Черкес 3. Побег из волчьей пасти

Глава 1. Разговоры начистоту.

Напоминаем читателю. Наша книга - альтернативная история. Любые совпадения случайны! Несоответствие исторических событий с реальной историей - чистой воды авторский произвол! Как и наша оценка реальных исторических личностей. Потому что они живут в нашей выдуманной реальности. Ибо наш герой уже сместил колесо реальной истории! Пусть даже на микрон. Или даже на месяц.

Мой путь лежал в Трабзон. Город-порт, превратившийся в черноморскую Тортугу, куда сбежались в поисках лёгкой наживы шакалы – работорговцы и контрабандисты. И шпионы. Куда же без них? Трабзон был настоящим шпионским кублом.

Но не это меня сейчас волновало. Я предавался самобичеванию.

«Какого лешего ты лезешь ко всем со своими танцами, прогрессор хренов?! Вот, не сидится тебе! Есть же хороший закон: напился – веди себя прилично! В твоем случае: напился – не выпендривайся! Знаешь же за собой этот грешок. Как хватанешь лишнего, тебя или тянет на сентиментальную дребедень, и чтобы обязательно слезьми облиться; или чего-нибудь этакое соорудить. Да еще, чтобы «этакое» было непременно с коленцами и финтифлюшками. Знаешь же, что на следующее утро будешь со стыда сгорать от того, что не удержался, что ляпнул лишнего, что вел себя, как актер погорелого театра... И ладно с грузинами и шалахо. Там так сложилось. Случайно вылетело, уже нельзя было отступать. Теодоракиса ты чего так подставил и сиртаки у него отнял? Сознательно же пошел на этот шаг. С цыганами мелодию разучил. Ножками сучил и слюной изошел в нетерпении от ожидаемого эффекта и триумфа. Смотрите, греки, как Коста умеет! Ах, Коста, самый веселый грек! Ах, Коста, наш герой! Коста, может, действительно, герой! А вот ты, Спиридон, позёр и любитель дешевых эффектов. Ну, ничего, ничего! Сейчас попадешь в Черкесию, там тебе точно не до танцев будет! Я погляжу на тебя, когда ты вздумаешь их учить лезгинке! Встречай, Черкесия! К тебе едет Моисеев и Сухишвили-Рамишвили в одном лице! Придурок! Ох, как же мне боязно, все-таки..."

Так я размышлял, костерил себя и одновременно пытался справиться с нервной дрожью, разглядывая проплывающий за бортом Синопский рейд и почёсывая колющуюся щетину. Мы со Спенсером с самой Одессы перестали бриться. Подготовка к нелегальному броску началась с бороды. Требовалось придать себе подобающий Черкесии вид.

На английском пароходе «Полумесяц» мы плыли вдоль берегов страны звезды и полумесяца, как давно уже называли Турцию. Классический красно-белый флаг Османов еще не появился, но полумесяц в виде лодочки как исламский символ применялся сплошь и рядом. Насмотрелся на него и в Галаце – последнем турецком порте на Дунае, – и в Варне, бастионы которой все еще хранили следы русских пуль и снарядов, хотя война закончилась семь лет назад.

Трабзон[1] был на подходе. Если все сложится удачно, через несколько дней мы будем в бухте Пшады. Круг моих морских вояжей замкнется, я оплыву всё Причерноморье. И завершится мое «кругоморское» путешествие по Черному морю в Черкесии. О том, как там все сложится, думать не хотелось. Вот я и старался крутить в голове всякую фигню. Например, о том, почему меня все время так и тянет танцевать.

— Размышляешь о нашем будущем? – голос Эдмонда заставил меня вздрогнуть.

К нему снова вернулась его чертова проницательность. Следующая его фраза подтвердила это со всей очевидностью.

— На самом деле вопрос не в Черкесии. Ты же не можешь думать, что я не догадываюсь о причинах твоего настроения? Я слишком высокого мнения о тебе.

— О чем ты, Эдмонд?

— Как о чем? О нас. О доверии.

Я взглянул на него, пытаясь не выдать своего испуга.

— Я же прекрасно видел, что тебе не нравилось то, чем я занимался в России.

— Это не совсем верно…

— В отношении Крыма – совсем. Ты оставил там свою родню, нашел людей, которые тебе по сердцу, создал место, куда можно вернуться. Ты нашел себе новую родину!

— В царской России? – вскричал я как можно убедительнее.

— Да, я понимаю … Ты разделяешь Крым и Россию с ее имперскими стремлениями и продажными чиновниками. Но Крым пока принадлежит России. Не уверен, что навсегда.

Сперва я его не понял. Решил, что он тоже попаданец и намекает на Украину. Потом встряхнул головой, желая очнуться. Какое к черту послезнание! Он же говорит о мечте англичан отторгнуть от России Крым.

Спенсер с легкой усмешкой в глазах смотрел на меня.

—Имей в виду, Коста. Россия есть и будет нашим конкурентом. И мы, англичане, не перестанем с ней бороться! И искать точки уязвимости. Я проехал по Крыму, видел враждебность татар. Случись война на полуострове, они выступят против твоих любимых греков.

— И тогда, мистер Спенсер, – я перешел на официальный тон, и он его принял, – вы придёте мне на помощь…

— Конечно, кунак. Конечно. А ты прикроешь мне спину в Черкесии.

Я протянул ему руку. Он крепко ее пожал. Мы пришли к соглашению. Не было смысла распинаться на тему «доверяешь – не доверяешь». Там, куда мы так стремимся, следует держаться друг за друга. И доверять абсолютно! Мы оба это отчётливо понимали.

… В Трабзоне оказался не один, а три порта. Первый использовался в сентябре, когда прибывали суда, груженые орехами, во втором была якорная стоянка, а третий, в восточной части города у какой-то деревушки, был до отказа забит суденышками торговцев-контрабандистов.

Издали он смотрелся, как лес на воде – так много деревянных мачт, лишенных парусов, торчало над молом. Большей частью они принадлежали уродливым баркам. Их сотнями клепали на верфях в Стамбуле. А караваны тащили на местные склады порох, соль, свинец, слитки индийского булата, тюки с материей, кисеёй и шёлком, иголки и булавки… И все это грузилось в трюмы кораблей контрабандистов, готовых бросить вызов русской блокаде и не боявшихся ни бога, ни черта. За пять лет после введения Россией своих таможенно-карантинных правил в Восточном Причерноморье, в Трабзоне сложились, говоря языком моего прошлого мира, устойчивые организованные преступные группы.

Я полагал, что в окрестности этого порта лучше не соваться. В заведениях с высочайшей концентрацией утомленных жаждой мужчин и с женщинами низкой социальной ответственности или, попросту говоря, в портовых кабаках, наверняка, яблоку негде упасть из-за толпы настоящих пиратов. Еще в Сухуме на них насмотрелся. Сбежались сюда со Средиземного моря, почуяв запах добычи. Да и французы решительной рукой в Алжире искореняли средиземноморскую вольницу. Многовековому пиратскому бизнесу Магриба пришел конец. Миновали те времена, когда Европа пыталась откупаться от волков алжирского дея. Вот и потянулись «джентльмены удачи» в турецкое Причерноморье. Султан не возражал.

Пароход отдал якоря во втором порту. Мы перебрались в шлюпку, которая доставила нас на берег. Двухэтажные дома вполне себе приличного вида стояли вплотную к воде. В проходах между ними толпились встречающие. Среди них я разглядел Ахмета, моего знакомого албанца и порученца Стюарта. «Рыбий глаз» нас ждал в городе, но на пристань не явился. Шифровался.

Стоило нам очутиться на берегу, нас окружила толпа оборванцев, расхватавших наши вещи. Носильщики вели себя странно: там, где требовался один, участвовали трое. Самый удачливый завладел трубкой Спенсера и теперь нес ее на вытянутых руках, как величайшую драгоценность. Но Ахмет, как ответственный за это безобразие, не возражал.

— Чем больше народу, тем безопаснее, – пояснил он нам, поздоровавшись. И указал на еще троих сопровождающих – лазов-телохранителей в чалмах и с ятаганами за поясом. – Лазов здесь много. Почти полгорода. А вторая половина – греки. Но ты, Коста, имей в виду: по-гречески они не бельмеса. Османы им условие поставили – или язык, или религия. Они выбрали церковь.

Мне показалось, что Ахмет несколько преувеличил засилье лазов и греков. Пока мы шли вдоль глубокого рва вдоль крепостной стены с квадратным башнями, я наблюдал знакомую по Стамбулу картину. Армянские купцы, женщины в черном, закутанные и наряженные так, что глаз не видать, и укрывающиеся черными же зонтиками, турки в белых чалмах… Разве что балканцев не было видно.

А еще нас на каждом шагу ждали отдыхающие на площадях караваны верблюдов на фоне больших европейских зданий. Вот такая колоритная экзотика в городе, который карабкался на возвышающуюся над ним гору не без изящества. Он выделялся в архитектурном плане в лучшую сторону в сравнении со старым кварталом Стамбула. На улицах было чище, а многие здания радовали глаз, стоило нам подняться повыше от порта.

— Здесь сходятся торговые пути в Персию и Закавказье, – пояснил нам Ахмет, взявший на себя роль гида. – Сухопутная торговля, на самом деле, куда важнее и богаче, чем контрабанда в Черкесию.

— А как же торговля женщинами? – спросил Эдмонд.

— Для многих она – источник самого быстрого обогащения. За три или четыре рейса турецкий купец, при некотором счастье, может стать богатым человеком. Будет преспокойно доживать свой век в неге и комфорте.

— Ага, – хохотнул я, – Если русские крейсера не перехватят. С работорговцами они не церемонятся. Топят, в плен не берут.

— Ну, раз свидетелей не остается, то и говорить тут не о чем, – логично возразил Ахмет. – Пропал и пропал, кто будет горевать? Зато примеров удачных поездок и большого барыша – полон город. Вот и лезут новички, будто им медом там намазано. И стоит проявлять осторожность. Я не случайно явился в компании телохранителей. Каких только подонков не встретишь в портовых районах. Особенно опасны алжирцы. Они еще не позабыли свои корсарские привычки и, чуть что, хватаются за свои тонкие ножи-филиссы. А такой нож с легкостью пробивает кольчугу.

Он привел нас в арендованный дом в средней части города. В нижней, как он нам пояснил, живет одна беднота, а повыше разместились важные правительственные чиновники и офицеры.

Стюарт нас ждал. Предложив традиционный кофе и чубуки, он сразу перешел к делу.

Сперва он долго ругался из-за действий русских властей в Трабзоне.

— Они ведут себя здесь, как у себя дома. Указывают туркам, что им делать. А султан все это терпит и скоро не успеет оглянуться, как разделит участь крымского хана или Польши.

— Но мы же этого не допустим? – серьезно спросил Спенсер.

— Слава Богу, у меня еще хватает друзей среди неравнодушных турецких офицеров. Я провел, пока вы, Эдмонд, плавали с Воронцовым, важную операцию вашего прикрытия. Этот город кишит лазутчиками. Каждый второй докладывает русскому консулу Герси. Поэтому мне не составило особого труда распустить слухи, что я в компании какого-то итальянца выехал в июле в Черкесию.

— То есть вы придерживались той легенды, что мы придумали весной?

— Именно так, сэр.

— Я буду представляться генуэзским врачом, – пояснил мне Спенсер. – Есть слабая надежда, что черкесы не забыли про генуэзцев и про Геную. Как-никак, генуэзцы столетиями посещали берега Кавказа, и я надеюсь, что под такой личиной покажусь адыгам не столь подозрительным.

— Вы – врачом? – удивился я, избегая ему тыкать в присутствии Стюарта.

— Тебе известно не про все мои таланты, – улыбнулся Эдмонд. – Тем более, врач на Востоке – профессия уважаемая. Вы приготовили для меня, мистер Стюарт, докторский саквояж?

— Конечно, сэр! Но позвольте, я продолжу … Итак, русский консул получил информацию, что в июле некий итальянец прибыл со мной в Пшаду и там остался. Теперь, когда вы окажетесь у черкесов и русские военные власти узнают про некоего врача-генуэзца, они не смогут связать с ним вас, ибо в июле вы никак не могли попасть в Черкесию. Понятно, что впоследствии они узнают ваше истинное имя – прямиком из вашей книжки, – Стюарт хмыкнул, давая понять, что не одобряет писательский зуд Эдмонда. – Но, по крайней мере, на первых порах они не станут проявлять излишнего рвения, пытаясь вас схватить. И без того хватает обстоятельств считать вашу поездку опасным предприятием!

Хитро придумано, ничего не скажешь! И теперь понятно, что Герси не работает на англичан. Они его считают болваном, и, похоже, что не без оснований. Но русская разведка – не пальцем деланная. И Фонтон, и русские генералы на Кавказе более чем осведомлены о планах Спенсера. Не без моего участия, конечно. И их план внедрить меня в общество Эдмонда и вместе с ним провести глубокий поиск по тылам противника все ближе и ближе к реализации.

— Какие обстоятельства превращают мою вылазку в «опасное предприятие»? – спокойно осведомился Спенсер, затягиваясь чубуком.

— Во-первых, сэр, она нелегальна. Царь Николай еще в мае потребовал, чтобы все иностранцы покинули Кавказ, и назначил награду за поимку тех, кто остался или прокрался туда тайком.

— Пятьсот рублей серебром, – подтвердил я, вспомнив разговор с Папой Допуло и его щедрое вознаграждение за «пустяковую» услугу.

— Именно так. Не опасайтесь предательства со стороны черкесов. Они вас не выдадут. Кодекс чести для них слишком важен, чтобы разменивать его на серебро. Но бойтесь казаков. Эти будут преследовать вас с азартом.

— Да уж, не хотелось бы им попасться. Что скажут мои крымские друзья-аристократы? – выразил свою обеспокоенность Эдмонд.

Я обалдел! Его сейчас волнует исключительно сохранение лица?! Тут бы жизнь сохранить – так вопрос стоит!

— Во-вторых – продолжил «Рыбий глаз», – черкесы крайне подозрительны ко всем чужакам без исключения. Если во внутренних районах они вас схватят, и вы не сможете доказать наличие кунака-черкеса, по приглашению которого вы находитесь в стране, вас немедленно превратят в раба.

— Насколько я понимаю, этот вопрос уже решен? Сефер-бей обещал мне списаться со своими конфидентами в Черкесии и заручиться их согласием.

— Положительный ответ уже получен, не извольте беспокоиться. Но предупреждаю: покровительство шапсугского или натухайского князя не станет для вас стопроцентной гарантией. Другие племена могут быть с ними во вражде, и тогда титул кунака может обернуться против вас. Как ни странно, фирманы султана, которыми мы вас снабдим, могут оказаться более полезны. Султан – не просто руководитель Османской империи. Он еще и духовный лидер всех мусульман, ибо Мекка находится в его владениях. Пускай черкесы не столь тверды в вере, как турки или татары, но слово султана для них важно.

— А золото?

— Нет! Золото для них – на последнем месте. Конечно, они знают цену деньгам. Но привыкли добывать их грабежом, а не оказанной услугой.

— Какие еще испытания нас ждут? – снова спокойно спросил Эдмонд, демонстрируя свою фирменную выдержку, которой теперь не грозила саранча и продажные русские чиновники.

— Транспортировка. Это, наверное, самая опасная часть вашего вояжа. Вы поплывете на бочках с порохом.

— Надеюсь, это фигура речи?! – не удержался я от вопроса.

— Отнюдь! Именно бочки пороха и ружья будут загружены в трюм вашего корабля. Они станут ещё одним пропуском для вас у черкесов. Они ждут груз с нетерпением. Боеприпасы и огнестрельное оружие оплачены нашим посольством, надежный капитан подобран. Вас ждет лучший корабль Трабезонда и отборная команда головорезов. Осталось лишь благополучно доплыть. И избежать ядер русских крейсеров.

Обалдеть в третьей степени! Ничего себе поездочка нам предстоит! Игра со смертью! Русская рулетка! Почему Эдмонд так спокоен?

Вероятно, он все прочел на моем лице и уверенным тоном объяснил:

— Когда прочие варианты невозможны, к чему беспокоиться о неизбежном? «Будь, что будет» – ведь так ты мне часто сам говорил.

Тут я бы с ним поспорил. Помнится мне, я говорил о том, что будем искать другие пути, когда решался вопрос с отъездом родни из Одессы. Неужели нет возможности купить или нанять корабль без подобного смертоносного груза?

— Понимаешь, Коста, если мы не привезем с собой оружие, мы будем выглядеть болтунами и дальше побережья нас не пустят. Я буду выглядеть болтуном. Я уже обещал черкесам порох, когда в последний раз был в Суджук-Кале.

— Эдмонд – взмолился я. – Ничего не понимаю! Какие черкесы? Какой порох? В последний раз в Суджук-Кале вы встречались со штабом генерала Вельяминова!

— Я неточно выразился, прости. Я бывал в Черкесии и раньше. Два года назад. Теперь можно в этом тебе признаться.

— Вместе с Урквартом? – догадался я.

— Именно так, кунак. На яхте капитана Лайонса в 34-м. Мы покатались по окрестностям, поднимались на горы и перезнакомились со многими вождями. К одному из них мы и поедем. И я обещал ему порох, соль, турецкие винтовки и свинец для пуль. Кстати. В следующем году после нашего визита в Цемесе была задержана английская яхта «Лорд Спенсер». Ты не находишь забавным это совпадение?

— Я нахожу его скорее предостерегающим, – грустно ответил я. – Но ведь тебя ничто не остановит?

— Сейчас? Когда мы в полушаге от успеха?

— Будь, что будет, – повторил его слова, сказанные минуту назад.

— Не стоит отчаиваться, мистер Варвакис! – решил подбодрить меня Стюарт, вернув мне титул «мистера» в столь ответственный момент. – У меня есть кое-что, чем поднять вам настроение. Мы поработаем с Эдмондом с бумагами. Вы же прогуляетесь с Ахметом в одно место, где вас кое-кто поджидает.

[1] Трабзон как только не называли в то время. И Трапезонд, и Трабезунд, и Трапезонт и т.д.

Глава 2. Прощание с Царицей.

Город лежал у подножия огромной горбатой горы, на которую нам пришлось подниматься. Отсюда Трабзон был как на ладони. Синее море, порты со множеством разнообразных «торговцев», древняя крепость, расположенная, оказывается, на нескольких ярусах, мечети и греческие церкви. Красиво…

Но не стоит забывать, что здесь натуральный гадюшник, кишащий шпионами, работорговцами и преступниками. И многочисленные минареты – как развернутая система ПВО, охраняющая город греха от небесного божьего гнева.

Ахмет шел рядом, молчал, не мешал мне разглядывать город. После последней встречи во дворе хана я уже не воспринимал его, как головореза и человека опасного для меня. Наоборот. Был благодарен ему за пощечину и совет, данные в тот вечер, за кувшин с ракией и сочувствовал его горю.

— Как ты, Ахмет? – я отвлекся от рассматривания города.

— Хорошо! – признаться, не ожидал услышать от него такой ответ, да еще и сказанный с почти детским задором и весельем.

Он заметил моё изумление. Улыбнулся.

— Ты думал, что мне не может быть хорошо?! Или ты думал, что мне бывает хорошо только тогда, когда я хватаю таких, как ты, надеваю им на голову мешок и затаскиваю в подвалы?! – тут он наклонился ко мне, изобразил явно гротескный звериный оскал и закончил хриплым голосом. – А потом режу их на куски?!

Довольный представлением, Ахмет рассмеялся. Я же не испугался совсем, но смутился. В принципе, он верно уловил суть: так я о нем и думал. Но! Так я о нем думал до нашей последней встречи. Справившись со смущением, я рассмеялся в ответ.

— Нет, Ахмет! Я так уже не думаю.

Ахмет с достоинством принял мое признание.

—А куда мы идем? – спросил я, чтобы замять неловкую паузу.

—- Уже пришли.

Ахмет указал на домик, напоминающий альпийское шале.

Зашли в домик. Нас встретила симпатичная служанка. Что она симпатичная я определил потому, что она не скрывала своего лица. Меня это поразило!

«Может, тут в Трабзоне и нравы другие? И всем женщинам вышло послабление? Да, вроде, нет. В городе же все женщины были, как и полагается, с накидками. Хм...»

Служанка, между тем, уже подошла к нам.

— Госпожа ждет! – сказала она мне, после чего с радостной улыбкой посмотрела на Ахмета.

Ахмет уже вовсю улыбался ей в ответ.

«Что это у них за лямур-тужур такой?»– я никак не мог справиться с изумлением.

Ахмет, как неразумному, указал мне на дверь.

— Тебе туда!

После чего опять обратил свой взор на молодую женщину. И было очевидно, что оба они сейчас только и ждут, чтобы я, наконец, прошел в указанную комнату, оставив их наедине.

«Ладно, ладно, иду!»– бурчал я про себя, направляясь туда, куда меня послали.

...Когда открыл дверь и вошел в комнату, все, о чем я думал это время, начиная с танцев и заканчивая странным поведением Ахмета, вмиг улетучилось. Пропали все страхи и сомнения. Весь мир сошелся в одной точке: в середине комнаты. Там, где стояла знакомая мне фигура, столько раз являвшаяся мне в моем сознании и в моих снах.

— Малика! Царица моя!

Я бросился к ней, уже на ходу отмечая, что у неё чуть изменилось лицо, да и вся фигура. Но глаза! Глаза! Эти изумрудно-зеленые глаза ничто на свете не могло изменить. Даже солнце не смогло бы их ослепить!

Я уже обнял Малику, уже лихорадочно целовал её, прикасаясь короткими и поспешными поцелуями: глаза, губы, щеки, шея. Взялся за обе её руки, наклонился и целовал руки. Прижался к её животу...

Царица с улыбкой смотрела на меня сверху вниз, когда я оторвался от живота. Некоторое время смотрел в изумлении, потом резко поднял голову и так и застыл с немым вопросом в глазах.

— Шестой месяц! – подтвердила Малика.

— А.…?

Я ничего не успел спросить.

— Коста, любимый. – Малика погладила меня по голове. – Это не твой ребенок.

Она сказала это так, что у меня не было сомнений в том, что она не врет, и это правда – не мой ребенок.

Я распрямился. Нежно обнял её. Долго так стояли.

— Я подурнела, да?

Я улыбнулся. Все-таки Малика была настоящей женщиной.

— Малика, душа моя! Для меня ты всегда будешь самой красивой женщиной на свете!

Я разомкнул объятия. Малика была и смущена, и рада.

— Всегда, всегда? – в ее глазах уже плясал знакомый мне огонь.

В ней вдруг проснулась та чертовка, которая свела меня с ума с первой же минуты нашей встречи у дверей хана. Та госпожа, которой я и все мое тело сдались без боя. А еще у меня так давно не было женщины! Очень давно! Со Стамбула!

— Всегда, всегда!

—Уууууу! – довольно замурлыкала царица.

И неожиданно рука её скользнула вниз.

— Малика! – взмолился я.

— Просто хотела проверить! – наивным голосом отвечала царица.

— Убедилась?

— Да! – Малика была довольна.

— А мне что теперь делать? Так и ходить?

— Неужели ты не властен над своим телом? – прыснула Малика.

— Когда ты рядом, я уже ни над чем не властен. Я твой раб. И все мое тело подчиняется тебе. Ты же знаешь.

— Ну, тогда я приказываю своему рабу успокоиться! – действительно приказала царица.

И «раб» послушно исполнил пожелание госпожи.

— Пойдем.

Малика потянула меня к дивану. Села. Указала мне на место подле себя.

— Ложись!

Я лег. Положил ей голову на колени. Она обняла мою голову. Гладила.

— Знаешь, я тогда все думала, с чего меня так завело с тобой?

— Ты просто уже несла этого ребенка...

— Да.

— Ты счастлива, царица моя?

—Да, Коста.

— Это главное. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— А ты?

— Сейчас я самый счастливый человек на свете. А завтра – посмотрим.

— Будь счастлив!

— Постараюсь!

— Найди себе женщину...

— Малика! – я даже чуть дернулся головой. – Как можно найти женщину после тебя?

—Тсссс... – успокоила она меня, как ребенка, опять уложив мою голову к себе на колени. – Ты обязательно найдешь себе достойную женщину...

Я вздохнул. Чуть подумав, Малика все-таки не удержалась:

— Конечно, такую, как я, ты уже не встретишь...

Я, улыбаясь, покачал головой: о, женщины! Малика рассмеялась в ответ.

— Ну, ты же сам говорил, что я лучшая?! – нашла себе оправдание.

Я кивнул.

— Но ты обязательно встретишь красивую и достойную женщину. Я так хочу!

— Слушаю и повинуюсь!

— Вот и хорошо!

— Как ты здесь оказалась, душа моя?

— Здесь неподалеку есть озеро – Узунгёль. Очень красивое. Не так жарко. И вокруг все такое, что глаз не нарадуется. Муж отправил, чтобы я отдыхала.

— А муж?

— О! Он теперь большой человек. Его назначили руководить разведкой в Румелии. Перевели из Измира. Очень вовремя нам наследство в руки свалилось.

— А ты теперь за ним поедешь?

— Нет. Я буду жить во дворце в Бююкдере.

Я догадался, о чем она говорила. Дворцом я тот дом поостерегся бы назвать, но поправлять ее, естественно, не стал. Как и объяснять причины неожиданно привалившей ее семье удачи. Но поворот судьбы, организованный моими руками, прямо скажем, неожиданный. Я не искал себе оправданий с самого момента убийства Барыша. Я был в своём праве. Но сейчас мне было приятно сознавать, что тот выстрел поспособствал счастливому будущему моей царицы.

— Круг замкнулся, – улыбнулся я своим словам и, главное, мыслям. – Теперь ты будешь настоящей госпожой и царицей и на словах, и на деле!

— Да! – мягко улыбнулась в ответ Малика.

— Англичане?

— А куда они денутся? Тем более, когда у мужа такая должность!

— Ты так легко об этом говоришь?

— Коста, у меня нет страха перед ними. Им больше мною никогда не командовать! Я ребенка жду! Всех загрызу, кто встанет на моём пути!

— Хорошо!

Я прижался к Малике. Она продолжала гладить меня по голове. Больше нам обоим говорить не хотелось. Малика вдруг запела. Пела на боснийском. Наверное, песню своей юности. У царицы – кто бы сомневался – и голос, и слух были великолепными. Я, конечно, не мог разобрать всех слов, но кое-что до меня доходило. Пела о любимом, который уходит в дальний поход, прощается с любимой. Обещает вернуться. Просит любимую не плакать...

Раздался тихий стук в дверь. Следом – голос служанки.

— Госпожа!

Малика утерла слезу.

— Пора!

Мы встали. Обнялись.

— Береги себя! – сказала мне моя царица.

— Я люблю тебя, Малика! - ответил я.

Наклонился. Поцеловал её руки.

— Прощай!

— Прощай, Коста. Прощай, любимый мой! Moj dilbere! – Малика поцеловала меня в губы.

...Я вышел. Служанка, стоявшая возле дверей, кивнула мне, проскользнула в комнату. Ахмет внимательно смотрел на меня. Я подошел, мягко хлопнул его по плечу.

— Пошли!

Шли обратно. Ахмет с некоторой тревогой смотрел на меня.

— Все в порядке, Ахмет. – успокоил его. – Я помню твой совет. Я отпустил. Теперь – навсегда.

Ахмет кивнул.

— Знаешь, Ахмет, есть такая фраза: «Печаль моя светла»?

— Нет, не знал.

— Вот совсем редко в жизни людям удается понять и почувствовать её настоящий смысл. Как мне сейчас. Печаль моя светла.

— Красиво! - оценил Ахмет. – Кто сказал?

— Один русский поэт. Пушкин.

— Хороший, наверное, поэт?

— Лучший, Ахмет! Лучший!

Я улыбнулся Ахмету, понимая, что совсем не лукавлю. Мне было грустно, но и необычайно легко сейчас.

— Ты мне лучше скажи, Ахмет, а что это у тебя за такие отношения со служанкой Малики? А? Смотрели так друг на друга...

Ахмет закашлялся.

Да ладно! Я не мог поверить своим глазам! Бог мой, я в первый раз видел перед собой не Ахмета-головореза, а Ахмета смущенного. Я засмеялся. Ахмет, не удержавшись, рассмеялся в ответ, признавая, что его подловили.

— Это жена моя! – даже чуть покраснел, отвечая.

Я перестал смеяться.

— Поздравляю! – я был искренен. – Я очень рад за тебя, Ахмет! За вас!

— Спасибо!

— И будьте счастливы!

Ахмет в знак благодарности приложил руку к сердцу.

… Вернулись с Ахметом на конспиративную квартиру англичан. Прежде, чем войти, я собрался и выкинул из головы все лишние мысли. Теперь только дело. Только путешествие к волку в пасть!

В зале, где проводился первый инструктаж, народу прибавилось за счет турецких офицеров. Среди них выделялся статью и какой-то обреченностью в глазах высокий мужчина в мундире полковника. Его властные манеры и привычка быть лидером были видны невооруженным взглядом. К нему обращались с почтением.

Меня представили. Оказалось, что передо мной тот самый Сефер-бей Зан или Заноко, о котором я так много слышал. В жизни бы не поверил, что передо мной черкес. Его аккуратная бородка с усами и явное знакомство с европейским этикетом путали картину. Я не удержался и сказал об этом вслух.

Он ухмыльнулся:

— Мальчиком я воспитывался в Ришельевском лицее в Одессе. Потом служил в полку под Анапой. Мой командир был воплощением зла. Все мерзкое и гадкое, что есть в русской натуре, соединилось для меня в этом человеке. Я бежал от него в горы и с тех пор не перестаю бороться с русскими.

Он внимательно в меня вгляделся.

— В тебе есть что-то от горца. Лысая голова и греческие черты … Борода отрастет – сойдешь за натухайца. Существует предание, что их предки прибыли из-за моря. Ахейцы или даже троянцы, бежавшие от гнева своих победителей… Давайте примерим костюмы, которые я вам приготовил.

На груде наших вещей, в которых я безошибочно признал, набор, выкупленный по совету стамбульских друзей Тиграна, лежали две белые черкески, красные чувяки, ноговицы и прочие детали кавказского костюма[1].

— Этот наряд похож на военную польскую тунику, только без воротника, – восхитился Спенсер. – Его, как я понимаю, следует перехватывать этим великолепным поясом, отделанным серебром?

— Именно так, мистер Спенсер, – согласился Сефер-бей. – Обычный наряд горца, будь он князь или простой уорк[2]. К этому поясу подвешивается кинжал, который есть все для черкеса – и щит, и оружие нападения. Но не столовый прибор! Этой цели служит вот этот маленький острый нож, если не считать ваших пальцев.

Он рассмеялся, представив картину нашего будущего недоумения за обеденным столом в гостях у своих соплеменников.

– Им же можно побриться, – кивнул он на мою лысую голову. – Так же на пояс вешается пара пороховниц и маленькая коробочка с салом, чтобы смазывать пули, с кремнями и прокладками из кожи. Нередко на пояс вешается и маленький топорик…

Черкесский вождь погладил пальцами сафьяновые газыри на черкеске.

— Наряды юности моей… В деревянных патронах на груди найдете много полезного. Свинцовые пули, куски смолистого дерева и серные нити, чтобы быстро развести огонь. Рукоятки ваших плетей обернуты бумагой, пропитанной воском. Из нее быстро скрутите свечу на привале…

— Почему белые? – спросил я, имея в виду цвет наших черкесок[3]. – Разве воины не должны маскироваться в лесу, когда выслеживают врага?

— Хочешь красные, как положено князьям и знатным родам? – усмехнулся Сефер-бей, нахлобучивая мне на голову пышную папаху из овечьей шерсти. Я ее терпеть не мог с детства. Башка потела! – Ты воин? Знаешь с какого конца за шашку браться?

Я отрицательно покачал головой, не решаясь снять папаху.

— То-то и оно! Вы – иностранцы! И должны своим видом об этом сказать каждому встречному, чтобы не возникло недоразумения. Поэтому ваши красные накидки для ночевки в горах, которые вы приобрели в Константинополе, будут весьма кстати. И никаких сабель на шелковом шнуре через плечо, если не хотите проблем! Только пистолеты, винтовки и кинжалы. Какая шашка у доктора-хаккима и у его слуги?!

— Я не слуга! – я гордо выпятил подбородок.

— Это – хорошо! Я в тебе не ошибся, маленький грек, – уже бесила эта его постоянная ухмылка. – Таким и будь среди адыхов! Гордость и честь – главное оружие кавказского мужчины! Веди себя, как князь – будешь князем! По крайней мере, любой русский солдат называет таковым всякую шваль!

Он засмеялся неприятным каркающим смехом. Я чувствовал, что завожусь. И Спенсер поспешил вмешаться, гася конфликт в зародыше.

— Воу-воу! Полегче, храбрые воины! Мы среди друзей, а не врагов. Достопочтимый Сефер-бей, лучше, чем насмехаться над человеком, не раз доказавшим свою храбрость, расскажите нам о политической обстановке.

— Ну, что вам сказать про закубанских черкесов? Сам я княжеского рода из племени хегайк[4] из окрестностей Анапы. Мой отец был богатейшим человеком, его знали и уважали все, кто жил пред Кавказским хребтом. Народ адыхов, издревле населявший кубанские земли, лет сорок назад сошел с ума. Всех князей и благородных мужей стал убивать, как шакалов. Абадзехи – самый подлый народ. Они не только изгнали князей, но и преследовали их на землях племен, принявших несчастных.

В тоне полковника звучала нескрываемая ярость. Его княжеское достоинство оскорбляли события недавнего прошлого. И боль от Гражданской войны среди черкесов в его сердце не утихла. Как и от нанесенных обид.

— Ныне правят старейшины из уорков, хотя князья у шапсугов и натухайцев еще сохраняют влияние. Конечно, когда в Турцию прибывают их посланцы, я оказываю им должные знаки внимания. Но для меня они все – пыль под ногами…

— Уважаемый Заноко! Есть ли какие-то политические партии, на которые делятся вожди? Как вообще они объединяются, чтобы бороться с общим врагом? – задал Спенсер очень важный вопрос.

— Благодаря моим усилиям и помощи нашего общего друга, Дауд-бея Уркварта, ныне сложилась конфедерация князей и вождей. Свободный народ Черкесии не готов мириться с тиранией Белого Царя. Старая вражда забыта. Воинственный убых готов прийти на помощь шапсугу, чтобы смести крепости русских. Но единства, как не было, так и нет. Анапские и черноморские племена готовы идти в бой. Но закубанцы – те, кто живут у великой реки Пшизэ – колеблются. Их главный лидер – это Джамбулат Болотоко, великий воин, повесивший свои сверкающие доспехи на стену своего дворца. Он призывает черкесов не нападать, но обороняться. И сегодня – это главная проблема.

— Можно как-то повлиять на его решение? – заинтересовался Эдмонд.

— Повлиять на Джамбулата? Хо-хо, вы не видели этого человека, выкованного из дамаска. Его называют последним рыцарем Кавказа. Я дам вам с собой письма к вождям. И Дауд-бей написал очередное воззвание. Все это вам следует донести до военного совета конфедерации, если до него доберётесь.

Не сказал бы, что последнее замечание обнадеживало. Казалось, что Сефер-бей смотрел на нашу поездку, как на авантюру. Но и не отговаривал. Наоборот, дал последнее наставление – весьма важное, несмотря на его прозаичность.

— У каждого вождя есть жены и дети. Запаситесь подарками. Различные безделушки, скорее яркие, чем дорогие, будут весьма кстати. Разноцветные и белые муслиновые шали, булавки, иголки, немецкие серебряные табакерки… Эти уорки падки на подношения!

Сказал так, будто отправлял нас к команчам или ирокезам в леса Северной Америки. Как истинный вождь и потомственный князь, он глядел на своих будущих подданных с царственным презрением. Но я хорошо знал кавказцев. Их внутренняя гордость не позволит никому смотреть на них сверху вниз. Голову снимут, не задумываясь. Тем более, когда на поясе висит шашка!

[1] Чувяки – кожаная обувь, часто из красной сафьяновой кожи, ноговицы – род высоких чулок или гетр из фетра или шерсти.

[2] Уорки – особое сословие у кабардинцев и у других адыгейских племен, вроде служивых людей в Московском Царстве, зародыш служивого дворянства. Но в условиях «военной демократии», победившей у адыгов в конце XVIII века, уорки стали системообразующей социальной группой. Нередко выходцы из нее возглавляли военные походы. Их нельзя путать с узденями, которые владели землей, зависимыми крестьянами и рабами и которые были вассалами князей-глав родов. Но социальная структура Западной Черкесии была намного сложнее. Ее пронзали сложные горизонтальные связи через институт аталычества и вольных обществ – соприсяжных братств.

[3] Какого цвета была черкеска Спенсера, неизвестно. Мы выбрали белую. В 1998 году мастер и модельер Юрий Сташ создал арт-посвящение всем путешественникам: «Белая черкеска – Посвящение Эдмонду Спенсеру». Именно в таком наряде Спенсер изобразил черкеса в своей книге.

[4] Полностью уничтожены во время Кавказской войны.

Глава 3. Круассаном по горлу.

Из Трабзона отплыли незадолго до полудня.

Плыть нам предстояло на двухмачтовой бригантине с названием «Блида». Как не вертел в голове это, столь пограничное по фривольности для русского уха, название, ничего в голову знакомого не пришло.

«Скорее всего, или город, или женское имя, – решил про себя. – Лучше бы город. Женщине с таким именем в России пришлось бы туго. Прям, как Даздраперме[1]. Впрочем, это еще надо постараться Блиде попасть в Россию. А на арабском может означать что-то необычайно красивое».

Потом эта ерунда с названиями и их различным звучанием еще вертелась некоторое время в голове. Сказал себе стоп в тот момент, когда вспомнил, почему наши «Жигули» на иностранных рынках переименовали в «Ладу». Ровно из-за этого: Жигули коверкали в Жиголо. А такого наше гордое руководство допустить не могло. Я уже молчу, почему «Паджеро» продается в испаноязычных странах под другим названием…

— Согласись, Коста, наше судно не такое экзотичное, по сравнению с теми, которые мы обычно видим под турецкими флагами...

Я кивнул, отвлекшись окончательно от нелепых названий и имен, и вернулся к разговору с Эдмондом. Точнее, к выслушиванию его восторженного монолога. Он все никак не мог успокоиться, оценивая «Блиду».

— ...но зато по чистоте и аккуратности оно выглядит, как только что покинувшее лондонские доки!

«Ну, конечно! Только из твоего Лондона могут уходить в плавание такие чистые корабли!»– ворчал я про себя.

— Ты только посмотри: все гайки, все веревки на своих местах. Нет, определенно, тот американец в Константинополе, кораблестроитель, был человеком незаурядного дарования, если смог построить такую красавицу!

Я кивнул.

— А наш капитан! Какая мощь! Просто – Геркулес!

Тут со Спенсером нельзя было не согласиться. Капитан, представившийся в коротком знакомстве Абделем, действительно заслуживал звания античного полубога. Живи он в мое время, с легкостью потеснил бы Арнольда с пьедестала Мистера Олимпия. Высокий, идеальные пропорции, гора мышц. Но не это первое бросалось в глаза при знакомстве с ним, а шрам. Ужасный шрам через все лицо. И, может Абдель был весельчаком и балагуром, но шрам не оставлял ему шансов, навсегда запечатлев на его лице выражение свирепости. Впрочем, весельчаком и балагуром он и не был, что стало сразу ясно с первых наблюдений за ним.

— Я узнал, – Спенсер наклонился к уху, зашептал, – что у него отец марокканец, а мать испанка. Он почти, как вы.

— В смысле?!

— В смысле знания языков. – успокоил меня Эдмонд. – Знает арабский, испанский, итальянский, ну и турецкий. Так что проблем в общении не будет.

«Опять мне переводить без продыху! Прямо сейчас и начну», – вздохнул я, наблюдая приближающегося к нам капитана.

— Капитан! – радостно приветствовал его Спенсер. – Я как раз только что выражал Косте свое восхищение вашим кораблем и выучкой вашей команды!

Я перевел. Абдель просто кивнул, принимая как должное восторг Спенсера.

«Может, и с продыхом», – оценил я явную немногословность капитана.

И с похвалой Спенсера команде бригантины тоже нельзя было не согласиться. Несмотря на их пестрый вид – и по составу, и по одежде – когда совсем не ждешь от такой гоп-компании слаженных и толковых действий, они сейчас работали как часы. Быстро, но без суеты. Практически, молча.

«Впрочем, – думал я, наблюдая за шайкой полуголых людей в красных шалевых поясах, набитых пистолетами и пороховыми зарядами, – у такого капитана – не забалуешь!»

Не успел я подумать об этом, как один матрос неловко споткнулся набегу, с грохотом растянулся на палубе.

«Накаркал!»– усмехнулся я, наблюдая, как упавший совсем не обратил внимания на падение, а сразу бросил испуганный взгляд на своего капитана.

«Люлей ждет и боится!»

Абдель повернул голову, посмотрел на несчастного.

— Осторожнее, Марсель, – только и сказал, после чего отвернулся.

Марсель, француз, очевидно, радостно кивнул, вскочил на ноги, побежал дальше. В его глазах, к удивлению, я увидел не облегчение от того, что он избежал наказания. В них явно читалась любовь к капитану и гордость за него.

«Выходит, люлей не боится. Вся команда работает как часы! Они любят Абделя! Он строг, но справедлив. Без нужды не наказывает. Только за явные оплошности и провинности»– оценил я увиденное.

— Как я вижу, – Спенсер, также отвлекшись на этот небольшой инцидент, вернулся к разговору, – мы не одни на корабле?

Хоть произнес вежливо, но была в его интонации смесь недоумения и недовольства.

«Щелкнули тебя по носу. Не оказали «королевских» почестей!»– усмехнулся про себя, переводя капитану.

— Вы про этих трех турок? – Абдель не обратил внимания на тон Спенсера.

Спенсер кивнул.

— Арматор-турок, снарядивший корабль в Константинополе, – мой компаньон. Эти трое – торговцы от него.

Объяснив, Абдель совсем не оправдывался. И было ясно, что и не считает это нужным. Его корабль – его правила! Спенсер проглотил ответ капитана. Ничего не ответил.

К капитану в этот момент подбежал, наверное, его помощник.

— Море, капитан! – коротко доложил.

Что означало, что мы только что вышли в открытое море. Капитан кивнул. Помощник тут же махнул рукой. Раздался грохот. Синхронно выкатили 4 пушки. В задраенные порты не выставляли. Крепили намертво к палубе, чтобы не разнесли все к чертям. Я оторопел. Посмотрел на Спенсера. Тот, улыбнувшись, только развел руками.

«Встали на боевое дежурство! – вздохнул я. – Этот капитан совсем не прост. Да что там – необычный капитан. Как и его судно!»

— А мы разве не берегом пойдем? – я не удержался, высказывая свое опасение.

— Зачем? – Абдель оставался совершенно спокойным. – Зря потратим время. Пойдем к самому «сердцу моря», потом повернем на восток. Вы чего-то опасаетесь?

И что я мог ему ответить?!

— Идите спать! – легкая улыбка коснулась губ капитана. – Завтра на обед у нас будет кассуле.

Мы переглянулись со Спенсером, когда капитан нас покинул. Он неожиданно подмигнул мне.

— Пожалуй, капитан прав: пойду-ка я лягу. И тебе советую. Поверь, с таким морским волком нам не о чем беспокоиться!

Спенсер направился в свою каюту. Я подумал о том, что теперь по-настоящему могу оценить, что значит быть «как на пороховой бочке»!

«Трюмы заполнены порохом и оружием под завязку, четыре пушки, а у него, видите ли, кассуле на обед» – не переставал я ворчать про себя, направляясь в свою каюту.

... Прошла пара часов. А мне все не спалось, будто мешало отсутствие уже привычного грохота машины в трюме и стука гребных колес. Я чертыхнулся, поднялся с постели.

Выбрался на палубу. Удивился, когда заметил на носу корабля капитана. Он покинул шканцы – свое законное место, чтобы потеснить на баке экипаж в их зоне отдыха, лишив его возможности справить нужду. Еще больше удивился, когда понял, что он сидит, вытянув ноги, ни много ни мало, в настоящем солидном кожаном кресле. Учитывая не слишком большие размеры корабля, солидную команду и важность каждого килограмма груза, кресло это можно было считать роскошью или единственной прихотью Абделя. Я начал к нему приближаться. Двигался бесшумно.

— Не спится? – метра за три до кресла меня остановил насмешливый вопрос капитана.

— Мне казалось, я не издал ни одного звука?

— Так и есть, – капитан обернулся. – Только ко мне однажды уже так подкрались. Без звука. Это, – пальцем он указал на шрам, – память о том случае и укор моей беспечности. С тех пор подкрасться ко мне никому больше не удавалось.

Абдель с улыбкой наблюдал за моей растерянностью.

— Кроме того вы совсем не заметили Бахадура...

После этих слов сбоку от меня в свет вышел улыбающийся моряк-алжирец, которого я, действительно, не заметил.

— Ему нет равных в метании ножей, – капитан продолжал говорить ровным и спокойным голосом и, не меняя ни тона, ни громкости вдруг произнес. – Нога.

Сразу после этого я успел лишь боковым зрением заметить короткий и резкий взмах руки Бахадура, а в следующую секунду в миллиметрах от моей левой ноги в палубу воткнулся короткий нож. Обычная плоская стальная пластина без рукояти и намеков на какие-либо украшения. Из-за того, что все это произошло молниеносно, испугаться я не успел. Только чуть вздрогнул, когда услышал звук входящего в дерево палубы лезвия. И слегка прихренел от наплевательского отношения контрабандистов к собственному кораблю.

Я наклонился, вытащил нож. Еще раз осмотрел его, переворачивая в руке.

— Впечатляет! – признался я, протягивая нож Бахадуру.

Бахадур кивнул мне, благодаря за столь высокую оценку его искусства, потом вытянул обе руки ладонями вверх в моем направлении.

— Он благодарит вас за похвалу и просит принять этот нож в качестве подарка.

— Передайте ему, что для меня это честь...

— Нет нужды.

— ?

—Бахадур все понимает. Просто он не может говорить.

— Немой?

— Да.

— Сочувствую.

— И опять в том нет нужды.

— Но...

— Французы должны были его казнить. Но только успели отрезать ему язык. Поэтому и немой. А учитывая, что мог вообще погибнуть... Нет нужды. Впрочем, я иногда, признаться, славлю Аллаха. С языком Бахадур был невероятно болтлив.

Бахадур, услышав это, открыл рот в широкой улыбке и часто закивал, подтверждая слова капитана.

— И как же ему удалось избежать смерти?

— Я спас его. И получил в благодарность верного слугу, всегда прикрывающего меня. Что вы замерли? Подходите, присаживайтесь.

Я подошел. «Это он хорошо предложил мне присесть! Куда, спрашивается?» Капитан, видимо, понимал мое замешательство. Улыбался, наблюдая за мной. Я замер у бушприта. Только собрался на него взгромоздиться, как Бахадур принес раскладную табуретку. Поставил рядом с креслом. Я уселся, сразу оказавшись ниже Абделя. Его такая диспозиция устраивала, меня не оскорбляла.

— Не расскажете про тот единственный раз, когда к вам смогли подкрасться?

— Любите занимательные истории? Или, как и Спенсер, пишите книгу? – усмехнулся капитан.

— Думаю, занимательные истории любят все. Нет, книгу не пишу. И не собираюсь. Пока, во всяком случае. Может, на старости лет...

— Если доживете.

— Если доживу! – с легкостью и с улыбкой согласился я с Абделем.

Абделю понравилась и эта легкость, и эта бесшабашная улыбка. Он одобрительно хмыкнул.

— Тут мало что занимательного. Случилось это в Варне, в 1829 году во время осады. Русские тогда в темноте подводили к бастиону мину. Я, не поверите, вышел до ветра, что еще более усугубляет глупость моего ранения. Из-за громкого журчания струи не слышал, как ко мне подкрался русский казак. Меня спас камешек...

— Какой камешек?!

— Тот, который попал под ногу русскому и на котором он оступился, занося кинжал. Я успел обернуться. И вместо шеи нож располосовал мне все лицо...

Абдель замолчал.

— И что дальше? – мне уже было очень занимательно.

— Я задушил его, – капитан ответил так обыденно, будто речь шла раскуривании трубки.

— А потом?

— А потом натянул штаны, – рассмеялся Абдель. – Вовремя.

— Почему?

— Раздался взрыв, меня завалило камнями. Не хотелось бы отправляться на тот свет с голой задницей.

— Но вы не отправились.

— Нет. Повезло. Побило изрядно, конечно. Но остался жив, а русские не заметили.

— Как же вы очутились в Варне?

— Глупость и жадность.

— Вечные спутники наших несчастий, – усмехнулся я.

Капитан рассмеялся.

— С таким подходом к жизни, может, и доживете до старости! – обнадежил он меня.

— И все-таки? Не хотите же вы сказать, что воевали против русских?

— Нет, конечно! – Абдель фыркнул. – Всего лишь, решил, что каперство на Чёрном море во время войны станет выгодным делом. Я не военный, мне нет дела до междоусобиц «великих» … – тут он хмыкнул, – держав. Я честный пират.

— При всем уважении, капитан...

— Да, да, понимаю, – спокойный тон капитана не менялся. – Конечно, с человеческой точки зрения – мразь и подонок.

Я чуть не присвистнул.

— Честный, потому что... – Абдель подыскивал слова.

— Потому что ни разу не нарушили пиратский кодекс? – пришел ему на помощь.

— А разве есть такой? – Абдель усмехнулся.

Я пожал плечами.

— Знаете, Коста... Иногда мне кажется, что в нашем сумасшедшем мире, в наше сумасшедшее время, только родившийся ребенок может считаться нормальным человеком, а не мразью и подонком.

Я не знал, что ответить.

— Не знаю, был ли у меня выбор? Наверное, был. Но я следовал течению судьбы, не задавая вопросов, и не пытаясь изменить её. Спенсер вам сказал, что отец у меня марокканец, а мать – испанка?

— Да.

— А по итогу я примкнул к алжирским пиратам. Они же столетиями наводили ужас на всем Средиземноморье. Папе нравилась их сила. И меня заставил ими восхищаться. Настолько, что уже в пятнадцать лет я был принят в команду одного из кораблей, чьим капитаном был приятель отца.

— В пятнадцать?!

— Я с детства был на две головы выше сверстников и без труда укладывал на лопатки мужчин старше себя, – равнодушно констатировал Абдель. – А через шесть лет я уже был капитаном своего корабля. Вы знали, что наш основной доход был не от грабежа торговых судов?

— Сейчас догадываюсь.

— Конечно, мы грабили испанцев, голландцев и англичан. Прикрывались каперским патентом, выданным султаном. Но самое вкусное… мы совершали рейды в Европу, захватывали пленных, превращая их в рабов.

Я крепче сжал в руках подаренный мне Бахадуром нож, вспомнив про убитых родителей и сестру. Подумал, что может мне сейчас исправить оплошность русского солдата и покончить с этим грязным пиратом? Потом одумался. Не он виновник несчастий моей семьи. Да и не успел бы и взмахнуть рукой, как, я уверен, нож Бахадура, внимательно следившего за нашим разговором, воткнулся бы мне в глаз. Да и не эти соображения меня остановили прежде всего. Спокойный и откровенный рассказ Абделя напоминал исповедь. Почему я был выбран в качестве исповедника – не знаю. Но теперь было необходимо выслушать его до конца.

— Пиратом я был удачливым. Дело свое знал. Когда возвращались в Алжир, несчастных пленных выводили на Бадестан, длинную улицу, закрытую с обоих концов, и раздевали догола, чтобы покупатели сделали свой выбор. Алжирский дей забирал пятую часть выручки. Арматору причиталась половина оставшейся прибыли, другая делилась на всю команду. Мне доставалось сорок процентов... Душа и совесть меня не терзали. А что им было делать, если сверху их придавило звонкой монетой?

— Так много было монет?

— Общая моя добыча к Варне была порядка 80-ти тысяч франков, – опять равнодушно сообщил мне Абдель умопомрачительную сумму[2].

Я не предполагал, что речь могла идти о таких суммах.

— Впечатляет? – горько усмехнувшись, Абдель посмотрел на меня.

— Да. Что с глупостью и жадностью?

— Что обычно. Не удержался. Ожидал легкой наживы. Думал в Черном море во время войны корсару будет раздолье. А по итогу потерял корабль, команду и получил этот шрам. Заслужил. За все нужно платить. За глупость и жадность – особенно. Теперь мне не нужно об этом напоминать. Мне судьба поставила этот косой знак как вечное напоминание. Я его чувствую, когда трогаю лицо руками. Я его вижу, когда смотрюсь в зеркало.

— Что после?

— Вернулся в Алжир в следующем 1830 году. Думал набрать новую команду. Достать корабль. Продолжить пиратствовать.

— Что помешало?

— Французы.

— Как они вам могли помешать?

— Началось их вторжение.

Абдель замолчал. Тут я заметил, что он потерял свое привычное спокойствие и теперь борется, чтобы не выдать участившееся дыхание, крепко сжав губы.

— Не хотите портвейна, Коста? У меня настоящий, – взял он передышку.

— С удовольствием.

Абдель бросил взгляд на Бахадура. Бахадур же бросил взгляд на меня.

— Не волнуйся, – усмехнувшись, успокоил капитан своего верного слугу. – Он меня не тронет. Во всяком случае, пока не выслушает до конца.

Я кивнул Бахадуру, подтверждая справедливость слов Абделя. Бахадур бесшумно исчез в тени.

— Не думаю, что вам знакомо обращение маршала Бурмона к населению Алжира.

— Нет, не знакомо.

— А я помню его наизусть, – Абдель выдохнул с шумом, прежде чем продолжить. – «Мы, французы и ваши друзья, сейчас направляемся в столицу страны – город Алжир. Мы клянемся в наших добрых намерениях, и если вы присоединитесь к нам и докажете, что способны обеспечить нам безопасность, то власть будет оставаться в ваших руках, как и раньше, и вы сохраните независимость своей страны». Как-то так…

Процитировав, Абдель посмотрел на меня, ожидая реакции.

— Насколько я могу предположить, – я горько усмехнулся, – после такого заявления, обычно страну топят в крови.

Подошел Бахадур с подносом, на котором стояла бутылка портвейна и две уже наполненные кружки. Кружки передал нам. С подносом и бутылкой отошел в привычную для себя тень. Я отпил глоток действительно настоящего портвейна.

— Когда столица капитулировала, начался грабеж, несмотря на данные обещания. Как в старину. Три дня на разграбление… Но они на этом не остановились. Разрушали мечети, разоряли кладбища. Они соревновались между собой, – Абдель к кружке не прикоснулся и сейчас смотрел вдаль, в морскую ночь. – Кто больше насобирает отрезанных ушей или конечностей. За это получали награду. Кровавые франки.

«Боже, боже, снова уши. Как с отцом и другими греками-мужчинами! Только теперь не турки, а «благородные» и «цивилизованные» … Все они одним миром мазаны. И англичашки, и лягушатники, – я вскипал. – Наобещают с три короба, а потом либо бросят, либо перебьют. Каждую секунду орут про гуманность, обвиняют в варварстве других, а сами и есть худшие варвары. И все ради того, чтобы их «файф оф клок» и круассан оставались незыблемыми. А все вокруг только и квакают: вы не понимаете, это другое. И, ах, Париж! Ах, сильвупле и бонжур! Как же можно сравнивать предапарте и алжирскую феску?!»

—26 ноября! Я запомнил этот день! Блида, маленький город у подножия Атласских гор. Там был мой дом. Моя семья. Никто не уцелел. Французы устроили невиданную резню мирного населения. Не жалели никого – ни стариков, ни старух, ни женщин, ни даже грудных детей. Французский офицер Тролер превратил город в кладбище буквально за несколько часов. Улицы были устланы трупами, и некому было сосчитать, сколько тогда было убито людей.

Теперь я понял, почему он так назвал свою бригантину. Вечное напоминание. Чтобы не забыть и не простить.

Абдель сделал большой глоток, словно пытаясь избавиться от судороги в горле.

— Я сделал много злого. Мы, берберские пираты, натворили немало. Нас столетиями называли псами султана…И вот пришла расплата. Теперь наших жен и детей продавали на рынках, как стадо баранов, и отправляли в Полинезию на кораблях. Всех, кто отказывался ползать у ног французов, как собаки, без пощады убивали. Тех, кто пользовался авторитетом, судили. Так что, да, вы правы, Коста, они потопили страну в крови. И объясните, в чем разница? Между нами и этими напыщенными мерзавцами?! В том, что они – в треуголках и кепи, а мы – в тюрбанах и кушаках?! Мы, по крайней мере, не оставляли за собой мертвые города…

Абдель сделал еще глоток портвейна.

— Сочувствую. Это страшно.

— И в то же время, увы, – норма для этого мира.

— Как вы выжили?

— Не это важно.

— А что?

— Важно то, что я, пройдя через эти страдания, снова вернулся к прежнему ремеслу. Вот, плыву в Черкесию, чтобы наполнить трюмы рабами…

— Вы считаете, что русские ведут себя на Кавказе так же, как и французы в Алжире?

Абдель неожиданно засмеялся.

— С французами никто не может сравниться в жестокости, Коста. Никто.

Я допил портвейн.

— Ну, что, занимательный получился рассказ? – грустно усмехнулся капитан.

— Поучительный.

Я встал, считая, что Абдель закончил свою исповедь.

— Спокойно ночи, капитан.

— Спасибо. Но у меня уже не бывает спокойных ночей.

Я кивнул. Пошел к себе.

—Коста! – окликнул меня капитан.

— Да.

— Когда я рассказывал про то, что мы захватывали пленных и продавали их в рабство, вы крепко схватились за нож, подаренный Бахадуром. Почему?

— Я лишился отца, матери и старшей сестры.

— Пираты?

— Нет.

— Поэтому раздумали?

— И поэтому тоже.

— Хотели выслушать до конца?

— Да.

— Что думаете?

— Не мне вас судить.

— Не вам.

— Почему вы мне все это рассказали?

— На вас есть какой-то странный отпечаток. С таким я прежде не сталкивался.

— Что за отпечаток? Смерти?

— Нет. Знание. Какое-то знание, недоступное мне. И никому недоступное.

Я ничего не ответил.

— Пора делать поворот на восток! – сказал Абдель, поднимаясь из кресла.

[1] Если, кто не знает, столь экзотическое имя – всего лишь сокращение лозунга «Да здравствует, Первое Мая!»

[2] На самом деле не столь уж умопомрачительную. Порядка 70 тыс. ассигнациями, что для Косты, конечно, очень много, но для оптового торговца крымскими яблоками – всего лишь выручка за два года.

Глава 4. Урум, целовал ли ты грудь взрослой женщины?

Утром проснулся позже обычного. Когда вышел на палубу обнаружил и Спенсера, и капитана, стоявших на носу.

— Коста! – Спенсер обрадовался. – Смотрите!

Я посмотрел прямо по курсу. В сиреневой утренней дымке, словно мираж в пустыне, проступил отчетливо видимый снежный пик.

Понял причину такого восторга Эдмонда.

— Это же Эльбрус! – и сам был поражен.

— Да! – подтвердил Спенсер.

Я подошел. Кивнул капитану. Абдель кивнул в ответ.

— Коста, вы видите два пика? – спросил Спенсер, когда мы приблизились к берегу и вершина Эльбруса изменила свои очертания. – Есть легенда, что между ними прошел Ноев ковчег на своем пути к Арарату.

— Легенды – легендами, а что вы скажете на это? – я обратился к Спенсеру и капитану, указывая в море и стирая с лица англичанина радостную улыбку.

По правому борту на приличном пока расстоянии от нас показались белые паруса.

— Русские, – презрительно фыркнул капитан.

Его самоуверенность бесила. Зная, что под палубой в ряд уложены бочки с порохом, следовало бы проявить больше уважения к возможной погоне. Мы переглянулись с Эдмондом. Похоже, нам пришли в голову одинаковые мысли.

— Вы напрасно беспокоитесь. Моя команда умеет работать с парусами так, как русским и не снилось. Если есть ветер и пространство для маневра, бригантина легко уйдет от любой погони.

Он разгуливал по шканцам, весело насвистывая. Даже не раздавал команды. Моряки делали свое дело без окриков и напоминаний. Стоило признать, что они и вправду были хороши! И никакого панибратства с капитаном. Субординация поддерживалась строго. Видимо, с ножами Бахадура французы были хорошо знакомы.

— Настало время кассуле! – радостно воскликнул капитан, не обращая внимания на русский крейсер, устремившийся за нами.

— Но, капитан... – Спенсер попытался было образумить Абделя, призывая его непосредственно руководить уходом от погони.

Я с ним был солидарен. Из моей памяти еще не стерся рассказ Путятина о гонке «Ифигении» с английским фрегатом в Пирее.

— Нет нужды! – сказал, как отрезал, капитан. – Команда легко справится с русским корытом!

Делать нечего. Мы спустились в кают-компанию.

Стол был уставлен закусками и вином. Кок внес широкий глиняный горшок с дымящейся запеканкой из солонины и бобов, густо присыпанной сухарными крошками. Разложил по тарелкам. Приступили к еде.

Съев первую ложку, мы со Спенсером не сговариваясь, посмотрели сначала друг на друга, потом на капитана. Абдель улыбнулся, понимая, что мы оба в восторге.

— Признаюсь, капитан. –Спенсер чуть наклонил голову. – Кассуле великолепен. Настолько, что я вынужден еще признать, что прежде не ел подобного. Еще более удивительно, что я пробую его не в каком-либо знаменитом и изысканном ресторане, а в кают-компании бригантины посреди Черного моря.

Абдель кивнул, принимая похвалу Спенсера.

— Мой повар – из Тулузы, где знают толк в этом блюде! А как тебе, Коста? – спросил меня.

— Мне добавить нечего! Разве что попросить добавки!

Абделю понравилось. Засмеялся. Я был вынужден перевести недоумевающему Спенсеру наш небольшой диалог. Спенсер тоже оценил мою шутку. И тут же не удержался.

— Прошу прощения, капитан. Может это и бестактность с моей стороны: но как уживается солонина и ваша вера?

Абдель даже ухом не повел.

— В походе мусульманину можно забыть о запретах. А поскольку я вечно в походе – будем считать, что слово «харам» на моей палубе – табу! – легко отшил Спенсера.

— А как же французы на корабле? – вырвалось у меня.

Абдель усмехнулся.

— Во-первых, они все – дезертиры, Коста. И ни в чем таком, о чем мы говорили ночью, замешаны не были. Во-вторых, мне нравится, как они выполняют все мои приказы. Так что и здесь я никаких неписанных законов не нарушил. А еще они – отличные моряки!

Я кивнул. Спенсер требовательно посмотрел на меня, ожидая перевода. Не пришлось. Отвлек помощник Абделя. Подошел к нему, что-то шепнул на ухо. Абдель в ответ только кивнул. Помощник вышел.

— Что? Что? – забеспокоился Спенсер. – Они нагоняют нас?!

— Это невозможно, я же говорил. Успокойтесь. Просто нам придется чуть уклониться от курса. Продолжим обед. Нас ожидает еще десерт. Что скажете, мистер, насчет сливового пудинга?

— Как может сопротивляться англичанин, услышав про пудинг? Сдаюсь на милость победителя!

— Ну, видите! А вы все: погоня, погоня…

... Как бы ни бахвалился капитан, но погоня заставила его не «чуть», а сильно уклониться от курса. Корабль сместился к юго-востоку от точки назначения, к берегам Мингрелии. Спенсер ощутимо волновался. Абдель же по-прежнему был уверен в себе. Настолько, что предложил Спенсеру забиться, правда, на смехотворную сумму, что к утру бригантина бросит якорь в бухте Пшады. Прижимистый Спенсер отклонил пари, прикрывшись своей уверенностью в мастерстве капитана.

Наступившая ночь принесла сильный бриз, и Абдель направил свою «Блиду» в сторону преследователей, опять напугав Спенсера. Честно говоря, и я испытал легкую дрожь.

— Отставить волнения и тревоги! – Абдель сохранял спокойствие даже в столь опасных обстоятельствах. – При таком сильном ветре русские вскоре встанут на якорь!

И опять бравый капитан оказался прав. Русские, действительно, не смогли совладать с таким ветром. Бросили якорь. Абдель даже позволил себе пройти мимо застывшего крейсера на издевательски небольшом расстоянии – на предельной дистанции пушечного выстрела. Вся его команда при этом свистела и улюлюкала, а некоторые не отказали себе в удовольствии продемонстрировать оскорбительные жесты. Правда, я не уверен, что при таком ветре русские что-либо могли расслышать, а в такой темноте – увидеть.

— Бриг «Аякс», не самая быстрая посудина, – самодовольно подвел итог своего маневра Абдель.

Команда «Блиды» была в полном восторге. В таком же восторге пребывал и Спенсер. И спасся, и получил удовлетворение от того, что московитам утерли нос. Пусть даже в таком безобидном варианте. Я, конечно, также изобразил радость и восторг. Некоторое время, правда, тешил себя мыслью, что крейсер осуществил операцию прикрытия, просто изобразив погоню. Потом одернул себя.

«Ну, конечно, Коста! Все ради тебя! Прям, позвонили по мобильному капитану крейсера, сказали, что на «Блиде» самый ценный агент Российской империи! И пальцем так погрозили: мол, чтобы комар носу не подточил! И сейчас капитан крейсера крестится и, роняя скупую слезу, желает мне удачи! Ах, тщеславие, тщеславие!»

От этих мыслей быстро отделался еще и потому, что в очередной раз, примерившись к курсу бригантины, испугался, что направляемся в сторону Поти. А вот это меня совсем не устраивало! Тут же отбросил шуточки про мобильный. Впору было самому начать креститься!

К моему облегчению, к Поти мы так и не приблизились. Разворот произошел в районе Редут-Кале. И капитан не соврал: мы более не встретили кораблей русской эскадры, пока неслись к точке назначения на всех парусах вдоль берегов Западного Кавказа. Утром корабль уже качался на волнах перед входом в бухту Пшады.

Спенсер был счастлив. Уж не знаю, чему он больше радовался: тому, что сэкономил несколько монет, отказавшись от пари, или тому, что мы благополучно добрались до Черкесии, во внутренние районы которой он так стремился.

Парусная бригантина – не «Петр Великий». Капитан не решился при сильном ветре от берега заводить тяжелогруженное судно в недостаточно широкий проход между скал. Вместо этого, члены команды несколько раз выстрелили из мушкетов в воздух, подавая сигнал. Мигом на опушку примыкавшего к бухте леса высыпала огромная толпа.

Из скрытой за деревьями реки вылетели узкие длинные плоскодонные лодки с 18-24 гребцами. Носы этих суденышек украшали грубо вырезанные фигурки животных. На корме была устроена небольшая палуба. Рулевой уверенно управлял лодкой, в то время как гребцы налегали на весла и выкрикивали «а-ри-ра-ри!»

Лодки пристали к борту бригантины. Началась погрузка. Не дожидаясь, пока бочки с порохом покинут корабль, мы уселись в одну из лодок вместе с турецкими купцами. В мгновении ока нас доставили на берег.

Купцов ждали. Под деревянным навесом на берегу реки сидели пятеро черкесов и одна молодая женщина, закутанная в покрывало. Ее привезли на продажу.

Турки чуть поспорили. Потом бросили жребий, кому из них достанется приз. Наконец, один из них победил и направился в сторону черкесов. Он встал неподалеку от них и приготовился ждать посредника. Таковым стал прибежавший по знаку горцев раб. Он стал метаться между продавцами и покупателем. Видимо, шел яростный торг.

Наконец, цена была согласована. Мы увидели, как турок передал двенадцать золотых дукатов горцу. Тот указал ему на женщину. Она зарыдала. Бросилась на землю, как бешенная, и стала что-то гневно кричать. Сцена выглядела отвратительной.

Турок накинул на женщину покрывало, взял ее за руку и отвел к месту, где сидели его коллеги.

— Марушка! Что с нее взять? – пояснил нам купец, заметив наши недовольные лица. – Думаю, под сотню золотых за нее выручу в столице!

Женщина уже успокоилась. Усевшись прямо на землю, она достала зеркальце и начала прихорашиваться и драпироваться в новое покрывало, изобретая замысловатые складки. Переход от истерики к обычным бабским заботам был настолько резким, что нам оставалось лишь покачать головой и идти встречать капитана.

Судно уже завели в устье реки и начали маскировать срезанными ветками. Всем занимались черкесы. Абдель стоял на берегу возле груды наших вещей и торговал для нас лошадей.

— Мистер Спенсер! Они просят по четыре фунта за лошадь, – крикнул он, подзывая нас к себе.

Великолепные черные скакуны поражали своей грациозностью.

— В Лондоне я бы отдал за каждую не меньше ста фунтов, – шепнул мне восхищенный Эдмонд.

Ко мне подошел черкес из той группы, что продала женщину. Уставился на меня с грозным выражением на лице, заросшем до глаз бородой. Что-то спросил, словно выдавливая из себя гортанные звуки.

— Он спрашивает, целовал ли ты грудь взрослой женщины? – перевел мне капитан.

Я ответил черкесу возмущенным взглядом и устроил с ним игру в гляделки. Рука сама собой опустилась на рукоять кинжала.

— Эй, эй! Ты неправильно все понял, – поспешил с объяснениями капитан. – Он видит в тебе чужестранца и предполагает, что ты освобожденный раб. Когда черкесы дарят человеку свободу и принимают его в свою общину, он должен символически прикоснуться губами к груди взрослой женщины в присутствии старейшин и воинов. Если, конечно, она согласится.

— Такой обычай практиковали некоторые военные общества древних греков! – воскликнул довольный Спенсер.

Его явно забавляло происходящее.

— Урум? – спросил черкес.

Мой мозг взорвался! Он назвал меня греком, причем использовал самоназвание нашего народа, которое принесли мои предки из Анатолии, когда бежали в Россию. Выходит, и здесь знают и применяют это понятие.

Спенсер-всезнайка тут же все объяснил:

— Урум или уром – это искаженное «ромей». Так называли себя византийцы, намекая, что они римляне или, по крайней мере, наследники великой Римской Империи.

Я кивнул черкесу. Он снова что-то спросил.

— Он спрашивает, кормил ли ты свою плоть железом? – перевел мне Абдель.

Я расстегнул черкеску и ворот рубахи. Показало ему свой шрам. Он разразился длинной речью, в конце которой протянул мне небольшой пистолет. Я взял, но рассматривать не стал. Просто сунул за пояс.

— Юсуф Таузо–ок из племени Вайа приносит тебе свои извинения. Он дарит тебе подарок и спрашивает, нет ли между вами теперь вражды? – помог мне Абдель. – Отдариваться не нужно. Этим ты его оскорбишь.

Я думал иначе.

— Спроси его, есть ли у него сын?

Капитан с неохотой перевел мой вопрос. Черкес кивнул и что-то ответил.

— Говорит, что есть. Пяти лет.

Я покопался в карманах и вытащил самую большую табакерку из фальшивого серебра, но с изящным рисунком на крышке. Мы много таких взяли на подарки.

— Скажи Юсуфу, что у меня есть племенник, которому столько же, сколько его сыну. Я скучаю по нему. Пусть он отдаст эту шкатулочку своему сыну. Я буду думать, что подарил ее своему племяннику Яни.

Абдель удивился, но спорить не стал. Перевел мою речь. Юсуф с поклоном забрал из моих рук табакерку и сказал на дурном турецком:

— Умный урум. Теперь иметь друг на реке Абин.

Черкес развернулся и ушел. Я достал пистолет, чтобы разобраться, что мне досталось.

— Кавказская работа, сразу по замку понятно, – прокомментировал Абдель. – Видишь: вместо спускового крючка – шарик-«пуговка», и ствол крепится тремя кольцами.

У пистолета были те же размеры, что и у моих револьверов. Но весил он в два раза меньше, хотя конец обтянутой кожей рукоятки украшал костяное «яблоко» с кольцом. Капитан показал на него:

— Цепляй пистоль за кольцо шнурком к поясу. А нам пора выдвигаться. Нас ждет местный правитель.

До дома пшадского пши-хана, узденя Измаила Атажукина, нам предстояло пересечь две долины, проехав примерно двадцать километров. Всю дорогу нас развлекал Абдель. Его никто не пытался остановить. Наоборот, черкесы относились к нему с уважением. Он заслужил свою репутацию, как надежный поставщик пороха и соли.

Ткнув пальцем в какие-то обгорелые развалины, капитан рассмеялся:

— Всегда во всем виноваты женщины. Русские лет двадцать назад пытались здесь основать торговую факторию. Один из торговцев похитил черкешенку. В результате, здесь все сожгли.

— Наверное, эта Елена Черкесская была очень красива? – сумничал Эдмонд.

— О, да! Если говорить о красоте применительно к черкесам, то всегда упоминаешь две вещи – женщину и лошадь.

— Вы неплохо говорите на их языке, – похвалил я капитана.

— Рассказывают такой анекдот. Как-то раз один султан послал сюда ученого, чтобы тот изучил местные языки. Когда уже пропала надежда на его возвращение, ученый все же вернулся и принес с собой сумку с камнями-голышами. Он тряс ими, объясняя, что это лучшая имитация звуков, которые издают горцы. Ха! Ему нужно было изобразить крик шакала! Именно так звучит боевой клич черкесов. От него кровь стынет в жилах.

Подражание шакалам нам пока не продемонстрировали. Зато кавалерийское искусство мы наблюдали во всех подробностях. По мере продвижения к дому пши-хана все больше и больше черкесов присоединялись к нашей кавалькаде, распевая военные песни. Скоро их собралось несколько сотен. Они не только пели, но и размахивали короткими мушкетами и что-то радостно выкрикивали. Обстановка, казалось, накалялась. Но Спенсер не проявлял беспокойства.

— Самый хорошо тренированный кавалер Европы не может сидеть на своей лошади с большей легкостью и грацией, чем эти свободные горцы, – отметил Эдмонд, что-то записывая в своем блокноте.

— Вы бы, мистер, поменьше марали бумагу на глазах у горцев, – предупредил его Абдель. – Местные этого не любят. Они крайне подозрительны и в каждом видят шпиона.

Я, наверное, тоже выглядел сомнительным типом, потому что крутил все время головой. Я разглядывал маленькие хижины, укрытые в лесах, ухоженные поля и множество загонов со скотом. Кто за всем этим ухаживает, когда увешанные оружием владельцы вместо работы в садах просто едут с нами из праздного любопытства? Занятыми делами были лишь женщины и дети или мужчины – рабы, судя по их бедной одежде.

Атажукин принял нас на дворе своего поместья, состоявшего из группы домиков-хижин, разделенных изгородями и загонами для скота. Нас проводили в отдельно стоящее строение, в кунацкую, где один из людей узденя помог нам освободиться от оружия. Его развесили на стенах рядом с впечатляющим набором из двух кольчуг, мушкетов, пистолетов, сабель, кинжалов, луков и стрел. Нам оставили лишь кинжалы, которые считались элементом костюма.

Вошли две рабыни. Они помогли нам снять сапоги и вымыли нам ноги в тазах. Потом стали сервировать стол на маленьких круглых столиках.

Как пояснил капитан, блюд должно быть не менее 12-15. Нам подали плов из гречки, обильно приправленные специями кушанья из домашней птицы и баранины и заправленное медом кислое молоко шхэу. Хозяин явно не бедствовал.

Спенсер обратил внимание на деревянные таблички со словами Корана, висевшие на стенах. Он подарил хозяину один из фирманов султана. Уздень был растроган. Он прижал бумагу ко лбу, поцеловал ее и отложил в сторону. Пытаться прочесть, что там написано, он не пытался. Он и по-турецки с трудом говорил. Ему было достаточно самого факта владения документом, к которому прикасалась рука духовного владыки мусульманского мира.

Впрочем, в вопросах веры он явно не был сторонником строгих канонов. Женщины его дома спокойно разгуливали по двору с открытыми лицами. После обеда они без стеснения общались с нами во дворе и приняли от Эдмонда подарки. У черкесов, в принципе, отношение к женщинам сильно отличалось от принятого у мусульман.

Пришло время прощаться с капитаном и двигаться дальше – в лагерь князя-поручителя. Я впервые услышал его имя – Хаджуко Мансур.

— Очень большой человек! Главный вождь натухайцев! И шапсуги его уважают и признают его силу! Хороший кунак. Под защитой его слова у вас не будет проблем на нашей стороне Кубани! – уверил нас хозяин.

Он даже выделил нам серьезный эскорт в знак уважения к гостям такого вождя. Люди Атажукина должны были проводить нас до следующего аула на нашем пути. Как и с кем мы поедем дальше, решат его старейшины.

К вечеру мы добрались до этого аула в горах – куда более бедного, с окнами в домах, прикрытых лишь ставнями, и окруженного рвом. Нас снова устроили в кунацкую. В гостевом доме на диванах, заваленных подушками, мы устроились на ночлег. Все разговоры отложили на утро.

Первая ночь на черкесской земле прошла беспокойно. Всю ночь тысячи лягушек из болот в нижних долинах и мириады насекомых давали свой дьявольский концерт. Его кульминацией стал вой стаи шакалов, подобравшихся к окраине аула.

Проснулся, в итоге, поздно – не отдохнувший от утомительной поездки и не выспавшийся. Потягиваясь, вышел во двор. Увиденное меня напрягло.

Бледный Спенсер стоял в окружении черкесов, которые на него кричали. Двое держали его за руки. У ног англичанина валились в грязи его бумаги и карандаши. Старик, с бородой до пояса, тот самый старейшина, который встретил нас вечером и дал команду разместить, радушия и гостеприимства теперь не проявлял. Наоборот, он был очень зол и сейчас явно угрожал моему спутнику.

Глава 5. Богиня Кавказа и княжич Бейзруко.

После долгих криков привели раба-грека, который смог мне перевести, о чем шел разговор на повышенных тонах. Проблему создал Эдмонд. Он с утра пораньше задавал вопросы армянскому купцу, гостю аула. Стал записывать свои впечатления в дневник и даже делать зарисовки. Горцы сочли его лазутчиком русских и теперь не желали слушать никаких оправданий.

Все мои попытки донести правду до разгоряченных шапсугов разбивались об их недоверчивость. Как объяснил мне грек, они, ведя постоянную партизанскую войну с русскими, всех подозревали в предательстве и имели, к сожалению, многие тому доказательства.

Любой перебежчик из русского лагеря мог оказаться шпионом. Особенно этим грешили поляки. На Кавказе среди солдат было множество сосланных после несчастного восстания 1831 года. Многие из них пытались затеряться среди черкесов, наивно рассчитывая через них добраться до Константинополя, а оттуда – в Европу. Судьба их оказывалась печальной. Их сразу превращали в рабов. Но были и те, кто лишь притворялись дезертирами и при первом удобном случае возвращались в русскую крепость за наградой.

— Кого подозревают, с тем не церемонятся. Своих могут сразу пристрелить, что уж говорить о пришельцах? – объяснил мне грек нашу судьбу. – Быстро найдите решение, иначе будет плохо.

Спенсер безуспешно доказывал, что он генуэзский врач. Черкесы про таких и не слышали. Привели других рабов – поляка, армянина и русского. Они посмотрели бумаги Спенсера и сказали, что язык им не знаком и что такого любопытного человека видят впервые.

— Наверное, он с другого конца земли, – глубокомысленно предположил армянский купец, с которого все закрутилось.

— Хаджуко Мансур, Сефер-бей, Джамбулат Болотоко! – стал выкрикивать я все известные мне имена вождей.

— Мы знаем, что твой спутник – гость отважного Мансура. Откуда знаешь Сефер-бея? — спросил Эдмонда недоверчивый старейшина, подав знак, чтобы я отошел.

Спенсер стал отвечать по-гречески, раб переводил. Потом опросили меня. Видимо, наши показания совпали, и уровень подозрительности снизился.

Старейшины уселись на веранде одного из домов, чтобы обсудить нашу судьбу. Мы ждали их приговора. Я лишь попросил Спенсера не вертеть пока головой и помалкивать.

— Поскольку мы не уверены в вас, в лагерь Мансура проводим тайными путями. Чтобы вы не разведали удобную дорогу к нашему аулу! – таковым было их решение.

Выехали тотчас же.

Ну, как выехали? Большую часть пути пришлось пробираться по горам, ведя лошадей в поводу. Тяжелые переправы через стремительные ручьи, борьба с топкими берегами болота и, наконец, марш-бросок через лесную чащу – все это вымотало настолько, что уснули мертвым сном, завернувшись в свои красные накидки, как только устроили в темноте лагерь и наскоро перекусили.

Наутро выяснилось, что мы ночевали на опушке леса на виду Абинской крепости.

— Это была проверка, Коста! – уверенно сказал Спенсер. – Будь мы лазутчиками, непременно попробовали бы сбежать к русским.

И, правда, сопровождавшие нас черкесы смотрели на нас уже с любопытством и даже хвалились дорогим оружием, отделанным драгоценными камнями, и богатыми попонами своих лошадей. Живя в ауле, где в саклях гулял ветер, они видели главную ценность в луках со стрелами в роскошных сафьяновых колчанах, начищенных доспехах и дрессированных конях. По-моему, их забавляло количество нашего небоевого снаряжения на вьючных лошадях.

Крепость лежала перед нами как на ладони. С горы, где мы притаились, можно было в подробностях все рассмотреть. Лес был сведен на полтора километра вокруг укреплений. Вытянутый шестиугольник с полукруглыми турбастионами[1] щетинился пушечными стволами. По верху земляной насыпи шла терновая изгородь, по низу – широкий ров. Стенки бруствера были укреплены плетнем от разрушения, бастионы – турами из тростника и земли. Одна стена крепости примыкала вплотную к реке: в воде гарнизон не должен был испытывать недостатка.

Отсюда, из леса, перед расчищенным пространством вокруг крепости, она не смотрелась убогим «глиняным горшком». Черкесам в кольчугах и с луками в руках требовалось преодолеть открытое пространство под градом картечных пуль, чтобы добраться до стен. Какое-то сопряжение двух времен – эпохи крестоносцев, где черкесы чувствовали бы себя, как рыба в воде, и мира пароходов и мощных орудий, способных дострелить до опушки леса.

Я оглянулся на соседа-черкеса. Он словно прочел мои мысли.

— Бум! – сказал он, широко улыбнувшись, и провел пальцем по шее.

Эта Абинская крепость занимала крайне важную стратегическую точку в удобном горном проходе, соединявшем земли закубанских и причерноморских черкесов. Не то, что бы она сильно мешала передвижению горцев – мы, например, без проблем, ее обогнули – но крупные массы войск с обозами она точно задержала бы. Фактически получалась прямая линия: Геленджик – Абинская крепость – Екатеринодар. На это обратил мое внимание Спенсер.

— Также замечу, мой друг, что крепость эта отрезана от других. Никто не придёт к ней на помощь в случае большого нападения. И подвоз подкреплений и припасов является, вероятно, задачей большой военной экспедиции…

— Я не знаток военного дела. Другое меня волнует. Не сработала ваша со Стюартом легенда, Эдмонд, – перевел я разговор на другую тему.

— Да, тут возразить нечего, – грустно признался англичанин. – Как быстро время стирает следы прошлого. Подумать только: для горцев Генуя – такая же терра инкогнита, как для нас, европейцев, в свое время была Америка. Но я не отчаиваюсь. Вот увидишь, мои навыки хаккима нам еще пригодятся.

Услышав знакомое слово, черкесы радостно залопотали, что-то выспрашивая. Мы только разводили руками. Я дал себе зарок, что непременно попытаюсь освоить хоть один горский диалект.

К обеду добрались до лагеря князя-поручителя. Здесь наше положение совершенно переменилось.

Хаджуко Мансура в лагере не было. Всем распоряжался молодой черкес, брат жены хозяина. Бейзруко из рода темиргоевского князя Джамбулата Болотоко. Княжич оказывал нам знаки внимания, как дорогим гостям, и тут же приказал привести раба, знавшего европейские языки.

Звали его Натан Шрегер. Он оказался голландцем, ювелиром из баптистской миссии, захваченным в одной казачьей станице несколько лет назад. За его мастерство натухайцы решили оставить его у себя. Положение раба в этом суровом краю делало его несчастным до крайности. Не успев с нами познакомиться, он стал слезно умолять вернуть его в Европу.

Заполучив переводчика, юный князь повел нас в главный дом знакомиться с сестрой и прочими дамами. Черкесская княжна оказалась женщиной редкой красоты с утонченными манерами.

— Какие у нее правильные греческие черты лица, – восхищался Спенсер. – Какой элегантный наряд, не уступающий парижским модным домам.

Черкешенка была одета в голубые шелка, скрепленные серебряными застежками и поясом, отделанным серебром, в разноцветные шаровары из турецкой кисеи. На голове – легкое покрывало, частично скрученное в тюрбан, частично – ниспадавшее длинными фалдами до плеч, прикрывая распущенные волосы[2]. Тончайшая вуаль была накинута на платье, украшенное множеством золотых безделушек древней, как заметил Спенсер, венецианской работы.

Она гостеприимно пригласила нас остановиться в гостевом доме и пообещала немедленно прислать служанок. Сама же отправилась распорядиться насчет обеда.

В кунацкую нас провожал молодой князь – такой же красавец, как и его сестра. Гибкости его фигуры в красной черкеске могли бы позавидовать поклонницы Джейн Фонды. Он был чрезвычайно любопытен и засыпал нас вопросами, перескакивая с темы на тему. То интересовался, с какими болезнями Спенсер наиболее искусно справляется, то расспрашивал меня о жизни в Стамбуле, куда он желал непременно попасть. Он слышал про Сефер-бея и гордился им, как мужественным защитником интересов черкесов у трона султана. Как ни странно, его не смущало, что Заноко, в первую очередь, печется о возвращении своих владений в Анапе.

— Он ведет себя как настоящий князь, – так нам перевел Натан его ответ.

Когда мы восхищались очарованием хозяйки дома, мы не понимали, что такое настоящая красота! Стоило войти в кунацкую служанке, мы дружно замолчали. Спенсер даже сглотнул.

Она была наделена той красотой, которая признается абсолютно всеми и в любое время человеческой истории. Это была красота вне времени и вне географического пространства. Такую женщину боготворили бы и в Древнем Риме, и в XXI веке, откуда меня забросило. Человечество за свою историю прошло много этапов, в которых тот или иной типаж, часто неожиданно, признавался эталоном. Мир, кроме того, разделен на континенты. И женщина, считающаяся привлекательной, например, для европейца, могла вызвать усмешку у африканца. И, наоборот. Но служанка, которая сейчас двигалась между нами, невольно замершими и даже задержавшими дыхание, была бы признана красивой на любом материке. И если бы она жила в эпоху Рубенса с её пышнотелыми традициями и повальным увлечением мужчин впечатляющими формами, она бы все равно была возведена на пьедестал. И если бы она попала в Африку, где красивыми среди некоторых племен считаются, например, женщины с длиннющими шеями или с нижней губой, наподобие чайного блюдца, она бы и тут вызвала восторг. И даже если бы она стояла рядом с Мэрилин Монро в тот момент, когда несравненная блондинка позволяет порыву воздуха фривольно приподнять ей платье, черкешенка переключила бы внимание на себя.

Служанку без какой-либо натяжки можно было назвать Богиней гор. Все в ней было прекрасно – и глаза, и лицо, и пропорции тела, и грация, и манера двигаться, лишенная намека на наивное кокетство, которым грешили местные девушки. Любой эпитет, каким бы чрезмерным он не казался, ей подходил сполна.

Она прекрасно осознавала свою божественность: постоянный восторг, восхищение, замирание, сопровождающее каждое её появление среди мужчин. А в ответ превращалась в изваяние из мрамора. В Снежную королеву.

И в этом, как ни странно, лично я видел единственный ее изъян. Будто она потеряла немаловажную составляющую безупречной красавицы – обаяние мягкости, трепетной нежности, теплоты.

Возможно, я был не прав. Может сейчас она выйдет из комнаты, окажется в кругу подружек, сбросит это надменную и ледяную маску, засмеётся радостная от того, что опять взрослые мужчины при виде её затаили дыхание, замерли с отвисшими челюстями. «Вы видели? Видели?» – будет она повторять, смеясь. А потом спародирует кого-то из нас, чем вызовет смех подружек. И сама, чуть подержав это выражение лица с раскрытым ртом и глазами навыкате, сбросит его и опять засмеётся долгим и чистым смехом. Может быть. И было бы лучше, чтобы так и было. Чтобы она при всей своей неповторимой красоте, оказалась еще и живой, обаятельной девушкой.

«Зато, теперь я окончательно понял Торнау, – подумал я, не сводя глаз с черкешенки. – Его восторги. И, все равно: предложи мне сейчас выбор между нею и Маликой, я бы не раздумывая выбрал свою Царицу!»

Служанка, наконец, вышла из комнаты. Наваждение, охватившее нас, растаяло. Все разом выдохнули. Мы переглянулись со Спенсером. Будто сказали друг другу: «Ты это видел? Видел?!»

… Бейзруко предложил нам пару дней отдохнуть, а потом выдвинуться в военный лагерь. Там в данную минуту находился Хаджуко Мансур и планировался военный совет князей черкесской конфедерации. Ожидались выборы военного вождя и определение ближайшей стратегии войны с русскими. Союз черкесских племён был добровольным. Каждый вождь был волен сам решать, как участвовать в борьбе. Лишь после клятвы, данной сообща, можно было говорить о совместном действии. Так, вожди поклялись несколько лет назад, что не сложат оружия, пока не изгонят русских со своей территории.

Спенсер потратил дни отдыха на этнографические изыскания. Следовало признать: его дух первооткрывателя и ученого был не слабее азарта разведчика. Он расспрашивал всех подряд обо всем, что попадалось на глаза. Натан всюду его сопровождал. Он был явно не в восторге от энтузиазма своего потенциального спасителя.

Я же сдружился с Бейзруко. Мы учили друг друга языкам: он меня – адыгейскому, я его – турецкому. Молодой князь планировал через несколько недель сушей отправиться в Стамбул через границу в Грузии. Чем его не устраивал морской путь, я не понимал.

Еще я выпросил у темиргоевца несколько уроков владения саблей и кинжалом. Он не отказал. Но посмеивался над моими потугами. Требовались годы, чтобы овладеть искусством боя на саблях. С кинжалом было все попроще, не считая навыка его метания.

— В конном бою бывает так – объяснял мне Бейзруко с помощью своего слуги, немного знавшего турецкий. – Соскочишь с лошади перед врагом. Бросишь в его коня кинжал. Вскакиваешь на своего – и враг твой. Руби – не хочу!

В искусстве джигитовки он, как и большинство черкесов, живших в долинах, не знал себе равных. К коню они привыкали с младенчества. Уклонения на полном скаку, перевороты, подъем в седле, соскок или прыжок на лошадь врага из засады и прочие приемы – всем этим князь уже овладел в совершенстве, несмотря на молодые годы.

Особенно меня поразил навык перезарядки короткого мушкета на полном скаку. На этом была построена своеобразная тактика боя.

— Подлетаешь к колонне солдат или к казакам и стреляешь. Далее или за шашку берешься, или разворачиваешь лошадь и перезаряжаешь. – рассказывал он, как о чем-то обыденном.

Орудовать шомполом, когда твой конь летит по полю боя, перепрыгивая через камни и трупы?! Сыпануть на ходу приготовленную порцию пороха из газыря на запальную полку… Вытащить из пенала на груди патрон… Лихие ребята и грозная кавалерия!

— С нами только казаки могут справиться, – хвалился князь, – да и то, если превосходят числом!

Он охотно рассказывал о черкесской породе лошадей – высоких и очень выносливых – и об их боевой подготовке. Сам он ездил на горячем жеребце Черноглазе, которого тренировал еще с того времени, когда он был жеребенком. Большинство же воинов предпочитали меринов.

Муштровали их нещадно, превращая и без того выносливую лошадь в верного помощника воина. Практически в боевого товарища. Держали в темных конюшнях, чтобы привыкали к темноте. Стреляли над головой, чтобы приучить к звукам выстрелов. Учили плавать и прыгать в воду с крутых обрывов. Держали в табунах, чтобы учились добывать себе пищу. Даже приучали бить противника задними копытами или, вставая на дыбы, биться с конем врага.

— Мой Черноглаз и не такое умеет! – хвалился Бейзруко. – Научил его наскакивать сзади и, обхватывая передними ногами седока, скидывать его на землю!

Другой бы на его месте поклялся, но только не молодой князь. Я заметил, что он никогда не клялся именем Аллаха, Христа или другого Бога. И его не смущало применение сала для смазывания пули. Я не был даже уверен, что закубанские племена исповедовали ислам. На мои вопросы на эту тему, Бейзруко отвечал уклончиво и неохотно. Что-то упомянул про священную рощу. Неужели они язычники, молящиеся деревьям? Хотя вполне возможно. Живут же они именно в лесах, пряча там свои дома!

Наша зарождавшаяся дружба чуть не закончилась, когда я показал свои револьверы. Князь влюбился в них с первого взгляда. Понятно, что для всадника они были невероятно удобны. Тем более, пара. Хотя с двух рук не постреляешь из-за ручного проворота барабана.

— Проси за них, что хочешь! Только не моего Черноглаза! – горячился князь. – Десять лучших лошадей из табуна дяди тебе отдам! Сам понимаешь, княжеский табун! В нем самые лучшие кони!

— Да на что мне конь, тем более, десять? Я и на своем держусь кое-как.

— Продашь! Или обменяешь. Вы, греки, золото любите.

— Значит, я неправильный грек, – усмехнулся я, невольно дотронувшись рукой до тайного пояса на животе. Там были зашиты золотые монеты, которые мне вручил в Одессе Проскурин.

— А хочешь, я выпрошу тебе служанку сестры? Я видел, как ты на нее смотрел.

— Князь, женщин на револьверы менять – это как-то не по-рыцарски.

Бейзруко понурил голову. У черкесов был свой кодекс чести по отношению к женщинам. Правда, мне никак не удавалось совместить его с работорговлей. Единственное, что я понял: из своих семей девушек ни за что не продавали. Даже в самом отчаянном положении. Но ведь брались же откуда-то красавицы-черкешенки на стамбульском рынке?

— Чем же тебе отплатить?

— Никак не могу, князь! Это подарок за пролитую кровь!

— Достойный подарок! Наверное, заслуженный?

Я рассказал, как закрыл своей грудью Спенсера.

— Хорошо иметь друга, который прикроет! Вы – настоящие кунаки!

Он расстроено махнул рукой и убежал в покои сестры. Я надеялся, что женщинам удастся его успокоить. Но вышло по-иному.

Бейзруко отвлекло от мыслей о револьверах соревнование, на которое вызвали Спенсера. Эдмонд похвалился перед черкесами своей брунсвикской винтовкой. Сбежались все свободные воины. Штуцер переходил из рук в руки, но особого восторга не вызвал.

— С лошади из него неудобно стрелять, потому что не перезарядишь толком. А для дальнего боя коротковат, – заключили знатоки.

— Триста шагов вам мало?! – удивился Эдмонд.

— На триста не добьет!

— Могу доказать!

Принесли мишень, отсчитали шаги. Эдмонд без особого труда поразил мишень, но в центр не попал. Черкесы одобрительно зацокали языками.

Бейзруко кинулся в дом и принес длинное ружье, похожее на албанское, которым пользовались балаклавцы, но с лёгким прикладом. Он тщательно его зарядил и установил на сошки. Сам стрелять не стал. Кликнул кого-то из своих. Натухайца со шрамами на лице и в драном грязно-желтом бешмете.

Черкес долго не раздумывал. Прицелился. Грохнул выстрел. Цель была поражена в яблочко.

Бейзруко гордо выпятил грудь.

— Наши ружья лучше русских, – похвалился князь. – Они это сами признают. Можешь рабов спросить.

— По правде, винтовка англичанина не так уж плоха, – честно сказал стрелявший воин. – И в лесу с ней удобнее. Завалит ли кабана?

— Завалит! – уверил Спенсер.

— Я, Джанхот, приглашу тебя на охоту, когда будет время! – склонил голову в поклоне натухаец.

Не говоря больше ни слова, он спокойно удалился чистить ружье.

— Не многословный, – я улыбнулся.

— Его имя значит «молчун», – улыбнулся мне в ответ Бейзруко.

Мир между нами был восстановлен.

— Когда отправимся в лагерь князя? – спросил Спенсер.

— Время пришло! Собирайтесь! Наконец-то прибыл из Пшады караван с вашим порохом и ружьями. Завтра с утра, как встанет солнце, выдвигаемся. Вожди ждут вас!

[1] В данном случае – полукруглые земляные насыпи с амбразурами для орудий. В военной архитектуре Вобана турбастион – пятиугольная каменная башня, отделенная от общего укрепления рвом.

[2] Незамужние черкесские девушки заплетали волосы в косу, перехватывая ее серебряным шнуром.

Глава 6. Битва под флагом Санджак-Шериф.

Военный лагерь черкесской конфедерации был похож на обычный бивуак. Там и сям по широкой долине были разбросаны шатры вождей. Вокруг них собирались их соплеменники, занимаясь привычными в походе делами. Кто-то тренировался обращению с оружием или учил коня плавать. Кто-то чистил доспехи. Кузнецы поправляли сабли и чинили мушкеты. А многие – просто отдыхали у костров, каждый по отдельности готовя себе обед.

Единственное отличие, бросившееся в глаза, – это присутствие большого количества женщин и девушек. Они свободно перемещались по лагерю. Разве что без оружия в руках.

— Не удивлюсь, если и они возьмутся за ружья! – возбужденно воскликнул Спенсер. – Здесь живы, мне рассказывали, предания об амазонках.

Разнообразие нарядов и лиц поражало. Орлиный нос у одного, узкие ногайские глаза – у другого и классические европейские черты – у третьего. Рядом с воином, с головы до колен укрытым кольчугой, стоял молодец в простом бешмете и традиционной папахе. Сверкающие на солнце дорогие шлемы соседствовали с белым тюрбаном, с зеленой чалмой совершившего хадж или с башлыком, длинные «уши» которого ниспадали на плечи владельца.

Порядок отсутствовал. Стоило нам спуститься с гор и въехать в лагерь, как к нам помчались со всех сторон всадники. Окружили нас гомонящей толпой, разразились криками и выстрелами в воздух из мушкетов и пистолетов. Их энтузиазм объяснялся просто: они ждали наш караван с огнестрельным оружием.

Еще больший ажиотаж вызвало знамя, которое развернул Бейзруко, приняв сверток из рук Спенсера. В воздухе затрепетало зеленое полотнище с золотыми звездами и стрелами. Юный князь ускорил своего коня и помчался в сторону священной рощи, где должен был проходить военный совет. Белые ленты его башлыка развивались за спиной, как крылья.

— Санджак-Шериф! Санджак-Шериф! – закричали все всадники и понеслись вслед за темиргоевцем, потрясая шашками в воздухе.

— Это знамя вышито руками знатной черкесской княжны в Стамбуле. Мне передал его Сефер-бей, – охотно объяснил Спенсер.

Он приветствовал встречавшую нас группу вождей, стоявших у пылающего костра. Ну, как вождей? Определить их княжеский статус и роль лидера не было никакой возможности. Простые черкески, лишенные украшений и каких-либо символов власти, и скромные головные уборы. Нужный нам князь, безбородый статный мужчина с лихо подкрученными усами, носил простой овечий темный колпак, который скорее увидишь на пастухе, чем на прославленном воине.

Он обнял Спенсера, как старого друга, дружелюбно кивнул мне.

— Ты выполнил свое обещание, англичанин, хотя прошло уже два года. Познакомься с нашим военным вождем. Это убых Исмаил Догомуко Берзег. Не смотри на его почтенный возраст. Рука его все еще крепка, а дух неистребим. В прошлом году он был тяжело ранен, но, как видишь, снова в строю и готов вести нас в бой.

Хаджуко Мансур с особым почтением поклонился 70-летнему крепкому старику в песочного цвета черкеске и светлом тюрбане. Исмаил ответил легким поклоном головы.

— Привез ли ты нам, чужестранец, письма из Константинополя?

— Да, глубокоуважаемые вожди! У меня с собой бумаги от Дауд-бея и Сефер-бея! – Спенсер передал Хаджуко сверток, тщательно упакованный в кожу. – Уркварт просил зачитать его воззвание к народу адыге на вашем совете.

— Дауд-бей умеет словом зажечь наши сердца, – серьезно заметил Берзег. – Но пушки были бы уместнее в нынешних обстоятельствах.

— Я привез ружья и снаряды!

— И письма! – хмыкнул Берзег. – Пойдемте в рощу, почитаем, что нам пишут.

Под сенью старых дубов на сентябрьской пожелтевшей траве сидели полукругом вожди и старейшины. В центре на маленьком холмике возвышались остатки древнеримского креста. На ветвях деревьев висели жертвоприношения и цветные ленты. Из некоторых древесных стволов выглядывали черные камни. Как объяснил нам Натан, адыги вращивали их в молодые дубки. Некоторые булыжники полностью скрывались внутри стволов.

Не было гвалта, как в лагере по соседству. Каждому оратору давали возможность высказаться. Лишь отдельные – вероятно, какие-то возбуждающие – фразы вызывали общий возглас и сабельный звон. Но стоило какому-либо из старейшин взмахнуть рукой, все тут же успокаивались.

— Наверное, так проходили военные советы древних ахейцев под стенами Трои! – Возбужденно шепнул мне Спенсер. Глаза его горели – не то от удачи, привалившей этнографу во время трудной экспедиции, не то от сбывшихся планов английской разведки.

Не успел Хаджуко Мансур начать публичное чтение писем из Стамбула, как в паланкине прибыл немощный старик-татарин. Все вскочили и почтительно его приветствовали. Натан, пристроившийся за нами на коленях, пояснил, что седобородого татарского князя зовут Тао Гирей-Аслан, предки которого были прежде ханами одного из могущественных ногайских племен, владевших заболоченной Таманью.

Дребезжащим голосом, то и дело вытирая слезы, старец выступил перед собранием. Натан пытался нам переводить.

— Он спрашивает: где моя страна? Где сотни шатров, которые укрывали головы моих людей? Где их стада? Где их жены и малыши? И где сам мой народ? О, Москва! Ненавистная Москва! Ненавистные русские! Они рассыпали татар пылью на четырех ветрах неба. И таков будет ваш рок, если сложите свои мечи против захватчика!

Слушавшие стоя старца черкесы громко закричали и снова стали трясти в воздухе своими шашками. Довольный Эдмонд энергично закивал.

— Он призывает следить за рабами и чужестранцами и не позволять им ездить по стране свободно, – продолжил свой перевод Натан. – Он назвал английского короля «великим падишахом всех морей и Индий». Называет его достойным союзником, но просит помнить про независимость. Не дайте ему накинуть ярмо на шею свободного народа Аттехей.

— Это явный выпад в вашу сторону, Эдмонд, – предположил я.

— Думаешь, здесь все срежиссировано?

Я пожал плечами.

Старец закончил, его унесли. Все снова расселись, многие – не скрывая слез или ярости. Но были и те, кто выслушал речь старика спокойно и не поддался эмоциям.

Один из них встал. Все сразу замолчали. Видимо, этот человек внушал всем огромное уважение, несмотря на его странную одежду. На нем была рубашка, расписанная арабскими молитвами, и зеленая накидка без рукавов типа жилета.

— Это величайший вождь черкесов, Джамбулат Болотоко. Символы на его рубашке – заговор от пули и стрелы. Называется «тачели», – пояснил Натан.

Это тот самый не знавший поражений полководец, которого Сефер-бей назвал «последним рыцарем Кавказа»?! До чего же обманчив вид адыгов! Ни за что бы не подумал так, глядя на него стоявшим в кругу распаленных речами воинов.

— Он говорит, – зачастил Натан, – что не все князья и старейшины собрались и не дело решать что-то без них. Он говорит: мы приняли к себе, по нашему обычаю, несчастных кабардинских князей, когда русские прогнали их с родной земли. И чем они нам отплатили? Он утверждает, что пытался их вернуть, предприняв поход в Кабарду, но ничего не вышло – русские не пустили. Он обвиняет кабардинцев в том, что они своими набегами за Кубань призывают на головы темиргоевцев гнев русских. Он понимает их боль и желание отомстить, но лучше бы они занимались абречеством где-нибудь в другом месте.

Впервые на совете поднялся шум, прервавший речь оратора.

— Ты стал мирным? – спросил Джамбулата Берзег.

— Я думаю о своих людях, вождь убыхов и остальных черкесов, доверивших тебе свои жизни! – гордо ответил князь. – Если на нас нападут, мы будем защищаться. Если вы решите снова пересечь Кубань, как я это сделал в 28-м году, мои воины останутся на своих землях между реками Лабой и Белой!

— В чем же разница, мой старый вождь? – громко воскликнул Хаджуко Мансур.

— Разница – в чести! Сверкающая река стали из лучших и знатнейших черкесских родов потекла через Кубань во имя моего долга вассала перед султаном. Теперь, когда я дал присягу Белому царю, что должно произойти, чтобы я нарушил свое слово?

Словно все, действительно, было заранее срежиссировано, в рощу вбежал запыхавшийся горец и что-то громко закричал. Все вскочили и начали бурно обсуждать принесённую гонцом новость.

К нам подбежал Бейзруко и быстро заговорил. Натан еле успевал переводить.

— Получены сигналы костров. Русские перешли реку и напали на аул Берзегов в ущелье на границе земель абадзехов. Погиб сын Исмаила, старшина аула, а с ним и другие вожди, спешившие на нашу встречу. Аул разграблен. Кто из жителей не убит, разбежались. Русские гонят захваченный скот к реке. Мы выступаем. Вы с нами?

Я растерялся. Не уверен, что из меня выйдет достойный боец. И стрелять в русских?

Выручил Спенсер.

— Князь! Мы не можем уклоняться от нашей роли мирных путешественников и, в некотором роде, посланцев! Но вы полностью можете положиться на мои навыки хаккима. Уверен, будет жаркая сеча, и нам найдется дело!

— Так тому и быть, – несколько разочаровано согласился Бейзруко и отдал необходимые распоряжения.

Несколько воинов, включая известного нам Молчуна, стали нашим эскортом.

Вся долина пришла в движение. Небольшие отряды разъезжались разными горными тропами. Большие отряды пеших бойцов с копьями и черными щитами, обшитыми буйволиной кожей, быстрым шагом взбирались на кручи, непроходимые для лошадей. За ними следовали исполинского роста бойцы в черных бурках, увешанные оружием, включая булавы на длинных ручках со стальным крюком. Они цеплялись им за расщелины и взбирались там, где другим не пройти. Их ноги в лыковых сандалиях легко находили малейшую выемку в скале. Сразу было видно, что это люди гор, привыкшие биться не в конном строю, а на своих двоих.

— Это убыхи, народ Измаила Берзега. Будущая битва станет для них личной местью русским, – пояснил нам Натан, пока мы догоняли ушедшие вперед конные отряды.

— А что темиргоевцы? – спросил Эдмонд Джанхота. – Мне показалось, их князь не горел желанием воевать с русскими.

— Разве он сможет их удержать? – усмехнулся Молчун. – Путь из аула Берзегов ведет через их княжество. Не станут же они смотреть, как по ней урусы гонят угнанный скот соседей?

Ехали до глубоких сумерек. Когда стемнело, горцы зажгли факелы, но скорость движения резко упала. Когда миновали брод через очередную речку, решено было устроить привал.

Не знаю, как Спенсер, я валился с ног от усталости. Отказался от скромного ужина, завернулся в предложенную бурку и отключился.

Разбудили меня пушечные выстрелы. Эхо разносило их по речной долине. От воды поднимался туман. Было сыро и промозгло, даже бурка не помогла. И не спас напиток из меда, который наскоро подогрели на скромном костре.

Спенсер уже копался в нашей поклаже. Он разыскивал свой докторский саквояж. Неужто он готов взять на себя роль полевого хирурга? И будет по живому пилить ноги и руки? Бррр…

— Нужно спешить! – поторопил нас Джанхот. – Битва началась! Наши догнали урусов.

Мы поскакали за проводником.

У черкесов не было шпор на сапогах. Они горячили коней гортанными криками. Могли приободрить легким касанием плети, на конце которой была небольшая лопаточка. Спенсеру такая манера доставляла некоторые трудности, но он справлялся. Я же безбожно отставал. Пришлось одному горцу придержать коня, давая возможность основной группе вырваться вперед. Вскоре она исчезла из виду.

Мы догнали ее на вершине большой горы, поросшей редким лесом, где разместилось что-то вроде командного пункта. Главных вождей здесь не было, но несколько старейшин-стариков горячо обсуждали происходящее в долине у подножия горы.

— Я сложу об этой битве свою песню! – заявил один из старичков и полез на старый бук, чтобы не упустить ни малейшей подробности.

Из узкого ущелья, в котором еще клубился туман, выдвигались русские колонны, разворачиваясь в стрелковую цепь за наваленными камнями перед извилистым ручьем. Вперед вырвались несколько отрядов казаков, в задачу которых входила, видимо, разведка. Откуда-то справа, не имея возможности развернуться, на них накатывались небольшие конные группы черкесов, засыпая русских стрелами. Не сближаясь на дистанцию пистолетного выстрела, горцы разворачивали своих коней и уносились прочь. Шла какая-то сложная игра по заманиванию противника к своим стрелкам. Я разглядел, что в густом лесу на склонах примыкавших к долине гор скапливались черкесы, устанавливая свои длинные ружья на треногах.

Разобраться в происходящем не было никакой возможности. Оставалось лишь ждать указаний.

Теперь загрохотало слева. Густые клубы порохового дыма скрыли от нас картину далекого боя. Кажется, он смещался к нам все ближе и ближе.

Черкесы метким огнем прижали русские стрелковые цепи к камням так, что не поднять головы. Между солдат бесстрашно метались офицеры, требуя открыть ответный огонь и отогнать конницу от казаков. К нам наверх стали залетать случайные пули, жужжавшие словно пчелы.

Я отошел от края обрыва и подошел к англичанину.

Спенсер времени не терял. С помощью Натана он поручил горцам соорудить крепкие козлы и накрыть их в несколько слоев прямыми жердями. На расстеленной рядом бурке он раскладывал какие-то склянки и наборы ниток с полукруглыми иглами.

— Эдмонд, ты уверен, что знаешь, что делать?

— Признаюсь честно, Коста, людей я еще не штопал. Но в деревне мне доводилось помогать зашивать раны лошадям и мулам.

— Боже, люди и мулы?

— У нас есть другой выход?

Я припомнил свою эпопею с излечением после удара марсельской бритвой. Мог предложить несколько советов. И даже из прежней жизни кое-что могло бы пригодиться.

— Нам нужна водка или спирт!

Эдмонд посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Ну, же! Вспомни, как мне на рану лил водку одесский докторишка! А еще он протирал ею свои инструменты, чтобы не занести заразу! И сразу не штопал. Оставлял до утра, чтобы вышла грязь.

— Боюсь, никто нас не поймет, если мы перенесем лечение на следующий день. Тут народ горячий – привык все делать стремительно!

— Тогда не трать время на сложные случаи! Нужна сортировка. Помогай, кому реально можешь помочь, позабыв о сострадании…

Я попросил Натана объяснить Джанхоту нашу потребность. Черкес молча кивнул, свистнул своим товарищам и умчался вниз в гущу битвы.

— Куда это он? – спросил я нашего переводчика.

— Поскакал раздобыть водку у казаков! У них в седельных сумках этого добра навалом.

Я в ужасе бросился к краю обрыва, чтобы рассмотреть, чем закончится моя необдуманная просьба.

Отряд Молчуна быстро достиг казаков. Зазвучали выстрелы из ружей и пистолетов. Все снова скрылось в пороховом дыму. Когда он немного развеялся, моим глазам предстала страшная картина: груда конских тел валялась на земле. Какой-то казак отползал в сторону от мечущихся лошадей, держась за окровавленный живот. Его товарищ, потеряв свою лошадь, отбивался шашкой от черкеса, который, склоняясь то с одной, то с другой стороны своего коня, пытался достать противника.

Джанхот вскочил ногами на седло своего мерина и прыгнул на всадника с красными погонами. Сбросив его на землю. Сунув руку в седельную сумку и обнаружив искомое, он снова свистнул. Группа черкесов мигом поворотила коней и помчалась в нашем направлении. Несколько тел лежали поперек седел, удерживаемые рукой наездника. Конь Джанхота поскакал следом, припадая на заднюю ногу. В его крупе торчала случайная стрела.

— Черкесы не оставляют ни раненых, ни трупы на поле боя. Сделать по-иному – это позор, – снова прокомментировал Натан стремительное отступление группы Молчуна.

Из ущелья повалила огромная отара овец и прочего рогатого скота. Солдаты строились в колонны по бокам. Казаки оттянулись к основному отряду. Артиллеристы разворачивали легкие пушки в расчете перекрыть узкое дефиле с правого фланга. Оттуда непрерывно стреляли черкесы, но больше доставалось беззащитным баранам. Их жалобное блеяние перекрыло грохот ружейных выстрелов.

Одновременно с возвращением отряда Молчуна в импровизированный лазарет потек ручеек раненых. Сам натухаец был основательно забрызган кровью. Она же стекала из рассеченной брови по его щеке по старому шраму. Он протянул мне кожаный бурдюк. Я догадался, что там не вода.

— Коста! Натан! Нам нужно много воды! – закричал Спенсер, будто подслушав мои мысли.

Он перебегал от одного раненного к другому. Их притаскивали на пропитанных кровью бурках или на плечах. Один уже лежал на козлах и громко стонал. Черкеска на плече была разрублена. Из открытой раны выглядывала кость.

Я открыл бурдюк и приложился. Мерзкое вонючее пойло, отдающее зерном! Но в медицинских целях сгодится. Плеснул пострадавшему на рану. Он закричал, закатывая глаза.

Несколько добровольных помощников, не дожидаясь осмотра Спенсера, принялись бинтовать товарищей разодранными рубахами, стаскивая с них разрубленные кольчуги, или затыкать дырки от пуль комками ошпаренной смолы. Пациенты стоически терпели, стараясь изо всех сил не издать ни звука. Лишь выкатывали глаза от внутреннего напряжения. Некоторые курили трубки.

Откуда-то привезли бурдюки с водой. Поток раненых все увеличивался. Стоны и крики раздавались непрерывно, несмотря на хваленую черкесскую выдержку. Особо страдавших окружали их товарищи, пытаясь разговорами отвлечь от боли.

Спенсер какими-то хитрыми щипцами извлекал пули. Ему запретили их выбрасывать. Он только отмахивался, то и дело подзывая меня, чтобы промыть водкой пулевое отверстие или подержать раненого, чтобы влить ему в рот лауданум из бутылочки.

Я потерял счет времени и не имел никакой возможности следить за ходом битвы. Моя белая черкеска превратилась в нечто серо-буро-малиновое в красную крапинку. Внизу под горой продолжало грохотать. Пушки повели беглый картечный огонь. Поток раненых резко увеличился, причем большинство зря к нам доставляли. Им уже ничем помочь было невозможно.

Мне стало дурно.

Я вспомнил, как в первый раз в школе на уроке НВП нас отправили на стрельбище. Как мы радовались в автобусе, предвкушая, что сейчас постреляем из настоящих автоматов! Как горели у нас глаза! Нас привезли, выгрузили. Я, к зависти многих, был выбран в первую десятку. Нас уложили в ряд напротив мишеней. Выдали каждому по Калашникову. Я начал целиться. Но мой восторг был так велик, что вызвал нервную дрожь. Поэтому приходилось себя успокаивать, чтобы руки, наконец, перестали трястись. Друзья по десятке справились с волнением быстрее меня. И все выстрелили раньше меня. И за одно мгновение весь мой восторг, предвкушение небывалого наслаждения были растоптаны сначала невероятным грохотом от выстрелов, затем резко ударившим в нос запахом пороха. Тут же вслед за этим к горлу подступила тошнота. Я еле отстрелялся, думая о том, как меня нещадно обманули! Нет никакой радости и романтики в автомате в руках. Ни один фильм, который нас мальчишек приручил к этой романтике, не передаст настоящего звука выстрела, настоящего грохота беспрерывных выстрелов. Уж тем более кино не передаст вам запаха боя.

Запах бездымного пороха от АК и скромная автоматная очередь не шли ни в какое сравнение с залпами картечью и удушливой вонью, которая распространилась по всей долине и окружающим ее горам. Весь мой опыт попаданства с точки зрения пороха – это выстрелы в Стамбуле и в минах Одессы, в приветствиях балаклавцев. И такой опыт сейчас выглядел насмешкой. Насмешкой теперь казались и мои мысли о том, что я последние полгода не раз и не два был на грани между жизнью и смертью. Я даже не представлял себе, что в действительности является такой гранью. Вот сейчас она мне демонстрировалась во всей своей ужасающей правде.

Я растерялся, понимая, что сравнительная идиллия моих первых месяцев в этой жизни закончилась. Что вот с этого момента пойдет другой счет и будут другие ставки. С этого момента моя борьба за жизнь будет все время сопровождаться бесконечными выстрелами и грохотом, и все чаще и чаще мне придется вдыхать вонючий запах пороха. Бесконечные раны, обрубки и куски тела, лужи крови станут самой привычной картиной для моих глаз. И, если ты, Коста-Спиридон, мать твою, хочешь выжить, так научись, сука, держаться на коне лучше самого искусного черкеса, полюби запах пороха, перестань вздрагивать от каждого выстрела, вплоть до того, что стреляй себе над ухом, как стреляют черкесы над головами своих лошадей. Преврати все это в обыденность! В будни! К тому, что теперь, с этой минуты, станет главной составляющей твоей жизни!

Обыденность, будни? Перебитые, полуоторванные руки и ноги, размозженные черепа, обезображенные лица… Куча мертвецов в ближайшей лощине, растущая с удручающей скоростью…

Эта картина довела меня практически до нервного истощения. Я двигался как автомат, стараясь не обращать внимания ни на что. Была бы возможность, закрыл бы глаза. Или выпил бы хлебного вина. Но бурдюк давно был пуст.

— Генерал Засс обманул черкесов, – закричал мне Эдмонд, вытирая рукой пот со лба. – Он отвлек их ложной атакой, выманил с гор и из леса слева и теперь под прикрытием пушек гонит туда отару. Сильный арьергард прикроет движение колонн… Мне нужно вымыть руки.

Неужели он что-то понимает в происходящем внизу? Я мог видеть только боевое безумие черкесов. Многие из них, дождавшись перевязки, снова вооружались. Зажав кинжалы в зубах, они скатывались вниз по склону, чтобы добраться до ненавистных урусов.

— Я, конечно, не адвокат войны, но согласись: в этом есть какая-то поэтика упоения битвой! – весело произнес Спенсер, пока я поливал ему на руки из бурдюка. – Какие воины! Каков дух! Решительность! Мне сложно поверить, что им не хватит сил разгромить противника!

— Мне кажется, Эдмонд, им не хватает простой организации. Что за толпа варваров из Тевтобургского леса!

— О-ля-ля! Коста знаком с историей Древнего Рима! Но твой пример неудачен. Именно в том лесу древние германцы в шкурах разгромили хваленые римские центурии! «Вар, Вар, верни мне мои легионы!» Еще немного – и мы услышим: «Засс, Засс, верни мне мои полки!»

Он захохотал, как безумный, но мигом смолк. На гору, в наш лагерь, где земля уже стала скользкой от крови, несколько знакомых нам воинов из отряда Бейзруко втащили бурку с телом раненого. Им оказался сам молодой князь.

Глава 7. Последний рыцарь Кавказа.

— Кладите его на козлы! – распорядился немедля Спенсер. – Коста, нам нужно что-то чистое на бинты. Быстро доставай бумажные ткани из тех, что на подарки.

Я бросился к нашим тюкам, быстро нашел рулон и принялся его разрывать на полосы. Поискал в толпе Молчуна.

— Водка!

Он кивнул и побежал вниз. Трупов казацких лошадей там хватало.

Бледный князь лежал, сцепив зубы. Его грудь пересекала широкая кровавая полоса. Когда мы оттерли кровь и убрали куски ткани от черкески и нательной рубашки, нам открылась глубокая борозда поперек груди.

— Картечь! – сделал вывод Спенсер. – Он боком стоял, вот пуля его и вспорола. Думаю, нужно срезать обожжённые ткани и наложить легкую повязку. Как он доберется до дома?

— Эдмонд! Промой водкой свой скальпель! Прошу тебя!

— У меня есть кое-что получше. Аква вит!

Он отошел к своему саквояжу и вытащил прибереженную склянку.

— Стоит ли спиртом промывать рану? – в сомнениях проговорил. – Нет, рисковать не будем. Я не уверен в действенности твоих способов.

— Сейчас Джанхот раздобудет водки. Протрем ей края раны, но внутрь не полезем. У тебя есть, чем обработать саму рану?

— Кое-что найдется…

К нам подошел старый черкес-хаджи, которой «лечил» больных. На его пальце красовалась печатка со словами из Корана. Он макал ее в чернила и прикладывал к бумажке. Затем бросал бумажку с молитвой в чашку с водой и заставлял раненых ее выпить в несколько глотков. Ему все с почтением повиновались и оказывали знаки уважения и полного доверия.

—Такое лечение поможет разве что прочистить князю кишки, – хмыкнул Спенсер.

Черкес что-то «пролаял». Натан объяснил:

— Предлагает прижечь рану железом!

— Что ж, способ известный. Арабы его практикуют. Но мы придумаем кое-что получше, – англичанин протер спиртом свой ланцет и кивнул черкесам. – Держите его, чтобы не дернулся.

Он стал аккуратно срезать кусочки спекшейся кожи вдоль края раны. Я протирал их тряпкой, смоченной в доставленной снизу водке. Иногда она стекала в рану, но Бейзруко не издал ни звука, пока шла операция.

Спенсер посыпал рану каким-то порошком, прикрыл ее корпией и бинтами из материи.

— Оставим его так до утра, как ты советовал. А утром зашьём, если не будет нагноения.

Я перевел дух и отошел.

Кругом суетились черкесы. Группами по четыре человека они забирали мертвых и удалялись, уложив их на импровизированные носилки. Двое тащили, двое шли позади как подменная команда.

— Куда они? – спросил я Натана.

— Относят в аул родственникам. Так велит обычай.

— Но бой еще не окончен…

— Так велит обычай, – повторил Натан, пожав плечами.

«Интересно, – подумал я. – Если завтра сражение продолжится, кто будет воевать?»

Лекарей прибавилось. «Духовное» лечение дополнилось вполне традиционной медициной. Было видно, что эти ребята знали толк в полевой хирургии. Смело складывали раздробленные кости. Прочищали раны от осколков гибким прутиком, который обматывали сырцовым шелком. Вместо зонда использовали фитиль, вырезанный из бараньего курдюка. Орудуя грубыми инструментами, они проводили ампутации. В нынешних обстоятельствах даже такая помощь была кстати. Но крик стоял ужасный: они не отрезали целые суставы, но пилили кости. В основном, ноги.

— Ты заметил, Коста, сколько ран нижних конечностей, – Спенсер снова не удержался от комментариев. – Причем, не только от пуль, но и от скальных осколков. Русские артиллеристы берут нижнее упреждение и добиваются рикошетов. Страшная практика! Но русские всегда славились своей артиллерией. Уж французы-то знают!

Эта его привычка все и вся объяснять откровенно бесила. И я подозревал, что его слова предназначались не мне. Потом он занесет их в свой блокнот, чтобы использовать в своей будущей книге.

Я отошел к обрыву и снова посмотрел на поле боя.

Русские уже удалились, гоня впереди скот, которым, как тараном, смели черкесскую кавалерию. Долина и ручей были завалены телами животных. Не битва, а скотобойня! Стоило стольким погибнуть, защищая баранов?!

Нет, я понимаю мотивы и чувства черкесов. Для них дело не в овцах. Они защищают свою землю, свой уклад, свою честь, наконец. Но Засс! Что здесь забыл этот головоруб? К чему этот набег? Наверное, у него есть какие-то стратегические замыслы… Тактические соображения… Или это «ответка» за какую-то вылазку абреков? Или попытка сорвать съезд вождей? Возможно, когда-нибудь узнаю и даже смогу рассказать, как было прервано выступление Джамбулата Болотоко, который, по сути, призывал к миру…

И ежу понятно, черкесы этого так не оставят. В ответ на набег русских они исполнят свою «ответку»[1] И так без конца…

Быстро темнело. Страшный день подходил к концу. Загорались костры на вершинах окружающих гор. Черкесы готовились к поминальному обряду.

Среди деревьев зазвучала исполняемая хором поминальная песня. Низкие голоса тянули заунывный мотив. В него вплетался одинокий визгливый пронзительный голос. «Певец» речитативом старался перекричать общий хор, пытаясь одновременно подстроиться под общую мелодию.

— Перечисляет заслуги погибшего, – пояснил Натан.

Десятки таких хоров терзали наш слух всю ночь. Заснуть под этот «концерт» а капелла было невозможно. И этот погребальный мотив… По ком он звучал? Быть может, и по живым? Они не ведали, а я знал точно, чем все закончится. Куда исчезнут эти красивые мужественные люди… Их дети, внуки… Сгинут на чужих берегах от голода и заразных болезней, рассеются по всему свету, вплоть до Иордании[2]. Предпочтут смерь и безвестность, лишь бы не уступить диктату победившего врага. Какая трагическая судьба…

Проворочался в своей красной накидке из Стамбула до утра. Со страхом думал, что мне предстоит еще один день работы санинструктором.

С утра пошел проведать юного князя. Бейзруко выглядел молодцом. Явно посвежел и стоически перетерпел перевязку. Спенсер осмотрел старую. Что-то ему не понравилось.

— Зашивать не буду, – решил он и пошел осматривать других пациентов.

Ближе к полудню на гору поднялась большая группа всадников под предводительством дяди молодого князя. Джамбулат осмотрел племянника и поблагодарил нас за оперативное вмешательство.

— Если бы он погиб от сабли или штыка, это был бы позор для рода, – огорошил нас вождь. – Эти пушки русских – шайтан-трубы! Ничего им не можем противопоставить! Хорошая рана!

— Какой позор в смерти от штыка? – искренне изумился я.

Натан перевел мой вопрос и ответ.

— Это значило бы, что Бейзруко – плохой воин! Плохо его учил! Приглашаю вас в мою резиденцию.

Большой кавалькадой мы отправились в аул темиргоевского князя. Он считался не только славным воином, но и богатейшим человеком. Его земли, которые мы проезжали, казались цветущим садом. Виноградные лозы, мельницы у маленьких речушек, множество отар, которые перегоняются из долины в долину из опасения нападения казаков. Отдавшиеся под защиту князя армянские села, где концентрировалась торговля во всей Черкесии...

Аул был также хорош. А еще более – дом Болотоко. В него свозились подарки от других князей, султана и даже от русских. А также добыча из походов. Шкафы были заставлены дорогой серебряной посудой и золочеными чашами для вина или кумыса. На стенах висели доспехи, украшенные драгоценными камнями, и редкое оружие. Домочадцы щеголяли в роскошных одеяниях. На полах лежали красивые ковры, парчовые подушки и сложенные в стопки бархатные одеяла.

Так и хотелось сказать: богат и славен Джамбулат! Рачительный хозяин и великий воин!

На пиру, устроенному в нашу честь, князь, не бахвалясь, рассказывал о своих походах против русских. О том, как его боялись за Кубанью и какое счастье, видимо, испытывают теперь царские генералы, когда он вложил в ножны свой меч.

— В чем секрет вашего военного гения? – польстил Спенсер князю вопросом. – Как вы смогли силами феодальной иррегулярной кавалерии успешно противостоять современной армии с пушками.

— Секрет прост. Дисциплина!

Не в бровь, а в глаз. То, что я видел, никак не назовешь армией. Скорее, разрозненные партизанские отряды, напавшие и тут же разбежавшиеся. Весьма эффективная тактика в горах, но окончательной победы так не добиться. Можно годами изнурять противника, пока не исчерпается людской ресурс. Лишь через сплочение всех племен лежал путь к успеху – невыполнимая, насколько я понимаю, задача. Или выполнимая только таким человеком, как Джамбулат. Единственным в своем роде.

— Не дают мне покоя соседи, – жаловался он, качая своей бритой наголо головой, которую украшал оселедец. – Требуют, чтобы изменил своему слову и снова их возглавил. Угрожать вздумали! Еу! Я им ответил: напрасно думаете вы, что нашли во мне человека робкого и готового повиноваться всякому. Если надеетесь принудить меня к сему, то попробуйте на меня напасть.

Князь общался со своими сподвижниками с особой фамильярностью, которая обычно существует между боевыми товарищами. Между ними не было никакого различия, кроме его украшенного дорогими камнями кинжала и значительного физического превосходства, несмотря на невысокий рост. Он не стал перечить, когда они, устав от разговоров, потребовали песню.

Он сделал знак старому барду, который развлекал гостей. Тот затянул свою песню, подыгрывая себе на дудке. Слова перевел нам Натан.

Мы будем отважны в военной борьбе,

Мы будем счастливы рискнуть жизнью.

Смерть или свобода — вот наш зов!

Победи день или благородно умри!

Бьется ли здесь сердце предателя,

Обманываемое коварным московским искусством?

Который свою страну за золото бы продал?

Пусть умрет или бездетным живет!

Слушай! О, слушай! Орудия ревут!

Враг встречает врага, умирать, чтобы больше не расстаться.

Вы, рабы, бойтесь взгляда свободных людей,

Победа наша! — Вперед! Вперед!

Гости одобрительно зашумели. Спенсер изобразил восхищение. Записал в блокнот вольный перевод Натана. Спросил:

— Князь, ведь в песне, что радует твой слух, звучит призыв к борьбе с русскими…

— Жизнь не песня, уважаемый хакким. Если бы я взялся петь, я бы добавил такие слова: не верьте чужим посулам! Мед в сладких речах обычно скрывает горечь обмана.

— Так это и есть русское коварство!

— А инглезы? Вы – добрые духи, что прилетели из-за моря?

— Мы же готовы вам помогать!

— Точно нам? Или вы стравливаете нас со своим врагом? Чтобы потом пировать на наших костях? – сказал Джамбулат и мигом превратился из сотрапезника, пирующего в кругу приятелей, в того, кем был на самом деле – в грозного вождя, чье слово – закон.

Разговор стремительно перешел из приятной застольной беседы в такой обмен репликами, когда рука сама собой опускается на рукоять кинжала. Я незаметно коснулся Эдмонда, призывая его не спорить.

— Я уже сказал свое слово на совете. Если ты вождь, думать надо о своем народе, а не о войне. Полвека воюем с русскими – где надежда? Так и истратим себя понапрасну. Ни к чему нас подзуживать!

— Господин! – решил я вмешаться. – Мы же гости. К чему угрозы?

Джамбулат обратился ко мне по-турецки:

— Что ты делаешь рядом с инглезом, урум? Твои сородичи живут вместе с нами в горах, говорят на нашем языке. Рядом живут армяне-черкесогаи. Мы все – одна семья. Наш дом – Кавказ. Нам и решать свою судьбу. А не разным заезжим… Скажи этому инглезу, что он – гость и ему ничего не угрожает. Даже будь между нами кровная вражда! Но другим из его племени сюда хода не будет! Так я решил!

Эдмонд выслушал перевод, не дрогнув ни один мускулом. Спокойно принял новость. Лишь вечером, когда возвращались в кунацкую, зло бросил:

— На Кавказе никто своей смертью не умирает!

На утро Спенсер снова был бодр и весел. Снова всех расспрашивал об обычаях, традициях, верованиях, способах лечения болезней. Вспомнив о своем пациенте, он позвал меня и Натана проведать Бейзруко.

Юный князь выздоравливал в отдельном домике. Около его дверей собрались товарищи и громко распевали песни. У входа стояла чашка с яйцом и водой. Ей нужно было побрызгать пол, прежде чем пересекать порог.

— Песнями и водой отгоняют злых духов, чтобы не повредили князю, – пояснил Натан. – Они очень суеверны.

Эдмонд с моей помощью поменял повязку.

— Каждый день меняйте. По-моему, у тебя, князь, все отлично. Молодой организм победит. Через две-три недели сядешь на коня!

Бейзруко принялся благодарить.

— Славный аул у твоего дяди! И дом полон сокровищ!

—Темиргой – самый богатый род в Черкесии! – гордо ответил князь.

— Богатство порождает зависть!

— Кто посмеет нам угрожать? – засмеялся князь.

— Что скажешь насчет Засса? – хитро прищурился Спенсер. – Его жадности нет предела. О ней уже песни скоро сложат!

— Не все так просто, уважаемый хакким. Генерал на белом коне – на таком он ездит – у вождей в почёте.

— Как может такой жестокосердный тип вызывать уважение?

— Достойный противник не может не вызывать уважения у людей войны. Его ранили в битве у аула. Наши старейшины поехали к нему в лагерь поблагодарить за славный бой и осведомиться о его здоровье.

— Они сумасшедшие! – повернулся ко мне Спенсер, сделав знак Натану не переводить его слова.

— Старейшины предупредили его, чтобы он ждал ответного набега.

— И что же он ответил?

— Сказал, чтобы подождали, пока нога заживет! Чтобы лично сразиться!

— Черт побери! Просто сказание о рыцарях Круглого стола!

Бейзруко не понял, но суть слова «рыцари» уловил и согласно кивнул.

— Говорят, он аул разорил, чтобы серебром Берзегов завладеть, – продолжил свои хитрые расспросы Спенсер. – А отару на переправе утопил. Или доложил, что утопил, а часть припрятал. Как-то это не по-рыцарски? Мог он так сделать?

— Засс себе на уме, но что с боя взято – то свято! Нет урона чести! Потому дядя с ним ладит. Через два дня поедет к нему со своим узденем в Екатеринодар на встречу. Там объяснятся. Немного неловко вышло, что мы русских постреляли на своей земле.

Бейзруко хмыкнул так, что сразу стало ясно: ему нисколько не стыдно.

Он попросил нас принять от него в дар новые черкески взамен убитых в хлам старых. Не белые, а темно-серые, с роскошными газырями, расшитыми руками его незамужних сестер. Вместо деревянных пеналов нас ждали металлические, с серебряными крышечками, которые крепились тонкими цепочками к специальному значку. Дорогая и статусная вещь – видно с первого взгляда. Княжеский дар!

… Утром мы выехали из аула. Люди князя-кунака ждали нас на реке Абин, напротив Екатеринодара около места ее впадения в Кубань. Туда вела единственная дорога по черкесскому берегу этой великой водной артерии, пока еще разделявшей два противостоящих мира. Настоящий фронтир!

То, что это так, было ясно, стоило взглянуть на правый берег. На каждом высоком холме стоял караул с пушкой. Смотровые вышки не пустовали, казаки несли дозорную службу, не филоня. Вдоль берега разъезжали конные патрули. По-иному нельзя. Партии абреков могли скрываться в камышах и поджидать момента, чтобы переправиться для набега на станицу. А там дети и женщины! Свои семьи!

В камышах водились не только абреки. Дикой водоплавающей птицы там было немерено. И кабанов…

Нас сопровождал Молчун. Спенсер с удовольствием его расспрашивал об особенностях местной охоты и повадках зверя. Джанхот отвечал нехотя, хотя было видно, что к охоте он относился с огромным энтузиазмом.

Заночевать решили не в армянском ауле, как раньше планировали, а разбить лагерь чуть в стороне от дороги. Спенсер все-таки уговорил Молчуна отправиться на кабана. По словам черкеса, мы за пару часов до остановки проехали отличное место, где была кабанья тропа к водопою.

—Джанхот говорит, – перевел Натан, – что у воды, в плавнях, кабана сложно взять. Если он услышит людей, затаится. Влезет в воду так, что из воды один пятачок будет торчать. Поэтому его на подходе нужно бить.

— Вот и славно! Мы утром вдвоем поедем, а вы с Костой лагерь будете сторожить. Нет возражений, кунак?

Я согласился. Ехать на охоту желания не было. Мне хватило кровавого зрелища в сражении под горой.

Спенсер, наоборот, был полон энергии и не мог дождаться утра. Проверил свой штуцер, патроны, капсюли и нужную амуницию. Молчун смотрел на его сборы с усмешкой.

— Эдмонд, зачем тебе турецкий кофейник на охоте и кожаная подстилка? – удивился я не на шутку и чуть не рассмеялся. Сразу вспомнилось, как английские офицеры притащили с собой в окопы под Верден резиновые ванны.

— Выйдем до завтрака. Разобьем лагерь недалеко от места охоты. Подкрепимся кофе. А там – за дело!

Ну, хозяин – барин. Охота ему возиться в утреннем сыром лесу с костром – пусть возится. По-моему, не будь Джанхот таким молчуном, он бы сейчас ржал. Впрочем, что я знал об охоте? Тем более, об охоте на кабана? Может, она до вечера продлится?

Как в воду глядел. Ждать горе-охотников пришлось почти до заката. И их возвращение радостным назвать было нельзя. Спенсер привез Джанхота, еле державшегося на лошади. Эдмонду приходилось ехать все время рядом, не давая натухайцу соскользнуть на землю.

— Что случилось?! Он ранен? Казачья пуля? На вас напали? Или кабан клыками пропорол? – я засыпал Спенсера вопросами.

Спенсер долго не отвечал, лишь пил воду из бурдюка. Наконец, «его величество» смилостивилось и ответило:

— Не ранен и не пропорот. Заболел!

— Как заболел? – изумился я. – На охоте? Вот так взял – и заболел?

— Вот так взял – и заболел! – огрызнулся Спенсер. – Мы сидели у костра, пили кофе. Вдруг он повалился на бок и захрипел. Что мне было делать? Еле затащил его на лошадь и привез к вам.

— Что будем делать?

— Откуда я знаю? – Спенсер утратил свое обычное хладнокровие.

— Натан?

— Не могу ничего сказать. Рабов не берут на охоту…

— Давай оставим его в лагере с Натаном, а сами поедем на условленную встречу. Оттуда вышлем подмогу.

— Нет! Нет! Господин! Только не оставляйте меня одного в этом страшном месте! Если Молчун умрет, мне отрежут голову!

— И правда, плохая идея. Умрет голландец со страху, и получим два трупа, – признал я очевидное. – Есть тут аулы поблизости?

— Есть! Как не быть? Армяне живут. Мирные. Черкеса обязательно примут.

— Что скажешь, Эдмонд?

— Мне все варианты не нравятся.

— Можем остаться в лагере и подождать кого-нибудь. Кажется, по этой дороге темиргоевский князь собирался проехать…

— Этот вариант мне нравится еще меньше! Мне хватило угроз Джамбулата! Решено! Быстро сворачиваем лагерь и едем к армянам.

Суетливость Спенсера мне была непонятна. А внезапная болезнь Джанхота порождала вопросы. Но искать сейчас ответы – не лучшее время.

Хотя одно объяснение сразу пришло на ум. За прошедшую неделю мы как-то влились в черкесское общество, стали почти как свои. И сейчас, когда мы остались, по сути, одни, лишившись Молчуна, нас словно отбросило в день прибытия. Неприятное ощущение.

Я принялся собирать наши вещи.

[1] В ответ на разорение аула Берзегов 9 сентября 1836 г. в конце того же месяца был совершен большой набег силами полутора тысяч черкесов на Кисловодск. Отряд состоял из абадзехов и убыхов о двуконь, то есть с заводными лошадьми.

[2] Отряд телохранителей короля Иордании был сформирован из черкесов, выдворенных за пределы Северного Кавказа царским правительством в 1860-х гг. Существует и по сей день.

Глава 8. Кодекс чести.

Аул армян, как Натан и говорил, оказался поблизости. Уже минут через сорок мы добрались до его окраины. Всю дорогу я ни на что не обращал внимания. За Молчуном и его состоянием следил Натан. Спенсер, как и я, был погружен в свои мысли. За все время мы не проронили ни слова.

Голова моя напоминала сейчас улей. Мысли-пчелы роились, жужжали. Хаос в улье был образцовым. Пчелу, нашептывающую мне про странность болезни Молчуна, сменяла другая, выполнявшая роль киномеханика с аппаратом. Она показывала ужастик: мелькали кадры боя, обрубки тел, кровь, бьющая фонтаном. Затем выскочила пчела ехидная, с мерзкой улыбкой доложившая о моих мрачных перспективах. Раскурив сигару, она прожужжала мне, что нас не пощадят. Выпустив колечко дыма, обратилась к киномеханику:

— Покажи ему!

Кинопроектор показал меня, стоявшего на коленях в окружении черкесов. Сабля одного из них была занесена над моей головой. Сабля начала рассекать воздух. За мгновение до того, как она должна была коснуться моей шеи, появилась пчела-психотерапевт.

— Пошли вон! – грозно прикрикнула она на ехидну и киномеханика, пинками разбросав их по сторонам. Потом начала меня успокаивать. – Не слушай ты их! Все наладится и разрулится! Молчун выживет. Тебе ничего не угрожает. Смотри на меня. Я досчитаю до десяти, и ты восстановишь дыхание, перестанешь нервничать и думать о дурном. Раз, два...

— Как же! Наладится! – раздался ироничный возглас сбоку.

Там за столиком сидела группа пчел – «пикейных» желто-полосатых жилетов, наподобие той, что харчевалась в таверне Микри.

— Да, да! – участливо подхватила одна из них. – Стрелять толком не умеет, с лошадью даже ребенок управляется лучше, чем он...

— А какую истерику пережил во время боя! – зацокала другая.

— О, да! – хором подтвердили все за столом.

— А я ведь сделал ему такое предложение! – к «пикейным жилетам» подлетела пчела жовивальная в образе Папы Допуло.

— Да, да, да! – заголосил стол.

— От таких предложений не отказываются, Коста! – погрозил лапкой контрабандист.

— Приехали! – раздался радостный возглас Натана, вмиг разогнавший этот сумасшедший рой неправильных пчел.

...Въехали в аул. Первые минуты я никак не мог определить, что меня удивляет в представшем перед глазами. Внешне этот аул ничем не отличался от уже посещённых. Ни одной деталью. Потом дошло. Здесь совсем не пахло войной и опасностью. Никто не проносился мимо на лошадях с воинственными гортанными криками. Не было и скопления множества увешанных оружием горцев. В воздухе не было и намека на вонючий запах пороха. Воздух был таким, каким и должен быть в горах, окруженных зеленью: чистейшим. Люди, попадавшиеся нам по дороге в традиционных черкесках, смотрели на нас спокойными глазами. Они не боялись нас и не угрожали. Наоборот, было заметно, что им явно любопытно, кто мы такие. Без какой-либо настороженности. Дети, смеясь, перебегали дорогу перед нашими лошадьми, останавливались на секунду, тыкали пальцем в лежащего поперек лошади Молчуна и бежали дальше.

«Какой-то оазис посреди пустыни!» – вряд ли я мог бы придумать более правильное сравнение.

— Поразительно! – раздался восхищенный голос Спенсера. – Ты же думаешь о том же, Коста?

— Если ты о том, что трудно представить, что за порогом этого аула нет ничего, кроме войны и крови, то да!

— Именно! – подтвердил Спенсер. – Это как...

— Оазис... – пришел я ему на помощь.

— Да, да! – кивнул Эдмонд. – Куда мы едем, Натан?

— К Айвазу. Тут за поворотом. Он поможет.

За поворотом открылся внушительный дом с большим участком, весь засаженный плодовыми деревьями. Под одним из них за небольшим столиком сидел дородный мужчина в богатой черкеске. Завидев нас, привстал, что-то крикнул в сторону дома. Оттуда тут же выскочили три горца.

«Судя по всему, этот дородный и есть Айваз, – думал я. – Не скажи мне, что он армянин, никогда бы не подумал. Горец, как горец. А эти трое, тоже армяне?! Если да, то я уже вообще мало, что понимаю»

— Что с Джанхотом, Натан? Ранили? – не здороваясь, спросил Айваз.

— Заболел.

— Заболел – вылечим! – уверенно заявил хозяин дома.

Трое горцев уже аккуратно сняли Молчуна с лошади, понесли в кунацкую. Айваз, наконец, обратил внимание на нас.

— А вы, должно быть, Спенсер и Коста? – спросил, прищурившись.

— Он уже знает о нас?! – удивился Спенсер, когда я ему перевел.

В ответ Айваз только развел руками, мол «обижаешь!».

— Прошу, проходите! – пригласил нас в сад, а не в дом. – Там сейчас беготня, – объяснил нам, имея в виду суету вокруг Молчуна.

Присели за столик под деревом. Буквально сразу же две молодые девушки, уж не знаю – дочери Айваза или служанки – накрыли стол, подав чай и сладости.

— Что с ним? – спросил хозяин.

Я, пожав плечами, рассказал маловнятную версию Спенсера.

— Надо сообщить в тхамада! – заявил Айваз.

— Кто это такие? – я удивился чуть исковерканному, но такому знакомому слову.

— Совет старейшин. Четыре человека. – пояснил Айваз. – Это обязательно нужно сделать.

Спенсер, выслушав перевод, неожиданно напросился:

— Я хочу пойти к ним и все объяснить совету!

Айваз воспринял просьбу даже с некоторым облегчением. Наверное, ему не хотелось сейчас отрываться от чаепития.

— Натан, проводи! – только и приказал голландцу.

Спенсер и Натан удалились.

Можно было чуть выдохнуть.

— Ты хорошо говоришь по-турецки! – похвалил Айваз.

— Да, – я усмехнулся. – И на армянском хорошо говорю.

— Что тебя рассмешило? – на армянский, однако, Айваз не перешел.

— Ты армянин, я грек, но оба мы говорим сейчас на языке наших главных врагов.

— Я не армянин, ты не грек. – неожиданно парировал Айваз.

— ?!

— Нет. Нет. Конечно, – Айваз меня успокоил, – я не это имел в виду. Ты урум. А мы себя называем черкесогаями.

— Ну, если так...

— Только так.

— Здесь только один аул армянский?

— Почему один? Наши тут везде. И у шапсугов, и у бжедухов...

— А как давно?

— Очень давно. Три века!

— Тогда, могу я поинтересоваться: какой вы веры?

— Христиане, конечно! И опять ты улыбаешься. Почему на этот раз?

— Мои соплеменники в Турции сохранили веру, но утратили язык. За многие годы практически сравнялись с турками в одежде, поведении. Вы тоже сохранили веру, и, честно говоря, если бы меня не предупредили, что мы едем в армянский аул, я бы принял вас за черкесов.

— Тут нет ничего удивительного. Как верно говорят русские, – Айваз здесь перешел на шепот, – с волками жить – по волчьи выть!

И засмеялся. Я улыбнулся в ответ.

— Можно... – я хотел было задать очередной вопрос, как Айваз, продолжая улыбаться, весело меня поощрил. – Можно, можно! Спрашивай! Я же вижу, как тебе все интересно.

— Благодарю! А ваша фамилия?

— Для горцев я Айваз Шах-Назар. Русским представляюсь как Айваз Шахназаров[1].

«Эвона как!»

­— Как русским? Они вас не трогают?

— Зачем же им нас трогать?!

Я пожал плечами.

— Мы мирные люди. Торговцы. Посредники между черкесами и русскими.

— Без вас не обойтись?

— Нет. Черкесам нужны зерно и соль, например. Берем у казаков. Туда везем мед, вино, орехи, фрукты...

«Как безобидно: орехи, фрукты... Хотя, наверняка, в первую очередь торгуют людьми».

Вслух произносить, конечно, не стал.

— Судя по дому, дела у вас идут хорошо...

— Да. У меня хорошо, слава Богу.

— Не страшно?

— Страшно, – спокойно подтвердил Айваз. – Не тебе говорить, сколько наши народы испытали в этой жизни. Но так сложилось.

Из дома вышел один из горцев. О чем-то накоротке переговорил с Айвазом.

— В лесу были? – спросил меня Айваз.

— Да... – ответил я, пока ничего не понимая.

— Махмуд говорит, что, скорее всего Джанхот отравился. Не удивительно. Ягоду какую-то дурную съел, наверное.

— Скажите Махмуду, что Джанхоту тогда нужно срочно сделать промывание желудка.

В первый раз Айваз выказал удивление.

­— Что это такое – промывание желудка?!

— Пусть заставят выпить Джанхота не меньше литра кипяченой воды. Лучше даже два. И держат рядом таз. Его сразу вырвет. Это поможет, – я не стал выкручиваться, объясняя свои познания, и допуская, что торговцам известны любые меры весов. – Поверьте мне, уважаемый Айваз!

Айваз все перевел Махмуду, который не посмел возразить, но тоже был поражен. Пошел исполнять.

— Промывание желудка! – усмехнулся Айваз. – Хорошо звучит!

— Махмуд и те другие двое...?

— Нет, не сыновья! – опять предупредил мой вопрос Айваз. – Это уже понятно по имени. Не правда ли?

— Да. Но тогда...

— Мои крепостные, – спокойно сообщил мне армянин-черкесогай.

Пчелиный рой в моей голове тут же ожил. Его жужжание вот-вот взорвало бы мне черепную коробку.

— Что ты так удивился? – рассмеялся Айваз.

— Как же мне не удивляться?! Горцы и твои крепостные?!

— Ну, да. Я же уздень[2]. Знать. Я имею право на собственные земли, поместье, крепостных...

Из дома раздались громкие звуки. Крепостные выполнили мои рекомендации: Джанхота обильно рвало.

— Действительно, промывание! Если быть совсем точным, то – проблевание! – с улыбкой отметил Айваз.

Внимательно посмотрел на меня, видимо ожидая оценки своей шутки. Я не реагировал.

– А ты никак не можешь успокоиться?

— Потому что все это...

— Все это нормально, если вдуматься. Черкесы считают торговлю «подлым» делом. Черкесу-дворянину подобает лишь воевать. Но кто-то же должен думать о мире, когда кругом война?!

«Ну, правильнее было бы сказать, Айваз, – подумал я про себя, – кому – война, а кому – мать родна!»

— А если война закончится? А она, наверняка, когда-нибудь закончится...

Хоть я задал вполне разумный вопрос, видимо, в моем тоне и в моей улыбке проскользнуло то, что за мгновение до этого пронеслось в голове.

Айваз пристально посмотрел на меня. Я перестал улыбаться.

— Ты же не считаешь нас стервятниками, которые наживаются на чужой беде?

Опа! Попадос!

— Я прошу прощения, уважаемый Айваз, если мой вопрос мог вызвать такое толкование. Конечно, я так не считаю.

Айваз кивнул, принимая извинения.

— Да, скрывать не буду, война нас кормит. На Кавказе она никогда не заканчивается. То черкесы между собой воюют, то с пришлыми… Нам выгодно сейчас быть под рукой темиргоевского князя. И нет нужды выходить из-под неё. Если его не станет – будем думать, что делать дальше. Ты можешь назвать еще какой-нибудь народ, кроме нас, армян и греков, которые столько раз за свою историю снимались с насиженных мест и отправлялись на новые. Есть ли еще такие переселенцы в мире?

— Тут, уважаемый Айваз, должен сказать, что есть те, кто кочует с места на место и поболее наших народов. Евреи!

Айваз рассмеялся.

— Да, да! Тут не поспоришь.

— И куда вы двинетесь в таком случае?

— Посмотрим. Или в горы. Или на русский берег.

«В общем, как фишка ляжет!» – подумал я.

Тут одновременно во дворе появились Натан, Спенсер и Махмуд. Махмуд взял слово первым. С некоторой опаской косясь на меня, он сообщил хозяину, что мой совет подействовал и Джанхоту стало лучше. Он, конечно, очень ослаб после всех мытарств и процедур, но сейчас заснул.

— Когда он проснется, накормите его куриным бульоном, – я решил уж довершить взятые на себя обязательства продвинутого знахаря. – И завтра весь день ничем тяжелым не кормите. Это возможно?

— Конечно! – опять с интонацией «обижаешь!» ответил Айваз. – Не волнуйся, Коста-урум!

— Что, что тут у вас? – спросил обеспокоенный Спенсер.

— Все в порядке. – успокоил я его. – Идет на поправку. Но, как минимум, день должен отлежаться. Его нельзя сейчас беспокоить.

— Но хозяин согласится же оставить его столько, сколько нужно?

— Да, он уже согласился. А что у вас, Эдмонд?

— Тоже порядок. Старейшины удовлетворены. Но нам срочно нужно выдвигаться.

Я перевел Айвазу.

— Куда вы поедете на ночь глядя! – удивился Айваз. – Переночуйте, а на рассвете выезжайте!

Спенсер, выслушав перевод, вынужден был согласиться.

С первыми лучами солнца мы покинули странный аул. И хотя все увиденное и услышанное, действительно, поражало, жужжание в моей голове прекратилось и уже не беспокоило.

Мы добрались до лагеря на Абине в сопровождении молодого черкесогая. Он не выглядел торговцем. Наоборот, всем своим видом подчеркивал свой воинственный вид, гордо восседая на коне. Утверждал, что не раз бывал за Кубанью в набегах. Картина черкесского мира еще раз усложнилась.

В лагере задерживаться не стали. Распрощались со своим проводником и большой колонной выдвинулись в аул князя-поручителя.

В прошлое посещение мне как-то не довелось разглядеть окрестности. Зато теперь я оценил стратегическое расположение Мансурова аула. Он разместился между Кубанью и Абинской крепостью и был для русских как кость в горле. Любая воинская колонна тут же вычислялась. В считанные часы мог собраться отряд для нападения. Чтобы исключить внезапность появления русских, на каждой крупной возвышенности находился наблюдательный пост с приготовленной кучей хвороста для подачи сигнала.

Сам аул расположился глубоко в ущелье, узкий вход в которое было несложно защищать. Из него в горы уходили тайные тропы. В случае нападения женщины и дети легко могли укрыться в заранее подготовленных убежищах. Таковыми могли быть, например, большие ямы с разложенными циновками и укрытые ветками. Одним словом, жизнь в приграничье диктовала свои законы.

Встретили нас еще теплее, чем в первый раз. Княгиня не знала, как нам угодить, благодарная за помощь ее брату. Все уже знали, что Эдмонд на горе врачевал раненых в бою.

Его слава, как лекаря, росла. К нему за два дня выстроилась целая очередь из страждущих. Он бесплатно раздавал небольшие порции лекарств, которые он с собой захватил. Утверждал, что этого достаточно, чтобы больные поправились.

— Незнакомым с современными снадобьями организмам достаточно и малой доли, – авторитетно заявил он мне.

Я не спорил, хотя и сомневался. Бесцельно слонялся по аулу, так и не встретив на пути богиню Кавказа – она исчезла, так и оставшись «мимолетным ведением». Или коротал время в тренировках. Я решил освоить искусство метания стального ножа-пластины, подаренного мне Бахадуром. Пока выходило неважно. Но я не отчаивался. Поразить ничего не подозревающего врага внезапным броском – ценный навык.

За этим занятием меня застал старый знакомец – Юсуф Таузо–ок из племени Вайа. Как оказалось, он жил неподалеку и пригласил меня в гости.

— Как поживает мой «племянник»?

От моего вопроса он сильно смутился.

—Не могу отдать сына. Его аталыком станет Пшикуи-Бор-ок. Мой соплеменник. Жена не хочет, чтобы мальчик далеко уезжал.

Его знаний турецкого не хватило мне объяснить суть дела. Когда добрались до его дома, Юсуф вызвал раба-поляка, хорошо говорившего по-русски.

Юзек, мужчина средних лет в рваном русском унтер-офицерском мундире, перевел слова хозяина:

— Здесь принято отдавать ребенка пяти лет в чужие семьи. Чтобы дома не забаловали. Чтобы рос настоящим мужчиной. Приемный отец на всю жизнь становится близким человеком. Всегда придет на помощь. И повзрослевший приемный сын всю жизнь будет оказывать аталыку почтение. Даже если станет князем.

Суровые ребята, ничего не скажешь. Я решил переспросить:

— Неужели все своих детей отдают?

— Нет. Только уорки, уздени и князья. Те, кто следует нашему кодексу чести – «Уорк хабзэ».

— Неужели есть рукописный свод правил?

— Нет. Только устный. Но все знают. Как войну вести, как к женщине относиться, как поединок проводить и как поступать с павшим врагом.

— На другом конце земли, – решил я поделиться, – есть такая страна – Нипон, Джапан… Там живут смелые воины – самураи. У них тоже есть свой кодекс – Бусидо. Их кредо: не важна цель – важен путь.

— Хороший кодекс! И хорошие слова! – восхитился Юсуф. – Путь воина – путь благородного человека. Нет чести в убийстве раненного или больного. Нет чести, если сразил врага под крышей его дома. Нет чести, если потерял оружие. У нас говорят: потеря воина – горе его семьи; потеря оружия – горе всего народа!

— А в чем вы видите особую честь?

Юсуф задумался.

— Разве может быть особая честь? Честь или есть, или ее нет. Храбрость не в том, чтобы победить врага. Храбрость – победить сильного врага, который выше тебя по силам или равен. Если такого нет, не вступай в бой, не позорься!

Я вспомнил, что Молчун отсиживался на горе и вступил в бой, лишь когда ему была поставлена задача. Видимо, в казаках он не видел равного соперника.

Юсуф много поведал мне разных правил. Я все больше укреплялся в мысли, что передо мной законсервированный во времени образ рыцаря ранней средневековой Европы. Особенно это сходство подчеркивал сам вид многих воинов в их длинных кольчугах и островерхих шлемах с бармицей.

Но были и серьезные различия. Например, поединки. Черкесы не знали рыцарских турниров и поединков на копьях. Если противник принял вызов, соперники вставали на бурку и дрались кинжалами. Причем, колоть запрещалось – только рубить. До смерти.

— А в чем честь абрека? – задал я вопрос, так и вертевшийся на языке. – Разве кража – дело благородное?

Юсуф задумался. Встал, принес нам чубуки. Потом ответил, хитро улыбнувшись:

— В уорк хабзе есть правила поведения во время набега. Значит, быть абреком чести не противоречит. Я так скажу: идешь в набег удаль свою показать – молодец! Кто идет за богатством – тот, как женщина.

— А ты ходил?

Юсуф рассмеялся. Глупый вопрос. И так все понятно.

— Хорошо, – я принял такой ответ без сопротивления. – А Засс? Про него говорят, что он человек чести. Но он же головы рубит!

Юсуф совсем развеселился. Хохотал, хлопая себя по коленям.

— Как ты думаешь, у кого Засс научился? У нас! С Кабарды тот обычай пошел, как и весь наш кодекс. Только мы головы зарываем, чтобы душа убитого не принялась мстить. Голову не у каждого берем – только у самого сильного. А Засс – смелый. Духов не боится!

Я прифигел от такой логики. Но спорить не стал.

Юсуф что-то рассказал, но Юзек затруднился сразу перевести. Пару раз переспросил хозяина. Потом разъяснил:

— Он говорит, что Засс «очеркесился». То есть превратился в черкеса: одевается, воюет и следует пути чести, как благородный воин, как настоящий горец. Проявляет щедрость и великодушие, когда надо. И внушает страх своим врагам. Достоин уважения.

— Как кабардинский князь?

Юсуф снова замолчал, видимо, решая, говорить дальше или промолчать.

— Нет! Кабардинцы стали нарушать уорк хабзе. Когда бедными стали, аулы свои в Кабарде потеряв, много подлого стали делать и продолжают делать. Недавно русского офицера схватили. То, что хитростью действовали – это нормально. То, что золото за него требуют, тоже сгодится. Но они взяли в плен человека, который им доверился, которому они обещали служить проводниками. Это – бесчестие.

— И что с офицером?

— Откуда мне знать? Прячут где-то в горах. Офицер известный, лазутчиком был. Много золота за него дадут.

Меня как молнией ударило. Ведь этим офицером мог быть Торнау. Который спешил ко мне, чтобы быть рядом. Отныне я сам за себя. Поддержки не будет. К русским попадать в плен нельзя – смертельно опасно.

— Да ты побледнел? За офицера испугался? Или поступок кабардинцев тебе не по сердцу?

— Душно у тебя, в кунацкой. Давай на воздух выйдем.

— Пойдем, коли так. Покажешь мне свой нож. Интересная штука.

Мы вышли во двор. Я протянул стальную полоску Юсуфу. Он повертел нож в руках.

— Научись левой рукой кидать.

— Зачем?

— В правой будет кинжал или пистолет. А в левой нож. В ладони его не видно. Противника отвлек – и раз: нож в сердце, – он снова захохотал.

Веселым человеком оказался. А на берегу игру в гляделки затеял. Вот, пойди-разбери, что от каждого черкеса ждать…

Мы покидали нож. Левой неожиданно у меня стало лучше получаться. Юсуф был доволен.

— Скажи, брат, а есть ли честь в таком броске исподтишка?

— Ха! Братом меня назвал! Я и сам уже об это думал! Пойдем обратно в дом.

Мы зашли в кунацкую. Юзек притащил бурдюк с вином. Разлил по чашкам.

— У тебя золото есть? – спросил меня Юсуф.

— Есть! – ответил я смело, ни капли не опасаясь.

— Брось в мою чашку! А я в твою! Выпьем – и станем кунаками. По сердцу ты мне пришёлся! Только золото не глотай! – не удержался он от подначки.

Мы вместе засмеялись. Подняли чаши с вином и золотыми монетами, приветствуя друг друга, и выпили. Винцо оказалось дрянным. Зато у меня в Черкесии появился первый кунак.

«А ведь мы со Спенсером обряд не выполнили. Выходит, мы кунаки ненастоящие. Так, понарошку, только на словах», – почему-то подумал я.

[1] Армяне-черкесогаи дали много знаменитых фамилий. Например, Каспаров и Айвазов. Предки Тарасовых-черкесогаев – знаменитый московский меценат начала XX века Н.Л. Тарасов, спасший МХАТ, французский писатель Анри Труайа и первый легальный советский миллионер Артем Тарасов.

[2] Никаким узденем Айваз не был. Просто похвальба. Когда горцы-армяне переселились на русский берег и основали аул, превратившийся вскоре в Армавир, богатые купцы обращались к начальству с просьбой сделать их дворянами, поскольку они владели крепостными. Им было отказано, ибо у черкесов они не владели землей, в отличие от настоящих узденей. Земля была в общинной собственности.

Глава 9. Кубанские топи.

Мысли о Торнау не шли у меня из головы, пока я возвращался в княжеский аул. Я чувствовал, что между нами есть какая-то связь. Наше короткое общение на берегу Цемесской бухты протянуло между нами незримые нити, словно мы сказали друг другу: «ты и я, мы одной крови». Он назвал меня соратным товарищем – так, будто мы бились с ним много лет плечом к плечу. И наше рукопожатие… Тут все по чесноку. Не так с англичанами было, когда ручкался с ними, подтверждая слово «джентельменское».

Эх, Федор Федорович! Ты ведь предчувствовал! И Засса ругал…

Чушь какая-то выходит! Черкесы – хвалят, русские офицеры – ругают. Все с ног на голову перевернуто. Да и черт с ним, с Зассом! Не о нем стоит думать. Торнау – вот новая головная боль!

Меня провожал до аула Юзек, и я решил у него поинтересоваться:

— Слышали что-то о захваченном русском офицере?

Юзек испуганно замотал головой.

— О таком нельзя разговаривать! Подозрителен, как черкес – такую поговорку надо сложить. Столетиями ведя борьбу со всем миром, они превратили недоверчивость в привычку. Остались одновременно очень открытыми, гостеприимными и склонными к суевериям людьми.

— А сами как в плен попали?

— Я дезертировал!

Я с удивлением на него посмотрел.

— Осуждаете?

— С чего бы мне вас осуждать? Тем более, вы поляк. Наверное, после восстания вас сослали на Кавказ? В солдаты… И унтер-офицерское звание выслужили…

Он кивнул, но остался при своем мнении.

— Все равно осуждаете! А я дезертировал по юридическим мотивам!

— Вот как! Однако! Про корыстные мотивы слышал. Про политические тоже… Но юридические?

— Видите ли, я в Варшаве был адвокатом. Неплохим практикующим адвокатом. И в законах знаю толк. В русской армии существует «Полевое уголовное положение». За грабеж частных лиц и поджигательство домов, истребление лесов и убийство жителей положена смертная казнь. Если сие совершается воинской частью, расстрелу подлежит командир. Параграфы 61, 62, 63 и 73-й.

— Неожиданно. Выходит, Вельяминову полагается расстрельная команда? А черкесы – невинные жертвы преступников?

— Напротив! Бунт и неповиновение жителей мест, занимаемых войсками, так же наказывается расстрелом. Получается, следует казнить все население Черкесии, за редким исключением.

— И вы, стало быть, не в силах терпеть подобный правовой беспредел, решили дезертировать?

— Именно так! Впрочем, вам не понять до конца моих мотивов. Я же не спрашиваю, почему вы, грек, прибыли сюда с англичанином?

— Хм… Ответ прост: я его друг. Я грек с Островов.

— Ааа… Я читал в варшавских газетах, что англичане много хорошего сделали на Ионических островах.

В его «я читал в газетах» прозвучала такая тоска, что мигом включилось воображение. Я представил Юзека – пана Иосифа – за чашечкой кофе в уютной варшавской кофейне, перелистывающего газетные листы, прикрепленные к изящной палке с фигурной ручкой… По-моему, он тоже это представил. А потом оглянулся вокруг, рассмотрел эти горы и овец на склонах и отчетливо понял: нет, не пить мне больше кофе в Варшаве.

Мне его не было жалко. Не люблю дезертиров. Особенно тех, кто, нарушив присягу, берется других поучать или ищет себе оправданий в правовом поле. Махнул ему рукой на прощание на околице аула и отправился к Спенсеру на княжеский двор.

Мой спутник пребывал в серьезном волнении.

— Пришла весть об убийстве князя Джамбулата![1] Княгиня в трауре по дяде и собирается ехать в его аул. Хаджуко Мансур будет ее сопровождать. Нам не стоит здесь задерживаться. Я намерен по берегу Кубани добраться до окрестностей Анапы и все там осмотреть.

Вот же неугомонный! Воронцов не пустил его в крепость, вот он и решил восполнить пробел.

— Что слышно о виновниках в смерти князя?

Спенсер поморщился:

— Двух мнений быть не может: в смерти вождя виноват Засс. Болотоко ехал к нему на встречу.

— Эдмонд! Не стоит судить Засса по европейским меркам. Черкесы его уважают.

Спенсер отмахнулся.

— Ты ничего не понимаешь в порочности человеческой натуры. Это человек, помешавшийся от жадности. Он отрубленные головы продает в Берлинский анатомический театр!

Наша песня хороша, начинай сначала. Тяготясь этим разговором, я перевел его на тему черкесского кодекса чести. Оказалось, Эдмонд про него наслышан. И имеет собственную оригинальную точку зрения.

— Безусловно, черкесы сохранили значительное количество рыцарских обычаев и манер. Но соединили их с традициями Востока и со своей природной горской простотой. Что же до их представлений о чести, народам Европы можно было бы у них поучиться. Почему-то цивилизация не искоренила жестокость, но придала ей новый импульс. Бесчестье стало модным!

Интересно, с чего он так раздухарился? Сколько знаю Эдмонда, сколько с ним вместе пережито, но никак не разберу, где он настоящий. В нем словно живут два человека. То ли это от того, что он англичанин. Неслучайно, историю про доктора Джекила и мистера Хайда породил британский ум. То ли эта двойственность есть продукт совмещения двух профессий – ученого-исследователя и разведчика.

Не знаю, какой из Спенсера ученый, но стоит признать: он дотошен, горит энтузиазмом, хотя и несколько поверхностен, ибо не имеет продуманной программы исследований. Не мне судить о состоянии современной науки, но Спенсер производит впечатление человека, лишь пытающегося выглядеть серьезным ученым, при этом застрявшим в прошлом веке. Этакий энциклопедист, которого интересует все подряд – от флоры и фауны Кавказа до лекарских практик черкесов и их свадебных обрядов. Бумаги извел уже целую пачку. Пишет украдкой, чтоб не повторилась впредь история второго дня нашего пребывания в горах. Рисунков понаделал немало. Рисовальщик он, кстати, неплохой. Уйма талантов в этом человеке!

Что же касается Спенсера-разведчика, мне непонятно главное: как при такой профессии, он остается в первую очередь политиком, а не собирателем точной информации? Посмотрел я несколько его заметок и даже готовых «писем», которые будут включены в книгу. Там такой бред! Сплошь очернение всего, что делает Россия на Кавказе! И серьезная недооценка ее потенциала. Почитают Спенсера в Лондоне и решат: подумаешь, Россия… Еще немного – и черкесы ей гол забьют и вылетит она с треском из плей-офф.

Как можно шпиону выдавать желаемое за действительное? И как сможет лорд Палмерстон принимать решения на основании искаженной картины, нарисованной подобными горе-аналитиками? Или подобное – норма для британского политического истеблишмента? Решено! Если благополучно вернемся в Турцию, напишу собственную записку на имя главы правительства. Постараюсь объяснить, что, благодаря своим агентам, Кабинет его величества видит не дальше собственного носа. Быть может, на берегах Темзы задумаются о последствиях. Остается придумать, с кем передать письмо в Лондон.

Все эти мысли пришли мне в голову, пока я трясся на лошади, пялясь в спину Эдмонда. Мы двигались в сторону Анапы в сопровождении небольшого эскорта. В окрестностях бывшей турецкой крепости шли активные военные действия. Горцы, как разъяренный пчелиный рой, слетались в тот район, чтобы отомстить русским за разорение края между Анапой и бухтой Цемес. Летняя экспедиция генерала Вельяминова не прошла бесследно и все еще продолжалась. Не прекращались бесконечные военные стычки. Борьба шла с переменным успехом.

Не меньшую опасность представляли кубанские топи. Мы уткнулись в них, проехав десяток километров вдоль Афибса, как черкесы называли реку Кара Кубань. Приятной прогулки вдоль берега реки не вышло. Пересекли вброд несколько речек, впадающих в большую Кубань, и увидели плавни. Гигантское заболоченное пространство, спрятанное под трехметровыми камышами и уходящее вдаль до азовских лиманов. Тысячи батальонов лягушек и несметные стаи перелетных птиц. Мириады насекомых, для которых здесь раздолье. И огромные кабаны!

— Зимой мы охотимся на них с собаками и копьями, – похвастался один из наших сопровождающих.

— Надеюсь, в холода вы не страдаете от этих тварей, – раздраженно ввернул Спенсер, обмахиваясь сорванной веткой от атаковавших его комаров. – Эти москиты вызывают лихорадку. Здесь, наверное, самое нездоровое место на земном шаре. Как только выживают русские гарнизоны? Мрут как мухи, заливая водкой свое горе…

— Эдмонд! – не выдержал я. – Твое маниакальное желание представить русских беспробудными пьяницами, по меньшей мере, смешно звучит в устах англичанина!

— Отчего же?

— Так ведь на твоей родине пьют по-черному! Ради бесплатного рома люди вербуются на флот и в армию. Подумать только, человек только из-за возможности бухнуть готов болтаться месяцами в море на хрупкой скорлупке, где его отделяет от смертельной опасности лишь тонкие деревянные доски!

— С этим не поспоришь, – согласился Спенсер. – Но с каких пор ты заделался в адвокаты русских?

— Я не за русских. Я – за справедливость. Лишь греку позволительно подобное осуждение!

— Ааа… Ты намекаешь на привычку древних пить разбавленное вино?

— Именно! И замечу, неверно представление о том, что вино разбавлялось наполовину. Участники застолья определяли пропорцию в зависимости от сложности темы предстоявшей беседы. И если обсуждались вопросы философии или математики, то вино разбавлялось еще сильнее.

— В таком случае, мой друг, напомню тебе проводы в Ялте. Твои новые друзья-греки давно позабыли традицию разбавлять вино! Все это осталось, увы, уделом древних. Мир спивается!

«Не только спивается, – подумал я, но вслух не произнес. – Но и подсаживается на наркотики. А ведь это вы, англичане, стояли у истоков современного наркотрафика. Именно вы, не имея возможности достать столько серебра, чтобы хватило на закупку у Китая чая, ради своей прибыли и «файв-о-клока» подсадили китайцев на привозной опиум. Глядя на ваши забавы, Пабло Эскобар нервно курит за углом!»

— Тихо! Тихо! – зашептал вдруг Натан, увидев предостерегающий знак, который подал рукой один из членов нашего эскорта.

Черкес куда-то показывал своим луком: сперва на топкую грязь, притворявшуюся берегом, потом на еле заметные проломы в стене тростника. Все сопровождавшие нас воины – два натухайца и один шапсуг – немедленно вооружились. Прислушались. За шумом от осеннего птичьего базара вряд ли что-то можно было услышать.

Кто-то или что-то спугнуло большую стаю бакланов. Они, громко хлопая крыльями по воде, дружно взлетели над тростником и понеслись на запад, в сторону лиманов.

Баклан – птица пугливая, взлетает при первых признаках опасности. Не зря черкесы насторожились. Я потянул из седельной кобуры револьвер. Спенсер снял с плеча свой штуцер и быстро зарядил.

— Кабан? – тихо спросил он Натана.

— Нет. Похоже, казаки!

— Что они здесь забыли?

— Кто же знает? Может, за лесом приплыли. А, может, в набег за скотом. Любят они это дело.

В десяти-пятнадцати метрах от стены камыша послышался шум из густых зарослей кустарника, начинавшегося сразу у кромки леса и плавными волнами взбиравшегося на горный отрог. Что-то явно волочили по земле. Кусты раздвинулись. На наших глазах оттуда задом выбрался покрасневший от натуги полуголый мужик, весь облепленный комарами. Он тащил за собой дубовое бревно, в которое был воткнут топор.

Я собрался криком его предупредить. Но он и сам был не промах. Оглянулся. Увидел нашу группу. Вырвал из бревна топор и отступил в кусты, чтобы не дать конному зайти себе за спину.

Черкесы долго не раздумывали. Две стрелы ударили в тело казака. Он громко закричал и, устояв на ногах, отступил еще дальше в лес. Из плавней ему ответили. Черкесы растерялись, не зная, что предпринять.

Шапсуг громко прошептал мне:

— Урум, не стреляй!

Я уже понимал под сотню адыгских слов и в переводе такого простого приказа не нуждался. Повторил его для Спенсера. Он осторожно водил дулом от казака к плавням.

Натухайцы остались следить за стеной тростника, разумно ожидая подвоха с этой стороны. А шапсуг, выхватив шашку, спрыгнул в прибрежный ил и рванул к казаку. Стал его рубить, но черноморец, несмотря на ранения, ловко отбивался топором.

Камыш затрещал. Из него вынырнул нос каюка. Показалась лысая голова с седым длинным чубом и ствол ружья.

«Наверное, старый запорожский казак», – решил я.

Запорожец долго не раздумывал. Сразу выстрелил в шапсуга, махавшего шашкой, и громко закричал:

— Митька! Табань назад!

Натухайцы пустили в него стрелы, но старик успел упасть на дно лодки. Но стрелы кого-то все же зацепили. Раздался тонкий мальчишеский крик.

Второй раз черкесы выстрелить не успели. Казак перепрыгнул через упавшего шапсуга и налетел на них с топором. Натухайцы, не ожидавшие стремительной атаки, побросали луки и разбежались в стороны, чтобы ловчее было выхватить шашки. Казак рыбкой нырнул в отплывающую лодку.

Схватка была настолько неожиданной и быстротечной, что я растерялся. А Спенсер обезумел. Он тронул своего коня и влетел в камыши, устремившись в погоню. Я тронулся за ним. Черкесы что-то закричали нам вслед.

Эдмонд тут же исчез, настолько высоким был тростник. Я ориентировался по переломанным стеблям в надежде его догнать. Но подобных проходов здесь было несколько. Через один из них мой конь выбрался на чистую воду. Берег и наша поредевшая группа пропали из виду. Я словно очутился на другой стороне планеты, в какой-нибудь Амазонке – один, но с оружием в руке.

За полосой из камыша скрывался широкий прямой ерик, идущий, словно улица, параллельно берегу. Неглубокий, я даже ног не замочил. И не топкий – конь легко выдергивал копыта из ила. По ерику удирал каюк с троицей на борту. Через несколько минут лодка резко свернула в боковой канальчик и скрылась. Лишь лягушки надрывали животы не то от хохота, не то из желания вывести меня из себя.

— Спенсер! – закричал я. – Ты где?

— На берегу! Возвращайся!

Я чертыхнулся и тронул коня, разворачивая его к берегу, ориентируясь на круглую промоину в тростнике. Конь сделал пару шагов и вдруг провалился. Бочаг, затянутый зеленой тиной, оказался глубоким настолько, что я еле успел вздернуть вверх руку с револьвером. Не сделай я этого, и револьвер был бы в воде.

Лошадь барахталась в воде, но не тонула. Хорошо, что не болото! Но нужна помощь.

— Эй, на берегу! – закричал я что есть силы. – Веревка нужна. Выручайте!

Ко мне осторожно подобрался верхом один из натухайцев. Кинул мне конец веревки. Я закрепил его за седло. Он привязал веревку к своему и стал меня аккуратно вытягивать из бочага на буксире, как «Петр Великий» – «Ифигению».

Злой и мокрый по пояс, я вскоре добрался до берега.

— Эдмонд! Какая муха тебя укусила? —спросил раздраженно.

Он не ответил. Накладывал повязку на плечо шапсуга. Черкес скрипел зубами от боли.

— Что с ним?

— Жить будет! Сквозная рана.

— Мне бы обсушиться!

— Разумно. И раненому не помешает полежать несколько часов.

Черкесы привязали к лошадям отвоеванное бревно и поволокли его в гору. Мы поехали следом. Поднявшись, нашли удобную полянку и устроили привал. Раненого положили на бурку. Я поменял подштанники и пристроил мокрые штаны и исподнее у весело потрескивающего сухими ветками костра. Начало новой поездки явно не задалось.

Но черкесы так не считали. Они с удовольствием расселись на своем трофее и обсуждали подробности схватки, явно завидуя шапсугу и посмеиваясь над моим видом без штанов.

— Натан, спроси их: часто такое случается?

— Каждый день! – хмыкнули черкесы. – То они к нам шастают, то мы к ним. Недавно русский генерал собрал большую партию охотников из казаков и напал на аул Хабль, что в 45-ти верстах от реки. Отомстил за наш набег. Ранее мы по глубоким пересохшим ерикам пробрались к Тимашевскому куту и Марьинскому куреню, пощипали станичников. Вот они и решили нас наказать. Пленных взяли и скота полтораста голов. Мы пытались отбить обратно. Семь раз в атаку ходили. Ничего не вышло.

— И что теперь?

— Как что? Передохнём, дождемся новых молодцов и снова на тот берег пойдем.

— Выходит, вы все время с черноморцами воюете?

— Старики говорят, что лет сорок назад по-другому было. Бзиюкская битва… слышали про такую?

— Нет. Расскажите.

— Поднялись простые крестьяне против узденей и князей. А те казаков с пушками позвали. Так и победили.

— Гражданская война – по-другому не скажешь!

— Не понимаем тебя, урум! Давайте лучше перекусим, пока дождя нет.

Напрасно они про дождь сказали. К вечеру он сперва зарядил, потом разошелся не на шутку. Скорость движения резко упала. Нам пришлось снова подняться в гору. Та полоса черной земли, которую я принял за дорогу, оказалась прибрежным илом, который затапливало водой во время разлива и который высыхал до твердого наста в летнюю жару. Сейчас, когда сентябрь клонился к концу и погода то и дело менялась, плавни быстро набирали воду от стекающих с гор ручьев и речек. Стремительные потоки меж камней на горных отрогах превратились в серьезное препятствие. Каждая переправа стала испытанием. Решили сделать привал на полдня.

Натухайцы быстро соорудили нам походные шалаши. Они нарубили шестов, вбили их в землю, скрепили поперечиной из жерди и верёвками, как растяжками, соединили их с ближайшим деревом. Накидали веток, сверху набросили войлок, оставив отверстие для выхода дыма от костра, а на пол набросали нарубленный тростник и прихваченные с собой циновки. Эти циновки, пояснил Натан, раньше составляли важнейшую часть черкесского экспорта, ныне прерванного из-за блокады.

Шапсугу стало хуже. Его лихорадило. Спенсер выдал ему какие-то порошки, но ему был нужен покой. Пришлось задержаться на сутки в надежде, что дождь прекратится.

Сидели вместе в одной палатке, травили байки. Вернее, натухайцы рассказывали разные страшные истории, связанные с кубанскими топями и плавнями. Запомнились две.

Первая была отражением схватки на краю топей. Точно такая же, как приключилась с убежавшим казаком. Один немолодой черноморец переплыл Кубань, чтобы заготовить дрова. Столкнулся в плавнях с черкесом и давай с ним рубиться топором против шашки. Горец его всего изрубил, даже брюхо пропорол кинжалом, но казак победил и последним ударом убил противника. Пополз к своим. Его переправили в родную станицу. Долго болел, но выздоровел. Теперь на Линии[2] снова шороху наводит.

— Неужели выжил с поврежденными кишками? – усомнился Спенсер.

Его профессиональная гордость оказалась задета.

Натухайцы поклялись своим богом Тхашхо который сидит, подобно Зевсу, на горе Эльбрус и всем адыгам позволяет делать, что угодно.

— Какая самая страшная битва с казаками у вас случилась? – спросил я.

— Калаусское побоище, – ответили натухайцы. – 15 лет назад собрался большой отряд в три тысячи человек на черноморцев. Казачий генерал Власов применил хитрость. Ночью пропустил на правый берег набег и приказал в тылу и по бокам запалить огромные «фигуры». Наши оказались как на ладони. Их погнали картечью на Калаусский лиман. А там топи непролазные, кони тонут, не то что люди. Говорят, осталась в том болоте добрая тысяча храбрых воинов. И никто не смог их тела забрать домой. А такое – позор для адыгов. Долго павшие там гнили, угощая своей плотью дикого зверя. А сам набег полег почти полностью. Лишь нескольким десяткам удалось вырваться назад. Плач стоял по всему Кавказу, и так велико было горе семей, что не решились тогда идти мстить.

«Вот вам и хваленый кодекс чести – и оружие потеряли, и тела оставили врагу. Еще и перепугались до смерти», – подумал я, но вслух спросил иначе:

— Неужели так и не забрали тела?

— Кого смогли, того выкупили.

— Это как же так?

Натухайцы переглянулись. Мое непонимание такого простого и обычного для них дела застало их врасплох:

— Пленных же выкупаем. И тела выкупаем, чтобы честь сохранить.

— А оружие?

— Так кто ж его отдаст?

И то верно. Оружие у черкесов знатное, от дедов-прадедов переданное. Кинжалы из булата с драгоценными камнями. Панцири старинной работы. Хотя те, кто был в кольчугах, наверняка в глубину ушли. Могли и живыми в болоте утонуть. Страшная история. Рассказывали мне, что нечто подобное в лесах подо Ржевом в Великую Отечественную приключилось. На этот раз с кубанцами или донцами. Дивизия полегла. Не было лучше находки для «чёрного» копателя из 90-х, чем найти казачий кинжал…

— Страшное место – эти топи! Кладбище под ногами! – не удержался Спенсер.

После таких слов казалось постыдным бросать шапсуга одного в лесу на горе, но выбора не было. Ему стало еще хуже. Оставили ему палатку из бурки, еду и воду в бурдюках, которую набрали из горных ручьев. Из ериков воду брать не стоило. Она была мутной и непригодной для питья.

— Черкесы – народ живучий! Выкарабкается! – пророчествовал Натан.

Выбора у нас не было. Нас ждали в военном лагере под Анапой. И у Эдмонда была договоренность с Абделем о дне встречи в Суджук-Кале. Мы имели все основания, чтобы покинуть Черкесию до серьезных осенних дождей. Наш вояж подходил к концу.

[1] Авторы честно признаются, что дату убийства Болотоко сместили на месяц. Никого этим не хотели оскорбить! Напоминаем, у нас альтернативная история и присутствие Косты меняет привычное нам историческое полотно.

[2] Кубанская казачья Линия. Шла вдоль берега реки Кубань до того момента, пока не началось наступление России на левом берегу. На нем с конца XVIII в. стояло Ольгинское укрепление, прикрывавшее одноименный мост. Отсюда начинались все походы Вельяминова. Здесь же войска выдерживали двухнедельный карантин на обратном пути.

Глава 10. Засады.

Наше прибытие в военный лагерь черкесов прошло незаметно в отличие от прошлого визита на совет вождей конфедерации. Там была говорильня и шумная встреча. Здесь люди занимались делом. Кровавая и опасная игра в кошки-мышки. Ни дня не проходило, чтобы кто-то не попал в засаду черкесов или – наоборот – казаков.

В лагере происходила постоянная ротация. Черкесы, увешанные мешочками с провизией, подъезжали и покидали его налегке. О централизованном снабжении речи не было. Каждый сам себе готовил – рис, просо, кукурузу, ячменную муку и добытую в горах дичь. И как только у горца заканчивались продукты, он уезжал в свой аул. Если было, куда уезжать. В ближайших окрестностях многие селения были сметены войсками генерала Вельяминова. Ужасная, но действенная практика. Отсутствие продовольствия серьезно подрывало боеспособность черкесов.

Здесь, в горных отрогах, мы смогли перевести дух. Неделя пытки звоном в ушах от непрекращающегося ни на минуту кваканья лягушек и от писка миллиардов комаров могла свести с ума любого. Прозрачный свежайший горный воздух вместо миазмов гниющего болота – о, это было как бальзам на рану. И возможность нормально обсушиться. Поход в дождь – врагу не пожелаешь. Вода снизу, вода сверху … Вода достала!

А еще грязь! Мы извозились в топях с головы до ног. Не счесть, сколько раз я падал с коня в болотную жижу. Даже Спенсер сподобился, несмотря на свои навыки наездника.

Дав нам сутки на восстановление сил и внешнего вида, черкесский сераскер, как называли на турецкий лад местного предводителя, пригласил нас на встречу. Его звали Инал Аслан-Гирей.

— Мои люди, дорогие гости, докладывают: русские готовятся к походу. Нужен активный поиск. Я слышал, уважаемый хакким, о вашей помощи нашим людям, – вождь обратился к Спенсеру. – Но сейчас нам нужны не пилюли, а лишние стволы в умелых руках. Вы с нами?

— Сочтем за честь! – кисло ответил Спенсер.

Выбора нам не оставили. Пришлось с очередной партией отправляться в разведку. Спенсер ехал со своим штуцером, я держал под рукой заряженные револьверы. Пристроил их в кобуры у седла. Стрелять в русских? И мысли такой не было. Но война есть война. Если предстоит выбирать, долго раздумывать не буду. На мне огромная ответственность. Мне еще Торнау надо как-то выручать.

Наш отряд смог подобраться к крепости так близко, что можно было рассмотреть в бинокль подробности. Попросив его у Спенсера, я стал изучать Анапу. Город и форт с юга и юго-запада прикрывала почти отвесная скальная гряда высотой 30-40 метров, являвшаяся естественной защитой. Гладкая и болотистая равнина, уходящая на север, служила безопасным путем к черноморским казачьим станицам за Кубанью. Зато холмы к востоку превратились в арену постоянных схваток и засад. Здесь, в предгорьях, среди небольших ущелий и теснин, поросших вековым лесом, было очень красиво. И очень страшно. Война не затихала ни на минуту.

В крепости шли какие-то военные приготовления. Артиллерийские орудия цеплялись к зарядным ящикам. В них укладывали снаряды. На плацу солдаты строились в ротные колонны. Вьючные лошади, мулы и верблюды нагружались вьюками. Вестовые-казаки галопом носились туда-сюда, развозя приказы офицеров. Вероятно, предстояла серьезная вылазка.

Как нам объяснили, крепость испытывала трудности с водой, имея лишь один дурной колодец. Воду приходилось подвозить из родника на холмах. За ней отправляли партии с пушкой. Вот и сейчас можно было наблюдать, как колонна выдвигается на восток в сопровождении отряда казаков. Волы тянули несколько телег с пустыми бочками.

Всадники рассыпались по окрестным возвышенностям, выискивая засады горцев. Затем собрались в единую группу, чтобы совершить маневр. Дорога между двух холмов делала поворот, скрывший на некоторое время казаков от основного отряда. Но для меня они были как на ладони – полусотня с офицером во главе.

Как только казаки втянулись в узкое дефиле, склоны прилегающих горных отрогов ожили. Из-за каждого куста, из любого укрытия ударил ружейный огонь, полетели стрелы. Отряд смешался, падали и ржали кони. Люди валились под копыта.

В считанные минуты отряд был разбит. Лишь два десятка раненных перепуганных казаков смогли вырваться обратно. Лошади без седоков понеслись следом. Это бегство помешало артиллеристам немедленно открыть огонь. Стоило прозвучать выстрелам, как они развернули свою пушку, действуя на удивление слаженно. Колонна тоже перестроилась, немедленно образовав плотное каре и ощетинившись штыками. Из крепости вырвалась новая полусотня на подмогу.

— Ты видел?! Видел?! – восторгался Эдмонд. – Какая тактика! Какой успех!

Наконец, громыхнула пушка. Картечь скосила немногие уцелевшие кусты на склоне холма. Противоположный был в мертвой зоне. Но на обоих склонах уже никого не было. Нанеся внезапный удар по казакам, горцы сразу рассеялись. Никто даже не спустился вниз добить раненых или забрать добычу. Таковой можно было считать лишь несколько унёсшихся вперед по дороге к роднику лошадей без седоков. Наверное, их кто-нибудь поймает.

— Я уверен, русских ждет бесславный конец! В горах горцы – как за крепостной стеной, а пушки по горам не потаскаешь! Здесь же, в предгорье, тактика черкесов дает отличный результат. Им бы немного организации – и они выкинут врага со своей земли. Кавказ России не достанется! – не унимался Спенсер.

Снова загрохотали орудия, но в отдалении и почему-то за нашей спиной.

— Урус! Урус! Бакан! – закричали горцы в возбуждении, показывая руками в тыл.

— Вероятно, армия генерала Вельяминова прорывается через ущелье Бакан обратно в Анапу из Суджук-Кале, – предположил Эдмонд[1].

Наш отряд немедленно снялся с места и поскакал к ущелью. Заняв позицию на одном из его склонов, мы приготовились ждать продвижения воинских колонн. Среди зарослей и скал нашлись неплохие укрытия.

Снова загремели пушки, теперь уже у Анапы. От сераскера прибыл гонец, сообщивший, что русские предприняли вылазку из крепости. Вождь считал, что это ложная атака с целью отвлечь внимание черкесов от Баканского ущелья. Нам было предписано оставаться на месте и не раскрывать место нашей засады.

Наступила ночь. Мы закутались в приготовленные кем-то бурки, но огней не разжигали. Время тянулось медленно. Подумал, что вот так – нежданно-негаданно – довелось мне хлебнуть солдатской доли. Ночевать под открытым небом, трясясь от холода или потеть под буркой, исполнять приказы неизвестных мне людей, ожидать непонятно чего, чтобы в итоге так и ни разу не выстрелить. Впрочем, последнее обстоятельство я одобрял всем сердцем.

Хотя наш отряд сидел как притаившаяся мышка, даже лошади не издавали ни звука, ночной тишины не было. Наоборот, в ущелье гуляло эхо от многочисленных выстрелов, криков и лязга сабель. Где-то неподалеку шел ожесточенный бой. То и дело темноту озаряло мощное пламя. Наверное, русские напали на спящие аулы и сейчас их уничтожают.

До нас бой так и не докатился. Ночь просидели напрасно. Спенсер же радовался непонятно чему. Поеживаясь от утренней прохлады, я слушал его восторженные реплики – скорее фантастические, чем правдивые:

— Храбрые черкесы остановили Вельяминова. Он так и не смог прорваться в Анапу. Его войска, наверняка, разбиты в ущелье и теперь удирают к Суджук-Кале под прикрытие флота.

Пыл Эдмонда серьезно поугас, когда утром к нам прокрался Натан, притащивший немного провизии.

— Урусы атаковали густозаселенное ущелье, куда раньше не заходили. Под покровом ночи уничтожили аулы Соут, Хойст, Хочелк и теперь продолжили движение. Так в лагере рассказывают.

Вскоре мы увидели русские колонны – колышущиеся ряды фуражек в белых чехлах, а с ними телеги обоза, стадо баранов, верблюды, пушки с зарядными ящиками и почему-то карета. Ее сопровождала сотня черноморцев. Где карета не могла проехать, казаки тащили ее на руках[2].

Вопреки фильмам и книгам о войне в XIX веке, я увидел совершенно иное воинское построение. Впереди двигались застрельщики, за ними – роты авангарда в плотном строю. Через метров двести – основная колонна. Позади – арьергард, по бокам – отряды прикрытия. Расстояние между этими отрядами и основной колонной было таковым, чтобы горцы не могли до нее дострелить. То есть центр двигался без опаски и не тратил время на «огрызнуться»[3].

Авангарду пришлось расчищать путь для отряда. Горцы сделали множество завалов из деревьев. Попадались и баррикады из камней, из-за которых велся беспокоящий, но безвредный огонь. Стоило ротам приблизиться быстрым шагом, как горцы перебегали на новую позицию.

Больше всего доставалось боковым отрядам прикрытия. Они двигались по гребню ущелья, то ныряя вниз, то карабкаясь наверх. Им приходилось выбивать горцев из укрытий, часто бросаясь в штыковую атаку, чтобы захватить очередной каменный завал или пещеру. В ущелье металось эхо от воинственных криков горцев, бросавшихся в шашки на солдат. Те отбивались ружьями и саблями. Вниз скатывались камни, трупы и оружие. Трещали выстрелы. Пороховой дым накрывал сражавшихся и отравлял редкий лес на краю ущелья вонючим смрадом. Кровь лилась по скалам осенними ручьями.

Солдат поддерживала иррегулярная кавалерия. Не казаки. Грузины! Мингрельские и гурийские конные ополченцы. Я узнал их по коротким черкескам, платкам-кабалахи и похожими на чалму платкам-чоху на голове. Им доставалось больше всех. Черкесы нападали на них с яростью, видя в них предателей Кавказа. Конные сшибки не прекращались ни на минуту. Сабельные дуэли и выстрелы из пистолетов прореживали ряды соперников куда быстрее, чем на самом гребне, где пешком продвигались солдаты.

Русские давили. Черкесы отступали. Бой приближался к месту нашей засады. Спенсер изготовился к стрельбе. Я тронул его за рукав.

— Эдмонд! Пока ты обычный исследователь. Пусть и нарушитель блокады, но безобидный. Сделаешь выстрел, и об этом станет известно. Как тогда объясняться с русскими, если в плен попадем?

Спенсер не успел мне ответить. Русские артиллеристы вычислили место нашей засады и стали обстреливать его из легких гаубиц – четвертьпудовых единорогов. Бомбы накрыли склон. Осколки брызнули во все стороны, поражая людей и даже припрятанных коней.

Мы отступили. Скатились в лощину, где группа черкесов у стреноженных лошадей обступила пленного русского унтер-офицера. Он стоял бледный, дрожа всем телом. Фуражка куда-то подевалась. Его «украшенная» здоровой ссадиной непокрытая голова все время кивала, словно он без перерыва говорил всем: да, да, да…

— Не бойтесь, с вами не случится дурного, – попытался его успокоить Спенсер.

Я перевёл.

Унтер поднял на нас полные тоски глаза, прищурился и дребезжащим голосом ответил:

— Правду у нас меж своих толковали. Бегают англичане по горам среди горцев…

Его слова я не стал переводить. Предложил отправиться к Аслан-Гирею.

Сераскер пленному обрадовался. Немного попугал и начал допрос.

— Что хочет Красный генерал[4]?

Новый кавказский пленник запираться не стал.

— Генерал намерен сжечь все аулы в округе между Анапой и новым укреплением Александрия[5], которое он устраивает на берегу Цемеса напротив Суджук-Кале. Жителей – разогнать. Посевы –вытоптать. Сады свести под корень.

— Тактика выжженной земли! – прокомментировал я.

— Это как? С женщинами и детьми воевать? – удивился черкесский вождь.

— Он хочет лишить вас и будущих нападающих на Анапу источников снабжения, – тут же подсказал Спенсер.

— Кончай трястись, как баба, – крикнул на пленного Аслан- Гирей. – Ничего с тобой не случится! На соль поменяем.

— И много он потянет? – рассмеялся я нервно. Мысли о Торнау меня не покинули.

— Пудов двести! Сколько у вас потерь? – снова спросил пленного сераскер.

— Пока немного. Сопротивление нельзя назвать организованным. Аулы атакуем ночью. Сразу разбегаются. Кто остался, тех в плен берем. Но сегодня день выдался жаркий. Потерь больше. Вот и я попался.

— Почему вы все время лезете в штыковую? У вас пороха мало?

— Ружья у нас дрянь! Ваши лучше![6] Мы бы их взяли себе, да устав не велит.

Пленного увели. Аслан-Гирей обратился к нам:

— Очень много раненных. Делать нечего, хакким, придется вам отложить свою винтовку и взяться за иглу. А тебя, урум, не могу лишить чести. Отправляйся с отрядом к крепости и следи в оба за русскими. Их вчерашнее нападение на наш лагерь доставило нам немало хлопот.

Вот уж удружил, так удружил! Чести он меня лишить не хочет! Нет, к чести я отношусь серьезно, но шпионить за русскими, будучи самому их шпионом – в этом была какая-то дьявольская логика, к благородству не имеющая никакого отношения!

В разведку выехали после обеда. Нужно было подкрепиться и отдохнуть после ночного бдения в засаде. Была бы моя воля, вообще никуда бы не поехал. Что мы там, у Анапы, наразведываем?

Взяли севернее, рассчитывая подобраться к крепости со стороны небольшого заболоченного озерца. Для этого пришлось описать небольшую дугу, пробираясь через многочисленные впадины в пологих холмах, спускавшихся красивыми волнами в сторону моря. Выехали из леса на открытую плоскую слегка заболоченную равнину. Копыта лошадей зачавкали в грязи. Горцы не боялись потерять подковы. Они их не применяли. У черкесской лошади были на удивление крепкие копыта, не боявшиеся ни болотного ила, ни скальных обломков.

Берег водоема был покрыт густыми зарослями тростника. Не успели мы их миновать, камыши затрещали. Как водные духи, из плавней вырастали лошади с седоками.

— Кэзэк! Кэзэк! – закричали черкесы, разворачивая коней. Я последовал их примеру.

Засада казаков была устроена грамотно. Уложив лошадей и прикрыв их камышом, они несколько часов лежали наполовину в воде и кормили комаров. И теперь дождались. Они выпрыгивали из зарослей тростника и, нахлестывая коней, устремлялись за нами.

Синие черкески, красные погоны. Черноморцы! Они рассыпались казачьей лавой и стремительной атакой ошеломили черкесов. С пистолетами в руках – с ружьями в воде не полежишь – они, подбадривая друг друга посвистом и криками, принялись нас преследовать.

Наш отряд несся обратно к горным отрогам, к спасительной «зеленке». Я безнадёжно отставал. Конечно, я уже набрался опыта в управлении лошадью, но в сравнении с людьми, усаженными в седло в младенчестве, оставался все еще жалким любителем.

Оглянулся. Меня догонял казак, прицеливаясь из пистолета. Мне не хотелось получить пулю в спину. Поэтому я выхватил заряженный револьвер из седельной кобуры и развернул лошадь. Казак выстрелил мне в грудь.

Меня ударило, как кувалдой приложило. Брызнули в стороны какие-то осколки. Но сильной боли я не почувствовал. Лишь откинулся в седле назад, но смог выпрямиться, взводя курок револьвера. Поднял его, нацеливая на казака.

Он был уже почти рядом и тянул из ножен шашку. Я узнал его. Это был тот самый Стёпушка, который сидел со мной у костра и которого Торнау попросил прогуляться. Мне было не до сантиментов и воспоминаний о приятных встречах. Прости, Степан! Я выстрелил ему в плечо, надеясь, что кость будет не задета. Казак завалился лицом на конскую гриву.

Я прижал свою лошадь к его коню. Поддержал, чтобы не упал. Увидевшие это казаки, стали поворачивать своих скакунов, чтобы не дать мне, как они решили, увести пленного.

— Степан! Степан! Ты как?

— Живой…

— Не узнал меня? Я встречался с Торнау у Суджук-Кале в июле.

— Признал, ваше благородие, – простонал казак, возведя меня в офицерский чин. – Извиняйте, ошибочка вышла!

— Торнау предали кабардинцы-проводники и взяли в полон! Держат где-то в горах. Сообщи, кому следует! Мне нужно уходить!

Я развернул свою лошадь и устремился к своему отряду. Черкесы опомнились. Вооружились ружьями и вылетели мне навстречу из-под тени деревьев.

Казаки добрались до Степана, обступили его. В бой решили не ввязываться, утратив фактор внезапности. Отряды разъехались. Все произошло настолько стремительно, что я не успел испугаться. Через пять минут я въезжал под деревья.

Меня окружили черкесы. Они что-то бурно обсуждали, тыча пальцами в сторону моей груди. Я скосил глаза вниз: пуля попала в металлический тубус с пулями для револьвера, полностью его смяв. Серебряная крышечка одиноко болталась на цепочке, прикреплённой к значку над газырями. Повезло! Отделался синяком! Спасибо сестре Бейзруко!

Мы вернулись в лагерь. Я нашел Спенсера у костра, отдыхавшим после операций. Рассказал, как все было. Эдмонд осмотрел мою грудь на всякий случай.

— Хох! – воскликнул он, подражая немцам. – С почином! Первый казак – на твоем счету! И ты счастливчик, Коста!

Черкесы считали по-другому. «Сарафанное» радио сработало в лагере мгновенно, разнеся весть о моем необычном спасении. К нашему костру устремились делегации, желавшие непременно взглянуть на заговоренного. Отныне именно таковым они меня называли. И еще похлеще.

— Удэ, удэ, – шептали некоторые украдкой.

— О чем это они? – спросил я Натана.

— Они считают вас колдуном, – тараща глаза, объяснил потрясенный голландец.

Чертовы суеверия! Я уже не знал куда деться от навязчивого внимания визитеров. А Спенсера все это веселило необычайно. Веселило ровно до того момента, как он сходил пошептаться о чем-то с Аслан-Гиреем.

Он вернулся очень встревоженным.

— Немедленно собираем вещи и выдвигаемся к Суджук-Кале.

— Но там же идут бои!

— Бои идут севернее. У устья реки Цемес и выше по ее течению. Мы же проникнем в старую турецкую крепость на другом берегу бухты. Там нас будет ждать корабль.

— А как же русский флот?

— Адмирал Пантаниоти увел свой отряд в Севастополь. Информация из первых рук.

— Но к чему такая спешка? Ночь на подходе! Нам придется пробираться по незнакомой местности. Через лес. Через ущелья. Через вздувшиеся после дождей реки. Без ног останемся или лошадей погубим.

— Коста, просто поверь! Нужно уходить именно сейчас!

«Приспичило же! С чего вдруг?!» – поневоле поддавшись нервному возбуждению Спенсера, я начал суетливо собираться.

— Надеюсь, у нас будет проводник? Мы же не собираемся повторить подвиг Красной шапочки? – я чертыхался, пытаясь справиться с поклажей.

— Нет, нет, – остановил меня Спенсер. – С собой бери все самое необходимое! Все остальное на вторую лошадь. Мы поедем о двуконь, как говорят русские казаки.

— Уже полегче. Так что с проводником?

— Коста! Что за вопрос? Конечно, у нас будет проводник! Мы же дорогие гости! А по правилам черкесского гостеприимства, они должны защищать нас даже с риском для своей жизни. Если с нами что случится – я сейчас, храни нас Господи, не говорю об убийстве, а о простом телесном повреждении, – они должны будут отомстить. Нас должны оберегать все время, пока мы находимся здесь, и, образно говоря, передавать из рук в руки. Иными словами, нас обязательно всегда кто-то должен сопровождать!

Думаю, что Спенсер намеренно употреблял «мы», говоря о защите.

«Это, навряд ли, Коста, и на тебя распространяется. Ты же тут довеском. Хотя, все равно, приятно»

— И кто же наш проводник?

— О! – воскликнул Спенсер. – Нам оказана великая честь! Нас будет сопровождать Махмуд Индар – тесть самого Инала Аслан-Герея!

Видимо, по мнению Эдмонда, тут я должен был изобразить какой-то запредельный восторг от явленной нам небывалой чести и милости. Ну, тесть… Ну, сераскера… Не велика птица! Восхищаться тут нечему. Что я и продемонстрировал англичанину своей индифферентной реакцией.

— Коста, Коста! – покачал головой Спенсер. – Ладно, думаю, старик не удержится и расскажет тебе все самое необходимое и важное о своем зяте.

И опять слова Спенсера не возбудили меня. Точнее, возбудили, но по другому поводу.

— Как старик?! Это, надеюсь, фигура речи?

— Нет. Его соплеменники утверждают, что ему уже сто лет! – Спенсер сейчас не шутил.

— Эдмонд!

— Коста! Ну, что ты веришь всем этим сказкам?! Безусловно, они приукрашивают! Максимум – семьдесят!

— Ах, «максимум семьдесят»! – передразнил я Спенсера. – Тогда, конечно! Тогда – другое дело! Семьдесят! И нам, конечно, не о чем волноваться! За таким богатырем мы будем, как за каменной стеной! Да, что б тебя! – последнее я адресовал кофейному набору, который никак не мог впихнуть в поклажу.

Спенсер отвел глаза, чувствуя свою вину за то, что этот набор мы без толку таскаем уже столько времени и помня о моем предупреждении при сборах об отсутствии в нем настоятельной необходимости. И еще, например, в котелке для риса.

— Тише! – вдруг зашептал Эдмонд. – Вот и наш проводник!

Я оглянулся. К нам верхом, ведя на поводу еще трех лошадей, подъезжал Махмуд Индар. Бросив на него первый взгляд, я отметил, что, конечно, соплеменники, действительно приукрасили, и ему никак не может быть ста лет. Скорее всего, Спенсер был прав. Я бы тоже дал ему где-то от 70-ти до 75-ти лет. Тут же признался себе, что, если буду так выглядеть в этом возрасте, мне будут завидовать многие. По крайней мере я, глядя на Махмуда, точно завидовал. Да, годы избороздили его лицо глубокими морщинами. Да, его ниспадающая борода была вся седой. Но глаза его горели юношеским задором. На лошади он сидел прямо и твердо.

Подъехав к нам, он не сполз с коня, а спрыгнул, словно юноша, и на земле оставался стоять так же прямо и твердо, как за мгновение до этого – в седле.

— Готовы? – спросил он у меня, протягивая поводья двух свободных лошадей.

— Да, почти. – ответил я. – Еще пара минут.

— Пара минут! – кивнул он, и привязав свою лошадь, отошел попрощаться со своими соратниками.

Его чуть не сбил с ног несущийся к нам Натан.

— Мистер Спенсер! Коста! – уже на бегу кричал он.

Мы оглянулись, не понимая, что за очередная напасть могла приключиться. Натан подбежал к нам, дышал тяжело. Тут же начал хватать и меня, и Эдмонда за руки.

— Вы же обещали мне свободу?! А теперь бросаете?

— Натан! Натан! – я пытался его успокоить.

Спенсер, тем временем, не считая нужным о чем-либо говорить с несчастным голландцем, начал закидывать и крепить поклажу на наших лошадях.

Натан на мои призывы не реагировал и уже, практически, скулил, все повторяя, что мы его обманули, что он погибнет.

— Натан! – сказал так твердо, что голландец перестал скулить. – Мы не обещали тебе свободы. Но мы привели тебя туда, где ты сам сможешь себя освободить!

Но передо мной стоял уже сломленный человек. Годы рабства и унижений стерли с лица Земли того Натана, который родился и вырос в далекой стране, был смел, когда предпринял то путешествие, которое по итогу заковало его в оковы. А эти оковы, в свою очередь, вытравили из него мужественность и храбрость, лишив готовности к поступку.

— Вы обещали! Вы обещали! – продолжал ныть Натан. Тут загорелся. – Возьмите меня с собой тогда! Только не оставляйте здесь! Я же хороший раб! Я вам столько помогал!

[1] В своей книге Спенсер написал какие-то сказки о действиях армии Вельяминова осенью 1836 г., утверждая, что поход был неудачным и войска были разбиты. Между тем, в сентябре-октябре русские активно занимались зачисткой территории в окрестностях будущего Новороссийска. Все (!) аулы были сожжены, жители рассеяны.

[2] Эта карета принадлежала Вельяминову. Он всегда брал ее в поход на случай своей болезни или ранения.

[3] Такое построение, придуманное генералами-кавказцами, называлось «походный ящик».

[4] Черкесы так прозвали Вельяминова за рыжие бакенбарды.

[5] Укрепление Александрия будет вскоре переименовано в Кабардинку.

[6] Кавказские ружья были, в отличии от гладкоствольных у русских, именно винтовками, имея 7-8 прямых или полукруглых нарезов и прямоугольный немассивный приклад с хорошей балансировкой. Но таких винтовальных ружей было немного – преимущественно у аристократии. Лук со стрелами оставался актуальным оружием до середины XIX века. Входил в штатную экипировку кавказского горского эскадрона (царский конвой).

Глава 11. Страшный лес.

Я посмотрел на Спенсера. Тот резко покачал головой из стороны в сторону.

Подошел Махмуд. Бросил короткий взгляд на всех нас. Легко запрыгнул на коня.

— Две минуты прошли! Пора! – только и сказал, тронув свою лошадь.

Спенсер последовал за ним.

Я обхватил Натана за плечи.

— Натан! Соберись! Свобода близко. Просто нужно решиться! Убегай к русским. Они помогут.

Я сунул ему в руки пистолет моего кунака Юсуфа из племени Вайа. Я всегда считал, что дареное не дарят. Но тут другой случай. Думаю, Таузо-ок меня бы понял и поддержал. Дать человеку в этом краю оружие – все равно, что подарить ему надежду. Или шанс, которым можно воспользоваться, а можно упустить. Тут уже самому Натану решать.

Это все, чем я мог еще помочь несчастному голландцу.

Я отпустил Натана, так и оставшегося стоять с безвольно поникшей головой, взобрался на лошадь, тронулся, нагоняя Спенсера и Махмуда.

— Может, все-таки возьмем его с собой? – сделал я последнюю попытку, обращаясь к Спенсеру.

— А, если все пойдет не так, как мы задумали? Если нам придется спасаться по суше? За свою свободу он, не раздумывая, сдаст нас русским!

Спенсер чуть пришпорил коня, тем самым ставя точку в разговоре о Натане и его судьбе.

Мне было не по себе. Да, мы не обещали ему свободы. Да, он взрослый мужик. Может и сам... И все-таки... Все-таки...

«Все-таки, нужно зачерстветь душой совсем. Стать толстокожим. Тут не до сантиментов. Иначе сердце в какой-то момент не выдержит и разорвется. Или, не дающая покоя совесть, подвигнет на какой-то дурацкий поступок. Когда не идет речь о чести, об Отечестве. Просто дурацкий поступок, который может и успокоит твою совесть, и утихомирит сердце, но лишь только на мгновение. Потому что в следующее мгновение твое сердце перестанет биться, ответив по полной за секундный порыв. Как там сказал гений русской разведки? «Мне потребны умные да скользкие». Да, да. А еще: «Агентурная работа и нравственная брезгливость – вещи несовместимые!» Увы! Кажется, не поспоришь!»

Я вздохнул. Надо было выбросить из головы Натана. О себе думать.

— А сколько нам ехать? – крикнул я в спину Спенсеру, возвращаясь в действительность.

— Должны управиться за ночь!

— Это понятно! Я имею в виду расстояние!

— О, Коста! Сущие пустяки! Какие-то 25 миль!

«Вот черт нерусского Бога! Пустяки! 25 миль! Это у тебя в твоей белотелой Англии, которую Красноярский край раза три покроет, как бык овцу, 25 миль[1]. А здесь, блин, 40 километров! Есть разница, англичашка: 25 и 40! Да еще в ночь! Да еще через дикий лес! Твою ж... И что это, все-таки его так приспичило? И что это он заявил, мол, если придется спасаться?! Что ты натворил, Эдмонд? А? Стибрил, что ли, доспехи Бога? Решил поиграть в Джеки Чана и разжился местным артефактом, за который глаз на жопу могут натянуть?»

Мы въехали в лес. В другой раз, при ярком солнечном свете, когда бы не терзали такие мысли, не жгло бы ощущение несущейся по пятам опасности, я бы, наверное, восхитился и назвал его сказочным. Он, в общем, и был сказочным. Только в моей нынешней сказке такой лес стоило бы назвать страшным. Лесом братьев Гримм, а не Шарля Перро.

«Ну, что, Красная шапочка! – усмехнулся я про себя. – Будем надеяться, что волка не повстречаем, а пирожки бабушке донесем!»

Догнал Махмуда, занявшего позицию в авангарде нашего трио. Поторопил коня не из праздного любопытства, а из шкурного интереса. Сейчас лучше держаться ближе к аборигену и знатоку «неведомых дорожек». Сорок километров и надвигающаяся ночь советовали убить время и страх в разговоре.

— Я хотел поблагодарить вас, уважаемый Махмуд, за оказанную нам честь! – приложив руку к сердцу и чуть склонив голову, начал я беседу со стариком.

— Это для меня честь сопровождать дорогих гостей моего народа! – старик и в жестах повторил мою благодарность.

— Уважаемый, Махмуд! Я здесь новый человек. И совсем ничего, к своему стыду, не знал ни про вас, ни про вашего выдающегося зятя. Расскажите, пожалуйста!

Махмуд сразу же начал улыбаться.

— Благодарю! Мне будет приятно! Но о себе рассказывать не буду! Пусть обо мне говорят другие: и друзья, и враги!

— Уверен, что ваши враги гордятся, что выбрали вас, а вы – их. Также и друзья, но только славя вас и гордясь своей дружбой с вами!

Вот что значит тбилисская закалка говорить комплименты! Махмуд от смущения и виртуозности оды в свою честь на мгновение потерял дар речи. Но был польщен и счастлив. Опять приложил руку к сердцу.

— Надеюсь, что так и есть! – скромно ответил мне. – Надеюсь! Но уверен, что про Инала только так и говорят!

Лед, если он и существовал, был растоплен. Махмуд с удовольствием принялся рассказывать.

— Инал Аслан-Герей, прозванный Бахатыром, по причине своей необычайной силы и большого роста, происходит из кабардинского рода Асланбека, а по женской линии – Девлет-Герея, главного претендента на крымскотатарский трон!

— В одном человеке соединились и Крым, и Черкесия, такие далекие друг от друга…

— А для нас, единоверцев, борющихся с общим врагом – нет расстояний! Если есть нужда биться рука об руку, мы преодолеем любые! Так и мой зять. После того, как русские захватили Кабарду, Инал ушел в Турцию, где достиг высокого чина в турецкой армии. И он мог там остаться, жить припеваючи, потому что его все уважали! Он был в фаворе! Но в тот момент, когда здесь заполыхал пожар войны, Инал, не раздумывая, покинул свой дворец, чтобы вместе с нами довольствоваться жизнью обычного воина. У него нет одеяла и матраса! Бурка – его одеяло и матрас. У него нет богатых диванных подушек. Седло – его подушка! За его храбрость, за его страстную борьбу с врагом Инала избрали военным руководителем и одним из сераскеров!

Махмуд продолжал славословить своего зятя. Слушая, я вдруг вспомнил Сефер-бея. Сравнил его с Аслан-Гереем. И сравнение это было явно не в пользу первого.

«Дело даже не в том, что Сефер-бей мне не понравился и я сейчас пристрастен. Нет. Просто выложить перед человеком факты: Сефер-бей отсиживается в Турции, заносчив, мнит из себя невесть что, попросту – выпендривается. А Аслан-Герей мог бы так же жить себе припеваючи там же в Турции – в неге и роскоши. Но все это он без раздумий похерил, примчался сюда и воюет. И что скажет человек, узнав про такие факты? Сефер-бею скажет: свистеть – не мешки ворочать, а Аслан-Гереем восхитится.Я уже не говорю про кодекс чести черкеса, который однозначно определяет Аслан-Герея, как человека благородного, а Сефер-бею в этом благородстве отказывает»

...Пламенную речь Махмуда и мои раздумья прервал истошный крик Спенсера позади. Мы оглянулись. Поздно. Лошадь с поклажей, шедшая за Спенсером, оступилась, свалилась на бок и покатилась вниз. Произошло это так быстро, что нам оставалось только наблюдать. Лошадь, подняв голову, беспрерывно ржала, упираясь копытами в землю, вспахивая её, но, одновременно, и тормозя падение. Кроме того, всем нам повезло, что она оборвалась именно в этом месте, в котором весь склон был покрыт низким кустарником. Теперь кусты ломались под весом лошади, но в то же время также гасили скорость и смягчали удары.

«Вот тебе и диванные подушки-кусты!» – подумал я.

Наконец, и старания лошади, и помощь кустарника сыграли свою спасительную роль. Лошадь ткнулась в очередной куст, который не сломался, а только сильно накренился, но окончательно остановил коня.

Махмуд первым пришел в себя. Тут же соскочил со своей лошади.

— Не двигайтесь! – приказал нам. – Коней успокойте!

После чего, словно ребенок на ледяной горке, заскользил вниз. Остановился возле лошади. Начал гладить, что-то говорить, успокаивая. Одновременно быстро ощупал все её ноги. Ощупав, улыбнулся.

— Кажется, ничего себе не сломала! – с радостью известил нас. – Только вьючное седло испортилось!

Потом взялся за поводья и ласково стал призывать коня подняться. Конь послушался, вскочил на ноги. Мы со Спенсером с облегчением выдохнули. Махмуд был прав: животное не пострадало. Старик стал медленно подниматься с конем к нам наверх. Поднявшись, встали рядом. Махмуд продолжал гладить и успокаивать верного друга.

— Все, все, все! – общался как с ребенком. – Хороший конь! Хороший!

Потом с недоумением посмотрел на нас. Мы пока не понимали причины такого взгляда.

— Ваша поклажа! – Махмуд указал рукой на разбросанное по всему пути падения лошади содержимое лопнувшего мешка.

Делать нечего! Я спрыгнул с коня, начал спускаться по склону. Дошел до нижней точки, куда расшвыряло поклажу. Начал собирать, поднимаясь вверх. Дошел до кофейного набора. Чертыхнулся. Посмотрел на Спенсера. Тут уж он ничего не мог мне противопоставить. Вздохнул, обреченно кивнул головой.

«Кому-нибудь повезет. Или в настоящем, а, быть может, каким-нибудь археологам в будущем!» – взбирался я дальше по склону вверх, оставив лежать кофейный набор под кустом.

Взял в руки котелок для риса. Опять не отказал себе в удовольствии ехидно посмотреть на Спенсера. Эдмонд и здесь «дал добро». Котелок, наконец, так же был вычеркнут из списка необходимых вещей. Проще говоря, был запущен мною в дальний полёт. Хорошо полетел!

А между тем, пока мы со всем разбирались и заново приторачивали поклажу, лес погрузился в абсолютную темноту, из разряда – глаз выколи. Последние действия я выполнял уже при свете факелов, которые зажег Махмуд. Закончил. Расселись по своим лошадям. Махмуд дал по факелу каждому из нас.

— Плохо! – произнес он. – Много времени потеряли. А на дорогу еще не вышли!

— Здесь есть дорога? – удивился я.

— Есть, – горько усмехнулся Махмуд. – Дорога скорби. Увидишь.

Мы тронулись.

Как бы Спенсеру не хотелось побыстрее оказаться в «колбасной» крепости, он не мог повлиять на Махмуда. А старик рассуждал трезво. В таком лесу, который, кроме страшного, вполне можно было определить и как непроходимый, в полной темноте, скудно освещаемой тремя факелами, с двумя негорцами за спиной, один из которых – так себе, а второй – и вовсе никак сидят на лошадях, спешка означала бы либо тяжелые увечья, либо верную гибель. Он вёл нас так, как позволял рельеф. А этот рельеф весь состоял из препятствий. Непроходимые заросли сменялись загромождением деревьев, поваленных бурей. И часто такое препятствие было невозможно обойти, поскольку сбоку нас подпирала скала, резко уходящая вверх. Нам не раз и не два приходилось спешиваться и топорами прорубать себе путь в этой чаще. Сырая после прошедшего дождя земля была скользкой.

Сердце мое замирало каждый раз, когда я чувствовал скольжение копыт лошади, так напоминавшее мне аквапланирование на автомобиле. Пот лил градом. Руки мои болели из-за того, что я крепко уцепился в поводья. Натягивал их инстинктивно при малейшем непонятном для меня движении лошади. Из-за этих постоянных дерганий уже нервно начал подрагивать мой конь. Я ощущал эту дрожь ногами, которые прижимал к его бокам с такой же силой, как и держался за поводья. И ноги мои тоже нещадно ныли, будто я по лестнице взобрался на небоскреб. Напряжение было так велико, что я не думал о голоде, а воду позволял себе пить только в тот момент, когда мы спешивались, чтобы поработать топорами. Мысль о том, чтобы выпить, сидя на лошади, я отгонял. Так боялся хоть на мгновение отпустить поводья. Не знаю, смог бы я выдержать такой ритм поездки, если бы в какой-то момент не присмотрелся к Махмуду.

«Он же совершенно расслаблен! – удивился я. – Напряжен, конечно. Следит за всем, все рассчитывает. Расслаблен в том смысле, что он и ногами так не впечатывается в лошадь, и поводья держит спокойнее. Послушай, горе-кентавр. Они же учат лошадей. Лошади – умные животные. Вспомни своего малорослика в Крыму. Тебе казалось, что это невозможно, а лошадка просто и вверх лезла, и вниз спускалась, сама выбирая дорогу. А если нужно, и на крупе съезжала, как на санках. Так, может, не нужно изобретать велосипед, сидя на лошади? Может, и на этот раз довериться Боливару».

Вначале я чуть ослабил ноги. Боливар аж выдохнул, когда его бока приняли нормальную округлую форму. Ноги, тем не менее, продолжали дрожать. Но и это дрожание медленно, но верно сходило на нет. Перекрестившись про себя, ослабил хват поводьев. Боливар тут не выдержал, повернул морду ко мне, фыркнул. По-моему, был поражен и до конца не верил, что я решился, наконец, довериться ему. Я погладил его по шее.

«Давай, родной, выноси!» – подумал про себя. Умное животное прислушалось.

... Прошла еще пара часов такой же езды через сплошные заросли. Я приноровился. И когда мы сменили коней, перекинув вьюки и сёдла на уставших и оседлав свежих, то Буцефалу – так окрестил второго – было полегче со мной, как с наездником. И мне было легче. Настолько, что я осмелел и уже пил воду, сидя на коне.

— Ага! – произнес Махмуд.

Ткнул вперед, выставив руку с факелом.

— Дорога! – уведомил нас.

Да, наверное, если сравнивать то, что сейчас было перед нашим взором с той чащей, которую мы преодолели, то вполне возможно было назвать это – дорогой. На самом же деле это была просека. Правда, очень широкая просека, вырубленная в лесу. Пробитая, со всей очевидностью, войсками Вельяминова, с продавленными колеями от колес телег и пушек. Вокруг были разбросаны штабеля огромных деревьев, срубленных солдатами, чтобы обеспечить проход для обоза и артиллерии.

Как только мы проехали по ней первые несколько сот метров, я сразу все понял, почему Махмуд назвал её дорогой скорби. Слева от нас открылся вид на сожженный дотла аул в окружении погубленных фруктовых деревьев. Их обгорелые почерневшие ветки торчали как растопыренные пальцы чудовищ из страшных сказок. Прежде, чем свет наших факелов осветил эту печальную картину, в нос ударил стойкий запах пожарища. К этому запаху присоединился другой, пока слабо различимый. Но чем дальше мы углублялись, тем отчетливее второй запах своей тошнотворной сладковатостью перебивал запах дыма. Махмуд неожиданно резко отвел руку с факелом в сторону от себя и наклонил её.

— Смотри, – шепнул мне.

На обочине валялся труп, полуобглоданный диким зверем. Чуть дальше за ним – еще один. Было жутко. И в то же время горько от сознания всепоглощающей алчности войны. Любой войны. Когда человек сам становится зверем, а человеческая жизнь теряет смысл, значение, цену, превращаясь в прах.

— Вот он образ России! – раздался сзади напыщенный голос Спенсера. – Здесь мы видим обвинение и приговор её властителям, посылающим ненасытные легионы на покорение мужественных народов! С главной целью грабежа и насаждения с помощью штыков безнравственной религии, нежели к распространению благородных истин!

Я закипел. Как же не вовремя ты, англичанин, взялся читать свою лживую политинформацию!

— И я понимаю, – голос Спенсера крепчал, приобретая новые оттенки воодушевления, – если бы результатом подчинения России стали какие-то блага для коренных жителей Западного Кавказа, схожее с тем, что произошло благодаря британской власти в Индии!

«Чтоооо?! Я не ослышался? Ах, ты ж, падла!»

— Значит, завоевания Англии в Индии, действительно, стали благом для отсталых жителей?!

— Конечно! – Спенсер не заметил сарказма в моём вопросе, продолжил петь осанну. – Мы пролили яркий свет над десятками миллионов своим несуровым правлением, а не с помощью вооруженной силы!

Как же хотелось сейчас дать ему в его напыщенную рожу!

— Ну, да. Привязать живого человека к пушке и развеять его по ветру, это – несурово! Русским следовало поучиться у вас такой мягкости!

Наконец, Спенсер заметил издевку и иронию.

— Это незначительные издержки, Коста. Когда речь идет о благе миллионов, такое случается!

Я ткнул факелом в лежавший неподалеку труп.

— Это издержки, Эдмонд. Такое случается.

Спенсер набычился. Ответить не успел.

— О чем вы спорите? – спросил меня Махмуд, видимо заметивший явное напряжение разговора.

Я перевел, как можно мягче. Но Махмуд все равно понял суть разногласия.

— И что он хочет? – усмехнулся Махмуд.

— Он спрашивает, какова ваша главная цель? – спросил я Спенсера.

— Я должен донести до народов Европы, сколь жестока Россия и какое вопиющее беззаконие она здесь творит. Я должен предупредить Европу, что, если она проглотит и санкционирует эти преступления, то божья кара в конце концов настигнет и ее!

Ну, прям, Пифия в штанах!

Я перевел. Махмуд выслушал. Задумался.

— Болтун! – коротко резюмировал старик.

— Уважаемый Махмуд благодарит тебя, Эдмонд!

Спенсер напыщенно кивнул головой.

— И.., – у меня не было выбора, иначе я бы точно не удержался и врезал ему, – просит вас сейчас помолчать на этом скорбном пути.

— Да, да, понимаю! – согласился Спенсер.

«Вот и ладушки, гондон!»

... «Апофеоз зла», как я окрестил дорогу скорби, закончился так же неожиданно, как и начался.

Светало. Факелы были затушены. Даже если Спенсер сейчас захотел встать на трибуну, чтобы толкнуть очередную речь, не смог бы. И он, и я были на грани изнеможения. И он, и я уже клевали носами, с трудом преодолевая желание заснуть. А 70-летний Махмуд, казалось, мог сейчас развернуть коня, и, не моргнув глазом, проделать обратный путь. Вот тебе и старик!

— Цзуго-Цук-Кале, – спокойно сообщил он нам, ткнув пальцем.

Я уже знал, что так черкесы называют на своем языке «колбасную» крепость. Переводилось как «Мышиный замок» из-за огромного количества полевых мышей, заполонивших окрестности. Они и сейчас шныряли под ногами наших коней, совсем не боясь быть раздавленными.

Мы со Спенсером взбодрились. Я рассматривал крепость и бухту, радуясь не столько тому, что мы, наконец, достигли цели, сколько изменившейся картинке. Все-таки эта бухта была очень живописной. С одной стороны, изумрудные холмы, по которым стекали многочисленные ручейки. С другой – холмы менее высокие, сплошь заросшие лесами. Каменистый берег. Глубокое море, теперь засверкавшее в лучах восходящего солнца. Всего этого хватило, чтобы глаза, уставшие от видов страшного леса и ужасов скорбной дороги, получив такую диаметрально противоположную картинку, ожили, радовались и передавали эту радость уставшему мозгу и всему телу.

Спенсер на эту идиллическую картину внимания не обращал. Пристально всматривался в море. И как же он обрадовался, когда заметил наш корабль!

— Стреляйте, Коста, стреляйте! – он даже растерялся от возбуждения.

Потом понял, что никто и ему не мешает подать знак. Вытащил свой штуцер, заменил на полке отсыревший порох и выстрелил в воздух, привлекая внимание.

— Что мы встали? – обратился к нам и тут же пришпорил своего коня.

Понесся вперед. Мы с Махмудом переглянулись. Махмуд пожал плечами. Поторопили коней, нагоняя нетерпеливого англичанина.

На корабле нас заметили. Уже было видно движение на палубе. И уже спускали на воду шлюпку.

«Это «жжжжж» – неспроста! – думал я, глядя на спину Спенсера. – Тут точно что-то не так. Что-то он натворил, если так радуется, и так спешит побыстрее унести отсюда свои ноги!»

Абдель приветствовал нас на борту, изобразив изящный испанский поклон-пируэт. Почти на грани издевки.

— Вы не поверите, как я рад вас видеть! Восхитительно, что вы прибыли раньше условленного строка! С моим скоропортящимся грузом в трюме было бы неплохо поспешать! И вот вы здесь!

— И вот мы здесь! – подтвердил Спенсер. – Есть смысл сразу поднять якоря! И быстро помчаться в Трабзон! Нас ждет цивилизация!

«Если шпионско-пиратское кубло – это цивилизация, то в каком мире мы живем? – хмыкнул я про себя. – И что за скоропортящийся груз может быть в трюме работорговца? Он так про женщин?»

— Увы, мои друзья, быстро не получится. Последняя неделя на море выдалась бурной. Пришлось поставить оба якоря – и передний, и кормовой. Так что немного терпения!

Капитан отдал необходимые команды. Матросы засуетились. Шлюпку уже поднимали на борт. К кабестанам встали силачи, проверенные в деле подъема якоря.

— Сдается мне, у нас гости! – Абдель указал вглубь бухты.

От реки Цемес в нашу сторону стремительно неслась большая черкесская лодка, имея не менее двадцати гребцов на борту. Заметив поднимающийся из воды якорь, черкес на носу принялся что-то кричать. Потом выстрелил в воздух из пистолета. Как-то угрожающе эта лодка приближалась. По-моему, Спенсеру эта встреча была нежелательна.

[1] Коста в волнении перепутал. В три раза больше Иркутская область. Красноярский край – в десять!

Глава 12. Догонялки со смертельным исходом.

Передний якорь легко отцепился от грунта, и матросы, не торопясь, поднимали его на борт. Течение разворачивало бригантину носом к выходу из бухты. Лодка с гребцами уверенно приближалась. Корабль не успевал освободиться от второго якоря.

— Я бы предпочел, капитан, избежать встречи с черкесами, которые так лихо выгребают в нашу сторону, – многозначительно произнес Спенсер.

— Что вы сказали? – рассеянно спросил капитан, следя за подъемом якоря. Но тут же подобрался, когда до него дошел смысл фразы англичанина. – Нежелательные встречи… Хм, уж не наделали вы дел на берегу, друзья мои? Мне бы не хотелось иметь в будущем проблем с местной публикой. У них, видите ли, есть такое обыкновение, чуть что, хвататься за кинжал!

— Как вы смотрите на то, чтобы перерубить задний якорь и немедленно тронуться в путь? Боюсь, если мы это не сделаем, та самая «нежелательная встреча» приключится через десять минут. Быть может, звон золотых монет сподвигнет вас на маленькое безумство?

Абдель крякнул. Резко развернулся к Спенсеру, тут же позабыв о подъеме якоря.

— Все так серьезно?

— Более чем!

— Эдмонд, что происходит? – спросил я взволновано.

— Не сейчас, Коста. Ну, же, капитан… Ваше слово?

— Вся моя жизнь – череда маленьких и больших безумств! Десять гиней!

— Гиней?! Их же давно перечеканили в соверены!

Тут я не мог не вспомнить классическую фразу: «Вам – шашечки или ехать?» Абдель, видимо, подумал схожим образом:

— Не время умничать, мистер Спенсер! Все по привычке называют соверены гинеями! Итак, моя цена за якорь – 10 золотых!

— Договорились!

Капитан долго не думал. Тут же закричал:

— Распустить паруса!

Матросы недоуменно переглянулись. Но привычка подчиняться взяла свое, и они ухватились за шкоты. Прямые паруса на фоке затрепетали, захлопали на ветру. «Блида» заплясала на волнах, удерживаемая задним якорем, как борзая на поводке, готовая сорваться за зайцем.

— Рубите… Рубите… – иронично молвил капитан матросам, стоявшим у натянувшегося и уже звенящего каната, уходящего в воду.

Удар топором – и бригантина сдвинулась с места, постепенно набирая ход. С лодки черкесов, до которой оставалось не более метров ста, что-то закричали. Бесполезно! Корабль поймал свежий бриз с берега и рванул, как пришпоренный к выходу из бухты.

— Ветер в корму. Быстро пойдем! – брякнул я вслух, чтобы скрыть растерянность от слов Эдмонда.

— Сразу видно, что вы не моряк, Коста, – Абдель вернул свой самоуверенный вид. – Фордевинд – не самый удобный курс. А при слабом ветре еще и создающий проблемы. Сейчас увалимся немного влево, как минуем выход из бухты и наберем ход.

Упс, хорошо, что мы общались на незнакомом Спенсеру языке. Он, к тому же, отошел в сторону. Не желал сейчас объяснений со мной.

«Нет, так дело не пойдет!»

Я шагнул к нему так, чтобы наши глаза встретились.

— Эдмонд! Перед поездкой сюда мы говорили о доверии.

— Коста, есть тайны, которых лучше не касаться.

— Не тот случай!

— Через двое суток мы будем в Трабзоне. Все закончилось!

— Эдмонд! Я настаиваю!

Спенсер дернул головой в сторону капитана. Мол, место неподходящее для разговора по душам.

— Мы можем спуститься в каюты, – продолжал я давить.

Эдмонд вздохнул и двинулся к трапу.

Мы спустились на палубу, но не успели пройти в кормовой отсек. Нас остановили крики вперёдсмотрящего:

— Парус! Парус за мысом!

Капитан, утратив вальяжность, мигом слетел на палубу, пробежал мимо нас и стал быстро карабкаться по вантам на фок-мачту. Меньше минуты ему хватило, чтобы оказаться на верхней рее. Выражения, которые разнеслись над кораблем, недвусмысленно свидетельствовали: мы крупно влипли.

Эдмонд бросился на бак. Я – за ним. Мы уже вышли из бухты. И теперь можно было разглядеть военный корабль, величаво скользящий по волнам в нашу сторону под странным углом. Он словно наметил точку пересечения наших курсов где-то в море. До него было прилично – миль пять, но, судя по всему, этого расстояния было вполне достаточно, чтобы взволновать капитана.

— «Ифигения»! – процедил сквозь зубы Спенсер.

Я и сам уже видел, что это наш знакомый корвет с толпой знакомых обер-офицеров на борту. Как там говорил Цикалиоти? Вот так кунштюк?!

К нам подскочил Абдель. Самоуверенность покинула его, как сбежавшая невеста.

— Старый знакомый! Сколько он за мной охотился – не сосчитать! Наверняка, выставил наблюдательный пост у мыса, и тот подал тайный сигнал, когда мы стартовали.

Он обвел взглядом воды у мыса.

— Точно! Вот он!

От мыса на веслах отходила шлюпка. На ней уже устанавливали мачту с косым парусом. Вряд ли моряки надеялись догнать два быстроходных корабля. Наверняка, поплывут в сторону Геленджика, чтобы дождаться "Ифигении". Или корвет их подберет после того, как захватит нашу бригантину. Ну, и работка у морячков – болтаться в море неизвестно сколько часов в ожидании товарищей!

— Капитан! – взволнованно обратился к Абделю Эдмонд. Перспектива встречи с офицерами «Ифигении» его выбила из колеи. – Вы же утверждали, что ваша команда умеет лучше всех управляться с парусами!

— Идите к черту, Спенсер! Я же говорил: пространство и ветер! Где вы видите пространство для маневра?!

Мы в недоумении переглянулись. Перед нами до самого горизонта простиралось море.

— Назад оглянуться в голову не приходит?! – капитан в возбуждении от внезапного появления русского крейсера окончательно позабыл о правилах приличия, но Спенсер проглотил и пропущенного «мистера», и откровенную грубость.

Мы оглянулись.

Берега Черкесии быстро удалялись. Но, видимо, недостаточно быстро, раз Абдель так взволнован.

Он, не извиняясь, унёсся к рулевому. Спенсер вздохнул:

— Эти моряки… Они бывают несносны. Коста! Ты же стоял у штурвала в подобную минуту! Разъясни, что происходит?

Я вгляделся вдаль, прикинул нашу скорость и скорость корвета. Весь расклад я не понимал, но одно было ясно: капитан не высоко оценивал наши шансы убежать от русских.

— Эта игра называется догонялки, – выдал с видом знатока. – Мы не договорили!

Эдмонд вздохнул. Я припер его к стенке. И в нынешних обстоятельствах отпираться или переводить наш разговор на другую тему уже не выйдет.

— Темиргоевцы считают меня виновным в смерти князя Болотоко!

Он огорошил меня своим признанием. Сбил, можно сказать, с ног.

Нет, я, конечно, давно это подозревал. Внезапное желание поохотиться на кабана. Суета после возвращения Спенсера в лагерь. Подозрительная болезнь Молчуна, очень похожая на отравление … Боже, де Витт же говорил мне, что Спенсер отравил татарина… Потом наш странный побег через страшный лес… Это было больше похоже на бегство, чем на спешную эвакуацию, чтобы успеть на корабль в Суджук-Кале…

Вот же я идиот! Какие доспехи бога?! Откуда взялась только подобная хрень в моей голове, торкнутый киноман?! И еще… Кто вы, мистер Спенсер?! Я думал, вы – Эдмонд, эсквайр, а вы, оказывается, прародитель Джеймс Бонда! Вам вручили в Трабзоне лицензию на убийство?!

Мои мысли метались, но на палубе, вопреки беспокойству – да, какое беспокойство… вопреки панике капитана – царил странный покой. Моряки без суеты занимались своими делами. Нет, палубу не драили, стояли на шкотах. Но без суеты. Абдель на них изредка покрикивал.

— Мистер Спенсер… – начал я.

— Стоп! Стоп! Не время разбрасывать камни, Коста! Давай сперва выберемся из этой заварушки, а потом все обсудим!

Мне хотелось от души сплюнуть, но я знал, что это было бы оскорблением корабля. На нас и так уже косились. Чувяки, хоть и без каблуков, в нынешней ситуации могли выбесить матросов. С непредсказуемыми последствиями. Пригвоздив англичанина взглядом, чтобы он не смел за мной увязаться, я пошел на шканцы к капитану.

— Смотрю, стоит забрезжить опасности – былой дружбе приходит конец? – встретил меня своей фирменной усмешкой капитан, стоявший у фальшборта, облокотившись на планширь.

— Разве сейчас это главная проблема? С чего вдруг повелитель Черного моря так засуетился?

Абдель резко сбросил маску весельчака. Злобно оскалил зубы.

— Урум! Ты, вроде, не тупой! Сообрази: что за груз в моем трюме?!

Я оглянулся в поисках Бахадура. Алжирец был тут как тут.

— Думаю, рабы. Ты же за ними приплыл в Черкесию?

— Какой умный урум! – передразнил меня Абдель, окончательно сбрасывая маску добродушия и гостеприимства. – Дальше объяснить, или сам все поймешь?

— Русские в плен работорговцев не берут, – ответил я как можно спокойнее, следя боковым зрением за напрягшимся безъязыким алжирцем.

— Именно, сообразительный урум!

— Так в чем проблема? Мы не обгоним корвет?

Вдруг Абдель щелкнул пальцами. Бахадур с поклоном подал ему стальную полоску, братья которой заменяли ему метательные ножи.

Капитан начал чертить ею по планширу, оставляя еле заметные царапины. Меня такое небрежение к собственному кораблю серьёзно напрягло.

— Смотри! Я иду так… Русский так… Он контролирует ветер. Я контролирую маневр. Но… Если я начну уклоняться влево, русский пойдет прямо. Чем больше я клонюсь влево ближе к берегу, тем меньше у меня пространства для маневра. Бригантина – отличное судно, но в лавировке умеренное... Главное, не дать ему со мной сблизиться. И не подставиться под его борт…

— Чтобы из пушек не жахнул?

— Слушай! Как тупому, объясняю, исключительно, из симпатии… «Жахнуть», как ты говоришь, он может под разными углами. Но бортовой залп срежет мне все, что выше палубы. Компренде?

— А обогнать на сходящихся курсах?

Сколь я не был тупой, но сразу понял, в чем проблема. «Ифигения» шла под углом к нашему курсу, чтобы, в итоге, пересечь его в заданной точке. Сколько бы не отклонялся Абдель к юго-западу, корвет в любом случае срежет нам нос, пробив картечью и ядрами своих пушек все пространство нашей палубы. Собственно, весь вопрос – в скорости сходящихся кораблей.

— Я постараюсь выжать максимум. Но у корвета угол ветра лучше. С точки зрения оснастки. И с точки зрения экипажа – тоже лучше! – нелогично добавил капитан.

— ?

— Бригантина, мой друг, – лучший корабль для корсаров. Минимум экипажа. Максимум свободного места для абордажной команды. Но в данном случае, мы имеем один к пяти не в нашу пользу. На хрена мне абордажники, если я плыл за рабами? И уж точно мне не стоит подставляться под русские бомбы!

— То есть, мы проиграем гонку?

— Не стоит делать скоропалительных выводов… Сейчас я их озадачу! – он отдал пару команд.

Бригантина рыскнула, чтобы резко сменить курс. Грот возмущенно заполоскал. Абдель уверено направил корабль к берегу. Странный бакштаг никого из команды не взволновал.

На шканцы прибежал Спенсер, чтобы тут же обрушиться на Абделя вопросами.

— Капитан, зачем вы правите к берегу?

— Гашу скорость, – невозмутимо ответил капитан. – Если бы я остался верен прежнему курсу, корвет расстрелял бы меня, как куропатку!

— Не понимаю… – обреченно воскликнул Спенсер.

«Блида» лихо шла к берегу. «Колдунчики» – тонкие полоски из ткани, которые показывали направление ветра – нас предупреждали: ребята, вы куда свой нос завалили? Не стоит против ветра… эээ…

Но странно: «Ифигения» тоже начала гасить скорость. Сначала остались одни марсели. Потом, после двойных рифов, корабль и вовсе задрейфовал к югу, медленно смещаясь в нашу сторону.

— Вот же сука! – тоскливо протянул Абдель.

— Кэп! – к нашей группе присоединился Спенсер. – Давайте обгоним! Делаем оверштаг – и море наше!

— Англичанин, отвали со своими советами!

«Блида», плавно повернув, шла вдоль берега, теряя скорость. Отбойные течения, создаваемые впадающими в море речками, тормозили бригантину. Одним из них можно было бы воспользоваться для резкого разворота, чтобы рвануть обратно на север, но русские все просчитали. Капитан корвета знал толк в загонной охоте. Он медленно, но верно лишал нас пространства для маневра, держась позади и не спеша сближаться. На наших глазах разыгрывалась сложнейшая шахматная партия, в которой нужно было учесть десятки вводных. И, похоже, наш капитан ее проигрывал…

— Сколько раз я точно также отжимал «торговца» к берегу! – вздохнул Абдель. – А сейчас оказался на его месте. Этот русский – хорош!

— Его зовут Путятин. Он выиграл гонку с английским фрегатом в Пирее, – зачем-то выдал я информацию, совершенно бесполезную в нашем положении. Поэтому добавил более существенное. – У него 22 орудия, 180 человек экипажа.

— Мои четыре шестифунтовки его даже не пощекочут, – грустно признался капитан. – Их можно, конечно, перетащить на корму и применить как ретирадные, но что от них толку…

— Почему мы не можем укрыться на берегу? – спросил Спенсер. – Мы уже миновали Пшаду?

— Наивно предполагать, что черкесы все время сидят и поджидают торговцев. Нужно дождаться ночи и кострового сигнала. А так… Нырни я в любую бухту – и ваш Путятин сразу вцепится мне в загривок. Но, как крайний случай, нельзя исключать вариант, что придется выброситься на берег.

Абдель тяжело вздохнул и покачал головой. Перспектива потери корабля его не вдохновляла. Он отдал команду к новому повороту. Бригантина отвалила от берега и снова устремилась в открытое море. Корвет тут же распустил паруса.

Нас постепенно догоняли. Двухмачтовый «разбойник»[1] с его разномастной парусной оснасткой уступал «Ифигении». Ее далеко выступающие за борт паруса несли ее подобно крыльям. Привычная глазу картина! Сколько раз я смотрел с кормы «Петра Великого» на корвет, идущий следом! Путятин в штиль распускал все паруса на просушку, и эта красивая картина сподвигла художника из числа пассажиров сделать карандашный набросок…

Теперь красоту сменила угроза. Корвет нацелился обойти нас справа. Летели часы, расстояние между кораблями неумолимо сокращалось.

— Капитан! С корвета передают сигнал: «спустить паруса!».

— Пусть в жопу идут со своим семафором!

Русские, словно услышав ответ, выстрелили из погонной пушки. Прямо в кильватерной струе нашего корабля взметнулся фонтан. Выстрелило второе орудие. Ядро скользнуло мимо нашего правого борта, врезалось в воду в районе бака, окатив брызгами носовую фигуру.

Абдель встал к штурвалу спиной к палубе. Он внимательно наблюдал, как наводят орудия на корвете. Рядом встал матрос, чтобы громким криком дублировать команды капитана.

Новый выстрел, причем сдвоенный. Но Абдель был начеку. Он, как по наитию, сдвинул бригантину со старого курса, и ядра вспенили воду метрах в десяти от правого борта.

— Давайте, давайте… Кормите чугуном Черное море! – довольный и скалящий зубы в страшной улыбке Абдель выкрикивал в сторону корвета.

Он оглянулся.

— Они хотят насадить меня на мыс Адлер, как на шампур!

«Ифигения» начала уклонение, чтобы обойти нас справа. Прежде чем бригантина попала в мертвую зону между погонными и бортовыми пушками, ее «угостили» последним залпом с носа корвета. Этот выстрел оказался роковым. Ядро врезалось в высокий фальшборт, служивший неплохой защитой от ветра рулевому, проделало в нем дыру, разорвало в клочья грот и срезало, как ножом, ванты и растяжки грот-мачты по левому борту.

Нас окатило градом щепок. Одна – похожая на черкесский кинжал – вонзилась в матроса, передававшего экипажу команды капитана. Она сбила его с ног. Кровь обагрила шканцы.

Остатки грота заполоскали в воздухе. Корабль потащило вправо. Мачта стонала, как живая. Матросы, не дожидаясь приказа, бросились сращивать поврежденный такелаж, громко топая босыми ногами по палубе.

Абделя не даром называли лучшим капитаном Трабзона. Он тут же просчитал ситуацию и закрутил штурвалом, гаркнув на рулевого, чтобы не мешал. Корабль, как на пятке, резко развернулся и устремился навстречу «Ифигении».

— Что вы творите?! – заорал бледный Спенсер, избавляясь от занозы размером с палец, торчащей из плеча. – Нас расстреляют бортовым залпом!

— Русские изготовились с левого борта! Не успеют зарядить орудия правого! – проорал в ответ Абдель.

Он сцепил зубы, твердой рукой направляя корабль к возможной погибели. На виске пульсировала жилка, шрам на загорелом лице побелел.

— Коста! Спрячьтесь за фальшбортом! Ни к чему выдавать наше присутствие на корабле! – Спенсер пригнулся.

Я последовал его примеру. Мыслил он верно: мы должны были пройти мимо корвета на расстоянии пистолетного выстрела, и нас без труда могли рассмотреть с палубы корвета. Но какой смысл прятаться? Быть может, мы доживали последние минуты – если не на этом свете, то на свободе…

Казалось, наш капитан рассчитал все верно. Орудия правого борта молчали. Я не видел из своего укрытия, что происходит. Лишь слышал выстрелы из ружей. Русские сбивали с грот-мачты работающих французов. Несколько человек с громким криком упали на палубу, один – за борт.

Время замедлило свой бег. Я в ужасе ждал залпа. Из трюма раздавался женский вой. На палубе стонали раненные и разбившиеся. Вот уж чего я точно не ожидал, так это оказаться в эпицентре морского сражения!

И я таки дождался!

Громыхнуло! Какой-то офицер оказался расторопнее прочих и зарядил орудия своей батареи и по правому борту. Возможно, им оказался Смарагд, любитель поэзии. Я находил в этой мысли некий извращенный смысл: приятно погибнуть от руки знакомого тебе человека.

Залп снес тяжеленую грот-мачту, как бита – городошные фигурки. Она рухнула за левый борт, удерживаемая остатками такелажа. И выступила гигантским рулем, развернув искалеченную бригантину за кормой «Ифигении».

— Рубите! Рубите, будто за вами черти из ада несутся! – заорал Абдель и понесся гигантскими прыжками к месту падения мачты.

Застучали топоры. Освободившаяся «Блида» под прямыми парусами устремилась к берегу, потеряв свою способность к энергичной лавировке. Корвет начал разворот влево, нацеливая заряженные пушки нам в «брюхо».

— Сигнальщик! Передайте на корвет: «женщины на борту!» – хитро ощерился Абдель.

Корвет завершил поворот и стал убирать паруса. Залпа не последовало. Мы уже боролись с отливной волной.

Капитан нацелился на устье какой-то реки. Возможно, это была Херота – горная река в адлеровском районе Сочи, название которой меня всегда веселило.

Происходящее на берегу соответствовало этому слову. К возможному месту крушения корабля стекалась вооруженная толпа, громко орущая и не выглядевшая дружелюбной. Ее, похоже, не волновало, что мы стали жертвой русского корвета. Традиция грабить заявившиеся без приглашения корабли взяла верх над ненавистью к русским. Один такой виднелся в паре километров слева, ободранный до нитки.

— Тащите пыжи, порох и картечь! – скомандовал Абдель. – Будьте готовы сразу после удара развернуть пушки в направлении носа! Спенсер, где мои десять гиней?!

Команда «Блиды» засуетилась, вооружаясь. На палубу вытащили бочки с абордажными саблями.

— Пришло время револьверов и штуцера! – грустно признался мне Спенсер. Было ясно, что боя не избежать.

Мы бросились в каюту за винтовкой и ящиком с моей «прелестью». Прижав его к груди, я вылез на палубу. В этот момент корабль сотряс удар. С неприятным вас, господа, приземлением!

Я устоял на ногах. Но тут меня словно лошадь лягнула в спину. Я взлетел и врезался в фальшборт. Крепкий зараза!

Я отключился.

[1] Название бригантины происходит от французского слова brigant — «разбойник». Корабль имел прямые паруса на фоке и косые – на гроте.