаза пускать!..

Уника стояла, переминаясь с ноги на ногу.

– Что приговорим, старшина?! – грянул Бойша. – Время дорого, речи говорить да сходы собирать некогда… Будем ли в самом начале похода предков гневить кровавой жертвой? Или станем Матери-Земле перечить? Что скажете: считаем девку оправданной?

– Считаем… – вразнобой ответили старики.

Таши и Лата разом кинулись обнимать Унику и едва не сбили её с ног.

Старый Лат, словно забыв, где находится, безостановочно кивал седой головой. Муха, так и не проронивший ни слова, безнадёжно махнул рукой и, волоча ноги, пошёл к своему дому, где рыбаки неведомо зачем сворачивали большой невод. Что этим неводом в изгнании ловить? Нет в мире рек, что сравнились бы с Великой.

Даже Свиол промолчал – понимал, что не такая пора, чтобы раздор меж людей селить. И только Крага не смогла сдержать языка.

– Ну-ка, погодьте! – потребовала она. – Ежели девка невиновна, то как мы-то дальше будем? В семье зубрихи Асны ей оставаться никак нельзя! Что ж, нам её обратно к чернокожим в семью переводить?

– Не знаю, мать, – ответил Бойша. – Это дело не мужское. Как решите, так и будет. А мне недосуг.

Вождь развернулся и быстрым шагом отправился последний раз обходить селение. Старухи, подгоняемые недовольными взглядами, сошлись в кружок и, против обыкновения, в одну минуту без всякого шума решили, что Унике в семье Асны не быть, и ни в какой другой семье не быть, а быть самой по себе, безо всякой семьи. О лучшем решении Бойша и мечтать не смел; первая трещина камень колет.

Народ, довольные и недовольные, быстро разошлись. Всех подгоняли дела. У Отшибной землянки остались только два колдуна.

– Спасибо, – коротко поблагодарил шамана Ромар, и Матхи в последний раз улыбнулся замечательной чистой улыбкой. Никогда больше на лице слепого шамана её не видели.

Ночная темнота приняла изгнанников. Шли молча, да и что говорить, когда покидаешь родимые очаги, могилы предков, бросаешь нажитое? Взяли с собой только то, что могли унести на спинах. Куда больше утвари осталось в ухоронках.

Воины окружили караван со всех сторон. Почти весь груз лёг на женские плечи – мужчины несли оружие. Тяжелей всего оказались длинные ратовища, которые рубили ночью, когда возвращались из похода за водой. Верно, не больше пяти человек из всех родичей смогли бы ворочать подобным орудием, словно простым копьём. Обычному человеку с таким чудищем управиться можно лишь уперев конец в землю да двигая остриё. Готовить великую прорву кремневых наконечников не было времени, и для большинства орудий ограничились тем, что обожгли заострённый конец.

Таши и под гнётом здоровенного бревна шагал легко. Люди молча глотали слёзы, а он мало что не пускался в пляс. Унику оправдали! Оправдали-таки Унику! Сыскалась правда! А раз есть она на земле – то и диатритов мы одолеем. Не можем не одолеть.

За ночь прошли не так чтобы мало, но куда меньше обычного дневного пути. Эдак до верхнего селения тащиться придётся целую седмицу, – прикинул Таши.

Незадолго до рассвета остановились. Десятка три воинов спустились к Великой, принесли воды. Не таясь, разожгли костры – от диатритов днём все равно не скроешься.

Уника хлопотала вокруг Таши, как и положено верной, исправной жене. Свадебного обряда над ними не справили – ну да не беда, дело наживное. Главное, родичи признали их мужем и женой. Даже Лата больше не глядит на Таши зверем…

Обычно во время дальних походов на стоянках готовилась еда, потом раздавалась – не кто сколько захотел, а скудными порциями. Так было и в этот раз. У каждого человека, кроме своего барахла и оружия, ещё и общинная ноша за спиной; у Таши – пуда полтора семенного зерна, Уника сгибается под грузом вяленого мяса, а на обед получили по сушёной лепёшке и звенышку копчёной стерляди. Это и правильно, а то поприесть запас на полпути не сложно, а потом как быть?

– Ничего! – успокаивал людей Свиол, руководивший раздачей пищи. – Вот ужо налетят птахи, так и свежатинки поедим. Зря, что ли, с собой этакие вертела тащим?

Таши быстро управился и с куском рыбы, и с лепёшкой. Мельком подумал, что и впрямь надо бы попробовать, какова на вкус диатрима. Мяса в ней не меньше, чем в хорошем быке, не оказалось бы только оно слишком жёстким или вонючим, как у стервятника.

Уника разделила свою долю пополам, сунула часть Таши.

– Ты ешь, ешь, не отлынивай! – сердито прикрикнула она, когда Таши вздумал возражать. – Мне что – весь день кверху пузом отдыхать можно, а тебе от диатритов отбиваться… Ну-ка, сними кожан, дай взглянуть, что у тебя случилось. Так и есть – шов разошёлся… оставь мне, я исправлю… И ешь как следует, а то какая война на голодный желудок? Слышал, что Крага говорила? День вас не покормим, два – так вы и копья поднять не сможете.

Уника, конечно, лукавила – кверху пузом на днёвке никому отдыхать не придётся.

Недобрая заря вползла не небосклон. Никто не может остановить ход Дзара; даже Великой Матери он неподвластен – и теперь остаётся только крепче держать оружие.

Для стоянки Бойша выбрал крепкое местечко – одну из первых рощиц, предвестниц грядущего лесного моря. И от реки близко; и деревья стоят густо – не везде диатрима и сунется. Подроста, правда, маловато – ну да уж как есть.

Мужчины составили круг. Выставили ратовища. Наспех ладили треноги, чтобы подхватить неподъёмную жердину сразу как приспеет. Готовили новые стрелы – их в бою много не бывает. Настоящие боевые на карликов можно не тратить, сойдут и охотничьи, поплоше.

Диатриты не замедлили появиться, должно быть, их дозоры всю ночь не выпускали людей из виду. Недаром Ромар и Матхи предупреждали, что приступа следует ждать сразу после рассвета. Коротышки ударили, едва день вступил в полную силу, – и сами били в полную силу тоже.

Степь всколыхнулась, ожила, потекла живыми волнами. Оцепенев, смотрели дети Лара, как разворачиваются перед ними чужинские полчища. Видно, всех собрали сюда диатриты, никого в запасе не оставили. На острый Ромаров глаз – не менее семи сотен чужинцев шло на приступ. Людей втрое больше, а сколько среди них воинов?

Многие женщины потянулись за оружием – хоть за каким, чтобы только не умереть беспомощной сытью!

Таши стоял между двух вязов. Три шага до одного дерева, два – до другого. Хорошее место. Наверх Бойша послал всех подростков, что хоть как-то могли управляться с луками, – сверху чужинцев бить.

– По птицам стрелы не трать! – строго-настрого приказывал вождь. – Карликов ссаживай! Оно куда вернее.

Готовились к бою и Матхи с Ромаром. Шаман облачился в полный наряд, встряхнул бубном, закружился на месте, завывая жутким голосом, – предков созывал на подмогу. Безрукий колдун тоже что-то шептал, полузакрыв глаза, – не иначе как вновь собирался поставить незримый щит, коли чужинцы прорвутся между деревьями.

Таши видел, как дрогнули диатричьи ряды, как покатилась живая волна по степи, в один миг оказавшись возле деревьев.

Ратовища поднялись навстречу летящей орде. Таши тоже нацелился – с эдакой жердиной не страшно и против диатримы выходить! Пусть-ка налетит – небось не понравится, хотя конец тяжеленного копья, которое и копьём-то называют только по привычке, – всего лишь затесан топором, оструган и наспех обожжён. Но если на такое бревно как следует напороться, тоже мало не покажется.

Мчащихся во весь опор диатрим встретила стена ратовищ. Нападающие шли сплошной волной, верно, решили диатриты, что на сей раз точно возьмут верх, – день хоть и осенний, но солнце яркое, степь ровная, а деревья – ну так что ж, что деревья. Чай, боками не срослись, есть где протиснуться.

Навстречу диатримам полетели стрелы. Карлики умело прятались за птичьими шеями, но сверху – особенно когда нападающие ворвались в лес – видны были как на ладони. И хотя проклятые птицы мчались быстро – нашлись меткие стрелки и среди мальчишек. Один, другой, третий диатрит упали в стоптанную траву, покатились и замерли. Сегодня для диатрим был простор, они не сшибались одна с другой, и особого урона от стрел коротышечье войско не понесло – до тех пор, пока не ударили грудью в ратовища, готовые встретить их злобный напор. И тяжеленные, неудобные, но прочные копья не подкачали.

Рядом с Таши оказался Малон; крепкий, коренастый, он подхватил жердину, помогая направить её в грудь налетающему страшилищу. Диатрима, вовремя заметив опасность, метнулась в сторону, повернувшись к врагу боком, – и раскачанное двумя парами сильных рук толстенное древко грянуло в рёбра диатриме. Конечно, это был не тот удар, если бы многопудовая громада сама напоролась на упёртое в древесный корень копьё. Но и без того удар оказался не слабым. Любовно заструганное остриё пробило броню перьев и наверняка сломало чудовищу рёбра. Птица закружилась на месте, заклекотала; из раззявленного клюва летели брызги крови, – и тут кто-то из мальчишек сверху попал наконец чужинцу в затылок стрелой.

Раненая диатрима не выказала больше никакого желания лезть в драку и, развернувшись, помчалась прочь. Бессильные стрелы впустую щёлкали по её оперению.

И следующую птицу остановило длинное ратовище. Теперь держал его один Малон, а Таши пробил из лука голову неосторожно высунувшемуся карлику. Диатрима пыталась достать непокладистого человека клювом, но жердь оказалась длиннее вытянутой шеи, а Малон не подкачал, не дал ратовищу свернуться на сторону. Таши не удержался и, схватив прислонённый к дереву топор, шарахнул диатриме по клюву – дальше просто дотянуться не удалось. Удар не причинил заметного вреда, хотя птица отдёрнула голову и загарцевала в опасной близости от направленного копья, не нападая сама и не давая вступить в схватку своим более решительным товаркам.

– Копьё держи! – крикнул Таши и, вновь взявшись за лук, с десяти шагов хладнокровно вогнал боевую стрелу в изумлённый птичий глаз.

Диатричья волна расплескалась по роще, ударилась о поднявшийся частокол копий и, истекая кровью, отхлынула, оставив на иссушенной земле десятки тел. Птиц завалили мало – не больше дюжины, зато карликов полегло преизрядно. Нигде, ни разу не прорвались сквозь ряды охотников злобные чужаки. И потерь среди людей почти не было. Эх, так бы да с самого начала воевать!

Пять минут длилась схватка, а всем уже было ясно, что отбились от незваных гостей, отстоялись между толстыми деревьями, – мало где диатримам удалось пустить в ход свои чудовищные клювы – не допускали ратовища, и всей напористой диатричьей силы не хватало, чтобы перебить трёхвершковой толщины жердину. Окончательно дело решили стрелки – отбили приступ. Впервые взяли верх над чужинцами, потеряв совсем немного своих. Кое-кто из горячих голов предложил тут и остаться – пусть-де, мол, чужинцы лбы себе о наши ратовища порасшибают; однако Ромар только покачал головой:

– Они теперь учёные. Эвон, как быстро городьбу подрывать навострились да тухлятину в воду валить! Не станут они больше нападать, окружат и измором возьмут. Да и сколько нам здесь торчать-то возможно? Нет, нынче же ночью – прорываться дальше…

Когда свечерело, род снялся со стоянки. Диатриты весь день кружили вокруг рощи, однако второй раз подступиться не решились. И когда люди, дождавшись темноты, пошли, окружив женщин и детишек охотниками, что тащили тяжеленные ратовища, – то увидели, что степь пуста и даже на горизонте не маячат вытянутые тени диатрим.

– След наш они не потеряют, не надейся, – качал головой Ромар в ответ на робкую надежду Уники. – Ночь отоспятся, а на заре следом кинутся, быстрее ветра полетят! До леса нам от них не оторваться… А вот в чащобу за нами они не полезут. Понимают, что мы там с ними сделаем.

Шли всю ночь, но годного для дневки места так и не нашли. Мелкие кусты не давали никакого укрытия, а до ближайшей рощи оставалось чуть не пять часов ходу. Кто-то предложил спуститься в речное русло и закрепиться на одном из бывших островков, что превратились теперь в песчаные холмы, но Бойша на такое не согласился. Конечно, через грязь диатримам будет не так просто пройти, но ведь тут не ленивая старица, ила на дне мало, а на песчаном холме птицы пустынь и вовсе будут чувствовать себя как дома. Тогда уж лучше встретить их просто на берегу – самим тоже просторнее будет.

Незадолго до привала Бойша послал по рядам весть, чтобы люди, коли случится неладное: ежели кто отобьётся, потеряется или отстанет – не торопясь, днём отлёживаясь и ночами двигаясь, – пробирались вдоль берега Великой к Сборной горе – есть такое место в лесном краю, его с любой стороны за два дня пути видно. Там род будет ждать сколько потребуется.

Люди промолчали, хоть и понимали: не об отставших речь, а о всём народе. Плохое место выпало для днёвки – хуже не придумаешь.

Остановились уже при свете, заняв оборону на самом речном обрыве, где хотя бы с одной стороны можно было не опасаться удара диатрим. Карлики сумели бы влезть и по ноголомной крутизне, но без птиц они не сила: детишек хватит, чтобы не пустить их наверх.

Быстро, кто чем мог, ковыряли ямки в земле, упирать круто затёсанную пятку ратовища. Муха со своими сыновьями и ещё пятком помощников расстилал перед фронтом огромный речной невод, что два дня кряду, надрываясь, пёрли сюда, не обращая внимания на советы бросить ненужную вещь. Не слушал советов Муха, молчал или говорил невнятно, словно умом повредился. Бойша уже рукой махнул на старого рыбака. У кого разума нет, того не вразумишь.

И сейчас вождь подошёл к Мугону, кивнул на возящихся рыбаков и тихо сказал:

– Надеются, что диатримы в ячеях запутаются… А они, когда бегут, ноги высоко вздергивают. Им даже кусты не помеха, не то что сеть на земле. Ничего из этой задумки не выйдет.

Мугон кивнул, соглашаясь, а Муха, который, казалось, и не слышал ничего, вдруг вскинул голову и негромко, как в прошлом, когда ещё был в разуме, произнёс:

– Не обижай, вождь. Не первый день сети ставлю. В моём неводе кто угодно запутается.

Диатримы появились вскоре после восхода солнца, видно, и впрямь далеко не уходили, присматривали за бегущими людьми. Загодя рассыпались широким полукругом и хлынули с трёх сторон! Вот где был истинный страх, что наводит на людей пожиратель трусов вечно голодный Хурак! Хочешь – беги, хочешь – здесь умирай; всюду ровное, как пол, голое место, – ни деревца, ни балочки! Укрыться негде, стрелков наверх не посадишь!

Кто-то из баб, увидав бегущую смерть, в голос взвыл – и тут же подавился криком; свои же подруги пасть заткнули – понимали, что не столько в силе, сколько в единой твёрдости спасение.

Человеческий круг ощетинился копьями. В первом ряду – кто помоложе да поздоровей, потом лучники, а за ними старики и женщины, готовые, если что, подхватить ратовища и закрыть брешь, не дать убийцам ворваться внутрь, где прячутся малые дети, уложены раненые и ждут самые дряхлые старцы.

Таши и Малон вновь оказались вместе.

Люди сжались как можно теснее. Хорошо, что у диатритов нет лучников! Расстреляли бы тогда издали, ни один бы не ушёл… А так – может, ещё и отобьёмся…

– Отобьёмся, отобьёмся… – твердила Уника, провожая Таши взглядом, когда он бежал к краю крохотного становища. Твердила как заклинание – и верила, что оно подействует. Впрочем, долго смотреть времени не было. Уника подняла костяную пичку, что досталась ей после схватки в Отшибной землянке, и пошла к обрыву. Ее место там, а то мало ли, пошлют диатриты лазутчиков со стороны реки, так ей их и встречать. Ну да не впервой – один уже пытался к ней через стену влезть.

Плавно разворачиваясь, неслись диатримы. Смертельной городьбой, вражеским частоколом вырастали их тени над головами людей. Здесь, в чистой степи, не спрячешься ни за оградой, ни за деревом. Рассчитывай только на собственные руки, крепче держи копьё! Тогда, если будешь твёрд, как родовой нефрит, возможно, и выживет кто-то из твоего рода…

– Вот ведь, красиво бегут! – внезапно пробормотал Малон, сдувая с глаз упавшую прядь. – Красиво бегут… твари распроклятые.

Рухнувшие на сжавшуюся людскую кучку диатриты торжествующе визжали. Верно, и в самом деле поверили, что вот она, победа, что ненавистные обитатели этих мест наконец-то пойдут в пищу их птицам, что сейчас они стопчут упорствующих жёсткими лапами диатрим – и пойдёт потеха!

Стена диатритов уже совсем рядом, видны блестящие безумием глаза птиц, шеи вытянуты в адском стремлении первыми достать корм, загнутые клювы заранее щёлкают, предвкушая мгновение, когда снова смогут утолить голод, уже начавший мучить пришлую орду. Последний миг – и лучники смогут дать залп, только будет ли с того толк. Правильный полукруг нигде не нарушен, карлики надёжно укрыты, и даже если удастся сбить кого из бегущих, свалки среди нападающих не произойдёт.

Еще десяток неторопливых толчков сердца – и убийственная волна ударит в стоящих людей… разобьёт или снесёт преграду?.. – а люди до сих пор не готовы к битве – Муха и несколько его помощников всё ещё возятся со своим неводов шагах в десяти перед строем, вместо того чтобы стремглав удирать под защиту копий.

– Муха! – зарычал вождь. – Не блажи! Подай назад!

Но, видно, крепко привык жилистый старик самолично распоряжаться у реки. Когда сеть в руках – никто ему не указ! А может, нарочно искал Муха смерти, не желая уходить от трупа Великой.

– Взде-ень!.. – не обращая внимания на голос вождя, тонко закричал старейшина.

В строю кто-то вскрикнул, кто-то дёрнулся было наперерез, но, остановленный соседом, остался на месте и лишь глядел, закусив губу. Люди поняли, что задумал Муха, когда останавливать смертников было уже поздно. Восемь человек подняли привязанный к концам жердей невод, так что один его край оставался на земле, а второй вздёрнулся, поднявшись не только над головами людей, но и приближающихся диатрим.

Старик Муха, пятеро его сыновей, начиная со старшего, который сам вскоре должен стать дедом, и кончая неженатым Шукой, и ещё двое рыбаков из тех, кому смог довериться старейшина, тяжело ступая, бежали навстречу несущимся диатримам. Ловко сложенный невод разматывался за ними.

Пробежать люди успели не больше дюжины шагов; птичья лава, не заметив, стоптала смертников. Невод упал, накрыв десяток диатрим. Прочие птицы даже не замедлили шага – продолжали бежать, рывком вздёргивая ногу, а потом выстреливая её впёред огромным шагом. Так они привыкли бегать сквозь заросли саксаула на своей жаркой родине. Что им какая-то сеть?!

Но вот беда, под этой сетью остались десять таких же могучих птиц, что и нападающие. Они ничуть не пострадали и даже не упали на землю. Страшные рывки бьющихся диатрим дёрнули сеть, сбивая с ног тех, кто подбежал позже. Через мгновение пространство перед людскими шеренгами превратилось в сплошное месиво птичьих лап, голов и тел. Лишь с боков, куда не дотянулся невод, диатримы сумели ударить по людям.

Сливаясь с визгом карликов, засвистели стрелы; лучники на выбор отстреливали отползающих и бегущих коротышек. Задние ряды птичьего войска сумели остановиться, но, разворачиваясь, диатримы приоткрыли стрелкам своих всадников, и здесь тоже люди сумели нанести изрядный урон.

Большой невод плели из лучшего волокна, стравив в окрестностях селения чуть не все заросли конопли. После каждой ловли невод тщательно просушивали, любовно чинили, не дожидаясь, пока прохудится хоть одна ячея; невод был велик и мог перегородить целую протоку от самого берега и до Сухого острова. Перед прочной бечевой оказывался бессилен осётр, в ячеях запутывалась белуга и, не умея вырваться на свободу, сдавалась добытчикам. Не подвёл невод и на этот раз. Хотя небывалый улов сумел прорвать в сети огромные дыры, невод не выпустил никого из тех, кто попал в его ловкие объятия. Вскоре чуть ли полсотни диатрим бились на земле, запутавшись в плетёных верёвках и мешая друг другу освободиться. Остальные уже не пытались прорваться сквозь гиблое место и, перестроившись под огнем лучников, полезли в обход опасной сети.

Однако здесь они вновь ударились грудью в острия ратовищ, со вчерашнего дня измазанные их кровью; и вновь, как и вчера, птицы ничего не смогли поделать с этой преградой. Слишком уж узкий проход оставался им для нападения. Как ни понукали птиц карлики, диатримы не желали лезть на копья без разбега. Они пытались растолкать копья тугими боками, жадно тянули шеи, но четырёхсаженные пики оказывались длиннее, и не многие хищницы умудрились прорваться сквозь них. А вот стрелки Бойши не упускали своего шанса. Собственно, ратовища только сдерживали птиц, не давая им проломиться внутрь отпорного кольца, сбивали карликов и – при удаче – вышибали глаза диатримам лучники.

Правда, в один момент как-то ухитрились диатриты: то ли уже мёртвая птица приняла в себя навершия ратовищ, то ли ещё что приключилось, но диатриты смяли разом троих охотников и уже совсем было ринулись в открытую брешь, когда на пути у них вырос Ромар. За спиной безрукого колдуна горловыми переливами взвыл Матхи, ударяя в бубен так, что казалось, сейчас заглушит крики воинов и диатричьи визги; лицо Ромара почернело, как в тот приснопамятный день, когда чужинцы рвались в открытые ворота селения…

Незримый щит сбил наземь и опрокинул прорвавшихся, и, пока враги не опомнились, к ним кинулись со всех сторон. Заработали топоры, мотыжные рога, всё тяжёлое, что могло бить, крошить и дробить. Прежде чем оглушённые птицы смогли подняться, их буквально разорвали на куски.

Потеряв многих и многих, чужинцы отступили. Далеко не ушли, маячили у горизонта, напоминая противнику, что в три минуты могут налететь на беспечных и вернуть удачу себе. Но всё-таки отошли, дали обороняющимся передышку, возможность подсчитать потери, перевязать раны. В роду Лара погибло одиннадцать человек; да несколько было раненых, в основном тех, кто упавших диатрим добивал. Кроме того, из-под изодранной сети вытащили восьмерых рыбаков.

Бойша склонился над Мухой, который в смерти казался особенно маленьким и щуплым. Помолчал, потом произнёс сдавленно:

– Прости меня.

Мёртвых снесли под обрыв, упёршись копьями, обрушили огромный пласт песка. Теперь, когда люди отсюда уйдут, чужинцам будет не так просто добраться до похороненных тел. Только Великая, когда вернётся в русло вода, сможет размыть завал. Но это ничего – рыбаки привыкли не обижаться на реку-кормилицу. Небось обрадуется Муха, почуяв ожившую воду.

Туши убитых диатрим разделали, мясо наспех зажарили на углях, и, словно в сытые времена, все родичи отъедались свежатиной.

– Нас пожрать хотели, – изгалялся пастух Мачо, ворочая над углями вертел с насаженными на него ломтями птичины, – а вот теперь мы попробуем, какова диатрима на вкус!

На вкус диатрима оказалась превосходной. Конечно, жилистую ногу и гиена не вдруг бы ужевала, а вот белое мясо, вырубленное из груди, поддавалось даже старым зубам.

До самого заката лагерь простоял спокойно – упившись собственной кровью, диатриты не решились на повторную атаку. А Бойша прямо среди дня отрядил полсотни воинов, которые спустились вниз и набрали воды из блуждающего по руслу ручья. Теперь, едва стемнеет, можно будет выходить, не тратя времени на то, чтобы накормить и напоить людей.

– Так и до верхового селения, глядишь, доберёмся! – ликовали на стоянке.

– До верхового совсем немного осталось, – ободрял людей Бойша, обходя раз за разом походный стан, – а дальше идти просто. Там рощ много. Остановимся, оглядимся и решим, как жить станем.

Четыре дня занимал путь от главного селения до верхового в спокойные времена. Ныне же, тяжело нагруженные, тащились всю седмину. Точно степные волки вокруг стада, невдалеке кружили обозлённые неудачами диатриты. Порой наскакивали на идущих, но сделать ничего не могли. А на большой приступ не решались. Ждали тех, кто, может, отобьётся и отстанет – однако род шёл дружно и кучно; ослабевшим помогали, перекладывали груз на более выносливых. Мало-помалу рощ и поросших кустами полей становилось всё больше, людской поток подходил к невысокой холмистой гряде, за которой скрывалось верховое селение. Снимаясь с последней стоянки, Ромар объявил громко:

– К утру на месте будем. А может, и раньше – в темноте доспеем.

– Этих отсидчиков небось диатриты и не заметили, – проворчал пастух Мачо. – Живут как в старые времена.

– Едва ли… – покачал головой Ромар. – Думаю, родичи из верхнего селения уже в лесах давно. Ни я, ни Матхи не слышали их голосов… они, должно быть, далеко ушли, дальше Сборной горы.

– Эх и дёрнули! – захохотал Мачо. – Бежали – аж пятки дымились!

– Может, и так, да только не спеши судить, ты ж не знаешь, сколько сюда диатритов приходило, – оспорил пастух Ромар. – Может, они тут тоже городьбу подрыли?..

– Лучше следить надо за городьбой! – Мачо был непреклонен.

Спускалась ночь. Теперь уже всем стало ясно – селение покинуто. Ни огонька, ни сигнального факела на стене – тьма, и больше ничего.

Диатриты во мраке не сражаются. Благополучно дошли до городьбы, благополучно втянулись всем обозом внутрь…

Да, ушли родичи. Но ушли не спешным беспамятным бегством, а с разумением, толково прибрав и захватив с собой всё, что только могли. Диатриты здесь явно побывали – но поживиться им было особенно нечем, запасы верховые с собой утащили. Так, побито, поломано что-то – а в целом ничего страшного.

– Налётом они тут проскочили, даже не особенно шарили, – заключил Ромар, обойдя селение. Таши шёл рядом, светя колдуну двумя факелами.

– Это почему? – полюбопытствовал Таши. Сейчас с Ромаром говорить можно, а то в походе – туча-тучей, непрестанно шепчет под нос тайные заклятья – чужинцев старается учуять…

– Не нагадили нигде, считай, – пояснил Ромар, но таким голосом, что у Таши отчего-то пропала охота спрашивать дальше.

И всё было бы совсем хорошо (отдохнём, дух переведём, а там и дальше двинемся, куда диатритам ходу нет), если бы не городьба. Чуть не везде она была подрыта, расшатана, раздраена; в двух местах обнаружили настоящие проломы, кое-как засыпанные землёй и заваленные брёвнами, – видно было, что родичи лепили ограду на скорую руку, абы только чужинцы не ворвались внутрь. Нет, случись что – не продержишься тут. Все слабые места за ночь не восстановишь, значит, придётся днём в проломах с копьями стоять, как на открытом месте.

И тем не менее это место было крепким, достаточно крепким, чтобы провести тут днёвку – как и решил Бойша.

Таши запомнил, что Ромар опять помрачнел, ходил, качал головой, вздыхал даже – словно беду предвидя. О чём-то толковал с Матхи и Бойшей, те кивали, соглашаясь. Потом объявили решение – завтрашний день в селении проведут, а с темнотой дальше двинутся, к Сборной горе. Не может быть, чтобы свои там караулы не оставили.

Народ приободрился, повеселел. Люди начинали верить, что конец бедствиям близок, ещё немного, пара-тройка переходов – и они достигнут леса. Да и завтрашний день беды не сулит; за частоколом всё же безопаснее, чем в открытом поле, – хотя прошлый раз отбились именно в чистой степи.

Невиданным зверем ворочалась спасительная ночь. Сам Великий Лар вышел на землю – накинуть тёмную шкуру на плечи обезземеленного рода, хоть на время прикрыть изгнанников от глаз жадных чудищ, нагрянувших из коренных владений Дзара.

Люди растянулись по брошенным домам. Входили чинно, как в гости, стараясь ничего не тронуть, не порушить – хотя и трогать и рушить было уже нечего. Устраивались на ночлег. По привычке заговаривали входы; двое подростков под руки водили по селению Матхи – всё-таки здесь не дом, где слепцу известна каждая мелочь, и можно ходить словно зрячему. Шаман гремел бубном, тряс погремушками, отгоняя недобрых духов, что, как мухи на мёд, слетелись к покинутому людьми поселку.

Бойша следом за Ромаром обходил частокол, примечая слабые места и тотчас наряжая охотников на починку. Многое за оставшиеся тёмные часы сделать нельзя – уж больно основательно потрепали городьбу чужинцы! – но и сидеть без дела не след.

Ромар же, раскинув амулеты, помрачнел окончательно. Подошёл к Бойше, начал что-то горячо втолковывать. В проломах горели костры. Таши следил за огнём, прислушиваться ему было некогда, и слов он, конечно, не разобрал. Видел лишь, как кивал Бойша, вроде бы соглашаясь.

Бабы и детишки, умаявшись, спали непробудным сном. И Уника спала, обнявшись с матерью; а рядом притулились её младшие сестрёнки. Пусть. Потом, если до леса дойдём, не до спанья станет. По-новому селение поднимать придётся! Не шутка…

Начинал брезжить свет, когда с грехом пополам закончили дела. Выставили стражу, велев кричать сполох, едва на краю сжатого поля покажется противник. И над селением сгустилась тишина.

Из всех свободных людей один лишь Ромар не повалился спать. Обходил дозоры, щурил глаза вдаль, теребил часовых, требуя зорче глядеть, не упустить приближения врага.

– Рядом орда ходит, – шёпотом сказал Таши безрукий волшебник, набредя на него, стоявшего в свою очередь в дозоре. – Не спят, проклятые. Чую я их. И… они меня тоже чуют. Помнишь, как они тебя с Тейко сквозь заросли углядели? Так вот снова тот чародейник объявился, чтоб ему Лару на рога наколоться! Кружит вокруг… и подручные его неподалёку ошиваются – не иначе как опять к городьбе подступиться пробуют!

Солнце бессонный Ромар встретил, стоя на приступке городьбы. Рядом стоял Таши, держа наготове лук. Волшебник казался чернее тучи.

– Приступят сегодня твари, – негромко заметил он. – Не могут не приступить. Больше им нас зажать негде – эвон, до леса рукой подать. Дважды отбились – и третий отобьёмся, знаем теперь как… Лишь бы какой новой штуки не учудили. Вижу, затевают они что-то небывалое, а что – не пойму.

– Так если в поле отстоялись – нечто ж за частоколом не выстоим? – удивился Таши.

Ромар с досадой дёрнул обрубком плеча:

– Тогда народ тесной кучей стоял, а тут дыры одна от другой далёко… Сумеют ворваться в одном месте – что делать станем? Друг другу на помощь так просто не придёшь и в селении в кучу не собьёшься. Нас тогда поодиночке перебьют. Была бы моя воля, я бы лучше в чистом поле на днёвку встал.

– Так куда Бойша смотрит?

– Куда?.. – Ромар невесело усмехнулся. – Люди устали, ног не волочат. Хоть один день надо им спокойно провести. Да и в поле тоже… в прошлый раз всех нас Муха выручил, а ныне от невода и клочьев не осталось. Леса тут поблизости тоже нет – всё под поля да пастбища выжжено. С какой стороны ни поверни – всё худо получается. Всей надежды, что отстоимся в проломах. Знать бы ещё, как карлики эти проломы делали… Э, да вот и они! Кричи тревогу!

Солнце, ещё по-утреннему красное, висело над самым горизонтом, но света для круглых желтых буркал диатрим хватало вполне, и чужинцы показали, что больше они ждать не намерены.

Вновь, в который уже раз, разинув клювы, неслись диатримы и бесновались их всадники. Вновь расхватывали длинные ратовищи. И людям уже мнилось – отбились досель, отобьёмся и сейчас. Но тут и случилось то небывалое, чего так боялся Ромар.

Диатриты словно не замечали широких проходов в городьбе, где ожидали их воины зубра. Не так просто было бы пробиться там сквозь завалы брёвен и щетину изготовленных копий. Карлики мчались туда, где поднималась неприступная, нетронутая городьба. А в лапках у коротышек вместо привычных костяных пик были свернутые, словно готовые к броску, боло, ремни, грубо вырезанные из лошадиных шкур. Видно, загнали где-то пришельцы табун лошадей – не так это и трудно, верхом на диатриме! – а потом не позволили птицам пировать, покуда не изготовили потребный кожаный снаряд.

Ловко прячась за мощными диатричьими шеями, чужинцы летели к частоколу; лихо, с разворота, забрасывали на острия брёвен прочные ремни, другим концом захлёстывали за ту же птичью шею, диатримы разворачивались, дёргали – и подрытые брёвна с треском выворачивались, брызгами летела вверх земля…

Городьба оказалась подрыта куда основательнее, чем мнилось Бойше и даже Ромару. Отвёл глаза хитроумный диатричий маг.

Перескакивая через опрокинутые брёвна, диатримы врывались в селение. Поздно было перестраиваться, пытаться закрыть новые проломы – слишком велики они оказались. Городьба рухнула разом в четырёх или даже в пяти местах. И не по одному-два бревна, а сразу целыми сплотками; орда ринулась в проломы.

Тогда-то и закричал Матхи. Закричал страшно, нечеловечески, завыл, раздирая грудь ногтями; потому что, хоть и слеп был, сразу понял, что означает этот жуткий треск и отчаянные крики сородичей.

– Вниз! – заорал Таши Малону, своему уже постоянному напарнику. – Ратовищу с собой бери!..

Кинулись вниз, обеспамятев. Как же это так?.. Городьба всегда выручала – а ныне так подвела!..

Рвались со всех сторон диатриты.

Таши не знал, где Бойша, где Ромар, где Уника; вдвоем с Малоном они сбили с птицы наездника; и тут оказалось, что длинным, тяжёлым ратовищем не так-то просто отбиваться среди домов. Мешали близко сошедшие стены; копьё даром разодрало птице бок, и та, взъярившись от боли, ударила на жалких двуногих всей исполинской мощью.

В тесноте селения быстро развернуть копьё не удалось. Малон закричал, дёрнул из-за пояса топор, но чудовищный клюв навылет пробил ему грудь. Диатрима вскинула башку, торопясь заглотить окровавленный кусок мяса, который только что был сердцем Калинкиного мужа…

Малона швырнуло под ноги Таши. И тут в нём, оставшемся в живых, будто что-то полыхнуло, как неистовый степной пожар. Это была запредельная, сверхчеловеческая сила, что волею предков пробуждается иногда в мгновения смертельной опасности. Таши зверем прыгнул вперёд, и диатрима, задравшая голову к небу, пропустила этот привычный для неё бросок. Топор ударил, словно не в Ташиной руке был зажат, а у самого Лара-прародителя. Удар упал сзади, так что кремневый клин завяз в шейных позвонках.

Что было дальше с обречённой птицей, Таши не стал и смотреть. Словно обезумев, рванулся из узкого тупичка, в котором навсегда остался Малон, рванулся к площади посреди селения, где сейчас кипел главный бой.

Диатриты рассыпались по селению, гоняясь за людьми, убивая всех, кого могли достать. Повторился кошмар селения Турана. Но только на сей раз здесь был Бойша, и его воины дрались, забыв про всё, даже о собственной смерти. Птицы, карлики, люди – сплелись в один кровавый клубок. И, под прикрытием гибнущих мужчин, бежали прочь через опустевшие проломы женщины и дети.

Уже ворвавшись в гущу свалки, Таши заметил Ромара. Безрукий колдун замер, прижавшись спиной к стене, по лицу стекает кровь, одежда тоже вся рдяная, а прямо на него во весь опор несётся громадная диатрима, и на её спине подпрыгивает совсем крошечный карлик, седой, как сова-сипуха. Таши ледяной волной окатило: с полувзгляда понял он, что это и есть тот самый диатричий маг, без которого никогда не сумели бы проклятые так ловко повалить городьбу! И вот теперь достал чужинский чародей врага, сошлись лицом к лицу – один верхом на чудовищной птице, второй – как всю жизнь был, безоружный и перед всякой опасностью открытый.

Таши метнулся было наперерез диатриме, но тут воздух перед Ромаром внезапно вспыхнул. Огненная тень, увенчанная парой изогнутых рогов, поднялась из-под земли. Страшная голова наклонилась, и диатрима, показавшаяся вдруг маленькой и ничтожной, кувырнулась наземь, сбитая огненными рогами.

Перья на груди птицы тотчас же вспыхнули, огонь метнулся по длинной шее, кроваво-золотые глаза лопнули, лишь ноги ещё скребли землю – не желала владычица диатрим отступать даже перед самим Ларом. Седой карлик вскинул пустую руку, словно в ней было привычно зажато копьецо, но огненный рог вонзился ему в грудь. В следующую секунду призрачное видение погасло. Ромар обессиленно рухнул у стены, подле трупа своего врага, – и руки сородичей подхватили бесчувственное тело, поволокли прочь…

Таши не помнил, что было дальше. Кажется, он подхватил выпавшее из мёртвой руки копьё и дрался вместе со всеми, ежесекундно ожидая лютой гибели и чуть ли не удивлялся, что смерть раз за разом обходила его. Он видел гибель своего рода, но продолжал драться там, где иные бросали оружие и сами подставлялись под беспощадные клювы, не в силах тянуть и желая только одного – чтобы скорее.

И всё-таки люди не окончательно потеряли головы. Два пролома Бойше удалось отбить. Через них кинулись спасаться дети и женщины, а с ними и часть воинов – потому что иначе бегущие тотчас будут расклёваны диатримами.

Таши стоял в проходе, держа на изготовку загонное копьё, пропуская мимо поток бегущих. Сейчас последний из живых людей выбежит наружу и в проходе между домами появится видение торжествующей диатримы. Её и надо принять на зазубренный кремень, чтобы хоть на минуту задержать погоню.

– Дай сюда! – раздался сзади голос. Белоголовый, трясущийся Лат неожиданно сильным рывком вырвал из рук Таши копьё. – Беги! – визгливо крикнул он. – Тебе еще женщин до леса вести! А у меня ноги не идут, так я здесь постою.

Не было времени прекословить главе семьи. Таши подхватил другое копьё – полегче и кинулся догонять бегущих.

Вырвавшиеся за городьбу бежали в разные стороны, кто куда, рассыпаясь небольшими отрядами; иные, впрочем, сбивались в ватаги и побольше. Скорее, скорее уйти подальше, пока страшная смерть в образе нелетающей птицы не вырвалась за городьбу!

Бойша отступал одним из последних. Группа самых упорных воинов, все немолодые, отходила вместе с ним, отвлекая на себя врага, не позволяя ему собраться загонным кольцом, чтобы начать настоящую облаву. И когда вперёд вырвался какой-то лихой чужинец, вождь шагнул ему навстречу и вскинул священный нефрит рода. Дубинка оставила в воздухе зелёный росчерк; шею диатримы, как и в прошлый раз, сбило начисто, а затем случилось страшное – священный нефрит внезапно полыхнул, точно трава весной, и – переломился.

Бойша оторопело взглянул на обломки – и накатившая волна диатритов накрыла его, опрокинула и втоптала в землю уже неживое тело.

Даже вырвавшись за городьбу, теряли люди своих во время бегства. Счастье ещё, что почти все диатриты остались в селении – если прежде защитники не пускали птиц в городьбу, то теперь несколько смертников, закрепившись в проломе, старались не выпустить их. И лишь убедившись, что в селении больше нет ни единого человека, Стакн – старший среди выживших – велел отходить к далёкому лесу.

Люди бежали на север. Разрозненные группки карликов настигали их и рвали, почти не встречая сопротивления. Именно в это время погибло большинство родичей: женщин и детей, особенно малышей, что и двух вёсен ещё не отсчитали…

Лишь когда роща, до которой чуть не два часа бежали, сомкнула над людьми свои кроны, народ сумел остановиться, и там впервые кто-то заплакал.

Здесь, на лесной поляне, Таши отыскал Унику, увидев окровавленного, избитого – но живого Таши, она тихонько охнула – и захлопотала над другой женщиной, которой приспела пора рожать, и младенец – девочка – родился в лесу рядом со смертным полем…