Черкес-4. Прыжок "Лисицы"

Глава 1. Привет, «Лисица»!

Ребра справа ныли, не переставая. Наверное, трещина. Держаться на лошади из-за этого было трудно. Ехал, сцепив зубы. И ругался на себя.

Вот, не фиг было в героя играть! Вообразил себя невесть кем, Клинт Иствуд недоделанный! Нет чтобы сперва оглядеться! Как можно было не заметить в толпе горцев офицера в турецком мундире?!

Нас окружили не милиционеры-гурийцы, а лазы или аджарцы. Рыскали вдоль границы, поджидая контрабандистов, чтоб ободрать как липку. А наткнулись на нас. И, да! Мы все-таки выбрались в Турцию!

И Спенсер первым делом предъявил фирман султана. К глубочайшему разочарованию всего отряда иррегуляров, готовых посоперничать разбойным видом и набором разнообразного оружия за поясами с отъявленными головорезами из Черкесии. Наш богатый караван они заранее приговорили к дерибану. И теперь кусали локти. И бросали на нас злые взгляды. Как кобели, которых отогнали от помойки с объедками.

До Батума добрались быстро и без потерь. И, к нашему восторгу, узнали, что нас ожидает английский корабль. Двухмачтовая шхуна, нанятая торговцем Джеймсом Станиславом Беллом. Он получил инструкции от английского посла в Стамбуле лорда Понсонби встретить нашу миссию и оказать максимальное содействие в нашем возвращении.

Шхуна называлась «Виксен», «Лисица». Две недели она простояла в порту в надежде, что Спенсер прорвется сухопутным путем или приплывет на баркасе, отважившимся пуститься в каботажное плавание во время осенних штормов. Но время шло. Спенсера не было. Капитан шхуны, мистер Чайлдс, уже был готов сниматься с якоря. Погрузка приобретенных в Кобулети орехов была близка к завершению. И тут мы свалились с гор, как снег на голову.

В моей табели о рангах премерзких типов Джеймс Станислав уверенно занял первое место. Он сумел далеко переплюнуть самого Стюарта с его «рыбьим глазом». Более надменно-брезгливой рожи, чем у Белла, я не встречал в обеих своих жизнях. Адресованные мне слова он цедил сквозь зубы. Не говорил, а скрежетал, как «взлохмаченный вереск у ног». Чертов шотландец! Наверняка, Уркварт из родных пенатов его вытащил.

Первым делом Белл четко обозначил, что мой давно сгинувший статус слуги для него не изменился ни на дюйм. Напрасно Спенсер пытался ему втолковать, что слуга – это не более чем легенда, что меня на Кавказе знали как его спутника и партнера. Что я оказал англичанину неоценимые услуги и не раз спасал ему жизнь. Тщетно!

— Отличная идея, дорогой мистер Спенсер, нанять себе для такой поездки слугу-грека! Я непременно последую вашему примеру, если соберусь повторить миссию, подобную вашей. Спасал жизнь? Разве не входит в обязанности слуги заботиться о своем господине? Но мы обсудим тет-а-тет все выгоды подобного найма.

Мы стояли на берегу главной гавани Батумского пашалыка. Она была плотно заставлена всеми видами торговых турецких судов. Их бессовестно задранные кормы, удерживаемые на длинных канатах, качались на волнах в нескольких десятках метров от нас. Среди этого сборища прадедушек торгового флота гордо выделялась своими изящными обводами шхуна английской постройки. Шлюпки сновали туда-сюда, дабы заполнить ее трюмы. Белл был торговцем, хотя и производил впечатление чиновника. О своей выгоде он предпочитал не забывать, зорко приглядываясь к товарам конкурентов.

— Я не повезу лошадей на борту. Разве что могу купить эту пару изможденных черкесских коней фунтов по пятнадцать за каждого. Что скажете, мистер Спенсер?

Эдмонд даже ухом не повел от такого бессовестного предложения своего коллеги по шпионскому цеху. Из Белла – такой же торговец, как из меня – оперный певец. И он, и я – мы оба бесконечно фальшивили. Впрочем, изображать торговца хрипатому Джеймсу все ж было легче. Наглость заменяла ему торговую сметку.

— Лошади не мои, дорогой мистер Белл. Они – добыча храброго воина, которого вы упорно пытаетесь выставить служкой. Я – о Косте. Уточняю на всякий случай, чтобы не вышло недоразумения.

Мы поделили добычу, не доезжая Батума. Спенсер забрал себе самый лучший кинжал. Не из-за денег. Как память о страшном приключении. По идее, ему бы щепку сохранить из борта «Блиды» или камушек из скалы перед Гаграми. Вот, где были самые ужасные моменты нашей поездки, не считая Одесских мин! Но щепку, как и скальный обломок, на ковер не пристроишь. Так что остался кинжал. Только кинжал!

Белл вытаращился на нас в полном изумлении. Будто в первый раз заметил наши изгвазданные черкески и глубокие тени под глазами на осунувшихся лицах. И сделал странные выводы.

— Эй, бичо! Я тебе милость оказал. Цена отличная!

Что!!! Он назвал меня мальчиком?! Слугой, таскающим за толстыми матронами корзины на базаре?! Я схватился за кинжал на поясе, но прежде сдвинул в ладонь нож Бахадура.

Эдмонд прыгнул на меня. Повис на плечах.

— Немедленно извинитесь, болван! – закричал он с надрывом Беллу. Тот испуганно хлопал глазами и никак не мог запустить свою дырявую шарманку под названием речевой аппарат. – Коста, Коста! Все, все! Он – идиот. Не ведает, с кем говорит! Ты сам утверждал: нет уорку чести прирезать слабого!

Я слегка расслабился. Строго взглянул на дрожащего Белла. Задвинул кинжал обратно в ножны.

— Ты, мистер бей-инглез, следи за своим языком! Наслушался на базаре непонятных слов! А смысла не понял! Ты меня мальчиком назвал! Двусмысленно назвал! На первый раз тебя прощаю, но в следующий…

Я разжал пальцы и продемонстрировал острозаточенную стальную полоску. Джеймс сглотнул. Не мог отвести глаз от возможной причины своей смерти. В красках себе представил, как, заливая гальку красненьким, рухнет в прибрежную грязь.

— Я прошу прощения у князя! – он вмиг сориентировался и все понял. – Подарок желаю вручить! Или за коней цену вдвое поднять!

— Иди на хрен, англичанин! – я развернулся к нему спиной и окликнул турецких солдат, державших лошадей. – Эй, аскеры! Где тут барышник?!

Зашагал, слегка покачиваясь, прижав руку к болевшему ребру. Солдаты, привыкшие к подобным сценам в исполнении черкесов, бодро семенили рядом, удерживая коней.

— Да, кто он такой! – раздался в спину голос Джеймса.

— Я – Зелим-бей! – резко объяснил я, повернувшись. – Запомни это имя!

… Эта сволочь запомнила. Записала на манжетах. И чтобы не обмишуриться, отправила меня отдыхать на бак, когда мы отплыли. Можно подумать, уязвил! Напротив, обрадовал! Вернул в родную стихию! И плевать, что вокруг сновали англичане-матросы. Меня они обходили стороной. Обращались с почтением. Слухи о нашей стычке с фрахтователем быстро разошлись. И я сам по себе в глазах других превратился в угрозу. Два месяца на Кавказе меня основательно переменили. Придали уверенности в себе. Превратили в черкеса. Люди это безошибочно чувствовали. Словно воздух вокруг меня пропитался феромонами, подающими сигнал опасности.

В Трабзоне было также. Мы не нуждались ни в Ахмете, ни в телохранителях, чтобы дойти до конспиративного дома англичан. От нас со Спенсером шарахались, как от прокаженных. Его это необычайно веселило. Белла, который нас поторапливал, – скорее напрягало. Похоже, он уже сожалел о том, что с первого мгновения нашего знакомства явно погорячился.

Стюарт снова встретил нас, как и в прошлый приезд, чубуками и кофе. Всем своим видом выражал восхищение. На меня поглядывал с ноткой легкого недоумения, пока Спенсер кратко пересказывал этапы нашей кавказской эпопеи. Задавал мне уточняющие вопросы, но не пытался ловить на противоречиях. Вежливо попросил меня проследовать в соседнюю комнату, чтобы изложить на бумаге все подробности.

Я с удовольствием воспользовался его предложением. С небольшим перерывом на обед и ужин долго писал отчет. Причем, в двух экземплярах. Один для англичан, другой – для Фонтона. Оставалось лишь придумать, как связаться с русскими. Мне отчаянно не хотелось обращаться за помощью к консулу Герси. Но какой у меня выбор?

Было и другое дело. Я не забыл свою идею написать письмо на имя лорда Палмерстона. Разговоры между Спенсером и Стюартом, свидетелем которых я стал, ясно показывали: группа англичан, сплотившаяся вокруг лорда Понсонби и выдвинув Уркварта как идеолога, настроена более чем решительно. Планировала активизировать деятельность агентов. Считая миссию Спенсера выдающимся успехом, она нацелилась на отправку оружия и кураторов на Северный Кавказ. В воздухе витал запах авантюры. Быть может, даже не согласованной с Лондоном.

Итак, письмо лорду Палмерстону. Моя единственная возможность что-то всерьез изменить. Если верно понятие «механизм принятия внешнеполитических решений», то Генри Джон Темпл, министр иностранных дел и, возможно, самый влиятельный человек Британской Империи, – именно тот элемент этого механизма, который способен предотвратить страшное. Меня не оставляло предчувствие, что кавказский узел все сильнее и сильнее затягивался руками таких людей, как Понсонби, Уркварт, Стюарт, Белл и даже Эдмонд.

Изложил на бумаге все положенные формулы вежливого обращения к большому начальнику и кратко обрисовал свое участие в миссии Спенсера. Четко обозначил себя как ревностного агента на службе короны, для которого интересы Империи стали смыслом жизни. Далее без обиняков написал:

«Сэр! Лорд Понсонби усвоил странную манеру доводить до Лондона ту «правду», которая ему интересна. Отчеты его агентов, с которыми вас, без сомнения, знакомят, рисуют искаженную картину происходящего на Кавказе. Умаляют успехи русских, возвеличивают победы черкесов. Позволю себе выразить сомнение в возможности принятия взвешенных решений на основе недостоверных данных. Прошу простить меня за дерзость. Я вовсе не пытаюсь усомниться в Вашем политическом чутье. Но, быть может, это самое чутье подскажет Вам, что действия посла Британии далеки от задач внешней политики Империи и определяются расчетами внутренней политической борьбы? И конечная цель лорда Понсонби и его клевретов состоит в том, чтобы не возвысить Британию в глазах всего мира, а свалить кабинет сэра Уильяма Лэма?»[1]

Я довольно крякнул. Это я удачно ввернул про извечную грызню за власть английского истеблишмента. Теперь нужны доказательства.

«Оставляя в стороне вольную трактовку намерений России добраться до Индии, спешу поделиться с Вами своими выводами от увиденного в Черкесии. Этот край давно объят войной. Но наивно предполагать, что черкесы спустятся со своих гор и станут грозить России в ее внутренних губерниях. Кроме этих гор их ничего не интересует. Как мы пытаемся сейчас использовать черкесов против России, так и они используют нас, чтобы получать бесплатно порох, свинец и золото. Никакой Черкесии под английским протекторатом не будет. Стоит нам предпринять подобные шаги, они развернутся и начнут сражаться с нами, как до этого сражались с русскими. Но их борьба подобна укусам слепней, а не атаке пчелиного роя. Она доставит России неприятностей, но не опрокинет ее. А вот наши усилия выглядеть защитниками народов Кавказа, в случае неудачи, обернутся против нас самих же, выставив пустыми мечтателями».

Немного поколебавшись, я добавил следующие строки:

«Все попытки наших агентов объединить черкесов обречены на провал. Их развитие далеко от возможности создания единого государства с централизованным правительством. Более того, главное препятствие скрыто в самих горцах. Оно – в их головах. В их сердцах».

Я задумался: стоит ли вдаваться в подробности? Потом решил, что кашу маслом не испортишь и написал открывшуюся мне истину:

«Смысл жизни черкеса – быть лучшим. Быть первым среди равных. Он участвует в войне, все время оглядываясь, чтобы оценить, видят ли товарищи его молодецкую удаль. Горцы приглашают барда на бой, чтобы тот с дерева или из укромного места смог увидеть, а потом воспеть их подвиги. Они идут в набег не ради добычи, а для того, чтобы доказать всем и вся, что они настоящие мужчины! Из этого следует, что они, во-первых, безусловно, великолепные воины. Они готовятся, как настоящие спортсмены, к самому страшному соревнованию, в котором ставкой является жизнь. А, во-вторых, как это не парадоксально звучит, они никогда не смогут объединиться. В этом – их слабость. Они – одиночки, а не командные игроки».

Конечно, я мог многое еще добавить. Но решил на этом остановиться. Большие начальники не любят длинных писем и многостраничных документов. Главное сказано: посольство лжет, есть опасность потерять лицо из-за Кавказа и бессмысленны усилия по объединению горцев. Если в Лондоне усвоят хотя бы эти три пункта, быть может, перестанут платить золотом за жизнь русских солдат?

Я отдавал себе отчет в том, что действую как наивный мечтатель. Но я – попытался! По второму и третьему пункту в Лондоне, скорее всего, посмеются. Когда сами обожгутся, вспомнят. А вот по первому пункту, думаю, реакция будет быстрой. Будем посмотреть!

Многое зависело от Спенсера. Сможет ли он передать письмо министру? Захочет ли он это сделать?

— Эдмонд! Ты помнишь наш разговор в Сванетии? – спросил я, вручая ему письмо. – Когда ты сказал, что готов умереть за право другого высказывать недопустимые для тебя мысли?

— Ты хочешь сказать, что в этом письме как раз и содержатся те самые мысли, за которые я готов убивать? – проницательно ответил Спенсер. – И кому же оно предназначено?

— Лорду Палмерстону!

— Ого! Ты не размениваешься на мелочи, мой друг!

— Бью по штабам! – с ухмылкой согласился я.

Эдмонд повертел письмо в руках. Решительно спрятал его в дорожный бювар. Папка была уже изрядно набита письмами и бумагами.

— Я сделаю это, Коста, – серьезно добавил. – Ты выбрал нужного человека. Уверен, что по прибытии в Лондон такая встреча состоится. Министр примет меня, чтобы получить отчет о моей миссии и… заранее узнать, не подвергнется ли кабинет критике в моей книге.

Он радостно хихикнул. Он был в предвкушении встречи с издателем. Он держал в руках пахнущий типографской краской томик своего «Путешествия». Пусть пока только в мыслях. Ему доставало воображения представить подобную картину в красках.

— Есть еще одна просьба! – я отвлек его от мечтаний. – Твоя книга… Не думаю, что тебе нужно упоминать мое имя.

Спенсер задумался и кивнул.

— Понимаю! Не хочешь навлечь на себя в будущем проблем с русскими властями! Я сделаю это, обещаю. Тем более, у тебя сестра с племянником остались в Крыму. Поедешь к ним?

— Хочу вернуться в Грузию!

— Прекрасная Тамара! Конечно! Кто устоит перед ее чарами!

— Эдмонд!

— Ха-ха-ха! Наш герой, стоявший один против банды тушинов, смутился!

Я посмотрел на него с укоризной.

— Молчу, молчу… Кажется, у меня есть возможность помочь тебе добраться до Кавказа!

— Я думал присоединиться к какой-нибудь торговой экспедиции до Редут-Кале. Или до Поти… Нет, Поти – исключено!

— Почему?

— Есть свои резоны! Не будем углубляться.

— Собственно, мне без разницы. Более того, я бы не советовал тебе ехать через грузинские порты!

— Почему? – удивился я.

— Ты забыл про карантин?

Черт! Действительно, забыл! Я с надеждой посмотрел на Эдмонда. Что он придумал? Как избежать двухнедельной изоляции?

— Чуть позже, мой друг. Дай мне пару дней все устроить! Будь уверен, я не уеду, пока не посажу тебя на корабль до Кавказа!

— Отлично! Я буду ждать с нетерпением. Надеюсь, в этот раз тебе не придется бегать, как в Одессе?

Мы оба расхохотались, вспомнив стипль-чез перед нашей отправкой на «Ифигении» в Крым. Как много пройдено вместе! Как грустно от мысли, что расставание не за горами.

— Чем займешься, кунак?

— Если ты о моих планах в целом, то пока воздержусь от ответа. Не определился. Если же о ближайшем будущем, то хочу выполнить то, что давно себе обещал. Мечтаю о хамаме. Присоединишься ко мне?

— Вынужден отказать, – вздохнул Спенсер. – Даже фанатичная вера Уркварта в торжество банной идеи меня не сподвигнет на этот замечательный поход. Слишком много дел навалилось по приезду. Огромная корреспонденция. Отчеты. Работа с моими записями. Издательство ждать не будет. К сожалению, мой первый издатель мне отказал. Но мне тут же подыскали нового. Теперь мне предстоит сотрудничество с мистером Кёльберном из Лондона.

— Что ж! Остается лишь поздравить тебя! Как книгу назовешь?

— Конечно, «Прогулка под парами вдоль берегов Черного моря». Я твердо намерен включить в нее хотя бы часть нашего кавказского путешествия.

— Там мы немного плавали. Больше на лошадях!

— Плевать! Заметки о путешествии к адыгам станут сенсацией. Я вынесу Черкесию в заголовок!

— Хммм… Мало кому удастся проплыть по горам на пароходе!

— Смейся, смейся! Но не забывай: перед тобой стоит будущий автор бестселлера!

— Прощения прошу! Дурак, забылся! Больше не повторится!

— Ступай в свою баню, паяц! Как говорят русские: с легким паром!

До хамама я так и не добрался. На полпути меня притормозил странно одетый старый грек. В нем, к невероятному моему удивлению, я узнал Фонтона. Он сделал мне незаметный знак рукой, призывая следовать за ним. Мы нырнули в узкую улочку, заставленную бочками до неба.

— Ну, здравствуй, пропащая душа! – Феликс Петрович на ходу крепко пожал мою кисть. – Думали, все! Съели раки нашего греку!

— Как видите, живой, Ваше Благородие! – как ни таился, не смог сдержать улыбки.

— Со щитом али на щите?

— На щите, на щите!

— Так и думал, что поймешь, о чем спросил! – этот хитрец опять меня подловил.

Мы заскочили в проходной двор. Свернули в тоннель типа того, в котором я впервые очнулся в этом мире. Даже осел присутствовал!

— Переждем пару минут. Посмотрим, не увязались ли соглядатаи?

Фонтон внимательно меня осмотрел с головы до ног. Вздохнул украдкой.

— Здесь скажу! На место придем, не до того будет. В Константинополь тебе нельзя ни за какие коврижки. Ищут тебя. Крепко ищут. За убийство какого-то турка. Нешто и вправду руку приложил? Впрочем, молчи! Знать не хочу! Просто запомни: в столицу – ни ногой!

Я кивнул, подтверждая, что понял. Мы рванули дальше. Поплутав по сложному лабиринту Нижнего города, проникли в неприметную лачугу.

Прямо с порога я попал в объятия отца Варфоломея. Да и Феликс Петрович не стал изображать большого начальника. Быстро избавился от грима. Принял от меня бумаги. Снова крепко пожал руку, твердо глядя в глаза. Похлопал по плечу. Усадил за стол как дорогого гостя. И слова не дав сказать, призвал к тишине.

Откашлялся и торжественным тоном стал зачитывать по памяти письмо от посланника Бутенева:

— «Дорогой Феликс Петрович! В прошедшем месяце я имел счастие упомянуть о желании грека Варвакиса переменить турецкое подданство на Русское во всеподданнейшей записке, которую Государь Император соизволил рассматривать, и против параграфа, говорившего о твердом намерении Варвакиса, Его Императорское Величество Высочайше соизволил собственноручно отметить «не вижу к сему препятствий». Встань, Коста! – я встал, вытянулся в струнку. – Ваше преподобие…

Отец Варфоломей поднялся и положил передо мной на стол Евангелие. Фонтон вручил мне бумагу.

— Руку на Евангелие и читай! С выражением! Не части!

Я принялся зачитывать. Мой голос от волнения слегка подрагивал, но я справился:

— Клятвенное обещание (присяга). Первое ноября 1836 года. Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Павловичу, Самодержцу Всероссийскому, и законному Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, Его Императорскому Высочеству Государю Цесаревичу и Великому Князю Александру Николаевичу, верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству, силе и власти принадлежащие права и имущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и при том по крайней мере старатися споспешествовать всё, что к Его Императорского Величества верной службе и пользе Государственной во всяких случаях касаться может; о ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися, и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной), так и по особливой, определенной и от времени до времени Его Императорского Величества именем от предуставленных надо мною начальников, определяемым инструкциям и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом себя вести и поступать, как верному Его Императорского Величества подданному благопристойно есть и надлежит, и как я пред Богом и судом Его страшным в том всегда ответ дать могу; как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. По сей форме присягал: Варвакис Константин, Спиридонов сын.

Конечно, я спотыкался на некоторых словах. «Споспешествовать», «тщатися», «предуставленных» – такие перлы без поллитры не выговоришь. Но более или менее справился. Поцеловал крест, поданный отцом Варфоломеем. Подписал бумагу, что не принадлежу к масонам. И перестал быть турецкоподданным. Нет, не стать мне впредь отцом Остапа!

Уселся за стол. Батюшка с доброй улыбкой протянул налитую рюмку водки. Я хряпнул, похрустел огурцом. С удовольствием отщипнул кусочек от краюхи черного хлеба. Здравствуй, Родина!

Первым делом поинтересовался, как жизнь у студента и Фалилея. Все у них было в порядке. Жалко только не смогли из Стамбула приехать ко мне на встречу. Не знали, до последнего момента когда я сюда прибуду и прибуду ли вообще. А потом Феликсу Петровичу стало не до организации встречи друзей. Решение о его поездке в Трабзон принималось на бегу. Но без отца Варфоломея он, понятное дело, обойтись не мог.

Фонтон с батюшкой к консулу заявились по делам посольским и церковным. Официально. А неофициально потолковать с запропастившимся греком. И ввести его в состав русских подданных.

— Как ты в Батуме появился, ко мне весточка полетела.

— Лазутчики доложили? – догадался я..

Феликс Петрович отпираться не стал.

— Приглядывали там кое за кем. И кое за чем тоже.

— Как я понимаю, на консула Герси мало надежды? Так и не проведал он о нашем со Спенсером путешествии?

— Не проведал, – признался Фонтон. – Но встречу с тобой организовать помог. Хоть какой-то от него толк.

— Он не работает на англичан. Они над ним смеются, – припомнил я сцену на явочной квартире перед отправкой в Черкесию.

Фонтон лишь хмыкнул. Стал меня выспрашивать о ближайших планах. Я рассказал о своих видах на Грузию. Немного сумбурно, как это часто бывает после долгой разлуки. Только-только стал приходить в себя после торжественной церемонии и бурной встречи. Не успел собраться с мыслями – куда там! Фонтон огорошил:

— Не желаешь ли ты, Коста, снова в Черкесию прокатиться?

[1] Уильям Лэм, 2-й виконт Мельбурн, премьер-министр Великобритании в 1835-1841 гг.

Глава 2. Провокация.

Я чуть не поперхнулся водкой, которую только выпил. Возмущенно уткнулся взглядом в Фонтона. Откинулся на спинку стула. Набрал воздуха, чтобы обрушиться с критикой и упреками.

— Не кипятись! – остановил меня Феликс Петрович. – Сперва выслушай.

Я прокашлялся и согласно кивнул. В конце концов, с меня не убудет и послушать.

— В порту стоит шхуна «Виксен» под английским флагом, – начал он свой рассказ.

— Уже познакомился с ней! Прибыл на этой «Лисице» в Трабзон.

— А с ее нанимателем, торговцем Беллом, пересекся?

— А как же! Чуть горло ему не вскрыл в Батуме.

— Какой у нас Коста стал свирепый! – обернулся с усмешкой Фонтон к отцу Варфоломею. – Черкесия, положительно, его изменила.

— Закалила! – ответил батюшка без улыбки. – Он и ранее был мужчиной хоть куда. А ныне зело грозен стал, как я погляжу.

— Этот Белл, – продолжил Фонтон, – личность известная. Несколько лет назад под видом португальского консула вербовал в Глазго добровольцев для отправки в Португалию. А на деле помогал инсургентам. Потом завел с партнером торговую фирму «Белл и Александер». Занимался, судя по донесениям нашего консула в Галаце, подстрекательством бояр в Придунайских княжествах. Теперь здесь появился. Нанял корабль. Закупил порох и даже, по слухам, пороховую мельницу. Не трудно догадаться, для кого.

— Он собрался в Черкесию, – сделал я очевидный вывод. – Так вот про какой корабль мне толковал Спенсер!

— А ну-ка… На этом месте поподробнее, – заинтересовался Фонтон, выдав свою любимую фразу.

— Эдмонд обещал устроить меня на корабль контрабандистов, отправляющийся к берегам Восточного Причерноморья. Чтобы избежать карантинных правил.

— Если этот корабль – «Лисица», куда он отправится, по твоему мнению? В какую точку побережья?

Я задумался.

— На месте капитана Чайлдса я бы повел шхуну в Адлер. Там есть удобные бухты для швартовки. Там властвует Гассан-бей, англичанам благоволящий. Потом почитаете о нем в моем отчете.

— Адлер, Адлер… – задумчиво молвил Феликс Петрович. – Сообщу, куда следует. Перехватят, если успеют. Только боюсь, уже поздно. Пока мое письмо дойдет до моряков, шхуна уже будет в море. Еще есть варианты, где ее ловить?

— В бухту Пшады вряд ли сунется. Море бурное, под парусами тяжело заходить. В Цемес? Туда – тоже нет, после того как нас со Спенсером там чуть не прихватила «Ифигения», – Фонтон удивленно изогнул бровь. Я отмахнулся. – Все в отчете есть. Позже прочтете.

— Значит, Адлер. Что ж, все складывается для тебя лучшим образом. Ты же в Грузию собрался? Из Сухум-Кале, конечно, поближе будет, но «Виксен» туда не пойдет. Но и от Адлера доберешься без особых проблем. Хотя, что я знаю о тамошних дорогах? Это ты у нас теперь знаток Абхазии. Побывал там, где другим и не снилось. За подвиг почитаю твою поездку! Буду ходатайствовать о присвоении тебе Станислава четвертой степени за исполнение поручения начальства, сопряженного с опасностью![1] Воспользуемся правом Министерства иностранных дел подавать представления непосредственно в Капитул Российский императорских и царских орденов. Наш посланник обещал похлопотать.

Ага! На тебе, дурачок, еще один значок! Перед глазами пронеслись жуткие картинки, когда меня хотели за последние два месяца убить как враги, так и потенциальные друзья. Казацкая пуля, ядра от «Ифигении» и из гагринской крепости – как все это забыть? И что мне с этим орденом делать? На черкеску прицепить, когда к Гассан-бею попаду?

— Напрасно ты, Коста, брови хмуришь! – догадался о моих мыслях Фонтон. – Орден в России многие возможности открывает. Вот, собрался ты в Грузию. Не спрашиваю, что у тебя там за дела…

— Свататься хочу!

— О, женитьба – дело благое! А девушка из какой семьи? Мещанка или дворянка?

— Дворянка. Не княжна, но у братьев есть небогатое имение.

— И ты думаешь, что они тебе сестру отдадут, потому что ты у нас весь из себя такой молодец?

Я призадумался. Что-то было в словах Феликса Петровича такое, что я упустил. Братья же меня принимали как равного. Спросили, не князь ли я? Я им ответил, что уорк. И им этого оказалось достаточно. А что, если они попросту не знали, что уорк – это вовсе не дворянин, а свободный воин-рыцарь? И когда узнают, укажут мне на дверь?

— Ага! – удовлетворенно воскликнул Фонтон. – До тебя кое-что стало доходить! Возвращаемся к ордену. Станислав 4-й степени – это и потомственное дворянство, и небольшая пенсия, и мощное подспорье для получения очередного звания!

— Звания? – поразился я. Как-то у меня не выстраивалась в голове цепочка «Коста – звание».

— А что тебя удивляет? Да, пора о службе подумать! Ты теперь русский подданный и слуга царю. Нужно решить, где применить на пользу отечества твои таланты. Я тебе бумагу дал подписать про то, что ты не масон. Она обязательна при поступлении на службу, а не для присяги. Могу порвать, если хочешь.

Ай да Фонтон, ай да сукин сын! Опять подловил. Вечно у него так: кручу-верчу, запутать хочу!

— Да что ж ты чертом на меня глядишь?! – изумился резидент. – Тебе же добра желаю! Вот, привезешь ты жену в Тифлис. Чем займешься? По торговой линии пойдешь? Или, как правильный подданный, на службу определишься и положение приобретешь?

Я задумался. В его словах был заключен очевидный резон.

Фонтон, чувствовавший, что я на грани и что требуется еще одно небольшое усилие, чтобы перетянуть меня на свою сторону, чуть ли не зашипел над ухом, словно змий из Эдемского сада.

— И так ты быстрее доберешься до своей зазнобы!

— ?

— Сам посуди. Посуху тебе сейчас туда не добраться через горы. Дожди там всё к чертям размоют. Только шею свернешь! А так, считай, под белы ручки тебя на кораблике доставят!

Я же говорю – змей! Я вздохнул. Фонтон обрадовался, понимая, что клиент готов! Зашагал по комнате в своей манере.

— Хочу так сделать! Новая миссия у тебя непростая, но с прошлой не сравнить. Прокатишься с англичанами. Проследишь, где и кому груз передадут, если наши моряки не перехватят в море. И спокойно двинешься посуху в Тифлис. А я туда с консульской почтой отправлю прошение: так и так, зачислить грека Варвакиса на службу в унтер-офицерском звании и прикрепить к секретному отделению при Канцелярии главноуправляющего на Кавказа и командира Кавказского Отдельного Корпуса. Ты у нас – парень шустрый. С орденом да с грамотностью мигом в офицеры выйдешь! На Кавказе быстро в званиях растут. Недаром, местных чиновников титулуют кавказскими асессорами.

— Не коллежскими, а кавказскими? – заинтересовался я. Про такое не слыхал.

— Именно, кавказскими. Так местных чиновников прозвали, которые из-за сложной и опасной обстановки в наместничестве до коллежских асессоров быстро дорастают. Без экзаменов! Чтоб ты знал: коллежский асессор приравнен к майору. А это уже личное дворянство! Впрочем, с орденом у тебя в этом нужда отпадет.

В общем, расписал мне Фонтон перспективы, аж дух захватило! Если прикинуть, деваться мне особо и некуда. Разве что подумать о похищении невесты. Могут ведь братья рогом упереться и не отдать мне Тамару. Даже не глянут на солидный калым, который я собрал, распродав добычу от тушинов. Дворянская спесь!

Вот и выходило по всему, что нужно соглашаться с предложением Феликса Петровича. И идти кланяться в ножки англичанам, если у Спенсера ничего не выйдет. Этот Белл… Сразу видно, что редкий говнюк! Кто же знал, что с него нужно было пылинки сдувать?!

…Оказалось, что не нужно. Англичане, к совершеннейшему моему ошеломлению, дружно принялись меня упрашивать сопроводить мистера Джеймса к берегам Черкесии. Этот мараз даже выдавил из себя нечто вроде извинения:

— Понимаете, уважаемый Зелим-бей, я страдаю глухотой. Многие вещи понимаю неправильно. А мой голос… Увы, я знаю, что он может отталкивать. Но что поделать? Я не контролирую его звучание.

Ой, сейчас пущу слезу от сочувствия! И платочком глазки свои ясные утру!

Может, он и глуховат, но прекрасно сознавал, что и кому говорит. Он, к примеру, нанял все ж таки себе слугу-грека по имени Георгий Лука родом из кипрской Кирении. Подобрал типа себе подстать. Слащавого молодчика, сующего свой нос во все дыры, наушника и проныру. Столкнулся с ним при посадке на шхуну и сразу понял: с таким соплеменником следует держать ухо востро!

Еще больше меня насторожило наше прощание с Эдмондом.

Мы стояли друг напротив друга. В объятия не бросились. И он, и я в эту минуту, полагаю, заново переживали всё то, что нам пришлось испытать вместе. И решали, что же по итогу друг для друга значим? Меня, прежде всего, волновало не то, каким я останусь в его памяти. Вспоминать будет наверняка. А уж с теплотой или нет, сейчас не имело значения. Кто он, Эдмонд Спенсер, для меня? Вот главный вопрос. Думаю, что и он сейчас в первую очередь задавал себе подобный вопрос: кто я, Коста Варвакис, для него?

Смотрели, молчали, разбирались.

Я называл его кунаком. А уже в следующую минуту мог заклеймить про себя «падлой» или послать по матери. Я не раз и не два спасал его от смерти. И он отвечал мне тем же. Счёт мы давно не вели. Просто спасали. Я не считал его другом. Так и не смог. Но и врагом назвать – язык не повернулся бы. Я подумал, что лучшее воспоминание, которое с наибольшей точностью определяло наши отношения – сухумская драка. Тогда мы стояли спина к спине, отбивались от пьяной матросни, страхуя друг друга. И в то же время разговаривали. Спорили. И не могли договориться. Он гнул свою линию. Меня это раздражало. Даже бесило. Но я продолжал защищать его. Он, видевший и понимавший моё несогласие и раздражение, продолжал защищать меня. И дело даже не в том, что изначально мы были разведены по разные стороны баррикады. Он работал на Англию. Я – на Россию. Один этот факт мешал нам сблизиться до конца. Но наши приключения, наша борьба за жизнь, уверен, разобрали бы эту баррикаду. Не она стояла между нами.

Воспитание и положение в обществе? Да, наверное. Эдмонд – я это понимал всегда – был англичанином до мозга костей и эсквайром. И кредо его страны – нет ни вечных друзей, ни незыблемых правил, исключительно текущие соображения, конкретные задачи – стала и его кредо. Сословные границы он смог преодолеть. Но через правила переступить не мог. А, значит, не мог стать для меня настоящим другом. Потому что в тот момент, когда я перестал бы соответствовать этой циничной формуле, Эдмонд, скорее всего, отошёл бы в сторону и предоставил мне одному разбираться с летящими в мою голову кулаками.

Сейчас мы обнимемся, скажем последние слова друг другу. Может, еще и встретимся, кто его знает? Но сейчас-то мы думаем, что больше не увидимся. И я точно осознавал, что мне будет грустно. Но эта грусть не шла ни в какое сравнение с той, которую я испытал, когда, сворачивая в переулок, оглянулся и в последний раз махнул на прощание Тиграну. Которого знал не так долго. С которым общался не так много. С которым не пережил и малой доли того, что довелось пережить с Эдмондом. Но, прощаясь с Тиграном, я плакал. А сейчас слёз не будет.

— Мы же не будем плакать? – усмехнулся Спенсер, опять догадавшись о чём я думаю.

— Нет. Думаю, не стоит. Не получится.

— Да. Да. Мне даже нечего оставить тебе на память. Думал про штуцер. Но за ним такой след, что, наверное, не нужно подвергать тебя излишней опасности.

— Ты прав. И я уже много раз тебе говорил. Повторю еще раз: лучшим подарком для меня будет твоя книга, Эдмонд. Иначе, окажется, что все было зря.

— Всё? – Спенсер прищурился.

— Почти всё, – я улыбнулся, согласившись.

— Ну и последнее. Я хотел... Что значит хотел?! – Спенсер перебил сам себя. – Я приглашаю тебя в Лондон! Понимаю, что из-за Тамары ты сейчас не сможешь воспользоваться этим предложением. Но я буду рад встретиться с тобой на моей земле, в моем городе. Очень хочу, чтобы ты его увидел. Буду твоим личным гидом и проводником! – мы оба рассмеялись. – Поверь, Лондон – лучший город в мире! И он ждёт тебя! Ну как?

— Спасибо, Эдмонд! Надеюсь, у меня получится воспользоваться твоим любезным приглашением. Не скрою, я очень хочу увидеть твою землю и твой город!

Эдмонд подошёл. Мы обнялись.

— Спасибо! – он был искренен.

— И тебе, Эдмонд! Как принято говорить у русских: не поминай лихом!

Спенсер отодвинулся. Руки его оставались на моих плечах.

— Какое точное пожелание!

Потом опять приник ко мне. Вдруг зашептал:

— Прошу тебя, друг! Как только прибудете на место, беги с корабля и не возвращайся на него! Не спрашивай ни о чём. Просто исполни мою просьбу.

Разомкнул объятия. Внимательно смотрел. Я, конечно, чуть растерялся, недоумевал. Но спрашивать ничего не стал, следуя его просьбе. Просто кивнул, указывая на то, что принял к сведению его предупреждение. Его прощальный подарок.

— Удачи! – пожелал напоследок мне Эдмонд Спенсер. Его ждал Лондон…

После такого прощания я не мог отделаться от ощущения, что меня втягивают в какое-то дерьмо. Когда корабль вышел в море, меня пригласили на обед к капитану. Проявили уважение. Но я чувствовал, что меня превратили в актёра дурной пьесы. Все реплики ее участников звучали фальшиво. Иногда невпопад.

— Сто тонн соли в трюме – отличный балласт для шхуны, – зачем-то сообщил мне капитан Чайлдс.

Ага-ага, поверил. А что в кормовой части разместили? Тоже соль? И потому к этому «важнейшему» грузу приставили часового? Я этот важный нюанс выяснил сразу по прибытии на корабль, быстренько по нему пробежавшись и все осмотрев.

— Рассчитываю выручить за эту соль приличные деньги! – добавил Белл.

Он продолжал бесить своей манерой смотреть на всех сверху вниз и изображать из себя торговца. Единственное, что меня примиряло с этим сборищем лжецов – выделенная мне каюта, в которой можно было укрыться от дождя и брызг морской воды.

От былого комфорта на баке не осталось и следа. Ноябрьское Черное море было неспокойно. Валкая шхуна, казалось, вот-вот опрокинется. Ее высокие мачты, огромный грот, слишком большие паруса для такой погоды создавали впечатление, что еще чуть-чуть – и морская волна зальет палубу и положит «Лисицу» набок. Шхуна то и дело черпала воду бортами. Ручные помпы работали непрерывно. Ветер крепчал.

Мое настроение было под стать погоде. Почему Эдмонд так настойчиво рекомендовал бежать с этого корабля? Что не так с «Виксеном»? Порох в трюме? Пора бы уже привыкнуть так плавать в Черкесию!

Известие о моем розыске в Константинополе заботило не меньше. Не то чтобы я планировал возвращаться в османскую столицу, но кто знает, куда заведет меня судьба? Было бы здорово встретиться с оставшимися там друзьями. И совсем не в радость снова попасть в «гости» к Ибрагим-паше. Фалакой теперь не отделаюсь. Повесят в назидание другим на первом попавшемся доме после короткого дознания.

Когда на горизонте сквозь пелену дождя проглянули кавказские горы, пассажиры корабля стали поодиночке выбираться на палубу. Я прошел на бак, с трудом удерживая равновесие. Неплохие качели создала непогода! Сердце екало в груди каждый раз, когда шхуна соскальзывала с гребня высокой волны.

Ко мне, как банный лист, прилип Лука. Все расспрашивал про черкесских девушек. Любят ли они подарки и как далеко можно зайти с ними в заигрываниях. Чувствовалось, что во флирте он весьма поднаторел. И в моих советах вряд ли нуждался. Да я, собственно, и помочь ему толком не мог. Нам со Спенсером было как-то не до черкешенок!

Вскоре, когда берег заметно приблизился, Белл отогнал грека от меня. Он хотел поговорить без лишних ушей.

— Непогода распугала русские крейсера! – констатировал шотландец своим надтреснутым голосом.

Вокруг и вправду было пустынно. Ни одного паруса на горизонте. Патрульные корабли русских спрятались в бухтах.

— Ваш отчет о поездке в Черкесию вызвал недовольство у лорда Понсонби, – неожиданное признание Белла застало меня врасплох. – Правильнее сказать, не сам отчет, а его резолютивная часть. С чего вы взяли, что сплочение горцев невозможно?

— Пообщаетесь с ними – поймете!

— Объединить можно даже мартышек! – презрительно бросил Белл. – А к чему были ваши замечания относительно преувеличения военных успехов черкесов?

— Но они и в самом деле более чем скромные! Когда мы обсуждали нашу миссию, прозвучало мнение о полном провале летней кампании 1836 года Вельяминова. Это абсолютная чушь!

— Хмм… Кто вам дал право судить о том, что и как происходит на берегах, к которым мы приближаемся?

Я развернулся лицом к Беллу и вытаращился на него в полном изумлении.

— Это моя работа, сэр. Мне за нее платит мистер Стюарт.

— Вы – глупец, Варвакис! Вы ровным счетом ничего не понимаете в политике! Суждения выносятся не в меблированных съемных домах Трабзона, а в фешенебельных гостиных Лондона. И там уже принято решение! Британия готова к войне с Россией!

Если бы рядом громыхнула пушка, я б и то меньше вздрогнул.

— Что вы трясётесь, как лист на осине?! Взгляните туда! – Белл ткнул пальцем в направлении кормы. – Что вы там видите?

Кроме снующих по палубе матросов и чистой линии горизонта я не видел ничего, чтобы могло привлечь внимание.

— Там, на гроте, трепещет Юнион Джек! Ничто не должно посрамить чести британского флага!

— Мистер Белл! Вас укачало? Вы бредите? Какая война? Какое оскорбление флага? Кем? Ни одного корабля на сотни миль вокруг!

— Отсутствие русских кораблей – это проблема! Ну, ничего… Сейчас мы разворошим пчелиный улей! – радостно осклабился негоциант.

Этот «мирный» торговец меня откровенно пугал. Что за странные речи? О какой войне он толковал? Еще эта бьющая через край энергия и лихорадочный блеск глаз. Сумасшедший на борту шхуны, набитой бочками с порохом, – это страшно! Я стал прикидывать, как половчее скрутить Белла и кого позвать на помощь.

— Уважаемый мистер! – елейным тоном обратился я к шотландцу в надежде его успокоить. – Мы же контрабандисты! К чему нам нежелательные встречи в море?

— Какой же вы тупица, Варвакис! – презрительно бросил Белл. – Разве вы не видите, что мы идем под британским флагом?!

Меня как молнией ударило! Точно! Контрабандисты флагов не вывешивают. Но что бы это значило? Чего хочет добиться капитан Чайлдс?

— Кажется, до вас, наконец, начало доходить очевидное, – Белл издал короткий лающий смешок. – Мы намерены прорвать русскую блокаду! Ткнуть русского медведя прямо в его зловонную морду! Никто не смеет препятствовать свободной торговле!

— Сэр! Это – провокация!

— И что с того?

— Нас могут задержать!

— Кто? Вы кого-то видите на горизонте? – я отрицательно покачал головой. – Но мы это исправим.

Загадочные речи Белла и предупреждение Спенсера начали складываться в отчасти понятную картину. Фразы-пазлы соединялись, образуя отдельные фрагменты. Но белых пятен еще хватало. Понять в целостности весь замысел я еще не мог.

— Известен ли ваш план правительству Его Величества?

— Наша экспедиция получила одобрение на самом верху. Таково желание министра иностранных дел нашего кабинета. Его намерения были сообщены через посредство государственного секретаря, господина Стренгвейса, секретарю дипломатической миссии в Константинополе мистеру Уркварту. Дэвид открылся мне и с моей помощью предпринял приготовления, – пафосно изложил Белл весь расклад задуманной провокации.

— Какова же истинная цель? – спросил я, с трудом сдерживая волнение.

— Как ни разовьется ситуация, мы будем в выигрыше в любом случае, – самодовольно поучал меня Белл. – Если русские нас упустят, мы доставим порох и оружие горцам. Я заработаю приличную сумму. Черкесы будут в восторге. Наши акции вырастут в их глазах. Если же нас перехватят и задержат, мы получим казус белли! Английский флот войдет в Черное море[2]. Мы решительной рукой вышвырнем русских с Кавказа. Да что там говорить – мы вышвырнем их из Крыма, сравняв с землей крепость в Севастополе!

Боже! Мария! Янис! Мои балаклавцы! Над вами нависла смертельная опасность! Неужели мое вмешательство в ход истории спровоцирует Крымскую войну на 17 лет раньше? Ах, Тамара, Тамара… Придется погодить с возвращением к тебе! Нужно остановить это безумие!

— Когда мы прибудем на берег, Коста, – прервал мои панические мысли Белл, – потребуется ваше посредничество. Представите меня вождям. У меня с собой письма к Черкесской Конфедерации от Дауд-бея и Сефер-бея. Я настроен решительно! Следует призвать черкесов активнее нападать на береговые крепости. Кубань и Анапа подождут. Первая далеко, вторая – не по зубам горцам, пока они не обзаведутся пушками. Но укрепления Черноморской линии на берегу, они слабы, как сообщил нам мистер Спенсер. Их следует смести в море, чтобы подготовить плацдарм для десанта с наших кораблей!

Уверенность Белла в приходе английского флота откровенно пугала. Неужели все решено и ничего нельзя сделать? Мой взгляд заметался по палубе. Быть может, взорвать шхуну к чертовой матери? Спастись не выйдет: несколько тонн пороха в трюме распылят корабль вместе с людьми на атомы!

Пока мы вели свой умопомрачительный диалог, корабль приблизился к берегу и начал поворот на север. Я даже смог сориентироваться. Мыс Адлер остался далеко за кормой. Мы приближались ко входу в бухту Геленджика.

— Почему мы идем на север?! – закричал я. – Разве нам не в Адлер?!

— Мы идем в Цемес! – «обрадовал» меня Белл.

— Но там же русские корабли! Нас со Спенсером там едва не прихватили!

— На то и расчет, Варвакис! На то и расчет… Впрочем, не станем полагаться на удачу. Пройдем так близко от Геленджика, чтобы нас обязательно заметили!

Чертовы британцы! Они всё предусмотрели! И Эдмонд тоже хорош! Это конкретная подстава! И чего я возмущаюсь? Был же уверен, что, если зайдет речь об интересах Англии, Эдмонд отойдет в сторону. Оставит наедине с опасностью. Нет, все-таки, не друг он мне!

Шхуна под британским флагом гордо неслась вдоль берега. Миновала в трех-четырех милях наблюдательный пост русских у входа в бухту Геленджика. На рейде покачивалось несколько кораблей, включая фрегат и военный бриг. Старый знакомый! Тот самый «Аякс», который гнался за «Блидой» Абделя, но так и не догнал. Алжирцы были невысокого мнения о выучке русского экипажа. Быть может, русский капитан не рискнет выйти в бушующее море. Побоится рисковать своим кораблем.

Я двинулся по палубе, нацелившись спуститься в трюм и оценить возможность совершить диверсию. И наткнулся на вооруженный караул у трапа. Капитан Чайлдс все предусмотрел. Без его разрешения на нижнюю палубу никого не пускали. У меня не было доводов, чтобы обосновать свое право тереться рядом с бочками с порохом в кормовой части, откуда часового не убрали.

Команда начала подготовку к швартовке. У четырех пушек шхуны суетились артиллерийские расчеты, занимаясь проверкой орудий. Две корабельные шлюпки готовили к спуску на воду. Их освобождали от брезента. Суджук-Кале, колбасно-мышиная крепость, был все ближе и ближе.

Попутный юго-западный ветер позволил шхуне совершить маневр и внес ее в глубину Цемесской бухты. Поздним вечером 12 ноября, в четверг, судно бросило якоря.

[1]До 1839 г. у ордена Станислава была 4-я степень. Считалась низшей наградой в Российской империи.

[2]Прорыв британской эскадры в Черное море в конце 1836 года был под большим вопросом. Согласно секретной статье Ункяр-Искелисийского договора между Россией и Турцией от 1833 г. султан обязался закрыть Проливы для военных кораблей всех иностранных держав. Тем более, враждебных России. Англичан в Дарданеллах встретили бы турецкие пушки. Почему-то лорд Понсонби был уверен, что Турция не осмелится воевать с англичанами. Он вообще во многом заблуждался.

Глава 3. Сделал гадость – сердцу радость.

На окутанном мраком берегу то тут, то там загорались костры. Горцы устраивались на ночёвку. Но не на берегу, а в горах. Никаких сигналов от них не поступило. Но Белл их, похоже, и не ждал. Дал команду выставить часовых на небольшом удалении от шхуны – со стороны черкесского берега и со стороны моря. На воду спустили обе корабельные шлюпки с вооруженными матросами. Ночка им предстояла аховая – прислушиваться в кромешной тьме к скрипу уключин, чтобы вовремя предупредить о непрошенном визите. На борту царило напряжение. Я же, наплевав на все страхи, отправился спать. Утром потребуются силы.

Встал с рассветом. Вышел на палубу. Невыспавшийся Белл тер красные глаза, отчаянно зевал и просительно поглядывал на меня. Наконец, пересилил себя и подошёл.

— Зелим-бей, подскажите, что нам делать?

Ого, я снова Зелим-бей, а не глупец и тупица.

— Разве у нас есть выбор? Есть лишь два варианта. Или ждать, пока горцы приплывут узнать, в чем дело. Или самим отправляться на берег. Ждать я бы не советовал. Вы сделали все, чтобы русские за нами погнались.

— На море усилилось волнение! Не думаю, что они свалятся на нас внезапно.

— А крепость у входа в бухту? – я указал на русское укрепление у правого берега бухты.

— Спенсер предположил, что они, как обычно, будут сидеть за своими валами, как мышки. Посоветовал лишь не приближаться к ним на пушечный выстрел.

— Мышки – на противоположном берегу, – усмехнулся я, воздержавшись от объяснений по поводу «мышиной крепости». Лишь показал рукой на развалины Суджук-Кале.

— Давайте выждем несколько часов, – заискивающе предложил мне Белл, не советуясь, а ожидая конкретного решения.

Да уж! Власть на корабле временно поменялась. Без Зелим-бея англичанину не справиться. Теперь понятно, зачем меня так усиленно зазывали на корабль. Экспедиция была подготовлена спонтанно. Или времени не хватило заранее договориться о встрече. Нужно выжать максимум из столь удачно подвернувшегося расклада. Хорошо бы вообще эту шхуну ко дну пустить. Но не стоит ставить перед собой невыполнимых задач. В общем, война план покажет!

Через два часа волнение в бухте усилилось еще больше. Пришла пора выдвигаться на берег, пока была еще такая возможность. Черкесы явно не торопились нас посетить. Скорее всего, их пугали европейские обводы шхуны и непонятный флаг. В шлюпку набились вооруженные матросы, Белл со своим слугой и я в роли не то Дерсу Узалы, не то капитана Флинта.

Прибрежный лес, уцелевший после похода армии Вельяминова, настороженно молчал. Никто не выбегал к нам навстречу в полосу прибоя, чтобы принять шлюпку. Никто не спешил выразить почтение британскому флагу, развевавшемуся у нас за кормой. Черкесы не удосужились даже выставить смотрящего или одинокого встречающего. Тишина!

Все чувствовали себя неуютно. Догадывались, что с опушки на нас могли смотреть стволы винтовок. Я тоже начал напрягаться. Вспомнил, что местные все же видели британский флаг. Именно сюда больше двух лет назад пожаловал Дэвид Уркварт собственной персоной. И встретил куда более теплый прием. Но за прошедшее время многое сильно изменилось. Сожжены прибрежные аулы. Люди бежали в горы. Но кто-то же должен был остаться? В чем дело? Все было очень странно. Загадочно. И опасно!

Шлюпка ткнулась носом в мелкую гальку. Моряки соскочили в воду и подтянули ее повыше. Я спрыгнул вслед за ними, бросив Беллу на прощание:

— Без моей команды на берег не сходить!

Белл испуганно кивнул, шевеля губами и закатывая глаза. Матросы выглядели не лучше. Крепко сжимали в руках мушкеты и пики. Интересно, на что они рассчитывали? Что смогут отбиться от горцев, если те бросятся толпой?

Я спокойно зашагал в сторону леса. Смысл бояться? Стрелять никто не будет. Раба захватить – вот наилучшее решение для тех, кто в засаде.

Как и ожидал, не успел я добраться до опушки, из леса вылетела группа всадников и понеслась ко мне. Через пару ударов сердца я оказался окружен кольцом наездников. Они громко кричали и потрясали в воздухе допотопными мушкетами и луками. Явно, какая-то голытьба.

— Я Зелим-бей заговоренный! Урум! – закричал я в ответ на натухайском и показал пустые руки. Повторил по-турецки. – Где Инал Аслан-Гирей?

По моим расчетам, имя военного вождя сил Конфедерации под Анапой должно было охладить пыл воинов. Так и случилось. Ор тут же прекратился. Двое спешились и подошли ко мне.

— Откуда знаешь Инала? Он твой кунак?

— Я много кого знаю! И Аслан-Гирея, и его тестя Махмуда, и великих вождей! Я сражался в ущелье Бакан.

— Он наш! – заголосили все вокруг. – Он сражался против Красного генерала!

— Где ваш тамада?[1] – строго спросил я. – Я привез вам порох и соль.

— Зелим-бей привез нам порох! – снова заорали все вокруг и принялись палить в воздух.

«Этак вам пороха от англичан надолго не хватит!» – хмыкнул я про себя.

— Эти со мной! – махнул рукой в сторону шлюпки.

Часть всадников тут же сорвалась с места и полетела к берегу.

«Белл! Захватил с собой сменные штанишки?» – злорадно подумал я, представляя, как перепугался шотландец, когда сначала услышал пальбу, а потом в его сторону рванули черкесы. Громко рассмеялся. Больше всего на свете меня заводила сейчас мысль о том, что теперь горцы будут думать: порох и соль привез Зелим-бей, а англичане у него на посылках. Что бы потом ни втирал Белл старейшинам и вождям, слух уже пошел.

Мне подвели коня. Это должно было выглядеть круто для тех, кто был у шлюпки. Почему-то я сразу вспомнил реакцию англичан в Гедикпаша-Хамами, когда меня под руки два банщика повели в зал отдыха. Ха, напыщенный индюк с «Виксена»! Что теперь скажешь?!

— Лагерь в двух часах езды от берега, – пояснил мне один из той парочки, что первой начала со мной разговор. – Это всё русская крепость у входа в бухту! Высматривают, где мы устраиваемся. А потом приплывают корабли и стреляют картечью и ядрами.

— Кого встречу в лагере? Инал там?

— Нет! Инал уехал на совет вождей с Хаджуко Мансуром. Только старейшины остались.

— А его тесть? Махмуд Индар?

— Он там!

— Буду рад встретить старого знакомого! Хотя этот старый черкес даст сто очков любому молодому!

Натухаец захохотал.

— Ты и вправду знаешь Махмуда!

— Мне нужно предупредить моих спутников, что я отъеду.

Черкес сделал приглашающий жест рукой. Сомнений не осталось! Я был принят как свой, и никто не намеревался ограничивать мою свободу. Направил лошадь шагом к берегу. Торопиться мне не хотелось.

— Зелим-бей! – взмолился Белл. – Объясните, что происходит?

— Все хорошо! Опасности нет! Я отъеду в лагерь, а вы можете вернуться на корабль и начать погрузку пороха. Лука! Подай мне коробку с револьверами!

От моего наглого ответа шотландец впал в ступор. Не мог сообразить, как реагировать. Лишь хлопал глазами и шевелил губами – точь-в-точь как полчаса назад, когда я отходил от шлюпки. Лука, в отличие от хозяина, соображал быстрее. Он уже протягивал мой оружейный ящик.

— А что делать с солью? У меня ее много, – выдал Белл после короткой паузы.

Я чуть с коня не сверзился от его вопроса. По сути, отдал ему приказ, а он, вместо того чтобы сразиться за верховенство, интересуется судьбой соли? Боже, храни короля! Его подданные – законченные идиоты!

— Послушайте, Зелим-бей! Так дело не пойдет! – Белл сообразил, что его акции стремительно падают вниз и пора брать ситуацию в свои руки. – Мне нужно встретиться с вождями и передать им дары английской короны!

— Вожди отправились на военный совет. В ближайшем лагере остались лишь старейшины. Мне нужно получить от них разрешение на ваше прибытие. Так что вы спокойно занимайтесь разгрузкой, а я поеду на переговоры.

Я разложил шотландцу все по полочкам. Но он не был готов сдаться.

— Вы не можете вести переговоры от нашего имени! Поедем вместе!

— Видимо, вы плохо понимаете ситуацию, мистер Белл! – я не был настроен более шутить. – Я могу сейчас развернуться и отправиться по своим делам. Ради которых, собственно, и прибыл в Черкесию. И, вообще-то, рассчитывал оказаться за сотню километров отсюда. Поближе к Адлеру!

— Зачем вы кипятитесь?! Просто возьмите меня с собой.

— Исключено! – отрезал я и стал разворачивать коня.

— Но Спенсер… – жалобно протянул Белл.

— Что Спенсер?! – зло огрызнулся я, ускоряя бег коня.

— Мы согласны, согласны! – закричал Белл мне в спину.

… Временный лагерь черкесов мало отличался от того, в который мы прибыли со Спенсером в сентябре. Те же хижины и шалаши, возведённые на скорую руку. Та же сутолока с приезжающими и отъезжающими группами, отрядами и одиночками. Я не сильно выделялся в толпе, ибо еще в Трабзоне сменил щегольскую, но убитую в горах грузинскую черкеску с позументами на простую – охряного цвета. Для осеннего леса – самое то.

Но внешний вид имел куда меньшее значение в сравнении со встречей со старым Махмудом. Он узнал меня. Усадил рядом. Подробно расспросил про наши приключения после того, как я исполнил все нужные ритуалы при встрече со старшим. Поохал над рассказом о битве на перевале и о схватке с тушинами.

— Помотало тебя, урум, изрядно! А что твой инглез?

— Убрался к себе домой за моря!

— Скатертью дорога! – старик сердито сплюнул в костер. – Нехорошие вещи про него говорят. И люди из Темиргоя его искали.

— Все кончено! Он больше не вернется! Вместо него другие приехали.

— От них тоже надо ждать проблем?

— Как посмотреть… Впрочем, все равно решать не мне. У лошади голова большая – вот пусть она и думает!

Махмуд захохотал. Погрозил мне пальцем.

— Не стоит над вождями потешаться. Не то душа изо рта выскочит!

Он наклонился ко мне поближе. Поиграл седыми бровями. Тихо, почти шепотом, произнес:

— Смотрю, тебе не по нраву стали инглезы?

Я помолчал с полминуты. Наконец, решился:

— Я был свидетелем разговора князя Джамбулата Болотоко со Спенсером. Знаменитый военачальник спросил: что вы потеряли в наших горах? Зачем сеете раздор? Хотите на наших костях пировать? Через несколько дней после этого разговора Джамбулата убили.

Махмуд понимающе закачал головой. Оценил и мою откровенность, и прямой намек. Вздохнул тяжело. Далее последовало признание, которое ему далось нелегко:

— Мой зять, Аслан-Гирей поклялся сражаться с русскими, не щадя живота своего. Он повторил мне перед отъездом слова своего князя Мансура: «мы сожжем наши дома и все, что имеем, мы отрубим головы нашим женам и детям, отступим на самые высокие утесы и там будем сражаться до тех пор, пока не останется ни одной живой души». Он рассчитывает на помощь англичан.

— Выходит, жизнь твоей дочери, жены Инала, и твоих внуков ныне под угрозой?

— А какой у нас есть выход? – горестно ответил Махмуд. – Старики поехали к Красному генералу и просили, чтобы он ушел со своими солдатами. Прекратил разорять край, жечь наши аулы и убивать тех, кто не в силах уже сражаться и убежать. Знаешь, что он нам ответил? «Вам не победить Россию. Если небо упадет на землю, оно наткнется на миллион русских штыков!» Что же нам делать. Султан нас предал. Осталась последняя надежда. На короля, повелителя Индий.

Я не сомневался, что Вельяминов именно так и ответил. У него хорошие советчики. Можно сказать, знатоки психологической войны. Горцы любят витиеватые речи и сложные аллегории. И прямоту ценят не меньше храбрости.

— С чего вы все решили, что англичане сильны? Оттого, что вам Сефер-бей об этом сказал? Не его ли выгнали из Стамбула и отправили в Адрианополь по первому слову русского посла? – решил зайти с козырей.

Старик хмыкнул. Он явно не любил адрианопольского сидельца и бывшего местного владетеля. Возможно, на его отношении к анапскому князю повлияли старые обиды и хозяйственные споры. Должны же были кому-то достаться земли и люди Сефер-бея, когда он сбежал в Турцию?

— Много сладких слов прилетает к нам с берегов Босфора! Но посулами и обещаниями не защитить наших детей и внуков! – зло зашипел Махмуд.

— Мудрость твоя ласкает мне уши, почтенный тамада! Ты прав: не все так радужно, как вешает Сефер-бей! И вы скоро в этом убедитесь!

— О чем ты, урум? – Махмуд смотрел мне прямо в глаза, не мигая.

— О том, что не стоит верить всем словам англичан, не говоря уже о Сефер-бее! Скоро вам представится случай в этом убедиться. Английский корабль нарушил блокаду. Как поступят русские, когда обнаружат его в Цемесе?

— Неужели они посмеют сжечь английское судно, как поступают с турками? – изумился Махмуд.

Все! Ловушка захлопнулась! Если мне не удастся предотвратить арест шхуны, в любом случае я посею у горцев зерно сомнения в могуществе англичан. Что же это за повелители морей, скажут они, если русские могут захватывать их корабли?

— Ждать долго не придется, наимудрейший.

Махмуд задумался. К нему подбежал молодой черкес и что-то горячо зашептал на ухо.

— Мы не можем не принять инглеза! Меня осудит и князь, и мой зять. Здесь, в лагере, нет подходящих условий. Неподалеку от места вашей высадки, в глубоком ущелье, сохранился маленький аул. Там есть кунацкая. Убогая, но какая есть! Другой не сыщем. Отправимся туда. Подготовим прием. Утром инглеза со спутниками доставят на переговоры. Мы переночуем в ауле.

… Кунацкая и впрямь была неказиста. Пустое, темное холодное помещение, продуваемое всеми ветрами. Ни традиционных столиков для еды, ни ковров, ни подушек. На земляной пол бросили лошадиные попоны и седла. Оружие развесили на стенах. Собрали немудреную закуску. Было видно, что Махмуду не по сердцу так принимать гостей.

Белла с Лукой привезли к полудню. Он злобно таращился на меня, будто винил в краже медальона с портретом любимой бабушки. Но сдержался. Претензий не высказывал. Наоборот, изобразил радость от встречи. И старикам, которые собрались его послушать, выказал свое почтение. Передал им подарки – бумажную материю и охотничье ружье.

Зря он это сделал. На всех подарков не хватило. Старейшины потратили немало времени, чтобы решить, что кому достанется. Кое-кто остался обделенным и теперь изображал обиду. Я не вмешивался. Как по мне, чем больше ошибок совершит шотландец, тем меньшего результата достигнет. Я ему в няньки не нанимался.

— Я привёз вам, достопочтенные вожди шапсугского и натухайского народов, послание от Сефер-бея Зана! – мы переглянулись с Махмудом и, не сговариваясь, хмыкнули. Белл, не обращая на нас внимание, продолжил вещать по-турецки. – Ваш посланник от подножия трона повелителя Турции передает вам следующие слова: изберите из главнейших восьми поколений по одному старейшине, которые имели бы полное доверие народа, чтобы старейшины эти поселились в Цемесской долине для будущих переговоров, куда прибудет Сефер-бей с английской экспедицией в следующем году.

Старики зашептались между собой, время от времени повышая голос. Прения длились недолго. Махмуд встал и ответил Беллу:

— Через два месяца мы соберем на реке Адагум народное собрание. Там все и решим! Когда нам ждать ваше посольство?

— Полагаю, весной, – задумчиво ответил Белл.

Его явно напрягало отсутствие единого центра принятия решений. Военная демократия – институт сложный. В долгих разговорах может не один снег с гор сойти, пока до чего-нибудь договорятся.

— Вам бы стоило чем-то подкрепить свои слова. Чем-то весомым, – подсказал я.

— Я же доставил им порох и соль!

— Он привез соль, чтобы вы сражались с русскими! – перевел я слова Белла на натухайский.

Ответом стал взрыв хохота. Шотландец недоуменно переводил взгляд с одного старейшины на другого. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: чушь сморозил! Солью еще никого не убили. Разве что задницы у парнишек в колхозных садах пострадали, да и то в другое время.

— Что же я могу им еще предложить, чтобы доказать серьезность наших намерений?! – печально спросил у меня Белл.

— Отдайте им корабельные пушки!

Я был уверен, что Белл ни в жизнь не догадается, в чем был подвох моего предложения. Пушек у черкесов хватало. Натаскали с погибших кораблей. Они валялись без дела во дворах знатных узденей, ибо никто не умел из них стрелять. Я рассчитывал ослабить возможное сопротивление англичан, если русские все же приплывут. Только войнушки мне не хватало в Цемесской бухте!

— Вы думаете?! – загорелся Белл. – Достопочтеннейшие старейшины! Хочу предложить вам в дар две трехфунтовые пушки с моего судна!

Старейшины возбужденно принялись обсуждать предложение Белла. Включили синдром Плюшкина. Если бы им кто-нибудь подсказал, что чугунные пушки весят три центнера и установлены на корабельные лафеты, их энтузиазм быстро бы угас. Но я промолчал.

— Мы принимаем ваш подарок, уважаемый купец!

Было решено немедленно отправиться в бухту и произвести выгрузку орудий. Порох в количестве девяти бочонков по четыре пуда в каждом был уже на берегу.

Из-за этого пороха вышла у нас с Беллом размолвка, как только мы остались одни. Ехали бок о бок за проводником-черкесом. Обменивались колкостями, особо в выражениях не стесняясь.

— По какому праву вы присвоили себе все лавры поставщика боеприпасов? – негодовал Белл. – Мне Лука все рассказал! Он пообщался с теми из черкесов, кто говорит по-турецки, и выяснил: вы заявили, что порох принадлежит вам.

— Глупости болтает ваш слуга! Я обрадовал адыгов известием, что английский корабль привез им порох. В чем я погрешил против истины?

— Я должен был сообщить об этом. Я, а не вы!

— Вот тут я не понял! Это ваш личный порох, мистер купец, или купленный на деньги посольства?

Крыть тут шотландцу было нечем. Поэтому он попытался вывернуть ситуацию в свою пользу в другом.

— Вы могли хотя бы поспособствовать мне в переговорах относительно соли, а не устраивать шоу в кунацкой, – сердито ответил мне Белл. И не удержался от новой шпильки – Не могу не высказать своей признательности, что не уехали, бросив нас одних. Признаюсь, такие мысли меня посещали.

— Как я понимаю, эта сотня тонн соли из трюма – ваш личный бизнес?

— Разумеется! А что вас смущает? Вполне прибыльное дело, как меня уверяли. Я воспользовался оказией… Нам нужно поспешать с разгрузкой этой чертовой соли, пока не нагрянули русские.

— Вы спрашиваете, что меня смущает? Меня не смущает, а бесит ваша манера указывать мне, что делать. И что говорить. И с кем. И так далее…

Высказав все, что было на душе, я ускорил одолженного мне коня. Белл за мной не поспевал. Он никак не мог привыкнуть к легкому и высокому черкесскому седлу с его деревянными полированными луками с закругленным верхом и к узким стременам-стаканчикам. Удобное для ведения конного боя, это седло с непривычки доставляло множество неприятностей европейцам.

До берега я добрался первым. Шлюпки готовились к отплытию на корабль. В них только что загрузили бочки с пресной водой. Но не это привлекло мое внимание, стоило мне добраться до кромки воды. В дали, подернутой сеткой мелкого дождя, у самого входа в бухту завершал маневр военный корабль. Старый знакомый. Бриг «Аякс». Он занимался постановкой якоря прямо напротив Александрийского укрепления. Операция «Провокация «Лисицы» вступила в заключительную фазу.

[1]Старейшина. У черкесогаев – тхамада.

Глава 4. В цепях.

От Геленджика до Суджук-Кале не более тридцати километров. Где носило два дня русских моряков? Им помешала непогода? Или русское командование никак не могло решить, что делать с контрабандистом под британским флагом? Зачем кораблю вставать на якорь у входа в бухту, если нарушитель виден невооруженным взглядом? Разумнее было бы сразу двигаться в глубь бухты и приступать к досмотру. Вместо этого, бриг занял такую позицию, при которой ничто не мешало «Виксену» устремиться в море, имея попутный ветер.

— Дождались? – спросил я Белла, наконец-то добравшегося до берега. – Вам не кажется, что бриг точно приглашает капитана Чайлдса: давай, путь свободен! Можешь улепётывать!

— Никто бежать не собирается! Все идёт согласно плану.

Белл был настолько уверен в себе, что сомнений не осталось: он хочет, чтобы шхуну задержали. Вместо того чтобы срочно усаживаться в шлюпки, он приказал отвезти на них воду на шхуну, загрузить на одну две пушки и доставить их на берег. Другую шлюпку оставить на всякий случай в распоряжении капитана.

— Не допускаете мысли, что русские не решатся на активные действия? – спросил я с затаенной надеждой, что все рассосётся само собой.

Да! Будет урон репутации русского флота из-за прорыва блокады. На тридцать шесть пудов пороха – не великая цена за избежание вооруженного конфликта между двумя главными державами мира.

— Все куда проще, Зелим-бей! Встречный ветер! Этот растяпа, капитан русского брига, мечтает о призовых деньгах, но не решается на маневр в столь широкой бухте, как Цемес! – Белл презрительно сплюнул. – Профессионализм русского экипажа оставляет желать лучшего. Это говорю вам я – тот, кто избороздил немало морей.

— И что будем делать? Ждать, пока переменится ветер и бриг сможет к нам подойти?

— Получается – так!

— Ерунда какая-то получается! – в сердцах выругался я.

Ситуация при всем ее трагизме выглядела как дешевая оперетка. Один участник, русский капитан, желал захватить приз, другой, напыщенный англичанин – попасть к нему в плен. При полном непротивлении сторон все висело на тоненькой ниточке и нынче зависело от направления ветра – даже судьба Черноморья! Возможно, судьба всего мира!

Как и сказал Белл, и как гласит народная мудрость, нам оставалось лишь ждать у моря погоды. И это ожидание затягивалось. Ветер с лысых гор то крепчал, то слегка стихал. В бухте волны кипели все сильнее, подобно котлу с водой на плите. С той лишь разницей, что роль огня играла капризная бора[1]. Она не набрала полной силы, но из-за нее прибытие брига все откладывалось и откладывалось. Быть может, прав был капитан «Аякса», решивший переждать шторм.

Шлюпка с «Виксена» успела доставить пушки до того, как море разошлось не на шутку. Моряки и черкесы барахтались по колено в приливной волне. Пытались оттащить подальше к лесу снятые с лафетов стволы, проклиная на все лады щедрость английского негоцианта. Получалось у них не ахти.

Мы молча наблюдали за их потугами, то и дело бросая взгляд в сторону моря и кораблей. Их разделяли несколько миль.

… К полудню следующего дня волнение на море улеглось, и бриг начал лавировку, чтобы достичь дальнего берега бухты. Сблизившись с «Виксеном», «Аякс» произвел пушечный выстрел и подал ряд сигналов. Британский флаг на гроте не остановил русских моряков.

— Требует к себе на борт капитана шхуны с судовыми документами, – прокомментировал Белл. – Следом вызовут меня как владельца груза.

Его слегка потряхивало. Не от страха. От предвкушения! Все декорации расставлены. Ваш выход, сэр. Судьба мира в ваших руках!

Я был взволнован не менее шотландца. Если задача Белла в том, чтобы нарушить мировое равновесие, то моя – его спасти. Прочь сомнения и колебания! Настал звёздный час Косты Оливийского!

Я шел к нему тяжёлым путем, теряя куски плоти, кровь и веру в людей. Внедрился к англичанам, чтобы противодействовать их планам. Сложно придумать более серьезный повод раскрыть себя как двойного агента. Надеюсь, ни Фонтон, ни де Витт меня не осудят.

— Я поеду с вами на бриг, – максимально безразличным тоном сказал я Беллу.

— Зачем? – удивился шотландец. В его глазах я снова выглядел болваном, сующим нос куда не просят вместо того, чтобы драпать в свою Грузию.

— Не могу же я пропустить такое историческое событие!

При всем желании актер из меня посредственный. Я так и не смог скрыть нотку сарказма. Поэтому добавил:

— Вам понадобится переводчик. Вы не знаете русского.

— Предполагаю, морские офицеры должны свободно говорить на английском. Впрочем, черт с вами! Поедем вместе. Мне пригодятся свидетели.

Именно это обстоятельство сыграло решающую роль.

Шкипер шхуны побывал на борту «Аякса». Далее последовал вызов шиппера. Когда мы погрузились в шлюпку и поплыли к бригу, подпрыгивая на волнах, Белл признался:

— Все хорошенько запоминайте! Позже нам придется не раз давать интервью английским журналистам. Один из них, мистер Лонгворт из «Морнинг Кроникл», должен был присоединиться к нам. Но не успел добраться до Трапезонда до нашего отплытия. Пропустил репортаж всей жизни! Так что готовьтесь! Газетчики вытрясут из вас всю душу.

Отвечать я не стал. Сидел на банке, как натянутая струна, прижимая к груди ящик с револьверами. Каждый взмах весел приближал роковую минуту.

… На палубе брига, куда мы из-за качки забрались с превеликим трудом, было напряженно. Русские морские офицеры не спускали рук с эфесов абордажных палашей. Матросы, вооруженные тесаками и знакомыми мне не понаслышке переделочными пистолетами, смотрели волками, готовыми по первой команде броситься на злостных контрабандистов.

— Мы прибыли на этот берег открыто и не маскируясь! – попытался разрядить обстановку Белл, слегка растерявший свой апломб, но с ходу вступивший в словесную баталию. – И под британским флагом!

— Я – капитан-лейтенант Вульф, командир военного брига «Аякс», – отчеканил высокий офицер, глядя поверх наших голов. – С кем имею честь?

— Грузовладелец Джеймс Станислав Белл, к вашим услугам!

При более приятных обстоятельствах капитан снял бы фуражку и раскланялся, как было заведено на флоте. Но сейчас он лишь приложил руку к козырьку.

— Мистер Бель! – процедил сквозь зубы взволнованный Вульф, обозвав шотландца на французский манер. – Вы нарушили карантинно-таможенные правила Российской Империи! Ваш корабль будет задержан и доставлен в ближайший порт для разбирательства!

— Британия не признает русской блокады черноморского побережья Кавказа!

— Вы вступили в предосудительные отношения с подданными Империи, пребывающими в состоянии вооруженного мятежа!

— Обращаю ваше внимание, капитан, что наш визит предпринят по всем правилам морских законов, с уважением общих правил торговли и правил регистрации судов. Vixen of London находится под защитой юридических норм. Наши контакты с туземцами их не нарушили…

Капитан побледнел и стиснул кулаки. Вульфа можно было понять. Он оказался в крайне щепетильном положении. С одной стороны, морской устав предписывал ему принять все меры к задержанию нарушителя. С другой, английский корабль – не турецкая кочерма, которую можно захватывать или потопить без жалости и оглядки. И британский флаг – не простая тряпка, которую допустимо не замечать. И в мире действовали законы, регулирующие морские перевозки и морскую торговлю. Не капитану, а юристам решать, имело ли место нарушение.

— «Стремясь, достигаю»! Вот родовой девиз моей семьи, мистер Бель! Я вынужден настаивать на откомандировании шхуны в порт Геленджик. Вашу дальнейшую судьбу решит контр-адмирал Эсмонт, командующий Абхазским отрядом!

Просто «праздник» какой-то! Вульф придумал поступить, как на его месте сделал бы любой вояка. Решил переложить решение проблемы на плечи вышестоящего начальства. Я не мог этого допустить! Арест или задержание «Виксена» – это именно то, чего добивался Белл.

— Господин капитан! – громко крикнул я по-русски. – Вы совершаете ошибку! Англичане затеяли провокацию и…

— Ты кто такой?! – заревел Вульф, прерывая меня. – Взять его!

Боже, это я, а не капитан совершил ошибку! Дал повод командиру «Аякса» выпустить пар из перегретого котла с адской смесью из его гнева и растерянности!

На меня накинулись матросы и повалили на палубу. Я не оказывал сопротивления. Меня вздернули на ноги. Нахлобучили сбитую с головы папаху. Любую попытку хоть что-то сказать прерывали ударом под ребра. Через минуту я мог лишь судорожно хватать ртом воздух.

— В цепи негодяя! – разошелся не на шутку Вульф, не давая мне и слова вставить в свою защиту. – Уверен, он – из немирных черкесов! Мятежник! В трюм его!

— Вы совершаете ошибку! – повторил мою роковую фразу Белл. Он растерялся, не ожидая столь резких движений от русских моряков. Поэтому стал невпопад выкрикивать. – Это мой лоцман! Мой переводчик!

— Рот захлопни! – прервал его Вульф. – На моем корабле черкесу место лишь в карцере! Пакуйте его, ребята! Что в его коробке, мичман?

— Пистолеты, господин капитан! – удивленно воскликнул обер-офицер, склонившийся над моим распахнутым ящиком для револьверов.

— Вот ведь, шельма! Убить нас вздумал!

Меня снова повалили на палубу. Прибежал боцман с цепями. На меня стали надевать железо. Когда стальные браслеты закрепили на кистях, меня потащили вниз. Последним, что я услышал, был приговор Вульфа Беллу:

— Шхуна задержана! Вы, мистер Бель, останетесь на борту «Аякса» как заложник, дабы капитан Чайлдс проявлял послушание и непротивление моим указаниям! Отправить на шхуну призовую команду!

Меня притащили в темный затхлый закуток. Сорвали с меня кинжал, вытащили ножик для разделки мяса, охлопали, проверяя на предмет другого оружия. Мой счастливый пояс с монетами пропустили. Перекинули цепь через толстый вертикальный брус. Закрыли ее на замок и оставили меня одного. Длины цепи хватило лишь на то, чтобы я, полуобняв стойку, к которой меня приковали, смог опуститься на настил и вытянуть ноги.

Под этим настилом плескалась льяльная вонючая вода. В темноте шуршали крысы. Но пережитое потрясение и общая усталость сделали свое дело. Я закрыл глаза и отрубился.

Спал крепко. Меня разбудила не усилившаяся качка (бриг явно вышел в открытое море), а тусклый свет, громкий смех и тупые шутки матросов. Они явились в трюм полюбоваться на пленника. Нашли себе забаву после полуденной чарки и сытного обеда.

Особенно выделялся один, без форменной куртки, лишь во фланелевой рубахе с открытым воротом, под которой бугрились мощные бицепсы. Он презрительно бросил мне в лицо, выговаривая слова с характерным эстонским акцентом:

— Что смотришь, обезьяна?! На цепи тебе самое место!

Мне бы смолчать, но я не утерпел:

— Обезьяной была твоя финская бабушка!

Матрос тут же сильно ударил меня по лицу, разбив губы и заставив зубы заныть. Рот наполнился кровью. Я сплюнул кровавой юшкой под ноги морякам.

— Гля! Черкес по-нашему разговаривает!

— Не только разговариваю, гады! И по матушке отправлю на кудыкину гору!

Я выдал подобие малого боцманского загиба, присовокупив пикантное место для доставки якоря на тело ударившего меня матроса. Он снова замахнулся. Но его придержали остальные.

— Остынь, горячий чухонец! Не по-людски бить сидячего. Посадят тебя снова в железо[2]!

Моряки посмеялись, еще чуть-чуть беззлобно поглумились и ушли, забрав с собой слабый источник света в виде фонаря.

«Самое время – пораскинуть мозгами, пофилософствовать. Впрочем, про мозги это я погорячился. Судя по всему, их у меня нет. Иначе невозможно объяснить мои действия. Хотя, тоже нет. Возможно. Я же мнил себя Костой Оливийским! Опять ножками сучил в предвкушении, что своей славой и поступками переплюну Лоуренса Аравийского! Внесу, так сказать, свой «скромный вклад» в дело спасения Империи. Утру нос английскому пэру-сэру-лорду! Поставлю на место зарвавшегося хама – весь Туманный Альбион! Потому что: «Я не Спиноза какой-нибудь, чтобы ногами выделывать разные кренделя! Я человек положительный и с характером!» Я с самим Палмерстоном – на короткой ноге! Письмецо ему надысь чирканул! С мыслями великими! Уж он-то его на всю Англию зачитает! Уж там-то все вздрогнут от моей прозорливости и большого ума. Прям, прослезятся, что нет людей моего масштаба в их дождливом Отечестве!

Не, не, не. Отныне имя мне не Коста Оливийский. Максимум на что могу претендовать, так это на звание: «Танцор диско»! «Джимми, Джимми! Ачжа, Ачжа!» Ну, да! В танцах-то мне нет равных! Сейчас созову всех матросов. Научу их «Яблочко» танцевать! Хоть какая-то польза! Господи, как же стыдно!»

Тут я не удержался. Издал протяжный вой, так мне было сейчас паскудно на душе из-за собственной глупости.

«Я-то куда полез?! Когда уже ты научишься прежде думать, а уж потом отчебучить что-то эдакое! Кем ты себя возомнил? Твой номер – шестой! Сиди – не рыпайся! А рыпнулся и по итогу – что? Сидишь на цепи, как медведь у цыган! Вершитель судеб хренов!»

Зная себя, понимал, что еще долго могу так себя истязать. В прошлой жизни – неделями. Но теперь, стоит признаться, новая жизнь – пообтесала. Из куска бесформенного мрамора все-таки отколола много лишнего, ненужного. Порой на мою статую без слёз не взглянешь. Еще много работы молотком и зубилом предстоит, чтобы получилась приемлемая фигура. Которую можно будет выставить. Нет, не в галерее Уффици рядом с Давидом. Но хотя бы у фонтана в городском сквере. Поэтому перестал себя клеймить.

«Сделанного – не воротишь! Фарш невозможно провернуть назад! Так что, хорош! Стопе! Давай думать, как выбираться из этого дерьма, – успокоил дыхание, начал раскладывать все по полочкам. – Раз раскрыть себя как двойного агента не вышло, нужно дальше сохранять мою роль в тайне. Сейчас не стоит трубить направо и налево: «братишки, я свой!» Все одно – не поверят. Еще и очередная зуботычина прилетит! Но кого выбрать в конфиденты? Здесь? Матросы мне не помощники. Даже если и поверят, максимум – проявят сочувствие. А мне сочувствия сейчас не нужно. И не заслужил, и не до него. Вульф? Вульф, очевидно, медный лоб и перестраховщик. Его не прошибёшь. Его кредо – моя хата с краю. Но! Но через него вполне может получиться встретиться с вышестоящим начальством. И не вполне, а точно! Он со мной разбираться не будет. Испугается снова напортачить. А потому постарается побыстрее меня сбагрить кому-нибудь позначительнее. Он же как рассуждает? Нет человека – нет проблемы! Пусть у начальства голова болит! Ну, да. Ну, да! Как он там сказал? Контр-адмирал Эсмонт? Вот и выход! Решено: буду добиваться в Геленджике встречи с контр-адмиралом!»

Я остался доволен мозговым штурмом. Даже улыбнулся. Но тут старые привычки вновь взяли вверх. Опять внутри поднималась волна самобичевания.

«Ну это же надо – так вляпаться!..».

И еще неизвестно, как долго я терзал бы себя. К счастью, появление матроса с тарелкой каши и кружкой с водой прервало этот балаган.

Служивый злобствовать не стал. Помог мне устроиться поудобнее. Дал напиться. И даже подержал тарелку, пока я, лязгая цепью, кидал в рот ложку за ложкой.

— Ты всамделишный черкес? – полюбопытствовал матрос.

— Грек, – ответил я, немного поколебавшись.

— Выходит, ты и вправду толмач?

Я сказал одну фразу на пяти языках. Моряк только глазами похлопал.

— Похоже, погорячились с тобой. Ты не держи зла на нашего Старика. Он весь как на шарнирах. Сначала два дня не могли за вами угнаться. Теперь будем у входа в порт Геленджика болтаться, пока ветер попутный не поймаем.

— А шхуна?

— Ее гребным судном в бухту затащат. А нам такое – позор!

— А два дня идти тридцать километров от Геленджика до Сухум-Кальской бухты – нормально?

— Говорю же, капитан на взводе, бесится, ждет нахлобучки от контр-адмирала. Весь извелся. Еще этот англичанин всю кровь выпил. Судом грозится. Прессом каким-то.

— Может, прессой? Газетами?

— От оно как! А мы все гадаем: что за пресс такой страшный.

— Тут уж нечего поделать! Скандал будет изрядный. Да и вы себя показали не с лучшей стороны.

— Тут не поспоришь. Старик недавно с нами. «Аякс» – посудина не из лучших. К нему приноровиться нужно. Одни прямые паруса. Только грота-гаф-трисель косой.

— Ты про гафельный парус на гроте?

— Разбираешься?

— Есть немножко. Правда, я больше на пароходах ходил.

Тут я решил язык прикусить. Лишнего уже много наболтал. Впрочем, уверен, что матрос доложит офицерам всё, что я сказал. Те – капитану. А уж он-то должен сообразить, что перестарался с моим арестом.

Я рассчитал все верно. На следующий день, не успели матросы разговеться на шканцах, Вульф спустился ко мне. С минуту меня разглядывал, не решаясь начать разговор.

— Вы не вписаны в судовую роль «Виксена», – сказал вдруг тоном, который можно было бы признать за извинительный с очень большой натяжкой.

— Снимите с меня папаху. Там за подкладкой найдете документы, которые все разъяснят.

— Скажите так. Я уже понял, что вы не тот, за кого себя выдаете.

— Там русский паспорт и обращение ко всем русским начальствующим офицерам оказывать мне содействие.

— Вот же меня угораздило! Все ж я, пожалуй, посмотрю.

Он снял с меня папаху. Нащупал под подкладкой вставку из гибкой кожи. Вытащил перочинный ножичек, но вспарывать не стал. Понял по моему уверенному тону, что не вру.

— Кто дал вам эти бумаги?

— Феликс Петрович Фонтон из посольства в Константинополе. Обо мне знают только де Витт в Крыму, а также Вельяминов и Засс – в Кавказском Отдельном корпусе.

Вульф нервно сглотнул. Морякам не привыкать иметь дело с лазутчиками. Сколько их было тайно перевезено в укромные бухты по приказу контр-адмирала!

— Я немедленно распоряжусь снять с вас цепи!

— Не спешите! Белл на корабле?

— Куда же он денется? Конечно, здесь. А! Я догадался! Вы не хотите себя раскрывать перед англичанином!

— Вообще-то, он шотландец. Но вы все поняли правильно. Есть ли возможность все отыграть назад и отпустить «Виксен»?

— Это уже невозможно. Шхуну отбуксировали на веслах в порт. Решение по ней будет принимать мой начальник. Но что здесь не так? Что я сделал неправильно?! – задохнулся он от тревоги.

Было видно, что капитан-лейтенант не на шутку перепугался. У него с самого начала с «Лисицей» все шло сикось-накось. Теперь же, когда замаячили призовые выплаты, мои слова вышибли из него дух. Он уже понял, что вместо денег может заработать приличный геморрой, вплоть до нехилой баррикады на карьерной лестнице.

— Вы попали в сети, которые расставили англичане, – объяснил ему, чтобы не мучился неизвестностью. – Но любой на вашем месте вляпался бы точно также.

Я изрядно покривил душой. Если бы он меня спокойно выслушал, все могло бы пойти иначе. Вульф это понял сразу и посмотрел на меня с благодарностью. Для него моя позиция теперь могла иметь первостепенное значение. «Ключевой свидетель!» – мне оставалось лишь горько насмехаться над своим уникальным положением. Что для Вульфа, что для Белла мое слово могло стать решающим.

— Чем я могу облегчить ваше положение? – спросил капитан, вытирая пот со лба. В трюме было душно и влажно.

— Как-нибудь перетерплю, – вздохнул я в ответ.

— Ваше ожидание может затянуться надолго.

— ?

— Мы не можем при таком ветре зайти в бухту. Возможно, придется проболтаться в море день-другой. Я распоряжусь, чтобы вам принесли подстилку, фонарь и отстегнули цепь от пиллерса.

— Думаю, пока этого будет достаточно. Не забудьте вернуть мне мои револьверы!

— Они такие красавцы! – вздохнул Вульф. Стало понятно, что он мысленно пристроил мою «прелесть» в своих карманах. – Может, продадите?

Я отрицательно покачал головой.

Он печально махнул рукой на прощание и удалился, громко топая по трюмному настилу. Я остался в трюме, посаженным, как говорят на флоте, в железо и томящимся в ожидании непростой встречи с контр-адмиралом Эсмонтом.

[1] Бора или норд-ост – бич Цемесской бухты. В 1848 г. стала причиной гибели эскадры П.Н. Юрьева. Вполне возможно, что медлительность капитана «Аякса» была вызвана его осведомленностью о коварстве местного ветра. А вот англичане серьезно рисковали, не ведая об опасности. Ветер мог сорвать вершину волны и бросить ее на паруса. Если было ниже нуля, корабль моментально терял устойчивость. Именно так в ноябре 1839 г. на тот самом месте погиб люггер «Геленджик».

[2] Сажать в железо – вид флотского наказания в XIX веке.

Глава 5. Курс – на Севастополь!

Николай Павлович Вульф, к моему великому сожалению, оказался чертовым пророком. Мы смогли проникнуть в бухту только через два дня. Белла немедленно отправили на «Виксен» в общество разобиженного капитана Чайлдса. По всему выходило, что шкипер был не в курсе затеи его нанимателей. Иначе он не стал бы так яростно протестовать против транспортировки шхуны в Геленджик. Этой парочке придется еще долго выяснять отношения, если мне не удастся убедить контр-адмирала отправить ее вместе с “Лисицей” восвояси.

Он держал свой флаг на 44-пушечном фрегате «Анна». Меня доставили к нему тайком от всех, как только стемнело. Цепи, конечно, сняли и дали возможность привести себя в порядок. Даже кинжал вернули. Так что пред ясные контр-адмиральские очи я предстал в виде, за который краснеть не пришлось.

— Экий ты бравый черкес! – приветствовал меня сидевший за столом за горой бумаг офицер в расстёгнутом мундире с золотыми эполетами и шитьем. – Давай, голубчик, не тушуйся. Расскажи старику, чем ты так моего капитан-лейтенанта в смятение ввел. Обращайся ко мне по-простому, по имени-отчеству. Самуилом Александровичем прозываюсь. Ты человек не военный. Тебе можно.

У меня бы язык не повернулся назвать стариком 56-летнего бравого моряка. И юлить с ним не стоило. Он таких умников, как я, на завтрак ел и молоком запивал. Поэтому рассказал все, как есть, по фонтоновской схеме «а вот тут поподробнее».

Контр-адмирал задумался. Постукивая ногтем по краю чайного блюдца, он прикидывал все последствия инцидента в свете полученной от меня информации. Почему-то в ужас она его не привела. Напротив, в некотором роде обрадовала.

— Как к тебе обращаться?

— По паспорту я Константин Спиридонович. Но привычнее – Коста.

— Значит, грек! – констатировал Эсмонт. – Походил я не так давно по вашим островам. Пиратов жег. Сам-то не из ихней братии?

— Никак нет…

— По-простому, голуба моя, по-простому.

— Нет, Самуил Александрович!

— Немного разбираешься в морском деле, нет?

— Совсем немного, увы. А по легенде должен все знать.

— Ну, чтобы все знать, надо школу мореходную заканчивать. Вон, Николай Павлович, – он кивнул на Вульфа, – Черноморскую штурманскую заканчивал. Я прав, капитан-лейтенант?

— Так точно, Ваше Превосходительство! – громко откликнулся командир «Аякса», стоявший навытяжку рядом со мной. Почему-то думается мне, что учился он на одни «тройки».

— Значит, морской науке ты, Коста, не учен. Зато, лазутчик из тебя знатный вышел, да? – Эсмонт наклонился немного вперед и приставил к уху ладонь в ожидании моего ответа.

— Не могу того ведать. Об этом моих начальников надо спрашивать.

— До них далековато будет. А мне вот прямо сейчас надобно понять, что с тобой делать.

Я удивился. Что значит, что со мной делать?

— А ты, грек, не удивляйся. Вопрос непраздный. Напужал ты моего капитана, только я не из таковских. Не из пугливых. Что страшного в поимке «Виксена»? Обычное на море дело.

— Так ведь англичане того и хотели!

— И что с того? Считай, подарили нам шхуну! – контр-адмирал зашелся дребезжащих неприятным смехом. – Войной нас вздумают пугать? Этот Бель тут, у меня в каюте, распинался: «задета честь британского флага»! Велика же честь в шести тысячах пудов соли!

Он снова засмеялся, на глазах превратившись из строго начальника в доброго дедушку.

— Вот ты говоришь: война будет. Так мы к войне всю жизнь и готовимся. Нас войной не напугать! Война офицера кормит! Впрочем, будет она или нет – то не нашего ума дело! Как Государь Император скажет, так оно и выйдет. Решит с англичанами воевать – будем воевать! А пока мы все по инструкции исполнили! Есть нарушение блокады? Задержать! Груз и судно конфисковать! Правильно я говорю, Николай Павлович?

Вульф энергично закивал головой, сообразив, что ответа от него не требуется.

— Разумею я это дело так! Коль есть в нем политический интерес, коль имеются дружественные отношения между Великобританией и Россией, правильнее будет шхуну в Севастополь отправить. Пусть адмирал Лазарев, наш командир, решает, что да как. Так постановила созванная мною комиссия, ознакомившись с показаниями купца Беля, а также капитанов Вульфа и Чайлдса.

Вот так номер! И контр-адмирал туда же! Раз дело пахнет керосином, хоть он и утверждает обратное, лучше от греха перестраховаться да спихнуть подальше проблему по инстанциям. Еще и комиссией свое решение прикрыл. Ну, просто классика жанра!

— Приказываю! – возвысил голос контр-адмирал, мигом обернувшись прежним большим начальником. – Бригу «Аякс» сопроводить шхуну «Виксен» в порт крепости Севастополь! Судно не считать арестованным, командование над ним шкипера Чайлдса сохранить до решения дела в суде. Купца Беля вернуть на «Аякс» как гаранта лояльности английской команды.

Вульф тяжело вздохнул. Эта шхуна, будь она неладна, прицепилась к нему, как морская уточка к медной обшивке.

— Отставить вздохи, капитан-лейтенант! За призовыми деньгами поплывешь!

Вульф тут же взбодрился и разулыбался. Засверкал, как новенький полуимпериал. Вот что приз благодатный с моряками делает!

Я же пригорюнился. Нет, я понимал, что контр-адмиралу виднее в вопросах большой политики. И, возможно, я излишне драматизировал ситуацию, посчитав неизбежной войну с Британией. В конце концов, есть дипломаты, чтобы разруливать такие инциденты. И уж точно мне не почину давать советы морскому генералу, прошедшему не одну битву не только на поле боя, но и за столом переговоров. Собственно, печалило меня одно – моя собственная жизнь. Что теперь будет с моими планами насчет Тамары?

— Позвольте вопрос, Самуил Александрович? – я чуть не поднял руку, как школьник за партой.

Контр-адмирал милостиво кивнул.

— Что со мной будет?

Эсмонт рассмеялся так, как будто я чушь сморозил, не подумав. На самом деле именно так он отнесся к моим словам.

—Вот за что я не люблю шпаков, так это за вашу неразбериху в голове. От чего такие вопросы? Тебе что твой начальник Фонтон приказал? Шхуну сопровождать?

— Да, но…

— Никаких не может быть «но»! Приказано – исполняй!

— Была договоренность до Черкесии! – упорствовал я.

— И что ж? Выйдешь за ворота геленджикской крепости и потопаешь по своей надобности? – снова рассмеялся контр-адмирал. Он был явно легок на смех.

— Именно так! А если до Адлера или до Сухум-Кале морем подкинете каботажником, вообще было бы замечательно!

Контр-адмирала словно подбросило из стула. Он подскочил ко мне и тихо, боясь напугать и сбить с ответа, спросил:

— Неужто на мысе Адлер был?

— Я, Самуил Александрович, вместе с одним англичанином осенью пол Черкесии объездил. И у Гассан-бея гостил несколько дней. А мыс на пузе прополз.

Эсмонт отскочил от меня и неверяще покачал головой.

— Нет, ты слышал, Николай Павлович? Слышал?! Мы тут гадаем, как нам операцию десантную спланировать. Мучаем Засса и Вельяминова запросами, требуя описания береговой полосы. И тут, словно с неба… Нет, из пучины морской выплывает к нам чудо-юдо и говорит: чего тебе надобно, старче? А надобно мне, голуба моя, чтоб ты тотчас же в компании капитан-лейтенанта уединился с моими штаб-офицерами. Уж они-то всю душу из тебя вытрясут, пока карты и диспозицию адлерскую не составят.

— Карты картами, а со мной что же будет?

— С тобой? Путь далек тебе лежит, Коста! Поплывешь в Севастополь!

— Да на что мне в Севастополь?! Меня в Грузии ждут! – возопил я, не стесняясь контр-адмиральской каюты, где голос дозволено повышать лишь одному человеку – ее хозяину.

— Никак не могу тебя отпустить, голубь ты мой сизокрылый! Кто за англичанами там присмотрит, как не ты? С меня потом адмирал Лазарев стружку снимет: мол, как посмел отпустить нужного человека?

Я сник. Ох, Тамара-Тамара! Я хотел! Я рвался! Но как пробить эти медные лбы?!

— Ну, что ты голову повесил? Велика беда! За месяц-другой обернешься. Дождешься решения адмирала – и в путь. А моряки тебя в обиде не оставят. Подкинут прямиком до Поти или Редут-Кале. Все ж лучше, чем по болотам и чащобам абхазским пробираться!

Резон в словах контр-адмирала, несомненно, присутствовал. Только гладко было на бумаге, да забыли про овраги! Как придет черед плыть на восток, непременно Коста понадобится на западе. Не Коста, а Фигаро натуралис… Фигаро здесь, Фигаро там…

— Расстроился? Так доля наша такая – Государю служить верой и правдой! Ты же русский подданный! – тут Эсмонт решил сменить кнут на пряник. – Приглашаю тебя на обед в свою кают-компанию! Когда тебе еще доведется за адмиральским столом посидеть!

«В гробу я видел ваш стол – хоть адмиральский, хоть контр-адмиральский! Вот же мотает меня последнюю неделю! То пальцами ем в стылой кунацкой, то в цепях в вонючем трюме еле ложку до рта доношу. Теперь мучайся с серебром столовым да с хрусталем! Нет, не задалась у меня любовь с Черноморским флотом!» – в сердцах подвел я итог нашей беседы, понуро бредя за Эсмонтом в кают-компанию для старших офицеров.

… Предупреждение о том, что штаб-офицеры меня замучают, оказалось вещим. До рассвета чертил с ними планы, вспоминая ширину речек, висячие мосты, открытые пространства и глухие чащобы, урочища с брошенными хижинами и господствующие высоты в районе мыса Адлер. Не сложно было сложить дважды два. Флотские готовили десант в окрестностях имения Гассан-бея.

Чувствовал ли я себя подонком, наводя пушки на владения Хоттабыча? Однозначно. Он спас меня на скале у Гагр. Дал мне пищу и кровь. Помог экипироваться для прорыва через Главный Кавказский хребет. Я был знаком с его сыном и будущей невесткой. Общался с его домочадцами. Даже видел колено его старшей жены! И теперь его предал. Сдал с потрохами. Мне не помог совет де Витта. Не выходило отбросить нравственную брезгливость. Было тошно на душе, даже несмотря на то, что Хоттабыч был сторонником английского короля. То есть врагом.

Единственное, что меня примиряло с самим собой – это то, что флот так или иначе нападет на мыс Адлер. И если мне доведется попасть в те места раньше начала летней военной кампании русских, я непременно предупрежу Гассан-бея. Хотя бы женщин и детей заранее укроет в безопасном месте. Я обязан спасти прекрасную бабочку, карачаевскую принцессу.

Злой и раздраженный, я прибыл на борт «Лисицы». Спешивший навстречу Белл удивленно воскликнул при виде меня, прижимавшего к груди ящик со своей пятизарядной «прелестью». Его должна была отвезти на «Аякс» шлюпка, доставившая меня на шхуну.

— Вам вернули даже ваши револьверы! Вы свободны и без цепей на руках! Как так вышло?

— Замели волки позорные! Дело шьют по беспределу! – зло ответил я по-русски.

— Что это значит? – хором воскликнули Белл и Чайлдс, прибежавший узнать последние новости.

— Непереводимая игра слов! – буркнул в ответ сердито на английском и добавил уже спокойно. – Нам поменяли статус. Мы теперь не арестованные, а подследственные. Разбираться с нами будут в Севастополе.

— Мы в курсе! – серьезно кивнул шкипер. – Ожидаем прибытия отряда охраны и сигнала к отправке. Мистера Белла от нас забирают.

— Надеюсь, капитан, вы не задумали никаких шалостей? И не подставите меня перед русскими? Не попытаетесь сбежать? – Джеймс Станислав был обеспокоен не на шутку. – Я прошу вас, Зелим-бей, проследите за порядком! Как-то мне не улыбается провести остаток дней в Сибири!

— Будьте покойны! Прослежу! – я подмигнул Чайлдсу. – Заряжу оба револьвера и при первой попытке мятежа приведу приговор в исполнение.

Капитан моей шутки не понял. Он с тревогой взглянул на мой оружейный ящик, махнул рукой Беллу на прощание и убежал на шканцы со словами «чертовы черкесы!».

— Кажется, он принял ваши слова всерьез, – хмыкнул Белл. – Оно и к лучшему.

— Вы всерьез допускаете мысль, что Чайлдс попытается сбежать?

— Он дал мне слово джентльмена! Но ни в ком нельзя быть уверенным до конца. Увы! Такова жизнь! Лучше расскажите, как вам удалось выкарабкаться из железных оков?

— Точно не с вашей помощью! Меня допрашивал лично контр-адмирал Эсмонт. И он мне намекнул, что с вашей стороны не было предпринято ни одной попытки моего освобождения!

— Наглый поклеп! Уверяю вас, уважаемый Зелим-бей, я пытался! Комиссии, которую выдумал старина Эсмонт, были представлены факты вашей на меня работы. Я даже настаивал на том, что вам причитается недоплаченная часть гонорара. Но все было тщетно. Более того, комиссия обернула эти показания против меня. Она ссылалась на некие инструкции, запрещающие турецкоподданным входить в сношения с черкесами. Теперь вас подозревают в разжигании мятежных настроений. Боюсь, ваши мытарства не закончены.

Я удовлетворенно хмыкнул про себя. Сметанный на живую нитку план моего пребывания в Севастополе имел все шансы на успех. Мы придумали его с Вульфом, который чувствовал передо мной вину. Я вовсе не горел желанием торчать месяц-другой на борту «Виксена» на севастопольском рейде, пока будет идти разбирательство. В Крыму у меня найдутся занятия повеселее. Понятно, что из Севастополя меня не выпустят, даже после карантина. Но если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Что мешает моим близким и друзьям навестить меня в крепости? Я с трудом выбил эту привилегию у контр-адмирала за его шикарным обеденным столом. Привилегию быть арестованным по прибытии в порт назначения!

— Да! – согласился я с Беллом. – Легче богатому проскочить в рай, чем выбраться из жерновов правосудия хоть раз туда попавшему! А все вы виноваты!

— Я? В чем моя вина? Вы же сами напросились на шлюпку, чтобы добраться до «Аякса»!

— Могли бы мне отказать! Или намекнуть на последствия! – атаковал я Белла, наплевав на логику.

— Вы не в себе после пребывания в цепях! Успокойтесь!

— Как я могу успокоиться, если мне нужно в Грузию, а меня отвезут в Севастополь?!

Белл тяжело вздохнул. Крыть ему было нечем. Но я ему был нужен, ибо даже в его тщательно продуманном плане была одна опасная дырочка. Передача горцем оружия! За это он мог схлопотать срок на каторге вместо того, чтобы быть высланным за пределы Империи. Многое могло зависеть от моих показаний в ходе судебных следствия. И он готов был звиздеть, как Троцкий, лишь бы перетянуть меня на свою сторону.

— Обстоятельства разрушили ваши планы, мой друг, – ого, я уже, оказывается, «друг»! – Я клянусь компенсировать вашу потерю времени. Как только мы вернемся в Турцию, найму вам корабль. Домчит вас быстрее ветра до солнечной Грузии! Главное, не болтайте об оружии, которое мы передали горцам. Не к чему ухудшать наше положение. Надеюсь, вы смолчали на допросе о сем сложном моменте?

Я вяло кивнул.

— Вот и прекрасно! Терпение и еще раз терпение! Все идет по плану! И вы, уверяю вас, в накладе не останетесь!

Надавав мне пустых обещаний, Белл позвал Луку и полез в шлюпку. Его ждал «Аякс» и его страшный капитан. Меня же ждала койка в моей каюте. Ноги сами несли меня к ней. Я не спал, как нормальный человек, несколько дней, а прошлая ночь выдалась и вовсе бессонной. Спать!

… Или капитан-лейтенант Вульф был хроническим неудачником, или, в самом деле, учился на одни «тройки» в Черноморской штурманской школе. По-моему, у него были все шансы потерять одну из двух звездочек на своих эполетах. Это же уму непостижимо! 26 ноября у крымских берегов при свежем юго-западном боковом ветре «Аякс» исчез из вида! Конвойный потерял конвоируемого всего через четыре дня после отплытия![1]

Капитан Чайлдс не обрадовался. Он перепугался!

— Коста! – мы с ним договорились общаться без формальностей в отсутствии «купца Беля». – Что мне делать? Охрана в панике. Того глядишь пустит в ход свои ружья! Она на каждый маневр реагирует нервически. Но я не могу не лавировать!

— По-моему, дурная затея – метаться вдоль крымских берегов в поисках «Аякса». Проще идти прежним курсом на Севастополь. Если мы развернемся или – того хуже – сманеврируем на юг, боюсь случится непоправимое.

— Полностью с вами согласен! Умоляю! Поговорите с русскими. Пусть они успокоятся.

Дежурная смена матросов с «Аякса» распределялась так: трое во главе с унтер-офицером с красными погонами на плечах – на шканцах, двое – на баке. Я подошел к тем, кто стояли около рулевого. Лица у всех были напряженными, покрасневшими от ледяного ветра. Пальцы крепко сжимали ружейные стволы. Смотрели на меня исподлобья. Так и хотелось им напеть про Don't worry – be happy.

— Братишки! Спокойно! Все под контролем! Шкипер худого не замыслил! Идем прежним курсом на Севастополь!

— Как же нам быть спокойными, господин хороший, коли бриг пропал из виду?

— Бриг пропал – спору нет! Но родные берега – вон они, по правому борту. Сейчас Ялту минуем, и хуторок покажется. Там моя сестра с племяшкой живет.

— Так ты крымский?! – тут же перешел на «ты» унтер. – Нешто грек? Из балаклавских? Что же ты в черкеске бегаешь?

— Отвечаю по порядку. Не крымский, но родня живет. Не балаклавский, но меня вся Балаклава знает. Кум у меня там – штабс-капитан Сальти. А черкеску не зазорно носить. В нее уже половина офицеров Вельяминова нарядилась!

— Уф! Вот как от сердца отхлынула беда! – унтер вытер мокрое от дождя лицо. – Все в порядке, ребята! На базу идем!

Матросы заметно расслабились. «Be happy» не стали, но взгляды явно потеплели.

— Как же мы в порт зайдем, уважаемый? – спросил меня опытный моряк.

— А в чем проблема? Зайдем – и вся недолга!

— Странные вещи говоришь! Как же можно? Корабль под чужим флагом – да на военный рейд!

Правильный вопрос задал унтер-офицер. Могли нас и ядрами встретить с батарей. Мне же де Витт еще говорил: дан приказ топить чужие корабли, пытающиеся проникнуть в порт Севастополя. Прикидывали вместе с Чайлдсом и так, и этак. Ничего не придумали. Шкипер, хоть и англичанин, положился на русский авось.

И не прогадал! Наше появление в порту застало всех врасплох. Батареи молчали, как и береговые службы. Никто к нам не приближался, чтобы выяснить, какого лешего мы вперлись в охраняемую гавань. Видимо, на берегу шло согласование между высоким начальством, как реагировать на нарушителя. «Виксен» же болтался на рейде, как приблудный бульдог в галстуке из Юнион Джека.

Не прошло и трех часов, как к нам приблизился весельный баркас. Офицер в форме ластового экипажа[2] прокричал нам в рупор вопросы. Мол, какого хрена? Чайлдс ответил: «с такого». Унтер подтвердил, что хрен вышел с позволения морского начальства.

— Ждите! – вот и весь ответ.

Через два часа подошел новый катер. С него закричали:

— Таможенно-карантинная служба! Экипажу спустить трап и построиться у дальнего борта!

Вскоре на палубу поднялась группа солдат во главе с офицером. Лица у всех, как и в одесском карантине, были замотаны тряпками. Но я узнал старшего группы. Это был мой старый знакомый, штабс-капитан Проскурин!

[1] К нашему великому сожалению, все так и было. Начиная с первого дня погони за «Виксеном» и до прибытия в порт Севастополя капитан-лейтенант Вульф демонстрировал вопиющий непрофессионализм в управлении вверенным ему кораблем.

[2] Ластовые экипажи – моряки, списанные на берег, но продолжавшие нести службу. В отличие от практического флота носили форму сухопутных войск.

Глава 6 . Сижу за решёткой в темнице сырой.

После визита таможенно-карантинного наряда шхуну гребным баркасом отбуксировали назад, с главного рейда в Карантинную бухту. Она напоминала змею, извивающуюся на плоской, лишенной растительности, каменистой земле, припорошенной снегом. Здания карантинной службы, включавшие пристань и пакгауз, имели неприглядный вид, являя разительный контраст с одесским Карантинным городком. Столь же унылыми выглядели окрестности. Здесь "Лисице" было предназначено простоять все время, пока будет идти следствие. Любое сообщение с берегом, кроме почтового, возбранялось.

Изоляция "Виксена" была вызвана несколькими причинами.

Севастопольский карантин вообще отличали строгие порядки. В городе еще не забыли события 1830-го года, когда из-за искусственно навязанного карантинного оцепления и ограничений вспыхнуло народное восстание. Убийство губернатора, введение в бунтующие слободки войск, следствие и суд, казнь зачинщиков – Севастополь тогда прилично потрясло. Повторения подобного никому не хотелось. Экипажу было приказано оставаться на борту вместе с русской охраной. Через 12 дней на шхуне стали подходить к концу запасы продуктов. Белл, не успев прибыть с «Аяксом», принялся бомбардировать берег паническими и обвинительными письмами на имя Лазарева. Он обвинял флотское начальство в желании заморить британцев голодом. Сетовал на отсутствие консула и английских купцов, через которых можно было бы передать письма на родину, "дабы привлечь внимание европейской общественности к деспотическому произволу".

Когда две недели карантина истекли, стало понято, что Белла, Чайлдса и его команду удерживают в Карантинной бухте не только из-за опасений занести в город заразу. Флотские просто никак не могли решить, что им делать с задержанными. Лазарев со своим штабом сидел в Николаеве и на все запросы портового начальства отвечал: "ждите!". Он списывался с Петербургом, с высокими чинами в Адмиралтействе в надежде получить инструкции. Ему отвечали так же, как адмирал отбрехивался от севастопольцев. Без императора никак невозможно было решить дело. Прыжок "Лисицы" натолкнулся на торжество бюрократического идиотизма николаевской России.

Обо всех этих чернильных баталиях мне поведал Проскурин. Он сопровождал меня на гауптическую вахту, где мне предстояло пребывать все время судебного следствия.

Официально я числился арестованным как турецкий эмиссар, вступивший в предосудительные сношения с кавказскими мятежниками. Именно на этом основании штабс-капитан забрал меня со шхуны в день прибытия "Виксена" в Севастополь. Его специально вызвал в Крым де Витт, узнавший о моем пребывании на "Лисице". На пароходе добраться до Севастополя вышло в три раза быстрее, чем нам под парусами. Я был рад его видеть.

Положенные две недели карантина отсидел в лазарете, пугая штаб-лекарей своим черкесским видом. Отоспался. Отъелся казенных харчей. Описывал вместе с Проскуриным свою кавказскую "Одиссею" и, по его совету, оформлял все записками в виде описания отдельных районов Черкесии как будущих театров военных действий.

— Мы, военные, такое любим, ты уж мне поверь! Вот, ты черноморцам подарил картинку мыса Адлер. Честь тебе и хвала! Зачтется в будущем, когда награды начнут раздавать. Так что не ленись – шпарь дальше. Дороги, сколько народу в аулах, как к ним подступиться…

Я и «шпарил». Извели на пару тонну бумаги, бочонок чернил и две бочки вина. В общем, весело время провели. Теперь мне предстояло испытать на собственной шкуре гостеприимство военно-морской пенитенциарной системы.

— Знал бы ты, брат, каких трудов мне стоило запихнуть тебя на гауптвахту к морякам! – делился со мной Николай Ефстафьевич. – Сам знаешь, каковы эти флотские! Упрутся, как баран в ворота – с места не сдвинешь. Не положено, не положено... Не моряк... Можно подумать, я тебя не в тюрьму устраивал, а в отель "Ришелье". Одно помогло: числишься ты нынче за судом, составленным из капитанов. Ему судьбу "Виксена" решать.

— И к чему дело идет?

— Флотские, понятно дело, трубят на всех углах, что шхуна – их законный приз. Теперь нужно лишь найти юридические основания, чтобы конфискации придать приличный вид. В Европе про это дело уже вовсю шумят.

— А что Британия? Войной еще не грозит?

—Ждем свежих газет. Пока все тихо. Но ясно, что они это так не оставят.

— А со мной что будет?

— Твоя роль еще не определена. То ли ты переводчиком на суде будешь. То ли обвиняемым. То ли и тем, и другим. В любом случае, на гауптвахте будешь не сидельцем, а постояльцем. Хотя, если хочешь, могу попросить, чтобы тебя в общую камеру к офицерам-дебоширам пристроили, – хохотнул Проскурин.

— Ну тебя, с твоими шуточками!

— Нет, а что? Чем не идея? В цепях уже посидел. Считай, опытный арестант-каторжанин! Станешь в камере бубновым тузом![1]

— Тьфу на тебя!

— Ладно, ладно... Извини! Никто тебя обижать не будет! Но в город тебе ходу нет. Кто знает, сколько тут шастает английских шпионов? Спалишься запросто. Я тебе еще куртку моряцкую притащу, нормальные портки и сапоги. Хватит народ пугать своим видом! Видел я, как персонал лазарета на твой кинжал пялился!

— А что такого? Не им же одним людей резать?!

Мы дружно засмеялись. Настроение было отличным. Не знаю, как Проскурин, а я просто кайфовал от возможности пройтись по городу с его прямыми улицами и специфической публикой. Как-никак крепость и военно-морская база. Мундиров, киверов и треуголок хватало. Как и баб из слободок, спешивших куда-то по своим делам. Как же я соскучился по своим – по Марии, Янису, Умуту, моим грекам. Весточка уже отправлена. После Рождества жду их в гости!

Специально в "маляве" упирал на то, что только после Рождества. Зная соплеменников, был убеждён, что табором примчались бы именно на великий праздник, чтобы не оставить единоверца в такой день одного. Но я совсем не хотел, чтобы они пожертвовали таким событием. Все-таки для греков Рождество – значимый праздник. Забавно, что в СССР моя семья справляла его, как и все православные 7 января. Переехав в Грецию, я уже отмечал его 25 декабря. И уже привык к интенсивности празднования. Религиозная составляющая для греков, безусловно, основная. Но кто ж может им запретить при этом веселиться без удержу! Недаром период с 26 декабря по 6 января в Греции называют Додекамероном! Двенадцать дней гульбищ, вкусной еды!

Чтобы хоть как-то соответствовать традициям, упросил Проскурина принести мне полено от здорового и крепкого оливкового дерева. Думал, удивится, начнет расспрашивать, на что оно мне. Уже готовился разъяснить, что так греки так оберегают дом от злых духов, незваных гостей. Полено горит все двенадцать дней! Проверено! Но Проскурин, все-таки, долгое время крутился среди греков. Уже знал многие обычаи. Не удивился, но репу почесал.

— Где ж я тебе его достану? – махнул рукой. – Достану как-нибудь! Не лишать же тебя совсем такого праздника?!

И – достал! Я со смехом подумал, что вполне возможно Проскурин наведался в гости к де Витту. Там и нанёс урон Гефсиманскому саду гения русской разведки!

Я закинул полено в вычищенную, я бы даже сказал, вылизанную, печку. Присел возле.

"Мои сейчас все на службе в Балаклаве! – представил всех, стоящих в ряд. – А Умут, либо ждет у входа, либо, наверное, в доме у Егора. Слюну роняет у накрытого стола. Закончится служба, вернутся... И начнется двенадцатидневный марафон!"

Я смотрел на огонь. И совсем не жалел о том, что сейчас не праздную с родными. Сознание того, что у них все в порядке было мне важнее и грело куда больше!

— Твои явились табором! – сообщил мне моряк-охранник поздним утром.

Я расхохотался от того, что и он определил толпу греков на цыганский манер.

—-Бузят уже?

— А то! – моряк усмехнулся. – Требовали, чтобы всех пропустили!

— И?

— Двоих только. Остальные там подождут. Пойдешь что ли навстречу?

Пришла задорная мысль.

— Нет. Разыграть их хочу!

Охранник попался с чувством юмора. Согласился подыграть еще и за обещанный магарыч.

Когда Егор и Ваня – не сомневался, что будут именно они – подошли к камере, я уже сидел на полу "закованный"! Изображал мученика! Чуть не раскололся, когда увидел у Вани в руках здоровое полено. Держал его, как ребёнка. Или как драгоценную бутыль какой-нибудь из своих водок. Завидев меня, оба вскрикнули сначала. Потом разделились. Егор бросился выговаривать матросу на русском за издевательства надо мной. Ваня на греческом по матери поносил власти, и одновременно, справлялся о моём состоянии.

Матрос, вошедший в роль, внимания на наскоки Егора не обращал.

— Наше дело маленькое! Как приказали, так и держим!

Тут и Ваня переключился на него.

"Этак он его сейчас поленом огреет!" – подумал я, освобождаясь от цепей.

Встал, подошел к ним.

— С Рождеством, греки! – гаркнул весело.

Греки недолго приходили в себя. Быстро раскусили розыгрыш. Бросились с радостными возгласами обниматься.

— Смотри-ка, не забыли! – указал я на полено.

— Конечно! – Ваня протянул мне его.

— Спасибо, конечно! – я указал им на печку.

Увидев, что я блюду традиции, кум не удержался:

— Нет такой тюрьмы, которая помешает нам, грекам, справить Рождество! – благо произнёс эту чуток напыщенную фразу на греческом.

Полено положили рядом с печкой. Двинулись к выходу.

— Я так понимаю, что и стол уже накрыт? – поинтересовался.

— Думаю, как раз успеют к нашему приходу, – подтвердил Сальти. – Стола нет, не обессудь. Но что-нибудь придумают!

Шли коридорами. Заметил, что местные с некоторым недовольством смотрят на Ваню и Егора.

— Чего это они? – спросил шепотом.

— По форме узнали, – отвечал Егор. – Нас же местные не очень любят.

— Почему?

—-Мы участвовали в подавлении чумного бунта.

— Чумного?!

— Ну, так говорят, – к разговору присоединился Ваня. – На самом-то деле бунт был бабий.

— ?!

— Начался из-за женщин. Их довели своими приставаниями штаб-лекари. Кому понравится, когда твоих жён или дочерей лапают да насилуют?!

— Как такое возможно?!

— Оказывается, возможно, – Ваня пожал плечами.

— Ну и начальство местное... – Сальти сдержался от мата. – Постарались! Тут же, когда карантин ввели, они все поставки дров и продуктов на себя оформили и продавали только через свои компании. Везли всякую дрянь. Зарабатывали огромные деньги. И это же длилось не год и не два. С начала войны с турками. И чтобы эта схема жила долго, лекари любую болезнь объявляли чумой! И каждую смерть записывали на чуму! Людей изолировали. И они умирали уже не от болезней, а от того, как их там содержали. В больницах – ни одеял, ни продуктов, ни лекарств! Пожаловаться? Ни-ни! Нравы тут, в Севастополе – суровые. Офицеры могут запросто мастеровому по зубам съездить! Было дело в 30-м году. Контр-адмирал Пантаниони ударил уважаемого кораблестроителя. Так потом прятался! Его чуть не прикончили! И матросов истязают так... Не приведи Господи! За малейшую провинность раздевают догола, к пушке привязывают и секут линьками до потери сознания. Через пару часов моряк может умереть!

"А я еще Спенсеру указывал на английские методы! А тут в своем Отечестве такое же паскудство! Я уже не говорю про начальство и поставки! Это в России и сейчас цветёт пышным цветом! И даже похлеще! Поневоле посмотришь на Китай и задумаешься. Вон они на центральной площади проворовавшихся чинуш казнят! И, вроде, передёргивает от сознания, что это происходит в XXI веке. А, с другой стороны, насмотришься на россиян, нет-нет, да и согласишься про себя, что и у них не мешало бы Лобное место кровью окропить. Чтоб неповадно было!"

—- Так никакой чумы в городе не было? – спросил, отвлекшись от размышлений.

—- Нет, конечно! – хмыкнул Сальти. – Просто зарабатывали на этом. Карантинные чиновники и врачи. Потому что получали суточные.

— И какие?

— Инспектор карантина и полицмейстер, например, по десять рублей!

Я присвистнул!

— Да, да... Представляешь сколько в месяц? А в год?

— Гигантские деньги! – я вздохнул. – Поэтому в их интересах было карантин сохранять.

— Ну, конечно! А когда еще женщин начали насиловать! Тут уж... – Егор махнул рукой.

— Понятно! Чем закончилось? Ну, понятно, что подавили. Я имею в виду...

— Половину Севастополя выслали в Архангельск,[2] – тут уже вздохнул Ваня. – В сентябре это было. А многих босиком погнали! Только ты не подумай! Мы, балаклавцы, только в оцеплении стояли. В подавлении не участвовали!

— И все равно...

— Да! – Егор горестно покачал головой. – И все равно. Но местных тоже можно понять. И нас. Мы люди служивые!

— Как приказали, так и держим, – вспомнил я слова подыгравшего мне матроса. – И каждому же не будешь доказывать, что вы только в оцеплении были.

— Вот, вот! – подтвердили Егор и Ваня хором.

— Ладно! – рубанул Сальти. – Хватит о грустном. Праздник же! Посмотри!

Мы как раз вышли во внутренний дворик гауптвахты. У забора томилось все семейство. Раздался дружный радостный вопль. Я не выдержал. Побежал.

—- Об одном тебя прошу, Мария! – кричал на ходу. – Только не плачь!

Но сестра уже плакала. Услышав мои слова, рассмеялась. И все равно продолжала плакать.

Несколько минут ушло на то, чтобы всех расцеловать. Мы не обращали внимания на кованые прутья забора, разделившие нас. Не обращали внимания на то, что бьёмся в них головами. Целовались и целовались, беспрерывно разговаривая хором.

— Сестра!

— Брат мой!

— Как же ты похорошела! Племяш!

— Дядя! – Янис отвечал на греческом.

— Умут! Ты еще жив? Греки тебя не сожрали? – со смехом спросил зятя на турецком.

— Шурин, дорогой! И жив, и счастлив, как никогда! – Умут ответил на греческом.

— Вах! – я удивился.

— Он выполнил наше условие! – смеялся Сальти. – Так сейчас шпарит, что не отличишь от настоящего грека.

— А еще я выполнил твою просьбу!

Под общий смех Умут продемонстрировал свои сапоги. Классического черного цвета.

— Дайте уже нам обнять его! – расталкивали всех Эльбида и Варвара. – Родной наш!

— Полено передали? – строго спросила Эльбида.

— А как же!

— А ты чего стоишь? – набросилась Варвара на Ваню.

— А что? – Ваня не понимал причину наезда.

— Наливай уже! Отметить надо!

— Люди! Вы это слышали! – возопил в небеса Ваня. – В первый раз за сто лет совместной жизни она предложила мне налить!

Все расхохотались.

— Какие сто лет, паразит?!

— А! – отмахнулся Ваня. – С тобой год за три надо считать!

— Домой вернемся, я тебе устрою!

Опять хохот.

Ваня разлил. Здесь же на перевернутых корзинах, покрытых салфетками, уже разложили еду.

— Можно я скажу? – попросил я Ваню и Егора.

— Конечно!

— Сегодня великий праздник! Для всех нас. Двойной. И Рождество, и встреча с семьёй. Не обращайте внимания на место. Не тревожьтесь за меня. Вы сейчас вряд ли сыщете в мире человека более счастливого, чем я. Никакие трудности не имеют значения, если семья рядом с тобой. Когда все живы, здоровы и вместе. Я всех вас очень люблю! Выпьем за это!

С восторгом выпили. Ваня тут же бросился опять наполнять стаканы. Варвара не противилась.

— За Косту! – провозгласил Ваня. – За человека, собравшего эту семью. Я сейчас тоже не говорю про это место. Он создал нашу нынешнюю семью. Мы теперь не можем представить жизни друг без друга!

Выпили.

— Наливай! – теперь приказал Сальти, видимо еще опасаясь гнева Варвары, если бы предложение исходило от Вани.

Только после тоста Егора за процветание нашей семьи сделали паузу. Я бросился с расспросами.

— Рассказывайте, рассказывайте! Как вы? Что творится? Сестра?

— Все хорошо, брат!

—- Нашёл кого спросить? – усмехнулся Ваня. – Она же из скромности слова не скажет.

— Все так хорошо?

— Хорошо?! – улыбался Сальти. – Да она теперь знаменитость у нас. Весь Крым побывал в её таверне!

Мария покраснела.

— Не слушай их, Коста. Какой весь Крым? Что ты несешь, кум?

— Весь не весь, – вступила Эльбида, – но много. И весь скоро будет! Она же так готовит!

— Сама Голицына к ней как-то наведалась! – докладывал Ваня. – Я, говорит, наслышана. Все хвалят. Приготовьте и мне что-нибудь. Хочу попробовать.

— И? Что приготовила, Мария?

— Баранину потушила.

— Что сказала Голицына?

— Сказала, что еда для неё немного непривычная, тяжелая...

— Э! – не выдержала Эльбида. – Сказала, что такой вкусной баранины прежде не ела. Потом Мария сделала ей еще козлятину. В общем, раз в неделю, что-то обязательно готовит и со слугой отсылает княжне.

— Трактир переполнен с утра до вечера! – с гордостью сообщил Умут.

— Значит, все получилось?

— На все воля Аллаха и Бога! – дипломатично ответил Умут. – Но пока всё хорошо.

— А твои дела?

Тут волна скромности накатила на зятя. За него отвечала Мария.

— По голове себя бьёт! – прыснула.

—- Почему?

—- Жалеет, что первую партию апельсинов небольшую привёз.

— Испугался? – спросил Умута.

— Каюсь! – склонил голову зять.

— То есть пошло дело?

— За три дня все распродал! – Умут прокашлялся. – Скоро поеду еще раз. Договорюсь с братьями, чтобы как минимум по два корабля загружали и присылали.

— Правильно! А точно наши не обижают? – смеясь, произнёс шёпотом.

— Я тебе так скажу, – Ваня выпятил грудь, – как сегодня Варвара в первый раз предложила мне налить, так и Умут – первый турок, которого полюбили все греки Балаклавы! Да и не турок он уже вовсе! Наш человек!

Логикой тут не пахло, но я был счастлив услышать такое мнение. На всякий случай посмотрел на сестру.

— Да! – Мария улыбнулась, прижавшись к мужу.

— Вот только Яниса мы теряем! – неожиданно посетовал Умут.

Я вздрогнул. Испугаться не успел. Заметил и озорство зятя, да и общий смех сразу смыл все страхи.

— Шайтаны! – вскрикнула единственная не поддержавшая смех Эльбида. – Тьфу на вас! Мальчик мой, не слушай их!

Прижала крестника к себе, стала осыпать поцелуями. Я все понял, тоже засмеялся.

— Не отпускает от себя?

— Еле вырываем, чтобы хоть парой слов перекинуться, обнять! – сквозь слезы от смеха произнёс Умут.

— Вы делами заняты круглые сутки! – Эльбида "намертво" вцепилась в Яниса, будто кто-то и впрямь намеревался отнять его у неё. – А ребёнку нужен уход и внимание!

Все уже буквально валились от смеха. Но Эльбида продолжала держать оборону. Все понятно. Своих детей Бог не дал. Крестник. Теперь Янис для неё – свет в окошке. Может, единственный смысл жизни. Теперь следовало опасаться не того, что Янис будет прятаться за маминой юбкой! Судя по всему, Эльбида, как вторая мать, за малейшую боль, причиненную крестнику, со свету сживет обидчиков!

— Что мы все про нас, да про нас? – встрепенулась сестра. – У нас все хорошо, брат, не волнуйся. Ты про себя расскажи.

— Да! – поддержал Умут. – Ты выглядишь, как настоящий горец!

— Про всё рассказать не могу. Не обессудьте, – предупредил вначале.

Рассказ получился на редкость дипломатичным. Он вышел похожим на те совершенно секретные досье, в которых пять шестых содержания каждой страницы наглухо заштрихованы черным фломастером. Я вдруг подумал, что даже если бы мне было можно рассказать всю правду, я все равно избежал большинства подробностей. По одной простой причине. Напротив меня сидели настолько счастливые люди, что язык не повернулся бы пугать их и заставлять переживать. К чему? Похвастать, какой я герой? Или сообщить сколько раз моя жизнь висела на волоске? Нет в таком рассказе достоинства. Так что – и я уже смеялся про себя – по итогу история моего путешествия выглядела в моем пересказе как увеселительная прогулка! Но было видно, что никто из семьи не поддался на легкость моего изложения и беззаботный тон. Все понимали причину. Так же как и то, что не нужно задавать вопросов. Никаких.

Никто и не задал. Женщины вздохнули. Мужчины прокашлялись. Ваня разлил водку.

— За то, что остался цел и невредим! И пусть Господь и дальше тебя хранит! – сказал отставной воин.

Все закивали. Выпили.

Сестра всхлипнула.

— Мария, ну что ты? Я в полном порядке! Егор, Ваня, скажите ей про мою "камеру"! – улыбнулся я.

— Курорт, Мария! – подтвердили оба. – Не волнуйся!

— Так, может, ты потом к нам приедешь? Отдохнёшь.

— Не могу, сестра! – я грустно вздохнул.

Всё сразу поняла только Эльбида.

— Ай, яй, яй, – покачала она головой и неожиданно добавила. – Бедная Афро!

Я знал, что "Афро" – это сокращенное от "Афродита". То есть речь шла о некоей девушке. Уже догадываясь, что это за девушка, все-таки спросил:

— Что за Афро? – при этом пристально посмотрел на сестру.

Сестра глаза опустила. Ну, так и знал! Даже не сомневался! У неё таверна большая, сотни посетителей, постоялый двор, княжна под боком, а она все равно ещё и брату девушку подыскала!

— Мария! – я придал голосу необходимую твердость и строгость.

— А что? Что? – Мария попыталась броситься в атаку. – Что такого?! Ты все время по своим горам лазаешь! У тебя времени нет. Ты же не собираешься вечно так бродить?! Тебе нужно осесть, наконец! Хватит! Не мальчик! Семью нужно завести! Детей!

Все вокруг опять начали тихо прыскать.

— И почему она бедная?! – Мария набросилась на Эльбиду.

— Потому что наш Коста, кажется, влюбился! Вы что не видите?

Все разом притихли. Я, наоборот, рассмеялся. И как не рассмеяться, когда мудрая женщина не только разгадала причину, но и выразила её почти один в один в строчке из знаменитой песни?! Все в нетерпении ждали, когда я перестану смеяться и сообщу им права или нет в своей догадке Эльбида.

— Это правда? – спросила сестра тоном дознавателя из застенок ЧК.

— Не о том спрашиваешь! – усмехнулась Эльбида. – Кто она?

Выхода не было.

— Грузинка.

— Ай! – сестру будто пронзила стрела!

Умут бросился её успокаивать.

— Мария! Почему "ай"?! – я улыбнулся. – Только сейчас не говори мне, что как грек я должен был бы взять в жёны гречанку!

Умут, заботливо поглаживавший супругу, такого выдержать не смог. Начал "булькать", сдерживая взрыв хохота. Мария тут же выдала ему нахлобучку. Правда, на турецком.

— Бессовестный! Не вздумай сравнивать! Тут совсем другое! И только попробуй засмеяться! На полу будешь спать!

Но все вокруг примерно поняли, что она выговорила мужу. А Умут, несмотря на страшную кару, ожидавшую его в случае непослушания, таки расхохотался. И смотрел при этом на Марию с гордостью и любовью! Мария для острастки несколько раз надавала ему по плечу. Успокоилась.

— Как зовут? – спросила.

— Тамара.

— Сколько ей лет?

— Восемнадцатый пошёл, – тут я не был уверен на все сто.

— Вы уже помолвлены?

— Нет. Но я дал слово. Нужно ехать, забирать Тамару. Иначе братья отвезут её в Абхазию, чтобы выдать замуж за какого-то местного князька.

— Ты так её любишь?

— Да!

Мария задумалась. Уверен, что она сейчас решила про себя, что еще не все потеряно. И может вполне так сложиться, что её креатура – Афродита – все-таки "выстрелит"!

— Хорошо, брат, – покорно согласилась. – Раз дал слово...

— А ты, надеюсь, Афро слова не давала?

— Нет, конечно! – горячо запротестовала Мария.

— Тогда почему Эльбида сказала, что она "бедная"? А?

Сестра замялась.

— Чуток лишнего наобещала, – призналась вместо сестры Эльбида. – Но не волнуйся. Мы эту проблему решим. Все останутся довольны!

— Хорошо! Дорогие, пора!

— Погоди, погоди! – Мария встрепенулась. – А ты здесь надолго?

— Пока не понимаю. Но как только освобожусь, так сразу – в Грузию, к любимой! Флотские обещали подкинуть! Но тут вилами на воде писано. Если подведут, буду искать крысиные тропы. Через Батум. Так ближе всего.

— Шурин! – Умут перестал потирать плечо. – Я тебя разочарую. Порты Батума и Трабзона закрыты надолго. Чума! Единственный вариант – это Синоп или Самсун. В Синопе много черкесов и турок из Анапы, то есть связи с кавказским берегом есть. Проблема еще в том, согласится ли кто-то плыть зимой во время штормов. Я сейчас даже в Одессу с трудом фрахт нахожу. Хотя с этим городом пора заканчивать.

— Синоп или Самсун?

— Да!

— Хорошо. Спасибо. Теперь буду знать. И думать. А с Одессой что не так?

— Они там совсем обезумели со своим порто-франко. Такие цены заламывают! Сплошное ворьё! Еще и очереди на выезд из города. Так что, ты был прав с самого начала. Нужно выстраивать новую цепочку. Прямиком через Крым! После праздников отправлюсь туда закрывать все дела.

— С таким подходом, зять, ты точно станешь апельсиновым королём!

— Буду стараться, шурин!

Сестра с трудом дождалась окончания нашей с Умутом беседы.

— Но после того как ты её заберёшь, вы должны вернуться сюда! Здесь твой дом, Коста! – настаивала Мария.

— Да, конечно. Постараюсь! – я не был уверен, что так получится, поэтому ответ не мог быть полностью утвердительным.

— Пожалуйста, брат! – сестра по привычке пустила слезу.

— Мария!

На сестру мой грозный тон подействовал не так, как я рассчитывал. Тут же слёзы потекли рекой.

— Всё, всё, любимая! – успокаивал жену Умут. – Мы будем ждать и молиться. Все будет хорошо!

Начали прощаться. Расцеловался со всеми. Теперь слезы полились у всех женщин. Мужчины держались.

— Кстати! – решил чуть остановить этот поток. – А кто остался в таверне, если вы все здесь?

— Голицына и повара дала, и пару слуг! – с гордостью сообщил Ваня. – Так она твою сестру уважает!

— Дорогого стоит! – согласился я.

...Родные мне люди постепенно удалялись.

— Семья! – закричал я.

Они обернулись.

— Запомните! Сегодня – я самый счастливый человек на Земле!

[1] Проскурин имеет в виду не лоскут каторжанина, из-за которого королей воровского мира прозвали "бубновыми тузами", а саму карту, на которой с 1820-х гг. ставилась печать с двуглавым орлом. Поэтому бубновый туз считался главным в карточной колоде.

[2] Ваня преувеличил. Выслали каждого пятого. Вообще, то была дичайшая история. Особенно ее финал. Тех, кто спровоцировал восстание, не наказали, а наградили. Например, штаб-лекарей за борьбу с чумой, которой не было. А боевого генерала, который своей волей отменил карантин, чтобы утихомирить народ, разжаловали в солдаты. И он умер от горя.

Глава 7. Самый гуманный суд в мире.

Наступил новый, 1837 год.

Отшумели, отгуляли рождественские и новогодние празднества. Детишки насладились шумными играми вокруг елочки, введённой в моду с легкой руки жены императора, Александры Федоровны. Чиновный и офицерский Севастополь закончил с традиционными праздничными визитами. Но скучно и тоскливо было сидельцам с «Виксена». Лишь дикий пронизывающий ветер навещал их в заключении. Известие об открытии судебных слушаний стало для Белла и Чайлдса, как ни парадоксально, лучиком света в январском мраке.

Их доставляли в старое здание Адмиралтейства (новое еще строилось) на Корабельной стороне. Хотя имелась дорога по суше, везли на шлюпке, чтобы исключить возможность посторонних контактов. Допрашивали в присутствии трех капитанов, назначенных судьями, и секретаря. Я переводил.

Сам был рад вырваться с опостылевшей гауптвахты, хоть и в сопровождении вооруженного матроса. Наелся сидением в четырех стенах, покрытых шаровой серой краской. Проскурин уехал в Одессу еще перед Рождеством. Греки изредка навещали, но гораздо реже, чем хотелось. У Марии в таверне была горячая пора из-за наплыва гостей Голицыной, навещавших ее на праздниках. В общем, душа просила любой смены обстановки.

Нарядился в охряную черкеску, прицепил кинжал. Потом об этом сильно пожалел. Мое появление в комнате, где проходило заседание, вызвало пересуды.

— Это кто к нам явился? Черкес? – спросил один из судей без звёздочек на эполетах[1].

В "блеске" фантазии подмывало заорать: "Да здравствует наш суд! Самый гуманный суд в мире!". Конечно, сдержался. Не поймут-с!

— Переводчик! – отчеканил я, по-дурацки вытянувшись во фрунт.

— Не паясничайте! – отчитал меня каперанг.

Все равно не угодил! Мог и не сдерживать желаний. Процитируй я Вицина, получил бы такую же отповедь!

— И впредь являйтесь на заседания в нормальной одежде, – каперанг, между тем, не унимался. – Есть во что переодеться?

— Флот снабдил, Ваше Высокоблагородие!

Такое бывает довольно часто. Я про то, как два человека, впервые столкнувшись, еще ничего не зная друг о друге, сразу испытывают взаимную неприязнь! Очевидно, что мы с каперангом вошли в число таких пар. Вот только встретились мы с ним не в чистом поле, где у меня были бы большие шансы с ним справиться. Мы были на его территории. В суде! Дуэли он мне не предложит. Зачем? Просто загонит за Можай, на кудыкину гору, за тридевять земель! Все-таки, как же русский язык способен изящно послать человека куда подальше!

«Смех – смехом, – подумал я, – а с этим инквизитором лучше держать ухо востро!».

«Инквизитор» удовлетворенно кивнул и вызвал Вульфа для дачи показаний.

Этот «бравый» моряк добрался до Севастополя лишь 10 декабря, две недели (!) рыская по морю в поисках своего подконвойного и создав головную боль капитану Чайлдсу. Все время карантина «Виксен» простоял в бухте без судовых документов, которые капитан «Аякса» забрал себе еще в Суджук-Кальской бухте.

Судьи, профессионально разбиравшиеся в морском деле, быстро выяснили все подробности погони и конвоирования «Лисицы». Вульф краснел и нервничал от ехидных вопросов, отвечал сбивчиво и путано. Он также свидетельствовал, что на момент ареста команда шхуны «выгружала неизвестно что на берег и с береговыми жителями имела сношения крайне подозрительные». Оттуда же на «Аякс» прибыл сам Белл.

Взялись за англичан. И уже то, как они держались, первые их показания, подняли во мне волну злости. Нет, не к ним. К Вульфу. Я переводил. А мне хотелось подскочить к этому недотёпе, схватить за шкирман и пару раз потыкать головой об стену. Как кота в обоссанные им тапочки. И приговаривать: «Видишь, как нужно вести себя представителю великой Империи, позорник! Видишь! Неуч и мямля!»

Британцы запираться не стали. Чайлдс доходчиво пояснил, что по требованию шиппера искал удобную бухту для вступления в торговые отношения с туземцами. Белл же выступил с заявлением:

— Сведений ни о какой береговой блокаде или каких-то иных ограничениях, которые бы препятствовали нашему плаванию, не было опубликовано в Governmental Gazette of Great Britain ранее 1-го сентября – того последнего дня, когда я покинул Лондон. Впоследствии мне стал недоступен этот единственный источник новых правительственных распоряжений, на коих мог бы основывать свои действия как верноподданный, если бы таковые сокращения правил для Британских торговцев действовали для данного случая.

Я пояснил судьям, уточнив у Белла, что Governmental Gazette of Great Britain – это британский официальный правительственный листок.

— Вынужден вас разочаровать! – угрюмо высказался председательствующий в суде контр-адмирал. – Об установлении блокады были извещены все иностранные государства, а их консулы в Константинополе снабжены текстами объявления на русском, английском, французском и итальянском языках пять лет назад.

— Осмелюсь спросить высокий суд, является ли Черкесия частью Российской Империи? – елейным тоном осведомился Белл.

Я начал переводить, уже понимая, что Белл загоняет судей в подготовленную им ловушку. Было очевидно, что скоро последует мощный выстрел по бастионам военно-морского правосудия. Так и хотелось выставить перед судьями табличку: "Осторожно! Мины!"

"Ну, они же не совсем идиоты?! Должны это почувствовать?!"

Куда там! Бросились за куском сыра, высунув языки!

— В этом не может быть никаких сомнений, негоциант! Об этом четко и ясно проинформированы народы Европы посредством публикаций в Official Gazette, официальном рупоре Петербурга!

— Блокада как инструмент военного воздействия применятся к странам независимым или находящимся под протекторатом. Но никак не к внутренним провинциям! – ехидно воскликнул Белл.

Он был хорош в этот момент. Даже я это признал.

Мышеловка захлопнулась! Прищемила языки, до того истекающие слюной. Судьи зашептались.

Мы ждали. Белл, только что поставивший высокой коллегии детский мат, улыбался.

Наконец, престарелые, но неразумные чада Фемиды разродились.

— Черкесия находится в состоянии мятежа, и блокада необходима! Но коль скоро вы решили играть в термины, суд уточняет свое заявление. Вы нарушили установленные таможенно-карантинные правила, о которых также были извещены посольства и консульства в Константинополе. Имеется также подозрение, что с вашего корабля были сгружены оружие и порох!

— Уверяю вас, ничего подобного мы не совершали! – Белл вещал на голубом глазу. – На судне находится лишь соль, и я – моя торговая фирма «Белл и Александер» – являюсь хозяином груза.

— Капитан Вульф! – обратился к командиру «Аякса» третий судья в мундире таможенного чиновника. – Вы можете подтвердить или опровергнуть слова негоцианта?

"Ну, конечно! Только этого повелителя морей и спрашивать!"

— Ваше Благородие! Я с борта своего корабля мог лишь наблюдать перемещения шлюпок между шхуной и берегом. При досмотре были обнаружены две чугунные пушки трехфунтового калибра, шесть ружей, четыре пистолета, четыре пики, четыре сабли, пороху около 10 фунтов, хранящегося в бочонке, и около 20 ядер.

— Вас что-то смутило?

— Так точно! Судну подобного типа полагается не две, а четыре пушки!

"Вульф, Вульф! Тебе не кораблём нужно командовать. В бухгалтерию тебе дорога. К перезрелым барышням! На должность счетовода! Тут у тебя – несомненный талант!"

— Капитан Чайлдс…

— Моей шхуне не к чему столько орудий на борту. Двух вполне достаточно для подачи сигналов. Воевать мы ни с кем не планировали.

Я вспомнил своего приятеля, Мишу-фехтовальщика, его рассказ про «великий» план боя. На моих глазах разворачивалась та же поучительная история. Наши доблестные судьи от большого ума, наверное, строили сложные комбинации. Видимо, восхищались своим мастерством. А Белл, для вида наивно хлопая глазами, не сходя с места, тупо наносил им один укол за уколом!

— Имеете что-то добавить, капитан-лейтенант?

— Ваше Превосходительство! – обратился Вульф к старшему из всех присутствующих по званию. – Этот Бель никакой не купец! Вы посмотрите на его мундир! На нем пуговицы с короной и номерами. Он едва ли не есть чиновник какой-либо службы английского королевства!

"Господи! Да уберите вы его отсюда! Вы чего ждёте?! Что он своими обосратушками всю комнату доверху дерьмом заполнит?!"

— Осмелюсь просить суд, – решительно заявил Белл, – оградить меня от подобных инсинуаций. Любое назначение чиновника в такой цивилизованной стране, как Великая Британия, немедленно попадает в газеты! Вы не найдете, капитан Вульф, ни одной публикации в защиту ваших слов! Были бы мы в моей стране, я немедленно привлек бы вас к суду за клевету!

"Quod erat demonstrandum, господа присяжные заседатели! Наш бравый морячок-счетовод опять обосрамшись!"

Вульф побледнел и нервно передернул плечами. Судьи смотрели на него с плохо скрываемым сарказмом. Помощи от него и от его показаний для обвинения Белла и Чайлдса не было и на медный грош. Сообразили, наконец!

— Вы можете возвратиться к месту своей службы, капитан-лейтенант! – пророкотал контр-адмирал. – Если вы понадобитесь, вам сообщат!

Вульф вышел из комнаты с видом пуделя, получившего от хозяина газетой по башке. Судьи зашептались.

— Полагаю необходимым произвести тщательный осмотр шхуны «Виксен»! – вынес решение председательствующий в суде. – Под грузом соли может скрываться контрабандный груз. Также суд постановляет назначить техническую экспертизу судна. Ответственным определить члена суда титулярного советника Арсеньева-Черного. О новом заседании будет сообщено посредством вестовых!

После этого сообщения, быстренько повскакали со своих мест и покинули комнату. Белл не преминул издевательски им поклониться. Имел право. Первый раунд он выиграл вчистую!

… Второе заседание состоялось через неделю.

Удивился, насколько дотошно флотские и таможенники отнеслись к поставленной задаче. Мало того, что они выгрузили силами матросов ластовых экипажей сто тонн соли в карантинный пакгауз. Они еще провели сложнейшие расчеты грузоподъемности судна.

Арсеньев-Черный скучным усыпляющим голосом бубнил, не отрывая глаз от листа бумаги:

— Комиссия установила. Кормовая часть шхуны “Виксенˮ найдена без всякого груза, пустой. Шхуна с погруженной солью имеет углубление ахтерштевня только 10 с половиною футов, форштевня – 9 футов и, следовательно, не имела полного дифферента, почему полагать должно, что в кормовой части шхуны находился еще груз, который, вероятно, оставлен где-нибудь на берегу Абхазии или же выброшен в море.

Причем тут Абхазия, коли все случилось гораздо севернее, никого не волновало. Даже Белл лишь презрительно фыркнул, заслушав сей опус. Я запарился подбирать слова, чтобы объяснить ему технические термины. Но и без них было ясно: с доказательствами британского беспредела у суда все печально. Вспомнил, что Фонтон что-то говорил про пороховую мельницу. Вероятно, он стал жертвой дезинформации английского посольства в Константинополе. Там тоже работали парни, вроде Стюарта, не лаптем щи хлебавшие.

В доказательство моих предположений каперанг зачитал очередной «убийственный» довод:

— По сообщению нашего посольства из Константинополя. «Шхуна «Виксен» использовалась для снабжения горцев боеприпасами. За ее отправку отвечал секретарь английского посольство Уркварт. Под грузом соли была спрятана большая партия оружия».

— О! – сделал серьезное лицо Белл. – Мы видели, как были разочарованы ваши офицера, ничего не найдя в наших трюмах!

«Феликс Петрович! Ну как же так?! – я мысленно изобразил «рука-лицо». – Что за хрень вы пишете в Севастополь?! То пороховая мельница! То груз под солью! Может, судейские выдумали всю эту дичь?! Представляю степень офигивания офицеров, проводивших разгрузку «Виксена»! Носили-носили мешки с солью, как джентльмены удачи – батареи. И с таким же финалом! Ни мельницы, ни ружей. Одни крысы!»

Белл и Чайлдс лишь издевательски развели руками. Мол, не виноватая я! Судьи сдержались, как и я, и не скорчили в ответ скорбные мины. С превеликим трудом.

Каперанг продолжил:

— По сообщениям от лазутчиков Правого Крыла Кавказского Отдельного корпуса. «В первых числах прошлого ноября на одном судне, приставшем в Суджукской бухте (вероятно, английской шхуне, взятой нашими крейсерами), доставлено значительное количество соли, медных турецких трехфунтовых орудий четыре, шестифунтовых так же четыре, ружей и шашек весьма много, пороху девять бочонков в каждом по 4 пуда. Все это оружие и порох прибывшем на сем судне турком Атербет-Гасаном передано горцам и отвезено в аул Биде».

«Ох, ё! Не меня ли турком окрестили? Еще и каким-то Атербетом?» – крякнул я про себя.

— Эти люди, ваши так называемые лазутчики, явно любят русское серебро!

— Что это значит, купец Бель?! – вскинулся таможенник.

— Это значит, что ради получения денег они готовы распространять любые небылицы!

— Тогда что вы скажете на это! – вопрос контр-адмирала был задан таким тоном, что ни у кого не осталось сомнений: Беллу – крышка!

Председательствующий в суде протянул мне газету лондонскую «Морнинг Кроникл».

— Читайте вслух!

— О! – не удержался Белл (вот далось ему это «О»!). – Здесь все знакомы с английским языком. А мне писали из штаба адмирала Лазарева, что на флоте с переводчиками – беда! Посему наши письма не могут быть отправлены в Лондон!

— Не юродствуйте! Читайте, переводчик! – благосклонно кивнул мне главный судья.

Я зачитал заметку. Наряду с пространными рассуждениями о незаконности оккупации русскими берегов Черкесии и о вопиющем ограничении торговли из-за надуманного опасения чумы, из нее следовало, что целью «Лисицы» была перевозка пороха, а также произвести эксперимент, чтобы убедиться в надежности русской блокады.

— Что скажете на это, джентльмены? – спросили англичан.

— Данная статья не может быть принята за официальную… ибо всем известно, что в Англии, Франции и Америке всякий печатать волен, что ему заблагорассудится, и поэтому статья эта не может служить к обличению нас в ложных показаниях.

— Позвольте добавить, сэр – обратился к контр-адмиралу капитан Чайлдс.

— Прошу!

— Сама статья написана дельным человеком, но объявление, что большая часть груза шхуны состоит из пороха, следует считать вопиющей ложью.

Белл тут же добавил:

— Не только все торговцы, но и русский консул хорошо знают, что даже если бы на борту находились порох, оружие или пушки, то судно было бы полностью от них очищено в Константинополе. Ведь в черноморской торговле никакого вооружения нельзя загрузить без санкции турецкого правительства.

«Твою мать! С кем я связался? С детками в золотых эполетах? Новый фейспалм с моей стороны. Использовать в качестве аргумента газетные статьи? Такое и не снилось сталинским законникам! Завидуйте молча, еще неродившиеся господа Ульрих и Вышинский!».

Я никак не мог понять одного. Зачем Белл продолжает издеваться над судом? Ведь всем ясно: дело политическое. Англичане разыгрывают сложный гамбит, считая свою провокацию беспроигрышной. Они покажут всему миру, что Россия уязвима. Что Россия – не хозяин в Западной Черкесии, что бы ни писал Official Gazette, рупор русской пропаганды. Что с практической точки зрения, русская блокада – фикция, а чиновничья машина неповоротлива и мало дееспособна без пригляда своего пастуха – русского императора. Что уступи Россия владельцу шхуны, в Черкесию широкой рукой хлынет поток оружия, а обратно, в Турцию – кочермы, набитые рабами. Собственно, уже все было предопределено ровно в ту минуту, когда выстрелила пушка брига «Аякс», подав сигнал шхуне приготовиться к осмотру. И все заранее знают о том, каким будет приговор суда.

Так к чему весь этот фарс? Неужели судьи всерьез рассчитывают получить от Белла и Чайлдса признание? Или просто тянут время, дожидаясь решения Петербурга? Мои подозрения окрепли, когда контр-адмирал сообщил, что мы встретимся снова через неделю на новом и, вероятно, последнем заседании.

Прежде чем оно началось, конвойный отвел меня в комнату в другом крыле здания. Там меня поджидал один из судей, каперанг. Он несколько минут молчал, разглядывая меня в упор. Мне стало не по себе от затянувшейся паузы.

Мои опасения оказались провидческими. Судья без обиняков влупил:

— Ваше положение незавидно. Обвинения против вас крайне серьезные. Помимо судьбы «Виксена» нам следует решить и вашу.

— Ваше Высокоблагородие! Но мой арест был лишь фикцией, чтобы вырвать меня со шхуны!

— Суду о том ничего не сообщали, Атербет-Гасан!

Я реально напрягся. Это что же делается? Опять, как и принято на Руси, одна голова не ведает, что творит другая? Насколько я могу быть откровенным с этим капитаном? Проскурин ни слова не сказал, и, как назло, уехал из Севастополя.

— Вы можете навести справки обо мне у графа де Витта! Никакой я не Атербет. На Кавказе меня знают под именем Зелим-бей! – предпринял я попытку.

Судья фыркнул:

— Буду я с кавалеристами связываться! Вы, Варвакис, сами можете облегчить свое положение.

— Я весь внимание!

— Мы проведем ваш допрос. Вы подтвердите, что со шхуны было сгружено оружие и порох.

«Ага-ага! И похороню все надежды на меня у очень серьезных людей на всех берегах Черного моря, кроме западного. Что же делать?»

— Почему вы молчите? Что не понятно в моем предложении? – каперанг начал злиться.

— Я вас услышал! Все понятно. Вы только что предложили мне самому сунуть шею в петлю. Я погожу!

— Что за тон! Пошел вон, мерзавец! – судья сжал кулаки и шагнул ко мне.

Манера флотских распускать руки по поводу и без хорошо была всем известна. Но не на того напал! Я стоял в ущелье с револьверами против четырех тушинов и не дрогнул!

Я шагнул ему навстречу. По моим глазам он понял: я настроен решительно! Получив такой неожиданный отпор, моряк отступил. Судорожно сглотнул.

— Пожалеешь! – он, стремительно обогнув меня, выскочил из комнаты.

"Конечно, пожалею!» – усмехнулся про себя.

Зашагал следом в зал заседаний. Ничего хорошего там меня ждать не могло.

Можно было, наплевав на все, сослаться на того же Эсмонта или на генералов-кавказцев. Или предъявить бумагу, которой меня снабдил Фонтон. Но она осталась на гауптвахте вместе с черкеской и ноговицами. А даже если бы и была со мной? Все одно – не показал бы! Черт-черт-черт!

«А ну отставить панику! Меня какой-то прыщ чуть припугнул, и я сразу в крик?! Помогите! Хулиганы зрения лишают! И чем я тогда лучше Вульфа? Низвёл бы себя до уровня попаданца-обосранца! А после снял бы папаху, черкеску. Отрастил шевелюру. Сбрил бороду. Забыл про имя Зелим-бея. Про царицу Тамару. И к сестре под юбку! Жена – Афродита! Растущий живот не по дням, а по часам. На фиг! На фиг!»

Вошёл в зал. Попытался заговорить с контр-адмиралом, но он сразу отмахнулся. Белл и Чайлдс, уже прибывшие на заседание, удивленно смотрели на мои метания.

— Продолжим слушания! – председательствующий в суде время не терял. – Надеюсь, сегодня закончим. Переводчик, займите свое место! Не то я назначу вам наказание плетьми!

"Ни ума, ни фантазии! Турки по пяткам. Эти норовят спину исполосовать. Ну, или жопу! "Товарищ, судья! А он сесть не может!"

Я поплелся к Беллу и Чайлдсу. Обменялся с ними рукопожатиями.

— У суда имеется вопрос к капитану шхуны «Виксен»! – громко объявил контр-адмирал.

Чайлдс подобрался, одернул мундир и внимательно выслушал вопрос судьи.

— Поясните суду, почему вы выбрали столь странный маршрут для своего корабля?

— Сэр! Я двигался вдоль берегов Кавказа, используя попутный юго-западный ветер. Выбор Суджук-Кальской бухты определялся именно этим. Две бухты мы миновали, посчитав их неудобными для швартовки.

— И вы проследовали мимо Геленджикского укрепления на виду у наблюдателей, потому как так повелел вам галфинд[2]?

— Истинно так, сэр!

— А суд уверен в обратном. Ваше прохождение мимо главной базы Абхазского отряда было неприкрытой провокацией!

— Мы шли, не скрываясь! Под британским флагом! И под защитой морских законов! – вскричал Белл.

Он не получил замечаний от суда. Напротив, попросил права сделать заявление от своего лица и лица команды. Контр-адмирал милостиво кивнул.

— Мы желаем заявить российским властям протест против всего, что охватывает случай незаконного ущемления прав британских подданных, которому мы подверглись, равно как и против ведущих к опасным последствиям директив. Мы требуем разрешить нам как можно скорее вернуться домой, дабы мы могли довести этот случай до сведения правительства Великобритании, – он потряс в воздухе бумагой и обратился ко мне. – Мистер Варвакис! Англичане своих не бросают. Поставьте свою подпись под заявлением и разделите с нами нашу участь!

— Переводчик Варвакис не вписан в судовые документы. Более того! Он прибыл, как показал капитан Вульф, на борт «Аякса» с берега. Его роль суду еще предстоит расследовать. Если он поставит свою подпись, суд не примет ваше заявление, купец Бель!

Белл пожал плечами и передал бумагу без моей подписи секретарю.

— Вам есть еще что добавить, господа? – осведомился главный судья и, получив отрицательный ответ, дал слово каперангу.

Он зачитал по заранее приготовленному листу:

— Суд определил шхуну «Виксен» и ее груз как правильный приз. Они подлежат конфискации. Экипаж с капитаном Чайлдсом и шиппера Беля из-под ареста освободить, передать в ведение наместника Новороссии Его Сиятельства графа Воронцова для препровождения в город Одессу с последующей высылкой в Константинополь. Средства на отправку будут выделены из фондов наместника. Дело в отношении переводчика Варвакиса выделить в отдельное производство и учинить следствие. Подвергнуть означенного Варвакиса аресту в зале суда!

Контр-адмирал встрепенулся и гаркнул секретарю:

— Дежурный конвой! Быстро!

Секретарь вскочил и выбежал из комнаты. Белл и Чайлдс стали что-то обсуждать, кидая на меня виноватые взгляды.

— Не отчаивайтесь, мистер Варвакис! – попытался меня утешить Чайлдс. – Мы что-нибудь придумаем.

Я был внешне спокоен. Насколько это было возможно под занесенным над тобой мечом "правосудия". После короткой встречи тет-а-тет в отдельной комнате с инквизитором (да и после первого же столкновения с ним), знал, что так просто дело уже не разрешится. Он меня в покое не оставит. А, может, все гораздо проще? По чиновничьему обыкновению всё успешно прое..., проср... В общем, не справились.

«Что в таком случае по старой русской традиции нужно сделать? Правильно! Найти крайнего! Кто лучше всего подходит на эту роль? Вульф? Я вас умоляю! Не удивлюсь, если он еще получит призовые за поимку "Лисицы"! Также не удивлюсь, если со временем в адмиралы выбьется![3] Такие фортели – по-нашему! А если не Вульф, то кто? Даю маячок! Ну?! Ну?! В яблочко! Ваш покорный слуга – Коста Варвакис!»

В комнату ворвался отряд из трех матросов в солдатском обмундировании и с ружьями в руках.

— Взять его! – взвизгнул каперанг.

Солдаты схватили меня за руки. Судья-капитан, не стесняясь присутствующих, приблизился и с заметным удовольствием врезал мне в зубы.

[1] Капитан первого ранга, каперанг.

[2] Боковой ветер слева

[3] Коста оказался прав. Вульф получил свои призовые. И в контр-адмиралы выбился. К его чести отметим, что сына воспитал достойного и отметившегося на Балтике. В Таллинне.

Глава 8. Ух-ты! Мы вышли из бухты.

Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! За-пе-вай!

"А на черной скамье. На скамье подсудимых...!"

Меня тащили в караулку, подбадривая тычками и прикладами. Охрана рада была стараться, мгновенно считав желания каперанга. Еще попадется мне эта сволочь на темной тропинке. Как говорится, око за око!

— Только вздумай кровью на пол харкнуть! – злобно предупредили конвоиры.

Без их дальнейших объяснений было понятно: без зубов останусь. А со стоматологами тут напряг. В том смысле, что нет ни одного!

В голове из-за накатившей паники все смешалось. Я никак не мог прийти в себя. Слишком резко все случилось. Логически мыслить смог начать лишь после водворения в темное помещение, вроде чулана. Отдышался. Вытер кровь с лица. И призадумался.

«Ни к кому из состава членов суда обращаться нет смысла. Даже не выслушают. Скорее спину прикажут исполосовать. В этом славном Севастополе порядки жесткие. Если за жалобу губернатору тут же отвешивают плетей даже бабам, то мне сходу пропишут по первое число. Народ тут замордованный! Наслушался историй на гауптвахте. Нигде еще с таким не сталкивался – ни в Одессе, ни в Крыму, ни в Грузии. До Балаклавы рукой подать, но разница колоссальная. Там рай, здесь ад. Жизни человеческой цена копейка».

Но что же делать?

Я все равно не был готов всем и каждому трубить о своем шпионстве. Понимал, что может выйти себе дороже. Да, речь шла о моей жизни. Может, и не жизни. А только о моём здоровье. Могут так накостылять, что инвалидом стану. Тут не только стоматологов нет. Инвалидность не дадут… А даже если и назначат пенсию, вряд ли без очереди куплю хлебушек или на транспорте на шару прокачусь. Да и хлеб смогу есть, только предварительно размочив в воде или молоке. Зубов-то не будет.

Что двигало мной? Бесшабашность? Нет. Как бы это не звучало пафосно, я и в старой шкуре Спири, и в новой, Косты, все равно всегда ощущал себя человеком, выросшим в великой стране. Поэтому меня так взбесил Вульф. И сейчас я на службе. У меня есть долг. Его надо исполнять. Тут все просто. Иначе меня нельзя было бы называть мужчиной, солдатом. И это не оправдание, что всяческие контрацептивы типа каперанга или каплея позорят страну. Таким, увы, несть числа. Что ж мне, ткнуть в этого инквизитора, заорать как в детском саду "он первый начал" и встать с ним в один ряд? Не. Западло. Не смогу. Но жизнь и здоровье спасать надо. Если и дальше хочу послужить отечеству. Если хочу вернуться к Тамаре, жениться на ней, детей нарожать. Тут без здоровья точно никак не получится! Так что нужно искать выход. Срочно! Пока не подвесили на дыбе! Где, найти человека, которому можно довериться, все рассказать? Чтобы вытащил меня отсюда. Так что, вопрос стоит простой: кто этот человек? Кому можно выложить правду про меня?

Кому? Кому? Кому?

Спичек под рукой не было. А то был бы сейчас один в один со Штирлицем, запертым Мюллером в камере, после того как грозный шеф гестапо показал ему фото с отпечатками пальцев на чемодане с рацией Кэт. Штирлиц тогда спичками выкладывал... Кстати – ежа, которому все понятно! Ну, до Штирлица мне, как до Тамары, сейчас далеко. Но думать еще способен. Давай, головушка, не подведи. Ты же уже даже не в феске. Я тебя такой папахой накрыл! Шик, блеск, красота!

Головушка начала лихорадочно тасовать варианты.

Де Витт?

Я – в Адмиралтействе. Моряки на де Витта клали с прибором, он мне сам жаловался. Вот тоже! Гений, блин! Я самого Наполеона обмишурил! Я – то, я – сё! А тут, ох, извини, меня пошлют! Поэтому: "сама, сама, сама!"

Проскурин?

Проскурин в Одессе. И даже если бы был здесь? Как помог бы? Штурмом взял казематы? Он же не Зорро! Отличный мужик, хороший служака! Но не Зорро!

Греки?

До них еще нужно докричаться. С другой стороны, недаром же и я, и тот охранник на гауптвахте, вспомнил про табор. Нас тут много. Наши родственные и семейные связи во все времена были выше всего остального. Потому что семья для грека, как утверждал Ваня, – "наипервейшее дело!"

«Греки могут помочь! Кто же мне говорил о родне Сальти? Где же это было? Точно! Вспомнил! Когда будущего крестного во дворе у Вани обсуждали, кто-то сказал: у Егора Георгиева родственник – цельный контр-адмирал. Вот кто мне нужен! Лишь бы фамилии были одинаковые!»

— Охрана! – заколотил я в дверь. – Срочно сюда контр-адмирала Сальти!

По двери кто-то шарахнул. Скорее всего, ногой.

— Пасть захлопни!

— Шевели мозгами, служивый! Стал бы я начальство звать, не имея на то право! Здесь ли контр-адмирал? В здании?

— Где ж ему еще быть?

"Да, да, да! Кажется, в яблочко попал! Точно, научу матросов танцевать! Клюнуло! Теперь подсечь и на берег!"

— Может, тебе еще в Николаев нарочного послать? – глумились из-за двери. – Самого Лазарева вызовешь?

"Ты смотри-ка! Он еще и с юмором! Некогда мне с тобой пикироваться. В другой раз – со всем нашим удовольствием, поржал бы с тобой, служивый. Но не сейчас. Сейчас мне тебе пендаля нужно вложить, чтобы ты Петросяна из себя перестал корчить и булками зашевелил!"

— Родня мне Сальти! Его сродственник – кум мой! Он меня ждал! – приврал я для стимуляции нужных мне действий.

За дверью примолкли. Шли минуты.

— Точно родня? – уточнил кто-то.

"Ага! Присмирели? Стало доходить? Я вам сейчас керосина подолью, чтобы чуть поджарились!"

— Точно! Точно! Будете время тянуть, он вам горяченьких пропишет. Разложат вас по его команде на пушке, да и перекрестят спину!

— А, ну, заткнись! Арестованным языком трепать не положено!

"А вот болт тебе по всей морде! Мне сейчас всё положено!"

— Зовите контр-адмирала! – что есть мочи заорал я.

— Да, тише ты, тише, – испуганно запричитал охранник. – Уже побежал дневальный.

"Так-то лучше! Фуф!"

Через десять томительных минут, когда на башне Адмиралтейства часы пробили двенадцать, дверь, наконец, распахнулась. На пороге стоял сухонький грек-старичок в красивом мундире. Его впалые морщинистые щеки подпирал высокий красный воротник, расшитый золотыми нитями.

— Ты кто таков?! Почему порядок нарушаешь в караульной?!

— Здравствуйте! Не знаю, как вас по имени отчеству. Я – кум Егора Сальти, Коста! – ответил я, вмиг позабыв о правильном титуловании офицеров.

— Константин Дмитриевич! – ответил контр-адмирал, пропустив мимо ушей мою бестактность. – Слышал про тебя, тезка. Много хорошего греки наговорили. Прямо икона, а не человек. Почему под арестом?

Я по возможности кратко выдал весь расклад.

— Кто твои слова подтвердить может? Ни де Витт и ни, тем более, Эсмонт не подходят. Быстро нужно все решать.

— Вульф, командир «Аякса», в курсе. Еще на гауптвахте мои вещи остались. Там папаха. Внутри – письмо к начальствующим на Кавказе.

Контр-адмирал развернулся к двери.

— Дежурный! Бегом ко мне двух посыльных вызвать.

Моряк убежал, громко топая сапогами по гулкому пустому коридору. Вернулся с двумя товарищами. Сальти отдал распоряжения.

— Тут пока посиди! Чаем его напои! – приказал дежурному и удалился.

Я промаялся до девяти вечера. Ко мне никто не приходил. Чай мне дали, но без сахара. Краюху хлеба выделили от моряцких щедрот. Дежурный со мной боялся заговорить: как же, родич самого контр-адмирала! Лишь звон часов на адмиралтейской башне нарушал мою тишину.

Наконец, дверь распахнулась. Охранник вежливо показал рукой на выход. Когда я протискивался мимо него в дверной проем, он тихо шепнул:

— Отмучился, господин хороший. Освободили тебя.

— К контр-адмиралу?

— К нему, – вздохнул моряк, не желавший высокой чести попасться на глаза начальству.

Кабинет Сальти ни размерами, ни антуражем не отличался от каюты Эсмонта на «Анне». Даже поменьше был и захламлен шкафами с папками. Скорее офис чиновника, чем прибежище бравого моряка.

— Садись! – указал мне на стул родственник кума. – Читай!

Он сунул мне в руки большой лист бумаги, украшенный завитушками и якорями. Я внимательно его изучил. Поднял на контр-адмирала глаза, удивленный до крайности.

— А что было делать? – развел он руками. – Этот долдон Пантаниоти, председатель вашего суда, уперся и ни в какую! То, что записано в решении – максимум из того, что я смог продавить!

«Эх, Россия, Россия! Ничем тебя не обуздать! Ни батогами, ни пряниками не унять, не улучшить! Сперва сделают, потом долго решают, как исправить то, что получилось. В итоге, ценой неимоверных усилий, с привлечением всех родственных и служебных связей, соорудят нечто несуразное, подпертое со всех сторон кривыми палками. Так и со мной. Сперва арестовали. Теперь причислили к экипажу «Виксена» и высылают вместе с ним в Одессу и далее в Стамбул. А мне нужно прямо в противоположную сторону!»

— Не вздыхай! Говори прямо, как есть, чем недоволен! Хотя при твоей работе молчание – золото. Тогда я поясню. Утром было решение суда. Его можно было закрыть только новым приговором. Пантаниоти – кичливый сукин сын – просто, без всяких условий, освобождать тебя отказался. Или выдворение из страны, или следствие. Ему Антошка Рошфор, член суда, нашептал про тебя гадостей. Этот каперанг на волоске висит: того глядишь на эполетах звездочки появятся![1] Накопилось нареканий по службе. Вот он и выслуживается. На твоём горбу захотел в рай въехать.

Из этого путаного монолога я понял следующее: мои достижения как агента, мое русское подданство, мое представление к высокой награде и все ходатайства – реальные и потенциальные – в расчет не брались. Главную роль сыграли стариковские дрязги и желание выслужиться одного человека. Этот мараз, этот нерусский капитан (с такой-то фамилией!) решал свои карьерные вопросы. Еще и зубы мне пересчитал. Ну, попадешься ты мне, сука! Надо было Д’Артаньяну твоего прадедушку прирезать!

Я чувствовал, как во мне нарастает бешенство. Эта система, придуманная царем Николаем, рождала какой-то омерзительный тип людей во власти! Способных главную военно-морскую базу русского флота на Черном море превратить в чумной барак ради своей корысти. Готовых переступить через любого, кто стоял на их пути к кормушке. И ладно бы это были русские (что, впрочем, их не извиняло)! Так ведь понаехали тут! И давай зуботычинами и подлостью пробивать себе дорожку в рай! Совершая то, о чем на родине и не мыслили. Словно сам воздух Российской Империи дурманил так, что приезжие благородных кровей с катушек слетали![2]

Видимо, смена настроений на моем лице многое сказала старому греку.

— Как говорили на бывшей родине, деревня горит, а путана моется!

Я удивленно вздёрнул брови.

— В каждой куче дерьма кто-то найдет свой интерес. Ты даже не поверишь, кто тебя спас! Или поспособствовал твоему спасению!

Еще больше поразился.

— Так ведь – вы!

— Я – понятно. Но если бы кэп Чайлдс не написал в канцелярии заявление, что ты – член экипажа, не внесенный в судовую роль исключительно в силу незнания морских обязанностей и правил, боюсь, все было бы на порядок сложнее.

Вот, неожиданно! Нет, капитан «Лисицы» – неплохой мужик. В отсутствии Белла даже свойский. Но то, что он реально впрягся за меня – удивляло! Можно сказать, возрождало веру в англичан! Будто тень Спенсера мелькнула за окном!

— Можешь быть спокоен! Я про твои дела не распространялся. Списал все на родственные отношения! – подмигнул мне Сальти. – Скажи, правду люди говорят, что сестрица твоя – мастерица кухонных дел? Обещал я этому дундуку Пантаниоти проставиться! И про таланты твоей семейки поведал! И про твой «Хаос», о котором мне племяш Георгий все уши прожужжал. Так у нас таверну при ялтинской дороге называют, где барашек январский дюже хорош!

Я кивнул и стал писать записку Марии. Не велика цена за свободу! Пусть старые моряки порадуются ее стряпней!

— Нужно что Егорке передать? Или родным?

Я оторопел. Выходит, дан приказ ему на Запад? То бишь, мне. Как-то всё очень стремительно. Всё так неожиданно!

— Сейчас тебя отведут на корабль. Англичан решено отправить на нем в Одессу. Тут всем не терпится от них поскорее избавиться. Скажи мне как на духу: война будет?

Да что ж такое! Не контр-адмирал, а мозговзрыватель! Что ни скажет, ни спросит – все как обухом по голове!

— Отвечу так. Те, кто организовал провокацию, на это надеются!

— А сам как думаешь?

— Никак не думаю! Пытался не допустить. Не вышло!

— Промеж моряков разговоры пошли про военную тревогу. Флот стали потихоньку собирать у Севастополя. Объявит Государь чрезвычайное положение – обязаны быть готовы. Но я и коллеги мои думаем, что все обойдется. Не решатся англичане наскочить на нас нахрапом. Через угрозу войны добьются большего, чем прямым столкновением флотов. Будут нас пугать в газетах. В стенах своего Парламента голоса посрывают. Нервы всей Европе потреплют. Тем все и закончится.

Вот так вот! Получай урок высшей аналитики и щелчок по самомнению! Думал, самый умный, да? Ан, нет, поумнее люди найдутся. А если они ошибаются? А почему, собственно, они должны ошибаться? Я же знал, что война будет нескоро. Выходит, старички-недоадмиралы правы, а я нет? С чего тогда так разбушевался? Я не мог честно ответить себе на этот вопрос. Будто некая волна, меня подхватив, несла бессознательную тушку за тридевять земель и требовала действия.

А почему, собственно, я могу позволить себе сидеть на попе ровно? Откуда я могу знать, не является ли мое вмешательство не только уже заложенным в ткань мироздания, но и тем перышком, что перевешивает чашу весов и спасает мир? Гордыня? Нисколько! Ведь были же прецеденты. Те же старички из Политбюро, что профукали СССР, не желая ничего менять!

Меня вдруг озарило: мне же нельзя в Константинополь! Пападос!...

— Мне нельзя в Константинополь! – втолковывал я битый час Беллу, упорно мне оппонирующему.

Мы шли под всеми парусами на все том же злополучном «Аяксе» в Одессу, покинув неласковую ко мне бухту Севастополя. Вульфу было приказано отконвоировать весь состав участников экспедиции на «Лисице»[3]. Капитан-лейтенант упорно делал вид, что знать меня не знает и связей порочащих не имел со столь вызывающим персонажем в наряде черкеса, включая папаху. Все важные бумаги вернулись за ее подкладку.

— Меня не интересуют ваши обстоятельства, Варвакис! – к Беллу вернулись его надменность и говнизм, как принцип жизни. – Моя битва продолжается! Меня ждут журналисты в Стамбуле! Мы взорвем бомбу в газетах! Весь мир узнает о коварстве и беспринципности русских! Пусть английское правительство компенсирует мне потерю корабля, я все равно это так не оставлю! Я буду снова и снова жалить московитов, где бы они ни попались на моем пути!

— Да пинайте кого угодно и сколько влезет! Просто завершите наш вояж не в Константинополе, а в Синопе или Самсуне! Мне нельзя в столицу султана. У меня с ним идейные разногласия относительно местонахождения моей головы.

— Нет! Ну, вы, Варвакис, удивительный болван! Что только нашел в вас Спенсер?! Объясняю, как младенцу, в сотый раз! Нам всем – мне, Чайлдсу и вам – следует оказаться как можно быстрее в Стамбуле и сделать заявление журналистам. Дать несколько интервью. И готовиться к новой борьбе!

— Нет! Это я в пятисотый раз объясняю вам, недалекий вы человек, что мне в этом городе смахнут голову с плеч без долгих разговоров и пристроят ее между ног! Вот какова ваша благодарность! Одно мое слово – а от меня его требовал судья – и вы бы отправились в Сибирь!

— Let bygones be bygones (что было, то прошло)! Надо не оглядываться назад, а думать наперед. Уверен, английский флот уже выдвигается к Дарданеллам! И нам следует поторопиться, чтобы принять участие в заварушке!

— Нам?! Я не желаю впредь иметь с вами ничего общего! Неблагодарная свинья!

— Ты пожалеешь о своих словах, негодяй! – взбеленился не на шутку Белл. – Дай срок, я тебе все припомню! Думаешь, я забыл, как ты присвоил себе порох?! Доберемся до Турции, я с тебя три шкуры спущу!

— Боже, храни нас от тупых гётваранов! Я присвоил порох?!

— Тьфу на тебя, Варвакис! – окончательно слетел с катушек Белл, но поспешил спрятаться за спины английских моряков, ибо моя рука стиснула рукоятку кинжала на поясе.

— Будешь в Одессе по улицам ходить, оглядывайся! – пригрозил я напоследок. Белл малодушно смолчал.

Единственная моя надежда оставалась на Проскурина. Но и с ним вышел облом.

Он встретил нас в Практической гавани (слава Богу, что не в Карантинной), куда прибывали все корабли и пароходы из Крыма. Объявил высылаемой из России группе, что можно переночевать в казармах, но выход в город не возбраняется.

— Одесса – город веселый. Уверен, что кантины по вам заскучали, господа моряки. Но предупреждаю сразу! Кто не явится завтра к полудню в порт на погрузку на турецкий корабль «Адачай», тот крепко пожалеет. Из Одессы не выбраться: границы порто-франко – на замке! Так что опоздавший будет объявлен государственным преступником и пойдет своим ходом туда, куда Макар телят не гонял!

Англичане впечатлились, хотя про пресловутого Макара нисколечко не поняли. Новость о винных погребках и завтрашней отправке из страшной Московии настолько возбудила, что они со всех ног рванули к Военному спуску. Не было уверенности, что все соберутся вовремя: попойка им предстояла знатная!

Белл, припомнив мои угрозы, спрятался за спину встречавшего нас английского консула Йимса. На его коляске поспешил покинуть порт.

Я же остался на пирсе. Мне было не до кабаков. Хотел приватно обсудить с Николаем мои перспективы. Он меня не обнадежил.

— Ты пойми, Коста! Ну, не могу я тебя отдельно от экипажа отправить! Эполетов лишусь! Коль есть решение суда, изволь исполнять!

— Но что же мне делать? Шею брить для палача?

Проскурин вздохнул. В сложное я его положение загнал своей просьбой. Мы очень сблизились за время крымского сидения. Давно перешли на «ты». Отправлять друга на смерть? Врагу не пожелаешь такого выбора!

— Понимаешь! На корабль ты сесть обязан. И выплыть из тридцатимильной зоны. А там… – молвил он в раздумьях. – Может, мне тебя на лодке догнать и обратно в Одессу привезти? Высажу тебя где-нибудь на побережье в укромной бухте контрабандистов. Вот только куда тебе потом податься?

— А в саму Одессу нельзя?

— Сразу донесут! Полиция схватит, и снова придется договариваться. Время свое пожалей. И нервы!

— А почему ты назвал бухту контрабандистской? Ты же говорил, что люди Папы Допуло, наоборот, из города вывозят товар.

— За город из Турции тоже возят. Просто я за ними там не гоняюсь. Не моя юрисдикция.

— То есть у Папы есть свой флот?

— Конечно, есть!

— А если его попросить? Меня в Турцию перевезти? Мне край как в Грузию нужно! А я вместо востока, всё – на запад иль на юг!

— Отличная идея! Папа к тебе неровно дышит! Не откажет в нижайшей просьбе!

— Реально в открытом море на шаланду контрабандистов пересесть?

— Это тебе надо с Папой разговаривать! Тут я не советчик!

— Как у него дела? Закончились его разборки с Васькой Чумаком?

— Ха, смешное словечко «разборки»! Но точное. А Папа Допуло снова на коне! Выгнал Дядю к молдаванам! В общем, ты к нему дуй и договаривайся. А вечером у Микри соберемся. Тебя небольшой сюрприз ждет!

— Где он ныне обитает? Все там же?

Проскурин кивнул. Настроение у него явно улучшилось. И я воспарил духом. Включил третью космическую скорость и понесся в притон контрабандистов.

[1] То есть будет понижен в звании. Из капитанов первого ранга превратится во второго.

[2] Николай I привечал ост-зейских баронов. «Мои немцы», – так он их называл. Восстание декабристов, ряды которых состояли сплошь из аристократов, так его напугало (и не мудрено!), что в пришлых дворянах-иностранцах с сомнительной родословной он видел чуть ли не опору режима.

[3] «Виксен» вошел в состав Черноморского флота под названием «Суджук-Кале». Название – этакая разновидность морского стеба. Его первым капитаном стал А.Ф. Варпаховский. Он погиб на Дунае 11 октября 1853 г. и считается первой жертвой Крымской войны. Через пять дней в ночь с 15 на 16 октября случилось нападение на пост Св. Николая. Там погибнут капитан Щербаков , князья Гуриели и еще несколько сот неизвестных воинов и ополченцев, грузинских милиционеров, – первые жертвы войны на Кавказском фронте. Собственно, наша история началась с этого места и даты и на них должна закончиться.

Глава 9. Пошел ты, англичанин!

Дежа вю!

Первое, что пришло в голову, когда я оказался во дворе дома Папы Допуло. В окружении трёх своих верных соратников он попивал чай. Всё выглядело ровно так же, как и во время первой нашей с ним встречи. Увидев меня, совсем не удивился. Но обрадовался.

— Бааа! – раскинул руки, приветствуя. – Не знай я вас так хорошо, Коста, мог бы сейчас испугаться!

Подельники Папы одобрительно хмыкнули.

— Какой грозный вид! – Папа продолжал представление. – А взгляд? Такой взгляд поставит на место любого в нашем славном городе!

— Но только не вас, уважаемый Папа! – я уже обнимался с ним.

— Да, только не меня! Я на своем месте! Хотя кое-кто и пытался меня с него сдвинуть! Но не будем вспоминать о глупцах! Рад! Рад! Признаться, ждал Вашего визита!

— Наверное, мне нет смысла спрашивать, откуда вы знаете о моем прибытии в Одессу? Вряд ли что-либо более-менее значимое, происходящее в городе, проходит мимо вашего внимания?

— Вряд ли! – кивнул Папа. – И не только происходящее, но и намечающееся.

— И не только без вашего внимания, но часто и при непосредственном вашем участии! – подхватил я.

— Ну! – Папа щёлкнул пальцами. – А что я вам говорил во время последней нашей встречи? Из нас вышел бы великолепный дуэт! Мы, не поймите меня дурно, просто созданы друг для друга!

Я улыбнулся. Еще раз обнял одесского дона.

— Надеюсь, это объятие вы также не воспримите дурно! – сказал ему.

— Нет! Я восприму его как объятие друга, который рад меня видеть. И который по достоинству оценил мой юмор!

— Именно так!

— Присаживайтесь!

Папа указал на свободный стул. Чашка чая уже дожидалась меня. Поблагодарил, сел, сделал глоток.

Подумал, что, несмотря на прежний тон, юмор, легкость в общении, Папа всё-таки изменился. Видимо, борьба с Ванькой Чумаком далась ему нелегко. И не видимо, а наверняка. И дело не в том, что его порезали, он отлеживался, зализывал раны. К этому он всегда был готов. А вот возвращение такого лакомого кусочка, как Одесса под своё крыло, восстановление своего главенства и звания дона Корлеоне "всея жемчужины" явно добавили седых волос и убавили пару-тройку лет. Он закалился, стал жестче. Потерял при этом часть своей жовинальности и водевильной легкости. Я с улыбкой про себя отметил, что даже его знаменитые ямочки уже не "подыгрывали" ему и стали менее заметны.

— Да, да, да, Коста! – Папа усмехнулся, видимо, догадавшись, о чем я сейчас размышляю. –Tempora mutantur...

— ...et nos mutamur in illis![1] – закончил я любимым присловием Фонтона.

— Вот, вот! И мы оба – яркое подтверждение мудрости древнего народа! – покачал головой Папа. – Но как же приятно поговорить с образованным человеком!

Тут он обратился к своим подельникам:

— Сколько раз вам говорил: ученье – свет! А вы?

Те заворчали. Видимо, Папа, действительно, часто упрекал их в невежестве. Я усмехнулся.

— Что? Припомнили что-то? – насторожился Папа.

— Да!

— Ну-ка! Поделитесь!

— Слышал про одного помещика из одной центральной губернии.

Я ничтоже сумняшеся решил изложить историю из "Формулы любви". А чего? Не проверишь и не подкопаешься!

— Так, так!

— Он возжелал, чтобы все его крепостные разговаривали на латыни! Хотел чувствовать себя патрицием в Древнем Риме.

— Так, так…– Папа еле сдерживал смех. – И?

— Ну и вдалбливал им все подобные крылатые фразы...

Папа уже клокотал.

— Ой, не могу! Дайте вздохнуть... Продолжайте.

— А что тут продолжать? Выговаривает он кузнецу, например, мол, что ж ты, шельма, так лошадь подковал...

— А кузнец? – Папа держался за бока.

— А кузнец смиренно молвит в ответ: Feci, quod potui, faciant meliora potentes![2]

— Сейчас умру! – Папа уже выгибался от смеха.

— Или...

— Коста, умоляю! Я точно умру!

— Последнее, – меня опять понесло, фантазия работала. – Видит беременную бабу. Интересуется, как она? Не тяжело ли с таким животом? А та в ответ: omnia mea mecum porto![3]

Пришлось ждать пару минут, пока Папа пришёл в норму.

— Коста! Вы сделали мне день! Я надеюсь, вы позволите мне использовать этот рассказ?

— Посчитаю за честь, Папа! Он – ваш!

— Благодарю! – Папа утер последние слёзы. – Но я вижу, вы в нетерпении. Какое-то срочное дело? Признаться, я жду от вас согласия на моё прошлогоднее предложение. Так ли это?

— Папа, я по-прежнему благодарен вам за то предложение...

— Ай, яй, яй. – вздохнул Допуло. – Значит, ошибся!

— Да, извините. Пока не могу.

— Долг?

— И долг тоже!

— Хм... Ну, кроме долга... – Папа задумался. – Настоящего мужчину может заставить пребывать в таком напряжении, как вы сейчас, только настоящая женщина...

— От вас ничего не утаишь. Поэтому вы по праву занимаете своё место!

Папа склонил голову, выразив благодарность за оценку.

— Рад за вас, Коста. По правде, я считаю женщину – лучшим творением Господа нашего. И Аллаха не нашего. Согласитесь, разве что- или кто-нибудь в этом несовершенном мире может сравниться с женщиной?

"Вот, чёрт! А, ведь, он прав!"

— А можно мне в ответ пользоваться этим вашим высказыванием, Папа?

— Вижу, оценили! – Папа был доволен. – Дарю!

Тут я склонил голову.

— Так, и что вас привело ко мне?

— Что может привести меня к вам?! – я улыбнулся.

— Судя по вашему виду, не думаю, что деловое предложение... Просьба?

— Да. И, прежде чем вы выслушайте, хочу сказать, что больше мне не к кому обратиться и никто мне не сможет помочь, кроме вас, Папа!

— Ох! А вы умеете вести переговоры! – Папа улыбнулся. – Так связали меня по рукам и ногам при моей команде. Я даже чуть взволновался.

— Но, с другой стороны, если вы мне поможете, я буду у вас в долгу, – я пожал плечами. – Согласитесь, не самый последний должник в этом мире.

Папа прищурился. Взглянул на своих соратников. Те дружно закивали.

— Да, умеете вести переговоры! Ну, что ж... Выкладывайте!

Я и выложил. Когда закончил, Папа и его, как он выразился, команда, не удержались: выдохнули, разулыбались.

— Правильно ли я понимаю, что вам эта задача по плечу? – спросил с надеждой.

— Вы правильно понимаете, Коста! – благосклонно кивнул Папа. – Мы сможем это провернуть.

— Как?

— Перехватим вас в море! – как само собой разумеющееся доложил Допуло.

— Я думал...

— Нет, нет, Коста. – Папа остановил меня. – Проскурин прав. Вы должны сесть на корабль. Во-первых, ни я, ни вы ни за что не подставим этого славного порядочного человека. Истинный алмаз в море таможенной грязи. Даже если устроим мелодраматичное, но фальшивое "похищение", можем его подвести. Во-вторых, в открытом море меньше чужих глаз. Не нужно, чтобы кто-либо еще знал об этом.

— Понял. Согласен. Вы пошлете за кораблем судно? Шаланду? Кочерму?

— Коста, дело не в том, какое судно я пошлю за вами. Хотя это будет шаланда. Могу и две. И три. Ну, например, одну для вас. Во второй вам накроют кофе. В третьей – барашка на вертеле. Если хотите, конечно. Женщину не предлагаю. Вижу, как вы влюблены!

— Достаточно одной. Для меня. А в чём дело?

— Это же очевидно, дорогой мой! Вы должны договориться с капитаном, чтобы в нужной точке, которую мы с вами обговорим, он остановил судно. Тогда вы сможете перебраться к моим ребятам. И – попутного ветра в Синоп!

"О-хохонюшки-хо-хо!"

— Ну, размышлять тут не стоит... – выдавил я из себя.

— Нет, не стоит, – улыбнулся Папа. – Просто потому, что другого выхода нет!

— Да! Нет! – я хлопнул по коленям, вставая. – Значит, решено!

— Вася! – Папа обратился к одному из своих подчинённых.

Вася гордо откашлялся. Потом несколько минут вдалбливал мне про время и место операции. Не преминул и потребовал, чтобы я всё повторил. Удовлетворенно хмыкнул, когда я, как ребёнок на табуретке, изложил вызубренный "стишок".

Начали прощаться. С подельниками обменялся рукопожатиями. С Папой обнялся. Похлопали друг друга по спинам.

— Спасибо, Папа!

— Всегда, пожалуйста! Не говорю "прощай, прощай"! Но говорю: "помни обо мне"! – рассмеялся. – Хотя вы не Гамлет, а я, уж тем более, не призрак его отца!

— Но – Папа! – я рассмеялся.

— Что есть, то есть!

Я пошёл к воротам. Обернулся.

— Вася!

Вася удивился, что я обратился к нему через голову Папы. Ответить не смог. Только вскочил, готовый выслушать.

— Прихватите длинную верёвку!

Вася кивнул, посмотрел в недоумении на Папу.

— Верёвки всегда есть! Не волнуйтесь. А для чего?– поинтересовался Допуло.

— Если не уговорю капитана, брошусь за борт! – пожал плечами.

— Ох! Значит, точно выхода нет?

— Точно, Папа! Мне что утонуть, что попасть в Константинополь! Те же яйца – только в профиль![4]

Несмотря на драматичность момента, вся команда Папы, опередив его, заржала! Папа не удержался, присоединился к ним.

— Браво, Коста! Так и нужно! Несмотря ни на что, не унывайте! И считайте, что мы в расчёте!

— Как?!

— Я заберу... Мы заберём в качестве оплаты это ваше выражение про... профиль. Согласны, ребятки? – Папа обратился к подельникам.

Те дружным возгласом поддержали мудрого руководителя!

— Согласен!

— Коста!

— Да!

— Она так хороша?

Я улыбнулся.

Папа улыбнулся в ответ.

— Ах, какая женщина! – произнёс Папа мечтательно.

"Будет весело, если он сейчас добавит: "мне б такую!".

Но Папа только махнул на прощание.

— Удачи!

...Про веревку спросил на крайний случай. Надеялся, что обойдется. Были основания для этого. Нужно теперь сделать их железными. А помочь мне в этом мог мой славный зять, прекрасный муж и отец, удивительный турок – Умут-ага. Он в Одессе. Нужно найти его. Кровь из носу. И уже он будет... Точно договорится с капитаном о незапланированной остановке в открытом море.

Помчался в порт, чтобы узнать, где могут быть турецкие продавцы апельсинов. На полпути сообразил, что соваться в порт – потеря времени. Зачем, если в Одессе есть Греческая улица?! На которой складываются все апельсины, привозимые в город. И там же живёт Микри! А эта чертовка всё знает! Да и увидеться нужно. И любопытно, о каком таком "небольшом сюрпризе" намекал Проскурин.

"Сюрприз" обнаружил сразу, как только вбежал в таверну. И "небольшим" его никоим образом назвать было нельзя. Этим сюрпризом оказался парень под два метра (!) ростом, который в этот момент трогательно держал Микри за ручки. Микри со своим ростом чуть выше стола, дышала парню в пупок! Парень смотрел на неё такими глазами, что не оставалось сомнений в его статусе! Ай да, Микри! Вот отхватила себе! Хорошо, что они меня не заметили сразу. Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя. Ну, по правде, чтобы угомонить разбиравший меня смех. Получилось. Так же, как и получилось выразить огромное удивление и радость, когда я, вбежав, "натолкнулся" на них. Оба голубка тут же смутились, покраснели. Хорошо, что с испугу не отпрыгнули друг от друга! Микри, не обращая внимания на "баскетболиста", обняла меня.

— Коста!

— Адония! – я не решился при парне назвать её Микри.

— Знакомьтесь! – Микри схватила парня за руку, подвела ко мне. – Мой жених! Михаил! Коста!

— Вообще-то, Микис! – парень все никак не мог побороть смущение, согнать краску с лица. – Но на службе называют Михаилом! А свои – Миша! Очень рад! Микри много про вас рассказывала!

"Уже и его в "рабы" записала! – ухмыльнулся про себя. – Заставила называть себя "госпожой". Хотя в свете их разницы в росте, "Микри" приобретает свой первоначальный смысл!"

— Ребята! Как же я рад за вас!

В подтверждение своих слов, обнял обоих.

— Я хочу обязательно услышать всё о том, как это произошло. Ваше знакомство, помолвка. Только, ради Бога, простите. Но сейчас не могу. Важное дело! А вот вечером – требую! Не обидитесь?

— Что вы, что вы! – поспешил успокоить меня Миша. – Конечно!

— Микри...

— Опять письмо передать нужно? – съязвила Микри, не дав договорить.

— Нет! Зять мой нужен сейчас! Вопрос жизни и смерти. Ты всё всегда знаешь! Может, видела его? Знаешь где искать?

— Конечно! – фыркнула Микри по своему обыкновению.

— Бог мне тебя послал! Где он?

— Будешь смеяться, но в твоей комнате! Там поселила, по старой памяти!

— Микри! Микри! Я твой должник!

— Да ты с прежними долгами никак не расплатишься! – засмеялась она.

— Миша! Ты даже не представляешь, как тебе с ней повезло!

— Почему? – удивился Миша. – Представляю!

— Всё! До вечера! – я бросился в бывшую свою комнату.

— Что тебе приготовить? – спросила Микри вслед.

— Что за вопрос?! Конечно, баранину!

Умут блаженствовал. То есть попросту спал. У южных людей это свойство и привычку никакие катаклизмы отнять не смогут. Дневной сон, практически, святое дело. Растолкал его. Сразу выложил проблему. Умут, слушая, одевался. Натянул сапоги.

— Всё решим, шурин! Не волнуйся! Капитан – мой хороший знакомый!

Ехали на извозчике.

— Умут!

— Да, дорогой?

— Я, ведь, ни разу не поинтересовался, как твои родственники отреагировали на твоё решение остаться в Крыму?

— Спасибо, что спросил! – Умут улыбнулся и прищурился, взглянув на меня. – Сам как думаешь?

— Нууу... Одно могу сказать точно: тебя не убили!

Мы рассмеялись.

— Да, да, да, – согласился зять.

— А если серьёзно?

— Знаешь, было похоже на то, как греки отреагировали на меня в тот памятный день!

— Так! И?

— И я подумал, что мне нужно все рассказать так, как это сделал ты. Ничего не утаивать. Все начистоту. Даже слово в слово повторил про то, что, если не примут, пойму, уйду и меня больше не увидят.

— А братья?

— Сперва посмеялись, пошутили. Мол, если турок женится на турчанке, он несчастный на всю жизнь человек. А если на иностранке – дурак. Но! – Умут горделиво выпятил грудь. – Потом похвалили! Сказали, что ни на какой войне никогда не найдешь счастья. И, Коста, для нас, турок, семья тоже на первом месте.

— Да, Умут! Одно жалко, что не все понимают этого. Все никак не успокоятся. Воюют.

— Увы.

— А когда рассказал про апельсины?

— Конечно, испугались поначалу...

— Можно понять.

— Да.

— Поэтому мало загрузили?

— Да. Решили не рисковать. Проверить.

— Разумно.

— Зато сейчас… – Умут улыбнулся.

— Хочешь сказать: ты станешь апельсиновым королём здесь, а братья – там?!

— На всё воля Аллаха! – не стал загадывать зять. – И Господа! – уже, видимо, по привычке добавил он.

То, что капитан судна, действительно, был хорошим знакомым Умута, стало понятно по длительности их объятий и взаимных расспросов про здоровье, семьи и прочем. Только после этого, наконец, дело дошло до меня, Умут нас представил. Звали капитана Абдула.

«Может, это имя способствует морской карьере?» – подумал я, вспомнив Абделя.

Оказывается, Абдула уже был наслышан обо мне. Умут постарался. Капитан не преминул похвалить меня за стойкость в решении вопроса с зятем, с его вживлением в греческий мир. Я поблагодарил. Отметил, что сделал это, прежде всего, исходя из того, что Умут для меня – настоящий мужчина и прекрасный человек. И я счастлив, что у моей сестры такой муж, а у моего племянника – такой отец. И хотя оба турка уже были переполнены гордостью, в конце не удержался и добавил, что буду брать пример с Умута. С тем, чтобы стать таким же мужем и отцом для своей жены и детей! В общем, завернул красиво! Абдула был покорён.

— Что нужно, говори! – хлопнул меня по плечу.

Я изложил свою просьбу. Капитан отреагировал примерно так же, как и Папа и его команда. С облегчением и с некоторым удивлением. Даже взглянул сначала на Умута. Мол, и это всё что нужно?! А я-то думал!

— Фыф! – капитан выразил своей первой реакцией никчемность и лёгкость задачи.

— Это возможно? – я решил подыграть. Поэтому изобразил волнение и нетерпение.

— Конечно! Остановлю, где нужно! Если хочешь, еще и пару англичан за борт выброшу! – тут он расхохотался, довольный своей шуткой.

Мы с Умутом тут же его поддержали.

— Спасибо! – поблагодарил я Абдулу.

— О чём ты говоришь? Такой пустяк! Для тебя! Для шурина Умут-аги!

В общем, при расставании также пришлось долго обниматься.

Обратно ехали молча. Я, скинув неимоверный груз, вдруг, как это часто бывает, испытывал дикую усталость вкупе с полнейшим безразличием. Умут это понимал. Не дергал меня. Только, когда входили в таверну, шепнул:

— Не волнуйся. Все сложится, как нужно. Ты правильно поступаешь. Там, – он указал в небеса, – это видят и помогут тебе!

...Проскурин и Миша уже сидели за накрытым столом. Явно томились. Но держались, не притрагиваясь к еде. Ждали нас.

— Ну, наконец-то! – обрадовался Проскурин, увидев нас. – Я тут уже весь слюнями изошёл!

Сели за стол.

— Эх! – пожаловался Проскурин. – Не получился сюрприз! Раскололась молодёжь!

Микри, которая подходила к столу с огромным блюдом с бараниной, и Миша покраснели.

"Надо же! – подумал я. – Впервые вижу Адашу, чтобы она столько краснела!"

— Перестань! – успокоил я офицера. – Ещё как получился! До сих пор в себя прийти не могу! К тому же, я ничего не выспрашивал. Так что, Миша, Микри, жду вашего рассказа!

— А чего это ты у них спрашиваешь? – хитро прищурился Проскурин.

Молодые опять покраснели. Я задумался.

— Твоих рук, что ли дело?! – догадался.

Проскурин вместо ответа важно откашлялся.

— Ну, ты и...! – я рассмеялся. – Тогда ты рассказывай!

— Да, тут... – Проскурин внезапно смутился. – И рассказывать-то...

— Давай, давай! – подначивал его.

— Так просто всё! Адаша, как ко мне с записками бегать начала, присмотрелся. Потом подумал: а не буду ли я дураком, если такую девушку из семьи упущу? Вот, перед Рождеством их и познакомили. Так сами не ожидали, что они такие прыткие окажутся. Быстро спелись!

— Погоди, погоди! Как из семьи?! – я опешил. – В смысле?!

— Так, Михаил – племянник моей жены! – Проскурин улыбнулся.

— Шутишь?

— Коста! – Проскурин не шутил.

— Как племянник? Он же – Микис? Грек! Ты тут причём?

— Так у меня жена – наполовину гречанка! – Проскурин сообщил это так, будто дело обычное. Даже плечами пожал.

Я остолбенел.

— Да, да, – Проскурин вздохнул. – Ведь мы с тобой столько знакомы, а по душам... Всё про дела. Будь они неладны. Видишь, ты и не знал. И не твоя вина. Я не говорил.

— Но я и не спрашивал. А мог бы.

— Все равно. Не твоя вина.

— Давай, хотя бы на будущее договоримся, что не всегда будем только о делах.

— Ну, теперь-то... Мы, считай, почти родственники с тобой.

Я задумался.

— А, ведь, верно! Адаша – племянница моей кумы. Миша – племянник твоей жены! Считай – и твой! Здорово! Я знаю, за что мы выпьем в первую очередь! Не за вас, Микри и Микис, уж извините. За вас будут все остальные тосты. Мы выпьем за нашу семью! Такую красивую! И в чём-то – удивительную! Потому что у нас в семье и русские, и греки, и турки! Наша семья по-хорошему должна служить примером всем остальным. Правильно сказал мой зять: в войне нет счастья. Счастье – в таких семьях как наша!

Все бурно отреагировали. Выпили. Я вдруг понял, как голоден! Набросился на баранину.

— Уууууу! Микри! Уж на что Мария кудесница в готовке! Но твоя баранина! Скажи, Умут?

— Много раз говорил, шурин!

— Послушай! – я даже чуть не подскочил от пришедшей в голову идеи. – А, может, вы молодые, в Крым переедете? Сестра там уже зашивается. Таверна большая. Народу каждый день – тьма. Вы же вдвоём с Марией вообще весь Крым на уши поставите с вашей готовкой! Умут?

— Не поверишь, шурин. И это уже несколько раз предлагал Адонии.

— И? – я посмотрел на Адашу.

— Я подумаю! – Микри зарделась.

— Мы подумаем! – мягко поправил Миша и улыбнулся.

—- Ох, ты! – я с уважением посмотрел на "баскетболиста".

— Видал! – Проскурин приосанился.

— Могёт! Ничего не скажешь! – подтвердил я достоинства племянника моего нового родственника.

Как и было обещано, остаток вечера мы беспрерывно пили за молодых. А потом сидели всю ночь вдвоем с Проскуриным за разговорами «не о делах».

На судно я прибыл самым первым. Англичан дожидаться не стал. Прихватил с собой добрый кусок баранины, приготовленной Микри. Угостил капитана.

— Паф! Паф! Паф! – восхитился капитан сразу же, как попробовал первый кусок.

Я с чистой совестью пошёл спать. И совсем не беспокоился об отплытии и всем остальном.

Настолько, что чуть не проспал время рандеву с шаландой Папы. По поручению капитана, матрос меня растолкал. Сообщил, что подходим к месту "десантирования". Я быстро оделся. Вышел на палубу. Поздоровался с Абдулой.

— Минут через десять должны показаться твои друзья. Если ты ничего не напутал.

— Не пугай меня, прошу! Если я напутал, мне одна дорога – на тот свет!

Стоявшие в сторонке Белл и Чайлдс внимательно за нами наблюдали. Чайлдс при этом что-то нашёптывал Беллу на ухо. Мимо них явно не прошло ничем не объяснимое оживление на судне. Во всяком случае, если Белл и не догадался бы, то уж Чайлдс точно понимал, что беготня матросов и какие-то приготовления определённо не вызваны насущной необходимостью, курсом судна, дующим ветром... Может английский капитан сейчас об этом и говорил Беллу. Я направился к борту.

— Что-то случилось? – не удержался Белл.

— С чего вы взяли? – я перенял манеру Белла отвечать на голубом глазу.

— Но тут какая-то странная беготня!

— Так это вы у турецкого капитана спросите! – я отвернулся.

Встал у борта. Обозрел горизонт. Потом понял, что могу сколь угодно это делать, толку не будет. Откуда мне было знать, в какой точке нужно ждать появления шаланды?! Обернулся к Абдуле. Тот по моему виду все понял. Улыбнулся, рукой показал, куда следовало смотреть. Белл, наблюдавший за всем этим, не сдержался. Подбежал ко мне.

— Но я же вижу, что на судне сейчас творится что-то неладное! – он почти кричал. – И более того я уверен, что это связано с вами и с вашими замыслами. Что вы задумали, Коста?

— Прошу вас, мистер Белл, сделайте полшага назад. Вы меня всего забрызгали слюной!

Белл начал надуваться, как индюк.

— Что вы себе позволяете? Немедленно извинитесь!

— Извините, но вы по-прежнему брызжете слюной!

Белл задохнулся.

— Может его за борт выбросить? – Абдула все-таки жаждал воплотить свою шутку в жизнь.

— Прошу тебя, Абдула. Он не стоит того, чтобы у тебя были проблемы!

Я повернулся к морю. Обрадовался. В нужной точке появилась шаланда. Точно по времени. Опять обернулся к Абдуле. Тот кивнул, указывая на то, что все видит. Начал отдавать короткие и быстрые приказы команде. Матросы забегали втрое быстрее. К нам подошёл капитан Чайлдс.

— Насколько я могу судить по действиям команды, мы готовимся ставить...

На воду спустили плавучий якорь.

— Ну, да! – Чайлдс улыбнулся. – Мы становимся на якорь. Я так понимаю, уважаемый Коста, причина остановки – вон то судно?

— С вами мне всегда было приятно иметь дело, достопочтенный капитан Чайлдс. Вы на редкость умный человек и великолепный профессионал в своем деле.

— Благодарю! – Чайлдс кивнул с улыбкой.

— А вот о вас, мистер Белл, увы, так выразиться не могу! Уж не обессудьте!

Белл молчал.

— Вы хотели знать, что происходит? Я покидаю этот корабль. Я покидаю вас. Очень хотелось бы думать, что навсегда. У меня нет ни единого желания столкнуться с вами еще раз.

Шаланда была уже почти рядом. Я уже хорошо различал гордо стоящего Васю.

— Вы не имеете права! – завизжал Белл.

— Почему? – я продолжал вести себя в манере Белла на суде.

— Вы обязаны!

— Почему?

Шаланда уже швартовалась.

— Привет, Вася! – крикнул я. – Спасибо! Минута в минуту! Как и договаривались!

— Ну, так...! – Вася был польщен, слов больше не нашёл.

— Капитан Чайлдс! – Белл не унимался, но губы у него дрожали, а речь была бессвязной. – Я приказываю, чтобы вы приказали, чтобы команда его арестовала!

— Но, сэр! – Чайлдс посмотрел на Белла, как на капризного ребёнка. – Я бесправен на этом корабле. Единственный, к кому вы можете обратиться с подобным требованием, это мой турецкий коллега. Но, боюсь, он вам откажет.

— А я уверен, что пошлёт куда подальше! – радовался я.

Абдула как раз подошёл к нам.

— Хватит болтать! – улыбнулся, показав рукой на выброшенную за борт верёвочную лестницу. – Тебе пора!

— Спасибо, капитан! – я обнял его. – Всю жизнь буду благодарен! Ты спас мне жизнь!

— Пожалуйста! – Абдула наклонился ко мне. – Только никому не рассказывай, что я спас грека!

Захохотал. Да, любил пошутить турецкий капитан!

Я начал спускаться по трапу. Вася уже протянул руки, готовый принять меня.

Белл не мог позволить себе отпустить меня просто так. Наклонился над бортом.

— О вашем предательстве узнают все! Вам не избежать наказания! Я все силы...

— Англичанин! – я прервал его выступление. – Пошёл ты!

«Почему я Белла англичанином назвал? Он же шотландец! – не шло у меня из головы всю дорогу до Синопа. – А впрочем, все они такие… англичане».

[1] Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

[2] Я сделал всё, что смог; пусть те, кто сможет, сделают лучше.

[3] Всё своё ношу с собой.

[4] Вопреки расхожему мнению уточним: это кажущееся грубым и вульгарным выражение появилось благодаря пасхальным яйцам Фаберже.

Глава 10. Синопские письма.

Два месяца я пинал балду в Синопе, заходясь от раздражения. Турист, блин! Угораздило меня сюда забраться!

Впрочем, других вариантов не было. На черноморском побережье Турции Синоп был самой лучшей, самой защищенной гаванью для зимнего времени. Полуостров, напоминающий шарик на ниточке, надежно прикрывал бухту от зимних штормов. Именно они перекрыли мне путь на Кавказ.

Метро закрыто, такси не содют. В смысле, кочермы, набившиеся в порт, как шпроты в банке. Сколько я ни спрашивал капитанов о «трансфере» в нужную мне точку, мне неизменно отвечали: йок, эфенди! Я этим йоканьем был сыт по горло! Как и портовыми кабаками, которые ежевечерне навещал в надежде на чудо. Но чудеса закончились, не успев начаться. Спасибо старине Спенсеру!

Наверное, ему икалось в его промозглом Лондоне. Я не уставал его костерить на все лады. Как он меня подставил! Мало того, что всю зиму мне пришлось торчать в обществе черкесов-эмигрантов, пьяной матросни и местных путан, так еще и выяснилось, что в Грузию морем мне не попасть. Не плывут туда контрабандисты. Не выгодно, но опасно. Рабов не купишь, а на русский патруль нарвешься запросто.

А часики тикали. Тамару могли уже собирать в дорогу. Еще месяц – и придется ее с боем вырывать из дома молодого мужа. Я даже к такому повороту событий был готов. Вот же Эдмонд подсуропил!

При всей моей злости на него, я не мог не признать, что в сравнении со стариной Беллом он – красавчег! Ему я готов был прикрывать спину и проливать за него кровь. А для Джемса Станислава у меня было только два слова: «пошел ты»!

И не моя хандра была тому виной. Паршивое настроение, естественно, присутствовало. Но Белла я стал бы ненавидеть всем сердцем, даже случись долгожданная встреча с моей грузинской царицей. В нем я видел причину своих несчастий. Отчасти, несправедливо, зато искренне. Не ругать же самого себя за то, что все так вышло?

Мою ипохондрию скрасил, но до конца не развеял приезд Дмитрия Цикалиоти с Фалилеем. Юнкер заявился в Синоп под предлогом осмотра береговых укреплений. На самом деле примчался меня увидеть, как только я подал весточку о себе в османскую столицу. И Фалилей захотел того же. В общем, наша банда «Веселые ребята» собралась почти в полном составе. Лишь Его Преподобие не почтил меня визитом. Фонтон запретил. И сам в Стамбуле остался. Был крепко занят своими шпионскими буднями.

Я был счастлив увидеть старых друзей. Мне опостылел этот город. Я с каждым днём пребывания в нём становился законченным мизантропом. Мне не нравились местные жители. Меня раздражали все приезжие. Учитывая моё состояние и круглосуточное недовольство сложившейся ситуации, можно понять, как я был рад, наконец, столкнуться с дорогими для меня людьми. Любая встреча с Цикалиоти и Фалилеем была бы мне в радость. Но синопская стала глотком чистого воздуха.

Когда мы оторвались друг от друга после объятий, студент неожиданно выставил руку вперед. Понимал, что я сейчас начну обо всем расспрашивать. Хотел взять слово первым. Я даже чуток опешил. Дмитрий никогда так "бесцеремонно" себя не вёл. Цикалиоти убедился, что я готов выслушать. Прокашлялся.

"Хм... Что-то торжественное намечается, судя по его приготовлениям!" – подумал я.

— Коста Варвакис!

— Ты чего, Дмитрий?! – я не удержался.

Студент поморщился.

— Хорошо, хорошо! Молчу.

Дмитрий откашлялся еще раз.

— Коста Варвакис! Для меня честь передать тебе на словах послание от Феликса Петровича. Он просит прощения за то, что так обернулось дело с "Лисицей" и очень высоко оценивает твою роль! Представление о твоём награждении Станиславом 4-ой степени будет рассмотрено в заседании сего месяца Кавалерской Думой Ордена и в случае успешного голосования будет передано Государю Императору 25-го апреля. Фонтон не сомневается, что дело решится положительно. Редко, когда дипломаты ходатайствуют о награждении за поручение, сопряженное с опасностью! – тут студент позволил себе улыбку. – Что касается твоего поощрения за последнюю миссию, решение будет приниматься непосредственно в Корпусном штабе. Тебе следует туда прибыть, если ты надумаешь продолжать службу! Возможно, тебе будет предложено сдать экзамен на офицерский чин.

Только после этого Дмитрий сбросил торжественную маску, вернул детскую улыбку.

— Поздравляю! Очень рад за тебя!

Опять бросились обниматься. Опять я почувствовал себя Штирлицем, которого за разгадывание операции Санрайз-Кроссворд представили к присвоению звания Героя Советского Союза. Правда, тут же одёрнул себя.

"Губу закатай, герой! Тебе до Штирлица..."

— Спасибо! – скромно ответил.

Сели за стол. Наконец, можно было взять слово. Я сразу забросал их вопросами. Фалилей оставался верен себе и, как обычно, следовал великому завету Антона Павловича: краткость – сестра таланта. Поэтому отдувался студент. Ну да ему не привыкать! Он с охотой и подробно ответил на все мои вопросы касательно своих дел, дел Фонтона.

— Ну, а ты как? – спросил он, когда я удовлетворил своё любопытство.

Ответить не успел. Неожиданно слово взял Фалилей.

— У меня для тебя письмо!

Прежде я удивился тому, насколько его речь стала чистой, грамотной и многословной. Целых пять слов! И только потом ошарашено взглянул на протянутый мне конверт.

Разорвал. От Тиграна!

— Но как? – спросил Фалилея.

— Я подумал, тебе быть приятно! – все-таки еще ошибался в согласовании слов.

— Фалилей! – я не удержался и обнял его. – Друзья?

— Читай, читай! – успокоил меня Дмитрий. – Мы подождём. Поедим как раз. А то...

Но я уже читал.

"Здравствуй, Коста! Здравствуй, мой дорогой друг! Как же я рад, что могу хоть так с тобой пообщаться. Спасибо Фалилею! Какой хороший человек! Настоящий христианин! Подумал о нас с тобой. Обещал, что, вернувшись, все расскажет мне о тебе. Что касается меня, то не волнуйся. У меня все в порядке. Дела идут хорошо. Наверное, у тебя легкая нога! Лавка стала приносить такой доход, что я выкупил соседнее помещение, расширяюсь. Знаю, что пока ты не можешь приехать сюда, наш герой! Но верю, что мы обязательно ещё увидимся. Береги себя! Обнимаю!"

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя. Я сидел с отсутствующим видом. Вовсю улыбался. Впервые за последние два месяца.

Дмитрий и Фалилей не могли скрыть улыбок, наблюдая за мной.

— Спасибо тебе, Фалилей! Это такой подарок для меня!

Фалилей коротко кивнул.

— Ты напишешь Тиграну, я передам! – предложил мне.

Я выпросил у хозяина таверны бумагу и чернил. Быстро написал Тиграну. Передал письмо Фалилею. Задумался.

И вот как тут опять не сравнить себя со Штирлицем, который захотел отправить весточку жене?! Ох, тщеславие, тщеславие!

— Я напишу ещё одно, Фалилей.

— Да. Кому?

— Её зовут Малика. Она живет в Бююкдере. Жена Селим-бея. Сможешь передать?

— Да.

— Только ей в руки!

— Понимаю. Только ей в руки.

— А если...

— Съем, – Фалилей пожал плечами.

Можно было не беспокоиться за безопасность Малики. Письмо в чужие руки не попадёт. Но это не значит, что я должен заставлять покорного абиссинца в случае чего съедать энциклопедию Брокгауза и Эфрона. Я оторвал четвертушку от целого листа. Будет не письмо. Коротенькая записка. В сложенном виде будет раза в два-три больше обычной марки. И легко уместится во рту. И исчезнет за один глоток.

— Еще одна просьба, Фалилей.

— Слушаю.

— Могу ли я написать ей, что в твоём лице она обретёт верного помощника, к которому она всегда сможет обратиться в случае необходимости?

— Да.

— Благодарю тебя. Эта женщина многое для меня значит.

Я принялся писать. Здесь моё сходство со Штирлицем заканчивалось. Писал на греческом и правой рукой. А не на французском и левой рукой, как это сделал Максим Максимович Исаев. И он свою записку так и не передал, опасаясь рисков. Я передам, будучи уверенным в Фалилее.

"Малика, душа моя. Молю Бога о твоем здоровье и здоровье твоего ребенка. Уверен, что роды прошли без проблем. Надеюсь, это девочка. Такая же красивая, как и ты! Абиссинца зовут Фалилей. Можешь верить ему, как мне. Он всегда придёт к тебе на помощь, когда тебе понадобится. Я исполнил твоё желание. Нашёл женщину, достойную тебя. Но твоё место в моём сердце никто и никогда не займёт. Целую твои глаза. Пусть они всегда светятся счастьем. Твой Коста".

Сложил записку. Передал Фалилею. Он приобщил её к письму к Тиграну. Спрятал.

— Не волнуйся, – уверил меня. – Тигран и женщина прочитают!

— Да, Фалилей! Я знаю, что так будет.

Друзья как раз закончили есть. Дмитрий рвался в бой.

— А ты знаешь, что Синоп – родина Диогена и важнейший торговый порт всей Турции! – Студент не был бы самим собой, если бы не сел на любимого конька.

Господи, как же я соскучился по его всезнайству! Я не прерывал его "лекции". Выслушал еще с десяток всяких подробностей. И не стал грузить его пророчеством, что недолго Синопу осталось быть таковым. Историю учил плохо, но про Синопское сражение, про последнюю большую битву парусных кораблей знает любой школьник. Которую, кстати, прозвали «синопской резней», потому что во время боя полгорода будет сметено пожарами и взрывами. И более Синопу не суждено было подняться. Я не знал, что послужило причиной катастрофы. То ли то, что объятые пламенем корабли выбрасывались на берег в попытке спастись, множа пожары. То ли Нахимов осознанно крушил город, чтобы его не могли использовать для перевозки десантов на тот же Кавказ. Эта жестокость была раздута европейцами и потом была использована как предлог для вступления англичан и французов в Крымскую войну. Но я всего этого не увижу. Мне отмерено еще 16 лет на этом свете. Я находил эту мысль ужасающей.

— Крепки ли батареи гавани? – спросил, чтобы отвлечься от грустного.

— Да, какой там! – махнул рукой Цикалиоти и с презрением добавил. – Вроде, пушек много, сотни полторы… Старье! Есть и вовсе антиквариат генуэзских времен!

— А укрепления?

— Та же картина. Земляные брустверы. Удивился, что хоть ядрокалильные печи есть.

— У меня для Фонтона есть важная информация. Как раз насчёт флота. Черноморскому, будь он неладен, это может пригодиться.

— Чем тебе насолили люди Лазарева?

— Сейчас расскажу. Но сперва – другое. Пока по кабакам мотался, чего только не наслушался. В том числе разговор турецких морских офицеров об особенностях подготовки их экипажей. Представляешь, они готовят артиллеристов к тому, чтобы сносить такелаж, а не повреждать корпус корабля противника и не убивать его моряков! Пиратская практика! Преследовать, сбить паруса и захватить приз в виде судна и будущих рабов. Вот к какой тактике они готовятся. Мне кажется, наши адмиралы смогут учесть это обстоятельство на случай большой войны с турками[1].

— Ты допускаешь новую войну с султаном? Он наш друг сейчас! – удивился студент.

— Сейчас друг, завтра враг, потом снова друг. Да, мы – соседи и должны стремиться к миру. Но конфликт вероисповеданий никуда и никогда не канет в лету. Ты, как грек, должен это хорошо понимать, – Дмитрий согласно кивнул. – Когда турки примутся резать славян, начнется новая война.

Я стал рассказывать ему о своей эпопее с «Виксеном». Он слушал внимательно. Но шум в зале не способствовал важной беседе. Мне приходилось повышать голос, чтобы докричаться до Дмитрия.

— Рома! Рома! – вопила по соседству компания веселых матросов. Они стучали кружками о столешницу и будто звали кого-то по имени, предлагая присоединиться к их празднику жизни.

— Эта история с «Виксеном» еще не закончена, – уверенно сделал вывод Цикалиоти, дождавшись, когда соседи угомоняться. – Ничего еще не решено. В Константинополе ходят противоречивые слухи. Многое зависит от позиции султана. Пропустят турки или нет английский флот, если тот решится на демонстрацию? Все ж таки, договор 1833 года пока еще действует . Он истекает лишь через четыре года. Наш министр иностранных дел склоняется его не продлевать. Считает, что от него слишком много хлопот.

— Ты сейчас имеешь в виду Нессельроде? Разве не император все решает?

— Именно так и обстоит дело. Министр – послушный исполнитель воли царя. Но, быть может, Карлу Васильевичу удастся переубедить Государя.

— А ты сам как считаешь?

— Сложный вопрос. Бутенев – преданный сторонник договора. Считает его своим детищем. Но есть и обратное мнение. Что договор – фикция. Что турки пропустят вражеский флот, если посчитают, что для них это выгодно.

— Чертова политика! И чертовы дипломаты!

— Но, но! Я попрошу… Ты имеешь дело с состоявшимся чиновником Министерства иностранных дел!

— Сдаюсь, сдаюсь! – я смеясь поднял руки вверх.

— Так-то лучше! – рассмеялся Дмитрий. – Ну, всё, мне пора бежать. Дел много!

Мы обнялись.

— Фалилей, ты тоже не засиживайся. Через час жду тебя в гостинице! – предупредил студент абиссинца и умчался.

Остались вдвоём. Фалилей молчал.

— Всё хотел тебя спросить, Фалилей...

— Слушаю.

— Как ты попал в Константинополь?

— Мухаммед Али Египетский воевал с турками. В Палестине меня турки в плен.

А еще говорят, что «пришёл, увидел, победил» – выдающийся пример краткости! Мир не знает Фалилея и его речевых оборотов. А то уже давно бы освистали Гая Юлия!

— А домой почему не можешь вернуться?

— Не могу! Даже в Палестине остались враги, – Фалилей только развел руками.

Было понятно, что больше слова из него не вытянешь.

— Пора! – сказал абиссинец, вставая.

Мы обнялись. Посмотрели друг другу в глаза. И только сейчас отметил, что изменилась не только грамотность речи Фалилея. Изменились его глаза. Он смотрел на меня и на мир глазами свободного человека!

… Друзья покинули Синоп в тот же день. Я был уже готов включить режим мизантропа. Но тут случилась новая нечаянная "радость". Нарисовался Белл со своим неразлучным Лукой! Столкнулся с ними на пристани, когда пытался договориться с очередным капитаном, имея вариант в запасе в виде предложения другого капитана. Весна вступала в свои права, и сообщение между Синопом и Стамбулом уже работало вовсю. Но до навигации в Черкесию нужно было ждать еще неделю. Этот капитан тоже был готов подкинуть меня до Адлера или на берег между Гаграми и Сухумом. Я был согласен присоединиться к любому, лишь бы побыстрее. Точного срока ни один, ни второй не могли назвать. Ссылались на свои обстоятельства. Оставалось только ждать, кто из них раньше проявится. С этими мыслями и шёл по пристани, когда натолкнулся на "сладкую парочку"!

Шотландец со своим слугой прибыл на британской шхуне «Arundel».

Я как раз шёл мимо неё, когда он меня окликнул. Я обернулся, не веря своим ушам. Увидел его. Глазам поверить пришлось. Белл с гадкой улыбкой сбегал по трапу. Хорошо, что не с распростёртыми объятиями. Его улыбка, по его представлению, должна была продемонстрировать, что он мне рад. Но было очевидно, что это оскал ядовитой змеи. Рад, мараз! Мол, как ты от меня не убегал, а я – вот он! Теперь никуда не денешься. Все равно ты будешь мой!

Остановился напротив.

— Как же я рад вас видеть! Живым и здоровым!

"Нет, ну не контрацептив?! Нассы в глаза – всё божья роса!" Ничего более подходящего ситуации в голову не пришло.

— Оставим эти любезности! Вы же понимаете, что я не могу и не хочу ответить вам тем же!

— Коста! Коста! Прекратите! Что было, то было. Признаюсь, я был не совсем прав. Но и вы чрезмерно погорячились. Закроем эту страницу! Забудем этот страшный сон!

"Как бы я его сейчас не посылал, толку не будет. Репейник!"

— Не получится. Ладно. Что вам нужно? Чего приперлись сюда?

Белла удовлетворил такой худой мир. Больше "целоваться" не лез. Затараторил.

Сообщил, что привез с собой гору барахла. «Обрадовал» меня сообщением, что запасся приличным количеством ружей и «телескопов». И страстно желал, чтобы я ехал вместе с ним в Черкесию.

Я поморщился. Он предупредил мой отказ. Вручил письмо от Спенсера и двухтомник его книги, только-только выпущенной издательством.

— Это для вас, приятель! – заявил, глядя мне в глаза, – Мистер Спенсер настоятельно просил вам передать. А также поклоны и нижайшую просьбу присоединиться к моей поездке. Я решил троекратно отомстить русским за причинённые мне убытки. Если Посольство не поможет, я банкрот.

— Что вы забыли в Черкесии?

— Меня ждут в районе Суджук-Кале или Пшады. Буду представлять интересы британской короны. Вот-вот английский флот войдет в проливы. Следует подготовить ему плацдарм для десанта!

— Из газет знаю, что европейские правительства не разделяют мнение лондонского относительно инцидента с вашей шхуной, – не преминул я его уколоть.

Я и не сомневался, что Белл, попав в Константинополь, тут же исполнит свою заветную мечту и даст многочисленные интервью. Расскажет в подробностях об унизительном для России судебном процессе, о техническом несовершенстве флота и уязвимости блокады черноморского побережья Кавказа. Все так и было. Одного только этот скот, потомок скоттов, не ожидал. Он-то думал, что после интервью проснется всемирной знаменитостью. Мир содрогнется. Бросится терзать "полудохлого" медведя. Ан, нет! Мир вяло отреагировал на его рассказы. Должного эффекта он не добился. Поэтому я и пнул его.

— Ерунда! – отмахнулся шотландец. – Британия превыше законов и мнений жалкой кучки дипломатов.

— Так вы, значит, думаете, что войны не миновать?

— Даже русский царь уже все осознал!

— С чего такая уверенность?

— С того, что он объявил военную тревогу своему черноморскому флоту! Мы с вами войдем в историю!

Я же говорю: не терпится ему оказаться на авансцене мировой истории в лучах славы! Нашелся тут Гаврила Принцип! Хотя, новость, конечно, из разряда крышесносных. Тут не попишешь. Отсюда простой вывод: нужно быстрее убираться из Синопа.

— Так как? Вы едете с нами? Меня поджидает турецкое судно «Ени». Через пять дней отправляемся!

— Ени по-турецки означает «новый», «новик», «новичок». Надеюсь, ваш капитан из таких, из неопытных. И потопит вас в виду кавказских берегов, – нагрубил я Беллу. А чего стесняться? Этот нехороший человек уже выболтал мне все свои тайны. – Конечно, Синоп мне надоел хуже горькой редьки. Но ваше общество для меня столь нестерпимо, что я ни за какие коврижки с вами не поеду!

Я развернулся и пошел в город. Пока Белл с разинутым ртом соображал, как мне ответить, Лука кинулся за мной. Тронул за рукав, притормаживая.

— Я прекрасно тебя понимаю, товарищ! – признался он. – Белл – редкий говнюк. Но я – не ты! Мне от него не сбежать. Быть может, ты найдешь для меня вечерок и немного поведаешь о том, что мне ждать в Черкесии. Очень переживаю. А ты, я слышал, там провел немало времени. И даже имя заслужил!

Я пристально в него вгляделся. Грек как грек. Смазливый. Такие девкам нравятся. Быть может, я перенес свое раздражение от Белла на Луку без веской причины? Вроде, спокоен. Не нервничает.

— Посидим, выпьем. Хочешь вина. Или ракы? – продолжил он свои уговоры.

— Хорошо! Найдешь меня в хане у старой крепости. Там, где стены разделяют турецкий квартал и греко-армянский.

— Тогда через четыре дня! Что принести? Что покрепче?

Я кивнул и, не обращая внимания на крики очнувшегося Белла, отправился восвояси.

Мне предстояло несколько дней напряженного труда. Нужно было наваять еще один, самый пространный третий отчет в виде моих комментариев к книге Спенсера. Вернее, ко второму тому. Хотя Черкесия в названии стояла на первом месте, ей было уделено немного последних писем-глав. Видимо, столько, сколько Эдмонд успел подготовить. Наверное, будет продолжение. Тем лучше. Мне меньше возни.

Но сперва личное письмо. Пропустив традиционные приветственные бла-бла-бла, добрался до самого интересного. До описания встречи моего боевого товарища с самим лордом Палмерстоном. Он написал:

«Обсуждали инцидент со шхуной «Виксен». Министр показал мне бумаги от нашего посла в Петербурге лорда Дарема. Русские настроены решительно, лорд колеблется и не определился еще со своей позицией. Опасается дебатов в Парламенте. Тут-то я и передал твое письмо. Он долго его изучал. Потом спросил меня, можно ли доверять автору послания. Я охарактеризовал тебя с самой лучшей стороны, как участника моей экспедиции. Министр отпустил меня, ничего не сказав о тебе на прощание».

Интересно, сыграет ли какую-то роль мое письмо? Особенно в сегодняшнее крайне напряженное время! Этого я никогда не узнаю. Сомнительно, что Палмерстон мне лично напишет: вот каких мужей рожает древняя земля Эллады!

Но и черт с ним! Мне еще гору гусиных перьев нужно заточить, чтобы поставить, наконец, точку в моем осеннем приключении. Я вздохнул и приступил к работе.

Всего писем-глав, посвященных Черкесии, было семнадцать. К каждому дал свой развернутый комментарий. Потрудиться пришлось немало, потому что Эдмонд нехило разошелся, поливая грязью Россию. То он обвинял ее в наглом захвате Черкесии и нарушении договоров с Англией и Францией. То объявлял этот край естественным барьером против дальнейшей агрессии России на Восток. Эта открытая политическая публицистика разбавлялась массой этнографической информации и описанием собственно путешествия. Он скрыл мое имя. И многие детали изобразил в ложном свете. Или опустил, предупредив читателя, что не хочет доставить неприятностей своих помощникам. Мне пришлось очень многое или опровергать, или уточнять.

На эту работу ушло четыре дня. Закончил как раз перед визитом Луки. Сбегал в порт. Передал с попутным кораблем посылку для Фонтона. Адресовал ее на подставной «почтовый ящик», о котором мне сообщил Дмитрий. И с чувством удовлетворения от выполненного важного дела поспешил обратно на постоялый двор.

Лука поджидал меня у входа. Заметно нервничал. Переминался с ноги на ногу.

— Уф! – облегченно воскликнул он. – Боялся, ты не придешь!

— Привык выполнять свои обещания! – улыбнулся я.

— И я! – он потряс бутылкой голландского джина. – У Белла одолжил!

— Скажи уж честно. Стибрил?

— Позаимствовал! – ответил он уклончиво.

— Уверяю! Если ты наказал Белла на джин, буду только рад! В три раза вкуснее покажется!

— Сейчас проверим! Куда двинем? К тебе или в кабак?

— Кабаками сыт по горло! Два месяца из них не вылезал!

Мы поднялись ко мне в комнату. Выставил на стол кружки. Георгий распечатал бутылку, разлил.

— Давай! Сними пробу! – предложил мне.

Меня уговаривать было не нужно. Лихо опрокинул. Стряхнул последние капли на пол.

— Ну, как? – спросил Лука, нюхая напиток в своей кружке

— Забористый! – ответил я и с удивлением отметил, что закружилась голова. – Ты чего не пьешь?

— Один момент!

Я видел не одного, а двух греков. В глазах расплывалось, голос Луки звучал откуда-то издали. Он поставил свою кружку обратно на стол и помахал ладонью у меня перед глазами.

«Что со мной? – подумал отстраненно. – Меня отравили?».

Я навалился грудью на стол, чтобы не упасть. И отключился.

[1] Именно так и случится во время Синопского сражения. Эскадра Нахимова потеряет весь такелаж, но выиграет битву. Объятые пламенем корабли турок станут выбрасываться на берег и взрываться.