Черкес 2. Барочные жемчужины Новороссии

Глава 1. Пароход на Одессу.

Ветер с берега развевал ленты капора Марии и мешал мне разглядеть флаг над шлюпкой. Чтобы он развернулся, как нужно, бризу следовало бы вспомнить о законах природы и задуть в сторону суши. Оставались лишь ждать и молиться.

Сестра догадалась по моему побледневшему лицу, что дело пахнет неприятностями.

— Это всё? За нами? – тихо спросила она, крепко вцепившись в перила палубы одной рукой, а другой прижимая сына к себе, словно надеясь его защитить.

— Как вы ласково звали отца на женской половине? – спокойным тоном ответил я вопросом на вопрос.

— Как звали? – она развернулась ко мне в недоумении. – Конечно, Яни. Ты не догадался, почему я назвала сына Янисом?!

Упс, вот это я маху дал. Выходит, Коста – сын Яниса, а не Спиридона! Теперь сделанного не воротишь: так и останусь Спиридоновичем. Рассказать кому – не поверят: сам себя породил.

Матросы засуетились. За борт полетел веревочный трап. Рядом принялись устанавливать нечто вроде мини-крана с подвешенной к нему приспособе, вроде детских качелей.

Шлюпка начала красивый маневр поворота по широкой дуге. Шесть гребцов в расшитых галунами красивых мундирах слаженно опускали весла на воду. Флаг, наконец, заполоскал во всю свою ширь. Русский! Над шлюпкой и над Босфором гордо реял Андреевский флаг!

— Все в порядке, Мария! – выдохнул я облегченно: сам не заметил, в каком напряжении был несколько минут. – Это посол и его свита. Решил воспользоваться служебным положением и сэкономить несколько часов. Сейчас погрузится – и поплывем дальше. Одесса ждет нас!

Сестра оторвала руку от поручней и погладила меня по плечу. Я лишь улыбнулся в ответ, надеясь вселить в нее спокойствие, которым сам не обладал.

— Мне следует проведать мистера Спенсера. Быть может, у него найдутся ко мне поручения. А вы потихоньку устраивайтесь на палубе. Нам тут более двух суток предстоит провести.

Двухмачтовый деревянный пароход имел одну палубу, условно разделённую на две части торчащей прямо из настила широкой черной трубой с прикрученной к ней еще одной, узкой. Палубные пассажиры размещались на баке, то есть, в передней части корабля, под которой, как я понял, были устроены каюты офицеров. Мне же нужно было пройти на корму. Там размешались каюты пассажиров первого и второго классов. На пароходе не было помоста, называемого на парусном флоте шканцами – традиционного места капитана. Его роль играла часть палубы около рулевого, где в настоящую минуту Спенсер о чем-то увлеченно беседовал с капитаном. Поодаль сгрудилась немаленькая толпа людей в роскошных восточных одеяниях – по-видимому, пассажиры второго класса.

— Вы только взгляните, Спенсер, как эти болваны заводят штормовой трап?! – горячился капитан, оказавшийся, к моему удивлению, англичанином.

Матросы на мгновение отвлеклись от своей работы, чтобы радостными криками поприветствовать подходящую шлюпку. Она мягко скользила по волнам, управляемая одним рулевым. Гребцы встали у своих банок и вздёрнули весла в приветствии. Лопасти торчали строго вверх в двух безукоризненных линиях. Сразу была видна суровая боцманская муштра, научившая турецкий экипаж шлюпки русским флотским порядкам. Ничто не должно было умалить чести русского посланника!

— Какая жалость, что я не имею права ответить выстрелом из пушки, – пожаловался капитан.

— Не огорчайтесь, сэр. Считайте это вашей маленькой местью русскому флагу. Мы здесь, в Стамбуле, наслышаны, какой скандал устроил наш посол в России пару месяцев назад, когда его в Одессе не встретили подобающим салютом, – успокоил его Спенсер.

У веревочного трапа какой-то морской офицер в эполетах и треуголке пытался построить несколько матросов, наряженных в белые мундиры с двойным рядом пуговиц и в забавные цилиндры,для отдания чести посланнику.

— У меня восемь матросов и восемь работников машинного отделения. И все поголовно лентяи, пьяницы и непроходимые тупицы! Мне бы хватило 10 человек, прошедших Королевский флот, чтобы все работало как часы. Но с этим народом приходится держать ухо востро!

— Уверен, капитан Кови, вам хватит решимости держать команду в повиновении, – расшаркался Эдмонд.

Он был, как я успел заметить, из породы людей, которых принято называть «плезент-мэн» и которые умели вовремя сказать собеседнику именно то, что он желал услышать.

— Благодарю, Эдмонд, за понимание, – отозвался капитан. – Эти канальи за два года, что корабль торчал в доках на ремонте, почти отбились от рук. И сейчас, когда на мою голову свалились эти чертовы аристократы, придется повертеться. В моем распоряжении всего два эконома – один мужского пола, другой – женского, и, уверен, всё их внимание достанется первому классу. А армянские и турецкие купцы с нижней палубы будут всю дорогу ныть, что им не подали вовремя обед.

— Кстати, об обеде. Можно ли ожидать вечернего застолья в кают-компании?

— Вы же понимаете, сэр, – скривился капитан, – когда на борту посол, я не полновластный хозяин на своем корабле. Как он прикажет, так и будет. Нет! Черт побери! Нет! Эти идиоты сейчас уронят мадам Нарышкину!

Моряки поднимали наверх веревочную люльку с Ольгой-сладострастницей.

К моему глубокому огорчению, высадка нежного груза прошла штатно, без приключений. Нарышкина, не удостоив и взглядом Спенсера и Кови, проследовала к своей свите, прибывшей на борт еще в Стамбуле – молодого щеголя в офицерском мундире и итальянца-врача, которого, как я слышал ранее в посольстве, звали Титус Ванцетти[1] и который сопровождал княгиню во всех ее поездках. Рядом с ними отирался какой-то венгерский дворянин в синем доломане, расшитом золотыми шнурами, как у заправского гусара.

— Сэр, – обратился я к Эдмонду, – будут ли какие-то указания?

Он кивнул мне, подтверждая, что услышал вопрос и обратился к Кови, не отрывавшего взгляда от подъема на борт супруги посланника с ребенком на руках:

— Капитан! Какие мне дать указания моему слуге и переводчику? Есть ли какие-то строгие рестрикции на вашем корабле в отношении сервисного обслуживания?

— Он – палубный пассажир? – уточнил Кови. Спенсер кивком подтвердил. – В таком случае нечего ему тут шляться. Пускай появляется на юте, когда придет время подавать вам чай. А вниз, на палубы – особенно, первого класса – ни ногой! Там и так тесно, как в марсельском кабаке ближе к ночи.

— Дозволено ему будет сейчас, пока все пассажиры наверху, спуститься и разложить мой дорожный набор?

— Эй, ты! – окликнул меня капитан-грубиян. – Спустишься на верхнюю палубу, найдешь эконома. Он покажет тебе каюту твоего хозяина. Разложишь вещи – и марш на бак!

— Ступайте, Коста, – отпустил меня Спенсер с невозмутимым видом.

Вечно эти моряки напридумывают названий, от которых – хоть на стенку лезь! «Вниз на верхнюю» – вот как это понимать?! Оставалось лишь предположить, что мне надлежит спуститься на один пролет лестницы – трапа, как говорят на флоте – и там искать нужного человека.

Впрочем, в поисках не было нужды. Стоило мне оказаться на первой палубе под ютом, нырнув в открытый люк, как еще один грубиян-англичанин свалился на мою голову: как оказалось, тот самый эконом. Он ткнул пальцем в нужную мне дверь и посоветовал держаться подальше от «зала» и тем более от «ванны», чтоб ему не пришлось пересчитать мне ребра. Под «залом» и «ванной», вероятно, следовало понимать кают-компанию и туалетную комнату.

Да уж, тесновато здесь, в первом классе, и вовсе не люкс!

Шесть кают были устроены с помощью поперечных и продольных перегородок. Прибежище Спенсера на время перехода до Одессы оказалось узким пеналом с прямоугольным окошком в переплете. Кроватями служили два открытых ящика, подбитых изнутри парусиной. В одном из них были небрежно свалены два знакомых мне дорожных кофра.

Извлек из одного несессер в виде прямоугольного ящика с выдвижными полочками и сигарный хьюмидор (о нем Эдмонд меня заранее предупредил). Из другого – вечерний костюм со всеми аксессуарами, который с трудом пристроил на стенке перегородки на сверкающих начищенной медяшкой крючках. И поспешил наружу, опасаясь встречного потока из благородных господ, с которыми, непонятно как, пришлось бы расходиться в узком проходе коридора.

Вспомнил, что не вытащил домашние туфли для Эдмонда, но решил не возвращаться. В конце концов, я не нанимался тапочки хозяину подносить, словно тренированный спаниель. Как-нибудь сам справится, не маленький. Мне еще сестру нужно было с племянником устроить.

На баке было не менее тесно, чем в господской части. Матросы сбили пассажиров в плотную толпу, чтобы не мешали им устанавливать кливер: пароход, оказывается, шел не только с помощью гребных колес. Мария с Янисом испуганно жались друг к другу в самом центре, в ужасе глядя на плотный дым, валивший из трубы. Под палубой грохотала машина.

Я ободряюще им улыбнулся и помахал рукой. И тут же чуть не полетел на палубу от толчка очередного грубияна в форме моряка.

— Не путайся под ногами, сухопутная крыса! – буркнул мне матрос, не подумав извиниться.

— Эй, эй, полегче, братишка! Не стоит так называть бывшего капитана! – прихвастнул я былыми подвигами настоящего Косты.

— Ух, ты! Ты – из наших? Одессит? – тут же сменил тон моряк. – Что же ты ходишь по-рачьи?

— В первый раз на пароходе, – попытался я выкрутиться из очевидного и неизбежного провала моей легенды – по крайней мере, в морской ее части: из меня – такой же моряк, как из Спенсера – добропорядочный сквайр.

— Не ты первый, не ты последний. У всех, кто сюда в первый раз попадает, поджилки трясутся. Грек? – мигом определил он мою национальность. – Из одесских или балаклавских?

— Из грецких, – улыбнулся я.

— С Архипелага что ли?

— С Островов, – подтвердил я.

— Ух, ты! – снова восторженно воскликнул моряк. – Воевал с туркой?

— Было дело.

— Наш человек! В Одессе много греков, встретят как родного!

— Мне бы, братишка, семью свою пристроить покомфортнее на ночевку. Поможешь?

— Покомфортнее? Слово-то какое барское…

— Не цепляйся. Я у англичанина переводчиком – нахватался разного. Так поможешь с удобствами? А с меня бакшиш. Специально для такого случая табачку отборного из Константинополя прихватил.

— Братишка! Да я и без табачка тебе помогу! Хотя в Туретчине табачок знатный. Ща бозману шепну про тебя…

Младший офицер в коротком темном мундире с одной звездой на эполете выскочил, как черт из табакерки, из-за трубы, схватил морячка за шиворот белого кителя и пинками погнал на нос корабля, не удостоив меня и взглядом. Тот смешно семенил ногами, хватаясь руками за свой форменный цилиндр.

Я застыл в растерянности, не зная, что предпринять. На меня угрюмо пялились палубные пассажиры – разношерстная толпа, в которой выделялись своими полосатыми накидками, восточными нарядами и грязными лицами еврейские паломники из Палестины – успел на них насмотреться в Стамбуле.

Офицер вернулся и любезно осведомился:

— С кем имею честь…?

— Личный переводчик мистера Спенсера, Коста Варвакис, – отрекомендовался я, на всякий случай, как можно более пафосно в надежде, что мой визит на ют не остался незамеченным.

— Мичман торгового флота Савелий Касатонов! – офицер лихо откозырял.

— Торговый, а все по-военному…

— Так ведь – пушки на корабле… – удивился моему вопросу мичман. – Я правильно понял, что вы переводчик?

— Так точно! – подыграл в ответ, вызвав улыбку, и перечислил языки, которыми владел.

— Бог вас нам послал, господин Варвакис! Помогите с басурманами разобраться! Ни бельмеса же, черти, по-нашему не разумеют.

С моей помощью мы с грехом пополам смогли успокоить пассажиров и придать всему происходящему на баке некое подобие порядка. Взамен мне помогли разместить Марию и Яниса с максимально возможным комфортом.

Митька, морячок, с которым я столкнулся у пароходной трубы, притащил парусину и мигом соорудил нам постели. Пообещал брезент, если ночью закапает с неба. Научил, как чаем разжиться.

В его активности беспокоило лишь одно: уж больно заинтересованным взглядом он на сестру косился. Вот не было раньше печали, а ныне приходилось беспокоиться о вопросах нравственности. Еще та забота на меня свалилась, и об этом нужно было много думать. Как устроить сестру с племянником перед моим отъездом в Крым и далее? Вот на какой вопрос требовалось найти быстрый ответ.

Не выходило из головы и другое: вроде, обещал табаком Митьку угостить, но как с моряками общаться? Мигом просекут, что я в морских делах – полный профан и «краб». А ну как доложат кому не следовало бы? С другой стороны, знания из этой области нужны кровь из носу, чтобы моя легенда не лопнула, как мыльный пузырь, в самый неподходящий момент. Не на конях же мы в Черкесию поскачем?

Мои страхи, вроде, оказались напрасными.

На баке, в стороне от пассажиров, возле бочки с водой нашлось место для курения свободных от вахты матросов. После того, как пароход выскочил из Босфора и уверенно зашлепал колесами, правя курс на север, Митька освободился. Потащил меня в «курилку», чтобы я исполнил свое обещание насчет «угоститься табачком». И все разговоры там вертелись исключительно вокруг табака.

Меня просветили, что мода на сигары, что нынче завелась в Одессе, где ими дымили все подряд, «на корабле ни в жизнь не приживется». Только трубка, как издревле заведено. Дерево кругом, пенька, нет ничего более страшного для моряка, чем пожар на борту.

— Нам после заката и к трубке запрещено прикасаться. Мигом линьков отхватим, – пояснили мне матросы, беззастенчиво разбиравшие турецкий табак из маленького бочонка, который Митька ловко вскрыл, зачистив от смолы крышку.

— А я своему, – признался, имея в виду Спенсера, – сигарный ящик приготовил в каюте.

— Так – то «значительные», перший класс, у них свой порядок, – важно ответил мне седой моряк, вовсю пыхающий своей гнутой трубкой. – Хороший табачок! Благодарствуем!

— Все равно не пойму. У вас из трубы дым валит, искры летят. А курить – только на баке.

Матросы засмеялись. Седой снисходительно пояснил:

— Мачты отнесены от трубы так, чтоб на такелаж ничего горящего не попало. Анжанеры считали. Вот сколько, по-твоему, нас лошадей по морю тащат?

Я лишь развел руками: откуда мне знать КПД парового котла, что надрывался в трюме, заглатывая дрова или уголь.

— Говорю всё честь по чести: полная сотня! – продолжал важничать седой моряк. – Ежели встречный не поймаем, можем и за пятьдесят часов до Одессы обернуться.

Я хмыкнул про себя: в моей «сузуки» с двухлитровым мотором и то поболе было «лошадок».

Моряки меж тем сердито зашипели: мол, не дело заранее время прибытия сообщать. Плохая примета!

Суеверные, хуже бабок старых. Впрочем, их можно понять: пусть пароход перестал зависеть от ветра, что дало возможность установить регулярное сообщение Одесса-Константинополь, неожиданностей все равно хватало. И первая среди них – это буря или шторм.

— А я говорю: нормально пойдем! – не унимался Седой. – Ветер в корму. Щаз ахфицеры свистнут парусов прибавить!

— Так вы не только под парами ходите? – удивился я. – И под парусами?

— Вот ты – чудак-человек! Нешто не видишь, какая у «Невы» оснастка?

Па-бам, приплыли! И что мне ответить? Сколько раз мне еще предстоит выглядеть в глазах окружающих полным болваном? Сейчас на меня с ехидством смотрели три пары глаз, а я не знал, что ответить. Пауза затягивалась.

Вскинул голову и тихонько пропел:

Надоело говорить и спорить

И любить усталые глаза…

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимала паруса.

Моряки в разнобой загалдели в восхищении.

— Как-как ты напел? Усталые глаза?

— Что за море такое – флибустерское…?

— Глядишь, ты! Не ошибся!

— А я говорил, я говорил… – громче всех разорялся Митька. – Наш человек, морская кость! Сразу определил, что у нас от бригантины оснастка!

Вот это я в яблочко попал! Вот так бы каждый раз!

Моряки громко требовали, чтобы я продолжил песню.

Но тут пришел дворник и всех разогнал… То бишь – злой мичман. Он нарисовался, стоило морякам расшуметься.

— А ну! Разорались, как чайки! Быстро отдыхать! – концерт по заявкам закончился, не успев начаться. – И вы, Варвакис, шли бы спать. Пользуйтесь тем, что море спокойно. Кто знает, что нас ждет завтра?

Как в воду глядел (хотя куда тут еще глядеть – море вокруг?). С утра посвежело, появилась продольная качка.

На меня не действовала морская болезнь – и слава Богу. Тем более, что меня вызвали на ют подать чай Спенсеру. Вчера он словно забыл о моем существовании, а сегодня вот вспомнил. И как тут это все устроено?

Миновав прохаживавшихся по палубе дам под зонтиками, прошел к открытому люку, ведущему в каюты первого и второго классов. Оттуда высунулся давнишний грубиян-эконом, пихнул мне в руки поднос с чашкой и чайником. Следом он выставил складной столик, который я зажал под мышкой.

Застыл в растерянности, но тут – на мою удачу – подошел лакей в ливрее цветов Нарышкиной и тоже вооружился чайным набором. Я знаком предложил ему показать мне мастер-класс. Лакей надменно склонил седую голову, согласившись. С его зеленым цветом лица это выглядело, по меньшей мере, нелепо.

Он раскрыл столик, водрузил на него чайный набор и трубку и степенно зашагал в направлении рулевого. Справа от матроса, с подветренной стороны, стояли господа, включая Спенсера, курившего сигару. Стоило лакею приблизиться, как качка сыграла с ним злую шутку. Он не удержал равновесия и запнулся, опрокинув столик. Чашка с чайником уцелели, столик рассыпался, а трубка улетела за борт, подло проскочив под перилами палубы.

Молодой офицер из свиты Нарышкиной, лениво растягивая слова, заключил:

— Яшка! Вернемся домой, напомни мне приказать тебя высечь.

Лакей – первый русский крепостной на моем пути – оправдываться не стал и принялся молча собирать обломки столика.

Теперь мой выход.

[1] Титус Ванцетти – выдающийся хирург-офтальмолог, работавший в России. Он делал бесплатные операции на глазах. В Бахчисарае он вел прием в ханском дворце, превратив его в подобие госпиталя.

Глава 2. Пыльная неласковая красавица.

— Не огорчайтесь, мон бель ами, возьмите мою сигару, – обратился к молодому офицеру Спенсер, протягивая узкий походный кожаный портсигар. – Коста, не стойте болваном. Поставьте поднос на палубу и сперва разложите столик. Нам хватит приключений, а я, как англичанин, не могу позволить себя остаться без полуденного чая!

Вся компания вокруг дружно рассмеялась.

Я благополучно проделал все необходимые манипуляции, включая наполнение чашки, и замер в ожидании дальнейших указаний. Спенсер меня пока не отпускал.

— Благодарю за сигару! – склонил голову в легком поклоне напыщенный юнец и продолжил прерванный инцидентом с лакеем разговор. – Уверяю вас, Одесса – город совсем не русский. Это город иностранный, вам это сложно будет понять. Нет там милого нашему сердцу русского гостеприимства. Да, наместник Новороссии граф Воронцов устроил нам блестящую жизнь с балами, оперой и променадом с военным оркестром. Но сам город дышит одной наживой.

— Одессу сделала торговля зерном, – пояснил посланник Бутенев из-за плеча Спенсера.

Он неожиданно мне подмигнул.

Что это значит? Он в курсе моей миссии?

— Мне говорили, что корабли из Италии везут в качестве балласта пиленый камень для мощения улиц, чтобы потом отправиться обратно, доверху забитые зерном, не так ли? – спросил Эдмонд.

— Не только камень, милорд, – охотно пояснил Бутенев. – В Одессу везут все, что производит весь мир! Порто-франко! Город превратился в гигантский склад под открытым небом. Люди предпочитают использовать свои дома для складирования товаров, вместо сдачи их в наем. Имейте это в виду, с жильем в Одессе напряженно. Впрочем, отели великолепны, не уступают по роскоши парижским, и среди них самый шикарный – это Ришельевский.

— Отель «Ришелье»? – уточнил Спенсер.

— Именно так!

— Благодарю за подсказку!

— Я вам рекомендую подготовить письмо в отель, чтобы забронировать комнату. Вас ждет 14-тидневный карантин на берегу, но письмо у вас заберут, не беспокойтесь. Увы, это общее правило для всех прибывающих в Одессу – и для русских, и для иностранцев. Никто не в силах его отменить, даже мой дядя, губернатор Лев Нарышкин, – пояснил Спенсеру молодой офицер.

— Правило есть правило, – уныло согласился Эдмонд: идея проторчать в изоляции две недели никого не воодушевит.

Меня тоже. Услышанное – поразило. Хотелось побыстрее расспросить в подробностях моих знакомых матросов обо всех ожидавших нас неприятностях.

— Позвольте, господа, традиционный вопрос туриста… Чем славна Одесса в гастрономическом смысле? – попытался взбодриться Спенсер.

— Вам непременно следует отведать черной икры из устья Днестра, – немедленно отозвался племянник Нарышкина.

— О, кавиар! – обрадовался Спенсер.

— Так же рекомендую французский ресторан Цезаря Отона на рю Дерибас!

— Благодарю вас, милорд, – Спенсер изысканно поклонился, поставил пустую чашку на столик. – Вы можете это убрать, Коста.

С радостью исполнил приказание: мне не терпелось увидеть Митьку с товарищами.

Снова собрались в курилке, бочонок с турецким табаком пошел по кругу.

— Ребята, объясните мне, что за строгости с карантином?

— А что ты хотел, капитан? – мое вчерашнее выступление подняло мои акции в глазах моряков до предела. – Знаешь, сколько раз в Одессу завозили чуму и холеру? Народу перемерло – ужасть!

— Самое жуткое дело было, когда хранцузы на Рассею поперли. Из Турции наши войска чуму с собой притащили. Из всех казней египетских – та была самая страшная! – добавил седой матрос, который пытался меня подловить в прошлый раз.

— Да что там 12-й год! То старина седая, уж почитай! А три года назад, когда корабли из Царьграда домой вернулись, их на рейде оставили, не пустили в порт. Так один корабль весь и перемер! И ведь никто у турок ни то что умер – не заболел ни один. А домой вернулись – так и отдали богу душу, глядя на берег родной. И батька мой – тоже, – всхлипнул Митька.

Моряки похлопали его по плечу, сочувственно поглядывая.

— Вот и повелел царь-батюшка, – продолжил Митька, смахнув одинокую слезу, – устроить в старой крепости карантин. Там цельный городок. Лазарет, домики, деревья. Хорошее место, не жарко. Посидишь две недели – поймешь.

Я впечатлился не на шутку. Ладно, две недели взаперти. Но болезни, да еще какие! Кто знает, что везут с собой наши соседи по палубе? Чувствовал себя ягненком, которого ведут на закланье, испытывая одновременно страх за сестру с племянником.

Настроение еще больше испортила погода.

Ближе к вечеру качка усилилась. Пароход взлетал на волнах так, что лопасти порой впустую молотили по воздуху. Моряки поставили штормовые паруса.

Дамы из первого класса не выдержали и выбрались наверх. Им стали устраивать постели прямо на палубе. В толпе палубных пассажиров на баке поднялся вой и плач. Кто-то истово молился, сестра не отставала. Матросы носились мимо с озабоченными лицами.

Так и промучились всю ночь.

А на утро выглянуло солнце, разогнав тучи. Волнение улеглось. Пароход уверенно держал курс на север. Незадолго до подачи утреннего чая прошли устье Дуная, потом миновали каменную блямбу на воде – пустынный остров Федониси.

Когда склянки на корабле пробили четыре часа пополудни, впереди по курсу что-то забелело.

— Одесса! – пояснил мне Митька.

Мы стояли на самом носу у ограждения позади бушприта и вглядывались в приближающийся берег. Высокие скалы, увенчанные парадными зданиями, еще не были видны во всех подробностях, но уже накатывало волнение от предстоящей встречи.

— Что за странное облако над городом? – спросил я матроса.

— Так ведь – пыль! – охотно пояснил мне Митька.

— Пыль? – переспросил я удивленно.

— Еще какая! Летит с песков за Привозом и со степи. Ее возчики-чумаки своими обозами поднимают – только держись!

— Чумаки?

— Казаки. Везут зерно с Умани, а потом на Сиваш, за солью.

Эх, Одесса, жемчужина у моря! Ты, оказывается, пыльная красавица!

В порт зашли до вечерних сумерек – в левый, Карантинный, а не в правый, Практический. Встали на рейде.

Тут же подошел весельный баркас, в который загрузилась вся компания Бутенева и Нарышкиной. Белая кость, ей карантин не грозил.

С баркаса на борт поднялся таможенный офицер в кителе темно-зеленого сукна и фуражке. Перед ним построили в ряд вдоль борта всех пассажиров.

— Господа, у кого есть письма – шаг вперед, положить на палубу и вернуться на место! – скомандовал он и продублировал свой приказ на четырех языках.

Пассажиры выполнили требование, на темном дереве палубы забелели прямоугольники писем.

Вперед выступили трое солдат с замотанными лицами. Один подхватывал письма щипцами и засовывал их в горячий железный ящик, который держал на вытянутых руках второй солдат. Третий окуривал их дымом. Тут все было серьезно устроено, без скидок на русский авось.

— Господа! За исключением средств гигиены и книг, которые будут проверены отдельно на предмет разрешения их ввоза на территорию Империи, все остальные свои вещи и багаж вы оставляете на борту. Они будут доставлены в специальное помещение, где будут подвергнуты дезинфекции путем окуривания дымом.

На палубе поднялась суматоха. Таможенник и солдаты терпеливо ждали, пока все соберутся. Далее последовала погрузка на лодки и переезд на берег на тендерах.

Снова плотной группой в сопровождении держащихся на расстоянии солдат мы проследовали в здание в конце пирса. Все перемешались между собой, вся предварительная процедура своим нечеловеческим автоматизмом полностью стерла сословные границы.

Внутри здания мы попали в зал, разделенный легкими перегородками. Там нас поджидали чиновники для проверки документов. Но прежде, чем к ним попасть, нас осмотрел доктор. Он приказал нам расстегнуть пуговицы на рубашках и брюках и хорошенько похлопать ладонями под мышками и в паху.

— Это те места, где впервые проявляются смертельные язвы. Прошу прощения за причиненные неудобства и оскорбление вашей нравственности, но я выполняю свой долг! – пояснил он бесстрастно.

К чиновникам выстроилось несколько очередей. Прием нашей вёл офицер в шикарном мундире, расшитым золотым позументом. Два американца, судя по их произношению, стояли перед нами и не переставали им восхищаться.

— Глубокоуважаемый мистер Стефенс, не кажется ли вам, что офицеру с таким благородным лицом и манерами пристало находиться не здесь, в преддверии Чистилища, а в петербургской гостиной?

— Сам не перестаю удивляться, сэр. Он свободно говорит на том языке, на котором к нему обращается любой пассажир. Весь его вид и образ действий свидетельствуют, что перед нами – человек глубокой культуры и отменный полиглот.

Так и было: офицер свободно заговорил со мной на греческом, чтобы Марии были понятны его вопросы. Он осведомился о цели нашего визита, проверил наши бумаги и сообщил, что мы прибыли во владения его Императорского Величества Николая Первого.

Пока шел пограничный контроль, на улице стемнело. Солдаты, поджидавшие нас, зажгли факелы.

Нас осталось около 30 человек. Мы столпились у выхода из здания, не понимая, чего ожидать далее. К нам верхом на лошади выехал бравый офицер в годах и, не приближаясь к нам, закричал:

— Я – комендант карантинного городка! Карантин – это вынужденная мера, вы не должны себя чувствовать заключенными в тюрьме. Каждому будет предоставлен отдельный домик. Вам дозволено общение друг с другом на прогулочной тропе в сопровождении вашего смотрителя. А сейчас вам следует отправиться в лазарет на более тщательный осмотр.

После этого он минут пять распинался, как он сожалеет, и ускакал. Солдаты махнули рукой, показывая, что нам нужно идти вслед за комендантом.

В свете факелов, окруженные солдатами, мы не спеша побрели к темному зданию, словно толпа овец, сопровождаемая пастушьими собаками. Мне снова и снова приходил на ум образ агнца на заклании или – я старался гнать эти мысли – депортации евреев во время войны, как ее показывали в фильмах.

Сюрреалистичности и одновременно правдоподобию этому сравнению добавляла группа евреев-паломников. Один из них, выглядевший лидером группы, уселся на дорогу и ни в какую не соглашался двигаться дальше. Поднялся крик, солдаты требовали продолжить наш скорбный марш, пассажиры возмущались, надеясь завершить это безумие, а паломники не знали, что им делать, и метались между нами, не то ругаясь, не то поддерживая своего вождя.

Все закончилось неожиданно: какой-то поляк из числа пассажиров второго класса подскочил к еврею, объявившему итальянскую забастовку, и ударил его сильно по голове. Вздёрнув его на ноги, он погнал его пинками вперед, приговаривая что-то грубое про «проклятых жидов»[1].

Нас завели в лазарет и приказали снять свои вещи. Распоряжался всем старый солдат-кладовщик, стараясь даже не дышать в нашу сторону.

—Их подвергнут дезинфекции в парах серной кислоты в течение 24-х часов, – объявил нам кладовщик абсолютно бесцветным голосом, выдав каждому фланелевый халат, панталоны и чулки.

Пришлось переодеваться прямо в толпе.

Из двери выглянул новый врач и, не отрывая руки от дверной ручки, что-то быстро спросил. Исчез он так же неожиданно, как появился. Это называется «более тщательный осмотр»?

Все недоуменно переглянулись. Кто-то принялся его тщетно звать обратно. Одна женщина истерически рыдала после того, как ее заставили переодеваться в присутствии мужчин. Марию эта унизительная процедура не задела: нам со Спенсером удалось прикрыть ее своими телами. Янис весело хохотал, глядя на этот дурдом. Эдмонд находил все происходящее занимательным, но выглядел растеряно.

Наконец, в комнате появились два чиновника в мундирах, которые долго перед нами извинялись и успокаивали, добившись этим прямо противоположного эффекта. Люди в халатах зароптали и категорически отказались выдвигаться к домикам, предназначенным для проживания.

Наверное, так выглядит приемная психбольницы – те же фланелевые халаты, всклоченные волосы, безумные взгляды и бессвязная речь.

— Бедлам, – резюмировал Спенсер: похоже, ему пришли в голову те же мысли, что и мне.

Я решительно двинулся к выходу, увлекая своих за собой. Эдмонд решил, что я знаю, что делаю, и зашагал следом.

В итоге, мы первыми выбрали каменные домики для проживания – и рядом, и с видом на море. Участки делили подстриженные кусты акации. Внутри каждого «бунгало» обнаружилась приличная постель, на которую я рухнул без задних ног. Прежде чем отключиться, вспомнил свои недельной давности рассуждения про отель, который не выбирают.

На утро обнаружилось, что ночные страхи оказались сильно преувеличенными.

Карантинный, почти курортный, городок выглядел мило. Все было засажено деревьями, дарившими приятную прохладу, вдоль моря шла прогулочная тропа, а на задворках нашлись срытые наполовину бастионы старой крепости. От Одессы нас отделяла высокая скала, у подножия которой мы оказались. В общем, ни дать, ни взять – пансионат или санаторий.

Спенсер уверил меня, что нисколько не тяготится нашим положением. Во-первых, его заранее предупредили, и лишь сама процедура помещения в карантин его несколько вывела из себя. Во-вторых, он подготовился к двухнедельному ожиданию и запасся «Географией» Страбона, фундаментальным трудом Клапрота, о котором я знал не понаслышке, и «Путешествиями» Палласа, о которых я и слыхом не слыхивал. В-третьих, он рассчитывал привести в порядок свои записи.

Его оптимизм и трудовой настрой меня вдохновили. Я решил посвятить время пребывания в карантине обучению Марии и Яниса русскому языку.

Вышли на прогулку. Нас сопровождал наш смотритель, старый отставной солдат.

Звали его Никифор. С первого же дня знакомства я прозвал его "Кузьмичом". Уж больно он напоминал своими повадками, а особенно, вдруг ни с того ни с сего возникавшей у него задумчивостью, знаменитого персонажа "Особенностей национальной охоты".

Есть у русского человека эта потребность – посреди какого-нибудь пустячного дела вдруг задуматься о бесконечности мироздания и вытекающей из неё тщете всего сущего. Я не мог сдержать улыбки, когда замечал такую его особенность. Например, между двумя подходами к столу, когда он подавал еду. Поставит первую тарелку перед Янисом, весь светится, не преминет Яниса потрепать по макушке. Идет за второй и возвращается уже с такой печалью на лице, что начинаешь поневоле оглядываться в поисках кого-либо или незамеченного тобой какого-то обстоятельства, которое могло так поменять душевное состояние человека.

К таким его переменам настроения мы привыкли почти сразу. И не обращали внимания. Потому что все остальные его достоинства были настолько хороши, что мы были благодарны судьбе за то, что «Кузьмич» был к нам приставлен. Он был вежлив, но не лебезил. Он был ловок и лихо управлялся со всем, что попадало ему в руки: будь то тяжелый топор, например, или хрупкая чашка. Подозреваю, что и с оружием он управлялся так же лихо и солдатом, судя по всему, был хорошим. Он слегка, но заметно прихрамывал.

Я не спрашивал его о причине хромоты. Решил про себя, что раз он был хорошим солдатом, то за спинами не прятался, в атаку ходил бесстрашно. Так и словил пулю. Кстати, с этим своим физическим недостатком он также справлялся с легкостью, никогда не сетовал и не жаловался на несправедливую к нему судьбу. А я понимал, что никому не следовало полагать, что раз «Кузьмич» хромает, то от него можно легко ускользнуть. Я был уверен, что от «Кузьмича» не убежишь.

Мы, в общем-то, и не пытались. «Кузьмич» понимал, что опасности мы для него не представляли. И на прогулках совсем не мешал нам. Наоборот, всегда занимался с Янисом. Может, потому что у Кузьмича не было своей семьи и детей. Может, и была раньше, но случилось что-то такое, что и служило причиной быстрой смены его настроения. Я не лез и не спрашивал. Как-то было понятно, что не нужно об этом интересоваться у «Кузьмича».

Вот и сейчас, выйдя с нами, он тут же ушел с Янисом вперед. Держал его за руку, показывал на все, что можно охватить глазом, от песчинки под ногами до облаков на небе, и учил племянника русскому языку.

Мы неторопливо шли следом. Молчали. Изредка я косился на сестру. По правде, меня беспокоило её состояние. И хотя прямо сейчас она с улыбкой смотрела на сына, который старательно повторял за Кузьмичом простые слова, было заметно, что она не в своей тарелке.

— Потерпи чуть-чуть, сестра, – попытался её успокоить, – скоро нас выпустят.

— Коста! – сестра усмехнулась. – Неужели ты думаешь, что меня так тяготит наше нынешнее положение?!

— Честно говоря, да. Я так и думал.

— Может быть, для тебя это и выглядит, как тюрьма... Но для меня... – сестра задумалась. – Я с того момента, как меня вырвали из отчего дома, не чувствовала себя такой свободной. Все время по «тюрьмам». Да, они были разные: были страшные, были наподобие золотой клетки. Но все равно – тюрьмы. А здесь... Я хожу с открытым лицом и не боюсь, что меня побьют палками за лишний взгляд или слово. Честно говоря, платье неудобное. Но и к этому я привыкну. А главное, что Янис уже не будет мусульманином. Мы же его окрестим?

— Конечно, сестра. Так быстро, как сможем.

Мария улыбнулась, перевела взгляд на сына.

—Тогда что же тебя так беспокоит? – продолжил я допытываться.

— Просто... – сестра пожала плечами.

— Все такое непривычное? – подсказал ей версию.

— Да! – сестра с радостью и благодарностью ухватилась за «спасательный круг».

— Ничего! Ты девушка крепкая! – я обнял Марию, поцеловал её в макушку. – Ты привыкнешь, справишься!

Сестра крепко прижалась ко мне, спрятав свое лицо на моей груди.

«Не хочет показать, что плачет».

Я не сомневался, что вовсе не новизна положения тяготит её. Мария понимала, что поступила правильно. Но до неё стало доходить, что она лишилась мужа, которого, как сейчас ей стало совершенно очевидно, все-таки любила. Но более всего её расстраивало то, что она своим решением лишила сына отца.

Как бы она не старалась улыбаться и демонстрировать мне, что все хорошо, я знал, что все было не так хорошо. Я слышал, как Янис каждый день пытает её вопросами об отце: когда, когда, когда? Мария в этот момент могла только обнять сына и врать ему, что Умут-ага скоро к ним присоединится.

И я уже понимал со всей очевидностью, что мы оба не сможем заменить Янису отца. Я никак не мог дать ему столько любви, как бы ни старался, да и не успею. И сестра, которая изо всех сил пыталась сейчас заткнуть возникшую пробоину, тоже не справлялась с беспрерывным потоком вопросов сына и с его тоской по человеку, который относился к нему, как к божеству. Настолько сильна была любовь Умут-аги к своему первенцу. А мы лишили Яниса этой любви.

Я продолжал обнимать сестру. Взглянул поверх её головы на племянника.

«Поэтому Янис так прикипел к «Кузьмичу», – думал я, наблюдая за ними. – Он получает от доброго солдата сейчас так необходимую ему дозу ежесекундного обожания, которую имел от отца в избытке».

Янис в этот момент забирал протянутый ему «Кузьмичом» камень.

— Камень! – медленно проговорил «Кузьмич».

— Камень! – старательно повторил Янис.

«Камень, ножницы, бумага!» – мелькнуло у меня в голове…

В наш распорядок дня включили регулярные посещения лазарета. Странно встретивший нас в первую ночь доктор полностью переменился. Осмотры были поверхностны, врач – весел, любезен и ненавязчив.

Но на десятый день его словно подменили. Он встретил меня хмуро и, ничего не объясняя, лишь процедил:

— Вас ожидают. Пройдите в процедурный кабинет.

Сердце сжалось в тревоге. Что случилось? Неужели, меня оставят в лазарете?

Мне указали на дверь.

[1] Авторы, во избежание упрёков, сообщают: сцена взята из непереведённой на русский язык книги американца Дж. Стефенса «Происшествия во время путешествия по русской и турецкой империям». Стефенс был в Одессе одновременно с нашим героем.

Глава 3. Тайная вылазка.

В серой унылой комнатке меня поджидал невзрачный – под стать лазарету – офицер с усталым лицом, с покрасневшими от бессонной ночи глазами и в мундире, присыпанном белой пылью.

— Константин Спиридонович? – приветствовал меня таможенник, судя по его знакам различия.

Я растерялся, удивленно на него взглянул – так меня еще никто не называл за время пребывания Костой Варвакисом.

Он рассмеялся, видя мое недоумение:

— Привыкайте, вы в Российской Империи! Промеж своих мы общаемся по имени-отчеству.

Я уже начал догадываться, что означает эта сцена. Офицер рассеял последние сомнения.

— Я получил письмо от Фонтона. Тысячу извинений за задержку, но сами понимаете… Дипломатическая почта… пока ее разберут в экспедиции… пока мне переправят… Секретность опять-таки…

Я выдохнул и, не спрашивая разрешения, уселся на стул напротив офицера.

— Я не представился, – еще раз извинился мой собеседник, не обратив внимания на мою бестактность. – Николай Евстафьевич Проскурин, штабс-капитан по ведомству таможенно-карантинной службы.

— Мне говорили, что будет офицер из морского штаба.

— Ну, пардону в таком случае прошу! Служил-с в пехоте, в море исключительно ноги мочил, за контрабандистами гоняясь. Впрочем, вопрос ваш разумен. Я бы и сам затосковал, случись такая оказия. Но есть способ с ней разобраться. Вот вам письмо Феликса Петровича. Читать не дам, но показать – покажу.

Проскурин сунул руку за обшлаг мундира и вытащил конверт со сломанными сургучными печатями. Извлек листок бумаги, повертел перед моими глазами, ткнув пальцем в подпись.

— Пишет мне тут Фонтон, что вы человек сообразительный и прочие комплименты. Да я и сам вижу: выдержки вам не занимать. Ну, стало быть, политесы разводить не стану, объясню все чин по чину. Спенсеру решено препятствий не чинить, извиняюсь за каламбур. Пусть развлекается в Одессе. Город у нас – веселый.

— Никакого наблюдения? – искренне удивился я.

— В Одессе-то? Тут не Константинополь, где любой иностранец – как бельмо на глазу. Тут скорее русский человек в толпе будет выделяться. Вам еще предстоит все это своими глазами увидеть. Какой смысл его настораживать плотной опекой? Какие секреты ему откроются? Шпионскую сеть создаст? Так ее и создавать нет нужды – любой свободно заезжает. Твори, что душа пожелает.

— Я бы не сказал, что свободно…

— Ну, карантин. Ну, посидите две недели… Осталось – всего ничего. В общем, решено так: ваша задача – укрепить доверие, чтобы дальнейший вояж данного господина не обошелся без вашего участия. Если возникнет нужда связаться со мной или моими коллегами в будущем, называйте его в записках «Бююк».

— Почему «Бююк»? То есть «большой»?

— Почем я знаю? Так Фонтон предложил.

— Наверное, придумал такое имечко, потому что со Спенсером я встретился впервые в Бююкдере.

— Мне знать подобное невместно, приказ есть приказ, – штабс-капитан развел руками. Мол, люди мы маленькие: что начальство придумало, нам и выполнять.

Что приказано? Кем приказано? Ну-ну. Так уж ты крепок, штабс-капитан? А если так?

— Отчего вы такой запыленный, Ваше благородие? Нас встречал на границе офицер – всем офицерам офицер, мундир – как с картинки, – задал я заинтересовавший меня вопрос. Да и обстановка располагала к легкому троллингу. Свалился на меня пыльный мешок – и команды раздает. Есть над чем задуматься.

— Это вы никак про нашего «павлина»? При случае расскажу, что за гусь лапчатый. А мне делом приходится заниматься. Полночи за контрабандистами гонялся, весь извазюкался. Давайте начистоту, Константин Спиридонович. Вижу в вас недоверие к моей персоне. Вы мне не подчиненный, я вам не начальник. Передал, что поручено.

Штабс-капитан встал из-за стола, одёрнул в углу занавеску и извлёк на свет божий пузатую бутылку, два стакана и яблоко, которое он быстро разделил на дольки.

— Санторинское! – похвастался он, разливая вино по стаканам.

— Богато живёте! – отозвался я, вдыхая позабытый сладкий запах.

— Так ведь – Одесса!

Я отметил про себя, что любое выдающееся явление – от пыли до эксклюзивного вина – одесситы воспринимают, как нечто само собой разумеющееся и имеющее самое простое объяснение коротким словом «так». Забалованные в конец, ребята! Или привыкшие к чудесам? В Стамбуле я слышал от Цикалиоти, что в Вене издается газета на греческом для одесситов, в которой их город описывается исключительно как рай на земле. Сидя в карантине, сложно думать о реках из молока и меда, текущих по здешним улицам.

Мы «вздрогнули», похрустели яблочком, глаза у обоих потеплели.

— Прекращайте дуться, Константин Спиридонович! – сказал офицер, разливая остатки вина по стаканам.

Я обратил внимание, что его обращение по имени-отчеству режет мне слух.

— Называйте меня, Костой, ваше благородие!

— Вот это по-нашему! – хлопнул себя по коленке офицер. – Будь мы в армии – другое дело! А промеж своих, чего чиниться!

Видимо, тема «промеж своих» штабс-капитана задевала не на шутку, коль скоро он ее второй раз уже поднимает.

— Ты, Коста, не вздумай меня аристократом каким считать. Выслужил звания свои. Из унтеров в офицеры поднялся. И человеческое отношение – ценю! Выпьем!

Мы допили остатки санторинского. Сладкое вино хорошо вдарило по мозгам.

— Николай Ефстафьевич, не в службу, а в дружбу: мне бы в город вперед Спенсера попасть. Оглядеться, осмотреться, понять, что почем…

Офицер расхохотался так, что щеки налились краснотой.

— Нешто засиделся в городке? На волю потянуло? Одесситок – на штык!

Я с укоризной откинулся на стуле, выражая всем своим видом полное несогласие со столь вольным прочтением своих намерений.

— Пардон, пардон… Вырвалась двусмысленность. Армейские повадки, сам понимаешь! Тебе же четыре дня всего осталось под замком сидеть. А, впрочем, есть резон в твоих словах. Сам ты – не местный, будешь, как и твой подопечный, как теленок в вымя мордой тыкаться, в городе оказавшись. Осмотреться, говоришь?

— Оглядеться, понять, что – куда…

— Вряд ли, ты что-то сообразишь за одну вылазку, – задумчиво произнес Проскурин, постукивая пальцем по пустому стакану. — Вопрос на самом деле серьезный! Вот отпущу я тебя, а Спенсер задумается: за что ж рабу божьему, Косте, такие привилегии?

Я набычился. Хорошо ведь сидели!

Стены в конюшне у Джузепино, плавание на корабле, скованного перилами палубы, четыре опостылевшие стены карантинного домика из ракушечника – все это настолько мне обрыдло после полной приключений стамбульской эпопеи, что я был готов на все, чтобы убедить штабс-капитана выпустить меня на свободу. Хоть на денек! Хоть на несколько часов! Ведь где-то там, наверху, люди идут по своим делам, не спрашивая разрешения. Оттуда доносятся звуки оркестра, ветер приносит радостные крики даже в полночь, когда оранжевая одесская луна выстилает мне свою дорожку, словно приглашая сбежать ото всех в понтийские воды…

Встряхнул головой, прогоняя морок. Поднял полные тоски глаза на офицера.

— Эко, брат, тебя разобрало! – мигом считал он мое состояние. – Как сказала одна умная русская голова: избыточная строгость законов Российской империи искупается необязательностью их исполнения! Помогу я твоей беде. Вот прямо завтра и помогу! Найдешь, что Спенсеру сказать?

Совместное распитие – святая процедура: градус доверия повышает моментально.

— Не вопрос! – ответил ему уверенно.

«Таможня» терзать мой разум возмущенный не стала. Чутко и профессионально уловила мой настрой. И быстренько выдала весь расклад.

Все оказалось намного проще, чем я себе вообразил. Достаточно было скинуть опостылевший «санаторный» наряд и покинуть незамеченным территорию городка – и ты уже условно свободен. Впрочем, во избежание последствий, требовалось вернуться до темноты и на следующий день пройти традиционный осмотр в лазарете.

Понесся вприпрыжку к нашим «бунгало», напевая про себя «А я сяду в кабриолет и уеду куда-нибудь…».

Мой выхлоп на Спенсера произвел впечатление. Еще большее – мой рассказ.

— Вам, мистер Эдмонд, стоит запомнить два русских выражения, обязательных к употреблению. «na vodku» и «dai na vodku». Первым вы благодарите любого за оказанную услугу, подкрепляя свои слова звонкой монетой. Второе слышите, когда вам эту услугу кто-то оказал. Примерно так же, как в Стамбуле местные просят бакшиш.

Санторинское во мне еще играло, подсказав злую шутку. Решил, было, не объяснять Спенсеру область применения «на водку». Представил, как он отблагодарит губернатора или графа Воронцова таким макаром. Расхохотался. И честно все растолковал.

— Ну, что вы, Коста! Я не настолько глуп, чтобы не сообразить подобной тонкости. Обязательно дам на водку Никифору. И, смотрю, вас самого кто-то успел порадовать. Интересные в карантинном лазарете порядки. Что за услугу вы могли там оказать? И главное – кому?

— А я, дорогой мой сэр, собрался в город на тайную вылазку. Надоело в четырех стенах сидеть. С солдатиками договорился, что нам здесь прислуживают. Дал им водки – все порешали. Завтра одежду мне мою отдадут – и гуляй на все четыре стороны. К вечеру вернусь и обратно в халат наряжусь.

— Где же вы водку раздобыли?

— У них же и купил! С ними и выпил.

Мы засмеялись.

— Россия – это страна аномалий!

— Так ведь – водка! – ввернул я понравившееся местное объяснение всему на свете.

Утром прибыл в лазарет в компании «Кузьмича». Он, ни слова не говоря, выдал мой наряд. Я переоделся.

Проскурин меня уже поджидал. Мы дошли с ним до Таможенной площади, уселись в конный экипаж – дрожки, как пояснил офицер.

— Видишь овраг с подъемом в гору? – я кивнул. – Это Карантинная балка. По ней вернёшься обратно. Найдешь Куликово поле, там она свое начало берет. И спускайся осторожно, не то ноги переломаешь. А мы сейчас до Практической гавани доедем и по Военному спуску выберемся в город. Тебе куда надо?

— Хотел сперва в отеле «Ришелье» про номер для Спенсера узнать. Он просил.

— Ну, тогда нам – на Дерибасовскую, – заключил Проскурин и толкнул извозчика. – Трогай!

Мы помчались по каменным плитам из вулканической лавы. Море – справа. Высокий обрыв – слева. Ни намека на знаменитую Потемкинскую лестницу. Лишь кто-то копошился на склоне, торчали какие-то балки и груды земли.

В одуряющем аромате отцветавшей сирени поднялись в город по спуску, как на корабле «вниз на верхнюю палубу» – та же нелепица, если подумать.

Город поразил.

После Стамбула с его кривоколенными переулками Одесса встретила нас прямыми широкими проспектами с измученными жарой акациями, припорошенными белой пылью, бесчисленными колоннами, яркими вывесками, сверкающими витринами, мостовой из плитняка и земляными дренажными канавами, в которых попадались спящие нищие. Но приличной публики было куда больше. Дамы под зонтиками, гречанки в черном, бабы в платках и элегантные военные в треуголках, гордо шествующие в толпе смолящих сигары гражданских, наряженных кто во что горазд.

Мне невольно вспомнился мой первый день в Стамбуле, когда я бежал через толпу, как мне казалось, ряженых. Здесь я тоже будто участвовал в съемках какого-то исторического фильма. Вот только сценарий его мне был куда более по сердцу.

Остановились на углу Дерибасовской и Ришельевской. Распрощались.

Зашел в гостиницу – снова сражен наповал. Мрамор, колонны, позолота, великолепная деревянная отделка. Все – как в лучших домах Парижа и Лондона. И сервис на высоте: номер Спенсеру забронирован, его ждут.

Остановился у входа, морщась от грохота экипажей по мостовой, визга несмазанных колес под пирамидальными арбами и скрипа подвод, запряженных быками. Немного расспросил швейцара, куда податься греку-туристу.

Он оказался из наших и – благородная душа – решил меня предупредить:

— Имей в виду, брат: в нумерах постелей нет, только сами кровати.

— Это как же?!

— Принято здесь так. Баре со своими постелями прибывают. А иностранцам такое в диковинку. Вот они и ночуют в день заезда на голых кроватных решетках, – он громко расхохотался, утирая слезы.

Ну и дела! Надо Спенсера предупредить. Бегать сейчас в поисках одеял с подушками не буду. И денег мне Эдмонд на такое не выделил, и деть будет некуда. Но магазин с подобным товаром приглядеть не мешает.

Двинулся по Дерибасовской. А там … Магазины, магазины, магазины… С модной мужской одеждой, с дамскими нарядами, с галантерейным товаром, с мануфактурой, с зонтиками, шляпные, обувные, сигарные… От вывесок с иностранными именами рябило в глазах: мадам Шурац, месье Леонард, Томазини, Трините – одни итальянцы да французы. Нужно сюда затащить Марию душу отвести. Мигом настроение поднимется.

Еще клак этот дурацкий! Я заметил, что народ вокруг не особо обращает внимание на наряды окружающей публики. Атмосфера вполне демократичная, тут все пришельцы. Но мне эта подаренная Фонтоном шляпа не нравилась категорически.

В общем, решено: Марии – платья, белье и обувь, мне – боливар, как на рисунках Пушкина. Может, он его в этих магазинах и купил? Не так давно он тут, вроде, был – лет десять назад.

Вдруг я застыл.

Запах! Боже, какой чарующий и знакомый запах! Так пахнет только Средиземноморье! Так пахнет южное лето и бессмертие! Миллионы оранжевых солнц Греции, великие в своей простоте апельсины – это их дивный аромат заставил меня застыть на месте!

Я побрел на этот запах, как крысы за дудочкой крысолова, не обращая более внимания ни на что вокруг. И вскоре нашел его источник – длинную улицу с раскрытыми настежь погребами магазинов колониальных товаров.

Греческая улица! Я нашел свое сердце в Одессе!

Что только не предлагали местные магазины! Оливковое масло, фаршированные маслины, макароны, итальянские колбасы, соленую лакедру и анчоусы в маленьких бочонках, экзотические фрукты в окружении пирамид из апельсинов и лимонов, желтые сахарные головы, перевязанные голубой бумагой, сицилийский шоколад из Модики[1] и, конечно, сотни бутылок и бочек вина… Все дары Европы и заморских колоний свозились сюда!

Улица пестрела вывесками не только магазинов, но и торговых домов. «Братья Родоканаки», «К. Попудов», Инглеси, Петрококинос, Марозли, Мавро – одни греческие имена, среди которых, не понятно каким образом, затесалась американская фамилия Ралли.

Еще больше было вывесок винных погребов – «Cantina con diversi vint». Из мрачного входа, ведущего под землю, раздавались веселые крики, и терпко пахло винными парами.

Я сглотнул слюну. Как же я соскучился по спагетти болоньезе и глотку доброго Кьянти!

Снова запах! На этот раз из переулка меня манили ароматы жарящегося на углях барашка.

Ноги сами потащили меня от винного погребка в маленькие тесные дворики, увитые плющом, где вокруг столиков сидели посетители за жаркими спорами и дымящимся густым кофе.

Настоящая греческая таверна! Шум, крики, звон бокалов, родная речь – как мне все это знакомо!

Я уселся за свободный столик, огляделся с удовольствием.

Посреди двора – маленькая мраморная цистерна с зеленеющей водой. Над головой нависали наружные деревянные галереи в уровень с крышей и отдельные балконы. В противоположном от входа углу была устроена открытая печь, где на вертеле крутили тушу поросенка.

Прислушался.

По соседству шел эмоциональный спор, но не о политике, как принято среди завсегдатаев кофеен, – о более деликатном предмете.

— Я вам сто раз уже сказал, – горячился какой-то старичок, крепко сжимая узловатыми пальцами внушительную трость. – Погромами мы наелись еще там, в Фанари. Так зачем же нужно тащить сюда этот дикий обычай? В Константинополе турки громили наши дома, здесь мы решили последовать их примеру. То, от чего бежали, хотим высадить, как ядовитый анчар, на местной каменистой почве?

— Господин Севастопуло, но евреи сами были тогда виноваты в своих бедах. Ведь на них тогда набросились после того, как они не сняли свои дурацкие шапки, когда шла похоронная процессия с телом патриарха! – эмоционально вскричал его оппонент, дородный грек в цветастом жилете.

Я догадался, что обсуждают события 1821-го года, о которых упоминал Цикалиоти.

— Вы еще нам расскажите гнусную легенду, что евреи Константинополя выкупили тело нашего мученика Георгия, привязали к ногам камни и выбросили в море. Как, интересно, тогда оно могло оказаться на корабле, который его привез в Одессу?

— Что это вы евреев защищаете? – вступил в разговор третий участник спора.

— Никого я не защищаю!

— Защищаете! – воскликнул «жилет».

— Мне дела нет до евреев! Они здесь никто! Жалкие торговцы-разносчики лимонов на Старом базаре!

Тут я еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

Вот бы он удивился... Да что он? Все они ошалели бы, подойди я к ним сейчас и расскажи, что те, кого они сейчас считают никем, с годами – станут всем. Что наступят такие времена, когда Одессу все будут воспринимать в первую очередь, как еврейский город. А, впрочем, не поверят. В лучшем случае, покрутят пальцами у виска, в худшем – отправят в дурку. Если таковая здесь есть, конечно.

Между тем оратор продолжал свою наполненную страстью речь:

— Просто я не хочу, чтобы в нашем славном новом доме завелась старая плесень. Нечему нам у турок учиться! Ни погромам, ни чему было еще! Даже про фески следует забыть, как господину за соседним столом, – он кивнул в мою сторону.

Вот, что вы к клаку этому прикопались и фески ругаете? Мне моя боснийская фесочка куда более к лицу и удобна. Решено: к черту клак!

— И что тебя так развеселило, красавчик? – раздался сбоку звонкий насмешливый девичий голос.

[1] Город Модика, провинция Рогуза, славился своим шоколадом, на пару веков обогнав Швейцарию в производстве южноамериканского лакомства. Топили там шоколадные бобы при более низкой температуре, чем принято сегодня, поэтому на вкус сицилийский шоколад отличался от современного, будто в него песку добавили.

Глава 4. Адаша и позорные столбы.

Как и подавляющее большинство людей в такой ситуации, я вздрогнул от неожиданности. Улыбка тут же сошла с моего лица. Я обернулся к обладательнице насмешливого голоса.

Даже сидя, я практически был вровень с девушкой, которая незаметно подошла сбоку, и теперь, не стесняясь, не скрывая ни озорной улыбки, ни своего любопытства, внимательно рассматривала меня с ног до головы.

— Напугала? – спросила, продолжая веселиться.

«Экая дерзкая!» — подумал я.

— Напугала! – признался я, улыбнувшись.

— Не бойся, я не страшная! – усмехнулась девица.

«А это уже становится все интересней и занимательней!»

Моё тут же проснувшееся любопытство по отношению к девице после её очередного заявления, можно было понять. Дело в том, что она хоть и не была страшной, но уж точно любой человек, её увидевший и разглядевший – и не важно, был бы это мужчина или женщина, – не сговариваясь, единогласно определили бы её «некрасивой». И если девушка позволяет себе говорить о себе так, то она отдает себе отчет в том, что некрасива. Это, во-первых. А, во-вторых, понимая свою неприглядность, она не стыдится её: ну, уродилась такой – что поделаешь, приняла и живу дальше.

— Смотри-ка, опять улыбаешься! – девушка увидела вновь родившуюся мою улыбку, следствие моих мыслей. – Развеселила?

— Ты дашь мне опомниться? – взмолился я.

— Да.

Неожиданно она покорно вздохнула, опустила голову и уже всей позой изображала эту самую покорность. Изображала чуть более секунды. Опять напугала, резко вскинув голову.

— Опомнился?

Здесь уже удержаться не было сил: я рассмеялся. Девушка довольная и своим представлением, и моей реакцией, тоже начала смеяться.

— Я – Адония! – представилась, когда мы отсмеялись.

— Коста!

— И откуда ты к нам явился, красивый такой?

— А с чего ты взяла, что я откуда-то явился? За всю Одессу знаешь?

— За всю, не всю... – Адония не среагировала на речевую нелепость, от которой я не удержался, – но бесплатно тебя накормлю, если выяснится, что ты местный и здесь давно. Так что? Я проиграла обед?

— Нет! – я поднял обе руки. – Так заметно, что я новенький в этом городе?

— Мне, да! – улыбнулась Адония.

— Ну, значит, придется заплатить за обед! – притворно вздохнул я.

— Что хочешь? – и, не давая мне опомниться, Адония затараторила. – Баранина, тушеная в вине, поросенок с вертела, меланжаны по-гречески...

— Можно – мусаку?

Не думал, что, попросив самое обыденное для греков блюдо, я в первый раз перетащу маленькую чертовку на свою территорию, где она растеряется.

— Мусаку? – переспросила.

— Ну, да, мусаку... – повторил я как нечто само собой разумеющееся.

— Это что за...?

— Ты не знаешь?! – упивался я её растерянностью

— Нет, – признала она своё поражение.

— Нууу… – только она собралась тряхнуть челкой, я поцокал языком, выражая недоумение гастрономической безграмотности. – Это такая запеканка с баклажанами, мясом и помидорами.

— А! – тут же обрадовалась Адония, даже выдохнула с облегчением. – Помидоры!

Она так произнесла «помидоры», будто речь шла о корне женьшеня, килограмм которого я потребовал порубать себе в салат.

— Что помидоры?!

— Здесь о них лучше старайся меньше думать.

— Это еще почему?

— Вот, видишь, – Адония была рада, что вернула прежнюю расстановку сил в нашем диалоге, – поэтому ты и новичок, что не знаешь, что здесь у нас помидоры – большая редкость. Их маленькими партиями везут из Италии. И, поверь, не для того, чтобы ты извел их на свою запеканку!

В конце не удержалась, фыркнула. Я замялся.

— Так что... — тут она сделала паузу, и я внутренне был готов, что услышу сейчас привычное современному уху «не выпендривайся», – спрашиваю еще раз: баранина или свинина?

— Я доверюсь твоему вкусу! – склонил голову, отсекая все споры.

Адония оценила мою покорность и, в большей степени, полагаю, выказанную ей высокую оценку её женской сущности. Не удержалась, чуть залилась краской, быстро развернулась, заскакала между столиками.

Как бы я ни хотел придумать какое-то определение для неё, сейчас изящно обходившей препятствия в виде столов, стульев, посетителей, все равно, ничего, кроме «горной козочки», в голову не пришло. Штампы, штампы... С другой стороны, штампами стали, потому что проверены веками. Чего уж выпендриваться и придумывать что-либо другое?! Козочка по внешнему виду – маленькая, легкая, прыгучая… И по характеру – веселая, озорная. Только сейчас я заметил, что Адония была еще и босиком. Тут уж вопрос закрылся окончательно: козочка и есть!

Вернулась быстро. Поставила на стол тарелку с маслинами. Потом – кувшин.

— Фанагорийское вино! – пояснила. – Будешь доволен. Барашек скоро будет готов.

Я поблагодарил улыбкой. Адония развернулась, готова было «поскакать» дальше по делам.

— Адаша! – позвал я её.

— Да! – обернулась сразу.

— Хотел...

— Что-нибудь еще?

Еще и нетерпеливая!

— Нет. Этого хватит, – успокоил я её. – Может, выпьешь со мной? Мне будет приятно.

— Просто один пить не хочешь, так и скажи! – рассмеялась Адония.

— Да, один не хочу, – я не стал отпираться. – Но мне будет приятно, если ты выпьешь со мной. Может, и тебе будет весело. Я тебя, видишь, как веселю, Адаша!

Адония, сверкая глазами, поизучала меня, подозревая лукавство. Я выдержал этот полиграф.

— Ну, хорошо! Так и быть! Нарушу свои правила. Сейчас только кружку себе принесу. Себе, Адаше, – прыснула, не удержавшись.

...Я разлил вино. Чокнулись.

— Спасибо за компанию! – поблагодарил. – Будь здорова!

Адония просто кивнула. Я пригубил вино, сделал первый глоток. Хм... недурно! Выпил до дна.

— Я же говорила: будешь доволен! — Адония-Адаша оценила мой «глоток».

— Да! Отличное вино!

Я взял маслину. Посмотрел на шалунью, в глазах которой плясали чертики.

— Что?!

— Шляпа у тебя такая смешная! Ты в ней на соседского кучера похож!

«Да... пилять! — как бы выразился мой тбилисский одноклассник Рауф Адгезалов. — Далась вам всем эта шляпа!»

Но внешне сдержался. Выступил эффектнее: глядя ей в глаза, не переставая глодать маслину, снял, честно признаться, изрядно и мне обрыдший клак и, не поворачивая головы, отшвырнул его далеко в сторону, в переулок.

Но как он полетел!

Она оценила! Что она? Соседний столик, который при моем появлении так же упомянул мой уже бывший головной убор, снова ожил, зашумел. Я перевел взгляд на них.

— Феска – рулит! – пригвоздил их и взглядом, и непонятным сочетанием знакомых слов.

— И апельсины! – добавила непонятное смешливая девица.

Соседи, теребя жилеты, перестали бурчать, пытаясь осмыслить и увиденное, и услышанное. Я вернулся опять к своей «козочке».

Адония прыснула, чуть отворачиваясь, чтобы уж совсем не оскорбить соседний стол.

— Так лучше? – спросил, забирая из тарелки еще одну маслину.

Она, все еще давясь смехом, быстро закивала. Пользуясь паузой, я снова налил себе вина.

— С тобой, действительно, весело! – призналась Адония, когда справилась со смехом.

— Фирма веников не вяжет! – я пошел вразнос.

Теперь пришла очередь Адонии удивляться непонятному смыслу вроде бы знакомых слов. Я не дал ей возможности слишком уж углубляться в семантику моей фразы и просто подмигнул, широко улыбнувшись. Адонию такой поворот устроил. Фразу оценивать она не стала, а на мое залихватское подмигивание опять ответила своим звонким смехом.

Я ждал, пока она успокоится, и думал о том, что она, в общем-то, молодчина! Наверняка, понимала, как некрасива. Наверняка понимала, что ей совсем не светит романтичная дорожка, на которой стоят воздыхающие по ней вьюноши, жаждущие её взглядов, поцелуев, любви... Другая бы – топиться пошла. А она все это с лихвой компенсировала своей живостью, легкостью, веселым нравом. И, если кто-нибудь когда-нибудь это поймет, то будет вознагражден женой – пусть и некрасивой, но с которой ни секунды не будет скучно.

— Сбегаю за барашком! – Адония отсмеялась в очередной раз и начала боком подниматься из-за стола, наивно пытаясь изобразить бедрами нечто завлекательное.

«О, женщины! – только и пришло в голову. – Ничто вас не изменит, и нет на вас управы!»

Вслух же произнес:

— Заслужил?

— И не только барашка! – уже кокетничала моя «козочка» и ускакала за моим горячем.

... Барашек был восхитителен, чего я, признаться, не ожидал. Адония с гордостью смотрела на меня, радуясь моей оценке. И не мешала, понимая, что мне сейчас трудно разговаривать, настолько я был увлечен едой. Но было видно, как её распирает любопытство. И стоило мне только на мгновение оторваться от еды, чтобы подлить себе и ей вина, она не удержалась.

— Ну, расскажи, какими судьбами ты здесь? И надолго ли?

Подозреваю, что ответа на второй вопрос она ожидала с бОльшим нетерпением.

Я не стал вдаваться в подробности. Ответил коротко, указывая на основные обстоятельства. В тот момент, когда я начал сетовать на судьбу, рассказывая о трудностях с жильем в Одессе, Адония на глазах начала загораться и уже с трудом сдерживалась, чтобы дослушать меня до конца.

«Что это она так радуется моим проблемам?» – недоумевал я.

— Так что, пока ума не приложу, куда мне девать сестру с ребенком? – закончил я свой рассказ на жалобной ноте.

Была бы Адония чуть более опытна в женской науке, конечно, выдержала бы должную паузу, изобразила бы полную свою незаинтересованность, а не только лишь желание прийти на помощь человеку в сложной ситуации. А так, едва дождавшись финала моего монолога, она выпалила:

— Я могу помочь! – и тут же покраснела, понимая, что выдала себя.

— Как?! – я изобразил только большое удивление и нечаянную радость, успокаивая Адонию, теперь уверенную в том, что я не раскусил первопричины её помощи.

— Отец и братья через два дня уплывают за апельсинами в Смирну. На все лето. У нас освобождаются две комнаты. Полтора рубля в сутки без обеда, – Адония уже взяла себя в руки, говорила сухо, по-деловому.

— Так ты становишься полноценной хозяйкой на все лето?! – выразил я свой восторг.

— Да! – Адония гордилась собой. – Ну, что, годится тебе такое предложение?

— Адония! – я сложил руки в молитвенном жесте. – Тебя мне сам Господь послал! Что ты спрашиваешь?! Конечно, годится! Я просто в себя не могу прийти от счастья!

Тут я не кривил душой нисколько. Как можно кривить, когда такая гора – с плеч!

— Да, тебе повезло! – Адония приняла моё восхищение. – Тогда, третьего дня в полдень, можете заселиться. Запомни адрес – Красный переулок.

— Спасибо! А... – я был готов выразить некое сомнение.

— Что? – Адония по привычке не дала мне договорить, не готовая пожертвовать своим «триумфом».

— Отец и братья будут согласны?

— Конечно! – фыркнула «козочка». – Рады будут, что я так быстро нашла жильцов. Лишние деньги, сам знаешь...

— Да, да! – согласился я. – Никогда не бывают лишними… Кстати, сколько я должен за этот прекрасный обед?

Спрашивая, я уже вытащил золотой пятирублевик.

— Ты что?! – Адония даже в лице изменилась. - Спрячь немедленно! Такие деньги! И никогда, слышишь, никогда, в нашем городе не показывай полуимпериал!

— Да, но обед?

— Через три дня в полдень за все сразу и расплатишься! – решила гордая хозяйка.

— И ты не боишься...

— Нет, не боюсь. Я вижу, ты хороший человек. Не обманешь. Даже если вдруг откажешься от комнат, все равно придешь и отдашь мне плату за обед.

Она была прекрасна в этот момент. Очень спокойная и уверенная в себе. Да и во мне тоже.

— Спасибо, Адаша!

— Почему все ж таки Адаша? – озорно сверкнула глазами.

— Так милее. Так тебе больше идет.

— Пусть – Адаша! Пока, Коста!

Я развернулся, пошел на выход. Остановился. Один вопрос не давал мне покоя.

— Адаша! – обернувшись, я позвал девушку.

— Да!

—А почему апельсины?

Адония улыбнулась, понимая суть моего вопроса.

— Апельсины Одессу спасли.

— Надо же! – я покачал головой. – Кто бы мог подумать?!

— Да! – воскликнула Адония.

— И как они это сделали?

— А вот через три дня и расскажу!

— Ну, теперь мне уже некуда деваться! – я улыбнулся.

— Да! Некуда! – Адония взмахнула юбкой, побежала на кухню.

… Решил выдвигаться к Куликову полю, чтоб не искать Карантинный спуск впотьмах.

Шел, улыбаясь всем подряд. Сытный обед, великолепная компания, решение первоочередной проблемы с размещением родных – славный выдался денек! И до чего приятная девушка!

Хороша Адаша, но не наша! Мне не нужна короткая интрижка, слезы прощания или злость на сестру из-за меня, поматросившего и бросившего. Мне скоро двигаться дальше, у меня своя цель и свои обязательства, и включать в этот пасьянс молодую девушку – просто непорядочно.

Я так глубоко задумался, что не заметил привалившегося к стене дома спящего возчика-чумака. И, на свою беду, споткнулся о его бесцеремонно вытянутые ноги.

Чумак пристроился покемарить, пока длинная колонна возов, запряженных серыми волами и забитых мешками с зерном, ожидала очереди на водопой. Воду брали из вырытого посередине улицы общественного колодца, у которого толпились с ведрами как местные, так и возчики. Очередь двигалась медленно. Кто-то из ватаги коротал время за игрой в самодельные шахматы, расчертив доску прямо в пыли, кто-то, как мною разбуженный, отдыхал в тенечке.

— Понаехали тут! – я восстановил равновесие и сплюнул в серую пыль, которую здесь можно было лопатой для снега сгребать. – Извиняюсь! Не заметил.

Чумак вскочил, поправил съехавший на глаза бараний колпак. Уставился на меня не по-доброму. Весь его вид – измазанные дегтем[1], как второй кожей, рубаха и шаровары, вислые усы под длинным носом, дурацкая челка, свисающая соплей по правой щеке из-под колпака – выражал скрытую угрозу. Даже его молчание.

Он бросился на меня стремительно, как стартовавшая ракета. Но я был к этому готов. Отступил чуть в сторону и успел зацепить его ногу носком кожаного башмака. Чумак полетел в пыль, которая ему была не страшна. Он и так был грязен донельзя.

Возчики повскакали у возов, бросив свои шахматы и рогожи. Столпились рядом в ожидании бесплатного развлечения. Один громко крикнул:

— Нестор!

И бросил моему сопернику, уже поднявшемуся с земли, длинную палку с набалдашником.

Тот ловко ее перехватил на лету и снова уставился на меня с нехорошей усмешкой. Его холодный презрительный взгляд не оставлял сомнений: на своих ногах я отсюда не уйду.

Я попятился к стене дома, откуда невольно согнал чумака. Мимо пронеслись кони. Кто-то громко закричал «тпруу!» Возчики загалдели на своем малопонятном уманском наречии.

Чумак шагнул вперед, замахиваясь палкой, – и … полетел в пыль, сбитый чьей-то рукой.

— А, ну, не балуй! – закричал нам здоровенный мужик в яркой шелковой рубашке, перехваченной узким лакированным поясом под животом.

Не успел я его поблагодарить, как сам получил по уху и улетел к возам.

Пока я поднимался на ноги и отряхивал свой сюртук, мужик надвинулся на зароптавших возчиков.

— Гляди сюда! – громко крикнул он, словно нуждался во внимании: все и так не отводили от него глаз.

Развернулся к дрожкам, ухватился за рессору, поднатужился – и переломил стальную полосу.

— Вот так! – крикнул он весело.

Возчики отступили.

Мужик отряхнул руки и полез в карман за серебром, которое щедро ссыпал в руку своему извозчику. Я заметил, что фалангу его мизинца на левой руке полностью закрывал золотой перстень с вырезанным гербом и камешком типа сердолика посередине[2].

— Это кто ж такой? – спросил я извозчика, недоуменно пялясь в спину мужику. Он неспешной походкой удалялся в сторону ближайшей площади.

— Известно кто … Граф Самойлов, гроза всех увеселительных заведений Одессы, – ответил мне не расстроенный, а довольный извозчик.

Я бросился вдогонку графу.

Он обернулся, заметил, что я бегу вслед за ним, и одобрительно кивнул на ходу:

— Что, грека, чуть не сцапали тебя раки? Зря с чумаками связался. Это такой народ – только держись. Ни бога, ни черта не боятся! Своих калечат, если провинился. А уж с чужаками…

Самойлов двигался вроде не быстро, но подстроиться под его широкий шаг было нелегко. Пер вперед, как танк, или, скорее, как медведь в лесу – уверенно и неотвратимо.

— На чумаках Одесса стоит! Жизнь у них суровая, и сами они ребята жесткие. Ежели кто из них проворуется, накормят соленой рыбой, напоят от пуза, пенис ниткой перетянут и ждут, пока мочевой пузырь не лопнет. Так и бросят в степи подыхать, – увлеченно рассказывал мне граф.

Ему, по-моему, было все равно, кто рядом. Были бы уши – а там плевать. Его кипучая натура требовала любого выхода – хотя бы в форме рассказов собственного сочинения.

— Вон, гляди, – он ткнул пальцем в сторону караульной будки с солдатом через площадь. – Намедни с сыном, штык-юнкером, гуляли, ветер поднялся, пыль столбом. Так тот караульный в вихре и не разглядел, какого чина сынок мой. Решил, что полковник али генерал. В колокол зазвонил – вся кордегардия выбежала на караул.

Он громко захохотал на всю площадь.

— Куда поспешаем, ваше сиятельство? – спросил я, когда прилично удалились от чумацкого табора.

— Так – на аттракцион, на Куликово поле, – все так же весело ответил граф, не чинясь.

Я заметил, что народу вокруг прибавилось и все двигались в одном с нами направлении. В этот поток вливались и базарные торговцы, и их покупатели с корзинками, и зеваки-обыватели с детьми на руках, и нянюшки с благородными отпрысками в лицейских мундирчиках. Все толкались, бранились, спешили, и вскоре мы с графом разминулись.

Меня вынесло движением толпы на площадь.

По центру были устроены черные подмостки, из которых торчали черные же столбы. Неужто эшафот? Я покрылся холодным потом: сцена публичной экзекуции, которую я пережил, стояла перед глазами, словно все было вчера. В голове зазвучал ненавистный голос полицая из Стамбула, ведущего подсчет ударов: «раз», «два» …

Какой-то мальчик лет пяти, будто подслушав мои мысли, дергал свою няню или бабушку за руку и все время повторял:

— Что им будет? Что им будет?

— Знамо что… – рассмеялся какой-то мастеровой. – Высекут!

— Как высекут? – не унимался мальчик. – А потом отпустят?

— Сашенька, голубчик! – запричитала няня. – Пойдем отсюда!

— Я хочу посмотреть! – раскапризничался ребенок.

Я покрылся холодным потом, меня била мелкая дрожь. Больше всего на свете я хотел сейчас оказаться далеко-далеко отсюда. Но толпа все сжималась и сжималась ближе к подмосткам, и возможности выбраться у меня не было. Я задыхался.

Выехали конные жандармы и раздвинули проход в толпе. По живому коридору в полной тишине протащились дроги со связанными людьми в черных длинных балахонах. Их затащили на подмостки и привязали к столбам, потом надели широкие пояса с какими-то надписями. Из толпы понеслись свистки, ругань и гиканье.

— Как же их сечь будут? – удивился кто-то рядом.

— Не будут их сечь. Их на позор выставили. Сейчас зачитают про лишение прав и состояния. Обычная процедура перед ссылкой на каторгу, – последовал ответ местного знатока.

Я развернулся и стал выбираться, не обращая внимания на возмущенные крики. Смотреть на эту гнусность у меня не было сил.

[1] Чумаки специально мазали дегтем рубахи и шаровары, чтобы не заедал степной гнус.

[2] Модный в то время перстень среди высшего сословия.

Глава 5. Человек в большом городе.

«Что же ты за город такой, Одесса? Как мне тебя раскусить?» – думал я, пробираясь вниз по балке, рискуя сломать себе шею. Овраг густо порос кустарником. То и дело попадались промоины и ключи с бьющей из-под земли водой. Меж них петляли тропинки, образующие, как арабески, причудливый узор линий.

Стычка с чумаками и позорные столбы, как ушатом холодной воды, смыли мои первые восторги от встречи с привычной картинкой европейской цивилизации. Макароны, понимаешь … С чего я решил, что красивые фасады домов и греческая таверна – достаточные примеры, чтобы посчитать Одессу раем? Совсем не в то время я в нее попал, не стоит забывать, что на дворе лишь закончилась первая треть 19 века. Может, и к лучшему, что город снова превратился для меня в пусть красивого, но опасного зверя.

И мне требовалось решить, могу ли я себе позволить оставить тут сестру с племянником, как, где и на что они будут жить в большом незнакомом им городе. Мне требовалось больше информации. Первое впечатление часто бывает обманчивым.

Мое возвращение в городок прошло без эксцессов. Только пару раз упал в грязные ручейки, стекавшие к морю.

«Кузьмич» укоризненно покачал головой, оглядев мой стамбульский сюртук. К одесской пыли, въевшейся в ткань, добавились мокрые комочки земли и темные разводы.

— Не извольте, барин, беспокоиться: все вычищу в лучшем виде!

— Ну, какой я тебе барин, дружище! Такая же, как ты, подневольная птица. А ты свое дело знаешь крепко: поверь, лучше тебя помощника по хозяйству я не встречал!

Я не лукавил. Старый солдат, действительно, вел себя как заботливая кумушка. В наших домиках всегда было прибрано, посуда после обеда убрана моментально, постель вовремя заправлена, а одежда вычищена щеткой до почти идеального состояния. Я уж молчу про нашу обувь, к которой Кузьмич относился со священным трепетом. Даже жаль будет с ним расставаться…

Три последних дня карантина пролетели быстро.

Нам предстоял последний осмотр у доктора, а следом – свобода. Все без исключения волновались, опасаясь простудиться в последний момент и задержаться в «санатории» на неопределенное время. Легкий насморк у Яни вызвал массу тревог – даже у наших соседей по городку, которые опасались подхватить от него заразу.

Но все прошло штатно. Мы дали клятву, что не больны и не вступали в контакт с больными чумой: мы с Марией – на Евангелии, Спенсер – на Библии. Доктор дал добро, багаж был получен, и мы снова превратились в обычных туристов, которых ждало знакомство с городом.

Пара дрожек доставила нас до отеля. По дороге мы закупили для Спенсера постельные принадлежности. Он со спокойной совестью отпустил нас, условившись встретиться со мной на следующий день у памятника Ришелье. Мы могли выдвигаться в Красный переулок к Адаше.

Мне было грустно смотреть на сестру: ей пришлось снова облачиться в платье от Фонтона. Кажется, в санаторной пижаме ей было гораздо комфортнее. Я решительно увлек ее в магазин мадам Томазини.

Увы, нас обломали прямо у порога – все по классике, как в фильме «Красотка».

— У меня одеваются лучшие дамы Одессы! – с трудом выговаривая русские слова, заявила нам мадам. – Убирайтесь, не распугивайте мне клиентуру!

Пришлось потыкаться в несколько магазинов. Все оказалось совсем не так просто, как я себе вообразил – да что там самому себе врать, полная хрень вышла из моего плана приодеть Марию.

В одних магазинах нас отказывались обслуживать, сколько бы я не звенел золотом, в других понимали исключительно по-французски, в третьих – не было готового платья: все шилось исключительно на заказ, причем ткань требовалось приобретать у мануфактуристов с Александровского проспекта, а всякую бахрому и прочие бабские финтифлюшки – в лавках на Старом базаре. В итоге, я натуральным образом взвыл!

Нас выручил портной в самом начале Греческой улицы, занимавшийся перелицовкой старых вещей. Он нас уверил, что без проблем подберет Марии все, что угодно.

— Все, что угодно, мне не нужно! – предупредил я, не задумываясь. – И нам не нужны все эти воздушные платья с открытыми плечами. Мадам не станет возражать против строгого наряда порядочной молодой вдовы. Ну, и все, что там положено женскому полу…

Я смущенно замолчал, не зная, как бы поприличнее объяснить.

Мария оставалась безучастной и на помощь мне не пришла. Наоборот, стояла с обреченным видом, словно я ее не в магазин привел, а на публичную казнь. Марш-бросок по Дерибасовской ее вымотал, первые впечатления от большого города – ошеломили. Она явно была не в своей тарелке, теребя ленты капора, будто намеревалась их оторвать.

Но грек сам пришёл на подмогу:

— Не извольте беспокоиться, сударь! Молодой госпоже мы подберем все, что требуется. Оставьте ее у нас на пару-тройку часов – и вы ее, поверьте, не узнаете, когда вернетесь!

Я скептически на него взглянул: хотелось бы все же сестру узнать. Но дискутировать не стал: у меня нарисовалась новая проблема под названием «мани-мани». Мне нужно бежать на биржу.

Грек меня остановил:

— Сударь! Пару минут задержитесь. Вам и самому не мешало бы переодеться. Позвольте, я сниму ваши мерки. Никогда не знаешь, когда пригодится. У вас есть какие-нибудь пожелания?

— Хочу боливар! – тут же ответил я.

Грек понимающе кивнул.

— Такая шляпа ко многому обязывает. Придется вам подобрать что-то подходящее!

Старый разводила! Знаю я все эти штучки торговцев. Впрочем, поприличнее одеться мне не помешает. Но сперва нужно разобраться, на что я могу рассчитывать после размена своего капитала на рубли. Реакция Адаши на мой полуимпериал ни о чем не говорила.

Разыскать биржу труда не составило. Красивое здание под плоской крышей, обсаженное колоннами со всех сторон – в Одессе, вообще, к колоннам относились с пиететом – нашлось в конце Приморского бульвара. У входа меня встретили мраморные лев и волчица со щитами с мальтийскими крестами – не то охрана, не то грозное предупреждение всяк сюда входящему.

Мне были нужны меняльные конторы и, желательно, консультация опытного финансиста.

Быстро выяснил, что меняют николаевские золотые рубли на серебро исключительно в отделении Казначейства. И в нем я быстро понял, что мои надежды на то, что я богат, имея чуть больше 1000 золотых рублей в виде 211 полуимпериалов, растаяли, как дым.

— Милостивый государь, – просветил меня почтенного вида кассир в поношенном мундире чиновника Министерства финансов, учтиво представившийся Гордеем Симеоновичем, – золотой идет к серебру в соотношении один к одному плюс три процента. Таким образом, за один полуимпериал вам причитается пять рублей серебром и пятнадцать копеек[1]. Будете менять?

Я оторопел. Мне казалось, что золото должно было быть раз в десять дороже. Не велик же капитал приберег на черный день чертов Никос! И остатком в иностранных монетах не стоило обольщаться: за сорок золотых франков давали, как следовало из записи мелом на черной доске у входа, «9.84 руб. сер».

— А если ассигнациями?

— Тут все сложнее. Мы меняем по государственному курсу один к трем с половиной. Но время сейчас неспокойное, грядет денежная реформа и курс серьезно скачет. Разницу в курсах мы называем лажем. И этот лаж может быть как положительным, так и отрицательным. Сейчас выгоднее обратиться к коммерсантам, в частные банкирские дома. Не забывайте, вы – на бирже!

— То есть с обменом серебра на бумажные деньги стоит лучше не спешить?

— Напротив. Вам же выгоднее больше получить ассигнаций, – улыбнулся приятный и отзывчивый чиновник. – Если же доверие населения к финансовой политике Петербурга укрепится, следует ожидать отрицательного лажа. И, соответственно, вы получите за свое серебро меньше ассигнаций.

Конечно, меня, пережившего 90-е, курсовыми колебаниями не напугать. Будто я не помню, как полученные утром «бумажки», к вечеру превращались в малоценную бумагу. Здесь говорят «лаж», а у нас выходила полная лажа!

Но как же не хватает калькулятора! Я принялся подсчитывать, шевеля губами, сколько же я получу серебряных рублей. Прикинуть точно в ассигнациях я даже не решился. Что-то вроде четырех тысяч выходит.

— Вы, как я вижу, человек приезжий, поэтому стоит вас предупредить еще об одной проблеме. С ассигнациями в Империи беда. Очень много фальшивок. Еще Наполеон этим баловался. Будьте аккуратны с обменом через частные руки. И я до конца не понимаю, к чему вам менять полуимпериалы в большом количестве? Золото ходит наравне с серебром.

Тоже верная мысль. Полезный старичок. Видимо, не одни штаны протер, сидя на казенном стуле. Решено; махну не глядя 11 пятирублевиков. Я выложил скромную стопку монет на зеленое сукно стола.

— Орел расправил крылья! – сказал кассир, нежно поглаживая монеты. – 32-й год, хорошая чеканка. Не фальшивка!

Заметив мое недоумение, он добавил:

— На обратной стороне монеты со времен императора Александра крылья у орла не опущены вниз, как раньше. Вот мы и говорим: расправил крылья. Итак, вам причитается 56 серебряных рублей и 65 копеек. Извольте получить.

Он выложил передо мной шесть неполных столбиков и стал отсчитывать медные пятаки.

— Вот вам 13 «масонов»!

— Почему масонов?

— Так крылья у орла опущены, масонский знак. Потому и «масоны»-с.

— Давайте шестнадцать рублей поменяем на ассигнации. Не хотелось бы таскаться с грудой серебра в карманах. Не стану из-за такой мелочи бегать по меняльным конторам в поисках курсовой выгоды.

— Ах, молодость, молодость! Для вас же сказано: копейка рубль бережет. Вы же, вроде, уже не юноша, чтоб проявлять подобное легкомыслие. Наверное, и детки уже есть? Впрочем, дело ваше, – он быстро пересчитал все на счетах и выдал мне пачку ассигнаций. – Ровным счетом – 56 рубликов. Эк, у нас с вами кругло вышло!

Я и сам удивился, как так ловко получилось: сперва – 56 рублей серебром, теперь – та же сумма в бумажных купюрах.

— Гордей Симеонович! Вы – человек, много повидавший, на финансах собаку съели. Не просветите меня, как капиталом в пару тысяч рублей можно распорядиться? Мне сестру с племянником нужно как-то устроить.

Старичок расплылся в улыбке: видимо, сейчас оседлает любимого конька.

— Что ж, сударь, давайте подсчитаем. Сперва прикинем возможный доход от процентов на вклады. Выплат по купонам или бонам от частных компаний подсчитать не берусь: тут все, как в нашем казино на бульваре. Ежели в государственные бумаги вложитесь, с тысячи двухсот рублей у вас набежит за год полсотни. То есть, если жить на доход с капитала, для потребной жизни нужно иметь не менее 12 000 рублей на счетах или в государевых бумагах.

Я быстро пересчитал в уме.

— Выходит, можно прилично прожить на пятьсот рублей в год?

— Отчего же нельзя? Коли не транжирить, вина не пить до беспамятства да бережливость соблюдать – вполне возможно. Вот братец мой в Москве живет-с на пять сотенок, а ныне мне пишет: одолжи тыщенку на покупку дома. Он его за полторы сторговал. Домик, конечно, так себе…

— А в Одессе?

— В Одессе, милсдарь, вы и за пять тысяч не найдете. Тут все помешались на недвижимости. Уже под землю зарываются, чтоб место освободить.

— А сколько на год потребно здесь денег?

— Одесса – город богатый. Приезжих много, деньгами сорят. И товары вовсе не дешевы, не взирая на порто-франко. Приличный обед в ресторации выйдет у вас рубля в три. Так что питаемся с рынка: что завезут, то и берем. Опять же вода привозная – до 20 копеек, бывает, ведро доходит!

Я тут же прикинул: Марии на месяц нужно не меньше ста рублей. Получается, с процентов на капитал сестре не прожить, а всех моих денег ей и на пять лет не хватит. Не идти же ей потом в прислуги. Нужен источник стабильного дохода. Придется продавать драгоценные камни и думать, во что вложить деньги. Дааа… задачка не из легких!

Любезно раскланявшись с кассиром и высказав тысячи слов признательности, я вышел на ступеньки биржи. Думы, думы… Думы не отпускали.

Тут меня окликнул старый знакомый, американец Стефенс, с которым мы вместе «чалились» в Карантинном городке.

— Хай, мистер! – приветствовал он меня в американской манере – Как поживаете?

— Коста Варвакис! – представился на всякий случай. – Как-то поживаю.

Янки излучал неподдельный оптимизм, беспрестанно улыбался и производил впечатление человека, знающего почем фунт лиха. Аккуратная бородка, небольшие усы, широкий лоб и умные глаза – одним словом, респектабельный джентльмен, много повидавший, как и его крепкий костюм путешественника.

После пары положенных при встрече банальностей он неожиданно предложил мне пройти в кофейню на бульваре, где был зал с газетами. «Обменяться первыми впечатлениями», — так он объяснил свой интерес к нашей беседе.

В кофейне, действительно, можно было просмотреть газеты. Они были скручены в толстые рулоны и закреплены на палке, чтобы никто не утащил отдельный номер. Эти рулоны с торчащей ручкой размещались в особой стойке, и каждый мог выбрать то издание, которое было свободно.

Но нас газеты не интересовали – куда больше интриговали подробности нашего первого свидания с красавицей-Одессой.

Мне было чем поделиться с американцем, но я уступил ему слово.

— Одесса – совершенно американский город! Она куда больше похожа на наши, чем грустная Европа, погрязшая в Средневековье. Здесь все дышит предприимчивостью! Только что я вышел со встречи с нашим консулом и вице-председателем биржи господином Джоном Ралли. Цифры торговых оборотов, которые он мне привел, поражают. И вот, что интересно: по его мнению, те торговые льготы, которыми обладает город, благодаря порто-франко, скорее мешают, чем помогают делать нормальный бизнес. Кстати, он ваш соотечественник.

— Ралли – грек? – изумился я.

— Истинно так, мистер. И очень успешный бизнесмен, очень … У него конторы по всему миру!

— Как вы считаете, мистер Стефенс, есть ли у меня шансы, обладая скромным начальным капиталом, изыскать здесь возможность для инвестиций?

— Не сочтите за грубость, но боюсь вам будет трудно. Сюда стекаются авантюристы и начинающие бизнесмены со всей Европы – итальянцы, французы, англичане, немцы, поляки, венгры, евреи… Очень большая конкуренция! А все лакомые куски уже поделены между местными семейными торговыми домами. И вам придется толкаться в толпе таких же молодцов у подножия пирамиды, чтобы ухватить свой шанс. А еще ваш язык…

— Что не так с моим языком?

— Русский здесь – для присутственных мест, итальянский – для торговых дел и французский – для высшего общества.

— Ошибаетесь, сэр. Две трети местных коммерческих фирм принадлежат грекам.

— Ралли мне об этом не сказал. Спасибо за уточнение. Наверное, он не желал афишировать свою связь с местной диаспорой. А что вы думаете о месте Одессы в Империи? Мне сказали, что здесь царит особая атмосфера, отличная от остальной России. Здесь не знают суровости крепостного права, а местные правители довольно либеральны.

— Тут я мало чем могу вам помочь. Я такой же путешественник, как и вы, – развел я руками и вернулся к интересующей меня теме. – Будь вы заезжим предпринимателем, в какую область вы рискнули бы инвестировать?

— Хо-хо, мне по сердцу ваш настрой! Вам стоит подумать о переезде в страну, где царит всепобеждающий дух предпринимательства! Лично я – убежденный сторонник транспортных проектов. За ними будущее. Я намерен бросить вызов монополии англичан на морские перевозки между Старым и Новым Светом[2]. Здесь же, в России с ее необъятными просторами, перевозки – это отличный бизнес.

Вот нормально так озадачил меня американец! Что я могу предложить этому городу? Что толку от моего послезнания? Любой авантюрист из Европы мне сто очков вперед даст, ибо я не знаю элементарных вещей, не говоря уже о специальных – коммерческих и финансовых. Готовься я специально к попаданству, приналег бы на исторические книги и инвестировал бы туда, где правят бал нынешние Биллы Гейтсы и Илоны Маски. Или играл бы на местной бирже, снимая сливки, благодаря знаниям котировок на зерно или греческую коринку[3]. Но я не знаю НИЧЕГО!

Я даже не могу толком использовать совет американца. Легко сказать, инвестируй в транспорт! А куда конкретно? Может, в акции Черноморского общества перевозок Одесса-Константинополь? Но Митька мне на «Неве» поведал, насколько неладно дело с пароходами. Сколько аварий и простоев в доках. Как долго строятся в Херсоне два новых паровых корабля для Общества. Не имею я права вкладываться в высокорисковый актив!

Вернулся за Марией к портному в полном раздрае. Мне не подняли настроение даже приготовленные для меня обновки и вожделенный боливар – напоминающий цилиндр, головной убор с широкими загнутыми слегка вниз полями. Еще пришлось отнекиваться от предложенной мне греком трости.

— Без этого аксессуара ваш образ неполный, дорогой Коста! – уверял меня доморощенный Саша Васильев по имени Перикл, навязывая мне свою версию «Модного приговора» образца 1836 года.

— Не привык я с дубиной таскаться, – отбивался я (чуть не брякнул про бейсбольную биту).

— Но это – так элегантно! И можно при случае от собак отбиться!

— Нет уж, увольте! И перчаток мне не надо. Лето на дворе.

— Ну, хорошо. Все равно, вы – красавец! Хоть сейчас – на Бульвары лорнировать дам. Один мой знакомый, весьма близорукий, проделывал этот трюк с такого близкого расстояния, что постоянно нарывался на скандалы. Ха-ха-ха. Взгляните, какую достойную спутницу для Променада я вам создал!

Из-за занавески вышла Мария, вся в чем-то свело-зеленом, с поясом под самой грудью и пунцовая от застенчивости. Неслабое ей выпало испытание после турецких закрытых балахонов и кисеи наряжаться и демонстрировать свою красоту в присутствии постороннего мужчины.

Да, не так я представлял себе безупречной образ почтенной вдовы. Нет, конечно, все было в рамках приличия: шея и плечи закрыты и никаких, слава Богу, мини! Но все же, но все же…

Помолчал, подумал: «какого черта я вдруг заделался ревнителем нравственности и превратился в сурового старшего брата. Чудеса!». Обошел Марию по кругу, застывшую в ожидании приговора, – и выразил свое самое горячее одобрение. С женщинами только так! Иначе потом всю плешь проедят: я, мол, так старалась для тебя, а ты…

Мария тоскливо вздохнула. То ли её утомила многочасовая примерка, то ли наряд ей на самом деле не нравился. Мне некогда было разбираться сейчас с ее настроением – нас Адаша заждалась.

Высыпал портному кучку серебра, он мне на сдачу – серебряные копейки, полуполтинником их окрестив. Это что же выходит? Серебро – на сдачу от серебряного рубля, а медь – от ассигнации? Ай да, старичок, божий одуванчик! Сунул мне «масонов» вместо серебра! Еще и про берегущую копейку серьезно так поучал. Издевался, гад!

Ладно, будем считать, что он комиссию получил за консультацию, а разбираться в монетной системе будем позже. Сейчас нужно поторапливаться.

До Красного переулка было рукой подать. Наша хозяйка ничем не выразила своего недовольства из-за нашей задержки. Наоборот, обрадовалась, будто заждалась. Проводила нас в комнаты на второй этаж одного из домов, что окружали ресторанный дворик по периметру.

— Я решила вам повеселее комнаты выделить, – объяснила она. – Здесь мои тетки останавливаются, когда нас навещают. В комнатах братьев все – как-то слишком по-мужски. Впрочем, Коста может и там устроиться.

— Здесь очень мило, спасибо! – прижал я руки к груди, демонстрируя полное восхищение.

Комнаты и впрямь были хороши. Беленые известкой стены и балки на потолке, голубые внутренние рамы окон с решетчатыми ставнями, на полу и лежанках – домотканые пестрые коврики и много подушек разного размера. Двухкомнатные апартаменты в этностиле – сто евро за ночь, как минимум! Еще бы мне роптать!

Адаша, не заикнувшись о депозите, ушла. Янис – следом. Пацан, засидевшись у портного, потребовал отпустить его погулять. Мы же принялись разбирать свои вещи.

Мария двигалась заторможено. Лицо было напряжено, губы поджаты – вот умеют женщины создать накаленную атмосферу, не проронив ни слова.

— Что? – спросил я резко. Еще не отошел от своих дневных переживаний – все ж таки завел меня Гордей, мать его, Симеонович, гений медной монеты.

— Ничего, – тусклым голосом ответила она, перекладывая в третий раз какую-то вещичку Яни.

— Выкладывай!

Она промолчала, подошла к окну и уставилась на уходящие вдаль крыши.

— Если есть проблема, но ты будешь молчать, мы ее не решим, – начинал раздражаться.

— Мне здесь плохо, – честно призналась она грустным тоном.

— У Адонии?

— Нет, нет. Она замечательная девушка. И комнаты чудесные, словно я домой, на Остров, вернулась, – она развернулась ко мне лицом, на краешке глаза застыла слезинка.

Обнял ее за плечи, прижал к себе, погладил по спине и шепнул на ухо:

— Что же тебе беспокоит?

— Этот город… Он очень большой, – призналась она мне, дыша в грудь.

Класс! Приехали! В Карантинном городке ей было комфортно, а здесь, увидев толпы людей и вереницы экипажей, услышав людское многоголосие и странное поведение отдельных несознательных продавщиц из модных бутиков, она растерялась или испугалась.

— Все будет хорошо. Привыкнешь, – успокоил, не выпуская из своих объятий.

Наши обнимашки прервала Адаша, стремительно влетевшая в комнату:

— Там вашего Яниса поколотили!

[1] В РИ золотые монеты использовалась большей частью для внешнеторговых сделок. Золото внутри страны ходило наравне с серебром, но ценность последнего серьезно отличалась на азиатских рынках, привыкших к обесцениванию серебряной монеты и с почтением относившихся к золоту.

[2] Уже упомянутый в примечаниях Стефенс (Джон Ллойд Стивенс) – путешественник и президент первой американской компании трансатлантических перевозок. Пытался также продвинуть проект железнодорожных перевозок через Панаму. В Одессе был в мае 1836 года.

[3] Сушеный черный мелкий виноград без косточек, одна из важнейших статей греческого экспорта в РИ в XIX – начале XX вв.

Глава 6. Фланер и подкаблучник.

Бросились во двор.

Пока бежали, в голове проносились не самые приятные картинки: племянник весь в крови, лежит на грязной земле, не двигаясь, с разбитой головой.

«Чертова Одесса! – пронеслось ко всему прочему. – Никак не хочет нас принять!» Все это усугублялось непрерывными восклицаниями сестры, вперемешку с её уже громким плачем.

Увиденное меня сразу успокоило. Нет, обязательная для такого рода сцен – можно сказать, классическая триада – присутствовала налицо: Янис был весь изгваздан в пыли, рубаха порвана, из носа течет кровь. Но! Он не валялся в этот момент на земле. Как раз схватил лежавший тут же небольшой камень и швырнул его вслед убегавшей ватаге из четырех шкетов его же возраста, давшей деру при виде взрослых.

— Сучи дети! – заорал он на русском вдогонку брошенному камню.

Я остановился, сложился пополам. Сестра не обратила внимания, бега не замедлила. А вот Адаша с тревогой оглянулась. Я успокоил её взмахом руки. Побежала дальше.

«Ах, «Кузьмич», «Кузьмич»! – я изо всех сил сдерживал себя, чтобы не рассмеяться в голос. – Значит, камень, ножницы, бумага, небо, облака – белогривые лошадки... Не доглядели мы, не доглядели. Хотя, «Кузьмич» вряд ли мог Яниса научить такому. Просто пацан случайно подслушал и запомнил про «сучьих детей».

Я выпрямился и уже спокойным шагом подошел к «полю Куликову».

Сестра уже не плакала. И сейчас, наблюдая за ней, я не мог сдержать улыбки. Все мамы одинаковы. Сколько раз я сам наблюдал такую же реакцию моей мамы, когда возвращался домой в таком же виде, как Янис в данную минуту.

Сестра вертела сыночка во все стороны, допытываясь, все ли кости целы; потом с криками «мальчик мой» прижимала к себе и целовала; потом неожиданно отставляла его и начинала ругать за то, что полез в драку; потом – опять поцелуи; потом – проклятия в сторону шпаны, обидевшей её мальчика. В моем детстве иногда мама еще и подбавляла мне пару-тройку раз по заднице, чтобы я крепче усвоил урок и не лез, куда не нужно, или не связывался, с кем не нужно. Сестра сейчас удержалась – вот и вся разница!

— Пойдем в дом. Неудобно. Вон, уже люди смотрят! – я наклонился к Марии.

На сестру этот довод подействовал. Она, наконец, оторвалась от Яниса, поднялась, взяла его за руку. Пошли в дом.

— Адаша! Его помыть бы надо! – попросил я нашу новую хозяйку.

—Вы идите к себе! – Адаша сразу согласилась, словно была виноватой. – Я сейчас принесу и тазики, и воды.

— Из-за чего подрались? – спросил племянника.

— Грязным турком назвали! – доложил Янис, не то гордясь, не то переживая.

— Как ты это понял? – удивилась сестра.

— Один из них говорил по-нашему.

— По-турецки?

Янис кивнул в ответ.

В общем, все было понятно. Четверо пацанов, греки. Увидели незнакомца. Стали выяснять. Удивились имени. Янис сказал, кто папа, но сам сказал, что грек. Ему в ответ: какой же ты грек, если по-гречески – ни-бе, ни-ме?! Ты – грязный турчонок! Тут и понеслось.

— Больно было? – поинтересовался я.

— Нет!

— Сам успел кому-нибудь врезать?

— Брат! – сестра не удержалась, считая, что я веду абсолютно непедагогичную беседу.

— Да! – Янису нравилось. – Этому, который назвал!

—Молодец! – я потрепал племянника по макушке.

— Чему ты его учишь? – сестра все равно не могла смириться с моими методами воспитания...

— Пойду Адаше помогу! – я решил избежать ненужных пререканий.

...Когда мы с нашей маленькой хозяйкой поднялись в комнату, Янис уже стоял голый. Поставили его в тазик. Сестра и Адаша начали его умывать. Я сидел в сторонке.

— Вот что ты так улыбаешься?! – все-таки сестра никак не могла угомониться. Чтобы Янис не до конца понял, о чем дискуссия, говорила на греческом. – Твоего племянника чуть не убили, а ты улыбаешься!

Мамы, мамы... Чуть не убили!

— Я улыбаюсь, потому что горжусь своим племянником, сестра!

— Ты гордишься тем, что он дерется?

— Да, представь себе! – я чуть повысил голос, чтобы немного охладить пыл сестры и заставить её прислушаться к голосу разума. – Мария! А ты как себе все представляешь?!

Мария даже перестала лить воду, пока не понимая, к чему я клоню.

— Ты думаешь, что он всю жизнь будет рядом с тобой? Всегда будет держаться за твою руку или за юбку? И ты всю жизнь собираешься заслонять его от любого дуновения ветерка?

Сестра приходила в себя. Я перешел на турецкий, чтобы и Янис услышал, что я скажу.

— Он – мальчик! Он будет каждый день выбегать на улицу поиграть. И, поверь мне, еще не раз и не два будет драться со сверстниками и приходить к тебе с разбитым носом. Это – неизбежно. Такова обычная жизнь любого нормального мальчишки! Через сто лет будет так! Через двести, через пятьсот! Так почему я не должен радоваться тому, что мой племянник не струсил, не побежал с плачем к тебе, не укрылся за твоей юбкой, а дрался?! Дал отпор! Почему я не должен радоваться тому, что растет мужчина, который, когда вырастет, спрячет тебя за своей спиной и прибьёт каждого, кто посмеет поднять на тебя руку!

После такой речи не могла не установиться мертвая тишина.

По взгляду сестры было понятно, что она признала, что я прав.

Папа! Папа вышел во двор с кинжалом, не задумываясь, чем это ему грозит. Сама – тому свидетель! Но не стану бить крупным калибром. Сама все понимает!

Выслушав меня, эта глупыня перевела взгляд на Яниса, который стоял в тазике и все еще пытался осмыслить до конца, что я сказал.

Сестра обняла мокрого нахохлившегося Яниса.

— Мой герой! – прошептала, роняя слезинку.

Напряжение схлынуло. Все расслабились, заулыбались.

— Конечно, герой! – подхватила Адаша.

— Герой заслужил мороженого! – решил я. – Янис! Хочешь мороженого?

— А что это? – Янис за ответом обратился к маме.

Но и Мария не имела представления, о чем идет речь. Теперь они оба вопросительно посмотрели на меня.

— Самая вкусная вещь на свете! – я держал интригу.

— Конечно, хочу! – Янис поверил на слово.

— Адаша! В Одессе есть мороженое для героев? Джелати? – уточнил я, поворачиваясь к нашей хозяйке.

— Вот ты спросил! – фыркнула она в своей манере, оскорбившись. – Конечно, есть! Еще Де Рибас выписал мороженщика из Италии. Ступайте к Памятнику. В театре или в кофейне отеля «Петербург» найдете!

Под «памятником», как я понял, она имела в виду статую Дюка. Я сцапал одевшегося племянника за руку и решительно направился на Бульвары или, говоря на местном слэнге, на Променад.

Сестре пришлось прибавить ходу, чтобы не отстать. Адаша стояла в дверях. Смотрела вслед. Махнула рукой.

Сестра нагнала нас, пристроилась рядом и тут же принялась дергать меня за рукав. Я отреагировал, посмотрел на неё. Вид у неё был заговорщицкий.

— Что? – недоумевал я.

— Ты почему Адонию с нами не позвал? – с видом бывалого подпольщика зашептала. – Она ждала. Видела я, как она на тебя смотрела.

Я рассмеялся – как мне все это было знакомо! Сестричка, как все греческие женщины, включила режим свахи. Что бы с этим миром не случилось, а греческие мамы и сестры не могут спокойно жить, пока не пристроят своих сыновей и братьев. Львиная доля их жизни уходит на поиск «хорошей девушки из хорошей семьи». Разрабатываются тайные операции по сведению одиноких! И вот уже ни о чем не подозревающие парень и девушка «случайно» сталкиваются, или «хорошую девушку из хорошей семьи» посылают за солью к соседке за тридевять земель!

— Вот, что ты смеёшься?! Такая девушка! Такая девушка! – тут она призвала в союзники Яниса. - Скажи, мой мальчик, какая Адония хорошая девушка!

— Да, – племянник почувствовал, что сейчас от него требуется только утвердительный ответ, а любой другой – отрицательный, или выражающий сомнения – вызовет страшное недовольство.

— Вот, видишь! – Мария успела погладить сына по голове за поддержку. – Ребенка не обманешь! Он чувствует!

— Сестра! – попытался, было, вставить словечко.

— Хорошо, хорошо! – сестра предупреждала возражения. – Пусть не красавица! И что?! Подумаешь! Зато с приданным! Целый постоялый двор у ее семьи.

— Таверна, – уточнил я.

— И таверна, и дома вокруг! Заведешь себе жену, детки пойдут... И мне в таверне дело найдется, – мечтательно вздохнула она.

На этом «горючее» её мечтаний иссякло. Она задумалась о своей судьбе, оглянулась, понимая, что по-прежнему находится в городе, который ей совсем не по душе, и вынесла неутешительный приговор:

— Или не найдется. Кому я нужна без мужчины? Да еще с ребенком...

— Мне нужна! – я обнял сестру на ходу.

— И мне нужна, – тут же отозвался Янис.

Сестра заставила себя улыбнуться.

У памятника Ришелье толпился народ и незнакомые мне, слава Богу, чумаки. Я резко свернул к полуциркулярному зданию с гордой вывеской «Отель Петербург».

— Здесь подождите! – приказал твердо, а сам зашел в кофейню.

Через пять минут вышел на улицу и вручил своим креманки с мягким мороженым. Рядом стоял улыбающийся официант в белом мундире с золотыми пуговицами, чтобы принять грязную посуду.

— Ооо! – оценил Янис мороженое.

— А то! – хмыкнул я. – Дядя дурного не посоветует. Привыкай!

Янис, как верный, но героический пудель, поспешил за мной на Променад, покончив с лакомством. Мария, поджав губы, семенила за нами. Мороженое ей явно не зашло.

Мы шли по Бульвару. Вокруг цветы, статуи – и бесконечный поток людей, как в 80-х в центре Тбилиси или в Москве в пятничный вечер. Все толкались, звучали фразы на всех европейских языках. Рядом три «курицы хиляли чинно в ряд», как будет петь Аркаша Северный через 160 лет. Какая-то авантажная особа втолковывала своей спутнице, что «сердечный браслет», соединенный цепочкой с кольцом на пальце, вышел из моды, а другая наслаждалась смущением подруги.

Не знаю, что там насчет браслета, но я чувствовал себя истинным красавцем. Мой боливар, как мне казалось, смотрелся круто. Дамы постреливали мне глазками. Я наслаждался, плывя в цветочных ароматах и женском внимании.

Может, зря я отказался от трости? Сейчас бы вертел ее между пальцев ... Хотя, как я читал, Пушкин трость носил из чугуна, чтобы дуэльную руку тренировать. Таким дрыном впору статуям головы сшибать! Впрочем, какой из меня Александр Сергеевич?!

Сестра моих восторгов и самолюбования не разделяла. Уныло плелась сзади, не обращая внимания на разодетую праздничную толпу. Лишь выстрел с моря заставил ее вздрогнуть.

— Сигнал с брандвахты! Сейчас военный оркестр заиграет, – пояснил какой-то франт.

И, действительно, над променадом запели трубы, услаждая слух разморенной вечерним солнцем и цветочными ароматами публики.

— Я устала! – разнылась сестра и повторяла вновь-вновь свою жалобу, вовсе не разделяя моих восторгов от фланирования по Променаду и звучавших военных маршей.

В итоге, я плюнул и свернул на ближайший проспект, чтобы добраться до Греческой улицы.

Мой маневр оказался не из легких. Мы воткнулись в поток, вливающийся на Бульвары. Стоило нам выбраться из толпы, как я услышал:

— Пади! Пади!

На нас чуть не налетела четверка лошадей, запряженных в элегантный экипаж. На первой лошади пристроился какой-то юнец-форейтор, кричавший дискантом на всю улицу местный аналог «Дорогу, дорогу!» На сидениях коляски невозмутимо восседал уже знакомый мне Самойлов в ярко-желтой шелковой рубашке. Он, словно выполняя привычный ритуал, швырнул горсть медяков. Нас едва не снесли на этот раз какие-то оборванцы, выскочившие на улицу, как черти из-под земли.

В глазах потемнело. Сердце стучало как бешеное. Я еле успел выдернуть Яни из-под копыт коней и не дал упасть сестре, когда нищие бросились нам под ноги в поисках небрежно рассыпанной по мостовой мелочи. Не так я хотел закончить нашу прогулку.

Марию это происшествие доконало окончательно – сломалась. Слова не произнесла, безмолвствовала. Но было видно, как она еле сдерживает себя, чтобы не разрыдаться.

«Мороженое, Променад! – вздыхал я про себя. – Думал, что все вот так легко решится? Сестра успокоится? «И на земле мир, и в человецех благоволение»? Кого ты обманываешь?!»

Так и добрались до таверны Адаши: я с утомившимся племянником на руках – весь в своих тяжелых мыслях и из-за ситуации, и из-за неизбежности серьезного разговора; сестра – на грани истерики.

...Адаша даже не стала скрывать своего недоумения, когда встретила нас. Её можно было понять. Она же справедливо считала, что люди, которые пошли за мороженым и на Променад, должны вернуться довольными и веселыми. А наша троица сейчас вполне сгодилась бы на роль участников траурной процессии.

Сестра быстро прошла мимо неё. Адаша вопросительно взглянула на меня. Я постарался изобразить глазами, что ничего страшного, пустое, бывает, не стоит придавать значения. Адаша не поверила.

— Покормишь? – попросил я её.

Адаша подала ужин в комнаты. Видя наше состояние – расстаралась, надеясь, что вкусная еда хоть как-то отвлечет от дурных мыслей. Приготовила куски жареного в масле калкана – знаменитой черноморской камбалы – с печеной репой и кувшин вина. От предложения Марии разделить ужин с нами отказалась, сославшись на дела. Девушка была умная, понимала, что сейчас тот момент, когда следует оставить нас наедине.

Мария совсем не реагировала на еду, лишь для виду ковыряясь вилкой в своей тарелке. Я в таком состоянии не мог получить удовольствия от еды, как бы ни восхитительна была камбала. Только Янис по достоинству оценил старания Адаши. Уплетал за обе щеки. И не отказался еще и от порции Марии. Поев, тут же начал зевать.

— Иди спать, герой! – улыбнулся я.

Янис ушел.

Я понимал, что могу спокойно избежать разговора. По одной простой причине: знал, что сестра ни за что не позволит себе выказать недовольство своим нынешним положением. Просто потому, что в этом случае она нарушила бы одно из главнейших табу моего народа, проявив неблагодарность.

«Воровство и неблагодарность – две самые худшие вещи на свете!» – все мое детство втолковывали мне мои дед и отец. Если человек сделал тебе доброе дело, ты обязан помнить об этом. Ты обязан быть ему благодарен. Ты обязан ответить ему тем же. Один из тех простых законов жизни, который наряду с другими простыми законами, все еще позволяет человечеству удерживаться на плаву. Хотя все чаще и чаще всякого рода «революционеры» пытаются похерить все эти законы, призывая к сплошному отрицанию под соусом вседозволенности. Глупцы и слепцы!

Рассуждения сестры, сидевшей сейчас напротив и не смевшей поднять глаза, для меня были как на ладони. «Мой брат по моей просьбе, рискуя жизнью, вытащил и меня, и моего сына из плена. Привез сюда! Кормит, поит, одевает и заботится о нас! А я – неблагодарная! Не могу потерпеть, привыкнуть, приспособиться! Не могу сделать вид, что мне все нравится!»

— Тебе здесь все не нравится, сестра, да? – спросил, бросаясь на баррикады. Я мужчина, и мне решать проблемы.

— Что ты, Коста? – сестра, конечно, попыталась все-таки удержаться в рамках должного приличия...

— Сестра!

Я повысил голос. Кроме того, что мой тон призывал её не врать мне, он еще стал сигналом, что я освобождаю её от необходимости быть благодарной, поскольку в наших отношениях, как брата и сестры, мы можем позволить себе быть откровенными. Её недовольство нынешним положением не будет мной воспринято, как проявление неблагодарности. Сестра это поняла. Избавленная от обязательств, она тут же перестала сдерживать себя, закрыла лицо руками и зарыдала.

Рыдала долго. Уж слишком много в ней накопилось за эти две с небольшим недели. Я, как ни странно, был рад. Слезы всегда несут с собой освобождение, облегчение, примирение. Слезы всегда спасают.

Сестра сейчас была неспособна что-либо мне сказать. Я говорил за неё. Сестре только оставалось кивать мне в подтверждение моих – а на самом деле – её выводов.

— Ты не сможешь здесь жить. Большой, грязный, пыльный город. Толпы незнакомых людей. Ну, да, то еще удовольствие – толкаться по вечерам на Бульваре, пусть и с мороженым в руке! Ты скучаешь по мужу, – тут сестра зарыдала громче, признаваясь в моей правоте. – Ты боишься за Яниса. Ты коришь себя, за то, что лишила его отца. Тут ты не совсем права, сестра. Все-таки, ты поступила правильно. Янису так будет лучше. Успокойся и больше не вини себя.

Сестра уже не рыдала, всхлипывала, утирая слезы.

— Главное, что пока ты и Янис в этом городе – счастья не будет. Отсюда простой вывод – мы должны уехать из этого города. Так, сестра?

Мария подняла голову.

— Да, брат мой!

Я встал.

— Иди ко мне!

Сестра подошла. Я обнял её.

— Мария, я обещаю тебе, что решу эту проблему. Обязательно решу! Вы не будете с Янисом здесь жить. Но мне нужно время. Поэтому я очень прошу тебя: потерпи. Чуть-чуть. Пожалуйста.

Сестра освободилась от объятий, чуть отодвинулась. То, что я увидел в её глазах, меня сразу успокоило. Теперь я знал: Мария больше не будет страдать и не будет своим видом и поведением заставлять страдать меня. Она верила в мое обещание и была готова терпеть столько, сколько мне понадобится, чтобы решить все проблемы.

Она кивнула. Мы улыбнулись друг другу, поскольку слова были не нужны. Договор был заключен. Поцеловались.

— Спокойной ночи, сестра!

— Спокойной ночи, брат мой!

Я пошел в свою комнату. Обещание дано. Договор заключен. Дело за малым – исполнить.

Я вышел на балкон, глотнуть воздуха и хоть как-то проветрить голову. Замер.

— Чаю хочешь? – сбоку раздался знакомый озорной голос.

Я вздрогнул и обернулся.

Глава 7. Саранча и кантина.

— Опять напугала?

Адаша стояла на соседнем балконе с чашкой чая в руках, улыбалась, крайне довольная собой.

— Ты теперь все время будешь меня пугать? – заворчал я.

— Пока не привыкнешь!

« О-хо-хонюшки, хо-хо – два раза! – я, если честно, напрягся. – Судя по подпущенным в тембр низким частотам, у девушки игривое настроение. И это не то игривое настроение, которое она проявляла ко мне в первую нашу встречу. Это игривое настроение женщины, вышедшей на тропу войны. Неужели, сестра ей намекнула, что нужно начинать штурм?!»

Адаша, не переставая улыбаться, откровенно разглядывала меня.

— Так будешь или нет? Чай?

— Да, спасибо! Очень кстати!

Я потянулся за чашкой. Взял неловко. Чуть не выронил. Чертыхнулся.

— Да успокойся ты уже! – рассмеялась Адаша.

«Вот и пойми, – думал я, – просто она мне говорит или догадывается о моих страхах! Вполне возможно. Я сейчас в таком состоянии, как открытая книга: читай – не хочу! Надо бы, действительно, успокоиться».

Сделал глоток.

— Ууу…! – выразил высокую оценку вкусу чая.

— Да, я хорошо завариваю чай! – Адаша восприняла комплимент, как должное. – Бабушка научила!

— Жива?

— Нет. Умерла три года назад. Но многому успела научить. Была вместо мамы.

— Прости, а мама?

— Холера, – коротко объяснила страшную причину.

— Соболезную.

— Здесь это обычное дело... – Адаша задумалась. – Было, надеюсь.

«Это – бабушка надвое сказала, – подумал я про Адашино «надеюсь». – Да, здесь, в этом городе, оставаться нельзя».

— Не нравится Марии Одесса? – либо Адаша хорошо читала мысли, либо я сейчас был, действительно, как открытая книга.

— Нет. Не нравится, – признался я, не скрывая своего удивления по поводу точности вопроса юной девушки.

— Это ей еще повезло... – Адаша усмехнулась. – Тут раньше такое творилось. Все эти болезни. Пыль, грязь. Саранча.

— Саранча?!

«Не город, а какое-то средоточие казней египетских!» – подумал я.

— Саранча, – спокойно подтвердила Адаша. – Помню однажды, я маленькой еще была. И мама еще была жива. Мы всей семьей пошли на приморский бульвар. Море все-таки. Запах другой. Да и красиво было на закат посмотреть. Там много народу собиралось. Все семьями. С едой. Долго сидели и после заката. И так все было хорошо. Взрослые сидят, о чем-то разговаривают. Мы, дети, тут же рядышком играем во что-то, бегаем счастливые. Море – спокойное-спокойное, тихое-тихое. И звук моря в тот вечер до сих пор помню: будто надеваешь шелковое платье на себя. И вообще все звуки помню: голоса взрослых, наши детские голоса, шум волн. И тут...

Адаша здесь остановилась, покачала головой, опять, наверное, удивляясь тому, как быстро все в тот вечер изменилось.

— Знаешь, это произошло в одну секунду. Никто ничего не успел понять. Как со свечкой. Стоит на столе. Горит. Видно все вокруг. А подошел, дунул на неё. Миг – и все уже в темноте, ничего не видно. Так и тогда. В один миг все наши голоса, шум моря – все накрыл какой-то непонятный, но уже неприятный и пугающий треск. Мы-то дети вообще ничего не поняли. Остановились, смотрим. Да что мы! Многие взрослые ничего еще не понимали. Тоже, как и мы, замерли, подняли головы вверх. Только были там люди, которые много лет уже жили, уже стакивались, знали. Тут же вскочили. Как заорут: саранча, саранча!

Адаша усмехнулась.

— А уже поздно было! Уже неба и звезд не было видно, так много их налетело. Тьма! И все сразу исчезло под ними! Не было уже земли под ногами! Только сплошное покрывало из саранчи. И она трещит крыльями так, что уже и криков людей не слышно. И она хрустит под ногами, потому что с каждым шагом ты давишь её, давишь...

Опять усмехнулась. Уже с горечью.

— А мы же дети! Даже обрадовались сначала. Бросились ловить этих тварей, представляешь?! А потом начали плакать. Если они всю землю собой накрыли за секунды, много ли им нужно было времени, чтобы и нас всех накрыть с головой... Папа подбежал, схватил меня, прижал к себе, еще и рукой прикрыл мне глаза. Но пока мы бежали до дома, я плакала в голос. Хорошо, что, уходя, мы закрыли все окна и двери в доме. Иначе даже не могу себе представить, как бы мы с ними управились. Потому что они всю ночь бились в наши окна. Мы так и не смогли заснуть. На следующий день вообще не выходили на улицу. Потом рассказывали, что на следующую ночь они опять налетели на город. А в эту ночь был обещан фейерверк. Люди не удержались, вышли посмотреть.

Тут Адаша посмотрела на меня с улыбкой.

— И что? – мое нетерпение было понятно.

— Саранча потушила фейерверк! – как само собой разумеющееся сообщила мне Адаша.

...Мне требовалось время, чтобы переварить все события дня, да еще и украшенные такой «вишенкой», как рассказ Адаши про саранчу. Но эта мелкая бестия уже успела переключиться и, наверное, решила вернуться к изначальному плану на сегодняшний вечер.

— Опять испугался? – рассмеялась она.

Опомниться, впрочем, тоже не дала возможности. Неожиданно перегнулась через перила своего балкона, схватилась за перила моего.

— Адаша, Адаша! – я только успел вытянуть руку вперед, в надежде предупредить и остановить её.

Куда там? Она уже крепко держалась за мой балкон и уже переносила ноги со своего. Коза! Ну, как есть коза! Раз – и она уже стоит напротив меня, на моем балконе!

— Что ж ты такой пугливый?! – чертики в глазах, и тембр голоса перевела на боевой режим.

Надо было что-то срочно предпринимать.

— И этому тебя бабушка научила, Адаша? – нашел в себе силы усмехнуться.

— Нет, – Адаша чуть отступила. – И хватить называть меня Адаша! Будто я ребенок.

— А ты не ребенок? – я позволил себе издевку.

— Мне 16! – Адаша сообщила это с гордостью.

«Бог мой! – рассмеялся про себя. – Вот ты еще раз столкнулся с противоречием двух судеб, которые сейчас удерживаешь в своей руке. Для Косты и его времени, 16-летняя девушка – уже девушка на выданье. Еще пара-тройка лет и о ней будут говорить, как о старой деве! А для Спиридона 16-летняя девушка, это страшная, но справедливая статья и жесточайшее наказание в тюрьме. Но в этом вопросе я сейчас на стороне Спиридона. Так что: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!»

— И как же мне тебя называть?

— Называй меня Кириа! – это уже был вызов.

«Милая, милая Адаша! Ребенок! У меня уже была царица. Настоящая. Ни с кем не сравнимая. И как бы я не хотел, но называть тебя Госпожой – не смогу».

— Адония! Давай, мы, все-таки, будем реалистами! – я улыбнулся. - Я буду называть тебя Микри Кириа! Маленькая госпожа! Или барышня по-русски, – чуть не сказал, «как в сказке Шварца».

— Ну, нет!

Я развел руками, что означало, на нет, и суда нет.

— Ну ладно! Называй меня Микри! Микри! – Адаша повторила еще раз, будто пробуя на вкус новое имя. – Мне нравится! И почему тебе так сложно называть меня Госпожой?!

По мере того, как я молчал и не отвечал на вопрос Микри, лицо её менялось. Она видела, как я задумался о чем-то своем, и как мне стало грустно от этих мыслей. Ей было 16 лет, но в том мире, в котором она жила, девушка в 16 лет уже могла распознать множество тончайших нюансов в переживаниях мужчины.

Я вздохнул, отвернулся. Любимейший поэт, как всегда, пришел на выручку. Начал читать, надеясь, что ее знаний русского хватит, чтобы понять простые слова Бродского:

Прощай, позабудь и не обессудь. А письма сожги, как мост. Да будет мужественным твой путь, да будет он прям и прост. Да будет во мгле для тебя гореть звёздная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рёв огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня. Да будет могуч и прекрасен бой, гремящий в твоей груди.

Я счастлив за тех, которым с тобой, может быть, по пути.

Закончив, я не оборачивался. Было ни к чему. Надеюсь, Микри все поняла. Судя по шуму за спиной, Микри перелезала на свой балкон.

— Три тысячи померанцев были доставлены зимой ко двору императора Павла, – раздался ее голос.

Я обернулся. По моему взгляду было очевидно, что я не понял, о чем идет речь.

— Апельсины, – пояснила Микри. – Ты спрашивал, я обещала рассказать.… Они Одессу спасли. Они вернули благорасположение царя к городу. Так рассказывают старики.

Я улыбнулся, оценив её рассказ.

— Спокойной, ночи! – пожелала мне Микри.

— Спокойной ночи, Микри! И спасибо за все!

Она ушла в свою комнату. Я опять повернулся, стал смотреть на город.

И, как бы я того не хотел, передо мной вновь возник образ моей царицы. Можно было выдохнуть и, наконец, покончить с этим сумасшедшим днем! Пошел спать. И хоть заснул, практически сразу, ночь не была спокойной. Но и никак не тревожной или бессонной. Просто Малика-царица таки явилась во сне. И какой же тогда тут спокойный сон?!

… Утром, позавтракав калёными яйцами[1], я уже мерил шагами свою комнату.

«Положа руку на сердце, Мария права… Как бы я не хорохорился, но Одесса и мне совсем не нравится. Начнешь перечислять все её нынешние «достоинства», так сразу: свят, свят, свят! Только пальцы загибай. Чума! Холера! Саранча! Вода привозная! Дом не купить! Денег не так много, а конкурентов полно! А ждать, пока она действительно станет настоящей «жемчужиной у моря» – жизни не хватит. И где я тут возьму деревню?! О-хо-хонюшки, хо-хо!»

Деревня, деревня… Сложно вытащить ее из девушки…

Нет! Тут все сложнее. Можно вытащить Марию с Востока, но Восток из Марии не вытащить. Она вся в нем. В серале. В страхе жизни без мужчины. В милых капризах и слезах. Черт-черт-черт!

«К чему вся эта беготня? Может быть, нужно просто забрать её и племянника, уехать куда подальше. Забыть про Спенсера и Фонтона, про Черкесию и приключения. Просто жить. Наслаждаться. Южный берег Крыма...»

В общем, случился довольно обычный для мозга трюк, когда ты сам не понимаешь, каким образом размышления о ком-то (чем-то) неожиданно, безо всякой логики цепляются за что-то совершенно противоположное, что называется, из другой оперы. Может «наслаждение» связало меня с той точкой на карте, которую я считал раем, лучшим местом на земле, не раз и не два побывав там. Всегда при этом сожалел, что место, перед которым меркнет слава всех Лазурных берегов всего мира, так неухоженно. И ладно бы – неухоженно. С каждым моим новым приездом я обнаруживал все большее запущение, и впору уже было говорить о Крыме, как о сортире. Но в сортир его превратят в мое время. А сейчас Южный берег Крыма по всем статьям – идеальное место для Марии и Яниса.

«Только не Севастополь и не Балаклава, – мое послезнание тут же заработало. – Там будет война».

А сейчас там, насколько я понимаю, идет колонизация края. При деятельном Воронцове возводятся дворцы и дороги. И нет такой конкуренции, как в Одессе, в которой грекам скоро станет тесно с евреями. А на ЮБК потянется все цвет страны – от императоров до Чехова с Айвазовским. И застолбить там место – отличная идея.

Как ни странно, я спокойно воспринял то, что нашел решение задачи и дорогу к выполнению моего обещания Марии. К слову, радоваться пока было рано. Тут еще предстоит работа.

«Мы едем туда со Спенсером. Значит, нужно опять идти к нему с поклоном, чтобы в Крыму дал мне время на устройство сестры. Плевать, могу и в ногах поваляться. А уже на месте я разберусь. Одно можно говорить с уверенностью: при всех исходах, Крым все равно лучше, чем Одесса!»

И как так удачно вышло, что мы договорились поздно вечером прошвырнуться по кабачкам!

… Прибежал, запыхавшись, к назначенному часу на встречу со Спенсером к памятнику Ришелье.

Какой-то умник в толпе, окружавшей статую, с важным видом пояснял: мол, в левой руке у дюка – бумаги, а правая указует на море. Поскольку слева был суд, он на полном серьезе утверждал:

— Як маэш там судиться, то лучше в морi утопиться!

Я про себя поржал над легковерной публикой, внимавшей местным приколам со сосредоточенным видом. Разглядел в толпе простаков и своего биг-босса.

— Мистер Спенсер! Я здесь, – замахал ему руками.

— О, Коста! Не забывайте про манеры! Вы не мельница, чтобы крутить руками!

— Прощения просим!

— Куда отправимся? – проигнорировал мои извинения англичанин.

— Чего угодно душе вашей милости?

— Я – прямиком с обеда у Нарышкиных, – проигнорировал мое ёрничание Эдмонд. – Боже, как это скучно! Лев, местный губернатор, – самое сонное существо на свете! Мадам Ольга, безусловно, сверкала, но ее супруг… Болтают, что он спит два дня из трех. Его общество – невообразимая тоска! Желаю напиться!

— Винные погреба Греческой улицы – к вашим услугам!

— Ни секунды не сомневался, Коста, что вы времени зря не теряли! Наверное, уже успели закрутить роман с какой-нибудь прекрасной гречанкой?

— Так ведь – сестра! – я в конец ободесситился.

— Да уж… Родственники – это гири на ногах настоящих повес! Но винные погреба – это прекрасно! Ведите меня, мой Вергилий, в пучину распущенности и мужских удовольствий!

Первым делом мы отправились к итальянцам, в кантину.

Скатившись вниз по темным ступенькам в настоящее подземелье, мы словно нырнули в вокзальное «море». Под темными сводами, где играли тени от света множества свечей, царил такой гомон – хоть уши затыкай. Экспрессивные итальянцы будто задались целью перекричать соседние столики. Крики, ругань, одиночный певец, тщетно пытавшийся выводить арию – все смешивалось в дикую какофонию.

— Не гармонично, – печально заключил Спенсер, потягивая красное из Тосканы. – То ли дело у нас, в Лондоне. Вечером, после рабочего дня, прямо на улице у пабов, ставят пустые бочки вместо столиков, и вокруг собираются любители пропустить пинту эля или глоток бордоского, распевая моряцкие баллады. Я мечтал насладиться пением хористов оперного театра, но эти измученные люди, видимо, лечат свои усталые глотки исключительно вином.

— В таком случае, синьоры, – обратился к нам завсегдатай погребка, пристроившийся по соседству за столиком, – вам стоит наведаться к французам. Они – большие любители хорового пения.

Мы решили последовать его совету. Отправились к французам на угол Дерибасовской и Генуэзской.

Итальянец не обманул. Винный подвал нас встретил стройным пением десятка голосов, а не воплями разошедшихся «пивцов».

Спенсер с удовольствием уселся за столиком, заказал нам бургундского, позабыв о правиле не смешивать белое с красным, и принялся мне переводить песни, что с энтузиазмом и театральной вычурностью распевали посетители кабачка.

— Эти французы – все поголовно революционеры! Они горланят песни Беранже, который не так давно складывал баррикады на улицах Парижа. Сейчас они поют о несчастной девушке-игрунье, подруге бедняка-поэта, у которой одна юбка за душой.

Запевалой выступал местный кабатчик, выводивший свою партию твердо, но задушевно. Посетители подхватывали, порой с азартом стуча кружками с вином по столу.

Особенно разошлись, когда полилась песня про добряка короля Ивето, ложившегося рано, встававшего поздно и отлично спавшего без славы, как перевел мне Эдмонд. Он уже изрядно набрался и вместе со всеми кричал, хохоча:

— Quel bon petit roi c'était là![2]

Мой спутник разошелся не на шутку. Заказал еще кувшинчик дешевого по местным меркам вина и попытался мне втолковать, что означает «маленький пьяный человечек». О нем голосили веселые французы:

Как яблочко румян,

Одет весьма беспечно,

Не то, чтоб очень пьян,

Но весел бесконечно….[3]

Певцы старательно подражали актерам драматического театра, пытаясь в отдельные моменты изобразить позу – то грозно, то жалостливо, то отчаянно-бесшабашно. Среди них особенно выделялся один неаполитанец, судя по его манере разговаривать руками.

Он, не в силах усидеть за столиком, вскакивал на ноги и скорее вопил, чем пел. Его то и дело усаживал на место хмурый француз: его больше интересовало вино, чем пение товарища. Экспрессия собутыльника его явно раздражала. Он что-то сердито выговаривал провинившемуся итальянцу, постоянно хватаясь за пояс или поправляя красный колпак санкюлота. Неаполитанец отшучивался, но под конец стал отвечать зло и с вызовом. В его руке мелькнула опасная бритва.

Полночь давно миновала. Утих наверху грохот колес экипажей. Гасли сальные огарки. Публика потянулась к выходу.

Спенсер подозвал кабатчика, высыпал на стол кучку золотых. Он был пьян, его фирменный «щелчок» еще не сработал.

Хозяин питейного заведения без звука ухватил соверен и бросил на стол горсть медяков. Я, сохраняя бдительность, несмотря на шум в голове, погрозил ему пальцем. В ответ кабатчик добавил пару серебряных копеек.

— C’est tout. Убирайтесь!

Я подхватил пошатывающегося Спенсера. Мы с трудом выбрались на улицу, цепляясь за верёвочные перила.

— Я – в норме, Коста, – уверил меня Эдмонд, вдохнув свежего воздуха. – Провожать меня не нужно. Не создал еще Господь жидкость, которая остановит англичанина! Ступайте – и обретите любовь!

Он двинулся к гостинице, как моряк, сошедший с корабля по прибытии в порт.

Я развернулся и, напевая, пошел в Красный переулок. Вспомнил, что планировал переговорить с Эдмондом о том, что хочу сестру с племянником перевезти в Крым. Но как-то было не до того. Белое и красное сотворили со мной свою шутку. На языке вертелось: «не то, чтоб очень пьян, но весел бесконечно».

Бесконечно веселым и слегка пьяным я поднялся в свою комнату. Громко сообщим всему миру, что я «как яблочко румян». В недоумении уставился на свою лежанку. На ней, поджав ноги и обхватив колени руками, устроилась Микри. Она, не мигая, молча смотрела на меня.

...Все-таки мозг человека – поразительный орган! Я это к тому, что за долю секунды он выдал на- гора сразу несколько тонн информации, вперемешку с воплем, оценкой ситуации и выработкой решения проблемы:

Вопль:

— мать твою! Ну, почему сейчас?! Ну вот, совсем не вовремя!

Оценка:

— слава Богу, что хоть не голая лежит.

— хоть и смотрит, не мигая, все равно – храбрится! Явно не в своей тарелке. Я же вижу, что ты дрожишь, Микри!

Путь решения:

— только спокойно! Я должен ей отказать. Но любой отказ для женщины в такой момент и в таком состоянии – жесточайшее оскорбление. Поэтому нужно так отказать, чтобы она поняла и приняла мой отказ спокойно и с непострадавшим достоинством. В противном случае даже не нужно будет ждать, когда она укажет на дверь. Может, и не укажет, а все равно, нужно будет собирать манатки и выезжать отсюда с сестрой и племянником. А это – еще тот геморрой!

...Получив всю необходимую информацию и проведя экспресс-анализ, начал действовать. Спокойно подхватил стул и намеренно перетащил его на дальний край стола, сел. Между мной и Микри была установлена бытовая граница в виде стола. Теперь Микри уже понимала, что я сделал это специально и никаких дешевых «бросились в объятия, слились в поцелуе, срывая друг с друга одежду» – не предвидится.

— Мне казалось, что мы вчера обо всем договорились, Микри? – очень спокойно. – И ты все поняла?

— Мы о многом говорили! – с вызовом.

«Хоть и с вызовом, но, зато, без низких в тембре. Пытается держаться», – отметил с удовлетворением.

— Мне нравится с тобой говорить! – упираю на «говорить». – А тебе, разве, нет?

— Да.

Шаг назад. Значит, сейчас ринется: два шага вперед.

— Но наступает момент, когда нужно перестать говорить!

У-ти, пути, какие мы…! Отец с братьями уехали – и решила, что все дозволено?

— Да. И в этот момент мы говорим друг другу «спокойной ночи» и расходимся по своим комнатам.

— Я хочу провести сегодняшнюю ночь в твоей комнате.

— Значит, я проведу эту ночь не в своей комнате.

— Но почему? Почему?

— Микри, девочка! – фыркнула на «девочку». – Именно потому, что ты удивительная, замечательная и прекрасная девушка. И я не буду портить твою судьбу, точно зная, что нам никогда не быть вместе.

— Так ты этого боишься? – расхохоталась. – Что я достанусь будущему мужу испорченной?

«К чему клонит?»

— Странно такое слышать от тебя! От грека. Наши предки – древние эллины – были первыми в искусстве любви. И для этой проблемы нашли свое решение.

«Матерь Божья! – до меня дошло. – Твою мать! XIX век! Пройдет несколько лет, и в Лондоне сядет на трон королева Виктория, для которой специально держали у копии статуи Давида ящик, в котором лежал гипсовый фиговый листок, чтобы во время её посещений музея прикрывать этим листком причиндалы давидовы. А мне тут 16-летняя девушка предлагает ту разновидность секса, которую и в XXI веке не всегда язык поворачивается предложить девушке. Подсуропили предки продвинутые… прогрессисты, исполать! Теперь выкручиваться придется».

— И даже в этом случае, я не стану делать этого.

Только не давать ей опомниться и вопрошать «почему?».

— Потому что ты мне очень нравишься, Микри.

«Правильной дорогой идете, товарищи! Вскинулась, удивлена, пока не понимает, к чему теперь я клоню».

— И я тебе нравлюсь. И это очень хорошо. Но это – не любовь. Не та любовь. И если мы с тобой сейчас останемся на ночь в этой комнате, мы все разрушим. Мы не получим той любви, о которой мечтаем, и мы потеряем симпатию друг к другу. Я этого не хочу. Значит, этому не бывать!

Микри задумалась.

— Ты так её до сих пор любишь? – скорее, это было простое любопытство, а не последняя попытка.

— Да! До сих пор. И думаю, что буду любить всю жизнь. И я точно знаю, что совсем скоро в твоей жизни появится тот мужчина, которого ты полюбишь так же. И вы будет счастливы. Обязательно будете.

Микри улыбнулась, порадовавшись возможной перспективе. Вскочила с лежанки. Я встал. Она подошла ко мне, прижалась. Я обнял её, поцеловал в макушку.

— Спокойной ночи, милая Микри!

— Спокойной ночи, Коста!

Микри пошла в сторону балкона.

— Куда? – возопил я.

— Так ближе! – рассмеялась она.

Ну, вот, как с этой козой справиться?! Ох, грехи мои тяжкие на мосту с чашкою!

Тихий шум подсказал, что Микри удачно перепрыгнула с моего балкона на свой. Я еле нашел в себе силы, чтобы раздеться, а не рухнуть сразу на лежанку.

[1] Забытое русское лакомство. Яйца запекали в печи, поэтому «каленые».

[2] «Такого нам бы короля» – строчка из песни П. Беранже «Король Ивето» в переводе Н. Кудрявцевой

[3] Четверостишие П. Беранже в переводе В. Курочкина.

Глава 8. Мины и Папа Допуло.

Проснулся ближе к обеду относительно бодрым.

Первую же мысль, что пришла в голову, можно было считать парадоксом: почему словом кабачок называется и бессмысленный овощ, и питейное заведение?[1] Что между ними общего? Кабачок, в котором льются рекой вино и песни, – место весьма полезное для мужской части планеты. Особенно для борьбы со стрессом.

Наскоро перекусив во дворе, отправился к Спенсеру в гостиницу. По дороге пытался напевать прилепившуюся с вечера песню про «пьяного человечка». Своим боевым задором я готов был поделиться со всем миром.

Веселость как рукой снесло, когда в «Ришельевской» мне сообщили, что Спенсер не ночевал в отеле. Поднялся в номер, который мне любезно открыли. Кровать не разобрана, вещи все на месте. Эдмонду требовалось пройти буквально несколько сот метров от кабачка до гостиницы, но он сюда так и не добрался. Пропал по дороге!

Вряд ли отсутствие Эдмонда можно было объяснить нечаянным явлением дамы – на пустынной ночной Дерибасовской я видел лишь кучки расходившихся пьяниц-французов. Еще менее вероятно, что его потянуло продолжить наш праздник Бахуса: он и так был прилично навеселе. Дело пахло дурно.

Не знаю, что мной двигало, но я разыскал ящик с револьверами и один зарядил, вспомнив инструкции моего друга. Засыпал порох в каморы, вставил пули-шарики, все утрамбовал шомполом и прикрыл крышкой барабан. Вспомнил о затравочном порохе и засыпал его в дозатор. Револьвер был готов к стрельбе.

Мне нужен Проскурин! Только он мог посоветовать, где искать Спенсера, если его похитили. В том, что все обстоит именно так, я не сомневался.

Побежал в порт.

Я понимал, что мне не стоит светиться в здании таможни. Поэтому в Практической гавани перехватил какого-то солдатика из тех, что вели нас в ночь прибытия в Карантинный городок. Попросил вызвать Проскурина к молу, подкрепив свою просьбу парой «масонов». Солдатик лихо козырнул и побежал на поиск нужного мне офицера. Я же потащился к группе рыбаков, оккупировавших мол.

В густой тени от торгового корабля, стоявшего под разгрузкой, на плитах мола устроился дремавший длинный малоросс с забавным белобрысым чубчиком на голове и в вышиванке. Рядом в ведре плескались пойманные бычки и лежала скрученная в бухту тонкая бечёвка с крючком и грузиком на конце. Грузиком выступал обычный камень с дырочкой, который в народе прозвали «куриный бог».

Хохол лениво приоткрыл глаза, когда я встал рядом, и буркнул нечто вроде приветствия. Я приподнял шляпу, поздоровавшись со всей возможной элегантностью.

— Как улов? – спросил.

— Да так… – неопределенно ответил малоросс.

— На что ловите?

— На глаз!

— На рыбий глаз? – уточнил я.

— Бычок – рыбка донная, на всякую сраку клюет. Тут его – как говна за баней. Первого словишь – а дале хоть глаз насаживай, хоть кишочки, да таскай потихоньку.

— А снасть из чего мастырите?

— Так из нити скрученной. Бывают промеж нас любители, шелковую используют, ежели раздобудут. Тут немного и нужно – саженей 10 всего…

— А крючок?

— Тааа… иголку отожжённую скрутишь, кончик задний в лопаточку сплющишь – и готово дело. – охотно поделился он подробностями, как всякий рыбак, уверенный, что весь мир только и мечтает, как прикоснуться к его рыбацкой мудрости.

Я увидел поспешавшего ко мне Проскурина и распрощался со своим новым знакомым.

Его кто-то окликнул с мола:

— Леха! Гусь! Айда с нами до базара!

Малоросс вскочил и потрусил к своим, прихватив снасти и ведро. Я остался на месте, поджидая таможенника.

Он всполошился не на шутку, услышав новость про Спенсера.

— Плохо дело!

— Хуже не бывало! – согласился я. – Есть какие-то мысли? Кто его похитил и – главное – где его могут прятать? Может, в катакомбах?

— В катакомбах, где камень добывают? – удивился таможенник. – Зачем тащить англичанина за город? В самой Одессе все ходами подземными и погребами изрыто. Вон, в прошлом году похоронили графа Разумовского. Так он под своим дворцом столько накопал, что, говорят, даже ночевал в жару под землей. Весь город на минах стоит.

Как город может стоять на минах, я не понял. К чему минировать город? Что за дичь? Их до сих пор даже в море не ставят. Насколько я помнил, морское минирование было применено впервые на Балтике в Крымскую войну.

— Причем тут мины?

— Минами у нас прозвали особые подвалы под домами. Их выкапывают и устраивают из камня своды. В итоге, они даже не связаны с фундаментом здания. Тянуться на сотни метров. Есть и многоэтажные. Сколько не запрещали – все равно копают. Контрабанду раньше прятали – вино да оливковое масло. Пока Молдаванка не попала в черту зоны свободной торговли, покупали один дом там, другой – внутри зоны и соединяли туннелем. Хоть мне и положено по обязанностям знать про такие места, но я и о половине не ведаю. Недавно Греческая улица провалилась. Под ней пять землекопов работали. Чудом спаслись: выскочили в помещение с каменным сводом.

— Кабачки винные – это, наверное, и есть эти мины?

— Коли хозяин с контрабандой завязал, может и питейный дом организовать. Или склад устроить.

— Контрабанда, контрабандисты… Опасная публика, наверное? – я припомнил старый стишок Багрицкого и процитировал:

По рыбам, по звездам Проносит шаланду: Три грека в Одессу Везут контрабанду.

Николай Евстафьевич искренне удивился:

— Зачем в Одессу везти контрабанду?

— А как же еще?

— Да, Коста, ты неместный и ничего в наших делах не понимаешь. Зачем тайно ввозить что-то в город, если пошлины нет? Сюда завозят тоннами все подряд, а пошлину платят на выезде из города. Черта зоны свободной торговли обозначена рвами. Уже третью провели, расширили зону. Воронцов постарался, ибо город уже задыхается от наплыва людей.

— То есть, получается, контрабандисты тащат свой товар через границу порто-франко. В этом смысл их дела? Прибыльно, наверное?

— Еще как прибыльно! Лезут в это дело все подряд. Недавно тетку в досмотровой прихватили. Она настенные небольшие часы под юбками прятала, а часы возьми да и забей. Вот смеху-то было. Еще и по побережью по мелководью пробираются с непромокаемыми мешками. Прикроют голову стальной тарелкой, чтобы с морем по цвету сливалась, и бредут себе потихоньку по шею в воде. Но это так – мелочёвка. Главная добыча – когда на бочках или мешках в обозе ставят пломбы досмотровые. Мол, допущен товар к вывозу, а пошлина-то не уплачена.

— Взятки? – догадался я.

— Они, родимые, – подтвердил Проскурин. – Помнишь, давеча ты про нашего «павлина» спрашивал? Ну, про того офицера, что паспорта проверял?

— Его забудешь, нарядного такого…

— Он к нам из Петербурга перевелся из-за долгов. Проиграл в столице состояние семейное. Теперь возвращает. Года за два все вернет и в прибытке еще останется.

— Могли контрабандисты Спенсера сцапать?

— Зачем им это нужно?

— Где контрабанда, там и криминал рядом.

— Не думаю, что они причастны. Нынче у них порядки строгие. Друг за дружку горой стоят, пришлых гоняют. А вот поспрошать их смысл имеет.

— Есть среди них главари?

— Как не быть? Конечно, есть. Раньше был такой Васька Чумак. Вот он как раз мог похищение организовать. Его люди как-то раз княгиню Волконскую украли. Шум поднялся до небес, облавы полицейские. В общем, вернул Васька даму не особо пострадавшей и денег не много попросил. Кликали же Чумака Дядей. Но он куда-то подевался, к молдаванам, что ли, подался… Теперь главным у них стал Папа.

— Был Дядя, стал Папа! – усмехнулся я.

– Папа Допуло!

— Попандопуло? – переспросил я, чуть не рассмеявшись.

Тут же представил себе героя Михаила Водяного из «Свадьбы в Малиновке». В тельняшке и картузе с пером и щеточкой маленьких усов под носом. Гротескного и веселого. Типичного одессита. Который сразу полезет ко мне целоваться, удивляясь, шо он в меня такой влюблённый?

— Нет. Папа Допуло. Серьёзный джентльмен. Он всеми заправляет, везде свои сети раскинул. Я его в шутку Пауком Допулой обозвал. Но за глаза. Опасный тип, предупреждаю сразу.

Я сразу посерьезнел. На ум пришел теперь образ этакого Дона Корлеоне. «Со всем моим уважением», капо ди тути, «ничего личного – просто бизнес».

— Может, с ним стоит поговорить насчет похищения и поисков Спенсера?

— Отчего же не поговорить? Даже нужно поговорить!

— Сложно встречу устроить? Сумеешь договориться?

— А чего договариваться? Сейчас дрожки возьмем и поедем к нему в гости.

Эх, патриархальные времена. Все про всех всё знают. Живут – не скрываются. Хочешь с местным боссом мафии пообщаться, на прием записываться не надо. Сел да поехал на беседу.

Сперва заглянули в гостиницу. Вдруг Спенсер объявился. Но его по-прежнему не было.

Выехали из центра. Дворцы с колоннами остались позади. Теперь вдоль улицы красовались одноэтажные домики с крышей со скатом во двор и тремя окнами слева и справа от входа. Посередине забора ворота. Стены украшены скудно – кругами и гирляндами из лепнины. Просто натуральный типовой проект 19 века по высочайше утвержденному шаблону.

Как ни странно, но угадал я верно. Проскурин подтвердил.

Зашли во двор без стука. Там устроилась чаевничать какая-то компания. Самовар, баранки, вазочки с вареньем – все по русской классике, несмотря на греческое происхождение всех собравшихся за столом и на бордовые фески у большинства.

Сегодня у меня был день ломки стереотипов. Мины – не мины, а подземные тоннели; контрабандисты не ввозили, а вывозили; а главный городской мафиози оказался не злодеем, а очаровательным жовинальным господином.

Да-да, именно так я себе и представлял этот литературный образ: безупречный костюм, отличные манеры и море обаяния, шуток и неподдельного заразительного оптимизма. Папа Допуло весело рассказывал какую-то историю. На его пухлом лице играли ямочки, которые, казалось, жили своей отдельной жизнью.

— Какие люди! Гость в дом – радость в дом! Какими ветрами вас занесло в наши Пальмиры? А ну-ка, ребята, освободите место Его благородию и его элегантному спутнику.

— Нужно по делу поговорить, Папа. Без долгих рассусолов.

— Мой дом всегда открыт для вас, штабс-капитан. А уши готовы выслушать любую просьбу!

Мы уселись за стол. Нам тут же налили чаю. Предложили лимон.

— Быть может, уважаемые хотят что-нибудь покрепче? – уточнил Папа Допуло, игнорируя прямой намек на срочность нашего вопроса. – Все, что есть в погребе, – в вашем распоряжении. И мы компанию поддержим, чтоб вы в одиночестве не заскучали. Замечательное греческое, ароматный траминер из Альто Адидже, добрый старый портвейн или херес из Андалусии? Жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино!

— Кажется, это слова Гёте, – припомнил я.

— Наш гость знает толк не только в головных уборах! Он еще и не лишен интереса к поэзии. Что же он скажет по поводу такого…

Папа Допуло вдруг запел приятным баритоном какой-то отрывок из итальянской оперы. Его сподвижники одобрительно заворчали, кивая головой в такт выводимой мелодии.

— Увы, – признался я честно, – я не ценитель оперного искусства. Кстати, меня не представили. Коста Варвакис к вашим услугам.

— Варвакис? Владеющий силой? Звучит многозначительно! Но напрасно, напрасно вы упускаете из виду искусство пения… Ваш возраст Христа – я ведь не ошибся? – должен был привести вас к очевидному выводу: лишь музыка и мудрость поэтов ушедших эпох способны внести элемент прелести в монотонность нашего существования. И, безусловно, хорошая шутка – без нее жизнь была бы скучна и пресна. В чем ваша проблема, дорогие гости?

Мы коротко рассказали суть дела.

Папа Допуло, уже не балагуря, обдумывал услышанное. Ямочки на щеках замерли. Лоб прорезали складки. Он мгновенно превратился в босса, склонного не шутить, а стрелять или раздавать команды, отправляя на смерть своих бойцов.

— Я могу понять похищение. Ради мести. Или любви. Но похищение ради денег? Как Васька Чумак? Что может быть отвратительней? Разве что насилие над ребенком или кровавое издевательство над беззащитной женщиной.

— Или быть крысой! – неожиданно встрял в разговор один из сидящих за столом.

— Или стукачом! – зло сверкнул глазами на Проскурина другой.

— Довольно! – прервал внезапный поток реплик от подельников их босс.

Тут же установилась тишина.

Папа Допуло резко вернул на место маску весельчака. Морщины исчезли, ямочки заплясали.

— Забавный мне анекдотец рассказали намедни. Вам всем знаком наш обожаемый месье Леонард. Наш кудесник-куафюр, создатель одесского шика. Месяц назад некая госпожа N приглашает его, чтобы соорудить прическу, которая затмит соперниц на балу Воронцова. Месье в затруднении, он мечется по будуару не в силах найти решение. Вдруг его взгляд падает на красные бархатные штанишки. Он быстро их режет и пристраивает на голове мадам, перекручивая волосы в замысловатом узоре. На балу – полный триумф! Но вы только представьте, какими средствами! Обрывки штанишек – на голове! О, какой сюрприз!

Все захохотали. Не поддержать оратора не было ни малейшей возможности. В его исполнении самая банальная шутка казалась игрой острого ума.

— Но то – месье Леонард! Единственный в своем роде. Не все французы таковы. Отнюдь не все. И в подавляющем большинстве, скорее, – полная ему противоположность. Пираты и сутенёры съезжаются к нам, оставляя прекрасную Францию на волю скучных буржуа. И один из таких негодяев – хозяин нашего казино. Премерзкий человек! Дружок пропавшего Дяди!

— Сволочь последняя, гад ползучий, чертов ростовщик… – забормотали за столом, но Папа Допуло снова добился тишины, взмахнув рукой, как дирижерской палочкой.

— Он нам мешает! Этот странный месье возомнил себя хозяином Одессы!

— На нож, мерзавца! – выкрикнул кто-то, вызвав у главаря лишь презрительную усмешку.

— Наш славный Ланжерон, безвременно нас покинувший губернатор, был истинным ценителем театра. Настолько, что даже приемы посетителей вел в гримерках артисток, – улыбки вернулись на лица сидящих за столом. – Ныне же всем заправляет мадам Мария Нарышкина, тетка губернатора и предмет воздыханий покойного императора. К театру она, увы, равнодушна, и мало кто вхож в ее круг. Ваш исчезнувший англичанин – допущен.

— Папа! – не выдержал Проскурин. – Ты не мог бы выражаться без своих витиеватостей?

— Увы, увы, наш неподкупный друг! Вам не дано искусство тонкой беседы. Вам хочется ясностей. Извольте. Я кину клич среди своих, чтобы поспрошали про англичанина. На дворе таверны прекрасной Адонии, Коста, отныне сядет мой человек на случай экстренной связи между нами. И мы окажем вам любую поддержку, если придется прибегнуть к крайним мерам. И ничего не попросим взамен. Ничего! Наше дело требует тишины. Нам не нужны лишнее внимание, полицейские облавы, громкие скандалы или потрясения основ. Мы не французы, в конце концов, чтобы вечно свергать королей и строить баррикады.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр! – я впервые открыл рот после фразы о Гёте.

Папа Допуло склонил голову в весёлом поклоне, соблюдая ту грань, которая разделяет клоунаду и истинную вежливость.

— Но…

— Но? Никаких «но». Лишь маленькая услуга взамен. Стоило бы шепнуть Марии Антоновне, что вся грязь в городе собрана вокруг казино. Его хозяин-француз завел дурной обычай: посетители влезают в долги и, чтобы расплатиться, лезут в любые авантюры и в наш бизнес, в частности. И пачкают благородный промысел контрабандиста всякого рода криминалом. Отвратительно! Недостойно! И крайне опрометчиво! Пора вымести мусор из углов!

— Устроить генеральную уборку, – подсказал я.

— Генеральную уборку? Какое интересное выражение. Да-да, именно генеральную.

— «Чует мое сердце, мы на пороге грандиозного шухера»! Как же мне добраться до сиятельных ушей?

— Вам – никак. Вашему англичанину – проще простого. Как видите, мы оба заинтересованы в спасении вашего друга.

— А если…

— Если он откажет, – Папа Допуло широко улыбнулся, – вы, надеюсь, найдете другой способ решить мою проблему!

Он взял со стола чашку с чаем и с удовольствием сделал глоток. Потом стал отщипывать аккуратные кусочки от бублика, макать их в розетку с вареньем и отправлять в рот, тем самым показывая, что разговор закончен.

Вот прямо взял и озадачил. Наговорил Папа с две бочки арестантов, и я никак не мог уловить всех связей. Нет, несколько нитей видны отчетливо. Англичанин – тетка губернатора – француз-хозяин казино. Но причем тут Ланжерон, Гёте и месье Леонард?

— Не забивай голову. Тень на плетень навел Папа в своей обычной манере, – пояснил мне Проскурин, когда мы на дрожках тряслись обратно в центр.

Он взялся меня подвезти. Я решил проведать казино: чем черт не шутит, вдруг Спенсер там. Сидит за игральным столом и проигрывает последний шиллинг.

Я не был согласен с «таможней». Папа явно намекнул на грядущие мафиозные разборки. Он что, вообразил меня наемным киллером? Углядел за поясом револьвер? Ну, уж нет! Не на того напал! Хватит с меня человеческой крови! По-моему, кто-то свыше мне подал очевидный знак. До сих пор пятки чешутся!

Я спрыгнул с дрожек, распрощался с Проскуриным и двинулся к казино.

На ступеньках дремал знакомый мне француз. Я узнал его по красному колпаку. Во рту он держал погасшую сигару. Он даже глаза не открыл, когда я распахнул двери в игорное заведение и изнутри отчетливо донесся стук бильярдных шаров.

Прошел в бильярдную.

Несколько столов без луз. Играли в три шара типа французского карамболя. Игроки были обряжены в заляпанные фартуки. В углу стояло ведро с жидкой известкой. Они по очереди подходили к нему и макали туда кии, с которых безбожно капало на пол. Бильярдная напоминала комнату отдыха взбесившихся маляров. Маркер, местный служитель, то и дело смахивал щеткой белые пятна с зеленого сукна.

Одним из игроков оказался граф Самойлов.

Он нанес сильный удар. Шар стукнулся о борт и вылетел за пределы стола. Граф разразился ругательствами, резко треснул по борту кием. В разные стороны полетели брызги известки и щепки.

— Борту – хана! – спокойно констатировал его противник.

Самойлов бросил на стол остатки кия и несколько золотых.

— Этого хватит? – рявкнул раздраженно.

— Помилуйте, Ваше сиятельство! В первый раз что ли… – грустно ответил маркер, принимаясь за уборку.

Я вышел в зал для игры в карты. Горели свечи: дневной свет скрывали тяжелые бархатные шторы, подвязанные длинными кистями с бахромой. Тихо шелестели сдаваемые карты. Изредка тишину прерывал звон монет. Неприятно пахло сигарным дымом.

Игроки с утомленными лицами не обращали на меня внимания.

«Неужто с ночи сидят?»

Тихо поинтересовался у местного служителя, не заходил ли в казино после полуночи англичанин. Он отрицательно покачал головой.

Спенсера не было.

[1] Авторы разошлись во мнениях относительно вкусовых качеств кабачка.

Глава 9. Марсельская бритва.

Поход в казино не принес ничего, кроме раздражения. Даже хозяина не увидел. Впрочем, на черта он мне сдался? Не буду же я принимать всерьез слова Папы Допуло о «других способах». Плюнуть, растереть и забыть!

А вот главарь контрабандистов про меня не забыл.

— Тебя человек поджидает, — уведомила меня Микри, стоило мне появиться во дворе.

Посмотрел на невзрачного типа, полоскавшего пальцы в мраморной цистерне. Он заметил меня и кивнул: мол, узнал, себя показал, если понадоблюсь, я на месте.

Присел за столик, Микри без капли смущения за случившееся ночью уселась напротив.

Рассказал ей про свою беду.

— Зря вы потащились к французам. Место с дурной славой. Нет, не то, чтобы я слышала, что люди пропадали… Просто публика там разная. И есть откровенные подонки. Один марселец… Он, люди рассказывают, сбежал из Франции. Девушке лицо бритвой исполосовал. Есть такой мерзкий обычай у местных сутенёров. Наказывают таким жутким способом провинившихся проституток, отказавшихся дальше работать.

— Марселец? Он, случайно, не в красном колпаке ходит?

— Он самый! Видел его?

— Уже дважды! Ночью в кабачке и час назад у казино. Похоже, мне стоит еще раз наведаться в этот погребок.

Мысль об этом меня посетила сразу, как обнаружилась пропажа Спенсера. Но до вечера винные погреба закрыты: убедился в этом, когда с Проскуриным проезжали мимо них.

— Не стоит туда ходить одному.

— У меня нет выбора. Зато есть это! – я приподнял полу сюртука, показав Микри ручку револьвера.

Она покачала головой:

— Вечно вы, мужчины, ищите неприятностей на свою голову.

— Ты знаешь Проскурина из портовой таможни?

— Его все знают.

— Сбегай к нему и предупреди, что я ушел к французам. Пусть знает, где меня искать, если пропаду.

Микри клятвенно пообещала выполнить задание для начинающей юной подпольщицы.

Я встал, подошел к цистерне, пошептался с посланцем Папы Допуло и отправился на Дерибасовскую.

Уже смеркалось, и кабачок открыл двери посетителям. Их было пока раз-два и обчелся. Хоровому пению придет черед ближе к ночи.

Огляделся.

Стены были выложены крупными каменными блоками. Свод довольно искусно образовывал правильную сферу и был изрядно закопчен. Узкий проход вел в другое темное помещение, наверное, в кухню. Не могут там Спенсера прятать?

— Чего высматриваешь? – сердито окликнул меня кабатчик. – Заказывай или убирайся.

— У вас поесть можно?

— Где тут готовить? – удивился хозяин. – Мы же под землей. Сыру могу дать. И багет.

— Давай свой сыр. И маленький кувшин вина. Есть хорошее белое? Не разбавленное?

Кабатчик удалился, бурча что-то под нос и ни слова мне не ответив. Скоро вернулся, с шумом поставил на стол тарелку с твердым козьим сыром и глиняный незатейливый кувшинчик. Сообщить мне о сорте или названии вина он не посчитал нужным.

Сыр оказался на высоте, вино явно подкачало. Но я не пить сюда пришел. Отщипывая кусочки сыра, продолжал наблюдать.

Когда сыр закончился, а кувшинчик показал свое дно, в кабачок спустился тот самый марселец в красном колпаке, о котором меня предупреждала Микри. Прошел в сторону подсобки, как я окрестил темное помещение в глубине подвала, приняв сперва за кухню. Кого-то окликнул севшим голосом. К нему вышел его товарищ-неаполитанец, с которым ночью у них чуть не вышла ссора с поножовщиной. Уселись за дальний столик и яростно заспорили.

Я не отводил от них глаз, и это заметили. Итальянец встал и вихляющей походкой направился в мою сторону.

Не спрашивая разрешения, уселся рядом.

Я бывал в Неаполе и прекрасно знал арсенал ужимок и руковерчения, которыми местные жители с древности привыкли дополнять свою речь – от умильного кручения указательным пальцем у кончика рта (отличная еда!) до похабных и угрожающих жестов. Поэтому меня не удивили ни его манеры, ни вызывающее поведение.

— Что хочешь? – еле выговорил он по-русски и скорчил зверскую гримасу. Изобразить опасного типа ему было не трудно: правую щеку прочерчивал длинный узкий шрам от уха до подбородка.

— Англичанина ищу, – ответил я, не убирая руки со стола. Хвататься за револьвер сейчас было бы глупо, слишком тесно.

— Англичанина ищешь, – повторил он за мной как-то бездумно.

— Мы были вчера здесь Он пропал. Думаю, он сейчас снова здесь, – я взглянул ему в глаза – в узкие прищуренные щелочки.

— Думаешь, он здесь, – снова, как попка, повторил неаполитанец. Он широко раскрыл рот и изобразил попытку сунуть туда кулак, выражая таким жестом свою насмешку.

— Уже не думаю – уверен, – ответил я твердо.

— Тогда пойдем, – цыкнул он сквозь зубы.

— Куда, на улицу?

– Туда, – он махнул головой в сторону подсобки.

– Спенсер там?

– Увидишь!

– Нет.Так дело не пойдет. Ты так и не ответил на мой вопрос.

— Уже ответил, – ухмыльнулся он и изобразил нечто вроде нашего «зуб даю». Похоже, несколько штук уже кому-то дал. – Взгляни на свой член.

Я, было, решил, что это новое оскорбление, но, опустив глаза, увидел, что к левому бедру прижата длинная узкая опасная раскладная бритва на черной слегка изогнутой ручке.

— Полосну – истечешь кровью за полчаса, как свинья, – ощерился сквозь редкие зубы этот мараз, приставив к уху большой палец и покачав ладонью с намеком на ослиные уши. – В Неаполе, откуда я родом любой из каморры знает, с какого конца браться за бритву. И имеют свой знак!

Ничего себе! Каморра! Неаполитанская мафия! Неужто он из этих?

Он ткнул пальцем в свой шрам. Затем резко вытащил бритву из-под стола и прижал ее к моей щеке всей плоскостью лезвия.

— Хочешь такой же? – рассмеялся хрипло. – Двигай ногами и свечу захвати.

Я подхватил низкий канделябр с тремя свечами и пошел в подсобку. Неаполитанец последовал за мной. Марселец к нам присоединился, оставаясь за спиной своего подельника. Самый странный крестный ход на земле – я со свечами впереди, а за мной – уголовные рожи.

Вошел в подсобку. Криминальная парочка притормозила у входа.

Я посветил себе свечами, разгоняя полумрак. В подсобке было пусто. Лишь в углу стоял стол с наваленными на него кругами сыров и хлебом. Под столом в ряд стояло четыре бочонка с краниками почти у пола. Спенсера не было. Я вопросительно уставился на подельников у входа.

— Мозгов не хватает сообразить? – спросил марселец и что-то гаркнул на французском: наверное, ругательство.

— Люк в полу! – подсказал мне неаполитанец.

Я посмотрел. На плитах пола, плотно подогнанных друг к другу, выделялась одна, немного выступающая и с крюком посередине. Поднял камень – небольшой прямоугольник, скрывающий люк с размерами, достаточными, чтобы крепкий мужчина мог протиснуться на деревянную лестницу, ведущую вниз. Обычная лестница из двух скрепленных между собой круглыми палками жердей. И подвал. Внизу скрывалась еще одна мина!

Вытащил одну свечу из канделябра и довольно ловко спустился вниз.

Винный погреб! Подвал был плотно заставлен приличного размера бочками, неизвестно каким образом спущенными под землю.

Я накапал воска на одну из них, воткнул в него свечу, чтобы освободить руки. Отскочил в темный дальний от лестницы угол. Вытащил револьвер и взвел курок, молясь про себя, чтобы неопробованное мною оружие сработало штатно и что я ничего не напутал, когда его заряжал.

— Где англичанин? – спросил спустившегося за мной неаполитанца. Француз только начал устраивать ноги на ступеньках.

Итальянец, ни слова не говоря, ухватился за одну из бочек и спокойно откатил ее в сторону. Открылся темный проход, в который можно было попасть только согнувшись.

— Спенсер! Мистер Эдмонд! – закричал я громко.

— Коста! Это вы? – раздался тихий крик, которое подхватило эхо.

— А ну заткнись! – зарычал марселец, спрыгивая на утоптанный пол.

Я поднял руку с револьвером.

— Встаньте оба к бочкам! – приказал.

Неаполитанец выругался, но послушался. Француз шагнул в проем перед проходом на месте отодвинутой бочки.

— Предупреждаю! Без глупостей! У меня в руке многозарядный пистолет – на вас патронов хватит!

Нажал на курок, нацелив ствол на близстоящую бочку и выстрелил.

Ох, зря я это сделал!

Грохнуло так, что все оглохли. Подвал заволокло дымом. Его разгонял руками неаполитанец, смешно открываярот. Марселец исчез в проходе. Из бочки хлестала струя красного вина.

В люк просунулась голова. Кабатчик что-то быстро затараторил. Видимо, требовал спасать вино. Итальянец заткнул дырку пальцем. Показал рукой хозяину погребка, чтобы он кинул какую-нибудь затычку.

Я потянул на себя барабан, как показывал Эдмонд, и повернул его так, чтобы заряженная камора оказалась в нужном месте. Забрал с бочки свечу.

— К черту вино! Идем!

Неаполитанец послушно двинулся вперед. Согнулся в три погибели и полез в проход. Я не понял, что дальше случилось, только он внезапно завизжал, вываливаясь в новое подземелье.

Протиснувшись следом, я увидел, что итальянец, всхлипывая и причитая, размазывает по лицу кровь. Наискось от края глаза к носу «красовался» свежий разрез: видимо, марселец полоснул своего дружка, решив в темноте, что это я выбираюсь из погреба.

Новая мина напоминала мою стамбульскую цистерну, только без воды. Такая же длинная, изогнутая, как сабля, с несколькими отминками-отнорками. К одному из них вприпрыжку поспешал француз.

Я двинулся следом, подсвечивая себя путь высоко поднятой свечей. Неаполитанец, похоже, выбыл из игры. Он пытался оторвать от рубашки кусок материи, чтобы заткнуть рану.

Из отминка вышел бледный, растрепанный Эдмонд, подрастерявший за время, проведенное в подвалах, свой щегольской вид. Позади скалился марселец. Он прижимал свою бритву к шее бедного Спенсера.

— Еще шаг, грек – и я перережу горло твоему приятелю! – гримасничая, выкрикнул француз.

Один из похитителей уже наказан. Скулит, как девчонка, размазывая кровь и сопли. Не моя вина в том, что так получилось. Хорошо, что на моей руке нет крови и не она рассекла чужую плоть. Я дал себе зарок без крайней необходимости не покушаться на человеческую жизнь. Мне хватило стамбульских «подвигов» и последовавшей расплаты.

Но марселец об этом не знал. Я твердо шагнул вперед.

— Я вышибу тебе мозги! Нет! Я отстрелю твой мерзкий член. А пока ты будешь ползать, завывая, у моих ног, я возьму твою бритву и располосую тебе все лицо до кости, как ты это любишь! Ведь любишь, да?! Резать лица?! Как насчет твоего?! Поверь, у меня есть опыт в таком деле! – я расхохотался, держа свечу над головой.

Наверное, я выглядел жутковато в игре теней от неверного света. Марсельца проняло.

Вся бравада мигом его покинула. Такие, как он, любят упиваться своей храбростью, когда уверены в собственной безнаказанности и держат нож у горла беззащитной жертвы. Но стоит им осознать угрозу собственной жизни, тут же сдают назад.

— Ты сумасшедший! – завизжал он, брызгая слюной. – Чего ты хочешь?

— Всего лишь забрать друга!

— А я? Что будет со мной? Я не могу вернуть деньги англичанина. У меня долги перед казино, и я уже всё отдал.

Понятно. Отдал золото Спенсера, которое тот так неосторожно показал ночью, а потом завалился спать на ступеньках казино.

— Черт с ними, с деньгами! Просто проваливай! И дружка своего забери.

— Согласен! Согласен! – закивал марселец, пряча свою бритву. Он отступил на шаг от Эдмонда.

— Как вы, мистер Спенсер?

— Я в порядке, Коста. Немного устал за день своего заключения. Хочу пить и еды. Еще не помешала бы ванна, – спокойно ответил Эдмонд, сохраняя невозмутимое спокойствие даже в таких трагических обстоятельствах.

Я подошел к нему, встал рядом. Мы наблюдали, как марселец бочком-бочком пробирался вдоль стены в сторону своего напарника.

Вдруг в винном погребе раздались громкие крики. В проход за бочками стали протискиваться какие-то люди – греки, без сомнения: на них были знакомые мне фески. Их изломанные тени прыгали по неровным стенкам мины.

Первым делом они схватили неаполитанца. Тот не оказывал сопротивления, лишь прижимал к лицу окровавленную тряпку. Марселец развернулся и кинулся к нам. Быть может, в темноте за нами скрывался еще один выход, и мы просто стояли на его пути. Увы, разминуться в тесном проходе не было никакой возможности.

— Ты – мерзкая сволочь! Обманул! Ты ответишь! – выкрикивал он на бегу.

В его руке снова блеснула раскрытая бритва. Он замахнулся, целя в шею Спенсера. Я бросился под удар, заслоняя своим телом англичанина.

Мне повезло, что я был слегка повыше. Марселец хотел попасть в яремную вену, в ямку между ключицами. Мне же он угодил сантиметра на два пониже. Его бритва прочертила косой разрез по моей груди, минуя правый сосок.

Я приставил револьвер к плечу вражеской руки, сжимавшей бритву, и нажал на курок. Француза отбросило от меня. Он устоял на ногах, но бритву уронил. Все заволокло дымом.

Чувствуя, как немеет правая рука, я левой зажал разрез на груди, уронив свечу на пол. Кровь моментально пропитала одежду. В воздухе неприятно запахло железом, не говоря уже о порохе.

Ко мне подскочили греки. Марсельца сбили на пол. Попинали ногами, несмотря на ранение.

— Нужно крепко примотать согнутую левую руку к телу, закрыв рану – примерно так, как Коста сейчас держит. Уже есть обильное кровотечение. Он может истечь кровью, если мы не доставим его быстро в лазарет, – моментально сориентировался Спенсер, придерживая меня за талию и подсвечивая всем поднятой с пола свечей. Откуда у него такие познания в медицине?

— Его нужно как-то вытащить отсюда и отнести в циркулярную больницу, – тут же отозвался один из контрабандистов. Я не сомневался, что верно определил, кто пришел к нам на помощь.

Меня чем-то обмотали, с трудом подняли наверх.

Я начал периодически впадать в забытье: потеря крови имела значение, а адреналин уже спал.К счастью, нести меня пришлось недалеко – в Городскую больницу.

Ее здание, как и все правительственные заведения и дворцы в центре города, не могло обойтись без древнегреческого стиля и, конечно, колонн. Их здесь было даже с избытом: не только на центральном фасаде, но и в одноэтажных анфиладах, раскинувшихся полукруглыми крыльями слева и справа от парадного входа. Наверное, из-за них больницу и прозвали Циркулярным Корпусом.

Мы ткнулись в одно крыло. Узнав, что я слуга, привратник отправил нас в другое.

Там было людно. Толпа народа осаждала вход: большинство в каком-то рванье или накрытые тулупами, несмотря на жару. Кто-то валялся прямо на земле, кто-то искал убежища под возами, кто-то плакал, кто-то стонал в забытье.

— Мест нет! Не принимают! – раздавались крики.

На крыльцо вышел хмурый чиновник. Он скучным тоном, видимо, в сотый или тысячный раз объявил:

— Согласно указаниям городского приказа общественного презрения, бесплатное медицинское обслуживание предоставляется исключительно служащим по военному или гражданскому ведомствам или состоящим на воинской службе. Всем прочим лицам, включая мещан и купеческое сословие, надлежит оплачивать месячное пребывание в больнице, невзирая на действительный срок нахождения на лечении. Подобная платная услуга оказывается исключительно при наличии свободных коек. Их подсчет будет осуществлен с утра. Время уже позднее. Прием давно окончен. Расходитесь по домам. Оставаться на территории больницы запрещено!

Его слова поддержали два солдата, вооруженные ружьями с примкнутыми штыками. Они сурово смотрели на толпу. Всем было понятно: будут выгонять без церемоний.

— Возвращаемся в первое крыло! – распорядился Спенсер. – Проблема в том, Коста, что у меня все выгребли из карманов до последнего пенса. А тут, как мне перевели, нужно платить за месяц вперед.

— Проблема не в этом. Она – в том, мистер Эдмонд, что ваш потрепанный вид, вряд ли, внушит доверие местным церберам. Боюсь, будете ссылаться на знакомство с Нарышкиными, вам просто не поверят. Впрочем, выбора у нас все равно нет. А деньги вытащите из моего кармана. Не знаю, хватит ли их.

— Тут неподалёку частный врач проживает, – вмешался один из контрабандистов, что помогал меня транспортировать. – Пьяница редкостный. Его за это дело и вышибли из морского лазарета. Но сам он хирург, резал-штопал матросиков, когда под Варной флот болтало.

— Вас, действительно, нужно будет зашивать. Давайте рискнем.

Врач нашелся, хотя и внушал сомнения в своем профессионализме и трясущимися руками, и полопавшимися капиллярами в глазах, и знатным перегарным духом. Прием он давно закончил, но звон монет побудил его передумать.

— Кидайте раненного на стол, – заявил, пряча в карман серебряный рубль. – Водка есть?

— Как же ты будешь пациента зашивать, если напьешься? – закричал обычно спокойный Эдмонд: слово «водка» он понимал уже без переводчика.

— Не мне нужно, болван! Пациенту!

— От боли, что ли? – заинтересовались греки, помогая стаскивать с меня промокшие в крови одежды. Не долго пожил мой новый сюртучок!

— Увидишь, – туманно ответил врач.

Принесли водку.

Я лежал на столе посередине комнаты, освещенной свечами. Грудь уже была обнажена. Дергало ее изрядно.

Врач осмотрел рану, низко наклоняясь к самой груди. Почмокал губами.

— Хорошо мышцы рассекло. Чистая работа! Завтра утром зашью.

— Почему завтра? – нашел я силы поинтересоваться.

Доктор не ответил. Принял открытую бутылку из рук Спенсера и быстро сделал небольшой глоток.

Все на него сердито закричали. Но он, нимало не смущенный, после приема «лекарства» внутрь, щедро поделился им и со мной:просто обильно полил водкой прямо на разрез.

Я потерял сознание.

Глава 10. Грек с англичанином – братья навек.

— Что ж вы за звери такие, коновалы чертовы! – ругался я в полный голос, когда доктор наутро принялся меня освобождать от легкой повязки на груди. Отдирал он ее с энтузиазмом, не обращая никакого внимания на мои крики.

Он так и не представился. Я прозвал его про себя «Филипп Филипычем», хотя этот замызганный докторишка-пьяница никоим образом не походил на импозантного профессора Преображенского из «Собачьего сердца», ценителя горячих закусок и самодельной водки. Но и тот, и другой были врачами-хирургами, любителями резать и штопать по живому.

— Больше всего в жизни меня всегда умиляла манера моих пациентов поучать меня, как надо работать, – посмеивался доктор.

Открыв рану, он внимательно исследовал разрез. Столь же тщательному осмотру подверглась корпия, которую он садистски удалил вместе с бинтами с моей многострадальной груди.

— Ты, балда этакая, небось думаешь: почему сразу не заштопал?

— Почему я балда?

— А потому, что ни хрена не понимаешь в медицине! – воскликнул «Филипп Филипыч», потрясая бинтами. – Видишь? Чистые они! Нету гноя! А коли зашил бы сразу, а внутри грязь осталась? Что бы вышло? Знамо, что: антонов огонь! Потому и водкой промыл, и оставил на ночь рану открытой, чтобы вымыло кровью и сукровицей всю грязь. Но в твоем случае повезло: бритва – почитай тот же скальпель!

Спорить с доктором я не стал. Хотя сразу на ум пришло: сколько бактерий было на бритве марсельца – одному богу известно! Слабо представляя практикуемые методы дезинфекции, с ужасом подумал: «Вряд ли этот пьянчуга прокипятил иглу. Шьет ею всех подряд: с сифилисом, с желтухой…». Я покрылся испариной, живо вообразив весь доступный набор заразы, что мне грозила в результате операции.

— Доктор! – жалобно простонал. – Давай водки выпьем! И иглу в ней искупаем!

— Да у тебя горячка что ль приключилась?! – возмутился «Филипп Филипыч». – Переводить продукт на этакое непотребство! Что ж до предложения выпить, очень дельное то предложение. Это завсегда, с превеликим нашим удовольствием! Угощаешь?

— Доктор, миленький, ну что тебе стоит? Считай моей блажью это купание. Примета такая. Напои железо, чтоб оно к тебе добрее стало! – выдал я откровенную чушь, надеясь все ж убедить хоть таким кривым путем.

— Боже, боже! До чего темный народ! Где великая наука, и где вы, погрязшие в суевериях?! O Tempora! O Mores! Зимой явился ко мне купец Чувакин. Вроде, не из простых мещан, носа за околицу не казавших – поездил по миру. Жаловался на боли в груди и горле. Решил ему подарок сделать: выдал французский горчишник. Прилепляй, говорю, на спину – будет тебе счастье. Возвернулся через три дня. Не помогло, говорит. Куда ж ты его налепил, спрашиваю? Он спиной ко мне развернулся, а там – боже мой! – горчишник заграничный, денег немалых, прям поверх тулупа! Да ты и не поймешь, о чем я толкую!

— Все я понял! Горчичник следовало на голую спину и грудь лепить?

— Все-то вы, греки, знаете! Все-то у вас есть! – подозрительно глянул на меня доктор вместо того, чтобы оценить мои познания.

— Дорогой ты мой человек! Ну, давай все ж тяпнем! И мне не так больно будет, и тебе – в радость! Может, руки перестанут так дрожать? Вот тебе рубль, купи две бутылки – одну нам, другую для иглы с нитью!

— Ого! Так за серебро я не нашенскую возьму – французскую! – доктор сцапал с моей ладони монету и умчался со скоростью чайного клипера под попутным ветром.

Причастились перед операцией виноградной водкой из Бордо. Подобревший врач купать в ней иглу с нитью категорически отказался и использовал хлебное вино, запахом своим напоминавшее полугар или самогон на зерне.

Не знаю, помогла ли такая дезинфекция, мне же алкогольная анестезия пособила мало. Я кряхтел и стонал, слыша, как игла с треском пробивает кожу, и срывался в крик, когда «Филипп Филипыч» сшивал рассеченные мышцы.

Он пытался меня отвлечь «байками из мертвецкой».

— Темный у нас народ – ужасть! Рассказал мне свояк, как у них в деревне хоронили покойников после холеры. Могилки закопали – и давай за попом гоняться, одежды с него срывать! Он – убегать! А крестьяне вдогонку: священника закопаем – холера сгинет! Хорошо, хоть не догнали.

Далее он переключился на истории из анатомического театра. Мне от подобных россказней еще больше поплохело.

Закончив операцию и промыв водкой свежий шов, доктор вымыл руки и сказал:

— Есть что-то в твоей идее иглу перед операцией протирать. Надо было спиртом, поздно догадался. Я ведь тоже противник антисанитарии. Из-за нее и пострадал. Вот ты думаешь, меня за пьянку из морского лазарета выгнали?

— Так люди рассказывают, – признался я как на духу.

— Брешут твои люди! – рассердился доктор. – Коли за пристрастие к горячащим кровь напиткам всех – в отставку, работать на Руси будет некому! Я, братец, столько докладов написал про лазаретную грязь да про переполненность больницы военными и арестантами… Надоел чиновникам, вот они меня и спровадили на вольные хлеба!

Я по-иному взглянул на врача. Вроде, опустившийся человек. Речь уже испорчена общением с простонародьем. А поди ж ты, за идею пострадал!

— А давай, доктор, еще по рюмке французской!

— Не откажусь! Выпить после операции – считай, как после бани! Святое дело!

В тот же день меня перетащили в комнаты к Микри. Изрядно навеселе.

...В болезнях, в больницах, операциях нет ничего хорошего. И недаром люди, рассуждая о ценности своей жизни, всегда во главу угла ставят здоровье. И недаром, «будь здоров, или будем здоровы» – наверное, самое распространенное пожелание и тост во всем мире. Но если уж заболел, что, увы, неизбежно и со всеми случается, есть только одна приятная сторона в таком случае: забота близких о тебе немощном.

Ударную дозу этой заботы я получил сразу же, как был внесен в свою комнату. Лежанка моя была застелена свежим бельем, и уже на ней возвышалась гора из подушек. На столе стоял поднос с дымящейся бараниной и кувшин с вином. Сестра, Микри и Янис стояли почетным караулом. Тут же бросились помогать укладывать меня, взбивая и распределяя подушки. Меня удивило, но больше обрадовало поведение сестры. Я был готов к тому, что она встретит меня со слезами на глазах, с криками о том, как я напугал их. Одним словом, повторится та же сцена, что и днями ранее, когда она рыдала, обнимая избитого Яниса. Но сейчас Мария напоминала боевого командира: ни тени страха, ни одной слезинки, голос твердый и уверенный, без дрожи раздающий короткие и четкие приказы.

...Когда я был возложен, как падишах, на подушки, Мария тут же потребовала поднос с едой. Было очевидно, что она не даст мне есть самому, а будет кормить собственноручно. Я бросил взгляд на баранину. Видимо, было в моем взгляде что-то, что заставило Марию взглянуть на баранину в поисках возможных недочетов. Микри так просто вздрогнула.

— Микри! – тут же успокоил я её. – Ни один нормальный человек никогда не откажется от баранины, приготовленной твоей рукой. И сейчас я съем её с удовольствием. Но я вас очень прошу: в ближайшие несколько дней меня нужно кормить только печенкой и красным мясом.

Сестра и Микри все поняли. Янис же недоумевал.

— Почему, дядя? – не удержался он.

Сестра жестом показала мне, что не нужно тратить сил и объяснять самому.

— Мальчик мой! Дядя потерял очень много крови. Поэтому он так слаб сейчас. А печенка и красное мясо быстро вернут ему потерянное!

Я кивнул.

— Вечером приготовлю! – заверила Микри. – Прямо сейчас сбегаю. У меня знакомый мясник. Он нам мясо поставляет...

Микри поняла, что информации много и она не так важна. Запнулась. Потом развернулась и выбежала из комнаты.

— Иди, поиграй, сынок! – предложила Мария сыну.

Яниса не пришлось упрашивать. Тут же убежал. Мария протянула мне первый кусок баранины.

— Может, тебе вина налить?

«Не физиологический раствор, конечно, – подумал я про себя, – но хуже точно не будет! Но не сегодня! Мне водки хватило у доктора».

— Завтра, Мария, завтра. И обязательно – красное! Сейчас достаточно будет воды.

Мария отставила поднос, встала, налила воду в кружку, поднесла ее к моим губам.

— Мария! Я и сам смогу. Что ты со мной как с ребенком?

Мария кружку не выпустила.

— Много не разговаривай, пей!

Стало очевидно, что Мария своих обретенных командирских полномочий на время моей болезни упускать не собирается. Я повиновался. Начал пить.

Забавно, она сейчас даже в чем-то признательна судьбе за то, что такой заботой может выразить мне благодарность.

Сестра поднялась с подносом в руке.

— Поспи! Тебе сейчас нужно много спать!

Пошла на выход.

— Мария!

— Да, брат мой!

— Извини, что напугал! Так получилось.

— Ты мужчина! У мужчин иногда так получается, – она улыбнулась. – Кажется, мне уже пора привыкнуть к этому. Главное, что ты жив остался. А на ноги я тебя быстро подниму!

Мария вышла. Продолжая улыбаться ей вслед, я закрыл глаза и заснул со спокойным сердцем.

...Проснулся, когда солнце уже садилось. Долго приходил в себя: и слабость давала знать, и в голове шумело. Окончательно проснулся, когда услышал шорох возле окна и, наконец, заметил знакомую фигуру. Спенсер как раз обернулся.

— А! Проснулись?

По инерции я приготовился вскочить, чтобы должным образом поприветствовать его. Глупая затея. Голова сразу закружилась, стоило оторвать её от подушек.

Спенсер тут же бросился ко мне, вытянув руку в предостерегающем жесте.

— Что вы, что вы, друг мой?! Куда вы так ринулись? Лежите, лежите! Сейчас не до политесов!

— Извините, мистер Эдмонд...

— Коста, Коста... – Спенсер присел на лежанку, качая головой. – Какой же я вам теперь «мистер»? Вы мне жизнь спасли чуть не ценой своей. Впору, наверное, теперь говорить о нас, как о братьях! На Кавказе, как мне известно, таких называют кунаками, не так ли? – тут он улыбнулся. – Как вам такое, кунак Коста?

— Мне годится! – я улыбнулся в ответ.

— Славно! – Спенсер протянул мне руку.

Я пожал.

Вошла Мария. Стояла в дверях, понимая, что сейчас не следует вмешиваться. Мы разжали руки, одновременно к ней обернулись.

— Я только хотела спросить, может твой друг хочет что-нибудь? А то он уже минут сорок здесь ждет...

— Мария спрашивает, не хотите ли вы , мис... – я среагировал на шутливо-укоризненный взгляд Спенсера, – Эдмонд, чего-нибудь? Здесь подают очень вкусное вино. А юная хозяйка делает удивительный чай по рецепту бабушки.

— Ну, от вина, мне, наверное, стоит на некоторое время воздержаться, – рассмеялся Спенсер. – А вот чай сейчас – в самый раз по состоянию, и ко времени.

— Попроси, пожалуйста, Адонию сделать чай, – обратился я к сестре. – Она знает, какой нужно!

Сестра кивнула, вышла.

Спенсер привстал. Подошел к столу. Только сейчас я заметил на столе знакомый мне ящик из-под револьверов. Спенсер взял его в руки и открыл. Оба револьвера лежали в своих углублениях.

— Я понимаю, что это никак не выразит в полной мере моей благодарности тебе, Коста. Но зато – от чистого сердца! Не следует разделять два таких прекрасных револьвера. Пусть уже оба принадлежат тебе. Тем более, ты доказал, что они твои по праву!

— О! – я обрадовался. – Спасибо! Прекрасный подарок!

Опять нас прервала Мария. Вошла с чашкой чая. Поставила на стол.

— Если что понадобится, позови! – предупредила она, указывая на то, что больше мешать нам без надобности не будет.

Спенсер поблагодарил сестру. Сделал первый глоток.

— Ууууу! – посмотрел на меня.

— Да, да! – я улыбнулся.

— Коста, очень тебя прошу, выведай секрет этого чая! Я даже готов заплатить за него, если это, конечно, не обидит юную хозяйку!

— Я постараюсь. Уверен, что денег не потребуется.

— Ааааа! – Спенсер погрозил мне пальцем. – Ты и здесь уже успел вскружить девушке голову.

— Она совсем ребенок. Я и не думал!

— Ну, хорошо! А, теперь, прошу, расскажи, как ты все это провернул?

Спенсер присел на стул, не выпуская чашки из рук, приготовился слушать.

Я начал рассказывать с того момента, когда, придя к нему в гостиницу, обнаружил, что он даже не ночевал у себя. Рассказ получился долгим. Пришлось, конечно, кое-что выдумывать на ходу. Не мог же я ему выложить, что к Папе Допуло меня привел Проскурин?! Сослался на греческое братство. Прервались только раз по просьбе Эдмонда, попросившего еще чашку чаю. Когда я закончил, Спенсер как раз её и допил.

— Хм... – он отложил чашку, привстал. – Значит, контрабандисты?

— Я и сейчас считаю, что другого варианта у меня не было, Эдмонд. А помощь нужна была позарез.

— Я не об этом, Коста. Ход, безусловно, хоть и неожиданный, но абсолютно логичный, и даже – блестящий.

— Тогда о чем?

— О том, что ты скрываешь от меня.

— Не понимаю, – я заволновался, неужели он меня раскусил?

— Коста, Коста… – Спенсер покачал головой. – И ты хочешь мне сказать, что контрабандисты вот просто так, из-за твоих красивых глаз, пошли на такое рискованное дело?!

Я выдохнул про себя. Изображая раскаяние, опустил глаза.

— Так я и думал! – Спенсер был рад, что вновь оказался прозорлив. – Какова цена, кунак? Цена?

— Достаточно велика, по-моему... – промямлил я.

— Ну, вряд ли, дороже жизни! – подбодрил меня Спенсер. – Называй!

Я мысленно похвалил себя за то, что так ловко подвел разговор к теме расчета с Папой Допуло. Изложил Эдмонду его требование касательно француза из казино.

— Всего-то?! – Спенсер не удержался, фыркнул.

— Всего-то?! – я удивился. – Но это же... Не просто дама из высшего света. Бывшая любовница царя Александра!

— И что ж с того? Невозможно?

— Нет, наверное, возможно... Просто...

— Меня оскорбит поход на поклон к Нарышкиной?

— А разве нет? Я не про ее статус, просто просить …

— Коста! – Спенсер рассмеялся. – Почему ты решил, что я собираюсь ей кланяться?!

Я молчал.

— Поверь, я найду слова, которые никоим образом не ущемят моего достоинства. Мы решим эту задачку, уверяю тебя! Так что, перестань, пожалуйста, мучиться из-за проблемы, которой нет! Договорились?

Я кивнул.

Спенсер подошел ко мне, протянул руку.

— Спасибо, Коста! – Спенсер смотрел мне в глаза, было видно, что он искренне тронут. – Я не знаю, какой между нами был счет, но, думаю, что он с лихвой перекрыт тобой. Так что я твой должник!

— Между братьями нет счетов, Эдмонд! – я пожал его руку.

— И, все-таки, мне будет легче, если я что-то сделаю для тебя важное и необходимое. Выкладывай!

— Знаешь, Эдмонд, ты меня иногда пугаешь!

— Тем, что, как тебе кажется, читаю твои мысли? – Спенсер улыбнулся.

— Да.

— Позволь прочитать и на этот раз?

— Ты уже прочитал... – я усмехнулся. – Давай, проверим, так ли это?

— Сестра и племянник! – Спенсер знал толк в эффектах.

— Как? – просто спросил я.

— Как-то так... – Спенсер с водевильной легкостью и изяществом взмахнул рукой. – Это чуть посложнее секрета чая твоей юной хозяйки. Но, уверяю тебя, чуть-чуть опыта и жизненных передряг, и ты научишься такому трюку. Так, что с сестрой и племянником?

Я опять приступил к рассказу. Он был не в пример короче предыдущего. Реакция Спенсера опять меня удивила.

— Ну, нет, Коста! Так я с тобой никогда не расплачусь! И разве это просьба?! Разве это масштаб?! Будем считать, что это просто небольшая услуга, – тут Спенсер выступил прям как Воланд, простивший Маргарите её просьбу о платке Фриды. – Да и твою сестру можно понять! Если честно, и меня Одесса немного пугает. Безусловно, чувствуется, что город этот в скором времени достигнет хороших высот. Но пока он достигнет... – Спенсер опять изящно потряс рукой. – Решено: твои родственники поедут с нами в Крым! Но! – тут Спенсер опять сделал жест, вытянув руку вперед, чтобы остановить мою благодарность. – Я очень надеюсь, что судьба, все-таки, предоставит мне шанс отплатить тебе по достоинству за спасение моей жизни!

«В общем: не будет мне покоя, пока жив Джавдет!» – усмехнулся я про себя, благодарным кивком успокоив Спенсера.

— С'est magnifique! – Спенсер был совершенно счастлив. – Ну, друг мой, я совсем тебя заболтал. А тебе нужно сейчас много есть, много спать. Так что, откланиваюсь!

Мы опять пожали друг другу руки. Спенсер вышел.

Я откинулся на подушки. Выдохнул.

«Кажется, у меня неплохо получилось!» – подумал. Тут, чтобы не отпугнуть удачу, наивно плюнул три раза через левое плечо. Думал, дотянуться до стула, на котором сидел Спенсер, чтобы еще и три раза постучать по дереву, как услышал знакомый звук на балконе.

«Опять чертовка лезет!» – посмотрел в сторону балкона, ожидая явления Микри.

Челюсть моя невольно поползла вниз, когда в комнату тихо проскользнул... Проскурин. Сапоги при этом держал в руках.

«Словно водевиль какой-то!» – успел подумать.

— Проскурин! – зло прошептал, оглядываясь на дверь комнаты. – Какого черта? Ты в своем уме?

—Да ты не волнуйся, Коста! – Проскурин присел на стул, стал натягивать сапоги.

— Как это не волнуйся?! А, если...

— Да, ни хрена бы он не заметил! – Проскурин понимал причину моего беспокойства. – Я видел, как он к тебе шел. Чуть подождал. С сестрой твоей договорился. И когда она чашку с чаем несла, сапоги снял и проскользнул в комнату Адонии. И к тебе залез, как только убедился, что он сел в дрожки.

Он уже надел второй сапог, выдохнул.

— Не ссы! – все-таки его солдафонство периодически вылезало наружу.

— Да тут впору и обделаться! – я все никак не мог успокоиться. – Ну, и чего ты приперся? Сейчас. Не опоздал?

— Ну, давай, давай, ругай меня! – Проскурин склонил повинную голову.

— Да, ну тебя!

— Коста, ну ты чего? Что я нелюдь, не понимаю, что ли, как ты обижен? Ну, ты сам посуди, как бы я влез туда? Как бы я к тебе на помощь пришел? Думаешь, не хотел, струсил? Да чтоб меня разорвало, если я не хотел или струсил! – Проскурин перекрестился.

— Да, ладно тебе! – я успокоился. – Понимаю, что не мог. Иначе хана моей легенде.

Проскурин расплылся в улыбке.

— Дык! – видимо, у него от восторга перехватило дыхание, поскольку больше он не смог что-либо произнести.

— Вот тебе и дык, и шмяк! – я рассмеялся. – Слышал наш разговор со Спенсером?

— А то! – к Проскурину вернулась способность говорить.

— Что думаешь?

— Хитер ты, грека! Что я могу еще думать? Ловко ты его на крючок подцепил! Я там аж чуть не расплакался, слушая, как вы тут братались! Ты представляешь, как там в канцелярии новороссийского наместника будут довольны?!

Я скромно молчал.

— То-то же! – Проскурин оправился. – Ладно, побегу, доложусь! Да и тебе, англичашка прав, спать нужно, отдыхать и поправляться. Больше встречаться до твоего отъезда не будем. В случае нужды передашь записку через Адонию.

Я кивнул.

— Ты точно не в обиде? – Проскурин все-таки жаждал железных гарантий.

— Точно, точно! Хочешь даже облобызаемся? – я улыбнулся.

Проскурин шутки не понял. Чуть не бросился радостно на грудь. Пришлось его притормозить и аккуратно троекратно, как и полагается, расцеловаться, не отрывая голову от подушки.

— Ну, все! Побежал! Ты сейчас ни о чем не волнуйся. Если что нужно, только свистни!

Проскурин вышел.

Выдохнуть я не успел. В дверях уже стояли сестра и Микри. На подносе в руках сестры, судя по быстро разнесшемуся запаху, лежала только что приготовленная печенка. Микри держала в руках кувшин с вином. Я понял, что жутко проголодался.

Глава 11. Стипль-чез по-одесски.

Прошла неделя после операции, как снова меня навестил Спенсер.

Он с упоением мне рассказывал про посещение итальянской оперы «Il Furioso» в местном театре в компании с Нарышкиными.

— Роль «маньяка» исполнял синьор Марини. Несравненный актер! Его игра сделала бы честь театрам европейских столиц. Одесский же, хоть и храм искусства, но вызывает некоторые нарекания. Он мал, коридоры низкие, нет отдельных выходов на верхние ярусы. При входе, между колонн, ветер доставляет массу неудобств декольтированным дамам. Все толкаются в партере, ибо мест с номерами нет. Этакое сообщество любителей Мельпомены! Но вот что удивительно. Среди театральной публики я заметил много евреев. Они – ярые поклонники оперы. Такие овации они устраивали певицам!

— Наверное, переехали сюда из Вены или Львова? – предположил я.

— Возможно, возможно. В Австрии, общеизвестно, оперу весьма ценят. Но бог с ним, с театром… Как твое здоровье, кунак? Как твоя рана?

— Иду на поправку стремительным шагом! Шов сформировался, нитки уже удалили, нагноения нет. Конечно, придется избегать физических нагрузок в ближайший месяц. Но доктор говорит, что молодой организм справится успешно.

— Это великолепная новость! Грандиозная! Извини, что несколько высокопарен после прослушивания итальянцев…, – поправился Эдмонд. – То, что ты снова в строю, очень ко времени. И полностью соответствует моим планам.

— Вы про Крым, мистер Спенсер?

— Коста, мы же договорились: наедине – только на «ты» и просто Эдмонд. Я сделал выводы из нашей беготни вокруг больницы. Впредь ты не мой слуга, а личный помощник и переводчик. В Империи статус решает все! Впрочем, в нашей славной Англии он не менее важен, увы…

Ого, мое позиционирование на местной ярмарке тщеславия существенно повысилось. Этакая награда за пролитую кровь!

— Итак, Крым! У меня случилось выдающееся знакомство! Лев Нарышкин был столь любезен, что представил меня капитану Путятину, командиру корвета «Ифигения». Этот доблестный моряк – настоящий англоман! Его безупречный английский и похвалы в адрес Королевского флота – все это невероятно к нему располагает уроженцев Туманного Альбиона. И этот приятный во всех отношениях человек пригласил меня сопровождать его в плавании к берегам Крыма, которое состоится буквально через два дня!

— Мы поплывем в Крым на корвете?

— Именно! К черту пароходы! Только шелест парусов и благословенная тишина на борту!

— Я рад за нас, Эдмонд! Но как же быть с моими родными?

Спенсер на мгновение замер в раздумьях.

— Женщина на военном корабле? Не знаю, как на русском флоте относятся к этому старому суеверию. В любом случае, я приложу все усилия, чтобы вам не расставаться! Ты же не останешься потом в Крыму, Коста? Я могу на тебя рассчитывать в дальнейшем путешествии?

— Куда же, Эдмонд, я теперь от тебя денусь? Мы теперь – как ниточка с иголочкой: куда ты – туда и я!

— Ха-ха, какое образное выражение! Ниточка с иголочкой… Нужно запомнить… Твое решение наполняет радостью мое сердце! Ты мне будешь очень нужен. Не в Крыму. Там я дам тебе время устроить семью. Но позже… Мы отправимся в Черкесию! Вот мой план! Ты видишь, как я тебе доверяю после событий в подземелье!

— Я уже догадался, Эдмонд, о конечной точке маршрута, – не стал я скрывать наших с Фонтоном предположений. И рост доверия со стороны Спенсера был очень кстати.

— Я рад, что не ошибся в тебе, старина. С первой минуты нашей встречи я присматривался и все больше проникался как твоим умом и решительностью, так и доверием к тебе. И вот доказательство. Знакомство с Путятиным – это бинго![1] Он обещал меня представить Его Сиятельству графу Воронцову. А заодно ходатайствовать о моём участии в морском круизе наместника к берегам Кавказа! Мы увидим Черкесию с борта корабля, русские крепости, порты. Но – главное – я смогу получить из первых рук первостепенную информацию о политических планах правительства относительно новоприобретенных территорий! Уверен, рассказ о такой поездке украсит страницы моей будущей книги!

Отчет о шпионской миссии – вот что он украсит! Как же этому помешать? Похоже, жернова истории мне не остановить. Все предначертано! Нет смысла плыть против течения. Проскурину доложу, и пусть наверху сами решают, что с этим делать. Впрочем, возможно, его участие в круизе подстроено заранее. И мне следует не мешать, а, наоборот, всячески способствовать планам английского шпиона. Пусть и подкорректированным русской контрразведкой.

— Я рад за тебя, Эдмонд! Но как быть с сестрой?

— Уверен, я все устрою! Точно также, как вышло с хозяином казино.

— А что с ним случилось? – не скрыл я своей заинтересованности.

— Перед посещением оперы меня принимали у мадам Марии Нарышкиной. Этакий фуршет в русском стиле: черная икра, бутерброды с анчоусами, оливки и, конечно, бренди. Я не преминул поведать о своих злоключениях и о гнусной роли месье из игорного дома. И что же, ты думаешь, случилось …? – сделал Спенсер драматическую паузу. – Уже выдано распоряжении о высылке француза в 24 часа!

— Прекрасная новость! Уверен, наши друзья-контрабандисты будут довольны!

— Мне нет дела до благодарностей людей, не чтящих закон. Впрочем, никогда не знаешь, кто может тебе пригодиться. Возможно, связь с контрабандистами может оказаться нелишней.

Еще бы! Когда, интересно, англичан останавливали вопросы морали? Особенно, английских шпионов. Мы же в Трабзон поплывем, как я понимаю. Там не институт благородных девиц. Там, как говорил мне Цикалиоти, черноморская Тортуга – рай кавказских контрабандистов.

Мы распрощались, довольные друг другом. Спенсер убежал заниматься моим вопросом с сестрой. Энтузиазм бил из него, как первая нефть из скважины.

Я же погрузился в раздумья. Конечно, Эдмонд мне полностью не доверял, что бы он мне тут не рассказывал. Проблема не в этом. Она в том, что я не мог видеть в нем врага. Мы все больше сближались. Возможно, противники, но точно не враги. И, конечно, не братья, но уже товарищи по оружию. И куда это нас заведет? И не случится так, что я решу поменять сторону? Как же все сложно, если заниматься рефлексией!

После известия о судьбе хозяина казино я ожидал нового визита. Не сомневался, что он последует. И не ошибся! Вечером меня навестил Папа Допуло.

Он выложил на стол два странных круглых шара из подсохшей глины.

— Небольшой презент для пострадавшего героя! – объяснил главный мафиози Одессы. – Пролитая кровь требует подношений!

— В виде комка старой глины? – рассмеялся я.

— Не все то золото, что блестит, благородный защитник английских джентльменов! Внутри вы найдете превосходные гранаты. Их плоть сладка и ароматна. И в высшей степени хороша для восстановления пострадавшего от кровотечения. Их обмазывают тонким слоем глины, чтобы сохранить свежими до нового урожая. Эти, – он указал на шары, – привезены из Персии. Там их называют анар.

Я поблагодарил. Действительно, о целебных свойствах плодов граната я слышал не раз.

— Было бы верхом бестактности ограничиться столь скромными дарами, учитывая, как быстро и изящно был решен вопрос с хозяином казино! Меня бы просто не поняли мои люди. Сказали бы: что ж ты, хозяин Одессы, забыл о принципах, тобою же провозглашенных!

— По-моему, мы в расчете, уважаемый Папа Допуло.

— Вовсе нет! Я лишь помог – и то со столь ужасными последствиями на вашем теле, которые отныне будут всю жизнь напоминать вам про мой промах. Посему, вот главный дар от меня!

Папа выложил на стол тяжелый кожаный сверток, крепко перехваченный бечевкой.

— Недавно в газетах было объявление, – продолжил он свои объяснения. – Наш почитаемый в народе царь объявил награду тем, кто задержит и доставит властям любого иностранного гражданина, находящегося в пределах Кавказа без должного на то разрешения. 500 рублей серебром. Звонкой монетой – за каждую голову! Жестоко, но справедливо. А арест или высылка иностранца – какая разница? Главное – дело сделано!

Я удивленно присвистнул. Получается, наша поездка со Спенсером будет таить еще одну опасность. Смелый человек, Эдмонд! Храбрость против алчности!

—Я решил, что размер моей благодарности должен соответствовать. Вот почему, мой бесценный Коста Варвакис, в этом свертке вы найдете… 499 рублей серебром! Переплюнуть императора – фи, какая бестактность! Я бы даже сказал граничащая с самоуверенностью на грани государственного преступления, – тут он не удержался и расхохотался. В устах человека, вся жизнь которого – сплошное преступление, это звучало, действительно, очень забавно.

— Воистину, царская награда! – я улыбнулся, оценив изящный жест Папы с недостающим рублем.

Папа Допуло услышал именно то, что ожидал.

— Я не ошибся в вас, мой отныне дорогой друг! – надеюсь, он не имел в виду, что я ему дорого обошелся. – Я вообще редко ошибаюсь в людях. Каковы ваши дальнейшие планы?

— Моя работа у мистера Спенсера не закончена. Мы уезжаем в Крым.

— Договор – дело серьезное. У людей моего круга есть выражение: забился – выполняй! Означает оно, что данное обещание нарушать невозможно. Смертельно опасно.

— Я понимаю.

— А я не сомневаюсь в вашей понятливости. Именно по этой причине мне хотелось бы сделать вам предложение…

«Надеюсь, сейчас не последует предложение, от которого нельзя отказаться», – напрягся я моментально. Мафия, она такая: от нее уходят лишь ногами вперед.

— Когда закончится ваш контракт с мистером Спенсером – передайте ему мои благодарности, – я буду ждать вас в Одессе. Человек вашего интеллекта и вашей храбрости займет место справа от меня. И кто знает, пройдут года, и мое кресло может перейти к вам по наследству. Не отвечайте, просто примите к сведению. На этом я прощаюсь.

Папа Допуло изящно раскланялся и удалился, оставив меня в полном недоумении.

Это что сейчас такое было? Меня хотят назначить правой рукой босса одесской мафии? Охренеть -не встать!

Но не стоило ломать над этим голову – надо думать о насущном. И в первую очередь, о прощальном разговоре с Микри! А еще нужно через нее предупредить Проскурина о планах Эдмонда.

Я задумался. Как написать таможеннику, чтобы он понял мои опасения в отношении контактов Спенсера с окружением Воронцова во время морского круиза к берегам Черкесии?

О круизе уже все знают. О планах Спенсера знаю только я. Напишу-ка я так, причем, по-английски: «Бююк мечтает о большом походе под парусами. Его общение с командой – на ваше усмотрение. Я бы предложил карантин».

Надеюсь, Проскурин все поймет. С языком у него – полный порядок. В таможне по-другому никак. Не писать же по-русски, наделав миллион ошибок? Мне дореволюционной орфографии еще учиться и учиться.

...Пошел искать Микри. Заглянул на кухню. Микри там не было. Зато к своему удивлению обнаружил сестру и племянника. Сестра что-то готовила на раскаленной сковородке. Янис сидел подле, уплетал за обе щеки черноморскую камбалу. Видимо, теперь эта страсть к калкану у него надолго.

— Ты что здесь делаешь? – спросил я сестру.

— Микри помогаю. Да и тебе мясо готовлю.

— А Микри где?

— Еду понесла гостям.

Я вышел во двор. Раскланялся со знакомой группой греческих «пикейных жилетов» с Севастопуло во главе. Микри ее обслуживала. Как раз заканчивала расставлять тарелки. Заметила меня. Поняла, что нужна мне сейчас. Кивнула на уже знакомый столик, за которым я впервые с ней столкнулся.

Я сел. Микри подошла.

— Уезжаете? – спросила, присаживаясь.

— Да, в Ялту. Через два дня. Может, и раньше.

— Ну, значит, еще успеем попрощаться. Что-нибудь нужно?

— Да, – я достал записку, сложенную как письмо. – Нужно срочно передать Проскурину.

Микри забрала.

— Скажи Марии, чтобы еще две камбалы пожарила. Я скоро.

Я вернулся на кухню, передал Марии просьбу про две камбалы.

— Хорошо. Дай мне тарелку. Мяса положу.

Вышел во дворик, сел за «свой» столик. Налил кружку красного вина, выпил медленными глотками. Начал есть мясо. Сестра все-таки очень круто готовит! Будь она хозяйкой таверны – отбоя от посетителей не было бы.

Едва успел съесть половину порции, как заметил Спенсера. Аппетит сразу куда-то пропал при виде Эдмонда в эту минуту. Он запыхался и был чем-то крайне озабочен.

«Твою ж! Что на этот раз, интересно?» – я чуть привстал, подавая знак Спенсеру.

Он бросился к моему столику. По дороге чуть задел один из стульев с гостем из кружка «пикейных жилетов». Извинился, не обращая внимания на недовольство пожилого грека. С выдохом «фуф» уселся напротив меня.

— Может, вина? – я протянул руку к кувшину.

— Нет, нет, – Спенсер достал платок, утирая выступивший пот. – Воды!

Я решил не кричать через весь дворик, отвлекая Марию. Сбегал сам. Принес кувшин с водой и кружку. Налил. Спенсер поблагодарил кивком, выпил залпом. Я наполнил кружку еще раз.

— Как я понимаю, случилось что-то крайне неприятное? – я был готов к плохим новостям.

— Увы, мой друг, – Спенсер сделал еще один глоток воды. – Нас не пускают на корабль!

Я не стал «охать-ахать», а уж тем более рвать на себе волосы, которых, впрочем, и не было. Удар судьбы? Да, несомненно. Но я подумал, что если я каждый раз буду воспринимать очередной удар, как нечто загоняющее меня в гроб, то в гроб и загонюсь. Нет уж, лучше я буду придерживаться другого правила: закрылась эта дверь, откроется другая.

— Почему? – спросил для приличия.

— Военный корабль, корвет! – развел руками Спенсер. – Да еще и переполнен высокопоставленными чинами, направляющимися к Воронцову!

— Им это только сейчас стало известно? – я усмехнулся.

— Ты, наверное, еще не совсем восстановился. – Спенсер не мог понять причины моего спокойствия.

— Эдмонд, – я потянулся за вином, – значит, нужно искать другой путь! Нам обоим нужно в Крым! Придумаем что-нибудь!

Спенсер внимательно посмотрел на меня.

— Ну, пока рано искать другой путь! Я еще с этим до конца не разобрался, – Спенсер допил воду, вскочил со стула. – Ты прав, друг мой: рано отчаиваться!

Эдмонд быстрым шагом покинул таверну.

«Кажется, он задет за живое. Это хорошо. Сейчас начнет горы ворочать», – думал я, доедая мясо.

Поев, поднялся к себе. Прилег на лежанку. Сам не заметил, как задремал…

Разбудил стук в дверь, потом голос Микри, зовущий меня. И что это с ней вдруг такое случилось, что она решила постучаться?! Умеет удивить, ничего не скажешь.

Еще больше удивила, когда вошла, помахивая конвертом в руке.

«Пришла беда... – подумал я. – На корабль не пускают, и Проскурин куда-то делся! А уже почти ночь».

— Что случилось?

— То, что ты опять испугался! – Микри была на седьмом небе.

— Микри! Мы не успеем попрощаться, потому что ты доиграешься, и я тебя убью! Что с письмом?

— Да передала я твое письмо, успокойся уже!

— А это что?

— А это письмо к Эльбиде Кириакос.

— Кто такая Эльбида Кириакос? – все-таки умеет, чертовка, выносить мозг!

— Вдова унтер-офицера Греческого Балаклавского батальона Михаила Кириакоса, – отвечала смиренно Микри и глазками так наивно – хлоп-хлоп.

— Микри! – я заорал.

— Все, все! – Микри удовлетворенно засмеялась. – Это моя тетя. Живет в Ялте. Сойдете в порту, спросите – вам покажут, где её дом. Я написала все про вас. Она не откажет мне в просьбе и приютит вас на первое время. Что теперь скажешь? Опять орать будешь?

— Сейчас скажу, большое спасибо, Микри. И да благословит тебя Бог. Я и Мария никогда этого не забудем!

Микри зарделась, положила письмо на стол. Вышла, столкнувшись в дверях со Спенсером. Эдмонд любезно раскланялся.

«Еще спрашивается, почему я уже вторую неделю обо всем этом думаю, как о водевиле!» – хмыкнул я про себя.

— Надеюсь, это рецепт того самого чая? – Спенсер кивнул на конверт, оставленный Микри на столе.

— Нет. Это письмо к её тетушке в Ялте. А рецепт, признаюсь, пока не выведал. Но узнаю обязательно. Какие новости?

— Я договорился с нашим консулом, он уступил мне свою каюту. Сам поедет на пароходе после. Тебе будет разрешено разместиться на палубе!

Спенсер изложил новость с максимальным безразличием, полагая, что я все равно оценю его трюк, в котором он «вышвырнул» из каюты цельного консула!

— А сестра и племянник?

Спенсер не успел ответить. Вошла Микри с чашкой чая. Еще минута ушла на рассыпание Эдмонда в любезностях и восхваление напитка. Микри под конец не выдержала, опять зарделась, прыснула, ушла.

Спенсер сделал глоток.

— Нет, нет! Без рецепта этого чая я отсюда ни ногой, Коста! Запомни!

Я терпеливо ждал ответа на свой вопрос. Спенсер замялся.

— Увы! Здесь я бессилен. Пока бессилен. – Эдмонд сделал еще один глоток чая.

— Пока?

— Да, пока. Хорошая новость заключается в том, что речь не идет о том, что Мария – женщина, а корабль – военный корвет. Оказывается на «Ифигении» будет достаточно дам, чтобы забыть о суевериях. Плохая новость: корвет банально переполнен людьми. Проще говоря, физически нет ни одного места.

— Тогда почему «пока»?

— Потому что этот чай творит чудеса! У меня есть еще одна идея, – Спенсер быстро допил свою чашку и быстро исчез из комнаты.

Я спустился вниз. Таверна была переполнена.

— Что он так зачастил? – Мария спросила, переворачивая кусок мяса на сковородке. – Что-нибудь случилось? В первый раз его вижу таким взмыленным.

— Все в порядке, – успокоил я её, не решаясь говорить всей правды и надеясь на спенсеровское «пока». – Просто много всяких мелочей перед отъездом. И главная касается тебя, Микри!

— Ты о чём?

— Он пригрозил мне, что не уедет отсюда, пока не узнает рецепт бабушкиного чая!

— Если он не уедет, то и ты не уедешь? – Микри среагировала молниеносно.

— И я, и Мария.

— Заманчиво! – Микри улыбнулась. – Ладно. Потом напишу. А сейчас иди отсюда, не путайся под ногами. Видишь, что творится!

... Спенсер вернулся лишь на следующий день после завтрака. И уже не играл, когда попросту плюхнулся на стул. Было видно, насколько он обессилен.

— Знаешь, Коста, я даже не припомню, когда в последний раз я столько бегал и метался между разными местами и разными людьми. Может, давно, в раннем детстве. Да и то – не уверен.

— Зато я уверен, что вижу перед собой победителя! Нет? – я с надеждой смотрел на Эдмонда.

Он, все-таки, не удержался от того, чтобы не нагнать интриги. Потом смилостивился, улыбнулся.

— Ну, триумфальной я бы её не назвал... – Спенсер скромничал. – Но победа, да!

— Эдмонд! – я был, действительно, счастлив. – Но как?! Как на этот раз? Еще кого-то из высших чинов убедил отдать свою каюту?

— Нет, дорогой друг. Всего лишь одного из мичманов. И не я, а Путятин, капитан «Ифигении». Но по моей просьбе.

— Просьбе? – я улыбнулся.

— Клянусь! – Спенсер торжественно поднял руку. – Более ничего не понадобилось. Хватило его любви к моему отечеству.

— Но почему ты не считаешь победу триумфальной? – я был удивлен. – Еще вчера никто из нас троих не был в числе пассажиров, а сейчас...

— Коста, ты имеешь представление о том, что такое каюта мичмана?

Я развел руками.

— Вот поэтому и не триумфальная, – вздохнул Спенсер. – Эту каюту трудно сравнить даже с закутком на чердаке...

— Эдмонд! – я остановил Спенсера. – Это такой пустяк, который не может тебя лишить заслуженного триумфа. Мы с Марией и племянником благодарны тебе настолько, что, поверь, не заметим и не обратим внимания на подобную мелочь!

Я протянул руку. Польщенный Спенсер прежде кивком поблагодарил меня за такую оценку его стараний, потом протянул свою и убежал.

«Ну, вот, еще одна глава заканчивается, еще один город», – выдохнул я. Вспомнил Микри и её «рано прощаться».

«На самом деле, вся эта беготня, стрельба, бритвы, кровь – события хоть и неприятные, и страшные, но их все равно можно пережить. А вот прощания оставляют несоизмеримо более глубокие и незаживающие раны. Спроси меня: что я помню про Стамбул? Все помню. А спроси меня, что больнее всего было для меня в Стамбуле? Прощание. Прощание с Маликой и Тиграном. Теперь, Микри на очереди. И ведь я знаю, что, наверное, впереди еще много стрельбы и беготни на грани жизни и смерти. Но это не так расстраивает, как знание о том, что будет еще много прощаний!»

...Утром Микри сначала расцеловала Яниса. Потом долго стояла в объятиях Марии. Сестра никак не могла остановиться, высказывая сквозь обильно льющиеся слезы, свои благодарности и пожелания всего и вся нашей спасительнице. Наконец, Мария оторвалась. Взяла Яниса за руку, отошла в сторону, чтобы не мешать нам. Микри тоже была в слезах. Но справилась. Всхлипнула, утерла их. Подошла ко мне. Протянула сложенный листок бумаги.

— Это рецепт!

Я кивнул.

— Микри...

— Коста, – Микри остановила меня. – Ничего сейчас не нужно говорить. И так все понятно. Эти долгие прощания... Только слезы лишние!

— Да, ты права!

Я обнял её.

— Прощай, Микри. Прощай, моя маленькая Госпожа!

Микри не удержалась, хохотнула.

— Почему – прощай?! Мы еще увидимся, Коста! Обязательно увидимся! – похлопала меня по спине. – Все! Иди!

Микри разомкнула объятия. Спокойно смотрела, пока я шел к своим. Помахала нам, когда тронулись дрожки.

«Вот, чертовка! – подумал я. – А она, ведь, уверена, что мы еще увидимся! С чего вдруг? Что ж... Будем посмотреть!»

А еще мне было интересно узнать другое: не моя ли записка к Проскурину стала причиной стипль-чеза для англичанина с лавровым венком в финале? Ну, очень интересно.

[1] В Англии 19 века так восклицал таможенник, обнаруживший запрещенный товар. Впоследствии это слово перекочевало в игру.

Глава 12. Гений русской разведки.

Выдвинулись в Практический порт. Спенсер со своим багажом должен был ждать нас на пирсе.

Трехмачтовой корвет с забавным именем «Ифигения» уже был готов к походу. Его еще удерживали якоря на рейде, но суета на борту ясно говорила: скоро отплытие.

Стая шестивесельных катеров мелькала между берегом и военным кораблем. Шла погрузка пассажиров и багажа. Чета Нарышкиных со своими лакеями в безвкусных ливреях важно устраивалась на банках. Нас доставили одними из последних. Не по чину нам было лезть вперед генералов и сановников со своими элегантными спутницами, стремившихся в Крым к Воронцову.

Одинокой группой, в стороне от основной, растекающейся по каютам для знатных пассажиров, мы стояли у борта – я, Спенсер, Мария и Янис.

Выбрали якорь. Корабль тронулся с места, неспеша набирая ход. У выхода из Практической гавани стал виден рейд Карантинной, здание таможни и наш бывший «санаторий» с его домиками-«бунгало». Какие-то люди еле волочили ноги по прогулочной тропе. Новые постояльцы карантинного городка. Сколько им осталось до выхода на волю?

Громыхнуло. Одесса отдала нам прощальный пушечный салют. Корвет ответил стройным залпом, окутавшись дымом.

Я отвернулся – в пороховом дыму не было ничего интересного – и стал разглядывать расхаживающего по шканцам капитана. Путятин, Путятин… Что-то очень знакомое. Его калмыцкие глаза навевали какое-то воспоминание.

Точно! Русский самурай! Так прозвали капитана фрегата «Паллада», совершившего морской поход к берегам Японии. Неужели это он – бравый моряк, описанный Гончаровым? Интересно, капитан взял бы с собой писателя, если бы знал, как он саркастично опишет тяжёлый труд моряков? Что-то было в его книге такое: про несоразмерность затрачиваемых усилий и достигнутых результатов.

Ныне эти усилия я мог наблюдать во плоти. Добрая сотня матросов и офицеров – и это лишь половина команды – слажено, как единый механизм, разбиралась в паутине веревочных лестниц, блоков и канатов, подставляя ветру нужные паруса. И послушный их воле и повинуясь рулевому, корабль покидал одесскую бухту.

Мы поднялись на капитанский мостик поприветствовать Путятина, носившего эполеты капитана-лейтенанта. Спенсер попросил меня не отходить ни на шаг. Капитана окружали его офицеры, и было неизвестно, говорят ли они, как их лидер, свободно по-английски.

Моего перевода не понадобилось. Путятин солировал, офицеры молчали.

Спенсер тут же взял быка за рога и не стесняясь спросил:

— Признаюсь, меня несколько поразила пустота Одесского рейда с точки зрения присутствия военных кораблей. Достанет ли сил вашим бравым морякам грозить туркам? В прошлую войну черноморский флот как-то не блистал. Я ошибаюсь? – задал Эдмонд провокационный вопрос.

— Так было до Лазарева. Ныне его усилиями эскадра на Черном море состоит из четырнадцати линейных кораблей, восьми шестидесяти-пушечных фрегатов, пяти корветов, десяти бригов, четырех шхун, девяти катеров, трех яхт, семи пароходов, а также нескольких транспортов. С адмиралом я ранее совершил кругосветное путешествие, – похвастался моряк.

Боже, что он творит?! Зачем англичанину выдавать стратегическую информацию? И ведь не заткнешь его – он сам тут царь и бог.

— Чувствуется отменная организация вашей команды, капитан Путятин!

— Особое внимание я уделяю обучению комендоров. 22 орудия на борту, 36-тифунтовки! Тренируемся по судам контрабандистов. Подготовил нынче «Артиллерийское учение». За это пособие многих похвал удостоен, – нескромно отметил капитан-лейтенант.

— Бог мой, артиллерия – это важно, но слаженная работа ваших матросов – поражает, – сподхалимничал Спенсер.

— Выучка команды есть первейшее дело в нашем ремесле. Как ни печально мне сообщить вам, мистер Спенсер, но в прошлом году в Пирее вызвал меня на гонку английский капитан фрегата «Портлэнд». Пришлось ему мой кормовой фонарь лицезреть.

— Неужто выиграли у фрегата?

Счастливый вид капитана корвета не оставлял и тени сомнений в результатах гонки. Он спросил:

— Есть ли какие-то просьбы, сэр?

— Позволено ли мне будет испросить разрешения на устройство моих спутников?

Путятин подозвал юнгу и отдал приказ проводить гостей в выделенную нам каюту.

— Ступайте, Коста. Я останусь наверху, – отпустил меня Спенсер.

Мы спустились на красный настил артиллерийской палубы, где уже развешивали подвесные парусиновые койки для свободной смены моряков. Съемные переборки служили им точкой крепления. Пушечные порты были закрыты, свет проникал через грузовой люк. Пришлось пробираться по узкому проходу между задвинутыми пушками, крепко принайтованными канатами.

Марию с Янисом устроили в подобии «пещеры» – в маленькой, темной выгородке под шканцами, откуда изгнали какого-то мичмана. Я смог бы лишь с трудом улечься на полу. Лучше уж как-нибудь на палубе переночую.

Вышел на свежий воздух.

Но и на палубе было тесно: не протолкнуться от моряков. 180 человек экипажа на пространстве сорок метров длиной и десять шириной, вдобавок загроможденное мачтами с такелажем, люками, трапами, шлюпками… Тесновато. С трудом нашел себе свободное место у борта, не желая путаться под ногами. Так и промаялся до темноты, не решаясь сдвинуться с места.

А вокруг кипела непрекращающаяся работа. Бегали наперегонки гардемарины-подростки, соревновались в ловкости на вантах, прыгая по ним, как обезьянки. Играл оркестр. На квартердеке собралась изысканная компания. Сверкали золотом эполеты, белели женские зонтики. Где-то там должен был ошиваться Эдмонд. Он старался не отрываться от общества Нарышкиных.

Стемнело. Капитанская вип-зона опустела, все спустились в кают-компанию.

Я стоял у борта в ночной тишине, глядя на ускользающий след оранжевой луны. Казалось, корвет гнался за ним, как котенок за клубочком, но он все ускользал, прячась в волнах.

Почему Багрицкий писал: «по рыбам, по звездам проносит шаланду»? По рыбам – понятно, они внизу, спят в ожидании рассвета. Но где же звезды на воде? Вот луна точно есть – загадочная и недостижимая, расстилающая дорожку. А звезды прятались за горизонтом, где черное Черное море сливалось с черным небом. Наш корвет казался мне космическим кораблем, начавшим разбег для взлета на орбиту…

Вздрогнул от неожиданного прикосновения к рукаву моего сюртука. Тихий голос сзади прошептал:

— Не нужно резко поворачиваться, Константин Спиридонович! Обождите несколько минут, потом спуститесь на артиллерийскую палубу по ближайшему трапу. Увидите зеленый фонарь у двери в каюту, рядом с лазаретом. Вам туда. Вас ожидают.

… В небольшой тесной каюте за столом сидел совершенно неуместный здесь генерал, украшенный множеством крестов и звезд-орденов, золотыми эполетами и золотым же шитьем на красном вороте мундира, подпиравшем его худые щеки. Узкое лицо под торчащими в разные стороны волосами, бакенбарды и щегольские усики, разделенные на две щеточки выбритой ямочкой под носом. И пронзительный яркий взгляд южанина, изучающий и оценивающий…

Присесть было некуда, да меня никто и не приглашал. Замер у входа.

— Дверь прикрой, – раздался холодный голос, от которого мурашки по спине побежали. – За хозяина своего не волнуйся. Тебя не хватится. Его сейчас в кают-компании развлекают. Уйти не позволят.

Генерал потер колено, закашлял. Продолжал меня изучать, начинать беседу не спешил. Или допрос? Во что я вляпался?

— Так вот ты каков, приобретение Фонтона. – прервал он, наконец, молчание, начавшее уже не на шутку напрягать. – Грек. Проныра. Храбрец. Возомнивший себя самым умным!

— Ваше высокоблагородие… – начал, было, отвечать, но резкий взмах худой руки меня остановил.

— Сиятельство. Ваше сиятельство. Я граф де Витт! – Он снова кашлянул, словно прочистил горло. – А также руководитель всего полицейского сыска и агентурной сети в Новороссии. И инспектор кавалерии. Впрочем, генерал от кавалерии из меня – так себе. После того, как мне колено прострелили под Варшавой, всадник из меня никудышный.

Я решил отмалчиваться, пока не спросят. Генералы не любят инициативы подчиненных. Вот только этот – какой-то непонятный. Какой-то негенеральский генерал.

— Передал мне Проскурин твою записку. Прочитал. С чего ты решил, что можешь советы давать? Рекомендую карантин… – передразнил он меня. – Какие подвиги за душой у агента без года неделю? Мне лет поменьше твоего было, как я к Наполеону в доверие вошел, притворившись волонтером. Тайным его посланцем в Варшаву уехал. И все планы польских предателей и самих французов выведал и царю доложил! И смутьянов, что на юге бунтовать вздумали супротив императора Николая, вместе с петербургскими подельниками разоблачил в 25-м! И все-все о подготовке восстания в Польше в 30-м году разведал через Каролинку Собаньску. Не сделай я этого, сколько народу бы положили, Варшаву усмиряя? А про разного рода масонов и прочие «свинские» общества, что пресечены были моими стараниями, и упоминать лень[1].

Интересно, он сейчас про Южное общество декабристов говорил? И про другие свои дела? Внушительный послужной список. Просто Канарис XIX века какой-то. Хоть и не адмирал.

— Или возьмем ученика моего Ванечку Липранди. Ему 23-х не было, как он в Париже военную полицию учредил и с Видоком заговор «общества булавок» раскрыл. А сколько он сделал в плане агентурной работы при подготовке войны с турками меньше десяти лет назад! Умница! Мастер разведки! А ты? Чем похвалиться можешь, кроме того, что Спенсера своего охмурил?

Я пожал плечами. Хвалиться и вправду было нечем. Мне из разведчиков в генералы выскочить не светило. Характер не тот. И способности, что греха таить, тоже не те. Чуть не завалил дело, под бритву подставившись.

— Ты не тушуйся. Я с тебя стружки немного снял, чтоб на землю грешную приспустить. У тебя все впереди. Ибо ты – грек! Мы, греки, народ ушлый. Тем и берем!

Я удивленно вскинулся. То-то, гляжу, южная кровь видна.

— Да-да. Мать у меня гречанка, не удивляйся. А вот Липранди – не из наших. Фамилия похожа, но сам он из Пиренейского рода. Но женат на гречанке! Вот так вот! Но сам не грек. Другая кровь. И что-то в тебе есть… Сам не пойму. Дерзость какая-то… Храбрецами меня не удивишь! Насмотрелся! Нет, ты другой. Вот чувствую …

— Не ваш? – улыбнулся я.

Де Витт чуть не поперхнулся от моей дерзости. Снова закашлялся.

— А мне «наши» и не нужны. Мне потребны умные да скользкие. Такие, как я!

Изобразил улыбку в первый раз за все время беседы. Усы приподнялись, словно у поймавшего мышь кота. Бросил на стол кожаное портмоне с пачкой ассигнаций.

— Награда от меня! Спенсера спас – молодец. Заслужил. У меня на этого англичанина есть кое-какие планы. Но вовсе не те, что Фонтон придумал. До Кавказа мне дела нет. Там Розен командирствует. Вот пусть в его штабе и решают, пускать Спенсера в Черкесию или перехватить по дороге.

— Дозволено мне будет поинтересоваться, что придумало Ваше Сиятельство?

— Редкий ты нахал, Коста! Сразу видно, в армии не служил. Планы простые: выдать ему ту кривду, что нам выгодна! Он на круиз нацелился с Воронцовым?

— Так точно, Ваше Сиятельство! – тихо гаркнул я. Витт усмехнулся.

— Окружим его в поездке нужными людьми, будут его обмишуливать да Крым нахваливать. А как вернется обратно, приставим к нему татарчонка, чтоб проследил. Уверен, он по Крыму поездит, чтобы агентурную сеть создать. Вот мы и возьмем всех на заметку. Ты в это дело не лезь, – проинструктировал меня этот гений лжи и запутанных комбинаций. – Занимайся своими делами. Слышал, родню везешь с собой?

— Везу, – не стал отнекиваться.

— Ты думаешь, ее Спенсер на корабль пристроил? Ох, наивная простота. Я распорядился, чтобы препятствий не чинили и отдали мичманскую каюту. Придумали, понимаешь, финт с ушами: с консулом местами меняться. Вот они где у меня все! – он резко сжал кулак, имея, вероятно, в виду не только англичан. – Запомни: оказанная услуга часто привязывает человека к тому, коему услужил.

— Тысяча благодарностей, Ваше Сиятельство!

Теперь-то я понял, наконец, почему Путятин так разоткровенничался на шканцах со Спенсером.

— Пустое! – отмахнулся генерал. – Будешь искать место для семьи на Южном берегу, к Ореанде не приближаться! Там у меня дом. Ни к чему лишние подозрения плодить. Вези своих в Балаклаву. Там греков много. Целый батальон!

Ну уж, нет. Только не Севастополь и Балаклава. Засунуть родню в петлю войны? Глупцом нужно быть последним, чтоб так поступить.

— Ваше Сиятельство, как думаете, будет война с англичанами? – решил закинуть удочку.

Он уставился на меня не мигая. Помолчал. Покашлял.

— С чего такие мысли? Неужто и тебя Фонтон заморочил из-за происков Уркварта на Кавказе? У англичан армии сухопутной нет, чтоб нам угрозы строить. Одна болтовня да провокации. В прошлом году некий капитан Лайонс прорвался тайком на яхте в бухту Севастополя и произвел обмеры глубин. Задержали голубчика. Не ушел от нас. Ныне всех предупредили: будут к морским крепостям нашим на кораблях подходить – потопим!

И этому старому лису не хватает ума понять, что англичане неспроста зашевелились?! Как же вас сдвинуть с мёртвой точки? Неужто победа над Наполеоном ваш разум затмила?

— Но порох будем держать сухим и агентурную сеть ширить, – продолжил Де Витт в назидательном тоне. – Сам в этом участвуй. Запомни раз и навсегда: ищи агентов везде – среди еврейских торговцев, в великосветских салонах, в судебных коридорах, где свидетелей по делам казнокрадов допрашивают. Вступай в интимные связи с любыми женщинами, пользу от которых можешь получить.

Я взглянул по-новому на генеральские звезды на груди. Не только русские ордена, но и прусский Красный орел, и шведский Меч – сколько из них за боевые заслуги, а сколько – за предательство? Стоит ли его ткнуть носом в очевидную мне недооценку противника? Вряд ли он прислушается к моим словам. Снова нахалом окрестит, а то и похлеще.

Де Витт, нисколько не смущенный своей откровенностью, продолжал меня поучать:

— Вот Липранди молодцом себя в Париже показал. Мне Вигель рассказывал, что устраивал Ванечка пышные завтраки и обеды, столы ломились от фруктов прекрасных в окружении таких рож, что совестно и страшно было вступать в разговоры. Это его не я научил, а Видок, знаменитый парижский сыщик.

— Ваше сиятельство, я понимаю: без уголовников и контрабандистов, с которыми уже задружился в Одессе, в шпионском деле никак. Но женщины?..

— Агентурная работа и нравственная брезгливость – вещи несовместимые! Коли встал на этот путь, пройди по нему до конца. А отступишься, сам станешь виновником собственных несчастий. Теперь ступай. Вышло наше время.

Я не стал возвращаться в каюту. Там было тесно и душно. Не хотелось беспокоить Марию и Яниса. Устроился на палубе, где пассажирам, из числа страдающих морской болезнью,на баке до утренней побудки устроили несколько спальных мест.

Смотрел на звезды сквозь просветы в парусах и переваривал разговор с генералом от разведки. Не мог избавиться от чувства брезгливости. И удивления. Звездный генерал снизошел до повествования про свои подвиги. Наверное, накачивал меня как перспективного агента. Метода у него такая.

Метода и цельный граф? Можно сказать, маршал бронетанковых войск Российской империи XIX века. А как еще назвать шефа русской кавалерии? И Коста – мелкий прыщ. Не сопоставимо… Меня мучил этот вопрос… Этакий Берия на вершине могущества и мелкий «сексот» из турецкоподданных. Тьфу..

При свете от фонаря у сигнального колокола украдкой проверил подаренное портмоне. 300 рублей ассигнациями. Меньше 100 рублей серебром. Недорого же ценится голова англичанина у генералов. Контрабандисты пощедрее будут. Впрочем, дареному коню в зубы не смотрят. С этой мыслью и заснул.

… До Ялты шли почти сутки.

Уже утром, едва рассвело, показались крымские горы. Как миновали Фиолент, пошли и вовсе знакомые места, но такие пустынные, такие безлюдные… Лишь Алупку узнал по уже проступавшим сквозь густой лес привычным очертаниям воронцовского дворца, строительство которого подходило к концу. О нем увлеченно рассказывал Спенсеру де Витт, все в том же генеральском мундире с наградами, что и ночью.

— Мерзкий человек, – поделился со мной Эдмонд, завершив беседу и раскланявшись с графом. – Предатель, казнокрад и безнравственная личность. Лишь в прошлом году расстался со своей гражданской женой-полькой, с которой жил не скрываясь. Красивая женщина, говорят. Каролина Собаньская. Что-то крутила в Варшаве после восстания, тем карьеру графа и погубила. Не помогли ему родственные связи ни с Нарышкиными, ни с Воронцовым.

— Они родственники? – удивился я, внутренне восхищаясь изворотливости Де Витта. Вот это прикрытие себе придумал старый интриган!

— Ольга – его родная сестра. Ее муж, Лев, кузен наместника Новороссии.

Рассказ Спенсера прервало появление странной процессии моряков. Торжественно, храня достоинство, на шканцы двигалась группа, к которой присоединялись боцманы и унтер-офицеры. Впереди выступал баталер, несущий широкий пузатый сосуд с носиком.

— Ендову, ендову несут! – загомонили матросы вокруг. – Время к обеду!

— Адмиральский час! – улыбнулся Спенсер. – Английская флотская традиция.

Процессия поднялась на шканцы. Все унтер-офицеры сдернули свои картузы и кивера. Встали полукругом. Перед ними на табурете, застеленным парусиной, установили ендову, прикрытую дубовой душечкой. Сверху поставили чарку объемом примерно в 150 грамм. Тут же по команде вахтенного офицера стоящие на шканцах засвистели в свои дудки.

— Соловьиная песня! – развеселились матросы. – Команда «к вину и обедать»!

Радостные трели стихли, как и разговоры на палубе. Баталер снял дощечку, передав чарку главному боцману. Тот подошел к ендове, зачерпнул и, подставив ладонь левой руки, чтобы не пролить ни капли, торжественно выпил.

Следом потянулись остальные. Сперва унтер-офицеры и боцманы, потом – матросы, чьи фамилии выкрикивал вахтенный, занося их в специальную книгу.

— Что вам наливают, братишка? – спросил я матроса, вытиравшего на ходу усы после того, как «причастился».

— Полынную! – ответил довольный моряк. – А бывает и анисовую!

Покончив с водкой, матросы дружно устремились на артиллерийскую палубу. Там уже расстелили между пушек парусину и расставили тарелки – одну на несколько матросов. Пришла пора флотского обеда – щей, мелко накрошенного отварного мяса, которое подавали отдельно, и каши на третью перемену.

О меню нижних чинов мне и Эдмонду любезно поведал какой-то обер-офицер, когда закончился послеобеденный отдых матросов и работа снова закипела.

— Смотри! Похоже, подходим к порту Ялты!

Да уж! Не предупреди меня Спенсер, не узнал бы. Знакомая дуга бухты, но ни пристаней, ни знаменитого променада, ни взбирающихся по горным кручам особняков и гостиниц. Лишь одинокий недостроенный каменный мол, порядка 30 каменных двухэтажных домиков, церковь на горе с пятью сверкающими новыми куполами необычной шестигранной формы и стая рыбацких лодок, вокруг стоящих на рейде кораблей. Вот и вся Ялта! Не город – городок[2].

Грустную панораму заслонил пороховой дым – корвет приветствовали с берега и с моря. Под ногами дрогнула палуба: «Ифигения» выдала ответный салют.

— Я для тебя все разузнал, Коста, – поведал мне Спенсер, стоило отгреметь пушкам. – В Ялте есть приличная гостиница. «La citta di Odessa». По общему мнению, она устроена со всеми удобствами. Заправляет ей бывший лучший бас Одесской оперы — Бертолуччи. Увы, sic transit gloria mundi[3]. Я намерен остановиться в Марсанде. Русские на редкость гостеприимны. И обещают мне замолвить словечко перед наместником. Наше участие в круизе к берегам Кавказа – почти решенное дело. Отправимся, как только прибудет пароход «Петр Великий». Возможно, даже завтра.

— В отеле нет нужды. У нас есть письма к местным грекам. Надеюсь, Марию и Яниса оставить у них если не навсегда, то хотя бы на месяц.

— Дело твое. Идем готовиться к посадке на катера.

Ну, здравствуй, ЮБК!

[1] Общество «братья-свиньи», «Freres-сochons» – своего рода закрытый дворянский клуб в Петербурге, наподобие современных свингерских. Раскрыто Виттем и разогнано. «Братья-свиньи», все исключительно французы, были высланы из России, а «сестры-свиньи» возвращены мужьям.

[2] Ялта получила статус уездного города лишь в следующем, 1837-м, году во время пребывания в ней императора Николая I.

[3] Так проходит слава мира.