Черная башня восставшей из пепла любви

Глава 1 Под черным крылом ворона

– Кар! – возмущенно прокаркал ворон и, едва не задев меня крылом, уселся в паре метров от костра. Смешно растопырив когтистые лапы, он уставился на меня, приоткрыв блестящий клюв.

– Чего тебе? – спросила я, согревая руки о кружку с горячим кофе.

– Кар… кар! – вновь проскрипел ворон, то отпрыгивая назад, то снова приближаясь. Его черные глаза горели нетерпением.

Я потянулась к рюкзаку. Птица смотрела на меня с интересом и даже сделала шаг ближе. Вероятно, она была голодна. В этих бесплодных горах Куньлуня в это время года особо нечем поживиться. Или, может, она ранена и не может улететь? Я открыла банку ветчины и осторожно поднесла ее к птице своим «костылем»..

Ворон склонил голову набок, будто оценивая обстановку, а потом резко взмахнул крыльями, снова напугав меня. Он описал круг над стоянкой, ловко схватил банку когтями и исчез в темноте ущелья.

Вылив остатки кофе, я с трудом поднялась, опираясь на трость. Старалась не нагружать больную ногу и шла по тропинке навстречу холодному ветру, который свистел между скал, срывая мелкие камни. Впереди раздавались радостные голоса других археологов. Мне навстречу спешил крёстный с раскрасневшимся лицом.

– Лана, кажется, мы ее нашли! Возможно, это настоящая гробница Цинь Шихуанди!

– Его гробницу, как и Атлантиду, слишком часто "находили". С чего ты взял, что это она?

– Там стоят терракотовые воины. Прямо на входе! – Вань схватил меня за руку и потащил за собой, совершенно забыв о моей вывихнутой ноге.

– Это ничего не значит, и ты это знаешь, – возразила я, превозмогая боль.

– Пойдем, пойдем, сама увидишь!

В горах Кунь Лунь мы уже проторчали неделю, надеясь отыскать гробницу Цинь Шихуанди, первого императора Китая. Крёстный раздобыл на чёрном рынке расхитителей гробниц древнюю карту, отлитую в виде свинцовой таблички размером с ладонь.

Исследуя ее, я готова была биться головой о стол: рельеф гор с момента ее создания сильно изменился, да и в названиях попадалось много незнакомых иероглифов. Сомневаясь в правильности намеченного пути, мы все же отправились на раскопки. И что-то нашли. Только вот что?

Взорванный вход в гробницу манил своей неизвестностью. Оттуда тянуло сыростью и тленом. Как обычно в такие моменты, меня охватывало сильное волнение. Казалось, мы обязательно найдем нечто, что потрясет весь мир. Хотя обычно находили одни черепки да иссохшие мумии. Но Китай, безусловно, таит в себе бездну загадок, и порой эти загадки не хотят, чтобы их находили.

Долгожданный момент настал: можно было, не откладывая, спуститься под землю. Взрыв мы провели еще вчера. Потом долго копали. Я боялась обвала или лавины, но человек, нанятый крёстным, оказался профессионалом по работе с камнем.

Длинная веревка заскользила под ладонями, и мы начали спуск.

Взорванный вход в гробницу манил своей неизвестностью, будто звал нас в свои тёмные объятия. Оттуда тянуло сыростью и тленом, запахом времени, которое не просто прошло, а застыло здесь, превратившись в плотную, почти осязаемую материю.

По стенам бесконечного коридора выстроились терракотовые воины. Потолок пещеры то терялся в темноте, то нависал, напоминая о толще камня и земли над головой.

– Видимо, это тот ход, через который уходили рабочие, – пробормотал Юй, студент-археолог, племянник моего крёстного.

– Юй, я уверен, ни один из рабочих не покинул эту пещеру. Чему тебя учат в твоем университете? – проворчал Вань.

Сам Вань университетов не заканчивал. Его предки были тёмными лошадками с длинной родословной расхитителей гробниц. Иногда он рассказывал о них довольно занятные истории, полные крови, золота и проклятий. И его знания о древнем Китае были поистине громадны — он знал легенды лучше любого профессора, а ловушки угадывал по едва заметным трещинам на камне.

– Там ворота! – прокричал один из людей Ваня, подбегая к нам. И тут же умчался обратно. Мы поспешили за ним. Нога подвернулась, и я рухнула прямо на терракотового воина, проломив его доспех. Вглядываясь в отколовшийся кусок, я поняла, что внутри совсем не глина, а мумифицированная веками человеческая плоть, обтянутая тонкой, сухой кожей.

Юй поспешил меня поднять, его руки дрожали, но он старался не показывать страха. Я кивнула в сторону воина:

– Вот твои рабочие… Вы, китайцы, еще те затейники.

– Каждый русский в душе немного китаец. Пойдем скорее, – со смехом ответил Юй, подхватывая меня под локоть.

Мы остановились перед воротами, где Вань, голосом опытного сказителя, описывал то, что было выбито на камне:

– Богиня Нюйва слепила из глины первых людей. Среди них была девочка Таньгоу. У нее были глаза разного цвета, так как богиня была неопытна и молода.

Таньгоу в светлом воплощении представляла собой белую лисицу, а в злом – черную псицу, пожирающую луну, наводящую тень и мрак. Таньгоу была наделена мистической силой и жила тысячелетиями.

– Глаза, совсем как у тебя, Лана, – засмеялся Юй.

У меня действительно были глаза разного цвета, которые я обычно прятала под линзами. Китайцы до сих пор очень суеверны, и некоторые даже плевались в мою сторону, отводя таким образом сглаз.

– Цыц… Потом она сотворила Дафена. Он стал богом ветров и носился свободным по вершинам Кунь Луня. Иногда он превращался в дикую хищную птицу. Его дух был слишком яростен и непреклонен — он не признавал никаких границ.

Дафэн не признавал ни богов, ни людских законов. Он жил как хотел: мчался с ветром, убивал врагов и наслаждался свободой, не зная ограничений. С детства он был предан Таньгоу и слушал только ее. За тысячелетия жизни он совершил немало зла и добра. Но однажды его судьба изменилась.

Он с детства был привязан к Таньгоу и слушался только ее. За тысячелетия своей жизни совершил много зла и много добра. Его захватил Хоу И, седьмой сын Великого дракона, защитник слабых и угнетенных.

Пользуясь его любовью к Таньгоу, он заманил его в Черную башню и отравил ядом Неразделённой любви. А после сразил мечом. Кости его накачали свинцом, чтобы он даже после смерти не мог подняться ввысь. Глаза выкололи, чтобы он не увидел неба, а крылья отрезали и сожгли, развеяв пепел над горами, чтобы никогда он не обрел их снова.

«Человек или бог, не открывай этих врат, а иначе ты выпустишь великое зло, что спит под камнем с начала времён».

– Как же так? Мы же искали гробницу императора! – спросил Юй.

– Император мог поместить свою гробницу и в старую. Давайте, открывайте!

Рабочие сорвали печати, покрытые слоем пыли, которая поднялась в воздух, кружась, как призраки прошлого. Используя лом, они открыли ворота гробницы.

Металл скрежетал по камню, звук был таким резким, что казалось, будто сама земля стонет от боли. Как только дверь открылась, первым туда неожиданно влетел ворон, видимо, следивший за нами. Уверена, это был тот самый ворон, старый знакомый. Некоторые из рабочих тут же бросились на колени, молясь, чтобы зло не коснулось их.

Вань пинками поднял их, ругаясь, что они не археологи, а черви.

Свет фонарей прорезал тьму.

Мы стояли на огромном уступе, а внизу волновались блики воды. Вдали виднелся остров, на котором чёрным остриём пронзала своды пещеры башня.

Я засмотрелась на нее, словно этот силуэт был мне знаком. Словно я видела ее во сне, но забыла.

Со скрежетом из воды поднимался мост, люди Ваня крутили огромное колесо. Казалось, еще чуть-чуть, и оно рассыплется в их руках, настолько было изъедено временем. Но мост поднялся, рабочие натянули и закрепили дополнительно цепи.

Над островом, скрытым в туманной дымке, кружил одинокий ворон. Его низкий, торжественный голос, как шепот ветра, отзывался эхом в моей душе. Я стиснула зубы, скованная страхом, но в глубине сердца билось жгучее, неукротимое любопытство. Я ненавидела эту мрачную башню, вздымающуюся к тучам, ненавидела черный остров, словно вырезанный из самой ночи. И всё же я шла вперёд, потому что не могла иначе.

Мост дрожал под ногами, качаясь над бездной, где вода казалась не просто тёмной — она была живой. В её глубинах, казалось, шевелились тени забытых времён: то ли древний дракон, спящий с начала веков, то ли чудовище, стерегущее вход в иные миры. Шаг за шагом я приближалась к границе — туда, где кончается реальность и начинается Диюй, мир духов и теней, где у врат стоят стражи с лицами зверей, готовые встретить путника, осмелившегося заглянуть за край.

Оказавшись на острове, я без сил опустилась на тёплые камни. Они вибрировали под ладонями — то затихали, то издавали низкий гул, похожий на дыхание спящего великана. Будто сам остров пытался что‑то сказать — предостеречь, предупредить или, может быть, прошептать древнее пророчество тем, кто рискнул ступить на его берега.

Вблизи он оказался намного больше, чем казалось. Терракотовых воинов мы больше не встретили, и я окончательно убедилась, что это не гробница императора.

Резные ворота, словно сотканные из теней, встретили нас мрачной, подавляющей красотой. За ними простиралось царство примитивных ловушек и разочаровывающей пустоты. Ни погребальных чаш, ни кувшинов, ни статуэток – словно невидимая рука вымела отсюда все ценное.

Возможно, здесь похозяйничали слуги императора. Лишь в самом центре круглого зала, подвешенный цепями к потолку, словно зловещий плод, висел огромный гроб. Так хоронили в древности, сковывая душу, лишая надежды на перерождение. На крышке гроба, словно страж, восседал ворон и яростно долбил благородный нефрит. Заметив нас, он хрипло каркнул, словно освобождаясь от бремени:

– Ну теперь вы! Я своё отработал! – и взмахнув угольно-черными крыльями, перелетел на плечо статуи богини Нюйвы, чьи змеиные кольца застыли в вечном танце перед гробницей. Вань, молча, обходил стены, пронзая тьму лучом фонарика. Это был дурной знак. Молчание Ваня означало, что шестеренки его разума вращаются, обдумывая что-то важное, зловещее. Время от времени он замирал перед древними фресками, поднося факел ближе, словно пытаясь прочесть в их потускневших красках скрытые письмена.

Стоя перед гробом, я ощущала, как силы покидают меня. Глаза защипало, и мне казалось, что змеиные кольца богини оживают, шевелятся, дышат. Слышался шепот волн, яростно бьющихся о берег, словно потревоженные нашим вторжением.

Этот звук сливался с глухой вибрацией острова, и слух выхватывал обрывки странных слов, то на русском, то на китайском. Улыбка на лице статуи Нюйвы казалась загадочной и зловещей. Все плыло перед глазами, свет факелов обжигал, и я вынуждена была снять линзы. Наконец, Вань нарушил тишину:

– На этом острове была заточена Таньгоу. Белоголовая лисица. Королева Демонов. Ее погубило проклятие Повелителя демонов. Тело ее покинул дух, но оно не гнило, не разлагалось, и королева оставалась прекрасной на протяжении столетий. Пока не прилетел Дафен, но тут его ждал убийца. Чей же это гроб? Тянгоу или Дафена? Открывайте скорее! Чего застыли? Юй, ты зажег свечу?

– Да, горит, – отозвался Юй. Свеча, поставленная в северной стороне гробниц, служила знаком. Если она гасла, это означало, что покойник не желает, чтобы его тревожили.

Цепи были довольно быстро перерублены, и гроб, осторожно спущенный на веревках, оказался на земле. Вань, затаив дыхание, отодвинул крышку и замер над ним с фонариком. Волосы у меня на голове встали дыбом, и я медленно, словно во сне, приблизилась к белому гробу.

Внутри лежали две фигуры. Одна – мумифицированная, гротескная, с неестественно длинными руками, обнимала другую. На второй сохранилась даже красная мантия.

Это была женщина. Черные волосы волнами рассыпались по мраморному ложу, достигая пят. Голову венчала диадема невероятной красоты, а на мраморных щеках лежала тень ресниц. Губы алели, словно кровь. Она казалась неземной, нереальной красавицей. Внезапно она открыла глаза и посмотрела на меня. Один глаз был темным, как безлунная ночь, а другой – голубым, как безоблачное небо.

***

Вздрогнув, я проснулась. Снова этот сон. Которую ночь меня преследуют глаза Королевы демонов. Облизав пересохшие губы, я обернулась к сидящему рядом ворону. Если бы удалось его поймать, можно было бы выпить его кровь и съесть его мясо.

Но есть ли в этом смысл? Это лишь продлит мою агонию. Прошло уже почти две недели, а помощи все нет. Тот белый гроб оказался ловушкой. Фатальной для нас. Как только мы открыли гроб, послышался оглушительный грохот металла. Мост, соединяющий остров с проходом, обрушился в воду. Сначала мы пытались сохранить оптимизм. Несколько смельчаков рискнули переплыть озеро, но погибли в водоворотах. Их тела прибивало к нашему берегу.

На всем проклятом острове не нашлось ни деревянной доски, ни щепки. Не из чего было построить плот. Мы перерыли весь замок и остров в поисках других путей. Нашли сокровищницу, библиотеку с ценными свитками, артефакты. Но здесь не было ни воды, ни пищи. Мы умирали. Провизии хватило на десять дней. Вань погиб от простейшей ловушки. Стрела пронзила его грудь. Юя нашли мертвым, кто-то из своих задушил его.

Люди начали сходить с ума. Они съели Юя и теперь охотились за мной. Они хотели меня убить — и оправдывали свое зло, тем что у меня разные глаза, обвиняя заодно в том, что я навлекла беду. Они хотели вырезать мне глаза и принести в жертву демонице. Я забаррикадировалась от них в главном зале с нефритовым гробом, не желая, чтобы они осквернили моё тело.

Сунь, глава охраны крёстного отца, иногда приходил и сидел под моей дверью, рассказывая о том, что наша семья проклята, что в нашем роду неизменно рождаются девочки с разными глазами и что они приносят несчастья. Если бы они родились здесь, в Китае, их бы приносили в жертву богам. А в России нас просто бросали — как бросили меня.

Вань забрал меня из приюта, надеясь, что я принесу ему удачу в раскопках. Он верит, что, как только я умру, они смогут выбраться отсюда. Я зажимала уши и пела, стараясь не слушать его бредни. Думаю, мне осталось недолго: пара дней в дурмане — и я окончательно усну. А мои глаза достанутся ворону, который меня караулит.

– Что, дружище? Выклюешь мои глазки? – Ворон возмущенно отскакивал, топорщил сердито перья, каркал возмущенно, словно ругал меня.

– Ты хороший. – говорила я ему, – Если выберусь отсюда, полетим со мной в город? У тебя будет много еды, и ты не будешь одинок. Мы оба не будем одиноки.

Ворон присаживался ближе и прятал голову под крыло. Словно печалился. Но ведь где-то же он находит еду?

– Эй, дружок, – шепотом спросила я ворона, – поделись со мной пищей. Я тебе помогла, а теперь ты помоги мне.

Я засмеялась беззвучным смехом и без сил откинулась на хвост Богини. Ворон, искоса посмотрев на меня, улетел. Я осталась сидеть одна, всматриваясь во мрак. Всегда знала, что когда-нибудь чужая гробница станет мне могилой. Но не ожидала, что не доживу даже до тридцати. Хотелось плакать от мысли, что столько не успела, столько не увидела. Не вышла замуж и не родила детей. Человеческая жизнь так хрупка. Зачем мы вообще живем и так рискуем, если наши жизни так коротки? Как это – перестать существовать?

Ворон, словно посланник из преисподней, бросил мне под ноги что-то мерзкое. Трупный смрад ударил в нос, заставив поморщиться.

– Нет, дружок. – усмехнулась я. – Я это не ем, – и брезгливо оттолкнула ногой гниющий кусок плоти. Он настойчиво пытался подсунуть мне свой "подарок", а я отмахивалась, как от назойливой мухи, но силы покидали меня с каждым движением. Вскоре я провалилась в зыбкий полусон, граничащий с обмороком.

Не знаю, сколько времени прошло до того, как очнулась. Покачнувшись, подошла к саркофагу и заглянула внутрь. В зловонной жиже, что осталась от королевы, колыхалась мумия. Видимо, стоило воздуху проникнуть внутрь, как начался необратимый процесс разложения.

Вдруг, ворон, встревоженно хлопая крыльями, заметался вокруг меня. Он садился на край саркофага и настойчиво клевал мумию в череп, словно пытаясь что-то сказать. Отскакивал, будто обжигаясь, и снова требовал чего-то.

– Да что тебе надо-то? – пробормотала я, опираясь дрожащими руками о холодный камень. Приглядевшись, я заметила, что в полуоткрытом рту мумии что-то поблескивает.

– А, вот оно что, тебе нужна цацка. Ладно, уважу твою прихоть. – собрав последние силы, я подцепила безделушку за кончик и с трудом извлекла ее. Это оказался небольшой шарик, обвитый металлической спиралью.

– Держи, приятель.

Ворон торжествующе каркнул и тут же взмыл в воздух, словно я предложила ему не сокровище, а объедки.

Пошатнувшись, я побрела к статуе и рухнула на холодный пол, чувствуя, как сознание снова покидает меня. Сквозь пелену забытья я разглядывала золотой шарик. Провела пальцем по спирали, и внутри него вспыхнула искра. Наверное, это просто галлюцинации.

Но тут я почувствовала странную невесомость, зрение прояснилось настолько, что я смогла разглядеть паука, ползущего по потолку зала. Обернувшись, я увидела себя, лежащую на полу с безучастно открытыми глазами. Жалкое зрелище. Грязная одежда, воспаленная царапина на щеке. Кажется, я умерла.

Внезапно из саркофага хлынула черная жижа, она растеклась по полу, образовав круглую лужу. Из этой жижи возникла огромная черная птица. Пространство вокруг меня раздалось. Птица была колоссальной, а я рядом с ней – лишь жалкая букашка. Птица уставилась на меня красными, как раскаленное железо, глазами, и в моей голове прозвучал голос:

– Ты хочешь жить? Хочешь, чтобы твои близкие жили? Чтобы команда не сошла с ума? Я могу это устроить. Вернее, ты можешь. А я лишь немного помогу. Я отправлю тебя в прошлое, в тело королевы демонов, и ты предотвратишь мою смерть. Как только ты изменишь будущее, очнешься у входа в гробницу, в тот самый момент, когда вы все были живы.

Ты согласна? — спросил он. — Хотя у тебя нет другого выхода. И помни: никогда, ни при каких обстоятельствах не раскрывай мне, кто ты в прошлом. Иначе я без колебаний тебя уничтожу.

Король воронов облетал долину, зорко осматривая окрестности. Он пронесся над крышами домов, увитыми светящимися лианами, над резным мостом, сделал круг над замком Повелителя демонов и направился на запад. Перелетел через Озеро Самоубийц, покружил над островом и уселся на карниз черной башни замка. Заглянул в окно, где сгорбленная старуха-ведьма отчитывала нерадивых служанок, и нашел глазами свою хозяйку. Та неподвижно лежала на ложе, застеленном алыми простынями. Уже несколько столетий он ждал ее пробуждения. И сегодня он чувствовал, что что-то произойдет. Служанка с кувшином воды наклонилась к госпоже, чтобы напоить ее, и вдруг с испуганным вскриком выронила кувшин на пол. Королева демонов открыла глаза

Глава 2 Плен черной башни

Государство Нихон. Гора ХакуСан. Только демоны знают, в каком веке до нашей эры.

Хоу И, благородный седьмой сын Великого дракона, спешил восстановить справедливость. Ради мира во всем мире, он догнал Дафэна на Белой горе и вызывал на бой.

А Дафэн спешил.

Он обрушил на сына Дракона груды камней, пытаясь отделаться от назойливого героя. Давил печатями, применял сильнейшие техники, но Хоу И был назойлив словно сборщик налогов: – Бейся со мной, а не сбегай как трус! – кричал Хои И, взмахнув мечем Прозрения.

Волна силы прошла по вершине горы, срезав ее верхушку, догнала Дафэна и чуть не сломала ему одно из восьми крыльев.

Кувыркнувшись в воздухе и проклиная всех героев, Дафэн решил, что есть только один способ отделаться от Хоу И.

И принял бой.

Стараясь, как можно скорее закончить, Дафэн не щадил противника и отделил его голову своим мечем Рассекающим небеса. Решив, что дурь человеческая неискоренима, умчался в Когуре.

Дух цветка, у которого даже не было названия, настолько он был неприметным, оплакивая героя, перенесла его голову и тело к храму Смерти. Она умоляла спасти его, стоя на коленях у входа и роняя слёзы на дурную голову Хоу И. Жрица храма снизошла к ней, готовая выслушать Духа.

– Что ты отдашь за жизнь своего Благодетеля? – спросила она. И колокольчики на её посохе зазвенели, а белые ленты затрепетали на ветру.

– Выслушай меня, великая жрица! Это знаменитый Хоу И. Защитник всех обиженных и угнетённых. Благородный герой, который совершил много добра и однажды спасший весь мир. Я была простым маленьким цветком в лесу и проходя мимо, он стряхнул на меня каплю пота и столько в ней было силы, что я успешно совершенствовалась и через тысячу лет стала духом. Я поклялась найти его и следовать тайно, помогать и поддерживать.Только по его воле живу и кроме жизни, у меня ничего нет. Заберите ее, но воскресите Благодетеля!

– Да будет так ! – ответила Жрица и приказала отнести тело Хоу И в храм. Младшие жрицы, окружили Дух цветка, что бы забрать маленькую жизнь.

В храме Смерти горели, истекая жаром свечи, звенели бубны. Жрица в белых одеждах танцевала свой танец Жизни и Смерти, над телом драконьего сына. На его груди лежала жемчужина Последнего вздоха, сияя чёрной Ци. Танец жрицы становился всё быстрее, всё быстрее звучали бубны, луна уж на небе сменила солнце. Зазвенел в воздухе последний аккорд и жрица без сил опустилась на землю. Жемчужина засияла сильнее, окутывая тело чёрной пеленой и светлея. И когда потоки демонской Ци впитались в тело, того, кто стал иным – драконий сын открыл глаза. 2. Государство Когурё. Северная равнина. Поселение Енджу. Историки, вероятно, знают где, но едва ли расскажут.

Толпа испуганная, яростная. Желающая уничтожить то, что их пугает. Забивает камнями девушку.

Длинные её волосы распущены, открывая маленькие рожки. Она не пытается защищаться, только прикрывает лицо руками. Летят камни, брошенные злой рукой, опрокидывают её на землю, течёт кровь тонким ручейком на лицо. В груди её зарождается гнев и обида. Она кричит им в лица:

– За что?! Я лечила вас всех! Ваших детей! Принимала роды у ваших жён! Вытаскивала вас из-за грани!

– Ты демонское отродье! Скрывала, кто ты! Рога под причёской прятала ! Дай время и ты убьёшь нас или сделаешь демонами. Убить! Убить! – кричал с пеной у рта, старейшина деревни.

Толпа в исступлении, надвигалась на свою жертву, тянулась скрюченными пальцами.

Тёмная тень накрыла поселение и на землю в толпу опустился Дафен. Разогнал ударами крыльев, подхватил невесомое тело девушки и унёс на побережье.

Как бы Дафэн ни торопился, он всё же опоздал.

Девушка была мертва. Коварный старейшина успел вонзить ей нож в грудь. Дафэн искал её почти год. Облетел все земли и моря. Только ее жизнь могла спасти названую сестру. Владыка морей отдавал за свою потерянную дочь великое сокровище рода – Раковину милосердия.

Дафэн не совершал хороших поступков просто так. Поэтому никто не называл его героем. И не будь она платой за сокровище, равнодушно пролетел бы мимо. И он всё же он не успел. Сердце девы не билось.

Дафэн отдал бы жизнь за свою названную сестру Тянгоу, которая сейчас спала проклятым сном. Если это принесло бы ей счастье.

Взмахом меча он связал мёртвое сердце девушки со своим. Теперь она будет жить, пока жив он. И если она умрёт, то он лишится многих сил и испытает немыслимую боль. Но Дафэна совсем не смущала подобная жертва, лишь одна мысль маленьким червячком грызла мозг, заставляя иногда хмурить благородный лоб: не пришлось бы теперь женится.

Подхватив спящую дочь Владыки, он полетел в Морское царство. Не зная, что гнев и ярость уже превратили ее в демона и этой же ночью дева вырежет всё племя в Когуре. И дочь Великого владыки, ставшая квищиной(1) открыла белесые глаза. 3. Поднебесная. Горы Куньлунь. Подземный мир. Тёмная башня. Время неведомое ни историкам, ни демонам.

Просыпаться было тяжело: сон цеплялся за сознание и пытался снова утащить в свои глубины. Охватывал серым туманом, тянулся сизыми щупальцами.

Послышался вскрик и стук чего‑то небольшого об пол, потом — топот лёгких ног, — и я проснулась. Перед глазами мерно колыхались занавески. В открытом окне сидел ворон.

— И ты здесь, старый друг, — прошептала я непослушными губами.

Ворон подлетел ближе и сел на кровать. Я потянулась к нему тонкой, почти прозрачной рукой с длинными красными ногтями. Руки не мои. Коснулась волос — длинные, вьются. И волосы не мои. Значит, это действительно происходит. Я в теле королевы демонов.

Огляделась сквозь шёлковые занавески балдахина. Перед кроваво‑красным ложем, где я лежала, стояла ширма с золотыми птицами. Рядом — огромное зеркало, по краям которого вились змеями плоские лианы дерева. На стенах — факелы и круглые фонари.

В комнату вбежали две служанки и старуха. Засуетились, заохали. Старуха зыркнула на них красным глазом, и те упали на колени, заламывая руки и плача от счастья.

— Что с вами? Встаньте… — прошептала я.

— Так радуются они, кошечка моя. — ласково проговорила старуха, кладя тёмную руку мне на лоб. — Их же теперь наградят и отпустят со службы.

— Кто наградит?

— Повелитель демонов, конечно.

«Повелитель демонов? Тот, что навёл проклятие на королеву?» Я ничего не знала об этом месте, об этом мире и времени. Ничего не знала про королеву: кого она любила, кого ненавидела. Как мне притвориться ею?

Никто не должен догадаться, что я заняла это тело. Особенно Дафэн. Как можно узнать больше, чтобы меня не разоблачили?

— Няня, — вскрикнула одна из служанок, — мы должны сообщить повелителю, что королева очнулась!

— Да, беги, сообщи солдатне.

Значит, старуху зовут Няня. Могу ли я так её называть?

— Няня, — прошептала я.

— Да, моя кошечка, — старуха тут же повернулась ко мне.

— Я помню, кто я, и ещё какие‑то вещи, но очень смутно. Видимо, из‑за проклятия.

— Ничего страшного, кошечка, так и должно быть. Вскоре ты всё вспомнишь.

— Ты не могла бы мне рассказать кое‑что?

— Что, милая? — старуха села на край кровати, прогнав рукой ворона.

— Как случилось, что меня прокляли?

— Так прошлый повелитель демонов наложил. Он, моя рыбка, сильно тебя ненавидел.

— За что?

— Ой, кошечка моя. Ты ему сама жизни не давала. Всюду свой лисий носик совала. Он же дурной был. Мнил себя умным да великим. Демоны под его правлением скатились до положения зверей. И хотел развязать войну с Верхним миром, нарушить тысячелетний мирный договор. Захватить Срединный мир людей. В прошлую войну ведь почти столп мира разрушили.

— Подожди, Няня. Что значит «Верхний» и «Срединный» миры?

— Ты и этого не помнишь? Есть Верхний мир, или диск. Он залит солнечным светом, там живут Бессмертные и Боги. Есть Срединный — где существует смена ночи и дня, мир людей. А есть Нижний, наш, где всегда ночь. И эти три диска нанизаны на восемь столпов.

— Да, няня, я вспомнила.

— Ну вот. Ты, значит, была против войны, и… Я точно не знаю, но у тебя были свои планы. Повелитель опередил тебя и наслал проклятие Вечного сна души. Когда это случилось, я бежала с твоим телом в Красные пещеры, и некоторое время мы жили там, скрываясь. А потом пришёл новый повелитель и сказал, что позаботится о нас. Он создал этот остров и замок, присылает служанок и еду, охраняет тебя.

— Почему? Кто он мне? Любовник? Муж?

— Да что ты, девонька! Разве ж Дафэн отдаст тебя кому? Он же как собака на сене. Сам к тебе относится как к сестре, но и приблизиться никому не даст. Не знаю уж, почему повелитель так к тебе, душенька, относится, но раз в год он приходит и сидит в комнате целую ночь. Уж зачем — не знаю, но непотребного ничего не делает, это точно.

— А куда делся прошлый повелитель?

— Так власть захватил нынешний. У него и прав больше на трон, и силы предков. Ведь трон по наследству передаётся.

— И мне перешёл по наследству?

— Да что ж это, милая… Совсем ты ничего не помнишь. Королева демонов — это титул самой сильной демоницы. И получить его легко: надо просто бросить вызов, убить прошлую демоницу — и всё. Да и власти у неё, по сути, нет. Всем правит повелитель. Хотя бывали, конечно, претенденты, но мы ж не об этом, кошечка.

— Ну, хватит болтать, вспомнишь ещё. Надо приготовиться.

— К чему?

— К приходу повелителя, конечно. Он точно всё бросит и тут же придёт, как узнает.

Я встала с помощью служанки, на трясущихся от слабости ногах, подошла к зеркалу и на прекрасном чужом лице увидела свои разноцветные глаза.

Служанка впорхнула в комнату: стремительная, пёстрая — точь‑в‑точь разноцветная птичка:

— Повелитель Лисоль просит принять его, Королева!

Я принимала ванну в деревянной резной лохани. Темно-синие лепестки плавали в воде, окрашивая ее в фиолетовый цвет. Услышав новости, обернулась в панике к Няне:

— Где мне принять его. У нас есть приемная для гостей или тронный зал?

Старуха покачала головой.

— Ну хоть что-то?

— Давай, рыбка ложись и притворись слабой. Вдруг он прячет улыбку за кинжалом.(2) А так мы слабенькие, больные.

Она помогла мне выбраться из ванны, вытерла полотенцем, осушила магией волосы и припудрила раскрасневшееся от горячей воды лицо.

—Нет времени, Няня, — отбивалась я от ее попыток накрасить мне губы.

— Подождет, он, столетие ждал.

Няня повела меня к кровати, помогла лечь и опереться спиной о подушки. Поправила волосы, полюбовалась и отступила в тень.

Я безумно волновалась. Вдруг есть что-то что не знает Няня, и Повелитель сразу увидит, что я подделка. Или он был зол на меня и хотел убить, как только я проснусь.

Сначала в комнату зашли его генералы. В комнате стало тесно. Высокие, в железных доспехах. Они смотрели прямо перед собой, словно меня не существовало. И последним зашёл он.

Сердце застучало где-то в горле и руки задрожали. Он ведь заботился обо мне. Я не должна бояться. Возможно был мне другом, просто Няня не знает. Так почему сердце стучит? Может быть из-за его невероятного доспеха? Или белых, как снег волос? Или из-за синих, словно лед весной, глаз?

Я молчала, глядя на него. Молчал и он. Служанки ежились, словно им стало холодно, из-зо рта выходил белый пар.

— Рад видеть тебя в полном здравии. Только почему ты встречаешь меня в постели? — спросил он достаточно агрессивно, что я почувствовала как во мне что-то заворочалось просыпаясь.

И от его неприкрытого намека стало жарко. Я смутилась и забыла о сдержанности.

— Вы застали меня врасплох, Повелитель. Я не знала, где принять Вас. В моем замке много комнат, но не одна из них не подходит под тронный зал!

— Какая наглость! Он смотрел на меня словно ожидая каких-то моих особенных слов, но я не знала, что сказать.

— Проклятие вечного сна, стирает память. Ты помнишь меня, лисица? – спросил так и не дождавшись.

— Я не помню, — мысли в голове заскакали, как зайцы. Снова стало жарко от досады, что я не знаю их отношений. Как я должна вести себя с ним? Покорно и с достоинством, ведь он Повелитель? Или кокетливо, с провокацией, ведь я демон?

— Тогда я расскажу тебе! Когда я был совсем юн и безрассуден, я сбежал в Срединный мир. Там ты увидела меня и взяла в плен на несколько дней.

— Зачем я это сделала?

— Потому что ты так захотела! – В его голосе прозвучала смесь раздражения и чего‑то ещё — то ли восхищения, то ли обиды, то ли боли, которую он так долго прятал. Ты говорила, что еще не встречала никого красивее меня и рисовала мой портрет.

— И все? Просто рисовала?

— Нет, не все! ...Ты не изменилась и сейчас! Все такая же бесстыжая! Меня выкупил отец, отдав тебе целую кучу золота. А я..,я не мог забыть тебя. Ни тогда, ни после, – он замолчал, гневно глядя на меня.

— Я нанесла вам детскую травму? – не удержалась от сарказма. Слова словно были мои и не мои. Словно их сказала не я, а то что проснулось во мне и сейчас с любопытством оглядывалось по сторонам.

Повелитель улыбнулся уголком рта.

— Я поклялся, что стану сильнее и найду тебя. Возьму в плен, буду мучить тебя, как ты когда-то. Когда я смотрел на твое отмеченное Проклятием лицо, я знал, что ты очнешься. Я ждал.

— И что теперь? Запрешь меня здесь?

— Нет. Ты вольна идти куда хочешь. Это твой дом. Ведь тогда...на самом деле ты спасла меня. Мне рассказал отец.

Комната снова пуста. Без сил откинулась на подушки и попросила принести веер.

— Вам жарко, Королева? — спросила яркая птичка.

— Да, очень. Этот Повелитель...слишком горяч. У двери прыснула вторая служанка и они обе тут же выскользнули за дверь.

— Птичка моя, — вышла из тени Няня, — Повелитель обладает силой льда. В его присутствии всем холодно. Как же тебе стало жарко?

— Наверное на меня не действует. Я устала Няня. Мне надо поспать.

4.

Ноги у меня были длинные и тонкие, совсем слабые. Приходилось останавливаться или принимать помощь служанки, пока мы бродили по замку и осматривали его.

И каждый коридор, каждая комната мне напоминали о том, что случится здесь в будущем, если я не спасу Дафэна.

Вот здесь умрет Юй, здесь стрелы пронзят беззащитную спину крестного. Здесь разобьют голову совсем молодому парню, ровеснику Юя, который любил петь странные медленные песни.

Вот круглый зал, где будет стоять гроб королевы и Дафэна. А здесь будет стоять статуя богини Нювы. А в центре поставят гроб на цепях.

— Как здесь... мрачно. Словно не замок, а гробница, — проговорила я, глядя на стрельчатые окна в потолке, — словно меня похоронили тут заживо...

— Рыбка моя, так не до этого было. Но ты очнулась и мы все быстренько изменим, так как тебе нравится.

— А как мне нравится, Няня? — спросила, подойдя к тому месту, где я умру.

— Ты любила роскошь. Что бы твоим хвостикам было хорошо и комфортно, — ответила Няня, разглядывая зал так, словно уже примеряла, куда что поставить и как изменить убранство.

— Только статую богини Нювы здесь не ставь, — прошептала я, глядя в пол. И убрав руки служанки, пошла в сокровищницу. Но в комнате, что открылась, так же как и та, в будущем, ничего не было. Совершенно пусто.

— Тяньгу, Дефин все собирался привезти твои сокровища, но забывал. Теперь ты сама своими лапками все перенесешь, — Няня взяла меня за руку и повела за собой, — хочу показать тебе, лисонька, кое-что.

— Няня я не помню, где мои сокровища.

— В замке прошлого Повелителя. Правда там одни руины, но твоя Нора не пострадала. Потом слетаем. Идем, — тащила меня Няня, куда-то за пределы замка, через незаметную каменную дверь.

— Смотри! У тебя получилось! Они приспособились и прижились в этом мире и без солнечного света. Мы стояли перед небольшим садом, где колыхались словно от ветра странные цветы. Их головки напоминали пушистые хвосты, невиданного зверя. Сияли разноцветными огнями, словно переговаривались друг с другом.

У каменной арки, вились вокруг камня, цепляясь тонкими усиками, синие звезды. Сияли словно маленькие чудные фонарики.

По земле, ковром стелились светящиеся цветы похожие на тимьян. Я протянула руку к разноцветным хвостикам и они охватили ее, мягко касаясь, словно ласкались.

— Я перенесла их из прошлого сада и немного помогла им прижиться. Скоро ты сможешь осуществить свою мечту и засадить бесплодный мир демонов цветами и кустарниками.

— Они очень красивы, Няня.

— Ну все, все, пойдем. Ты еще слаба. Тебе надо больше отдыхать и набираться сил. Старая няня позаботится обо всем.

— Няня, скажи, а что я такое чувствую в себе. Словно схожу с ума и мое сознание раздваивается.

— Неужто и свою суть позабыла ? Ты же Небесная девятихвостая Лиса. Такой тебя создала Великая мать. В этом твоя сила и твоя слабость.

— Значит это лиса во мне просыпается?

— Конечно, моя рыбка. Не пугайся. Ты потом начнешь понимать где ее желания, а где твоя воля. Главное ей не потворствовать, а то она таких дел может натворить. Все ложись, отдыхай!

5.

В тёмной комнате, пропитанной запахом воска и давней пыли, чадили свечи — их неровное пламя дрожало, бросая на стены трепещущие тени. В воздухе витала тяжёлая, почти осязаемая магия, словно сама атмосфера была наэлектризована ожиданием чего‑то зловещего.

Ворон сидел на старом резном столе, покрытом пятнами от химических реактивов и царапинами от долгих лет использования. Он топорщил седые, местами потрёпанные перья, косил пронзительно‑красные глаза на древний человеческий череп и стеклянные реторты, выстроившиеся в ряд. Птица изредка каркала — хрипло и отрывисто, будто предупреждала о грядущем.

В комнату, тяжело ступая, вошла старуха. Её сгорбленная фигура, закутанная в потрёпанную шаль с выцветшими узорами, казалась частью этой мрачной обстановки. Она тащила что‑то шевелящееся и слабо сопротивляющееся в грубом холщовом мешке, из которого доносились приглушённые звуки — то ли стоны, то ли шёпот. Старуха кинула мешок в дальний угол, где тени были гуще всего, и, посмеиваясь хриплым, зловещим смехом, зажгла камин. Дрова, пропитанные какими‑то травами, вспыхнули с резким треском, наполнив комнату запахом можжевельника и серы.

«Её девочка совсем слабая. — подумала старуха, бросив взгляд на мешок. — Но главное — жива и в сознании. Старая Няня позаботится о ней, как заботилась всю жизнь, несмотря на все испытания и тёмные тайны, что они разделили».

Развязав мешок, старуха достала оттуда огромную змею — её чешуя отливала маслянисто‑чёрным с проблесками тёмно‑фиолетового, а глаза горели холодным, нечеловеческим разумом. Змея шипела и извивалась, пытаясь вырваться, но старуха швырнула её в кипящий котёл на треножнике, где бурлила вязкая, мерцающая жидкость.

Произнеся древний заговор на забытом языке, она призвала духов стихий — воздух задрожал, по полу пробежали искры, а пламя камина взметнулось вверх, окрасившись в цвета радуги. Старуха замерла, вслушиваясь в шёпот невидимых сил, и стала ждать.

Баше, которого ей повезло поймать, было жадным чудовищем, пожирающим всё на своём пути — деревья, камни, даже саму землю, оставляя после себя лишь выжженную пустоту. Эта особь была ещё молода, но её жадность уже не уступала сородичам, а голод был ненасытен. Через несколько часов квинтэссенция этого существа, его суть, окажется очищена от ненужного в бурлящем котле.

Тогда можно будет заключить её в меч — древний клинок с рунами, выгравированными на потемневшем лезвии. Этот меч будет пить души сраженных существ и делать своего хозяина сильнее с каждым новым убийством, накапливая силу для грядущих битв.

Чадили свечи, каркал ворон, отбрасывая длинную, изломанную тень на стены и потолок. В глубине комнаты, объятый жаром магического огня, закалялся меч в огне тигля. Лезвие уже начинало светиться изнутри багровым светом, пульсируя в такт с дыханием старухи. Оно было готово принять в себя ненасытную душу баше — и изменить судьбу того, кто осмелится им владеть.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------- 1. Духи в Корейской мифологии. Ими становятся невинно убитые девушки. У них длинные волосы белые и траурные одежды.

Глава 3 Золотой ветер и жемчужная роса

Три дня прошли, как я очнулась в этом опасном мире, а Дафен все не прилетал. Беспокойство измучило меня. В своей тревоге, я обратилась к Ворону с просьбой отправить сообщение, чтобы возвращался ко мне. Не знаю, получилось ли. Ведь я так и не понимала, как мне управлять своей силой. Осталась ли у меня сила Тяньгоу? Кто я сейчас? Я не чувствовала в себе перемен. Оставалась сама собой. Вот только...— Няня.. — Что такое? — Я ведь девятихвостая лиса по своей сути? — Да, милая. — А лисицами разве не становятся очень похотливые женщины? Няня посмотрела на меня в изумлении. — Совсем ты, милая, запуталась, — покачала она головой.Я покраснела: — Я словно отравлена, Няня. Мне снятся мужчины, их тела, руки, губы. — Кошечка моя, замуж тебе пора видно. Деток завести. Не дай Владыка, Гон начнется. — Какой Гон? — прошептала, чувствуя неприятности. Лиса внутри веселилась. — Избранником, моей лисоньки может быть лишь сильнейший. От того, когда начинается Гон, все мужчины начинают сходить с ума и преследуют тебя. Они вступают друг с другом в схватки, покуда не останется сильнейший и не догонит Белоголовую небесную лисицу. Не одолеет ее в бою. И тогда он станет ее мужем на одну ночь, — гордо рассказывала Няня. — Неет..,— я смотрела на Няню круглыми глазами, — я не хочу. И часто случается Гон? — Примерно раз в столетие. Но Дефин всех побеждал, никому не давал приблизиться к тебе. Хранил твою чистоту. Для кого не понятно, — добавила она злобно. — Так, я что девственна? — Вот уж вряд ли. Когда твоя лиса верх брала и от Дефина сбегала, я тебя находила в таких местах. — В каких? — В местах удовольствий в окружении рабов, пьяную в стельку. — Дефин меня любит? — По своему. Как сокровище. Была бы его воля...— А я? Я его люблю? — Как брата. Ты всегда стремилась вырваться от его излишней опеки. — Я чувствую, что с ним случится беда. Нужно защитить его, спасти.

На четвертый день я почувствовала, что стала крепче и решила начать тренироваться с мечом, который принесла Няня. Однако я не могла преодолеть страх перед ним. У этого меча было словно собственное зловещее сознание, и я чувствовала, будто он был живым.

Немного обученная крестным, я полагалась на память тела и опыт Тяньгоу, но безуспешно. К тому же, меч не подчинялся мне, часто выскакивал из рук и даже наносил порезы острым краем. Няня пыталась давать мне советы, но я была неуклюжей и не умела использовать свою внутреннюю силу. Я смотрела на свои изящные и тонкие руки и не могла понять, откуда она в них бралась. Даже когда Няня говорила мне "лети", я не могла понять, что мне следует делать, чтобы это осуществить. Попытки махать хвостом, как пропеллером, заканчивались тем, что я только запутывала их под ногами.

Служанки смеялись надо мной украдкой, а Няня все больше хмурилась. В итоге, мой страх перед мечом и неумение владеть им стали объектом унижения и насмешек, наверное, всего мира Демонов.

И я не могла толком спать. Прикрывала глаза и переносилась в гробницу. Порой снилось, что меня заперли в гробу и я билась о нефритовые стенки, царапала их когтями. Я не высыпалась, вставала с синяками на бледном лице и головной болью.

Мрачное убранство замка лишь все больше путало и иногда я не понимала, в каком времени нахожусь. — Няня, — сказала я утром четвертого дня, — я так больше не могу. Давай заберем мои сокровища и приведем в порядок этот замок. Я не могу смотреть на опостылевшие черные стены. А лучше давай уйдем отсюда. Например, в срединный мир. Только дождемся Дефина. — Крошка моя, нельзя нам в Срединный. Да никуда нельзя, пока ты не окрепнешь и не вернешь силу. Здесь нас защищают войска Повелителя, а там каждая нежить попытается убить и бросить вызов. А за сокровищами, слетаем сегодня. Только сначала к Повелителю заскочим. —Зачем? — Повелителя мне видеть не хотелось, — да и лиса внутри меня вела себя странно, таилась, словно пряталась, стоило лишь упомянуть Ледышку. — Так он и Нору под охрану взял, туда маогуй не проскочит. — Не могу больше смотреть на этот могильник. Помоги мне собраться.

Няня собрала меня словно невесту. Алый шёлк и корона из самоцветов. Руки в браслетах. Глаза мне подвели черным и они казались огромными и загадочными. Тяньгоу вообще невероятно красивая. Настоящая королева Демонов. Злая, опасная, притягательная. Нельзя быть такой красивой, это принесет беду.

Мои владения небольшие, всего-то остров, тридцать му в ширину и чуть больше в длину.

Выход сторожил с войском один из Генералов. Огромный, заросший бородой чуть ли не по самые глаза. С абсолютно азиатской внешностью. Узкие глаза, большие губы. Глядя на него невольно думала, что наши предки истинно были зверьми.

Но этот не от обезьяны, скорее в его предках затесался саблезубый тигр. Няня говорила, что Генералы Повелителя, это часть его сил. И чем больше Генералов, тем сильнее Повелитель. Они живут и умрут вместе с ним.

Генерал вежливо поклонился и предложил сопроводить. При этом он старался не смотреть мне в глаза, отводил взор в сторону. Но я чувствовала его взгляд, когда он думал, что не вижу. Словно, горячие липкие ладони. И когда показался замок Повелителя, я облегченно перевела дух. Опасный мужчина.

Меня крепко держала Няня, зыркая красным глазом на войнов, чтобы не приближались ко мне слишком близко. Старуху боялись. Я видела это в том, как они с опаской косились на нее.

Замок Повелителя Лисоля был огромным. С длинными зубцами башен, литыми колоннами с изображением битв и чудовищ. Главная башня, огромным незыблемым монолитом, возвышалась над широким висячим мостом. Гигантская синяя печать на вершине, сияла, показывая величие Повелителя. Замок окружал голый камень и трещины с лавовыми потоками. Как он не сходит с ума, наблюдая эту зловещую безумную картину, каждый миг. Или так и было задумано? Он же Повелитель Льда. Если бы здесь не было жара земли, то все бы наверное замерзло. И вместо пепла над головой кружился бы настоящий снег.

При мысли о снеге лиса внутри встрепенулась. Ей тоже хотелось снега. Хотелось окунуться в него, залезть в сугроб, кататься по снегу в пушистой шубе, а потом бежать подпрыгивая по еловому лесу. Ей тоже не нравилася вечная жара в мире Демонов.

В замке нас провели в небольшой зал и оставили. Вся комната была словно произведение искусства. Вазы, безделушки. Изделия из дерева. Шкатулочки на полках. Какие-то фигурки. Лисе было любопытно и она усиленно подкидывала видения, где я беру одну из них и прячу в карман. Няня ушла по своим делам и оставила меня одну. И я ходила из угла в угол уже больше часа, ожидая Повелителя. Лиса во мне вскипала от нетерпения. Все девять хвостов взвились над головой.

Но он все же пришел. Такой же невероятно красивый, что захватывало дух. Неудивительно, что Тяньгоу его похитила. Мне стало невероятно любопытно, что еще она делала с ним. Кроме того, что рисовала.

Лиса тут же подкинула сцену в огромной лохани, где мягкая губка в тонких руках Тяньгоу льнет к тугим мышцам, оставляя после себя невесомые лепестки цветов. Не рука Тяньгоу, моя. Уже моя. И мне вновь стало невыносимо жарко, пока я кланялась, как учила Няня, складывая руки перед собой.

— Я не желаю вас видеть, до сих пор служанки смеются при виде меня и даже войны раз за разом треплют эту байку, — произнес он вместо приветствия. — Какую байку, — растерялась я — О том, как одна бесстыжая лисица назвала Повелителя Льда — слишком горячим. Даже моя личная гвардия, не может долго, находится в моем присутствии. А тебе значит жарко?

— Наверное каждая из служанок мечтает, чтобы ей тоже было жарко рядом с вами, — прошептала я в растерянности. Повелитель прищурил свои ледяные глаза. Миг и он совсем рядом. Можно дотронуться рукой.

— Лишь единицы могут выдержать мой лед. И таких женщин ищут по всем землям, чтобы они рожали мне наследников. Хочешь попасть в мой гарем?

— Нет, нет. Уверена справитесь и без меня! — мысли о гаремах всегда приводили меня в ужас. Жить только ради одного мужчины, его благосклонности, воевать с толпой наложниц и их детьми. — Я бы мог заставить тебя, — тихо угрожал он, протянув руку к моему лицу. — Не сможете! — Няня внезапно оказалась рядом, заслонив меня от Повелителя, — в Небесном царстве тоже пытались. Когда Черная Псица вырвется на свободу, она камня на камне не оставит от твоего замка, какой бы сейчас слабой и беззащитной не была.

— И уймите свою лисицу, я уже чувствую этот тошнотворный запах начинающегося Гона. Не хватало только чтобы мои Генералы сошли с ума. — Или вы... -—Или я... Возможно я уже... сошол с ума, если стою с вами рядом. — Зачем вы здесь? — Мне нужен доступ в мою Нору. Я не могу больше смотреть на эти жуткие голые стены. — Я был невнимателен. Вы можете забрать из моего замка, что захотите. — Вы забрали мои сокровища себе? — Нет, я ничего не трогал! Хорошо! Няня вам придется добираться своим ходом, потому что без меня вы туда не попадете. Я перенесу Тяньгоу.

Ледышка приодалел разделяющее нас растояние и взял меня за руку. Мы оказались перед огромными столбами окружёнными стражей. Вероятно, столбы, это все что осталось, от ворот. За ними высились руины замка. Лисан подошол к столбу и резанул себя по руке кинжалом. Когда крови достаточно натекло в ладонь, взмахнул рукой, веером разбрзнгивая ее по камню столба. Силовое поле, что окружало руины мгновенно погасло. Повелитель отдал приказ пригнать телеги и собрался сваливать. Я ухватила его за ханьфу. — В оставите меня здесь одну? Совершенно беспомощную? Мало ли кто мог завестись в руинах. Няна еще не явилась! — Старая карга не умеет телепортироваться, она не культиватор, — со злостью ответил он и понимая, что деваться не куда, пошел к руинам, вдернув у меня из рук полу халата.

Руины замка Грез впечатляли. Воздух здесь был такой тяжелый, что что-то во мне заворочалось внутри. Нет, не лиса, а другое темное, злое. То что спало и было обычно безразлично ко всему.

— Что с этим местом не так? — спросила, чувствуя, что начинаю задыхаться.

— Здесь большая концентрация темной Ци, — ответил Лисен, глядя в сторону, — вы еще ничего не вспомнили? Вы обладаете золотым ядром и черным сосредоточием, из-за двойственности вашей натуры. Вы же знаете про Черную псицу?

— Нет. Какая еще псица? — вздохнув, спросила я.

— Ваше светлое начало обретает форму Белоголовой девятихвостой лисы, а темное начало Черной псицы. Поэтому старайтесь держать себя в руках, пока не обрели над ней контроль.

— Да, я расспрошу Няню, как только вернемся.

Повелитель нахмурился. О чем он думал? Наверное о том, что без памяти я стала совсем беспомощной или о том, что не умею себя контролировать и могу натворить бед? Чем ближе мы подходили к Норе, тем мне легче становилось. А черная псица вновь засыпала насытившись.

Нора Тянгоу состояла из высоких холмов соединенных между собой длинными ходами. Окна — круглые, почти не пропускающие света. Во всем убранстве кричащая роскошь золота и камней. Ковры на полу и стенах, занавески красных оттенков, статуэтки, шкатулки, сундуки.

У кровати, на тумбочке странное устройство с тонкими трубками. Я взяла в руки, повертела и тонкая игла выстрелила в потолок.

— Это фукия. Стреляет иглами. Обычно смазанными ядом. Я слышал у вас проблемы с овладением мечом. Возможно вам она сейчас пригодится.

— Я справлюсь. Переживаете обо мне? У стены стоял шкаф, огромный, на толстых резных ножках. Весь инструктированный матовым нефритом. Он был чем то похож на тот гроб в круглом зале Черной башни. Тот, в котором похоронили Тянгоу. Я потянула ручки шкафа, ожидая увидеть черную жижу, но вместо этого там оказались лишь шубы. Много красивых разноцветных накидок из шуб. И из глубины шкафа доносился тонкий голос флейты.

— Слышите? — спросила я, собираясь нырнуть внутрь.

— Стойте. Это артефакт. Похоже там находится свернутое пространство или временной карман. Если вы не знаете, что там — не лезте.

— Все же, вы, переживаете, — ответила я и не дождавшись ответа, направилась в мастерскую, что примыкала к спальне. Тянгоу умела рисовать.

Ее картины были наполнены красотой и были выполнены в основном в теплых тонах. Жизнь переполняла их. Тонкая бумага, была не способна сдерживать ее и она выплескиваясь на окружающих.

На стене, рядом с роскошным зеркалом, нашла и портрет Повелителя. Видимо тот самый, что нарисовала Тянгоу, когда похитила его. Светловолосый, поразительно красивый юноша, одетый в легкое ханьфу, смотрел с картины со смесью раздражения, страха и любопытства. Я хорошо рисовала, но с картинами Тянгоу вряд ли смогу сравниться. Но если перестану рисовать, это будет подозрительно. Стоит только окружающим только заподозрить, что я не Тянгоу, меня сразу уничтожат. И даже не Дефин, а сам Повелитель.

Я взяла тубус со свернутыми листами, и тонкую кисть, украшенную драгоценными камнями.

— Эта кисть — древний артефакт. В ней никогда не кончаются чернила. Не хотите сделать мне подарок? — спросил Повелитель с восхищением глядя на кисть.

— Нет, — ответила я и спрятала кисть в рукав. На полу под столом, лежал странный амулет на цепочке. Он был серебристого цвета. Словно тысячи нитей сжали рукой придав ему форму, а в середине переливался разноцветными брызгами камень. Он гипнотизировал, приковывал внимание и через секунду я поняла, что не могу отвести от него взор. Камень словно вытягивал из меня душу. У меня начала кружиться голова, перед глазами мелькали цветные полосы.

— Да не трогайте вы все подряд! — очнулась я, когда Повелитель вырвал из рук амулет.

— Тоже артефакт?

— Да, но для чего — не знаю. Возможно он бы вытянул из вас душу и отправил в какой-нибудь из миров.

Стража паковала мои вещи, делаю попутно опись, а я пошла в оранжерею. Создания Тянгоу знатно разрослись, проросли через тонкие стены стекла разрушив его и вполне хорошо себя чувствовали. Я попросила стражника быть с ними особенно аккуратным. Один из цветов был уж совсем необычный. Словно сотканный из зеленого, чуть светящегося тумана. Проведешь рукой, рассеется и соберется вновь, в виде тюльпанчика, с длинной чашей. Он не пытался выбраться из горшочка, как остальные цветы и спокойно сидел на своем месте.

Я подняла горшок на руку и он засветился ярче, зеленый туман мягко заструился из него и начал окутывать оранжерею. Исчезли все звуки. Я пыталась идти вперед, протянув руку, но вокруг больше не было, ни стен оранжереи, ни двери, ни самих растений. Только туман. Исчезли стража и Повелитель. Я все шла и шла, держа в руке цветок, пока ни почувствовала под ногами не землю, а голый камень. Из тумана появилась рука Повелителя и забрала горшок. А туман начал обратно утекать в цветок и вот спустя миг над ним снова заколыхались зеленые прозрачные тюльпаны.

— Ваша Нора, опаснейшее место, не трогайте больше ничего, я сам проверю каждый предмет.

— Хорошо, — согласилась я, хотя лиса внутри меня посылала видения, как Повелитель засовывает наши сокровища в рукава.

Я неторопливо подошла к портрету повелителя, на мгновение задержалась, вглядываясь в изображённые черты, и аккуратно сняла его со стены.

— Зачем он вам? — произнёс повелитель. В его голосе, обычно властном и твёрдом, проскользнула едва уловимая нотка беспокойства, почти тревоги.

— Буду любоваться перед сном, — ответила я, стараясь сохранить абсолютно невозмутимое выражение лица. Мой взгляд на долю секунды встретился с его, а затем я нарочито спокойно отвернулась.

Повелитель молчал, не отрывая от меня пристального взгляда. В тишине комнаты его дыхание казалось чуть более частым. Он словно в уме уже прокручивал возможные сценарии — и, судя по тому, как чуть дрогнули его губы, они были далеки от невинных.

Может, я перебарщиваю? Эта дерзкая шутка могла обернуться чем угодно. Разум шептал: «Веди себя скромнее, не провоцируй его больше». Но сердце, вопреки голосу осторожности, подталкивало к игре. Что, если он воспримет это как прямой вызов? Что, если решит, что я готова стать частью его гарема — не по принуждению, а по собственному желанию? От этой мысли по спине пробежал холодок.

Осток времени проведенного вместе, я вела себя с ним подчертнуто холодно и вежливо.

Глава 4 В смятении чайки с косы улетают прочь

Я стояла на балконе башни и рассеянно смотрела на чёрные воды гибельного озера. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я очнулась в теле Королевы демонов.

Мне было страшно. Что вернётся Дэфин и разоблачит меня.

Что в любой момент кто‑то из мира демонов, проникнет через плотную охрану и ловушки и сможет бросить вызов Королеве — и я потеряю жизнь, а кости Крёстного и Юя так и останутся в гробнице, обглоданные товарищами.

Поэтому, несмотря на опасность, я не пытаюсь бежать из Чёрной башни, не сопротивляюсь заточению и беспрекословно подчиняюсь воле Повелителя демонов.

Сколько ещё этот мир будет ждать, пока я обрету свою память? Когда поймут, что я бесполезна и у меня нет силы?

Всё же надо бежать, поговорить с няней и бежать — от Дэфина, от Повелителя. Бежать к людям и затаиться.

Только как? С подобной внешностью меня везде узнают — по разного цвета глазам, по этой проклятой красоте, что всегда несла женщинам только беды.

Водоворот чёрного озера закрутился и выплюнул к острым берегам мокрое тело. Остров довольно загудел, ожидая поглотить ещё одну душу. Длинные волосы облепили лицо и ноги существа. Девушка?

Нет… Нечисть. Ещё одна, кто хочет бросить мне вызов и чьё тело пойдёт на удобрение Ликорису.

Я отвергаю этот мир — его безжалостность и свою роль в нём. Не хочу его. Но я выбрала жизнь и спасение близких — ради Крёстного, ради Юя, такого молодого, полного оптимизма и шуток.

Тело, что билось о камни, внезапно зашевелилось. Тварь сжалась в комок и рывком вырвалась на берег, разбрызгивая чёрную воду. Она медленно откинула волосы с лица. Мелькнула белым пятном во мраке тонкая рука с длинными, неестественно изогнутыми пальцами. Чёрный взгляд без зрачков уставился прямо на меня.

Тварь улыбалась. Вы видели, как улыбаются собаки? Я застыла, понимая: если она сейчас произнесёт формулу вызова, всё будет кончено, а тварь будет стоять над моим разорванным горлом и так же улыбаться, выставляя напоказ нечеловеческие зубы.

Минуты наливались тяжестью, будто мёд древних ульев, а секунды стали вязкими, как капли смолы.

Я вцепилась пальцами в каменные перила балкона. Лепнина откалывалась под тонкими пальцами с длинными ногтями цвета крови. Сердце колотилось так, что, казалось, его удары разносятся над чёрным озером, как гул погребального колокола.

Существо на берегу медленно поднялось во весь рост. Его кожа отливала серым, а длинные пальцы всё ещё подрагивали, словно перебирали невидимые нити. Улыбка не сходила с лица твари — неестественная, растянутая, будто кто‑то разрезал уголки рта ножом.

— Ты… — голос существа звучал, как скулёж побитой псины, — ты не она.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Слова застряли в горле. Я знала: приму вызов и проиграю.

Существо сделало шаг вперёд. Ещё один. Оно шло босыми ногами по острым камням, не замечая их, будто они были мягкой травой. Горб на её спине искажал её тень, придавая ей облик паука.

— Я видела её, — проскулила тварь. — Настоящую Королеву. Она была… ярче. Сильнее. А ты… ты — лишь тень.

«Сейчас, — пронеслось у меня в голове, — сейчас она произнесёт слова. И всё закончится».

Но вместо вызова существо вдруг замерло. Его чёрные глаза расширились, а улыбка дрогнула. Где‑то глубоко внутри озера раздался низкий гул, словно пробуждалось нечто древнее и чудовищное. Вода забурлила, пошла кругами, и из глубины начали подниматься пузыри размером с человеческую голову.

Тварь повернула голову к озеру. Впервые в её взгляде промелькнуло что‑то похожее на страх.

— Оно… оно не должно было проснуться, — прошептала она, отступая на шаг. — Не сейчас.

Мгновение замерло, и я его поймала. Страх всё ещё сжимал моё сердце, но в груди затеплилась искра надежды. Пока тварь занята, я могу спастись.

Я, в роскошном красном платье, с короной Феникса на голове, осторожно отступила от перил в тень колонны, стараясь не привлекать внимания.

Нужно добраться до внутренней лестницы башни. Нужно найти няню. И бежать. Пока есть время и возможность.

Тварь снова посмотрела на меня, но теперь в её взгляде читалась не угроза, а растерянность. Она колебалась — между желанием бросить вызов и страхом перед тем, что пробудилось в глубинах озера.

Я сделала первый шаг назад. Затем ещё один. Мои пальцы нащупали холодную ручку двери. Сейчас главное — выжить. Ради Крёстного. Ради Юя. Ради того будущего, которое я ещё могу изменить.

Дверь скрипнула, пропуская меня внутрь. Я обернулась в последний раз. Существо всё ещё стояло на берегу, глядя то на озеро, то на башню. А вода продолжала бурлить, обещая новые беды.

Время внезапно понеслось вперёд, как воды Жёлтой реки. Остров содрогался в конвульсиях, души, заточенные в нём, метались, крича, как раненые звери в горящем лесу.

Я побежала вниз, став частью общего безумия. Я путалась в шлейфе платья, сражалась с ветром, который растрепал волосы, вырывал шпильки из причёски, закрывал глаза и, словно страстный поклонник, тянул обратно.

Я мчалась вниз по ступенькам башни, хваталась за перила. Они покрылись трещинами от толчков. Каждый шаг — гул в стенах. Под ногами осыпались камни, куски штукатурки. Остров ходил ходуном. Толчок — ступени подбрасывало вверх. Я едва удерживалась на ногах.

Картины на стенах раскачивались, наклонялись угрожающе. С потолка сыпалась известка. Где‑то наверху — грохот: рухнула тяжёлая балка. В ушах — шум, треск дерева, звон стекла, крики служанок. Они пытались спастись.

Внизу, за окнами‑бойницами, — клубы пыли над камнями. Казалось, земля разрывается на части.

Море бушевало. Волны вздымались всё выше, разбивались о скалы — оглушительный грохот. Тёмное небо — фиолетовые всполохи молний. Вспышки освещали разрушение, делали картину ещё страшнее. Ветер доносил гул — отдалённый, зловещий. Будто глубоко под нами пробуждалось древнее чудовище.

Навстречу мне мчалась няня, глаза безумные. Она схватила меня за руку и потащила вниз.

— Няня! Что это?! — кричала я ей, даже не пытаясь вырваться.

— Милая, это Цзяолун! Проснулся гад! Ему до 500 лет чуть‑чуть оставалось поспать.

— Куда мы?!

— К Повелителю, куда ж ещё?

— Нет, нет, няня, — стала я вырываться из её рук, — нельзя, я ему не верю. Пошли на срединный диск, к людям. Затаимся, спрячемся ото всех. От него, от Дефина!

Няня остановилась. Мимо пролетели тяжёлые шторы. Она присела, заставляя присесть и меня, сжала губы — в её глазах читалась внутренняя борьба. Не знаю, какие мысли крутились в её голове.

— Хорошо, кошечка! — произнесла она почти шёпотом. — Но сначала нам нужно заскочить в одно место. Я много лет назад сделала там схрон — там есть вещи, которые могут нам пригодиться. Без них будет тяжело.

Не дожидаясь ответа, няня подхватила меня на руки, как ребёнка, и через миг мы уже летели над тёмной гладью озера. Вдалеке раздался громовой рёв, земля затряслась, и остров, только что стоявший посреди воды, начал медленно погружаться в пучину. А посреди озера вздувался огромный горб Цзяолуна.

— Потерпи, Тянгоу! — крикнула мне няня, ускоряясь.

Она устремилась к далёким горам, чьи заснеженные вершины сверкали в лучах закатного солнца, отливая розово‑золотистым сиянием. Воздух здесь был пронзительно чистым и холодным — с вершин доносило лёгкое дыхание вечных льдов. Ветер, игриво трепавший подол её плаща, вдруг стих, словно в ожидании чего‑то важного.

Наконец няня опустилась на каменистую тропу у подножия одной из гор. Тропа была узкой и извилистой, усыпанной мелкими осколками сланца, которые чуть слышно шуршали под ногами. Вокруг царила почти мистическая тишина — ни крика птицы, ни шороха зверя, только отдалённый гул водопада где‑то в ущелье.

Подойдя к неприметной скале, потемневшей от времени и покрытой редкими пучками седого мха, она внимательно огляделась по сторонам, будто проверяя, нет ли слежки. Затем, протянув руку с тонкими, но сильными пальцами, нажала на едва заметный выступ — тот был скрыт в углублении, напоминающем след древней окаменелости.

С тихим скрежетом, от которого по спине пробежал холодок, часть скалы отъехала в сторону, открывая тёмный проход. Из глубины повеяло сыростью и запахом тысячелетней тишины — там, внутри, таились тайны, хранившиеся веками. Няня на мгновение замерла, вдохнула поглубже и шагнула вперёд, растворившись в сумраке древнего убежища.

Внутри оказался маленький заброшенный храм богини Нювы — святилище, забытое людьми, но бережно хранимое временем.

Пыль, мягкая, как пепел веков, покрывала каменные плиты. На стенах, словно призраки памяти, проступали полустёртые фрески: богиня Нюва протягивала руки к звёздам, её волосы струились, как реки, а у ног склонялись фигуры в молитвенных позах.

В центре зала высился древний алтарь — монолит из чёрного камня, опутанный серебряной паутиной, которая казалась сотканной не из нитей, а из лунного света.

Няня без колебаний приблизилась к нему. Её удар был точен и резок — алтарь раскололся с тихим вздохом, будто сам дух храма наконец обрёл покой. Из тайника посыпались артефакты: пять священных предметов, мерцающих в тусклом свете.

Моя рука невольно потянулась к одному из них — изящной маске, украшенной тонкими узорами, напоминающими переплетение ветвей древнего дерева. Пальцы едва коснулись прохладной поверхности, и в тишине раздался едва уловимый звон — будто крошечные колокольчики отозвались на моё прикосновение. Няня испуганно схватила меня за руку, её пальцы впились в кожу чуть выше запястья, а в глазах отразился неподдельный ужас. Но было поздно: маска уже лежала у меня в руках.

Ничего не произошло — маска просто лежала на ладони, холодная и гладкая. Узоры под пальцами казались живыми: казалось, они слегка пульсируют, будто дышат. Я провела подушечкой большого пальца по одному из завитков — поверхность была безупречной, без единой шероховатости, словно созданная не человеческими руками, а самой природой.

— Она выбрала тебя, — тихо произнесла няня, и в её голосе прозвучало нечто похожее на благоговение, смешанное с тревогой. Её дыхание участилось, а взгляд метался между моим лицом и маской.

Я, испуганная реакцией няни, широко раскрытыми глазами посмотрела на маску. Её поверхность мерцала слабым серебристым светом, который то затухал, то вспыхивал вновь, словно далёкие звёзды на ночном небе.

— Что это? — прошептала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Это маска, моя птичка, создающая личину простого человека. Под ней тебя никто не сможет узнать. Даже боги, — объяснила няня, понизив голос до шёпота, будто боялась, что её кто‑то услышит. — Но долго носить её нельзя — начинает болеть голова, да так, что кажется, будто череп вот‑вот расколется на части. И ещё… те, кто влюблён в тебя, кошечка моя, смогут видеть тебя сквозь неё. Их чувства сильнее любых чар.

Она указала дрожащим пальцем на второй предмет — золотой лист, отливающий тёплым светом, напоминающим сияние заката. Металл переливался, создавая причудливые блики на стенах комнаты.

— А это Золотой лист. Он возвращается обратно, если на него что‑то купили. Бесконечная монета, но с подвохом — она притягивает жадность. Тот, кто владеет им слишком долго, начинает видеть во всём лишь цену: дружба превращается в сделку, любовь — в расчёт, а радость — в выгоду.

Третий предмет — крошечная волшебная пилюля, сияющая мягким голубым светом, словно капля ночного неба, заключённая в материю. Свет от неё падал на мою ладонь, окрашивая кожу в призрачные оттенки.

— Волшебная пилюля, — продолжила няня, и её голос дрогнул. — Спасёт любую жизнь, но взамен заберёт одно из семи чувств: зрение, слух, осязание, вкус, обоняние, равновесие, интуицию. Выбор за судьбой. И никто не знает, какое именно чувство будет утрачено.

Четвёртый артефакт — отшлифованный камень, холодный и тёмный, словно поглощающий весь свет вокруг. Его поверхность была идеально гладкой, но при взгляде на него по коже пробегали мурашки.

— Злобный артефакт, — произнесла няня с явной ненавистью в голосе. — Он знает всё, но он манипулятор и садист. Доводит хозяев до самоубийства, играя на их страхах и слабостях. Шепчет в уши самые страшные мысли, раздувает сомнения, заставляет видеть кошмары наяву. Никогда не слушай его советов. Даже если он пообещает тебе всё, что ты желаешь, — это будет лишь ловушка.

Пятый предмет — изящная шпилька с драгоценным камнем, переливающаяся всеми цветами радуги, будто сотканная из утренней росы и солнечного света. Камень мерцал, меняя оттенки: то вспыхивал алым, то синел, как океан, то золотился, словно пшеничное поле. Я хотела спросить о ней, но няня вдруг отвернулась, избегая моего взгляда, её плечи слегка дрожали.

— Об этом… лучше не спрашивай, горе моё, — тихо сказала она, и в её словах прозвучала глубокая, затаённая боль. — Просто храни её при себе. Возможно, однажды она спасёт тебе жизнь. Или, наоборот, станет её концом — кто знает…

Я сглотнула, сжимая в руке маску. Её узоры теперь казались более чёткими, почти обжигающими. Я не знала, что ждёт нас впереди, но одно было ясно: наше путешествие только начинается, и каждый из этих артефактов принесёт с собой не только силу, но и испытания, которые проверят меня на прочность.

Воздух вокруг будто наэлектризовался, а тени в углах комнаты зашевелились, словно ожившие.

Няня торопливо вытащила проклятый камень — тот словно прилип к её ладони, сопротивляясь, будто живой. Она трижды резко постучала по нему костяшками пальцев.

— Просыпайся, старая развалина, — голос няни звучал жёстко, с хрипотцой, выдававшей её раздражение.

В глубине камня, словно в тёмной бездне, медленно проступили две алые искры — они пульсировали, будто два злобных глаза, следящих за каждым движением.

— Ты ещё жива, ведьма, — прошипел ртефакт. — Конечно, жива. Ты пережила меня и выживешь даже при конце света.

— Хватит ныть, — рявкнула няня. — Где здесь портал и куда он ведёт?

— За статуей, покрытый слоем грязи, стоит зеркало, — проскрипел артефакт, и в его голосе послышалась мерзкая усмешка. — Портал ведёт в другой храм. Надежды, — он гаденько засмеялся, растягивая слова. — К твоей старой подруге. Такой же ведьме. Иди, будете вместе с ней множить зло на землях людей.

— Заткнись, старое чучело, — процедила няня сквозь зубы.

— Когда‑то ты называла меня по‑другому… — протянул артефакт, растягивая слоги. — Дай‑ка вспомню. Может, милый? Или… муж?

Няня стиснула зубы, лицо её на мгновение исказилось от гнева. Она резко открыла мешочек и с силой закинула туда артефакт, словно боясь, что он продолжит свои ядовитые речи.

— Няня? — спросила я, сгорая от любопытства, голос дрожал от нетерпения.

— Потом, милая, — коротко бросила она. — Нам надо уходить.

Она решительно зашла за статую богини, поманив меня за собой. Постучала по стене — грязь осыпалась с неё комьями, обнажая гладкую поверхность зеркала. Оно отразило нас на мгновение — наши уставшие лица, дрожащие тени — и вдруг засияло холодным голубым светом. Няня шагнула вперёд, крепко сжимая мою руку, и я, затаив дыхание, последовала за ней.

Лёгкое головокружение — мир на секунду растворился в голубом сиянии, звуки стихли, а затем всё резко обрело чёткость. Мы оказались в храме Надежды.

Он разительно отличался от храма Нювы: вместо сдержанных тонов и аскетичной простоты — буйство красок и роскоши. По бокам высоких арок свисали тяжёлые красные и золотые занавеси с вышитыми узорами, отбрасывающие на пол пёстрые блики.

Вдоль стен стояла изящная мебель с резными ножками и инкрустацией, а между ней — высокие зеркала в золочёных рамах, многократно умножавшие пространство.

На стенах висели картины с изображениями полуобнажённых мужчин и женщин в изысканных позах. Всё здесь дышало уютом: воздух был тёплым и чуть пряным от благовоний, полы — безупречно чистыми, а свет — мягким и рассеянным. Казалось, это вовсе не храм, а тайное пристанище куртизанок, место соблазнов и запретных удовольствий.

— Няня, — тихо спросила я, медленно оглядываясь по сторонам и пытаясь осмыслить увиденное, — что это за храм?

— Что‑то вроде лечебницы, милая, — негромко ответила няня, и в её голосе мне почудилась едва заметная усмешка.

В этот момент нам навстречу из глубины зала вышла женщина, которая совсем не походила на лекаря. Её полупрозрачная одежда едва прикрывала тело, струясь лёгкими складками при каждом движении. Она ступала по холодным каменным плитам храма босиком, и с каждым шагом едва слышно звенели колокольчики на браслете, обвивавшем её лодыжку.

Распущенные волосы волнами ниспадали на голые плечи. Её взгляд был спокойным, почти отстранённым, но в нём таилась какая‑то древняя, почти мистическая сила. Даже для меня, человека с сознанием XXI века, её образ казался одновременно обольстительно притягательным и зловещим.

— Тянгоу, няня, — мелодично проговорила женщина, склонив голову набок. — Каким ветром вас сюда занесло? Тянгоу, ты скинула с себя проклятье? Смотрю, ты стала ещё краше. Дефин, наверно, сходит с ума от желания, видя тебя?

— Ху‑сянь, она потеряла память, — резко оборвала её няня. — Не спрашивай её. Мы хотим погостить у тебя немного и потом уйдём.

— Да… понимаю, — протянула Ху‑сянь с хитрой улыбкой. — Это не быстрый разговор. Но вы мне всё, всё расскажете, — она со смешком взяла меня за руки, её пальцы были холодными, почти ледяными, и повела в зал. — Мы с тобой в некотором роде родственницы, — снова смешок, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Что это за храм? — повторила я, пытаясь высвободить руки.

— Я могу лечить, — медленно произнесла Ху‑сянь, её голос звучал гипнотически. — Но только мужчин и только молодых. Тех, от кого уже отказались остальные лекари. Понимаешь? Нет?..

Ху‑сянь выделила нам комнаты и ушла, сетуя:

— Дела… дела…

Мы пробыли в её храме около недели.

Она посмеивалась надо мной — тихо, вкрадчиво, почти неслышно, — и в этом смехе не было открытой злобы или желания задеть. Но от каждого её приглушённого смешка у меня по спине пробегал ледяной озноб, а волосы на затылке невольно вставали дыбом, от неясной опасности.

Однажды я стала свидетельницей странного зрелища: к ней на носилках принесли израненного мужчину — его тело было покрыто кровоточащими ранами, одежда пропиталась кровью. Жрица, несмотря на хрупкость своих рук, подняла его, словно младенца, бережно, почти нежно, и отнесла в тёмное подземелье храма.

Я застыла на месте, сердце забилось чаще. Тревога сковала грудь: что она собирается с ним сделать?

Той же ночью, ведомая страхом и любопытством, я пробралась в подвал. В полутьме мерцали свечи, отбрасывая дрожащие блики на каменные стены.

За тяжёлыми красными занавесками, едва скрывающими происходящее, я увидела их: жрица склонилась над мужчиной, её губы касались его кожи. Их одежда валялась на полу неровной кучей, будто была сброшена в порыве внезапной страсти.

Тени на потолке переплетались в причудливом танце, напоминая живых существ, а стоны мужчины, тихие, но отчётливые, эхом отдавались в узких коридорах подземелья, заставляя кровь стынуть в жилах.

Внутри меня что‑то дрогнуло — лиса, дремавшая где‑то глубоко, вдруг встрепенулась, забеспокоилась. Перед глазами вспыхнули чужие воспоминания: белая мужская спина, изгибающаяся в полумраке, чёрный водопад волос, рассыпавшийся по плечам, воспалённые губы, шепчущие что‑то неразборчивое. Я не хотела этого видеть — эти образы не принадлежали моей жизни, они были чужими, навязчивыми, словно вторгшиеся без спроса гости.

Зажимая уши руками, чтобы заглушить тяжёлые вздохи и рвущиеся наружу видения, я бросилась прочь. Запах, висевший в воздухе — терпкий, дурманящий, смешанный с воском и чем‑то ещё, первобытным, — заставлял лису внутри меня метаться, сходить с ума от тревоги и возбуждения одновременно.

Спустя несколько дней тот мужчина покинул храм на своих ногах. Он шёл ровно, уверенно, даже слегка покачиваясь в такт шагам, как будто не он лежал израненный всего несколько суток назад.

Его взгляд был пустым, отрешённым, а на губах играла странная, почти блаженная улыбка — будто он забыл всё, что с ним произошло, или, напротив, узнал нечто такое, что навсегда изменило его.

Когда няня, убедилась, что за нами нет погони, я, едва сдерживая волнение, смогла её уговорить пойти в город — что бы снять или купить дом. Город раскинулся всего в нескольких ли от храма Надежды, словно спрятавшись за пологими холмами.

Его население насчитывало около 20 тысяч душ, а жизнь здесь текла в ритме приливов и отливов: море, сверкающее на горизонте, кормило горожан, и почти каждая семья так или иначе была связана с рыбацким промыслом. Солёный ветер доносил крики чаек и скрип старых лодок, а узкие улочки пахли водорослями и свежей рыбой.

Поздним вечером, стоя перед тусклым зеркалом в своей роскошной комнате, я нервно крутила в руках странную маску. Её гладкая поверхность казалась почти живой — будто она дышала в моих пальцах. Страх сковывал сердце: мне чудилось, что маска наблюдает за мной, ждёт, когда я надену её. Собравшись с духом, я осторожно приложила её к лицу… и замерла.

Из зеркала на меня смотрела не Тингоу — та, кем я притворялась, — а я настоящая: девушка из будущего, затерявшаяся в чужом теле. Только глаза изменились — стали тёмно‑карими, глубокими, словно бездонные колодцы памяти.

Я быстро переоделась в простое платье, какое носили местные барышни, — с узкой лентой на груди и скромной вышивкой по рукавам. Получилось неожиданно мило: перед зеркалом стояла хорошенькая молодая девушка, ничем не выделяющаяся среди прочих.

Я рассмеялась, закружилась по комнате, чувствуя, как сердце наполняется радостью: теперь меня никто не узнает, не найдёт, не схватит! Села у зеркала и, всё ещё улыбаясь, начала аккуратно подводить брови…

Внезапно мир перед глазами качнулся, поплыл, словно отражение в потревожённой воде. Я вздрогнула, подняла взгляд — и замерла. Из зеркала на меня смотрело совсем другое лицо: молодая женщина с бледными щеками и заплаканными глазами.

Тушь растеклась тёмными разводами у уголков глаз, а пальцы, сжатые в маленькие кулачки, судорожно мяли ткань платья у груди. Меня затошнило, голова закружилась, и на мгновение показалось, что я вот‑вот упаду в обморок.

— Кто ты? — прошептала я, едва шевеля губами.

Женщина в зеркале покачала головой, устало прикрыв веки. Её плечи дрожали от беззвучных рыданий.

— Почему ты плачешь? — мой голос дрожал, но я не могла отвести взгляд.

Её брови нахмурились, в глазах вспыхнули обида и злость.

— Тебя кто‑то обидел? Мужчина? — выдохнула я.

Девушка медленно качнула головой в знак согласия, и по её щеке скатилась новая слеза.

— Я могу тебе помочь? — я протянула руку к зеркалу, словно пытаясь коснуться её.

Она замерла, задумалась на мгновение… а затем вдруг исчезла. Резко, без предупреждения. Из зеркала снова смотрела я — с аккуратно подведёнными бровями и абсолютно нетронутым макияжем. Тошнота отступила, головокружение прошло, будто и не было этого жуткого видения.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошла няня. Она остановилась на пороге, внимательно оглядела меня с головы до ног и мягко улыбнулась.

— Тебе не нужен макияж, моя девонька, — тихо сказала она. — Это лицо… свежо, как белый нефрит, и невинно, как лик святой девы.

— Няня, — я повернулась к ней, и голос мой дрогнул от нетерпения, — скажи мне, откуда эта маска? Где ты её взяла? Кто был её хозяйкой до меня?

— Кошечка моя, — няня ласково погладила меня по плечу, — да прямо здесь и взяла, в подземельях дворца под нами.

Она прошла к креслу и опустилась в него, сложив руки на коленях, словно собираясь рассказывать мне сказку на ночь.

— Когда‑то этот дворец принадлежал богине воды, — начала она, и её голос зазвучал тише, таинственнее. — Сначала она была всего лишь духом, но возвысилась и ступила на плиты дворца бессмертных. Душа её не ведала ни греха, ни порока. Там она полюбила бессмертного и вышла за него замуж. И, кажется, он даже любил её… но однажды она узнала о нём что‑то страшное. Он заточил её в Подземный дворец, лишив всех сил. Тяжело раненая, она прожила там несколько веков, скитаясь по пустым комнатам, плача и стеная в одиночестве. А потом… просто исчезла. Никто не знает куда и как. Скорее всего, она умерла.

— Ты была в том дворце? — я подалась вперёд, затаив дыхание.

— Да, — кивнула няня. — Если хочешь, я отведу тебя туда. После того, как вернемся из города.

Глава 5 Подземный дворец

Во дворце Повелителя демонов царил хаос. Ещё недавно величественная Чёрная башня, вознёсшаяся над уединённым островом посреди озера, вместе с самим островом бесследно погрузилась в тёмную пучину.

Вода вокруг вскипела, а из глубин озера пробудился раньше положенного срока Дзяолун — древний дракон‑крокодил. Его оглушительный рёв сотрясал стены дворца, заставляя камни вибрировать, а слуг — в ужасе прижиматься к стенам.

Генералам Повелителя пришлось объединить силы и наложить мощные заклинания, чтобы усмирить разбушевавшееся чудовище.

Что гораздо хуже, пропала Тяньгоу и вместе с ней исчезла её няня.

«Старая корга точно бы не умерла, — мрачно подумал Повелитель, — а значит, Тяньгоу сбежала».

Хоть он и говорил ей однажды, что она свободна, исчезновение он воспринял именно как побег — как удар в спину, как предательство, которого не ждал.

Измученный тревожными мыслями о Тяньгоу, которые не давали ему покоя ни днём, ни ночью, Повелитель демонов вышел к нежданным гостям в крайне раздражённом состоянии.

Его глаза метали молнии, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки — казалось, ещё мгновение, и он обрушит свой гнев на первого, кто осмелится заговорить. Воздух вокруг него дрожал от сдерживаемой магической силы, а тени на стенах извивались, словно живые.

Перед ним стояли двое небожителей. Первый — Мин Тао — обладал бесстрастным, холодным, породистым лицом, черты которого словно были высечены из мрамора.

Его взгляд был отстранённым и пронизывающим, а осанка — безупречно прямой, выдавая в нём представителя древнего и могущественного рода. От него веяло ледяным спокойствием и непререкаемым авторитетом.

Второго небожителя, напротив, отличала яркая, живая натура. Ра Ми излучал тепло и дружелюбие: в его глазах плясали искорки смеха, а в улыбке читалась неподдельная теплота, словно он был готов в любой момент рассмеяться или рассказать забавную историю.

Его одежда была украшена лёгкими узорами, напоминающими облака, в отличие от строгого одеяния Мин Тао.

Ра Ми почтительно поклонился Повелителю, слегка склонив голову и разведя руки в жесте искреннего уважения. — Великий Повелитель, — произнёс он мягким, но уверенным голосом, — я — Ра Ми, посланник Небес. Я прибыл сюда по воле Небесного императора. Моё сердце исполнено надежды встретиться с Тяньгоу. Император просит передать ей послание и умоляет вернуться к бессмертным.

Повелитель демонов резко выпрямился, его лицо исказилось от гнева. — Тяньгоу пропала! — прорычал он, и его голос эхом разнёсся по залу, заставляя пламя в факелах на мгновение дрогнуть. — Пропала без следа, и я пока не знаю, где её искать. Ваши просьбы сейчас неуместны!

— А когда найдётся? Они будут уместны? — холодно спросил Мин Тао, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь.

— Вы что, думаете, что после тех событий, когда её гнали как дичь, она вернётся к вам? Серьёзно? — с горечью и яростью бросил Повелитель.

— Дичь? — брови Мин Тао едва заметно приподнялись. — Она обернулась Псицей и разнесла всё царство бессмертных! Ещё столетие мы отстраивали его заново!

— Император осознаёт свою ошибку и хочет лично принести извинения и всё ей компенсировать, — мягко, но настойчиво вмешался в разговор Ра Ми, пытаясь сгладить нарастающее напряжение.

— Или у Повелителя демонов есть свои планы? Относительно Лисицы? — снова заговорил Мин Тао, пристально глядя на собеседника. — Не потому ли она сбежала?

— А если так, то что? Вы против? — Повелитель сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него затрещал от магии.

Мин Тао многозначительно улыбнулся — это была едва заметная, тонкая улыбка, в которой читалось больше угрозы, чем дружелюбия.

— Мы поможем вам в поисках Тяньгоу, — произнёс он. — Небеса не могут остаться в стороне, когда речь идёт о судьбе столь важной персоны.

Рано утром, еще раньше чем солнце, я встала, что бы идти в город. Нас провожала Ху-сянь, и судя по сввоему бодрому виду, она еще даже не ложилась.

—Тянгоу, дорогая, я все равно не понимаю отчего ты бежишь от своих мужчин. Зачем эти лишения? — она замолкла ожидая ответа, — ну, хорошо. Я не буду лезть в твои дела, но помни, что я всегда тебе помогу.

И едва солнце позолотило небосвод, не прощаясь с жрицей, мы пошли по узкой виляющей между камней, дороге.

Дорога не была простой, и няня могла бы просто перенести меня, но я запретила, Нас мог увидеть травник, что бродит по горным тропам в поисках редких целебных трав, или одинокий монах из дальнего скита, спускающийся к долине за припасами.

Один случайный взгляд, пара неосторожных слов — и по округе пойдут слухи. А слухи, словно круги на воде, расходятся быстро: они могут натолкнуть преследователей на наш след, дать им ниточку, за которую они ухватятся и потянут, пока не выйдут прямо к нам.

В город мы пришли в полдень.

Солнце пекло немилосердно: лето было в разгаре, и раскалённый воздух дрожал над камнями мостовой, словно прозрачная вуаль. Тени от домов и арок были узки и черны, будто вырезаны ножом. Мы остановились на мгновение у старых ворот, переводя дух и вглядываясь в суету улиц.

Лавочники прятались под навесами, даже не пытаясь нахваливать товар — лишь лениво обмахивались широкими соломенными веерами да перебрасывались парой слов с соседями. Над прилавками с фруктами дрожали стаи мух, а вяленая рыба на крюках казалась совсем высохшей под беспощадными лучами.

Где‑то вдали слышался стук кузнечного молота, а из харчевни доносился запах жареного лука и свежего хлеба — но даже он не мог пробудить аппетита в такой зной. Люди передвигались неторопливо, опустив головы, прикрывая лица широкими шляпами или краями плащей. Няня быстро нашла посредника и тот повел показывать нам дома.

Для нас подходили четыре дома. Сэхеюань ( четыре дома объединенных общим внутренним двором). Один из них почти в центре города раньше принадлежал купеческой семье. Мне он не понравился., хоть и был крепким.

Второй на западной окраине, был слишком старым. А вот третий и четвертый меня заинтересовали. Третий был совсем небольшим и очень уютным: в его саду всё ещё цвели цветы, и там был небольшой прудик. По краям пруда росли ирисы и кувшинки, а над водой склонялись ветви старой ивы, шелестящие на ветру. Тропинки в саду были выложены гладкими камнями, между которыми пробивалась мягкая трава.

Четвёртый же продавался совсем за бесценок, но был очень необычным. Он стоял в низине, откуда с гор стекала вода. Дома стояли высоко на каменных сваях, а весь довольно большой двор пересекали каменные мостики через узкие каналы, вырытые в земле. Они образовывали какую‑то сложную фигуру, в значении которой я пока не могла разобраться — возможно, это была формация.

Присмотревшись, я заметила, что каналы повторяют очертания созвездия, известного в древних легендах как «Путь Водяного Дракона»: каждый изгиб и поворот был продуман до мелочей, а мостики соединяли ключевые точки узора, словно мосты между звёздами.

Сами дома были богатыми: внутри стены, обитые красным деревом, с тонкой резьбой в виде волн и облаков. Вдоль стен стояли старинные шкафы с инкрустацией, а на полу лежали тяжёлые ковры с выцветшими узорами — когда‑то они были ярко‑алыми и золотыми, но теперь приобрели мягкий, дымчатый оттенок времени.

От прежних хозяев даже осталась вся обстановка: низкие столики с лакированной поверхностью, бронзовые светильники с резными абажурами, которые отбрасывали на стены причудливые тени, и длинные скамьи с подушками, расшитыми шёлковыми нитями. В одном из залов я заметила древний гонг — его поверхность потемнела, но на ней ещё можно было разглядеть выгравированные символы, напоминающие письмена.

Посредник рассказал, что дом когда‑то принадлежал великому клану, чьи предки веками хранили секреты целебных трав и искусства гармонии с природой. Но буквально за год неизвестная хворь выкосила всю семью — люди говорили, что болезнь пришла с ветром, принёсшим странный запах сухих цветов, и уже через несколько недель в доме не осталось ни одного живого обитателя. Дом боялись покупать и даже просто заходить в него, считая, что их постигнет та же участь. По ночам, по слухам, в окнах мелькали тени, а из каналов доносились тихие всплески, будто кто‑то невидимый ходил по их дну.

Я же влюбилась в него: в гунши, обвитые лианами, в маленький павильон на миниатюрном острове, куда вела каменная извилистая дорожка. Павильон был построен из тёмного дерева с крышей, покрытой черепицей цвета мха.

Внутри на полу лежал циновку, а в углу стояла каменная чаша для благовоний, в которой ещё сохранился слабый аромат сандала. Вокруг острова плавали золотые карпы, а над водой витал лёгкий запах цветущих лотосов.

Я стояла на мостике, смотрела на эту картину и понимала: несмотря на все слухи, это место не пугало меня — оно манило, словно хранило в себе забытую сказку, ждущую, чтобы её снова рассказали. Даже несмотря на то, что из глубины поместья, я чувствовала чей - то взгляд, от которого по моей спине бежали мурашки.

К ночи мы были уже в храме. Разогретая дневным солнцем, я решила искупаться. Недалеко от храма, окружённый горными хребтами, струился небольшой водопад, образуя у подножия маленькое озеро. Воздух здесь был пропитан свежестью и влагой, а шум падающей воды успокаивал и манил к себе.

Сумерки уже опустились на землю, но яркая полная луна светила так яростно, будто хотела прогнать не только мрак, а саму тень сомнения.

Её серебристый свет ложился на скалы и деревья, превращая знакомый пейзаж в зачарованную, но чужую страну — в место, где каждый блик казался взглядом, а тишина звенела от напряжения.

Взяв с собой фонарь на изогнутой ручке — старинный, с тусклым тёплым светом, пробивающимся сквозь узорчатые прорези, словно сквозь решётки сна, — я прокралась к водопаду.

Холодный воздух цеплялся за кожу, обещая опасность, но я упрямо шла вперёд, будто сама искала этой грани между страхом и свободой.

Скинув одежду, я на мгновение замерла, чувствуя, как ночной холод скользит по плечам, а потом, сделав глубокий вдох, погрузилась в воду.

Вода оказалась неожиданно тёплой, будто хранила в себе дневной жар, и всё же у водопада чувствовалась лёгкая, почти хищная прохлада — она касалась кожи, как осторожное предупреждение.

Я лежала на воде, едва шевеля ногами, чтобы держаться на плаву, и любовалась игрой лунных бликов на поверхности.

Они дрожали, сплетались и распадались, и в этих узорах мне чудились лица, шёпоты, забытые имена. Вокруг царила такая безмятежность, что я словно выпала из времени, растворилась в этой серебряной тишине. И потому не сразу услышала, что я тут не одна.

Порыв ветра ударил по воде, взметнув брызги, и это был не обычный ночной бриз — он нёс в себе тяжесть крыльев, силу, которая не принадлежала этому миру. Я встала ногами на дно и притаилась за камнем, чувствуя, как ледяная вода вдруг стала казаться спасением, укрытием.

С неба спускалась огромная птица. Её крылья, широкие и тёмные, заслонили на миг луну, и мир погрузился в мгновенную, оглушающую тьму. А затем она плавно опустилась у кромки воды.

Я мгновенно узнала её: это был Дафен — тот, чей образ я видела в гробнице. Его темный, наполненный тьмой силуэт, т ожил перед моими глазами, и от этого узнавания по коже пробежал не холод, а обжигающий ток.

Размахивая сильными крыльями, он опустился на землю, принимая человеческий облик. Перья растворились в воздухе, тело изменилось, и вот уже на берегу стоял мужчина.

Какое‑то время он лежал на земле, переводя дух, тяжело дыша, будто после долгого перелёта сквозь саму вечность. Затем поднялся, провёл рукой по волосам, стряхивая остатки полёта, и спустился к воде.

Сидя за камнем, я молила провидение, чтобы он не заметил меня. Хоть я и была в маске, он мог просто прибить меня, как букашку, проходя мимо.

Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на весь лес, и каждый удар отзывался в воде, выдавая меня.

В образе человека он выглядел достаточно привлекательно, чтобы я залюбовалась им вопреки страху — и именно это пугало больше всего. Высокий, с развитой мускулатурой, длинными белыми волосами, ниспадающими почти до пояса, и красивыми, но хищными чертами лица.

Его глаза, тёмные и пронзительные, скользили по воде, словно он что‑то искал — или кого‑то. В них не было любопытства, а была холодная, расчётливая сосредоточенность, от которой хотелось сжаться и одновременно шагнуть ближе, чтобы проверить, сможет ли эта сталь сломаться.

— Не насмотрелась? — внезапно спросил он, и голос его прозвучал низко и властно, эхом отдаваясь в тишине, будто сам воздух был ему послушен.

В панике я схватила свисавший с камня край платья, стянула его в воду и быстро оделась, дрожащими руками пытаясь привести себя в порядок. Ткань липла к мокрой коже, мешала, душила.

Взлетев от страха над водой — буквально, едва касаясь поверхности, — я помчалась прочь, но была отброшена сильным порывом ветра обратно, будто невидимая рука схватила меня за плечи и швырнула назад, напоминая, кто здесь хозяин.

— Не так быстро, — смеялся он, держа меня за мокрый подол платья. Ткань натянулась, грозя порваться, и в этом натяжении чувствовалась вся его сила — и моё бессилие. — Что это за местность?

— Рядом находится Уджень, — ответила я, стараясь не паниковать и выровнять дыхание. Голос дрожал, но я старалась говорить чётко, будто твёрдость слов могла стать щитом.

Он рывком потянул на себя моё платье, и я тут же оказалась схваченной его руками. Хватка была железной, но не грубой — он держал меня так, будто оценивал, изучая, взвешивая каждую деталь: дрожь, запах, тепло кожи. В этом прикосновении не было страсти, но была одержимость знанием, желанием понять, что скрывается за маской и страхом.

И вот тут меня накрыло — не просто страх, а острая, колючая смесь ужаса и чего‑то ещё, чего я боялась назвать даже про себя. Страх сжимал горло, заставлял хотеть исчезнуть, раствориться в воде, стать тенью.

Но одновременно с этим внутри вспыхивало странное, упрямое любопытство: каково это — оказаться так близко к чему‑то настолько могущественному и дикому? Хотелось вырваться, но ещё сильнее хотелось понять: а что будет, если я не стану вырываться? Если просто посмотрю ему в глаза и позволю этому мгновению длиться чуть дольше?

Эта двойственность пугала даже больше, чем его сила. Я чувствовала, как моё тело предаёт меня: сердце колотилось не только от ужаса, но и от какого‑то лихорадочного восторга, а кожа горела там, где его пальцы касались ткани.

— А ты кто такая? Хотя… неважно.

Он отпустил меня, отступил на шаг, окинул взглядом с ног до головы, и на мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнуло узнавание, словно я все таки напомнила ему ту, к кому он так спешил.

Но он лишь усмехнулся, вышел на берег и снова обернулся шестикрылой птицей. Перья вспыхнули в лунном свете, крылья расправились, и он поднялся в небо. Всего миг — и его уже не было на горизонте, лишь далёкий гул ветра напоминал о его присутствии, будто мир ещё не успел поверить, что он ушёл.

Я помчалась в храм так быстро, как обычный человек бы не смог: кажется, от испуга пробудилась моя сила. Ноги едва касались земли, деревья мелькали по сторонам, а дыхание вырывалось короткими, резкими толчками. Вбежав в храм, я нашла Няню — она сидела у очага, помешивая что‑то в котелке, и от запаха трав сразу стало чуть спокойнее. Я, задыхаясь, рассказала ей о нашей встрече.

— Может, Дафен и не узнал тебя сразу, но потом до него дойдёт. Он почует тебя, как зверь. Нам надо спрятаться, милая, — сказала она, и в её голосе прозвучала тревога, которую она обычно старалась скрывать.

— Эй, глупая ведьма, — внезапно раздалось из её кармана, — идите в Подземный дворец и переждите там.

Глава 6 Небесный дворец

Глубоко под толщами горных пород, там, куда никогда не достигал солнечный свет, раскинулся дворец — величественный и гнетущий, словно воплощение древней тайны.

Он будто не был возведён, а вырос из самой земли: его стены сложены из тёмного, почти чёрного мрамора, пронизанного прожилками бирюзы и аквамарина — будто застывшие струи воды, навеки запечатлённые в камне.

К дворцу вели извилистые туннели, покрытые каплями влаги, мерцающими в призрачном полумраке.

Моё сознание раздваивалось: всё казалось смутно знакомым, будто чьи‑то чужие воспоминания наложились на мои собственные. Мне чудилось, что слёзы самой богини просачиваются сквозь камень, оставляя на стенах холодные следы вековой печали.

У входа возвышались массивные ворота из потускневшего серебра, украшенные рельефами волн, бурь и спокойных озёр. Когда‑то руны на них светились, храня заклинания защиты, — но теперь они безмолвны. Я это помнила.

Коридоры дворца — длинные и низкие, с тяжёлыми сводами, которые подпирают колонны, высеченные в форме водяных столбов, застывших в вечном движении.

Пол выложен мозаикой из полудрагоценных камней — агата, опала, лунного камня. Они складываются в картины морских глубин, затонувших городов и небесных созвездий, видимых лишь с поверхности воды, где небо встречается с морем.

В центре дворца — огромный зал. Его купол напоминает перевёрнутую чашу, а в самом сердце зала — глубокий бассейн, когда‑то полный живой воды, дававшей силу. Теперь он почти пуст, и лишь на дне мерцает тонкая плёнка, словно память о былом могуществе.

Стены зала украшены фресками, на которых запечатлены времена, когда богиня правила стихией: штормы по её воле, реки, меняющие русла, дожди, оживляющие землю. Но краски поблекли, местами осыпались, оставив пустые участки, похожие на раны, нанесённые временем.

Воздух здесь влажный и холодный, пропитан запахом соли, тины и чего‑то неуловимо древнего — будто сама вечность осела здесь пылью веков. Слышен постоянный звук — негромкий плеск воды, будто сама стихия шепчет что‑то, пытаясь достучаться до своей повелительницы, напомнить о забытом.

Чужая память вела меня, словно невидимая нить, прямо к трону в глубине зала. Он был высечен из цельного куска голубого нефрита, покрытого инеем, — словно замёрзший водопад, застывший в момент падения.

На нём, сгорбившись, сидела богиня. Её некогда струящиеся волосы теперь тусклы и спутанны, платье из тончайшей водяной ткани почти растворилось, оставив лишь фрагменты, мерцающие, как иней.

Она была мертва уже целую вечность — но не рассыпалась золотистым туманом, как это бывает с богами и небожителями. В ней ещё теплилась сила — совсем чуть‑чуть, маленькая искра, дрожащая в холодной тишине.

Я подошла к ней и взяла за тонкую, прозрачную руку. Маска на моём лице треснула и осыпалась кусками на пол, а искра силы, что веками сохраняла тело богини, взлетела и впиталась в мой лоб. Моё сознание перестало существовать.

«Путь воды — не в сопротивлении, а в принятии. Она течёт туда, куда ведёт судьба, обходит преграды и в конце концов достигает океана»(1)

Я была каплей — крошечной, сверкающей, словно осколок звезды, упавший с небес, — и морем — бескрайним, дышащим мощью, чьи волны шептали вековые тайны.

Ручьём, бегущим с горных вершин, звенящим, как серебряная нить среди скал, и лужей, хранящей отражение заката — алого, как пылающее сердце, в котором тонули последние лучи солнца.

Я падала дождём, оживляя землю, каждая капля несла пробуждение: травы тянулись вверх, цветы раскрывали лепестки навстречу свежести, а корни деревьев жадно впитывали дары неба. И туманом поднималась к небу, невесомая и свободная, — призрачной пеленой окутывала рощи, прятала тропы, превращала мир в загадочную сказку, где деревья казались великанами, а звуки — приглушёнными шёпотами.

Я ревела водопадом, бросаясь в пропасть с грохотом и пеной, разбиваясь о камни в мириады радужных брызг, и покоилась озером, гладким, как стекло, в котором тонули звёзды, мерцая, будто далёкие светлячки, затерянные в глубине ночи.

Во мне — все состояния воды, все её настроения, вся её бесконечная жизнь. Я — инея узор на оконном стекле, хрупкий, как мечта, и бурлящий гейзер, вырывающийся из недр земли с горячим дыханием древности.

Я — снежная лавина, с громовым раскатом несущаяся по склонам, и роса, жемчужными бусинами украшающая утренние травы. Я — замёрзшая река, скованная зимним сном, и весенний поток, сметающий льдины в радостном танце пробуждения.

Во мне живёт дыхание облаков и сила океанских течений, тишина замёрзших озёр и неукротимая энергия цунами. Я — вечная странница, меняющая облики, но остающаяся собой: вода, дарующая жизнь, стирающая границы, соединяющая миры.

Такой я была — пока не осознала себя.

Дафен торопился. Мыслями он уже был у ворот Чёрной башни, когда внезапно ощутил укол сомнения — неясного, тревожного, будто тень скользнула по краю сознания.

Он не понимал его причины, но невольно сбросил скорость, кружа над равниной, словно пытаясь уловить неуловимое. Сомнения настойчиво стучали в висках, пока в какой‑то миг что‑то в его мозгу не щёлкнуло — и он понял.

Девушка у водопада и была его лисица. Как он сразу не распознал этот запах — терпкий, волнующий, сотканный из силы и страсти? Запах, который мог принадлежать лишь одной: его названной сестре, Тянгоу.

Заклекотав так грозно, что с деревьев внизу осыпались листья, Дафен стремительно развернулся — настолько резко, что запутался в своих шести крыльях и с глухим стуком рухнул на землю.

Он не удивился. Тянгоу всегда стремилась сбежать от него, сбрасывая его опеку со своих плеч, как старую шубу. Но всё равно был возмущён до глубины души: они не виделись несколько сотен лет!

И вот она, едва очнувшись от проклятья, уже ускользнула в Срединный Диск. Повелитель демонов обещал присматривать за ней — и Дафен твёрдо решил, что позже непременно поговорит с ним об этом.

У водопада Тянгоу уже не было. Словно зверь, он припал к земле, жадно нюхая камни в поисках её следа. Тот вёл его в храм Надежды — место, которое Дафену сразу не понравилось.

Пошёл дождь — стеной, сплошной пеленой, скрывающей мир за серебристой завесой. Капли стучали по камням, смешиваясь с дыханием Дафена, пока он всматривался в сумрак храма.

Навстречу ему вышла Ху‑Сянь. Оранжевый шёлк обтекал её бёдра, словно живой, а над головой покачивался красный зонтик, укрывая от дождя. В изящной руке она держала трубку, от которой поднимался дымок — дурманящий, горький, с нотками сандала и чего‑то запретного.

— Дафен… — её голос звучал мягко, почти напевно, — я знала, что в итоге ты придёшь сюда. Тысячелетия в погоне за Тянгоу — ты ещё не устал? Пойдём со мной. Я покормлю тебя, налью вина, помассирую плечи. Тебе надо передохнуть и сбросить напряжение, прежде чем снова выслеживать свою лисицу…

Дафен сжал когти, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Пытаешься тянуть время для неё, Ху‑Сянь? — его голос прозвучал низко и угрожающе. Если я отвечу на твои… заигрывания согласием, то проведу здесь достаточно долго, чтобы вообще забыть, кто я. Такой твой план?

Ху‑Сянь лишь рассмеялась, обмахиваясь веером. — Может, это того стоит? — спросила она, и в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли насмешка, то ли искренняя забота. Дафен шагнул вперёд, нависая над ней.

— Где Тянгоу? — произнёс он, чеканя каждое слово. — И не медли, иначе я разнесу здесь всё.

Дэфин не понимал, зачем Тяньгоу прилагает столько усилий, чтобы сбежать от него. Ху‑Сянь говорила, что из‑за проклятия она сильно изменилась, многое забыла… Может, старая нянька наговорила ей чего‑то — и теперь Тяньгоу бежит от него, как от чумы? Или во всём виноват Повелитель?

Зачем она мчится по этому мрачному могильнику, в который давно превратился дворец богини воды?

Он догнал Тяньгоу у пустого трона. Не успел Дэфин и слова сказать, как ослепительный белый свет заполнил пространство.

Тянгоу

Я осознала себя стоящей на воде. Она тянулась до самого горизонта и там, вдали, сливалась с небом в единую лазурную грань. Тишина была абсолютной — лишь дыхание ветра и едва уловимый шёпот волн.

Затем я услышала голос богини. Он, казалось, звучал отовсюду — и в то же время внутри меня: — Ты хотела помочь мне, прекрасная Тяньгоу? Сейчас ты — это я. Закончи мою жизнь по‑другому. Отомсти за меня.

— А если я не смогу? — выдохнула я, чувствуя, как сердце сжалось от тревоги.

— Если потерпишь поражение, вернёшься к исходной точке и начнёшь сначала. Только когда ты завершишь миссию, маска вернёт свою целостность — и ты сможешь вернуться.

Передо мной закрутился калейдоскоп воспоминаний. Вот я ступаю на лестницу, ведущую в небо, к небожителям. Каждый шаг по ней — принятие своей судьбы. Каждый вздох — клятва верности пути, который я выбрала.

Вот я кланяюсь Небесному императору. Я счастлива. Всё вокруг такое прекрасное: сияющие дворцы, мудрые лица, изысканные одежды. Все вокруг такие красивые и умные. Особенно он — Мин Тау.

Его красота казалась творением вечных льдов: безупречная, холодная, отстранённая. Он не смотрел на других женщин, жил отшельником в своём дворце, погружённый в книги и искусства. Но ко мне… он, кажется, был благосклонен.

Я замечала, как он провожает меня взглядом. Несколько раз на подоконнике я находила цветы и изящные безделушки — маленькие знаки внимания, которые будили во мне робкую надежду.

Через год я вошла в его дворец женой. Мне казалось, что я смогу растопить его ледяное сердце… Но я ошибалась. У него его не было вообще.

Его дворец хранил страшные тайны, а я оказалась лишь досадной помехой, от которой он в итоге избавился.

Воспоминания померкли, и я увидела себя в ярко‑красном свадебном платье, в окружении служанок и гостей. Я стояла перед парадным входом во дворец, а в дверях меня ждал… в свадебном платье — Давен.

Я замерла перед воротами. Сердце забилось чаще, мысли смешались. Что это — иллюзия? Ловушка? Или судьба, от которой не уйти?

Не раздумывая больше, я стремительно убежала прочь, растворилась в потоках воды. Там, мучимая сомнениями, я провела целую вечность — пока не смирилась и не вернулась обратно.

«Как здесь оказался Давен? — думала я, взмывая с гор водопадом. — Он когда‑то был небожителем?»

Нет, это невозможно. Давен всегда был свободен, не принимал никаких рамок и ограничений, которых было слишком много в мире бессмертных.

«Может, это его потомок? — размышляла я, покрывая собой склоны холмов. — Или он просто похож на Дафена?» — гадала я, ловя солнечные блики в чьём‑то пруду.

Но сколько бы я ни пряталась, мне нужно было возвращаться. Собравшись с мыслями, я вновь предстала перед небожителями. Небесный император был сердит, но простил мою трусость и сомнения.

Теперь предстояло самое сложное — идти к бывшему жениху и извиниться перед ним. Да, я изменила ход событий и не вышла за него замуж. Но отомстить я всё равно смогу. Надо лишь собрать доказательства его преступлений и передать их Императору.

Я боялась идти туда одна и взяла с собой богиню птиц — мою давнюю подругу. Эта богиня была довольно грозной, и связываться с ней никто не решался. Чем‑то она напоминала мне мою няню — хотя они были разными, как небо и земля.

Дафен Дафен не сразу осознал себя в новом теле и в другом времени. Мир вокруг казался размытым, словно он смотрел на него сквозь толщу мутной воды. На его сознание накладывалась воля другого человека — чужая, тяжёлая, подавляющая. Иногда она заглушала его полностью, превращая в безвольного наблюдателя, иногда — лишь путала мысли, заставляя сомневаться в собственных воспоминаниях и ощущениях.

Он смутно помнил, что должен сделать что‑то, чтобы вернуть контроль над собственным сознанием. Но детали ускользали: стоило ему сосредоточиться на этой мысли, как она рассыпалась на фрагменты, оставляя после себя лишь тревожное ощущение долга. Часто он был просто свидетелем действий того, второго. Тот, кто жил в нём, ходил, говорил, совершал какие‑то поступки — уверенно, будто имел полное право распоряжаться этим телом.

Иногда Дафен, подавленный чужой волей, засыпал, проваливаясь в беспамятство. В другие моменты он мог даже совершать какие‑то действия — но словно со стороны, не чувствуя полной связи с происходящим. Его руки двигались, ноги шли, но внутри он оставался отстранённым. Словно он был одержим. Или, может быть, этот человек был одержим Дафеном?

В редкие мгновения ясности он пытался собрать обрывки воспоминаний: далёкие голоса, обрывки фраз, смутные образы прошлого. Но каждый раз, когда он приближался к разгадке, чужая воля вновь накрывала его волной, стирая всё, что он успел уловить.

Тиньгоу

Я спала, когда в комнату величественно вошла Цзинвей, тут же приказав служанкам открыть окна и сорвать с них тяжёлые занавеси. Яркий солнечный свет затопил помещение, ослепляя и безжалостно вырывая меня из объятий сна. Я со стоном отвернулась, пытаясь укрыться от этого нестерпимого сияния.

— Нюйин, вставай, — голос Цзинвей звучал настойчиво, но без раздражения. — Ты сама просила сходить с тобой к Мин Тау. Когда ты сбежала со свадьбы, он совсем замкнулся в себе и никого не принимал. Думаешь, он разозлится на тебя?

Я села на подушках, ещё не до конца понимая, что происходит. Сонливость медленно отступала, уступая место смутным воспоминаниям. Я смутно помнила, что я — Нюйин, и что я сбежала со свадьбы с любимым человеком, нанеся ему душевную рану. Но в то же время меня охватывал необъяснимый страх, как только я начинала думать о нём. Почему? Память словно отказывалась давать ответ. И ещё я должна была что‑то сделать — что‑то очень важное, — но не могла вспомнить, что именно.

Собираясь, я действовала особенно тщательно, стараясь тянуть время. Каждое движение — поправить складки платья, выбрать украшение, уложить волосы — становилось попыткой ухватить ускользающие воспоминания. Но в памяти была дыра, глубокая и тёмная, поглотившая всё, что мне нужно было знать.

Внезапно, уголком глаза я заметила что‑то красное, мелькнувшее на руке. Я поднесла ладонь к глазам, но ничего не увидела. Тогда я посмотрела боковым зрением — и вот оно: тонкая, немного размытая красная нить обвивала моё запястье. Она тянулась вдаль, постепенно растворяясь в пространстве через несколько чи.

— Цзинвей, ты видишь это? — спросила я, показывая на нить. — Смотри, на моей руке, как будто красная нить.

Цзинвей на мгновение замерла, внимательно глядя на мою руку, а затем улыбнулась с загадочным видом:

— Если это красная нить, соединяющая судьбы, то никто, кроме тебя и избранного, её не увидит. Кажется, всё же Лунный старец соединил ваши судьбы. Как интересно… Кто же это? Не забудь мне сразу сказать, у кого увидишь на запястье такую же нить!

— Хорошо, Цзинвей, — ответила я рассеянно, уже через минуту выкинув это из головы. Мысли снова вернулись к предстоящему визиту.

И всё же, как я ни противилась в душе этой встрече, через один шичэнь я снова стояла у ворот Мин Тау.

Слуга провёл нас в сад, оставив наслаждаться видами цветов, и отправился за хозяином.

Мин Тау подошёл через несколько минут. Он шёл к нам неторопливо, и моё сердце забилось как загнанное. Невероятно красивый, высокий, с мощной фигурой, он казался воплощением силы и достоинства. Белые волосы, ниспадавшие на плечи, немного смягчали его дикость, придавая облику загадочность.

«Мин Тау», — думала я. Даже имя подходило ему: яркая волна, неукротимая и завораживающая. Я ждала нашей встречи с каким‑то болезненным напряжением, смешанным с трепетом.

После короткого поклона он, сохраняя равнодушное выражение лица, сел рядом на стул, обмахиваясь расписным веером.

Я извинилась, обвиняя себя в трусости и неготовности выходить замуж. Слова давались тяжело, каждое звучало как признание собственной слабости. Мин Тау, не проронив ни слова, молча встал, поклонился и ушёл.

Мои щёки горели от стыда и мыслей о том, что я, должно быть, тогда сошла с ума, раз так поступила. В груди что‑то сжималось — то ли сожаление, то ли предчувствие чего‑то нового, что ещё предстояло узнать.

Глава 7 Кровь на белых лепестках

Дни шли неспешно, тягуче, словно расплавленный мёд.

Я поздно вставала, а ложилась спать лишь тогда, когда тело, измождённое и опустошённое, отказывалось служить дальше.

Постоянное, немеркнущее солнце на землях небожителей давило на нервы, вызывало головную боль и ощущение, будто мир вокруг слишком ярок, слишком резок для моих глаз.

Меня часто навещали небожители: чаще всего — Цинвей, иногда — кто‑то ещё из её окружения. Среди гостей особенно выделялся Ра Ми. Он был по‑настоящему милым: с заразительной улыбкой, лёгким нравом и готовностью поддержать любую нашу затею.

Ра Ми с удовольствием играл с нами в маджонг, смеялся над шутками и умел создать атмосферу беззаботности. Со временем он начал приходить и без Цинвей — просто так, будто это было само собой разумеющимся.

Я пыталась убедить себя, что в этом нет ничего необычного: просто ещё один поклонник, очарованный мной. Но что‑то всё равно смущало. В его взгляде не было той искры, что обычно сопровождает романтический интерес, — только искренняя дружба и теплота. Это сбивало с толку.

Однажды, когда мы снова собрались вместе, Цинвей, не стесняясь, спросила его практически в лоб: — Ты зачастил к Нюйин. А твой лучший друг что об этом думает?

Я тут же вспомнила: Ра Ми был лучшим другом Мин Тау. И при этом ни разу не упомянул его в разговоре — ни случайно, ни намеренно.

— Я не спрашивал его об этом, да и давно не видел, — спокойно ответил Ра Ми, чуть пожав плечами. — Он не может меня ни в чём упрекнуть.

Я постаралась выбросить это из головы. Ра Ми был милым, но совершенно не привлекал меня как мужчина.

Однако после этого разговора сон не шёл. Мысли крутились в голове, как листья на ветру, и в конце концов я сдалась. В туманное утро, когда мир казался размытым и нереальным, я решила прогуляться. Я шла, не разбирая дороги, ведомая неясным порывом, и сама не заметила, как оказалась у сада, граничащего с владениями Мин Тау.

Туман окутывал всё вокруг, делая мир призрачным и зыбким, но странным образом обострял остальные чувства. Я ощущала пространство вокруг себя каждой клеточкой тела. И вдруг туман показал мне то, от чего кровь застыла в жилах: у самой границы сада лежал мужчина, истекающий кровью. Его стон, слабый и прерывистый, доносился до меня сквозь пелену тумана.

Он был совсем юным, почти мальчиком, и лежал, словно сломанная кукла, у кустов с османтусом. Всё его тело пересекали длинные резаные раны, тёмные на фоне бледной кожи.

Я бросилась к нему, но было уже поздно — он испустил последний вздох в тот момент, когда я опустилась рядом. Его глаза, ещё мгновение назад полные боли, остекленели, уставившись в небо.

Высыхающие на солнце капли тумана вдруг зашептали мне, предупреждая об опасности. Они с тревогой, передавали ощущение угрозы: существо, приближающееся ко мне, было смертельно опасно.

Я услышала шуршание кустов и увидела тень — она двигалась невозможно быстро, то появляясь, то исчезая в тумане.

— Беги, — шептали мне капли росы.

И я побежала. Тот, кто преследовал меня, не торопился: он то оказывался впереди, то уходил вбок, то нарочито отставал, явно наслаждаясь моей паникой.

Понимая, что преследователь играет со мной, я, разогнавшись, вслепую рванула вперёд — и сильно стукнулась о чьё‑то тело, повалив его на землю.

Звуки преследования стихли. Я открыла глаза и увидела перед собой глаза Мин Тау. Моё тело было так крепко прижато к нему, что я остро ощутила каждую деталь: тепло его кожи, биение сердца, неровное дыхание.

Положение было до неприличия близким — я лежала на нём, чувствовала его тело, видела его губы прямо перед собой. Смущение обожгло меня, кровь бросилась в лицо.

— Там, там, позади… Кто‑то преследовал меня, — лепетала я, пытаясь неловко слезть со своего бывшего жениха.

Мин Тау не сразу отпустил меня. На мгновение его руки задержались на моих плечах, будто он хотел что‑то сказать или удержать. Его взгляд на секунду стал пронзительным, словно он пытался прочесть в моих глазах правду о том, что произошло. Но затем он слегка отстранился и помог мне подняться.

— Успокойся, — его голос звучал ровно, почти холодно, но в нём проскальзывала нотка беспокойства. — Кто тебя преследовал?

Я обернулась, пытаясь разглядеть в тумане очертания того существа, но всё уже стихло. Лишь шелест листьев да редкие капли росы, падающие с ветвей, нарушали тишину.

— Я… не знаю, — призналась я, всё ещё дрожа. — Оно двигалось слишком быстро. Я слышала шуршание, видела тень… Оно играло со мной, Мин Тау. Словно наслаждалось страхом. Он нахмурился, окинув взглядом границу сада. Туман понемногу рассеивался, обнажая следы на влажной земле — странные, почти звериные отпечатки, которые резко обрывались у края кустов.

— Ты видела кого‑то ещё? — спросил он, внимательно изучая следы. Я вспомнила юношу у кустов османтуса. Его безжизненное тело, залитое кровью, и жуткую тишину, которая наступила после его последнего вздоха.

— Да, — тихо ответила я. — У границы сада… там был юноша. Он был тяжело ранен, а потом… умер прямо передо мной.

Мин Тау резко повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на тревогу, а может, и на что‑то большее — будто эта история затронула его глубже, чем он хотел показать. — Где именно? Покажи.

Мы осторожно двинулись вдоль границы сада. Туман уже почти рассеялся, и очертания кустов османтуса стали отчётливыми. Но когда мы подошли к тому месту, там не было ни тела, ни следов крови — только примятая трава и лепестки цветов, разбросанные по земле, будто кто‑то нарочно заметал следы.

— Его нет, — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Он был здесь, я точно помню!

Мин Тау присел, изучая землю. Затем поднял один лепесток османтуса и задумчиво провёл по нему пальцем.

— Это не просто случайность, — произнёс он. — Кто‑то или что‑то зачищает следы. И, похоже, оно знает, что ты видела. Я невольно вздрогнула, представив, что неведомая сила следит за мной.

— Что теперь? — спросила я почти шёпотом.

Он поднялся и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд его был твёрд, но в глубине таилась забота.

— Теперь ты будешь осторожнее. И… если почувствуешь опасность снова — иди прямо ко мне.

С этими словами он развернулся и направился вглубь своих владений, оставив меня одну посреди просыпающегося сада. Утреннее солнце уже начинало пробиваться сквозь остатки тумана, озаряя мир золотистым светом, но в моей душе всё ещё клубилась тьма, полная вопросов и тревожных предчувствий.

Несмотря на то, что произошло утром, я ощущала странный подъём сил. Мысль о том, что Мин Тау всё же испытывает ко мне какие‑то чувства, воодушевляла и согревала душу, словно луч солнца в хмурый день. И теперь у меня появился законный предлог встретиться с ним — предлог, который я не собиралась упускать.

В ближайший же день я отправилась туда, где накануне лежал раненый юноша. Но его тела уже не было.

Трава, примятая его телом, выпрямилась, будто ничего и не произошло. Единственное, что мне удалось найти, — нефрит с кисточкой. Камень мерцал в лучах солнца, переливаясь тонкими оттенками зелёного.

Я замерла, пытаясь вспомнить, где уже видела его. В памяти всплывали обрывки образов, но всё ускользало, как песок сквозь пальцы.

Неся свою находку Мин Тау, я радовалась вдвойне: теперь у меня был не только повод увидеть его, но и возможность задать вопросы. Сердце билось чуть быстрее обычного, а в груди разливалась странная смесь надежды и тревоги.

Я подошла к воротам дворца и вдруг увидела, что Мин Тау возвращается домой. Рядом с ним шёл Ра Ми — они увлечённо беседовали, о чём‑то спорили, жестикулируя. Я инстинктивно спряталась за кустом можжевельника, вдыхая терпкий хвойный аромат. Сама не знаю, зачем я это сделала — будто что‑то внутри подсказало: лучше не попадаться им на глаза.

И неизбежно услышала чужой разговор: — Ты уверен, что она ни о чём не догадывается? — голос Ра Ми звучал настороженно. — Сначала сомневался, но потом понял: это был просто женский каприз. У неё есть ко мне чувство. Я бы даже сказал, она влюблена в меня, как кошка, — Мин Тау усмехнулся, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок. — Что теперь? — Просто ждём, когда она сама придёт. Но всё равно продолжай следить. — Я украл её тень. Она не сможет пользоваться боевыми духовными навыками, — Ра Ми сделал паузу. — Но я потерял свой нефрит, когда гнал её вчера к тебе. Всё обыскал. — Это плохо. Тем более надо за ней следить.

Какое‑то время я стояла, застыв, не в силах осознать услышанное. Догадки, одна страшнее другой, настойчиво стучались в сознание, словно бой барабанов. Они говорили обо мне!

Ри Ми всё это время следил за мной по велению моего бывшего жениха. И это Ра Ми гнался за мной вчера — а значит, это он убил того юношу. И ещё Мин Тау уверен, что я увлечена им и сама приду к нему. Но что будет, когда я приду? Что они скрывают?

И тут в моё сознание, словно вор, прокралось воспоминание: эта жизнь — не моя. Мин Тао скрывает что‑то страшное, а я должна понять что — и доложить Небесному императору. Дрожащими руками я создала бумажного журавлика, вдохнула в него частицу своей духовной энергии и прошептала: — Если я не приду к тебе через два часа, Цинвей, бери небесную стражу и иди к Мин Тао.

Журавлик взмахнул крыльями и устремился в небо. А я, преисполненная гнева и решимости, направилась во дворец к жениху.

Во дворце было тихо. Меня даже не встретил слуга — здание казалось пустынным, будто все его обитатели разом исчезли. Я пробежала по комнатам, прислушиваясь к эху собственных шагов. Везде было тихо, лишь ветер шелестел шёлковыми занавесками.

И тогда я вспомнила о красной нити, что охватывала моё запястье. Она едва заметно пульсировала, словно живое существо. Следуя за её едва уловимым притяжением, я прошла вглубь дворца и оказалась в кабинете. Тут нить, исчезая в стене, обрывалась.

Я стала передвигать статуэтки, прощупывать стены, водить пальцами по камню в поисках малейшей неровности. И мне повезло: под одной из резных панелей я нащупала потайной механизм. Лёгкий щелчок — и часть стены плавно отъехала в сторону, открывая вход в тёмный туннель, освещённый лишь редкими факелами.

Я ступила внутрь, стараясь идти осторожно, чтобы звуком шагов не выдать себя. Туннель вёл в подвал, постоянно опускаясь вниз, словно уводя меня в самое сердце тьмы.

Наконец я увидела огромный зал. В центре стоял каменный столб, а на нём висело чьё‑то тело. Рядом стоял Мин Тау с ножом в руке и пил кровь из нефритовой чаши — она текла из запястья человека, привязанного к столбу. Ра Ми стоял рядом и был мало похож на человека. Я узнала его по одежде и мечу на ножнах.

Его кожа была очень бледной, с зеленоватым оттенком, вперёд выступали клыки, а на голове виднелись небольшие рога. Ра Ми был хуапигуй — демоном, который наряжается в чужую кожу. И это всё происходило прямо посреди царства бессмертных!

Привязанный человек поднял голову и увидел меня. — Помогите! — закричал он, глядя на меня полными отчаяния глазами.

Я подавила в себе желание развернуться и бежать. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я молча направилась к Мин Тау и Ра Ми.

Они смотрели, как я приближаюсь. Мин Тау — с холодной усмешкой, Ра Ми — с откровенной насмешкой, сбросив с себя маску хорошего парня.

— Кто ты на самом деле? — спросила я, глядя прямо в глаза Мин Тау. Он улыбнулся — улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Твой суженый, — произнёс он. Красная нить на его руке стала яркой, как кровь в его чаше. Она запульсировала и с силой сжала моё запястье, обжигая кожу.

— Мой суженый не может быть демоном! Только демоны пьют кровь! — Ты та, кто станет моей последней жертвой, прежде чем я стану человеком. Предназначенная мне небом невеста, — его голос звучал почти ласково, но от этого становилось ещё страшнее,— мы пройдём свадебный обряд, консумируем брак — и я выпью твою кровь. Стража! Подготовьте её к бракосочетанию.

В тёмной комнате горело сотни красных свечей. Ветер шевелил шёлковые занавески, создавая иллюзию движения — будто тени вокруг оживали и тянулись ко мне.

Я лежала на брачном ложе, скованная жёсткими шёлковыми верёвками, в роскошном красном свадебном платье, расшитом золотыми нитями и жемчугом.

Ткань неприятно давила на кожу, а тяжёлый подол словно пригвождал меня к постели. В отчаянии я молила Небеса, чтобы Цинвей успела прийти на помощь прежде, чем случится непоправимое.

Дверь с тихим скрипом отворилась. На пороге появился Мин Тау — его лицо искажала хищная улыбка, глаза горели нездоровым огнём предвкушения. Он медленно вошёл в комнату, не отрывая от меня взгляда, в котором читалась жажда крови.

Мин Тау приблизился, склонился надо мной и неторопливо достал тонкий серебряный нож. Лезвие сверкнуло в свете свечей, когда он начал перерезать верёвки.

Едва почувствовав, что руки свободны, я резко вскочила, замахнулась и со всей силы ударила его по лицу.

Он лишь усмехнулся, молниеносно перехватил мои запястья и с неожиданной силой прижал меня к себе. Его губы впились в мои в жестоком поцелуе — но вдруг он вздрогнул, глаза расширились от удивления, а тело обмякло, безжизненно рухнув на пол.

Над ним, с окровавленным кинжалом в руке, стоял Ра Ми. Его лицо было бледным, но решительным, а в глазах читалась смесь вины и облегчения.

Я попятилась к стене, нащупала тяжёлый серебряный подсвечник и схватила его, готовясь защищаться.

— Нийин, не бойся, — тихо произнёс Ра Ми, делая осторожный шаг ко мне. — Я не хотел причинить тебе зла. Просто был вынужден подчиниться его воле. — А что теперь? — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Надень его кожу и станешь новым Мин Тау?

— Возможно… — начал было Ра Ми, но внезапно его тело содрогнулось. Из‑под одежды повалил густой зелёный дым, заклубился вокруг него ядовитым туманом. Он закричал, попытался отступить, но не смог — из тени у самого пола выскользнула бледная рука Мин Тау и крепко схватила его за щиколотку.

Невидимая сила вытягивала жизнь из Ра Ми — его черты начали размываться, растворяться в зелёном дыму. — Прости… — прошептал он, прежде чем окончательно развеяться в воздухе. Цветы сакуры принесенные ветром, мягко усыпали его останки, словно укрывая одеялом.

Я стояла перед Небесным императором, и сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Ладони вспотели, голос дрожал, когда я рассказывала о злодеяниях своего жениха — о тайных сговорах, тёмных ритуалах, предательстве, проникшем в самые святые чертоги. Рядом замерла Цинвей, а позади, словно немая тень, возвышался командир небесных воинов — их присутствие одновременно придавало мне сил и заставляло нервничать ещё сильнее.

Император слушал внимательно, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но — возможно, мне лишь показалось — на мгновение в глубине его глаз мелькнула досада, а уголки губ чуть дрогнули, выдавая внутреннее напряжение.

Этот мимолётный жест заставил моё сердце сжаться: неужели и он знал? Неужели кто‑то из высших покровительствовал демонам, позволяя им так долго скрываться в Небесных чертогах под личинами праведников?

Несмотря на его спокойные, взвешенные слова — ободряющие, почти отеческие, — во мне разрастались сомнения. Как такое могло происходить веками? Кто прикрывал их, снабжал информацией, отвлекал внимание стражей? В голове роились вопросы, один тревожнее другого, и каждый будто ввинчивался в сознание раскалённым гвоздём.

А потом я вспомнила о Мин Тау. Его тело исчезло из Небесной темницы — не рассыпалось искрами, не растаяло чёрным туманом, как положено падшим, а просто… пропало.

Без следа. Без намёка на то, куда оно могло деться. Эта мысль заставила меня содрогнуться: что, если он не уничтожен? Что, если где‑то ждёт момента, чтобы вернуться?

И вопреки всему — вопреки его лжи, жестокости, всем тем страданиям, что он причинил, — в глубине души я всё ещё ощущала слабость к его облику.

Память предательски подкидывала образы: его улыбка, едва заметный изгиб губ, взгляд, в котором когда‑то мне чудилась нежность.

Даже сейчас, зная правду, я не могла полностью вырвать эти чувства из сердца. А красная нить, связывающая нас, всё ещё пульсировала на моем запястье — тонкая, но живая, напоминание о связи, которую не так просто разорвать.

Внезапно память обрушилась на меня лавиной. Я вспомнила всё. Попытки разоблачить Мин Тау были не единичными — их было множество, бессчётное число. В одних вариантах он убивал меня на рассвете, в других — я, сломленная, всё равно выходила за него замуж, веря в его ложь.

В третьих — объединяла против него союзников, включая Ра Ми, но каждый раз что‑то шло не так: предательство, случайность, магия, ломающая мои планы.

Циклы повторялись, время шло по кругу, и я снова и снова начинала сначала.

И лишь сейчас — в этот раз — всё получилось. Но цена этой победы, кажется, была куда выше, чем я могла представить.

Сжимая в руке целую маску, без следа повреждений, я вновь стояла у трона Богини Воды. Ее тело замерцав золотистой дымкой рассеялось без следа.

Я плотно прижала маску к лицу и резко обернулась — сердце на мгновение замерло.

Позади меня стоял Мин Тау… Нет, это был не он. С таким полным укоризны взглядом на меня мог смотреть только Дафен. Настоящий Дафен. В его глазах читалось всё без слов: «Ты меня обманула. Втянула в эту безумную авантюру, а потом сбежала, бросив одного. И теперь изображаешь испуг — будто и правда боишься!»

Сознание мучительно двоилось. То мне чудилось, что спустя целые века меня наконец отыскал истинный Мин Тау — тот, кого я так долго искала. То я понимала: передо мной Дафен, от которого, возможно, тоже стоит бежать — но ноги словно приросли к земле.

— Явился, — проворчала няня, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая подол. — Не бойся, кошечка, это действительно Дафен.

Дафен не произнёс ни слова. Он молча шагнул ко мне, бережно подхватил на руки и зашагал прочь из мрачного Подземного дворца.

Его терпкий, древесный запах окутал меня, словно тёплый плащ, даря странное ощущение защищённости. Длинные чёрные ресницы отбрасывали тонкие тени на высокие скулы. Прядь его длинных белых волос скользнула по моей груди — я невольно взяла её в руку и намотала на палец, ощущая шелковистую гладкость.

Внезапно краем глаза я заметила мерцание: красная нить, обвивавшая моё запястье, мягко засветилась и протянулась к его руке, соединяясь с ней едва уловимой искрящейся дугой. Она никуда не исчезла.

Значит, всё это время мой суженый был не Мин Тау, а Дафен. Сколько бы я ни вздыхала украдкой, сколько бы ни мечтала о нём, не решаясь сделать первый шаг — судьба всё решила за нас.

Красная нить не лжёт: мы связаны, и это нельзя изменить. Эта красная нить принесет мне погибель. От его же руки, потому что Дафен рано или поздно все равно поймет, что я самозванка в теле его любимой Тиньгоу.

— Подожди, Дафен, отпусти меня, — тихо попросила я. Он без единого слова подчинился, осторожно поставив меня на ноги.

Я подошла к водяному зеркалу — оно мерцало в дверном проёме одной из комнат, через которую мы проходили. Медленно сняла маску и вгляделась в своё отражение.

С того момента, как мы перенеслись в тронный зал, я ощущала странную, почти осязаемую связь с водой. Теперь, вглядываясь в зеркало Истины, я пыталась понять, что же во мне изменилось. Зеркало слегка задрожало, поверхность пошла рябью — и вдруг показала мне то, чего я никак не ожидала увидеть.

За моей спиной, словно девять волшебных цветов, распустились пушистые белые хвосты. Не огненно‑рыжие, как раньше, а белоснежные, будто сотканные из самого чистого снега, они переливались в тусклом свете подземелья, отбрасывая призрачные блики на каменные стены.

Глава 8 В тени лотоса у горбатой беседки

Дни шли неспешно, тягуче, словно расплавленный мёд.

Я поздно вставала, а ложилась спать лишь тогда, когда тело, измождённое и опустошённое, отказывалось служить дальше.

Постоянное, немеркнущее солнце на землях небожителей давило на нервы, вызывало головную боль и ощущение, будто мир вокруг слишком ярок, слишком резок для моих глаз.

Меня часто навещали небожители: чаще всего — Цинвей, иногда — кто‑то ещё из её окружения. Среди гостей особенно выделялся Ра Ми. Он был по‑настоящему милым: с заразительной улыбкой, лёгким нравом и готовностью поддержать любую нашу затею.

Ра Ми с удовольствием играл с нами в маджонг, смеялся над шутками и умел создать атмосферу беззаботности. Со временем он начал приходить и без Цинвей — просто так, будто это было само собой разумеющимся.

Я пыталась убедить себя, что в этом нет ничего необычного: просто ещё один поклонник, очарованный мной. Но что‑то всё равно смущало. В его взгляде не было той искры, что обычно сопровождает романтический интерес, — только искренняя дружба и теплота. Это сбивало с толку.

Однажды, когда мы снова собрались вместе, Цинвей, не стесняясь, спросила его практически в лоб: — Ты зачастил к Нюйин. А твой лучший друг что об этом думает?

Я тут же вспомнила: Ра Ми был лучшим другом Мин Тау. И при этом ни разу не упомянул его в разговоре — ни случайно, ни намеренно.

— Я не спрашивал его об этом, да и давно не видел, — спокойно ответил Ра Ми, чуть пожав плечами. — Он не может меня ни в чём упрекнуть.

Я постаралась выбросить это из головы. Ра Ми был милым, но совершенно не привлекал меня как мужчина.

Однако после этого разговора сон не шёл. Мысли крутились в голове, как листья на ветру, и в конце концов я сдалась. В туманное утро, когда мир казался размытым и нереальным, я решила прогуляться. Я шла, не разбирая дороги, ведомая неясным порывом, и сама не заметила, как оказалась у сада, граничащего с владениями Мин Тау.

Туман окутывал всё вокруг, делая мир призрачным и зыбким, но странным образом обострял остальные чувства. Я ощущала пространство вокруг себя каждой клеточкой тела. И вдруг туман показал мне то, от чего кровь застыла в жилах: у самой границы сада лежал мужчина, истекающий кровью. Его стон, слабый и прерывистый, доносился до меня сквозь пелену тумана.

Он был совсем юным, почти мальчиком, и лежал, словно сломанная кукла, у кустов с османтусом. Всё его тело пересекали длинные резаные раны, тёмные на фоне бледной кожи.

Я бросилась к нему, но было уже поздно — он испустил последний вздох в тот момент, когда я опустилась рядом. Его глаза, ещё мгновение назад полные боли, остекленели, уставившись в небо.

Высыхающие на солнце капли тумана вдруг зашептали мне, предупреждая об опасности. Они с тревогой, передавали ощущение угрозы: существо, приближающееся ко мне, было смертельно опасно.

Я услышала шуршание кустов и увидела тень — она двигалась невозможно быстро, то появляясь, то исчезая в тумане.

— Беги, — шептали мне капли росы.

И я побежала. Тот, кто преследовал меня, не торопился: он то оказывался впереди, то уходил вбок, то нарочито отставал, явно наслаждаясь моей паникой.

Понимая, что преследователь играет со мной, я, разогнавшись, вслепую рванула вперёд — и сильно стукнулась о чьё‑то тело, повалив его на землю.

Звуки преследования стихли. Я открыла глаза и увидела перед собой глаза Мин Тау. Моё тело было так крепко прижато к нему, что я остро ощутила каждую деталь: тепло его кожи, биение сердца, неровное дыхание.

Положение было до неприличия близким — я лежала на нём, чувствовала его тело, видела его губы прямо перед собой. Смущение обожгло меня, кровь бросилась в лицо.

— Там, там, позади… Кто‑то преследовал меня, — лепетала я, пытаясь неловко слезть со своего бывшего жениха.

Мин Тау не сразу отпустил меня. На мгновение его руки задержались на моих плечах, будто он хотел что‑то сказать или удержать. Его взгляд на секунду стал пронзительным, словно он пытался прочесть в моих глазах правду о том, что произошло. Но затем он слегка отстранился и помог мне подняться.

— Успокойся, — его голос звучал ровно, почти холодно, но в нём проскальзывала нотка беспокойства. — Кто тебя преследовал?

Я обернулась, пытаясь разглядеть в тумане очертания того существа, но всё уже стихло. Лишь шелест листьев да редкие капли росы, падающие с ветвей, нарушали тишину.

— Я… не знаю, — призналась я, всё ещё дрожа. — Оно двигалось слишком быстро. Я слышала шуршание, видела тень… Оно играло со мной, Мин Тау. Словно наслаждалось страхом. Он нахмурился, окинув взглядом границу сада. Туман понемногу рассеивался, обнажая следы на влажной земле — странные, почти звериные отпечатки, которые резко обрывались у края кустов.

— Ты видела кого‑то ещё? — спросил он, внимательно изучая следы. Я вспомнила юношу у кустов османтуса. Его безжизненное тело, залитое кровью, и жуткую тишину, которая наступила после его последнего вздоха.

— Да, — тихо ответила я. — У границы сада… там был юноша. Он был тяжело ранен, а потом… умер прямо передо мной.

Мин Тау резко повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что‑то, похожее на тревогу, а может, и на что‑то большее — будто эта история затронула его глубже, чем он хотел показать. — Где именно? Покажи.

Мы осторожно двинулись вдоль границы сада. Туман уже почти рассеялся, и очертания кустов османтуса стали отчётливыми. Но когда мы подошли к тому месту, там не было ни тела, ни следов крови — только примятая трава и лепестки цветов, разбросанные по земле, будто кто‑то нарочно заметал следы.

— Его нет, — прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает тревога, — он был здесь, я точно помню!

Мин Тау присел, изучая землю. Затем поднял один лепесток османтуса и задумчиво провёл по нему пальцем.

— Это не просто случайность, — произнёс он, — кто‑то или что‑то зачищает следы. И, похоже, оно знает, что ты видела. Я невольно вздрогнула, представив, что неведомая сила следит за мной.

— Что теперь? — спросила я почти шёпотом.

Он поднялся и посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд его был твёрд, но в глубине таилась забота.

— Теперь ты будешь осторожнее. И… если почувствуешь опасность снова — иди прямо ко мне.

С этими словами он развернулся и направился вглубь своих владений, оставив меня одну посреди просыпающегося сада. Утреннее солнце уже начинало пробиваться сквозь остатки тумана, озаряя мир золотистым светом, но в моей душе всё ещё клубилась тьма, полная вопросов и тревожных предчувствий.

Несмотря на то, что произошло утром, я ощущала странный подъём сил. Мысль о том, что Мин Тау всё же испытывает ко мне какие‑то чувства, воодушевляла и согревала душу, словно луч солнца в хмурый день. И теперь у меня появился законный предлог встретиться с ним — предлог, который я не собиралась упускать.

В ближайший же день я отправилась туда, где накануне лежал раненый юноша. Но его тела уже не было.

Трава, примятая его телом, выпрямилась, будто ничего и не произошло. Единственное, что мне удалось найти, — нефрит с кисточкой. Камень мерцал в лучах солнца, переливаясь тонкими оттенками зелёного.

Я замерла, пытаясь вспомнить, где уже видела его. В памяти всплывали обрывки образов, но всё ускользало, как песок сквозь пальцы.

Неся свою находку Мин Тау, я радовалась вдвойне: теперь у меня был не только повод увидеть его, но и возможность задать вопросы. Сердце билось чуть быстрее обычного, а в груди разливалась странная смесь надежды и тревоги.

Я подошла к воротам дворца и вдруг увидела, что Мин Тау возвращается домой. Рядом с ним шёл Ра Ми — они увлечённо беседовали, о чём‑то спорили, жестикулируя. Я инстинктивно спряталась за кустом можжевельника, вдыхая терпкий хвойный аромат. Сама не знаю, зачем я это сделала — будто что‑то внутри подсказало: лучше не попадаться им на глаза.

И неизбежно услышала чужой разговор: — Ты уверен, что она ни о чём не догадывается? — голос Ра Ми звучал настороженно. — Сначала сомневался, но потом понял: это был просто женский каприз. У неё есть ко мне чувство. Я бы даже сказал, она влюблена в меня, как кошка, — Мин Тау усмехнулся, и от этого звука у меня по спине пробежал холодок. — Что теперь? — Просто ждём, когда она сама придёт. Но всё равно продолжай следить. — Я украл её тень. Она не сможет пользоваться боевыми духовными навыками, — Ра Ми сделал паузу, — Но я потерял свой нефрит, когда гнал её вчера к тебе. Всё обыскал. — Это плохо. Тем более надо за ней следить.

Какое‑то время я стояла, застыв, не в силах осознать услышанное. Догадки, одна страшнее другой, настойчиво стучались в сознание, словно бой барабанов. Они говорили обо мне!

Ри Ми всё это время следил за мной по велению моего бывшего жениха. И это Ра Ми гнался за мной вчера — а значит, это он убил того юношу. И ещё Мин Тау уверен, что я увлечена им и сама приду к нему. Но что будет, когда я приду? Что они скрывают?

И тут в моё сознание, словно вор, прокралось воспоминание: эта жизнь — не моя. Мин Тао скрывает что‑то страшное, а я должна понять что — и доложить Небесному императору. Дрожащими руками я создала бумажного журавлика, вдохнула в него частицу своей духовной энергии и прошептала: — Если я не приду к тебе через два часа, Цинвей, бери небесную стражу и иди к Мин Тао.

Журавлик взмахнул крыльями и устремился в небо. А я, преисполненная гнева и решимости, направилась во дворец к жениху.

Во дворце было тихо. Меня даже не встретил слуга — здание казалось пустынным, будто все его обитатели разом исчезли. Я пробежала по комнатам, прислушиваясь к эху собственных шагов. Везде было тихо, лишь ветер шелестел шёлковыми занавесками.

И тогда я вспомнила о красной нити, что охватывала моё запястье. Она едва заметно пульсировала, словно живое существо. Следуя за её едва уловимым притяжением, я прошла вглубь дворца и оказалась в кабинете. Тут нить, исчезая в стене, обрывалась.

Я стала передвигать статуэтки, прощупывать стены, водить пальцами по камню в поисках малейшей неровности. И мне повезло: под одной из резных панелей я нащупала потайной механизм. Лёгкий щелчок — и часть стены плавно отъехала в сторону, открывая вход в тёмный туннель, освещённый лишь редкими факелами.

Я ступила внутрь, стараясь идти осторожно, чтобы звуком шагов не выдать себя. Туннель вёл в подвал, постоянно опускаясь вниз, словно уводя меня в самое сердце тьмы.

Наконец я увидела огромный зал. В центре стоял каменный столб, а на нём висело чьё‑то тело. Рядом стоял Мин Тау с ножом в руке и пил кровь из нефритовой чаши — она текла из запястья человека, привязанного к столбу. Ра Ми стоял рядом и был мало похож на человека. Я узнала его по одежде и мечу на ножнах.

Его кожа была очень бледной, с зеленоватым оттенком, вперёд выступали клыки, а на голове виднелись небольшие рога. Ра Ми был хуапигуй — демоном, который наряжается в чужую кожу. И это всё происходило прямо посреди царства бессмертных!

Привязанный человек поднял голову и увидел меня. — Помогите! — закричал он, глядя на меня полными отчаяния глазами.

Я подавила в себе желание развернуться и бежать. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, я молча направилась к Мин Тау и Ра Ми.

Они смотрели, как я приближаюсь. Мин Тау — с холодной усмешкой, Ра Ми — с откровенной насмешкой, сбросив с себя маску хорошего парня.

— Кто ты на самом деле? — спросила я, глядя прямо в глаза Мин Тау. Он улыбнулся — улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. — Твой суженый, — произнёс он. Красная нить на его руке стала яркой, как кровь в его чаше. Она запульсировала и с силой сжала моё запястье, обжигая кожу.

— Мой суженый не может быть демоном! Только демоны пьют кровь! — Ты та, кто станет моей последней жертвой, прежде чем я стану человеком. Предназначенная мне небом невеста, — его голос звучал почти ласково, но от этого становилось ещё страшнее,— мы пройдём свадебный обряд, консумируем брак — и я выпью твою кровь. Стража! Подготовьте её к бракосочетанию.

В тёмной комнате горело сотни красных свечей. Ветер шевелил шёлковые занавески, создавая иллюзию движения — будто тени вокруг оживали и тянулись ко мне.

Я лежала на брачном ложе, скованная жёсткими шёлковыми верёвками, в роскошном красном свадебном платье, расшитом золотыми нитями и жемчугом.

Ткань неприятно давила на кожу, а тяжёлый подол словно пригвождал меня к постели. В отчаянии я молила Небеса, чтобы Цинвей успела прийти на помощь прежде, чем случится непоправимое.

Дверь с тихим скрипом отворилась. На пороге появился Мин Тау — его лицо искажала хищная улыбка, глаза горели нездоровым огнём предвкушения. Он медленно вошёл в комнату, не отрывая от меня взгляда, в котором читалась жажда крови.

Мин Тау приблизился, склонился надо мной и неторопливо достал тонкий серебряный нож. Лезвие сверкнуло в свете свечей, когда он начал перерезать верёвки.

Едва почувствовав, что руки свободны, я резко вскочила, замахнулась и со всей силы ударила его по лицу.

Он лишь усмехнулся, молниеносно перехватил мои запястья и с неожиданной силой прижал меня к себе. Его губы впились в мои в жестоком поцелуе — но вдруг он вздрогнул, глаза расширились от удивления, а тело обмякло, безжизненно рухнув на пол.

Над ним, с окровавленным кинжалом в руке, стоял Ра Ми. Его лицо было бледным, но решительным, а в глазах читалась смесь вины и облегчения.

Я попятилась к стене, нащупала тяжёлый серебряный подсвечник и схватила его, готовясь защищаться.

— Нийин, не бойся, — тихо произнёс Ра Ми, делая осторожный шаг ко мне, — я не хотел причинить тебе зла. Просто был вынужден подчиниться его воле. — А что теперь? — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо, — Надень его кожу и станешь новым Мин Тау?

— Возможно… — начал было Ра Ми, но внезапно его тело содрогнулось. Из‑под одежды повалил густой зелёный дым, заклубился вокруг него ядовитым туманом. Он закричал, попытался отступить, но не смог — из тени у самого пола выскользнула бледная рука Мин Тау и крепко схватила его за щиколотку.

Невидимая сила вытягивала жизнь из Ра Ми — его черты начали размываться, растворяться в зелёном дыму. — Прости… — прошептал он, прежде чем окончательно развеяться в воздухе. Цветы сакуры принесенные ветром, мягко усыпали его останки, словно укрывая одеялом.

Я стояла перед Небесным императором, и сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Ладони вспотели, голос дрожал, когда я рассказывала о злодеяниях своего жениха — о тайных сговорах, тёмных ритуалах, предательстве, проникшем в самые святые чертоги. Рядом замерла Цинвей, а позади, словно немая тень, возвышался командир небесных воинов — их присутствие одновременно придавало мне сил и заставляло нервничать ещё сильнее.

Император слушал внимательно, не перебивая. Его лицо оставалось бесстрастным, но — возможно, мне лишь показалось — на мгновение в глубине его глаз мелькнула досада, а уголки губ чуть дрогнули, выдавая внутреннее напряжение.

Этот мимолётный жест заставил моё сердце сжаться: неужели и он знал? Неужели кто‑то из высших покровительствовал демонам, позволяя им так долго скрываться в Небесных чертогах под личинами праведников?

Несмотря на его спокойные, взвешенные слова — ободряющие, почти отеческие, — во мне разрастались сомнения. Как такое могло происходить веками? Кто прикрывал их, снабжал информацией, отвлекал внимание стражей? В голове роились вопросы, один тревожнее другого, и каждый будто ввинчивался в сознание раскалённым гвоздём.

А потом я вспомнила о Мин Тау. Его тело исчезло из Небесной темницы — не рассыпалось искрами, не растаяло чёрным туманом, как положено падшим, а просто… пропало.

Без следа. Без намёка на то, куда оно могло деться. Эта мысль заставила меня содрогнуться: что, если он не уничтожен? Что, если где‑то ждёт момента, чтобы вернуться?

И вопреки всему — вопреки его лжи, жестокости, всем тем страданиям, что он причинил, — в глубине души я всё ещё ощущала слабость к его облику.

Память предательски подкидывала образы: его улыбка, едва заметный изгиб губ, взгляд, в котором когда‑то мне чудилась нежность.

Даже сейчас, зная правду, я не могла полностью вырвать эти чувства из сердца. А красная нить, связывающая нас, всё ещё пульсировала на моем запястье — тонкая, но живая, напоминание о связи, которую не так просто разорвать.

Внезапно память обрушилась на меня лавиной. Я вспомнила всё. Попытки разоблачить Мин Тау были не единичными — их было множество, бессчётное число. В одних вариантах он убивал меня на рассвете, в других — я, сломленная, всё равно выходила за него замуж, веря в его ложь.

В третьих — объединяла против него союзников, включая Ра Ми, но каждый раз что‑то шло не так: предательство, случайность, магия, ломающая мои планы.

Циклы повторялись, время шло по кругу, и я снова и снова начинала сначала.

И лишь сейчас — в этот раз — всё получилось. Но цена этой победы, кажется, была куда выше, чем я могла представить.

Сжимая в руке целую маску, без следа повреждений, я вновь стояла у трона Богини Воды. Ее тело замерцав золотистой дымкой рассеялось без следа.

Я плотно прижала маску к лицу и резко обернулась — сердце на мгновение замерло.

Позади меня стоял Мин Тау… Нет, это был не он. С таким полным укоризны взглядом на меня мог смотреть только Дафен. Настоящий Дафен. В его глазах читалось всё без слов: «Ты меня обманула. Втянула в эту безумную авантюру, а потом сбежала, бросив одного. И теперь изображаешь испуг — будто и правда боишься!»

Сознание мучительно двоилось. То мне чудилось, что спустя целые века меня наконец отыскал истинный Мин Тау — тот, кого я так долго искала. То я понимала: передо мной Дафен, от которого, возможно, тоже стоит бежать — но ноги словно приросли к земле.

— Явился, — проворчала няня, с трудом поднимаясь на ноги и отряхивая подол, — не бойся, кошечка, это действительно Дафен.

Дафен не произнёс ни слова. Он молча шагнул ко мне, бережно подхватил на руки и зашагал прочь из мрачного Подземного дворца.

Его терпкий, древесный запах окутал меня, словно тёплый плащ, даря странное ощущение защищённости. Длинные чёрные ресницы отбрасывали тонкие тени на высокие скулы. Прядь его длинных белых волос скользнула по моей груди — я невольно взяла её в руку и намотала на палец, ощущая шелковистую гладкость.

Внезапно краем глаза я заметила мерцание: красная нить, обвивавшая моё запястье, мягко засветилась и протянулась к его руке, соединяясь с ней едва уловимой искрящейся дугой. Она никуда не исчезла.

Значит, всё это время мой суженый был не Мин Тау, а Дафен. Сколько бы я ни вздыхала украдкой, сколько бы ни мечтала о нём, не решаясь сделать первый шаг — судьба всё решила за нас.

Красная нить не лжёт: мы связаны, и это нельзя изменить. Эта красная нить принесет мне погибель. От его же руки, потому что Дафен рано или поздно все равно поймет, что я самозванка в теле его любимой Тиньгоу.

— Подожди, Дафен, отпусти меня, — тихо попросила я. Он без единого слова подчинился, осторожно поставив меня на ноги.

Я подошла к водяному зеркалу — оно мерцало в дверном проёме одной из комнат, через которую мы проходили. Медленно сняла маску и вгляделась в своё отражение.

С того момента, как мы перенеслись в тронный зал, я ощущала странную, почти осязаемую связь с водой. Теперь, вглядываясь в зеркало Истины, я пыталась понять, что же во мне изменилось. Зеркало слегка задрожало, поверхность пошла рябью — и вдруг показала мне то, чего я никак не ожидала увидеть.

За моей спиной, словно девять волшебных цветов, распустились пушистые белые хвосты. Не огненно‑рыжие, как раньше, а белоснежные, будто сотканные из самого чистого снега, они переливались в тусклом свете подземелья, отбрасывая призрачные блики на каменные стены.

Глава 9 Красота склоненной ивы

Богиня Нюва не была строгой к нам с Дафином.

Наоборот, все наши шалости прощались после небольшого наказания. Ведь мы были так молоды — едва ли понимали, где кончается весёлая проказа и начинается беда.

Да и все шалости исходили в основном от меня: мне вечно хотелось испытать границы дозволенного, заглянуть за край привычного мира. А Дафин… Он был всегда рад поучаствовать в любой моей проказе.

Злой и дикий, словно вырвавшийся на волю вихрь, он всегда следовал следом за мной — не из покорности, а из той странной верности, что крепче клятв и родственных уз.

Но однажды мы украли у богини веер. Он был наделён великой силой ветра — древним, первозданным дыханием стихий, способным гнуть горы и стирать с лица земли целые долины.

Нам хотелось оседлать воздушные потоки, промчаться сквозь облака, как сам ветер. Вернее, этого хотела я. Дафен же просто не мог оставить меня одну — таков был его нрав: если я лезу в огонь, он встанет рядом, даже не спросив, зачем.

Мы думали, что сумеем удержать эту силу, что она послушается нас, юных и дерзких. Но стихия не знает ни возраста, ни намерений — она лишь откликается на зов. И зов этот, вырвавшийся из наших неопытных рук, был слишком громким для хрупкого мира смертных.

Итогом этой авантюры стало то, что несколько городов были сметены с лица земли, будто их и не существовало вовсе. Пострадало огромное количество смертных — их дома, их жизни рассыпались в пыль под напором ветра, который мы выпустили на свободу.

В тот миг, когда первые вихри ударили по окраинам поселений, я впервые по-настоящему испугалась — не за себя, а за то, что натворила. Но было уже поздно: стихия, однажды пробуждённая, не слушает просьб остановиться.

Нюва очень рассердилась. Её гнев был тихим, ледяным, страшнее любого урагана. Казалось, ещё немного — и она сметет наши души своей рукой, не оставив даже тени от того, кем мы были.

Конечно, Дафен взял всю вину на себя. Иначе и быть не могло. Он всегда так делал — встречал бурю лицом к лицу, пока я пряталась за его плечом, дрожа от страха и раскаяния.

И сносил наказание с гордостью и вызовом, глядя богине прямо в глаза, будто бросая ей молчаливый укор: «Да, я виноват. Но не тронь её».

В тот момент в его взгляде читалось не раскаяние, а готовность принять любую кару, лишь бы уберечь меня. И эта беззаветная преданность, такая прекрасная и такая пугающая, оставила в моей душе шрам.

Именно такой вызов я увидела в глазах невольника из знатного дома — тот же стальной блеск, та же готовность принять удар на себя, даже если никто этого не оценит.

В нём читалась та же упрямая верность, смешанная с безрассудной отвагой, что когда-то вела Дафина сквозь любые беды.

И именно это и оттолкнуло меня. Потому что я знала, к чему ведёт такая преданность — к разрушенным городам, к чужим слезам, к вечному долгу, который невозможно отдать.

Я больше не хотела быть причиной чьей-то гибели, даже если кто-то был готов умереть ради меня.

Воспоминание настоящей Тянгоу промелькнуло в тот момент, когда я смотрела в глаза наследнику. Оно оглушило, прорвалось сквозь мои собственные мысли, принеся с собой страх — страх за собственную душу, за свою личность, которая может быть поглощена воспоминаниями настоящей Тянгоу.

Чужие образы и чувства нахлынули волной, грозя смыть моё «я», и на мгновение я перестала понимать, где заканчиваются мои воспоминания и начинаются её.

Дафен

Дафен мрачно смотрел на спину удаляющейся от него Тянгоу. В груди теснилось что-то тяжёлое, горькое — смесь обиды, понимания и той самой неизменной преданности, что вела его сквозь все испытания к ней.

Он встал, стряхнув цепи, и фальшивый облик схлынул с него, словно грязь под напором воды. Миг — и, обернувшись птицей, он взмыл в облака, растворяясь в синеве неба, будто пытаясь улететь от той досады на самого себя, которую не мог ни выразить, ни заглушить.

Казалось, он знал Тянгоу вечность — и она точно не сможет пройти мимо такой ловушки. В этом он был уверен до последней крупицы души. Она выкупит его, не сумев побороть в себе ту самую упрямую жалость, смешанную с любопытством, что всегда брала над ней верх. И тогда он сможет, скрывшись под чужой личиной, снова быть рядом, охранять её, следить за каждым шагом, оставаясь в тени.

Не думает же она, что он действительно смирился с тем, что она его прогнала? О нет. Он не из тех, кто легко отпускает то, что считает своим. Пусть сейчас между ними пролегла пропасть из обид и резких слов, но в его груди всё ещё тлел упрямый огонь надежды — и он был готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы снова занять своё место подле неё.

Вернувшись домой, я поужинала и легла спать. Усталость сковывала тело, а мысли, кружившиеся в голове весь день, наконец утихли, погружая меня в беспокойный сон. А утром тишину поместья разорвал резкий, требовательный стук в ворота — такой, будто за ними собралась целая рота стражников.

Перепуганная служанка ворвалась в мою комнату, путаясь в словах и едва не сбив с ног резной табурет у зеркала. Её лицо было белее полотна, а руки дрожали так, что вода для умывания пролилась на пол: «Госпожа, стражники! Они говорят, что ищут сбежавшего узника… Говорят, что вы его похитили!» — выпалила она, глотая слёзы.

Любопытство, смешанное насмешкой, заставило меня действовать без промедления. В спешке я накинула Цюйцзюй, кое-как собрала волосы в узел и, не дожидаясь помощи служанки, выбежала в коридор.

Холодный камень пола обжигал босые ступни, но я не замечала этого — меня тянуло к источнику шума, к той буре, что ворвалась в размеренную жизнь нашего поместья.

Выйдя на крыльцо, я замерла, не доходя до группы людей у ворот. Сцена, развернувшаяся перед моими глазами, была одновременно нелепой и пугающей.

В центре стоял молодой чиновник — на вид ему было не больше восемнадцати лет. Тонкий, хрупкий, словно ветка ивы, готовая сломаться от первого порыва ветра. Длинные пряди тёмных волос падали на глаза, придавая ему легкомысленный, почти мальчишеский вид.

Но в чертах его лица таилась странная, завораживающая красота: раскосые глаза, напоминавшие взгляд феникса, прямой нос, маленький, чётко очерченный рот. Он был похож на изящный цветок, случайно выросший среди грубых камней, — хрупкий, но упрямый.

В руках он небрежно держал веер из перьев павлина, время от времени лениво им обмахиваясь, будто стоял не посреди напряжённого противостояния, а на летней прогулке.

Рядом с ним возвышался его заместитель — существо, казавшееся помесью человека и медведя. Заросший бородой почти до самых глаз, он выглядел так, будто не видел бритвы с самого рождения.

Его борода была заплетена в две толстые косы, которые спускались на грудь тяжёлыми, маслянистыми прядями. Почти чёрные, загорелые руки были обнажены до плеч, бугрились узлами мышц, а на запястьях тускло поблёскивали широкие наручи из потемневшей бронзы.

— То, что вы на этом посту, — рычал заместитель, наклоняясь к чиновнику так близко, что, казалось, его дыхание могло сбить юношу с ног, — заслуга исключительно ваших родителей. О ваших «подвигах» знают в домах удовольствий, но не на поле боя!

Чиновник лишь слегка приподнял бровь, его лицо оставалось бесстрастным, лишь в уголках губ пряталась едва заметная усмешка. Он посмотрел на своего подчинённого с таким снисходительным спокойствием, будто слушал не оскорбление, а жалобу ребёнка на сломанную игрушку.

— Никогда не бывал в таких заведениях, — произнёс он, чуть растягивая слова, словно каждое из них имело особую ценность, — а вот в императорской школе учился и экзамены сдавал — и не за красивые глаза, уж поверьте. И сюда я приехал навести порядок по приказу самого Императора. И через несколько лет я поднимусь ещё выше, а ты так и будешь рассуждать о том, кому как повезло, расчёсывая свою бороду.

Слова чиновника ударили точно в цель. Лицо заместителя побагровело, жилы на его шее вздулись, как натянутые канаты. Ему явно не понравился ответ начальника. С глухим рычанием он протянул огромную руку, чтобы схватить юношу за плечо, но тот, не меняя выражения лица, лёгким движением веера ловко отвёл её в сторону.

Движение было настолько быстрым и точным, что казалось почти небрежным.

Гигант не сдавался. Его кулаки сжимались и разжимались, в глазах плескалась ярость. Он сделал ещё несколько резких выпадов, пытаясь схватить чиновника, но каждый раз его атаки были блокированы с той же изящной лёгкостью — будто юноша играл с ним, позволяя приблизиться лишь для того, чтобы в последний момент ускользнуть.

Это только сильнее распаляло заместителя. Взревев, он выхватил меч, клинок со свистом рассек воздух, и гигант бросился вперёд, намереваясь одним ударом положить конец этой насмешливой игре.

Но через минуту всё было кончено. Заместитель лежал в пыли, скорчившись и зажимая разбитый нос, из-под пальцев сочилась кровь.

Его меч валялся в чжане от него, тускло поблёскивая на солнце, словно насмехаясь над своим бывшим хозяином. Чиновник же стоял над ним, всё так же спокойно поигрывая веером, и в его глазах не было ни торжества, ни злорадства — лишь холодное удовлетворение человека, который просто сделал то, что должен был сделать.

— Браво! Браво! — воскликнула я, выходя к ним и энергично хлопая в ладоши, — какое прекрасное представление вы устроили у моих покоев рано утром! Мне следует как следует поблагодарить вас, господа…

Оба чиновника поклонились: один — изысканно, с едва уловимой игривостью в движении, второй — резко, почти сердито, будто сам ритуал поклона был ему неприятен.

— Лю Чен, к вашим услугам, госпожа, — с лёгкой улыбкой произнёс первый.

— У Джан приветствует вас, — сухо отозвался второй, не поднимая глаз.

— Я — Хуэй Яо(1), — представилась я, слегка склонив голову, — лишь недавно прибыла в этот город, только-только успела обосноваться. Позвольте спросить: чем же я нарушила ваш покой?

Лю Чен, едва услышав моё имя, расплылся в улыбке — такой широкой, будто в этих двух слогах таилась какая-то личная для него шутка. Но почти сразу он стёр с лица веселье и стал очень, даже слишком серьёзным.

— Госпожа, скажите, вы вчера посещали городскую площадь? — спросил он, и в его голосе вдруг зазвучала непривычная строгость.

— Да, я там была, — не стала отрицать я, сохраняя спокойный тон.

У Джан шагнул вперёд, его взгляд стал острым, почти хищным.

— И вы видели невольников? Более того — вы даже спросили цену наследника?

— Всё верно, — кивнула я, не отводя глаз.

— А что было потом? — снова заговорил Лю Чен, на этот раз мягко, почти вкрадчиво, словно пытался уловить малейшую дрожь в моём голосе.

— Я развернулась и ушла.

— Но почему? — не унимался он.

— Мне не понравился его взгляд, — честно ответила я, а затем, не удержавшись, добавила с милой, чуть лукавой улыбкой, — В нём было слишком много непокорности. Из такого выйдет скверный раб. Вот если бы это были вы, господин Лю Чен, я бы вас непременно купила.

Лю Чен резко отшатнулся и поспешно спрятал лицо за веером, будто пытаясь скрыть не то смущение, не то смех.

— Вы меня проклинаете, госпожа? — спросил он нарочито трагичным тоном, словно речь шла о величайшем оскорблении.

— Что вы, как можно, — отозвалась я, непринуждённо смахнув с его плеча лепесток жасмина, кружившийся в воздухе.

В глубине его глаз, даже скрытых за краем веера, вспыхнули победные огоньки — едва заметные, но такие яркие, что я невольно загляделась. Но прежде чем я успела что-либо осознать, меня бесцеремонно отодвинул У Джан, заслонив собой пространство между нами.

— Вчера, как только вы ушли, пленник таинственным образом исчез, — произнёс он ровным, холодным голосом, — ни следов, ни намёка на то, куда он мог деться. Он словно растворился в воздухе. У нас есть основания полагать, что вы похитили его и прячете в своём поместье.

Я изобразила изумление — преувеличенное, театральное, с широко распахнутыми глазами и слегка приподнятыми бровями.

— Зачем мне это, господин У Джан? — спросила я, нарочно делая акцент на его имени, — если бы я хотела его заполучить, то могла бы законно купить.

— Если бы сделка была оформлена по всем правилам, на груди пленника палач оставил бы метку раба, — спокойно возразил Лю Чен, снова вступая в разговор, — возможно, вы были знакомы с ним раньше? В столице? Или… — он чуть наклонил голову, будто изучая меня, — вы влюбились в наследника и решили помочь ему бежать?

— Что вы! — я очаровательно смутилась, опустив ресницы и едва заметно кусая губу, — я не могу быть настолько легкомысленной. К тому же я никогда прежде не встречалась с этим наследником.

— И всё же вами заинтересовалась управа, — вставил У Джан, и в его тоне прозвучало нечто большее, чем простая констатация факта.

— Что? Вся управа? — переспросила я, делая огромные глаза и инстинктивно отступая на шаг назад, — но я даже ни с кем из них не встречалась!

— Кхм… я не это имел в виду… — запнулся он, впервые за всё время разговора утратив свою холодную уверенность.

Лю Чен откровенно веселился — это было видно по тому, как подрагивали уголки его губ. Он неожиданно взял меня за руку, но я тут же мягко, но решительно высвободилась.

— Госпожа Хуэй Яо, вы же не будете против, если мы ненадолго осмотрим ваше поместье? — спросил он с обезоруживающей улыбкой.

— Вообще-то, буду, — твёрдо ответила я. — Мы успели привести в порядок лишь один дом, остальные пребывают в запустении. А если с вами что-нибудь случится среди этих руин? Тогда господин У Джан непременно сделает меня виноватой.

— Ну-ну, — успокаивающе протянул Лю Чен, бросив короткий взгляд на своего спутника, — он ведь не станет совершать столь неразумные поступки, правда, У Джан?

Лю Чен сделал рукой знак, и пара стражей, стоявших неподалёку и откровенно гревших уши о нашем разговоре, метнулась ко второму дому.

— Хорошо, вы можете осмотреть всё, но только не тот павильон, — я показала пальчиком на павильон на пустыре. Даже среди летнего жаркого дня он выглядел мрачно и устрашающе — тёмные доски потемнели от времени, крыша местами прогнила, а вокруг тянулась полоса выжженной травы, будто сама земля сторонилась этого места.

— Почему вы против? — спросил У Джан, нахмурившись.

— Там кто-то живёт… кто-то злой и нечистый, — прошептала я, невольно переведя взгляд на тёмное окно павильона, в котором на мгновение мелькнула тень и тут же исчезла, — я постоянно чувствую на себе его взгляды. Это так страшно! Вы меня защитите, господин Лю Чен? — спросила я, кончиками пальцев хватая Лю Чена за рукав.

— У Джан! — коротко приказал Лю Чен.

У Джан нехотя направился к пугающему павильону. Вошёл внутрь, но через несколько минут выскочил, шатаясь, и чуть не упал. Он держался за глаза, словно пытался стереть с них невидимую пелену. К нему тут же подбежали несколько стражей и подвели к начальнику.

— Что с ним? — спросил Лю Чен, бросая на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло беспокойство.

— Глаза… мои глаза.., — стонал заместитель, голос его звучал глухо, будто доносился издалека.

— Похоже, его что-то ослепило в павильоне, как только он зашёл, — доложил страж, нервно сжимая рукоять меча.

Лю Чен на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а затем выпрямился, вернув себе привычную невозмутимость.

— Госпожа Хуэй Яо, мы вынуждены удалиться. Необходимо срочно найти врача моему заместителю. Вы не против, если мы в следующий раз навестим вас? — спросил он так, словно это был визит гостеприимства, а не поиск пленника.

— Конечно, — ответила я с искренним сочувствием, глядя на раненого. — Буду ждать вас… и надеюсь, что господин У Джан скоро поправится.

Лю Чен кивнул, отдал несколько быстрых распоряжений стражам, и процессия двинулась прочь, уводя с собой пошатывающегося У Джана. Я проводила их взглядом, а когда последний силуэт скрылся за поворотом, медленно обернулась к павильону.

Вот, значит, что ты можешь, — думала я, вглядываясь в полумрак опустевшей комнаты. Что ж, разведка произведена, и я предупреждена. Или ты всё-таки не будешь ко мне таким суровым?

Люди из управы уехали, и я села в плетеное кресло у открытой террасы.

Внезапно новое воспоминание Тянгоу обрушилось на меня, словно ливень из раскалённых углей — обжигающий, неукротимый.

Я была большой чёрной собакой, и весь мой бок был в крови; вдоль тела тянулся длинный порез, края которого уже начинали воспаляться. Я лежала среди пустыни, где песок жег даже сквозь шерсть, и пыталась непослушным языком вылизать рану. Песчинки прилипали к крови, превращая боль в нескончаемую пытку. Я чувствовала, как силы покидают меня капля за каплей, словно вода из треснувшего кувшина. Слишком долгим был этот бой посреди небесного царства — битва, в которой не было ни победителей, ни проигравших, лишь бесконечная усталость и горький привкус поражения.

— Умру как собака… — попыталась проговорить я иронично, чтобы хоть как-то скрыть страх, но изо рта вырвался лишь глухой, бессильный рык.

Заскрипел песок под тяжёлыми шагами, и меня накрыла тень, затмившая даже безжалостное солнце.

— Тянгоу.., — прошептал до боли знакомый голос, в котором смешались упрёк и нежность, — какая ты безрассудная.

— Дафен… — выдохнула я, и в этом имени было столько облегчения, что даже боль на мгновение отступила.

— Почему ты бросилась в бой одна? Твой брат теперь не знает, кому ещё мстить, ты всех уничтожила, — в его голосе звучала не только усталость, но и затаённая боль, которую он никогда не позволял себе показывать.

Дафен забрал меня к богине Нюве, и меня вылечили в храме, где воздух был пропитан благовониями и шёпотом молитв. Раны затянулись, но шрамы остались не только на теле, но и в душе — как напоминание о том, что даже бессмертные могут быть уязвимы.

Я не успела обдумать это воспоминание, как нахлынуло второе, столь же яркое, но совершенно иное по настроению.

— Как это? — спрашивала я Дафена, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. Мы лежали головами друг напротив друга посреди зелёного луга, где трава щекотала кожу, а ветер играл с прядями волос. Над нами плыли ленивые облака, похожие на ватные комки, и мир казался бесконечно добрым и простым.

— Это невозможно описать, сестра, — говорил он, глядя куда-то вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом, — это свобода и величие. Могущество и сила. Без них я стану калекой и не смогу жить, я зачахну от тоски по небу.

— Почему я не смогла отрастить крылья и летать, как ты? — в моём голосе звучала не столько обида, сколько искреннее недоумение.

— Потому что изначально ты не свободна. Сама создала клетки и воздвигаешь новые, — ответил он мягко, но в этих словах была такая правда, от которой становилось больно.

— Мне кажется иногда, брат, что ты — моя самая большая клетка! — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Он лишь тихо рассмеялся, и этот смех, тёплый и родной, сразу развеял обиду.

И следом пришло третье воспоминание — тёмное, душное, пропитанное запахом страха и железа.

Тянгоу, совсем юная, в образе рыжей лисы, была зажата между грубыми камнями, словно зверь в капкане. Её лапы были спелёнуты грубой верёвкой, которая врезалась в нежную шерсть, оставляя кровавые следы.

Перед ней стоял работорговец с мечом, зловеще улыбаясь. Тряпка на его голове воняла кровью и мочой, а единственный зуб во рту был гнилым и жёлтым, как старое золото.

Он что-то бормотал, но Тянгоу не слышала слов — только гул собственного страха, отдававшийся в ушах. Она зажмурилась, желая, чтобы всё это оказалось дурным сном, но, услышав странные звуки, открыла глаза.

Рядом на земле валялся труп работорговца с отрубленной головой, а невдалеке мужчина в чёрных одеждах кружился вокруг окруживших его охранников, словно смерч. Они падали один за другим, как колосья под серпом, и кровь лилась ручьём, окрашивая песок в багровый цвет.

Тянгоу закрыла глаза и не решалась их открыть, даже когда Дафен подошёл, бережно поднял её на руки и унёс прочь, прочь от этого кошмара, прочь от запаха смерти.

..................................................................................................

Теперь Тянгоу сердилась, и её девять хвостов неистово молотили воздух, поднимая вихри пыли. Она не до конца перевоплотилась в лисицу — только выпустила хвосты и оскалила нечеловеческие зубы, острые, как лезвия. Её глаза горели янтарным огнём, в котором плескалась обида и ярость.

— Я тебя ненавижу! Как ты мог! — выкрикнула она, и голос её дрожал от сдерживаемых слёз.

— Они видели твоё настоящее обличье, — спокойно, но твёрдо ответил Дафен. — А если бы они рассказали об этом охотникам на демонов? Как бы ты ни была сильна, они бы нашли тебя. Рано или поздно.

— Это просто юноши и девушки, у которых не было выбора! Они здесь не по своей воле! Их жизнь и так не была хорошей! — в её крике звучала не только защита тех несчастных, но и вина.

— Их жизни не сравнятся с твоей, сестра, — его голос стал мягче, но не менее уверенным, — не сердись. Пойдём, пойдём отсюда, — Дафен протянул руку, и, несмотря на всю свою ярость, Тянгоу невольно потянулась к ней, как цветок к солнцу. Он увлёк её прочь из дома удовольствий, заваленного трупами, где тишина казалась громче любого крика.

— Ты просто ревнуешь… — пробормотала Тянгоу, увлекаемая рукой названного брата, и в этих словах было столько детской обиды, что Дафен едва сдержал улыбку.

.............................................................................

Вечер, тени стали длиннее, а воздух наполнился ароматом цветущей сливы, Тянгоу кружилась в новом платье перед Дафеном, и её смех звенел, как серебряные колокольчики. Платье было из тонкого шёлка, расшитого золотыми нитями, и при каждом движении казалось, что оно живёт своей жизнью.

— Я красивая? — спросила она, останавливаясь и слегка наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд.

— Самая красивая на свете, — ответил Дафен, и в его глазах действительно читалось восхищение, чистое и искреннее.

— Как ты думаешь, каким будет мой муж? — спросила она лукаво, прикрывая улыбку кончиками пальцев.

— Мёртвым, — ответил Дафен с невозмутимым видом, но в уголках его глаз пряталась едва заметная усмешка.

Тянгоу на мгновение замерла, а потом залилась звонким смехом, который прогнал все тени прошлого и наполнил комнату светом.

Глава 10 Ветер тоски срывает лепестки персика

Богиня Нюва не была строгой к нам с Дафином.

Наоборот, все наши шалости прощались после небольшого наказания. Ведь мы были так молоды — едва ли понимали, где кончается весёлая проказа и начинается беда.

Да и все шалости исходили в основном от меня: мне вечно хотелось испытать границы дозволенного, заглянуть за край привычного мира. А Дафин… Он был всегда рад поучаствовать в любой моей проказе.

Злой и дикий, словно вырвавшийся на волю вихрь, он всегда следовал следом за мной — не из покорности, а из той странной верности, что крепче клятв и родственных уз.

Но однажды мы украли у богини веер. Он был наделён великой силой ветра — древним, первозданным дыханием стихий, способным гнуть горы и стирать с лица земли целые долины.

Нам хотелось оседлать воздушные потоки, промчаться сквозь облака, как сам ветер. Вернее, этого хотела я. Дафин же просто не мог оставить меня одну — таков был его нрав: если я лезу в огонь, он встанет рядом, даже не спросив, зачем.

Мы думали, что сумеем удержать эту силу, что она послушается нас, юных и дерзких. Но стихия не знает ни возраста, ни намерений — она лишь откликается на зов. И зов этот, вырвавшийся из наших неопытных рук, был слишком громким для хрупкого мира смертных.

Итогом этой авантюры стало то, что несколько городов были сметены с лица земли, будто их и не существовало вовсе. Пострадало огромное количество смертных — их дома, их жизни рассыпались в пыль под напором ветра, который мы выпустили на свободу.

В тот миг, когда первые вихри ударили по окраинам поселений, я впервые по-настоящему испугалась — не за себя, а за то, что натворила. Но было уже поздно: стихия, однажды пробуждённая, не слушает просьб остановиться.

Нюва очень рассердилась. Её гнев был тихим, ледяным, страшнее любого урагана. Казалось, ещё немного — и она сметет наши души своей рукой, не оставив даже тени от того, кем мы были.

Конечно, Дафен взял всю вину на себя. Иначе и быть не могло. Он всегда так делал — встречал бурю лицом к лицу, пока я пряталась за его плечом, дрожа от страха и раскаяния.

И сносил наказание с гордостью и вызовом, глядя богине прямо в глаза, будто бросая ей молчаливый укор: «Да, я виноват. Но не тронь её».

В тот момент в его взгляде читалось не раскаяние, а готовность принять любую кару, лишь бы уберечь меня. И эта беззаветная преданность, такая прекрасная и такая пугающая, оставила в моей душе шрам.

Именно такой вызов я увидела в глазах невольника из знатного дома — тот же стальной блеск, та же готовность принять удар на себя, даже если никто этого не оценит.

В нём читалась та же упрямая верность, смешанная с безрассудной отвагой, что когда-то вела Дафина сквозь любые беды.

И именно это и оттолкнуло меня. Потому что я знала, к чему ведёт такая преданность — к разрушенным городам, к чужим слезам, к вечному долгу, который невозможно отдать.

Я больше не хотела быть причиной чьей-то гибели, даже если кто-то был готов умереть ради меня.

Воспоминание настоящей Тянгоу промелькнуло в тот момент, когда я смотрела в глаза наследнику. Оно оглушило, прорвалось сквозь мои собственные мысли, принеся с собой страх — страх за собственную душу, за свою личность, которая может быть поглощена воспоминаниями настоящей Тянгоу.

Чужие образы и чувства нахлынули волной, грозя смыть моё «я», и на мгновение я перестала понимать, где заканчиваются мои воспоминания и начинаются её.

Дафен

Дафен мрачно смотрел на спину удаляющейся от него Тянгоу. В груди теснилось что-то тяжёлое, горькое — смесь обиды, понимания и той самой неизменной преданности, что вела его сквозь все испытания к ней.

Он встал, стряхнув цепи, и фальшивый облик схлынул с него, словно грязь под напором воды. Миг — и, обернувшись птицей, он взмыл в облака, растворяясь в синеве неба, будто пытаясь улететь от той досады на самого себя, которую не мог ни выразить, ни заглушить.

Казалось, он знал Тянгоу вечность — и она точно не сможет пройти мимо такой ловушки. В этом он был уверен до последней крупицы души. Она выкупит его, не сумев побороть в себе ту самую упрямую жалость, смешанную с любопытством, что всегда брала над ней верх. И тогда он сможет, скрывшись под чужой личиной, снова быть рядом, охранять её, следить за каждым шагом, оставаясь в тени.

Не думает же она, что он действительно смирился с тем, что она его прогнала? О нет. Он не из тех, кто легко отпускает то, что считает своим. Пусть сейчас между ними пролегла пропасть из обид и резких слов, но в его груди всё ещё тлел упрямый огонь надежды — и он был готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы снова занять своё место подле неё.

Вернувшись домой, я поужинала и легла спать. Усталость сковывала тело, а мысли, кружившиеся в голове весь день, наконец утихли, погружая меня в беспокойный сон. А утром тишину поместья разорвал резкий, требовательный стук в ворота — такой, будто за ними собралась целая рота стражников.

Перепуганная служанка ворвалась в мою комнату, путаясь в словах и едва не сбив с ног резной табурет у зеркала. Её лицо было белее полотна, а руки дрожали так, что вода для умывания пролилась на пол: «Госпожа, стражники! Они говорят, что ищут сбежавшего узника… Говорят, что вы его похитили!» — выпалила она, глотая слёзы.

Любопытство, смешанное насмешкой, заставило меня действовать без промедления. В спешке я накинула Цюйцзюй, кое-как собрала волосы в узел и, не дожидаясь помощи служанки, выбежала в коридор.

Холодный камень пола обжигал босые ступни, но я не замечала этого — меня тянуло к источнику шума, к той буре, что ворвалась в размеренную жизнь нашего поместья.

Выйдя на крыльцо, я замерла, не доходя до группы людей у ворот. Сцена, развернувшаяся перед моими глазами, была одновременно нелепой и пугающей.

В центре стоял молодой чиновник — на вид ему было не больше восемнадцати лет. Тонкий, хрупкий, словно ветка ивы, готовая сломаться от первого порыва ветра. Длинные пряди тёмных волос падали на глаза, придавая ему легкомысленный, почти мальчишеский вид.

Но в чертах его лица таилась странная, завораживающая красота: раскосые глаза, напоминавшие взгляд феникса, прямой нос, маленький, чётко очерченный рот. Он был похож на изящный цветок, случайно выросший среди грубых камней, — хрупкий, но упрямый.

В руках он небрежно держал веер из перьев павлина, время от времени лениво им обмахиваясь, будто стоял не посреди напряжённого противостояния, а на летней прогулке.

Рядом с ним возвышался его заместитель — существо, казавшееся помесью человека и медведя. Заросший бородой почти до самых глаз, он выглядел так, будто не видел бритвы с самого рождения.

Его борода была заплетена в две толстые косы, которые спускались на грудь тяжёлыми, маслянистыми прядями. Почти чёрные, загорелые руки были обнажены до плеч, бугрились узлами мышц, а на запястьях тускло поблёскивали широкие наручи из потемневшей бронзы.

— То, что вы на этом посту, — рычал заместитель, наклоняясь к чиновнику так близко, что, казалось, его дыхание могло сбить юношу с ног, — заслуга исключительно ваших родителей. О ваших «подвигах» знают в домах удовольствий, но не на поле боя!

Чиновник лишь слегка приподнял бровь, его лицо оставалось бесстрастным, лишь в уголках губ пряталась едва заметная усмешка. Он посмотрел на своего подчинённого с таким снисходительным спокойствием, будто слушал не оскорбление, а жалобу ребёнка на сломанную игрушку.

— Никогда не бывал в таких заведениях, — произнёс он, чуть растягивая слова, словно каждое из них имело особую ценность, — а вот в императорской школе учился и экзамены сдавал — и не за красивые глаза, уж поверьте. И сюда я приехал навести порядок по приказу самого Императора. И через несколько лет я поднимусь ещё выше, а ты так и будешь рассуждать о том, кому как повезло, расчёсывая свою бороду.

Слова чиновника ударили точно в цель. Лицо заместителя побагровело, жилы на его шее вздулись, как натянутые канаты. Ему явно не понравился ответ начальника. С глухим рычанием он протянул огромную руку, чтобы схватить юношу за плечо, но тот, не меняя выражения лица, лёгким движением веера ловко отвёл её в сторону.

Движение было настолько быстрым и точным, что казалось почти небрежным.

Гигант не сдавался. Его кулаки сжимались и разжимались, в глазах плескалась ярость. Он сделал ещё несколько резких выпадов, пытаясь схватить чиновника, но каждый раз его атаки были блокированы с той же изящной лёгкостью — будто юноша играл с ним, позволяя приблизиться лишь для того, чтобы в последний момент ускользнуть.

Это только сильнее распаляло заместителя. Взревев, он выхватил меч, клинок со свистом рассек воздух, и гигант бросился вперёд, намереваясь одним ударом положить конец этой насмешливой игре.

Но через минуту всё было кончено. Заместитель лежал в пыли, скорчившись и зажимая разбитый нос, из-под пальцев сочилась кровь.

Его меч валялся в чжане от него, тускло поблёскивая на солнце, словно насмехаясь над своим бывшим хозяином. Чиновник же стоял над ним, всё так же спокойно поигрывая веером, и в его глазах не было ни торжества, ни злорадства — лишь холодное удовлетворение человека, который просто сделал то, что должен был сделать.

— Браво! Браво! — воскликнула я, выходя к ним и энергично хлопая в ладоши, — какое прекрасное представление вы устроили у моих покоев рано утром! Мне следует как следует поблагодарить вас, господа…

Оба чиновника поклонились: один — изысканно, с едва уловимой игривостью в движении, второй — резко, почти сердито, будто сам ритуал поклона был ему неприятен.

— Лю Чен, к вашим услугам, госпожа, — с лёгкой улыбкой произнёс первый.

— У Джан приветствует вас, — сухо отозвался второй, не поднимая глаз.

— Я — Хуэй Яо(1), — представилась я, слегка склонив голову, — лишь недавно прибыла в этот город, только-только успела обосноваться. Позвольте спросить: чем же я нарушила ваш покой?

Лю Чен, едва услышав моё имя, расплылся в улыбке — такой широкой, будто в этих двух слогах таилась какая-то личная для него шутка. Но почти сразу он стёр с лица веселье и стал очень, даже слишком серьёзным.

— Госпожа, скажите, вы вчера посещали городскую площадь? — спросил он, и в его голосе вдруг зазвучала непривычная строгость.

— Да, я там была, — не стала отрицать я, сохраняя спокойный тон.

У Джан шагнул вперёд, его взгляд стал острым, почти хищным.

— И вы видели невольников? Более того — вы даже спросили цену наследника?

— Всё верно, — кивнула я, не отводя глаз.

— А что было потом? — снова заговорил Лю Чен, на этот раз мягко, почти вкрадчиво, словно пытался уловить малейшую дрожь в моём голосе.

— Я развернулась и ушла.

— Но почему? — не унимался он.

— Мне не понравился его взгляд, — честно ответила я, а затем, не удержавшись, добавила с милой, чуть лукавой улыбкой, — В нём было слишком много непокорности. Из такого выйдет скверный раб. Вот если бы это были вы, господин Лю Чен, я бы вас непременно купила.

Лю Чен резко отшатнулся и поспешно спрятал лицо за веером, будто пытаясь скрыть не то смущение, не то смех.

— Вы меня проклинаете, госпожа? — спросил он нарочито трагичным тоном, словно речь шла о величайшем оскорблении.

— Что вы, как можно, — отозвалась я, непринуждённо смахнув с его плеча лепесток жасмина, кружившийся в воздухе.

В глубине его глаз, даже скрытых за краем веера, вспыхнули победные огоньки — едва заметные, но такие яркие, что я невольно загляделась. Но прежде чем я успела что-либо осознать, меня бесцеремонно отодвинул У Джан, заслонив собой пространство между нами.

— Вчера, как только вы ушли, пленник таинственным образом исчез, — произнёс он ровным, холодным голосом, — ни следов, ни намёка на то, куда он мог деться. Он словно растворился в воздухе. У нас есть основания полагать, что вы похитили его и прячете в своём поместье.

Я изобразила изумление — преувеличенное, театральное, с широко распахнутыми глазами и слегка приподнятыми бровями.

— Зачем мне это, господин У Джан? — спросила я, нарочно делая акцент на его имени, — если бы я хотела его заполучить, то могла бы законно купить.

— Если бы сделка была оформлена по всем правилам, на груди пленника палач оставил бы метку раба, — спокойно возразил Лю Чен, снова вступая в разговор, — возможно, вы были знакомы с ним раньше? В столице? Или… — он чуть наклонил голову, будто изучая меня, — вы влюбились в наследника и решили помочь ему бежать?

— Что вы! — я очаровательно смутилась, опустив ресницы и едва заметно кусая губу, — я не могу быть настолько легкомысленной. К тому же я никогда прежде не встречалась с этим наследником.

— И всё же вами заинтересовалась управа, — вставил У Джан, и в его тоне прозвучало нечто большее, чем простая констатация факта.

— Что? Вся управа? — переспросила я, делая огромные глаза и инстинктивно отступая на шаг назад, — но я даже ни с кем из них не встречалась!

— Кхм… я не это имел в виду… — запнулся он, впервые за всё время разговора утратив свою холодную уверенность.

Лю Чен откровенно веселился — это было видно по тому, как подрагивали уголки его губ. Он неожиданно взял меня за руку, но я тут же мягко, но решительно высвободилась.

— Госпожа Хуэй Яо, вы же не будете против, если мы ненадолго осмотрим ваше поместье? — спросил он с обезоруживающей улыбкой.

— Вообще-то, буду, — твёрдо ответила я. — Мы успели привести в порядок лишь один дом, остальные пребывают в запустении. А если с вами что-нибудь случится среди этих руин? Тогда господин У Джан непременно сделает меня виноватой.

— Ну-ну, — успокаивающе протянул Лю Чен, бросив короткий взгляд на своего спутника, — он ведь не станет совершать столь неразумные поступки, правда, У Джан?

Лю Чен сделал рукой знак, и пара стражей, стоявших неподалёку и откровенно гревших уши о нашем разговоре, метнулась ко второму дому.

— Хорошо, вы можете осмотреть всё, но только не тот павильон, — я показала пальчиком на павильон на пустыре. Даже среди летнего жаркого дня он выглядел мрачно и устрашающе — тёмные доски потемнели от времени, крыша местами прогнила, а вокруг тянулась полоса выжженной травы, будто сама земля сторонилась этого места.

— Почему вы против? — спросил У Джан, нахмурившись.

— Там кто-то живёт… кто-то злой и нечистый, — прошептала я, невольно переведя взгляд на тёмное окно павильона, в котором на мгновение мелькнула тень и тут же исчезла, — я постоянно чувствую на себе его взгляды. Это так страшно! Вы меня защитите, господин Лю Чен? — спросила я, кончиками пальцев хватая Лю Чена за рукав.

— У Джан! — коротко приказал Лю Чен.

У Джан нехотя направился к пугающему павильону. Вошёл внутрь, но через несколько минут выскочил, шатаясь, и чуть не упал. Он держался за глаза, словно пытался стереть с них невидимую пелену. К нему тут же подбежали несколько стражей и подвели к начальнику.

— Что с ним? — спросил Лю Чен, бросая на меня быстрый взгляд, в котором мелькнуло беспокойство.

— Глаза… мои глаза.., — стонал заместитель, голос его звучал глухо, будто доносился издалека.

— Похоже, его что-то ослепило в павильоне, как только он зашёл, — доложил страж, нервно сжимая рукоять меча.

Лю Чен на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с мыслями, а затем выпрямился, вернув себе привычную невозмутимость.

— Госпожа Хуэй Яо, мы вынуждены удалиться. Необходимо срочно найти врача моему заместителю. Вы не против, если мы в следующий раз навестим вас? — спросил он так, словно это был визит гостеприимства, а не поиск пленника.

— Конечно, — ответила я с искренним сочувствием, глядя на раненого. — Буду ждать вас… и надеюсь, что господин У Джан скоро поправится.

Лю Чен кивнул, отдал несколько быстрых распоряжений стражам, и процессия двинулась прочь, уводя с собой пошатывающегося У Джана. Я проводила их взглядом, а когда последний силуэт скрылся за поворотом, медленно обернулась к павильону.

Вот, значит, что ты можешь, — думала я, вглядываясь в полумрак опустевшей комнаты. Что ж, разведка произведена, и я предупреждена. Или ты всё-таки не будешь ко мне таким суровым?

Люди из управы уехали, и я села в плетеное кресло у открытой террасы.

Внезапно новое воспоминание Тянгоу обрушилось на меня, словно ливень из раскалённых углей — обжигающий, неукротимый.

Я была большой чёрной собакой, и весь мой бок был в крови; вдоль тела тянулся длинный порез, края которого уже начинали воспаляться. Я лежала среди пустыни, где песок жег даже сквозь шерсть, и пыталась непослушным языком вылизать рану. Песчинки прилипали к крови, превращая боль в нескончаемую пытку. Я чувствовала, как силы покидают меня капля за каплей, словно вода из треснувшего кувшина. Слишком долгим был этот бой посреди небесного царства — битва, в которой не было ни победителей, ни проигравших, лишь бесконечная усталость и горький привкус поражения.

— Умру как собака… — попыталась проговорить я иронично, чтобы хоть как-то скрыть страх, но изо рта вырвался лишь глухой, бессильный рык.

Заскрипел песок под тяжёлыми шагами, и меня накрыла тень, затмившая даже безжалостное солнце.

— Тянгоу.., — прошептал до боли знакомый голос, в котором смешались упрёк и нежность, — какая ты безрассудная.

— Дафен… — выдохнула я, и в этом имени было столько облегчения, что даже боль на мгновение отступила.

— Почему ты бросилась в бой одна? Твой брат теперь не знает, кому ещё мстить, ты всех уничтожила, — в его голосе звучала не только усталость, но и затаённая боль, которую он никогда не позволял себе показывать.

Дафен забрал меня к богине Нюве, и меня вылечили в храме, где воздух был пропитан благовониями и шёпотом молитв. Раны затянулись, но шрамы остались не только на теле, но и в душе — как напоминание о том, что даже бессмертные могут быть уязвимы.

Я не успела обдумать это воспоминание, как нахлынуло второе, столь же яркое, но совершенно иное по настроению.

— Как это? — спрашивала я Дафена, запрокинув голову, чтобы видеть его лицо. Мы лежали головами друг напротив друга посреди зелёного луга, где трава щекотала кожу, а ветер играл с прядями волос. Над нами плыли ленивые облака, похожие на ватные комки, и мир казался бесконечно добрым и простым.

— Это невозможно описать, сестра, — говорил он, глядя куда-то вдаль, туда, где небо сливалось с горизонтом, — это свобода и величие. Могущество и сила. Без них я стану калекой и не смогу жить, я зачахну от тоски по небу.

— Почему я не смогла отрастить крылья и летать, как ты? — в моём голосе звучала не столько обида, сколько искреннее недоумение.

— Потому что изначально ты не свободна. Сама создала клетки и воздвигаешь новые, — ответил он мягко, но в этих словах была такая правда, от которой становилось больно.

— Мне кажется иногда, брат, что ты — моя самая большая клетка! — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Он лишь тихо рассмеялся, и этот смех, тёплый и родной, сразу развеял обиду.

И следом пришло третье воспоминание — тёмное, душное, пропитанное запахом страха и железа.

Тянгоу, совсем юная, в образе рыжей лисы, была зажата между грубыми камнями, словно зверь в капкане. Её лапы были спелёнуты грубой верёвкой, которая врезалась в нежную шерсть, оставляя кровавые следы.

Перед ней стоял работорговец с мечом, зловеще улыбаясь. Тряпка на его голове воняла кровью и мочой, а единственный зуб во рту был гнилым и жёлтым, как старое золото.

Он что-то бормотал, но Тянгоу не слышала слов — только гул собственного страха, отдававшийся в ушах. Она зажмурилась, желая, чтобы всё это оказалось дурным сном, но, услышав странные звуки, открыла глаза.

Рядом на земле валялся труп работорговца с отрубленной головой, а невдалеке мужчина в чёрных одеждах кружился вокруг окруживших его охранников, словно смерч. Они падали один за другим, как колосья под серпом, и кровь лилась ручьём, окрашивая песок в багровый цвет.

Тянгоу закрыла глаза и не решалась их открыть, даже когда Дафен подошёл, бережно поднял её на руки и унёс прочь, прочь от этого кошмара, прочь от запаха смерти.

..................................................................................................

Теперь Тянгоу сердилась, и её девять хвостов неистово молотили воздух, поднимая вихри пыли. Она не до конца перевоплотилась в лисицу — только выпустила хвосты и оскалила нечеловеческие зубы, острые, как лезвия. Её глаза горели янтарным огнём, в котором плескалась обида и ярость.

— Я тебя ненавижу! Как ты мог! — выкрикнула она, и голос её дрожал от сдерживаемых слёз.

— Они видели твоё настоящее обличье, — спокойно, но твёрдо ответил Дафен. — А если бы они рассказали об этом охотникам на демонов? Как бы ты ни была сильна, они бы нашли тебя. Рано или поздно.

— Это просто юноши и девушки, у которых не было выбора! Они здесь не по своей воле! Их жизнь и так не была хорошей! — в её крике звучала не только защита тех несчастных, но и вина.

— Их жизни не сравнятся с твоей, сестра, — его голос стал мягче, но не менее уверенным, — не сердись. Пойдём, пойдём отсюда, — Дафен протянул руку, и, несмотря на всю свою ярость, Тянгоу невольно потянулась к ней, как цветок к солнцу. Он увлёк её прочь из дома удовольствий, заваленного трупами, где тишина казалась громче любого крика.

— Ты просто ревнуешь… — пробормотала Тянгоу, увлекаемая рукой названного брата, и в этих словах было столько детской обиды, что Дафен едва сдержал улыбку.

.............................................................................

Вечер, тени стали длиннее, а воздух наполнился ароматом цветущей сливы, Тянгоу кружилась в новом платье перед Дафеном, и её смех звенел, как серебряные колокольчики. Платье было из тонкого шёлка, расшитого золотыми нитями, и при каждом движении казалось, что оно живёт своей жизнью.

— Я красивая? — спросила она, останавливаясь и слегка наклоняя голову, чтобы поймать его взгляд.

— Самая красивая на свете, — ответил Дафен, и в его глазах действительно читалось восхищение, чистое и искреннее.

— Как ты думаешь, каким будет мой муж? — спросила она лукаво, прикрывая улыбку кончиками пальцев.

— Мёртвым, — ответил Дафен с невозмутимым видом, но в уголках его глаз пряталась едва заметная усмешка.

Тянгоу на мгновение замерла, а потом залилась звонким смехом, который прогнал все тени прошлого и наполнил комнату светом.

Глава 11 Свет, что не прогоняет тьму

Тропинка к павильону становилась всё уже, будто сама земля пыталась отгородить это место от остального мира. Трава здесь не росла, почва была мягкой и рыхлой, будто впитавшей в себя годы забвения, — казалось, шагни чуть тяжелее, и она затянет меня вниз, как топкое болото, скрывая всякий след.

Земля под ногами дышала холодом, непривычным даже для этого времени года, а воздух стоял неподвижный, тяжёлый, словно сам павильон удерживал его, не давая ветру коснуться этих мест.

Я замерла на границе дикого, неухоженного сада и тёмного проёма павильона, чувствуя, как тишина ложится на плечи плотным покрывалом. Ни стрекота насекомых, ни шороха листвы — будто всё живое обходило это место стороной. И только где‑то высоко, в кронах деревьев, тревожно вскрикнула птица.

Павильон стоял на небольшом возвышении — когда‑то изящный, с резными решётками и лёгкими раздвижными перегородками, теперь он казался съёжившимся, постаревшим, будто стыдился своего нынешнего вида. Бамбуковые планки кое‑где треснули, бумажные вставки пожелтели и местами прорвались, открывая чёрные провалы внутри. И всё же в нём чувствовалась не просто заброшенность — в нём жила память. Тяжёлая, густая, как запах старых трав, который не выветривается годами.

Я остановилась у входа, положила ладонь на тёплую от последних лучей солнца деревянную стойку. Дерево отозвалось под пальцами едва уловимой вибрацией — или мне это только показалось. Втянув воздух, я шагнула внутрь.

Внутри пахло пылью, сухими цветами и чем‑то ещё — горьким, травянистым, словно здесь когда‑то готовили настои и отвары. В полумраке мелькали пылинки, кружась в редких лучах, пробивавшихся сквозь прорехи в стенах. И в этих лучах вдруг что‑то дрогнуло — не просто свет, а будто сам воздух на миг сгустился, обрёл форму.

Солнечный зайчик скользнул по полу, быстрый, живой, как юркий зверёк, и замер у моих ног. Я замерла вместе с ним, глядя, как он подрагивает, словно дышит. А потом он метнулся в сторону, к тёмному углу, и снова вернулся ко мне, будто звал за собой.

Я сделала шаг вперёд.

Ещё один луч упал мне на плечо — тёплый, почти ласковый, но от этого становилось только страшнее. Потому что я знала: здесь нет окон, через которые мог бы проникнуть прямой солнечный свет. Этот свет был… другим. Он жил своей жизнью.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, и тут же отозвался эхом, будто павильон не хотел принимать человеческих слов.

В ответ — тишина. Но не пустая. В ней чувствовалось чьё‑то присутствие — не тепло, не дыхание, а скорее тень взгляда, скользящая по коже.

Я пошла дальше, осторожно переступая через обломки, стараясь не задевать ничего, что могло бы выдать моё приближение.

В дальнем конце комнаты, у стены, стоял низкий столик, на нём — несколько разбитых фарфоровых чашек и потемневший от времени бронзовый сосуд. Рядом лежала тонкая деревянная табличка с полустёртыми иероглифами. Я наклонилась, чтобы разглядеть их, и в тот же миг свет над столиком вспыхнул ярче — не как солнце, а как пламя, которое не греет, а только режет глаза.

Отшатнувшись, я прижала руку к глазам, а когда опустила её, свет снова стал тусклым, едва пробивающимся сквозь прорехи. Но на полу, там, где только что лежал яркий блик, остался тонкий след — словно выжженный на дереве узор.

И тут я почувствовала его. Не движение, не звук — а именно ощущение чужого взгляда, тяжёлого, усталого, бесконечно одинокого. Он был здесь. Тот, кто управлял светом. Тот, о ком шептались в поместье. Проклятый наследник рода врачей.

Но увидеть его я не могла. Только свет выдавал его присутствие: то дрожал на стене, то скользил по полу, то на мгновение очерчивал силуэт там, где не было ничего, кроме тени.

— Я не причиню тебе вреда, — прошептала я, сама не зная, зачем говорю это вслух. Может, чтобы заглушить собственный страх. Может, потому что чувствовала: он нуждается в этих словах, даже если никогда не признает этого.

В ответ свет на миг сгустился в подобие фигуры — высокой, сгорбленной, будто от невыносимой тяжести, — а потом рассыпался на сотни мелких искр и исчез.

Тишина вернулась, но теперь она была другой. В ней звучало невысказанное: «Уходи».

Я сделала шаг назад, потом ещё один. И когда вышла на порог, наступало утро. Солнце еще не взошло, но мир затянуло белое марево рассвета. На мгновение мне показалось, что в одном из окон мелькнул тёмный силуэт и исчез.

Возвращаясь по тропинке к дому, я всё время чувствовала на себе взгляд. Не угрожающий, не злой — скорее печальный. И ещё я знала: он следил за мной не просто так. Он хотел что‑то сказать, но не мог. Или не смел.

А солнечные зайчики бежали впереди, словно маленькие проводники, и исчезали, стоило мне протянуть к ним руку.

После мрака павильона и этого странного, будто живого света поместье встретило меня привычной суетой — шумной, бестолковой и отчего‑то до слёз уютной. Я стояла на верхней ступеньке крыльца, глубоко вдыхая запах свежего хлеба, мокрой соломы и чуть подгоревшего лука — и чувствовала, как напряжение, стягивавшее плечи, понемногу отпускает, словно тяжёлый плащ сползал с уставших плеч.

Не успела я снять дойти до павильона, как из кухни вылетел повар Линь, красный, взъерошенный, в одном лишь фартуке поверх исподней рубахи, и заметался по двору, потрясая кулаками, будто собирался сразиться с самой судьбой.

— Украли! Всё украли! — вопил он, тараном проносясь мимо меня и едва не сбивая с ног юного конюха, который от неожиданности выронил ведро с водой. Лужа растеклась по камням, отражая серое небо и суматоху вокруг.

Я ухватила его за край фартука: — Линь, что стряслось?

Он замер, тяжело дыша, и уставился на меня так, будто только сейчас заметил, кто перед ним.

— Госпожа… — прохрипел он, а потом снова взорвался: — Одежда! Мои лучшие штаны, куртка, даже запасные носки! Всё исчезло! Это козни врагов! Нет, это моя жена, она мне не верна, и её любовник украл моё бельё… Кто он? Ты? — уставился он на молодого конюха.

Тот, побледнев, боком, боком, мотая головой, попятился в сторону конюшни и в итоге просто развернулся и бросился наутёк, только пятки сверкнули.

Его жена стояла неподалёку, сердито глядя на мужа. Она не двигалась, лишь слегка расставила ноги, будто готовилась встретить бурю лицом к лицу. Её талию и правда могли бы обхватить только трое, если бы сильно постарались, — в этом была своя основательность, надёжность, перед которой даже ярость Линя казалась чем‑то мелким и суетливым. Линь притормозил, с сомнением посмотрел на руки жены, которые она упёрла в бока, и вдруг весь как будто сдулся, словно из него выпустили горячий пар.

Тут из‑за угла выскочила прачка Мэй — маленькая, юркая, с колотушкой для белья наперевес, будто собиралась не бельё отбивать, а усмирять бунты. От нее, спотыкаясь о собственные ноги, мчался молодой стражник Фу Ли.

— Стой, негодяй! — кричала Мэй, размахивая колотушкой.

— Да я ничего не делал! — орал Ли. — Я просто спросил, где моя рубаха!

Мэй резко затормозила, увидев меня, и тут же сделала самое невинное лицо, на какое была способна. Колотушка опустилась, но не до конца — она всё ещё грозно нависала над землёй, готовая в любой момент снова взвиться в воздух.

— Госпожа! — выпалила она, глядя куда угодно, только не на стражника.

Ли, воспользовавшись заминкой, шмыгнул за кадку с дождевой водой, но оттуда тут же высунулась его голова — мокрая, встревоженная, но упрямая.

— Госпожа, она мне любовную записку подкинула! В карман! Я даже о таком не думал! Клянусь!

— Какую ещё записку? — нахмурилась я, хотя уже чувствовала, что сейчас будет смешно. Уголки губ сами собой ползли вверх, и я изо всех сил старалась сохранить строгий вид.

Мэй фыркнула: — Это не ему! Это для Ванга, конюха! Я записку в стопку чистого белья положила, а этот… — она метнула яростный взгляд на Ли, — сам в неё полез и нашёл! Теперь бегает за мной, будто я ему жизнь сломала!

Ли высунулся из‑за кадки: — А что мне было думать? «Жду тебя у старого дуба в полночь. Сердце моё горит» — и подпись: «Твоя тайная страсть». Кто бы не подумал, что это ему?!

Я не выдержала и рассмеялась. Смех вырвался наружу, лёгкий, звонкий, разгоняя остатки мрака, прилипшего ко мне после павильона. Даже Линь перестал метаться и уставился на них, забыв про свою пропажу.

— Так, стоп, — сказала я, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Мэй, иди складывай бельё правильно. Ли, перестань пугать прачку. А ты, Линь…

Повар тут же снова заволновался: — Но мои штаны, госпожа! Кто их взял?!

Я кажется догадывалась, кто это сделал, но не могла же сказать ему. Уверена, что его одежду уклал ночьной гость.

— Не переживай, — мягко сказала я. — Я распоряжусь, чтобы тебе сшили новые. Самые лучшие.

Линь на мгновение замер, потом медленно кивнул, будто принимая не просто обещание, а знак того, что мир всё‑таки держится на привычных вещах: на хлебе, на белье, на новых штанах.

Успокоив прислугу, я наконец добралась до своей комнаты. Сняв тяжёлое платье, я рухнула на кровать, чувствуя, как тело, до этого напряжённое, словно натянутая струна, наконец‑то расслабляется. Сквозь приоткрытое окно доносились голоса, смех, стук колотушки, чьи‑то крики.

И именно эта обычная, шумная, немного нелепая жизнь сейчас казалась мне самой надёжной защитой от любой тьмы.

Я проспала до обеда, просыпаясь лишь однажды, от сырости на своей подушке. Кто то принес мне лотосы из моего собственного пруда. Улыбнувшись, я сгребла их руками и снова уснула.

Днём снова приходил Лю Чен со своим свирепым заместителем, но я не желала никого видеть. Мысли путались, а внутри разрасталось раздражение.

Служанки, заметив моё состояние, вежливо, но твёрдо выпроводили гостей, сославшись на то, что я неважно себя чувствую. И те, не желая спорить, наконец убрались.

Мною овладело странное, почти ледяное безразличие. Пусть идут… лесом! Все они. Их интриги, их напряжённые взгляды, их вечное ожидание от меня каких‑то действий — пусть катятся куда угодно.

Я не была готова стать частью их игры.

А я… я буду сидеть в своём уголке, есть фруктовые пирожные, пить местный чай с тонким цветочным ароматом и писать свою детективную историю.

Пусть главная героиня в ней будет смелой, дерзкой и никогда не позволит никому диктовать ей, как жить. Пусть она идёт напролом, не оглядываясь на чужие страхи. В этих строчках я находила странное утешение — будто, даруя героине свободу, понемногу возвращала её и себе.

Время от времени я поглядывала в окно, наблюдая за суетой слуг, которые разбирали два павильона. В поместье их было четыре, но к четвёртому никто не прикасался — тому самому, где поселился проклятый потомок врачей.

Слуги обходили его стороной, будто невидимая граница тянулась от порога и дальше по саду, очерчивая запретную зону. Даже птицы, казалось, избегали садиться на его крышу: стоило одной опуститься на конек, как она тут же срывалась в полёт, будто что-то спугнуло её в последний миг.

В остальных павильонах кипела работа: доски снимали с глухим стуком, пыль поднималась густыми облаками, из‑под старых панелей то и дело что‑то выпадало. И каждая находка будто приоткрывала завесу над тайной поместья, позволяя увидеть лишь краешек узора, по которому невозможно было угадать всю картину.

Среди обломков старой отделки, в пыли и паутине, слуги откопали табличку — видимо, когда‑то она висела над входной дверью. Старая тёмная древесина потемнела от времени и сырости, края покоробились, но сама табличка чудом уцелела, словно её берегла сама судьба.

Иероглифы были выжжены глубоко, а потом слегка подчёркнуты чёрной тушью — будто кто‑то хотел, чтобы надпись пережила даже самые лютые дожди и самые долгие годы забвения. Края потемнели, местами тушь выцвела, но смысл оставался читаемым.

На ней было написано: «Тот, кто слушает тишину».

Я долго стояла у окна, разглядывая эти знаки, и по спине пробегал холодок. Фраза звучала не как простое название павильона, а как предупреждение… или признание. Будто в этих стенах тишина была не пустотой, а чем‑то живым — тем, что нужно уметь слышать, чтобы не потерять себя.

И пока слуги оживлённо переговаривались, я вдруг остро почувствовала эту самую тишину: она лежала в углах, пряталась в тенях, наблюдала. Она была здесь задолго до меня и, возможно, останется после.

«Кто же здесь слушал её раньше?» — пронеслось у меня в голове. И почему‑то стало казаться, что и сейчас кто‑то слушает.

Слуги откопали не только табличку, но и кое‑что ещё. В одном из павильонов, под половицей, спрятанной за резной панелью, нашёлся маленький бронзовый футляр, покрытый патиной. Его поверхность была испещрена мелкими царапинами, словно кто‑то долго носил его при себе, не расставаясь ни на миг.

Когда его осторожно открыли, внутри оказался свёрнутый свиток с выцветшими чернилами и крошечный амулет — камешек с выточенным на нём странным символом, похожим на переплетённые лучи.

Слуги перешёптывались, что такие вещи не стоит трогать, но любопытство оказалось сильнее страха: один из них даже провёл пальцем по узору, будто пытаясь прочесть его на ощупь.

В другом павильоне из стены выпала медная пластина с выбитыми иероглифами — не декоративными, а будто техническими: на ней были указаны расстояния и углы, словно это часть какой‑то схемы.

Никто не мог понять, к чему она относится, но няня, прищурившись, пробормотала, что видела похожие отметки в старых чертежах поместья. В её голосе слышалось не столько узнавание, сколько тревога — будто она вдруг вспомнила что‑то, что предпочла бы забыть.

А в третьем павильоне, среди вороха истлевших тканей, нашли старую шкатулку с замком в виде стилизованного глаза. Замок не поддавался, и слуги уже хотели взломать его, но я крикнула из окна, чтобы не трогали. Что‑то подсказывало: такие вещи лучше открывать не силой, а терпением. Или вовсе не открывать.

И всё это время четвёртый павильон стоял неподвижно, будто прислушиваясь к тому, как остальные раскрывают свои секреты. Казалось, он не хочет делиться своими тайнами — или просто ждёт, когда любопытство доведёт кого‑нибудь до его порога. В его молчании чувствовалась не пассивность, а напряжённое ожидание.

Я снова откусила кусочек пирожного, сделала глоток чая и вернулась к своей рукописи. Но теперь строчки будто сами собой наполнялись образами: бронзовыми футлярами, выцветшими свитками и тишиной, которая здесь была не просто отсутствием звука, а чем‑то живым и внимательным, почти разумным.

«Сколько ещё секретов спрятано в этих стенах?» — пронеслось у меня в голове. И почему‑то казалось, что самый главный из них — именно в том павильоне, к которому никто не смел подойти. И что однажды мне всё же раскроет мне свои тайны.

Солнце уже клонилось к закату, и тени в саду стали густыми, почти непроглядными, когда я отложила кисть и подошла к окну. И вдруг мир будто сдвинулся с места: над старым прудом, там, где ещё минуту назад лежала тишина, вспыхнули тонкие нити света.

Они не были похожи ни на молнии, ни на отблески заката — они рождались из самой темноты, сплетались, дрожали и расходились кругами, как круги на воде, только из чистого сияния.

А потом из этих нитей начали складываться формы: сначала хрупкие, едва уловимые, словно нарисованные дрожащей рукой, а затем всё более отчётливые.

Цветы из света — нежные, полупрозрачные, с лепестками, которые то наливались золотом, то становились холодно‑серебристыми. Они вспыхивали и гасли, повисая в воздухе на мгновение, будто хотели задержаться, но не могли.

А следом появились звери — невиданные, не из этого мира: зверь с глазами‑звёздами, птица, чьи крылья оставляли за собой шлейф искр, существо, похожее на дракона, сотканное из дрожащего сияния. Они кружились, не касаясь земли, и казалось, что воздух сам поёт от их движения.

А в центре всего этого сияния стоял он — проклятый потомок врачей, тот, кто жил в четвёртом павильоне, к которому никто не смел подойти.

Он не смотрел на меня прямо, но каждое движение его рук, каждый наклон головы были обращены ко мне, словно он пытался сказать что‑то без слов.

Он был одет в тёмную накидку, сливавшуюся с надвигающейся ночью, но сам он будто светился изнутри — не ярко, а так, будто свет цеплялся за него, не желая отпускать.

Его волосы, собранные в небрежный узел, казались почти чёрными, но в них вспыхивали отсветы его же творений. Лицо оставалось наполовину в тени, и только глаза ловили и отражали это сияние — в них была не просто усталость, а какая‑то отчаянная, почти болезненная сосредоточенность, будто он балансировал на грани между контролем и безумием.

Его пальцы двигались плавно, почти невесомо, будто он дирижировал этим светом, как невидимым оркестром. И в каждом жесте чувствовалась одержимость — не грубая, не пугающая, а острая, как лезвие: он создавал этот спектакль не для кого‑то, а только для меня, и в этом было что‑то до боли трогательное и одновременно тревожное.

Наконец он опустил руки, и свет начал таять, растворяясь в наступающей темноте. Остались только слабые отголоски — мерцающие точки, похожие на светлячков, которые медленно опускались к воде и гасли.

Он поднял голову и посмотрел прямо на моё окно. В этом взгляде не было ни вызова, ни покорности — только напряжённое ожидание, будто он боялся, что я отвернусь, что не пойму, что всё это было напрасно.

Наследник чуть склонил голову, словно извиняясь за вторжение, и сделал шаг назад, растворяясь в темноте сада. Но прежде чем исчезнуть, он оставил на краю каменной ограды небольшой плоский камень.

На нём были выгравированы те же иероглифы: «Тот, кто слушает тишину». А рядом — новый знак: капля света, заключенная в камень, распадающаяся на лепестки.

Я спустилась вниз, не чувствуя под собой ступеней, и подняла его. Камень был был холодным, но от него будто исходило едва уловимое тепло — как от чего‑то, что только что жило.

И я вдруг поняла: этот свет, эти цветы и звери были не просто игрой. Это был его способ дотянуться до меня, его признание, его крик, который он не мог произнести вслух.

Вернувшись в комнату, я положила камень на стол, рядом с рукописью. И строчки, которые раньше были о дерзкой героине, теперь будто сами собой стали другими.

Теперь я хотела писать о той, что видит, как свет дрожит от чужого напряжения, как он рождается из одержимости и страха потерять, и как трудно бывает принять такой дар — красивый, яркий, но обжигающий.

«Зачем ты это делаешь?» — прошептала я, глядя на гравировку. И мне показалось, что где‑то в глубине сада снова шевельнулся свет — будто он услышал и хотел ответить, но не нашёл слов.

Глава 12 Там где рождаются мечты... и сделки

Утром на своей подушке я вновь нашла подарок. Болотные ирисы — их жёлтые цветы были необыкновенно хрупки, будто сотканы из утренней росы и едва держались на тонких стеблях, готовых сломаться от одного неосторожного вздоха.

Рядом лежало приглашение на аукцион — под красной нарядной обложкой значилось, что сегодня в обеденное время пройдёт распродажа павшего клана Нин.

Нин Лунцзюнь был тем самым, кто ворвался ко мне в купальню и оставил на память прядь волос. Его имя и историю я узнала от служанок — они шептались об этом, прикрывая рты передником, и в их глазах читался и страх, и восторг.

Сколько девичьих слёз пролилось из‑за него после того, как половину клана казнили, а половину продали в рабство.

И цветы и приглашение принёс наследник Лунцзюнь: он дважды приносил цветы, и всегда они были связаны с водой. Сначала лотосы, теперь ирисы. Совсем не тонкий намёк на обстоятельства нашей встречи — будто он нарочно напоминал мне о том дне, когда вода и страх стали нашими свидетелями.

Первый раз это, допустим, была благодарность — за то, что не выдала его управе. А сегодня? Ухаживание? Или просьба, замаскированная под изящный жест? Может, он хочет, чтобы я что‑то выкупила на аукционе для него? Что‑то, что очень важно… Но что? Я нахмурилась, пытаясь разгадать этот молчаливый шифр.

Хорошо, я пойду на аукцион и поиграю в эту игру в угадайку. Пусть думает, что я просто следую его немым указаниям, — но на самом деле я буду искать ответы в каждом лоте, в каждом взгляде, в каждой паузе между ударами молотка.

Я хлопнула в ладоши, призывая служанок, и отдала распоряжения чёткими, короткими фразами: принести воды для умывания, открыть ларцы с самыми дорогими украшениями, достать чёрное платье, расшитое золотом так густо, что ткань казалась покрытой ночной звёздной пылью.

Пока служанки суетились, я подвела брови, сделав их похожими на крыло хищной птицы — острые, изогнутые, придающие взгляду холодную решимость.

В волосы вплела золотые бусины, оставив свисать до колен длинную толстую косу, тяжёлую, как цепь обещаний. Вдела в причёску золотые тяжёлые шпильки, украшенные крошечными жемчужинами, и надела в тон к ним серьги — они тихо звякнули, словно предупреждая: сегодня я не та, кого можно застать врасплох.

Лицо прикрыла вуалью из чёрного шёлка: полупрозрачной, но достаточной, чтобы скрыть эмоции, оставив видимым лишь блеск глаз и линию губ.

Служанкам приказала одеться в чёрное и сопровождать меня. Их наряды должны были подчёркивать мой статус и одновременно сливаться с тенью — быть незаметными, но неотступными, как эхо.

Когда всё было готово, я остановилась у зеркала. Отражение казалось чужим: в нём была не та девушка, что пряталась за камнями у водопада и дрожала от страха перед крылатым существом.

Теперь в глазах читалась собранность, а в осанке — готовность принять любую игру, какую бы ни предложил наследник клана Нин.

«Пусть аукцион начнётся, — прошептала я, касаясь пальцами холодного золота на висках. — Посмотрим, что ты хочешь мне сказать на этот раз, Лунцзюнь».

Дорога к аукционному дому шла через старый квартал, где узкие улочки будто нарочно сжимались, заставляя двигаться медленнее, вглядываясь в каждый тёмный проём. Чёрная карета без герба рода катилась по брусчатке, и стук колёс отдавался где-то глубоко в груди.

Пошел дождь, принеся запах сырой земли и старого дерева. Вуаль на лице слегка колыхалась от движения, и сквозь тонкую ткань мир виделся приглушённым, лишённым красок, но оттого ещё более острым: я замечала каждую деталь — блеск броши на груди прохожего, тень, метнувшуюся из переулка, резкий жест уличного торговца, который вдруг отступил в сторону.

Служанки в чёрном следовали за мной плотной тенью: две шли рядом с дверцами, третья — чуть позади, держа в руках небольшой ларец с монетами и приглашением.

Аукционный дом стоял на границе старого и нового города — массивное здание из тёмно‑серого камня, будто вырезанное из самой скалы. Его стены казались неприступными, а высокие узкие окна напоминали бойницы.

Над входом висел тяжёлый бронзовый знак — стилизованный молот над чашей весов: символ беспристрастности, который, как все знали, был лишь красивой ложью.

У широких ступеней толпился народ: здесь смешались и богато одетые господа с тяжёлыми перстнями, и тонкие, почти прозрачные фигуры перекупщиков, которые скользили между гостями, словно змеи в высокой траве.

Кто‑то громко смеялся, кто‑то тихо спорил, но стоило моей карете остановиться, как волна шёпота прокатилась по толпе, и многие взгляды метнулись ко мне. Я не опустила глаз. Пусть смотрят. Пусть гадают.

У дверей меня встретил распорядитель — высокий мужчина в длинном синем халате, расшитом серебряными нитями. Его лицо было гладко выбрито, а волосы собраны в тугой узел, подчёркивавший резкость скул. В руках он держал тонкий свиток и изящный жезл с нефритовым наконечником.

— Госпожа, — произнёс он, склоняясь в почтительном, но не слишком глубоком поклоне, будто заранее хотел показать, что здесь поклоняются не титулам, а золоту, ваше приглашение пожалуйста. Служанка молча подала цин-тье. -- Проходите, рады вас видеть госпожа.

Я кивнула, не произнося ни слова, и пошла в через тяжелую дверь. Внутри здание оказалось совсем иным, чем снаружи: просторный зал с высокими потолками, где воздух был густ от запаха благовоний и напряжения.

Стены украшали тёмные панели с тонкой резьбой, изображавшей сцены торгов, клятв и клятв, нарушенных ради выгоды.

Пол был устлан тяжёлыми коврами, которые глушили шаги, создавая обманчивое ощущение тишины. Вдоль стен стояли ряды кресел, разделённых невысокими перегородками — каждое место принадлежало определённому клану или семье, и между ними чувствовалась незримая граница.

В центре зала возвышалась круглая сцена, освещённая множеством фонарей, чей свет казался неестественно ярким, будто специально выстроенным так, чтобы каждый жест был виден. За сценой сидели несколько девушек в расшитой одежде с музыкальными инструментами.

Распорядитель подвёл меня к месту в третьем ряду — достаточно близко к сцене, чтобы видеть каждую деталь лота, но не настолько, чтобы казаться слишком нетерпеливой.

Кресло было обито тёмно‑бордовым бархатом и слегка пахло старой кожей и воском. Рядом на небольшом столике уже стоял серебряный поднос с графином ледяной воды и крошечной чашкой.

— Начало через десять минут, — тихо произнёс распорядитель, снова склонив голову, — лоты уже выставлены в соседнем зале, если желаете взглянуть. Но предупреждаю: многие из них… деликатного свойства.

Я едва заметно улыбнулась под вуалью. «Деликатные» в этом мире почти всегда значили «опасные». — Благодарю, я останусь здесь.

Он кивнул и бесшумно отошёл, растворяясь в полумраке у стены.

Я опустилась в кресло, чувствуя, как бархат холодит сквозь тонкую ткань платья. Пальцы легко коснулись золотых бусин в косе, словно проверяя, всё ли на месте. Вокруг меня постепенно нарастала суета: гости занимали свои места, перешёптывались, проверяли кошели и расписки.

Кто‑то бросил на меня короткий, острый взгляд — я не узнала его, но по тому, как он тут же отвернулся, поняла, что и он знает, кто я.

И вот тогда часы над сценой издали низкий, протяжный удар. Один. Второй. Третий. Аукцион начинался.

А тем временем, где - то в городе...

Уджень встретил её не светом и не теплом, а тяжёлым, мокрым воздухом, который лип к коже, будто сам город знал, что по его улицам идёт не человек. Вей Лань ступала по скользким камням, и вода собиралась в лужи у её ног — не дождевая, а будто выжатая из самой тьмы вокруг.

Она не чувствовала холода, но видела, как от её тени расходятся круги, словно мостовая была поверхностью пруда, а она — камнем, брошенным в самую глубь.

С каждым её шагом мир вокруг чуть тускнел. Цветы в глиняных горшках у порога увядали, едва она проходила мимо: лепестки темнели, скручивались и осыпались, как сгоревшая бумага.

Вода в желобах начинала бурлить без ветра, будто под поверхностью метались невидимые угри. Даже воздух становился тяжелее, гуще, будто в него подмешали чернила. Вей Лань не замечала этого — или почти не замечала. Это была её новая природа, её проклятие: оставлять после себя след разрушения, как след от капли яда в чистой воде.

Она шла, не выбирая дороги, ведомая тонкой нитью, что вибрировала в груди. Это была кровь Дафена — та самая, что смешалась с её последней каплей. Нить то натягивалась, то слабела, как дыхание, и каждый её рывок отдавался в висках острой, короткой болью.

Вей Лань знала: он где‑то здесь, в этом лабиринте крыш и переулков. Но она не спешила его найти. Ей нужно было сначала привыкнуть к этому городу, к своей новой сути, к тому, как мир теперь отшатывается от неё.

В переулках шёпот становился громче, но звучал он не как прежде — теперь он был похож на шипение пара. Собаки прижимали уши и пятились в тёмные углы, поджав хвосты.

Старуха у колодца, завидев её, вдруг перекрестилась, схватила кувшин и поспешно скрылась за скрипучей дверью, даже не долив воды. На мгновение Вей Лань вспомнила, как когда‑то люди тянулись к ней за помощью: протягивали дрожащие руки, шептали имена больных, смотрели с надеждой. А потом тот же взгляд, полный благодарности, сменился холодным блеском стали. Тот, кого она лечила, первым вонзил нож.

Память об этом жгла сильнее, чем холод смерти.

Тени в городе стали длиннее, чем положено в этот час. Они не следовали за движением фонарей, а жили своей жизнью: вытягивались, сплетались, шептали беззвучные слова.

Вей Лань чувствовала, как отец тянет её обратно — его воля была похожа на подводное течение, которое пытается утащить пловца в глубину. Он знал, что она здесь. И скоро пошлёт своих гонцов — тех, кто живёт между волнами, тех, кто не знает жалости.

Вдруг нить в груди дёрнулась особенно сильно. Вей Лань замерла, склонив голову, прислушиваясь не к звукам города, а к тому, что пряталось за ними. Дафен был близко.

Он думал о ней — и эта мысль, острая и отчаянная, вонзалась в её сознание, как игла. Но она не пошла на зов. Вместо этого она скользнула в узкий проход между двумя глухими стенами, где пахло плесенью и мокрым камнем. Там, в самом углу, стоял старый колодец с покосившейся крышкой.

Вей Лань опустилась на колени, протянула руку и коснулась тёмной воды, неподвижной, как стекло. От её прикосновения поверхность пошла рябью, а потом в глубине что‑то шевельнулось — не рыба, не тень, а будто отражение её собственной боли.

На миг ей стало спокойнее. Вода понимала её. Она была частью той стихии, которой правил её отец. Но даже здесь, рядом с водой, она чувствовала себя чужой — и в мире живых, и в мире мёртвых.

«Ещё немного, — прошептала она, сама не зная, кому адресованы эти слова: себе, Дафену или отцу, который звал её из глубин. — Ещё немного, прежде чем я снова позволю кому‑то решать мою судьбу».

Город вокруг продолжал дышать, вздрагивать и прятаться от неё. Фонари гасли один за другим, будто кто‑то невидимый задувал их, проходя мимо. И где‑то в темноте уже собирались те, кто должен был её найти.

Распорядитель в синем халате, расшитом серебряными нитями, поднялся на сцену. Его нефритовый жезл коротко стукнул по подставке — и зал мгновенно стих.

— Лоты сегодняшнего дня, — произнёс он ровным, чуть отстранённым голосом, в котором не было ни волнения, ни сочувствия, — особой ценности и особой истории.

Каждый из них — не просто вещь, а след чьей‑то судьбы, осколок прошлого...

Он сделал паузу, будто давая этим словам осесть в воздухе тяжёлым, густым туманом, и кивнул помощнику. Тот, ступая почти бесшумно, вынес на сцену первый лот — старинную шкатулку из тёмного дерева, инкрустированную перламутром. Узоры на крышке напоминали застывшие волны, а металл по краям потемнел от времени, будто впитал в себя чужие тревоги.

— Шкатулка клана Линь, — продолжил распорядитель, и в зале кто‑то тихо, судорожно вздохнул, будто узнал вещь. Этот звук прокатился по рядам, как рябь по воде.

— Говорят, в ней хранятся письма, которые могли бы изменить ход войны. Или объяснить слишком многое… Но шкатулку не так просто открыть. Защёлкнутый замок хранит не металл, а древнее заклятие — и загадку предстоит разгадать вам самим. Стартовая цена — четыреста серебряных.

Я не слушала цифр. Я смотрела не на шкатулку, а на лица вокруг: кто слишком пристально следит за лотом, будто готов броситься к сцене, кто, наоборот, отводит взгляд.

В этом зале каждый носил свою маску: одни — из шёлка и жемчуга, другие — из равнодушия, которое было куда опаснее.

И вдруг моё внимание зацепилось за фигуру в дальнем ряду — в полумраке, почти сливаясь с тенью, сидел человек в плаще с высоким воротником.

Лица не разглядеть, но в том, как он сидел — прямо, неподвижно, будто натянутая струна, — было что‑то знакомое.

«Возможно, там никого и нет, — подумала я, крепче сжимая в пальцах бусину, словно та могла удержать меня от ошибки. — Просто тень. Просто игра света, который здесь слишком яркий, чтобы быть честным».

Но в груди шевельнулось то самое чувство — то самое, что появлялось, когда рядом была тайна, которую нужно разгадать, даже если за это придётся заплатить слишком дорого, и хорошо если золотом. И когда распорядитель назвал следующую ставку, я тихо, едва слышно, произнесла про себя: — Я здесь не ради шкатулки.

Чуть наклонив голову, я позволила вуали скрыть выражение лица и подняла табличку. — Пятьсот серебряных, — мой голос прозвучал спокойно, уверенно, и по залу прокатился лёгкий, удивлённый шёпот, будто гости не верили, что кто‑то осмелился вступить в эту игру.

Распорядитель на мгновение задержал на мне взгляд — будто пытался понять, зачем мне эта вещь, содержимое которой, возможно, было слишком опасным для человека без власти или без союзников. Потом коротко кивнул, словно признавая моё право на риск.

— Принято. Есть ли другие ставки?

В зале повисла пауза — тяжёлая, звенящая, будто сама тишина здесь была товаром, который никто не решался купить.

— Шестьсот, — произнёс голос позади меня.

Я обернулась: позади, поигрывая веером из чёрных перьев, стоял Лю Чен. Он подмигнул мне, закрыв веером пол‑лица, так что виден был только насмешливый блеск глаз.

Я отвернулась, стараясь не выдать ни раздражения, ни того, как странно дрогнуло сердце от этой дерзости.

Лю Чен сделал знак слуге, и тот принёс к моему столу ещё одно кресло. Глава управы небрежно сел, вытянул длинные ноги и приподнял бровь, будто весь аукцион был устроен ради его удобства.

— Шестьсот пятьдесят, — протянул он лениво, но в голосе уже звенела сталь. — Семьсот! — резко бросила я, сама удивившись собственной горячности. — Что вы делаете, господин Лю? — спросила я шёпотом, наклоняясь чуть вперёд, так что вуаль скользнула по плечу.

— Эти письма чрезвычайно важны, — он понизил голос, но в нём слышалась не просьба, а приказ, замаскированный под любезность, — уступите мне, госпожа Яо. Обещаю сделать вас своей супругой.

— Господин Лю, нельзя такими обещаниями разбрасываться налево и направо, — мой тон был холодным, как лезвие, — у меня нет сегодня желания флиртовать с вами. — В вашем сердце другой? — он чуть наклонил голову, и на миг в его взгляде мелькнуло что‑то настоящее — не игра, а любопытство, почти уязвимость. -- В моем сердце вас никогда и не было... — И шкатулка достаётся госпоже в золотой маске! — торжественно провозгласил распорядитель, будто сам воздух в зале стал тяжелее от этого решения. Лю Чен ощутимо напрягся: пальцы его на веере сжались, и перья тихо щёлкнули друг о друга: -- Разве? -- Я просто шутила... — Вам не дадут с ней так просто уйти, — пробормотал он, уже не играя, а предупреждая. — Поможете мне, господин? — я чуть улыбнулась, и в этой улыбке было больше вызова, чем кокетства, — ведь недавно вы хотели сделать меня невестой? -- Нет, я передумал продавать свою красоту за шкатулку, -- насмешливо заявил Чен.

Он медленно, с нарочитой неторопливостью, снова раскрыл веер и прикрыл им лицо.

Я рассерженно фыркнула и демонстративно повернув голову к сцене стала наблюдать происходящим на ней.

Глава 13 Пепел и шелк: любовь без надежды

Аукцион будто выдохнул после истории со шкатулкой — и тут же втянул воздух снова, уже с другим, хищным предвкушением.

Распорядитель провёл ладонью по краю подставки, словно стирая с неё отголоски прошлого лота, и кивнул помощникам. На сцену вынесли сразу три предмета — будто хотели сбить гостей с толку пестротой.

— Следующий блок лотов, — произнёс он всё тем же бесстрастным тоном, — для ценителей редкостей и тех, кто любит украшать жизнь красивыми вещами.

Первым вынесли нефритовую статуэтку дракона с трещиной поперёк спины — будто кто‑то когда‑то ударил по ней мечом и оставил шрам.

— Говорят, этот дракон приносил удачу клану Чжоу, пока его не предали собственные советники, — сухо пояснил распорядитель. — Стартовая цена — двести серебряных.

Я едва скользнула по нему взглядом. Дракон смотрел на меня расколотым глазом, и в этом взгляде читалась только обида — а мне сегодня было не до чужих обид.

Следом на бархатную подставку легла чаша из полупрозрачного агата, в которой вода будто застыла в вечном движении.

— Чаша для ритуальных возлияний, возраст — более трёхсот лет. По легенде, она запоминает первый напиток, который в неё налили, и потом возвращает его вкус всякий раз, когда в неё льют чистую воду. Стартовая цена — триста серебряных.

Лю Чен, не сводя с меня насмешливого взгляда, лениво приподнял табличку.

— Триста пятьдесят, — протянул он, едва шевеля губами.

Я приподняла бровь.

— Господин Чен, зачем вам понадобились ритуальные возлияния? Или хотите удивить гостей вкусом прошлогоднего вина?

Он фыркнул, но табличку не опустил.

— Иногда самое ценное — это воспоминания. Даже если они чужие.

Распорядитель невозмутимо отметил ставку, и я махнула рукой: пусть забирает. Мне не нужны были чужие вкусы.

Третьим лотом стал веер из слоновой кости с выжженными на пластинах стихами неизвестного поэта. Тонкие линии сплетались в узоры, похожие на морозные трещины.

— Веер принадлежал придворной поэтессе, которая исчезла в ночь большого пожара. Говорят, стихи на нём — её последнее послание. Стартовая цена — двести пятьдесят.

На этот раз я сама подняла табличку, просто чтобы Лю Чен не решил, будто я сдаюсь без боя.

— Двести шестьдесят.

Он закатил глаза, прикрыв их веером из чёрных перьев — тем самым, с которым не расставался.

— Госпожа, говорят, этот веер приносит беду незамужним женщинам.

— Какую же?

— Они выходят замуж, — произнёс Лю Чен зловещим шёпотом.

Я рассмеялась — и смех прозвучал чуть звонче, чем нужно, будто я хотела прогнать сгущающуюся вокруг нас тьму.

— Продано госпоже в золотой маске, — объявил распорядитель, и веер лёг на столик передо мной, будто тихий трофей в нашей игре.

Я взяла его в руки — кость была холодной и гладкой, а прожилки на ней казались тонкими венами. Осторожно раскрыла пластины. Стихи шли тонкой вязью, выжженные так искусно, что линии казались частью самой кости. Я поднесла веер ближе, вглядываясь в иероглифы, и тихо прочла вслух:

— «Когда пламя съедает тени, даже луна становится чужой…»

В зале будто стало чуть тише — или это мне показалось. Фраза легла на сердце острым осколком: она звучала как предупреждение, как эхо чего‑то, что уже случилось… или вот‑вот случится.

Лю Чен наклонил голову, изучая моё лицо.

— Красиво. Но мрачновато для аксессуара. Госпожа теперь будет вздрагивать каждый раз, как его раскроет?

— Может, я хочу помнить, что красота часто идёт рука об руку с бедой, — ответила я, закрывая веер с тихим щелчком.

Он хмыкнул, будто хотел отпустить ещё одну колкость, но не стал.

А на сцену тем временем вынесли новый лот.

Это было зеркало — не обычное, а в тяжёлой раме из чёрного дерева, инкрустированной перламутром и тонкими прожилками серебра. Стекло не отражало зал: оно будто поглощало свет, превращая его в сумрак. И в этом сумраке проступали едва заметные тени — как будто зеркало показывало не то, что есть, а то, что прячется за внешностью.

— Зеркало Правды, — голос распорядителя стал тише, будто он сам боялся спугнуть вещь. — Говорят, оно не показывает красоту или уродство. Оно показывает суть: ложь стекает по стеклу, как капли дождя, а правда остаётся. Открыть его силу может только тот, кто готов увидеть то, что прячет даже от себя. Стартовая цена — восемьсот серебряных.

В зале стало тише. Даже шёпот будто сжался, боясь потревожить стекло.

Я почувствовала, как в груди шевельнулось то самое чувство — то, что всегда приходило перед чем‑то важным. Это был мой лот. Не для игры. Не для коллекции. А для того, что мне предстояло сделать.

Лю Чен наклонился ко мне, так близко, что я услышала тихий хруст ткани его плаща.

— Не говори мне, что ты всерьёз собираешься купить зеркало, в котором увидишь свои собственные секреты. Ты ведь так старательно их прячешь.

— А вдруг я хочу увидеть чужие секреты? — я чуть склонила голову, позволяя тени вуали лечь на лицо. — Например, твои.

Он рассмеялся, но в смехе прозвучала нотка тревоги — будто он и правда на мгновение испугался, что зеркало покажет что‑то, о чём не должен знать никто.

— Восемьсот, — сказала я, не глядя на него.

Пауза повисла, тяжёлая и густая, как смола.

— Тысяча, — выпалил Лю Чен, резко, будто сам не ожидал от себя этого.

Я медленно подняла на него глаза.

— Зачем вам оно, господин начальник управы?

— Затем, что если оно показывает правду, я хочу знать, почему ты так отчаянно за него цепляешься.

— Одиннадцать сотен, — ответила я спокойно, хотя сердце билось где‑то у горла.

Он замер, пальцы сжали веер так, что перья хрустнули. Потом медленно, будто каждое движение причиняло ему боль, покачал головой.

— Вы невозможная женщина, госпожа Яо.

— Просто упрямая, — улыбнулась я.

— Лот уходит госпоже в золотой маске! — провозгласил распорядитель, и стекло тихо звякнуло в раме, будто вздохнуло.

Зеркало поставили на столик передо мной. Я не решалась коснуться его — будто боялась, что оно начнёт говорить раньше времени.

Лю Чен откинулся на спинку кресла и провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него выражение поражения.

— Ладно. Допустим, ты выиграла этот раунд. Но если это зеркало действительно показывает правду… ты уверена, что готова её увидеть?

— Я не для себя его покупаю, — тихо сказала я, глядя не на него, а на тёмную гладь стекла. — Есть кое‑кто, кто слишком долго жил во лжи.

Он помолчал, потом тихо, почти без насмешки, произнёс:

— Тогда, возможно, я всё‑таки помогу тебе унести его. Потому что, если правда окажется тяжёлой, тебе понадобится кто‑то, кто не даст тебе упасть.

Мы вышли из аукционного зала, и город будто подменил сам себя. Ещё час назад улицы дышали вечерней суетой: торговцы зазывали покупателей, дети бегали между прилавками, фонари горели тёплым, живым светом. А теперь… теперь всё стало серым.

Фонари по‑прежнему висели на столбах, но их свет будто выцвел — стал тусклым, болезненным, словно огоньки едва держались на фитилях, боясь погаснуть. Тени, наоборот, налились тяжестью: они не дрожали, как положено теням от живого огня, а лежали на мостовой плотными, неподвижными лоскутами, будто приклеенные.

Лю Чен шёл рядом, привычно поигрывая веером, но даже его насмешливая поза казалась чуть напряжённой — будто он тоже чувствовал, что воздух стал гуще, чем положено быть воздуху в обычный вечер.

— Знаете, госпожа Яо, — начал он, не глядя на меня, а скорее разглядывая собственную тень, которая, казалось, была длиннее, чем должна быть при таком свете, — я обычно не предлагаю юным девам проводить их домой. Слишком много обязательств потом возникает. Но сегодня… сегодня мне вдруг захотелось убедиться, что вы дойдёте до своих дверей целой.

Я фыркнула, плотнее кутаясь в плащ. Ткань вдруг показалась слишком тонкой для этого странного вечера.

— Боитесь, что я потеряю зеркало и шкатулку по дороге? Или что веер из слоновой кости случайно выскользнет из рук и разобьёт чьё‑нибудь сердце?

Он покосился на меня, и в этом взгляде мелькнула привычная насмешка — но без прежней остроты, будто даже она здесь теряла силу.

— Боюсь, что город сегодня не в настроении быть гостеприимным. Смотрите: даже кошки попрятались. А кошки всегда знают, когда лучше не высовываться.

И правда: ни одного пушистого силуэта в подворотнях, ни одного ленивого мяуканья. Только тишина, тяжёлая и непривычная, да редкие шаги где‑то вдалеке, которые звучали так, будто шли не по камню, а по чему‑то мягкому, глушащему звук.

Я крепче прижала к себе свёрток с зеркалом. Оно казалось тяжелее, чем должно быть. Или это просто тревога тянула вниз.

— Может, просто сезон такой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Осень. Туман. Обычные городские странности.

Лю Чен хмыкнул.

— Обычные странности — это когда пьяный лавочник кричит, что его чай — лучший в городе. А это… это когда фонари не освещают улицы, а будто впитывают свет. Когда тени не следуют за тобой, а пытаются тебя догнать.

Я остановилась у поворота, где переулок нырял в особенно густую темноту. Там, в глубине, что‑то шевельнулось — или мне показалось. Просто игра света… или его отсутствие.

— Ты чувствуешь это? — спросила я тихо, почти не надеясь, что он ответит честно.

Он замер рядом, опустил веер. На секунду его лицо стало серьёзным — без маски иронии, без привычной усмешки.

— Чувствую, — признал он наконец. — Будто кто‑то накинул на город мокрое одеяло. И оно давит.

Я невольно коснулась веера в складках плаща. Холодная кость будто вибрировала под пальцами. Я вытащила его, раскрыла — и снова прочла строчку, которая теперь казалась не просто поэзией, а предупреждением:

— «Когда пламя съедает тени, даже луна становится чужой…»

Лю Чен проследил за моим взглядом, прищурился.

— И что это значит? Ты теперь будете расшифровывать каждую строчку, как пророчество?

— А если это и есть пророчество? — ответила я, закрывая веер с тихим щелчком. — Если кто‑то знал, что однажды город станет таким.

Он помолчал, потом вдруг шагнул вперёд, заслоняя меня от переулка, хотя там по‑прежнему не было ничего, кроме темноты.

— Ладно. Хватит загадок. Давайте просто дойдём до вашего дома. А потом вы расскажете мне, зачем вам зеркало, которое показывает правду. Потому что, если сегодня правда — это что‑то опасное, я хочу знать, во что вы ввязались.

Я чуть улыбнулась, хотя улыбаться не хотелось.

— А если я не расскажу?

Он фыркнул, и маска насмешки снова скользнула на место — но теперь я видела, что она держится не так крепко, как раньше.

— Тогда я буду приходить к вам и ворчать. Безбожно флиртовать, пока вы в меня не влюбитесь и сами всё не расскажете. Знаете, у меня это прекрасно получается — влюблять в себя юных девиц.

— Нисколько не сомневаюсь!

— Всё‑таки не верите! Вы знаете, очередь девушек, желающих выйти за меня замуж, тянется от городских ворот до самого храма Весеннего Ветра…

— …и теряется в тумане, — дополнила я, снова рассмеявшись.

Смех прозвучал легко, но в нём пряталась усталость — и облегчение от того, что рядом есть кто‑то, кто может превратить даже самую густую тьму в повод для шутки.

Карета ехала за нами, служанки скользили впереди, будто призрачные тени. Фонари мигали, будто спотыкались, а тени тянулись к нам, длинные и жадные, словно хотели узнать, что мы несём. Но мы шли вперёд, бок о бок, будто так было проще держать темноту на расстоянии.

Лю Чен покосился на меня и чуть понизил голос, уже без всякого флирта:

— Если вдруг станет по‑настоящему страшно… просто скажите. Я не обещаю, что спасу мир, но от одной-двух теней отобьюсь.

Я кивнула, не доверяя себе говорить громко.

— Договорились.

Мы простились у ворот поместья. Я уже входила в открытые ворота когда он спросил меня:

— Госпожа Яо, помните вы говорили, что если это я стоял на площади Обреченных, вы бы меня купили? А что бы вы делали со мной? Любили?

— Мне нужно покупать мужчин что бы они любили меня, господин Чен.

Дафен

Дафен двигался по тёмным переулкам бесшумно, будто сам был тенью. Он не зажигал фонаря — свет только мешал: в дрожащем пламени тени начинали плясать, пряча то, что нужно видеть.

След, который он знал наизусть — тонкий запах пепла и холода, похожий на нить льда, — вёл к старой сторожке у северной стены города. Туда, где ветер дул не с реки, а откуда‑то из‑за пределов привычного мира.

Дверь была приоткрыта. Не от ветра — её толкнули изнутри. Дафен замер на пороге, прислушиваясь не к звукам, а к тишине: она здесь была плотной, звенящей, как натянутая струна.

— Выходи, — тихо сказал он, не повышая голоса. — Я знаю, что ты здесь.

Из темноты выступила фигура. Сначала — просто размытый силуэт, потом проступили черты: бледная кожа, волосы, словно сотканные из лунного света, и белесые глаза,нечеловеческие словно в них застыл рассвет над замёрзшим озером.

Квещина.

Она смотрела на него так, будто он был единственным, кто имел смысл во всей вселенной.

Но прежде чем она успела сделать шаг, из теней по обе стороны дверного проёма метнулись фигуры в плотных плащах с вышитыми серебряными кругами — знаками ордена охотников на демонов.

Их было трое, и двигались они слаженно, как лезвия одного клинка.

— Не шевелись! — рявкнул тот, что шёл впереди, выхватывая короткий меч с насечками, по числу пойманных демонов.

Квещина застыла, а в её глазах мелькнул не страх, а ледяное отчаяние — будто она уже смирилась с тем, что сейчас рассыплется на осколки.

Дафен шагнул вперёд, закрывая собой. — Убирайтесь, — голос прозвучал спокойно, но в нём звенела сталь, — здесь нет того, что вам нужно.

Охотник усмехнулся: — А мы сами решаем, что нам нужно. И если тут прячется тварь из Междумирья…

Он не успел договорить.

Дафен рванулся вперёд — не как человек, а как буря, что срывает крыши. Его движение было слишком быстрым, чтобы его можно было отследить взглядом. Один из охотников отлетел к стене, хватаясь за плечо, из‑под пальцев потекла тёмная кровь. Второй вскинул руку, пытаясь активировать печать на запястье, но Дафен ударил ребром ладони по запястью — хруст костей прозвучал в тишине слишком громко. Третий, самый осторожный, отступил, не сводя с Дафена настороженного взгляда.

— Ты защищаешь её, — прохрипел раненый, прижимая ладонь к плечу, — ты с ней связан. Значит, ты тоже…

— Я — никто из ваших списков, — холодно оборвал его Дафен, — уходите, пока можете.

Охотники переглянулись. Раненый тяжело дышал, второй потирал сломанное запястье, а третий медленно опустил руку, в которой ещё дрожал отголосок силы. Они не были глупцами: понимали, что столкнулись не с обычным защитником. — Мы ещё вернёмся,небожитель — процедил раненый ошибочно определив природу силы Дафена.

Они отступили в темноту, растворяясь в тенях, словно их никогда и не было. Только запах железа остался висеть в воздухе.

Тишина вернулась, густая и тяжёлая. Квещина, всё ещё дрожа, шагнула из‑за спины Дафена. Её глаза были полны боли — но не от ран, а от того, что кто‑то снова пытался её стереть из этого мира.

— Ты… ты мог уйти, — прошептала она, глядя на него снизу вверх, — моя жизнь того не стоит.

Дафен поморщился и только сейчас заметил, что по предплечью стекает тонкая струйка крови — один из охотников всё же успел зацепить его краем клинка. Рана была неглубокой, но жгла, будто в лезвие вплавили соль.

Не говоря ни слова, Квещина шагнула к нему. Её пальцы легли на рану — лёгкие, почти невесомые, но от них по коже побежало странное тепло, похожее на тающий иней.

Она закрыла глаза, и на мгновение её силуэт будто расплылся, теряя чёткость, а потом снова собрался воедино. Кровь перестала течь, кожа под пальцами разгладилась, и от раны осталась только тонкая серебристая линия, которая вскоре тоже исчезла.

Она отступила, став еще бледнее чем раньше. — Не надо было тратить силы, — тихо сказал Дафен, но в его голосе не было ни упрёка, ни благодарности.

Для него побывавшего в тысячах боях, эта рана не значила ничего.

— Без тебя я теряю разум, — прошептала Вей Лань. В словах не было ни драмы, ни пафоса — только голая правда,— всё рассыпается на осколки, и я не могу собрать их обратно.

Дафен долго молчал. Ветер шевелил солому на крыше, где‑то далеко крикнула ночная птица — обычный, человеческий звук, который казался здесь чужим.

Наконец он снял с шеи кулон — простой, на вид ничем не примечательный: тёмный камень в серебряной оправе, с вытравленным узором, похожим на морду зверя.

— Надень, — он вложил кулон ей в ладонь, — он скроет твою суть. Для всех ты будешь просто девушкой. Но помни: если снимешь его — всё раскроется.

Квещина дрожащими пальцами застегнула застёжку. Камень мягко вспыхнул на мгновение — и тут же погас, впитав сияние, которое делало её чужой этому миру.

Её кожа чуть потемнела, черты стали мягче, человечнее, а глаза, хоть и остались светло‑голубыми, теперь казались хоть и редкого цвета, но все же человеческими.

— Теперь следуй за мной, — сказал Дафен, и голос его прозвучал спокойнее и твёрже, — не привлекай внимания. Если кто‑то спросит — ты моя сестра. Меньше болтай.

Она кивнула, прижав кулон к груди, будто это было единственное, что удерживало её в этом мире.

Дафен повернулся, чтобы выйти, и на мгновение замер. Воздух вокруг него дрогнул, как над горячим камнем. Черты лица поплыли, меняя форму: скулы стали чуть острее, линия губ — насмешливее, а в глазах появилась та самая искорка, которая всегда выдавала Лю Чена.

Когда он снова шагнул вперёд, это уже был не Дафен — это был Лю Чен, начальник управы, известный своим острым языком и привычкой флиртовать даже с собственным отражением.

— Ну что, сестрёнка, — он обернулся и подмигнул, будто всю жизнь только и делал, что опекал младших, — держись поближе. В этом городе сегодня небезопасно.

Вей Лань, теперь казавшаяся обычной девушкой, лишь крепче сжала пальцы и пошла следом, стараясь ступать так же бесшумно, как раньше. Но теперь её шаги звучали почти как человеческие.

Тянгоу

Последние лучи заката уже растворились в дымке над крышами, когда я, измотанная до последней косточки, вернулась домой. В груди, теплилось странное, упрямое тепло, будто кто‑то тихо шептал: «Ты справилась».

В поместье меня встретила целая процессия слуг: кто‑то торопливо снимал плащ, кто‑то предлагал горячий отвар, кто‑то нёс шкатулку, которую я так и не выпустила из рук. Мягко отклонив их заботу, я взяла шкатулку и наказав принести мне в беседку чай и закуски отправилась в беседку

По пути на секунду задержалась у зеркала в коридоре — и сама себе улыбнулась. Не той вымученной улыбкой, которой прикрывают усталость, а настоящей, чуть лукавой.

В ней прятались слова Лю Чена, его насмешливый взгляд и эта нелепая, но отчего‑то такая приятная угроза: «Я буду безбожно флиртовать, пока вы в меня не влюбитесь». На губах снова расцвела улыбка — и усталость будто отступила на шаг, давая передышку.

В саду было тихо. Пахло влажной землёй, остывающим камнем и едва уловимым дымом из кухни. Дорожки уже подернулись сумеречной тенью, а в беседке ждал накрытый столик: тонкий фарфор, чайник под льняной салфеткой, маленькая тарелка с засахаренными лепестками сливы — её любимое лакомство. Я старалась не обращать внимания за солнечных зайчиков шпионов, что встретили меня сразу у дверей поместья и всюду следовавшие за мной. Иногда то один, то другой останавливались и сбегали к своему хозяину, что бы доложить обо мне.

Я присела в кресло из ротанга, налила себе чай и стала ждать.

Из‑за угла кухни выскочил встревоженный повар, кажется у этого человека была повешенная тревожность. Я часто видела его то возмущенным чем-то, то ругающимся на кого-то.

— Госпожа! — он почти задыхался от возмущения, — опять! Вчера ночью пропала еда. Целая корзина пирожков, миска тушёного лотоса, даже сушёные ягоды из запертого шкафа! Я сам ставил печать, сам проверял задвижку! А утром — пусто. Будто дух прокрался и всё утащил.

Я чуть прищурилась, и улыбнулась: — Значит, дух любит сладкое и не прочь полакомиться лотосом?

— Да какой дух! — в сердцах махнул рукой повар. — Это безобразие, госпожа! Так нельзя! Я виноват! Накажите меня госпожа!

— Не волнуйся. Я знаю, кто это. И он не причинит вреда. Просто… ему нравится прятаться. И есть.

Повар уставился на неё, приоткрыв рот, будто хотел возразить, но потом лишь тяжело вздохнул: — Лишь бы не поджёг кухню. У меня и так нервы ни к черту. — Обещаю: если он попробует разжечь огонь — я сама его прогоню. Можешь идти. Повар ушел, что еще долго говоря себе под нос и размахивая руками.

Я провела пальцами по металлу шкатулки. В ней хранилось то, что было так необходимо наследнику Нин. Вероятно это письма подтверждающие невиновность их рода. Все, что могло вернуть Лунцзюню Нину его имя. Эти письма были его оправданием. Его шансом перестать быть беглецом и снова смотреть людям в глаза.

Я снова налила себе чай. Пар поднялся лёгким облачком, соединившись с закатным туманом. Сад медленно погружался в сумерки. Тени становились длиннее, голоса слуг — тише, а воздух — гуще.

«Скоро», — подумала она, и в груди шевельнулось чувство смятения.

И когда небо окончательно потемнело и на нём зажглись первые звёзды, из тени у каменной ограды шагнул Лунцзюнь Нин.

Он выглядел как мальчишка, которому вечно не хватает сна: взлохмаченные волосы, тёмные круги под глазами, на плече — клочок сухой травы, будто он только что валялся где‑то в зарослях. В руках он сжимал половинку засахаренного корня лотоса.

— Садись. Чайник ещё тёплый.

Он не колебаясь не минуты, перепрыгнул через перила беседки и сел в соседнее кресло, небрежно поставив меч в темных ножнах к стене. Я налила ему чай, любуясь его темными глазами. -- Где ты прячишься? В сарае? Я пододвинула к нему шкатулку. -- Когда меня оправдают, я компенсирую тебе все затраты, -- произнес он серьезно, забирая шкатулку. -- А если мне нужны не деньги? -- спросила я лениво поднося чай к губам. Скула наследника мгновенно окрасились румянцем: -- Чего же вы хотите, госпожа? -- Может...иногда вместе принимать ванну? -- ответила я, стараясь казаться серьезной. Но не удержалась и прыснула от смеха.

Он чуть нахмурился, будто пытался понять, шучу я или говорю всерьёз:

— Поверьте, госпожа, то купание было самым незабываемым в моей жизни, настолько, что, боюсь, его повторять опасно для моего душевного равновесия, — ответил он, немного криво улыбаясь.

-- Что же тогда я не знаю чем мне сможет отплатить господин Нин. Но я знаю, как еще могу помочь вам.

Наследник посмотрел очень внимательно. -- Знаете ли вы, что были бы очень хорошенькой барышней?

Мы посидели ещё немного, слушая, как в саду просыпается ночная жизнь: стрекот цикад, тихий шелест листьев, далёкий крик ночной птицы. Сад дышал, жил, шептал свои тайны — и в этом шёпоте я чувствовала, что всё идёт так, как должно.

Так в моем поместье появилась кузина. Темноокая, с бровями вразлет, немного высоковатая, но все равно очаровательная.

Глава 14 Ночь ложных лиц, жемчужина на оборванной нити: тень что не совпадает с хозяином

Утро принесло с собой не столько хлопоты, сколько странное, зудящее чувство, будто мы пытаемся навести порядок в доме, где под половицами уже скребётся что‑то чужое.

Мы переодевали наследника Нин — а теперь уже и генерала Лунцзюня, — прятали в складках платья рукоять кинжала, подбирали накидку, которая скрывала бы его стать, но оставляла свободу движения.

Устраивали ему жильё в дальнем крыле поместья, где редко ступала нога слуги, и когда всё было готово, решили выйти в город — хоть на час притвориться обычными людьми.

Сегодня Учжэнь казался солнечным и нарядным, будто специально надел свой лучший наряд, чтобы обмануть нас. Вода в каналах отливала изумрудным, отражая крыши домов и бумажные фонари, ещё не зажжённые, но уже обещавшие вечернюю сказку.

Птицы заливались трелью, и, глядя на преображённого генерала, я не могла сдержать улыбки. Моя новая «кузина» выглядела как настоящая роковая женщина: в её осанке сквозила сталь, а в каждом движении — привычка командовать.

Мы сели на открытой веранде в таверне «Белый цветок» — она была, по-видимому, очень популярна: столики стояли почти вплотную, над каждым вился ароматный пар, а смех и разговоры сплетались в гул, похожий на шум прибоя.

Я заказала всего понемногу: рисовые лепёшки с кунжутом, маринованные побеги бамбука, жареные креветки в лёгком соусе.

Под молодое вино мы с «кузиной» непринуждённо болтали о пустяках — о том, как странно пахнут специи в этом городе, о том, что бумажные зонтики стали слишком яркими, о том, что лето вероятно будет очень жарким.

Моя безмятежность длилась ровно до того момента, как я, поддавшись любопытству, решила спросить, как же Лунцзюнь сбежал.

— А я не сбегал! — он чуть наклонил голову, и в его голосе прозвучала не обида, а горькая усмешка, — в ночь накануне, ко мне в камеру ворвался долговязый мужчина с белыми волосами. Он меня играючи связал, заткнул мне рот и вынес из тюрьмы управы, будто я был мешком риса. Все охранники спали мёртвым сном — не просто дремали, а лежали, как мёртвые, не шевелясь, даже когда он пронёс меня мимо. А я не мог даже пикнуть. Думал, мне конец, а он меня кинул связанного на окраине города. К утру я смог развязаться и отсиживался в заброшенном доме. Потом случайно забрел в твое поместье, когда за мною гналась управа.

Я в ужасе вскочила, едва не опрокинув чашку. Фарфор звякнул, и этот звук вдруг показался мне слишком громким, что на нас обернулись люди сидящие за соседними столиками.

— Что случилось? — растерянно спросил меня Лунцзюнь, вскакивая следом и инстинктивно прикрывая меня собой.

Я медленно села, чувствуя, как земля будто уходит из‑под ног, хотя пол веранды оставался твёрдым и надёжным. Мысли неслись, сталкиваясь, как льдины в бурной реке.

Значит, на площади стоял на коленях не наследник Нин. А кто? Дафен? Он стоял там специально, приняв облик опального генерала, и ждал, что я его «куплю»? Но я не купила… И это значит, что он принял облик кого‑то другого.

Он может быть кем угодно. Поваром, который каждое утро приносит свежие булочки. Мальчишкой с конюшни, вечно болтающимся под ногами. Няней, чьи скрюченные пальцы знают каждый уголок поместья.

Моей служанкой, которая так преданно смотрит мне в глаза. Главой управы, который притворятся моим поклонником. Проклятым потомком врачей, чьи намеренья совсем не ясны. Даже бабушкой, приносящей каждый день молоко, с её тихим голосом и добрыми морщинами.

Зачем? Чтобы быть рядом. Чтобы слышать каждый наш разговор. Чтобы знать, куда мы пойдём и что будем делать. Я его прогнала, но он лишь сделал вид, что ушёл.

Как узнать, где он? Как увидеть его сквозь маску?

Зеркало правды. Только оно покажет, кто передо мной на самом деле. В нём не будет ни улыбок, ни привычных лиц — только истинная суть. Значит, нужно заставить всех в него посмотреть. Но как сделать это, не вызвав подозрений? Если кто‑то из них — Дафен, он поймёт, что мы его раскрыли, и ударит раньше, чем мы успеем что‑либо предпринять.

Лунцзюнь осторожно коснулся моего запястья. — Тянгоу, — тихо сказал он, не повышая голоса, чтобы не привлекать внимания, — ты побелела, как бумага. Скажи, что ты видишь. Я сжала кулаки, пряча дрожь в пальцах.

— Я вижу, что мы окружены чужими лицами. И не знаем, кому можно верить.

Он помолчал, потом медленно оглядел веранду, скользнул взглядом по посетителям, по официантам, по тени, упавшей от фонаря на стол.

— Значит, мы не будем никому доверять. Пока не проверим. — Есть способ, — прошептала я, наклоняясь ближе, чтобы никто не услышал, — зеркало правды. Оно покажет их настоящие лица.

Лунцзюнь нахмурился. — Это опасно. Если среди них есть тот, кого мы ищем, он не даст нам воспользоваться зеркалом.

— Знаю, — я сжала край скатерти, чувствуя, как ткань врезается в пальцы, — но у нас нет другого выбора. Мы должны знать, кто из них Дафен. -- Кто такой этот Дафен? -- спросил с тревогой наследник Нин. -- Мой названный брат. И он очень опасен. Если он увидит, что надо мной нависла гора, он ее сметет с лица земли.

Я выскользнула из таверны так резко, что Лунцзюнь едва успел схватить со стола мешочек с монетами и броситься за мной.

— Яо! Стой! Куда ты? — он догнал меня на мосту, где вода под досками звенела, как натянутая струна, а бумажные фонарики покачивались, будто кивали вслед.

Я не остановилась, только мотнула головой, и пряди волос, выбившиеся из причёски, хлестнули по щекам.

— Домой, — выдохнула я, почти задыхаясь от спешки, — надо проверить. Прямо сейчас.

Лунцзюнь не стал спорить. Просто поравнялся со мной, прикрывая бок, и мы пошли быстрее, почти бегом, петляя по узким улочкам, где тени от домов падали на мостовую, как чёрные лезвия.

В поместье я ворвалась, словно за мной гнался сам туман Запретных земель. Слуги застывали на полпути с подносами, смотрели вслед с немым вопросом в глазах, но я не замечала чужих взглядов.

— Всех ко мне в гостиную, — крикнула я, и голос прозвучал непривычно жёстко, почти как приказ военачальника, — всех! И быстро.

Няня появилась первой — горбатая, тяжёлая в каждом шаге, но быстрая, как тень. Она остановилась в дверях, прищурилась, будто сразу поняла, что случилось нечто серьёзное.

— Что за спешка, милая? — прохрипела она, опираясь на костяную трость. Я подозревала, что эта трость ей была нужна как собаке пятая нога, а вот как оружие, она вполне годилась.

— Зеркало, — коротко бросила я, резко направляясь к сундуку у стены. Мои пальцы дрогнули, едва коснувшись резной крышки, рывком откинула её — и в полумраке тускло блеснуло серебро оправы.

— Что случилось, кошечка? — няня шагнула ближе, в голосе тревога. — Дафен где‑то рядом, — прошептала я, чувствуя в собственном шёпоте напряжение, — он прячется под чужими лицами. Он не ушел.

Няня, нахмурившись проворчала, словно скрипнула старая балка: — Кто бы сомневался…

Она тяжело подошла к сундуку, оперлась на костяную трость и уставилась на зеркало так, будто видела в нём не серебро и стекло, а целую жизнь, прожитую в тенях.

— Ты бы лучше не смотрела, ласточка… — прохрипела она, наклоняя голову, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на мольбу.

— Я должна, няня, — проговорила я решительно.

Зеркало отразило облик няни — старой горбатой старухи с седыми волосами. Черными они были наверное при зарождении в мировом океане — жизни.

Но едва отражение успело сложиться, как поверхность пошла рябью, будто кто‑то бросил камень в спокойную воду.

Я стиснула подлокотники кресла, впиваясь ногтями в резное дерево, и не отрывала взгляда от зеркала.

Рябь не унималась. Она кружилась, сплеталась в узоры, а потом вдруг расступилась — и вместо няни в зеркале возникло нечто, чего не увидишь даже в самых тёмных ночных кошмарах.

Существо с кожей, похожей на потрескавшийся камень, с глазами, в которых не было ни света, ни тьмы — только бесконечная пустота. Его рот искривился в беззвучном крике, и на мгновение показалось, что этот крик всё‑таки прорвался сквозь стекло и ударил мне прямо в грудь.

Я отшатнулась, врезавшись спиной в спинку кресла, и закрыла лицо ладонью, будто это могло стереть увиденное.

— Говорила же, рыбка моя, лучше не смотри, — проговорила няня не с упрёком, а с той самой тихой горечью, которая бывает, когда ты знаешь, что причинил боль, но не мог поступить иначе.

Медленно опуская руку, я откинулась на спинку кресла и, глядя куда‑то мимо зеркала, мимо няни, мимо всего, что тревожило сейчас, тихо кивнула.

И решительно встретившись взглядом с няней, едва слышно произнесла: — Давай дальше. Пусть подходит следующий.

Какой бы ни была няня — даже если в зеркале мелькают чудовища из забытых легенд, — она всё равно останется моей няней.

Я прижала зеркало к груди, словно оно могло защитить от лжи, которая окружала со всех сторон.

— Сейчас мы узнаем, кто из них не тот, кем кажется.

Первой позвали кухарку — добродушную женщину с красными от пара руками и вечной улыбкой. Та вошла, вытирая ладони о фартук, и осторожно взяла протянутое зеркало.

— Посмотри.

Кухарка нахмурилась, но послушалась. Она наклонилась, и на мгновение её отражение дрогнуло — будто по воде прошла рябь. А потом снова стало обычным: усталое, доброе, знакомое лицо.

— Ничего странного, госпожа, — она пожала плечами, — только я и есть.

Тянгоу кивнула, чувствуя, как внутри что‑то чуть‑чуть расслабилось. Но это было лишь начало.

Дальше шли садовник, конюх, горничная… Каждый смотрел в зеркало, и каждый оставался собой. Но с каждым новым лицом тревога не утихала — она только росла, потому что я знала: если Дафен здесь, он не будет стоять в ряду простых слуг. Он будет там, где власть, где близость и доверие.

Когда слуги доложили о прибытии У Джана с какой то женщиной, я невольно улыбнулась. На ловца и зверь бежит или как говорят китайцы -- сторожить пень в ожидании зайца.

В дверь вошли улыбающийся У Джан и девушка при виде которой я невольно подобралась, потому что почувствовала с ней таинственное сродство стихий. Но оно было словно перекручено и извращено злой силой.

— Кто вы?— спросила я уставившись на девушку.

У Джен изумляясь моей реакции, закашлялся и отодвинув девушку за спину проговорил: -- Госпожа Яо, позвольте представить вам Вей Лань. Мне конечно очень льстит ваша ревность, но она моя сестра. Не обижайте ее.

Я опешила: каков наглец. Выставил ее ревнивой и злой, перед слугами и сестрой.

-- У Джен! С чего мне ревновать? Что вы там себе надумали? Мы даже не друзья! Ревновать? Да я вижу вас второй раз в жизни. И надеюсь последний, — резко ответила и повернулась уходить.

У Джен поспешно обогнал меня и заступил дорогу. — Простите, простите, — схватил он меня за руки.

Я вырвалась из его захвата, но остановилась, потому что хотела проверить и этого наглеца, вместе с его сестрой.

— Простите, я поспешил с выводами и сказал не подумав.

— Раз вы признаете свою вину, сделаете кое что для меня?— спросила я сделав вид что смягчилась, — это зеркало, готовы заглянуть в него.

Вей Лань тихо вздохнула, будто этот звук был не вздохом, а предупреждением. Её пальцы слегка дрогнули, и на секунду в воздухе мелькнул странный запах — не цветов, не дыма, а чего‑то древнего, как запах старых костей в заброшенном храме.

У Джан вдруг шагнул вперёд, закрывая собой сестру. — Простите, Яо, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не учтивость, а настоящая, живая тревога, — но сегодня моя сестре внезапно стало плохо. Мы немедленно пойдем к врачу.

Я замерла. Смотрела на него, на то, как он прикрывает сестру, как его плечи чуть напряжены, как взгляд скользит по комнате, будто ищет выход. Словно очень переживает за сестру. Что зеркало покажет ее суть.

Что это было? Притворство?

Действительно ли он переживает за сестру, или просто прикрывается заботой о ней, что бы самому не смотреть в зеркало.

Нет, его сестра точно не была Дафеном. Я чувствовала, что она демон и моя власть, как королевы Демонов распространялась и на нее. — Ваша сестра может не смотреть в зеркало. Но что насчет вас? — Я не обязан вам раскрывать свои секреты, госпожа Яо. Мы с вами не настолько близки, -- проговорил он серьезно, и тут же добавил со смешком, -- вот если вы выйдите за меня замуж, тогда я обязательно раскрою вам все секреты, даже местонахождение тайника моей прабабки.

Он пытался создать впечатление словно ему есть что скрывать но при этом всем видом показывал что эта тайна не имеет ко мне отношения. —— Понимаю, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — надеюсь, вашей сестре скоро станет лучше.

— Благодарю за заботу, госпожа. Мы пойдём.

У Джан ещё раз поклонился, быстро, почти небрежно, показывая, как сильно ему хочется уйти.

Они развернулись и вышли, и я смотрела им вслед, пока их шаги не стихли в коридоре.

Лунцзюнь, который всё это время стоял у окна, тихо подошёл ко мне. — Ты не заставила их смотреть. — Не смогла, — призналась Тянгоу, опуская голову, — но за этой парочкой надо следить.

Я проснулась не от привычного шороха слуг за стеной, не от пения птиц, а от тишины — такой густой и неестественной, что на миг мне показалось, будто я оглохла. Эта тишина не была мирной — она давила, словно тяжёлый бархат, наброшенный на весь мир.

Я села на постели, и пальцы тут же вцепились в шёлковое покрывало, смяв его в тугие складки. По комнате плыл туман.

Не обычный утренний пар над водой, не лёгкая дымка, что тает от первого луча солнца, а плотный, молочно‑белый, будто сотканный из чужого сна.

Он стелился по полу, закручивался в спирали у ножек мебели, тянулся к моему лицу, словно хотел проникнуть внутрь, заполнить лёгкие и остановить дыхание.

Я резко вдохнула — и тут же замерла, чувствуя, как по горлу прокатывается что‑то холодное, как лёд. Но вместо слабости, вместо желания закрыть глаза и снова провалиться в сон, в груди вспыхнул крошечный, упрямый огонь.

Я знала этот холод: это был не просто туман. Это был яд, способный усыпить весь город, заставить людей застыть в нелепых позах, будто кто‑то разом выдернул из них жизнь.

В соседней комнате, где спала няня, туман стоял ещё плотнее, превращая пространство в белёсую пустоту, где едва угадывались очертания низкой кушетки. Няня лежала неподвижно, с лицом, застывшим в вечной гримасе, которую многие принимали за уродство, а я знала как печать силы — след долгих лет, проведённых на грани миров.

Её горбатая спина казалась особенно резкой в этом странном свете, а седые волосы, рассыпавшиеся по подушке, напоминали сухие корни старого дерева, цепляющиеся за землю. Глаза няни были закрыты, дыхание едва уловимо, почти неразличимо среди тишины.

— Проснись! — я потрясла её за плечо, пальцы впивались в плотную ткань платья, но няня не шевельнулась, не моргнула, не выдохнула даже намёка на протест.

В гостевой комнате спал Лунцзюнь Нин. Дверь была приоткрыта, и туман вползал туда, как живое существо, неторопливо и уверенно, будто имел право быть здесь.

Лунцзюнь лежал поверх одеяла, в той самой позе, в какой засыпал, когда не доверял ни месту, ни людям вокруг: одна рука покоилась на рукояти спрятанного под подушкой кинжала, лицо было напряжённым даже во сне, будто он и там продолжал сражаться.

Он тоже не отзывался. Ни на голос, ни на тряску. Сердце сжалось, но не от страха — от ярости, острой и горячей, которая прогоняла холод. Я выскользнула во двор, ноги бесшумно ступали по каменным плитам, и тут поняла, насколько всё хуже.

Город спал. Не просто затих — именно спал, как будто кто‑то накрыл его огромным невидимым куполом. На ступенях крыльца замер слуга в обнимку с подносом; чашка была опрокинута, содержимое разлилось и тоже словно уснуло, застыв неровной лужицей.

У ворот застыл стражник, будто на секунду отвлёкся и забыл, как двигаться дальше. На углу улицы, наполовину скрытый туманом, лежал мальчишка с подносом, протянувший руку ко входной двери, словно хотел постучать, но время остановилось прежде, чем кулак коснулся дерева.

Всё вокруг было похоже на картину, написанную дрожащей рукой: фигуры, застывшие на земле в нелепых, почти трагических позах; туман, который шевелился, будто дышал, жил своей отдельной жизнью.

Я побежала обратно к поместью, ноги скользили по мокрым камням, дыхание сбивалось, а в груди колотилось что‑то дикое и отчаянное. Влетела в сад — и остановилась, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а мир вокруг теряет привычные очертания.

На её дворе стояли люди в белых траурных одеждах. Их лица были скрыты капюшонами, а в руках они сжимали длинные ножи с изогнутыми лезвиями, похожими на когти, отполированные до зловещего блеска. А в центре, спокойный и собранный, стоял… Мин Тау.

На красивом лице — скука, шёлковые одежды безупречны, в руках мохнатая метелка, нефритовые подвески тихо позвякивали при малейшем движении, но в глазах светилось что‑то древнее и безжалостное, то, что он больше не счёл нужным скрывать.

На миг его образ поплыл, расплылся, как отражение в мутной воде, и сквозь фальшивую оболочку проступил его настоящий облик — древнего чудовища с оскаленной пастью, с кожей, похожей на потрескавшийся камень, и глазами, в которых не было ничего человеческого.

На земле, связанные грубой верёвкой, лежали все те, кто был мне дорог. Лунцзюнь Нин, всё ещё в платье, с потемневшими от туши глазами, будто даже во сне он пытался сохранить достоинство.

Рядом — проклятый потомок врачей Зенггуанг: его тонкие пальцы были скрючены, будто даже в беспамятстве он пытался разорвать путы.

Лю Чен лежал на боку, его насмешливая улыбка исчезла, лицо стало серьёзным, почти строгим, как перед решающей битвой. Рядом с ним — его сестра, бледная, с распущенными волосами, похожими на тёмные крылья, закрывающие её, как щит.

И няня: её горбатая фигура казалась ещё более хрупкой среди этих белых одежд, но даже связанная, она выглядела так, будто готова была проклясть любого, кто посмеет подойти ближе.

Мин Тау поднял голову, будто почувствовал мой взгляд, и улыбнулся.

— Наконец‑то, — произнёс он мягко, почти ласково, как будто мы были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки, — мы устали тебя ждать. Но я даже рад, что ты не уснула. Так даже лучше: жертва должна быть в сознании, когда её отдают дракону.

Лю Чен пошевелился — я видела, как дрогнули его ресницы. То ли он просыпался, то ли притворялся, что спит, выжидая момент.

— Видишь ли, Тянгоу, — продолжал говорить Мин Тау, растягивая слова, будто смаковал их, — когда Великий дракон просыпается и на город опускается туман, только орден Дракона может противостоять ему. И пока не будет принесена самая красивая дева, туман не отступит. Город не проснётся.

— Самая красивая дева города — это я? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от ярости и ужаса.

— Конечно, Тянгоу. Даже несмотря на маску, ты всё равно самая красивая. И не только в этом городе… В мире…

— Почему ты это делаешь?

— Ты слишком много знаешь, слишком непредсказуема. И… мне понравилось тебя убивать. Помнишь то испытание? Я был там. И всё помню. Это было так сладко…

— Я сильнее тебя, и я твоя госпожа. Забыл, кто я? Я королева Демонов, и это не просто титул, это сила.

Я подняла кулак и сжала его, представляя, что это его сердце, что я чувствую его пульс под пальцами, медленный и тяжёлый.

Мин Тау согнулся, его лицо побагровело, исказилось от боли. Сжимая одной рукой грудь, другой он сделал резкий знак, и люди из ордена тут же приставили мечи к шеям пленников. Я медленно, нехотя разжала кулак, чувствуя, как сила вытекает из меня, как вода сквозь пальцы.

Мин Тау выпрямился. Ему ещё было нехорошо, но он взмахнул рукой. Белые фигуры в белом подняли руки, активируя формации. И там, где недавно лежали каменные плиты двора, появилась трещина.

Она росла, расширялась, словно земля сама хотела раскрыться и выпустить наружу то, что было заперто веками. Камни осыпались вниз, обнажая тёмную, зияющую пустоту.

Из пролома показалась красная когтистая лапа, она высунулась из проёма и стала слепо шарить вокруг, царапая воздух.

Волна силы толкнула меня прямо к лапе чудовища, но кнут из рук вскочившего Лю Чена обвился вокруг моей талии и не дал мне рухнуть вниз.

Мои белые хвосты, выпушенные на волю страхом метнулись к фигурам в белом и культисты, словно кегли, покатились по сторонам. Формацию стало некому поддерживать, и она начала угасать, мерцая, как догорающая свеча.

Чудовище внизу почувствовало это, взревело и стало крушить края трещины в земле, будто хотело вырваться наружу любой ценой.

Атака водой, превратила тонкие струи в острые сосульки, и оно взревело от боли, отступая в темноту.

Мин Тао взмахнул рукой, с зажатой на ней метёлкой, и рядом с ним образовался портал.

Портал распахнулся не просто как дыра в пространстве — он был как распахнутая пасть мира: холодный, звенящий, полный чужого ветра, который выдирал из груди дыхание и оставлял после себя ощущение пустоты.

Я снова ударила волной силы — не чтобы защититься, а чтобы разорвать путы, сковывавшие друзей. И в тот самый миг, когда культисты отлетели, а узор на камнях вспыхнул ослепительным светом, пространство вокруг них дрогнуло и схлопнулось.

Сначала исчез двор. Потом — стены поместья, будто их никогда и не было. Исчезли каналы, крыши, фонари, туман над водой… остался только этот рёв и свет, который прожигал глаза даже сквозь сомкнутые веки.

А потом всё стихло.

Глава 15 Тени Запретных земель: шёпот гробницы

Я упала на колени, хватая ртом воздух, и первое, что увидела, — не знакомый сад, а скалы. Огромные, чёрные, будто оплавленные, они вздымались вверх, теряясь в низких, тяжёлых тучах. Ветер здесь был другим: он не ласкал кожу, а царапал её, как тысячи крошечных лезвий, оставляя на щеках тонкие, едва заметные царапины.

Огромные деревья, будто бросавшие вызов самим скалам, вздымались ввысь и смыкали над землёй густую крону, полностью скрывая небо. Слабое, зыбкое солнце едва пробивалось сквозь эту плотную завесу, и его тусклого света не хватало, чтобы разогнать тьму — здесь, в этом угрюмом краю, царили вечные сумерки, тяжёлые и неподвижные, словно застывшее время.

Я резко обернулась. Рядом, тяжело дыша, поднимался Лунцзюнь Нин. Платье на нём было порвано, в волосах застряли мелкие камешки, но взгляд был ясным — и полным ярости, готовой в любой момент превратиться в действие.

Чуть поодаль, опираясь на рукоять меча, стоял Лю Чен. Его поза была обманчиво расслабленной, но пальцы сжимали сталь так, что побелели костяшки. Рядом с ним, дрожа, прижимала к груди кулон Вей Лань — её глаза были огромными, полными ужаса, но она не плакала, будто знала, что слёзы здесь будут лишними.

Зенггуанг, проклятый потомок врачей, сидел на земле, прижав ладонь к виску. По его голове стекала кровь, заливая лицо, которое, однажды увидев, невозможно было забыть. Его губы шевелились — он бормотал что‑то, похожее на заклинание или молитву, слова, которые должны были удержать его в этом мире.

А няня… няня стояла прямо, выпрямившись, насколько позволяла её горбатая спина, и смотрела на горизонт так, будто узнавала эти места. — Запретные земли, — прошептала она, и в её голосе не было страха, только горькое знание, — я знала, что однажды вернусь сюда.

Лунцзюнь шагнул ко мне.

— Ты цела?

Я кивнула, хотя руки всё ещё подрагивали, а в пальцах чувствовалась слабость, будто сила, которую я бросила в удар, высосала из меня не только энергию, но и саму уверенность в том, что мы выберемся.

— Да. Но… где Мин Тау?

Лю Чен хмыкнул, оглядываясь, с подозрением глядя на Лунцзюаня. Его облик кого‑то ему напоминал, но он не мог понять кого, и это раздражало его почти так же, как неизвестность вокруг.

— Если он и попал сюда, то явно не рядом, — ответила няня. Вей Лань вдруг подняла голову, будто что‑то услышала: — Здесь… здесь нет тишины. Даже когда не слышно звуков, земля поёт. И это пение… оно чужое.

Словно в ответ на её слова, с вершины ближайшей скалы сорвался камень и покатился вниз, звеня, как колокольчик. Но когда он ударился о землю, вместо глухого стука раздался высокий, пронзительный звук — будто кто‑то провёл когтем по стеклу, и этот звук отозвался в костях, заставляя сердце биться чаще.

— Это не просто земля, — сказала няня, голос её стал тише, но от этого только весомее, — это граница. Место, где ткань мира истончена. Здесь нельзя шуметь. Нельзя злить то, что живёт под камнями. В этих землях даже дыхание может стать приманкой.

Я огляделась. Вокруг не было ни дорог, ни домов, ни каналов — только скалы, острые, как зубы, и небо, такое низкое, что казалось, его можно коснуться рукой. Мир будто сжался, стал враждебным и слишком близким.

— Значит, мы не можем просто идти вперёд, — тихо сказала я, и собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти потерянно.

— Можем, — спокойно ответил Лю Чен, но в его голосе не было прежней насмешки, только холодная решимость, — но идти будем тихо. И будем смотреть под ноги.

Я подошла к Зенггуангу и протянула ему смоченный водой платок. Он дёрнулся от моей руки и тут же испуганно замер, словно дикий зверь, который знает, что любое резкое движение может стоить ему жизни. Сегодня я впервые увидела его облик.

Я осторожно вытерла кровь с его лица, поражаясь тому, как природа могла создать такую хрупкую, почти неземную красоту рядом с такой болью.

К нам подошла Вей Лань: — Я позабочусь о нём, я могу лечить.

Но Зенггуанг так посмотрел на неё, что она в страхе отшатнулась, будто его взгляд мог обжечь.

— Ты можешь идти? — спросила я, глядя в его глаза и чувствуя, как внутри что‑то обрывается, будто я падаю в бездну, а он — единственная нить, которая меня держит. Он кивнул и попытался встать.

Я помогла ему и взяла за руку. Его пальцы дрожали, но хватка была крепкой, отчаянной, будто он цеплялся за меня, как за якорь в этом чужом, враждебном мире.

— Держитесь ближе, — сказала няня, доставая из складок платья маленький мешочек. Она развязала его и бросила в воздух щепотку порошка. Он вспыхнул тусклым зелёным светом и рассыпался, повисая в воздухе крошечными искрами, которые медленно кружились, словно заблудившиеся светлячки.

— Это скроет нас… ненадолго. Но если почувствуете, что свет гаснет — останавливайтесь.

Мы двинулись вперёд, ступая осторожно, стараясь не тревожить камни, не нарушать эту чужую, враждебную тишину.

Лунцзюнь шёл впереди, держа кинжал так, будто это был не клинок, а продолжение его руки, его воли.

Вей Лань шла рядом со мной, её пальцы иногда касались моего рукава — не для поддержки, а как будто проверяя, реальна ли я, не растворюсь ли в этом сером воздухе, не стану ли просто тенью.

Зенггуанг держал меня за руку, словно это единственное, что имело для него значение, единственная нить, связывающая его с миром.

И вдруг земля под ногами дрогнула. Не сильно — словно кто‑то ворочался под землёй, потягивался, пробуждаясь от долгого сна.

Из‑за скалы показалась тень. Сначала просто тёмный силуэт, потом — огромные изогнутые рога, торчащие из головы, как ветви мёртвого дерева. Существо было высоким, почти вдвое выше человека, и двигалось оно не как зверь, а как нечто, что помнит, как быть человеком, и от этого становится ещё страшнее.

Оно остановилось, наклонило голову, будто прислушиваясь к самому воздуху, и медленно подняло руку. На пальцах были длинные полупрозрачные когти, похожие на осколки камня, острые и холодные.

— Стойте, — шёпотом сказала няня, и в этом слове было столько силы, что даже ветер, казалось, затих, прислушиваясь.

Существо замерло. Его глаза — два глубоких провала без зрачков — скользнули по группе, задержались на мне… и вдруг сузились, будто оно узнало меня, вспомнило мой запах, мой голос, мой страх.

С гортанным звуком, похожим на скрежет камня о камень, оно сделало шаг вперёд.

Лю Чен шагнул передо мной, выставляя меч. Лунцзюнь прижался к моему боку, готовый броситься в бой. Вей Лань подняла руки, и вокруг её пальцев задрожал холодный свет, готовый превратиться в оружие.

Но прежде чем кто‑либо успел ударить, из тени за спиной существа метнулась другая фигура. Быстрая, лёгкая, почти невесомая. Она прыгнула, ударила чем‑то острым — и существо отшатнулось, издав звук, похожий на стон ветра в пустых домах.

Фигура приземлилась, повернулась к нам… и я узнала эти черты.

Это был Мин Тау.

Только теперь он не носил маску благородного вельможи. Его кожа была серой, глаза — чёрными, как бездонные колодцы, а за спиной тянулись тонкие полупрозрачные крылья, похожие на крылья гигантской ночной бабочки, которые не давали полёта, но обещали падение.

— Не так быстро, — прошипел он, глядя на меня с той самой улыбкой, от которой моя кровь превращалась в лёд, — ты думала, что избавилась от меня? Мы связаны, Тянгоу. Даже здесь. Даже в Запретных землях.

Он сделал шаг ко мне, и земля снова дрогнула, будто отзываясь на его присутствие, признавая его власть над этой землёй.

— Но сегодня я не заберу тебя. Сегодня я покажу тебе, что значит быть в моём мире.

Он резко взмахнул рукой, и из теней вокруг начали появляться другие фигуры — такие же, как он: высокие, рогатые, с глазами, в которых не было ничего человеческого, только древняя, холодная ярость.

— Бегите, — крикнул он, и в его голосе прозвучала странная, почти издевательская забота, будто он действительно хотел, чтобы мы попытались спастись, чтобы игра длилась дольше, — если сможете.

Я едва успела сделать шаг, как земля снова дрогнула — и на этот раз не от тяжёлых шагов, а от силы, которая рвалась наружу, будто сама земля хотела вытолкнуть её прочь.

Зенггуанг вдруг резко выпрямился, будто сбросил с плеч невидимую тяжесть. Его пальцы, ещё недавно дрожащие, теперь впивались в мою ладонь с пугающей силой, а глаза вспыхнули — не просто светом, а чем‑то первозданным, слепящим, от чего даже воздух вокруг будто стал тоньше, разреженнее, словно его выжгло до прозрачности.

— Не держи меня, — прохрипел он, и голос его звучал так, словно каждое слово приходилось выдирать из собственной груди, — сейчас… я не смогу себя сдержать.

Я хотела возразить, хотела сказать, что мы должны держаться вместе, что нельзя сейчас разрывать эту ниточку, связывающую нас всех, но не успела.

Свет вырвался из него не волной — он рванулся вперёд, как живое существо, разъярённое и голодное. Он ударил по тем, кто был ближе всего ко мне: рогатые фигуры, только что тянувшие ко мне когтистые руки, вспыхнули, как сухая трава.

Их вопли слились в один короткий, оглушающий крик, который тут же оборвался. На камнях остались лишь жирные пятна сажи, въевшиеся в трещины, будто сама земля пыталась скрыть то, что сейчас произошло.

Тех, кто стоял чуть дальше, свет не испепелил — он ослепил. Они отшатнулись, закрывая лица, их когти царапали воздух, а из горла рвались хриплые, бессвязные звуки, похожие на стоны ветра в пустых домах.

— Бегите! — крикнул Зенггуанг, и на этот раз в его голосе не было ни слабости, ни страха — только холодная, безжалостная решимость, — пока я держу их.

Няня схватила меня за рукав, её хватка была неожиданно крепкой, почти стальной, будто в этой хрупкой, сгорбленной фигуре пряталась сила, выкованная годами испытаний.

— К руинам! — прокаркала она, кивая в сторону тёмного пролома между скал, где камни лежали не хаотично, а будто нарочно сложены в забытый узор, который я раньше не замечала, — быстрее!

Мы рванулись вперёд, перепрыгивая через острые обломки, скользя по крошке, которая хрустела под подошвами, как кости. Свет Зенггуанга тянулся за нами, как хвост кометы, и я чувствовала, как он жжёт мне спину, будто этот свет был живым и хотел меня коснуться, проникнуть под кожу.

За спиной раздался новый рёв — на этот раз не звериный, а человеческий, полный ярости. Мин Тау.

— Он не сможет держать это долго! — выкрикнула Вей Лань, задыхаясь, но не останавливаясь.

Руины встретили нас тишиной, которая была тяжелее любого крика. Каменные плиты, покрытые вековой пылью, легли неровными ступенями, ведущими вниз, в темноту, где воздух был густым и холодным, будто пропитанным чужой памятью, застывшей в камне.

— Это вход в гробницу Бога Тьмы, — прошептала няня, когда мы наконец остановились, прижавшись спинами к шершавому камню. Её голос звучал непривычно тихо, почти благоговейно, и от этого у меня по спине пробежал холодок, который не имел ничего общего с ледяным ветром этих земель, — никто не должен был сюда ступать. Но сейчас это наш единственный шанс.

— Гробница Бога Тьмы? — я попыталась перевести дыхание, но воздух царапал горло, будто был соткан из острых осколков, — и что нам делать в гробнице?

— Там растёт цветок, — ответила няня, не сводя глаз с темноты, будто ждала, что оттуда вот‑вот что‑то появится. — Цветок, который помнит свет до того, как мир узнал тьму. Он может снять проклятье с Зенггуанга. После этого он сможет выходить на солнце. Ему не придётся больше жить во тьме, прятаться от лучей, которые жгут его кожу и выжигают ему душу.

Зенггуанг тяжело опустился на камень, прислонившись спиной к стене. Его свет угасал, становясь тусклым, дрожащим, как пламя свечи на ветру. По его лицу катились капли пота, а пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто он пытался удержать ускользающую силу.

— Портал, — пробормотала няня, проводя ладонью по резному камню, покрытому странными символами, похожими на застывшие тени, которые шевелились, если смотреть на них краем глаза, — в гробнице есть портал, который ведёт в земли людей. Если мы успеем… если сможем пройти через него…

— Успеем? — Лю Чен шагнул вперёд, его меч был обнажён, а взгляд скользил по темноте, выискивая угрозу, которую нельзя было увидеть, но можно было почувствовать кожей, — а если там нас ждёт то, что страшнее Мин Тау?

— То, что внутри, не тронет нас, — сказала няня, и в её голосе прозвучала странная уверенность, от которой у меня по спине пробежал новый холодок — на этот раз не от страха, а от ощущения, что мы стоим на пороге чего‑то древнего, огромного и неизбежного, — гробница узнаёт кровь. А моя — она древняя. Она помнит эти стены.

Лунцзюнь положил руку мне на плечо — лёгкий, почти невесомый жест, который в тот момент удержал меня на краю паники.

— Мы не можем стоять здесь вечно. Мин Тау уже близко. Словно в подтверждение его слов, из темноты донёсся тихий, едва уловимый звук — будто кто‑то провёл когтем по камню, пробуя его на прочность.

Зенггуанг поднял голову, его глаза снова вспыхнули, но на этот раз свет был не яростным, а усталым, вымученным, как последний вздох перед падением: — Я… могу ещё немного, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто слова стали тяжёлыми и их приходилось поднимать из самой глубины, — дайте мне ещё минуту.

— У нас нет минуты, — ответила я, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и эта боль была нужна мне, чтобы не потерять себя в этом хаосе.

Я повернулась к пролому, где тьма казалась почти осязаемой, густой, как смола, и будто шевелилась, приглашая нас войти. — Веди, — сказала я няне. И няня шагнула вперёд, в темноту.

Мы шагнули в пролом — и будто перешли границу между двумя мирами.

Снаружи воздух был колючим, резким, он резал лёгкие, но здесь он стал густым, тяжёлым, словно пропитанным вековой тишиной.

Пахло не пылью и не сыростью, а чем‑то древним — будто сам камень хранил запахи давно ушедших эпох: ладаном, остывшей золой, холодным металлом. Этот запах оседал на языке горькой пылью, и от него хотелось кашлять, но я сдерживалась — казалось, даже этот звук здесь сочтут дерзостью.

Ступени вели вниз, неровные, будто вырубленные вручную, без всякой заботы о симметрии. Каждый шаг отдавался глухим эхом, и мне казалось, что это не просто звук, а голос самой гробницы — тяжёлый, неторопливый, будто она взвешивала нас, решала, достойны ли мы ступать по её камням.

Стены были испещрены резьбой, но это не были привычные мне узоры. Здесь линии сплетались в странные спирали, которые будто двигались, если смотреть на них слишком долго.

Между ними темнели углубления, похожие на пустые глазницы, и в них шевелилась тьма — не просто отсутствие света, а что‑то живое, осторожное, притаившееся.

Казалось, эти провалы не просто смотрят на нас — они... запоминают.

Лунцзюнь шёл впереди, держа кинжал так, будто тот мог разрезать не только плоть, но и эту липкую тишину. Его движения были точными, экономными — он не делал ни одного лишнего шага, будто знал, что каждый звук здесь имеет вес.

За ним, чуть прихрамывая, но не отставая, двигался Зенггуанг. Его свет теперь не пылал, а тлел где‑то внутри, как угли под пеплом, но даже этого тусклого сияния хватало, чтобы разгонять тьму на несколько шагов вокруг. В этом свете тени на стенах казались особенно живыми — они изгибались, тянулись к нам, будто хотели коснуться.

Вей Лань держалась рядом со мной, её пальцы время от времени касались моей руки, как будто ей нужно было убедиться, что я всё ещё здесь, настоящая, а не тень, сотканная из этого мрака. Её дыхание было частым, но она старалась не шуметь — и от этого становилось только страшнее: тишина делала страх ощутимым, почти осязаемым.

Лю Чен замыкал наш маленький отряд, его взгляд скользил по стенам, по потолку, по каждому тёмному углу, будто он ожидал, что из любой щели вот‑вот выскочит опасность. Он не доверял этому месту — и я не могла его за это винить.

Няня шла чуть впереди меня, не торопясь, но и не замедляясь. Она двигалась так, словно знала эти ступени наизусть, будто когда‑то давно спускалась по ним в другой жизни. Её пальцы скользили по камню, словно вспоминая забытый узор, и на миг мне показалось, что камень под её ладонью чуть теплеет, будто отзывается.

— Не смотри в углубления, — прошептала она, не оборачиваясь, будто почувствовала, как мой взгляд снова и снова цепляется за эти чёрные провалы, — это не просто пустоты. В них живут отголоски. Если долго смотреть — они начнут шептать. А если ответить… гробница решит, что ты хочешь остаться здесь навсегда.

Я поспешно отвела взгляд, но ощущение чужих глаз на себе не исчезло. Оно прилипло к коже, как липкая паутина, и я едва сдерживалась, чтобы не встряхнуть плечами.

Коридор постепенно сужался, свод опускался всё ниже, пока нам не пришлось идти чуть наклонившись, будто мы кланялись этому месту.

Резьба становилась всё сложнее, превращаясь в целые сцены: фигуры в длинных одеяниях, склонившиеся перед чем‑то огромным и бесформенным; руки, тянущиеся к небу; лица, застывшие в крике, который длился тысячелетия.

Казалось, каждый из этих людей когда‑то стоял на нашем месте и тоже надеялся, что сможет уйти.

Вдруг пол под ногами изменился. Вместо грубых камней теперь шли гладкие плиты, отполированные до зеркального блеска, но они не отражали нас.

Они поглощали даже слабый свет Зенггуанга, будто хотели высосать из него последние силы. От этого света становилось только мрачнее — он словно умирал, едва коснувшись поверхности.

— Мы можем пройти к порталам в обход гробницы через купальни, — сказала няня, и в её голосе прозвучала редкая для неё мягкость, будто она хотела хоть немного сберечь наши силы, — это быстрее и безопаснее. Там нет столько ловушек.

Мы шли по залу купален, и с каждым шагом воздух становился всё тяжелее, будто пропитывался чужой усталостью. Вода в каменных бассейнах была чёрной, как застывшая ночь, и не отражала наши лица — только размытые тени.

Отполированные до блеска стены, казались черными зеркалами. Но будто отказывались признавать, что мы ещё живы. Они показывали не нас, а то, какими мы могли стать, если останемся здесь слишком надолго.

— Здесь можно немного отдохнуть, — прошептала няня, оглядываясь так, словно пыталась угадать, какой из углов менее враждебен, — вода в этих купальнях не просто смывает пыль. Она наполняет силой и приглушает наш след. Искупавшись в ней, гробница перестанет воспринимать нас как непрошенных гостей. И нас будет труднее найти Мин Тау.

Лунцзюнь тут же присел на край бассейна, опустил руку в воду и нахмурился. — Она ледяная. И… будто вязкая. Как смола.

— Именно такая и нужна, — кивнула няня, но голос её звучал напряжённо, будто она уже чувствовала, как гробница присматривается к нам, пробует нас на вкус.

Я хотела было опустить ноги в воду, но няня резко схватила меня за запястье. Её хватка была неожиданно крепкой, почти стальной.

— Стой. Прежде чем мы позволим себе хоть миг покоя, нужно пройти испытание Стража.

— Какого ещё стража? — нахмурился Лунцзюнь, крепче сжимая рукоять меча, будто хотел одним движением решить проблему, — мы что, должны ещё и драться, прежде чем просто посидеть?

Няня покачала головой, её взгляд скользнул к тёмному проёму, ведущему из купален дальше, в глубь гробницы. Там, где тень сгущалась особенно плотно, будто не хотела рассеиваться даже от слабого света, что‑то шевельнулось.

Сначала я подумала, что это просто игра теней. Потом — что это статуя. А потом статуя открыла глаза.

Это существо было зверем. Огромный волк, сотканный из камня и дыма: мощный, тяжёлый торс, как гранитная глыба, а лапы — из полупрозрачных, текучих теней, которые то и дело срывались и уплывали прочь, чтобы тут же собраться заново.

Морда была словно не до конца вырубленная из камня, будто скульптор бросил работу на полпути. А в углублениях для глаз сияли два тусклых огня.

Он не двигался, но от него исходило ощущение огромного, терпеливого внимания — как от хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Это было хуже рычания, хуже оскаленных клыков: он просто ждал, уверенный, что рано или поздно мы сами подойдём ближе.

— Это Страж порога, — шёпотом сказала няня, и я впервые услышала в её голосе настоящий, холодный страх, не показной, а тот, что приходит, когда понимаешь: ты стоишь перед чем‑то, что старше твоего рода, старше твоего мира, — он не пропустит нас дальше, пока не получит плату.

— Какую плату? — спросила Вей Лань, прижимая к себе кулон так, будто он мог её защитить.

— Воспоминание, — ответила няня, не сводя глаз со Стража,— Но не любое. Не просто картинку из прошлого. Он хочет то, что жжёт изнутри. То, за что тебе до сих пор стыдно. Или то, от чего ты просыпаешься в холодном поту. Он хочет твою самую тёмную правду, спрятанную так глубоко, что даже ты стараешься о ней не думать.

Зенггуанг тихо выдохнул, будто эти слова ударили его в грудь. — А если… если воспоминание ему не понравится? — спросила я, чувствуя, как по спине ползёт ледяной холодок, такой острый, что хотелось втянуть голову в плечи.

— Если оно покажется ему пустым, слишком мелким, слишком приукрашенным… он атакует. И не просто ударит — он попытается выдрать воспоминание сам. А это значит, что он залезет в твою голову, вытащит наружу всё, что ты прячешь, и оставит тебя стоять здесь, пустую, с глазами, в которых ничего не осталось.

Страж чуть наклонил голову — будто прислушивался к нашему шёпоту, к нашему страху. Его глаза вспыхнули чуть ярче, как угли, в которые подули.

— Кто пойдёт первым? — тихо спросила няня.

Никто не ответил. Мы переглянулись, и в этом молчании было больше слов, чем в любой ссоре: каждый из нас знал, что в голове у него есть такие воспоминания, которыми не хочется делиться даже с собой, не то что с каменной тварью, что смотрит на нас из темноты.

Наконец, я шагнула вперёд. — Я пойду. — Тянгоу, нет! — Лю Чен попытался схватить меня за рукав, но я увернулась. — У меня их не так уж и много. Но они… самые тяжёлые. Пусть он возьмёт одно.

Я подошла к Стражу. Он не шевелился, но угольки в его глазах разгорелись чуть ярче, будто предвкушали. От него веяло холодом, который не имел ничего общего с температурой воздуха — это был холод камня, вечности, равнодушия.

— Ты хочешь воспоминание? — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — хорошо. Возьми. Думаю, ты останешься довольным.

И я потянулась к тому углу своей памяти, который всегда запирала на семь замков.

Другое время, другая гробница. Запертая на железный засов дверь. Я, раненая, обессиленная, сижу, прислонившись к каменной статуе богини Нювы. Рядом со мной огромный нефритовый гроб на чёрных цепях. На краю гроба сидит чёрный ворон, раскачивая цепи. А за дверью сидит враг. И шепчет тебе о том, что это ты во всём виновата. Что ты должна умереть. И ты умираешь, потому что уже несколько дней ничего не ела и не пила. Умираешь, но возвращаешься к жизни в другом мире и времени, обещая за это плату и надежду для другого существа.

Я схватилась за это воспоминание, сжала его, как раскалённый уголь, и протянула вперёд, будто могла отдать его, как монету: — Вот. Это моё. Самое горькое. Самое страшное. Возьми и пропусти нас.

Угольки вспыхнули. Страж медленно протянул каменно‑теневую лапу. На миг мне показалось, что тьма с его когтей потянется ко мне, скользнёт под кожу, выпьет это воспоминание вместе с частью моей души… Но вдруг он замер.

А потом… склонил голову. Почти как в поклоне. Тени вокруг него рассеялись, будто их сдуло невидимым ветром, и проход за его спиной стал чуть светлее, словно тьма там отступила на шаг.

Я покачнулась, чувствуя, как внутри что‑то опустело, как будто из меня вытащили кусок, который давно болел, но был частью меня. Это не было облегчением — скорее, ощущением потери, горькой и неизбежной.

Няня выдохнула, будто только сейчас позволила себе дышать: — Он принял. Твоё воспоминание было достаточно тяжёлым.

Лю Чен задумчиво смотрел на меня, и его обычное мальчишеское выражение лица слетело с него, как старая кожа со змеи. Его взгляд стал острым, как лезвие меча, и хищным, как у зверя. Сейчас он напоминал кого‑то… кого‑то, кого я не могла сразу вспомнить...

"Потом", — я мотнула головой, — "Я подумаю об этом потом."

Няня присела, облокотившись спиной о камень. — Сходите искупайтесь, но далеко не разбредайтесь. Идите по двое. А я посторожу здесь.

Глава 16 Хозяйка клятв и пепла

— Яо, — потянул меня за собой Лунцзюнь Нин, будто боялся, что если не схватит сейчас, я растворюсь в этом сером воздухе, — пойдём со мной!

Лунцзюнь всё ещё был в женской одежде и притворялся барышней — шёл чуть покачиваясь, пряча плечи под тяжёлой шёлковой накидкой.

Лю Чен иногда поглядывал на него подозрительно, но что с ним не так, понять не мог: То ли чудилась в этой «барышне» мужская стать, то ли просто раздражала эта нарочитая лёгкость.

Я поняла, что наследник Нин хочет поговорить со мной наедине, и неохотно пошла за ним, то и дело оглядываясь на Зенггуанга. Тот стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и смотрел на меня так, будто хотел что‑то сказать, но не находил слов. В его взгляде было столько боли и тревоги, что у меня сжималось сердце.

— Сестрица Яо, — нарочно громко говорил Лунцзюнь, растягивая слова, будто репетировал роль капризной госпожи, — посторожи пока, я искупаюсь. Не хочу, чтобы кто‑нибудь подглядывал . Я послушно села на край купальни спиной к нему, скрестив ноги и опустив ладони на холодные плиты. Камень под пальцами был шершавым, будто нарочно царапал кожу, напоминая, что мы не в роскошных покоях, а в брюхе гробницы, которая только и ждёт, чтобы проглотить нас целиком.

Раздался тихий шелест одежды, потом — негромкий всплеск, такой короткий, будто вода не хотела принимать гостя.

— Госпожа Яо, — прошептал наследник, стоя в воде за моей спиной. Его голос звучал непривычно тихо, без привычной насмешливой звонкости, будто сама гробница приглушила его, — там, в поместье… тот странный одержимый… он назвал тебя Тянгоу. Я слышал это имя… кажется, в легендах. Тех, что от времени уже ничего не понять — только обрывки фраз, как осколки зеркала.

Я вздохнула, и этот вздох вышел тяжелее, чем я хотела. Он прозвучал как признание, как сдача позиции.

— Это моё имя.

— Так, — протянул наследник, и в этом «так» было столько напряжения, будто он подбирался к чему‑то опасному, как к спящей змее, — а ещё тот человек сказал, что ты — королева Демонов.

— Так и есть, — ответила я, и в ту же секунду почувствовала клинок у своего горла. Холод металла был резким, чужим, он ударил по нервам, как ледяной ветер.

— Тихо… — прошептал мне наследник, и остриё его меча чуть дрогнуло, немного порезав кожу. Я почувствовала, как по ключицам побежали тёплые струйки крови, медленные, упрямые, будто даже кровь не хотела подчиняться этой нелепой угрозе.

— Значит, ты и сама демон? — спросил он, и в его голосе не было ни торжества, ни страха — только отчаянное желание понять, разобраться, разложить по полочкам то, что не поддаётся логике.

— Нет, — ответила я, и вдруг почувствовала, как во мне поднимается странная, горькая волна — смесь веселья и ярости, такая острая, что хотелось смеяться и одновременно крушить всё вокруг.

Перед глазами мелькнула картина: я подвешиваю его за ноги и бью, бью, пока он не перестанет задавать глупые вопросы.

Но вместо этого я сказала: Я — существо божественной крови, одно из первых, что сотворила богиня Нюва. Я — небесная лиса с девятью хвостами и чёрная псица, пожирающая солнце.

Я повернулась к нему, нарочно давая лезвию ещё сильнее прорезать мою кожу. Он невольно убрал клинок, будто испугался того, что сделал, но рана на моей коже тут же заполнилась тусклым золотистым сиянием — и исчезла, не оставив даже шрама.

Я встала, и воздух вокруг меня будто потяжелел, стал густым, как смола. Мир на миг замер, прислушиваясь к тому, что пробудилось во мне. Чёрная псина внутри недовольно шевельнулась — словно моя злость потревожила её сон, и теперь она смотрела на мир моими глазами, принюхиваясь к запаху страха.

Обездвижив его простым, но надёжным заклинанием — так, что он не мог даже моргнуть, — я потянула его голову за волосы назад, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— Какие у тебя проблемы, наследник? — зашипела я ему в лицо, чувствуя, как голос становится ниже, глубже, чужим. — или близость воды делает из тебя убийцу? Кажется, такое уже было однажды в нашей истории…

Неожиданно я разозлилась по-настоящему — так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна, а в ушах зазвучал низкий, утробный рык, будто чёрная псина хотела вырваться наружу.

Я откинула его от себя в воду — резко, без жалости. Он упал спиной в бассейн, подняв тучу брызг, которые на миг повисли в воздухе, словно застыли во времени, а потом рухнули вниз.

И в тот же миг вода вокруг него закрутилась в воронку — не просто водоворот, а что‑то хищное, жадное. Она подхватила Лунцзюня, закружила, как сухую травинку, и утянула вниз, в открывшееся отверстие в дне бассейна. Это было так быстро, так безжалостно, что я даже не успела крикнуть.

Вода ушла вниз с низким, утробным звуком, похожим на вздох огромного зверя, а потом отверстие закрылось с тихим, почти вежливым щелчком. И почти сразу вода снова начала поступать в бассейн, будто ничего и не было. Только круги на поверхности ещё бежали, медленно затихая.

Я подбежала к краю, глядя, как уходят вниз последние капли, как закрывается сливное отверстие, а вода вновь наполняет бассейн, становясь такой же чёрной и непроницаемой, как раньше.

Замерев на краю, я сжимала кулаки до тех пор, пока ногти не впились в ладони, оставляя следы. Внутри всё кричало: броситься вперёд, нырнуть, схватить его, вытащить любой ценой.

Но чёрная вода смотрела на меня, равнодушная и холодная, и шептала: «Здесь не спасают. Здесь выбирают».

Вей Лань подбежала ко мне, схватила за руку. — Что случилось? Где он?

— Его утащило, — прохрипела я, чувствуя, как ярость во мне сменяется чем‑то ещё более страшным — холодным, липким ужасом, который сковывает грудь и не даёт дышать. — Воронка… она забрала его вниз.

Зенггуанг подошёл, его свет снова разгорелся чуть ярче, будто сам воздух требовал света, чтобы отогнать надвигающуюся тьму.

— Туда нельзя прыгать, — тихо сказал он, глядя на воду так, будто видел сквозь неё, в самые глубины, — Сработала какая то ловушка. Если нырнёшь — гробница решит, что ты просишься внутрь.

Няня подошла, её шаги были тихими, но уверенными — будто она не просто шла по каменным плитам, а возвращалась домой после долгого отсутствия.

Она присела на край бассейна, подняла откинутый наследником клинок и стёрла пальцами кровь с лезвия. — Чья это кровь? — спросила она спокойно. — Моя. — Что между вами случилось? — спросила она, не поднимая глаз, будто боялась, что если посмотрит на меня прямо, то увидит слишком много. — Мы немного повздорили… — пробормотала я, отводя взгляд. Слова звучали жалко, как оправдание ребёнка, который разбил любимую вазу.

Няня подняла голову, и в её взгляде не было упрёка — только спокойная, тяжёлая мудрость, которая приходит, когда ты столько раз видел, как люди делают ошибки, и уже не злишься, а просто ждёшь, когда они сами поймут цену своих поступков.

— Кровь попала в бассейн? — спросила она тихо, но в этом вопросе звенело что‑то большее, чем простое любопытство. В нём слышался страх. Древний, выверенный веками.

— Не знаю… возможно… — прошептала я, и от этого «возможно» по спине пробежал холодок, будто сама гробница шепнула мне на ухо: «Ты знаешь. Ты всё знаешь».

— Из-за того что кровь попала в бассейн, включилась очистка воды. Няня опустила ладонь в воду и тут же отдёрнула, будто коснулась не воды, а раскалённого железа. Её пальцы дрогнули, и на миг мне показалось, что на них проступила тонкая сеть синих вен, как у древней статуи, покрытой патиной времени. Но потом это исчезло — или мне просто померещилось.

— Холодная, — проговорила она, сжимая пальцы в кулак и пряча руку в складках платья, — слишком холодная. И она не просто смывает кровь. Она запоминает, кто её пролил. А значит, теперь гробница знает: твой запах, страх, твою слабость и силу. И будет использовать это.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но даже эта боль не могла заглушить ту, что сжимала грудь.

— Мы найдём его, — сказала няня, и голос её звучал твёрдо, без тени сомнения, будто она уже видела, как всё будет, и знала, что мы должны пройти этот путь до конца, — но не здесь. Не сейчас. Нам нужно идти дальше, к сердцу гробницы. Там есть проходы, ведущие вниз. И, возможно, именно там держат тех, кого забирает вода.

Я кивнула, хотя внутри всё протестовало. Хотелось кричать, бить по воде, требовать, чтобы она вернула Лунцзюня, чтобы всё стало как раньше: чтобы он снова стоял рядом, насмешливо щурился и говорил что‑нибудь дерзкое, от чего хотелось одновременно ударить его и рассмеяться.

Но я знала: гробница не любит криков. Она любит тишину и страх. И если мы хотим победить её, нам придётся говорить на её языке.

— Веди, — сказала я, вытирая с ладоней невидимую влагу, будто пыталась стереть ощущение беспомощности, стереть тот миг, когда я оттолкнула его в воду, не думая, не чувствуя, просто от злости, которая была сильнее разума, — веди нас туда, где можно его найти.

Няня медленно поднялась,опираясь о глюку: — Держитесь ближе, — прошептала она, и её голос растворился в тяжёлой тишине зала, — здесь даже эхо может предать. Но пока мы помним, зачем идём, у нас есть шанс.

Пока мы шли по узкому коридору, где свод нависал так низко, что приходилось наклоняться, я чувствовала, как чёрная псица во мне становится всё тревожнее.

Она ворочалась под кожей, царапалась изнутри, будто чуяла впереди не просто опасность, а что‑то личное, предназначенное именно мне.

Всё чаще меня охватывала беспричинная злость — острая, колючая, она вспыхивала от любого слова, любого взгляда, и я едва успевала заглушать её, прежде чем она прорывалась наружу рычанием.

Лю Чен, который теперь знал, что Лунцзюнь на самом деле мужчина и тот самый человек, за кем он так долго гонялся, бросил на меня гневный взгляд. Он выглядел настолько возмущённым, словно я была его супругой и наставляла ему рога прямо под носом. В его глазах читалась не просто обида — в них плескалась оскорблённая гордость, будто я нарушила какой‑то неписаный кодекс, о котором он мне даже не говорил.

— Чем же вас так разозлил ваш любовник, что вы попытались утопить его? — спросил он с изрядной долей язвительности, и каждое слово звучало как удар хлыста.

Я резко остановилась, и эхо моих шагов ещё несколько мгновений бежало вперёд, будто не хотело подчиняться тишине.

— Кто вы мне, господин Лю Чен? — ответила я со злостью, чувствуя, как голос становится ниже, тяжелее, чужим. — Муж? Жених? Или, может быть, брат? У вас есть право судить меня?

Чем дольше я общалась с Лю Ченом, тем больше меня грызли сомнения в его истинной личности. Всё чаще мне мерещились знакомые жесты, выражение глаз, манера держать голову, чуть склоняя её набок, когда он обдумывал ответ. Все чаще он напоминал мне Дафена — и оттого казался ещё более подозрительным.

— Я переживаю о вашей репутации, — спокойно ответил он, приняв невозмутимый вид, будто и не было этой вспышки, будто он всегда говорил так ровно, так отстранённо.

— Переживайте о своей, — рявкнула я, не в силах больше сдерживаться, — ваша сестра что‑то на вас совсем не похожа. Да и вообще… не является человеком! -- Вы ревнуете госпожа? -- спросил он насмешливо. -- Скорее вы ведете себя как безумец напившийся уксуса, -- ответила я возмущенно.

Мы стояли друг напротив друга, готовые схватиться за оружие. Воздух между нами дрожал и плавился от силы — моей ярости и его ледяной сдержанности, которые сталкивались, как два встречных ветра, и грозили разразиться бурей. Я чувствовала, как псина внутри меня скалит зубы, как тьма собирается на кончиках пальцев, готовая вырваться наружу.

— Верно. Я ревную. Почему вы так холодны со мной? Даже к Зенггуангу вы относитесь более тепло. Или в вашем сердце есть кто-то, кого вы так стремитесь забыть, окружая себя мужчинами?

— Прекратите! — крикнула на нас няня, и её голос прозвучал не как просьба, а как приказ, тяжёлый и властный, — гробница не терпит безумных. Вы разбудите тени. Они не станут разбираться, кто прав, а кто виноват. Они почувствуют ваш гнев — и примут его как приглашение.

Её слова ударили по нервам, как ледяной душ. Я сжала кулаки, заставляя тьму отступить, загнать её обратно в глубь себя, где ей и место. Псица недовольно зарычала внутри, но затихла, прижавшись к рёбрам, как обиженный зверь.

Лю Чен медленно опустил руку, которую уже почти потянул к мечу, и снова надел маску невозмутимости, но в его глазах ещё плескался гнев, упрямый и горячий.

Няня подошла ближе, встала между нами, будто хотела не просто остановить ссору, а заслонить нас друг от друга, как мать заслоняет детей от грозы.

— Лунцзюнь сейчас внизу, в залах, где тени помнят каждое слово и каждое движение, — проговорила она тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как клеймо, — если мы придём туда, кипя от злости, они примут это за слабость. Они увидят, что мы не команда, а стая, готовая перегрызть друг другу глотки. И тогда они не помогут нам его найти. Они будут играть с нами.

Я опустила глаза, чувствуя, как стыд смешивается с яростью. Она была права. Я позволила страху за Лунцзюня и собственной беспомощности превратить меня в оружие, готовое ударить по любому, кто окажется рядом.

— Простите, — прошептала я, не глядя ни на няню, ни на Лю Чена. — Я… я не хотела.

Лю Чен хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — скорее, облегчение от того, что буря миновала.

— И я… погорячился, — неохотно признал он, будто эти слова дались ему тяжелее, чем удар меча.

Няня кивнула, и в её взгляде мелькнуло что‑то похожее на гордость — не за нас, а за то, что мы смогли остановиться, пока не стало слишком поздно.

— Хорошо. Теперь идём дальше. Тихо. Спокойно. И помните: здесь даже молчание может быть оружием. А гнев — это пища для теней.

Мы двинулись вперёд, и на этот раз шаги звучали иначе: не как вызов, а как клятва. Я старалась дышать ровно, заглушать внутренний рык, прислушиваясь не к себе, а к тишине вокруг.

И в этой тишине мне чудился далёкий, едва уловимый шёпот — будто кто‑то звал меня по имени, и этот шёпот тянул нас всё глубже в сердце гробницы.

Мы прошли в зал, который казался больше, чем все до этого, — будто мы шагнули не в очередное помещение гробницы, а в саму пустоту, обретшую форму. Его потолок терялся в темноте: сколько ни поднимай взгляд, ты не увидишь ни свода, ни звёзд, ни даже намёка на границу — только бесконечную, тяжёлую тьму, которая давила сверху, словно хотела прижать нас к полу.

Каждый шаг отдавал эхом, но эхо звучало странно: не как простое повторение, а будто кто‑то подхватывал звук и тянул его дальше, растягивая, искажая, превращая обычный шаг в глухой стон.

Оно возвращалось не сразу, а с задержкой — будто зал сначала обдумывал каждый наш шаг, а потом решал, стоит ли вообще отвечать.

Пол был выложен огромными плитами, и между ними темнели узкие щели — чёрные, как трещины в мире. Казалось, если оступиться хоть на миг, тьма в этих щелях схватит тебя за ногу и утянет вниз, туда, откуда не возвращаются.

Зенггуанг чуть приподнял руку, и его свет, обычно такой тёплый, здесь казался жалким, крошечным пятном, которое не столько разгоняло тьму, сколько подчёркивало её размеры.

Свет скользил по стенам, выхватывая из мрака обрывки резьбы: застывшие в крике лица, переплетённые руки, символы, от которых становилось не по себе — будто они не просто были вырезаны на камне, а сами проросли сквозь него, как корни древнего, ядовитого дерева.

Вей Лань прижалась ко мне, её пальцы впились в мой рукав так крепко, что я почувствовала, как дрожат её руки. — Он будто живой, — прошептала она, не сводя глаз с темноты наверху, — этот зал… он не просто нас видит. Он нас слушает.

Лю Чен медленно провёл ладонью по рукояти меча, его взгляд скользил по углам, где тьма сгущалась особенно плотно, будто собиралась в фигуры.

— Здесь легко спрятаться, — тихо сказал он, и в его голосе не было бравады — только холодная готовность к тому, что из этой темноты может выскочить опасность.

Няня остановилась посреди зала, не торопясь, но и не колеблясь. Она стояла прямо, будто сама была частью этого места, его памятью, его голосом. Её пальцы чуть дрогнули, будто она прислушивалась не к звукам, а к самому дыханию зала.

Няня не пошла вперёд, как обычно, а остановилась у стены, где резьба сплеталась в странный узор — не спираль, не цветок, а что‑то похожее на застывшую волну.

Она провела пальцами по камню, будто гладила старого друга, и на миг её лицо стало совсем другим: не усталым, не мудрым, а юным и полным той отчаянной решимости, которая бывает только у тех, кто ещё верит, что может всё изменить.

— Когда‑то это была не гробница, — прошептала она, не глядя на нас, будто говорила не нам, а камню, воздуху, самой памяти этого места, — это был дворец. Мой дом.

Я замерла, боясь спугнуть этот голос, который вдруг стал не голосом няни, а голосом девушки, давно похороненной под слоями лет и обязанностей.

— Я была младшей сестрой императора, — продолжила она, и в её словах не было гордости, только тихая, горькая правда, — совсем юной, едва ли старше тебя, Вей Лань, когда пришёл враг. Не человек. Не демон. Что‑то древнее, что не знало ни жалости, ни усталости. Оно шло по земле, и за ним тянулся след из пепла.

Вей Лань тихо охнула и прижала ладонь ко рту. Зенггуанг чуть наклонил голову, будто прислушивался не к словам, а к тому, как они ложатся на тишину гробницы.

— Битва шла три дня и три ночи, — шептала няня, и её пальцы скользили по резьбе, повторяя линии, которые, казалось, сами тянулись к её руке, — стены дворца дрожали, как живое сердце. Мы думали, что выстоим. Думали, что кровь и клятвы защитят нас. Но враг был сильнее. Он не хотел просто победить — он хотел стереть нас из памяти мира.

Она замолчала, и в этой тишине я услышала то, чего раньше не замечала: тихий, едва уловимый стон камня, будто он и правда помнил.

— И тогда мой брат, император, понял: чтобы спасти хоть что‑то, нужно пожертвовать всем. Он собрал всех, кто остался: челядь, служанок, жён и детей, стражу и прислугу. Он не приказывал им умереть. Он просил их сделать выбор. И они выбрали.

Её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. Слезы здесь были бы оскорблением их выбора.

— Они легли на алтарь, один за другим, и отдали свои жизни, чтобы наложить проклятие на врага. Они не хотели перерождения, не хотели помнить, кто они были.

Они хотели, чтобы их боль стала стеной, их отчаяние — цепью, которая свяжет врага навек. И когда последний из них закрыл глаза, дворец начал уходить под землю. Не рушиться, не падать — а втягиваться, как будто сама земля обнимала его, прятала, защищала.

Няня наконец подняла глаза, и в них было столько веков, что мне стало страшно.

— Мой брат не ушёл с ними. Он стал Богом Тьмы, чтобы охранять то, что осталось. Он превратил дворец в гробницу, чтобы никто не смог найти то, что скрыто внутри. А я… я была единственной, кто остался в живых. Не потому что меня пощадили, а потому что он попросил меня остаться. Смотреть за дворцом. Помнить тех, кто отдал свои жизни.

Она снова опустила взгляд на камень, и на её губах мелькнула тень улыбки — грустной, почти незаметной.

— Но когда дворец стал гробницей, когда стены перестали шептать имена и начали рычать проклятия, он отпустил меня. Сказал: «Теперь это место не нуждается в памяти. Оно само помнит всё». И я ушла. Но гробница… она помнит меня. И я помню её.

Я шагнула к няне, осторожно, будто боялась спугнуть эту хрупкую правду. — Значит, ты знаешь, куда утащило Лунцзюня? — спросила я, и голос мой прозвучал хрипло, будто я долго кричала и только сейчас вспомнила, как говорить.

Няня остановилась посреди зала, не торопясь, но и не колеблясь. Она стояла прямо, будто сама была частью этого места, его памятью, его голосом.

Её пальцы чуть дрогнули, будто она прислушивалась не к звукам, а к самому дыханию зала.

Няня кивнула, и в этом кивке не было облегчения — только тяжесть знания, которое она носила слишком долго. — Да. В нижние залы. Туда, где алтарь всё ещё тёплый от старых клятв. Туда, где тени всё ещё шепчут имена тех, кто лёг на него. Гробница не забирает просто так. Она проверяет. И если Лунцзюнь выдержит этот взгляд, если не отречётся от себя… мы сможем его вернуть.

Глава 17 Потеря — это тень, которая идёт за тобой, пока ты не обернёшься и не назовёшь её по имени

Мы шли к мосту, и гробница понемногу менялась, будто пробуждалась от долгого сна и проверяла: а достойны ли мы ступать по её камням? Трещины в стенах, прежде едва заметные, наливались тусклым голубоватым светом, словно под камнем текла не вода, а застывшее пламя. Воздух становился тяжелее, гуще, и каждый вдох давался чуть труднее, будто сама атмосфера хотела напомнить: здесь не гости, здесь должники.

Вей Лань шла рядом со мной, то и дело касаясь пальцами резных узоров на стенах — будто хотела запомнить их на ощупь. Её глаза блестели в полумраке, и в этом блеске было не только любопытство, но и что‑то жадное, почти детское: желание унести с собой хоть частичку чуда.

Мы подошли к месту, где начинался мост. Но вместо прочной каменной переправы перед нами зияла тёмная пропасть, а над ней висели лишь обрывки цепей, повисших, как старые нервы. И всё же в воздухе чувствовалось: мост здесь есть, просто он не хочет быть видимым. Он ждал знака.

И тут Вей Лань тихо ахнула. В нише, наполовину скрытой тенью, лежал маленький серебряный колокольчик, оплетённый тонкой цепочкой из потемневшего металла. Его поверхность была испещрена крошечными иероглифами, и казалось, что он едва слышно звенит сам по себе — хотя никто его не касался.

— Смотри, — прошептала Вей Лань, и голос её дрожал от восторга. — Он ведь почти ничего не весит…

Не дожидаясь ничьего разрешения, она протянула руку и схватила колокольчик. В тот же миг воздух над пропастью содрогнулся, и из темноты вырвались ледяные вихри — они кружились, свистя, как разъярённые духи, и швыряли в нас острые осколки льда. Мост, до этого невидимый, на секунду проявился — и тут же начал рассыпаться, будто его пожирали эти вихри: камни крошились, цепи рвались с пронзительным скрежетом, и обломки падали в бездонную тьму.

Няня вскинула руки, пытаясь удержать хоть крупицу порядка, но даже её древняя сила здесь была бессильна.

— Опусти его обратно! — крикнула она, но было поздно: колокольчик уже звякнул в пальцах Вей Лань, и этот звук прозвучал как насмешка над самой гробницей.

Я шагнула вперёд, закрывая Вей Лань собой, и ледяные иглы ударили мне в плечи, обжигая холодом, который проникал глубже кожи — прямо в кости. Я стиснула зубы и закричала, перекрывая вой вихрей:

— Я не за сокровищем! Я за спасением!

И тогда я услышала шёпот. Он не шёл из какого‑то одного места — он был повсюду, в самом воздухе, в камне, в ледяном ветре. Это была одновременно мольба и приказ, тихий, но властный, будто голос самой гробницы: «Поделись силой зверя. Дай ему вырваться. Хоть немного».

Чёрная псина внутри меня встрепенулась, услышав этот зов. Она не хотела подчиняться, она хотела рвать и крушить, но я удержала её ярость, направив её в другое русло. Я не выпустила её целиком — только позволила ей проступить сквозь мою кожу тонкой, мерцающей чернотой, похожей на дым, который стекал с моих пальцев и впитывался в воздух.

Вихри на миг замерли, будто принюхались к этой силе, а потом отступили, не исчезнув, но став тише, послушнее. Мост снова начал проявляться — камень за камнем, цепь за цепью, словно гробница проверяла меня и, получив плату, решила дать нам шанс.

Вей Лань, бледная, дрожащая, всё ещё сжимала колокольчик, но теперь в её глазах не было восторга — только ужас от того, что она натворила.

— Прости, — пролепетала она, протягивая его мне дрожащей рукой. — Я не думала… я просто…

Я не стала ругать её. Вместо этого я осторожно взяла колокольчик и, не глядя на него, опустила в трещину в полу. Металл звякнул, уходя в темноту, и трещина тут же сомкнулась, будто её и не было.

— Теперь она знает, — тихо сказала няня, её голос звучал устало, но твёрдо. — Она приняла твою силу, Тянгоу. И теперь будет требовать ещё. Но сейчас она позволит нам пройти.

Мост окончательно проявился, тяжёлый, древний, покрытый инеем, но крепкий. Его камни были испещрены следами старых клятв, и казалось, каждый шаг по нему будет стоить новой частички души.

Я встала на первую плиту, чувствуя, как холод проникает сквозь подошву, и прошептала, скорее себе, чем кому‑то ещё:

— Веди нас. Мы не остановимся, пока не вытащим его.

Гробница не ответила словами. Но ледяной вихрь, скользнувший по моему плечу, был почти похож на кивок.

Мост теперь держался, будто смирился с нашим присутствием. Его плиты по-прежнему были холодными, как лёд, и каждый шаг отдавался в груди не звуком, а тяжестью.

Мы шли медленно, плечом к плечу, не размыкая круга, что бы, тьма тут же втянула никого в себя и не растворила, как каплю чернил в чёрной воде.

Тени вокруг нас шевелились, будто прислушивались, выжидали, когда мы дрогнем.

Вей Лань шла рядом со мной, прижимаясь чуть ближе, чем раньше, будто хотела спрятаться не от ветра, а от собственных мыслей.

Её пальцы впивались в мой рукав, и я чувствовала, как она вздрагивает при каждом новом шорохе. Сначала я думала, что это просто страх, но потом заметила: она не просто вздрагивала — она прислушивалась. К чему‑то, чего не слышали мы.

И вот снова раздался звон. Тихий, едва уловимый, похожий на дрожь воздуха. Но Вей Лань его услышала сразу — её голова дёрнулась, будто кто‑то окликнул её по имени. Она замерла, и я почувствовала, как её пальцы на моём рукаве напряглись до каменной твёрдости.

— Ты слышала? — прошептала она, не глядя на меня, глядя куда‑то в темноту позади нас.

— Ничего я не слышу, — ответила я, стараясь говорить ровно, чтобы не выдать, как у меня внутри всё сжалось. — Слышу, как камень стонет. И как капает вода. Слышу внизу гул ветра.

Но она уже не слушала. Её глаза расширились, и в них снова мелькнуло то самое выражение — не страх, а притяжение. Как у человека, который слышит зов дома, даже если этот дом проклят.

— Он там… — прошептала она. — Он звенит… будто плачет. Будто хочет, чтобы я вернулась.

Няня шагнула вперёд и встала прямо перед ней, закрывая собой проход, будто могла заслонить её от этого звука.

— Не оглядывайся, — сказала она тихо, но в её голосе звенела сталь, которой не было даже в самых грозных приказах. — Этот звон не просит. Он ловит. Он хочет, чтобы ты стала его голосом.

Вей Лань закусила губу, и на миг мне показалось, что она послушается. Что она кивнёт, сожмёт мою руку крепче и пойдёт дальше.

Но звон прозвучал снова — чуть громче, чище, как будто колокольчик поднесли прямо к её уху.

Она вздрогнула. И медленно, будто против собственной воли, повернула голову назад.

— Прости… — прошептала она одними губами, не сводя глаз с темноты, из которой доносился звук. — Я должна… Я должна посмотреть…

— Вей Лань! — Лю Чен схватил её за руку, но она дёрнулась, как испуганная птица, и его ладонь соскользнула с её рукава.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Полетел в бездну под нами кулон, что скрывал суть квищины.

Её силуэт дрожал в полумраке, то исчезая в тени, то снова проступая, когда свет фонаря на секунду касался её волос.

— Стой! — крикнула няня, и её голос ударил по воздуху, как хлыст.

Но Вей Лань не остановилась. Она уже не шла — она почти бежала, не оглядываясь, не видя ничего, кроме этого звука, который манил её, как нить, ведущая сквозь лабиринт. Ещё миг — и она растворилась в темноте.

Только звон колокольчика ещё звенел где‑то вдали, становясь всё тише, пока не превратился в едва уловимую дрожь воздуха, а потом и вовсе исчез.

Мы замерли, слушая тишину, которая теперь казалась оглушительной.

Я шагнула туда, где она исчезла, но передо мной была только сплошная стена из камня, будто проход, по которому она ушла, просто стёрся из реальности.

— Она не вернётся этой дорогой, — тихо сказала няня, опуская плечи, и в этом движении было столько усталости, что мне стало больно. — Гробница забрала её не для того, чтобы вернуть. Она дала ей цель, которая сильнее страха.

— Мы должны пойти за ней! — прошептала я, чувствуя, как внутри поднимается ярость, густая и тёмная, как смола. Псина внутри меня зарычала, требуя бежать, искать, рвать эту тьму когтями.

— Нельзя, — спокойно, но твёрдо ответила няня. — Если мы пойдём туда, куда её зовёт звон, мы потеряем не только её. Мы потеряем себя. Гробница знает, как играть на наших желаниях. Она даёт нам то, что мы хотим услышать, чтобы мы сами сделали шаг в ловушку.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль была почти приятной — она напоминала, что я ещё здесь, что я не растворилась в этой тьме, как Вей Лань.

— Тогда что мы делаем? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я долго кричала и только сейчас вспомнила, как говорить. — Мы просто оставим её?

Лю Чен шагнул вперёд, его лицо было жёстким, почти чужим, а в глазах горела решимость, холодная и острая, как лезвие.

— Я найду её по кровной связи, — резко произнёс он, и слова прозвучали как клятва, высеченная в камне. — А потом догоню вас. Идите, найдите ключ от портала и цветок для этого… болезного, — кивнул он на Зенггуанга, который стоял, вцепившись в перила, будто они были единственной вещью, удерживающей его в этом мире.

Мне не понравился его вид. Его глаза совсем ввалились, блестя тем лихорадочным, ненормальным блеском. Кожа стала совсем серой, а губы посинели. Свет, который он излучал, теперь был не тёплым, а каким‑то болезненно‑жёлтым, будто сама его жизнь выгорала в этом свечении.

Полная раскаянья, я рванулась к нему, чтобы прощупать пульс. Он был неровным, словно сердце билось из последних сил, спотыкаясь на каждом ударе.

— Перестань, — зашептала я, прижимая пальцы к его холодной шее. — Прекрати излучать свет. Мы можем видеть в темноте. Иначе ты не дойдёшь…

Зенггуанг слабо улыбнулся, и эта улыбка была похожа на прощание.

— Без света они сожрут нас раньше, чем мы сделаем шаг, — прошептал он, и голос его звучал так, будто шёл откуда‑то издалека. — Пусть лучше я сгорю, чем вы…

— Иди, найди Вей Лань, — устало сказала няня Лю Чену, пока я была занята Зенггуангом.

Лю Чен зло усмехнулся, глядя на меня так, будто хотел сказать что‑то резкое, но сдержался. Резко развернувшись, он ушёл прочь, его шаги растворились в темноте быстрее, чем эхо.

Мы двинулись вперёд втроём, в полной темноте. И хотя мои глаза отлично видели в темноте, свет Зенггуанга всё же отпугивал тени и тех, кто прятался в них. Теперь, когда он перестал сиять, они осмелели и подлетали совсем близко: шептали на ухо обрывки слов, трогали легонько одежду и снова прятались, стоило только повернуться. Их шёпот был похож на смех, тихий и злой, будто они уже знали, чем всё закончится.

Где‑то позади, в глубине гробницы, Вей Лань, возможно, всё ещё слышала звон колокольчика. Возможно, она всё ещё шла на него, думая, что это путь к чуду. За ней по связи рожденной из крови, спешил Дафэн.

А мы шли вперёд, зная, что наше чудо — в том, чтобы не потерять себя. И что впереди нас ждёт не спасение, а новая цена, которую придётся заплатить.

Мы нашли небольшую нишу в толще камня — не комнату даже, а будто забытый богами уголок: низкий свод, шершавые стены, в которых сквозняк выточил причудливые узоры, и пол, усыпанный мелкой каменной крошкой. Здесь не было ни роскоши, ни уюта, но можно было немного отдохнуть.

Няня молча расстелила на полу потрёпанный плащ — единственное, что хоть немного могло сойти за подстилку. Зенггуанг опустился на него, будто из него вынули стержень: плечи повисли, голова склонилась. Он тут же закрыл глаза и его дыхание, тяжелое и прерывистое стало нашем якорем в беспроглядной тьме.

Я опустилась рядом, прижала его крепче, чувствуя, как под тонкой тканью неровно, сбивчиво бьётся сердце. Его холод пробирался сквозь мою кожу, смешивался с моим теплом.

Няня присела напротив, опершись спиной о камень. Её веки опустились, но я знала: она не спит. Она просто бережёт силы, чтобы в нужный момент снова стать той, кто не даёт тьме победить.

Постепенно дыхание Зенггуанга выровнялось, стало глубже, и его тело обмякло в моих руках. Я закрыла глаза, и усталость навалилась на меня, как мокрый плащ: тяжёлая, липкая, не дающая пошевелиться.

И тогда пришёл сон.

Сначала это была просто темнота — не та, в которой есть хоть намёк на очертания, а абсолютная, плотная, будто сотканная из тишины. Я стояла в ней и знала: я здесь не одна. Где‑то рядом был Дафэн. Я чувствовала его присутствие, как чувствуешь тепло, когда кто‑то стоит слишком близко, но ты не можешь его увидеть.

— Тянгоу… — его голос прозвучал не снаружи, а внутри, как эхо, застрявшее в рёбрах. — Тянгоу, где ты?

— Я здесь! — крикнула я, но мой крик не разорвал темноту, а утонул в ней, как камень в густой смоле. — Я иду!

Я сделала шаг, потом ещё один, вытягивая руки вперёд, будто могла нащупать его в этой пустоте. Пальцы скользили по чему‑то холодному и гладкому — не камню, не льду, а чему‑то, что не имело имени. Это была граница. Тонкая, почти невидимая, но твёрдая, как лезвие.

— Дафэн! — снова позвала я, и на этот раз мой голос дрогнул. — Пожалуйста, ответь!

— Я тут… — донёсся его шёпот, и он был совсем рядом, буквально в шаге от меня. Но когда я потянулась туда, где слышала его, пальцы провалились в пустоту, а ощущение его близости стало ещё острее — и от этого было страшнее всего.

Казалось, мы стояли друг напротив друга, разделённые чем‑то тоньше паутины, но прочнее стали. Он был на другом пласте реальности — так близко, что я могла бы коснуться его, если бы только знала, как пробить эту границу.

— Ты не можешь ко мне пройти, — сказал он, и в его голосе слышалась не только боль, но и какая‑то странная, горькая решимость. — Но ты можешь меня услышать. Запомни: не доверяй звону. Не иди на него. Это не путь — это ловушка.

— Как мне тебя вытащить? — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, хотя я не помнила, когда начала плакать. — Скажи, что мне сделать!

— Просто останься собой, — тихо ответил он. — Не дай гробнице заставить тебя забыть, кто ты. Если ты сохранишь это, я найду дорогу. Обещаю.

Тьма вокруг него шевельнулась, будто услышала его слова и разозлилась. Она потянулась к нему, обвила его плечи, скользнула по лицу, и он на секунду исчез из моего восприятия — остался только голос, ставший ещё тише:

— Я найду тебя, что бы ни случилось...

А потом темнота сомкнулась окончательно, и я осталась одна, в полной тишине, где не было даже эха его голоса. Я протянула руку туда, где он только что был, и пальцы коснулись чего‑то тёплого.

Я резко распахнула глаза.

Надо мной нависал каменный свод. Рядом тихо дышал Зенггуанг, опустив голову мне на грудь.

Няня сидела неподвижно, но её взгляд был устремлён прямо на меня — внимательный, острый, будто она видела не только мои открытые глаза, но и всё, что только что произошло в моём сне.

— Тебе что‑то снилось, — сказала она тихо, без вопроса, просто как факт.

Я кивнула, не сразу находя слова. Горло сжимало, будто я действительно кричала в темноте.

— Дафэн… Он потерялся. И он просил не идти на звон.

Няня чуть наклонила голову, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на узнавание.

— Гробница умеет говорить чужими голосами, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Она берёт самое дорогое и делает из этого приманку. Но иногда… иногда сквозь её голос пробивается правда.

Она помолчала, глядя на меня так, будто взвешивала, сколько я смогу вынести.

— Если он просил не идти на звон — значит, именно туда гробница хочет тебя заманить. Держи это в голове. И береги тех, кто сейчас рядом. Он — твоя опора, пока ты не станешь опорой для него.

Я снова прижала к себе Зенггуанга, чувствуя под пальцами его слабое, но живое тепло. Сон был таким настоящим, что казалось, будто голос Дафэна всё ещё звучит где‑то на краю слуха, шепчет моё имя, просит не забывать.

Но сейчас моя задача была здесь. С этими людьми. В этой комнате. Среди камней, которые помнили слишком многое и хотели, чтобы мы забыли всё.

***

Мы снова шли по плитам этой безумной гробницы. Шаги давно перестали быть осторожными — теперь они звучали как вызов, глухой и упрямый, будто мы нарочно заставляли тьму признать, что мы ещё здесь, ещё живы, ещё не сдались.

Тьма уже не тревожила так, как в начале пути. Призраки, то и дело выплывавшие из теней, больше не заставляли сердце подпрыгивать к горлу: мы научились различать, где просто игра мрака, а где — настоящая угроза.

Одни скользили мимо, словно сами были потерянными путниками; другие шипели, тянули к нам полупрозрачные руки, но отступали, стоило сделать резкий шаг вперёд.

Мы перестали вздрагивать от каждого шороха, но не потому, что страх исчез — он просто переплавился в холодную, тяжёлую решимость, которая держала нас на ногах, когда силы уже кончались.

Зенггуанг под конец уже не мог идти, мы положили его на плащ няни и так тащили по очереди.

Мы шли на одном упорстве, и казалось, что так будет вечно: бесконечный лабиринт, вечный холод, вечная борьба за каждый следующий шаг. Но вдруг коридор резко расширился, стены будто расступились, и перед нами выросли огромные двери главного зала.

Они были не из дерева и не из привычного камня — а из тёмного, почти чёрного металла, покрытого вязью рун, которые то вспыхивали тусклым багряным светом, то гасли, будто дышали.

По краям дверей тянулись резные изображения: извивающиеся змеи, чьи глаза были инкрустированы чем‑то, похожим на застывшие капли крови, и фигуры людей, застывших в вечном поклоне — или в вечном крике. Казалось, металл впитал в себя саму суть этого места: тяжесть, холод и древнюю, непрощённую злобу.

— Вот он, предел, — тихо произнесла няня, и в её голосе не было ни торжества, ни облегчения — только горькое признание того, что дальше пути не будет, если мы ошибёмся. — Дальше начинается сердце гробницы. И оно не любит гостей.

Зенггуанг тяжело опёрся о стену, последние метры он смог пройти сам.

Я подошла ближе, почти касаясь ладонью холодной поверхности, и вдруг почувствовала, как металл едва заметно вибрирует — не от чьих‑то шагов, а изнутри, будто за дверями билось что‑то огромное и спящее.

— Слышишь? — прошептала я, не оборачиваясь.

— Чувствую, — кивнула няня. — Это не эхо. Это предупреждение.

Я сжала кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь — единственное живое, что оставалось в этом царстве камня и теней. Страх всё ещё был где‑то внутри, но теперь он не мешал идти — он стал топливом, как пламя, которое обжигает, но даёт свет.

— Тогда откроем, — сказала я, поднимая голову и глядя прямо на массивные створки, будто могла пронзить их взглядом. — Не потому, что они хотят, а потому, что у нас нет другого пути.

Няня медленно кивнула, её глаза на миг стали стальными, как лезвие древнего клинка.

— Держитесь, — приказала она. — Когда двери откроются, тьма перестанет играть. Она нападёт в открытую.

И в этот момент одна из рун на двери вспыхнула особенно ярко, на секунду осветив наши лица — измождённые, усталые, но полные упрямой решимости.

А потом свет погас, и мы остались в полумраке, лицом к лицу с тем, что ждало нас за этими дверями.

Центр зала занимал саркофаг. Он был выше любого из нас раза в три, и от него веяло такой тяжестью, что даже дышать становилось труднее. Казалось, внутри не просто тело — внутри покоился сам холод, сама пустота, которую когда-то назвали Богом Тьмы.

А вокруг саркофага, в глубоких ямах, похожих на высохшие чаши, лежали кости. Много костей. Не сваленных в кучу, а аккуратно уложенных, будто их кто-то бережно расставил, как страницы древней книги. И среди них, пробиваясь сквозь прах, росли цветы.

Я замерла, не в силах отвести взгляд. Они были похожи на такку — те же тёмные, почти чёрные прицветники, напоминающие крылья летучей мыши или распахнутый плащ призрака. Те же длинные нити, свисающие вниз, как слёзы из иного мира. Но у этих цветов кончики нитей светились. Не ярко, не как пламя, а так, будто в них застыл лунный свет, который никак не мог угаснуть. Слабое, мерцающее сияние, пульсирующее в такт чему-то невидимому — может, дыханию саркофага, может, биению сердца самой тьмы.

— Это юэиньхуа, — прошептала няня, и голос её звучал непривычно тихо, почти благоговейно. — «Цветок лунной тени». Говорят, он прорастает там, где граница между мирами становится тоньше. Он питается не землёй и не водой, а памятью. Каждой забытой клятвой, каждым несдержанным обещанием, каждой потерей, которую никто не оплакал.

— Красиво… и жутко, — пробормотала я, не решаясь подойти ближе.

Няня кивнула. — Красота здесь — это маска. Смотри на свет на кончиках нитей. Он не греет. Он зовёт. Тот, кто слишком долго на него смотрит, начинает слышать шёпот тех, кто уже ушёл. И однажды он сам захочет стать частью этого шёпота.

Зенггуанг, стоявший чуть позади, вдруг пошатнулся. Я метнулась к нему, подхватив под локоть. Его кожа была ледяной, но в глазах мелькнуло удивление — будто он увидел что-то, чего не видели мы. — Ты чувствуешь? — прошептал он, глядя прямо на цветок. — Он… поёт. Не ушами. Прямо внутри. Как будто вспоминает меня.

Я крепче сжала его руку. — Не смотри на свет, — резко сказала няня. — Не позволяй ему вспомнить тебя.

Она шагнула вперёд, закрывая собой часть этих зловещих цветов, и я вдруг заметила, что свет на нитях чуть померк, будто не выносил её присутствия.

— Она права, — хрипло произнёс Зенггуанг, отводя взгляд и зажмуриваясь, будто пытался стереть увиденное. — Я… я будто на миг увидел себя среди этих костей. Как будто моё место уже там. И оно там уже давно, еще до того как мы пришли в гробницу.

— Твоё место здесь, — твёрдо сказала я, прижимая его к себе, чувствуя, как под тонкой тканью дрожит его тело. — Пока ты дышишь, твоё место здесь.

Мы стояли, окружённые костями и цветами, а над нами нависал саркофаг, тяжёлый и молчаливый, как приговор.

Юэиньхуа продолжали тихо мерцать, их светящиеся нити покачивались, будто пытались дотянуться до нас, прошептать что-то важное — или просто утянуть в тень.

И в этот миг я поняла: чтобы пройти дальше, нам придётся не просто миновать эти цветы. Нам придётся не дать им пробудить в нас то, что мы хотели забыть.

Глава 18 Сон, не предназначенный для двоих

Мы сорвали один юэиньхуа — не без труда: стебель оказался твёрдым, неподатливым, будто не из растения, а из отполированного камня. Казалось, сама природа заковала этот цветок в броню, не желая отдавать его чужим рукам.

Лепестки не потемнели, не увяли — напротив, стоило их отделить от стебля, как они чуть сильнее засветились, словно обрадовались, что их наконец‑то заметили, вырвали из векового молчания. В этом тихом сиянии было что‑то почти живое — будто цветок вздохнул после долгого сна.

Я быстро убрала его в полотняный мешочек, который дала няня. Ткань была прошита обережными нитями, тускло мерцавшими в полумраке. Стоило цветку коснуться её, как свечение на кончиках нитей приглушилось, опало, будто уснуло, укрощённое древними узорами.

— Держи крепче, — прошептала няня. Её пальцы на миг легли поверх моих — холодные и твёрдые, как камень, но в этом холоде чувствовалась не жестокость, а стальная собранность человека, который слишком много знает о бедах, что приходят из темноты. — Он не должен «проснуться» по дороге. Иначе он начнёт звать то, что лучше не звать.

Я кивнула, прижимая мешочек к груди. Сквозь ткань чувствовалось, как цветок будто пульсирует в такт моему сердцу — не сильно, но ощутимо, словно тихий, настойчивый шёпот, который слышит только тот, кто боится.

Няня подошла к саркофагу и, не колеблясь, налегла на край крышки. Камень заскрежетал, будто протестовал, сопротивлялся вторжению, но всё же поддался — медленно, неохотно, с тяжёлым вздохом, от которого по залу пробежала волна ледяного воздуха, и даже тени, казалось, плотнее прижались к стенам.

Когда крышка сдвинулась, обнажив внутренности саркофага, мы замерли, и время будто остановилось, сжавшись в один звенящий миг.

Там лежал Бог Ночи. Его тело было неестественно вытянутым, почти змеиным, изогнутым так, словно оно привыкло извиваться в пустоте между мирами. А по всей коже — от шеи до ступней — росли маленькие, плотно прижатые уши: десятки, сотни ушей, будто он хотел слышать даже то, что ещё не случилось.

— Зачем? — спросила я у няни, и мой голос прозвучал в тишине слишком громко, как непрошеный крик.

— Чтобы слушать тишину, — тихо ответила она, и в её словах прозвучала древняя, тяжёлая мудрость, от которой становилось не по себе.

А ещё у него было две дополнительные пары рук. Одна лежала вдоль тела, пальцы скрючены, словно когти, намертво вцепившиеся в пустоту. Вторая, верхняя, крепко сжимала портальный ключ — он походил на жезл, покрытый рунами, которые то вспыхивали, то гасли, будто пытались что‑то сказать.

Не сговариваясь, мы потянулись к ключу. Осторожно, сдерживая дрожь, разжали пальцы мумии. Мы в любой момент ожидали, что она проснётся и схватит нас своими длинными руками, что мёртвые глаза вдруг откроются, и тишина наполнится чем‑то куда более страшным, чем молчание.

Мы уже собирались уходить, когда из дальнего угла донёсся глухой, ритмичный стук. Он был негромким, но отчётливым, проникающим под кожу, будто кто‑то бил изнутри по дереву, медленно и настойчиво, словно отсчитывал последние мгновения.

Сначала мы не поняли, откуда идёт звук. Потом заметили ещё один гроб — чёрный, почти сливающийся с тенями, будто специально созданный, чтобы его не замечали. Он стоял чуть в стороне, наполовину скрытый каменной колонной, и был меньше саркофага Бога Ночи, но такой же древний. Его покрывал слой пыли и паутины, которая казалась не просто старой, а застывшей во времени, словно сама вечность решила оставить на нём свою печать.

Стук повторился. И на этот раз к нему прибавился приглушённый, сдавленный крик:

— Я здесь… Помогите… Яо…

У меня сердце подпрыгнуло и тут же рухнуло куда‑то вниз, к самым пяткам, оставив в груди холодную пустоту.

— Лунцзюнь… — прошептала я, и имя прозвучало как молитва, как заклинание, способное удержать мир от распада.

Мы бросились к чёрному гробу и с трудом отодвинули крышку, чувствуя, как каждый сантиметр даётся с боем, будто гроб не хотел отдавать того, кто был внутри.

Внутри, среди истлевших тканей и сухих трав, лежал иссохший труп в церемониальных женских одеждах — будто застывшее эхо давно минувшей трагедии. А рядом, прижавшись к стенке, сидел Лунцзюнь. Его одежда была изодрана в клочья, лицо — в царапинах и саже, глаза расширены, но в них всё ещё светилось упрямое, несгибаемое пламя, которое не смогли погасить ни тьма, ни страх.

— Тянгоу… — прошептал он. Голос его был хриплым, будто он кричал много дней подряд, а теперь у него почти не осталось сил, и каждое слово давалось с трудом. — Ты… ты пришла.

Я протянула руку и схватила его за запястье — крепко, так крепко, что, наверное, было больно, но мне нужно было почувствовать, что он настоящий, что это не очередной обман теней, не иллюзия, сотканная из отчаяния.

— Я думала, куда ты делся, а ты нашёл себе невесту? Да ещё какую! Императорского рода! — вырвалось у меня, и в этом смехе, больше похожем на всхлип, смешались облегчение и злость, которые слишком долго копились внутри.

Лунцзюнь криво усмехнулся, и эта усмешка была самой родной вещью в этом мёртвом зале:

— Яо, ты не могла бы быть ко мне помягче? Сначала пригрела, потом загнала в гробницу. После хотела оторвать голову, а после утопить. Где между этими событиями, влюбила в себя. Но тебя точно в невесты не возьму — я не переживу такого счастья.

— Брачную ночь пережил со своей невестой, а со мной не переживёшь?

— Я думал, ты невинная дева, а ты — королева Демонов.

— Раз я королева Демонов, то не могу быть невинной?

Лунцзюнь уселся на крышку гроба и заговорил голосом сказителя из таверн — нарочито пафосным, нарочно преувеличенным, будто хотел стряхнуть с себя тяжесть этого места вместе с пылью:

— И тогда Тянгоу выкупила все «цветы» из дома удовольствий, и две недели они пили вино, танцевали и предавались страсти…

— Полная чушь! — категорично заявила я. — Мы только пили и танцевали.

Лунцзюнь фыркнул и, отряхнувшись, встал, будто сбрасывая с себя последние оковы страха.

— Пойдёмте, — сказала няня, строго оглядывая нас, и в её взгляде читалось: хватит терять время на чувства, пока мир ещё может рухнуть. — Отдохнули? Нам осталось дойти до портальной комнаты. Ещё немного.

Из траурного зала мы вышли через неприметную дверь, словно шагнули из мира мёртвых в мир живых. Воздух здесь был чище, пах камнем и сухой травой. Тени больше не цеплялись за плечи, будто наконец признали нас своими.

Зенггуанг шёл, опираясь на мою руку. Его шаги становились всё тяжелее, и время от времени нам приходилось останавливаться и садиться прямо на холодный пол.

Я пыталась передать ему свою внутреннюю силу, но проклятие, въевшееся в его тело, отталкивало её, как вода отталкивает масло: сила скользила по коже, не находя пути внутрь.

Позади нас всё время слышался шорох шагов. Стоило нам замереть — звуки прекращались; стоило пойти дальше — они снова возникали, тихие, вкрадчивые, будто кто‑то крался за нами, стараясь не выдать себя.

Я прислушивалась до звона в ушах, пытаясь угадать, кто это. На мгновение мелькнула мысль: может, это Лю Чен со своей сестрой? Но я тут же отвергла её — Лю Чен не стал бы замирать и красться, как вор в ночи. Он шёл бы прямо, с поднятой головой, даже если бы за ним гналась сама тьма.

В одной из каменных комнат мы остановились. Перед нами высилась монолитная дверь, высеченная из цельного куска базальта, — она вела в портальную комнату. Мы дошли.

Но я не хотела уходить без Лю Чена. А Зенггуангу становилось всё хуже: его дыхание сделалось прерывистым, пальцы, сжимавшие мою руку, слабели с каждым шагом.

Я попыталась уговорить всех отправиться домой, а самой остаться и дождаться Лю Чена с Вей Лань. Но завязался такой жаркий спор, что слова застряли у меня в горле, и я просто замолчала, слушая, как голоса сталкиваются в тесном пространстве комнаты.

— Мы подождём ещё час, — решила я наконец, глядя на Зенггуанга. Его лицо в тусклом свете казалось высеченным из серого камня, только глаза оставались живыми — и в них читалась усталость, которая меня тревожила все сильнее.

Если подумать, его жизнь была для меня дороже, чем жизнь начальника управы и Вей Лань. Конечно, мне было жаль её, и, возможно, я сделала далеко не всё, что могла, чтобы её спасти.

Но сейчас мой долг был здесь — рядом с тем, кто держался на ногах только благодаря моей руке.

Я решила что оставлю портальный ключ прямо на каменном полу у двери. Если Лю Чен и Вей Лань смогут дойти до портальной комнаты, они смогут выбраться сами.

А если это Дафен… тогда стоит беспокоиться не о них, а о гробнице.

Час прошёл. Лю Чен так и не пришёл.

Мы открыли дверь. Первым шагнул Лунцзюнь, за ним — няня. Зенггуанг по-прежнему опирался на мою руку; я обернулась в темноту в последний раз — и услышала грохот, от которого содрогнулись стены.

Когда я резко повернулась обратно, части пола в портальной комнате уже не было. Прямо у входа зияла огромная дыра, края которой дымились, как обожжённый металл. Каменные плиты обрушились вниз, унося с собой няню и Лунцзюня.

Я отпустила руку Зенггуанга — он рухнул на пол со сдавленным стоном. Я опустилась на колени у самого края ямы, всматриваясь в бездну… и тут же отшатнулась: из провала вырвался длинный язык огня, а внизу колыхалось целое море лавы, переливаясь багровым и чёрным. Гробница забрала свою дань.

А посреди портальной комнаты стоял Мин Тау. Он взмахнул рукой — и моё сознание, ещё оглушённое потрясением, накрыла густая, непроглядная тьма.

Пробуждение давалось тяжело: сознание прояснялось медленно, пробиваясь сквозь острую головную боль и тщетные попытки вспомнить, где я и что произошло. Перед глазами была лишь сплошная чернота. Я попыталась призвать ночное зрение, но магия не откликалась — будто её выжгло дотла.

С трудом сев, я почувствовала, как закружилась голова. Зашарила ладонями по полу — под пальцами раздался неприятный скрип, лязг железа, а пол под ногами едва заметно качнулся.

Я протянула руку и нащупала стену, но она оказалась не сплошной — её холод неприятно обжёг кожу. Постепенно зрение начало возвращаться, и я разглядела, что вцепилась в ржавые прутья клетки. Рядом, бесформенной тёмной кучей, лежало чьё‑то тело.

Осторожно подползя к нему, я ощупала фигуру. Это был Зенггуанг. Он был без сознания, но, нащупав пульс на шее, я с облегчением выдохнула: жив. Только пульс был совсем слабым — еле уловимым, будто жизнь в нём держалась на тончайшей нити. Он ведь человек: ему нужны еда и вода. Сколько мы уже блуждаем в гробнице? День? Год? Или целую вечность?

Чем я могу накормить его здесь — в клетке, подвешенной на цепях высоко над пропастью?

Стиснув зубы, я впилась зубами в собственное запястье и поднесла руку к его губам. Он не пил. Тогда я набрала немного крови в рот и осторожно влила её ему, мягко поглаживая горло, чтобы помочь сглотнуть.

Так повторилось ещё дважды, прежде чем Зенггуанг наконец очнулся. Я почувствовала лёгкое трепетание его ресниц на своей щеке, едва уловимое движение. Он попытался приподнять голову с моего плеча, но со стоном снова уронил её.

— Тянгоу… Где мы? — прошептал он едва слышно, и этот тихий голос прозвучал в темноте как самое дорогое признание.

— В клетке. Мин Тау нашёл нас.

— Мы вдвоём?

— Няня и Лунцзюнь погибли.

Спустя какое‑то время он смог сесть и даже создать крохотного светлячка — тот засветился тусклым, дрожащим светом, едва разгоняя мрак. В его неверном сиянии мы разглядели, что находимся в огромной пещере, высоко под сводами. Наша клетка была не единственной: рядом, скрипя ржавыми цепями, висели ещё около десятка таких же. В некоторых белели жёлтые кости.

Часы тянулись медленно, беззвучно, будто время здесь потеряло смысл. Мы много разговаривали, пели старые песни, читали друг другу стихи, а потом надолго замолкали и спали, прижавшись друг к другу, чтобы не чувствовать холода. Клетки были сделаны из чёрного железа — особого, подавляющего внутреннюю силу. Даже моя псица затихла, словно не выносила самого запаха этого металла, и магия в моих жилах будто окаменела.

Когда Зенггуанг узнал, что я поила его своей кровью, он наотрез отказался принимать её впредь. Мне оставалось только ждать, когда он снова провалится в беспамятство, и тогда я снова и снова нарушала его волю, спасая ему жизнь.

Мрак вокруг давил на разум, стирая границы между сном и явью, между надеждой и безумием. Я всё яснее осознавала страшную правду: даже смерть не станет для меня избавлением. Я не смогу умереть здесь. Я просто усну, застыну, и буду лежать рядом с Зенггуангом, пока от него не останутся одни кости, а от меня — скелет, обтянутый кожей. И всё равно я буду жива, обречённая провести здесь вечность.

Я давно перестала верить, что Лю Чен придёт нас спасти. Да и если бы это был Дафэн, он бы уже давно явился — этот никогда не упустил бы случая напомнить о себе.

В минуты самого острого отчаяния мы с Зенггуангом, наверное, и правда сходили с ума. Я слабела от постоянной потери крови, а он, несмотря на слабость, шептал мне о своей любви. Я не знала, что толкнуло нас друг к другу: отчаяние, одиночество или просто потребность чувствовать, что ты не один в этой тьме. Но мы стали любовниками — и в этом новом, хрупком союзе нашли крошечный островок тепла.

Эта любовь согревала нас, дарила надежду, которую мы оба не решались принимать всерьёз. Мы смеялись, целовались и строили воздушные замки: рассказывали друг другу, какой будет наша жизнь, когда вырвемся отсюда. Как он смешает цветок с другими снадобьями и навсегда снимет проклятие. Как мы поселимся в тихом поместье, сыграем свадьбу и нарожаем целую кучу ребятишек. Мы даже придумывали им имена и характеры, наделяя каждого маленьким, живым чудачеством.

Но время шло, и силы таяли. Вскоре Зенггуанг уже не мог пошевелиться. А я обессилела настолько, что у меня не хватало сил даже прокусить собственную кожу.

Тогда я заплакала, прижимая голову любимого к себе, и уснула тем сном, от которого, как мне казалось, уже не проснуться никогда.

Я очнулась в незнакомой комнате — на постели, занавешенной нитями с бусинами. Какое‑то время я тупо смотрела, как они переливаются в солнечном свете, дробя лучи на сотни крошечных искр. Время будто застыло, и в этой тишине не было ни прошлого, ни страха — только тихий перезвон бусин, когда сквозняк трогал их.

Память вернулась резко, толчком — и меня накрыло сразу двумя волнами: сначала отчаянием, таким густым, что перехватило дыхание, а следом — сумасшедшей надеждой. Нас всё‑таки спасли.

— Кто‑нибудь! — крикнула я, и собственный голос прозвучал чужим, ломким, будто я разучилась говорить.

Тут же быстрым шагом вошла незнакомая пожилая служанка. Она взглянула на меня без удивления, словно знала, что этот миг настанет, тут же налила в чашку тёмный отвар и подала мне. Руки у неё были узловатые, в прожилках вен, но движения — уверенные, спокойные. Я выпила всё до капли, попросила ещё. Тепло растеклось по груди, смывая скованность, и стало чуть легче. Служанка молча кивнула и быстро вышла, прикрыв за собой дверь.

Я почувствовала, что снова погружаюсь в сон, — он накатывал мягко, как тёплая волна, и сопротивляться ему не было сил. Попыталась удержаться, цепляясь за мысль, что теперь всё будет хорошо, но веки налились свинцом, и я снова уснула.

Проснулась уже вечером, возможно, того же дня. У моей кровати, положив голову на край, сидел Лю Чен. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня — усталое, с тёмной тенью щетины, с морщиной, врезавшейся между бровей.

— Чен…, — позвала я тихо.

Он тут же очнулся, вскинул голову, и в его взгляде мелькнуло такое облегчение, что у меня защемило сердце. Он тут же приказал привести врача.

— Тиньгоу, как ты себя чувствуешь? — спросил он, не сводя с меня глаз.

— Мне легче… Чен? А Зенггуанг? — спросила я нерешительно, будто боялась услышать ответ, но не спросить не могла.

Вошёл врач — невысокий мужчина с тихими, выверенными движениями. Я протянула ему руку, умоляюще глядя на Лю Чена. Тот молчал, только пальцы его чуть сжались в кулак.

Врач проверил пульс, постоял мгновение, словно прислушиваясь не только к ритму крови, а к самой тишине комнаты, потом встал, поклонился Лю Чену и сказал:

— Госпожа в порядке, но ей нужно больше отдыхать. Беременность тоже протекает нормально. Поздравляю вас, господин Лю.

— Что? Беременна? Какой срок? Сколько я нахожусь в беспамятстве? — слова посыпались из меня, как камни с обрыва, беспорядочные и острые.

В этот момент, тяжело опираясь на клюку, в комнату вошла няня. Её волосы полностью поседели, на лице прибавилось морщин, а сама она будто усохла, стала меньше, хрупче, и горб, казалось, стал заметнее. Но в её взгляде была прежняя твёрдость.

— Оставьте нас, — холодно сказала она, и врач, Лю Чен и служанка молча вышли, прикрыв за собой дверь.

Няня села на стул рядом с кроватью, помолчала, словно собираясь с силами, и начала рассказ:

— Лю Чен спас Вей Лань, потом нас. Мы не упали в лаву: там, в скале, была ниша, и мы рухнули туда. Лунцзюнь тоже жив и здоров. Он сейчас у себя в поместье, разбирается с делами. С теми письмами, что ты ему дала, он смог оправдать себя и очистить честь семьи.

— Зенггуанг? — спросила я, хватая няню за руку. Пальцы у меня дрожали, и я не могла этого скрыть.

Она сжала мою руку и продолжила:

— Тебя тоже вытащил из клетки Лю Чен. Нас там не было — он отправил нас порталом домой. Ты пролежала в беспамятстве два месяца, иногда приходя в себя и спрашивая, где он. Ещё месяц вы пробыли в клетке. Так что срок твоей беременности уже три месяца. Когда Лю Чен нашёл вас, Зенггуанг был уже мёртв. Ты лежала там и обнимала его… высохший труп.

— Почему? Почему он так долго искал нас? Целый месяц? — голос мой сорвался, и я вцепилась пальцами в простыню, будто она могла удержать меня от падения в эту бездну.

— Вы были совсем не в гробнице. Ему пришлось прочесать все Запретные земли. Сразиться с бесчисленными врагами, получить много ранений, прежде чем он нашёл вас.

Мысли стали вязкими, как смола, и я, не удержавшись, снова скользнула в беспамятство.

Иногда я просыпалась, но тут же засыпала снова, не желая возвращаться в реальность. Там, во сне, был Зенггуанг. Он садился на край кровати и держал меня за руку. Я чувствовала его грусть и желание ободрить меня, словно он всё ещё пытался защитить меня даже оттуда, из тишины смерти.

Потом одна мысль скользнула в моё сознание и поселилась там, помогая прийти в себя: ребёнок. У меня от него будет малыш. Пусть он будет мальчиком, таким же, как Зенггуанг — с его упрямым взглядом, с его тихим упрямством, с его способностью молчать так, что тишина становилась громче слов. Я смогу видеть перед собой его лицо каждый день, заботиться о нём, любить. Ради ребёнка я должна жить и выздороветь.

Когда утром служанки вошли в мою комнату, я уже стояла у окна и смотрела во двор. Солнце золотило черепицу, птицы кричали, жизнь текла мимо, равнодушная и яркая. Я попросила привести Лю Чена и накрыть на стол.

Лю Чен настороженно вошёл, глядя на меня так, как смотрят, наверное, на родственников, вернувшихся с порога смерти, — с ожиданием и опаской, будто каждое слово могло стать искрой.

— Где его труп? — тихо спросила я.

— Я похоронил его в Запретных землях, — ответил он ровно, но в голосе проскользнула тень.

— Вели его выкопать и привезти сюда.

— Ты не понимаешь, о чём просишь. Никто не пойдёт туда по доброй воле.

— Хорошо. Позже ты покажешь сам, где его могила. Я хочу уехать к себе.

— Тиньгоу, ты беременна. Особняк готовится к свадьбе.

— К свадьбе с кем?

— Со мной, — ответил он напряжённо, будто выдавливал слова из себя. — Ребёнку нужен отец.

— Я переезжаю обратно в поместье, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я ненавижу тебя. Да, ты меня спас. Да, я благодарна. Но ты не спас его. Целый месяц ты искал нас, пока мы умирали в клетке. Ты бросил… бросил ради Вей Лань. Спас всех, кроме него.

— Тиньгоу… Прости. Я сделал всё, что смог. Вы с ним были вдвоём. Я понимаю. Тут нет твоей вины.

— Ты о чём?

— О ребёнке. Я буду растить его как своего.

— У него есть отец! И это не ты! Няня! Няня! — закричала я так, словно сошла с ума. Горе вновь затопило меня, накрыло с головой, и я потеряла сознание, падая в темноту, где не было ни слов, ни обещаний, ни вины — только тишина.

В следующий раз, когда я очнулась, внутри уже не бушевала прежняя буря — я была спокойнее, будто горе устало рвать меня на части и теперь лишь тихо сидело в груди, тяжёлым камнем прижимая к земле. Я сама встала, приняла лекарство, которое служанки подали без лишних слов. Оделась с их помощью, но уже не как кукла, которую переставляют с места на место, а как человек, возвращающий себе право двигаться, дышать, существовать. И даже вышла в сад.

Солнце грело плечи, ветер перебирал подол платья, и на мгновение мне показалось, что мир не такой уж враждебный. Что в нём есть место не только для боли.

Приходила няня и молча сидела рядом, взяв меня за руку. В словах не было нужды. Её пальцы, сухие и тёплые, говорили больше любых утешений. В её глазах читались и жалость, и тихая радость от мысли о малыше — она уже видела его будущее, уже шептала ему какие‑то старые колыбельные, которых я не слышала.

Приезжал Лунцзюнь — непривычно серьёзный, печальный, будто тень легла на его лицо и никак не хотела сходить. Он сел у окна, не решаясь подойти ближе, словно боялся спугнуть меня, как дикую птицу, которая вот‑вот сорвётся и улетит.

— Тебе не обязательно выходить за него замуж. Я могу сам позаботиться о тебе.

Я усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.

— Я беременна, но не превратилась в беспомощную идиотку. Я позабочусь о себе и о малыше сама. Вы все… и ты, и Лю Чен — хотите воспользоваться моей слабостью и навязать этот брак. Мне никто не нужен.

Лунцзюнь чуть наклонил голову, будто каждое моё слово ударяло его по лицу, но он не отворачивался.

— Что плохого в том, что мы любим тебя? Просто выбери того, к кому тянется твоё сердце. Никто на тебя не давит.

— Моё сердце? — я снова усмехнулась, и на этот раз в голосе зазвенела сталь. — Моё сердце тянется туда, где похоронен он.

Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, словно стирая усталость.

— Тиньгоу, я понимаю, ты сейчас скорбишь по нему, но подумай… Если бы вместо Зенггуанга там, в клетке, был я? Или Лю Чен? Разве ты не хотела бы, чтобы кто‑то позаботился о тебе, когда ты будешь не в силах сделать это сама?

— Это неважно. Неважно, по какой причине я полюбила его.

Расстроенный, Лунцзюнь ушёл, оставив после себя тишину, которая казалась ещё тяжелее, чем его слова.

Лю Чен не показывался мне на глаза, но свадебные приготовления продолжались — словно огромный, неумолимый механизм, который уже нельзя было остановить. Я махнула на них рукой, будто отгоняя назойливую муху. От чёрного железа моя сила ещё не восстановилась полностью, но выйти из поместья я могла в любой момент — и знала это, и они знали.

Так прошла ещё неделя. Я больше не теряла сознание. Хорошо спала, ела, читала книги, пытаясь заполнить пустоту внутри чем‑то, что не было бы связано с болью. Но Лю Чена так и не видела. Однажды я велела слугам позвать его. Но служанки отвечали, что он уехал по делам. Так продолжалось ещё несколько дней.

В конце концов я не выдержала и пошла сама. Стражи попытались преградить мне путь, вытянув копья и глядя на меня с тревогой, смешанной с почтением. Но я смела их, даже не шевеля пальцем, — лишь волна силы прокатилась по коридору, и они отлетели назад, не успев понять, что произошло.

Лю Чен вышел на шум. Он стоял в дверях своего кабинета, спокойный, будто ничего необычного не случилось. Посмотрел на валяющихся охранников, потом на меня — и сделал жест рукой, приглашая пройти.

— Вижу, ты всё равно готовишься к свадьбе? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прорывалась горечь.

— Позволь этому браку случиться. Пусть ребёнок родится законнорождённым. Я обещаю, что не буду тебя беспокоить. И когда ребёнок подрастёт, ты можешь уйти.

— Какой тогда твой интерес в этом? — спросила я прямо, глядя ему в глаза, будто пытаясь разглядеть за этой маской хоть что‑то настоящее.

— Возможно… со временем… ты смягчишься и не захочешь уходить.

— Поставить всё на призрачную надежду? Настолько любишь меня?

Слова обожгли меня изнутри, и внезапно мной вновь овладела ненависть — дикая, звериная, та, что жила во мне задолго до того, как я научилась говорить. Лисе во мне хотелось впиться ему в горло и, разрывая плоть, пить его кровь, пока живот не надуется, как барабан.

— Почему? — закричала я, и голос мой уже не был человеческим. — Почему вы все живёте, а он умер? Почему?

От ненависти я начала оборачиваться в лисицу. Белые хвосты цветком расцвели за моей спиной, я почувствовала, как челюсть удлиняется, как вырастают острые зубы, царапая губы. Полетела мебель, разбиваясь о стены от ударов хвостов. Я хотела убить его, стереть с лица земли эту спокойную уверенность, эту готовность принимать всё, что я на него обрушу.

Я опрокинула его на пол и склонилась над ним, чувствуя, как слюна капает с клыков на его лицо. Я наклонилась так близко, желая увидеть в его глазах страх, ужас, хоть что‑то, что оправдало бы эту ярость. Но увидела лишь покорность. Он не хотел сопротивляться. Он даже не пытался защититься по‑настоящему. Только выставил вперёд руку со щитом — и я пробила его играючи, будто он и не старался вовсе.

Эта покорность, это смирение вдруг ударили сильнее, чем любые слова. Они остудили пламя ярости, заставили меня на мгновение замереть, осознать, что я делаю.

— Хорошо, — прорычала я наконец, отступая и позволяя форме вернуться к человеческой. — Мы сыграем свадьбу.

Глава 19 Свадьба в час, когда луна стала белой, как кость: танец со смертью

После той вспышки ярости я словно успокоилась. Отгородилась от всего мира, создав свой собственный мир — с малышом в животе. В этот мир я почти никого не допускала, кроме няни.

Я шила распашонки и малюсенькие тапочки, любовалась крошечными петельками, а потом вдруг опускала руки и плакала. И с этими слезами будто понемногу вытекала горечь, оседала, как муть в отстоявшейся воде.

Прошёл ещё почти месяц. К свадьбе всё было готово: алые ленты оплетали колонны, фонари висели рядами, словно гроздья огней, дворцы ароматов благовоний дымились по всем коридорам, а в главном зале уже расставили резные стулья для почётных гостей. Со столицы приехали родственники Лю Чена — шумные, любопытные, с тяжёлыми взглядами и шелестящими шелками. Я сослалась на болезнь, не желая встречаться с ними, сидеть за одним столом, улыбаться и кивать, будто всё в порядке.

Но я постоянно замечала, как кто‑то из гостей, мучимый любопытством, проникал на территорию усадьбы: то мелькнёт край дорогого одеяния за поворотом галереи, то тень скользнёт вдоль живой изгороди. Служанки шептались между собой, а потом и мне рассказывали, что обо мне ходит целое море невероятных слухов. Будто я, будучи невестой Лю Чена, сбежала с любовником, а он долго искал нас. Будто убил моего возлюбленного и привёз меня беременной в поместье. Будто он так сильно меня любит, что готов простить всё на свете. И прочая чушь, сплетённая из полуправды и жадного воображения.

В ночь перед свадьбой ко мне пришёл Чен. Он был печальным и решительным — у него был именно такой вид, будто он заранее знал, что должен выглядеть именно так, чтобы я пожалела его и прониклась сочувствием. Я лишь фыркнула про себя. Стоило мне увидеть его, и внутри мгновенно вспыхнуло раздражение, горькое и привычное, как старая рана. Я всё так же ненавидела его.

— Завтра свадьба. Приехали мои родители и брат, я прошу тебя сдерживаться и никого не убить, — сказал он тихо, но твёрдо, будто это была самая обычная просьба, а не мольба к женщине, способной обрушить стены одним движением мысли.

Я усмехнулась, но усмешка вышла ломкой, треснувшей по краям.

— Знаешь, какая моя самая сокровенная мечта? — проговорила я, глядя мимо него, в темноту за окном, где ветер гнал по небу рваные облака. — Чтобы однажды я смогла посмотреть на мир и не чувствовать, что в груди всё ещё лежит этот холодный камень. Чтобы боль перестала быть моим компасом, а тишина — единственным собеседником. Чтобы я могла просто стоять у окна, улыбаться без усилия и знать: прошлое больше не тянет меня назад. Или… чтобы хоть на один вечер забыть, что я должна быть сильной, и позволить кому‑то другому нести этот груз хоть немного за меня.

Я сделала паузу, и в этой паузе воздух стал густым, тяжёлым, будто сам дом затаил дыхание.

— Но ещё я мечтаю выпустить свою боль, как выпускают зверя из клетки. Позволить ярости сорваться с цепи и превратить эту свадьбу в кровавую баню. Уничтожить и разорвать всех, включая даже животных. Потому что я выхожу замуж не за него. Я выхожу замуж ради ребёнка, ради того, чтобы у него было имя и защита. И каждый шаг к алтарю будет звучать в моей голове как скрежет железа.

Лю Чен побледнел, но не отступил.

— Тяньгоу, когда родится ребёнок, боль уйдёт. Уже половина срока.

— Я уже чувствую его, — прошептала я, кладя ладонь на живот. Там, внутри, была жизнь — слабая, но настоящая, тёплая искорка, которая не давала мне сорваться в кровавое безумие. — Слабые шевеления и дрожь. Только он мне не даёт сойти с ума. Помни об этом и не дай никому спровоцировать меня.

Он кивнул, будто принимая негласное правило: не трогать, не давить, не напоминать.

— Я слышал, у тебя есть брат. Ты не хочешь позвать его?

Я улыбнулась, и эта улыбка была совсем другой — не горькой, а настоящей, наполненной тоской и светлой памятью.

— Мой брат… — проговорила я мечтательно, и голос мой дрогнул. — Я не могу позвать его.

— Почему? — спросил Лю Чен, нахмурившись.

— Потому что, если он придёт, то сам устроит из этой свадьбы кровавую бойню. Мне даже не придётся утруждаться. Он не простит, что меня принуждают. Он не умеет прощать такие вещи.

— Почему ты так говоришь? — опешил он.

— Потому что он ещё более безумен, чем я, — ответила я, и в этих словах не было хвастовства, только горькая правда. — Я напишу ему потом. Скажу, что у меня всё хорошо, что ему не нужно приезжать. Дафэн… Я так по нему соскучилась! — и тут слёзы хлынули сами собой, горячие, тяжёлые, смывая на мгновение всю броню, которую я так старательно надевала каждый день.

Лю Чен сделал несколько шагов вперёд, как человек, который думал, что знает, с кем имеет дело, а правда оказалась совершенно дикой и шокирующей. Он хотел что‑то сказать, но слова застряли у него в горле.

Ко мне подбежали служанки, зашептали, уговаривали, обещали, что всё будет хорошо, что утро принесёт облегчение. Они укутали меня в тёплый плед, гладили по волосам, как когда‑то няня, и их тихие голоса сплетались в один ровный поток, который понемногу гасил бурю.

Лю Чен постоял ещё мгновение, посмотрел на меня, на служанок, потом медленно кивнул и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

А я осталась сидеть у окна, прижимая ладонь к животу, слушая, как внутри едва заметно шевелится жизнь, и думала о том, что завтра рассвет будет алым — как свадебные ленты, как кровь, как надежда, которая всё ещё упрямо пробивается сквозь камни.

Утром я приняла ванну с лепестками пиона и жасмина — вода была тёплой, почти горячей, и пахла так сладко, что на мгновение мне показалось, будто горе отступает, растворяется в этом аромате.

В воду добавили щепотку толчёного жемчуга — по поверью, это должно было придать коже сияние, сделать её похожей на нефрит. Потом служанки долго расчёсывали мои волосы, вытягивая из них каждую спутанную прядь, пока они не легли тяжёлой волной, чёрной, как ночное небо.

Нарядили меня в шикарное красное платье — не из плотной парчи, а из тончайшего шёлка, который ложился мягкими складками и струился при каждом движении, будто живая вода.

Поверх накинули несколько слоёв полупрозрачной вуали: алой, багровой, цвета заката, и ещё одной — почти прозрачной, словно утренний туман. Вуаль колыхалась от дыхания, приоткрывая и снова скрывая черты лица, делая образ зыбким, почти призрачным.

На голову водрузили корону феникса — не тяжёлую, отлитую из золота, а тонкую, изящную, будто сплетённую из огня: тонкие нити золота вились, образуя крылья, а на самом верху сверкал крупный рубин, похожий на каплю крови. На шею мне надели ожерелье из мелких рубинов и золотых бусин — оно лежало на коже, тёплое и тяжёлое, как обещание, которое я не собиралась выполнять.

На лодыжке блестел тонкий золотой браслет: он позвякивал при каждом шаге, тихий, насмешливый звук, который слышала только я.

Лю Чен объявил, что я нездорова, и приказал сократить церемонию. Слова его прозвучали как извинение, но в них слышалась и другая правда: он боялся, что я сорвусь, что моя ярость вырвется наружу и обрушит этот хрупкий фасад благопристойности.

Мой будущий муж оказался из герцогского рода — древнего, прославленного, с родословной, которую можно было читать как летопись империи.

Впрочем, что для меня были их титулы — пустой звук. Сколько династий падало и возвышалось за время моей жизни, сколько имён стёрлось из памяти людей, оставив после себя лишь пыль на старых свитках. Я была для них той, на кого они, по сути, должны были молиться, не зная об этом. Хорошо, что они этого не знали.

Я смотрела на лица гостей и не понимала, что я тут вообще делаю. Зачем всё это? Сквозь красную вуаль на моей голове я видела недовольные лица моей новой родни.

Мать Лю Чена стояла с брезгливо поджатыми губами. На её лице читалось: «Невеста! Без роду и племени! Нет родителей, нет карты из гороскопа с датой рождения, нет приданого». В её взгляде была не просто неприязнь — в нём была уверенность, что я — ошибка, которую скоро исправят.

Отец Лю Чена смотрел снисходительно: «Мальчик влюбился. Вон какой ходит бледный и грустный. Пусть тешится. Всё проходит, а любовь быстрее всего. Придёт время — и найдём ему нормальную жену». В его спокойствии было что-то особенно холодное: он уже похоронил этот брак в своём сознании, ещё до того, как прозвучали клятвы.

Рядом стояла воспитанница матери — девушка с круглым лицом и крупноватым носом. Пока молодая, она ещё выглядела симпатичной, но в её чертах уже проглядывало что-то тяжёлое, неизбежное: придёт время, и она станет совсем непривлекательной.

Ни породы, ни блеска, но смотрит так, словно увидела нечто, что даёт ей право судить. В её глазах мелькало любопытство, смешанное с презрением: ей хотелось разгадать, что же во мне есть такого, что заставило герцога потерять голову.

Младший брат Лю Чена был совсем юным — бледным и худым, с кругами под глазами, болезненным, но удивительно красивым, как цветок, выросший в тени.

Он смотрел с любопытством, почти с жадностью, ему так хотелось увидеть моё лицо, чтобы понять, что же во мне есть такого, из‑за чего брат потерял покой. В этом взгляде не было злобы — только искреннее недоумение, и от этого он казался самым честным человеком в зале.

Везде между гостями стояли стражи — мрачные, неподвижные, как статуи. Кто начинал слишком громко шептаться обо мне, того тут же утаскивали прочь, заткнув рот, и тишина после этого становилась ещё тяжелее, наполняясь невысказанными словами.

— Поклон небу и земле! — Поклон родителям! — Поклон друг другу! — Невеста отправляется в брачные покои!

Служанки заботливо подхватили меня под руки и увели. Их прикосновения были мягкими, почти ласковыми, но я чувствовала в них и другое — осторожность, будто они боялись, что я рассыплюсь, как сухая глина. Я уже чувствовала усталость — глубокую, выматывающую, которая залегла где‑то под рёбрами и не собиралась уходить.

Свадьба прошла без крови и трагедий, чему я была только рада. Я устала воевать.Устала... бороться с этим миром...

Лю Чен, провожаемый взглядами гостей и родственников — кто с любопытством, кто с осуждением, кто с плохо скрытой насмешкой, — пришёл в брачные покои уже за полночь.

Шаги его были чуть нетвёрдыми, а в глазах плескалось то ли вино, то ли облегчение от того, что этот бесконечный день наконец закончился.

Он был немного пьян и оттого чуть более раскрепощённым, чем обычно, — словно мы и правда были настоящей супружеской парой, привыкшей друг к другу, делящей не только покои, но и тревоги.

Он снял верхнее одеяние, небрежно бросил его на резную скамью у двери — ткань глухо скользнула по дереву, — и, чуть покачнувшись, развалился на кровати. В комнате пахло благовониями, которые жгли весь день, и чем-то ещё — усталостью, напряжением, едва уловимым страхом.

— Почему ты сняла свою вуаль? — спросил он, приподнявшись на локте и глядя на меня с лёгкой обидой, будто я украла у него право на этот ритуальный жест. — Это должен был сделать я. Палкой. По традиции.

Я усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

— Я сама сейчас что-нибудь сделаю тебе этой палкой! — процедила я, крепче сжимая в пальцах тонкий резной стержень, который по обычаю полагалось использовать для снятия вуали.

Он казался почти игрушечным, но в моих руках мог стать оружием. Лю Чен вздохнул, провёл ладонью по лицу, стирая остатки показной бравады.

— Дорогая, посмотри, — он кивнул в сторону двери и окна, за которыми, я знала, прятались тени: люди матери, шпионы, наблюдатели, которым было велено следить за каждым нашим движением, за каждой интонацией. — Там за дверью и окном люди матери и другие шпионы. Давай просто ляжем спать, как супружеская пара. Клянусь! Это только сегодня. Я не трону тебя. Ни словом, ни делом. Просто… пусть они видят, что мы вместе. Пусть думают, что всё идёт как надо.

Я помолчала, взвешивая его слова, пытаясь услышать в них правду сквозь хмельную небрежность. Потом медленно опустила палку и чуть подвинулась, освобождая место на кровати.

— Хорошо, — проговорила я тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть эту хрупкую договорённость.

Лю Чен кивнул, словно выдохнул наконец тот воздух, что держал в груди слишком долго, и лёг, стараясь держаться как можно дальше от меня, почти прижавшись к самому краю.

— Почему я не видела Вей Лань? — спросила я, вдруг вспомнив ту, чьё отсутствие резануло взгляд ещё днём.

— Я отослал её к отцу, — не глядя на меня, ответил он. — Она жутко боялась показаться тебе на глаза, чувствуя за собой вину.

— Умная девочка, — пробормотала я, и в этих словах не было ни злости, ни снисхождения — только усталое понимание. Иногда лучше держаться подальше от тех, кому причинил боль.

— Всё будет хорошо, Тяньгоу, — снова повторил Лю Чен, и голос его прозвучал твёрже, будто он пытался убедить не только меня, но и себя. — Клянусь небом.

Мы лежали рядом, не касаясь друг друга. Он не двигался, даже, казалось, старался не дышать, чтобы не потревожить меня. Но я чувствовала от него жар — не страсть, а скорее внутреннее напряжение, натянутую струну, готовую лопнуть. И желание тоже было — тихое, упрямое, спрятанное глубоко, но оттого не менее настоящее.

Я отвернулась от него, уткнулась лицом в прохладную ткань подушки и произнесла, не оборачиваясь:

— Тебе не стоит быть таким пылким. Не сейчас.

Тишина опустилась на комнату, густая и тяжёлая, как шёлковая вуаль, которую я сбросила. И всё же в ней не было враждебности — скорее изнеможение двух людей, загнанных в угол обстоятельствами.

Сквозь сон я почувствовала чужие объятия — осторожные, будто Лю Чен боялся, что я оттолкну его, если он сожмёт чуть крепче. Но мне было достаточно уютно в этом осторожном тепле, чтобы усталость наконец взяла своё, и я провалилась в глубокий, без сновидений, сон.

А утром я проснулась на его плече. Ткань его нижнего одеяния была мягкой, чуть тёплой от его тела, а дыхание — ровным и спокойным.

Я смотрела в его уставшее от тревог лицо: в едва заметных морщинах у глаз, в лёгкой синеве под ними читались бессонные ночи, груз ответственности и та самая отчаянная попытка удержать всё под контролем.

И впервые мне стало жаль его. Может, я действительно слишком многого от него хотела. Он ведь не был бессмертным, не был богом, как Дафэн. Тот бы смог спасти меня сразу — одним движением, одним словом, не оглядываясь на последствия, не взвешивая риски. Дафэн жил по законам силы, а Лю Чен — по законам долга и осторожности.

Я вдруг поняла, что взвалила на него слишком большую вину — не только за этот брак, за эту ловушку, в которую мы оба попали, но и за свои собственные ожидания, за свою горечь, за свою неспособность принять его таким, какой он есть.

Поэтому я не стала отстраняться. Лежала в его объятиях, позволяя себе эту редкую слабость, а потом, когда первые лучи солнца пробрались сквозь резные ставни и легли золотыми полосами на пол, я осторожно высвободилась, села на край кровати и стала смотреть прямо перед собой, будто там, в узоре теней на стене, был ответ на все вопросы.

Служанки пришли, как всегда, вовремя — с горячей водой, с благовониями, с тихими, почти неслышными шагами. Они замерли на пороге, увидев нас, и в их взглядах мелькнуло любопытство, смешанное с почтением и страхом.

Я думала о том, что все же надо отправить Дафэну послание. Постараться объяснить все. Попросить не вмешиваться. Но пусть приедет, хоть не на долго. Я полюбуюсь им и постараюсь наконец принять настоящее.

Но я уже не смотрела на них. Я смотрела вперёд, туда, где день обещал быть таким же сложным, как и вчерашний.

Покои, в которых меня поселили, были слишком роскошными, чтобы быть домом, и слишком тихими, чтобы быть безопасными. Воздух был густым и холодным, как вода в заброшенном колодце. Я и не заметила, что уже наступила осень: за резными решётками окон клён ронял красные листья, и они кружились во дворе, будто капли крови на сером камне.

Лю Чен проснулся раньше меня, поспешно оделся и, бросив на ходу, что у него дела, пообещал присоединиться ко мне в главном зале. В его торопливости было что-то виноватое — словно он боялся застать меня на грани и не знал, что делать, если эта грань треснет.

Когда служанки бесшумно скользнули в комнату, я уже сидела на краю кровати, неподвижная, будто вырезанная из камня. Они двигались осторожно, как перед диким зверем, которого нельзя спугнуть. Одна наливала воду в чашу для умывания, другая расправляла шёлковые ленты, третья держала в руках гребень, но не решалась подойти.

— Не надо, — тихо сказала я, и голос прозвучал непривычно мягко, почти устало. — Я сама.

Они переглянулись, и в этом взгляде было не непослушание, а облегчение: им не придётся касаться той, кто способна разнести целый павильон одним движением гнева.

Одеваясь, я ловила себя на странном чувстве: ткань платья не ложилась по фигуре, а обвивала, как верёвки. Каждый шов, каждая вышивка были в тягость, будто меня наряжали не для встречи с семьёй мужа, а для жертвоприношения. А когда я коснулась золотого браслета на лодыжке, металл на мгновение стал липким, словно покрылся тонкой плёнкой чужой тревоги. Я резко отдёрнула руку и сжала пальцы в кулак, пока ногти не впились в кожу: боль помогала вернуть опору, цепляла меня за этот мир.

В главном зале уже сидели родители Лю Чена. Свекровь была жёсткой и прямой, с лицом, словно высеченным из нефрита, и с глазами, в которых не было ни капли тепла. Рядом с ней отец Лю Чена казался спокойным, почти равнодушным, будто происходящее его не касалось. Между ними на столе стоял изящный фарфоровый сервиз: чашки были крошечными, почти игрушечными, а пар от чая поднимался тонкими, аккуратными струйками, будто даже тепло здесь должно было вести себя прилично.

Я остановилась на пороге. На мгновение мне показалось, что комната дрогнула, как поверхность воды, в которую бросили камень. Края предметов стали размытыми, а голоса, ещё не прозвучавшие, уже звенели у меня в ушах. И среди этого звона я отчётливо услышала шёпот, которого не могло быть: «Кукла. Игрушка. Приманка. Сломай её, пока она не сломала тебя».

«Это не здесь, — подумала я, стискивая зубы. — Это во мне».

Свекровь первой нарушила молчание. Её голос был ровным, безэмоциональным, как приговор, произнесённый без злобы — просто потому, что таков порядок вещей.

— Садитесь, дитя, — сказала она, хотя в этом «дитя» не было ни ласки, ни снисхождения, только подчёркивание моего места: маленькая, незначительная, обязанная слушаться. — Чай уже остывает.

Я медленно подошла к столу и села. Движение далось мне тяжело, будто я тащила за собой невидимую цепь. И когда я опустила ладонь на край стола, мне на секунду почудилось, что дерево под пальцами стало живым: оно пульсировало, как вена, и шептало что-то на забытом языке, в котором не было слов, а были только угрозы. Я резко убрала руку и уставилась на свои пальцы, будто они принадлежали кому-то другому.

Отец Лю Чена чуть наклонил голову, изучая меня так, как изучают редкий, но опасный минерал: интересно, но лучше держать на расстоянии.

— Мы хотели бы узнать о вашем роде, — произнёс он спокойно, будто речь шла о погоде, а не о моей жизни. — О ваших родителях. О том, откуда вы пришли.

Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. «Откуда вы пришли?» — будто я была ветром, который залетел в чужой дом и теперь должен объяснить, почему осмелился нарушить покой.

Я посмотрела на чашку, которую мне подали. Чай был тёмно‑янтарным, почти коричневым, с тонким горьковатым ароматом. Но вдруг на поверхности жидкости проступила рябь, хотя никто не касался чашки. А потом в этой ряби начали складываться лица: демонов, которых я видела в Подземном царстве; Повелителя, который смотрел обиженно и зло; Дафэна, который смотрел так, словно я опять капризничаю.

Я зажмурилась, досчитала до трёх и открыла глаза. Лица исчезли. Остался только чай. Но рябь никуда не делась — она кружилась, как водоворот, затягивая взгляд.

«Это не чай, — пронеслось у меня в голове. — Это вода из реки забвения. Если я выпью, я забуду, кто я. Забуду Дафэна. Забуду себя. Забуду, зачем я здесь».

Я рассмеялась — и на этот раз смех не был попыткой спрятать боль. Он вырвался сам, дикий, неуправляемый, как ветер, ломающий деревья.

Свекровь вздрогнула, чашка в её руке едва заметно звякнула о блюдце.

— Что смешного, дитя? — спросила она, и в голосе впервые проскользнула трещина: не гнев, а растерянность.

Я поставила чашку на стол, и звук фарфора о фарфор прозвучал в тишине, как удар гонга.

— Вы спрашиваете, откуда я пришла, — мой голос стал другим: не усталым, не язвительным, а странно спокойным, как у человека, который уже всё понял и теперь просто наблюдает за тем, как остальные продолжают делать вид, что что-то решают. — Я пришла из места, где солнце не всходит, а сгорает на полпути. Из мира, где демоны не прячутся в тенях, а правят за такими же столами, как этот. Я пришла оттуда, где титулы не пишут на свитках, а вырезают на костях. Кто мои родители? У меня никогда не было и не могло быть отца, потому что меня создала Богиня. Именно её я всегда называла матерью.

Отец Лю Чена нахмурился, но не от гнева, а от непонимания. Он привык к правилам, к ритуалам, к словам, которые ничего не значат, потому что все знают, что они значат. А сейчас перед ним сидела женщина, говорившая так, будто правила не существовали.

Свекровь попыталась вернуть контроль над ситуацией. Она наклонилась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на жалость — или на страх.

— Дитя, вы устали. Свадьба, переезд, новая семья… Это тяжело для любой женщины. Давайте просто выпьем чаю и поговорим о чём-нибудь спокойном. О цветах. О вышивке. О чём угодно.

Я снова посмотрела на чашку. И вдруг мне показалось, что чай потемнел, стал почти чёрным, как чернила, в которых можно утонуть. На поверхности появилась рябь, которая теперь складывалась в очертания чёрной псины — моей тёмной ипостаси, той, что пожирает солнце. Псина смотрела на меня из чашки, обнажая зубы, и будто шептала: «Дай мне волю. Дай мне разорвать эту тишину на куски».

Внутри меня шевельнулось что-то древнее, холодное и голодное. Я почувствовала, как по коже пробежал ледяной огонь, а в висках застучало так, будто там билось сразу два сердца. Пальцы сами собой сжались, ногти снова впились в ладони, но даже эта боль не могла полностью вернуть меня в реальность.

Но вместо того, чтобы дать тьме вырваться, я сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели. Я смотрела на чашку, и рябь на поверхности постепенно рассыпалась, превращаясь просто в круги от движения воздуха. Чёрная псина исчезла. Остался обычный чай.

— Я — Тяньгоу, — произнесла я тихо, но каждое слово звучало, как удар молота по наковальне. — Я — лисица с девятью хвостами и тень, которая стирает свет. Я не прошу вашего одобрения. Я не ищу вашего расположения. Но я не позволю вам сделать из меня куклу, которую можно наряжать, показывать гостям и прятать в шкаф, когда она начинает шевелиться.

Свекровь хотела что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Отец Лю Чена смотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему — не как невесту сына, а как силу, с которой придётся считаться.

В этот момент дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился Лю Чен. Он выглядел уставшим и тревожным.

Он сделал шаг вперёд, но не подошёл ко мне. Вместо этого он встал между мной и родителями, словно пытаясь удержать две стихии от столкновения.

— Простите её, — сказал он спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. — Она не привыкла к нашим обычаям. И она… переживает.

Я усмехнулась, но на этот раз в усмешке не было яда.

— Не оправдывай меня, Лю Чен, — сказала я. — Я не нуждаюсь в оправданиях. Но спасибо, что пришёл.

На мгновение в комнате повисла тишина, тяжёлая и звенящая, как натянутая струна. А потом я снова посмотрела на чашку с чаем. Рябь исчезла. Чай снова был просто чаем.

«Может быть, мне это привиделось, — подумала я устало. — Или, может быть, безумие — это когда ты единственный видишь правду в мире, который притворяется нормальным».

Я медленно взяла чашку и сделала глоток. Чай оказался горьким, но настоящим. И в этой горечи было что-то утешительное: я всё ещё чувствовала вкус. Всё ещё была здесь. Всё ещё могла выбирать

Лю Чен остался разговаривать с родителями, а я ушла обратно в свои покои. В груди теснилось что-то острое, нетерпеливое — будто если не сделать это сейчас, мир рассыплется на куски. Было кое‑что, что я хотела сделать, не откладывая ни на миг.

Глава 20 Шепот безумия на листьях ветви персика

Взяв с собой нескольких слуг, я отправилась в особняк Зенггуанга. Вернее, в наш с ним старый особняк — тот самый, в котором мы когда‑то собирались прожить долгую жизнь в любви и согласии. Теперь эти мечты казались насмешкой, тонкой позолотой, стёртой временем.

Я направилась прямо к тому проклятому павильону, в котором он когда‑то прятался от всего света. Каждый шаг по знакомой дороге отзывался внутри глухим эхом: будто прошлое тянуло ко мне невидимые нити, дёргало за сердце.

Всё для меня в этом павильоне имело особое значение. Скрип досок — он по ним ходил, и теперь этот звук казался мне его голосом, приглушённым, но всё ещё слышным сквозь годы. Перила, потемневшие от старости, — он касался их, опираясь, когда уставал, и мне хотелось провести по ним ладонью, чтобы почувствовать хоть тень его тепла. Дверь… Я остановилась перед ней, вглядываясь в каждую трещинку. Он наклонял тут голову, когда проходил, — привычка, которую я знала до мелочей. Сейчас эта деталь вдруг стала невыносимо важной: если я вспомню всё, если соберу каждую крупицу, может быть, я сумею удержать его рядом хоть на мгновение.

Слуги нерешительно топтались позади, перешёптывались, бросали на меня косые взгляды. Я чувствовала их беспокойство, но оно доносилось будто сквозь толщу воды — далёкое, неважное. В моей голове нарастал другой шум: шёпот, похожий на смех, тонкий и колючий. Он шептал, что Зенггуанг не мог просто исчезнуть, что он где‑то здесь, за стеной, за дверью, за поворотом, и если я найду нужное место, всё снова станет правильным.

Мне хотелось найти то место, в котором он от всех прятался. То, что было не на виду. Может быть, потайная комната, или тайный лаз, или даже просто щель между досками, куда он складывал свои секреты. Я водила пальцами по стенам, ощупывая стыки, вглядываясь в тени, которые казались то слишком плотными, то вдруг расползались, как дым. В какой‑то момент мне почудилось, что одна из панелей чуть подалась под нажимом — или это просто игра света? Я нажала сильнее, потом ещё раз, уже почти отчаянно.

— Госпожа, — робко окликнул один из слуг, — может, хватит? Здесь ничего нет…

Я резко обернулась, и в тишине павильона мой голос прозвучал непривычно громко:

— Есть. Он здесь. Я чувствую.

И правда, чувствовала: не рассудком, а чем‑то глубже, там, где стынет страх и зреет безумие. Оно приходило не как тьма, а как ослепительная ясность: каждая мелочь становилась невыносимо яркой, каждая тень — полной смысла. И в этой ясности не оставалось места сомнению.

Я снова повернулась к стене, к той самой панели, которая, казалось, смотрела на меня в ответ. И прошептала, почти беззвучно, одними губами:

— Покажи мне, где ты прятался. Я пришла.

И всё‑таки я нашла его — тайный ход, прямо под проёмом, уводящий вниз, в глубь земли. Ступени были круты и неровны, будто их вырубали в спешке, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. С зажжённым факелом я медленно шла по нему, ласково касаясь стен дрожащими пальцами — камень был холодным, шершавым, но мне казалось, что он хранит тепло его рук, помнит его шаги.

Тени плясали по стенам, вытягивались и корчились, словно пытались что‑то сказать, и в этом танце мне мерещились знакомые очертания: поворот головы, изгиб плеча… Я гнала эти видения прочь, но они возвращались, настойчивые, как шёпот.

В его пещере было всё: всё ценное из особняка стащено в одну кучу, свалено без разбора, будто в лихорадочной попытке спрятать самое дорогое от чужого взгляда. Ценная мебель, потемневшая от времени, кувшины с тонкими узорами, статуэтки, чьи лица смотрели на меня с молчаливым укором.

Сундуки с монетами и драгоценностями стояли вперемешку с простыми вещами — корзинами, свитками, потрёпанными книгами. Всё это лежало грудой, как осколки какой‑то другой, тайной жизни, которую он строил в тени.

А в центре этого хаоса возвышалась кровать с балдахином — величественная, чуждая этому подземному укрытию. Тяжёлая ткань, некогда роскошная, теперь была покрыта слоем пыли, и когда я откинула её, взметнулось серое облако, закружилось в свете факела и медленно осело. Я отогнала пыль рукой, будто прогоняла дурной сон, и заглянула внутрь.

Там, на скомканном белье, лежали охапки уже завядших, превратившихся в сено цветов. Их аромат почти исчез, оставив лишь горьковатый запах увядания. Мой венец, который я потеряла в саду, лежал прямо на подушке — тот самый, с бледно‑розовыми лепестками сапфира.

Рядом — одинокий туфель, что я не смогла вытащить из тины пруда: он высох, потемнел, но всё ещё хранил следы той неловкой попытки спастись. Тут же были и другие вещи, на пропажу которых я тогда не обратила внимания: шёлковый платок, который я обронила на прогулке, старая брошь, треснувшая чашка, которую я считала безделушкой… Каждая мелочь, казалось, кричала о чём‑то, складываясь в немую исповедь.

Я отдала факел слуге, не чувствуя ни холода, ни тяжести времени. Потом легла на кровать, подтянула к себе одеяло и поднесла его к лицу, вдыхая едва уловимый запах — не то дыма, не то трав, не то самого Зенггуанга, который, казалось, впитался в ткань навсегда.

Если закрыть глаза и представить, что это он, можно услышать тихий звон цепей где‑то в глубине пещеры, почувствовать призрачное прикосновение его объятий, ощутить, как его дыхание смешивается с моим. В этой иллюзии не было ни стыда, ни страха — только отчаянное, болезненное счастье, которое обжигало изнутри.

На мгновение мир сузился до этой кровати, до запаха старого одеяла, до шёпота теней. Мне казалось, что если я пролежу здесь ещё немного, время повернётся вспять, и он войдёт в пещеру, стряхивая с плеч дорожную пыль, улыбнётся своей чуть кривой улыбкой и скажет: «Ты всё‑таки нашла меня». И я верила в это так сильно, что сама почти слышала его шаги.

Я была счастлива — и в этой счастливой тишине безумие переставало быть проклятием, становясь единственным способом удержать его рядом.

Слуга, нервно сжимавший факел, наконец не выдержал. Его голос, тихий и осторожный, прорвался сквозь мою грёзу:

— Госпожа, вы уже давно тут лежите… На улице, наверное, уже сумерки. Господин будет переживать…

Эти слова ударили, как ледяной ветер. Я резко села, прогоняя наваждение, и на секунду замерла, позволяя реальности вернуться: сырость пещеры, тяжёлый запах пыли, дрожащий свет факела. Потом решительно встала, расправила плечи и приказала:

— Пойдём. Здесь ничего не трогать. В павильоне всё убрать и навести порядок. Пусть никто не узнает об этом месте.

— Да, госпожа… — тихо отозвался слуга, опуская глаза.

Мы двинулись к выходу, и с каждым шагом тени становились всё менее разговорчивыми, а шёпот — всё тише. Но я знала: даже когда мы поднимемся наверх, даже когда пыль будет сметена, а следы скрыты, эта пещера останется во мне — как шрам, как тайна, как последнее убежище, где я ещё могла услышать его голос.

Когда мы вышли из павильона, меня уже ждал напряжённый Лю Чен. В его позе читалась сдержанная тревога — он стоял, чуть склонив голову, и пальцы его то сжимались, то разжимались, будто он боролся с желанием схватить меня за руку и удержать.

— Что? — спросила я, голос прозвучал резче, чем хотелось. — Нельзя было?

— Я не посмею запрещать тебе что‑либо, — тихо ответил он. — Но, Тяньгоу… Ты должна скорее забыть его. Ради себя и ребёнка.

— Как ты себе это представляешь? — Я подошла ближе и прошептала ему на ухо, так, что дыхание обожгло кожу. — Как я могу забыть того, кто был моим светом в эти сорок дней и ночей полного мрака? Как? Я переезжаю в поместье, супруг.

— Тяньгоу… — В этом одном слове смешались мольба и бессилие.

Но я уже шла к воротам, не слушая его, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом. Ветер подхватил подол платья и рванул его, словно пытаясь удержать, но я не остановилась.

В карете мы ехали молча. Лю Чен сидел напротив, откинув голову к стенке, прикрыв глаза. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня — спокойным, но в складке у рта таилась боль. На одну секунду мне снова стало казаться, что я слишком сурова к нему. Что важнее: то, что он для меня сделал, или то, чего сделать не смог? Эта мысль царапнула изнутри, но я прогнала её, уставившись в тёмное окно, где мелькающие ветви сливались в сплошную чёрную ленту.

Мы так же молча вошли в поместье. Холодный воздух коридоров обдал меня, смывая остатки той странной ясности, что вела меня к павильону. Я приказала принести ванну и какое‑то время нежилась в воде, перебирая руками цветные лепестки. Они цеплялись за кожу, за пальцы, путались в волосах, будто не хотели отпускать.

Я подняла руки, глядя в огромное зеркало напротив ванны. Отражение казалось чужим: тяжёлая, набухшая от беременности грудь всколыхнулась от вздоха, кожа блестела от влаги. Я потрогала её руками, и в этот миг мир сузился до этого прикосновения — а потом воображение подменило мои пальцы чужими. Представилось, что это делает Зенггуанг. Опустила руки ниже, на уже начавший округляться живот.

Зенггуанг говорил, что, наверное, я буду безумно красива с выступающим животиком. Он будет лежать рядом и ловить прижатой рукой движения малыша, прислушиваясь к ним, как к самой драгоценной музыке. «Он толкнётся, — шептал он, — и это будет наш секрет».

Но этого никогда не произойдёт.

Я ударила по воде, и брызги взметнулись, рассыпавшись мириадами крошечных искр, прежде чем рухнуть обратно. Тень в глубине комнаты сорвалась с места, метнулась в испуге и исчезла в щели между створками двери. Скрипнула тихо дверь — еле слышно, будто кто‑то задержал дыхание и тут же отступил.

Кто это был? Лю Чен? Слуга, подглядывающий за госпожой?

Я быстро встала, вода стекала по коже, оставляя холодные дорожки, и накинула на себя нижнее платье. Выскочила за дверь. Всё было тихо. Служанка у дверей мирно дремала, склонив голову на плечо, её дыхание было ровным и спокойным. Я растолкала её, голос сорвался на резкий вопрос:

— Приходил ли кто‑нибудь? Или, может, убегал?

Она заморгала, растерянно оглядываясь, будто пробуждаясь из другого сна.

— Госпожа… никого не было. Я тут всё время… — Она виновато опустила глаза, словно боялась, что её сочтут плохой стражницей.

Я постояла ещё мгновение, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась слишком густой, слишком плотной, будто она сама прятала ответы. Потом отправилась в свои покои.

Лю Чен мирно спал на кровати, лёжа поверх покрывала в нижней одежде. Его сапоги стояли рядом, аккуратно поставленные, носки чуть развёрнуты внутрь — привычка, которую я замечала и раньше. Я подошла и проверила подошвы. Если это был он, если это он стоял у двери, на коже осталась бы роса, капли ночной влаги, прилипшие к грубой коже. Но сапоги были сухие.

Я сняла платье, позволила ему соскользнуть на пол, и легла рядом с ним, отвернувшись к стене. Холод каменной кладки пробирался сквозь тонкое полотно ночной рубашки, но я не пошевелилась. Где‑то внутри всё ещё гудело эхо удара по воде, шёпот теней и несбывшееся обещание Зенггуанга. И в этой тишине, нарушаемой только ровным дыханием Лю Чена, я вдруг остро почувствовала, как страшно быть одной в своих воспоминаниях — и как ещё страшнее позволить им поглотить себя целиком.

Лю Бао

Лю Бао не понимал. Он сидел в своей комнате, склонившись над свитком, но строчки расплывались перед глазами, а в голове снова и снова крутились обрывки разговоров, взглядов, полунамёков — всё то, из чего соткана жизнь большого дома, где каждый жест имеет вес, а каждое молчание — значение.

Он пытался проанализировать поведение матушки и холодное безразличие отца, пытался разложить всё по полочкам, как делал с древними текстами: причина — следствие, мотив — результат.

Но тут логика не работала. Зачем матушка и сестрица так упорно пытаются поставить в униженное положение жену брата?

Недовольны его браком? Но ведь это Лю Чену жить с ней, а не им. Или дело в выгоде клана? В той самой ненужной теперь помолвке с дочерью канцлера, от которой отказались, но осадок остался, как мутная взвесь на дне чаши? Или в подарках, в одолжениях, в невидимых нитях долга, которые родня канцлера протянула к их дому?

Лю Бао морщился, пытаясь распутать этот узел, и каждый раз приходил к одному: всё это казалось ему бесконечно сложным, ненужным, жестоким.

Поздно вечером, после долгих размышлений, он решил сделать хоть что-то простое и правильное. Отнести Тяньгоу тёплого молока и извиниться за родителей. Они видел что они с братом только приехали и даже наверное не ужинали и точно еще не легли спать.

Он шёл по полутёмной галерее, крепко сжимая поднос, на котором стояла чашка с молоком, да пара тёплых булочек, завёрнутых в льняную салфетку. Воздух был прохладным, и пар от чашки поднимался тонкими струйками в остывающий осенний воздух.

По дороге заметил свет в купальне — не тот приглушённый, уютный свет, который бывает, когда кто-то отдыхает, а резкий, тревожный отблеск, будто свечи зажгли в спешке. Что-то показалось ему подозрительным, и он, сам не зная зачем, заглянул в приоткрытое окно.

Свечи горели, бросая дрожащие тени на стены, но в комнате было тихо — слишком тихо для места, где кто-то должен мыться или отдыхать. Внезапно он увидел, как служанка, оглядываясь по сторонам, торопливо насыпает какой-то порошок в изящный флакон для мыла. И самое ужасное было в том, что это была служанка сестрицы.

Лю Бао застыл, чувствуя, как холод ползёт по спине. Он хорошо знал сестрицу: её зависть, её любовь к подлым, незаметным штучкам, которые бьют не сразу, а спустя время, когда уже поздно что-то менять. Он не сомневался ни секунды: они опять замыслили какое-то зло.

Дождавшись, когда служанка уйдёт, он тихо скользнул в комнату и забрал флакон. Пальцы его слегка дрожали, но движения были уверенными — будто сама необходимость защитить кого-то стёрла его обычную неловкость. Только он собрался уходить, как услышал голоса Тяньгоу и её служанок.

В панике он заметался, понимая, что не успеет даже выбраться в окно. Он метнулся в угол и спрятался за наполовину свёрнутой ширмой, прижимая к себе флакон.

Вошла Тяньгоу. Он зажмурил глаза, повторяя про себя: «Я не вижу… не смотрю…» — словно если он не будет видеть, то и не станет участником этой неловкости, не станет нарушителем чужих границ.

Он стоял, красный как мак, слушая тихий плеск воды и то, как Тяньгоу напевает какую-то песню, похожую на колыбельную — нежную, чуть дрожащую, будто она пела не для кого-то, а чтобы самой не рассыпаться на части.

Внезапно перед сомкнутыми веками что-то мелькнуло, как отсвет. Он приоткрыл глаза — и тут же отвернулся, но взгляд успел зацепиться за зеркало напротив. В нём отражалась женщина, поднимающая руки над головой, чтобы собрать волосы. На миг он увидел тяжёлую линию её плеч, струйки воды, стекающие по коже и оставляющие блестящие дорожки, словно кто-то провёл по ней серебряной кистью.

А потом она повернула голову и посмотрела прямо на него — или, может, сквозь него, в ту точку, где прятался его стыд.

Когда их взгляды встретились в узкой щели между ширмой и стеной, время будто треснуло. На долю мгновения он увидел её всю: усталую, с влажными прядями, прилипшими к вискам, с чуть опущенными плечами, но при этом такую невероятно красивую, что у него в груди что-то дрогнуло и покатилось вниз тяжёлым, незнакомым теплом.

И ещё он увидел то, что до этого старательно не замечал: её округлившийся живот, ту самую тяжесть, с которой она теперь двигалась, ту самую тишину, которую она прижимала к себе ладонью, будто боялась, что её унесёт ветром.

В этот миг он впервые по-настоящему понял, что она ждёт ребёнка. Что она — женщина, в самом полном, взрослом смысле этого слова. И что это не просто строчка в дворцовых слухах, не деталь, которую можно пропустить. Это жизнь, тихая и упрямая, пробивающаяся сквозь все беды, сквозь все интриги и яды, которые кто-то сыплет во флаконы.

Лю Бао испугался — не за себя, а за то, что своим неловким присутствием мог нарушить эту хрупкую тишину. Испуганной тенью он метнулся к двери и бежал так быстро, как мог, не разбирая дороги, не чувствуя ни холода каменных плит под ногами, ни ветра, который хлестал по щекам.

Он убежал, бросив поднос где-то в коридоре — чашка покатилась, звякнула и затихла, как затихает всё, что было сделано с добрыми намерениями, но пошло не так. Потом он весь вечер сидел в своей комнате, уткнувшись лбом в колени, сгорая от неловкости и стыда, и пытался собрать себя обратно, как собирают рассыпавшиеся бусины, каждую на своё место.

А ночью, когда дом затих, он вышел во двор, сел на холодные камни и долго смотрел на звёзды, пытаясь уложить в голове эту новую, тяжёлую правду. Мысли кружились, сталкивались, рассыпались и собирались заново, как осколки зеркала, в которых он видел теперь совсем другой мир.

Раньше женщины для него были чем-то вроде далёких созвездий: красивыми, недосягаемыми, существующими где-то на другой стороне неба. Няня, которая ворчала и поправляла ему воротник. Служанки, которые смеялись, прикрывая рукава лица. Даже Тяньгоу — она была для него загадкой, но загадкой почти отвлечённой, как старинная карта, которую хочется разобрать, но не обязательно трогать руками.

А теперь вдруг оказалось, что женщины — это не звёзды. Это огонь. Это дыхание. Это тишина, которая пахнет жасмином и держится на хрупких плечах, даже когда весь мир рушится.

Он вдруг понял, что когда-нибудь и у него будет невеста. Не какая-то далёкая, придуманная, а настоящая: с усталыми глазами, с дрожащими пальцами, с голосом, который срывается от волнения. И он сможет не просто смотреть на неё издалека, а подойти, взять чашку из её рук, сказать: «Я здесь. Я помогу». И, может быть, однажды он даже сможет прикоснуться — но только если она сама позволит, только если сама протянет руку.

Эта мысль одновременно пугала и согревала его. Потому что вместе с ней пришло и другое понимание: между ним и женщинами есть граница. Не стена, не запрет, а тонкая линия, которую нельзя переступать без спроса. И уважение к этой границе — вот что делает мужчину мужчиной. Не сила, не громкий голос, не умение держать меч. А умение остановиться. Увидеть. Понять. И сказать: «Прости. Я не должен был».

Раньше он думал, что взрослеть — это значит научиться драться, не бояться темноты, не плакать, когда больно. А оказалось, что взрослеть — это научиться видеть чужую боль и не делать её ещё больше. И ещё — это уметь защищать тех, кто не ждёт защиты, но в ней отчаянно нуждается. Как Тяньгоу, которой кто-то подсыпал яд в мыло.

Лю Бао сжал в пальцах флакон с порошком. Теперь он знал, что не может просто извиниться. Он должен рассказать. Должен показать. Должен сделать так, чтобы никто больше не смог подкрасться к ней в тишине.

Тянгоу

Утром Лю Чен ушёл. Я слышала, как он тихо одевался, как скрипнула половица у двери, как звякнули пряжки его пояса — но не стала вставать. Вчерашний день был тяжёлым, будто на плечи навалили каменную плиту, и теперь мне хотелось просто дышать, не думая ни о чём.

Поездка в старое поместье помогла, словно с моих ног наконец сняли тяжёлый камень. То безумное состояние, что раньше накатывало волнами, отступило, оставив после себя лишь горьковатый привкус и усталость.

В какой‑то момент я вдруг ясно вспомнила, кто я на самом деле. Что я не Тяньгоу, а Лана — девушка, которая лишь играет роль, примеряет чужую судьбу, как чужое платье. Впрочем, Зенггуангу было плевать, кто я и откуда. Я рассказала ему всё: и про свою настоящую жизнь, и про то, как попала сюда. Думаю, он даже обрадовался — в его мире, полном тайн и разгульной свободы, моя история казалась чем‑то свежим, живым.

Я дремала, лениво перебирая в мыслях обрывки будущего: куда я пойду, когда ребёнок немного подрастёт, где найду тихий уголок, в котором можно будет просто быть собой. И вдруг дверь в мои покои распахнулась с таким грохотом, будто её выбили тараном.

В комнату ворвались родители Лю Чена, его брат, воспитанница, несколько слуг и человек в монашеском одеянии. Они двигались плотной, шумной толпой, словно волна, готовая накрыть всё на своём пути.

Я встала, разглядывая их в немом изумлении. В груди зашевелилось что‑то холодное и острое.

Воспитанница выскочила вперёд и, указывая на меня дрожащей, но твёрдой рукой, громко заявила:

— Вот она! В неё вселился дух лисы! Она принесёт гибель всему роду!

Монах, сжимавший в руках бамбуковый сосуд, тут же начал брызгать в меня водой. Капли падали на кожу, и там, где они касались рук, воздух будто шипел, а кожа слегка жгла, словно от едкого настоя.

Я поднесла руку к лицу и вдохнула запах. Вода пахла чем‑то резким, горьким, с оттенком трав и дыма — не святой водой, а зельем, призванным причинять боль.

Монах выпучил глаза и хрипло выкрикнул:

— Этот демон слишком силён! Схватите её и поставьте на колени! Принесите ветви персика! Только они изгонят зло!

— Как же это? — лицемерно спросила свекровь, склонив голову, будто сама была потрясена происходящим. — Что вы будете делать?

— Я сорок раз ударю ветвью эту несчастную, и дух уйдёт! — провозгласил монах, и в его голосе звучала странная уверенность, почти восторг.

— Матушка, но сорок ударов могут её убить! — воскликнул брат Лю Чена. Он бросил на меня быстрый взгляд и тут же покраснел, опустив глаза. В его взгляде мелькнули смущение и чувство вины.

Это он, поняла я. Это он вчера подглядывал за мной в купальне.

— Не вмешивайся, Лю Бао! Так надо! Неужели ты хочешь, чтобы из‑за неё погиб весь род?

— Мама, но она беременна!

— Бао, это нагулянный ребёнок!

Принесли деревянную лохань с вымоченными в воде ветвями персика. Ветви лежали в мутной воде, их изогнутые сучья напоминали когти. Я смотрела на них и пыталась унять смех.

Они правда решили меня убить? Или хотели как следует избить, чтобы показать, кто здесь главный? Или их целью было не столько изгнать демона, сколько уничтожить моего ребёнка?

Дыхание перехватило, а внутри, где‑то глубоко, проснулась лисица. Она взвыла беззвучно, оскалилась и встала на дыбы, готовая защищать детёныша любой ценой.

«Тихо, успокойся», — повторяла я про себя, пытаясь удержать эту дикую силу. — «Они просто кучка осмелевших тараканов, обнаглевших от безнаказанности».

И вдруг я рассмеялась. Смех вырвался наружу неожиданно, раскатисто, почти истерично — и в нём было столько горечи и злости, что все в комнате замерли.

— Смотрите, смотрите! — закричал кто‑то в панике. — Её глаза! Они чёрные! Она демон, демон!

Началась паника. Слуги метались по комнате, сталкивались друг с другом, падали на пол. Кто‑то пытался выбежать в дверь, кто‑то выпрыгивал в окно, кто‑то забился в угол, закрыв голову руками.

Монах выскочил первым и уже командовал, срываясь на крик:

— Принесите факелы! Сожгите её вместе с домом!

В этот момент что‑то внутри меня щёлкнуло, и другая ладонь — не из плоти, а из чистой внутренней силы — поднялась над поместьем, огромная, полупрозрачная, словно сотканная из ветра и тени. Она нависла над ними, готовая накрыть всех разом, прихлопнуть, как надоедливых насекомых.

Я вышла из покоев, держа эту призрачную длань над их головами. Мне было одновременно радостно и смешно смотреть, как они мечутся, кричат, разбегаются в разные стороны, теряя остатки достоинства.

Лю Чен ворвался в поместье, будто его принесло ураганом. Он мгновенно оценил ситуацию, глаза его расширились от ужаса и понимания. Подбежав ко мне, он сжал меня в объятиях, крепко, до хруста, и шептал что‑то неразборчивое, но в этом шёпоте слышалось одно: «Прости, прости, я не знал, я не позволил бы».

Я стояла, словно деревянная кукла, чувствуя, как его тепло пробивается сквозь ледяную корку ярости.

— Они больше не будут, Тяньгоу, пожалуйста. Прости их глупость и дерзость. Я отправлю родителей домой, и никто больше не побеспокоит тебя! Опусти… Опусти Длань Бога.

Эти слова прорвались сквозь туман гнева. Я опустила призрачную ладонь, сама поражаясь тому, что уже умею делать такие вещи. Сила растаяла, как утренний туман, оставив после себя лишь лёгкое покалывание на кончиках пальцев.

Лю Чен поднял меня на руки и унёс обратно в покои. Он шёл быстро, но бережно, словно я была самым хрупким и ценным, что у него есть. За нами закрылась дверь, отсекая крики, панику и безумные обвинения. В комнате стало тихо, и только моё сердце билось где‑то у самого горла, напоминая, что я всё ещё жива.

Глава 21 Тени Диюя: порог, который нельзя переступить

Лю Чен поднял меня на руки и унёс обратно в покои. Его шаги были твёрдыми, но осторожными — он держал меня так, будто я была из тонкого фарфора, который может треснуть от любого резкого движения.

— Прошу тебя, посиди в покоях, пока я наведу порядок, — тихо сказал он, опуская меня на кровать и поправляя сбившееся покрывало. — Я не хочу, чтобы ты снова видела всё это.

Я покачала головой, пальцы крепко сжали край простыни.

— Я поеду в старое поместье и посмотрю, как идут работы. Там… там мне спокойнее. Никто не пытается меня убить или изгнать, никто не смотрит так, будто я — проклятие, упавшее на их род.

Лю Чен на секунду замер, в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же спрятал это за ровным кивком.

— Хорошо. Я велю приготовить карету.

В старом поместье было тихо. Не та мёртвая тишина, от которой хочется закрыть уши, а живая, привычная: где-то стучали молотки, слуги разбирали завалы в проклятом павильоне, переговаривались негромко, без суеты. Я сидела в кресле у окна, перед мной лежала недописанная книга, чернильница и стопка листов. Перо застыло над страницей, но я не замечала этого — смотрела, как солнце разгоняет осеннюю морось и ложится на подоконник тёплым комочком света.

Этот свет был почти насмешливым в своей простоте. Он будто говорил: «Разве были те дни в гробнице? Разве был холод, от которого стыла кровь, и тьма, в которой растворялось время?» И на мгновение мне показалось, что это опять Зенггуанг посылает своих шпионов, солнечные лучи, чтобы напомнить: он где-то там, он жив, он думает обо мне.

Я улыбнулась этой мысли, сама себе, тихо, почти беззвучно. И снова взялась за перо.

Вечером Лю Чен снова заехал за мной. Мы возвращались в поместье молча, но в этом молчании не было тяжести — скорее, оно было похоже на передышку между двумя бурями.

Когда мы вошли, я сразу заметила, что в доме непривычно пусто. Не было ни родителей супруга, ни большинства слуг, которые обычно сновали по коридорам, словно тени, старающиеся не отбрасывать света. Нас встретил только Лю Бао. Он старательно поклонился, чуть не уткнувшись носом в пол, и ненавязчиво предложил поужинать.

Лю Чен кинул на него недовольный взгляд — такой, каким смотрят на надоедливого щенка: сколько ни прогоняй, он всё равно увяжется следом, виляя хвостом и заглядывая в глаза. Но в этом недовольстве не было настоящей злости — скорее усталость и раздражение от того, что приходится быть строгим.

Мы сели за стол в главном зале. Лю Чен был хмурым, его плечи будто стали шире от тяжести, которую он нёс в себе, и он почти не разговаривал, лишь время от времени бросал короткие распоряжения слугам.

А Лю Бао… в нём не было зла. Он называл меня невесткой, болтал без умолку, то и дело возвращался к одному и тому же:

— А как ты делаешь эту Ладонь силы? Покажи хоть один жест! Я тоже хочу уметь защищать семью!

Его настойчивость могла бы раздражать, но вместо этого она странным образом расслабляла. В его словах не было ни зависти, ни желания использовать силу как оружие — только искреннее, почти детское желание быть полезным.

Сама не заметив, как это вышло, я начала отвечать ему шутливо, поддразнивая:

— Малыш Бао, чтобы сделать Ладонь силы, нужно сначала научиться не спотыкаться о собственные ноги. А ты вчера чуть не свалился с лестницы, когда бежал открывать ворота.

Он покраснел, но не обиделся — наоборот, засмеялся, неловко почесал затылок и пробормотал:

— Ну, это другое! Тогда я торопился…

И я вдруг поняла, что впервые за долгое время смеюсь не сквозь слёзы, не от отчаяния, а просто так. И этот смех, лёгкий и немного хрипловатый, был похож на возвращение к себе.

Я проснулась от полной тишины. Не кричали истошно петухи. Не слышно было разговора слуг. Няня не ругалась на них и не поторапливала. Вообще последнее время я редко видела няню.

Я прислушалась к себе: живот тяжёлый, движения даются с трудом, но внутри тихо. И это спокойствие кажется почти подозрительным. Я прижала руку к животу и улыбнулась.

Села опираясь на подушки, услышав осторожные шаги за дверью. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Лю Чен. Он замер на пороге, словно боялся спугнуть. В руках поднос: чашка травяного чая, тёплые рисовые лепёшки, мёд в маленькой глиняной чашке.

— Ты долго спала, — говорит он тихо, как будто в доме кто-то болен и нельзя шуметь. — Я не хотел будить.

Я смотрела на него, и впервые за долгое время мне не хотелось отводить взгляд. Потому что я увидела в нем только неприкрытую заботу. Он поставил поднос, сел на край кровати и спросил:

— Что тебе сегодня хочется? Просто сидеть у окна? Или, может, выйти во внутренний двор? Там солнце уже прогрело камни.

Или поедешь в старый особняк?

И я вдруг поняла, что не хочу ссорится, говорить злое «ничего», или «оставь меня», а:

— Не сегодня. Пойдем в сад. Там пахнет хризантемами.

Он улыбается, и эта улыбка кажется мне странно знакомой. Как будто она видела её тысячу раз, только у другого человека. Но я не успевает об этом подумать, потому что он уже подаёт руку, и я опираясь на неё, чувствую, что сегодня земля не уходит из-под ног.

Казалось, с отъездом всех гостей из поместья Лю Чена жизнь наконец-то обрела размеренный, почти убаюкивающий ритм. Дом будто выдохнул после долгого напряжения и теперь позволял себе быть просто домом — тёплым, привычным, живым.

Я всё чаще проводила время с Лю Бао. Он казался таким простым, искренним, лишённым той тяжёлой осторожности, которая сковывала остальных в этом поместье.

Он не смотрел на меня с подозрением, не прятал взгляд, не взвешивал каждое слово. Вместо этого он задавал бесконечные вопросы о том, как развивать внутреннюю силу, приносил какие-нибудь безделушки — то резную фигурку из бамбука, то сушёный цветок в стеклянной капсуле, — просто чтобы увидеть мою улыбку.

А ещё он помогал мне писать книгу: сидел рядом, склонив голову, и старательно выводил иероглифы, когда у меня уставали руки. Иногда мы вместе ездили в старый особняк. Там, среди пыли и забытых вещей, нам удавалось смеяться над пустяками и пить чай с цветочными пирожными. В этих поездках было что-то удивительно правильное: будто среди руин прошлого можно было собрать осколки настоящего.

Лю Чен, видя, что общество Лю Бао благотворно влияет на меня — что я снова улыбаюсь, что в глазах у меня больше не застывает тень вечной тревоги, — постепенно перестал хмуриться. Его плечи чуть опустились, будто с них сняли невидимый груз, а в редких улыбках проступала тихая благодарность.

Однажды, разбирая старые полки в библиотеке, я наткнулась на тяжёлый фолиант в переплёте из потемневшей кожи. На обложке не было названия — только выцветший узор, похожий на переплетённые тени, словно кто‑то пытался удержать мрак внутри книги, запечатать его в линиях, которые сплетались в странный, почти живой орнамент.

Я провела пальцами по тиснению, и холод металла, спрятанного в коже, едва ощутимо кольнул подушечки пальцев — будто книга сама пыталась отшатнуться от моего прикосновения. В этот миг по спине пробежал ледяной озноб, и я на секунду задумалась: а стоит ли вообще её открывать?

Когда я всё же решилась и приподняла обложку, страницы зашелестели, будто вздохнули после долгого сна. Воздух вокруг на миг стал тяжелее, гуще, словно в комнате прибавилось невидимой влаги. Запах старой бумаги смешался с чем‑то пряным, почти травяным — будто между листами хранили засушенные травы, пропитанные горькими настоями. От этого запаха у меня слегка закружилась голова, а в груди шевельнулось что‑то тревожное, будто память пыталась вспомнить то, чего я никогда не видела.

На одной из страниц был аккуратно нарисован бронзовый диск с выбитыми иероглифами — точно такой, какой мы когда‑то нашли во втором особняке. Рядом с ним — эскиз подвески‑полумесяца, усыпанной тёмными камнями, которая показалась мне смутно знакомой, будто я уже держала её в руках в каком‑то забытом сне. Линии рисунка были чёткими, но местами будто размытыми, словно их пытались стереть и снова восстановить.

А на полях кто‑то писал тонким, острым почерком — то чернилами, потемневшими до цвета старой крови, то едва заметным карандашом. Рядом с описанием «бронзового диска для слушания стен» стояла пометка: «Не держать долго: он запоминает голос и потом шепчет его по ночам». Рядом с рисунком подвески‑полумесяца — ещё одна: «Ключ не открывает дверь. Он зовёт того, кто за ней».

Я замерла, вглядываясь в эти строки. Они не были сухими выкладками учёного, бесстрастно фиксирующего факты. Это были слова человека, который боялся и одновременно отчаянно надеялся, что найдёт способ всё исправить. В каждом штрихе сквозила усталость, в каждой пометке — предупреждение, рождённое из боли. Казалось, будто сам автор этих заметок до последнего верил, что сможет переиграть судьбу, а потом понял, что проиграл.

Тишина в библиотеке стала густой, почти осязаемой. Я слышала, как где‑то далеко тикают часы, как шуршит за стеной мышь, как скрипит старое дерево. И в этой тишине слова на полях будто шептали мне: «Остановись. Не продолжай». Но я не могла.

Я позвала Лю Бао. Он как раз возился у соседней полки, пытаясь расставить свитки по порядку, и при моём зове тут же обернулся. Его лицо, обычно такое открытое и беззаботное, на миг осветилось привычным любопытством — и в этом свете было что‑то удивительно правильное, будто рядом со мной всё ещё оставалось место для чего‑то простого и настоящего.

— Вот, — сказала я, протягивая ему фолиант. Руки чуть дрожали, и я поспешно отпустила обложку, будто боялась, что книга вцепится в меня и уже не отпустит. — Тут про те вещи, что мы нашли в старых покоях. Если ты сможешь разобраться, что к чему, — я буду благодарна. Только… не пытайся ничего повторять. Пожалуйста.

Лю Бао уставился на книгу, и глаза у него загорелись, как у мальчишки, которому доверили настоящий свиток заклинаний. Он осторожно взял её, прижал к груди, словно боялся, что я вдруг передумаю и заберу обратно.

— Я всё разберу! Клянусь, я не сделаю ничего опасного! Просто… я хочу быть полезным. Хочу, чтобы ты знала: ты не одна во всём этом.

В его голосе звучало столько искренности, что у меня на мгновение защипало в глазах. Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась лёгкой, не обременённой той тяжестью, что лежала на моих плечах.

— Знаю, Бао, — тихо сказала я. — И именно поэтому прошу: будь осторожен. В этой книге не просто знания. В ней — чужая боль.

Он кивнул, серьёзно, по‑взрослому, хотя в его глазах всё ещё плясали искры восторга.

— Буду. Обещаю.

И я поверила ему. Потому что в тот момент мне отчаянно хотелось верить, что среди старых теней и забытых тайн ещё осталось место для чего‑то чистого и настоящего.

Через несколько дней Лю Бао ворвался в мои покои, запыхавшийся, с книгой в руках и пятнами чернил на пальцах. Его щёки пылали, а глаза горели не восторгом, а тревогой — будто он нашёл в детской игрушке лезвие и теперь не знал, что с этим делать.

— Госпожа! Я понял! Эти вещи… они не просто амулеты. Они — ключ. Один открывает путь, другой зовёт проводника. Вместе они пробивают границу между мирами. С помощью этих артефактов можно открыть дверь в Диюй!

Он говорил быстро, глотая слова, будто боялся, что если остановится, то страх затопит его целиком.

— Тут ещё написано, что чем чаще открываешь дверь, тем тоньше становится грань. И однажды она просто не закроется обратно.

Я слушала, и внутри у меня ярким пламенем зажглась надежда, обжигающая и безжалостная. С помощью этой вещи я смогу найти в загробном мире Зенггуанга, вытащить его душу и переселить в другое тело. Я смогу вернуть его. Пусть даже ценой всего остального.

Ночь опустилась на поместье, будто тяжёлый шёлковый занавес, отрезая дом от остального мира. Я сидела у окна, сжимая в пальцах подвеску‑полумесяц и бронзовый диск. Камни на подвеске едва заметно мерцали, словно впитывали последние отблески заката, а диск холодил ладонь, будто был выкован изо льда и пролежал тысячу лет в вечной мерзлоте. Металл казался живым, дышащим, будто внутри него пряталась какая‑то древняя сила, ждущая своего часа.

Дрожащими пальцами я приложила диск к подвеске. Металл звякнул, и в этот миг воздух в комнате дрогнул, как поверхность пруда от брошенного камня. Тени в углу сгустились, потянулись ко мне длинными пальцами, и вдруг пол под ногами исчез.

Я стояла на берегу широкой реки. Вода была чёрной, как обсидиан, и не текла, а медленно перекатывалась, будто дышала, выталкивая на поверхность тяжёлые пузыри, похожие на застывшие слёзы. На том берегу высились ворота из тёмного дерева, увитые сухими лозами, чьи изогнутые ветви напоминали скрюченные пальцы. Между мной и воротами тянулась полоса тумана, в котором мелькали обрывки лиц, шёпот, чьи‑то слёзы, обрывки фраз, так и не ставших словами.

Это был Диюй — мир мёртвых. Мир, где время течёт иначе, где каждый шаг отнимает частицу души, а тишина звенит громче крика.

Я пошла вперёд, ступая по холодной гальке, которая хрустела под ногами, как сломанные кости. С каждым шагом становилось холоднее, а внутри меня будто что‑то тускнело — словно кто‑то осторожно гасил одну свечу за другой. Но я не останавливалась. Я не могла остановиться.

У ворот стояли привратники — высокие фигуры в чёрных одеяниях, лица их были скрыты капюшонами, а в руках они держали длинные жезлы с костяными наконечниками. От их присутствия воздух становился гуще, будто сам мир сжимался от их близости.

— Простите, — прошептала я, голос звучал здесь чужим, тонким, будто его уносило ветром, растворяя в тяжёлом воздухе. — Вы не видели здесь Зенггуанга? Он умер недавно, месяц прошёл.

Один из привратников медленно повернул голову. В тени капюшона мелькнули два тусклых огонька вместо глаз, похожих на угли, которые вот‑вот погаснут.

— Здесь проходят все, кто потерял путь. Но имя ничего не значит. В Диюе имена сгорают первыми.

Я сжала кулаки, и ногти впились в ладони, но я даже не почувствовала боли.

— Он особенный! В нём магия света!

Привратник чуть склонил голову, будто прислушивался к чему‑то далёкому, к шёпоту самой реки, к дыханию мёртвых земель.

— Тот, кого ты ищешь, не проходил здесь. Или прошёл так давно, что его след уже смыт водой.

Внутри всё оборвалось, и на секунду мне показалось, что холод Диюя проник прямо в сердце, сковав его ледяной коркой.

— Нет… нет, это неправда. Он где‑то здесь. Я чувствую.

Я бросилась мимо привратников, сквозь ворота, в лабиринт узких улиц, где дома были построены из костей и тумана, а фонари горели не огнём, а воспоминаниями, тусклыми и дрожащими, как угасающие искры. Я спрашивала у теней, у случайных путников в рваных одеждах, у старухи, которая сидела на пороге и пряла нить из пепла:

— Вы не видели Зенггуанга? У него глаза цвета грозового неба, а солнечные лучи его слушаются.

Они качали головами. Кто‑то смеялся сухим, каркающим смехом, кто‑то отворачивался, кто‑то шептал: «Здесь нет имён. Здесь есть только долги».

Я шла дальше, теряя себя кусочек за кусочком. С каждым вопросом, с каждым шагом из меня уходило что‑то тёплое: воспоминание о смехе, запах жасмина, ощущение, как солнце ложится на кожу, вкус свежего чая, тихий голос няни, шепчущей сказки. Мир вокруг становился всё более серым, а я — всё более прозрачной, будто сама становилась частью этого тумана.

И наконец я остановилась посреди пустой площади, где над землёй висели тысячи бумажных фонарей, но в них не было света. Они висели неподвижно, тяжёлые, словно пропитанные чужой печалью.

«Я не могу его найти», — подумала я, и эта мысль ударила больнее любого клинка, пронзив меня насквозь и оставив внутри холодную пустоту.

Я чувствовала, как с каждым шагом по той стороне мира от меня, от моей души, остаётся всё меньше — будто Диюй тихо, по крупице забирал моё тепло, моё дыхание, саму мою суть. И когда я наконец вернулась, то шла не как победительница, а как человек, чудом вырвавшийся из холодной воды: дрожащая, пустая, с ощущением, что внутри осталась лишь тонкая нить, которая ещё держит меня в этом мире.

Я остановилась у порога своих покоев, прижала ладонь к стене, словно хотела убедиться, что камень настоящий, тёплый, живой. И пообещала себе: я вернусь туда снова. Буду искать Зенггуанга, пока не найду. Даже если придётся пройти через этот холод ещё сотню раз.

И с той ночи, как я вернулась из Диюя, в поместье начало происходить что-то неладное. Сначала это были мелочи, на которые легко было закрыть глаза, — но именно из таких мелочей и прорастает настоящая беда.

Служанка Ли Мэй, самая расторопная и спокойная из всех, вдруг застыла посреди коридора, уставившись в пустой угол, и прошептала: «Простите, госпожа, я постою тут ещё немного, он ведь сейчас уйдёт…»

Я проследила за её взглядом — там не было никого. Только тень от светильника ложилась на пол странным, ломаным узором. А когда я тронула её за плечо, она вздрогнула, будто очнулась от глубокого сна, и покраснела, пряча глаза: «Простите… показалось». Но в её голосе не было уверенности — только испуг, тихий и липкий, как сырость в подвале.

Потом в столовой комнате, где мы с Лю Ченом и Лю Бао ужинали, на стене проступила тонкая тёмная линия — будто трещина, только она двигалась. Она ползла по штукатурке, как живая тень, и на секунду в её изгибе можно было разглядеть профиль старухи с костяной иглой — такой, будто она вышивала не нитью, а тьмой. Лю Бао заметил это первым и побледнел, уронив ложку. Звук был до смешного обыденным — звяк металла о камень, — и от этого становилось ещё страшнее.

— Это… это просто сырость, да? — пробормотал он, глядя на меня так, будто я могла одним словом развеять всё это.

Лю Чен не сказал ни слова. Он лишь медленно провёл ладонью по столу, будто стирая невидимую пыль, и тихо распорядился: — Закройте эту стену досками. И никому не говорите.

Но доски не помогли. На следующий день я увидела, как тонкая чёрная линия пробилась сквозь щели, будто тень искала выход.

На следующий день в саду, где раньше всегда пахло жасмином и нагретым камнем, воздух стал тяжёлым, будто пропитанным запахом сырой земли и старых погребальных лент. Этот запах въедался в кожу, оседал в горле, заставлял дышать реже.

Птицы, которые ещё вчера щебетали на ветках, вдруг замолчали. Сад опустел, как дом после похорон. А когда я подошла к пруду, вода в нём на миг стала чёрной, как в реке Диюя, и по её поверхности поплыли тонкие бумажные полоски — такие, какие сжигают на поминках. Я протянула руку, чтобы схватить одну, но она рассыпалась в пальцах серым пеплом, который тут же подхватил ветер.

Вечером я нашла Лю Чена в его кабинете. Он сидел за столом, перед ним лежали бронзовый диск и подвеска-полумесяц, накрытые куском тёмной ткани. Он не смотрел на них. Он смотрел на свои руки, будто пытался понять, как они вообще смогли прикоснуться к этим вещам, как смогли допустить, чтобы они оказались в этом доме.

Я остановилась в дверях, чувствуя, как холод, пришедший из Диюя, тянется ко мне даже здесь, скользит по коже, шепчет что-то на забытом языке.

— Они не просто показывают дорогу, — сказала я тихо, чтобы не спугнуть тишину комнаты.

— Они тянут этот мир за собой.

Лю Чен поднял на меня глаза. В них было столько усталости, что мне вдруг захотелось забрать эти слова обратно, сделать вид, что ничего не происходит, что мы просто сидим в тёплом доме и пьём чай.

— Да, — сказал он ровно. — И чем дольше они здесь, тем тоньше становится грань. Тени начинают думать, что имеют право быть здесь. Голоса — что их должны слышать.

— Я не хотела… — прошептала я. — Тебе рассказал Лю Бао?

— Как я мог подумать, что ты успокоилась? Но ты даже в Диюй полезла, чтобы найти его!

— Я хотела вытащить его душу, привезти в мир живых и найти ему тело.

— Чьё тело, Тянгоу? Может, моё? Или Бао?

Я отшатнулась, словно он ударил меня:

— Нет, конечно, нет…

— Это было бы так удобно, да? Жить в моём поместье с Зенггуангом, нося чужую личину и занимая чужое место? Так?

— Я бы никогда так не сделала!

Лю Чен встал и подошёл к окну. Он долго смотрел на закат, будто искал в нём нужные слова, а потом тихо сказал:

— Ты спрашивала, почему я не люблю оставаться в старом поместье? Почему всегда переживаю, когда ты там? Теперь я расскажу. Это началось не с тебя. Это началось задолго до тебя.

Я повернулась к нему, чувствуя, что после его рассказа стану ещё более виноватой — и всё равно должна была услышать правду.

— Тогда Зенггуанг был подростком, ему едва исполнилось двенадцать. Его отец, господин Цзин, погиб во время горного обвала. Для матери это стало ударом, который она не смогла вынести. Она была сильной женщиной, но горе сделало её безрассудной. Она нашла в библиотеке старый трактат и ключи, открывающие дорогу в Диюй.

Он помолчал, подбирая слова, будто каждое из них обжигало язык.

— Она хотела всего лишь услышать его голос. Всего один раз. Узнать, что он в порядке. Она провела ритуал в этом самом саду, у пруда. И Диюй ответил. Но он никогда не отдаёт ничего просто так. Мир мёртвых не пришёл как гость — он хлынул сюда, как вода в проломленную дамбу. Тени заполнили коридоры, голоса стали громче криков, а воздух — тяжёлым, как перед грозой.

Я невольно посмотрела в сторону сада, будто могла увидеть там ту самую ночь: мерцание свечей, дрожащие тени, женщину, которая тянулась к тому, что должно было остаться за гранью.

— Их поместье было поставлено на старом защитном массиве, поэтому Диюй не смог прорваться дальше. Все в поместье погибли. Слуги, родственники, даже птицы в клетках — всё, что дышало, оказалось затянуто в этот водоворот. Кроме одного.

— Зенггуанга, — прошептала я.

Лю Чен кивнул.

— У него уже тогда пробуждалась магия света. Не та, что режет тьму, а та, что не даёт ей осесть. Его сила работала как щит: она не сражалась с Диюем, она просто не позволяла ему коснуться его. Он стоял посреди этого кошмара, ослеплённый собственным светом, и не понимал, почему вокруг все падают, а он остаётся стоять.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором мелькнул образ: мальчик, окружённый сиянием, а вокруг него — падающие тени, словно листья в бурю.

— Но Диюй всё равно оставил на нём метку, — продолжил Лю Чен. — Не как рану, а как договор, подписанный кровью, которой никто не проливал. С тех пор Зенггуанг не мог выносить солнечный свет. Его магия была светом, но сам он сгорал от обычного дня. Его сияние стало его тюрьмой: он мог отгонять тьму, но не мог жить там, где слишком ярко.

Я вспомнила, как он всегда появлялся в сумерках, как однажды сказал, что «ветер лучше солнца — он не смотрит прямо». Теперь эти слова обрели новый смысл.

— Он научился прятаться от всех и прятал свою слабость. Но ещё он научился чувствовать Диюй. Понимал, когда грань истончается, слышал шёпот там, где другие слышали тишину. Именно поэтому он знал, что нельзя играть с этими ключами. И именно поэтому… — Лю Чен запнулся, будто сам не хотел произносить следующую фразу.

— Что? — настойчиво спросила я.

— Именно поэтому он бы никогда не позволил тебе пойти туда. Даже ради него.

В комнате стало тихо. Не той тишиной, что бывает перед бурей, а той, что приходит после долгого крика, когда уже не осталось сил ни на гнев, ни на слёзы.

— Получается, когда я открыла дверь… я просто повторила её ошибку.

— Почти. Но ты не нашла его, не вернула. Это меняет баланс. Но риск был тот же.

Я подошла к ларцу, провела ладонью по холодному металлу. Он был тяжёлым, словно хранил в себе не просто вещи, а чужую боль, чужие надежды, чужие слёзы.

— Значит, печать нужна не только чтобы спрятать вещи. Она нужна, чтобы закрыть старую рану. Чтобы дом наконец перестал кровоточить.

— Именно так, — тихо сказал Лю Чен. — Этот особняк проклят не потому, что в нём живут злые духи. Он проклят потому, что однажды здесь решили, что можно нарушить границу между мирами. И цена была слишком высока.

— Значит, их нужно уничтожить?

Он покачал головой.

— Уничтожить — значит выпустить то, что в них заперто. Это как разбить сосуд с ядом: ты не убьёшь яд, ты отравишь дом. Их нужно запечатать. Навсегда.

— А ты знаешь как?

Он помолчал, и в этом молчании я снова почувствовала то самое, знакомое покалывание в груди — будто память пыталась прорваться наружу, царапалась изнутри, хотела напомнить что-то важное.

— Знаю, — наконец произнёс он. — Есть один способ. Но он опасен. Для тебя особенно.

Я шагнула вперёд, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была хорошей, настоящей — она напоминала, что я ещё здесь, что я могу выбирать.

— Если это остановит то, что происходит… если тени перестанут пугать слуг, если пруд снова станет просто прудом… я готова.

Он посмотрел на меня долго, будто пытался запомнить каждую черту моего лица — изгиб бровей, тень у глаз, линию губ, — словно боялся, что потом не сможет вспомнить, какой я была до этого шага.

— Ты всегда готова броситься вперёд, не глядя под ноги, — сказал он, и эта его фраза была в точности как фраза Дафэна. Игла даже не подозрений, а чего-то неясного кольнула в сердце и рассеялась, оставив после себя только лёгкую, ноющую пустоту.

— Потому что я не могу смотреть, как этот дом съедает сам себя. И как ты… как ты носишь эту тяжесть один.

Он вздохнул, встал и подошёл к полке, где среди свитков лежал старый футляр из чёрного дерева. Открыл его, достал тонкую полоску жёлтой бумаги и кисть.

— Тогда слушай. Чтобы запечатать такие вещи, нужна не просто сила. Нужна жертва. Не кровь, не боль — а отказ. Ты должна вслух сказать, что отказываешься от права открывать эту дверь. Даже если однажды тебе покажется, что это единственный путь.

— Отказаться от поиска Зенггуанга? — прошептала я, и слова обожгли горло, как пепел, который я пыталась проглотить.

— Не от поиска, — тихо поправил он. — От этого пути. От двери, которая тянет тебя в Диюй. Ты можешь искать его другими способами. Но не этим.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла та пустая площадь с тёмными фонарями. «Я не могу его найти», — шепнула та, другая я, стоящая там. И сейчас, в тёплом кабинете, я вдруг поняла, что если пойду туда снова, то однажды не вернусь вовсе.

— Хорошо, — сказала я. Голос звучал твёрже, чем я чувствовала себя, и эта твёрдость была единственной опорой, которая у меня осталась. — Я откажусь.

Лю Чен кивнул, взял кисть, обмакнул в тушь и начал писать на полоске бумаги странные, тяжёлые иероглифы — те, что не учат в обычных школах, те, что шепчут на похоронах, когда прощаются навсегда.

Позже, когда я осталась одна, я долго смотрела на сад. Теперь я видела его иначе: не как тихое место, где приятно сидеть с книгой, а как шрам на теле земли — глубокий, старый, но всё ещё живой. Пруд больше не казался мне зловещим, но я знала, что под спокойной водой спят старые тени, ждут своего часа.

И я поняла ещё одну вещь: Зенггуанг не просто избегал солнца. Он нёс в себе память о той ночи. Его нелюбовь к свету была не слабостью — это была цена, которую он платил за то, что выжил.

А я… я чуть не повторила ту же ошибку. Чуть не потянула Диюй обратно в этот дом, думая, что смогу всё исправить одним шагом. Но теперь дверь закрыта. И пусть я не нашла его в мире мёртвых — я найду другим путём. Тем, что не требует расплаты чужими жизнями.

Ритуал был простым и в то же время невыносимо тяжёлым. Никаких громких слов, никаких сверкающих мечей. Только соль, можжевельник, жёлтая бумага с тяжёлыми иероглифами, вода, смешанная с каплей нашей крови.

Я повторила слова отказа, и каждое слово резало по живому, будто я отрезала часть себя:

— Я отказываюсь от права ступать на тропу Диюя. Я не зову тени. Я не открываю дверь. Пусть эта дорога будет закрыта для меня навсегда.

Бумага вспыхнула тусклым голубым светом, вода исчезла, а ларец с ключами был запечатан семью восковыми печатями.

И когда всё закончилось, дом вздохнул. Не громко, не торжественно — просто выдохнул, сбросив с плеч тяжесть, которую носил слишком долго. Тени ушли. Пруд снова стал просто прудом, отражая небо и облака. Птицы запели, будто и не замолкали вовсе.

А я стояла рядом с Лю Ченом и чувствовала, что дверь закрыта не только в Диюй. Она была закрыта и в моё собственное отчаяние. Я не нашла Зенггуанга этим путём. Но я найду другой путь. Путь, который не будет стоить дому его души.

Глава 22 Ярость, что стала бурей: когда небо почернело от её боли

Прошла осень, и наступила зима. Задули сильные ветры — они несли с собой не мороз, а сырость, пробирающуюся под кожу, в кости, в самые укромные уголки души. И хотя температура даже по ночам не опускалась сильно вниз, холод был злым, въедливым — он не сковывал льдом, а просачивался внутрь, выжимая тепло капля за каплей. Снег здесь был редкостью. Вместо него шёл дождь со снегом, ледяной град, похожий на осколки стёкол, что резали лицо при каждом шаге.

Я всё чаще оставалась в своей комнате, занимаясь какими‑то простыми, почти бессмысленными делами: перебирала ленты, штопала старую шаль, смотрела, как тени ползут по полу от дрожащего пламени свечи. Время будто замедлилось, и каждый день тянулся, как долгая ночь без луны.

Няня переехала полностью в старый дворец и почему‑то старалась избегать меня. При виде Лю Чена она хмурилась, поджимая губы, и ворчала что‑то совсем непонятное, отводя взгляд, будто боялась встретиться с ним глазами. Её отчуждение царапало, но я не спрашивала — слишком много было других, более тяжёлых мыслей.

Мы с Лю Ченом всё больше сближались. Не было дня, чтобы он ночевал в своих покоях. Он заботился обо мне так трогательно и так непринуждённо, словно делал это всю жизнь: знал, какой чай я хочу утром, когда мне хочется тишины, а когда — чтобы кто‑то просто посидел рядом. Он угадывал мои привычки и предпочтения, и от этого становилось одновременно тепло и горько. Однажды он принёс мне хурму — ярко‑оранжевый плод, тяжёлый и глянцевый, будто впитавший в себя последние лучи ушедшего лета.

Я не любила хурму. Но её любила Тянгоу.

Стоило мне взглянуть на этот плод, и в голове потемнело, будто кто‑то резко опустил занавес. Ведь всё, что он делал и приносил для меня, любила не я, Лана, а Тянгоу. И от этой мысли становилось холодно даже в тёплой комнате.

— Почему ты принёс мне хурму? — спросила я спокойно, не желая спугнуть змею в траве, но голос всё равно дрогнул.

Лю Чен замер, о чём‑то задумался, а потом улыбнулся — так легко, что на секунду все мои страхи показались нелепыми.

— В этом году она особенно сладкая. Попробуй.

— Я никогда не любила хурму…

— Да? Возможно, я перепутал тебя с Лю Бао.

В этот момент Лю Бао ворвался в комнату, как свежий ветер, всколыхнув пламя свечей и развеяв тяжёлую тишину. Он плюхнулся в кресло, тут же схватил плод и впился в него зубами, брызнув соком.

Я выдохнула, и напряжение, стянувшее грудь, понемногу отступило. Просто показалось. Или он и правда перепутал. Или… не хотел ранить.

Закончился особо промозглый февраль, и приближалось время родов. Мой живот был уже тяжёлым, будто в нём пряталась целая вселенная. Малыш шевелился, пинал меня под рёбра — иногда так сильно, что я невольно улыбалась, а иногда так настойчиво, что казалось, он пытается что‑то сказать.

Лю Бао уехал навестить родителей, и мы остались с Лю Ченом в особняке совсем одни, не считая слуг. Заблаговременно была найдена повитуха, хотя при этих мыслях Лиса смеялась надо мной, подсовывая картины, где я просто потужусь разок — и всё. Была найдена и кормилица на случай, если у меня не будет молока. Лисе это не нравилось: она подсовывала мне другие картины — как я кормлю малыша. Но я не отказывалась ни от повитухи, ни от кормилицы. Пусть будут. Лю Чену так спокойнее. Да и мне, признаться, тоже.

Однажды я пришла в кабинет Лю Чена. Его не было, и я решила подождать, коротая время за рисованием. Нашла бумагу, кисть и чернила, но не могла найти утяжелитель для бумаги. Стала искать, перебирая вещи на полках, и, случайно запнувшись о свою накидку, неловко тронула вазу. Ваза под моей рукой повернулась с тихим, едва слышным скрежетом. И вдруг часть стены бесшумно скользнула в сторону, открывая тайный проход.

Из темноты пахнуло сыростью и железом — запахом, который не спутать ни с чем: так пахнет забытое подземелье, где давно не ступала нога человека, но где всё ещё живёт старая боль. Я достала фонарь. Его слабый свет выхватил из тьмы каменные ступени, уходящие вниз, и железное кольцо в стене — будто здесь когда‑то держали цепь.

Я спускалась медленно, вжимая пальцы в шершавые стены, словно они могли удержать меня, если пол вдруг уйдёт из‑под ног. Подземелье оказалось не просто коридором, а целой сетью ходов, вырубленных в скале, с множеством комнат, похожих на камеры. Я толкала одну дверь за другой: пусто, пусто, снова пусто… И только в самом конце коридора одна из дверей была заперта. Я толкнула её с силой, и она со скрипом поддалась.

Воздух здесь был тяжёлым, будто пропитанным чужой болью, чужой виной, чужим отчаянием. В центре комнаты темнел постамент, а вдоль дальней стены тянулись кандалы. И там, прикованный к стене, стоял Лю Чен.

Мой Лю Чен — или тот, кто выглядел как он. Те же черты, та же упрямая складка у губ, те же глаза. Но сейчас в них не было ни усталости, ни спокойствия, ни той тихой силы, к которой я привыкла, — только пустота и безнадёжность, холодные и острые, как осколки льда.

— Кто ты? — спросила я, и голос дрожал, как натянутая струна, готовая вот‑вот порваться.

Он вскинул голову, и в его взгляде мелькнуло что‑то похожее на облегчение, тут же сменившееся горькой усмешкой.

— Я Лю Чен. Начальник управы. Выпусти меня, и я обещаю, что осыплю тебя благодатью.

Он попытался подняться на колени, но цепь, которой он был прикован, звякнула, и этот звук отозвался во мне ледяной дрожью. Схватив меня за складки плаща, он потянул вниз, и я не удержалась, тяжело осела на пол.

— А кто там? Вместо тебя? — прошептала я, уже зная ответ, но отчаянно надеясь, что ошибаюсь.

— Я не знаю его. У него белые волосы. Он высокий и сильный. И явно не человек.

«Дафэн», — подумала я, и мир под ногами зашатался. Целый год Дафэн притворялся другим. И я… я думала, что он просто человек, но он мог бы спасти и Зенггуанга. Мог бы, но, значит, не захотел. А может, и убил — чтобы убрать с дороги. Зачем? Зачем он так со мной?

Из соседней камеры послышался смех — тихий, вкрадчивый, но знакомый до боли, до тошноты, до слёз. Я вскочила и подбежала ко второй камере.

Я вскочила и подбежала ко второй камере. Там, в клетке из чёрного железа, сидел, ссутулившись, Мин Тау. Его халат был грязным, местами порванным, волосы всклокочены, будто он месяцами не прикасался к гребню. Но он скалился белыми зубами, и в этом оскале не было ни безумия, ни отчаяния — только ядовитая, торжествующая насмешка.

— Хорошо провёл тебя твой брат? — протянул он, склонив голову набок, словно разглядывал диковинную игрушку.

— Где Зенггуанг? Ты знаешь, где он? — голос мой звучал странно, будто принадлежал кому‑то другому — холодный, ломкий, как тонкий лёд.

Мин Тау засмеялся ещё громче, и смех его отдавался эхом в пустых камерах, царапая слух, как скрежет железа по камню.

— Да кто его знает. Наверное, мёртв. Я его ещё до портальной комнаты вырубил, оттащил в костяную яму. И занял его место. Ха‑ха! Это со мной ты миловалась в клетке, и мне отдавалась с таким пылом! И ребёночек мой, ха‑ха. Отпусти меня, ведьма. Всё‑таки мы муж и жена по мирским законам.

Время остановилось. Секунды растянулись в вечность, а потом рассыпались на острые осколки, вонзаясь в сознание. Я больше не могла мыслить, не могла воспринимать реальность — перед глазами всё поплыло, мир стал серым, плоским, лишённым красок.

Лисица во мне заскулила от боли — тонко, жалобно, как щенок, которого ударили без причины. А чёрная псина, та, что дремала в самой глубине, прорвала моё сознание и явилась наружу чёрным облаком, густым и тяжёлым, как грозовая туча. Она не хотела слов, не хотела объяснений. Она хотела убивать. Хотела стереть с лица земли всё, что причинило боль. Хотела не оставить в живых никого, кто посмеет стоять между мной и правдой.

Руки налились тяжестью, пальцы искривились, ногти вытянулись в острые когти. По коже пробежали тёмные всполохи — будто сама тьма стекала по венам, собираясь в кулаки. Клетка из чёрного железа затрещала, металл застонал под напором силы, которая рвалась наружу, не разбирая дороги.

— Лжёшь! — выкрикнула я, и голос уже не был моим: в нём слышался рык, скрежет, звериная ярость. — Ты лжёшь! Это был он, Зенггуанг! Я бы сразу увидела твою фальш и вероломную натуру!

Мин Тау вдруг перестал смеяться. В его взгляде мелькнуло что‑то похожее на испуг — мгновенное, едва уловимое, тут же спрятанное за новой насмешливой гримасой.

— А что, если правда? — прошептал он, наклоняясь вперёд, упираясь руками в прутья. — Ты забыла Тянгоу? Я веками ношу чужую кожу! Что, если он мёртв, а ты всё это время была со мной? Что, если каждый твой вздох, каждое твоё слово, каждый удар твоего сердца принадлежали мне?

Я стояла, и мир вокруг трещал по швам. Слова Мин Тау впивались в сознание, как осколки стекла, а чёрная псина внутри взвыла — не жалобно, не по‑звериному, а так, будто сама земля стонала от боли. И она взяла верх.

Лисица, моя светлая, хитрая, осторожная лисица, съёжилась и исчезла в тени, будто поняла: сейчас не время для уловок. А чёрная псина выросла, поглотив моё тело, мою память, мои страхи. Я перестала быть Ланой. Перестала быть Тянгоу. Я стала бурей.

Я взметнулась вверх, разрывая каменные своды подземелья, как тонкую ткань. Камни летели во все стороны, пыль взвилась столбом, и даже клетка из чёрного железа рассыпалась в пепел, едва коснувшись этой тьмы. Мин Тау успел только раскрыть рот, чтобы выкрикнуть что‑то ещё — и тут же исчез в вихре теней.

А потом я поднялась над городом. Огромная, тёмная, сотканная из ярости и горя, с крыльями, что затмевали солнце. И я кричала — не голосом, а самой сутью разрушения.

Город не выдержал. Дома рушились, как карточные домики, под ударами невидимых когтей. Крыши срывало ветром, который рождался из моего дыхания. Стены трескались и падали, пыль поднималась до самых небес, смешиваясь с дымом.

Огонь вспыхивал повсюду. Пламя лизало балки, пожирало соломенные крыши, растекалось по улицам, как живая река. Люди бежали, кричали, хватали детей, пытались спрятаться в узких переулках, но тьма находила их везде. Кто‑то падал, сбитый с ног порывом ветра, кто‑то застывал, ослеплённый чернотой, что стекала с моих крыльев.

Крики сливались в один сплошной стон города, который умирал у меня на глазах — и который я сама убивала. Я видела лица: перепуганные, заплаканные, искажённые болью. Видела, как мать прижимает к себе малыша, закрывая его собой, как старик тянет руку к небу, будто моля о пощаде. И всё равно не могла остановиться. Чёрная псина не знала жалости. Она знала только боль — и хотела, чтобы весь мир почувствовал её так же остро, как я.

Но среди этого хаоса было одно место, которое не тронула буря. Старое поместье Зенггуанга стояло, словно остров в бушующем море. Его стены не дрогнули, не почернели, не покрылись трещинами.

И когда последний дом рухнул, когда дым закрыл небо, а крики стали тише, чёрная псина наконец выдохлась. Ярость не может гореть вечно — она сжигает саму себя. И тьма начала оседать, превращаясь в тяжёлый, липкий туман.

Я почувствовала, как силы уходят, как когти втягиваются, как крылья тяжелеют и становятся просто руками. Боль вернулась — острая, настоящая, разрывающая грудь. И вместе с ней пришла ясность.

Что я наделала…

Город лежал в руинах. Повсюду тлели угли, поднимая к небу тонкие струйки дыма. На улицах лежали раненые, кто‑то тихо стонал, кто‑то уже не шевелился. Воздух был пропитан гарью, кровью и отчаянием.

Я посмотрела на поместье Зенггуанга — на единственное место, которое уцелело. Оно казалось насмешкой судьбы: островок покоя среди моря разрушения. Но я не могла туда вернуться. Не сейчас. Не после того, что сделала.

Чёрная псина тихо зарычала где‑то в глубине, но теперь это был не призыв к новой бойне, а скорее предупреждение: «Не оглядывайся. Беги».

И я побежала. Вернее, полетела — но уже не как чудовище, а как измученное, раненое существо, которое ищет место, где можно спрятаться от самого себя. Я рванулась прочь, к горам, чьи острые пики вонзались в небо, будто хотели проткнуть эту чёрную пелену.

Ветер бил в лицо, холодный и резкий, выжигая слёзы, которые наконец прорвались наружу. С каждым взмахом крыльев город становился всё меньше, пока не превратился в тёмное пятно на земле, окружённое кольцом дыма.

Сознание оставило меня, и я провалилась в беспамятство — не в мягкую тьму, а в ледяную пропасть, где не было ни времени, ни имён, ни даже собственного «я». Там, в этой пустоте, ещё долго металась чёрная псина, глухо рыча на тишину, будто не могла поверить, что буря наконец стихла.

Очнулась я от боли — она не просто раздирала тело, она будто перекраивала каждую клеточку заново, заставляя заново учиться быть человеком. Боль была такой острой, такой всеобъемлющей, что даже дышать казалось преступлением против собственного тела. Мои глаза застилало кровавое марево гнева — оно не рассеивалось, не становилось воспоминанием, оно жило во мне, как тлеющие угли, готовые вспыхнуть от одного вздоха.

Я почувствовала движение рядом — не резкое, не пугающее, а осторожное, почти крадущееся. Чьи‑то руки аккуратно подняли меня, будто я была не женщиной, а осколком древнего зеркала, который может рассыпаться от любого неверного касания. Сквозь боль, сквозь пелену беспамятства я приоткрыла глаза и увидела лицо своего брата. Ненавистное и любимое одновременно — в нём смешались все мои обиды и вся моя привязанность, всё, что я хотела забыть, и всё, что боялась потерять.

Я молчала. У меня не было сил говорить — даже мысль казалась слишком тяжёлой, чтобы её удержать. Но псина во мне встрепенулась, глухо зарычала, царапая рёбра когтями изнутри, будто хотела вырваться и броситься на того, кто посмел прикоснуться ко мне.

— Тихо, тихо, — шептал Дафэн, и голос его звучал непривычно мягко, почти умоляюще, совсем не так, как он говорил раньше. — Я дам твоей ярости утолить голод. Ещё придёт время, и ты убьёшь меня. А сейчас просто позволь позаботиться о тебе.

Эти слова ударили сильнее любой пощёчины. В них было столько горечи, столько обречённости, что на миг ярость внутри меня запнулась, будто споткнулась о правду, которую не хотела слышать.

Я закрыла глаза, чувствуя, как он спускается вниз. Потом он скинул с меня остатки одежды — и я вдруг ощутила тёплую воду, обволакивающую тело, как мягкое одеяло. Каждая клеточка застонала от облегчения, и этот стон был почти рыданием — не от радости, а от того, что боль наконец нашла выход.

Дафэн стал неторопливо мыть меня — так, как, наверное, мать моет ребёнка, потерявшегося в бурю и вернувшегося домой в лохмотьях. Его движения были бережными, почти механическими, будто он боялся, что любое лишнее усилие заставит меня рассыпаться.

И тут память прорвалась сквозь кровавую пелену — резко, безжалостно, как лезвие. Я вспомнила про ребёнка. Рука сама собой метнулась вниз, к животу, ощупывая его, словно пытаясь нащупать то, что должно было быть там. Он был мягким, тёплым… и пустым.

— Ребёнок, ребёнок… — зашептала я, голос ломался, рассыпался на отдельные звуки, не складываясь в слова. — Где? Когда я родила?

Я рванулась вперёд, пытаясь вырваться из его рук, но тело не слушалось — оно было чужим, изломанным, не желающим подчиняться.

— Прости, — тихо сказал Дафэн. Его голос вдруг стал твёрже, будто он готовился к удару. — Его нет. Я нашёл тебя, когда ты уже родила. Но не нашёл ребёнка.

Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец — и не было ни всплеска, ни эха, только бесконечное, звенящее падение.

— Где? Где он? — шептала я исступлённо, снова и снова ощупывая живот, будто надеялась, что это ошибка, что реальность просто пошутила со мной злую шутку.

Я вырвалась из рук Дафэна, но тут же почувствовала, как земля уходит из‑под ног, как тьма снова накрывает меня тяжёлым плащом. Сознание покидало меня, но прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, я успела увидеть, как Дафэн ловит меня, не давая упасть, и в его глазах мелькнуло что‑то такое, чего я никогда раньше не замечала — не торжество, не злорадство, а глубокая, почти невыносимая усталость, будто он нёс на плечах не только моё тело, но и всю ту бурю, что я обрушила на мир.

— Я отнесу тебя домой Тянгоу. В храм Нювы.

Глава 23 Путь силы под взглядом ночи

Зенггуанг пришёл в себя от холода — тот пробирался под кожу, будто хотел добраться до самой кости. Он лежал на каменном полу пещеры: твёрдом, шершавом, пахнущем сыростью и древностью.

В первое мгновение он не мог вспомнить, где он и кто он. В голове стоял густой туман, перед глазами плясали тёмные пятна. А потом память вернулась — резко, болезненно, как удар хлыста: Тянгоу… Затерянные земли… Портальная комната… Клетка…

Он с трудом повернул голову — и мир тут же качнулся, грозя снова утянуть его в беспамятство. Рядом валялась клетка — не просто сломанная, а будто разорванная изнутри. Металл смялся, прутья выгнулись, словно их рвали когтями в ярости, не знающей предела. От клетки остался лишь кусок рваного железа — бесформенный, изуродованный, как свидетельство чего‑то чудовищного.

А Тянгоу исчезла.

Он шептал её имя в темноте, потом звал во весь голос, обдирая горло. При мысли, что она мертва, всё внутри сжалось, и даже боль отступила на миг, уступая место глухому, тяжёлому страху. Куда её унесло? Что с ней сделали? Или она сама стала тем зверем, что разнёс клетку в клочья?

Зенггуанг попытался подняться, но тело не слушалось. Руки дрожали, ноги казались чужими, налитыми свинцом. Каждый вдох отдавался в груди колючей болью. Голод терзал его изнутри, а жажда жгла горло, будто он целую вечность глотал раскалённый пепел.

В темноте что‑то шевельнулось. Сначала он подумал, что это игра теней, обман измученного разума. Но потом из мрака выползла змея — длинная, тонкая, с чешуёй, отливавшей тусклым серебром. Она ползла медленно, будто знала, что добыча уже не убежит.

Зенггуанг смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни страха, ни отвращения — только холодная необходимость. Он не мог позволить себе умереть здесь, в этой сырой пещере, не узнав, что случилось с Тянгоу.

Собрав остатки сил, он рванулся вперёд — не грациозно, не стремительно, а тяжело, неуклюже, как раненый зверь. Пальцы сомкнулись на теле змеи, сжали её так сильно, что она забилась, извиваясь, пытаясь вырваться. Он подтянул её к себе, чувствуя, как скользкая чешуя царапает кожу, и, не раздумывая, ударил её головой о камень.

Тихий хруст прозвучал в пещере неожиданно громко. Змея обмякла, и снова воцарилась тишина — тяжёлая, густая, пропитанная запахом крови и сырости.

Зенггуанг замер, тяжело дыша. Руки тряслись, перед глазами плыли круги, но он заставил себя сесть и прислониться спиной к холодному камню. Он знал: змеиного мяса хватит ненадолго. Оно заглушит голод, но не вернёт сил. Ему нужно было выбраться отсюда. Нужно было найти Тянгоу — даже если для этого придётся ползти по этим пещерам, цепляясь за камни, пока пальцы не сотрутся в кровь.

Он закрыл глаза, собираясь с силами, и прошептал в темноту, будто надеясь, что кто‑то услышит:

— Я найду тебя, Тянгоу. Что бы ни случилось — я найду.

Зенггуанг выполз из пещеры на четвереньках, будто заново учился быть человеком. Камни царапали ладони, колени ныли, но он не обращал внимания — главное было выбраться, увидеть небо, понять, где он.

Первые солнечные лучи ударили по коже, как раскалённые иглы. Он вскрикнул, инстинктивно закрывая лицо, и тут же отпрянул назад, в спасительную темноту.

Проклятие работало без жалости: даже слабый дневной свет причинял адскую боль, будто по венам текла расплавленная медь. Зенггуанг прижался спиной к холодному камню, тяжело дыша, пока перед глазами не перестали плясать огненные круги. Он стиснул зубы, чувствуя, как по щекам катятся капли пота, смешанные с кровью от мелких порезов.

«Днём мне не пройти», — понял он, и эта мысль обожгла хуже солнца. Значит, придётся ждать ночи.

Отойдя чуть глубже в сумрак, он ощупал землю и вдруг почувствовал под рукой что‑то твёрдое, обтянутое тканью. Схватив находку, он пополз обратно к полосе света — разглядеть.

Это была коробочка с цветком ночи — его спасением от проклятия.

Значит, Тянгоу вышла из пещеры… Или её вынесли, мрачно подумал он. Мысль о том, что она могла его бросить, даже не возникала: доверие к ней было слишком сильным, почти нерушимым.

Ему оставалось найти лишь три ингредиента, чтобы сварить зелье и убрать из своей крови Диюй.

Когда тьма наконец накрыла горы, он снова выбрался наружу. Лунный свет казался холодным, почти ласковым по сравнению с дневным пламенем.

Он шёл, иногда падал, снова поднимался, а когда ноги отказывались держать — полз. Каждый шаг давался с трудом, но он упрямо двигался вперёд, будто сам воздух подталкивал его к свободе.

Недалеко от пещеры он нашёл ручей — тонкую серебряную ленту, петлявшую между камней. Зенггуанг рухнул на колени у самой кромки воды, зачерпнул дрожащими руками и припал к ней, жадно глотая.

Вода была ледяной, кристально чистой, с едва уловимым привкусом горных трав. Он пил, пока не закружилась голова, пока не почувствовал, как жизнь медленно возвращается в измученное тело.

Рядом на низком кустарнике темнели ягоды — мелкие, терпкие, но сочные. Он сорвал несколько, положил в рот — терпкость обожгла язык, зато сразу прибавилось сил. Он съел ещё, не разбирая вкуса: тело требовало хоть какой‑то подпитки.

Внезапно совсем рядом раздался рык.

Низкий, утробный, полный первобытной угрозы. Звук прокатился по склону, эхом отразившись от скал, и Зенггуанг застыл, будто превратился в камень. Он медленно повернул голову в сторону звука. В лунном свете мелькнула тень — крупная, гибкая, с горящими глазами. Хищник. И он явно почуял добычу.

Зенггуанг не стал испытывать судьбу. Он отполз назад, к пещере, стараясь не делать резких движений, не привлекать внимания. Сердце колотилось где‑то у горла, но он двигался плавно, по сантиметру, пока не добрался до спасительного проёма. Ещё мгновение — и он снова оказался в темноте, прижимаясь к стене и прислушиваясь.

Рык повторился, на этот раз ближе. Зенггуанг понял: зверь кружит вокруг входа, чует, что добыча рядом.

Он сел, подтянув колени к груди, и обхватил их руками. Холод камня больше не казался неприятным — он был напоминанием, что он жив. Что он всё ещё здесь. Что он не сдался.

«Я выберусь, — прошептал он в темноту, словно бросая вызов и проклятию, и хищнику, и самой судьбе. — Я найду тебя, Тянгоу. Даже если придётся ползти по ночам и прятаться от солнца, даже если каждый шаг будет стоить мне крови. Я найду».

Когда он очнулся в следующий раз, на небо уже наползал новый закат — багровый, тяжёлый, будто сам воздух налился кровью. Зенггуанг чувствовал себя намного лучше: тело по-прежнему было деревянным и слабым, но наконец-то слушалось. Каждый вдох давался без прежней колючей боли, а дрожь в пальцах почти улеглась.

Он решил вернуться в пещеру с клетками — поискать что-нибудь полезное, пока на Запретные земли окончательно не опустится тьма. В этот раз он шёл, не падая, крепко сжимая в руках палку и помня о змее. В груди тихо теплился маленький светлячок — крошечный огонёк силы, разгонявший бездонную тьму вокруг. Он был слаб, едва заметный, но сам факт, что он смог его создать, придавал уверенности.

Подойдя к клетке, Зенггуанг вцепился в один из прутьев и рванул. Металл поддался с противным скрежетом. Прут был из чёрного железа — и это многое объясняло. Духовные звери в Запретных землях боялись чёрного железа как огня. Как и Тянгоу. А значит, она не могла выбраться сама. Её кто-то унёс. Эта мысль кольнула где-то под рёбрами, но он загнал её вглубь — сейчас нужно было выжить, а не терзаться догадками.

Выломав прут длиной с локоть, он сел на землю и принялся точить его о камни. Получалось плохо: металл царапал камень, но острие выходило кривым и неровным. «Нужна вода, — думал он, стискивая зубы. — Вода, камень и ещё песок… Вроде я читал об этом когда-то». Он вспомнил старую легенду о мастерах, которые закаляли сталь в горных ручьях, и от этой мысли в груди шевельнулось что-то похожее на надежду.

Зенггуанг хотел сделать себе копьё — приладить железный наконечник к крепкому шесту. Он поискал верёвку или тряпки, но всё, что попадалось под руку, было гнилым и ветхим, рассыпалось в пальцах, словно труха. Тогда он оторвал снизу штанины — получились две недлинные полосы. Так себе крепление, но другого не было.

Потом он обшарил все углы пещеры, шаг за шагом прощупывая каждый тёмный закуток. В дальнем углу нашлось старое кострище — кучка почерневших углей, давно остывших, но ещё хранивших запах дыма. Рядом валялся перевёрнутый закопчённый котелок с мятым боком. Кривой нож, без рукоятки, а чуть дальше, наполовину засыпанный мелким щебнем, лежал «Яшмовый поршень пламени» — или, как называли его в простонародье, огненный поршень для зажигания огня.

Эта находка особенно порадовала Зенггуанга. Он поднял поршень, ощутил приятную тяжесть и гладкость яшмовой вставки. Теперь он сможет разжечь костёр даже в сырость, приготовить горячую пищу, отогнать тьму и хищников. В его нынешнем положении это было почти сокровищем.

Он подошёл к выходу из пещеры, вглядываясь в сумерки: ночь уже вступала в свои права, и тени становились длиннее. У знакомого ручья он остановился, жадно напился ледяной воды, набрал в пригоршню тёмных ягод и, не разбирая вкуса, проглотил их. Потом острым концом палки перерубил тонкое деревце и принялся мастерить копьё.

Нашёл сухой бамбук и, вставив палку в сочленения, приладил железный наконечник. Всё это он стянул полосками ткани, молясь, чтобы ненадёжное крепление выдержало хотя бы один удар. Пусть это было совсем хлипкое оружие, но всё же лучше, чем ничего.

Зенггуанг поднял копьё, проверил баланс, сжал древко так, что побелели костяшки. В груди снова шевельнулся светлячок силы — теперь чуть ярче. Он глубоко вдохнул ночной воздух, пахнущий мокрой землёй и далёкой грозой, и шагнул вперёд, туда, где его ждали тьма, звери и долгий путь.

Ночь легла на горы тяжёлым плащом, и именно в этой тьме духовный вепрь чувствовал себя хозяином. Его рык, который Зенггуанг слышал днём раньше, теперь прокатился по склону с новой силой — будто сама земля застонала под его тяжестью.

Зенггуанг замер, вжимаясь в тень скалы. В руках он сжимал самодельное копьё: бамбуковое древко, железный наконечник, стянутый полосками ткани. Хлипкое, ненадёжное — но единственное, что у него было.

Вепрь вышел из темноты не спеша, будто давая жертве время осознать неизбежность. Он был огромен: плечи — как валуны, шкура — чёрная, лоснящаяся от влаги, а бивни, изогнутые и острые, не просто белели в лунном свете — они светились. Тонкое, холодное сияние струилось вдоль их изгибов, будто внутри бивней текла застывшая молния. От этого света даже воздух вокруг зверя казался гуще, плотнее, словно тьма цеплялась за него, не в силах разойтись.

«Только один удар, — повторял про себя Зенггуанг, будто заклинание. — Только один шанс».

Вепрь рванулся вперёд, и земля дрогнула под его копытами. Зенггуанг метнулся в сторону, уводя зверя от узкой расщелины, где бы тот его просто раздавил. Копьё взметнулось и вонзилось в бок вепря — но бамбук не выдержал удара. Древко треснуло с сухим щелчком, наконечник соскользнул по толстой шкуре, лишь оцарапав зверя. Вепрь взвизгнул — не от боли, а от ярости, — и крутанулся, целясь светящимися бивнями.

Один из бивней скользнул по плечу Зенггуанга, разрывая кожу. Он отлетел к камню, чувствуя, как тёплая кровь стекает по руке, но не дал себе упасть. Боль вспыхнула, но тут же утонула в чём-то большем — в холодной ясности, которая приходит, когда понимаешь, что отступать некуда.

Вепрь снова бросился, и на этот раз Зенггуанг не пытался уклониться. Он шагнул навстречу, прямо под удар, и в тот миг, когда зверь уже готов был снести его с лица земли, выпустил свет. Не тонкую нить, не осторожный огонёк — а плотную, горячую волну, которая ударила в морду вепря, ослепляя, обжигая, заставляя его замереть на долю мгновения. Этого хватило.

Схватив обломок копья, Зенггуанг вонзил его туда, где биение сердца зверя было громче всего, — в грудь, под рёбра. Вепрь захрипел, попятился, но свет не отпускал его, держал, как невидимые цепи. Ещё один удар, резкий и точный, и зверь рухнул, сотрясая землю в последний раз. Сияние на бивнях померкло, будто угасающие угли, и тьма снова стала просто тьмой.

Тишина накрыла склон, густая и странная после этого грохота. Зенггуанг опустился на колени, тяжело дыша. Плечо горело, кровь текла, но он не позволял себе потерять сознание. Времени на слабость не было.

Он достал нож — простой, почти тупой, но достаточно острый для этой работы. Сначала сердце: тяжёлое, тёмное, пульсирующее даже после смерти. Потом печень — гладкая, плотная, будто впитавшая в себя всю силу зверя. Он нарезал мясо крупными кусками, стараясь не думать о том, как дрожат руки. Каждый кусок заворачивал в широкие листья лопуха — грубо, но надёжно. Пусть мясо не испортится до того, как он доберётся до пещеры.

Обратно он шёл, прижимая свёрток к груди, а плечо ныло так, что каждый шаг отзывался в висках. В пещере он развёл огонь с помощью «Яшмового поршня пламени» — резкий удар, тлеющий трут, и вот уже пламя лижет стенки закопчённого котелка. Вода закипала долго, но он ждал, не сводя глаз с огня. Когда куски мяса опустились в кипяток, запах стал густым, мясным, почти чужим в этой каменной тишине.

Он ел медленно, почти не чувствуя вкуса, но с каждым глотком ощущал, как сила вепря входит в него. Она не была тихой и спокойной — она рвалась внутри, грубая, звериная, будто в его жилах начинала течь не кровь, а сама дикая мощь.

С каждым куском желудок будто наливался тяжестью и жаром, и эта тяжесть не давила — она собирала его заново, скрепляла разорванные мышцы, остужала боль в плече, не убирая её совсем, а делая терпимой, превращая в знак того, что он жив. Сила зверя не становилась частью его памяти или мыслей — она была в теле: в твёрдости шага, в том, как крепче сжимались пальцы, как яснее становился взгляд.

Когда котелок опустел, он откинулся к стене, прикрыл глаза и прошептал в темноту:

— Я ещё иду, Тянгоу. Ещё иду.

Пара дней спустя

Солнце ещё не село, но небо уже налилось густой синевой, будто собиралось вот-вот пролиться тьмой. Зенггуанг сидел у входа в пещеру, прислушиваясь к новому ощущению в теле. Сила вепря не исчезла — она лежала где-то под рёбрами тяжёлым, спокойным теплом, как угли, что ещё тлеют под пеплом. Плечо ныло, но рана стянулась, кожа по краям стала твёрдой, будто её стянули невидимыми нитями.

Он перевёл взгляд на котелок, на свёрток с остатками мяса, на «Яшмовый поршень пламени», лежавший рядом, словно маленький якорь посреди хаоса. Три ингредиента. Без них зелье не сварить, а без зелья проклятие не снять. И без снятия проклятия он не сможет идти днём — а значит, не догонит того, кто унёс Тянгоу.

Слезу духа можно было добыть только на рассвете, и это было самое опасное. Но теперь у него была сила вепря — грубая, земная, будто помогавшая держать боль, не рассыпаться от неё. Он двинулся к каменному цветку на краю обрыва — туда, где на лепестке собиралась единственная капля, сотканная из тумана и света.

Когда небо начало сереть, Зенггуанг уже стоял на узкой тропе, вцепившись пальцами в камень. Кожа горела, как будто по ней водили раскалённым железом, но он не отводил взгляда от лепестка. Капля дрожала, прозрачная, с серебряными нитями внутри.

Из тумана поднялась призрачная змея — не из плоти, а из света и холода. Она ударила волной, и Зенггуанг почувствовал, как звериная сила в нём вздыбилась, будто зверь внутри него зарычал в ответ. Он не стал прятаться от боли — он позволил ей смешаться с этой силой. Свет вырвался из него не чистой струёй, а чем-то смешанным — с тяжёлым, звериным оттенком.

Змея рассыпалась, как туман под солнцем. Капля упала ему на ладонь, холодная и тяжёлая. Он сжал её в кулаке, и на миг ему показалось, что он слышит шёпот: не слова, а скорее отголосок чьего-то дыхания. Тянгоу? Или просто ветер? Он не знал. Но он знал, что это знак — он на верном пути.

Корень следовало искать там, где тень была старше камня. В ущелье, где даже лунный свет казался чужим, где скалы сходились, как челюсти. Здесь жил теневой барс — зверь, сотканный из самой тьмы.

Зенггуанг не стал подкрадываться. Он вошёл прямо, зная, что барс его уже чует. Тень сгустилась вокруг, воздух стал вязким, будто пропитанным холодом. Барс метнулся — чёрная молния. Зенггуанг встретил его не только светом, но и тяжестью звериной силы: он шагнул вперёд, принимая удар, и свет ударил из него, как раскалённый клинок.

Барс взвыл — и тьма вокруг него рассеялась на миг. Этого хватило, чтобы схватить корень, тонкий и серебристый, будто сплетённый из лунных нитей. Он вырвал его вместе с комком земли и тут же отпрыгнул. Барс снова бросился, но теперь свет Зенггуанга был не просто щитом — он стал стеной, тяжёлой и неумолимой. Зверь врезался в неё и отлетел, оглушённый.

«Я не твоя добыча», — прошептал Зенггуанг, сжимая корень. Тот отозвался в руке лёгким теплом, будто признал нового хозяина.

Коготь нужно было добыть у самого большого и страшного — того, кто жил в сердце Запретных земель и кого даже духовные твари обходили стороной. Зенггуанг шёл туда, зная, что это будет не просто бой, а испытание всей его силы — и света, и зверя внутри.

Чудовище вышло из темноты, как сама земля встала против него. Его тело было покрыто наростами, похожими на сталактиты, а когти оставляли борозды в камне. Один его шаг заставлял землю дрожать.

Первая атака отбросила Зенггуанга, но звериная сила помогла ему удержаться на ногах. Он не пытался быть быстрее или хитрее. Он шагнул навстречу и выпустил свет — не как оружие, а как волну, в которую вложил и свою волю, и тяжесть зверя, и память о Тянгоу.

Свет ударил в чудовище, и тьма, из которой оно состояло, начала трескаться, как лёд под солнцем. Зверь взвыл, и этот звук был таким, будто кричала сама земля. Наконец, он рухнул, и тьма рассеялась.

Зенггуанг подошёл и одним точным движением вырвал коготь — не трофей, а доказательство, что он смог.

Он стоял над поверженным чудовищем, тяжело дыша. В одной руке — коготь, в другой — корень, в кармане — слеза духа. Все три.

«Теперь я смогу», — прошептал он, и голос прозвучал твёрже, чем раньше. Не торжествующе, не радостно — просто как факт. Как обещание, которое он дал себе и Тянгоу.

Он повернулся и пошёл обратно к пещере. Ночь была длинной, но у него теперь было всё, чтобы сварить зелье.

Зенггуанг развёл костёр, и пламя, послушное удару «Яшмового поршня пламени», жадно лизнуло сухие ветки. Он поставил кособокий котелок на огонь и налил в него воду из ручья — чистую, ледяную, будто хранившую в себе холод горных вершин. Пока вода грелась, он разложил на плоском камне ингредиенты, словно раскладывал части собственной судьбы.

Сначала он растолок теневой цветок в мелкую кашицу — тот хрустел под лезвием ножа, источая горьковатый, пряный запах, от которого слегка кружилась голова. Когда вода в котелке забурлила, он бросил кашицу внутрь. Жидкость тут же потемнела, окрасившись в густой, почти чернильный оттенок, и над поверхностью поднялся лёгкий пар, в котором мелькали едва уловимые тени — будто обрывки забытых снов.

Настала очередь корня. Его следовало порезать на мелкие кусочки, и Зенггуанг делал это с особой тщательностью, чувствуя, как серебристый срез чуть светится в полумраке, будто в нём теплилась своя, чужая жизнь.

По рецепту, когда вода станет фиолетовой, нужно было бросить кусочки внутрь. Но цвет менялся иначе: едва первый ломтик коснулся жидкости, оттенок поплыл, перетекая из фиолетового в глубокий пурпурный, а потом вдруг стал почти молочным, словно в зелье влили густое молоко ночи.

Зенггуанг замер на миг, всматриваясь в странную перемену, но времени на раздумья не было. Кончиком ножа он снял тонкую стружку с когтя ночного зверя — та была тёмной, почти чёрной, с прожилками, похожими на застывшие молнии.

Он бросил стружку в котелок. Жидкость отозвалась тихим шипением, будто зелье само противилось этому ингредиенту, и тут же потяжелела, стала вязкой, как смола.

Теперь нужно было убрать сильный огонь, оставив лишь чуть тлеющие угольки. Зенггуанг подтолкнул поленья, гася яркое пламя, и стал ждать, всматриваясь в котелок, где жидкость медленно меняла цвет. Наконец, вода окрасилась в глубокий, мерцающий зелёный — словно в ней отразилась вся зелень забытых лесов.

Он достал из мешочка слезу духа — каплю, холодную и тяжёлую, будто кусочек застывшего рассвета. Не колеблясь, бросил её в зелье. Жидкость на миг вспыхнула ослепительным светом, а затем резко потемнела, став почти чёрной, густой, как смола, смешанная с пеплом.

Не давая зелью остыть, Зенггуанг снял котелок с углей, крепко обхватил его тряпицей, чтобы не обжечься, и, стиснув зубы, выпил всё до последней капли.

Горький, металлический вкус ударил по языку, будто он проглотил осколки ночи. Едва зелье коснулось его внутренностей, по телу прокатилась волна холода — не того, что приходит с ветром, а глубокого, пробирающего до костей, будто сама тьма Диюя ожила внутри него.

Его выгнуло дугой, мышцы сжало судорогой так, что хрустнули суставы. Из горла вырвался не крик, а хрип — будто тьма пыталась вырваться наружу, царапая горло изнутри. Перед глазами вспыхивали картины: бесконечные уровни подземного царства, железные решётки, тени, шепчущие его имя, лица, которых он не помнил, но которые казались родными. Он чувствовал, как проклятие, годами жившее в нём, теперь не просто сопротивлялось — оно боролось, цеплялось за каждую клетку, не желая уходить.

Боль была не просто физической — она была памятью, тяжестью веков, грузом чужих грехов, которые, казалось, впились в его душу. Его трясло, пот смешивался с кровью из прокушенной губы, а из уголков глаз текли чёрные слёзы — не просто влага, а густая, маслянистая тьма, стекавшая по щекам, как жидкий уголь.

А потом тьма начала выходить. Она рвалась из него клубами чёрного дыма, выкручивая тело, заставляя его корчиться на камнях. Каждый выдох сопровождался облачком мрака, который тут же оседал на земле тяжёлой, липкой жижей. Он кричал, но голос тонул в этом чёрном вихре, и казалось, что сама пещера впитывает его боль.

Наконец, судороги начали стихать. Тьма, выжатая из него, растеклась вокруг тёмными лужами, густыми и неподвижными, будто застывающий дёготь. Мир померк, и Зенггуанг провалился в беспамятство.

Когда он очнулся, первое, что он почувствовал, — холод. Он лежал на боку, весь покрытый чёрной, вязкой жижей, которая уже начала подсыхать, стягивая кожу, словно маска из пепла. Голова гудела, во рту стоял металлический привкус, а тело казалось чужим — лёгким, будто из него вынули не только тьму, но и часть собственной тяжести.

Он с трудом сел, опираясь на дрожащую руку. Чёрная жижа осыпалась с него мелкими чешуйками. Он смотрел на свои ладони, на тёмные разводы, и не сразу поверил, что это наконец закончилось.

Собрав остатки сил, он поднялся и, шатаясь, побрёл к ручью. Вода встретила его ледяным спокойствием. Он опустился на колени у кромки, зачерпнул горсть и плеснул себе в лицо. Холод резанул по коже, смывая чёрную корку, и с каждым новым зачерпыванием он чувствовал, как возвращается ощущение собственного тела — не чужого, не захваченного тьмой, а его, настоящего.

Он тёр руки, лицо, шею, пока кожа не стала чистой, а вода вокруг не потемнела от смытой черноты. Потом он лёг животом на камни, опустил лицо прямо в поток и пил, пил жадно, будто хотел смыть из себя не только грязь, но и память о той боли.

Выбравшись на берег, он сел, прислонившись к тёплому камню, и посмотрел на небо, что окрасилось розовым. Вставало дневное светило, освещая мир и прогоняя сумрак. И впервые за долгое время дневной свет не жег кожу — он просто согревал.

«Я свободен», — прошептал он, и эти слова прозвучали не как торжество, а как тихое обещание. Теперь он мог идти дальше.

Глава 24 Нежнее шёлка, твёрже камня

Солнце ещё не поднялось над краем мира, но небо уже наливалось тревожным, пепельным светом.

Зенггуанг стоял на узкой тропе, где скалы сходились, как челюсти, и ветер стихал, будто боялся помешать тому, что должно было произойти.

Он почти не походил на того измученного человека, что когда‑то выползал из пещеры на четвереньках. Теперь в нём была тяжесть прожитых битв. Борода, густая и тёмная, скрывала черты лица, делая его похожим на духа гор — дикого, упрямого, чужого для любого города.

На теле едва держались обрывки одежды, больше похожие на боевые повязки, чем на ткань. На плече висела корзина из ротанга — простая, но крепкая, сплетённая в редкие минуты тишины.

В одной руке он держал копьё — теперь уже не хлипкое, а настоящее: прямое, с острым наконечником из чёрного железа, с обмоткой, которая не скользила даже в мокрой ладони.

В другой — меч, подобранный по дороге: клинок потемнел от времени, но сталь была доброй, честной, и в бою она не подводила.

Перед ним, перекрывая единственный проход из Запретных земель, стоял зверь, которого боялись даже духи. Его называли по‑разному: «Тот, кто глотает тропы», «Страж порога», «Камень с клыками». Он был не просто велик — он будто принадлежал самой земле: его бока напоминали скалы, покрытые мхом и шрамами, а из пасти торчали бивни, огромные, изогнутые, тяжёлые, будто отлитые из древней бронзы.

Он зарычал — и этот звук не был просто рёвом. Он был голосом гор, их гневом и памятью. Земля под ногами Зенггуанга дрогнула, мелкие камни посыпались вниз, в пропасть.

Зенггуанг не стал ждать. Он рванулся вперёд, не с криком, а с тихим, твёрдым выдохом, будто отдавая приказ самому себе. Копьё метнулось вперёд, целясь в щель между костяными пластинами на груди зверя. Тот дёрнулся, но наконечник скользнул по твёрдой броне и ушёл в сторону.

Зенггуанг тут же шагнул ближе, подставляя плечо, принимая тяжесть удара, и взмахнул мечом. Сталь лязгнула о кость, высекая искры, и зверь взвыл — не от боли, а от ярости, оттого, что кто‑то посмел встать у него на пути.

Они кружили по тропе, два существа, одинаково упрямые: одно — порождение земли, другое — порождение воли.

Каждый удар Зенггуанга был точным, без лишних движений. Он не пытался победить грубой силой — он искал брешь, щель, миг, когда зверь станет уязвим. И этот миг настал.

Когда зверь снова бросился вперёд, Зенггуанг не отскочил. Он шагнул навстречу, поднырнул под удар бивней и вонзил копьё туда, где под толстой бронёй билось сердце. На этот раз наконечник вошёл глубоко, и зверь замер, будто земля сама задержала дыхание. Ещё один взмах меча, резкий, как молния, и он рухнул, сотрясая скалы.

Тишина пришла не сразу. Она наползала медленно, вытесняя эхо битвы. Зенггуанг отступил на шаг, тяжело дыша, чувствуя, как по спине стекает пот, а в груди горит огонь, собранный из сотен шагов, из тысяч мгновений, когда он мог сдаться, но не сдался.

И тут он заметил: в приоткрытой пасти зверя, среди обломков клыков и запекшейся крови, что‑то тускло поблёскивало. Не золото, не камень — а нечто иное, холодное и древнее. Он подошёл ближе, осторожно, не веря до конца, и протянул руку. Пальцы сомкнулись на предмете, вытащили его.

Это был порталный камень. Небольшой, гладкий, будто отполированный веками. Он не светился, не гудел, не делал ничего особенного — но Зенггуанг знал, что это такое. Камень, который открывает путь. Камень, который стирает границы. Камень, который ведёт домой.

Значит, зверь не просто сторожил проход. Он был частью механизма, живой печатью, удерживавшей эти земли в изоляции. И теперь, когда печать сломана, путь был свободен.

Зенггуанг опустился на колени рядом с поверженным стражем. Не из уважения к врагу, а потому что ноги вдруг стали тяжёлыми. Он положил ладонь на холодный бок зверя — не для прощания, а чтобы почувствовать, что битва действительно окончена.

Встав, он посмотрел вперёд. Там, за спиной зверя, тропа расходилась, скалы расступались, и между ними открывался просвет — не просто проход, а дыра в пространстве, тонкая, мерцающая, похожая на трещину в зеркале. Сквозь неё пробивался свет, не солнечный, а иной — спокойный, ровный, будто там, по ту сторону, время текло иначе.

Путь из Запретных земель был открыт. Зенггуанг глубоко вдохнул, чувствуя, как холодный ветер касается лица, как тяжесть битвы медленно уходит, сменяясь чем‑то новым — не облегчением, а предвкушением. Впереди была неизвестность, но теперь она не пугала. Теперь она звала.

«Я иду, Тянгоу», — прошептал он, и слова прозвучали не как клятва, а как факт, такой же неизбежный, как рассвет.

Он шагнул к мерцающей трещине, сжимая рукоять меча, готовый ко всему, что ждало его по ту сторону.

Горы тянулись в небо, будто хотели проткнуть его вершинами. Зенггуанг шёл по узким тропам, где камни лежали так плотно, что казалось — это не природа, а чья‑то древняя кладка. Он не смотрел под ноги: он смотрел вверх.

Над ним горели звёзды — не просто огоньки, а знаки, по которым он прокладывал путь. В детстве старый мастер показывал ему, как читать небо: «Звёзды — это дороги тех, кто не боится идти в темноте. Они не кричат, не зовут, но если слушать их молча, они укажут, куда ступить». И теперь эти дороги вели его к городу — к тому месту, где, как он верил, можно было найти след Тянгоу.

Он шёл долго. Ночь то сжималась вокруг него, становясь густой и тяжёлой, то вдруг расступалась, открывая просветы рассветы.

И вдруг среди шороха ветра и скрипа камней он услышал звук, который не принадлежал горам. Плач. Тихий, прерывистый, будто кто‑то совсем маленький пытался сдержать слёзы, но не мог.

Зенггуанг замер. Он двинулся на звук, бесшумно, как тень, и вскоре увидел небольшую каменную чашу, окружённую валунами. В центре её, сжавшись в комок, лежал младенец, размахивая маленькими кулаками. Он был прикрыт светлой женской накодкой. А над ним, кружась, как тёмный вихрь, стоял леопард.

Он шагнул вперёд, громко, нарочно, чтобы отвлечь хищника. Леопард вскинул голову, и в этот миг Зенггуанг метнул копьё. Не чтобы убить — чтобы ранить, заставить отступить. Копьё вонзилось в бок зверя, не глубоко, но достаточно, чтобы он взвыл и отскочил, теряя свою зловещую плавность.

Меч уже был в руке. Зенггуанг не дал леопарду времени собраться. Он рванулся вперёд, закрывая собой ребёнка, и сталь встретила воздух с резким свистом. Леопард бросился снова, но теперь перед ним был не одинокий путник, а стена из воли и железа. Удар, ещё один — и зверь, почувствовав, что добыча стала опаснее, чем награда, метнулся в темноту, растворившись среди камней. Тишина накрыла каменную чашу. Только тонкий плач младенца, нарушал её.

Зенггуанг опустился на колени, осторожно, будто боялся, что любое резкое движение разрушит этот хрупкий мир. Он протянул руку, коснулся крошечного плеча, и вдруг всё внутри него будто перевернулось.

— Тише… тише, — прошептал он, и голос его дрогнул, впервые за долгие дни показавшись ему чужим. — Я здесь. Я пришёл.

Он поднял малыша на руки, прижал к груди, чувствуя, как маленькое сердце колотится, будто пытаясь вырваться. Ребёнок на миг замер, прислушиваясь к этому новому ритму, а потом уткнулся носом в его плечо и заснул.

В его маленьком кулачке было зажато что то, Зенгуанг, раскрыл ладонь и увидел что тот держится за край кисточки от нефритовой подвески. Он освободил ее и окаменел. Это была красная подвеска из невероятно редкого красного нефрита, и его рисунок повторял силуэт девятихвостой лисы. На конце была зеленая кисточка. Это нефрит который всегда был на поясе у Тянгоу. Неужели это ее ребенок? Здесь в горах? Что могло случится что ребенок оказался один? Надо спешить.

Он снял с себя корзину, вытащил барахло набив им накидку разорванную на две части. Одну что бы нести вещи, вторую, что бы положить под малыша. Положил ребенка в корзину и прикрыл тканью, двинулся в путь. Надо было найти хоть какое то жилье. Или деревню. Ребенку нужно молоко.

Вскоре тропа вывела их к маленькой хижине, прилепившейся к склону, будто она выросла из самой горы. Из трубы шёл тонкий дымок, а у порога, опираясь на посох, стоял старик. Его лицо было изрезано морщинами, как карта старых дорог, а в глазах светилось спокойствие, которое приходит только с годами. — Ну вот, — пробормотал старик, увидев их. — Я знал, что ты придёшь. Чувствовал, как горы шепчут. Он не удивился ни израненному путнику, ни младенцу на его руках. Просто распахнул дверь и махнул рукой: — Входите. Здесь тепло. И еда есть. Внутри было просто: очаг, несколько циновок, связки сушёных трав под потолком и запах козьего молока и хлеба. Старик усадил Зенггуанга у огня, дав тому кружку воды.

— Ты выглядишь так, будто прошёл через все девять кругов Диюя и обратно, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Почти, — кивнул Зенггуанг. Старик молча протянул ему простую одежду — грубую, из домотканой ткани, но чистую и тёплую. Зенггуанг принял её без слов. Потом старик достал рожок, наполненный свежим козьим молоком, и протянул Зенггуангу. — Для сына. -- Я нашел этого ребенка в горах. Его история скрыта от меня, -- возразил Зинггуанг. -- Но есть же способ проверить, да? -- возразил посмеиваясь старик. Зенггуанг задумался, способ действительно был. У всех предков семьи Цзын было на теле родимое пятно в форме цветка ириса. Ребенок проснулся и размахивая маленькими кулачками снова заплакал. -- Он хочет есть, -- кивнул на ребенка старик, -- скорее накорми. Потом проверишь.

Зенггуанг осторожно поднёс рожок к губам ребёнка. Тот сначала поморщился, потом прильнул, жадно глотая. Его глаза на миг стали спокойнее, а пальчики вцепились в край рожка, будто это была самая важная вещь в мире. А старик повернулся к Зенггуангу и тихо сказал: — Там, внизу есть деревня, — он махнул рукой в сторону горизонта, где небо уже серело, обещая рассвет. — Тропа идёт вдоль ручья, потом поднимается на перевал. Оттуда уже будет виден частокол. Но не спеши. Переночуйте сегодня здесь. Тебе следует привести себя в порядок, а не то тебя примут за злого духа.

Зенггуанг посмотрел на старика. В его словах было не просто указание дороги — в них была забота, редкая и оттого особенно ценная.

— Спасибо, — рассеянно проговорил он. Он сел у очага, чувствуя, как тепло медленно проникает в тело, как тяжесть дня оседает где‑то у ног, не исчезая совсем, но становясь терпимой. Рядом, перепеленутый лежал в корзине ребенок.

Поместье Зенгуанга

Няня сидела в рассохшемся кресле на кухне старого поместья Зенггуанга, склонившись над котлом, и размеренно помешивала варево деревянной лопаткой. В воздухе витал густой, пряный дух трав, смешанный с чем‑то едким, будто сама тьма пыталась просочиться сквозь пар. Время от времени она бросала короткие, колкие фразы в сторону плоского камня, в котором, казалось, были заключены звёзды — а вместе с ними и дух её покойного мужа, алхимика и зельевара.

Камень отвечал ворчливо, насмешливо, растягивая слова так, будто каждое стоило ему усилий. Впрочем, няня не уступала ему в язвительности — за долгие годы они выточили друг в друге эту привычку, как вода вытачивает камень, и теперь их перепалки звучали почти как ритуал.

— Ну, сколько ещё крутить эту дрянь? — пробурчал камень.

— Пока не уйдёт проклятый фон, — отрезала няня, не поднимая глаз. — Ты сам говорил: если оставить хоть каплю, куры начнут нести яйца с глазами.

— Да уж, твои курочки это нечто, все в тебя. Такие же страшные и хитрые.

— А кто их в том болоте кормил? Ты же и велел! Содержимое котла начало нагреваться, испуская странный, тонкий свист, похожий на шёпот ветра в пустых коридорах. Вдруг из мутных вод высунулась когтистая лапа, с хрустом ухватилась за край котла и попыталась выбраться.

Няня, даже не вздрогнув, резко ударила по ней лопаткой. Лапа с жалобным писком скрылась в булькающей жиже, оставив на поверхности лишь круги и редкие пузырьки.

— Долго ещё? — спросила старуха, поворачиваясь к камню.

— Сейчас прогреется, и отпустим. Это последняя?

— Да.

— Только ты могла додуматься избавлять кур от остаточного фона проклятья, вываривая его.

— Ты ж видел их! Какие это курицы? Словно выходцы из Запретных земель: клювы кривые, а в глазах — будто кто‑то чужой смотрит.

Внезапно камень замолчал. Тишина повисла в воздухе, тяжёлая и неестественно ровная, будто весь дом затаил дыхание. Няня бросила мешалку, та глухо стукнулась о край котла, и старуха быстро подошла к камню. Тот лежал на полке, тусклый, без единого проблеска, словно в нём погас внутренний огонь.

Она потрясла его, но он оставался безмолвным, холодным, будто мёртвым. Сердце старухи сжалось на миг — не от страха, а от привычной, старой тревоги: когда этот камень молчал, всегда случалось что‑то важное.

Но через минуту сияние внутри снова разгорелось — тонкие голубые нити вспыхнули, заструились, и камень заявил со смешком:

— Он идёт!

— Кто идёт, старая ты бестолочь? — рявкнула няня, хотя уже чувствовала, как по спине пробегает холодок.

— Хе‑хе. Мой будущий ученик с подарком. Тебе пора готовиться, ведьма!

— К чему, дубина?

— Приготовь самые лучшие покои и те что разбирала Тянгоу. И купи корову или козу, что ли...

— Совсем дурак? Тебя там заклинило?

Но старый алхимик больше не отвечал — только посмеивался внутри камня, и этот смех был до странного уверенным. Няня махнула на него рукой и демонстративно ничего не стала делать.

Но ночью она долго ворочалась, прислушиваясь к тишине дома, а утром вскочила ни свет ни заря, ещё до того, как первые петухи успели прокричать своё приветствие дню. Раздав слугам строгие, чёткие распоряжения, она накинула тёплый платок и побежала очень даже резво на базар за коровой.

Пусть её покойный муженёк и был скверного характера, вечно язвил и ворчал, но он никогда не врал. И если говорил покупать корову — значит, она пойдёт и купит.

Зенггуанг

Утром Зенггуанг, поблагодарив старика за ночлег и припасы, накинул корзину на спину и пошёл вниз по тропе. На нём была хоть и бедная, но чистая одежда — грубая ткань, выцветшая от солнца и ветра, но аккуратно заштопанная.

На ногах — настоящие сапоги: тяжёлые, с толстой подошвой, явно сработанные умелой рукой. Он был гладко выбрит, волосы заплетены в тугой хвост и спрятаны под широкую соломенную шляпу, скрывавшую лицо и от любопытных взглядов, и от слепящего солнца.

К обеду он уже дошёл до деревни. Она лежала в долине, будто притаившись между холмами, и казалась мирной, почти безмятежной — словно здесь не слышали ни о Запретных землях, ни о проклятиях, ни о чудовищах.

Девушки, и молодые, и постарше, завидев такого статного юношу — да ещё и с младенцем на руках, — провожали его мечтательными взглядами, перешёптывались, прикрывая рты ладонями.

Но только Гая не стала прятать любопытства. Она была в деревне самой дерзкой, самой бойкой — и уж точно своего не упустит. Не раздумывая, она подбежала к Зенггуангу и звонко спросила, не нужна ли ему помощь.

И мужчина не отказался. Голос его звучал ровно, без лишней теплоты, но и без холодности — так, будто он принимал эту помощь не как милость, а как часть пути. Он сказал, что ему нужно молоко, и спросил, можно ли продать старосте кое‑что из своих вещей в обмен на лошадь, телегу и козу.

Гая лишь хитро прищурилась, будто уже видела в этом деле свою выгоду. Сторговалась на комиссионных — и тут же, не теряя ни минуты, повела мужчину с ребёнком к дому старосты. А сама, довольная и оживлённая, пошла искать то, что просил незнакомец.

Через два часа Зенггуанг уже ехал по дороге, покрикивая на лошадь не грубо, а так, чтобы та чувствовала твёрдую руку. В телеге лежали припасы на дорогу, стояла более просторная корзина для младенца, укрытая мягким пледом.

Рядом сидела кормилица — женщина в годах, потерявшая мужа, а после и ребёнка. В её глазах была тихая печаль, но и готовность снова заботиться о ком‑то. Позади, привязанная к телеге, шла коза — спокойная, с умными глазами, будто понимавшая, что теперь она тоже часть этого пути. Для всего этого богатства Зенгуангу пришлось продать рога Золотого оленя из Запретных земель. Если бы продал бы в городе купил бы особняк. Но Зинггуанг был все равно доволен.

До следующей деревни следовало ехать полтора дня. Первую ночь они заночевали под телегой: Зенггуанг постелил на траву несколько слоёв ткани, уложил малыша, а сам сел рядом, прислушиваясь к тишине. Ветер шептал в траве, звёзды горели высоко и холодно, но здесь, рядом с этим крошечным дыханием, мир казался чуть менее враждебным.

Утром, когда первые лучи солнца коснулись холмов, Зенггуанг забрал младенца из рук кормилицы и пошёл мыть его к ручью. Вода была ледяной, прозрачной, будто вымытой самой весной. Он развернул пелёнки, и вдруг сердце его замерло.

На спинке малыша, чуть ниже лопаток, темнело родимое пятно — в форме цветка ириса. Точно такое же, как у него самого. Такое же, как было у его отца. И, как говорили в роду, у деда, и прадеда, и всех предков по мужской линии. Цветок, будто вытканный самой судьбой.

Зенггуанг почувствовал, как почва под ногами качнулась, словно земля на миг потеряла привычную твёрдость. Он склонился над малышом, всматриваясь в пухленькое лицо, пытаясь найти в нём черты Тянгоу или свои собственные. И находил: вот носик — точно её, резной и тонкий, будто вылепленный ветром. А брови — его, широкие, упрямые, обещающие, что этот ребёнок не будет прятаться от мира.

Судьба иногда играет с нами странные шутки, а воля небес поражает своей продуманностью.

— Боги благоволят мне! — прошептал Зенггуанг, прижимая к себе сына, -- я назову тебя Фенью.

Пальцы его слегка дрожали, но голос звучал твёрдо. Старик‑пастух был прав: крепость — не в том, чтобы стоять, как утёс, а в том, чтобы не уронить то, что тебе доверили.

Он поднял глаза к небу, где солнце уже поднималось над горизонтом, обещая новый день. Впереди лежала дорога, длинная и неспокойная. Но теперь у него была не только цель — у него были уже две причины идти дальше.

Поместье Зенггуанга.

Няня чувствовала: сегодня что‑то случится. Это предчувствие висело в воздухе, как перед грозой — тяжёлое, густое, не дающее спокойно дышать.

Несколько раз она выходила на дорогу и вглядывалась в шумные улицы, где уже начали разбирать мусор и строить новые дома. Казалось, сама город торопится жить, будто хотел успеть до того, как мир снова перевернётся.

Предчувствие не давало ей сидеть на месте, и она уже замучила слуг бесконечными проверками: то приказывала переставить мешки с крупой, то требовала заново вымести двор, то вдруг вспоминала, что занавески висят не так, как надо. Слуги переглядывались, вздыхали, но делали всё молча: знали — когда у няни вот так крутит душу, лучше не спорить.

Внезапно в ворота постучали — не робко, а уверенно, так, будто стучавший был хозяином, а не гостем. Няня вздрогнула, будто её толкнули в спину, и кинулась к дверям, распахивая их навстречу неизвестному. И замерла.

На пороге стоял молодой загорелый мужчина с младенцем на руках. Одежда на нём была простая, но добротная, шляпа лежала на коленях телеги, и солнце играло в тёмных прядях, собранных в хвост. Сначала она не узнала его. Слишком уж он изменился: в нём не осталось той юношеской неловкости, а вместо неё появилась твёрдость, будто каждый шаг теперь был продуман, а каждое движение — выверено.

Она окинула взглядом низкорослую лошадь, телегу и сидевшую на козлах незнакомую женщину — ту самую кормилицу, спокойную и молчаливую, с лицом, изрезанным тихой печалью. Потом взгляд её упал на козу, которая уже стянула какую‑то тряпку и теперь жевала её с сосредоточенным видом, будто это был самый важный обед в её жизни.

Снова посмотрела на мужчину — и тут он внезапно улыбнулся, показывая белые зубы, и в этой улыбке мелькнуло что‑то до боли знакомое. И она вспомнила.

— Зенггуанг… — прошептала она, и голос её дрогнул, хотя она всю жизнь училась не показывать слабости. — Ты вернулся.

Он кивнул, и в этом кивке не было ни торжества, ни бравады — только усталость и облегчение, будто он наконец дошёл до места, где можно опустить щит.

— Я вернулся, — тихо сказал он, крепче прижимая к себе малыша. — И я не один.

Няня шагнула вперёд, не думая, и вдруг схватила его за руку, будто боялась, что он сейчас растворится, как утренний туман. Потом перевела взгляд на младенца, и сердце её сжалось от нежности и тревоги одновременно. Крошечное лицо, пухлые щёчки, тёмные ресницы… А потом младенец открыл глаза и они были разного цвета. Один зеленый и втрой карий. Как у Тянгоу.

— Боги… — пробормотала она, прижимая ладонь к груди. — Он…

— Мой сын, — просто сказал Зенггуанг, и в этих словах прозвучала такая гордость, что даже воздух вокруг будто стал чище. — Сын мой и Тянгоу.

Няня молча протянула руки, и Зенггуанг без колебаний передал ей малыша. Она прижала его к себе, чувствуя, как бьётся крошечное сердце, и вдруг поняла: вот оно, то самое «что‑то», что должно было случиться. Не беда, не война, не проклятие — а начало чего‑то нового. То, ради чего стоило столько лет ворчать, командовать, не спать ночами и верить, что этот дом когда‑нибудь снова наполнится жизнью.

— Ну, чего стоите? — рявкнула она вдруг, оборачиваясь к слугам, которые уже столпились у ворот, вытягивая шеи от любопытства. — Телегу разгрузить, лошадь в стойло, козу… козу пока привяжите у сарая, чтоб ничего не сжевала. И живо! У нас теперь тут свои порядки.

Слуги бросились выполнять, а она, не выпуская малыша из рук, повернулась к Зенггуангу и тихо, так, чтобы слышал только он, сказала:

— Проклятый мужинек все знал. И ведь не сказал, стервец, а только хихикал как гиена. Ещё вчера бубнил что‑то про ученика и корову Я‑то думала, он опять чудит… А он, старый ворчун, судьбу читал.

Зенггуанг усмехнулся, и на миг в нём снова проглянул тот мальчишка, который когда‑то прятался от всех в проклятом павильоне.

И тут из дома донёсся знакомый ворчливый голос:

— Ну наконец‑то! А я уж думал, ты до зимы будешь по горам шастать!

Няня закатила глаза, но не смогла сдержать улыбки.

— Слышишь? Твой будущий учитель уже недоволен. Пойдём. Дом ждал тебя. И теперь у нас есть ради чего стоять. -- Няня, стой, где Тянгоу? -- схватил он за рукав няню. -- Пойдем, я тебе все расскажу. Бедная девочка. как она пережила все это...

Зенггуанг шагнул через порог, оглядываясь на телегу, на козу, на женщину, которая молча слезла с козел и теперь стояла, опустив голову, будто не зная, куда себя деть. Он махнул ей рукой:

— Иди сюда. Здесь тебе не будут чужие.

И когда все они — усталые, измученные дорогой, но живые — оказались под одной крышей, когда дверь закрылась, отсекая шум улицы, в доме вдруг стало тихо. Не пусто, а по‑хорошему тихо — так, как бывает, когда после бури наконец приходит покой.

Здесь начиналась новая глава. Не битва, не погоня, не проклятие. А семья. И этого было достаточно, чтобы снова поверить в свет.