Чердак с обратной стороны дома

Мой дядя

ЧЕРДАК С ОБРАТНОЙ СТОРОНЫ ДОМА

(РОМАН)

Глава I

Мой дядя

Мой дядя был не самых честных правил.

Он не в шутку не занемогал, и уважать себя не заставлял. Если бы болезнь вдруг одолела его и приковала к постели, он бы смог выдумать и лучше.

Однако никакой недуг не оккупировал его, а поэтому никто не сидел с ним и день и ночь, не поправлял ему подушки, печально лекарства не подносил, не вздыхал, и не думал про себя, когда же чёрт возьмёт его.

Не скажу, что дядя был «нечестивец старый» – он находился в самом расцвете пятидесяти пяти лет, но вот по поводу «скончался, как и жил», – соглашусь: дядя умер также внезапно, как и король Анри IV, правда, не от ножа из-за угла. Впрочем, я тороплю события и вернусь к самой первой строчке: мой дядя был не самых честных правил.

Он ежедневно выкуривал по две пачки папирос «Беломорканал» и три кубинских сигары «Корона»: после завтрака, после обеда и ужина. Еженедельно дядя выпивал четыре бутылки коньяка и две бутылки самогона, по его словам совершенно великолепного, и пьющегося, словно родниковая вода – это домашнее зелье ему изготавливала и регулярно поставляла одна добрая тётка из Костромы, и никогда не брала с дяди за свои поставки денег. А ещё дядю по жизни всегда сопровождали особы женского пола от двадцати пяти до сорока пяти лет – у тех, кому было меньше двадцати пяти, по дядиному разумению разум был ещё... в общем, он предпочитал женский возраст с четверти века.

Вот и хотел бы сказать, что он не пропускал мимо себя ни одной сексапильной юбки, а не скажу, потому что это не дядя их не пропускал, а они сами к нему банными листами прилипали. Порой эти юбки были вовсе и не сексапильными, а так – мышки серые, однако старший брат моего отца по каким-то причинам с ними связывался. Я сначала полагал, что он просто-напросто жалел баб с не сложившейся личной жизнью, и поэтому, хотя бы на короткий срок делал их «замужними», однако, как-то после одного моего намёка на это, дядя сказал:

- Нет, я их не жалею. Если я схожусь с какой-либо женщиной, то лишь потому, что нахожу в ней понимающую меня душу.

- Почему же ты потом расстаёшься с этой понимающей душой? - спросил я.

- Потому что со временем в ней начинают просыпаться женские права, толкающие меня к мужским обязанностям, а я не люблю быть кому-то обязанным, разве что твоим родителям и тебе, - пояснил он, помолчал и добавил: - И ещё кое-кому...

Видимо, в связи с тем, что все дядины любовницы были именно такими «понимающими», ни одна из них после расставания с ним никогда из его жизни не пропадала и оставалась у него в друзьях, что некоторых дядиных приятелей и меня в том числе, наталкивало на вопрос: почему? Ведь почти всегда происходит наоборот: разбежались и потерялись, без желания когда-либо увидеться вновь. И это нежелание возникает не обязательно потому, что люди стали испытывать безразличие друг другу, а потому что у них на сердце осталась обида, раздражение, неприязнь или ещё какое-то бередящее нервы чувство, а оно, как известно, проходит или только со временем или не проходит никогда.

На тот самый наталкивающий вопрос: почему? одна бывшая дядина дама по имени Людмила однажды ответила мне так:

- Он берёт женщину как холст, натягивает на рамку, грунтует и пишет на нём картину, а потом выставляет её напоказ, и тут уж эта картина идёт нарасхват. Не знаю, как он поступал с остальными, а со мной было именно так, и я совсем не возражала против этого. И я до сих пор благодарна ему за этот «нарасхват», ведь до твоего дяди на меня мужчины никакого внимания не обращали, теперь же я их вниманием совсем не обижена.

Не стану утверждать, что мой дядя из всех своих Золушек ваял принцесс, но сказанное тогда Людмилой, было правдой. Я помню, как впервые увидел её у дяди в доме: молчаливая, с настороженным взглядом, чем-то похожая на холодную змею, вот-вот готовую укусить. После расставания с дядей в ней появилась та непринуждённость, тот волнующий шарм и та мера интригующей стервозности, от которой мужчины теряют голову и готовы идти за женщинами хоть на край света. Как мой дядя умудрялся, разбегаясь со своими дамами, не оставлять их Мегерами – это только ему и его женщинам известно.

Вдогонку скажу, что мой замечательный дядя был отнюдь не солидарен со словами Эразма Роттердамского, некогда сказавшего: «Низкорослый, узкоплечий, широкобёдрый пол мог назвать прекрасным только отуманенный половым побуждением рассудок мужчины…» и.т.д. У дядюшки было абсолютно иное мнение на этот счёт. Он действительно считал слабый пол прекрасным, но вовсе не только потому, что всегда был отуманен половым побуждением, а просто за то, что этот слабый пол внешне отличается от сильного.

Во всяком случае, я озвучиваю лишь мнение моего дяди.

- Вот смотри, - говорил он мне, - идёт мужчина: высокий, широкоплечий и красивый. Но я никогда не назову его прекрасным, будь я хоть сто раз гомосексуалистом.

- Почему? - интересовался я.

- Потому что у него между ног такая же штука, как и у меня, - отвечал он, - а поэтому я могу назвать этого самца только равным мне и не более того.

Ко всему остальному у дяди было кредо: никаких связей с толстушками! Пусть лучше окунь вяленый, чем кусок сала. Может быть оттого, что он сам был склонен к полноте и всю жизнь со своей склонностью усиленно боролся: жирного, солёного и сладкого, а так же майонеза и белого хлеба мой дядя не употреблял, считая, что именно эта пища добавляет лишние килограммы к нормальному весу мужчины.

Зато он не отказывал себе в жареном и копчёном мясе и уверенно говорил:

- Мужчина – хищник. Ему белок – обязательно, а всё остальное – это довесок. Я как-то два месяца на диете сидел, похудел – само собой, но тут случилось тяжести ворочать, так я издох за полчаса. А по сему, лучше жареный кролик, чем варёная брокколи!

А ещё мой дядя был хлебосольной скатертью с бахромой, душой компании, каретным в упряжке, работоголиком и истинным интеллигентом, но в то же самое время привередой и грубияном. В общем, он обладал всеми качествами, присущими закоренелому холостяку. И ещё я достоверно знаю, что мой родственник не был жмотом и тунеядцем, а если человек не был ни первым и ни вторым, то он не зря прожил свою жизнь, подаренную ему родителями и отмеренную «от и до» Творцом небесным.

По профессии дядя был художником, учился в Москве, там же и жил. До тридцати шести лет он много путешествовал по стране и за рубежом, набирался впечатлений и всего того, что ему было надо. В 1996 году он вдруг покинул столицу и вернулся в свой родной Мухосранск – так дядя иногда называл наш город, но не в обиду – любя: за него дядя всегда горой стоял, поскольку считал: если ты не любишь свою Родину, так и звать тебя никак.

По возвращению домой мой дядя купил большой двухэтажный дом с придомовым парком, но об этом доме я расскажу ниже, поскольку без него не было бы и моего рассказа, и сейчас я упомянул о нём лишь затем, чтобы досказать о том, о чём начал – о своём дяде, не самых честных правил.

Закрепившись на новом месте, он стал все свои мысли и впечатления, ещё не отражённые в прежних картинах, переносить на новые холсты. Я в искусстве не ахти, какой спец, сужу просто – нравится или не нравится, но как говорили авторитетные люди, дядюшка был художником от Бога. Мне его картины всегда приходились по сердцу, но вовсе не потому, что их автором был мой родственник, а потому, что они не оставляли быть равнодушным. Порой смотрю на какое-нибудь из его полотен и невольно думаю: «Неужели же так можно написать? Если бы у меня была куча денег, я бы все картины у него купил, ни одну бы не продал!» Но с этой денежной кучей мне всё как-то упрямо не везло, точнее, не везло до поры до времени, но не о куче сейчас речь.

Насколько мне известно, отсутствием заказов он никогда не страдал. Клиентура у дяди была обширная. Платили за его работы неплохо. Озвучивать их цены с моей стороны было бы не тактично, но намекну, что, например, за одну из дядиных картин один иностранец заплатил ему сумму, превышающую ежегодный доход моего отца, а он у меня вовсе не дворником работал. К тому же замечу, что за год мой дядя продавал не одну свою картину. То есть, он жил безбедно, и не только потому, что был ассом кисти. В одном из помещений подвала его дома находилась столярная мастерская, а во флигеле кузница. Если дядя шёл туда работать, то он становился искусным столяром и столь же замечательным кузнецом. Иногда мне казалось, что граждане в большей мере заказывают ему мебель или диковинки из металла, чем картины, на что дядя как-то мне сказал:

- Если взять прошлый и нынешний годы и сравнить мои доходы в процентном отношении, то будет примерно пятьдесят на пятьдесят. Но в этом году, видимо, дерево и металл возьмут верх, поскольку нынче ценителей резных гарнитуров и мангалов с коваными розами намного больше, чем тех, кто ценит розы в саду.

- Кстати, надо бы тебе грузовичок поменять, а то возить на «Газели» наш товар, а тем более твои картины, как-то неловко… - заметил тогда Николай, присутствующий при разговоре и бывший бессменным дядиным напарником в столярном деле уже лет десять.

- Ага, - поддержал его здоровяк Костя – водитель того грузовика-фургона и одновременно подмастерье во всём, тоже трудившийся у дяди около семи годов. - Я тут присмотрел «Мерседес Спринтер». Вполне подходит…

- Чего же тогда сидим? Или думаете, что я вам на него денег нарисую? - нахмурился дядя, взглянув на свои часы. - Ещё и десяти вечера нет. У меня есть заказы на крыльцо, на ворота и на качель. Раздувайте горн, разрешаю работать до солнышка.

Мужики не противились. До солнышка, значит, до солнышка. Они знали, что дядя всё равно в три часа утра их отпустит и потом даст отоспаться, но сам будет ковать узоры хоть весь следующий день, до полной победы. Работоспособность у него была уникальная. Дядя предпочитал трудиться по ночам. Больше двух-трёх часов в сутки он никогда не спал и, что удивительно, так же никогда не выглядел усталым. Но, бывало, что он не отдыхал и по два-три дня. Порой забегу к нему в субботу, часиков в девять – он уже у мольберта: в мыслях где-то там, с кем-то там, с чем-то там своим, для других – табу. На столе распечатанная бутылка коньяка, рюмка и пепельница полная окурков. Дядя, не здороваясь, отмахнётся от меня – не мешай!

Какая-нибудь его очередная Даша-Маша-Наташа скажет мне:

- Весь четверг писал. В пятницу тоже весь день, потом всю ночь работал в столярке, а в шесть утра опять взялся за кисть. Хоть бы прилёг на час-два! Хоть бы позавтракал!

- Не вздумай во время работы ему об этом сказать, - предупреждал я.

- Теперь знаю, - кивала она. - В пятницу как раз к столу позвала… Услышала в свой адрес доселе не известные мне выражения. Если бы кто-то другой так выразился – ушла бы немедленно, но на него я даже ни капли не обиделась. Зато сразу стало понятно: работает мужчина – не лезь!

Дядя, несмотря на весь свой талантище, не считал себя таким корифеем изобразительного искусства, каким его считали другие и, по моим понятиям, толк в корифеях понимающие.

- Я, хотя и художник, но всё-таки не настоящий, - говорил он. - Я – ремесленник. Но я настоящий ремесленник.

- Кто же тогда настоящий художник? - удивлялся я.

И дядя, не любивший рассуждений о том, кто есть действительный мастер, кто «не так, чтобы очень», а кто просто мазилка лубочная, скупо пояснял мне, что в его понимании настоящий художник – это тот, кто своим творчеством воистину совершенствует мир. А он, по его мнению, мир не совершенствовал и лишь удовлетворял человеческие потребности, и в первую очередь свои, извлекая из всего этого удовлетворения личную выгоду.

Меня дядино скупое пояснение не устраивало, я требовал его обогащения, и тогда он обогащал:

- Настоящий художник – это не тот, кто пишет только затем, чтобы прокормить себя и свою семью или же пишет ради славы. Хлеб насущный и признание – вещи хоть и значимые, но, всё же, второстепенные, как передний и задний план картины, основной смысл которой находится в центре. Настоящий художник – это тот, кто умеет опережать своё время, кто видит окружающее нас бытие не только, как обычные люди; кто создаёт удивительное им на радость, не держа при этом в голове никаких меркантильных интересов, просто потому что не понимает их сущности, и на вопрос: «Сколько стоит ваша картина?» затрудняется назвать её стоимость, но зато только он способен оценить таинство и глубину прекрасного. Это тот фанат, кто, даже живя впроголодь, в первую очередь заботится о том, чтобы денег на холст и краски хватило, а уж «на пожевать» – что останется, - и добавлял: - По моему убеждению, сытый художник шедевра не создаст, но если вдруг и создаст, то лишь наполовину.

К тому времени, когда мы с дядей стали заводить подобные разговоры мне уже стукнуло четырнадцать лет. Я уже считал, что кое-чего понимаю в этой жизни и поэтому с дядиной точкой зрения был согласен лишь частично. И ещё я считал, что поговорка «Настоящий художник должен быть вечно голодным» себя давно изжила, да и вообще, она в корне неправильная. Сами посудите: какое вдохновение может посетить художника к созданию великолепной картины, если у него в животе от голода кишки слиплись, и заднее место паутиной заросло? Никакого вдохновения – один обморок! Но едва мы доходили до голодного художника, опережающего своё время, и я спрашивал дядю: «То есть, настоящий художник должен быть сумасшедшим «вангогом»? как он тот час находил повод для прекращения разговора, или просто говорил: «Заткнись, зелёнка ядовитая. Не хочу говорить на эту тему» и замыкался, так толком и не объяснив мне, что значит воистину совершенствовать мир, что порой заставляло меня думать с присущим моему возрасту максимализмом: «Говорить – говорит, а сам не знает!»

Бежало время, я взрослел: прощай, школа, – здравствуй институт!

Как-то утром я заскочил к дяде. Он показался мне не спавшим всю ночь в очередной раз.

- Покажи, чего написал, - попросил я.

- Иди, смотри. Час назад закончил. Сохнет.

Я долго рассматривал картину, совершенно поразившую меня и, наконец, произнёс:

- Был бы ты голодным, никогда бы так не смог.

Он вдруг рассердился и обругал меня, но когда я насупился, дядя смягчился, выпил рюмку коньяка, закурил папиросу, обнял мои плечи и извинился: «Ладно, я тоже тебя люблю…», а потом спросил:

- Ты Брюллова «Последний день Помпеи», видел?

Карл Павлович был для него таким же авторитетом, каким был для меня мой дядя.

- Видел. Здорово. Недаром ему итальянцы рукоплескали, на руках носили и на просмотр его картины легионами валили. Но, ты же, не хуже сможешь?! - спросил я с заносчивым вызовом, утверждающим, что я нисколько в этом не сомневаюсь, и только что законченная дядей картина яркое тому подтверждение.

Дядя усмехнулся:

- Так никто и никогда больше не напишет, как никогда не переплюнут Рэмбранта, Рубенса, Репина, Айвазовского и других гениев. Вот они-то как раз и были настоящими художниками, а уж потом в силу обстоятельств и ремесленниками.

- Почему же не напишет? - не унимался я. - Ведь переснимают же нынче кинофильмы. Например, последнюю экранизацию «Мастер и Маргарита» с предыдущими не сравнить.

- Пусть кто-то возьмёт ту же самую тему, пусть напишет лучше, чем Брюллов, но так – никогда! - стоял на своём дядя. - А если и лучше, то лишь некоторые, потому что основная масса нынешних мáлеров в сравнении с Карлушей – это хор деревенских балалаечников против Королевского оркестра Концертгебау.

- Но ты ведь входишь в число этих некоторых? - настаивал я, и тогда он сказал мне:

- Вот, ты! Умеешь метать ножи в цель. Так, как ты метаешь, я видел только в кино. И ты для меня настоящий умелец. Но можешь ли ты сейчас сказать о себе, что входишь в число самых лучших метальщиков ножей нашей страны?

Я понял его мысль, хмыкнул, однако продолжил упираться:

- Сказал тоже! Но я-то – не ты! Ты же не деревенский балалаечник, а как раз из того самого Королевского оркестра. Ты и член Союза Художников, и Заслуженный и, судя по информации Интернета, в списке известных. Но если даже он и врёт, то тогда почему коллекционеры твои картины так охотно раскупают? Ты, дядя, либо скромничаешь, либо у тебя занижена самооценка!

Он внимательно посмотрел на меня:

- Нет, не скромничаю и цену себе знаю. И всё-таки я больше ремесленник, чем художник. Нет уже во мне той крылатой души, бывшей когда-то… И я уже не могу посмотреть за горизонт, и запросто назначаю цены своим картинам, потому что, увы, кончилось то время, когда я работал на своё имя… - потом он выпил ещё рюмочку и признался: - А знаешь, я в молодости на заказ подделывал своих собратьев, бывших в цене, типа Поленова, Коровина или Похитонова, или делал копии их картин. А то как-то мне принесли несколько полотен современника Шишкина, добытые в Германии – та же пейзажная Дюссельдорфская школа. Попросили «сделать Ивана Ивановича». Суть таких заказов была мне понятна, но я себя не упрекал, поскольку нуждался в деньгах, да и вообще легкомысленно считал: какое мне дело до того, если кто-то кому-то впарит копию вместо подлинника или, скажем, какой-нибудь коллекционер обзаведётся пейзажем эмигранта Фешина, никогда им в жизни не писанного. И вот как-то раз я столкнулся с одной своей работой в одном известном музее. Уж чего-чего, а своё-то от чужого я всегда отличу – только взгляну. Спрашиваю у экскурсовода: «А правда ли говорят, что порой в музеях для публики вывешивают копии, а сами подлинники прячут в запасниках?» Она обиделась: «В нашем музее демонстрируются только подлинники». Я показываю на свою подделку: «И это тоже подлинник?» Она отвечает: «Разумеется. Если мы приобретаем картину какого-то художника через третье лицо, то она обязательно проходит экспертизу, а наших специалистов обмануть крайне сложно». Как уж там получилось: продали музею мою фальшивку с подлинным заключением экспертизы или мошенники ещё что навертели, а может сами эксперты подкачали – не знаю, но я после этого халтуру лепить перестал, как перестал работать и без посредников. Не люблю их. Кстати, по поводу твоих слов «был бы ты голодным, никогда бы так не смог», - дядя помолчал и неуверенно спросил у меня: - А какой сегодня день, студент? Пятница? И в самом деле, надо что-то поесть… Пошли, треснем по кофейку с колбаской.

Он скинул рабочий фартук и, чуть пошатываясь, направился в кухню. И только тогда я увидел, что рубашка висит на нём словно на колу… А дядя мне не спавшим всю ночь показался! За завтраком выяснилось, что последний раз мой родственник ел несколько дней назад. «Кажется, семь или восемь…», - так он сказал.

На другой день к дяде приехали двое из Москвы. Увидев их на пороге дядиного дома в сопровождении личной охраны, я удивился, поскольку никогда не предполагал, что среди знакомых брата моего отца есть такие знаменитости, особенно господин… Пожалуй, здесь будет уместнее воспользоваться фразой Жоржа Милославского: «А фамилия моя… фамилия моя слишком известна, чтобы я её называл!», и поэтому я именую этих столичных перцев, например, Васей и Ваней – и мне проще, и у них ко мне претензий не будет. Вася приехал за своим заказом, а Ваня, как он выразился: «С другом за компанию и просто посмотреть».

Картина для Васи, закрытая тканью, была уже выставлена в зале первого этажа. К слову скажу: в этом зале кроме заказов клиентов дядя никогда других своих полотен не показывал.

- У меня тут не галерея, - недовольно говорил он. - Нечего отвлекаться. Нравится заказ – получи! Не нравится – извини!

Картину для Васи дядя начал писать ещё в начале года, после того как вернулся из Италии. В двух словах о полотне: прекрасная девушка в полурастёгнутом халатике сидит на балконе и улыбается утреннему Неаполю.

Вася, не сдерживая положительных эмоций, нахлынувших на него, обратился к Ване:

- Видал, а?! Так и хочется её потрогать – мою милашечку! - и к дяде: - Беру! Беру!

Пока продавец и покупатель надлежаще оформляли свою сделку: договор купли-продажи, акт приёмки-передачи, расчёт наличными… Ваня внимательно рассматривал картину. Однако, как мне тогда показалось, он оценивал не мастерство её исполнения, а всего лишь её ценность в денежном эквиваленте, потому что выражение Ваниного лица напомнило мне выражение лица Бенджамина Франклина с американской купюры – с покровительственным высокомерием.

Когда же «Девушка из Неаполя» была уложена в специально приготовленный для неё чемоданчик, Ваня обратился к моему родственнику:

- А у вас ещё что-нибудь подобное есть? В смысле из законченных работ?

- Есть одна, - соврал дядя, хотя у него было около тридцати готовых картин, но он их берёг для персональной выставки, намеченной на конец осени.

- Я бы посмотрел… - сказал Ваня.

- Я бы тоже посмотрел, - подключился Вася.

- Что же, посмотрите, - согласился дядя. - Подождите здесь, сейчас принесу.

Он ушёл на второй этаж дома, где у него находилась мастерская, куда допускались только самые избранные, типа меня, и вернулся с тем, что заставило меня возмущённо воскликнуть:

- Дядя же!!

Он принёс «Водопад Каската-делле-Марморе» из итальянской серии его работ, обещанный мне ещё месяц назад на день рождения. Моему негодованию не было предела! Захотелось высказать в глаза этому гадкому обманщику всё, что я о нём думаю. Только присутствие столичных гостей заставило меня сдержаться. Я решил подождать, пока они отчалят, и уж потом вывалить на дядю весь свой справедливый гнев.

- Я покупаю вашу работу, - сказал Ваня тоном, не привыкшим к отказам. - Какова ваша цена? - и, не дожидаясь дядиного ответа, сам её назначил.

Насколько соответствующей она была, я не берусь судить, однако дядя никак на неё не отреагировал.

- Почему это вдруг ты покупаешь? - недовольно удивился Вася. Подняв руку верх, как на аукционе, он выкинул изо рта: - Две цены!

- Три! - тут же парировал Ваня, не меняя выражение лица с американской деньги.

- Четыре! - завёлся более импульсивный Вася.

- Десять! - взвинтил стоимость Ваня, и в интонации его голоса я уловил явную издевку: дескать, куда тебе, Васька, со мной тягаться – всё равно я тебя перебью.

- Она столько не стоит! - закипятился тот.

- Дай срок – разглядят, - ответил Ваня и небрежно добавил, определённо в адрес своего оппонента: - Видеть только у себя под носом – значит, ничего не видеть.

- Вот же ты …сука! - в сердцах выдохнул Вася.

- Легче на поворотах! - предупредил Ваня.

Десять секунд назад я видел перед собой двух мирных мужчин, может быть, и не друзей, но, во всяком случае, приехавших вместе в одной машине – сопровождающая их охрана прибыла в отдельных автомобилях. Теперь же я видел двух врагов, вооружённых открытой неприязнью. И это мне не казалось, судя по реакции Васиных и Ваниных телохранителей, подступивших к хозяевам с напрягшимися лицами.

- Не надо ссориться из-за куска холста, - сказал дядя, напоминая о себе: мол, ребята, вы там, часом, обо мне не забыли? Я вообще-то не погулять ушёл.

- Мы не ссоримся, - ответил Ваня.

Его слишком убедительный ответ, прозвучавший под могильное молчание Васи, тогда впервые заставил меня подумать о том, что таким чересчур убедительным словам меньше всего и надо верить: в них всегда прячется ложь.

Бизнесмен продолжал:

- Мы сейчас на правах конкурентов – ничего личного. Обыкновенные торги. Итак, я дал свою окончательную цену. По рукам?

- Разве я обещал вам продать свой пейзаж? - дядя пожал плечами. - Вы изъявили желание на него посмотреть, я согласился, но не более.

- Бросьте! - насмешливо сказал Ваня. - Вынесли, значит, захотели продать. Неужели вас не устраивает моя цена? Вы всё-таки не да Винчи. Вряд ли кто-то даст вам больше.

- Не да Винчи, - кивнул дядя. - И цена хорошая, слов нет, но эта картина не продаётся.

- В этом мире всё продаётся и всё покупается, - жёстко констатировал олигарх.

- Верно, - опять согласился дядя. - Что продаётся, то и покупается, но продаётся не всё.

Он вынул из кармана опасную бритву, раскрыл её, повернулся к картине и двумя взмахами рассёк полотно крест-накрест от угла до угла. Я обомлел.

- Что же ты делаешь?! - вскричал Вася. - Что же ты-ы?.. Ах!..

- На правах автора я распорядился своей работой, - спокойно ответил дядя, и потом, как ни в чём ни бывало, предложил: - Прошу к столу, господа, время уже обеденное.

- Ты!.. Вы мне всё настроение испортили! - отчаянно махнул рукой Вася, приказал охране не забыть чемоданчик с «Девушкой из Неаполя» и вышел на улицу, даже не попрощавшись.

- Глупо, - заметил Ваня, не скрывая досады. - Что вы, в самом деле? Зачем?

- Это моё личное, - ответил дядя. - Кстати, в ноябре я приеду в столицу выставляться. Если будет желание – приходите, а если захотите что-нибудь купить, то я вам и цену назову, - и вновь пригласил гостя к столу.

Ваня вежливо отказался, поблагодарил, сослался на занятость и протянул дяде руку. Лишь за ним закрылась дверь, дядя, предупреждая мой гнев и не давая открыть мне рот, ткнул в меня пальцем:

- Молчи, зелёнка ядовитая! Это не тот «Мраморный каскад», обещанный тебе.

Я бросился к тому, что было раньше картиной: как же не тот? Как же? Да разве я слепой?

- Тот на втором этаже, на своём месте, и дожидается твоего дня рождения, - сказал дядя, развеивая мои растерянные сомнения. - А это копия. Для себя написал. А нынче подумал: зачем она мне? Каждая авторская копия обесценивает подлинник. Пойдём-ка лучше обедать.

Надо ли говорить, что Вася и Ваня уехали домой по отдельности, но стоит непременно сказать, что через двести километров они вновь отказались в одной автомашине, где ударили «по коньячку» за дружбу без ссор и за здоровье моего дяди…

Наконец, ещё один штрих к портрету этого человека – не самых честных правил. Он отдыхал так же широко, как и без устали работал. Такие дни дядиного отдыха мои родители называли попойками, а сам дядя – отгулами. О них он меня всегда заранее предупреждал, запрещая появляться у него дома.

- Ты ко мне в эти выходные не приходи, - говорил он. - У меня будут отгулы. Так что тусуйся со своими сверстниками. Будешь взрослым – позову.

До шестнадцати лет я дядиного запрета не нарушал, но в августе 2003-го пришлось, и, разумеется, не из простого любопытства, а по великой денежной надобности: на скутере приятеля я прокатил до дома одну девушку, да и задержался в подъезде с поцелуйчиками. Выхожу – нет скутера. А это не допотопный мопед. Хоть и подержанная «хонда» у Мишки была, но денег стоила. Для порядка Мишкин папа заявил в милицию, но деньги за скутер с меня всё же спросил, поскольку надежды, что его найдут, не было. Со слов Мишки я знал, за сколько была куплена эта японская тарахтелка, и поэтому сказал его отцу, что он требует с меня завышенную цену, словно за новую технику. На мой взгляд, цену нужно было сбавить до соответствующей, поскольку украденная «хонда» была куплена с рук, и в эксплуатации находилась уже больше трёх лет.

- Умный, что ли, малёк? - наехал на меня папаша приятеля. - Чего ты мне тут на уши грузишь? Цены-то как грибы растут! Короче: тебе неделя сроку!

Где взять деньги школьнику? Конечно, мои родители отдали бы, но каяться им в своём ротозействе мне уж больно не хотелось. Мишкин папа на второй день после кражи вдруг позвонил мне и потребовал вернуть ему деньги «завтра», и ни днём позже, а иначе обещал мне пенять на себя. Оставалось обратиться к дяде: он для меня денег никогда не жалел. Днём дозвониться до него я так и не сумел и вечером направился к нему домой, несмотря на его предупреждение об отгуле. Железные ворота дядиного дома были заперты изнутри, звонок отключен, но из-за высокого каменного забора мне было видно, что в окнах второго этажа горит свет. Я обошёл дом с тыла, забрался на дерево, оттуда на забор, прыг – и вот я уже внутри. Я смело направился к дому. Перед ним стояло не меньше десятка автомобилей и микроавтобус. Из-за плотно занавешенных окон едва доносилась музыка. У освещённой лестницы, ведущей к входным дверям, меня крепко ухватили за шиворот. Мужчина борцовского вида грубо осведомился, что я тут делаю? Откуда он вынырнул – ума не приложу. Я ответил ему, что пришёл в гости к своему родному дяде, но поскольку ворота заперты, пришлось перелезть через забор. Мужчина вызвал по рации некого Сергея. Из дома вышел брат здоровяка Кости, работавшего у дяди водителем. Кем работал Сергей, мне было неизвестно, но внешне он походил на помесь омоновца с бандитом. Костин брат меня хорошо знал и подтвердил мою личность, после чего мужик борцовского вида так же тихо исчез, как и появился. Сергей сказал мне, что мой дядя распорядился сегодня кроме его гостей в дом никого не пускать.

- Знаю, - кивнул я, - но мне – край, как надо, иначе не пришёл бы!

Он несколько секунд подумал и велел мне подождать в вестибюле, никуда больше не ходить. Его слова меня обидели: дом моего родного дяди был для меня таким же своим, как и квартира моих родителей – и меня в него не пускают!

Сергей пошёл на второй этаж, оставив меня в вестибюле за пальмой. Здесь музыка была уже не едва слышной, хотя и уши тоже не закладывала – в меру, и туманом висел табачный дым, а потом двери в зал распахнулись, и из него вывалилось четверо кривошатунных мужчин: вороты рубашек расстегнуты, галстуки ослаблены – полная разбитуха, как в разгар свадьбы. Двое закурили и громко загалдели, как я услышал, упоминая какую-то Любку, а двое устроили разборки по поводу того, кто из них чего «не понял» и кто кого «не уважает» – об этом я догадался. Из комнаты под лестницей тот час вышел крепыш наподобие мужика борцовского вида, поймавшего меня у дома, и стал вежливо улаживать спор.

Но я смотрел в зал – там дым коромыслом: стол ломится от закусок, спиртное льётся рекой, гремит музыка, полуголые девицы с визгом шампанский канкан отплясывают – только ноги пробками в потолок. Публика на ушах стоит – шум, гам, веселуха!

Мужчины, поминавшие Любку, докурили и пошли на свои места. Крепыш к этому времени так же затушил возникший было конфликт: забияки обнялись и вернулись в зал. Крепыш закрыл за ними двери, покосился на меня и скрылся в кладовой под лестницей. И снова звуки музыки обрели свою среднюю меру, чему я не удивился, зная её причину (о ней чуть ниже). На лестнице появился дядя, с ним длинноволосый мужчина с длинным носом, чем-то напоминавший Гоголя, две молодых женщины и Сергей. «Гоголь», Сергей и дамы пошли в зал, а дядя ко мне. Мы вышли на улицу, и я рассказал ему о цели своего визита.

Он выслушал меня и сказал, имея в виду Мишкиного отца:

- Он не прав, хоть ты и виноват, - и добавил: - Говоришь, он обещал тебе пенять на себя и требует денег как за новый скутер? Дай-ка мне адрес и номер телефона этого вымогателя, - и потом, когда я их назвал, успокоил меня: - Иди домой и ни о чём не переживай.

Что предпринял дядя для урегулирования этой ситуации, я у него спросить постеснялся, но к обеду следующего дня Мишкин отец позвонил мне, и каким-то чахлым голосом, словно к его горлу нож приставили, сказал:

- Здравствуй, Слава... Это звонит папа Миши Зимина... Никаких денег мне не нужно… Всё нормально… Без претензий… Извини, Слава… До свидания…

Буквально через три дня украденный скутер нашли и возвратили его хозяину.

В общем, хоть дядя и называл себя ремесленником, но он воистину совершенствовал мир.

Женщина-загадка

Часть II

Женщина-загадка

Впервые я побывал в дядином отгуле летом 2007-го года. Собственно, именно с этого момента мне бы и следовало начать свой рассказ, но поскольку одна из главных фигур в нём это всё-таки мой дядя, я не мог не рассказать о нём в качестве пролога.

Если бы в тот самый вечер, 9 июня, я даже нашёл для себя какие-то важные дела или просто поленился пойти к дяде в гости, то всё равно все дальнейшие события случились бы именно так, а не иначе.

Но в тот вечер никаких важных дел у меня не появилось, и ленивость меня не одолевала, наоборот, настроение у меня было преотличное и моему молодому здоровому организму хотелось от души оттянуться. Как молодые холостые парни в расцвете своей потенции, и плюс, имеющие в кармане определённое количество денег, оттягиваются в летние субботние вечера, надеюсь, объяснять не надо. Вариантов у меня было аж целых два, и оба разные. Первый: сначала в клуб, там разгорячиться, зацепить Светку и потом к ней на квартиру, и второй: сначала на дачу к Майе, а потом уж на пару с ней и в клуб – горячиться, но, однозначно, в обоих случаях – до самого утра.

Я как раз взвешивал все плюсы и минусы своих вариантов, когда мне позвонил дядя:

- Здорово, Славян! Ты там не заплесневел за своими учебниками? Как сессия, студент?

- Здорово, дядян! Вчера сопромат сдал.

- Жениться можно! - засмеялся дядя и поинтересовался, как я намерен провести выходные.

Я ответил ему, что планы есть, но пока ещё не решил на ком остановить свой выбор: на светленькой первокурснице или на тёмненькой второкурснице, закруглив свой развёрнутый ответ актуальным вопросом: «А что?» Дядя обозвал меня донжуаном (молчал бы лучше!) и сообщил, что сегодня совершенно неожиданно для него самого (так я ему и поверил!) у него наметился отгул, и если у меня есть желание, то через час он ждёт меня к себе, имея желание посмотреть, уступят ли его пятьдесят лет моим двадцати.

- То есть, я уже стал взрослым, и ты меня теперь зовёшь? - подковырнул я.

- Теперь – да, - серьёзно ответил он. - Теперь ты взрослый. Но даже если у нас установят возраст совершеннолетия в двенадцать, как мальчишкам в исламском праве, то у меня всё равно будет особое мнение на этот счёт.

- Давненько у тебя отгулов не было, - заметил я.

- Давненько. Всё дела, да дела – некогда. Да и ты у меня давненько не был, - напомнил он.

- Так тоже дела, тоже некогда, - ответил я, раздумывая: идти или нет?

Мне было известно, что в дядиных отгулах принимает участие местная и приезжая богема, его друзья-приятели и хорошие знакомые, а их у него было навалом, и не какие-нибудь там подростковые плюгавые прыщики, а взрослые кокетливые мушки и конкретные шишки. Порой человек по двадцать-тридцать съезжалось, не считая девиц-танцовщиц и мужиков, надзирающих за порядком, как в тот раз, когда я обращался к дяде по поводу истории с украденным скутером. Догадываясь, что ту проблему (упрёк Мишкиному отцу и дальнейший возврат скутера) тогда разрулили дядины знакомые из числа криминальных элементов или из правоохранительных органов и, вспоминая, как дядя через разных своих знакомых мог разрешить трудноразрешаемые вопросы, я решил, что он зовёт меня недаром: наступило время быть не дядиным племянником, а племянником дяди. И если я не ошибался в своих рассуждениях, то идти к дяде на отгул, конечно же, следовало, и поэтому я дал ему своё согласие.

Он лично встретил меня у ворот, сказав, что все уже собрались, и я пришёл в самый раз. Я сообразил, что дядя сейчас не только оказывает мне уважение, как впервые пришедшему на его праздник души и тела, но и для соответствующего инструктажа.

- Что это у тебя в пакете? - спросил он, взглянув на него.

- Коньяк, - ответил я. - Три пузыря.

- Небось, всю стипендию потратил? Уважаю – не жадина. Правильно тебя отец с матерью воспитали: в чужие гости со своим пустом не ходят.

- Вообще-то об этом я впервые от тебя услышал. Мне тогда пять лет было. Помнишь, ты…

Но он не дал мне договорить и по-отечески обнял меня:

- Славян, мне стыдно тебе признаться, но все мои отгулы всегда проходят за мой счёт. Извини, что никогда не говорил тебе об этом.

- Дядян, ты миллионер, что ли? - изумился я, осознавая, в какую копеечку обходились моему родственнику эти мероприятия и имея в виду, конечно же, не рублёвого миллионера.

- Скажу так: у меня порой находятся для этого некоторые суммы, - он увильнул от ответа и перешёл к делу, сразу же сказав, чтобы я никого не стеснялся и вёл себя так, как подобает себя вести его родному племяннику.

Пока мы тихонечко шли от ворот к дверям дома, дядя сообщил мне, что помимо нас с ним и его последней пассии Каталины, сегодня у него будут гостить не очень много народа, всего двенадцать человек, о чём я уже примерно догадался по количеству автомашин, стоящих во дворе. Из двенадцати – четыре мужчины: два из силовых ведомств и два бизнесмена. Из восьми женщин – три художника, два дизайнера, юрист, пианистка и поэтесса. Половина женщин замужем, но это просто для информации. Своё внимание можно обратить на Олесю и на Марину. Они не только моего возраста – на два-три года всего и постарше-то, но ещё и незамужние, и вообще, во всех отношениях приятные особы, к тому же, будущие перспективные художники – есть в них изюминки, есть полёт мысли, есть трудолюбие и упорство.

- Как сватаешь, - улыбнулся я. - Причём сразу обеих.

- Да уж, это не твои сопливые студентки – однокурсница с второкурсницей. Тебе ещё два года учиться и в армии отслуживать, а потом работу достойную нужно искать. То есть, ты ещё не скоро свой первый аванс получишь, а они уже зарабатывают. И квартиры, и машины имеют, - заметил он и продолжил: - И последнее: в моём доме главный только я. Все остальные гости равны, и все друг друга называют по именам, невзирая на возраст. Вот и вся моя демократия. А теперь пошли знакомиться и гулять!

Гуляли мы замечательно: пели, плясали, развлекались, как умели, и веселились, как могли. Алла виртуозничала на рояле, Виктор на баяне, Олег на гитаре, Андрей выдавал пародии и заливал анекдоты похлеще, чем предлагает телевидение. Саша показывал фокусы, заставляющие чувствовать себя полным простофилей, Катя вышибла классический степ, Люба отмочила нечто залихватское, не знаю, как и назвать, типа русско-цыганское, плюс Мулен Руж. Марина, Галя и Лена исполнили эстрадные, а Олеся народную песню, а какие свои «стихушки-хохотушки» преподнесла Инна, и как она их читала, нужно рассказывать отдельно. Кроме того, всех дядиных гостей связывала любовь к изобразительному искусству. Они и сами рисовали и других ценить умели, о чём мне нашептал дядя по ходу дела в качестве дополнительной информации.

Я смотрел на всё это и не понимал, почему мои родители называли дядины отгулы попойками. Я не замечал, чтобы его гости налегали на спиртное, но зато я видел самый, что ни на есть концерт, из специально приготовленных номеров – каждый показывал, что умел. Я видел всех этих людей первый раз в жизни, но мне было достаточно уютно среди них. Хотя интуитивная настороженность к чужим людям во мне и присутствовала, отрицать не стану, но уверенность в том, что я попал в круг интеллигентов, отдыхающих в своё удовольствие и не могущих не только мне, но и вообще кому-либо причинить какое-то зло, меня не оставляла. Даже тот молодёжный клуб, по моим понятиям более-менее цивильный и безопасный, куда я обычно ходил, таил в себе намного больше неожиданностей, чем этот дядин отгул.

«А может быть, всё ещё впереди? - думал я, опять вспоминая канкан полуголых девиц и дым коромыслом, увиденный мной у дяди из-за пальмы в августе 2003-го года, хотя та гулянка, как я уже упоминал, была больше похожа на свадьбу, чем всё на ту же попойку. «Пожалуй, хватит мне выпивать, - в итоге решил я, - надо присмотреться к людям».

А, собственно, на тот момент присматриваться не было никакой необходимости, поскольку уже через полчаса после знакомства с дядиными гостями, я понял, на кого пал мой выбор.

Олеся и Марина «сосватанные» мне дядей, если я сейчас не обманываюсь в своём выводе, тоже были из числа новичков, как и я, но ко мне все присутствующие гости относились как к дядиному племяннику – нейтрально. А девушек словно прощупывали: что они есть такое? Достойны ли они здесь находиться? Но их прощупывали по-доброму, как новоявленных родственников, появившихся у семьи со старыми традициями. Эта Олеся и эта Марина, хотя по дядиному выражению и были во всех отношениях приятными особами, но как-то не отметились в моей сердечной графе теми острыми галочками, какой отметилась в ней Катя. Она не то, чтобы зацепила меня своей привлекательной внешностью и потом своим убойным степом – она заарканила меня чем-то совершенно необъяснимым и доселе непонятным мне. Разумеется, я уже влюблялся, и не один раз, но то, что я испытывал сейчас, было нисколько не похоже на то, что я испытывал ранее. Я усердно старался не обращать на неё внимания, но всё время ловил себя на том, что выискиваю её взглядом, и когда я вдруг сталкивался с Катей глаза в глаза, то сразу же делал вид, что это произошло случайно, и отворачивался в сторону.

Вскоре дядя вызвал меня покурить в вестибюль и сказал:

- Славян, выбрось её из головы. Я понимаю, что тебе импонирует эта красивая женщина, но здесь есть и другие интересные дамы.

Я молчал: скрывать от него свой интерес к Кате, изображать удивление и спрашивать, мол, о ком это он мне сейчас говорит? – пустышка: опытный дядин глаз не обманешь.

- Славян, Несмотря на свою молодость, она баба жизнью битая. Ты в сравнении с ней как Моська со Слоном, прости за прямоту.

Я по-прежнему не отвечал ему, и дядя использовал последний довод:

- Славян, она замужем, и удачно. Но даже если она сегодня легкомысленно забудет об этом и окажет тебе внимание, не надейся на последующее продолжение, а я вижу, что ты надеешься.

- Дядян, а сколько ей лет?

Поняв, что я не выкину женщину из головы, он выругал себя старым идиотом, вздохнул и ответил, что ей тридцать – это наверняка, если уже не тридцать один, а потом поведал мне следующее:

- Я познакомился с ней на своей выставке в конце 97-го года. Или же в начале 1998-го? Хм? Впрочем, неважно. Как говорил мой знакомый иерей Лазарь, изрядно хлебнув первача: «Подробности роялю не играют». В то время Екатерина была студенткой Суриковского художественного института, – я сам в нём в своё время учился. Помню, что из числа студенток, окруживших меня, я её сразу же выделил и запомнил. Знаешь, женщина бывает красивой либо в общем, от макушки до мизинца ноги, либо частями: лицом, бюстом, бедрами, ногами… ушами, наконец. А Катя брала всем – и частями и общим чёхом, особенно, уменьем подчёркивать в себе то, что следует. Потом я столкнулся с ней, когда она с мужем по совету своих знакомых приехала ко мне заказывать гостиный гарнитур. Сколько тогда лет прошло: два-три? Не помню, но в то время она уже закончила институт. Смотрю – знакомое лицо, напрягся… а она мне кивает: «Да – это я». С той поры я с ней стал от случая к случаю общаться. Супруг у неё человек состоятельный, искусством тоже интересуется, порой кое-что у меня покупает, не скупится, но больше увлекается импрессионизмом. Четыре года назад Катя приехала за картиной, заказанной её мужем. Он в то время был где-то за границей. Но домой она уехать не смогла: что-то у неё с автомашиной приключилось. А дело было уже под вечер, к тому же у меня был намечен масштабный отгул, гости стали подъезжать, и я предложил Кате остаться, мол, отдохнёшь, переночуешь, а утром отгоним твою машину в автосервис, её починят, и тогда уедешь. Она осталась. А где день, там и два, можно третий захватить. Утром третьего дня она написала мне на память свой автопортрет и перед отъездом сказала, что отдохнула на славу, осталась очень довольная, и если впредь я не сочту за труд пригласить её на свой отгул, то она будет рада приехать. Вот с той поры я её и приглашаю. Она ко мне уже восьмой раз приезжает, и всегда с неожиданными подарками, вот как нынче: степ преподнесла. Даже и не ожидал. Я ведь за свой стол беру с гостей их талантами: картинами, песнями, стихами и танцами. Догадался, чай?

- Сообразил, что у тебя тут некий «капустник». Значит, Катя у тебя два дня гостила и третий прихватила?

- Ну, да… Что это ты на меня волком смотришь?

- Да так…

- Дурак ты, Славян, если подумал о том, о чём я догадался. Я с замужними женщинами дел не имею, мне одиноких «мадамов» за глаза хватает. Тем более что я тогда с Анной жил. Я же говорю, что автомобиль у Кати не заводился, как бы...

- В смысле, «как бы»?

- Когда я предложил ей оттащить её машину в автосервис, она ответила, что сама разберётся. И действительно, на третий день без всяких проблем завела свою тачку и уехала.

- А почему ты сказал, что она жизнью битая?

- Вижу. Или ты сомневаешься в моём рентгеновском зрении?

- И многие добивались её расположения на твоих отгулах? - спросил я, нисколько не сомневаясь, что добивались, и, чувствуя, как меня охватывает ревность.

- Не один мужик пробовал, однако ни у кого ничего с ней не вышло – отрезала всех как кусочек от сервелата: тоненько и на тарелочку. Вон возьми того же Витю-баяниста или Олега-гитариста. Они и сейчас на неё не хуже тебя поглядывают, и ради неё стараются друг друга перещеголять, - дядя улыбнулся: - Когда я их приглашаю, они первым делом спрашивают, приедет ли Катя? Так что у тебя – студента, сегодня уже два соперника: разведенный бизнесмен, и холостой подполковник МВД. Кстати, если бы приехали все, кого я приглашал, но кто за делами прибыть не смог, то у тебя бы ещё три-четыре конкурента появилось. Наконец, последнее, что я о ней думаю: Катя живёт и работает не там, где мне сказала. Где-то около, но не там, и раскрываться перед кем-либо она не намерена. По моим наблюдениям, её не мои отгулы в наш город тянут – другое. Что именно, я не знаю, но это то, что угнетает её душу и спокойно не даёт ей жить. Так что, Славян, не связывайся с этой тёмной лошадкой. Вон Олеся на тебя глаз кидает. Чем тебе не пара? Нет же, ты прицепился к этой ведьме…

- О каких ведьмах говорят мужчины?

Катя и Каталина стояли под ручку позади нас с лицами жён, заловивших своих супругов за распитием в гараже, но сказавших им, что пошли «дела делать, а не водку пьянствовать».

- О тех, что подкрадываются сзади и подслушивают мужские разговоры, - нахмурился дядя, втыкая окурок папиросы в пепельницу.

Катя стояла напротив меня, но я не смел взглянуть на молодую женщину, так неожиданно покорившую моё сердце, и поэтому, отвернув голову в дядину сторону, стал рассматривать его ухо и коситься на его любовницу, лишь боковым зрением ухватывая, что Катя смотрит на меня в упор, и от её взгляда меня охватывал ещё больший трепет, чем ранее, когда я тайком посматривал на неё издалека.

- Виктор уже баян порвал, а Олег струны. Мы уже глотки ободрали и ноги отплясали, а вы до сих пор разговоры разговаривайте, - с напускной сердитостью посетовала Каталина.

- Не рано ли ободрали и отплясали? - спросил дядя. - Кажется, наша пластинка ещё только на 33 оборота раскручена, а 78 ещё впереди? - И тут он подкинул вопрос, выдающий с головой моё отношение к Кате: - Зачем вы подкрались к нам, как две холодные железные занозы к двум горячим и жаждущим вас, мужским сердцам?

- Ой, мамочки! Так и упала, ноги верх! - Катилина театрально приложила к груди руки. - Слышишь, Кать? Они нам в сердечных чувствах признаются!

- Мы пришли просить раскрутить пластинку как следует, на 78, - ответила Катя на дядин вопрос «зачем?». - Думаем, что это сделает Слава. Ведь он один пришёл к гостеприимному хозяину без подарка.

- Я не умею ни петь, ни танцевать, ни музицировать, - пролепетал я в ответ, всё так же рассматривая дядино ухо и чувствуя, как от волнения деревенеет мой язык.

Катя шагнула ко мне, властно взяла мою голову в руки и повернула к себе лицом.

- А что ты умеешь? Держаться в общей массе – ума много не надо.

Я молчал, остолбенев от её близости и ладоней, крепко охвативших мои щёки и уши. Выручил дядя:

- Катюша, отпусти моего ковбоя. Мы с ним как раз обсуждали, на каком этапе он вручит мне свой подарок. Отпусти-отпусти! - дядя оторвал Катины руки от моей головы и приказал: - Идите, девочки, в зал, мы через пять минут всех позовём. Что, Славян, упало сердечко в мошонку? - спросил он, когда женщины ушли. - Наверняка ты сейчас думал: «Так и стоял бы с ней всю жизнь».

- Мальчишка я, что ли? - буркнул я, всё ещё, как следует, не придя в себя и понимая, что дядя прав – упало, и думал я именно так, как он сказал: слово в слово.

- Иди в чулан, неси свой чемодан! - распорядился дядя. - Я же обещал дамочкам, что они увидят твой презент. А я пока твою мишень из-под лестницы вытащу.

Дядя говорил о моём умении метать ножи. Мишень под лестницей – это старый мольберт с приделанными к нему брусками и нарисованной на них мишенью, а чемодан – хранилище для моих ножей, их второй комплект, которым я тренировался, будучи у дяди в гостях. Я занимался метанием уже десять лет и, не хвастаясь скажу, что занимался довольно успешно.

- Чего ты стоишь, зелёнка ядовитая? - прикрикнул дядя. - Неси ножи – это твой шанс отличиться перед ней и заткнуть за пояс всех конкурентов!

- Дядян, я уже три стопки коньяка выпил.

- Вот и протрезвеешь, - ответил дядька и засмеялся: - Или слабо твоим двадцати годам против моего полтинника?

- Да запросто! - разозлился я, а в голове стучало: «Это мой шанс или … полный провал».

Пока дядя вытаскивал мольберт, устанавливал его в вестибюле напротив входной двери и занавешивал его тканью, видимо, затем, чтобы гостям не сразу было понятно, чем я буду удивлять, я сбегал на второй этаж и принёс из чулана свой фанерный чемоданчик с прикрепленной к нему раскладной металлической треногой. Мне её дядя для удобства сделал, чтобы за ножами не наклоняться, отчего в разобранном виде чемодан превращался в столик. Я открыл крышку столика, проверил, все ли ножи на месте, быстро размялся, стараясь выкинуть из себя присутствующий хмель: попрыгал, покрутил головой, сделал круговые вращения руками и потёр ладонь о ладонь, разогревая их.

- Славян, только не волнуйся, - напутствовал меня дядя. - Работай собрано, хладнокровно. Представь, что ты…

- Ладно тебе, не маленький, - отмахнулся я, отмечая, что дядя забыл намочить мишень, чтобы она мягче была, и ножи втыкались лучше. - Зови публику. Я готов.

Публика словно ждала под дверью: сразу же вышли все, посмотреть, что я покажу.

Дядя велел гостям занять места у стен, встав на безопасном расстоянии от мольберта, и потом голосом конферансье объявил, с ходу придумав мне псевдоним:

- Дамы и господа! Только сегодня! Только у нас в цирке! Только на нашей арене! Приветствуйте! - широким жестом он указал на меня: - Единственный и неповторимый Вячеслав Метательный!

Гости засмеялись, зааплодировали.

Дядя поднял руки, призывая к тишине:

- Дамы и господа! Убедительная просьба оставаться на своих местах, не двигаться и не галдеть, а то выгоню из цирка! Ап!

Эффектным движением он сдёрнул с мольберта ткань, как с картины, представив взгляду окружающих круглую пятицветную мишень с чёрным яблоком в центре.

- Двадцать ножей – двадцать попаданий! Предельные расстояния для летающих молний! - зычно известил зрителей дядя. - Кто хочет увидеть, мастерство Вячеслава Метательного, поднимает руку! После моего разрешения желающий называет цвет мишени. Итак?!

Дядины гости тут же потянули руки вверх, все, кроме Кати. Она демонстративно сложила их на груди, склонила к плечу голову, и я прочёл в её взгляде: «Ну-ка! На что ты способен?» Я засучил рукава и взял из чемодана первый нож.

- Инна! - дядя указал на неё, сделав первое разрешение.

- Чёрный! - крикнула она, сразу же задрав планку и запросив центр мишени.

Мой нож полетел в чёрное яблоко – есть! Дядя продолжал называть имена желающих, а они выкрикивать цвета мишени:

- Жёлтый! – Есть!

- Синий! – Есть!

- Красный! – Есть!

- Белый! – Есть!

После каждого моего точного попадания люди хлопали в ладоши и поощрительно кричали: «О-о-о!!» Только одна Катя молчала, не аплодировала и не поднимала руку, а я ждал и боялся этого больше всего. Уже девятнадцатью ножами ощетинилась мишень как ёжик иголками. И вот Катя подняла руку, и дядя разрешил назвать ей цвет.

- В разделительную черту между красным и белым! - сказала она.

Верьте – нет, но услышать нечто похожее от неё, я как раз и ждал.

- Ну-у-у?! - выразил сомнение Витя: - Перебор! - и все зашумели, поддерживая его.

- Спокойно! - дядя поднял руки. - Тишина!

И тут я поймал кураж: или это мой шанс или полный провал.

Я поманил старшего брата моего отца и шепнул ему на ухо:

- Дядян, принеси бутылку водки, стакан, корнишон и ножницы.

- Уверен, Славян? - насторожился он. - Рискуешь!

- Неси, дядян. Мои двадцать не уступят твоим пятидесяти.

Он запросил минутной паузы, подозвал Каталину, перекинулся с ней двумя словами, и они разбежались: он в зал, она на второй этаж. Народ оживился, увидев то, что они принесли к моему «столу». Я налил в стакан водки, выпил его за всех присутствующих одним махом, занюхал огурцом, и, не дожидаясь, когда спиртное ударит в мою голову, прицелился и метнул нож. «О-о-о! У-у-у!» - взорвался вестибюль от крика и аплодисментов – есть! Точно в разделительную черту! Теперь и Катя присоединилась к гостям – тоже захлопала в ладоши и закричала. Подойдя к нижней полке мольберта, я поставил на него бутылку, установил на её горлышке корнишон, отошёл к своему чемоданчику, взял ножницы и запустил их в цель. Один конец ножниц пригвоздил огурец к бруску, а другой вонзился в него, и теперь я уже сорвал зрительскую овацию. Сдержанно поклонившись и нисколько не таясь, я открыто смотрел на Катю: ну как? Могу?

- За стол! Все за стол! - дядя словно собрал народ в охапку, никому не давая подойти ко мне, кроме Кати, и втолкнул всех в зал, оставив меня с ней наедине.

Она подошла:

- Такого я ещё не видела, а я видела предостаточно. Это у тебя специальные ножи, или ты так с любым можешь обращаться, Вячеслав Метательный?

- Специальные, но можно и с любым, - скромно ответил я.

Пришло время поставить окончательную точку. Я достал из кармана свой раскладной «баллисонг», известный у нас как «бабочка», быстрым движением руки привёл его в рабочее состояние и метнул. Он вонзился в чёрное яблоко чуть ниже четырёх остальных «молний».

- Собственно, я бросаю всё, что имеет остриё, от вилок до гвоздей.

- Слава, а если я себе на голову яблоко положу – попадёшь?

- Уже нет, - сознался я. - Уже алкоголь во мне шумит. Иди в зал, я уберу всё и приду.

- Ты меня прогоняешь?

- Нет! - испугался я, испугавшись своего испуга. - Нет! Что ты?!

Она предложила мне помочь, но я отказался: ножи не для женских рук, мольберт тяжёлый. Освободив мишень, я уложил ножи в чемоданчик, собрал его, поставил недопитую бутылку водки на подоконник и отнёс мольберт под лестницу. Она так и стояла, рассматривая меня.

- Я в чулан, нужно ножи отнести, они там у меня хранятся, - пояснил я.

- Можно мне с тобой?

Я кивнул. Мы поднялись на второй этаж. Я водворил чемоданчик на своё место, вышел в коридор, и вдруг она схватила меня за руку и требовательно потащила в тёмную соседнюю комнату. Если честно, то я очень хотел этого: вот она – победа! а если ещё честнее, то Катин стремительный порыв вдруг меня и разочаровал: то есть достаточно отличиться, и я твоя? Но женщина вовсе не собиралась предлагать мне то, о чём я грешным делом подумал.

Она подвела меня к окну и восторженно сказала:

- Славка, смотри, какая луна! Точь-в-точь как у Куинджи: «Лунная ночь на Днепре»! Видел её когда-нибудь?

- Видел! - ответил я, с особой приятностью отмечая, что она называет меня как старого знакомого или близкого человека, по-домашнему: Славка.

- Пошли гулять! Я по своему бывшему городу ночью давно не гуляла!

- А где ты живёшь? - спросил я, вспомнив дядины слова: «Катя живёт и работает не там, где мне сказала».

Она ответила:

- В Москве, неподалеку от музея Мюнхгаузена. Так пойдём?

- Дядю надо предупредить.

- Ну-у-у! - в лунном свете я разглядел, как она капризно нахмурила брови и вытянула в трубочку губы: - Он сам сообразит!

- Пошли!

Мы неслышно выбежали из дома и направились через парк к воротам.

- Кать, а где твоя машина? - спросил я, всё ещё сомневаясь в её словах о столице.

Она показала на чёрный «мерседес», стоявший под фонарём, рядом с дядиной иномаркой. Да, номер у него был московский. Мы вышли из ворот и двинулись по тротуару к центру города. Я предложил ей руку: кавалер я или нет? Или мы будем на пионерском расстоянии идти? Она улыбнулась и приняла моё предложение, заставив меня вновь ощутить вкус победы и всё то, что называется приливом мужской страсти. Хоть бы кого из знакомых парней встретить, чтобы увидели и обзавидовались, с какой женщиной я сейчас иду! То и дело, косясь на неё, и лихорадочно соображая, с чего мне следует начать разговор, я заметил, что Катя безотрывно смотрит на шоссе, вдоль которого мы шли, и смотрит как-то беспокойно. Едва я открыл рот, чтобы поинтересоваться, что такого взволновавшего её она увидела на дороге, как женщина вдруг остановилась, словно на стену налетела, потом на миг зажмурилась, тряхнула головой, и как будто даже испуганно зашептала:

- Пошли отсюда! Пошли быстрее!

Она потянула меня вперёд, и мы помчались, чуть ли не марафонским шагом. Мне была непонятна причина её поведения, но я со своим вопросом к ней не полез, и лишь когда через два квартала она резко замедлила ход, я осмелился спросить:

- Что случилось, Кать?

- А-а! Ничего! Мимо проехали! - чуть помолчав, сказала она, и соскользнула на другую тему: - Знаешь, Слава, а я помню, когда тебя впервые увидела. Я тогда по приглашению твоего дяди первый раз на его отгуле присутствовала. Смотрю из зала: хорошенький такой мальчишечка из-за пальмы выглядывает.

Меня смутил «хорошенький такой мальчишечка» и до небес вознесло, что она меня запомнила, но я сдержал свой поросячий восторг и не подал виду:

- Да? А я в тот раз тебя не заметил.

- Ещё бы! Я же в канкане ножками не дрыгала, - игриво подколола она, дескать, видела, на какие женские прелести ты в тот раз во все глаза смотрел.

- Честно говоря, я тогда подумал, что у дяди там Дионисия с оргией.

- С оргией? - повторила она и усмехнулась: - Ты знаешь, что такое оргия?

- Только по книгам, - ответил я и показал ей свои познания: - Грубо говоря, это пьянство с групповухой. Или не так?

- Наверное… Или так. Книги всё знают! - Катя засмеялась: - Нет, Славочка! Тогда всё было прилично. Разве что некоторые крепко выпили, но без инцидентов. Сколько бы раз я у твоего дяди не была, ни разу бардака у него не видела, не говоря уже о каких-то там оргиях. Это вообще, что-то заоблачное: твой дядя и какое-то там … фу! - и потом вдруг попросила, заглянув в моё лицо:

- Расскажи о себе.

В свои двадцать лет я уже видел девичьи взгляды, интересующиеся мной, отмечая в них сначала любопытство, а потом оценивание. В Катином взгляде я ничего не увидел, кроме… А знаете, я не могу вам толком сказать, что я в нём увидел. Он был каким-то… учительским, что ли? заставляющим чувствовать себя двоечником, и, наверное, в связи с этим я оробел и нетактично брякнул:

- Катя, давай сначала ты, - и тут же выболтал: - Что обо мне? Родился, учился, между первым и вторым в детский садик ходил… Почти закончил третий курс нашего института, живу с папой-мамой в «трёшке», к дяде в гости захожу, вот и вся моя краткая биография. Не геройская, но какая уж получалась на сегодняшний день.

- И девушка у тебя есть?

- С девушкой я ещё не определился, - уклонился я. - А ты? Расскажи о себе.

- Хочешь услышать? - она крепче взяла меня под руку.

- Изнываю от любопытства.

- А как услышишь, не убежишь от меня сломя голову?

- Не убегу. Пусть даже ты бабой Ягой окажешься, посадишь меня бедного на лопату и зажаришь в печи.

- Но, если всё-таки окажусь, посажу и зажарю?

- Пусть! Кушай меня на здоровье!

- Это твоё окончательно решение?

- Окончательнее не бывает. Что ты со мной как с подростком-то, Катенька? - я всю свою нежность вложил в её имя.

Она подумала минуту и рассказала:

- Я тоже в детсад и в школу ходила, потом училась в «Суриковке». На пятом курсе не по своей вине попала в некрасивую историю с деньгами. Их много нужно было вернуть, в самый кратчайший срок. И люди серьёзные за своим требованием стояли. Пришлось мне тяжким трудом заниматься… - она вздохнула. - И даже брать «академичку» по семейным обстоятельствам.

- Что же у тебя за тяжкий труд был, если не секрет?

- Не секрет, - ответила она и сказала так же легко и просто, как птички в небе летают: - Я работала проституткой по вызову со всеми вытекающими последствиями, в том числе и с оргиями. И били меня, и всё остальное, – вспоминать противно. Почти пропала. А потом… потом мне один криминальный товарищ подвернулся – разобрался, заступился и отпустил на волю. Вернулась в институт, закончила его, пошла работать. Познакомилась с бизнесменом, замуж за него вышла, дочку родила. В настоящее время с ней свекровь нянчится. Ничего – живу с мужем душа в душу, работаю дизайнером, хотя супруг противится, дескать, чего тебе не хватает? Но я не хочу сидеть без дела. Порой к твоему дяде езжу отдыхать. Вот тоже – вся моя биография. Не геройская, но какая уж получалась на сегодняшний день.

Слова «работала проституткой» были раскалённым свинцом для моих ушей; сердце сжалось и замерло.

Наверное, я себя чем-то выдал, потому что она остановилась, отпустила мою руку и сверкнула глазами:

- Что напрягся, Слава? Разочаровался?

- Я не знаю, - выдавил я. - Неожиданно…

Катя повернулась и пошла.

Я сорвался с якоря, догнал её, обнял, притянул к себе:

- Да и пусть! Пусть! - я припал к её, не противящимся губам, но целовать их было всё равно, что лёдяную пластину. - Извини, Катенька. Извини…

- Ничего, бывает.

- И по-другому было никак?

- Почему же? Можно: оказаться в ямке, в лесопосадках Подмосковья, или кусочками в мусорных баках.

Я не сдержался, выругался. Она вновь взяла меня под руку, и мы снова пошли по ночным улицам города. Я шёл и корил себя за то, что родился так поздно, за то, что мы с ней не встретились тогда, когда нам следовало.

- Катя, тебе к дяде нравится приезжать? - спросил я, считая, что наше молчание затянулось и надо уже о чём-то спросить.

- Нравится. У него собираются интересные люди, показывают свои таланты, как ты нынче. Я, например, всем своим знакомым расскажу, что видела единственного и неповторимого Вячеслава Метательного, попадающего ножом в линию.

- Что я? Вот ты классно танцуешь. Мне очень понравилось.

- После того, как я первый раз побывала на «отгуле» у твоего дяди – петь-то, как другие, я не умею, но ноги-то у меня шустрые, – пошла заниматься в танцевальный клуб к своему старому знакомому. Он и научил степ бить. Тебе, правда, понравилось?

- Говорю же: здорово! Какой мне смысл врать?

- Он тоже мне недавно: «Мама мия! Скоро тебя можно и на сцену!»

- А кто твой старый знакомый?

- Так… Один танцор. Хороший танцор – и они ему не мешают. Слава! Смотри: звёздочка падает! Загадывай желание!

Мы с ней гуляли всю ночь. Уже к шести утра, сокращая расстояние к дядиному дому и минуя один двор с развешанным в нём бельём, я не выдержал, словно обезумел, схватил Катю в горсть и стал целовать её губы, уже не ледяные – горячие и податливые.

Опомнился от её шёпота:

- Слава, не надо! Люди смотрят! Не надо, прошу тебя!

Чёрт бы побери! И припёрло же старух с утра пораньше стоять у подъезда и лясы точить! И пялятся на нас как нищие на миллион рублей одной купюрой! Я отпустил её. Досада захлестнула, будто петля повешенного. Она шепнула на ухо: «Потерпи немножко», взяла меня за руку, и мы побежали под арку дома. Смотрели друг на друга и смеялись. Чему я тогда радовался – дурак, зелёнка ядовитая?

Во дворе дядиного дома, кроме Катиного чёрного «мерседеса» других машин уже не было, разумеется, и из гостей в доме тоже – никого. Двери в зал раскрыты, все убрано, словно и не было никакого отгула. Дядя сидел в столовой, в домашнем халате, читал журнал и курил сигару. Перед ним стояла чашка остывшего кофе и пустая рюмка.

- А что же? Все уже уехали? - спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

Собственно, мне до всех дядиных гостей было глубоко параллельно и никак фиолетово.

- Нагулялись? - не отвечая, спросил он. - Мойте руки и садитесь завтракать.

- Я в душ, - сказала Катя, смотря на дядю, потом повернулась ко мне,улыбнулась и пошла по коридору в сторону ванны. Я проводил её взглядом, и как-то защемило в груди, но тут же и отпустило. Она ещё не говорила мне, что скоро уедет домой, и я надеялся: может быть, она останется? Хотя бы на один день, хотя бы на полдня, хотя бы всего на часок? Ведь она же мне сказала: «Потрепи немножко»? Значит…

- Славян, - дядька отложил сигару, - сделай одолжение, сходи в мастерскую. Там твой вчерашний коньяк стоит. Принеси мне бутылочку.

- А где Каталина?

- Поехала домой дочь проведать. Да и побыть им вместе надо, родня как-никак.

Дочь дядиной любовницы – восемнадцатилетняя Римма, училась в соседнем городе, жила в общежитии и приезжала к матери на выходные. Лина, как называл свою подругу дядя, обычно проводила все эти дни с дочерью, и только вчера почему-то сделала исключение, но мне до этого сейчас тоже дела не было.

Лишь, ради приличия, я сказал:

- Мне твои гости понравились.

- Да, - кивнул дядя. - Здесь у меня они все лапочки, но, по сути, крокодилы. Проглотят и не подавятся.

- И Катя?

- Неси бутылку! - не отвечая, приказал он.

Я поднялся на второй этаж, взял в мастерской бутылку коньяка и принёс дяде. Он опять напомнил мне: «Вымой руки» и сказал, что приготовлено на завтрак, но он кушать уже не будет. Я умылся в кухне, притащил из неё в столовую всё, что там было, поставил себе и Кате тарелки, чашки, положил вилки, ножи и сел за стол...

- Чего ждёшь? - спросил дядя.

- Катю.

Он налил себе рюмку коньяка, не торопясь выпил её и снова уткнулся в журнал.

Прошло минут двадцать, а Катя всё не появлялась. Я заёрзал, встал, думая, не пойти ли к ванной, узнать, может быть, что-то случилось?

- Сядь, - сухо сказал дядя, не отрываясь от журнала. - Уехала она.

- К…к… как?! - я даже заикаться стал, поняв, почему Катя смотрела на дядю в тот момент, когда говорила, что пойдёт в душ. Они наверняка перемигнулись, заговорщики!

Дядя отбросил журнал на диван и сурово ответил:

- Так! Молча! И правильно сделала.

- Так… ты меня в мастерскую… за коньяком… Дядян же!

- Не истери! Она старше тебя на десять лет! Даже если Катя и воспылает к тебе сердечным чувством, эти годы его перевесят. У неё дочь, муж, жильё и высокооплачиваемая работа в Москве! А ты? Что ей можешь предложить, студент? Ещё несколько фрагментов интима?

- У меня с ней ничего не было. Мы просто гуляли…

- Тем более! - он встал, прошёлся по столовой, потом уже миролюбиво сказал: - Пусть ты её даже и найдёшь… Предположим… В лучшем случае, она с тобой поздоровается, а то и вообще сделает вид, что впервые тебя видит. Я же говорил тебе вчера: выкинь её из головы. Нет же – упёрся!

- В каком смысле «предположим»?

- Славян, что ты о ней знаешь? Дату её рождения? Место рождения? Отчество? Фамилию? Место работы? Адрес?

- Как-то постеснялся спросить. Думал, что ты в курсе…

- Извини, племянник, но я как-то тоже не интересовался! - дядя развёл руки в стороны. - А в паспорт к ней я не заглядывал. Я только знаю, что она училась в Суриковском институте и знаю, что раньше её звали Екатерина.

- То есть… раньше?

Он не ответил, выпил ещё рюмку и снова закурил.

- Дядян, ты же продавал свои картины её мужу. Ты же должен знать его фамилию, а, значит, и её? Ты же без письменных договоров и актов приёмки не работаешь!

- Представь себе, её муж был исключением. А если состоятельный человек не хочет себя афишировать, то я не настаиваю.

- Она же родом из нашего города. Да я убедился в этом, когда мы ночью гуляли! Она знает о вещах, происходивших у нас десять, пятнадцать лет назад. Я их тоже помню! Например, ей известно о старом мосте, а его как раз в то время снесли. Она помнит старые дома за тем мостом, а там ведь теперь новые! Ведь она наверняка в четырнадцать лет паспорт у нас получала. Ведь через наш паспортный стол найти её данные можно!

- Можно телегу с разбегу, - грубо заметил дядя.

- Она сказала мне, что живёт в Москве, неподалеку от музея Мюнхгаузена, - упирался я.

- В переулке капитана Врунгеля, - едко добавил он.

- У неё автомобиль с московским номером, - цеплялся я за соломину.

- И ты его запомнил?

- Нет… Две восьмёрки, кажется, в нём были…

- Кажется – мажется… Славян, прими к сведению: Олег Андреевич, я имею в виду вчерашнего Олега-гитариста, подполковника милиции, два года назад пробовал её искать, а у него возможностей намного больше, чем у тебя.

- И что?

- А ничего. Он тоже начал со всех наших городских школ и с паспортного стола. Всех Кать её возраста перетряс. Что-то, где-то, приблизительно, как около музея Мюнхгаузена. Её автомашина оказалась зарегистрированной на каком-то Васе Зюзине из Балашихи, а её телефон на каком-то Зюзе Васине из Мытищ. Разыскал он тех Васей-Зюсей, но толку от них не добился: они наотрез отказались разговаривать, дескать, не знаем ничего – и точка! А теперь у Кати другой автомобиль и другой номер телефона, но наверняка и они недалеко от прежних «васей зюзиных» ушли. Может статься, Олег прекратил её искать ещё и потому, что у них не было взаимных симпатий, не говоря уже о чувствах, но он тогда сказал мне: «У меня такое ощущение, что она вовсе и не Катя. Может быть, она когда-то ей и была, да сплыла. Куда только я со своим интересом не сунусь – концов не найти, как будто ей сделали пластическую операцию и спрятали в программу защиты свидетелей».

- Что-то в это мало верится, дядян… Не в восемнадцатом веке живём, когда в России запросто потеряться можно было.

- В любом веке в России потеряться можно. Было бы желание и деньги.

- Плохо её искал этот Олег…

- Может быть…

- Как же ты Катю на свои отгулы приглашаешь?

- Звоню ей по последнему номеру телефона. Она мне его всегда перед своим отъездом оставляла. Но сегодня вот не оставила. Полагаю, что она больше никогда ко мне не приедет. Всё, Слявян! Закрыли тему! Уехала и уехала! - и вбил последний костыль в шпалу нашего диалога: - Если бы ты был ей нужен, осталась бы! И не вздумай ныть. Ты мужчина или как?

Я не поверил ему. Дядя знал о Кате наверняка больше, чем сейчас мне говорил, но он намеренно врал мне, скрывая от меня информацию о ней, наверное потому, что берёг мою наивную молодость. И он был кругом прав: что я мог ей предложить? И, однозначно: был бы я ей нужен, хотя бы на один день, хотя бы на полдня, хотя бы на час, она осталась бы, или хотя бы попрощалась со мной, а не сбегала…

В качестве утешения дядя дал мне её телефонный номер и сказал, что подаренный ему Катей автопортрет, теперь мой.

И, наконец, он махнул рукой, даря мне своё время:

- Не стану сегодня работать! Ради тебя – отгул! Выпивать будешь?

Если кто-то подумает, что я отказался от дядиного предложения – он ошибётся. Я всё-таки был мужчиной, а не «кáком». К обеду во мне сидело уже около бутылки, но я не скажу, что опьянел, однако подразмяк и поослаб духом, потому что не выдержал и позвонил Кате, но она, конечно же, мне не ответила. Дядя предложил прогуляться в его придомовом парке, «подвыветриться», как он говорил. Мы вышли из дома и двинулись по алле среди дубов.

- Ты в порядке? - спросил он.

- Вполне, - ответил я, снова набрав Катин номер, и снова не дождавшись ответа.

- Ты думаешь, я не любил? - сказал дядя. - Эх, Славян! Как ещё и любил-то, и до сих пор её люблю.

- Кого именно из всей своей бабьей роты?

- Её, Ангелину. Я ведь жениться на ней хотел, собирались заявление подавать.

- Ты? Жениться? Что-то я не припоминаю такой Ангелины в твоём богатом арсенале. В далёком студенчестве никак?

- Увы. В далёкие молодые годы я о любви и не помышлял. Я пахал, зарабатывал деньги и признание. Любовь пришла ко мне поздно, в 1997-м, десять лет назад. Ты должен помнить, я в том году в своём доме грандиозный ремонт затеял.

- Как же! - кивнул я. - У тебя тогда не дом был, а целая стройка.

- Да, в то время я с ней и встретился. - Дядя остановился, взял меня под локоть, повернул в нужную сторону и показал рукой в сторону забора: - Вон, смотри, за ним… Видишь, меж деревьев девятиэтажку?

- Вижу! Она тогда на той стороне шоссе единственной была, остальные четырёхэтажные и старые деревянные дома, - вспомнил я.

- Ага, - подтвердил дядя. - Вот в этой девятиэтажке Геля и жила, с сыном и с матерью.

- И что же у тебя с ней не срослось?

- Так умерла она, - вздохнул дядя. - И в этом я виноват. Только я…

Влажная плёнка затянула его глаза. Я никогда не видел таких влажных глаз на кремнёвом дядином лице, но он справился с собой, проморгался, до слёз не довёл, потому что тоже не был «кáком». Дядя молчал, а я ни о чём у него не спрашивал, понимая, что не имею права спрашивать. Мы дошли до маленькой кованой скамьи в конце аллеи. Ниже её подлокотников были приделаны пятилитровые урны в виде полураскрывшихся тюльпанов.

- Присядем? - предложил он. - Где-то у меня тут было… - Он поднял крышку правой урны, извлек из неё початую бутылку коньяка и пояснил: - Два дня назад с Линкой поцапался, ушёл сюда нервы успокаивать.

- Разве ты со своими женщинами ссоришься? Никогда бы не подумал.

- Думаешь, я лучше других мужиков? Иногда сам удивляюсь, как все они меня терпели?

Он предложил выпить, но я теперь отказался. Во-первых, я знал свою норму, а, во-вторых, меня заинтересовала дядина вина перед умершей женщиной, наверное потому, что Катин отъезд к каким-либо иным разговорам, кроме как о несчастной любви, меня не располагал.

Но дядя молчал, отпивая спиртное маленькими глоточками, и тогда я решился:

- Дядян, говори уже и «бэ».

- А? А-а-а-а… Обычно мы встречались у меня дома, к ночи, когда Геля уже укладывала сына Виталика спать. Ему пять лет было. Ласковый такой пацанёнок, весёлый, с ямочками на щёчках. Накануне того злополучного дня – 26 декабря, мы договорились встретиться после обеда. Она отпросилась с работы, и мы у меня зависли. Что же, дело-то молодое: мне сорок, ей тридцать – самое качество в отношениях. К шестнадцати часам она засобиралась бежать за сыном в детсад, а меня как прорвало: не хочу её отпускать и всё тут. Она мне: «Уложу Виталю и снова приду», а я ни в какую: «Пусть один вечерок бабушка с ним понянчится». Упросил. Раньше ж сотовых телефонов не было. Геля с моего домашнего аппарата позвонила матери, мол, задержусь, сходи за мальчонкой в садик. В шесть вечера она ещё раз домой позвонила, узнать, всё ли нормально? Нормально. К полуночи, она мне заявляет, что сердце у неё не на месте, пойду домой и точка! Я опять кинулся в уговоры: твоя мама с сыном уже спать легли, но если неймётся – снова позвони домой и успокойся. Она звонит – трубку поднимает мужчина. Геля в удивлении, а он называется сотрудником милиции и заявляет, что у неё неприятности, нужно срочно прийти домой. Мы побежали. А нам бежать-то – одна минута: между нашими домами двести метров, машину дольше прогревать. Поднимаемся на её пятый этаж, вбегаем в квартиру: на диване милиционер сидит. «Где Виталик? Где мама?» - шепчет Геля, сама ни жива, ни мертва, а милиционер в ответ: «Мужайтесь, Ангелина Игоревна, ваш сын и ваша мама в морге. У мамы – сердце, сын под машину попал».

Дядя припал к горлышку и выпил оставшееся спиртное до дна.

- Она – в обморок, я – «Скорую» вызывать. В общем, картина такая получалась: после Гелиного звонка, к её маме неожиданно пришёл второй инфаркт. Увидев, что бабушка не подаёт признаков жизни, Виталик, видимо, очень сильно испугался, накинул пальтишко и побежал к маме, то есть ко мне домой – она ведь сказала ему, где находится, и он не один раз у меня был. Выскочил ребёнок на улицу, а тут машина. А много ли пятилетнему надо? Бах и ах! Приехала милиция, стала разбираться, установила через соседей личность мальчика, пошла к бабушке, мол, куда ты смотрела, коза старая? Открыли дверь, а там труп. Где Ангелину искать? Вот милиционеры и оставили в квартире сотрудника, чтобы он Гелю дождался. А ведь если бы Виталик позвонил на мой телефон, всё бы совсем не так было. Говорю же: испугался, наверное. То есть, в один вечер лишилась Геля и матери, и сына. Так разве ж не я виноват? Если бы я тогда Гелю послушал, так трагедии бы не случилось. Во всяком случае, Виталик был бы живой. Я привёл женщину к себе домой и до весны за ней ходил, вернее выхаживал. Она полностью потеряла интерес к жизни и, несмотря на все мои старания, чахла, превращаясь в старушку. Кормлю её с ложки, смотрю в её глаза, а они мертвые. А то в них вспыхнет ненависть: вот-вот на меня кинется, но ни разу и словом не попрекнула, сидела у окна, молчала и смотрела в одну точку. Как-то в январе я повёл Гелю гулять. Она увидела мою автомашину во дворе и в истерику кинулась, еле-еле я её успокоил, точнее не я – укол: пришлось врачей вызывать. Я тогда подумал, что она умом тронулась. Через своих знакомых я вышел на одного хорошего психиатра, договорился взять Гелю под наблюдение. Он несколько раз приезжал и в итоге вроде бы успокоил, мол, это последствия перенесённого стресса – затянувшаяся депрессия, а с головой у неё всё в порядке и помещать её в больницу нет никакой необходимости – ждите, нужно время. Я был готов ждать хоть всю жизнь, и никак не мог избавиться от ощущения, что Ангелина только и ждёт удобного случая, чтобы покончить с собой. Я все стеклянные и острые предметы вместе с лекарствами в чулане запер, не говоря уже о каких-нибудь там шнурках-бечёвках… Во все двери замки врезал и все окна переделал. Или ты думаешь, что небьющееся стёкла со ставнями я сделал для того, чтобы свой дом от воров обезопасить?

Дядя замолчал, выкурил две папиросы подряд и продолжил:

- Тогда Николай с женой мне здорово помогали, ведь от обязанности зарабатывать деньги и от затеянного мной ремонта меня никто не освобождал, а оставить Ангелину одну, хоть на минуту, я боялся. Ты знаешь, я мало сплю, а она совсем спать перестала. Я ложился рядом с ней и во сне её за руку держал. Так продолжалась до марта 98-го года. Утром шестого числа она вдруг спросила меня: «А где все зеркала в доме?». Я принёс. Она посмотрела в него и сказала, что на восьмое марта хочет привести себя в порядок, захотела съездить в парикмахерскую, в косметический салон, и по магазинам пройтись. Помню, у меня от сердца отлегло. Думаю: неужели кризис миновал? Но сам всё-таки настороже и антидепрессанты ей подсовываю. Она засмеялась первый раз за все эти месяцы и сказала, что они ей больше не потребуются: с ней всё хорошо. Ладно, я сделал вид, что поверил. Поехали по всем её объектам. Я как на бочке с порохом сижу и на фитиль смотрю, однако никаких предпосылок к его возгоранию не вижу. После того, как мы по магазинам пробежались и домой поехали, она неожиданно изъявила желание съездить к себе на квартиру. Я говорю ей, что там всё нормально, всё прибрано, полы вымыты, цветы политы, а она мне: «Ну, пожалуйста, милый!», и так жалобно, что я сдался. Когда из автомобиля вышли, она попросила меня взять пакет с едой: «Кофе попьём, перекусим, а то я что-то проголодалась». Пришли в квартиру. Она села в комнате на диван: «Как дома хорошо, как я сегодня устала. Завтра хочу побывать на кладбище. Съездим?» Я согласился. Тогда она говорит: «Сходи, поставь чайник». Я ушёл в кухню и только спичку чиркнул, как слышу: шлёп! Словно оконный шпингалет щёлкнул! Я в комнату: двери на балкон открыты, Гели нет…

Дядя вздохнул:

- Я не бросился за ней следом лишь потому, что понадеялся: живой осталась, ведь пятый этаж всё-таки не девятый, да и снег внизу был. Когда я к ней подбежал, она только и сказала: «Прости меня» и умерла.

- Почему ты раньше никогда не рассказывал мне об этом, дядян? - спросил я, чувствуя, что дядин рассказ подвышиб из меня весь хмель, и даже как-то неуютно стало.

- Потому что повода не было, Славян, - ответил он.

- А знаешь, дядя, я вспомнил того мальчика – Виталика, с ямочками на щеках, - сказал я. - И Ангелину твою вспомнил: она худенькая такая, миленькая, с причёской «каре». Значит, ты поэтому потом куда-то на Алтай на три месяца и уехал?

- Поэтому. Не мог дома находиться. - Дядька допил спиртное и положил пустую бутылку в урну: - Пойдём-ка, племянник, ближе к другому коньяку. Что-то душа опять просит.

Мы вновь двинулись по аллее, теперь к дому.

- После моей смерти мой дом станет твоим. Завещание я уже написал, - сказал дядя. - И хотя этому дому уже 93 года, ему любой новый позавидует. Сам знаешь, сколько я в него труда вложил. Живи: и тебе, и твоим детям, и твоим внукам хватит.

- Новость приятная, но ты уж, пожалуйста, живи подольше. Мне без тебя скучно будет.

- Мне без тебя тоже. А жить подольше – это как получится…

- Кстати, дядян, вот ты весь дом переделал и отремонтировал, а крышу почему-то не тронул. Неужели, она до сих пор хорошая?

- Отличная. Черепица ещё сто лет простоит, а стропила с обрешёткой все двести. Дерево, аж звенит! На совесть дом сделан, на века!

- Опять же, кстати, - я указал на чердачную дверь: она располагалась в неглубокой нише и выглядывала из неё кованой лазейкой в купеческом лабазе. Из ниши высовывался и спускался вниз метровый кусок металлической лестницы. - Дядян, я на чердаке твоего дома никогда не был. И потом, как я припоминаю, когда ты этот дом купил, лестница была чуть ли не до самой земли. Зачем ты её срезал? Проржавела, что ли?

- Проржавела, - согласился дядя. - Убрал от греха.

- А что там, на этом чердаке?

Дядя остановился, скрестил руки на груди и несколько минут неотрывно глядел на дверь чердака, словно рассматривал выставленную картину, но не свою – чужую, и у него было такое недовольное выражение лица, будто он хотел к чему-то придраться, но придраться было не к чему, потом спросил:

- Славян, почему он вдруг тебя заинтересовал?

- Что это – вдруг? Он всегда меня интересовал. Бывало, ещё пацаном забегу сюда, чтобы покурить втихаря, и смотрю: как на этот чердак забраться? Даже такой киношный способ себе представлял: подхожу к заднему фасаду с арбалетом, заряжаю его стрелой и стреляю в конец вон той железной лестницы. Вместо наконечника у стрелы «кошка», а со стороны её оперения уже верёвочная лестница. Эта картофельная царапка цепляется изогнутым когтём «кошки» за край железной лестницы, и я по верёвочной лезу на твой чердак, как журналист Фандор в замок лорда Маркэшли.

- А Фантомас тебе там не представлялся?

- Фантомас? Нет. Но твой чердак всегда будил во мне любопытство.

- Чердак с обратной стороны дома, - задумчиво сказал дядя.

- Чердак под крышей твоего дома, - поправил я. - Сам учил меня говорить правильно.

- Нет, Славян! Именно так, как я сказал: чердак с обратной стороны дома.

- Пусть будет так. И что же там, на этом чердаке?

- А ничего. Так же пусто, как в кармане у нищего, - дядя смотрел на меня с милицейской пристальностью, и даже колюче – с долей неприязни.

- Так уж и ничего? - не поверил я, невольно чувствуя, что от дядиного взгляда ёжусь.

- Когда я умру, и у тебя появится желание, тогда туда и заберёшься, И хватит об этом, зелёнка ядовитая! - дядин голос стал раздражённым, и он пошёл к дому быстрым шагом.

Я ещё раз взглянул на чердачную дверь и поспешил за ним.

- Дядян!

- Отстань!

Мы пришли в столовую, дядька выпил рюмку коньяка, закурил и сказал мне, затронув уже другую тему:

- В ноябре у меня выставка. Полагаю, что она будет удачной. После неё обязательно отгул забабахаю! Глядишь, Катя и приедет. Так что не вешай нос!

Но Катя не приехала, ни в ноябре, ни потом…

Я не взял у дяди её автопортрет. Он так и оставался висеть на стене в дядиной мастерской, и я, бывая в гостях у старшего брата моего отца, старался не смотреть на него.

Потом дядя снял Катин портрет, убрал его, и сказал мне, как будто между прочим:

- Славян, он в чулане, в коробке, на верхней полке. Потребуется – возьмёшь.

Печальная

Часть III

Печальная

Время текло.

Славян – я буду называть Вячеслава так же, как и его дядя, окончил институт и отслужил в армии. Сойдя с поезда, вчерашний солдат вышел на остановку общественного транспорта и задумался: к кому ехать? К родителям или к дяде? Загадал: какая маршрутка самой первой подойдёт, к тому он и направится. Подошла номер двенадцать – значит, к дяде!

Художник встретил служивого словами:

- Чёрти бы тебя побрали! Хоть бы позвонил?! Лина! Римма! Накрывайте на стол, Славян прибыл! Сегодня – отгул!

- Разве ты опять с Каталиной сошёлся? - шепнул ему молодой человек, поскольку ёщё до армии его дядя с ней разбежался и стал жить с другой «понимающей» душой.

- Сошёлся, - кивнул художник. - Наверное, нам уже никак друг без друга – прикипели. Ты, кстати, обрати на Римму внимание. У Линки очень не дурная дочка, да ещё и с мозгами! - и добавил не то всерьёз, не то в шутку: - Был бы я помоложе, сам бы за ней приударил.

- Дядян, тебя, видимо, только могила исправит! - улыбнулся племянник.

- Не дождёшься! - подмигнул тот. - Интересно, а на том свете бабы как выглядят? Как в гробу, или как при жизни? Как думаешь, Славян?

- Не задумывался, дядян. Но даже если как в гробу, то мне кажется, тебя это не смутит.

- Не! Я найду себе, как и при жизни.

Каталина позвала мужчин за стол.

После первого тоста «За встречу!» художник спросил:

- Что там наша армия? Спать спокойно можно?

- Можно телегу с разбегу, - отозвался Славян.

- Ну и ладно. Значит, можно. Какие у тебя планы, зелёнка? Погуляешь месяцок или сразу же на работу пойдёшь? Твой батя, как я знаю, тебе на заводе должность уже присмотрел.

- В столицу подамся. Там все возможности, - ответил молодой человек и съязвил, как истинный провинциал: - Ведь у нас вся Россия – это Москва, всё остальное её пригород.

- Ждут тебя там с распростёртыми объятьями, - нахмурился дядя. - Ты, Славян, давай, не дури. И вообще, я вот что тебе предлагаю: живи у меня. Первый этаж в твоём распоряжении. Мне в столярке и в кузнице помощник нужен. Николай-то ведь ослеп на один глаз.

- Да, я помню. Ты говорил, когда мы последний раз с тобой созванивались.

- Вот! И обучишься ремеслу. Без денег не останешься. Да и на водительские права тебе надо бы сдать. Чем тебя мой «фольксваген» не устраивает? Забирай, дарю! Оперишься, на ноги встанешь, а там уже и о Москве можно будет поговорить.

- Спасибо, дядян. Не ожидал, - поблагодарил Славка, присматриваясь к дочери дядиной любовницы, смущенно косящейся на него.

- Давай, наливай! Как говорится, между первой и второй…

После третьей художник предложил покурить на улице. Мужчины вышли.

- Ножи-то свои метать не забросил? - спросил дядя у племянника.

- Первые полгода не до них было, потом ничего, стал находить время.

- Правильно, не забрасывай. Тебя мои друзья-подруги то и дело вспоминают, особенно, когда ты в линию попал.

- Дядян, а это… Ну…

- Нет, Катя больше не приезжала. Так, что же с моим предложением? Согласен?

- Давай, рискнём… Покажи, что написал, пока я служил.

- Пойдём.

Они поднялись в мастерскую художника. На том месте, где всегда висел один пейзаж, написанный им ещё в молодости, теперь видела другая картина, занавешенная тёмной тканью. Дядя снял её. Славян взглянул и обомлел. Это был ночной лес, пугающий своей вампиричностью. Над ним висело пространное, в тяжёлых тучах небо. Оно слабо освещалось бледным лунным светом, – он просачивался через единственную синеватую прорубь, зияющую посередине небесной мглы. По лесной дороге куда-то скакало некое существо – некое собакообразное страшилище с обезьяноподобным клыкастым ликом. На этом страшилище жокеем сидел невесомый силуэт, непонятно какого пола, и казалось, что он вот-вот оставит своего страшного «коня» и взовьётся ввысь.

Славян вымолвил:

- Что это, дядян? У меня мурашки по коже.

- Это «Бегущие».

- Почему бегущие? Кто они, и от кого бегут?

- Потому что «Бегущие». Дай мне слово, что ты не продашь эту картину.

- Ты что?! Никогда!

- Обещаешь?

- Обещаю!

Художник достал из кармана халата старинный медный ключ и показал племеннику:

- Когда я умру, снимешь эту картину и возьмёшь за ней всё, что там окажется. Но только после моей кончины. Обещаешь?

- Даю слово!

- Замётано. И ещё, не задавая мне лишних вопросов, запомни: этим ключом ты откроешь то, что захочешь открыть в своём будущем доме. А теперь пошли в столовую, наверное, наш прекрасный пол без нас уже заскучал.

Славян ещё раз взглянул на картину: жуть!

Его родственник вновь занавесил полотно тканью и сказал:

- Ты единственный, кто её видел, и кому я разрешаю на неё смотреть.

- Знаешь, дядян, мне что-то не по себе. Что-то я разволновался.

- Сейчас выпьешь рюмашку и успокоишься. Пошли!

Через два дня Славян перебрался к дяде и поселился у него в комнате рядом со столовой.

И время снова потекло.

Должность инженера не давала молодому человеку достаточного дохода, а вот столярное и кузнечное дело свою денежку приносили. Славян сам не ожидал, что эти дела так захватят его, и что он ещё больше не ожидал – это своих успехов в них.

- Дядян, почему ты раньше меня не учил столярному и кузнечному ремеслу? - спустя полгода спросил он.

- Потому что всему свой срок, - ответил художник и «подколол» племянника: - Кстати, Славян, чего это к нам Римка зачастила, не знаешь? Пора бы уже вам сократить дистанцию, она по тебе давно сохнет, и возраст у неё – самое то.

- Римма мне тоже нравится, - признался молодой человек, - но я мутить с ней просто так не хочу. Просто так мне и других хватает.

- Ну-ну… Смотри, уведут у тебя девку.

- Пусть сначала с учёбой закончит, а там и посмотрим, сближаться нам или нет.

А время всё текло. Вячеслав уволился с завода и занимался только тем, чем ему нравилось – в столярке и в кузнице. Он купил себе собственный автомобиль – двухлетнего «Опеля Астру», и откладывал на собственную квартиру.

Однажды дядя сказал ему:

- Славян, когда я умру, мне слёз с соплями не надо. Устрой поминки, так поминки, не хуже моих отгулов, чтобы никаких поминальных речей, чтобы с песнями, с танцами, чтобы от души люди гуляли! И обязательно в моём доме. Придёт человек сто – это я тебе гарантирую. Обещаешь?

- Что ты опять о смерти? Полно тебе, дядян! - отмахнулся племянник.

- Дай мне слово, что ты так и поступишь.

- Боюсь, что твои друзья-подруги меня не поймут.

- Ты о них не переживай. Так обещаешь?

- Обещаю, и больше давай не будем об этом.

В тот октябрьский день 2012 года, когда к художнику пришла костлявая с косой, Славян работал на даче у заказчика. Там он вместе с Костей, Николаем и ещё одним мужичком строил ему садовую беседку. Вернувшись в город, он развёз работников по домам и решил заехать к Римме. Хотя они и сблизились, но ещё не до слов «жених и невеста», и Славян, по известным ему одному причинам, до этих слов пока доводить не собирался. Дядя позвонил племяннику в ту минуту, когда он остановил свой автомобиль у дома девушки.

- Когда приедешь? - спросил художник.

- Я сейчас к Римме собираюсь зайти, - ответил тот. - Хочу её нынче вечером в ресторан пригласить. Думаю, что к полуночи появлюсь.

- Увидишь её мать, передай, что я на неё не дуюсь, - сказал дядя.

Каталина два дня назад вновь поссорилась с ним по какому-то сущему пустяку, и, сказав: «Надо мне опять отдохнуть недельку от этого несносного человека» ушла к себе домой.

- Дядян, что ты Лине сам-то не позвонишь и не скажешь? - хмыкнул молодой человек.

- Из принципа, Славян, - художник тоже усмехнулся. - Я же знаю, что она через три дня вернётся, но мне хочется, чтобы быстрее. Кстати, ты не забыл об обещанных мне поминках?

- Опять ты за старое. Ты что? В пятьдесят пять лет умирать собрался?

- И не думаю. Просто к слову. Давай, приезжай. Я жду.

С походом в ресторан у Славяна не получилось. Римма подхватила воспаление лёгких, и ему ничего не оставалось, как пожелать ей скорого выздоровления и ехать домой. Каталина обещала вернуться к дяде на следующий день.

Вячеслав нашёл его в мастерской. Дядя сидел в кресле напротив картины «Бегущие». Рядом с ним на столе: бутылка коньяка, рюмка, пепельница, пачка папирос и старинный медный ключ. Дядино тело было ещё тёплым, и губы синими – до черноты. Он ждал, но так и не дождался своего племянника.

За картиной «Бегущие» Славян нашёл сейф с деньгами и разными документами. Откуда у художника было столько денег? Но теперь его о них было уже не спросить.

Похороны я пропущу – печального и плохого в нашей жизни и так хватает. Народу было много, действительно, сотня человек, хотя Славян с Каталиной обзвонили всего лишь треть из этой сотни, тех, кто бывал на дядиных «отгулах». Эта же сотня пришла и на поминки.

- Уважаемые дамы и господа, - обратился к людям Вячеслав. - Мой дядя не хотел видеть на своих поминках, как он выразился, слёз с соплями. Он не хотел никаких скорбных речей, а хотел, чтобы эти поминки были его прощальным отгулом, чтобы вы все гуляли от души, и я обещал ему устроить этот самый отгул. Не подведите меня!

- Мы об этом знаем! - громко сказал один известный пожилой гость. - Однако ты извини нас, Вячеслав, но сегодня мы твоего дядю ослушаемся. И в этом нет твоей вины.

Люди тихо поминали безвременно ушедшего, скромно выпивали, закусывали, потом прощались с Вячеславом и его родителями и уходили… И молодой человек уже не смел настаивать на весёлых поминках, обещанных им своему дяде. Стоя у раскрытой в зал двери, он смотрел на дядиных знакомых и мысленно называл их разными обидными словами, хотя не держал на них зла. Он сам всё понимал.

Когда она появилась в доме? Как он пропустил и не разглядел её в числе пришедших? Этого Славян понять никак не мог. Он был готов перед кем угодно и чем угодно поклясться, что абсолютно всех заметил, кроме неё. Теперь она возникла словно ниоткуда, словно из воздуха, и шла сейчас к нему, так же, как и остальные – попрощаться и уехать.

- Катя?! Ты? Здравствуй!

- Здравствуй, Слава. Приношу свои соболезнования.

- Спасибо. Я ждал нашей встречи целых пять лет … и искал тебя.

- Зачем?

- Испытывал в этом необходимость. Ты можешь остаться? Скоро все уже разойдутся.

- Что изменится?

- Может быть, и ничего. Но это будет твоим взаимным уважением к моему терпению, ведь я же проявил уважение к твоим словам: «Потерпи немножко».

- Я помню, - сказала она и позвонила по телефону: - Серж, подожди меня чуть-чуть, - и добавила: - Это мой водитель. Он здесь неподалёку, не переносит похоронных мероприятий.

- Отпусти его! - попросил Славян. - Я потом сам отвезу тебя туда, куда ты скажешь.

- Ты разрешаешь себе садиться за руль нетрезвым?

- Я выпил всего на две ноги и больше не буду. Но я могу вызвать такси. Отпусти его, Катя!

- Слава, я буду ждать тебя в столовой.

Хотя люди за столом особо и не задерживались, и утекали как вода из решета, Славян не мог оставаться вместе с ними. Шепнув родителям, чтобы обходились без него, он поспешил в столовую. Катя сидела на диване и задумчиво смотрела в окно. Несколько женщин, нанятых для обслуги приглашённых гостей и последующей уборки поминального стола, вели беседу за кофе.

- Пойдём в мою комнату, - предложил молодой мужчина молодой женщине. - Я, как из армии пришёл, так у дяди и живу.

Катя увидела на стене свой автопортрет и улыбнулась.

- Да, вот… - сказал он. - Храню тебя.

Они сели напротив и долго смотрели друг другу в глаза, не произнося ни единого слова:

«Что изменится?»

«Может быть, и ничего…»

«Так, зачем, Слава?»

«Я испытывал в этом необходимость…»

Наконец, Вячеслав столкнул со своего сердца опухоль безответного чувства, все эти годы дававшую на него:

- Как ты узнала о дядиной смерти?

- Каталина позвонила.

- Она знала твой номер?! И она молчала? И дядя?

- Нет. Он не знал. А с Линой я две недели назад случайно пересеклась. Она сказала, что ты теперь плотно дружишь с её дочерью.

- Дружу, но не больше, и вовсе не плотно. Почему ты в тот раз уехала, Катя?

- Зачем ты спрашиваешь, как будто не понимаешь, что мы не можем быть вместе.

- В чём причина? В том, что я на десять лет младше тебя? В этой мелочи? Или в том, что я для тебя пустое место? Тогда прямо скажи.

- Нет, не пустое, но давай не станем ничего выяснять. Хорошо?

- Хорошо. Как ты жила всё это время?

- Обычно. Воспитывала дочь, работала, чем и сейчас занимаюсь. А ты?

- И я работал, баклуши не бил. Дядя оставил мне в наследство свой дом, магазин и все свои картины. На паперти не побираюсь. Пойдём к нему в мастерскую, покажу его работы.

- Будешь что-то продавать? - спросила она, заинтересованно рассматривая полотна.

- Нет.

- А что на этой картине, под чёрной тканью?

- «Бегущие». На них мой дядя разрешал смотреть только мне. Но я непременно сделаю исключение для своей жены, старшей меня на десять лет.

- Только лишь для неё?

- Только для неё. В отношении других у меня нет намерений.

- А ты не торопись, потерпи, вдруг и появятся, - она взглянула, будто камень кинула.

- Опять «потерпи»? - спросил Славян, не увёртываясь от него. - Сколько лет это ещё будет длиться, Катя?

- Сейчас у меня нет ответа на твой вопрос, Слава.

- Хорошо, я потерплю. Я терпеливый и словами не бросаюсь.

Она посмотрела на настенные часы:

- Прости, но мне уже нужно ехать домой, и ехать так же непременно, как ты когда-нибудь сделаешь исключение для своей будущей жены.

- Хочешь, я подарю тебе на память любую дядину картину, разумеется, кроме «Бегущих».

- На твоё усмотрение.

- Тогда «Мраморный водопад».

- Но, он же один из твоих любимых?

- Откуда ты об этом знаешь?

- Просто полагаю, что ты не стал бы дарить мне то, что сам не ценишь. Нет, я не могу его принять.

- Ты примешь его, если не хочешь меня обидеть.

- Не хочу.

Славян упаковал картину и вместе с Катей пошёл к выходу из дома. В зале ещё тихонько гудела дядина старая гвардия, вспоминая славные дела минувших дней.

- Я провожу тебя, - предложил он, подавая ей пальто в вестибюле.

- Проводи, - согласилась она.

- Можно я буду звонить тебе, хотя бы иногда?

- Можно, - разрешила Катя, достала свой телефон и набрала чей-то номер. К приятному удивлению молодого человека у него в кармане замурлыкал его сотовый аппарат. - Ну, вот, - сказала она, нажав «сброс», - теперь у тебя есть мои циферки. Твой номер мне Лина дала.

- Неплохо бы к твоим циферкам ещё твоё отчество, фамилию и адрес добавить.

- Ты не знаешь? Как же ты меня искал?

- Как позволяли мои скромные возможности.

- И как они тебе позволяли?

- По-разному. Например, я несколько раз приезжал в столицу и бродил с утра до утра в окрестностях музея Мюнхгаузена, надеясь случайно встретить тебя на улице, или хотя бы найти припаркованным твой чёрный «мерс» с числом 88 в номере. Конечно, наивно, но ты же мне ничего о себе не рассказывала, да и дядя с его знакомыми тоже ничего не говорили.

- Совсем ничего?

- Совсем. Только то, что ты в Суриковском училась.

- Тогда я тебе тоже не скажу. Ты же терпеливый и словами не бросаешься, так ведь?

- Опять ты нашла лазейку и обвела меня вокруг пальца.

- И не думала, - её искренность была выше всяких похвал. - Просто, пока не скажу.

- Катя, не надейся, что ты разочаруешь или расхолодишь меня. Я не только терпеливый, я ещё и упрямый.

- Я и не надеюсь. Это похвальные качества мужчины, а ты же мужчина.

В её слове «мужчина» не было ни малейшего намёка на то, что он по-прежнему ещё молод для неё, однако Славян, близко принимавший к сердцу их разницу в возрасте и считавший, что именно она всему главная помеха, уловил в «мужчине» отголоски её слов пятилетней давности: «Хорошенький такой мальчишечка», а потому завёлся: «Погоди же ты у меня!», но в ту секунду он ещё и сам не знал, как намерен осуществить своё «погоди же». Он только почувствовал прилив бешеной решимости, которая толкнёт его на какое-то стремительное действие, и этот прилив заставил его затаиться.

Они вышли за ворота и приблизились к чёрному «БМВ».

- Куда положить картину? - спросил он, взглядом сфотографировав госномер иномарки.

- На заднее сиденье, - ответила она и потом протянула ему руку: - Что же, до свидания. Мне очень жаль, что наша встреча произошла при таких хмурых обстоятельствах.

- Мне тоже. До свидания, Катя.

Она села в машину и перед тем, как Славян, чуть помедлив, закрыл за ней дверь, он услышал громкое недовольство водителя и ещё более раздраженный ответ женщины:

- Рина! Сказала подождать чуть-чуть, а самой не было полтора часа!

- Переживёшь, Серж!

Спеша к своему автомобилю Славян подумал: «Почему Рина?! От Марины? Однако так водитель со своей хозяйкой не разговаривает! Так разговаривает или друг, или… - от этой мысли ему даже гневно-жарко стало, и Серж автоматически стал его заклятым врагом.

- Не догнал свою желанную Катеньку? - вздохнув, посочувствовала Славяну Каталина, когда он поздним вечером вернулся с улицы домой.

Молодой человек, не сдерживая своего негодования, пожал плечами:

- Всё околесил! Ей богу, не знаю, куда она могла подеваться! Не прошло и полминуты, как я следом за ней погнался. Ко всему прочему впереди неё целый поток машин шёл, и он весь на перекрёстке, под «красным» застрял. Куда она подевалась? Разве что её автомобиль где-то свернул… А где? Там перед светофором и сворачивать-то негде!

- Не свернул, а развернулся прямо на шоссе и уехал в противоположную сторону, пока ты к своему «опелю» бежал, да заводил его, - уверенно сказала бывшая дядина любовница. - Что смотришь на меня словно коммунизм на капитализм? Объяснить тебе, зачем автомашине зеркало заднего вида нужно? Наверняка Катюха тот час заметила, как ты после её отъезда во двор своего дома кинулся. Чай, сообразила, зачем… Эх ты, шпион! Нашёл, кого выследить! Запомни, Славян: если баба захочет обмануть мужика – она его обманет. Вы же от любви дураками становитесь, а мы этим пользуемся. Так уж природа нас устроила.

- Почему ты не сказала мне, что две недели назад виделась с Катей, что дала ей номер моего телефона, и где ты с ней встретилась?

- Печальнова сама просила не говорить. А встретились мы с ней у кладбища, у палатки, где цветами и венками торгуют. Я на могилу к матери ездила, и она там цветы покупала. Мне Катя сказала, что тоже для мамы. Но покупала она очень много, явно не для одной могилы. А твой телефонный номер она брать у меня не хотела. Я уговорила её взять на всякий случай.

- Фамилия Кати – Печальнова?

- Это девичья. Я с её старшей сестрой в одном классе училась. А Катька с 77-го года. Она как раз в школу пошла, когда я её закончила. Первого сентября мой одноклассник, тогда мой парень, нёс её на руках, и она серебряным колокольчиком звенела. Такая миленькая девочка была. В январе 2007-го я с твоим дядей первый раз сошлась и потом с ней на его «отгуле» встретилась. Я-то её не узнала, а она меня – да. Потихоньку разговорились, как будто общий язык нашли. Но она о своей личной жизни не любит говорить. Чуть-чуть откровеннее вопрос задашь – и соскользнёт. По мужу она, кажется, Левашова, во всяком случае, пять лет назад ей была. У тебя же её автопортрет есть? Ты не только на её лицо любуйся. Ты присмотрись к нему внимательнее, со всех его сторон, наверняка Катькин автограф найдёшь! К сведению: её полное имя Катарина. Катарина Викторовна. Мы с ней тёзки – обе от Екатерины. Но меня-то Каталиной дедушка назвал в честь американской летающей лодки. Он в войну был морским лётчиком, и когда в 44-м году его самолёт сбили, именно экипаж «Каталины» обнаружил его в ледяной воде Северного моря и спас от смерти. А вот почему Катьку таким имечком родители осчастливили – это лучше всего у неё спросить, хотя она скорее соврёт, чем скажет правду. - Лина замолчала, о чём-то подумала и добавила: - И Левашова – не факт! Но это уже твоя печаль.

- И ты только сейчас мне об этом рассказываешь?! - разозлился Вячеслав и разразился базарной бранью.

- Ругаешься так же, как твой дядя, - заметила женщина. - Вылитый он! Хоть и не был ты ему сыном, но он всегда тебя таковым считал.

- Разве ты не знала, что я её искал? - не слушая её, горячился молодой человек. - Лина, я всегда полагал, что ты не только красивая дама, но ещё и умнее всего Научного совета по изучению и охране культурного и природного наследия. Но то, что ты такая… стерва, даже не думал!

- Ладно, хоть дурой не назвал.

- А надо бы! Ведь то, что могло у нас с Катей случиться раньше, теперь уже может и не произойти! Пять лет коту под хвост! Хотя бы год-два назад ты мне о ней рассказала!

- Нет, ты ума ещё не набрался. А о годе-двух назад и говорить нечего.

Так закончились поминки дяди Славяна – человека не самых честных правил.

Чердак с обратной стороны дома

Часть IV

Чердак с обратной стороны дома

В 1914 году, как раз накануне Первой мировой войны, купец Иван Самарин построил для себя в губернском городе новый дом – высокое краснокирпичное строение в два этажа под черепичной крышей, больше характерной для западной Европы, чем для России.

Главный и боковые фасады дома были в арочных окнах с клетчатыми рамами. К могучим входным дверям вела широкая десятиступенчатая лестница с балюстрадой из фигурных балясин. Над крыльцом дома нависал затейливый балкон бельэтажа, подпираемый двумя витыми колоннами, и уже над ним, на треугольном фронтоне, находилось круглое чердачное окно с орнаментом из разноцветного стекла. И весь этот дом был украшен элегантным кирпичным декором. С правой и с левой стороны к дому примыкали два флигеля, тоже из мелкого калиброванного кирпича. В общем, на диво он был выстроен мастерами-умельцами. Купец окружил свой дом высоким кирпичным забором с воротами из чугунных узоров, засадил свой придомовой парк дубами и лиственницами, и зажил в своё удовольствие.

Надо сказать, что Самарин был человеком богатым, верующим, примерным семьянином и меценатом. Он жертвовал на храмы, на приют для детей-сирот, на библиотеку, вложился в строительство амбулатории, в открытие механико-технического училища и поставил мост через речушку, пересекавшую часть города, за что получил звание почётного гражданина.

После революции большевики купца-кровопийцу шлёпнули, его семью турнули взашей, и купеческий дом, надолго получив прозвище Самаринский, стал собственностью нового советского государства. Оно прикрыло храмы, сварганило из приюта керосиновый склад, из училища сконструировало «Школу пролетарского студенчества», а из библиотеки слепило пролеткульт «Поэтическая мастерская», где лозунги и стихи всем коллективом сочиняли построчно. Поскольку городское здание полиции в 1917-м спалили дотла, Самаринский дом стал милицией, а речной мост новая власть продолжила эксплуатировать до 40-х годов, доведя его в итоге «до ручки», и лишь после Великой Отечественной войны построив новый.

В Самаринском доме в советские времена в разное время находились разные чиновничьи учреждения и, наконец, в начале 80-х годов двадцатого века дом купца стал Домом пионеров и одновременно районным комитетом комсомола. Красногалстучные детишки гнездились на втором этаже здания, а их старшие товарищи-наставники вальяжно разлеглись на первом. По милости этих «школьников воинствующего большевизма», заменивших своим поведением первую фразу комсомольского лозунга «Буржуи под стол! Идёт комсомол!» на фразу «Девки на стол!», Самаринский дом в народе одно время звали «блудным», а то употребляли и более хлёсткое прилагательное, и тоже на букву «б». Пик этого «б» пришёлся на начало 90-х годов,

когда вся пионерия в городе извелась, а комсомолия придохла, подавшись в бандиты, в проститутки, в сутенёры, в «менты» и в предприниматели, но я по этическим соображениям это время описывать не стану. Скажу лишь, что к середине 90-х лавочка с видеозалами и прочим подпольным непотребством, устроенным в бывшем доме купца Самарина теми же самыми недавними комсомольцами, закрылась. Поговаривали, что дом совсем обветшал и требует серьёзного капитального ремонта. А то как-то прошёл слух, что завелась в нём нечистая сила, но, что бы ей и не завестись, если из дома только брали, ничего не отдавая ему взамен. В итоге даже целых окон в нём не осталось, а поэтому первый этаж дома наглухо заколотили и на целый год о нём добросовестно забыли.

В ту пору некоторая часть городских зданий распродавалась по остаточной стоимости. Не избежал этой участи и бывший дом купца. Вот тут-то и появился дядя Славяна – весьма заинтересованный в доме клиент. На момент постройки дом стоял ближе к окраине города. При советской власти его обнесли со всех сторон другими жилыми и административными строениями, но не теми, что на века. Город быстро разрастался, и, по мнению художника, решившего купить дом купца, он в недалёком будущем предполагал оказаться в престижном «спальном» районе. Дядя Славяна предложил нищим городским властям продать ему не только Самаринский дом, но и парк: дескать, вам от него ни жарко, ни холодно, а мне очень надо. Власти без раздумий согласились. Действительно, Самаринский дом давным-давно требовал капитального ремонта, в городской казне пусто, а тут за вековой хлам и за кусок земли со старыми деревьями живые денежки предлагают. Да и как не уважить известного человека из мира искусства? «Забирай! - сказали власти дяде. - Только «отстегнуть» нам не позабудь». Дядя был из понятливых – «отстегнул» сколько надо, и купил дом с парком за сущие копейки по тем меркам.

Собственно, как предполагал художник, так потом и оказалось: все деревянные и обветшавшие здания, окружавшие его дом, вскоре стали выкупать и сносить, строя на их месте новые коттеджи, а строительство многоэтажек отошло в сторону за шоссе.

Да, дядя Славяна был не самых честных правил. Да, числилось за ним вредное пьянство и неумеренное влечение к женщинам, но разве ж это мужские пороки? Вот если бы он всю жизнь лентяя праздновал, с мужиками путался или наркотики употреблял, то можно было бы сказать: порочен, а о тех, какие я упомянул – назвать пороками язык не поворачивается.

Всё это я говорю к тому, чтобы подчеркнуть его адскую работоспособность и отметить его воистину золотые руки. Три года он работал не покладая этих самых рук, приводя свой дом в первоначальный купеческий вид. Откуда у него только силы брались? Одно время он даже писать перестал, а уж о спиртном и женщинах, я даже не говорю. Сколько он в свой дом труда и денег вложил, известно лишь ему самому да Господу Богу. Проще сказать так: прежними от дома остались только стены и крыша – остальное всё новое.

И вот, наконец, пришло новоселье – первый дядин отгул за все эти годы. В подвале отремонтированного здания находилась столярная мастерская и складское помещение. На первом этаже дома был вестибюль, коридор, кладовая, лестница на второй этаж, гостиный зал, кухня, столовая, жилая комната, санузел, ванная и котельная. На втором этаже располагалась мастерская художника, чулан, коридор и пять жилых комнат. Все помещения в доме были шумоизолированы, особенно мастерская – дядя не переносил шума, когда работал, и сам старался не шуметь, когда гулял (помните, я упоминал приглушенность музыки на его отгуле с канканом в гостином зале в 2003-м году?).

- Господи! Это же целый дворец! Сколько же ты сюда средств угрохал? - сказала тогда мать Славяна. - Зачем тебе такой большой дом?

- Я всю жизнь деньги копил и всю жизнь жил в комнатушках и коммуналках. Теперь хочу пожить в своём королевстве! - ответил художник. - Что до денег, так они затем человеку и нужны, чтобы он их тратил.

На следующее утро после похорон, Славян отвёз Каталину домой, из вежливости навестил больную Римму и вернулся теперь уже в свой дом, оказавшись один на один с доставшимся ему «королевством». Вчерашняя встреча с Катей, как выяснилось с Катариной Викторовной, в девичестве Печальновой, потом Левашовой – что ещё не факт, и затем неудачная попытка догнать её и выследить, опять наложили на его сердце больную опухоль. Сейчас у него было всё: свой дом, своё дело, денежные средства и самое главное – молодость и здоровье. Одного не было – личной жизни. С кем он теперь будет жить в этом дворце? С Риммой? Он и так чувствовал себя перед ней виноватым за те несколько поцелуев, которыми они как-то обменялись, хотя, такая ли уж это и вина? Никаких других намёков или поступков дающих дочери Каталины право полагать, что они будут вместе, он никогда не делал и не совершал.

О других своих девушках, временами появлявшихся в его холостяцкой жизни, Славян вообще не думал. Вняв словам любовницы покойного дяди, он занялся автопортретом Кати. Визуальный осмотр ничего не дал, а вот когда он вынул его из рамы, то в правом нижнем углу обнаружил подпись: «К. Печальнова. 2003». Почему Печальнова, если она в то время уже была замужем? Размышляя об этом, молодой человек вспомнил свой недавний разговор с дядей, случившийся после того, как пять дней назад он поссорился с Каталиной, и она от него уже в который раз ушла домой «отдохнуть недельку».

- Знаешь, Славян, - сказал тогда дядя, проглотив одним залпом полстакана великолепного самогона, пьющегося как родниковая вода, - только особая категория мужчин предпочитает выбирать себе жён старше себя – мамок. И только эта категория мужиков позволяет себе быть одураченным такими мамками.

- К чему это ты? - удивился племянник. - Не понял.

- К тому, что Линка мне не мамка, а я ей не сынок. Это я её старше на десять лет, а не она меня, и одурачить себя я не позволю. Представь, заявила мне: «Ты – захватчик. Пришёл и взял меня на правах победителя, наградив беременностью, чтобы я не плакала по убитому тобой мужу. Потом ты ушёл восвояси, а как мне теперь жить со своим залётом?»

- Беременностью? - удивился Славян.

- Это аллегория такая, - пояснил дядя. - Линка любит временами мне на мозги разные иносказания-то закидывать, отчего я порой думаю, что иметь два высших образования незамужней женщине вредно. Перевожу её слова на русский язык: дескать, я – гад, влюбил её в себя, столько лет живу с ней, но жениться ни в какую не хочу, а ей от этого очень-очень плохо. Дескать, я – опять же сволочь, найду я себе другую бабу и брошу её, и как она тогда без меня жить будет? - дядя выпил ещё полстакана спиртного и добавил: - Но я не хочу на ней жениться, и ей меня тут не одурачить! - он закурил и вновь добавил: - Впрочем, я с ней согласен по поводу захватчика… Например, именно благодаря захватчикам, Германия после поражения во Второй мировой войне своё население так быстро и пополнила.

«Нет, - подумал Славян, - я выбрал Катю не потому, что мне мамка нужна. В то же время позволять ей дурачить меня как глупого сыночка, – а это пока так и есть, – я не намерен».

Он решил позвонить своему старому знакомому Олегу Андреевичу, полковнику полиции, (он же Олег-гитарист), чтобы попросить его навести справки об автомобиле с московскими номерами, увёзшем вчера Катю в неизвестном направлении, но телефон сам зазвонил. Это был Костя.

- Здорово, Славян. Ты как после похорон? Нормально?

- Нормально. До обеда отдохну и за работу, благо её навалом.

- По тому же поводу звоню, - воодушевился Константин исообщал, что одному клиенту срочно требуются два мангала и две коптильни. Мол, те, что в магазинах продаются, не отвечают нужным требованиям, а надо, чтобы они были в подарочном стиле, но и без особых выкрутасов, чтобы по деньгам сносно и, самое главное, срочно – на индивидуальные заказы времени нет. А срочно – это сегодня к обеду.

Назвав сумму сделки, он с надеждой спросил:

- Вроде, подходяще. Может, возьмёмся? У нас же все заготовки есть: и пластины, и узоры, и арматура напилена, и клюшек, и шампуров пачка. Если в два аппарата работать – успеем!

- Пусть клиент едет в мой магазин и берёт, - ответил Славян, впервые по праву назвав дядин магазин своим. - Я Диме позвоню, чтобы он цену для клиента сбросил.

- В том-то и дело, что он там уже был, да вот беда: он сам приезжий, у него легковушка, а в магазине «малышей» уже нет, одни «терема» остались. Где он грузовик возьмёт?

- Взяться можно, но надо сначала всё-таки с заказчиком переговорить: что, да как.

- Мы уже подъезжаем! - обрадовался Костя. - Я же знаю: ты в дядю – не откажешь!

Взглянув на предложенные фотографии, клиент тут же выбрал, что хотел, ударили по рукам, и работа закипела. Управились ровно к обеду.

- Мужики! Выручили, так выручили, - сказал клиент, рассчитываясь со Славяном. - А то у нас к вечеру корпоративчик наметился. Надо отличившихся работников поощрить, и хочется чем-то необычным, а нечем. Кстати, я у вас к себе на дачу вон ту решётку для винограда присмотрел. Надо этой красавицей заменить мою деревянную хрень. Жене понравится. Две штуки сделаете? Я через неделю приеду. Сколько аванса надо?

Когда он загрузился и уехал, Славян, докуривая около кузницы сигарету, взглянул на чердачную дверь и, думая о чём-то своём, сказал Косте:

- Может быть, ещё поработаем, если уже начали? Давай сделаем новую лестницу на чердак. Вон вверху кусок старой свисает, а из стены огрызки срезанных металлических стержней точат. Видишь? Будем их наращивать и к ним новые пролёты приваривать. Первый пролёт сразу можно сделать пятиметровым, остальные по полтора-два. Тут примерно метров четырнадцать будет. Ступени делать реже станем, чтобы быстрее было, а уж будет время, потом и до ума её доведём.

Костя согласился. Ещё раз как следует прикинули, примерили, притащили всё, что могло потребоваться, и погнали! Коли под рукой есть необходимый материал и оборудование, если «соображалка» кумекает и если есть самое необходимое – настрой в душе, то работа всегда спорится. Через час подъехали Николай с сыном, и они хорошо помогли. Если не считать одного неприятного момента, когда Славяну пришлось спрыгивать с семиметровой высоты с покачнувшейся лестницы, то всё получилось лучше некуда. Правда, все четверо устали от напряжения: Славян – больше от физического, Константин и Николай с сыном – больше от переживаний. Уже хорошенько стемнело, когда они закончили. От предложенного ужина помощники Славяна отказались – дома уже ждали. Отсчитав им заработанное, проводив их и заперев за ними ворота, новый хозяин бывшего купеческого, бывшего советского и бывшего дядиного дома добрался до ванной комнаты, умылся, дополз до своей постели и уснул сном человека, сделавшего сегодня одно из наиважнейших дел своей жизни.

Новый день принес Славяну старые вопросы. Первый: почему Каталина столько времени ничего не говорила ему о Кате, но позавчера, как будто нарочно, рассказала всё или почти всё, что она о ней знала? Второй напрашивался, исходя из Катиного поведения: она приехала на похороны только затем, чтобы оказать своё уважение покойному дяде, или ещё потому, чтобы увидеться с его племянником? И, наконец, извечный третий: что делать?

Легче всего было ответить на этот третий вопрос, и поэтому Славян вернулся к тому, от чего его вчера оторвал Константин: от намерения позвонить старому знакомому Олегу Андреевичу, полковнику полиции. Теперь он позвонил.

Поздоровавшись, и перекинувшись дежурными фразами, молодой человек спросил чиновника в погонах:

- Олег Андреевич, есть марка и номер автомобиля. Поможете установить его хозяина?

- Славян, думаешь, я уже забыл о том, что дружил с твоим дядей с 2000-го года? Говори, записываю… Ага… Записал! Через полчаса перезвони мне.

- Обязательно!

Полчаса ожидания нужно было на что-то потратить. Просто так сидеть и ждать у Славяна не хватало терпения. Он взял полотенце с чистым бельём и направился в ванную. Обильно намылившись, он встал под душ, и тут его сотовый телефон, положенный на туалетную полочку, зазвонил, извещая о том, что с ним жаждут поговорить. Славян потянулся к нему, зацепил двумя пальцами, нога у него поскользнулась, он потерял равновесие и вылетел из ванной не хуже, чем торпеда из торпедного аппарата, с маху ударившись головой о гладкий плиточный пол…

Славян пришёл в себя от того же телефонного звонка. Выпавший из его руки телефон лежал у правого уха и своим звуком добивал голову, и так трещавшую, словно со страшного похмелья. Мужчина с трудом сел, нашарил за спиной звонивший аппарат.

- Слава, ты обещал позвонить через полчаса и не звонишь! - услышал он в трубке голос Олега Андреевича, доносившийся как из-за стены – глухо и неотчётливо.

- У меня авария случилась, - оправдался Славян, ощупывая ушибленный затылок: кажется, не разбил, просто капитально треснулся.

- Помощь нужна? - поинтересовался полковник.

- Справлюсь. Давайте я перезвоню вам через часик.

- Договорились.

Вячеслав пришёл в себя, поднялся, с опаской влез в ванную, домылся, аккуратно выполз из неё, оделся и побрёл в спальную. Теперь он достоверно знал суть выражения «искры из глаз», поскольку видел их наяву, да ещё какие и яркие-то! «Вот это я в отключке побывал! - подумал он, понимая, что находился без сознания не меньше тридцати минут. - Хорошо, что ещё телом на половик шмякнулся, а то бы вдобавок, лёжа на плитке, простудился». Он прилёг на кровать, вспоминая, что при сотрясении мозга нужен покой и должно тошнить, однако откровенных позывов к этому не было, только голова по-прежнему гудела, будто гора на неё свалилась, из ног не уходила противная слабость, и стало тянуть в сон. Славян собрался, встал, поймав головокружение, но сдюжил, взял лист бумаги, карандаш и позвонил полковнику полиции.

- Чем порадуете, Олег Андреевич?

- Пиши! - приказал тот. - «БМВ X5 II», 2011-го года выпуска, с названным тобой номером принадлежит Забродской Ирине Григорьевне, 1976-го года рождения, проживающей по адресу: город Москва, улица Большая Академическая, дом номер… Пишешь?

- Да-да, пишу… Пишу… говорите… Записал.

- Как там с твоей аварией?

- Нормально. Справился.

- Звони, если что потребуется.

Они попрощались, и Славян вновь вытянулся на кровати. Итак, некто Забродская Ирина Григорьевна, тридцати шести лет… Если от её имени отнять первую букву, то тоже получится Рина. Так кого же Серж называл этим именем: Ирину или Катарину? Опять что-то непонятное. Славян вдруг почувствовал себя таким несчастным, что и описать невозможно. Ему показалось, что его взял за ноги сказочный великан, размахнулся и ещё раз хлопнул головой об плиточный пол в ванной. Он устало закрыл глаза…

Мужчина проснулся, когда за окном уже было темно. В приоткрытую дверь спальной из коридора пробивался электрический свет. Это ещё кто пожаловал? Он поднялся и вышел, всё так же чувствуя тяжесть в голове и слабость в ногах. В кухне на диване сидела Римма, дожидаясь, когда на плите вскипит чайник.

- Привет, Слава! - она вскочила, улыбнулась ему. - Извини, что пришла без спроса. Мама попросила принести тебе ключ от твоего дома. Его ей твой дядя дал. Возьми! Она сказала, что он ей больше не потребуется.

- Мама погнала тебя ко мне, невзирая на твоё воспаление легких, да ещё и на ночь глядя? - молодой человек тоже не сдержал улыбки.

Девушка смутилась:

- Я ещё днём пришла, но ты так сладко спал, что я решила… Слава, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Ну-ка, садись! Садись! Что стряслось? Я же вижу. Я же врач!

«Какой ты ещё врач? - ласково подумал о Римме Славян, поддаваясь ей и усаживаясь на диван. - Вчерашняя студентка мединститута. У меня за плечами тоже техническая «вышка», но это не значит, что я инженер, одно лишь инженерное образование…»

- Температуры у тебя нет, - обеспокоенно говорила она, трогая ладонью его лоб. - Бледный какой-то ты… У тебя болит голова?

- Утром пошёл в душ, поскользнулся и выпал из ванной. Хорошенько затылком к полу приложился. До сих пор гул в кочерыжке стоит, - признался мужчина.

- Почему ты мне сразу не позвонил? С сотрясением не шутят! Опирайся на меня! Пойдём в спальную! Тебе нужен покой! - засуетилась она.

- Мой-то сотряс через два-три дня пройдёт. А что с твоим воспалением, врач? - спросил он, после того, как принял горизонтальное положение на кровати.

- Можно сказать, что я уже выздоровела.

- На шестой день?

- Не на шестой, а на десятый. У меня была лёгкая форма пневмонии. Я знаю.

- Почему же ты мне тоже сразу не позвонила, а сказала о своей болезни лишь тогда, когда я приехал звать тебя в ресторан?

Она взглянула, ничего не ответила, убежала.

Вернулась с упаковкой таблеток и стаканом холодного кипятка:

- Прими анальгин и лежи. Не вставай! Я сейчас сделаю ужин! Что тебе приготовить?

- Римма, - остановил её Славян, - Не надо ужина. И уже поздно. Я вызову тебе такси.

- Я домой не поеду. Я с тобой останусь, буду ухаживать. Но если ты меня выгоняешь… - у неё дрогнули губы. - Даже если и выгоняешь, я не уйду!

- Ухаживай, - согласился Славян. - Дай для начала мне «лентяйку». Вон, на столе лежит. Мне под телевизор лучше спится.

«Наверняка Лина ей о Кате рассказала, вот она и примчалась, - подумал Славян, смотря на Римму. - Славная девушка. Красивая, стройная, умная, молодая. Можно смело сказать, что и не целованная, ибо толком целоваться она не умеет. Ведь Римка только и ждёт, чтобы я к ней руки протянул. Ну, чем мне не пара? Нет же! Подавай мне бывшую проститутку старше меня на десять лет, которой я нужен так же, как ежу кожаный мяч, к тому же замужнюю и с ребёнком! Ну, не зелёнка ли я ядовитая после этого?»

После обеда следующего дня Славян почувствовал себя абсолютно здоровым. Хотя Римма по-прежнему настаивала на том, что ему нужно лежать, он поднялся. Голова ни капельки не болела, мысли были ясными.

- Завтра утром я должен уехать в Москву, - сказал он девушке.

- К ней? - тихо спросила она, не сводя с него осуждающих глаз.

- Обманывать тебя не хочу. Моя поездка непосредственно связана с Катей. Тебе мама о ней рассказала?

- Ф-фр! - Римма недовольно фыркнула, искривив губы, что означало одно: рассказывала, потом произнесла: - Я чуть-чуть подожду тебя. Если надумаешь у неё остаться – позвони. Меня уже давно один мужчина замуж зовёт. Не провожай меня, я дорогу домой знаю!

Она ушла. Славян опустился в кресло. На глаза попался его сотовый телефон. Интересно, а кто это ему вчера утром позвонил? По чьей нечаянной милости он поторопился взять его с полки, поскользнулся и упал на пол? Мужчина открыл непринятые вызовы. Ба! Римка и звонила! Причём три раза подряд, когда он без сознания лежал. Почему она не сказала ему о своих звонках? Впрочем, теперь уже не важно. В конце концов, всё обошлось – он жив и уже здоров. Мужчина откинул телефон на кровать и задумался: чем заполнить оставшуюся половину сегодняшнего дня? Работать не хотелось. Лень на плечи навалилась. Он пришёл в мастерскую дяди, снял с «Бегущих» ткань и долго смотрел на картину. Славян не мог себе объяснить, почему она так брала его за душу, но чувствовал, что эта картина связана с тем поступком, какой ему ещё суждено совершить, и какой ещё преподнесёт ему неожиданный сюрприз. Потом он вновь занавесил полотно, машинально взглянул на стремянку, стоявшую в углу, и вспомнил о новой лестнице, ведущей на чердак с обратной стороны дома. Может быть, сползать туда? Посмотреть, что там? Вернее всего, какой-нибудь хлам, а если нет? О чём так упорно не хотел говорить дядя? Взяв фонарь, он вышел из дома.

Нынешний октябрьский день выдался на редкость тёплым. Даже пуловер, надетый поверх рубашки, казался лишним. Поднявшись по лестнице до металлической чердачной двери, Славян обнаружил её запертой. А как её открыть? Он присмотрелся к замочной скважине, показавшейся ему похожей на скважину в дверце дядиного сейфа, находящегося за картиной «Бегущие». Вспомнил Славян и дядину фразу, тогда не понятую им: «И ещё, не задавая мне лишних вопросов, запомни: этим ключом ты откроешь то, что захочешь открыть в своём будущем доме». Мужчина спустился, сходил в мастерскую художника за старинным медным ключом и вновь поднялся к чердачной двери. Сунув ключ в замочную скважину, Славян обрадовался: подошёл! Он повернул его два раза, и дверь, даже не скрипнув, легко открылась. Толщиной она была не меньше пяти сантиметров, такой же, как в дядином сейфе.

То, что увидел Славян, заставило его невольно удивлённо присвистнуть. Вот так дядян! Оставив дверь отрытой настежь, он пригнулся и вошёл на чердак. Это была самая настоящая треугольная мансарда! Никакими стропилами с обрешёткой, на которую была уложена черепица, тут вовсе и не пахло. Вместо них стояли деревянные стены, переходящие в конёк, окрашенные белой краской. Пол мансарды был не какой-нибудь, а паркетный. Дневной свет круглым толстым лучом пробивался через чердачное окно, заделанное узорной решёткой, и тем же большим круглым узором лежал на полу. В центре помещения стоял роскошный кожаный диван с валиками, напротив него круглый резной стол, и на нём – старинный телефонный аппарат из эпохи купца Самарина с коротким обрывком телефонного шнура и вращающейся ручкой, а неподалёку здоровущий двухдверный шкаф. Вся эта мебель была сработана не дядей, и тоже, похоже, относилась к дореволюционной. Но, как она сюда попала? Не через чердачную же дверь! В неё только согнувшись, и пролезешь. Видимо мебель затащили ещё в 1914 году, когда дом строили. Однако, стоп! Ведь дядя же и потолки переделывал. Да-да! Он ещё тогда бригаду рабочих нанимал.

Подсвечивая себе фонарём, Славян неторопливо прошёлся по мансарде. Такого увидеть он не ожидал. Ещё больше он удивился, когда на крышке стола и коже дивана не обнаружил ни малейшей пылинки – как будто всю пыль накануне его прихода вытерли. А что в шкафу? Славян раскрыл обе дверцы и увидел на верхней полке старую керосиновую лампу. Одновременно он ощутил лёгкое дуновение, словно перед самым лицом рукой махнули, и тут же услышал, как чердачная металлическая дверь, раскрытая за ним настежь, захлопнулась с грохотом канализационного чугунного люка!

Он кинулся к ней, толкнул рукой – не открывается! Пнул ногой – эффект тот же! Ударил плечом – без толку! Даже если бы он не оставил ключ торчащим снаружи и взял его с собой, тот бы сейчас ему не помог: изнутри дверь оказалась совершенно гладкой без намёка на замочную скважину. Как теперь быть с этой бронёй? Сердце в груди панически забилось. Вот это он попал! Сотовый телефон остался в спальной на кровати – не позвонишь и помощь не позовёшь! Что же делать? Если учитывать отсутствие пыли, то дядя каким-то образом в мансарду попадал. Видимо, в доме есть люк, но где? Славян знал дядин, а теперь свой дом, как свои пять пальцев. Где находится этот люк? Он перебрал все потолки помещений второго этажа и не вспомнил никакого люка. Неужели он так сильно головой стукнулся, что всю память отшибло? Нет, ушибленная голова и память тут ни при чём. Был бы внутри дома люк, он бы, конечно же, его нашёл и не стал бы варить новую лестницу снаружи. И всё же мужчина стал осматривать пол, а затем и стены, в надежде найти что-то, что могло напоминать выход. Однако и паркет и доски оставили лишь одно разочарование – всё было плотным, словно литым из бетона, без малейшего намёка на какие-либо щели.

Шкаф оказался неподъёмной тягой. Сдвинуть его с места или уронить – не хватило сил. Под диваном и под столом тоже никакого намёка на люк не оказалось. Даже стекло чердачного окна выглядело пуленепробиваемым, а он, к сожалению, не Чак Норис, чтобы кулаком такую стеклянную «фанеру» пробивать. Если он и сможет расколошматить её тем же фонариком, то выбраться помешает решётка – она насмерть в кирпичи фронтона вмурована.

Славян уселся на диван. Кожа, характерно скрипнув, мягко опустилась под его весом. Почему-то он отметил это и стал снова думать, как о себе заявить. Кричать, что есть мочи? Но услышат ли его, принимая во внимание тот факт, что деревянные стены мансарды, наверняка дядей утеплённые, не только один, но и квартет голосов в себе похоронят? К тому же высокие деревья парка, с ещё окончательно не опавшей и шуршащей листвой, звуки тоже прилично поглощают. Кроме того, вдоль забора люди ходят не часто, а вот многочисленные автомобили издают своё своеобразное шинно-моторное гуденье, напоминающее шипенье душа в тесной ванной, а, как известно, шум воды – это всем шумам шум. Тут кричи, не кричи – укричись, но днём из-за городского гула его крик не услышат. Остаётся ждать ночи, когда станет тише, потом вышибать окно и орать в эту ночь дурным котом, попавшим в шахту лифта или дожидаться, когда его хватятся и начнут искать, и опять же, периодически покрикивать в разбитое окно, чтобы искавшие люди его услышали.

Славян поёжился. Ночевать в октябре с разбитым окном в мансарде без отопления, имея на себе лишь джинсы, рубашку и пуловер, не считая нижнего белья – дело не жаркое. Нет! Ночь он переночует, а утром определится. На худой конец можно в разбитом чердачном окне свои джинсы или пуловер вывесить. Костя через день появится. Чай, он не слепой – заметит, заинтересуется.

Славян несколько оживился от этой мысли. Теперь ситуация показалась ему не такой уж и паршивой. Действительно, что он в истерику раньше времени впал? Конечно же, его найдут! Можно ведь и столом погреметь и диваном грохнуть – услышат! Но, чем же тут заняться? Выспался он уже достаточно. Разве телефоном поиграть. Как там в старом кино показывают: покрутил революционный матрос Железняк ручку и кричит в трубку: «Але, барышня! Дайте мне Петроград!»

Он дотянулся до телефона и ради интереса несколько раз крутанул его ручку, и тут же аппарат пронзительно зазвонил. Мужчина даже подскочил от неожиданности: что такое?! А телефон продолжал трезвонить: звонок за звонком, звонок за звонком, словно неистово трясли серебряный колокольчик.

Славян изумлённо смотрел на оборванный кусок телефонного шнура и не мог понять, почему этот раритет работает? Как?! Потом спохватился, даже где-то обрадовался, увидев своё спасение в этом фантазийном звонке, поднял трубку и приложил её к уху…

Что он тогда намеревался услышать?

А услышал:

- Здорово, племянник! - это был голос его дяди.

Славка почувствовал, что его накрывает волна дикой паники.

Покойный художник продолжал:

- У тебя всё-таки появилась охота, и ты всё же забрался на чердак с обратной стороны своего дома, зелёнка ядовитая?

- З… з… забрался, - машинально пролепетал молодой человек, покрываясь мурашками и ощущая приближение сердечного приступа.

- Славян! - бодро продолжал дядя, - Ничему там не удивляйся и ничего не бойся, а меня тем более. Наверняка услышать «Битлз» во времена Сталина было намного удивительнее. Обещаешь не бояться?

- О… обещаю.

- Прекрати заикаться и мямлить! - велел дядя. - Что ты сейчас? «Как» или как?!

- Или как… В «каках» и аналогичном дерьме не был и никогда не буду.

- Приятно слышать! Вот за то тебя любил и люблю! Как ты там без меня живёшь, Славян? Скучаешь? Я без тебя тоже безумно скучаю. У меня всё в порядке: прибыл, как положено и куда следует. Мужики кругом хорошие, бабы выглядят не так, как в гробу, а краше, чем при жизни. Но это всё присказка, сказка вот какая: ты с Гелей ещё не познакомился?

- С… С кем? С Гелей?

- Разве ты забыл? Я же тебе о ней рассказывал?!

- Дядян, а ты где?.. - в свою очередь прошептал Славян.

- Ты чего дурака-то включаешь, племяш? Будто сам не знаешь, где я?! Я тебя спрашиваю: ты с Гелей познакомился или ещё нет?

- Н-н… нет ещё… А… а надо?

- Ещё и как! Помоги ей, пожалуйста! Мне так её здесь не хватает! Друзья друзьями, но без моей любимой женщины, ох, как тяжко. В конце концов, женюсь я на ней или нет? Помоги ей, Славян! Пусть она, наконец, обретёт покой и придёт ко мне. Обещаешь?

- Я… Дядян! Я… не знаю. Наверное…

- Значит, обещаешь. Возьми в шкафу керосиновую лампу, зажги её и поставь на середину стола, а потом позови Ангелину. Она тебе всё-всё расскажет. Ладно, Славян, я закругляюсь, а то тут у телефонной будки уже народ начал собираться и своё недовольство стал выражать. Не один я, многие хотят домой позвонить, и со своей роднёй пообщаться.

- У телефонной будки?! У какой будки, дядя!! Дядя-я!..

В ответ небесным громом раздалось:

- Помоги ей, Славян!! Помоги! До связи!

А затем послышался длинный гудок, потом щёлкнуло, и наступила гробовая тишина…

Вячеслав всегда скептически относился к разной мистике, хотя дядя так же всегда уверял племянника в ошибочности его суждений и говорил, что в нашей жизни разные тонкие материи присутствуют повсеместно, но мы их просто не замечаем и сознательно не хотим идти с ними на контакт, потому как не понимаем и боимся их.

Дескать, придёт время – заметим, поймем…

Теперь же, после дядиного звонка, Славян потерялся: он, в самом деле, только что разговаривал с дядей или сошёл с ума от страха, оказавшись запертым на чердаке с обратной стороны дома? Проверить это можно было единственным способом – позвать Гелю.

Взяв в шкафу керосиновую лампу, он запалил её при помощи зажигалки, поставил лампу в центре стола и позвал:

- Ангелина! - его голос, хоть всё ещё и «гулял» от волнения из стороны в сторону, но уже ярко не паниковал.

- Я здесь… - спустя несколько секунд донёсся до Славяна тихий женский шёпот.

- Где… здесь? Я вас не вижу…

- Около вас, Слава… Но ваш фонарь увидеть меня не поможет...

- Это вы захлопнули дверь и заперли меня тут как заложника?

- Я… Судя по вашему недовольству, вы хотите уйти... И вы не поможете мне?

- Чем же я смогу?

- Найдите человека, убившего моего сына Виталика и скрывшегося с места ДТП…

- Как же я его найду? Ведь пятнадцать лет уже прошло! Я не сыщик и не экстрасенс.

- Вы будете искать не с ноля… В столе вашего дяди, в самом нижнем ящике лежит копия уголовного дела… Её дяде знакомый милиционер принёс… Прочитайте дело и ищите…

- А если я не найду?

- Тогда ваш дядя всегда будет ТАМ, а я ЗДЕСЬ, мы не встретимся и не будем вместе…

- Так и останетесь тут … э-э-э… жить? На чердаке?

- Не беспокойтесь, я не стану вас тревожить... Если захотите – уйду навсегда…

- Собственно, вы мне не мешаете. Но если я всё-таки не найду?

- Найдёте…

- А если я откажусь? Вы меня отсюда никогда не выпустите?

- То есть, вы всё же хотите отказаться и уйти?

- Других желаний у меня нет. Как я могу покинуть это помещение?

- Я вас не держу… Поднимите пол в шкафу и уходите… Прощайте!

- Подождите, Геля!! Не уходите!! Я просто впервые попал в такую передрягу! И я боюсь пообещать вам и обмануть вас! Но с совестью-то я пока дружу. Вы где?! Не ушли?

- Нет… Здесь…

- Вы приведение?

- Я не люблю этого слова… Мне больше нравится – из мира тонких материй… Итак, вы поможете мне?

- Я не обещаю найти виновного, но я буду стараться.

- Спасибо вам…

- Можно ещё вопрос? - осмелел Славян.

- Можно…

- Нужно ручку аппарата покрутить, чтобы дядю вызвать, или он сам оттуда позвонит?

- Я не знаю. Там, где «оттуда» я ещё не была…Я ещё здесь..

- И часто вы с дядей здесь встречались?

- Я не буду обсуждать с вами нашу личную жизнь… Личная жизнь – всегда табу…

- Ангелина!.. Ангелина!.. Ангелина!!

Но она больше не ответила, и сколько Славян её не звал – не отвечала.

Он некоторое время сидел, переживая случившееся, потом встал, подошёл к открытому шкафу, взялся за выступающий край пола и поднял его. Под ним оказался лаз и деревянная лестница, вертикально уходившая вниз. Славян задул лампу, водворил её на место и, чувствуя огромное облегчение, спустился по лестнице, закрыв за собой пол шкафа. Он очутился в кирпичном мешке размером метр на два. Перед ним находилась дверь, похожая на дверь вагонного купе. Он потянул её в сторону и увидел ещё двери. Да он же в шифоньере! Мужчина толкнул их и вышел в чулан. Славян погасил фонарик, включил свет и осмотрел дядин потайной ход на чердак. Так вот оно что?! Эта купейная дверь была задней стенкой шифоньера, где стояли на полках дядины краски. Так-так! Она вместе с этими полками и двигалась! И не тяжело совсем! А как же она из чулана открывается? Ага! Понятно: на внутренней боковой стенке шифоньера приделана старинная вешалка – вот это-то и есть «открывашка», достаточно потянуть её вниз! А он всегда гадал, видя её: зачем вешалка в хранилище дядиных красок?

Славян закрыл потайной ход и отправился в мастерскую художника. В нижнем ящике дядиного письменного стола под пачкой эскизов он нашёл картонную папку с верёвочными тесёмками. Вероятно, в этой папке и находились копии материалов уголовного дела. Так и есть – они. И что же тут? Постановление о возбуждении уголовного дела, протокол осмотра места происшествия, схема ДТП, постановление о признании потерпевшей Ангелину Игоревну Прохорову, протокол её допроса в качестве потерпевшей, протокол допроса свидетеля Казарина, заключение судебно-медицинской экспертизы, касающейся погибшего Виталика, милицейские рапорта, запросы следователя по поиску автомашины, ответы на них и, наконец, постановление о приостановлении уголовного дела. Что же, коли обещал помочь, надо изучать, не так уж и много. Славян сделал себе крепкий кофе и углубился в чтение. Самым интересным в этом деле ему показался допрос свидетеля Казарина.

Вкратце получалось следующее:

26 декабря 1997 года, около 19 часов 20 минут, Антон Николаевич Казарин, живущий на третьем этаже того же дома, где жила Ангелина Прохорова с сыном и с матерью, вышел покурить на балкон, поскольку супруга курить в квартире ему не разрешала, и соседи по лестничной площадке тоже ругались. В это время на улице было темно. Шоссе, фактически находящееся под балконом Казарина, освещалось неважно, всего двумя фонарями. По нему проезжали редкие автомобили. Примерно в 19.25. Антон Николаевич докурил свою сигарету и собрался уходить. Тут он увидел маленького человечка, откуда-то выскочившего прямо под колёса белой легковой автомашины. Казарин понял, что это ребенок. Он услышал звук визжащих тормозов и короткий глухой удар. Ребёнок отлетел на насколько метров и упал, а автомобиль, так же визжа и проехав эти метры, остановился, нависнув над ним. Из передней пассажирской двери выскочил мужчина и, как он расслышал, воскликнул: «Мама мао!» Потом мужчина склонился над телом, затем приподнялся и крикнул, обернувшись в сторону водителя белой машины: «Фине!». После его крика белая машина стала сдавать назад. Мужчина оставил труп ребёнка, побежал следом за ним и сел в неё. Она постояла несколько секунд, затем развернулась и уехала в том же направлении, откуда появилась. После того, как белая автомашина начала движение, она стала вилять на дороге, но потом выровнялась. Поскольку Казарин – сокол не больно зоркий, да и темно было, он рассмотреть мужчину не смог, как не разглядел ни номера автомашины, ни её марки. Но это была не «Волга» и не «жигулёнок», а что-то иностранное, не из «нашего убогого Автопрома». По его мнению, автомобиль избежать наезда не мог, он ехал не быстро, около пятидесяти километров в час, и если бы Виталик Прохоров, как впоследствии выяснилось – это был он, сам не сунулся под колёса, ДТП не произошло бы.

Поиски белой автомашины никаких результатов не дали и в итоге расследование заглохло. Складывалось такое ощущение, что её особо-то и не искали: всё понятно – мальчик сам виноват. Славян почувствовал, что его охватило волнение. Объяснить это волнение он не мог, только понимал, что каким-то образом причастен ко всей этой трагической истории. Что-то вокруг да около вертелось, но ему никак не удавалось связать их воедино. Чердак с обратной стороны дома, разговор с дядей, плюс Геля – тонкая материя, и теперь ещё это чувство – причастности к смерти Виталика, вновь стали нагонять на молодого мужчину лихорадочную панику.

Пожалуй, хватит на сегодня! Никаких нервов уже не хватает! Успокаивая себя, он выпил коньяку, оделся и вышел прогуляться. Надо срочно от всего этого отвлечься! Добравшись до чердачной двери, Вячеслав вынул из неё старинный медный ключ, спустился вниз по новой лестнице, ставшей теперь ненужной, и вышел за ворота.

Он шёл по тротуару вдоль шоссе, а отвлечься не получалось. В ушах по-прежнему стоял голос дяди и шёпот его любимой женщины Гели.

Так, находясь под впечатлением произошедших событий, он дошел до дома Ангелины и остановился. Да, вот здесь было место ДТП – здесь. Схему из уголовного дела он хорошо запомнил. Славян двинулся дальше, но, не пройдя и пяти метров, вернулся, закрутился на одном месте как собака, которая собирается улечься на своей подстилке. Что-то держало его в этой точке. Что-то очень знакомое… Что? И тут он вспомнил! Именно по этому тротуару, тянущемуся вдоль шоссе, пять лет назад, летом 2007 года, он и Катя ночью гуляли. Именно в этом месте она остановилась, беспокойно смотря на дорогу, как будто сильно испугавшись чего-то. Здесь она зажмурилась, тряхнула головой и зашептала ему: «Пошли отсюда! Пошли быстрее!», а потом они чуть ли не побежали. И что же отсюда следует? А то, что на неё нахлынули какие-то воспоминания, причём, отнюдь не радостные. И тут Славяна осенило: Катя видела, как автомашина сбила Виталика Прохорова! А если на глазах погибает маленький ребёнок – это никогда не забывается. И никаких других совпадений, связанных с этим местом быть не могло, в чём Славян был совершенно уверен.

Мужчина поспешил домой. У него было огромное желание достать из кармана телефон и позвонить Кате, но он сдержался. Во-первых, было уже поздно, во-вторых, у неё – муж. Зачем подставлять женщину, позвонив ей глубоким вечером?

Взяв настольную лампу и присоединив к ней десятиметровый удлинитель, он пришёл в чулан, подключился к электрической розетке и поднялся на чердак с обратной стороны дома. И хотя он уже справился со своим страхом, сердце всё равно замирало. Славян несколько раз крутанул ручку старого телефона, и спустя пять секунд тот затрезвонил.

- Ещё раз здравствуй, Славян, - сказал дядя.

- Ещё раз привет, дядян, - ответил племянник.

- Смотрю, что ты совсем уже освоился. Молодец, зелёнка ядовитая!

- Я же тебе обещал. Хотя признаюсь: когда разговариваю с тобой, чувствую себя нагим на лютом морозе. У тебя найдется время поговорить?

- Найдётся. У меня его теперь – вечность. Просто первый раз я позвонил тебе из уличного телефона-автомата, когда прогуливался, а теперь из дома. Говори, зачем беспокоишь?

- Беспокою вот почему: помнишь, ты мне говорил, что Катя приезжает к тебе вовсе не из-за твоих отгулов, а потому, что её душу что-то угнетает? Помнишь, как в 2007-м году мы с ней гуляли всю ночь, а на утро она от меня сбежала?

- Помню. Ты это к чему?

- Она видела как погиб сын Ангелины!

- С чего ты взял?

- Она нечаянно выдала себя около её дома. Я уверен в этом, и поэтому спрашиваю: не было ли в том уголовном деле, лежащим в твоём столе, Катиных показаний?

- Нет, это всё, что мне принёс Олег Андреевич. Не думаю, чтобы он что-то утаил.

- Вчера я с ним как раз созванивался и просил его мне помочь. Он скинул мне кое-какую информацию. Завтра собираюсь ехать в Москву и попробую разыскать Катю.

- Привета Олегу передавать не буду – не поймёт, а тебе – успехов в поисках. Вся надежда на тебя, Славян. Действительно, разобраться надо. Если Катя видела, то почему в милицию не сообщила? Помоги Геле. И ещё одна просьба: не тревожь её без особой необходимости.

- Я постараюсь.

- Если потребуюсь – звони. Легче всего вызвать меня, как сейчас: в 23.00. Запомнил?

- Запомнил. А как я тобой связываюсь, дядян?

- Не как в начале ХХ-го века: не посредством динамо-машины с электроимпульсом, и не через барышню на коммутаторе, - засмеялся художник. - Придёт твой час – узнаешь. Кстати, как там мои поминки прошли? Ты выполнил своё обещание?

- Если по прописным буквам – то Николай, Илья, Харитон, Ульяна, Яна. Песен с танцами не было, но и слёз с соплями тоже.

- Значит, выполнил. До связи, Славян!

- До связи, дядян!

Мама мия!

Часть V

Мама мия!

Если при определённых обстоятельствах случай можно приравнять к закономерности, то везение можно смело назвать счастьем.

Почему этим утром, в восемь часов двадцать пять минут, не доехав до нашей столицы, которую только в попку целовать, и от которой оставалось каких-нибудь 25-30 километров, Славян решил дозаправить свой автомобиль до полного бака (хотя бензину ему и так вполне хватало), одному Вячеславу известно

Наверное, на всякий случай.

Почему он повернул именно к этой автозаправочной станции, а не поехал к следующей АЗС? Наверное потому, что заметил на ней всего лишь одну машину. Или, может быть, дар провидения в нём неожиданно проснулся?

«Но не суть», - как обычно говорит одна моя знакомая дама.

Взял, да и решил, взял, да и повернул – захотелось.

А если очень хочется, то всегда можно, но: – соответственно, соблюдая уголовный кодекс Российской Федерации.

То, что у первой бензоколонки стоял черный «БМВ X5 II», ещё не было везеньем, а вот то, что у него ниже эмблемы автомобилей Баварских Моторных Заводов был тот самый номер, заставивший Славяна ехать в Москву искать Катю – это уже было счастьем!

Увидев его, он в первую секунду глазам своим не поверил, а поверив, лишь восхищенно выругался.

Он выскочил из своего «опеля» и поспешил к «БМВ». В его салоне никого не было. В горловине бака торчал бензопистолет, рядом с автомобилем скучал заправщик.

- Скажите, пожалуйста, а где водитель этой «бэхи»? - обратился к нему Славян, задним умом поняв, что спросил глупость: ведь наверняка он сейчас в помещении автозаправки расплачивается за горючее.

- Платит она … - так же скучно ответил ему мужик.

В это время из здания вышла и она – с виду тридцати шести лет с привлекательным лицом и прекрасно выструганными ногами, и если бы в её глазах не было стальной твёрдости, то женщину можно было бы назвать куколкой-игрушечкой.

Славян смело шагнул к ней:

- Здравствуйте! Вы – Забродская Ирина Григорьевна? Меня зовут Вячеслав.

- Чем обязана? - с сухой неприязнью спросила она, смотря сквозь него.

- Я приехал к вам! Выслушайте меня, прошу вас!

- Ко мне? - она скорее машинально, чем удивлённо вскинула бровь, потом соизволила обморозить Славяна взглядом с головы до ног, и пошла к своей машине, на ходу махнув рукой заправщику, дескать, уплачено – заливай, да пробку бака не забудь завернуть!

«Вот, зараза! - возмутился мужчина, догоняя её.

- К вам, Ирина Григорьевна! Дело в том, что пять дней назад у меня умер родной дядя…

Услышав его имя и фамилию, она остановилась, воткнув в Славяна свой стальной взгляд.

- А от меня-то, что вы хотите? Я не Господь Бог и не смогу его воскресить.

Она усмехнулась, взялась за ручку двери своего «БМВ», но Славян не дал ей её открыть, ухватив Забродскую за запястье:

- Плохая шутка, Ирина Григорьевна! Но я приехал к вам не за тем, чтобы осуждать вас за ваш юмор.

- Руку отпустите, агрессор. Больно же…

- Простите. И вообще, простите меня за то, что я напал на вас как вулкан на Помпеи. - Он вежливо склонил голову и стал рубить прямо в лоб: - Ирина Григорьевна, я темнить не хочу – как на духу вам скажу! Дело в том, что на вашем крутом автомобиле на похороны моего дяди приезжал некто Серж. Я ищу его. Он мне очень нужен.

- Вот как? - она опять смерила Славяна взглядом с головы до ног, но теперь уже как-то презрительно и насмешливо: - И зачем же он вам потребовался?

- Честно говоря, мне до него нет никакого дела, но вместе с ним приезжала Катарина Викторовна Левашова. Во всяком случае, я знаю её под такой фамилией. Меня на этом белом свете интересует только одна она. Я надеялся, что Серж внемлет моим мольбам и подскажет мне, где её найти. Вот такая цепочка получается. Простите ещё раз, если я вас чем-то обидел.

- Извинение принято. А почему вы решили, что Серж внемлет вашим мольбам?

- А потому что я его очень-очень молить буду! Прямо преочень! И если потребуется – очень приочень, применяя физическое воздействие!

- Ай да Катарина! - улыбнулась Забродская.

- Вы знаете Катю? - встрепенулся Славян. - Скажите, где мне её найти? Прошу вас!

Она смотрела и не отвечала. И в её стальных глазах стоял не то интерес с издевкой, не то издевательский интерес: что за дурачок ей попался?

- Если вам так угодно, Ирина Григорьевна, то смотрите на меня как на идиота, - Славян приложил к груди руку: - Я готов пойти на всё. Нужно денег – я все отдам! У меня есть три миллиона рублей! Хотите – забирайте мою машину: ей всего два года! Хотите – берите мой дом… Хотите… Что угодно хотите!

- А с бомжихой переспишь? - откровенно спровоцировала она, перейдя на «ты».

- Хоть с медведицей, только скажите, где мне найти Катю, - смело ответил мужчина.

- И на колени встанешь?

Он тут же опустился перед ней прямо в лужу.

- О-о-о?! - удивлённо и в тоже время восхищённо произнесла Ирина. - Если на колени, то это уже серьёзно! Давненько я такого не видела!

С Ярославского шоссе одна за другой свернули сразу три легковушки и выстроились за автомашиной Славяна. Передняя недовольно просигналила: что застряли?

Заправщик АЗС, с интересом наблюдавший за мужчиной и женщиной, и теперь уже не казавшийся скучающим, крикнул Славяну и Забродской:

- Эй! Вы там разобрались, кто из вас сверху, а кто снизу?

- Ну-ка, гавки ещё раз, дворняга подзаборная! Плохо слышно! - резко отреагировала Ирина Григорьевна металлическим звенящим голосом.

- И мне, чмо бензиновое, тоже плоховато! - с ещё большей резкостью откликнулся Славян, повернувшись к заправщику.

Посмотрев на Славку – мужчину молодого, явно сильного, судя по его спортивной фигуре, тощий заправщик сделал вид, что не услышал реплики своих клиентов и повернулся к ним спиной.

- Встань, коленки промочишь, - с материнской укоризной сказала Вячеславу Ирина. - Они тебе ещё потребуются. Значит, ты ко мне ехал? Тогда поехали! - И когда Славян поднялся, Забродская добавила: - Убегать не собираюсь, а то ведь наверняка ДТП с моим участием устроишь, - и вспомнила: - Тебе же заправиться надо?

- Особой необходимости нет, но добавлюсь, если вы меня подождёте… - ожидая подвоха, настороженно сказал он под повторный сигнал стоящей позади его автомашины.

- Подожду, - обещала она и подождала.

Они остановились у кафе, скажем, «Вечерние огни».

- Пойдём, перекусим, - сказала она. - Утром завтракать не захотела, а сейчас надумала.

Гардеробщица вопросительно-брезгливо посмотрела на мокрые джинсы Славяна.

- Машина обрызгала, - нашёлся он.

Едва Славян протянул Забродской меню, как к ним подскочил отутюженный официант.

- Здравствуйте, Ирина Григорьевна! Вам, как всегда? - и когда она кивнула, он обратился к Славяну: - А вам, молодой человек?

- Стейк с кровью и чашку крепкого кофе. Хлеба не надо.

- А ты хищник, Вячеслав, - заметила она. - И как хищнику тебе сегодня повезло с добычей. Я ведь в основном на даче живу и свою квартиру не часто навещаю, так что ты бы меня дома не застал. Просто нынче мне захотелось прокатиться и по магазинам прошвырнуться, а бензину с гулькин нос оставалось.

- Да, мне крупно подфартило встретить вас на этой АЗС, - согласился Славян.

- Как там твой город поживает? Давненько я уже его не навещала.

- Нормально поживает, со всем присущим ему российским бардаком.

- Понятно. Тебе сколько лет-то, молодец?

- Скоро двадцать шесть.

- Ага… Чем ты занимаешься? - продолжала свой разведывательный опрос Забродская.

- Делаю мебель и прочие бытовые штуковины, продаю их в своём магазине, - молодой человек достал из кармана большое кожаное портмоне, вынул из него несколько фотографий и протянул ей: - Вот, смотрите. Ношу с собой, клиентам для наглядности.

- Ты художник? - поинтересовалась Ирина, рассматривая фото.

- Художником был мой покойный дядя, а я ремесленник. Работаю по его эскизам.

- Ты настоящий ремесленник, - похвалила она. - Пожалуй, вот этот стол и эти стулья как раз впишутся в интерьер моей гостиной. Да, будет великолепно. Сколько они стоят?

- Для вас нисколько. Ваш московский адрес я знаю, через две недели привезу. Возьмите мою визитку. Если потребуюсь – обращайтесь.

- Нисколько? Хм? Но я же ещё ничего тебе не сказала.

- Даже если и не скажете. Просто в знак благодарности за то, что вы меня выслушали.

Похоже, что Забродская сделала для себя какой-то вывод, поскольку её стальной взгляд стал медным. Официант принёс заказ. Она неторопливо принялась за вегетарианский салат, Славян так же не спеша взялся расправляться с мясом. Время от времени она задавала ему вопросы, касающиеся его жизни и жизни вообще, и он послушно и точно отвечал на них.

Ирина Григорьевна явно тянула время и, словно старый опытный мастер, проверяла Славяна, как молодого специалиста, на профпригодность.

За десертом она снова похвалила его:

- А ты выдержанный, и, как будто бы не глупый малый. И излишним любопытством не страдаешь, и не болтун, - и, наконец-то, затронула главную тему: - Давно ты знаешь Катю?

- Пять лет. Но мы виделись всего дважды. Один раз летом 2007-го и у дяди на поминках.

- Это уже совсем серьёзно, если за пять лет вы всего два раза переспали.

- Ирина Григорьевна, вы вольны думать, о чём хотите. Со своей стороны скажу: я в вас нуждаюсь, и поэтому с вами предельно откровенен: да, я пытался поцеловать её, но не более.

- Даже так? Ого! И что ты о Кате знаешь?

- Будто бы она родом из того же города, что и я, что она замужем, что у неё есть сын, что она работает дизайнером, что живёт в Москве, и что училась в Суриковском художественном институте. - Славян помедлил, словно вспоминая о чём-то, и добавил: - Ещё знаю, что когда она была студенткой, то брала «академичку».

- Академичку? - Забродская удивилась. - И это всё?

- К сожалению, - ответил он, утаивая, что у него есть номер Катиного телефона.

Женщина допила свой кофе и окликнула официанта: - Мишенька, подойди!

- Я рассчитаюсь, - поторопился сказать Славян.

- Нисколько не сомневаюсь, - улыбнулась Ирина Григорьевна.

- Так зачем же ты всё-таки её ищешь? - спросила она уже на улице, закурив сигарету.

- Люблю.

- Это-то я поняла. Но ведь она замужем, у неё дочь, и она на десять лет старше тебя.

- Пусть Катя скажет мне в лицо, что я ей не нужен.

- А она тебе не говорила? Ясно… Мы с ней со школы дружим, и лучше меня Катюху вряд ли кто знает. Опираясь на то, что она от тебя прячется и на правах её лучшей подруги, я скажу за неё: ты ей не нужен. Так что оставь Катю в покое и поезжай восвояси.

- Ирина Григорьевна, вы мне импонируете, и поэтому мне будет очень жалко, если мой ответ покажется вам невежливым: я в дядю, и терпеть не могу посредников. Будь вы хоть трижды лучшей Катиной подругой, я бы хотел услышать эти слова только от неё.

- Тогда ничем помочь не могу. Спасибо за завтрак. Прощай! - она помахала ручкой.

- И вам спасибо за данный мне урок. Развели как маленького.

Славян завёл свой «опель» и отъехал, встав напротив автомобиля Забродской. Выйдя из машины, он снова приблизился к Ирине Григорьевне, докуривавшей сигарету.

- Я оценил ваши тонкие вопросы с двойным дном, задаваемые мне. Скажу честно: я до последнего сомневался в том, что вы Катина подруга, поскольку вы нигде не прокололись и в нашей беседе оперировали только тем, что я говорил вам о Кате. Но вот когда я намеренно сказал, что у неё сын, а вы исправили его на «дочь» и уточнили, что она старше меня на десять лет, я поверил, что Катю вы всё-таки знаете. Если вы увидите её раньше, чем я её найду, а я её найду, уверяю вас, передавайте ей от меня большой привет.

Славян вновь сел в свой автомобиль, высунулся в окно и крикнул:

- Он будет таким же большим, как вмятина на вашей «бэхе»!

Забродская поняла, бросила окурок и выскочила перед своим «БМВ».

- Что вы как маленькая, Ирина Григорьевна? - вплотную подъехав к ней и вновь выйдя из автомашины, спросил Славян. - Всё равно я не смогу проститься с вами так же скоро как вы со мной. На вас моя рука не поднимается, а вот моя монтажка на вашу «тачку» – запросто!

- Ты, что? Охренел? - она вытащила из кармана телефон. - Ты знаешь, что с тобой будет?

- Знаю. Полиция приедет – привлечёт, бандиты – перестрелка. Хотя, нет, невинные граждане могут пострадать. Но прежде чем звонить, послушайте: чем вы рискуете, и что вы теряете, указав мне местонахождение Кати? Если я и она будем вместе, я вам по гроб жизни обязан буду. Если она меня пошлёт – всё равно благодарен, хотя бы за то, что вы ускорили нашу встречу и моё время сэкономили. Даю слово: я не скажу Кате, откуда узнал её адрес.

Забродская убрала телефон и с чрезвычайной пристальностью посмотрела не него.

- Может быть, ты меня ещё и в заложники возьмёшь?

- Эта мысль уже приходила ко мне на АЗС, - широко улыбнулся Славян. - Ну, отсидел бы я, сколько мне положено, зато Катю полиция сразу же нашла бы, и там бы всё на месте решилось. Хотя, знаете, – нет. Вдруг бы она согласилась пойти за меня замуж, а меня за решётку? Как же я без неё? Мне без неё никак.

- Ну, и упёртый же ты. Ладно, паркуй свою машину и садись в мою, - велела она, и когда он подчинился ей, Забродская, продолжила разговор: - Слушай, романтик, а Катя говорила тебе, зачем она брала академический отпуск?

- Говорила, - кивнул он. - Но если это ещё одна попытка с вашей стороны, чтобы заставить меня отказаться от Кати, так она опять неудачная. Не откажусь. В жизни всякое случается.

- Случается… - задумчиво повторила она. - А ты, что же, про перестрелку – серьёзно?

- Вполне, - Славян расстегнул куртку и показал женщине торчавшую из внутреннего кармана рукоятку травматического пистолета, доставшегося ему от дяди.

- Словно на войну собрался, - засмеялась она. - А ножи случайно с собой не прихватил, Вячеслав Метательный? - потом серьёзно сказала: - Я тебя впервые вижу, но сдам тебе свою лучшую подругу с потрохами. И не потому, что ты меня напугал или ещё почему-то... Мы с Катькой такие пуганые, что не дай бог каждому. Я сдам её только по одной причине: хочу, чтобы ты мне по гроб жизни обязан был, как я Кате. И подталкивает меня к этому твой портрет, висящий у неё в спальной. Она его примерно в 2007-м году по памяти и написала. А это мне говорит о многом.

- Мой портрет? - вскинул брови Славян.

- Не мой же… Катя была у нас на курсе самая лучшая портретистка! А почему ты ей сам не позвонишь? Она же тебе после поминок свой номер оставила?

- Боюсь, - признался Славян. - Однако ваша осведомленность меня поражает, начиная с Вячеслава Метательного…

- Мы же подруги, - перебила Забродская. - Да, что там – сёстры, хотя и не родные, - и, вновь закурив сигарету, вернулась к беседе: - А на счёт того, что она тебе рассказала о своём академическом отпуске – можешь забыть. Не брала она никакой «академички». Что ты на меня так подозрительно смотришь, хищник?

- Даже если вы её и выгораживаете, я всё равно Катю никогда словом не попрекну.

- Что? Ну-ка, выметайся отсюда, крендель гнутый! Живо! - прошипела она.

Славян открыл дверь, помахал в воздухе рукой и вновь закрыл:

- Ирина Григорьевна, тот, кто вас нечаянно разозлил – вымелся. Остался тот, кто ищет Катю. Я ведь человеческий язык понимаю. Давайте не ссорится. Пожалуйста!

- Давай, - усмехнулась она. - Тряхну откровенностью, хотя это и не в моих правилах. Заранее предупреждая твой вопрос, почему это вдруг перед первым встречным? отвечу: ради Кати. Что до себя, так я давно пережила своё прошлое. Оно оставило мне железные зубы, железные когти, железные нервы и железную чешую вместо кожи, и чьё-либо мнение, его касающееся, меня не пробьёт. Это не Катя брала академический отпуск, когда мы с ней в Суриковском учились, а я. Это не она работала путанкой, а я влетела по своей глупости. И только благодаря Кате я из всего этого дерьма вылезла. Но о подробностях не буду – дело прошлое и давно забытое. Хотя… Почему бы тебе и не рассказать? И у тебя психика крепче будет, и Катарину лучше узнаешь, и с её окружением в моём лице познакомишься. В 98-м году это случилось. Сам знаешь, что у студентов всегда «напряг» с деньгами, тем более при столичных-то соблазнах. И хотелось мне многого, а не только «бич-пакеты» жрать. Но и продавать себя я тоже не желала – гордость, амбиции! Повстречала я парня – Вову, с квартирой и с иномаркой. Он бытовую технику «толкал». Влюбилась я в него по самую макушку. Вова мне говорит: «Хочешь заработать? Есть партия компьютеров по дешёвке. Возьмём, «скинем» их, и через неделю «навар» получим. Покупатель уже есть». Где денег на товар взять? Вова говорит: «Знаю парней. Я занять у них не могу – сам им должен, а тебе в долг дадут всего под пять процентов. Мы компьютеры продадим, и я со своим долгом рассчитаюсь, и ты сразу «поднимешься». Развёл меня как малолетку. Заняла я денег, отдала Вове – он с концами пропал. Приехала к нему на квартиру – оказалась съёмной. Прошёл месяц, отловили меня трое парней: когда деньги вернёшь? Я оправдываться – мне в ответ: отработаешь, сама понимаешь чем, а через год ступай на волю. Я возмущаться стала, тогда они мне все втроём объяснили, куда я своё возмущение засунуть должна и предупредили, что если в «ментовку» пойду, кишки выпустят. Я домой сбежала, а они на следующий день и пожаловали. Вызвали меня на лестничную клетку и обещали сначала с моими родителями расправиться, а потом и меня на куски. Я – дура, пошла в милицию. Меня там выслушали чинно-блинно и обещали непременно принять меры. Приняли: возвращаюсь домой – эти ребята в нашей квартире телевизор смотрят: «Ждём, - говорят, - когда твои мама с папой появятся, а если ещё раз к «ментам» сунешься, больше церемониться не станем. Но, есть вариант: твои предки продают квартиру, тогда, может быть, свой долг и погасишь, потому что счётчик-то щёлкает». Как тебе ситуация – родителей бомжами оставить? В общем, взяла я «академичку» на последнем курсе… Катя сначала об этом не знала, но как-то раз мы с ней в Мытищах столкнулись. Я там работала. Болтнула я ей с горя – выпивши была. А за ней в то время один бизнесмен ухлёстывал, замуж её звал. Короче: договорилась Катька с Симоном – это тот, на кого я уже полгода пахала – меня выкупить. Забили они «стрелу» на одних Подмосковных дачах. Заняла Катя денег у того бизнесмена и приехала на «точку», откуда нас в тот день должны были на «субботник» отвезти. Катька же отчаянная – одна приехала, как уговаривалась с моим хозяином. Деньги за меня она отдала, посадила в машину, а тут автомобиль с пьяными отморозками подкатил. И один из них к ней прицепился, хватать её стал. Она ему из газового пистолета – прямо в морду. Приятели этого козла подлетели, Катьку вырубили и в соседний дачный домик потащили. Я к Симону: «Помоги!». Он: «Ничего не знаю, за тебя уплачено – проваливай. А она сама виновата. Хочешь, чтобы я помог – опять отрабатывай». И тут парень один – его Копытом звали, мощный такой, бывшая десантура, – он, мне кажется, вообще случайно в бандиты попал и за девчонок всё время по понятиям заступался – вытащил меня из домика и спрашивает: «Где она?» Я показала. Влетели мы туда: Катьку уже избили, догола ободрали, разложили на столе, водку ей в рот заливают и натурально на «хор» ставить собираются: в очередь выстроились. Вот тогда-то я и узнала, почему того парня Копытом прозвали. Один из тех отморозков успел «ствол» достать, так вместе с ним и с оконной рамой на улицу и вылетел. Копыто Катьку в скатерть завернул, положил её в машину, отвёз нас километров за пять и сказал мне: «Садись за руль, и дуйте отсюда, чтобы я вас обеих больше тут не видел!» В тот вечер я за десять минут научилась управлять автомобилем… А через четыре года я с Вовой встретилась…

- Пусть земля ему будет колючей проволокой? - догадался Славян.

- Пусть, если он уже там, - согласилась она. - И пусть земля будет пухом моим покойным родителям за часть доставшегося мне наследства, пошедшего на эту благую цель.

- Конкретно, - признал молодой человек.

- С меня ещё по-божески взяли. И опять Катя помогла. Она тогда одному авторитету загородный дом оформляла, и портреты всей его семьи писала. Он остался доволен, вот и прислушался к просьбе слабой женщины. Я сначала вообще хотела, чтобы этого гада убили.

- Деньги, действительно, играют в нашей жизни существенную роль. Однако, как говорил мой дядя, покупается только то, что продаётся, но это так – ремарка. В подтверждение того, что я сейчас ничего не слышал и испытываю к вам симпатию за вашу откровенность, я тоже поделюсь: мне прекрасно знакомо чувство бессилия перед обстоятельствами. Однажды во время службы в армии меня били втроём. Я пытался оказать им сопротивление, как мог, но не смог. Через два месяца эти доблестные воины торжественно ушли на дебмель. Их вечером около вокзала одни ребята так «отоварили», что мне их даже жалко стало. Пусть земля будет пухом моему дяде за его деньги и знакомства.

Забродская хмыкнула.

Она и Славян некоторое время молча курили, потом Ирина сказала:

- Точно, в жизни всякое случается. Да, мою «бэшку» Серж брал, чтобы Катю на похороны твоего дяди отвезти. Свою-то «тачку» она буквально накануне продала, а у Сержа как раз его «ниссан» что-то забарахлил. Серж – это, кстати говоря, мой бывший муж. Хоть я с этим педиком уже давно и не живу… да-да, ты не ослышался, но отношения с голубком всё же поддерживаю: Москва – это не только город денег, это и город связей, а у Сержа они есть, и неплохие. Принцип «ты – мне, я – тебе» тут нерушим. Впрочем, он у нас везде нерушим. Кстати, Серж – это тоже Катино окружение. Мы все трое из той же провинции, что и ты. Я и Катя с Серёгой ещё в 96-м году на дискотеке познакомились. Красивый парень, в академии хореографии учился, танцевал изумительно. В 2001-м я за него замуж вышла, дочка у нас родилась, а через два года я начала замечать, что он ко мне охладел: от постели стал увиливать, а потом совсем в другую комнату перебрался. Сначала подумала, что он о моём «залёте» в путанки узнал – нет. Потом решила: другую бабу завёл – похоже. Начала за ним шпионить и поймала его с любовником в самый разгар процесса. А ведь Катя однажды выразила мнение, что по её наблюдениям он бисексик, но я, помню, на неё тогда даже обиделась. Но теперь и «би» в прошлом. У Сержа уже целый год постоянный «муж».

- Ирина Григорьевна, а кто муж у Кати? Тот самый бизнесмен?

- Насчёт её мужа не переживай. Они развелись четыре года назад. Так она и осталась разведёнкой, и в данный момент у неё никого нет. А, может быть, и есть. У Кати личная жизнь всегда была под замком.

- Оно и видно, - буркнул Славян. - И о том, что она мне свой телефонный номер после поминок дала вы знаете, и о том, что дядя некогда назвал меня Метательным…

- Слава, но это же мелочи. Я говорю об интимной стороне дела, - и подколола: - Иш, как глазёнки-то у тебя сразу загорелись! Хоть прикуривай! Не бесись – свободная она. Это я уже дважды в браке была. Не везёт мне на вашего брата. Один милёнок голубеньким оказался, второй – не признанный гений! Уже полгода у меня на шее сидит, ножки свесил. Да ладно, разберусь. Самое главное, что на богатых любовников везёт. А дочь у Кати – Наташка, замечательная девочка. С моей Надькой дружит, как я с Катькой. Ты сам-то, что думаешь: почему она от тебя прячется и небылицами кормит?

- Чего думать: мне двадцать пять, а ей на десять больше, - с горечью сказал он. - А Катя в самом деле говорила вам, что я ей совсем не нужен?

- Ты мне не лучшая подружка, чтобы я с тобой совсем уж открыто секретничала. Ты и так выше крыши от меня узнал, террорист.

- Что вы всё тянете? - не выдержал Славян, теряя терпение. - Не хотите говорить, где мне её найти, так хоть скажите, где вашего Сержа искать?

- Не боишься на него наехать? Они ведь не такие, какими их в кино порой показывают, особенно те, кто «мужья».

- Я же сказал, что на всё пойду. Скажите, где он, или где она?

- Она сейчас в отпуске и, как и я, на даче будет до середины ноября жить. Мы соседи. Но дома её нет. Она сегодня с 11-ти до 14-ти в своём танцевальном клубе, которым Серж как раз и заправляет. Желающих заниматься у Мамымии достаточно. Он хоть и строгий учитель, но учит добросовестно.

- У кого она занимается? - удивился Славян.

- У Сержа прозвище такое – Мамамия. Он в своём лексиконе зачастую использует всякие итальянские словечки, выражая ими свои эмоции: «мама мия», «мадре дио», «каволо», «мерда» и прочий ненорматив. Я, будучи замужем за Сержем, тоже их от него нахваталась. Собственно, что я о нём? Честно говоря, я сначала подумала, что ты тоже из голубеньких, как и мой бывший муж, когда ты мне сказал, что Серж тебе очень нужен. Смотрю на тебя и думаю: «Скоро ни одного мужика не найдёшь. Всем придёт «фине».

Слова Забродской опять встряхнули память Славяна: он и Катя идут по ночному городу… Она говорит ему, что её научил танцевать старый знакомый… Этот знакомый хвалит её «Мама мия! Скоро тебя можно и на сцену!», и следом всплыла фраза из протокола допроса свидетеля Казарина, поражая Вячеслава догадкой: «Мама мао!», и потом: «Фине!»

- Ирина Григорьевна, а у Кати или у Сержа пятнадцать лет назад была белая иномарка? - выдохнул он.

- У Кати был белый «пежо». Самый первый её автомобиль. Ей покойный отец оставил. Потом она его продала. Катюша ведь с восемнадцати лет за рулём.

Молодой человек хлопнул себя по лбу: Казарин не расслышал с третьего этажа последнего слова «мия»! и ему послышалось «мао»! Конечно же: «Мама мия! Фине!» – конец, значит!

- Поехали к Кате быстрее, Ирочка! Поехали! Где этот танцевальный клуб?

- Что с тобой? Чего ты так испугался, Слава?

- Прошу! Поехали! Ей богу, я вас сейчас в заложники возьму!

- Вот повезёт же одной бабе с таким упрямым сокровищем! - хмыкнула она. - Хотя, оба – два сапога… Тогда садись в свой «опель» и не отставай от меня! А отстанешь – звони. Вот моя визитка, хищник!

Забродская подвела Славяна к двери. Из-за неё доносилась ритмичная музыка.

- Катя здесь танцует, - сказала Ирина. - Что ты там на счёт своей машины-то говорил?

Одной рукой Славян тут же вынул из кармана ключи от «опеля», протянул ей, и второй полез в куртку за документами.

- Дурак ты, стейк с кровью,- остановила она его. - С тобой и пошутить нельзя. Теперь сам с Катькой разберёшься. Если меня вложишь, она не обидится – я её знаю. И ты тоже на неё не сердись – нехорошо! Сам понимаешь, что твои двадцать пять и её тридцать пять – это не семь и восемь. Ну, я пошла. По магазинчикам надо пробежаться.

Музыка смолкла. Славян приоткрыл дверь, заглянул.

- Мама мия! - возмущенно кричал стоявший к нему спиной стройный худощавый мужчина – Серж, то есть. - Что с вами, девочки? Вы чугуна нынче наелись или камнями обожрались? Что вы как коровы в хлеву топчетесь?! Вас ваши мальчишки ночью обидели? Что за полька «Карабас» в исполнение цирковых слоних?

Перед Сержем – три девушки, одетые в облегающее тела трико, выслушивали нотацию своего учителя. Катя, две молодые женщины в таком же трико, и ещё трое мужчин стояли в отдалении. Катя задумчиво закручивала на палец волосы. Она увидела Славяна, глаза её широко раскрылись, и она через зал стремительно пошла к нему.

- Как ты тут оказался, Слава?! Здравствуй!

- Здравствуй, Катя. Можно мне отвлечь тебя от твоих танцев на две минуты?

Она сделала отмашку тем женщинам и мужчинам, среди которых стояла и вышла к Вячеславу в коридор. Но почти следом за ней выскочил Серж и напустился на Катю.

- Рина! Что это ещё такое?! Ну-ка марш в группу! Сейчас начинаем «генералку»!

- Подождите её немножечко, пожалуйста, - вежливо попросил Славян.

- А ты ещё кто такой, мама мия? Брысь отсюда!

- Серж! - Катя приблизилась к нему. - Подождите меня пять-десять минут. Это мой очень хороший друг. Помнишь, я тебе о нём рассказывала – Вячеслав Метательный?

- Хоть летательный! Марш в группу, пока я до мата не дошёл! Семеро одного не ждут!

- Эй, Мамамия! - в руке Славяна блеснул нож. - Только у нас в цирке! Летающие молнии! Десять ножей – десять попаданий! Нервных прошу удалиться! Ап! - «Баллисонг» пролетел между Катей и Сержем и вонзился в деревянную панель двери около плеча учителя танцев.

Славян весело, но с нехорошей интонацией в голосе добавил:

- Не нужно грубить моей любимой женщине! Я плохо на это реагирую! Во второй раз могу и промахнуться!

- Видишь, Сержик! - укоризненно сказала Катя, с усилием вытаскивая нож из дерева. - Не надо на меня кричать. А двери ты всё равно собирался менять. Иди, не поднимай шума!

Учитель танцев гордо выпрямился, с опаской взглянул на Славяна, дескать, что он там о десяти-то молниях говорил? и убрался, напоследок обиженно воскликнув:

- Ну, Рина, у тебя и друг?! Бандит какой-то! Ужас!

- Зачем напугал девочку? - с улыбкой спросила она, возвращая Славяну нож. - А когда это я твоей любимой женщиной стала? Что-то не припомню?

- Ты и Катя, ты и Рина, получилась Катарина, - не отвечая на её вопрос, констатировал он.

- Да. И так, и этак называют. Кому как нравится. Я не против. Так что ответишь мне на счёт твоей любимой женщины?

- То же, что и на счет твоего очень хорошего друга – для доходчивости, - ответил Славян и официально обратился к ней, сразу же заметив, как обеспокоились её глаза: - Катарина Викторовна! 26 декабря 1997-го года ты и Серж на твоём белом «пежо» ехали в твой родной город. Зачем – не знаю, да и неважно. За рулём была ты. В ту пятницу, в 19.25., на проспекте Советских Космонавтов напротив дома № 192 и неподалёку от дома моего дяди ты насмерть сбила пятилетнего Виталика Прохорова. Как установило следствие, мальчик сам выскочил под колёса, и ты не смогла избежать наезда. И пусть твоей вины в этом нет, но я всё же задам тебе один вопрос: почему ты и Серж сбежали с места ДТП? Почему, бегущие?

Она закусила нижнюю губу, закрыла глаза и замерла, потом вздохнула, шагнула к окну, облокотилась на подоконник и стала трудно и медленно рассказывать:

- Зачем мы с Сержем тогда туда поехали? Родителей под Новый год навестить. Серёга же тоже не коренной москвич – наш, местный. Мы с Ириной с ним ещё в студентах здесь в столице на дискотеке познакомилась. Кстати, ты через неё на меня вышел?

- Через номер её автомашины, через Олега Андреевича и через Каталину.

- Я так и поняла. Но на Ирку я не обижаюсь. Она всегда мне добра хотела. А вот Лине всегда хотелось тебе проболтаться, что она меня давным-давно знает. Тесен мир… Теперь скажу, почему я сбежала. У моей мамы от первого брака была дочь – Ангелина Игоревна Симакова, моя старшая сестра, по первому мужу – она Прохорова.

- Геля?! - воскликнул Славян. - Так Виталик твой племянник?!

- Ты знаешь о Геле? - прошептала Катарина.

- Она в то время встречалась с моим дядей. Они даже расписаться хотели.

- Вот как? Не знала. Гелька скрытная была. Никогда ничего заранее не говорила. Всегда только перед фактом ставила… Да, тогда я ехала к маме, к ней и к Витальке. Сюрприз хотела сделать… - она закрыла лицо ладонями и замолчала, потом справилась: - Я Виталика сразу же узнала. Так до сих пор и стоит в глазах его лицо в свете фар... Он же выскочил!.. - она судорожно вздохнула: - Он же!.. И в пальтишке, которое я ему месяц назад привезла!

- Я всё понял, Катя! Я понял! - Славян обнял женщину, но она уже не могла остановиться: захлёбывалась слезами и давилась словами:

- Серж выскочил из машины, а я ничего не соображаю, одно в голове: колёса «пежо» на Виталике стоят, ведь автомобиль же по инерции пролетел, и ребёнок под ним оказался. Я сдала назад. Тут Серёга подбежал, в машину вскочил и говорит мне: «У мальчика пульса нет! Поехали отсюда, иначе тебя посадят!». Схватил меня, рывком выдернул к себе на колени, потом как-то столкнул на своё место, сам сел за руль, развернулся и погнал назад. И всё это за какое-то мгновенье. У него всегда силёнка была, а я в то время весила сорок с чем-то там килограммов. Я кричу ему: «Стой! Стой! Это же Виталька!», за руль хватаюсь, чтобы машину развернуть, тогда он меня ударил и совсем вышиб из колеи...

- Теперь понятно, почему твоя машина сначала вилять начала, а потом выровнялась.

- Что? - Катя подняла заплаканное лицо, но Славян не ответил.

Успокоившись немного, она продолжила:

- Серж к какому-то своему другу на дачу свернул, чтобы мы по дороге ГАИ не попались. Дальше я плохо помню: они мне укол вкатили, и я выключилась. Как оказалось, мой «пежо» они оставили в гараже на даче, погрузили меня в машину этого друга и в столицу уже на ней поехали. Я очнулась на следующий день в Москве, опять у друга Сержа – Жени. Он был медиком. Они с Сержем меня целую неделю отхаживали. Я ведь, когда в Москве оказалась, домой маме позвонила. Никто не отвечает. Я в истерику. Серж и Ирка снова домой поехали, узнать, что да как. Привезли новости: мамы нет, Виталика тоже, Ангелина неизвестно где. Я опять в аут ушла, даже на похороны приехать не смогла, почти целый месяц в больнице провела, опять Серж и Ира мне помогали.

- Дядя Гелю к себе домой увёз.

- А её соседи сказали, что она в психушке. Но я не могла заставить себя её искать. Ну, нашла бы?.. Как бы я ей в глаза посмотрела?.. Как я могла сказать сестре, что я её сына задавила?! Как?! Скажи?! В марте я всё-таки решилась, не могла больше… Крышу у меня сносило… Приехала и узнала, что Гелька с балкона кинулась…

- Не нужно больше плакать. Успокойся… Мой дядя знал о том, что вы с Гелей сёстры? Он знал, что это ты Виталика сбила? Дядя с Сержем встречался?

- Не знаю. Но как-то раз он сказал мне: «Катя, у каждого из нас своя судьба, и с каждым из нас порой происходит несчастный случай». Может, он и знал, но о сожительстве с Гелей никогда мне не говорил… И о том злосчастном ДТП тоже. Что касается Сержа, то однажды он попросил меня привезти его на свой отгул… Посмотреть, как тот танцует…

Из двери выглянул учитель танцев:

- Ребята, вы ещё долго обниматься будете? - увидел заплаканную Катю, подошёл: - Мама мия! Что случилось, Ринка?

- Серж, она нынче не будет танцевать! - Славян отпустил женщину: - Переодевайся, Катюша. Поехали домой. Фине на сегодня! Да, Серж – фине!

Бегущие

Часть VI

Бегущие

От танцевального клуба до элитной школы, где училась Катина дочь, было рукой подать. В 15.00. у неё закончились дополнительные занятия по французскому языку. Представляясь ей, Славян демократично, в усечённом виде, назвал только своё имя и фамилию.

12-ти летняя девчонка протянула ему ладонь и назвалась с полным консерватизмом:

- Наталья Катариновна Печальнова, - и тут же спросила: - А вы моей маме кто будете: друг или любовник? А то она всё время одна да одна.

- Наталья! - одёрнула её Катарина. - Акселерация покоя не даёт?

- Пока – другом, - улыбнулся Вячеслав, открывая двери автомобиля перед обеими своими дамами. - А дальше, как твоя мама решит, но я надеюсь, что буду твоим отчимом. И я буду хорошим отчимом. Обещаю тебе, а я словами не бросаюсь.

- Мама-то решит! - заверила Наталья Катариновна, усаживаясь на заднее сиденье. - Она порой так решает, что у меня диарея начинается.

Они поехали. Катя указывала, куда следует ехать.

- А вон контора, где работает моя мама, - Наташка сунулась вперед и указала на дом, мимо которого проезжал «опель» Славяна. - Вы ведь, конечно же, знаете, что она директором дизайнерского центра работает?

- Конечно же, знаю. Твоя мама мне много о себе рассказывала. Даже того, чего ты сама о ней не знаешь. И как она в художественном институте училась, и как академический отпуск по семейным обстоятельствам брала, то есть, не она, а её подруга Ирина Григорьевна. Это я чуть-чуть спутал. Наташа, а ты знаешь, где находится музей Мюнхгаузена?

- Слышать – слышала, но ни разу в нём не была.

- Вот досада-то… Неужели твой папа – крутой бизнесмен, ни разу тебя туда не водил?

- Кто бизнесмен? Папа? Это у меня мама крутой бизнесмен, а папа простой инженер. Мама даже элементов на меня с него не берёт.

- Может быть, хватит мне мстить? - покосилась на Славяна Катя.

- Не мешай разговаривать с человеком, - ответил он. - Потерпи немножко. Это пени за моё терпение. У нас с Натальей Катариновной идёт очень содержательная взрослая беседа.

- Да, мама, что ты вмешиваешься? - поддержала Наташка. - Что мы – дети?

- Спелись! - усмехнулась Катарина. - Два взрослых!

- А сколько вам лет, мой будущий отчим? - спросила Наташа.

- Состояние моей души и тела приравнивают меня по возрасту к твоей маме, но последние пять лет меня ещё больше состарили.

- Да? Тогда вы классно смотритесь. Обычно к тридцати пяти годам мужчины выглядят старше своих лет, потому что они пьют и курят. А вы пьёте? Курите?

- Я усиленно стараюсь беречь своё здоровье.

- Увиливайте! Мужчины всегда так делают, когда не хотят правдиво отвечать на прямо заданный им вопрос. Значит, и выпиваете, и покуриваете, - увереннорешила она, - но, как мне кажется, не запойно! Уже хорошо! А кем вы работаете?

- Частным предпринимателем.

- А что вы частно предпринимаете?

- Строю, делаю мебель и прочие бытовые вещи. И всё, что делаю, продаю.

- И как в месяц выходит? Прилично?

- Не жалуюсь.

- А где вы…

- Слава, после светофора направо поверни, - перебила дочь Катарина и заметила: - Ты сам хотел содержательной взрослой беседы с Наташкой.

- Я терпеливый, - отозвался Славян. - Наверное, помнишь? Итак: что, Наташа?

- А где вы живёте? У вас на машине номера не московские.

- В городе, где родилась твоя мама. Знаешь…

- Ага, знаю, - тоже перебила она. - Мама мне как-то говорила. А это далеко?

Потом было: А у вас большая квартира? А парк около дома большой? А что в нём растёт? А где вы всё это взяли? А вы женаты, или уже были? То есть, детей у вас нет? А где вы с моей мамой познакомились? А когда? А вы кто по образованию? А кто ваша мама? А папа?

И так далее, и тому подобное. Катарина только и делала, что находила в вопросах дочери щели, чтобы сказать Славяну, куда надо ехать. Когда она попросила его остановить машину у продовольственного магазина и с улыбкой спросила: «С Наташкой беседовать останешься или со мной пойдёшь?», он ответил: «Я думаю, что мы пойдём все вместе, по-семейному», на что девочка тут же отреагировала: «А папа никогда за продуктами не ходил, всегда только мама, или только мы вдвоём». Выбрав момент, когда Катя на минуту отошла от Славяна и дочери, он доверительно спросил у неё:

- Наташ, что это твоя мама меня по району крутит? Поверни налево, да поверни направо? По кругу разными улицами ездим. Уверен: от твоей школы до вашего дома – раз плюнуть.

- Она к тебе из-за меня присматривается, - так же доверительно ответила девочка. - А уж почему, ты как-то сам догадайся. Чу! Она идёт!

- Катя, разве мы едем не на дачу, где вы нынче живёте? - спросил Славян, после того, как они вновь поехали.

- Вот Ирка! - посетовала она. - Ноги бы ей выдернуть. Нет, мы едем ко мне на квартиру. Это ближе, да и дела у меня завтра тут неподалёку есть.

- Мама завтра тут неподалёку будет себе новую машину покупать, - дополнила Наташка.

- Что Ирина Григорьевна – что ты! - заметила Катя. - У обеих языки без привязи. - А потом обратилась к Славяну: - Чем это ты так моей подруге понравился? Ей понравиться – надо какой-то подвиг совершить.

- Не знаю. Я ничего не совершал. Рассказать, как я с нейвстретился? Случайно!

- А расскажите, а? - встряла Наташка. - Так интересно?! Тем более что мы опять застряли в пробке! Причём, второй раз на одной и той же улице – представьте себе…

- Наталья! - нахмурилась Катя.

- Я ничего, мама. Представьте себе, зелёненьким он был…

- Сейчас узнаем, чем ты Ирину взял! - Катя приложила к уху телефон: - Подруга, я тебя съем… - и буквально через десять секунд, не задавая Забродской никаких вопросов, – как это женщины делать умеют, я до сих пор не пойму, – уточнила у Иры: - Что? Прямо в лужу встал? И всё? Понятно, как Эверест покоряют, - а потом, отключив телефон, она взглянула на колени мужчины: - А я думаю: показалось мне или нет, что у тебя джинсы на коленях будто бы влажные. Слава, сейчас сверни налево, вон каскадный дом, там у меня квартира…

- Слава богу, приехали! - удовлетворённо пискнула с заднего сиденья Наташка. - А то я уже давно писать хочу!

Катина четырёхкомнатная квартира Славяну пришлась по душе. Сразу было видно, что тут живёт художник. После того как Наташа показала ему все комнаты, они вернулись в кухню, где хлопотала Катя.

Наташка зыркнула на мать и на её гостя и понятливо сказала:

- Пойду в свою комнату, за «компом» посижу.

- Катя, почему она Наталья Катариновна Печальнова? Прикалывается надо мной?

- Ничуть. Как она тебе сказала, так и есть. В браке я была Печальнова-Левашова. После развода от Левашовой избавилась – эта фамилия мне никогда не нравилась, оставила свою девичью. Наташа тоже не захотела быть Левашовой и отчество решила поменять, потому что не должен папа бить маленькую дочку по щекам – она этого ему никогда не простит. Я не стала ей возражать. Наташка придумала себе «матчество» от моего имени, сославшись на то, что в Европе есть мужское имя – Катарин. Вот и вышло: Наталья Катариновна Печальнова.

- А почему тебя назвали Катарина?

- Мама любила необычнее имена. Она сама была Агриппина, поэтому старшая сестра стала Ангелина, а я Катарина. Бывало, сядем ужинать, она и скажет: «Вот и собрались: Агриппина, Ангелина и Катарина – целый девичий цветник!», потом вздохнёт и добавит: «Хотя – это вы у меня девочки-цветочки, а я уже мамка-метёлка».

- Гелю мне видеть не приходилась, но ты красивая.

- Ладно тебе… Нашёл красивую…

- Для меня самая красивая, и … самая любимая.

- Прошу: не надо… Скажи лучше, как смотрится твой «Мраморный водопад» в гостиной?

- Твой водопад…

- Ну, да – мой… Правда, он смотрится исключительно? Я весь вечер голову ломала, куда его повесить. Везде был хорош, но там лучше всех, так ведь?

- Так ведь. Дядя всегда тебя хвалил за умение выделить то, что другие не умеют.

- Твой дядя был шедевром. Подожди, пройдет время, и его картины будут бесценными.

- Что-то я в твоей спальной своего портрета не увидел, - сказал Славян. - Он на даче?

Катя на миг замерла, потом фыркнула:

- Я Икру когда-нибудь точно убью!!

- Зря ты так о ней. Она отшивала меня не хуже, чем ты своей «академичкой».

- И в итоге не отшила…

- Если ты жалеешь об этом – скажи, я сейчас же уйду. Мне будет плохо – очень плохо, как все эти последние пять лет без тебя, но я уйду!

- Где хоть ты с Ириной пересёкся-то? - вместо ответа спросила она.

Славян кратко рассказал о встрече с Забродской на заправочной станции.

- Неимоверно повезло! - закончил он свой рассказ и спросил о том, о чём уже спрашивал: - Катя, тебя по-прежнему смущает наш разбег в возрасте?

Она отвлеклась от приготовления пищи, помолчала, подумала и сказала:

- Через двадцать лет ты будешь мужчиной в самом расцвете сил, а я пенсионеркой, а ещё через десять я стану старушкой. Буду ли я тебе тогда нужна? А если в тебе ещё и дядины гены бродят, так я с ума сойду. Я боюсь, Слава, и не хочу быть нелюбимой.

- Считай, что с этой минуты дядины гены во мне умерли.

Она не ответила, потом спросила, разбавляя вопросом затянувшееся молчание:

- Какие у тебя планы на вечер?

- Сейчас ты меня накормишь, и я уеду. Мне ещё четыре часа до дома пилить.

- Разве ты не останешься у меня до завтра?

- Если у нас с тобой что-то изменится – останусь, а если нет – зачем?

Она опять промолчала. Славян понял – это их последняя встреча. Он решился рассказать Кате о чердаке с обратной стороны дома. Пусть она думает о нём всё что хочет, вплоть до того, что он больной на всю голову – пусть! Но ведь они больше никогда-никогда не увидятся! Однако едва мужчина открыл рот, как ему в левый висок, словно деревянным молоточком стукнули: ты говори, Славян, да знай меру! И он тоже промолчал.

Поздний обед или ранний ужин прошёл как тихие поминки. Даже Наташка присмирела, уныло поглядывая то на мать, то на Славяна.

Прощаясь, она сказала ему:

- Жаль, вы мне понравились. Почему у вас взрослых всё так сложно? Ей богу, как дети!

Приехав домой, Вячеслав стёр из телефонной книги своего сотового телефона номер Катиного, к своему ужасу понимая, что из памяти его стереть не удастся никогда. Потом он поднялся на чердак с обратной стороны дома. Включив электролампу, он сел на диван и задумался. Если старший брат его отца докопался до того, до чего докопался он, то понятно, почему дядя об этом не говорил Геле: он встречался с ней здесь ежедневно и не хотел её от себя отпускать. Смерть настигла дядю неожиданно, и он сейчас ТАМ, а она ЗДЕСЬ, и дядя теперь ничего не может сделать для того, чтобы они были вместе. Или, может быть, он специально подстроил так, чтобы не он сам, а его племянник сообщил Ангелине о её сестре Кате, причастной к смерти Виталика?

Наступило 23.00. Славян решительно покрутил ручку старого телефона.

- Здорово, Славян!

- Здорово, дядян! Я выполнил просьбу Гели и твою. Я нашел того человека.

- Я знаю. Не зря я на тебя надеялся.

- Ты знаешь, о каком человеке идёт речь?

- Знаю. Но, сам понимаешь, я не мог сказать об этом Геле, хотя Катя, по сути, не виновата.

- То есть, ты специально приготовил для меня эту скорбную роль?

- Нет, не специально Я сам хотел рассказать обо всём Ангелине перед своей смертью, но она настигла меня слишком внезапно.

- Если ты знал, то почему не сказал мне прямым текстом, а заставил меня самого до всего доискиваться?

- Мне всегда хотелось совершенствовать мир. Так ты скажешь Геле, Славян?

- Скажу, дядян.

- Обещаешь?

- Обещаю.

- Когда скажешь – перезвони. Бывай, Славян!

- До связи, дядян!

Вячеслав положил трубку, подошёл к шкафу, вынул старую керосиновую лампу, зажёг её, поставил в центр стола, погасил электрическую и громко позвал:

- Ангелина!

- Я здесь…

- Я выполнил своё обещание, я нашёл её! Но она не виновата! Это случайность! Я сейчас вам всё расскажу!

- Это Катя?..

- Да.

- Я догадывалась… Она всё время плачет на могиле Виталика и просит у него и у меня прощения… Я прощаю её… Пусть она больше не изводит себя… У нас у каждого своя судьба… Спасибо тебе, Слава, за всё...

- Я могу вас увидеть?

- Возьми лампу со стола и посмотри через её стекло…

Славян приблизил лампу к лицу и увидел перед собой миловидную худенькую женщину с прической «каре». Не она ли сидела на собакообразном страшилище с картины «Бегущие»? Не был ли тот страшилище его дядей? Или бегущие – это Катя с Сержем?

- Ангелина! - воскликнул Славян, собираясь спросить её об этом – может быть, она знает? Но призрак стал тускнеть и пропал, звонко крикнув напоследок:

- Живите и будьте счастливы!

- Ангелина! Ангелина! Ангелина!..

Она больше не ответила. Что же, тогда надо спросить об этом у дяди и заодно доложить ему о том, что он исполнил и это своё обещание. Мужчина вновь покрутил ручку телефона, однако, когда он зазвонил, Славян услышал в трубке не дядю, а приятный женский голос:

- С этим абонентом нет связи. Линия перегружена. Перезвоните позже. Извините.

Как и в прошлые разы последовал длинный гудок, щелчок и тишина.

Позже, значит, позже. Славян спустился в кухню, сделал себе кофе с коньяком, включил телевизор. На душе было муторно. Всё у него есть, а личной жизни нет. Не позвонить ли Римке? Чем она ему не пара? Стерпится – слюбится.

В вестибюле громко заверещал звонок, извещая Славяна, что у ворот парка кто-то стоит. Обычно и дядя, и теперь он, после 23.00. звонок отключали, потому что некоторая озорная молодежь из хулиганских побуждений иногда трезвонила посреди ночи и потом сбегала. Но сегодня Славян забыл его отключить, видимо, оттого, что его чувства были слишком расстроенными. «Кого это принесло? - с неприязнью подумал он, выйдя в вестибюль и нажав кнопку, автоматически открывающую ворота. - Надо будет видеокамеру установить».

Славян накинул куртку и вышел встречать непрошеного гостя. В раскрывшиеся ворота въехал серебристый «ниссан» с московскими номерами и остановился около высокого крыльца. Из автомобиля вышла Катя, Наташа и Серж. Девочка и мужчина замерли у машины, а женщина поднялась по лестнице на крыльцо.

- Я приехала посмотреть на картину «Бегущие», - сказала Катя. - Ты обещал сделать исключение для своей жены, старшей тебя на десять лет.

- Это твоё окончательное решение?

- Окончательнее не бывает. Даже если ты окажешься бабой Ягой, посадишь меня бедную на лопату и зажаришь в печи.

- А если всё-таки окажусь, посажу и зажарю?

- Пусть! Кушай меня на здоровье.

Он шагнул к ней, обнял её, и они поцеловались.

- Наконец-то! - шепнула она, а он крикнул: - Прошу всех в наш дом!

- Я же сказала: мама порой решит, так решит! - шепнула Наташка Славяну в дверях. - Тебя от радости диарея ещё не пробила?

- А тебе всё акселерация покоя не даёт? - с улыбкой отозвался он.

- Опять Серж помог? - спросил Славян, помогая Кате снять пальто.

- Куда же я денусь, мама мия? - с деланным сожалением вздохнул тот. - Налетели две курицы и один цыплёнок: Катька, Ирка и Наташка, и заклевали меня – червяка противного.

- Все мы бываем противными, - заметила Катя, смотря, то на Славяна, то на свою дочь. - Один уехал – сердце из меня вынул, ещё одна подруга, прошвырнувшись по магазинчикам, приехала и своей нотацией мне все мозги вынесла, а третья настырная… - она потрепала Наташку за ухо, - … третья тоже от них не отстала.

- Почему я должна молчать, если я солидарна с тётей Ирой? - высказалась Наташка, взяв мать и Славяна за руки.

- И не говори, - согласился он с Катей. - Противности, в нас хоть отбавляй. Одна в 2007-м тоже украла у меня сердце и хоть бы хны. Ладно, что сегодня она, наконец-то, одумалась и вернула его на прежнее место.

- Не могла же я отдать тебя, такого бессердечного, дочери Каталины? И сам бы мучился и ей бы жизнь испортил. Ты ведь, наверное, уже думал ей позвонить или уже позвонил?

- Собирался, опоздай ты на минуту.

- Какой ты, оказывается, нетерпеливый? Стоит оставить тебя на пять часов, и ты уже готов променять меня на другую девицу?!

Она смешно, по-женски, показала ему кулак.

- Оставить на пять лет, четыре месяца, десять дней, двадцать три часа и тридцать две минуты, - поправил Катю Славян.

- Ещё секунды сосчитай! - шутливо укорила она и шепнула ему на ухо:

- И если хоть один дядин ген в тебе остался – выгрызу!

- Выгрызай, не возражаю, но звонить Римме мне всё-таки завтра придётся. Пусть она не дожидается меня и выходит за того, кто давно уже зовёт её замуж.

- Молодые, а вы о нас не забыли? - сердито буркнула Наташка. - Когда картину-то пойдём смотреть? Вы потом хоть до утра милуйтесь, а я уже на горшок и спать хочу.

Взрослые засмеялись. Катарина развела руки: что делать – акселерация!

А «акселерация» тем временем продолжала:

- Я бы, дядя Слава, на твоём месте никогда бы не призналась маме о своём намерении какой-то там Римме после 11-ти вечера звонить. Опрометчиво с твоей стороны!

- Я не намерен лгать твоей матери. Мы договорились не лгать. Да, Катя?

- Да, Слава. Договорились.

- Это потому, что ты ещё не опытный! - назидательно сказала девочка.- Но на будущее я тебя предупредила. А тётя Ира просила тебе передать, что моя мама тоже хищник. Учти!

- Наверное, надо запретить тебе общаться с тётей Ирой! - сказала Катя под смех мужчин.

- Пойдёмте же картину смотреть, дядя Слава! - взмолилась Наташка.

- Серж, извини, но тебя я пригласить на просмотр не могу, - сказал Славян. - Я обещал «Бегущих» только Кате, - он взглянул на её дочь, - и Наташе. Ты располагайся пока в кухне. Я как раз кофе с коньячком сделал. Поскучай четверть часика.

- Я уже понял, господин Метательный, - не обиделся учитель танцев. - Поскучаю.

Проводив его, Славян посмотрел на Катю, потом на Наташку и сказал:

- Вообще-то, первая мне ещё не жена, а вторая ещё не падчерица. Вот думаю, не заставить ли их потерпеть немножко? Сколько надо ждать до штампа в паспорте? Месяц?

- Я потерплю, - согласилась Катя. - Пять лет, четыре месяца, десять дней, двадцать три часа и пятьдесят пять минут терпела, и какой-то там месяц меня не устроит.

Наташка хотела изложить своё мнение, но взглянув на мать, вздохнула:

- Я тогда тоже, как мама – потерплю…

Славян обнял обеих:

- Пошли смотреть! Я же не вредина-свинина, как были некоторые…

Они поднялись в мастерскую художника.

Настенные часы показывали полночь.

Славян, не глядя на полотно, сдёрнул с него чёрную ткань:

- Смотрите!

Катя с дочерью замерли. Прошла секунда, три, пять, семь, девять…

- А где же тут бегущие? - воскликнула Наташа.

Славян взглянул на картину и оторопел: ночной лес, пугающий своей вампиричностью, был. И пространное, в тяжёлых тучах небо тоже никуда не делось. И бледный лунный свет, просачивающийся через единственную синеватую прорубь, зияющую посередине небесной мглы, оставался на месте. И лесная дорога была. А некое собакообразное страшилище с обезьяноподобным клыкастым ликом и невесомый силуэт, сидящий на нём жокеем, бесследно исчезли. Ещё вчера они здесь бежали, а сегодня их и след простыл!

- Где же бегущие? - вновь удивлённо спросила девочка.

Катя выглядела растерянной, словно раньше она уже видела их и теперь поражена так же, как был поражён Славян.

- Подождите! Я сейчас!

Он сорвался с места и кинулся на чердак с обратной стороны дома.

Он отчаянно крутил ручку старого телефона, но аппарат не звонил. Но напрасно зажёг старую керосиновую лампу и звал Ангелину. Ему никто не отвечал… И тогда Славян понял, почему дядя сказал ему при последнем разговоре «бывай», а не как обычно – «до связи».

Молодой человек вернулся в мастерскую и сказал Кате с Наташей непонятное им:

- Бегущие умчались в вечность! В ней они будут воистину счастливы! И чердак с обратной стороны дома тоже исчез. Хотя… Хотя, может быть, он вновь откроется, но уже не для меня и не при моей жизни… - и прошептал на ухо Кате: - Геля не обижается на тебя. Она тебя простила и пожелала нам с тобой жить долго и счастливо. Сейчас твоя сестра и мой дядя встретились ТАМ. - Славян указал глазами на потолок. - Наконец-то они поженятся. Они так хотели этого. И Виталик будет с ними. И не смотри на меня как на сумасшедшего. Сегодня ночью я тебе обязательно расскажу о чердаке с обратной стороны дома.

- Обещаешь?

- Обещаю!

Всё должно произойти именно так, как должно произойти

Часть VII

Всё должно произойти именно так, как должно произойти

Телефонный звонок сверлил моё правое ухо и, кажется, уже добрался до левого.

Я открыл глаза: надо мной бело-стеклянный потолок с купающимися девушками, шумит вода… Это же ванная комната. Ой, да я же на пол вылетел! Как же ломит затылок, и телефон этот ещё звенит!!

Не вставая, я нашарил его, нажал кнопку принятия вызова:

- Да…

- Слава! Куда ты пропал? Обещал позвонить мне через полчаса и не звонишь! - услышал я в трубке голос Олега Андреевича, доносившийся как из подземелья.

- Я тут… Маленькая авария у меня случилась, - оправдался я.

- Помощь нужна? - осведомился полковник милиции.

- Справлюсь. Я перезвоню вам. Я сейчас в ванной.

- Договорились. Жду!

Здорово, однако же, я треснулся, если на полчаса вырубился. Так можно и сандалии сбросить, в белые тапки переобувшись… А по чьей же это милости со мной такой конфуз случился? Ну-ка посмотрю непринятые вызовы? Ага, это Костя мне подсуропил. Какой напрашивается вывод? Не берите с собой в ванную телефон, а уже если взяли, то не торопись отвечать на звонок. Я сел, ощупал затылок. Не разбил, но шишка есть.

- Костя, что ты мне звонил? - спросил я, набрав его номер и восстанавливая слух.

- Если работать сегодня не будем, так я хотел отпроситься: надо к тёще нынче съездить. Памятник ей на кладбище поправить, завалился совсем.

- Конечно, поезжай. Кладбище – это святое.

Минут десять я сидел, соображая, что за странное виденье пришло ко мне, пока я лежал без сознания: дядя с того света позвонил, призрак Ангелины у меня на чердаке живёт… Катя… Наташка… Забродская… Серж… А ведь Катя и в самом деле испугалась чего-то, когда мы с ней гуляли ночью вдоль шоссе, и к дому Гели подошли. И дядя говорил, что приезжает она к нему не ради его отгулов, а потому, что что-то её угнетает. Катя… Геля…

Надо же, привиделось, что они сводные сёстры… Впрочем, Каталина говорила, что училась в школе со старшей Катиной сестрой, но имя её не называла… Видимо, в моей голове после удара о плитку всё в кашу сбилось и выстроилось в свою витиеватую цепь.

Надо Каталине позвонить и узнать у неё, как звали Катину сестру. Если рассказать кому, что мою голову посетило! Особенно о звонке дяди. Да-а-а…

Кажется, я окончательно пришёл в себя, поднялся, осторожно забрался в ванную, домылся, оделся и отправился в свою спальную. По пути я заглянул в столовую, достал из шкафчика аптечку, принял анальгину. Впечатления от моего видения не оставляли меня в покое.

Я перезвонил Олегу Андреевичу.

- Олег Андреевич, что там по поводу «БМВ X5 II» с московским номером?

- Есть информация, Слава, есть…

- Этот автомобиль, часом, не принадлежит Забродской Ирине Григорьевне, 1976 года рождения, проживающей в столице на Большой Академической?

- Часом – нет, хотя тоже москвичке, примерно того же года выпуска и тоже с окончанием «ской» – Лучинской Светлане Николаевне, 1977 года, живущей на улице Приорова, дом номер… Записываешь?

- Да-да… Пишу… Записал…

Итак: Лучинская, 1977 года рождения с улицы Приорова. Минус одно совпадение. Уже легче. Кстати, я совершенно не страдаю потерей памяти. Вероятно, что не так уж и здорово я стряхнул свою «лампочку». Что там дальше было? Дальше я заснул и проснулся вечером, обнаружив дома Римму. Однако спать совсем не хочется. Пойду-ка я сразу в кухню Римку дожидаться: она как будто ещё днём придёт, принеся мне ключ от дома, данный дядей её матери. Стоп! По пути надо зайти в дядину мастерскую и посмотреть, где там у него в нижнем ящике письменного стола лежит копия уголовного дела? И ещё шифоньер чулана проверить! Это совершенно обязательно, хотя и жутко!

Я пришёл в мастерскую, перерыл весь дядин письменный стол, но никакой копии дела в нём не нашёл. Минус второе совпадение. Уже радует. Хотя, что это я зациклился на своём видении? Чем оно меня так зацепило? Ведь оно же, как сон, как бред больного?

Теперь чулан. Я зашёл, замирая, открыл дверцы шифоньера. Вот и старинная вешалка на его внутренней боковой стене. По гвоздям смотреть – насмерть прибита. Итак: тяну её вниз – не поддаётся! А вверх – тоже нет! А повернуть? Тот же результат. А полку сдвинуть? Да, сейчас! А по задней стене постучать? Не пусто ли за ней? Нет, стена, как стена – монолит! Фу! Минус третье совпадение! Кажется, я слишком переволновался. Надо Римму ждать.

В кухне я лежал на диване и смотрел телевизор до самого обеда. Римма не пришла. Сначала я позвонил её маме – Каталина не ответила, потом позвонил уже и девушке.

- Привет, Римма! Как самочувствие? Что делаешь?

- Привет. Лежу, температура 38 и пять. Кашель замучил.

- Рим, а мама твоя, где?

- Только что в магазин пошла. Эхе-эхе-эхе! А что?

- Хотел поговорить с ней по одному вопросу. Позвонил ей, она не отвечает.

- Мама свой телефон, как обычно, дома забыла. Я слышала, что он вроде бы на кухне звонил, но вставать не стала. Позвони ей часа через три. Думаю, что она к тому времени появится. Эхе-эхе-эхе! Она ещё в парикмахерскую хотела зайти.

- Ясно. Значит, ты в ноль и не встаёшь?

- Извини, только в туалет. Эхе-эхе-эхе! Что-то конкретно эта пневмония меня зацепила. Эхе-эхе-эхе! Эхе-эхе-эхе!

- Давай, выздоравливай, ты же врач! Пока!

- Стараюсь… Эхе-эхе-эхе! Пока!

Минус четвёртое совпадение. Остался чердак с обратной стороны дома.

Только – фигушки ему!

Я, как в поход собрался: сделал себе несколько сытных бутербродов, налил в термос чаю, надел тёплую куртку, сунул в её карман сотовый телефон и свернул в рулон ватное одеяло: положу его на пороге чердачной двери – оно не даст ей захлопнуться, если, конечно же, на этом чердаке и в самом деле водится призрак Ангелины. Дополнив свою экипировку фонарём и старинным медным ключом, я пополз по лестнице на чердак.

Добравшись до чердачной двери, я несколько озадачился: ключ к замочной скважине подходил. Всунул его в неё, повернул на два оборота, потянул дверь и почувствовал беспокойство: дверь была такой же толщины, как и в моём видении, изнутри совершенно гладкой, и её коробка была вмурована в кирпичный фронтон. А ко всему прочему: на чердаке был паркетный пол, белые деревянные стены срастались в коньке крыши, круглое чердачное окно загораживала металлическая узорная решётка, и толстый дневной луч, пробиваясь через эту решётку, оставлял на полу большой круглый узор. И, наконец, в центре мансарды стоял роскошный кожаный диван с валиками, напротив него круглый резной стол, на нём старинный телефонный аппарат из эпохи купца Самарина с коротким обрывком телефонного шнура и вращающейся ручкой, а неподалёку здоровущий двухдверный шкаф.

В горле сухой комок застрял. Я откровенно струхнул, но, в то же время, любопытство расцарапывало меня до крови. А, может быть, дядя говорил мне об этой обстановке, тогда, в 2007-м году, когда он впервые рассказал мне о Геле и о чердаке с обратной стороны дома?

Может быть, я просто запамятовал? Я же тогда крепко выпил от расстройства, что Катя от меня сбежала! Но, даже если и не говорил… Менделееву же приснилась во сне его таблица!

Я, конечно, не он, но ведь и не химическая таблица мне привиделась. Скинув с плеча ватное одеяло, я заложил им порог двери и попробовал её изо всей силы захлопнуть – никак. Одеяло – не марля! Прекрасно! А если дверь чуть прикрыть, так никакой призрак, никакой порыв ветра её захлопнет такую тягу. Полусогнувшись, я вошел в мансарду, подумал, снял куртку и уложил её поверх одеяла – ещё крепче. Я включил фонарь, положил на стол его, пакет с бутербродами, поставил рядом со старым телефоном термос с чаем, я сразу пошел к шкафу: есть ли там старинная керосиновая лампа? Открыл дверцы – есть! Одновременно я ощутил лёгкое дуновение, словно перед самым лицом рукой махнули. И тут же за спиной – дидинт! Я успел обернуться: дверь настежь распахнулась, термос с бутербродами промелькнули в её проёме, а потом моей куртке с одеялом как будто мощного пинка дали – они вылетели следом, и чердачная дверь захлопнулась с грохотом чугунного канализационного люка!

Я похолодел, наклонился, ухватился за выступающую грань шкафного пола, нависающего над его основанием, пытаясь поднять его и открыть потайной ход в чулан, но не тут-то было!

Доигрался! Пищи нет! Питья нет! Одеяла с курткой тоже, а в куртке мой телефон!

Я стоял и чувствовал себя… Я не могу сказать, как я себя чувствовал… В каком-то невесомом состоянии. А потом зазвонил старинный аппарат из эпохи купца Самарина с оборванным телефонным шнуром. Я подошёл к нему и трясущейся рукой снял трубку.

- Здорово, племянник! - это был голос моего дяди, вогнавший меня в совершенный ступор. - Ты зачем хронологию событий нарушаешь? Почему ручку у телефона не крутишь? Всё должно произойти именно так, как должно произойти: завтра после обеда, а не сегодня. Ну, да ладно – прощаю! Как пошло, так и пошло. У тебя всё-таки появилась охота, и ты всё же забрался на чердак с обратной стороны дома?

- З… забрался, - пролепетал я, уже весь покрытый мурашками.

- Славян! - бодро продолжал дядя, - Ничему там не удивляйся и ничего не бойся, а меня тем более. Наверняка услышать «Битлз» во времена Сталина было намного удивительнее. Обещаешь не бояться?

- О… обещаю.

- Прекрати заикаться и мямлить! - велел дядя. - Как ты там без меня живёшь? Скучаешь? Я без тебя скучаю. У меня всё в порядке: прибыл, как положено и куда следует. Мужики кругом хорошие, бабы выглядят не так, как в гробу, а краше, чем при жизни. Но это всё присказка, сказка вот какая: ты с Гелей ещё не познакомился?

В общем, если бы в тот летний вечер 9 июня 2007-го года я даже и нашёл для себя какие-то важные дела или просто поленился пойти на дядин отгул, то всё равно все дальнейшие события случились бы именно так, а не иначе.

Или всего лишь чуть-чуть иначе.