Чемпионы Черноморского флота

Глава 1

Вася. Туапсе, Соча, 30 мая 1838 года.

Счастливо завершив десантную операцию у Туапсе, Лазарев отбыл с большей частью флота обратно в Севастополь. Из оставшихся кораблей он создал Абхазскую экспедицию, разделив ее на два отряда – Сухумский и Геленджикский. Каждый отряд состоял из фрегата-флагмана, двух корветов, двух бригов, двух шхун и тендера, а также нескольких люгеров для обеспечения связи и транспортов – для снабжения. Геленджикскому отряду было поручено крейсерство от Анапы до Гагр, Сухумскому – от Гагр до Редут-Кале. Каждому кораблю был отведен свой участок для несения службы.

У Туапсе были оставлены для прикрытия войск, занятых возведением укрепления, пять военных кораблей – четыре парусника и пароход «Язон». На рейде, на якорях болталось и восемь зафрахтованных флотом «купцов», набитых стройматериалами – лесом, керченским камнем для устройства башен, прессованным сеном, сукном и провиантом.

Разгрузку задерживала малая вместимость узкой полоски пляжа, уже забитого строевым лесом. Его не успевали поднимать наверх, поскольку людей не хватало. Слишком много всего приходилось делать одновременно: вырубать лес вокруг будущего форта «Вельяминовский», копать землянки и рвы, закладывать основания башен и формировать валы. Работа кипела. Солдаты сновали, подгоняемые офицерами. Обычный день военного лагеря. Рядовой Девяткин, он же Вася Милов, вдоволь накупавшись, поднялся наверх в предвкушении солдатских щей. Ничто не предвещало беды.

В два часа пополудни с юго-запада пришла зыбь, а вслед за ней и усиливающийся каждую минуту ветер. Открытая стоянка у Туапсе таила опасность в случае шторма. Моряки заволновались. Капитан лучшего ходока Черноморского флота, брига «Фемистокол», Николай Метлин собрал своих офицеров.

— Барометр падает с утра. Быть буре. Но при утреннем полном штиле у нас бы не вышло отойти от берега. Что, по-вашему, делать сейчас? Будем заводить дополнительные якоря или приготовляться к выходу в море? – поинтересовался он у своих подчиненных.

— От юза всегда стоит ожидать беды, – тут же откликнулись офицеры.

— Вот и я того же мнения. Не будем терять времени. Мы слишком близко стоим к берегу. Нужно срочно убираться отсюда.

Опытнейший Метлин просчитался, столкнувшись с тем, что вскоре назовут небывалым штормом на Черном море. Ветер свежел с такой скоростью, что поздно было думать о выходе в море. Какой бы галс не взяло судно, оно неминуемо оказалось бы выброшено на берег, прежде чем успело набрать ход. Рейд Туапсе образовывала дуга, ограниченная с северо-запада выдающимся в море мысом. Течение в ней было юго-восточным. «Фемистокол», как и другие корабли, оказался в ловушке. Поднялась суета. Морякам оставалось лишь ставить дополнительные якоря и молиться.

Еще была возможность спастись. Пароход мог бы оттащить тот же бриг, взяв его на буксир. На «Язоне» стали разводить пары. Но поздно. Слишком поздно! Ветер крепчал слишком быстро, будто издеваясь над медлительностью человечков. Надвигался ураган. Огромные волны накатывали на берег со зловещим гулом, вздымаясь все выше и выше. Разбивали штабеля досок. По пляжу бегали ошарашенные люди, не знающие за что хвататься.

На возводимое укрепление обрушилась страшная буря с ливнем и грозой и помчалась дальше, вглубь побережья. Раскаты грома, усиленные эхом из ущелий, перекрывали грохот морской стихии. Молнии то и дело освещали вершины гор, растекаясь огненными змейками по утесистым покатостям хребтов. Ветер все усиливался. Палатки сорвало в море. Лагерь моментально затопило. Струи дождя из-за порывов ветра летели почти параллельно земле, вынуждая солдат прикрывать лицо руками и жадно хватать ртом наэлектризованный влажный воздух.

Растерянный Вася стоял рядом с Никифором, тщетно ожидая команды офицеров. Неразбериха, сутолока и беспомощность перед лицом стихии парализовала батальоны. Мокрый до нитки Раевский кричал, пытаясь перекрыть шум ветра и ливня:

— Стройте цепь вдоль берега. Нужно помочь морякам!

Его никто не слушал. Одни спасали свои вещи. Другие из последних сил удерживали рвущуюся из рук, подобно птице, палатку. Кто-то падал на землю, закрывая голову руками и шепча слова молитвы. Молоденький солдат с перекошенным от ужаса бледным лицом метался по лагерю, пытаясь догнать свою фуражку. Генерал-ураган разбил в считанные минуты десантный отряд.

— Втыкай штык в землю! – заполошно закричал Никифор.

Вася поразился, но принцип «делай как я» никто не отменял. Он воткнул ружье в жидкую глину прикладом вверх. И тут же понял, зачем обрАзный староста роты подал такую команду. Над головой раздался жуткий треск. Сверкнула молния, мгновенно убившая часового на валу, не успевшего последовать примеру товарищей.

Стоило ливню немного утихнуть, все побежали к краю обрыва посмотреть, что с моряками. Солдатам открылась жуткая картина. Вода на рейде кипела. Корабли мотыляло как поплавки после удачной поклевки. Сила прибоя была такой, что река Туапсе повернула вспять. Речное течение от моря – удивительное зрелище.

Но куда более ужасной была судьба застигнутых бурей моряков. Несмотря на двойные якоря, суда дрейфовали к берегу. Они наваливались друг на друга. Сталкивались бортами. Лапы якорей бороздили грунт на дне, затеяв смертельную пахоту! То один, то другой матрос срывался с вант и навечно исчезал в морской пучине. Не справлялся даже «Язон», несмотря на то, что помогал своим якорям двумя бут-трейлерскими машинами общей мощностью в 120 лошадиных сил.

Австрийский «купец» поступил умно. Он обрубил якоря и выбросился кормой на пляж в районе лагеря. Но это его не спасло. В большое трехмачтовое судно врезался двухмачтовик из Херсона. Его, как щепку, бросило бортом в нос «австрийца». Сила ветра и прибоя были настолько неистовы, что под оглушающий треск «херсонец» был разрублен пополам так, что корма сошлась с носом. Крики раздавленных и покалеченных людей разнеслись над пляжем.

Понемногу порядок в войсках восстанавливался. То ли зрелище смертей в море, то ли предвидение страшной участи, ожидавшей моряков, то ли завершение грозы (но не дождя) привели солдат в чувство. Офицерам удалось собрать команду из черноморских казачьих полков и вывести ее на пляж, выстроив цепью. Казаки бросились вытаскивать моряков с выброшенных на мель «купцов». Раевский приказал двум батальонам новагинцев выдвинуться к Туапсе, переправиться на другой, вражеский, берег и помочь морякам, заняв господствующую над устьем гору, на тот печальный случай, если корабли затянет в реку. Черкесы не упустят шанса поквитаться.

Отправленные выполнять приказ роты не справились. Не было никакой возможности форсировать взбесившуюся пожелтевшую реку, спокойную, прозрачную и неглубокую в обычное время. Попытка переправиться выше стоила жизни нескольким смельчакам. Последовал приказ отступить. Солдаты с облегчением вздохнули. Не было и тени сомнения, что горцы воспользуются непогодой и атакуют при первой возможности. Отбиваться пришлось бы штыками.

— Как сохранить порох сухим, ныряя в энтакую жуть? – бурчали солдаты и втайне костерили начальство за невыполнимые указания.

Быстро темнело. На судах жгли фальшфейеры, подавая сигнал бедствия. Волны перекатывались через палубы, не успевая исчезнуть сквозь порты. Эта огромная тяжесть давила корабли вниз. Ничто не могло помочь. Даже отменная выучка экипажей. Как позднее напишет Лазарев военному министру, есть случаи, «противу которых никакое искусство и никакие силы человеческие противостоять не могут». Близилась минута печальной развязки.

… В это же время в 77-ми километрах южнее от 77-го Тенгинского полка, на рейде только возведенной и еще недостроенной до конца крепости Александрийской[1] у реки Соча, также свирепствовал жестокий шторм.

Как и их северные соседи, «александрийцы» весь день разгружали дубовые брусья и доски. Буксировали их по морю. На берегу лямками растаскивали строевой лес. Складывали его в штабеля. Заодно и купались в теплой воде, спасаясь от неожиданной духоты, предвещающей грозу.

После полудня отдыхавшие после обеда карабинеры Эриванского полка, составлявшие главную силу Александрийского гарнизона, заметили на палубах кораблей какую-то суету. Матросы забегали по вантам. 60-пушечный фрегат «Варна», 24-пушечный корвет «Месемврия» и 7 купеческих судов завели верпы. Развернулись носом к открытому морю, стоило зарябить зеркальной поверхности сочинской бухты. Ветер усиливался.

Ближе к вечеру с юго-запада быстро надвинулась огромная свинцовая туча, заслонившая горизонт. С ее нижней кромки срывались зловещие жгуты. Смерчи! Унтер-офицер Рукевич насчитал подобных пятнадцать штук. Они неумолимо надвигались на берег – гигантские черные столбы, способные погубить все живое на своем пути. К счастью, они прошли справа и слева от рейда. Врубались в береговую линию, продвигались еще немного вперед и исчезали, как морские чудовища, бессильные на суше.

Море запенилось. Прибой резко увеличился. Каштаны, оставленные в крепости, чтобы дарить тенек в жаркий летний день, начали гнуться как тростинки. До испуганных солдат с рейда донесся свист такелажа. Пошел дождь, перешедший в ливень. «Торговцы» принялись избавляться от груза, как только осознали, что якоря не держат. Волны несли доски к берегу. Солдаты подхватывали их и веревками оттаскивали подальше от воды. Часть бревен относило южнее, но за ними никто не погнался. Всем было не до них.

Сброс строительного леса «купцов» не спас. У них начали лопаться якорные канаты. Отважные моряки развернули суда к берегу, приняв решение выбрасываться на берег. Выходило у них ловко. Ловили волну и мягко опускались на песок*. Кидали тросы солдатам. Те закрепляли их, как придется, не давая отхлынувшей волне утащить суда обратно в море. Истошно мычали быки на транспорте «Штиглиц», предназначенные для отряда Раевского, но так и недовезенные до Туапсе[2].

Гроза усилилась. Черное небо над кипящей поверхностью моря освещалось то и дело фиолетовыми вспышками и извилистыми белыми росчерками. В волны били молнии, как плети небесного погонщика, разгневанного упорством деревянных скорлупок.

Военные корабли продолжали бороться. Плехтовые и даглистовые якоря не справлялись. Сбросили дополнительные – той и бухтовый[3]. Помпы работали непрерывно, но уже не спасали. Водяные валы перекатывались вдоль и поперек фрегата. На корвете ударом водной стихии разбило гичку.

Назначенный командовать сводным десантом из моряков капитан 2-го ранга Антуан Рофшор прибыл на корвет «Месемврия» до разгула стихии. Капитан корвета Бутаков пригласил его на обед. Сейчас недавно пониженный в чине Антон Иосифович, как его называли на русский манер, проклинал ту минуту, когда принял предложение. Вернуться на берег у него не было никакой возможности.

— Что намерены делать, господин капитан-лейтенант? – с тревогой спросил он, вглядываясь в разгул стихии.

— Жду сигнала с фрегата, – ответил Бутаков. – Теряем глубину. Плехтовый якорь вытравили на 80 саженей. А даглист – всего на 45. Грунт – ил с песком.

— Дрейфуем к берегу?

— Выходит так.

Ближе к полуночи волнение усилилось. Корвет жестоко мотало. Лопнул штур­трос и рум­пе­лем ушибло шестерых матросов. Руль и рум­пель тут же были при­най­тов­ле­ны из-за получившего трещину рудер-писа.

— Нас сносит к югу в сторону Константиновского мыса! – крикнул капитану старший офицер лейтенант Зарин. – Лагерь уже не виден.

— Что фрегат?!

— Подал сигнал: «Не можем держаться, уходим в море!»

Затрещал и с хлопком лопнул трос плехтового якоря.

— Рубите все якоря! Нужно развернуть корвет носом к берегу!

Выбора не было. Придется выбрасываться на берег. Сердце капитана тревожно сжалось. Имея на борту 182 человека экипажа, он нес ответственность за жизнь каждого. Многие ли из них переживут сегодняшнюю ночь?

В непроницаемой тьме, окутавшей берег, в воздух взвились две ракеты. Раздались пушечные выстрелы. Корабли сообщили о своей гибели. Так поняли в гарнизоне, в котором никто не решился отправиться спать. «Варну» и, особенно, «Месемврию» буря утащила прочь от лагеря. Туда, где их ждало новое испытание. Несложно было догадаться, что к месту кораблекрушений стекаются убыхи, влекомые жаждой крови и надеждой на богатую поживу.

* Во избежание упрёков за песок добавили эту сноску. Пляжи в районе Сочи двести лет назад не были галечными. Даже сто лет назад их вид сильно отличался от современного. Для более полной картины посмотрите пост в нашем блоге под названием "Песчаные пляжи Сочи".

Коста. Севастополь, 14 июня 1838 года.

Нет, меня точно приложило по голове кофель-нагелем, и я брежу. Кем меня посчитал прославленный адмирал? Начальником команды морских спасателей? Что значит «спаси моих моряков»?! Не нашли никого лучше в этакой толпе?

В кабинете адмирала, и вправду, было тесно. В глазах рябило от золотых эполет и шитья на высоких воротниках и обшлагах. Сплошь контр-адмиралы и каперанги. В это представительное собрание затесались совсем еще молодые, но такие узнаваемые Корнилов и Нахимов. Лица у всех были взволнованными. Явно, случилось нечто экстраординарное.

Лазарев хмыкнул, мгновенно считав мою растерянность, и решил меня добить окончательно.

— Ты, поручик, должен защитить мой флот!

Я закашлялся, поперхнувшись слюной. Сконфузился окончательно.

— Он не понимает, Михаил Петрович! – отлип от стенки старый знакомый, старина Эсмонт, который, насколько я слышал, командовал ныне Дунайской флотилией. Зачем он прибыл в Севастополь?

— Контр-адмирал тебя расхвалил, – кивнув на Эсмонта, молвил Лазарев. – Мол, ты на Кавказе как рыба в воде. Лучший лазутчик. Спаситель барона Торнау. Правду сказал?

— Не мне себе давать оценку, – ответил я, с трудом решившись раскрыть рот.

— Скромный, – снова хмыкнул адмирал. – Самуил Андреевич, введи его в курс дела.

Эсмонт откашлялся.

— Случилась большая трагедия, Константин Спиридонович! В ночь с 30 на 31 мая у берегов Кавказа разразилась невиданная буря. Много кораблей погибло. А также хороших моряков – матросов и офицеров.

Мне не составило труда придать лицу искреннее выражение сочувствия. Хоть мои отношения с черноморцами были подчас весьма непростыми, но дело они свое знали. И рисковали не меньше меня. Слова Эсмонта – тому подтверждение.

— Корабли и погибшие моряки – это полбеды. Корабли восстановим. Раненых вылечим. Мертвым воздадим почести. Настоящая беда пришла позже. Когда люди спасались, на них набросились горцы. И многие попали в плен.

В темном туннеле, в который меня закинули слова Лазарева, забрезжил лучик света. Я начал понимать, что от меня понадобилось прославленному флотоводцу.

— Флот – это не корабли! – резко, как отрубил, вклинился адмирал в рассказ Эсмонта. – Флот – это прежде всего люди. Любой юнга, даже сопляк – это флот! Любой матрос – это флот! Лейтенант, кавторанг, контр-адмирал – это флот! Каждый, кто служит под моим началом – это Черноморский флот. Видишь кулак? – грозно спросил меня Лазарев, показав мне крепко сжатую пятерню. – Отруби любой палец – и все! Инвалид! Так и с моими людьми! За каждого отвечаю. Каждый мне дорог, как сын. Торнау спас? Теперь моих вытащи! Спасешь одного – спасешь флот! Спасешь всех – я твой должник! Ну, что молчишь?! – он возвысил голос, заставив всех вздрогнуть.

Его глаза метали молнии. Казалось, он с трудом сдерживал ярость. По всему чувствовалось, что он с трудом сохраняет самообладание. Невероятно тяжело адмиралу пережить гибель целой эскадры.

— Ваше превосходительство! Правильно ли я понимаю? Вы хотите, чтобы я отправился в Черкесию и вступил в переговоры с горцами о выкупе?

— Правильно понимаешь, – кивнул довольно адмирал, словно я уже согласился. – Признаться, больше и некому договариваться. Моряки попали в плен там, где еще не завязались отношения с местными. Туапсе и Соча. Там еще бои не стихли. С начальниками крепостей горцы говорить не станут. Нужно изнутри найти к ним подход. Смекаешь, отчего на тебя пал выбор?

— Осмелюсь доложить господину адмиралу, – как можно более нейтрально ответил я. – Обстоятельства моего отъезда из Черкесии в конце прошлого года нельзя назвать безопасными для возвращения.

— Цену себе набиваешь? – ощерился адмирал. – Вечно у вас, греков, так. Ну, и в чем твой интерес? Что хочешь взамен?

— Ваше превосходительство! – раздался знакомый голос.

«Вах! Это же Коля Проскурин!» – удивился я.

— Что там у тебя, штабс-капитан? Докладывай по существу!

Из-за контр-адмиральских спин Лазаревского окружения вынырнул штабс-капитан собственной персоной.

«Он-то что здесь забыл?» – не мог не удивиться я. Происходящее в кабинете напрягало все больше и больше.

— Осмелюсь доложить господину адмиралу, – повторил Николай мою формулу обращения, – что поручик Варваци вернулся в Крым на захваченной им турецкой кочерме.

— Эка невидаль! Кочермами нас не удивишь! – послышались общие смешки.

— Захватил он контрабандиста практически в одиночку с небольшим отрядом своих людей. А перед тем уничтожил матерого врага и английского агента, перехватив груз опаснейшего оружия.

— Да он смельчак, каких поискать! – удивился Лазарев. – Уже наградили? Орден на груди за то дело? – спросил он меня.

— Никак нет! За другие отличия.

— Непорядок! Лично напишу Раевскому, чтоб представил тебя к очередной награде!

Все понятно. Сначала порычал. Теперь орден пообещал. Знал бы он про то, как все вышло в Стамбуле. Ужо, царь-батюшка разгневается – да как даст мне по шапке!

— Я лишь три месяца, как вернулся из Петербурга, где Государь лично наградил меня по-царски, – признался я, не раскрывая своих опасений.

— За Торнау? – заинтересовался Лазарев.

Я кивнул.

— Дозволю себе добавить, что операцию по спасению поручика я готовил не один. И много пришлось крови пролить, прежде чем все сладилось.

— Нету у нас времени, Константин Спиридонович! – вмешался Эсмонт. – Быстро нужно действовать, пока моряки еще живы. Кто знает, что с ними горцы вытворят?!

— Без плана кидаться в бой – непорядок! – тут же откликнулся Лазарев. – Ты вот что, штабс-капитан… Забирай своего протеже, садитесь в кабинете у Эсмонта и думайте! Крепко думайте! Найдите мне решение! Как договоритесь – сразу ко мне на доклад!

— Слушаюсь!

Я покорно потащился за Эсмонтом и Проскуриным. Лазарев был настроен решительно. И ему сейчас явно было не до уговоров скромного и пугливого меня. Не успели мы покинуть кабинет, он продолжил совещание со своими старшими офицерами. Как я услышал, покидая собрание, на очереди было обсуждение вопроса, как обеспечить спасшиеся команды минимальным набором вещей.

— Дожили! Мои капитаны и их подчиненные вынуждены обряжаться в армейское и питаться из солдатского котелка… – донеслось мне в спину.

— А что ты удивляешься? – пояснил мне Эсмонт, когда я осмелился уточнить у него, что значили последние слова Лазарева. – Такого поражения Черноморский флот еще не знал! Потерян фрегат, корвет, бриг, два тендера, транспорт «Лонжерон». Особенно жалко прекрасный пароход «Язон» и новенькие и отличного качества «Фемистокол» и тендер «Луч». Еще нет полной картины о случившемся в Соче. Постоянно поступают новые данные о потерях. Сколько народу погибло, еще не подсчитано, как и сколько пропало артиллерии. Но выжившие потеряли все, включая личные вещи. Работы непочатый край. Лазарев собрал всех. Вот почему я примчался из Измаила, прихватив по дороге Проскурина из Одессы. Сам понимаешь, как только стало известно, что многих моряков захватили в плен, сразу стали гадать, как их выручать. Вот тут я и вспомнил как про тебя, так и про штабс-капитана, который тебя опекает по поручению де Витта. А тут такой счастливый случай: ты сидишь в карантине и винишко попиваешь со Скарятиным. Можно сказать, под боком. Как бы я упустил такую возможность?!

— Коста! – сразу взял быка за рога Проскурин. – Медлить и впрямь не резон. Пока ты прохлаждался на рейде…. Стоп-стоп! Не ершись! Не хмурься! Знаю-знаю про твои царьградские приключения… Короче, есть план!

— Ты сперва мне скажи: сколько народу попало в плен?

— Точно не известно.

— Кто-то из офицеров?

— Пока неизвестно. Под Туапсе захватили несколько моряков с брига «Фемистокол» и тендера «Луч». Сведений от Сухумского отряда еще не поступило. Но все уверены, что и там беда.

— Неизвестно, неизвестно… Звучит, как: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

— Пока доберешься до Кавказа, данные обновятся.

— Это ты называешь планом? Коля! Я тебя, конечно, очень уважаю, но скажи на милость, что ты понимаешь в реалиях Черкесии?

— Я? Ровным счетом не понимаю, – признался Проскурин. – Мне де Витт подсказал.

— И что же придумал наш гений разведки?

— А вот что. Слушай и не перебивай…

[1] В 1839 г. переименован в Навагинский из-за сходства названия с укреплением в Цемесской бухте.

[2] Позднее Раевский напишет шутливое письмо командиру Сочинского отряда генерал-майору А.М. Симборскому. Мол, захвати моих быков черкесы, я бы их отбил. А с вас компенсации мне не получить.

[3] Плехтовый – самый тяжелый якорь. Той – якорь с правого борта.

Глава 2.

Вася. 31 мая 1838 года.

Всю ночь буря ревела так, что на берегу было сложно разобрать человеческую речь. Не слышны были и крики на рейде. Но в том, что они были, никто не сомневался. Никто не мог сомкнуть глаз. Да и не поспишь под проливным дождем, который никак не хотел остановиться, и под бешеное завывание ветра.

В кромешной темноте на берег под лагерем время от времени начали выбираться матросы с разных кораблей – те, кто спасся вопреки злой воле разошедшейся стихии.

Первыми прибыла команда с транспорта «Ланжерон». Его выбросило на мель довольно удачно. Судно волнами повалило набок, мачтами к берегу. Моряки затеяли безумную, но безвыходную игру со смертью. Они по очереди восходили на грот-марс и по грот-рее перебирались на пляж. Эти чудеса эквилибристики совершались при жестоком ветре и постоянных ударах транспорта о камни. Оставалось лишь диву даваться, как никто не сорвался и не погиб. Последним спасся командир корабля лейтенант Моцениго. Он вынес с корабля флаг, но был совершенно раздавлен. Потерять свой корабль – куда еще худшую участь можно вообразить для капитана?!

Оказалось – можно. Гибель членов экипажа – вот настоящее горе для его командира.

Тендер «Скорый» опрокинулся не так счастливо, как транспорт. Когда трюм заполнился водой, несмотря на беспрерывную работу матросов на помпах, его командир лейтенант Кислинский приказал срубить мачту и обрубить якорный канат. Судно поволокло к устью Туапсе. Его шатало с боку на бок, пока, прибитое к берегу, оно не упало обрубком мачты в сторону моря, а килем – в сторону берега. Все волны достались его беззащитной палубе, грозя гибелью всему экипажу.

— Вашбродь! – обратился Вася к поручику Цеге-фон-Мантейфелю. – Кажется, там корабль кувыркнулся! Я крики услышал!

Милов указал на мелководье речного устья, через которое в темноте перекатывались огромные валы.

— Рота! – завопил что есть мочи поручик. – Слушай мою команду! Все – на спасение людей!

Тенгинцы помчались к месту крушения тендера. Бесстрашно зашли в воду. Образовали живую цепь, помогая друг другу и протягивая канат к корпусу корабля. Поручик, рядовые Михаил Серебряков, Войцех Моравский и Вася сумели взобраться на борт, карябая руки о шершавую медную обшивку.

Через выбитый волнами орудийный порт стали выбираться матросы и офицеры. Их по очереди передавали в руки солдат, прикрытых от волн корпусом корабля. Спасли почти всех. Погиб лишь один матрос, унесенный волнами. Это обнаружилось, когда на берегу всех пересчитали. Мокрые спасенные не верили своему счастью. Даже в темноте можно была разглядеть их белые, как мелованная бумага, лица.

— Рядовые Серебряков, Моравский и Девяткин! Всех троих представлю к медалям «За спасение погибающих»!

Вася чуть не брякнул: «Служу России!» Удержался в последнюю секунду. Его промашки все равно никто бы не заметил. Все переводили дух, подставляя лицо косым струям дождя.

Ближе к собачьей вахте на пляж выплыл матрос с «Язона». Ошалевший, он долго приходил в себя. Не обращал внимания на тормошивших его офицеров. Они спрашивали о судьбе парохода. Наконец, он нашел в себе силы ответить:

— Котлы залило водой через выбитые люки. Стали дрейфовать. Сели на мель. Хорошо встали. На прямой киль. Все поднялись на ванты. Кабы не другой корабль, могли бы и спастись.

— Как? Что? Какой корабль? – понеслись лихорадочные вопросы.

— Купец! Его бросило на грот-мачту! Все погибли.

Стоило забрезжить рассвету, всему лагерю открылась страшная картина, но не столь ужасная, как нарисовал спасшийся моряк. Кроме «Язона» на рейде кораблей не было. Но пароход еще держался. Его верхняя палуба была полностью залита водой. Ванты, включая злополучную грот-мачту, были облеплены людьми, цепляющимися из последних сил и борющимися с волнами и ветром. Он донес до лагеря слабое «ура». Моряки «Язона» передали свой последний привет.

Ураганный ветер унес могучее ответное «ура» вглубь Кавказа. Тысячи людей на берегу с бессилием и тоской наблюдали, как порой ужасно может поступить море с теми, кто считает его своим родным домом. Все сжимали кулаки, не имея возможности прийти на помощь геройски гибнущей команде. На глазах всего отряда какой-то офицер и несколько матросов бросились в воду и попытались спастись вплавь. Все погибли. Их тела унесло в море.

Стон отчаяния вырвался у беспомощных наблюдателей. В воду полетели доски и бочонки. Попытались спустить лодки. Все было выброшено обратно на берег безжалостными гигантскими волнами. Не более 25 саженей отделяло пароход от спасателей, но столь малое расстояние оказалось непреодолимым. Чтобы создать точку опоры, притащили чугунное 12-фунтовое орудие на крепостном лафете. Дождавшись отливной волны, пушку выдвинули вперед. Первая же волна отбросила орудие и лафет как пушинки.

Ветер крепчал. Пароход било килем о грунт. Мачты вот-вот были готовы обрушиться. Особенно, грот, у которого с одной стороны были срезаны ванты ударом «торговца». Начальник артиллерии капитан Кольбе предложил перебросить шнур на ракетах или с помощью незаряженных гранат. Попытались выстрелить ими из горных единорогов и ручных мортирок. Или шнуры рвались, или ветер отбрасывал ракеты и гранаты. Спасения, казалось, не было.

Отчаявшийся лейтенант Данков и еще один матрос с «Язона» снова попытались повторить попытку своих товарищей и броситься в море. Матрос запутался в такелаже. Офицер зацепился ногой за болтавшуюся веревку. Несчастного ударило о мачту и размозжило ему голову. Та же участь постигла и матроса. Вид двух качавшихся в воздухе окровавленных тел – одно вниз головой, а другое, висящее за руку – вызвал всеобщий крик. Безумный театр под открытым небом с омерзительной и фантастической программой!

Редкий пример самопожертвования подал матрос парохода Жадыхань Ягунов. Он расположился в удобном месте повыше на мачте. Под ним оказался офицер, которого всю ночь окатывало волнами.

— Уступи мне место! – приказал начальник.

Матрос безропотно повиновался. Подал руку, помог офицеру взобраться. Сам спустился ниже и тут же был смыт волной. Но провидение хранило смельчака. Его вынесло на берег. Он встал на ноги, сплюнул соленую воду и перекрестился. Впоследствии он получит георгиевский крест.

За благородным матросом доплыл до берега артиллерийский унтер-офицер Качанин с веревкой в зубах. Его, лишившегося чувств, подхватили у самого берега. С трудом разжали челюсть, чтобы освободить конец из раскрошенных зубов. По бечевке завели канат на пароход. Началась эвакуация тех, кто смог добраться до троса. Но были и те, у кого такой возможности не оказалось. К канату могли спуститься лишь висевшие на грот-мачте.

— Ну же! Ребята! Есть же возможность спасти людей! – закричал каперанг Серебряков.

Нашлось несколько охотников попытать счастье. С ними вызвался и Вася. Он отдохнул после ночного купания. Ветер ослабил свой напор. Но более всего на него подействовали слова Раевского. Генерал, стоя по колено в воде, закричал:

— Эй, молодцы, 500 рублей тому, кто спасет капитана![1]

У Васи не было и медной копейки за душой. Обвязавшись веревкой, он смело кинулся в прибой. За ним поспешили казачий урядник Григорий Подрезов, казак Степан Харченко и унтер из навагинцев Калина Бурьянов. Несколько раз волна выкидывал их на пляж. С четвертого раза морская стихия покорилась смельчакам. Более 20 человек удалось переправить по заведенным канатам. Нескольким матросам не повезло. Они спрыгивали в море, но попадали на залитую водой палубу и разбивались.

Вася с казаками дотащили до берега не умеющего плавать капитана Хомутова. Раевский оценил.

— Слово чести! Деньги ваши. Поделите по-братски!

Измученный Хомутов лежал на песке. Из последних сил он протянул руку к гибнущему пароходу.

— Там Шоу! Машинист-англичанин. Не умеет плавать, – сказал капитан и потерял сознание.

— Ребята! Еще один рывок! – обратился Раевский к спасителям Хомутова.

И Вася, и казаки отрицательно покачали головами. Борьба с волнами здорово их измотала. Даже предложи Раевский еще больший куш, они бы не рискнули.

Раскачивавшиеся окровавленные тела Данкова и матроса били по лицу несчастного Шоу. Он болтался на вантах, оцепенев от ужаса. Его долгополый незастегнутый сюртук и длинные кудрявые волосы развевались на ветру. Добравшийся до него новый доброволец с превеликим трудом расцепил пальцы англичанина. Перевязал его веревкой. С трудом столкнул в воду. Почти захлебнувшегося Шоу вытащили на берег. Откашляв соленую воду, машинист поднял покрасневшие слезящиеся глаза на Раевского.

— После бога – вы, генерал!

Раевский, а вслед за ним и все остальные, дружно захохотали. Напряжение спадало. Все, что было в человеческих силах, сделано. Люди, пусть и не все, спасены. Последнего обеспамятевшего матроса с «Язона» притащил на себе кузнечный подмастерье Тенгинского полка Игнатий Поляков.

Теперь стало понятно, что выбросившиеся на берег в пределах лагеря «купцы» легко отделались. Несколько погибших, чуть больше покалеченных и нахлебавшихся водой.

С военными кораблями все вышло куда суровее. Они до последнего сражались со стихией. Но шторм победил. На «Язоне» погибли лейтенанты Григорий Данков и Пётр Бефани, мичман Пётр Горбаченко и 38 нижних чинов. Еще двое матросов умерли впоследствии, не перенеся страданий. Ушибы и повреждения глаз – не в счет. Оставалась неизвестной судьба экипажей брига «Фемистокол» и тендера «Луч». Их утащило в сторону Туапсе. Туда, где засели черкесы. Их нужно было выручать. Пока боролись за жизнь экипажа «Язона», о бриге и тендере как-то позабыли. Но грохот пушки с правого берега Туапсе подал четкий сигнал: спасательная операция не закончена.

Коста. Севастополь, 14-15 июня 1838 года.

Лазарев нас принял без промедления. В приемной не держал. Свое напряженное совещание он уже успел завершить и теперь чаёвничал.

Пока он прихлёбывал чай с капелькой рома из большой адмиральской кружки с гербом, я успел осмотреться. Кабинет не поражал. Нет, я, конечно, слышал, что главноначальствующий над черноморским флотом предпочитал жить и работать в Николаеве. Там был и большой дом, и канцелярия. Но все равно. Как-то уж слишком скромно. Не по-адмиральски! Где модели парусников? Шлюпа «Мирный»? Литографии Наваринской битвы с изображением славного подвига линейного корабля «Азов» с георгиевским флагом на корме? На худой конец, можно было карты Антарктиды к стене пришпилить. Или большой глобус у стола поставить. Лишь книги в шкафах с одинаковыми красивыми переплетами, отмеченные гербовым экслибрисом адмирала…

— План утвердили? – прервал мои рассуждения Лазарев.

— Утвердили, Михаил Петрович! – подтвердил радостный Эсмонт.

— Давайте в общих чертах, без подробностей.

Контр-адмирал доложил. Лазарев внимательно меня изучал, как лоцию морских течений перед битвой.

— Голубчик, Константин Спиридонович! – вдруг сменил он тон на отеческий. – Я тебе приказывать не могу. Ты эриванец, краб сухопутный, а я лишь в морях повелеваю. Конечно, не велика хитрость Раевского попросить, чтоб он тебе боевою задачу поставил. Но не по чести так с тобой, с геройским офицером, поступать. Но знай: только что, – он потряс в воздухе листком бумаги, – поступила ко мне депеша из Сухума. Славные эриванцы, твои однополчане, спасли моих моряков с брига «Варна» и корвета «Месмеврия». Отбили спасшихся членов команды от нападений горцев. Грудью своей закрыли. И жизней не пожалели. 46 человек убито, 130 ранено. Восемь человек утонуло. Вот же горе-то какое! – адмирал прервался, всхлипнул по-стариковски, вытирая слезу. – Но спасли. Почти всех спасли! Лишь 10 членов экипажа и капитан второго ранга Рошфор попались в плен. Из команды корвета черкесы захватили лейтенанта Аполлинария Зарина, штурмана Аполлона Горюшкина, юнкера Филатова и восьмерых матросов.

Рошфор? Я не ослышался? Та самая сволочь, что съездила мне по зубам в стенах этого здания?

Лазарев замахал на меня рукой.

— Знаю, о чем подумал! Знаю, что с тобой поступили несправедливо. Знаю, как Антошка отличился! Коста! Disc`r pati. Учись терпеть[2], – Михаил Петрович стал со мной запанибрата, словно приглашая в ближний круг. – Отбрось обиду! Видишь же, я с тобой честен! Ничего не скрыл! Спаси моих офицеров!

Я вздохнул. И чего, спрашивается, комедию ломать? Как я могу отказать ТАКОМУ человеку?!

Мне оставалось лишь согласно кивнуть.

— Какие просьбы? Пожелания? – тут же сменил тон Лазарев.

— Касательно операции нужно посыльное судно в моем распоряжении.

— Люгер «Геленджик» устроит? – тут же откликнулся адмирал.

— Лучшего и желать нельзя! Лейтенант Алексеев! Старый знакомый!

— Гхм… Выходит, не все я знаю про свой флот, – крякнул Лазарев.

— Дела разведки, Ваше Превосходительство! – тут же прикрыл я несчастного капитана люгера, которому из-за меня уже немало досталось.

— Понял. Не дурак! Дурак бы не понял! – выдал банальщину прославленный флотоводец. – Еще что просишь?

— Золото или серебро для выкупа и соль!

— Соль? – удивился адмирал.

— Простых моряков будем на соль менять!

— Вот это по-нашему! Просоленные морские души в самый раз за соль пойдут! – хлопнул по столу развеселившийся Лазарев. – Ну, а себе что попросишь?

— Мне бы с семьей повидаться. Хотя б на сутки…

— Ну, а я что говорил? – хитро прищурился адмирал, обращаясь к Эсмонту. – Все планируй заранее! Один из моих принципов! Чтоб мы делали без старины Сальти? Хоть и плох совсем старик, но тебя, Коста, сдал с потрохами. Сутки тебе даю своей командирской волей. И не просто сутки! Твою семью уже везут на мыс Фиолент! Там у меня дачка. Немного не достроена, но жить можно. В Севастополе ведь с гостиницами еще беда. Не добрался я пока до этой проблемки. Так что жалую тебе с адмиральского плеча день пребывания на адмиральской даче! – расхохотался Лазарев, сбросив на мгновение свой вечно недовольный вид.

… Адмиральская дача не поражала. Скромный двухэтажный каменный домик, шесть на три сажени, с недостроенными галереей и одноэтажным флигелем. Четыре комнаты с кухней посередине крутого склона, над которым возвышался Георгиевский монастырь. Полы, как палуба на корабле. Три печи. А главное, вид. Вид на бухту – ошеломляющий! Кристально чистое море и бухта Фиолент с тремя скалами, похожими на зубы дракона. Впрочем, и сильно уменьшенный дракон тоже присутствовал в виде скального образования. Тихое, намоленное место. Место отдохновения от трудов. Место для размышлений. И лучшее место для встречи с любимой.

Я прибыл в бухту как фон-барон, как Садко, богатый гость. Почти на собственной яхте. Не на адмиральской, конечно. На люгере «Геленджик», выделенном в мое полное распоряжение на первом этапе плана, придуманном де Виттом и доведенном до ума мною с Проскуриным.

Стоило мне оказаться на борту, как бедный лейтенант Алексеев дернулся и отшатнулся. Он узнал меня мгновенно. Не забыл о памятной встрече в Бомборах в кабинете генерал-майора Пацовского и про перевозку нашей группы в Поти.

Еще больше его напугала моя реакция. Я бросился к нему с объятиями.

— Иван Тимофеевич! Как я рад тебя видеть! Да полно же! Не будь букой! Ведь ты, считай, как добрый Гименей, вез меня с будущей супругой к нашему счастью!

Лейтенант пристально рассмотрел мой иконостас. Хлопнул себя по лбу. И широко, от души улыбнулся.

— Вот же я якорь! Ну, конечно! Ведь были мысли! Разведка, значит?

— Она самая! Так – что? Обнимемся?

Мы обнялись как старые друзья. Похлопали друг друга по плечам. И сразу договорились перейти на обращение по именам.

— Какие будут указания, господин поручик?

— Ваня, ну какие, к черту, указания?!

— Не табань, Коста! От адмирала поступило четкое указание. В полное распоряжение!

— Тогда давай моего человечка с брига «Телемак» захватим и отправимся в Фиолент.

Несчастный Бахадур все отлеживался на бриге. Поправлялся после эпического удара по его бедной головушке кофель-нагелем. Мы аккуратно его перевезли на люгер. И двинулись на выход из Севастопольской бухты. На встречу с Тамарой. Я заранее предвкушал головомойку с рукоприкладством за то, что недоглядел. За то, что в столь неподобающем виде верну ее защитника и любимчика.

… Душа моя, Тамара, стояла на берегу. С бутылочкой в руках. Завидев "Геленджик" и меня, стоявшего на носу, замахала рукой. Я долго махал в ответ. Пока меня своим смехом не остановил Ваня.

— Коста, мы не раньше, чем через полчаса, пристанем. Не устанешь?

Я угомонился.

Ваня был прав.Через 30 минут причалили к самому берегу. Я быстро сбежал по сходням на землю. Тома, уже стояла напротив. Ну, наконец-то. Жёнушка любимая! Крепко обнялись до хруста в костях. Застыли в длинном поцелуе, ни на кого не обращая внимания. Еле оторвались, заслышав сзади шаги Бахадура, а потом его довольный клёкот. Тамара бросилась к нему.

— Бахадур!

Но тут же остановилась, заприметив повязанную голову. Запричитала.

— Что? Что случилось? – была напугана, обнимая алжирца. – Тебя ранили? Коста!

Ну, конечно! Фурия уже обернулась на меня. Смотрела гневно. Не уберёг, видите ли, её любимчика.

— Тамара, ну что ты сразу начинаешь? – пытался я по-хорошему.

— А я еще не начинала! – осадила меня жена. – Что с ним? Как это случилось? И почему ты позволил этому случиться?

— Тома, люди смотрят! – я перешёл на шёпот.

Действительно, чуть ли не вся команда люгера не отказала себе в удовольствии понаблюдать, как славный герой, личный посланец адмирала, которому отдали в услужении их всех с кораблём в придачу, словно школяр стоит и переминается с ноги на ногу перед хрупкой девушкой.

Томе и на это было наплевать. Уже собиралась ответить, как умела, но выручил Бахадур. Мягко схватил её за локоток, повернул к себе.

— Он не виноват, Тамара, – начал объяснять. – Я – дурак. Проспал. Не заметил.

— Да? – Тома пристально смотрела на алжирца, подозревая обычную мужскую солидарность в его признании вины.

— Клянусь! – выражение голубых глаз Бахадура сейчас могло служить аллегорией самого правдивого взгляда в истории человечества.

— Хорошо, – смилостивилась царица. – Ранили?

— Нет! – вступил я. – По голове дали деревяшкой. Сотрясение мозга!

Тут неожиданно Тамара схватила Бахадура пальцами за обе щеки, растянула их, как меха гармошки.

— Ух! Негодник! Напугал!

Потом обняла его. Бахадур, борясь с выступившими слёзами, нежно гладил Тому по спине.

"Никуда он уже от нас не денется! – с улыбкой думал я, наблюдая за ними. – Был бы я один, еще ладно. Может, и задумался бы. Вернулся на родину, завел семью, остепенился. Но Тамару он не бросит никогда! Его никто так не любил, как она его. Никто не трогал его сердца так, как она! Что – не удивительно! Эта фифа кого хочешь вмиг возьмёт в оборот!"

Наконец, Тамара отлепилась от Бахадура. Подошла ко мне, протянула бутылочку.

— Пей!

Я выпил.

— Ты одна? – спросил, возвращая пустую посуду.

— Кум со мной, Сальти, – ответила Тома, беря нас с Бахадуром под руки.

Двинулись к даче.

— Егор? И где он? – удивился я.

Тома неожиданно вспыхнула.

— Сказал, что хочет осмотреть окрестности. Через два часа подойдёт!

Я рассмеялся. Бахадур потребовал объяснений. Я перевёл.

— Вот! – указал алжирец. – Правильный мужчина. Всё понимает! И я как раз посплю.

— Ну, раз получили такой карт-бланш, – я наклонился к Томе, – времени терять не будем! Ты, надеюсь, постель приготовила?

— Похабник! – Тамара вспыхнула еще раз. Выдохнула. – Конечно!

[1] Подлинная история

[2] Девиз адмирала М.П. Лазарева

Глава 3

Вася. 31 мая 1838 года.

Бригу «Фемистокол» повезло больше, чем тендеру «Луч». Впрочем, как посмотреть. Оба капитана были типами упертыми и боролись за выживание своих кораблей до последней минуты. В ночной темени оба не заметили, как разгулявшимися волнами суда отнесло к югу, за пределы зоны действия лагерной артиллерии. В итоге, бриг сдрейфовал к левому берегу Туапсе, находившемуся под контролем черкесов, а тендер снесло еще дальше метров на двести-триста, к подножью горы, господствующей над местностью. Именно на эту возвышенность Раевский хотел отправить свои батальоны, чтобы помочь морякам. Но помешала вздувшаяся река. Об этом не знали ни Метлин, ни капитан посыльного судна Панфилов[1].

Около четырех утра тендер прижало к мели и накренило. Сперва он смотрел палубой на берег. Но очередная 10-метровая волна его перевернула и полностью захлестнула водой. Многие, включая лейтенанта, сильно разбились. Дождались рассвета. С ужасом поняли, что лагеря не видно. Начали высадку, предварительно разрезав орудийные тали, чтобы сбросить артиллерию в воду.

В кипящей воде, поддерживая разбитых товарищей и кувыркаясь в воде, моряки кое-как добрались до берега. Двое утонули или их смыло раньше, когда морской вал высотой с трехэтажный дом кувыркал корабль.

Командир по традиции должен быть покинуть свой корабль последним. Его задерживал больной матрос, забившийся в кубрик.

— Я плавать не умею! – плакал моряк, цепляясь за что придется, пока Панфилов вытаскивал его за шиворот наружу.

Любитель покутить на берегу и имевший потому славу лихого вояки, Александр Иванович обычно был мягок с экипажем, в отличие от Метлина. Строг, но справедлив, как говорили матросы. В минуту опасности капитан «Луча» преображался до неузнаваемости. Он слов тратить не стал. Не колеблясь, столкнул матроса в воду. Тот бешено взбивал воду руками и голосил, захлебываясь в морской пене. Панфилов спрыгнул к нему. Нога, придавленная станиной сорвавшейся карронады, нестерпимо болела. Но лейтенант нашел в себе силы взвалить матроса на плечи и погрести-побрести к берегу.

Еле добрались. К капитану подбежал мичман-юнец, про которого капитан тендера говорил, что ничего путного из этого парня не выйдет. Лейтенанта раздражал вялый вид 17-летнего выпускника Морского корпуса Бутакова, его тоненький, почти детский голосок. Он прозвал мичмана «гунявым»[2]. Но сейчас у Метлина выбора не было.

— Гриша! Полундра! Вооружайтесь, кто чем может!

Мичман подал пример матросам, хватая обломок ганшпуга.

Со склона горы спускались горцы. Убедившись, что русским не преодолеть взбесившуюся Туапсе, они отправились мстить за жестокое поражение двухнедельной давности. Припадая на колено, пытались стрелять из своих винтовок, но дождь не позволил. Щелкали без толку отсыревшие кремни ружейных замков. Тогда, отложив ружья, туапсинцы обнажили шашки и кинжалы. Бросились в рукопашную. На скалистом пляже, то и дело заливаемом морской водой, столкнулись две воли в отчаянной схватке не на жизнь, а на смерть.

Измученные, всю ночь не спавшие и еле выбравшиеся из морского плена матросы хватали камни, обломки весел и бог весь что под руку попадется. Крупная галька полетела во врага. Боцман врезал веслом одному из нападавших с такой силой, что тот рухнул как подкошенный. Черкесы подхватили тело и отступили.

Но и морякам досталось.

— Доложить о потерях! – скомандовал Панфилов.

Ноги не держали. Особенно правая, ушибленная. Он со стоном опустился на влажные камни.

Бутаков срывающимся голосом, то и дело давая петуха, отрапортовал:

— Один матрос убит. Четверо тяжело ранены. Остальные имеют раны, но на ногах держатся.

— Кто-то пропал?

— Нет лекаря и еще шестерых.

— Были на пляже до атаки?

— Не могу знать! Такая куча-мала была… Могли утащить кого…

— Нельзя здесь оставаться. Нужно пробиваться к устью Туапсе, – Панфилов собрался с духом. Не позволяя себе и малейшего стона, обратился к морякам. – Ребята! Вы лучшая команда! Не подвели меня! Стихию морскую побороли! Поборим и горцев! Вперед!

— Ура! – грянуло над пляжем.

Подхватив капитана и раненных, моряки двинулись вдоль подножия горы, ориентируясь на звуки пушечных выстрелов. Поблизости кипел еще один бой.

… Бриг «Фемистокл» потерпел крушение, как ни старался капитан Метлин. По жесткой иронии судьбы корабль воткнулся в ту точку, которой никто не желал. Столкновение! Тот самый «купец», что снес ванты грот-мачты «Язона», выбросился на левый, «черкесский» берег Туапсе. И именно в него врубился бриг. Что сталось с экипажем «торговца», так и осталось загадкой. На громкий удар врезавшегося в «торговца» носом брига некому было реагировать. Моряки попадали. Многие расшиблись. У «Фемистокла» были повреждены бак и ют. Выломалась часть правого шкафута. Под палубой выбило все переборки. Они совершенно переломались. Руль сорвало, и он затонул в море. Как уцелели люди, оставалось лишь диву даваться. С рассветом капитан приказал вооружиться и покинуть корабль.

Сразу пришлось вступить в перестрелку с черкесами. Они укрылись за выброшенным на берег баркасом, используя его и как баррикаду, и как навес от дождя. Первых, спрыгнувших на песчано-илистый берег моряков, прапорщика корпуса механиков Бедина и унтер-офицера Денегу, насмерть сразили вражеские пули. Метлин застонал. Ему, только что пережившему гибель вверенного судна, судьба нанесла еще один удар.

— Залпом! – приказал он. – Абордажной команде спрыгнуть и атаковать баркас!

Грянул слаженный выстрел. Над фальшбортом «купца» взметнулся пороховой дым. Спрыгнувшая группа моряков бросилась к баркасу. Вмиг изрубила тесаками и расстреляла из абордажных пистолетов укрывшихся за перевернутой лодкой черкесов. Те даже не успели выхватить шашки. Спешившие им на подмогу тут же откатились под прикрытие кустов, густо разросшихся у подножия горы. Проливной дождь помешал им расстрелять живую реку из матросов, стекавшую с борта накренившегося «торговца».

— Экипажу отойти к реке! – закричал капитан.

Он был в совершенном отчаянии, но ясность мысли сохранял[3]. Убедился, что переправа через реку невозможна. Оставалось как-то продержаться, пока не подоспеет подмога или река не вернется в свои берега.

Неполные две сотни моряков покинули сцепившиеся корабли. Сбились в плотную толпу, ощетинившись саблями и прихваченными с собой веслами. Отошли в сторону, чтобы не мешать армейцам поддержать их огнем артиллерии с другого берега.

К счастью команды «Фемистокла», горцы решили, что им неожиданно привалило счастье. Два судна, битком набитые добром! Железные детали, одежда моряков, парусина, канаты, полотняные постели… Порох, свинец, возможно, соль! Аттракцион невиданной щедрости подарило им бушующее море. Не обращая внимание на отступавших к бурному речному потоку моряков, черкесы рванули на бриг, используя «купца» как переходной мостик.

С противоположного берега по ним ударила дальняя картечь русских. Теряя убитых и раненых, горцы продолжали лезть на корабль. И возвращались на берег, радостно восклицая. Не так уж богаты были жители аула Туапсе, вроде как, процветавшего за счет работорговли с турками, коль не жалели своих жизней в надежде поживиться!

У края реки, с противоположной от брига стороны, толпились навагинцы. С тревогой следили за попыткой моряков спасти свои жизни. Перед самым выходом к морю река делала крутой поворот. Офицер Генштаба подполковник Филиппсон обратился к солдатам:

— Неужели между русскими людьми не найдется нескольких человек, которые бы попытались спасти своих гибнущих товарищей?

Его поддержал командир Новагинского полка глуховатый полковник Полтинин. Тут же нашлась пятерка отважных. Отыскали лодку. Спустили ее в воду. Оттолкнулись от берега. Мутный поток сразу подхватил утлое суденышко. Вынес его на середину реки и перевернул. Все охотники мгновенно исчезли в воде. Лодку потащило в море и расшибло о заносимый песком остов тендера «Скорый». Наблюдавшие за этой жуткой сценой солдаты и офицеры принялись креститься[4].

Следом счастье попытали азовские казаки. Восьмером навалились на весла, но море победило. Их спасли матросы, но один казак утонул.

Отчаянная попытка завести канат на другой берег Туапсе оказалась абсолютной ненужной затеей, бессмысленной жертвой. Пока новагинцы поминали утонувших товарищей, четыре батальона тенгинцев скором маршем двигались вверх по течению. Вася шел со своей ротой. Командовал полковник Ольшевский.

Вскоре в верстах трех от морского берега нашли брод. Переправились без проблем, поскольку ветер стихал и река постепенно успокаивалась. Лишь у устья, где погибли новагинцы, море еще боролось с речным течением.

Коста. 15 июня 1838 года.

Два часа обратились в три с лишним. Могло бы еще дольше затянуться. Но тут уже Тома смогла взять себя в руки, понимая, что от меня толку мало. Я не желал вставать с постели, не желал выпускать её из объятий и требовал, умолял пойти на очередной круг.

— Коста! – Тома, шлёпнув меня, вскочила с кровати, пошла умываться. – Стыдно! Люди ждут. И у нас еще вся ночь впереди! Давай, вставай!

Пришлось подчиниться.

— Иди сюда! – потребовала царица.

Я подошёл. Она стала нежно вытирать меня мокрым полотенцем. По её лицу понял, что очень хочет спросить, но не решается.

— Душа моя, я встретился с Георгием! – знал, что её волнует.

— И как? Что он сказал?

— Он сказал, что гордится тобой. Сказал, что я лучший зять на свете. Что он разберётся с Ваней и Малхазом. И даже, если они заартачатся, чтобы ты не горевала. Он будет в нашей семье!

Тамара улыбнулась.

— Слава Богу! Поворачивайся!

Я повернулся.

— И с Маликой встречался? – раздался хитрый смешок жёнушки.

Как ни странно, я не удивился и не испугался. Просто получил очередное подтверждение уникальности своей супруги. Повернулся. Спокойно смотрел на неё. Она продолжала улыбаться.

— Да?

— Да, – я продолжал пристально смотреть.

— И как прошло?

— Ты мне зубы не заговаривай, фифа! – я требовал ответа.

— "Фифа" – кто такая?

— Тамара!

— Хорошо, хорошо! – Тома рассмеялась. – Я вообще не понимаю, как ты можешь служить в разведке? Сразу же раскололся!

— Так ты..?

— Нет, конечно!

— А откуда?

— Когда умирал в станице, бредил, часто её имя повторял.

— И ты только сейчас решила спросить?!

— Так момент удобный, – «лиса» продолжала улыбаться. – В другие разы, может, и вывернулся. А тут можно было голыми руками взять. Как видишь, получилось.

Я хлопнул её по попке. Тамара рассмеялась.

— И не ревновала?

— Нет. Нисколько.

— Почему? Обычно же...

— Ты любишь меня до одури. И я – не обычная! Разве не так?

— Так! Так! – я поцеловал её.

— Расскажешь про неё? Ты же сильно её любил?

— Да. Сильно. И очень благодарен ей.

— За любовь?

— Не только. Благодаря ей, я сразу же влюбился в тебя.

— Она задала для тебя планку? – догадалась Тамара.

— Да. Я уже не мог полюбить кого-либо, кроме тебя.

— Тогда и я ей благодарна. Одевайся.

Я начал одеваться.

— Как она поживает?

— Хорошо. У неё сын. Вся в нём. Не мой… – я замялся. – Тамара, у нас...

— Коста! – Тамара улыбнулась. – Ты иногда такой дурак бываешь! Неужели ты думаешь, что я могла помыслить, что ты спал с ней?!

— Ну, обычно же...

— Коста!

— Да, да, – я усмехнулся. – Ты – не обычная.

— Даже не поэтому.

— А почему?

— Ты не сможешь изменить нам уже ни с кем! – усмехнулась моя грузинка.

— Умная жена!

— Да! – Тома встала передо мной, уже одетая. – Пойдём!

Спустились вниз. Егор Георгиев и Бахадур, отдуваясь и вытирая пот, пили чай. С улыбками нас приветствовали.

— Извините, друзья! – я обнялся с кумом.

— Что ты ерунду несёшь?! – Сальти сильно постучал меня по спине. – Свои люди. Всё понимаем!

— Что же вы чай только пьёте пустой? – Тома бросилась хлопотать.

Схватила корзинку, лежавшую подле, стала вытаскивать оттуда еду.

— Мария? – я облизнулся.

— И Микри, – обрадовала жена. – Все, что любишь, приготовили.

— Как они?

— Сейчас сядем, все расскажем! – уверила меня супруга.

Чай был отставлен в сторону. Набросились на еду. Первые минут десять никто и слова не мог произнести. И кум, и Бахадур были голодны. О нас с Тамарой – и нечего говорить! Наконец, когда первый червячок был заморен, я, откинувшись на стуле, предложил начать.

— Кум? – обратилась Тамара к Егору.

— Про мои дела потом! – кивнул он. – Начнём с семейных!

— Ох! – я усмехнулся. – Что-то серьёзное, как я погляжу!

— Да! – ответила Тамара. – Мы всё решили, как будем жить дальше.

— Мы? Тогда жду в нетерпении! Рассказывай.

— Я вернусь в Тифлис. Куплю там дом… – начала Тома.

— Так. А сестра? Не расстроилась? Не отговаривала?

— Нет. Это наше общее решение. Всей семьи. Как правильно сказала Эльбида: не нужно все яйца класть в одну корзину.

— Хм... – я задумался. – Поясни. Что-то случилось?

— Княгиня умерла.

— Это я знаю. Но сестра уверяла, что наследница все наши права подтвердила! – я заволновался.

— Да, подтвердила! – кивнула жена. – Успокойся.

— Тогда, в чём опасность? Я же вижу!

— В этой наследнице! – вздохнул кум.

— Она всё профукает! – рубанула моя ясновидящая жена.

— Тамара! Ну, откуда..?

— Коста, я хоть раз ошиблась? – Тома знала, на какую педаль нужно давить.

— Нет! Но все равно, объясни.

— Я много с ней общалась. Она зашла к нам в таверну. Слово за слово. Я с ней на французском. Она обрадовалась. Я попросила о встречах каждый день на часик, другой, чтобы практиковаться...

— Ох, лиса! – я не удержался.

— Она согласилась, – Тома не отреагировала. – Она легкомысленная. Не практичная. Ну, если честно, попросту – дура! Поверь мне, муж, исход будет один: она все растеряет. Не сразу, конечно. Но, год-другой...

— Таак! – я вздохнул. – Верю. И что про яйца не в одной корзине?

— Если, Бог даст, и она все-таки возьмётся за ум, хорошо. – слово взял кум. – Если же нет, твоим нужно иметь запасное пристанище.

— Я сделаю в Тифлисе так же, как ты придумал в «Маленькой Греции»! – Тамара уже все решила. – Будет дом, гостиница. Не такая, как «Справедливая Россия» Соломона. Хорошая. С хорошей едой!

— С едой?

— Микри поедет со мной! – Тамара, как всегда, была на шаг впереди всех.

— Ты уговорила её?! И Мишу?! – я чуть не вскочил со стула.

— Да, – Тамара улыбнулась. – И почему только я?! Вся семья их уговорила.

— Да! – подтвердил кум.

— И они не хотели вернуться в Одессу?!

— Нет, – опять говорил кум, улыбаясь. – Микри теперь от Тамары ни на шаг!

— Ааааа! – я засмеялся. – Тогда понятно! Всё рассчитала! Всех в оборот взяла! – обратился к жене на грузинском.

— Кто-то же должен, пока ты по горам лазаешь или в столицах кутишь! – парировала моя фифа.

— Ну, раз вся семья решила... – пожал я плечами. – Хотя, я уверен, что даже если эта наследница всё профукает, нашей семье ничего не угрожает. И Мария всех накормит. И Умут, все-таки – апельсиновый король! Как у него, кстати, дела?

— Всё отлично! – уверила Тамара. – Как раз за очередной партией товара поехал. А Мария, как ни хотела, не смогла приехать. Эльбида права: весь Крым теперь у неё кормится!

— Слава Богу! – я выдохнул, подытожил. – Так тому и быть! Бахадур едет с тобой, как ты понимаешь.

— Нет, нет! – запротестовала Тамара. – Я же вижу. Раз нам дачу адмирала выделили, дело тебя ждёт серьёзное. Ты должен его взять!

— А вот тут, любимая, не спорь! Я одну тебя не отпущу. Это, во-первых. А, во-вторых, ты же видишь, ему еще лечиться нужно.

— Но...

— Всё! – я в первый раз в отношениях с моей жёнушкой смог "стукнуть кулаком по столу"!

— Хорошо, – жена покорилась.

Я быстро все перевёл Бахадуру. И здесь шикнул в ответ на его попытки протеста.

— Ты же знаешь, друг, ни мне, ни тебе без неё жизни нет! – тут уже я, научившись у Тамары, нажал на нужную педаль. – Ты должен быть с ней! Там будет столько работы! Дом! Гостиница! Много чужих людей. Охрана!!!

— Да, да! – алжирец поспешно закивал. – Ты прав!

— Тамам! – я повернулся к Сальти. – Теперь ты, дорогой, кум. Что случилось? Увы, вижу, что беда. Говори.

— Да, ты прав, – Егор Георгиев горестно покачал головой. – Пока не случилась. Но надвигается.

— Слушаю.

— Можем лишиться батальона! – кум заговорил горячо и быстро.

— Батальона?! Неужто император осерчал, когда вас в прошлом году увидел?

— Нет! Доволен остался. Сказал, что нет у него в Крыму более преданных людей. Доверил нам нести караульную службу при своей особе. И щедро излил свои милости. Двадцать тысяч рублей пожаловал на обмундирование нижним чинам!

— Так что ж тебя так возбудило?

— Есть план организации на южном берегу правильной пограничной стражи, которая заменит нас, балаклавцев. И выходит на долю грекам останется лишь дорожное строительство! А то и вовсе расформируют. Спасать надо наших «пиратов»!

— Ох! – крякнул я, поражаясь, насколько далеко за временной горизонт могли заглянуть мои греки и рассмотреть тучки, которых и не заметишь простым глазом. – Какие-нибудь мысли есть?

Сальти вскинулся на меня в недоумении. Что означало: мы же греки! Разве может у нас не быть мыслей?!

— Разговаривал я давеча с начальником канцелярии Воронцова, Сафоновым, – кум наклонился ко мне, – Может, слышал, про такого?

— Встречались. Толковый мужик, но уж больно государственный интерес блюдёт. О людях не думает, – высказал я свою точку зрения.

— Хм. Не знаю. – Егор был не совсем со мной согласен. – Вроде, вошёл в наше положение. Придумали с ним такой план. Отправить часть балаклавцев на Кавказ.

— На Кавказ?!

"Из будущего огня да в полымя! В гарнизоны глиняных горшков-крепостей? Это же жуть в сравнении с Крымом", – подумал про себя.

— Ты погоди пугаться! – успокоил меня Егор. — Мы же хотим по своему направлению служить. Хотим оказать поддержку азовским казакам. Те, говорят, лихо на своих ладьях контрабандистов гоняют. Награды получают и без добычи не остаются. А мы-то? Разве мы не удальцы на морях?! И деды, и отцы прославились корсарством. Неужели мы не добудем себе славы на кавказских берегах?!

— Спору нет! Добудем, конечно! Я не об этом. Я-то чем могу помочь, кум?

— Будет возможность, поддержи наш план, Коста, – взмолился кум. – Иначе пропадай балаклавский батальон!

— А как же твой дядя, контр-адмирал?

— Совсем старик плох! – вздохнул Сальти. – На его помощь уже не приходится рассчитывать. А ты, говорят, нынче любимчик Лазарева. Будешь спорить?

Кум уже хитро улыбался, отвалившись на стуле и обеими руками указывая на место нашей встречи – на стены дачи адмирала.

— Хорошо! – я рассмеялся. – Будет возможность, обязательно замолвлю за вас слово. Если выполню его поручение, он – мой должник. Он сам так сказал.

— Кум! – Егор бросился ко мне с объятиями. – Мы все будем молиться за твой успех! И мы уверены, что у тебя все получится. Нас, греков, так просто не возьмешь! Не на тех напали!

— Не на тех, не на тех! – хлопал я кума по спине.

— Ну, что ж! – кум встал. – Пора!

— Не понял! – я изобразил крайнюю степень удивления. – Ты куда собрался?

— Ну, как же... – тут жизнерадостный Сальти засмущался. – Вам надо побыть вместе. А я чего тут? Доберусь, как-нибудь. Мне в Ялту нужно по службе.

— Э, нет! – я улыбнулся. – Никуда ты не пойдёшь! Я же любимчик адмирала! Сам так сказал.

— Ну, да, – кум не понимал, к чему я клоню.

— Видел люгер в бухте?

— Да, – тут его осенило. – Ты хочешь сказать...?

— Да! – я заважничал. – Он в моём полном распоряжении! Так что завтра с утра вас ждёт морская прогулка. С ветерком до Ялты вас подброшу! А теперь, пойдём, прогуляемся перед сном. О делах говорить не будем. Расскажете мне все про семью. Как там остальные.

Встали. Спустились на чудесный пляж, лежавший у подножья горы, к которой прилепилась дача адмирала. Долго гуляли. Много смеялись. И не было мыслей, способных испортить мне настроение. Я не отгонял их от себя. Их просто не было. Знал, что завтра, когда расстанусь с близкими в Ялте, сложнейшее и опасное задание целиком овладеет мной. Будет непросто. Результат – не известен. Но сейчас все это не омрачало моего легкого и веселого – по-настоящему летнего – настроения. Всё – завтра. А сегодня я гуляю с женой, с кумом и другом по пляжу. А через несколько часов снова лягу с Тамарой в постель. И разве есть на свете что-то, что может мне испортить ожидание этой ночи?! Пфыф! Нет ничего такого на свете!

[1] Н.Ф. Метлин – в будущем адмирал, герой покорения Кавказа и обороны Севастополя. Дослужился до морского министра и члена Госсовета. А.И. Панифлов – в будущем адмирал, герой Синопского сражения и обороны Севастополя.

[2] Это был Григорий Иванович Бутаков, будущая краса и гордость русского флота, адмирал и основоположник тактики парового броненосного флота.

[3] Об отчаянии капитана свидетельствует его рапорт Лазареву от 4-го июня – первый отчет о случившейся трагедии. «У офицеров и у меня погибло все без исключения. Мы ходим в чужом платье», – вот строчки из его письма командиру. Можно подумать, что одолженный мундир был главной проблемой капитана. Но это не так. Его ждал суд за потерю корабля. Вот, о чем стоило думать.

[4] История сохранила имена этих смельчаков. Алексей Коровин, Никита Епифанов, Яков Шарапов и Трофим Трубецкой. Бросившийся с противоположного берега их спасать прапорщик корпуса флотских штурманов Бедин также утонул. Другой вариант гибели последнего мы привели в тексте.

Глава 4.

Вася. 31 мая 1838 года.

Через брод переправлялись, исполняя команду «От дождя!». Несли ружья прикладами вверх. Когда все оказались на противоположном берегу, начали строиться в походные колонны.

Из-за продолжавшегося ливня Ольшевский не стал разворачивать стрелковые цепи для прикрытия главной группы. Все четыре батальона получили команду «Ружья на перевес!» и сбились в плотное каре, ощетинившееся штыками. Быстрым шагом двинулись в обратном направлении, спеша занять гору, господствующую над местом крушения. Оставалась неизвестной судьба тендера Панфилова. Потому требовалось поспешать.

Колонна двигалась в тишине, постепенно взбираясь все выше и выше по пологому склону. Солдаты шагали плечом к плечу, без привычных шуточек и подбадривания друг друга. Лишь стучал барабан, задавая темп ходьбы. Полковник шел во главе отряда.

Первую версту миновали без проблем. Сталкивающиеся с тенгинцами горцы предпочитали в бой не вступать. Они тоже спешили к берегу, прознав про привалившее черкесам счастье. Заметив солдат, просто отворачивали в сторону.

На второй версте движение стало замедляться. Навстречу стали попадаться группы мародеров, возвращавшихся в аул. Поскольку дело происходило в лесу, черкесы начали постреливать, укрываясь от дождя под кронами деревьев. В батальонах появились первые раненые.

Лес становился все гуще. О плотном строе уже можно было забыть. Под мрачными зелеными сводами было темно и сыро.

Неожиданно из кустов на Ольшевского выскочил горец с шашкой в руке. Он резко рубанул полковника. Но тот не сплоховал. Вздернул вверх руку с шашкой, хитро вывернув кисть и направив острие под небольшим углом вниз. Дал шашке горца бессильно скользнуть по плоскости клинка. И тут же ловким кистевым ударом ударил нападавшего в основание шеи. Противник рухнул на землю, заливая мокрую листву кровью. Горца добили штыками подбежавшие солдаты.

«Экий молодец!» – восхитился Вася проворством старшего офицера.

Загремели выстрелы. Трудно промахнуться по колонне в тысячу человек. Быстро шагавший рядом с Миловым Никифор вдруг дернулся и захрипел. Выпустил ружье из рук. Стал оседать.

Вася его подхватил. С помощью других солдат обрАзного старосту роты уложили на шинель, в рукава которой предварительно сунули ружья.

Ольшевский обернулся к офицерам батальонов.

— Выдвигайте цепи застрельщиков. Первый батальон – боковое охранение, дистанция двести метров. Второй – авангард. Две роты третьего – арьергард.

Обычно жарче всего при движении колонны в арьергарде. Но не сегодня. Труднее всех досталось боковому охранению. 1-й батальон разворачивался попарно в цепь. На флангах – самые опытные. Солдаты заряжались на бегу. Унтеры надрывали голоса: «Рота шаржируй, слушай, ружье плашмя, заряжай по команде, чехлы долой, заряжай!» Вскоре в лесу завязалась перестрелка.

Васин батальон наткнулся на засеку. За поваленными деревьями виднелись папахи горцев и тонкие длинные стволы их винтовок. Загремели выстрелы. Черкесов скрыл пороховой дым. Тенгинцы ответили вразнобой. Брали ружья подвысь, а не плашмя, как требовалось по уставу, быстро доставая и скусывая патрон.

Никифор научил уже Васю своеобразному способу заряжания. Без шомпола. Он высыпал уже скушенный патрон и, не приколачивая его, ударял прикладом о камень. Взводил курок и сразу стрелял. За счет этого достигалась большая скорострельность. Теперь Милов использовал его науку. От частых выстрелов ствол его ружья раскалился так, что стало больно держать.

Стрелял он, припадая на колено. На него посматривали с удивлением. Так давно уже никто не стрелял, хотя рекрутов и учили подобному приему. Васю косые взгляды не волновали. Он следил, чтобы после выстрела показался дым из затравки. Не хотелось в запале набить ружье двумя патронами.

Могучие буки, грабы и чинары давали горцам хорошее укрытие. Выбить их из засеки ружейным огнем не выходило. Васина рота бросилась в штыки. Кололи через бревна. Взбирались на них и били сверху. Теряя раненых и убитых, горцы откатились. Те, кто не успел сбежать, хватались руками за штыки в испуге, посылали солдатам поцелуи и кричали: «якши, якши, рус!» Тут их и перекололи в запале. Офицеры не успели вмешаться.

Колонна продолжила медленное и осторожное движение по сигналу рожка, оставив после себя множество бумажных обрывков от скушенных патронов и поверженных противников. Со стороны арьергарда слышалось гиканье и громкое «ура!». Не иначе как там завязалась рукопашная. Очень не хватало артиллерийского прикрытия. Без картечи как без рук в бою с горцами. Ручные мортирки плевались гранатами, но толку от них было мало.

Наконец, добрались до вершины горы. Бриг был отсюда виден как на ладони. Экипажу Метлина подали знак.

Что с командой Панфилова, оставалось непонятно. Его тендер дымил. Видимо, горцы, вытащив все что можно, подожгли несчастное судно. Не иначе как хотели добраться до медной обшивки.

Сигнальные рожки сыграли «стой». Потом «отбой». Все легли. Обычно разрешалось прилечь лишь каждому второму. Но утомленным и не спавшим всю ночь солдатам требовалась передышка.

Задымили трубочки. Кто-то судорожно пил из манерки воду. Были те, кто водочкой баловался[1]. Другие поправляли обувь или меняли кремни в курках. Или сразу заваливались покемарить. Вася пересчитывал патроны в сумке. Рядом лежал уже перевязанный лекарем Никифор. Старику было худо. Он бредил. Саперы принялись копать могилы, чтобы похоронить убитых. Русских, не горцев. На тех не обращали внимания. После смерти Вельяминова головы врагам никто не рубил. Раевский не поддержал кавказскую традицию и за головы не платил.

— Поручик! – обратился

Ольшевский к Цеге-фон-Мантейфелю.

— Я понимаю, что люди устали. Но нужно помочь морякам с брига подняться на гору. Им пришлось куда хуже нашего. Потом возьмёте двух-трех гренадер понадежнее и попытаетесь разыскать отряд Панфилова. Вот этого бугая возьмите с собой, – полковник указал на Васю. – Из гренадер?

— Никак нет, Вашбродь. Рядовой Девяткин, карабинер, – ответил Вася, вскочив и вытянувшись, как подобает.

— Не ты ли отличился, Хомутова с парохода снимая?

— Так точно!

— Он еще первым пришёл на помощь морякам со «Скорого», – доложился ротный. – Хотел его к медали представить.

— Молодец! Как есть молодец! Найдешь экипаж «Луча», включу в наградные списки! – пообещал Ольшевский.

«Мне бы еще денежки от Раевского получить», – подумал Вася.

Рота с кряхтением встала и потянулась за поручиком. Спускались вниз навстречу морякам. На середине склона встретились. Стали помогать матросам карабкаться наверх. Они цеплялись за огромные лозы, оплетавшие вековые деревья. Вася и помыслить не мог, что виноград бывает таких размеров. Не лоза, а натуральное дерево.

Метлин пожал руку Цеге-фон-Мантейфелю.

— Вы невероятно вовремя. Нас вот-вот могли прижать к реке.

— Что-то слышно от Панфилова?

— Нет! Его тендер унесло дальше. Уверен, что двинулся в нашу сторону, но пока не может прорваться из-за черкесов, затеявших грабить бриг. Эх, все вещи пропали!

— Не волнуйтесь. Армия поможет.

— Какие же все-таки наши солдаты патриотичные люди. И славные товарищи! Со своим понятием чести!

Поручик удивился.

— Полноте, капитан-лейтенант. Пока у нас звание солдата будет составлять наказание, пока рекрутам, как преступникам будут брить лбы и заковывать в кандалы, до тех пор понятие патриотизм к солдату неприменимо!

— Сдается мне, – удивился Метлин вольнодумству поручика, – вы понахватались идей у ссыльных декабристов. Осторожнее!

Цеге-фон-Мантейфелю было наплевать. Ему предстояло крайне опасное дело. Вылазка по склону, на котором кишели горцы.

— Девяткин, пошли! – приказал он Васе, удаляясь.

За ним двинулись двое гренадер, прикрепленных к ротному командиром батальона.

Пробирались по горной круче осторожно. Короткими перебежками. Таились за кустами держи-дерева, не рискуя лезть в них поглубже. Все «кавказцы» знали, до чего у них гадские колючки, росшие во всех направлениях и цеплявшие за одежду – не оторвешь.

Пропускали мимо себя группы черкесов, которые сновали по склону. Гренадеры сжимали в руках гранаты, готовые в любую секунду сорвать пластырь и угостить противника чугунным «яблочком».

— Вот они! – указал Вася на группу из сорока моряков, прятавшихся у подножия горы.

Поручик обрадовался. Послал Васю вниз позвать Панфилова с его людьми. Сам же начал оглядываться, намечая удобный маршрут к вершине, где их ждал отряд спасения.

Вася начал спуск. Скатился пару раз, потеряв равновесие. Второе подобное катание вынесло Милова прямо к ногам лежавшего в секрете черкеса. Тот проявил чудо сообразительности. Не успел русский его приголубить штыком, вскочил на ноги и исчез.

Вася удвоил осторожность. Так подкрался к уцелевшей команде «Луча», что она его и не заметила.

— Здорова, морячки! – окликнул Милов матросов.

Они дернулись от неожиданности.

— Вас там ждут… – Вася указал рукой на вершину, но договорить не успел.

Здоровенный боцман, не разобравшись в ситуации, с разворота огрел Милова веслом. Несчастный рядовой тенгинского полка рухнул на землю и потерял сознание.

Коста. ЮБК, 16 июня 1838 года.

Разве можно представить себе более дивную картину, чем та, что открылась моим глазам по утру?!

Обнаженная девушка, стоящая у открытого окна и любующаяся сказочной панорамой бухты Фиолент с ее изумрудно-голубой дугой и сурово-романтичными скалами. Ее ладони опираются на подоконник, кисти вывернуты по-пингвиньи, беззащитные лопатки напряжены и сведены – в этом не было ничего смешного. Трогательное и чарующее зрелище. Тем более, когда эта девушка, не стесняющаяся своей наготы и безупречной фигуры – моя любимая жена!

Я тихонько встал. Достал из саквояжа подарок. Подкрался. И опустил на шею Тамары жемчужное ожерелье. Не самое роскошное. Просто двойная нитка натуральных жемчужин из Красного моря. В каком бы я ни был цейтноте в Стамбуле, но обещания нужно выполнять! В Москве подарок купить не успел. Зато из заграничной «командировки» доставил! Разве я не молодец?! Вернее, Тигран, который все устроил…

Понятно, мы чуток «закопались». Снова на час с хвостиком. Правда, теперь уже Тамара вцепилась в меня и никак не хотела отпускать. Но прибежал матрос от Алексеева. Передал, что капитан уже волнуется. Тут уже Тома смирилась. Быстро собрались. Последовали на люгер.

Ваня было хотел устроить нам небольшую головомойку, но, увидев мою жёнушку, сразу неожиданно покраснел, растерялся, замолчал и застыл, словно ледяной столб. Еле пришёл в себя, откашлялся. Неужели не узнал свою пассажирку, которую год назад вез в Поти? Впрочем, немудрено. Тома за прошедший год здорово изменилась. Расцвела. Поднабралась манер. Превратилась в настоящую даму. Открытую шею которой украшало изящное ожерелье.

— Добро пожаловать на борт! – произнёс хриплым голосом капитан.

Ответом ему был довольный клёкот Бахадура, сразу все распознавшего и испытывавшего гордость за свою любимицу.

Тамара тоже поняла причину замешательства Вани. Лишь легонько улыбнулась. Подошла к нему с просьбой, окончательно добив обращением на французском. Я наивно полагал, что Мария и Микри загрузят одну корзину с едой. Вторую за всеми разговорами и не заметил. Вот Тома и попросила Ваню угостить команду. Прекрасно понимала, что отказа последовать не может. Алексеев тут же приказал соорудить небольшой импровизированный стол. Тома быстро приступила к сервировке. Пока накрывала, не сводила с меня глаз. Взгляд был строгий, немного тревожный. Тут и я немного растерялся, не понимая причин её беспокойства. Когда понял, улыбнулся. Она следила, чтобы я, не дай Боже, не начал выпендриваться, хвастая своим положением короля-однодневки. Что-что, а этого она терпеть не могла.

— Душа моя, ты зря волнуешься, – шепнул я ей на ушко, – твой урок относительно бахвалящихся мужчин мною усвоен крепко и на всю жизнь. Клянусь, не буду хвастаться. Ну, во всяком случае, при тебе!

Тома оглянулась. Убедилась, что никто за нами не наблюдает, ткнула в бок.

— И не при мне тоже! Всё, иди, не мешай!

Когда стол был накрыт, Ваня дал отмашку, дождавшись момента, когда корабль на вёслах отошел от берега, поставил паруса и двинулся вдоль берега ЮБК. Команда с благодарностью, не суетясь и не толпясь, в перерывах между положенной им работы, подходила к столику. Непрерывное довольное урчание вкупе с восхвалениями талантов моей сестры и Микри разносилось над морем.

Кум мой Сальти, подмигнув мне, пошёл среди команды с приличным кувшином вина и кружкой. Я старался его урезонить. Хотя бы для начала попросить разрешения капитана. Кум указал, что и я могу это сделать. Я "бросился в ноги" Ване. Уверил, что не больше кружки на брата. Ваня махнул рукой и разрешил неуставную греческую ендову на своем судне.

Когда со всей этой суетой было покончено, мы с Тамарой пошли на нос. Встали у горизонтально положенного бушприта[2]. Я обнял жену, она прижалась ко мне. Молчали. Любовались. Тамаре явно нравилось это неожиданное путешествие. Не переставая улыбалась, дышала полной грудью. Локоны её под действием ветра развевались, словно волны, «накатывались" на моё лицо, давая возможность вдохнуть неповторимый аромат моей грузинки, потом успокаивались на время, чтобы через мгновение вновь накрыть очередной волной.

Тут киношные штампы начали суетливо требовать от меня повторения знаменитой, ставшей мемом, сцены из "Титаника". Чуть подумав, отказался. Томе виднее, во-первых. А, во-вторых, вдруг охватило суеверие. Ну, его, подумал. Накликаю еще беду на люгер. Айсберга, конечно, в Чёрном море быть не может. Но и испытывать судьбу лишний раз не нужно.

Но Тамаре, действительно было виднее. Видимо, её уже так переполняли новые ощущения, что руки её поневоле раскрылись. Словно она хотела, как парус, принять на себя как можно больше встречного ветра. Такого доброго и ласкового. Так и стояла, закрыв глаза, улыбаясь.

Я не сразу отметил неожиданную тишину вокруг. Обернулся. Вся команда, и даже мой непоседа-кум, застыла, с улыбками наблюдая за Тамарой. Кажется, всем им было плевать на суеверие по поводу женщины на корабле. Такую девушку, их накормившую и давшую возможность чистого любования, они готовы были принять. Я улыбнулся им в ответ, показывая, что понимаю их состояние и в то же время благодарю за такую оценку.

Команда, выдохнув, продолжила службу.

Ялта!

Я пошел переодеваться. Снова превратился в Зелим-бея. Отдал свой мундир с орденами Бахадуру. Тамаре – бриллиантовый перстень и золотое супружеское кольцо.

Бросили якорь. Спустили шлюпку. Два матроса, не скрывавшие своего удовольствия от того, что им предстоит еще некоторое время быть поблизости с такой девушкой, помогли спуститься в шлюпку Бахадуру и Сальти. Я должен был последовать за ними, чтобы самому помочь Тамаре. Никому не мог позволить это сделать. Тамара прощалась с Ваней. Он никак не мог собраться. Никак не мог побороть краску, залившую лицо.

Перед тем, как спуститься в шлюпку, Тамара вдруг повернулась. Все смотрели на неё.

— Спасибо! – сказала жена.

А потом низко им поклонилась. Вся команда от неожиданности и восторга вытянулась во фрунт.

На берегу сначала простился с кумом и Бахадуром. Они тут же отошли в сторону. Я стоял напротив Тамары.

— Пей! – улыбаясь, протянула мне Тамара бутылочку. — Еле успела у кума перехватить, пока он весь кувшин не разлил!

Я, как полагается, выпил половину. Тамара забрала бутылочку, закупорила. Посмотрела на меня. Тут силы её стали покидать. Уже не могла держаться. Готова была разрыдаться.

— Помнишь нашу встречу, когда мы поехали к источникам? – пытался отвлечь жену.

— Помню, конечно! – голос Тамары дрожал.

— Ты и тогда была с бутылочкой! – улыбнулся я.

— Да! – кивнула Тома. – Я у тебя теперь все время – жена с бутылочкой!

Хоть и пыталась шутить, но уже первые крупные слёзы показались в её глазах.

— Помнишь, что ты сделала тогда?

Сил говорить у Тамары уже не было. Она часто закивала головой.

— Ну, пожалуйста! – попросил я.

Тамара, всхлипывая, подняла руки вверх. Я крепко обнял её, чуть приподнял, отрывая жену от земли.

Приник к уху. Запел шепотом и полуречитативом.

— Я люблю тебя до слёз...

Тамара сначала громко всхлипнула, потом прорвался смех, сквозь слёзы. Может, от того, что ей было щекотно. А, может, потому что стало легче. А, скорее всего, и от того, и от другого.

— Каждый вздох, как в первый раз...

Я начал тихо покачивать Тому из стороны в сторону. Она крепче ухватилась мне за шею, прижалась. И продолжала плакать и смеяться.

— Вместо лжи красивых фраз Это облако из роз...

— Дурак! – надув губки, прошептала жена, после очередного смешка.

— Лепестками белых роз

Наше ложе застелю...

Тут Тамара не удержалась, посмотрела на меня. Я кивнул, обещая исполнить только что спетое.

— Я люблю тебя до слёз...

Невидимый оркестр играл над нами. Никто, кроме Тамары и меня, его не слышал. Никто и не слышал последние мои слова.

— Без ума люблю...

Еще некоторое время я покачивал жену. Пока она не успокоилась. Перестала всхлипывать. Задышала спокойно. Потом оторвала голову от моей груди, посмотрела на меня. Еще раз глубоко вздохнула. Вытерла слезы, улыбнулась, кивнула. Я поставил её на землю.

Крепко поцеловал.

— Хорошая песня! – сказала жена. – Я хочу услышать её всю! И обещай, что будешь часто петь её мне!

— Да, любимая. Обещаю. Часто. И только тебе!

— Хорошо! – улыбнулась Тома. – Значит, будешь всегда возвращаться, чтобы исполнить обещание! Всё, иди! Пора!

Я посмотрел на Бахадура и кума. Оба кивнули мне. А Бахадур подошёл к Тамаре, обнял её. Я пошёл к шлюпке, сел. Матросы дружно ударили веслами.

Я стоял. Не отрываясь смотрел на жену. Тамара положила голову на грудь Бахадура. Держалась. Не плакала. Улыбалась мне. Я мог быть спокоен.

...Вернулся на люгер.

Подошёл к Ване. Обернулся. Помахал на прощание рукой. Родные на берегу замахали в ответ.

— Коста! – Ваня, откашлявшись, решился.

— Да?

— А... Э... У твоей жены случайно нет сестры?

— Ваня! – я улыбнулся. – И не могло быть.

— Почему?!

— Потому что такие девушки рождаются одна на десятки тысяч! И мне повезло. И я желаю тебе не только стать адмиралом, но и встретить такую девушку. И, поверь, когда... Если тебе повезёт тоже и ты встретишь такую же женщину, как Тамара, твоё адмиральское звание для тебя уже не будет иметь такого значения!

— Поверю! – улыбнулся Ваня.

Помолчали. Когда родных уже не стало видно, вздохнул. Пора было возвращаться в действительность.

— Кстати, Ваня! – я встрепенулся, вспомнив былое. – Всё хотел тебя спросить...

— О чём?

— Когда ты гнался за кочермой, на которой был Белл, почему картечью нас не угостил?

— Как же можно? Это же торговец, хоть и контрабандист. Гражданское лицо, а не военное. Ему не смерть положена, а тюрьма и конфискация. Да и то не всегда. Нам Лазарев целую инструкцию выдал, как задерживать, где, что считать правильным призом, кому сдавать захваченные суда. Нам, кстати, запрещено упоминать про блокаду. Следует говорить: «морская кордонная собственных берегов стража»!

Я довольно крякнул. Нет, не прошло бесследно дело «Виксена» и суд над его экипажем. Сделали флотские нужные выводы!

— То есть твоя задача – только обездвижить корабль?

— Именно! Применяем не картечь, а цепные книппеля.

— Книппеля?

— Ну да! Два небольших ядра, соединенных цепью. Срезает такелаж на раз.

— Что-то я не заметил, чтобы и на два у вас вышло! – хмыкнул я.

— А когда людей учить?! – вскинулся Ваня.

— Ну, хорошо. Допустим вы остановили турка. И что дальше?

— По-разному. Ежели в прибрежных зонах, то арестуем. Для кочерм установлено расстояние в 20 морских миль, для прочих иностранцев – три мили. Коль нарушили, капитана и команду под замок. Если у того денежки есть и может выкупиться, считай, ему повезло. А ежели нет – ждут голубчиков исправительные роты в крепостях.

— Бывает, что задержали и отпустили?

— Бывает, – согласно кивнул Ваня. – Был у меня недавно случай. Шел из Крыма. Заметил турок. Те отчего-то испугались. Попрыгали всей командой в лодку, набросав туда узлов и ящиков и бросив свою кочерму, – и давай улепетывать. Ну, думаю, врёшь – не уйдешь. Догнали. Осмотрели судно. Ничего незаконного. Спрашиваю: «зачем убегали»? «Испугались», – отвечают.

— И?

— Отпустил. Они же не в прибрежных водах были.

— А если бы женщин или пленников нашел на корабле?

Ваня вздохнул:

— Сам знаешь, что бы сделали.

— Выходит, турки в исправительных арестантских ротах встречаются?

— Обязательно!

— А в Анапе?

— Там – тем более.

— Это хорошо!

— Зачем они тебе сдались?

— Так я, Ваня, плыву с тобой, чтобы в тюрьму попасть. Как сгрузишь меня на берег, стану арестантом!

[1] Насчет водки в походе не придуманная история. Об этом написал М.Ф. Федоров в своих «Походных записках».

[2] Горизонтально положенный бушприт, который мог вдвигаться внутрь судна, был конструктивной особенностью люгеров проекта подполковника корпуса корабельных инженеров Ивана Яковлевича Осминина, который в 1831 г. построил в Николаеве «Геленджик» и «Поти». Помимо трех мачт люгер был снабжен веслами для прибрежного плавания в штиль.

Глава 5.

Вася. Туапсе, Поти, июнь 1838 года.

— Прости меня, Вася! Я прощения-извинения просить не буду. Коли человека толкнешь невзначай либо на ногу наступишь, тут уж изволь извиниться. Но какие уж тут извинения, ежели ты своего спасителя чуть не отправил на тот свет?!

Эту нелепицу Васе приходилось выслушивать ежедневно. От того самого боцмана, который его по голове веслом «отоварил». Федор Лукич, как звали моряка, никак не мог угомониться. Каждый божий день таскался в полевой лазарет, где лежал Вася с сотрясением мозга. Милову и без боцмана было хреново, а тут – хоть вешайся!

Не только боцман навещал рядового Девяткина. Из спасенных моряков образовался на берегу особый лагерь. В нем как-то прознали, что Вася первым пришел на помощь сперва «Скорому», потом оказался в числе четверки, что спасла капитана «Язона» и многих других. И был в составе отряда, спешившего на помощь морякам на вражеском берегу, незаслуженно пострадав от матросской руки. Не могла морская душа смириться с такой черной неблагодарностью! Одиночками и группами шастали в лазарет, чтобы выразить свою признательность. Как-то услужить…

Но что они могли? Сами были полураздеты и бедны, как корабельные крысы. Васе перестирали и заштопали всю одежду, включая нательное белье. Устроили ему «холодок» – шалаш, в котором было легче переносить изнуряющую кавказскую летнюю жару. Если бы Милову лекарь позволил выпивать, наверное, Васю бы споили, выменяв у армейских все запасы спиртного в обмен на последнее, что у моряков чудом сохранилось из своего.

От матросов не отставали и морские офицеры. Тоже навещали. Благодарили. Окрестили чемпионом.

— Если бы вы, – рассказал Милову один молоденький безусый мичман, – читали «Айвенго» Вальтера Скотта, могли бы знать, как в средневековой Англии прозывался защитник сирых и убогих. Champion! Вы – наш чемпион!

Словечко понравилось и к Васе прилепилось. Теперь его все подряд называли именно чемпионом. Даже лекарь, коновал хренов. Все его лечение состояло в отворении крови. Васе и без того было плохо. Обильные же кровопускания его вконец ослабили. От противного запаха крови некуда было деваться. Как и от комаров, слетавшихся со всей округи к лазарету. Им запах крови казался не гадким, а божественным.

Рядом с Васей умирал Никифор. Годы солдатской службы поизносили его организм. Но и закалили. Он сражался за жизнь из последних сил. Все мечтал добраться до полковых квартир в селении Гривенном, верстах в тридцати от впадения рукава Кубани, Черной Протоки, в Азовское море.

— Там, Вась, заводик стоит. Рыбный. Ачуевский. Черноморскому казачьему войску принадлежит. Ах, что за чудо – их рыбка! Наедимся всласть!

Не довелось образнАму старосте роты отведать азовской рыбки. В одно не прекрасное утро он так и не открыл глаза. Не дернул и веком, когда барабанщик сыграл «зарю» и весь лагерь стал собираться на утреннюю молитву.

Не успели похоронить Никифора, у Васи поднялся жар.

— Огненная лихорадка, – констатировал лекарь.

Малярийные комары, этот бич божий всех кавказских гарнизонов Черноморской линии, добрались до Милова. Они плодились с невероятной скоростью. Срубленный лес вокруг возводимого укрепления, недавняя буря, принесшая массу влаги, превратили окрестности будущего форта Вельяминовский в комариный инкубатор. Каждая яма и впадина образовали бочаги, заполненные стоячей мутной и вонючей теплой водой. И в каждом водоеме, под жарким июньским солнцем, вызревали комариные личинки. Немудрено, что на лагерь обрушилась «желчная» или «огненная» лихорадка.

Лекарь лечил ее большими порциями каломели в синих таблетках. Содержащаяся в каломели ртуть вызывала отравление, рвоту, диарею. Но тогдашняя медицинская наука перед каломелью благоговела. Считалось, что она чистит организм. На побочные явления, вроде выпадения зубов или деформаций лица, внимания не обращали. Лечили ей все подряд – свинку, тиф, запоры, дизентерию. Даже детям давали, чтобы облегчить прорезывание зубов.

Васю подобное лечение медленно, но верно сводило в могилу. Справившись с трехдневным кризисом, он стал похож на тень себя прежнего – с желтым лицом и вздувшимся животом, особенно в районе печени и селезенки. Если бы не забота моряков, которые нежно и трепетно за ним ухаживали, возможно, отдал бы богу душу.

Моряки его спасли. Договорились отправить его на пароходе «Колхида» в Поти, в госпиталь, вместе с пострадавшими во время кораблекрушения 30-31 мая. 20 человек, доверенных попечению унтер-офицера, боцмана Федора Лукича, также страдавшего от малярии, доставили на судно. Разместили на палубе со всем возможным удобством.

Капитан парохода Швендер торопился. Ему предстояло взять в Соче на борт еще одну партию больных, чтобы по прибытии в Поти поступить в распоряжение нового наместника Кавказа Головина. Назначенный вместо барона Розена командиром Кавказского Отдельного корпуса генерал-адъютант желал лично оценить последствия страшного удара, нанесенного флоту.

Положение Швендера было до крайности шатким. Благодаря Раевскому, капитаны погибших кораблей избежали суда и даже были представлены к наградам. Генерал аргументировал просто: если бы спасся хоть один корабль, можно было бы кого-то винить. Но не спасся. Значит, моряки – герои. Но с капитаном «Колхиды» вышло иначе. В ту страшную ночь, когда бушевала буря, «Колхида» бросила подававший сигналы бедствия люгер «Глубокий» в районе Мыса Адлер, «сказавшись повреждением в левом паровом котле и недостатком угольев». Швендера ждало разбирательство. И он это прекрасно понимал. Ходил по палубе мрачнее тучи и на всех ругался.

Качка на корабле или свежий морской ветер (или ударная доза каломели?) странным образом подействовали на Васю. Ему казалось, что он совершенно излечился. До погрузки его рвало желчью. Ноги не держали. Наступил, как выразился лекарь, пароксизм лихорадки. Но на полпути к Соче Милову полегчало. Он даже сподобился бегать между больными. Разносил воду или подставлял ведро страждущим. Сопровождавший команду больных фельдшер сам был плох и советовал раздавать воду с уксусом. И ни в коем случае не кормить.

— Лучше дайте им рому или сахару с лимонным соком! – посоветовали опытные матросы с «Колхиды».

В Соче загрузили новых больных. Тут же пошли разговоры о том, кому крепче досталось – туапсинцам или сочинскому отряду, который пережил гибель фрегата «Варна» и корвета «Месемврия». Первый выбросило в двух кабельтовых от крепости. Экипаж благополучно добрался до лагеря, но сам корабль был тут же сожжен подоспевшими горцами. Корвету пришлось куда хуже. Он застрял на двух уцелевших якорях в двухстах саженях от берега. Волны продолжали его бить, и недалёк был тот час, когда они расправятся с и без того пострадавшим судном.

На выручку был отправлен отряд эриванцев. Пробираться пришлось вдоль узкой береговой полоски, сражаясь с густым кустарником и таранами с моря – теми полубрусьями и досками, которые буря разметала по морю. Добрались кое-как до места. Тут же вступили в бой с горцами. Убыхи стекались отовсюду и уже успели захватить первую группу моряков, высадившихся на берег. Четверых удалось отбить, но капитана второго ранга Рошфора и еще несколько матросов черкесы уже успели утащить в горы.

Завидев подмогу, моряки с «Месемврии» принялись бросаться в воду. Им навстречу поплыл с веревкой унтер Рукевич. Вытащил по очереди троих. Спасая последнего, повредил ногу в районе колена и более в эвакуации не участвовал. Но его пример вдохновил остальных. Большую часть экипажа удалось вытащить кроме лейтенанта Зарина и еще семерых старослужащих, оставшихся защищать корабль до последней минуты. Позднее их захватили черкесы, которые сожгли и корвет.

— У нас тоже есть свой чемпион! – похвалился Федор Лукич и показал на Милова. – Вона стоит, скромный такой! А скольких спас! А я…

— Дайте послушать! Что дале было? – загомонили моряки.

К их просьбам присоединились даже свободные от вахты офицеры и матросы «Колхиды». Им было безумно стыдно за свое поведение, за решение капитана. В то время пока весь Абхазский отряд сражался за выживание, они позорно бежали в Сухум. Встретивший их контр-адмирал Захарьин приказал немедленно исправить повреждения, загрузиться углем и пресной водой и выдвинуться на помощь «Глубокому».

— Ох, и жаркое вышло дело, доложу я вам, братцы! – продолжил свою печальную повесть рассказчик из Сочи. – В укромном месте вырыли яму, в которую уложили 18 убитых и утонувших. Заровняли. Даже дерном прикрыли, чтоб не было поругания. Убыхи, чистые звери, стекались с гор в немыслимом числе. Мы шли гуськом вдоль берега, не имея возможности сбиться в колонны и выставить боковую цепь. Нас расстреливали, как в тире, с высоких обрывов. И не было возможности штыками отогнать супостатов. Растянулись почти на версту. Слева – прибой, который, казалось, разыгрался еще сильнее. Справа – отвесная осыпь. Хорошо, что дождь намочил ружейные замки. Расстрел прекратился, а от стрел не было особого вреда. Пошла рукопашка. У нас уже было убитых человек пятьдесят. А раненых втрое более. Несли их на носилках. С нами был один подстреленный офицер из поляков. Бежал на Кавказ из-за своих любовных приключений. О них он рассказывал всем подряд, пока его тащили на носилках. Еще он сказал, что больше всего на свете боится ревнивых женщин и бушующего моря. И в ту же секунду налетел на берег девятый вал и унес несчастного в море. За ним бросились… Но вытащили мертвым. А до спасения оставалось не дальше ста саженей.

— Да… судьба! – завздыхали на палубе моряки.

«Что вы знаете про судьбу?!» – грустно подумал Вася, борясь с новыми приступами тошноты. Лихорадка вернулась.

Коста. Анапа, вторая половина июня 1838 года.

Комендант Анапской крепости со смешной для русского уха фамилией Цукато был графом и выходцем из старинного венецианского рода. Заниматься такой ерундой, как шпионские игры, ему было не с руки – и скучно, и положение не позволяло. Для подобных дел в его распоряжении был плац-майор, в обязанности которого входили полицейские функции и надзор за арестантами. К нему и отправили меня, как только я доложился по команде.

Сам же граф предпочитал наслаждаться жизнью в обществе гарнизонных дам. Конечно, не в смысле любовных похождений. Генерал-майор был мужчиной серьезным и жене Агнии Яковлевне не изменял. Своим офицерам он часто говаривал:

— За юбкой волочиться – то удел обозников, а я генерал кавалерийский! Конница скачет, а не волочится!

В общем, если и позволял себе бравый вояка атаку на женский полк, то исключительно в области слухового аппарата. Другими словами, граф обожал в женской компании поточить лясы. Тем более, когда был столь выдающийся предмет для обсуждений – визит императора, случившийся 23 сентября прошлого года! Дамы до сих пор пребывали в возбуждении! Несмотря на то, что минуло уже больше полугода, тема не исчерпалась. С верноподданническим восторгом припомнились все новые и новые детали. История каждую неделю расцветала новыми красками. Так серьезный живописец наносит на свой будущий шедевр все новые и новые мазки. Не спеша. К чему торопиться, когда впереди вечность?

Столько всего припомнил дружно и в уютной гостиной графа в доме бывшего анапского паши! И про злодейский поступок юного прапорщика, который от избытка чувств приказал палить из пушек, невзирая на запрещение Государем салютов! И кто из дам лучше всех откормил птицу для парадного обеда – госпожа Глушкова или супруга плац-майора Новикова! И какие ковры и из чьих домов вынесли на улицу и постелили прямо в пыли, чтобы достойно проводить царя к дому коменданта! И как он расхваливал порядок в крепости, побеленные стены, причесанную травку и отсутствие вольного выпаса по городу коров, свиней и пернатой птицы! И лично посетил туалеты при армейском госпитале, найдя их устроенными по уму и со знанием дела! На этой теме дамы начинали конфузиться и просить дорогого Николая Егорыча избавить их от подробностей.

Обо всей этой донельзя «увлекательной» общественной жизни крепости на фронтире с горечью мне поведал бравый штабс-капитан Иван Данилович Новиков, тут же предложивший общаться запросто[1].

— Граф желает уехать в продолжительный отпуск по болезни, а посему в дела не вникает, – пояснил он мне местные расклады. – Приходится мне всем заниматься. Первым делом, с горцами дружбу крепить. После прошлогоднего неудачного похода за Кубань наступило некое просветление в умах. И наметилось серьезное замирение.

— Предполагаю, господин штабс-капитан, сыграла роль и глупая затея англичан, отправивших под Анапу шпиона Белла. Насвистел он всем в уши изрядно. А флот-то обещанный и не пришел. Отсюда упадок духа. Обождите, то ли ещё будет! Как новости из Константинополя придут, сразу захотят и дальше мириться.

— Ваши слова – да богу в уши! Вот только гибель флота у берегов Кавказа многое поменяла.

— Даже у вас? Под Анапой? – удивился я.

— Увы, черкесы – народ впечатлительный. Во всем видит божественное провидение!

— А вы их солью!

— О-хо-хо-хо! Ну, насмешили, – Иван Данилович затряс головой. – Но ведь точно подметили! Затеяли мы, по указанию генерала Раевского, меновую торговлю солью. По-местному – сатувку. Черкесы привозят мед, воск, баранье сало, масло, татарский сыр, иногда баранов. Даже древнее вооружение со знаками и надписями времен крестовых походов – панцири, шлемы, кольчуги, луки, кинжалы и шашки…

Я хмыкнул про себя по поводу шашек. Сложно представить крестоносца с шашкой в руках, вместо меча. Но поправлять не стал. Лишь уточнил:

— Черкесы же денег почти не знают. Как с ними торговать?

— Ну, почему не знают? Вполне у них в ходу и червонцы голландские, и наше серебро – рубли да полтинники. А еще придумали мы взять в расчет казенную стоимость пуда соли, назначенную для черкеса. 40 копеек. Желающий делать покупки на сатувке заранее покупает билеты в соляном магазине, в которых прописаны количество и цена. Этими билетами тоже можно рассчитываться.

— Ловко!

— А то! – подбоченился офицер. – В торговый день у «русских» ворот ставлю караул. Забираем у горцев все оружие в обмен на бирку с условленным знаком. И ломаем ее пополам. Одна половина остается у гостя, другую вешаем на оружие. И по предъявлении нужной половины, если все нарисованные черточки и кружочки сойдутся, оружие возвращается. Все четко! Споров нет.

— Как же может быть торг без споров?

— Ясно дело – никак. Посему назначаем от крепости уполномоченного. И от горцев почтенного старшину. Только ему и позволено в крепости пребывать с оружием. Плюс переводчик. Вот эта троица и управляется со всеми спорами, торговыми жалобами и недоразумениями.

— Выходит не обманул меня де Витт. Анапа превратилась в оазис нормальных мирных сношений с черкесами.

— Истинно так. Ближайшие аулы выдали нам мальчиков-аманатов. Для команды из этих юнцов назначен старший – поручик Прасолов. И приглашен мулла, чтобы их учить письму. Желаю я в день тезоименитства Государя пригласить к нам вождей и устроить праздник с салютом. Вот только не знаю, чем их поить? Не шампанским же? Слышал, есть у них напиток «бмак-сима». Что за питие?

— Это же просто буза! Просяное пиво. Думаю, шампанское гостей устроит!

— Вот спасибо, голубчик! Выручили! Чем вам отплатить за любезность?

— В тюрьму меня посадите!

Штабс-капитан вытаращился на меня в полном недоумении. Я тут же поспешил его успокоить.

— Дано мне сложное задание от Черноморского флота. Я никак не могу вот так, с бухты-барахты, свалиться в Черкесию всем на голову. Легенду мне придумали такую. Я, урум Зелим-бей, возвращался из Константинополя под Анапу. Был задержан в пути люгером «Геленджик» и доставлен в крепость. Здесь от большого начальства русских ко мне поступило предложение: помочь выкупить пленных моряков. Я то предложение склонен принять, но нуждаюсь в одобрении старейшин.

— Хитро. Я вам смогу подыграть.

— Буду очень благодарен.

— Приглашу на встречу местных вождей…

— А меня на эту встречу доставите в кандалах как арестанта!

— Божечки мои! Еще и в цепях!

— Мне не привыкать! – “успокоил” я плац-майора. – И еще, дражайший Иван Данилович! Мне бы очень пригодились ваши билеты на соль!

— Устрою все в лучшем виде, не извольте волноваться. Денежками вас же снабдили моряки? Да? Вот и отлично. Сколько нужно, столько я и продам по казенной цене. По 10 копеек за пуд!

Кто бы сомневался, что богатенький офицер, владевший 3000 душ в Саратовской губернии, хорошо знал счет деньгам! Но каков честный торг! В четыре раза дороже черкесам соль продают![2]

… Под крепостью Анапа хватало подземелий и катакомб, включая огромную подземную казарму на сорок тысяч человек. Накопали за многовековую историю взлета и падения города. Анапа только за прошедшие полвека выдержала шесть осад русскими, включая четыре успешных штурма и три случая, когда укрепления полностью снесли. Адрианопольский мир поставил точку в истории «зловредной крепости» и лишил турок надежды на возврат Крыма. Начался русский период Анапы. Подземелья превратили в склады и тюрьму.

В эти казематы доставляли задержанных турецких контрабандистов и их пассажиров из числа черкесов. Турок ждал суд, конфискация и направление в военные арестантские роты[3]. С черкесами поступали суровее. Их высылали подальше от Кавказа. Одного князя отправили аж в Финляндию. Потребовалось вмешательство султана, чтобы горцу разрешили вернуться.

Поучительный рассказ Ивана Даниловича, провожавшего меня за решетку, меня не впечатлил. Развод арестантской полуроты на плацу перед входом в тюрьму – откровенно напряг. Мы проходили мимо. Мне показалось, что в строю крепостных арестантов, наряженных в потертые, но целые солдатские мундиры без знаков различия, мелькнуло знакомое лицо.

— Господин штабс-капитан! – спросил я моего спутника. – Кто содержится в этих ротах?

— Кого тут только нет! И солдатики, беглецы и буяны, и разжалованные офицеры, и гражданские, военным судом судимые, и бродяги, и даже турки-контрабандисты. Все они делятся на два разряда. На испытуемых и исправляющихся. Для каждой группы – свои условия содержания под стражей…

— Я думал, контрабандистов в Сибирь ссылают, – перебил я плац-майора.

— Помилуй бог, несчастных! Да кто ж тогда в крепостях будет работать?

— Тут вот какое дело, господин капитан. В строю я увидел турка из экипажа кочермы, которую я перед Рождеством захватил и препроводил в Керчь. Как он мог тут оказаться?

— Случается такое. Наверное, мастеровой хороший. А в Керчи применения ему не нашлось. Если каменщик, точно к нам отослали. Работы у нас непочатый край. Одних стен три с половиной версты с тремя воротами. Главную мечеть перестроили в церковь во имя преподобных Онуфрия Великого и Петра Афонского. Дома европейского вида возводим чиновникам, дабы избавиться от облика малороссийского села.

— Был бы признателен, если отослали бы его от греха подальше. Мне он может составить большую проблему.

— Постараюсь, господин подпоручик. А теперь извольте в камеру! Как просили! – плац-майор захихикал. – Ну, каков анекдот! И ведь не расскажешь никому, как офицер, чье имя на слуху, сам попросился в кутузку! Умора!

Двери с лязгом захлопнулись. Загремел засов. Сюда, в крепостную темницу, не проникал солнечный свет. Лишь тусклый огонек лампадки у иконки на мрачной стене. Настоящий каменный мешок. Его стены словно сомкнулись вокруг меня.

«Ну, что, весельчак. Помнится, шутил насчет «сижу за решеткой…» со своими греками. Вот и сиди теперь. Вкушай, так сказать, тюремную баланду. Вдыхай стылый воздух подземелья. Опыт – врагу не пожелаешь!»

Я вздохнул и стал устраивать себе постель из набора постельных принадлежностей, которыми меня снабдил любезный хозяин. Хоть в этом мне подфартило. Не хватало еще спать на соломе на холодном камне. Я молился, чтобы плац-майор долго не рассусоливал со сбором вождей.

[1] Отец известной писательницы и мемуаристки Е.В. Зариной-Новиковой. В его доме в Анапе принимали декабристов и Е.А. Арсеньеву с внуком, с М.Ю. Лермонтовым.

[2] С ценами за пуд соли все очень сложно. У вольных торговцев для выкупа пленных соль покупали и по 1.2, и по 1 руб серебром. Разница с казенной была огромной из-за государственной монополии и внутренних пошлин (ввозимая на Кавказ из Крыма соль облагалась госпошлиной).

[3] Военные арестантские роты (преобразованы позднее в военно-исправительные роты) – вид уголовного наказания для судимых военным судом за преступления, не наказываемые кнутом. В эти роты отправляли бродяг и даже гражданских, а также лиц привилегированного положения (до 1842 г.). Нечто вроде дисбата советского времени. Арестованные содержались в ротах определенный срок или «навечно». На ночь запирались в тюрьму. Использовались на крепостных и общественных работах. В свободное время занимались строевой подготовкой. Порядки были строжайшие.

Глава 6.

Вася. Поти, конец июня-июль 1838 года.

Потийский госпиталь по сравнению с гарнизонным показался Васе чуть ли не "архитектурным попаданцем". Или окном в Париж, в цивилизацию.

Госпиталь был большой. Грамотно устроен. Два толково спланированных корпуса. Один для офицеров и разжалованных, другой для остальных служивых. Баня, госпитальная контора, аптека, кухня. И еще один дополнительный корпус с просторной палатой и двумя туалетами по обеим сторонам. Все строения вместе образовывали своеобразное каре с караульней, во главе которого размещался госпитальный погреб и большой внутренний двор.

Палаты были большими. В каждой была печь, а то и две. В самой большой и вовсе – четыре. Потолки трехметровой высоты. Палаты были довольно светлыми, благодаря огромному количеству окон. Позже Вася от скуки насчитал 67 штук. И размерами окна были отнюдь не маленькие, не бойницы. Отсюда и много солнца. Витамин “Д” как-никак, для пациентов – самое то.

С детства Вася запомнил как-то высказанный его дедом и казавшийся весьма спорным довод о том, что о качестве любого дома, предприятия, вокзала, офиса и прочего следует судить, в первую очередь, по состоянию туалетов. Теперь же после всех мытарств он, наконец, осознал житейскую мудрость своего пращура и был с ним полностью согласен. Теперь и он считал, что туалет – глава всему! Поэтому дал высокую оценку госпиталю не только из-за его размеров и грамотного обустройства. А, прежде всего из-за состояния туалетов. Один был на 4 общих места, а другой был разделён на два помещения по два места в каждом. К ним вели два тамбура, каждый из которых имел свои двери. На всех отхожих местах было оборудовано деревянное сиденье, перед которым имелась ступенька.

"Вот ведь! – подумал Вася. – Простое деревянное сидение! А уже – настоящий цивилизационный скачок!"

Потом обратил внимание на пол. Опять удивился, и даже похвалил про себя строителей.

"Предполагали, наверняка, что из-за местных напастей все палаты будут заполнены засранцами, – тут усмехнулся, – непрерывно извергающими из-за болезней дерьмо в огромном количестве. Вот и обезопасились. Стоки с пола и сидения наклонили. Теперь будет в разы легче все это убирать и сливать в выгребную яму!"

Ну и последней зачетной галочкой туалету послужил высокий вытяжной короб, который способствовал хорошей вентиляции помещения.

"Вполне себе мощная вытяжка! – оценил Вася. – Запах такого количества говна, конечно, ничем не перешибить... (Ну, разве что тонну Шанели пятой вылить). Но, если бы короба не сделали, так часть народу точно от вони померла бы раньше срока!"

На этом все положительные оценки заканчивались. Дальше начинался ад. И не по вине строителей.

Вася прибыл в контору госпиталя. Сдал конверт с сопроводительными бумагами. Получил распределение в палату и отправился знакомиться с теми, кто его вылечит. Армейские лекари по неизвестной причине отсутствовали. Весь медицинский персонал был представлен фельдшером Никоном и «цирульником».

— Госпиталь хоть и большой с виду, но рассчитан-то всего на шестьсот человек! – бухтел и возмущался фельдшер, на котором лежала обязанность навещать больных или, как он выражался, «визитировать». – А тут сейчас знаешь, сколько вас солдат, офицеров, разжалованных?

— Сколько? – Вася примерно представлял, но не хотел отнимать хлеб у говорливого фельдшера.

— За тыщу!!!

Выдав эту цифру, фельдшер уставился на Васю, ожидая и требуя правильной реакции.

— Мать честная! – Вася не подкачал, выкатив глаза и открыв рот.

— Да и это... – Никон заволновался, губы его задрожали. – Ещё... Пустяк!

— Какой же это пустяк?!

— А я говорю – пустяк! Это еще июль не наступил! Вот в июле мы тут хлебнём! Когда малярийные сюда пачками начнут поступать! Тут, Вася, в июле, поверь мне, живого места не найдешь! Пола не разглядишь! Всюду будут больные лежать. Иной раз не будешь знать, куда ногу поставить, чтобы подойти к кому-нибудь воды дать напиться, или, того хуже, мертвого забрать и в морг отнесть!

Вася горестно покачал головой.

— Вот так вот! – подтвердил цирульник слова коллеги. – Так что, Вася, нас послушай. Что хошь делай, как хошь, но постарайся быстрее отсюда выбраться. Пока тут Вавилон полный не начался! Слягут все, включая лекарей. Останемся я и Никон на всю енту ораву!

Цирульник оказался чуть ли не главным человеком в госпитале. На нем лежало все лечение. Сводилось оно к укрепительной микстуре под названием mixtura roborans, которую солдаты прозвали «рубанцом». И к порошкам того же свойства. Пациенты сами выбирали предпочитаемый вид «лекарства». Зельевар с самым суровым видом проходил по палатам с ведром микстуры и мешком с порошками в бумажных кулечках и покрикивал:

— Не задерживать! Не задерживать! Я тут за всех фельдшеров отдуваюсь по вашей милости!

Удивительное дело: солдаты выздоравливали. И те, кто принимал микстуру. И те, кто выбирал порошок. И даже те, кто тайком от этого плацебо отказывался.

Вася понимал, что Никон, конечно, немного палку перегнул про "некуда ногу будет поставить", но сути дела это сильно не меняло. И совет, данный ему цирульником, был, что называется – в жилу. А, в общем-то, очень ценным советом.

"Нужно рвать когти отсюда. Иначе сгину", – понял он со всей ясностью.

Но легко сказать – рвать когти. Как?! Ну, допустим, малый крепкий. Так просто на милость хвори не сдастся. Бороться будет. Но и тут – ресурсы ограничены. Какой бы здоровяк ни был, а малярия, дизентерия или какая другая зараза рано или поздно на лопатки положат. Лекарств нужных нет. Денег! Денег нет! А без них вообще никаких планов строить нельзя. Одна надежда была. На Раевского. Визита генерала в госпитале ждали. Ходили такие слухи.

"Раевский! Не может он не сдержать слова! У него в руках моё спасение, – думал Вася, медленно прохаживаясь по внутреннему дворику. – А если не появится? Или появится, но только, чтобы глаза мне закрыть? – Вася поморщился, и тут же отогнал такие мысли. – Нет! Раевский не таков. Он – человек слова. Не обманет. Мне главное дождаться его и не окочуриться прежде. А там, с деньгами, я уже что-нибудь придумаю. Отсюда точно вырвусь!"

...Укрепившись в вере подобным образом, Вася больше не отвлекался на мрачные рассуждения. Предпочитал не валяться, полагая, что так точно свыкнется с положением больного, а там и до апатии один маленький шаг. Благодарил судьбу за то, что от природы совсем не был брезгливым. На радость фельдшера, стал по старой привычке помогать, ухаживая за совсем немощными. Никон уж так расхваливал Васю, что всерьез предлагал бросить службу, на которой каждую секунду можно поцеловаться с пулей-дурой, и заняться тем, к чему у Васи есть явная предрасположенность – лечить и поднимать на ноги людей. Вася, не забывая благодарить, с улыбкой отказывался. Все-таки ружье он при любых обстоятельствах всегда предпочел бы ночному горшку.

Готовность Васи прийти всем на помощь, конечно же, вскоре сделала его любимцем госпиталя. Он завел кучу знакомств. Разговоры вёл и просто так, чтобы лясы поточить, и с умыслом. Рассуждая, что никогда не вредно прощупать почву, узнать про новые пути-дорожки. Наматывал на ус.

Одного из офицеров Куринского полка, поручика Лосева, непонятным образом занесло в Поти из крепости Грозной, а следом и в госпиталь. Он, прознавший про Васины геройские дела, стал усиленно агитировать его, чтобы рядовой Девяткин перевелся к нему в полк.

— Сам посуди, – словно змий эдемский нашептывал Лосев, – ну что тебе делать в двух топорах?![1] Так и будешь бегать между битвой и госпиталем. Ты человек, конечно, геройский. Но толку что? Совершишь очередной подвиг, опять малярию подхватишь в этом гнилом краю. И понеслась: от койки до туалета. Так и сгинешь, все внутренности высрав. А мы, куринцы, сидим в Чечне. Там не то, что здесь. Хоть воздухом здоровым подышишь.

— И что я там буду делать?

— Что умеешь! – рубанул офицер, прищурившись. – Воевать. Но не так, как сейчас.

— А как?! – удивился Вася.

— Мы по крепостям не сидим, комаров угощая. Каждый год – новая экспедиция!

— ?! – Васю слово «экспедиция» ввело в ступор. Представить куринцев в роли геологов или археологов у него не получалось.

— Походы, Вася, походы, – пояснил Лосев. – Да, не скрою. Жизнь опасная. Но – вольная! А с твоей храбростью и умением... Это – твоё! Грудь в крестах! Думай, думай. Решишь, сразу поедем в Грозную, через Тифлис!

— Подумаю! – уверил офицера Вася.

Сам, между тем, услышав про Тифлис, практически был уверен, что согласится. Вопрос выживания. С Никоном же много разговаривал. Знал, чтобы победить проклятую малярию, нужен хинин. А Никон сразу осадил.

— Эк, ты загнул! Хинин! Кабы он был, лежали бы вы тут друг у друга на головах!

— А где он есть?

— Это только если в Тифлисе. – ответил Никон. – Там – точно есть. Немалых денег стоит. Откуда у тебя капитал?

— Награды жду, – буркнул в ответ Милов.

Теперь Тифлис для Васи стал путеводной звездой, местом, куда ему, кровь из носу, нужно было бы попасть. Если, конечно, не придёт спасение с какой-либо другой стороны.

...Вася свободно передвигался по всему госпиталю. Без сомнений и какой-либо робости заходил в любую палату, в том числе и к разжалованным, среди которых, как он быстро определил, было много людей вовсе не простых. Или офицеры бывшие, или кто-то, открывший не к месту рот на правительство, а то и Государя. Студенты всякие и прочая образованная публика из благородных. Ему было интересно сидеть в сторонке, слушать их разговоры на чистом, высоком, изящном русском языке, а не на том простом, зачастую корявом, пересыпанном большим количеством мата, на котором он привык разговаривать последние месяцы. Поначалу даже удивлялся такому своему восприятию родной речи. Потом понял, что в этом аду любое проявление настоящей красоты поневоле радует и придает силы.

Бывшие офицеры и дворяне к нему привыкли. Относились хорошо. Многие по-свойски беседовали. Позволяли брать у них на время литературные журналы и книги, удивляясь грамотности простого солдата.

Вася теперь читал запоем, все ловчее с каждым днём пробираясь через все эти "яти" и "еры". Перечитав "Путешествие в Арзрум" Александра Сергеевича, остолбенел на миг. Просто в голову пришла простая мысль, что и пары лет не прошло со дня смерти Пушкина. Что вполне могло и так случиться, что Вася мог застать "наше всё" живым, а, может, и столкнуться с ним. Наверное, именно в этот момент, Вася Милов принял целиком и полностью то время, в которое попал. Раньше об этом ведь не задумывался. Вначале слишком сильный шок испытал. Потом нужно было бороться за жизнь. И теперь нужно было. Но теперь он боролся за неё, уже считая это время своим.

"Это как с брезгливостью, – вдруг подумал он. – Я могу сколь угодно долго ворочать нос от этого времени. Только мне же и будет хуже. Время никуда не денется. А я рано или поздно надорвусь, отворачивая от него нос. Так что тут – как с ночным горшком. Не хочешь, чтобы он переполнился, стоял рядом с твоей кроватью, не давал дышать, так, подними задницу и вынеси! Такое время. Теплого туалета нет! Слива воды нет! Все сам! Зато жить будешь и со всем справишься! – тут усмехнулся. – Жаль, конечно, что Пушкина не застал. Но чем черт не шутит, там, глядишь, может, повезёт, и с Лермонтовым винца как-нибудь попью!"

Улыбаясь, он пошёл в палату к разжалованным, чтобы вернуть журнал. На пороге остановился, услышав знакомый голос. Как обычно, обладатель этого голоса говорил громко, уверенно и где-то даже нахально.

"Он-то сюда как попал?! – задал себе Вася наивный вопрос. – Вот же – неугомонный!"

Выглянул, надеясь, что ошибся. Нет. Все так. В центре большого кружка, совершая непонятные манипуляции, во всю разглагольствовал рядовой Тенгинского полка, бывший штабс-капитан Руфин Иванович Дорохов. Насколько Вася слышал в туапсинском лагере, от этого типа стоило держаться подальше.

Коста. Анапа, Пшада, конец июня 1838 года.

Мохнатые тени лениво разлеглись на Меновом дворе. Окруженный густой железной решеткой, так что и руку не просунешь, он служил местом обмена товарами и пленными в крепости Анапа. Сюда после сдачи оружия на склад пропускали черкесов для совершения торга и для переговоров о выкупах. Тем, кто уже заслужил доверие, разрешали выходить со двора и напрямую договариваться с вольными торговцами. Но сегодня, поздним вечером, другой случай. Представительная толпа старейшин стояла за решеткой в ожидании странной встречи. Со мной.

— Видите каменный флигель внутри Менового двора? – быстро, на ходу вводил меня в курс дела плац-майор. – Там мы содержим пленников, захваченных в горах во время вылазок или при отражении набегов.

— Когда я был в Петербурге, там все наперебой спрашивали меня: «Правда ли, что черкесы в плен не сдаются? Что они скорее умрут, чем променяют свою свободу на жизнь и неволю?» Я лишь плечами пожимал в ответ: на войне чего только не бывает.

— Коль всегда было б так, стали бы мы возводить флигель? Головы столичной публики забиты романтическими бреднями покойного господина Марлинского. Если ваши переговоры увенчаются успехом, мы вас в этот домик переведем. Хватит уж вам изображать из себя Шильонского узника.

— Это было бы очень кстати! Признаться, ваши казематы навевают уныние и беспричинную тоску. Как только люди годами выдерживали пребывание в каменных мешках без солнечного света и не видя и клочка зелени?!

— Нам сюда! – Новиков указал на калитку в железной ограде Менового двора.

Штабс-капитан выстроил нужную мне встречу по правилам мелодраматического театрального искусства. Охрана вокруг решетки с примкнутыми штыками. Масляные фонари, скорее нагнетавшие атмосферу, чем освещавшие Меновой двор. Лязг цепей на моих руках и ногах. Неловко семеня ногами, я прошел внутрь.

Старейшины-тамада из шапсугских и натухайских родов в количестве двадцати человек стояли полукругом. Смотрели на меня сочувственно-тревожно. Предмет предстоящего разговора им не сообщили. Просто от коменданта поступило приглашение прибыть на важные переговоры и на встречу с известным в Черкесии лицом. То, что это лицо окажется пленником и в цепях, стало для них сюрпризом.

Я почтительно приветствовал собравшихся. Представился. Белобородые старики, не утратившие силы, все еще готовые запрыгнуть на коня и закрутить над головой шашку, зашептались между собой. Меня узнали.

— Как так вышло, что ты попал в плен, Зелим-бей? – тут же последовал вопрос.

— Возвращался из Константинополя. Кочерму захватили.

Все облегченно вздохнули. Потери чести не случилось, в море отступать некуда. Я не сдался в бою как трус. А захват в море – дело обычное. Скольких уже так схватили? И тех, кто ехал домой после торгов в Стамбуле. И тех, кто завершил хадж. И тех, кто вез важные письма от Сефер-бея, Дауд-бея и прочих вождей.

— Письма вез от англичан? – предположили вожди. Они знали, что я имел дела с инглезами.

— Нет. Спешил принести весть о смерти Сефер-бея!

Собравшиеся на Меновом дворе ахнули. Пусть Сефер-бей давно сбежал в Турцию, все-таки он был местным князем.

— Убит? – уточнили.

— Да! Но его убийце мы отомстили.

— Кто?! Кто?!

— Наемник. Столичный стражник. Есть предположение, что приложили руку англичане.

Старейшины снова зашушукались. Новость была ошеломительной.

— Прошу прощения у достопочтенных тамада за свойственную моей молодости торопливость! – я решил ускорить дело, прекрасно зная, сколь долго эти старики могут переливать из пустого в порожнее. – Русские сделали мне предложение. Стать посредником для выкупа моряков, попавших в плен под Туапсе и Соче после страшного шторма месяц назад. Или отправиться в Сибирь. Что скажете, старейшины анапских племен? Принять мне это предложение или отказаться?

Старики оживились. Громко переговариваясь, спорили. Не могли прийти к единому решению.

— Они знают, что ты участвовал в битве в Баканском ущелье? – уточнили.

— И не только. Их лазутчики сдали меня. Сообщили, что я участвовал в прошлогоднем осеннем набеге сераскиров Хаджуко Мансура и Шамуза.

Кто-то громко выругался на армянских купцов:

— Это все черкесогаи! Вечно все вынюхивают!

— Стать переговорщиком – нет урона чести! Сами много раз так поступали!

— А как же национальная присяга? Не иметь дела с русскими? – решил я уточнить этот деликатный момент.

— Сказать по правде, об этом многие забыли. Князья севера ныне уклоняются от присяги.

Я удовлетворённо кивнул. Отчасти в этом – моя заслуга. И Меновой двор тому подтверждение. Еще полгода назад за торговлю с русскими штрафовали. Ныне же вполне себе меняются товарами. Открыто навещают крепость. Чудеса, да и только!

— Я хотел бы действовать общей волей! – заметив общий настрой, добавил. – Если созывать собрание основных родов, много воды утечет. Времени нет!

— Пускай тебе дадут добро уздени! – тут же откликнулись некоторые. Видимо, из числа тех, кто никак не закончат вражду с дворянскими родами.

— Уорки и уздени поддерживают уорка Зелим-бея! – тут же откликнулся самый молодой из собравшихся старейшин. Он показал мне тайный знак всадников, к обществу которых я принадлежал.

— А вы? – обратился я к остальным. – У меня слишком много врагов в Черкесии, чтобы выступать в одиночку.

— Ты хочешь, чтобы мы дали тебе конвой, который проводит тебя до Туапсе и далее? – удивились вожди.

— Нет! У меня есть свой отряд! Мне достаточно будет того, если вы оповестите моих людей, чтобы они ко мне присоединились!

— Кто такие? Скажи!

— Знакомо ли вам имя Башибузук? Я оставил его за себя, когда отправился в Константинополь.

— Ооо! – уважительный тон реплик старейшин дал ясно понять, что с моим отрядом все отлично. Башибузук не подвел.

— Мы сообщим ему! И подтверждаем, что мы все согласны, чтобы ты, Зелим-бей заговоренный, стал переговорщиком для выкупа русских моряков. Даем тебе на то согласие от вольных обществ анапских предгорий и низовий Кубани.

…. Два дня я провел в напряжении. Все гадал, получилось или нет? Наконец, ожидание закончилось. Меня позвали подняться на каланчу, с которой можно было наблюдать за равниной перед крепостными валами.

— Парламентеры! – ткнул пальцем в конную группу плац-майор.

Всадники с белым флагом не спеша приближались к восточным Русским воротам. Вдалеке, за пределами пушечного выстрела гарцевал приличный отряд конницы. Не менее 300-400 сабель.

Я одолжил подзорную трубу. Всмотрелся. И радостно воскликнул. Во главе маленького отряда скакал Башибузук, держа в поводу запасного коня. Да это же мой Боливар!

Встретились за воротами. Обменялись крепким рукопожатием. Мне подвели моего «кабардинца». Я пристроил в седельные кобуры свои револьверы. Башибузук на них посмотрел с улыбкой. Старые знакомые, выручили его в схватке с разбойником Донекеем!

— Докладывай! – распорядился я с легкой тревогой. Мой зам за прошедшие полгода мог и загордиться, и посчитать, что свои обязательства передо мной выполнил.

Не загордился! Тронул коня и спокойно начала рассказывать:

— Все делал, как ты научил. От разбойников север Черкесии очистил. Набирал отряд. Выявлял лазутчиков. Кого гнал взашей, кого – в мешок и в воду. Мы теперь – сила. С нами считаются. Отряд вырос в четыре раза.

— Что с набегами?

— Присмирели шапсуги с натухайцами. Князья севера теперь не дружат с англичанином. Он уехал на юг. Поближе к убыхам. Хаджуко Мансур совсем упал духом. Шамуз куда-то пропал. Когда люди узнали, что Красный генерал Вельяминов умер и не будет обычной летней экспедиции через Абинскую крепость, так сразу успокоились.

— Отличные новости. Зачем нам война, если можно жить в мире? Что с Цекери, с моим верным нукером из долины Вайа?

— Юный Пшекуи-ок у себя. Принимает людей, как ты и велел. Ох, как он тебя ждал! Когда навигация открылась, чуть ли не каждый корабль встречал. Но кочерм в этом году было мало. Русские начали операции на удивление рано. И громят побережье намного южнее. Здесь, на севере, все довольны, что можно передохнуть.

— Нам нужно ехать туда. Где урусы строят новые укрепления.

— Зачем?

— У меня договор с русскими. Меня отпустили, чтобы я выкупил их моряков.

— Ох, нелегкое это дело! Трудно будет договориться. Особенно с убыхами. Их вождь князь Берзег настроен решительно.

— У меня нет выбора! Слово уорка священно!

— Не мне тебя учить или отговаривать, вождь! Мы твои люди! Куда скажешь, туда и поедем.

От этих слов на сердце потеплело. Сразу стало понятно, что моя миссия не может не увенчаться успехом.

Мы добрались до отряда. Меня встретили громкими криками и выстрелами в воздух. Я недовольно повернулся к Башибузуку.

— Пора отучить людей тратить порох напрасно!

— Эх, сколько раз им говорил! Привыкли!

— Что с нашей добычей? Со штуцерами? Научил людей?

— Еще как научил! Отличное оружие! В дождь замки не промокают. Дальнобойность – выше всяческих похвал. Были трудности с капсюлями, но люди освоили.

— Ты отлично поработал, Башибузук. Я тобой доволен!

Черноволосый крепыш радостно оскалился. Доброе слово и кошке приятно!

— Я подобрал тебе людей в личную охрану! Твои враги не исчезли. Нужно соблюдать бдительность! Амаз, Халим, Хуссейн, Ахмет!

Ахмет?! Ха, мне нравится это имя. Пусть черкесский тезка моего друга из Стамбула и не впечатлял комплекцией, как албанец, но выглядел точно таким же головорезом. И точно также был увешан разнообразным железом.

— Все четверо по-турецки разумеют?

— Якши, эфенди Зелим-бей! – хором ответили мои новые бодигарды.

— Пир или дело, вождь?! – ответственно осведомился Башибузук.

— Дело!

— Выдвигаемся без промедления!

Отряд, вытягиваясь в плотную организованную колонну, устремился в предгорья. Пошли знакомые места. Бакан, Цемес, Геленджик… Холмы сменялись узкими ущельями, ручьи – переправами через быстрые речки. Ехали ходко по просеке, устроенной войсками Вельяминова в прошлом году. Заночевали в знакомом ауле в окрестностях Геленджика, где я столкнулся с Георгием Лукой.

Утром двинулись дальше. На спуске в долину Пшады столкнулись с отрядом, чей маршрут пересекал наш путь. Кто бы мог подумать?! Шамуз и Белл собственной персоной. Что позабыл старый сераскир в обществе англичанина-засранца?!

[1] Тенгинский полк имел номер 77.

Глава 7.

Вася. Поти, июль 1838 года.

Дорохов готовил гусарскую жженку. Вернее сказать – лазаретную с кавказским колоритом! Больничный бачок, сворованный с кухни, перекрестили не саблями, а припрятанными черкесскими кинжалами. Вместо пистолетов с залепленными сургучом замками в качестве бокалов использовали мензурки из-под «рубанца». Зато ром и горящая сахарная голова (обрубок ее верхней части) наличествовали. Как и уже открытое шампанское.

— Поливайте, поливайте! – скомандовал Дорохов.

Один из разжалованные в солдаты пациентов госпиталя начал с энтузиазмом плескать шампанское на горящий сахар. Он зашипел. Поднялся пар. Мерзко запахло горелой карамелью.

Руфин захохотал, потрясая в воздухе лазаретной посудой.

«Неслабый у них коктейльчик вышел! – поразился Вася. – Почище «Северного сияния»! Ведь упьются, черти!»

Вася с Дороховым не был лично знаком. Но не раз сталкивался с Руфином в туапсинском лагере. И обходил стороной, ибо разжалованные солдаты из офицеров больше времени проводили в обществе бывших товарищей. То, что не был знаком, не общался, вовсе не означало, что ничего о Дорохове не знал. Вася из любопытства порасспрашивал о нём. Ему с охотой выложили много информации о новом солдате, прибывшим в полк непосредственно перед началом похода. Рассказывали, практически, с придыханием. Но и с опаской.

— Говорят, любитель кулаки почесать.

Если бы знали все подробности, могли бы и призадуматься. Редкий был тип. Не история жизни, а просто какие-то "Тысяча и одна ночь" русского человека и зигзаг удачи в одном флаконе.

Дорохов был из числа тех, кто не по своей воле обрядился в серую солдатскую шинель, причем дважды. Но и в ней Руфин был своим для господ офицеров. Сын прославленного партизана времен Отечественной войны – и бретер, повеса, сорвиголова и отчаянный храбрец!

Дорохов был уникальным персонажем даже на фоне столичных кутил, известных своими эксцентричными выходками. Ему, непонятно каким образом, сходили с рук многочисленные дуэли, но он и этот момент сумел «преодолеть»! Вечно лез в драку по поводу и без. В первый раз в солдаты был разжалован в 1828 году за то, что в театре «сел статскому советнику на плечи и хлестал его по голове». И, вдобавок к сему преступлению, как установил суд, носил партикулярное платье.

Ехал на Кавказ с Мишей Пущиным, декабристом.

— Обещай, что не будешь никого бить!

Руфин поклялся... И на первой же остановке отлупил своего денщика и крепостного человека Пущина. Расстались. Лишь Пушкину удалось их помирить.

— В нем так много цинической грации, что сообщество его очень будет для нас приятно.

Стоило Дорохову вспылить, особенно, во хмелю, «грация» превращалась в безумие и неконтролируемый гнев. Война была его стихией, гражданская жизнь – темным омутом. Совершив множество подвигов на войне, получил не один офицерский чин. Вышел в отставку, избавившись от кавказской ссылки. Он продержался в Москве пять лет, где заслужил репутацию льва, фанфарона и хвастуна. Этот, по словам современника, «приятный в обществе господин и с хорошими манерами» довел побоями жену до развода и снова угодил в солдаты, исколов кинжалом отставного ротмистра Сверчкова. Возмутился, что его крупно облапошили в карты.

Он боялся, что своими выходками добьется того, что станет нерукопожатым в офицерском сообществе. С первых минут пребывания в Тенгинском полку искал славы, чтобы вернуть расположение товарищей. Когда разыгралась буря, он был в числе первых спасателей. Командовал азовцами, которые на лодке шесть часов боролись с морем, чтобы добраться до противоположного берега Туапсе. Лодка перевернулась, но Руфин спасся. Попал в число тех, кого отправили лечиться в Поти, как пострадавшего и особо отличившегося.

Раевский обещал пожаловать его унтером из уважения к былым заслугам и памятуя совместную службу в Нижегородском полку на войне с турками и персами. На фоне подвигов Васи, поступок Дорохова выглядел бледновато. Но кто же будет сравнивать рядового Девяткина и бывшего штабс-капитана, награжденного золотым оружием самим фельдмаршалом Паскевичем Эриванским?!

Вася стоял на пороге. Слушал, как бывший штабс-капитан хвалился какими-то безумными выходками, дуэлями и картежными выигрышами. Наблюдал, не решаясь войти.

"Ещё обидится, что я речь его прервал! Полезет в драку!" – подумал.

Потом усмехнулся. Решил, что не полезет, и, даже если и полезет, то Вася истуканом стоять не станет. Ответит. Они пока на равных – оба солдаты.

«Интересно, а знаком ему простой прием барных драк: лбом с размаху приголубить?»

А потом его мозг, вдоволь напитавшийся за последние дни хорошей литературой, "щёлкнул" извилинами. Вытащил из недр давно позабытую фамилию "Долохов". Вася на уроках литературы не блистал. Чаще спал. Но один персонаж врезался в память. Вася напрягся.

"Долохов, Долохов. Это же... Ну, точно. У Толстого. Такой же забияка. Там с медведем какая-то история была. И в карты играл. Это что получается: Долохова Толстой с Дорохова списал?! Вот же..." – дальше литературных слов у Васи не нашлось.

Решительно вошёл в палату. Дорохов его сразу заметил.

— Бааа! Вася! Наш чемпион! Да, да, господа! Именно так моряки прозвали этого скромника!

Тут Вася обомлел. Чего, чего, а такого не ожидал! Откуда? Как?

— Что встал? – усмехнулся Руфин. – Никак не поймёшь, откуда про тебя знаю?

Вася отвечать не мог. Хватило только на кивок головы.

— Награда тебя ждет! Как и меня! Мне всё в штабе перед отправкой рассказали. Ждать осталось недолго, – усмехнулся Дорохов. – Знакомы ли вы, господа, с Васей?

Все дружно закивали.

— Признаться, поставил меня в тупик! – веселился Дорохов. – Такую отвагу проявил во время шторма. Меня затмил. Только о нём и говорили в экспедиционном отряде!

Вася попытался было высказать скромное отрицание. Но Дорохов не давал раскрыть рта.

— Ну, ну, не скромничай! – подошёл к Васе. – А вот тебе моя рука! И хватай мензурку с жженкой! Угощаю!

Вася руку пожал и посудину принял. Так завязалось их странное знакомство.

Дорохов Васю по-дружески отличал и часто вел с ним беседы. Вася постепенно освоился, перестал робеть. Стал выспрашивать, интересоваться мнением Дорохова по многим вопросам. В первую очередь рассказал про предложение Лосева о переводе к куринцам.

— Бежать нужно из Тенгинского полка, – тут же согласился с офицером Дорохов. – Лосев прав. Посадят тебя в крепостной гарнизон – и сгниешь там за понюшку табака. И еще! Проведешь лучшие годы жизни без женщин. Разве такое годится? Ни подвигов, ни славы, ни баб. Такая жизнь не по мне. Мне бы на коня![1] Я бы всем показал! Мне по душе там, где опасность. Только в полк возвращаться не желаю. Буду просить Раевского о переводе к казакам. И стану свою команду собирать из охотников. Как мой батюшка покойный со своим партизанским отрядом. Вот где жизнь! Сам себе командир! Пойдешь ко мне служить, коли выгорит дело?

— Поживем-увидим, – пожал плечами Вася.

— На лошади скакать привычен?

— Конечно. Я же из Урюпинска. Казачий край. Хоперцы!

— Ха! Тебе же, брат, прямая дорога в казаки! Что ж ты в солдатах делаешь?!

— Так получилось.

— Понял. Молчу. У каждого – свои секреты. В общем, даст бог, свидимся в Грозной.

"Не было и гроша! – улыбнулся про себя Вася. – Теперь целых два предложения! Одно точно: из полка нужно уходить. А вот переходить к куринцам, или к Дорохову... Это уже после Тифлиса решу".

Так-то в душе, Вася, конечно, хотел к Дорохову. Но тут же нужно было учитывать и другие обстоятельства. Сколько тут Дорохов просидит? Как быстро организует свою команду? Вася же не мог вечно ждать и болтаться без дела? Кто ему позволит? В идеале нужно, чтобы была стопроцентная гарантия. Типа, вместе с Дороховым выбрались отсюда, поехали в Грозную через Тифлис. Там вылечился. И можно в летучий отряд к Руфину.

За этими размышлениями только на второй раз расслышал, как его кто-то громко зовёт.

— Вася! Девяткин! Скорей же ступай во двор! Раевский приехал!

Вася вздрогнул. Тут же часто задышал. И уже широко улыбался, оборачиваясь на зов. На долгожданный зов спасения!

Коста, Пшада-Вулан, начало июля 1838 года.

— Мы искали вас, Зелим-бей! – своим скрипучим мерзким голоском приветствовал меня Джеймс Станислав Белл, английский шпион на Кавказе, недодавленный мной в прошлом году.

Я, игнорируя его, обратился к шапсугскому князю.

— Достопочтенный помирился с англичанином?

— Я сделал ошибку, поверив подметным письмам. На общем собрании я повинился перед старейшинами и вождями, – огорошил меня Шамуз.

—Мы все выяснили! Это было недоразумение! Это ваша вина!

— Моя? – искренне возмутился я. – Вините вашего бывшего дружка Андрео Гая. Или как там его? Жабермеса?

— Вы знаете? – изумился Белл.

— Еще бы мне не знать? Я только из Константинополя! Сефер-бей мертв, Стюарт застрелился!

Белл выдал неподражаемый звук, словно кутёнка придавили в темном углу. Но не накинулся на меня с обвинениями. Сцепил зубы. Не моргая, выслушал мою версию событий в Стамбуле. Весьма далекую от реальной картины. Внутренне я наслаждался! И покатывался от хохота, глядя на ошеломленные лица слушателей.

Я был уверен, что ничем не рискую. Даже если из Стамбула дошли свежие новости, немало времени понадобится нанимателям Белла, чтобы разобраться в случившемся. Единственным человеком, кто мог меня вывести на чистую воду, был Эмин-паша. Но он далеко. В Адрианополе. И ему нет дела до Черкесии. Он на службе султана и должен управлять вверенным ему пашалыком. По крайней мере, так считали все мои начальники.

— До нас уже дошли страшные вести! Вы кое-что прояснили. Про Стюарта я не знал, – не унимался Белл. – Жду инструкций от Дауд-бея.

— Какие инструкции, Белл?! – осадил я его. – Максимум, что вы услышите: горцы должны своими руками обрести свободу[2]. Все кончено! Бегите!

— Как бежать? В такую минуту?!

— Чем вам угодна эта ситуация? Когда мы встречались последний раз, вы мечтали последовать примеру своего спутника Лонгворта и удрать в Турцию.

— Как чем?! Вы не в курсе?

— Вы о чем, черт побери? – спросил я, раздражаясь.

— Спокойно! Я объясню! – торопливо заговорил Белл, переходя на английский.

Я отметил, что от его уныния, граничившего со страхом не осталось и следа. Это откровенно бесило. И настораживало.

— Черкесы считали войну с русскими чем-то вроде божьего наказания. И с каждым месяцем, с каждой новой экспедицией московитов, все более падали духом. И вдруг этот шторм. Гибель целый эскадры. Страшные потери Черноморского флота. И огромное богатство, которое привалило горцам. Они снимались целыми аулами и двигались к морю с арбами. Даже женщин с собой брали. Грабили выброшенные на берег корабли. Даже те, которые спаслись в пределах лагерей, пытались ночью поджечь, чтобы потом поживиться металлом. Снимали и тащили все подряд. Промокший порох, все виды железа, одежду, оружие. Даже обрывки канатов…

— На кой черт им разлохмаченные концы?

— Они раздергивают нити, красят их и потом ткут из них одежду. Сами знаете, какая тут бедность. Насколько людям не хватает самого обыкновенного… И на фоне этого морального подъема я придумал план, как его укрепить. Я говорю всем подряд, что султан объединился с египетским пашой. Что вскоре флот Мухаммеда Али прибудет к берегам Черкесии.

— Вы сумасшедший? Или самоубийца? Султан снова воюет с египтянами и терпит поражение. Все ждут нового русского десанта на Босфоре!

— Черкесам это знать ни к чему!

— И что потом? Я не стану участвовать в новом обмане и вам не советую.

Белл скривился. Попытался сменить тему.

— Что с Паоло Венерели? Он пропал. Его никто не видел, после того как вы вместе поехали встречать груз из Турции.

— Я ему не нянька! Быть может, засел в каком-нибудь ауле и пьет горькую в своем духе. Или черкесы его прирезали, не устояв перед соблазном прихватить такой куш.

— Это все крайне подозрительно, Варвакис!

— А мне плевать на ваши подозрения. Держите их при себе. Иначе…

Я махнул рукой. Мой отряд ощетинился ружьями. Защелкали взводимые курки. Мои телохранители выдвинулись вперед, чтобы прикрыть меня в случае стычки.

— Эй, эй, спокойно! Мы не враги! – всполошился старый Шамуз.

— Ты скажи это гяуру, с которого пылинки сдуваешь, – решился вмешаться Башибузук.

Белл недоуменно переводил взгляд с Шамуза на мой отряд. До него только что дошло, что он посмел угрожать предводителю отряда, превышающего его конвой раз в пять. И что церемониться с ним никто не собирается. Он усиленно морщил лоб, пытаясь найти достойный выход. И старый сераскир выглядел растерянным.

Я решил ему подыграть и заодно расправиться с предателем чужими руками.

— Шамуз! Человек, который создал тебе проблему, живет на левом берегу Кубани и выдает себя за армянского купца.

— Этот предатель на Кавказе?! – вмешался неожиданно Белл, распаляясь и пыхтя как чайник. – Нужно его срочно отыскать! Я сдеру с Андреа кожу заживо!

«Не понял. Разве он не ваш парень? Мы же решили, что он тройной агент! Что-то тут явно не так. Где-то мы с Фонтоном просчитались. Не сделал ли я ошибку, его подставив? Ведь он может меня выдать! Черт! Черт! Черт!» – заволновался я не на шутку.

— Где он?! – не унимался Белл.

— Ищущий – да обрящет! – небрежно ответил я, заканчивая беседу с надоевшей компанией и дав указание продолжить движение.

Не было времени на долгие разговоры. Мы спешили к реке Вулан. Миновали долину реки Шапсухо. Люди были обеспокоены. До них дошли слухи, что русские готовят здесь вторжение. И лишь страшный шторм их задержал. Я пожалел, что не уточнил планов Раевского. Меньше всего мне хотелось оказаться со своим отрядом в эпицентре высадки русского десанта. Ощутить на своей шкуре, что значит, когда 250 орудий Черноморского флота посылают чугунные «гостинцы» в прибрежный лес.

Я посоветовал испуганным старейшинам уводить людей подальше. Если русские придут и начнут строить укрепление, мир не перевернется. Лучше сохранить людей. А еще лучше уводить тех, кто устал от войны, к хакучам. К моим словам прислушались в этот раз куда внимательнее, чем в прошлом году. Когда беда стучит в дверь, не стоит заколачивать запасной выход.

В ауле Псышопэ на реке Вулан меня ждал иной прием. Старейшины не горели желанием куда-то бежать. Часть черкесов из селения побывала у Туапсе и неплохо обогатилась. Увы, Белл оказался прав: награбленное на морском берегу воодушевило людей, несмотря на недавнее поражение во время штурма укрепления Михайловское у устья Вулана. Единственное, о чем многие горевали, так это об убитом сбежавшим рабом кузнеце. Некому стало в ауле превратить ту массу железа, которая досталась горцам на побережье, в достойное оружие или предметы обихода.

— Ничего не слышали о захваченных в плен моряках? – спросил я расхваставшихся аульцев.

— Нет, у нас таких нет. И у соседей нет, – вздохнули они.

— Жаль, можно было бы на соль сменять.

— На что нам та соль?

— Это как же? В первый раз слышу, чтобы в горах от соли отказались, – подначил я собеседников.

— Спасибо Кочениссе. Все, благодаря ей. Она научила, как соль из земли добывать.

Я искренне удивился, но расспросы прекратил. Не стоило забывать про поговорку «подозрителен, как черкес». Лишние вопросы могли насторожить местных старост.

Я вышел на улицу передохнуть после плотного угощения и дать возможность другим гостям насладиться гостеприимством хозяев. У плетня стояла красивая черкешенка. Смотрела на меня пристально, словно не решаясь заговорить. Наконец, пересилила себя.

— Я Коченисса, – представилась.

— Слышал про тебя! Здравствуй, красавица!

— Ты можешь сходить в русский форт и узнать про одного человека?

Я обомлел от такой прямолинейности.

— Не удивляйся. Я всех спрашиваю. Пока смельчаков не нашлось. Меня интересует не попавший в плен черкес, а один русский. Наш бывший раб. Он туда сбежал не так давно. Василием звать.

— Тогда откровенность за откровенность. Я ищу русских моряков, чтобы их выкупить. Если был бы один, я мог бы пойти в форт и предложить обмен.

— Моряков нет, – вздохнула Коченисса. – Но есть офицер.

— Даже так?!

— Завалящий такой. Всем уже надоел. Его откуда-то с юга привезли. Все пытались на нем заработать. Мечтали о большом выкупе. Теперь готовы за два пуда соли отдать.

— Тема… – призадумался я. – Могу сходить в крепость парламентером. Опыт такой имеется.

— Тогда не будем терять времени. Нам нужно съездить в аул поблизости.

… В ауле Тешковых на реке Тешебс все обалдели. Не от Кочениссы на белом коне – к такому ее виду уже привыкли. От мощного отряда вооруженных черкесов, у многих из которых были весьма интересные, необычного вида винтовки. Старый уздень Тешков решил, что готовится очередной рейд на юг за хабаром. Сразу стал прикидывать варианты, как бы отмазаться от нового похода. Но его ждала приятная неожиданность. Урум Зелим-бей хотел выкупить русского пленного.

— Я бы тебе его даром отдал, уважаемый уорк. Такому молодцу, как ты, приятно угодить. Но сам понимаешь, нужно возместить расходы. Много не прошу. 200 пудов соли – обычная цена за казака, а не офицера. Хотя приехал бы ты на пару дней позже, тебе бы достался обезглавленный труп. Сил уже нет терпеть гяура! Этот русский чушка лишь о выпивке мечтает. И ноет, и плачет, и просит… Дай бузы, дай! Тьфу…

Подпоручика Валишевского захватили пьяным где-то в Абхазии за пределами лагеря. В плену он опустился до крайности. За собой не следил. Находился в том состоянии, когда до безумия один шаг. Его тело и спутанные длинные волосы кишели паразитами. Штаны ему заменял рваный кушак. Понятно, что горцы его не баловали, относились с презрением, смешанным с брезгливостью, и старались поскорее от него избавиться. Но и он мало что сделал, чтобы сохранить человеческий облик. Мне невольно на ум пришло сравнение с Торнау, каким я его увидел в первые минуты после освобождения. Не менее изможденного, больного, но не сломленного, с огоньком в глазах. У подпоручика же взгляд был тупой и лишенный жизни.

— Да, уж... – протянул я.

Тешков всполошился:

— Дешевле не отдам.

— А могу рассчитаться билетами на получение соли в Анапе?

Старейшина тут же согласился и чуть ли не насильно впихнул мне в руку веревку, к которой был привязан бывший офицер. Назвать его по-другому у меня язык не поворачивался. Вылитый дикарь из племени Мумба-Юмба.

Я расплатился с тамадой, мысленно поблагодарив плац-майора Анапы за билеты. Выпросил белую тряпку. Прикрепил ее к палке. Взобрался на коня и поспешил к крепости. Подпоручик вяло засеменил за моим конем.

— Башибузук! – окликнул я своего зама. – На расстоянии пушечного выстрела остановитесь так, чтобы вас из крепости не разглядели. В ущелье укройтесь или на опушке лесной. И местных не пускайте. Нашли себе, понимаешь, бесплатное зрелище.

Коченисса умоляюще на меня смотрела. Я смилостивился.

— Девушку с собой берите. И приглядывайте за ней, чтобы ничего не учудила.

— В крепости ко мне привыкли. К тому, что я на опушку выезжаю, – с вызовом сказала черкешенка.

— Даже так? Спинным мозгом чувствую, что тут дела любовные. Не можешь своего Василия забыть?

— Он дядю моего убил. Кузнеца Исмал-ока. Все люди Вулана горюют от его смерти.

«Ох уж эта Черкесия. Все-то здесь не как у людей», – вздохнул я и двинулся к крепости размахивая белым флагом.

В меня стрелять не стали. Когда я остановился у рва перед покосившемся валом, меня окликнули.

— Парламентер! – закричал я по-русски испуганному часовому на турбастионе. – Старшего зови!

Ждать долго не пришлось. Комендант крепости появился рядом с часовым.

— Что вам угодно? Вы мне не знакомы, – окликнул он меня сверху.

— Я вам русского офицера из плена привез!

— Ого! – отозвался комендант. – Объезжайте крепость слева. Там на берегу баня, а от нее подземный ход в крепость. Только без глупостей!

— Баня – это то, что нужно. Этому господину, – кивнул я на понурого подпоручика, – она не помешает. Он весь вшами зарос.

Поворотил коня. Не спеша объехал укрепление. Заинтригованный комендант спустился лично меня встретить.

— Что-то он не похож на офицера!

— Я и сам в нем не уверен. Зато в себе – на сто процентов. Поручик Эриванского полка Варваци!

— Штабс-капитан Лико. Не из греков будешь, лазутчик?

— Из них. Коста, – протянул я руку коменданту.

— Николай, – улыбнулся капитан. – Я и сам грек. Из Таганрога.

— Для полного комплекта не хватает еще одного грека, контрабанды и Одессы!

Лико, естественно, песни не знал, но развеселился.

— Заходи, брат, гостем будешь, – пригласил он меня широким жестом.

Темным провалом зиял подземный вход в Михайловское укрепление. От него тянуло могильным холодом.

[1] Именно в таком духе за Дорохова хлопотали друзья. Поэт Жуковский написал Раевскому о Руфине: «Он ранен в ногу, ходить не может... Посадите его на коня: увидите, что драться он будет исправно. Одним словом, нарядите его казаком». Очаровательно, не правда ли? Но поэту позволительно!

[2] Так прямым текстом Д. Уркварт написал Дж. С.Беллу примерно в это время, после чего английский шпион заметался.