Чёрная королева: Опасная игра

Часть 1. Никто не верит в случайности Глава 1. Плохой сон

Огонь был живым.

Он вырвался на волю и помчался оранжевой змеёй вверх по лестнице, взметнулся по стене, разукрасив черными потеками копоти перламутр ассийской штукатурки, обвил балясины, слизал кисейную занавеску и скользнул к потолку по тяжёлому шёлку портьер. Расползался в стороны, пожирая мягкий ворс зеленого ковра и резные ножки изящного столика. А бумаги, сорванные со стола горячим ветром, сгорали еще в воздухе, не долетая до объятого пламенем пола.

И поначалу это было даже красиво, на какое-то мгновенье огонь был чист и прозрачен, и растекался по полу жидким золотом всех оттенков.

Это потом комнату заволокло едким дымом, золото исчезло, и потянуло смрадом горящей кожи и волос. Чёрные лохмотья ткани трепетали и метались от жара, и пепел кружил под потолком гостиной. Это потом он слышал душераздирающие вопли, но веревки держали крепко. Хотя не настолько. То ли страх придал сил, то ли храмовники вязали тонкие детские руки не так часто, но он ослабил путы и выбрался уже тогда, когда от нестерпимого жара, казалось, на лице лопнет кожа. Дышать было нечем, и он метнулся к окну, даже не выпрыгнул, выбросился вместе с ажурной рамой. А следом за ним, глотнув свежего воздуха, пламя вырвалось наружу с радостным ревом.

Он упал на мягкую землю клумбы, прямо на мамины незабудки, вдохнул судорожно раз… два… три, и хотел бежать обратно. Успеть спасти их. Но огонь не пустил. Огонь не любит делиться своими жертвами.

Он не кричал — выл. Хрипел. Сгребая пальцами землю вместе с раздавленными цветами, едва осознавая реальность происходящего. И не понимая до конца, что всё уже необратимо.

Но огонь его не слышал. Ирдио́нский огонь беспощаден. И быстр.

Фасад с пологом из дикого винограда почернел, исчезли в дыму массивные колонны подъезда и арки летней террасы с плетеными креслами и столом. Лишь белая грудь журавля в золотом колесе — символа дома Азали́дов, парившего на мачте главной башни, долго прорывалась через плотную завесу дыма, совсем как нос корабля сквозь штормовое море.

Три этажа, объятых пламенем, полыхали так, что ему пришлось отползти дальше, в фигурный сад из аккуратно остриженных кустов самшита, и лежать, уткнувшись в белый гравий дорожки, беззвучно рыдая.

Потому его и не заметили.

Он наблюдал, как они ходили, переговариваясь и показывая руками в перчатках на дом и пристройки, которые тоже горели, и слышал их голоса. Сквозь прореху в кустах — а мама, помнится, ругала садовника за то, что он неаккуратно их постриг — он видел, как волокли связанного отца и бросили к ногам седовласого на усеянную пеплом траву лужайки. Губы разбиты и один сапог потерялся, а белая льняная рубашка измазана кровью и землей. И лицо чёрное от сажи, а по нему две дорожки от слез. А рыцари Ирдио́на стояли над ним как ни в чем не бывало. Сапоги со шпорами, белые плащи, бурые понизу от жирной тала́сской глины, кольчуги, на которых играли блики пожара, мечи и бутыли с жидким ирдионским пламенем. Голова сокола, вышитая на крагах — символ Ордена.

Он запомнил их всех. Каждого…

— Рикард! Рик! Да проснись же ты! Задохнешься!

Кто-то тряс его за плечи, и, вываливаясь из удушающих объятий кошмара, Рикард даже успел услышать свой собственный судорожный кашель и хрип, доносившийся будто издалека. Рывком сел на кровати, схватившись рукой за лицо. До сих пор ещё казалось, оно пылает от жара.

— Сон, — лаконично произнес Альбуке́р, подавая ему кувшин и стакан.

Рикард дышал прерывисто и часто, понимая, что да, это сон, но запах дыма всё ещё стоял в ноздрях, и, перехватив кувшин, он отхлебнул прямо из горлышка, чувствуя, как расслабляется скованное спазмами горло. Выдохнул, наконец, и остальную воду вылил себе на голову.

— Дамочка дожидается внизу.

— Что? Какая дамочка? — прохрипел он, стирая ладонью с лица капли вместе с остатками липкой паутины сновидений.

— Мне почем знать. Сказала — от Найда.

Чёрные глаза Альбукера ничего не отражали. И лицо невозмутимое, мрачное, обычное для старого тавра́ка тоже. Он развернулся и вышел из комнаты. Сегодня он еще оказался многословен, сочувствует, видимо, хотя такое бывает и нечасто.

Кошмар с каждым годом приходил всё реже. Время, видимо, все-таки лечит, хоть Рикард и не верил в это раньше.

Он пригладил волосы руками, глянул в зеркало — синие глаза налиты кровью и горят безумием. А пальцы левой руки едва разогнулись, с такой силой он сжимал её в кулак. Потер ладонями щёки, оделся и спустился вниз. В груди саднило.

Демоны А́шша принесли с утра какую-то бабу!

Услышав его шаги, дамочка зарыдала. И он сразу понял, зачем она здесь. Либо для неё нужно кого-то убить, либо кто-то хочет убить её, ну или её сына, дочь, племянника, племянницу, любовника, любовницу — неважно.

Они почти всегда рыдают. И их сыновья всегда невиновны. Или они сами невиновны в том, что кто-то хочет убить их. Вот что бы они ни сделали, а невиновны. Или те, кого хотят убить они, само собой, виновны. Причем, без суда.

Да ему какое дело? Ему плевать. А вот Альбукер, зараза, зачем-то пустил её прямо в гостиную. Хоть бы чаю ей налил, что ли, или вина. Всё бы обошлось без слёз.

Рикард терпеть не мог женских истерик.

Но Альбукер, как обычно, прятался или в своей каморке за лестницей, или на кухне с кальяном полным какой-то одной ему известной таврачьей дряни, от которой режет глаза, хочется кашлять и весь дом пропах дерьмом. Но что поделать, зато он служит бесплатно, не крутится под ногами и вопросов никогда не задает. А еще — не болтает.

Женщина плакала. Не сказать, чтобы рыдала, скорее плач её был театральным, тренированным годами жизни с нелюбимым мужем и от этого еще более противным. Она прикладывала батистовый платочек с монограммой попеременно то к одному глазу, то к другому, и вздыхала так, словно вся тяжесть мира лежала на её плечах. Но платье на ней было новым, из синего маслянистого шелка, а сумочка, из бежевой кожи с золотой вышивкой, стоила не меньше пяти тысяч ланей. Дама была состоятельной. И немолодой. Да и не то, чтобы старой — скорее усталой, но следившей за собой, и поэтому возраст её был неопределенным.

Значит, все-таки дуэль. Любовник и муж? Вряд ли. Скорее, любимый сын набирается первого опыта поруганной чести.

Рик покосился на часы — как долго он проспал! А его ждет Тиба́льд. И более важные дела, чем заступаться за чьего-то отпрыска. Но все-таки… деньги тоже не помешают.

Альбукер появился из кухни с кофейником и чашками.

Надо же, и вправду переживает за него! Сподобился кофе сварить.

Дама скосила глаза на молчаливого таврака, отхлебнула из маленькой чашки и, видимо, оценила его старания — кофе был отменный. Рикард слушал гостью вполуха, заливая густым напитком отвратительный клубок в желудке, оставленный недавним кошмаром.

А ноздри до сих пор ощущали гарь. И запах паленой кожи…

Проклятье! Ему нужен свежий воздух.

— Послушайте, миледи, ближе к делу, мне всё равно, виновен ваш сын или нет, — наконец, прервал он поток объяснений, — вы платите — я дерусь.

— Но он и правда не виновен! – всхлипнула гостья.

— Я вам еще раз повторяю: мне все равно. Вы платите — я дерусь.

— Почему? Почему вы вообще это делаете? — воскликнула она и всплеснула руками.

Вот уж глупый вопрос.

— Делаю — что?

— Позволяете убить себя за незнакомого человека?

— Во-первых, я же сказал — потому что вы платите. А во-вторых, кто сказал, что я позволю себя убить?

— Но… если… вдруг… он убьет вас… я же… возьму грех на душу! Вы должны знать хотя бы за что!

Дама переживает за себя. Понятно.

— Вы так спрашиваете, миледи, как будто хотите, чтобы он всё-таки убил не меня, а вашего сына? Как-то путано, не находите?

— Нет! Нет! — и она снова прижала платочек к глазам.

Каждый раз одно и то же. У него же на лбу написано — ему плевать! Но им надо излить душу. Извиняются, что ли, заранее… Вдруг его убьют? А ей потом гореть в очищающем пламени или в смоле вариться, или куда там ещё отправляет грешниц святой отец на утренних молитвах и проповедях в храме! Можно подумать, от того, что он будет знать причину убийства, оно от этого перестанет им быть. Да и не верит он в очищающее пламя. Пламя не очищает…

Но дама снова хотела зарыдать, и он смягчился.

— Ну, хорошо, хорошо. Так что сотворил этот глупец — ваш отпрыск?

— Он не глупец, он — умный мальчик! Он в университете учится у пари́фика Си́рда, он станет астрологом! И он… он вступился за честь дамы!

Хреновым астрологом, видимо, раз вступился за… честь дамы, не сверившись со звездами.

— Вот и скажите, миледи, как умный мальчик мог вступиться за столь эфемерное нечто, как честь дамы?

— Вы — невоспитаны!

— Я? Плохо воспитан. Факт. Только из нас двоих идиот не я, а ваш сын. Хоть и будущий астролог. Это, надеюсь, была хотя бы его невеста? – спросил Рикард устало.

— Что вы! Боги милосердные, он же еще мальчик! Она была… просто… женщина.

А этот будущий астролог и в самом деле, идиот…

— Десять тысяч ланей, миледи.

— Десять?! Боги милосердные! Почему так дорого?

— Помилуйте, миледи, женскую честь в некоторых местах этого города можно купить и по пять ланей. Дамскую по тысяче. И если за такую эфемерную вещь, как честь неизвестной дамы, ваш сын готов был заплатить жизнью, то подумайте, сколько же должна стоить сама его жизнь? Ну, а моя, к примеру, в десять раз дороже.

— Вы что же, оценили жизнь моего сына в одну тысячу? Так дешево?! — возмутилась она искренне.

— Ну, дамская честь продается и того дешевле. Про тысячу ланей это я уже так, приукрасил.

— Вы просто чудовищно невоспитаны!

— Это да. Но вас, миледи, не поймешь, то дешево, то дорого. Десять тысяч — и я весь ваш, - он развёл руками. - Или же прошу извинить, у меня есть и другие дела.

— Хорошо, — она промокнула платочком щеки и, стрельнув глазами, добавила с притворной беспомощностью в голосе, — я согласна. Но, может, хотя бы семь?

Демоны Ашша её задери! Он убьет Альбукера за этот глупый визит. Зачем он вообще её пустил? Она ещё и кокетничает с ним, вот уж что ему без надобности, так это её заигрывания!

— Миледи, торговаться пристало лавочникам, а не благородным господам, пусть один из них и плохо воспитан. И мне, кстати, нужна предоплата. Полная.

— Но… у меня нет с собой… сейчас… всей суммы. Может, сначала половину, и вы пока поверите мне на слово?

Ах, эти милые уловки! Найд ведь наверняка сказал ей цену. Или она надеется, что его убьют и денег отдавать не придётся?

— Поверю, но ничто так не вселяет веру в человека, как предоплата, миледи. Десять тысяч — и я весь ваш.

Она вздохнула, открыла сумочку, достала деньги, и аккуратно сложила на край стола. Так близко к краю, словно надеялась, что они запрыгнут обратно в сумку, как только она встанет.

— Время, место. Имя. И оружие.

— Старые скотобойни, сегодня на закате. Ка́дор Аркимба́л. И, кажется, бари́тты, — она шмыгнула носом, как-то разочарованно.

Демоны Ашша! Надо было просить двадцать тысяч.

Благоразумие шептало — откажись.

Драться с племянником городского главы — только наживать врагов, избавиться от которых потом будет стоить дороже десяти тысяч. Да, щенок Кадор заносчив и нагл, и дерётся по пять раз на неделе, и его, конечно, давно бы следовало проучить. Но он не любит проигрывать, и обычно выбирает более слабых противников. А то, что твой противник слаб, всегда придает ложное ощущение всемогущества. Но в то же время он и умен. Старые скотобойни — место идеальное. Ведь после королевского запрета на дуэли каждый желавший удовлетворения назначал встречи в тальнике по берегу Таро́ны. И до того дошло, что уже места эти были всем известны и дороги к ним проторены. Разве что дамы не сидели на лавочках под кружевными зонтами, ожидая развлечения. А заодно туда любила наведываться и Тайная стража — хватать незадачливых драчунов. Сто тысяч штрафа — сумма немалая, и вся идет в казну Тайной стражи, и даже дурак бы катался каждое утро к реке при таком улове. Ну а скотобойни — другое дело. Какая радость быть убитым на скотобойне? Никакой. И чести мало. Но умные люди ходили именно туда.

Видимо этот юный прыщ сильно насолил Аркимбалу. И тот точно намеревался его убить, раз решил встречаться в таком месте. А значит, драться придется серьезно.

Откажись — снова шепнуло благоразумие, и он всегда его слушал. Но не сегодня. Сегодня Рикард послал благоразумие к демонам. Недавний кошмар всё ещё жег внутренним огнём, давил на глаза и опалял ноздри изнутри, и хотелось выплеснуть его куда-то. А подраться — это лучший способ остудить голову.

— Хорошо, миледи, я убью его для вас.

— Нет! Нет! Не надо его убивать! — дамочка вскочила. — Можно его просто… ранить? Достаточно же этого для… удовлетворения?

Смотря чьего. Еще, что ли, пять тысяч попросить?

— Можно и ранить.

— Пообещайте, что вы его не убьете?

Она считает его идиотом? Он что, похож на того, кто убьет племянника городского главы при свидетелях всего за десять тысяч?

Пора заканчивать этот визит.

— Хорошо, миледи, я его не убью. Ради вас. А теперь прошу извинить, но меня ждут.

Она ушла, оставив за собой густой запах духов и мыла: ваниль, жасмин, лаванда и розовое масло…

Демоны Ашша, зачем так много всего?

Рикард почувствовал, как в голове начинает пульсировать боль — обычные последствия кошмара. Поверх духов снова потянуло дымом и тяжелым кальянным духом. И он знал, что этот запах будет преследовать его сегодня весь день.

Скорее на воздух.

Он смахнул деньги в ладонь, схватил плащ, баритту и шляпу, и стремительно вышел на улицу.

Может, он и не убьет Кадора Аркимбала, раз обещал даме, но едва ли тому понравится нынешний вечер.

Глава 2. День не задался

В каждом приличном борделе Кори́нтии и Побережья всегда три двери.

Первая — массивная, парадная, разукрашенная киноварью или лазуритом, с вывеской и шелковыми красными флажками, трепещущими на ветру, выходит, как правило, на шумную улицу. И манит заглянуть, распахнув призывно свои створки, за которыми колышутся неспешно кисейные занавеси, давая ухватить любопытным взглядом лишь кусочек пёстрого ковра у входа, золоченые статуи, а если повезет, то и голую ногу одной из местных девиц.

А остальное… если хочешь увидеть всё остальное — плати. И огромный бородатый страж с ятаганом на поясе — бордельный пес, недвусмысленно об этом намекает. И эта дверь зазывает и притягивает путешественников, моряков, торговцев и всех тех, кому незачем прятать свои пристрастия за рамками приличий и морали.

Вторая дверь, выходящая обычно во внутренний двор, а оттуда в глухой тёмный переулок — для прислуги, мясников, портних и торговцев, доставляющих бордельной экономке всякую снедь, и ещё для тех из гостей, кто желает остаться инкогнито.

А вот третья — для таких, как Кэтриона.

И не дверь даже — то ли дыра в стене, то ли окно голубятни, в которое протиснуться можно только согнувшись пополам, пройдя по задворкам лавки зеленщика между корзинами с капустой и артишоками, сквозь облака мошкары, зловоние гнилого лука и ещё чего-то кислого, видимо, дрянного вина.

Солнце уже касалось горизонта, и в этих закоулках было темно, хоть глаз коли. Спотыкаясь, Кэтриона пробиралась наощупь, шёпотом ругаясь сквозь зубы.

Голуби, удивленные её внезапным вторжением, всполошились было, но разлетаться не стали, отодвинулись на своих жердочках, недовольно поглядывая на странную вечернюю гостью. Слишком уж часто их балуют объедками с бордельной кухни. Да и не трогает их никто, кроме, разве что, рыжего кота, которого тоже балуют объедками, отчего он толст и ленив и не гоняется за голубями, а только смотрит на них снизу вверх с тихой печалью в глазах.

— Шш-тоб тебя! — Кэтриона едва не наступила на длинный рыжий хвост, перелезая через нагромождение старых корзин.

Пол был густо усеян голубиным пометом, но это мало её тревожило. Она неделю провела в седле и воняла по́том — конским и своим. У неё закончились деньги, хоть и экономила, как могла, даже украла пару лепешек, косичку копченого сыра и горсть фиников у лавочника три дня назад. Красть, конечно, устав Ордена позволяет, но в крайних случаях. И она посчитала этот случай крайним, но и этой добычи оказалось маловато для трех дней пути. А теперь вот лошадь расковалась и захромала, и она пять квардов тащилась до Рокны пешком, ведя её в поводу до кузницы на Мельничной улице. Так что новая черепичная крыша борделя мистре́ссы Тайлы была просто отрадой её сердцу. Ведь здесь она могла сделать три главных вещи: поесть, помыться, поспать. И это, пожалуй, единственное место, где до неё никому не будет никакого дела.

В этот раз поездка вообще вышла паршивой. А новости, которые она везла в Орден, были и того хуже.

Кэтриона толкнула заднюю дверь чулана и оказалась в коридоре под лестницей.

Из большого зала доносилась музыка: играли дзуна́ и клавесин, слышался мужской гогот и тонкий женский смех, временами переходящий на визг, а со второго этажа — стоны и крики. Судя по звукам, бордель был полон.

Пахло жареным мясом, табаком и духами. Коридор освещали три масляных лампы с большими колпаками из желтой слюды, и свет, падавший на стены, затянутые красным шелком, рассыпал по ним разноцветные блики. Прямо напротив лестницы висела картина весьма фривольного содержания, но Кэтриона не обратила внимания ни на неё, ни на неестественные стоны, долетающие откуда-то сверху, лишь махнула рукой служанке, пронёсшейся мимо неё по коридору на кухню. Возвращаясь, та остановилась, стирая пот с раскрасневшегося лба и удерживая в руке четыре кружки пива.

— Мистрессу Тайлу позови, но так, чтобы никто не слышал. Скажи, буду ждать её здесь, под лестницей.

— Да, миледи, я мигом, сейчас только пиво отдам, господа уж больно ретивые сегодня!

— Кто там такой шумный?

— Гильдия оружейников гуляет и с ними ещё псы из Сумрачных, кажется. Не запомнила я их всех.

Кэтриона привалилась к стене в ожидании хозяйки борделя. Дорога в Рокну через Тала́сское нагорье вымотала её совсем. Неделя пути от одной деревни козопасов к другой, спать приходилось хорошо если на овечьей шкуре, а питаться чем Дуарх послал. А последние три дня и деревни закончились, и дорога стала совсем пустынной. По эту сторону гор люди селились ближе к морю.

Ноги просто гудели, и Кэтрионе хотелось лечь прямо здесь, под лестницей, и поспать хоть немного. Но мистресса появилась быстро.

Когда-то она была, видимо, редкой красавицей, и Кэтриона часто думала о том, какая судьба привела её в бордель. И даже сейчас несмотря на то, что возраст был уже заметен на её лице, она всё ещё сохранила прежнюю красоту и стройность. Затянутая в чёрный корсет, в сапогах и красной юбке с разрезом, открывавшим ногу в ажурном чулке, она шла с грацией королевы. Ходили слухи, что к ней до сих пор наведываются любители определенных утех, те, что любят примерить седло на спину, уздечку и не прочь отведать кнута. Впрочем, это могли быть и просто досужие сплетни, но в том, что мистресса Тайла могла отходить кого-нибудь кнутом — в этом Кэтриона нисколько не сомневалась. Потому что однажды случайно прикоснулась к перстню на её мизинце.

Металл и камни хранят память лучше всего.

Кэтрионе всегда казалось, что прошлое человека похоже на колодец, и каждый раз падение туда было неприятным. В тот раз она закрылась быстро, но Тайла поняла — она теперь знает её историю.

Обедневший род, много детей. Старшая дочь — редкая красавица. И мать, желающая пристроить её замуж любой ценой. Дом полный сомнительных гостей, но кому нужна дочь-бесприданница? Поспешное замужество с тем, кто все-таки посватался, и стремительный отъезд в Рокну.

Вот только муж оказался мошенником и картежником. И через две недели после свадьбы предложил покрыть карточный долг, уступив ночь со своей женой. А потом ещё раз, и ещё. Он запирал её в съемной квартире и даже туфли забрал, чтобы не сбежала. И бросил её на пятом месяце беременности, когда это стало слишком очевидно.

Потом она научилась продавать свою любовь подороже. Оставила сына на попечение кормилицы и стала копить деньги, чтобы купить жильё. Возвращаться ей было некуда. А однажды её заметил один из алади́ров Ордена. Так она и стала мистрессой.

Бордель — лучшее место, чтобы узнавать чужие секреты, и Орден щедро платил мистрессам за эти услуги. И в каждом борделе любому рыцарю Ирдионского Ордена всегда находилась еда, кровать, лекарь и деньги. А главное — возможность прийти и уйти незаметно, потому что у Ордена много врагов. И Тайла быстро поняла, сколько возможностей может дать покровительство Ирдиона.

Сейчас она богата, а её взрослый сын живет в Иртане. Все эти годы он думал, что его мать умерла, а тётя Тайла — старая дева и её сумасбродная сестра, которая платит исправно за его обучение и иногда приезжает в гости. Он — примерный горожанин, держит теперь аптеку и у него даже есть невеста. Так всё и останется. Потому что кому нужна такая мать?

А у Тайлы в её комнате на стене висит хлыст. Она умет причинять боль мужчинам. И делает это с удовольствием.

Хозяйка борделя шагнула в густую тень под лестницу, пахнуло ландышем, миртом и розовым маслом.

— Тебя ждет мэтр Крэд, — тихо произнесла мистресса после обычных приветствий, — велел передать: как только появишься, чтобы сразу шла к нему. Он дважды заходил на днях, всё спрашивал, когда ты приедешь. Остановился тут рядом, на улице Мечников, в комнатах над аптекой. «Аптека Фило́». Сказал — что-то очень важное, и чтобы ты пришла не мешкая.

Сзади кто-то прошел, шатаясь и бормоча ругательства, мистресса вынырнула из тени и, подхватив мужчину за локоть, подтолкнула к уборной.

— Сегодня просто безумие какое-то, оружейники и псы гуляют вместе. Выбрали нового главу Гильдии. И моих девочек не хватает, позвала даже из «Белой лилии», хоть они мне и не друзья, — выдохнула Тайла.

Кэтриона оттолкнулась от стены.

Проклятье! Ей просто безумно необходим отдых. Чего такого от неё понадобилось Крэду?

Мечты о том, чтобы помыться и поспать, видимо, придется отодвинуть подальше.

— Я перехвачу что-нибудь на кухне, — произнесла тихо, — три дня впроголодь, один сплошной козий сыр, я скоро блеять начну!

— Только быстро, а ближе к ночи возвращайся, эти перепьются все и угомонятся, я велю Даэле приготовить тебе комнату.

— И горячую ванну! — шепотом воскликнула Кэтриона.

— И горячую ванну, — усмехнулась мистресса, — я помню, что из всех соколов Ирдиона ты одна просишь сначала ванну, а потом всё остальное.

Что поделать, любит она горячую воду! Да и не сокол она в Ордене, а сова, но мистрессе без разницы.

Она бросила в чулан седельную сумку, плащ и оружие, и прошла на кухню.

Рукомойник! Какое счастье! Ещё бы сапоги снять.

Вымыла руки и лицо. К Крэду придется идти пешком — лошадь осталась у кузнеца дожидаться лекаря. Правда, тут недалеко, но ноги ныли нестерпимо. И ей казалось, что если сейчас она сядет на стул, то встать уже не сможет.

На столе возвышалось блюдо жареных цыплят, и Кэтриона, мигом оторвав ногу у одного из них, заглянула в пару кастрюль, взяла тарелку, ложку и, налив похлебки, села на стул, прислонившись плечом к углу печи.

Святая Миеле! Наконец-то человеческая еда! Как же она устала! Крэд, пес тебя задери, что такого важного могло случиться?!

Она ела быстро, думая о том, зачем понадобилась младшему аладиру Ордена, да так срочно, что он три дня уже её ждет.

Сзади за дверью взвизгнула Даэла и, бормоча что-то про пиво и господ, заскочила на кухню, а за ней ввалился кто-то, но Кэтриона не стала поворачиваться - лучше не привлекать внимание пьяных посетителей.

— А мне и ты подходишь, толстушка, я уже устал ждать, — пробасил мужской голос и раздался шлепок, но, судя по всему, Даэла увернулась и, поставив шумно пустые кружки, снова исчезла.

— А это что за персик? — обратился мужчина в сторону Кэтрионы. — Ну, Тайла! Мы всё ждем и ждем, а твои девахи вместо того, чтобы работать, прячутся на кухне и объедаются!

И, прежде чем Кэтриона успела повернуться, мужская рука легла ей на шею и бесцеремонно стянула с плеча рубашку. А вторая рука тяжело опустилась на стол рядом с её тарелкой так, что стоящая поодаль корзинка с хлебом подскочила. И не рука — огромная лапища с грязными ногтями и заскорузлыми толстыми пальцами в завитках чёрных волос, доходящих едва ли не до ногтей.

В другое время Кэтриона бы увернулась, ускользнула, отшутилась и растворилась в коридорах борделя. Он бы и не понял. Но сегодня она была вымотанной настолько, что щиты ослабли, и она даже не заметила этого.

Он наклонился к её плечу, пахнув тяжелым винным духом, и припал губами к шее. Из выреза его рубахи вывалился серебряный брактет на толстой цепи и коснулся голого плеча Кэтрионы.

Брактет с головой волка.

Сумрачные волки — так они себя называют. А для Кэтрионы они просто псы — те, кто служит за деньги.

И этот брактет — он так давно со своим хозяином… Столько воспоминаний…

Она провалилась в них внезапно, не успев закрыться. Упала будто в колодец мутной воды, и память, которую таила в себе эта вещь, хлынула на неё и потащила за собой…

Деревня. Сжатое поле ячменя. Снопы стоят аккуратно в ожидании обмолота. И старая стена овина, за которой бродят рыжие куры, а вдоль стены выстроились люди. Мужчина, лицо разбито в кровь, сжимает в руках старую шапку, а рядом беззвучно рыдает женщина, и дети — семеро, маленькие все ещё, только одна старшая, голубоглазая, волосы светлые, заплетенные в косу. Сколько ей лет? Одиннадцать?

— Уплачу, как только…

— Хозяин ждать не будет…

— … неурожай, но в следующем году…

— Заберите кур…

— … у меня больше ничего нет…

— И девчонку! За неё дадут половину от твоего долга…

— Нет! Нет!

Удар хлыстом.

— У тебя вон их сколько, нарожаешь еще!

И снова удар. Девчонка кричит, но её бросают через седло, мать цепляется за стремена и умоляет. Женщину отталкивают, и она падает на солому.

Далеко отъезжать не стали, спешились прямо за селом и потащили девчонку в кусты…

Кэтрионе казалось, что колодец полон грязи. Полон криков и стонов тех, кого бил, убивал, пытал и насиловал тот, кто сейчас мял рукой её плечо. И она тонула в этой грязи, захлёбывалась в ней, а колодец был так глубок, почти без дна…

Она вынырнула на остатках сил, судорожно глотая воздух, закрылась поспешно, кое-как. И её затопила ярость. Ледяная, холодная, как осколок горного хрусталя, воткнувшийся прямо в сердце, и такая сильная, что у неё даже пальцы задрожали, разжав деревянную ложку. Ей хотелось, чтобы под рукой оказалась баритта, секира, ятаган бордельного пса, камень, на худой конец, которым она могла бы размозжить голову этого подонка. Но её оружие осталось в чулане под лестницей.

Хотя был ещё кинжал в сапоге. И чтобы его достать и воткнуть в эту руку, опиравшуюся на стол, ей нужно лишь мгновенье. Одно крошечное мгновенье. И её ладонь сама скользнула на колено.

Но благоразумие останавливало и шептало, перекрывая дрожь отвращения:

Уйди, вывернись и беги! Он пьян и тебя не догонит. Это не твоя боль.

И она попыталась к нему прислушаться. Ведь всегда прислушивалась. Это и правда не её боль. И это не первая боль, которую она ощущает, прикасаясь к чужим вещам. Но она всегда чувствовала её, как свою. И каждый раз был как в первый.

Просто уйди.

Ведь мистрессе Тайле такое точно не понравится. Плохо для репутации заведения, когда посетителей борделя девицы тыкают кинжалами. Да ещё таких посетителей. И обладатель грязных ногтей непременно расскажет об этом на каждом углу. А ей оно надо?

Нет. Огласка ни к чему. Будет много крика, за ней погонятся, и их много. Сегодня она слаба и не сможет себя защитить, и если они её поймают, то сначала…

Она предпочла отбросить мысль о том, что они с ней сделают и в каком порядке.

Не сегодня, Кэтриона! Уходи!

Но откуда-то со дна того колодца всё ещё доносились крики, а брактет, соскользнув по плечу вниз, коснулся её груди. И, казалось, он прожигает кожу каленым железом. Её щиты были слишком тонкими сегодня, чтобы устоять против этой древней вещи.

— Гайра? Гайра? Где тебя носит? — раздалось из коридора.

Его губы, испачканные куриным жиром, были совсем близко, и он провел языком по шее…

— А ты мне нравишься, — прошептал ей прямо в ухо и схватил рукой за грудь. – Какая красотка…

И она послала благоразумие лесом.

Сковорода вполне подойдет. Не будет же он говорить, что его огрели по морде сковородой в борделе? Тут точно нечем хвастать.

И, бросив недоеденную куриную ногу, Кэтриона сдернула сковороду с крючка на стене, не самую большую, а ту, в которой обычно жарят блины. Она оттолкнула стул, развернулась стремительно и огрела любителя хватать женщин за обедом прямо по небритому лицу, вложив в удар всю свою ярость.

Удар получился сильный. Настолько сильный, что мужчина отклонился назад, цепляясь за стул, сбивая блюдо с цыплятами, плошку с мукой и горшки жаркого, которые Даэла собиралась ставить в печь, и полетел на пол, хватаясь за лицо. Кровь потекла из носа, перемешиваясь с мукой, обильно заливая подбородок, серую рубаху, амулеты и пол.

— Гайра? Это что за хрень тут творится? — воскликнул появившийся на пороге мужчина.

Ещё один из псов. Высокий, жилистый, голый по пояс, и на его груди, покрытой густыми чёрными волосами, виднелся такой же брактет с волчьей головой.

Мысли вспыхнули в голове все и сразу.

Бежать. И очень быстро.

Через чулан не успеет, только через парадную дверь. Там коновязь, взять одну из их лошадей. Свой меч взять тоже не успеет, но ей и не победить их всех.

Оружие посетители отдают бордельному псу, и тот прячет его в своей каморке, значит, они не вооружены, но у каждого, наверняка, спрятано по кинжалу где-нибудь в сапогах или поясе.

Впрочем, сковорода сгодится. А лучше две.

И словно в подтверждение её мыслей, вошедший выхватил кинжал из сапога.

— Ах ты, шлюха! — взревел Гайра. — Убью! Держи её, Драдд! Эта сучка мне нос сломала!

Ярость придала ей сил. Кэтриона мигом сдернула со стены вторую сковороду, перевернула ногой стол прямо на пытавшегося подняться Гайру, и прыгнула, точно кошка, со звериным рыком на этот стол и оттуда вправо. Гайра заорал, разлетелись горшки, Драдд размахнулся стулом и попал ей по бедру, она потеряла равновесие и ударилась плечом о шкаф с посудой, и откуда с грохотом вывалились тарелки. Драдд попытался достать её кинжалом, но она отбила его выпад сковородой, а другой ударила наотмашь куда-то в подбородок и, выпрыгнув в коридор, бросилась бежать.

Быстро. Очень быстро.

Они были пьяны, и в этом ей повезло.

Выскочила в общий зал и, оттолкнув одну из женщин, рванула к парадной двери. Бордельный пес, услышав грохот, доносившийся из кухни, поднялся со своего стула, берясь за ятаган, но слишком медленно — получил удар в пах и согнулся пополам. Женщины взвизгнули, кто-то ругнулся, музыка резко оборвалась. Кэтриона выскочила на крыльцо и уже в дверях услышала разъяренные крики Гайры.

— Держи её! Держи, сучку! Убить шлюху! Нет! Живой! Взять её живой!

Все всполошились, как в растревоженном улье.

Кэтриона захлопнула створки парадных дверей и, заперев их ручкой метлы, сдернула с крюков на коновязи поводья всех лошадей. Вскочила на ближайшего гнедого жеребца, уже слыша, как ломается под натиском ненадежная преграда и из-за двери рвется взбешенный голос Гайры:

— Я тебя всё равно поймаю! Шлюха! Я найду и убью тебя!

Она прихватила одну из сковородок, как своё единственное оружие, свистнула и хлестнула лошадей кнутом. Понеслась по улице вниз к порту, увлекая их за собой и проклиная на все лады сегодняшний паршивый день.

Через три квартала Кэтриона свернула налево и остановилась в тени густых каштанов, разглядывая надпись на стене — «улица Мечников». Лошади псов унеслись вниз по Портовой улице, погони за ней не было, да уже и темнело. Она осмотрелась и увидела через дорогу двухэтажный каменный дом, скошенный с угла, где над зелеными дверьми висел большой фонарь и вывеска: «Аптека Фило». С недавних пор королевским указом предписывалось, чтобы над всеми лекарнями и аптеками по ночам горели фонари.

Хоть какая-то польза от королевских указов.

Она прислушалась ещё раз — погони нет. Спешилась, прошла к воротам во двор, находившимся чуть поодаль, справа от фонаря, и набросила поводья на крюк. Густые заросли мирта скрыли лошадь, и Кэтриона постояла немного в темноте, прислушиваясь к звукам вокруг. Погони точно не было, хотя она и испортила праздник Гильдии, но вряд ли псы будут искать её здесь.

Сердцебиение улеглось. Ныло плечо от удара о шкаф с посудой и бедро, там, где Драдд приложил её стулом, но сейчас было не до таких пустяков. И, воткнув сковороду в седельную сумку, она толкнула калитку. Та была открыта.

Какая беспечность.

Начертила руну, чтобы не переполошились собаки. Не хватало, чтобы в довершении ко всему кто-нибудь из горожан выплеснул на неё сверху ведро с помоями.

Во дворе стояла телега с сеном и какие-то бочки. Переминалась с ноги на ногу корова возле яслей. В окнах второго этажа горел свет, и лестница была тут же, в два пролета вдоль стены, оканчиваясь площадкой и дверью под навесом. Всё, как описала Тайла.

Кэтриона поднялась наверх, идя по ступеням аккуратно, ступая тихо, но они всё равно жалобно скрипнули пару раз. Хотела постучать, но тронула дверь, и та оказалась не заперта.

Странно.

Она вошла внутрь и ощутила сразу — что-то не так.

И сейчас бы уйти в Дэйю, провалиться в Сумрачный мир и посмотреть на ауру этого места, да вот только сил не было, чтобы потом вернуться обратно. То, что случилось с ней на обратной дороге в Ирдион, исчерпало все её силы, где уж тут бродить по тени, добраться бы до Ордена живой. А с её нынешним везением могло получиться по-всякому.

Она замерла в узком тёмном коридоре, полагаясь только на зрение и слух. Ну и ещё, пожалуй, на чутьё.

И чутьё говорило только одно:

Не ходи туда!

Нехорошее предчувствие скользнуло по спине ледяным ужом, заставив поёжиться. И оружия у неё с собой нет. Жаль сковороду не прихватила!

Кэтриона медленно присела, не сводя с коридора глаз, нащупала в углу кочергу, и перехватила её двумя руками поудобнее. Сделала осторожный шаг вперед, глаза уже хорошо видели в темноте. Двери внутрь были открыты. Обзор закрывали только тонкие занавеси от мух, но они все же пропускали голубоватый свет айяаррского светильника.

А Крэд не стесняется в средствах, светильником обзавелся.

Младший аладир в прошлом году переехал жить в Рокну. Занимался какими-то делами, о которых Кэтрионе знать не полагалось. Да и не так часто она пересекалась с ним. А вот теперь зачем-то срочно ему понадобилась, и нехорошее предчувствие усилилось, навалилось волной. И она внезапно, ещё до того, как отодвинула тонкую кисею на двери, поняла, что именно не так.

Пахло кровью. Сильно.

Кэтриона ступала на носочках тихо, как могла, прижимаясь к стене и крепко держа кочергу обеими руками. За занавесками разглядела комнату. В камине справа тлел огонь, но окно во двор открыто, да и было тепло, зачем камин? Весь стол завален свитками. На полу — обрывки бумаг.

Крэд что-то жег, вот зачем камин. Или не Крэд?

Аладир лежал слева от стола, распластавшись на дощатом полу и раскинув руки в стороны. Его горло было перерезано от уха до уха. Только что, буквально пару мгновений назад. Кровь не успела даже впитаться. А над ним, на белёной стене, виднелась начертанная углем буква «А» — три небрежных штриха, и внизу валялся кусок обгоревшего дерева. И дым. Он всё еще чувствовался в комнате — уголь доставали из камина только что.

Это его четвертая жертва. Все они — рыцари Ирдиона. И везде одно и то же: перерезанное горло и буква на стене. Что она означает? Никто не знал точно. Хотя предположений было много.

Кэтриона замерла на месте, ведь убийца всё еще мог быть здесь, мог прятаться. И ей следовало бежать.

Крэд! Проклятье! Пес бы всех задрал! Святая Мие́ле, да что сегодня за день такой!

Баритта Крэда стояла в корзине справа у окна, его кинжал лежал на каминной полке. И следов борьбы не было. Бумаги на столе разложены в каком-то определенном порядке, и тарелка с ветчиной и хлебом стоит прямо на краю. На вешалке слева плащ и тонкая рыцарская кольчуга, краги на стуле, и сапоги начищены. Ни одна вещь не валяется, ничего не перевернуто.

Крэд был в домашних туфлях, и он совсем не сопротивлялся, а ведь убийца должен был преодолеть до него всю комнату от двери или от окна. И Крэд не спал. Он мог хоть стулом его ударить. Да и до оружия дотянуться успел бы. Но… нет. Почему?

Мысли пронеслись вихрем, схватывая каждую деталь в комнате, а уши ловили звуки. И кожа — колебания воздуха. Но ничего, кроме тепла камина, она не чувствовала.

Нет. В комнате точно никого нет. Кто бы ни был таинственный убийца, он ускользнул прямо перед ней. А кочерга…

Что ей делать в коридоре, когда камин здесь?

Он доставал ею уголь. И бросил в коридоре, уже уходя. Значит, он вошёл и вышел не таясь, прямо через дверь.

Кэтриона прошла дальше, ступая осторожно и прислушиваясь. Склонилась над Крэдом. Вздохнула и послала прощальный знак. Осмотрела комнату в поисках чего-нибудь, что мог бы оставить убийца, но он был умен, и как и в те разы, не оставил ничего.

И зачем её так хотел видеть Крэд?

Завтра, когда его тело найдут, сюда нагрянет Тайная стража, и они всё заберут, а кто знает, что в этих бумагах? Но Тайная стража служит королеве, а королева ничего не должна знать о делах Ордена.

Кэтриона взяла сумку с вешалки и стала сгребать в неё свитки. Что бы ни было в них, вряд ли кто-то должен их видеть. Под бумагами лежала печать аладира — знак Ордена, медаль на цепи. С одной стороны — голова сокола, с другой — совы. И надпись: «Видим днем, видим и ночью». Она смахнула в сумку и её.

А ещё шкатулка. Небольшая шкатулка из тёмного дерева, украшенная ашуманским узором из переплетенных змей. Она хотела её открыть и в этот момент почувствовала спиной взгляд. Кто-то смотрел на неё из окна.

Эх, Кэтриона! Все-таки ты устала... Он был не в комнате!

Она опустила шкатулку в сумку, и одним плавным движением нырнув мимо стола, схватила из корзины баритту Крэда. Развернулась и молниеносно бросилась к окну.

— Я знаю, что ты здесь! — крикнула хрипло.

Запрыгнула на подоконник и выглянула наружу.

Он был там, справа от окна в темноте, висел совсем как нетопырь на лозах дикого винограда. Но ничего, кроме тёмного пятна, различить было нельзя. И, схватившись за раму рукой, Кэтриона подалась вперед, пытаясь зацепить его лезвием, сделала несколько выпадов и взмахов, но только рассекла зеленые плети. Перехватила рукой раму поудобнее и свесилась из окна, а убийца уже оттолкнулся от стены, перепрыгнул дальше, не хуже белки, но оборвался и полетел вниз, цепляясь за ветви. Рухнул куда-то в ясли для скота, прямо в сено, отчего испуганно замычала корова. И собаки, разорвав слабенькую руну Кэтрионы, залились яростным лаем.

— Я убью тебя! — прошипела она и, надев через плечо сумку с бумагами, бросилась вдогонку.

Глава 3. Как проходит удачный день

Турниры Рикард любил. Ну, а что – лёгкие деньги. Да и работа была простой. Сиди в углу, поглядывай, что да как за карточным столом. Еда и выпивка за счет заведения.

Тибальд часто подбрасывал такую работу Рикарду — быть Смотрителем на турнирах.

Рокна готовилась к карнавалу и осеннему Балу невест. В город стекались гости: невесты и их семьи на бал, купцы на ярмарку, игроки на турниры, а воры и нищие, чтобы поживиться, чем Боги пошлют. Все постоялые дворы были забиты людьми, ярмарки гудели, на площадях ставили помосты для театральных представлений, развешивали флажки и гирлянды. Кто-то проигрывал состояние, кто-то его приобретал, а для тех, кто устраивал турниры, таких как Тибальд, наступало золотое время.

Кое-что от этих золотых рек перепадало и Рикарду. Только в этот раз Тибальд обещал заплатить не деньгами, а информацией о человеке, которого Рикард искал уже очень долго.

Он не спеша перекусил яичницей и оладьями с мёдом, глядя как за большим столом таверны нарастает напряжение. Играли одиннадцать человек. Три князя из Тала́ссы, похоже, что братья, купец из Ирта́на, три богатых отпрыска знатных семей Рокны, чёрный, как уголь верр со странным именем Абалла́л-Аби́д, купец из Эдда́ра, ростовщик не пойми откуда, и ещё один человек, по внешности которого Рикард никак не мог понять, кто он такой. Больше всего он смахивал на пирата, надевшего приличное платье, и вел себя также — довольно развязано и нагло. Его звали Сейд. То ли это было прозвище, каких много у людей на Побережье и в портовых городах, то ли имя, хотя и странное. Но в своей жизни Рикард встречал немало странных имен.

На каждом из игроков были амулеты и защитные знаки. К игре эти люди относились более чем серьёзно.

Первый круг уже прошли. Князья из Талассы взяли банк, и Рикард решил, что они, конечно, договорились обо всем заранее, и будь Тибальд чуть осмотрительнее, не пустил бы их втроем за один стол. Сейд искоса на них поглядывал и, видимо, пришел к таким же выводам, и это обещало закончиться дракой. Но драками заканчивался каждый второй турнир, и в этом ничего странного не было.

Собственно, за этим Рикард и был здесь — следить, чтобы никто не пытался жульничать с помощью колдовства. То, что за колдовство полагается костер, на Побережье знал каждый дурак, и то, что ирдио́нские рыцари шныряют в поисках поживы по таким вот местам, тоже ни для кого секретом не было. Для того и нанимал Тибальд Рикарда – кому нужны неприятности с Ирдионом? Но азарт и жажда легких денег были у некоторых игроков всё же сильнее страха. И всякое могло случиться. Потому время и место озвучивались лишь накануне и передавались из рук в руки только проверенным людям, чтобы ненароком не привлечь внимание Ирдиона. И неписанное правило таких турниров гласило — любая магия запрещена, кроме защитной.

Нельзя пытаться считывать карты или мысли, нельзя влиять на чужую волю, ставить блоки или делать отражения. А вот защищаться можно. И каждый игрок был увешан амулетами, как таврачья гадалка бусами. У Сейда на запястьях Рикард увидел даже особые татуировки — а́рры, какие делают рыцари Ирдиона, да ещё айяарры из некоторых прайдов. И это было интересно. На рыцаря он как-то не тянул, а для айяарра в нем, пожалуй, было маловато спеси.

Пока что правила никто не нарушал, но на первом круге обычно этого никто и не делает. Вот когда на кону будет чьё-то состояние, тогда другое дело.

— …беру рыцаря…

— …три костра…

— …чума против ваших королей…

— …ведьма против рыцаря…

Карты шлепались на стол всё громче, служанка подливала вино, а под потолком сгущались тучи. Будь таласские князья поумнее, они бы не подыгрывали друг другу так открыто, но, судя по всему, это был их первый серьезный турнир. Сейд щурился, и было понятно, что он считает карты и при этом думает, как бы врезать кому из князей. Эддарский купец пыхтел, потел, вытирал огромным платком покрасневшую шею, рокнийцы бросали друг на друга косые взгляды, и абсолютно всех раздражал ростовщик, который перед каждым ходом очень долго думал. Один только Абаллал-Абид был невозмутим, как эбеновое дерево, лишь изредка склонял голову вправо, заставляя покачиваться перо на лиловом тюрбане.

— Ну что? — шепотом спросил Тибальд.

— Пока ничего. А кто этот Сейд? — спросил Рикард, аккуратно вырезая ножом фигурку лошади из куска дерева, и исподлобья наблюдая за игрой.

— Сейд? Да он впервые у нас, но мне сказали — человек надежный.

— Хм. И только?

— Да. Не переживай насчёт него.

— Как скажешь. Только он жаждет отделать этих бестолковых таласцев даже больше, чем выиграть у них. А ещё он считает карты. Ты зря посадил их вместе.

— Поглядим, как пойдет дальше.

И снова таласские князья взяли банк. Тибальд сделал новую раздачу. В комнате становилось жарко.

Первым не выдержал эддарский купец. Ему не везло с самого начала. Рикард увидел, как он положил на колено монету из тёмного металла, и от неё, сквозь старую толстую столешницу, потянулись к колоде карт прозрачные щупальца.

— Первый есть, — шепнул Рикард, указав глазами на купца.

Когда того вытаскивали из-за стола, он сопротивлялся и кричал, что ничего плохого не сделал. А Сейд внимательно посмотрел на Рикарда, и взгляд этот ему не понравился.

После следующей раздачи не повезло таласцам и банк взял ростовщик. Случайно. Сейд усмехнулся и отпустил пару колкостей в сторону князей. Первая перчатка была поднята. Разобраться друг с другом они обещали сразу после турнира.

— …король берет королеву…

— …две чумы…

— …ковен ведьм…

— …святой отец против ковена…

И комбинация была идеальной. У таласских князей был хороший расклад, но у Сейда было три святых отца — уверенная победа. И он тянул время, повышая ставки. Тарабанил кончиками пальцев по столу, крутил амулет на шее, и лоб тёр, словно в сомнениях, а князья довольные переглядывались. И ставки росли, как на дрожжах.

Но что-то было не так. Три святых отца пришли к Сейду один за другим — редкая удача. Настолько редкая, что Рикард не поверил. Он вообще не верил в случайности.

Случайности — это знаки, это подсказки судьбы, и надо быть слепым, чтобы их не видеть и дураком, чтобы их не замечать.

Он бы заметил это и раньше, если бы не запах дыма, который преследовал его с самого утра. Вот он и подумал, что этот дым ему всё ещё мерещится.

А он не мерещился…

И в тот момент, когда всем осталось взять по последней карте, Рикард понял, что этот запах реален. Тяжелый, смолистый, дымный дух: горячий песок, хвоя и высушенные на солнце фрукты — так пахнет камедь священного дерева, красная смола, именуемая в Ашума́не «драконья кровь».

И если бы не его чуткий нос, никто бы и не узнал. Драконья кровь неощутима для обычного человека, но она может скрыть любые следы магии. Вот только откуда она у него?

— Сейд, — произнес Рикард тихо, наклоняясь к Тибальду и откладывая незаконченную лошадь и нож. — Убирай его.

Демоны А́шша! Проклятый дым! Нужно было сделать это раньше! Сейчас у Сейда уже почти банк, он будет очень зол!

— Ты уверен? — спросил Тибальд.

— Уверен.

— Точно?

— Если он так тебе дорог, зачем ты меня позвал?

— Ну, хорошо, хорошо!

Последние карты разошлись по кругу, ставки были высоки, как никогда. И в этот момент Сейду выдали белую метку. Нужно покинуть стол.

— С какой стати? — ноздри Сейда затрепетали, и брови сошлись на переносице.

— Рик? — Тибальд кивнул ему подойти. — Это наш Смотритель.

— Смотритель? Надо же! — Сейд поднялся, по-прежнему закрывая карты от любопытных взглядов. — И что же ты высмотрел, Смотритель?

— Камхин, эм‘иро тилийе, — ответил Рикард по-ашумански.

— Асай дах алар, тахеле? — Сейд прищурился.

Но Рикард лишь покачал головой.

Карие глаза Сейда почернели, и губы исказила презрительная усмешка. Он стоял, в упор глядя на Рикарда, но тот не отвел взгляда. За столом повисла напряжённая тишина, даже лица таласских князей вытянулись в недоумении.

— Ты должен уйти, — сказал Тибальд негромко.

Сейд перевел глаза на соперников, щёлкнул пальцами так, что карты взлетели вверх и упали на стол, и при виде трёх святых отцов, лица князей от удивления вытянулись ещё сильнее. А затем, чуть наклонившись вперед, Сейд произнес тихо, по-ашумански:

— Дах ильхавин, хайе!

— Таэ дахе алар, — пожал плечами Рикард и вернулся на свой стул.

Сейд вышел из-за стола, передернув плечами, и удалился, высоко вздернув подбородок, а игра продолжилась, но уже с меньшим накалом.

— Что он тебе сказал? — спросил Тибальд, присаживаясь рядом.

— То, что всегда говорят в таких случаях, — Рикард снова взялся за деревянную лошадь.

— А именно?

— Что я пожалею об этом.

— Почему?

— Он рассчитывал на братскую солидарность.

— Братскую? Разве он тебе брат? Что это значит? — Тибальд придвинулся ближе.

— Это ничего не значит, — тихо ответил Рикард, — я сам по себе, он сам по себе. Я сказал, что он мне не брат. А значит, я ему ничего не должен.

— И откуда ты знаешь ашума́н?

— Тибальд, я много чего знаю, и мало что из этого тебя касается. Он всё понял и ушел, ты же за это мне платишь?

Тибальд отодвинулся, видно было, что ему не понравился ответ.

— К слову об оплате… Человек, которого ты искал…

Рикард посмотрел исподлобья.

— Да?

— А ты знаешь, что он ирдионский алади́р?

— Я знаю, кто он. Так ты его нашел?

— Он не так давно переехал в дом на улице Мечников, комнаты над аптекой Фило. Но я бы хотел предупредить тебя — не стоит связываться с рыцарями Ирдиона, чем бы они тебе не насолили.

— Я знаю, — Рикард прищурился и скупо кивнул головой.

Плата принята.

Турнир закончился вечером, и Рикард поспешил на скотобойни. Солнце висело на ладонь над горизонтом, и он торопился — не стоит заставлять Кадора Аркимбала ждать. Нужно побыстрее закончить с этой глупой дуэлью, ведь сегодня у него более важная встреча. Встреча, к которой он шел очень долго. С того самого дня, наверное, как проклятый дым поселился в его кошмарах.

Рокнийские бари́тты Рикард не любил. Так называемый городской меч — новомодное и бестолковое оружие позёров. Тонкое короткое лезвие, богато украшенная ручка, и гарда с серебром, золотом и гербами. Каждый юнец на Побережье, да теперь и в центральной Коринтии, предпочитал его. А чаще просто норовил похвастать богатым убранством перед соперником и дамами, нацепив баритту на такую же богатую перевязь. Впрочем, Рику было без разницы на чем драться, хоть на айяаррских яргах, хоть на кулаках.

Когда он подъехал к скотобойням, солнце уже пряталось в облака над горизонтом, окрасив их густым багрянцем, и сумерки вот-вот обещали смыть все краски, превращая день в ночь.

Он спешился, постоял немного, прислушиваясь, и потянул носом воздух. Нюх у него, как у собаки. Впрочем, у него всегда был очень чувствительный нос, как и у его матери. Но с той поры, как он попал в Ашуман и начал тренироваться, то стал слышать запахи не так, как обычный человек. И иногда это сильно мешало. Но помогало чаще.

Вот и сейчас он услышал их раньше, чем увидел. За густыми кустами жимолости стояли четыре человека. Один нервничал и потел, видимо, Ка́дор. Кто-то был облит одеколоном сверх всякой меры, и это точно Ви́льро — его секундант. От секунданта Кадора разило сапожной мазью. А четвёртым был лекарь. Запах химикалий из его саквояжа господствовал над всеми остальными: запахами скошенной травы, конского помета и пыли. Поодаль лошади. Никого больше и ничего подозрительного. Никаких ловушек нос Рикарда не уловил.

Он набросил поводья на сук и, перемахнув легко через остатки каменной стены, оказался прямо посреди моря крапивы. Жирная земля, когда-то досыта напоенная кровью убитого скота, была покрыта ею сплошь.

Все в сборе.

Кадор был здесь же, расхаживал широкими шагами, сражаясь с крапивой — делал выпады в воображаемого противника. И стебли вздрагивали, подрубленные острым лезвием, и медленно падали ему под ноги.

Нервничает. Это хорошо.

Видимо, новость о том, что ответчиком выступит Рикард, а не безусый юнец, сопернику не нравилась. И он разминался о траву зло и тщательно.

Рядом расположились секунданты, Вильро, которому доверял Рикард, и ещё один со стороны соперника. И лекарь.

Надо же.

Лекарем был сам Лира́нд Фуке́, парифик университета, и стоили его услуги очень дорого. А значит, щенок Кадор боялся за свою жизнь всерьез.

И это тоже хорошо.

Приветствие вышло холодным.

Рикард кивнув сдержанно, бросил Вильро куртку и шляпу, натянул шипастую крагу на запястье и тыльную сторону левой руки и, отсалютовав сопернику бариттой, стал в позицию. На его оружии не было позолоты и гербов. Его баритта вообще принадлежала случайному попутчику, тот проиграл её в карты. Но это не имело большого значения значения, драться можно любым оружием.

Рикард посмотрел на соперника. Кадор стоял, пружиня на ногах и вращая туда-сюда запястьем — готовился.

Боится.

У страха свой собственный, особенный запах, чем-то похожий на уксус, и Рикард почувствовал его, как только Кадор пересёк границу поля.

Если противник незнаком, то атака должна быть не просто быстрой, а очень быстрой. Нужно попытаться использовать эффект неожиданности и выиграть преимущество, пока никто не знает приёмов друг друга.

И он бы сделал выпад сразу, минуя все этапы церемониального салюта, как только Кадор стал в ангард, но сегодня у него не было задачи убивать противника. А значит, драться он будет лишь до первой крови — просто отработает уплаченные десять тысяч. Большего дуэльный кодекс не требовал.

*Ангард (фехтование) – позиция удобная для боя.

Но проклятый дым, который преследовал его с самого утра, не давал расслабиться. И рука сжимала рукоять баритты сильнее, чем нужно. Он чувствовал себя натянутой тетивой и ничего не мог с этим поделать.

Границы поля боя секунданты выкосили и стали по обе стороны.

Начали.

Сблизились до средней дистанции, встали в меру*. Лицо у Кадора было бледным, чёрные глаза следили сосредоточенно. И, как и следовало ожидать, он напал первым. Зло, внезапно, быстро. Хотел получить преимущество.

Три скачка: два назад, один вперед.

Обменялись тройкой батманов*, но Рикард не раскрылся ни разу. И Кадор понял, что в маневренном бою он уже преимущества не получит.

Отступил.

Рикард видел, как он следил за ним внимательно. Наблюдал, оценивал, прощупывал. Противник сплюнул через локоть, вздернул подбородок, и взметнул левую руку вверх, будто выбрасывая перчатку.

Позёр.

И снова атака на открывание. Внезапная. Резкая. В два подскока.

А он смелый.

Баритта просвистела совсем рядом. Вывод вправо. Финт и отбив. И снова атака. Баритты сцепились и завязались. Два, три, четыре оборота, лезвия зазвенели и заскользили, жалобно взвизгивая, а лица приближались, и какое-то мгновенье было глаза в глаза. Горящие чёрные против ледяных синих.

Но Кадор вовремя сделал перевод и ушел в оборону. Видно, что прощупывал силовой метод, хотел продавить противника, но у Рикарда крепкая рука, хоть и за черным шёлком рубашки этого не видно.

Отскочили и снова стали в меру. И опять стремительная атака, столкновение и удар крагой по лезвию. Ремиз* и отскок.

Пора заканчивать.

Кадор пробовал все приёмы по очереди. И это было слишком очевидно. Рикард понял, каким будет его следующий удар, и пошел в обоюдную атаку с соперником, перебросив за мгновенье до этого баритту в левую руку. Ушел от выпада вольтом*, прогнувшись в спине. А соперник не успел выйти из атаки, сбитый с толку финтом с левой рукой, и замешкался лишь на миг, но и этого было достаточно.

Он летел на Рикарда – одно мгновенье, и вот он уже ушел в пустоту. Провалился навстречу ускользнувшему противнику, нарвался на мощный левый кварт* Рикарда и молниеносную завязку. И через мгновенье его баритта, выбитая из рук, описала дугу и исчезла где-то в зарослях крапивы за спиной Вильро, а сам Кадор получил удар эфесом прямо лицо.

*Стать в меру, батман, кварт, финт, вольт, ремиз – фехтовальные термины.

Удар был такой силы, что он сделал пару взмахов руками, словно птица, отлетел и упал в траву на границе поля, схватившись за разбитый нос. Кровь мгновенно залила белую рубашку, и было её столько, что Рикард тут же отсалютовал секундантам. Сомнений нет, первая кровь пролилась — бой можно считать оконченным.

Того, что противник владеет оружием и левой рукой, Кадор предположить не мог.

— Сволочь! Ты мне нос сломал! — порычал он, вскакивая. — Ублюдок! Не умеешь драться честно, продажная скотина! Дерёшься за деньги! Скажи, сколько тебе заплатили? А? Дерись за себя! Давай!

Секунданты попытались его остановить, но он словно обезумел. То ли от неожиданности, то ли унижение и боль были так сильны, но Кадор схватил запасную баритту, лежавшую на краю поля и бросился на соперника, собираясь поразить его в спину.

Рикард отскочил, увернулся и отбил атаку. Вмешались секунданты. Но соперник не унимался, он стащил крагу и швырнул её в Рикарда, и она ударилась о его сапог.

— Ну же, поднимай перчатку! Ты — позор чести! Дерешься за деньги! Дерись сам за себя! — кровь продолжала бежать из разбитого носа, и Кадор зажимал его пальцами.

— Да не хочу я с тобой драться, — пожал плечами Рикард, поднимая куртку.

Кажется, зря он его так, можно было бить не так сильно. А всё проклятый дым!

Но от вида крови и бешенства противника Рикарду стало даже как-то легче.

Лиранд Фуке уже стоял наготове с бинтами и губкой, но Кадор не унимался и снова бросился в атаку. В этот раз Рикард снова ушел от удара, и противник, растерявший уже всю свою сосредоточенность, просто пролетел мимо.

— Видно, здорово я тебя эфесом приложил, — ответил Рикард отступая, — ну ты как поправишься, так можно и продолжить. Найдешь меня через Найда.

— Подлец! Трус! Скотина! Я найду и убью тебя! — орал соперник, прижимая к разбитому носу бинт, который аккуратно подсунул лекарь, отчего голос его стал гнусавым.

Послали же Боги идиота! Вот никак ему жить не хочется.

Рикард не стал отвечать. Он своё дело сделал — и этого достаточно, он не дурак, чтобы драться с каждым, кто швыряет в сердцах перчатки. Глянул на солнце, его диск уже наполовину погрузился за горизонт, и тени от каменной стены тянулись к ногам.

Нужно торопиться.

— Господа! Имею честь кланяться, — Рикард махнул шляпой секундантам и растворился в наступающих сумерках.

Вскочил на коня и сразу же забыл о дуэли. Его ноздри втягивали тёплый осенний воздух и трепетали, как у гончей. Сегодня он, наконец-то, получит ответы.

Он оставил коня у борделя «Алая роза». Во-первых, там за ним присмотрит бордельный пес, а во-вторых, он пеший привлечет гораздо меньше внимания, а до улицы Мечников всего три квартала — дойдет. К тому же неизвестно, сколько придется ждать, а конь у него приметный — гнедой жеребец эдда́рской породы с белым пятном на груди, для которого он никогда не жалел овса.

Нужный дом был таким, как его и описал Тибальд: скошенный с угла, с зеленой дверью, выходившей на перекресток, над которой висела вывеска — «Аптека Фило». А над дверью балкон с кованой решеткой, украшенной листьями винограда.

В окнах второго этажа горел свет. Сумерки сгустились под кронами каштанов, и Рикард, скользнув тенью, взобрался на каменный забор и заглянул в окно, выходившее на улицу. Увидел человека за столом, усыпанном бумагами. Тот сидел, склонившись низко, и быстро писал, то и дело макая перо в чернильницу.

Рикард его узнал.

Крэд.

И хотя время изменило его черты, он располнел, отрастил бороду и волосы его стали седы по вискам, но он узнал бы это лицо и через сто лет. И рука Рикарда непроизвольно легла на рукоять кинжала.

Рядом, в корзине, стояла баритта, и на каминной полке, лежал нож, близко, чтобы молниеносно достать рукой. В комнате было ещё окно, выходившее на противоположную сторону, во двор. Оно было открыто, и Рикард решил пробраться внутрь через него. Оттуда ближе к столу, да и его никто не заметит со стороны двора, там уже темно, можно подождать, пока Крэд выйдет за чем-нибудь из комнаты, и уж тогда забраться внутрь. Во дворе кто-то возился, гремел котелками, и, спрятавшись за веткой дерева, Рикард остался ждать, пока все лягут спать. Время у него есть, он ждал достаточно.

Улица опустела, последняя повозка протарахтела вниз, а за ней пронеслись кони, где-то в пол квартале от аптеки. Рикард сидел, спрятавшись в ветвях, прислонившись спиной к стене, и разглядывал загорающиеся звезды, думая о том вопросе, который он задаст Крэду перед тем, как убьет его, когда заметил две фигуры, крадущиеся в темноте. Они шли тихо вдоль забора, ступали осторожно и старались быть незаметными. Проникли во двор, открыв калитку своим ключом как раз, когда ушла женщина с котелками, и вошли внутрь тихо, даже собаки не залаяли, а вскоре появились в комнате второго этажа. И в то же мгновенье чья-то рука задернула занавеси на окне, а Рикард спрыгнул во двор. Прошел вдоль бочек и яслей, рядом с которыми, неспешно жуя, стояла корова, и взобрался по другой стене к открытому окну. Цеплялся за щели в каменной кладке и, опираясь ногами о выступавший фриз, добрался до подоконника второго этажа. Дикий виноград сплошь оплетал стену и в некоторых местах прирос к ней настолько, что вполне мог выдержать человека.

Рикард прижался плечом к стене и придвинулся к окну, пытаясь услышать, о чём говорят в комнате, но там была тишина.

И он снова почувствовал дым.

Как не вовремя!

А он-то надеялся, что дуэль его вылечит.

Он прислушивался некоторое время, думая, что гости вышли в другую комнату, но вскоре понял, что это не просто тишина. И нехорошее предчувствие шевельнулось где-то внутри. Он медленно отклонился от стены на вытянутой руке и заглянул внутрь.

На подставке горел айяаррский светильник, освещая комнату мягким светом, и справа от окна тлели в камине угли. Но в этот момент он понял, что дым ему вовсе не мерещился. Дым был реален. Кто-то только что вытащил головню из камина. А еще пахло ирдионским огнем, тем, который рыцари возят с собой в бутылях. И от этого запаха у него мороз пошел по коже.

А главное то, что предчувствие его не обмануло — он опоздал.

Демоны Ашша! Проклятье!

Его надежды на то, что сегодня он получит ответы, разбились вдребезги.

Крэд лежал на полу с перерезанным горлом, и кровь всё ещё вытекала из жуткой раны от уха до уха, но он уже был мёртв, а на стене прямо за ним красовалась нарисованная углем буква «А».

Рикард замер, цепляясь рукой за подоконник и не веря своим глазам. Да быть этого не могло! И первая мысль была — догнать тех двоих. Он бы так и сделал, и уж они бы не ушли от ответов, но услышал чьи-то шаги на лестнице и, отклонившись назад, снова спрятался в тени, среди виноградных листьев, повиснув на стене, как летучая мышь.

Может, это они возвращаются? Что-то забыли? Очень кстати…

Он бы хотел увидеть их лица. Рикард был так зол, что убил бы их на месте, прямо в этой комнате. Он столько лет разматывал этот клубок, шел от одного человека к другому, и Крэд был тем, кто знал главное — кто отдал приказ. И он привел бы его к нужной фигуре, а теперь нить оборвалась, и всё придется начинать сначала.

Он убьет этих двоих. Прямо сейчас. Быстро. Они не могут этого ожидать, а значит, у них нет шансов.

Он нащупал рукоять баритты и прислушался. Открылась дверь, кто-то замер на пороге, постоял, а потом пошел медленно и тихо. И Рикард приготовился к прыжку, но его остановил запах.

Сквозь густой железистый запах крови, дыма и ирдионского огня, который плыл из окна волнами, он почувствовал конский пот, пыль и полынь, запах жареного мяса, розового масла и духов. Из всей этой какофонии его почему-то больше всего удивили духи. Тонкие, едва слышные: цветущий апельсин и груша — запах весеннего сада.

И что-то было такое в них, неуловимо знакомое, как будто он оказался вдруг в детстве, дома, на летней веранде, там, где стояли плетеные кресла и стол, и где каждую весну цветущие грушевые деревья обсыпали пол белыми лепестками. Где мама велела слугам подавать вечерний чай с печеньем. И они всей семьёй сидели там, под цветущими грушами и апельсиновыми деревьями, ветви которых касались плеч. Отец с книгой, и мама в пышном платье, разливающая чай в чашки из тонкого фарфора, и его вредная сестра с двумя косичками и алыми лентами. Они вспомнились вдруг так отчетливо и ярко…

А он всё норовил убежать куда-нибудь, например, к пруду, где работники бродили с неводом, очищая дно от прошлогодних листьев и ила, и где можно было найти множество полезных вещей, вроде ржавых сабель или мячей для сквоша. И это было гораздо интересней, чем созерцать тёплый розовый закат.

Это сейчас он понимал, что если бы вернуть время вспять, то...

Время вернуть нельзя.

Но этот запах, швырнув его в пучину воспоминаний, ударил куда-то за грудину и, выбив воздух из лёгких, заставил заглянуть в комнату.

Он увидел женщину, склонившуюся над Крэдом.

Сейчас визга будет, надо убираться!

Но визга не было. Она разглядывала труп, деловито и сноровисто, совершенно не смущаясь.

Затем, ступая осторожно, осмотрела комнату, так словно была тут впервые. Сдернула сумку со стены и принялась торопливо засовывать туда бумаги, смахивая их со стола. Рикард успел немного её разглядеть: высокая, стройная, тёмные волосы собраны в хвост, загорелая кожа, белая рубашка перехвачена кожаным корсажем, штаны, сапоги.

Кто она такая? Одна из убийц? Почему ворует эти бумаги? Почему не взяла их сразу?

Рикард уже совсем не понимал, что происходит. И, похоже, именно любопытство его подвело. А может, он просто слишком пристально разглядывал эту женщину, так пристально, что она почувствовала взгляд. А может, это всё груша и апельсин…

Но она вдруг замерла и, резко подавшись вперед, выхватила баритту Крэда из корзины и, развернувшись молниеносно, бросилась к окну:

— Я знаю, что ты здесь! — баритта прошла на волосок от его виска.

Демоны Ашша!

Рикард отпрянул и нырнул в темноту, но женщина двигалась, как кошка. Вспрыгнула на подоконник, и лезвие пронзило листья винограда на расстоянии ладони от его плеча. Она взмахнула ещё раз, схватившись за раму рукой и свесившись, попыталась его достать. Но он уже оттолкнулся от стены и, перехватив рукой плети, висящие дальше, оборвался и полетел вниз, цепляясь за ветви, хотя баритта успела просвистеть над его головой еще трижды.

Он упал в ясли для скота, едва не подвернув лодыжку, благо там оказалось сено, хоть и немного. Испуганная корова натужено замычала, и невесть откуда взявшиеся собаки залились истошным лаем. Его баритта воткнулась одним концом в доску — кончик её отломился, а эфесом прямо ему в ребра, и они чуть не треснули.

Проклятье!

В соседних окнах появились огни.

Вот же «повезло»!

Он бросился прочь со двора, отшвыривая ногой вцепившуюся в сапог собаку, и выскочил на улицу. Позади хлопнула дверь.

— Кто здесь? — раздался сиплый мужской голос.

Ситуация была, конечно, глупая, и Рикард хотел перемахнуть через соседний забор и исчезнуть в темноте глухих дворов, но вдруг услышал знакомое ржание. В свете аптечного фонаря он увидел своего коня — Барда, привязанного возле миртовых кустов.

— А ты как здесь?..

Он не успел даже выразить всю степень своего удивления. Женщина спрыгнула откуда-то сверху, прямо с каменного забора ему на плечи, видимо вылезла в окно, и они, упав, покатились по пыльной улице.

— Эй, кто там? — раздалось из окна вверху, и во дворе замелькали факелы.

Рикард отшвырнул женщину и отскочил, выхватив сломанную баритту и кинжал.

— Я убью тебя! — прошипела нападавшая, вскакивая и бросаясь на него, и Рикард едва увернулся.

Двигалась она очень быстро.

Где-то на Портовой улице раздался топот копыт и рог Тайной стражи.

Вот уж некстати! Нужно забрать Барда и бежать!

Он бросился к лошади, но женщина его опередила, схватившись за луку седла с другой стороны как раз в тот момент, когда он ставил ногу в стремя.

— Это мой конь! — рыкнул он, занеся лезвие над седлом.

— Вообще-то он мой! Убийца! — в ответ лезвие ужалило его где-то в районе голени прямо под брюхом Барда.

— Демоны Ашша! Это мой конь! — лезвие скользнуло ей по плечу, рассекая рубашку, и гарда ударилась прямо в ключицу.

Она отлетела на землю. И Рикард хотел вскочить в седло, но женщина что-то крикнула в тот самый момент, когда он перебрасывал ногу, и Бард, встав на дыбы и истошно заржав, отбросил его назад.

Он упал, хорошо успел ногу из стремени выдернуть, перекатился и, поднявшись в тот же миг, бросился на незваную гостью.

Сейчас он её убьёт!

От злости он готов был просто её разорвать. Но женщина его опередила — метнулась к лошади одним рывком, точно кошка, и вскочила в седло. Рикард только успел достать её голень кончиком баритты, но поскольку он был сломан, то получился просто тычок.

— Я убью тебя! — крикнул он в ярости.

Она потянула поводья, Бард развернулся и прежде, чем Рик понял, что произошло, женщина с размаху огрела его по уху чем-то похожим на сковороду, а потом ещё раз.

Горн Тайной стражи был уже в пол квартале от них, на улицу высыпали люди с факелами и вилами.

— Держите воров! — закричал кто-то.

— Убивают! — завопил женский голос.

— Я сама найду и убью тебя! — прошипела незнакомка, промчавшись мимо, бросила ему сковороду, только её и звали.

— Я сделаю это первым! — крикнул он ей вслед, едва успел подхватить сковороду и отбить летящие в него вилы.

Он чувствовал себя дважды одураченным. В голове звенело, по улице уже рвался горн Тайной стражи, а во дворе истерично завизжала баба, может быть, нашла тело Крэда — похоже, дело плохо. Сейчас его схватят за убийство, которого он не совершал. Ему ничего не оставалось, как броситься бежать, не разбирая дороги, собирая за собой всех собак, ямы, репьи и проклятья горожан.

Этот день начался паршиво, но закончился он — хуже некуда. Вернее, могло быть и хуже, если бы его схватила Тайная стража.

Он ввалился на кухню своего дома, едва держась на ногах — убегая, отмахал пешком полгорода.

Альбукер напевал в нос что-то своё, таврачье, заунывно-плавное, курил трубку, из которой сочилась жидкая струйка дыма, и чинил его куртку, прилаживая оторванный в драке рукав. В комнате горел маленький айяаррский светильник, который Альбукеру подарил Рикард, и тот им очень дорожил. Носил за собой из кухни в каморку и обратно, а уходя из дому, вообще запирал в сундук.

Альбукер смотрел на Рикарда дольше обычного, с прищуром из-под кустистых бровей, разглядывая грязную разорванную одежду и кровь. Потом достал трубку, подержал в руках, выпуская ноздрями дым и, видя, как его хозяин жадно, как собака, лакает воду из ведра, не удосужившись даже взять кружку, произнес невозмутимо:

— Видать, надо было двадцать тысяч просить, — и снова занялся шитьем.

Рикард упал на стул, тяжело дыша, и вытер ладонью потный лоб.

— Если бы это была дуэль, мой друг, я бы даже бровью не повел.

— Хм. Я и подумал, странно это, что благородные господа так в репьях извалялись.

— Нет, Альбукер, со мной приключилось кое-что похуже. И я вот даже не знаю, как про такое вслух говорить, — произнес он устало. — У нас осталось вино?

Старый таврак посмотрел исподлобья, хмыкнул лукаво и добавил:

— Вино в буфете.

— И о чем ты только подумал, старый пень! — рассмеялся Рикард, зачерпнул ещё ковшом воды из ведра и выпил. — Хотя да, именно это со мной и произошло… только в… переносном смысле.

Он достал бутылку, плеснул оттуда вина прямо в ковш для воды и выпил залпом.

— Хм. Неудачный день? — пробормотал Альбукер, зажимая иглу зубами. — И что, кроме репьёв?

— Что? Меня обещали убить… Трижды за день. Я упал в коровьи ясли. Едва не сломал ногу и ребра. Потом мне ногу все-таки проткнули бариттой, за мной гнался мужик с вилами и свора собак. В итоге я лишился лошади, оружия, плаща, и меня огрели сковородой по голове. Дважды! Я едва не попался Тайной страже за убийство, которого не совершал. Но теперь очевидно, что в нём будут подозревать именно меня. А главное, что я потерял то, что искал много лет, и это у меня увели прямо из-под носа! И да, еще мне сапог прокусила собака. Думаешь, так проходит удачный день? — Рикард швырнул ковш на стол и стукнул ладонью по столешнице.

Он был зол. Нет, он всё еще был в ярости. И он даже не мог толком разобрать — на кого именно.

— И сколько их было?

— А вот это меня и удручает больше всего, что, вообще-то, она была одна.

— Баба? — Альбукер снова вытащил трубку изо рта, и было видно, что он удивлен.

— Я победил щенка Аркимбала после третьей атаки, а меня отделала сковородой какая-то баба! — воскликнул Рикард. — Послушай, Альбукер, тебе никогда не хотелось убить женщину? Так вот, чтобы по-настоящему?

На что старый таврак хмыкнул многозначительно и лаконично добавил:

— Всё зло от баб.

Глава 4. Ирдион

…восемьдесят восемь, восемьдесят девять…

Рука повисла плетью. Порванные связки? Возможно. И рана на плече от лезвия баритты, похоже глубокая, болит всё сильнее. Рубашка вся пропиталась кровью, и теперь каждое движение причиняло боль. Сделать бы перевязь, но не из чего. Хотя…

Кэтриона сняла ремень и притянула им руку к телу, боль стала не такой очевидной. Но боль это ничего, она умеет терпеть боль. Вот только мир крутился перед глазами тошнотворным клубком, сквозь который проглядывали сумрачные поля Дэйи. А это значит силы у неё на исходе.

Ночь сгущалась, и полоса заката исчезла, соединив чернотой небо и горы. Из моря поднимался Тур, сверкая серебряными рогами, и разгорался всё ярче, а за ним Лучница, гордо вскинув голову. Хотя здесь, на Побережье, звезды не такие яркие — в воздухе слишком много влаги.

Дорогу на юг преградили ворота, Кэтриона достала медальон:

— Именем Ирдиона, — и для неё открыли боковую дверь.

Она плотнее запахнулась плащ. Спасибо псу, на чьей лошади она сейчас едет, скатанный валиком плащ был приторочен к седлу — не стоит стражам видеть её разодранную и залитую кровью рубаху.

…сто двадцать шесть, сто двадцать семь…

За воротами дорога пошла вдоль берега между редких кустов олеандра, и хотя и было темно, но тут едва ли заплутаешь.

Ногу свело судорогой. Видно, прыжок со стены вышел неудачным, да ещё тот удар стулом по бедру. Хотелось пить, губы пересохли. Надо бы остановиться, перевязать рану на плече, остановить кровь и отдохнуть, но Кэтриона понимала, что, если слезет с лошади, обратно может уже и не взобраться. До Ирдиона от Рокны сорок квардов, конь под ней хороший, свежий, видно овса для него не жалели, так что к утру она доберется до крепости. Главное не заснуть, не потерять сознание, не упасть с лошади и не провалиться в Дэйю. Оттуда она уже не сможет вернуться сама.

Голова кружилась, и темнота вспыхивала перед глазами разноцветными пятнами.

— Ну что, дружок, погнали? — прошептала она, намотала повод на здоровую руку и пришпорила коня.

…сто девяносто восемь, сто девяносто девять…

Её путь лежал на юг от Рокны, к самой оконечности полуострова, где, врезавшись в море каменной грудью, стоит одинокая скала, вокруг которой раскинулся город-крепость.

Для того, кто впервые видит Ирдион, он кажется красивым...

Он неприступен. Обнесен высокими каменными стенами вдоль всей береговой линии, а узкий перешеек, соединяющий его с большой землей, перегорожен массивными воротами. Каменные башни — пилоны, с золочеными соколами, а над ними девиз Ордена, высеченный в граните: «Без любви, без жалости, без страха».

За стеной в Первом круге живут ремесленники и их семьи. Кругом кузницы, мастерские и большой базар с лавками, где под белыми шатрами продается серебряная посуда, украшения и оружие. Ирдион славится лучшими мечами и кинжалами. И женскими серьгами из золота. Браслетами изящной тонкой работы, огромными медными котлами и кувшинами с узорами из лотосов и цапель. Ещё подносами, кольцами, чеканными картинами — мастера Ирдиона известны далеко за пределами Коринтии.

А на вершине скалы, точно молчаливый страж, взирает на город прекрасный Храм с множеством башен, и сад, каких нет больше нигде в мире.

…двести тридцать два, двести тридцать три…

Во Втором круге живут послушники. Те, кто принес клятву о служении Ордену. Здесь они тренируются и проходят обучение, и повсюду их кельи, налепленные к скале, словно соты в улье: ниша в стене, кровать, стул, и маленькое окошко, выходящее на бесконечную морскую гладь.

…двести восемьдесят девять, двести девяносто…

Каждое утро послушника в Ордене начинается у подножья горы. Возле колодца. В кувшин наливают воду, ставят на голову послушнику и завязывают ему глаза. А дальше — триста пятьдесят восемь ступеней, вырубленных по краю скалы, которые ведут наверх. Ступеней таких коротких и узких, что еле разойдутся два человека, плотно прижавшись друг другу. А внизу камни. И море. И впереди идет кто-то такой же с кувшином и завязанными глазами. И позади. Длинная вереница детей с кувшинами, чтобы напоить прекрасный сад.

…триста десять, триста одиннадцать…

Со временем босые ступни запоминают поверхность каждой ступени, каждую ямку, а пальцы помнят наощупь каждый выступ в стене слева. Уши — каждый звук: полет птицы, падающий камешек, шум ветра и волн внизу, разбивающихся с ревом об изрезанный гранит берега. Даже чужое дыхание. И каждый шаг может стать последним. К концу первого года из ста послушников в живых остаются не больше двадцати. Остальных забирает море. И камни внизу. Но первая страница Летописи Ирдиона гласит: «Пока жив сад, жив Ирдион, а значит, жив и весь мир». И послушники — лишь малая жертва, принесенная этому миру. Послушников много. Обители Та́ры по всей Коринтии исправно снабжают ими Орден.

Ей повезло. Она выжила.

Или не повезло…

Утро уже разливалось над морем, окрасив воду свинцом с розовой патиной, когда Кэтриона подъехала к воротам Ордена. Едва держась в седле, не чувствуя рук и ног…

Проклятые ступени. Поднимаясь, она всегда их считала. А потом это стало молитвой. Её молитвой терпения. Пересохшие губы всё ещё продолжали шептать:

… триста пятьдесят шесть, триста пятьдесят семь…

Въехав во двор, она едва смогла разжать пальцы, стиснувшие поводья, и соскользнула из седла прямо в руки двух послушников, произнеся едва слышно:

— Магнуса позовите и… не притрагиваться к сумкам…

…триста пятьдесят восемь.

И потеряла сознание.

Огонь был живым.

Он скользнул прямо из их рук, зародившись в огниве ярким лепестком, и покатился прозрачной оранжевой волной, подернутой по краю голубым кантом. Сначала по жухлой траве двора к крыльцу, где лизнул висящий на перилах вытертый старый ковер, затем обвил тёмные от времени балясины лестницы и бельё на веревке. Взметнулся оттуда по деревянной стене к покосившимся надтреснутым ставням, по сухим листьям плюща, въевшегося в старую штукатурку, и взобрался на крышу. И поначалу это было завораживающее зрелище, огонь был прозрачен и быстр. И красив. Очень красив.

А затем послышались крики: «Пожар! Пожар!». Кто-то её толкнул. Бежали люди, но не к огню, а прочь. Тушить никто не собирался. Горячий шёпот: «Спрячь это!» и «Беги! Так быстро, как только сможешь!». И визг — женщину тащили за волосы вниз по лестнице.

Она побежала. Сжимая свёрток в руке — тряпица вытертого красного бархата. Тайник. Тот, в котором она прятала рыболовные крючки, нехитрые украшения и деньги, что ей давали за танец на улице.

И ей хотелось плакать. Но горло сжали железные тиски.

— Очнись, Кэтриона. Ты меня слышишь?

Веки и тело налились тяжестью. Огонь потемнел и отступил и Кэтриона очнулась.

Это просто очередной сон. Снова её тревожат остатки чьей-то чужой памяти, чьих-то вещей, к которым она прикасалась. Иногда эти воспоминания возвращаются к ней во снах, и они так реальны, что ей кажется, будто всё это было с ней. Может быть, это всё потому, что она не помнит своего прошлого?

Кэтриона открыла глаза.

Наконец-то боль прошла. И слабость. Пошевелила пальцами, ощутив под ними липкую грязь. А ещё тошнотворный запах.

Она в лекарне. И откуда-то издалека доносился голос Магнуса — одного из старших аладиров Ордена, её наставника и учителя.

— Ну же, Кэтриона? Очнись.

Она открыла глаза. И правда, в лекарне — в пещерах старой А́дды. В больших каменных ваннах грязь и вода, которая воняет кровью и тухлыми яйцами. Но Адда говорит, что это железо и сера. И Кэтриона лежит в одной из таких ванн. Тёплая ванна — это божественно! Пусть воняет она… серой и железом, ей всё равно, лишь бы помогало.

Тускло горят светильники, где-то капает вода, в нише — склянки из темного стекла. И едва Кэтриона успела открыть глаза, как чьи-то руки поднесли к её губам ковш с отваром. Она выпила жадно. И лучше не спрашивать, что это за отвар. Хотя он и пахнет терпко хвоей и золотым корнем, полынью и чабрецом с мёдом, но Кэтриона не раз видела, что добавляет Адда в свои отвары. Зато потом станет лучше. К вечеру она уже будет совершенно здорова.

Она отпустила ковш. Магнус сидел рядом на каменной ступени и терпеливо ждал.

— Здравствуй, Кэтриона, я рад видеть, что ты жива, — он скупо улыбнулся.

А уж она как рада быть живой!

Волосы аладира стрижены коротко, наполовину седые, и борода тоже. Магнус не любит длинной бороды. Чёрные глаза глубоко посажены и смотрят пронзительно. По правой щеке от виска тянется кривой безобразный шрам, опустивший одну бровь и потянувший веко вниз. Это придает его взгляду какую-то странную жёсткость и печаль. Она даже как-то соскучилась по этому взгляду. Сегодня Магнус был одет по-домашнему, в серый хитон, подпоясанный ремнем с серебряными бляхами, и сандалии — видимо, или уже очень поздно, или ещё слишком рано.

Он перехватил её взгляд, скользнувший по одежде, и усмехнулся.

— Утро ещё. Меня с постели подняли, сказали, что ты приехала.

— Это хорошо, — пробормотала Кэтриона хрипло и прокашлялась.

Желудок от варева Адды вдруг скрутило, и зверски захотелось есть. Ну, значит, жить будет.

— Руку тебе подлатали уже, кто это тебя так? И где? Рана свежая…

Кэтриона поморгала, прогоняя остатки обморока, и произнесла без обиняков:

— У меня есть две новости. И обе плохие. С какой начать?

— С любой, — с лица аладира мгновенно сошли все следы скупой радости.

— С любой… Ну, тогда пойдем от плохого к худшему, — она запрокинула голову на травяную подушку и, глядя куда-то в темноту каменных сводов, произнесла буднично: — Вчера вечером в Рокне убили Крэда.

Магнус слушал её рассказ об этом молча, не перебивая и не задавая вопросов, а когда она закончила, некоторое время в раздумьях разглядывал склянки в нише.

— И ты думаешь, что это Сумрачные псы? — спросил он негромко. — Не побоялись убить рыцаря Ирдиона?

— Ну сам посуди, коня я взяла у борделя. В борделе были только псы и оружейники, и убийца дрался за этого коня, как ненормальный. Я, конечно, понимаю, что конь эддарской породы стоит целое состояние, но жизнь-то дороже, а его жизнь висела на волоске. Да и полагаю, заработки некоторых псов позволяют купить такую лошадь. Собственно, это именно он меня так и уделал, навыки у него, как у очень хорошего пса. И я бы сказала, он даже слишком ловкий — убивать его профессия. И псам ведь всё равно кого убивать, лишь бы платили. Крэд жил тайно, никто не знал, что он из Ирдиона, псы тоже могли не знать. Им заплатили — они взялись за работу. Интересно, а в остальных случаях кто-то нанимал разных убийц или всегда только псов? Это сужает круг. Вопрос в том, что эта буква на стене… Она ведь что-то значит? Это послание, и нужно понять, о чём оно, — Кэтриона задавала вопросы, но ответов от аладира не ждала.

Сейчас, когда силы постепенно возвращались, она смогла, наконец, мыслить логично.

— А что его вещи и аура места? — спросил Магнус.

— Я была без сил, поэтому ауру не смотрела. И вещи тоже. Но они у меня с собой, сейчас займусь ими… ну, как только что-нибудь съем, — она усмехнулась.

Аладир улыбнулся едва заметно.

— Ты понимаешь, Магнус, теперь у нас наконец-то есть ниточка, — Кэтриона посмотрела на него внимательно, — через псов можно найти того, кто им заплатил.

— Возможно… Хорошо, изучишь всё и сразу ко мне. А я пошлю в гильдию своего человека, разузнать. Вечером будет Совет старших стражей, надо обсудить это на нём.

Он встал, собираясь уходить, но спохватился.

— А, кстати, что за вторая новость?

— А я уж думала, ты не спросишь, — она снова усмехнулась.

— Вижу, тебе уже лучше, раз ты подтруниваешь над своим учителем, — он снова присел рядом.

— Как видишь — Адда творит чудеса. Ты же слышал историю о лаарском звере? — она прищурилась.

— О звере? — удивленно спросил Магнус. — Конечно. Огромный горный лев, который нападает на селян? Или медведь? Или волк, которым лаарцы травят несчастных жителей предгорий с помощью колдовства. Показания расходятся в зависимости от количество выпитого.

— Да, да тот самый зверь. А ты никогда не думал о том, что в этих историях есть часть правды, и что это не просто зверь?

Магнус посмотрел на неё внимательно, будто пытаясь прочесть её мысли, но в карих глазах Кэтрионы не отражались ничего, и он, пожав плечами, ответил:

— А кто, по-твоему? Порождение тьмы? — аладир развел руками. — Скорее всего, это вполне себе натуральный зверь, может, просто очень большой. А на самом деле, ты же понимаешь, что потерявшуюся овцу всегда проще списать на зверя, чем на собственную бестолковость. С годами история обросла такими враками, что, может, давно уже и зверя никакого нет, но польза селянам от баек о нём всё еще есть. Мы ведь ни разу не обнаружили никаких признаков магии. Вообще. Медвежьи когти, волчья шерсть, петушиная кровь – вот и всё, что удавалось найти на местах нападения зверя.

Кэтриона рывком села в ванне, схватившись руками за её края так, что между ней и аладиром осталось расстояние не больше двух локтей, и произнесла, глядя прямо в его тёмные глаза:

— Послушай, то, что говорят, что это лев или медведь — всё это неправда. Никакой это ни лев, ни медведь и ни волк! Я была проездом в Брохе, это приграничье с Лааре, и видела, что сделал этот зверь. Не поленись, вон лежат мои штаны, возьми из кармана кое-что.

Магнус вынул сверток, перевязанный красной ниткой, развернул на коленях и достал кусок бежевого шёлка с вышивкой — три алых лепестка и зеленая ветка. И бурые капли крови на ткани.

Левая бровь аладира, не изуродованная шрамом, поползла вверх.

— Ты вышивала в дороге?

Она усмехнулась.

— Я тоже по тебе скучала! — и добавила уже серьезно: - Но — это не моё. А дальше будет самое интересное, — она снова погрузилась в грязь, откинула голову на подушку и, прикрыв глаза, продолжила рассказ: — Эта вышивка выпала из кареты одной юной леди, которую отряд генерала Альбы вёз в Рокну. Что само по себе интересно, но об этом потом. Так вот, эта вышивка выпала из кареты юной леди где-то на мосту через Серебрянку, примерно около полудня. И пока отряд доехал в Брох, а было это уже к вечеру, в предместье наведался тот самый зверь и вырезал шесть человек в лавке какого-то скорняка. Да так, что никто ничего не видел и не слышал, и всё это посреди бела дня. А потом нацепил вот эту вышивку на дверь прямо перед приездом юной леди с отрядом. То есть этот «просто большой волк» подобрал вышивку, полюбовался на неё, повздыхал, а потом отмахал двадцать квардов через горы, вырезал шесть человек и повесил эту вышивку на дверь лавки к приезду юной леди - порадовать её решил, - Кэтриона открыла глаза и посмотрела на аладира. -По-твоему, это «натуральный» зверь? Я бы сказала, что он вполне себе не натуральный. Я была там, Магнус, я смотрела ауру того места, не зная по глупости, куда лезу. А там… там всё было черно, да не просто черно, не какая-нибудь там рябь, Магнус, не волны, даже не прибой! Там ни девка жениха привораживала, ни порчу наводила на соперницу, ни кто-то хотел будущее узнать или извести соседа, там кто-то открывал Врата! Я никогда ничего подобного не видела! Чтобы выбраться оттуда, я потратила все свои силы, я потеряла связь с нашим Источником — слишком глубоко провалилась и думала не смогу вернуться...

Она говорила уже громче и размахивала рукой так, что капли грязи отлетели и упали на серый хитон аладира, но он этого даже не заметил.

— Врата? Ты уверена? — Магнус сцепил пальцы, склонил голову на бок, и вид у него был задумчивый и печальный.

— От Броха до Рокны я поехала самым кратким путём, опять же по глупости, — Кэтриона потерла рукой лоб, оставив на нем полосу жирной грязи, — вот гадство! Я едва осталась жива, Магнус! Уверена ли я? О да, я уверена! Но это ещё не все сюрпризы. Я слышала, о чем говорили люди генерала. Тут всё ещё интереснее. Люди эти бегают за Зверем как минимум года три. И, казалось бы, бегать им с рогатиной или копьем, а ты бы видел, что они с собой таскают! Чего стоит только сеть с серебром и чёрной ртутью, обсидиановые наконечники стрел, «Серебряный страж»! Да они были обвешаны амулетами, как корова репьями! Там одной амуниции на них было на тысячи ланей — они знали против кого идут!

— Страх заставлял людей делать и не такое, — негромко ответил аладир.

— Страх? От страха купить «Серебряного стража»? Какой страх? Они солдаты, Магнус! — она шлепнула рукой по краю ванны. — Ладно, ты мне не веришь, хорошо, теперь десерт. Селяне сразу после этого спалили амбар, но лавку оставили — староста запретил сжигать, велел ждать наших рыцарей. А вот ночью лавку всё-таки кто-то поджег. И не просто поджег, залил нашим огнем, да так, что сгорело всё дотла и ещё две лавки рядом. Наши рыцари приехали утром и, само собой, никаких следов не осталось. Селяне были все как один пьяны и несли такую ахинею, что… даже не буду пересказывать. Из наших там был Ра́ддис, я говорила с ним, но толку! Кто бы ни заметал следы, он знал, что делает. И… у него был для этого наш огонь! Откуда, интересно? Само собой, Раддис ничего не нашел. Им просто нечего было там искать, всё было уничтожено, так что они уехали. А теперь вопросы: кто и зачем замел следы? Откуда у него наш огонь? И как он появился там так быстро? Что, если это было не только в Брохе? Для чего и кому всё это нужно? — она подалась вперед, снова глядя аладиру прямо в глаза и добавила уже тише: - Ты понимаешь, что это всё значит?

Он ответил не сразу, помолчал, будто подбирал слова, а потом произнес медленно, делая паузы:

— Если ты права… Предположим, что ты права, а всё это не от того, что ты зацепила сгустки чужих страхов или слишком долго пробыла в Дэйе… Предположим… что ты не пила странных напитков и не ела странных грибов…

— Магнус! – Кэтриона посмотрела на него укоризненно.

— …предположим, то… что ты видела — реально… что, вообще-то, было бы маловероятно, потому что для открытия Врат нужна печать… А печать, как ты знаешь…

— …хранится здесь в Ирдионе! Магнус, пес тебя задери, да я знаю, знаю! Но я не ела грибов и не пила полынного вина! Или прочего, про что ты там подумал. Это было. Точка. Можешь верить, можешь нет. Но кто-то открывал Врата, а потом их закрыл. И этот кто-то замел следы, чтобы мы ничего не нашли. И если это происходит уже давно, а лаарскому зверю скоро исполнится семь лет, то… ну ты сам уже всё домыслил.

Магнус смотрел на склянки — хмурая складка залегла у него между бровей. И он был серьезен. Кэтриона чувствовала это.

— Да, кстати, что там идет после десерта? Рюмка клярета? — спросила она насмешливо, рисуя пальцами на грязи неопределенный узор.

— Мальвазии.

— Хорошо. На десерт. Из Броха все удрали после такого происшествия: покупатели, гости, проезжие, купцы, даже почтовая карета укатила. Староста послал за рыцарями, но они не особо торопились, что, кстати, странно. Не осталось никого, кроме отряда генерала Альбы, меня и ещё одного господина, который приехал позже и нисколько не испугался всей этой истории со зверем и того, что вскоре появятся рыцари. И он остался и заночевал там, вполне себе приличный господин, и я видела его уже, кажется. Но одет он был не для верховой езды, а лошадь навьючена. И что бы ему было там делать? А ближе к утру он исчез, сразу после того, как сгорели лавки. С чего бы такая поспешность? Ты понимаешь, к чему я клоню?

— И где ты раньше его видела?

— Здесь в Рокне, на каком-то приеме или балу. Я помню его лицо. И я его легко узнаю, если увижу снова.

— И ты думаешь, это он заметал следы? — спросил Магнус, но вопрос был риторический.

— Я не знаю. Но всё это вкупе с убийством Крэда мне кажется очень странным совпадением. А ты же знаешь, что я не верю в совпадения. Я верю в знаки. И если ты думаешь о том же, о чем и я, то не стоит выносить эту новость на Совет старших стражей… Хотя бы до того момента, пока я не проверю вещи, которые привезла с собой.

— Хорошо.

Аладир встал.

— Кстати, а ты знал, что у генерала Альбы есть незаконнорожденная дочь?

— Бастардами меня не удивишь.

— А то, что она веда, тебе как?

— Веда? Ну… такое тоже возможно… Хотя и странно.

— А то, что генерал прятал её много лет в Обители Тары, а теперь спешно везет в Рокну с целым отрядом отлично вооруженных людей? Не странно ли? Да ещё и не просто вооруженных, а готовых к встрече с подобным зверем. И зверь этот увлекся именно её вышивкой. Не знаю, Магнус, я уже вторую неделю иду от одной странности к другой. Но если я даже наполовину права, то в мире появилось что-то, что позволяет открывать Врата, и находится оно не у нас. А это достаточно паршивая новость.

— Кэтриона, я уже всё понял, не стоит нагнетать, — аладир потер переносицу так, словно у него начала болеть голова, — как закончишь с вещами — сразу ко мне. Ни с кем не говори. А я пока кое-что проверю и очень надеюсь, что ты все-таки пила странные напитки или ела странные грибы…

— Магнус!

— …потому что иначе всё это и правда выглядит достаточно паршиво.

***

В седельных сумках её нового коня почти ничего полезного не оказалось: баночка мази от ран, кусок чистого полотна, нож и деревянная фигурка лошади, у которой законченной была только голова. Но голова была вырезана искусно.

Кэтриона присела на нагретую солнцем каменную скамью во внутреннем дворе, разложила рядом вещи, долго глядела на море, а потом взяла в руки баночку мази и закрыла глаза. Опустила щиты и провалилась в серую дымку чужой памяти…

Аптекарь в выцветшем голубом колпаке, очки, короткая бородка. Позади — полки с мешочками и склянками, ступка, пестик, старые часы с совой.

— Три лани, милорд. Намазывать и ждать, пока не схватится, потом уже повязку накладывать.

Баночка перекочевала в чужие руки. А дальше темнота…

— Интересно, — Кэтриона отложила баночку и взяла кусок полотна…

Заунывная таврачья мелодия, кто-то поет. Небольшой сундук с вещами под деревянной лестницей. Узловатые мужские пальцы достают и протягивают кусок полотна с вопросом:

— К ужину ждать или как вчера?

А дальше снова темнота.

— Даже очень интересно, — пробормотала Кэтриона, понимая, что в этих вещах есть чья угодно память, только не того, кто ей нужен. - А ты умеешь прятать следы.

И, не открывая глаз, нащупала деревянную лошадь.

В нос ударил смрадный запах гари, горящего дерева, волос и плоти. Не просто запах. Запах, смешанный с отчаяньем, болью, страхом и яростью. Он обвился вокруг шеи, как удавка, сжал горло липкими пальцами, не давая вдохнуть.

Её накрыло волной дрожи, и по сердцу полоснуло ножом — беги!

От неожиданности она выронила фигурку и закашлялась, хватаясь руками за горло.

— Боги милосердные! Это что ещё такое! — Кэтриона откинулась на спинку скамьи, глубоко дыша, еле справившись со спазмами в горле.

Такое с ней было впервые. Память вещей редко хранит запахи и ощущения, только звуки и картинки. Но это было ни на что не похоже. Не было ни звуков, ни картинки, были только ощущения и запахи, словно она вдруг влезла в кожу того, кто всё это чувствовал, а не просто смотрела со стороны.

Снова взяла лошадь в руки. В этот раз она будет осторожнее...

Таверна. Люди за столом, всё как в тумане или в хлопьях ваты, лиц почти не различить.

—…ковен ведьм…

—…святой отец против ковена…

Играют в карты? Ну конечно! Это же турнир!

И вдруг чётко проступило лицо одного из игроков: высокий лоб, тонкий нос с горбинкой, презрительная усмешка на губах, волосы стянуты чёрной лентой. Взгляд не добрый, да и вообще он похож на пирата…

— Сейд… Убирай его…

Чей-то тихий голос. Странный голос, будто она его уже где-то слышала. Да, так и есть, это же голос хозяина деревянной лошадки — убийцы Крэда!

И снова запах дыма, правда, уже не такой явный…

А дальше — темнота.

Кэтриона открыла глаза. Сложила вещи в сумку и пошла на конюшню. Осмотрела седло, упряжь и плащ, но они не сказали ей ровным счетом ничего.

Кто бы он ни был - убийца Крэда - он точно знает, как не оставлять следов, даже таких, как память вещей, к которым прикасался. Она вспомнила медальон Гайры, который хранил в себе так много всего. А этот убийца — не обычный пёс, не из тех, кто умеет только выбивать долги из селян да махать мечом. Похоже на то, что он знал, кто такой Крэд на самом деле, иначе не был бы так осторожен. Аптекарь называл его «милорд», у него есть слуга — таврак, и он умеет прятаться от таких, как Кэтриона. А ещё карточный турнир, но сам он не играл…

В Рокне не так много аптек, так что она легко найдет аптекаря, да и баночка деревянная подскажет. Ещё таверна, где проходил турнир. Бордель и Гильдия оружейников, главное — не нарваться на Гайру.

Она закрыла глаза, положив руку на шею лошади, попыталась вспомнить, как же он выглядел…

Он на полголовы выше неё, ловкий, вёрткий, сильный, худой. Волосы чёрные. Глаз в темноте она не рассмотрела. Ещё есть его конь. Довольно приметный. Бордельный пёс может его узнать, если, конечно, не вспомнит её удар в пах.

Она найдет его. Найдет обязательно. Найдет и убьет.

— Кто же ты такой? — прошептала Кэтриона, держа ладони на седле и пытаясь вытащить из вещей ещё хоть какие-то крохи памяти, но в ответ только конь отозвался ржанием.

Он ведь с лёгкостью убил бы её, если бы не этот конь, который спутал его планы.

— Ты меня спас, дружок. Спасибо тебе за это. Ну и как мне тебя называть? — она открыла глаза и похлопала коня по гриве.

Когда она собралась просмотреть бумаги Крэда, её вызвали к Магнусу.

Старший аладир стоял у окна в библиотеке, разглядывая тающие в дымке скалы одного из островов. Он повернулся, услышав её шаги, и Кэтриона сразу всё поняла. Никогда ещё лицо Магнуса не было таким мрачным.

— Значит, всё правда? — спросила она, остановившись у стола со свитками.

— Не то чтобы всё, но мне кажется, в чём-то ты была права. Идем.

Они шли к башне длинными коридорами, затем преодолели триста пятьдесят восемь ступеней наверх, и дальше — через самый прекрасный сад в мире, вскормленный тысячи душ послушников Ордена.

Кэтриона никогда не бывала здесь — доступ внутрь только избранным. И воображение рисовало разное, но внутри башня оказалась обычной библиотекой. Кругом лежали тубы и кофры со свитками, вдоль стен — сундуки и полки с книгами в переплетах из толстой кожи. На большом столе — астролябия и планисфера, а на стенах — карты. Вверх уходила лестница, по которой астролог поднимался к маяку и следил за звездами. Они прошли сквозь большой зал и открыли потайную дверь.

Кэтриона видела печать впервые. Она была большой, наверное, с две ладони, и похожа на лист клевера с четырьмя лепестками. Но она никогда бы не подумала, что печать, которая держит запертыми двери в другой мир, будет выглядеть так обыденно.

— Ты знаешь историю этой печати? — спросил Магнус, став рядом с постаментом, на котором она лежала.

— Нет.

— Чуть позже я тебе её расскажу. А пока смотри, - он провёл рукой над лепестками, - вот это — четыре Стража, а в центре должно быть Сердце. Посмотри внимательно, ничего не кажется тебе странным?

Он успел перехватить руку Кэтрионы и воскликнул:

— Не трогай! В них столько памяти, что это может тебя убить. Просто поднеси руку, не касаясь.

От лепестков шла сила, и Кэтриона закрыла глаза.

— Что ты чувствуешь? Расскажи.

— Ветер... Морской бриз... Песчаная буря... Метель…

— Всё верно. Это Страж Востока. Дальше.

— Тепло. Солнце… Горит огонь, течет лава…

— Да. Это Страж Юга. Дальше.

— Гроза над морем. Водопады…

— Это страж Запада. Дальше.

Кэтриона открыла глаза. Её рука над четвертым лепестком печати ничего не чувствовала.

— Ничего. От этого лепестка — ничего.

— Уверена?

— Да.

Магнус дотронулся до лепестка и вынул его из углубления.

— Она не цельная? — спросила Кэтриона удивленно.

— Печать? Нет, её скрепляет Сердце. Соединяет все силы вместе.

— А что такое Сердце?

Углубление в центре печати было пустым.

— Сердце, это Зелёная звезда — Источник вед. Возьми, — аладир протянул ей лепесток, — что ты чувствуешь?

Она взяла его осторожно, подержала в руках, закрыла глаза. Что-то различить было почти невозможно, слишком уж размыто, но кое-что она всё-таки увидела.

— Мальчик вращает гончарный круг.

— А ещё?

— Что-то обжигает в печи. Красит. Пять ланей. И…

Она открыла глаза, посмотрела на Магнуса.

— И?

— …его убивают.

— А дальше?

— Всё. Дальше — темнота. Это обманка, Магнус, не печать, а сделанная на заказ копия.

— Сколько лет этим воспоминаниям?

— Не могу определить, след очень мутный. Видимо память стёрли. Но точно больше десяти лет.

— Страж Севера, — задумчиво произнес аладир, забирая лепесток из рук Кэтрионы, — прайды Тверди. Ибекс, Тур и Лань.

— И что это значит?

— Это значит, — воскликнул аладир, сжимая лепесток, — что провалиться мне в Дэйю! Как же мы были слепы!

Глава 5. Все хотят быть в курсе событий

Кэтриону в зал не пустили. Совет проходил при закрытых дверях. Но Магнус велел держаться поблизости, и она устроилась в нише большого стрельчатого окна, прямо напротив дверей, ведущих в малый зал.

Она видела хмурые лица Старших Стражей, как они стояли в коридоре по двое, тихо переговариваясь друг с другом. Соколы и бойцы Ордена — Ба́йса, Э́мунт, Ро́шер и Ксайр. Каждый из них руководил четвертью крыла и отвечал за свою территорию. Появился магистр, и они склонили головы, приложив руку к сердцу. Он шел медленно, горбясь и опираясь на трость. Его белый плащ был короче, чем у других рыцарей — ноги держали магистра с трудом и потому полы плаща укоротили специально, чтобы он на них не наступал. Его волосы давно выбелило время, и кожа стала похожа на пергамент, и лишь глаза оставались всё такими же яркими — слишком синими и молодыми для его изборожденного глубокими морщинами лица.

Сколько ему лет? Много. Очень много. Так много, что уже даже чудесница Адда своими микстурами с трудом поддерживает жизнь в его теле. И иногда Кэтрионе казалось, глядя в эти глаза, что магистр рад был бы перестать следовать указаниям Адды.

За магистром шли астролог со свитком в тубе и старший казначей. Поодаль: Магнус — командор крыла Сов и главный разведчик Ордена, Адда — старший лекарь, Пе́тра — куратор Обителей Тары и Кмирр — старший настоятель над послушниками. Замыкала процессию Ребекка — глава дипломатии Ордена, прекрасный эмпат, и королева лжецов, как называл её Магнус.

Двери закрылись, а Кэтриона взялась за сумку с бумагами Крэда. Совет будет долгим, и у неё есть время, чтобы узнать, зачем же он её искал.

Первым попался свиток с отчетами перед казначеем Ордена о потраченных деньгах: свечи, мыло, провизия, овес, мазь от больных суставов — ничего интересного. Затем доклад Магнусу за неделю о всплесках. И он был длинным. Перед осенним карнавалом и Балом невест город бурлил, а Крэд не отличался лаконичностью. Он подробно перечислял всех торговок приворотным зельем, продавцов амулетов на удачу, разорви-корня и камней от сглаза, и каждый случай он сопровождал подробным описанием одежды и внешности подозреваемых, и даже цвет склянок упоминал, в которых продавалось зелье. Большая часть из этих людей была, конечно, просто мошенниками, и о них и вовсе можно было не писать, но Крэд всегда отличался педантичность и следовал протоколу.

Хоть двери и были прикрыты плотно, но обостренный слух Кэтрионы всё же улавливал восклицания и обрывки фраз.

— …да как ты смеешь! — гремел голос Ксайра.

— …прошу успокоиться…

— …лаарцы? И, по-твоему, Ксайр, это моя вина? Да, они писали! Но Север — вотчина Рошера, и, как мы знаем, ни один случай не подтвердился, — мягкий голос Ребекки.

Кэтриона отложила отчеты — ничего интересного, обычная рутина, которую поручают новичкам. Почему этим занимался Крэд? Когда-то давно он служил у Магнуса, а после того, как Магнус стал главным разведчиком и его место занял Байса, всё равно сохранил хорошие отношения с бывшим командором. Он ведь он не просто так скрывался под личиной обычного горожанина. Интересно, за кем он следил?

Она спросила об этом у Магнуса напрямую, но тот ушел от ответа.

— …может быть, ты знаешь лучше нас, когда это произошло? — снова голос Ксайра.

— На что ты намекаешь? — рыкнул Байса.

— …не время сейчас…

— Полагаю, мы должны выяснить всё поэтапно, — снова умиротворяющий голос Ребекки. — Но печать найти важнее всего!

Из всех бумаг Кэтрионе показались интересными только две: тщательно переписанные портовые книги со списками пассажиров, прибывших на ашуманских кораблях, и черновик письма, адресованного Магнусу.

Списки — длинные вереницы имен, сословий и профессий, а ещё даты прибытия, были составлены убористым почерком Крэда. Имен было много. Книги оказались переписаны почти за семь лет, и свитков этих в её сумке было большинство. Часть из них Крэд пометил какими-то значками. Кэтриона закрыла глаза, положив ладонь на бумаги, и попыталась уловить частички памяти...

Шелест волн, скрип уключин и доносящаяся издалека брань грузчиков. Порт. Несколько ланей падают на стол, и старые книги в переплетах из телячьей кожи отправляются в сундуках из каморки портового смотрителя в карету. Крэд, скрипящий гусиным пером, бормотанье, свеча, но в книгах так много всего — вереницы лиц, бесконечные корабли под красными и белыми парусами, бочки, тюки, ящики, сундуки, и люди, люди, люди…

— Кого же ты искал? — спросила Кэтриона вслух.

Но в бумагах ответа не было.

— … пока что мы все не в безопасности, и нужно найти убийцу — это важнее всего, — голос Магнуса.

— …ты же слышал, что говорят звёзды? Разверзнутся врата! Нужно найти печать! — настойчивый голос Ребекки. — А убийцей займутся вон пусть хоть костоломы Рошера!

— …когда Боги хотят наказать — они лишают разума!

— …после того, как мы столько лет не замечали Зверя у себя под носом? Я — Страж Севера, и я столько лет этого не видел! Я хочу его найти! Кого видела твоя шейда в Брохе? Кто-то с ирдионским огнем разгуливает у нас на заднем дворе, и мы об этом ничего не знаем! — Рошер возмущен. — Он мне нужен! Я должен знать, кто стоит за этим Зверем! И я не могу ждать!

— …полагаю, искать печать и убийцу нужно одновременно, — голос Ребекки снова перекрыл все другие голоса. — И искать печать нужно с помощью людей Магнуса, это дело Сов, а не Соколов.

— …и ты не права! Нужно поднять всех! Каждого! Каждого бойца!

Черновик письма Магнусу занимал четверть листа. Начала у письма не было, видимо, осталось на другом листе.

«… и по вашему поручению, разговаривал с настоятельницей Айлин из Обители Тары в Рокне. Она почти не помнит того, что произошло, говорит, восемнадцать лет прошло (можно было бы прислать шейду, чтобы её прочесть), помнит только то, что девчонка сбежала. Но мне удалось забрать у неё одну вещицу, которая принадлежала девчонке, это может быть полезным, если прочитать её память…».

Далее письмо было перечеркнуто, но поскольку половина листа осталась чистой, а Крэд был страшным скрягой, то, вероятнее всего, он оставил его для других пометок.

Крэд разыскивал кого-то для Магнуса? Интересно. Кто эта «девчонка»?

Байса и Магнус не слишком друг друга любили, а значит, Крэд делал это втайне от своего командора, и по старой дружбе.

…поднять всех? Послушай, — Ребекка говорила мягко, обволакивая своим голосом, словно патокой, — представь, что начнется, если весть об этом просочится куда-то за стены этой комнаты? Только ленивый не бросится искать нашу печать. Набегут ашуманские колдуны, из-под полы начнут предлагать подделки, и в этом шуме потеряется любой стоящий след. Понимаешь? Нам ни к чему лишний шум. Никто! Никто, кроме тех, кто в этой комнате, не должен об этом знать. А главное, подумай, как мы будем выглядеть в глазах других? Над нами будут смеяться все от Эддара до Скандры! Я не могу допустить этого!

— …она права…

— …но как?

— …мы сохраним это в тайне?

На дне сумки лежала шкатулка. Маленькая деревянная шкатулка из тика, украшенная переплетением змей в виде восьмерок. Ашуманский узор. В Ашумане змея — священное животное. И шкатулка эта не простая, с секретом.

Кэтриона повертела её, закрыла глаза, осторожно опустила щиты — мало ли что может быть внутри. Но шкатулка молчала. Никакой памяти. От неё шло лишь слабое свечение, а значит, внутри что-то есть. Что-то особенное.

— Как же тебя открыть? — спросила Кэтриона вслух, водя пальцами по гладкой лаковой поверхности.

Сломать нельзя, на то и нужны такие шкатулки, чтобы тайное оставалось тайным. Но она всё равно разгадает её секрет, нужно только время.

Двери открылись.

— Кэтриона? Зайди.

Она бросила шкатулку и бумаги в сумку.

В зале было сумрачно, в открытые окна задувал тёплый ветер с моря, чуть шевеля кисейные занавеси. Кэтриона окинула взглядом комнату. Под куполом зала висела тяжёлая люстра с двенадцатью рожками. На стенах — фрески с изображениями событий из Летописи Ордена, и портреты магистров, взиравшие на всё отрешенно. А за столом хмурые лица, которы смотрели на Кэтриону так, словно это она была виновницей всех навалившихся бед.

Хоть она всего лишь вестница. Гонец. Но именно гонцов всегда хочется убить первыми.

Вот же не повезло.

Она остановилась, не дойдя до стола, и поправила сумку на плече. Ей навстречу встала Ребекка и улыбнулась. Улыбка у неё была тёплой, но Кэтриона знала, что это лишь маска. У неё много масок, и это сопереживание лишь одна из них — на самом деле Ребекку волнует лишь Ребекка и её положение в Ордене. Если бы Кэтриону сейчас повесили здесь на благо Ирдиона, то она бы даже бровью не повела.

— Тебе выпала великая честь…

Великая честь? Ей выпала великая честь.

Так называлось то, что ей поручили.

Когда закончился Совет, была уже ночь.

Кэтриона ушла до его окончания, и дожидалась Магнуса в его покоях. Он вернулся уставший, хмурый и злой, сел в кресло, и некоторое время смотрел в окно, барабаня пальцами по столу. А Кэтриона молчала, зная, что не стоит прерывать размышления аладира.

— Забудь всё, что тебе сказала Ребекка, — произнес он, наконец, забросив ногу на ногу. — На рассвете выезжай в Рокну, мне нужно, чтобы ты нашла убийцу Крэда. И как можно скорее. Это сейчас самое главное.

— А печать? — удивилась она.

— Печать? — Магнус усмехнулся. — Ты сказала, что этим воспоминаниям больше десяти лет, мы прожили без неё десять лет, проживем и ещё пару недель.

— Но… как же предсказания астролога? А Зверь?

Магнус был чем-то расстроен, и похоже что совсем не пропажей печати.

— Наш астролог предсказывает хляби небесные каждое полнолуние, летом — засуху, зимой — ледяной мост через всё море до Ашумана, но я что-то не припомню, чтобы хоть раз это всё сбылось. Звезды есть звезды, они лишь говорят о том, что может случиться, — Магнус перевел взгляд на Кэтриону и добавил тише, — а может и не случиться. Главное тут — это самое «может». А я верю в то, что всё зависит от нас. Так что, думаю, пара недель у нас все-таки есть.

Кэтриона смотрела на аладира, и у неё было странное чувство. Ей казалось, что она совсем не понимает того, что происходит, не понимает того, что она слышала сквозь двери малого зала, и того, что говорила ей Ребекка от лица Совета.

— Почему это так важно? Найти убийцу? Магнус, расскажи мне то, чего я не знаю…

Он посмотрел на неё взглядом полным печали.

— Ты знаешь всё, что тебе нужно знать, — словно отрезал, — остальное тебя не касается. Так что поезжай утром. Мне нужно имя убийцы. Пока след ещё свеж, и ты подобралась к нему очень близко. Я думаю, это не займет много времени, а потом займешься печатью. Какой у тебя план?

— Воспоминая от вещей убийцы дали кое-что. Так что начну с Гильдии оружейников, потом комната Крэда, карточные турниры, аптекарь — у меня много следов.

— Я дам тебе кого-нибудь из соколов.

— Нет, — ответила Кэтриона, — мне не нужно лишнее внимание.

— Да, ты права, пожалуй. Но только… ты должна помнить, что этот убийца, если он узнает тебя, если решит, что ты его видела — он может захотеть убить и тебя.

— Было темно, он меня не мог разглядеть. Да и не знал он, кто я. Нет, мне не нужны сопровождающие. Я… лучше одна.

— Как знаешь. Только у Тайлы не показывайся. В Рокне у меня есть человек, он всем тебе поможет. И ещё…

Магнус встал, подошел к окну, посмотрел на тёмное море, тихо вздыхающее у каменных стен.

— …раз уж ты едешь в Рокну. Там как раз начинается Бал невест и маскарад. В этом году будет королева — соберется весь свет. И ты можешь встретить того господина, которого видела в Брохе на постоялом дворе. Пожалуй, это будет первый шаг в истории со Зверем. Я дам тебе женщину — местную сваху, она всё устроит. Но сначала — убийца Крэда. И… не стоит разочаровывать Ребекку — если она спросит, скажешь ей, что занимаешься печатью. А если найдешь этого человека — немедленно сообщи мне...

Когда она уходила, Магнус спросил уже в дверях:

— Ты нашла что-нибудь в бумагах Крэда?

— Ничего стоящего. Одни портовые книги. Не знаю, что он хотел в них найти.

Кэтриона ушла в недоумении. Убийство Крэда хоть и неприятное событие, но в чем такая уж его важность? Вокруг предостаточно тех, кто ненавидит рыцарей Ордена, тех, чьи дома сожгли и чьих родных обвинили в колдовстве. Месть выглядела бы вполне логично. И ловить мстителей вообще дело Тайной стражи, ну или Байсы с его соколами — Рокна его территория. Но Магнус что-то знал… и не говорил.

И она впервые ему соврала, сказав, что ничего стоящего в бумагах не было. От этого внутри осталось неприятное ощущение.

Она вернулась в свою комнату, и только бросила сумку на стол, как в дверь осторожно постучали, и тут же в комнату проник нежный фиалковый запах - вошла Ребекка.

Она сменила парадное одеяние на длинную тунику, распустила чёрные волосы и сейчас казалась гораздо моложе своих лет. А хотя… сколько ей лет? Когда Кэтриона впервые попала в Орден, Ребекка была точно такой же: красивой, умной и лживой. Вернее, дипломатичной. И с тех пор она нисколько не изменилась.

— Я хотела поговорить с тобой… без мужчин. Я присяду? — улыбнулась она, села на стул, не дожидаясь приглашения, и стала поигрывать кистями пояса.

Она могла бы не спрашивать разрешения, она могла бы просто вызвать Кэтриону в свои покои, но снизошла до того, чтобы явиться лично. Значит ей что-то нужно. И очень сильно.

Её голубые глаза были прозрачны и чисты, а лицо — с него только писать картины грешниц. Или мучениц — зависело от настроения Ребекки. И говорила она, будто кошка ступала по песку мягкими лапами, тихо и вкрадчиво.

Кэтриона прислонилась к стене, скрестив на груди руки.

— Ты же понимаешь, как важна эта печать? — спросила Ребекка, окидывая взглядом комнату.

— Понимаю.

— И если кто-то узнает о её пропаже… наша слабость станет очевидной. Кэтриона, мы сейчас очень уязвимы — магистр стар, а командоры слишком честолюбивы и думают только о себе, о том, как занять его место. И никто не думает о чести и интересах Ордена…

Кроме тебя…

— …Если кто-то узнает о нашей слабости — завтра убийц рыцарей может стать гораздо больше. Поэтому — никто узнать не должен, — Ребекка встала и принялась ходить по комнате, — то, что лаарский Зверь один и появляется лишь на границе, иногда убивая селян — это хороший знак, потому что попади печать в умелые руки… Ты же понимаешь, что было бы? И что будет, если она всё-таки в них попадет. Ты видишь Дэйю и знаешь, что может оттуда прийти. Ты должна бросить всё, Кэтриона, не слушай, что говорит тебе Магнус или Рошер, что надо искать убийцу или Зверя, слушай своё сердце. Там внутри правда, — Ребекка приложила руку к груди, — ты понимаешь, что всё в опасности. И нет ничего важнее, чем печать. А я могу тебе помочь в поисках, скажи лишь, что нужно.

Кэтриона прищурилась.

— А взамен я должна…

На лице Ребекки промелькнула отдаленная тень досады.

— Ты же можешь держать меня в курсе того, что найдешь? Минуя Магнуса. Это ведь не трудно?

Не трудно...

Она дотронулась до руки Кэтрионы своей холёной ладонью. И слушая эти слова можно было подумать, что судьба Ордена и всего мира лежит на хрупких плечах двух женщин: её и Кэтрионы.

Но Кэтриона знала — это просто эмпатия. Способность Ребекки заставлять всех вокруг думать, так как ей нужно. И верить в это. Она не боится дотрагиваться до Кэтрионы, она слишком умна и сильна, чтобы можно было прочесть её тайны одним прикосновением.

Но Магнус просил не разочаровывать её, и Кэтриона пообещала сделать всё, что она просит.

Ребекка ушла, оставив за собой запах фиалок и гвоздики и ощущение того, что комната наполнена мёдом, а Кэтриона в нём — увязшая пчела. Она вышла на воздух, присела во внутреннем дворе, обдумывая произошедшее.

Но одиночество продлилось недолго. За ней пришел послушник и отвел её к Рошеру.

— Я искал тебя, — аладир сидел за столом из тёмного дерева и что-то писал. А как только Кэтриона вошла, встал ей навстречу и указал рукой на плетеные кресла у окна.

— Садись. Я хотел поговорить с тобой кое о чём.

— О Звере, да?

— Да. Ты же понимаешь, как я теперь выгляжу? Я — Страж Севера, и столько лет ничего о нем знал! — в голосе Рошера прозвучала горечь.

— В этом нет твоей вины, кто-то заметал следы и делал это очень хорошо, — ответила Кэтриона устало. — К тому же идет война, многое списывают на зверства воюющих сторон.

— Но мы-то понимаем, что могли заметить это и раньше! Я вот что хотел… Этот Зверь… Мне нужно, чтобы ты нашла этого человека. Того, кого ты видела на постоялом дворе в Брохе. Просто узнай, кто он, а дальше я сам.

— Я должна искать печать, ты же слышал Ребекку.

— Да, но ведь печать как раз и может быть у того, кто управляет Зверем! Сама подумай: разве открытие Врат и пропавшая печать — это случайности? Или совпадения?

— Может быть. А может и нет. Это не быстро, мне нужно будет ехать на границу к Лааре, искать места, где были нападения Зверя, спускаться в Дэйю, смотреть ауру, только тогда я смогу сказать точно… А пока, всё непонятно.

— Я дам тебе людей в Брохе, в И́рхе, в Хаа́бхейне… что нужно — скажи.

— Только после печати.

— Послушай, Кэтриона, тут всё не так просто. Не слушай Ребекку, её заботит только то, как она выглядит в глазах коринтийской знати, королей по обе стороны моря, верховных джартов и главы Храма. А Зверь… Он убивает людей, понимаешь? А ведь мы давали клятву. Это наше предназначение — стоять на страже. Ты должна найти этого Зверя, найти с кем он связан, Кэтриона. Потом уже печать, потом всё остальное!

Она посмотрела в тёмные глаза Рошера. Его лицо всегда было грустным. Он заправлял волосы за уши, слишком большие для его маленького заостренного к подбородку лица, и тёмные кудри, падая на лоб, придавали ему сходство с каким-то странным зверем. На его синем хитоне поблескивала печать стража, и Кэтриона вздохнула, глядя на неё.

Они слишком сильно в неё верят. Да, она многое видит и чувствует, она умеет находить вещи и людей, но она не всесильна!

— Что, если попросить кого-то из старших жрецов? Я же не одна шейда…

— Кэтриона, так глубоко в Дэйю, как ты, никто не сможет пойти, ты ведь знаешь. И я прошу тебя, не только как аладир, но и как брат, мы ведь связаны клятвой, это наш долг…

Магнус тоже брат, а Ребекка — сестра, как и все остальные…

Он ещё долго говорил о долге и клятве. И в чем-то он был прав. Она и сама думала, что пропавшая печать так или иначе связана со Зверем.

— И я хотел попросить тебя… Я понимаю, что ты служишь у Магнуса, но ты ведь можешь держать меня в курсе того, что найдешь? — спросил он негромко.

А вот это было уже даже не смешно. Кэтриона понимала, что каждый хочет быть осведомлен лучше других, понимала, что каждый из них надеется иметь в рукавах больше козырей, ведь магистр очень стар и скоро его место освободится, но…

Они ведь все давали клятву, не только она. О том, что будут стоять на страже до последней капли крови. А выходит…

— Хорошо.

Она согласилась. Она не станет спорить — так будет проще. А там уж как получится.

Кэтриона вышла из покоев, спустилась к морю и окунула руки в воду. Вода была прохладной.

Вода очищает и уносит чужую память.

— Как перевезти козла, капусту и волка, — произнесла она вслух с усмешкой.

Найти печать, убийцу и Зверя. И сделать это всё одновременно и как можно быстрее. И никому не говорить. Кроме Магнуса, Ребекки и Рошера. И никто не должен знать о том, что другой тоже знает…

Всех заботит что-то своё: собственная честь, мнение королей, какие-то тайны. А ей придется спускаться в Дэйю. И смотреть чудовищам в глаза. Кто-нибудь из них хоть раз видел их так, как видит Кэтриона? Впрочем, глупо ждать жалости от Ордена.

«Без любви, без жалости, без страха».

Вода вдруг вернула воспоминания…

Кэтриона тогда была послушницей всего год, шла с кувшином наверх, мысленно считая ступени. Страх уже не делал пальцы ледяными, наоборот, страх, казалось, переродился — превратился в цепкие когти на ногах, заставляя их буквально вгрызаться в шершавый песчаник.

…триста пятьдесят восемь…

Только она шагнула на верхнюю ступеньку, чья-то жилистая рука схватила её за запястье.

— Иди сюда, девочка, — костлявые пальцы сдернули с глаз повязку, — я вижу, в тебе есть Искра.

Э́рионн. Старая ведьма — так называли её между собой послушники. Она перехватила Кэтриону за локоть и потащила в башню.

— …ты уверена?

— У неё есть третий глаз, его нужно только открыть, — скрипела Эрионн надтреснутым голосом.

— Мы бы заметили Искру раньше.

— Вы не заметили, она глубоко спрятана, но я вижу…

Кэтриона слышала обрывки разговора, стоя у входа и надеясь, что её сейчас отпустят.

Не отпустили.

Сколько она провела в башне? Это время стерлось, спуталось, превратилось в серое пятно.

Боль была дикой. Она накатывала волнами и откатывалась назад, совсем как прибой. Она разрывала внутренности и пыталась пробиться сквозь голову куда-то вверх, и Кэтрионе казалось, что сквозь неё прорастает огромное дерево. И иногда становилось невыносимо настолько, что однажды она стала биться о камни головой, надеясь, что либо боль пройдет, либо она разобьет себе череп и умрет.

Эрионн была беспощадна, а третий глаз всё никак не хотел открываться.

Ах, почему она не упала со скалы с кувшином? Несколько мгновений и всё…

Её приковали цепями, чтобы она не навредила себе. Она кричала, выла, плакала, просила, умоляла, угрожала…

Всё было бесполезно. А в ушах до сих пор стоял голос старой ведьмы:

Не сопротивляйся, девочка.

Она и не сопротивлялась. Она бы сделала, что угодно, но не знала, как.

Цепи истирали руки и ноги до костей, и каждый день послушницы Адды накладывали на эти места заживляющие повязки, стараясь не глядеть ей в глаза и не слушать её мольбы.

А боль всё не отпускала…

Боль была страшным зверем, живущим где-то внутри, и иногда, в редкие моменты ясности сознания, ей казалось, что Эрионн и есть этот зверь, который проникает в её голову и разрывает её когтями.

Однажды ей удалось разбить глиняную миску и спрятать кусок от неё с острым краем. А когда все ушли, она сделала глубокий надрез на руке и с облегчение почувствовала, как затуманивается сознание, и вместе с кровью утекает и боль.

Но её спасли. И больше не оставляли одну.

Её заставляли пить тёмное варево и чертили на лбу какие-то знаки, и боль возвращалась снова.

— Всё ещё сопротивляется?

— Да

— Откуда в ней столько силы? И так глубоко?

— Не знаю.

— Увеличь дозу.

— Она может умереть.

— Если она не пройдет путь до конца, она и так умрет, так что увеличь дозу.

Голоса приходили и уходили, и каждый раз они хотели, чтобы она сдалась. Она бы и сдалась, если бы знала, как. Варево, которым её поили, приносило всё новые и новые муки, её выворачивало наизнанку, и она не могла даже есть. И это было хорошо. Значит, ей недолго осталось.

Время шло, и она уже редко приходила в себя, и однажды Эрионн принесла камень, приложила его ко лбу Кэтрионы со словами:

— Больше я ничего не могу сделать.

А потом нахлынула боль, с треском разрывая остатки сознания, и Кэтриона вдруг провалилась куда-то в темноту и увидела…

Он был красив. Белоснежная шерсть, отливающая инеем, глаза — кристаллы самого синего льда, и алмазные клыки, острые, как кинжалы. Когти. Хрустальные когти длиннее её пальцев. С клыков капала слюна, а холод, льющийся из глаз, казалось, заставлял каменеть даже огонь. И она не видела ничего красивее и страшнее этого зверя. Она вскрикнула и бросилась бежать, но хрустальные когти успели задеть её спину.

Она очнулась.

Дёрнулась с такой силой, что вырвала из стены железный крюк, на котором держалась цепь, и увидела, как кровь льется на пол. Когти прошлись по спине и плечу, и даже бедро располосовали почти до колена. И было больно.

Но боли, той дикой боли, что раньше разрывала её на части, больше не было. И лишь только зуб на зуб не попадал от страха.

В тот день она снова вышла на солнце, тощая девочка, едва передвигавшая ногами, она держалась за стену, и сил ей хватило лишь дойти до каменной скамьи у входа в башню. Но послушник, которого поставили за ней присматривать, высокий юноша, гораздо старше неё, он назвал её «джарти», а это было обращение только к посвященным рыцарям.

С того дня её перевели в Первый круг, и обучением Кэтрионы занялся сам Магнус — только что назначенный старшим аладиром Ордена из крыла Сов.

От воды тянуло прохладой, и она поёжилась.

Не стоит ждать жалости от Ордена.

«Без любви, без жалости, без страха». Это не только его девиз, это то, во что Орден превращает каждого, кого не убила каменная лестница, бесконечные тренировки, варево Эрионн, чудовища Дэйи или людская ненависть. Им нельзя любить. Нельзя привязываться. Нельзя жалеть. И бояться тоже. Потому что они — стражи. Рыцари Ирдиона, что стоят на границе миров.

А кто-нибудь спрашивал её — хочет ли она быть стражем? Она этого не знала. У каждого, кто принес клятву, Орден забирает прошлую память.

Она вытащила руки из воды.

Что ж, она и впрямь начнет с убийцы Крэда, а там как получится. И, пожалуй, лучше поскорее убраться из Ирдиона, пока ещё кто-нибудь не пришел с просьбой держать его в курсе событий.

Что там говорил Магнус? Бал невест? Розовое игристое вино, копченые угри и клубника в меду… Что ж, невестой ей быть ещё не приходилось. Может стоит попробовать?

Глава 6. Наваждение

Воспоминания похожи на хлопья снега…

Или на пепел…

Они падают откуда-то сверху и ложатся медленно, слой за слоем, выстилая гладкое поле, сотканное из тысяч кусочков: эмоций, событий, лиц, поступков…

С годами под тяжестью бесконечно летящих хлопьев нижние слои становятся всё тоньше и тоньше, проседают, вдавливаются друг в друга, искажая старые воспоминания, путая и переплетая их, до тех пор пока они не исчезнут совсем. И глупо надеяться, что она сможет увидеть что-то из того, что случилось больше десяти лет назад. Но Магнус настоял, и на рассвете, перед тем, как уехать в Рокну, Кэтриона снова пришла в башню.

Сквозь узкие окна сочился свет раннего утра, солнце едва показалось из-за горизонта, и где-то вверху на противоположной стене рассыпались мозаикой розовые квадраты света, преломленного стеклом.

Она закрыла глаза и, сведя над печатью руки, осторожно погрузилась в Дэйю.

Дэйя — ничейная территория. Ещё не Нижний мир и не сон, но уже и не реальность. Граница. Сумрачные поля, покрытые серой травой — снизу туман, сверху облака, и не понятно где кончается одно и начинается другое. Нити событий и хлопья воспоминаний, чьи-то ауры — движущиеся тени, пятна света от всплесков магии и чернота от пробоев. Дэйя похожа на карту. Нужно только уметь её читать.

А ещё… там она не одна.

В Дэйю спускаются не только такие, как Кэтриона, туда поднимаются и те, кому тесно в Нижнем мире. И лучше с ними не встречаться.

Первое погружение Кэтрионы, тогда, когда Эрионн поила её своими чёрными зельями, чуть не стоило ей жизни. Замешкайся она тогда хоть на мгновенье и хрустальные когти прекрасной твари разорвали бы ей горло.

Печать была погружена в сон. В сумрачном свете Дэйи она была похожа на огромную дверь со старыми ржавыми засовами, в паутине и пыли. Дверь, которой никто не пользовался тысячу лет. В Дэйе всё выглядит символично, вернее, так, как ты сам себе это представляешь, и воображение Кэтрионы создало из печати дверь. Вокруг неё слабо дрожал голубоватый свет, просачиваясь сквозь старое дерево.

Она осторожно её коснулась.

Воспоминания начали разворачиваться, как лепестки цветов. Одни и те же лица мелькали, сменяя друг друга: послушники, аладиры, магистр… Она погружалась глубже и глубже, перебирая день за днем, месяц за месяцем. Менялся свет вокруг, времена года, и в какой-то момент она видела печать целиком — четыре лепестка, а потом одного из них просто не стало. И больше никаких следов.

Кто-бы ни взял печать, он умел оставаться незаметным. Ей придется разочаровать Магнуса и Ребекку. Она действительно не знает, с чего начать поиск.

Кэтриона открыла глаза. Бессмысленно пялиться в серый туман и бродить вокруг молчаливой двери. Хотя, можно попробовать кое-что новое. Она подсмотрела это у одной старухи — древнее таврачье волшебство.

Поисковая нить.

Так тавраки находят отбившийся от стада скот. Вещи и животные, да и люди, которые были рядом друг с другом достаточно долго, остаются связанными ещё некоторое время и по этому следу их можно найти. А лепестки печати были связаны не одну сотню лет. Возможно, у неё есть шанс. Маленький, но почему бы не попробовать?

Тавраки всегда делали нить из конского волоса, и Кэтриона прихватила с собой пучок из гривы её новой лошади.

— Ну что же… посмотрим.

Когда она закончила, колокол на башне прозвонил один раз, возвестив сбор послушников у колодца. Кэтриона проколола палец, и капля крови упала, скрепляя и оживляя нить. Она сжала её в ладони — тепло…

Получилось!

Куда приведет эта нить — неизвестно, но пока это единственное, за что ей удалось зацепиться.

На выходе из башни она остановилась и посмотрела на море. Утро уже было в полном разгаре. Вереница послушников в полотняных одеждах с кувшинами на головах длинной гусеницей ползла по ступеням мимо башни на вершину горы к главному саду.

Кэтриона окинула взглядом их, белесую дымку облаков над горизонтом, чахлые деревца олив за стенами Большого Двора и пошла вниз по лестнице. Она, как ласточка над обрывом, легко скользнула по самой кромке ступеней, в то время как послушники со своими кувшинами жались к стене. Под ней пропасть такая, что захватывает дух, но ей не страшно — эта лестница пройдена ею столько раз, что смотай ее путь в бечеву, хватило бы от Эддара до Скандры.

Она спрятала нить в кулон и направилась к Магнусу попрощаться. Когда она вошла, он что-то писал, быстро и сосредоточенно. И в этот раз, как ни странно, расщедрился:

— Что тебе понадобится в Рокне? — спросил, не отрывая взгляда от письма.

— Просить, что угодно?

— В пределах разумного, — ответил он, продолжая писать.

— Деньги. Карета. Платье.

Магнус поднял голову и усмехнулся криво, одним уголком рта.

— И это всё, что тебе нужно, чтобы спасти честь Ордена?

— Сковородку я добуду в бою, — усмехнулась она в ответ.

— Возьми, — Магнус протянул ей свиток, — это письмо к нашему покровителю в Рокне, князю Зе́фери Те́кла. Он поможет тебе, даст всё, что нужно. А я буду ждать хороших новостей.

— Надеюсь, что они будут.

***

Этой ночью Рикарду приснились змеи. Ашуманский обряд посвящения.

Он снова стоял в центре ямы и молчаливый хитт с глазами, густо подведенными черным, бросал их вниз одну за другой: сначала обычных серых гадюк, укус которых, конечно, болезненный, но не смертельный, затем щитомордников с чёрными пятнами на грязно-желтой коже, огненных змей с яркими красными полосами…

Они извивались, ползли, кусали друг друга, а невозмутимый хитт всё бросал и бросал их сверху, последней была кобра — убийца змей. Она раздувала капюшон и покачивалась, обнажив острые зубы, а затем нападала, убивая всех: щитомордников и гадюк, гюрзу, эфу, полоза…

А Рикард стоял неподвижно в центре ямы. Замерев, опустив щиты, погасив малейшие колебания. Думая только о словах наставника.

Ты должен стать камнем. Змея никогда не укусит камень.

Когда он только начинал обучение, они его кусали. И каждый раз он корчился в муках, а наставник давал ему противоядие — ровно столько, чтобы он не умер, но чтобы всё чувствовал. Так в Храме Ашша — Бога Ночи — тренировали осторожность. Со временем тело привыкло к яду. К любому, кроме яда ашуманской королевской кобры.

В этот раз в яме он не боялся и стал камнем, как его и учили. И перестал им быть, когда кобра расправилась с остальными. Тогда он снова стал человеком и напал. И выбрался из ямы с головой королевы змей. В тот день он прошел обряд посвящения. Он стал и́чу — ашуманской тенью, слугой Бога Ночи.

А сегодня змеи вернулись к нему во сне, и одна из них, желтая с черными глазами, укусила его за ногу.

— Проклятье! — он рывком сел на кровати и, уже вонзая кинжал в матрас понял, что это сон, и змеи никакой нет.

Просто ногу свело судорогой, и она болела в том месте, куда его ткнула бариттой позавчерашняя ночная гостья. Альбукер, конечно, кудесник, от его мази рана уже почти затянулась, покрывшись розовой пленкой свежей кожи. Да и тело Рикарда восстанавливалось быстрее, чем тело обычного человека. Не зря же он провел в храме Бога Ашша почти десять лет.

Но в душе он всё ещё чувствовал злость, и весь вчерашний день пытался ходить из угла в угол, хоть Альбукер ему и запретил вставать на раненую ногу. С убийством Крэда он потерял след, и эта женщина не выходила у него из головы.

— Не торопился бы ты, нога ещё должна зажить, — буркнул таврак, глядя, как Рикард собирается.

— Я уже здоров и почти не хромаю, — отмахнулся он от ненавязчивой заботы.

— К ужину ждать или как обычно? — невозмутимо спросил Альбукер из кухни, раскуривая кальян.

— Это уж как пойдет, — усмехнулся Рикард в дверях, — сегодня я должен получить кое-какие ответы. А ты приготовь мой фрак - завтра маскарад, и я собираюсь его посетить.

Завтра Найд обещал представить его королеве. И этого дня он ждал с нетерпением.

Бордельный пес оказался неразговорчив. И даже после того, как в его кошелек перекочевало несколько монет, он говорил неохотно и как-то с опаской. Посетителей ещё не было, служанки мыли полы, стучали палками по развешенным на коновязи коврам и расставляли в вазах свежие цветы. А пес сидел на камне поодаль и полировал свой ятаган.

— Женщина? — повторил он, словно не понимая, о ком идет речь.

— Да, женщина, высокая, стройная, в мужском платье, — Рикард был терпелив.

Он видел, что пес знает больше, чем хочет рассказать, и стоило бы врезать ему, чтобы развязать язык, но было нельзя. И он уронил ещё одну монету.

— Была тут позавчера одна. Бродяжка. Забралась через окно кухни, еду украла и две сковороды, а потом убежала. Полоумная, видать. Распугала всех лошадей.

— Две сковороды?

— Ага.

Рикард засунул руки в карманы.

— Никто её раньше не видел?

— Нет, милорд, говорю же — безумная она, ударила одного из гостей, посуду побила.

— А что мистресса говорит?

— Мистресса была недовольна, — буркнул пёс.

Толку от тебя!

Рикард обошел дом, разглядывая беленые стены и кованые решётки балконов второго этажа.

Залезла в окно кухни? Интересно, каким это образом? Если только она не змея с черными глазами…

Окно кухни было забрано решеткой.

Рикард вошел внутрь, расположился на диване, обитом красным бархатом, и велел служанке позвать мистрессу.

Тайла появилась в шелковом утреннем платье, причесанная, накрашенная, благоухающая духами, от которых у Рикарда зачесался нос — настолько приторными они были, и улыбнулась обольстительной улыбкой.

— Столь ранний гость… Но мы удовлетворяем любые потребности. Чего желает милорд?

— Мистресса Тайла, при всем уважении, но меня привели сюда совсем иные потребности, нежели те, которые удовлетворяет ваше заведение, — он кивнул ей церемонно.

— Какие же? — она присела на край кресла, и в разрезе платья показалась обнаженная до колена нога.

— Женщина из вашего заведения похитила позавчера мою лошадь, и я желал бы её вернуть.

— Одна из моих девушек украла вашу лошадь? — удивление Тайлы было почти искренним.

Почти.

Но она стала теребить пальцами кружево на рукаве.

А ты лжешь…

— Да. Убегала от вас со… сковородками. И взяла мою лошадь. Вы же понимаете, что вашему заведению стоит лучше заботиться о безопасности своих гостей. Пойдут слухи… Посетителей станет меньше, — Рикард улыбнулся холодно.

— Милорд, я готова компенсировать вам ущерб: мои девушки — в любое время…

— В данный момент меня не интересуют ваши девушки, мистресса Тайла, я бы хотел просто получить обратно свою лошадь.

— Сколько? Я заплачу.

— Я бы хотел получить плату с виновницы этого происшествия.

Тайла моргнула и прищурилась лишь на мгновенье, но Рикард заметил её растерянность. А ещё запах.

Страх. Это был страх.

— Милорд, если бы я знала виновницу! Но это была какая-то воровка или бродяжка, наш пёс уже наказан. Так что могу лишь предложить вам компенсацию от своего имени.

Рикард встал.

Он не будет ей угрожать. В свете недавнего происшествия не стоит привлекать к себе внимания, мало ли что она может сказать Тайной страже. Пока бордель пополняет налогами городскую казну, Тайная стража будет на стороне мистрессы. К тому же у таких заведений всегда есть тайные совладельцы, которым дорогу лучше не переходить.

— Хорошо. Когда мне… или моим друзьям понадобятся ваши девушки — я дам знать.

— В любое удобное для вас время, — она снова улыбнулась ему, но улыбка вышла неискренней.

Значит, Тайла её знает. Боится её? Возможно. Учитывая, как та женщина владела оружием. А значит, женщина эта вовсе не бродяжка и воровка. Хотя воровка — да, но, скорее всего, это очень искусная воровка, охотница за чужими тайнами, и она служит кому-то, кто хорошо платит ей за эти умения. И, возможно, Тайла боится её нанимателя.

Позавчера здесь была Гильдия оружейников и Сумрачные псы. Пожалуй, нужно потолковать с Найдом, он знает кое-кого из них…

***

Дом князя Зефери Текла находился в Верхнем городе. Среди тенистых аллей и чистых улиц, вымощенных камнем. Высокий забор, увенчанный поверху кованой решеткой, и тяжелые створки ворот с гербом рода - на золотом блюде выгнувшая спину болотная рысь, каких много водится среди камышей в заводях таласских рек. И у входа два охранника в чёрных тюрбанах и кушаках, с ятаганами на поясе — Песчаные псы.

Дорого платит таласский князь за свой покой.

Внутренний двор в тени деревьев, посредине фонтан, и массивные колонны поддерживают большой балкон второго этажа, уставленный пальмами в кадках. Внутри дом просто поражал своим богатством, особенно золотом. Вернее, его количеством. Посуда, статуи, даже ручки на дверях были золотыми.

Кэтриона усмехнулась.

Не удивительно, что он покровитель Ордена. При таком богатстве следует бояться колдовства со стороны соседей.

Сам князь был уже в годах. Высокий, подтянутый, хоть и наполовину седой, он не производил впечатления старика. И взгляд его глубоко посаженных серых глаз был цепким. Неприятным. Он неторопливо спустился по лестнице навстречу Кэтрионе, взял свиток, который передал Магнус и прочитал его внимательно. Взглянул на Кэтриону оценивающе и махнул рукой слугам.

— Увидите снова Магнуса, передайте, что я рад быть полезным Ордену.

Только и сказал.

Немногословен.

Слуги заметались. Приготовили ей комнату, ванну и накрыли стол. И одна из служанок сказала, что к вечеру придет женщина, которая займется её подготовкой к балу.

Сам Бал невест Кэтриона решила пропустить. Пока след ещё свеж, ей нужно навестить дом Крэда, раз уж поимка убийцы так важна для Магнуса. Завтра маскарад, и королева будет именно на нём, так что она успеет осмотреть её свиту и завтра. Приняв ванну и быстро расправившись с обедом, она поехала в город в поисках хороших новостей.

Но первая новость, которая ждала Кэтриону, оказалась плохой.

Запах гари она услышала уже на перекрестке, и нехорошее предчувствие не обмануло — за кустами мирта, где она позавчера сражалась с убийцей, её встретило пепелище. От дома остался лишь остов первого этажа, выложенного камнем. Сгорело всё, включая пристройки и сараи, и даже странно, что огонь не перекинулся на соседние дома. Пепелище ещё сочилось слабыми струйками дыма, и несколько человек бродило с палками, вороша кучи золы в поисках, видимо, чего-нибудь ценного. И лишь печные трубы, чёрные от копоти, стояли, среди пепла, словно скорбные стражи.

— Что произошло? — спросила она женщину в длинном сером переднике.

Её глаза были красны от слез, а лицо измазано сажей. Рядом, опираясь на палку, стоял старик и девчушка лет восьми.

— Вчера, на закате уже, всё как вспыхнуло, — женщина всхлипнула, — и уж горело… так, будто дом кто хворостом обложил. Враз… всё и сгорело, — она вытерла глаза передником.

— Это всё из-за колдуна проклятого, что жил тут над аптекой, — добавил старик.

— Колдун? — спросила Кэтриона удивленно.

— А я говорил, что это дело рук ирдионских собак!

— Тише ты! — шикнула женщина на старика. — Болтаешь такое вслух! На костер захотел? Старый дурень! Кабы они сожгли! Они только к обеду сегодня приехали!

— Ну а кто окромя храмовников мог такое запалить? Собаки! — старик плюнул на землю. — А колдуна этого твоя сестра на постой пустила! Да всё одно — убили его.

— И кто его убил? Кого-нибудь поймали? — спросила Кэтриона, закусив губу от досады.

Надо было остаться тогда в городе!

— Нечто поймаешь их, нетопырей этих, — ответил охотно старик, — сам он их и привлек своим колдовством, где это видано, чтобы люди так по стенам лазили!

— Так вы его видели? Убийцу?

— Двое их было, — старик подошел поближе, щуря на солнце подслеповатые глаза, — мужик и баба. Может ограбить хотели, может ещё чего… Да только они чегой-то не поделили видать, подрались, и баба убегла вперед. А мужика едва Тайная стража не поймала. Но… не поймала.

Он развел руками.

— А что храмовники сказали?

— А ничего. Посмотрели на пепелище, да только их и видели.

Кэтриона тронула лошадь и отъехала в сторону.

Значит, она действительно спугнула убийцу. И он оставил что-то важное, что привело бы к нему. Вот поэтому он вернулся и поджёг дом. А пока она доехала в Ирдион, пока дошла весть в Рокну — а сегодня уже поздно, все следы уничтожены огнем…

— Чтоб тебя! Да, кто же ты такой? — произнесла она вслух.

Самая лучшая возможность взять след была потеряна. Теперь придется искать аптекаря, обходить карточные турниры или наведаться к Сумрачным псам, а вот последнего ей хотелось меньше всего.

***

— Ваше величество, — Найд Джира́рра поклонился, снимая маску, и вошёл в ложу королевы.

Маскарад был в самом разгаре.

— А, мой драгоценный Найд! Ты очень кстати! Очень! — королева прохаживалась вдоль балкона, хлопая веером по ладони.

Разглядывала кружащиеся внизу пары и руку для поцелуя подала не сводя глаз с разноцветной толпы.

Она расстроена. Или зла. Или расстроена и зла одновременно, и это плохой знак.

Найд замер у бархатной портьеры в почтительном полупоклоне. Он ожидал приема уже больше часа и видел всех, с кем королева успела поговорить. Князь Рокны, канцлер Вальфред и его брат, Биржил — кузен королевы, некто неизвестный в маске с птичьим клювом и огромном воротнике из рыжих перьев, а потом генерал Альба. Последним был запыхавшийся гонец, из тех, кого допускают в покои королевы почти без доклада, и он очень торопился.

А ведь приехала она в хорошем расположении духа. И Найд поставил бы на генерала и неизвестного с птичьим клювом. Ну и ещё на гонца. Видимо, плохие новости привез ей кто-то из них.

— У меня есть для тебя одно… вернее два, очень важных дела, Найд, — она обернулась, серебряные звёзды вспыхнули на лиловом шёлке её платья, — мне нужны двое из твоих ичу — два надежных человека.

— Один из них как раз дожидается того, чтобы быть вам представленным, — снова поклонился Найд.

— Это хорошо. Насколько он надежен?

— Я ручаюсь за него, ваше величество. Это не человек — тень и надежный слуга Ашумана. Какого рода будут дела?

— Доставить кое-что. И убрать кое-кого с дороги. И второе нужно сделать, не оставив следов.

— Только скажите, Ваше величество, и всё будет сделано, — Найд поклонился, прикладывая руку к сердцу.

— Ну что же, зови, — она снова улыбнулась.

Найд скользнул на носочках, выглянул на лестницу и махнул рукой Рикарду.

— Идём!

Рикард поправил маску, одёрнул фрак. Представление королеве — он давно этого ждал. Вошел в ложу и поклонился.

А она меньше ростом, чем он всегда себе представлял. Хрупкая женщина в лиловом шелке и с черной маской на лице. Чудесная улыбка. Она подала ему руку для поцелуя, и он, склонившись, поцеловал с почтением.

— Рикард… Адала́нс, к вашим услугам, — каждый раз он медлил, прежде чем произнести эту придуманную фамилию.

Каждый раз немым укором перед ним вставал символ его дома — белый журавль в золотом колесе. Род Азали́дов. Род, навсегда вычеркнутый из летописей Тала́ссы.

— И как же ты готов служить… Рикард… Адаланс? — она смотрела на него внимательно и глаза её были черны, как ночь.

Он отпустил руку в атласной перчатке, достал из кармана фрака монету и протянул её королеве. Старую, покрытую зазубринами и истертую от времени: на одной стороне солнце, на другой — луна и узор из ашуманских змей по краю.

— Однажды в храме прекрасная незнакомка дала юноше эту монету, в час, когда у него не было больше надежды. И она дала ему эту надежду в долг. Она дала ему цель…

Монета легла на раскрытую ладонь королевы.

— …а теперь я хочу вернуть этот долг и послужить, как посчитает нужным Ваше величество.

Он снова склонил голову.

Королева улыбнулась, сжимая ладонь и пряча монету в кулаке, и у Найда отлегло от сердца. Впервые за эту встречу её улыбка стала тёплой и искренней.

— Я помню тебя, Рикард… Адаланс. И я рада, что ты нашел свой путь той ночью. Значит, Ашш был добр к тебе… И ты хочешь вернуть долг? Ну, что же…

Когда аудиенция закончилась, Найд остался, а Рикард вышел на лестницу, чтобы спуститься в зал.

Это было странное чувство. Сегодня ему показалось, что круг завершается. Осталось совсем немного — и он навсегда расстанется с прошлым. Он вернет долг королеве и закончит то, в чем поклялся себе много лет назад той самой ночью в храме. И тогда, наверное, он станет свободен. Навсегда разорвет нить памяти, которая душит его, как петля. И уедет куда-нибудь…

Рикард взял бокал вина, раздумывая над странным заданием королевы и разглядывая то, что она ему дала – кольцо с тёмным камнем на котором был высечен лист клевера. Она просила его поспешить, и он поспишит, но… у него осталось ещё одно дело здесь. Дело, которое, увы, за два дня так и не сдвинулось ни на шаг.

Он должен найти ту женщину. Правда, все его усилия пока не увенчались успехом. Найд свел его с одним из псов, но кроме проклятий в адрес шлюхи со сковородками ничего вразумительного сумрачные костоломы сказать так и не смогли.

Сумасшедшая. Бродяжка. Безумная. Воровка. Шлюха…

Всё это было не то. Псы не знали кто она такая на самом деле. И в ненависти своей были совершенно искренни.

А у Рикарда в голове остался совсем другой образ.

Быстрая. Ловкая. Гибкая, как кошка. Бесстрашная. Дерется отчаянно и вполне профессионально. Почему она украла лошадь, тут же направилась Крэду и обчистила его? Но при этом назвала Рикарда убийцей и набросилась? Кто ей этот Крэд? Кто она такая? Быть может, она служит Ирдиону? Если так, то он убьет её без всяких сожалений. Но едва ли она служит Ордену. Стала бы она красть тогда их бумаги, прятаться в борделе и бить сковородой командора Сумрачных псов. Скорее, у неё с убийцами — с настоящими убийцами - один общий наниматель, потому что убивать поручают одним, а забирать нечто ценное другим — доверенным лицам.

Вот и сейчас королева поручила ему забрать нечто ценное, а убийство, как он слышал краем уха её разговор с Найдом, поручат кому-то другому.

Быть может, она тоже служит королеве? Это бы кое-что объясняло. У королевы не слишком хорошие отношения с Ирдионом. Нужно выяснить это у Найда, хоть он и не любит распространяться о таких вещах. Но Найд знает всех ичу, таких как Рикард, тех, кто тайно служит королеве и находится в тени. Пожалуй, он его дождется.

Он спсутился по лестнице и остановился на нижней ступеньке. Мимо проносились пышные юбки, шлейфы и обрывки серпантина. Музыка и смех окружали со всех сторон. Он отхлебнул вина…

Шагнул со ступеньки в зал и чуть не поперхнулся.

Духи́.

Этот запах почти сбил его с ног. Цветущие груша и апельсин. Тот самый запах. Он чётко уловил его посреди какофонии ароматов маскарада.

Рикард обернулся, посмотрел по сторонам, разглядывая калейдоскоп танцующих пар, и пошел на запах, как гончая, куда-то сквозь толпу, мимоходом поставив бокал с вином в цветочный горшок и расталкивая гостей.

Да не может этого быть!

Но это должна быть она! Хотя нет. Это не могла быть она! Не бывает таких совпадений! Да и что ей здесь делать? Но в то же время…

Она стояла к нему спиной в платье цвета вишни. Стройная и гибкая, как лоза, тёмные волосы забраны вверх, обнаженная спина, плечо прикрыто украшением из черных перьев. Он выхватил её взглядом из толпы, понимания в одно мгновенье — он не ошибся. Чутьё его не обмануло…

— … я очень признательна… ах, вы так остроумны… Да? Вы полагаете?

Рикард прошел совсем рядом, судорожно втягивая ноздрями аромат. Это точно она. Этот голос… Оглянулся — верхнюю часть лица женщины скрывала кружевная чёрная маска.

Карие глаза, красивые губы и улыбка… мимо которой нельзя пройти.

Нарядный хлыщ — по виду сын купца, метящий в высший свет, стоял перед ней, говоря что-то о ценах на шерсть и кораблях. Он наклонялся к её лицу слишком близко и поддерживал за обнаженный локоть. А она улыбалась ему так мило и так неискренне, и видно было, что ей плевать на него и его болтовню. Хлопала веером по руке — он ей надоел.

— … неужели? Это очень интересно!

Рикард снова прошел мимо.

Интересно? Про шерсть? Да она только что не зевает от скуки! Если бы этот хлыщ знал, как она владеет бариттой, не стал бы даже пытаться гладить её локоть.

Если это она, на плече должна остаться рана от его удара, ведь он её здорово задел той ночью.

Но то самое место на плече было прикрыто дурацкими перьями. Случайно ли? Точно нет.

Он бы свернул шею этому хлыщу, чтобы от него избавиться…

Их взгляды пересеклись, и она улыбнулась Рикарду.

Благоразумие крикнуло — не вздумай!

Но он послал благоразумие к демонам и сделал то, чего делать вовсе не собирался.

— Миледи? Вы помните, что обещали этот танец мне? — он поправил маску на лице, шагнул и поклонился, сам не понимая, чем всё это может закончиться.

Но она приняла его игру мгновенно.

— В самом деле! Я и забыла! Прошу меня простить, мы позже закончим этот разговор, — она кивнула хлыщу и протянула Рикарду руку в чёрной перчатке.

Под первые звуки кайдже́нги они стали в фигуру.

— Надеюсь, вы не слишком расстроились, что я прервал вашу… ммм... увлекательную беседу? — Рикард не сводил с неё глаз, пытаясь разглядеть черты лица сквозь чёрное кружево и бархат.

А если она его узнает? Хотя… Вряд ли…

Сердце сжалось от странного предчувствия и ноздри затрепетали, впитывая её аромат.

— Милорд рассчитывает на благодарность, что избавил меня от этого зануды? — она чуть склонила голову и улыбнулась искренне и лукаво одновременно.

— Ваш взгляд красноречиво просил об этом. И я, разумеется, не мог устоять. Что такая красивая женщина делает в обществе подобных зануд?

Он пожирал её взглядом и сам это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Эти карие глаза, и в них искры какого-то сумасшедшего веселья, длинные ресницы, а остальное… остальное скрывает маска.

— То же, что и все — ищет себе мужа, а что делает здесь милорд?

Они медленно прошли первый круг, ладони к ладоням, первая часть кайдженги — знакомство.

— То же, что и все, — улыбнулся он в ответ, — милорд ищет себе жену.

Она усмехнулась, не сводя с него глаз.

— Не слишком ли этот танец откровенен для вас, миледи? — спросил Рикард, проходя второй круг, снова не касаясь, ладони к ладоням и глаза в глаза.

— Когда милорд приглашал меня на танец, он ведь рассчитывал именно на это, так к чему сантименты?

Они шагнули навстречу друг другу. Пальцы сплелись, его рука легко подхватила её за талию. Она вдруг оказалась так близко, и он утонул в волшебном аромате её духов. Он наполнил лёгкие, едва не разрывая их, и голова закружилась, защипало в носу, словно он залпом выпил бокал игристого вина. И что-то странное, сродни опьянению, нахлынуло и понесло за собой. Как волна, накатившая из далёкого прошлого. Волна мимолетного, давно забытого счастья.

Осторожнее Рикард, это наваждение…

Это наваждение. Он уже понял. Она не так проста — умеет отражать его желания. Его настоящие желания, те которые он прячет не только от всех, но и от самого себя. Но будь он проклят, если унестись с головой в прошлое это и есть его настоящее желание. Хотя это… это было волнующе, это будоражило и сводило его с ума.

— Для той, кто надеется найти себе мужа, такая откровенность может плохо сказаться на репутации, — произнес он, и голос внезапно стал хриплым.

У неё бархатная кожа, чуть покрытая лёгким загаром, изящная шея и линия плеч, и тонкая талия, на которой лежит его рука и которую почему-то хочется притянуть к себе сильнее.

— Если милорда волнует моя репутация, он мог бы не смотреть на меня глазами голодного льва и не приглашать меня на столь откровенный танец, но видимо дело все-таки не в моей репутации. Тогда в чём?

Заметила, как он на неё смотрит? Надо быть осторожнее.

У неё приятный голос, высокий, но в то же время какой-то тёплый. И Рикард прижал её чуть сильнее, чем нужно, чуть ближе, чем может позволить себе незнакомец на балу. Но это же маскарад… и сегодня можно чуть больше, чем обычно.

— А у миледи острый язык, — пальцы скользнули по спине, ощущая прохладную гладкость шелка.

— И не только, — лукавая улыбка снова вспорхнула с губ.

Ну, ещё бы! Нога до сих пор ещё не зажила после её удара!

У неё очень красивые губы. Даже если она не снимет маску, даже если он не увидит полностью её лица, он всё равно узнает её где угодно — по этим губам и улыбке. Открытой и лукавой.

Музыка медленно нарастала, вышел палме́ро с барабаном и начал отстукивать ритм. Вторая часть кайдженги — огонь. И зал ожил. Мимо понеслись в бешеной круговерти пары. Маски, шлейфы, плащи и перья…

— Нас не представили, но, думаю, маскарад располагает к тому, чтобы опустить формальности. Итак, миледи, могу ли я узнать о вас немного? Кто вы и как вас зовут?

Первая фигура — они кружатся плечом к плечу, он держит её за талию одной рукой, а она — его, и этот круг снова глаза в глаза, синие против карих, и только звона клинков не слышно, так остры эти взгляды. А палмеро отбивает ритм на барабане всё быстрее…

— Меня? Э−э… Эрионн. Дочь негоцианта Орте́лла из Ирта́на. А милорд?

— Дочь негоцианта? Хм, а милорд… милорд Кадор Аркимбал — таласский князь с золотыми приисками.

Она расхохоталась звонким переливчатым смехом, запрокинув голову.

— И что же вас так рассмешило?

Фигура распалась, и тут же их руки соприкоснулись, сплелись и вскинулись вверх. Шаг навстречу друг другу и между лицами расстояние не больше ладони, и шаг назад. И снова вперед, едва не касаясь лицами.

— Боюсь, милорд обидится.

— Милорд не из обидчивых. А ваш смех так заразителен и улыбка столь очаровательна, что это простит всё, что бы вы не сказали.

Она отклонилась назад, ушла в наклон, изгибаясь, и Рикард подхватил её за спину одной рукой, легко, делая полукруг её телом, и поднимая медленно, скользнул взглядом по глубокому открытому лифу платья, по нежной коже, по шее и подбородку до самых губ. А там снова насмешливая улыбка…

— Серьезно? Хорошо, я отвечу — милорд так странно лжет, что это меня развеселило.

— Странно? Лжёт? — воскликнул он. — О чем же лжёт? И почему странно?

И снова круг — плечо к плечу и глаза в глаза.

— Потому что голос милорда весьма уверен в том, что он говорит правду. Зато вот всё остальное говорит об обратном.

— И что же говорит об обратном?

— Будь милорд и вправду князем с золотыми приисками, то с такими манерами, — они поменялись руками и двинулись в другую сторону, — и такими красивыми глазами, милорд был бы давно и счастливо женат или думал кого выбрать из пятисот самых прекрасных и богатых девушек Коринтии. Но милорд здесь, на балу неудачниц, танцует фривольный танец с никому неизвестной дочерью негоцианта. Так что либо милорд вовсе не князь, либо не князь с приисками, либо он ищет вовсе не невесту… И это вероятнее всего, судя по танцу на который я приглашена.

Тут уже рассмеялся Рикард. Руки взметнулась вверх, и она отступила назад, удерживаемая его рукой, и закружилась, окатив ноги Рикарда волной вишневого шёлка. Он поймал её на излете, снова прижав к себе и опять сильнее, чем мог себе позволить в танце с незнакомкой.

— Для дочери негоцианта миледи слишком умна, наблюдательна и хорошо танцует фривольные танцы. И к тому же она не увешана красным золотом, как любая из купеческих дочерей на этом балу. Так что думаю, ложь была… обоюдной.

Она оттолкнулась, откинулась на его руку, и он снова поймал её в падении, и опять полукруг, и её губы снова так близко.

Зачем ей эти перчатки? Ему хотелось почувствовать её кожу, и он невзначай поднял руку вверх по талии, коснувшись ладонью оголённой спины между лопаток, и провел по ней кончиками пальцев, посылая ей свои желания.

И поймал её взгляд. Она поняла…

Демоны Ашша! Ну что же, он тоже умеет делать отражения. Ей должно понравиться…

Её глаза почти чёрные. И в них какой-то странный блеск.

Они замерли, поменяв фигуру, и заскользили дальше, плечо к плечу, держа друг друга за талию.

— К тому же, смотрины невест были вчера, — добавила она с усмешкой, — и разве милорд не нашел себе подходящей партии на вчерашнем балу? Сегодня лица скрыты масками, не боится ли милорд взять кота в мешке?

Он перехватилт её другой рукой и снова они слишком близко, и её рука ложится сзади на его шею. И он совсем не против.

— Понять кто перед тобой можно не только по лицу…

— Вот как? Быть может, милорд колдун и читает ауры людей? — она снова усмехнулась.

Палмеро отбивал ритм так, что рук было не видно. Третья часть кайдженги — страсть…

Она повернулась в танце к нему спиной и прогнулась, почти упав на сгиб его локтя слева, а потом справа, запрокинула голову, и Рикард смотрел на её шею и плечо, а в голове у него кружились странные мысли…

И это не мысли даже, а одни сплошные желания…

…прикоснуться губами там, на шее, где легкие завитки волос переходят в нежную кожу, и ниже…

Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение.

Она танцевала божественно, и Рикард едва успевал за ней, чувствуя, как болит раненая нога, но всё равно это было легко, словно он знал каждое следующее её движение. Это кружило голову, и в крови растекался огонь.

— Ауры вряд ли, но милорд неплохо читает и всё остальное, — произнес он, почти касаясь губами её уха и жадно вдыхая аромат духов и её кожи.

— Например? Что же именно во мне прочитал милорд?

— Например? Это платье цвета вина — отменного вина, которое так и хочется попробовать… и язык тела…

Она снова закружилась, удерживаемая его рукой, и провалилась в прогиб, и он поднял ее, прижав ещё сильнее, и лица оказались настолько близко, что он видел её расширенные зрачки, полные огненного безумия. И он удержал её на мгновенье, так близко, ощущая, как она просто пылает в его руках…

— И тут я должна спросить: «И что же говорит моё тело?», и милорд решит, что я дурно воспитана, — прошептала она хрипло, почти в самые губы, едва не соприкасаясь с ними.

И тут же оттолкнулась, уйдя на безопасное расстояние.

А ведь он хотел убить её. Нет, сначала он хотел её допросить с пристрастием, а уж потом убить. А теперь он хочет…

Демоны Ашша! Не поддавайся, Рикард! Это обман! Наваждение! Она использует тебя, чтобы узнать то, что ей нужно!

Но он хотел. Хотел поддаваться этому странному танцу. И тонуть в этом наваждении. Это было… приятно до безумия. Это было, как лезвие ножа, по которому он шел. Мгновенье — и ты сорвешься на остриё. И то, как она его дразнила… Ему нравилась эта игра. Очень опасная игра…

И уже не плечо к плечу, а щека к щеке, они кружились, и их левые руки летели свободно в танце, а правыми они держались друг за друга, и Рикард прошептал громко, почти касаясь губами мочки её уха:

— Ваше тело миледи, равно как и всё остальное, говорит о том, что вы красивая, умная, страстная и ловкая женщина, и на этом балу вы вовсе не в поисках мужа. Потому что если бы миледи захотела, муж у неё давно бы уже был… И не только муж…

Хочешь игры? Лови… Посмотрим, какие у тебя тайные желания…

Она не отстранилась, не смутилась, а лишь произнесла лукаво в его ухо:

— Воспитанной леди полагается состроить оскорбленную мину и прервать этот двусмысленный разговор, но дочери негоцианта многое простительно, так что сочтем это за комплимент моей красоте и уму. Впрочем, тело милорда тоже весьма красноречиво.

Отражение вернулось и ударило куда-то по ребра…

Сменив фигуру танца, они снова оказались лицом к лицу.

— И о чём же оно вам говорит? — прошептал он, чувствуя, что воздуха в легких почти не осталось.

— Я бы сказала, что милорд дышит так, словно прибежал сюда из самой Талассы, и можно было бы подумать, что это танец слишком быстрый для изнеженного тела князя с золотыми приисками, но дело, конечно же, совсем не в этом. Хотя, возможно, милорду просто понравились мои духи? И поэтому он так жадно вдыхает их аромат? И я бы ещё подумала над этим, если бы милорд не прижимал меня к себе так недвусмысленно, не оставляя места сомнениям на счет его намерений…

Она оттолкнула его — глаза почти безумны, грудь вздымается так, будто это она бежала сюда из самой Талассы. Отступила на шаг и присела в реверансе.

А он почти задыхался, смотрел на неё, и его затопило явственное ощущение прошлого, стоящего у него за спиной.

Она думает, что играет с ним….

А он хочет этого, как мальчишка…

Он ведь собирался её убить…

И этот запах её духов… На него вдруг обрушились воспоминания, из той жизни, о которой он заставил себя забыть. Он отчётливо вспомнил, как мама ругала его за то, что он дрался с сестрой.

— Рикард! Разве можно бить женщин? Ты же будущий таласский князь! Наследник рода Азалидов! Поднять руку на женщину! Ты меня огорчаешь.

— Она не женщина, мама, она демон в юбке!

— Нельзя поминать демонов вслух, сынок. Это грех. Мужчина должен быть опорой для женщины, защитником дома, хозяином и покровителем для слуг, разве будут они тебя уважать, видя, как ты лупишь свою сестру полотенцем?

— Она утопила мою саблю в пруду, и плащ измазала вишней!

— Это была кровь, ты же был ранен, — бормочет сестра, притворно потупив глаза.

— Женщины иногда несносны, мой мальчик, но это не значит, что их нужно бить полотенцем.

И эта картинка мелькнула так ярко, и стало так больно…

Почему ему вдруг это вспомнилось?

Эрионн и его сестра. Она чем-то её напомнила.

Ни чем-то. Всем! Он только сейчас это понял.

Та тоже была очаровательной и вредной, и совсем не леди. И хоть была младше, но умела лазить по деревьям и драться не хуже любого мальчишки. Врать, не смущаясь. Не бояться боли. И говорить гадости. Он даже научил её сражаться на бариттах. И мама всегда принимала её сторону. Возможно, поэтому. А может, это всё её духи, они тревожат душу, возвращая старую память из тех времен, которые вернуть нельзя. Но на самом деле он просто видит то, что хочет видеть.

Наваждение.

Она выкрала его воспоминания откуда-то из глубин сердца и швырнула ему в лицо. Она умеет делать отражения, и зацепила его прошлое, словно нить вязаного платка, потянула за собой, распуская, и он уже не мог остановиться, вспоминая и вспоминая…

Ведь он хотел всё забыть. Он кропотливо строил каменную стену между собой и тем временем, когда был счастлив, и за последние годы в этом даже преуспел. Он уже не помнил их лиц — отца, матери, сестры. Он не хотел помнить. Потому что память — это мучительно. Это невыносимо больно. И лучше, если бы этой памяти у него не было вовсе. И только что, выйдя от королевы, он подумал, что скоро станет свободен от воспоминаний.

А она ворвалась в его мир со своими духами и смехом, и теперь нить разматывается, а сердце снова начинает кровоточить.

Рикард кивнул коротко, поблагодарив за танец, развернулся резко и пошел через зал.

Он найдет её позже. Когда схлынет очарование момента, это наваждение и память, и так некстати накатившее желание. Когда он снова станет холодным и бесстрастным. Ичу. Тенью. Слугой Бога Ночи.

Не здесь, не на балу. Позже. Он получит от неё ответы.

Ему было жарко, не хватало воздуха. Он стянул галстук и вышел на террасу, спустился вниз, туда, где начинались стриженые аллеи парка из падуба и туи, и остановился у мраморных перил. Мир поплыл перед глазами. И это было не из-за танца. Это было…

Демоны Ашша! Она же его отравила…

Он почувствовал, как слабеют колени и дрожат руки, а огни светильников множатся и расплываются. Откуда-то сзади пахнуло знакомым ароматом: цветущая груша…

— А ты думал, я не узнала тебя, дружок? — раздался голос над самым ухом.

Ответить он не успел, только почувствовал, что падает, и боль от удара о камни.

А дальше мир погрузился в черноту.

Глава 7. Сны и воспоминания

Первым вернулся слух.

Шум. Голоса. Стук колес по мостовой. Покачивание. И он полулежит на сиденье, прислонившись к стенке кареты. Руки связаны.

Демоны Ашша!

Он стал камнем. Не шевелился, дышал тихо, так, словно всё ещё был без сознания. Медленно приоткрыл правый глаз.

Темно.

Открыл и левый. Через некоторое время вернулось сумеречное зрение, и он разглядел карету, обтянутую внутри атласом, кожаные сиденья с бархатными подушками по бокам. Плотные шторы были задернуты. И рядом с ним сидела женщина.

Эрионн?

Впрочем, ошибки быть не могло. Те же духи. Его руки связаны её шелковым поясом. И она везет его куда-то. За окнами шумит карнавал, взрываются фейерверки, город пьян и веселится. Он вспомнил сон со змеями.

Вот к чему всё это было!

Надо сказать спасибо наставнику — яд его не убил. Вернее, он и не должен был его убить, только обездвижить, погасить сознание. Так и произошло. Только прекрасная и коварная Эрионн не знала о том, что у него совсем иная чувствительность к ядам.

Руки и ноги вновь налились силой. А голова злостью. Даже не злостью — плохо контролируемой яростью.

Вот теперь он точно её убьет. Без сожалений.

Благоразумие шептало — подожди! Карета остановится, выпрыгнешь и ускользнешь. Найдешь её потом, когда позиция будет удобней.

Но он второй раз за день послал благоразумие к демонам. Не стоило ей ворошить потухшие угли прошлого...

Он осторожно, очень медленно, вытащил пальцами короткое лезвие из рукава фрака. Ему связывают руки не впервые, так что в каждом предмете его гардероба есть местечко для такого инструмента.

Чтобы перерезать горло, лезвия будет маловато, но вот задушит он эту стерву с удовольствием.

Как там она его назвала? Дружок? Очень смешно…

Шелк разошелся, освобождая руки, и Рикард бросился коброй, молниеносно сжав шею коварной Эрионн в локтевой захват, и потянул на себя, что было сил. Она лишь рыкнула что-то, и тут же в ответ её локоть вонзился ему под ребра. Раз, другой, третий…

Удар был отчаянным и сильным.

— Зараза!

Она оттолкнулась ногами от стенки кареты, опрокинула Рикарда на спину, и едва он ослабил хватку, вывернулась, как ящерица, и впилась зубами ему в горло.

— Проклятье! — он прокричал самые немыслимые ругательства и, схватив её руками за шею, принялся душить. — Я убью тебя!

Только вот ярость плохой помощник в таком бою.

Она едва не выцарапала ему глаза, впившись в них пальцами. Они повалились на пол между сиденьями, и Эрионн оказалась сверху. Набросила ему на голову одну из своих многочисленных юбок и продолжила душить, обматывая ловко ткань вокруг шеи. Позиция была неудобной, с двух сторон Рикарда сжимали сиденья кареты. Он саданул ногами дверь, и та распахнулась. А затем прохрипел ашуманскую тавру.

Лошади взбесились и понесли.

— Ведьма!

— Убийца! Гаденыш!

Карета зацепила колесом камень, накренилась на повороте, и они едва не вылетели в открытую дверь, но Рикард смог освободиться от захвата и зажал Эрионн в угол, навалившись сверху. Ей мешало платье, и он, задрав на ней шелковую верхнюю юбку, попытался набросить на ее плечи, обездвижив руки.

— Ублюдок!

Она крикнула что-то весьма неприличное для леди и ударила его головой в лоб.

— Змея! — он отстранился.

— Сволочь! — прохрипела она и обхватила его ногами за талию, притянула к себе, стиснув в объятьях, и изо всех сил снова впилась зубами в шею.

Да она же горло ему перегрызет! Не горло, но порвет сонную артерию…

Рикард вцепился ей в волосы, оттаскивая от своей шеи, а другой рукой успел перехватить её руку с невесть откуда взявшимся кинжалом.

Ударил её запястье о стенку кареты. Раз, другой, третий…

Да какая же она сильная!

Она была похожа на стальную змею. И на натянутую тетиву. На сгусток ярости.

И, казалось, она не чувствует боли от его ударов. И даже когда он ткнул её в живот, она лишь охнула, а затем, закинула ногу так высоко, что каблук туфли прошелся по его щеке и скуле. А другой ногой попала ему в пах, а потом в живот, и отбросила от себя.

Демоны Ашша! Как же больно!

Кинжал улетел в открытую дверь.

Она снова хотела его лягнуть, но он поймал её за щиколотку, дернул на себя, стаскивая вниз. Она извивалась и ударила его каблуком другой ноги прямо в недавнюю рану ниже колена.

— Стерва! — Рикард потянул её за ногу на себя.

Она цеплялась руками за сиденья, стены и подушки, атласная обивка кареты с треском разорвалась.

— Скотина! — кричала она, перемежая приличные ругательства с неприличными.

Он хотел вывернуть ей ногу, но не успел…

В воздухе с шипением что-то лопнуло, словно открыли бутыль игристого вина, и лошади вдруг встали, как вкопанные, взвились на дыбы с диким ржанием, а потом снова дернулись и понеслись. Карета накренилась, и Рикард вылетел наружу, отпустив её ногу и схватившись за открытую дверь. Но та, не выдержав его веса, оторвалась, и он рухнул вместе с ней прямо в придорожную канаву.

А карета покатила дальше, сначала на двух колесах, норовя завалиться на бок, но потом всё же выправилась, тяжело скрипнув, встала на четыре колеса и скрылась за поворотом.

Рикарду повезло - в канаве лежала старая солома, скошенная трава и гнилые дыни. И поэтому падение хоть и было неприятным, но оказалось не смертельным.

Он выбрался, хромая и ругаясь на все лады, пнул со злости одну из дынь, и та разлетелась с чавканьем, обдав его ноги переспелой мякотью.

— Да чтоб тебя!

Постоял немного, отдышавшись и ощупывая шею, где вонзились её зубы. Слава Богам! Эта тигрица не прокусила ему сонную артерию. Хотя была очень к этому близка. Но лицо саднило, разодранное её ногтями, болела скула по которой прошелся каблук, переносица от удара головой, и глаза, которые она пыталась выдавить пальцами.

— Ведьма! — пробормотал он, чувствуя, что болит у него после этой стычки… везде.

И похромал к оторванной двери кареты. Глаза болели, и смотреть в темноте было трудно. Он поднял её и пошел туда, где искрились огни карнавала и горели праздничные факелы и лампы.

Сдернув факел со стены одного из домов, встал в нишу в каменной стене, чтобы не мешать веселой процессии в масках, и поднес его к дверце кареты.

— Что это ещё за хрень собачья? — произнес он, трогая переносицу.

На тёмной лаковой поверхности дверцы красовался герб - болотная рысь на золотом блюде. Герб дома Текла.

Рикард стоял и смотрел на неё, понимая, что кажется… он уже ничего не понимает. Он вытер рукавом фрака налипшую поверх герба грязь и поднес факел ближе. Сомнений не осталось. И память тут же отозвалась воспоминаниями…

Летний вечер близится к закату. На лужайке возле пруда стоит отец в белой рубашке, коричневых бриджах и высоких сапогах. А рядом — князь Зефери Текла, его друг и сосед. Чуть выше на террасе играет музыка, и нарядные гости окружили стол, на котором стоит творение их поварихи — белый трехъярусный лимонный торт.

У отца день рождения. И князь Текла подарил ему скакуна. Необыкновенно красивое животное, тёмно-гнедой масти с белым пятном на груди. Эддарская порода. Дорогая и редкая.

— Как ты его назовешь? — щурится Текла на заходящее солнце.

— Бард.

— Ты знаешь, что некоторые из них живут до ста лет? И они, как собаки, будут верны только хозяину и его семье, — Текла передает поводья отцу.

Тот счастлив. Когда он впервые увидел этого коня, привезенного соседом из Эддара, он даже сон потерял. И вот теперь этот конь его. Хотя князю Текла, наверное, непросто было с ним расстаться. Но Рикард слышал, как мать разговаривала не так давно с женой князя, леди Фионой об этом. О том, как хочет её муж такую же лошадь.

Отец очень любил Барда...

Лошадей забрали те люди, что были с храмовниками… Только Бард не дался, лягнул одного в лицо и укусил другого, пристройки пылали, а он перепрыгнул ворота и ускакал. Вернулся потом. Ночью. Когда пепелище уже остывало, отыскал Рикарда, лежавшего лицом в траве, и ткнулся мордой в плечо…

Но с того дня, как Рикард бежал из Талассы под покровом ночи на этом самом коне, он не следил за судьбой князя Текла и ничего о нём не знал. И вот сегодня, кажется, прошлое решило вернуться к нему во всех своих обличьях.

— Не может этого быть…

Он опустил факел и стоял, прижав ладонь ко лбу.

Эрионн из дома Текла? Ну и с чего бы ей гоняться за ним? И какая ещё может быть связь между ней, Крэдом и Текла? И…

— Не может быть…

Бормотал Рикард, глядя как ненормальный на дверь кареты.

Вот почему Бард её слушался! Этот конь может и руку перекусить, если кто-то попытается на него сесть. Но там, у дома Крэда, она заставила его сбросить Рикарда. Этот конь знал её. Когда-то. Быть может, раньше, давно, до того, как… Быть может тогда, когда он принадлежал еще князю Текла…

Эрионн и Текла? Может, они родственники? Дочь? Племянница? Она могла даже знать Рикарда в детстве. У них могли быть общие воспоминания…

Вот почему она так легко делала отражения. Вот почему они так глубоко его цепляли!

И это бы многое объясняло…

Рикард подхватил дверь и, воткнув факел в кольцо держателя, хромая, направился домой. Нужно во всем разобраться.

А ведь он чуть не убил её! Дурак.

Но… какое ей дело до Крэда? Какое дело вообще князю Текла до дел Ирдиона?

Альбукер точил ножи, вращая ногами наждачное колесо и время от времени пробуя лезвие пальцем. И, как обычно, курил, напевая что-то заунывное и без слов. Увидев ввалившегося Рикарда, он остановил колесо, отложил нож, медленно вытащил трубку изо рта, и некоторое время рассматривал его, щуря один глаз и приподняв левую бровь.

Оторванный карман зиял шелковой подкладкой, и рукав свисал до локтя, обнажив белые зубы подплечника из ваты. Весь фрак был изодран, на шее болталась маска с перьями, точно дохлый скворец на веревке. В волосах — солома, лоб измазан кровью, исцарапанное лицо, покусанная шея, ноги в каком-то гнилье и в руках — дверца от кареты с гербом-кошкой…

Альбукер почесал макушку и произнес невозмутимо:

— Ты вроде уходил в маске приличного господина. Но памятуя о недавних событиях, у меня зародились некоторые подозрения…

— Да ты просто фонтан красноречия сегодня! — Рикард швырнул дверь кареты в угол и развел руками. — Что не так?

— Когда ты просил подготовить фрак, я подумал, что, карнавал это все-таки танцы – не дуэль… А похоже… Хм. Фрак-то в утиль.

— Не слишком похоже на то, что вечер я провел, танцуя с прекрасной дамой? – спросил Рикард, пытаясь приладить отрванный карман.

— Хм. А должно быть похоже? - буркнул Альбукер.

— Ну… А на что же, по-твоему, это похоже? – усмехнулся Рикард.

— Если бы от тебя так не воняло гнильем, я бы подумал, что ты весь вечер трахал в карете рысь.

Рикард рассмеялся коротко и ответил, бросая на стол маску:

— Ты, как всегда, бьешь не в бровь, а в глаз, мой друг! Почти так всё и было.

***

Девочка идет осторожно.

На мостовой грязь, и её ноги ещё не совсем привыкли к тому, что нужно ходить босой. Она старательно обходит мусор и пятна помоев, кучи конского навоза и гнилых овощей напротив лавок зеленщиков, легко перепрыгивая с одного вздыбившегося камня на другой. И путь её лежит в Нижний город, туда, где дышит своей неугомонной жизнью огромный рокнийский порт, где улицы, плавно перетекают в каналы, заполненные водой. Там, на первых этажах домов, которые выходят окнами прямо на воду, находятся лавки купцов. Там они принимают с лодок товар и живут там же, на вторых этажах этих домов с видом на гавань. Там пахнет гнилью, плесенью и морской водой, а в хитросплетении переулков, улочек и пристаней, под сводами горбатых мостов и акведуками прячутся те, кто ей платит.

Грязный пятачок, над ней каменная арка Белого моста, который белый лишь сверху, там, где блестят на солнце мраморные перила. На девочку же он смотрит изнанкой — грязно-серым небом сводов, покрытых лишайником и слизью.

Люди собрались в круг и ждут. В основном, оборванцы — дети, работающие на Хромого Брайзза, дешевые проститутки и те, кто уже жить не может без «солнечной пыли» или «поцелуя бездны». Или без её танца.

Девочка ставит плетеную корзинку и машет руками, чтобы они отошли немного дальше. Снимает старое залатанное платье, больше похожее на мешок из холстины, и остается только в лёгком одеянии танцовщицы. В таком, какое — она знает — есть и у её матери. Шёлковое, украшенное по подолу бахромой и изящной тонкой вышивкой на груди. И которое мать прячет на дне сундука под всеми их немногочисленными вещами. Теперь такое есть и у девочки.

От воды тянет холодом и вонью рыбного рынка, девочка ёжится, но встает в центре пятачка.

А вокруг горящие глаза, жадные взгляды и дрожащие руки.

— Ну, же! Не тяни! — восклицает тощий мужчина в рубище и с язвами на ногах.

— Сперва кладите деньги, — твёрдо отвечает девочка, взгляд упрямый и сосредоточенный.

И в корзинку летят медяки.

Она поднимает руки над головой, и они превращаются в огненные крылья. И музыка - дзуна и свирель, приходят откуда-то издалека, наполняя души людей волшебством. И напряженные лица расслабляются, закатываются глаза, перестают дрожать руки. Люди рассаживаются в круг, приваливаясь друг к другу, судорожно сжимая чужие ладони и плечи, и смотрят умиротворенно и восторженно, боясь пропустить хоть мгновенье.

А в центре пятачка пылает огонь.

Как горячая лава, обжигающие капли стекают с кончиков пальцев танцовщицы, превращаются в огненные перья, летят во все стороны, проникают им под кожу и ползут под ней, растворяясь внутри. Кровь пузырится, кипит в венах и жжет изнутри. А девочка кружится в безумном танце, и не девочка даже, огненная птица машет крыльями. И каждый взмах — дождь из алого с золотым, и тепло течет с кончиков её пальцев благодатным дождем и одаривает каждого. Ни с чем не сравнимое тепло…

Им трудно дышать, но каждый вздох как благословение. И мир становится совсем маленьким, а затопивший их жар — бесконечным. Сердце колотится бубном и, кажется, оно сейчас разорвется от переполняющего его восторга. Вокруг танцовщицы все горит алым, перетекая в малиновый, запекается кровью и затухает углями прямо на камнях.

Когда она уходит, они почти все в беспамятстве. Глаза закрыты. Они обнимают друг друга, поджимая босые ноги. Они счастливы…

Девочка идет обратно, перескакивая с камня на камень, и прячет половину денег рядом с домом, под мостом в тайнике.

— Мама? Смотри, сколько мидий я сегодня продала! — она кладет перед матерью пять монет.

— Моя маленькая девочка, — шепчет женщина и гладит её по волосам, — не такой жизни я хотела для тебя…

Кэтриона проснулась от собственного хрипа.

Поисковая нить, которую она спрятала в кулон, почти горела, обжигая кожу, и цепочка натянулась на шее и звала куда-то. Сон, который она только что видела, был настолько явственен, что в ноздрях до сих пор чувствовался запах соли и моря. И сначала Кэтриона даже не могла понять, где находится, ощупывая руками кровать.

Слабый свет шел из её сумки.

Она открыла её — коробочка, та, что она нашла в вещах Крэда, светилась алым.

— Как же тебя открыть? — Кэтриона зажгла свечи, обшарила стол в поисках чего-нибудь острого и тонкого.

Быть может, сейчас, пока она светится, ей удастся найти замок?

Ничего острого не нашлось, клинок её кинжала был слишком груб для этой изящной шкатулки и, взяв свечу и сумку, она отправилась на поиски. Дом Текла спал. Сквозь большие окна галереи виднелось розовеющее небо, совсем скоро утро. Сколько Кэтриона проспала? От силы час.

Она вернулась с маскарада едва живой и долго лежала в ванне, исследуя ссадины и синяки, оставленные её не слишком вежливым пленником.

Сон-трава. Адда делала из неё отличную вытяжку, почему же она не подействовала на этого Кадора? Это ведь могло стоить ей жизни.

Она спустилась по лестнице и зашла в библиотеку. Где-то здесь на столе она видела нож для бумаг, и у него достаточно тонкое лезвие. Поставила свечу на стол и села в кресло.

Мысли вернулись на маскарад.

До этого целый день она потратила впустую. Аптеки. Карточные турниры. Даже посещение Сумрачных псов под видом племянницы князя Текла ничего не дали. Никто не знал, не видел или не помнил человека, подходящего по описанию на загадочного убийцу Крэда.

Кто же он такой?

И вот он сам, собственной персоной, пригласил её на танец. Это совпадение? Нет. Не бывает таких совпадений.

Что его выдало?

Едва заметная хромота. И взгляд. Её словно холодной водой окатили. Его глаза, как лёд. Как у того прекрасного и страшного зверя из её первого погружения в Дэйю. И ещё отражения, которые он делал очень умело. Отражения, заставившие к концу танца её руки дрожать.

Она бы видела их, если бы могла. Что они отражали? Её воспоминания. А она силилась вспомнить, но не могла, была почти на грани, так, что голова чуть не лопнула от этого чувства, словно он ломал стену, которую воздвиг Орден между ней и её прошлым. В голове пульсировала боль. Почти такая, как тогда в башне, когда старуха Эрионн поила её своими страшными зельями. И, склоняясь в реверансе, Кэтриона едва не потеряла сознание.

А потом он ушел. И боль ушла.

Может, она недостаточно смазала перстень сон-травой? Хотя и укола хватило бы, а она оцарапала ему шею.

Но как он её узнал?

Она взяла нож для бумаг. Красивый нож. Резная ручка из белого камня с россыпью золотых искр и гербом. Рысь на золотом блюде, а с другой стороны — колесо, похожее на солнце, и птица в нём. Цапля?

Кэтриона водила кончиком ножа по стыкам квадратов на коробочке, но замка не было. Не было даже хоть сколько-нибудь заметного зазора.

Сияние постепенно угасло.

Она ещё раз достала черновик письма Крэда к Магнусу. Перечитала.

Видимо, девочка из её снов, та самая, которую искал Крэд. И эта вещь принадлежала ей. Наверное, потому Крэд и искал Кэтриону - хотел, чтобы она прочла память этой шкатулки.

Кто эта девочка? Танец, который Кэтриона видела во сне — вайха. Редкий дар. Танец — сумасшествие. Танец — лекарство. Танец — благословение. Танец — предвиденье. Живая сила прайдов огня. А девочка — айяаррский Источник. Проводник.

Вот зачем она нужна была Магнусу. И вот почему её искал Крэд. Может, поэтому его и убили? Понятно, почему Магнус не сказал ей ничего. Скорее всего, и никому не сказал. За таким трофеем охотился бы каждый, кто узнал о его существовании. Пожалуй, ей нужно будет съездить к этой настоятельнице Айлин и побеседовать с ней о том, откуда взялась эта девочка. Жаль шкатулка не хочет делиться с ней своей памятью…

Кэтриона встала, бросила в сумку коробочку, письмо и нож. Вернет его потом. Она должна открыть ее, во что бы то ни стало.

Утро разливалось, мазнув розовым по белесым пятнам облаков, и в ветвях зашевелились первые птицы, пробуя голос.

Ей пора ехать. Поисковая нить сегодня пробудилась и звала настойчиво. И в голове у Кэтрионы рождался путь. Странное это было ощущение — она впервые чувствовала таврачью магию: когда ты не знаешь зачем, но точно знаешь, куда нужно идти.

Кэтриона шла через холл и не могла отделаться от чувства, что однажды уже бывала в этом доме. Почему-то… ей казались знакомыми некоторые предметы. Ей чудилось будто бронзовые рыси и рыцари в доспехах смотрят на неё. И стоило бы их коснуться, прочитать память, но она боялась потерять нить. Ничего постороннего. Нить слишком ценна. Потом, когда вернется, она, пожалуй, прочтёт их память…

Солнце уже встало, когда она собралась в путь.

— Передайте его милости, что я уезжаю, — бросила она слугам, пристегнула сумки к седлу, завязала плащ.— Ну что, Дружок, пора в путь.

Кэтриона похлопала коня по шее и обернулась ещё раз − взглянуть на дом.

Князь Зефери Текла стоял на подъездной алле. В коричневом атласном халате и домашних туфлях. Он выглядел растерянным и бледным, и ей показалось, что он смотрел так, словно увидел за её спиной привидение.

— Милорд, благодарю за гостеприимство и радушие, но сегодня я вынуждена вас покинуть, — она улыбнулась и приложила руку к сердцу, — пока не знаю на сколько, но вскоре я вернусь, надеюсь, вы приютите меня и на обратном пути? И еще раз простите за карету, Орден возместит все расходы по её починке.

Но князь, казалось, её не слышал.

— Вы… простите… этот конь… откуда он у вас?

— Что? — переспросила Кэтриона, чувствуя странный холодок, поползший по спине.

— Ваш конь. Редкий экземпляр. Эддарская порода. Не знал, что Орден владеет такими лошадьми, — взгляд князя снова стал обычным, — он ваш?

— Эээ, он достался мне недавно.

— А кто его предыдущий владелец?

— Не знаю, милорд, — она пожала плечами.

***

Рикард едва дождался утра. Он не мог сомкнуть глаз, думая обо всём, что с ним приключилось. Мази и примочки Альбукера помогли, и, глядя на себя в зеркало, он остался доволен. Царапины от ногтей Эрионн почти сошли на нет. И не мешкая, он оделся в дорогой камзол, намотал на шею галстук, чтобы скрыть всё ещё оставшийся от укуса синяк, и, прихватив шляпу и баритту, направился прочь из дома.

Альбукер в этот раз даже вышел из кухни, провожая его, и сказал уже на пороге:

— Мазь-то я далеко не убираю и про ужин не спрашиваю.

Рикард усмехнулся:

— Собери мои вещи, я уезжаю сегодня.

— Надолго?

— Вернусь к следующей луне. Видимо…

Но что Альбукер только покачал головой.

Рикард думал всю ночь и решил пойти самым простым путём — наведаться к князю Текла лично. Едва ли тот его вспомнит, прошло столько лет, и тогда он был мальчишкой. Он изменился. Да даже если и узнает — кому он сейчас интересен? Но, скорее всего, не узнает.

А так он придумал повод для визита — он нашел себе невесту, но она ускользнула с бала в карете с гербом его дома. И он желает её видеть.

— Доложите обо мне князю. Милорд Адаланс.

Он остался внизу, в большом холле дома Текла, ожидая аудиенции, разглядывая дорогое убранство комнаты. Обернулся…

И тени прошлого снова восстали из пепла.

В простенках, затянутых золотисто-зеленым шелком — картины.

Лошади. Цветущие сады. Разливы Араго́ны. Девушка с кувшином.

Эти картины висели в доме Текла, там, в Талассе. И они, помнится, с сестрой и детьми князя играли на мозаичном полу под этими картинами. Между бронзовыми фигурами рысей и вазонами, сделанными из голубой таласской глины, расписанной золотом. Среди сабель и алебард и двух рыцарей в доспехах, которые стояли сейчас перед ним, безмолвно взирая из-под опущенных забрал. Вот этот, в полном доспехе и с древком в руке, на котором красуется штандарт, был его рыцарем, а второй — рыцарем сестры. И оленья голова над камином, на ветвистые рога которой они бросали его шляпу. Портреты князей Текла в резных деревянных рамах…

За окнами лето, на террасе колышутся кисейные занавеси, подхваченные кольцами из бронзы с лилиями, а в холле прохладно. Снаружи родители пьют вино, сидя в беседке среди розовых кустов, и ведут неспешную беседу, а Рикард с сестрой носятся с деревянными саблями за детьми князя между рыцарями и пальмами в горшках…

Тёплый летний ветер гуляет в виноградниках и оливковых рощах, мелодично звонит на храме колокол, возвещая наступление вечерней службы, и цикады поют в лавандовых полях…

В этот богатый рокнийский дом князь привез частицу того лета. И Рикард жадно втянул ноздрями воздух, пытаясь ощутить тот самый запах нагретой солнцем земли, лаванды, цветущих чайных роз…

Дотронулся до головы бронзовой рыси, вспоминая, как сестра сидела на ней верхом. За левым ухом пальцы нащупали отметину, ту самую, что он оставил, рубанув по ней настоящей алебардой. Его тогда ещё отругали…

Всё вспомнилось так явственно, что горло сжало тисками и в груди стало тесно.

Зря он пришел в этот дом…

Кто-то спускался по лестнице, и Рикард обернулся.

Князь Зефери Текла.

Он мало изменился. Такой же подтянутый и стройный. Чуть вьющиеся волосы с проседью на висках, орлиный нос, цепкий взгляд.

Может, стоит ему рассказать? Сказать правду? Прошло ведь столько лет…

Но он лишь набрал воздуха в грудь.

Нет. Он хотел забыть. И забудет. Ему не нужна эта память. Всё равно ничего нельзя вернуть. А он хотел стать другим человеком. И стал. А значит, князь Текла ему никто. И эти воспоминания… он избавится от них, как только выйдет отсюда.

Они прошли в библиотеку, и князь, слушая его рассказ, смотрел как-то отстраненно. Сел в большое кресло за столом и сцепил пальцы.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросил внезапно.

— Это вряд ли, милорд.

— Откуда вы сказали родом?

— Из Броха. Это в Предгорьях.

— Ах да. Брох. Хотя, Адаланс — южная фамилия…

Князь взял в руки пресс-папье из белого камня с золотыми прожилками и стал задумчиво вертеть его в руках.

— Красивый… набор, — кивнул Рикард.

Отец заказал его у лучшего рокнийского ювелира. В подарок другу. А камень привезли из самого Эддара. Рикард помнил, как они вместе упаковывали всё в вощеную бумагу, а затем в большой кожаный футляр. Нож для писем, пресс-папье, чернильница… Всего восемь предметов, и на каждом — два герба: дом Текла, дом Азалидов. И знак вечной дружбы.

— Набор? Ах, этот. Мне… подарил его друг, — складка залегла между бровями князя.

— У вашего… друга прекрасный вкус, милорд, — Рикард сглотнул.

Смотрел, не сводя с князя глаз, но тот лишь рассеянно разглядывал стол и свои пальцы, которые беспорядочно гладили грани пресс-папье.

— Был. Он погиб.

— Мне жаль. Что произошло?

— Несчастный случай… Пожар. Впрочем, это было давно. Теперь прошу меня извинить, здесь нет никого, похожего на описанную вами даму. А карета… вчера её отогнали в каретную мастерскую. Наверное, кто-то воспользовался ситуацией и взял её оттуда, чтобы свозить какую-то женщину на бал. Я разберусь и накажу виновных. Так что, прошу прощения, я вынужден вас покинуть.

— Да, да, я уже ухожу. Простите за беспокойство.

Рикард спускался, не чувствуя под собой ног. Оглянулся в холле ещё раз и увидел князя, стоящего наверху на галерее и смотрящего ему вслед.

Провалиться ему в Дэйю, если князь сказал правду! Этот рассеянный взгляд, нервные пальцы. Он даже не удивился! Он точно её знает.

А главное, запах её духов, едва уловимый, всё ещё оставался в холле.

Он должен уехать. Задание королевы не может ждать, но он вернется.

И обязательно узнает правду.

Часть 2. Никто никому не верит Глава 8. Леди, оставляющая врагов живыми

Надо было ехать в карете. Князь Текла одолжил бы ей одну из своих…

Кэтриона и предположить не могла, куда заведет её нить, и уж точно не думала, что так далеко. Да и вообще последнее время все её мысли были заняты убийцей Крэда. И о печати она по-настоящему задумалась только на третий день пути, когда Рокна осталась далеко позади и, миновав Таласское нагорье в самом узком месте, она выехала на северный тракт.

А сейчас она стояла на холме, на развилке: влево дорога уходила на Ирмелин, прямо — в предгорья к Броху, а её нить вела вправо, на восток. А что там на востоке?

По эту сторону от хребта Хайэ́лле — Лисс, город в котором она никогда не бывала. А дальше, за хребтом — Тарша́н и земли айяарров из прайда Тур.

А что, если нить поведет туда? Ехать в Таршан?

Не хотелось бы…

Постепенно окрестности изменились. Кое-где теперь попадались каменистые осыпи, холмы стали выше, и местами обнажилась скальная порода, к дороге всё ближе подступал лес и сильно похолодало. И чем дальше, тем желтее становились деревья.

Осень чувствовалась повсюду. Горы, безмолвные и величественные, покрытые белыми снежными шапками, возвышались вдали, пряча за собой горизонт. Кэтриона остановила лошадь и некоторое время разглядывала их, думая о том, куда же приведет её нить.

Быть может, нить — это обман? Может, она вообще тратит зря время на это путешествие?

Закрыла глаза на мгновенье, заглянув в Дэйю. Нить проложила свой путь и здесь, среди сумрачных полей, призрачных лесов и серой травы, и в тумане этот путь горел алой лентой, прожигая его насквозь. Нить вела на восток.

Кэтриона вздохнула и открыла глаза.

На восток, значит на восток.

Чуть поодаль за развилкой у изгиба реки виднелась деревенька, на въезде в которую у самого моста она безошибочно определила постоялый двор и направила коня туда.

Большая вывеска с кривоватыми клыкастыми головами и надписью «Три кабана» возвышалась над дверью возле коновязи. Художник был так себе, и кабаны больше походили на медведей с клыками и пятаками вместо носа, но дом и пристройки, сбитые добротно из крепких бревен, и высокие скирды сена на заднем дворе говорили о том, что дела в этом месте идут неплохо. А значит, и кормят хорошо. У коновязи стояли два десятка лошадей, а во дворе несколько телег постояльцев под присмотром конопатого мальчишки, видимо, хозяйского сына.

Внутри оказалось полно народу. Кэтриона вошла, пригибая голову в дверях, и окинула взглядом разношерстную толпу. Зал надвое разделяли поперечные балки, на которых висела одежда путников и словно занавесь отделяла часть комнаты от входа.

Две паломницы в серых одеждах сидели в дальнем углу, а рядом королевский почтовый курьер, которого узнать было нетрудно — нашивка на плече в виде голубя и грубая холщовая сумка, которую он не выпускал из рук даже во время еды. Он быстро черпал ложкой похлебку, очевидно, торопился, оно и понятно, в горах путешествовать надо засветло. Два вальяжных купца в простенке между окнами, были уже изрядно пьяны, и с красными лицами, спорили о ценах на шерсть и лен нынешней осенью. А хорошо одетый господин с тремя слугами и неопределенного вида человек — что-то среднее между студентом и подмастерье, ели молча.

Кэтриона сняла плащ и присела на лавку в углу справа от входа, продолжая разглядывать народ. В дальней части за большим столом сидели пятеро. Вареная кожа, усеянная шипами на плечах, браслеты-ке́сты на предплечьях, оружие…

Псы.

Один из них встретил Кэтриону пристальным взглядом и, пожалуй, не слишком дружественным, но она отвела глаза, стараясь не привлекать внимания, и стала стаскивать перчатки. От псов стоит держаться подальше. Особенно сейчас, когда она путешествует инкогнито и её не прикрывает белый ирдионский плащ и медальон.

Видно было, что псы кого-то ждали, отхлебывая из кружек и поглядывая в открытое окно, выходящее на коновязь. Они спорили о чем-то тихо, наклоняясь друг к другу, чтобы никто не услышал. Один из них отвесил ей сальную шутку. Но Кэтриона не ответила, лишь придвинулась дальше в угол и они отстали.

Подошла девушка, веснушчатая и улыбчивая, поставила на стол плошку яблок:

— Есть жареные куропатки, капуста, пироги с рыбой и уха, — она смахнула со стола крошки краем серого передника и снова улыбнулась, — пиво и свежий сидр.

Кэтриона положила монетку на край стола.

— Ну, милая, тащи-ка сюда сидр и куропатку, да скажи вот что, далеко ли отсюда до Лисса?

— До Лисса? Ну, ежели выехать сейчас, то к закату будете, — ответила девушка и умчалась, прихватывая со стола псов пустые кружки.

Куропатка и сидр не заставили себя ждать, девушка принесла ещё лепешки и кусок молодого сыра с зеленью. И Кэтриона с наслаждением вытянула ноги — дорога её измотала, хотелось отдохнуть, и можно было бы остаться здесь на ночь, но раз к вечеру она будет в Лиссе, то, пожалуй, там переночует и обдумает, что делать дальше.

Ехать в одиночку в Таршан ей как-то совсем не хотелось. Хотя война с айяаррами шла гораздо западнее Таршана, в Лааре. Да и Лааре принадлежит прайду Ибекс, а Таршан — прайду Тур. Но их прайды связывали тесные отношения, и те, и другие прайды Тверди…

А, впрочем, что там говорил Магнус о пропавшем лепестке печати? «Страж Севера. Прайды Тверди — Ибекс, Тур и Лань». Разве это совпадение, что её путь лежит именно туда?

Может быть, взять кого-то из братьев? В Лиссе у Рошера квартирует целый отряд, и он обещал ей всяческую поддержку. У неё и письмо есть с собой. Но у Рошера только соколы. Бойцы. От которых за три кварда несет ирдионским огнем. И при виде их люди разбегаются как мыши и уж точно никто и ничего ей не расскажет. С рыцарями Ирдиона люди откровенны только на дыбе…

А ей нужно быть незаметной.

Отодвинувшись глубже в угол, Кэтриона снова достала шкатулку.

Должен же быть какой-то ключ!Заклинание может быть?

С того дня, как она уехала из Рокны, ей больше не снились сны о девочке с огненными крыльями, и шкатулка не светилась алым. Но именно эта загадка мучила Кэтриону больше всего остального. Она погрузилась в Дэйю и смотрела на неё снова и снова, но даже в Дэйе шкатулка оставалась собой. Деревянной, украшенной узором в виде змей, и молчаливой. Никаких подсказок. Никаких следов.

Из раздумий её вырвал чей-то взгляд.

Показалось, кто-то смотрит в спину. Холодом мазнуло по шее. Обернулась. Никого. Но ощущение осталось, и от плеча по спине будто сквозняком потянуло. Она не сразу поняла, что происходит. Только уже когда плечо стало жечь нестерпимо.

Защитные арры!

Те, что перед выездом ей нанесли на кожу в Ирдионе. Три столбика странных знаков по три пары, как шрам, оставленный когтями тигра. Это они горели на плече, предупреждая. Кэтриона услышала топот и глянула в окно.

Вот так не повезло!

Она быстро собрала вещи, ни на кого не глядя, прошла через зал и спросила тихо у девушки в веснушках:

— Тут есть выход на задний двор?

— Да, вон там, — девушка махнула в сторону низенькой двери.

Кэтриона оглядываться не стала, пригнулась в дверях и быстро прошла на кухню, где у печи орудовала огромным ухватом полная женщина, судя по веснушкам — мать девушки из зала. За кухней тёмные сени, а дальше дверь на хозяйственный двор.

Но там ее уже ждали.

Кэтриона сразу его вспомнила — высокий, жилистый, кажется, его звали Драдд. Именно он ударил её стулом по ноге в борделе мистрессы Тайлы.

Какая чума его сюда принесла? И как он узнал, что она окажется здесь?!

Сзади послышались шаги. Кэтриона выхватила баритту, отшвырнула в сторону сумку и плащ, и двинулась в сторону, спиной к стене. Ей нужно пространство.

— Ну, здравствуй, красавица! — хищно ухмыльнулся Драдд.

Он закатал рукава рубахи, обнажив мускулистые волосатые руки, и перехватил баритту поудобнее. С ним были ещё двое. Один с перебинтованным запястьем, и второй, рыжий, со шрамом через всю щёку.

— Я крикну остальных, — сказал рыжий со шрамом, тоже доставая баритту, и исчез за углом.

Значит, есть еще и остальные! Ах, ну да, теперь понятно, кого ждали эти псы за столом!

Её.

Почему она не догадалась?

Кэтриона вытащила второй рукой кинжал. Этих трое и тех пятеро. Восемь вооруженных мужчин. Один, возможно, ранен. Пусть семь. Но они — Сумрачные псы. А значит… их много.

Расклад был снова не в её пользу.

Вот же гадство! Они её ждали? Заранее? И как узнали, что она будет здесь? И с какой стати им вообще на неё охотиться? Неужели она так сильно прищемила самолюбие Гайры? Видимо, да. Лучше бы она его кинжалом проткнула, думая о себе, а не о репутации заведения Тайлы! Уж Тайла, как-нибудь выкрутилась бы. И быть может, Гайра был бы не так унижен и зол. Но как? Как они узнали заранее, что она будет здесь?

Может, договориться? Сказать, что она подданная Ирдиона? Показать медальон? Тогда будет слишком много вопросов, да и Магнус не хотел бы раскрывать «прочие услуги» Тайлы. Никто не должен знать, кто она такая. Конечно, если уж очень прижмет, но…

Но… всё это не случайно.

Чутье подсказывало, что в этот раз медальон не поможет.

Не стоило сильно уповать на могущество Ордена. Зачастую месть сильнее рассудка. И этого Драдда может не испугать то, что она из Ирдиона. Точно не испугает. Это же псы…

...и они здесь с определенной целью.

Благоразумие подсказывало — бежать. И быстро. У неё хороший конь, они её не догонят. Свернет с дороги, следы запутает. Но в то же мгновенье со стороны коновязи появились трое из тех, что были в зале. И путь к бегству оказался отрезан. Значит выход только один — драться. И лучше разозлить их посильнее, потому что только их злость и её холодный расчет могут дать ей преимущество в таком бою.

— А где твой дружок? Ну, тот, который отведал моей сковородки? Примочки делает? — усмехнулась Кэтриона, отходя медленно влево.

Позади низенький забор из ивовых прутьев, а за ним — конюшня и пустырь, спускающийся к реке. Надо выманить их туда.

Драдд сплюнул в траву.

— Шлюха! Поговоришь у меня позже! Я тебя разделаю, как бог черепаху!

— Да ты, я вижу, подготовился, красавчик! — воскликнула Кэтриона, махнув бариттой в сторону его людей. — Целый отряд взял против одной женщины! Не бойся, я без сковородки — лицо тебе не попорчу!

— Сзади ее обходи, — Драдд махнул рукой своим людям, указывая на луг за забором, и добавил: — А ты у нас значит, смелая будешь? Но я тебя проучу! Я тебя так исполосую — мать родная не узнает! Ты думаешь, мы тебя убьем? Нет, сучка, даже не надейся!

— Убьешь? Ты? Когда рак на горе свистнет, красавчик! Ты даже со сковородкой не совладал, куда уж с бариттой! — Кэтриона расхохоталась.

Она его разозлила. Желваки ходили под кожей, он взял кинжал во вторую руку и двинулся медленно ей навстречу, мягко ступая по жухлой пыльной траве.

— Трусишь! — снова усмехнулась Кэтриона. – Вижу, как трусишь.

Драдд сделал резкий выпад, зазвенела сталь. Кэтриона отбила удар и стала отступать к забору, чтобы вывести его на пустырь. Он был силен и ловок. А его выпады точными и резкими, как бросок змеи. Остальные пока не вступали в бой, растянулись в полукруг позади забора и стали оттеснять её к телеге с сеном.

— Чего стоишь, как пень? — крикнул Драдд одному из псов, коренастому бородачу, увешанному амулетами от колдовства. — Сеть тащи!

Они хотят взять её живой.

Вспомнился брактет Гайры и то, что она увидела в его прошлом.

Не дайте Боги попасться к ним живой!

— Трусишь, как девчонка! — воскликнула Кэтриона, раззадоривая противника.

Глаза Драдда сверкали, и ноздри раздувались. Но злость плохой помощник. Ибо самое главное правило в любом бою — равнодушие. Равнодушие к его исходу.

Так учат в Ирдионе. Тебе должно быть безразлично выживешь ты или умрешь.

Один удар, второй удар, шаг влево, шаг назад. Простой расчет. Выпад, еще один, шаг вправо. В голове пусто, только отсчет, словно качающийся маятник. Рыцарь Ирдиона не боится умереть. Он вообще ничего не боится.

«Без любви, без жалости, без страха».

Удар, еще удар, обманный ход, выпад. Есть!

Баритта вошла в бок Драдда. Жаль, что лишь по краю, распорола кожу и немного мышцы. И Кэтриона быстро отскочила.

— Сучка! — взревел Драдд. — А вы чего стоите, болваны?

Она моргнула, на мгновенье увидев Дэйю — вокруг всё пылало алым.

***

Рикард остановился и спрыгнул с лошади.

Устал, да и подпругу подтянуть не мешало, седло стало ерзать, того и гляди свалится. Три дня пути почти без остановок от самой Рокны. Только ночевки да короткие перекусы.

Жирная красная глина Побережья, виноградники и оливковые рощи сменились пшеничными и ячменными полями, вишневыми садами и пастбищами. И чем ближе он подбирался к горам, тем холоднее становилось. Появились пятна лесков и холмы, и к середине третьего дня пути небо затянуло серым. Ветер с востока гнал тяжелые мохнатые облака, рвал желтеющий лист с ясеней и клёнов, и Рикард чувствовал, что к ночи соберется дождь. Не плохо бы и заночевать в приличном месте и выспаться, как следует. А ещё лучше попасть в Лисс, большой город, в который, если постараться, он успеет приехать к вечеру.

Конь ему достался отличный — сильный жеребец рыжей масти, норовистый, но крепкий, хоть и выложил он за него приличную сумму. А седло и сбруя были так себе — подарок от предыдущего хозяина, как говорится: «На тебе, Боже, что себе негоже». Но Рикард тогда торопился и менять их не стал.

А зря.

Он подтянул подпругу и уже было собирался снова вскочить в седло, но на разбитой телегами дороге увидел кое-что любопытное…

Присел, рассматривая отпечаток копыта в густой пыли.

— Какая удача! — усмехнулся, всё еще не веря своим глазам.

Дубовый листок на подкове — клеймо старого таврачьего мастера, кузнеца, которому доверял Рикард своего Барда. И это клеймо — редкость. На одной из подков лист был чуть изогнут. Это Бард — сомнений не осталось.

Дорога была оживленной. Впереди развилка на Ирмелин, Брох и Лисс, и по северному тракту ехало множество обозов, телег, карет и просто конных, но следы были свежими: вот только что перед ним проскакал почтовый курьер весь в мыле, а эти следы шли поверх. Значит, и часа не прошло.

— Ну, держись, ведьма! — весело воскликнул Рикард, вскочил в седло и помчался вперед, время от времени поглядывая вниз — не исчез ли след. Но след уверенно вел его к постоялому двору.

Тот стоял за развилкой вначале деревни, там, где речушка, заросшая тальником, делала петлю, оставляя по обе стороны заливные луга, а новый бревенчатый мост с перилами был переброшен через неё прямо напротив постоялого двора. Рикард набросил поводья на крюк и прошел вдоль коновязи.

— Здравствуй, пропажа! — он остановился возле Барда, дав ему предварительно обнюхать свою руку. — Я по тебе скучал!

Конь негромко заржал, мотнул головой и пожевал губами край его плаща. Рикард усмехнулся. И настроение у него сделалось вдруг преотличным, сердце забилось радостно, и даже в носу защекотало, как от игристого вина. И веселость эта была какой-то странной. Рад встрече с Бардом? Да, но… Показалось, он обрадовался совсем другой встрече.

Эрионн.

Хотя, с чего бы?

Просто показалось. Но теперь он не будет таким дураком.

— Жди здесь, — он похлопал Барда по шее, — мне нужно поболтать кое о чем с твоей новой хозяйкой. Надеюсь, она хорошо тебя кормила!

Памятуя о двух последних встречах, он хотел сначала заглянуть в окно и оценить обстановку, убедиться, что это действительно она. А потом хорошо бы устроить дамочке засаду на дороге, там, где им никто не помешает поговорить по душам. Но, услышав доносившийся откуда-то из-за построек звон клинков, он обошел дом, амбар, и, повернув за угол длинной конюшни, оказался на заднем дворе.

Поленницы дров, старые бочки, плетеный заборчик из рассохшейся лозы и две телеги, уткнувшиеся оглоблями в кусты, а дальше двор спускался вниз к реке и переходил в выкошенный луг. Рикард прислонился плечом к стене, развязал тесемки плаща и усмехнулся криво, пробормотав:

— Да кто бы сомневался!

Она была там. А их было восемь, и они её окружали.

Восемь хорошо вооруженных мужчин. Судя по одежде и повадкам — псы. Они почти загнали её в угол между стеной конюшни и телегой, но взять не могли. Она дралась отчаянно и быстро. Настолько, что Рикард залюбовался невольно тем, как она умудрялась отражать атаки одновременно троих нападающих спереди и того неудачника, который пытался набросить на неё сеть. Он влез на телегу, но сено, на котором он стоял, всё время съезжало, и он только мешал остальным, размахивая руками.

А у неё в одной руке баритта, в другой — черенок от вил или лопаты, и тем и другим она владела виртуозно. Длинные волосы, стянутые в хвост, растрепались, и лицо раскраснелось. Без маски на свету Рикард видел её впервые.

И Дуарх бы его побрал, если она не была красивой!

Тут же валялись её плащ и сумка. И трое из псов уже оказались ранены, но этот бой закончится явно не в пользу Эрионн — её левая рука была вся в крови. Её крови.

Благоразумие шептало — не вздумай! Не вздумай ввязываться в эту драку с псами!

Но, кажется, посылать благоразумие к демонам последнее время вошло у него в привычку. Он оттолкнулся от стены, доставая кинжал и баритту, швырнул плащ на землю и крикнул, махнув рукой в сторону мужчины с сетью:

— Бог в помощь, милорды! Собрались порыбачить?

В бою наступила пауза. Псы обернулись, держа оружие наготове. Сосредоточенные и злые.

— Милорд, не стоит вам… тут находиться, — произнес один из них, высокий, жилистый, в рубахе нараспашку, залитой кровью.

— Господа, ну что это, - он развёл руками, - ввосьмером на одну женщину? Я знал, что у псов плохие манеры, но чтобы настолько…

Он перехватил взгляд Эрионн. Настороженный и… удивленный? Но она его узнала, вне всяких сомнений, их взгляды встретились, и презрительная усмешка исказила её губы.

— А этот дружок тоже ваш? — крикнула она. — Следил за мной, значит, скотина?

Псы посмотрели недоуменно на неё и на Рикарда, а потом один из них воскликнул, направляя в его сторону остриё баритты:

— Проваливайте, милорд по-хорошему, это не ваше дело!

Рикард подошел ближе и, став в позицию, произнес:

— Милорды, вы ошибаетесь. Эта леди мне кое-что должна, и я собираюсь получить это обратно. Так что это все-таки моё дело.

— Милорд, эта леди должна и нам кое-что, а мы приехали сюда первыми, — ответил один из псов.

— Милорды, мне абсолютно плевать на то, кто из вас в каком порядке сюда приехал, но вы всё еще можете уехать отсюда. Первыми. И живыми.

Он видел, как Эрионн улыбнулась, вытирая рукой вспотевший лоб.

— Вам не кажется милорд, что это слишком самоуверенное высказывание, учитывая количественное преимущество с нашей стороны, — жилистый шагнул Рикарду навстречу и тоже стал в позицию.

— Псы всё время путают количество и качество. И если зрение меня не подводит, то даже леди смогла ранить троих из вас.

— Неожиданный поворот, да? — Эрионн злорадно подмигнула одному из псов.

— Проучите этого щенка! — рыкнул жилистый.

На Рикарда бросился пес, стоявший слева, высокий и крепкий, с бритой налысо головой.

И бой продолжился с новой силой.

Рикард быстро разделался с первым из псов. Второго, бородатого с амулетами на шее, ранил в плечо, не сильно, но тот, не мешкая, отступил в сторону луга. А Эрионн успела достать жилистого ещё раз.

Псы ретировались сразу же, как только поняли, что перевес в силах потерян. Жилистый свистнул и махнул рукой, и они отступили за конюшню, утаскивая раненых. Они сдались слишком быстро, и это удивило Рикарда.

Странно.

Он вытер лоб, глядя им вслед, и эта опрометчивая беспечность едва не стоила ему жизни, потому что он лишь в самое последнее мгновенье увернулся от удара эфесом в голову.

— Твою же мать! Ты что такое творишь? — он отпрыгнул в сторону и стал в позицию.

А Эрионн снова набросилась на него.

— А ты что же думал, я поверила в этот маскарад? — воскликнула она, делая выпад. — Ах! Благородный рыцарь прискакал спасать прекрасную даму! Скажи ещё, что ты с ними не заодно, убийца!

Рикард отбил выпад, отступая назад.

— Да ты, похоже, головой ударилась! Я и псы? Заодно? — рыкнул он зло. — Да какая муха тебя укусила?

Ну что за бешеная баба!

— Муха? Меня? Кажется, это милорд притащился за мной из самой Рокны! И псов приволок, устроил представление! А я-то гадала, как они меня нашли! — она пошла в атаку, откуда только силы взялись, но Рикард отбил все её выпады, медленно отступая к конюшне. — Ты ещё и следил за мной!

— Следил? С какой стати! И я только что спас тебе жизнь! Могла хотя бы вежливым «спасибо» отделаться!

— Милорд рассчитывал на благодарность? — воскликнула она с издёвкой. — Ждал, что я тебя в лобик поцелую?

Она сделала обманный финт и едва не зацепила ему плечо.

— Нет! Надеялся, шею прокусишь! Или дашь по уху сковородкой! И я почти угадал! — он увернулся, прогнувшись в спине, и отступил внутрь конюшни.

Да она просто безумна!

— Вот и отлично! Не стоило городить огород со своими дружками про спасение прекрасной дамы!

— Я уже жалею, что вообще вмешался! Да пусть бы они с тебя хоть кожу живьем содрали! — он начинал злиться.

— Что-то похожее они и собирались сделать!

Её баритта просвистела совсем рядом, но Рикард ушел вольтом и, сцепившись, лезвия завязались, жалобно взвизгнув друг о друга, а лица оказались совсем рядом.

Пылающие черные глаза против ледяных синих. Но лишь на мгновенье они были совсем рядом, а затем он оттолкнул её, воскликнув:

— И, по-твоему, я похож на пса?

— По-моему, ты похож на вора и убийцу!

— От вора и слышу! — хмыкнул он, обходя её слева. — Ты украла моего коня!

— А ты убил Крэда! — она отступала осторожно, крадучись, следя за всеми его движениями.

— Может, миледи объяснит, с какого рожна она решила, что это сделал я? — они снова стали в позицию, соприкасаясь кончиками баритт.

— Ты был там! — резкий выпад и клинки зазвенели.

— И что, как серый, так и волк? — Рикард снова отбил атаку. — Я был там, но я его не убивал. Зато ты хладнокровно его обчистила! И вообще, кто он тебе такой?

— Тебя это не касается! — она пошла в другую сторону. — А что там делал ты, если, допустим, что ты его не убивал?

Они кружили друг напротив друга, как два тигра, напряженные и готовые к прыжку.

— Надеюсь, ты понимаешь, что и тебя это тоже не касается! — ответил Рикард. — Хотя я был там за тем же, зачем и ты — обчистить этого Крэда. Но ты мне помешала.

— Я не верю тебе! — она опять напала.

— Ну что же, тут наши чувства взаимны! — и он снова ушел от удара.

Они сражались уже посреди конюшни. Она нападала яростно и отчаянно и очень ловко, всё время меняя тактику. Прощупывая его слабые места. А он старательно отбивал атаки, но не нападал. Он видел, что она устала, вымотана и ранена. И ждал.

— Я вижу, миледи не может обойтись без драк! — произнес Рикард с ухмылкой.

— Я дерусь только с убийцами и ворами! — она снова обходила его слева.

— Ну, ладно, я — вор, а псы-то тебе чем не угодили?

— Видимо, это была месть. Им, как и тебе, пришлась не по вкусу моя сковородка, — усмехнулась она.

Рикард рассмеялся в ответ:

— Значит, это на них ты напала в борделе?

— И кто-то ещё утверждает, что не следил за мной! — резкий финт и выпад.

— За тобой нет, но я искал своего коня, — Рикард уклонился и отступил назад. — Тебе следовало бы добить этих псов, а не нападать на меня. А ты оставила их живыми — они найдут тебя.

— Это мои враги, и, если я хочу, я оставляю их в живых.

Он снова усмехнулся, отбив левый кварт:

— Леди, оставляющая врагов живыми. Очень интересно. А позволь спросить, что миледи, хоть и дочь негоцианта, делала в борделе?

Он демонстративно перебросил баритту в левую руку и увидел, как она прищурилась.

— Мы с милордом ещё не так близки, чтобы я рассказывала ему о столь личном! — ответила она. — А что, у князя с золотыми приисками не нашлось других лошадей, что он прискакал за этим конём из самой Рокны?

Она кружила медленно, но пока не нападала, оценивая ситуацию.

— Князю с золотыми приисками дорог именно этот конь, и это, кстати, очень интересный вопрос! Как ты смогла околдовать мою лошадь?

— Околдовать лошадь? Вот уж что мне без надобности, так это колдовать с чьей-то лошадью!

— Миледи, видно, ничего не понимает в лошадях, хоть и дочь негоцианта!

— И что такого в твоей лошади, князь с приисками?

— Бард ни разу тебя не укусил? Не попытался сбросить или лягнуть?

— Да провалиться мне в Дэйю! С какой стати ему меня кусать? — она атаковала осторожно, прощупывая его владение бириттой левой рукой.

— Ну… некоторые леди… кусаются, если им что не по нраву! — усмехнулся Рикард, так же легко отбивая её атаку.

— Некоторые? Ха! Вообще-то милорд пытался меня душить!

— А миледи меня отравила! И воспользовалась ситуацией! — добавил он полушепотом. — Кто знает, может ты меня обесчестила?

— Что? — она рассмеялась. — Много чести! Да и как можно обесчестить убийцу и вора?

— И вообще, ты выкрала меня с маскарада, а это удар по моей репутации, который можно смыть только… Что ты можешь предложить взамен?

— Взамен? Ах, милорд ждет компенсации! Ну, я могу ещё огреть тебя оглоблей, к примеру. Или ведром. Бросить с моста в реку. Много чего. Выбирай! — она сделала обманный финт, но он снова ускользнул.

— Князь Текла — кто он тебе? — спросил Рикард серьезно.

— Что? — она прищурилась. — И после этого ты всё ещё утверждаешь, что не следил за мной?

Она выдохлась. Пора заканчивать.

— Я и не следил, — Рикард снова перебросил баритту в правую руку, — я нашел себе на балу невесту и пришел к князю просить её руки, но князь сказал, что знать тебя не знает. Хотя ты приехала в карете с его фамильным гербом, и весь его дом пропах твоими духами.

— Невесту? Что за бред!

Рикард сделал молниеносный выпад в тот самый момент, когда она не ожидала, и выбил баритту из её руки. И прежде чем она успела хоть что-то сделать, он толкнул Эрионн на копну сена и приставил лезвие к горлу.

— Ну вот, теперь ничто не помешает нам закончить беседу.

Она напряглась, приподнялась на локтях, но Рикард перехватил её взгляд и добавил:

— Потянешься за кинжалом, и я тебе ключицу сломаю, - кончик лезвия скользнул чуть ниже, с горла в вырез рубашки и остановился у верхней пуговицы. - А теперь, я хотел бы услышать ответ на один очень интересующий меня вопрос.

— И на какой же? – она чуть прищурилась, оценивая взглядом лезвие, и усмехнулась.

— Кто… ты… такая? И что ты здесь делаешь?

— Ну, вообще-то, это уже два вопроса.

— А я и не тороплюсь.

Она вдруг улыбнулась очаровательно и лукаво, расслабилась, выдохнув, повела полуобнаженным плечом и, слегка закусив нижнюю губу, посмотрела на него с вызовом.

Демоны Ашша! Зачем она это делает?!

— Если вы не скажете, кто это сделал, я накажу вас обоих. Накажу за это! Мне стыдно перед леди Фионой! — восклицает мать.

И они стоят перед ней, раскрасневшиеся от долгой беготни и потупив глаза. Сестра, как обычно, прячет руки за спину, стоит, закусив нижнюю губу, и смотрит исподлобья лукавым взглядом. И Рикард знает, что сейчас она, конечно же, извинится, выступит вперед и скажет, что это она, что она нечаянно, оступилась или упала, и её простят. Её всегда прощают. Потому что она смелая и честная. А ему скажут, что он уже взрослый и ведет себя, как мальчишка, подначивая сестру на глупости.

Но он её не подначивал! И да, он дурак, что согласился с ней играть. Дурак, что позволил взять себя на слабо, что он не сможет забросить мяч в открытое забрало рыцаря в доспехах. Он и забросил.

А вот она нет. А ваза эта дурацкая стояла как раз внизу.

И поэтому он в очередной раз возьмет вину на себя.

Потому что он мужчина.Потому что она младше.Потому что ябедничать нехорошо и недостойно.

Но вазу из красного стекла в гостиной разбила все-таки она. И почему он должен это терпеть?Нет, он никогда больше не будет играть с ней!

Рикард тряхнул головой.

Наваждение.

Проклятье! Как она это делает? Как умудряется так быстро влезть ему в голову! Эти воспоминания! Она достает их, как фокусник цветы из рукава.

Нет, он больше не поддастся её очарованию. Она, как ядовитый цветок, прекрасный и опасный одновременно. И он не купится больше на её отражения.

— Даже не пытайся! — произнес он, и голос его внезапно охрип. — Прекрати сейчас же, или я убью тебя без сожалений.

— Что прекратить? — спросила она удивленно, и удивление это было искренним.

— Ты знаешь, что! А теперь давай вернемся к моему вопросу.

Но вернуться к вопросу они не успели. Со стороны входа в конюшню послышался шум, и в проеме показалась дюжина селян, вооруженных вилами и цепями. А перед ними мальчишка, рыжий и веснушчатый, видимо, сын хозяйки постоялого двора.

— Тута они! — мальчишка крикнул, указывая на них пальцем. — А те, видать, сбегли!

— А ну, пошли прочь отседова! — рыкнул крупный мужчина в длинном кожаном фартуке и, судя по измазанному сажей лицу, скорее всего, это был кузнец.

Он держал в руках косу. И драться с ним и толпой вооруженных селян было бы глупостью.

Рикард отвлекся лишь на мгновенье, но ей этого было достаточно. Эрионн вывернулась, как змея. Выскользнула из-под лезвия, пнула его ногой под колено и, подхватив баритту, бросилась к другой двери.

— Не убежишь! — крикнул Рикард и помчался следом.

Но она бегала быстро.

Она успела подхватить и сумку, и плащ, и когда Рикард выскочил к коновязи, она уже удалялась от него в клубах пыли.

— Всё равно ведь поймаю! — крикнул он, вскочив на коня, но тут же съехал на землю вместе с седлом.

— Да чтоб тебя!

Подпруга порвалась.

Вернее, нет. Она была перерезана.

— Ведьма! — крикнул он ей вслед и пнул коновязь в сердцах. — Я всё равно тебя найду!

И рассмеялся, вытирая лицо рукавом.

Глава 9. Леди, притягивающая неприятности

Гостиница в Лиссе была вполне приличной. Три этажа, большие комнаты, даже горничная пришла, застелила свежую постель, поинтересовалась, не желает ли миледи принять ванну. Пять лей.

Миледи желала принять ванну больше всего на свете. И это было почти счастьем — ванна и свежая постель и, наконец-то, ощущение хоть какой-то безопасности. Нормальная еда…

Кэтриона написала несколько писем: Магнусу, Ребекке и Рошеру, и отдала их командору Ордена в Лиссе. Сообщила, что напала на след и, возможно, поедет в айяаррские земли.

На обратном пути от особняка, который занимал Орден, поехала через торговый квартал купить теплых вещей. Вершины гор, видневшиеся в просветах улиц, были уже в снегу. В городе ветрено и сыро. В день её приезда сорвался дождь, нудный и мелкий, затянув небо низкими серыми тучами. Он шел с утра и весь день, а к вечеру сильно похолодало. Ветер гнал желтые листья по мостовым, и единственное чего ей хотелось — оказаться у камина и послать треклятую печать ко всем тварям в Дэйю. Дождь и холод Кэтриона не любила больше всего на свете.

Стоя под навесом лавки и глядя на развалы теплых айяаррских плащей из козьей шерсти, она впервые почувствовала это…

За ней кто-то следит.

Взгляд этот ощущался холодом по спине, и арры на плече ожили.

Она надела один из плащей, рассматривая себя в начищенное до блеска блюдо, любезно подсунутое продавцом, повернулась, как будто разглядывая себя со спины — никого. Улица была полна народу, но никого, кто бы привлек внимание, она не заметила. Может быть, показалось?

Нет. Не показалось.

Арры горели на плече так, что хотелось потереть руку.

Псы? Едва ли они могли найти её в таком большом городе, да ещё и так быстро.

Да и псы не слишком-то умны в вопросе маскировки.

Она расплатилась и, взяв сверток, двинулась дальше, найдя подходящую лавку, в которой был выход на противоположную улицу. Прошла через неё стремительно и спряталась за угол, наблюдая. Стояла некоторое время, но никто не появился. И она вернулась к своей лошади.

Может, все-таки показалось? Может чьё-то мимолётное внимание? Воришки, к примеру, который хотел срезать кошелёк…

Но у гостиницы это чувство появилось вновь. Уже в дверях Кэтриона остановилась, пропуская выходящую пару, и снова невзначай оглянулась. Улица была пуста. Косые струи дождя, одинокая повозка с кучером, погонявшим мокрую лошадь в надежде быстрее попасть домой, и больше никого.

Кэтриона отдала хозяйке плащ - просушить над огнём и вернулась в комнату. Бросив вещи, села в кресло, потёрла виски и погрузилась в Дэйю.

А там её ждал неприятный сюрприз.

Нить вдруг сделала петлю и резко повернула на север. В предгорья.

— Да чтоб тебя! — прошептала Кэтриона.

Ведь ещё вчера же нить вела на восток, что изменилось? Может, нить эта и вовсе обманка? А она едет за ней, как ослик за морковкой! Куда она вообще её приведет? В лаарские земли?

Но нить не только повернула, она стала шире и ярче, и зов её был уже совсем другим. Тревожным. Звенящим. Настойчивым.

Быть может, кто-то держит печать при себе, и этот кто-то сейчас поехал в предгорья? А значит, нужно ехать за ним.

Но мысль эта ей совсем не понравилась.

Ехать одной?

Осень. Горы. Туман. Ничейные земли. Война…

Одно дело Таршан, хоть и айяаррская земля, но большой город, и айяарры из прайда Тур нейтральны в войне. Там ей, по большому счету, ничего не грозило, но предгорья….

А предгорья — ничейная территория. Отвоёванная у Ибексов земля и заселенная теми, кто не боится жить по краю военных действий. И теми, кто охоч до лаарских богатств — пушного зверя, золота, янтаря и чёрного кедра. И это не слишком добропорядочные люди…

Путешествовать там одной было бы не слишком благоразумно.

Но посмотрев сегодня на бойцов Рошера, которые упражнялись во дворе особняка, принадлежавшего Ордену, полуголых, бритых и злых, Кэтриона передумала брать с собой кого-то из них. Ей нужно быть незаметной, а с ними это вряд ли возможно, и легко будет спугнуть того, у кого сейчас печать. Она будет осторожна. Просто выяснит у кого печать, а потом пусть костоломы Рошера сами разбираются.

Среди сумрачных полей нить была уже не лентой, а огненной дорогой, и Кэтриона пошла глубже, посмотреть что там. Это потребует усилий, а Источник далеко, но уж лучше так, чем ехать в ничейные земли, не зная зачем. Кэтриона закрыла глаза.

Серые травы колышутся под призрачным светом луны в облаках…

Видения Дэйи символичны. Всё выглядит в ней другим. Истинной сущностью или предназначением, своей мечтой или целью. Чьими-то образами и воспоминаниями…

И иногда невозможно понять, что она тебе говорит.

Там в Дэйе Кэтриона была ласточкой. Быстрой черной птичкой с алым пятном на груди. Почему? Она не знала. Там она ощущала себя такой.

Может, потому, что она не любит холод?

А может, потому что за все те годы, что её учил и воспитывал Магнус, она научилась стремительно уходить от тварей, обитающих в Дэйе.

Она мчалась меж сумрачных лесов, скользя прямо над алой лентой дороги, мысленно задавая вопрос, куда она ведет её, и внезапно перед глазами возникли фигуры. Не твари или чудовища, не люди, не звери — фигуры из чёрной кости. Круглое основание, воротник, кираса — это пешки. Лежат посреди поля, а вокруг — пепелище. Старые дубы стоят, воздев к небу обугленные ветви, а под ними не трава — нити пепла: чуть дотронешься и рассыпается всё в прах, и запах дыма отчетлив настолько, что горло сковывает спазм. А посреди пепелища чёрная фигура в мантии, увенчанная короной. Король?

Что это за место?

Дэйя отвечает неохотно…

Место, где пешка становится королевой…

И огненная дорога огибает мертвые дубы и уходит оттуда в Таршан.

Кэтриона открыла глаза.

— И как это понимать?

Фигуры из черной и белой кости. Ашуманская игра шатра́ндж, не так давно перебравшаяся в Коринтию. В Рокне у неё есть один знакомый пари́фик из университета, он и научил её играть. Говорил, что у неё талант.

И она знала — пешка становится королевой, лишь дойдя до края доски.

Место, где пешка становится королевой…

Что это означает?

Это означало лишь одно — нужно обязательно посетить это место. Собрать осколки памяти, спросить тех, кто хоть что-то о нем знает.

Голова налилась тяжестью, такое глубокое погружение в Дэйю всегда утомительно. Кэтриона достала из сумки шкатулку, надеясь, что, быть может, она узнает что-то новое и о ней, взяла её в руки, погладив лаковую поверхность, откинулась на спинку кресла и не заметила, как задремала, держа её в руках…

Мужчина высок. Нос с легкой горбинкой, загорелое лицо. Серые глаза.

Он опускается перед девочкой на одно колено, не боясь испачкаться о мокрую прибрежную гальку, и протягивает ей деньги.

Пятьсот ланей за один танец! Ей никто и никогда не давал таких денег!

Но ей страшно. Монеты лежат на ладони, поблескивая, и ладонь у него красивая с длинными пальцами, на одном из которых большое кольцо с сапфиром. Он одет богато: в коричневый бархатный камзол и шляпу с пером, и пахнет от него хорошо лавандовым мылом и кедром.

— Меня зовут Бертран. Не бойся. Бери, — он протягивает деньги и спрашивает, — кто научил тебя так танцевать?

— Мама…

Видя, что девочка сомневается, мужчина берет её за руку и кладет деньги в ладонь.

— Когда будешь танцевать снова? Я приду и принесу тебе новые туфли. И платье. Хочешь?

Новые туфли…

Её ноги уже почти привыкли к каменным мостовым и набережным Рокны. Днем — разогретым солнцем, а ночью — холодным и мокрым от прилива и прибоя, лижущего гранитный берег. Не могут они привыкнуть только к грязи, к навозу и лужам вонючей воды поверх глины. И поэтому она всё время их моет…

За новые туфли она бы станцевала для него отдельно. Пусть не такие, какие были у неё раньше, с красными бантами и вышивкой в виде роз. Любые, простые из толстой кожи со шнурками и деревянной подошвой, лишь бы не касаться ступнями зловонной жижи, попадающейся тут и там в Нижнем городе.

— Я буду завтра танцевать под Красным мостом. В полдень. Приходите.

— Я приду. Ты любишь халву? Или лукум?

Она любит и халву, и лукум, и орехи в меду! Вот только ела она их очень-очень давно…

И глаза девочки блестят, а Бертран улыбается и говорит:

— Я принесу.

Кэтриона открыла глаза внезапно.

Сумрак, деревянные балки под потолком.

Где она?

Это просто сон. Она в Лиссе, в большой трехэтажной гостинице. Пальцы ощутили шерсть овечьей шкуры, наброшенной на колени для тепла. И шкатулку в руках — та светилась алым. А на ресницах дрожали слёзы.

Она что, плакала?

Опять её тревожила чужая память. И снова эта девочка, танцующая вайху. Она смотрела на мир её глазами и чувствовала её боль. Чужая память всегда мучительна. Захотелось окунуть лицо в воду, чтобы смыть чужие воспоминания.

Плечо горело там, где его проткнул бариттой Драдд в стычке на постоялом дворе. Вроде мазь Адды помогла, и края раны сошлись, с чего ей так болеть?

Но…

Болела не рана. Это защитные арры горели на плече чуть повыше раны, предупреждая об опасности.

Проклятье!

В комнате кто-то был. Он стоял за левым плечом возле стены у окна.

Сейчас Кэтриона остро почувствовала его присутствие и, погрузившись на миг в Дэйю, увидела в том углу плотный сгусток тени — огромного чёрного паука.

Паук?

Большое брюхо из клубящегося дыма и длинные мохнатые лапы приподняты вверх. Паук был готов к прыжку.

Она разжала пальцы, державшие шкатулку, переместила их на рукоять кинжала на поясе и бросилась из кресла на пол, перекатившись через спину как раз в тот момент, когда он напал.

В комнате было темно, хмурый вечер сгущался за окнами, на столе горела одна тусклая свеча да ещё слабо светилась шкатулка. Пламя дернулось, отбросив на стену мелькнувшую тень, и погасло. Нападавший успел схватить Кэтриону за ногу, но она тоже не промахнулась — полоснула его кинжалом, и в тот же миг что-то обожгло ей руку повыше запястья — у него тоже был нож.

Он вскрикнул глухо, скорее, прорычал. И Кэтриона оттолкнула его ногой, перекатилась еще и, вскочив, швырнула в него кувшин, чашу с водой и стул. Выбежала наружу, на лестницу и, захлопнув дверь, услышала, как в комнате что-то загрохотало, а потом всё стихло.

— Проклятье! — прошептала она, глядя на порез на предплечье.

Слава богам, нож прошел вскользь!

Она метнулась вниз и, прихватив у хозяйки канделябр со свечами и увесистую кочергу, вернулась и медленно открыла дверь в комнату.

Окно было распахнуто, и нападавшего уже не было. Она бросила в угол кочергу, подхватила баритту и кинжал, зажгла ещё свечей и осмотрелась.

Он не оставил следов. Никаких.

Как он вообще забрался в комнату?

Выглянула в окно. Высоко и…

— Да какая же наглость! — воскликнула и, перехватив поудобнее оружие, вышла из комнаты. — Вот же подлый гаденыш!

Рыжий конь стоял у коновязи, тот самый, подпругу которого она перерезала вчера на постоялом дворе.

Кадор! Или как его там… Сейчас она точно его убьет!

Она спускалась по лестнице очень осторожно, оглядывалась, держа наготове оружие, но за дверью и внизу никого не было. Впрочем, хозяйка, покосившись на её окровавленную руку и кинжал, тут же выдала, что мужчина на рыжей лошади изволит принимать ванну.

Ванну? Ванну! Надо же! Кто бы поверил!

Кэтриона хмыкнула, поднялась по лестнице, туда, где в торце коридора находилась комната с ванной, распахнула пинком дверь и ворвалась внутрь.

В одной руке баритта в другой кинжал, а в душе злость. Но ни кинжал, ни баритта не понадобились. Да и злость вдруг куда-то исчезла.

В комнате действительно стояла большая деревянная лохань с водой, а на полу множество свечей в плошках, и её недавний соперник лежал в ней с намыленной головой, выставив на обозрение голые пятки. Его баритта стояла по правую руку, а на полу в живописном беспорядке валялась одежда.

Кэтриона шагнула внутрь и остановилась в недоумении.

Да уж, глупо получилось.

Он точно не мог успеть выскочить в окно, потом вернуться, раздеться, намылиться и ждать её. Да и к чему такой балаган? И он не ранен, а того она точно зацепила, на кинжале осталась кровь.

И она остановилась посреди комнаты в некоторой растерянности.

Ну не извиняться же перед ним!

Он плеснул воды в лицо, усмехнулся и произнес так, словно ждал ее весь день:

— Если бы на мне была шляпа, миледи, я бы, безусловно, ее снял, чтобы вас поприветствовать, даже несмотря на то, что вы не очень-то вежливы, врываясь в комнату к голому незнакомому мужчине с бариттой наперевес.

Он не потянулся к оружию и даже не сделал никакой попытки защититься, а ведь если бы она захотела, он был бы мертв уже десять раз.

Странно…

Пока преимущество было на её стороне. Хотя… он подозрительно беспечен, возможно, в комнате есть ловушки, и она об этом не подумала.

Дура! Возможно, у него есть сообщник! Или сообщники…

Псы? Нет. Точно нет. Псы они даже в Дэйе выглядят как… псы.

— А милорд, выходит, не боится, когда к нему голому врываются с оружием наперевес? — спросила с усмешкой Кэтриона, медленно подходя и держа оружие наизготовку.

Она пыталась ощутить опасность, но арры молчали.

— Это похвала моей смелости или упрек в моей нерасторопности? — он провел мокрыми руками по волосам, снимая пену.

Она подошла ещё ближе и встала на расстояние вытянутого лезвия.

— Это ни то, ни другое. Просто в прошлый раз для продолжения беседы меня несколько не устраивала моя… ммм… позиция. Зато теперь вполне устраивает, — Кэтриона улыбнулась и приподняла кончиком баритты его подбородок, — продолжим?

— А на чем мы остановились в прошлый раз? — он положил руки на края лохани и усмехнулся.

— Кажется, на вопросе, кто я такая. Но теперь, исходя из новой расстановки сил, вопрос меняется на: кто ты такой?

— Хочешь узнать меня поближе? — он улыбнулся широко. — Раздевайся. Полезай ко мне, вода еще горячая, места хватит на двоих, хозяйского сына я послал за пивом. Чем не приятная компания? Я тебе расскажу, кто я, а ты расскажешь о себе.

Он похлопал рукой по краю лохани и махнул ей пригласительным жестом. Но Кэтриона сделала вид, что не услышала его недвусмысленного намека.

— Спасибо, милорд, но я уже принимала ванну.

— Я вижу, у миледи снова проблемы со сковородками? — он указал пальцем на её окровавленную руку. — Или миледи оставила в живых слишком много врагов?

— Похоже на то, — ответила она, разглядывая его вещи. — И если бы не вся эта душистая пена, милорд, то я бы решила, что это ты только что наведался в мою комнату с кинжалом и хотел зарезать меня во сне.

— Во сне? — спросил он удивленно и добавил насмешливо: — Попросил бы без оскорбительных намеков, миледи! Если бы я хотел тебя зарезать, то сделал бы это вчера на той конюшне при свете дня и в полном твоем сознании. А то и вообще просто не стал бы вмешиваться в твою заварушку с псами.

— Допустим, я тебе верю. Тогда вопрос — зачем ты за мной следишь? — спросила она и, подхватив его баритту и кинжал, уселась на подоконник на безопасном расстоянии.

— Я не слежу, — ответил он коротко.

— Ты ходил искать меня в бордель и к князю Текла. Ты приехал за мной сначала на тот постоялый двор, теперь сюда. Ты даже лошадь свою поставил рядом с моей. Зачем? — спокойно спросила она.

Он снова усмехнулся, взял ковш и вылил себе на голову воды, фыркнул, а потом, причесав руками мокрые волосы, сказал:

— Я ходил в бордель, чтобы найти свою лошадь, а к князю Текла, потому что это ты меня выкрала с маскарада и хотела убить, и мне бы очень хотелось знать — зачем? А на том постоялом дворе и здесь я оказался, потому что мне нужно было где-то есть и спать. Я поселился здесь, потому, что это ближайшая приличная гостиница от въезда в город. Я увидел своего коня, заметьте, своего первого коня, и поставил, заметьте, своего второго коня рядом, ожидая, когда же придет милая воровка и заплатит мне за его использование. Я же говорил, что найду тебя, и я тебя нашел. Хотя это, скорее, воля случая. Но после всего... ммм... что между нами было... влезать к тебе с кинжалом, чтобы убить во сне? По-твоему, я идиот? Или просто невоспитанный мужлан?

— По-моему, ты все время врешь. Как тебя зовут? — спросила Кэтриона. — По-настоящему?

— Рикард. А тебя?

— Кэтриона, — она посмотрела в окно, но улица была пуста.

— И ты выходит не дочь негоцианта?

— А выходит ты не князь с золотыми приисками, - хмыкнула Кэтриона. — Зачем ты здесь?

— Я еду по делам в Таршан, а зачем здесь ты?

— Я тоже еду по делам.

— Как предсказуемо! Ну, вот и разобрались, — он развел руками. — А то ты так грозно ко мне ворвалась…

— Ладно. Считай, что я поверила. И в этом смысле тебе несказанно повезло, потому что если бы я тебе не поверила, ты был бы уже трижды мертв. И насчет «грозно ворвалась»… А ты не боялся, что я прикончу тебя прямо здесь, в этой ванне? Ты весь такой расслабленный, в душистой пене…

Он снова провел рукой по волосам и в одно мгновенье, выхватив откуда-то из-за затылка нож, метнул его в Кэтриону. Нож пригвоздил рукав её рубашки к деревянному косяку почти вплотную к коже.

— Думаю, ты догадалась, что я попал именно туда, куда целился.

Она посмотрела на нож, потом на Рикарда и снова усмехнулась:

— Убедительно. Ладно, продолжим. Кому ты служишь?

— Тому, кто больше платит. Хочешь — можешь и ты меня нанять. А ты, как я понял, служишь князю Текла?

— Я никому не служу. Но я оказываю иногда некоторые услуги. За деньги. И князю в том числе.

— Ну-ну.

— Поговорим о Крэде...

— Вода остыла, ты не против, если я оденусь? — спросил он и, не смущаясь, вылез из лохани.

Неожиданно.

Кэтриона деликатно отвела взгляд, делая вид, что выдергивает его нож из косяка, но все-таки успела заметить, что тело у него просто сгусток мышц, не удивительно, что он так хорошо дерется.

Красивое тело.

— Не обязательно было вставать голым во весь рост.

— Я же тебя не звал. И я уже был голый, когда ты выломала дверь. Так что не смущайся, — он повязал простыню вокруг талии.

— Хотел меня впечатлить?

— Ну что ты! Разве можно впечатлить этим леди, бывающую в борделях?

Она расхохоталась.

До чего же он невоспитанный!

— Ты сказал, что не убивал Крэда. Это так? Или ты соврал мне тогда, пытаясь втереться в доверие. И… отвечай честно, я почувствую ложь.

— Я действительно его не убивал. И да, отвечаю уже в который раз, я там был. Хотел… украсть кое-что.

— А что ты хотел украсть?

— Это что, допрос? – он прищурился с ухмылкой.

— Нет, это… прояснение ситуации.

— Ладно. Кое-что мне заказал… некий господин, щедро за это заплативший. Бумаги. Но ты меня опередила.

Рикард вытерся, не смущаясь, бросил простыню на пол и начал одеваться, а Кэтриона снова отвела взгляд.

Нет, ну какая самодовольная сволочь!

— Если ты был там, значит, ты видел убийцу?

— Допустим.

— И кто он?

— А зачем тебе это знать?

— Ну, предположим, Крэд был мне кое-что должен, а теперь я не могу это получить и желаю знать, кто перешел мне дорогу. Устраивает?

— Какое совпадение! Предположим, я тебе поверю.

— Так ты видел убийцу?

— Убийц. Их было двое.

— Двое? Ты их рассмотрел?

— Нет. Было темно. И я был с внешней стороны дома, а когда перебрался внутрь, они уже ушли, а Крэд был мертв. И тут же появилась ты, я даже подумал, что ты одна из них. А потом ты напала на меня, как мышкующая лисица, и всё пошло наперекосяк.

— Если ты был не с псами, то… что твоя лошадь делала у борделя? Почему она была там?

— А ты думаешь, я дурак, оставлять такого приметного коня под окнами дома, который собрался обокрасть? А у борделя за ним присматривают. И там безопасно. Я же не думал, что ты устроишь налет со сковородками на гильдию Сумрачных псов!

Она смотрела на него внимательно. Он не врет. В его голосе не было лжи. Злость, разочарование — да, но лжи не было. Крэда он, похоже, и в самом деле не убивал. Но тогда… Кто же только что был в её комнате? Псы? Не очень-то похоже. Те бы просто вломились в вдесятером, круша мебель и сквернословя, и убегать через окно пришлось бы уже ей.

В дверном проёме возник мальчишка с кружкой пива и поставил её на стол.

— Принеси ещё одну для… леди, — сказал ему Рикард, бросая монетку.

Мальчишка метнул на Кэтриону заинтересованный взгляд и тут же исчез.

— Присоединишься? — кивнул Рикард на кружку. — Нужно выпить за знакомство. Тебе, кстати, не мешало бы перевязать руку. И отдай уже моё оружие, я не собираюсь больше с тобой драться.

— Может, я собираюсь, — усмехнулась Кэтриона.

— О Боги, дайте мне сил не убить эту женщину! — воскликнул он в ответ. — Я уже всё тебе рассказал! Ты забрала мою лошадь, огрела меня сковородой, проткнула бариттой, выкрала и отравила, искусала, хотела убить и даже видела голым! На кой тебе ещё со мной драться? Но если хочешь, я могу тебя поцеловать, этого у нас вроде ещё не было.

— Хочу? — фыркнула Кэтриона. — Даже не надейся!

— Тогда иди и перевяжи руку, или хочешь… я могу, — он подмигнул ей недвусмысленно и взял кружку с пивом.

Пожалуй, он прав, плечо снова болело… нет, оно снова жгло огнем.

Арры…

— Стой! — воскликнула Кэтриона и отпрянула от окна.

Их взгляды пересеклись, она приложила палец к губам и увидела, как Рикард напрягся мгновенно, как тигр перед прыжком, и медленно поставил кружку на стол. Кэтриона соскользнула с подоконника в сторону от окна и бросила ему баритту, а затем кинжал — он поймал их беззвучно, не сводя глаз с двери. Но было тихо, слышно лишь, как внизу на кухне гремит кто-то котелками, потрескивают свечи и мышь скребется под половицами. Кэтриона перехватила его вопросительный взгляд и покрутила рукой в воздухе.

Опасность!

Он кивнул. Понял. Смотрел по сторонам, и ей показалось, принюхивался, а потом и в самом деле понюхал кружку с пивом, и указал на неё пальцем. Кэтриона на мгновенье заглянула в Дэйю.

Паутина…

Кружка была похожа на кокон полный маленьких пауков…

Что бы ни было в этой кружке, пить это нельзя. И она кивнула Рикарду в ответ. Тихо скользнув и став у двери, осторожно выглянула в коридор.

Никого.

Обернулась и увидела, как он сосредоточенно нюхает содержимое кружки.

— Что там?

— Одна очень неприятная штука. Твоих рук дело?

— Что?

— Опять хотела меня отравить?

— Если бы я хотела тебя отравить, ты бы уже не дышал, а это, — она указала рукой на кружку, — сделал тот же человек, который пытался только что убить меня спящую.

— С чего ты взяла?

— Неважно.

— Нет уж, выкладывай, если не хочешь и в самом деле снова подраться, — ответил он серьезно.

— Я не могу тебе рассказать…

— Придется все-таки попытаться.

Их взгляды сцепились, и она прищурилась. Не стоит ему знать, как она поняла. Но иначе…

Тот, кто сделал это, пытался убить их обоих. И как это понимать? Возможно, он видел, как Рикард заступился за неё на постоялом дворе и решил, что они вместе. И кто же это? Кто-то из псов? Но какой странный способ расправиться с ней! Позже она разберется во всем. А сейчас нужно выяснить, кто он такой, а ещё лучше его поймать.

— Ну, я вижу кое-что… могу иногда видеть. И тот, кто был у меня — я видела его… ммм… образ...

— Образ? — спросил Рикард удивленно. — Что за образ?

— Аура. Это был аура паука. А над кружкой была паутина. Так что… это как-то связано.

— Паук? Ты уверена?

Странно, что Рикард даже не удивился.

— Ты знаешь, кто это? — спросила Кэтриона.

— Пока нет. Но… Паук значит? Хм. И как же ты это видишь? – он смотрел на неё внимательно.

— Неважно. Вижу и всё. Нужно допросить мальчишку.

Но мальчишка лишь сказал, что взял кружку на кухне. И он не врал. Вторая кружка пива, которую он принес, была вполне нормальной. Кухарка тоже ничего не видела, и тоже не врала…

— Это паршиво, — пробормотала Кэтриона, пряча кинжал в ножны, когда мальчишка ушел.

Ей предстояло ехать одной в ничейные земли, за ней охотились псы, но это бы ещё ничего, псы туповаты, а вот этот паук… Вся эта история ей очень не нравились. Значит, чутье её не обмануло, сегодня днем за ней кто-то и в самом деле следил. И этот кто-то очень ловко умел прятаться. Сто к одному, что псы тут не при чём.

— Леди, притягивающая неприятности, — произнес Рикард, выплеснув содержимое первой кружки в окно.

Кэтриона повернулась к нему и сказала совершенно серьезно.

— Послушай, у меня есть предложение.

— Дааа? Леди перешла от драк к предложениям? – усмехнулся Рикард.

— Я серьезно.

— Я слушаю.

— Ты едешь в Таршан, и я еду в Таршан...

Он прищурился, и лицо у него вдруг стало таким, словно он знал, что она скажет дальше.

— Продолжай…

— И, судя по этой кружке, видимо, у тебя достаточно врагов…

— …и…

— …и, допустим, что мы могли бы… заключить некое перемирие…

— …и…

— И мы могли бы поехать вместе. До Таршана.

— …и…

— Собственно, всё, - она скрестила руки на груди, глядя на Рикарда.

— И это у меня-то «достаточно врагов»? До твоего появления в моей жизни их и вовсе не было, — ответил он, сел на стул и закинул ноги на другой. — А знаешь, что меня в этом…ммм… предложении пугает больше всего? Вот это «мы». Ты же, как корова, которая бродит по кустам, и цепляет на себя все репьи, которые попадутся. Нет уж, за бесплатно это вряд ли. Ты сама по себе, я сам по себе! Нет никакого «мы».

— Корова и репьи? Ха. Но я услышала слово «пугает»? Похоже, князь с приисками просто трус. Впрочем, ничего удивительного, что женщина смогла огреть его сковородкой, украсть его лошадь и далее по списку! — фыркнула Кэтриона.

Он улыбнулся.

— Но ты могла бы меня нанять, — продолжил он, как ни в чем не бывало, не поддавшись на её провокацию,— одно дело рисковать за деньги, другое дело за «спасибо». Да и то, «спасибами» ты тоже не балуешь.

— А-а! Вон оно что! Милорд, просто набивает себе цену! — она хлопнула себя по лбу.

— А миледи пытается прожать меня на «слабо», — улыбнулся он в ответ.

— Сколько?

— Учитывая твою любовь к дракам? Это дорого встанет.

— Мой наниматель не беден. Только по пути в Таршан мне нужно будет заехать ещё кое-куда, здесь недалеко. Так сколько? — она не сводила с него глаз.

— Десять тысяч ланей, и я довезу тебя в Таршана, как драгоценную фарфоровую статую. И даже подерусь за тебя со всеми псами и пауками по дороге.

— Десять тысяч? А ты не переоцениваешь себя случаем, дружок? По моему опыту, — она усмехнулась, — я бы оценила тебя вдвое меньше. Да за десять тысяч ланей ты должен драться как бог! Если боги… вообще дерутся.

— Я бы попросил двадцать тысяч, но учитывая ситуацию с пивом — в качестве благодарности я пошел на уступку. Только у меня есть одно условие.

— Да? И какое же? — этот торг показался Кэтрионе весьма забавным.

— Пока мы будем вместе, ты не будешь ни с кем драться. И хвататься за сковородку тоже.

— Что, вообще никогда?

— До тех пор, пока я тебе не разрешу. В некоторых случаях ведь можно просто… договориться.

— Тогда и у меня есть условие.

— Интересно… какое?

— Ты не будешь задавать мне вопросов.

— Что, вообще никаких?

— Только те, которые я разрешу, — она склонила голову и улыбнулась лукаво.

По его лицу промелькнула какая-то странная тень, и брови сошлись на переносице, но это было лишь на мгновенье.

— По рукам, — ответил он и встал. — Итак?

— Я тебя нанимаю.

— Половину денег авансом, миледи.

— Кто бы сомневался! Но нет, я буду платить тебе за каждый день. Вечером. А то мало ли, что… Вдруг тебе не удастся договориться со всеми моими врагами?

— Хорошо. Ну что, идем?

— Куда?

— В твою комнату. Учитывая, что миледи любит оставлять врагов живыми, полагаю, ночевать нам придется, сторожа друг друга по очереди.

— Ты собрался спать в моей комнате? — её брови взлетели вверх.

— Ну да. Как видишь, я только что принял ванну. И к тому же, я не храплю.

— Пес тебя задери! Я не собираюсь с тобой спать...

— Миледи! — он покачал головой. — Как можно такое подумать?

—...в одной комнате!

— Миледи стоило бы прислушаться к здравому смыслу.

— И я не собираюсь тебя сторожить!

— Это почему же?

— Выходит, я буду охранять тебя за свои же деньги? — рассмеялась она.

— Выходит, что так. Приятное дополнение, верно? — он ей подмигнул.

— Да ты мошенник!

— Что есть, то есть.

Глава 10. Первый день пути

Они встали ещё до рассвета. А что толку валяться в постели, если ни один из них глаз сомкнуть не смог. Поначалу идея-то казалась хорошей, но когда Рикард расположился в её кресле, самодовольный и наглый, вытянув ноги в сапогах из юфтевой кожи и сложив их на подоконник, идея эта Кэтрионе нравиться перестала.

А мысль о том, что она абсолютно ничего о нём не знает, весь сон как рукой сняла.

Да как ей вообще в голову пришло его нанять? Он же убить её хотел!

И убил бы.

Он душил её в карете очень уж по-настоящему. И история с Крэдом — пока она ещё не верила в его невиновность до конца. А теперь вот он сидел в двух шагах от неё, вооруженный, в темноте, а ей предлагалось при этом спать?

Но мысль о том человеке, который напал на неё в этой самой комнате пугала ещё больше. И самое страшное было то, что она даже предположить не могла кто этот человек.

В итоге ничего хорошего не получилось.

Сначала Рикард сидел в кресле, а она лежала в кровати, держа руку на рукояти кинжала, прислушивалась к шорохам снаружи и его дыханию и не могла сомкнуть глаз. А потом он лежал, и уже по его дыханию было слышно, что он тоже не спит. Видимо, и он ей не доверял.

И как только за окном чернота стала перетекать в серый, Рикард встал с кровати со словами:

— Ну всё, хватит! Думаю, будет лучше, если мы уже поедем.

И вправду, так было лучше. На пустых и спящих улицах проще заметить, если за тобой следят. Но никто не следил и, покинув город, они направились на север. Вот только лошадь ей все же пришлось вернуть. Взамен Рикард отдал ей своего рыжего жеребца.

И что у него за любовь такая к этому коню?

Бессонная ночь дала о себе знать ближе к полудню. Кэтриона ехала и чувствовала, что того и гляди заснет и свалится в жидкую дорожную грязь. Дороги после недавнего дождя совсем раскисли, по полям, ощетинившимся стерней, бродили многочисленные галки. Ветер утих, серое небо нависло низко, скрыло белоснежные вершины, воздух потеплел, и всё вокруг пропиталось влагой. Кэтриона погоняла коня, следуя за поисковой нитью и надеясь, что дождь повременит хотя бы до вечера.

Рикард молчал. Поглядывал на неё исподтишка и жевал колосок. И видно было, что ему очень хочется её о чем-то спросить, но она же запретила задавать вопросы, а он, видимо, был человеком слова.

— Откуда ты родом? — спросила Кэтриона первой, изо всех сил стараясь разогнать дрёму.

— Неважно.

— Это тайна?

— Нет.

— Так откуда?

— Дашь на дашь, миледи. На каждый свой вопрос мне - ты отвечаешь первой о себе.

— Это так ты решил обойти своё обещание не задавать мне вопросов? — усмехнулась она.

— Ну а что, неплохой способ.

— Дудки уж! Мошенник!

— Дело твоё, но если хочешь поболтать — придется рассказывать о себе.

Кэтриона проигнорировала его предложение.

— По речи ты южанин — из Рокны? Или Эддара?

— Неважно.

— Ладно, а где ты научился так драться?

— И это тоже неважно.

— А милорд немногословен и принципиален!

— А миледи болтлива и принципы её весьма путаные.

— Я спать хочу, как сова в полдень! Уверена, и ты тоже. Разговор мог бы нас отвлечь.

— Нужно было спать ночью.

— Чего же ты не спал?

— Чего же ты не спала?

— И ты собираешься не спать до самого Таршана? — усмехнулась Кэтриона.

— Посмотрим.

Кэтриона стегнула лошадь и поскакала вперед.

Убила бы его!

В полдень остановились на привал. Разложили костер, достали еду и сели поодаль друг от друга, изредка бросая косые взгляды. Ели молча.

Кэтрионе казалось, что он всё время на неё смотрит, когда думает, что она не видит. То и дело она чувствовала его взгляд кожей, затылком, щекой, словно мимолетное прикосновение ветра. Но арры молчали, а значит, опасности не было.

Она заглядывала в Дэйю, но к её удивлению, ничего не увидела, кроме… воздуха? Что-то похожее на зыбкое марево, которое поднимается от нагретых камней в жаркий день. И это было странно.

Он умеет скрывать свою память. Он умеет делать отражения. И даже в Дэйе он может скрыть свою личину.

Да ты непрост Рикард, очень непрост! Кто же ты такой?

И когда ей казалось, что он не видит, она тоже его рассматривала.

Красивый профиль лица. Благородный. Хоть и нос с легкой горбинкой. Чёрные брови, а глаза такие синие, каким бывает только море в самых глубоких местах. И взгляд у него…

Этот взгляд иногда её пугал. Потому что иногда он смотрел так, словно видел что-то у неё за спиной, или что-то видел в ней. Что-то такое, отчего его лицо становилось напряженным и непроницаемым, будто на него падало забрало.

После полудня въехали в ущелье. Полоса тумана, как язык, вывалившийся из пасти, лежала перед ними, скрывая всё, что было впереди. Ели и сосны спускались по каменистым осыпям почти к дороге, цеплялись косматыми ветвями за руки и плечи. И длинные нити мха, усеянные бисером капель, свисали с них, задевая путников за лица и оставляя на щеках влажный след. Огибая большие замшелые валуны, они ехали медленно по алым листьям кленов, словно по кровавому следу. В тумане, казалось, вязнут даже звуки, и воздух, пропитанный влагой, был похож на вату.

— Как хоть называется то место, куда мы едем? — спросил Рикард.

— Если ты будешь нарушать моё условие, я начну нарушать твоё – подерусь, пожалуй, с кем-нибудь. Да и деньги ты получишь только завтра, — ответила Кэтриона.

Если бы она сама знала, как называется это место!

Место, где пешка становится королевой...

За ущельем дорога пошла в гору, туман поредел и на вершине холма исчез, они вынырнули из него и остановились.

Всюду, куда кинь взгляд, расстилалось молочное озеро, тут и там торчали из него вершины скал и холмов, острые пики елей и тёмные шапки кедров. А поодаль поднимались горы, головы которых прятались в облаках. Кэтриона на мгновенье заглянула в Дэйю — огненная дорога вела туда, вниз, в самую гущу тумана.

— Когда ты сказала «здесь недалеко», ты имела ввиду, именно это? — произнес Рикард, махнув рукой на белое озеро. — По-твоему, это «недалеко»?

— Ну… это оказалось чуть дальше, чем я думала, — ответила она, прислушиваясь.

Где-то вдали едва слышно шумела река.

— Ты, вообще, знаешь, куда мы едем?

— Мы вроде договорились, что ты не задаешь вопросов?

— Я бы и не задавал, но сдается мне, что миледи не очень представляет, куда ехать дальше, - произнёс он насмешливо.

Откуда-то из ущелья донесся тоскливый вой, его подхватил другой голос, отозвался третий, четвертый…

Волки.

— Похоже, мы здесь не одни, — Рикард оглянулся, — не хотелось бы повстречаться ещё и с волками. Пора убираться отсюда и быстро.

— Милорд боится волков? — хмыкнула Кэтриона.

Почему её все время тянет сказать ему что-то едкое?

— Милорд боится всего, чего должен бояться нормальный человек, — ответил Рикард, принюхиваясь.

— Это всего лишь обычные волки! — усмехнулась она.

Она встречала зверей гораздо более страшных…

— А под нами всего лишь обычные лошади, которые боятся обычных волков. И если они понесут, то в этом тумане мы головы себе расшибем. Так что опасаться волков вполне благоразумно.

— Благоразумие просто второе «я» милорда!

— А второе «я» миледи, видимо, безумие, раз она не боится волков, псов и пауков. Интересно, у тебя что, как у кошки, девять жизней?

— Почему же?

— Потому что с твоим везением странно, как ты дожила до совершеннолетия!

Их взгляды пересеклись, и Кэтриона невесело усмехнувшись, тронула лошадь и поехала вниз.

Что он знает о выживании?

О лестнице Ирдиона?

О башне ведьмы Эрионн и её чёрном вареве?

О тварях, что бродят среди сумрачных лесов Дэйи?

О памяти, которую таит в себе каждая вещь, и боли, которую она приносит.

О щитах, которые нужно держать постоянно, чтобы эта память не захлестнула и не раздавила…

— Поехали! В паре квардов есть какое-то жильё, — Рикард привстал в стременах.

— С чего ты взял?

— Пахнет дымом, лошадьми и пирогами с капустой.

— Пирогами с капустой? У тебя что, нос как у рыси? — Кэтриона потянула носом воздух, но пахло лишь сыростью и прелой листвой. — Надеюсь, ты не ошибся.

Он и не ошибся.

Они спустились с холма вниз. Где-то в полутора квардах дорога расширилась, из тумана проступили очертания домов, длинного амбара и скирды с сеном.

По эту сторону холма туман был не такой густой, и Кэтриона рассмотрела над домом вывеску с совой и надпись: «Старый Филин».

Постоялый двор! Какая удача!

Длинный амбар тянулся вдоль дороги, дальше шли стога и поленницы дров. Где-то в тумане замычала корова, и действительно пахло дымом.

Кэтриона спрыгнула на землю.

Скорее бы в тепло!

— Подожди! — Рикард остановил её жестом. — Ты ведь не знаешь этих мест, верно?

— А ты знаешь?

— Знаю кое-что. Послушай, - он оглянулся и понизил голос, - мы не должны привлекать к себе внимания. Мы обычные путники, которые заблудились. Постарайся не бить кого-нибудь сковородкой или пытаться укусить. И дай сюда оружие, — он протянул ей сумки и второй плащ, — и кинжалы тоже. Я спрячу.

— Зачем? В этих местах оружием никого не удивишь.

— Ты можешь просто сделать, что я прошу? – Рикард посмотрел укоризненно. - Я обещал доставить тебя в целости и сохранности в Таршан? И я это сделаю. Просто доверься мне.

— Довериться тебе? В самом деле? Это самое смешное, что я от тебя слышала!

— Знаешь, а это, похоже, самое смешное, что я тебе говорил. Но все-таки попробуй, раз уж тебе пришла в голову смешная идея меня нанять. Я — человек слова, и собираюсь его сдержать. Доставлю тебя в Таршан живой и здоровой. А для этого миледи могла бы просто не мешать мне это сделать! Не надо ни на кого смотреть так, будто выбираешь место, чтобы воткнуть баритту! И хвататься за сковородку, чуть что не так, тоже не надо! Ты, вообще, можешь смотреть скромно и с почтением?

— С почтением? На кого? — удивилась Кэтриона.

— Да ни на кого! Вообще ни на кого можешь не смотреть? Зайти, сесть в уголок и ждать, пока я всё не решу?

Он что же думает, что она идиотка? Что она войдет и начнет драться с первым, кого увидит? С чего он вообще это взял? И этот его тон… Он всё решит! Словно она маленькая девочка!

И ей вдруг захотелось сделать что-нибудь ему назло. Щелкнуть по носу, согнать с его лица эту серьезность, потому что…

Потому, что, когда он так говорил, что-то внутри неё просыпалось, что-то странное. Как будто всплывали чьи-то чужие чувства или воспоминания о далеком детстве, о капризном ребенке, о соперничестве, и его слова будили в ней другую Кэтриону, заставляя делать всё наперекор. Как будто что-то похожее было с ней в какой-то другой жизни. И воспоминания эти её пугали…

— Волосы распусти, — сказал Рикард, заматывая её оружие в плащ.

— Это ещё зачем? — удивилась она.

— Чтобы ты больше походила на женщину.

Ах, на женщину!

— Я недостаточно женственна для милорда? — Кэтриона прищурилась и усмехнулась.

Её задели эти слова. Непонятно почему.

Она чуть наклонила голову, развязала ленту и тряхнула волосами. Те рассыпались по плечам тяжёлой темной волной, упали на лицо, и она отвела их аккуратно одним мизинцем, улыбнувшись лукаво, и томно взглянула на Рикарда из-под ресниц.

— Может, ещё пару пуговок расстегнуть на рубашке? — спросила с придыханием и намотала на палец завязки плаща. — Так я буду достаточно похожа на женщину?

Рикард растерялся на мгновенье, и она увидела, как вспыхнули его глаза и ноздри затрепетали, а потом словно забрало опустилось, и взгляд снова стал непроницаемым.

— Я хотел сказать… на обычную женщину, — пробормотал он и торопливо отвернулся.

Но когда они вошли внутрь, Кэтриона сделала так, как он просил. Села в тёмный угол подальше от свечей и огня печи и стала ждать, пока Рикард поговорит с хозяином.

Постоялый двор был почти пуст, хозяин и трое местных резались за большим столом в кости, основной дом оказался уже заперт и не протоплен. Как выяснилось, мимо проходила короткая дорога из Лисса в Брох, но проездной она бывала только летом, когда на перевале не лежал снег, а в реке спадала вода.

Рикард подсел к столу и присоединился к игре. Прошел круг. Кэтриона наблюдала. Видела, как он поддался, проиграв пару лей, как втянулся в разговор, сетуя на то, что вот они вдвоем с женой заблудились…

С женой? Ну-ну!

…и на то, что послушай женщину — сделай наоборот.

Его рассказ о том, как они по настоянию жены свернули с дороги на Лисс в какую-то глушь, чтобы посмотреть айяаррскую Каменную Деву, да заблудились был настолько правдив, что и Кэтриона поверила бы, слушая его из чьих-то других уст.

Горазд же ты врать, князь с приисками!

Но она понимала, что он делает. Как подкупает доверие незнакомых людей тем, что им близко, потому что разговор тут же перешел на жён и их глупость. Она и сама сделала бы так же. Но… Кэтриона понимала, что это он говорит не только для того, чтобы пообщаться с местными. Но и назло ей. Судя по тому, как изредка он бросал в её сторону пытливые взгляды.

И это… веселило. Он решил отомстить? Хорошо. Она поднимет перчатку.

Кэтриона отвернулась, глядя в окно, затянутое толстым слоем сарынца — прозрачной смолы из чёрных кедров, которые росли тут повсеместно. Окунулась в Дэйю, глядя на алую ленту дороги.

От постоялого двора она уходила на север, чуть в сторону, может десять квардов, не больше, и уже оттуда делала поворот на восток и устремлялась в Таршан.

И вот она, совсем близко, на повороте — чёрная фигура из кости, стоит среди таких же чёрных дубов.

Сейчас сквозь зыбкий свет и туман отчетливо проступили каменные остовы домов, лишь в одном месте сохранилась обугленная стена с пустыми глазницами окон.

Нужно узнать, что там…

Она вернулась обратно и посмотрела на Рикарда. Игра была в разгаре. После первого круга появилась женщина в синем чепце, похоже, хозяйка, принесла всем сидра, а затем накрыла Кэтрионе на стол.

— Умаялись поди? Тута у нас как осень, так туман и туман, не вы одни с дорогой промахиваетесь. Но уж дорога по верхам закрыта, так гостей почти и нет. А я пирожков напекла, — она поставила на стол блюдо, — с капустой. Сейчас утку ещё принесу, уток-то мой старшенький с озера почитай каждый день таскает. Прорва их в этот год. Да вы раздевайтесь! Тута тепло, я вам сейчас постелю наверху, гостевой дом-то у нас уже закрыт, но вам с мужем местечко найдем.

И хозяйка уплыла неспешно за перегородку, пристроенную к печи. А Кэтриона снова посмотрела на Рикарда.

Надо же! А он угадал. Пирожки с капустой…

Он выглядел раздосадованным и потирал лоб рукой, а местные улыбались довольно — обыграли приезжего! Облапошили, как мальчишку.

Только Кэтриона знала, растерянность его напускная. Он встал, подошел к ней, и приобняв за плечо, сел рядом. Из-за перегородки появилась хозяйка с мисками.

— Руку убери или отведаешь сковородки, — прошептала Кэтриона.

Но он только улыбнулся хозяйке, а руку не убрал.

— Повезло нам, такие гостеприимные люди живут здесь, а уж муж ваш, сразу видно, везучий человек, обыграл меня и глазом не моргнул!

Хозяйка расцвела, как пион, от такой похвалы.

— И все говорят — везунчик он.

Кэтриона перехватила вилку поудобнее и, как только хозяйка отошла, красноречиво посмотрела на Рикарда. Он тут же убрал руку. Но там где он прикасался, на плече осталось, будто тёплое пятно, и Кэтриона всё ещё ощущала его прикосновение.

— А ты красиво лжешь, — прошептала она и принялась есть.

— Уверен, что в этом ты лучше меня, — ответил Рикард.

— Пирожки с капустой. Как ты узнал? Не может же быть, чтобы ты учуял их за два кварда отсюда? — она посмотрела на него искоса.

Или может быть? Пес тебя задери, да кто же ты такой?

Но он не ответил. Лишь пожал плечом неопределённо.

— Послушай, — произнесла Кэтриона, снова глядя в окно, за которым уже стемнело. — Ты можешь узнать у них про одно место, квардов на десять севернее? Что там находится?

— А что там должно быть, по-твоему? — спросил Рикард, не отрываясь от еды.

— Там… не знаю, какое-то селение. Вернее было селение, а сейчас пепелище. Мне нужно знать, что там было.

— Допустим, я узнаю. Что мне за это будет?

— Выбирай: я могу поцеловать тебя на ночь, муженек, и боюсь, тебе вряд ли понравится мой поцелуй, или я сделаю вид, что пропустила мимо ушей твою историю с глупой женой, - она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ладно, радость моя, я узнаю то, что ты просила. А теперь иди спать, ты того и гляди клюнешь в тарелку носом, - ответил он насмешливо.

Пожалуй, он прав, ей удастся поспать немного, пока они будут играть в кости.

Комнату им отвели в мансарде. Половину стены занимала каменная печная труба, идущая с первого этажа, рядом с которой стояла кровать, достаточно широкая, чтобы вместить двоих, и плетеное кресло-качалка из лозы. На маленьком столе — свеча в глиняном осколке кружки. И маленькое оконце, задернутое белой занавеской, расшитой маками.

Кэтриона сняла плащ, присела на кровать, прислонившись спиной к теплому телу печи, и даже сама не поняла, как внезапно провалилась в сон.

— Никогда! Никогда так больше не делай! — мать кричит на девочку. — Нас сожгут за это!

Девочка стоит босая, потупив голову, на ней лёгкое платье танцовщицы, которое она сшила сама. Купила кусок алого шелка в лавке и бисер, украсила по подолу вышивкой. И шила тайком, чтобы мать не знала. А в руках у неё новые туфли. Голубые. Лаковые. С застежкой сбоку и розами из жемчужных бусин.

— Но ты же сама так делала и меня учила, я помню! — восклицает девочка. — Что же в этом плохого?

— Это, — мать опускается перед девочкой на колени и берет её за плечи, смотрит в глаза, — здесь это называется «колдовство», и за это нас сожгут на костре: тебя и меня. Ты не должна так делать больше! Никогда! Никогда…

— Но они платят мне за танец, а нам нужны деньги, — девочка плачет, — этот мужчина, Бертран, он дал мне пятьсот ланей, мама! И новые туфли.

Женщина выхватывает туфли и бросает их в угол.

— Никогда не бери подарки от незнакомых мужчин!

— Но это же просто туфли! — в голосе девочки горечь и обида.

— Этот мужчина может нас погубить, девочка моя! Я бы и сама танцевала, если бы было можно…

— Но почему дома мы могли это делать? Почему здесь нельзя? Что в этом плохого? — девочка шмыгает носом.

— Нас могут найти, узнают, что ты танцуешь, донесут в Ирдион или, ещё хуже, Ассиму, и нас либо сожгут, либо… лучше тебе не знать, милая. Забудь о том, что было дома, здесь так нельзя, теперь всё по-другому.

— Но я не хочу забывать!

Как можно забыть?

Как сапфир золотой оправой, их город обрамлен пустыней. Песок складками жёлтого бархата спускается на побережье и перетекает в лазурный шелк моря. Красный камень мощеных улиц… Терракотовый и белый — дома… Черепица голубых крыш, и их дом — огромный, с мозаичным двором и галереями, с тенистым садом, фонтанами и павлинами, гуляющими меж деревьев. Клумбы цветущих чайных роз, подъездная аллея, обсаженная королевскими пальмами, такими высокими, что, кажется, небо лежит прямо на них. Морская гладь подернута легкой дымкой, и прозрачные шелковые занавеси чуть колышутся от теплого ветра. На столе финики, инжир и мед, и её мать в алом одеянии с золотом учит её танцевать…

— Ты должна забыть, слышишь! — мать трясёт её за плечи, и девочка крепится изо всех сил, чтобы не разрыдаться совсем.

В чём она виновата? Она всего лишь хочет помочь маме всё вернуть.

— Я не могу забыть, мама… Я не могу забыть! — рыдания прорываются сквозь сжатое спазмами горло.

А мать продолжает трясти её сильнее, со словами:

— Проснись, Кэтриона! Да проснись же ты!

— Я не могу забыть! Я не могу забыть!

Она уже кричит, а мать зажимает ей рот рукой, и она вдыхает воздух судорожно и хрипло…

— Тихо, Кэтриона! Тихо! Это просто сон! Не кричи, ты всех перебудишь!

…и внезапно просыпается, чувствуя, что это уже не девочка, а она — Кэтриона, и её кто-то душит в темноте, зажимая рот рукой. И она пытается схватить кинжал, но он далеко, и тогда она вонзается зубами в руку, и тот, кто сжимает её в объятьях, словно в тисках, шипит:

— Демоны Ашша! Да чтоб тебя!

Грань между реальностью и сном так тонка...

Кэтриона судорожно глотает ртом воздух, понимая — это она кричала.

В груди больно.

Тепло. Сумрак. Огарок свечи едва виден за неровными краями кружки и этот кто-то, кто душил её — Рикард. Не душил...

Он держал её, прижав к себе и обхватив руками. Обнимал…

— Отпусти меня! — она уперлась руками ему в грудь, и он разжал объятья. — Ты спятил? Что ты делаешь?

Он толкнул её на подушки.

Её лицо — мокрое от слез, и горло сжал стальной обруч.

Проклятье!

Рикард отошел и плюхнулся в кресло, разглядывая ладонь.

— Что я делаю? Ты металась тут и кричала так, будто тебя убивали! Ты хочешь, чтобы хозяева выгнали нас на улицу посреди ночи? Я всего лишь пытался разбудить тебя, а ты снова меня укусила! Да что с тобой такое?

Она встала с кровати рывком и отошла к маленькому окну у противоположной стены, быстро вытерла ладонями щёки.

Слёзы! Вот же гадство! Не хватало ещё ему этого видеть! Будет теперь измываться над ней! Проклятая шкатулка! Она разобьет её и отправит к тварям в Дэйю! Туда ей и дорога!

Сердце билось где-то в висках. Она вдохнула глубоко, чувствуя, как расслабляется сжавшееся горло. Почему так больно? Почему она не может рассмотреть их лиц?

— Ты узнал что-нибудь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да. И это обойдется тебе в немалую сумму, радость моя, потому что эти ушлые крестьяне ободрали меня, как бобры вербу.

— Уж не сомневаюсь, что ты радостно им поддавался!

— А как ещё ты думаешь развязать язык алчному человеку?

— И?

— И?

— И что же ты узнал, пес тебя задери!

— Я не хочу рассказывать это твоей спине.

Кэтриона повернулась и присела на подоконник. Слезы уже высохли, и к ней вернулось самообладание. Рикард спросил, покачиваясь в кресле и не сводя с неё глаз:

— Этот твой сон... То, что тебе сейчас снилось... Оно как-то связано с этим местом, ну тем, о котором я только что расспрашивал?

— Связано? — удивилась Кэтриона. — Не думаю. А что? Что ты узнал, расскажи уже!

— Зубы у тебя, как кошки! Я требую доплату, — ответил Рикард, разглядывая ладонь.

— Хорошо. Буду должна. Так что там ты выяснил?

— Если опустить всякие страшилки про какого-то неведомого зверя, что вышел из земли и всё сжег, и то, что место там проклятое... Ты знаешь, кто такие веды?

— Знаю. А что?

— Это место называется Чёрная Падь — когда-то там было их поселение. Лет пятнадцать назад или чуть больше, — Рикард закинул руки за голову, вытянул ноги на край лавки и начал рассказ, — тогда здесь, по перевалу Kahie'e Hea, проходила граница между айяаррскими землями Ибексов и владениями Лисса. Вернее, по ту сторону горы справа находились земли, которые принадлежат князю Альба, а по эту — князю Солна. И в этом самом месте была граница. Королева даровала все эти земли до самого перевала князю Альба, когда тот стал генералом и Ибексов отсюда выгнали. Это сейчас тут постоялый двор, а раньше тут были священные леса вед. И там, куда ты едешь, было их поселение. Но что-то произошло. Они тут разное плели — выпили мы немало, и попробуй пойми, что правда, а что нет. В общем, говорили про какого-то зверя и пожар, что ведьмы накликали на себя проклятье, что огонь упал с неба и что вышли какие-то твари и боролись друг с другом всю ночь. И поселение сгорело дотла, а ведьмы сами виноваты, ибо колдовство — это зло. В итоге все погибли. Как-то так. Это то, что ты хотела узнать?

Веды. Альба. Зверь? Что за зверь? Обугленные стволы деревьев. Пожар? Дочь Альбы — веда, она видела её в Брохе...

Место, где пешка становится королевой.

Князь Альба...

Альба… Не такой уж богатый род. Не столь знатный, как посмотреть, но королева благоволит ему. Из командоров заставы в генералы за очень короткий срок. Его взлет был стремительным, и даже поговорка есть: «Взлетел, как Альба». Говорят, они любовники, и это бы всё объяснило. Может быть, то, что здесь произошло, и превратило Альбу в генерала? Альба и есть та пешка, превратившаяся в королеву? Дэйя всегда говорит загадками. И зверь... Тот ли это зверь? И печать. Она была здесь. А может она всё ещё здесь? Может это то самое место?

Всё промелькнуло в голове мгновенно.

— Мне нужно попасть туда.

— Если я спрошу «зачем», ты ведь не ответишь?

— Н-нет.

— Ладно. Я так и думал. Тогда надо ложиться спать, выедем утром. Если, конечно, ты не загрызешь меня во сне. И, кстати, ты обещала платить по вечерам — деньги положишь на стол.

Кэтриона посмотрела на него исподлобья.

— Извини... за руку.

— Миледи извинилась? Что-то небывалое! Видимо, завтра пойдет снег, а не хотелось бы...

Он бросил плащ и куртку на кресло, снял сапоги и улегся на кровать.

— Я что же, караулю нас первой?

— В этой глуши нас можно не караулить. Ложись, — он похлопал рукой по кровати, — завтра будет тяжелый день, выезжаем на рассвете.

— Спать с тобой в одной постели? Пфф!

— По легенде мы муж и жена, так что хозяева не удивятся. Но если хочешь — можешь спать в кресле. Но скажу честно, — он добавил шепотом, — оно жутко неудобное!

Кэтриона посмотрела на него и подумала, что не мешало бы отстегать этого мошенника вожжами. Ведь он специально так сделал! Лежит теперь довольный, ухмыляется!

Впрочем, смущало её совсем другое…

У неё были мужчины.

Орден запрещает любить, заводить семью, иметь привязанности, но остальное — пожалуйста.

Был один в Иртане. Капитан. Голубоглазый высокий блондин, красавец и любимец женщин. Он был галантен, обходителен и быстр. Страсть его всегда была бурной и без всяких сантиментов. И ей это нравилось. Они встречались иногда, когда она бывала там по делам Ордена. Он говорил о службе, о драках и лошадях, и они скакали наперегонки по большому парку в загородном доме его друга. С ним было весело. И просто.

В Эддаре был вельможа. Странный немного и очень богатый. Он курил кальян и витал в облаках, читал ей сонеты и любил долгие вечера, когда солнце тонет в море, а жара сменяется теплом и умиротворением. Любил лежать в горячей ванне и любоваться закатом. А ещё — розовое масло и осыпать её лепестками. И ей это тоже нравилось. Страсть его была неспешной и томной. Лепестки, масло, закат и тепло. И ощущение безопасности. Она вообще любила тепло. Они провели вместе немало прекрасных вечеров.

А в Рокне был парифик. Единственной любовью которого была огромная университетская библиотека. Да ещё вот Кэтриона. Он рассказывал ей о разных странах, о великих людях, и она слушала с удовольствием, хоть и многое из этого знала, в Ордене ведь учат всему. Но его голос, в котором звучала неподдельная страсть к этим местам и людям, которых он никогда не видел, тишина верхних комнат университетского здания, где он жил, и его руки с длинными тонкими пальцами нравились ей. Он научил её играть в шатрандж - ту самую ашуманскую игру с пешками и королевой, и иногда они смотрели на звезды из высокой башни астролога. Там было спокойно, а он был нежен и робок, и это ей тоже нравилось.

Она всегда приходила, когда сгущались сумерки, и уходила в темноте, ещё до рассвета. Темнота стирала лица, оставляя только желания. А когда желания исчезали, ей оставаться было незачем. Никаких обязательств, никакой привязанности. Да и просыпаться в постели с чужим мужчиной Кэтрионе никогда не нравилось. Сон она предпочитала ни с кем не делить.

И мысль о том, чтобы спать сейчас рядом с Рикардом, ей совсем не нравилась. Это было слишком... доверительно? Почти, как целоваться в губы. Это порождает привязанности, а привязанность — это плохо.

«Ни любви. Ни жалости. Ни страха». Цели Ордена превыше всего.

Но и спать в кресле она тоже не собиралась.

— Ладно, — Кэтриона присела на край кровати, — но не вздумай приставать ко мне! Если не хочешь отведать кинжала или моих зубов.

— Приставать? — он зевнул. — Радость моя, даже не надейся! Ты вообще не в моем вкусе. Слишком тощая.

— И не женственная, я помню. Вот и чудесно! Потому что ты тоже не в моем вкусе! — воскликнула она, осторожно легла на край кровати и задула свечу. — И, надеюсь, ты не храпишь.

— И почему же я не в твоем вкусе? — спросил он уже в темноте.

— Ты слишком благоразумен, а это нагоняет тоску, — ответила она ему в пику.

— Миледи нравятся смелые идиоты? — хмыкнул он.

— Милорду не всё ли равно, какие идиоты нравятся миледи?

— Если миледи будет опять вопить ночью на весь дом — её будить?

— Да. Но... аккуратно.

— Хорошо, толкну тебя кочергой. А теперь, сладких снов, радость моя.

— И тебе, дружок.

Глава 11. Место, где пешка становится королевой

Чёрная Падь выглядела совсем не такой, какой Кэтриона видела её в Дэйе.

Она даже не сразу узнала это место. Молодые деревца и вездесущая жимолость давно освоили выгоревшую поляну, плющ укрыл остовы домов, а девичий виноград украсил чёрные дубы покрывалом багряных листьев.

Лес как лес. Она бы проехала мимо, не заметив.

Кэтриона спрыгнула на землю, набросила поводья на ближайший сук и сказала Рикарду:

— Не ходи за мной. Стой здесь.

Наблюдатель ей ни к чему.

Вся эта совместная ночевка на постоялом дворе вызывала у Кэтрионы смешанные чувства. Она вообще-то была не из стеснительных. Но проснувшись утром и обнаружив свою руку на груди Рикарда, мысленно выругалась. Потом рассматривала его спящего... Вернее, она думала, что он спал. А он не спал. Сидел потом внизу за столом, ел яичницу и перебрасывался шутками с хозяйкой о бурной ночи, а ей подмигивал.

Ну, не подлец? И ей было... не по себе, что ли. Её мало что могло смутить в этом мире. А Рикард смущал, и это ей совсем не нравилось, если не сказать больше. Это пугало.

Пожалуй, как только они вернутся в Лисс, надо будет исчезнуть тихо. Так, чтобы больше не встречаться с Рикардом никогда. Ни к чему это всё...

Что такое «это всё» Кэтриона не смогла себе объяснить.

— Уверена? — спросил Рикард, глядя на неё внимательно.

— Да.

И она ушла. В заросли облетающего бересклета и жимолости по ковру опавших листьев. Оглянулась, не идет ли он за ней. Но он остался с лошадьми.

С чего ей начать?

Туман утром поднялся выше, превратившись в низкие облака, и здесь было тихо. Так тихо, что, казалось, слышно, как падают капли с мертвых ветвей обгорелых дубов.

Она остановилась перед обвалившейся стеной дома, закрыла глаза и погрузилась в Дэйю.

Это место черно. Неподвижно, как блюдце с оливковым маслом. С серого неба падают редкие хлопья — воспоминания. Сейчас это всего лишь воспоминания леса, пытающегося срастить края этой страшной раны, заполнив её молодыми березками и осинками. Лес заботливо прячет старую боль под покрывалом зелёных листьев.

Ей нужно опуститься глубже.

Она идет по стелящейся траве, но здесь время словно остановилось. Сколько прошло лет?

Восемнадцать — отвечает Дэйя.

Это долгий срок, и так глубоко уходить одной опасно, но она будет осторожна.

Время здесь похоже на метель из летящих осколков памяти. Сейчас она состоит из жизни леса — падающих листьев и летящих птиц, пробегающих мимо зайцев и осторожных косуль, капель дождя и редких снежинок. Солнечных лучей, ветра... Они кружатся вокруг неё, обращая дни вспять и стирая день за днем упорные попытки леса поглотить страшное пепелище.

Деревья истончаются, как сосульки, истекающие водой от весеннего тепла, и исчезают. Тают кустарники, редеет трава, проступает пепел, и медленно поднимаются на поверхность руины домов, обугленные и страшные.

Едкий запах гари. Мелкий дождь. Серое небо. И такая же осень, только совсем ранняя.

Мужчина.

Он сидит на камне, прижав ладони к вискам, и плачет — мужчина в мундире королевского пограничника. Рядом женщина в простом саржевом платье и шали, с маленьким ребенком. Девочка...

— Нанет, что мне теперь делать? Как мне жить без неё? — он поднимает лицо, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— У вас осталась дочь, милорд. Рия просила вам сказать, чтобы вы берегли её, просила поклясться здесь, что сделаете её счастливой. Она ведь одна осталась из всего рода...

Вокруг мужчины голубым огнем пылают ярость и боль, и они так сильны, что даже Кэтрионе больно.

— Я узнаю, кто это сделал! Я убью его!

— Нет, милорд, это не вашей власти. Это было что-то не из нашего мира, и лучше будет нам уйти отсюда. И никогда не возвращаться, — шепчет Нанет. — А Кайю нужно спрятать, мало ли, храмовники или то, что убило вашу жену...

— А когда вернется мама? — спрашивает девочка.

И мужчина отворачивается...

Лиц не видно. Почему она не видит лиц?

Но и без этого она понимает, что мужчина — будущий генерал Альба и это его дочь, та самая, которую она видела в Брохе.

Кэтрионе больно. Так больно, что она едва может дышать, она отпускает это воспоминание и продолжает идти.

Ещё немного.

Мужчина и женщина с девочкой исчезают. А она погружается глубже в прошлое.

Воспоминания похожи на колодец. Иногда она в него смотрит, иногда падает. Иногда тонет. Но эти воспоминания, похожи на бездну.

И она шагнула в неё слишком поспешно. Не подумав.

Чернота растеклась вокруг вязким маслом, обволакивая её ноги, задрожала и внезапно вспыхнула.

Огонь не просто горел. Бушевал. Ревел и рвался в небо. Он был так силен, каким не бывает даже ирдионское пламя.

В нем корчились деревья, огненные змеи извивались в траве, и в клубах дыма снопы искр взметались в ночное небо, затмевая собой звезды.

Крики оглушали...

Казалось, весь мир кричал: люди, деревья, звери ...

Паника...

Кто-то метался в темноте...

— Не плачь, тише, девочка моя, тише, Кайя...

Шёпот.

— Спрячь её в деревне, у Нанет... Я задержу его... Возьми это! Скажешь ему, чтобы спрятал мою девочку...

Воронка. Чёрный вихрь, пронизанный золотыми искрами, растет из земли, ширится, и в нём проступают очертания Зверя.

Не смотри на него, Кэтриона! Тварям нельзя смотреть в глаза!

Но слишком поздно.

Черная вытянутая морда, острые кинжалы зубов, когти, и крылья, распахиваясь, прорастают сквозь пламя. А глазах у него — живой огонь.

Рядом с ним женщина. Тёмные волосы разметались по плечам, голубое платье, а поверх широкий пояс, украшенный кольцами и амулетами.

— Отдай мне камень, — она протягивает руку.

Но лица не видно.

— Нет!

Прямо напротив Зверя стоит хрупкая женщина, раскинув руки, и её лицо Кэтриона видит. Эта женщина — сама суть этого места. Проводник. Хранительница древа. И это то самое лицо, девушки из Броха, дочери генерала Альбы. Одно и то же лицо.

Это её мать.

— Нет... Нет! Не делай этого! — шепчет Кэтриона, протягивая руку.

Она знает — Зверь её убьет.

У женщины в голубом платье печать, вот как Зверь вышел через Врата. И пока печать у неё в руках, пока Врата открыты — его не победить.

Прошлое изменить нельзя, и ей нельзя помочь. Нельзя остановить всё это, но Кэтриона всё равно кричит:

— Нет!

Но не может сдвинуться с места, ноги увязли в чёрной смоле. Вокруг неё пляшет смертоносный огонь схватки. И она знает, чем всё закончится.

Ей нужно уходить. Немедленно. Врата всё ещё открыты. До сих пор. Это место и правда проклято!

Но она, как пчела, увязшая в меду.

Не нужно смотреть! Разорви связь с этим местом!

Она собирает все силы, чтобы отделить себя от этих воспоминаний...

Огонь бледнеет, будто подернутый пеленой тумана, опадает, теряя свои красные лепестки, глохнет плач умирающих деревьев, и крики растворяются вдали...

Кэтриона с трудом вырывает ноги из липкой смолы и оборачивается.

Он стоит прямо перед ней.

Даурус. Огромный крылатый волк с лапами ящерицы. Острая морда, чёрная шерсть и пасть, полная блестящих клыков. Когти-лезвия на лапах, покрытых чешуёй. И глаза, полные живого огня.

Она слишком долго пробыла здесь. Слишком долго смотрела на этот огонь. Она видела его и смотрела ему в глаза.

А теперь он пришел за ней.

Миеле-заступница!

Кэтриона рухнула на землю, рассыпалась на части и взвилась вверх ласточкой. И никогда её полет в Дэйе не был таким стремительным, как в этот раз. Она жалась к земле, мчалась меж мертвых дубов и их корявых узловатых ветвей-рук с растопыренными пальцами сучьев, почти скользя по длинной траве, похожей на нити пепла, ныряя то вверх, то вниз, но он не отставал. Летел чуть выше, и она слышала, как щелкает его пасть, полная острых клыков, мелькают когти-лезвия, пытаясь сбить в полёте маленькую чёрную птичку. И по сумрачным полям разносится дикий рёв голодного зверя.

Её гнало безумие и страх, и осознание того, что выбраться отсюда она уже не сможет. Не успеет. Она зашла далеко, и ей просто не хватит времени и сил.

Колодец слишком глубок. Не колодец — бездна...

Зверь слишком силен, и это его территория.

А она была слишком самонадеянна.

Ветви цепляются за крылья, и она теряет счет времени, а силы совсем на исходе...

Ей не хватает воздуха. Потому что в Дэйе он недвижим, он горячий, влажный и похож на густую паутину, прилипающую к крыльям. Ей бы совсем немного, всего один восходящий поток, чуть-чуть ветра, который вынесет её на поверхность...

Дыхание Зверя совсем близко, и оно опаляет. Внутри у неё разгорается пламя, и она видит, как с перьев на крыльях срывается каплями кровь и превращается в жидкий огонь. Ей жарко, невыносимо жарко, лицо пылает, и лёгкие рвутся с хрипом. Она задыхается.

Сейчас она просто сгорит...

— Кэтриона! Очнись!

Голос приходит издалека. И это голос ветра.

— Очнись! Слышишь!

Ветер хлещет её по щекам, и он такой живительно прохладный...

— Кэтриона! Мать твою, очнись же! Очнись!

...ветер льется откуда-то сверху, и из последних сил она взмывает за ним и вливается в восходящий поток. Это он хлещет её по щекам, и она ловит его ртом, вдыхая глубже и глубже. Крылья наливаются новой силой и новым огнем. Совсем другим огнем. Неведомым ей прежде. Живительным и лёгким, и крылья поднимают её над серым лесом.

Сумрачные небеса Дэйи несутся ей навстречу, дымка тает, разрывается в клочья, и она выныривает на поверхность. Сзади долетает разочарованный яростный рев, и в самый последний момент, когда она уже не там, но ещё и не здесь, отчаянный рывок Зверя, и его коготь, самый длинный из всех, успевает зацепить её крыло и пройтись по нему лезвием.

Кэтриона с криком открыла глаза.

Она лежала на земле, на влажной листве среди развалин, и Рикард сидел рядом, обхватив её руками, тряс за плечи, и ее голова болталась из стороны в сторону. И щёки горели, и даже губы, и, казалось, что на них кровь...

— Слава Богам! — воскликнул Рикард, держа её за плечи и глядя в глаза.

И внезапно он прижал её к себе со словами:

— Что это, мать твою, такое было?!

Голос не слушался, Кэтриона пошевелила рукой и прошептала:

— Больно...

— Демоны Ашша! — Рикард увидел кровь и отбросил плащ с её плеча.

Рукав на куртке был разорван, и рубашка под ним, и тонкая шерсть кофты — всё пропитано кровью. Он расстегнул куртку и кофту, стащил с плеча и разорвал рукав рубашки. Кэтриона не сопротивлялась — у неё просто не осталось сил.

От локтя вверх по плечу протянулась глубокая рана, нанесенная острейшим лезвием.

— Не вставай! — он скатал валиком свой плащ и положил ей под голову.

Принес воду и сумки. Она пила жадно, и жар постепенно уходил.

— Не шевелись! — Рикард разглядывал рану, а потом посмотрел на Кэтриону. — Кто это сделал? Или... что? Здесь же никого не было!

— Просто... перевяжи.

Он принялся быстро рыться в сумке, достал какую-то баночку. И она вспомнила, как по такой же его баночке пыталась в Ирдионе понять, кто убийца Крэда... Мазь от ран.

— Возьми лучше в моей сумке, — произнесла она тихо.

— Ага, как же! Думаешь, я не видел, как миледи руны умеет плести? Я твою сумку трогать не буду.

— Значит, пытался? — она улыбнулась слабо, в ушах всё еще колотился набатом пульс.

— Ну ты же разглядывала меня бессовестно этим утром. Так что всё по-честному. А руку тебе придется зашить. Наверное, вернемся на постоялый двор.

— Нет. Не нужно зашивать. Дай мою сумку.

— Рана глубокая, зашить нужно.

— Нет, просто дай сумку.

Она достала банку — мазь Адды творит чудеса, стянет рану и к утру уже только след останется.

— Хм, какой интересный состав, — Рикард понюхал мазь и взглянул на Кэтриону, которая уже села, прислонившись спиной к стволу дерева, — довольно дорогие ингредиенты. И редкие...

— У меня опасная работа.

— У тебя опасная жизнь, - бросил он как-то сухо, - нужно смыть кровь с раны.

— Нет, просто намажь это сверху, прямо на кровь.

— Уверена?

— Это не первая моя рана, как ты, наверное, успел заметить. Я ещё помню, как милорд проткнул мне плечо бариттой.

— Миледи тоже не осталась в долгу, насколько я помню! Я хромал тогда через полгорода, между прочим! Рукой не шевели!

Он сел рядом на плащ, ошкурил ивовый прутик и принялся им наносить на рану мазь. Он делал это аккуратно и сосредоточенно, удерживая Кэтриону за локоть.

И он был так близко...

Тёмные волосы чуть вьются, падая на шею, тонкий нос с лёгкой горбинкой, его дыхание касается её кожи и, кажется, что даже боль от этого уходит... у него красивые брови... и его лицо... это лицо не убийцы из тёмных переулков и не вора...

С какого момента она вдруг стала считать его красивым?

Её взгляд скользнул по шее вниз, в ворот тёмной рубашки...

Какое странное украшение...

У него на шее цепочка, а на ней серебряный диск с солнцем и рядом кольцо. Диск и кольцо — разные, будто это чьи-то вещи, взятые на память...

Мазь схватилась быстро, и рана стала похожа на трещину в коре дерева, залитую янтарной смолой.

Силы понемногу возвращались, жар ушел, и ей стало холодно.

— Отвернись, — бросила она коротко.

— Зачем?

— Я переоденусь!

— Может, помочь? — он ей подмигнул.

Он сидел слишком близко. И слишком синими были его глаза...

— Может, просто отвернешься? — спросила Кэтриона серьезно.

— Тебе же неудобно... одной рукой...

— Хочешь смотреть? Да не жалко, — она вдруг улыбнулась с вызовом и распустила шнуровку на корсаже, надетом поверх рубашки.

Надо же, отвернулся! И как поспешно...

Он и правда отвернулся слишком быстро, встал, поднял прутик и принялся его жевать, а через некоторое время спросил:

— А теперь, я думаю, пришло время объяснить, что это такое было.

— Ты обещал не задавать вопросов.

— А это был и не вопрос.

— Тебе не нужно этого знать.

— Не нужно знать? Я пообещал защищать тебя! И ты за это мне платишь! А как я смогу защищать тебя, если не знаю от чего? — воскликнул он, отшвырнув прутик.

— От этого ты не сможешь меня защитить, да от этого и не нужно, — ответила Кэтриона негромко. — Можешь повернуться.

— Это колдовство, да? — Рикард обернулся и скрестил на груди руки. — Ты колдунья? Ведьма? Да? И это место — ты ведь не зря сюда рвалась, здесь тоже жили ведьмы. И твой сон. Ты плакала, говорила, что не можешь забыть. У тебя кто-то здесь погиб?

Лицо его было серьезным и хмурым и каким-то странно-сочувствующим.

— Я? Ведьма? — переспросила Кэтриона, переведя взгляд на вершины гор.

А это была бы неплохая легенда. Пусть побаивается её.

— Хм. А если даже и так, то что? Сдашь меня белым плащам? — она посмотрела на Рикарда с вызовом.

Его лицо изменилось, что-то мелькнуло в нём... что-то горькое. И он ответил голосом полным глухой ненависти:

— Белым плащам? Я? Да будь ты хоть трижды ашуманская колдунья. Я никого... никогда... ни за что... не сдам белым плащам! Знать буду и не сдам!

— Ненавидишь Ирдион? — Кэтриона посмотрела на него внимательно.

— А ты любишь? — он прищурился в ответ.

— Скажем так, я стараюсь держаться в тени, — ответила Кэтриона.

Это было правдой. Он не так прост и может почувствовать ложь, а её ответ был правдив.

Но пугало её другое. В нём было столько ненависти к Ордену, что на мгновенье Кэтриона снова засомневалась в том, а не он ли, в самом деле, убил Крэда? Тех, кто ненавидит Орден, в Коринтии предостаточно. И слава Богам, что он не знает, кто она такая! Её медальон спрятан в потайном кармане в поясе. И ей следует быть осторожней. Хорошо, что арры у неё на другом плече – не стоит ему видеть защитные знаки Ирдиона.

— Так что тут такое было? — снова спросил Рикард, не сводя с неё глаз. — Всё-таки? Колдовство? И твоя рука — кто это с тобой сделал?

— Лучше ответь, как тебе это удалось? — спросила Кэтриона, вставая и держась за дерево.

Голова уже почти перестала кружиться, и жар ушел совсем.

— Удалось «что»?

— Вытащить меня оттуда.

— Откуда «оттуда»?

— Неважно! Как ты смог привести меня в чувство?

Это был очень интересный вопрос. Ведь там, в Дэйе, она мысленно уже попрощалась с жизнью. Знала, что ей не уйти от Зверя.

Рикард пожал плечами и промолчал.

— Это не ответ. Так все-таки, как?

— Да по-всякому. Тряс тебя, бил по щекам... ну и так...

Он отвел взгляд.

— Что-то милорд темнит, что за «ну и так»? Что ты сделал?

— Я? — он посмотрел на Кэтриону хитрым взглядом.

— Пёс тебя задери, милорд! Ты понял мой вопрос!

— Ладно, я отвечу. И поскольку ты слаба и безоружна, думаю, это безопасно, — он снова пожал плечами. — Я тебя поцеловал.

— Что? — её голос даже охрип от неожиданности. — Поцеловал? Ты спятил? То есть, я тут прощалась с жизнью, а ты на меня накинулся с поцелуями? Да как тебе вообще такое в голову пришло!

Она провела тыльной стороной ладони по губам, словно стирая поцелуй и воскликнула:

— Скотина! Подонок! Считай наш договор расторгнутым и проваливай, чтобы глаза мои тебя не видели!

— Ты закончила?

— Нет! Скажи спасибо, что я слаба и моя баритта далеко, а то получил бы ты ответный поцелуй! Прямо под ребро! — махнула она рукой. — Но я ещё с тобой поквитаюсь! Сволочь! Можешь собирать вещи и проваливать, я тебя нагоню! И убью!

Она была в ярости, и даже слабость как рукой сняло. И не могла понять, что же её так взбесило.

Она точно заколет его, как только доберется до кинжала! Вот же подлец!

— Я ведь спас миледи жизнь, а в ответ одна только чёрная неблагодарность! — он подхватил с земли свой плащ и отряхнул.

— Спас? — она развела руками. — Это чем же? Поцелуями?

— Ну, в общем, да.

— Что ещё за бред?!

— Ты думаешь, я вот очень хотел с тобой целоваться? Да ты мне даже не нравишься! — воскликнул он.

А потом добавил уже тише, отцепляя прилипшие к плащу травинки:

— Но ты задыхалась, и я сделал то, что умела делать моя мать.

— Что? Ты вообще о чём?

Он посмотрел на Кэтриону, и лицо его было серьезным.

— Моя мать... Она... была... из айяарров... Из прайда воздуха, — слова давались ему с трудом, и, казалось, он доставал их из глубокого сундука, — прайд Лучницы... И она умела... делиться силой. Подуть на палец — и ожог проходил, поцеловать в лоб, чтобы спал жар... Она могла вдохнуть жизнь в захлебнувшегося водой... во всё, чем управляет воздух. И когда ты задыхалась здесь, и вся горела... я сделал то, что первое пришло в голову. И это помогло — ты пришла в себя, - он отвернулся и занялся сумками.

Миеле — заступница! Так вот почему глаза у него такие синие! Прайд воздуха!

— Ты айяарр? — её удивлению не было предела, и даже всю злость как рукой сняло.

— Нет, я человек, — он набросил плащ на плечи, — но это я умею. Делиться силой. И я поделился ею с тобой.

Он подхватил сумки и пошел к лошадям, а Кэтриона так и осталась стоять.

Айяарр? Быть такого не может! Хотя...

Прайд воздуха. Она могла бы и раньше догадаться!

Тонкая кость. Синие глаза. Движения грациозные, ловкие, текучие. Дерется он так, словно в его жилах не кровь — ветер.

Пирожки с капустой!

За два кварда учуять их запах в тумане? Нос у него точно, как у рыси. Запахи... Это ведь тоже воздух. И там, в Дэйе, этот ветер, который выдернул её на поверхность — это была его сила.

Она же смотрела на него в Дэйе. Всё понять не могла, почему она его не видит. Лишь дрожание, марево или вихрь. А это был он.

Ветер.

Она просто не поняла видение.

Он умеет скрывать память о себе и делать отражения – теперь всё объяснимо! Но… теперь надо быть вдвойне острожной.

— Вот же гадство! — она топнула ногой.

Глупо получилось! Он ведь и правда её спас. А она так на него накричала.

Но мысль о том, что он её поцеловал, всё равно приводила Кэтриону в ярость. Будто он ступил на её территорию, проник туда, куда входить не позволялось никому.

Она подхватила вещи и пошла к лошадям.

— Хорошо! Извини! Я... не знала... не подумала...

Он обернулся. Всё лицо — одна сплошная самодовольная усмешка. И она сразу передумала извиняться.

— ...но никогда больше не вздумай даже... целовать меня... без разрешения! То есть... в смысле... пока я сама не попрошу...

— А ты попросишь? — он вдруг расхохотался так, что даже Бард фыркнул и топнул ногой.

Пёс тебя задери! Какую глупость она ляпнула!

— Хорошо, миледи! Клянусь, я не поцелую тебя до тех пор, пока ты сама меня об этом не попросишь! – он приложил руку к сердцу и церемонно кивнул.

— Ты просто невыносим! Самовлюбленный болван!

А ты совсем с ума сошла, Кэтриона?! О чём ты только думаешь!

Но она не могла думать рационально. Ужас, пережитый в Дэйе, и то, что она там видела, боль в руке, и Рикард со своим поцелуем, и то, что он айяарр — всё смешалось у неё в голове. И всё это было опасно.

Ей надо побыть одной. Надо понять, что делать дальше.

— Поедешь впереди! — сказала она, отвернувшись и чувствуя, как краснеет.

— Будешь смотреть, в какое место у меня на спине лучше воткнуть кинжал? — он вскочил на коня и, не дождавшись ответа, тронулся в путь.

***

Рикард даже обрадовался, что поедет впереди. Ему надо побыть одному. Подумать.

Он, конечно же, её не послушал и пошел следом. Ждал. И видел, как она стояла среди алых кустов бересклета и жимолости, как закрыла глаза, как водила руками, как потом упала, и корчилась, задыхаясь...

Он подхватил её, опустившись на мокрую листву, кричал, пытаясь привести в сознание, бил по щекам...

От неё шел невыносимый жар, словно внутри у неё, под кожей, горел костер. Казалось, и она сейчас вспыхнет и сгорит.

И он почувствовал дым, тот самый дым из его кошмаров.

Он видел бездну. И Кэтриону в ней.

Нет! Нет! Она не может сгореть! Ни за что! Это не может повториться!

В его жизни огонь и так забрал слишком много...

Он прижал её к себе, зарывшись рукой в волосы и придерживая голову. Его мать так делала. Он видел. Не делал сам, но это же просто! Нужно лишь дать ей немного силы, воздуха...

Он наклонился. Она вся пылала, от её губ шел жар и от кожи. Нужно его забрать, выпить. И он коснулся её губ. Поцеловал. Осторожно. Вдохнул. И провалился...

Аромат её духов и кожи такой сильный и так близко, разбил щиты вдребезги, опьянил и заставил сделать то, чего он так хотел и боялся. Поцеловать её по-настоящему. Неспешно, касаясь пальцами кожи. Шепча её имя. Губы у неё были такие нежные, что голова шла кругом. И она встрепенулась, подалась ему навстречу, вцепившись пальцами в плечи, удерживая его, и ответила на поцелуй. Ловила его дыхание и пила его...

И он уже не мог её отпустить, прижимая к себе и чувствуя, как это поцелуй проносится в душе горным селем, смывая за собой последние остатки рассудка...

Щиты упали.

Он чувствовал её. Её настоящую.

Она была огненным вихрем. А он — ветром, раздувающим огонь. Она — нагретым солнцем песком, а он — морским бризом. И они сливались в тёплый воздух цветущих полей. В игру солнечных бликов среди трепещущих листьев берез. В алую полосу заката. Огонь и ветер.

Лето. Она — само лето. Тепло в его руках.

Жар уходил. А её тепло не отпускало Рикарда. Он не мог оторваться и целовал её уже не потому, что ей нужно было дать немного силы, а потому что очень этого хотел.

Боги! Боги! Он, кажется, сходит с ума!

Это снова наваждение...

Воспоминания рванулись навстречу, разбуженные её ароматом, её теплом и этими ощущениями.

Он выходит из конюшни, где отец только что говорил с ним как мужчина с мужчиной.

— Ты должен быть снисходительнее к ней. Ты же понимаешь? Она девочка. Она младше. А ты уже мужчина. И она сирота.

— Отец! Я не понимаю!

— Ты должен присматривать за ней и не позволять ей играть в опасные игры. Нельзя давать ей огниво!

— Я и не давал!

— Ну кто-то же из вас поджег камыш возле пруда? Если не ты, значит она, — отец рассматривает седло на Барде. — А кто дал ей огниво? Рикард, нехорошо обманывать отца!

— Хорошо, отец, я понял. Этого больше не повторится...

— Почистишь за это Барда, когда я вернусь. Ты наказан.

Проще согласиться. Взять вину на себя. Ведь ему всё равно никогда не верят. В который раз он виноват в том, что она что-то натворила! Он зол. Он очень зол и, наверное, он отстегает сейчас сестру полотенцем. Этому демону в юбке давно пора задать хорошую трепку. Зачем она вообще появилась в его жизни?

А она стоит поодаль у летней беседки, увитой виноградом, вытянувшись, как струна, сложив руки, как и подобает хорошо воспитанной леди, и терпеливо ждет, пока отец поговорит с ним.

Он проходит мимо, не глядя на неё.

— Рикард! Подожди! — она идет за ним с выражением притворной покорности и раскаянья на лице.

— Отстань от меня! Я не говорю с тобой больше! Из-за тебя меня снова накажут!

— Так тебе и надо! Будешь держать обещания! — восклицает она. — Ты обещал научить меня бросать нож!

— За это меня тем более накажут! И ты сама не держишь обещаний! Ты обещала не играть с огнивом! Зачем ты вообще его взяла? — он шагает быстро, не оборачиваясь.

— Я и не играла. И не брала его. Камыш сам загорелся.

— Да у тебя в руках всё время всё горит! Я больше не буду тебя защищать! Ты ещё врёшь мне!

— Я не вру! – восклицает она яростно и топает ногой.

Она некоторое время идет за ним молча, стараясь приноровиться к его быстрому шагу.

— А ты знаешь, что на южном склоне в старом винном погребе потолок провалился? — произносит она, как будто невзначай. — И я слышала, как Адриан говорил конюху, что там чьи-то кости нашли...

— Кости? — Рикард замедляет шаг. — Человеческие?

— Ага, — произносит она довольная произведённым эффектом и добавляет торжественным полушепотом, - и череп!

Он останавливается. Оборачивается. Сестра смотрит на него невинно и кротко, и спрашивает:

— Пойдем, посмотрим?

И он понимает, что вот сейчас она снова втянет его в дурацкую историю, но... череп! Череп, пожалуй, стоит того.

А она, видя, как он колеблется, добавляет:

— Возьмем лошадь, ты огниво, а свечи с кухни я уже прихватила.

— Лошадь? А если отец узнает?

— Он сейчас едет к милорду Текла, а мы по-быстрому! Мы же только посмотрим... И он же сам велел тебе почистить Барда.

Тогда всё закончилось плохо. Трещина пошла дальше по прогнившим на потолке балкам, и его сестра провалилась в тёмное брюхо подземелья. И от склона холма откололся кусок рыжей глины и сполз в реку, завалив вход и едва не утащив её за собой.

Рикард звал на помощь. Стегал коня и мчался в поместье Текла, которое было ближе к проклятому холму. Он помнит, как сам копал руками рыжую глину, и люди Текла тоже, как отец кричал на него, а он проклинал сам себя...

Её спасли.

А Рикард нашел в глине первый золотой слиток.

Он тряхнул головой.

Это наваждение! И до сих пор ему все ещё было больно. Так больно, словно острое лезвие рассекло не её руку, а его сердце.

— Рикард!

Она ведьма! Это точно. Она играет им, как хочет, делая отражения. И ничем хорошим это точно не закончится. Нужно поскорее добраться в Таршан и расстаться с ней.

— Рикард!

Её рука легла ему на плечо. Он очнулся от раздумий, лес уже поредел, и они почти доехали до постоялого двора.

Кэтриона приложила палец к губам и кивнула в сторону от дороги. Рикард, не раздумывая, повернул коня. Они спустились ниже по склону.

— Что? — спросил он шепотом.

Кэтриона спрыгнула с лошади и махнула ему рукой следовать за ним. Они взобрались назад на поросший кустарником склон и затаились.

— Что? — переспросил Рикард.

— Что-то...

Она покрутила в воздухе рукой.

Но ждать пришлось недолго. По узкой дороге, превратившейся от времени почти в тропу, от постоялого двора в сторону Чёрной Пади гуськом проскакал отряд из дюжины человек.

Псы.

Глава 12. Мы те, кто мы есть

— Слава Богам, эти недоумки затоптали наши обратные следы! — выдохнула Кэтриона, когда отряд скрылся из виду.

— Миледи может объяснит мне, что это за хрень собачья? — Рикард прошептал ей прямо в ухо.

Он был зол. Очень зол!

— Может, милорд объяснит мне, что он имеет ввиду? — она повернулась.

Они лежали на толстом слое хвои плечом к плечу и смотрели друг на друга напряженно.

— Миледи мне всё время лжет! — прошипел он, и синие глаза блеснули. — Ты хочешь сказать, что эта банда головорезов притащилась за тобой сюда лишь потому, что ты кого-то из них ударила сковородкой? Они, конечно, идиоты, но не до такой же степени, чтобы скакать за тобой из самой Рокны ради такого глупого самоудовлетворения! Так что ты забыла мне рассказать?

— А я что, обещала что-то тебе рассказывать? — воскликнула она полушепотом.

— Ты могла хотя бы попытаться перестать врать! Этим ты сохранишь нам обоим жизнь! Что ты делала в том борделе? Из-за чего они гоняются за тобой? — в руках у Рикарда внезапно оказался кинжал.

— Милорд что, отправил благоразумие на отдых? — она покосилась на кинжал.

— К демонам благоразумие! Ответь мне здесь и сейчас, чем ты насолила этим псам?!

— Хорошо! Не кипятись! — прошептала Кэтриона. — Я и в самом деле ничего особенного не сделала! Мистресса борделя — моя... знакомая, и я зашла к ней... просто поесть, после дороги. У них хорошая кухня, а у меня не было денег! И я просто ела, когда вошел один из них, его звали Гайра, и он начал приставать ко мне. Я ударила его сковородой и ещё второго, того с кем ты дрался на постоялом дворе. Его зовут Драдд. Я убежала, взяла твою лошадь и... дальше ты знаешь! Там на постоялом дворе этот Драдд собирался взять меня живьем, собственно всё! И убери уже кинжал! Я тебе не вру!

Он рассмеялся тихо, опустив голову на кулак. Потом повернулся к ней, и глаза его синие, как море, были совсем близко.

— Ты лжешь мне, Кэтриона, — сказал с грустью, — искусно, но лжешь. Я был там. Я говорил с мистрессой. Когда я спросил о тебе — она испугалась. А я чувствую страх. Чего она так испугалась? Я не враг тебе! Зачем ты мне лжешь? Знаешь, в такие моменты мне всё ещё хочется тебя убить!

Он спрятал кинжал и встал осторожно.

— Пора убираться. Когда они не найдут нас там — они вернутся.

— Меня пугает кое-что другое, — Кэтриона тоже поднялась, — как они вообще нас нашли? Никто не знал, что мы направимся сюда. Я не планировала этого. И за нами всю дорогу никто вообще не ехал! И из постоялого двора мы, как ты помнишь, дали крюк в два кварда, прежде чем вернулись на дорогу в Чёрную Падь. Мы никому не говорили, и нас никто не видел! А при них нет собак...

— ...потому что их ведет что-то другое, — продолжил за неё Рикард и прищурился, — а значит, радость моя, дела наши выглядят уж очень паршиво! Ты ранена, а я один с ними не справлюсь... наверное. На дорогу нам нельзя, и я не знаю этих мест. Что мы будем делать? А? Среди гор, в тумане, холодной ночью — и это не считая волков? И псов, которых ведет какое-то безошибочное чутьё!

Нет, конечно, он попробовал бы справиться с ними. При правильно выбранной позиции...

Но он не хотел рисковать.

Из-за неё.

И это его бесило.

«Не оглядывайся. Не привязывайся. Не верь никому».

Этот девиз вел его по жизни, и он сделал его тем, кто он есть. И он защищал его. Заставлял всё забыть. Не чувствовать боли. Потому что боль приносят привязанности и доверие. Но, кажется, впервые с тех самых пор, как Таласса осталась у него за спиной, ему вдруг стала небезразлична чья-то жизнь. И это внезапно сделало его уязвимым. Это было неприятно. Раздражало. И хотелось врезать кому-нибудь. Да хоть бы этим псам. В другое время он бы устроил засаду и перебил их всех в этом лесу. Но у них, как он успел разглядеть, были духовые ружья...

Рикард развернулся и пошел вниз.

— Если ты не будешь задавать вопросов и доставать свой кинжал, то я могу поискать для нас путь, — произнесла Кэтриона, спускаясь за ним по склону.

— Да? И что это значит?

— Пусть милорд пообещает, что просто заткнется и выслушает молча всё то, что я скажу, и не будет задавать дурацких вопросов!

Он обернулся.

— Ладно. Обещаю. Выбор-то невелик.

— Сядь!

Он пожал плечами и опустился на землю. Она села рядом.

— Возьми меня за руку. И... пообещай, что выслушаешь молча, не будешь смеяться или говорить глупости...

— Обещаю! Обещаю! Давай уже колдуй! Нам ещё следы заметать.

— Если вдруг повторится то, что ты видел там, в Чёрной Пади... то ты... сделаешь... то... что делал там.

Рикард усмехнулся.

— Поцеловать тебя? Ушам не верю, ты просишь меня об этом?

— Лучше молчи! И возьми меня за руку.

Она закрыла глаза.

Он коснулся её ладони. Осторожно. Пальцы переплелись, и мысли понеслись совсем не туда, куда нужно.

У неё теплая ладонь. Даже горячая. И нежная... Как она сражается такой нежной рукой?

И вдруг захотелось поцеловать её руку, эти тонкие пальцы, ладонь и запястье, почувствовать, как под тонкой кожей бьется пульс...

Демоны Ашша! Да почему наваждение накатывает на него сразу, как только она оказывается рядом?

Он тряхнул головой и сжал её руку сильнее, чем нужно.

Она открыла глаза.

— За этим холмом есть что-то, какое-то убежище, — махнула Кэтриона рукой в сторону редколесья на противоположном склоне, — не знаю что, но мы можем там спрятаться. Скоро начнет смеркаться, переночуем там, а завтра полями вернемся в Лисс. Только мне нужно сделать кое-что... и отпусти меня уже!

Она метнула на него яростный взгляд, и он разжал руку.

— И что же ты хочешь сделать?

— Ложный след. Если их ведет то, о чем я думаю, то я смогу пустить их по ложному следу. Это даст нам время, хотя бы до утра.

Что она делала, Рикард так и не понял. Забросала листвой их следы, ведущие в овраг, потом стояла на вершине, держась за ствол дерева.

Колдовство!

Теперь он не сомневался в том, что она ведьма.

Вот только зачем ведьма псам? Другое дело если бы за ней охотились храмовники... Но вот уж храмовникам он бы её точно не отдал. Впрочем, и псам тоже... Он вообще бы не отдал её никому.

Усмехнулся собственным глупым мыслям и раздражённо поправил баритту.

Кэтриона вернулась. Отряхнула налипшие на колени травинки, вытерла руки.

— Поехали! Надеюсь, я выиграла нам время. И знаешь, странно, что среди них не было ни Гайры, ни Драдда... Может, они ехали не за нами?

— Ты хотела сказать «не за тобой»? Но ты сама-то в это веришь? — Рикард вскочил в седло.

— Вообще-то нет. Но надеяться на лучшее - это же не преступление, - улыбнулась она в ответ.

— Надежда та же ложь, радость моя.

— Надежда умирает последней…

— Ключевое слово тут «умирает». И если разум говорит, что случится что-то плохое, то нужно готовиться к худшему.

— Да ты просто фонтан оптимизма!

— Я просто честен с собой, в отличие от миледи.

— Нет, ты просто зануда!

***

Убежище оказалось охотничьим домиком, скрытым от посторонних глаз в старой буковой роще. Под кронами деревьев уже стало сумрачно. К вечеру с гор спустился туман. Путаясь в ветвях, он растворял желтизну скупых лучей закатного солнца, пробившихся сквозь листву, и погружал лес в темноту. Ковер рыжих листьев шуршал под ногами, пахло сыростью, и рядом тихо журчал ручей, бегущий меж замшелых валунов.

Мрачноватое место... Но как убежище — самое то.

Возле домика оказался загон для лошадей, обнесенный забором из потемневших брёвен и поленница дров. Дверь была заперта, но Рикард быстро вскрыл её с помощью кинжала.

Внутри домик представлял собой одну большую комнату с камином, над которым висели ветвистые оленьи рога. В нише стояла кровать, на полу лежали шкуры и нескольких плетеных кресел из лозы расположились у маленького окна, рядом с таким же плетеным сундуком.

Над кроватью висел герб, вырезанный на деревянном щите.

— Охотничий домик генерала Альбы, — произнес Рикард, разглядывая герб, — надеюсь, он на нас не обидится за столь нежданный визит.

— Судя по запустению и пыли, генерал был здесь уже очень давно, — Кэтриона бросила вещи в кресло, — надо разжечь камин.

— А я думал, нам придется ночевать в стогу! — усмехнулась Рикард и занялся дровами. — Но ты права. Убежище, что надо! И я даже не спрашиваю, как ты о нём узнала.

Когда благодатное тепло поползло по комнате, они развернули нехитрую еду, прихваченную утром на постоялом дворе, подвинули кресла к камину, и Рикард достал глиняную бутылку с вином.

— Неплохо! — воскликнула Кэтриона. — Вижу, ты запасся основательно.

— Хозяйка была более чем добра!

— Для счастливого молодожена ты делал ей слишком много комплиментов!

— Я старался ей понравиться.

— Судя по бутылке, тебе это удалось!

В сундуке нашлись деревянные тарелки и кубки, Рикард вымыл их в ручье и, налив вина, протянул один из них Кэтрионе.

— И за что будем пить? — спросила она, хитро прищурив глаза.

— Утром ты чуть не умерла, нас преследовали псы, и спать нам предстояло в каком-нибудь стогу, но уже ночь, мы ещё живы, у нас есть крыша над головой, вино и камин, и было бы неплохо, чтобы так всё и оставалось, - Рикрад чуть улыбнулся и поднял кубок.

Кэтриона улыбнулась в ответ, кивнула, соглашаясь, и они выпили. Приятное тепло разлилось по телу и захотелось спать.

— Кто будет караулить первым? — спросила Кэтриона.

— Я могу. Ты ранена, отдыхай.

Их взгляды пересеклись, и Рикард отвернулся к огню, подбрасывая полено.

Его забота... Это было так непривычно для неё.

— Можно я спрошу тебя кое о чём?

— Спрашивай, это ведь не я запрещал задавать вопросы, — ответил Рикард, шевеля палкой угли и поджаривая на огнях кусок грудинки.

— Иногда ты так смотришь, — произнесла Кэтриона негромко, — таким странным взглядом, будто у меня на голове рога или крылья за спиной… почему?

Он обернулся и усмехнулся как-то невесело. Неторопливо отхлебнул из кубка и откинулся в кресле, запрокинув руки за голову.

— Когда-то... давно... у меня была сестра, — он смотрел в тёмный угол над камином, и лицо его оставалось бесстрастным, — иногда ты напоминаешь мне её. Очень сильно. Она была такая же вредная, и от неё были одни неприятности. Но ты же и так это знаешь.

— Знаю? Откуда? — удивилась Кэтриона.

— Отражения, которые ты делаешь... Когда я смотрю на тебя, я вижу её в твоих отражениях. Ты ведь колдунья, и сама можешь видеть отражения, которые делаешь.

Кэтриона промолчала.

О каких отражениях он говорит? Она же ничего такого не делала...

— Что с ней случилось? — спросила она тихо, всматриваясь в огонь.

— Она... погибла, — Рикард допил вино и налил ещё.

— А твои родители?

— И они тоже. Несчастный случай.

Слова звучали сухо. Фразы, будто отрезанные ножом. Но в них было столько боли...

— А ты? — Рикард повернулся и посмотрел на Кэтриону. — Кто твои родители?

— Мои? — вопрос застал её врасплох.

И что ей ответить? Что она не помнит своих родителей? Тогда придется рассказывать всё. А этого делать нельзя.

— Я... я сирота, выросшая на улицах Рокны.

Рикард рассмеялся.

— И вот снова ты мне лжешь...

— Почему ты так решил?

— Для сироты, выросшей на улицах Рокны, у тебя слишком нежная кожа, слишком правильная речь и изящная походка. Для сироты с улиц ты слишком умна и слишком многое знаешь и умеешь. А ещё ты слишком хорошо пахнешь! И даже одно «слишком» заставило бы сомневаться в твоих словах.

Она тоже допила вино и налила себе ещё. Пламя плясало в камине, а в голове ожила картина...

Магнус бы проехал мимо. Ведь много раз проезжал.

Мимо такой же вот бормочущей толпы, глазеющей на очередную казнь, пытку или порку. Мимо наспех собранного помоста из едва обтесанных сосновых бревен и палача в алом платке с прорезями для глаз, повязанном на пол лица.

Зачем платок? Все и так знают, кто этот мужчина с топором и плетью в руках. И что живет он за углом хлебной лавки, а жена его, маленькая женщина с рыжими кудрями — белошвейка.

Но Канон требует, чтобы палач непременно скрывал лицо, ибо у правосудия лица быть не должно, а судья непременно должен быть в алом плаще, зачитывая приговор.

Судья стоял здесь же, неподалеку, тощий и сгорбленный, с желтым лицом, обтянутым на скулах шелушащейся кожей, по которому было видно, что слуга закона уже много лет страдает от язвы желудка.

Белый плащ Магнуса, скрепленный на плечах медной бляхой, был белым только сверху, да и то лишь в сравнении с низом одеяния, покрытым грязными разводами и пятнами. Он скакал без устали три дня. И лошадь его была в мыле, он торопился, но что-то задержало его у помоста...

— ...украденной у мэтра Пэ́што, — доносился монотонный голос, зачитывающий приговор, — и назначить наказание на выбор: уплатить пятнадцать ланей ущерба и получить двадцать плетей или же, если уплатить нечем, отсечь два пальца на правой руке, дабы неповадно было впредь воровать у честных горожан.

Судья перевел взгляд со свитка на сапог и принялся счищать налипшую грязь о край свежеоструганного бревна.

— Может ли подсудимая уплатить пятнадцать ланей ущерба? — наконец, произнес он, закончив с сапогом. — Или, может быть, кто-то хочет уплатить ущерб за подсудимую?

Никто платить не собирался. Подсудимая оказалась сиротой.

Девчушка, возраст которой трудно было определить, грязная и такая тощая, что острые ключицы казалось, прорвут старую вытертую рубаху, стояла босиком, насупившись, глядя на толпу исподлобья, но не было страха и сожаления в этом взгляде. Только огонь.

Наверное, этот взгляд и заставил Магнуса остановить лошадь. Когда-то давно и он был здесь же, в Рокне, на этой площади, и был такой же палач в красном платке, и судья, уныло читающий приговор. И такой же упрямый его взгляд.

Без сожаления.

О чем сожалеть? Украденный сыр он уже успел съесть, и вытащить его из живота судье было не под силу. А пять плетей? Да Дуарх с ними, что такое пять плетей? Шкура-то на спине крепкая, выдержит, не первый раз. А голод, он ведь страшнее любых плетей.

Только тогда судья в Рокне был не так лют, как нынешний. Старый подагрик Реймас содержал на свое жалованье целый выводок детей, внуков и племянников, и больше семи плетей маленьким уличным бродяжкам не давал, а уж отсечь пальцы!.. Такого Магнус не помнил. Эта кара только для взрослых воров. Но, видимо, что-то поменялось за те годы, что прошли с момента, как он сам стоял на этой площади.

Да и что такого украла эта девчонка? Пятнадцать ланей — большая сумма.

— Ну, раз желающих нет, — судья прокашлялся и, взглянув на небо, быстро зачитал приговор.

За помостом стояло еще человек десять подсудимых, таких же мелких оборванцев и воров, а небо к югу заволакивало тучами, и в душном мареве полудня отчетливо чувствовалась приближающаяся гроза. Палач хлопнул девчонку по плечу, подталкивая к колоде...

— Именем Ирдиона! — произнес Магнус громко, поднимая вверх левую руку, и, чуть тронув лошадь пятками, подъехал вплотную к помосту.

Судья посмотрел недоверчиво, но Магнус двумя пальцами достал висевшую на цепочке печать.

— Именем Ирдиона я забираю вашу подсудимую и ещё вон тех двоих в служение Ордену, — он высыпал на ладонь писцу горсть монет. — Надеюсь, этого хватит для уплаты ущерба?

Судья кивнул.

Магнус забрал её, и Колючку с Чижом с собой.

Почему она помнила это? Орден забирает память у всех, кто приносит клятву. И все послушники помнят свою жизнь с момента, когда Кмирр — Старший настоятель над послушниками, в большом зале храма обливает их головы водой, окуривает благовониями и благословляет на службу.

Но Кэтриона помнила и площадь, и судью, и Магнуса, и Чижа с Колючкой. Если бы у неё была хоть одна вещь из той, предыдущей жизни, она бы вспомнила всё. Она же теперь шейда — Сумрачная жрица. И нет для неё такого прошлого, которое нельзя увидеть.

Кроме своего собственного.

Только вот вещей не было. По указанию Кмирра всех послушников раздевали догола, и Адда заставляла их тщательно мыться в своих тёплых подземных пещерах, пахнущих серой и железом. А все их вещи один из послушников сжигал на берегу моря.

Все они теперь братья и сестры. И нет у них прошлого, нет у них других родных и друзей.

Но Кэтриона помнила своих настоящих друзей — Чижа и Колючку. Как она пряталась с ними под мостом от дождя, как стояла на страже, пока они лазили в рыбацкие лодки воровать корзины с морским гребешком, как делили по-братски украденную в лавке сладкую праздничную булку...

Чиж и Колючка не прожили и года. Их забрала лестница в триста пятьдесят восемь ступеней.

А Магнус...

Он научил её всему, и она до сих пор ещё жива. И пальцы на руке у неё целы. Магнус, он ей как отец, если отец вообще был у неё в той жизни, которой она не помнила.

И именно он научил её этому - лгать нужно так, чтобы в словах не было лжи...

Она вздохнула и произнесла:

— Однажды... я стояла на площади в Рокне, в Нижнем городе, и судья назначил мне двадцать плетей... за воровство... потому что у меня не было денег возместить ущерб. Но один... весьма влиятельный господин, заплатил мой долг городу и забрал меня к себе... Воспитал и научил всему. И теперь я... та... кто я есть.

И в её словах не было лжи...

— Этот господин — Зефери Текла? Поэтому ты служишь ему? — спросил Рикард, вытаскивая грудинку из огня.

— Какая разница? Лучше скажи, откуда ты родом?

— Не думаю, что это важно.

— Ты тоже не похож на убийцу из тёмных переулков или вора, и у тебя тоже изящная правильная речь, ты хорошо танцуешь и сражаешься, и моё «слишком» в той же мере относится и к тебе, — ответила Кэтриона, — кто же ты такой Рикард — князь с золотыми приисками?

Он рассмеялся, плеснул ей вина, подал деревянную тарелку с едой и ответил, подражая её рассказу:

— Однажды я сидел в храме, брошенный всеми и гонимый, без денег и друзей, не зная, что мне делать дальше со своей жизнью... и одна... весьма влиятельная госпожа дала мне шанс стать другим человеком. И я воспользовался им сполна. Так что теперь я тот, кто я есть!

— И кто-то ещё упрекал меня во лжи! — рассмеялась Кэтриона.

— Всё это - чистая правда, — он приложил руку к сердцу.

— Какое твоё второе имя, Рикард?

— Зачем тебе?

— Если я вдруг захочу найти тебя в Рокне...

Его глаза вдруг стали тёмными и взгляд тяжёлым, цепким, обжигающим, но губы улыбнулись криво и он спросил с усмешкой:

— А ты захочешь меня найти? Зачем? Снова украсть мою лошадь или огреть сковородкой?

— Зачем же! Может я решу снова тебя нанять...

— Ну если так то… Рикард... Адаланс из Таврачьего квартала.

Рикард Адаланс... Рикард Адаланс ... Она где-то слышала это имя. И оно точно было ей знакомо...

— А какое у тебя второе имя?

— Зачем тебе? Напасть на меня ночью и попытаться задушить? — рассмеялась Кэтриона.

— Ну, вдруг, мне понадобится какое-нибудь приворотное зелье... из надежных рук, — он подмигнул ей.

— Кэтриона Тессо́ра.

— И, если я захочу тебя нанять, мне искать тебя у князя Текла? — спросил Рикард, глядя внимательно ей в лицо.

— Возможно...

— Ты чувствуешь опасность, ведь так?

— А у тебя нос, как у рыси.

— Твои духи, что это за запах?

— Не знаю. Просто... он мне нравится. Всегда нравился этот запах. Почему ты спрашиваешь?

— У моей матери была целая склянка таких духов...

Эта откровенность... Это доверие, возникшее вдруг между ними... Это плохо. Очень плохо. Нельзя привязываться.

Кэтриона встала.

— Я иду спать, у нас завтра тяжелый день.

Она лежала, укрывшись медвежьей шкурой и закрыв глаза.

Слишком много вопросов...

Значит, поисковая нить не обманка. Зверь и печать связаны. Кто эта женщина, открывшая Врата?

Кэтриона вспомнила, где происходили нападения Зверя. Граница с Лааре. И поисковая нить теперь вела туда же. В земли Ибексов.

Что ей теперь делать?

В Лааре она одна, конечно же, не поедет. Да и как туда попасть — там же война. Пожалуй, она вернется в Лисс, в Орден, и поговорит с командором. Напишет Магнусу и будет ждать. А то и вообще вернется в Ирдион.

Так будет безопасно. Потому что есть ещё псы. Есть ещё тот, кто напал на неё в гостинице. Слишком много желающих её убить.

И есть ещё Рикард...

И она до сих пор не знает, кто он такой.

Рикард Адаланс....

Имя засело где-то в голове.

Завтра ей придется с ним расстаться. И мысль эта почему-то была неприятной.

Кэтриона проснулась сама и увидела, что за окном уже не ночь — серо. Рикард её не разбудил, и она проспала почти до утра. Тихо. Без сновидений. А на её вопрос, почему он это сделал, лишь пожал плечами: «Не спалось».

Но Кэтриона чувствовала — он лжет. Он не стал её будить, потому что… он заботится о ней.

Проклятье!

И когда он вышел из домика, она не удержалась, коснулась его вещей... С каждым мгновеньем, проведённым вместе, она хочет знать о нём всё больше.

Серые пятна памяти...

Дороги... Постоялые дворы... Таврак в серой войлочной шапке с пером цапли что-то бормочет, снимая с лошади седло... Она уже видела его, когда в Ирдионе пыталась считать память с этих же сумок... Дом... Гостиная с зеркалом и лестницей...

Седельные сумки — не слишком подходящая вещь...

Нужно что-то личное. То, что давно с ним...

Но что?

Ловко расстегнула застежку на одной из сумок. Чистая рубашка, кусок хорошего мыла, расческа...

А под всем этим на дне лежал кожаный кофр для свитков схваченный двумя деревянными обручами. И печать на нём — змея, свернувшаяся восьмеркой. Ашуманский символ…

Хотела дотронуться, но арры на плече вдруг завибрировали, предупреждая, и Кэтриона поспешно отдернула руку.

На кофре стояла защита.

Вот, значит, как! А ты совсем не прост, Рикард из Таврачьего квартала!

Услышала шаги, быстро застегнула сумку и занялась своими вещами.

— Пора выезжать, — сказал Рикард, входя, — не думаю, что псы дремлют там, куда ты их отправила.

Ехали молча, торопились. Но арры молчали снова, а значит, сбить псов со следа ей все-таки удалось.

Тревожило другое — почему ей так трудно сказать Рикарду о том, что дальше их пути расходятся?

Что-то не так стало между ними. Вчерашний разговор трещиной прошел по крепкому льду их неприязни и подозрений. И его забота о ней… Это даже хуже, чем ненависть. Ощущать её было почти больно…

Они спустились с холма и впереди замаячили первые дома — предместье Лисса. Вправо мост, ведущий через реку в город, влево, чуть дальше, будет развилка. И там он поедет на восток — в Таршан, а она снова в Лисс.

Она хотела сказать ему это утром, когда они завтракали, но не смогла. Потом, когда они седлали лошадей. Потом среди холмов, по которым они ехали, избегая дороги...

Но снова не смогла...

Да и сейчас слова дались ей с трудом.

— Здесь мы расстанемся, — произнесла она, наконец, стараясь сделать свой голос безразлично-будничным.

— Что значит «расстанемся»? — он повернулся.

— Я не еду в Таршан, — она отвела взгляд в сторону, глядя на вышагивающих по стерне галок, — я возвращаюсь обратно, сначала в Лисс, потом в Рокну.

Он прищурился, посмотрел в другую сторону, туда, где в белесой дымке виднелся узкий провал между горами — Восточные Врата. И взгляд его стал холодным, почти ледяным.

— И что вдруг случилось? С чего это миледи передумала ехать в Таршан? Ты нашла в Чёрной Пади всё, что искала? – спросил он, наматывая повод на кулак.

— Ну, можно сказать и так.

— Почему не сказала сразу?

Почему? Да потому!

— Тебе какая разница? Возьми, — она протянула ему деньги. — Спасибо.

— Это окончательное решение? — спросил он, глядя ей в глаза.

— Да! — и она не выдержала, переведя взгляд на рыжую гриву лошади, добавила тихо. — Возьми деньги.

Бард прядал ушами, и лишь его недовольное фырканье нарушало повисшую между ними тишину. А потом Рикард потянул повод влево, разворачивая коня.

— Не за что, миледи! Береги себя! — он стегнул Барда и поскакал на восток.

— Пёс тебя задери! — воскликнула она, опуская руку с монетами.

Денег он не взял. Кэтриона смотрела некоторое время ему вслед, потом произнесла вслух, ветру:

— И ты себя береги...

Повернула лошадь и поскакала в Лисс, проклиная себя на все лады.

За что?

Она не знала. В основном, за то странное саднящее чувство, поселившееся где-то в груди, чувство, которого она никогда раньше не испытывала. И которое хуже занозы...

— Да чтоб тебя! Провалиться мне в Дэйю! Дура ты, Кэтриона! Дура! — крикнула она снова ветру, несущемуся навстречу.

То, что они расстались — это правильно. Нельзя так делать — сближаться с кем-то. Никогда...

«Без любви. Без жалости. Без страха».

Она стегала коня и мчалась так, словно псы уже были у неё на хвосте. И если бы скачка помогала, она, наверное, загнала бы и себя, и лошадь...

Остановиться на этот раз придется в Ордене. Там хотя бы можно не бояться псов и пауков. И когда ворота большого особняка на Мельничной улице закрылись у неё за спиной — она наконец-то ощутила себя в безопасности.

В покоях Хе́вина — командора Ордена в Лиссе — её встретил Э́мунт. Один из четырех старших аладиров. Страж востока...

Как он здесь оказался?

Эмунт обедал, сидя за большим круглым столом вместе с Хевином.

— Здравствуй, сестра! — он встал ей навстречу, держа в руке бокал с вином.

— Здравствуй, брат! — ответила она устало.

— Присоединяйся кнам, — кивнул ей Хевин. — Вина?

— Не откажусь.

Вообще-то они с Эмунтом не особо дружили, но и не ругались никогда. Скорее, соблюдали нейтралитет.

Большую часть времени Эмунт проводил в Зафари́не, Тарша́не или Эдда́ре, где-то там на востоке, в своей вотчине. И поговаривали, что дела у него там идут хорошо не только по линии Ордена. Он поддерживал прекрасные отношения с айяаррами из прайда Тур и со Стрижами, и с местными князьями. Поговаривали, что он помогал решать вопросы первых и вторых с третьими, и принимал участие в каких-то торговых делах с Ашума́ном. И всё это, разумеется, не за бесплатно. И что в Зафарине у него богатый дом и множество любовниц. Хотя, быть может, это были просто слухи.

Но то, что Эмунт любил себя, было заметно и без всяких слухов.

Сапоги из хорошей кожи, расшитый пояс, и меч с богато украшенной рукоятью. Даже одеяние аладира на нём было из дорогой ткани, и бляха не медная, а серебряная с мелкими сапфирами по краю.

Его глаза чуть навыкате, словно из яшмы, не поймешь — то ли карие с голубизной, то ли серые с зеленью, и всегда смотрят внимательно. Волосы острижены коротко, и на холеном лице легкая полуулыбка. Эмунт умел располагать людей к себе. Пожалуй, он был бы достойным преемником Ребекки, с дипломатией у него не было никаких проблем.

Он улыбнулся Кэтрионе, поставил бокал и, посмотрев на Хевина, сказал:

— Оставь нас, брат.

Хевин вытер руки салфеткой, бросил на Кэтриону косой взгляд, но удалился без заминок.

— Не думал тебя здесь встретить.

— Я тоже не думала возвращаться, но... обстоятельства, — ответила Кэтриона и принялась за еду.

— Я еду в Зафарин, а ты как здесь оказалась? Хевин сказал мне, что ты уже заезжала, и собиралась в Таршан, почему вернулась? И как идут поиски?

Кэтриона рассказала. Не всё. Всё полагается знать лишь Магнусу. Но скрыть всё от старшего аладира значит вызвать подозрения. А вот это ей совершенно ни к чему.

Поэтому поведать кое-что пришлось, и она рассказала, что напала на след. Это всё равно ни о чём ему не скажет.

— И, по-твоему, след ведет в Лааре?

— Похоже на то, но... как туда попасть? Война и всё такое. Да и одной мне ехать не хотелось бы, а брать кого-то из местных братьев...

— ...не додумайся даже! — добавил за неё Эмунт и подошел к окну. — Ты же не хочешь, чтобы каждая собака отсюда до Скандры узнала о том, что мы ищем? Они, конечно, преданные братья и хорошие соколы, но мозгов у них кот наплакал.

Там внизу, во дворе, двое из них, полуголые по пояс, как раз бросали друг друга через бедро.

— Вот то-то и оно! — улыбнулась Кэтриона. — Так что, наверное, напишу Магнусу и буду ждать. Или, может, сама вернусь в Ирдион, если Магнус не пришлет кого-то из сов.

— Если хочешь, я могу помочь тебе попасть в Лааре, — Эмунт повернулся, скрестил на груди руки.

— И каким же образом? — удивилась Кэтриона. — Там война, и это очень опасно...

— Нет, не по северному тракту. Через земли прайда Тур.

— С востока? Но...

А почему бы и нет?

— Туры дружны с Ибексами, — задумчиво произнес аладир, — и у них есть свои пути в обход границы через горы, напрямую. А один из Туров кое-что должен мне, так что если хочешь, я могу попросить их помочь тебе попасть в Лааре. А уж дальше ты сама решай.

— И он может это сделать?

— Конечно, может. Нэйдар — правая рука эфе Карри́гана, он почти всё может в их прайде. Я напишу ему письмо. Он даст тебе проводников. Только...

Эмунт потёр подбородок, словно размышляя над чем-то.

— Только? — переспросила Кэтриона, видя его замешательство.

— Не стоит им всем знать об истинной цели твоего посещения. И о том, кто ты такая.

— Почему?

— Последнее время Туры в большом фаворе у королевы, торговля с Ашуманом идет бойко, и они получили от неё много патентов. И двор нынче полон ашуманских колдунов и разведчиков. И если Туры болтнут лишнее, все-таки война... Так что безопаснее будет, если никто не будет знать о том, кто ты такая. И что за интересы у Ордена в Лааре.

— И как же это сделать?

— Ты что-нибудь понимаешь в камнях?

— В камнях? — усмехнулась Кэтриона. — Они холодные, твёрдые и у Ибексов они везде!

Эмунт улыбнулся.

— Почти так, но... Речь не об этих камнях. О драгоценных. Ты разбираешься в них?

— Не особо. Но я могу видеть через Дэйю их истинную ценность. Это да.

— Этого достаточно. Отправишься в Лааре от имени одного из князей Зафарина, который ищет очень большой сапфир. Поговоришь, посмотришь, что у них есть, выторгуешь цену и вернешься. Оставишь расписку зафаринского банка. А Нэйдар потом закончит дело с камнем. Легенда вполне приличная... Да и в самом деле я обещал такой камень в подарок, так что это будет почти правдой.

— Думаешь, у Туров есть свой безопасный путь в Лааре?

— Не думаю — знаю. Туры давно уже точат зуб на лаарские богатства. Насколько я слышал от того же Нэйдара, за помощь в войне Карриган просил у Ибексов какие-то рудники. И последнее время они ведут переговоры об этом постоянно. Так что да, безопасный путь в Лааре у Туров есть.

Кэтриона задумчиво посмотрела на герб Ордена на стене.

С чего бы Эмунту ей помогать? Но, с другой стороны, почему бы и нет? И если ехать в Лааре всё равно придется, то этот вариант очень даже неплох. Даже наоборот, он лучший из возможных.

Она перевела взгляд на аладира, который наблюдал за ней, и сказала:

— Хорошо, я согласна.

Часть 3. Ложь, в которой нет лжи Глава 13. Леди, разбирающаяся в камнях

Рикарду показалось, что всё в Таршане было сделано из кирпича. Дома, мосты, заборы, даже улицы вымощены им.

И город был одет во все оттенки песочного, желтого, коричневого, терракоты и кармина, и лишь только ставни оставались голубыми или зелеными. В самом городе, казалось, сошлись запад и восток, смешались и растворились друг в друге, настолько причудливо всё переплелось. Восьмиугольные эддаррские башни соседствовали со стрельчатыми арками акведуков, закруглённые купола храмов, выкрашенные лазурью, окружали изящные башенки-пина́кли. И в богатых домах всеми красками играли разноцветные шебе́ке — окна в виде сот из набранных в рамы разноцветных стёкол.

Стекло вообще любили в Таршане. Красное, лимонное и голубое, сложенное в хитрую мозаику, оно украшало колонны главного Храма и искрилось в витраже-розе.

Рикард ехал по улице, разглядывая это пёстрое разнообразие. Было тепло. Потеплело сразу, как только он миновал Восточные Врата — перевал, отделяющий Таршан от Лисса. Здесь, за перевалом, осени будто и не было вовсе. Акации и платаны стояли зеленые, тут и там на ветках неспешно зрели гранаты, хурма и инжир. И этот город, погруженный в ленивую теплую неспешность, наконец-то подействовал на Рикарда умиротворяюще.

С того самого момента, как он расстался с Кэтрионой в предместье Лисса, он почти не останавливался, гнал коня с одной мыслью — чем дальше он окажется от этой женщины, тем легче ему станет.

Легче не стало.

Но хотя бы вернулась способность здраво рассуждать, и он вдруг понял одну простую истину. Он глупец. Или безумец.

Зачем он вообще с ней связался? С ведьмой! Где было его благоразумие? Зачем поехал в Чёрную Падь? Разве ему нужны новые проблемы с белыми плащами? Как его вообще угораздило наняться в охранники к колдунье? Нет, это всё не просто так! Это наваждение. Треклятое колдовство! А она окрутила его. Внушила ему всё это — иначе как объяснить то, что с ним происходило? Все эти наваждения и глупые желания? И как объяснить ту странную пустоту, которую он ощущает внутри теперь?

Но в душе он знал — колдовство, будь оно на самом деле, он бы почувствовал. Он бы понял. Увидел. Да и не всякое колдовство его возьмет. Он десять лет пил драконью кровь, красную смолу, пахнущую железом и дымом, которая впиталась в его кости. Так что нет, дело не в колдовстве. А в чем?

«Не оглядывайся, не привязывайся, не верь никому».

Это было его молитвой, его девизом, его спасением, и столько лет он выполнял три этих простых правила, и боли не было. А теперь он разом их нарушил.

Два дня и три ночи, проведенные с ней...

И боль вернулась.

Словно сказав: «Здесь мы расстанемся», она снова бросила факел с ирдионским пламенем в его новую жизнь. И всё полетело в бездну.

Он смотрел ей в глаза, он целовал её, наблюдал за ней спящей, вдыхал аромат её духов, он пил её, как отраву и хотел ещё... как ни одну женщину на свете.

У него были женщины... Последняя жила в Рокне, жена одного князя, лечившегося в Обители Тары. Князь был стар, годился ей в не то, что в отцы — в деды, и мало интересовался молодой женой. А молодая жена мало интересовалась мужем, навязанным семьей, которой нужен был лишь его титул.

Она была красива, играла на дзуне и любила сладкое. И Рикард приходил к ней иногда, в те дни, когда она присылала ему весточку о том, что мужа нет дома. Приносил цукаты, конфеты или засахаренные фрукты. И розы. Она их любила.

Он приходил с темнотой и уходил пока темно. Слушал её песни.

И иногда она просила его:

— Останься. Муж уехал по делам на три дня. Слуг я отпустила, нас никто не потревожит. Будем спать до обеда, а потом пить чай...

— Нет. Я не могу.

— Почему? Ну почему ты никогда не остаешься?

Потому что ему это не нужно.

Смотреть ей в глаза. Целовать в губы. Просыпаться в её постели в окружении её запахов и тепла. Видеть её вещи, разбросанные по комнате. Туфли, украшенные перьями, и голубой шелковый халат, пахнущий ирисом и розами. Брать из её рук утреннюю чашку с чаем.

Это затягивает. Заставляет привыкнуть. А он не может к такому привыкать. Он — слуга Бога ночи, а ночь всегда приносит лишь простые желания. Это день всегда хочет большего, но ему большего нельзя. Привязанности ни к чему. И потому он всегда уходит ещё до рассвета.

А вот теперь он впервые хотел большего. Чего? Он и сам не знал.

Но больше всего он хотел, чтобы Кэтриона ехала сейчас с ним в Таршан.

Зачем? Этого он тоже не знал.

Но... было бы весело.

И что дальше? И этого он не знал.

А она бы что-нибудь придумала.

И это бесило больше всего. Это желание без ответа. Рикард думал об этом всю дорогу, перебирая мысленно их разговоры, и те ощущения, что рождало её присутствие рядом, и свои воспоминания. И не мог остановиться, как если бы боль эта была приятной.

И лишь в стенах дворца верховного джарта Туров Рикард, наконец, смог подумать о чём-то другом. Ожидая, пока его примут, он разглядывал богатое убранство приемной залы. Мозаичная плитка, фонтан со статуями, золотистая штукатурка стен, переливающаяся от лучей солнца, изящная мебель из грушевого дерева, и кресла, обтянутые зеленой парчой — верховный джарт прайда Тур любил роскошь.

Открылись резные двери — его пригласили.

Грейт Карриган встретил его церемонным поклоном, и Рикард поклонился в ответ.

— Позвольте представиться, Рикард Адаланс, посланец её величества королевы Коринтии.

— Я рад видеть тебя в наших стенах, — Карриган улыбнулся вежливо.

И как только обмен любезностями был завершен, Рикард достал кофр со свитком и протянул его Карригану.

— Её величество сказала, у вас есть, чем его открыть.

Карриган взял кофр аккуратно, приложил перстень к печати на застежке, и только потом открыл его.

Развернулся, отошел к столу, на котором стояли письменные приборы, и некоторое время внимательно читал.

— Что?!

Повернулся и, тряхнув свитком, произнес раздраженно:

— И этого она от меня хочет? — его карие глаза были темны. — Чтобы я их предал? Предал других айяарров? Как ты себе это представляешь?

Он подошел почти вплотную к Рикарду, и тот видел, как раздуваются его ноздри от гнева.

— Эфе Карриган, — ответил Рикард, не отступая и не сводя глаз, — я всего лишь гонец, и я передаю то, что мне велели. А мне велели напомнить вам о некоем обещании и клятве, которую вы дали много лет назад. Её величество сказала, что вы поймете, о чем речь.

Если бы Карриган мог его убить, он, наверное, сделал бы это, но видя, что Рикард не шевелится и ничего не говорит, отошел в сторону, швырнул свиток на стол и, скрестив руки на груди, уставился в окно.

Его красивое лицо побелело от ярости.

— Ты знаешь, что в этом письме? — спросил он, наконец, оборачиваясь.

— В общих чертах.

— Хорошо. Допустим, я дам ей своих людей в помощь генералу. Предательство? Пожалуй... я переживу это. Я понимаю, чего она хочет. Но я не понимаю, зачем переправлять в Лааре тебя? Что тебе там делать? С какой целью ты едешь туда? — он заложил руки за спину, пытливо вглядываясь в лицо Рикарда. — Мне не нужны сюрпризы, за которые мне потом придется держать ответ перед Ибексами.

— Боюсь, эфе Карриган, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Боюсь тогда, я не могу помочь тебе туда попасть, — ответил Карриган надменно.

— Боюсь, вам придется написать об этом в ответном письме Её величеству, и я отвезу его обратно, — произнес Рикард спокойно. — Я всего лишь гонец.

— Ты всего лишь обычная ашуманская гадюка, которых теперь полно при дворе, и если бы я знал раньше...

Он замолчал на полуслове и прошелся по комнате.

Рикард отвечать не стал.

Он мог бы свернуть шею этому лощеному айяарру одним движением руки, но...

Благоразумие сегодня взяло верх. Быть гадюкой не так уж и плохо. В Ашумане говорят: «Мудр, как змея». В Храме Бога Ашша его научили относиться к змеям с уважением.

Карриган снова перечитал письмо.

— Ладно. К концу недели мои люди выезжают в Лааре. Мы доведем тебя до Уа́йры, а дальше ты сам. Мне не нужно, чтобы Ибексы видели тебя с моими людьми. И передашь её величеству, что на этом тот мой долг перед ней полностью оплачен!

Он звякнул в серебряный колокольчик и отдал распоряжения.

***

Восточные Врата — перевал, схваченный по обе стороны высокими пиками гор. Узкий, как бутылочное горлышко, и всегда затянутый облаками со стороны Лисса.

Айяаррские заставы по обе стороны, стража, и бесконечная вереница караванов, идущая туда и обратно, тянется по дороге гусеницей — все торопятся успеть до зимы. Потому что зимой, зачастую, на перевале выпадает снег, и метель заносит дорогу так, что обозы могут ждать по нескольку дней, когда ветер сменится на южный, принесет тепло и снег растает.

Кэтриона торопилась.

Выехала она на следующий день, с рассветом. Двое братьев Ордена проводили её до подъема на перевал, но дорога была оживленной и спокойной, и у подножья она их отпустила. А вот перед самой заставой арры на плече вдруг ожили, начали пульсировать горячей болью, и она обернулась.

Стадо тонкорунных овец бестолково толпилось позади, три погонщика в длинных шерстяных плащах и войлочных шляпах угрюмо ожидали, когда им разрешат проехать, а за ними — караван из пяти груженых мешками с пшеницей телег, легкая карета...

Псы...

Четверо. Только подъехали. Кэтриону они пока не видели, да и по её айяаррскому плащу едва поймешь, чья это серая спина впереди.

Впрочем, с ними она, пожалуй, справится. Хоть и с трудом. Но кто знает, может, за ними едут ещё двадцать? Так что лучше все же, чтобы они её не заметили.

И она пробралась чуть вперед, стараясь скрыться за завесой облаков, которые летели клочьями, временами набегая на толпу у заставы и укрывая всё серой пеленой. А затем, гонимые ветром, уносились прочь, обнажая мокрые камни, ручьи и зеленые подушки тут и там виднеющейся камнеломки.

Арры пульсировали всё сильнее, а значит, опасность была совсем близко.

— Простите, — она кого-то толкнула.

— Если миледи торопится, я могу пропустить её, — услышала голос слева.

Мужчина на хорошем коне, одет в чёрное. Высокий лоб, нос с горбинкой, длинные волосы на плечах. Улыбнулся, показывая рукой на дорогу впереди.

— Вы очень любезны, милорд, благодарю.

— К вашим услугам, миледи. Едете в Таршан?

— Да.

— А я в Зафарин, не думал, что так долго придется стоять здесь, — он махнул рукой в сторону заставы.

— Да, если так будет и дальше — придется ночевать на перевале, — ответила Кэтриона.

— Бывали в Таршане раньше? — спросил незнакомец, приноравливая ход своей лошади к её.

— Нет, а вы?

— И я не бывал, но, говорят, красивый город. Я не представился, простите. Амо Сейд Виэйра. Из Гидэли́на.

— Кэтриона, из Рокны. По каким делам в Зафарин? Торговля?

— Да... шёлк. В Зафарине лучший шёлк, подумываю расширить отцово наследие.

Они вели разговор вежливости ничем не обязанных друг другу людей, пока не подъехали к заставе.

Дорога сужалась, и псы отстали, а пространство между ними и Кэтрионой заполонили бестолковые овцы. Но арры продолжали пульсировать.

Надо быстрее проехать заставу, а потом гнать коня. Да вот отделаться ещё от этого торговца.

Амо Сейд Виэйра...

Что-то неуловимо-знакомое промелькнуло в его имени. Или в облике?

Просто не был он похож на торговца. Вот совсем никак. Скорее уж на пирата. Такому бы командовать быстрой шхуной с двумя десятками головорезов в красных платках, торговать жемчугом, играть в карты...

И было что-то смутное знакомое в этом всём, что-то...

Айяарр на заставе махнул ей рукой — подъезжай.

Она спрыгнула с лошади и отошла с ним в сторону, показала печать Ордена, чтобы никто не видел.

Да никто и не видел, очередное облако опустилось сверху и окутало их пеленой, да такой густой, что не разглядеть пальцев вытянутой руки.

— Проезжай, — айяарр кивнул и тут же отошел.

Она медлить не стала. Попутчик ей ни к чему, нужно уехать быстрее.

Амо Сейд Виэйра...

Мысль засела в голове. Кэтриона обернулась — облако поглотило всех: и овец, и заставу, и псов, которые были где-то там, и этого торговца. У неё есть немного форы, надо успеть.

Таршан уже близко.

Она ехала быстро, но осторожно, скользкие камни были повсюду, и когда облако осталось далеко позади, а дорогу разбавила рыжая глина, пустила лошадь рысью.

Что же ведет этих псов? Как они смогли её выследить? А главное, зачем? Неужели она настолько задела самолюбие Гайры и Драдда, что они последовали за ней даже сюда, в айяаррские земли? Ну это уже вряд ли…

Ей нужно оторваться от них. И затеряться в Таршане. А ещё выяснить, каким образом они берут её след, иначе эта погоня будет бесконечной и закончится для неё печально. Хотя чем скорее она попадет в горы с отрядом айяарров, тем скорее отстанут псы — они не знают тайных айяаррских троп.

Амо Сейд Виэйра...

Сейд...

Рикард Адаланс...

— Пес тебя задери! — воскликнула она внезапно, натягивая поводья так, что конь взвился на дыбы и едва её не сбросил. — Прости, Дружок!

Кэтриона съехала с дороги и, спрятавшись за густыми зарослями, соскочила с лошади. Намотала поводья на ветку, схватила сумку и вытряхнула её содержимое. Свитки Крэда и ашуманская шкатулка упали прямо на траву.

Она села рядом и принялась быстро перебирать свитки один за другим. Она вспомнила, где слышала это имя — Рикард Адаланс, не слышала — видела. Спешно разворачивала тугие трубки и пробегалась глазами по листам портовых книг, скользя пальцами по убористым строчкам имен.

Здесь... Где-то здесь, она точно видела это имя...

И имя нашлось.

«Рикард Адаланс, мужчина. Сословие: торговец. Прибыл по делу о поставках киновари и смальты из Ашумана...».

Три года назад...

Напротив его имени Крэд тщательно вывел галочку.

А вспомнила она его потому, что второе имя... Сейд. Она тоже его слышала. В тот день в Ирдионе, когда пыталась читать память с вещей Рикарда.

Таверна. Люди за столом, всё как в тумане или в хлопьях ваты, лиц почти не различить.

— …ковен ведьм...

— …святой отец против ковена...

Играют в карты...

И вдруг чётко проступает лицо одного из игроков — высокий лоб, тонкий нос с горбинкой, презрительная усмешка на губах, волосы стянуты чёрной лентой. Взгляд не добрый, да и вообще он похож на пирата...

— Сейд... Убирай его...

Сейд — человек с перевала.

Амо Сейд Виэйра и тот Сейд, которого она видела на турнире вместе с Рикардом — один и тот же человек.

Она заглянула в Дэйю, не выпуская его образа из мыслей. И Дэйя ответила ей...

Паук.

Значит, вот о чем предупредили арры! Вовсе не о псах. Хотя, может, и о них тоже...

— Да пропади ты пропадом! — воскликнула она, сворачивая свитки. — Боги милостивые, как же я не поняла сразу! Они же заодно!

Рикард! Подлая собака! Он её обманул! Нежился в ванне, а в это время его дружок Сейд влез к ней в окно и хотел её прикончить... или, быть может, им нужна была не она сама, а только эти бумаги?

Ну конечно! Всё складывается! Она забрала бумаги, которые хотел украсть Рикард. И он нашел её, чтобы всё же их украсть, только теперь уже у неё. И он боялся трогать её сумки. Он знал, что бумаги там. Ну, разумеется! У неё же там защитные руны! И он их видел. И ждал, ждал момента, когда можно будет их вытащить без последствий. Вот почему он следовал за ней! Втерся в доверие. Поехал в Чёрную Падь! Подстроил эти ночевки в одной комнате! И так расстроился, когда она отказалась ехать в Таршан. Да на нем же просто лица не было!

«Береги себя, Кэтриона!», «Ты похожа на мою сестру!». Как же! А она-то, дура, уши развесила! Забыла принципы Ордена, а они-то как раз не врут. Привязанности делают нас слабыми, и вот, извольте!

— Гаденыш! Лжец! Скотина! Я убью тебя, как только ты попадешься мне на глаза снова! — воскликнула она, складывая свитки в сумку.

А в охотничьем домике, видимо, поэтому он и не спал, пытался ночью снять руны с её сумки, но... все бумаги были на месте.

Выходит, у него не получилось, а ехать в Таршан она передумала, и чтобы не вызвать подозрений, он решил послать своего дружка Сейда, продолжить начатое. И всё как обычно — случайный попутчик, обычная помощь, ничего не значащая болтовня...

Но как Сейд её нашел? Может, Рикард подбросил что-то в её вещи? Поставил какую-то метку?

Кэтриона перетряхнула все свои вещи, седло, осмотрела лошадь. Но не нашла ничего. И Дэйя на этот счет молчала...

Что такого в этих бумагах? Зачем они так ему нужны? И что за отметки ставил Крэд напротив этих имен? Кто он такой, этот Рикард Адаланс, и на кой понадобился Крэду, а значит и Магнусу?

Всё это пока в голове не укладывалось.

Она глянула на солнце — вечерело. Ей нужно найти хозяйку лавки в зафарском квартале, к которой её направил Эмунт, да и съехать с дороги, затеряться, избавиться от своих вещей на всякий случай. И запутать следы.

Кэтриона закрыла глаза и заглянула в Дэйю. Хотя и не стоит так часто этого делать. Ей нужно беречь силы, впереди ещё длинный путь, но пустить этого Сейда по ложному следу было необходимо.

И она поймала на ладонь лёгкое перо своих воспоминаний — женщина в длинном плаще скачет на лошади, подула на них, вплетая в руну странствий и унося в другую сторону, на дорогу в Зафари́н, мимо Таршана.

Теперь всякий, у кого есть амулет, поисковая нить или ещё что-то, вытащит из Дэйи именно этот её новый призрачный путь.

Пусть теперь ищет...

К тварям в Дэйю этого Рикарда! Чтобы ты провалился! Только почему ей так больно? Как будто её предали? И боль эта другая. Не та, которой пытала её когда-то ведьма Эрионн, не боль от холода, голода, от ударов, от ран, нанесенных бариттой или кинжалом…

Будто весь мир тебя предал...

Она убьет его и дело с концом. И боли больше не будет.

Эмунт дал ей с собой несколько писем, и первое место, которое ей предстояло посетить — лавка какой-то его знакомой в квартале зафа́ров. Как сказал Эмунт, надо превратить Кэтриону в настоящую подданную Зафарина, и только потом ехать в Лааре.

Ведь никто не должен догадаться...

Хозяйку лавки звали Хафима́. Невысокая женщина, стройная и гибкая, и хотя в её чёрные волосы тут и там уже вплелись серебристые нити седины, а лицо покрыли первые морщины, улыбка и осанка у неё были, как у девушки.

Она прочитала письмо Эмунта, поцокала языком, окинув Кэтриону оценивающим взглядом, покачала головой и быстро закрыла лавку. Смекнула, что превращение неожиданной гостьи в подданную Зафарина может принести за один раз доход больший, чем за пять дней торговли.

Хафима кликнула слуг и раздала поручения, быстро тараторя что-то на зафар, и размахивая руками так, что множество браслетов на её запястьях позвякивали, как музыкальные инструменты. Велела почистить и накормить лошадь, приготовить комнату наверху, рядом со своей спальней, и ванну. А ещё накрыть ужин. И пока слуги занимались приготовлениями, Хафима вытащила и разложила перед Кэтрионой свои богатства — наряды зафаринских модниц.

— Только вот, милая, в Зафарине женщины такое не носят, — указала она пальцем на ремень с бариттой.

Кэтриона как раз держала её в руках, раздумывая, как нацепить поверх расписанной рыжими узорами рубашки.

— А что носят? — спросила с улыбкой.

— Отсюда до Эддара каждая девушка носит такой вот нож, — хозяйка достала из складок своей рубашки айяаррский нож-коготь кхандга́р. - Это нож чести. И каждая девушка мажет его ядом серой болотной змеи.

— Кровожадно...

— Нет! Яд не убивает мужчину, — улыбнулась хозяйка, — убивает желание. И мужчина долго потом не захочет женских прелестей. Поэтому зафары всегда уважительны к женщинам.

Кэтриона рассмеялась. Эти восточные девушки в самом деле умеют за себя постоять.

— А... вместо баритты? — спросила она, откладывая оружие.

— Шемши́р. Если хочешь, потом я отведу тебя к нашему оружейнику, выберешь, что по душе. Хотя, милая, с такими глазами зачем тебе оружие? В Зафарине ты была бы первой красавицей, тебя охраняли бы лучшие клинки и дрались бы за тебя, и на руках носили! — произнесла хозяйка, улыбаясь и указывая пальцем на зеркало.

Кэтриона взглянула.

Да уж!

Тончайшая рубашка из полупрозрачного шелка, поверх короткий корсаж с вышивкой, ещё одна рубашка из плотного шелка с глубоким вырезом, с узорами и разрезами по бокам, и штаны внизу с завязками, короткие сапожки и тёплый чапан до колен — и всё такое расписное и яркое. Ожерелье, браслеты, кольца...

И ещё плащ из толстой мягкой шерсти, ей ведь предстоит путешествие по горам.

— Это шихха́р, — хозяйка протянула длинную нить с серебряными бусинами, — нужно вплести в волосы.

— А это ещё зачем? — удивилась Кэтриона.

И так, увешали её, как священное дерево!

— Ни одна уважающая себя зафаринка не выйдет без этого на улицу! Тебе бы больше золотой подошел, но у меня только такой остался.

Кэтриона вздохнула.

Что поделаешь, племянница хозяина ювелирного дома Зафарина должна выглядеть именно так. Да ещё придется взять с собой этих разных рубашек и штанов целый тюк...

Церемониальное платье...

Попону для лошади...

Оказывается, это довольно хлопотно — быть богатой леди!

И обошлось это в страшную сумму, но Орден в лице Эмунта жертвовал её без колебаний. Странно только, что Эмунт знал заранее, сколько всё это стоит, видимо, слухи о его многочисленных любовницах не такие уж и слухи.

— И ещё, милая, ходишь ты, как мужчина! — Хафима покачала головой и снова поцокала языком, окидывая её неодобрительным взглядом с головы до ног.

— А как надо ходить? — недоуменно спросила Кэтриона.

— В Зафарине женщины часто носят на головах вещи: кувшин, корзину продуктов с рынка или вязанки дров. Поэтому узнать их можно по осанке — спина прямая и голова неподвижна, и, если ты хочешь посмотреть в сторону, голову не наклоняй. Смотри...

Хозяйка встала, поставила на голову большую плошку с клубками тесьмы, приложила к подбородку тыльную сторону ладони и прошла мимо Кэтрионы.

— Видишь, я смотрю на тебя, а рука не дает моему подбородку опуститься вниз и клубки не падают.

— Это будет стоить... некоторых усилий, — усмехнулась Кэтриона.

— Зато мужчины от тебя глаз оторвать не смогут, — подмигнула ей хозяйка.

Последнее время мужчины и так не могли оторвать от неё глаз, вот только все они хотели либо её убить, либо ограбить. Либо и то, и другое. И если бы они её не замечали, было бы гораздо лучше.

Но насчет осанки Хафима, кончено, не соврала, если посмотреть на хозяйку лавки со спины, никогда не подумаешь, что лицо её покрыто морщинами.

И завтра утром Кэтриона должна войти к Нэйдару вот так же.

Она и вошла. И Нэйдар даже не усомнился в том, что она только что приехала из Зафарина.

Он долго читал письмо Эмунта, смотрел на Кэтриону, потом поджал губу и спросил без обиняков:

— Мы поедем через горы, на́йрэ Кэтриона, спать будем на земле и есть у костра, ты точно готова к такому... путешествию?

— Спасибо за заботу, джарт Нэйдар, — кивнула она в знак почтения, — но я всё время в разъездах, по делам дяди. Так что меня... не пугает подобное путешествие,

— Хорошо. Выезжаем завтра на рассвете, будь здесь к этому времени. Эмунт просил обеспечить тебе безопасность, с тобой будут слуги или псы?

— Я бы не хотела никого с собой брать. Эмунт сказал, что айяаррский отряд — самый безопасный способ пересечь горы, не думала, что мне придется брать с собой кого-то ещё.

— Охрану мы обеспечим, у меня как раз есть на примете один... зафар, а вот слуг с собой не берем.

— Не беспокойтесь об этом.

— Тогда — завтра на рассвете.

— Я буду вовремя, джарт Нэйдар.

***

— Тоже мне, нашли няньку! Что за паршивые дела! — буркнул Нэйдар, входя в кухню, где Рикард ел похлебку. — Эфе Карриган сказал, тебя не должны видеть с нашим отрядом. Чтобы мы прятали тебя всю дорогу и довезли до Уайры. Но у Ибексов везде глаза и везде стоят драйги. Не в мешке же нам везти тебя?

— Почему не выдать меня за Тура? — спросил Рикард.

— Ты также похож на Тура, как я на девственницу. Но я тут придумал кое-что. Ты же таскаешь с собой оружие не для красоты?

Рикард вопросительно вскинул брови.

— Драться умеешь? Сможешь сойти за пса?

— Смогу.

— Тогда нам и не надо тебя прятать, мы просто выдадим тебя за кое-кого другого. И случай подвернулся удачно. С нами едет ювелир из Зафарина, так что ты сегодня переоденься в зафара — сойдешь за охранника. И подозрений не вызовет, кто ты такой, и приедешь прямиком в Лааре. Выезжаем завтра утром, спроси у поварихи, где тут лавки зафаров – купи себе одежду. Надеюсь, это не сложно?

— Охранять ювелира? Легче легкого.

Это, пожалуй, проще, чем охранять ведьму с целым шлейфом врагов.

Жаль только, что баритту пришлось поменять на шемшир, хотя... не самое плохое оружие. Рикард прихватил с собой ещё и айяаррский кнут, в горах самое то. И когда над Таршаном начало разливаться ранее серое утро, он уже стоял под акациями во внутреннем дворе, одетый как настоящий зафаринский головорез.

Айяаррский отряд был готов, лошади неспешно дожевывали овёс из сумок, и все ожидали только Нэйдара.

Он появился как раз, когда в главном саду защебетали первые райские птицы, возвещая восход солнца.

— Все в сборе? — бросил на ходу, натягивая перчатки, и это был не вопрос, а, скорее, утверждение. — Ну, вот и твой верный пес, найрэ. Будет охранять тебя в дороге.

Рикард обернулся и почувствовал, как где-то там, в своих небесных чертогах, боги смеются над ним.

Рядом с Нэйдаром стояла ведьма Кэтриона, одетая как самая настоящая зафаринская княжна.

Нэйдар хлопнул Рикарда по плечу и добавил:

— Береги её, как зеницу ока, головой за неё отвечаешь, — и, обернувшись к остальным, добавил, — ну, что стоим? Лааре не прискачет сюда сам, поехали!

О нет!

Взмолилось благоразумие Рикарда.

О да!

Воскликнуло что-то другое, что пряталось внутри и не давало ему покоя.

И он усмехнулся криво, вцепившись пальцами в луку седла и пытаясь удержать радостную улыбку, но глаза Кэтрионы были чернее ночи, а её рука замерла на рукояти шемшира.

— Вот так сюрприз! Милорд теперь, оказывается, не князь с приисками, а простой зафаринский пес? — спросила она с вызовом, но тихо, так чтобы никто не слышал.

— А миледи — ювелир из Зафарина? Серьезно? — также тихо усмехнулся Рикард. — Теперь ты не просто ведьма, а леди, разбирающаяся в камнях?

— Позже... без свидетелей... у меня к тебе есть очень серьезный разговор, — похлопала Кэтриона по рукояти шемшира и вскочила на лошадь.

— Жду с нетерпением!