Чёрная Амелия

Часть 1 Глава 1

«Не обстоятельства во власти наших судеб,

а мы подвластны обстоятельствам».

1999 год. Санкт- Петербург. Россия.

Северо-западный федеральный исследовательский медицинский центр имени Алмазова.

- Феликс Семёнович, дорогой… Как же так? Мы год ждём... Целый год. Я боюсь... Я очень боюсь, что не дождётся она. Не доживёт.

- Я всё понимаю, Любочка. Знаю, мы рискуем. Организм истощён. Болезнь прогрессирует. Гарантии на положительный исход ничтожно малы. Но они всё-таки есть. Операция нужна. И выход один: ждать и верить. Вы же сами всё прекрасно понимаете, моя хорошая, - он виновато опустил глаза и вытер лоб салфеткой. – Извините, Любочка, мне пора. Я позвоню вам на неделе. Сразу, как трансплантаты будут в Москве.

Люба вышла на улицу и присела на скамейку у цветущей сирени, благоухающей весенней свежестью и яркими воспоминаниями счастливого детства. Поникшими взглядом окинула пышный распустившийся куст с маленькими фиолетовыми цветочками. Закрыла глаза, медленно выдохнула. Легко и свободно. Наверное, впервые за долгие годы. Протянула руку и аккуратно сорвала ароматное соцветие.

Сколько ей пришлось всего пережить. Трудно представить, сложно поверить. Но она не сдалась. Боролась. Не зря боролась. Вот он их звёздный шанс. Шанс на спасение. Последний и такой важный. Словно луч света в тёмном царстве.

Улыбнулась, закрыла глаза, поднесла сирень к лицу и вдохнула её пленительный аромат.

Сразу вспомнила бабушку, такую родную и теплую. Её огромный деревенский сад, с цветущими по весне яблонями, во главе с королевой весны - сиренью.

Промелькнули, как вихрь, воспоминания.

Каждую весну мачеха Настасья уезжала на заработки и оставляла свою непутёвую падчерицу свекрови.

- Ох, бедовая девка, непутёвая. Вся в отца покойного. На кой чёрт он мне её оставил, на мученья мои? - твердила она каждый раз, оставляя девчонку пышной круглолицей бабке Лукерье, которая похоронила своего единственного сына, едва Любе исполнился год.

- Ладно, буде тебе. Не бурчи. Хорошая она девка, справная. Вырастим, - возражала по-доброму мачехе Лукерья. А потом они обнимались и ревели в голос вдвоём. Утирали слёзы, обнимали по очереди Любу и снова ревели. Мачеха шла на автобус, а Люба и бабка Лукерья долго стояли у калитки и смотрели ей вслед, провожая взглядом. И тогда реветь начинала Люба. Она скучала и ждала мачеху. Хоть Настасья и строгая была, и ворчала на Любу, но любила бедовую девчонку. Люба это чувствовала и тянулась к ней. Мать-то она кровную свою отроду не знала. Померла та при родах. Любе жизнь дала и ушла спокойно на тот свет. Отец почти сразу подженился на Настасье, едва сорок дней покойной справили. Так и растила её с тех пор мачеха.

- Мамочка… мама, - услышала Люба родной голос и, вернувшись из детства в реальность, обернулась, опустив на колени ветку сирени.

В инвалидной коляске санитар подвез к ней худенькую бледную девчушку с такими же выразительными глазами цвета летнего неба, как у Любы. Глаза девочки обрамляли серые впалые круги, которые выделялись на желтом болезненном лице, подчёркивая ее страшный диагноз. Люба подскочила со скамьи. Быстро перебирая ногами по молодой весенней траве, подошла к инвалидной коляске.

- Здравствуй, Викуся! Здравствуй, моя хорошая, - нежно обхватила руками её холодные костлявые пальчики.

- Мама, я домой хочу... Ты заберешь меня? - спросила Вика.

- Заберу, доченька. Обязательно заберу. Чуть позже. Я теперь здесь, в Питере, рядом с тобой. Каждый день приходить буду. Сейчас подожди, - засуетилась Люба и ринулась к скамейке, на которой оставила пакет с выпечкой. – Вот, свежая. Я сама пекла, - улыбнулась и протянула дочери маленький кусочек пирога, который так любила Вика.

- Шарлотка… Спасибо, мамочка. Я потом съем, - грустно произнесла девочка и опустила небесно-синие глаза, окаймлённые густыми ресницами.

«Скоро и их не будет. А ведь только отросли после последнего курса «химии». И вот опять, - подумала Люба, всматриваясь в бледное лицо дочери, - Ничего. Так надо. Потерпи. Ещё немного потерпи, моя хорошая».

- У меня сейчас капельница, - поднесла Вика к губам всё ещё тёплый пирог и вдохнула его сдобный запах.

- Подольская на процедуры! - Раздался из окна голос грузной полной тётки в белом халате.

- Нам нужно возвращаться, - буркнул санитар и развернул коляску.

Люба прильнула к дочери, поцеловала её впалые желтые щеки и провела рукой по редким волнистым волосам. В глазах застыли предательские слёзы... слёзы от беспомощности и безысходства. Большой ком горести и обиды подкатил к горлу… Обиды на судьбу. На сложившиеся обстоятельства.

- Я приду завтра. Обязательно приду. Мороженое тебе принесу. Хочешь мороженого? – крикнула Люба вслед отъезжающей коляске, утирая рукавами слезы.

***

Прохладный весенний ветер взъерошил проклюнувшуюся после зимней спячки траву, пробежался по кронам деревьев и окутал свежестью главный корпус больницы и одинокую несчастную женщину. Она робко взглянула на входную стеклянную дверь, где только что скрылся, мелькнув тёмно-зеленым халатом, молчаливый санитар с Викой, и медленно отвела в сторону печальный взгляд. Вышла с дворовой аллеи больницы и заприметила у ворот знакомый мужской силуэт.

- Не может быть, - удивилась Люба, - неужели пришел? Степан.

Силуэт развернулся. Точно он. Узнала. Спустя столько лет.

- Ну, здравствуй Любушка. Сколько не виделись, - произнес полушепотом Степан. - Простудился, горло болит, - будто попросил он извинение за свой тихий хриплый голос.

- Здравствуй, - холодно ответила она, - я думала не придёшь.

- А я решил прийти, - прохрипел он осипшим голосом, прокашлялся и опустил руку во внутренний карман пиджака. – Вот, возьми, на операцию, - протянул ей стопку аккуратно сложенных пятитысячных купюр, завернутых в прозрачную плёнку.

Люба сунула руки в карманы и отвернулась.

Взыграла гордость. Проклятое чувство, которое её не покидало с момента последней встречи.

Нет. Она давно забыла о его подлом поступке и простила. Трудно и долго шла к прощению. Но смогла, преодолела обиду. А вот гордость не смогла побороть. Она с детства такая. Гордая. Принципиальная. Слишком правильная и… до тошноты справедливая. Да… да, именно так - до тошноты.

- Я знаю... Вам деньги нужны, - пробубнил виновато Степан. - Я знаю, ты не простила… и это правильно. Не прощай. Я не прошу. А деньги возьми. Они от чистого сердца. Деньги ни при чем.

Люба замешкалась, повернулась и робко взглянула в его измученные пустые глаза.

«Каким он был и каким стал... - пронеслись вихрем где-то в глубине подсознания мысли, будто она вернулась на пятнадцать лет назад, на тихое Черноморское побережье Крыма, в тот самый день - день их первой встречи.

Постарел, похудел, осунулся. Бледный, небритый, неухоженный. Замусоленный воротник и пошарканные рукава на куртке. Где тот высокий, мускулистый, загорелый брюнет из далёкого счастливого прошлого? Он ли это – смешной, весёлый, беззаботный когда-то? Каким он был и каким он стал...

- Возьми, - повторил Степан.

Люба протянула руку и спешно сунула сверток в сумку.

- Мне пора. Много дел. Я пойду, - холодно ответила и шагнула вперёд по брусчатому тротуару.

- Любушка, можно я завтра приду… к Вике? - крикнул охрипшим голосом вслед.

- Тебе решать, - ответила, задумалась и добавила, - Вика будет рада.

- Я приду, - утвердительно произнёс он и скрылся за автобусной остановкой. Люба обернулась. Отчего-то вдруг защемило в груди. Жалко его. Она по-прежнему любила. Так же сильно, как тогда... пятнадцать лет назад. Он растворился в толпе среди прохожих. Люба спустилась к входу в метро и присела на край металлических перил. В нос ударил все тот же запах сирени. Сколько воспоминаний у нее с этим ароматным соцветием.

Память вновь оживилась далёкими сюжетами из прошлого.

ЗАГС. Она в легком ситцевом голубом платье. Счастливая и весёлая. Он в дембельском проглаженном кителе и краповом берете, смешно надвинутом набок. В руках огромный букет сирени. Благоухает весенним ароматом, растворяется в воздухе, переплетаясь с её веселым смехом и запахом распущенных чистых волос.

- Ты готова любить меня вечно: и в радости, и в горе? – игриво щурится он, глядя в её небесные синие глаза.

- А ты готов? – смеётся в ответ.

- Я всегда буду с тобой. Вечно. Даже смерть не разлучит нас!

Смерть? Как часто ее преследовало это слово последнее время.

Трудно с больным ребёнком, я не спорю. Но мы вместе тогда приняли решение взять её в семью. Да, мы не знали, что у нее ВИЧ. Всплыл страшный диагноз. Как приговор. И что? Это же не повод выкинуть ребенка, как заразного котёнка… на свалку.

- У вашей дочери ВИЧ – положительный результат. ВИЧ-положительный… Понимаете, что это значит? - зазвучали в её подсознании слова лаборанта кризисного центра из далёкого прошлого.

Ну и что? Она же наша… моя. Пусть не кровная. Но такая родная. У неё даже глаза как у меня. Небесно-синие. А он испугался… трудностей. Конечно, такой молодой, сильный и красивый. Он собирался путешествовать, наслаждаться жизнью, свободой. Палатку себе купил и альпинистское снаряжение. А тут больной ребенок. Да к тому же приёмный, не кровный. Зачем ему такой груз?

- Я жить хочу, понимаешь?! Жить... Любить... Свободно дышать... Зачем мне бессонные ночи в душных больничных палатах? Смотреть, как она умирает, чахнет. Я и сам зачахну вместе с вами. Это всё не для меня, - как гром среди ясного неба прозвучали его слова... слова того, с которым она в огонь и в воду готова была. И в горе и в радости… в горе и в радости. Не выдержал. Предал. Бросил одну, в горе. Ушёл.

В груди зажгло. Она отвернулась от снующей мимо толпы, как же хотелось сейчас укрыться от всех неприятных воспоминаний, спрятать боль прошлого от посторонних. Боль от предательства, одиночества, непонимания. Ту боль, которую он когда-то причинил ей. Ту боль, которая по-прежнему рвала ее на части.

- Люба, вам плохо? – услышала знакомый голос Невского.

Феликс Семенович Невский - самый опытный оперирующий врач в северной столице. Только сложные пациенты. Сложные диагнозы. Каждый день искалеченные судьбы, раздавленные и опустошенные горем родственники. Попасть к нему в операционную – несбыточная мечта. У него золотые руки и огромная человеческая душа. Врач от Бога. Люба вспомнила, каких трудов ей стоило три года назад добиться встречи с ним. Уговорить, чтобы он Вику наблюдал. Девочка сложная. Рак печени и в анамнезе ВИЧ-инфекция. Кто возьмет такого ребенка? А он рискнул, взял. Люба принесла её к нему на руках. Не ребенка принесла, а живой труп. Она ещё дышала. С трудом, но дышала. Ела через зонд. А сейчас она сама садится, сама ест. Иногда даже смеется. От этих мыслей Люба убрала неприятную гримасу с лица и улыбнулась. Перед ней стоял Бог. Он сотворил для них невозможное. Вика, её родная маленькая Вика, все ещё на этом свете благодарю только ему.

- Всё хорошо, Феликс Семенович, - привстала она с перил.

- Вы на метро хотели? Давайте я вас подвезу. Мне как раз по пути.

- Ой, что Вы? Неудобно, - смутилась Люба, - вы и так для нас столько сделали.

- Это мой долг. Я клятву Гиппократа давал: лечить людей.

- Спасибо, я лучше на метро.

- Тогда до встречи, - попрощался он.

Её Бог растворился в толпе. Так же, как Степан пару минут назад. А она осталась. У старых ржавых перил. Смотрела на них, на спешащих куда-то людей… Смотрела и думала. Она впервые в жизни не знала, что делать. Как помочь Вике? Операция нужна. Медлить нельзя. Донор. Её спасёт только донор. Свой. Кровный. Ждать трансплантанты нет времени. Она решила. Всё решила для себя. Здесь и сейчас. Нельзя упускать шанс.

«Нужно найти её мать. Родную», - перескочила через перила и растворилась в толпе подземки с твёрдым убеждением.

Часть 1 Глава 2

1999 год. Элиста. Калмыкия.

- Открой! Немедленно открой! Слышишь?! Ненавижу тебя... ненавижу!

- Замолчи, истеричка! Назад хочешь?! В психушку?! - отозвался за дверью Баир и повернул ключ в замке на последний оборот.

Марго прислонилась спиной к двери, подняла голову, взглянула на себя в большое овальное зеркало. Оно смотрело на неё со стены через пыльное прозрачное полотно неподвижным малознакомым отражением.

- Ненавижу, - повторила почти шёпотом и замерла. Она увидела перед собой морщинистое усталое лицо немолодой женщины. Лицо, измученное жизнью и алкоголем. Выразительные, небесного цвета глаза, потухли.

- Кто эта старуха? – прошептала Марго, - мне ещё сорока нет! Нет ещё... ты слышишь?! Я жить хочу... и любить хочу... убирайся, старуха! – перешла на крик и нащупала рукой опрокинутую на пол керамическую вазу. Схватила её и запустила в отражение. – Убирайся! Пошла вон...

Зеркало с треском рассыпалась на мелкие осколки. Ваза разбилась, и острый обломок впился в предплечье. Она вскрикнула от пронзающей боли, упала на холодный пол. Поджала колени, обхватив их руками. Кровь медленно сочилась из раны и капала на паркет.

- Баир, Баир, - позвала чуть слышно, - Баир, я моляю...

За дверью послышались глухие частые шаги и лязганье метала. Баир открыл дверь и вошел в комнату.

- Идиотка, - прошипел он и шагнул к ней.

- Баир, убей меня! Убей! Прошу... Не могу так больше, - она вытерла рукой размазанную по щекам тушь.

- Прекрати! - скомандовал он, помог встать, выдернул осколок и разорвал старую потертую простынь, сдернув ее с кровати. Неровным рваным лоскутом перевязал ей руку.

- Баир, скажи, почему всё так? Посмотри, что с нами стало. Это нам расплата за наши грехи, да?

- Замолчи и иди спать, - приказал он ей холодным безучастным тоном и направился к выходу.

- Баир, подожди.

- Чего тебе? – спросил всё так же отрешенно.

- Выпусти меня. Прошу... Я брошу. Хочешь я брошу… ни капли спиртного больше в рот не возьму. Ради тебя. Ради нас. Хочешь, пойду лечиться? Всё сделаю, как скажешь. Только отпусти!

- Иди спать, я сказал, - повторил он, вышел из комнаты и запер дверь.

- Ты не можешь меня здесь бросить! - закричала она, - ты не имеешь права! Это моя жизнь. Моя. Я сама себе хозяйка. Я! И только я! Не ты!

Она упала на кровать, уткнулась лицом в дырявую простынь и закричала... громко и пронзительно. Пока последние силы не покинули её. Выплеснув злость и обиду, зажмурилась. Веки отяжелели, немая тёмная пустота окружила со всех сторон. Она всхлипнула и медленно провалилась в эту гнетущую бездну.

Баир вышел на крыльцо загородного небольшого особняка, двор которого украшали ровные молодые сосны. Вдохнул их хвойный аромат и наклонился к перилам. Скрипнули старые железные ворота. Он обернулся, увидел седую женщину в длинной гофрированной юбке.

- Здравствуй, мама, - поприветствовал гостью.

- Марго дома? – спросила она встревоженно.

- Неделю как выписали.

- Как она?

- Запер в комнате. Агрессивная.

- Нужно с ней что-то решать. Сколько это может продолжаться? Есть пансионат для душевнобольных. Я помогу с устройством. У меня там знакомые. Всё сделаем так, что не подкопаешься. Решайся, сынок. Ты молодой. Тебе дети нужны, а мне внуки. На кой она тебе такая?

- Моя вина. Я заставил её больного ребенка бросить. С тех пор и пошло все крахом… Может всё по-другому сложилось, если бы...

- Не сложилось, - оборвала его мать, - и нет твоей вины. Мы не знаем, откуда она. Мы ничего о ней не знаем.. Говорила тебе, не связываться с детдомовской. Может родители у неё пьющие, а может и ещё чего хуже. А у ребёнка наследственность какая? Подумай сам. Всё ты правильно сделал.

- Ладно. Я подумаю.

- Вот и хорошо. Тебе жизнь свою устраивать пора. Года идут, ты стареешь, а я тем более, - шагнула она к двери. Он подхватил её под локоть и помог взобраться по ступенькам на крыльцо.

- Идем чай пить. Я пирог тебе испекла, твой любимый. Шарлотку.

***

Люба подошла к металлической ограде медицинского центра и отворила скрипучую тяжёлую калитку. Остановилась и обернулась, всматриваясь в толпу прохожих.

«Где же Степан? – попыталась найти его среди незнакомых лиц, - обещал прийти сегодня».

Заморосил мелкий назойливый дождь. Резкий порыв ветра выдернул из рук калитку и с грохотом захлопнул её, ударив о покосившийся железный столб. Люба натянула на голову капюшон и скрылась в тени раскидистых берез, ровно высаженных вдоль тротуара у входа в главный корпус.

- Здравствуйте, Феликс Семёнович, - заглянула Люба в ординаторскую. - Я к вам. Поговорить.

- Минуточку, Люба, - приветливо ответил он, - я сейчас.

Люба закрыла дверь, отошла к окну и сняла промокшую куртку. Неуютно съежившись от продроглого сквозняка, просочившегося через щель старой рамы. На плечо опустилась тёплая тяжелая рука. Она вздрогнула и обернулась.

- Степан, здравствуй, - поприветствовала его и улыбнулась. Он ей нужен был сейчас, как никогда, - я ждала тебя. Ты должен заменить меня пока я не вернусь. Вике трудно будет здесь одной.

- Что-то случилось? С Викой? – испуганно спросил Степан.

- Все относительно хорошо... по крайней мере, стабильно, - задумалась и тяжело вздохнула. Ненадолго замолчала, пытаясь побороть нахлынувшую волну отчаяния, выровняла дыхание и продолжила, - нет донора для операции. Я не знаю, сколько ещё она сможет жить. День, два... неделю... месяц. Но я точно знаю, что операция ей поможет. Я уверена в этом. Я чувствую... материнским сердцем чувствую.

- Что ты задумала, Люба? – спросил взволнованно он и провел рукой по волосам с легкой сединой.

- Я найду её мать... кровную. Она будет донором для Вики, - уверенно произнесла Люба и отвернулась к окну.

- Может, её в живых нет? Или она не согласится? - предположил Степан.

- Согласится. Я заставлю.

- Хорошо, я помогу тебе. Я не брошу Вику.

- Спасибо, Степан, - поблагодарила она его и замолчала. Долгая пауза повисла между ними, окутывая их своей навязчивой волнительной тишиной. Только ветер, сочившийся сквозь оконные рамы, слегка посвистывал, пытаясь нарушить повисшее в воздухе безмолвие

Хлопнула дверь и звук колес, шаркающих по бетонному полу, прервал мучительную для обоих тишину.

- Мамочка,- донёсся до них радостный детский голосок.

Люба обернулась и увидела всё того же санитара, который размеренно вышагивая, катил по длинному коридору инвалидную коляску. Вика махнула им рукой и улыбнулась.

- Папа пришел навестить тебя, - сказала Люба и нежно поцеловала дочь в побритую макушку.

- Видишь, какая я стала, - немного засмущалась Вика и неуверенно посмотрела на Степана, - меня подстригли, как мальчика.

- «Химия»? – тихо спросил Степан у Любы. Она утвердительно кивнула и прижала к себе хрупкую девочку. Степан присел на корточки и положил руки на колени приёмной дочери.

- Папа, у тебя такие тёплые руки. Я так скучала по тебе, - произнесла Вика и поцеловала его в небритые щёки, - я думала, что боженька заберёт меня к себе на небо, и мы больше не встретимся.

- Вика, что ты такое говоришь? - испугалась Люба и строго посмотрела дочери в глаза, - никто тебя у меня не заберет. Не говори так больше никогда.

- Здесь сквозняк, - прервал их диалог Феликс Семёнович, - Егор, увези Викулю в палату. А я разрешу чуть позже маме заглянуть к ней в гости.

Санитар покорно развернул коляску. Вика подняла руку и пошевелила тонкими бледными пальчиками. Люба проводила взглядом, как он, размеренно шаркая по пыльному полу, скрылся из виду вместе с ее девочкой. Она вспомнила про Степана и повернулась к доктору.

- Это Степан Подольский, отец Вики.

Феликс Семёнович пожал ему руку и вопросительно взглянул на Любу:

- О чём вы хотели побеседовать со мной? Тороплюсь. Операция.

- Феликс Семёнович, прошу вас... только честно. Сколько Вика проживёт, без операции?

Он отвёл взгляд к окну и тяжело вздохнул. Старый доктор прикипел всем сердцем к этому светлому ребёнку.

- Я не могу ничего гарантировать, - ответил он тихо, - счёт идет в днях.

- Я привезу донора, - взволнованно произнесла Люба и обхватила руками свои худые плечи. - Только прошу вас, сделайте всё возможное, чтобы я успела. Меня заменит Степан. Он будет навещать Вику. Она помнит его и ждёт.

- Вы же знаете, Люба, я сделаю всё, что в моих силах.

- Спасибо Вам, - поблагодарила она и Невский скрылся за дверью операционной.

Выдержав неловкую паузу, Люба направилась к выходу. Остановилась на крыльце.

Ветер разогнал тучи, дождь стих. На тротуаре заиграли лучи весеннего солнца, отражаясь в зеркальной глади воды. Неподалеку на скамье она заметила женщину, ее лицо прикрывала чёрная вуаль. Она отрешённо смотрела вдаль и что-то шептала, глотая скупые слёзы.

- Вам плохо? – подошла к ней Люба.

Женщина подняла на неё печальный взгляд и тихо спросила:

- Почему Он забирает наших детей? Невинные создания. Чистые и непорочные души. Меня нет! Я умерла вместе с ней. Мы не смогли победить эту заразу. Она забрала её… сожрала. И тогда умерла я. В один день вместе с ней. Зачем мне жить дальше? Нет смысла… нет.

- Сочувствую вам. Извините, - попыталась Люба утешить незнакомку и сразу же поспешила удалиться подальше от материнского горя, так до боли знакомого ей. Только сейчас она заметила позади себя Степана. В его глазах застыли страх и растерянность.

- Не ожидал увидеть наш мир во всей красе? – заметила Люба его замешательство.

- Не представлял его таким, - ответил он и засунул руки в карманы, будто они мешали ему.

- Степан, ты навещай Вику... каждый день. Сначала жутко наблюдать за чужим горем, страшно привыкнуть к своему. Потом ничего. Нормально. Мне пора. Не пойду с ней прощаться. Тяжело. А ты иди. Она ждет, - пожала она ему руку и молча направилась к метро.

Часть 1 Глава 3

Люба отворила входную дверь маленькой уютной квартиры на Тверской и прошла в небольшую комнату, тесно заполненную детской мебелью. Бросила ключи на журнальный стол и распахнула окно, шаркнув по подоконнику старой деревянной рамой. Просторное трехкомнатное московское Настасьино жильё, доставшееся ей по наследству, она продала в прошлом месяце и вот теперь перебралась поближе к дочери в Питер. Правда не обжилась еще на новом месте, только детскую обставила.

- Люб-а-а-а... - раздался за окном звонкий голос бабы Шуры.

Она посмотрела вниз, махнула рукой и улыбнулась. Вспомнила, как месяц назад, не успели они с Викой ещё чемоданы распаковать, постучалась в дверь к новосёлам весёлая соседка с вишнёвым пирогом. Так и завязалось между ними общение.

Люба легко ладила со стариками. Умела подолгу слушать. Не возражала, помогала. Бабка Лукерья научила. Посиделки всегда устраивала по субботам. Пол деревни собиралось у Лукерьи. Весь день она пироги пекла, да сдобу стряпала. А вечером пировали, разговоры заводили, да песни народные пели. А маленькая Люба сидела и слушала. Любила она наблюдать за Лукерьиными вечёрками. Вот бабка Лукерья померла давно, а память осталась.

- Уезжаю я, - крикнула ей в окно Люба.

- Куды эт? – развела руками соседка,. - обожди, зайду к тебе.

Люба присела на диван и взяла со стола тонкую папку с детскими рисунками, украшенную разноцветными наклейками.

«… - Мамочка, вот смотри, что я нарисовала, - протянула Вика, в воспоминаниях Любы, тетрадный листок с неровными краями.

- Что это, малыш?

- Это рай, - ответила она радостно, - я там буду жить, когда умру.

- Что ты такое говоришь? – испуганно обняла Люба маленькую дочурку.

- Мне Димка сказал в школе, что все дети, когда уходят на небо, попадают в рай…»

Вике исполнилось этой весной десять. Ей посчастливилось наравне со здоровыми детьми закончить первый класс знаменитой в северной столице Пироговской школы. За время летних каникул её слабый, изнуренный болезнью организм, устал бороться и дал сбой. Состояние ухудшилось и первого сентября одноклассники пришли без неё в просторный светлый школьный класс. Люба перевела дочку на домашнее обучение. Но с каждым днём страшная болезнь пожирала её, забирала последние жизненные силы. Вика сама не заметила, как вместо просторных светлых школьных классов, её домом стали обветшалые больничные палаты, а вместо коротких весёлых перемен - изнуряющие длительные медицинские процедуры.

Врачи не ставили утешительных прогнозов. Люба чувствовала их раздражение.

«Время свое теряем только», - услышала как-то она от Марии Львовны – заведующей отделения московской клиники.

С каким же тогда равнодушием и пренебрежением пришлось столкнуться беззащитному ребёнку и её приемной матери, пока Бог не послал им Феликса Семёновича. Уже здесь, в Питере, в медицинском центре Алмазова Вика, наконец-то, прошла полное обследование, и всплыл ещё один диагноз... Рак печени. Люба жить тогда не хотела. Она не понимала почему... почему судьба так жестока и несправедлива к ним? Собралась и решила: будем бороться, до конца, до последнего вздоха... бороться... А где силы взять, она не знала.

- Ты в церкву сходи, дочка, - посоветовала ей как-то круглолицая уборщица, живо возившая тряпкой по полу больничной палаты. Любы слушала ее, сжимая руку умирающей дочери. Слушала и не верила, что он есть – Бог. Разве заслужила ее девочка таких мучений?

Но уборщицу послушала и в церковь пошла. Сразу… в этот же день. Вспомнила, как стояла долго у входа: ладошки вспотели, колени дрожали.

В Бога Люба никогда не верила.

Вспомнила, как мачеха в её далеком детстве спорила с бабкой Лукерьей.

- Где он Бог твой? Не видит ничего что ль? Мать у девки забрал. Отца тоже. Куда жтвой Бог-то смотрел, что Любка с младенчества сиротой растёт?

Люба так и думала всегда, Он – Бог виноват, что мамки с папкой у неё нет. Злилась на него. Плакала. Ругала. А потом просто перестала верить. Хоть бабка Лукерья и учила её молиться, в церковь брала с собой на службу. А Настасьины слова отложились в душе ребенка. Не прижилась в её сердце вера в Бога. Она выросла, а в памяти след остался.

Вот и тогда, стояла она у входа и не решалась войти. Собралась. Выдохнула. Сделала шаг. Еще один. Зашла в Божий храм. Полумрак, горят свечи. Повсюду иконы. Монашки утреню поют. Жутко. Страшно. Будто не в своем она месте.

- Господу помолимся, Господу помолимся-я-я-я, - раздался протяжный голос батюшки.

Упала Люба на колени перед иконой Божьей матери. Вспомнила, как Лукерья молиться учила. Нарисовала по старинке двумя перстами крест на груди. Слезы медленно покатились по щекам, обжигая своим теплом замёрзшие с мороза щёки. Так она молилась и плакала, молилась и плакала.

«Боже, дай ей сил жизненных. Оставь её на этом свете, не забирай у меня».

- А ты большой палец к двум-то приложи, доченька. Так вернее будет. Или ты старообрядской веры? – спросила у неё щуплая старушка в монашеском темном подряснике и чёрном платке с белой каёмкой вдоль чела.

- Нет. Я вообще без веры. Бабушка моя так молилась, - ответила ей Люба, привстав с колен.

- Без веры в церкву нельзя, ты верь и всё придет. А лучше к батюшке сходи на исповедь. Он тебя и приведёт к вере. С верой жить легче, - ласково, по-матерински, посоветовала она.

- Схожу, обязательно схожу, - заверила её Люба.

- Горе у тебя? Вижу, страдаешь ты, – спросила монашка.

- Дочь у меня умирает, Вика, - тихо произнесла Люба, - а как молиться, как просить, я не умею. Молитву не помню ни одну.

- А ты своими словами молись. Проси. Бога просить надо. Главное, чтоб от души было. Тогда он поможет. И я молиться буду за рабу Божью Викторию. За здравие её.

Из череды сменяющих друг друга воспоминаний вернул Любу пронзительный долгий звонок в дверь. Она отложила папку с рисунками в сторону и медленно, шаркая тапками по ковру, поплелась в коридор.

- Трезвоню тебе пол часа. Ты не слышишь что ли? – встревожено произнесла баба Шура.

- Заснула, - соврала ей Люба, - заходи баб Шур.

- Куда ты собралась-то? – продолжила она свой допрос, - случилось чего?

- Донор Вике нужен. Нет для нас донорской печени. Поеду в Элисту, в Калмыкию. Там мать её живет, родная. Вика мне приёмная дочь, - открыла ей вдруг Люба свою семейную тайну.

- Да ты что? – удивилась соседка, - а не скажешь ведь, что ни родная. Как на тебя похожа.

- Потому что родней родной она мне, - улыбнулась Люба.

- Ох, жалко мне Вас, горемычные вы мои. Ну, ты не расстраивайся. Поезжай. Я за квартирой твоей присмотрю, - поддержала её баба Шура.

- Спасибо Вам, - поблагодарила Люба и зарыдала. Громко, пронзительно, с неистовой душевной болью и отчаянием. Старушка обняла её худые плечи и прижала к себе. Слишком большая буря эмоций терзала её, разрывала на части. А рядом нет никого. Одна она на всём белом свете. Одна. Некому пожалеть. Некому поддержать. Всё сама... Всё в себе.. Всё внутри... Вот и сорвалась. Устала. Только она и её горе.

Лукерья и мачеха Настасья на том свете давно. Подруги отвернулись. Не до них. Нет времени. Нет желания. Только она, Вика и их общая трагедия. Маленькая девочка и хрупкая женщина в борьбе против страшной болезни.

***

Ветер беспощадно трепал кроны деревьев и выворачивал наизнанку молодые, ещё не распустившиеся, бутоны первых весенних цветов.

- Ну и весна в этом году, - раздался за спиной у Любы громкий голос.

Она обернулась и улыбнулась. Увидела перед собой нелепое круглое девичье лицо, усыпанное рыжими веснушками, с нахлобученной на макушку копной рыжих спутанных волос. Где-то далеко в подсознании пробились наружу слова из знаменитой детской песенки: «Антошка, Антошка, пойдём копать карто-о-о-шку». В ушах зазвучала веселая мелодия. Ветер подхватил её и под шуршание листьев затянул: «Тили-тили, Трали-вали».

«Почему Антошка не женского рода? Антошка должен быть именно таким… такой». – Дополнила мысли причудливая ироничная фасмагория.

- Здравствуйте, – поприветствовала Люба рыжеволосую нелепость и снова улыбнулась, - вы такая яркая, солнечная. Спасибо Вам.

- За что? – удивилась она, - я же ничего не сделала.

"Я совсем перестала улыбаться. Когда же я последний раз улыбалась? Искренне, легко и непринужденно? Когда мы просто наслаждались жизнью и не считали дни, минуты, секунды до смерти?» - подумала Люба и задумалась. Она не могла вспомнить, когда в их маленький светлый мир ворвался этот кромешный ад. Ей казалось, что так было всегда".

«Объявляется посадка на рейс Санкт-Петербург – Элиста, время отправления девять ноль-ноль», - затрещали динамики громкоговорителя.

Люба схватила огромную дорожную сумку и подошла к контролеру, оставив воображаемую героиню мультфильма без ответа.

Худенькая девушка-контролер с азиатскими чертами лица взяла её паспорт и билет на самолет. Она долго всматривалась в ровно пропечатанные буквы на первом развороте, то и дело, поглядывая то на Любу, то на билет… то на Любу, то на билет. Затем что-то записала и, отложив ручку, вдруг спросила:

- Вы в Элисту? Я родилась там, я калмычка. Тысячу лет дома не была. Как уехала в Питер учиться, так и не была.

- Девушка, можно быстрей! Посадку давно объявили, - пробубнил раздраженно тучный мужчина с огромным золотым перстнем на пальце, которым он то и дело стучал по стойке регистратора.

Калмычка - контролер задумчиво вздохнула, отработанными движениями рук проштамповала билет и вернула Любе документы.

- Я привезу Элисте от вас привет, - улыбнулась Люба девушке, сунула паспорт в сумку и направилась к посадочному трапу.

- Вы тоже до Элисты? – подошла к ней рыжая «Антошка» при посадке в огромный пузатый разноцветный боинг.

- Туда, - кивнула Люба и в очередной раз улыбнулась.

"Какая она необыкновенная. Солнечная".

Удобно разместившись у иллюминатора Люба проводила взглядом играющий огнями аэропорт.

«Добрый вечер, уважаемые пассажиры, дамы и господа! Командир воздушного судна и экипаж приветствуют вас на борту самолета Боинг-737, выполняющего рейс по маршруту Санкт-Петербург-Элиста. Полет будет проходить на высоте 8666 метров. Время в пути 1 час 45 минут. Просьба во время набора и снижения высоты отключить ваши телефоны. Желаем Вам приятного полёта» - разнесся по салону приятный мужской голос командира огромного металлического жука.

- Почему 666? – встревожено спросил мужчина с длинными, закрученными кверху усами и дрожащими руками поправил круглые очки, съехавшие вниз по огромному орлиному носу. Достал замусоленный носовой платок и вытер им внезапно проступивший пот со лба. Люба оценивающе окинула взглядом соседа, который всем своим странным видом напоминал великого книжного сыщика – Эркюля Пуаро. Только вот герой романов Агаты Кристи явно бы не трусил так в воздушном транспорте.

- Что? – переспросила Люба.

- Шестьсот шестьдесят шесть… - почти шепотом повторил он и зажмурился. Люба почувствовала, как изменилось гравитационное поле, и самолет оторвался от взлётно-посадочной полосы.

- Фух, - наконец выдохнул он и жадно припал губами к бутылке с водой, когда самолет набрал нужную высоту и ровно поплыл в воздушном пространстве. - Я очень боюсь взлетать. У меня эта… как её…аэрофобия.

- Экипаж опытный, не бойтесь, - заверила его Люба и одела наушники.

«Господи, ни охнуть, ни вздохнуть,

Дни летят в метельной круговерти.

Жизнь — тропинка от рожденья к смерти,

смутный, скрытный, кривоватый путь.

Господи, ни охнуть, ни вздохнуть!»

Зазвучали под легкую волнительную мелодию стихи Эльдара Рязанова голосом Кобзона. Люба любила песни на его стихи. Слова всегда живые, проникновенные, настоящие. Она переживала их всегда в себе, обдумывала. И эти строки тоже. Будто про неё он писал. Будто знал о её несчастье и выражал стихами то, что было у неё в душе, что она сама не могла выразить словами.

Сосед-аэрофоб успокоился и притих. Люба закрыла глаза и наклонилась на спинку сиденья. Веки отяжелели и она заснула.

«Ночь. Густой непроходимый лес. Луна. Крик совы. Кругом ни души. Она пытается выбраться из густых зарослей. Лес всё гуще и гуще. Она не может идти, ветви деревьев преграждают ей путь, бьют по лицу. Она кричит, закрывает лицо руками. Идёт вперед. Каждый последующий шаг даётся ей всё труднее. Громкий противный смех раздаётся где-то позади. Её охватывает страх… паника. Она пытается бежать, но проклятые деревья не дают ей ступить ни шагу. Смех усиливается и приближается, будто кто-то издевается над ней…»

- Вставайте... вставайте! Что же вы спите?! Как же можно спать, когда такое?! – раздался где-то в глубине леса голос соседа.

Люба вскрикнула и открыла глаза. Опять этот кошмар. Сколько ещё он будет повторяться?

- Вставайте же… - пищит справа от неё сосед, испуганно вжимаясь в кресло. Она смотрит вокруг. В салоне паника. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то молча жмется в кресло, как трусливый аэрофоб. Самолёт дергает и трясёт. Дёргает и трясёт.

- Что происходит? – соскакивает Люба с места.

- Шестьсот шестьдесят шесть, - дрожащими губами шепчет сосед, - мы падаем, мы все умрём. Шестьсот шестьдесят шесть.

Самолёт дернуло. Тряхнуло. Ещё раз. В проход ей под ноги упали две сумки и поднос с едой. Люба потеряла равновесие, упала на колени дрожащего соседа, уперлась головой в иллюминатор, уперлась руками в кресло. Яркая вспышка. Толчок. Снова яркая вспышка.

- Гроза, - тихо произнесла Люба и попыталась встать. Ещё один толчок и её откинуло назад на своё место. Она прижалась к сиденью и пристегнула ремни безопасности. Самолёт по–прежнему трясло. Паника продолжалась. Она закрыла глаза.

- Мамочка! Мама! Не умирай, пожалуйста! Ты нужна мне.., - услышала она слабый голосок дочери.

- Вика, доченька, - произнесла Люба шепотом. С губ сорвались незнакомые фразы. Будто не она их произносит...будто не она:

- Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да приидет Царствие Твое,

да будет воля Твоя,

яко на небеси и на земли.

Сколько прошло времени? Минута, пять, десять? Люба не знала. Она боялась открыть глаза. Не понимала, где она. На том свете или ещё на этом? Она не знала ни одной молитвы. Откуда к ней шли эти слова, которые она повторяла и повторяла без остановки? В этот момент она ничего вокруг не слышала. Только голос Вики, такой тихий и настоящий. Она просила Любу не уходить, не оставлять её. А Люба просила Его дать ей еще время, чтобы спасти дочь. Слёзы катились по щекам. Нет. Она не боялась умереть. Она боялась не успеть. Она должна бороться. Ещё рано. Слишком рано. Нельзя её оставить.. Вику. Маленькую и родную Вику.

- Я должна жить, ты слышишь? Ты не может вот так поступить с ней, не можешь! - вырвались с криком слова. Люди притихли. Аэрофоб ещё сильнее вжался в кресло, казалось вот-вот и он растворится в нём.

Тряска прекратилась. Паника стихла.

- Уважаемые пассажиры! Вернитесь на свои места и пристегните ремни. Самолет попал в зону турбулентности. В настоящее время мы её миновали. Причин для паники нет. Экипаж идёт на посадку, - кричала стюардесса, пытаясь успокоить пассажиров.

- Мы уже умерли? – спросил Любу еле живой сосед-аэрофоб.

- Мы снова родились, второй раз. Значит, у каждого из нас есть своя миссия здесь, поэтому он нас оставил, - раздался за спиной голос рыжеволосой «Антошки», - спасибо, - вдруг обратилась она к Любе.

- За что? – не поняла она.

- Я слышала, как вы просили Его. Он вас оставил тут. А значит, услышал. У вас все получится, я верю.

- Теперь я тоже верю, - произнесла Люба и обернулась. Она опять окинула взглядом «Антошку», но на сей раз ее внешность не казалась ей такой смешной, как при первой встрече. Она заглянула в ее глаза, в которых прочитала ее душу и почувствовала ее боль и отчаянии, силу и глубину. Такой боли она ещё не встречала. Она была другая... Особенная. Своя. Вдруг ей стало страшно от увиденного, мурашки пробежали по коже, и она отвела взгляд.

- Не теряйте меня при посадке, - попросила она Любу, - мне нужна ваша помощь. Я знаю, вы способны помочь мне.

«Наш самолет произвел посадку в аэропорту города Элисты. Температура в городе 15 градусов. Просьба оставаться на местах до полной остановки двигателя. Наш полет окончен. Желаем вам всего доброго», - пронеслись по салону слова борт-проводницы и Люба почувствовала, как самолет на выпущенных шасси покатился по взлетно-посадочной полосе.

Она облегченно выдохнула и посмотрела на трусливого соседа. Он лежал с полузакрытыми глазами, закатив зрачки. Его маленькое тельце обмякло. За поручнями сиденья с обеих сторон свисали его коротенькие пухлые руки, раскинутые в стороны. Они, словно не принадлежащие ему марионетки, неестественно вздрагивали при каждом скачке самолета.

- Мужчина, - обратилась к нему Люба и слегка толкнула его рукой в плечо. Он не реагировал. - Мужчина, - еще раз повторила Люба.

- Ой, батюшки, помер. Покойник, покойник на борту, - запричитала старушка за спиной и схватилась руками за сердце.

***

Медленно переступая по бетонной лестнице старого обветшалого здания аэропорта, Люба повернула голову в сторону пузатого боинга. По трапу самолета на носилках высокие санитары в белых халатах спускали бездыханное тело трусливого аэрофоба. Его сходство со смелым и находчивым сыщиком не помогло бедолаге преодолеть роковую фобию. Резкий выплеск адреналина в кровь. Учащенное дыхание. Бешеный пульс. Высокое давление. Головокружение. Остановка сердца. Смерть.

Смерть преследовала ее повсюду. Шла за ней по пятам. Заглядывала ей в глаза. Издевалась над и ней и смеялась вслед отвратительным смехом.

- Спасибо, Господи, - прошептала Люба и устремила взгляд в небо, - спасибо, что дал мне шанс. Я оправдаю твои надежды.

- Чего встала посередь дороги? Шевелись живей, - прикрикнула на нее широкая тетка, волочившая за собой пузатый цветастый чемодан, – не обойти.

Люба молча окинула ее взглядом и зашла в здание аэропорта. Присела на твердое кресло, выкрашенное темно-синей краской, и заметила, что крепко сжимает в руке блокнотный лист, небрежно свернутый в несколько раз. Как он оказался у нее в руке, она не могла вспомнить. Видимо шок от пережитого стер фрагменты реальности. Люба аккуратно развернула его и замерла. Кривыми огромными буквами в странное послание вросла причудливая надпись: «Маша, прости. Это я его убил».

«Что это все значит? Какая Маша? Кто кого убил? И, вообще, откуда у меня этот листок?» - крутились в голове у Любы спутанные мысли. Может в суматохе событий она машинально выхватила у кого-то это послание не понятно кому адресованное? А может, ей преднамеренно его передали, но зачем? Она совершенно ничего не помнила и не могла понять.

- Такси по городу, очень дешево. В любую точку Элисты, - громко кричал седой небритый таксист, вальяжно расхаживая мимо пассажиров и помахивая перед лицом свежим выпуском местной газеты.

- Сколько возьмете до Коммунистической? – поинтересовалась Люба, когда седой таксист поравнялся с ней.

- За двадцатку довезу, - уверенно произнес таксист и забренчал ключами, которые извлек из кармана.

- Не надо нам такси, - заявила запыхавшаяся «Антошка», которая стремительно подбежала к Любе, как только заприметила ее в аэропорту.

- Хорошо. За пятнашку, - вдруг сбавил цену таксист.

- Вам же сказали, не надо нам вашего такси, - зыркнула на него исподлобья «Антошка». Таксист разочарованно шмыгнул носом, пожал плечами и направился дальше рекламировать свои услуги.

- Я Тоня, Антонида, - протянула «Антошка» Любе руку в знак знакомства.

- Антонида? Ну, точно Антошка, - усмехнулась Люба и пожала протянутую руку новой знакомой, - а ты чего таксиста прогнала?

- Знаю я этих шарлатанов. Сейчас дядя мой подъедет, он нас бесплатно довезет, - радостно сообщила она и добавила, улыбнувшись, - меня друзья тоже Антошкой кличут.

- Нет, что ты, неудобно, - возразила ей Люба, - я лучше на такси. Спасибо тебе, мне пора.

Люба привстала с неудобного металлического кресла, сунула в карман странный блокнотный лист, сгребла сумку в охапку и направилась к выходу.

- А как вас найти? – крикнула ей вслед Антошка.

- Зачем я тебе? – удивилась Люба.

Радостная Антошка задумалась, ее глаза наполнились грустью и какой-то непонятной для Любы тоской.

- Я уверенна, что это Он послал мне вас. Мне больше некому помочь, - произнесла, наконец, она неуверенно.

- Что за сумасшедший день сегодня? – пробубнила Люба, - своих проблем гора. Еще эта записка. Странная Антошка.

- Что? – переспросила собеседница, - я не слышу.

- Назови мне свой адрес, я сама тебя найду, как решу свои дела, раз уж я так тебе нужна.

- Нужна. Очень, – обрадовалась Антошка, - проспект Остапа Бендера, пятьдесят. Слышите? Пятьдесят.

- Я найду тебя, - крикнула Люба и вышла из душного помещения на свежий воздух.

Мысли смешались. В теле слабость и усталость. Как же хотелось принять душ, погрузить свой измотанный организм в теплый уютный махровый халат и, развалившись в уютном домашнем кресле, выпить чашку горячего кофе.

- Ну, так что? За пятнашку? – остановилась рядом с ней старая белая Волга и она узнала седовласого небритого таксиста из аэропорта.

- Еду, - сразу согласилась Люба, закинула сумку на сиденье и села в такси, - Коммунистическая… сто двадцать.

- В гости приехала? – прервал долгое молчание таксист.

- Как вы поняли? Может вернулась домой, – машинально бросила Люба, нехотя поддержав беседу.

- Догадаться не сложно, - усмехнулся он, – на местную не похожа. Скорее всего, москвичка. За столько лет в такси я по одной одежде всю жизнь отгадать могу.

- Сколько вы в такси? – снова между делом спросила Люба.

- О-о-о…- протянул таксист, - как ходить научился, так и сел за «баранку». А частным извозом почти пятнадцать лет на жизнь зарабатываю. А что? Меня все устраивает. Сам себе хозяин. На жизнь хватает. И среди людей постоянно. Чего только моя «старушка» не пережила за это время, - заботливо похлопал он рукой по передней панели. – И умирали у меня здесь, и рожали, и влюблялись, и расставались. Это не машина, это целая история. А на днях так вообще парочку одну подвозил. Загрузил мужик ко мне свою жену. А она у него, как привидение, в ночной белой рубашке, руки связаны, а на глазах повязка. На вид будто пьяная. Я везти отказался. Так ты представляешь, он мне заявил, что они так развлекаются. Игры у них такие… ролевые, на людях. Никакого стыда, - возмущался таксист, - как же ее звали? Имя такое интересное... Вспомнил, точно… Он ей все Марго, да Марго, а она смеется, будто под кайфом. А мужик такой солидный, ухоженный. Не понять этих богачей.

- Извините, я очень плохо себя чувствую после дороги, не могли бы вы немного помолчать, - устала Люба от его болтовни.

- Так бы и сказала сразу, что не интересно, - обиделся таксист и сосредоточенно уставился в лобовое стекло. Оставшуюся дорогу оба молчали.

Таксист свернул на узкую улочку, и на углу не показалось знакомое трехэтажное старое здание.

- Приехали, - припарковался он недалеко от дома.

Люба заплатила за проезд и забрал багаж. Когда таксист исчез за поворотом, она подошла к свежевыкрашенной желтой стене и провела рукой по высохшей краске.

- Ну, здравствуй, детство, - с небольшой тоской произнесла она и прошла к единственному подъезду трехэтажки. Окинула взглядом маленький дворик и присела на треногую кривую скамейку у входа.

«Любка! Любка… где эта бедовая девка? Вот я ей сейчас задам, - раздался где-то в отголосках памяти звонкий пронзительный голос мачехи.

- Что случилось-то, Настасья? – спросила у нее тетя Лара, ровно вывешивая во дворе только что постиранное белье.

- Ты глянь чего вытворили, окаянные. Нервов моих нет на них, - потрясла Настасья перед ней испорченным грязным тюлем.

- А чего эт такое? – спросила тетя Лара.

- Чего… чего? Сама не знаю чего. Вот погодите только у меня. Найду, ох и влетит вам.

Люба и сосед Колька наблюдали с крыши старого сарая за снующей по двору и размахивающей испорченной шторой Настасье. Переглядывались и тихо, чтобы она не услышала, хихикали.

- Ой-ё-ё-й, - закричал Колька и провалился внутрь веткой постройки, проломив прогнивший шифер.

- Ах, вот вы где? – завопила еще громче Настасья и направилась быстрым шагом к двери сарая, тут же за руку вывела поцарапанного Кольку, - Любка, а ну-ка слазь, а то хуже будет, - завопила пуще прежнего Настасья и пригрозила вверх кулаком.

- Да иду, я не кричи, - виновато пробубнила Люба и спрыгнула с крыши.

- Тетя Настя, мы золото искали, - попытался оправдаться Колька.

- Какое золото? Ой, батюшки-святы, доведут они меня до инфаркта? Ну, какое где золото, а? – запричитала Настасья.

- В ручье, - пробубнила Любка и виновато опустила голову.

Настасья схватила обоих за уши и потащила через весь двор к большому деревянному ушату с водой, в который закинула тюль.

- Испортили, чините, - скомандовала она и, схватившись рукой за грудь, поплелась к подъезду».

- Люба, ты что ль? – увидела Люба худую морщинистую старушку в цветастом халате. Она, опираясь на старый деревянный костыль, медленно передвигала по асфальтовой дорожке ноги, обутые в огромные калоши.

- Тетя Лара, - узнала ее Люба, подскочила со скамейки и обняла бывшую соседку.

- Откуда ж ты тут? Надолго? Как живете? Как Настасья? – засыпала ее вопросами старушка.

- По делам я, теть Лара, ненадолго, - улыбнулась Люба и отвела взгляд в сторону. – А Настасьи нет в живых, давно уже.

- Одна я из старожилов осталась, значит, - вздохнула старушка и поправила платок.

- Так сколько вам? Мне, кажется, вы больше ста лет живете?

- Скажешь, больше ста, - махнула рукой тетя Лара, - восьмой десяток годов доживаю.

- Как я рада вас видеть, - снова улыбнулась ей Люба.

- А ты где остановилась-то? Идем, я тебя чаем напою, – спохватилась старушка.

- В гостиницу поеду. Вот заскочила на родные стены посмотреть, не смогла удержаться. Только прилетела и сразу сюда, - подхватила Люба старушку за руку и направилась вместе с ней в просторный светлый подъезд со знакомой скрипучей лестницей.

Часть 1 Глава 4

Марго открыла глаза. Вокруг темно, холодно, неуютно. Попыталась встать. Крепкие кожаные ремни стягивали руки, впивались в ноги и сдавливали грудь.

«Где я? Что со мной?»

Все, как в тумане.

«Кап…кап…кап», - доносилось откуда-то из темноты.

Виски пронзала жуткая боль, будто тысяча мелких иголок, одна за другой, медленно вонзались в голову. Жажд сводила с ума. Губы высохли и потрескались.

- Пить… - прохрипела она чуть слышно.

«Кап…кап…кап», - продолжалась непрерывная симфония в глубине темноты. Жажда нарастала и становилась невыносимой.

«Что со мной? Где я?»

Неизвестность. Страх. Паника.

Зажмурилась. Через боль вдохнула полной грудью. Закричала. Осипший слабый голос застрял где-то в грудной клетке и только едва различимый слабый писк с трудом пробился наружу.

«Кап…кап…кап», - будто издевалась над Марго капельная симфония.

- Помогите, - прошептала она и снова попыталась освободиться от ремней. Невидимые острые иголки пронзили насквозь виски. Она вскрикнула и замерла.

«Кап…кап…кап», - словно молотком била симфония.

- Баир… Баир... прохрипела Марго.

«Как я здесь оказалась? Почему? Ничего не помню».

Заскрипели несмазанные петли тяжелой металлической двери. Яркий свет ударил в глаза. Она зажмурилась и отвернулась.

- Очнулась? – услышала она неприятный мужской баритон, на гласных звуках переходящий в фальшивый фальцет.

- Введите ей двойную дозу тганквилизатогов, Томочка. Слишком буйная пациентка, - подхватил разговор писклявый картавящий собеседник.

«Томочка? - удивилась Марго, - этот фальшивый баритон - Томочка?»

Она собралась и открыла глаза. Яркий свет по-прежнему слепил. Рассмотреть собеседника Томочки ей не удалось. Выдохнула и моргнула несколько раз. Отвела взгляд от большой яркой лампы над ее головой.

Такие лампы в операционных.

«Я в больнице? Почему?»

Окинула беглым взглядом помещение.

Небольшая комната без окон с массивной металлической дверью. Стены выкрашены в зеленый свет. В комнате нет мебели. Только кушетка, к которой она прикована широкими прочными ремнями. Рядом медицинский стол. В углу ржавая раковина и прохудившийся кран, издающий изнуряющее «кап-кап»

- Федор Яковлевич, очнулась, - пробасила Томочка.

Марго перевела на неё взгляд. Высокая, широкоплечая Томочка с каштановыми патлями до плеч, вытерла грязные руки о белый халат и склонилась над ней. Заметила у нее в одной руке шприц, наполненный ядовито красной жидкостью, в другой - резиновый жгут.

- Быстгее колите, Томочка, - раздался позади нее голос картавого собеседника.

Почти сразу Марго почувствовала, как игла вонзилась в сгиб правой руки. В глазах помутнело. Белая пелена окутала потолок, стены, четырехглазую лампу и огромную Томочку. Где-то в глубине сознания зазвучала токката Баха органными отголосками.

«Я в психушке… Баир? Как ты мог?»

Веки отяжелели. Марго почувствовала себя легкой и невесомой, словно она не в своём теле. Противные ремни, врезающиеся в кожу, исчезли. Она закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.

***

Люба вышла от тети Лары спокойная и счастливая. Она, впервые за долгие годы жесточайшей и беспощадной борьбы со смертью, не думала о своём горе. На мгновение отпустила его, переключилась. Помогли воспоминания о счастливом и беззаботном детстве. О ворчливой Настасье, о лопоухом и преданном Кольке.

«Я ещё вернусь сюда. Обязательно вернусь. С Викой», - подумала Люба, закинула на плечо дорожную сумку и направилась к пятиэтажному круглому зданию, похожему на пизанскую башню. Только выкрашена башня была почему-то в ярко-оранжевый цвет. Украшала странное сооружение огромная вывеска, с крупной светящейся надписью - «Гостиница Che Guevara». Вот только какая связь между оранжевым цветом и кубинским борцом за свободу и кому вообще пришло в голову называть гостиницу в честь западного революционера?

Странное строение. Странное название. Странная форма и цвет.

Остановилась, обернулась. Через дорогу дом детства. Шагнула вперёд, ловко преодолела крутые ступени высокого крыльца, волоча за собой надоедливую громоздкую сумку, и толкнула входную дверь. Она скрипнула и ударилась о стойку администратора на ресепшн.

- Здравствуйте, - попыталась привлечь внимание громким приветствием.

- Добрый вечер. Персонал гостиницы Че Гевари рад вас приветствовать в нашем уютном гостеприимном доме, - произнесла заученное приветствие высокая статная девушка в оранжевом брючном костюме, выглянув из-за стеклянной прозрачной стойки. - Желаете остановиться у нас? В ваше распоряжение мы предоставим…

- Мне самый дешевый одноместный номер, пожалуйста, - прервала нудный монолог Люба.

Девушка скорчила недовольную гримасу и уже не так доброжелательно бросила Любе:

- Самый дешевый пятьдесят рублей сутки. Без телевизора и холодильника. Душевой в номере нет. Общий душ в коридоре.

- Мне подходит, - протянула Люба ей свой паспорт.

- Пятый этаж, шестьсот шестьдесят шестой номер, - отрешённо бросила короткую фразу девушка и протянула связку ключей.

Люба положила их в карман джинсов и медленно направилась к лифту.

«Шестьсот шестьдесят шесть, - крутилась в голове цифра. - Игра чисел какая-то. Опять это дьявольское число. Уже второй раз за день. Что это? Знак? Предостережение? Игры смерти? Она забавляется со мной. Смерть. Видит, как я чувствую везде её холодное дыхание. Следует за мной по пятам и играет. Увлеченно заигрывается. Издевается. Глумится. Ждет, когда я сдамся, чтобы сцапать своими мерзкими лапами.

Остановилась. Не хватает воздуха. Упёрлась рукой в стену. Отдышалась. Вспомнила болтанку в самолете. Молитву, которую читала, не зная слов. Бездыханное тело трусливого аэрофоба в соседнем кресле. Блокнотный лист со странной надписью.

Что всё это значит?

Медленно зашла в лифт, нажала нужную кнопку. Металлическая коробка затрещала и двинулась с места. Она зажмурилась. Возник слабый образ. Грустный взгляд печальных глаз её Вики... её маленькой родной девочки. Дочка смотрела на неё с надеждой и тоской. Будто она рядом была... с ней. Здесь и сейчас.

- Я начинаю сходить с ума, - прошептала Люба. - Выспаться. Просто выспаться и прийти в чувства. Сегодня отдых. Завтра в Элистинский дом малютки. Мне нужна информация о Викиных родителях. Любой ценой.

Лифт щелкнул, крякнул и остановился. Дверь плавно открылась. Высокий метис с выразительным взглядом больших карих глаз смотрел на неё из плена густых черных бровей. Синий деловой костюм подчеркивал его мощные плечи и смуглое лицо. Пораженная необычной мужской красотой, она замерла в дверях лифта и выпустила из рук сумку.

- Я помогу вам, - поднял он её кладь.

- Спасибо, - шагнула она в коридор и двери лифта плавно задвинулись.

- Вы остановились в нашей гостинице? Желаю вам приятного отдыха, - улыбнулся метис.

- Я ненадолго здесь… по делам, - ответила Люба. - Вы работник?

- Я владелец, - снова улыбнулся он и протянул Любе руку, - Баир Сомонович.

- Люба, - растерялась она и снова обронила сумку.

- Где ваш номер? Я донесу, - в очередной раз подхватил он багаж.

- Шестьсот шестьдесят шесть, - пугливой интонацией аэрофоба пробубнила Люба странное число и непроизвольно вздрогнула.

Баир прошел в конец коридора и поставил сумку у двери номера:

- Обращайтесь, если что-то понадобится, - предложил свою помощь, попрощался и скрылся в лифте.

Люба проводила взглядом нового знакомого, открыла дверь своих временных апартаментов со зловещим номером на блестящей покосившейся табличке и юркнула внутрь, отгоняя от себя неприятные мысли о дьявольских шестерках.

«Не люкс», - застыла она у порога.

Небольшая комната с узким окном в деревянной раме. В центре одноместная высокая узкая кровать с металлической спинкой, застеленная ярко-оранжевым покрывалом. У кровати такого же цвета скатерть, покрывающая столешницу обеденного круглого стола, которая выглядела на фоне бардового дощатого пола, как пятно от апельсинового сока, разлитого в воздухе. Вдоль стен безобразные выцветшие оранжевые обои, отошедшие по углам от коричневых небеленых стен. И совсем не к месту чёрно-белые портреты кубинского революционера вдоль стен, в честь которого она именована.

От обилия ярких цветов зарябило в глазах. Спас белёный потолок. Люба перевела на него взгляд и вздохнула.

- Как же можно додуматься до такого безвкусия? – пробубнила она, обескураженная обстановкой.

Тяжелый перелет, физическая усталость, эмоции и потрясения, наконец, взяли своё. Она откинула в сторону тяжелый багаж, упала на апельсиновое покрывало и почти сразу погрузилась в крепкий сон.

«Лес. Ночь. Крик совы. Она бредёт одна по непроходимым зарослям. Тело пронзает мелкими иголками. Боль окутывает снаружи, оставляя на коже огромные волдыри. Страх сковывает внутри. Она поднимает голову. Крошечный просвет лунного неба, сквозь густые высокие стебли крапивы, которые уходит высоко в небо и растворяются там, будто могучие вековые дубы. Иголки врезаются в кожу. С каждым шагом стебли крапивы всё толще и плотнее. Тело жжёт. Вытерпеть адскую боль, нет сил. Что делать? Идти назад? Поворачивается. Слышит холодное сбивчивое дыхание за спиной. Будто дикий зверь охотится на неё и затаился перед прыжком. Страх сковывает движения. Тело горит от ожогов. Она кричит. Дыхание приближается. Она чувствует его затылком. Сердце бешено стучит. Огромная чёрная лапа опускается на лицо и зажимает рот. В нос бьёт резкий запах гнили, проникает внутрь и заполняет легкие. Она пытается вдохнуть. Не может. Лапа закрывает все лицо.

Откинула с лица оранжевое покрывало, села, открыла глаза и отдышалась. Прикоснулась ладонью к губам, чтобы скинуть мерзкую лапу. Поняла - очередной кошмар. Глубоко вдохнула душный воздух оранжевой комнаты. Почувствовала, как капля пота скользит между лопаток.

В её бесконечно повторяющемся кошмаре так близко противное дыхание к ней никогда не приближалось, лишь только пугало издалека омерзительным смехом. Она спрыгнула с кровати, включила в комнате свет и вытрясла на сочно-бардовый пол всю одежду.

- Это знак, это сигнал. Знак… сигнал, - повторяла она одни и те же фразы.

Перевернула пустую кладь и принялась судорожно трясти её.

- Да где же он? – размахивала Люба сумкой, - куда пропал?

Негромкий продолжительный стук в дверь вернул её в реальность. Она отбросила сумку в сторону и поплелась на стук

- Кто? – приоткрыла дверь.

- С вами всё в порядке, Люба? - раздался встревоженный голос высокого метиса.

Она распахнула дверь. Это был он. Точно он. Смуглолицый хозяин оранжевой гостиницы. Она залюбовалась его широкими мужественными скулами с пухлыми чувственными губами. Кого-то он напоминал ей. Кого? Она не могла понять. Молча всматривалась в его лицо, пока оно не почернело. Огромная черная лапа закрыла его смуглые правильные черты. Люба зажмурилась и закричала, не в силах сдвинуться с места. Она на мгновенье открыла глаза и увидела, что лапа исчезла, а вместо неё лицо накрыл блокнотный лист, который искала Люба в своей сумке.

«Прости Маша, это я его убил». Возникли кроваво-красные буквы. Спустя ещё минуту под ними образовались кровоподтеки и буквы упали с листка на пол огромными каплями крови. Резкий порыв ветра сорвал с лица хозяина гостиницы блокнотный листок, и ей улыбнулся Че Гевара черно-белой улыбкой. Такой же, как на портретах оранжевой комнаты».

«Тирлинь-Тирлинь… Тирлинь-Тирлинь» - запищал будильник. Люба открыла глаза, привстала к кровати и ударила рукой по кнопке трезвонящего механизма. Будильник подпрыгнул, пикнул и замер. Она медленно сползла с оранжевого покрывала и глубоко вздохнула. Еще до конца не проснувшись, она посмотрела на входную дверь. Нет ли там хозяина оранжевой пизанской башни, с лицом смеющегося Че Гевары? Убедившись, что ей все-таки приснился очередной кошмар, она закуталась в теплый халат и подошла к окну. Из-за прерывистого сбивчивого сна, растревоженного неприятными видениями, накопившаяся усталость прошлого дня не исчезла. Сколько её будут терзать эти кошмары? Когда закончится этот ночной бред? Может обратиться к специалисту?

Она взглянула на часы. Восемь утра.

Для посетителей интернат открывается в ровно в девять. А значит, в запасе целый час. Нужно собраться с мыслями, выпить кофе и принять душ. Она включила чайник на оранжевом столе. Завернулась в уютный мягкий халат и выскочила в коридор в поисках оранжевой душевой. В этом оранжевом безобразии душевая должна быть непременно такого цвета и никак иначе.

Люба дошла до конца длинного коридора, дверь с табличкой хоть как-то обозначающей душ, не встретилась ей ни разу. Она решила спуститься на ресепшн и выяснить, где расположена эта загадочная комната.

Нажала на кнопку вызова лифтовой кабины. Металлическая дверь крякнула, стукнула и замерла.

- Замечательное утро, - подметила череду неудач Люба. Спустилась на несколько этажей по лестнице. В холле из приоткрытой двери, обшитой снаружи красным бархатом, доносились громкие голоса. Ей показалось, что один из них принадлежит владельцу гостиницы. Люба проследовала в холл, где располагалась необычно оборудованная дверь. «Директор гостиничного комплекса Che Guevara», - красовалась на бархатной двери зеркальная табличка.

«У него целый комплекс, - удивилась Люба. - Король оранжевого комплекса, - усмехнулась она.

- Вы же знаете, Баир Сомонович, как мы гискуем. Нельзя её так долго у нас дегжать.

- Неужели, уважаемый, я мало вам плачу? – произнес раздосадовано Баир.

- Сейчас, знаете ли, вгемя такое, не совсем плагопгиятное для нашего заведения наступило. Частые пговегки, а это тоже дополнительные тгаты, - настаивал на своем собеседник.

- Сколько, я доплачу?

- Тут дело даже не совсем в деньгах, а вегнее вообще не в деньгах.

- А в чём?

- Я думаю нужно пгодумать все-таки вагиант вашей матушки. Что нас ждет завтга, мы не знаем. И как долго без гиска для нас мы сможем пгодегжать у нас вашу супгугу, тоже не известно.

- Хорошо, я вас услышал. Я подумаю. Если больше нет вопросов, то мне нужно работать.

- Конечно, конечно, вот вам таблеточки, Баир Сомонович. Не пгопускайте, пожалуйста, пгием. Это чгевато, - суетливо произнес собеседник и бархатная дверь распахнулась.

Люба отпрыгнула в сторону и спряталась за лестничной площадкой. Как только массивные шаги посетителя скрылись за скрежетом металлической двери лифта, который наконец-то заработал, Люба метнулась к лестнице и спешно засеменила по ступенькам вниз.

Что мог означать этот странный разговор, невольным свидетелем которого она стала? За что Баир Сомонович выкладывает кругленькие суммы картавому собеседнику? Где и по какой причине он содержит свою жену? И что за «таблеточки», прием которых пропускать нельзя?

«Какое мне дело до всего этого, - отгоняла Люба от себя ненужные вопросы, - я сюда приехала, чтобы помочь дочери. На чужие «скелеты в шкафу» у меня нет времени. Мне они ни к чему. Душ принять я тоже не успею. - Взглянула Люба на большие механические часы с маятником на ресепшн.

- Время точное на часах? – спросила Люба все ту же оранжевую лань, которая заселила её накануне в «счастливый» номер.

- Без четверти девять, - монотонно ответила она.

- Ого, это я больше получаса брожу по вашим коридорам? - удивилась Люба и бегом направилась к лифту.

Оранжевая лань, скорчив гримасу, покачала головой и покрутила указательным пальцем у виска, глядя вслед убегающей постоялице, разгуливающей по гостинице в домашнем халате.

Люба очень быстро добралась до двери номера с тремя шестерками. Залпом выпила только что растворенный в воде пакетик сухого кофе со сливками. Влезла в старые удобные джинсы и клетчатую рубашку, нижние концы которой она завязала в узел. В спешке нацепила на ноги удобные кеды, позвонила в такси и выбежала на крыльцо.

Лёгкий ветер швырял и кружил в хороводе прошлогодние опавшие листья, поднимая вверх придорожную пыль. Люба съежилась от утреннего холодного воздуха и развязала край рубахи, ловко заправив его в джинсы. У крыльца гостиницы припарковалась бежевая «копейка» с желтыми чашечками наверху.

- Дэвюшка, ви визивали таксыста? – спросил с кавказским акцентом небритый мужчина.

Люба вжала голову в плечи, чтобы холодный ветер не попал ей под воротник, и прошагала к автомобилю.

- Дом малютки на Садовой, - сообщила она маршрут.

- Так нэт там его, давно снэсли, - сообщил водитель.

- Как нет? – удивилась Люба, - Что мне теперь делать? Где искать?

Часть 1 Глава 5

- Дэвушка, куда едем? Время деньги, - переспросил таксист.

- Куда едем? – задумчиво повторила Люба.

- Время – деньги, - стукнул пальцем по наручным механическим часам.

- В архив… городской архив, - решила внезапно, - сколько возьмешь?

- По счетчику, - утопил он в пол педаль газа и стукнул рукой по кнопке таксометра.

Таксист–кавказец на старых жигулях с оплатой строго по счетчику, как в далекой советской юности, где Люба весёлая озорная девчонка в школьной форме с накрахмаленными белоснежными манжетами. Задорно смеётся, неуклюже преодолевая большие лужи. А вот она лихо вышагивает рядом с повзрослевшим и возмужавшим Колькой, который тащит домой её тяжелый портфель и пародийно высмеивает строгую математичку, влепившую ему очередную жирную двойку в дневник.

- Влетит тебе сегодня за двойку, - улыбается Люба и смотрит в его большие карие глаза, обрамлённые светлыми длинными ресницами.

- Влетит, - соглашается с ней Колька и кивает головой.

- Спасибо, что принял тяжелую артиллерию на себя, а то меня Настасья распяла бы, как Христа, за «пару», - проводит она рукой по его торчащему кверху озорному чубу. Колька смущается и отводит взгляд.

Если бы она знала, на какие безумные поступки он готов ради неё. Если бы только могла представить.

Поднять руку на уроке математике, когда не сделал «домашку», чтобы спасти её. И на каком уроке? Перед учителем, который вводит в оцепенение весь класс одним своим появлением. Это самая малость из того, на что он был готов ради её небесных прекрасных глаз.

Всего одна фраза решила Колькину судьбу на ближайшие выходные.

- Сейчас эта Грымза точно меня спросит, а я вообще ничего не выучила, - печально смотрит Люба на своего соседа по парте – Кольку, этими самыми небесно-синими глазами, от которых он взгляд не мог отвести, - Ты же знаешь, как она меня не любит.

Грымза Ивановна, так между собой называли ученики 8 «в» математичку. Все уже давно и забыли ее настоящее имя.

Грымза Ивановна открыла потрепанный за год классный журнал, нацепила на нос тяжелые очки в костяной оправе и толстым пальцем провела сверху вниз. Класс притих. В воздухе повисло нервное напряжение.

- К доске пойдет.., - не закончила она фразу и выждала короткую паузу, продолжая рисовать пальцем в журнале вертикальную линию, пока не наткнулась взглядом на ненавистную фамилию, - Подольская...

- Можно я отвечу, - привстал с места Колька, опережая растерянную Любу.

- Малинин? – усмехнулась Грымза Ивановна, - какое благородство, какая смелость. Ну, выходи к доске, дон Жуан, и расскажи-ка нам про рациональные уравнения?

- Рациональные уравнения… это… такие уравнения… которые… такие уравнения… А давайте я вам лучше стих расскажу, про математику? - Решил внезапно Колька протянуть время до звонка и спасти одноклассницу. Ему терять уже нечего. Двояк обеспечен. А это значит, что поход на концерт любимого исполнителя в субботу отменяется. Строгий отец выпарит за двойку и дома запрёт. Разве это важно сейчас, когда на него с надеждой смотрят самые красивые глаза на свете.

- Это ложь, что в науке поэзии нет.

В отраженьях великого мира

Сотни красок со звуков уловит поэт

И повторит волшебная лира.

За чертогами формул, забыв о весне,

В мире чисел бродя, как лунатик…., - бодро начал он. Откуда Колько знал стихотворение – не помнил. Да и не важно, кто его написал. Лишь бы Грымзу Ивановну отвлечь.

Дз-ы-ынь», - пронесся по классу протяжный звонок под волнительное шуршание подъюбников и нервное шарканье ботинок о деревянный пол, провозглашая Любино спасение.

- Молодец, Колька! – подмигнули ему самые родные глаза на свете, когда он вернулся за парту, сжимая в руке свой дневник со злосчастной двойкой.

- Архив. Прыехали, дэвюшка, - провозгласил таксист–кавказец и клацнул пальцем по кнопке таксометра, - сэмьдесят дэвять рублей.

- Ну и цены у вас, - возмутилась Люба, достала из кармана джинсов свернутые купюры и протянула их таксисту. Вышла из автомобиля и остановилась на углу старинного здания с резными готическими арками. Они подчеркивали своей вековой мощью невообразимый дух прошлого, исходивший величественной силой от могучих высоких стен. Массивные дубовые двери украшала металлическая табличка, проржавевшая по краям от сырости и времени.

- Часы работы городского архива, - прочитала Люба надпись на табличке.

Она присела на край крыльца, расстегнула сумку и в спешке вытряхнула всё из нее на бетонные ступени. Подняла ярко бардовую корочку с надписью «удостоверение» и также быстро втиснула содержимое сумки назад.

***

- В технический тебе поступать надо. На механика или энтого, как его? Ферзенрощика какого-нибудь, чтоб на заводе работать. Я всю жизнь на заводе, хоть и не ученая, и ничего. А образованные знаешь, как ценятся на заводах-то, - талдычила Любе мачеха.

- Фрезеровщик правильно, - поправила Люба, - не моё это. Не хочу на завод. Я в Москву поеду, на журфак поступать. Я документы туда выслала... вчера. Не ругайся только. Не смогу работать, если профессия не по душе.

- Ох, ты глянь на неё! Документы она выслала! Какой-такой журфак? Чего энто делать-то надо будет? Писульки что ль разные писать? Вишь, чего удумала? Журфак! Ой, батюшки! Маринка! - выбежала впопыхах Настасья в подъезд и затарабанила в хлипкую дверь соседки.

- Чего тут у вас? Пожар что ль? – выскочила в подъезд перепуганная тетя Марина. - Чего случилось–то, говорю?

- Ой, доведет она меня до греха! Колька где твой? Куда учиться собрался? В Москву небось? На журфак? – тараторила Настасья.

- На журфак, - подтвердила Настасьины догадки соседка. - А чего случилось-то? С Колькой что ль чего? Ой, мамочки, где он? Живой хоть? – запричитала она.

- Ах, он гад, окаянный! Девку забаламутил с пути истинного, - завизжала на весь подъезд Настасья, - живей живого, баламут твой! Не пущу в Москву одну.

Настасья выпустив пар, заскочила назад в квартиру и облокотилась о ветхий столик с газетами:

- Продам всё. С тобой в Москву поеду. Хочет писательствовать – делай. Что ж теперь, заставлять ферзенронщиком быть, - вздохнула мачеха.

- Фрезеровщиком, - снова поправила её Люба, улыбнулась, присела рядом и уткнулась носом в её теплое надежное плечо.

***

Люба открыла громоздкую дубовую дверь и уверенным шагом прошла до конца длинного полутемного коридора. Прошмыгнула через ещё одни приоткрытые двустворчатые двери и остановилась у большого письменного стола, заваленного грудой бумаг, из-за которых выглядывала кучерявая голова архивариуса. Атмосфера старины и таинственности царила не только снаружи готического здания, ну и внутри больших просторных комнат.

- Здравствуйте, - крикнула как можно громче Люба и прокашлялась, чтобы привлечь внимание Головы.

- Чего вам? – буркнула Голова, постепенно появляясь из-за бумажной горы и обретая глаза, нос, губы, шею и, наконец, туловище.

- Я журналист, - принялась врать Люба, так как давно уже уволилась с любимой работы, чтобы ухаживать за больной дочерью, - из Петербурга, пишу статью об Элистинском доме малютки, материал ищу о персонале и вообще…

- Журналист? – с недоверием оглядел Любу кучерявый архивариус, - у вас на лбу не написано, что вы журналист.

Люба раскрыла удостоверение, которое по счастливой случайности после увольнения осталось у неё, и продемонстрировала его, махнув им перед глазами придирчивого хранителя городской истории.

- А что это вас заинтересован так наш детский дом? - не успокаивался архивариус.

- Не только Ваш, я про многие пишу, - продолжала врать Люба, - а вообще я с Элисты родом, я воспитанников многих знала. Приехала вот, а интернат снесли. Я и решила оживить его в памяти людей.

- Это дело благое, - вдруг сменил гнев на милость, - Идём. – Махнул он рукой, - Знакомиться с архивом можно только в читальном зале, брать с собой материал - запрет, снимать копии и фотографировать - запрет. Ясно?

- Как у вас тут всё строго, - натянула робкую улыбку и побрела за ним вглубь просторных комнат по коротким полутёмным коридорам. В подсознание к ней закралась мысль, что она видела где-то раньше этого курчавого архивариуса. Точно видела. Но где и когда?

Архивариус остановился в небольшой прямоугольной комнатушке, окруженной со всех сторон металлическими дверьми, покрытыми паутиной. Достал из кармана связку ключей, покрутил их на пальце, подошел к самой пыльной и, ловко орудуя ключом, отпер замок.

- Прошу, - пригласил он посетительницу жестом руки в таинственную комнату.

«Как кстати я придумала с этим удостоверением» - промелькнула мысль и Люба перешагнула через порог из маленькой комнаты в просторный зал, плотно заставленный высокими стеллажами с книгами и папками.

- Присядьте, - указал архивариус на деревянный громоздкий стул, плотно приставленный спинкой к столешнице письменного стола, покрытой толстым слоем пыли, - вообще-то посетителям в архив нельзя, но ради такого дела, - улыбнулся он и пропал между стеллажей.

Люба отодвинула стул, медленно опустилась на него и, слушая немую тишину архива, погрузилась в воспоминания.

- Ты видел её глаза? Степан, ну что ты молчишь? Это она! Моя дочь! Не хочу никого больше. Мы должны взять именно её. Вику, слышишь? - убеждала Люба супруга.

- А может ещё раз попробуем сами… родить?

- Мы столько раз пробовали, я не могу больше ждать, нам семья нужна, настоящая. А какая семья без детей? Не суждено нам родить. Но мы можем сделать счастливой эту девочку. Подарить ей своё тепло и любовь. А кому ещё её дарить… любовь, если не детям? И какой смысл жить… без детей? Для кого и зачем? Она так смотрела на нас. Помнишь? Будто тоже почувствовала, что мы её, за ней пришли. Маленькая такая, кроха совсем, а смотрела на меня как взрослая. Она почувствовала, понимаешь? То же что и я, что мы её… родные, пусть не по крови, а по душе, но родные. Степан? Ну не молчи, неужели ты ничего не почувствовал?

Степан молча закурил сигарету и отошел к окну.

- Делай, как хочешь. Я приму твоё решение. Все-таки это твоя идея, взять чужого ребенка в семью.

- Ну как же чужого? – улыбнулась Люба, - если мы её берем, значит, она будет нашей.

- Я же сказал тебе, делай то, что считаешь нужным.

Люба поцеловала Степана в небритую щеку и неуверенно отворила хлипкую дверь кабинета заведующей.

-Валентина Иосифовна, извините. Не отвлекаю? Я убедиться, все документы в порядке?- взволнованно спросила Люба.

- Всё в порядке, не переживайте. Через пару дней Вику можно будет забрать.

- Спасибо вам! Огромное спасибо! – еле сдерживая слезы радости, произнесла Люба.

- Всё будет хорошо, - подбодрила её заведующая и задумчиво посмотрела в окно, - кажется, дождь сегодня пойдет, погода отвратная.

- Да, - справилась всё-таки с эмоциями Люба.

- Вот – протянула заведующая ей папку, - проверьте пока всё, я отлучусь ненадолго.

***

- Степан, мы скоро заберем её, - обняла она его, на мужественную шею упала слеза радости, скатилась вниз и растворилась в накрахмаленном воротнике рубашки Степана.

- Я думаю, они что-то скрывают от нас, - сухо ответил он.

- Почему ты так решил?

- Я слышал разговор заведующей. Случайно услышал, не подумай. Мне показалось, они говорили, что Вика чем-то больна. Я точно не расслышал, но кое-что понял.

- Да брось, Степан. Они точно говорили о другом ребенке. Я видела все её документы, медицинскую карту - Вика совершенно здорова. И сама заведующая сказала, что у неё прекрасная генетика.

- Люба, Любушка, послушай. Может, стоит подумать как следует, ещё есть время, - схватил он её за плечи.

- Степан, успокойся…Что с тобой? - оттолкнула она его руки, - всё будет хорошо, вот увидишь. Они точно говорили не про нашу Вику. Ты полюбишь её, я точно знаю. Её не возможно не любить, - улыбнулась она.

- Вот, - прервал её размышления скрипучий голос кучерявого архивариуса, - не густо, конечно. Но что есть, то есть.

Перед лицом Любы на старый пыльный стол упала громоздкая коробка доверху забитая серыми листами, сшитыми между собой толстым шпагатом.

- Фотокамеру, - протянул он шершавую ладонь.

- Что? - спросила Люба.

- Здесь нельзя фотографировать, я же говорил, - вдруг строго произнес он.

- У меня нет фотокамеры.

- Репортер без фотокамеры, - произнес задумчиво он, - очень странно. А вы точно статью пишете?

- Я не репортер, я журналист, - поправила его Люба, - и фотокамеры у меня точно нет.

- Ладно. У меня дела. У вас есть пол часа, - холодно бросил он и вышел, заперев дверь.

Странный. С причудами. Люба видела таких, ухаживала за ними. В Москве. Мачехе помогала. Трудно было первое время в Москве. Денег с продажи квартиры в Элисте хватило на пятиметровую комнату в коммуналке на окраине столицы в богом забытом месте. Остальное мачеха отложила. На первое время. Пока работу не найдет. Устроиться смогла только санитаркой в Психиатрическую клинику на Ставропольской. Люба жалела мачеху, уставала очень Настасья, пахала с утра до ночи за гроши, чтобы Люба журналистику освоила. По выходным подменяла она её на работе. Мыла палаты, окна, туалеты. Первый раз жутко было. Жутко и страшно. Вокруг безумие. Везде. Во всём. В их глазах, движениях, эмоциях. Странных и одиноких. И Люба среди них. Одна. Стоит, держит в руках швабру и боится шагнуть в палату. Благо Денис помогал. Охранник.

"Чего стоишь? - говорит. - Иди, не бойся. Они не тронут. Тут не буйные. Я посмотрю".

Вот так и жили. Настасья работала. А Люба училась. А Колька? А что Колька... Уехал в Англию после первого курса. В Гарвард. Конкурс выиграл и уехал. Без Кольки Любе совсем тяжко стало. И её небесно-синие глаза не нужны стали. Карьерист. Это уже не поединок с Грымзой Ивановной. Это жизнь. Настоящая, взрослая. Где нужно думать, выбирать. Глаза или карьера. Он выбрал карьеру. А Люба осталась. С мачехой в старой коммуналке и с безумием по выходным. И этот кучерявый архивариус с грубыми шершавыми ладонями напомнил ей о той жизни. О клинике «на Ставропольской». А вдруг там она с ним и встречалась?

Люба привстала и склонилась над коробкой с бумагами. Вынула и бросила на стол верхнюю связку. Папка приземлилась, приподняв со столешницы въедливую пыль.

- Апчхи...

Снова облако пыли из коробки и с крышки стола поднялось вверх, заполнило собой всё пространство. Неприятно защекотало в носу.

- Апчхи..., - разнеслось по пустому архиву.

Моргнул свет. Люба посмотрела на дверь. Неужели запер? Подошла, проверила. Запер. Странный. Она вернулась к столу, перелистнула первую страницу извлеченной связки. Фотография большого серого здания с обветшалыми стенами и покосившейся крышей. Дом малютки. Тут она встретилась когда-то со своей девочкой, с Викой. В этом здании с обветшалыми стенами. Всё помнила так отчетливо, будто это было вчера. Ещё страница. Какие-то цифры. Лицевые счета. Что всё это значит? Зачем здесь это? И лист другой. Тетрадный с разворотом в клеточку. Исписан мелким почерком. Цифры ровные, плотно друг к другу.

Люба перелистнула дальше. Листы пронумерованы по порядку. Все. А этот нет. Почему? Лишний. Она придавила связку рукой и резко дёрнула тетрадный лист. Свернула его спешно и сунула в карман. Порыв ветра засвистел между стеллажами и перевернул страницы связки.

Откуда ветер? Здесь даже окон нет.

Покачнулась одинокая лампочка на покрытом паутиной потолке. Снова моргнул свет. Люба обернулась. Вокруг тишина. Пустая и отпугивающая. Посмотрела на дверь. Заперто. Перекинула перевернутые ветром страницы назад. Заглавными печатными буквами вверху листа советской печатной машинкой выбиты бледные буквы: "Медперсонал". Пробежалась взглядом по фамилиям. Перевернула ещё один лист. Сплошной печатный текст, среди которого взгляд уловил повторяющее несколько раз слово: "КАРАНТИН".

Порыв ветра. Лампочка заискрилась, щёлкнула и потухла. Шаги за спиной. Может, показалось? Она встала, сделала шаг к двери, больно ударилась о край стола. Наклонилась и зажала рукой ушибленное место. Шаги где-то рядом, в темноте. Не показалось. Удар. Резкая боль в затылке. Ещё удар. Темнота.

Часть 1 Глава 6

Высокий шатен в солидном строгом пиджаке, уверенным шагом спустился по трапу самолета и остановился у входа в аэропорт под раскидистыми ветками стройных лип. Закрыл глаза и полной грудью вдохнул разряженный утренний воздух.

- Здравствуй, милый дом, - улыбнулся шатен и поднял пахучую липовую ветку.

- Николай Алексеевич, здравствуйте. Заждались вас. Погода совсем не летная, - заискивающе произнес плотный калмык в широком пиджаке с протертыми рукавами.

Гость молча окинул калмыка внимательным взглядом и поднес веточку к лицу:

- Какой воздух... М-м-м...

- Какой? - удивленно спросил калмык.

- Родной, - ответил он и улыбнулся, - едем?

- Для вас забронирован номер-люкс в самой лучшей гостинице нашего города.

- К делам приступим завтра, - не стал возражать шатен.

- Конечно, конечно, - залебезил калмык и распахнул дверцу правительственной «Волги».

- Какая гостиница? - спросил водитель.

- Гостиница Че Гевари, - скомандовал калмык и присел рядом с гостем.

Водитель Волги напоследок осветил фарами стройные ряды лип, стеклянные двери аэропорта, силуэты спешивших куда-то пассажиров и, медленно развернувшись, слился с потоком автомобилей. Николай Алексеевич ослабил стильный галстук на шее, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и приспустил боковое окно, впустив в салон автомобиля сумрак полупустых вечерних улиц.

- Послушайте, какой запах, - обратился он к заметно нервничавшему калмыку.

- Какой? – задал калмык все тот же вопрос и на всякий случай высунул голову в окно.

- Запах детства, - улыбнулся Николай Алексеевич.

***

Люба открыла глаза, яркий свет большой прожекторной лампы под потолком ослепил её.

- Очнулась, - раздался позади голос архивариуса.

- Гле я? - что произошло, она не понимала. Люба попыталась приподняться с холодного пола, в ушибленном затылке пульсировала боль. Собравшись, она все-таки встала. Голова кружилась, и тошнотворный ком подступал к горлу.

- Память потеряла что ли? – усмехнулся кучерявый хранитель истории и шагнул к ней навстречу.

- Не подходите! – попыталась она обезопасить себя от безумца, выставив руки вперед.

«Пыльная коробка, сшивка документов, тетрадный лист со счетами, ветер, шаги, удар, боль, темнота», - выстроилась в ее памяти цепочка воспоминаний.

- Упала ты. И головой саданулась об угол. Благо время твое истекло, я и нашел тебя на этом полу, - сообщил архивариус, топнув ногой по бетону.

- Я упала не сама, - возразила ему Люба и заметила, как забегали зрачки в его безумных глазах. Она медленно провела рукой по больному месту на затылке. Не было ничего, все как прежде, будто не бил ее никто по голове, - ударил меня кто-то, сзади подкрался в темноте.

- Не смеши, девка, - загоготал на всю комнату архивариус, - ударили ее. Кто? Призрак что ли? Дверь в архив я запер перед уходом. Кто тебя мог ударить? Я сразу приметил, что ты не та, за кого себя выдаешь. Не хотел тебя пускать, как чувствовал.

- В милицию надо позвонить. Я не сумасшедшая. Я хорошо помню, как услышала сначала шаги за спиной, а потом по затылку меня…стукнули. А может это вы? – пристально посмотрела на него Люба.

- Ну, знаешь, - заметался по комнате архивариус, - я ей помочь хотел. А она меня обвинять взялась. Да еще и с милицией. Пошла прочь отсюда! И не смей больше являться, – раздраженно крикнул старик.

Люба подняла с пола свое удостоверение и быстрым шагом вышла в длинный узкий коридор.

- Проваливай! Чтобы ноги твоей тут больше не было, поняла… - визжал ей вслед архивариус, через приоткрытую дверь. Едва она вышла в коридор, сильный порыв ветра, пронесся с гулом мимо нее, настенные лампы моргнули. Она услышала, как громко хлопнула дверь за спиной. Легкий неприятный холодок пробежал по коже. Люба прибавила шаг и перешла на легкий бед. Ушиб на затылке неприятно пульсировал при каждом шаге.

Внезапно лампы, освещавшие коридор, погасли. Люба бросила к выходу, нащупала в темноте дверь и толкнула ее от себя. Заперто. Дернула дверную ручку. Заперто.

- Эй, придурок, - закричала Люба. Страх сковывал ее. - Открой немедленно, слышишь. Я упеку тебя за решетку, псих!

Немая тишина пустого помещения отозвалась эхом, отражаясь от старых готических стен. Люба пинала по двери, скучала кулаками, пытаясь ее отворит. Порыв ветра снова пронесся мимо, спутав ее распущенные волосы.

- Господи, помоги…Господи, помоги, - шептала Люба одну и ту же фразу. Будто ее повторяющийся кошмар ожил. Ей казалось, что тот самый мерзкий липкий голос за спиной из ее снов, приближается к ней все ближе и ближе, ступает по ее следам, дышит ей в затылок. Только проснуться нельзя.

Она нащупала руками кнопку, которую тут же утопила до конца, судорожно вдавив ее в стену.

- Господи помоги…Господи помоги, - продолжала повторять шепотом.

Свет моргнул. Она обернулась. В длинном пустом коридоре никого.

Она выдохнула и прислонилась спиной к двери. Чьи-то сильные руки подхватили ее. Она закричала и упала на крыльцо. Как открылась дверь, она не заметила.

- Вам плохо? Что случилось?

Люба обернулась. Высокий мужчина с густыми ровно стриженными усами с клонился над ней и протянул руку. Две маленькие звездочки на погонах его кителя отражали свет уличный фонарей в вечернем полумраке, - вневедомственная охрана, лейтенант милиции Абросимов. У вас все в порядке?

- На меня напали…здесь, в этом здании, - сообщила ему Люба и поднялась к рыльца.

- Напали? – удивился лейтенант и проследовал внутрь, - ожидайте меня здесь. Мне вас опросить нужно.

- Опросить? – растерянно спросила Люба.

- Вы нажали на тревожную кнопку. Необходимо оформить документы.

- Я ее только нажала…и сразу вы? – растерянно пробубнила Люба.

- А я через дорогу, там у меня пункт, - указал он рукой на небольшое кирпичное строение, похожее на каменный киоск, - ожидайте.

Люба покорно присела на край перил. Дверь захлопнулась.

«Что это все значит? Неужели я схожу с ума? Хватит играть со мной. Кто ты? Тот, кто преследует меня. Зачем я тебе? Оставь меня в покое».

Она вспомнила про тетрадный лист из сшивки в архиве, сунула руку в карман. Пусто. Где он? Обронила, когда напали? Или его забрал тот, кто ударил по голове? Только сейчас она заметила, что крепко что-то сжимает в кулаке. Люба разжала руку и увидела там маленький клочок тетрадного листа с цифрами, вписанными в клетки ровными рядами. Она тут же сунула его в карман.

Знакомый почерк. Нет, ей не показалось. Она точно где-то видела такой. Вот только где?

- Я говорю вам, она не в себе, - услышала Люба за дверью визжащий голос архивариуса. Дверь распахнулась, на крыльцо вышел лейтенант. А следом за ним и сам архивариус. Люба взглянула в его безумные глаза и ужаснулась. Едва он заметил ее, зрачки у него быстро забегали, руки затряслись.

- Вот, - выдал лейтенант, - работник утверждает, что вы упали и ударились. Нападения не было.

- Она ненормальная, понимаете! Ненормальная… - не унимался архивариус.

- Я подпишу, что нужно. Где поставить подпись? Мне пора, я очень тороплюсь, - проигнорировав слова безумца обратилась Люба к лейтенанту.

Наблюдая за стариком, она убедилась, что именно он ударил ее… там, в архиве. Он забрал тетрадный лист с записями. Зачем? Она выяснит позже. Как только придёт в себя. Голова у нее раскалывалась. Нужно прийти в себя…

Она готова была сейчас подписать, что угодно. Даже петицию самого дьявола. Лишь бы все это прекратилось.

- Вот здесь, - ткнул лейтенант пальцем в пустой бланк, - что претензий не имеете.

- А почему он не заполнен? – спросила настороженно Люба.

- Я могу его заполнить при вас, но тогда нужно пройти на пост и подождать.

- У меня нет на это времени, - она быстрым движением руки машинально провела на странном бланке несколько неровных линий.

Глаза архивариуса блеснули, и на щеках выступил румянец. Люба не обратила на это внимания. Головная боль и сковывающий страх лишили ее рационального мышления.

«Я провела там целый день. Как я могла так долго быть без сознания?», - думала Люба, удаляясь от неприятного места.

«Фа-а-ан», - раздался за спиной сигнал автомобиля. Люба обернулась, позади нее припарковался белый джип, в окно которого выглядывал смуглый владелец гостиницы «Че Гевара».

- Люба, здравствуйте! – поприветствовал он ее, - гуляете по ночному городу? Садитесь, подвезу. Я в гостиницу как раз.

Брести одной по незнакомым темным улицам Элисты после пережитого кошмара ей хотелось меньше всего. Люба неуверенно подошла к приоткрытой дверце джипа. Хозяин гостиницы обогнул автомобиль и галантно подал ей руку, помогая взобраться внутрь джипа.

- Спасибо, - произнесла Люба. На этот раз она действительно была благодарна ему за эту случайную встречу.

- Надолго к нам? Как вам город? – спросил Баир.

- На пару недель, - равнодушно ответила Люба, так как поддерживать разговор ей абсолютно не хотелось.

- Элиста – очень красивый город. Здесь много старинных зданий и памятников архитектуры, - продолжал Баир, заинтересованно рассматривая Любу в зеркало заднего вида, - я мог бы показать вам замечательные места нашей столицы, если вы не против, конечно. Когда у вас будет свободное время?

- Спасибо, у меня очень много дел, - натянула она из вежливости едва заметную улыбку. Все, что ей сейчас было нужное, как можно быстрее добраться до гостиницы. Она заметила, как он то и дело пялится на нее в зеркало.

Люба отвернулась к окну, пытаясь отогнать от себя плохие мысли.

Она заметила приближающуюся к ним белую «Волгу» с правительственными номерами, Автомобиль медленно двигался по встречной. Высокий джип Баира осветил ее ярким светом фар.

- Чиновнички, хреновы, - недовольно пробубнил он. – Дармоеды, протирают штаны в теплых кабинетах за нас счет.

Люба удивилась резкой смене его настроения.

Баир поймал ее взгляд в зеркале и молча улыбнулся.

- Не люблю нахлебников, - попытался оправдаться он за свою реакцию.

Порыв ветра поднял с тротуаров клубы пыли и ворвался в салон их автомобиля через открытые окна. Люба чихнула и прикрыла окно. Впереди улицы сверкнула молния, осветив темное небо, и большие капли дождя забарабанили по лобовому стеклу.

- Не люблю грозу, еще больше, чем нахлебников, - неожиданно признался Баир. - Моя фобия родом из детства, расскажу как-нибудь, если примите мое предложение об экскурсии по городу.

- Кажется, мы приехали, - увильнула Люба от ответа, заприметив оранжевые стены гостиницы.

Баир припарковал джип у входа, Люба открыла дверцу, дождь усилился, раскаты грома рокотали, разрывая тишину полупустых темных улиц.

- Дверь. Закройте дверь! Живее… - прикрикнул на нее Баир.

- Вам не в гостиницу? – удивилась Люба очередной смене его настроения.

- В гостиницу. Я пережду дождь, - произнес он еле слышно и повернулся к Любе. Его смуглое лицо приобрело мраморно-белый оттенок. Губы дрожали, в глазах застыл страх.

- Вам плохо? Нужан помощь? – не узнавала Люба своего нового знакомого.

- Уйди отсюда! – крикнул он на нее.

Опешив, Люба захлопнула дверь и быстрым шагом направилась к крыльцу. Взобравшись по мокрым скользким ступеням, она открыла входную дверь и замерла в проходе. Обернулась. Сквозь мокрую пелену дождевых капель рассмотрела силуэт Баира. Он обхватил голову руками и замер в неподвижной позе.

«Почему он так боится грозы? Взрослый, самодостаточный мужчина…»

Люба зашла в фойе гостиницы. На ресепшн ее встретила рыжеволосая миниатюрная девушка, с крупными веснушками на лице.

«Как же она похода на «Антошку» будто сестра», - вспомнила Люба свою попутчицу до Элисты.

- Здравствуйте, - поприветствовала ее «сестра Антошки», - персонал гостиницы «Che Guevara» рад вас приветствовать в нашем уютном…

- В нашем уютном гостеприимном доме…, - закончила Люба за нее заученную фразу персонала и улыбнулась, - я заселилась к вам вчера, мне бы ключи от шестьсот шестьдесят шестого номера.

- Такой номер вам достался, - побледнела девушка, - Сколько раз предлагала хозяину убрать его или заменить на другое число.

- Убрать? – удивилась Люба.

- Там происходит что-то странное с постояльцами, - разоткровенничалась она с Любой, - ой, простите. Я просто слишком суеверна.

Она смутилась, поняв, что наболтала лишнего и протянула Любе связку ключей.

- Извините, - пробормотала рыжеволосая «сестра Антошки» и Люба заметила, как на ее круглых щеках выступил легкий румянец.

Люба вспомнила свой визит в архив и по коже пробежала мелкая дрожь. Пытаясь отогнать от себя неприятные мысли, она взяла связку и направилась к лифту.

Поднявшись на нужный этаж, Люба подошла к своему номеру и вставила ключ в замочную скважину. Ключ застрял и не проворачивался.

- Ну что за день? – недовольно буркнула она и дернула за ключ. Он застрял и не проворачивался. Люба стукнула ладонью по двери. Услышала звон внутри номера, будто что-то упало. Она посмотрела вниз и заметила небольшой гвоздь. Табличка с номером «666» плавно раскачивалась перед ее лицом. Держал ее последний оставшийся гвоздь.

Она еще раз дернула ключ, в замке что-то хрустнуло. Люба с трудом провернула его, и все-таки ей удалось отпереть замок. Она зашла в номер и нащупала рукой выключатель на стене. Объемная люстра с длинными стеклянными лепестками по краям разлила по комнате свет из миниатюрных выпуклых лампочек. У двери она увидела круглый письменный стол. Утром он был углу у кровати. Ее сумку с вещами скинули на пол. Люба подняла ее, проверила содержимое, все было на месте.

«Уборщица?» - подумала Люба и сдвинула стол в угол. Отпустив ситуацию, она переоделась в халат, взяла полотенце и решила найти душевую комнату. Из кармана одежды на пол выпал обрывок тетрадного листа.

- Не может быть! - воскликнула Люба и бросилась к своей чемодану. Там она оставила послание с аэропорта. Торопливо перебирая вещи, она нашла записку, которую вынесла с борта авиалайнера. Она развернула ее и положила на пол.

«Маша, прости. Это я его убил».

Рядом она положила обрывок из сшивки архива.

- Не может быть, - повторила Люба, - Это писал один человек…

Она не верила своим глазам.

Какая связь между исчезнувшим домом малютки и этой странной запиской?

- Как она у меня оказалась? Кто мне ее подсунул? Зачем? Ничего не понимаю.. Умерший мужчина в самолете? - осенила ее мысль, - нужно выяснить кто он. Неужели его могли убить?

***

- Папа… папа. Смотри, что я нарисовала, - Вика махнула Степану альбомным листком с неровным краем.

Он вытер носовым платком лоб и быстрым шагом направился по больничной аллее к санитару, катившему по брусчатому тротуару коляску с Викой.

- Что тут у тебя? – подошел к ним Степан и присел на корточки.

- Вот, видишь, - положила она на свои хрупкие колени альбомный лист и провела пальцем по разноцветным человечкам, - это ты… это мама, а вот я.

- А это кто? У мамы на руках? - улыбнулся ей Степан.

- Это ваш с мамой малыш. Мой братик… Только он еще не родился, - серьезно произнесла Вика. - Вот когда мама вернется и привезет мне здоровую печень, а Феликс Семенович мне ее пришьет… я поправлюсь, и тогда вы с мамой подарите мне братика. Ты же больше не уйдешь от нас? Не бросишь?

Степанвзял ладони девочки и приложился к ним губами.

- Не брошу - тихо произнес он, - все будет так, как на твоем рисунке. Я не брошу вас. Никогда.

Вика улыбнулась, и на ее болезненном лице выступил едва заметный бледно-розовый румянец.

- Когда мама вернется? – печально спросила Вика, - я так по ней скучаю.

- Скоро… Скоро на вернется, - поцеловал он ее в бритую макушку, прикрытую ситцевым платочком, - мне идти нужно, на работу. Я завтра к тебе приду. Завтра выходной. И мы весь день будем с тобой гулять. Хочешь?

- Хочу, - грустно произнесла она.

Степан обнял ее и прижал к себе.

«Какой же я идиот. Какой идиот… Как мог предать их? Как мог? - он поцеловал ее в ситцевый платок и направился к выходу.

- Пап, - окликнула его Вика и махнула рукой.

Он остановился и, обернувшись, проводил взглядом санитара, увозящего дочку.

Вика, его Вика. Такая далекая, чужая и одновременно самая близкая и родная Вика.

Как он жил все эти годы без них. Зачем? Для чего? Кем он был и кем он стал? Что дала ему эта свобода? Одиночество. Пустота. Разочарование. Вот что дала она ему.

Они смысл его жизни – жена и дочь. Они и есть та его свобода, которую он искал все это время.

Он почувствовал сейчас, что живет. Снова живет. Потому что он нужен им. Он готов был все исправить. Все ошибки, которые он совершил за эти долгие годы без них. Готов был, но не знал. Не знал как. Как начать?

Он продал свою пустую опостылевшую холостяцкую квартиру и отдал все деньги Любе, на операцию. Он готов был ради них все продать. Себя продать, хоть черту, хоть дьяволу. Лишь бы им помочь. Его терзала только одна мысль – вдруг не успеет. Нужно успеть.

- Папа, - снова окликнула его Вика и санитар остановился.

- Я здесь, - махнул он ей.

- Принеси мне акварель. Я картину буду рисовать. Я раскрашу ее разноцветными красками. А когда мама заберет меня домой, мы повесим ее над кроваткой моего будущего братика. Пусть он знает, какая у него большая и дружная семья.

- Принесу, - кивнул он и почувствовал, как большой ком подкатил к горлу. Он знал, что поздно, слишком поздно. Он видел, как она хотела жить.

Он подошел к металлической калитке, разделявший два мира: его и Викин. За воротами кто-то спешил на отъезжающий автобус. Кто-то журил провинившегося мальчишку, запачкавшего новые брюки. Кто-то целовался в парке на скамейке среди раскидистых ветвей молодых деревьев. Они не видели даже половину его отчаяния.

Он остановился у калитки, еще раз обернулся, санитар и Вика ушли. Он вдохнул душный воздух. Предательский ком по-прежнему стоял где-то в горле. Он вдохнул еще раз, зажмурился, мозолистой ладонью обхватил горло, воздуха не хватало.

- А-а-а, - вырвался из его груди крик, и пронеслось по верхушкам деревьев.

Почему мужчины не плачут? Надо плакать, так легче. Он не умел плакать. В детстве так научили. Мужчины не плачут. В груди екнуло и зажгло, в глазах помутилось, ноги налились свинцом. Он попытался ухватиться за зубья забора… не успел. Ноги подкосились.

- Помогите, мужчине плохо, - услышал он тихий голос где-то очень далеко.

Часть 1 Глава 7

Люба медленно опустилась на оранжевое покрывало, небрежно накинутое поверх кровати.

- Маша…Маша…- полушепотом повторяла Люба прочитанное имя, - Маша… кто такая эта Маша, черт возьми?

Где-то далеко в подсознании всплыл образ рыжеволосой Антошки, улыбающейся всем лицом.

«Я уверенна, что это Он послал мне вас. Мне больше некому помочь», - кричала она вслед Любе, еле сдерживая слезы, застывшие в ее печальных огромных глазах.

«Антошка. Антонида. Точно. Надо найти ее. Она что-то знает. Должна знать. Аэрофоб и Антошка. Тут есть какая-то связь. Какая? Я должна выяснить. Все выяснить. Иначе я сойду с ума.

О, Боже… у меня дочь умирает. Зачем мне все это? Так, Люба, успокойся, возьми себя в руки. Донор… сейчас главное - донор. Мать Вики. Где ее искать? Кто она? Кого мне искать? Где весь медперсонал? Директор дома малютки, нянечки, медсестры, уборщицы, дворники. Где все они? Кто-то должен знать… хоть что-то. Аэрофоб с Антошкой подождут. Потом. Все узнаю потом… после. Тетя Лара. Точно. К ней. Срочно к ней».

Люба схватила с безобразного яркого покрывала короткую джинсовку, на ходу сунула руки в рукава и бросилась к выходу.

- Извините, что напугала вас, - робко уставилась на Любу «сестра Антошки» на ресепш, - вы не принимайте всерьез мою болтовню.

- Нет, что вы… - остановилась Люба в фойе у зеркала и испугалась собственного вида. Промокшие под дождем волосы все еще не просохли и небрежно свисали паклями с плеч, путаясь и цепляясь за одежду. Ярко-красные шнурки грязных кедов торчали в разные стороны. Измятый край длинной клетчатой рубашки развязался и зацепился за широкий пояс джинсо, - не переживайте. Я не верю в цифры… в приметы и прочую ерунду. Все выдумки. Извините. У меня срочные дела…

Оправдываясь, Люба завязала непослушные шнурки и заправила край рубахи в джинсы. Минуя растерянную девушку, она распахнула дверь, резко дернув ее на себя, и случайно ударила ей по стойке ресепшн. Еще раз извинилась и бегом ринулась через дорогу к старой желтой трехэтажке.

- Не подскажите, который час? Часы забыла, - обратилась Люба к высокому шатену в строгом дорогом костюме, махнув перед ним запястьем правой руки, где совсем недавно красовался механический старенький подарок Настасьи, - где же я их оставила?

- Без четверти одиннадцать, - знакомой интонацией ответил незнакомец, пытаясь разглядеть в темноте лицо собеседницы, и указав на покосившуюся дверь подъезда спросил, - вы здесь живете?

- Нет. Я в гости, - задумчиво произнесла Люба, - где же я их оставила? В архиве…

- Что?

- Это я не вам. Часы потеряла. Не помню где.

- Давайте, я вам свои подарю, - расстегнул мужчина широкий кожаный браслет стильных новых часов.

- Нет, что вы…не нужно. Это подарок был. Очень ценный для меня. Извините, я пойду.

- А как ваше имя? У меня такое чувство, что мы знакомы.

- Не думаю. Я не местная.

- Я тоже. А как ваше имя?

- Люба, - представилась она, - извините я спешу.

- Люба. Красивое имя. Я знал одну Любу. Очень давно. Знал… любил и отпустил. Возьмите все же часы. В таком месте, в такой час встретить девушку с тем же именем, как у нее… невозможно случайно. Возьмите.

- Ну, хорошо. Спасибо, - приняла она подарок в надежде избавиться от навязчивого сумасшедшего и быстро юркнула в подъезд. Минуя лестничный пролет, остановилась на скрипучих деревянных ступенях и посмотрела вниз.

- Колька. Это же Колька, мой Колька!

Она понеслась по ступеням вниз, толкнула неподатливую дверь подъезда. Яркий свет фонарика ослепил ее, Люба зажмурилась и прикрыла глаза рукой.

- Кто здесь? – строго спросила тетя Лара.

- Теть Лар, это я, Люба. Я к вам шла. А тут часы… пропали… и мужчина… в костюме такой… он мне вот… а я потом только поняла, что это Колька был… Колька… теть Маринин… из семнадцатой квартиры, - вытянула она в лицо бывшей соседки дорогие часы на широком кожаном ремешке, - вот. А где он? – спохватилась Люба, - мужчина… в костюме… высокий?

- Да что с тобой? Угомонись, - выключила фонарик тетя Лара, - нет тут никого и не было. Ни мужчины, ни часов, - подозрительно посмотрена на нее старушка, - Ты часом не захворала ли? Что-то вид у тебя нездоровый совсем. Идем в хату. Там поговорим.

- Сейчас. Я только найду его, - кинулась на дорогу Люба.

- Говорю ж тебе, не было никого, - крикнула ей вслед тетя Лара.

- Колька…. Коля!!! Да где он? – прислонилась Люба к свежевыкрашенной желтой стене. Вот дура. Как я сразу не поняла? Эта интонация, жесты… такие родные и знакомые. Какой он стал. В деловом костюме. Солидный. Взрослый. Еще бы. Столько лет прошло. Воспитанный. Сдержанный. И простодушный. Такой же простодушный.

- Ну, где ты там ходишь, Люба? – прихрамывая, подошла к ней бывшая соседка, - идем в хату. Сыро все кругом. Вон какая гроза прошла. Идем.

Люба взяла старушку под локоть и засеменила за ней все к тому же подъезду.

- На вот, подсоби, - подняла она пыльный тяжелый мешок со скамейки у двери и протянула Любе.

- Что это?

- Идем…

Люба взвалила на спину мешок и открыла скрипучую дверь. Тетя Лара, ковыляя, добрела до квартиры и распахнула дощатую дверь.

- Проходи, - скомандовала она, - заноси на кухню.

Люба скинула промокшие кеды и волоком протащила мешок по длинному коридору.

- Клади сюда, - похлопала старушка по мягкому дивану с деревянными подлокотниками.

Люба поставила тяжелую ношу и присела рядом.

- Что случилось, рассказывай? – озадаченно посмотрела на Любу соседка, - не ври мне. Вижу, что-то с тобой не то, девка. Захворала что ль?

- Вы мне не верите? Ведь я его правда видела, он мне часы подарил. Малинин, - продемонстрировала она старушке подарок.

- Откуда тут Кольке взяться? В Америке он. Давно уж… Как уехал, так и не ворочался назад. Не видел его никто тут. На похоронах материных и то не был. А ты: «Колька, Колька».

- А давно схоронили? – удивилась Люба.

- Давно. Уж как лет десять минуло. Едва Колька уехал, она затосковала, да захворала… ох, сильно захворала. Ехать к нему хотела. А ей нельзя было за бугор. Не пускали.

- Почему не пускали?

- Ты ж не знаешь ничего, - развела руками тетя Лара.

- Как Колька за бугор укатил, у Маринки дочка объявилась. Старшая. Скрывала она ото всех, потому как муж запретил.

- Что запретил?

- Правду всем говорить запретил. Он ее брюхатую взял. Нагуляла она эту девку. С Колькиным отцом встречалась, а от другого нагуляла. Он когда прознал про все, поздно было. Срок большой. Пришлось рожать ей. Она и родила тогда девку, да в детдом сдала. Условие такое у него было, она девку оставляет, а он ее замуж берет. Вот так все и вышло. А потом Колькой она забрюхатилась. Только зря все. Муж-то ёйный все равно от ней ушел, не смог простить. Она дочку вернуть собралась. Только поздно уж было, удочерили ее. А кто? В Какую семью? Так и не прознала Маринка. Вот под старость лет дочка ее сама нашла. Ох, и красивая девка вышла. Волосы, как смоль, кожа белоснежная, глаза синющие, как озера. Сама вся статная, аккуратная. Все ее Марго коликали.

- Выходит… у Николая сестра есть? А он знает про нее?

- Да откуда ж ему знать-то. Запретили Маринке общаться с сыном.

- Кто запретил? Почему?

- Отчим Марго при власти был высокой. Так там у него в верхах прознали про родственников настоящих приемной дочки. Уж не знаю, что там дальше у них вышло. Глупая я, не понимаю дел политических. В общем, обозвали Кольку шпионом заграничным, и заставили Маринку отречься от него, по документам. А куда деваться бедной бабе. Она и так виноватой себя перед дочкой считала. Согласилась Маринка, чтоб ей не навредить. А может он и взаправду шпионом был, кто ж его знает? Вот и нельзя было ей к ему поехать. Истосковалась она вся по сыну-то, что и померла раньше времени.

- Ой, тетя Лара. Ну и история, - вздохнула Люба и расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, - что-то душно стало. Открою окно?

- Я ж говорю, захворала ты. Странная какая-то ты, сразу видно.

- Захворала, теть Лар, захворала. Давно захворала, еще десять лет назад.

Люба подошла к окну, отворила скрипучие рамы. В крохотную и уютную комнатку старушки ворвался заблудившийся ветерок и растрепал её спутанные влажные локоны.

Как же я люблю этот запах. Свежести. Дождя. Детства.

Вспомнилась снова добродушная и ворчливая мачеха Настасья, деревенский сад бабки Лукерьи, а за садом пруд. Вода в нем такая прозрачная, что дно видно.

«Покажу Вике этот пруд, непременно покажу. Вот только мать ее найду».

Десять лет. Всего десять лет прошло с тех пор, как впервые посмотрели на нее эти доверчивые синие детские глаза. Десять лет борьбы, десять лет боли, отчаяния, страха, надежды.

- Целых десять лет, - тихо повторила Люба.

- Ты громче говори, я не слышу ничего. Тугоухая стала.

- Все хорошо, говорю, - решила не посвящать ее в подробности своих душевных терзаний Люба, - я что спросить у вас хотела, помню вы в доме малютки работали, уборщицей.

- Было такое, дочка, было. Давно правда. - Улыбнулась старушка, погрузившись в в какие-то свои отреченные воспоминания, - Там я с им и познакомилась.

- С кем? – удивилась Люба.

- С мужем своим покойным, - вздохнула тетя Лара, - ох и балагур же он был тогда. Этим меня и взял. Молодую, да глупую.

- А кто директором в то время был? может помните? – оживилась Люба.

- А как же не помнить… помню. Из ума-то я еще не выжила совсем. Валентина Иосифовна. Так и начальствовала она до самого пожара там.

- Кто? Валентина Иосифовна? Ну, конечно. Как я могла забыть про нее. Это она же мне Вику…тогда. С ней же мы договаривались. С ней.

- Какую Вику? О чем ты дочка?

- Дочка моя, Вика, - решила посвятить ее Люба в свою семейную тайну, - я девочку взяла оттуда, десять лет назад, удочерила. Мне нужно с ней встретиться, с Валентиной Иосифовной, очень нужно. Где ее найти? Дом малютки сгорел, в архиве нет сведений. А мне нужно.

- Открывай мешок. Все там, - махнула на него рукой тётя Лара.

Растерянно взглянув на старушку, Люба дернула мешок. Скрученная в узел веревка на горловине развязалась.

- А что здесь?

- Документы, адреса, телефоны. В аккурат, опосля пожара Иосифовна ко мне приезжала, просила схоронить этот кулек. Я его в сарай снесла и припрятала. А вчера пацан ко мне прибег какой-то, сказал, что за кулём за этим. Я не стала ему отдавать, он тогда обещался, что она сама придет, Иосифовна. Вот жду ее весь день. Да заволновалась, что-то пацан мне подозрительным показался. Решила прибрать кулек, так спокойнее. А то мало ли.

- Интересно, - насторожилась Люба, вспомнив сумасшедшего архивариуса и исчезнувший из кармана лист с непонятными счетами.

- А ты как раз вовремя. Заодно и передашь Иосифовне про пацана того и про кулек этот.

- Я посмотрю, что там, - спросила разрешения Люба.

- Смотри, чего бумажки-то жалеть.

Люба аккуратно приподняла мешок. На узорчатое покрывало выпали пожелтевшие от старости журналы. Она открыла верхний.

- Что там? – спросила старушка.

- Счета какие-то. Бухгалтерские отчеты.

- Другой бери.

Люба взяла толстую пыльную сшивку бумаг, лежавшую рядом. Откинула первую страницу и нашла черно-белый снимок серого здания с обветшалыми стенами. Точно такой же снимок, как в архиве. Дом малютки. Это дом малютки.

Следующая страница. Снова цифры. Лицевые счета.

- Ну, что там? – крутилась вокруг нее старушка.

- Я видела такую же сшивку. В архиве, городском. А здесь не оригиналы, здесь копии. Все документы под копирку. Зачем? Что это за цифры? Ничего не понимаю. Что они значат? Почему заведующая их прячет у вас? От кого?

- Не знаю, Любушка, не знаю. Чует мое сердце, что-то здесь не так. Ты ищи адрес Иосифовны и беги к ней скорее. Не к добру парнишка приходил. Ох, не к добру.

- Я в архиве листок нашла, с почерком… вот таким почерком, - вытащила Люба из кармана странную записку аэроофоба, - только он пропал. Там тоже цифры… много цифр, и что-то еще было. Что, я не помню.

- Как пропал? – удивилась тетя Лара.

- Я не знаю. Кто-то забрал его у меня. Скорее всего, архивариус. Больше некому. Я его где-то видела раньше, архивариуса. Вот только не могу вспомнить где. А здесь его нет. Копии того листка. Все есть, вот же… страницы по порядку, пронумерованы. А листка нет. Он не такой был, другой… тетрадный…

- Не знаю, дочка, ты ищи, адрес ищи, - она протянула Любе тонкую зеленую тетрадку с загнутыми и помятыми углами, - тут глянь.

Люба открыла первый лист.

- Список персонала. Вот он, - обрадовалась она, - можно я возьму его. Мне нужно. Очень нужно. Чтобы дочке помочь.

- Только ты сначала Иосифовну найди, - согласилась она, - а что с дочкой-то твоей?

- Болеет она, ей донор нужен. Мать ее родная. А кто она? Где? Я не знаю, - прижалась к плечу тети Лары Люба. Устала. Измоталась. Не выдержала. Слезы градом покатились. Не смогла сдержать. Одна… одна против всех. Аэрофоб этот странный. Сумасшедший архивариус. Хозяин отеля и картавый врач со своими тайнами. Устала. Надо успокоится, взять себя в руки. Вытерпеть. Выждать. Найти. Успеть. Лишь бы Вику спасти… лишь бы успеть…

- Ох, дочка… - вздохнула тетя Лара, - Как же так? А кто мать-то ёйная?

- Если бы я знала. Вся надежда вот, на эту тетрадку. Бегала, искала. А все у вас. Вся информация. Если бы я сразу все рассказала. Если бы сразу. Столько времени потеряла, - всхлипывала Люба.

- Ты давай, девка, не реви, - вдруг строго произнесла старушка, - все что для дела надо – бери, мне не жалко. Иосифовну разыщи первым делом. Она все знает. Слишком сердобольная. Должна помочь. Только бы успеть нам. Чую неладное… ох, чую.

- Ладно, теть Лар, я пойду, - шмыгнула она носом и смахнула рукавом слезы, - я разберусь, во всем разберусь, не переживайте.

- С Богом, дочка, с Богом…, - перекрестила ее двумя пальцами, как бабка Лукерья, хозяйка старой квартиры.

Люба свернула вдвое тонкую тетрадь, сунула ее во внутренний карман куртки и направилась к двери. Хромоногая старушка поплелась за ней, проводить гостью.

- А это кто? – замерла Люба рядом с журнальным столиком. На исписанном телефонными номерами блокноте она приметила стопку фотографий.

- Так это из дома Николая. Как Маринку-то похоронили, так Марго пропала куда-то. Дом без присмотру. Все растащили, изверги проклятые. Я хоть фотографии прибрала. Семейный архив все-таки, не дело им по ветру летать. Память же. Вдруг Марго объявится, аль Колька. А я схоронила снимки, вот и отдам им тогда, - тяжело вздохнула она.

- Кто эта женщина? – еще раз спросила Люба, приподняв верхнее фото, с которого на нее смотрела печальными глазами цвета неба красивая брюнетка с белоснежно-мраморной кожей.

- Так это и есть Марго, дочка объявленная Маринкина.

- Дочка? Красивая. Похожа. Очень похожа.

- Кто похожа-то?На кого?

- Не важно, - отмахнулась Люба и вышла в полутемный подъезд. Перед глазами стояло красивое лицо с фотографии с правильными маленькими чертами. Какое сходство. Что это? Совпадение? Случайность? Или это она, мать Вики?

***

- Пи-и-ть… - прохрипела Марго и разлепила тяжелые веки. Руки онемели, ноги затекли, все тело, каждый мускул, каждую клеточку стягивало, крутило, выворачивало на изнанку, - пи-и-ить…

- Смотрю в глаза твои пустые, - яростно прохрипела, склонившись над ней незнакомка. Испачканные землей волосы, безумный взгляд.

Марго зажмурилась и попыталась крикнуть… позвать на помощь. Губы казались тяжелыми, голос осип.

- Смотрю в глаза твои пустые, - зашипела над ней сумасшедшая и снова оскалилась, - Кругом лишь мгла и суета, Ты помнишь, Лейла, дни былые?

Марго отвернулась к стене.

- Ты помнишь, Лейла, дни былые!? - больно сжала она руками скулы Марго и громко засмеялась, приблизившись вплотную к ее лицу.

Раздались глухие отзвуки шагов. Женщина взвизгнула и отскочила в сторону. Шаги смолкли и силуэт Томочки застыл в дверном проеме.

- Что тут у вас? – пробасила она вслед за протяжным скрипом несмазанных петель.

- Отпустите меня, прошу. Я ничего не сделала. Прошу вас... Я не сумасшедшая. Прошу… отпустите.

- Петрович, снотворное, - скомандовала Томочка, - наши спящие красавицы просят дозу.

- Не надо, пожалуйста, не надо… Разве вы не видите, я нормальная. Я заплачу вам, сколько угодно заплачу. У меня есть деньги, много денег. Я больше дам, чем он. Сколько он вам заплатил? Сколько, скажите?

- Надо что-то делать с этой девкой. А то встрянем мы с ней, слышь Петрович? - крикнула куда-то в темноту Томочка.

Рядом с ней возник щуплый силуэт с двумя шприцами.

- Сначала поэтессу успокоим, - раздался ее фальшивый баритон, - Ну, Лейла, иди к мамочке, - загоготала она и ловко уложила умалишенную на кушетку, - где ты там, Петрович? Вводи препарат.

Палату пронзил неистовый безумный визг, прерываемый сбивчивый хрипением, который постепенно сменился негромким нечеловеческим попискиванием и медленно угас, растворившись в страшной дикой тишине холодных стен.

- Давай теперь эту, - схватила ее за подбородок Томочка.

- Не надо, - всхлипывала Марго, - прошу, не надо.

- Чего встал? Вводи.

- Какая она красивая, посмотри, - расплылся в улыбке Петрович, - Давай не будем ее колоть. Я посижу тут, присмотрю.

- Ты спятил, старый хрен?

- А что? Она и не буйная. Глянь, лежит спокойно, скулит и то не слышно. Если что, так вколоть никогда не поздно. Развязывать не будет, кляп в рот и пусть лежит.

- Ну тебя, - пробубнила Томочка, - сиди, если делать нечего. Все равно ей не долго осталось мучится, - ухмыльнулась она и, шаркая по бетонному полу тяжелыми ногами, скрылась за скрипучей дверью.

- Какая ж ты красивая, - присел рядом на кушетку Петрович.

- Отпустите меня, прошу вас, - еще раз обратилась к нему Марго и, собравшись с силами, попыталась улыбнуться ему, - вы же видите, что я не сумасшедшая. Я нормальная. Я здорова. Вот видите, здорова. Я попала сюда по ошибке, понимаете. Я не должна здесь находиться. Вы поможете мне? Я отблагодарю вас, щедро отблагодарю. Сделаю все, что скажете. Клянусь вам. Только отпустите.

- Есть хочешь? – вдруг спросил Петрович.

- Хочу, - махнула она головой и снова попыталась улыбнуться, - и пить тоже.

- Сейчас, - встал он с кушетки и направился к выходу.

Марго попыталась приподняться. От большого количества транквилизаторов, которые ей постоянно колола мерзкая Томочка, у нее кружилась голова. Ремни крепко сжимали все тело, не встать. Она не могла вспомнить, что с ней произошло. Мысли спутанно крутились в голове.

«Нужно выбраться отсюда... любой ценой. Выбраться, пока ее опять не напичкали лекарствами. Этот Петрович может помочь. Он должен помочь. Не упустить его. Использовать шанс».

Дверь снова скрипнула. Раздался протяжный звук металлических колес, монотонно скрежетавших по бетону. Марго повернулась на звук. Перед ней стоял Петрович с больничной каталкой. Она заметила жестяную кастрюлю, накрытую застиранным серым полотенцем.

- Пей, - протянул он ей стакан.

- Я не могу. Руки… развяжи руки, пожалуйста. Я обещаю, что буду вести себя спокойно.

- Какая же ты красивая, - уставился на нее Петрович, - очень красивая.

Он поставил стакан на каталку и отстегнул на ее затекших запястьях тяжелые металлические браслеты.

Марго приподнялась, опершись на локти. Руки от кончиков пальцев до предплечья пронзала тысяча невидимых иголок. Она сжала кисти в кулаки, выпрямилась, взяла стакан и залпом осушила его. С непривычки тошнотворный ком подступил к горлу. Марго выпрямила руки и снова упала на спину.

- Спасибо, - тихо прошептала она и уставилась на своего спасителя, который не сводил глаз с ее груди, едва прикрытой полосатой рубашкой, - помогите мне. Я сделаю все, что прикажете.

- Сбежать хочешь? – лукаво посмотрел на нее Петрович. На его худом лице с впалыми провисшими щеками, нервно задергались мышцы квадратных скул. Зрачки его маленьких глазок быстро забегали.

- Помоги мне, - медленно расстегнула Марго верхнюю пуговицу тесной рубашки, - поможешь?

- Завтра Томочки не будет. Она выходная, - жадно сглотнув слюну, протараторил похотливый Петрович, - ее замена малохольная совсем. А я останусь… на смене. Я приду к тебе. Поэтессу усыплю. Ты готовься. Сначала плата, потом помощь. У меня такие условия.

- Обманешь, убью, - вдруг яростно произнесла Марго, схватив медбрата за ворот короткого халата.

- Ты руки не распускай, а то свяжу обратно, - пригрозил он ей, - Петрович обещал, Петрович выполнит. Давай сюда руки, - он схватил ее за запястья, заковал ее в металлические браслеты и направился к выходу.

- Я давать-то тебе где буду? На вонючей кушетке что ли? – фыркнула ему вслед Марго, теряя последнюю надежду на спасение.

- Где надо, там и будешь, - гаркнул он ей в ответ и растворился в безумном молчании полутемных коридоров больницы.

- Томочка… иди коли ее, буйная она все-таки, - пропищал где-то вдалеке Петрович, - я не могу сам. Нравится она мне.

Опять раздражающий скрип двери. Противный бас Томочки. Ее нечеловеческое громкое гоготанье. Яркий свет огромной лампы в лицо. Шприц с розоватой жидкостью. Белая пелена. Темнота. Сон.

***

- Доброе утро, Николай Алексеевич, мэр ждет вас у себя, - открыл калмык заднюю пассажирскую дверь «Волги».

Поправив узкий атласный галстук Николай Алексеевич удобно устроился на заднем сиденье. Калмык присел рядом, и «Волга» тронулась с места.

- Слушай, дружище, - обратился он к калмыку, нарушив неловкое молчание, - у меня к тебе просьба будет, выполнишь?

- Конечно, Николай Алексеевич, уважить дорогого гостя не грех, - растянул он в улыбке пухлые губы.

- Информацию нужно собрать. Срочно, на Любовь Подольскую. Лет пятнадцать назад она проживала в Элисте. Может и сейчас здесь. Сделаешь?

- Попытаюсь, а какая информация нужна?

- Любая. Все, что сможешь узнать. Докладывай мне в любое время дня и ночи. Гуд?

- Что, простите?

- Хороший ты парень, Витя, - усмехнулся Николай Алексеевич и отвернулся к окну.

- Что есть, то есть, - достал калмык из кармана рацию, - Степан, прием Степан, Беркут, Беркут. Я - ястреб, - закричал он с акцентом в микрофон.

«Ястреб он, ворона ты, а не ястреб», - усмехнулся молча шатен. Вечерняя прогулка по родному двору не давала ему покоя. Перед глазами то и дело всплывал образ таинственной незнакомки, пробудившей в нем тревожные воспоминания, который сменялся красочными картинками из прошлого.

- Николай Алексеевич, уважаемый, - прервал его грезы писклявый калмык, - нашли.

- Что нашли?

- Любовь Подольскую нашли.

- Молодец, оперативно. Вот держи, - протянул ему шатен стодолларовую купюру, - поражен.

- Только тут кое-что еще, - замялся калмык.

- Ну? – вопросительно посмотрел на него шатен.

- В морге ее нашли. Городском.

Часть 1 Глава 8

Холодно. Сыро. Тело обжигает ледяной металл. Где я? Что со мной?

Люба открыла глаза. Темно. Зажмурилась. Потерла пальцами веки. Снова открыла глаза. По-прежнему темно. Ни капли света. Холодно и темно.

Что происходит? Дотронулась до груди.

«Одежда… где одежда?»

На ней нет ничего, только тонкая ситцевая простыня сверху. Ноги связаны и прикованы. Руки свободны. Попыталась встать. Резкая боль сковала правое плечо. Что за черт? Прикоснулась к плечу. Вскрикнула. Там свежая рана.

Она оперлась на локти и провела ладонью по поверхности, на которой лежала.

«Что это? Каталка. Металлическая каталка. Как в морге… Я в морге? Как я тут оказалась? Ничего не помню…»

В памяти возникли обрывки фрагметов…

«Тетя Лара… Фотография Марго… Зеленая тетрадка… Полутемный подъезд… Фотография Марго… Все… польше ничего не помню. Что произошло? Я сошла с ума? Эти видения… ночные кошмары… Вдруг не было ничего? Ни тетрадки, ни Антошки, ни мертвого аэрофоба, ни сгоревшего дома малютки? Вдруг я в очередном кошмаре?»

Протяжно скрипнула дверь где-то в бездне неосвещенного заледеневшего пространства, и мерное шарканье чьих-то ног нарушило мертвенную таинственную тишину странного места. Люба напряглась и затаила дыхание. Пульс бешено стучал, разгоняя по венам кровь. Все ближе и ближе шаркали ноги. Громкий щелчок, еще один. Шарканье стихло.

Она заметила, как сквозь пыльные стекло маленьких прямоугольных окошек пробрался свет одинокой лампы. Люба огляделась. В полумраке ей удалось рассмотреть комнату. Свет с окон падал на огромные выдвижные ящики, окружившие ее со всех сторон.

«Для чего они? Что в них? Бумаги? Документы? Архив? Это какой-то архив… Запах? Откуда этот запах? Запах сгнившей плоти и формальдегида. Так пахнет в крематориях и моргах. Трупный запах. Его ни с чем не спутать. Ящики - оссуарии. Оссуарии с останками… или с трупами? Для чего их здесь хранят? Это не морг. Точно не морг. Больница. Больница с трупами?»

Люба почувствовала, как испарины выступили у нее на лбу, и скользкая капля пота скатилась по переносице. Ее охватил ужас, пульс бешено стучал. Казалось, что она чувствует, как адреналин бежит по венам, разгоняя кровь, бьет по вискам. Она глубоко вздохнула и задержала дыхание, чтобы удержать застрявший в горле крик, который так и норовил вырваться наружу с потоком адреналина, заполнившего все ее тело, каждую клеточку.

«Дышать, глубоко дышать. Без паники. Все в порядке. Я чувствую руки и ноги… Мне холодно… И страшно… Значит, я жива», - пыталась успокоить она саму себя.

Сквозняк от внезапно открывшейся двери скинул с ее обнаженной груди край простыни. В приглушенном полумраке комнаты она разглядела мужской силуэт, застывший в узком дверном проеме. С узких плеч силуэта свисали длинные лямки широкого белого фартука. Он сунул руку в боковой карман, что- то вытащил из него и направился к ней. Яркий свет фонаря в его руках осветил ее испуганное бледное лицо.

- Кто вы? Что вам от меня нужно? – пыталась она вырваться из цепкой хватки жестких ремней, крепко стягивающих ее тело.

- Одевайся, - бросил силуэт на кушетку застиранный больничный халат.

- Как? Вы меня связали, - попыталась, ни к месту, съязвить Люба.

Силуэт развернулся, выключил фонарь и щелкнул толстыми пальцами по выключателю. В середине комнаты под потолком зажглась такая же тусклая пыльная лампочка, осветив мерзко-пахнущие ящики-оссуарии, бетонный грязный пол, серый потолок, заросший паутиной, и нелепую фигуру силуэта в широком фартуке.

- Что это? – увидела Люба на своем правом плече выжженную азотом цифру «666».

- Номер, - холодно бросил незнакомец и направил свою нелепую фигуру с узкими плечами в сторону каталки.

- Какой номер? Зачем? Ты псих что ли? – дрожала от боли и холода Люба.

Странный незнакомец выдернул из голенища длинного резинового сапога складной нож и перерезал толстые ремни.

- Одевайся, - прикрикнул он и схватил Любу за руку, - или голая пойдешь?

- Куда пойду? Гдея вообще? Вы знаете, что у вас будут проблемы, если вы меня не отпустите.

- Заткнись, слишком много вопросов.

Он стащил Любу с каталки и потянул к выходу. Она едва успела схватить полосатый застиранный халат и прикрыла им свою наготу.

- Подожди. Я оденусь, - попыталась она вырваться из его цепкой хватки. Незнакомец остановился, скривив пренебрежительную гримасу. Люба спешно нырнула в рукава и завязала вокруг талии тонкий пояс. Жесткая изнанка больно уперлась в выжженную цифру на плече, она сморщилась и вскрикнула.

- Чего орешь? Сейчас кляп засуну. Шагай! - приказал он и попытался ухватить Любу за запястье.

- Не надо, я сама пойду, - твердым тоном произнесла она. Незнакомец замешкался, провел большой ладонью по лбу и подтолкнул Любу вперед.

- Только попробуй мне выкинуть что-нибудь, ремни надену, - предупредил он.

Люба покорно поплелась по длинному холодному коридору. Сопротивляться, кричать, звать на помощь – бессмысленно. Она поняла это сразу. Не понимала только одного – зачем и как она оказалась в этом ужасном месте.

***

- Дядя Феликс Семенович, а почему папа сегодня не пришел ко мне? И вчера не пришел. Я ждала… а его нет, - опустив рустные небесно-синие глаза, почти шепотом спросила Вика, как только Невский склонился над ней со старым дежурным фонендоскопом.

Этот незамысловатый серебристо-черный прибор видел столько горя и отчаяния, боли и переживаний, смертей и спасений. Этот совершенно обычный предмет – целая история этой палаты, этой больницы, хирурга и человека - Феликса Семеновича. А теперь, и увядающей с каждым днем, такой не по годам мудрой и сильной Вики.

Тонкая бледная кожа девочки, сжималась от каждого прикосновения холодного металла. Любая процедура, даже такая безобидная, вызывала у измученного бесконечным лечением ребенка раздражение. Чтобы отвлечься, она закрыла глаза и попыталась вспомнить стишки… мамины стишки, которые Люба читала ей каждый раз перед сном в маленькой уютной московской квартирке, куда она так мечтала вернуться из одиноких и чужих больничных стен, к которым она так и не привыкла.

- Ой, неприятно и щекотно, - сморщила она курносый нос и моргнула густыми черными ресницами. Такими же густыми, как у Любы.

Не родная. Какая же она не родная? Так похожа. Будто одна плоть и кровь. Никто не верил. А Любе приходилось говорить, часто… что приемная. Так надо было. Чтобы знали. Вдруг чего, а она не родная. Вот как сейчас. Донорская печень нужна. Если бы Люба могла отдать свою. Хоть всю… целиком. А нельзя. И Феликс Семенович знал, что приемная. Знал. Смотрел на них и не верил. Так похожи. Особенно глаза.

- Потерпи, моя хорошая. Мне тебя послушать надо, - подбодрил ее доктор.

- Я потерплю. Только маму бы увидеть. Она успеет вернуться? Пока я не умру… - опять опустила она в пол грустные глаза, - и папа ко мне не ходит, - тяжело вздохнула Вика.

- А ну-ка, отставить, - шутливым тоном произнес Невский, - нельзя о плохом думать. Ясно? Давай-ка я позвоню твоему папе и все у него узнаю. Согласна?

- Вы тоже думаете, что он не мог меня опять бросить?

- Конечно. Таких замечательных и умных детей не бросают, - снял он с ушей фонендоскоп, повесил его на шею и протянул Вике ароматный апельсин.

- Спасибо, - прижала она его к груди худенькими пальцами.

- Петр, вези ребенка на прогулку, - скомандовал Невский санитару. - А ты не грусти, принцесса, - провел он пальцем по кончику ее курносого носа и направился в ординаторскую.

- Марина Сергеевна, просьба у меня к тебе есть, - остановился он, задумавшись, у входа в кабинет.

- Слушаю вас, - отложила молодая практикантка в сторону свой рабочий журнал.

- У нас есть юная пациентка – Вика Подольская. Мне нужно, чтобы ты с ее отцом связалась. Пропал куда-то. Девочка переживает. А это ей сейчас совсем ни к чему.

- Хорошо, Феликс Семенович. Можно выполнять?

- Выполняйте.

***

«Ночь. Густой непроходимый лес. Луна. Крик совы. Кругом ни души. Он пытается выбраться из густых зарослей. Лес все гуще и гуще. Он не может идти, ветви деревьев преграждают ему путь, бьют по лицу. Он кричит, закрывает лицо руками. Идет вперед. Каждый последующий шаг дается ему все труднее. Громкий противный смех раздается где-то позади. Его охватывает страх…паника. Он пытается бежать, но проклятые деревья не дают ему ступить ни шагу. Смех усиливается и приближается. Он бежит. Сухие ветки бьют по голове, царапают лицо шею, преграждают путь. Он падает. Руки в крови. Не может встать. Он слышит за спиной ужасное хриплое дыхание. Он чувствует его…»

- Из Алмазовского центра звонили, пациентом интересовались, - слышит он где-то вдалеке монотонный незнакомый женский тембр.

Он подскакивает с кровати, жадно хватая губами душный воздух.

- Что с вами? Вам плохо? Нельзя вставать, у вас капельница, - склонилась над ним пышногрудая шатенка в белом халате с надписью на бейджике «Алла Витальевна, заведующая отделением интенсивной терапии».

- Кошмар. Опять этот кошмар, - тяжело вздохнул он и утер ладонью выступившие на лбу испарины, вернувшись в реальность.

- Так все-таки, что случилось? – обратился к Алле Витальевне высокий брюнет в таком же белом халате, не обращая на него внимание.

- Я говорю, из Алмазовского медцентра звонили. Интересовались Подольским, - повторила заведующая, - вы же Подольский? – вопросительно посмотрела она на него.

- Я? Да. Подольский… Степан Подольский, - все еще не мог оправиться он от неприятного кошмара. Он боялся этих минут. Жутко, мерзко и страшно. Он ждал, каждый раз ждал. Знал, что виденье вернется. Иногда ему казалось, что он медленно сходит с ума. Он не спал. Боялся спать. Боялся испытать все вновь. И вот опять этот сон. Густой лес. Мерзкий голос. Страх.

«К специалисту бы тебе, сынок, ну хоть к психологу для начала», - советовал отец, пока был жив.

- Шарлатаны они все. Нет такой науки, - возмущался Степан».

Пришлось поверить, лишь бы кто-то помог. Нет. Все зря. Кошмар возвращался вновь и вновь. Терзал его, мучал.

- Вам плохо? - заметила Алла Витальевна, как участилось его сердцебиение от неприятных воспоминаний.

- Сновидения, - сделал он последний глубокий выдох и, наконец, расслабился, - страшные сны.

- Не мучайте вы пациента, дайте ему успокоительное, - обратилась она к врачу-брюнету, - и свяжитесь с Феликсом Семеновичем. Он сам лично интересовался.

- Дочь… дочь у меня там… Вика, - сбивчиво затараторил Степан, - она же ждет. А я вот тут. Она там одна. Я же Любе обещал… навещать.

- Вы успокойтесь, - подбодрил его брюнет, - вам сейчас укольчик поставят, вы отдохнете.

- Подождите, как же так? Не надо уколов. Мне идти нужно. Я не могу здесь.

- Ну, что вы, как маленький, - строго посмотрела на него Алла Витальевна, - куда вы собрались? Хотите еще один инфаркт получить? Одного вам мало?

- Инфаркт? Как инфаркт? Ничего не помню, - зажмурился он, приложив к голове ладонь, - Вику помню, Феликса Семеновича помню, инфаркт не помню.

- Вы все же успокойтесь и отдохните, - строго произнесла заведующая и бросила на брюнета строгий взгляд, - а вы проследите, чтобы пациент получал надлежащее лечение и уход. В случае чего вы несете персональную ответственность. Застегнув верхнюю пуговицу халата, которая то и дело выпрыгивала из петельки, она развернулась и, монотонно цокая каблуками, растворилась за дверью палаты.

- Надолго я здесь? – встревожено он глянул на врача-брюнета.

- Не маленький уже. Должны понимать, что после инфаркта на второй день не бегают, - отчеканил он и растворился за дверью вслед за строгой коллегой.

«Вика. Моя Вика. Моя маленькая девочка. Она же там совсем одна. Я подвел. Опять подвел. Обещал и не выполнил. Эх, Степан… Любе… нужно Любе сообщить. Позвонить и сообщить», - попытался он привстать.

- Телефон. Мне нужен телефон. Вы слышите? Срочно нужен…

***

- Томочка, собигайте ее быстгее. Ну, что вы там мешкаетесь? Водитель ждет, – потирал носовым замусоленным платком залысину на затылке картавый психиатр.

- Да тяжелая она больно, - пробасила ему в ответ Томочка, - Петр, ну где ты ходишь? Грузи свою красавицу.

Неспешно ковыляя, неказистый Петр нехотя тащил по коридору свою сутулую худую фигуру, цепляясь неказистыми ногами за пороги.

«Фа-фан», - раздался за окном прерывистый громкий звук автомобильного клаксона.

- Потогапливайтесь, потогапливайтесь, - еще больше занервничал психиатр, не оставляя в покое несчастную залысину.

Петр замер возле Марго. Большая доза снотворного, которую они с Томочкой вкололи ей накануне, могла ее убить. Прислушался к ее слабому дыханию. Живая.

- Какая же ты красивая.

- Помогая, убогий, - зло глянула на него Томочка, подхватив Марко за ноги, - руки держи.

Он, корчась, ухватил носилки со спящей девушкой и, они вынесли ее к выходу.

- Мяу… - преградил им путь пушистый и черный кот и разлегся на крыльце под ногами.

- Федор Яковлевич, уберите кота, - заверещала Томочка.

- Бгись отсюда, - замахнулся на него картавый психиатр. Кот махнул хвостом и скрылся в лунном ночном свете. – Плохая пгимета, ох… плохая, - насупился Федор Яковлевич.

- Да какие там приметы. Брехня все это. Не верю я в них, - закинула Томочка в большую ГАЗель бесчувственную Марго, - отойди ты уже, не путайся под ногами, - прикрикнула она на неуклюжего Петра.

- Вы спгавитесь там без меня, Томага? – забегал психиатр вокруг ГАЗели.

- Обижаешь, Федор Яковлевич, - подмигнула она ему, - возьму с собой оболтуса – Петьку, пусть отбивается в случае чего, - загоготала она на весь больничный двор.

- Тише, Томочка, тише. Пгошу вас, - подставил он к губам палец, - ну, с Богом, - махнул платком психиатр и скрылся за распахнутой дверью. Порыв легкого теплого ветра проследовал за ним в дверную щель, опережая массивные металлические дверные створки. Психиатр высморкался в свой затертый платок, засунул его в задний карман измятых брюк. Осторожно осмотрелся по сторонам и прошел в процедурную, тихо прикрыв за собой дверь.

Поднял с пыльного телефонного аппарата трубку. Нервно постукивая по ней пальцами, он несколько раз набрал застывший в памяти номер, раскручивая круглый телефонный диск.

- Алле, Алле… Баиг Сомонович, это я. Все хо – го – шо, - медленно произнес он каждый слог, - да-да. Мы ее устганили. Все, как договагивались.

***

Резкий запах формальдегида пробрался глубоко в носовые пазухи и осел где-то в гортани, вызывая рвотный рефлекс. Марго прокашлялась, сдерживая большой ком слизи, подкатившей к горлу, и открыла глаза.

Темно. Холодно. Сыро.

- Господи! Когда же все это закончиться? - пробормотала она, еле шевеля губами.

Резкая вспышка тусклой пыльной лампочки под потолком ослепила ее.

- Прекратите издеваться надо мной…люди вы или нет?

- Не ори, все равно никто не услышит, - шаркая резиновыми сапогами по бетонному полу, подошла к ней бесформенная фигура с неестественно узкими плечами, которую скрывал широкий фартук.

- Кто вы? – озиралась она по сторонам, лежа на холодной металлической каталке. Ее окружали ящики с непонятными ей цифрами «14, 44, 104, 344, 554, 666», разглядела она надписи в полумраке. – Что это? Куда меня привезли? Зачем?

- Вставай и одевайся, - отстегнул широкие кожаные ремни с рук и бросил на каталку застиранный полосатый халат. Марго вскочила на холодный бетонный пол и скорчилась от боли. Правое плечо ныло и тянуло, будто ей его прижгли. Она осторожно дотронулась до него рукой и вскрикнула.

- Что это? Что со мной?

- Номер, - равнодушно бросил обладатель огромной нелепой фигуры, схватил Марго за руку и потащил к выходу. Она, терпя жгучую боль, натянула на ходу халат и осторожно взглянула на свое изуродованное плечо. Свежая рана с выжженной цифрой «44» кровила.

- Баир все это устроил? Этот он? Мерзавец! – кричала она, вырываясь от своего надзирателя, - Вы за все ответите! За все…

- Заткнись, или кляп воткну, - скрутил он ей руки толстой веревкой, - шагай быстрее!

- Будешь молчать, тебе же лучше, - толкнул он ее в спину. Марго запнулась и упала на бетонный пол.

- Ай, - вскрикнула она и поджала колени к груди.

- Вставай, - схватил он ее за волосы и потащил к лестнице. Марго уже не сопротивлялась. Устала от боли, устала бороться. Здоровяк остановился у металлической запертой двери с кодовым замком и принялся тыкать в него пальцами.

«Пип», - раздался короткий звук, здоровяк закинул девушку на плечо, захлопнул за собой дверь и спустился по лестнице вниз.

В нос снова ударил запах формальдегида.

- Вы что тут, мать вашу, трупы консервируете? - сплюнула Марго, - и куда ты меня тащишь, я хотя бы имею право знать?

- Единственное твое право здесь – заткнуться и делать то, что тебе прикажут, - загоготал он и спустил Марго на такой же пыльный бетонной пол, как и наверху.

Она откинула с лица спутанные длинные волосы и увидела длинный узкий коридор впереди. Стены ярко-желтого цвета.

«Кому взбрело в голову красить подвал в желтый цвет? Да еще устанавливать на него железную дверь с кодовым замком? Подвал с желтыми стенами, пропитанный формальдегидом. Что это? Секретный полигон? Лаборатория? Больница? Морг? Какие еще варианты?»

- Никаких, - произнесла она вслух.

- Что ты бормочешь? – насупился здоровяк и вытащил из кармана широкого фартука черную повязку.

- Задушить меня решил? –равнодушно взглянула него Марго и бросилась бежать по длинному желтому коридору.

- Стой, дура, - заорал он и в три широких прыжка настиг ослабшую девушку, схватил ее за халат и повалил на пол. - Не хочешь по-хорошему, получай по-плохому, - пнул он ее в живот, натянул на лицо черную повязку и, закинув на плечо ее обмякшее тело, снова неуклюже зашаркал своей гигантской обувью, поднимая кверху слежавшуюся пыль.

Спустя пару минут Марго резкий порыв холодного ветра привел ее в чувства. Она крепко стиснула зубы, чтобы не закричать. Как успокоиться и собраться с мыслями? Кричать и сопротивляться бесполезно. Выход только один: терпеть, наблюдать и ждать подходящего момента. Какого? Она не знала сама. Она совершенно ни в чем не было уверена сейчас. Иногда ей казалось: все, что с ней происходит – какой-то нелепый страшный сон. Вот сейчас она проснется, откроет глаза и не будет всего, что с ней произошло. Не будет мерзкой мужеподобной Томочки, картавого психиатра, глупого и похотливого Петра, этого верзилы с узкими плечами¸ омерзительных желтых стен пропитанных формальдегидом. Не будет ничего. Будет все как прежде.

Это ей расплата за грехи. За ее мерзкий поступок, она расплачивается за него всю свою никчемную жизнь. Поступок, сломавший ее. Уничтоживший и растоптавший ее… веселую и беззаботную, счастливую и успешную, молодую и беспечную… а была ли когда-то такая Марго? И что с ней стало? Этого она сейчас не знала, не помнила, не понимала. Алкоголь, наркотики и транквилизаторы. Безразличие, равнодушие и презрение сделали свое дело. Реальность и вымысел – все смешалось. Где она настоящая? Какая она на самом деле? Она не могла найти ответ и не знала, где его искать. Но знала она одно. Точно знала, была уверена… Баир. Это он. Благодаря ему здесь. Благодаря ему, она провела столько времени в психиатрической больнице. Благодаря ему, она стала такой… никчемной, забитой, уничтоженной. Благодаря ему она погубила частичку себя, свою плоть и кровь. По его приказанию она избавилась от маленькой и беззащитной малышки, лишив ее жизни, которая еще не успела начаться. Оставила умирать ее в мусорном баке, как ненужного щенка. Баир… кого она так любила и кому безгранично верила. Баир…

- Всех собрал? – услышала Марго хриплый фальшивый баритон.

- Эта последняя, - отчитался верзила и скинул Марго на мокрую колючую скошенную траву. Она сжалась в клубок и, боясь пошевелиться, прильнула лицом к бодрящим дождевым каплям, растворившимся на скошенных верхушках свежей зелени. Какой же запах? Невероятный. Запах мокрой скошенной травы. Запах детства. Она вспомнила маленький домик у реки, огромный цветник у ворот, пестрящую цветами лужайку, аромат парного молока после вечерней дойки, свежий сенокос. Уставшее морщинистое лицо Бати. Так мать его звала. Не отец, не Егор, а Батя. И все его так звали вслед за ней: соседка тетя Клава, брат – Максимка и она… хохотушка и забияка Ритка, с веснушками на носу и вечно сбитыми в кровь коленками. То на заборе повиснет, то с дерева слетит. Дворовые мальчишки ей не чета. Озорная и смелая. Это потом она стала Марго стала. В столице… в Элисуе. Новые знакомства, связи, нужные люди. Светское общество. Местный бомонд. Тусовки. Ритка исчезла, появилась Марго, а вместе с Марго – Баир…

Часть 1 Глава 9

Люба прижалась к холодной стене тесной автомобильной будки. Запястья затекли от жестких ремней, крепко стянутых за спиной. Повязка, закрывавшая глаза, скатилась на переносицу. Она попыталась сдвинуть ее, но клочок плотной ткани не поддавался. Спертый воздух пропах человеческими отходами и страхом.

«Чем пахнет страх?» - впервые задумалась она.

Он пахнем металлом и мясом. Он пахнет мокрым асфальтом и ночной прохладой, разбавленной сигаретным дымом. Он пахнет ночным городом и мраком заброшенных развалин. Он пахнет следами хищника и слезами жертвы. Он пахнет отвратительно, въедливо и грубо. И для каждого он пахнет по-особенному.

Люба ощутила этот запах… свой запах, особенный. Он перемешался в застоявшемся воздухе с десятками других. Он тревожил и изводил ее. Тихо подбирался все ближе и ближе, держал ее в напряжении и издевался над ней.

Не в силах бороться, она медленно сползла по холодной стене, уткнулась головой во что-то мягкое, веки отяжелели, давящая на глаза повязка стала легкой и невидимой. Она увидела перед собой озеро. Огромное глубокое озеро цвета морской волны. Лёгкий прохладный зной окутывал её изможденное тело и трепал прозрачную рябь водоема.

Ветер усилился, прозрачные волны почернели и вздыбились, беспощадно истязая мощными ударами одинокую отвесную скалу. Люба обернулась и замерла. Красивая женщина с уставшими глазами цвета летнего неба положила ей на плечо израненные руки, скованные наручниками. Позади возник густой и мрачный лес. Дикий безумный крик, прерываемый мерзким смехом, прокатился по кривым верхушкам засохших деревьев.

- Кто ты? Что тебе нужно? Оставь меня в покое, - упала Люба на колени и прижала голову к холодной сырой земле.

- Вставай, нам нужно идти, - еле слышно произнесла женщина.

Мерзкий смех продолжал издеваться. Он приближался и играл с ними, все ближе и ближе… все громче и громче.

- Вставай, ты слышишь? - кто-то тянул Любу за руки¸ хлопал по щекам.

Она открыла глаза и судорожно, будто задыхаясь, вдохнула застоявшийся воздух.

«Сон. Опять этот сон. Господи, помоги мне… помоги нам всем!»

- Пойдем, - повторил голос, и Люба рассмотрела в тусклом лунном свете силуэт той самой девушки из кошмарного сна. Она сидела перед ней на корточках в запачканном полосатом халате. Её запястья стягивали металлические браслеты.

- Я знаю тебя, - прошептала Люба, - я видела тебя на фото.

- Тише, ничего не говори. Это опасно, - приложила она палец к губам, - пойдем.

- Чего копаетесь там? - хлопнул дверцей тесной будки здоровяк с автоматом.

- Пойдём, - резко дернула её за рукав женщина. Люба послушно шагнула к выходу.

- Живо! – командовал здоровяк.

В лицо ударил резкий прохладный воздух, наполненный азоном и мокрой свежестью.

«Дождь шел», - подумала Люба и ступила босиком на сырую траву. Голова закружилась после душного автозака. Люба запнулась, устояла на ногах. Сделала глубокий вдох, легкие наполнились кислородом, она остановилась и осмотрелась. Позади нее в одинаковых полосатых пижамах тянулись длинной вереницей пленники в цепях.

- Не зевай, - подтолкнул её верзила автоматом в бок.

- Где мы? Куда нас ведут? – шепотом обратилась она к незнакомке, спасшей ее.

- Не знаю. Я боюсь… очень боюсь, - обернулась сокамерница к Любе. Люба уловила в ее прекрасных глазах ужас. Бледные губы дрожали, на высоком лбу проступили морщины.

- Ты Марго? - еще тише прошептала она. Сокамерница отвернулась, не ответив ей. Но Люба точно знала – Марго.

- Ты не поняла, тварь? – конвойный приложил прикладом автомата по затылку. Люба вскрикнула и упала.

***

Перепрыгнув через высокий забор, Степан боязливо обернулся на главный корпус отделения интенсивной терапии, окинул взглядом центральный вход и, запахнув плотнее подол больничного халата, уверенным шагом направился к остановке.

«Пропала… Пропала… Люба пропала… Куда идти? Где искать? С чего начать?» - крутились мысли сумбурной вереницей.

- К Вике… сначала к Вике, - решил Степан и, остановив попутку, исчез вместе с ней за кронами молодых берез, разделяющих главный корпус от магистрали.

***

- Феликс Семенович, я все узнала, - догнала практикантка хирурга, только что вышедшего из операционной.

- Что, Марина Сергеевна? Что узнала? – переспросил он ее, стягивая с рук резиновые перчатки.

- О Подольском. Вы просили, - напомнила она.

- Так-так… и что там у нас? Какие новости?

- Он сбежал… с реанимации сбежал.

- С реанимации? А что случилось?

- Инфаркт. Его в третью Горьковскую привезли. А сегодня утром он сбежал.

- Час от часу не легче, - задумчиво произнес Феликс Семенович, - что же мне делать-то теперь? Мать Любы на связь не выходит, отец сбежал. Не понимаю, что происходит. Девочка в тяжелом состоянии. Ей с каждым днем все хуже. Теперь медлить никак нельзя. Операция ей нужна. С трансплантатами проблема. В конце месяца только будут. Боюсь, не доживет. Счет у нас теперь в днях. Да и то гарантии нет, - обреченно махнул он рукой.

- Ой, как все страшно, - испугалась наивная практикантка.

- Простите, Марина Сергеевна, не хотел испугать вас. Мы врачи, тоже люди. С кем-то радость делишь, с кем-то горе, с кем-то жизнь, а с кем-то смерть, - вздохнул он и вытер взмокший лоб медицинской салфеткой, - если что-то прояснится, дайте знать.

- Конечно… я еще… я обязательно… я узнавать буду, - растерялась она.

***

Степан скинул с себя больничную одежду. Подошел к окну и оперся руками о подоконник. В глазах потемнело, дыхание сперло. Он распахнул одну створку оконной рамы и наклонился вперед, глотая загазованный столичный воздух.

По комнате прокатился сквозняк, цепляясь за занавески и дверцы шкафов, и вылетел в подъезд, распахнув незапертую входную дверь.

- Степан, ты что ли? – заглянула в приоткрытую дверь Ирина Давыдовна, - я тут мусор выносить пошла, смотрю кто-то в квартире, думала уж воры.

- Воды дай, Ирина Давыдовна, плохо мне что-то, - промычал Степан.

- Так, а ты чего не в больнице, после инфаркта-то? – метнулась она к раковине, сжимая в руке цветной маленький бокал.

Степан молча схватил его и жадно осушил до дна.

- Сбежал что ли? - заметила она на полу больничный халат. - Обожди, я сейчас скорую вызову.

- Не надо скорую, - перехватил Степан ее руку с телефонной трубкой, - хорошо все. Не сбежал я, а ушел. У меня дела… важные. Некогда по больницам прохлаждаться.

- Ну, смотри, как знаешь. Хозяин – барин, - подозрительно взглянула на него соседка и вышла в подъезд.

Едва захлопнулась дверь, Степан натянул теплый свитер, сверху ветровку, вытряс на стол документы из коробки. Заметив паспорт, сунул его в карман и вышел в подъезд.

- Сначала к Вике, потом в аэропорт… в Элисту, - твердо решил он.

***

Очередной порыв ветра окутал, обжигая ледяными оковами, израненные руки. Люба пришла в себя и, почувствовала, как боль пульсировала висках, проникая в каждую клетку, будто к ней кто-то прикасался оголенными электрическими проводами.

- У тебя кровь, - вжалась в пустой угол тесной комнаты, её новая знакомая.

Люба провела рукой по волосам.

- Точно кровь…

Вспомнила как конвойный огрел ее прикладом по голове.

- Как думаешь, почему мы здесь?

- Я думала, что ты мне расскажешь, - не сводила с нее глаз Люба.

- Ты назвала меня по имени. Помнишь? Когда нас вывели из фургона. Откуда ты знаешь меня?

- Значит, все-таки ты Марго?

- Марго, - подтвердила женщина, - это ты виновата, что я здесь?

- Может и я, может ты, а может мы обе. Сейчас это не важно. Где бы мы не находились, что бы с нами не происходило, мы должны выжить и сбежать отсюда, как можно быстрее. Слышишь? Как можно быстрее… у нас каждая минута на счету. Нашла… я тебя нашла, - по щеке скатилась слеза. В полумраке комнаты Марго этого не заметила.

- Ты сумасшедшая? Что ты несешь? Куда бежать? Что происходит вообще?

- Марго, послушай меня. Я не сумасшедшая. Я так же, как и ты не знаю, что тут происходит, и где мы находимся. Мне также страшно, как и тебе. Мы разберемся со всем этим… позже. Сейчас у нас другая задача. Нам нужно понять, как отсюда выбраться. Нельзя просто так взять и сдохнуть здесь. Нас ждут… Вика. Моя дочь, - Люба замолчала и набрала в легкие больше воздуха, чтобы справиться с волнением и страхом, - твоя дочь…

- Какая дочь? Ты бредишь. У меня нет детей. Единственный мой ребенок умер, едва родившись. Кто ты вообще такая, чёрт бы тебя побрал? Что ты лезешь мне под кожу? – перешла она на крик, - я все поняла. Это он…Баир? Он все подстроил? Ты с ним заодно. Ты здесь, чтобы свести меня с ума.

- Успокойся, - строго произнесла Люба и схватила Марго за плечи.

Марго опустила в пол небесно-синие глаза и громко зарыдала, уткнувшись носом в руках своего полосатого халата.

- У тебя есть дочь, - повторила Люба. - Ее зовут Вика, она не умерла. Она очень похожа на тебя… такие же глаза, губы… Слышишь? Она может умереть, если ты не поможешь ей. Она больна… тяжело больна. Ей нужна операция. Ей нужен донор. Я на все пойду, чтобы спасти ее. Умру, но спасу.

Марго замерла, заглянув ей в глаза.

«Озеро, огромное глубокое озеро цвета морской волны. Она стоит на берегу, кутаясь в потрепанный полосатый халат. Ровная гладь почернела, волны вздыбились, взбушевались, рвутся в бешенном ритме на берег, бьются о край отвесной скалы, склонившейся над бушующим водоемом. Вот та, которой она сейчас смотрит в глаза, подняла руки к почерневшему грозному небу. Марго подошла к ней и положила свои руки ей на плечи. Позади них возник густой и мрачный лес. Дикий безумный крик, прерываемый мерзким адским смехом, прокатился по кривым верхушкам засохших деревьев. Марго вскрикнула и отвела взгляд в сторону…»

- Что это было? Как?

- Что?

- Как ты мне это показала?

- Что?

- Озеро, густой лес, жуткий смех.

- Ты это видела? – не понимала Люба.

- Я посмотрела тебе в глаза и увидела.

- Я не знаю, я не понимаю, что со мной происходит… что вообще происходит. Иногда, мне кажется, что все это просто бред, и я сошла с ума. Этот сон… страшный сон. Я вижу его всегда. Я вижу его давно… с того самого момента, как Вика… - она замерла на месте, испугавшись собственных мыслей, - …как Вика появилась…

- Вика? – повторила Марго.

- Это какой-то знак, понимаешь, - Люба подскочила с места не обращая внимания на пульсирующую боль в висках, - знак, Марго. Это все знаки. Как я раньше не поняла? Как не догадалась? И аэрофоб – знак, и записка - знак, шестьсот шестьдесят шестой рейс, шестьсот шестьдесят шестой номер в гостинице… это все знаки.

- Дьявольские? – смотрела на нее испугано Марго, совершенно не понимая, что происходит.

- Дьявольские? – повторила за ней вопрос Люба, - я не знаю. Господи, что все это значит? Почему я здесь с тобой? Почему ты увидела мой сон? Кто играет со мной? Что Он хочет? Или это все мне кажется, снится…

- Расскажи мне про Вику. Ты говорила, когда она появилась… и этот сон… тут какая-то связь, - бессвязно тараторила Марго, - я думала ее нет. Я думала – это я ее убила.

- Убила?

- Тогда. Двенадцать лет назад. Я оставила ее в мусорном баке. В роддоме мне сообщили, что она не жилец. Я испугалась, сбежала. Баир… это все Баир, - тряслась и всхлипывала Марго. - Он заставил меня это сделать. Это все он. Я думала она умерла. Что? Ненавидишь меня? Презираешь? Я сама себя ненавижу. Всю жизнь… всю свою жизнь, я мучаюсь и страдаю. Я плачу за свои грехи. Перед богом… перед дьяволом, я не знаю перед кем. Я заплатила сполна. Я думала, она умерла… - упала Марго на холодный пол и зарыдала.

Люба обхватила ее за плечи и прижала к себе.

- Марго, я не осуждаю тебя. Я не имею право осуждать. Все не просто так. Все для чего-то. Все имеет смысл. Он выбрал нас… нас с тобой… двоих, чтобы мы помогли ей… Вике. И мы должны это сделать любой ценой… должны.

- Кто Он? – взглянула на нее Марго и прошептала дрожащими губами, - кто Он?

- Я не знаю, Марго… я не знаю. Но я чувствую, что Он всегда рядом, Он дышит мне в затылок, наблюдает за мной, преследует, контролирует и… - вдруг замолчала она, - помогает.

- Ты точно ненормальная. Оставь меня в покое! Помогите! - бросилась она к тяжелой металлической двери задыхаясь от собственного крика.

Монотонные тяжелые шаги, раздавшиеся в глубине этого странного места, разбавили безудержные крики обезумевшей женщины. Скрипнул тяжелый дверной засов и полутемное маленькое пространство озарил яркий свет огромного прожектора. Марго бросилась вперед, в открытую дверь, чьи-то крепкие руки сжали ее горло и прижали к стене. Она затихла. Все те же руки прислонили к ее лицу влажную марлю с отвратительным горьким запахом. Он проник в пазухи ее маленького аккуратного носа, заполнил собой носоглотку, гортань и застыл в легких, окутав темной пеленой ее сознание. Задыхаясь и хрипя, Марго сделала последний тяжелый вдох и упала на холодный бетонный пол.

Люба молча стояла, прислонившись к бетонной стене и с ужасом наблюдала за происходящим. Ее ноги оцепенели, дыхание сперло. Что делать? Как поступить? Бежать? Сейчас… пока открыта дверь? А Марго? А как же Марго? Нельзя ее здесь бросить. Нельзя и оставаться здесь? Бежать, позвать на помощь, а потом вернуться за Марго. Куда бежать? Где вход? Где выход? Где я вообще?

- Люба, повернитесь лицом к стене, мне бы не хотелось причинять вам боль, - услышала она знакомый женский голос.

- Мы знакомы? – нервно моргая, всматривалась она в заполненный ярким светом дверной проем.

- Вам лучше этого не знать, для вашего же блага, - ответил голос.

Люба прищурилась, всматриваясь в темноту коридора. Она смогла разглядеть только бесформенный силуэт в мешковатой накидке.

- Унесите, - скомандовал кому-то силуэт. Люба услышала скрип и стук металлических колес каталки по бетону.

Она не сразу поняла, что по бетону катили каталку с Марго.

- Что вы с ней сделали? Она жива? – встревоженно крикнула Люба.

- Мы не убийцы, - ответил силуэт все тем же знакомым голосом, - повернитесь все же к стене, иначе мне придется звать помощников и делать вам неприятно, а мне бы очень этого не хотелось.

Люба медленно развернулась к стене, не выпуская из виду силуэт. Бесформенный мешок шагнул в спертое душное пространство и остановился позади нее.

- Не бойтесь, Люба. Я не причиню вам вреда. Просто сделаю маленький безвредный укольчик.

- Что вам от меня нужно? - она развернулась и замерла, увидев перед собой безумный взгляд маленьких глаз-щелочек, уставившихся на нее через ровно прорезанные дыры плотной хлопчатобумажной маски.

- Не сопротивляйтесь!

- Я тебя знаю, - прошипела ей в лицо Люба и бросилась к выходу, зацепив рукой прожектор на непонятной конструкции. Он покачнулся, скрипнул и сорвавшись ударился о бетон.

- Стой… - разнеслось эхом по полупустому помещению.

Люба ничего не слышала, ничего не чувствовала, она просто бежала, спотыкаясь в темноте и падая. Вставала и снова бежала… не важно куда, не важно зачем. Только успеть, только выбраться из этой темноты, из этого жуткого места, бежать… не останавливаться… бежать. Она вспомнила детскую игру, Кольку… ее Кольку.

« - Пойдем играть на чердак, в прятки, - крутит он на пальце связку ключей, которую стащил у тети Клавы. Она моет подъезды и следит за порядком.

- Где ты их раздобыл? – смеется Люба

- Украл, - улыбается Колька, - тут и от подвала, и от чердака.

- Я боюсь на чердак, там темно, - неуверенно бредет за ним следом по лестнице Люба.

- Да ты не бойся, нужно просто закрыть глаза и сосчитать до восьми, а потом резко открыть, и ты привыкнешь к темноте, будешь видеть лучше филина, - смеется Колька подбирая ключ к чердачной двери.

- Филина? – удивляется Люба.

- Птичка такая. По ночам охотиться…»

Люба прижалась к стене, зажмурила глаза:

«Один, два, три, четыре…»

Где-то далеко отразился эхом от промерзших стен звук тяжелых шагов.

«…пять, шесть, семь, восемь».

Люба открыла глаза. Маленький лучик света пробивался в помещение, разбавляя собой непроглядную темень, совсем рядом… можно руку протянуть.

«Бумс… бумс… бумс..», - нагнетали неприятную обстановку шаги.

Она оттолкнулась от стены, разбежалась и воткнулась плечом в незапертую дверь.

Вот откуда пробивался лунный свет.

Дверь скрипнула и вылетела наружу, визжа несмазанными петлями.

Люба упала на мокрую траву и ударилась коленом о каменное крыльцо.

- Чёрт, - нервно сплюнула она и попыталась подняться. Резкая боль пронзила ногу и сковала сустав.

Люба вскрикнула и снова упала на траву.

Непрерывный заливистый лай раздался где-то над головой. Она обернулась. Огромная собачья морда склонилась над ней, оскалив острые клыки. Вязкая слюна упала ей на макушку. Люба закрыла голову руками и прижалась к земле.

- Р-р-р-яв, - выплюнуло животное очередную партию гнева, и острая боль пронзила ее плечо, будто тысяча острых кинжалов одновременно вонзилась в руку.

- П-шёл вон, - услышала Люба все тот же знакомый голос и схватилась за раненное плечо. Несколько человек в таких же мешках и масках бежали к ней навстречу. Один из них оттащил от нее захлёбывающегося лаем зверя. Силуэт в балахоне со знакомым женским голосом нагнал ее и помог ей встать.

- Я же просила вас, Люба, не сопротивляться, - строго произнесла она, - теперь мне придется поступить с вами плохо.

Двое мешков в масках подхватили Любу под руки и потащили назад, к выбитой ею двери.

- Подождите, я не могу идти, колено, - остановилась Люба и обернулась назад. В лунном свете она увидела копну рыжих волос, нелепо спутанных на затылке. Рядом на траве лежала черная маска.

«Не может быть… «Антошка»… Это она… Точно она. Это её голос. Точно ее. Как? Почему? Зачем?»

Часть 1 Глава 10

Пузатый боинг плавно выпустил шасси и шаркнул по взлетно-посадочной полосе. Холодный вечерний воздух пропитался выхлопными газами реактивных двигателей и раскаленной резиной колес, глухо гремящих сбитыми проржавевшими подшипниками. Выпустив последний пар из мощных турбин, боинг замер и заскрипел выдвижными трапами. Вереница пассажиров, уставших и измученных долгим перелетом, брела к полупустому зданию Элистинского аэропорта. У распахнутых скрипучих ворот, отделяющих пристанище заснувших самолетов от бурлящей и шумной жизни вечерней столицы, неподвижно замерла на месте старушка в цветастом платке. Опершись о прогнувшуюся трость, она молча всматривалась в медленно плывущую к ней навстречу толпу.

- Кто тут Степан? Вы Степан? Я Степана ищу. Подольского Степана. Кто Степан? Любушкин Степан. Вы ёйный муж? – вглядывалась она в лица проходивших мимо неё пассажиров пузатого боинга.

- Здравствуйте, Лариса Дмитриевна, - поравнялся с ней высокий брюнет с поникшим болезненным взглядом и протянул ей руку.

- Дождалась, хороший ты мой… дождалась, - запричитала она, шагнула к нему навстречу, обхватила его широкие плечи худыми морщинистыми ладонями и уткнулась в рукав его поношенного свитера.

- Ну что вы? Не нужно. Успокойтесь, Лариса Дмитриевна. Все образуется. Мы справимся, - попытался он подобрать слова, которые совсем не хотели подбираться и застревали, путаясь с ворохом мыслей, терзавших Степана всю дорогу из Питера до Элисты.

- Ох… - положила на грудь свою морщинистую руку старушка, тяжело выдохнула и опустилась на скамейку. – Горе. Какое горе, милый ты мой…

- Я бы все равно прилетел. Я знал. Я чувствовал, что-то случилось. А тут вы как раз. Хорошо, что вы позвонили. Успели. Я за документами как раз. Домой. И тут вы. Как вы меня нашли? – выпалил Степан череду несвязанных мыслей.

- Любушка… - пытаясь захватить высохшими губами как можно больше воздуха, вздохнула тетя Лара и крепко вцепилась рукой в преданную трость. - Сумку она свою обронила. В подъезде. В аккурат, как пропала. Там у ей и записи все. И телефон твой, и имя-отчество. Я сразу и смекнула, что ты муж, раз фамилия одинаковая. Ой-ёй… А я-то старая ничего не слышала. Как не слышала, сама не знаю. Из подъезда видать её и похитили, раз сумку обронила. Ох… что-то дурно мне, – наклонилась она на трость.

- Кому это нужно, Лариса Дмитриевна? – опустился он рядом с ней на скамью и придержал её под локоть.

- Все из-за бумаг проклятых. Ей богу из-за них, - встревожено покачала она головой и, прокашлявшись, монотонно пробубнила, – надо было сразу ей все рассказать. Да побоялась я. Уберечь девку хотела. А вон как всё вышло-то.

- Что за бумаги? Куда она вляпалась? Лариса Дмитриевна, не молчите… говорите же…

- Обожди, милок, – вжала ладонь в грудь тетя Лара и опустила голову вниз, - плохо мне что-то. Дыхнуть не могу.

- Что с вами? Может врача? Скорую? – засуетился Степан.

- Сердешница я, - оперлась она об трость, тяжело дыша. – Таблетки дома. Торопилась. Зови кого-нибудь, а то точно помру. А мне нельзя сейчас. Мне сказать тебе нужно. Многое сказать…

- На помощь. Нужен врач! Есть тут кто? Врач нужен! Женщине плохо! – завопил Степан, испуганно озираясь по сторонам. – Я сейчас. Потерпите. Я сейчас.

- Стой, Степан! Стой! Адрес мой запомни и ключи вот от квартиры. Не успеешь ты. Не надо врача… Стой, Степан. Там все. Я там приберегла. В тайнике. На кухне. За шкафом. Там все найдешь. Сто двадцать. Слышишь? Коммунистическая. Сто двадцать. Степа... – выпустила она из ослабшей руки надежную трость и упала на влажную недавно скошенную траву, впитавшую в себя пронзительный громкий звук, жужжащей рядом газонокосилки.

«Кто ж косит по ночам? Поздно уж газоны косить. Лишь бы нашел. Степан. Лишь бы Любу нашел. Валя. Валентина. Зачем? За что? Мы же как родня с тобой. Я ж тебе верила. Обманула, Валентина Иосифовна. Обманула. Бедные малютки. Ну, вот и все. Отжилась, кажись. Последняя. Все ушли. Давно ушли. Я последняя. Не успела рассказать. Не дал мне Бог. В могилу несу с собой этот груз. Любушка, прости. Маша, и ты прости».

Звучали где-то глубоко в подсознании заблудшие мысли, сменяя друг друга, одна за другой. Словно песня со старой пластинки заведенного патефона, одиноко грустившего на пыльном комоде в мгновенно осиротевшей маленькой квартирке… там, в центре города. Где все когда-то началось. И теперь закончилось. Для одинокой старушки. Для несчастной женщины. Быстро. Внезапно. Навсегда. Вместе с грузом чужих тайн. Неразгаданных. Запрятанных. Недосказанных. Забытых.

- Лариса Дмитриевна! Я здесь. Я вернулся. Врач. Вот врач. Сюда. Быстрее! – подбежал к старушке, лежащей на свежескошенной траве, Степан и замер, так же неподвижно, как она. Рядом остановился запыхавшийся парнишка с редкой щетинкой на скуластом подбородке. Откинул в сторону кожаный деловой чемоданчик. Скинул мятую ветровку и склонился над ней, привстав на одно колено.

- Что? Ну что с ней? Живая? – суетился вокруг них Степан. – Ей нельзя умирать, понимаешь? Только не сейчас. Не сейчас. Она должна мне все рассказать. Должна. Она хотела мне что-то сказать. Про жену мою. Понимаешь? Мне найти её надо. Она в беде. Я не знаю, что мне делать. Где искать? Она пропала, слышишь? Что ты молчишь, врач? Что ты молчишь?

- Успокойтесь, мужчина. Я не бог. Я врач. Я не умею трупы оживлять. Вы не видите? Она умерла… к сожалению. Умерла. Простите. Я не могу ничем ей помочь. Простите, - встал он с колен и стряхнул дрожащими руками остатки скошенной травы с проглаженных неровными стрелками брюк.

- Как умерла? Почему? – схватил его за грудки Степан и впился взглядом в его бледное лицо.

- Отпустите меня, пожалуйста, - одернул он руки Степана, нервно кашлянул, шагнул назад, наклонился и поднял с земли ветровку и чемодан. – Я могу позвонить в морг. У меня есть номер. У меня там знакомые. То есть брат. Они заберут тело. Есть служба. По трупам. Они возят их. Простите еще раз. Это все¸ что я могу.

- Спасибо, - наклонился на забор Степан и виновато отвел взгляд вниз. – Извините. Не каждый день люди умирают… рядом. Я дождусь вашу службу. Я не знаю, есть у неё кто-то. Я только знаю, что она Лариса Дмитриевна. Она мне звонила. В Питер. Вчера. Это все, больше ничего не знаю, - пожал он плечами.

- Я в аэропорт. Звонить. До свидания, - скрылся из виду врач, растворившись среди пассажиров вновь прибывшего рейса.

- Что она хотела мне сказать? Что? Где Люба? Кто ее похитил? Зачем? Что я знаю? Да ничего, чёрт побери! – ударил он ладонью по металлическим прутьям забора. Ворота задрожали и хлопнули по каркасу жесткого металла. – Нужно собраться. Подумать. Люба. Для чего она приехала? Мать найти. Кровную Викину мать. Вот. Всё верно. Здесь нужно рыть. Отсюда начинать. С этого момента. Что случилось? Что могло случиться? Она что-то узнала, чего не должна знать. И ее устранили. Точно. Скорее всего. Кто? Мать Вики? Зачем ей это? Старушка. Лариса Дмитриевна. Что она знала? Что она успела сказать? Квартира. Ключи. Тайник. Где ключи? – всполошился Степан и огляделся по сторонам. Вокруг собралась толпа прохожих. Мужчины. Женщины. Полиция. Дети. Зачем здесь дети?

- Вам плохо? Молодой человек? – подошла к нему полная женщина в форме.

«Следователь», - догадался Степан.

- Всё в порядке, - тихо ответил он.

- Вы знакомы? Она ваша родственница?

- Нет. Она знакомая моей жены. Бывшей. Это её соседка. Она жила раньше здесь, в Элисте. Это Лариса Дмитриевна. Её так звали. Д, – несвязно пробубнил он.

«Что же делать? Рассказать ей все? Про похищение. Про тайник. Или нет? Сначала на квартиру к старушке. На Коммунистический. Узнаю, что там в этом тайнике. А потом в полицию. Так и сделаю. Это правильно».

- Значит, соседка?

- Соседка. Мне можно идти? Мне нужно. Меня ждут. Я врача звал. Он должен позвонить в морг. Он сказал, что она мертва. Подтвердил.

- Вы точно хорошо себя чувствуете? Как-то странно вы себя ведете?

- Да. Всё хорошо. Просто волнение. Не каждый день люди умирают у меня на руках, - попытался он натянуть глупую улыбку.

- Хорошо. Мне нужно зафиксировать ваши данные, и вы свободны. У вас паспорт есть?

- Конечно. Записывайте всё, что нужно. Я вещи пока свои заберу, - протянул он ей паспорт и бросил взгляд на сумку старушки, лежащую рядом с ней на траве.

- Сто двадцать. Коммунистический. Сто двадцать. Ключи от квартиры, - повторил он шёпотом ее слова. – Ключи. Где ключи?

Степан остановился рядом с сумкой и присел на корточки.

- Что вы там ищете, молодой человек? – раздался позади него голос женщины-полицейского.

- Ключи обронил, - соврал он и повернул голову в сторону. В руке у старушки он заметил связку с брелком. Быстро наклонился, незаметно выдернул ключи и сунул их в карман брюк.

- Нашли? – не отставала она от него.

- Нашел, - кивнул Степан.

- Возьмите паспорт. У вас прописка питерская.

- Да. Я с Питера прилетел сегодня.

- Где вас найти в Элисте?

- Я в гостинице буду. Какая тут у вас гостиница рядом?

- Если совсем рядом, то «Che Guevara». Несколько остановок до неё. А на такси полчаса езды.

- Значит там и ищите. Всего доброго, - попрощался Степан и направился к припаркованным в ряд автомобилям с желто-чёрными чашечками на крышах.

«Коммунистическая, сто двадцать. Тайник на кухне. За шкафом. Коммунистическая, сто двадцать».

Шептал он то и дело, чтобы не забыть.

***

- Мариночка. Мариночка Сергеевна… помогите, быстрее… быстрее, - неслась по длинному серому коридору онкологического центра грузная уборщица, размахивая шваброй.

- Что случилось? Вам плохо? – выпучила и без того огромные карие глаза молодая практикантка.

- Плохо, дочка, плохо. Только не мне. А там… там… в палате. Девчонка. Вика. Ей плохо, - верещала уборщица.

- Найдите врача, Феликса Семеновича. А я на пост и в палату. Какая палата? – выхватила практикантка из рук встревоженной женщины швабру, которая чуть было не прилетела ей в лоб.

- Ой, какая? Я не помню. Какой номер? В конце коридора и налево. Подольская там. Она одна. Девчонка. Вика Подольская. Налево. Туда.

Марина поставила швабру у запертой двери кабинета Невского и метнулась к сестринскому посту, шаркая балетками, соскальзывающими с пят.

- Вы Феликса Семеновича не видели? – чуть не врезалась она в рабочий стол дежурной по отделению. - Мне Феликс Семенович нужен. Его нигде нет. Там девочке плохо. Пациентке.

- Из какой палаты? – приподняла на лоб угрюмая медсестра скатившие на переносицу очки.

- Я не знаю. Мне уборщица сказала. Там по коридору, прямо и налево. Пациентка Подольская.

- А что с ней? – монотонным ровным тоном продолжила допрос медсестра.

- Я не знаю, - пожала плечами Марина, - я не видела её. Не была там. Я только сейчас, вот бегу.

Угрюмая дежурная привстала с кресла, поправила огромный белый халат, свисающий с её узких плеч, протянула руку к трубке телефонного аппарата и быстро набрала отработанную до автоматизма комбинацию цифр.

- Феликса Семеновича срочно в реанимацию, пациентке плохо, - дала она кому-то указание всё таким же монотонным безучастным тоном и быстрым шагом направилась в конец коридора, громко цокая металлическими набойками туфлей. Марина засеменила следом за ней, заглядывая на ходу в приоткрытые двери палат. Медсестра в мешке остановилась у дверей шестой палаты:

- Подольская? Здесь она должна быть, - дернула на себя скрипучую пластиковую дверь медсестра и подбежала к лежащей на полу девочке.

- Ой, - взволнованно выдавила из себя визгливое междометие Марина.

- Чего стоишь? Кислородную маску. Быстро… и зови врачей, - прикрикнула на неё дежурная и обхватила худое запястье пациентки, – пульс слабый… совсем.

Феликс Семенович, пытаясь восстановить сбившееся от бега дыхание, оперся рукой на металлические поручни каталки, на которых лежала маленькая девочка, плотно зажмурив красивые небесно-синие глаза.

- Реанимация готова. Просили передать, – влетела в палату растерянная практикантка Марина.

- Спасибо, Мариночка, - поблагодарил ее Феликс Семенович и замер, пристально уставившись на маленький сдвинутый с места кардиомонитор.

- А что с ней? – робко спросила Марина, - она же не умерла…еще?

- В коме, - вздохнул Невский и отвернулся к приоткрытому окну, - кто окно открыл? Нельзя же. Сквозняк.

Дежурная медсестра быстро скользнула от кровати к окну и громко хлопнув створками, повернула ручку вниз.

- Я подумала, что пациентку в реанимацию всё равно. А тут духота такая.

- Хорошо. Везите, - скомандовал он. – Я скоро буду.

- Феликс Семёнович, - снова засеменила следом за ним практикантка, еле удерживая на ногах растоптанные балетки, - А эта девочка… У нее же ВИЧ еще? Ну, я к тому что... В общем…она выйдет из комы? Или это все? Нельзя спасти? Извините, но я очень переживаю. Так жалко её.

- Идите, Марина, работайте. И не мешайте! - впервые грубо рявкнул на неё сдержанный врач.

- Извините, Феликс Семёнович, - растерялась ещё больше Марина, - извините. Я уже. Я иду. Работаю.

Он бросил в её сторону печальный взгляд уставших невыспавшихся глаз. Опустив голову, направился следом за санитарами, катившими по твердому бетону каталку с хрупким, почти безжизненным телом. Когда успел так привязаться пожилой измученный тяжелой работой врач к этому светлому ребёнку? Что творилось в его душе в этот момент? О чём думал он в эти тяжелые для всех минуты? Есть ли у неё шанс? Сможет он вернуть её к жизни ещё раз?

Часть 1 Глава 11

- Эй, Антошка! Антонина! Слышишь меня, мерзавка! Я узнала тебя… узнала, - выпрямилась Люба, с трудом переборов острую боль, сковывающую каждое её движение. Неуклюжие стражники замешкались и непроизвольно ослабили крепкую хватку. Люба резко развернулась и пнула в колено громилу в мешке. Тот вскрикнул, и согнулся, обхватив больное колено огромными лопатами-ладонями. Второй человек-мешок впился волосатой лапой в её длинные спутанные волосы. Она оттолкнула его и вцепилась зубами в его руку. Он вскрикнул и ударил Любу по лицу ладонью наотмашь. Она упала на сбитые колени, нащупала рукой в траве камень. Сжав его, бросила беглый взгляд на высокий железный забор.

«Сколько до него? Два? Три метра? Бежать. Сейчас или никогда. Бежать».

Собравшись, Люба размахнулась и ударила по голове охранника. Он отпрянул назад и, покачнувшись, схватился за огромный балахон напарника. Разъяренный Балахон оттолкнул от себя оглушенного ударом товарища. Сжал огромные пальцы в кулак и ринулся к Любе. Позади раздался знакомый заливистый лай.

- Фас! Хватай её, хватай! Фас! – вопила Антошка.

«Забор. Рядом. Совсем рядом», - крутилась в подсознании Любы навязчивая мысль. Огромный кулак громилы мелькнул перед глазами. Она завела руку над головой, размахнулась и выпустила камень в капюшон человека-Балахона, преследовавшего её. Отскочила и бросилась вперёд. Хрипящее сбивчивое дыхание прерывалось повизгивающим лаем и обжигало ей пятки. Шаг. Ещё шаг. Прыжок. Она ухватилась руками за край забора. Сгруппировалась. Подпрыгнула. Напрягла руки и повисла на краю металлической преграды, отделяющей её от спасительной свободы. Теплая скользкая слюна потекла по голени правой ноги, смягчая острую резкую боль. Проклятый зверь, захлебываясь яростным хрипом, впился зубами, разрывая связки и сухожилия. Она повисла на высоком заборе, прижалась к нему всем телом, вцепилась пальцами в острые арматуры. Рывок. Ещё рывок. Адский пес, пронзая острыми клыками тёплую плоть, танул её вниз.

- Не могу, я больше не могу, - шептала Люба.

- Ах, ты стерва, - раздался за спиной хриплый голос оглушенного Балахона.

Люба второй ногой уперлась в выступ ограды превозмогая боль.

«Сейчас или никогда. Сейчас или никогда», - стучала по вискам навязчивая мысль.

- А-а-а! – вызвалась она из клыков разъярённого зверя. Одурманенный запахом свежей плоти взбесившийся пёс стенал и прыгал вверх, ударяясь мордой о твёрдые прутья.

- А-а-а! – кричала измученная женщина, карабкаясь по высокому забору.

Рывок. Ещё один. Она перекинула себя через острые колья. Край полосатого халата оторвался и повис на краю острой арматуры. Люба рухнула вниз на влажную прохладную землю. Длинная трава забралась под обрывки одежды, щекотала и путалась в волосах. Она попыталась встать. Подняла глаза и увидела, как над ней навис всё тот же мешкообразный силуэт. Тяжело дыша, он склонился над ней. Повис на острых прутьях. Люба провела рукой по изуродованной ноге.

«Не чувствую. Ничего не чувствую. Немеет. Почему? Идти не смогу. Не смогу встать. Бежать. Сейчас. Бежать», - беспорядочно кружились мысли, словно безумный хоровод.

Оставляя за собой кровавый след, поползла вперёд, раздвигая руками густую высокую траву. За спиной раздался приглушенный топот огромных башмаков. Громила спрыгнул с забора, пригнулся, ссутулив свой неуклюжий торс, и медленно вышагивая в темноте, принялся вынюхивать среди примятой травы следы беглянки. Люба подползла к старому тополю, обхватила ствол руками и посмотрела вниз. Массивное дерево склонилось над краем обрыва, внизу которого шумел и бурлил быстрый поток, ударяясь о камни.

- Где она? – пронзил разряженный лесной воздух визгливый голос Антошки.

- Здесь где-то. Далеко не уйдет на одно ноге, - пробасил ей в ответ громила.

- Ищите её. Она слишком много знает! Уйдет – нам всем конец! – визжала Антошка. Её пронзительный визг слышался все ближе и отчетливей.

«Бумс-бумс-бумс», - ударяли о землю тяжелые ноги громилы совсем рядом. За спиной. Только массивный вековой ствол тополя отделял Любу от преследователей, укрывая её под своими дремучими кронами. Оставаться здесь глупо. Нужно что-то предпринять. Её найдут. Сейчас они её найдут. И зеленый обитатель леса, приютивший под своими шелестящими на ветру ветвями, не спасет, не укроет. Ему это не под силу.

«Прыгай вниз! Давай же! Прыгай!» - раздался в подсознании внутренний голос.

«Нет. Я не смогу. Не смогу»

Взглянула Люба вниз и зажмурилась. Сердце учащенно отбивало тревожный ритм.

«Прыгай! Поздно отступать! Сейчас или никогда! Прыга-а-а-а-й!!!» - настойчиво требовал голос.

«Бумс-бумс-бумс», - топали ноги все ближе и ближе..

- Вот она! Здесь! Сука! - пробасил громила и протянул к ней лохматую лапу.

- Да пошел ты! – плюнула она ему в лицо, расцепила руки, оттолкнулась и полетела вниз с обрыва.

- Стой! – уловила Люба хриплый бас громилы, когда стремительный ледяной поток подхватил её обмякшее тело и потащил вперёд, больно ударяя о камни.

«Какое красивое небо!» - отразились в глазах Любы последние лучики лунного света, пробивающиеся сквозь нахмуренные тучи, и застыли под намокшими длинными ресницами её сомкнувшихся век.

***

- Такси! Стойте! Такси! Мне на Коммунистическую! Срочно! – бежал по встречной. В груди неприятно покалывало. Он останавливался, глотая воздух, и снова бежал по встречке.

- Эй ты, ненормальный что ли? – скрипнули тормоза «Волги».

Высокий худощавый таксист в кепке-хулиганке высунулся в окно.

- Мне на Коммунистический. Довезешь? – вцепился руками Степан в приспущенное стекло автомобиля.

- Я из-за тебя чуть свободы не лишился. Чего под колеса лезешь? – выругался таксист и сплюнул под ноги Степану.

- Я заплачу, сколько скажешь. Мне срочно. Тороплюсь, – настаивал Степан.

Степан знал, нужно торопиться. Люба пропала в том же подъезде, где живёт старушка. Значит, ни один он знает про тайник. Значит, за ней могли следить. А могут следить и за ним. Он понимал, что тайник – это его единственная возможность найти Любу. Старушка хотела что-то сказать. Не успела. Поняла, что не успеет. Адрес дала. Значит там разгадка. Этот адрес должен помочь найти Любу, спасти Вику. Во что она, чёрт возьми, вляпалась? Быстрее. Быстрее все узнать.

- Ладно, ненормальный, садись. А то точно тебя тут кто-нибудь придавит, - сменил гнев на милость таксист. – Полтинник с тебя.

- Держи, - сунул Степан ему несколько мятых купюр.

Лишь бы успеть… на Коммунистическую, опередить… Кого? Степан не знал. Но плохое предчувствие не покидало его.

- Точно ненормальный, - жадно взглянул на мятые купюры таксист и закинул их в бардачок. - Под колеса бросаешься, деньгами раскидываешься. На богача вроде не похож, - окинул он Степана оценивающим взглядом, - даже интересно, кто ты такой.

- Я тебе ещё заплачу, - извлек Степан из кармана три десятирублевые банкноты, - если выполнишь мою просьбу.

- Какую? – обернулся к нему таксист.

- Как подъедем к месту, подождёшь меня в автомобиле. Если не дождешься, позвонишь в полицию и сообщишь им адрес дома.

- Зачем это? – бросил на него таксист недоверчивый взгляд.

- Тебе деньги нужны? – твёрдо произнес Степан и махнул купюрами в воздухе.

- Ладно, давай бабки, - согласился водила и протянул руку.

- Обещай, что выполнишь всё, о чем я попросил, - крепко сжал он и без того измятые купюры.

- Обижаешь, - расплылся в улыбке хозяин «Волги» и выдернул из рук Степана десятирублевки.

Всю дорогу до заветного дома Степан молча смотрел в окно. Мимо него то и дело мелькали уличные фонари в резной старинной металлической оправе, выстроившиеся вдоль петляющей вокруг скверов и парков магистрали. Проносились, рыча и хрипя двигателями, встречные автомобили. Подмигивали окнами в темноте улиц многоэтажки и особняки.

- Приехали, - свернул таксист во двор двухэтажного старого дома и выключил фары, - оружие-то у тебя имеется? Или на дело с голыми руками идёшь?

- Оружие мне ни к чему, я в гости… к старым знакомым, - скороговоркой пробубнил Степан.

- Да вижу, что в гости, - усмехнулся таксист и протянул ему пистолет, - держи.

Степан бросил на него встревоженный взгляд. В полумраке не разобрать, что за штуковина.

- Бери, не бойся. Коллеги по цеху подарили. Муляж зажигалки. А вот сюда нажмёшь и вуаля… ножик, - улыбнулся водила, стукнул пальцем по кнопке, в отражении уличного фонаря мелькнуло острое металлическое лезвие.

- Спасибо, - сунул Степан складень в карман, аккуратно захлопнул дверцу и быстрым шагом направился к подъезду. Долго квартиру искать не пришлось. Подъезд на весь дом один. Он поднялся по деревянной скрипучей лестнице на второй этаж и остановился у такой же, как эта лестница, скрипучей деревянной двери. Полумрак подъезда слабо освещал полумесяц, назойливо заглядывающий в маленькое ветровое окно над лестничной площадкой. В груди снова неприятно зажгло.

- Чёртов мотор, опять барахлит, - выругался Степан и сдавил грудь ладонью.

Хлопнула форточка ветрового окна. В подъезд пробрался вечерний прохладный ветер и пронесся сквозняком по лестничному маршу. Поднимая со ступенек залежавшуюся пыль, бросил её в лицо Степану и исчез в щели приоткрытой двери. Ржавые петли скрипнули. Степан осторожно толкнул рукой дверь и шагнул в тёмный молчаливый коридор.

«Тайник. На кухне. За шкафом…Тайник. На кухне. За шкафом», - повторял он шёпотом.

Медленно переступив порог, он двинулся вглубь квартиры. В большое полуовальное окно пробивался лунный свет, падал на пыльную поверхность подоконника, скользил по стенам с отклеившимися обоями, отражался от зеркальной поверхности люстры под потолком, и спускался на старую кухонную мебель, отбрасывая неровные тени.

Он нащупал выключатель на стене и осторожно клацнул по нему пальцем. Стеклянная старинная люстра, преломляя свет одинокой лампочки, осветила небольшую кухоньку бывшей хозяйки. Степан замер. Посреди комнаты, навалившись на холодную запачканную краской стену, стоял худощавый мужчина. Незнакомец отпугнул Степана своим видом. Длинные тонкие пальцы незнакомца дрожали, зрачки то и дело бегали, придавая безумство растерянному взгляду. Длиннополая клетчатая рубаха небрежно торчала из мятых брюк, протертых в коленях. Растрепанная курчавые волосы скрывали морщинистый высокий лоб и густые широкие брови. В руках он сжимал пакет с бумагами.

- Здравствуйте, Степан. Я вас ждал. Долго вы добирались. Так же вас величать? Я не ошибся? Присаживайтесь, Степан, – указал он рукой на табурет у стены.

- Кто вы? Откуда знаете моё имя? – сунул Степан в карман руку и вцепился пальцами в рукоятку складного ножа.

- Присаживайтесь. У нас с вами длинный разговор, - настаивал безумец.

- Что вам от меня нужно? Где Люба? Что тут происходит? – нащупал он пальцем на складне нужную кнопку, не сводя с незнакомца глаз.

- Вы задаете много вопросов и совершенно не желаете меня слушать. Мне это не нравится, - повысил он голос, скривив уголки рта. – Я почетный гражданин этого города. Я хранитель его вековой истории. Я… я… я архивариус. А это тайный архив, - выплюнул, наконец, он застрявшие в горле слова и медленно провел рукой по пакету с бумагами.

«Да он же сумасшедший. Определенно сумасшедший. Псих», - усмехнулся Степан и убрал с кнопки палец.

- Тайный архив?

- Да. Очень тайный. Такой тайный, что про него никто не должен знать. Т-с-с… - поднес архивариус ко рту указательный палец. – Никто, Степан! Никто...

- Я тогда пойду, - медленно шагнул он назад.

- Стой! – заблажил безумец и махнул в воздухе рукой, словно дирижируя, - Бум… бум-бум. Ну вот и всё. Я же просил слушать меня? Просил.

Прозвучал сквозь застилающую глаза белую пелену голос сумасшедшего архивариуса.

«Какой здесь холодный пол», - промелькнула в затуманенном сознании Степана последняя мысль. В его глазах застыл образ мужчины в блестящих отполированных ботинках, о носок которых он ударился лбом, рухнув в дверном проеме между освещенной лунным светом маленькой кухонькой и длинным полутемным коридором.

- Красивый был орёл. Хотел забрать его себе, - с сожалением произнес человек в длинном чёрном плаще и блестящих ботинках, отбросив в сторону расколовшуюся фарфоровую статуэтку.

- Носи с собой дубину, дубина, - зашёлся истеричным смехом архивариус, всхлипнул и пнул по обмякшему телу Степана. - Тащи его в машину. Мне к хозяину пора. Что дальше делать, сам знаешь, - прижал он к груди пакет с документами и растворился в мрачном подъезде.

***

- Баир Сомонович… подождите, - выскочила из-за ресепшн длинноногая оранжевая администраторша и бросилась вслед за хозяином гостиницы.

- Что тебе?

- У нас тут странности какие-то последнее время. Э-м-м… В общем… Как эта ненормальная в шестьсот шестьдесят шестой заселилась.

- Какая ненормальная? Что случилось? – сдвинул широкие брови к переносице Баир.

- Вот. По паспорту она Любовь Подольская. Прописка Питерская, - выудила девушка из планшетки подшивку бумаг, - заселилась в номер около двух недель назад. Номер не сдала и пропала куда-то. Вещи её всё в номере, документы тоже. А ещё, - перешла она на полушепот, - а ещё… вот это, - протянула подчиненная смятый лист бумаги.

- Что это? – развернул Баир листок.

- Горничная нашла в номере. Как постоялица пропала, там никто не живёт, но происходит что-то странное. Из соседних номеров жалуются на шум и грохот по ночам. А с утра весь номер перевёрнут. Мистика, да и только.

- Кто же там гремит, раз никто не живет? – усмехнулся владелец «Che Guevara».

- Я, честно говоря, даже подходить туда боюсь, - замялась девушка. – И такое не только в мою смену. Другие девочки тоже жалуются.

- Как вы говорите её имя?

- Любовь Подольская, - перекрестилась взволнованная администраторша и тяжело вздохнула.

- «Маша, прости. Это я его убил», - прочитал Баир надпись на врученной ему записке.

- Вот, видите. Кто-то кого-то где-то убил. Это криминал. Сто процентов. Скорее всего, эта Подольская киллер, наёмник. А может её тоже уже того… - провела девушка указательным пальцем вдоль шеи, будто ножом.

- Так. Идите работать, - рявкнул на длинноногую сотрудницу Баир, сунул листок в карман и нажал кнопку на кабине лифта. Тяжелая кабинка скрипнула и остановилась на четвертом этаже. Баир сунул руку в карман, нервно сжимая в кулаке листок, замер у входа в кабинет. Толкнул дубовую дверь, обшитую красным бархатом, подлетел к телефонному аппарату, быстро набрал знакомую комбинацию цифр и закричал в трубку, не в силах совладать с эмоциями.

- Я нашел её. Нашёл. Я знаю, кто она. Знаю. Вот гадина. Под носом у меня поселилась, представляешь.

***

Приятный теплый ветерок нежно гладил лицо, шею, руки, скользил по сбитым коленям, прикасался к израненным ступням. Люба провела рукой по теплой шёлковой простыне и глубоко вдохнула приятный аромат полевых цветов. Медленно разомкнула веки. В приоткрытое большое окно заглядывали лучи полуденного солнца, яркие цветастые занавески медленно колыхались, то и дело касаясь её стройных ног, прикрытых белоснежной простыней.

- Где я? Что со мной? Я умерла? – прохрипела Люба, едва шевеля губами.

- Здравствуй, дочка. Как самочувствие? Вижу полегчало, - склонился над ней седовласый старик в широкой белой мантии.

В памяти всплыл образ громилы в мешке... одинокий старый дуб... визглявый голос Антошки... бурная холодная река.

- Я что в рай попала? – усмехнулась Люба, - я просто не могла выжить в этом сумасшедшем водовороте. Правда же?

- Почти, - улыбнулся старик. – Ты в монастыре.

- В монастыре? Как я сюда попала?

- Прислужницы тебя нашли на берегу. Думали не выходим. Слишком плохая ты была, дочка.

- На берегу? – удивилась Люба. – Сколько же я здесь?

- Две недели с лихвой уж кануло.

- Как? Мне нельзя тут. Мне нужно домой. Там у меня Вика. Дочка.

- Обожди. Успокойся. Пойдешь домой. Позже. Только позже. Слаба ты ещё совсем.

- Мне сейчас надо, - привстала она, опершись на локтях. Грудь пронзила острая режущая боль. Люба вскрикнула, разогнула руки и упала на спину.

- Рана глубокая. Видно напоролась на ветку, аль ещё на что.

А когда смогу, батюшка? Мне нельзя тут долго, - вздохнула она и отвернулась к окну.

- Скоро, дочка. Скоро. Ты отдыхай. Ещё слаба ты совсем.

- А где ваш монастырь? Есть тут рядом ещё что? Может режимный объект какой-то с высоким забором? Или что-то подобное? – осторожно осведомилась Люба, не зная, стоит ли ей доверять монаху. А уж раскрывать душу перед незнакомцем, пусть даже и производящим хорошее впечатление, она сейчас не готова. Горький опыт научил.

Вдруг отчего-то вспомнила солнечную улыбчивую Антошку в Элистинском аэропорту.

«Мне нужна твоя помощь, только ты сможешь мне помочь», - зазвучали в памяти её слова, так отчетливо, будто она рядом стояла.

«Фас, хватай ее, хватай! Фас!», - сменились крашеные стены аэропорта на жуткий ночной двор с высоким железным забором.

Вот это перемены. Кто бы подумал? Антонида... Какая же помощь тебе нужна была от меня? Или это все игра? Часть игры? А не ты ли меня в неё втянула… ещё там, в Питере, при нашем первом знакомстве.

- Тут за версту никого нет. Тишь да глушь, - прервал поток её мыслей размеренный голос монаха. – Правда имеется в нескольких милях заброшенное здание. Раньше там больница была для заблудших душ. Так это ещё когда было? Давно. А сейчас и там все глухо.

- Для душевнобольных? – поправила его Люба. Перед глазами, как наяву, возникла странная пустая комнатами с оссуариями. В воздухе повис запах формальдегида вперемешку со сгнившей плотью. Длинный коридор с обшарпанными стенами, громила в кухонном фартуке мясника. Больница. Точно. Это больница. Заброшенная больница. Или уже не заброшенная? С местом мы разобрались. Но… кто эти люди? Антошка? Что они там делают? Для чего всё это? Марго? Люди в цепях? Зачем всё это? Ничего не понимаю. Шестьсот шестьдесят шесть. Люба провела рукой по израненному плечу с выжженной цифрой. Рана засохла и зарубцевалась.

- Что-то тревожит тебя, дочка? Желаешь рассказать кто ты, откуда, как оказалась в реке? Можешь исповедаться. Тайна исповеди не раскроет твой секрет. – Бросил монах беглый взгляд на дьявольскую метку на её приоткрытом плече.

- Нет тут никого секрета. В реку я упала, поскользнулась и сорвалась с обрыва, - солгала Люба и снова отвернулась к окну.

- Как знаешь, - провел рукой по седой бороде старец, - Отдыхай. Я пойду. Если понадобится что, зови. Прислужницы придут.

- Батюшка! – окликнула его Люба.

- Зови меня отец Нестор, - отозвался монах.

- Хорошо. Отец Нестор, мне бы позвонить. Есть у вас здесь телефон?

- Нет, дочка. Монахини часто в село хаживают за скарбом и продуктами. Там телеграф есть. Если что передать кому желаешь, пиши на листке, телеграмму направят. Я скажу прислужницам, принесут.

- Благодарю вас.

Монах сложил руки треугольником у груди, слегка склонил голову и вышел из комнаты.

- Средневековье какое-то. Спасибо вам, добрые странные люди. Пора и выбираться отсюда, - схватилась рукой за подоконник и снова попыталась приподняться с постели Люба. На этот раз ей удалось сесть. Где-то под лопаткой неприятно жгло и покалывало. Она оперлась на свободную руку, подтянула вверх подушку, подложила её под спину. Осмотрела истерзанную ногу, перебинтованную толстыми и плотными лоскутами чистой тряпки. Уйти она сейчас не сможет.

«Марго. Там осталась Марго. Жива ли она ещё? И Вика… ее родная, маленькая Вика. Она ничего не знает о ней. Как она? Что с ней? Нельзя терять время. Нужно действовать. Как? Отправить телеграмму. Кому? Куда? Степану. Нет. Глупо. Нужно до села добраться. Куда там монахини ходят за продуктами? Доберусь туда с ними, а там посмотрим».

- Отец Нестор. Отец! – прокричала в окно Люба.

- Иду. Обождите, - раздался со двора тонкий женский голос. Спустя пару минут где-то в конце коридора скрипнули дверные петли и в комнату вошла молоденькая девчушка в длинной рясе, такого же цвета, что и у отца Нестора.

- Вам что-то требуется? Отец велел присматривать за вами.

- Он ваш отец? - попыталась Люба найти в чертах её лица схожесть с седобородым старцем.

- Он всем нам отец, - смиренно опустила девушка голову, - он заботится о нас, просвещает, наставляет на истинный путь именем великой Анастасии.

-Кого? Именем кого?

- Великой Анастасии. Праматерь наша. А Нестор - праотец, её посланник на Земле, - монотонно протараторила девчонка.

«Ну вот. Так и думала. Сектанты. Надеюсь, эта секта не опасная», - вздохнула Люба.

- Так чем я могу вам помочь?

- Телеграмму отправить нужно. Когда ваши монахини за продуктами пойдут?

- Завтра. По пятницам они ходят. У нас в пятницу отходной от прислужничества.

- Замечательно. А ты тоже завтра идешь с ними?

- Иду. Я всегда хожу.

- А мне с вами можно?

- Это только отец Нестор решает. Я не знаю. Он велел мне приглядывать за вами, не больше. Если вам ничего не нужно, я пойду, - заволновалась девушка. – Вы не просите его. Вам пока нельзя. Он недовольный будет. Не надо.

Сложила она на груди руки, наклонила голову, также как старец, и вышла из комнаты.

«Замечательный расклад. Дочь умирает. За мной охотятся какие-то сумасшедшие. Я прикована к кровати в забытом богом месте, в окружении неизвестных миру сектантов. А еще странный аэрофоб. Архивариус, саданувший меня по голове. Эта записка с признанием в убийстве. Господи, помоги мне. Это не может быть реальностью. Господи, помоги…», - шептала Люба молитву, слов которой не знала. Одно за другим... одно за другим вырывались из груди незнакомые слова, фразы, срывались с губ. По щекам катились слезы. Слезы отчаяния, усталости, безысходности...

Отче наш… Господи, помоги… Господи, помоги…

Часть 1 Глава 12

Полуденное жаркое солнце назойливо пробивалось в узкую дверную щель душного металлического фургона и плавно скользило по его щеке. Степан лежал на твердом грязном полу, уткнувшись лицом в пыльный мешок с соломой. Запястья затекли, пальцы онемели от тесных металлических браслетов, крепко стянутых за спиной. Будка скрипела, цепляясь колесами за каждую дорожную кочку и выбоину, отчего пленника кидало из стороны в сторону. Он подтянул к поясу ноги и попытался привстать на колени. Глаза застилала непроглядная белая пелена. К горлу подкатывал неприятный ком, стягивая рвотными спазмами гортань. Завизжали тормоза. Будку подбросило и откинуло в сторону. Степан не удержал равновесие и ударился коленом о металлический каркас, который когда-то служил автомобильным сиденьем. Тут же сгруппировался и, скорчившись от боли, поджал под себя ноги, уткнулся головой в мешок с соломой.

- Куда его? – глухо пробубнил по ту сторону металлических стен хриплый баритон.

- На объект Т112, - кратко распорядился командным тоном визгливый женский голос.

- Его ж не туда велели? – возмутился обладатель баритона.

- Там куда велели – ЧП.

- ЧП?

- Чрезвычайное происшествие. Побег материала.

- Хорошо. Раз Т112, значит Т 112, - согласился баритон.

Раздался скрип, зарычал мотор и будка завибрировала, собирая ямы и неровности.

- Объект Т112? Побег материала? - повторил полушепотом Степан.

- Эй, ты живой что ли? Я думал, что того… жмурик, - услышал Степан такой же полушепот, доносившийся откуда-то из темноты.

Он перекатился на бок, приподнял голову и осмотрелся.

В будке фургона царил полумрак. Ни единого окна. Слабый свет пробивался лишь через щель плотно запертой двери. Там же смешивался с придорожной пылью и оседал на разорванной одежде пленников. Степан прищурился и впился взглядом в противоположный конец своей дорожной камеры. Маленький душный фургон делила на две части железная решетка, на краю которой лязгал и стучал об прутья амбарный замок. Ему удалось рассмотреть сквозь толстые арматуры щуплый мужской силуэт. Парень висел на перебинтованных руках, пристегнутых наручниками к решетке под самым потолком.

- Куда нас везут? - прохрипел Степан и придвинулся ближе к незнакомцу.

- Какой у тебя номер на плече? – ответил вопросом на вопрос парень в кандалах.

- Номер? Не знаю. Я ничего не вижу. Темно и руки связаны.

- Повернись. Это важно, - потребовал новый знакомый.

Степан наклонился на решетку. Фургон тряхнуло. Парень вскрикнул и растопырил забинтованные пальцы. Сквозь плотные бинты сочилась кровь.

- Что с руками? – спросил Степан.

- Пытался сбежать, - признался пленник, - с объекта К110, как они его называют. За это они мне пальцы отсекли. Нас двое было: я и девушка. Красивая.

- Номер рассмотрел? – перебил его Степан.

- Нет у тебя номера. А может ты с ними заодно? – насторожился собеседник.

- Заодно с кем? Расскажи, что ты знаешь? Меня отключили ударом в затылок, а очнулся я только здесь. Я жену свою ищу. Глупо мне самому себя избивать, связывать и засовывать в эту грёбаную тарантайку, - осуждающе посмотрел на него Степан.

- Глупо, - согласился парень. – Я Егор.

- Степан. Так что там с девушкой? Кто все эти люди?

- В том, что они психи, я уверен точно. Знаю я мало. Но расскажу тебе всё, что известно. Устроился я водителем к ним. ООО «Медфармолайт» - фармацевтическая компания, занимается экспортом лекарств. Так в объявление было указано, в газете. Кто бы мог подумать, куда я ввязался. Всё стандартно. Требуется водитель и указан телефон. Я позвонил, взяли сразу, дали автомобиль. Газель с фургоном. Отработал неделю. Транспортировал товар с объекта Т112 на объект К110. К110 - старое здание в двухсот километрах от Элисты. В семидесятых годах там психиатрическая больница закрытого типа находилась. Потом её закрыли. Почему – не знаю. Что там сейчас, тоже не знаю. Меня внутрь не пускали. Я по инструкции на пропускном пункте должен был ждать. Товар до места увозил и назад в город. Фургон закрытый всегда, как этот, где мы сейчас. В фургоне охранник. Я и думал, что лекарства перевожу. По инструкции моё дело маленькое – баранку крутить. Там я и познакомился с ней.

- С кем?

- С Марго. Её звали Марго, - улыбнулся вдруг парень. – В тот раз охранника не было в фургоне. Что-то там у них случилось. Помню, что искали они кого-то. Я не вмешивался, не интересовался. Меньше знаешь – лучше спишь. Фургон товаром забили, будку на ключ заперли. Я должен был товар на объект К110 доставить. Где-то половину пути проехал, слышу, что-то в будке не так. Раньше там охранник всегда сидели , я и не лез. А в этот раз остановился, прислушался. Точно. Кто-то стучит. Я подумал, может заперли кого-то по ошибке, мало ли. Слышу женский голос. Плачет и на помощь зовет. Я знал, что по инструкции не положено фургон открывать, там камера. Выбора не было. Взломал замок. В фургоне девушка. Руки связаны, вся избитая, в крови. Я её вытащил. Глаза испуганные. Мычит только, ревеёт и ничего сказать не может. Вот тут-то я понял, куда я вляпался. Не лекарства я в фургоне возил всё это время. Девушка мои догадки подтвердила. Она же мне и рассказала, что ее привезли на К110 с Элисты. На объекте том она не одна. Много их было. Все девушки. Её там бирковали, как скот. Выжгли номер на плече. Вот такой же, как у меня, - постарался парень развернуть плечо к Степану, - видишь?

- Что он означает?

- Не знаю. И не хотел бы знать, но видимо придется, если мы не выберемся отсюда, - сплюнул он на пол.

- И что дальше было?

- Дальше? – переспросил он. – Я её в город повез, в полицию. Марго говорила, что во всем виноват её бывши ё муж – Баир. Да, Баир. Я запомнил его имя. До Элисты мы не доехали, они меня догнали. Они следили за моим маршрутом. Марго успела убежать. Как чувствовала, вышла из автомобиля и тут они. Меня связали, избили и назад увезли. Тут – то я и узнал, как объект К 110 выглядит изнутри. Зрелище мерзкое. Всё здание – сплошная камера пыток. Люди там – мясо.

- Что это за организация? Секта?

- Не знаю. Я не помню. Почти ничего не помню. Кроме пыток ничего не помню.

- Кого ты там видел? Вспоминай! Кого? Была там Люба? Люба Подольская. Высокая брюнетка с голубыми глазами, - вцепился Степан руками в клетку, - Ну же, вспоминай!

- Нет. Не помню такую. Не знаю. Они меня кололи постоянно чем-то. Все как в тумане. Не помню, - мотал головой парень.

- А ещё что знаешь? Сколько там человек? Чем занимаются? Хоть что-то ещё? – настаивал Степан.

- Не помню. Хотя…- замолчал пленник и быстро заморгал, будто что-то важное вспомнил.

- Что? – встрепенулся Степан.

- Люба Подольская. Точно. Марго называла это имя. Просила помочь ей. «Нужно спасти Любу… Любу Подольскую» - постоянно бормотала, как в бреду. Да. Это имя. Точно это.

- Сволочи, - ударил Степан рукой по клетке так, что массивный замок подпрыгнул и громыхнул по металлическим прутьям. – Значит она на объекте К 110. Значит там… Помнишь, как туда добраться?

- Конечно. Я теперь до конца своих дней это проклятое место не забуду.

- Слушай, парень, нужно отсюда выбираться, - подскочил Степан с места. Глаза заволокла белая пелена, в груди неприятно зажгло, он наклонился на стену и медленно присел.

- Как? Ты на ногах нормально не можешь стоять. Я прикован к решетке. Я бы и рад, только как? – усмехнулся Егор.

Степан ухватился за каркас сиденья и закрыл глаза. В памяти всплыл образ маленькой, бритой наголо девочки с большими пронзительными глазами цвета летнего неба. Она смешно поддернула аккуратным носиком, обняла Степана и улыбнулась.

«- Знаешь, папа, я так рада, что мы все снова вместе: ты, мама, я. У нас всё получится. Это я теперь точно знаю. Всегда есть выход. И мы его найдем. Главное, что мы вместе».

- Главное, что мы вместе, - открыл он глаза и посмотрел наверх.

- Что?

- Точно. Выход есть, - улыбнулся Степан, схватился за решётку, встал на ноги и протянул руку вверх, - вот он. Тут должен быть люк.

- Нет тут никого люка, - покачал головой Егор.

- Во всех подобных заводских моделях есть люк. Просто его прошили изнутри обивкой, - настаивал Степан.

- Стоит проверить.

- Это я сейчас и намерен сделать. А что с водителем этого корыта? Он, как и ты не в курсе, что за товар везёт?

- Этот из их шайки, - ухмыльнулся парень, - я видел, когда меня сюда загрузили, что в салоне их двое. Водитель и охранник. У охранника оружие. Даже если там люк и нам удастся выбраться наверх, что дальше? Прыгать на ходу с машины – это самоубийство.

- Разберемся, - воодушевленно произнес Степан и дёрнул пыльную дерматиновую обшивку крыши.

На лицо через узкую щель упал слабый солнечный луч.

- Вот он, смотри, - содрал он оставшийся дерматин и отбросил его в сторону. Крепко держась за решетку, придвинулся вплотную к потолку и уперся в крышу двумя руками. Толчок. Ещё толчок. Щёлкнул замок и об металлический пол звякнул надломленный ригель.

- Что же так непредусмотрительны твои бывшие работодатели? – подмигнул парню Степан, - везут пленников в фургоне с незапертым люком.

Егор слабо натянул на лицо измученную улыбку.

- Ничего у нас не выйдет.

- Рано сдаёшься, парень, – подошёл он к решетке и просунул руку внутрь. – Как тебя оттуда вытащить ума не приложу.

- Ключи от наручников и клетки у охранника, - вздохнул Егор и попытался пошевелить обрубленными израненными пальцами.

- Значит, так, - решительным тоном произнёс Степан. - Как только я выберусь на крышу: кричи, стучи, зови на помощь. Ты должен заставить охранника зайти внутрь. Понял?

- И что ты собираешься делать? Драться с вооруженным до зубов амбалом? Ничего не получится.

- Получится! Понял? – Рявкнул на него Степан и откинул вверх крышку люка. В лицо ударил тёплый свежий воздух. Он наклонился, схватился обеими руками за арматуру каркаса старой седушки, уперся ногой в её корпус и резко дернул на себя железку. Старая железяка скрипнула, каркас затрещал, арматура вылетела и Степана отбросило к решетке. Он сжал в одной руке оторванный железный прут, а другой рукой ухватился за сдвинутый люк.

- Против лома нет приёма, - усмехнулся Егор.

- Это точно, - подпрыгнул Степан, ухватившись за край люка. Закружилась голова и в груди снова неприятно зажгло. Он плотно прижался корпусом к крыше и выбрался наружу.

- Стучи, - крикнул в открытый люк Егору и пополз к водительской кабине.

- Эй, вы, придурки! Слышите меня! Я вас всех в гробу видел! А-а-а! – пинал по стенке будки Егор.

Степан ухватился за край кабины и крепко сжал в руке арматуру.

Скрипнули тормоза. В окно высунулась бритая голова с недельной щетиной на щеках.

- Посмотрю, что там, - рявкнула голова и склонилась к дверной ручке. Степан сжал арматуру двумя руками и замахнулся над бритоголовым охранником. Дверца распахнулась, вслед за головой показалось широкое туловище в робе защитного цвета. Громила провел лохматой рукой по вспотевшей макушке и обернулся. Степан опустил ему на затылок железный прут. Громила покачнулся и свалился на гравийку лицом вниз. Степан спрыгнул вслед за ним и выдернул из рук оглушенного охранника автомат, быстро передёрнул затвор и направил его на опешившего водилу.

- Выходи из машины! Быстро! – скомандовал он.

- Тихо, тихо, - аккуратно приподнял он вверх руки и медленно спустился вниз.

- Где ключи от клетки и наручников? – положил Степан палец на спусковой крючок.

Водитель протянул руку к карману куртки.

- Стоять! - закричал Степан.

- Там ключи, - дрожащим голосом протараторил коллега охранника.

- Бросай на землю, - приказал Степан.

- Я просто водитель. Я ничего не знаю. Отпустите меня, - достал он связку ключей и бросил их Степану.

Он подобрал их, сдернул с пояса охранника наручники и протянул их водителю:

- Застегни ему руки за спиной! Быстро!

Водитель поднял металлические браслеты и защёлкнул их на запястьях напарника.

- В фургон! Живей! – подтолкнул его Степан вперёд дулом автомата.

Он подошел к будке, открыл ключом дверь фургона, шагнул на ступеньку, оступился и упал, зацепившись руками за дверную ручку.

«Тра-та-та-та», - просвистела в воздухе автоматная очередь. Водитель запрыгнул внутрь, упал на пол и закрыл голову руками.

- Медленно. Все делай медленно, - нервничал Степан, - иначе я продырявлю твою башку!

- Я поскользнулся просто. Я случайно…

- Отпирай клетку!

Водитель дополз на карачках до прикованного к решетке Егора, дрожащими руками вставил ключ в замочную скважину, открыл клетку и расстегнул наручники.

- Егор, что ты там встал? – нервничал Степан, поглядывая краем глаза на оглушённого громилу, - закрой его в клетке и выходи.

- Руки не чувствую. Онемели, - встряхнул он обрубленными кистями.

Напарник водителя издал обрывистый гортанный звук, похожий на стон.

- Егор, быстрее. Торопись.

Парень впихнул обидчика в клетку, пристегнул его к ней наручниками и захлопнул дверь.

- Что с этим делать? Он, вроде как, почти очухался, - бросил он растерянный взгляд на стонущего громилу.

- Свяжи ему ноги, затащим в будку.

- Не успеешь, - прорычал громила, подскочил с земли, вздёрнул вверх руку. Молчаливую тишину могучего леса нарушил громкий выстрел. Егор вскрикнул и упал, ударившись головой о диск колеса. Из правого виска брызнула струйка крови. Громила направил компактный «Вальтер» на Степана. Автоматная очередь выплюнула в грудь амбалу свинцовую тираду. Громила выронил пистолет и упал на колени, захрипел, всхлипнул и наклонился лицом вниз. Степан пнул его по лысой макушке, он откинулся назад, захлебываясь собственной кровью, закатил глаза и рухнул в высокую высохшую траву.

- Егор! – что есть мочи выкрикнул Степан и бросился к лежащему рядом с фургоном парню. По его бледному лицу играючи блуждали отблески ярких солнечных лучей, в уголках губ застыла улыбка. В темных широко раскрытых глазах отражалось ясное синее летнее небо. Степан схватил израненное наручниками запястье парня в надежде почувствовать, как бьется его сердце, пульсируя по венам. Тишина. Пульса нет. Тишина. Конец. Смерть.

За спиной в дремучей чаще сосен незнакомого дикого леса раздался мерзкий леденящий душу смех. Степан резко обернулся и осмотрелся по сторонам.

«Послышалось? Или я медленно схожу с ума?»

Сон. В памяти всплыл один и тот же кошмар, который мучает его из года в год, изо дня в день на протяжении долгих лет.

«Это тот смех. Это он. Именно он. Дикий. Мерзкий. Жуткий. Смерть. Так смеётся смерть».

Страх. Паника. Ужас охватили его разум. Он бросил автомат и припустил в глухую чащу леса. Дальше, как можно дальше от этого проклятого места. Не важно, куда. Не важно, как. Не важно, зачем. Дальше. Как можно дальше…

***

- Феликс Семёнович, здравствуйте, - практикантка привстала, когда он вошел в палату.

- Что вы здесь делаете, Марина Сергеевна? Это вам не развлекательная комната, а реанимационное отделение, – строго посмотрел он на неё, подошел к кардиомониторам, положил на тумбу историю болезни, снял очки и пристально уставился на слабо попискивающие приборы, поддерживающие жизнь истощенного болезнями детского организма.

- К ней совсем-совсем никто не приходит, - опустив виновато глаза, полушёпотом произнесла девушка, - так жалко малышку. А я ей сказки читаю. Вот. Пушкина, - продемонстрировала она Невскому небольшой томик в твёрдом переплете.

- Она не слышит вас. Девочка в коме. И в очень тяжёлом состоянии. Идите домой. Поздно уже, - вздохнул врач, склонился над историей болезни и принялся старательно выводить на полупустых листах понятные только ему цифры.

- Ну как же не слышит. Вот вы хоть и главврач, Феликс Семёнович, а совсем-совсем не правы, - возмутилась практикантка.

- Это почему же не прав?

- Человек в коме не мертвый. Он ещё живёт. Он здесь, с нами. И его душа тоже с нами. Она борется за жизнь. Цепляется за каждую соломинку, которую ей протягивают. Вот если бы родные её чаще навещали, ей куда лучше сразу стало. А так ей грустно и одиноко. Я чувствую это. Я знаю. Вот вы сейчас смеяться надо мной будете. А я слышу Вику. Слышу, как она со мной говорит…, - вдруг осеклась и замолчала девушка, бросила осторожный взгляд на Невского и сцепила от волнения руки за спиной, - она говорит со мной… только мысленно.

Невский выронил ручку, она звякнула, ударившись корпусом о твёрдую поверхность прикроватной тумбы и закатилась под кушетку. Он наклонился, поднял ручку, бросил на ученицу вымученный взгляд уставших глаз и строго произнёс:

- Самовнушение. Не больше… А девочку жалко. Я и сам в недоумении. У неё такая заботливая и ответственная мать. Случилось что-то с ней. Не могла она Вику бросить, не могла.

- Феликс Семёнович, вы только не ругайтесь, - замялась девушка. Её пухлые щеки залились бардовым румянцем. – Я случайно прочитала её историю болезни. У меня хоть и опыта ещё мало, но я точно знаю, что ей операция нужна. Срочная. А донора нет.

- Марина Сергеевна, что вы себе позволяете? Кто вам разрешил рыться в моей документации без разрешения?

- Я… я просто хотела… я, - ещё больше смутилась молоденькая практикантка.

- Идите домой, - ещё строже произнес Невский, извлек из кармана пульсометр и склонился над кроватью девочки.

- Я хочу быть для неё донором, - как из пушки выпалила Мариночка и добавила упрямым решительным тоном, - Я подхожу. Я всё проверила. У нас группа крови одна и всё остальное.

- Что остальное? – поперхнулся от удивления главврач.

- Ну…эти… ребования к донору, - снова залились багрянцем щёки девушки.

- Марина, вы в своём уме? Я понимаю вашу привязанность к этому ребёнку. Я понимаю вашу наивность и юношеский максимализм, но… вы отдаёте отчёт своим словам? Мы здесь не в игры играем. Тут у нас тяжело больные люди. Реальные больные… не манекены с медицинской кафедры, а люди. И я не могу подвергать вас такому риску. Я не имею права.

- А смотреть, как она умирает вы имеете право? – выпрямилась девушка. Подняла вверх подбородок, откинув остатки своей нерешительности и вцепилась взглядом в уставшие глаза Феликса Семёновича, - Я не ребёнок. И знаю, о чём говорю. И очень даже отдаю отчёт… так отдаю отчёт, что вам и не снилось.

Марина бросила на стул сборник сказок, развернулась и направилась к двери:

- Почитайте ей, она любит слушать. И еще. При всём уважении к вам, прошу не вмешиваться в мои решения. За себя я сама отвечать буду, - захлопнула она дверь реанимационной палаты и скрылась в полумраке длинного больничного коридора.

***

- Отец Нестор, не спокойно у меня на душе. Ох, не неспокойно. Пришлая-то в сумятице. Давеча она Клавдию к себе покликала да всё выспрашивала, всё узнавала у ей: как, да что, когда монахини в город хаживают, какой веры вы, преподобный, - скрестила седовласая прислужница руки у груди в треугольник и склонила голову.

- Не беспокойся, сестра. Смута всех одолевает вначале пути. Важно, что пророчество сбылось. Святая Анастасия так решила. Мы не можем ей перечить. Ждать. Только ждать. Как сознание её просветлеет, явит она миру наследника небесного. Миссия её такова. Прошу, сестра, оберегай мать наследника от невзгод и немилостей. Глаз не спускай. Если сбежит она прежде, чем душа и сердце её обряд преклонения примет, кара на наш Святой Орден снизойдёт, - остановился старик у распахнутого окна, провел рукой по длинной редкой бороде, развернулся и поднял вверх две руки, развернул их ладонями вниз и замер. – Вижу, что она это. Точно она. Её матерью небесного наследника нарекли. Нет здесь ошибки.

- Блюдём за ней, отец Нестор, блюдём. Прислужницы под окном день и ночь вертятся. Да все же боязно мне, - замялась старуха, - а может из Священного кубка её опоить? Все же так спокойней будет.

- Из Святого кубка? – задумался монах, подошёл к стене, разрисованной крестами и славянскими иероглифами, приложил к ней ладони, поднял голову и закатил глаза.

Прислужница снова скрестила руки в треугольник и забормотала полушёпотом неразборчивые фразы.

- Святая Анастасия просит непременного покаяния матери небесного наследника, - прохрипел он не своим голосом, - обряд преклонения не требует замедления. Готовьте пришлую. Сегодня ночью свершится пророчество.

- Слава Анастасии! Слава! – откинула с головы старуха тёмный балахон мантии.

- Слава святой святых! Слава! – подхватили со двора хвалебный зазыв служители Святого Ордена.

В открытое окно белоснежной комнаты сквозь цветные занавески вместе с прохладным ветром донеслись восторженные крики. Люба привстала, обхватила руками деревянное изголовье кровати и выглянула во двор. Толпа людей в чёрно-белых мантиях, словно загипнотизированные, кружились вокруг огромного костра, размахивали руками и кричали что-то совершенно непонятное. Всё, что она смогла разобрать среди восторженного многоголосья, короткие обрывки фразы: Слава святым… или святой. В общем-то и не важно. Важно, что наблюдала она что-то странное. Что это? Дикий обряд? Культ поклонения?

-Уходить… Надо уходить отсюда, - пробормотала Люба.

Она аккуратно опустила на пол раненную ногу. Её будто током прошило от боли.

- Не смогу сама, - уперлась Люба руками в подоконник.

- Ей! Слышишь меня, - раздался из полутьмы знакомый голос.

- Кто здесь? – высунулась Люба в окно.

- Это я, Рита. Марго, – показалось из-за угла сарая растрёпанная макушка девушки.

- Марго. Живая, - обрадовалась Люба.- Как ты меня нашла?

- Т-с-с, - приложила она пальцы к губам, - я тебе помогу уйти. Только тихо.

Часть 1 Глава 13

Сгорбленный худой силуэт остановился на углу каменного старинного особняка. Обвёл безумным взглядом ухоженный сад, брусчатый тротуар у крыльца, провёл рукой по пыльным перилам и поправил пышную кучерявую шевелюру на голове.

Скрипнула входная дверь, небольшой порыв ветра смахнул пыль с крыльца, пробрался сквозняком внутрь и замер у стройных длинных ног, облаченных в чёрные полупрозрачные колготы.

- Добрый вечер, Эллочка, - прогнусавил архивариус и снова провел рукой по своей кучерявой макушке.

- Долго вы сегодня, - недовольно бросила она ему, - вас одного ждём.

Эллочка развернулась на своих стройных ногах, распахнула приоткрытую дверь и, пронзая немую тишину помещения стуком каблуков с металлическими набойками, зашагала вглубь архитектурно-каменного убранства.

- У нас там, видите ли, казус вышел не большой, - засеменил он следом за ней.

Эллочка остановилась и бросила на него гневный несдержанный взгляд.

- Точнее сказать и не казус вовсе, а маленький казусик, крошечный совсем, вот такой, - расставил он перед её лицом свои скрученные неухоженные пальцы на расстоянии одного сантиметра друг от друга. – М-да. Совсем маленький, - вдруг поперхнулся он от тяжелого взгляда длинноногой девушки и залился прерывистым кашлем.

- Ну? Говори, - приказным тоном гаркнула Элла.

- Степан этот… в общем…

- Говори, не тяни, - нетерпеливо рявкнула она.

- Сбежал при перевозке, - снова залился кашлем архивариус. - Мы ищем его… кхе-кхе.. поиски ведутся непрерывно… кхе-кхе. Не уйдёт. Найдем…

- Я тебе все конечности отсеку, придурок. И не только. Я тебя на мясо пущу, если ты его не найдёшь, понял? - схватила она обезумевшего от страха хранителя истории за грудки.

- И-и-ищем, ищем. Найдем, - заикаясь, пробубнил он.

- Элла Егоровна, что там у вас? Начинать пора. Сколько можно ждать? Я за что вам плачу? – разнесся из динамиков ровный сдержанный мужской голос.

- Всё в порядке. Мы идём. Начинайте, - отчеканила девушка и толкнула архивариуса вперёд, - Ни слова хозяину, понял?

- Понял, Эллочка Егоровна… понял… кхе-кхе…

***

- Я зайду к тебе через запасной вход. Возле парадного монахини. А в окно заметят, - оценила обстановку Марго.

- Всё правильно. Я попытаюсь до двери добраться. Если там чисто, пойду к тебе навстречу. Пешеход с меня плохой. Знать бы только куда идти, - озираясь по сторонам, прошептала Люба.

- Судя по расположению твоей комнаты, сначала прямо, а потом налево. Дом небольшой. Главное, ни на кого не нарваться. Пока эта братия в нирване, мы справимся. Успеем.

Люба оперлась руками о стену. Стиснула зубы и, превозмогая боль в раненной ноге, медленно двинулась к деревянной двери, отделяющей её от Марго.

Услышав приглушённый стук и шаги из коридора, Люба поняла, Марго сбила замок на двери запасного входа.

- Я здесь, - выглянула она из-за угла, заприметив крадущуюся вдоль стены Любу.

Люба, волоча за собой ногу, двинулась к ней навстречу. Марго обхватила её за талию, закинула правую руку Любы на своё плечо и потащила раненную к выходу.

«Тынц-тынц-бум», - раздался где-то за спиной топот тяжёлых ботинок. Заскрипели половицы избы-монастыря.

- Т-с-с, - поднесла Люба палец к губам и посмотрела на подругу.

- Сюда, - прошептала Марго и юркнула в котельную, волоча за собой освобождённую пленницу.

Заскрипела дверная пружина, хлопнула дверь.

- Так мы с тобой далеко не уйдём. Нужно что-то придумать. Не могу наступить на раненную ногу, - скорчилась Люба от боли.

- Есть у меня одна идея, - подмигнула ей Марго, - главное добраться до гаража. Там я видела небольшой старенький внедорожник.

- И как ты собираешься на нём выбраться отсюда? Рёв двигателя сразу нас выдаст.

- Люба, ты не представляешь, куда ты влипла. Да и я теперь тоже. Это запрещённая секта. Их пастырь, этот отец Нестор, он страшный человек. Я тут наблюдала несколько дней за ними, чтобы выяснить, кто они и что здесь делают. Меня чуть было не угораздило прийти к ним добровольно, за помощью. Хорошо, что жизнь преподнесла мне не мало уроков и я твёрдо уяснила, что осторожность никогда не навредит. Мне удалось выяснить, что этот старый извращенец Нестор должен был переспать с тобой. Так как по его версии ты мать какого-то небесного наследника и послана им их святой, в честь которой они сейчас оргию во дворе устроили. А через девять месяцев, когда ребёнок на свет появится, тебя в жертву принести планировали на подобной безумной оргии. Как тебе перспектива тут остаться? Мне что-то не очень.

- Да уж. Ты права. Лучше убираться отсюда быстрее любым способом. Тут рядом есть какое-то село. Я поняла, что совсем недалеко. Монахини туда пешком ходят. Нужно добраться туда и сообщить о том, что происходит в этой секте, и об «Антошке» тоже.

- О чём ты? Что за Антошка?

- Не важно. Я тебе потом всё расскажу. Нам нужно выбираться и возвращаться в Москву к Вике. Моя маленькая бедная девочка. Она ждёт нас. Идём. Где этот гараж с джипом?

- Гараж за домом. Но чтобы пройти незаметно, нужно выйти со двора и подойти гаражу со стороны леса.

- Если ты потащишь меня на себе, у нас ничего не выйдет. Иди одна.

- А как же ты?

- Не знаю. Давай выберемся наружу из этих проклятых стен, там что-нибудь сообразим, по обстановке.

Люба обхватила Марго за шею, опёрлась на здоровую ногу и протянула руку к деревянной самодельной швабре, стоявшей в конце коридора у выхода. Она придавила край швабры здоровой ногой и резко дернула за её конец. Старая прогнившая от сырости деревяшка хрустнула, и палка переломилась пополам. Люба взяла остаток швабры в свободную руку и, ловко орудуя ей, как костылём, поскакала на одной ноге к выходу, держась за руку Марго.

Марго осторожно приоткрыла двери и выглянула во двор. Оргия по-прежнему продолжалась, сумасшедшие сектанты в монашеском одеянии, словно прокажённые скакали вокруг костра, задрав голову к ночному звёздному небу, и что-то неистово орали наперебой. В окружении толпы в самом её центре, скрестив ноги, в позе лотоса восседал на высокой деревянной тумбе, в чём мать родила, и сам предводитель шайки, кроткий и покорный отец Нестор, каким он показался Любе при первом знакомстве.

- Старый извращенец, - скривила лицо Марго от созерцания его старого обнажённого тела.

- И не подумаешь, что этот Нестор такой опасный фрукт. Такой обходительный и вежливый. Думала, он православный монах, - выбралась Люба во двор вслед за Марго.

- Нам на руку, пока он там медитирует. Идём, - скомандовала Марго и уверенно шагнула к деревянной изгороди.

- Теперь я понимаю в кого моя Вика такой решительный и смелый боец, - улыбнулась Люба и наклонилась на забор.

- Наша Вика, - нерешительно поправила её Марго и Люба заметила, как в её интонации промелькнула нотка ревности.

- Кто бы мог подумать, что судьба сведёт нас при таких обстоятельствах. Я думала, что не смогу никогда понять и простить женщину, которая так жестоко поступила с моей девочкой. А сейчас мы с тобой оказались по одну сторону баррикад и выбора у нас обеих нет. Либо вместе, либо сдохнем.

- Не место сейчас для выяснения отношений. Выберемся отсюда, потом всё обсудим и выскажем друг другу, - бросила ей в ответ Марго и влезла на край забора, - Давай руку и наступай здоровой ногой на выступ. Оставаться тебе здесь нельзя. Пойдём к гаражу вместе.

Люба перекинула через забор свой самодельный костыль, схватилась рукой за штакетник и протянула Марго свободную руку.

- Ну, давай же. Главное забраться наверх, - подбодрила она Любу.

«В-ав! В-в-вав!» - заприметил из вольера двух беглянок дворовый пёс.

- Цыть, псина, - замахнулась на него рукой Люба и, стиснув зубы, запрыгнула на забор. Марго спрыгнула вниз и повернулась к ограде спиной.

- Опирайся на меня, вставай коленом на спину, - согнулась она и уперлась руками в ствол дерева.

- Ты меня не удержишь. Отойди я спрыгну, - возразила ей Люба.

- Если ты спрыгнешь, то ещё больше ногу повредишь. Тогда я тебя точно не смогу дотащить. Давай же. Быстрей. У нас каждая секунда на счету.

Люба перекинула перебинтованную ногу через забор, вцепилась руками в штакетник и упёрлась коленом в спину Марго, затем аккуратно перекинула вторую ногу, обхватила спасительницу за шею и соскользнула в длинную влажную траву. Марго подняла костыль и протянула ей.

- Вперёд. Гараж недалеко, - скомандовала она, - выйдем к дороге, ты останешься там. Я проникну в гараж, заведу внедорожник и заберу тебя.

- Спасибо тебе, - взяла её за руку Люба.

- Рано благодарить. Мы всё ещё в опасности. Да и ты, я думаю, поступила также. Разве нет?

- Удачи, Марго! – подбодрила её Люба, доковыляла до полевой гравийки и присела на траву. Марго решительно и быстро двинулась вперёд. Тело сковал неприятный озноб, жуткая слабость прокатилась по всему организму, проникло в каждую клеточку, в каждый нерв. Рану на ноге прокалывало, жгло и выворачивало. Люба чувствовала, как её израненная плоть стучала и пульсировала под плотными слоями бинтов. Она навалилась спиной на ствол дерева, расслабилась и закрыла глаза. Дикие вопли и крики за забором нарушали спокойную и размеренную тишину ночного леса. Сквозь них из чащи сосен доносилось глухое прерывистое уханье совы. Где-то совсем близко журчал ручей, ударяясь о камни. Отчего-то вдруг стало легко и спокойно. Напряжение последних нескольких дней ушло, растворилось. Страх и паника отступили. Возможно, просто потому что на них у измученной женщины не осталось сил. В груди томительно зажгло. Захотелось домой, в Москву, к Вике. К её родной маленькой Вике. Что с ней? Как она там? Нехорошее предчувствие закралось глубоко в сердце. Они же не знают…Они все ничего о ней не знают. Люба больше недели не выходила ни с кем на связь. Нужно радоваться, что сбежала, выжила. Не было радости в её сердце. Тоска, боль и сомнения наполняли её изнутри.

- Хрен тебе, старый извращенец, - подняла Люба средний палец на правой руке и направила его в сторону диких бессвязных воплей. – К дочери… мне нужно к дочери.

Громкий рёв мотора пронзил разряженный ночной воздух. Из-за угла вспыхнул ярким светом фар внедорожник и, спустя пару секунд, остановился рядом с Любой. Крики и вопли за забором стихли.

- Услышали, гады, - подскочила с места Люба, не чувствуя боль, от выплеска очередной порции адреналина в кровь.

- Садись. Быстрее! – скомандовала Марго.

Люба под действием адреналина запрыгнула в ревущий джип. Марго вжала педаль газа в пол и автомобиль рванул с места, всё дальше удаляясь от сектантов.

- Сколько бензина в баке? – встревожено глянула Люба на датчик уровня топлива, внизу которого мигал красный индикатор, - вижу, что очень мало.

- Где там твоя чёртова деревня? Хоть бы до неё хватило, - нервно вцепилась в ободок руля Марго. Люба заметила, как у неё на лбу выступили испарины, в глазах застыл страх перед неизвестностью. Оказаться снова в руках чокнутых сектантов им обеим хотелось меньше всего.

- Смотри. За нами погоня. – Обернулась Люба и выглянула в открытое окно. Её ослепил свет фар преследователей.

- Быстро среагировали, сволочи. Ну, давай! Давай же, миленькая. Дотяни. Только до цивилизации дотяни, - взмолилась Марго, уставившись на монотонно мигающий индикатор.

Внедорожник задергало, мотор прерывисто заикал и заглох.

- Всё, мать твою! Приехали! Прыгай и в лес! – закричала Люба и вывалилась из салона на полевую дорогу.

Что происходило дальше, она помнила с трудом. Последние её воспоминания: жуткая боль во всём теле, крики, гул приближающегося автомобиля, белая пелена.

***

- Вот стерва! Столько возни из-за неё. Уничтожить объект номер шестьсот шестьдесят шесть. Мне лишняя головная боль не нужна. Надо было эту гадину ещё тогда в аэропорту устранить. Найдём её женишка, он её заменит. Никуда от нас не денется, - услышала Люба знакомый голос Антошки.

- Но… но мы не можем самовольно истреблять материал, без приказа, без разрешения сверху, - возразил ей хрипловатый баритон.

- Профессор, вы забыли, кто вас пристроил в это тёпленькое местечко? Я могу устроить так, что тебя засунут назад в твой нищенский НИИ с нищенским окладом, - рявкнула на него Антошка. - Или ещё того лучше, скормят рыбам, чтобы лишнего нигде не сболтнул. Устроить? Мне достаточно одного звонка.

- Не горячитесь так, Антонина. Я думаю, прежде всего, о нашей с вами безопасности. Что же мы сообщим начальству, если уничтожим самовольно объект?

- Это уже не ваша головная боль, профессор, что и куда сообщать. Наверху никто не знает о том, что материал обнаружен. А, значит, никому ничего сообщать не придётся, мой дорогой друг, - усмехнулась Антошка.

Люба отчётливо представила, как сморщился её курносый, сплошь обсыпанный крупными веснушками нос. В следующий момент она поймала себя на мысли:

«Как? Почему она? Почему Антошка? Почему её голос? Как я снова оказалась здесь? Они заодно с сектантами? Или это всё одна и та же организация, одна секта? Кто они? Что это за сборище придурков? Что им всем нужно? Как они связаны с документами, хранившимися у тёти Лары? Значит, они могут быть связаны и с прошлым Вики? Что это за связь?

- Но у объекта шестьсот шестьдесят шесть и её женишка, как вы выразились, Антонина, немного разные способности.

- Чхать я хотела на это. Ты профессор. Ты и думай, что можно сделать. А мне это бешенное бельмо в глазу уже надоело. Слишком много от неё неприятностей.

Голоса постепенно отдалились и стихли. Люба услышала удаляющиеся в темноту шаги. Всё дальше и дальше от неё. Хлопнула дверь. Шаги окончательно растворились в темноте. Она попыталась пошевелить затёкшими конечностями. Руки стянуты широкими ремнями. Она лежит на спине, на твердой ровной поверхности. Судя по всему, на каталке или кушетке. Всё повторяется. Всё по новому кругу. Только сейчас она ощутила этот въедливый запах формальдегида, смешанный со сгнившей плотью. Вокруг темно и холодно. Неужели её снова поместили в этот морг с оссуариями.

«Марго? А где Марго? Может ей всё-таки удалось сбежать? Что произошло в лесу? Не помню. Ничего не помню», - крутились в её подсознании отрывки воспоминаний вперемешку с мыслями.

- Марго, - слабо прохрипела Люба, - Рита, ты здесь? Слышишь меня? Есть тут кто-нибудь. Эй!

Тишина. Темно и холодно. Жутко и страшно. Что делать? Ответ один – бежать. Но в этот раз она слишком слаба… слишком. Она с трудом шевелится, говорит. О побеге не может быть и речи. Да и кто сказал, что сейчас ей повезёт также, как тогда.

«Что там говорила эта сумасшедшая рыжая нелепость? Уничтожить материал… уничтожить… номер шестьсот шестьдесят шесть. Это же я. У меня на плече этот номер. Они хотят меня убить. Убить… Господи, как же глупо умереть вот так. Здесь».

- Люба, - прервал бессвязный поток её мыслей голос Марго.

- Ритка, ты здесь? Живая.

- Где мы? Темень жуткая. Ничего не видно.

- Нас вернули туда, откуда мы сбежали.

- К сектантам что ли? А что за темень? Подвал?

- Нет, хуже. Я не знаю, что это за место. Монашка из секты рассказывала, что это здания старой заброшенной психиатрической больницы для тяжело больных.

- Объект К110, - испуганно произнесла Марго.

- Какой объект? Что всё это значит?

- Они так его называют. Я не успела тебе рассказать, как сбежала тогда. Меня водитель фургона спас. Они везли меня на этот объект в закрытом фургоне. Для чего не знаю. Водитель спас меня. Он не из их шайки. Работал по найму. Его ни во что не посвящали. Парень и сам не знал, какой товар он перевозит. По накладным он лекарства перевозил, так и думал. А когда он всю правду узнал, выпустил меня. Я долго брела по лесу, потом нашла заросшую полевую дорогу. Я подумала, что она может привести меня к людям. Пошла по ней и наткнулась на коммуну этих сумасшедших сектантов. Когда следила за ними, чтобы убедиться, что они не опасны для меня, выяснила, что ты у них. Но и остальные подробности их деятельности тоже выяснила.

- Так откуда ты про объект К110 узнала?

- Тот водитель, который меня освободил, мне и рассказал, что место, откуда он меня вёз, они называют объектом К110. Что это за место и для чего оно, я точно не знаю. Но мне даже предположить страшно после всего того, что здесь с нами произошло.

- Марго, я слышала, как Антошка называла нас рабочим материалом. И у каждого из нас есть порядковый номер.

- Что за Антошка? Про какую, какого… Антошку ты всё время говоришь?

- Мы с ней в аэропорту познакомились ещё в Москве, когда я в Элисту собиралась на твои поиски. После знакомства с ней со мной стали происходить странные и порой необъяснимые вещи.

- Как тот сон, например. Про озеро, который ты мне показала тогда. Помнишь?

- Нет. Сон я вижу давно. Очень давно. Иногда мне кажется, что это реальность, а не сон. А иногда я думаю, что просто схожу с ума.

- Всё же, как ты это сделала? Как ты показала мне этот свой сон?

- Я не знаю, Марго. Я ничего не знаю и не понимаю.

- Люба, мне страшно. Мне очень страшно. Я не хочу умирать. Я жить хочу, слышишь. Хочу жить! Я не хочу умереть ни разу не увидев её, свою дочь. Ты не представляешь, как я жила все эти годы. Я не жила. Я мучалась. Я ненавидела себя, презирала за свою слабость, безвольность. За свой подлый поступок. Я думала, что её нет в живых. Я думала, что она умерла тогда. Там в мусорном баке, где я её оставила. Я не могла простить себя за своё нелепое прошлое и сейчас не могу, никогда не смогу.

- Мне тоже страшно. Впервые за всё это время мне страшно. Я чувствую, что это конец.

- Должен же быть какой-то выход. Не может всё так закончится. Люба, ты слышишь меня?

- Скажи мне, как мы сюда попали? Ты помнишь?

- Ничего не помню. Это странно. Это очень странно, но я ничего не помню. Двигатель заглох, я выпрыгнула из авто. Потом всё тело скрутило, будто меня жгутами перетянуло, белая пелена перед глазами и темнота.

- У меня точно такие же последние воспоминания.

- Одни вопросы без ответов. Никто, никто нас не спасёт. Мы сдохнем здесь, как крысы подопытные. Я сначала была уверена, что это Баир. Мой благоверный супруг. Он хотел избавиться от меня. Поместил в психушку в Элисте. Затем меня сюда привезли. А сейчас я сомневаюсь, что это он. Он не способен на такое. Он подлый и жестокий, но на такое не способен. Тут что-то другое. Что-то очень страшное и опасное. Что-то о чём мы не знаем, о чём никто не знает. Люба, нужно что-то делать! Нужно что-то делать! Придумай что-нибудь! Прошу тебя! Люба! – кричала, всхлипывая Марго.

- Прекрати истерить. Возьми себя в руки. Ты хочешь, чтобы эти ублюдки вернулись? У нас и так нет времени. Совсем нет. Прошу тебя, заткнись! – гаркнула на неё Люба.

Марго стихла. Только лишь прерывистые тихие всхлипывания доносились откуда-то из темноты.

- В этой ситуации нас может вытащить отсюда только чудо. Но в чудеса я давно не верю. Какие у нас шансы? Какие? По всему периметру охранники. Потом сторожевые собаки. Один алабай чего стоит, который меня изуродовал. Нам просто повезло тогда. Нам был дан шанс. Мы его упустили. Чего ты сейчас хочешь? Чего ты требуешь от меня? У меня там, в Москве ребёнок умирает. Я ей нужна. Я ей как воздух нужна. А я здесь, в этом вонючем скотомогильнике, как живой труп. Я прикована ремнями. Какие у нас шансы? Как ты думаешь?

Хлопнула дверь. Сквозняк снова прокатился по бетонному грязному полу, поднял вековую пыль со стен, покружил её в воздухе, сбросил вниз, пробежался по израненным и измученным телам пленниц и тихо замер где-то в углу темной холодной комнаты с оссуариями. Монотонные ровные шаги известили присутствующих о неизвестном визитёре. Спустя пару секунд вспыхнула одинокая лампочка высоко под потолком. В комнату вошел высокий брюнет в белом медицинском халате и медицинских плотных перчатках почти по локоть.

- Здравствуйте, девушки, - поприветствовал он их, как ни в чём не бывало. – Как себя чувствуете? Голова не болит?

- Ты издеваешься что ли? – заверещала Марго, если бы в этот момент её руки не были связаны, она вцепилась в горло странному визитёру и вытрясла из него всю его жалкую душу.

- Я помочь вам хочу. Не надо сердиться на меня. Я всего лишь выполнял свою работу. Я простой учёный. Не больше. Я такой же, как и вы, заложник обстоятельств. Не кричите, пожалуйста. Это не в ваших интересах. Меня не нужно бояться.

Люба узнала этот голос. Тот самый хрипловатый баритон, которому Антошка приказывала убить её.

- Я вам не верю. Нет. Не подходите ко мне. Не подходите.

Профессор извлёк из кармана халата шприц с розовато-прозрачной жидкостью, приблизился вплотную к Любе и склонился над ней.

- Это для вашей же безопасности. Всего один укольчик. Всего один. Потерпите немного, Люба Подольская. Объект номер шестьсот шестьдесят шесть…

Часть 2 Глава 1

1967 год. Россия. Москва.

- Ой, мамочка! Не могу больше. Не могу.

- Давай! Ещё чуть-чуть! Вот-вот. Тужься, девочка. Тужься! Головка уже видна. Ещё чуть-чуть. Ну…

- Аааа! Больно! Господи, как больно! Ааааа… Please, I can't take any more pain!(1)

Тесную душную палату пронзил звонкий младенческий крик. Разнёсся по переполненному роженицами коридору, отразился от обшарпанных стен первого городского роддома, проник в канализационные отдушины и вентиляционные люки, оповестив весь свет о рождении новой жизни.

- Бог мой, что это? – вскрикнула санитарка и обронила на пол ванночку с медицинскими инструментами. Металлические приборы громко звякнули, ударившись о бетонный пол, и разлетелись в разные стороны.

- Что там? Что случилось? Что с моим ребёнком? – испуганно запричитала уставшая и измученная затяжными долгими родами женщина.

- Всё хорошо. Всё в порядке. Не переживайте, м-м-мамочка, - заикаясь, выдавила из себя акушерка застрявшие от ужаса в горле слова, - Клава, унесите ребёнка.

- Нет. Покажите мне его, покажите. Что с ним? Что с ним не так? Покажите… - вытолкнула из груди последние слова отчаяния роженица и потеряла сознание.

***

Прошло два дня.

Анна проснулась в одноместной уютной палате. Легкие ситцевые занавески игриво трепал июньский тёплый ветерок. Лучи яркого солнца плавно скользили по подоконнику, спускались по стене на белоснежный чистый пододеяльник и кутались в огненно-рыжих густых волосах.

- Где я? – удивилась Анна. В памяти всплыли события минувших дней.

Вот они счастливые и весёлые вместе со Стефаном всходят по трапу огромного красивого теплохода. Морской лёгкий бриз треплет его смешную длинную челку. Он смеётся, прижимается к её лицу колючей небритой щекой.

- Как ты думаешь, дорогой, мы успеем вернуться в Англию до рождения нашего малыша? Доктор предупредил, что на моём сроке всё же рискованно пускаться в такие авантюры. Но я не могу не попрощаться с бабушкой. Её состояние крайне тяжелое. Сегодня-завтра её может не стать. Она так много для меня сделала. Только благодаря ей моя семья не забыла наши русские корни и родной язык. И я так давно не была на Родине.

- Не беспокойся, любимая. Ты со мной. А значит, ты в безопасности. Всё будет хорошо. Доктор Кавальканди прочитал мне целую лекцию и дал подробную инструкцию к действию в случае форс-мажора. Но ты не думай об этом. Это исключено. Так ведь, мой сладкий, - приложил он руку к заметно округлившемуся животу супруги, - дождёмся возвращения домой?

Он задорно тряхнул длинной смешной чёлкой, наклонился к животу и подставил ухо.

- Ответил, что дождётся.

- Почему он. А если там девочка?

- Я точно знаю, что там сын.

Приятные воспоминания прерываются фрагментами страшного шторма.

Теплоход качает и подбрасывает, словно маленькую щепку. Волна… огромная волна движется навстречу. Паника. Страх. Вода. Кругом вода. Холодно. Мокро. Неприятно. Вертолёты грузят на борт выживших пассажиров страшной катастрофы.

- Стефан! Стефан! Я не полечу без него! Где мой муж!? Где он!

Москва. Внуково. Аэропорт.

Анна подходит к выжившему капитану судна. Он держит в руках потрепанную тетрадь. Понурив голову вниз, бегло зачитывает списки погибших.

- Бейкер. Стефан Бейкер там есть? Скажите мне, please, прошу вас. Стефан Бейкер. Это мой муж. Я Анна, Анна Бейкер.

- В списках значится, - с сожалением в голосе отвечает ей седовласый капитан.

Длинный полутёмный коридор. Облупившаяся синяя краска на стенах. Душный спёртый воздух. Кругом крики и стоны.

- Где я? Что со мной?

- Рожаешь ты, милочка. Рожаешь.

- Как рожаю? Мне нельзя. Мне ещё рано. Мне же месяц. Мне месяц ещё ходить.

- Дитю не прикажешь. Вот сегодня он попросился на свет, - улыбается морщинистая седая санитарка. Анна лежит на каталке, на ней грязная серая ночнушка, в сгибе руки иголка капельницы.

- Бог мой, что это? – падают из рук санитарки инструменты.

- Покажите мне моего ребёнка, покажите. Что с ним? Что с ним не так? Покажите… - кричит Анна и глаза застилает белая пелена.

- Мой сын. Мой мальчик. Где он? – подскакивает с постели Анна.

- Мисс Бейкер, или как вас там? Вам нельзя ещё вставать. Рано. Лежите. Отдыхайте, - входит в палату пожилая санитарка.

- Миссис. Я замужем, - накатывают на глаза Анны слёзы при воспоминании о погибшем Стефане.

- Я тогда вас просто по имени буду звать? А то не разобрать этих ваших обращений заморских. Мы в России, детка. У нас всех по имени зовут.

- Зовите как угодно, - безразлично отвечает девушка. - А сын, где мой сын?

- Ой. Не спрашивайте ничего. Мне пока не велено вам говорить. Вам отдыхать надо. Сил набираться. А врач потом сам вам всё скажет. Обождите немного.

- Что случилось? Почему от меня что-то скрывают? Я мать. Я имею право знать.

- Ну, раз не велено, так и не могу вам сказать, - вздохнула добродушная тётка.

- Скажите, милая женщина, он жив? – схватила её за руку Анна.

- Жив-то жив. Но лучше бы помер, коль так, - вздохнула она.

- Господи, да люди вы или нет? Что же вы томите? Что с моим ребёнком? Где он? – срываясь на плачь, кричит Анна.

- Вы не кричите. Вам нельзя. Вот дура старая. Вечно лишнего наболтаю. Давайте я вам укольчик поставлю? Успокоительный. Милая, ну что ж вы так надрываетесь-то? Ох, горе языку моему. Сейчас врача позову, – попятилась санитарка к двери.

Анна отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Слёзы градом катились по щекам, скользили по шее, их солоноватый привкус ощущался на губах.

- Мой мальчик. Мой малыш. Что с ним? Стефан, слышишь меня, Стефан? За что мне всё это? За что? Зачем ты оставил меня здесь? Зачем. Я не хочу одна. Без тебя. Не хочу, - стенала несчастная девушка.

Дверь палаты распахнулась, к Анне подбежали две медсестры. Одна, ловко орудуя штативом и иголкой, поставила роженице капельницу. Вторая присела рядом на кровать и сжала ей руки.

- Зови санитаров. Она же расцарапает себе всё лицо. Смотри, что вытворяет. У неё истерика, - гаркнула медичка кому-то в коридор, игла выпала из вены, на простынь упало несколько крупных бурых капель крови.

- Давай её свяжем что ли? Угробит себя, - схватила её за ноги напарница.

В палату вбежали двое санитаров, следом за ним показался высокий крепкий мужчина с фонендескопом на шее.

- Успокоительное ставьте, - скомандовал он.

Санитары связали ей руки. Медсестра поставила Анне катетер и ввела прозрачную жидкостью из пятикубового шприца. Веки Анны отяжелели, и она погрузилась в крепкий сон.

- Проснулась, голубушка. Ну что же вы так себя не бережете? – участливо посмотрел на неё высокий мужчина-врач всё с тем же фонендоскопом на шее.

- Доктор, что с моим ребёнком? Почему от меня скрывают, что с ним? Я мать. Я имею право всё знать. Всё, понимаете…

Доктор встал со стула, стоявшего у изголовья кровати, вздохнул и подошёл к окну.

- Я обещаю никаких истерик больше. Только дайте… дайте мне сына. У меня же сын родился? Мне даже этого не сказали. Но Стефан так сына хотел, - снова подступили к глазам предательские слёзы, к горлу подкатился ком. Анна сглотнула и попыталась восстановить дыхание.

- Миссис Бейкер, я, конечно, не имею права ничего от вас скрывать. Но кроме этого я должен ещё и заботиться о вашем здоровье. А без стабильного эмоционального состояния добиться этого очень сложно. Ваш ребёнок жив. Это самое главное. Нам с вами предстоит долгий разговор. А у меня сейчас сложная операция. Мне нужно идти. Вы отдохните. Выспитесь. Я попрошу медсестру, чтобы она вам укольчик поставила, если необходимо. После операции я зайду к вам, и мы всё обсудим. Хорошо?

- Хорошо, - согласилась Анна. Она понимала, что выбора у неё все равно нет. И пока не придёт время, она ничего не выпытает из них. Эти ожидания и страх перед неизвестностью сводили её с ума. Не давали покоя. Ей хотелось вырваться отсюда. Эти безупречные вылизанные известью до блеска стены давили на неё и душили. Она постоянно видела его. Своего родного и драгоценного Стефана. Он улыбался ей и задорно откидывал рукой назад свою длинную смешную чёлку. Она хотела уснуть, представить, что всё, что с ними произошло - просто сон. Страшный сон. Вот она сейчас откроет глаза и всё будет в порядке. Всё будет как раньше. Она размыкала веки и на неё по-прежнему давили эти белёные стены, извещая о той страшной реальности, в которой она оказалась. В бесконечном ожидании девушка постепенно сходила с ума. Она хотела подняться с постели и бежать… бежать к нему, к своему малышу. Убедиться, что с ним всё в порядке. Но не могла. Она всё ещё была слишком слаба. Много крови и сил потеряла при родах. Слишком много потрясений пережила за последнее время.

Анна открыла глаза, уставилась в потолок. Плакать и кричать она больше не могла. Не хотела. Всё выплакала, что было. На душе пусто и одиноко.

- А кто в этой палате? Столько она пустовала. Вроде ж апартаменты для всяких модных и блатных, - услышала она через приоткрытую дверь разговор двух женщин.

- Иностранка какая-то. Жена богача английского. Там такая история, просто ужас. Мне как рассказали, у меня волосы на голове зашевелились.

- Да ты что? Что за история такая? Рассказывай.

- Ой. Страшное дело. Вот не сиделось ей на снастях за границей своей холёной. Попёрлась она брюхатая перед самыми родами к нам. Сама за это и поплатилась. И что этим богачам не хватает? Всё острых ощущений им подавай. Бесятся с жиру. Вот у меня сноха…

- Ты рассказывай про иностранку.

- Ну дык а я об чём? Я о ней и говорю. В общем, попало их судно в крушение. Потопло. И муж её тоже потом. Всего чуток людей и выжило. И иностранка наша в том числе. А что дальше произошло и подумать страшно. Лучше б померла она тогда на корабле и сама бы сейчас не мучилась и дитя своё не мучила.

- А что с дитём?

- Привезли её в наше отделение тяжелую совсем. Я, в аккурат, в этот день полы в родовом зале мыла. И сама всё своими вот этими глазами и видела.

- Да что видела-то? Не томи уж, рассказывай.

- Мучилась она долго в схватках и рожала больше суток. Врачи шептались, что не выживет ни дитё, ни она сама. Чудом или не знаю как, разродилась наша залётная. А как дитё-то на её взглянули, так обмерли все. Парень родился у иностранки. Только юродивый он. Совсем.

- Как совсем?

- Ни рук у ребетёнка, ни ног. Одно туловища, да голова. И лицо, как у чудища. Верхней губы совсем нет, вместо носа две дыры. Вот так, Алексевна. Не знаешь, что и лучше для него, чтоб помер или чтобы жил. Доктор пока ребёнка приносить ей не велел. Запретил. Говорит и так у неё… эта… истощения нервная. А та верещит целыми днями, как обалделая. Покажите, да покажите мне его.

- Ой, страсти какие! И взаправду лучше б помер, - запричитала Алексеевна.

Только этого Анна уже не слышала. Всё закружилось вокруг, завертелось, поплыло. Она вскрикнула от бесконечного поглощающего её ужаса и замерла.

На крик забежали в палату уборщица с Алексеевной. Техничка схватила Анну за руку. Пульса нет. Дыхание слабое совсем.

- Померла! Иностранка померла! Алексевна, врача! Зови врача! – заверещала она на всю больницу.

Пол отделения сбежалось на крик уборщицы. Дмитрий Иванович с фонендоскопом на шее прибыл в палату самым первым. Осмотрел пациентку. Сердцебиение отсутствовало.

- В реанимацию её срочно! – размахивал он руками и прикрикивал на нерасторопный медперсонал.

Что происходило с ней дальше, бедная девушка не могла вспомнить, как не старалась. Последним её страшным воспоминанием тех дней осели в подсознание слова болтливой уборщицы:

«Юродивый он родился. Совсем. Ни рук у ребетёнка нет, ни ног. Одно туловище, да голова. И лицо, как у чудища. Верхней губы совсем нет, вместо носа две дыры».

Прошло десять дней.

- Герман Иванович, что с ней делать? Нельзя её больше у нас в отделении держать. Не положено. И вы по шапке получите и я, как заведующая.

- Вы о ком? – задумчиво произнёс врач, складывая в папку отчёты.

- О пациентке Бейкер, - удивлённо уставилась на него завгинекологии Жанна Дмитриевна, - она одна у нас проблемная. Да ещё к тому же ни документов при себе нет, ни денег. Больше недели бесплатно её лечим. В наследство мужа она не вступила. Других родственников у неё нет. В России тётка была, да вроде как уже померла. Так что она без денег. Расходы на её лечение будем оплачивать из своего кармана всем отделением, если не придумаем, что с ней делать? Вам оно надо? Мне нет.

- Я и сам рад бы её куда-нибудь перевести. Вот только куда? Выписать не могу. Состояние еще тяжёлое у пациентки.

- Ну, тут много ума не нужно, чтобы придумать, - усмехнулась заведующая, - у Бейкер на лицо признаки помешательства. Видно совсем иностранка от горя рассудка лишилась. Сколько раз она пыталась руки на себя наложить? Подберите диагноз и в психиатрическую клинику её на дальнейшее лечение.

- Как же я подберу, я не компетентен в таких вопросах. Я гинеколог, а не психиатр.

- Значит, пригласите психиатра. Дмитрий Иванович, что вы, в самом деле, глупости говорите?

- А это вариант... Хорошо вы с психиатрической клиникой придумали, - воодушевился врач. – А что с ребёнком её?

- В дом малютки для инвалидов поместили. Кому такой нужен? Мать отказ от него подписала. Так что там всё в порядке.

- Вот и отлично. Завтра займусь передовом миссис Бейкер.

- Зачем ждать? Займитесь этим сегодня. Чем быстрее, тем лучше.

«Опять эти стены. Эти лощённые белые стены. Я начинаю ненавидеть белый цвет. Они душат меня, не дают мне дышать. Кто придумал всё выбелить до идеальной белизны? Ненавижу белый. Не хочу жить. Не хочу больше жить. Стефан, забери меня к себе. Родной мой. Стефан. Я не могу так больше жить. Зачем? Для кого? Для чего? Ребёнок? Ты видел его Стефан? Это не ребёнок. Это уродец. Что я буду с ним делать? Мне такой не нужен. Я счастья хотела. Я семью хотела. А разве это семья, Стефан? Это мучение. Презрение и осуждение окружающих. Посмотрите на неё, вдова еще и с уродом на руках. Ну что? Как тебе? Нравится? И мне не нравится. Я не хочу жить. Не могу так больше. Забери меня к себе».

Прошло ещё два дня.

- Дмитрий Иванович, что там с переводом Бейкер? – поинтересовалась заведующая, едва зашла в ординаторскую.

- Всё сложно. Всё очень сложно, - пожал плечами гинеколог.

- В чём сложность? Диагноз есть по психиатрии?

- Есть. Шизофрения. Спасибо вашему знакомому.

- Ну? А в чём тогда сложность?

- Без документов ни одна больница её не берёт. Не положено.

- Дмитрий Иванович, вам ничего нельзя поручить. И что бы вы без меня делали? - Протянула она руку к телефонному аппарату, открыла ежедневник и набрала комбинацию каких-то цифр.

- Девушка, межгород, пожалуйста. Калмыкия, Элиста.

Гинеколог окинул её растерянным взглядом, достал из халата носовой платок и утёр им выступившие от волнения испарины на лбу.

- Здравствуй, дорогой, - после короткой паузы продолжила беседу заведующая, - не стоит благодарности. Почему бы не помочь хорошему человеку. Я рада, что у тебя всё хорошо. Как семья? Как дети? Вот и отлично. У меня к тебе просьба есть. Выручи уж, дорогой друг. Ты же знаешь, я в долгу не останусь. Пациентка у меня есть. Официальный диагноз – шизофрения. Столичные больницы не берут её, там проблемка небольшая. Она иностранка и без документов. А на периферии у меня и знакомых-то никого нет, чтобы о помощи попросить. Запрос мы в Англию направили, документы будут, но позже. Другая страна, сам понимаешь. А я ждать не могу. У меня все сроки вышли. Да и держать в гинекологии шизофреничку без оснований тоже нельзя. Всё, что необходимо с моей стороны я выполню. Ты даже не сомневайся. Ты меня знаешь. Спасибо, тебе дорогой. Спасибо. Жду звонка.

Она повесила трубку, строго взглянула на подчинённого и приказным тоном произнесла:

- Готовь Бейкер к переводу. Ждём до вечера звонка. Я думаю, что мой знакомый всё решит. Он главврач Элистинской психиатрической больницы и имеет хороший вес в Минздраве Калмыкии.

- Хорошо. Будет сделано, - раскланялся Дмитрий Иванович и, нервно теребя носовой платок, вышел в коридор.

***

Теплый ветерок путался в густых огненно-рыжих волосах Анны. Она покорно шла к трапу самолёта, облачённая в смирительную рубашку. Под руки её поддерживали санитары. Позади неуверенно плелся Дмитрий Иванович. Анна остановилась у трапа и обернулась. Встретилась глазами с лечащим врачом.

- Я не сумасшедшая. Зачем вы так? - тихо сказала она. Ветер приглушил её слова и понёс их всё дальше и дальше от конвойной колонны и того, кому они были адресованы.

Не смотря на это, он прочитал по её губам то, что она хотела донести до него. Только зачем? Имеет ли это смысл? Он безвольный трусливый доктор. Он никогда не пойдёт против воли властной и влиятельной начальницы. Она так решила. Значит, этому быть. Анну медленно подняли по трапу. Он стоял и смотрел в иллюминатор самолета. Он видел, как её крепко пристегнули широкими ремнями к креслу. Как вкололи ей очередную порцию транквилизаторов.

- Вот и всё. Ну, слава богу, отмучились, - подошла к нему заведующая. Крикнула сопровождающим последние строгие указания, развернулась и быстрым шагом удалилась к зданию аэропорта.

А он стоял возле взлётно-посадочной полосы и провожал виноватым тоскливым взглядом взлетающий самолёт.

- Прости меня, Анна Бейкер. И удачи тебе!

1) Please, I can't take any more pain! – (англ.) Пожалуйста, я больше не в силах терпеть эту боль.

Часть 2 Глава 2

Московская область.

Дом-интернат для детей-инвалидов № 23.

- Ирина Олеговна, там новенькие поступили из первого городского, - вбежал в ординаторскую молоденький интерн в мятом больничном халате.

- Ну, так распределяйте. Где ваш наставник, Гужевский? По всем непонятным вопросам к нему.

- Да вроде и нет непонятных, почти. И Гужевского тоже нет, - неуверенно пробормотал парень, - а момент один неясный есть. Надо бы выяснить.

- Что там у вас, Пётр? Давайте только быстро и по делу.

- Там ребёнок один… пациент… он…

- Что? – отодвинула Ирина Олеговна в сторону папку с отчётами и с интересом взглянула на интерна.

- Не могу определить, в нашу группу он пойдёт или к Тамаре Натановне, - смутился начинающий врач под тяжёлым взглядом директора интерната за то, что расписался перед ней в собственной врачебной безграмотности.

- Какой диагноз у пациента? – продолжала она буравить его взглядом, нервно поглядывая на часы. До совещания в Минздраве каких-то несчастных сорок минут. Этот её запланированный визит многое значил для её отделения, для интерната в целом, а значит и для неё самой, как врача, как директора, как человека с широкой и доброй душой. Нельзя опаздывать. Только не сегодня. На кону многое в этот раз. Как всегда нет финансирования. Как всегда проблема над проблемой. А решать их ей. Никто не поможет. Никто никогда не помогает. Всё сама. Из года в год. Изо дня в день. И вот опять интернат под угрозой закрытия. Нельзя этого допустить. Они все ей как родные. Маленькие судьбы. Забытые, заброшенные, одинокие. Куда они без неё? Кому нужны? Если даже самые родные и близкие отвернулись, предали, забыли.

- Вы извините, Ирина Олеговна, - выступил на его щеках легкий румянец, - Отвлекаю вас снова от дел.

- Да говори уже, Петя. Времени совсем нет. Тороплюсь.

- Поступил к нам сегодня пациент, - наконец-то решительно произнес интерн, - вот читаю его историю болезни и разобраться не могу. У мальчика врождённая полная ампутация обеих нижних конечностей и частичная ампутация верхних конечностей. Парня нужно к нам, в отделение с нарушениями опорно-двигательного аппарата, так выходит?

- Так, Петя, так. Что ты мне голову морочишь сегодня? – строго посмотрела она на него, закинула папку с документами в сумку и направилась к выходу.

- Так-то оно так, - засеменил интерн следом за руководителем, - только вот дальше я читаю, и вижу, что у мальчика и по неврологии проблемы есть. Плюс водянка головного мозга.

- Бедный малыш, - остановилась Ирина Олеговна, и повернулась к подчинённому, - за что же ему столько всего?

- Вот и я думаю, куда его такого? В какое отделение? И Гужевского нет, - напомнил он директору о прогуле своего наставника.

- Где ребёнок? Я лично его осмотрю, ознакомлюсь с выпиской из роддома, минут пятнадцать у меня ещё в запасе есть. Думаю, уложимся, – бросила она беглый взгляд на свои наручные часы.

- Так в приёмном покое он. Один остался, всех распределили, - засуетился молодой врач.

- Хорошо, - вздохнула женщина и спустилась по лестнице на первый этаж.

«Уа-уа-уа», - донёсся из приоткрытой двери процедурной пронзительный звонкий крик младенца.

- Это кто у нас тут так кричит? – склонилась Ирина Олеговна над маленьким розовым свёртком и аккуратно развернула младенца. - Ну, вот, девчонка тут у нас. А Пётр тебя мальчишкой обозвал, - улыбнулась она.

- Так и есть мальчишка, - настаивал на своём интерн, - просто бедняжке синего комплекта не досталось, вот и замотали его в розовый.

- Ничего страшного. Сейчас мы тебя осмотрим и переоденем, - ещё раз улыбнулась она.

- Да какая ему разница? Всё равно «обрубыш» ни черта не понимает: розовый, синий. Только возни больше, - ворчала грузная щекастая нянечка, складывая в корзину для стирки грязные пеленки прибывших.

- Всё они понимают, Клава. Всё чувствуют. И с тобой потому ревут. Ты ж ворчишь на них, да ругаешься. Ох, и вредина же ты, – погрозила она пальцем подчинённой, - Вот знаю же, что хороший ты человек, на самом деле. Душевная, трудолюбивая, но вреднючая ты женщина, при всём при этом.

- А как тут не завредничать? – развела она руки в стороны. – Зарплаты, гляньте, какие у нас? А пашем, как проклятые.

- Всё я вижу и понимаю, хорошая моя. Пойдут и у нас дела в гору… пойдут, – снова глянула она на часы, вспомнив про судьбоносное совещание.

- Ладно, давайте уж и этого переодену, - ловко подхватила Клавдия «обрубыша», - а чего это он безносый какой-то? Таких я еще не видала ни разу, - удивилась нянечка.

- Главное дышать может, носовые пазухи и носоглотка в целом без дефектов, - открыла Ирина Олеговна историю болезни младенца и присела на край стула.

- Я по телевидению видел, - вмешался в беседу Пётр, - что в Швейцарии можно любое лицо себе сделать, какое захочешь. Нос поменять, разрез глаз или уши. Пластическая хирургия, называется.

- Боже-святы, - покачала головой нянечка, - совсем люди с ума посходили. Кому в голову взбредёт нос себе менять? Хотя вон для «обрубыша», к примеру, очень даже полезная штука, - вздохнула Клавдия и вышла в коридор, волоча за собой корзину с бельём.

Директор интерната проводила её задумчивым взглядом, закрыла папку с документами новобранцев и подошла к кювезу, из которого на неё уставилась пара маленьких, доверчивых тёмно-карих глаз.

- Ну, что нам с тобой делать, Иван Бейкер? – прочитала она его имя на бирке короткого металлического бортика.

«Фа-фан» - надрывно запищал за окном автомобильный клаксон.

Она повернула голову на звук. Белый служебный «Москвич» оповещал, что пора выезжать.

- Оставь его Петя пока у нас. Понаблюдаем немного его, подлечим. Когда сама детей принимаю, привязываюсь к ним сразу. Столько лет в должности, а привыкнуть до сих пор не могу. Всё через себя пропускаю. У Тамары Натановны методы, конечно, эффективней, но я думаю, что из-за внешних дефектов не примут они его. У них условия для таких инвалидов минимальные. Что мы будем мальчишку футболить? Пусть остаётся, - протянула она интерну папку с документами и скрылась за входной дверью.

Прошёл месяц.

- Ириночка Олеговна, милая. Да как же так? Куда нам всем теперича? Ой, изверги окаянные, такой интернат разорили. Да чтоб им пусто было. Ой-ёй… что творится?! – причитала расстроенная Клавдия.

- Не нужны наши детки государству, Клава. Будет теперь здесь новый красивый дачный посёлок. Видно он важнее наших малышей. Земля продана, ничего не сделаешь. Поздно, - тяжело вздохнула бывшая директриса.

- А куда ж всех деток-то? Куда их теперь? – развела руками Клавдия.

- Раскидают, кого куда придётся. Нигде нет таких условий для них, как у нас. Жалко мне, Клавдия. Жалко малышей. У многих шанс был. А теперь, куда они попадут? К кому? Какие там врачи? Специалисты? Оборудование?

- Зачем закрывают-то интернат, раз у нас лучше? – не переставала возмущаться нянечка.

- Землю нашу чиновники облюбовали давно. А численность интерната не велика, поэтому новое здание мы не получим. В Минздраве говорят, что смысла нет его переносить, им куда проще распределить всех по новым местам, да и не утруждать себя нашими проблемами. Мы и так для них, как бельмо в глазу. Сама видишь, финансировать нас совсем перестали.

- Мне больше всего «обрубыша» жалко, - цыкнула Клавдия, - этот совсем ни к чему не приспособленный. Пропадёт он.

- Пропадёт, - подтвердила Ирина Олеговна её слова. – Я его к себе заберу. Усыновлю.

- Ой-ёй, - запричитала нянечка, - да куда ж вам, милая? На кой груз такой брать? Это ж не личной жизни с ним на руках никакой, не времени на себя.

- Нужно было к Тамаре Натановне его направить в тринадцатый интернат. А я оставить решила. Кто знал, что так выйдет? А сейчас его не возьмут. Поздно. Там условия приёма строгие. Вот если бы сразу с роддома мы его отдали…А так, - махнула она рукой, - я получается виновата, что мальчишка неизвестно куда попадёт теперь. А ему специальное лечение нужно и уход. Обязательно. Тяжёлый ребёнок. Очень тяжёлый.

- Ой-ё-ёй, - снова развела руками Клавдия и поплелась к выходу по длинному коридору, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

Прошло три года.

- Ванечка, давай малыш, ложечку за маму. Умница моя! А теперь за бабушку. Вот так. Молодец!

- Ириш, ты бы отдохнула. Иди, дочка, иди. Я за Ванечкой присмотрю, - поправила съехавший на шею клетчатый платок круглолицая старушка и осторожно прикрыла дверь палаты.

- Ладно. Спасибо тебе, мама, - согласилась Ирина и опустила голову ей на плечо.

- Как тут наш богатырь? – улыбнулась старушка и потрепала ребенка за кучерявый русый чуб.

- Осторожно. Там же швы ещё у него, – привстала Ирина, с нежностью и тревогой взглянула на пучеглазого малыша.

Ваня лежал в широком кувезе с полупрозрачными прочными бортами. Когда-то огромная из-за водянки головка малыша была крепко перетянула плотными широкими бинтами из-под которых выглядывал густой кучерявый чуб.

- Ничего, до свадьбы заживёт. Вон смотри уже как оброс после операции. Всё у него хорошо там. Врачи чего говорят?

- Мамочка, ты забыла, что твоя дочь и сама врач, - взяла она за руку старушку.

- Как же, тут забудешь. Вон затаскала уже мальчонку по больницам. Нормальный он. Я-то вижу. Домой вам пора.

- Столько нам всего предстоит ещё. Ну, главную проблему решили. Думаю, что теперь на поправку пойдёт. А ещё я тебе не успела рассказать, - вдруг одушевилась приёмная мать мальчика, - нам деньги на протезы выделит благотворительный Питерский фонд и Ванечка скоро сможет ходить. Как только всё срастётся и швы на головке затянутся, так и будем учиться. Протезы отличные, германские. Очень удобные.

- Я рада, дочка, рада. Иди, отдыхай. А мы пока тут сказки почитаем, - снова улыбнулась старушка мальчишке, - я тебе книжки принесла. Кто это тут у нас? Три поросёнка. Ниф-ниф, Нуф-нуф и Наф-наф.

Ирина вышла в просторный светлый коридор и подошла к приоткрытому окну. Теплый весенний воздух пробрался в помещение и принёс с собой свежий и нежный запах цветущих акаций. Она взглянула в окно. Пышный ярко-розовый куст с огромными благоухающими бутонами плавно раскачивался на ветру, расточая вокруг себя пленительный аромат.

- Ну вот, Ванечка, в Германии уже весна. Ещё чуть-чуть и мы вернёмся домой. Всё у нас будет хорошо, малыш. Я тебе обещаю.

Она вдохнула сладковатый цветочный амбре, оперлась руками о подоконник и закрыла глаза. В памяти всплыли образы и картинки давно минувших дней:

Их первая встреча в доме-интернате. Вот она берёт его на руки. Мальчишка не кричит, смотрит на неё своими огромными глазищами. Серьёзно так смотрит, будто обдуманно, осознанно. Чувствует, вот она – его мама.

- Да какая ему разница? Всё равно «обрубыш» ни черта не понимает: розовый, синий. Только возни больше, - ворчит розовощёкая нянечка Клавдия.

- Никакой он не обрубыш. Он ребёнок. Мой ребёнок, просто особенный, - тихо шепчет Ирина, стоя у приоткрытого окна.

- Тяжко с ним. Намаешься, – вздыхает старушка-мать и качает головой, - Ладно, дочка. Коль так решила, буду помогать тебе. Своих-то деток Бог не дал. Ивана будем растить. Ты не обижайся, я вот что скажу, жутко мне, привыкнуть к нему надо. А то взгляну на него, аж сердце кровью обливается. Где ж такое видано, что ни рук, ни ног у ребёнка? Тяжко.

- Ничего, мама. Я всё понимаю. Не могу его оставить, отдать. Он ещё бегать у меня будет. Вот увидишь.

Пустая квартира на Никольской, только старый диван, круглый стол и кроватка у окна. Всё, что было, Ирина продала: украшения, драгоценности, технику, мебель. То, что ребёнок инвалид – пол беды. Гидроцефалия прогрессирует, жидкость увеличивается, головка растёт. Все деньги на лекарства, на обследования и дорогостоящее лечение. Два года. Два долгих и мучительных года скитания по врачам и больницам. Положительной динамики нет. Использованы все связи и возможности. Нервы на пределы. Ребёнка ждёт летальный исход. Она не может этого допустить. Не может. Выход один, выход есть – нужна операция. В Германии замечательная клиника. Они помогут. Они профессионалы. Последняя надежда. Что делать? Где взять деньги? Ирина продаёт квартиру. Вместе с мамой везут Ванечку к доктору Шлеману в его знаменитую клинику.

Ирина места себе не находит. Плохо ест, почти не спит. Ждёт. Ждёт своей очереди. Ждёт результатов обследования. Ждёт эти три спасительных слова от главного мирового нейрохирурга: «Я вас беру».

Она не ошиблась. Приняла верное решение. Сделала правильный выбор. Год. Целый год они здесь. И чудо произошло. Диагноз практически снят. Реабилитация и домой, в Россию. У Ирины есть домик в Подмосковье. Остался от покойного отца. Туда она Ваню привезёт. Там хорошо. Там свежий воздух, спокойствие, тишина. Там Ваня научится передвигаться без её помощи и инвалидной коляски. Там отличный парк для прогулок. Там все условия. Ещё немного. Осталось потерпеть совсем немного.

- Жалеешь, что взяла «обрубыша»? – где-то в подсознании издевается над ней внутренний голос интонацией ворчливой Клавдии.

- Нет. Не жалею. Ни капли не жалею. Этот ребёнок чудесный, - смотрит Ирина в окно на цветущую акацию. – Такого смышленого, доброго и ласкового малыша я ещё не видела. Я поставлю его на ноги. Сделаю из него полноценного человека. Он справится со всем. Он сильный и умный. Мы вместе справимся.

- Здравствуйте, Ирина Олеговна, - услышала она позади себя размеренный тихий баритон. – Я тоже часто разговариваю сам с собой. Знаете ли, помогает. Между прочим, такую методику используют для коррекции неврозов и неустойчивых поведенческих отклонений в Японии. Человек разговаривает с другой стороной себя. С той стороной, которая его не устраивает, высказывает ей свои претензии и пути исправления. Очень хорошая психотерапия.

- Здравствуйте, Егор, - повернулась к собеседнику Ирина и улыбнулась, – Со стороны моё поведение, возможно, выглядит не совсем нормальным. Я просто не умею радоваться молча. Ванечка идёт на поправку. С каждым днём ему становится всё лучше и лучше. Я ужасно тоскую по России. И не дождусь, когда мы вернёмся домой. Ванечке там будет хорошо, я уверена.

- Не вы одна скучаете по русскоязычным собеседникам, Ирина Олеговна, - провел мужчина рукой по каштановым густым волосам, аккуратно собранным на затылке в узкую резинку и поправил миниатюрные круглые очки, скатившиеся на переносицу. – Их здесь так мало. Кругом только грубые немецкие «Ахтунг», «Гутен Так», «Ау федерзеин». Ничего не имею против немцев. Отличные душевные ребята. Но их язык слишком груб для моего тонкого музыкального уха. Я воспринимаю на слух каждое слово, как ругательство. Слишком жёсткое у них произношение.

- У меня не такой тонкий музыкальный слух, как у вас, - улыбнулась Ирина. – А общения на родном языке и правда не хватает. Хорошо, что здесь у меня есть мама и вы.

- И я рад нашему знакомству, - протянул он ей шоколадную конфету в блестящей разноцветной обёртке.

- Спасибо, - приняла она его маленький презент, - А как дела у Эллочки? Давно я её не видела.

- Эллочка, - вздохнул мужчина, - у Эллочки дела не очень. Но мы не отчаиваемся. Ещё не всё потеряно. Девочке очень не хватает женского материнского тепла и заботы. Я понимаю, что у вас своих проблем много. Не смею настаивать, а просто деликатно прошу вас заглядывать в наше отделение чаще. Вы очень понравились Элле. Она ждёт вас в гости. Сегодня малышку побрили. Какие у неё шикарные были кудри. Вы помните её кудри? Готовят к операции. Опухоль в головном мозге растёт. Время упускать больше нельзя. Его уже предостаточно упущено.

- Ничего не бойтесь. Не волнуйтесь. Здесь замечательные врачи. А к Эллочке я обязательно зайду. На какое число назначена операция?

- На двадцать пятое. Через два дня, - отрешённо и немного встревожено выпустил мужчина последнюю фразу.

- Всё будет хорошо, - ещё раз подбодрила родителя Ирина, - Они ещё вдвоем с Ванечкой в нашем загородном особняке бегать будут. Я приглашаю вас в гости, заранее. Я знаю, вы про нас не забудете.

- Я вас, Ирина, теперь никогда не забуду, - взял он её аккуратно за руку и повернулся к приоткрытому окну, через которое пробирался в угрюмые больничные стены невероятный аромат ярких розовых бутонов.

Прошло десять лет.

- Элла, Эллочка! Дети! Бегите сюда, - распахнула Ирина окно, обрамленное старинной резной рамой. На талию опустилась крепкая рука. Высокий брюнет в миниатюрных круглых очках притянул женщину к себе и нежно поцеловал в макушку пышных волос.

- Ура! Папа приехал! Папа! – разнесся по двору звонкий, задорный мальчишечий голос. Иван, ловко орудуя лёгкой маневренной тростью, быстро взобрался на новых протезах по крутой лестнице к небольшой деревянной террасе. У распахнутого окна их ждали родители.

- Элка, ты где? – обернулся довольный кучерявый мальчуган, - чего ты там возишься, капуша?

- Сам ты капуша. Не видишь что ли, нога застряла, - обиженно надула пухлые розовые губки сестра.

Иван откинул в сторону трость и наклонился. Половая лага первой ступени треснула и обломилась. Нога девчонки провалилась вниз.

- Вот вечно ты под ноги не смотришь, - осуждающе взглянул на неё брат и, обхватив ногу девочки правым протезом, освободил пленницу. – Идём. Папа приехал.

- Вижу, не слепая, - отмахнулась от него Элла и бросилась вверх по ступеням.

- Здравствуйте, хорошие мои. Ну как вы тут без меня? – подхватил Егор на руки дочь, и поцеловал девчонку в раскрасневшиеся пухлые щеки.

- Хорошо, папа, - подошел к нему Иван и протянул руку.

- Привет, сын. Я и не сомневался. На тебя девчонок не страшно оставлять. Настоящий мужчина у нас растёт, - подмигнул он Ирине. – Как новый протез? Работает? – Внимательно осмотрел он его руку.

- Вообще здорово, пап. Смотри, что я могу. – Ухватился он механическими пальцами за спинку стула и поднял его над головой.

- Отлично! – потрепал его за кучерявый светлый чуб Егор, взял за руку Ирину и направился в дом. – Ну что? Теперь подарки разбирать.

Счастливая делегация проследовала за хозяином дома. Егор распаковал тяжёлый громоздкий чемодан и протянул Ивану арбалет. – Держи, сын. Из Китая привёз. Настоящий арбалет. Изготовлен для тебя. По заказу.

- Ух, ты! Спасибо! Супер! – схватил мальчишка подарок и прижал его к себе второй неполноценной рукой.

- Егор, как же он будет им пользоваться? – растерянно посмотрела на подарок Ирина, - у него же нет второй кисти.

- Милая, не беспокойся. Этот арбалет изготовлен специально для Ивана с учётом его особенностей. Ты когда-нибудь слышала о соревнованиях по стрельбе для лиц с ограниченными возможностями? У многих индивидуальное оружие и поэтому они отлично справляются с поставленными задачами. Я Ивана лично тренировать буду, – снова подмигнул он ей.

- Спасибо! Спасибо! Это же моя мечта, пап.

- А Эллочке, как всегда куклу? - Скрестила на груди руки сестра и недовольно вздохнула.

- А Эллочке самая лучшая в мире, механическая говорящая кукла, тоже из Китая. Держи, - протянул ей Егор яркую разноцветную упаковку.

- И почему этому всё всегда лучшее, а мне просто кукла? - Надула она свои пухлые губки.

- Элла, ну ты что? Ну, нельзя же так, девочка. Папа для вас обоих старался, - осуждающе взглянула на неё Ирина.

- И ничего он не старался. У Ваньки вон подарок по заказу, лично для него. А мне куклу, которых миллион таких, - топнула ногой девчонка и бросила упаковку на пол, - конечно, Ванька инвалид. Вот его и любят больше. А я и не нужна вовсе не кому. Лучше бы инвалидкой была. – Хлопнула она дверью и выбежала с террасы во двор.

- Элка. Вот ты дурёха. Разве это хорошо, инвалидом быть? Хочешь, я тебе отдам арбалет? Не дуйся ты, вредина, - кинулся следом за ней Иван.

- Ну вот, всё настроение отцу испортили. Он, между прочим, старался для вас, - вышла за ними на крыльцо Ирина.

- Ничего. Пусть, - махнул рукой Егор. – Элла у меня балованная девчонка. Я сам виноват. Слишком опекал и берёг её, пока она болела. Думаю, со временем она всё поймёт и исправится.

- Конечно, Егор. Элла хорошая девочка. И я люблю её, как родную, ты же знаешь. Просто ей не достаточно твоего внимания. Ты постоянно в разъездах, в командировках. Она скучает. Поэтому ревнует. А кукла замечательная. Я уверена, она сейчас остынет и оценит твой подарок. Ты у нас молодец! Если бы не ты, Ванечка не мог бы многого. И Эллочку на ноги поставил. Не знаю, как бы мы жили одни, без вас, Егор, – обняла она мужа за широкие плечи. – Вон смотри, уже в обнимку вдвоём идут, улыбаются.

- Ванька у тебя парень что надо, - повернулся он к окну, - Молодец он! Добрый, душевный! И к Элле быстро подход находит. Характер-то у неё не подарок.

- Это точно, - улыбнулась Ирина.

- А кто его родители, ты знаешь? Биологические родители? Видно, что парень не из простой семьи. Породистый. Порода она сразу чувствуется в ребёнке, как бы жизнь его не ломала и не била.

- Нет. Я не знаю. И, наверное, не хочу знать, - опустила она глаза в пол, - не хочу встречаться с его матерью. Не смогу её простить.

- Её можно понять. Испугалась. Сдалась. Побоялась взять на себя такую ответственность. Мы-то с тобой как никто знаем, каково с ребёнком-инвалидом. Хотя… это не про Ваньку. Он такой сильный и целеустремлённый, что мне кажется, что с ним проще, чем с обычным ребёнком.

- Ладно. Зови детей. Идём пить чай. Я вам булочек с пирогами напекла, - подняла она куклу, положила её на скамейку у окна и скрылась за дверью летней кухни.

Часть 2 Глава 3

- Мам, сколько можно ждать? Я сейчас с голода умру, - надула пухлые губки Элла.

- И правда. Где же Иван? Давно должен быть дома, - подошёл к большому резному окну террасы Егор. - Подождём ещё немного. Как без него? Некрасиво. Ведь в честь Ванечки ужин, в честь его поступления. Это ж надо – студент МГУ. Кто бы мог подумать, - подошла Ирина к мужу и положила руку на его крепкое широкое плечо.

- Я всегда говорил, что Ванька далеко пойдёт. Вот, Элла, учись у брата, бери с него пример, - посмотрел Егор на дочь осуждающим взглядом.

- Больно мне надо ерундой всякой заниматься, - хмыкнула девушка и воткнула вилку в аппетитную котлету с тонкой хрустящей корочкой. – И вообще, что вы всю жизнь носитесь с этим инвалидом, как две курицы с яйцом? Конечно. Элка кто? Элка так, бесплатное непутёвое приложение к вашей идеальной успешной семье. Папочка, тебе надо было избавиться от меня ещё тогда, в больнице, чтобы я вас не позорила своим существованием.

- Элла, что ты несёшь? Прекрати немедленно, а то…

- А то что? – перебила она отца, - Ну…что молчишь, папочка? Что тогда? Ударишь меня? Или выгонишь из дома? А что идеальный вариант избавиться от дочери-неудачницы, не правда ли, мамочка? – отшвырнула девушка в сторону вилку.

- Элла, зачем ты опять всё портишь? Мы вас…

- Обоих одинаково любим, мы же с вами одна семья, - передразнила она приёмную мать, - не надоело каждый раз повторять одно и тоже? Нет. Мы с вами не одна семья. Мы все друг другу чужие люди. Чужие, - сделала она акцент на последнем слоге. - Семья – это я и мой слепой отец, который не видит и не замечает, как его используют и постоянно тянут деньги на лечение совершенно чужого инвалида, не имеющего совсем никакого отношения к нашей семье. Совсем никакого.

- Элла, закрой рот! Немедленно! Я последний раз тебя предупредил! – шагнул к ней навстречу Егор.

Элла отошла от стола, повернулась к отцу и скрестила руки на груди.

- Что, папочка, не нравится? А ты меня спросил? Хоть раз спросил, когда собирался жениться на этой…

- Ах, ты дрянная девчонка! – замахнулся он на дочь.

- Стой, Егор! Остановись! – бросилась к нему Ирина и перехватила его руку.

- Боже мой, сколько благородства, - усмехнулась Элла, - меня уже тошнит от вас! Как вы мне все осточертели! Всё. Сегодня я не участвую в вашем спектакле. Баста! – хлопнула дверью девчонка и скрылась в тени цветущих яблонь, высаженных вдоль брусчатого тротуара, соединяющего массивные железные ворота и просторный двухэтажный загородный особняк.

- Элла! Немедленно вернись! Немедленно! Я приказываю тебе! – выбежал следом за ней на крыльцо Егор.

- Я не дрессированная собака, чтобы реагировать на твои команды, - донёсся из глубины сада голос дочери с равнодушной и высокомерной интонацией.

- Егор, пусть идёт. Так будет лучше. Я сама с ней поговорю позже, - успокоила его Ирина.

- Она не должна себе позволять такого общения с нами. Я не оставлю это просто так. Не оставлю. Ириша, скажи, чем мы заслужили такое отношение с её стороны? Что сделали не так? Где допустили ошибку? – присел он на скамейку у крыльца и обхватил голову руками.

- У девочки просто тяжёлый характер. И это никак не исправить. Мы должны её принимать и любить такой, какой она есть, - обняла его за плечи супруга, - всё наладится, образуется, вот увидишь.

- Наладится? Нет. Ничего не наладится. Сначала мы списывали всё на недостаток материнской любви. Ты дала ей её столько, сколько не каждая родная мать может дать. Затем мы всё валили на её переходный возраст. Она выросла. Ей не пять лет. Она взрослый человек. Она должна отдавать отчёт своим действиям и отвечать за свои слова. Я это так просто не оставлю. Если она не прекратит свои истерики и не пересмотрит взгляды на свою никчёмную жизнь, я выгоню её из дома. Без единой копейки, в чём мать родила. С меня достаточно! – стукнул он кулаком по спинке скамьи.

- Всё образуется. Не переживай, дорогой. Рано или поздно она всё поймёт. Элла умная и добрая девочка. Я уверена, придёт время, и она всё поймёт.

***

Девушка собрала на затылке в пучок густые белокурые локоны, крепко затянула их матово-белой резинкой, бросила на расправленную кровать тёмно-синие джинсы и чёрный хлопковый топ на тонких лямках, взобралась на широкий подоконник и притянула к себе телефонный кнопочный аппарат:

- Привет, Григорий, ну что там у тебя? Всё готово? Она медленно вытянула вперёд свои длинные стройные ноги и провела рукой по гладкой нежной коже.

- Замечательно! - Обрадовалась девушка, выслушав короткий отчёт собеседника. - Я скоро буду. До встречи, - хитро прищурила она и без того узкие маленькие глазки, положила трубку на аппарат и плавно соскользнула с подоконника. Опустилась на кровать, натянула на узкие бёдра джинсы, влезла в короткий топ, сдёрнула со спинки стула большую чёрную сумку и направилась к террасе.

- Элла, куда ты собралась с утра пораньше? - возник перед ней силуэт сонного отца, закутанного в тёплый махровый халат.

- По делам, - буркнула девушка, не соизволив обернуться.

- Какие у тебя могут быть дела в такую рань?

- Отец, чего тебе опять от меня нужно? Вот что ты цепляешь меня постоянно. Я уже не маленькая и сама вправе решать: когда, куда и для чего я ухожу с утра пораньше или на ночь глядя.

- Вот в том-то и дело, что уже не маленькая. А по-прежнему ведёшь себя как ребёнок. Элла, пора взрослеть. Хватить бездельничать и бессмысленно растрачивать себя на всякие глупости.

- Отец, у меня дела. Тебе не понятно?

- Перестань мне грубить, иначе запру тебя в комнате, пока ты не одумаешься и не займёшься подготовкой к поступлению в университет. На носу вступительные экзамены, а ты шляешься непонятно где днями и ночами. У тебя на уме только одно веселье, тусовки и клубы. Разве можно так жить?

- Ой, отец, оставь свои нотации для своего любимого Ванечки. Мне они ни к чему. Всё. У меня нет времени на тебя. Я ухожу, - взглянула она на серебряные аккуратные часики, обнимающие изящным ремешком её тонкое запястье и, хлопнув дверью, вышла во двор.

- Несносная девчонка! - выругался Егор. - Не получишь у меня больше не копейки, пока за ум не возьмёшься! - Крикнул он ей вслед.

- Не успеешь, папочка! - тихо прошипела Элла и подошла к припаркованной на углу дома тойоте.

- Где деньги? - высунулась в окно кучерявая белокурая голова с редкой козлиной бородкой на впалых щеках.

- У меня, - буркнула в ответ девушка, плюхнулась на заднее сиденье, захлопнула дверцу и исчезла за тонированными стёклами автомобиля.

Сначала деньги, потом стулья, - вдавил в пол кучерявый блондин педаль газа.

- Какие стулья? У тебя от твоей травки совсем крыша поехала?

- Пословица такая есть, - затянулся крепким дымом сигары парень.

- Утром деньги, вечером стулья, дурак! - злорадно поправила его Элла. - Сказано, деньги у меня. Доедем до заказчика, получишь свою долю. Но... только после того, как я с ним побеседую. Я тебя знаю. Опять подсунешь мне какое-нибудь «фуфло».

- Не «фуфло». Этот человек проверенный. Я за него, как за себя ручаюсь. Кстати, а откуда у тебя бабки, крошка? Тебя отец вроде как в доходах ограничил, сама жаловалась?

- Гриш, рули молча. Не приставай. Мне подумать нужно.

Парень взглянул на отражение собеседницы в зеркало заднего вида, прищурил опухшие от весёлого ночного досуга глаза, сделал последнюю затяжку, отправил окурок сигары в окно, вцепился в рулевое колесо обеими руками и молча уставился вперёд.

***

- Иван, ты бы поговорил с сестрой. Совсем она у нас от рук отбилась. Переживаю я за неё. У тебя все же получается хоть изредка, но найти к ней подход. - Поставила Ирина на круглый обеденный стол фарфоровый заварник со свежим крепким цветочным чаем.

- Конечно, мамуля, - наполнил парень свой бокал ароматным кипятком. - А что моя сестричка на диету села? Почему не спустилась к завтраку?

- Нет её, - раздраженно буркнул Егор, - ушла, пока все спали.

- Куда, Егор? Выходной сегодня, - удивилась Ирина.

- Да ей бездельнице разницы нет выходной или нет, - стукнул он бокалом по столу.

- Не переживай, пап, - взял его за руку приёмный сын, - у сестрички, конечно, сложный характер, но я с ней обязательно поговорю, как только она вернётся. Думаю, что общими усилиями у нас получится убедить её заняться учёбой. Я помогу с поступлением.

- Какое-то у меня нехорошее предчувствие. Не вляпалась бы она опять в очередную неприятную историю, - вздохнул глава семейства и отхлебнул душистый напиток.

- Элла девочка не глупая. Думаю, что она сделала выводы после прошлого раза, - попыталась его успокоить Ирина.

- Да. А я ведь сразу её предупреждал, что эта дружба с сомнительным Григорием до добра не доведёт. И что в итоге? Чуть тюремный срок не схлопотала.

- Сейчас нет повода для переживаний. Григорий за решёткой. Его грязный промысел прикрыли. И я думаю, что девочку просто подставили. Добровольно она не пойдёт на такое. Всё-таки торговля наркотиками - серьёзное преступление, - пододвинула Ирина ближе к мужу поднос с горячими бутербродами.

- Я всё выясню. Не беспокойтесь, - улыбнулся Иван, подхватил протезированной рукой свою металлическую трость, поднялся со стула и задвинул его под стол. - Спасибо. Я в универ.

- Так выходной же? - удивилась Ирина. - Обещал декану помочь. У него очень интересный научный проект. Это настоящая сенсация. Лев Константинович отобрал всего несколько человек со всего потока из числа лучших, по его мнению, студентов. И ваш сын в их числе,- воодушевлённо произнёс парень. - Если у нас всё получится, Иван Бейкер может войти в историю научного прогресса.

- Ой, Ванечка, ты там только осторожно. Береги себя, - вздохнула Ирина.

- Это совсем не опасно, - поцеловал он мать в пышную копну волос.

- Молодец, сын! - похвалил его Егор. - Про сестру не забудь, юный гений.

- Как вернусь, сразу с ней и побеседую, - заверил родителей парень и скрылся за дверью террасы.

***

- Егор, это ты? - вышла из спальни в коридор Ирина, услышав шорох на лестнице и звук быстро приближающихся шагов.

- Стой, сука! Не двигайся! - Почувствовала она на шее холодный металл острого лезвия. Потные шершавые ладони обхватили её сзади за грудную клетку. В нос ударил стойкий неприятный запах вяленой рыбы и перегара.

- Чего ты там возишься? Кончай эту тварь, - услышала Ирина хриплый мужской бас и бросила вниз через перила лестницы испуганный растерянный взгляд.

- Егор! - с трудом выдавила она из себя слабый, приглушённый собственным страхом, звук.

- Ег-о-о-р, - передразнил её невидимый обладатель неприятного баса.

Ирина успела сообразить, судя по голосам, что в доме их двое.

- Заткнись, сучка! Твой кобель тебе не поможет! - зашипели ей в ухо отвратным перегаром, и острое лезвие впилось в нежную кожу шеи.

- Твой Егор поймал топор, - заржал где-то внизу всё тот же мерзкий бас.

- Что вам нужно от нас? Отпустите меня, - запричитала отчаявшаяся женщина. - Я отдам вам всё, что хотите. Что вам нужно? Деньги? Золото? Драгоценности? Я всё отдам, - рыдала Ирина.

- А давай покажем новоиспечённой вдове её муженька перед смертью? - загоготал перегаром за спиной мучитель и больно ударил Ирину локтем в спину. - Пошла! - Скомандовал он.

Запинаясь на крутых ступеньках лестницы, женщина двинулась вперёд. Шею обжигала горячая свежая кровь, сочившаяся из лёгкой раны на шее. Грабитель отвёл нож в сторону и схватил её за волосы.

- П-шла! - пнул он её в спину. Ирина упала на ступеньки и скатилась вниз. Всё тело выворачивало от боли, после ударов об острые углы металлических облицовок лестницы.

- Вставай, сучка! - возник перед ней плотный мужчина в грязных засаленных джинсах и грязной майке, заляпанной большими пятнами крови. Лица его она не видела. Его скрывала плотная чёрная маска с узким прорезом для глаз. Он снова схватил её за волосы и волоком потащил по гладкому паркету в сторону столовой.

- Отпустите меня, пожалуйста, я всё вам отдам. Всё, что хотите. Я никому ничего не скажу. Клянусь, - рыдала от боли и отчаяния женщина.

- Конечно, не скажешь, - снова загоготал где-то за спиной всё тот же противный бас. - Не успеешь!

Мучитель толкнул её вперёд. Она упала на блестящий кухонный кафель и ударилась головой о деревянную массивную ножку обеденного стола. Попыталась встать и опёрлась на локти. Резкий удар твёрдого ботинка по спине сковал её ослабшие движения. Она рухнула на бок и подняла глаза на мучителя. Перед ней возник обладатель мерзкого баса. Худощавый блондин с прозрачно-бледной кожей внимательно наблюдал за испуганной женщиной сквозь прорезь такой же плотной маски, что и у здоровяка в джинсах, из под которой торчали длинные засаленные патли грязных волос.

- Что вам нужно от нас? - Безнадёжно повторила всё тот же вопрос и снова попыталась встать.

- Смотри, - схватил её за грудки блондин и подтянул к себе, - смотри, сука, - толкнул он её вперёд.

Ирина упала. В нос ударил запах до боли знакомого ей парфюма. Она зажмурилась, протянула руку и тут же отдёрнула её. Неприятная скользкая слизь, казалось, будто въелась в её ладонь. Кровь! Это его кровь. Егор! Она боялась открыть глаза и увидеть истерзанное тело мужа. Егор!

- Что вы сделали с ним? Изверги! Нелюди! Вы нелюди! Оставьте нас в покое! - закричала Ирина, уткнувшись лицом в бездыханное тело супруга.

- Это вам привет от доченьки, - ехидно пробасил блондин и опустил на голову женщины острый заточенный топор.

***

Иван вышел из лаборатории, снял перчатки, халат и направился в блок для дезинфекции.

- Бейкер, ты молодец! У тебя не голова, а кладезь знаний, - похвалил его декан физико-химического факультета. - Это проект всей моей жизни. Если, Ваня, у нас всё получится, я в долгу не останусь.

- Будем стараться, Лев Константинович, - заверил его подопечный

- Мне нравится твой настрой, - улыбнулся руководитель проекта. - Давай подброшу тебя до дома, - предложил он, выключил кран, вытер руки, надел пиджак, извлёк из кармана ключ от автомобиля и направился к выходу, - жду тебя в машине. Поторопись.

- Хорошо. Спасибо, - поблагодарил его Иван. Закончив химобработку, он вышел из здания. Выключил в лаборатории свет и прошёл на парковку, ловко орудуя тростью. Декан открыл ему дверцу автомобиля и помог забраться в салон. Иван положил на колени трость и приоткрыл боковое окно служебной девятки. Лёгкий порыв ветра закрутил на асфальте пыль и ворох сухих листьев в небольшой волчок, дотащил его до бампера автомобиля и бросил под колеса. Следующий порыв ворвался в душный салон жигулей и покрыл переднюю панель салона легким налётом придорожной пыли. Над слабо освещаемой парковкой нависли тяжелые грозовые тучи и поплыли вперёд, громыхая где-то вдалеке чуть слышными раскатами.

- Гроза будет, - констатировал увиденное Лев Константинович, повернул ключ в замке зажигания и включил радио, - задержались мы с тобой сегодня.

- Не зря задержались, - согласился с ним Иван.

"Страшное преступление, произошедшее сегодня среди белого дня, поразило представителей власти и общественность. В загородном особняке найдены изувеченные тела известного бизнесмена Егора Смолякова и его супруги Ирины Смоляковой. По одной из версий следствия супруги стали жертвами грабителей. В поисках лёгкой наживы, неизвестные преступники похитили все хранящиеся в особняке драгоценности и финансовые сбережения бизнесмена. После чего, жестоко разделавшись с хозяевами, скрылись с похищенным. Супруги скончались от множества ранений, нанесённых топором, обнаруженным на месте преступления. Предполагается, что грабители действовали по чьей-то наводке, ведь драгоценности и деньги были похищены из закодированных и запертых сейфов". - донесся из автомобильных колонок уверенный отработанный голос радио ведущего.

- Как? Отец... мама... не может быть. Элла! Где Элла? Что с ней? Про неё ничего не сказали. Я не верю... за что? - разрыдался, словно ребёнок, убитый ужасными известиями парень.

Прошла неделя.

- Добрый день, Иван. У меня для вас не очень хорошие известия, - прошёл в тесную полупустую служебную комнату общежития следователь в капитанских синих погонах.

- Здравствуйте, проходите. Вам чаю или кофе? - поникшим грустным голосом спросил инвалид.

- Спасибо. Ничего не нужно, - отказался представитель власти, раскинул на столе папку с документами и извлёк из неё какие-то серые бланки, заполненные мелким аккуратным почерком. - Вот. Ознакомьтесь, пожалуйста, - протянул он Ивану бумаги.

- Что это? - сжал парень бланки в протезе.

- Показания подельников вашей сестры, - прокашлялся следователь.

- Моей сестры? Подельников? Как? - изумлённо взглянул на него обитатель временного убежища.

- Ознакомьтесь, - повторил следователь.

Иван впился глазами в ровно выведенные строчки.

- Не может этого быть. Я не верю. Нет. Она не могла, - отодвинул он в сторону документы.

- К сожалению, это так. После исчезновения вашей сестры, мы провели комплекс оперативно-розыскных мероприятия по вашему заявлению о её пропаже и, сами того не подозревая, вышли на убийц ваших родителей. В настоящее время исполнители страшного преступления задержаны. Ими являются Григорий Субботин, известный в преступном мире под прозвищем "Барыга", неоднократно судимый за сбыт и распространение наркотических средств. И его брат Аркадий Субботин. Второй к уголовной ответственности ранее не привлекался, но нам известно, что Аркадий во всех делах был правой рукой своего старшего брата.

- Субботин Григорий, - повторил он имя убийцы.

- Вы с ним знакомы?

- Да. Я неоднократно сталкивался с этим подонком, - ударил Иван обрубком руки по столу.

- Он был вхож в вашу семью?

- Моя сестра общалась с ним. Он и её втянул в свои грязные делишки. Но... он же должен быть в тюрьме. Ему дали семь лет, за распространение наркотиков.

- Да. Всё верно, - подтвердил следователь его догадки, - Субботин сбежал из-под стражи при конвоировании к месту отбывания наказания.

- Подонок, - ещё раз стукнул инвалид своей недорукой по столу.

- В настоящее время братья Субботины задержаны, - продолжил сотрудник правоохранительных структур, - однако, ваша сестра... Она, по-прежнему, в розыске. Её местонахождение не установлено. Как вы поняли из показаний Субботина, это она организовала убийство ваших родителей. Братья действовали по её наводке. Кроме того, в числе жертв должны были оказаться и вы. Но, по воле случая, вас убийцы не застали дома. Благодаря этому вы живы.

- Я не верю, - побледневшими губами шептал Иван - не может этого быть....

- Ваша сестра не остановится, пока и вас не отправит на тот свет. В особняк она, естественно, не вернётся. Мы проверили, Элла Смолякова обнулила все счета вашего отца еще до совершения убийств.

- Но как? Распоряжаться деньгами мог только отец.

- Вы недооцениваете свою приёмную родственницу. Она очень хитрая и коварная. А вы у неё как кость в горле. Она будет пытаться устранить вас любым способом, поэтому здесь вам оставаться опасно. Думаю, что девушка уже в курсе, где вы находитесь. Вам лучше уехать из города.

- Я хочу сам найти её и посмотреть ей в глаза, - тихо произнёс Иван.

- Повторю ещё раз, что это очень опасно для вас, Иван. Тем более учитывая ваше физическое состояния. Вы умный человек, сами должны всё понимать. Не стоит рисковать.

- Хорошо. Я уеду, - добавил он, после короткой паузы. - Лев Константинович сделал мне хорошее предложение. У меня есть возможность переезда за границу. Но... я планировал его намного позднее. Ведь прошла неделя... Всего неделя, после их смерти. Я не могу так быстро оставить свою семью. Это нехорошо. И сестра... я думал забрать её с собой. Я не знал, что это она. Я не думал, что она способна на такое. За что? Скажите, за что она так ненавидит нас?

- Этого я не знаю. Но считаю, что чем раньше вы покинете город, тем лучше.

- Хорошо. Спасибо вам за всё.

- Удачи вам, Иван Бейкер! - протянул ему руку следователь, сложил документы в пошарпанную кожаную рабочую папку и вышел из тесного помещения в узкий коридор.

Как только захлопнулась дверь, Иван встал, подошёл к окну, протянул руку к телефонному аппарату, стоявшему на подоконнике, и набрал номер наставника.

- Здравствуйте, Лев Константинович, - поприветствовал он декана после долгих гудков.- Я всё обдумал. Вы правы. Лучше уехать сейчас, вместе с вами. Я согласен. Согласен на всё. Терять мне нечего. Я согласен.

Часть 2 Глава 4

Москва 1999 год. Элиста. Гостиница "Che Guevara "

Высокий шатен нервно сдёрнул с плеча шёлковый кашне. Толкнул дверь гостиничного номера, прошёл внутрь нелепо обставленной комнаты и бросил на бархатную софу фирменный тёмно-синий пиджак.

Следом за ним в номер влетел испуганный калмык.

- Николай Алексеевич, ещё раз проверим? Вдруг ошибка?

- Пошёл вон, - швырнул в него шатен дипломат с документами. Замки щёлкнули и плавно кружась, опустились на поверхность паркетной доски серые бумажные листки, исписанные ровным мелким почерком.

- Ну что вы, Николай Алексеевич. Совсем это не дело. Зачем вы так? Я же вам помочь хочу, - поймал раскрывшийся на лету дипломат калмык, закрыл его и осторожно поставил на пол.

- Проверяли. Она это, - опустился мужчина на угол кровати и ударил кулаком по ящику тумбы. Терракотовая статуэтка, стоявшая на самом её краю, вздрогнула, покачнулась, ударилась о твёрдый выбеленный паркет и рассыпалась на множество ярких осколков.

Калмык метнулся вперёд, наклонился и принялся собирать останки греческого искусства.

- Иди. Мне подумать нужно, - махнул рукой шатен и подошёл к мокрому от дождя окну.

- Как прикажете, - раскланялся калмык и исчез за прочным дверным полотном.

- Идиот, - выругался мужчина, отдёрнул в сторону плотные занавески и распахнул окно. В номер стремительно ворвался порыв холодного ветра вперемешку с мелким моросящим дождём.

Мужчина обтёр носовым платком, пропитанным дорогим парфюмом, влажное от назойливых капель лицо, извлёк из кармана пиджака наручные часы с именной гравировкой и крепко сжал их руке.

- Как? Как я не узнал тебя тогда? Как? Люба? Погубил собственными руками. Собственными, - наклонил он голову к холодному влажному стеклу, провёл пальцем по браслету часов и прислонил их к губам. – Как я не узнал? Не понял? Тогда, у нашего старого подъезда? Твой голос. Твои небесно-синие глаза. Их не возможно не узнать. Нельзя… Нашёл тебя, чтобы потерять. Навсегда.

Не выпуская из цепкой хватки памятный аксессуар, он подошёл к входной двери и снял трубку с настенного телефонного аппарата.

- Альберт, где ты нашёл часы? Ты уверен? Может мы ошиблись? Понимаю я, всё понимаю. Ты прав. Не могли. Всё правильно Ошибки нет. Не успел. Я не успел. Упустил. Скажи мне, какой порядковый номер был присвоен объекту? Шестьсот шестьдесят шесть? Ты уверен? Это она. Любовь Подольская. Это она. Да. Имя распространенное. Фамилия тоже. Я знаю… но, это точно она. Я узнал её. Всё вспомнил. Не успел… Я сам ей подарил эти часы, просто не узнал её сразу¸ тогда ночью у подъезда. Я должен был узнать, но… не узнал. Кретин… полный кретин. Проверь всю информацию по этому объекту ещё раз. Проверь. Прошу тебя. Её не могли уничтожить, не могли. Прошу, проверь… Спасибо, Альберт. Спасибо, - прислонился он спиной к стене, повесил трубку на телефонный аппарат, медленно опустился на корточки, обхватил голову руками и зарыдал.

***

1974 год. Калмыкия. Элиста.

- Сынок, мой руки и быстро за стол. Где ты ходишь целый день? Обед стынет, а тебя всё нет и нет.

- Мам, извини, я убегу ещё на пять минут, а потом торжественно клянусь отведать твои божественные кулинарные шедевры, - подхватил он на ходу горячую котлету, поцеловал мать в макушку кучерявых светлых волос и пулей вылетел в подъезд.

- Коля, ну разве можно так? На бегу, грязными руками… Куда ты, Коля? Стой!

- Мамочка, я скоро вернусь, - крикнул он в ответ, скрипнул старой деревянной дверью подъезда, выбежал во двор, перепрыгнул через низкую оградку и выдернул из ухоженной дворовой клумбы ярко-красные бархатистые астры.

- Стой, окаянный. Что ты творишь, ирод? Вот только попадись мне на глаза, я тебе задам! - размахивала руками у распахнутого окна старшая по подъезду – Клавдия Семёновна.

- Тётя Клава, не сердитесь. Я для дела… для очень хорошего дела, - улыбнулся ей в ответ парень, послал возмущённой старушке воздушный поцелуй и скрылся за углом дома.

«Фа-фа-ан», - протяжно выругался через клаксон водитель манёвренной «Окушки» на летевшего к нему под колёса кучерявого мальчишку.

Парень подмигнул строгому шофёру, сунул за пазуху клумбный букет и прошмыгнул через большую каменную арку в городской осенний парк. Под раскидистой одинокой липой, на холодной присыпанной опавшими листьями скамье, он приметил миниатюрную худенькую девушку с бледно-прозрачной фарфоровой кожей и невероятной красоты огромными синими глазами. Девушка медленно поднялась со скамьи, взяла в руки тряпочную самодельную сумку, закинула лямку ноши на плечо и направилась по тротуару, вдоль ровно высаженных кустарников, к выходу.

- Люба, я здесь! - махнул ей рукой парень и бодрым шагом направился к ней навстречу.

Девушка застыла на месте, обернулась, встретилась глазами с озорным мальчишкой, весело размахивающим краденым букетом, улыбнулась и поправила выбившуюся из длинной косички пушистую каштановую прядь волос.

- Вот. Это тебе, - протянул он ей красивые пёстрые бутоны.

Девушка молча приняла букет. Вдохнула аромат подаренных цветов. Опустила большие грустные глаза и тихо спросила:

- Завтра уезжаешь?

- Завтра, - подтвердил парень и сжал в своей руке её ладонь. – Не грусти, Грустишка. Я скоро вернусь.

- Я знаю, что не вернёшься. Чувствую.

Заметил, как по её румяной щеке покатилась слеза.

- Эй, ты чего, рёва? Ну-ка, отставить слёзы, - шутливо погрозил ей пальцем.

- Колька, помни, что ты мой самый – при самый лучший друг. И ещё единственный, - добавила девушка после короткой паузы и обняла парня за худые плечи, спрятанные под толстым свитером.

С этими воспоминаниями их последней встречи студент Гарвардского университета в Бостоне Николай Малинин шёл по трапу международного лайнера, дожидавшегося своих пассажиров в сером унылом Элистинском аэропорту. С этими воспоминаниями его встретил русский американец Пётр Калинин – его учитель, наставник и друг, по ту сторону его новой жизни за тысячи километров от неё, такой родной и единственной, которую он оставил тогда в старом холодном Элистинском парке, в неведении о своих трепетных, неповторимых и истинных чувствах к ней. С этими мыслями он получил диплом с отличием лучшего в Бостоне учебного заведения. С этими мыслями он доблестно служил все эти годы на благо родной страны в чужом и таком далеком от его русской широкой души мире, который не мог покинуть, чтобы вернуться к ней, как обещал. С этими мыслями он, рискуя собственной жизнью, ввязался в эту опасную авантюру. И всё ради неё. Всё ради того, чтобы снова раствориться в этих прекрасных небесно-синих глазах, вдохнуть аромат её золотисто-светлых волос с лёгким воздушным амбре весенних цветов и терпкой корицы.

Такие воспоминания остались в его памяти с их последней встречи. Этими воспоминаниями он жил все эти годы. С этими воспоминаниями он вернулся в родной город, с багажом нелёгкого прошлого за плечами и, приобретенными за эти долгие годы, морщинками на его красивым лице с широкими аккуратными скулами, которые стали свидетелями его долгой и верной службы, отобразившись в складках уголков его серьёзных глаз и в изгибах тонких прямых губ.

Он ждал их встречи. Он прокручивал в своём сознании снова и снова один и тот же сценарий. Он. Она. Их старый дворик. Почему - то именно так и никак иначе. Он не знал, жива ли ещё старая трехэтажка с прохудившейся крышей и тёмным подъездом, где прошло их беззаботное детство. Не знал, но верил, что обязательно встретит её там. Теперь можно. Он вернулся. Вернулся, но опоздал.

Он зашёл в придорожную забегаловку с изображением на фасаде у входа огромной пивной кружки, наполненной доверху пенящимся золотистым охлаждённым напитком. Лёгким движением руки ослабил тугой неудобный галстук на шее, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и достал из дипломата две смятые двадцатипятирублёвые купюры.

- Две кружки тёмного, - кинул он банкноты на барную стойку и устроился в углу у окна за круглым деревянным столом с массивной столешницей.

Посетители сомнительного заведения подозрительно и недоверчиво посматривали захмелевшим взглядом на необычного гостя в строгом дорогом костюме, и никто не решался присесть рядом с ним.

- Что за «фрукт» пожаловал? – устроился рядом с барменом местный «бомбила» в цветной яркой кепке, скрадывающей приличную часть его смуглого лица с ярко выраженными кавказскими чертами.

- Может он из налоговой с проверкой. Не знаю. Но тип мне этот не нравится, – пробубнил бармен и окинул подозрительным взглядом незваного гостя.

- Да ладно. Расслабься ты, Гога, - похлопал его по плечу таксист, - выпить он зашёл, расслабиться и всего дэлов-то, - пробасил он с лёгким акцентом.

- Не похоже, - принялся натирать вафельным полотенцем бокалы, запотевшие от сырости и перегара душного подвального помещения. - Ты бы подсел к нему, брат, узнал, чего он припёрся.

- Не вопрос, дружище, - осушил залпом до дна кружку пенного собеседник бармена, ударил дном тяжелой стеклянной пивной тары о поверхность столешницы и, слегка покачиваясь, доплёлся до углового стола, занятого модным франтом.

- Здрасти, - оповестил он необычного посетителя о своём присутствии.

- И вам добрый вечер, - бросил на него мимолётный взгляд Николай Малинин и, не проявляя никакого интереса к визитеру, отвернулся к окну, уткнувшись в ровно пропечатанные буквы на серых слегка мятых листах бумаги, торчащих из пластиковой чёрной папки.

- Мэня Тиграном зват, - решил продолжить знакомство кавказец и протянул ладонь для рукопожатий.

- Чего тебе нужно, мужик? – поставил он пустую кружку на стол и сунул в дипломат папку с бумагами. Папка выскользнула из рук, упала на грязный пол и раскрылась. Он наклонился, собрал выпавшие листы и быстро сунул их в дипломат. Из кипы растрепавшихся бумаг упала на стол фотография с надписью в верхнем правом углу: «Объект 666».

- Красывый дэвушка, - продекларировал Тигран, уставившись на фото. – А я её знаю, - осенила вдруг захмелевшего таксиста внезапная мысль. - У мэна знаешь, какая зритэльная память? Раз увидэл, на всю жизн запомныл.

- И где ты её видел? – насторожился необычный посетитель забегаловки.

- Так в такси и видел. Подвозил я её где-то мэсяц назад. Такой красывый и молчалывый женщина. Очень грустный. А потом я её ещё раз подвозыл. Она архив дома малютки искала. Тот, который сгорэл давно. Она ещё так расстроился тогда, что сгорэл он. Сказала, что журналист из столицы. Ей информацию надо. Я её отвёз в городской архив.

- В архив, значит?

- Ага. Туда, - протянул Тигран руку к нетронутой кружке собеседника. – Можно?

- А где ты её забирал, помнишь? – проигнорировал Малинин последний вопрос кавказца.

- В гостиницэ ЧеГевара. Я потому эту дэвушку и запомнил, что она грустный очень и красывый была.

- Ладно. Удачи тебе, Тигран. Мне пора, - встал из-за стола Николай Алексеевич и сунул фотографию в карман пиджака.

- Так ты нэ с налоговой, значит? – крикнул ему в след таксист.

- Нет. Выпить просто зашёл. Раньше здесь восхитительный парк был с аллеей и цветниками, а теперь жилой сектор и пивнушка. Портится город.

- А как ты хотэл? Ин-ду-стри-алызация, - с трудом выговорил последнее слово элистинский «бомбила» и впился обветренными губами в пенный халявный напиток. – А парка дэсять лет, как нет. Вырубили всэ дэрэвья.

Мужчина вышел на свежий воздух, поправил золотые запонки на рукавах, завязал ослабленный галстук и направился твёрдым шагом к ближайшему таксофону, крепко сжимая в руке медный пятак. Прошёл в тесную металлическую будку, снял трубку с аппарата и, напряженно оглядываясь по сторонам, набрал шестизначную комбинацию цифр.

- Альберт, у меня есть доказательства причастности хозяина гостиницы к этому делу. Я нашёл свидетеля. Вызови группу, будем его брать, – отдал он короткий приказ, нажал на кнопку сброса и направился к служебной Волге, припаркованной у входа в пивнушку.

***

- Проходите, полковник вас ожидает, - вышел в коридор высокий брюнет в капитанских погонах и проводил Баира в просторный светлый кабинет с серыми обоями. От дальней крайней стены до середины комнаты располагался длинный дубовый стол, заваленный плотными папками с бумагами. Во главе стола, согнувшись над грудой сваленной в кучу макулатуры, статный пожилой мужчина в отглаженной милицейском кителе с орденами раскладывал протоколы по папкам.

- Здравствуй, Баир Сомонович, присаживайся, - указал он рукой на офисный стул у края стола и отодвинул в сторону гору бумаг с понятными только ему цифрами.

Он неловко присел на край стула и достал из кармана мятый потрепанный фрагмент листка.

- Вот, - протянул он полковнику записку, - та самая… предсмертная.

- Маша, прости, это я его убил, - произнёс полковник вслух тайное послание и отвернулся к окну. В воздухе повисла немая тишина, прерываемая лишь монотонным тиканьем секундной стрелки квадратных часов над его головой.

- Горничная нашла это в номере у одной из постоялиц моей гостиницы. Женщина прибыла за неделю до таинственного исчезновения в Элисту из столицы. Заселилась в номер по документам некой Подольской. Я проверил, в Москве действительно числится некая Любовь Подольская. Кстати, она уроженка Элисты. Имеет приёмную дочь, воспитанницу дома малютки. Я уверен – это она скрывается под чужим именем. Поселилась у меня под носом, мерзавка.

- Всё возможно, Баир Сомонович. Всё возможно, - протяжно выдал хозяин кабинета и снова задумчиво уставился в окно.

- Только я поздно всё понял. Я её упустил, - стукнул он ладонью по краю стола.

- Иван Игоревич, собери мне полную информацию об уроженке Элисты Любови Подольской. Чем быстрее, тем лучше, - отдал распоряжение полковник по внутреннему селектору и снова устремил на своего собеседника пронзительный строгий взгляд. – Как же ты проморгал такую добычу, Баир? Мы столько её ищем. Ладно, Бог с тобой. Иди, Баир Сомонович. Иди. Если что известно станет, сообщай незамедлительно. В любое время дня и ночи. А я свяжусь с нашими американскими коллегами, нужно сообщить им эту информацию.

- С американскими коллегами? – удивлённо переспросил бизнесмен.

- А что ты удивляешься? У этой истории такие масштабы, которые тебе и не снились.

Часть 2 Глава 5

1999 год. Санкт- Петербург. Россия.

Северо-западный федеральный исследовательский медицинский центр имени Алмазова.

- Всё готово? – бросил у входа в операционный блок Феликс Семёнович ассистенту.

- Да. Донор на месте. Все анализы в норме. Пациентку привезли. Только вот… - затушевался хирург.

- Что-то случилось, Володя? – натянул Невский на лицо медицинскую маску и запахнул широкий халат.

- Как оперировать без согласия родственников? Если что-то не так… с кого спрос? – залились багровым румянцем его худые впалые щёки.

- Я отвечу, если нужно. Идём, - скомандовал врач и отворил тяжёлую плотную дверь операционной.

В лицо ударил спёртый душный воздух, пропитанный запахом лекарств, тревоги, страха и смерти. Так здесь пахло всегда, сколько он себя помнит. Этот запах впитался в стены, пол, операционный стол и белоснежные стерильные полотенца, ровно сложенные на проржавевшую трубу возле старого умывальника.

«Пи-и-ип», - разлетелся из динамиков селектора громкий протяжный звук. Над дверью у входа загорелась белая полупрозрачная пластиковая вывеска с ярко-красной надписью:

«Тихо! Не входить! Идёт операция!»

Невский надел длинные резиновые перчатки, молча окинул взглядом привычную для этого просторного, ярко-освещённого помещения бригаду хирургов, медсестёр и санитаров; подошёл к кардиомонитору, проверил исправность приборов; остановился у изголовья кушетки и пробежался взглядом по-детски наивным чертам безмятежного бледного лица упрямой и в то же время кроткой девушки, от которой теперь зависела судьба маленькой Вики.

«Пип-пип-пип», - ровно и размеренно доложил ему кардиомонитор о стабильном состоянии донора.

- Удачи Мариночка! Удачи! Она нам очень нужна! – тихо пробормотал врач, по-прежнему, не отрывая взгляд от спящей искусственным сном донора-практикантки; развернулся, зацепился взглядом за испуганные глаза ассистента-Володи и громко скомандовал: - Готовьте приборы!

Люди в белых халатах, с такими же белыми масками на лицах, быстро засуетились, бесшумно передвигаясь по операционной и полу немую тишину нарушило прерывистое лязганье метала о металл.

На стерильную поверхность хирургического стола, отточенными до совершенства движениями ассистентов, легли ровными рядами ножи, скальпели, рашпели, зажимы. Яркий свет прожекторов осветил бледное измождённое тяжёлой болезнью лицо маленькой, хрупкой девочки. Её веки слегка дёрнулись и замерли под тяжестью длинных густых ресниц.

- Анестезию! –скомандовал Невский и крепко сжал острый хирургический нож.

***

- Раз, два, три! Давай! Ещё раз! Ну же! Раз, два, три! Разряд!

Услышала Люба где-то очень далеко мужской баритон с такими родными и до боли знакомыми интонациями в голосе.

- Не приходит в себя. Бесполезно, - донёсся до неё, на сей раз, мелодичный мягкий женский тембр, в котором читались тревожные нотки.

- Пульс? Пульс есть? – совсем рядом прозвучал всё тот же баритон.

Люба уловила лёгкий запах дорогого мужского парфюма, лесную свежесть и аромат лугового разнотравья. Попыталась разлепить тяжёлые веки. Они не слушались её и не поддавались. Белая пелена застила глаза. Голова слегка кружилась, в горле неприятно жгло.

- Пульс прощупывается, - облегчённо вздохнула женщина. - Только бы успеть.

- Сколько до Элисты?

- Километров сорок. Не меньше.

Слушала Люба странный диалог.

«О ком беседует эти люди? Кто они? Неужели обо мне?» - ворохом пронеслись в её сознании мысли.

- Где я? – сорвались с высохших губ еле различимые слова.

- Люба. Девочка моя. Тише-тише. Всё хорошо! – прошептал ей в ухо знакомый голос, и она ощутила на своём лице приятное теплое дыхание. Неподатливые веки разомкнулись и в ярких лучах полуденного солнца, настырно пробивавшегося сквозь запотевшее оконное стекло автомобиля, она разглядела правильные мужские черты. Что-то было в них такое знакомое и родное. Что? Она не могла понять.

- Всё хорошо, - тихо повторил мужчина и прижал её голову к своей груди.

- Коля? – узнала она его. – Это ты? Малинин?

- Я, моя хорошая. Я обещал тебе вернуться? Я вернулся, - улыбнулся он всё той же детской задорной улыбкой, которая осталась в памяти Любы с момента их последней встречи, и прижался губами к её холодной руке.

Люба провела взглядом по обшивке автомобиля, скользнула по стройному силуэту девушки в белом медицинском халате и замера на безмолвном бледном лице Марго.

- Что с ней? Она жива? – встревожено подскочила с места.

- Жива. У вашей знакомой тяжёлое ранение. Ей нужна операция, - отчиталась медсестра.

- Не беспокойся. Всё под контролем. Вы обе в безопасности, - успокоил её Малинин.

- Что случилось? Я ничего не помню, - попыталась она воспроизвести в памяти последние события. Пустота. Перед глазами белая пустая картинка. Никаких воспоминаний. Будто кто-то стёр фрагмент её памяти.

- Я потом тебе всё расскажу. А пока отдыхай, - провёл он рукой по её спутанным пышным волосам.

Люба уткнулась лицом в его надежное широкое плечо, обхватила руками его крепкую шею и зарыдала… громко, прерывисто, легко…

***

- Феликс Семёнович у Подольской падает пульс, - встревожено вонзился в него растерянным взглядом из-под широкой маски Володя.

- Вижу, - коротко бросил Невский и прижал зажимом край рассечённой плоти. – Измерьте артериальное давление, - строго зыркнул на медсестру, прокашлялся и подхватил переданный ему ассистентом ватный тампон.

- Давление низкое. Продолжает снижаться. Успеем… зашить? – робко взглянула она на него.

- Отставить разговоры! – рявкнул Невский. - Иглу мне!

- Феликс Семёнович! Пульс! – встревожено уставился ассистент на кардиомонитор.

- Кислородную маску! Срочно! – скомандовал врач, ловкими движениями рук вонзил иглу в операционную рану.

- Кажется, мы её теряем! – робко взглянул на наставника Володя.

- Адреналин и открытый дефибриллятор! Быстро! - строго посмотрел на него Невский уставшими красными глазами.

«Пи-и-ип», - жалобно и протяжно заскулил динамик, считывая немую пустоту замерших сердечных клапанов.

- Нет пульса, - пустил ассистент разряд тока в маленькое сердце и впился пальцами в дефибриллятор так, что кончики ногтей заломило.

- Давай ещё разряд! – дрожащим голосом выпустил наружу команду Невский. – Ну! Что ты стоишь? Володя! – перешёл он на нервный крик.

- Остановка сердца! Я ничего не могу сделать. Она не дышит!

- Дай сюда! – выхватил он у него из рук реанимационный прибор. – Ставьте адреналин! Ещё дозу! – взглянул испуганно в полуприкрытые пустые глаза ребёнка.

- Девочка! Давай же! Милая! Ну, давай! – принял последнюю тщетную попытку вернуть к жизни бездыханное тело ребёнка.

«Пи-и-ип», - по-прежнему, противно и протяжно визжал аппарат, рисуя на мониторе прямую сплошную линию.

«П-и-ип», - будто издевался над ними противный прибор, напоминая всем о внезапном, неминуемом, непоправимом.

- Разряд! Массаж сердца! Адреналин! Разряд! – кричал, срывая голос, человек в белом халате с уставшими красными глазами и пустотой в душе.

- Пациентка умерла, Феликс Семёнович. Умерла она… – сдвинула с лица маску медсестра и обронила на кафельный пол металлический зажим.

В операционной повисло напряжённое немое молчание.

«П-и-ип» - продолжал издеваться над опытным врачом прибор, оставляя пиксельную ровную прямую.

- Отключайте Подольскую… работаем с донором, - отбросил Невский в сторону дефибриллятор и, зажмурившись, закрыл испачканной перчаткой глаза.

Раздражающее пищание прекратилось. Эхо отразило от стен звук упавшего зажима и разнесло отголосками в холодную немую пустоту вентиляционных труб через отдушины и окошки, запечатанные металлическими сетками.

- Она дышит! Пульс пошёл! – подхватил пальцами Володя худое запястье маленькой пациентки и врубил обесточенные приборы. – Есть пульс!

«Пип-пип-пип», - снова радостно и прерывисто запищал кардиомонитор. По экрану побежала долгожданная зигзагообразная линия.

- Состояние стабилизируется, Феликс Семёнович. Стабилизируется… - спокойно положила руку на плечо встревоженному хирургу медсестра и аккуратно вытерла салфеткой капли пота, проступившие на его напряженном лбу.

- Как? Не может быть! - выпустил воздух хирург в плотную маску и впился пальцами в артерию на шее ребёнка. Еле заметный сердечный ритм, разгоняя кровь по венам, отразился слабым отголоском в плотные подушечки на кончиках его дрожащих пальцев.

- Работает! Живая! Сердце работает! – ещё раз подтвердил состояние пациентки Володя.

Невский стянул с рук перчатки и отбросил их на хирургический стол.

- Не успел я. Последний шов. Один шов, Володя! Вот здесь. Завершай операцию сам. Что-то мне совсем нехорошо, - присел он на край металлической табуретки.

- Всё готово. Всё в порядке, - отчитался ассистент и отложил в сторону медицинскую иглу.

- Отлично, Володя. Всё хорошо, - успокоил он сам себя. – Всё хорошо. Жива. Операция закончена. Всем спасибо. Надежда Дмитриевна, дай мне воды! Пациентку в реанимацию! Наблюдение и строгий контроль!

- Минуточку, Феликс Семёнович, - подхватила стакан медсестра и вылетела в коридор.

- Выключи ты уже лампу, Володя. Глаза устали, - наклонился он на холодную бетонную стену, закрыл глаза и почти сразу заснул под размеренный стук по твёрдому бетонному полу прорезиненных металлических колёс каталки.

- А как же вода? – застыла в дверях медсестра.

- Т-с-с… - приложил указательный палец к губам ассистент. - Устал он. Пусть отдохнёт. Перенервничал. Какую ночь уже без сна.

***

Автомобиль, разгоняя сиреной прохожих, влетел во двор хирургического отделения городской больницы. Санитары подхватили носилки и быстрым шагом направились к приёмному покою хирургического отделения.

- Можно я с ней? Пожалуйста, мне нужно с ней! – кинулась следом за санитарами Люба.

- Нельзя. Тебя не пустят, - схватил её за руку Малинин.

- Поговори с ними, прошу. Мне нужно к ней!

- Люба. Тебя не пустят! Нельзя! Ты меня слышишь? Успокойся! – строго произнёс он и крепко обхватил ладонями её плечи.

- Она должна жить. Ей нельзя умирать. Она её ждёт. Моя девочка её ждёт. Я обещала Рите, что она увидит свою дочь. Обещала.

- Люба, прекрати истерику. Идём, тебе нужно отдохнуть и успокоиться. Ты просто устала.

- Я никуда не пойду. Пусти! – вырвалась она из цепкой хватки друга детства и бросилась вглубь хирургического корпуса, вслед за носилками, минуя выкрики строгого охранника на входе.

- Подождите! Марго! Ты меня слышишь? Это я! Люба! – вбежала она в палату, перед дверью которой в конце длинного коридора мелькнули знакомые силуэты санитаров.

- Женщина, вам нельзя сюда. Охрана, выведите её. Это реанимационное отделение. Посторонним нельзя! – распалялась розовощекая медсестра, преградив ей вход.

- Люба… Люба… я видела её… видела… дочку… Вику… видела, - пробормотала раненная женщина.

- Не мешайте! – прикрикнула на Любу медсестра, - пациентка в тяжёлом состоянии. Нам нужно работать. Вы мешаете!

- Поймите, мне нужно с ней поговорить, – умоляюще уставилась на неё Люба, чувствуя за спиной тяжелые и быстрые шаги охранника, - больше у нас шанса не будет. Я знаю. Я чувствую.

- Люба, - задыхаясь, шептала Марго, - Люба… я должна тебе сказать…я видела… я всё видела… Он спросил… готова ли я… подарить ей жизнь… искупить свой грех… Готова… я всё отдам… лишь бы жила… лишь бы она жила… Люба… я видела её… там в операционной… маленькая и беззащитная… моя девочка… она умирала… Он её спасёт… Он обещал… Прощай… поцелуй её… скажи, что я её люблю… и всегда… любила… передай… Это конец… Последние минуты… Я знаю… Он заберёт меня… оставит её… так правильно… теперь всё на своих местах… Теперь мне не страшно… теперь я знаю… Он есть… Бог… - прохрипела она последнюю фразу чуть дыша и резко замолчала, уставившись пустым холодный взглядом в свежевыбеленный высокий потолок.

Крепкие руки охранника схватили Любу за плечи и потащили назад по длинному серому коридору, всё дальше и дальше от несчастной женщины, обманутой матери. Всё дальше и дальше… от одинокой, чужой и такой родной для неё души… души, которая, наконец-то, обрела покой, пусть не на бренной земле, где никогда не была счастлива, пусть там, далеко, в другой новой жизни. Обрела покой, заплатив самую высокую цену… во благо её Вики… их Вики… их общей маленькой девочки. Люба знала… теперь твёрдо знала… Он есть… Бог… Она была уверена - всё будет хорошо… Обязательно будет.

Часть 2 Глава 6

Высокий шатен в солидном строгом костюме распахнул окно просторного правительственного кабинета, клацнул замком портсигара, обшитого чёрной выделанной кожей, и медленно вдохнул аромат гаванской перцовой сигары.

- Отличная вещь! Люблю этот вкус! – щёлкнул он миниатюрной коллекционной зажигалкой, и Люба уловила тонкий острый дым дорогого табака.

Шатен остановился у письменного стола, пододвинул стеклянную прозрачную пепельницу, ослабил пятнистый галстук и расстегнул верхнюю пуговицу открахмаленного воротника белоснежной рубашки.

- Я должен тебе всё рассказать, - бросил он на стол толстую сшивку бумаг с пожелтевшим обшарпанным титульником. Резкий порыв холодного ветра ударил тяжёлую створку окна о деревянную раму, ворвался в помещение, растрепал старый однотомник и покрыл тёмно-коричневую лакированную столешницу лёгким воздушным пеплом из стеклянной посудины. Слежавшиеся листы, исписанные мелким аккуратным почерком, встрепенулись и зашелестели. Люба придавила рукой старую сшивку и подняла выпавший на стол, сложенный вдвое белый лист.

_____________________________________________________________________________________________

СЕКРЕТНО

Главное управление ФСБ РФ

Федеральная служба военной контрразведки

Исх. 025/08-99 от 08.07.1999 года

Запрос № 344/1999

В связи со служебной необходимостью прошу Вас предоставить для ознакомления и проведения оперативно-розыскных мероприятий уголовное дело № 13025/08-99.

п/п-к Малинин Н.А.

_____________________________________________________________________________________________

- Что это? ФСБ? Подполковник Малинин? Это ты? Ты шпион? Что я ещё не знаю о тебе, Коля? Теперь мне кажется, что я совсем тебя не знаю, - подняла она на него небесно-синие глаза.

- Я не шпион. Я сотрудник спецслужбы, - улыбнулся шатен и придвинул к Любе первый том дела.

- Я ничего не понимаю. Конразведка? Ты? Уголовное дело под грифом «секретно». Зачем мне всё это? Ты обещал мне рассказать про Вику, про дом малютки, про Марго. Кто в неё стрелял? Зачем? Почему я ничего не помню?

- Не торопи события. Ты всё узнаешь. Давай по порядку, ладно? Начнём с самого начала. Ты должна это знать. Должна всё знать. Это твоё прошлое и настоящее. Это теперь наша с тобой общая история. Теперь я могу тебе рассказать. Теперь можно.

Шатен напряженно сдвинул к переносице широкие густые брови, аккуратно затушил о край полупустой пепельницы окурок сигары, перекинул вперёд несколько страниц и ткнул пальцем в такой же белоснежный лист, как воротник его рубашки.

- Вот, прочти. Это важно.

Люба впилась взглядом в ровные строчки бледно-чёрных букв, составленные в длинные предложения чьим-то кривым почерком:

_____________________________________________________________________________________________

Явка с повинной.

Я, Бейкер Иван Стефанович, 1967 года рождения, уроженец г. Москва, желаю добровольно, без оказания какого-либо психического и физического давления, признаться в следующем:

Прошу простить меня за то страшное зло, которое я сотворил для человечества. Прошу простить меня за мою малодушность. За то, что не смог уничтожить это зло, когда понял, что я натворил. Я готов понести заслуженное наказание за содеянное, но прежде хочу рассказать всю правду, всё, что мне известно. Видит Бог, я этого не хотел.

Вы не представляете себе, что это? Трудно представить тому, кто не знает её – «Чёрную Амелию». Я дал ей это имя. Это детище всей моей жизни. Оно уникальное, гениальное, необыкновенное и в то же время жуткое и страшное. Это революция в научном мире. Прогресс. «Амелия» настоящая, живая, только понял я это слишком поздно.

Всё началось ещё в Москве. Будучи студентом МГУ, я познакомился с превосходным учёным – Львом Константиновичем. Я не подозревал тогда, чем может обернуться для меня такое знакомство и дружба с этим человеком. Но судьба за меня сделала свой выбор, распорядилась моей жизнью и моим будущим. Лев Константинович сразу разглядел во мне способности. Несмотря на мои физические недостатки, у меня прекрасные интеллектуальные данные и интуиция, которая меня ни разу не подвела. Лев Константинович был моим ректором и преподавал органическую химию. В конце очередного семестра он предложил мне принять участие в его научной работе. Согласие означало положительный результат в зачетке без экзаменов. Какой студент откажется? Я согласился. Так началась моя работа над «Амелией». Только тогда я этого не осознавал. Мы работали над «Амелией» в лаборатории МГУ. Льву Константинову удалось убедить руководство, что он проводит очередную обычную научную работу с группой, сформированной из лучших студентов-отличников. На самом деле ему нужен был только я и мои способности, знания, чуйка, интуиция. Остальные студенты служили для отвода глаз и не посвящались в его секретные разработки. Всё шло замечательно. Но масштабы исследований росли. Для дальнейшего осуществления проекта понадобились дополнительные средства, оборудование, финансирование. Пришлось работу приостановить. Лев Константинович кинулся на поиски спонсоров и способов, чтобы продолжить наш проект. Никто не поверил ему. Вы представляете, никто не верил, что мы сможем создать её – такую уникальную и мощною панацею от всех болезней – «Амелию». А мы создали. Только не в России, за рубежом. Льву Константиновичу предоставили лабораторию в тихом провинциальном Канадском городе – Квебеке. Обеспечили «Амелию» всем необходимым. И он тайно мигрировал в Америку. Я уехал с ним. На тот период у меня сложились такие жизненные обстоятельства, что я не мог оставаться в России. Всё шло замечательно. Мы вышли на финишную прямую. Мы создали её – « Амелию». Осталась ничтожная, но такая важная малость – испытания нашей панацеи. И, увы… испытания оказались провальными. Поступило указание – закрыть проект. Но вы не знаете Льва Константиновича, он упрямый и упёртый до сумасшествия. Он тот самый сумасшедший учёный, о которых пишут в книгах и снимают фильмы. Злой гений человечества. На тот момент он просто стал одержим своим открытием. И уже не мог остановиться. Поэтому ему помогли это сделать. В ту ночь я оставил лабораторию. Она располагалась на окраине города в подземном бункере. Исследования проводились под грифом «совершенно секретно», доступа в лабораторию не было ни у кого, кроме нас и высокопоставленного руководства. Заказчики знали, что покидаем мы её пределы крайне редко. Продукты и всё необходимо для проживания и опытов нам поставляли надёжные и проверенные кураторы. Вы понимаете всю масштабность и значимость этого проекта? Они невообразимы. Но… моя ошибка лишь в том, что я полностью доверял Льву Константинову и считал, что мы с ним работаем исключительно на благо человечества. Все мои несчастья из-за моей излишней открытости и доверчивости. В ту ночь я решил прогуляться, нужно было подумать, "проветрить голову". Я оставил лабораторию. Бродил по ночному Квебеку и наслаждался его тишиной и красотой. Вернулся под утро. И ужасу моему не было предела. Сгорело всё. Сгорело дотла. Все наши труды, схемы, планы, разработки, биоматериал. Всё. Вот так великий гений поплатился жизнью за своё упрямство. Мне угрожала опасность. Я знал, что как только они не найдут в бункере второй обгорелый труп, на меня начнётся охота. Я не понимал, что произошло, почему изменились планы. Переговоры с заказчиками всегда вёл исключительно Лев Константинович, меня он не посвящал в эти перипетии. Он считал, что я не должен отвлекаться ни на какие посторонние и раздражающие факторы, кроме «Амелии». И мне в очередной раз несказанно повезло. Мой ангел-хранитель послал мне её – мою кровную мать. Анну Бейкер.

- Анну Бейкер? – повторила Люба вслух. – Где я слышала его, это имя? Точно слышала. Где? Где я могла его слышать? Не помню...

- Марго. Она повторяла его в бреду, - наблюдал за её реакцией Малинин, наблюдал всё то время, пока Люба сосредоточенно изучала признания учёного. Наблюдал, как она волнуется, переживает и анализирует. Наблюдал и любовался ею. Её ровной напряжённой осанкой. Её точными и уверенными движениями. Её силой, её решительностью, её волевым характером. Столько всего пришлось пережить этой хрупкой женщине. Столько всего преодолеть и осилить. Столько всего… И она не сломалась. Выстояла. Смогла. Выдержала.

- Почему я не помню? Почему ничего не помню? Что произошло? Как ты нас нашёл? Где? Кто убил Марго? Зачем? Расскажи мне всё, что знаешь, - захлопнула она сшивку и пробежалась взглядом по крупным печатным буквам на обложке:

«Уголовное дело по обвинению Бейкер Анны Григорьевны.

Дата окончания: 25 июля 1999 г.»

- Двадцать пятое июля. Всего пару дней назад. Ничего не понимаю. Зачем мне признания какого-то сумасшедшего? Зачем мне знать про эту Бейкер? Она убила Марго? – раздражённо произнесла Люба и вцепилась взглядом в его красивые уставшие глаза.

- Читай дальше. Это важно, - снова пододвинул он однотомник.

Люба тяжело вздохнула, перекинула назад несколько пыльных листов, быстро пробежалась взглядом по прочитанному тексту и сосредоточилась на кривом неровном почерке:

«Меня воспитала приёмная семья. Я безгранично благодарен за всё своим родителям. Без них не было бы учёного Ивана Бейкера, не было всего того, чего я добился, не было «Амелии». А был просто ещё один несчастный, никому ненужный инвалид, каких миллионы в интернатах.

С ними произошла страшная трагедия. Их убили. Убийца - моя сестра. Так же она собиралась и поступить со мной. Она ненавидела меня, ненавидела нас всех. За что, я не знаю. Поэтому я бросил всё и уехал. И разве могла она рассчитывать, что я ей когда-нибудь смогу пригодиться. А вышло именно так. "Амелия" спасла мне жизнь, погубив другие, и сестра не уничтожила меня сразу, как нашла. Она решила использовать меня для своих корыстных целей. Именно благодаря расчётливости и алчности Эллы мы встретились и с Анной Бейкер. Каждый хотел получить свою выгоду благодаря моему открытию. Почему мать так поступила со мной? Я не знаю и не могу осуждать её за это. Может дело в том, что глупую и молодую девушку обманули и запугали, когда я появился на свет. Её заставили отказаться от меня и поместили против её воли в психиатрическую клинику, где совершенно здоровая и молодая женщина провела большую часть своей жизни. Это и сломило её. Однако, несмотря ни на что, она пыталась найти меня. Но приёмные родители уничтожили всю информацию, которая могла выдать моё местонахождение. И это их право. Они хотели для меня лучшей жизни.

Сестра, после моего бегства за границу, выведала эту семейную тайну моей кровной матери и воспользовалась ей. Она узнала, что Анна все эти годы вела непрерывные поиски. Хотела вернуть меня. Элла вышла на Анну Бейкер и совместными усилиями они нашли меня. Мы встретились с Анной в Квебеке, как раз накануне того страшного пожара. Я рассказал матери об «Амелии». Сообщил, что моя жизнь в опасности. Анна Бейкер доверяла Элле и поделилась с ней этой информацией. Тогда-то они и решили использовать меня, каждая для своей цели. Все схемы, все формулы, все наработки хранились в моей голове. Это бесценные знания. Мать пообещала, что поможет мне, мы завершим проект вместе. Я ничего не знал об их союзе и не догадывался об их сговоре. Я не встречался с Эллой с того рокового дня, когда она разрушила нашу семью. Я вообще не знал, что она заодно с матерью, женщины всё скрыли от меня. Я никогда не встречался с Эллой и в стенах секретной лаборатории. Я думал, она давно забыла обо мне, как я давно простил ее и забыл о ней. Ведь столько лет прошло. Я согласился. Я не мог унести с собой в могилу столько лет трудов. Я решил в честь светлой памяти о Льве Константиновиче завершить то, что не успел завершить он.

Анна увезла меня в Калмыкию, в Элисту. Мы воссоздали «Амелию» снова, всё по крупицам. С самого начала. Полигон располагался в заброшенном здании старой психиатрической больницы. В этих стенах Анна провела долгие годы своей жизни. И она вернулась спустя годы. Выкупила старое полуразрушенное здание. Мы оборудовали там научный секретный полигон. С этого момента «Амелия» превратилась в страшное оружие, созданное моими же руками. Но я преданно верил матери. Я не думал, что она так жестоко и расчётливо использует меня и мой труд. Я не знал, что "Амелия" нужна этим ужасным женщинам для корыстных, подлых и страшных целей. Их руками я произвёл на свет страшного монстра. В чём непомерно раскаиваюсь и готов отвечать за это по всей строгости закона.

Написано собственноручно.

Бейкер И.С.

_____________________________________________________________________________________________

- Что же дальше? – непонимающе окинула взглядом своего собеседника женщина.

- «Чёрная Амелия»… Знаешь что это? – ответил он ей вопросом на вопрос.

- Нет, конечно. Ты меня окончательно запутал. Ты утверждал, что всё, что здесь написано – касается меня. Моего прошлого и настоящего, но я не понимаю, где связь.

- Иван Бейкер - это несчастный учёный, который глубоко заблуждался и ничего не подозревал. Он думал, что трудится на благо человечества и создаёт панацею от всех болезней. На деле вышло всё не так. Его панацея оказалась страшным биологическим оружием. Оно было создано, чтобы уничтожать и убивать, воздействуя на сознание людей. Я знаю, в это трудно поверить, но всё именно так. Он мечтал создать лекарство от тяжёлых неизлечимых болезней: онкологии, СПИДа, гепатита, список длинный и впечатляющий. Преследуя эту благую цель, он пошёл на возрождение "Амелии", дал ей вторую жизнь. И он, по истине, подобно внеземному творцу, создал чудо. Но только он не учёл того, что Амелия оказалась не просто биологическим материалом, она оказалась разумным и опасным творением. И в руках недобропорядочных людей, его творение превратилось в настоящего монстра.

- Николай, ты сошёл с ума? Что ты несёшь? Это же просто невозможно, - усмехнулась Люба.

- Вспомни свои сны. Вспомни странную игру чисел с твоим разумом, - обхватил он ладонями её руки. – Помнишь? Это она – «Амелия».

- Как? Не может быть… Это невозможно… Причём здесь «Амелия»? Это просто моя усталость… стресс, напряжение. Постоянная эмоциональная нагрузка рано или поздно должна была как-то проявиться. Поэтому возникли кошмары, видения. Какая «Амелия»? - подскочила она с места и заметалась по кабинету. – А откуда ты знаешь про эти сны? Я тебе ничего про них не рассказывала.

- Из результатов исследований. Ты объект номер «666». Ты была заражена от приёмной дочери. Ты приехала в Элисту не случайно. Ты приехала в Элисту, потому что так хотела "Амелия". Она управляла твоим сознанием. Всех, кто когда - то имел контакт с её продуктом, доставили на полигон в заброшенный диспансер. Вас собирались использовать, как расходный материал, а потом уничтожить.

- Нет. Не правда. Я приехала в Элисту, чтобы найти родную мать Вики, нам нужен был донор для операции. Причём здесь какая -то несуществующая «Амелия»?

- Она существует, Люба. Послушай меня. Это «Амелия» тебя привела. Она, - настаивал Малинин.

- Не верю. Не может быть. Звучит глупо и нелепо.

- Да. Я согласен. Звучит глупо и нелепо. Только я посвятил всю жизнь поискам этого страшного оружия. Тогда в Квебеке мы уничтожили лабораторию сумасшедшего учёного. Лев Константинович на самом деле не сгорел в пожаре, как считает Бейкер. Он был взят в эту ночь под стражу и водворён в тюрьму Полока в Луизиане за измену родине, где отбывает пожизненное наказание. Он так был одержим своей безумной разработкой, что для её воплощение в жизнь заключил контракт с террористами. Группировка бандитов спонсировала его проект в Квебеке. Если бы безумные учёные довели начатое до конца - страшно представить, чем бы все закончилось. Они не ведали, что творили. Одного безумца мы обезвредили, а Иван Бейкер бесследно пропал в ночь проведения контеррористической операции. Долгие годы мы не могли выйти на его след. А оказалось, что всё тайное рядом. Всё переплелось в одну толстую нить: моя жизнь, моя работа, моё прошлое и настоящее. И какой ужас охватил меня, когда я узнал, что во всей этой истории ты не последний действующий персонаж. Что среди всего этого безумия самая дорогая для меня женщина - жертва обстоятельств.

- Что же это такое «Амелия»? – Люба почувствовала, как по её телу пробежала дрожь и сковал неприятный озноб. Так чувствовала она себя каждый раз после страшных сновидений. Такие ощущения испытывала она там, в самолете, рядом с аэрофобом. Такие ощущения испытывала она и в тёмной пыльном архиве. Она испытывала их всегда, когда ей овладевал страх, неприятный мерзкий, скользкий и липкий страх.

- Это вакцина. Прозрачная белая жидкость, хранящаяся в обычной стеклянной пробирке, которым управляет биоэнергетическое поле - ядро. В этом ядре содержится вся информация, вся её мощь и сила. Ядро - это её разум, мозговой центр. Пока существует ядро - существует "Амелия". "Амелия" - это разумный биоматериал. Представляешь, какой это сложный организм? И этот организм рождён был, чтобы созидать, попав в человеческую плоть. Так думал её создатель. Так думала его расчётливая сестра Элла. Так думала озлобленная на жизнь и судьбу Анна Бейкер. И каждый из них, преследовал свою цель. Но роковой самовольный поступок Анны Бейкер нарушил все планы. Этот разумный биоматериал запустил иную самостоятельную программу, направленную на уничтожение.

- Разве Иван Бейкер не знал, что он создаёт?

- Знал. Очень хорошо всё осознавал и понимал. Они к этому и стремились с Львом Константиновичем - создать разумную вакцину, которая, самостоятельно исследуя больной организм, сможет найти пути решения и исправить поврежденные клетки, материю и неправильно работающие системы. Им это удалось. Звучит впечатляюще, не правда ли? Но Бейкер не представлял, какие последствия могут ожидать всех, если «Амелия» начнёт действовать самостоятельно. Одна маленькая ошибка, один незаметный просчёт в формуле мог уничтожить целое человечество. Но безумный учёный был уверен в себе, в своих силах, знаниях и возможностях. Но ошибся. Он допустил тот самый маленький просчёт.

- Конечно, трудно в такое поверить. Но если всё это правда, то при чём здесь всё же моя дочь? И что сделала Анна?

- Давай опять вернёмся в самое начало. В 1989 году во втором городском родильном доме города Элисты за сутки появилось на свет двадцать шесть детей. Среди новорождённых - твоя приёмная дочь. За несколько суток до этого события акушерка Семёнова узнала о том, что у неё ВИЧ-положительный результат. Мимолётная пьяная связь с заезжим дальнобойщиком предрешила её дальнейшую судьбу и судьбу ни в чём не повинных детей. От отчаяния Семёнова при плановой вакцинации умышленно заразила всех новорождённых, появившихся на свет. А потом покончила с собой. Дальше свою роль сыграла безответственность медицинского персонала, которые применяли для инъекций нестерильные использованные шприцы. Благодаря их халатности, заражённых детей в больнице оказалось гораздо больше. Эту информацию пытались скрыть, боялись огласки и всячески замалчивали произошедшее, чтобы сохранить репутацию больницы. Поэтому почти всех больных детей изъяли у рожениц обманным путём и тайно распределили их по спец. учреждениям. Обманутые женщины считали, что их дети погибли или родились со смертельными недугами и сами от них отказывались. Заведующая дома малютки, куда попала Вика и ещё несколько заражённых детей, узнала о диагнозе поступивших младенцев не сразу, а только лишь при плановом сборе анализов. В их медицинских документах результат на ВИЧ был отрицательным. Для многих младенцев нашлись к тому времени приёмные семьи. Валентина Иосифовна боялась, что усыновители откажутся от детей, если правда всплывёт. А больше всего она боялась за репутацию интерната. Правда не должна всплыть, пока дети не в семьях, решила она. А там уже попробуй докажи, откуда ноги растут. В документах-то всё идеально. Поэтому они умолчали про неприятный диагноз Виктории, при её передаче тебе. Тем более, поступила она к ним с чистым прошлым и, как у всех других, нигде не было указано о её заболевании.

- Как ты сказал? Валентина Иосифовна? – прервала его рассказ Люба, - Я помню её. В этом доме малютки тётя Лара работала уборщицей. Помнишь её? Наша соседка со второго этажа. Заведующая передала ей сшивки секретной документации. Их необходимо было спрятать. Между женщинами сложились тёплые отношения. Тётя Лара хранила у себя эти сшивки. От неё я узнала про тайный архив. Только я не успела, я не читала их… в подъезде её дома в этот день на меня напали. Теперь я понимаю, что скрывала Валентина Иосифовна. За несколько дней до визита к тёте Ларе я нашла в городском архиве сохранившиеся папки с документацией роддома. Карантин. Везде мелькало это слово. Карантин. Теперь я поняла, в чём дело. Они скрывали информацию о массовом заражении.

- Всё верно. Скрывали. Боялись огласки. Когда ты пришла в архив, «Амелия» идентифицировала тебя, как носителя вируса и начала активное воздействие на твой разум. Ты оказалась слишком близко к ядру, а значит, и управлять тобой стало проще.

- Я отчётливо помню эти ощущения. Как только я переступила порог архива, появились видения, страхи. Мне казалось, будто кто-то преследует меня. А потом меня охватила паника. Я думала, что если немедленно не выберусь из помещения, просто сойду с ума. Но как? Как такое возможно? Я не могу в это поверить, - тяжело и сбивчиво дышала Люба, уткнувшись лицом в сложенные треугольником ладони.

- Поверь мне это так. Я долгие годы занимался «Амелией». И чем больше я узнавал о Бейкере и его изобретении, тем реальнее я осознавал всю безумную силу и мощь этого оружия. Архивариус, который встретил тебя тогда в архиве, работал на Анну Бейкер. Он, как и все остальные работники подвергся заражению. Паразитировав однажды в человеческий организм, "Амелия" приобрела способность совершенствоваться и в дальнейшем делать это самостоятельно. Она чувствовала заражённый объект, при приближении его к такому же заражённому объекту, с которым часто контактировала. Только вот Бейкер никак не мог понять, что происходит и где он допустил ошибку.

- Если то, что ты говоришь - правда, то как я могла заразиться? Я же не имею к ней никакого отношения. Я никогда не встречалась с этим учёным и его сумасшедшей матерью.

- Ивану Бейкер требовался живой материал для завершения исследований. Достать такой сложно законным путём. По воле случая Анна оказалась соседкой Валентины Иосифовны. Дачный посёлок для обеспеченных на окраине Элисты. Анна, незадолго до роковых событий в доме малютке, прикупила там особняк. Иван очень много работал над «Амелией», мать понимала, что ему время от времени необходим отдых, смена обстановки для лучшей продуктивности. Это и явилось отрывной точкой для испытаний изобретения на больных детях. Заведующей достался в дачном посёлке родительский дом. Она часто проводила там выходные. Женщины подружились. И на одном из общих празднований, будучи изрядно выпившими, обе разоткровенничались. Заведующая рассказала про случай с зараженными «подкидышами» и призналась подруге, что ради сохранения авторитета медицинского учреждения, которому она посвятила долгие годы жизни, женщина готова на всё. Анне это и было нужно. Она же, в свою очередь, осторожно обмолвилась о сыне – учёном и о его уникальной разработке, которая может победить коварный недуг. А тут такая удача на голову свалилась. Вот она и нашла лёгкий и безопасный выход из ситуации. Анне ничего предпринимать не пришлось, заведующая сама предложила ей опробовать панацею на младенцах. Анна рассказала сыну о своих планах. Иван Бейкер был не готов для таких испытаний. Он сообщил матери, что еще не время. Рано. Слишком рано. Работа над биолекарством не была завершена в полном объеме. И счёт был не в днях, счёт шёл на годы. Анна не могла ждать. Униженная и растоптанная в молодости женщина хотела только одного: утвердиться в этом обществе, доказать, что она не отброс, не изгой. Годы, проведённые в психдиспансере, все же сыграли роль в формировании её личности. Она мечтала, чтобы её имя прогремело на весь мир, думала, что за счёт славы ей удастся разбить собственные личностные стереотипы по отношению к самой себе, удастся освободиться от презрения, неуверенности и отчаяния, которые она испытывала к своей растоптанной жизнью судьбе и к окружающим. А ещё она хотела наказать всех своих обидчиков. "Амелия" была отличным способом воплотить все её планы в жизнь. Тихо, незаметно, безнаказанно. У заведующей была иная цель: скрыть неприятную и компрометирующую информацию. А вдруг изобретение окажется действенным? Почему не рискнуть? Она ничего не теряла при этом. Взаимовыгодный обмен для обеих. Поэтому Анна против воли сыны и тайно от него ввела младенцам дома малютки вакцину. Так твою приёмную дочь и остальных заражённых детей использовали, как подопытных кроликов на пути к осуществлению коварных планов. Только учёный был прав. Изобретение нуждалось в доработке. И вместо исцеления «Амелия» приступила к разрушению испорченного ВИЧ-инфекцией организма. Включился какой-то самостоятельный особый механизм. "Амелия" пошла своим путём, который никто не смог спрогнозировать заранее. И Вика, увы, не единственный подопытный объект.

Только учёный слишком поздно узнал о проделках матери. Анна поняла, что вакцина сработала неправильно и скрыла от него свою выходку. Призналась она ему во всем спустя годы, но было уже поздно. Процесс запущен. Остановить его нельзя. Тогда Бейкер попытался создать противоядие. У него ничего не выходило. Ему нужны были они: двадцать шесть заражённых младенцев, чтобы понять механизм, исследовать влияние "Амелии" на человеческие органы и системы жизнеобеспечения. Учёный не знал, живы ли они, или уничтожены «Амелией». И тогда они приступили к поискам тех младенцев и их семей. "Амелия" искала вас, чтобы уничтожить, а Бейкер, чтобы спасти. Уверенности в успехе у него не было. Но и выбора у него тоже не было. Так ты, Степан, Марго и многие другие оказались на секретном полигоне. Анна Бейкер понимала, какую уникальную вакцину создал её сын. И больше не мешала ему, но строго контролировала всё, каждую деталь. Сын стал заложником собственной матери. Обезумевшая от злобы женщина понимала, если ему удастся изобрести и противоядие, весь мир ляжет к её ногам. Игра началась… Ищейки бросились на поиски.

- Бедная моя девочка. Неужели все эти бесконечные страдания... Все эти долгие мучительные годы в больничных стенах. Изо дня в день, каждую минуту, каждую секунду… Неужели это результат выдумок шайки каких-то безумных психов? Боже… спаси моего ребёнка от этой гадости, - остановилась она у окна и подняла к лазурно-чистому небу глаза полные слёз. – Ты говоришь, что я подверглась заражению «Амелией»? Как ей можно заразиться? Через кровь? Инъекцией? Как?

- Болезнь, как и многие другие, передается через кровь, или при близком контакте с зараженным объектом. Достаточно одного обычного поцелуя. Ты заразилась от дочери. Да и Степан наверняка тоже. Только его "Амелия" уничтожила, а тебя, к счастью, не успела.

- Может, есть надежда, что он жив?

- Уже нет, Люба. Вчера вечером в лесу недалеко от объекта К 110 нашли его труп. Объект К 110 – это и есть старый психдиспансер. Там проводились основные работы над созданием и испытанием «Амелии». Там находится основное биоэнергетическое ядро оружия, в котором вся её сила и мощь. Он не выдержал такого близкого контакта с ней. Он оказался слабее многих. Его психика не справилась.

- Нет. Не может быть. Я не верю. Степан, - она упёрлась руками в подоконник, наклонила голову и закрыла глаза. По щеке скользнула слеза… слеза горести и тоски, отчаяния и жалости.

- Прости. Я не смог ничего сделать. Мы не знали о том, что Степан в Элисте. Мы не знали, что он заражён. Это наша большая ошибка. Моя ошибка. Я боялся потерять ещё и тебя, боялся не успеть. Помнишь, ты подписала чистый лист в городском архиве, чтобы дежурный сержант отпустил тебя? Этим воспользовались подчинённые Анны Бейкер. И в морге, рядом с трупом неизвестной женщины я своими глазами увидел твою предсмертную записку на том самом подписанном тобой чистом листе бумаги.

Когда мне позволили вернуться на родину для поисков Ивана Бейкера, я хотел найти тебя, встретиться, всё объяснить. Я знал, ты ждала меня. Но я не мог вернуться. Я работал под прикрытием. Моё возвращение – провал операции. А когда вернулся - нашёл тебя в морге. Я поверил, что тебя больше нет. Я и не подозревал, какая тесная связь между группировкой Анны Бейкер и Любой Подольской.

А помнишь нашу встречу у подъезда нашего старого дома? Я подарил тебе свои часы, но не узнал ту, которую так долго ждал. Не мог понять, где слышал этот голос. Твой голос. Когда понял и вернулся. Не нашёл тебя.

- А я узнала тебя, почувствовала, но не успела. Ты ушёл.

- Мы с тобой потеряли столько времени напрасно. Только часы. Мои часы привели меня к тебе. Я увидел их среди вещей той женщины в морге. Я вспомнил нашу встречу у подъезда, я корил и проклинал себя за то, что не узнал тебя сразу. Ведь всё могло сложиться по-другому. Я не понял, что это обман, хитрая уловка злоумышленников.

Тело женщины обгорело, её невозможно опознать. И только часы помогли мне разобраться во всём. В морге я обратил внимание, что часть задней крышки часов отломлена. При задержании Анны Бейкер в ходе обыска в её доме я нашёл этот фрагмент в мусорном ведре. Её головорезы при допросах рассказали нам, всё что им известно. Раскрыли они нам и схему, по которой первый подопытный материал доставлялся на полигон. Так они вас называли. Этот процесс контролировала Элла. Никто не должен когда-либо узнать, куда пропал человек. Поэтому инсценировка смерти объекта перед поставкой его на полигон – идеальный вариант. Её банда работала чисто, не подкопаешься. Так же они поступили с тобой, с Марго.

Когда я увидел обломок крышки с гравировкой, я не мог понять, как ты можешь быть связана с Анной Бейкер. Твоё прошлое помогло мне разобраться во всем.

Любовь Подольская десять лет назад удочерила в Элистинском доме малютки первый подопытный материал – маленькую девочку Вику. Я понял, что в морге подставное лицо, а не ты. Иван Бейкер работал над противоядием на объекте Т -112. Ещё одна лаборатория в нескольких милях от основного полигона. В документах, обнаруженных на объекте Т-112 подопытному материалу - Любе Подольской присвоили номер «666». Тогда и сложилась у меня вся цепочка. Я понял, ты жива. Я понял, что в морге подставное лицо. Я боялся не успеть. Но Иван Бейкер помог нам. Он случайно стал свидетелем разговора Анны Бейкер с его сводной сестрой Эллой. Он, наконец-то, понял, что его использовали. «Амелия» не стала панацеей от всех болезней. Анна понимала, что «Амелия» может обрести новую жизнь и стать мощным биологическим оружием, может управлять сознанием массы людей. С помощью «Амелии» она хотела, в первую очередь, отомстить своим обидчикам. Свести их с ума, замучить, чтобы они прошли все те круги ада, которые прошла она в стенах психдиспансера. А алчную Эллу интересовали исключительно деньги. Спустя долгие годы Иван, наконец-то, узнал, что безнаказанная убийца их общих приёмных родителей, всё это время тайно принимала непосредственную роль в создании его творения. Он понимал, что его ждёт неминуемая гибель, если планы женщин осуществятся. Он понимал, как он заблуждался, поверив в искренность своей матери, которую суровое прошлое превратило в жестокого, расчётливого и хладнокровного игрока. Даже собственный сын стал пешкой в её игре. Учёный заявил разоблачённым женщинам, что он уничтожит изобретение. «Амелия» не достанется никому. Но не смог.

- Почему? Если «Амелия» так опасна, почему он не прекратил работу над ней? Я не понимаю… почему? Если он обманутый учёный, который заблуждался и раскаивался, что создал этого монстра, почему он не остановился? Почему не смог её уничтожить? Как же я презираю их… презираю их всех.. Моя Вика, моя маленькая девочка, как она мучилась. Как страдала. Ты не представляешь, – сжала она кулаки с такой силой, что ногти впились в кожу.

Он аккуратно ослабил её ладони, обнял и прижал к себе.

- Ты думаешь так просто уничтожить то, что стало смыслом жизни? Да у него и не было такой возможности. Как сам Иван Бейкер, так и его изобретение находились в полном подчинении Анны и её правой руки - Эллы. Не забывай, Иван – инвалид. Как он мог один противостоять против огромной группировки, заложником которой стал, сам того не ведая. Женщины никогда не позволили бы ему это сделать. Слишком многое положено на кон. Если бы он, узнав о сговоре, сразу уничтожил ядро, хранившееся в лаборатории, "Амелия" не достигла таких огромных масштабов. Не убила бы столько человек, сколько ей удалось уничтожить.

- А разве заражению не подвергся сам учёный, его сестра и мать? Объясни мне, как жидкость из пробирки может управлять разумом и действиями человека?

- Я задавал Ивану Бейкер этот вопрос. Он также, как и все вы мучился и страдал от воздействия своего изобретения. Те же ощущения испытывала его мать, Элла, рабочие лаборатории. Просто на всех «Амелия» действовала по-разному. Она сама выбирала механизм воздействия. Она изучала объекты, в организм которых попадала. Изучала и совершенствовалась. Разумная и опасная вакцина. Кого-то она убивала сразу, кто-то мог существовать с ней годами, над кем-то она была практически безвластна. Ты сильная, крепкая, стойкая. Марго, Вика – вы все из одного теста. «Амелия» долго боролась с вами. Но тем не менее, для всех уготовлен один и тот же финал – уничтожение. Бейкер понимал, что должен остановить это безумие. Все ждали. Надеялись и ждали, что у него это получится.

- Боже, какой ужас! – тихо прошептала Люба и крепко сжала в руке коллекционную металлическую зажигалку, упавшую на край широкого выцветшего подоконника. - Остановить… Это нужно остановить…

Часть 2 Глава 7

- Остановить это безумие крайне сложно. Но мы постараемся сделать всё, что в наших силах. С этой целью, Иван Бейкер и создатель этой безумной идеи – Лев Константинович освобождены из под стражи и доставлены в секретную научную лаборатории вооруженных сил России, где собрались лучшие умы планеты с разных концов света, чтобы обезвредить и бесследно уничтожить плоды «Амелии», - захлопнул Малинин пыльный однотомник, подошёл к громоздкому металлическому сейфу, занимавшему большую часть противоположной от окна стены, набрал известную только ему комбинацию цифр и поместил том уголовного дела на стопку аналогичных бумажных папок. – На этой полке хранятся все тома уголовного дела под кодовым названием «Чёрная Амелия». Это расследование всей моей жизни. И я непременно доведу его до конца.

- Сколько же там томов? – удивленно уставилась Люба на ровно сложенные друг на друга сшивки.

- Пятьдесят, - захлопнул он массивную металлическую дверцу и вернулся к окну. – Теперь пришло время рассказать тебе самое главное.

- Неужели есть что-то важнее той информации, в которую ты меня посвятил? – нервно и напряжённо одернула она край длинного рукава своей рубахи.

- Я расскажу тебе об Анне и Антонии Бейкер.

- Антония Бейкер? Кто это?

- Двоюродная сестра Нардаева Баира Сомоновича – хозяина самой популярной гостиницы в Элисте. Или как говорят на родине Антонии – кузина. - Малинин сложил за спиной руки в замок и с задумчивым видом, нарисовал шагами мертвую петлю на блестящем паркете. – Эта история началась много лет назад. Юная москвичка, закончившая иностранный факультет МГУ с красным дипломом, едет как лучшая студентка на преддипломную стажировку в Англию. Счастливая фортуна судьбы сводит русскую красавицу с благородным и состоятельным англичанином Стефаном Бейкером. Парень безоговорочно влюбляется в Анну и в скором времени влюблённые планируют скрепить свои сердца узами брака. Уточню сразу, что незадолго до их встречи родители Стефана погибают в авиакатастрофе и наследником огромного состояния становится единственный сын. Отец ещё при жизни составил завещание, благодаря которому парню достается огромное наследство, несмотря на то, что у Бейкеров, помимо него, имелся еще один наследник, а точнее наследница – старшая сестра Стефана Оливия Бейкер.

В далекой молодости мать Стефана, будучи уже замужней дамой, завела интрижку на стороне с шофером мужа. После этой связи и появилась на свет Оливия. Бейкер старший очень любил жену и простил ей эту измену, но так и не смог принять девочку, как родную дочь. Да и у самой падчерицы, при всем при том, был несносный характер. И внешность ей досталась полностью от родного отца, как постоянное напоминание обманутому супругу о неверности. Девчонка во всем перечила родителям и совершала поступки, которыми выставляла отчима перед всеми не в лучшем свете. Последней каплей для главы семейства послужила связь нелюбимой падчерицы с компанией уголовников. А следом и первый привод в полицейский участок за торговлю наркотиками.

Кристально чистая репутация английского аристократа была запятнана. Бейкер этого простить не смог. И с того рокового момента отказался от приемной дочери, лишил её любого наследства. Оливия же затаила неистовую злобу и ненависть ко всей семье.

- Ужасная история, - вздохнула Люба, - можно сказать вторая Элла. Не понимаю, как родные люди могут так ненавидеть друг друга.

- Жизнь очень сложная штука. Не всегда угадаешь, какой удар поджидает тебя из-за угла, - согласился с ней Малинин. – Вот и Стефану он был уготовлен. После гибели родителей Оливия узнает, что отчим не оставил ей ни гроша. Но по закону в графе отец у неё значится все еще Бейкер старший. И Оливия решается отправить братца на тот свет вслед за отцом, чтобы вступить в право наследования. Однако, судьба сделала это за неё. Молодожены Анна и Стефан отправляются на родину девушки в Россию. Анна узнает, что единственная родственница, которая её воспитала, тяжело больна. Её вырастила бабушка. И несмотря на большой срок беременности, девушка не может не попрощаться с ней. Их судно попадает в сильный шторм, Стефан погибает. У Анны начинаются преждевременные роды, и в стенах московского роддома на свет появляется наш безумный учёный – Иван Бейкер. И обладательницей всего состояния английских богачей становится законная супруга Стефана - Анна. Оливия пытается найти конкурентку в борьбе за наследство и устранить её. Но Анну спасает не добропорядочность заведующей роддома, которая отправляет девушку в Калмыкию, в Элистинский психдиспансер с надуманным диагнозом. Оливии не удается найти вдову брата. Её жизнь так и продолжает катиться под откос. Оливия прикладывается к алкоголю, в пьяном угаре от очередного собутыльника появляется на свет милая рыжая девчушка - Антония. Для новорожденной уготовлена не сладкая жизнь. Старый барак в Хакнее - самом нищем районе Лондона, где собраны все отбросы общества. Постоянно пьяная мать, которая внушает девочке, что во всех её бедах виновна лишь одна женщина – алчная и непорядочная Анна Бейкер. Всю жизни Антония слышит эту историю, как русская проститутка бессовестно завладела огромным состоянием Бейкеров, которое должно было достаться матери и ей. Оливия взрастила в дочери за все годы, прожитые в нищете на самом дне богатой столицы, стойкую ненависть к русской родственнице. И когда мать Антонии, в хмельном угаре, умирает на руках дочери, она заклинает её – отомстить за все их страдания бессовестной обладательнице их состояния. Вот так Антония оказывается в России. Она находит Анну Бейкер. Но просто убить её для Антонии слишком мало. Обидчица должна мучиться и страдать, как страдали все эти годы они с матерью. Антония втирается Анне в доверие и получает не последнюю должность на секретном полигоне Т112. Первой мишенью становится любимый сын Анны – Баир.

- Баир? – удивленно вскинула женщина глаза на рассказчика. – Как Баир? Хозяин «Che Guevara» сын Анны?

- Да. Он её младший сын. Когда она находилась в психиатрической больнице, на неё положил глаз молодой медбрат – калмык Нардаев Сомон. Он ей в дальнейшем и помог выбраться из стен сумасшедшего дома. Но прежде, чем это произошло, он изнасиловал беспомощную девушку, результатом чего и стала очередная её беременность. Но под действием сильных транквилизаторов она не осознавала всего ужаса того, что произошло с ней. Однако, в произошедшее вмешался главный врач больницы. И чтобы парня не посадили за содеянное, ему пришлось зарегистрировать брак с пациенткой и признать ребенка.

- Ужасная история. Теперь я понимаю, почему женщина так озлобилась на весь белый свет. Но Марго… Марго его законная супруга. А Вика… моя Вика… их дочь… Она внучка Анны Бейкер и медбрата, который изнасиловал её… Боже… Этого просто не может быть… - обхватила она руками голову и присела на край подоконника. – А Антония? Кто в этой истории она?

- После того, как Анна Бейкер выбралась из стен психдиспансера, она сменила имя и фамилию. Она хотела раз и навсегда избавиться от своего прошлого. Поэтому Антония не сразу разыскала её. Анна Бейкер превратилась в Марию Романову. Но искала её не только Антония.

- А кто ещё?

- Дмитрий Иванович. Ныне пенсионер. В прошлом заслуженный врач-гинеколог московского родильного дома № 2. К нему в отделение тогда, после крушения судна, поступила Анна Бейкер в тяжелом состоянии. Его руками молодую здоровую девушку упекли в сумасшедший дом. Благодаря его безвольности и малодушию. Он не сумел пойти против заведующей, струсил. И всю жизнь проклинал себя за это. Совесть не давала ему покоя. К тому же врач оказался сапожником без сапог. Ему диагностировали острую сердечную недостаточность. После того, как мужчина узнал, что у него остались в запасе считанные дни, он кинулся на поиски хрупкой белокурой девушки с чистым ясным взглядом и тяжёлой поломанной судьбой. Не мог он не встретиться с ней, не попросить прощение за свой проступок. Хотел узнать, как сложилась её жизнь. Нашёл он Анну – Марию в Элисте. Узнал, что хрупкая девчонка из прошлого не последний человек в городе, в который она попала много лет назад, благодаря его трусости. Врач направил ей письмо, с просьбой встретиться перед смертью. Это злополучное письмо случайно попало в руки Антонии. Выяснила она тайну старика. И план мести в её голове моментально дозрел. Придумала мстительница, как причинить обидчице душевную боль. Планировала она заключить фиктивный брак с любимым сыночком Анны – Баиром и затем отправить его на тот свет, чтобы посмотреть и насладиться душевными терзаниями матери. Затем устранить остальных дорогих ей людей и прибрать к рукам грандиозный проект - «Амелию», а заодно и наследство родственницы. Только убийцей во всей этой истории должен был оказаться несчастный мужчина. Первый пункт плана ей осуществить удалось, она убедила Анну – Марию, что Марго не пара для её сына. Анна и сама недолюбливала своенравную невестку и давно хотела избавиться от неё. Они вдвоем принялись изводить несчастную женщину. Свекровь подсадила измученную жизнью и судьбой девушку на алкоголь. В этом состоянии Марго становилась совершенно неадекватной, что было на руку женщинам. В общем, они ловко разрушили брак Баира и Антония оказалась в постели собственного кузина. В дальнейшем, женщины упекли мать Вики в психиатрическую клинику и помогли Баиру оформить развод. Анна заставила сына вступить в брак с Антонией, как идеальной партией для красавца сына.

После этого девушка пропала и приступила ко второй части своего плана. Нужно было устранить всех, кто стал помехой на пути к её счастливой жизни. Она отправляется в Москву и везёт в Элисту Дмитрия Ивановича. В это время в Элисте, нанятый ей киллер, должен устранить Баира. В самолёте девушка подбрасывает врачу записку с его признанием в убийстве сына Анны (Марии). По её замыслу старик должен покончить жизнь самоубийством и его должны найти рядом с телом убитого Баира в его же собственной гостинице.

Но всё пошло не так, как задумала Антония. У Баира хорошая опытная охрана, которой удалось предотвратить покушение на хозяина и задержать непутевого убийцу. Сотрудникам милиции исполнитель несостоявшегося убийства признается, кто организатор покушения. Антонию объявляют в розыск. Баир усиливает охрану гостиницы. Старается редко появляться в городе. У Марго в это время заканчивается курс лечения. Её выпускают из клиники. Мать продолжает настаивать, на том, чтобы тот избавился от надоедливой невестки, несмотря на разочарование в новоиспеченной снохе. Баир во всем подчиняется матери. У него с детства много комплексов и страхов, от которых его спасают только медикаменты. Поэтому он мягкотелых и податливый. Это тоже воздействие «Амелии». Мужчина снова отправляет Марго в психбольницу. В это время выясняется, что бывшая жена сына – носитель опасного вируса, разработанного ученым. Её отправляют на полигон. Дмитрий Иванович погибает в самолете от сердечного приступа. Дело в том, что у врача аэрофобия. Самолет попадает в пути в зону турбулентности. Больное сердце не выдерживает. Записка старика в суматохе оказывается у тебя. Это замечает Антония, которая летит этим же самолетом, что и Любовь Подольская и пытается не выпустить тебя из виду. Так начинается её охота на тебя. Антония пробирается в гостиницу и пытается найти злополучную записку. Всё безрезультатно. Затем она выясняет, что ты являешься носителем вируса и доставлена на объект Т-112. Обезумевшая от злости и неудач девушка пробирается на полигон обманным путем, чтобы устранить свидетеля, потому как боится, что ты можешь выяснить происхождения её послания для Анны-Марии. Однако ты и Марго встречаетесь на полигоне и затем друг за другом совершаете оттуда побег. Антонии и её людям удается найти вас. В поисках принимает участие Элла, которая не владеет информацией относительно Антонии. Она по-прежнему считает её человеком из их общей с Анной Бейкер команды. Поэтому Антония не может убить вас сразу в лесу, при Элле. Вас возвращают на объект в качестве подопытного материала. Антония намерена уничтожить вас, а дальше и всех обидчиков. У девушки окончательно сносит крышу. Спасло вас лишь то, что Иван Бейкер устал быть пешкой в опасной игре. Ему удалось создать противоядие от страшного созданного им вируса. Поэтому он уничтожает лабораторию вместе с основным информационным центром «Амелии» и созданными им вакцинами. А затем решает отпустить всех пленников с объекта. Но сделать это в открытую очень сложно. Преданные ему люди помогают эвакуировать с полигона людей. Вам вводят снотворное и под видом дальнейших опытов над вами вывозят в безопасное место. Обезумевшая Антония в это время начинает беспорядочную стрельбу по фургонам с людьми, в живых остаются единицы, ранен и сам ученый. Мы немного опоздали. Не успели предотвратить кровавое месиво. Там я и нашел тебя вместе с Марго. Люба Подольская родилась в рубашке или у тебя очень хороший ангел-хранитель. Ни одной царапины после перестрелки. А вот Марго получила тяжелое равнение. Ну, а дальше ты всё сама знаешь.

- Знаю, - кивнула Люба. - Всё, что ты мне рассказал – ужасно. Получается, что Антошка – это и есть Антония Бейкер. А умерший тогда рядом со мной в самолете сосед аэрофор – врач Дмитрий Иванович, - тихо произнесла она и повернулась к окну. Рыжий пузатый кот, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, неуклюже трепал, принесенный во двор многоэтажного готического здания, разноцветный пакет. Рядом, перелетая с ветки на ветку высоких многолетних кленов, резвились взъерошенные юркие воробьи. В воздухе пахло теплом, спокойствием и свободой. Многолетний страх и тревога ушли. Вместе с «Амелией», кошмарными видениями и тревожными воспоминаниями.

- Если Ивану Бейкеру удалось открыть формулу противоядия, это значит, что я…

- Это значит, что ты и Вика, и все те, кого нам удалось найти и диагностировать, больше не во власти «Амелии», - перебил её Малинин.

- А сколько их, зараженных?

- Много… очень много…, - коротко бросил он ей. – Но мы справимся. Я уверен.

- И всё-таки у всего, что есть в этом мире должен быть только один создатель... Бог... Человек не имеет право занять его место!

***

Ясное осеннее солнце лениво плыло по небу. Пронзительный ультрамарин согревал полуопавшие багрово-золотистые древесные кроны мощных огромных дубов и стройных хрупких берёз. Ветер гнал по мелкой ряби пруда яркие разноцветные листья. Старинный мост, выложенный из серых камней, ржаво скрипел подгнившими балками подмостков. Высокий дощатый забор перед мостом вокруг старого городского кладбища, словно грозный страж, охранял царство покоившихся от мира живых.

Люба остановилась у массивных железных ворот и аккуратно отворила тяжёлый засов. Обхватила рукой худенькую маленькую ладонь дочери и обе медленно ступили на высохшую кладбищенскую траву, застилавшую жёлтым густым ковром могильную землю.

- Тут она… твоя мама. Спит глубоким сладким сном, - остановилась Люба у тяжёлого каменного надгробья.

- Нардаева Маргарита Семёновна, - прочитала Вика золотистые, переливающиеся на солнце буквы. – У меня теперь две мамы, да?

- Да, малыш. У тебя две мамы, две опоры и защиты. Одна на земле, другая на небе. Мы всегда будем беречь и защищать тебя, чтобы не случилось. Две… У тебя их две… Помни об этом всегда…

Люба опустилась на край деревянной скамейки с облупившейся краской, аккуратно смахнула с её поверхности опавшие листья. Маленькая худенькая розовощекая девочка с волнистыми густыми каштановыми волосами до плеч присела рядом с ней и положила на колени букет из осенних полевых цветов. Яркие солнечные лучи путались в их волосах, щекотали нос и щеки, пускали солнечных зайчиков на высокий плотный забор. Две жизни… две судьбы… две души… Такие одинокие в этом мире, в этом месте, в это мгновение и такие необходимые друг другу. Победившие смерть… Смерть, без права на выбор…