Череп для леопарда

Глава 1

ЧЕРЕП ДЛЯ ЛЕОПАРДА

ПРОЛОГ.

Часы пробили два.

Их звон долетел издалека, слабым эхом отозвался в костях, во всем теле, пройдя от кончиков волос до пальцев на ногах. Всего два удара. И тишина. Снова вернулась ночь. Тихая, спокойная Лондонская ночь. Такая же, как все прочие ночи до того. Еще одна из многих.

Что-то шевельнулось в подворотне. Какая-то тень. Чуть переменила позу, но снова замерла, сливаясь с темнотой.

Он ждал. Он привык ждать. Ожидание стало частью его жизни, одним из способов существования и соприкосновения с этим миром. Он не думал о времени. Что такое несколько лишних минут по сравнению с тем, что было и что будет? Ничего.

Вокруг было тихо, лишь издалека обостренный ожиданием слух улавливал ставшие привычными голоса никогда не спящего города. Шорох листвы в чьем-то саду. Быстрый топоток перебегающей дорогу крысы. Возню потревоженных птах. Плеск волны – Темза тоже никогда не спит. Шелест влекомого ветром клочка афиши. Шаги.

Шаги.

Шагов в это время суток было мало. К двум часам ночи даже проститутки возвращались с промысла в свои каморки – пересчитывать полученные от клиентов гроши и тумаки и ждать рассвета. Лишь иногда услышишь стук колес запоздавшего экипажа – какой-нибудь лорд возвращался из клуба или с вечеринки. Но даже они предпочитали завершить свои дела лишь раньше, либо позже этого времени. Самый тихий час – это не час между волком и собакой, не час быка. Это именно два часа ночи.

И эти шаги…

Они были нарушением тишины.

Кто-то шел. Торопливым неверным шагом. Кто-то очень спешил вернуться домой. Его кратчайший путь пролегал тут – в двух шагах от затаившейся в бесконечном ожидании тени.

Человек был силен и полон жизни. Казалось, было слышно, как пульсирует в жилах его кровь. Он задержался и торопился, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. А что, собственно, происходит? Все, как всегда. Эта улица выглядит в темноте так же, как при свете дня – с одной стороны теснятся, подпирая друг друга, доходные дома, первые этажи их заняты лавками и кофейнями, а напротив стоят особняки, окруженные небольшими садиками. Несколько проходов под арками ведут в переулки или внутренние дворы. Человек собирается свернуть в один из них.

В тот, где сегодня притаилась тень.

Он ждет. Он готов ждать, сколько надо. Но этот человек… И переполнявшая его кровь…

Тень шевельнулась.

Человек остановился.

Секунду они почти смотрели друг на друга. Потом тень совершила прыжок.

Короткий вскрик, шум падения тела и быстрая лихорадочная борьба спугнули разве что пробегавшую по своим делам крысу. Та припала к земле, щетиня шерстку и напрягая мускулы, готовая к бегству, но все уже стихло, и маленький зверек, поводя усами, осторожно продолжил свой путь.

ГЛАВА 1.

Когда Модести спустилась в столовую, Гарольд уже сидел за столом и терпеливо ждал, когда же лакей закончит сервировку. В ожидании трапезы он одной рукой перелистывал лежавший перед ним журнал «Сайнтифик квотерли».

- Вы заставили себя ждать, миледи, - на минутку прерывая чтение, заметил он.

- Прошу извинить, - молодая женщина подождала, пока слуга отодвинет для нее стул. – Я выбирала платье…

- В этом нет никакой нужды, - муж едва скользнул по ней взглядом. – Хотя… Мне не нравится этот цвет. Вам стоит отказаться от голубого и синего. Он вам совершенно не идет.

- Вот как? – она невольно помедлила возле стула, окинув взглядом свое шерстяное платье темно-голубого цвета с более темной отделкой. – Но мне всегда казалось…

- Ваше мнение, миледи, основано на вашем личном взгляде, - Гарольд кивком отпустил слугу и принялся за бифштекс. – Но вы не имеете ни малейшего понятия о том, как смотрят и как оценивают вас другие. И, поскольку на себя вы посмотреть со стороны не можете, вам стоит больше доверять чужому мнению. Оно объективно, в то время как вы – субъективны.

- Вот как? – повторила Модести, осторожно беря нож и вилку. Муж часто давал ей советы, как себя вести, во что одеваться и что кому говорить. Она старалась им следовать, искренне желая сделать ему приятное. Ее приводило в отчаяние то, что она, как ни старалась, не могла стать такой, какой он хочет ее видеть. – Может быть, мне сходить переодеться? Пока не поздно…

- Поздно. Надо было думать до того, как вы и ваше голубое платье попались мне на глаза.

- Но платье не голубое…

- Голубое. Мне лучше знать.

На самом деле продавец назвал этот цвет цветом майского неба. Но продавцу лишь бы продать товар, он может и солгать. Гарольд твердил ей это всякий раз, как соглашался сопровождать жену во время прогулок по торговому центру. При этом он неустанно твердил, что лучше знает, где и что покупать и часто уводил жену от модных лавок – мол, там работают нечестные люди, которые завышают цену и нарочно скрывают недостатки продаваемой вещи, лишь бы сбыть ее с рук.

- Как вам угодно, - Модести не стала спорить и принялась разделывать бифштекс. На ужин у них сегодня была говядина в особом соусе. В подливе плавали кусочки овощей, среди которых маленький кусочек мяса почти терялся. Модести не особенно любила овощи, ей больше по душе было мясо, и она старалась отрезать кусочки побольше, прекрасно зная, что, если она будет копаться слишком долго, муж наверняка заставит ее встать из-за полуголодной. Он считал, что мясо – это еда для мужчин. А настоящие леди не должны ее употреблять. Женщины едят рыбу и птицу, а также овощи и сладости. Но смотреть на эти куски картофеля и моркови было выше ее сил.

- У вас плохой аппетит, миледи.

Голос мужа заставил ее напрячься. Заметил?

- Да? А, по-моему, я…

- Сколько раз вам говорить, миледи, что со стороны все видно лучше? Вы себя неправильно оцениваете. Больше доверяйте другим людям, вашим близким! Если я вижу, что вы плохо едите, значит, так это и есть.

- Да, наверное…

- Вы должны есть. Еда поддерживает нашу жизнь, дает нам силы. Как вы будете исполнять свои обязанности жены, если у вас не станет сил на ведение домашнего хозяйства?

- Но я…

- Я давно хотел вам сказать, что вы порой бываете весьма нерасторопны и склонны пускать некоторые дела на самотек. Слуги совсем разболтались. Горничные позволяют себе болтать вместо того, чтобы работать. Мои костюмы недостаточно вычищены. Ботинки вечно стоят не на своих местах. А мои шейные платки и галстуки? Они болтаются на вешалках, как попало! Я уж не говорю о том, что утренние газеты доставляются с опозданием!

- Но мне казалось, что это скорее дело Джеймса…Ваш камердинер…

- Мой камердинер такой же слуга дома, как и ваша Мэри-Энн, - парировал Гарольд. – И вы обязаны смотреть за всеми слугами, не важно, чьи они. У нас одна семья, мы живем одним домом и все хозяйство ведется на мои средства. Значит, я вправе в моем доме требовать от всех обитателей, чтобы они все – подчеркиваю, все! – исполняли свои обязанности надлежащим образом. Вам понятно, миледи?

- Да, Гарольд…- Модести опустила взгляд в тарелку. Кусок бифштекса внезапно показался ей таким огромным, что ее затошнило. Но молодая женщина знала, что это все ее внутренний неправильный взгляд. Это ей только кажется изнутри. А со стороны – кусок как кусок. Некоторые получают и того меньше и не жалуются.

Повисла пауза. Слуга внес перемену блюд. После говядины их ждала форель. Модести бросила взгляд на блюдо и поскорее отвела глаза. Она знала, что должна доесть эти овощи, если хочет получить рыбу.

- Заберите у миледи ее тарелку, Джон, - услышала она голос. – Госпожа не голодна.

Модести застыла. Гарольд уже расправился со своей порцией – минимум овощной подливы, максимум мяса – и смотрел, как ему накладывают обжаренные кусочки. Лакей, как ни в чем не бывало, обошел стол, чтобы взять у нее тарелку, где оставалась нетронутая овощная приправа. Торопясь спасти хотя бы часть ужина, женщина проворно наколола на вилку последний кусочек мяса, отправляя его в рот.

- Вы ведете себя глупо, миледи, - осудил ее муж. – Как маленький ребенок, честное слово. На что вы рассчитываете, когда ведете себя таким образом? Вы – взрослая женщина, вам почти двадцать лет, и вы должны лучше себя контролировать. Конечно, я, как ваш муж, должен за вами следить и направлять вас, но не ждете же вы, что я буду вечно водить вас за ручку, как нянька?

- Простите, - прошептала Модести, ожидая, когда перед нею поставят другую тарелку.

Но лакей почему-то медлил.

- Сэр?

- Что вам, Джон?

- Миледи… еще голодна? – поинтересовался тот.

Модести забыла, как дышать. Неужели муж будет ограничивать ее еще и в пище? Что же она вечно делает не так?

- А как считает сама леди? – Гарольд обратил на нее пытливый холодный взор. Так, наверное, ученый-естествоиспытатель следит за движениями какой-нибудь мошки под микроскопом.

- Я, - она опустила взгляд, чувствуя, что краснеет, - съела бы немного рыбы…

- Слышите, Джон? Положите миледи немного рыбы.

Кусочек, который упал на ее тарелку, был совсем крохотным, но Модести торопливо схватила нож и вилку, спеша его разрезать. Обида захлестывала ее душу. За что Гарольд с нею так? Да еще при слугах? Да, она не идеальная жена, но она старается. Изо всех сил старается. Соглашается с мужем во всем, никогда не отстаивает своего мнения, послушна и скромна, не ущемляет его прав и свобод, выполняет все его поручения. Чего ему не хватает? Страсти в постели? Но ее этому никто не учил. Разве что муж сам должен руководить женой в этом вопросе, но Гарольд как раз в спальне отличался редкостным равнодушием.

Хотя, сказать по правде, Модести сама часто отказывала мужу. Нет, не явно – просто она уже научилась притворяться спящей, если ей случалось лечь первой. К тому моменту, когда Гарольд приходил в спальню, она уже спала, отвернувшись к стене – вернее, притворялась, что спит. И муж никогда не настаивал на близости. Он ни разу не разбудил жены, чтобы получить желаемое, а просто ложился на свою половину и тоже засыпал. Те же редкие случаи, когда он оказывался в постели первым, и отвертеться от исполнения супружеского долга было нельзя, он проделывал все настолько механически, что Модести испытывала истинное наслаждение, когда все заканчивалось, и ее оставляли в покое. Впрочем, она знала, что женщина и не должна ничего чувствовать. И это было для нее истинным благом.

- Вы согласны, миледи?

- Что?

Вопрос мужа заставил ее вздрогнуть. Модести подняла взгляд от пустой тарелки. Гарольд смотрел на нее в упор.

- Вы слышали, что я только что сказал? – произнес он.

Молодую женщину бросило в жар. Она сообразила, что все это время супруг ей что-то рассказывает. И теперь он требовал ответа на какой-то вопрос.

- Согласна… с чем? – пролепетала она, чувствуя, что краснеет.

- С тем, о чем я вам только рассказал?

- А…э-э… да. То есть, нет. То есть… как вам будет угодно. Я в этом ничего не понимаю…

- Так я вам пытаюсь это объяснить. Вам что, не интересно положение в Африке?

- Э-э…- Модести окончательно растерялась. – А мы едем в Африку?

- Кто это – «мы»?

- Н-ну… вы и… я, - закончила она совсем тихо.

- Зачем это вдруг нам надо ехать на край света? Что мы там забыли, в этой вашей Африке? – Гарольд откинулся на спинку стула и ждал, пока лакей последний раз переменит тарелки. На третье сегодня был бисквит.

- Но… но вы рассказывали о том, что там… какое там положение. И я подумала…

- Вы подумали… - он скривился, вертя в пальцах десертную ложечку, - и совершенно зря. Каждый образованный человек должен знать, что происходит в мире. Это необходимо для общего развития.

- Я постараюсь, - прошептала молодая женщина.

- Постараетесь – что?

- Развиться. В общем, - она произнесла эти слова совсем тихо, отводя глаза, и не видела, какое выражение мелькнуло во взгляде мужа.

- Нет, миледи, с вами совершенно невозможно разговаривать, - он бросил ложечку на стол и встал: - Джон, подай мне бренди в чайной комнате и предупреди Джеймса. Пусть приготовит мой клубный пиджак. Я уезжаю.

- Куда? – встрепенулась Модести.

Муж глянул на нее сверху вниз.

- Вам это интересно? – с сарказмом произнес он.

- Э-э… да.

- Так вот, я еду в клуб, - отчеканил он. – И, если это все, что вам интересно, то разрешите откланяться!

Он действительно поклонился ей преувеличенно-широко, как артист, играющий на публику, после чего развернулся и, чеканя шаг, вышел вон, оставив Модести сидеть у накрытого стола и глотать слезы обиды. Ну, почему Гарольд ведет себя с нею так? Ведь раньше он был другим!

Сэр Гарольд Конгрейв, пятый барон Альбервилль, владелец шикарного Альбер-холла, появился в ее жизни полтора года назад, в самом начале ее второго сезона. Модести даже не надеялась привлечь внимание этого белокурого высокого стройного мужчины, по которому вздыхала половина ее знакомых. Почему выбор Гарольда пал на нее, которая ничем не зарекомендовала себя в свой первый сезон и даже не завела ни одного поклонника – осталось тайной. Может быть, причина была в том, что Модести была практически единственной наследницей состояния, ее брат был еще маленьким ребенком, а многочисленные двоюродные и троюродные кузены обитали слишком далеко – некоторые даже убрались в Америку, порвав связи с семьей. А может быть, она была единственной, кто явно не пытался завлечь его в свои сети. Как бы то ни было, они поженились в разгар ее второго сезона и сразу же уехали в свадебное путешествие по Европе.

Вернулись они три месяца назад и все это время жили практически затворниками, не устраивая приемов и почти не принимая приглашений. Впрочем, летом светская жизнь Лондона всяко замирает, так что в этом не было ничего удивительного. Но в последнее время многие стали возвращаться в город. Начинался новый сезон и отсидеться в четырех стенах не удастся.

Новый сезон. Он с некоторых пор пугал Модести, поскольку она успела увериться в собственной неуклюжести и неумелости. Пара приемов, которые она организовала по приезде, не провалились только потому, что было изначально приглашено мало народа и позориться было не перед кем. Она плохо умела поддерживать светскую болтовню, одевалась безвкусно и легко теряла нить разговора, отличаясь редкой даже для женщины забывчивостью. Все это высказывал ей муж, недовольный ее поведением. Модести и сама понимала, что поступает плохо и старалась исправиться, но, чем больше она старалась, тем хуже получалось. Вот и сегодня за ужином. Что ей стоило не отвлекаться на неподобающие для леди мысли о постели, а слушать, что говорит муж? Он ведь хотел, как лучше. Вот пригласили бы их куда-нибудь в гости, на прием или суаре, и кто-нибудь там заговорил об Африке. Так можно было бы поддержать разговор, блеснуть умом и образованностью. А на вопрос, откуда она так хорошо разбирается в международном положении, гордо ответить, что это заслуга ее мужа. И ей хорошо, и Гарольду. А сейчас, выходит, она опять все испортила.

Молодая женщина всхлипнула, опустив голову, и почувствовала, как по щеке стекла слеза. Скользнув на кончик носа, она шлепнулась на платье.

Растяпа! Еще и платок забыла заткнуть за манжету!

Но плакать перед убирающими стол лакеями нельзя. Она поскорее поднялась и поспешила к себе.

Проходя мимо гардеробной мужа, Модести замедлила ход. Может быть, еще не поздно помириться? Она торопливо промокнула глаза и щеки манжетой и переступила порог.

Гарольд, уже в клубном пиджаке, вертелся перед зеркалом, пытаясь завязать галстук. Узел не выходил, и мужчина злился.

- Ты… такой красивый! – воскликнула женщина, желая подольститься.

- Умнее ничего не могла придумать? – огрызнулся он. – Мешаешь!

Можно было уйти, но отступить, не сделав еще одной попытки, Модести не могла.

- Чем ты занят? – спросила она, делая шажок вперед.

- Сама не видишь? – Гарольд не так сделал петлю и в результате окончательно все испортил. Он попытался сорвать платок с шеи, но только затянул узел и чертыхнулся сквозь зубы. – Ну вот, все из-за тебя!

- Ты… пытаешься повязать галстук?

- Сама догадалась или подсказал кто? – оборвал он. Лакей, стоявший навытяжку с еще несколькими галстуками, бросил на хозяйку взгляд. – Завязывал, пока ты не пришла и все не испортила!

- Но… может быть, я попробую?

- Посмотрим…

Обмирая от собственной смелости, она сделала шаг, вставая перед мужем. От него пахло дорогой туалетной водой и еще чем-то терпким, притягательным, мужским. Приподнявшись на цыпочки, Модести попыталась распустить перетянувшийся узел. Она чувствовала, что муж следит за происходящим в зеркале и боялась ошибиться. Если у нее не получится сейчас, то… Ох, лучше не думать, что будет тогда.

Но узел неожиданно легко подался под пальцами, и, распустив галстук, она торопливо затянула его по-новому.

- Вот. Так лучше или переделать?

Гарольд придирчиво оглядел свое отражение. Потянулся подвигать узел туда-сюда, и красивое лицо его расползлось в улыбке:

- Что ж, неплохо… И ты на что-то годишься!

Потрепав ее по плечу, Гарольд вышел, кивнул лакею, чтобы следовал за ним.

Обрадованная похвалой мужа, Модести позвонила и попросила приготовить себе горячий шоколад. Супруг не одобрял ее пристрастия к сладкому, но раз он ее похвалил, можно себя и побаловать.

Клуб «Красных сюртуков» располагался в одном из особняков неподалеку от Ковент-Гарден. Сегодня там был аншлаг, если судить по количеству экипажей. Сэру Гарольду пришлось остановиться в отдалении, и до дверей ему пришлось идти пешком.

Уже на лестнице его окликнули двое-трое знакомых. Раскланиваясь, он поднялся на второй этаж, где горели все огни. Между столиками прохаживались лакеи, предлагая прохладительные напитки.

- Вы сегодня рановато, Колгрейв! – окликнули его.

- Да. Решил немного отдохнуть от семейной жизни, - улыбнулся он, протягивая руку своему приятелю Роберту Макинтайру. – Не весь же век просидеть подле женской юбки!

- О, знаете ли, бывают такие юбки, возле которых не жалко провести всю жизнь, - подмигнул тот.

- Жаль только, что узнаем мы это слишком поздно. Как правило, только после свадьбы.

- Но тебе-то грех жаловаться, - резонно заметил Макинтайр. – Твоя супруга довольно мила и принадлежит к приличному обществу. Не говоря уже о…

- О ее состоянии, ты хочешь сказать? – скривился Гарольд Колгрейв. – Да, этого у нее не отнять. Что верно, то верно – состояние миссис Колгрейв действительно приличное, да есть еще пара престарелых родственников, от которых тоже можно кое-чего ожидать в скором времени… Но больше у нее нет никаких достоинств. Мало того, что она совершенно не умеет подать себя, как женщину, так еще и умом не блещет.

- Можно подумать, вы брали в жены суфражистку, - заметил сидящий за соседним столиком пожилой джентльмен с газетой. Перед ним навытяжку стоял молодой лакей гренадерского роста. Здесь все лакеи были высоки, но этот…- Женщине разум ни к чему.

- Согласен. Пока у нее есть муж, который за нее думает. Однако моя супруга в этом отношении перещеголяла всех остальных. Она совершенно ни к чему не способна.

- Вот как? Она что, не образованна?

- Нет, она разумеет грамоте – пока были женихом и невестой, я получал от нее такие премиленькие записочки, написанные вполне себе изящным почерком с завитушками и вензелями. Но это, кажется, единственное ее достоинство. Она не рисует, не музицирует, не вышивает, не вяжет кошельки… То есть, делает это, но лишь под присмотром. А я не гувернантка, чтобы ходить за нею по пятам и следить, сколько стежков она сделала до обеда!

- Да, жена, которая ничем не занимается, это… - пожилой джентльмен пожевал губами, но не нашел сравнения и отмахнулся от лакея – мол, поди прочь, больше ты мне не нужен. – Это может быть опасно. Он скуки она могла бы чем-нибудь увлечься…

- Хотите сказать – «кем-нибудь», сэр Гленрайд? Нет, моя супруга не из таких. Она для этого слишком глупа. Перед нею может дефилировать строй кавалергардов, она лишь будет хлопать глазами и спрашивать: «Кто все эти люди и что они тут делают?»

- Да неужели она настолько глупа? – вернулся к разговору Макинтайр. – Помнится, год назад ты утверждал совсем другое. Мол, она такое милое непосредственно существо, так мила и общительна, такая приятная собеседница…

- Увы, мой друг, я разочаровался, - Гарольд сделал паузу, заправляя салфетку за воротник и рассматривая разложенные на тарелке устрицы. - Узнав после свадьбы, насколько моя молодая жена не образованна, я честно попытался ее хоть немного развить. Мы ведь, насколько помнишь, не оставались в Лондоне до конца сезона, а уехали в путешествие.

- Да, ты писал мне из…

- Я о многом умалчивал. Да, ее заинтересовали галереи в Риме и Париже, но она осталась совершенно равнодушной к истории. А я ведь водил ее в Колизей, рассказывая о том, что там творили с первыми христианами язычники, как они травили их львами и устраивали гладиаторские бои. Она лишь вздыхала и отворачивалась, не желая слушать. В Париже ее больше интересовали салоны, чем история. В Египте ей надоело быстрее, чем я успел рассказать ей обо всех пирамидах, и она даже отказалась сопровождать меня на раскопки! Она совершенно не хочет развиваться. Я стараюсь изо всех сил, но ей не интересны ни политика, ни международные отношения, ни проблемы колоний… Увы, она просто-напросто глупа.

- Вот как?

- Да. Я думал свозить ее в Индию, но там ей стало плохо…

- Плохо? Надеюсь, ничего серьезного?

- Нет. Хотя мы подозревали лихорадку. Пришлось вернуться и остановиться в одном из наших поместий. Но там уже заскучал я. Газеты приходили с опозданием – утреннюю прессу доставляли только к обеду, а вечерней мне приходилось наслаждаться на другой день. Я отставал от жизни. А тут еще и мой дядя, который непременно хотел ввести меня в палату лордов.

- Вот как? – снова бросил сэр Гленрайд. – Стало быть, это вы наш новый кандидат?

- Да, я.

- Я очень рад знакомству. Признаться, я пришел сегодня в клуб в надежде познакомиться с вами и познакомить с вами кое-кого…

- В самом деле? – Гарольд окинул взглядом зал. Из дюжины столиков были заняты только четыре. Остальные члены клуба либо еще не прибыли, либо уже разошлись по ломберным столам или уединились в курительных комнатах.

- Да, он здесь. Только отошел куда-то.

- Я его знаю? – Гарольд высматривал знакомых.

- Вряд ли. Он из новых. Его приняли буквально вчера.

- Вчера меня не было…

- Да. Но кворум был соблюден, как и ритуал принятия.

Лорд Конгрейв недовольно поморщился. Конечно, он не рассчитывал на то, что его пригласят на такое важное мероприятие, как принятие в клуб нового члена, но все-таки могли бы и уведомить. Хотя бы тот же Макинтайр! Они беседуют уже больше четверти часа, а тот и слова не сказал. Хорош друг!

- Да вот же он. Сэр Кук! Роберт! – сэр Гленрайд помахал кому-то рукой. Разносивший заказы лакей направился к привлекшему его внимание молодому человеку и с почтительным поклоном поманил его к занятым столикам.

- Вы зовете его по имени? – приподнял брови Гарольд.

- Роберт приехал из наших южных колоний. Там все по-простому. Кроме того, я знал его тетушку и деда. И, помнится, даже видел его самого, в детстве.

Тем временем к ним, ведомый лакеем, приблизился тот, о ком они говорили. Роберт Кук был высоким, прекрасно сложенным темноволосым мужчиной. Его смуглое лицо с резкими чертами напоминало хищника, но хищника благородного, вроде льва или леопарда. Сходство довершали светло-карие, почти желтые глаза. Он коротко приветствовал собравшихся.

- Роберт, - сэр Гленрайд сделал широкий жест. – Позволь представить тебе сэра Гарольда Конгрейва, баронета Альбервилля. Он – наш кандидат в палату общин в этом году. Его программа как-то связана с развитием наших колоний, насколько я понимаю?

- Да, наших индийских колоний. Мой брат как раз назначен помощником губернатора одной из тамошних провинций и…

- Жаль, - голос у сэра Роберта был низкий, но мягкий и только усиливал сходство с крупным хищником. – Но я прибыл из Африки…

- Африка – тоже весьма перспективное направление, - внутренне поморщившись, но ничем не выдав своего недовольства, произнес Гарольд. – Берег Слоновой Кости, Чад… южные штаты… Оттуда, кажется, нам поступает золото, алмазы, слоновая кость и кофе?

- Да. А еще черное дерево и… не только оно, - немного мягче, но все также рокочуще-мурлычаще произнес сэр Роберт.

- Черное дерево – это, скорее, по части наших заокеанских соседей, - отмахнулся Гарольд. – Признаться, я никогда не питал к нашим бывшим родственникам теплых чувств. Британия многое потеряла, перестав быть метрополией обеих Индий.

- Зато осталась Африка?

- О да. И вы прибыли оттуда?

- Да. Я родился там…

Новичок произнес эти слова таким тоном, что всем стало ясно – Африка для него не только место рождения.

- А…

- Сюда я прибыл по делам сразу же, как только сложились благоприятные обстоятельства, - промолвил он. – Тут у меня… личные дела, связанные со старыми долгами и… получением небольшого наследства.

- Недвижимость?

- Нет. Скорее, проценты по вкладу.

- А ваш поверенный…

- У меня его нет. Мы в Африке предпочитаем вести свои дела сами, не доверяя их посторонним людям.

- Это очень неудобно. Вы знаете законы?

- В той мере, в какой это необходимо. Но надеялся найти здесь тех, кто может мне чем-то помочь…

Кук уставился на Гарольда, и тот еле сдержался, чтобы не прочистить уши. Ему внезапно послышалось… мурлыканье. Причем не просто мурлыканье, а тихий мягкий рокот. Нечто подобное он слышат в Индии в тот единственный раз, когда брат-помощник губернатора пригласил его на охоту. Гарольд прошел буквально в паре шагов от притаившегося леопарда. Хищника выдало это самое мурлыканье, и хорошо, что сопровождавший его охотник тоже его услыхал, иначе леди Конгрейв стала вдовой, не прожив за мужем и года. Гарольд вспомнил, как она поразилась, увидев мертвого зверя. По ее реакции не было понятно, о ком она больше плачет – жалея убитого леопарда или переживая за своего чуть не погибшего супруга.

А теперь это почудившееся мурлыканье неприятно напомнило о жене! Как будто больше думать не о чем!

- Сожалею, - сухо произнес Гарольд, - но если бы вы прибыли из Индии, то другое дело. А Африканские дела меня не интересуют.

- Прошу прощения, - попятился Кук. – Мне казалось, что люди должны помогать друг другу…

- Только в том случае, если у них есть для этого возможности.

- Да полно вам, Роберт, сэр Конгрейв, - вступился сэр Гленрайд. – Нашли, о чем спорить! Вам ведь не срочно? Так погодите немного, я сведу вас с нужными людьми. А пока – прошу к моему столу! Эй, человек! Еще прибор! И порцию угрей… Угря тут готовят по средам просто изумительно! – сменил он тему. – Я ради него по средам даже не обедаю дома, чтобы не перебивать аппетита!

- Благодарю, - Роберт присел мягким плавным движением, - но я предпочел бы бифштекс. С кровью, если можно.

- Да полно! Отведайте угря. Бифштекс вы можете получить в любом ресторане, а вот таких угрей…

Хорошо, что эти двое отвлеклись! Гарольд отвернулся и сосредоточился на ужине. Этот Роберт Кук производил странное впечатление. Эти его светло-карие глаза… эта смуглая кожа… Интересно, а он точно англичанин? Может быть, его мать была туземкой? Родился в Африке… Надо будет расспросить сэра Гленрайда о нем поподробнее. Они хоть сами проверяли кандидата? И почему он, который возобновил свое членство в клубе месяц назад, первый раз слышит о новичке? Все это очень подозрительно!

Так думал лорд Гарольд Конгрейв, принимаясь за ужин. Но уже через пару часов забыл обо всем, увлекшись обычной клубной жизнью.

Святая Бригитта, он опять задерживается. В последнее время это вошло в нехорошую привычку. Стал рассеянным, быстро отвлекается, бросает дела незаконченными, совсем перестал следить за порядком. Комната погружается в пыль и мусор. Мне отсюда, конечно, плохо видно, но это еще и потому, что стекло мутнеет. Раньше его протирали чуть ли не ежедневно, а сейчас… как давно это было? Уже не вспомнить.

Что там? Шорох шагов? Наконец-то. Сейчас он спустится и…

Святая Бригитта, ну он и возится… Неужели забыл, каким ключом запирал дверь?

Забыл или…

… или не знает?

Это не он. Уж я-то умею отличать. А кто тогда? Не все ли равно. Чужой. Сюда проник чужой?

Ну-ка, ну-ка… Действительно, чужой. Эй, там! Вдалеке! Я тут! Иди сюда!

Святая Бригитта! Не слышит… Эй! Кто-нибудь!

Тишина? Что там происходит? Я же чувствую. Эй! Да что они там, поумирали, что ли? А если правда? Если…

Ох, Святая Бригитта, не может быть! Нет! Только не это!

Не хочу-у-у…

Когда часы в гостиной в очередной раз начали бить, Модести подняла голову. Прислушалась. Неужели уже полночь? А Гарольда все нет и нет. С тех пор, как они вернулись в Лондон, он исчезал куда-то чуть ли не каждую пятую ночь. То задерживался до полуночи, то приходил на рассвете, а то и вовсе…Молодая женщина привыкла ужинать в одиночестве, опуская глаза под взглядами слуг и ругая себя, на чем свет стоит. Плохая она жена. И хозяйка еще хуже, раз не может увлечь мужа и заставить его сидеть дома.

Модести отложила книгу, которой пыталась отвлечься от одиночества. Дом был пуст и темен. Слуги давно уже ушли на покой. Осталась она одна. Свеча горела у ночного столика, подле которого сидела молодая женщина. Супружеская постель, роскошное двухспальное ложе, темнело в полумраке. По углам затаились тени, и казалось, что за постелью притаились таинственные существа. Гоблины или фейри? Модести казалось, что там что-то шевелится. А что, если это и впрямь волшебные существа? Они прилетели за ней…

Глупости. Фейри и гоблины, конечно, существуют, но далеко отсюда, в глухих вересковых пустошах и на холмах Шотландии. Из Британии они ушли давным-давно. А как было бы интересно…

Нет. Глупая. Правильно Гарольд говорил – она глупа. Мечтает о несбыточном, о том, чего не может существовать. А все почему? Потому что читает не те книги. Муж сколько раз говорил ей, что от романов мозг усыхает. А он у нее и так маленький, да и тот усохнет от сказок. Почитать, что ли, одну из тех книг, которые он ей подсовывает?

Модести сгоряча встала, взяла свечу и шагнула к порогу, но, уже коснувшись рукой двери, замерла. Бродить одной по спящему дому? Страшно. А что, если кто-нибудь выскочит из-за угла?

Она прислушалась, приложив ухо к двери. Мерещится, или в коридоре слышны чьи-то шаги? Кто там ходит? Воры? Грабители? Или… взгляд упал на оставленную на ночном столике книгу. Нет, это глупости. Персонажи книг не могут оживать. Так не бывает в реальной жизни. Но кто же, во имя всего святого, там ходит?

От волнения и страха у молодой женщины закружилась голова. Свеча задрожала в ставшей влажной ладони. Она прикусила запястье, чтобы не закричать. Господи, дай силы! Там бродит кто-то чужой, а она совсем одна.

Может быть, позвать слуг? С этой мыслью Модести бросилась к сонетке, но сгоряча дернула так сильно, что шнурок оборвался. Переливчатый звонок, который должен был вызвать горничную, отозвался немелодичным дребезгом.

От отчаяния она была готова расплакаться. Что же ей делать? Как спастись?

Оставалось еще одно, последнее, средство. Модести схватила ключ и вставила его в замочную скважину, замерев от волнения на месте. Впервые со дня замужества она собиралась запереть спальню изнутри. До этого она никогда не закрывалась, если с нею не было мужа. Более того, Гарольд сам запирал спальню. Не ежедневно, а по особенным случаям. Модести знала, что последует за тем, как в замке повернется ключ. Это пугало ее до обморока и заикания, но она и помыслить не могла, что однажды сделает это сама. По доброй воле. Гарольд будет в ярости, если узнает, что она сделала.

И, тем не менее, молодая женщина дважды повернула ключ и оставила его в замочной скважине.

Это странным образом ее успокоило. Кто бы ни ходил там, снаружи, сюда он просто так не проникнет. Ему понадобится какое-то время, чтобы взломать дверь, а пока он будет трудиться, может вернуться Гарольд. Он будет разгневан ее самоуправством, но, в конце концов, она защищала его честь. Спасала себя, его жену! И потом, где он был, когда ей грозила опасность?

Распаляя себя этими мыслями, Модести скинула пеньюар и, оставшись в одной ночной рубашке, нырнула в постель. Грелка, конечно, уже успела остыть, и женщина поежилась на холодных простынях. Но постепенно, пытаясь устроиться поудобнее, она начала согреваться, и уже спокойнее стала прислушиваться к шорохам и шагам в коридоре.

Тишина? Нет, в самом деле! Она больше не слышит шороха и шагов. Куда подевался незваный гость? Свернул в другое крыло дома? Спустился на этаж ниже? Поднялся выше, к слугам? Или вовсе покинул дом, не найдя – или наоборот, найдя – то, что искал?

Как бы то ни было, никто не спешил ломиться в запертые двери. Прошло несколько минут. Часы вдалеке отбили половину первого ночи. Ох, а Гарольда все еще нет! Сколько его можно ждать?

Ничего, она подождет. Все равно от пережитого страха сна ни в одном глазу. Кажется, она готова бодрствовать до рассвета и далее…

Когда часы стали бить час, Модести уже крепко спала.

Стук.

И голос. Голос, зовущий ее по имени.

- Миледи? Миссис Конгрейв? Леди Модести? Вы там?

Она встрепенулась, резко садясь на постели. Сквозь плотно задвинутые шторы в спальню пробивались косы лучи солнца. Господи, боже мой! Давно уже день.

В дверь стучали.

- Миледи? Вы там? Вы спите? – слышался голос ее горничной, Мэри.

- Нет, - отозвалась она. – Я проснулась. Только что. Можешь войти.

- Не могу, миледи, - горничная несколько раз дернула за ручку. – Дверь заперта!

Модести сразу все вспомнила.

- Ох, господи! Я совсем забыла. Сейчас!

Вскочила, торопливо отперла замок и отступила назад, по-детски пряча кулак с ключом за спину. Горничная вошла, сделала книксен:

- Доброе утро, миледи. Позвольте узнать, почему вы заперлись?

- Это не… мне было страшно, - призналась Модести. – Я была совсем одна. Мой супруг… он не пришел…

- Его сиятельство давно дома.

- Господи, - молодая женщина чуть не села на пол. – И давно?

- Не могу знать. Когда я проснулась, он уже был внизу, в своем кабинете.

- А… сколько сейчас времени?

- Уже почти десять часов.

Модести все-таки покачнулась, зажмурившись. Десять часов. Не может быть, чтобы она столько проспала! И голова как чугунная… Она сжала ладонями виски. Ну и ночь у нее выдалась!

- Одеваться. И скажи, чтобы накрывали завтрак.

- Да, миледи.

Когда четверть часа спустя Модести спустилась по лестнице в гостиную, где всегда им накрывали завтрак и иногда обеды, Гарольд уже сидел у стола и намазывал хлеб джемом.

- Сэр Колгрейв, - молодая женщина сделала приветственный реверанс. – Доброе утро.

- Доброе? Черта с два оно доброе, - Гарольд бросил нож. – И все благодаря вам. Скажите на милость, какого дьявола вам вздумало запираться в спальне? Да еще и от меня!

- От вас? – Модести уже шагнула к стулу, который отодвинул для нее лакей, но остановилась. – Но я никогда не…

- А вчера? Я приехал из клуба и обнаружил, что супружеская спальня заперта изнутри. Более того, в скважине торчит ключ. Вы сделали это нарочно? Хотели меня унизить? Или, наоборот? Почему вы заперлись?

- Я… я не понимаю… Я вчера была одна…

- О да, теперь это так называется, - иронично промолвил Гарольд.

- Но я действительно была одна! Я читала…

- Как обычно, вашу любовную дребедень! Нет, чтобы изучить что-нибудь серьезное…

- О, я хотела! Хотела пойти в библиотеку и…

- В библиотеку! – продолжал муж. – Кто ходил в библиотеку в два часа ночи?

- Но это было намного раньше! Около двенадцати…

- Час от часу не легче… Вы путаетесь в показаниях, сударыня!

Модести прикусила губу. Он все время ее перебивает и не дает вставить ни слова.

- Но позвольте мне все объяснить, - пролепетала она, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

- Говорите, только покороче. Завтрак стынет.

- Я заперлась от страха! – выпалила молодая женщина.

- Вот как? И кого же вы боялись?

- Не знаю, - она опустила глаза. – Мне показалось, что в доме кто-то был. Кто-то незнакомый ходил по коридору, и я… я испугалась!

- Вы действительно глупы. Открыть дверь и проверить вы не догадались?

- Нет…

- Это был я. А вы выставили меня за порог.

- Но…

- Мне пришлось ночевать в кабинете! Пришлось будить Джорджа, чтобы он принес мне плед и подушку! Подумать только, - взявшийся было за нож, Гарольд опять бросил его на скатерть. – И все из-за вас…

- Простите… - Модести была готова провалиться сквозь землю. Ну, что ей стоило в самом деле выглянуть тогда в коридор?

- Я слишком часто прощаю вас, миледи, - голос мужа был сух и холоден. – Вы ведете себя неподобающе. Мало того, что вы не хотите развиваться, хотя, видит Бог, я всеми силами стараюсь поднять вас до своего уровня. Но вы еще и осмеливаетесь открыто выказывать мне неповиновение… Это уже никуда не годится. Я буду вынужден подумать о вашем наказании.

- Простите, - Модести чувствовала себя девочкой, которую отчитывает строгий учитель. Вот сейчас прикажет протянуть руки и несколько раз ударит по пальцам указкой. – Я больше так не буду.

Повисло молчание. Она смотрела в пол и не видела, чем занят муж. Слышался только стук ложечки о тарелку и шуршание газеты. Гарольд всегда читал за едой утреннюю прессу. Из-за этого завтраки часто проходили в молчании, нарушаемом разве что его замечаниями по поводу той или иной статьи. Можно сказать, что сегодняшняя беседа была исключением из правила.

- Да не стойте вы столбом, миледи, - раздраженно бросил он. – Вы нарочно делаете все, чтобы вывести меня из себя? Садитесь и принимайтесь за еду!

Вышколенный лакей молча ждал, чтобы наполнить ее тарелку овсянкой. Вкусной и здоровой пищей, как говорил Гарольд. Сам он со своей порцией уже расправился, закусывая джемом, который черпал прямо из вазочки.

Модести послушно схватила ложку и принялась за порядком остывшую овсянку. Было несколько раз, когда за опоздание ее оставляли без завтрака и запрещали слугам приносить ей даже простой тост до ленча. Теперь она торопливо глотала кашу, не смея поднять глаз.

- Ну и ну! – возглас прозвучал так резко, что она подпрыгнула на стуле и чуть не уронила ложечку. – С ума можно сойти! Второе тело за неделю! И куда только смотрит Скотланд-ярд? Если их инспектора не могут справиться с таким простым делом, позвали бы кого-нибудь из непрофессионалов. Я точно знаю, что на Беккер-стрит есть несколько весьма перспективных агентств. Тамошние частные сыщики кого и что угодно из-под земли достанут, не говоря уже о каком-то Мяснике.

Гарольд возмущенным взором уставился на газетную полосу. Модести изобразила на лице вежливое удивление

- В самом деле?

- Да. Еще один труп и опять в подворотне, - ответил муж. – Убийца опять вырезал некоторые… части тела. Но вам, сударыня, я не стану ничего читать. Вы слишком впечатлительны. Еще, чего доброго, упадете в обморок…

Она кивнула.

- Поэтому, я думаю, стоит вам ограничить свои передвижения. До тех пор, пока этого Мясника не поймают, вы будете выходить из дома только со мной. Никаких компаньонок для прогулок, никаких визитов вежливости и так далее. Если кто-то захочет нанести визит нам – пусть рискует своей жизнью. А я вами рисковать не стану. Посему, - он свернул газету и встал, - вы сегодня просидите дома весь день.

- А…

- Вы что-то хотели сказать? – Гарольд посмотрел на нее сверху вниз.

- Нет, ничего. Я… просто хотела спросить, куда вы направляетесь?

- У меня дела в Сити. Я ведь, в отличие от вас, делом занят. У меня на носу парламентские выборы. Встречи с избирателями и все такое прочее… что вам не интересно.

- Напротив, - заторопилась Модести. – Мне бы хотелось узнать…

- Мне лучше знать, что вам надо знать, а что – нет! Оставайтесь дома, миледи. К обеду меня, скорее всего, дома не будет.

Не прибавив более ни слова, Гарольд Конгрейв вышел из-за стола и покинул комнату.

Глава 2

ГЛАВА 2.

- К вам леди Дженнингс.

Модести вскочила, отбросив ненавистные пяльцы:

- Проси. И подай чаю!

В комнату стремительно вошла молодящаяся женщина средних лет в бежевом платье с более темными, цвета кофе, вставками. В тон платью были ридикюль, туфли и шляпка. Модести не сомневалась, что и легкое манто, оставленное в передней, тоже было подобрано по цвету и фасону так, чтобы вместе они смотрелись единым целым. Ее мать всегда умела одеваться.

- Душечка моя!

Леди Дженнингс быстро схватила дочь за локти, приблизив свое лицо к ее и еще быстрее чмокнув – скорее обозначив поцелуй – в щеку.

- Мама. Я так тебе рада…

- Знаю-знаю, у тебя сегодня не приемный день, но я проезжала мимо, торопясь с визитами и просто не могла не заскочить на минутку. Мы так давно не виделись, моя дорогая… Практически со дня твоего возвращения из свадебного путешествия!

Они расселись. Горничная подала чай, джем, масло и несколько бисквитов.

- Ну, рассказывай, как ты живешь? – мать смотрела на дочь так пристально, словно ощупывала взглядом каждую черточку ее лица и платья. – И каковы твои впечатления? Вы объехали почти весь Старый Свет? Побывали в Китае? Как там пирамиды?

- Пирамиды в Африке, мама, - смутилась Модести.

- Я про Африку и спрашиваю. Африка, Китай, Восток, Индия… расскажи мне все-все! Я хочу знать. В тот раз нам не удалось как следует поговорить, но уж сегодня-то мы наверстаем упущенное. Чем еще заниматься в такую погоду? – она посмотрела на окно. – Ветер просто ужасный. И сырой к тому же. И это называется апрель! Не удивлюсь, если у меня в поместье до сих пор даже крокусы не распустились. Такой холодной весны я не припомню с тех пор, как умер от коклюша мой маленький Дик… Да и ты тогда кашляла ужасно. Я уж думала, что потеряю вас обоих, но, хвала Господу, ты все-таки выжила, а вот твой братик… Как я переживала… до сих пор не могу находиться в поместье в это время года. Там мне все напоминает о моем малыше Дике…

Модести украдкой вздохнула.

- Да, мама.

- Ах, что ты со мной соглашаешься? Ты ведь не понимаешь материнского горя! – леди Дженнингс отхлебнула чаю и ловко подцепила маленький бисквитик. – У тебя ведь нет своих детей… Кстати, вы женаты почти год. Не пора ли и тебе… что думает об этом Гарольд? Кстати, где он?

- Уехал по делам, - молодая женщина знала, что, чем короче ее ответы, тем больше шансов, что их услышат.

- Вот как. Он у тебя так много работает… Как это хорошо, когда мужчина занят делом. И чем же таким он увлечен?

- Выборами. Он баллотируется в парламент и…

- Ах, как это прекрасно! Поздравляю тебя, дорогая. Ты будешь женой парламентария. Твой муж будет влиять на судьбу страны… А ты сама станешь вращаться в среде пэров… Возможно, он будет представлен королеве. Ах, какая его ждет карьера! Я всегда утверждала, что сэр Гарольд – весьма перспективный мужчина. И вот – не прошло и года, как он парламентарий!..

- Но мама, выборы еще не состоялись…

- Но они непременно будут. И твой муж непременно их выиграет. Ты должна радоваться.

- Я радуюсь, - Модести посмотрела на свою чашку. Из темной глубины на нее смотрело ее лицо.

- Кстати, где он? Ах, да, уехал… Но куда?

- Я не знаю.

- Вот как? – мать нахмурилась. – Дорогая моя, это недопустимо. Твой муж собирается стать членом парламента, он из кожи вон лезет, чтобы достичь своей цели, а ты даже не знаешь, где он? Ты должна интересоваться делами мужа, поддерживать его, помогать… выслушивать, когда он делится с тобой наболевшим. А ты? Тебе все настолько безразлично?

- Но мама, он сам со мной ни о чем не разговаривает! Просто говорит, что уезжает и вернется поздно.

- Значит, это ты неправильно его спрашиваешь, - леди Дженнингс отпила чаю и поставила почти пустую чашку на столик. – Надо уметь разговорить мужчину. Ты столько времени замужем, и до сих пор этому не научилась?

- Но как я могу научиться, если он со мной почти не разговаривает? Только читает морали…

- И правильно делает. Мы с отцом разбаловали тебя и расплачиваемся за свою излишнюю родительскую любовь. С Себастьяном я этого уже не допускаю и рассчитываю получить благовоспитанного и почтительного сына, который умеет всего добиваться сам.

- Но я…

- Ты должна вести себя с мужем по-другому. Во-первых, не перечить ему. Знаю я нынешних молодых девушек – им слова не скажи, у них на все свое мнение.

- Но я…

- А ты должна быть скромной. Помни, что значит твое имя* и будь добра ему соответствовать!

(*В Англии одно время было в моде давать девочкам имена, означающие ту или иную женскую добродетель. Имя «Модести» переводится как «скромность». – Прим. авт.)

- Я стараюсь, - Модести все еще смотрела в чашку.

- Плохо, выходит, стараешься. Вы поссорились?

Просто удивительно, как мать с ее чутьем могла угадать, что гнетет ее дочь. Видимо, она права, и у Модести просто нет таких чувств.

- Не совсем. Просто я… я заперла дверь спальни и…

- Ты… - леди Дженнингс вытянулась в струнку и зашипела как змея. – Ты… что сделала?

- Заперлась, - Модести почувствовала себя виноватой. – Гарольд уехал в клуб и задержался там позже положенного…а мне показалось, что по комнатам кто-то ходит, ну я и… закрыла дверь изнутри на ключ.

- И? – взгляд леди Дженнингс стал тяжелым.

- И оказалось, что это Гарольд, - закончила ее дочь едва слышно.

- Неслыханно! Как ты могла? Моя дочь? Ты… отказала мужу? Почему?

- Но я не знала…

- Господи, как это ужасно. Ты не должна была так поступать. Он твой муж. Твой защитник и опора в жизни. И это как раз накануне выборов? Ему так нужна поддержка, а ты закрываешь перед ним двери спальни! Вот увидишь, если он проиграет выборы, виновата будешь только ты! Ох, никогда не думала, что доживу до такого позора. Ты меня расстроила.

Модести все смотрела на чашку. Поверхность чая дрогнула, пошла кругами, когда туда капнула слезинка. Никогда еще с самого дня замужества она не чувствовала себя такой одинокой.

Детство и юность Модести прошли в закрытом пансионе, куда ее отправили сразу после того, как умер от коклюша ее младший брат. Девочке было семь лет, когда ее разлучили с безутешной от потери сына матерью. Леди Дженнингс утверждала, что ее материнская боль слишком сильна, чтобы выносить присутствие дочери. Дескать, она удалила девочку от себя, чтобы не ранить ее чувствительную душу и помочь ей справиться с болью потери – новые места, новые подруги должны будут помочь ей справиться с горем от смерти братика. Двенадцать лет девушка после этого провела в пансионе, приезжая домой лишь изредка, на две-три недели летних вакаций. В один из приездов она застала в доме нового младенца. Ее второму брату сейчас было восемь лет.

Потом был ее первый сезон, на котором она так и не нашла жениха, что дало матери повод рассердиться на дочь. Поэтому едва в начале второго сезона на горизонте появился Гарольд Конгрейв, барон Альбервилль, леди Дженннингс вцепилась в него мертвой хваткой. Тот, со своей стороны, заинтересовался девушкой, и, не успела Модести опомниться, как была помолвлена. А несколько недель спустя – и замужем. К тому моменту, когда они встретились у алтаря, девушка видела своего будущего супруга восемь раз, а разговаривала с ним всего трижды – во время второй встречи, в день помолвки и незадолго перед свадьбой, когда он лично возжелал проконтролировать покупку свадебного наряда и преподнес невесте полагающиеся дары.

По сути дела, Модести выходила замуж за незнакомца. И то, что она его совсем не знала, сказалось чуть ли не в первую брачную ночь. Молодая женщина до сих пор не могла вспоминать без слез, как молодой супруг ударил ее после того, как она отказалась выполнять некоторые его супружеские требования. Нет, он ее не избил, но первая же пощечина напугала ее настолько, что она подчинилась безропотно.

Дальше – больше. Они и уехали так быстро в свадебное путешествие потому, что ее могли выдать синяки. Сперва он увез ее на север, в горы Шотландии, потом – в суровую Норвегию, откуда они прибыли в Германию и, через всю Европу и Францию – в Рим и дальше. К тому моменту Модести сумела приспособиться к мужу. У Гарольда больше не было повода поднимать на нее руку, но она всегда знала, что, стоит хоть в чем-то ему возразить, и повод найдется.

И сейчас она со страхом думала о том, что будет вечером. Гарольд вернется, войдет в спальню и наверняка захочет воздать строптивице по заслугам. А она не может даже поделиться своими страхами с родной матерью.

Неужели ей никогда не спастись?

{Что там? Нет, не может быть! Я чувствую… смерть? Эй, кто там? Что происходит? Нет! Это не может быть то, о чем я думаю! Слышите? Я не хочу! Я против! Ты не можешь, не имеешь права умирать! Ты еще не…}

Словно для того, чтоб усугубить ее страдания, Гарольд опять уехал в клуб, но, прощаясь, выразил надежду, что в его отсутствие Модести будет вести себя благоразумно. Словно она была маленькой девочкой, за которой нужен глаз да глаз. Но молодая женщина знала, что это неспроста. Муж решил ее наказать за вчерашнее самоуправство. Она вздумала самостоятельно решать, как ей поступать! Она решила провести границу между собой и мужем! Сказано же в Библии: «И будут двое единой плотью», - а тут она решила эту единую плоть рассечь, заперевшись в спальне!

Всю ночь Модести ворочалась в постели, ожидая прихода мужа. Ей было страшно. Сон не приходил, и ночь наполнялась шорохами, скрипом, отдаленным стуком экипажей. Раз или два ей показалось, что что-то упало. Может быть, по дому вот прямо сейчас ходит вор? Или убийца крадется по улице, приближаясь к черному ходу? А она одна, совсем без защиты… Слуги не в счет. Они спят наверху и не услышат, даже если она станет кричать во все горло. Только муж мог бы ее защитить. Но его нет.

Где-то в час ночи ей показалось, что к дому подъехала коляска. Модести приободрилась, надеясь, что Гарольд вот-вот придет, но минуты текли за минутами, а ничьи шаги не тревожили коридора, и ничья рука не толкнула дверь спальни. Гарольд, если приехал именно он, почему-то не спешил приходить к ней. То ли он слишком устал, то ли нарочно медлил, чтобы она подольше терзалась неизвестностью. Позвать мужа и нарушить тишину было страшно.

Часы пробили три, когда сон, наконец, смежил ей веки.

Наутро Модести чувствовала себя разбитой. Когда горничная пришла ее будить, она с трудом смогла заставить себя встать.

- Милорд в утренней гостиной, - произнесла вошедшая девушка, открывая шторы. – Он ожидает вас к завтраку.

- Да, Мэри. Встаю, - мысль о том, что муж все-таки дома, заставила двигаться быстрее. – Передай сэру Гарольду, что я буду через несколько минут. Как только приведу себя в порядок.

Когда она спустилась, лакеи уже закончили сервировку стола, и Гарольд развернул утреннюю газету.

- Вы становитесь удивительно медлительной, миледи, - бросил он, не отрывая взгляда от передовицы. – Уже который раз мне приходится ждать вас к завтраку.

- Простите меня, - Модести опустила глаза. – Я… долго не могла уснуть.

- Чем же таким вы занимались, что не спали всю ночь? – он отвлекся от чтения только для того, чтобы взмахом руки отпустить лакеев.

- Я… ждала вас, - она покосилась по сторонам, но лакеи уже вышли. Если они и услышали что-то, не предназначенное для чужих ушей, то предпочитали держать свое мнение при себе.

- Меня? Вот как.

Модести прошла к своему стулу. Помедлила, не зная, отодвигать его самой или ждать, пока это сделает для нее кто-то еще.

- Да. Вы… изволили задержаться в клубе и…

- Вот именно, что изволил. Неужели вы думаете, миледи, что я буду потакать вашим капризам? Вы моя жена и должны знать свое место!

- Но, - от этого странного, нелогичного заявления у Модести на миг пропал страх, - но в чем же я опять провинилась? Вы приказали ждать вас. Я ждала. До двух часов ночи ждала…

- Это упрек? Вы меня в чем-то обвиняете?

- Я… нет, но…

- А раз нет, то к чему весь этот скандал? Что за дурная привычка закатывать истерики по любому поводу? Ах-ах, - передразнил он, нарочито жеманно закатывая глаза, - я такая несчастная, меня никто не понимает, заставляют страдать… Вы делаете глупости, сударыня! Глупости, которые я терпеть не намерен.

Модести открыла и закрыла рот. Она просто не знала, что сказать.

- А теперь мы играем в молчанку, - продолжал Гарольд, переворачивая страницу газеты и одной рукой берясь за ложку. – Стоим тут, как памятник самой себе и дуемся.

- Но я… не знаю, что сказать, - пролепетала молодая женщина. – Я слушала вас.

- Она меня слушала, - опять завелся мужчина. – Подумать только! Меня слушали. Удивительно! Хотя, с другой стороны, кто я такой? Всего-навсего муж. Что со мной считаться?.. Только считаться вам придется, сударыня, - он неожиданно отбросил газету, - поскольку вы – моя жена. И принадлежите мне. Вам ясно?

От злости, которая прорвалась в этих его словах, от вспыхнувшего в его глазах огня Модести покачнулась, отступая.

- Я…ясно, - прошептала она, чувствуя, что вот-вот готова упасть в обморок.

- Что? Не слышу!

- Ясно! – воскликнула она, невольно сжимая кулаки и впиваясь ногтями себе в ладони. – Мне все ясно!

- Не смейте на меня кричать, сударыня! – тоже повысил голос Гарольд. – Вы в моем доме, сударыня.

- Но я не кричала. Я просто…

- Вот вы еще и огрызаетесь! – возмутился мужчина. Отбросил газету, сорвал с шеи салфетку и резко встал. – С меня хватит. Спасибо, позавтракал! Благодарю покорно, испортили мне аппетит. Можете быть довольны!

Не прибавив более ни слова, он вышел, хлопнув дверью. Где-то в коридоре послышался его резкий голос, приказывающий подать ему кофе в кабинет.

Модести долго сидела на кушетке в утренней гостиной, оставшись там после того, как бросавшие в ее сторону взгляды лакеи убрали со стола почти нетронутый завтрак. Ей хотелось есть, но страх размолвки и скандала напрочь убили голод. Ну, почему она не может быть нормальной женой? Почему ее семейная жизнь не складывается так же хорошо, как у ее матери или кузины? Почему она не может быть счастливой? Ведь у нее все есть. Есть муж, строгий, но другого не дано. Есть положение в обществе. Есть богатство, молодость и красота… Правда, леди Аннабел Мак-Грегор красивее ее, а у леди Аделаиды Торнтон лучше волосы и такой дивный цвет лица. Но ей и не сравниться с бедняжкой Геро Сен-Мар. Вот уж кому не повезло с внешностью. Ей уже двадцать пять, а она до сих пор не замужем. Ее рост, сложение и массивный подбородок отпугивают даже охотников за приданым. Нет, Модести Конгрейв, баронессе Альбервилль, не в чем упрекнуть судьбу. Она поднесла ей такие богатые дары – осталось ими только воспользоваться.

А она не умеет. Но почему? Почему с нею все не так?

Скрипнула дверь. На пороге замер лакей.

- Его сиятельство желает видеть вас в своем кабинете, - произнес он с каменным лицом.

Модести вскочила. Неужели Гарольд подумал и понял, что она ни в чем не виновата? Может быть, он даже попросит прощения в свойственной ему манере – даст немного денег и разрешит пройтись по магазинам. Или предложит свозить ее в театр. С тех пор, как вернулись из путешествия, она почти не выходила из дома.

Гарольд сидел за своим рабочим столом и перебирал какие-то бумаги.

- Вам письмо, сударыня, - кивнул он на вскрытый конверт, лежавший с краю. – От нотариуса.

Модести протянула руку. Вложенный лист бумаги с гербом лежал отдельно.

- Вы… его прочли?

- Да. Должен же я знать, что пишут моей жене посторонние люди. Или вы считаете, что муж – фигура слишком незначительная, чтобы лезть не в свое дело?

Молодая женщина вздохнула, не желая продолжать спор. Было ясно, что он еще не отошел от утреннего разговора. Она пробежала глазами несколько формальных фраз.

- Дядя Роджер… скончался? – смысл написанного с трудом укладывался в голове.

- Да, там же ясно сказано. Вы довольны? – Гарольд не смотрел на нее, углубившись в просматривание какого-то личного письма.

- Чем?

- Одним родственником меньше… Или вы были с ним так уж близки и вам жаль милых воспоминаний детства? А может, вам не хочется приобрести обновки? У вас есть траурное платье и вам не надо прикупить к нему новую шляпку с вуалью?

Он еще что-то говорил, но Модести почти не слушала. Дядя Роджер… скончался.

Нет, он не был ее близким родственником – двоюродный брат матери или что-то в этом роде. В семье дядя Роджер слыл личностью экстравагантной – будучи старшим сыном своего отца, он отказался от наследства в пользу двух своих младших брата и сестры и уехал из Англии. Лет десять о нем не было ни слуху, ни духу, пока он не явился, как снег на голову. Купил в Лондоне на Гавер-стрит дом, обставил его по своему вкусу, после чего исчез еще на несколько лет. И до недавнего времени появлялся в доме наскоками. Всякий раз, приехав из очередного путешествия, он делил свое время между заседаниями Королевского Географического общества, визитами к знаменитым ученым и племянниками, которых всякий раз заваливал подарками.

Пять лет назад дядя Роджер приехал насовсем. Дескать, он увидел в этом мире все, что захотел и теперь остается только подготовиться к последнему путешествию – в загробный мир. Так он объяснил свое поведение, когда он окончательно поселился в своем доме, ведя жизнь затворника. И если раньше он встречался хотя бы с членами Королевского Географического общества, то теперь его даже редко можно было встретить, прогуливающимся по окружавшему особняк саду. Он не нарушил свое уединение даже ради свадьбы Модести, хотя раньше всегда твердил, что она – самая любимая его племянница.

А вот теперь дяди Роджера не стало. И поверенный уведомлял ее, что она приглашена на похороны, которые состоятся послезавтра в церкви в Эпсвиче.

- Я… могу поехать? – удивилась Модести.

- Вы считаете это нужным? – вскинул бровь Гарольд.

- Я… получила приглашение. Соберутся все родственники и…

- И вы просите у меня разрешения?

- Да! Да, я прошу у вас разрешения поехать на похороны в… - тут только до нее что-то дошло, - в Эпсвич?

Дело в том, что Эпсвич была маленькая деревушка милях в пятнадцати от Лондона, по Йоркскому тракту. Что могло заставить дядюшку Роджера избрать для своего погребения такое отдаленное место? Ведь фамильный склеп Дженнингс-Мортимеров находился в другой стороне, на противоположной от Эпсвичской дороги окраине Лондона.

- Вы уверены, что вам это надо, сударыня? Тащиться в такую даль… по нынешней погоде… в весеннюю распутицу, - Гарольд посмотрел в окно. – Вы настолько были привязаны к своему двоюродному дядюшке, что согласитесь терпеть неудобства от поездки? И, может быть, ночевки в дороге? Ведь вы за одни сутки не успеете обернуться туда и обратно. Вам действительно этого хочется? Тратить силы и время…ради чего?

Проще всего было согласиться и кивнуть – мол, вы как всегда правы, милорд! – но, к своему удивлению, Модести обнаружила, что лепечет срывающимся голосом:

- Да… я хочу… мне бы хотелось… это необходимо – отдать последний долг… и я осознаю, но… но мне надо…

- Хорошо, - Гарольд решительным жестом прервал этот детский лепет. – Можете ехать. Но только в том случае, если ваша мать возьмет вас под свою полную опеку и ответственность. Или мне поехать с вами, чтобы помочь вам в дороге?

Молодая женщина чуть было не закивала, радостно соглашаясь с его присутствием. Но потом подумала, что на самом деле Гарольду очень не хочется ехать. Если она станет настаивать, но, чего доброго, согласится, но всю дорогу туда и обратно будет изводить ее нотациями и брюзжанием. Потом наверняка начнет поучать родственников, как им себя вести… В общем, поездка с ним в Эпсвич не будет легкой и приятной. И это ее он станет обвинять в том, что устал, что в дороге приключилось то-то или то-то, что похороны нудные, что ее родня – глупые и скучные люди, что… В общем, похороны будут испорчены. И она будет названа плохой женой.

Нет уж. Муж не будет страдать ради нее… и она хотя бы на сутки избавится от его нравоучений.

- Нет, милорд, думаю, мы с моей матерью отлично справимся со всеми дорожными проблемами. Тем более что с нами едет мой отец и… Мы отлично доберемся. Я не смею отвлекать вас от работы. Она так важна…

Гарольд покивал, ничего не сказав, и отпустил Модести взмахом руки.

Вопреки предчувствиям и предсказаниям, погода в тот день стояла прекрасная. Моросивший накануне дождь не оставил на Эпсвичском кладбище ни следа. Земля была сухая и мягкая, как пух. Небо – высоким и чистым. В кустах жимолости и боярышника весело перекликались птицы, вдалеке, ярдах в двухстах, зеленела последней, уже темной и пыльной листвой роща. Серые камни старой церкви ярко выделялись на фоне неба и нескольких кленов, которые ее обрамляли. Если бы не печальный повод, можно было наслаждаться жизнью.

Модести так и хотела. Само путешествие в Эпсвич порадовало молодую женщину. Она, как ребенок, не отлипала от окошка кареты, глядя сперва на Лондон, потом на домики городского предместья, а затем – на равнины, раскинувшиеся по обе стороны дороги. Каждое дерево, каждый придорожный куст, каждая развилка или овраг, не говоря уже о творениях рук человеческих, встречались и провожались ею с таким вниманием, что даже мать пожала плечами:

- Можно подумать, ты никогда не ездила этой дорогой!

- Не знаю, мама, - Модести проводила глазами придорожный столб, указывающий, сколько миль осталось до Эпсвича. – А разве я тут бывала?

- Да. Мы возили тебя к дядюшке чуть ли не каждое лето до того, как ты поехала в пансион.

- Но разве дядя жил в Эпсвиче? Мне казалось…

- Да, у него есть дом в Лондоне, но он долгое время снимал тут коттедж. Сразу, как приехал из этой своей Африки. Дом, который он купил, был страшными развалинами, и дядя Роджер решил его отремонтировать и полностью перестроить. Перестройка затянулась так надолго, что он прожил в Эпсвиче несколько лет. И ты маленькой девочкой несколько раз навещала дядю.

- Не помню, - вздохнула Модести. – Он… приглашал меня?

- Да. Но в последние несколько лет, ты знаешь, жил полным затворником…

Модести знала. Лет пять, не меньше, с тех пор, как завершился ремонт и перестройка дома на Гавер-стрит, дядя Роджер, практически ни с кем не общался. Если ему надо было, он посылал кому-либо из родни письмо с указанием точной даты встречи. Но сам в гости не выезжал. И даже свадьбу племянницы ухитрился пропустить. Но тут, скорее, была вина Гарольда – он так спешил с бракосочетанием, что списки приглашенных гостей поневоле оказались урезаны.

Тот самый коттедж, который когда-то снимал дядя, был открыт настежь для всех приглашенных. Здесь путешественники наскоро попили чаю, после чего отправились в местную церковь, где проходила поминальная служба, а уже оттуда - на кладбище, где уже все было приготовлено заранее.

Стоя возле могилы, Модести тщетно старалась вызвать в памяти не просто образ дядюшки, но припомнить хотя бы какие-нибудь моменты из своего детства. Она ведь жила в этом коттедже, бегала по этим холмам, гуляла в той роще за кладбищем, ходила к молочнику на ферму… и ничего из этого не помнит. Она даже владельца коттеджа не узнала, хотя тот обратился к ней по имени, как старый знакомый. И дядюшка… его внешность она помнила, но ни его голос, ни манеры, ни привычки и какие-то общие моменты – ничего этого не запомнилось. Как будто со смертью человека исчезли все его связи с людьми.

Служба длилась долго – местный священник, видимо, был рад наплыву людей и старался вовсю. То ли соскучился по работе, то ли старался поразить снобов-лондонцев – дескать, и мы в глуши не лыком шиты. Устав, Модести невольно стала прислушиваться к шепоту за спиной. Судя по голосам, судачили два ее кузена со стороны дяди.

- Говорят, он последний год вообще не выходил из дома…

- Даже в саду не гулял. Сад весь зарос!

- И снаружи дом выглядит запустевшим…

- Столько денег вложено в ремонт и реставрацию…

- Не забудь про перепланировку! Он выстроил целый дополнительный этаж!

- … да, и это тоже… Но все равно – столько было выброшено денег, и все зря.

- Думаешь, этот дом уже ничего не стоит?

- Ну, сколько-то он все равно стоит. Но явно меньше ремонта, который ему понадобится.

- Вы забыли про обстановку, - вклинился в беседу третий голос. – Там столько антиквариата…

- О да! Хоть какая-то польза…

- Вот только кому достанется его коллекция? Жаль, если музею.

- А если нет? Что с нею делать?

- Продать. Ценителей древностей полным-полно. Можно организовать открытый аукцион – еще и в выигрыше останешься…

- Вы?

- Ну, могу и я… если, конечно, старик перед смертью не совсем выжил из ума и правильно распорядился наследством.

- Кстати, - тот же новый голос заговорил тише, вкрадчивее, - вы слышали, как он умер?

- Говорят, от страха. Зарылся под подушки и перины и задохнулся.

- Ничего подобного! Он споткнулся на лестнице, когда поднимался. Его что-то напугало так, что он споткнулся и упал вниз. И сердце не выдержало.

- Как бы то ни было, тело обнаружили только ближе к вечеру, когда слуги заподозрили неладное. Дядюшка и прежде был эксцентриком, но чтобы не появляться ни к завтраку, ни к ланчу, ни тем более – к обеду, это подозрительно.

- А вот интересно, завещание составлено или…

- Конечно, составлено. Такие скупердяи, как дядя Роджер, обо всем позаботились заранее.

- Интересно, кто наследник?

Модести отвлеклась, подняв голову. Кладбище, залитое ярким весенним светом, навевало на мысли о покое и безмятежности. Большинство могил и надгробий тонули в кустарнике и куртинах весенних цветов. Тут и там виднелись последние крокусы и первые нарциссы, а одна из соседних могил почти полностью заросла ландышами. Несколько самых высоких надгробий и парочка молодых кленов возвышались среди них, нарушая общую гармонию.

Какое-то движение привлекло внимание Модести, и молодая женщина невольно зацепилась за него взглядом.

По кладбищу шел мужчина. Простое темное пальто с пелериной. Цилиндр, надвинутый на глаза, трость. Из-под пальто виднеются темные брюки. Обычный в общем-то человек, пришедший навестить кого-то из родных. Но он шел явно в их сторону и, не дойдя десятка шагов, остановился возле одного из высоких надгробий, изображавших стелу, на вершине которой примостился купидон, горестно закрывший ладошками мраморное личико.

Незнакомец пристально смотрел на группу родственников, и, несмотря на то, что тулья цилиндра закрывала половину его лица, Модести могла бы поклясться, что его глаза отражают горечь и досаду. А еще – голод. И это неожиданно так ее напугало, что она невольно попятилась, врезаясь в стоящих за ее спиной кузенов.

Последовали быстрые извинения и взаимные расшаркивания, которые были прерваны остальной родной – мол, хватит, молодежь, и полчаса не могут неподвижно постоять! – а когда порядок был восстановлен, Модести бросила взгляд на ту стелу с плачущим купидоном и обнаружила, что таинственный незнакомец исчез.

О нем, конечно, тут же следовало забыть и сосредоточить все внимание на поминальной службе, но в последние несколько месяцев у Модести было так мало впечатлений и {своей} жизни, что молодая женщина никак не могла выбросить его из головы. Она жалела, что не смогла как следует рассмотреть лица незнакомца – тот стоят против солнечного света, да еще и надвинув шляпу на глаза – и она поймала себя на мысли, что придумывает его. Он, несомненно, строен, изящен, с тонкими правильными чертами лица, голубыми глазами и светлыми волосами. Ах, нет! Так он слишком похож на мужа, в то время как между ними двумя нет и не может быть ничего общего. Гарольд, несомненно, хорош собой, но его красота отталкивает. А этот… этот может быть и некрасив, но тайна, окружающая его, делает его привлекательным для женщин. До замужества Модести пару раз украдкой читала готические романы. В них милую, кроткую героиню, воплощение всех добродетелей, кроме главной – большого состояния – похищал таинственный незнакомец в маске. Он заточал ее в своем замке, полном мрачных тайн и запертых комнат. Окружал ее странной заботой и лаской, обещая любить и носить на руках. Героиня поначалу тосковала, но постепенно привязывалась к своему похитителю и, однажды узнав его тайну, понимала, что он на самом деле глубоко несчастен. А, поняв это, влюблялась. Тут уже все стремительно двигалось к развязке – у героини оказывался богатый дальний родственник, который внезапно оставлял ей свое состояние и титул, или сам незнакомец оказывался ее потерянным в детстве братом, или… в общем, в конце героиня становилась счастливой благодаря таинственному незнакомцу. Конечно, дома маменька запрещала читать дамские романы – известно, как подобные фантазии действуют на девичью натуру! Они приучают ждать несбыточного, отвлекают от реальной жизни и погружают в мир грез. Однако в пансионе были девушки, которые всеми правдами и неправдами ухитрялись привозить с вакаций новые книги, и вечерами в будуаре воспитанниц происходили чтения. Все собирались в кружок и по очереди читали вслух очередные главы захватывающего романа.

- О чем задумалась, дорогая?

Модести вздрогнула и чуть не отскочила – леди Дженнингс неожиданно взяла ее под руку.

- Мама! Я… испугалась…

- Скорее, отвлеклась. Что с тобой происходит?

Служба закончилась, гроб опускали в могилу – последним желанием дяди Роджера было лежать на обычном кладбище, а не покоиться в катакомбах, как положено ему в силу происхождения – и родственники понемногу отступали, возвращаясь к оставленным у церкви двуколкам. Дольше всех у могилы, наблюдая, как могильщики зарывают яму и устанавливают временное надгробие, оставался лишь брат покойного и его старший сын, как возможные наследники дядиного богатства.

Леди Дженнингс повела дочь прочь, но Модести не торопилась уйти. Она шагнула в сторону. Что-то потянуло ее вперед.

- Мама, подведи меня…

- Куда?

Но молодая женщина уже сделала шаг.

Гроб, дрогнув на веревках, лег на дно ямы, и, пока один из могильщиков сворачивал их, другой взялся за лопату, чтобы бросить первый ком земли. Модести протиснулась вперед, вытягивая шею, чтобы заглянуть в яму. Она услышала предостерегающий возглас матери, но не остановилась. Ей почему-то крайне важно было бросить последний взгляд на…

Первый ком земли ударил на то самое место на крышке, куда она смотрела – на прибитый к ней вензель. От неожиданности молодая женщина покачнулась. У нее внезапно потемнело в глазах. Ей миг – и она бы упала внутрь, но какой-то негромкий звук заставил ее встрепенуться и машинально вскинуть голову, прислушиваясь.

Незнакомец. Тот самый. Он стоял уже возле другого надгробия, за спинами ее двоюродного дяди и его сына. Чуть приподняв голову, так что стали видны его глаза – светло-карие со странной желтизной, как у хищного зверя. Он не сделал ни одного движения, даже не моргнул, но Модести почувствовала, как ее словно отпихнуло от края могилы.

- Милая моя! – мать вцепилась в нее с неженской силой. – Тебе не хорошо?

- Я… не знаю, - пролепетала та, устремив взгляд за спины родственников. Незнакомец обернулся и шагнул прочь.

- У тебя закружилась голова. Идем, моя милая. Ты вся так побледнела… Обопрись на меня. Ты, случайно, не чувствуешь в себе ничего… такого?

- О чем вы, маменька? – молодая женщина не сводила глаз с той самой спины. Он удалялся прочь, постепенно скрываясь за кустами.

- Ну… ты замужняя женщина. Вы с сэром Конгрейвом женаты уже год. Пора бы тебе исполнить свой долг.

- Какой долг?

- Подарить мужу наследника… Это, наконец-то, случится?

- Ах, нет! Мама, о чем ты! – Модести лишь на миг отвлеклась, бросив взгляд на мать, и этого было достаточно, чтобы таинственный незнакомец пропал из вида уже окончательно.

- Господи, как будто ты меня не понимаешь! Не оказалась ли ты в интересном положении, ожидая прибавления семейства?

О чем это она твердит? Модести задумалась, а когда до нее дошли материнские намеки, покраснела от смешанного чувства стыда и досады. Ребенок от Гарольда? Да, младенец мог бы смягчить сердце ее супруга, особенно если первым родится мальчик. От женщины общество требует как минимум троих детей – сына-наследника, дочери и еще одного мальчика, так сказать, наследника на замену, буде со старшим что-нибудь случится. Роди троих – и можешь считать себя свободной. Но Модести, даже будучи замужем, имела весьма смутное представление о том, как получаются дети. Она знала, что дети родятся у замужних женщин, но и только.

- Я не знаю, мама, - вздохнула она.

- Значит, я могу надеяться? – непонятно, от чего обрадовалась графиня.

Молодая женщина пожала плечами.

Обратный путь в Лондон показался ей тяжелым и мучительным. Леди Дженнингс болтала без умолку, развлекая приунывшую дочь, утверждая, что рождение ребенка – это еще не конец света, что ей все равно делать нечего, что ее жизнь, наконец-то, обретет смысл и она станет настоящей женщиной, что тяготы материнства – это ее священный долг и, откровенно говоря, ради этого женщины замуж и выходят. Что хотеть детей – это нормально, и к этому надо стремиться. И что именно от этого зависит мир и любовь в семье – когда и муж, и жена выполняют свой долг. Она – рожая детей, а он – обеспечивая им кров и средства.

Модести ее не слушала. Умом она понимала, что ее жизнь с рождением ребенка может измениться, но – странное дело! – не радовалась предстоящему материнству. Ребенок от Гарольда. Сын, наследник. Но если девочка? Что тогда скажет муж? Мужчинам нужны сыновья, это всем известно. Дочь не наследует имени и титула. Она получает только часть наследства, выделенное ей приданое. И если в семье нет сыновей, большая часть его уходит, согласно праву, к другим родственника мужского пола. Лишь в том случае, если нет даже племянников, наследующих фамилию, особым указом королевы старшая дочь получает титул и право передать его вместе с фамилией будущему мужу. Но на женщину, которая, несмотря на все старания, не сумела родить мужу ни одного сына, смотрят косо. А уж как будет недоволен Гарольд! Страшно представить!

Ужас перед мужем и чувство вины из-за того, что не сможет стать ему хорошей женой, терзало Модести всю дорогу домой. Она даже обрадовалась, когда они приехали не к ним, а в особняк дядюшки Роджера. Так приговоренный к смерти радуется, если по дорогу к эшафоту у повозки палача отвалилось колесо.

В этом доме Модести, как впрочем и большинство ее родственников, не была никогда. И первое впечатление напрочь подавило все мысли о будущем.

Дом стоял в глубине запущенного сада. В последние несколько дней за ним никто не следил, и опавшие листья усыпали подъездную дорожку. Правда, было заметно, что их все-таки сгребали в кучи, но не слишком аккуратно. Кусты разрослись, на некоторых деревьях висел плющ и хмель так, что их трудно было разглядеть за вьющимися побегами. Газоны пестрели диким разнотравьем. Если среди них были клумбы, сейчас их отличить было невозможно. Садовые дорожки тоже скрылись среди них. Более-менее чисто было только у крыльца, к которому подъезжали экипажи.

Сам дом тоже производил впечатление запущенного – не хватало разве что пятен плесени и паутины по углам. Но холл казался сумрачным, несколько свечей лишь подчеркивали полумрак. Немногочисленные слуги – дворецкий, камердинер, экономка, повариха и горничная – стояли у лестницы, как выставленные на продажу. Дворецкий держал канделябр с тремя свечами, подняв его, как полковое знамя.

- Тут ужасно темно, - сэр Артур, брат покойного, взмахнул рукой. – Откройте все окна. Настежь.

- Но милорд… - начал было дворецкий.

- Ваш хозяин умер. У этого дома теперь новый владелец, - отрезал сэр Артур. – И если вы не хотите уже сегодня лишиться места, то вы должны это понять. Откройте окна!

Передав канделябр горничной, дворецкий сам шагнул к окну, распахивая тяжелые пыльные шторы.

{Что там такое? Что происходит? Я чувствую… люди. Пришли живые люди. Не может этого быть. После стольких лет… Ладно-ладно, пусть не лет, но все-таки этот дом наконец-то полон народа. И более того – среди них есть, кажется, нужный мне человек. Он должен найтись, раз приехал сюда.

Эй, ты там! Вдалеке! Слышишь меня? Ау! Я тут! Ту-у-ут! Оглянись!

Ну, что тебе стоит? }

Глава 3

ГЛАВА 3.

Дом Модести напугал и очаровал одновременно. До недавнего момента молодая женщина не подозревала, что такое может быть. Мрачный холл, после того, как раздернули шторы, не стал светлее, но в нем проступило какое-то очарование. Темные панели стен, витая лестница, ведущая наверх, высокие резные двери, ведущие в две больших комнаты. Одна заперта, другая гостеприимно приоткрыта. Несколько статуй, большая кадка с каким-то растением, ростовое зеркало и вешалка для шляп в оправе из рога. Дворецкий, впустив в холл немного света, остановился у подножия лестницы.

- Направо находится библиотека милорда. Налево – большая приемная зала… которой милорд давно не пользовался, - сказал он. – Вся мебель там в чехлах, но отменно сохранилась. Кухня и людская находятся на первом этаже. Вас ожидают в малой гостиной на втором этаже. Позвольте вас проводить.

Он снова взял канделябр у горничной и стал медленно и важно подниматься по ступеням.

Модести почувствовала, как мать крепко сдавила ей локоть.

- Ужасное место, - прошептала леди Дженнингс. – И как это у сэра Роджера хватило силы духа жить в таком доме? Эти обои и статуи… они наводят на меня дрожь. Ах, тут требуется не просто женская рука – тут нужен хороший ремонт.

Под ее ногой громко скрипнула ступенька. Звук был такой пронзительный и резкий, как будто кто-то вскрикнул.

- Ах! – леди Дженнингс еще крепче сдавила локоть дочери. – Ты слышала это, милая?

- Держите себя в руках, тетушка, - холодно отозвался ее племянник, шагавший двумя ступеньками выше, - и все будет в порядке.

- Но этот крик…

- Скрип, тетушка. Только старые ступеньки. И вы совершенно правы – тут нужна перестройка. Надеюсь, дядя оставил достаточно средств, чтобы привести этот дом в порядок.

- После ремонта он должен стоить кучу денег, - с верхней ступеньки откликнулся его отец. – Эй, Джон? Джеймс? Как там тебя?

- Мортимер, сэр, - отозвался лакей невозмутимым тоном. – Чарльз Мортимер, к вашим услугам.

- Надо же! – проворчал лорд себе под нос. – Аж Мортимер… Ладно, Чарли, надеюсь, дом не заложен?

- Нет, сэр, - голос дворецкого не дрогнул. – По крайней мере, мне об этом ничего не известно.

- Отлично. Тогда его можно будет продать… после небольших переделок.

- Думаю, это решать наследнику, - подал голос второй дядюшкин племянник.

- Да, конечно. Но лестницу в любом случае надо заменить. Ступеньки совсем трухлявые, - прокомментировал он еще один пронзительный скрип, раздавшийся теперь под его ногой.

Модести прикусила губу.

- Я тоже слышала крик, мама, - прошептала она на ухо леди Дженнингс.

Если она надеялась этим успокоить мать, то добилась обратного эффекта. Графиня побледнела и буквально повисла на дочери, прошептав что-то о том, что ей дурно.

- Воды, миледи?

Обе женщины вскрикнули – рядом возник лакей с подносом, на котором одиноко возвышался хрустальный бокал, до краев наполненный прозрачной жидкостью. Пахла она, однако, какими-то травами.

- Успокоительные капли милорда, - пояснил он.

Прочие родственники обменялись понимающими взглядами, и леди Дженнингс величественным жестом отклонила бокал, прошипев, едва лакей удалился:

- И слуг разогнать… без рекомендаций.

- Но мама, он хотел помочь, - попробовала заступиться Модести.

- Помощь без разрешения – это вред! – наставительно молвила ее мать. – Тебе следует подумать над этим, дочка. У тебя теперь свой дом. Тебе придется набирать новых слуг… Рано или поздно штат увеличится. И тогда… запомни, моя дорогая, отличные рекомендации с предыдущего места работы – еще не все. Важна каждая деталь. Вплоть до формы носа!

Модести была почти счастлива, когда они, наконец, пришли.

В малой гостиной был накрыт стол. Трапеза предполагалась скромной.

- Последняя воля покойного, леди и джентльмены, - прокомментировал накрытый стол дворецкий. – Сэр Роджер хотел, чтобы вы пообедали и выпили за его здоровье. Завещание будет оглашено после обеда.

- После обеда – так после обеда, - философски рассудил старший племянник и покосился на отца. Возникла заминка, кому садиться первым, поскольку предполагалось, что место во главе стола займет старший в роду. Но близких родственников у покойного не было – только двоюродные и троюродные братья, сестры и свойственники. Поэтому какое-то время все стояли, переглядываясь, как игроки в покер.

Наконец, один из кузенов со словами: «А, не все ли равно?» - решительно сам отодвинул для себя стул, присаживаясь.

- Леди Дженнингс? – к матери Модести повернулся другой ее кузен. – Позвольте…

{Что они там делают? Почему тянут? Эй! Меня что, никто не слышит? }

- Я, - Модести посмотрела на стул с непонятной тоской, - я не могу… Мне… надо…

- Вам дурно, миссис Конгрейв? Послать за доктором? – кузен протянул ей руку. Но она лишь покачала головой.

- Просто я… прошу меня извинить…я бы хотела…

Нет, это глупо. Молодая женщина замешкалась, подавляя в себе странное желание сойти вниз. Зачем ей находиться тут, когда все – там, внизу? Пока поднимались, она ничего не чувствовала, но позже…

{Эй! Ты меня слышишь? }

Вот опять. Нет, ей надо спуститься вниз. Но как сказать это собравшимся? Страшно. Ведь это…

- Можно мне просто открыть окно? Тут душно… - пролепетала она.

- Эй, Чарли! – щелкнул пальцами кузен. – Раскрыть окна!

- Но, кузен, ведь за окном дождь! – вступилась леди Дженнингс. – Стоит ли…

- А пусть откроют окна в соседней комнате и распахнут смежные двери, - пришел на помощь его сын. – Тогда и нам будет хорошо, и свежий воздух появится.

- Слышал, Чарли? – лорд обернулся к дворецкому. Тот невозмутимо кивнул и отправился выполнять приказ.

Модести почувствовала тоску.

- А можно, я просто посижу в уголке? – прошептала она матери, не зная, как отделаться от чувства неловкости.

- Глупости, дорогая, - также шепотом ответила та. – Конечно, это застолье – не совсем то, что я ожидала, но… надо уважать последнюю волю покойного. И отдать ему дань уважения. Как-никак, ты была его {любимой} племянницей, - она постаралась, чтобы смысл слова «любимая» достиг ушей и сознания каждого присутствующего. Судя по взглядам ее родни, ей это удалось.

На столе были спаржа, порезанное кусочками мясо со специями, тосты, сыр и вино. Странное сочетание, учитывая, что мясо было приготовлено каким-то особенным способом. Модести, например, как ни любила говядину, заставила себя съесть только самый маленький кусочек. И была почти благодарна матери, которая приказала лакею положить ей двойную порцию спаржи. Аппетита, тем не менее, не было совсем.

- Ты в положении, дочка, - уверенно заявила леди Дженнингс, когда Модести не смогла допить до конца бокал вина и отставила его почти полным. – Когда я носила тебя, я тоже не могла смотреть на мясо и вино. Это мужская еда. Но для тебя лучше, если ты пересилишь себя и будешь побольше есть того и другого. Тогда наверняка родится мальчик. Примета верная! Посмотри на своего брата. Я, когда его носила, ела только свинину, говядину и баранину и запивала их таким количеством вина, что мне до сих пор за себя стыдно.

Модести отложила вилку. При мысли о том, что у нее будет ребенок от Гарольда – тем более, ребенок не того пола! – ей стало совсем дурно. Будь это в ее родном доме, она бы уже выскочила из-за стола, прижимая к губам платок, чтобы ее не стошнило. Но здесь и сейчас надо сдерживать свои порывы.

- И тебя тошнит, - тоном опытной сиделки продолжала мать. – Точно, девочка! Как меня тошнило, когда я носила тебя! Ох, мне потом пришлось уволить свою камеристку потому, что она несколько раз видела меня в таком состоянии…

- Не надо, мама, - не выдержала Модести. – Не сейчас.

- Ты права. Мы поговорим об этом позже.

Фраза прозвучала до того угрожающе, что Модести едва ли не первой выскочила из-за стола, когда невозмутимый «Чарли» Мортимер доложил, что все готово для чтения завещания.

Смежная с малой гостиной комната благодаря открытым накануне окнам встретила их прохладой. Нотариус вместе с помощником восседали за столом в недовольным видом. Нотариус был стар, его помощник – молод. Но обоих роднили покрасневшие от холода носы. И оба не проронили ни слова, пока родственник рассаживались полукругом на выставленных посреди комнаты стульях. Леди Дженнингс суетилась за двоих, пытаясь устроить дочь поближе к окну. О ее положении не было сказано ни слова – ибо обсуждать это в присутствии мужчин неприлично! – и Модести еле удалось уговорить мать оставить ее в покое. Ей было скучно. Молодой женщине хотелось только одного – побыть немного в одиночестве. Но надо было сидеть с людьми, которых судьба определила ей в родственники.

Нотариус пошелестел бумагами, звякнул чем-то на столе, привлекая внимание.

- Господа! Господа, прошу вас.

Возня и шевеление прекратились. Понемногу лорды подтянулись, уставившись на стол. Там среди бумаг лежал простой на вид конверт, украшенный, кроме канцелярской печати, еще и гербом. Печать была целехонька.

- Итак, господа, - нотариус поправил на носу очки, - мы собрались здесь, чтобы узнать последнюю волю покойного Роджера-Артура Этвуда, третьего баронета Корн-сайта, что в Девоншире…

- Вот как? – воскликнул один из его племянников. – Не знал, что у дядюшки было еще одно поместье! Надеюсь, оно не заложено?

На него зашикали, и юнец прикусил язык.

- Упомянутый сэр Этвуд много лет был клиентом нашей конторы «Поттер и сыновья», - нотариус сделал паузу и покосился на своего молодого помощника с таким видом, что всем стало ясно, кто будущий глава этой фирмы. – Также некоторые представители семейства Дженнингс вели с нами дела. И мы рады, что в который раз можем быть полезны столь благородному семейству.

- Прекращайте уже ваши словословия, - проворчал один из дядюшек Модести, сидевший в центре. – И давайте перейдем к делу.

- Итак, в прошлом году сэр Роджер Этвуд обратился в нашу фирму, дабы составить завещание. Это было третье и последнее его завещание, и было особым образом оговорено, что оно – последнее. И, что бы ни произошло, менять его он не намерен. Завещание было составлено двадцать пятого октября прошлого года и засвидетельствовано, согласно букве закона, двумя свидетелями. Один из них, мистер Чарльз Мортимер, присутствует здесь.

Все сразу посмотрели на дворецкого, который и бровью не повел, услышав эти слова.

Модести невольно напряглась. Двадцать пятое октября прошлого года… Накануне, а точнее, двадцать третьего октября прошлого года, она сочеталась браком с Гарольдом Конгрейвом. Случайное ли это совпадение или нет? А двадцать шестого октября они отправились в свадебное путешествие.

- Итак, приступаем.

Нотариус взял конверт, поднял его, чтобы все присутствующие могли оценить состояние печати. После чего не без рисовки, медленно и торжественно, сломал ее и осторожно извлек из конверта сложенный в несколько раз лист бумаги.

- Есть ли кто из присутствующих, исключая свидетеля, кто мог бы удостовериться, что перед вами – документ, написанный собственноручно покойным Роджером Этвудом – возвестил нотариус тоном аукционера, когда тот провозглашает, что лот номер такой-то продан окончательно.

- Могу я, - сидевший в центре лорд привстал. – Дядюшка несколько раз писал нам. Я еще помню его почерк.

Младший Поттер передал ему бумагу, сложив, однако, так, что на глаза попались только первые строки.

- Э-э… да, это его рука, - кивнул родственник.

- В таком случае, ни у кого не должно быть сомнений в том, что это подлинный документ, - сказал нотариус.

- Что вы имеете в виду? – насторожилось сразу несколько человек. – При чем тут подлинность документы? О чем вы говорите?

- Терпение, господа, терпение, - нотариус переждал шквал недоумевающих голосов. – Позвольте мне ознакомить вас с этим документом.

- Валяйте, читайте. Только побыстрее.

В душе Модести была согласна с этим господином. Ей стало скучно. Все эти завещания, распределение наследства… Мама, конечно, может попытаться на что-то претендовать – как-никак, она тоже Этвуд, хотя и сменила фамилию и вообще принадлежит к другой ветви этого семейства. Но ее дети – и Модести в первую очередь, как женщина, не должны рассчитывать на многое.

Она отвернулась к окну, глядя на ветки деревьев, растущих во внутреннем дворе. Разлапистые клены и несколько старых корявых яблонь в окружении запущенных кустов образовывали настоящие заросли, сквозь которые нечего и думать протиснуться без топора. В разгар лета ветви затемняют эти окна и чуть ли не лезут в дом. Новый владелец дома наверняка их все вырубит.

Оказывается, наследство дяди Роджера состояло из трех частей – небольшого поместья в Девоншире, того самого, на которое зарился его троюродный племянник и которому оно в результате отошло с условием, что доходы он будет делить с младшим братом, которому причиталась лишь часть выручаемых средств, но не право распоряжаться поместьем. Второй частью были акции нескольких торговых компаний, большею частью африканских. Эти акции были поделены между остальными родственниками строго поровну. А третье – был сам дом…

- … расположенный по Гавер-стрит, со всей обстановкой и содержимым, а также специально оформленная рента в пятьсот фунтов годовых принадлежит, - нотариус сделал паузу и многозначительно хмыкнул, - принадлежит… кхм… принадлежит миссис Гарольд Конгрейв.

Глядевшая в окно, Модести невольно вскрикнула, когда мать шлепнула ее веером по руке.

- Очнись, дорогая!

- А? Что?

Молодая женщина отвернулась и заметила обращенные на нее со всех сторон взгляды.

- А… что случилось?

Дядюшки и кузены скривились. Мать тоже не особенно радовалась, но, по крайней мере, на ее губах была заметна улыбка.

- Случилось то, что ты – наследница дядиного состояния!

- Какого состояния? – Модести еще ничего не понимала.

- Этот дом, - мать взмахнула веером. – Дядя оставил все тебе.

- Но это невозможно! – вскинулся один из дядьев. – Женщина… она не может быть наследницей! Она замужем! И вообще – у нее есть родственники мужского пола.

- И, тем не менее, - старого нотариуса было нелегко запугать. – В документе ясно было сказано, что наследницей и владелицей недвижимости и ренты в пятьсот фунтов годовых является его двоюродная племянница. И тут есть уточнение: «Завещание вступает в силу в том случае, если означенная леди Конгрейв вступит в единоличные права наследования, став владелицей неотчуждаемой собственности без права передачи ее другому лицу – матери ли, отцу ли, брату ли, сестре ли, супругу ли…»

- Супругу? – леди Дженнингс, заметив, что дочь не шевелился, сама кинулась в атаку. – Вы сказали, «супругу»? Моя дочь не может передать наследство… своему законному мужу?

- Да, миледи, - нотариус пошуршал бумагами, - к завещанию присовокуплен соответствующий документ, дающий женщине исключительное право на единоличное владение этим домом. Единственное исключение – это передача ею наследства своему первенцу, не зависимо от пола.

Родственники зашумели. Кто-то громогласно требовал адвоката, кто-то – пересмотра завещания, а кто-то просто признавал покойного сумасшедшим. Виданное ли дело – чтобы женщина имела личное имущество? Да еще и будучи замужем? По закону у супругов совместная собственность. То есть, всем владеет супруг, как мужчина и юридическое лицо. Женщина лишь приносит ему приданое и отдает супругу себя и свое имущество в управление и пользование. Частично вернуть его она себе может только в одном случае – если одному из ее детей будет после совершеннолетия отдано часть ее земель. Тогда мать может гостить у своего сына в родном доме. Но чтобы жена владела чем-то отдельно от мужа и сама распоряжалась своей собственностью? Как женщина вообще может чем-то распоряжаться?

- Тише, тише, господа! – попробовал увещевать семейство старый нотариус. – Документ составлен по всем правилам. Дом отходит либо миссис Конгрейв, либо ее ребенку, либо, если сама миссис Конгрейв не может им владеть, он отходит Британскому музею… Для вступления в право собственности, - добавил он другим тоном. Намного мягче, - леди миссис Конгрейв надлежит подписать соответствующий акт.

Все опять посмотрели на Модести, которая была готова провалиться в подвал вместе со стулом. Ей подписывать документы? Но ведь последний документ, который женщина подписывает сама, это брачный контракт. Все остальные записи всегда делает муж – от распоряжений относительно имущества до приглашений на семейные торжества. А тут… Ей было одновременно страшно и радостно. Неужели она будет владеть чем-то, что будет принадлежать только ей? Не мужу, не матери или младшему брату, не кому-либо еще, а лично ей? Было, от чего закружиться голове.

{Эй, вы там! Вдалеке! Ау! Есть кто живой? Я чувствую, что есть. Я слышу живых даже отсюда. Но где они? Почему никого нет? Почему до сих пор темно? Я же знаю – должен быть свет. Где он, этот свет?

Тьма.}

Тьма наползала на кладбище со стороны леса. И вместе с тьмою из-за надгробий выступил он.

Если бы кто-нибудь из почтенных селян в эту минуту проходил мимо кладбищенской ограды или, паче чаяния, заглянул внутрь, он бы заметил, как закутанная в темный длинный плащ фигура неслышным шагом приблизилась к свежей могиле и мягким кошачьим движением опустилась перед нею на колени. Ни одна травинка не шелохнулась от этого движения, ни один камешек не хрустнул под ногой, обутой в чистый, но слегка уже поношенный ботинок. Незнакомец двигался беззвучно, как тень или привидение и чем-то напоминал вампира. Только вампира, который спокойно выносил свет закатного солнца и лишь поморщился, когда последний луч его ударил ему в лицо. Но все равно, любой онемел бы от ужаса, заметив, как при этом сузились его зрачки, став из круглых – узкими, как ножевая рана. И как глаза его, светло-карие, блеснули темной желтизной, какая бывает только у хищников. Вернее, у крупных кошек. Но в старой доброй Англии отродясь не водилось кошачьих крупнее рыси, да и та покинула благословенные острова задолго до описываемых событий. И никто из поселян не мог вот так сразу определить, кому могут принадлежать эти глаза. Не человеку и не вампиру – это уж точно.

Незнакомец мягко опустился на колени, не боясь запачкать свой темный твидовый костюм о свежую глинистую землю. Протянул руку, коснувшись еще не слежавшихся комьев – как будто там, под ними, по ошибке или нарочно, похоронили живого человека, и, если успеть откопать могилу, то еще можно спасти ему жизнь.

- Ты, - прошелестел негромкий голос, - как ты мог… Как ты смел меня не дождаться? Как ты вообще смог со мной так поступить?

Могила молчала. Шелестела под вечерним ветром листва на вытянувшемся поблизости молодом клене. Пятипалые листья его покачивались туда-сюда, словно деревце махало крохотными ладошками.

- Ты ведь знал, что я приду. Ты должен был знать. Тебе были знаки. Они должны были быть. И ты не мог их не прочесть. Но почему ты меня не дождался?

С тополей, росших небольшой рощицей за кладбищенской оградой, снялась стая грачей, полетела в сумерки с пронзительными криками.

- Ты не мог оставить меня одного. Ты знал, что мы связаны и должны увидеться. Но ты меня обманул. И что теперь? К кому я пойду? Кто вернет мне долг?

Над головой незнакомца громко каркнула какая-то птица. Он невольно вскинул голову – грачиная стая летела в одну сторону, а в противоположную ей стремился одинокий ворон. Он летел так низко, что даже в сумерках ошибиться было невозможно. Ворон добрался до покинутого грачами дерева, встряхнул перья и несколько раз каркнул. Из деревни ему отозвался петух.

Незнакомец, склонив голову набок, прислушался. Потом медленно, как бы через силу, опустился на четвереньки, пригибая голову к земле так низко, что длинные, до плеч, волосы почти коснулись могилы. Повел головой туда-сюда, слегка подвинулся вбок, там повторил все действия и только после этого выпрямился. Не спеша достал из кармана платок, вытер ладони.

- Вот, значит, как… Что ж, ты сумел все предусмотреть. Но посмотрим, все ли ты учел!

После чего встал – вернее, плавно перетек с колен на ноги. Небрежным жестом лондонского денди отряхнул штанины от приставшей к ним земли и присел на соседнее надгробие, приготовившись ждать наступления полной темноты, когда никто и ничто не помешает приходу зверя.

Модести вернулась домой совершенно разбитая. Маменька задержала ее дома, потому что ей показалось, будто дочь выглядит слишком бледной и больной. Она буквально затащила молодую женщину к себе в особняк, настояла на том, чтобы она выпила чашку чая с глотком коньяка, чтобы взбодриться и лишь после этого отправила ее домой.

Тут уже Модести вцепилась в руку матери, как клещ, и увлекла ее за собой с тем же пылом, с каким часом ранее леди Дженнингс уговаривала ее передохнуть полчасика под материнским кровом. Полчаса обратились в час с четвертью, и Модести понимала, что опоздала домой. Муж будет в ярости… если он останется дома. Если сэр Гарольд, по своему обыкновению, уехал в клуб, он не узнает, что жена вернулась домой позже оговоренного срока. И тогда, подговорив прислугу, можно уверить супруга, что она была на месте вовремя, просто они разминулись совсем чуть-чуть.

Ох, вот только хватит ли у нее сил соврать? Модести с пеленок знала, что надо всегда говорить правду, как бы за нее ни пришлось расплачиваться. Что стоит отцовская выволочка или наказание от мужа по сравнению с вечными муками, которые уготованы лгуньям! В пансионе девочкам рассказывали всякие страшилки о том, что ждет болтушек и обманщиц на том свете. Самым мягким наказанием было подвешивание их за язык, причем протыкали его раскаленным крюком.

А вот теперь она должна солгать… ради чего? Чтобы спастись от наказания? Но она же не виновата! Это завещание… оно наделало среди ее родни столько шума, что разъехались милые родственники на час позже обычного, проведя все это время в спорах. Доходило до того, что мужчины собирались оспорить завещание дяди Роджера. Мол, замужняя женщина не может быть наследницей. А если она таковой станет, то только формально, поскольку собственность должна быть отписана ее мужу. И вообще, зачем ей этот дом? Продать она его без согласия супруга не сможет. Сдать в аренду – тоже. Перебраться на жительство? Только через суд.

Нотариус был тверд, как кремень. Хотите – подавайте в суд. Но лично он за то, чтобы до последнего стоять на страже интересов своего клиента, каким бы абсурдным ни было его решение.

- Да, твой дядюшка всегда был со странностями, - говорила мать по дороге, - но чтобы настолько… Ума не приложу, почему он решился распорядиться этим домом именно так? С другой стороны, ты – единственная его родственница женского пола. Остальные – мужчины. Но у него же есть родная сестра. Почему бы не отписать дом ей? Зачем облагодетельствовать {двоюродную? }

- Не знаю, мама, - пожала плечами Модести. Ее больше волновало, что сказать Гарольду. – Может быть, потому, что его родная сестра – старая дева и у нее нет детей?

- Может быть. В завещании есть указание, что ты можешь завещать этот дом своему первенцу… А первенец у мисс Этвуд… в ее-то возрасте… да простит меня Господь, но это немыслимо!

Особняк встретил ее огнями на втором этаже – горел свет почти во всех окнах – и несколькими огоньками внизу. Это могло означать только одно – сэр Гарольд дома. Ее муж не любит темноты и приказывал зажигать свечи не только в той комнате, где находился, но и в соседних – а вдруг ему захочется перейти туда? Всякий раз звать слугу, чтобы перенес подсвечник из комнаты в комнату? Еще чего!

- Мама, - Модести невольно схватила леди Дженнингс за руку. – Мне страшно.

- Чего ты боишься, глупая? Мы же приехали домой. Не бойся, - леди попыталась отодрать от запястья вцепившиеся в него пальцы. – Ладно, если ты так этого хочешь, пойдем вместе.

Так они и выбрались из кареты, направившись по дорожке к дому.

Экономка, вышедшая их встречать, всплеснула руками и, покачав головой, кинулась было наверх, но леди Дженингс остановила ее решительным взмахом руки:

- Сперва позаботьтесь о хозяйке. Ей дурно.

- Мама…

- Ее надо уложить в постель, дать ей укрепляющее питье, растереть ноги и послать за доктором и нюхательными солями. Кто твой личный врач, милая? – обратилась она к Модести.

- Не знаю… - смутилась та. – Мы еще не успели… с Гарольдом… Он сам хотел…

- Вот как? Тогда я пришлю к тебе мистера Томсона… Ну, что вы стоите, милочка? – она повысила на экономку голос. – Вам два раза надо повторять?

Та очнулась, и в течение следующих нескольких минут вокруг Модести хлопотали сразу четверо – сама экономка, леди Дженнингс, горничная и кухарка. Они буквально под руки отвели ее в спальню, где стали снимать обувь и верхнее платье. Потом леди Дженнингс послала горничную на Хай-стрит, где жил доктор Томсон с наказом немедленно прибыть сюда, а кухарка спустилась вниз, чтобы приготовить для миледи питье. Но не успела она закрыть за собой дверь, как в спальню вошел Гарольд.

- Что происходит в моем доме? – с порога воскликнул он. – Сударыня, по какому праву вы явились так поздно? И почему не пришли в мой кабинет доложить о своем возвращении? Вы мне должны еще и объяснить, в чем причина вашей задержки. Четыре часа! Вас не было дома лишних четыре часа!

- Сэр, моя дочь может вам все объяснить, - произнесла леди Дженнингс.

- Вот как? Почему же она ничего не объясняет? – Гарольд смерил тещу взглядом. – Язык проглотила?

- Вашей супруге дурно. Я послала за врачом.

- Вы? За врачом? А куда выскочила миссис Смит?

- Я послала ее за укрепляющим питьем для Модести.

- Вы – что? – Гарольд сделал шаг вперед. – Вы распоряжаетесь моими слугами? В моем доме?

- Но это и дом вашей жены, сэр!

- Да, моей жены, а не моей тещи.

- Вашей жене, а моей дочери, сделалось дурно. Мы потому и задержались, что она бы ни за что не доехала до вашего дома в том состоянии… Вам следовало бы сопровождать ее, как положено примерному мужу, а не сидеть тут, сложа руки!

- Я, к вашему сведению, не сидел, сложа руки, а волновался! Моя жена уезжает, неизвестно куда и возвращается позже оговоренного времени. Где она была, что с нею случилось? Мне никто ничего не говорит! Почему вы молчите? – повысил голос он. – Где вы были все это время, сударыня?

- На кладбище, - пролепетала Модести, решив, что отмалчиваться – себе дороже. – Мы провожали в последний путь моего дядю…

- И вы могли бы быть там! – уточнила ее мать.

- Вот еще! Толкаться среди чужих родственников?

- Они, между прочим, и ваши родственники тоже. Уже почти полгода!

- Но это такая родня, которой легко можно и пренебречь. Седьмая вода на киселе, как говорится. Я даже не был уверен, что миссис Конгрейв следовало там находиться! Что ей это дало? Какую принесло пользу, кроме того, что сейчас она лежит пластом белая, как мел?

Он обернулся к жене, и та побледнела еще больше.

- Тем не менее, польза есть, - промолвила леди Дженнингс. – Модести получила от дяди наследство.

- Вот как? – он бросил на тещу скептический взгляд. – Сотню фунтов «на булавки»?

- Дом на Гавер-стрит!

- И что? – Гарольд картинно изогнул бровь. – Что? – встрепенулся он, едва до него дошел смысл сказанного: - Дом? Целый дом?

Модести только кивнула. Говорить она от потрясения не могла.

- Дом, - Гарольд прошелся по комнате из конца в конец. – Целый дом… недвижимость… И это все оставлено… тебе?

Молодая женщина кивнула снова.

- Но… это невозможно! – ее муж взмахнул рукой и чудом не сбил с камина фарфоровую статуэтку. – Тебе – и целый дом! Почему?

- Как это – «почему»? – взвилась леди Дженнингс, которая и так долго молчала. – Модести его любимая племянница. Должен же был дядюшка ее облагодетельствовать?

- Должен. Но почему он не посоветовался со мной? Как-никак, я – ее законный муж и только мне и решать, что получит моя жена, а что – нет… Дорогая, - обернулся он к Модести, - надеюсь, ты понимаешь, что ты не можешь им владеть?

Та слабо покивала головой. Это действительно было так. Она – замужем. Муж имеет полное право распоряжаться ее собственностью. И если дом дяди Роджера отныне ее собственность, то, выходит, она принадлежит Гарольду. Целиком и полностью, с обстановкой и прилегающим садом, а также всеми надворными постройками, которые расположены на участке вплоть до ограды и навозной кучи в дальнем углу.

- Вот и отлично. Значит, дом… - муж потер руки. – И на него можно посмотреть? Когда?

- Завтра, - произнесла Модести, - завтра должен прийти поверенный… я должна подписать какие-то документы… на право собственности и все такое… И получить ключи.

- Отлично. Завтра так завтра!

В той покладистости, с какой муж произнес последние слова, ей почудилось нечто зловещее, но она решила не придавать этому значения. Ведь Гарольд после этого оставил-таки ее в покое и даже пригласил горничную и экономку, чтобы они отвели Модести в спальню и помогли прийти в себя.

Откуда-то донесся слабый перезвон колоколов – часы на главной башне готовились пробить полночь.

Лондон не спешил затихать – еще горели огни над Ковент-Гарден, еще не утонули в тумане фонари, еще где-то звучала музыка и в ресторанах и кафе официанты не косились на часы, намекая последним посетителям, что они собираются закрываться. Еще катили по улицам экипажи – кто-то торопился успеть с поздним визитом, кто-то из клуба ехал в театр ко второму акту, а кто-то – наоборот, после первого акта спешил навестить клубных приятелей. По темным углам еще прятались проститутки, высматривая запоздалого прохожего, и одинокая тень не могла не привлечь их внимания.

Это был высокий джентльмен в длинном темном пальто. При ходьбе он опирался на трость, но было заметно, что сей предмет нужен ему лишь для того, чтобы не выделяться из среды таких же, как он. При его широком мягком шаге трость казалась лишь второстепенным атрибутом. Он почти дошел до дверей клуба, но остановился, словно его что-то не пускало на ступени. Помедлил – и двинулся прочь, углубившись в темноту ближайшего сквера.

Он прошел его весь прежде, чем заметил какую-то тень, выступившую ему навстречу. Под светом фонаря было заметно, что это женщина средних лет. Надвинутая на глаза шляпка скрывала ее лицо – виднелся только острый подбородок и маленький рот. И шляпка, и платье казались потасканными – перо на шляпке обломилось, и проститутка заткнула рядом веточку какого-то растения. На подоле платья внимательный взгляд мог разглядеть пятна грязи. Острое обоняние различало запах давно немытого тела, но его перебивал запах дешевых духов.

- Господину скучно? – произнесла она чуть хриплым голосом, который, несомненно, когда-то звучал чище и нежнее.

- Нет, - ответил он, понимая, что, сказав первое слово, непременно скажет и второе.

- Господин торопится куда-то? – она заметила, что джентльмен приостановился.

- Нет, - повторил он уже другим тоном.

- Тогда, может быть…

- Нет! – на сей раз это был категоричный отказ. – Не здесь.

И не сейчас.

- А где? – проститутка быстро обернулась вправо-влево.

- Не здесь, - повторил он и зашагал прочь.

Свернув со сквера на узкую улочку, он услышал за спиной тихие торопливые шаги и шорох платья. Надо же! Не отстает!

- Чего тебе? – дойдя до середины, резко обернулся.

Проститутка шарахнулась назад так, словно на нее уставили дуло пистолета.

- Господин не откажется проводить до дому бедную женщину? – протянула она. – На улицах темно и страшно… А я живу тут недалеко… Господину даже не придется…

- Вот как. Теперь это так называется… Ты хорошо подумала?

- Господин, - заканючила проститутка, чувствуя, что рыбка уже уцепилась за крючок и надо лишь чуть-чуть поднажать, - вы же не откажете женщине в невинной просьбе? Вы наверняка войдете в мое положение. Я – женщина честная. Просто мне в самом деле страшно!

Да, что-то такое было в ее запахе. Он слегка изменился. Теперь давно немытое тело пахло не только потом и специфическими женскими выделениями, которые остаются на давно не стиранном белье. К нему примешивался запах страха.

- Чего же тебе бояться?

- А вы не слышали? Кто-то убивает людей на улицах славного Лондона!

- На улицах славного Лондона каждый день кого-то убивают.

- Да, но при этом их не съедают до костей! – теперь запах страха усилился.

- Так уж и до костей, - усмехнулся он. – Наверняка, крысы объедают трупы зарезанных грабителями бедолаг…

- Тогда это крысы размером с собаку, - возразила проститутка.

А она умна. И говорит правильно. Видимо, не так давно на улице. Или у нее была обычная юность, не в трущобах, где даже слово «воспитание» не могут произнести правильно.

- Глупости, - отрезал он.

- Может, и глупости, но не откажете же вы из-за этого женщине в помощи? – она протянула ему руку. Пальцы на перчатке были обрезаны, и он видел короткие ногти с плохо вычищенной из-под них грязью.

- Проводить тебя до дома?

- Да, да, - закивала она. – Я живу тут недалеко. Пройти вон в ту подворотню, а там до моей конурки рукой подать! Буквально в двух шагах.

- Могла бы сама дойти, если мы уже рядом с твоим домом.

- Но ведь в подворотне так темно… а вы – настоящий джентльмен. С вами не так страшно…

Он усмехнулся, прикрыв улыбку ладонью. Если наивная дурочка думает, что с ним безопасно, то она ошибается. Другое дело, что там, в сквере, он бы не стал ничего предпринимать. Но в подворотне… где не так темно, как ей кажется… или даже в ее конурке…Там другое дело.

- Что ж, - он представил себе дальнейшее и улыбнулся, - пошли… если это действительно рядом.

Да, будет лучше, если все произойдет в ее комнатке. Ему надо время. Пусть всего несколько минут, но…

Проститутка сделала неловко-радостный жест приглашения и пошла рядом, держась, однако, на расстоянии вытянутой руки. Рыбка крепко зацепилась за крючок. Вот кто из них на самом деле рыбак?

В подворотню она завернула первая, с уверенностью той, которая не сомневается в правильности пути. Он чуть помедлил, прислушиваясь и присматриваясь. Улочка жила своей жизнью. Ну, ведет джентльмен проститутку за угол, ну и что. Мало ли, кто тут ходит?

- Эй! – окликнул он ее. – Отсюда есть другой выход?

- А? Чего? – женщина вздрогнула.

- Другой выход из двора есть?

- Аа-а… в той стороне, - она махнула рукой куда-то в темноту сбившихся стена в стене домов. – Аккурат на Риджен-стрит. Вам ведь туда и надо было, сударь?

- Да, туда.

Впрочем, не все ли равно. Можно и здесь. Конечно, время не то, но раз она сама подвернулась… ей же хуже.

Помедлив, он завернул за угол.

В подворотне было пусто. Никто не ждал с ножом или кастетом, чтобы выпустить кишки доверчивому денди, решившему поискать сомнительных любовных утех в обществе шлюхи. Женщина не служила приманкой, заводящей жертвы в лапы грабителей. Право слово, это было даже обидно. С другой стороны…

Запах ее каморки он почуял издалека. Там все пропахло той женщиной. А еще – мужчинами, которых она водила сюда с завидной регулярностью. А еще… нет. Не может быть.

Каморка пахла молоком. И той смесью ароматов, которые выдают наличие ребенка.

Проститутка жила не одна.

Он остановился, не дойдя до призывно приоткрытой двери всего пару шагов. Женщина замерла на пороге, оглянулась:

- Сударь?

Он сделал шаг. Шаг назад.

- Нет!

- Но сударь…

- Я довел тебя до дома. Я выполнил твою просьбу. Это все! – он выставил перед собой трость, как шпагу.

- Но, сударь, разве вы не хотите зайти и отдохнуть? Я бы налила вам стаканчик вина… поблагодарила за то, что вы такой добрый и отзывчивый…

- Нет!

Не слушая ее дальнейших возражений, он развернулся и пошел прочь. Проститутка лишится не только запасов вина, но и законной выручки. Ее дитя наверняка завтра проснется голодным, и зря будет просить у матери хлеба.

Но, по крайней мере, ребенок {проснется. }

Глава 4

ГЛАВА 4.

- А вот возьмем, к примеру, зулусов!

Модести вздрогнула и чуть не уронила ложечку. Гарольд нарушил молчание так внезапно, что она еле совладала со своими чувствами.

- Да, - произнесла она, понимая, что от нее ждут какой-то реплики.

- Эти зулусские племена ведь находятся на низшей ступени развития, - заговорил ее муж, ухитряясь одновременно разделывать поджаренные яичницу с беконом и говорить. – Они живут в гармонии с природой, но погрязли в своих диких верованиях. И вот представь себе, что к ним приезжает миссионер. Представила? Он начинает говорить им о Христе, о том, как Он умер на кресте за грехи наши и все такое прочее, и что должны ему сказать зулусы в ответ?

Повисло молчание. Гарольд, который сегодня утром находился в прекрасном настроении, выжидательно смотрел на нее.

- Ну?

Модести подняла взгляд. На тарелке оставалось еще немного овсянки, но в горло каша не лезла. Как бы ей хотелось ломтик бекона! Но мясо – это для мужчин. Женщинам его есть помногу вредно для здоровья. Вот за ужином она может получить свой кусочек.

- Ну, и что ты молчишь? – муж требовательно нахмурил брови.

- Я… не знаю, что говорить, - пожала она плечами.

- Что должны ответить зулусы христианскому проповеднику?

- Я не знаю, - повторила она. – А… разве нужно что-нибудь говорить?

- Вот всегда с тобой так, - Гарольд стиснул в кулаках нож и вилку. – О чем бы я ни завел разговор, тебе все не интересно! Ты совершенно не хочешь развиваться. Третьего дня я давал тебе почитать философские труды Бекона. Ты их прочла? Чему-нибудь научилась?

Модести замялась. Ту книгу она честно пыталась читать, но не продвинулась дальше десятой страницы.

- Ну… там про философию, - пролепетала она.

- «Философию!» - передразнил Гарольд. – Да будет тебе известно, что Джордж Бекон был экономистом и в своем труде обосновал экономические основы перепроизводства, подведя под это философскую базу. Кстати, есть довольно много трудов других авторов на ту же тему. Об экономике сейчас пишут не только в Англии, но и во Франции, и в Германии… даже в России, хотя русские книги в переводе читать невозможно, настолько они либо заумны, либо поверхностны. А по-русски читать… Впрочем, эта война с Россией заставляет по-новому взглянуть не только на эту страну, но и на развитие ее научной мысли. Разве можно понять народ, который не в состоянии внятно выражать свои мысли? Они придумали себе такой вычурный и сложный язык, что путаются в нем сами. И это здорово тормозит их прогресс. Пока еще они разберутся, что хотят сказать – а время уже упущено. Вот поэтому мы, англичане, всегда будем хоть на шаг, а впереди остального мира. Ибо у нас не такой уж сложный язык и нам проще договариваться и выражать свои мысли. Ты со мной согласна?

- Да, - сказала Модести.

- Вот видишь, даже ты смогла меня понять, потому что я говорю по-английски. А если бы я стал выражаться, скажем, по-немецки? Или по-русски? Сумела бы ты хоть слово понять из моих рассуждений?

- Не знаю. Наверное, нет? – Модести мучилась, ковыряя ложкой в остатках овсянки. Если бы ей случилось завтракать одной, она бы давно отправила недоеденную порцию обратно на кухню, а сама попросила сварить ей яйцо или довольствовалась лишним бисквитом к кофе, раз бекон ей не положен. Но рядом Гарольд, а он зорко следит за тем, как питается его жена.

- Не «наверное», а точно ничего бы не поняла. Вы, женщины, тоже с трудом выражаете свои мысли. Иначе, зачем вам так много болтать?

Модести послушно кивнула и поскорее отправила в рот полную ложку овсянки, чтобы ее не заставили высказываться еще и по поводу разговорчивости женщин.

- Все эти ваши визиты, - как ни в чем не бывало, продолжал Гарольд, - это просто испытание для мужских нервов. Съедутся две или три кумушки и начнут полчаса чесать языками, обсуждая какие-то мелочи. А зачем? Чтобы завтра встретиться опять и заговорить о том же самом. Как будто за сутки новость о том, что какая-нибудь миссис Смит родила двойню, изменится. Например, выяснится, что миссис Смит родила троих, просто третий вылез на сутки позже.

Модести отчаянно жевала овсянку, в глубине души молясь, чтобы муж замолчал. Его хорошее настроение выносить было иногда тяжелее, чем плохое. И ведь опять виноваты женщины!

Она почти застонала об облегчения, когда Гарольд наконец занялся утренним чаем. Значит, можно больше не мучить овсянку и тоже потянуться к чашке и бисквитам.

- Ты слишком много ешь сладкого, - заметил муж, когда она взяла ближайший к ней кусок. – От этого может испортиться фигура, а вам, женщинам, тонкая талия важнее всего на свете. Учти, Модести, если ты растолстеешь от бисквитов, я не стану тратиться на новые корсеты.

- А если… если я растолстею от других причин?

- От каких же еще? – пожал он плечами. – Женщины известные сладкоежки.

- Ну, например… если я…если я окажусь в… скажем, если у меня…

- Не мямли. Говори четко и по существу. Ты чем-то больна? То-то твою маменьку вчера никак не могли выставить за порог.

Такое нарочитое упоминание о матери обидело Модести. Со своими родителями Гарольд виделся только в официальной обстановке, потому как его с детских лет держали то в детской, то в закрытой школе для мальчиков, то в Итоне. И очень часто бывало, что его вакации совпадали с началом сезона отпусков. Так что, когда подросток прибывал домой, родители либо спешили отправиться в какой-нибудь круиз или путешествие по Европе, либо вот-вот должны были приехать, а после приезда день-два непременно отдыхали, прося сына их не беспокоить. Свою свекровь Модести тоже видела всего несколько раз, и лишь однажды – у нее дома, куда они нанесли визит сразу после свадьбы.

- Я не больна…

- И хорошо! Твое слабое здоровье порой вызывает мое опасение. Тебе нужно тщательнее следить за своим самочувствием.

- Я слежу…

- Недостаточно тщательно. Может, нам пригласить врача? Доктор Джонсон старинный семейный врач Конгрейвов и берет недорого.

- Я не больна! Я просто… может быть такое случиться, что я… что у вас скоро будет… скоро может быть наследник…

- Какой?

- Я не знаю, - смутилась она.

- Вот когда узнаете, тогда и сообщите, миледи.

Он перешел на официальный тон, значит, его настроение опять вернулось в норму. Можно вздохнуть свободно.

Тишина и спокойствие, однако, длились недолго. Не успели супруги перейти из утренней гостиной в смежную комнату, где им предполагалось находиться до того момента, когда Модести надлежит отправиться с визитами, а Гарольду – по делам, как внизу зазвенел колокольчик. Минуту спустя явился лакей.

- К вам посетитель, - он протянул поднос, на котором лежала визитная карточка.

- Мы сегодня не принимаем, - Гарольд скептически коснулся клочка картона, как будто он был в чем-то испачкан. – Наш приемный день – пятница.

- И понедельник, - вставила Модести. – Вы разрешили…

- Да, я прекрасно помню, что разрешил вам, миледи, {дважды} в неделю приглашать в мой дом гостей. Но сегодня не понедельник. Сегодня – четверг. Хоть это-то вы можете запомнить… Скажите, пусть этот… хм… - он взглянул на имя на карточке, - мистер Поттер зайдет завтра. Скажем, часам к двум. Кстати, кто он такой, этот мистер Поттер? Откуда взялся и какое у него к нам дело?

Модести нахмурилась. Это имя было ей знакомо. Но вот откуда?

- Нотариус!

- Что? – Гарольд удивился так, словно заговорила кушетка. – Кто? Что? При чем тут…

- Мистер Поттер – нотариус, - пролепетала она, - это, наверное, по поводу завещания дядюшки…

- Вот оно что, - скривился ее муж. – Дом на Гавер-стрит, так? Хорошо, - он испустил мученический вздох человека, которого отрывают от важных дел, и поерзал в кресле. – Ладно, проси. И вели Джеймсу приготовить мой фрак. Я должен уехать по делам.

Когда нотариус переступил порог комнаты, Модести поднялась. Это был младший из двух Поттеров, тот, который во время чтения завещания практически не подавал голоса. Сейчас он приветствовал ее мужа сухо и деловито, после чего поклонился молодой женщине.

- По какому делу вы нас навестили? – первым заговорил Гарольд. – Надеюсь, это не слишком долго, потому как к половине одиннадцатого меня ждут.

Словно нарочно, часы в эту самую минуту начали бить одиннадцать. Мистер Поттер внимательно выслушал каждый удар, как будто это что-то означало.

- Не извольте беспокоиться, сэр, - сказал он. – У меня дело больше к вашей супруге, чем к вам…

- К моей супруге? Интересно, какие у нее могут быть дела?

- Вступление в права наследования, - произнес нотариус. – У меня с собой документы о праве владения собственностью. Ей необходимо их подписать, а также получить ключи от дома. После чего она станет полноправной владелицей дома со всем его содержимым.

Модести растерялась. Она не ожидала такого поворота событий.

- Вот как? – сказал ее муж. – Вы все подготовили, не так ли?

- Да, сэр.

- Бумаги составлены по всей форме?

- Да, сэр. Осмелюсь заметить, что фирма «Поттер и сын» известна вот уже более тридцати лет, являясь правопреемницей другой фирмы, «Корнер и Поттер». У нас солидные клиенты, которые доверяют нам ведение самых щекотливых дел, не только связанных с наследством. Мы беремся за любые семейные дела, вплоть до установления законности и степеней родства при генеалогических путаницах.

- Тогда вы должны были учесть то, что у леди Конгрейв есть муж. И у этого мужа есть кое-какие права на жену.

- Мы это учли, - нотариус сохранял ледяное спокойствие. – В завещании ее дядюшки ясно сказано, что только сама леди Конгрейв может вступить в права наследования. Она и больше никто. За одним исключением…

- Вот!

- В завещании сказано, что леди Конгрейв либо сама становится наследницей состояния, либо завещает его своему первенцу вне зависимости от пола. Ни муж, ни ее братья или сестры, ни родители, никто другой из родственников претендовать на это не имеют права.

Модести все это время смотрела на нотариуса, но тут перевела взгляд на мужа и похолодела. Лицо Гарольда было темным от сдерживаемого гнева, глаза метали молнии.

- Вы сказали {«не имеют права»? –} произнес он нарочито спокойным голосом.

- Да.

- А известны ли вам английские законы, мистер Поттер?

- Да, - нотариус чуть шевельнул уголком рта, что должно было означать усмешку. В самом деле, это ведь глупо и наивно – считать, что нотариус законов не знает!

- В таком случае, вы должны знать, кому принадлежит собственность, приобретенная в браке?

- Да, - в третий раз изрек Поттер-младший. – И именно поэтому ваш родственник, - он кивнул Модести, - обратился к нам. Дело сложное и щекотливое. И именно поэтому мы посоветовали ему включить пункт о наследнике. Специально на тот случай, если возникнут препятствия со стороны вашего супруга. Однако мистер Этвуд настаивал, чтобы именно вы приняли наследство. Не дожидаясь появления на свет вашего потомка.

Модести в растерянности обернулась на мужа. Она уже хотела сказать, что наследник – ее потомок, а не только сын или дочь Гарольда – уже зреет в ее чреве, но передумала.

- Я подпишу.

- Модести? – ахнул ее супруг. – Ты…

- Подпишу, - она прислушалась к своим словам. – Скажите, где я должна… поставить свою подпись?

- Но Модести, ты не можешь этого сделать! – Гарольд решительно шагнул к ней, протягивая руку, чтобы оттолкнуть. – Ты не имеешь права…

- Увы, - как ни в чем ни бывало, кивнул и Поттер-младший, - в данном случае, закон на вашей стороне. Однако ваша {супруга} может подписать другой документ. О том, что передает право собственности своему потомку.

- Какому еще потомку? У нас нет детей! Зато у нее есть муж. Муж, который является прямым наследником всего ее состояния!..

- Увы, - кажется, молодой нотариус любил как-то особенно строить фразы, - но воля нашего клиента высказана весьма недвусмысленно. Либо миссис Конгрейв, либо ее первенец, либо здание на Гавер-стрит со всем, что в нем находится, до последней безделушки, отойдет государству. А именно Британскому Географическому обществу. На этот счет сделаны соответствующие распоряжения. А именно – означенное общество может из находящихся в здании предметов отобрать для музея или частных коллекций членов общества все, что сочтет нужным, а остальное – мебель, столовое серебро, само здание – продать с молотка, дабы вырученные средства перечислить опять-таки в фонд развития Географического общества. Этот вариант завещания вступает в силу в двух случаях – либо если миссис Конгрейв умрет бездетной, либо она добровольно откажется от наследства при жизни и подписав соответствующую дарственную. В этом случае ей причитается ровно пятьдесят процентов от вырученных при продаже дома средств… которые, по закону, может получить ее муж, как законный представитель.

- Подписывай, Модести! – воскликнул Гарольд, мгновенно просчитав этот вариант. – Неизвестно, как повернется наша жизнь в дальнейшем, а это верные деньги! Дом, наверное, дорого стоит?

- Да, - не моргнув глазом, ответил нотариус, - по предварительной оценке, его стоимость без стоимости мебели, столового серебра и… остальных вещей может дойти до ста тысяч фунтов стерлингов.

- Пятьдесят тысяч! Модести, мы можем получить пятьдесят тысяч! – буквально взорвался сэр Конгрейв. – Подписывай! Документ у вас с собой? – вопрос относился к нотариусу.

- Увы, - прозвучало в третий раз, - но он пока существует лишь в черновом варианте, поскольку сэр Этвуд был уверен, что миссис Конгрейв предпочтет другой вариант. Нам необходимо несколько дней, чтобы составить сей документ и уведомить Британское Географическое общество об этом. Поскольку они должны организовать аукцион и провести всю подготовительную работу. Вы ведь, как я понял, не можете долго ждать?

- Конечно, не могу, - Гарольд еле сдерживался, чтобы не начать потирать руки и нервно метаться по комнате. – Когда документ будет готов?

- Мм-м, - нотариус покосился на Модести, словно совещался с нею. – Учитывая, что у нас сейчас в ведении есть еще несколько дел… принимая во внимание переоформление некоторых бумаг и возможные бюрократические проволочки при переписке с Географическим обществом… а также необходимость дополнительных консультаций… Думаю, через две недели мы вам все приготовим.

При этом он продолжал смотреть на Модести, и молодая женщина готова была поклясться жизнью, что он хотел ей что-то сказать. Когда она это поняла, ей чуть не стало дурно. С нею так давно никто не советовался… неужели для нотариуса ее мнение может быть важным? Неужели {она} действительно что-то может… сделать?

Она медленно наклонила голову, стараясь, чтобы этот жест был наиболее заметен. Сердце колотилось, как бешеное. Ладони вспотели, голоса мужчин доносились, как сквозь вату. Она скорее догадалась, чем услышала, что с нею прощаются.

- Да. До встречи… - пошевелила она губами. – И… спасибо вам.

Мужчины вышли, оставив ее сидеть на краешке стула и бороться со слабостью. От обморока ее, кажется, удерживало только то, что рядом никого не было. И если она упадет на пол, вряд ли кто сразу кинется ей на помощь. А позвать слуг не поворачивался язык. Все равно ее слабый шепот не услышат с двух шагов.

Шаги вернувшегося Гарольда прогрохотали, как артиллерийская канонада. Модести никогда не была на войне, но слышала рассказы дядюшек и представляла, что именно так должны греметь разрывы бомб – каждая несла смерть.

- Ну, миссис Конгрейв, вы меня приятно удивили, - Гарольд потирал руки и ходил взад-вперед. – Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов! Не так уж и мало, особенно если учесть, что это наверняка начальная цена аукциона. Сам дом может стоить столько, но с прилегающим садом, да с мебелью и серебром… Интересно, серебро фамильное? А то можно бы приобрести его самим… будет хоть какая-то материальная память о вашем дядюшке, который так облагодетельствовал свою племянницу. Скажу прямо, я вами доволен. Вы повели себя как настоящая леди. Можете собой гордиться!

Она кивнула, чувствуя себя слишком слабой, чтобы говорить. И не желая ничего говорить. Сейчас Гарольд в хорошем настроении, но что будет потом?

- Думаю, вы заслужили маленькое поощрение, а? – он, наконец, обратился к жене. – Может быть, нам с вами стоит посетить театр? В Королевском театре дают Шекспира. «Как вам это понравится?»

- Я… мне нравится, - прошептала она, стараясь говорить погромче.

- «Как вам это понравится!» - это {пьеса Шекспира! –} скривился Гарольд. – Да, вашим образованием в пансионе занимались из рук вон плохо. Если когда-нибудь вы подарите мне дочь… разумеется, после того, как произведете на свет сына… мы ни за что не отдадим ее туда. Не желаю краснеть за образование своих детей! Вы согласны?

Она молча кивнула.

- Решено. Значит, Королевский театр, - он потянулся к звонку, собираясь вызвать дворецкого, чтобы забронировали для них ложу. – Ближайший вечер. Готовьтесь, миледи!

Модести подняла на него глаза. От мысли о том, что за нее опять все решили, дурнота прошла.

- Я… я не думаю, что это правильно, - пролепетала она, робея от собственной смелости. – Посещать театр… когда мой дядя…

- Черт, - нахмурился Гарольд. – Совсем забыл. Теперь вы на полгода запретесь в четырех стенах, и мне придется сидеть рядом с вами, никого не принимая и никуда не выезжая! Эдак мы и аукцион пропустим.

- Но вам не обязательно соблюдать глубокий траур, - осторожно сказала Модести. – Как-никак, сэр Этвуд не был вашим кровным родственником. Да и для меня он был всего-навсего двоюродным дядей. Поэтому, я думаю, вы бы могли… я бы могла…

- Что?

- Могла бы съездить за… покупками. Мне нужны…нужно платье для… траура. И… и не только…

- Хотите проехаться по магазинам? Не можете без обновок? Вы, миледи, все-таки женщина!.. Ладно, вы принесли мне пятьдесят тысяч, и… Сколько вы хотите?

Модести оторопела от такой покладистости. Она так давно не ездила по модным салонам, что отвыкла от них. Кроме того, для траура нужно много вещей – не только платья, но белье, перчатки, шляпки, вуали, ленты, туфли, чулки. И все это, не считая таких второстепенных вещей, как черный нессесер, пудра, духи, платки с траурной каймой…

- Э-э… сто… фунтов?

- Сто? Да вы мотовка, миледи! Я дам вам восемьдесят. И ни пенса больше!.. Да, вы скажете, что это стоит тех пятидесяти тысяч, но позвольте вам напомнить, что я, как ваш муж, имею право сам решать, сколько мне давать вам на булавки. Наш брачный контракт обязывает меня выплачивать вам регулярно некую сумму, но эти деньги идут сверх расходов. И вы не вправе требовать от меня ничего кроме того, что я могу вам дать! Если аукцион принесет нам больше этой суммы, вы, так и быть, получите еще несколько фунтов. Но не более! Вам понятно?

- Да, сударь, - кивнула Модести. В конце концов, часть вещей можно взять в кредит и расплатиться потом. Со следующей выплаты.

Нет-нет, у нее не было никаких намерений обмануть мужа! Никоим образом! Просто так совпало, и молодая женщина потом не раз удивлялась тому, как странно сложились обстоятельства. Словно вмешались высшие силы и привели все одно к одному.

Начать с того, что восемьдесят фунтов были ей вручены немедленно, практически через четверть часа. Потом, не прошло и двадцати минут, как явился лакей с запиской от знакомого Гарольда – сэра Конгрейва просили быть третейским судьей в некоем споре, и он сорвался с места, посетовав, что не может сопровождать жену за покупками. Модести удалось уверить его, что отлично справится со всем сама, а если что-то сделает неправильно – что ж, значит, она получит хороший урок, как не надо поступать. Потом, уже проводив мужа и поднимаясь к себе, она случайно увидела в холле на столике поднос для карточек и на нем – визитку от «Поттер и сыновья» с указанием адреса конторы. И надо же было такому случиться, что заложенный экипаж проехал как раз мимо этого дома! Более того – как раз в ту минуту дверь открылась, выпуская какого-то клиента. И слуга, провожавший его, чуть задержался на пороге, словно ждал…

- Остановите! – выпалила Модести, срываясь с места.

Слуга, уже закрывавший двери, замер на пороге, когда из кареты чуть не вывалилась молодая женщина:

- Подождите!

Подбежала, заглядывая в глаза:

- Мистер Поттер принимает?

- Вам нужен Поттер-старший или Поттер-младший?

- М-младший. Он…он приходил к нам сегодня. Я – миссис Конгрейв и…

- Соблаговолите войти!

Переступив порог сумрачной передней, Модести перевела дух. Сердце колотилось в ребра, как бешеное. Что она делает! Как она может так поступать? Против воли мужа… Бежать! Бежать отсюда, как можно скорее! Если Гарольд узнает, что она куда-то ездила {без разрешения,} он ее накажет. Кучер и служанка будут молчать, ведь ничего же не было!

- Миссис Конгрейв! – слуга возник, как чертик из табакерки. – Вас ждут.

Отступать было поздно.

Стиснув ридикюль так, что побелели костяшки пальцев, Модести беспомощно оглянулась на служанку. Но Мэри молчала, лишь вопросительно посматривала на хозяйку.

- Лорд Конгрейв… - та прилагала усилия, чтобы голос звучал естественно, - дал мне небольшое поручение… И я намерена его выполнить.

- Да, мэм, - кивнула девушка.

- Я быстро. Мне надо… - она поймала себя на том, что оправдывается перед слугами и возмущенно прикусила губу. Ни ее мать, ни свекровь, да вообще ни одна дама из светского общества никогда не снисходила до того, чтобы что-то объяснять простым людям. Они должны принимать вещи такими, какие есть.

- Если вы скажете хоть слово кому бы то ни было, вас рассчитают, - произнесла она. – Лорд Конгрейв не будет держать на службе людей, которым он не может доверять. Вы поняли?

- Да, мэм, - на сей раз девушка кивнула с большим чувством.

Слуга все ждал на пороге. Это становилось не просто неприличным. Ее могли увидеть прохожие. Среди них может оказаться кто-нибудь из знакомых, пойдут слухи. Тогда Гарольд непременно обо всем узнает. Сейчас тоже существовал шанс, что мужу станет известен ее визит. Но ведь сейчас у нее есть время, чтобы подумать, что ему сказать. И потом – а вдруг он {не} узнает?

С этой мыслью Модести выбралась из кареты и прошла в дом.

Мистер Поттер-младший ждал ее на пороге кабинета, и поспешил поклониться, провожая гостью к креслу.

- Чай? Кофе?

- Нет, спасибо, - Модести передернуло. Кофе – напиток мужчин. Женщины пьют чай. – Я только на минуту…Задать один вопрос и…

- Я весь внимание, мадам, - нотариус вперил в нее спокойный взгляд.

Он явно не собирался ей помогать самой подбирать слова, и это странным образом успокоило молодую женщину.

- Я хотела… я приехала по поводу завещания моего… дяди, сэра Роджера Этвуда, - сказала она.

- Да, мадам.

- Вы сегодня нанесли нам визит и… боюсь, я не слишком хорошо вас поняла.

- Вот как?

- Я… вы говорили о том, что наследница дома на Гавер-стрит – я?

- Вы, мадам. Вы или ваш первенец, если вы подпишете дарственную на имя ребенка. Но, как я понимаю, детей у вас пока нет?

- Нет, - она опустила взгляд, - пока нет. Но… что будет, если я этого документа не подпишу? Мой дом унаследует мой муж?

- Боюсь, что нет. Воля нашего клиента высказана недвусмысленно – либо вы, либо ваш первенец. Либо… если это по каким-то причинам невозможно, здание со всем его содержимым будет передано в дар Британскому Географическому обществу…

- Почему?

- Эм… видите ли, ваш дядя в свое время был не просто его почетным членом. Он вел большую исследовательскую работу. Побывал за морями, в дальних странах. Привез оттуда или выкупил у частных лиц большую коллекцию старинных вещей и… м-м… различных предметов, которые могут представлять определенную культурную и историческую ценность. Стоимость коллекции оценивается по предварительным прикидкам в полтора миллиона фунтов стерлингов.

- Полтора… - у Модести перехватило дух. Она даже не думала оперировать такими деньжищами. Если продать с молотка имущество ее родителей, включая любимые шляпки и безделушки матери, означенная сумма, конечно, наберется, но с трудом.

- И это унаследую я?

- Или ваш первенец, - гнул свою линию нотариус.

Молодая женщина вздохнула, пытаясь справиться со своими чувствами. Гарольд будет в ярости, если узнает о пропаже этих денег. Дом с обстановкой, оказывается, дешевле якобы безделушек. Она попыталась припомнить, видела ли коллекцию, когда приехала в дом покойного сэра Роджера для оглашения завещания. Да, что-то такое висело на стенах. То ли какие-то маски, то ли…

- А если я не подпишу, то…

Нотариус тактично промолчал. Он часто имел дело с людьми, которым требовалось время, чтобы принять решение. Как-никак, речь шла о больших деньгах. С другой стороны, женщины не имели права распоряжаться своим состоянием. Сначала оно находилось в ведении их отцов, потом – мужей. Лишь вдовы и старые девы обладали какой-никакой финансовой независимостью и могли сами принимать решения. Но эта молодая женщина находилась под опекой мужа. Он предвидел возникшие сложности. Сам сэр Этвуд это предвидел, поскольку завещание было составлено после замужества Модести Дженнингс. Там ясно сказано: {«Миссис} Гарольд Конгрейв».

- Я… могу это подписать?

- Если согласен ваш муж.

Ох. Модести прикусила губу. Гарольд никогда не согласится. Но если поманить его деньгами…

- А сколько у меня времени?

- Вы хотите подумать? Стандартные полгода.

- А потом?

- Потом нам придется составить другой документ. Об отказе и безвозмездной передаче дома на Гавер-стрит Британскому Географическому обществу. Вместе со всем содержимым… Согласитесь, - добавил нотариус, глядя на ее ошарашенное лицо, - дом не может никому не принадлежать. А учитывая стоимость коллекции, и подавно. У него должен быть владелец – частное лицо, организация…

- А я могу подписать его… не дожидаясь, пока мой муж выразит согласие?

- Хм, - нотариус встретился с нею глазами и тут же опустил взгляд, начав перебирать бумаги. – Конечно, можете, но при этом вы должны взять на себя определенные последствия… а наши законы… Они, увы…

- Что же мне делать?

- Вы можете подписать дарственную на имя своего первенца. Этот документ не требует согласия вашего мужа, поскольку подразумевается, что речь идет о ребенке, зачатом и рожденном вами в браке. Женщина вправе распорядиться частью своего наследства при жизни, дабы обеспечить своих детей… в случае ее кончины или других обстоятельств.

- Но у меня пока нет детей.

- Но они могут появиться.

Модести вспыхнула. Этот мужчина говорил о самом интимном событии в жизни женщины с таким цинизмом!.. Поттер-младший перехватил ее возмущенный взгляд и поспешил добавить:

- Прошу меня извинить, но я выражаюсь лишь языком закона. А закон иногда бывает…излишне суров. Некоторые его формулировки не предназначены для женских ушей… Если бы вы знали, что нам приходится выслушивать при составлении завещаний, - добавил он неожиданно с улыбкой.

Модести невольно улыбнулась в ответ, и ей на ум тут же пришло решение.

- А вы можете подготовить такой документ… чтобы…ну… я не знаю… Чтобы он дал мне возможность уже сейчас, будучи бездетной, распорядиться этим домом, как будто я… ну… как будто у меня есть это право и… - она смешалась, краснея. Ей показалось, что сейчас нотариус на нее накричит.

Он встал, и Модести чуть не упала в обморок. Но мистер Поттер-младший лишь прошел к двери и плотнее ее прикрыл.

- Правильно ли я вас понял, мадам, что вы не желаете оставлять свое состояние вашему мужу? – произнес он негромко.

Она не смогла ответить «да», лишь коротко взмахнула ресницами и дернула подбородком.

- Правильно ли я понял, что вы хотите обезопасить себя… на случай развода?

Модести напряглась. Развод представлял собой не просто сложную, но и крайне неприятную процедуру. Женщина, пережившая развод, часто оказывалась не просто втоптанной в грязь и выброшенной из жизни. Она часто оставалась еще и практически без средств к существованию. Гораздо чаще суд приговаривал семейные пары к раздельному проживанию, чем к расторжению брака. И брак аннулировался чаще всего лишь в том случае, если этого хотел муж. Желания жены не всегда оказывалось достаточно. А Гарольда к тому же не в чем упрекнуть. То, что молодая жена боялась его до дрожи и заикания, не аргумент. Ведь и в Библии сказано: «Жена {да убоится} мужа своего».

Повисло молчание. Не добившись ответа, нотариус прошелся по кабинету.

- Сэр Этвуд был нашим давним клиентом, - негромко произнес он, словно размышляя вслух. – Он непременно хотел, чтобы {вы} стали наследницей и распорядительницей его состояния. И взял с нас слово, что мы будем содействовать вам в этом. Дело, прямо скажу, щекотливое. В английском законодательстве нет прямых законов, если только… если только не обратиться к старинным хартиям прошлых веков. Возможно, в те годы и существовали прецеденты… Если вы пожелаете, мы можем поискать соответствующие документы.

- Поищите, - встрепенулась Модести, которой в этой теплой интонации почудилась надежда. – Пожалуйста.

- Мы попробуем. Дайте нам время. А пока…

- Пока? – она выпрямилась ему навстречу, ожидая указаний.

- Пока возвращайтесь к вашему мужу.

Модести почувствовала боль. Ей хотелось услышать другие слова.

- Но как же… Сколько вы будете готовить этот документ?

- Это займет некоторое время. Но вы, наверное, не пожелаете терять его… просто так? Вам необходимо будет ознакомиться с коллекцией и… принять определенное решение, которое облегчит нам работу? Не так ли?

- Да. Да! – выпалила молодая женщина.

Нотариус снова шагнул к дверям. Прислушался, затаив дыхание. Потом неожиданно быстро шагнул к стене, где темнел ящик сейфа с документами. Повозился с замком и извлек наружу плотный конверт.

- В таком случае, прочтите это. Прямо сейчас!

Модести коснулась пальцами шерховатой бумаги – в такую обычно заворачивают в лавках покупки. На явно самодельном конверте стояло всего несколько слов: «Мисс Модести. В случае моей смерти». Внутри прощупывалось нечто твердое, вытянутое.

Она осторожно сломала сургучную печать и вытащила сложенный в несколько раз лист писчей бумаги и пару ключей разной формы и размера.

- Вам знаком этот почерк? – нотариус зорко следил за каждым ее движением.

- Кажется, да, - она всего пару раз получала послания, подписанные этим ровным мелким почерком. Всякий раз это были коротенькие сопроводительные записки, прикрепленные к подаркам на Рождество. – Это писал мой дядя?

- Да, мадам. Этот документ не был включен в завещание, но написан в присутствии двух свидетелей. Прочтите!

Модести даже не пришлось напрягаться, разбирая дядин почерк. Даже под конец жизни рука у Рождера Этвуда оставалась твердой.

{«Модести, если ты читаешь это письмо, значит, мое послание дошло до тебя. Отнесись со всей серьезностью к тому, что я тебе сообщу.

Модести, ты – единственная девушка, рожденная в нашем семействе за последние тридцать пять лет, и только тебе принадлежит мое главное наследство. Ферма, усадьба, скаковые лошади, даже сам дом на Гавер-стрит – это лишь приложение к тому, что должно принадлежать тебе. Не скрою, я сомневался и сомневаюсь, сумеешь ли ты правильно распорядиться этим наследством. В том случае, если ты не справишься или не сможешь вступить в права владения им, прошу – нет, умоляю! – передать все твоему первенцу, независимо от того, какого он будет пола. Лучше, конечно, если это будет девочка, хотя все равно. Самое главное, что это будет твой первый ребенок. Если же и он по какой-то причине не сможет овладеть моим наследством, то постарайся, чтобы наследство досталось твоему старшему внуку. Сделай все, от тебя зависящее, чтобы оно обрело нового хозяина.

То, что я собираюсь тебе доверить – самое ценное в моей коллекции. Оно спрятано в одной из каморок под главной лестницей. Дверь отпирается большим ключом. Дальше ищи скважину, которую отпирает маленький ключ. Я не могу выражаться яснее из опасения, что письмо может попасть в чужие руки. Помни, никто, кроме тебя, не должен первым взять в руки вещь, которую ты там найдешь.

Что тебе надлежит с нею делать и как использовать – я сказать не могу. В свое время предыдущий владелец сей вещи взял с меня слово, что я отдам ее тому из своих родственников, на кого укажет примета. У меня было три кандидата на эту роль, но в конце осталась только ты. Ты – единственная девочка из всех моих кровных родственников, поэтому я считаю, что этой вещью владеть надлежит именно тебе. К сожалению, мне понадобилось какое-то время, чтобы убедиться в том, что избранная – ты. Дело в том, что именно в женщинах нашей крови есть что-то особенное. Я интересовался историей нашей семьи и обнаружил, что долгое время то, что в наше время называется «странностями», передавалось от матери к дочери, но всегда это переходило к первенцу. Если же рождался мальчик, то «странности» никак не проявлялись у него, но непременно просыпались у его старшей дочери или внучки – если ребенок был первым. Так получилось, что за последний тридцать пять лет единственным первенцем женского пола в нашем роду была ты. Правда, оставались и твои старшие кузены – девочка первой могла родиться у кого-нибудь из них. Я ждал, наблюдал, но недавно понял, что дольше ждать не могу. Либо ты, либо твой первенец женского пола, иначе придется признать, что «странный дар» утрачен. Поэтому у меня не было времени как следует подготовить тебя к тому, что ты должна совершить. Прошу простить меня за это. Я должен был уделять тебе больше внимания, но меня глодали сомнения. Я и теперь сомневаюсь в своем выборе, но времени изменить решение нет. Не скрою, меня огорчило известие о твоем скоропалительном замужестве. Сейчас не время и не место выяснять, почему так случилось, что ты вышла замуж, не дожидаясь окончания сезона и кому принадлежала инициатива – твоей матери или твоему супругу. Надеюсь только, что ты все-таки будешь с ним счастлива. Но помни – твое наследство принадлежит только тебе. Твой муж не должен иметь на него никаких прав. Будь очень осторожна. То, что ты найдешь, когда воспользуешься малым ключом, может дать тебе силу и могущество, а может тебя и погубить. Поэтому еще раз – будь осторожна. И прости своего старого дядюшку, который не смог поступить иначе.

Твой дядя Роджер».}

Дочитав, Модести поднесла ключи к глазам. Один ключ, явно старинный, имел довольно простые бороздки. Зато второй, размером с ее палец, обладал такой вычурной чашечкой, что молодая женщина невольно залюбовалась ею.

- Что мне делать? – промолвила она.

Нотариус ничего не сказал.

Глава 5

ГЛАВА 5.

Гарольд остался недоволен ее покупками.

- Эта шляпка вам совершенно не идет, миледи, - скривился он, едва бросив взгляд на коробку с обновкой. – Она делает вас излишне бледной, а вы и без того не отличаетесь здоровым цветом лица.

- Но… это траурная шляпка, - попробовала возразить Модести. – И я думала…

- Вы ошибаетесь. Траур должен подчеркивать вашу скорбь, а не ваши недостатки и нездоровье. Можно подумать, что вы вот-вот отправитесь следом за тем, о ком так скорбите! Как будто двоюродный дядя по материнской линии этого достоин!

- Но продавец уверял меня, что это модно, - Модести вертела в руках отвергнутый предмет гардероба.

- Продавец соврет все, что угодно, лишь бы облапошить такую наивную дурочку, как вы. Прости меня, Модести, - добавил он с мягкой улыбкой, но тебя обмануть ничего не стоит. Ты веришь абсолютно всему, что говорят люди. Не скрою, это свидетельствует о чистоте твоей души, но этим могут воспользоваться и мошенники. Поэтому ты никогда ничего не должна предпринимать, не посоветовавшись со мной. Впрочем, это беда всех хорошеньких женщин. Вы ничего не можете сделать без мужчин. Не принимай это на свой счет, милая, но… так оно и есть!

- Я понимаю, - кивнула она. – Мне… вернуть ее в магазин?

- И потребовать другую? Чтобы тебе вручили нечто еще хуже? Ну, уж нет! В следующий раз вы поедете за покупками со мной! И я сам буду выбирать для вас наряды.

- Да, - кивнула молодая женщина.

Она не слишком расстроилась такому повороту. Дело в том, что траурную шляпку – как и все остальное – она купила, не разглядывая. Просто потому, что надо же было оправдаться перед Гарольдом. Схватила первое, на что упал взгляд, лишь бы хватило денег. И к шляпке – как и к отрезу черной ткани, из которой теперь надо сшить платье, и к кружевам, перчаткам и носовым платкам с траурной каймой не испытывала никаких чувств. Жаль, конечно, но…

Но вот то, что в следующий раз муж намерен отправится с нею, ее пугало. Сказать по правде, Модести для себя решила – если Гарольду вещи не понравятся, сказать, что поедет их поменять, а сама прикажет вести себя на Гавер-стрит. Оба ключа лежали в ее ридикюле и, казалось, излучали тепло, постоянно напоминая о себе. Она – носительница «странного дара». Она – единственная, кто может унаследовать дядины вещи просто потому, что она – женщина! И если бы у нее была кузина, то, может статься, именно она стала бы наследницей Роджера Этвуда, а не она.

Правду сказать, кузина у нее была. Даже три кузины. Но это по отцовской линии. Эти леди, из которых одна уже сама стала матерью первенца, а две другие пока еще учились в пансионах, не приходились дяде Роджеру кровными родственницами и, естественно, не могли претендовать даже на одну вилочку из его столового серебра, не то, чтоб на нечто большее.

… Ах, нет, как она могла забыть! У сэра Этвуда были две сестры, родная и двоюродная. И тоже по материнской линии. Но одна уже скончалась, подарив мужу двух сыновей, а вторая, родная, потеряла жениха во время войны с Американскими соединенными штатами и решила больше не выходить замуж. Сейчас ей было уже давно за шестьдесят. Старая дева много лет не покидала своего поместья, появившись только на похоронах кузена. Она тоже была указана в завещании – ей, кажется, тоже отошла какая-то мелочь. Но не более того. А это значит, что наследницей коллекции дяди Роджера была именно она, Модести.

Теперь ей надо взглянуть на свое приобретение. Но как это сделать без Гарольда? Ее наивная уловка – съездить туда под предлогом обмена неудачного фасона шляпки – не удалась. Муж ее не отпустит из страха, что жену опять облапошат. И денег больше не даст.

Она решила ждать.

Случай представился через два дня. Гарольду надоело таскаться за нею по магазинам – в каждом он поднимал персонал по тревоге, звал управляющего и учинял скандал по поводу того, что его жене продали некачественный товар. Требовал показать другую модель за ту же цену или даже дешевле – мол, мы и так потратили свое время и деньги, приехав сюда, так не заставляйте нас переплачивать еще больше! – приказывал Модести перемерить их все, придирался ко всему вплоть до фасона кружев и состояния ногтей у продавщицы и, в конце концов, что-то все-таки выбирал. Модести при этом отводилась роль массовки – просто стоять за его спиной с виноватым видом или покорного манекена, который то снимал, то надевал одну вещь за другой. В конце она поймала себя на мысли, что ненавидит мужа и тихо ужаснулась. Как такое может быть? Ведь они женаты около полугода. И в начале их совместной жизни, да и во время ухаживания Гарольд был совсем другим! Он был не просто вежливым и милым, но и щедрым. Те букеты, которые он покупал, те безделушки, которые присылал в дар, те заказы в ресторане, которые оплачивал, не моргнув глазом – все это было! Почему же сейчас он торгуется за лишний шиллинг? И почему совсем не интересуется ее мнением? Та шляпка, которую она примерила самой первой, понравилась ей гораздо больше, чем эта, последняя! Но ее робкие возражения были отметены решительным: «Мне со стороны виднее! В той ты была похожа на какую-то птицу!»

Но верно говорят: «Нет худа без добра!» Гарольда так утомили все эти поездки и бесконечная череда «тупиц»-приказчиков и «неуклюжих» продавщиц, что на следующий день он проснулся с головной болью и заявил, что уезжает на весь день в клуб, развеяться в приятной обстановке. Велел не ждать к обеду и хлопнул дверью.

Едва двуколка отъехала и завернула за угол, Модести оторвалась от шторы, из-за которой следила за отъездом мужа. Облегчение от того, что он на весь день оставил ее одну, было так велико, что она почувствовала прилив сил и бросилась звонить горничной.

- Одеваться! – приказала, едва девушка переступила порог. – И скажи, чтобы мне наняли экипаж.

- Вы куда-то собрались, мэм?

- Да. В гости. С визитами, - отрывисто бросила Модести. – Я так давно нигде не бывала… Сейчас почти двенадцать… Самое время.

На самом деле «самое время» начиналось где-то ближе к двум часам и продолжалось примерно до пяти-шести. Но она надеялась, что никто не обратит внимания на это расхождение. Тем более что слуги все равно не смогут ничего сказать. А наемный кучер и вовсе. Мало ли, кого он и куда возил! Если Гарольд вздумает за нею проследить, ему придется потрудиться.

Мысль о муже пришла к ней позже, уже в дороге, и, к тому времени, как экипаж остановился у дома на Гавер-стрит, ее энтузиазм иссяк, уступив место страху. Модести потопталась на крыльце, косясь на возницу. Почему он не уезжает? Чего ждет? Она, кажется, уже расплатилась, отдав ровно половину той мелочи, что чудом уцелела в кошельке. А что, если он ее нарочно запоминает, чтобы донести, куда следует? Мол, да, подвозил такую даму.

- Вы, - она обернулась, - можете меня не ждать…

- Отчего же, - добродушно ответил он к ее ужасу, - минутку постоять можно… потом и обратно отвезу в лучшем виде.

- Минутку? Но…вы ошибаетесь.

- Как же! Дом-то заперт. Никого нет… Внутрь не попасть!

В самом деле, особняк Роджера Этвуда даже на первый взгляд производил впечатление нежилого. Все ставни плотно закрыты, из трубы не идет дымок. Боковая калитка на запоре. И даже дверной колокольчик снят, потому что слуг рассчитали в день оглашения завещания. Остался только приглядывавший за домом сторож.

- Вы ошибаетесь. У меня есть ключ, - Модести почувствовала, что улыбается.

Тяжелый, он придал уверенности в себе. Молодая женщина осторожно вставила его в замочную скважину и, больше не обращая внимания на возницу, провернула.

{Что… что я слышу? Тут кто-то есть? Неужели все-таки…

Да! Да! Наконец-то! }

Внутри было холодно и темно. Модести прикрыла дверь и сделала несколько неуверенных шагов, протянув вперед руку, чтобы ни на что не наткнуться. Под ногами мягко поскрипывали половицы. Где-то вдалеке слышался шорох – то ли мыши, то ли сам старый дом вздыхал и проседал. Мелькнула мысль о привидениях, но молодая женщина не без содрогания ее отбросила. Привидения тут могут водиться, но не среди бела дня! Впрочем, кто их знает, это брошенные дома! Интересно, как скоро в таких вот местах появляются призраки? И чьи призраки? Может быть, дух дяди Роджера?

- Дядя? – позвала она. – Дядя Роджер? Это вы? Я – Модести… я пришла и…

Вздох.

Она взвизгнула от неожиданности и чуть не выронила ключ, который, оказывается, держала в вытянутой руке, как оружие.

- Д-дядя? Это я! Н-не пугайте меня! В-вы сами хотели, чтобы я…

Скрип. За спиной.

Модести мгновенно обернулась.

Ничего. Полутемный холл, пустота. Черными тенями высятся…

- Кто тут? – от страха она почти выкрикнула эти слова.

Тень у порога шевельнулась.

- Не пугайтесь, мисс… Я это. Айкройд, к вашим услугам.

- К-кто вы? – Модести шарахнулась в сторону, налетела на что-то спиной и еле удержалась на ногах.

- Это… ну… я вас сюда подвез…

Глаза ее понемногу привыкли к полутьме, и она узнала возницу, который стоял на пороге, почти загораживая собой дверной проем и нервно тиская в руке шапку.

- Ч-что вы здесь делаете?

- Да вот… нехорошее это дело, когда молодая женщина одна в пустом доме, - произнес он. – Неладное может случиться!

Модести попятилась. В темной фигуре ей почудилась угроза. В самом деле. Они – одни, никого свидетелей нет… а что, если…

{Эй, вы там! Вдалеке! Ау! Я ту-у-ут!}

- Уу-у-у…

Мужчина и женщина вздрогнули. Звук шел откуда-то… изнутри.

- Господи, помилуй! – извозчик перекрестился. – Что это? Вы слышали?

Первым порывом Модести было ринуться к выходу. Но она заставила себя вцепиться в перила лестницы, ведущей на второй этаж. Отрезвила ее мысль, что, если она сейчас покинет этот дом, то второго шанса не будет. Никогда.

- Я… вам лучше уйти, - пролепетала она.

- А вы?

- Это мой дом, - она попыталась улыбнуться, и, кажется, ей это удалось. – Я… не боюсь.

- Но это не место для леди! – он протянул ей руку.

- Это мой дом. Дом моего дяди. Я… я его хозяйка!

{Йоу! Что я слышу? }

- Й-у-у-у-у…

- Мисс, прошу вас!

- Уходите.

Возница попятился, мотая головой:

- Я… позову констебля. Осторожнее там!

- Да, - кивнула она.

Мужчина исчез, оставив дверь открытой и впустив в темный холл немного света с улицы. Совсем немного, но вполне достаточно, чтобы по памяти кое-как восстановить обстановку. Вон двери – в кабинет и гостиную. Вот боковая лестница. Вот еще одна дверь. Вон там – кухня и кладовая. Вешалка, стойка для зонтов, зеркало, большая кадка с увядшей пальмой – растение вот уже несколько дней никто не поливал…

Модести почувствовала тревогу. Если возница приведет констебля, ей придется покинуть этот дом. Мужчины будут действовать из лучших побуждений, но они же все испортят. Ее вернут домой, все расскажут мужу, и Гарольд отберет у нее ключи. А еще, чего доброго, засадит под замок или отправит в Бедлам, чтобы там ей поправили матку – или что там еще отвечает за умственные расстройства у женщин? В любом случае она лишится шанса узнать правду о наследстве, оставленном ей дядей Роджером.

Надо было действовать. Модести огляделась. Одну из дверей открывал маленький ключик. Но где эта дверь? Если на втором или третьем этаже, она не успеет ее найти. Но попытаться стоит.

Она робко сделала шаг.

{Эй! Что там происходит? Что за…Нет! Не туда! Только не это!

«Назад!»}

Эта мысль возникла ясно, как вспышка. Модести, уже сделавшая несколько шагов, обернулась. Под лестницей темнело прямоугольное пятно. Дверь? Похоже на то. А что, если…

Ей пришлось повозиться, пока она пыталась вставить ключ в скважину. К ее удивлению, подошел именно большой ключ. Странно. Один и тот же отпирает входную дверь и вот эту? Как бы то ни было, но он провернулся с тихим скрипом, и молодая женщина толкнула низкую дверь.

Навстречу ей дохнуло тьмой и холодом. В холле и так царил полумрак, а там, за дверью, и вовсе была могильная темнота. На миг Модести даже пожалела, что ушел тот возница. В присутствии другого человека ей чудилась поддержка. Он мог бы…

Он мог бы ей помешать! Разве поверит чужой человек, что ей надо спуститься вниз? Скорее, он станет ее отговаривать. Может, даже удержит силой! Уж если она мужу не может довериться, чего ожидать от постороннего мужчины? Но, Господи, как же страшно спускаться во тьму! Модести захотелось плакать. Останавливало одно – никто не придет и не станет утешать. Впрочем, можно повернуть назад, дойти до двери, встретить возницу и констебля… И что дальше? Дальше придется давать объяснения, лгать, выкручиваться… и, в конце концов, вернуться домой не солоно хлебавши. И навсегда отказаться от шанса узнать, что же такого оставил ей дядя в наследство. Ведь эта коллекция – и ее часть там, за дверью, - принадлежит только ей. Не Гарольду, ни матери, ни кузенам. Только ей. Значит, как ни страшно, она должна сделать шаг.

Модести беспомощно обернулась по сторонам. Кажется, на столике возле зеркала стоит подсвечник? Ну да! Подсвечник с двумя свечами. И даже коробок со спичками лежит рядом. Совпадение? Или он тут приготовлен нарочно. Но для кого? Ведь не для нее же! Свечи-то слегка прогорели. Их уже зажигали! Интересно, кто?

Эта мысль – о том, что до нее в доме кто-то побывал – заставила молодую женщину действовать быстро. Руки ее почти не дрожали, когда она зажигала свечи. Два крохотных огонька разогнали тьму по углам, превратив холл в самый обычный.

За той самой дверью обнаружилась лестница, круто спускающаяся куда-то вниз. Сердце Модести ухнуло в пятки, и она попятилась, боясь подземелья. Но, по счастью, свечи озарили не только ступеньки, но и то, что лестница была неглубока – всего семь ступенек.

«Я только спущусь – и сразу назад!» - подумала она, медленно ставя ногу на верхнюю ступеньку.

{Что это? Я… не верю. Неужели? Теперь главное – не спугнуть…}

Ступеньки вывели ее в небольшую комнату, заставленную старинной мебелью. Комоды, шкафчики, сундуки, какие-то ящики. На многих были навесные замки. У других замки были встроенными. Имелись и две двери, ведущие с подземелья.

Вот, значит, как. Это здесь хранится коллекция дяди? По крайней мере, какая-то ее часть. И один из замков, тот, к которому подойдет ключ, она должна открыть прямо сейчас.

Поставив подсвечник на какой-то ящик, Модести пошла в обход комнаты, проверяя каждую замочную скважину по очереди. Руки ее дрожали, сердце билось где-то в горле, отчего было трудно дышать. Ноги подкашивались, и страх терзал душу так, что темнело в глазах. Собственное дыхание казалось таким громким, что на этот хрип давно уже должны были сбежаться все констебли округи. Интересно, что они подумают, увидев леди Конгрейв методично обшаривающую подвал? Если ее арестуют, как воровку, ее репутации конец. Ее браку конец. Вообще всей жизни конец. Да где же этот замок?

{Ближе… ближе… еще немного! Ну…Жаль, нельзя подтолкнуть или подать какой-нибудь знак! }

Наконец, после десятой или одиннадцатой попытки нашлась скважина, в которую клюю скользнул, как родной. Модести затаила дыхание. Неужели ей повезло?

Это был старинный шкаф, имевший несколько дверок. Нижние не запирались вообще – не будешь же считать замком простую щеколду? То же самое можно было сказать о верхних, но там были просто ставенки. За ними на полке стопкой высились какие-то бумаги и лежало несколько картонных коробочек с надписями. Модести не стала их читать и рассматривать. Все ее внимание было сосредоточено на той единственной дверце, которая запиралась на врезной замок.

Она перевела дух, вытерла ладони о юбку. Закусила губу.

Потом взялась одной рукой за створку, другой – за ключ. Задержала дыхание. Повернула.

Ключ провернулся с заминкой, словно замок давно не открывали. Собственно, его заело почти сразу, и Модести ощутила приступ паники. Если она не справится с делом быстро, ее тут застанет констебль. А у нее нет никаких доказательств того, что она имеет право здесь находиться. Да, при ней письмо дядюшки и два ключа. Но кто поручится, что это именно он написал? Может, его сообщник? Они обратятся к нотариусу, потом дойдет до мужа и… И что дальше? Тюрьма? А может, ей «повезет», и она отделается всего лишь домашним арестом? Здесь закон будет полностью на стороне ее супруга. Ну, почему она не может жить, как все? Или на самом деле так живут все женщины в Англии, просто умело скрывают свой страх перед мужьями? Что, и мама тоже?

{Хватит ныть! Делай что-нибудь! }

Мысль пришла, как ей показалось, откуда-то со стороны. Но была удивительно трезвой и подходящей к моменту. А потому Модести стиснула зубы и налегла на ключ посильнее.

В замке что-то сочно хрустнуло, как будто сломалась сухая веточка, после чего ключ провернулся. Да так, что даже сама взломщица поняла – замок сломан раз и навсегда, починить его уже невозможно.

Но главное – он открылся! Стоило ей потянуть ключ, чтобы вытащить его, как обе створки разошлись.

{Наконец-то! Свет!}

Модести поморщилась. Какой свет? Или это огоньки двух свечек кажутся настолько яркими? Но… кому? Теперь уже молодая женщина была абсолютно уверена, что слышала чей-то голос. Но он был ей решительно не знаком. И все же кто-то явственно воскликнул: «Наконец-то! Свет!»

- Кто здесь? – прошептала она, озирая темную комнату. Двух свечей тут явно недостаточно. Нужно еще по меньшей мере четыре – по одной в каждый угол. Но и тогда…

{Этого вполне достаточно… смотря, для кого!}

Ну, конечно. В этой комнате наверняка много времени проводил дядя. Одинокий старик, он часто разговаривал сам с собой, и ничего удивительного, что она могла себе придумать его фразы. Ведь и сама Модести в схожей ситуации произнесла бы что-то подобное.

{Это еще вопрос. Может, произнесла, а может, и нет… Стоп! Стоп! Произнес-ла? Произнесла? Не может этого быть! Нет! Только не это! Не могу поверить! Святые неугодники! }

- Что? – она вздрогнула. Нет, это не мысли ее дяди. Даже если предположить, что сэр Роджер Этвуд действительно много разговаривал сам с собой, кто мог поручиться, что он произносил именно эти слова?

{Ничего. Не могу поверить! Но… ты тут одна?}

Теперь незнакомый голос явно обращался к ней.

- Д-да, - пролепетала Модести, чувствуя, как по спине ползет противная капелька пота. – Т-то есть, нет… не совсем… - она попыталась придать голосу уверенности. – Я не одна. Там… меня ждут.

{Наследник? Что за чушь? Наследник послал тебя? ТЕБЯ? Больше никого не мог найти? Поумнее…}

- Может, я и глупа, - захотелось заплакать от незаслуженной обиды, и это странным образом уничтожило ее страх, - но… но дядя мне написал… у меня с собой письмо… В нем он сказал, что его главная наследница – я. Единственная его племянница… единственная девушка…женщина среди… среди его кровной родни…

{Вот дрянь! }

Не было понятно, к кому относится этот возглас – к ней самой или к сложившейся ситуации. Модести решила, что все-таки к ней.

- Я вас не оскорбляла! – она повернулась вокруг своей оси, пытаясь разглядеть, кто там прячется в тени за шкафами. – И вообще, это невежливо. Вы разговариваете с… - она замялась, подбирая слова, - с женщиной. И у вас хватает невоспитанности прятаться от собеседника. Это не просто невежливо. Это… это значит, что вы задумали что-то дурное… Пожалуйста, - она поняла, что сейчас заплачет, - не делайте мне плохого. Я… я правда не хотела сюда приходить. Но дядя Роджер оставил мне… оставил мне письмо и два ключа… И… и коллекцию… А я правда… я не…

Она всхлипнула. Слезы все-таки полились, и Модести зарыдала, закрыв лицо перчатками. Правда, потом пришлось их снять и достать носовой платок, потому что перчатки оказались в пыли и чем-то еще, неприятно липком. Пока кое-как оттирала от этого чего-то липкого щеки, нос и подбородок, она немного успокоилась. Неизвестный, кто бы он ни был, нападать пока не собирался. Может, он не хотел причинить ей зло? Может, его тут заперли нарочно или случайно? И тогда – тут молодую женщину пробрал холодок – тогда как ему было страшно и одиноко в полной темноте, в пустом доме, да еще и под замком? Кто бы ни был тот, кто запер дверь в кладовую, обрек этого несчастного на смерть. И просто чудо, что она пришла вовремя и сумела его освободить.

{Ну, пока еще не освободила… да и никому это не под силу, если честно… если ты понимаешь, что я имею в виду… хотя, нет. Не понимаешь. Не можешь понять. Ты…}

- Да, я женщина, - она всхлипнула последний раз и при свете свечи постаралась рассмотреть пятна на платке. – Но хотя бы вы можете меня не оскорблять? Я все-таки вас спасла…

{Говорю же – нет! Пока НЕ спасла. И не спасешь, потому что это не под силу не только тебе, но и вообще кому бы то ни было. Есть… был лишь один… кхм… человек на свете, кто это мог бы сделать. Но это было так давно… и так далеко отсюда… Кстати, а откуда «отсюда»? Мы где? }

- Вы не знаете? – страх исчез, уступив место удивлению. Да что же тут творится?

{Представь себе, нет! Меня сюда доставили… против моей воли. И не потрудились ничего объяснить. Так где мы?}

- Дом номер семь по Гавер-стрит. Недалеко от Уайтчепела… Мы в Лондоне, - пустилась в объяснения Модести. Молчание было ей ответом. – Лондон – это в Англии… столица…

{А Англия – это где? }

Вопрос не просто поставил молодую женщину в тупик. Он ее испугал. Стало ясно, что она все-таки имеет дело с сумасшедшим. Не знать, где находится Англия? Интересно, он сошел с ума уже в заточении или был таким при жизни дяди Роджера? Тогда кто он? Незаконный сын сэра Этвуда? Или…

- А-Англия – это остров, - пролепетала она, потихоньку пятясь к выходу. – Остров у берегов Европы… н-на севере…

Дальше ее географические понятия не простирались, и Модести едва ли не с тоской вспомнила Гарольда и его попытки как-то «образовать ее ум». Он ведь часто принимался вещать о разных непонятных вещах. О зулусах. О Мальвинских островах. О колониальной политике в Индии и акциях горнорудных компаний. Может, среди этих сведений попадались и те, которые могли бы пригодиться ей прямо сейчас. Какой он все-таки умный, ее Гарольд! И какая она дура, что явилась сюда! Бежать. Только бежать. Дождаться констебля и рассказать ему о том, что тут прячется опасный сумасшедший. А…

{Нет! Стой! Куда? Не уходи! Не оставляй меня тут одного! }

В незнакомом голосе явственно зазвучал страх.

- Но я… ненадолго, - попыталась она соврать, осторожно протягивая руку за подсвечником. – Только приведу помощь и вернусь. Я… даже оставлю вам свет, чтобы вы…

{Не нужен мне никакой чертов свет! Мне нужна ты! }

Модести взвизгнула. Сейчас на нее набросился из темноты жуткий маньяк. Схватит и…

- Нет!

{Да! За неимением лучшего! Да! Ты! Только ты… Это, конечно, неприятно… Подумать только – женщина!.. Но уж лучше ты, чем опять оставаться тут… в одиночестве… Ты себе не представляешь, что это такое, когда с тобой никто не разговаривает и даже не слышит твоего голоса! }

Как раз она это и представляла. Гарольд с нею разговаривал, но слышать предпочитал только себя. А уж слушать… Даже когда она ему что-то рассказывала, он предпочитал чем-то заниматься – читал газету, набивал трубку, озирал окрестности – и лишь время от времени кивал и бросал коротко: «Да, дорогая. Конечно, но…» - и после этого «но» всегда начинал говорить сам, часто не давая вставить ей ни словечка. В пансионе ее учили говорить только если спросят. Мама дочку слушала, но отстраненно. Что же до подруг и светских визитов… то кому, по большому счету, интересна пустая болтовня?

- Как раз представляю, - промолвила она. – Но все равно вы ведете себя…

{Как? Плохо? Перед тобой, что ли, отчитываться? Ты вообще еще ничего не сделала такого, за что я должен тебя уважать!}

Ну, это уж совсем никуда не годилось. Ее еще и оскорбляют!

- Это, между прочим, мой дом, - отчеканила она. – Дядя оставил его мне. Вместе со всей обстановкой и… коллекцией. Ну, - тут же пошла на попятный женщина, - не обязательно мне. А мне или моему первенцу… когда он появится. И среди этой коллекции есть… наследство. То, что принадлежит только мне, потому что я… какая-то особенная. Избранная… наверное, потому, что я – единственная его племянница… единственная девушка и… все такое…

{Похоже, что так, -} после паузы промолвил тот же голос. Теперь он звучал как-то странно. В нем была… грусть? – {Если так, то должен тебя огорчить. Твое так называемое наследство – это я. }

- В-вы? – воображение нарисовало ей опустившегося, наполовину одичавшего парня чуть старше ее. Он сумасшедший, но временами у него случаются проблески разума. Пока был жив дядя Роджер, он сам как-то ухаживал за ним, пряча его от всего света. А после смерти передоверил уход за больным ей. Ну, это же естественно! У женщин в крови ухаживать за больными и немощными. Они предназначены к этому самой природой. Не зря же в больницах за больными и за стариками в богадельнях ухаживают только женщины. Это их предназначение свыше. Тогда понятен выбор дяди. И сожаление тоже понятно – она слишком молода, чтобы справиться с задачей.

{Да. Теперь тебе только осталось меня… взять. }

- С собой?

{Да. Или остаться со мной тут. Что предпочитаешь? }

Вот уж на это Модести согласиться никак не могла. Домой! Скорее домой из этого мрачного места!

- Я… пойду…

{Возьми меня с собой!}

- В-вас? – ей показалось, что она сходит с ума. Судя по голосу, с нею разговаривал мужчина. Но как, скажите на милость, она приведет домой мужчину? Постороннего мужчину! Это же уму непостижимо! Гарольд с нею разведется, оставив ее без гроша в кармане и вдобавок опозорив на весь свет. И поди докажи, что это твой неизвестный кузен. Ей даже родная мать не поверит, не то, что окружающие.

- Я… не могу…

{Можешь. Все ты можешь, только не хочешь. И ты должна. Раз ты здесь, то это можешь сделать только ты!}

Вспомнилось письмо дяди Роджера. А что, если старый чудак был прав?

- Но как я это сделаю?

{Руками. }

Если бы ее нервы были менее напряжены, Модести бы рассмеялась.

{Ничего смешного. Иди сюда.}

- К-куда?

{К шкафу. Ты его отперла… О, святая Бриххит, за что мне это все? Неужели нельзя было найти другого наследника, поумнее! Зачем ты послала мне женщину?}

- Если я вам не нравлюсь, я уйду, - возразила Модести. – Мне… очень неприятно это слышать. Мы с вами не знакомы. Поверьте, я сама не рада тому, что оказалась тут. Это наследство…

{Ладно-ладно. Все я понял. Помолчи и начни действовать. У тебя мало времени!}

- Говорите мне «вы»! Мы с вами не знакомы и не находимся в таких близких отношениях, чтобы между нами была возможна фамильярность.

{Ладно… Иди-ТЕ сюда. К шкафу. Т… Вы его только что отпирал-ЛИ. }

Молодая женщина сделала несколько шажков. За приоткрытыми створками, кроме стопки каких-то неровных листов плотной бумаги обнаружилось несколько темных предметов.

- Вы… там? – в голове не укладывалось, как взрослый мужчина мог поместиться в этом крохотном пространстве. О всяких там домовых, брауни, фейри и прочем волшебном народце она не думала. В конце концов, сейчас просвещенный девятнадцатый век, а все это осталось только в сказках… ну, может быть, где-нибудь в глухих уголках Шотландии или Уэльса еще где-то сохранились следы волшебного народца, но здесь, в центре Лондона? Сказки!

{А где же, по-твоему… ой, то есть, конечно, ВАШЕМУ, мнению мне находиться? Старый интриган нарочно упек меня сюда, во тьму и одиночество. «Жди, пока не придет мой наследник!» -} передразнил он так похоже, что Модести невольно оглянулась – не стоит ли кто-то на пороге. – {Протяни руки. Не бойся. }

Модести робко просунула в недра шкафа левую руку. Пальцы нащупали нечто гладкое, округлое, небольшого размера. Ну, как небольшого… с человеческую голову или чуть побольше.

{Нашла! Доставай. И будь осторожна. Ну? }

Предмет оказался неожиданно тяжелым. В попытке сдвинуть его с места Модести качнула его, и он… покатился.

{Осторожнее! Ай!}

Довольно крупный шар выкатился из недр шкафа и рухнул на пол к ногам оцепеневшей от неожиданности молодой женщины. Что-то громко звякнуло.

{Вот… ! Подними! Живо!}

Она машинально повиновалась.

{Спрячь. Сюда идут! Скорей! }

Снаружи послышались голоса. Один был смутно знаком и принадлежал, скорее всего, вознице. А вот второй…

- Сюда, сэр! Сюда.

- Она вошла в этот дом?

- Да, констебль! Сюда!

- Мисс? Сударыня? Вы меня слышите?

{Не отвечай. Лучше спрячь меня, -} послышался шепот. – {Меня никто не должен видеть!}

- Э-э… кого? – жуткое подозрение закралось в душу Модести. Голос доносился из шара! Но какое существо могло там находиться? – Кто ты?

{Потом. Все потом. Сначала вынеси меня… то есть, этот предмет из дома. Не оставляй меня… кхм… то есть, эту вещь, тут! Ее завещал тебе дядя! }

Опять вспомнилось письмо сэра Этвуда. Он завещал ей… этот предмет? Но искать конверт и перечитывать послание было некогда. Модести лихорадочно огляделась. В полутьме кладовки среди вещей на первый взгляд не было ничего такого, во что можно было завернуть шар размером с человеческую голову. Разве что… вон какая-то картонка. Из-под шляпы?

А в холле уже ходили, топали ногами.

- Смотрите, констебль! Дверь под лестницей! Она открыта!

- В самом деле… Мисс, вы там?

Модести упала на колени, буквально закатывая шар в коробку.

- Да! – послушно откликнулась она. – Я… споткнулась и упала… Тут так темно и… Вы можете мне помочь?

Ложь далась ей на удивление легко. Еще большее удивление вызвало то, что ей поверили! В дверном проеме возник силуэт в каске констебля.

- Что с вами случилось?

- Я решила проверить, что тут внутри. У меня есть пара ключей, которые оставил мне дядя. И я захотела узнать, к каким дверям они подходят. Но тут оказалось слишком… темно.

- У вас были свечи, - констебль сразу заметил подсвечник.

- Да, - Модести опустила голову. – Но я их оставила… думала, света хватит и… упала. Вы поможете мне встать?

- С удовольствием, мисс, - констебль шагнул вперед, тут же зацепившись обо что-то. С грохотом рухнула гора каких-то коробок. В одной из них что-то хрустнуло.

{Большой, а неуклюжий… }- послышался смешок.

Молодая женщина едва не вскрикнула, но, кажется, странный голос слышала только она.

- Вы правы, мисс, - констебль поднялся на ноги. – Тут немудрено споткнуться. Но почему вы решили сюда спуститься? Да еще в одиночку?

- Мне… захотелось.

Другого объяснения у нее не было, но, кажется, констебля оно удовлетворило. Еще бы! Все знают, что женщины глупы и любопытны. А эта прямо-таки образчик.

Она оперлась на протянутую руку, выпрямляясь, и потянула за собой коробку:

- Это мое.

- Ваше?

- Да. Я… не могла оставить свою вещь в холле. Это из-за нее я… не удержала равновесия. Там… подарок. Моему мужу.

- Мужу? – констебль даже подался назад. – Прошу прощения…

- Миссис Гарольд Конгрейв. Баронесса Альбервилль.

- Прошу прощения, миледи. Извините меня, миледи!

Продолжая рассыпаться в извинениях, констебль помог ей выбраться из полуподвальной комнатки и сам придержал коробку, пока Модести кое-как отряхивала подол юбки. Увы, на ткани местами остались пыль и пятна. Какая же она неуклюжая неряха!

Вдвоем – возница все топтался у порога – мужчины помогли ей выбраться из дома, дождались, пока она запрет двери своим ключом. После чего констебль подсадил ее в экипаж, велев вознице доставить миледи в Альбервилль-холл.

{Вовремя мы оттуда убрались, -} прокомментировал голос из коробки. Модести передернуло, но она ничего не сказала.

Всю дорогу домой молодая женщина терзалась от страха и запоздалого раскаяния. Что она наделала! Как она могла принести в дом Гарольда… такое? Вообще – что это такое? Оно говорит, но при этом по размерам чуть больше головы. Господи! Она несколько раз перекрестилась, проверила, на месте ли нательный крест и трижды прочитала Отче Наш». Это должно было уберечь ее от злых сил. Потом подумала и решительно перекрестила и коробку.

{Эй, что ты там руками машешь? }

Модести вздрогнула. Ее пробрала дрожь. Что там за существо, которое чувствует символ Христа?

{На меня это не действует. Неприятно, да, но не смертельно. И будет лучше, если ты хотя бы в моем присутствии перестанешь это проделывать. }

- Кто ты? – она забилась в угол, со страхом глядя на коробку.

{Не скажу. Ты испугаешься…}

- Я тебя уже боюсь! – выпалила Модести.

{И зря. Вот ведь люди! Не понимают, что есть вещи, намного страшнее того, что они привыкли бояться. Ты – наследница. Тебе я при всем желании не смогу причинить вред. Так что тебе надо бояться не меня. Бояться надо того, кто может прийти за мной! }

Голос замер, но эхо его слов долго витало над головой молодой женщины.

Гарольда дома не было, и Модести испытала двойственное чувство. С одной стороны, ей было жутковато без мужа в доме – она чувствовала себя беззащитной и беспомощной перед будущим. А с другой стороны именно Гарольда она сейчас и не хотела видеть. Муж мог рассердиться за то, что она не просто куда-то отправилась без разрешения, но и принесла в дом – в его дом! – нечто…э-э… Нечто. Он вообще считал, что без него ничего не должно происходить и контролировал все и вся. Даже кухарка должна была отчитываться перед ним, сколько потратила на покупку провизии. Он управлял домом строго, вникая во все мелочи. И не мог допустить, чтобы что-то произошло без его разрешения.

Отдав вознице остатки мелочи и оставшись, таким образом, без единого пенни, Модести торопливо взбежала по лестнице, прижимая к себе коробку. По счастью, никто из слуг не поинтересовался, что такого она принесла. Она со всех ног ворвалась к себе в комнату, плотно прикрыла дверь и поставила коробку на пол в центре комнаты. Мысленно взмолилась Господу, вручая ему свою душу.

- В-выходи.

Ответом ей было молчание. Коробка стояла неподвижно, с виду ничем, кроме цвета, не отличаясь от любой другой коробки в шляпном магазине. Она казалась пустой, но Модести точно знала, что внутри кое-что есть.

- Выходи?

Молчание. Неужели она ошиблась?

Любопытство и страх терзали ее попеременно. Ужасно хотелось заглянуть в коробку – и не менее ужасно не хотелось этого делать.

Ее одиночество нарушил осторожный стук в дверь. Горничная! Модести с какой-то радостью торопливо затолкала коробку под кровать и разрешила девушке войти.

Глава 6

ГЛАВА 6.

Ночь спускается на город обычно медленно. Ей мешают сами люди – заметив, что сгущаются сумерки, они зажигают огни. Кто-то ставит на стол или камин свечи, кто-то вывешивает над дверью фонарь. Начинают свой ежедневный обход улиц фонарщики, все чаще бегают туда-сюда мальчишки с факелами. Они и так весь день не сидят без дела – в это время года знаменитые Лондонские желтые туманы еще очень густы, так что в двух шагах ничего порой не видно. И расторопный паренек с факелом бывает весьма кстати. Даже чтоб улицу перейти и не попасть под колеса экипажа.

Темный силуэт в длинном плаще мальчишка заметил издалека – несмотря на сумерки, он был {слишком} темным. Прямо-таки сгустком черноты. Было в нем что-то подозрительное – то ли рост, то ли осанка, то ли походка, то ли тишина, с которой он внезапно выплыл из сумерек. Если бы не необходимость заработка – сегодня выдался неудачный день, он получил всего полтора десятка пенсов и один полпенни – мальчишка не обратил бы на него внимание или даже вовсе отступил подальше. Но, помня о голодных ртах братишек и сестренок, которые ждут его дома, а также о вечно больной матери, которая вот уже несколько дней не может выйти на работу из-за простуды, он шагнул вперед.

- Мистер! Вам помочь перейти дорогу, мистер?

Темный силуэт навис над мальчишкой. Из-под цилиндра блеснули глаза. Рука сама собой взметнулась в крестном знамении. Прямо горящие угли, а не глаза! Хорошо, что не пахнет серой. Хотя тут такой воздух, что, кажется, сам Дьявол расчихается.

- Дорогу? – послышался негромкий голос с сильным акцентом. – Ты хочешь помочь мне перейти {дорогу?} Куда?

- Н-ну… а куда вам надо, сэр? – мальчишка взмахнул факелом. – Я весь здешний район знаю как свои пять пальцев.

- Вот как, - это прозвучало не как вопрос, а, скорее, как рассуждение.

- А то нет! Я ж тут родился и вырос, знаете ли…

- Родился – может быть. А вот вырос ли?

- Ну… я еще подрасту, знаете ли, сэр, - заявил мальчишка с апломбом человека, который давно смирился с тем, что все в жизни меняется.

- Это еще вопрос. Мир опасен. Смерть может подстерегать за любым углом.

- Это вы про Уайтчепельского Хищника, что ли? – мальчишка понимающе хмыкнул. – Жутко, да? Но у нас тут район спокойный. Отродясь никого никто не резал и не потрошил…

- Тогда почему ты решил, что я не могу самостоятельно найти дорогу туда, куда мне надо?

- Так ведь туман! – мальчишка опять взмахнул факелом. – И грязь. И… да мало ли! Идемте со мной, я вас провожу, куда вам надо.

- Ты знаешь, куда мне надо? – незнакомец усмехнулся. – Тогда веди. Получишь шиллинг.

Это для него были большие деньги. Шиллинг составлял ровно половину арендной платы за жилье на этой неделе. Домохозяин обещал подождать только до пятницы, а сегодня уже вечер среды. Если он принесет домой этот шиллинг, можно отсрочить оплату остальной аренды еще на недельку. А там, глядишь, либо мамка поправится и опять пойдет стирать белье, либо еще какая работенка подвернется.

- О, это с нашим удовольствием. Куда идем?

- Так ты же только что сказал, что лучше меня знаешь, куда мне надо идти! Так веди. Я жду. Или тебе не нужен шиллинг?

- Шутить изволите, сэр, - ему вдруг разонравился пустой разговор. Что стоять и болтать! Надо работать!

- Я не шучу. Вот, - даже в сумерках серебряная монета блестела притягательно. Правда, держал ее незнакомец как-то странно, не сняв перчаток и самыми кончиками пальцев. – Лови!

Мальчишка еле успел поймать блеснувший в воздухе кругляшок. Вот так удача!

- Сэр, за эти деньги я готов проводить вас к самому черту.

- Ты продешевил. Идем. Вперед!

Они зашагали по улице вдоль тротуара. Несколько раз мальчишка оборачивался, помахивая факелом и покрикивая – мол, тут приступка, тут стена, а здесь лужа, так извольте обойти. Но с каждым выкриком голос его звучал все неувереннее и тише. Ибо его клиент больше не издал ни звука. Он шел так спокойно, что поневоле задумаешься – а действительно ли он нуждается в проводнике?

Сомнения всколыхнулись, когда на перекрестке он вдруг свернул в другую сторону.

- Эй, сэр! Там…

- Там есть проход, - фигура в плаще и цилиндре уже растворилась в тумане, густо замешанном на сумеречном бульоне.

Мальчишка бросился следом, не желая терять клиента. Добежал до противоположной стороны улицы, взмахнул факелом, озираясь по сторонам. Куда тот подевался? Ведь только что был рядом.

- Эй! Сэр? Как вас там? Вы где?

Прислушался. Улицы Лондона отнюдь не самое тихое место в мире. Шаги прохожих, шорох крыс, стук копыт и скрип колес, звуки, доносящиеся из раскрытых окон, далекий перезвон колоколов, а ночами – стук колотушки сторожа и еле слышное потрескивание фитилей в светильниках – все это создает тот непременный шумовой фон, который привычное ухо давно уже не замечает. Но здесь и сейчас…

Здесь и сейчас мальчишке вдруг показалось, что город вымер. Кроме его собственного дыхания и треска факела в руке остальные звуки растворились в тумане.

- Сэр?

Крик.

Мальчишка подпрыгнул, едва не выронив факела. Крик раздался совсем рядом, буквально за углом того здания, у которого он стоял.

Первой мыслью было ринуться туда – а вдруг это его подопечный попал в беду? – но потом осторожность взяла верх. Кто бы ни кричал, лишние свидетели никому не нужны. Он же не констебль, у него даже дубинки нет, не говоря…

Послышался нарастающий топот шагов, и на мальчишку налетел какой-то человек. Заметил его, снова вскрикнул и шарахнулся в сторону:

- Беги!

- Что там случилось?

- Там… там… - прохожий метнулся прочь и скоро растворился в тумане. – Там зверь…

Желтовато-серые сумерки поглотили и его, и все прочие слова.

Мальчишка шарахнулся прочь, но ноги отказались ему служить. Ибо он внезапно увидел глаза.

Две желто-зеленых пятна проступили в тумане на уровне его пояса. Остро пахнуло чем-то смутно знакомым, едким и противным. Послышался странный звук – нечто среднее между кашлем и рыком.

Звук был коротким, но нарушил сковавшие мальчишку чары. Он развернулся на пятках и что было духу ринулся прочь, не разбирая дороги.

И лишь когда оказался среди других огней, вылетев на одну из центральных улиц, до него внезапно дошло, где он мог слышать этот запах.

В зверинце.

Весь вечер Модести изо всех сил старалась не думать о коробке и ее таинственном содержимом, и Гарольд это заметил.

- Ты какая-то странная сегодня. Совсем меня не слушаешь, - промолвил он. – Я нарочно остался с тобой на весь вечер, чтобы тебя развлечь, но тебе, видимо, мое присутствие в тягость? Дорогая, мы женаты почти шесть месяцев. За это время супруги не могут надоесть друг другу. Это нонсенс.

- Да, дорогой, - кивнула Модести.

- «Да, дорогой!» - передразнил он. – И это все, что ты можешь мне сказать?

- А что я должна говорить?

- Все, что угодно, только не сиди с этой постной миной! Хорошо, что у нас нет гостей. Воображаю, какой ты была бы хозяйкой на приеме. Ты бы все испортила этим своим похоронным видом…

- Извини, Гарольд, но… я ведь в трауре.

- Она в трауре! Да, я помню, что умер твой двоюродный дядюшка. И теперь ты вынуждена сидеть в четырех стенах. И я вместе с тобой.

- Я понимаю…

- Ничего ты не понимаешь! Я остался с тобой, чтобы разделить твое горе. Но я тебе вовсе не нужен!

- Что ты! – встрепенулась Модести. – Нужен! Ты мне очень нужен…

- Да? А почему ты со мной не разговариваешь?

- Я? – опешила молодая женщина.

- Ты даже не поинтересовалась, как прошел мой день. Это ты сидела, сложа руки и ничего не делала, а я, между прочим, работал на благо семьи. Трудился, не покладая рук, дабы обеспечить тебя всем необходимым.

- Спасибо…

- И что я получаю за свой труд? Молчание и одно-единственное жалкое словечко! Любишь ты мужа, нечего сказать! Я всегда подозревал в тебе некую холодность, но не до такой же степени! Ты стала ко всему равнодушной. Что будет через десять или пятнадцать лет, если я надоел тебе уже через год после свадьбы?

Модести опустила голову:

- Прости…

- Ты забываешь обязанности жены. Я, например, помню, что обязанность мужа жену содержать, ублажать и баловать. А жена должна в ответ заботиться о муже и повиноваться ему.

- Я… забочусь.

- Как? Сидишь тут с постной миной? Принеси мне воды!

Модести потянула за шнурок, вызывая служанку.

- Как у тебя все легко и просто, - скривился Гарольд. – Тебе нечего делать. Все сделают за тебя. И ты еще смеешь быть неблагодарной за то, что я окружил тебя всеми этими удобствами!

По счастью, появление горничной избавило Модести от необходимости отвечать. Она попросила принести воды, и когда та вернулась со стаканом, подала его Гарольду. Тот сделал глоток и отставил его.

- Так, о чем это я… Представь себе пустыню…

Переход был таким неожиданным, что Модести вздрогнула.

- Что?

- Пустыню. Я говорил о ней, когда ты меня перебила…

- Да?

- Ты разве меня не слушала?

- Прости, но…

- Ты, - брови Гарольда взлетели вверх, - ты хочешь сказать, что тебе было не интересно то, что я говорю?

Модести смутилась:

- Я…

- Ты глупа. Я пытаюсь донести до твоего разума новые знания, а ты… Интересно, чем ты таким была занята, что тебе было не интересно общаться с твоим мужем?

- Я… - молодая женщина посмотрела на вязание, которое держала в руках, - я задумалась.

- И о чем же таком ты задумалась настолько глубоко, что не слушала, что тебе говорят?

- Не помню. Нет, я правда…

- То есть, ты ни о чем не думала. Твоя голова совершенно пуста! Это очень печально. Но не так печально, как твое полное нежелание учиться чему-то новому. Пусть в твоей голове нет ни одной мысли – в конце концов, ты красивая женщина, а красавицам необязательно быть умными. Но быть глупыми и ничему не учиться непозволительно никому! Как твой муж, я несу за тебя ответственность…

Он продолжал говорить. Модести сидела, опустив взгляд. Недоделанное вязание расплывалось перед глазами. Потом на пряжу упали одна за другой две слезы. Молодая женщина всхлипнула.

- Ты… что? – осекся Гарольд. – Плачешь? Из-за чего, скажи на милость?

- Прости, - всхлипнула Модести. – Я… сама не знаю…

- У тебя совершенно расстроены нервы. Иди к себе и ложись в постель. Завтра я приглашу доктора. Пусть он осмотрит тебя и решит, что с тобой делать. Иди!

Модести послушно направилась к себе.

Она шла, как во сне, ничего не видя перед собой из-за заливавших глаза слез. Ну, почему все в ее жизни не так? Почему ее никто не любит? Неужели дело в ней? Как ей стать такой, чтобы всем нравиться? Чтобы муж начал относиться к ней хотя бы с уважением, чтобы перестать совершать ошибки? Что она делает не так?

В комнате она добрела до постели и рухнула на нее. Темнота и одиночество наконец пересилили, и молодая женщина дала волю слезам. Сквозь рыдания она услышала, как скребется в дверь присланная мужем горничная, но не хватило душевных сил, чтобы просто пригласить ее войти. Потоптавшись у порога, горничная ушла, а Модести, наревевшись, так и уснула, уткнувшись носом в подушку.

Дом был пуст. Он понял это сразу.

Сперва, конечно, почувствовал, что что-то не так. Что-то изменилось за последние сутки, когда ему пришлось отсюда уйти. Увы, он не может находиться тут круглые сутки и иногда ему приходится покидать свой пост. Он уходил всегда под утро, возвращаясь в сумерках. Сперва кружил по окрестным улицам, таился в переулках, провожая взглядом запоздалых прохожих и молясь о том, чтобы его опять не увидели. К сожалению, жизнь в этом районе замирала довольно поздно. Где-то часы уже били полночь и люди мирно спали в своих постелях, а тут еще в некоторых окошках теплился свет и поздние прохожие торопились по домам. Кто из кабака, кто с работы, кто по срочному делу, как та акушерка, например. Он уловил ее специфический запах – крови, молока, женского тела – и шарахнулся прочь, последними крохами рассудка цепляясь за здравый смысл, боясь того, что может сделать с ним это убийственное сочетание – крови и женской плоти. Как-то раз он уже…и воспоминания о том дне жгли до сих пор.

Акушерка тогда прошла мимо, цела и невредима. А он потерял несколько драгоценных минут, пока сидел в тени подворотни и пытался взять себя в руки. За эти минуты {там} могло произойти все, что угодно.

И произошло.

А может, все случилось днем, когда он просто не мог тут находиться. Как знать.

Он приблизился к крыльцу. Коснулся ступеней. Тихо поднялся до двери.

Запахи. Много запахов. Тут побывали люди. Двое мужчин и женщина. И женщина… кхм… к ее запаху примешивалось кое-что еще. Кое-что, что дало ему понять – дом пуст. Та призрачная псевдо-жизнь, которая притягивала его сюда и которая не зависела от жизни его хозяина – старик ведь умер! – покинула его.

Нет, он не хотел в это верить. Женщина могла подобраться близко, буквально коснуться {этого,} но чтобы оно исчезло? Такого просто не может быть. Это совпадение. Она не должна была этого делать! Это случайность.

Он буквально скатился с крыльца и попытался обойти дом с другой стороны. Вот уже несколько ночей он кружил тут и успел изучить не только заброшенный сад и надворные постройки, но и прилагающие участки. На одном из них жила крупная собака, кидавшаяся на всех, кого видит. Эта собака знала его. И боялась до дрожи и щенячьих лужиц. Да, собака ходила под себя от страха, когда его тень показывалась на заборе. А ему было все равно. С самоуверенностью кота он проходил по забору, спрыгивая во двор, огибал дом по периметру и, опять-таки воспользовавшись забором уже с другой стороны, возвращался на Гавер-стрит. И каждый раз не находил ничего.

Он хотел проникнуть в дом. Но то, что находилось внутри, то, ради чего он прибыл сюда, не давало ему войти. Но всякая защита рано или поздно бывает преодолена. Надо только найти слабое место. Ему казалось, что он его уже нашел, и этой ночью собирался проверить, можно ли этим воспользоваться.

Хотел проверить – и опоздал.

Да, за то время, на которое он покидал свой пост, дом опустел. Защита исчезла, и он увидел приоткрытое окно. Теперь ему ничего не стоило проникнуть внутрь. Подбежать, подпрыгнуть, хватаясь за подоконник, всем телом выдавить створку и проскочить внутрь. Дело одного хорошего прыжка, на который его тело – его {новое тело!} – было способно с некоторых пор. Там, внутри, мягко приземлиться… и обнаружить, что теперь он может и топать, и кричать, и громить все вокруг, не пытаясь соблюсти тишину.

Дом опустел. То единственное, что представляло для него ценность, исчезло.

Ярость и досада его были столь велики, что он впрямь обрушился на ни в чем не повинную обстановку. Один стул пролетел через всю комнату и врезался в стену, другой он просто грянул об пол, ломая ножки. Затем ударился всем телом о дверь, пытаясь сорвать ее с петель, и, когда она не сразу подалась, налетел на стену, впиваясь в обои. Треск рвущейся бумазеи только подхлестнул ярость. Из груди вырвался крик.

Зря! Все зря! Столько времени ожиданий и поисков! Столько трудов и опасностей! И все зря! Он опоздал!

Разочарование вылилось отчаянным воплем, и соседский пес ответил ему утробным воем, который тут же подхватили другие псы. Эта перекличка долетела до его слуха, заставив напрячься.

Он себя выдал.

Да, пока еще его никто не обнаружил, но теперь это вопрос времени.

Он метнулся к окну, ударился плечом, высаживая раму, и вывалился наружу. Приземлился мягко – чтобы он и не смог? – и бросился прочь.

Уже на улице его догнал чей-то испуганный крик.

- Монстр!

И тогда он припал к земле.

И зарычал.

Модести проснулась среди ночи от того, что у нее затекла спина. Пошевелившись, она почувствовала, как что-то врезается ей в поясницу и заодно – в затылок. Провела рукой по волосам и обнаружила, во-первых, что на ней нет ночного чепчика, а во-вторых, что мешают ей спать шпильки, воткнутые в сбившуюся прическу. Заодно выяснилось, что спала она в одежде, и даже одна домашняя туфля до сих пор чудом держалась на ноге. Вторую она сбросила во сне.

Она что, уснула в одежде? Прямо поверх неразобранной постели? Боже, какой ужас!

Модести торопливо села, принимаясь приводить себя в порядок. Руки дрожали – проснувшись, она вспомнила, почему легла спать в таком виде, и почувствовала вернувшуюся боль. А еще – страх. Если она позволяет себе так поступать, значит, с нею не все в порядке. И завтра – уже сегодня – Гарольд позовет врача, и тот подтвердит, что она больна. И что тогда с нею будет? Как лечат душевные недуги? Ее сразу упекут в Бедлам или все-таки она какое-то время пробудет здесь, под присмотром сиделки? Господи, что же делать?

{Господь тут не поможет!}

Она невольно вскрикнула, роняя шпильки и зажимая рот ладонью.

- Кто тут?

{Не узнала? Ну, у тебя и память… Одно слово – «женская». И угораздила же меня судьба… }

Модести невольно перевела дух. Она узнала этот голос и его ворчливые интонации. Коробка. Коробка, которую она задвинула под кровать. Какое счастье, что вчера она не впустила горничную! Мэри бы непременно обнаружила ее и сообщила сэру Конгрейву. И что тогда подумал бы Гарольд о ее душевном состоянии? Бедлам, только Бедлам. Комната с обитыми пухом стенами и смирительная рубашка.

{Ну, до этого вряд ли скоро дойдет… хотя… если ему захочется от тебя избавиться, сумасшедший дом – лучшее, на что ты можешь рассчитывать.}

- А ты откуда знаешь? Ты… читаешь мои мысли?

{Да, а что? Как-то же я с тобой разговариваю. Кстати, ты еще крепко держишься. Твой дядюшка, помнится, чуть в петлю не полез – мол, лучше уйти из жизни сейчас, чем позже, когда болезнь начнет прогрессировать. Я его еле отговорил. Ты-то вешаться не собираешься? Или яд, скажем, принять, а? Рано. }

- Замолчи! – простонала Модести, хватаясь за голову.

{А то что?}

- Услышат!

{Кто? Все спят. И потом – меня можешь слышать только ты. }

- Тем более. Если кто-нибудь проснется и услышит, как я разговариваю сама с собой, меня сочтут сумасшедшей и упрячут в Бедлам!

{Видимо, ты очень боишься этого места… М-да, ты еще не сталкивалась с настоящими ужасами… Знаешь, а мне тебя почти жаль. }

Модести так и подмывало спросить, откуда обладатель таинственного голоса это взял, но она прикусила язык, чтобы с губ не сорвалось ни одного слова.

- Откуда ты знаешь, с чем мне пришлось столкнуться? – все-таки не вытерпела она.

{Да уж знаю. Чувствую, если хочешь знать. }

- Кто ты? – содрогнулась молодая женщина.

{Наконец-то! А я-то гадал, спросишь или нет? С этого и надо было начинать. С другой стороны, чем больше ты ко мне привыкаешь, тем меньше меня боишься. А страх убивает. Впрочем, ты и так уже на грани… }

- Нет! – вырвалось у Модести прежде, чем она успела прикусить язык.

{Да. Ты боишься меня, боишься своего мужа, боишься того, что о тебе подумают другие, боишься самой себя… Ты слишком многого боишься. С таким грузом страха тебе долго не протянуть. И кончится все Бедламом, вот увидишь. }

На это ей нечего было возразить. Уже одно то, что она слышит призрачный голос, который доносится ниоткуда, ставит ее на одну грань с обитателями этого мрачного места. Стоит ей обмолвиться кому-нибудь – и пиши, пропало! Гарольд поверит в ее сумасшествие сразу, он упечет жену куда подальше, расторгнет брак и… И тогда она обречена. Жизнь закончится…

{Закончится эта жизнь. И может начаться другая… Но этого не случится, если…}

Если что? Она не осмелилась задать этот вопрос вслух, потому как больно невероятным представлялся ответ. Чего такого может предложить ей голос… Да еще вопрос – чей это голос?

- Кто со мной говорит?

{Я.}

Не очень-то понятный ответ. Но на что она рассчитывала?

- Кто – ты? Почему я тебя не вижу?

{Потому, что не хочешь увидеть.}

- Но я не могу… - она огляделась. Комната была погружена в ночной мрак, сквозь раздернутые шторы внутрь лился серый ночной свет, и привыкшие к темноте глаза молодой женщины различали темную мебель, дверь, портьеры, какую-то темную тряпку, валявшуюся на полу. Несмотря на то, что в темноте многие вещи выглядели непривычно, она могла точно сказать, что в комнате нет никого, кроме нее. Даже за портьерами и прикроватным пологом. Уж она-то знает свою спальню! – Я смотрю и не вижу, где…

{Это потому, что смотришь не туда. Но если дашь себе труд заглянуть под кровать…}

«Под кровать!» - Модести невольно пробрала дрожь. Все детские страхи всегда живут под кроватями. Нет и не было на свете ребенка, который не боялся бы монстра, обитавшего там. Воображение всегда населяло подкроватное пространство чудовищами, и теперь все детские фантазии ожили. Оказывается, это правда! Дети не лгут, когда говорят, что там, внизу, кто-то есть! О, Господи! Если у нее когда-нибудь будет ребенок, она ни за что не станет над ним смеяться, когда он скажет, что под кроваткой сидит какой-нибудь Ногогрыз или Спинозуб.

{Что-что? Ного… кто? –} в раздавшихся затем булькающих звуках слышалось веселье. – {Впрочем, что я! Нет, там не монстр. Там всего лишь я. Вернее, та моя часть, которая задержала меня на этом свете… И которую ты сама недавно затолкала под кровать. }

Модести нахмурилась, припоминая. Под кроватью была только коробка, которую она принесла из дома дяди Роджера и затолкала подальше. И, сказать по правде, в доме дяди Рождера она не стала особенно рассматривать ее содержимое.

{Да-да. А там – я… вернее, как уже сказал, часть меня… Помнится, услышав о Мимире первый раз, я подумал, что это вранье и красивые сказки. Кто бы мог подумать, что сказка обернется былью… Это мне урок – никогда не стоит скептически относиться к легендам. }

- О чем ты говоришь?

{Обо мне, о ком же еще. И о тебе, раз ты можешь меня слышать. А чтобы еще и увидеть, достаточно посмотреть в коробку. }

Нет! Модести поймала себя на мысли, что не хочет этого делать. Она не знала, кто или что такое Мимир, но чувствовала, что за этим скрывается нечто страшное.

{Трусиха. Я – меньшее, чего тебе следует бояться. Я – просто вещь, которая зависит от других… от тех, кто намного страшнее и опаснее. Потому как вещь можно уничтожить или избавиться от нее, но попробуй избавиться от общества, в котором ты живешь, от мужа, с которым ты живешь, от себя самой, наконец! Даже решив уйти из жизни, ты от себя не избавишься. Уж я-то знаю… }

Сидя на кровати, Модести боролась с собой. Умом она понимала, что надо что-то делать. Хотя бы действительно посмотреть, с кем или чем ей приходится разговаривать. Но душа спорила с доводами рассудка. Нечто в коробке, которое может разговаривать только с нею и читать ее мысли. Нечто настолько маленькое и легкое, что она могла его нести в коробке, но в то же время рассуждающее разумно, как человек. Человек… но разве бывают люди такого маленького размера? Люди, которые умеют читать мысли?

{Люди не умеют и не бывают. Но я не человек. Вернее, больше не человек… хотя когда-то был им… Пока не столкнулся с… впрочем, это тебе знать пока рано. А то на самом деле тронешься рассудком. И что тогда мне делать? }

- Но… если ты не человек, - Модести невольно подалась вперед, - то… кто же ты?

{Сама посмотри. Впрочем… раз ты такая трусиха… о святая Бригитта, за что мне это?.. могу тебе немного подсказать. Есть такая легенда далеко на севере. Жили-были многие века назад могущественные Асы. Одни называют их богами, другие – сверхлюдьми, третьи – своими предками, четвертые… Сойдемся на том, что это были боги. Когда-то они жили в других местах, но пришли на север и… и принесли с собой свои древние знания. Знания, которые сейчас утеряны… вместе с гибелью последнего из племени Асов. Да-да, дорогая моя. Асы, при том, что их считали богами и героями, все-таки погибли… хотя и немного не так, как о них написали столетия спустя. Там многое переврано, а кое-что сочинено фантазерами-сказителями. Люди, знаешь ли, любят истории о чудесах. Тем более, что, кроме Асов, были и другие племена… скажем, Племя Богини Дану… Об этом-то ты хоть слыхала?}

- Это про… фейри и дивный народец? – робко произнесла молодая женщина, почему-то испытав радость. Ведь если она говорит с эльфом, то это не так страшно. Да, эльфы воруют маленьких детей и пакостят людям, но в то же время могут и помогать иногда. Есть же сказки про маленький народец!

{Про них, про кого же еще! В общем, Асы жили в давние времена, когда мир был совсем другим, а люди… не будем пока о них. Так вот, первым и главным у Асов был некий Один. Не только величайший на тот момент воин, но мудрец и колдун, каких поискать. Он мог видеть прошлое и будущее, живой мир и мир призраков, мог умирать и воскресать по своему желанию, а также мог убивать и воскрешать… почти всех.

В племени, с которым Асы то соседствовали, то враждовали, был свой мудрец и колдун, по имени Мимир. Не скажу, что он был у них вождем. Там… было немного другое устройство общества… И эти двое как-то раз встретились. Это был период, когда племена враждовали. Один и Мимир сошлись на поле брани, но их поединок закончился вничью. Мимир уступал Одину в военном искусстве, но превосходил в колдовстве. И Один проникся уважением к могуществу своего противника. Он… упросил Мимира взять его в ученики. Тот был мудр, но доверчив, и согласился. Он не знал, что свои же соплеменники Одина считали коварным обманщиком и ловким манипулятором. Если не мог победить врага силой, он побеждал хитростью… причем частенько приписывал себе чужие победы просто по праву сильного… Да, кое-что в мире осталось прежним…

В общем, Один и Мимир стали… кем-то вроде друзей-приятелей, один из которых время от времени помогал другому то советом, то делом, то колдовством. Один прилежно учился, но ждал своего часа.

И дождался.

Замирившись с соплеменниками Мимира, Асы практически сразу начали войну с другим племенем, Ванами. В те годы древние племена то и дело враждовали друг с другом… В общем, разразилась новая война. И на сей раз опять дело закончилось миром. Не буду тебя утомлять подробностями, все равно ты не поймешь. Скажу лишь, что Асы и Ваны заключили мир и обменялись заложниками. И Один отдал им Мимира, несмотря на то, что тот формально не был Асом. Он был чужаком в его племени. Один просто-напросто спас одного из своих сородичей, заменив его чужаком. Чужаком, которого ему было не слишком-то жалко. То есть, жалко, конечно, поскольку Мимир был мудр и источник его мудрости и колдовской науке еще не был исчерпан до конца. Но в тот момент пожертвовать чужаком оказалось меньшим злом. Кроме того, Мимир научил Одина прозревать будущее, и он поступил так нарочно, зная наперед, чем все закончится.

В общем, Мимир не пришелся Ванам ко двору. Другие Асы-заложники не желали мириться с тем, что их отдали, как разменную монету. Они считали себя рабами и решили… поднять восстание. Мимир у них был советчиком, и когда заговор был раскрыт, его… казнили. }

Модести охнула. Это была новая сказка, совсем не такая, какую она мечтала услышать. Но все равно завораживала и заставляла верить и сопереживать.

{Да, казнили, а тело вернули Асам – мол, этот мертвый колдун нам не нужен. Ты ведь знаешь, что тело колдуна само обладает особыми свойствами, не так ли?}

- Нет, не знаю, - сказала она.

{Обладает, еще как! Поэтому многие колдуны умирают очень тяжело и с соблюдением определенных ритуалов… Так вот, Ваны отдали тело Мимира Асам, чтобы те сами эти ритуалы соблюли. И Один соблюл. По-своему. Он отрезал у трупа голову и оживил ее с помощью колдовства… которому его обучил сам же Мимир. Знания старого мудреца обернулись против него самого. Теперь – хочешь не хочешь! – а ему пришлось стать советником Одина. И, поскольку тот был в какой-то мере его создателем, голова Мимира больше не таила от него древних знаний.

Когда же Один погиб, голова осталась. Умереть второй раз она не могла. Внук Одина завладел ею и пользовался ее мудростью и советами. А когда и ему пришла пора покинуть мир, он нашел для нее нового владельца. Тот – другого, другой – третьего и так далее, пока… }

- Пока не дошло до наших дней, да?

{Умная… догадалась… }

Модести пробрала дрожь.

- Ты… Мимир? Тот самый Мимир из древних времен, да?

{Шутишь? Тот Мимир давно превратился в прах… целиком и полностью, так сказать. Один из его новых владельцев, испугавшись, разбил голову, раскрошил древние кости в пыль… но не раньше, чем узнал от него секрет колдовства. }

- Почему?

{Глова Мимира предсказала ему смерть. Человек испугался. }

- Но… ведь умирают все…

{Да, но тот человек должен был погибнуть в результате своих собственных действий. И он уничтожил останки Мимира, чтобы больше никто не делал ему таких предсказаний. Однако от судьбы не уйдешь. Он захотел повторить то, чему его научил мудрый колдун Мимир и… поплатился за это. }

- Он… умер?

{А ты как думала? Впрочем, если это можно назвать жизнью… От судьбы не уйдешь. Ее можно обмануть, но отсрочить приговор нельзя. }

Модести пробрала дрожь: Почему-то подумалось о своей судьбе. А что, если…

- Это…

Произнести последнее, самое страшное, слово не поворачивался язык. Нет, этого просто не может быть! Так не бывает! Это сказки! Старые страшные сказки для детей. А она, несмотря ни на что, живет в реальном мире.

Жила.

- Но… я все равно не понимаю, - разум цеплялся за реальность. - При чем тут дядя Роджер?

{Это старая история… Старая и… нет, ты пока к ней не готова.}

Странно, но это Модести обидело. Раньше Гарольд мог сколько угодно твердить о ее никчемности, ее могли укорять мать и отец, а также наставницы в пансионе, но чтобы еще и он…

А кто, кстати, он? Что он там говорил о себе? Да нет, не о себе. Он говорил о какой-то отрезанной голове… бр-р… уже жутко. Одна радость, что все это – старая легенда о давно исчезнувшем народе, который, к тому же, жил за много миль от Англии. Но там было что-то еще. Какие-то намеки… на человека, который много веков спустя владел головой этого самого Мира - или Мимира? – и уничтожил ее, вскоре сам погибнув… не до конца. С ним что-то такое случилось после того, как он… Как он – что сделал? Повторил то, чему научил его мертвый колдун?

{А ты не столь глупа, как принято думать, -} неожиданно ворвавшийся в ее мысли голос заставил молодую женщину вздрогнуть. – {Ты почти догадалась…}

- Ни о чем таком я не догадалась, - возразила Модести. – Я по-прежнему ничего не понимаю! Какие-то великаны, отрезанные головы, мертвые колдуны… Прекрати говорить загадками! Мне страшно!

{Не могу, –} на сей раз в мысленном голосе почудилась печаль. – И рад бы, да не могу. Ведь это часть меня. Но если бы ты знала, как часто я хотел все это прекратить… особенно после того, как понял, к кому попал… Ты даже не можешь представить себе, как это тяжело – внезапно оказаться на положении вещи… вещи, которую просто поставили на полку и… и ничего с нею не делают. А ведь вещь должна приносить пользу! }

Модести внезапно поняла, что ей есть, что сказать.

- Как раз понимаю, - вздохнула она. – Гарольд… он обращается со мной так, словно я… словно я маленькая девочка. Он меня совсем не слушает. Мои чувства и желания не имеют для него ценности. Я… я даже боюсь его иногда!

{Ну, это как раз нормально. Многие жены боятся своих мужей, потому что их выдали замуж против их воли. }

- И вовсе не против воли! – возмутилась молодая женщина. – Я… была знакома с ним до того, как он сделал мне предложение. Мы виделись несколько раз, дважды танцевали и однажды даже говорили… на балконе. После той беседы он пришел к моим родителям и… попросил моей руки.

{А ты?}

- А что я? Для девушки очень важно вовремя выйти замуж. Начинался мой второй сезон… в свете, я имею в виду. Обычно в конце первого сезона большинство девушек обзаводятся поклонниками или женихами, но мне в первом не слишком повезло. Я была очень… я стеснялась… Мама даже говорила, что я навсегда останусь старой девой, если и дальше буду вести себя так… У меня ведь небольшое приданое. Отец… он вел коммерческие дела, но в последнее время они шли не так уж хорошо. Пришлось даже кое-что продать, чтобы покрыть убытки… И когда ко мне посватался лорд Конгрейв, я не смогла отказать. Я думала, что так будет лучше. И для моих родителей, которым больше не нужно меня содержать, и для меня самой.

{Ты его любила? }

Модести задумалась. Почему-то ей показалось, что та осень была настолько давно…

- Наверное. Я… была ему благодарна и очень хотела быть хорошей женой. Только у меня ничего не получается. Я все время все делаю не так. Я старалась. Очень старалась. Но…

Она вовремя осеклась, подумав, что не должна этого говорить. В самом деле, ведь она обязана быть благодарной Гарольду. У нее не получается быть хорошей женой, значит, у Гарольда есть все основания быть недовольным. И разве она не обманывает его? Только вчера, когда тайком отправилась в дом на Гавер-стрит и когда потом пронесла в свою комнату эту странную коробку. Она обманула не только мужа. Она обманула всех. С детства ей внушали, что надо всегда говорить правду и никогда не лгать. А она – лгунья. Причем лжет нарочно, не из страха наказания, а потому, что ей так хочется.

В комнате повисла тишина, и Модести не сразу поняла, что не так. Призрачный голос пропал. Раньше она то и дело чувствовала его присутствие. А теперь…Это почему-то испугало. Именно сейчас остаться без собеседника?

- Эй! Ты… где?

{Где я еще могу быть? –} после паузы послышалось знакомое ворчание. – {Ушел ненадолго, чтобы дать тебе время побыть наедине с собой. }

- Ушел? Куда?

{Туда, куда вы все уйдете рано или поздно… и куда иногда так хочется уйти мне. Я ведь не мудрый колдун Мимир. Я обычный… когда-то был обычным… }

- Обычным человеком? – выдавила Модести. – А… кто ты теперь? Призрак?

Почему-то вспомнился тайком прочитанный в пансионе роман Анны Радклифф «Удольфо». Одна из девушек привезла книгу, и вся комната несколько вечеров читала ее вслух, по главам, передавая книгу из рук в руки. Потом им еще несколько раз попадались в руки такие же книги – «Монах», «Мельмонт-скиталец», «Замок Отранто»… Читая про ужасы и старинные предания, пансионерки дрожали от страха, им мерещились таинственные тени, и в уборную девушки по ночам боялись отлучаться, чтобы не столкнуться с каким-нибудь призраком. Тем более, что пансион находился на территории бывшего католического монастыря, разрушенного при Генрихе Восьмом. Про него вроде бы тоже что-то рассказывали. Мол, настоятель успел спрятать сокровища, и погромщики их не нашли. Им помешала какая-то тень… которая порой ходит по монастырскому саду. Нет, никто из пансионерок ее не видел. Более того, после того, как одна из девушек проболталась наставницам, у них отобрали эти книги. Однако семя было брошено, и Модести знала о призраках. Знала о том, что они существуют, что они порой являются. Но они живут только в старинных замках или заброшенных монастырях и чаще всего хранят какие-то тайны. А тут…

- Ты призрак?

{Можно сказать и так. Но… нет, я не совсем призрак. Не более чем старый Мимир. }

- А… кто ты в таком случае?

{Не скажу. Хочешь – посмотри сама. }

Было страшно. Так страшно, что Модести не могла себя заставить пошевелиться. Но любопытство мучило и разъедало ей сердце. Что такое она принесла в коробке?

Ведь не отрезанную же голову?

Любопытство боролось со страхом. Все, что рассказывал ей призрачный голос – про говорящую голову древнего колдуна и про то, что какого-то человека постигла кара за желание применить на практике полученные от этой же головы знания, - намекало ей на то, что лучше не смотреть, не видеть, не знать. Но от того, что она не знает, с кем говорит, лучше ей не будет. Что делают с человеком, который слышит голоса ниоткуда? Помещают в Бедлам. Нет, если монахиня в монастыре, стоя на молитве, внезапно слышит голос с небес, это может означать, что с нею беседуют ангелы. Она радуется и умиляется, а сестры восторгаются и завидуют. Но, помнится, во Франции была когда-то девушка, которая тоже слышала призрачный голос. Она послушалась его, стала народной героиней и ее в благодарность сожгли на костре. Модести слышала историю Жанны д’Арк в пансионе. И ей вовсе не улыбалось тоже погибнуть.

Но если там, в коробке, что-то есть, значит, голос НЕ призрачный! Он исходит из вполне материального источника, не так ли? Тогда она не сумасшедшая…

{О чем она думает? Прочесть ее мысли ничего не стоит, но… нет, не надо торопиться. В конце концов, рано или поздно, она или кто-то из ее потомков сделает это. Главное, не спугнуть. Потому что это мой шанс. }

Наконец, устав бороться с собой, Модести осторожно подползла к краю кровати и, ежась от страха, робко спустила руку вниз, откинув свисающую простыню.

Каждый ребенок знает, что под кроватями живут жуткие монстры. Когда дети вырастают и переселяются из детской, монстры остаются прежними и все еще сидят под кроватками в ожидании, что рано или поздно туда ляжет новый ребенок. Поэтому молодая женщина довольно спокойно сунула руку вниз, но ее все равно пробрала дрожь, когда пальцы нащупали край коробки. Там, внутри, что-то было.

Кто-то был.

Она потянула коробку на себя. Та оказалась неожиданно тяжелой, словно в нее успели напихать камней. Пришлось приложить силу. От резкого рывка коробка буквально вылетела из-под кровати, и внутри что-то с сухим стуком перекатилось с боку на бой.

{Осторожнее! Так и сломать недолго!}

Модести пискнула и отпрянула. Голос исходил не просто из коробки. Голос исходил от существа, которое там находилось. Что это за существо?

Откинуть крышку и посмотреть было секундным делом, но молодая женщина медлила еще какое-то время прежде, чем решиться и протянуть руку.

Наконец, крышка откинулась. Модести задержала дыхание, вытянула шею…

В коробке лежала голова.

Просто голова. Без шеи, с сохранившимися длинными собранными в хвост волосами. Впалые сухие щеки, щель рта, тонкий с легкой горбинкой нос, морщины.

А потом под полуприкрытым веком шевельнулся тускло блеснувший глаз и покосился на нее.

Модести отпрянула и завизжала.

Глава 7

ГЛАВА 7.

- Ну, и скажи на милость, что это было?

Модести в смущении отвернулась, стараясь не встречаться с Гарольдом взглядами.

Ее отчаянный крик поднял на ноги весь дом. По счастью, ни горничная, ни экономка, ни тем более Гарольд не ждали под дверью, чтобы прийти на помощь, и у нее хватило времени и самообладания, чтобы кое-как накинуть крышку и затолкать коробку под кровать. Но это все, что она успела сделать. Ее еще трясло от страха, когда муж в наспех накинутом на пижаму халате ворвался в комнату и с порога разразился бранью. Молодая женщина была в таком состоянии – она это видела, она этого почти коснулась! – что даже не испугалась его гнева. Она просто визжала и, стоя на коленях на кровати, трясла руками, чувствуя страх и брезгливость от того, что дотрагивалась до коробки.

Коробки, в которой было ЭТО.

Ее успокоили только несколько минут спустя. Экономка сама принесла стакан воды, в который накапали настойку опия – его принимала сама экономка для того, чтобы быстрее заснуть и вместо прописанных врачом десяти капель щедрой рукой отмерила целую чайную ложку. Проглотив снадобье, Модести перестала дрожать, расслабились сведенные судорогой мышцы, в теле образовалась приятная легкость, и она подумала, что, пожалуй, надо почаще принимать настойку опия. Здорово успокаивает. Она даже могла без страха слушать излияния Гарольда, который обрушил на жену свой гнев, едва слуги удалились.

- Что это было, миссис Конгрейв? – гневно повторил он. – Извольте отвечать, когда с вами разговаривает муж!.. Сперва вы ведете себя странно за обедом, потом без объяснения причин удаляетесь к себе в комнату и прогоняете служанку, отказываясь спуститься к ужину. И даже не пускаете меня в мою собственную спальню! Это вообще никуда не годится!.. Но я бы мог понять ваш поступок, если бы не… С чего вам вздумалось так орать?

Опий притупил чувства Модести – чувство страха, во всяком случае – и она смущенно пролепетала

- Мне приснился страшный сон. Как будто на постель забралась крыса и…

- И что? Откусила вам руку?

- Эм… да… не помню. Просто она была рядом, смотрела на меня и… Не помню, извините!

- «Извините!» Это все, что вы скажете в свое оправдание? Вы нас всех разбудили!

- Я не хотела. Я не виновата…

- Виноваты, миссис Конгрейв. Вы виноваты в том, что вели себя самонадеянно и глупо, как маленькая девочка. Вы взрослая замужняя женщина. Скоро у вас появятся свои дети, а какой пример вы им подадите? Закатывать истерики по поводу и без повода? Скандалить? Спорить?

- Я больше не буду…

- Не слушаться старших? – продолжал Гарольд, как ни в чем не бывало. – Хороший пример для подражания, нечего сказать!

- Я прошу прощения! Я постараюсь исправиться…

- Но ничего бы этого не было, если бы рядом с вами спал я! Как, кстати, положено по закону. Мне вот никогда не снятся сны, ни хорошие, ни дурные…

{Это можно легко исправить…}

Модести вздрогнула. Опять этот голос. Только теперь она знала, что он принадлежит той голове. Как, интересно, она разговаривает? Шевелятся губы, движется внутри язык? Бр-р… даже думать о таком противно. А уж видеть…

Видеть. Если эта голова была в доме дядюшки Этвуда, то он наверняка о ней знал? Слышал? И даже видел, как это проиходит?

{И слышал, и видел, и знал… }

Она вздрогнула.

- Помолчи…

- Что? – Гарольд тут же перестал расхаживать перед кроватью. – Что ты сказала? Ты сказала МНЕ: «Помолчи?» Тебе что, так неприятно слышать мой голос? Неприятно слушать про себя правду? Ты…

- Не надо, Гарольд! – взмолилась Модести. – Я… это случайно вырвалось. Просто я… у меня все еще болит голова, я хочу спать. Умоляю тебя, не сердись и дай мне немного отдохнуть.

- Отдохнуть, надо полагать, от меня? Быстро же я вам надоел, миледи! И года не прошло с начала семейной жизни, а я вам уже противен! Хорошее начало, нечего сказать! Надо же, как я обманулся! Думал, вы любите меня, миссис Конгрейв! Думал, что даю свое имя девушке, которая любит меня и будет уважать, почитать и слушаться до конца моих дней…

Модести прикусила губу и зажмурилась, чтобы скрыть подступившие слезы. Видит бог, она не заслужила таких упреков! Она ведь слушалась Гарольда, уважала, почитала и до сих пор немного даже любила. И все, чего ей хотелось – это чтобы ее любили в ответ. Хоть немножко! Хоть за то, что она во всем его слушалась!

- Простите меня, - прошептала она. – Но я…

- Я вас понял, миледи, - скривился муж. – Так и быть, удаляюсь, пока королева не разгневалась!

Процедив последние слова с откровенным сарказмом, он развернулся и вышел, так хлопнув дверью, что Модести вскрикнула.

{Что ж, начало положено. Теперь только терпение, терпение и еще раз терпение. Но рано или поздно, я своего добьюсь.}

Утро началось уныло.

Модести проснулась с больной после опия головой – с непривычки голова болела так, что она уже хотела попросить у экономки еще немного этих капель, но что-то удержало ее. То ли застенчивость, то ли молчание Гарольда. Тот отказался спуститься к завтраку, передав через лакея, что предпочитает перекусить у себя в кабинете, где провел остаток ночи на кушетке.

Это была их самая крупная ссора за все время замужества, и у Модести кусок в горло не лез, когда она сидела за столом одна. Ей казалось, что все слуги шепчутся за ее спиной, а там сплетня пойдет гулять по домам соседей и знакомых. Леди Конгрейв выгнала мужа из спальни!

Стесняясь смотреть даже в глаза своим домашним, Модести заперлась у себя.

Тихий шорох привлек ее внимание. Молодая женщина вздрогнула – звук доносился из-под кровати.

Из-под кровати! Там же…

Ей стало страшно. Она не заходила в спальню примерно час – пока приводила себя в порядок в туалетной комнате, примыкавшей к спальне, пока завтракала и какое-то время сидела в пустой гостиной, не зная, что делать. За это время горничная могла там прибраться и увидеть…

{Да ничего она не видела, }- прозвучал знакомый голос. – {Если бы это было так, представляешь, какой она подняла бы крик? Ты по сравнению с нею вообще молчунья.}

- Прошу вас, - от облегчения Модести опустилась на колени, упираясь в край постели, - прошу вас, не надо…

{Что – «не надо»?}

- Все! Вы… вы себе не представляете, что происходит со мной… с моей жизнью. Мой муж, он… он изменился по отношению ко мне. Я и раньше доставляла ему много хлопот, а теперь еще… это такой скандал! Мне надо приложить усилия, чтобы его замять.

{А почему ты? Разве это не ему надо, чтобы о вас не болтали?}

- Нет, это надо мне. Репутация мужчины – это одно, а репутация женщины – совсем другое. Вы себе не представляете, сколько существует условностей, через которые мы не можем переступить! Замужество налагает на женщину определенные обязанности. Она должна соответствовать своему новому статусу. Тем более что сэр Конгрейв знатного рода. Его семья стоит немного выше нашей по положению и древности рода. Можно сказать, он оказал мне честь, предложив руку и сердце. Я должна показывать, что достойна этой чести. А я вместо этого все порчу…

{Что-то я не заметил ничего подобного! Правду сказать, сперва я был недоволен выбором судьбы, но теперь считаю, что в этом есть свое рациональное зерно. Я даже больше, чем уверен, что наша встреча не случайна. Что именно так все и должно было произойти. И что это – шанс…}

- Какой шанс? – Модести не хотелось быть втянутой в разговор, но поддерживать его она была обязана. В конце концов, леди должна быть приятной собеседницей, а это значит, что ее задача всеми силами поддерживать в собеседнике интерес, искренне проникаться сочувствием, выказывать заинтересованность… Ох, делать все то, что она не делала для Гарольда, когда он начинал рассуждать о Мальвинских островах, мятежах среди зулусов, политических разногласиях или положении на бирже.

{Шанс изменить жизнь.}

- Вашу?

{Разве это можно назвать жизнью? Посмертное существование. Невозможность умереть. Усталость. А… ты все равно это не поймешь…}

- Потому, что я – женщина? – сколько раз Гарольд при ней упоминал о том, что женщины глупы и не способны к обучению, но только сейчас ее это по-настоящему задело. Почему?

Ответ ее обескуражил:

{Потому, что ты – живая. Только заглянув за край бытия, прикоснувшись к другой стороне, к изнанке Мироздания, можно узнать, чем тот мир отличается от этого и понять, что лучше.}

- Вы правы. Мне этого действительно не понять, но…я все равно не понимаю… почему – я?

{Потому, что ты – это ты. Ты можешь меня слышать. Никто – ни твоя прислуга, ни твой муж, ни остальные люди – никто не может со мной общаться. Собственно, со мной могли общаться полноценно только двое – сам Мимир и тот, кто сделал со мной это. Даже этот глупый ученый, твой родственник, и тот…}

- Какой глупый ученый? – задумалась Модести. – Сэр Этвуд? Дядя Роджер?

{- А кто же еще? Он собирал свою коллекцию редкостей, тащил все, что плохо лежит, а что хорошо лежит, для него тащили другие. Он понял, что я – весьма ценное приобретение, наверное, самое ценное из того, что у него есть, но вот понять меня… Тут у него ума не хватило. Он лишь потом догадался… когда все это случилось…}

- Что – «все»?

{Все – значит, «все». Как думаешь, почему твой дядюшка последние годы вел жизнь затворника? Почему прослыл среди своей семьи эксцентричным типом, у которого не все дома? Потому, что он ЗНАЛ кое-что важное. Знал и ждал. И боялся. Смертельно боялся того, что может произойти. Боялся настолько, что отказался от собственной семьи, буквально спрятался в своем доме… и умер в страхе перед будущим. Он прикоснулся к тайне. И это его в конце концов убило. Тайна. Проклятье, если хочешь. И ожидание неизбежного возмездия. }

Модести почувствовала страх. Страх за свою жизнь. Она покосилась на край торчащей из-под кровати коробки с ужасом. Да, она знала, что за кошмарный предмет там лежит. Знала, хотя и не могла понять и принять тот факт, что этот самый предмет каким-то образом с нею разговаривает. Но вот чего не могла, отказывалась принять, так это то, что теперь зло, связанное с ним, каким-то образом перешло на нее. Но почему? Она ни в чем не виновата! Она этого не хотела!

К горлу опять подкатил панический ужас. Наверное, действие опия заканчивалось. Надо собраться с силами и попросить у экономки еще немного успокоительных капель. Только так, чувствовала молодая женщина, она сможет справиться с тем, что на нее свалилось, и не сойти с ума.

А может, она уже сошла с ума? Может, увидев в коробке отрезанную и мумифицированную голову, она тронулась рассудком и все, что происходит, происходит в ее свихнувшемся мозгу? Может такое быть?

{Нет. Я чувствую твой страх. Просто он слишком велик и заметен только со стороны. Твой разум борется. Но как-то странно. Типично по-женски. То есть, он делает вид, что все нормально, что отрезанные говорящие головы – на самом деле в порядке вещей, как механические куклы на технической выставке. Что это муляж из папье-маше, парика и красок, который шевелит губами потому, что срабатывает какая-то скрытая пружинка, а все, что он произносит, слышишь только ты потому, что сама это придумываешь. Это так? Скажи, я прав? }

Модести помотала головой, сжимая виски руками. Она не думала ни о чем таком. Она просто…

Она просто приняла все на веру, как есть. Не задумываясь о причинах. Да, испугалась головы. Да, не могла себя заставить даже выдвинуть коробку из-под кровати до конца, не то, чтобы ее открыть и посмотреть снова – не померещилось ли ей это! Но при этом она не плачет, не бьется в истерике, не падает в обморок от страха и не седеет, как это происходило с героинями готических романов. Может быть, те девушки испытывали настоящий ужас? Ну да, она ведь не в старинном замке, и сейчас не ночь. И, тем не менее…

Услышав шаги и стук в дверь, она вздрогнула и вскочила так быстро, что наступила себе на подол платья, едва не упав на пол.

- Миледи? – это был голос нижней горничной. – К вам пришли…

- Кто? – Модести с трудом подавила желание броситься к горничной на шею. Реальный мир вернулся!

- Из полиции. К его светлости. Но миссис Томсон сказала, что вам тоже надо это знать.

К Гарольду пришли из полиции? Что случилось? Страх опять схватил сердце липкими пальцами. Реальный мир, где нет говорящих голов и легенд о древних колдунах, насылающих проклятья на своих врагов, оказался не так уж мирен и спокоен. Но почему к ее мужу пришли из полиции? Может быть, из-за нее? А что, если о ее недавней поездке на Гавер-стрит стало известно? И полиция пришла, чтобы сообщить Гарольду о том, что его жена куда-то ездит без его ведома.

Из-под кровати донеслось неразборчивое ворчание, но Модести решительно отбросила все мысли. Более того, она ногой постаралась задвинуть коробку как можно дальше под кровать прежде, чем снова обратилась к горничной.

- Спасибо, Мэри.

- Вы спуститесь, миледи?

- А…эм… да. Сейчас!

Она бросилась к туалетному столику, всматриваясь в свое отражение в зеркале. Выбившиеся из прически пряди волос, круги под глазами… Дрожащими руками она торопливо привела себя в порядок и последним движением накинула на плечи шаль, чтобы как-то оправдать свой бледный вид.

Внизу, в малой гостиной, слышались голоса. Муж, сэр Гарольд, говорил громко и сердито, короткими резкими фразами. Ему отвечал негромкий размеренный голос, в котором почтительность сочеталась с властностью. Модести помедлила перед дверью, собираясь с силами. Ведь не убьет же ее Гарольд, в конце концов!

- Господа…

Двое мужчин повернулись к ней. Оба стояли, один – практически навытяжку, а другой – вольно облокотившись на каминную полку.

- Миледи?

- Миссис Конгрейв?

- Прошу меня простить за опоздание, - она сделала шаг, рассматривая гостя. Это был молодой констебль, довольно высокий, с приятными чертами лица. Он выразительно шевельнул бровями, отвешивая почтительный поклон. Лицо его было ей смутно знакомым.

- Да, это моя супруга, леди Конгрейв, - скривился Гарольд. – Вы разве знакомы? Откуда?

- Мой род деятельности позволяет мне предположить…

Модести всмотрелась в его лицо и похолодела. Это был тот самый констебль, который накануне видел ее в доме на Гавер-стрит! Ох, только не это! Она судорожно схватилась за спинку ближайшего кресла, чтобы устоять на ногах. Но от мужчин не скрылось ни выражение ее лица, ни этот торопливый жест.

- Что с вами? Вам дурно? Присядьте! – непререкаемым тоном распорядился Гарольд.

Модести буквально упала в кресло. Послышался звон колокольчика – муж вызывал прислугу.

- Она немного нездорова. Прошу меня извинить… Дорогая, почему ты покинула свою комнату? – обратился он к жене с преувеличенной заботой. – Тебе что-нибудь нужно? Позвать горничную?

- Нет-нет, не надо, - Модести плотнее закуталась в шаль, как будто отгородившись от всех. – Я хорошо себя чувствую. Мне бы хотелось узнать, чему обязаны вашим визитом? Что-то случилось? – она в упор посмотрела на констебля, молясь про себя, чтобы его причина не имела к ним отношения.

- Кхм, - тот коротко кивнул. – Случилось… Сэр, боюсь, у меня для вас плохие новости…

- Убит один из моих знакомых? Этот Уайтчепельский Хищник добрался до нас?

- Нет-нет, все не так мрачно, - отчего-то занервничал констебль. – Речь идет о другом. Вам знаком дом номер семь по Гавер-стрит?

Модести похолодела. Вот сейчас он скажет…

- Лично мне – нет. Но там какой-то дом был оставлен моей жене как наследство от ее дяди. С ним что-то случилось?

- Да. Боюсь, что ваш дом пытались ограбить.

- Вот как? – Гарольд Конгрейв нахмурился. – И что, что-нибудь пропало?

- И да, и нет, - пожал плечами констебль. – То есть, мы абсолютно уверены, что что-то пропало. Но, что именно могло пропасть, знает только его владелец…

- Боюсь, - помолчав, произнес Гарольд Конгрейв, - что от меня мало толку. Дело в том, что предыдущий владелец дома на Гавер-стрит относился к родственникам моей жены. Я не встречался с ним никогда. И, тем более, не бывал в его доме и не могу сказать, что из ценных вещей осталось, а что украдено.

- Жаль, - констебль коротко кивнул. – Вы бы могли помочь следствию… Не сомневаюсь, что все вещи там имеют определенную ценность. А некоторые могут быть дороги, как память…Но, раз вы не знаете, что там было, то прошу меня извинить за беспокойство.

Он отступил к дверям, но был остановлен хозяином дома.

- Погодите, а вы будете искать грабителя? – спросил Гарольд.

- Мы сделаем все возможное. И вы могли бы нам помочь…

- Сожалею, но нет. И все равно держите меня в курсе, хорошо?

Констебль козырнул и повернулся к двери.

- Погодите! – услышала Модести свой голос. – Я бы…хотела…

- Что? – оба мужчины воззрились на нее. – Что вы сказали?

Она покраснела.

- Я бы хотела… если можно… взглянуть на обстановку. Дело в том, что мне приходилось бывать там… в детстве. Многое я, конечно, не помню, но…

- Дорогая, ты хочешь туда…{поехать? –} изумился Гарольд, взяв ее за руку. Она поспешила вынуть из его пальцев свою ладонь. – Подумай хорошенько. В твоем состоянии… при твоем нездоровье… тебе стоит остаться в постели.

- Нет, - она выпрямилась. – Я… думаю, у меня найдутся силы.

И, кроме того, это была отличная возможность навестить принадлежащий ей дом совершенно открыто.

Он должен найти вора. Должен. Во что бы то ни стало! Но сначала надо было прийти в себя, успокоиться и понять, что ничего страшного не произошло.

Да, он упустил артефакт. Опоздал буквально на несколько часов и вынужден начать поиски с начала. Но теперь он точно знает, где искать. Лондон не такой уж большой город, и, кроме того, он взял след.

Гораздо хуже другое – его увидели. Вернее, не его, а чудовище, но факт остается фактом. Уайтчепельский Хищник уже засветился в газетах – нашли несколько растерзанных тел – и теперь, когда кто-то увидел зверя, этим убийствам и слухам вокруг них будет дан новый виток.

Но и здесь, если вдуматься, нет худа без добра. Ведь теперь будут искать зверя. Монстра, чудовище. А он – человек. Никто не заподозрит его.

По крайней мере, какое-то время. А там артефакт будет в его руках и…

Как знать, как знать!

Пока же он просто стоял на углу между Гавер-стрит и соседствовавшей с нею Бриджен-лейн. Стоял, опираясь на трость, как обычный скучающий джентльмен, ничем не выделяясь из общей массы. Посматривал на часы, время от времени переменял опорную ногу и лениво отмахивался от уличных мальчишек, которые, не прочь подзаработать, так и вертелись подле. Одни – в надежде, что шикарно одетому господину что-нибудь понадобится, и они за пару пенни с готовностью окажут ему эту услугу, а другие – что господин зазевается и не заметит, как тощая лапка с грязными ногтями тянется к его внутреннему карману. Но все их усилия были тщетны. От помощи шикарный господин отказывался, а карманника поймал на лету, как муху, и так сдавил пальцы мальчишки своей рукой, что у того хрустнули косточки.

- Ай! Мистер! Вы сломали мне руку!

- Отлично. Значит, ты больше не будешь мне мешать и уберешься прочь, - он брезгливо оттолкнул от себя карманника, вытер пальцы платком, который швырнул наземь с таким видом, словно тот больше ни на что не годен. – Забери, продай и займись другим делом.

Больше ни он ничего не успел сказать, ни мальчишка ответить – мимо прогрохотала карета с гербом. Проехав до половины Бриджен-лейн, она свернула на Гавер-стрит, чтобы остановиться у заветного дома.

Он прижался к стене, хотя его не могли видеть. Его просто не должны были заметить, об этом он позаботился. Так бывало всегда – его не видели только те, от кого он действительно хотел спрятаться.

Из кареты вышли трое – первым появился высокий поджарый спортивного, сухощавого сложения мужчина лет тридцати-тридцати пяти, одетый по последней моде, затем, опершись на его руку, показалась молодая женщина с бледным лицом. Спина и плечи мужчины почти скрыли от наблюдателя женщину. Он успел заметить только, что она молода, в меру привлекательна, но выражение ее бледного лица было каким-то странным. Он не успел его рассмотреть, хотя обычно подмечал все детали с лету. Она была в трауре, но не глубоком, как будто умер ее дальний родственник, либо если близкого человека она потеряла больше полугода тому назад. Положив затянутую в перчатку руку на локоть своего спутника, она подняла голову, озирая дом номер семь.

Они о чем-то переговорили. Наблюдатель не мог прочесть их слова по губам – пара стояла почти спиной к нему – а уличный шум скрадывал их слова. Мужчина что-то спросил. Женщина ответила. Это было понятно по их интонациям. Но больше он не смог ничего узнать – к парочке присоединился констебль. Кивнул дежурившему у крыльца напарнику и вместе с ними поднялся на крыльцо.

Тут наблюдатель почувствовал, что его непочтительно дергают за полу пальто. Он обернулся – давешний карманник, держа одну руку на весу, другой теребил его за одежду:

- Мистер, а мистер?

- Пошел вон, - он подумал, что «исчезнуть» для этого мальчишки ему будет трудно. Паренек должен хоть на миг отвлечься, а не пялиться на него во все глаза.

- Мистер, вы следите за этим домом, да?

- Не твое дело. Пошел вон!

- Там вчера ночью такое было… - видимо, у мальчишки была какая-то особая форма глухоты, раз он не понимал некоторых слов. – Шум, гам, грохот, крики… Все соседи на ноги встали.

- Я что тебе сказал? Сгинь!

- Там зверя видели! – глаза мальчишки горели от возбуждения. – Говорят, сквайр Этвуд, который там жил, привез откуда-то дикого лепёрда и держал его в подвале. А как старый сквайр Этвуд преставился, зверя больше никто не кормил, он взбесился, выбрался из подвала и все внутри разнес. А потом сбежал и…

- Убирайся вон! – мужчина сжал кулаки. Этот мальчишка отвлекал его от главного – от людей, которые скрылись в доме. У крыльца остался только дежурный полисмен. Он следил, чтобы никто не подошел близко. Нет, справиться с этим человеком он мог играючи. Но только ночью. А сейчас день.

Он отвернулся, глядя на дом. Значит «дикий лепёрд», то есть, леопард? Ну… в чем-то они правы. Старый колдун свое дело знал.

{Грохот тамтамов. Ритмичное уханье и крики. Топот ног и гудение труб. Все это создавало странную какофонию, отдававшуюся во всем теле. Ныла каждая жилочка, а уж как ломило глаза, зубы и кости – не передать. Он был готов кататься по земле и выть от сводящей с ума боли, но глубоко вбитые в землю колышки не давали пошевелиться. Он был распростерт, распят, раскинут на земле и не мог даже повернуть голову.

Босые ступни у самого лица. Кривые переросшие ногти выкрашены соком растений. На темной коже узоры из белой, желтой и красной глины переплетались со старыми шрамами и татуировками. Колдун притоптывает в такт дикарской музыке, ухает, воет и бормочет что-то на своем языке. Раз или два жесткая, как рог, пятка ударяет в землю в опасной близости от его лица и пальцев. Всякий раз он вздрагивает, ожидая, что колдун попадет по пальцам или глазам. Достаточно одного тычка в висок… умирать все равно страшно, потому что он знает – умирать придется долго.

И все же есть что-то завораживающее в этом неистовом танце. Колдуна всего трясет, он дергается все сильнее, бьется в истерике, размахивая руками и закатывая глаза. На губах его показывается пена. Он визжит, корча рожи, едва не падает на колени в притворном или настоящем ужасе. Кто его знает?

А потом он внезапно стихает. Опускается на колени. Наклоняется к лицу распростертого на земле белого человека. Сухая коричневая рука с длинными узкими пальцами, кажущимися еще длиннее за счет заостренных ногтей, тянется к его лицу. Когти шевелятся, готовые впиться в тело. Распятый невольно жмурится, оттягивая тот миг, когда они вопьются ему в лицо.

- Спи!

И падает мрак. }

С тех пор мрак всегда в его душе. Но, кажется, наметился просвет.

Трое вошли в дом. Интересно, как долго они там пробудут?

Модести испытывала необычайное волнение. Третий раз она была в этом доме за последний месяц, и лишь теперь явилась сюда открыто. Только теперь молодая женщина получила возможность осмотреть и мрачный холл, украшенный колоннами с лепниной и широкой лестницей.

Но перво-наперво ей бросилась в глаза знакомая дверь под лестницей. Дверь была приоткрыта.

Молодая женщина сделала шаг в ту сторону. Она точно помнила, что прикрыла дверь и даже навесила кое-как замок на скобы. Запирать не стала, просто сделала вид. А вот теперь замка не было. Да и прикрытая дверь выглядела… странно.

- Что это?

- Это? – констебль посмотрел на дверь. – Судя по всему, кладовая. Там нет ничего интересного. Какие-то коробки, ящики, старая разрушенная мебель… все то, что обычно сносят на чердак. Но мы, с вашего позволения, пришли сюда не за этим!

Модести с усилием отвернулась, и перед нею распахнулись по очереди двери библиотеки и большого зала на первом этаже. Старинная – если не сказать «старая» мебель, - выцветшие и местами потемневшие шпалеры, картины в тяжелых рамах. На стеллажах библиотеки вместе с книгами тут и там виднелись сувениры из дальних стран – поделки из глины, дерева и лоскутов, ритуальные маски, посуда, чучела мелких зверьков и птиц, какие-то кости, рога, камни и нечто вообще непонятное.

- Какая гадость, - послышался голос Гарольда. – Притащить сюда осиное гнездо? Констебль, позовите кого-нибудь, пусть выкинут эту мерзость! Иначе они нас тут всех искусают.

- С вашего позволения, милорд, - тот не тронулся с места, - это тоже в какой-то мере часть коллекции. И, насколько понимаю, гнездо давно заброшено и… м-м… не представляет опасности!

- Опасности! – фыркнул Гарольд Конгрейв. – Пусть так. Но и ценности оно не представляет. Я не желаю, чтобы эта вещь находилась в моем доме!

- Так вы владелец «Этвуд-хауса» на Гавер-стрит? – констебль даже обрадовался. – Дом достался вам по завещанию или…

- Или, - скривился Гарольд. – Он принадлежит мне, как часть приданого моей жены… как и все в этом доме.

Модести невольно покачала головой:

- Нет!

- Да, миссис Конгрейв? – повернулся к ней констебль. – Вы что-то хотите сказать?

- Да. Этот дом… он завещан дядей мне.

- Да. А, поскольку миледи замужем, то, соответственно, он принадлежит мне, как ее мужу, - вставил Гарольд. – Согласно английским законам, на страже коих вы стоите.

- Это я понимаю, - кивнул констебль. – И разговариваю с вами, как с собственником и владельцем здания. Этой ночью в вашем доме побывали… посторонние.

- Воры?

- Точно не известно. Их спугнули. Местные жители не видели грабителя, но они видели тут… какое-то животное.

- Животное? - переспросил Гарольд. – Собаку?

- Нет. Скорее, крупного кота. Размером примерно… - констебль помялся и наконец показал ладонью где-то на уровне своего бедра. – Примерно вот такую. Во всяком случае, голова и хвост точно были кошачьи. А все остальное рассмотреть свидетели не смогли – был туман, да и что увидишь спросонья?.. Как бы то ни было, грабитель наверняка использовал этого зверя в качестве отвлекающего маневра. Пока обыватели глазели на…хм… кошку, он благополучно покинул место происшествия.

- Вы нашли следы?

Констебль замялся:

- Да, но… пока с ними работают. Как только мы с ними разберемся, сразу вам сообщим. А пока прошу вас осмотреться и сказать – может быть, тут что-то пропало?

- Что именно?

- Что-нибудь ценное. Говорят, коллекция завещана Британскому Королевскому Географическому обществу. Следовательно, она представляет определенную ценность.

- И вор мог это знать?

- Да.

- А вот я не знаю. Покойный сэр Этвуд никому не рассказывал о своей коллекции.

- Ты ошибаешься, - вдруг произнесла Модести. – Рассказывал.

Оба мужчины обернулись к ней и посмотрели на молодую женщину так, что она почувствовала себя неуютно. Как она посмела вмешиваться в мужской разговор?

- Миссис Конгрейв? – удивленно протянул молодой констебль. – Вы… что-то знаете?

- Да, мистер…

- Мистер Гаррисон, миледи. Сержант, миледи, - он слегка поклонился. Гарольд смотрел на Модести так, словно впервые увидел. – Так что вы знаете?

- Кое-что. Не все, конечно, но…

- Расскажите! Это важно!

- Нет! – внезапно прорвало Гарольда. – Это недопустимо! Сударь, я запрещаю! Слышите? Запрещаю вам допрашивать мою жену! Леди Конгрейв нездорова. Она… у нее переутомление. Да, покойный сэр Этвуд приходился ей родственником, и его смерть тяжело сказалась на ее душевном состоянии. Она упала в обморок, к ней приходил врач. Миледи целый день накануне провела в постели. Ей прописаны успокоительные препараты. Она не может вам ничего рассказать! Тем более, здесь, в этом доме и… при таких обстоятельствах! В конце концов, если вам так нужны ее… хм… сведения, то пусть лицо, облеченное властью и – интендант или кто-либо еще из полиции! – явится к нам в дом и после разговора со мной в моем присутствии задаст моей жене несколько вопросов. Только так, и никак иначе. Я законы знаю!

Констебль Гаррисон выглядел смущенным. Модести подумала, что он просто увлечен этим делом. Ведь то, что они успели заметить в холле, уже наводило на мысли о чем-то невероятным.

- На самом деле, я знаю не так уж много. И все могу рассказать сейчас, - произнесла она. – Гарольд, это недолго.

- Вы не успеете устать, дорогая? – он преувеличенно-заботливо взял ее за руку.

- Нет-нет, - она улыбнулась.

- И все равно, когда вернемся, ты примешь настойку и ляжешь в постель!

Модести кивнула. Все, что угодно, но это потом. А сейчас…

Она повернулась к констеблю.

- Мой дядя в молодости много времени провел в Африке и джунглях… простите, он называл страны, но я забыла. Он отсутствовал так долго, что многие мои родственники успели поверить в то, что он скончался… где-то там, в дальних странах. Его не было лет пять или семь. Я не помню. Это было, еще когда я жила в пансионе. Он вернулся, когда мне было пятнадцать лет…

Модести помолчала. Семь лет назад. Уже родился ее младший брат, и мама сноа была счастлива. Возвращение блудного родственника взбудоражило весь клан. Все – Этвуды, Дженнингсы и прочие, связанные с ним хоть каким-то родством – спешили навестить путешественника. Он сперва какое-то время жил на ферме, той самой, которую потом отписал одному из своих племянников по завещанию, и очень не любил принимать гостей. По сути дела, лишь для леди Дженнингс и Модести он сделал исключение в тот, первый, год.

Девочка запомнила комнаты, заставленные коробками и ящиками так, что не повернуться. Сам дядя жил в одной комнате, а три других были забиты под завязку так, что даже часть мебели пришлось перетащить в переднюю и в каретный сарай. Мама, помнится, выговаривала дядюшке за какой-то буфет красного дерева и чайный столик, на что он возражал, что, мол, эти деревяшки не настолько ценны, как то, что в этом ящике. И что лучше потерять три столика и чайный сервиз, чем содержимое вот этой коробки. Модести тогда спросила, что внутри. Мама рассердилась – девочка не должна так себя вести, перебивая взрослых! – но дядя рассмеялся, погладил троюродную внучатую племянницу по голове и спросил: «Тебе это правда интересно?»

Модести кивнула, и тогда дядюшка Этвуд взял девочку за руку и повел по комнатам. Там он начал открывать некоторые коробки и ящики – часть вещей была распакована – доставать различные предметы и показывать их, называя.

Впоследствии она еще несколько раз была у дяди с визитом – до тех пор, пока он не перебрался в этот дом на Гавер-стрит. Случилось это редко – последние год девушка почти не покидала пансион. А когда закончила его и стала готовиться к своему первому сезону, ей самой стало не до того.

- Думается, если бы я прошла по комнатам теперь, я бы вспомнила их и сумела сказать, какие из вещей особенно ценные…- закончила она рассказ, умолчав о том, что в краткий период между началом своего второго сезона и замужеством сумела нанести дяде краткий визит. Сэр Этвуд на сей раз принял их сухо. К тому моменту он стал совершенным затворником, и лишь сейчас до Модести стало доходить, что тому были причины. Если его коллекция была настолько ценной… и если в ней были такие вещи, как говорящая голова, то ничего удивительного в том, что он так переменился.

- Прошу вас, - мистер Гаррисон протянул ей руку.

Она сделала вид, что не заметила – рядом стоял Гарольд – и, кивнув, сделала несколько шагов по холлу, стараясь вызвать в памяти тот краткий визит.

- Тут… нет ничего ценного, - произнесла она. – Кроме, пожалуй, вот этих масок. Дядя говорил, что это маски шаманов откуда-то из Эфиопии. Вот эта, - она показала на белую с синими полосами, - маска злого духа. А вот эта, черная с красным, доброго духа. Только я не помню, как их называли. А дядя не говорил, почему повесил их именно здесь.

На самом деле говорил, только Модести пропустила эти слова мимо ушей, пораженная домом и его убранством.

Затем они прошли в библиотеку. Там между стеллажами с книгами было несколько полок, на которых находились ящички с засушенными насекомыми, листьями, цветами и перьями птиц, живущих в джунглях. Во время своего последнего визита сюда Модести боролась с собой, чтобы не начать разглядывать эти диковинки, и сейчас невольно медлила перед некоторыми, делая вид, что вспоминает.

- Листья и мертвые насекомые, - скривился Гарольд. – Обычный набор старого натуралиста. Думаю, энтомологический музей заинтересуется некоторыми экземплярами.

- Да, тут были такие, которые нравились дяде больше других, - кивнула Модести.

- Они представляли ценность? – спросил констебль.

- Наверное.

- И они все на месте?

Модести опять прошлась по библиотеке, остро жалея о том, что нельзя задержаться тут подольше, рассматривая каждый листик и каждое насекомое.

- Да, наверное.

- Тут нет ничего интересного для обычного человека. Вряд ли энтомолог будет красть засушенную гусеницу. Для чего она ему? Точно также повесить на стенку? – продолжал ворчать Гарольд. – Тут душно и пахнет пылью. Ты уверена, что тебе стоит и дальше тут находиться, дорогая? Пойдем отсюда!

Он взял Модести под руку, и она с тоской подумала, что вряд ли когда сможет как следует тут все рассмотреть. Как бы ни обернулась судьба коллекции, вряд ли Гарольд позволит ей владеть этим. Отдаст в музей, как пить дать. Может, их пригласят на торжественное открытие экспозиции – и все.

Тем не менее, она послушно дала себя увести.

В гостиной на первом этаже не было ничего интересного – по крайней мере такого, что стоило бы отнести к коллекции. Зато на втором этаже их кое-что ожидало.

Дядин кабинет, в котором она не была ни разу, поражал своим убранством. Кроме письменного стола, стула, кресла и небольшого бюро, там ничего не было. Но стены плотно, один к одному, были увешаны масками, ярко раскрашенными щитами, целыми связками высушенных тыкв и орехов, а также копьями со слегка обтрепавшимися бунчуками.

- Вот это да! – ахнул констебль, застыв на пороге.

- Невероятно, - поддержал его Гарольд.

Модести промолчала, хлопая ресницами. Мужчины дали ей пару минут времени, чтобы осмотреться.

- Вы… тут что-нибудь узнаете? – осторожно окликнул ее мистер Гаррисон, когда молодая женщина немного прошлась по кабинету, рассматривая предметы на стенах. – Что-то исчезло или…

- Да, - медленно кивнула она. – То есть, узнаю. Вот эти тыквы, - она показала на связку сухих плодов, раскрашенных разноцветными полосами. – Дядя мне их показывал. Он называл их как-то… не помню… калаба… калба… колеба… Нет, не могу вспомнить. А еще вот это, - она нашла на столе взглядом небольшую черную статуэтку человечка с короткими конечностями и непропорционально длинным туловищем. Рожица его представляла собой гримасу. – Дядя говорил, что это – какой-то дух-хранитель. И что, пока он стоит на месте, этому месту ничего не угрожает. Когда дядя приехал на ферму, он распаковал его первым.

- Значит, тут ничего не пропало?

- Тут? Нет. Не думаю. Не знаю, - у Модести буквально разбегались глаза, она не могла сосредоточиться ни на чем другом.

- Конечно, ты не можешь знать! – перебил ее Гарольд. – Разве это твое дело? Тебе это и не нужно!

- Да, - она опустила голову, - не нужно.

Дальнейший осмотр комнат решили не затягивать. В каждой, кроме той, в которую вломились грабители, вещей из коллекции было мало – то «безделушка» на полке, то какие-то ножи и топоры странной формы, украшающие стену, то чучело мартышки или райской птицы, то застекленная коробка, на дне которой в ячейках лежали разноцветные камни, подписанные по-латыни. Модести скучала, и Гарольд списывал все это на усталость и властно требовал прекратить это тягостное хождение из комнаты в комнату.

- Неужели он не вел никакого каталога? – ворчал он. – Что за глупость полагаться на память женщины! Отыскали бы каталог, прочитали бы его и сверились со списком. Пара клерков справится с этим за час! И нам не пришлось бы тратить время!

- Каталог? – переспросил констебль с таким видом, что стало ясно – он о нем не думал.

- А как иначе? Сперва отыщите каталог, а потом уже вызывайте нас. Идем, дорогая! – распорядился Гарольд.

Ответом ему было молчание. Модести в комнате не оказалось.

- Дорогая?

Глава 8

ГЛАВА 8.

Молодую женщину нашли в соседней комнате. Той самой, куда проник вор.

Здесь пол был усыпан осколками стекла и обломками рамы. Ковер сбит на сторону, два стула опрокинуты, портьеры сорваны и клоками разбросаны по полу. По полу, на котором…

Когда мужчины вошли, женщина стояла и смотрела на глубокие царапины на паркете.

- Что это?

- Это… - констебль попытался оттеснить женщину в сторону двери, - это то место, где…В общем, все сходится на том, что вор начал с этой комнаты. Он, видимо, что-то искал… какой-то тайник… И этот шум привлек внимание соседей. Они вызвали полицию…

- А вот это что? Он пытался вскрыть полы?

- Думаем, да. Хотя, по виду не скажешь. Это могут быть следы огромной кошки.

- Кошки? – усмехнулся Гарольд. – Вы в своем уме?

- Ее видели соседи. По словам ночного сторожа, мистера Акройда, из дома выскочил крупный черный зверь, похожий на огромного кота. Ночью он показался им… серым.

- Ну, еще бы! А серой от него не воняло?

- Мистер Акройд уважаемый человек. Он известен среди обитателей Гавер-стрит своей честностью и трезвым взглядом на вещи. Если он говорит, что видел большого дикого кота, значит, он видел большого дикого кота. Его появление отвлекло соседей от дома и дало преступнику возможность скрыться и замести свои следы. Поскольку зверь… э-э… всех разогнал.

- И куда он делся потом?

- Не могу знать.

- Значит, у вас по городу бегает дикий зверь, каталога коллекции моего родственника нет, а вы приходите и отвлекаете уважаемых людей от дел ради сомнительного удовольствия рассматривать эту… эту, - он взглянул на висевшую на стене маску и махнул рукой: - Эту мерзость! Идем, дорогая! Мы зря потратили время!

Модести с усилием отвела взгляд от следов на полу.

- Да. Идем.

Когда они спускались, молодая женщина снова бросила взгляд на дверь в кладовую. Войти внутрь ей не позволили, но она была уверена, что найдет там еще больший разгром. И если так, то этот владелец дикой кошки знает, что он искал. Но за чем он приходил?

Внезапно она поняла, что догадывается, кому можно задать этот вопрос. И заторопилась домой.

Итак, они уехали. Провожавший их констебль тоже ушел, оставив дом на попечение всего одного постового, которого на прощание похлопал по плечу. Не обращая больше внимания на этого человека, он двинулся вслед за каретой.

Она катилась медленно, выбираясь из тесного переулка, потом, за поворотом, прибавила ходу, но он все равно ухитрялся не терять ее из вида. Даже когда возница повернул в сторону Белгравии, выезжая на центральные улицы, где и экипажей, и народа было больше, он все равно мог следовать за ними по пятам. Не только отпечатавшийся в сознании облик, но и запах, которым он надышался еще у Этвуд-хауса, вел его, как по веревке. И даже когда карета пропала из вида, в очередной раз завернув за угол, он не заволновался. Спокойно дошел до нужного поворота и приостановился, делая вид, что просто о чем-то задумался, глядя на улицу.

На самом деле он слушал. Слушал стук колес, цокот копыт, голоса. Слушал, не разбирая слов – в этом не было нужды. Он знал, что найдет их, как только пожелает. Так зачем торопиться?

- Ну, миссис Конгрейв, не подскажете ли вы мне, зачем вам нужна была эта поездка? – было первым, что сказал ее муж, стоило им остаться наедине. – Мы только потеряли время. Кроме того, этот констебль… Они не могли прислать кого-нибудь поважнее? Мальчишка!

Модести промолчала, пожав плечами.

- Вы не желаете со мной разговаривать? – по-своему истолковал молчание ее супруг. – Вот как? Мы опять в ссоре? Из-за чего на сей раз размолвка?

Модести промолчала.

- Извольте отвечать, сударыня! – повысил голос муж.

- Я не знаю, что говорить…

- Ах, вот как! Вам нечего мне сказать?

- Да.

- Ну и прекрасно! В таком случае мне тоже не о чем с вами разговаривать.

Гарольд отвернулся, глядя в окно кареты на проплывающие мимо улицы.

В молчании они проделали весь дальнейший путь. Выходя из кареты, муж подал жене руку, но сделал это машинально, не глядя на нее, и отпустил при первой же возможности, первым переступая порог особняка. Кивнул открывшему дверь дворецкому, направился к себе.

Модести тоже поспешила в свою спальню.

{Эге! Я что-то чувствую…}

Она вздрогнула, услышав этот голос.

- Т-ты…

{Не так громко. Я и без того тебя прекрасно слышу! Что-то случилось.}

Он не спрашивал, он уточнял. И молодая женщина перевела дух.

- Случилось, - кивнула она, переступая порог спальни и осторожно прикрывая за собой дверь.

{Дай угадаю. Ты видела его?}

- Кого «его»?

{Того, кто пришел. Его ждали, и вот он здесь.}

Бесплотный голос обычно был лишен эмоций, его интонации приходилось угадывать, но тут ей показалось, что он прозвучал зловеще и даже как-то злорадно.

- Кто – «он»? – она обернулась через плечо на дверь. Померещилось, или на первом этаже прозвенел дверной колокольчик?

{Если ты боишься, то знай, сюда без приглашения он не войдет. }

- Почему?

{Я же здесь.}

- Но… разве это возможно? Ты ведь…

{Ты не знаешь моих возможностей. А я многое могу. Тот дом, где я был… Это ведь я охранял его все эти годы. Без особой охоты, но охранял. Ибо сила моя все еще при мне… несмотря ни на что. }

Модести почудилось что-то странное в этом бесплотном голосе. Что-то смутное. Как будто ее невероятный собеседник хотел сказать что-то важное, но не мог выражаться яснее.

- Я ничего не понимаю, - призналась она. – Я глупа, как часто любит повторять мой муж. И он, наверное, прав, ведь…

{Ведь сам он глупее птицы пугу! –} последовал неожиданный ответ. – {Глупой толстой птицы пугу, которая сидит на ветке и смотрит на охотника, который подходит к ней, чтобы снять ее с ветки и забрать ее яйца. }

- Гарольд вовсе не толстый! – непонятно, почему решила заспорить Модести. – Он… вполне себе красивый и стройный мужчина… - она помолчала, припомнив, что еще хорошего можно сказать о супруге. – И он такой умный… рассуждает о вещах…

{- …о которых не имеет ни малейшего понятия! }

- Откуда ты знаешь? – воскликнула молодая женщина. – Ты разве умеешь… подслушивать?

Неприятная мысль кольнула ее. Этот странный… хм… этот предмет ведь находится в ее комнате уже пару дней. За это время он мог подслушать несколько неприятных разговоров. Гарольд ведь еще полчаса тому назад возмущался тем, что их заставили выехать из дома и потерять время, а потом резким тоном заявил, что отправляется в клуб, дабы успокоить расшатанные нервы. Кто знает, что он еще успел услышать? Слухи и сплетни – не то, что должно окружать имя любой женщины. Репутацию испортить очень легко, а восстановить практически невозможно. Особенно репутацию женщины. Леди должна быть безупречна, чтобы даже у самых отъявленных сплетников не нашлось, что про нее рассказать.

{Ваши разговоры? О нет! Всего лишь твою память о них. Эти «мудрые мысли», которыми любит сыпать тот человек, порой остаются в твоем сознании и становятся доступны какое-то время. Вот и все. Потом ты их забываешь… и хорошо делаешь. }

- Хотела бы я забыть все остальное! – вырвалось у Модести.

{За чем же дело стало? Выброси меня из дома. Пусть за мной придут…}

- Кто?

Бестелесный голос странно дрогнул.

{Тот, кто идет по следу. Тот, кто уже пришел. Тот, кто ищет и хочет найти. Тот, кому я нужен.}

Молодая женщина невольно прижала руки к груди, задержав дыхание. Вспомнилось, что в дом дяди забирались воры. Вернее, один вор, который привел с собой какую-то большую кошку. Кошку он потом выпустил – или она убежала сама? – чтобы отвлечь внимание соседей, которых спугнул шум. Как бы то ни было, и кот, и его хозяин скрылись с Гавер-стрит. Но успел ли вор найти то, что искал?

«Не успел!» - подсказал внутренний голос. Не успел потому, что то единственно ценное, что имелось в дядиной коллекции, случайно оказалось у нее.

Она с тревогой и любопытством посмотрела на свою кровать, борясь с желанием вытащить коробку и еще раз взглянуть на тот жуткий предмет. Право слово, если бы он не разговаривал, ей было бы легче. Неужели дядя Роджер тоже слышал этот голос? Слышал и знал, кому он принадлежит?

{А как же! }– ее странный собеседник только этого и ждал. – {Не просто слышал, он еще тогда знал, что я такое! Можно сказать, он забрал меня нарочно. }

- Украл? – образ дяди Роджера, вора и проходимца, так не вязался с образом эксцентричного старого коллекционера, мизантропа и бывшего путешественника, что она даже помотала головой. В ее сознании вор – это всегда бродяга, преступник, живущий где-то в трущобах, который забирается в чужие дома и крадет драгоценности и белье. Вор – ловкий карманник, который может утащить из сумочки кошелек. Но это всегда кто-то из отбросов общества, слишком тупой и ленивый, чтобы работать и зарабатывать себе на жизнь, как порядочные люди. И представить дядю Роджера одним из этих людей… Он же джентльмен! Он член Британского Географического общества! Он побывал в Африке, джунглях Америки и на многочисленных островах, откуда вывез свою коллекцию. Он…

Он после возвращения практически заперся в доме и почти никого не принимал, как правило, не пуская редких посетителей дальше холла и гостиной. И тем более сам никуда не ездил, даже на заседания своего Общества и в клубы.

Дядя Роджер от кого-то прятался? Или… прятал?

- Уж не тебя ли? – выдохнула она.

Легкий шорох, невнятное: «Ш-шух…» было ей ответом. В комнате вдруг похолодало настолько резко, что молодая женщина вздрогнула и обхватила себя руками за плечи.

А потом на нее нахлынули образы.

{Темные своды покрыты копотью. Пещера не кажется просторной, несмотря на то, что в ней скудная обстановка. Несколько отшлифованных камней, очаг в центре, тренога с подвешенным к ней котлом. Несколько довольно больших, чуть ли не по пояс взрослому человеку, кувшинов. С потолка свисают пучки трав и связки высушенных тушек мелких зверьков, похожих на крыс, только с крыльями. В плетенки, что висят рядом, воткнуты птичьи перья. Кругом разбросан мусор. Остро пахнет зверем.

Но этот запах исходит не от старухи, которая появилась из-за полога, перегораживающего пещеру пополам.

Она когда-то была высока и стройна, но годы согнули ее плечи и спину, а стройность превратилась в худобу. Короткая юбка из полос разноцветной ткани не достает до колен. Отвисшие груди наполовину скрыты под многочисленными бусами. Щеки, руки и живот разрисованы узором из точек и ломаных линий. На некоторых пальцах нет ногтей, на других ногти длинные и застроены наподобие когтей. Шрамы рассекают ее лицо так, что оно сделалось похожим на морду зверя.

- Ты… - слышит он и видит, как шевелятся ее губы, - ты пришел… зачем ты пришел?

- Говорят, - он невольно отводит взгляд от тощего темного тела, - говорят, у тебя есть древняя вещь из дальних краев. Вещь, которая досталась тебе случайно. Необычная вещь.

- У меня нет того, что ты ищешь. Но если увидишь что-то интересное – смотри!

Она стоит, одной рукой придерживая полог и глядя на него снизу вверх. Но взгляд ее удивительно светлых глаз ясно говорит о том, что когда-то она смотрела на всех сверху вниз, и память об этом еще жива.

Он осматривается, прислушивается и чувствует.

- Это находится здесь.

- Покажи, где.

- Ты спрятала это.

- Мне нечего прятать. Но даже если это и так…

- Это так. Я знаю, эта вещь у тебя есть.

- Какая вещь?

- Голова. Мертвая голова, которая…

Звук. Странный звук, от которого вздрагивают оба, раздается в пещере.

- Уходи, - старуха вскидывает руку, растопырив пальцы, и рисует в воздухе какие-то знаки. – Уходи и никогда не возвращайся сюда!

Знаки вспыхивают в воздухе, и тот, уплотняясь, выталкивает гостя прочь. Слышатся крики невидимых существ. Они снуют вокруг, почти касаясь его тела крыльями, края которых остры, как лезвия. Их вопли режут слух. Они забивают ноздри, не давая дышать. Тянут за волосы.

- У тебя… - хрипит он из последних сил потому, что и в рот словно набивается мокрый пух, проползающий в горло, - у тебя есть… есть…

- Нет, - слышит он. – У меня нет ничего, что могло бы принадлежать тебе.

Падает камень, закрывая вход в пещеру.

Но это, как понимаешь, не конец истории.}

Модести вздрогнула, возвращаясь в реальный мир. Образ старухи все стоял перед мысленным взором. Она не была хозяйкой. Она лишь была старой ведьмой, шаманкой и наследницей шаманов. Возможно, она сама не знала цены того, что досталось ей по наследству. А возможно, была всего лишь хранительницей древнего артефакта и просто ждала, когда же придет тот, кто по праву им завладеет.

И владелец объявился. Но его обокрали.

- Кто?

{Твой дядя, конечно же! Он же не мог допустить, чтобы такая вещь пропадала в глуши. Он надеялся с ее помощью поразить ученый мир… но просчитался. }

- Ты, - Модести догадалась, о ком или чем идет речь, - ему это не позволил?

{Не я. Тот, кто пришел за мной. }

- Тот… человек?

{Леопард.}

Гарольд Конгрейв, лорд Альбервилль, появился в дверях клуба, скинув на руки лакею пальто, и задержался в передней, перевязывая галстук. Дома он уже сделал узел, но так торопился, что получилось кое-как. И теперь Гарольд не спеша переделывал его, сосредоточенно нахмурившись и высунув кончик языка.

Остановившийся Чарльз Лингвинстон, один из записных денди, всегда шагавший не просто в ногу с модой, но ухитрявшийся ее чуть-чуть обгонять, задержался рядом, следя за его руками.

- У вас прекрасно получается, сэр, - заметил он. – Этот узел… я в свое время долго практиковался прежде, чем у меня вышло что-то путное.

- Ах, оставьте, сэр, - нахмурился Гарольд. – Вам ли так говорить? Ваши узлы всегда безупречны!

- Ваши – тоже. Признаться, до сего момента я думал, что вам их повязывает лакей или ваша жена!

- Моя жена, - Гарольд затянул торчащие концы и отступил назад, любуясь на то, что получилось, - не в состоянии сделать самую простую вещь, не то, чтобы затянуть узел.

- Вот как?

- Да. Увы.

- Но мне всегда казалось, что ваша супруга довольно мила и…привлекательна.

- Увы, - Гарольд окинул себя придирчивым взглядом, решил, что лучше не бывает и стал подниматься по ступеням, - кроме внешности, у нее практически нет других привлекательных черт. Внешность, родословная и… и наивность.

- Все лучше, чем умудренность. Женщина, которая себе на уме, не годится в жены.

- Вы собираетесь жениться?

- Подумываю над этим. В следующем сезоне решу окончательно.

- Мой вам совет, - Гарольд слегка коснулся его локтя, - не торопитесь с этим. Выбирайте тщательно. Невест в наше время полно. Самое главное в молодой жене – отсутствие прошлого. Любого прошлого.

- Вот как. Но мне всегда казалось…

- Дело не в леди Конгрейв. В этом отношении она безупречна. Но вы, конечно, слышали о сэре Роджере Этвуде из «Этвуд-холла»?

- Это не тот Этвуд, который в свое время произвел фурор в Географическом обществе, привезя из Африки коллекцию масок?

- Он самый. Недавно он скончался и оставил свой дом и добрую половину коллекции… кому бы, вы думали?

- Неужели, вам?

- Хуже. Моей жене!

- Коллекцию масок?

- Ну, не только масок, но и всяких других предметов, назначение которых даже для меня загадка. Большая часть ее развешана по стенам Этвуд-холла, а некоторые вещи до сих пор находятся в кладовой. И все это принадлежит моей жене! Можете себе такое представить?

- Ваша жена… разбирается в коллекциях?

- Да ни в чем она не разбирается! Это ведь не женское дело. Она у меня, благодарение богу, не суфражистка какая-нибудь. Но с чего это сэр Этвуд именно ее сделал наследницей? Женщину!

- Да, действительно. Странно.

- Хорошо еще, что закон на моей стороне. На правах ее мужа я сумею правильно распорядиться всем этим добром.

Беседуя, мужчины вошли в ресторан, где к ним тотчас подбежал лакей. Сгибаясь в поклоне, он предложил им свободный столик. Увы, в этот день в «Красных сюртуках» было так много народа – или Гарольд Конгрейв прибыл слишком рано – и большая часть столиков оказалась занята. Свободными были лишь два или три в самом центре, практически на всеобщем обозрении. Но Чарльз Лингвинстон спокойно занял предложенное место, и Гарольду пришлось присоединиться.

Сделав заказ и дожидаясь, пока официант из обслужит, Чарльз окинул взглядом зал.

- Чертовски много народа, вы не находите?

- Да, многовато.

- Тем лучше. Легче затеряться в толпе. Или вам нужно привлечь к себе побольше внимания?

- Нет уж, - Гарольд сделал паузу, пока лакей наливал им шампанского, - вот только пристального внимания мне и не хватает.

- А жаль, - Чарльз аккуратно заправил салфетку, посматривая на первое предложенное блюдо. – А то тут есть кое-кто, кто прямо с вас глаз не сводит.

- Вот как? И кто же это? – Гарольд выпрямился, обводя взглядом зал. Кто-то встретился с ним глазами и обменялся приветственными кивками. Кто-то был слишком занят беседой или едой и не обращал ни на что внимания.

- Он сзади, - небрежным тоном подсказал Чарльз. – Был здесь, когда мы вошли. Сидит в дальнем углу, один.

Он указал взглядом куда-то за левое плечо Гарольда, и тот, делая вид, что подзывает другого лакея, развернулся вполоборота, чтобы хоть краем глаза заметить любопытного незнакомца.

Несколько столиков стояли в углах зала. Сидеть за ними можно было в одиночку или вдвоем – по-другому расположиться было нельзя.

За этим столиком сидел только один человек. Второй стул был убран – он, видимо, не желал ничьего присутствия. Перед ним была тарелка с недоеденным жарким, но он забыл про еду и даже слегка подался вперед, так и впившись взглядом в Гарольда Конгрейва. В какой-то момент их глаза встретились. И Гарольд, уже собиравшийся сделать наглецу замечание, внезапно нахмурился, припоминая, где мог видеть это смуглое лицо с резкими чертами, которые смутно напоминали ему морду крупной кошки.

- Что с вами, Конгрейв? – поинтересовался Чарльз Лингвинстон. – Вы как будто призрак встретили?

- Призрак – не призрак, но…

- Вам знаком этот джентльмен?

- Не то, чтобы знаком, но я уже встречался с ним в этом же клубе. Макинтайр нас знакомил.

- Ах, вот как! – поймав взгляд смуглого незнакомца, Чарльз приветственно ему кивнул.

Результат оказался немного не таким, как ожидал Гарольд. Потому что незнакомец внезапно встал и направился к ним.

- Вы позволите?

Это прозвучало не как вопрос, а как простая вежливая констатацию факта. Мол, я знаю, что вы пригласили меня к себе за столик. Так вот он я, присоединяюсь к вам!

- Прошу, - кивнул Гарольд. – Мы с вами были знакомы… недолго…

- Да, нас друг другу представляли здесь же пару недель назад, - кивнул знакомый незнакомец. – Но вы меня, очевидно, плохо помните.

- Да. Признаюсь, я… плохо запоминаю имена. Сэр Роджер…

- Кук. Роберт Кук, - мужчина привстал, обозначая поклон. – А…

- Это сэр Чарльз Лингвинстон, - представил их Гарольд. – Сэр Роберт прибыл издалека…

- Из Африки, если быть точнее. У меня тут дело о наследстве…

- Из Африки? – подхватил сэр Чарльз. – И как там… в колониях?

- Все, как всегда. Гораздо больше перемен в Англии.

- Вы…

- Я родился на самой границе с Уэльсом. В городке под названием Ипсвич. И прожил там до шестнадцати лет. После чего поступил юнгой на парусное судно. Оно потерпело крушение недалеко от берега Слоновой Кости. Большей части команды и экипажа удалось спастись. К сожалению, мы, хоть и высадились на берег, не сразу смогли подать о себе вести. Нас выкинуло в дикие земли. Мы больше двух недель добирались до населенных людьми земель… до населенных чернокожими земель, я хочу сказать, - он помолчал, пока лакей приносил для него новый прибор и наливал новый бокал шампанского. – И прошло еще больше месяца прежде, чем мы подали о себе весть в факторию. Что до берегов Англии, то там ждать оказии пришлось еще дольше. Мы попали в факторию как раз в сезон муссонов. Навигация была временно приостановлена, и лишь через полгода нам удалось известить родных и друзей о том, что мы живы. К тому моменту мои родители умерли, - закончил он будничным тоном. – Дальние родственники не горели желанием взять меня под опеку, да и полгода жизни в Африке сказались… В общем, я решил остаться. И пребывал там до недавнего времени, пока не узнал, что кое-кто из моей родни умер и отписал мне кое-что.

- Значит, вы богатый наследник? – улыбнулся Чарльз Лингвинстон. – И каково состояние? Вас можно считать завидным женихом?

- Не более чем любого здесь присутствующего… исключая тех, кто состоит в браке, - улыбнулся Роберт Кук. – По правде говоря, в Африке у меня есть кое-что. И стоимость тамошнего… состояния не идет ни в какое сравнение с тем, что отписали мне по праву родства. Я бы вовсе не стал ради таких мелочей пересекать Атлантику, но это отличный повод побывать-таки в Англии!

- А вы знаете, Конгрейв тоже недавно получил состояние! – с улыбкой заявил Чарльз Лингвинстон.

- Держу пари, что это нечто значительное.

- А, - отмахнулся тот. – Всего-навсего коллекция безделушек и уродливых масок из Африки. Кроме Британского Географического общества, она никому не интересна!

- Но, простите, Конгрейв, вот сэр Кук как раз из Африки! – заспорил Чарльз. – Он может вам прикинуть стоимость вашей коллекции.

- Охотно, - кивнул тот. – Некоторые ритуальные маски представляют определенную ценность… в фунтах стерлингов!

- Вот как? И если их продать, то можно выручить круглую сумму?

- Да. Если знать, кому продавать. Коллекция полностью принадлежит вам?

Гарольд помедлил прежде, чем ответить:

- Увы, нет. Старик Этвуд написал какое-то невероятное завещание, по которому все достается моей жене… или ее первенцу независимо от пола. Но, поскольку у моей жены нет детей, то…

- Наследница она?

- Да. Но, сами понимаете, кто станет делать женщину наследницей такого… хм… такого состояния? Подарить ей дом – куда ни шло. Тем более что он тогда все равно будет считаться нашим общим имуществом, поскольку приобретено в браке. Черт побери, если бы не это условие о ребенке, я бы уже распорядился коллекцией! Этвуд-хаус неплохой особняк, насколько я могу судить. Нуждается в ремонте и замене оконных рам, а также новой обстановке. Но если вложить в него средства, может стать неплохим источником дохода. Однако пока там находится эта коллекция, я ничего не могу сделать.

- Неужели совсем ничего? – Роберт Кук подался вперед, поставив локти на стол по бокам тарелки. Чарльз Лингвинстон заметил этот его жест, поморщился, но промолчал. Чего еще ждать от человека, который больше десяти лет прожил в Африке? Там, наверное, забыли, что такое культурные манеры. И как его приняли в этот клуб?

- Совсем ничего. Я писал своему поверенному, тот с кем-то консультировался и выдал, что в данном случае закон суров. Только Модести – это моя жена – имеет право что-то предпринять. Если она принимает наследство, она обязана обеспечить ему владельца, вернее, родить наследника. Если нет, она должна – и на это есть указание в завещании – подарить коллекцию Британскому Географическому обществу. Но, зная мою жену, я…

- Нет!

Оба мужчины вздрогнули. Лицо Роберта Кука как-то странно исказилось. В светло-карих глазах полыхнул гнев. На миг черты его лица так явственно преобразились в морду зверя, что собеседники не удивились бы, услышав рычание. Но секунда миновала, и он снова успокоился, вцепившись пальцами в край стола и комкая скатерть.

- Нет, только не им! – воскликнул он. – Коллекция пропадет…Они ее уничтожат!

- Но почему, позвольте спросить? Это же ученые мужи, а некоторые образцы…

- Вот именно, - Роберт Кук изо всех сил старался быть и выглядеть спокойным. – Некоторые образцы могут представлять определенную историческую и культурную ценность… с точки зрения африканских народов.

Смех был ему ответом, смех, в котором напряжение переплелось с облегчением.

- Культура? – отсмеявшись, Чарльз Лингвинстон промокнул уголки глаз носовым платком. – Вы сказали «культура»? У кого, простите? У чернокожих дикарей? Но это же… они же дикари! Разве вы…

- Я прожил среди этих «дикарей» несколько лет, - Роберт Кук не просто успокоился, он буквально окаменел в своем спокойствии, и только светло-карие глаза, ставшие желтыми, метали холодные молнии. – И имел возможность наблюдать их жизнь. Правда, после переселения в факторию мне это не каждый день доводилось, но мы организовали несколько экспедиций в буш и джунгли. Мы встречались с местным населением и даже однажды почти месяц прожили в одном из них… на правах почетных гостей. И я с уверенностью могу сказать – культура у них есть. Примитивная, не похожая на нашу, но культура. Я видел их предметы быта, а также ритуальные, использующиеся в обрядах. Я наблюдал за действием их шаманов – как они лечат болезни, насылают удачу на охотников, вызывают дождь или ветер. Однажды мне даже довелось принимать участие в таком вот обряде… опосредованно. Я, повторяю, {видел} предметы, которые местные шаманы используют для колдовства. Это звучит странно, но в некоторых… некоторые явления для меня необъяснимы.

- То есть? – Гарольд заинтересовался, отчасти против воли. Ведь коллекция сэра Этвуда состояла в основном из предметов, вывезенных из Африки.

- То есть, я сам видел, как некоторые предметы… в общем, видел явления, которым наши ученые мужи не могут дать объяснения. Например, как человек, выпив некий отвар, на глазах меняет свой цвет.

- Цвет кожи, вы хотите сказать?

- Да. Или покрывается чешуей, как крокодил. Или начинает ходить по потолку, как по полу… А однажды я видел, как носорог разодрал одного парня рогом снизу доверху, как скотину на бойне. Так шаман…

- Сэр, прошу вас! – скривился Чарльз Лингвинстон. – Мы же за столом! Рассказывать такие вещи… Фу!

- Извините. Зрелище действительно было жутким. Но шаман всего-навсего положил руки на рану этого парня, что-то пропел – и все зажило буквально на глазах. В полдень раненого принесли к нему в хижину, а вечером он уже танцевал с девушками. Я видел это своими глазами… Но видел также и другое.

- Еще кошмарнее, чем…- Гарольд переглянулся с Чарльзом Лингвинстоном, уже жалея, что затеял этот разговор. Вернее, жалея, что позволил сэру Куку об этом заговорить.

- Да, - не моргнув глазом, сообщил тот. – Шаман, у которого я жил, мог убить человека, не прикасаясь к нему. При этом он не пользовался ни винтовками, ни пистолетом, ни даже отравленным дротиком. Он наливал в котел воду, добавлял туда… хм… разные ингредиенты, потом пел – и тот, чье отражение после этого проступало в котле, на следующий день умирал. Сам по себе. Точно также он порой воскрешал мертвецов… при условии, конечно, что смерть наступила не позже, чем за три дня до того, и если у мертвого было все на месте.

- Сэр, вы опять? – Чарльз Лингинстон демонстративно уставился на свою тарелку. – Это приличное место. Еще одно слово, и я буду вынужден поднять вопрос о вашем членстве в клубе. На первый раз вам могут всего лишь выказать порицание, на второй раз на несколько дней или недель запретить здесь появляться, а на третий раз…

- В любом случае, третьего раза не будет, сэр, - улыбнулся тот. – Вам неприятно это слышать. А подумайте, каково мне было это наблюдать?

- Вот опять! – страдальчески воскликнул сэр Чарльз. – Я вас предупреждал. Извините меня, Конгрейв, но…

Он сделал попытку подняться, но не смог – мгновенно выброшенная рука припечатала его левую руку к столу.

- Оставайтесь в покое, сэр, - произнес Роберт Кук, выпрямляясь. – Уйду я!

Он убрал руку, сделал шаг от стола, но тут уже вскинулся Гарольд.

- Минутку, сэр! Вы позволите задать вам пару вопросов?

- Что я слышу? Конгрейв? – воскликнул сэр Чарльз. – Вы…

- Мы вас ненадолго оставим, - примирительно произнес тот. – Речь пойдет о моей коллекции…

По лицу Чарльза Лингинстона было видно, что он не одобряет бесед за спиной у друзей, но поделать ничего не смог и демонстративно взялся за свой ужин.

Собеседники отошли к окну, забранному портьерой. Отодвинули ее, вставая в оконную нишу.

- Сэр, - Гарольд глубоко вздохнул, - речь пойдет о моей коллекции…

- Вернее, насколько я понял, о той коллекции, которую оставил вашей жене сэр Роджер Этвуд?

- Да не все ли равно, кому он ее оставил? Главное, что она попала к нам! И ею надо распорядиться. Поскольку неизвестно, когда моя жена обеспечит меня наследником, которому коллекция должна достаться, я решил немного форсировать события. На днях я собираюсь написать в Британское Географическое общество его председателю и предложить ему ее в дар. Пусть делают с нею, что хотят – выставляют в музеях, отвозят в Африку, выкидывают на помойку или украшают особняки. Лишь бы очистить Этвуд-хаус от всего этого. Там невозможно долго находиться, среди всех этих масок, сушеных тыкв и прочего, если вы понимаете, о чем я.

- Понимаю. Продолжайте.

- Так вот. Я бы хотел, чтобы вы осмотрели коллекцию и вынесли, как специалист, свое мнение. Что из этих предметов представляет ценность… я имею в виду, настоящую ценность? Мне не хочется продешевить.

- Кажется, - Роберт Кук опустил взгляд, - я вас понял. Не скажу, что я так уж хорошо разбираюсь в шаманских практиках – я, право слово, лишь наблюдал, а чтобы действительно знать, надо и делать… Но посмотреть и указать на некоторые предметы, к которым следует отнестись с вниманием и осторожностью, я могу.

- Отлично! – Гарольд слегка потрепал его за локоть. – Вот моя визитка. Вы располагаете свободным временем?

- Предлагаете сделать это сейчас? Но… - он посмотрел за окно. Сгущались сумерки. – Но уже вечер. А некоторые предметы могут в темноте менять свои свойства. И становится опасными!

- Глупости, - рассмеялся Гарольд. – Сказки для детей.

Ему вдруг стало так легко и даже весело. Он почувствовал себя мальчишкой, который сговаривается с приятелем, как залезть в сад к соседу и стрясти яблок. С семилетнего возраста, когда был первый и последний его набег на чужие яблони, принадлежавшие одному из арендаторов его отца, Гарольд Конгрейв не позволял себе такого. И вот…

- Едем! – он ухватил собеседника за локоть всеми пятью пальцами. – Немедленно едем! Пока еще солнце не село.

- Да, - тот встряхнулся. – Пока солнце не село, можно…

Карета грохотала по вечерним улицам, и от волнения кружилась голова. Предчувствие чего-то необычайного дурманила разум, обостряло одни чувства и притупляло другие.

Вот этот дом. Тишина, только издалека доносится гул большого города. Но Гавер-стрит неширокая тихая улочка. Самое то для одиноких коллекционеров, которые хотят как можно дольше оставаться незамеченными. Здесь проживает не так уж много народа, все на виду, но при этом их достаточно, чтобы не лезть в дела ближнего своего.

Громада Этвуд-холла в вечерних сумерках кажется единым темным массивом, виднеющимся за оградой и запущенным садом. Тут должна царить полная тишина, но чуткое ухо ловит шорох устраивающихся на ночлег птиц, шелест ветвей, скрип ставни на ветру, приглушенный расстоянием шум в соседнем доме.

Они покидают карету, не спеша поднимаются по ступеням. Рука касается дверной ручки. Дотрагивается до молотка. Потом ищет шнурок от дверного звонка.

Его нет. Дом пуст. Звони – не звони, никто не откликнется.

Неужели, вовсе никто? Ведь там же должен быть…

{- Что это?

- Тебе интересно? Это не для таких, как ты!

- Дай… посмотреть!

- Пошел вон! Брысь!

Короткая резкая боль, от которой он падает наземь, катится кубарем, завывая от обиды и разочарования. Ударившись о стену всем телом, с трудом распрямляет конечности, мотает опущенной головой. Взгляд фокусируется на заинтересовавшем его предмете.

- Дай…

- Ишь ты, какой прыткий! Сказано же – пошел вон!

Новый удар. Боль еще сильнее. Он кричит, рычит, воет, катаясь по земляному полу хижины. Кажется, что под шкурой бегают искры. От боли он почти ничего не чувствует, но заставляет себя подняться.

Слышит удивленный крик. Выпрямляется. Его всего трясет, он с трудом различает окружающее. «Надо бежать!» - бьется в голове мысль.

Бежать!

- Пошел вон! – срывает с места крик. Один прыжок – и хлипкая дверь отлетает в сторону под ударом сильного тела. В глаза бьет яркий свет. Больно. Он кричит, не слыша своего крика.

Бежать!

- Я вернууу-у-усь…

Равнина подхватывает его вой, несет к горизонту, и встреченные им стада испуганно бросаются прочь. Вслед ему несется только эхо его собственного воя и отдаленный лай.

- Верну-у-уусь…

И он сдержал слово. Но было поздно. }

Поздно.

Дом действительно был пуст. Но зато был след.

След и запах женщины.

Глава 9

ГЛАВА 9.

Модести никогда прежде не думала, что принимать и наносить визиты – такое хлопотное занятие. Нет, она не покидала свой дом – считалось, что она носит траур по двоюродному дядюшке. То, что сэр Этвуд не был ее близким родственником, давало ей некоторые послабления – обычно в первые полгода траура женщинам полагалось не принимать никого, кроме самых близких и родных – родителей, детей, живущих отдельно, родных братьев или сестер. А больше – никого. И про то, чтобы самим наносить визиты, речи не шло. Модести, по крайней мере, могла визиты принимать. А это значит, что с определенного времени она несколько часов должна была высиживать в гостиной с печальным лицом и бесконечно повторять одно и то же для разных дам, которые навещали ее одна за другой. Ни один визит не длился дольше двадцати минут. Войти, коротко поприветствовать, согласиться выпить чашечку чая с бисквитами и четверть часа поболтать о всяких пустяках, предварительно выслушав дежурные соболезнования в связи с кончиной любимого дяди. Радость Модести доставляло только одно – ее мать, леди Дженнингс, точно также сидела дома и навещать дочь с соболезнованиями не могла. Слушать еще и излияния матери было выше ее сил. Леди Дженнингс не просто находила в этом удовольствие – она считала, что только так и надо жить, и сердилась на дочь за то, что она думала иначе.

Уже ближе к концу, когда Модести начало подташнивать от бесконечных бисквитов и хотелось хотя бы чашку бульона с солеными гренками, чтобы поддержать силы, лакей принес аккуратный белый конверт, на котором стояло имя леди Евлампии Макинтайр.

Сказать по правде, молодая женщина удивилась. Эта леди не входила в число ее знакомых и тем более родственниц. Она вообще не была женщиной ее круга, если уж на то пошло. Нет, они встречались в обществе, и даже вроде как ее приглашали на свадьбу Модести – просто потому, что не пригласить эту даму считалось дурным тоном.

Леди Макинтайр была вдовой. Совсем юной будучи выдана замуж за немолодого герцога Макинтайра, она сумела так вскружить ему голову, что он закрывал глаза на все слухи, ходившие вокруг имени его супруги, которая была третьей по счету. По мужу, двум дочерям и детям герцога от первого брака Евлампия Макинтайр была связана кровным родством так или иначе с доброй половиной семейств Лондона. А с другой половиной находилась в более отдаленном свойстве – через своих кузин или кузенов. Она прекрасно знала, кто кому кем приходится и разбиралась в родословной многих знатных семейств чуть ли не до времен Кромвеля и даже Генриха Восьмого. И то, что она решила написать Модести, не было чем-то из ряда вон выходящим. Однако, письмо вместо визита…

Собственно, это было не письмо. В конверте находилось приглашение на суаре, которое должно состояться в следующий четверг.

Молодая женщина была слегка ошеломлена. С одной стороны, она уже несколько раз получала такие приглашения. А с другой – разве она не в трауре? И разве это не известно леди Макинтайр?

Посоветоваться с Гарольдом, что делать! – вот была ее первая мысль. Что скажет муж? Сэр Этвуд не его дядя, ему-то никто не запрещал посещать клубы. Сидеть взаперти и всем своим видом выражать скорбь по почившему родственнику – удел женщин, поскольку женщины более нервичны. Они в силу особенности своей анатомии хуже умеют держать себя в руках, и подобное уединение необходимо им, чтобы залечить душевные раны. Ведь не зря же женщин называют слабым полом!

Со всем этим Модести была согласна, но что-то подмывало ее поступить наперекор традициям. Может быть то, что с нею случилось нечто такое, что не случалось ни с одной другой дамой?

Она еле дождалась возвращения мужа. Гарольд ездил по делам в банк, после чего задержался где-то.

- Где ты был? – встретила она его вопросом.

- Это что, допрос? – Гарольд остановился на пороге, вскинув брови. – Не успел муж прийти, перевести дух, отдохнуть, как ты приступаешь с разговорами!

- Извини, - она отступила, пряча за спину руки. – Я… тебя ждала.

- Конечно, ждала. Чем тебе еще заниматься! – он прошел к камину, уселся в кресло, вытягивая ноги.

- Я принимала визиты… - в спину ему сказала Модести.

- Вот как, - Гарольд позвонил в колокольчик, дождался лакея, принял от него стакан бренди, отдал несколько распоряжений и, когда тот ушел, поворошив угли в камине и достав вечернюю газету, обернулся к жене. Все это время Модести стояла перед мужем, ожидая, когда до нее дойдет очередь.

- Ну, и что ты тут ждешь с видом школьницы? – обратился он к жене, прихлебывая напиток. – Хочешь мне что-то сказать?

- Да. Я хотела… - что-то словно мягко толкнуло ее изнутри, и она прикусила язык. – Как прошел твой день? Устал?

- Да, - Гарольд произнес это короткое слово с видимым удовольствием. – Ты не представляешь, как это сложно – обеспечивать нашу семью. Я работаю, буквально не покладая рук. Мне и сейчас пришлось задержаться по делам. Я с ног валюсь и ужасно тебе завидую. Ты ведь сидишь дома и ничего не делаешь. Не то, что я! На мне все держится…

- Я понимаю, - поддакнула Модести, и Гарольд улыбнулся. – Ты расскажешь мне все?

- Сомневаюсь, - он посмотрел на остатки бренди в бокале, сделал еще один маленький глоток. – То есть, я мог бы, но ты ведь ничего не поймешь во всех этих акциях, котировках, индексах… Работа в банке не для женщин. У вас другой склад ума. Тут нужно уметь обращаться с цифрами.

Модести хотела напомнить ему, что им в пансионе преподавали математику, но потом подумала, что, во-первых, это наверняка не та математика, а во-вторых, что Гарольд это знает.

- Да, ты прав, - пробормотала она.

- Я всегда прав. Нам с лордом Макинтайром пришлось задержаться и проверить кое-что…

Модести встрепенулась. Надо же, одно к одному!

- Лорд Макинтайр? Пасынок леди Макинтайр?

- Да, а кто же еще? Мы с ним состоим в одном клубе… Погоди, - он выпрямился, снизу вверх посмотрев на так и стоявшую перед ним жену, - а тебе какое до него дело?

- Мне – никакого, - быстро открестилась она. – Но его мачеха, леди Макинтайр, прислала мне… прислала нам приглашение.

- Что? Какое еще приглашение?

Что-то в его голосе и выражении лица заставило Модести отступить.

- В следующий четверг, - она все-таки протянула ему конверт. – На суаре…

Гарольд буквально выхватил конверт и достал сложенный вчетверо лист.

- Вот старая перечница, - проворчал он себе под нос, пробежав глазами несколько строчек. – Она разве не знает, что ты в трауре?

- М-может, она хотела меня поддержать…

- Если бы хотела выразить соболезнования, сама бы приехала! Нет, заставляет тебя срываться с места… ехать развлекаться! Как будто у тебя других дел нет!

«Ты прав!» - очень хотелось сказать Модести и прекратить этот разговор. Но то, что только что заставило ее прикусить язык, на сей раз, наоборот, словно подтолкнуло его.

- Но кто мы, и кто она, чтобы леди Макинтайр приезжала ко мне… то есть, к тебе домой, - поправилась она. – То, что она прислала приглашение, уже большая честь… И дела… ты сам только что сказал, что у меня нет особенных дел…

- И поэтому ты собираешься ездить по гостям? Ты ей еще не отвечала?

- Нет. Там написано, что ответа она ждет завтра.

Гарольд еще раз пробежал глазами короткое послание.

- Отлично. Ты умница, раз решила сначала посоветоваться со мной… хотя это так утомительно – мужчине решать женские вопросы. Я же не советуюсь с тобой, как мне управлять поместьями и куда размещать доходы!.. Напиши, что отказываешься. Напомни, что у тебя траур, еще не прошло и двух месяцев со дня смерти дяди и ты не считаешь вправе переступать порог дома без крайней необходимости. Извинись и все такое… не мне тебя учить!

Он решительным движением протянул конверт Модести и снова потряс колокольчик, вторично вызывая лакея.

Молодая женщина смотрела на белый прямоугольник так, словно письмо было отравлено.

- Я… не еду? – пролепетала она.

- Да. Я считаю это неприемлемым. И леди Макинтайр должна это знать!

- Мы ей отказываем?

- В вежливой форме. Надеюсь, ты это сумеешь написать? В крайнем случае, воспользуйся письмовником*. Потом принесешь мне письмо прежде, чем запечатаешь. Я хочу его проверить!

(*Письмовник – здесь сборник шаблонных вариантов писем на все случаи жизни. Прим.авт.)

Модести взяла конверт, но помедлила уходить к себе.

- Знаешь, - услышала она свой голос, - я бы хотела поехать.

- Что?

- Я, - бледнея от собственной смелости, пролепетала Модести, - хотела бы посетить… кого-нибудь… хотя бы леди Макинтайр… Я… мы так редко куда-нибудь выезжаем в последнее время. А это…

- Неужели тебе дома скучно? Я, например, прихожу после работы уставший, хочу отдохнуть в тишине и покое, а вместо этого должен куда-то тащиться! Ты сидишь дома и ничего не делаешь, и еще смеешь меня в чем-то упрекать?

- Я ни в чем тебя не упрекаю, Гарольд! – воскликнула молодая женщина. – Я просто…

- Ты просто захотела – и хоть весь мир огнем гори! Ты что, не понимаешь, как это неприлично?

- Неприлично? – задохнулась она. – Ездить в гости?

- Нарушать траур! Твой дядя умер, а ты будешь по гостям разъезжать! Полгода выдержать не можешь! Вот моя мать, когда умер ее брат, три года нигде не показывалась. А в первый год вовсе удалилась в загородное поместье и скорбела там в одиночестве. Вот так-то! А ты…

Модести подумала, что она уже такое пережила. Когда умер ее маленький брат. Тогда ее родители тоже практически удалили не только от внешнего мира, но и от себя, на целых одиннадцать лет фактически заперев в пансионе.

- А я… - она отступила, - извини, ты прав… я сейчас напишу… скажу, что я не могу…

Скомкав письмо – зачем беречь конверт теперь? – она направилась прочь, и уже в дверях ее догнал недовольный голос:

- Ну, вот. Теперь я еще и виноват, что довел тебя до слез!.. Да вернитесь, леди Конгрейв, когда я с вами разговариваю! Что за манера убегать, не закончив разговора? Из-за этой вашей привычки у нас постоянно ссоры, а меня упрекают в жестокосердии… Вернись, я кому сказал! – он пристукнул кулаком по подлокотнику.

Модести остановилась и обернулась, затаив дыхание. Она привыкла к тому, что лицо Гарольда то и дело искажается от гнева, и ждала продолжения.

- Так вот, миледи, - сказал он, - так и быть, мы посетим леди Макинтайр. Можете написать ей, что вы принимаете ее приглашение. Но сразу предупредите, что, поскольку вы еще носите траур, наш визит будет чисто формальным. Мы приедем, посидим полчаса и вернемся домой. Вам понятно?

- Да, сэр, - кивнула она. – Спасибо, Гарольд.

Он только отмахнулся – мол, не благодари! – и молодая женщина поспешила к себе, чтобы написать ответ. Сердце ее колотилось, как бешеное. В гости! Она едет в гости! Слишком долго, с тех пор, как приехали из свадебного путешествия, она просидела в четырех стенах. И, хотя ей приходилось куда-то ездить, все же этого ей было мало. Она нуждалась в общении… хотя бы с кем-нибудь…

{Вот как? А я? Тебе меня мало? Подумала хотя бы о тех, кому в разы тяжелее, чем тебе! }

- Ой! Мама!

Модести так и подпрыгнула. Она совсем забыла о содержимом коробки.

- Кто здесь?

{Ну, здравствуйте, приехали! Забыла? }

- Ой… прости…те… - Модести пугливо обернулась на дверь. А вдруг кто-то услышит, как она разговаривает сама с собой? – Я действительно забыла. Тут такое…

{В гости едете?}

- Да, Гарольд согласился. С тех пор, как мы приехали из свадебного путешествия, я почти нигде не бывала! Мы только устроили небольшой прием, один раз съездили в театр, один раз к его матери и… и еще когда дядя Роджер умер. И все. А тут…тут герцогиня Макинтайр. Она самая влиятельная леди в нашем обществе. И прислала мне приглашение! Я сама себе не верю! Это так неожиданно!

{Довольна?}

- Очень…

{Развлекаться будешь?}

- Наверное…А что, нельзя? - душу кольнула обида. – Я и так почти никуда не выезжаю. Нет, я бы поехала, но Гарольд так мало мне денег дает! А в последнее время и вовсе…

{Вот так всегда. Все думают только о себе. А о других подумать нам некогда!}

- О ком? Я и так…

{А хотя бы обо мне! Ты почти полгода где-то разъезжала по миру со своим драгоценным Гарольдом, а кто-то пылился на полке в кладовой, в темноте и одиночестве. И ему не с кем – совершенно не с кем! – было поговорить. Этот старикан не в счет. Тем более что мне не особенно и хотелось с ним разговаривать.}

- С дядей Роджером? – догадалась Модести. – А почему?

{Как тебе сказать… что бы ты подумала, если бы вдруг узнала, что мир немного не такой, как ты привыкла представлять?}

Модести подумала, что знает это и так. Замужество за роскошным галантным красавцем Гарольдом Конгрейвом оказалось не волшебной сказкой, а сплошным хождением по тонкому льду с бесконечным ожиданием упреков – что она опять сделала не так. Материнская любовь, которой грезят дети всего мира, обернулась холодом отчуждения и обычной вежливостью. Что уж говорить о говорящей голове? Ведь такие вещи не должны разговаривать! Нет, в готических романах с героинями иногда беседуют призраки, но, как правило, это дух их рано умершей матери, который в трудную минуту приходит на помощь дельным советом. Или дух какого-то предка, который обязательно спасет потомка и укажет, где спрятаны фамильные сокровища.

Сокровища… А что, если этот череп тоже знает что-нибудь эдакое о ее дяде? Ведь у сэра Этвуда была огромная коллекция. Она сама видела многочисленные ритуальные маски, какое-то странное оружие, ярко раскрашенные сосуды причудливой формы… А чего стоили образцы тропической флоры и фауны в библиотеке? И еще десятки и сотни предметов, которые у нее не было времени и возможности как следует рассмотреть? Например, в той кладовой, где она нашла своего странного собеседника. Там ведь были какие-то коробки, ящики…

{Почти…}

Она вздрогнула. Снова, как когда-то ощутила холод подвала. Только теперь это был не простой холод. Он пробирал до костей не тело, а душу.

Сокровища дяди Роджера.

{Сокровища, награбленные дядей Роджером! }

- Что?

{Что слышала! Ты думала, твой родственник был самым обычным коллекционером? Он был самым обычным воришкой! Явился в чужую страну и по праву белого человека забрал себе все, что пожелал. }

- Неправда. Ведь это… неправда?

{Да? А почему тогда твой дядюшка после возвращения на родину остаток своих лет прожил затворником, не желая общаться с семейством? И даже немногих гостей, которых соглашался пускать на порог, не принимал нигде, кроме специально обставленной для этого комнаты? }

- Он… принимал нас… с мамой…

Припомнилось завещание. Именно Модести была названа главной наследницей его коллекции. Именно она должна была ею распорядиться – либо передоверить эту честь своему первенцу независимо от пола. Конечно, британские законы прямо говорили обратное – если наследство получает женщина, состоявшая в браке, ее наследство становится общим семейным достоянием. И именно муж получает право распоряжаться им. Вот если бы дядя умер до ее замужества, тут можно было поспорить. Впрочем. Модести не так хорошо знала законы, чтобы разбираться в этих тонкостях.

{Да, потому, что ты – самая безобидная. Остальные вцепились бы в доставшие им вещи… и еще неизвестно, что бы из этого вышло! Ты подумала, что бы тогда стало… например, со мной?}

С поразившим ее самую хладнокровием молодая женщина вдруг поняла, что отлично это понимает. Говорящая голова! Да его бы просто уничтожили! Вместе со всей коллекцией…Да что коллекцией? Весь дом сровняли бы с землей и засыпали это место солью.

Но… но разве это так уж плохо?

{Смотря, с какой стороны посмотреть. Если меня уничтожат – да-да, именно меня, а не вместилище моего духа! – я исчезну. Все эти сказочки про обретенный покой – только сказочки, слабое утешение перед крахом неизбежной смерти. Духи вовсе не хотят «обрести покой». Они вовсе не спешат к свету, чтобы раствориться в нем, как пишут в романах. Они не стенают от того, что после смерти их тел остались на этом свете. Если воют и стенают, то от того, что у них больше нет тел! Что они больше не могут есть, пить, спать… прикасаться к предметам… что их больше никто не может слышать… кроме одного-двух людей. Все эти завывания, грохот и кошмары – это для призраков единственный способ общаться с людьми! Призраки продолжают любить жизнь. Они рады тому, что задержались тут. И злятся от того, что не могут жить, как прежде, в физическом теле. Для большинства из них «вечный покой» - это просто как средство от бессонницы. Их погружают не в вечный покой, а в вечный сон. Дух засыпает… надеясь однажды проснуться. И все! }

- А ты?

{А что я? Я – особенный. Я не такой, как все. Я продолжаю жить. У меня ведь есть… хм… тело. }

Модести поймала себя на том, что очень хочет заглянуть в коробку и еще раз посмотреть на этот череп с присохшей к костям потемневшей от времени кожей и остатками свалявшихся в войлок волос. В тот единственный раз, когда она видела их, они показались ей светлыми. Он на самом деле был светловолосым при жизни или они просто-напросто поседели от старости и страданий? Она подумала, что ничего не знает о прошлом ее таинственного собеседника. Сколько ему было лет, когда он умер? Где он жил? Как он жил? Как его звали? Ведь не Мимир же это, в конце концов! Те обрывочные сведения, которые он выдал о себе самом, были до того скудными…

{Нет! –} резкий ответ был подобен пощечине. – {Не скажу. Ты все равно ничего не поймешь.}

- Конечно, я ведь всего-навсего женщина! Глупенькое, никчемное создание! Легкомысленное существо, которое думает только о тряпках и развлечениях! – не удержалась Модести. Странно, когда Гарольд распространялся о ее умственных способностях, она не ощущала такой горечи. Может быть, дело в том, что Гарольд был ее мужем, господином и повелителем и, в общем-то, обычным человеком. Он думал так же, как все обычные люди. А этот череп… его ведь обычным не назовешь. И думать и чувствовать он должен не так, как все.

{Нет. Все дело в том, что тебя ничему не учили. Если бы твой дядя поменьше думал о настоящем и почаще задумывался о будущем, он бы приблизил тебя к себе еще в детстве. Сразу, как вернулся бы из своего путешествия. Да и то… чему он мог тебя научить, если сам практически ничего не знал! }

- А ты…знаешь?

Она ощутила холодок в груди, невольно сжала руки и вздрогнула, услышав негромкое:

{Да. }

- И ты… ты можешь меня… научить?

Молчание длилось так долго, что молодая женщина успела уже увериться в отрицательном ответе – мол, просто выдумывает благоприятную причину для отказа. Как вдруг…

{Да. Если успею. }

Прием у герцогини Евлампии Макинтайр был неофициальным. Можно было явиться не в вечернем платье, но Гарольд все равно заставил Модести облачиться в торжественно-траурный наряд. Правда, неожиданно смягчился и вместо черного платья одобрил темно-фиолетовое, с черной отделкой. Черной же была и шляпка, и перчатки, и вуаль. Зато перья на шляпе были выкрашены в обычный фиолетовый цвет и оказались самым светлым пятном во всем ее наряде. Впрочем, многие дамы в возрасте на суаре герцогини Евлампии носили темное – частично подражая королеве, которая не так давно потеряла мужа, частично в силу возраста. Так что Модести не слишком выделялась на фоне темно-бордовых, темно-зеленых и темно-синих платьев. Единственное, что бросалось в глаза, была ее молодость – если не считать трех молодых родственниц герцогини, которых она опекала в это время и ради кого устраивала свое суаре, Модести была самой юной из ее гостий.

Леди Макинтайр сама встречала ее на пороге. Молодой человек, про которого говорили, что он тоже какой-то ее родственник то ли по мужу, то ли по зятю, который вместе с нею выполнял эту обязанность, куда-то отлучился, и герцогиня, опираясь на трость, приветственно махнула рукой:

- Милая моя, поднимайтесь ко мне скорее!

Модести бросила взгляд на Гарольда. Тот, скинув на руки лакея верхнее пальто, оправлял перед зеркалом свой галстук. На взгляд жены, муж выглядел безупречно – не зря же он полчаса проторчал перед зеркалом дома, добиваясь идеала. Бросить его в такой момент было неприличным. Но что делать, если ее зовет сама хозяйка вечера?

- Гарольд? – позвала она.

- Погоди. Я сейчас!

- Миледи?

Она вздрогнула – голос, раздавшийся над ее ухом, был до того мягким, сильным и…нежным, что, не мелькни в этот момент в зеркале черный силуэт, она бы, пожалуй, не удержалась на ногах. А так Модести успела заметить и догадаться, что к ней со спины кто-то подошел и ограничилась коротким выдохом:

- О, сэр! Вы меня напугали!

Обернулась, распахивая веер и отгораживаясь им от стоявшего перед нею мужчины. С одной стороны, она не должна разговаривать с посторонними, это бросает тень на ее репутацию, не говоря уж о репутации мужа. Но с другой стороны, Гарольд вот он, рядом. И можно попросить его о защите.

- И в мыслях не было, - незнакомец поклонился, - пугать такую очаровательную женщину.

В это время Гарольд, тоже заметив отражение незнакомца, обернулся.

- Мистер Кук? Вот уж не ожидал встретить вас здесь! Вы разве знакомы с леди Макинтайр?

- Скорее, я знаком кое с кем из ее гостей, - ответил тот с улыбкой. – Вот меня и рекомендовали. Я ведь недавно прибыл из Африки, вы же знаете.

- Да. Помню. Но, признаться, я не ожидал…

- Встретить меня здесь? – улыбнулся Роберт Кук. – Я сам не ожидал… Миледи?

Он кивнул Модести, но при этом смотрел на ее супруга, и Гарольд, правильно поняв намек, сжал локоть жены.

- Позвольте представить вам мою супругу. Леди Гарольд Конгрейв.

Модести задержала дыхание. Все это время она, почти не отрываясь, смотрела на незнакомца. Нет, собеседник ее супруга не был красив. Черты его лица были несколько грубоваты, нос слегка широковат и даже, кажется, чуть-чуть приплюснут, брови густые и кажутся еще темнее по сравнению со светлыми, желтовато-карими глазами. Тонкие губы яркие, что особенно заметно на смуглой коже. В плечах он был чуть-чуть пошире Гарольда и ростом чуть-чуть повыше, но не производил впечатления массивного и неповоротливого человека. Скорее, в нем чувствовалась грация крупного кота. Модести помнила львов и тигров в зоопарке. Этот человек был чем-то похож на них.

- Леди Конгрейв, - он улыбнулся, протягивая руку, и низко наклонился над ее пальцами. – Счастлив познакомиться. Ваш муж много о вас рассказывал…

- Я… рада, - промолвила она. – Очень рада познакомиться.

- Прошу, - новый знакомый отступил, развернувшись вполоборота, и сделал широкий жест, словно это он был хозяином дома, а они – его почетными гостями, которым он показывал свои владения.

Подобрав край юбки, Модести последовала за мужем, затылком и спиной чувствуя идущего позади Роберта Кука. Очень хотелось обернуться, но она понимала, что не должна этого делать. И все-таки его жгучий тяжелый взгляд обжигал.

Леди Маинтайр пристукнула тростью об пол, когда они поравнялись с нею.

- Конгрейв! – воскликнула герцогиня. – Как это гадко с вашей стороны – прятать от нас такое очаровательное создание?.. Миссис Конгрейв! Вы прелестно выглядите. Этот фасон вам очень к лицу. Он подчеркивает вашу фигуру и походку. Вам не стоит сидеть на месте. Жаль, что траур не позволит вам веселиться…

- Да, мы решили нарушить наше уединение ненадолго, - произнес Гарольд. – Все-таки сэр Этвуд не был нам близким родственником.

- Он умер так скоропостижно… никто не ожидал…

- Вы… знали дядю Роджера?

Вопрос сорвался с языка Модести прежде, чем молодая женщина успела его прикусить. Гарольд обернулся на жену и смерил ее таким взглядом, что она покраснела и прикусила губу. Но муж не успел сказать жене ни слова.

- Знала ли я Роджера Этвуда? – усмехнулась старая герцогиня. – А как же! Прекрасно знала. В молодости это был горячий мужчина. Увлеченный, много знающий. Ставивший перед собой цели и умело добивающийся их. Горячий и пылкий… Он хотел знать больше. Хотел открыть… много чего. Он и уехал в путешествие в поисках чего-то неведомого. Бросил невесту…Бедняжка потом так и не оправилась и предпочла уйти в монастырь.

Модести нахмурилась. Эту подробность из жизни двоюродного дяди она не знала. Наверное, имел место какой-то скандал, раз старшее поколение предпочитало совсем о нем забыть.

- Он сильно переменился после возвращения, - как ни в чем не бывало, продолжала леди Макинтайр. – Уезжал один человек, вернулся другой. Мрачный затворник… Заперся в своем доме и перестал появляться в обществе. Почти ни с кем не общался.

- Сэр Этвуд оставил нам свою коллекцию, - сказал Гарольд.

- Вот как? Видимо, вы ему чем-то приглянулись.

- Я – его единственная племянница, - подала голос Модести. – Мне досталась не только коллекция, но и дом.

- Рада за вас. Думаю, вы сумеете распорядиться всем этим богатством?

- О да, миледи, - сказал Гарольд. – Сумеем.

Внизу опять хлопнула дверь. Лакей назвал еще одно имя, и супруги Конгрейв прошли в общую залу. За их спинами хозяйка дома приветствовала очередных гостей.

Гарольд казался спокойным, но стоило им отойти на пару шагов, как он так стиснул руку жены, что та охнула от боли.

- Никогда, - процедил он. – Слышите, сударыня, никогда не смейте открывать рта без моего ведома. Вам ясно?

В его тоне было столько холода, но Модести испугалась и отпрянула, внезапно налетев спиной на что-то упругое. От неожиданности она вскрикнула, покачнувшись, и тут же почувствовала, как чья-то рука крепко сжала ее локоть.

- Миледи, - прозвучал над ухом негромкий голос.

- Мистер, - она обернулась, встретившись взглядом с желто-карими глазами. – Мистер Кук, сэр, я…

Рядом кашлянул Гарольд. Совсем негромко, но этого было достаточно, чтобы локоть Модести выпустили.

- Прошу извинения, - он отступил на шаг, коротко поклонился. – Но мне показалось, что ваша супруга…

- О моей супруге я, с вашего позволения, буду заботиться сам! – отрезал Гарольд.

- О да, сэр, - Роберт Кук отступил на шаг, обозначая преувеличенно-вежливый поклон. – Разумеется, сэр.

Модести почувствовала тоску. Суаре внезапно перестало казаться ей привлекательным. Если Гарольд здесь устроит скандал…Она торопливо пожала мужу руку:

- Умоляю, давай уедем поскорее!

- Что? – Гарольд посмотрел сверху вниз. – Уже? Тебе надоело? Или стало дурно?

- Да… я… мне дурно. Мне очень дурно, - пролепетала Модести. – Я сейчас задохнусь.

- А я тебе говорил, что этот корсет слишком жесткий! Нет, мы хотим непременно влезть в это платье! Мы стараемся, втискиваемся, в результате не можем дышать и портим мужу вечер! Сами виноваты, сударыня. Нечего было гнаться за модой. Теперь извольте терпеть. Мы на суаре. Отсюда так быстро не уезжают. Так что извольте улыбаться и быть милой и оживленной!

Модести честно постаралась. Но если улыбаться у нее получалось, то поддерживать веселую непринужденную беседу у нее не выходило. Три племянницы леди Макинтайр, конечно, обрадовались ей и тотчас же приняли в свой кружок. Гарольд усадил жену среди дам и отправился пройтись по залу, высматривая знакомых. Молодая женщина с тоской смотрела ему вслед.

- Ах, вы так пристально следите за своим супругом! – прощебетала леди Амелия. – Вы, наверное, и часа без него прожить не можете?

- Да, - кивнула Модести. – Не могу…

- Это так романтично! – подхватила леди Чарити. – Вы, наверное, в него сильно влюблены?

- Да, - опять кивнула она.

- Ах! Ах! – леди Амелия переглянулась с третьей девушкой, самой старшей, с печальным вытянутым лицом. – Такая любовь! Вы давно замужем?

- Почти семь месяцев.

- И все еще любите своего мужа?

- Да, - машинально повторила Модести, - думая о своем. Ей было грустно.

В какой-то миг Гарольд пропал из поля ее зрения, зато возник тот гость, с которым она познакомилась только что, мистер Роберт Кук. В этом гостиной, где щебетали женские голоса, шаркали по натертому паркету подошвы, бесшумно скользили лакеи и иногда слышался звон бокалов, он казался лишним. Стоял чуть в стороне, бросая туда-сюда осторожные взгляды.

- Посмотрите на этого господина, - леди Чарити качнула веером в его сторону. – Не правда ли, он выглядит грустным?

- Скорее, неуместным, - уточнила леди Амелия. – Кто его пригласил?

- Скорее всего, кто-то из знакомых тети, - предположила третья девушка. – Интересно, зачем?

- Тетя обожает новые знакомства, вот зачем, - сказала леди Чарити.

- Не думаю, что это знакомство будет таким уж приятным. Он выглядит… мрачно.

- Смотрите-смотрите! – встрепенулась леди Амелия. – Он глядит на нас!

Она поспешила прикрыться веером и сделать вид, что высматривает кого-то в дальнем углу.

- Глядит? – шепотом допытывалась она. – Все еще глядит?

- А тебе-то какое дело? – третья девушка сложила веер. – Уж не собираешься ли ты за него замуж?

- За… - леди Амелия покраснела так густо, что сразу стало ясно – об этом она и думает. – Вот еще!

- И, тем не менее…

Леди Амелия все-таки бросила взгляд в сторону Роберта Кука – и залилась бледностью.

- Идет! Он идет сюда!

Модести за миг до того встретилась с ним взглядами и больше уже не отводила глаз.

Этот мужчина был опасен. Своими желто-карими глазами. Своей смуглой – загорелой – кожей, мягкими кошачьими движениями и грубовато-безупречными манерами. Ей было и страшно, и интересно, и неизвестно, чего больше. Хотелось одновременно вскочить и бежать – и пасть ниц, подчиняясь его воле.

Три ее собеседницы напряглись, изо всех сил стараясь казаться непринужденно-веселыми, когда он остановился перед ними и отвесил общий почтительный поклон:

- Леди, вы позволите…

- Ах, сударь, - третья девушка, как старшая, ответила первая, - вы нам не представлены. И мы, конечно, не можем позволить…

- Кук, - коротко сказал он. – Роберт Кук. Могу я узнать ваши имена?

- Не можете, - ответила третья девушка. – Нас все еще не представили…

- Это могу сделать я, - неожиданно произнесла Модести. – Мисс Мария Подести. Мисс Амелия Подести и мисс Чарити Мактур.

На нее с удивлением воззрились три пары глаз. Девушки были шокированы. Сама Модести – тоже. Она не ожидала от себя такого.

- Благодарю вас, миссис Конгрейв, - Роберт Кук мягко улыбнулся, протягивая ей руку. – Милые леди, вы позволите ненадолго похитить вашу приятельницу?

Девушки переглянулись. Модести бросила взгляд по сторонам – нет ли где поблизости Гарольда? Но муж куда-то делся, а протянутая рука в облегающей перчатке уже тянулась к ней.

Надо было что-то предпринять. Модести чувствовала на себе взгляды – три ее собеседницы буквально оцепенели в предвкушении того, как она поступит. Позволит ли принять руку постороннего человека? Ей стало страшно. Но поступить иначе она не могла.

- Да, сэр.

Не приняв предложенной руки, молодая женщина все-таки встала и распахнула веер, словно возводя преграду между собой и мужчиной.

- Благодарю вас, миледи, - произнес тот, снова отвешивая короткий поклон. Выглядел он одновременно грациозным и неуклюжим – как если бы профессиональный танцор пытался изображать неумеху. – Так вы позволите?

Это относилось к трем сидевшим девушкам, и те нервно захихикали, переглядываясь.

- Нам, конечно, будет не хватать нашей милой леди Конгрейв, - произнесла мисс Амелия Подести, - но что поделаешь…

Модести сделала несколько шагов, гадая, о чем с нею хочет говорить этот человек. Главное, не удаляться от общества. Тогда все будут видеть, что это всего лишь дань вежливости – глупо, придя на суаре, ни с кем не общаться. А что она разговаривает с мужчиной – так ведь это же не посторонний. Он, кажется, знает Гарольда?

Да, вот он, выход. Они говорили про Гарольда, говорили о нем, потому что миссис Конгрейв, как примерная жена, беседует с посторонними только о своем супруге.

- Мистер Кук, вы… знаете моего супруга?

- Да, миледи. Я с ним знаком… немного.

- Вот как? И давно вы познакомились?

- Не так, чтобы очень. В прошлом месяце я был принят в клуб Красных Сюртуков, куда входит лорд Альбервилль. И там-то нас и представили друг другу первый раз. На днях мы с ним снова столкнулись в том же клубе…вот, собственно, и все.

- В прошлом месяце, - она попыталась припомнить, что тогда происходило. Не такое уж легкое занятие, если все твои дни похожи один на другой! Впрочем, в прошлом месяце умер дядя Роджер… - Вы недавно в Лондоне?

- Да. Как раз в прошлом… вернее, почти в позапрошлом, месяце я приехал из Африки.

- Из Африки? – невольно заинтересовалась Модести. Вспомнилось, что покойный дядя тоже много времени прожил там. – И чем вы там занимались?

- Жил, - пожал он плечами. – Меня удерживали там… определенные обстоятельства.

- А теперь…

- Теперь они изменились, и я смог покинуть этот континент. И вернуться на родину.

- Вы лондонец?

- Не совсем так. Моя родина – холмы Уэльса. До недавнего времени мои родители жили там. Наш дом стоял на окраине маленького городка… название которого вам ничего не скажет. Мы много лет не виделись и не общались. Какое-то время мои родители думали, что я умер…

- О, это так печально, - вырвалось у Модести.

- Смотря, с какой стороны посмотреть, - мужчина помолчал. - Может быть, им даже было бы лучше, если бы это было так…

Взгляд его на миг скользнул куда-то в сторону. Он словно забыл и о собеседнице, и о наполненной светом и людьми зале, оказавшись где-то в ином мире. Против воли, Модести заинтересовалась им.

- Умереть? – переспросила она. – То есть, вы хотели…

- Умереть, миледи? – он улыбнулся через силу, и эта улыбка не показалась ни милой, ни доброй, а какой-то зловещей. – В минуту слабости, может быть. Но эта минута давно уже прошла. И теперь… о нет! Теперь я бы с большим удовольствием убил кого-нибудь сам, нежели согласился быть убитым.

- Вы говорите ужасные вещи, - заметила она. – Здесь и сейчас… про убийство!

- Что поделать. Мы в Африке привыкли относиться к этому… иначе. Вы знаете, что там, на Черном Континенте, до сих пор в ходу ритуальные убийства и кровавые жертвоприношения? Мне несколько раз случалось быть свидетелем того, как негритянские шаманы приносят в жертву белых людей…

- Какой ужас, - Модести вцепилась в веер так, что он жалобно захрустел. – Пожалуйста, прекратите!

- Что поделать. Жизнь жестока… но поверьте, миледи, быстрая смерть от ножа порой предпочтительнее того, что может ожидать спутников намеченной жертвы. Мне повезло, до меня доходили лишь слухи. Но, поверьте, это так.

- Избавьте меня от подробностей, умоляю, - пошептала она.

- Вы дрожите? Вам страшно?

Она кивнула, но мысли ее уже были далеко. Почему-то припомнился тот череп в коробке. А что, если сэр Кук намекал на такое вот… деяние? В самом деле, что хуже – просто умереть, хоть и без покаяния и под ножом чернокожего шамана, или ожить куском кости? Господь милосерден, Он не оставит несчастную жертву и вырвет ее из когтей Сатаны. Для убитых столь варварски мучеников есть надежда на спасение. А тут…

- Да, мне страшно, - пролепетала она. – Умоляю вас…

Крепкая рука сжала ее локоть так, что Модести невольно вскрикнула. Роберт Кук придвинулся ближе, почти нависая над нею. Его горячее дыхание обожгло ей висок и макушку. В этом дыхании был странный запах. Чужой, сводящий с ума. Запах… зверя?

- Модести, - прошелестел жаркий шепот. – Леди Конгрейв…

Зала закружилась у нее перед глазами. Последним усилием молодая женщина попыталась оттолкнуть нависшего над нею мужчину. Она уже услышала чей-то голос, окликавший ее по имени и…

Глава 10

ГЛАВА 10.

- Ну, и на что это похоже? Я вас спрашиваю, миледи!

Модести отвела взгляд, не зная, что сказать.

Они ехали домой в экипаже, который одолжила леди Макинтайр. Старая герцогиня была до того предупредительна, что даже захотела послать за доктором, который сопроводил бы молодую женщину до ее дома и потом представил подробный отчет о ее состоянии. Отказался Гарольд, сообщив, что семейный врач Конгрейвов давно осведомлен о состоянии его супруги, и его не надо вводить в курс дела. Он уже все знает. Однако он пообещал представить леди Макинтайр подробный отчет о том, как обстоят дела. Поэтому в карете они были вдвоем.

- Вы и дальше намерены молчать, сударыня? Испытываете мое терпение?

Модести покачала головой, не глядя на мужа. Взгляд ее был прикован к окошку кареты. Снаружи уже было темно, все казалось погруженным во мрак, даром, что везде зажглись фонари, были освещены окна некоторых домов, мимо которых они проезжали, и бледный свет отражался в лужах от недавнего дождя.

- Тогда почему вы молчите, черт вас побери? – взорвался Гарольд. – Сперва вы мне всю душу вынули, вынудив поехать на это суаре. Дескать, вам хочется развеяться! Вам скучно в четырех стенах. Вам надо развлекаться… Развлеклись, нечего сказать! Упасть в обморок посреди зала! Теперь весь свет будет обо мне судачить – мол, потащил больную женщину в свет! Мое имя будут полоскать по всем углам. Еще и газетчики налетят! Стервятники… им лишь бы повод нашелся… Имя Конгрейвов будет у всех на устах. А ведь это и ваше имя, сударыня! Вы не только меня, вы и себя опозорили!

Модести все смотрела в окно.

- Извольте отвечать, когда я с вами разговариваю, - выведенный из терпения мужчина встряхнул ее за руку, так крепко стиснув запястье, что молодая женщина вскрикнула:

- Мне больно!

- Ага, так вы не совсем оглохли, - фыркнул он. – Вы еще можете слушать, что вам говорят! – он встряхнул ее еще раз.

- Пустите, - запротестовала она. – Прошу вас…

- Раньше надо было просить! Вы не захотели прислушаться к моим словам, а теперь моя очередь к вам не прислушиваться! Вы меня опозорили. Вы опозорили и себя! Опозорили дважды, черт побери!

- К-когда? – от неожиданности Модести заикнулась.

- Только что! Где вы были, когда лишились чувств?

- У… у леди Макинтайр, на суаре, - пролепетала молодая женщина. – В зале…

- В компании с посторонним мужчиной! – едва не зарычал Гарольд.

- Но мистер Кук не посторонний! Вы с ним знакомы! – от ощущения незаслуженной обиды она частично утратила страх перед мужем. – И мы говорили о вас! Только о вас!

- И это от большой любви ко мне вы там упали?

Кто знает, когда падает на чашу весов последняя капля? Кто может точно сказать, когда переполняется чаша терпения. Редко, когда это происходит в давно ожидаемый момент, ибо мы сами не знаем, на сколько у нас хватает сил, и когда они внезапно могут кончиться. Модести внезапно почувствовала злость. И эта злость подсказала ей ответ.

- Да, - выпалила она, пытаясь выдернуть руку из захвата мужа. – Да! От любви к вам! Да будет вам известно, что я ношу вашего ребенка! А вы…

Рванувшись еще раз, она развернулась от мужа всем телом, почти прижавшись к дверце кареты. Ее душили слезы. Но еще сильнее была злость.

Он стоял в тени и смотрел им вслед.

Отсюда его никто не мог увидеть – тень от соседнего дома надежно скрывала его силуэт от любого стороннего наблюдателя. Незамеченный никем, он занял наблюдательную позицию и ждал.

Чуть поскрипывая, карета отъехала от залитого огнями особняка герцогини Макинтайр… Милейшая старушка, малость наивная, но еще бодрая и живо интересующаяся всем, что происходит в мире. И добрая, что немаловажно.

Но что ему людская доброта? Где они все были, когда он корчился от боли и страха под рукой негритянского шамана в тростниковой хижине? Где было их хваленое человеколюбие, когда он катался по земляному полу, мучаясь от боли и мечтая о смерти? Все эти лорды и леди с их благотворительными базарами – что они знают о боли и настоящих страданиях?

Он тихо зарычал, чувствуя, как напрягается загривок. Тело само двинулось вперед, словно им управляла чья-то чужая воля. Он зажмурился до красно-зеленых пятен под веками, пытаясь загнать ярость вглубь.

- Ох, ты ж…

Вздрогнул от звука человеческого голоса. Обернулся.

Мужчина. Высок, крепок. Смутно блеснула бляха на каске и пряжка на ремне. Полисмен… кажется, их называют «бобби». Что он тут делает? Охраняет покой гостей герцогини Макинтайр? Или просто патрулирует окрестности.

- Черт побери! Вот это да!

Он его увидел! Да еще в таком состоянии? Что ж, это будет последнее, что он увидел в жизни.

Тело развернулось само. Боль от прорезавшихся когтей и клыков исторгла из груди крик. Полисмен шарахнулся назад, вскидывая руку с дубинкой.

И в этот момент он прыгнул.

Модести сама не помнила, как добралась до своей спальни. Гарольд развил бурную деятельность. Он поднял на ноги всех – от горничной до посудомойки. Во всем дома зажглись огни, кое-как одетые слуги суетились, не зная, за что хвататься и чьи приказы выполнять. Дворецкого срочно отправили за семейным врачом, доктором Джонсоном, экономка торопливо копалась в коробке со своими лекарствами, горничные и лакеи просто хватались за все подряд. Модести не обращала на них внимания.

Прибыл заспанный доктор. Подошел к постели, на которой расположилась полуодетая молодая женщина. Долго трогал ее запястье, заглядывал в глаза, слушал дыхание и сердце, почему-то трогал виски и разве что не полез смотреть зубы, как лошадиный барышник. Наконец он принял какое-то решение, велел горничным раздеть госпожу и уложить ее спать и дать ей успокоительных капель.

- Ну, что? – встретил его Гарольд на лестнице. – Как она?

- Лучше. Угрожающих жизни и здоровью симптомов я не нашел. Сейчас вашей жене нужен только покой и крепкий сон. Несколько капель опия на стакан воды – и все как рукой снимет.

- Что с нею? Каков ваш диагноз?

- Истерия, что же еще! – доктор Джонсон пожал плечами. – При ее астеническом типе сложения и склонности к меланхолии это обычное дело. Тем более, для женщины ее возраста. До тридцати лет многие женщины, так или иначе, склонны к истерии. Потом они успокаиваются, ибо матка встает, наконец, на место и перестает давить на другие органы.

- Она говорила что-то о том, что ждет… кхм… что она собирается стать матерью.

- Вот как? – доктор, уже спустившийся на нижнюю ступеньку, остановился и обернулся. – Это… многое объясняет. Многие женщины неадекватно реагируют на появление первенца. Это опять-таки связано с положением матки. У молодых матерей она не просто готовится дать жизнь новому человеку, она пытается найти для себя новое место, где все эти месяцы будет прикреплена к телу. По сути дела, она его уже нашла. И течение беременности будет зависеть от того, насколько это место удачно… Лично я придерживаюсь этой теории. Кто-нибудь другой из моих коллег может думать иначе, но я так утверждаю на основании своих многолетних наблюдений. Многие первые беременности заканчивались выкидышами или рождением мертвых детей потому, что матка изначально прикрепилась в неудачном месте.

- Доктор, вы меня пугаете.

- Простите. Я должен вас поздравить с тем, что у вас скоро появится наследник… Но вы также должны понимать, что многое может пойти не так. И тогда надо быть готовым ко всему. Некоторым женщинам доктора предписывают лежать в постели все эти месяцы, чтобы от активных движений матка не оторвалась и не начала блуждать по телу снова. В любом случае постарайтесь обеспечить вашей жене покой. Полный покой. Хотя бы на первые несколько недель.

- Да, сэр.

Проводив доктора, Гарольд поднялся к жене. Модести уже выпила принесенный экономкой опий, и у нее слипались глаза. Но она встрепенулась, когда порог спальни переступил ее муж.

- Итак, сударыня, вас можно поздравить? Вы скоро станете матерью моего наследника, не так ли?

Он говорил благожелательным тоном, и Модести улыбнулась:

- Мне бы этого очень хотелось.

- Не скрою, это и мое желание. И поэтому вы должны строго выполнять предписания врача. А доктор Джонсон предписал вам полный покой…

- Да, я…

- Это значит, что вы будете находиться в этой комнате, пока не минует опасность для развития будущего ребенка. Вам понятно?

- Да. Но…- Модести приподнялась на локтях, собираясь возразить.

- Полный покой и постельный режим, сударыня, - повторил ее муж. – Так предписал врач! А теперь отдыхайте. Вы должны выспаться!

Заявив это непререкаемым тоном, Гарольд вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Было слышно, как он раздает слугам приказы. Горничной Мэри предписывалось оставаться на ногах до рассвета на случай, если госпоже что-то понадобится – назавтра сэр Гарольд обещал нанять сиделку – а остальным отдыхать, но дворецкому вменилось в обязанность разбудить всех на полчаса раньше, чтобы быть готовыми не только исполнять свои обязанности, но и обслуживать леди Конгрейв. Лежа в постели, Модести, затаив дыхание, ловила каждое слово своего мужа, понимая, что это означает для нее конец старой жизни и начало новой.

{Ну, добилась, чего хотела?}

Знакомый бестелесный голос заставил ее вздрогнуть и пропустить окончание фразы Гарольда о том, что еще должен сделать дворецкий завтра поутру.

- Что? Кто здесь?

{Надо же! Знал я, что у женщин коротка память, но чтобы настолько… Впрочем, что взять со всего вашего племени? Легкомысленные, недалекие создания, озабоченные только внешней видимостью и не обращающие внимания на то, что скрыто! Даже мудрейшие из вас в подметки не годятся мужчинам. }

- Прошу вас, не надо! – вырвалось у Модести. Ее охватило возмущение. Мало того, что Гарольд то и дело напоминает ей, насколько она глупа, так еще и сейчас… И кто? Призрак! Нет, она точно сойдет с ума.

{А ты обиделась? Зря! На правду не обижаются. Тем более что в древности все обстояло несколько иначе. Была магия мужская и магия женская. И мужчинам женской магией овладеть было не дано – не хватало сил и умения. Им приходилось идти на всевозможные ухищрения и даже противиться своей природе. Например, переодеваться в женское платье и вести себя, как женщинам – за исключением рождения детей, разумеется! В то время как некоторые женщины мужской магией овладевали, приложив значительно меньше усилий. Но те времена давно в прошлом. Остались лишь воспоминания и десяток-другой старых ведьм, которые еще хранят следы истинной женской силы и женских чар. Поэтому, можно сказать, я сделал тебе комплимент. }

- Что? – Модести приподнялась на локтях.

{Комплимент. Твой дядя, конечно, был тем еще негодяем и вором, но в одном не ошибся – в тебе. }

- Но-но! Не надо так! Дядя Роджер был… - начала Модести, но тут скрипнула дверь, и она поспешно закрыла рот.

На пороге показалась ее горничная Мэри. Девушка торопливо приводила себя в порядок – форменное платье уже было на ней, но передник не повязан, а просто наброшен на шею, и она спешно закручивала волосы в узел, чтобы убрать в прическу.

- Что-нибудь вам угодно, миледи? – спросила она, пытаясь одновременно удержать недоделанный узел на затылке, сделать реверанс и поправить передник. – Я слышала, вы меня звали?

- Нет-нет, Мэри, - Модести торопливо натянула одеяло до подбородка. – Я… мне ничего не нужно. Иди отдыхать!

- Но сэр Гарольд приказал, чтобы я…

- Мне ничего не нужно. Если только… воды. Принеси воды!

- Слушаюсь, мэм, - горничная снова присела в реверансе и отступила, прикрывая дверь.

{Она вернется, }- предупредили из-под кровати.

- Знаю. Но, по крайней мере, пара минут у нас есть, - вздохнула Модести.

{Что я слышу? Уже «у нас»? }

- Да, - она покусала губы, собираясь с силами. Вымолвить то, что просилось на язык, оказалось трудно. – И я хотела бы попросить тебя… попросить, чтобы ты… чтобы ты вел себя потише. Вот!

{Как еще тише-то? Меня и так никто не может слышать, кроме тебя! А это значит…}

- Раз я единственная, с кем ты можешь… кто тебя слышит, то ты должен понимать, что если остальные узнают, что я с тобой разговариваю, то… то меня ждут крупные неприятности!

{Крупнее тех, которые уже свалились на твою бедную глупую голову?}

- Может, я и глупая, не знаю, - неожиданно для себя рассердилась Модести, - но я прекрасно понимаю, что, когда человек слышит потусторонние голоса, значит, он сходит с ума! И такому человеку место в сумасшедшем доме! А я слышу! Слышу тебя! И если тебя слышал и мой дядя тоже, то он… Он тоже был сумасшедшим, - она невольно всхлипнула от запоздалого страха и жалости к себе.

{Он, конечно, был негодяем и вором, но сумасшедшим точно не был. Я тому наглядное подтверждение. Но я понимаю, к чему ты клонишь. Хорошо, я буду помалкивать. Но прежде должен предупредить, что у тебя – ладно-ладно, у нас! – крупные проблемы. И виновата в этом ты!}

Появление горничной со стаканом воды, в которую было добавлено немного сахара, помешало Модести сразу ответить на это новое обвинение. Пока пила воду маленькими глотками и возвращала стакан, она успела немного обдумать сказанное.

Я ни в чем не виновата! – прошептала она, едва за Мэри закрылась дверь. – Я ничего не делала…

{Да. А кто привел в дом леопарда?}

- Кого? – молодая женщина непроизвольно оглянулась по сторонам. В комнате было темно, только на прикроватном столике горели две свечи. По углам, прячась от их света, корчились причудливые тени, которые при известной доле фантазии можно было принять за потусторонних личностей. Но ни одна из них и близко не походила на крупную пятнистую кошку. – Какого еще леопарда?

{Самого обычного. На тебе остался его запах.}

- Его… что?

{Запах. Хочешь или нет, но он, как по нити, приведет его сюда. }

Что-то в интонации призрачного голоса заставило Модести поежиться от дурного предчувствия:

- И что тогда будет?

{Ничего хорошего. Ни для кого. }

- Я не понимаю…

{Именно этого и боялся твой дядя. Что придет леопард и заберет то, что у него украли. }

- Что?

{Что слышала! Я дважды назвал твоего дядюшку вором и могу повторить это в третий раз, а ты до сих пор так и не удосужилась это заметить! Вот уж воистину – если и были мудрые женщины, то с годами все они исчезли. А ты – лучшее тому подтверждение. Твой дядя не просто доверил тебе коллекцию своих артефактов. Он хотел, чтобы ты стала ее хранительницей. А ты все испортила. }

- Но я ничего не… Что? – до Модести начало что-то доходить. – Какой хранительницей? Чего? Что я могла испортить?

{Уже все забыла. Так я и думал. Коллекция, которую тебе оставили в наследство. Коллекция, которую, так или иначе, собрал твой дядя. Коллекция, которая досталась тебе и которой распоряжаться могла либо ты, либо твой первенец – новый хранитель. Доказательством того, что твой дядя не ошибся, стало то, что сейчас ты можешь меня слышать. Ты – хранительница. Но ты призвана хранить то, что тебе не принадлежит. }

Модести обхватила голову руками, запустив пальцы в волосы и стиснув виски. Она совершенно запуталась, но попросить призрачный голос объяснить все еще раз означало бы признаться, что ей не все понятно. Признаться – и заслужить новую порцию упреков в женской глупости. Господи, как же ей все это надоело! Ну, ладно, мама – она знает свою дочь, как облупленную и может не питать иллюзий относительно умственных способностей своей дочери. Ну, ладно, Гарольд – он муж, а мужчина господин и повелитель женщины, он ее хозяин, а она – его служанка. Ладно, сам Господь Бог – Он умеет читать в людских душах и точно знает, какая из них чиста, а какая порочна, какая слаба, а какая сильна и дает каждому жребий по его силам. Но чтобы ее укорял и оскорблял какой-то призрак из готического романа? Это уж слишком!

{Твой дядя… он всю жизнь гонялся за неведомым. Он мечтал открыть то, что до него не открывалось никому. Мечтал поразить весь мир. Уверял и верил, что на планете остались еще неизведанные уголки, где ждут своего часа тайны и загадки. Он твердил, что мир слишком сложен, и многое мы – вы! – просто забыли или отринули за ненадобностью. Он хотел постигнуть непознанное, поверить сам и заставить поверить в невероятное других. Он хотел найти и увидеть своими глазами чудеса… и это ему почти удалось. Его манила география забытых земель… И он отправился в путешествие на поиски Терра Инкогнито. Знаешь, что это такое или пояснить? }

Модести пожала плечами. Ей в какой-то момент стало все равно.

{Люди веками отправлялись на поиски неведомых земель. В свое время и я… ты ведь помнишь, что я не всегда был таким, как сейчас… я тоже был, как твой дядя… тоже хотел большего, хотел поразить мир и постигнуть непознанное. Только я пошел другим путем… и закончил его здесь. А он… у него была своя дорога. И то, что наши пути пересеклись… это значит лишь то, что мы оба шли к одной цели. Просто один из нас в какой-то момент свернул не туда.}

- И что теперь?

{Теперь… теперь все только начинается. То, чего всю жизнь боялся твой дядя… То, от чего прятался и убегал… Оно настигло, но не его, а тебя.}

- И что же мне делать?

{Ждать. И быть готовой к тому, что придет. }

Больше голос не сказал ничего. Модести напрасно ждала, напрасно несколько раз окликала его и даже потрясла немного коробку. Все было тихо.

Утром Модести обнаружила, что ей нельзя выходить из комнаты. Мэри, зевая, ушла отдыхать, но другая горничная, Джейн, заступившая на ее место, извиняясь и пряча глаза, передала распоряжение лорда Конгрейва о том, что его супруге стоит пока оставаться в спальне.

- Почему он так решил? – спросила Модести.

- Не могу знать, мэм, - совсем смутилась девушка.

- Тогда пригласи его прийти сюда. Я хочу, чтобы он мне сам все сказал!

Передавая эту просьбу, Модести не думала, что Гарольд, по его обыкновению, решит пойти жене навстречу. Наверняка, пришлет горничную с подробными инструкциями. Но неожиданно он вошел сам.

- Как прикажете это понимать, сударыня? – заговорил он с порога. – Вы решили подвергнуть сомнению мои действия?

- Да, - кивнула молодая женщина. – То есть… то есть, я хотела узнать, почему вы так решили?

- Все очень просто. Вы, сударыня, вчера почувствовали себя плохо. Ваше здоровье пошатнулось. Кроме того, вы признались мне, что ожидаете появления на свет моего наследника. Все это вкупе дало мне повод позаботиться о вашем здоровье. Вчера, если вы помните, я приглашал доктора Джонсона, и тот поддержал мое начинание. На несколько дней, пока ваше здоровье не восстановится, вы будете находиться тут, под присмотром горничных. Если вам что-нибудь нужно, вам достаточно только попросить.

- Я хочу, - Модести оглядела привычное убранство спальни, - хочу позавтракать…

- Отлично. Вам все принесут.

- Я хочу позавтракать… в утренней гостиной.

- Это исключено. Вы слишком слабы, чтобы спускаться по ступеням. У вас может закружиться голова. Вы можете упасть и потерять сознание. И подвергнуть опасности ребенка! Вы понимаете, какая на вас лежит ответственность? Вы носите будущее семьи Конгрейв! Моего сына и наследника! Подвергать опасности жизнь невинного младенца? Ни за что! Попросите что-нибудь другое.

- Тогда… можно мне самой поговорить с доктором Джонсоном?

- Вы надеетесь, что он опровергнет мои слова и решит, что вам можно свободно передвигаться по дому? Хм… я пошлю за ним. Все равно он просил меня известить его о вашем состоянии. Это все?

Модести кивнула, не в силах придумать ничего нового, и Гарольд вышел, напоследок пожелав ей приятного аппетита и доброго дня.

День оказался каким угодно, только не добрым. Уже к ланчу Модести так измаялась в четырех стенах, что готова была на что угодно, лишь бы выйти отсюда. Она чувствовала себя, как в тюрьме. Нет, ее не заперли, но на пороге обязательно сторожила горничная, встречавшая все ее вопросы и просьбы одним и тем же: «Я передам его сиятельству ваши слова!» - но при этом не двигалась с места. Завтрак принес лакей. Он же сервировал стол к ланчу. Модести с отвращением смотрела на шпинат и вареные яйца. Пожалуй, только тосты с джемом могли привлечь ее внимание.

- Я бы хотела поговорить со своим мужем, - сказала она, сложив руки на коленях. – И не притронусь к еде, пока он не придет.

- Сожалею, мэм, - лакей отступил и поклонился, - но незадолго перед ланчем лорд Конгрейв покинул дом, отправившись по делам.

Модести не слышала, как подъезжала карета. Либо Гарольд вышел из дома пешком и взял наемный экипаж где-нибудь за углом, либо просто не желает с нею общаться.

- В таком случае, передайте ему, когда вернется, что я хочу его видеть, - промолвила она, не двигаясь с места. – Можете идти.

Лакей вышел, а Модести, потянувшись за тостом, внезапно одернула себя. Дура! Какая она дура! Конечно! Это выход! И ведь он буквально лежит на поверхности! Она заставила себя встать из-за стола, ни к чему не притронувшись и подошла к окну, уставившись на улицу. Их дом стоял на углу, чуть выдаваясь из общего ряда, а окна ее спальни выходили именно на боковую сторону, так что можно было видеть только часть улочки и соседний дом. Не слишком-то приятное и занимательное зрелище. Тем более, что в доме напротив на этих окнах большую часть времени были опущены портьеры. Все же она провела время, считая мелькнувших на улочке пешеходов и экипажи и загадав про себя – если пешеходов будет больше, то ей удастся покинуть эту комнату сегодня. А если нет… если нет, то это случится в тот день, когда экипажей будет меньше.

Тех и других было равное количество, когда ее уединение было нарушено. Пришел лакей забирать посуду.

- Вы ничего не съели, мэм, - заметил он.

- Да, не съела, - Модести не могла скрыть досаду. – И не буду есть до тех пор, пока сэр Гарольд не придет ко мне.

- Но милорда нет дома…

- Значит, до его возвращения! Идите же! – она отвернулась, не в силах смотреть на нетронутую еду. Ей не приходилось еще пропускать ланч, и под ложечкой уже начало сосать.

Тем не менее, прошло несколько часов. Время неуклонно приближалось к пяти часам, когда в комнату ворвался Гарольд. На сей раз глаза мужа пылали гневом, и Модести испугалась. Она поспешно отступила, пытаясь спрятаться за кровать.

- Как прикажете это понимать, сударыня? – воскликнул он. – Вы объявили голодовку?

- Нет, но… - она сжала кулаки, пытаясь прогнать страх. – Я не хотела… я…

- Вы собираетесь нанести вред моему будущему сыну? Вам настолько безразлична его судьба, что вы ради своих прихотей готовы пожертвовать им? Нечего сказать, хорошей вы будете матерью! Придется забрать у вас ребенка, когда он родится и отдать на воспитание тем, кто действительно сумеет о нем позаботиться. Вы, сударыня, не будете иметь к моему сыну никакого отношения. Можете даже вообще жить своей жизнью. Но пока вы его вынашиваете, извольте заботиться о нем!

- Но я только хотела…

- В угоду своим капризам вы подвергаете жизнь ребенка опасности! – Гарольд, как всегда, слушал только себя. – Вы подумали, что можете его потерять? Что же вы за женщина, раз не хотите быть матерью? Вы чудовище!

Несправедливость обвинений вскружила Модести голову. От гнева она потеряла страх.

- Но я только хотела, чтобы мне позволили выйти из комнаты! – воскликнула она. – Почему меня держат взаперти, словно я больная или преступница?

- Вы не больны. Вы вынашиваете моего сына! Будущее важнее настоящего. Вы должны проникнуться важностью момента и отнестись со всей ответственностью к возложенной на вас миссии!

- Вы думаете, что, сидя взаперти, я буду чувствовать себя лучше?

- Лучше будет чувствовать себя мой ребенок, - парировал Гарольд. – Вы должны понять…

- Нет, это вы должны понять…

Выпалив эти слова, Модести осеклась, испугавшись собственной смелости. Никогда прежде она не осмеливалась говорить с мужем в таком тоне. Удивился и сам Гарольд. Он разинул рот и на минуту застыл, вытаращив глаза.

- Что? – наконец, выдавил он. – Вы считаете, что я вас… не понимаю?

- Да! – Модести чувствовала, что вот-вот расплачется и до боли впилась ногтями себе в ладони, чтобы хоть так удержаться от слез. – Да! Вы думаете только о ребенке. А обо мне вы никогда не думали! Вам безразлично, что я думаю, что я чувствую, что мне хочется! Я тоже хочу этого ребенка, но еще я хочу просто ходить по дому. Я просто не хочу находиться тут, ожидая неизвестно, чего!

- Но доктор Джонсон предписал вам покой.

- Покоя-то как раз и нет! – она не выдержала и разрыдалась. Ноги подкосились, и молодая женщина осела на пол, уткнушись лицом в ладони.

Выругавшись, Гарольд выскочил вон. Несколько секунд спустя вбежала горничная Джейн, экономка, лакей. В шесть рук они кое-как подняли свою хозяйку, попытались уложить в постель, расстегивая платье и стаскивая домашние туфли. Кто-то подавал ей стакан воды, кто-то растирал виски, кто-то совал под нос нюхательные соли и обмахивал платочком.

Кое-как успокоиться Модести смогла лишь полчаса спустя. Но все еще пребывала в расстроенных чувствах, когда ее муж вернулся с доктором.

- Вот, сэр. Извольте взглянуть, - Гарольд выглядел одновременно заботливым и возмущенным. – У нее опять истерика! Сделайте что-нибудь. Я не желаю видеть свою жену в таком состоянии! Это ненормально! Она кричит, плачет, бьется в судорогах…

- Нет, - всхлипнула Модести. – Это неправда!

- Я уж не упоминаю о том, какие она слова произносит! – отмахнулся Гарольд. – Она не помешалась? Как вы считаете, сэр? Такое бывает с женщинами, ожидающими первенца?

- С женщинами, ожидающими первого ребенка, бывает и не такое, - покивал доктор, осторожно подходя к постели, на которой сидела его пациентка. От необходимости лечь ей удалось отбиться, но с нее сняли чулки и туфли, оставив босиком, и она прятала босые ноги под подол платья, на котором тоже застежка была распущена до половины, так что пришлось придерживать его руками.

- Значит, она может сойти с ума? – обеспокоенно спросил Гарольд. – И что тогда мне делать с сумасшедшей? Вернее, с ребенком? Она может его выносить? Или…

- Положитесь на волю Господа и природу, мой друг, - ласково и важно ответствовал доктор, подходя к Модести и заглядывая ей в глаза. – Ну-с, моя милая, и с чем связано ваше поведение?

- Я просто не хочу сидеть взаперти, - ответила та. – Я чувствую себя хорошо, но мне не позволяют выйти из комнаты.

- Вы больны…

- Нет, я здорова!

- Доктор, она бредит! Разве здоровая женщина закатывает истерики?

- Я просто…

- Вы просто не в себе. Ваше состояние нормально для женщины, ожидающей прибавления в семействе. Многие мои коллеги считают беременность естественным состоянием для женского организма, но я считаю иначе. Ваше состояние не нормально. И вам следует позаботиться о своем здоровье и своем ребенке. Поэтому вам и предписан полный покой.

- Но я только хотела выйти из комнаты… Почему я должна сидеть взаперти?

- Потому, что вы можете причинить вред себе и своему ребенку. И если вы не успокоитесь, я буду вынужден прописать вам препараты.

Модести стиснула руки. Она должна найти способ выйти из комнаты. Молодая женщина со многим могла смириться, но всякому терпению приходит конец. Она чувствовала, что подошла к краю.

- Я понимаю вас, доктор, - заговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно и ровно. – И знаю, что Гарольд заботится обо мне. Я просто прошу… прошу дать мне… испытательный срок. Поверьте, у меня нет желания сделать что-нибудь с собой или… или с ребенком. Я сама его хочу. Но пожалуйста, позвольте мне свободно ходить по дому. Хотя бы какое-то время. И, если я выдержу этот срок и… не сорвусь, то… то вы меня больше не будете закрывать в комнате, ладно?

Она подняла глаза и попыталась улыбнуться мужчинам. Это оказалось самым трудным. Лгать и притворяться! С детства ей внушали, что надо всегда говорить правду, что притворство девушке не идет. Что притворяются только актрисы на сцене театра, а они все непотребные женщины. Честной девушке нечего скрывать от родных и близких. Тем более, от собственного мужа. Но у Модести уже был один секрет, который она не согласилась бы открыть даже под страхом наказания – ее говорящая голова в коробке, - и она легко смогла солгать и второй раз.

- Что вы скажете, милорд? – доктор обернулся на сэра Конгрейва. – Это ваш дом, ваша жена. Вам и решать.

- Я думаю…- тот помолчал, рассматривая супругу так, словно перед ним сидела незнакомка, - думаю, еще какое-то время ей стоит посидеть и подумать о своем поведении. Хотя бы до завтра. И если вы, сударыня, проявите благоразумие, то… Завтра! Завтра!

Спасение пришло сегодня. Оттуда, откуда Модести его не ждала.

Леди Евлампия Макинтайр лично приехала, чтобы поинтересоваться состоянием своей вчерашней гостьи. При этом она так властно настаивала на том, чтобы увидеться с Модести Конгрейв, что Гарольд не смог ей отказать и выпустил жену из-под домашнего ареста.

Та спустилась осторожно, держась за перила.

- Милая моя, вы выглядите такой бледной, - приветствовала ее герцогиня.

- Моя супруга с некоторых пор пребывает… кхм… в положении…- вставил Гарольд.

- В весьма интересном, надо полагать? – улыбнулась гостья. – Если так, то это многое объясняет и извиняет. Вас, я думаю, в скором времени можно будет поздравить?

- Да. Мы с нетерпением ждем наследника, - чопорно согласился Гарольд. При этом на губах его мелькнула такая самодовольная улыбка, что Модести невольно отвела взгляд. Ей было невыносимо видеть мужа таким гордым. Да, ребенок должен стать наследником имени и титула, но Гарольд надувался от важности так, словно его сын уже прославился на весь мир. Господи, неужели все мужчины, готовящиеся стать отцами, так себя ведут?

- Вам предстоят весьма приятные хлопоты, моя дорогая, - леди Евлампия пригласила Модести присесть рядом и похлопала ее по руке. – Представляю, как будет горда ваша мать. Дети – это прекрасно. Они дарят сотни счастливых моментов. Вы пока еще растеряны и взволнованы, но скоро это пройдет. Вы успокоитесь и начнете радоваться вашему положению. Тем более что вашу радость разделят с вами и ваши близкие. Вы уже их известили?

- Нет. Пока нет.

- С этим не стоит торопиться, но и откладывать надолго тоже не к лицу.

- Мы решили подождать. Модести вчера было так плохо, что мне дважды пришлось приглашать ей доктора. Второй раз он заходил буквально перед вашим приходом.

- Вот как? – герцогиня вперила в молодую женщину пристальный взгляд. – Я, выходит, подняла вас с постели, милая?

- Нет-нет, что вы! – заторопилась та. – Доктор не нашел у меня ничего страшного. Сегодня я чувствую себя вполне хорошо. Можно сказать, что я здорова! И готова выполнить свой материнский долг.

- Как вы красиво это сказали, - улыбнулась леди Макинтайр. – Просто и вдохновенно.

- Я беру пример с нашей королевы, - скромно потупилась Модести. – Ее величество с честью несла свое бремя, будучи не только матерью своим детям, но и матерью всей нашей нации. С нее надо брать пример…

- Золотые слова, миссис Конгрейв.

- Модести, миледи. Вы можете называть меня просто – Модести!

- О да, - гостья ласково улыбнулась и слегка потрепала молодую женщину по руке. – Вы прелестны. Сэр, вам повезло с женой! Она чудесна.

- Да, я горжусь ею и сделаю все, чтобы она была счастлива! – ответил тот.

Герцогиня Макинтайр просидела в гостях еще четверть часа, выпив чаю с бисквитами, после чего отбыла, намекнув, что будет иметь удовольствие рассчитывать на ответный визит.

Проводив гостью, Гарольд вернулся к жене. Модести невольно сжалась, увидев выражение его лица.

- Ну-с, сударыня, вот вы и добились своего, не так ли? – с ядовитой улыбкой произнес он. – Вышли из своей комнаты?

- Да, - осторожно произнесла она, не понимая, к чему клонит ее муж. – Но Гарольд, если ты считаешь, что я…

- Да, я так считаю! Ты злоупотребляешь моим к тебе отношением! Ты не хочешь замечать заботы.

- Что?

- Да, я забочусь о нашем ребенке. А вот ты ведешь себя крайне безответственно. Ты ради своей минутной прихоти готова рискнуть его жизнью!

От удивления Модести не могла произнести ни слова. Она просто растерялась и лишь хлопала глазами, глядя на мужа.

- Как? – только и смогла выдавить она. – Как я могу… рискнуть… если…

- Очень просто. Еще раз упадете в обморок, на сей раз на лестнице – и упадете, потеряв ребенка. А ведь это мой наследник. И будущий владелец коллекции вашего дяди!

Модести не сдержала изумленного возгласа. Для нее внезапно стала ясной такая заботливость мужа. Все дело было в наследстве, которое оставил дядя Роджер. Видимо, Гарольд тайком от нее сумел ее оценить и нашел ее столь дорогой, что решил прибрать к рукам. Но, поскольку формально владелицей была его жена и она могла либо отдать ее своему первенцу, либо подарить Британскому Географическому обществу, он решил проблему по-своему. Ведь если Модести напишет дарственную на своего ребенка, то до совершеннолетия именно мужу и отцу придется распоряжаться его состоянием. И Гарольд тут своего не упустит. Наверняка он предпочтет продать коллекцию, а вырученные деньги отдать в рост, чтобы увеличить состояние. Поэтому он так резко и переменился после того, как Модести призналась в своей беременности – ведь теперь можно приступать к выполнению плана.

- Поверь, Гарольд, я сама очень хочу иметь ребенка, - произнесла она. – И постараюсь быть очень осторожной… А еще, - добавила она, - я бы съела чего-нибудь. Чтобы у меня были силы.

Гарольд проворчал что-то себе под нос о том, что женщины – существа приземленные и могут думать только о самых простых вещах, а беременные женщины и вовсе уподобляются животным, но все-таки позвонил, вызывая дворецкого и приказал, чтобы обед был подан немедленно, чуть ли не на полчаса раньше положенного.

Они уже заканчивали обед, когда лакей принес еще теплую вечернюю газету. Обычно почту приносили как раз к обеду, но в этот раз припозднились. Гарольд немедленно развернул ее, пробегая глазами самые яркие заголовки.

- О, черт! – воскликнул он, бросив взгляд на первую страницу. – Новое убийство! И, между прочим, недалеко от Макинтайр-хауса!

- Да? – обронила Модести, решив не злить мужа и изображая заинтересованность.

- Вчера вечером, пока мы были на суаре у леди Евлампии, в ближайшем переулке произошло кровавое убийство, - почти процитировал Гарольд статью. – Был убит полисмен, дежуривший на перекрестке. Судя по следам, убийцей был крупный хищник семейства кошачьих… Ну, тут описание того, как все выглядело… Тебе не интересно, да и не стоит слушать… Но интересно другое – убийство произошло буквально в двух шагах от особняка леди Макинтайр. Как раз когда у нее было суаре. И никто ничего не видел и не слышал.

- Странно, - кивнула Модести, думая о своем.

- Ну, мы с тобой не свидетели, - рассуждал Гарольд. – Мы уехали довольно рано. А вот остальные? И почему леди Макинтайр, когда приехала с визитом, ни словом не обмолвилась о ночном происшествии?

Модести попыталась вставить слово, но Гарольд уже опять пустился в разглагольствования.

- Что-то в последнее время слишком много стало крупных кошек на наших улицах! Сперва кто-то пытался проникнуть в дом твоего дяди и для отпугивания соседей выпустил тигра или леопарда. Теперь эта вот кошка задрала полисмена… А если вспомнить того Уайтчепельского Хищника, то, выходит, на улицах Лондона этих зверей разгуливает видимо-невидимо! Какой ужас! Куда смотрит правительство? Эдак нас всех перегрызут, и никто ничего не сможет сделать! – он отшвырнул газету. – Нет, я не могу этого так оставить. Я должен что-то сделать. Сегодня… нет, завтра я обязательно поеду к лорду Гленну в палату лордов. Надо что-то делать. Если полиция не только не может нас защитить, но и сама стала жертвой убийцы, долг честных людей и патриотов – самим взять в руки оружие и защитить своих жен и детей! Эта тварь будет убита!

- Да, - кивнула Модести и поднялась. – Прости, Гарольд, я пойду к себе.

- Очень правильное решение. Ложись в постель и ни о чем не беспокойся. Я позабочусь о тебе.

Она тихо направилась к себе, чувствуя, что муж смотрит ей вслед. Добравшись до своей комнаты, молодая женщина плотно прикрыла дверь и добрела до постели. Присела на край, сложив руки на коленях.

{Ну, и как это понимать? }– заставил ее вздрогнуть призрачный голос. – {Зачем понадобилось это вранье насчет ребенка? }

Что? Какое… вранье? – Модести вскинула голову.

{Такое вранье. И не вздумай отнекиваться. Я-то лучше тебя знаю, что никакого младенца ты не носишь. Я, знаешь ли, чувствую подобные вещи лучше некоторых…}

Модести невольно прижала руки к животу. Значит, она ошиблась? И ребенка никакого нет? Но ведь доктор подтвердил ее опасения. И Гарольд пребывает в твердой уверенности, что скоро станет отцом. И если выяснится, что Модести его обманула, то…

- Господи, что же мне делать? – воскликнула она, хватаясь за голову. – Я пропала! Гарольд меня убьет. Он так хочет это дитя…

{А ты? }– призрачный голос дрогнул. –{ Ты сама его хочешь?}

- А как же? Каждая женщина, тем более, женщина замужняя, должна хотеть иметь детей! В этом наше предначертание!

{А твое? }

Модести невольно задумалась.

- Что ты этим хочешь сказать?

{Твое предначертание… Ты подумала о том, что твой дядюшка не зря оставил свою коллекцию – и меня! – именно тебе? Ведь ты не такая, как прочие женщины. И у тебя может быть другое предназначение.}

Модести замолчала. И задумалась.

- Выходит, я… Не предназначена быть матерью?

Эта мысль ее напугала. Как такое возможно? Чтобы женщина – и не выполнила самого главного своего предназначения в жизни? Подарить ребенка своему супругу – это то, ради чего должна жить каждая. Так ее учили, и в это Модести верила до сего момента. Неужели в жизни есть что-то, кроме детей?

{Да. Но тебе могут помешать.}

- Кто? – она невольно оглянулась на дверь. Неужели Гарольд поднялся вслед за нею и сейчас подслушивает, как она разговаривает с невидимым собеседником? Ведь это – прямой путь в сумасшедший дом. После того, что случилось накануне, после ее «истерики» и визита доктора Джонсона, этого не избежать.

{Леопард.}