Чем ночь темней, тем ярче звёзды...

ПОСВЯЩЕНИЕ

Книга создана, чтобы привлечь общественное внимание к проблемам человечности и сохранения природы.

Сейчас идут сплошные вырубки лесов вокруг самого старого, самого глубокого, самого чистого озера с самой прозрачной пресноводной водой в мире. Это озеро называется Байкал. Байкал – душа России. Уничтожая ее – мы бессердечно обрекаем на мучительное умирание свою родную страну. К сожалению, до две тысячи двадцать четвертого года вполне законно. Чудовищно.

Сейчас на заповедных землях официально разрешено делать практически все: вырубать леса, добывать полезные ископаемые, строить дороги, порты, аэродромы и прочее.

Все, что мы с вами можем только представить, будет создаваться и уничтожаться без учета возможных рисков. Просто потому, что федеральный закон полностью отменяет экологическую экспертизу на природных территориях регионального уровня и фактически лишает Байкал статуса объекта ЮНЕСКО. Озеро переводится в унизительный и стыдный список «наследия, находящегося под угрозой».

Похожее глумление уже было. В две тысячи шестом. Спустя два года людям все же удалось исправить ситуацию и вернуть экологическую экспертизу. Власти страны осознали угрозы не только природе, но и международной экономике.

И сегодня, как и тогда, все зависит только от нас. В случае бездействия экосистеме уникального озера, содержащего двадцать процентов мировых запасов пресной воды, будет нанесен непоправимый ущерб. Совершатся убийства. Я про смерть многих из двух тысяч различных видов животных, в том числе, встречающихся исключительно в акватории Байкала. Нужно ли говорить об угасании ярчайшего разнообразия растительного мира? Густая сибирская шевелюра уже успела заметно поредеть, а многие плешины уже сейчас видны из космоса…

У меня не было возможности лично увидеть это озеро – чудо. Чудо Земли. Я не бродил по его песчаным пляжам и хрустальному льду, не видел «ходульные деревья», не вдыхал утешающий аромат вековых сосен.

Но у меня еще есть шанс побывать на Байкале. Я хочу, чтобы эта возможность была и у вас, ваших детей, внуков и правнуков. Мы не должны запомниться потомкам как эгоисты и убийцы.

Я искренне переживаю за судьбу Байкала. Помогите его спасти. Давайте не будем героями где-то в мечтах. Давайте станем ими уже сегодня в реальности. Для этого не нужны алые плащи, латексные костюмы, радиоактивные пауки и адамантиевые когти.

Доброта, сострадание и надежда. Этого должно хватить.

Защитить Байкал и остальную природу России вы можете на сайте международной неправительственной некоммерческой организации greenpeace.ru

(03.08.2020)

ЗАГАДКА

- Не дышит!

- Варя, это асистолия, убери аппарат. Массаж сердца! Срочно!

- Не нужно, - пожилой мужчина открыл глаза. Он лежал на холодной васильковой плитке в луже растаявшего вокруг головы снега. Над ним стояли две медсестры в окружении черной непроницаемой толпы, и светилось табло. Кажется, это был какой-то вокзал.

- Только не вставайте. Злата, носилки!

- Что произошло? – тихо спросил старик. Его пустые глаза безучастно смотрели на зеркальную поверхность электродов дефибриллятора.

- Инфаркт. У вас сердце не билось.

Два медработника подбежали с носилками. Их черешневая форма была заляпана липким снегом. Оставляя на плитке мокрый светло-голубой силуэт, они стали осторожно перекладывать мужчину.

- Нет. Я просто.… Сказать… Должен… Люди. Люди! – пересиливая осязаемую в воздухе боль, выдавил он и закрыл глаза.

СЮРПРИЗ

Тоненькая свечка догорала в углу комнаты. Ее пламя, чувствуя приближение темноты, бушевало, вырисовывая лохматые фигуры на стене. Сегодня все было по-другому. Слишком тихо. Скрежетало только небо, отдавая металлическим привкусом наступающей ночи. Пахло сырой землёй.

Тени задергались и превратились в море с крохотным парусником, приближавшимся к большой разинутой пасти древнего монстра. Вот его челюсть сомкнулась – закрыл глаза главный и единственный актёр этого маленького представления.

Свечка со скромной ответственностью изображала маяк, предупреждала о беде и предотвращала скорбь. Но свет утопал во тьме, и чёрное море заполняло комнату…

Резкое звонкое эхо разбило на осколки наступившее утро. На первом этаже скрипели громкоговорители.

- Доброе утро. Это совсем не похоже на петуха, - сказала стоявшая в дверном проёме женщина с темно-зелёными глазами и заледеневшими в слабой улыбке сухими губами. Ее голос напоминал шелест сухих листьев на тротуарной плитке.

Начинался новый день, и его постоянные спутники – лучи, мягко обнимали угол комнаты, разукрашивая потолок красными, желтыми, зелеными и фиолетовыми пятнами

- Хуже?

- Неужели ты забыл, какой сегодня день? Иногда все же стоит смотреть на календарь, - прошептала она, словно размеренные шестерёнки в часах.

- Пожалуйста, ложись. Я сейчас принесу завтрак.

- Но твой… - чёрствый кашель сжал лёгкие и ударил в горло женщины. Солнечное сплетение ее сына смяла судорога. Они посмотрели друг другу в глаза.

- Да, я помню. Пожалуйста, иди обратно в кровать, лучше пока не вставать. Головные боли могут снова появиться.

Смазанные солнечные лучи стали сушить темноту комнаты. Показалась ножка кровати, заблестела толстая холодная табуретка, скрывающая в темноте своё главное сокровище – матовый пистолет. Его рукоятка и ствол стали покрываться испариной. Свет продолжал нежно ложился дальше. Кусочек чёрной бороды, бледные худощавые губы, тонкий и немного заострённый нос. Возраст выдавали только глаза: рафинированный сахар вместо белков, осенне-яблочные радужки и кофейные зерна, заменявшие зрачки. У измученного кошмарами молодого человека был уставший, но отблёскивавший надеждой взгляд. Шумела вода.

Он проводил больную матерь обратно в кровать, надел тяжёлые ботинки и мягкую вельветовую крутку поверх светло-зеленого свитера и отправился проверять силки. Холод прятался по углам.

Высокие сосны скрывали вход в дом от возможных посетителей. Сложно сказать, шла речь о людях или диких животных. Да и была ли между ними значимая разница? Готовые разорвать друг друга из-за малейшего повода, они обрекли планету на уничтожение, а себя на смерть. Ресурсы? Их было предостаточно для каждого из десяти миллиардов без исключения. Их бы хватило и на целых сто. Но для жадности мало и целой Вселенной. Да, разница была.

Люди думали только о себе, забывая об ответственности за Землю. А ведь планета помнила о своих детях всегда. Она со смирением и надеждой взращивала тех, кто бездумно и упорно желал искромсать мир, тех, кто забавлялся с ядерными ножами и чужими жизнями.

Иногда дикие животные гораздо человечнее людей.

Мысли не давали покоя своему хозяину. Они забирались в каждую комнату, на каждую полку, в каждый угол. Выламывали двери, ползали в коридорах его прошлого дома. Самого прошлого.

«Вот ему шесть лет. Родители рано утром подарили большую коробку. Детальки внутри весело бились друг об друга, создавая самую лучшую мелодию для своего именинника. Ещё был каток. И шарики. Большие золотые шарики».

«Восемь лет. Умер дедушка. Он много кашлял, не вставал с кровати. А потом приехали люди в белых масках и забрали его. Говорили, что вылечат. А ещё пропал его лучший друг. Друг тоже сильно кашлял».

«Десять. Новые дома. Невкусный сухой хлеб. Хотелось пить. Толпы. Черные маски с красными полосками. Салюты. Много салютов».

«А дальше корабль. Он не любил этот корабль, потому что там пахло квашеной капустой и овсянкой. Опять люди в черных масках с красными полосками. Салюты, салюты, салюты».

«Одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Опять новые дома. Палатки…»

Его окутал скользкий вой. Он ловко достал холодный пистолет и поднял заострённую палку, на которую опирался.

«Силки», - как молния ударила мысль. Тишину в этом месте нарушали редко. Даже птицы молчали. Их скупое пение было настолько редким, что его ускользавшая непродолжительность вселяла радость, словно долгожданный праздник. Жалко, что в году таких дней было немного.

Послышались выстрелы, волки завыли и спугнули несколько синиц. Когда прибежал юноша, от пойманного в ловушку зайца осталась только разодранная шкура.

Они с родителями старались никогда не убивать. Хоть на поверхности кровь давно высохла, вся почва до сих пор была пропитана ей. Но самое главное, везде стоял этот неприятный душок. И деревья, и трава, и снег, все попахивало ржавым железом, сахаром и плесенью. Даже за десять лет сложно привыкнуть к такому. Ужасно было то, что от останков вонь только усиливалась.

Они убивали, только чтобы выжить. Чтобы прокормиться.

Остальные две ловушки были расположены ближе к дому, поэтому зайцы там остались живыми. Один из них был отпущен, а второй сразу же освежеван. Иногда они вырывали силки или раздирали тенетник и спасались. Радиация делает своё дело. Зайцев стало слишком много. Жирные, большие, они выгрызали весь урожай, деревья. Потом появились волки, и ушастых зверьков поубавилось. В мире животных нет злых или добрых. Там есть травоядные и хищники.

Сегодняшняя добыча была не очень большой. Одиннадцать килограммов свежего мяса.

Большую часть, конечно, съедал он сам. Его мать почти ни к чему не притрагивалась. Четыре года они сражаться за ее право жить здесь. Они просто привыкли бороться.

Раньше в нескольких десятках километров от дома стоял большой город. От него осталось четыре квартала, в котором сохранился исследовательский центр и лаборатория с комплексом локальной гипертермии. Перед тем, как умер отец, они все перевезли в убежище. А потом рядом со входом в бункер вырос небольшой холмик. Память наш лучший друг и злейший враг. Она испепеляет и возрождает.

- Тушёная крольчатина с пшеничным хлебом и овсяным молоком.

-Спасибо, - пролепетал осенний ветер, - Прости, что не смогла приготовить твой любимый торт. Но у меня есть для тебя подарок. Под кроватью лежит небольшая коробочка. Это тебе.

Они жили до и выжили после.

Точку в своём решении Человек ставил дольше, чем сами того ожидал. Настоящий самоубийца. Он бесповоротно решил умереть, но злополучная попытка раскурочила все старания. Метание, мучение, переживание. Покупка верёвки, но без мыла. Предотвращение догадок окружающих об омерзительных планах. Возвращение домой, вспоминания о матери и отце, сёстрах и братьях, выбрасывание пакетов с хозтоварами в мусорные ящики. Отчаянные заявления, придирки к персональной виновности всего мира, к иллюзорному контролю над искренними действиями Человека. Актерская правота с нарочно надрезанными венами. Лицемерный цирк.

Венцом этого маскарада стала шутка. Одна шутка изменила все. Одна шутка разделила людское существование на «до» и «после».

Яд медленно растекался по телу. Он затуманивал взгляд, вызывал галлюцинации, бросал в дрожь каждую человеческую клеточку. Казалось, время переставало существовать. Яд был всегда. Не было никакой минутной войны - быстрой и лёгкой смерти. Люди сознательно начали отравляться со своего рождения. Просто однажды дозировка стала больше, чем обычно...

Именинник открыл жёлтую поцарапанную коробку из-под чая. Вырвавшийся оттуда запах яблок нежно пощекотал лицо. Внутри был его старый дом и то время, когда он ещё мог говорить.

УДАР

Пыльные Санкт-Петербург и Москва, Лондон и Париж, Рига, Амстердам и Мадрид. Он с закрытыми глазами узнавал каждый город, когда брал фотографию в руки, аккуратно разглаживая холодными подушками пальцев мятые уголки. Каждый снимок был живым. На них были люди, скорее всего, уже мертвые.

Одна карточка пахла изюмом, речкой и камнем. Вторая обжигала руки. Третья была тяжелая, как толстая глыба льда. Но самыми неподъемными и самыми горячими были фотографии из его родного небольшого двухэтажного дома с потрескавшейся штукатуркой. Папа и мама, сестренка, дедушка. У всех счастливые, но слегка грустные, недовольные лица, как у актеров, пытающихся изобразить искреннюю радость.

- Сегодня у меня день рождения. Двадцать три года я борюсь за свою жизнь. Десять с последнего взрыва за жизни других, - его щеки и глаза сжигал морозный ноябрь, - И каждый день я бережно перебираю то немногое, что осталось в моей памяти, стараясь не забыть лица и секунды. Задаю вопросы. Не нахожу ответы.

Он опустился на колени, заглянул под кровать и достал заляпанный и потрепанный бумажный пакет, который лежал рядом с упаковками из-под лекарств. Аккуратно положив коробочку внутрь, посмотрел в глаза матери.

- Я собирала ее всю жизнь. Сумела спасти несколько наших снимков, когда убегали. В разрушенных домах находила фотокарточки городов, в которых мы были или мечтали побывать. Прятала. И никогда больше на них не смотрела. Не хотела причинять себе дополнительную боль, - она силой сдерживала кашель, ее тело дрожало, руки не слушались.

Они оба знали, что будет дальше. Химиотерапия не помогала, иммунотерапия тоже. Женщина уже прожила больше, чем была должна.

Через неделю ее не стало. Наступил декабрь и пошел снег. Черные хлопья ложились на деревья, землю, заледенелые лужи. Черный снег. Первые три года после последнего взрыва он шел зимой и летом. Весь мир затапливала кварцевая пелена, он скорбел, ему было больно. Реки не замерзали. Они становились больше и шире. Выходили из берегов, сносили оставшиеся деревни, убивая выживших. Затопляли целые равнины.

Планету лихорадило. Она билась. Истерила. Дыхание становилось беспорядочным. Ураганы, смерчи уносили остатки цивилизации в небо…

На следующий день после смерти рядом с убежищем появился третий холмик. Его сразу же накрыло черным одеялом. Не заметало только следы.

Совсем один. Кто знает, может, даже на всей планете. С виду он всегда переносил все легко - просто молчал. И когда не стало дедушки, и когда умерла сестра, и когда погиб отец. А сейчас его оставила и мать. А они так боролись, так хотели просто жить.

Юноша старался отгонять мысли, подавлять обиду, страх и уныние. Когда это получалось, ему становилось легче. Но отчаяние с новой силой хлестало его обледенелым кнутом по лицу, распарывало горячей сталью живот, раздирало своими когтями обмякшие руки и ноги. Он продолжал бороться, но получалось все меньше. Ни один кусочек его мертвецки-разгоряченной плоти не понимал, что дальше делать и чего ждать. Снегопад заваливал свой черной массой холма и горы, ветер бил в стены. Это убежище был огромным для одного человека.

Он спустился в гараж, щелкнул переключателем, и яркий белый свет в потолке, стенах и полу молниеносно разлетелся по довольно просторному ангару. Неуклюжие громадные внедорожники, три или четыре автобуса, спортивные машины и благородных, и кислотных цветов, мотоциклы, пикапы с прицепами, дома на колесах, вертолеты, один из которых был военным и раритеты. Они составляли значительную часть автопарка и гордо подсвечивались тускло-розовыми светодиодными лампочками: ярко красные болиды, похожие на космические корабли, собравшиеся в дальних уголках комнаты, гордая черная и рубиновая классика, из-за пыли отблескивающая матовыми металлическими лучами на верхних стеллажах, страшно непропорциональные и угловатые шестиколесные модели двадцатых годов, стоявшие с язвительным высокомерием. Это был металлолом.

Он подошел к одному из закрытых контейнеров, дернул створки и оказался внутри длинного темного коридора. Холодными пальцами нащупал в кармане небольшую овальную карту, вынул и приложил ее к лобовому стеклу внедорожника, почти неразличимого из-за тусклых лучей, вяло вытекавших из раскрытой дверцы стального ящика. На крыше автомобиля зажужжало два небольших круга, которые неторопливо поднялись в воздух и вылетели наружу. В машине что-то щёлкнуло, и она медленно и бесшумно выкатилась из контейнера. Ярко-мертвое свечение ангара упало на черный мутный капот, сурово нависавший над агрессивным угловатым бампером, почти незаметно переходившим в острые передние крылья без зеркал. Одна из двух дверей сложилась гармошкой на крыше. Засветилась приборная панель, из которой выдвинулась глянцевая черная рогатка – штурвал с ярким дисплеем посередине. Лобовое стекло внутри было похоже на экран большого телевизора, усеянного различными данными: от заряда аккумулятора и влажности воздуха до веса и частоты сердечных сокращений водителя, стоявшего около внедорожника. Он ловко запрыгнул внутрь, бросил сумку, вставил круглую карту в специальное отверстие рядом со своим сиденьем, и дверь, разрезая прохладный воздух, вернулась на место. Два других блестящих круга поднялись вверх и присоединились к первой паре, рассредоточившись по периметру машины на небольшой высоте. Они замигали красными лучами, которые появлялись из маленьких прожекторов, выдвигавшихся в середине конструкции, а после озарили ярким белым светом все пространство перед внедорожником. В бетонных стенах что-то заклокотало и ворота ангара медленно поднялись наверх.

Он не мог больше находиться внутри убежища. Ему не хватало воздуха. Галлюцинации не давали спать. Предметы резко сами меняли форму и размер. Книга становилась длиннее стола, а стол меньше спички. Голова гудела и кружилась.

- Воздух... Мне нужен воздух, - подумал он и нажал кнопку на штурвале.

ЛАЙ

Дорога вела в город. Солнце было скрыто за холодными голубовато-мраморными облаками, пронизанными темно-фиолетовыми жилами. Иногда раздавался сильный треск, и небо на несколько секунд приобретало вишневый оттенок, постепенно переходящий в вязкий сиреневый цвет, ложившийся на черный снег. Дрожало стекло.

- Человечество, безусловно, достигло того момента, - прозвучал дряхлый голос, - когда поселениями на Луне уже никого не удивишь. Марс им подавай, - затрещало небо, и раздалось яркое склизкое лязганье, которое затрясло внедорожник

- Новая марсианская недвижимость - лишь вопрос времени, – кто-то ответил старику с решительной интонацией, и маленькие черные камешки забарабанили по крыше – град.

- Но Луна - это наш дом, сын!

- Нет, у нас нет дома. Здесь мы лишь гости. Стоит только перестать рекламировать «Космические туры» и продажи упадут… А там уже дело за Правительством, которому нужен лишь повод, чтобы дать нам под зад коленом, - ответили ему снова. Гром заглушал голоса внутри машины.

- Ты прав! Этот Чосер слишком много себе позволяет! Сначала Земля, потом Луна, а теперь и Красная планета! Его отели погубят наш бизнес! - заверещал старик.

- Значит, мы должны стать первыми на Марсе, отец.

Заиграла музыка, чем-то похожая на чай с лимоном и имбирем. Она быстро разливалась по телу, наполняя каждую его клеточку желанием начать что-нибудь делать. Мелодия захлестывалась ударами молотков, шуршанием грифа по мягкой бумаге, шагами рабочих. Ритм учащался, напряжение нарастало, звуки становились крепче. Прогремел взрыв. Кто-то крикнул: «Не сдаваться!» И музыка оборвалась - щелкнул пальцами водитель внедорожника. Град закончился.

Он любил слушать старые фильмы. Это всегда помогало ему бороться с бессонницей и одиночеством. Вот включишь, например, боевик, а там стрельба, музыка и совсем немного слов. Но музыка уже другая, музыка со вкусом кислой крови, теплых слез и дыма. Стоит только немного послушать, и ты уже готов отдать свою жизнь за какое-нибудь правое дело или беззащитную девушку.

Он любил представлять, как все происходящее в фильмах вдруг воплощалось в жизнь. Это помогало не обращать внимания на проблемы, которые посылала реальность. Ведь, если в своем мире ты одинок и несчастен, то, гораздо удобнее найти другой, где ты борец с монстрами, бесстрашный гонщик или герой войны, чем постараться что-то исправить. Когда мечтаешь, то все твои силы сконцентрированы на чем-то неопределенном и нереальном, ты ничего не делаешь и расслабляешься, а потом засыпаешь. Это лучшее снотворное, когда-либо существовавшее в мире.

Вот и сейчас он летел в бескрайние просторы космоса осваивать Марс, мимо проносились звезды и планеты, и было слышно только, как метеориты ударялись об корпус корабля, а женский голос тревожно говорил: «Опасность. Поломка в секторе А5. Опасность. Поломка в сект….»

Юноша проснулся от скользкого холода, разрезавшего тело на маленькие кусочки. Голова гудела. Раздалось два хлопка, и приборная панель руля засветилась красным из-за сообщений о проблемах с разгерметизацией и автопилотом.

На уровне глаз блестело острие ножа, по рукоять вошедшего в лобовое стекло. Водитель дернул штурвал вниз и нажал на несколько кнопок. Беспилотники зашумели на крыше, резко взмыли вверх и разлетелись по разрушенному городу. Рядом стоял пятиэтажный дом из серого камня. Дверь сложилась, и юноша, держась за голову, вывалился наружу. Из носа лилась кровь, глаза горели. Все было в тумане, снег и земля проваливались под ногами и руками, каждый вдох был похож на глоток раскалённой кислоты. Парень уткнулся лицом в черные снежные хлопья, пытаясь справиться с невыносимой пыткой. Но она не заканчивалась.

Казалось, что кто-то вбивал его в обледенелую почву молотом и распарывал нежную кожу лезвиями. Он чувствовал каждый зубчик каленой пилы, монотонно царапавшей кости. Рука напряженно сжимала пистолет. Мир перестал существовать. Теперь была только боль. Боль и холод…

В задней части машины раздался треск, бампер сложился, и из нее вылетел большой белый кирпич с ярким красным крестом на корпусе. Он несколько раз облетел машину, после чего исчез под медленно раскрывавшимся капотом.

Грязные снежинки неторопливо опускались на тело. Голые черные деревья, растущие из выбитых окон домов, качались. Прошло много времени, прежде чем лежавший человек смог раскрыть глаза. Где-то в квартале стучал дятел. Боль тихо испарялась. Руки упирались в подтаявший мазутный снег, зубы скрипели. Сил подняться не было - получилось перевернуться. Он лежал и смотрел на шиферное небо. Хотелось спать.

Его разбудило тепло. Жизнь постепенно возвращалась. Он слышал шаги, ощущал чье-то порывистое дыхание, подушечку горячего носа. Кто-то заскулил.

«Волки», - вспыхнула мысль. Молодой человек подвигал рукой, почувствовал замерзшие пальцы, курок. Рычание. Открыл глаза.

Собаки и кошки исчезли. Еще давно.

Они полюбили людей. Сделались слишком мягкими для дикой природы. Для той, которая не прощает слабость. Домашние, они стали никому не нужны. Потому что доверились самому безответственному и гордому существу во всей Вселенной – Человеку.

На груди стоял пес. Он спрыгнул с тела на снег, и когда увидел, как оно немного приподнялось, слегка завилял хвостом. Его грязная бежевая шерсть была черной на длинных конечностях и животе. На левой задней лапе виднелся круг вишневого цвета, c которого текли струйки крови. Это был след от пули.

Боль почти полностью исчезла, и лежавший водитель, держась за крыло машины, поднялся на ноги, от чего хвост пса еще сильнее стал бить падавшие снежные хлопья. Начиналась пурга.

Раздался сначала один хлопок, а потом другой, и металлический женский голос объявил: «Происходит починка. Обнаружено девятнадцать неисправностей. Процент завершения работы – восемьдесят четыре».

Пес зарычал. Прихрамывая, он подошел ближе к машине, раскрыл пасть, вцепился клыками в штанину и потянул в сторону темно-вишневого следа, ползущего вдоль всей главной улицы и исчезавшего где-то за домами. Оттянув рукав куртки, водитель нащупал круглый глянцевый браслет, который от его прикосновений засветился слабым салатовым цветом. Один из вернувшихся беспилотников снова взмыл вверх и быстро удалился в сторону уходящей кровавой дорожки.

«Кому-то нужна помощь. Я не один. Есть еще люди. Быстрее», - полосовали лицо мысли из все еще гудевшей головы – обледеневшие губы сжались, кровавые сосульки походили на клыки, а глаза… Это были уже не его глаза. Они почернели и стали темнее неба и снега. Сердце бешено колотилось. Стало опять трудно дышать. В сумке-мешке в машине лежало несколько винтовок на случай появления волков. Он взмахнул рукой с браслетом, и дверь быстро сложилась на крыше машины.

Пес не разжимал своей пасти. Его хватка ослабла, но он упорно рычал и тянул за штанину. Сумка была раскрыта.

«- Сбежал!

- Так найдите его живо! Камень?

-Исчез…»,- парень отпрянул от машины и резко поднял пистолет, лежавший на снегу. Кто-то был совсем рядом. Казалось, что говорили прямо у него за спиной. Он посмотрел назад, вправо и влево, но там никого не оказалось, кроме рыков, собаки и пустынной улицы, припорошенной черным. Скрипело несколько многоэтажных домов. Свистел ветер. Колотилось сердце.

Он дернул ногой, но пес не отставал. Кровь сочилась из раны на его бедре. Сняв предохранитель, человек навел дуло на собаку и выстрелил. Птицы неприятно заорали, бешено заметались вокруг зданий и выбили стекло в одной из многоэтажек. Пес сначала закачался, заскулил, а потом рухнул в снег. На его спине заблестел маленький дротик с красным оперением.

Водитель поднес браслет к рулю, после чего передние сиденья съехали назад. Осторожно подняв собаку на руки, он положил ее на мигавший красный крест на полу внедорожника. Два дрона залетели внутрь салона, подсвечивая зеленым тело животного. Спустя десять секунд все тот же женский голос равнодушно заскрежетал: «Обнаружена тяжелая травма – сквозное ранение в задней левой лапе. Рекомендуемые действия - использовать капсулу эритотромбопластина. Вероятность исцеления - неопределенна».

Приборная панель раскрылась. Под ней были спрятаны различные хирургические инструменты, пузырьки с жидкостями разной вязкости, таблетки и капсулы всех размеров и цветов. Красный луч из беспилотника указал на нужную. Человек осторожно взял ее в руки и одним пальцем затолкнул прямо в рану на лапе. Что-то зашипело, и кровь сразу же остановилась. Дроны замигали зеленым и вылетели наружу. Платформа с собакой медленно отъехала назад. Сиденья вернулись на места.

Водитель посмотрел на раскрытую черную сумку, лежавшую прямо перед его лицом.

Он точно помнил, как застегивал молнию, чтобы патроны не рассыпались по салону… Испачканными кровью и снегом руками, он перебирал содержимое: несколько съемных магазинов, оружие в специальных чехлах, коробка, подаренная матерью. Нежный теплый голубой свет плавно выливался из-под не захлопнутой крышки. Водитель взял светившийся ящичек в руки. Его ладони сразу согрелись – коробка была горячей. Он открыл ее, и глаза заслезились от яркого мерцавшего сияния. Когда он разжал веки, то увидел, что внутри на старых фотографиях лежали старая карта и камень в форме вытянутой шестиугольной призмы.

Что это такое, а, самое главное, как это туда попало было непонятным. Но больше всего вопросов вызывал гладкий булыжник правильной формы. Он сверкал.

Браслет завибрировал. На дисплее штурвала появилась запись с камер улетевшего беспилотника. Водитель с шипением выдохнул, вытащил нож из лобового стекла и запрыгнул в машину. Медлить было нельзя.

ГОСТИ

Спертый теплый воздух царапал легкие. В комнате стоял полумрак. Дверь медленно отворилась, и внутрь почти незаметно вошел человек. Он окинул комнату взглядом. В центре ногами к потолку кто-то висел. Тело было привязано к довольно простому механизму, состоящему из крюков, цепей, невысокой центрифуги и трубок. У ног качалась лампочка, тускло освещающая центр комнаты. Непрерывный гул из угла заглушал свист метели. Трубки тянулись к четырем старым креслам, повернутым спинками к входной двери. Они стояли, образовывая кривой полумесяц.

Аккуратно наступая на местами разорванный и выцветший линолеум, высокая черная фигура подкралась вплотную к креслам и осторожно наклонилась. Послышался цокот – взвели курок. Лениво заблестел нож.

В креслах растянулось четыре силуэта, при неярком свете напоминавшие скелеты. Глаза у них впали, носы были почти не заметны на плоском лице, губы походили на две белые бечевки, а острые уши торчали. Казалось, что бледно-голубую кожу им кто-то силой натянул на тела. Никто из них не двигался. От мертвецов они отличались только одним – их глазные яблоки бешено метались под тонкими веками. К руке каждого были присоединены соломки из центрифуги.

Гость, которого явно не ждали, спрятал пистолет и одной рукой приставил лезвие ножа к горлу самого крайнего скелета. Другой рукой осторожно потряс его за плечо. Ничего не произошло. Пихнул сильнее. Ответа не последовало.

Он провел лезвием ножа по чужой сухой коже, и она неприятно зашуршала. Кровь не появилась.

Внутрь влетело несколько беспилотников. Они закружили по комнате. Циферблат часов засветился. Живых в комнате было только двое.

Тогда незваный посетитель протиснулся между креслами и встал в центре комнаты. Неизвестный, висевший на цепях, тоже не двигался. На его шее был затянут черный холщовый мешок, полностью скрывавший лицо. Цепи звонко заскрипели и фигура, больше напоминающая чучело, чем живого человека, медленно опустилась вниз. Когда веревки на руках и ногах были распороты, а иглы с трубками вытащены из тела, комната погрузилась в мрак – погасла единственная лампочка.

Кто-то зашевелился на одном из кресел. Беспилотники включили свои холодные белые фонари. Четыре скелета стояли около кресел и медленно раскачивались. Глаза у них были закрыты.

Двое в центре комнаты не шевелились. Время тянулось мучительно долго. Каждая секунда - бесконечность. Прошло три минуты. Возможно, целый час. Четыре фигуры раскачивались, не издавая ни единого звука. Это ловушка. Окон в комнате не было. И выход существовал только один – взвалить чучело на плечи и осторожно прокрасться к двери.

На улице завыли – пес пришел в себя. Скелеты открыли глаза. Зрачки были на столько большими, что белков глаз не было видно. Черные как снег они неотрывно смотрели на свет, исходящий из дронов.

***

Очнулся. Яркий светящийся круг в центре потолка. Все тело горело. Он отсоединил капельницу и попытался встать. В глазах потемнело. Пожилой мужчина приподнял голову и оглядел комнату. Она была небольшой. Белые глянцевые стены, койка, капельница, да и в общем-то все. Ни единого окна, ни двери. Пустая тишина.

Он решил вспомнить, как тут оказался. Последнее, что было в голове – холодный черный снег, крик и яркая вспышка. Старик снова попробовал подняться. Голова гудела, мышцы горели.

От чего-то он был спокоен, хотя, вроде, чувствовал послевкусие чего-то ужасного, непоправимого. Белый успокаивает. Безопасность. Хорошо.

Тело перестало пылать. Такая легкость. Вес испарялся. Мужчину осенило – смерть. Он умер.

Это чистилище? - крикнул он потолку и удивился собственной смелости. Это слово прекратило вызывать страх, как и мысли о Боге.

Тишина. Он слышал только кровь, пульсировавшую внутри. В комнате было очень чисто.

Старик, прихрамывая, обошел стены. Дотронулся до плитки ладонью. Она была гладкая и холодная.

Одна из стен загудела, и из нее выдвинулось круглое зеркало, треугольная раковина и изогнутый прямоугольный кран. Пожилой мужчина подошел поближе и не узнал себя. От рождения он был немного смуглым, но сейчас его кожа выглядела мертвенно бледной. Небольшие волосики вокруг круглой залысины на голове поседели, а борода некогда черная как итальянский чернозем стала похожа на старое вино и облака и в Китайской Сибири. Голубые глаза посерели. Он улыбнулся, и увидел, как заиграли морщинки – единственное – что осталось на лице неизменным.

Старик умылся, сбрил лишнюю щетину (под раковиной он обнаружил небольшой потайной ящичек со всеми необходимыми принадлежностями) и почистил зубы. Все-таки необходимо соответствовать такому чистому месту и встретить конец жизни достойно. Возможно, от этого он и был так спокоен – потому что не раз видел смерть собственными глазами, и не раз сталкивался с ней лично. За все время странствий он понял одну очень важную вещь – это неизбежно. Люди умирают каждый день. Важнее как ты жил и для чего.

Одна из стен разобралась и внутрь вошли двое. Человек и собака. Они были не похожи на проводников в мир душ. Никто не умер.

Понимая, что действовать нужно осторожно, старик медленно отошел к койке, присел и незаметно вложил иглу от капельницы в ладонь.

- Где я и кто вы?

Собака завиляла хвостом, но человек, стоявший рядом, не ответил. Его глаза ничего не выражали, и складывалось ощущение, что он либо довольно безжалостен, либо постоянно думает о чем-то ужасном. В руке незнакомец держал металлическую чашку с супом. Обволакивающий запаху куриного бульона защекотал старческую носоглотку .

- Послушайте, я не помню, как здесь оказался. Пожалуйста, разрешите мне уйти, - немного суровым, но в то же время благодушным голосом снова спросил пожилой мужчина. В конце он улыбнулся, продолжая сжимать иглу от капельницы.

Высокий человек, казалось, не понял ни единого слова. Он равнодушно взглянул на кровать, неспешно подошел к ней и положил миску, после чего развернулся и вышел из комнаты. Собака осталась сидеть на месте, не отрывая своих глаз от супа.

Внутри у старика все сжалось. Живот крутило. Когда он последний раз ел? Сколько времени пролежал здесь?

Он не доверял этому странному человеку. Будь его воля, швырнул бы тарелку собаке, а сам бы сбежал из этого проклятого места. Но тело требовало свое: голод сдавливал внутренности, а ноги дрожали из-за слабости. Мужчина начал есть. Суп был вкусным.

Через пять минут незнакомец вернулся. Он приложили палец к губам, забрали миску и поманил собаку, а затем снова вышел. Разговаривать с ним было бесполезно, казалось, он не понимал языка.

Старик начинал злиться. На самом деле, он всегда выглядел разгневанным: постоянно сжатые губы и толстые брови, делали выражение лица строгим и тяжелым.

Иногда его выдавали морщины вокруг глаз и уголков рта. Когда он улыбался, то все его тело молниеносно начинало выражать что-то приветливое, честное, доброе. Это не раз спасало мужчину от голода в убежищах. Он легко вспыхивал и так же просто затухал. Годы в бункерах с другими людьми научили его быть подозрительным и осторожным, а одинокая жизнь под Лиссабоном сделала лицемерно мягким и дружелюбным.

Старик был слаб. Казалось, что он не ел несколько лет. Медленно по его телу растекалось тепло горячего супа, веки наливались тяжестью, а кости начинали неприятно зудеть. Пытаясь хоть немного рапросониться, он прошелся по комнате. Но спать захотелось сильнее. Пожилой мужчина почувствовал соломенный запах Атлантического океана и нежный ветерок, ощутил теплоту песка и соленых брызг, услышал смех детей, шум волн.… И заснул.

- Вы меня слышите? Как вы себя чувствуете?

Он проснулся. Рядом с ним сидел все тот же странный человек и напряженно смотрел ему в глаза.

- Скажите, вы слышите меня?

Глаза старика стали закрываться, но он пересилил желание уснуть.

Губы незнакомца не шевелились, а его глаза были пустыми как поля во Франции.

Этот голос он уже где-то слышал.

Какая-то мысль все время ускользала. Он попытался напрячься и сконцентрироваться, но это оказалось непомерно трудным. Все было не по-настоящему. Не вживую. Предметы то увеличивались, то уменьшались. Ему казалось, что голова у этого странного человека становилась больше, чем тело, а руки меньше ногтей. Комната давила. Было трудно дышать. Во рту появлялся неприятный солено-металлический привкус крови.

Старик снова потерял сознание.

Когда он открыл глаза, то не смог ничего разглядеть. Темнота окутывала. Мужчина ощутил теплое дыхание на своей руке и испугался навязчивой слепоты. Несколько минут он лежал и не двигался. В голове что-то тарахтело. Немного привыкнув к полумраку, он слегка повернул голову и прищурился. Облокотившись на койку, почти сидя, кто-то спал. Рядом на полу лежало толстое пятно.

Это была собака. Она подняла уши и смотрела на кровать. Мягкое, почти незаметное, свечение с потолка отражалось в ее черных зрачках. Старик выдохнул и снова заснул.

- Сколько я уже здесь? – он вновь пришел в себя и теперь неотрывно смотрел на высокого молодого человека, выглядевшего вблизи совсем по-другому. Его голова была обычного размера, черты лица не казались странными, а глаза не были пустыми. Но старика не оставляло ощущение, чего-то ужасно рокового, смертного, мучительного, напоминавшего предвкушение летней грозы в засушливой Италии.

- Вы были в бреду четыре дня. Позапрошлая ночь выдалась особенно тяжелой. Я думал, что не спасу вас, - губы у незнакомца все так же не шевелились, и глаза были основным способом выражения слов и интонации, настолько сосредоточенный и пронзительный был его взгляд, – Вас лихорадило. Вы звали свою жену, дочерей.

- Спасибо, что помогли мне, но что произошло, и как я здесь оказался? – голос дрожал. Сухие губы лопались.

- Это я и хотел спросить у вас. Вы Маттиас, верно? Несколько раз вы приходили в себя и просили запомнить это имя.

- Может быть. Я ничего не помню. Только чей-то крик.

- Я вас нашел в одном из зданий на окраине Разрушенного города. Вы были привязаны к какому-то устройству, и кто-то, похожий на покойников, выкачивал у вас кровь. Нам чудом удалось спастись.

- Похоже на «Племя мощей». Можно мне воды?

Маттиас выпил несколько стаканов прохладной, но с немного затхлым запахом, жидкости, приподнялся на койке и рассказал все, что помнил.

Оказалось, что «Мощи» – это группа модифицированных людей. Их стали искусственно выводить еще в период Горячей войны. Способные обходиться без еды, воды и сна недели и при этом не чувствовать ни капли усталости, они могли сражаться практически в любых условиях, выживать в самой продолжительной осаде. Но их нежная человеческая психика не выдерживала, и поэтому было решено лишить Мощей сознания, сделать подобными цирковым животным, выполняющим исключительно приказы. Идеальные убийцы. Никто не знал, что именно с ними сотворили, чьи гены добавили. Но со временем Мощи начали своевольничать, перестали поддаваться дрессировке. Тогда от них просто избавились. Но после Развала, они начали появляться вблизи уцелевших убежищ.

Мощи ничем не отличались от диких зверей. Охотились стаями, впадали в спячку. Но оказалось, что они были совершенно не такими, какими их привыкли видеть. Многие были способны даже разговаривать.

Позже в тех местах, где обитало Племя Мощей, стали находить трупы, много трупов. Без единой капли крови. Они убивали сотнями. Дети, женщины, старики. Никого не оставляли в живых. Сжигали целые убежища. Никто так и не узнал, для чего им была нужна человеческая кровь.

До этого Племя не появлялось в Португалии. Но наступала весна, и они просыпались от спячки. Видимо, отсутствие живых людей во Франции привело их сюда. Возможно, поэтому Мощи были так истощены.

- Но здесь больше никого нет. Я прожил здесь больше двенадцати лет и не встретил ни одного человека кроме вас.

- Извините, но как вас зовут? – с сочувствием спросил Маттиас.

- Можете называть меня Джонн.

- Джонн, мне кажется, что эти места долгое время считались уничтоженными. Я, вроде, помню очевидцев, которые говорили, что эта часть Португалии стала частью Океана. Видимо, Мощи случайно сюда забрели. Я думаю, что их цель – юго-запад страны. Там еще живут люди, и сейчас они в большой опасности, - Маттиас напряженно посмотрел в глаза молодого человека, и в этот момент под его койкой, что-то зевнуло и заскулило, – Джонн, это же не ваша собака, верно?

- Нет, я нашел ее почти в том же месте, что и вас. Она была ранена, но продолжала тащить меня в вашу сторону. Я думал, что вы ее хозяин.

- Я не уверен. С помощью таких собак Мощи ищут Выживших. Кажется, это я ее подстрелил.

Собака, как будто понимая, что говорят про нее, вылезла из-под койки и завиляла хвостом, увидев очнувшегося Маттиаса. Походив по комнате, она снова легла на пол и закрыла глаза.

ЗАПАХ МОКРОЙ ПЛИТКИ

Джонн решил оставить собаку. За эти несколько дней он полюбил пса и даже дал ему кличку – Аллфей. Маттиас предупредил, что это могло быть полоумной идеей, особенно, когда рядом бродили настоящие хозяева пса. Но в защищенном бункере c немалыми запасами продовольствия, это предостережение казалось очень забавным. Старику было разрешено остаться на столько, на сколько он пожелает.

«Вы можете пользоваться всеми удобствами, которые предоставляет мой дом», - ответил Джонн, когда Маттиас спросил про последнюю банку клубничного варенья.

Приближался Ахссап – праздник, который Выжившие отмечали каждый год. Это был день памяти всех жертв, погибших во время липких эпидемий, черешневых революций, бессонных войн и остальных бедствий за последние тридцать лет. Джонн об этом празднике ничего не знал, но его изумила новость о том, что в этом мире еще оставались живые люди, которым было дело до мертвых.

«Все кого-то потеряли тогда. Изначально в этот день мы праздновали победу, - Маттиас почесал нос и задумался – над кем-то, но сейчас каждый вспоминает своих родных и друзей, несправедливо, напрасно, неправильно расставшихся со своими жизнями».

Когда наступил Ахссап, Маттиас приготовил рассыпчатые панини с вяленой олениной, и панна котту из сухого молока. Банку клубничного варенья было решено открыть в конце ужина в честь праздника. Возможно, это была последняя банка клубничного варенья на Земле…

Джонн нашел несколько книг, в которых говорилось о торжестве, и испек традиционные пирожные с изюмом и глазурью.

Они сели за стол, и когда молодой человек уже собирался откусить от бутерброда, то Маттиас невольно вскрикнул: «Стой, не так!»

Джонн удивлено на него посмотрел.

«Когда я жил в убежище с другими,- Маттиас сглотнул. Он сам удивился своему выкрику, - мне помнится, мы брались за руки, и вслух называли имена всех, кого потеряли. В конце застолья нужно обязательно сказать: «чтобы помнить». Так принято».

Скулы Джонна напряглись, лицо побелело, а глаза пропитались злостью и скорбью. Маттиас не выдержал его взгляд и поторопился добавить: «Произносить во всеуслышание необязательно. Проговорите тихо, про себя. Смысл не в том, чтобы сделать больнее, а в том, чтобы никогда не забыть. Пока мы их помним. Они живы. Живы в наших сердцах. Давайте руки».

Джонн задумался, но все же неторопливо протянул свои ладони.

«Валенттина, Дафне и малышка Аннета. Я вас помню. Вы всегда будете со мной, а я буду с вами. Простите»,- старик зажмурился и продолжил тихонько шевелить губами.

Джонн зажмурился тоже. Он вспоминал мать, сестренку, отца, бабушек, дедушек и человека, который спас его семью от смерти.

«Ну, приступим!», - объявил гость. Джонн открыл глаза и увидел прохладную улыбку.

Начали с панини. В общем-то, это были скорее обычные бутерброды, мало чем напоминающие настоящие панини. Соуз песто был приготовлен без базилика, вместо него Маттиас положил сушенный лавровый лист и свежую петрушку, которая росла в специальных низеньких тепличках рядом со столовой на втором этаже. Сыр из сухого молока скорее больше мешал, чем помогал вкусу. Но все спасала вяленная оленина. Слегка жестковатое с жилками жира мясо, придавало мягкость и пикантность пшеничному хлебу, поджаренному на оливковом масле.

За стеклом шумел водопад. Джонн предложил устроить праздничный завтрак прямо в том месте, где обычно спал. Во всем бункере это была единственная комната, куда иногда попадали солнечные лучи. Но самое главное заключалось в том, что несколько высоких бронированных стекол, формировали широкий угол, слегка выступающий из сплошной водяной стены во время рассвета и создающий фантастические орнаменты почти по всей спальне, выдолбленной прямо в скале. Создавалось впечатление, что ты находился в древнем храме с роскошными витражами, где усмиряющее пение хора заменял шершавый шум холодной воды и мерное постукивание отдельных капель об шелковистое стекло.

У Маттиаса ушло четыре дня на то, чтобы осмотреть большую часть комнат в убежище. Сам бункер находился внутри отвесной скалы и уходил на несколько сотен метров вниз. Безупречно замаскированное место.

В здании было шесть этажей - ярусов. Самый первый состоял из длинного коридора, соединяющего закамуфлированный вход в убежище и спальню Джонна, местами разветвляющийся в отдельные комнаты. Вход располагался у небольших порогов в долине широкой реки, разделяющей эвкалиптовую рощу. Весь ярус протягивался прямо под рекой параллельно ее течению вплоть до уступа водопада. У первого этажа не было никакой отделки, кроме отшлифованных стен пещер, пробуренных водой еще в прошлых веках. В сочетании с футуристической плавной и округлой мебелью, роботами-уборщиками, автоматическими дверями это место вызывало такое эстетическое упоение, какое вызывают только густые раскаты грома и мягкая морось теплым весенним утром.

Второй ярус был гораздо шире, и основное его предназначение заключалось в создании благоприятных условий для жизни почти четырехсот пятидесяти одного выжившего. Этаж состоял из общих и раздельных благоустроенных спален, двух столовых, кухни, медицинского блока, тренажерного зала и комнат отдыха.

Третий ярус был отведен под склад припасов. Там хранилось продовольствие, медикаменты, одежда и обувь всех размеров, запчасти, бытовые принадлежности и многое, многое другое, что могло понадобиться человеку для комфортного проживания в умирающем мире. Там же находился и оружейный склад.

Четвертый этаж был полностью отведен под авто- и авиапарк. Здесь хранилась история покорения скорости.

Пятый ярус стал самым любимым у Маттиаса. Он представлял собой огромную библиотеку, состоящую из книг авторов всех эпох на разных языках. Здесь Ремарк соседствовал с Достоевским, а Жюль Верн стоял прямо напротив Рэя Бредбэри. Книжные полки были сделаны из эбенового и сандалового дерева, а столы, стулья и кресла из розовой слоновой кости. Внутри библиотеки пахло горьким шоколадом, кофе и орехом макадамия. Это было лучшее место для размышлений. Джонн часами пропадал на пятом ярусе. На стенах рядом с книжными стеллажами расположились различные музыкальные инструменты: скрипки из ели, липы и ольхи, гитары из красного дерева и ореха, флейты из самшита, а на красном бархатном ковре стояли арфы, украшенные резьбой в стиле рококо и покрытые золотом. Здесь собралось почти все, когда-либо придуманное человеком для извлечения звуков: глокеншпиль и саксофон, рояль и казу, гармонь и тамбурин, калимба и укулеле, контрабас и балалайка. На потолке, на каждой стене помимо музыкальных инструментов висели картины в одинаковых рамах из мраморной слоновой кости и белого золота. Только в этом месте вы могли ощутить всю прохладу звездной ночи, вдохнуть табачный дым из трубки или острый запах консервированного супа, стать в один ряд с настоящими мушкетерами, полюбоваться водяными лилиями, порыться мурашками от прикосновения соленых брызг бирюзового моря. При выключенном свете казалось, что здесь были люди. Кто-то слушал, рассматривал, выбирал… Скульптуры делали это место более человечным, музыкальные инструменты, улавливающие самые незаметные вибрации, наполняли весь этаж ликованием и скорбью, живопись и фотоискусство одаривало его выразительностью и насыщенностью, а книги вдували дыхание жизни в пустынные залы. Ничего из этого больше в мире не существовало. Литература была убита еще десятилетия назад, музыка отравилась, а все изобразительное искусство задохнулось в душераздирающих муках.

- А какой ваш любимый художник? – спросил Маттиас, проглотив последнюю ложку панна котты.

Поразмыслив, Джонн ответил:

- Небо. Я часами могу смотреть на его работы и мне никогда не надоест. А самая любимая картина – вот эти вот стеклянные стены. Каждую секунду здесь появляются новые цвета и арабески. Утром золотая бахрома, днем лазурное кружево, а ночью серебристые меандры.

Старик успокаивался, от того, что кто-то с ним разговаривает.

Джонн днями молчал, иногда вообще забывая, что в убежище был кто-то кроме него самого, а Маттиас бесконечно чувствовал тяжелую пустоту и необъяснимое разочарование, часто нырял в ярость и бешено колотил по груше в спортивном зале голыми руками. Раны на его костяшках никогда не успевали заживать, и большую часть времени сильно кровоточили.

Пожилому мужчине казалось, что он забыл что-то очень важное. Потерянность заглушала. Не хватало какого-то недостающего элемента, какой-то упущенной детали, чтобы заработал ценный механизм. Маттиас постоянно представлял, что его жизнь - вымысел, что он заблудился чьем-то сне.

- Валенттина, Дафне и Аннета, это ваша семья, верно? – Джонн спросил тяжелым каторжным голосом, словно разжевывая кусок ржавого железа.

- Да. Мне так кажется. Жена. Дочери.

- Как они погибли?

Маттиас со посвистыванием вдохнул и сделал резкий выдох.

- Я не помню. Джонн, я не знаю ничего о том, что случилось со мной. Когда я проснулся, то был уверен в том, что сейчас десятый год от начала Мировой Революции. Но на деле уже тридцатый. Где я пропадал столько времени? Что именно произошло с моей семьей? Почему я точно уверен в том, что они погибли, но совершенно не осведомлен как именно? Только непонятные отрывки, ненужные лоскуты. Мне кажется, что я помню даже ваше лицо. Но я забыл лица жены, дочерей…

- Перед тем как я вас нашел, - Джонн отложил пустую тарелку из под пирожных,- со мной произошла авария, я потерял сознание. А когда очнулся, то из моего лобового стекла торчал этот нож, - он аккуратно достал его из специального кармана на штанах, положил его на стол и уставился на Маттиаса.

Рукоятка ножа была полностью черной, а лезвие покрыто золотом. На нем алыми буквами было выгравировано три имени на итальянском языке: «Valentina, Daphne, Annette». С другой стороны тоже была надпись, но уже серебренная: «In un mondo di ciechi un orbo è re».

- В мире слепых…- начал было Джонн

-Да, я знаю. Одноглазый - царь. – закончил Маттиас. Его губы побелели, а руки сжались в кулаки, - Откуда я это знаю?

Они посмотрели друг на друга, но каждый думал только о своем: Маттиас о незнакомце, сидящем перед ним, а Джонн о коробке, спрятанной в сейфе на шестом этаже.

«От хозяев убежища в честь праздника», - немного задумчиво произнес Джонн спустя пять минут напряженного молчания и открыл банку с клубничным вареньем.

Старик уже давно догадывался, что Джонн был не единственным обитателем убежища. Когда они убирали капканы, предварительно оставив собаку внутри бункера, то на вершине скалы у истоков водопада, он заметил три холма, явно напоминающих могилы.

По всей комнате рассеялся нежный аромат летнего утра. Джонн жадно вдохнул. Пахло теплой землей и солнцем, детством, прохладным ветром и свежескошенной травой. Сливочный вкус клубничного варенья напоминал ванильное мороженое с шоколадной крошкой, желтые сочные одуванчики, сахарную вату, стройные голоса только проснувшихся птиц и подорожник.

Не было больше мертвых полей, разбомбленных зданий, черного снега и режущего мороза. Не было больше одиночества, Не было. Не было.

Был только Джонн. И теплота.

- Моя мама умерла почти месяц назад. Это варенье напомнило мне о ней.

Маттиас выпрямился и посмотрел на банку. Он не хотел заглядывать в глаза Джонна, потому что боялся увидеть там свое отражение.

- Восемь лет назад умер отец. У него было слабое сердце.

Маттиас продолжал рассматривать алое стекло. Аллфей, все это время тихо дремавший под кроватью, открыл глаза и жадно втянул воздух. Ему тоже нравился запах варенья.

-Пятнадцать. Пятнадцать лет прошло с момента смерти владельца убежища. Он нас спас, Маттиас. Нас выгнали из дома, мы оказались ненужными собственной стране, от нас избавились, выкинули на свалку. Несколько месяцев мы жили здесь рядом в лесу. И когда на нас напали волки, мы были загнаны в скалистый угол и, казалось, уже готовились расстаться с жизнью, как все волки оказались в миг мертвы. Кто-то расстрелял их. Стена, в которую мы тогда вжимались, расступилась, и мы оказались здесь. Хозяина звали Абелард, это он спас нас.

- Что с ним случилось? – Маттиас поднял глаза и теперь смотрел прямо в лицо Джонну.

- Он ждал группу беженцев из Франции. Где-то около трехсот человек. Политические фигуры, артисты, музыканты, сливки сливок, одним словом. И их прислуга. Каждый день он выходил наружу в надежде встретить хотя бы одного из своих знакомых. Тогда как раз был тот самый июнь, последний месяц Горячей войны, страшный холод. В один из дней внезапно началась адская буря, и, когда родители поняли, что Абеларда не было внутри, то сразу поспешили его спасать, но входная дверь не справилась с давлением снега и ветра и деформировалась. Мы оказались заперты в месте, из которого не было выхода. Четыре месяца нам понадобилось, чтобы починить механизм двери. Мы нашли Абеларда. Все, что от него осталось, весело на одном из эвкалиптов. Он погиб в самый первый день. Это его варенье.

- Джонн, можно задать тебе последний вопрос? – осторожно поинтересовался Маттиас.

Джонн утвердительно кивнул.

- В тот день, когда ты мне принес суп. Ты молчал. Только позже я понял, что ты…что ты… немой. Я могу помочь тебе имплантировать голосовой помощник. Я видел, в медблоке есть все необходимое для этого.

- Нет, не нужно.

-Тебе не придется постоянно носить браслеты с этими ужасными динамиками. Почему?

- Мы могли проделать эту операцию еще много лет назад. Но я не хочу.

- Я не понимаю, почему?

Джонн закрыл банку с остатками клубничного варенья, - Когда слишком много слов, теряется их ценность, - и поднялся.

- Чтобы помнить, - сказал он, снял браслеты и отклеил небольшую таблетку телесного цвета.

Маттиас улыбнулся.

- Чтобы помнить, - повторил он.

СОБОР

- И последнее. Получается, вам нужно будет следить только за генератором. Все остальное полностью автономно.

- Вы уверены в своем решении? Сейчас весна, а Племя Мощей…

Джонн утвердительно кивнул.

- И не забудьте мою просьбу.

Маттиас посмотрел сначала на потолок, потом снова на Джонна и протянул ему руку.

***

Помимо всего прочего Джонн взял старый фотоаппарат, который положил в коробку, подаренную матерью. Это был чёрный пластиковый кирпич, с довольно яркой вспышкой. Он работал от кассет, рассчитанных на 10 снимков, и мог распечатывать сделанные фотографии за несколько секунд. Это устройство было лёгким и на ощупь напоминало белый шум.

Что произошло в тот день? Неуловимыми, сбивчивыми, смутными были любые воспоминания о тех событиях. Непонятные крики, знакомый голос, чьё-то тяжёлое дыхание. Маттиас тоже потерял память. Он знал все про Ассхап, но при этом не помнил, как погибла его семья. И была ли она вообще? Странно.

А светящийся камень, оказавшийся вместе с пожелтевшей картой внутри жестяной коробки? Как это все появилось там?

Булыжник горел тёплым синим цветом и становился ярче, когда его брали в руки. Но неделю назад он стал гаснуть - свечение похолодело, цвет посерел и теперь больше походил на лазурь.

На карте был отмечен старым дом Джонна. Он решил покинуть убежище и отправиться туда, чтобы выяснить, что произошло несколько недель назад в зимний чёрный день.

Красными кругами на кукурузной бумаге было выделено несколько других мест, которые Джонн планировал посетить. Он рассчитывал на помощь призраков.

От бункера до Лиссабона было двенадцать ночей пути.

Днём Джонн раскладывал замаскированные солнечные батареи в надежде забрать хотя бы немного тепла у холодного скупого весеннего солнца, а ночью, полагаясь на эхолокационное и инфракрасное излучение беспилотников, почти беспрепятственно преодолевал любую поверхность без прожекторов и фонарей. Внедорожник не издавал никакого шума, поэтому обнаружить его было практически невозможно.

Путь до Лиссабона пролегал по старой асфальтовой дороге, проложенной столетие назад на довольно холмистой местности. Ландшафт в Португалии очень сильно изменился с тех времён. Вечнозелёная, обдуваемая тёплыми ветрами Атлантического океана, страна цветущей юности стала местом, где поселились старость и смерть. Тело Португалии покрылось шрамами и рубцами, кожа изрылась глубокими и мелкими морщинами, рябая, она ощетинилась соснами и елями. Костлявая, угловатая, одинокая. Асфальтовая дорога медленно пожиралась временем. Грунтовые воды и быстро растущие холмы растягивали и сужали, проглатывали и выплёвывали эту чёрную ленту из аспидно-чёрного сатина. Она была изорвана, помята, а местами полностью перетерта. Везде стоял запах тухлого мяса и густой крови. Таял снег, оставляя следы мазута на деревьях, иголках, земле. Мир был похож на пепелище. Все было выпачкано в саже.

Когда Джонн добрался до Лиссабона на календаре было уже двадцать пятое марта. Он надеялся на то, что в городе ещё оставались живые призраки. Эта карта была явно с довоенных времён, а с тех пор много что изменилось. Помочь найти кружок, отмеченный на карте, могли только они. Некоторых улиц не существовало, город был частично разрушен ветрами и дождями, частично зарастал деревьями. Земля его поглощала, как и все когда-либо созданное человеком. Как и самого человека.

Рядом со въездом в любой город, всегда можно найти скромные крытые станции, чем-то напоминающие старинные заправки. Только вместо топливораздаточных колоннок там расположены прямоугольные шкафчики из стали и резины с небольшими герметичными ящичками. Каждый ящичек – это призрак, оттиск сознания одного из жителей города. Призраки – лучшие экскурсоводы. Они – история: могут найти для вас самое лучшее кафе с самым вкусным кофе и только лучшие развлечения. Но самое главное это то, что призраки осведомлены о всем, что происходит в городе. Камеры – их глаза, датчики – их носы, уши и языки, а улицы - вены. Они знают все о собственном организме.

Изначально их изготавливали исключительно для туристов, но позже стали использовать как блюстителей закона и общественного порядка. Призраки патрулировали улицы, следили за соблюдением комендантского часа, выявляли нелегальных иммигрантов. Это был лишь оттиски разума, когда-то существовавших людей, поэтому их было довольно просто запрограммировать на неукоснительное соблюдение заданных правил. Призраки стали неподкупными, непреклонными и негуманными. Равнодушные стражи.

К каждому ящичку прилагалась специальная летающая платформа, проецирующая изображение с помощью нескольких тысяч крохотных проекторов. Отличить призрака от человека было практически невозможно. Их выдавала только платформа.

Около одной из таких станций и остановился Джонн утром. Он провёл в этом месте примерно час, пытаясь найти хотя бы одного работающего призрака. Но, к сожалению, многие ячейки в шкафах были пусты, а почти все оставшиеся ящики были повреждены, скорее всего, от удара молнии. Резина обуглилась, а корпуса местами расплавились. Работающих платформ тоже не оказалось, и когда Джонн уже собирался уходить, залаял Аллфей. Он увидел жирную крысу, вошкавшуюся у крайнего шкафа, и рванул в ее сторону. Крыса повернула голову, резво поднялась на задние лапы, зашипела и засвистела, и уползла в одну из нор.

Джонн забыл браслеты с речевым аппаратом в машине, поэтому молча побежал вслед за собакой. Аллфей метался вокруг рассыпчатого змеиного туннеля на заднем дворике станции и не реагировал ни на хлопки, ни на мычания хозяина. Пёс яростно лаял. Когда Джонн попытался дотронуться до него, то чуть не остался без руки. Пасть Алфея была наполнена пеной, которая разлеталась в стороны при каждом движении его головы, а глаза напоминали маленькие бусинки из чёрного янтаря, дико блестящие на солнце.

На пустой холодной земле, покрытой мазутом, лежала круглая платформа. Джонн не сразу заметил ее, приняв за часть мёртвого Лиссабона. Он подошёл поближе и перевернул железный блин ногой. Платформа была почти не повреждена, даже резина осталась целой. Джонн достал платок и протёр им заляпанную глянцевую поверхность. Круг загорелся, зашумел, поднялся в воздух на несколько сантиметров и рухнул обратно в грязь.

Джонн свистнул. Это был его первый свист со времён войны. И хоть он больше напоминал шварканье ржавого прута на сухом бетоне, Аллфей сразу замолк и подбежал к хозяину. Жёлтая пена медленно капала на чёрную землю. Крыса пса больше не интересовала.

Пальцы мягко заскользили по светящемуся дисплею браслета, и машина подъехала к месту, где стоял водитель. Джонн достал толстый кабель и подключил к платформе, которая снова засветилась и поднялась в воздух. Призрак начал потихоньку проявляться. Молодая девушка в воздушном белом платье и кремовых балетках. Ее изображение было слегка размытым, часто зависало, а иногда полностью становилось лазурно-серым.

- Добро пожаловать в Лиссабон! Меня зовут Оруэлла. Чем я могу вам помочь?

- Здравствуйте, моё имя Джонн, я хочу посмотреть ваш город. Вы можете подсказать, где находится это место? – он окончательно застегнул браслеты с голосообразующим аппаратом и достал из кармана фотографию с изображением фонтана, напоминающего распустившуюся лилию. Стоявший рядом, вытянутый пухловатый столб был немного засвечен на снимке, и лишь ажурные, кружевные здания с худыми низкими колоннами отчётливо выступали на фоне реки из жаркого летнего дня две тысячи двадцать первого года.

- Это площадь Коммерции - обширное пространство, располагающееся в историческом центре Лиссабона, между районами Байша-Шиаду и Алфама на набережной реки Тежу. Раньше на этом месте располагался Дворец Рибейра – резиденция португальских королей, которая была разрушена в тысяча семьсот пятьдесят пятом году землетрясением. Кстати, оттуда открывается удивительный вид на мост Двадцать пятого апреля! Желаете пройти в одну из наших самых лучших пиццерий? Сегодня большие скидки только для вас!

- Проведите меня на площадь.

- Вы хотите побывать в самой лучшей кофейни Португалии в районе Байша? Лучшее бика в окрестностях!

-Нет.

- Вы знали, что в Лиссабоне располагаются самые известные модные дома? Лучшие кутюрье в мире! Не желаете приобрести что-нибудь для себя или вашего питомца?

- Нет. Проведите меня на площадь. Пожалуйста.

- Хорошо. Может быть, вы хотите охладиться в такой жаркий день? Мороженное от Содло Илксах – лучшее в городе!

- Мне нужно попасть на площадь Коммерции.

- Я вас услышала. А вы знали, что у нее есть и другие названия – Дворцовая или Торговая площадь? Не желаете купить самую горячую ночь в вашей жизни? Сегодня скидки только для вас!

- Отведите меня в пиццерию, но только сразу потом в это место, - ветер небрежно потрепал глянцевую фотографию.

- С вас семь орве.

Джонн подобрал несколько ржавых монет, валяющихся на влажной земле возле станции и положил на платформу к ногам Оурэллы. Они провалились внутрь и звякнули.

- Спасибо за чаевые. Надеюсь, вам будет интересно в моем родном городе! В лучшем городе на планете!

Изображение Оурэллы дёрнулось и застыло на несколько секунд, а голос заскрипел. На станции призраков что-то загудело. Джонн положил фотографию в карман крутки, отсоединил провода от платформы и отошёл в сторону. Девушка исчезла, и металлическое блюдце снова плюхнулось в грязь. Полежав десять секунд в мазуте, оно засветилось и поднялось в воздух. Оурэлла стала медленно проступать, ее лицо становилось выразительнее, а голубой оттенок медленно испарялся с загорелой кожи.

- Я отведу вас в пиццерию возле музея Революции. Все остальные разрушены. В прошлом это место было кафедральным собором Святого Иосифа.

Джонн сел во внедорожник и поехал в центр города вслед за летевшей платформой. Лиссабон каждый год страдал от землетрясений. Лишь куски бетона и части кирпичных стен напоминали о некогда густонаселённых кварталах, бурлящих жизнью. Трамвайные пути, проходившие по многим улицам, заржавели и стали похожими на следы от ран. Небольшие вагончики, ярко-жёлтого, кроваво-серого и салатового цветов потускнели и одиноко стояли на дороге, медленно разъедаясь дождями. Машины жителей города смиренно и бесшумно проваливались под землю. Лиссабон умирал. На его месте рождался лес. Иногда деревья росли прямо посреди дороги, и Джонну приходилось их объезжать. Лишь редкие дома, разбросанные в шахматном порядке, покосившиеся мосты и одинокая крепость, возвышавшаяся на одном из холмов, оставались практически нетронутыми природой.

- Дальше движение транспорта ограничено. Вам следует пройти за мной пешком.

Голос Оурэллы зазвучал сейчас совершенно по-другому. Он утратил невинную нежность и лёгкость, стал отдавать хрипотой и элегией. Видимо, повредился один из динамиков при очередном падении платформы.

Джонн заблокировал машину, оставив Алфея внутри. Рисковать было нельзя. За двенадцать дней молодой человек не встретил Племя, хотя отчётливо видел следы от потухших костров рядом с дорогой. Мощи тоже направлялись в этот город. Они искали людей. Джонн захватил лишь небольшой рюкзак, куда положил пакетик арахиса в обожжённом сахаре, несколько орешков макадамия, жестяную коробку с фотографиями и светящимся камнем, фотоаппарат и два сменных магазина для автомата, который накинул на левое плечо, затянув ремень. После нескольких взмахов рукой маленькие беспилотники взмыли в воздух и разлетелись по старинным узким улочкам Португалии, соединяющим полуразрушенные дома.

Джонн шёл по ржавым рельсам, вдыхая весенний воздух. В Лиссабоне он пах совсем по-другому. Это была все та же вонь токсичной крови, но уже с нежными нотками жасмина и кофейных зёрен.

Некоторые здания Лиссабона все-таки сохранились. Янтарные, коралловые, персиковые и морковные дома почти не утратили живости цвета, а небольшие балкончики, украшенные плетёнными железными прутьями, до сих пор хранили журнальные столики и стулья, брошенные хозяевами. Даже окна местами были целые. Мёртвый, на первый взгляд город, постепенно оживал в глазах Джонна. Его населяли проворные воробьи, чирикавшие из пыльных комнат и толстые голуби, важно сидящие на обледенелых бельевых верёвках и ржавых вагончиках трамваев. По брусчатке и крошащемуся асфальту шныряли крысы. Джонн встретил даже нескольких оленей, неторопливо цокающих копытами о потрескавшуюся тротуарную плитку. Они фыркнули и разбежались.

Собор Святого Иосифа стоял в окружении нескольких сохранившихся многоквартирных домов. Его две зубчатые колокольни с узкими окнами, похожими на сторожевые башни с бойницами, были видны из любой точки города. Между ними над куцым притвором и главным порталом Лиссабонского кафедрального собора возвышалось круглое витражное окно, состоящее из двенадцати лепестков, обрамлённых тремя концентрическими кругами. Оно напоминало лилию, грубо брошенную в воду.

«Сэ» - так назвала собор Джоурэлла. Обычно призраки были болтливы, они говорили обо всем, что попадалось им на глаза.

Часто на улицах Лиссабона можно было слышать сотни упоминаний про разношёрстую португальскую знать, столетиями проживающую на мощеных улицах в старинных домах. Каждый призрак считал своим долгом описать разрушительное землетрясение тысяча семьсот пятьдесят пятого года. Нередко они так увлекались собственными экскурсиями, что полностью забывали про группы потных туристов, задыхавшихся из-за раскаленного воздуха и бессчётных холмов. Отдыхающие кряхтели и ругались, проклиная Лиссабон и его «карликовые горы», выстеленные неровной тротуарной плиткой. Так призраки и гуляли в одиночестве, каждый день скромно пересказывая историю старейшего города Португалии луне и звездам.

Люди попытались исправить этот сбой у летающих экскурсоводов, но все, что у них получилось, лишь доказало, что человеческое сознание не было изучено до конца. Ученые смогли загрузить в призраков лишь побольше рекламы местных ресторанов и отелей.

Джонн знал это. Когда их выслали из России в Чикаго, к ним привязался один надоедливый призрак по имени Синклер Мор. Он неустанно говорил о бесплатной пицце и котлетах из крокодильего мяса. Хуже этих блюд была только индийская уличная еда в Лондоне на Свифт стрит.

Джонн попросил Оурэллу рассказать про «Сэ». Она напрягла скулы и нахмурила брови, недовольно сжав тонкие губы.

- Меня «посвятили» семьдесят пять лет назад. Вот на этой улице, - она подняла руку и направила ее на заваленную камнями землю, - тридцать лет назад меня сбила машина. Моё сознание уже успели отсканировать, и я как раз показывала «Сэ» группе туристов из Турции. Я увидела только собственное тело, - она закрыла глаза и немного помолчала,- как тело той девушки, на которую я похожа, поднялось в воздух и отлетело на несколько метров от той машины.

Джонн с интересом на неё посмотрел.

- Я просканировала тебя. Ты не местный. У тебя нет туристического талона. Беженец. Я была обязана привести тебя сюда. Здесь раньше располагался пункт депортации. Но как видишь, он успел развалиться.

Джонн так внимательно вслушивался в слова Оурэллы и следил за ее меняющейся мимикой, что не заметил, как они подошли вплотную к собору. «Сэ» был почти разрушен. Кроме колоколен, центрального нефа и двух боковых проходов с несколькими покосившимися колонннами, упирающихся в сохранившуюся нервюрную арку, а также готического свода на противоположной стороне возле остатков старого алтаря, все остальное было полностью искромсано на мелкие булыжники, скатившиеся в огромную дыру, похожую на след од взрыва бомбы. Подземелья, раньше располагающиеся под собором, были завалены.

- Площадь Коммерции находится чуть дальше,- тоскливо обронила Джоурэлла.

Капли глухо ударяли по испачканной в мазуте плитке. Мимо пролетали небольшие семена с клейкими парашютами, напоминающими пушистые паруса из сахарной ваты. Они вылетали из разбитых окон, продырявленных стен, из ржавых вагонов и перевёрнутых машин. Один такой летающий облачный кораблик прилип к щеке Джонна. Он резко схватился ладонью за лицо и вскрикнул:

- Что это?

Призрак холодно посмотрел на человека. Взгляд девушки выражал полное безразличие, но маленькие ноздри слегка оттопырились, выдавая лёгкую заинтересованность.

- Наверное, цветут одуванчики. Мне откуда знать? - своенравно ответила Оурэлла. Чем дальше они шли в город, тем больше видела девушка и тем капризнее она становилась. Это придавало ей человечности.

Джонн осторожно убрал руку от лица. Кожа на ладони покраснела и покрылась белыми волдырями. Он попытался снова коснуться левой щеки, но подушечками пальцев ощутили плотные бугорки. Они саднили.

- Ну, не знаю. Попробуй смыть водой,- уже мягче ответил призрак. В голосе девушки все ещё чувствовалось слабое раздражение.

- Оурэлла, все хорошо? – Джонн достал из рюкзака жестяную флягу и аккуратно стал лить воду на левую руку.

- Зови меня Элла. Так меня раньше называли мои друзья.

Семена с парашютами кружились в воздухе и прилипали к черным стенам, проваливались в трещины и борозды в тротуаре. Когда они попадали в чёрное вещество, остававшееся после растаявшего снега и напоминавшее нефть, то мазутная слизь набухала, булькала и лопалась, обрызгивая все вокруг грязными каплями.

Джонн заметил, что платформа девушки немного опустилась и местами цепляла землю

- Хорошо, Элла.

Они дошли до площади Коммерции. Крепкие порывы ветра со стороны реки Тежу, били по разрушенным темно-грушевым зданиям, окружающим площадь с трех сторон. В ее центре виднелся высокий круглый пьедестал, на котором возвышались изумрудные конь и его всадник, местами покрытые пурпурно синими пятнами. Задняя нога у лошади отсутствовала, а облачённый в доспехи и плащ наездник сидел без головы и правого плеча. Места отколов переливались яркой бронзой. Словно кровь, из них медленно сочился черный растаявший снег. Возле лошадиных копыт валялись несколько кривых коряг, смутно напоминающих змей.

- Это памятник королю-реформатору Жозе I. Архитектор - Жоаким Машаду де Каштру. Пять лет он работал по чертежам Эвженио дос Сантоса,- заговорила Элла. – Если тебе конечно интересно.

-Да, но что это? – Джонн показал пальцем на огромную арку и массивные железные ворота.

Вся площадь Коммерции была заставлена гнилыми деревянными партами, прикрученными к сухой брусчатке, и обнесена ржавой металлической сеткой. Кирпичи были усеяны короткими костями и маленькими черепками. Их было столько, что местами они превращались высокие бледно-каштановые холмы.

- Лагерь для военных преступников «Бамбуковый лес». Комендант – немец Герберт Грефф.

- Это дети?

-Да.

Джонн разложил висевший на шее фотоаппарат и сделал снимок сквозь решетку. Лаковая карточка выскользнула прямо ему в руки. Она была полностью белой с едва заметными черными линиями, напоминающими очертания Тежу. Медленно на снимке проступали часть решетки, выстланная костями площадь, полуразрушенный памятник, худые колонны зданий.

- Почему именно это место? – спросила Элла.

Джонн молчал. Он опустил голову и смотрел на две фотографии, которые лежали на покрасневшей ладони. Легкий ветерок дул с реки и проносил мимо путников редкие семена-кораблики. Они пролетали мимо, цепляя железные прутья решеток. Вода помогла избавиться от боли, но кожа на щеке до сих пор продолжала гореть и чесаться.

- Джонн, почему именно это место? – повторила вопрос Элла.

- Я не знаю. Мы были здесь раньше. Стояли на этом самом месте. Фотографию, которую я тебе показал возле станции, сделала моя мама. А эту, - он протянул один из снимков. - Сделал я. Что здесь произошло?

- Забери меня из этого города, загрузи в бортовой компьютер. Я не хочу здесь больше находиться. Пожалуйста. Это не займет много вре…

Прогремел выстрел. Платформа рухнула на плитку и разорвалась, отбросив Джонна к железным воротам. Он почувствовал, как по лицу тоненькими струйками стала литься теплая кровь. В ушах зазвенело.

Наступал вечер. Пасмурное небо становилось кварцевым. Звуки гасли, оставляя только немой шум, напоминающий свинцовый свист. Джонн раскрыл рот и зажал ладонями уши. Когда он попытался встать, то его пнули тяжелым сапогом в бок. Вокруг тела столпились тени. Они что-то бормотали, но разобрать слова было мучительно трудно. Раненный попытался нащупать автомат, но его не оказалось рядом. Только склизкая грязь прилипала к рукам. По голове резко разлилось тепло, отозвавшееся невыносимой резью во всех мышцах. Лоб упал на плитку, руки обмякли.

- Вот ты и попался, – с вызывающей надменностью отчеканил сухой мужской голос.

Уже стояла холодная ночь, когда Джонн очнулся. Запястья обжигала ледяная металлическая цепь. Тело ныло. Тени от языков пламени играли на лице. Он был привязан к собственной машине, рядом с которой горел слабый костер. На него смотрело четыре пары пустых глаз, пугающе сверкающих в окружающем их полумраке. Это были Мощи. Джонн их сразу узнал. Это они сидели в креслах в ту самую ночь.

- А мы тебя помним,- заговорил тот, кто расположился ближе всех к жертве, - это ты тогда нас обокрал. Воровать плохо. Очень плохо. Ты не знал? - его лицо перекосилось: вытянутый подбородок и длинный вздернутый нос задергались. Маленькие черные глазки упорно продолжали пепелить каждую клеточку истекавшего кровью молодого человека.

- Жаль. Как жаль. Он даже Аллфей украл. – обнажая в скользкой улыбке серебряные заточенные зубы, лениво подхватил кудлатый мужчина с растрепанными широкими бровями. Он показал пальцем на смутную фигуру, неподвижно лежавшую за костром.

- Это мой пес. – поднялся третий. Нежное свечение костра обнажило его желтое рябое лицо с воспаленными прыщами, жирный горбатый нос, почти незаметные тонкие губы и только одно ухо.

- Достаточно, - оборвал их кто-то из темноты. Голос показался Джонну знакомым - так шипят люди, которые дружат со смертью.

Мощи больше не напоминали скелетов, обтянутых тонкой кожей. Сейчас в них бурлила жизнь. Она просматривалась в объемах мышц и самоуверенной резкости жестов. Эта четверка настолько неестественно смотрелась на фоне окружающих развалин, что складывалось впечатление, будто это люди другого мира. Мира процветания и благополучия.

- Что вы сделали с Алфеем? – выдавил Джонн.

- Ты о ком? О собаке? Тебе сейчас не об этом волноваться нужно.

- Когда у тебя заберут кровь, твоя жизнь потеряет краски. Не его.

- Зачем это? Зачем убивать людей? Нас почти не осталось. Зачем кровь? – тихо спросил Джонн. Что-то сдавливало его горло.

- Ты не похож на остальных. Они сразу начинают кричать, плакать, говорить о детях. А это так банально! Так скучно!

Пошел снег.

Снежинки стали подлетать к огню, таять и со свистом капать на шипящие угли.

- Для нас это единственный способ испытывать хоть какие-то чувства. В человеческой крови содержится больше, чем вы думаете. В ней есть воспоминания. Эмоции. Ощущения. Мы можем дышать воздухом, которым когда-то дышали. Трогать вещи, к которым когда-то прикасались. Наслаждаться жизнью, которой когда-то пренебрегали – мягко ответил тот, кто сидел в темноте весенней ночи.

- Испытывать любовь и жадность, страх и радость, - впрыснул парень с рябым лицом и прыщами.

- Без чужой крови мы умрем. Кстати, красивая у тебя получилась фотография этого затхлого места, - будто подбадривая ребенка, сказал молодой мужчина с нахальным подбородком и тупым лбом, подбрасывая глянцевую карточку в воздух. - А теперь, будь так любезен, протяни свою правую руку.

Голова у Джонна закружилась. Он наклонил ее, и из носа полилась липкая желтая жидкость. Он наклонил голову еще ниже, и жидкость полилась из глаз. Тошнота подступила к горлу. Казалось, что в легкие вонзили бритвенные лезвия. Руки затряслись.

Все четверо безучастно смотрели на него. Сколько похожих спектаклей они успели повидать. Жить захочешь - и не такое придумаешь.

Джонн продолжал корчиться от мучительной боли. Желтая жидкость не переставала течь, вызывая хриплый кашель, она заливалась в глотку. Тело охватила судорога. Кости ломило. Лицо покрывалось испариной. Мужчина мотал головой и пытался позвать на помощь.

- Эй, с тобой все хорошо?

Джонн свесил голову и замер. Его глаза были открыты.

Мощи подбежали к нему.

- Достаточно. Умирать не так страшно, как ты думаешь, – проскрежетали серебряные зубы.

Джонн попытался напрячь шею и поднять голову. Ему хотелось плюнуть в лицо тому, кто это сказал. Краем глаза он увидел странный силуэт, стоявший за костром.

Треснул костер. Снег усилился. Оливково-черная фигура беззвучно, словно потерявшаяся тень, растворилась в воздухе и образовалась снова за спинами упырей, бывших некогда людьми. Джонн закрыл глаза.

ЯРМАРКА

- Доброе утро! Ты так весь день проспишь!

Варя зажмурилась и лениво открыла глаза.

- Который час?

- Уже пять утра. Ну, сколько можно! Поднимайся! Время дороже золота!

- Ты что…опять?

- Сегодня же твой День Рождения! Быстрее! Пошли! А то ты опять все пропустишь! Да - вай. Вста - вай.

- Еще одну секундочку. Мне снился такой сладкий сон…

-Ну, Варя! Ты не поверишь, что я выменяла у одного процентщика!

- Что же?

- Седьмое июня тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

Варя отшвырнула одеяло и поднялась. Ее соломенные волосы, прилипшие к мокрому лбу, оторвал и закружил горячий ветерок. Шёлковое кремовое платье зашелестело. Девушка жадно вдохнула и наморщила нос.

- Не может быть, - мятежно ответила она. Летний день стоит целое состояние! Я только вчера просматривала котировки. Это время – самое ценное в наши дни! Его вообще нельзя нигде купить!

- Я несколько месяцев бродила по ярмарке, кропотливо собирая стрекотание ночных сверчков, опьяняющий запах клубники, цвет свежей травы, покрытой прохладной росой, вкус сахарной ваты и морские брызги. Были еще одуванчики и щекотка на лугу, сочный августовский арбуз и беззаботные июньские лягушки… Ну, ты помнишь, я тебе показывала. А вчера кто-то выбросил седьмое июня в помойку. Этот день нашёл процентщик и заломил такую цену… - причмокивая, ответила девушка. Она очень любила дразнить сестру, и наслаждалась, когда та, с нескрываемым любопытством пыталась что-либо узнать..

- Ну же, рассказывай! – с напыщенной строгостью крикнула Варя. Она нетерпеливо растирала руки и все еще морщила нос.

Злата улыбнулась.

- Ну, что тебе рассказывать, - как будто потягивая молочный коктейль ответила девушка. - Он попросил у меня за этот день… Итак, считай: осенний дождь, запах новой книги, декабрьскую теплоту какао с зефиром. Да в придачу еще и двадцать третье октября вместе с семнадцатым февраля! Они там наверху уже совсем обнаглели!

- А ты? – спросила Варя. Она окончательно проснулась и теперь покусывала губу.

- А я предложила ему несколько иное решение… - Злата немного задумалась и опустила глаза. – Тот арбуз, щекотку и одуванчики с убаюкивающим кваканьем лягушек.

- И все? А он?

- Мы долго спорили. Очень долго, - замедляя каждую гласную в улыбке, ответила девушка. - Представляешь, он соглашался только на аренду одного часа! В конце концов, мы смогли договориться. Я его все же убедила.

- Что ты ему пообещала?

- Да так… кое-что из мелочей. Они не особо нам нужны, поверь.

- Злата!

- Я говорю правду! Идём скорее, твой День Рождения проходит! А нам нужно ещё столько всего успеть!

-Дай мне только пять минут! – крикнула Варя, спрыгивая с кровати.

- Хорошо.

День обещал быть счастливым. Воздух пах сосновыми иголками, горячим песком и персиковым вареньем. В нем было что-то загадочное, что-то далекое и давно забытое. Оно щекотало легкие, чесало нос и покрывало мурашками кожу. Оно заставляло так трепетно ждать, как только ребенок может в рождественскую ночь. Оно проникало внутрь, в кровь. И наполняло тело теплом.

Злата вышла на крыльцо. Казалось, что покосившийся дом тоже дышал. Он был похож на старика, стоящего на перекрестке жизни и смерти. Его кривые и гнилые половицы скрипели, рыхлые стекла хрустели, а ржавые балки, подпирающие одну из косых стен, медленно сползающую вместе с мягкой землей в дождливые дни, дрожали и трещали. Дом цеплялся за свое существование. Но время капризно. Беспощадно. Бесцеремонно. Бесценно.

Именно об этом думала Варвара, торопливо надевая джинсы и белую хлопковую рубашку. Ее черные волосы тоже пропитывались летним воздухом и медленно выгорали, приобретая рыжевато-пепельный оттенок. На лбу проступали маленькие капельки пота, лицо вытягивалось, цвет глаз становился ярче и чище, а кожа превращалась в тёмное золото.

Она вышла к сестре на крыльцо и ласково улыбнулась. Злата тоже менялась. Выражение ее улыбки, белое воздушное платье, сильно напоминающее облако, плавность фигуры, мягкость жестов… Девушка всем своим видом, всем состоянием души, всей палитрой оттенков и цветов передавала вкус сладких сочных стеблей одуванчиков и сахарной дыни, нежный аромат горячей коры яблони и прохладу полей, покрытых переливающимися кристалликами на рассвете.

Они взялись за руки и побежали. Узкая тропинка, присыпанная песком и щебнем, мягко покрывающаяся лучами начинающегося дня, вела от дома к алому маковому полю. Оно простиралось до маленького неприметного городка, остающегося не покинутым жителями только из-за соседства с самой красивой и тихой бухтой на всем побережье. Девушки сняли бежевые балетки, и, смеясь, побежали через цветы. Маковые бутоны бились об их лодыжки, нежные красные лепестки щекотали загорелую кожу.

- Лето! Не может быть! Лето! Лето! Лето! – вопила Варя.

- Наконец-то ты пришло! Как я скучала по тебе! – старалась перекрикнуть Злата.

Их смех разбудил старичка в клетчатой рубашке с желтой бородой. Он отдыхал на кресле возле пекарни. Собака, лежавшая с ним, завиляла хвостом. Пожилой мужчина нахмурил брови, открыл выцветшие глаза и что-то буркнул. Собака опустила голову и заскулила.

- Привет, песик! Здравствуйте, дедушка! – крикнули пробегавшие девушки. Они засмеялись и забежали в пекарню – пристройку, примыкающую к жилому дому.

- Мне, пожалуйста, вашу самую вкусную булочку с повидлом!

- И мне! И мне! И мне, пожалуйста!

- От чего такие веселые, дурынды? Вам что заняться нечем? – прошипела на них полная женщина в фартуке, - Люди там вон целину поднимают, а вы… И не стыдно ходить-то так?

Девушки улыбнулись и взяли пирожки.

- Побежали на пляж. Наша одежда не совсем подходит для этого дня, - прошептала Злата.

Когда они вышли, то плетеное кресло уже пустовало. Старик куда-то ушел. Оставшаяся собака была укрыта накрахмаленной простыней. Она спала.

Городок только просыпался. А его жители уже успели уставать.

Пели птицы. Пролетали шмели и стрекозы. Все обволакивалось ярким золотом солнца. Земля медленно нагревалась.

- Ты такой цвет лучей специально докупала или он уже был в этом дне? – откусывая сладкое сдобное тесто с медовым фруктовым пюре, тихо спросила Варя.

- Ты заметила! Я их купила специально для тебя в тон кожи. Нравится? – с набитым ртом ответила Злата

-Да, очень!

Они прошли мимо фонтана. Ледяные брызги падали на тело, одежду и быстро испарялись.

Сестры захихикали.

«Сумасшедшие!» - крикнул из окна кто-то в очках. Когда Варя со Златой обернулись, незнакомец исчез в холодной темноте комнаты.

В девушек даже прилетела косточка от персика, когда они выходили на мощённую набережную.

«Я думаю, целились не в нас. Кто-то просто любит персики. И деревья. Но только не знает, как их нужно правильно сажать», - с видом сочувствующего учёного монотонно проговорила Злата и захохотала.

На улицах начали появляться люди: женщины в мешковатых платьях и пиджаках или жакетах с широкими плечами и мужчины в белых клетчатых рубашках с короткими рукавом и просторных черных либо коричневых брюках. Заспанные, с оттёкшими лицами они уныло направлялись на службу.

Это был понедельник. Выходные промчались, ждала тягучая тяжёлая рабочая неделя. Многие из горожан шли за руку с детьми – в семь часов утра открывались детские сады. С севера плыла жирная лакричная туча.

Сестры прошли мимо заржавелого голубого ларька с белыми снежинками. На нем со всех сторон было написано «МОРОЖЕНОЕ».

- Два пломбира, пожалуйста!

- Сорок копеек.

- Вот, возьмите.

Обжигавшие кожу, таявшие сливки засверкали на охровой коже девушек. Улыбаясь, сестры надкусили стаканчики. Вафли захрустели, пломбир моментально растворился во рту. Холодное густое сладкое молоко потекло по горлу. Злата закрыла глаза. Живот у Вари заурчал. Девушки снова рассмеялись.

Мороженое быстро таяло, текло по пальцам и ритмично капало на бетонную плиту. Ладони слипались.

Варя и Злата продолжили идти в сторону пляжа. Рядом с берегом почти вплотную росли сосны. Они нагревались и источали убаюкивающий кремовый аромат. Девушки разулись и неспешно пошли босиком по сухим жёлтым иголкам, устилавшим шёлковый песок. Под деревьями валялись шишки. Пляж пустовал. Цепляя верхушки сосен, пролетел кукурузник. Знаменитая «Аннушка» - голубой однодвигательный биплан с расчалочным крылом.

Калёные песчинки обжигали мягкую кожу на ступнях. Дул тёплый ветер. Пепельно-смоляные волосы Варвары с коралловым оттенком блестели и переливались на солнце. Волнистые золотисто-берёзовые локоны ее сестры зажигались, словно сентябрьские костры. Чем сильнее ветер трепал вихры Златы, тем ярче и гранатовей становились языки пламени. Кончики волос саднили лицо.

Девушки сняли одежду, расстелили на песке и с разбегу прыгнули в прохладное море. Мышцы напряглись и сделались каменными. Варя и Злата с кряхтением вынырнули обратно. Их кожа мгновенно покрылась пупырышками.

- Холодное! – растирая плечи, крикнула Варя.

- Процентщик надул!

- Ничего! Так даже лучше!

- Жаль, не подлежит возврату! Я бы ему тогда устроила!

- Злата! Все хорошо! В такой зной почувствовать зиму – самое то!

- Наверное, перепутал свои склянки… Июньское и февральское… Как можно?

- Зла! Тка! Я тебя сейчас защекочу!

Девушки со смехом выбежали на берег и рухнули на горячий песок. Они дрожали.

- Знаешь, а тот продавщица была права…

- О чём это ты?

- Мы, правда, дурынды. Забыли загадать желание. Все-таки первый раз в жизни окунулись в море!

- Точно! А мороженное!? Тоже первый раз! И маки!

- И сосновый лес!

- Это сколько нам тогда желаний загадывать?

- У меня где-то остался чек за этот день…

- Да шучу я! Одного хватит! Желаю, чтобы ты была всегда рядом со мной.

Злата посмотрела на сестру. Она продолжала дрожать.

- Варя, вслух нельзя говорить, а то не сбудется!

Сестры засмеялись.

- А чего хочешь ты?

- Чтобы каждый день был как этот…

- Ну, Злата, я серьёзно!

- Я тоже.

- Ты же знаешь, что такие дни - огромная редкость. Найти их не просто. Нам повезло, что мы проживаем хотя бы один такой. Тот процентщик – святой человек! Только представь, сколько нам бы пришлось ещё работать, чтобы купить пять июньских часов!

- Ты права. Тогда желаю, чтобы это холодное море превратилось в молочный коктейль с ванилью!

- Злата, ты неисправима!

Ветер гнал небольшие пушистые облака – неопрятные мазки акварели, растекавшейся по лазурному холсту. Воздух приносил запах сдобы и клубничного компота с лимоном из города. Васильковое море начинало штормить. Его холодные капли, отлетающие от мокрого песка, ударялись о шоколадную кожу девушек и стекали обратно в воду.

Сестры лежали и смотрели на небо. Не двигались. Прошёл час, три, пять.

Но они молчали. И слушали летний джаз, где шум волн задавал лёгкий, расслабленный и непринуждённый ритм, подхватываемый мокрой галькой, уступавшей своей мелодичностью лишь сольному выступлению надменных чаек, которым аккомпанировал ветер, глухо хрустящий сухими сосновыми иголками и мерно перебирающий песочные струны. Вся эта импровизация звучала так сочно, ярко и выразительно, что девушки невольно улыбались и закрывали глаза от восторга. Финальным аккордом этой композиции – стал экспрессивный и колоритный раскат грома. Мелодия закончилась. Зашелестели сосны. Сестры приподнялись на локти. Заштормило. Опять пошел дождь.

Молочные молнии хлестали пурпурное небо и вспыхивали на виноградном море. Воздух наполнялся цитрусовой кислинкой с пшеничным привкусом. Дышать становилось легче. Дождевые капли были теплее морских. Они тяжело ударялись об кожу, стекали по лицу, волосам, шее, нежно щекотали ребра и разлетались маленькими брызгами по песку.

- Варя, в воду! Сейчас! – взволновано сказала Злата, поднимаясь с песка. Ветер и дождь ласково сорвали мокрое платье, прилипшее к спине девушки. Она отряхнула ноги и рванула к соснам.

-Ты куда? Море в другой стороне! – захихикав, крикнула Варя.

- Я знаю!

Она была уже у деревьев. Девушка развернулась и побежала обратно, ускоряясь с каждым новым шагом.

Злата оттолкнулась и поджала ноги под себя. Раздался мелодичный всплеск. Морские капли полетели в небо навстречу дождевым.

Они сталкивались, разлетались, сливались и падали обратно в воду. Море, небо стали одним целым. Линия горизонта размылась. Казалось, что девушку окутала невесомость, одно мягкое огромное одеяло цвета темного индиго. Она была в космосе, не чувствовала земного притяжения. Звезды, целые созвездия - вспышки молний - отражающиеся в каждой крупице неба и моря - освещали ее путь.

«Давай сюда!»

Варя плюхнулась в воду и ощутила себя на границе Вселенной. Она ни о чем не думала, ее переполняла любовь. Любовь к сестре, сапфировой воде, мягкому песку, шуму далекого города…

Сестры начали брызгаться. Море стало теплым. Мерзли только ноги. На дне было прохладнее.

Уже стемнело, когда они снова вышли на берег. Дождь перестал идти, и небо, отскобленное теплым ветром от туч, становилось пурпурно-синим.

Нужно было возвращаться домой. Их мокрые, сияющие лица переливались наслаждением на свету фонарей и окон домов. Лазурные глаза сверкали. Волосы, раздуваемые ветром, пахли солью и яблоками.

- Ты столько всего накупила! – возбуждено выплеснула Варя.

- Сегодня твой День Рождения! Лучший день в жизни!

- Я до сих пор не верю, что мы прожили его. Мы с тобой такие богатые! Злата, я только одного не могу понять… Зачем здесь эти злые люди, которые встретились нам утром?

- Они шли бесплатно. Шучу. Ну, почти. Они… Ммм… Неотъемлемая часть. Если их убрать, день перестанет существовать.

- Мне кажется, я знаю, почему процентщик нашел его на «Временной помойке» …

- Думаешь, кто-то выбросил седьмое июня из-за продавщицы и персиковой косточки?

- Я в этом уверена. Для нас этот день – радость. Для кого-то – страдание. Нужно постараться не быть счастливым при всей дорогой живописности этого великолепия. Люди – вот основная причина.

- Ты же докупала сосновые иголки, теплый дождь и…

- Я вложила в этот день все свои силы и деньги. Изначально он был пустым, это правда. Но пустых дней не существует. Из него вытряхнули абсолютно все. Все, что можно продать - продали. Кто знает, возможно, изначально он был еще лучше…

Девушки прошли через маковое поле и поднялись на крыльцо своего жилища. Из-за дождя доски набухли, и дом стал напоминать обрюзгшего старика. Цикады мерно стрекотали в траве. Звезды спускались с неба и садились на цветы – просыпались сверчки. Выли шакалы.

- Обидно ложиться спать, когда каждая минута на счету. Буквально.

Воздух был свежим и прохладным.

- Сходи за настольными играми, а я сделаю лимонад и вынесу блюдца с клубникой, вишней и черешней.

- Договорились.

Сестры просидели на крыльце всю ночь, время от времени хихикая из-за ветра, сметавшего картонные фигуры, или любопытного кузнечика, желавшего отведать ягод.

Когда до пяти утра оставалось несколько минут, Злата напрягла скулы, сосредоточила взгляд на сонной сестре и спокойно сказала:

- Ты должна кое-что знать. Я так хотела тебя порадовать в День Рождения и подарить что-то действительно ценное… - Варя привстала и обеспокоенно посмотрела на младшую сестру. - Мы проживаем всю свою жизнь несчастными, а иногда и просто существуем на грани боли и страданий, чтобы в один момент внезапно стать счастливыми.

Вот как люди этого времени, которые ждут окончания тошнотворной школы, чтобы потом стать счастливыми в университете, пытаются дотянуть до защиты дипломной работы, чтобы потом стать счастливыми на работе, сидят в паршивых офисах и делают вещи, которые ненавидят, чтобы потом счастливыми на пенсии…

Нас обманывают. Нам твердят: «Подожди немного. И потом…» Всегда это «потом»! Как мне надоело это «потом»! Я не хочу умереть с осознанием того, что выбросила всю свою жизнь на свалку так же, как женщина, которая избавилась от этого июньского дня! – Злата замолчала, пытаясь отдышаться.

- Я продала все свои оставшиеся тридцать четыре года и купила это седьмое июня. Через три минуты я умру. Но умру счастливой!

Варя смотрела на сестру. Слезы скатывались по ее лицу и падали на доски.

- Что ты натворила… - тихо проговорила она, - не понимаешь. Нет, ты не понимаешь. Еще такая глупенькая… Мы можем быть счастливыми везде и всегда. Это проще, чем ты себе представляешь! Но дело даже не в этом, как ты не поймешь. Дело в тебе самой! Твое личное счастье почему-то зависит от их слов, поступков и взглядов. Только когда ты осознаешь, что можешь быть свободной, то перестанешь выбрасывать свою жизнь. - Злата всхлипнула, - Этот день, действительно, замечательный. Но нам не обязательно покупать эмоции, время и вещи, выпотрошенные из чужой жизни. Давай попробуем находить все это в своей собственной?

- Нет, все таки придется в другой, Варя. Возьми мою руку. Я хочу, чтобы ты держала меня, когда это случится.

- Что случится?

- Прости.

Девушки сжали ладони. День начал испаряться. Пропадали цикады и летний ветерок, растворялись маковые поля и фимиамные половицы, исчезал мятно-медовый привкус во рту, белела кожа, деревенели волосы.

Сестры оказались в своем собственном доме. Водопад за панорамным окном замерз, и снежные черные хлопья, опускавшиеся на мутный лед и ударявшиеся о холодное стекло, соскальзывали вниз и летели несколько десятков метров до самой земли.

- Я не умерла.

- Да, я вижу.

- Что? Почему? Я должна была…

- Да. Знаю. Я была уверена в том, что рано или поздно ты выкинешь нечто подобное, поэтому застраховала твою жизнь. В обмен на свою.

- То есть… Подожди. Это теперь у тебя заберут тридцать четыре года!?

- Да.

- Сколько у тебя осталось?

- Ты же знаешь, правила запрещают нам говорить дату своей смерти.

- Но я же сказала!

- Ммм… Хорошо, но это между нами. У меня осталось три дня.

- Ты бы умерла через три дня после меня?

- Смотри!

В комнатечто-то изменилось. Густая занавеса из черного снега оборвалась и упала вниз. Казалось, что мир за окном остановился. Он в минуту стал ярче и светлее. Пошел белый снег.

- Не может быть… После стольких лет.

- Самое время тебе начинать новую жизнь! Новую счастливую жизнь!

Варя хихикнула и толкнула в бок сестру. Злата грустно улыбнулась.

- А почему ты мне рассказала про страховку только сейчас, а хотя бы не пять минут назад?

- Хотела посмотреть на твое лицо!

Девушки засмеялись.

МЕЛОДИЯ

Джонн очнулся. Солнце слепило. Он был в собственной машине. На соседнем сиденье лежал Аллфей и вяло вилял хвостом. Пес гавкнул, когда увидел, как хозяин повернул голову в его сторону. Джонн осмотрелся и хлопнул в ладоши.

- Где мы?

- Вы находитесь на съезде с автострады Суроэсте на улицу Тулипан, - c механическим безразличием ответил бортовой компьютер.

- Что..? Мы еще в Лиссабоне?

- Нет, сейчас вы в Мадриде, Испания.

Мужчина посмотрел в окна и зажмурился. За холодным стеклом, словно пытаясь растопить металлическую обшивку внедорожника, палило солнце. До конца горизонта простиралась безбрежная пустыня. Белый песок утомлял своей монотонностью.

Джонн попытался вспомнить, как оказался здесь. Он закрыл глаза и нахмурил лоб. Сначала было слышно лишь мучительное гудение в голове, но потом стали возникать тусклые образы: девчачий смех, крики и темная фигура в мрачном свете огня.

- Какое сегодня число?

- Четвертое апреля.

- Калибровка!

Что-то защелкало. Собака наклонила голову и подняла уши.

- Проведена. Данные подтверждены. В одном из отсеков отсутствует беспилотный летательный аппарат. Связь с ним не установлена. Идет поиск.

Джонн отсоединил браслеты и закрепил на руле. Он хотел молчать.

Что произошло? Как он оказался в Мадриде? Где был столько дней? Почему ничего не помнит?

Мужчина открыл дверь и ощутил, как тяжелый сухой воздух начал медленно обжигать кожу. Песок захрустел под ботинками. Джонн сбросил куртку, снял свитер, и надел простую травяную футболку, которая была аккуратно сложена в одном из отсеков багажника.

Пес выскочил наружу, сделал круг и нырнул обратно. Песчинки жгли лапы.

Становилось трудно дышать.

Джонн тоже залез внутрь внедорожника и посмотрел на задние сиденья, больше напоминавшие растянутые плетеные гамаки. На одном из них лежала коробка, а на ней фотографии Лиссабона. Даже издалека они казались совершенно непохожими: белые кости на фоне ржавого моста и улыбки туристов в жаркий июньский день.

В ладонях лакированные карточки тоже ощущались по-разному. Первый снимок было сложно удержать, потому что он обжигал руки, видимо, из-за того, что лежал под солнечными лучами. Фотография, сделанная несколько лет назад, отдавала свежестью и прохладой.

Джонн наклонился вперед и вгляделся в два таких разных Лиссабона. Он просидел так несколько минут, пытаясь вспомнить хотя бы что-то, сдерживаясь от навязчивого желания выкинуть на каленый песок карточки с изображением Площади Коммерции.

Мужчина бросил их в коробку, достал оттуда камень, который слегка побледнел, и карту. Красными неровными кругами на ней было выделено несколько точек, одна из которых располагалась в Мадриде в окружении четырех зеленных прямоугольников - аллей.

Джонн вбил адрес в дисплей на руле, потрепал пса и нажал на педаль газа.

Кто-то очень хотел, чтобы он нашел это место. Кто-то за ним приглядывал. Мир казался странным. Искусственным. Кем-то придуманным.

Только песок. Ни зданий, ни людей. Местами попадались небольшие фиолетовые кусты, напоминавшие алоэ. Они источали нежный виноградный аромат. Один такой лист сорвал Джонн и положил внутрь машины. Внедорожник часто буксовал, но все же взбирался на сыпучие горы. Больше ничего не было. Только песок.

Когда мужчина подъехал к улице Валенсия, то вдалеке увидел столп света, напористо бьющий в небо. Место, где он предположительно появлялся, как раз и было отмечено на карте.

Чем быстрее к нему приближался внедорожник, тем чаще и гуще становились фиолетовые кусты, и тем сильнее пахло виноградом.

Пес начал странно себя вести. Он рычал, скулил, царапал дверь, прижимал уши и пытался засунуть морду под сиденье. Что-то явно было не так.

Джонн попытался найти свой автомат - его не оказалось.

Зато в багажнике все еще лежала заряженная винтовка, а в кармане куртки был спрятан пистолет. Что бы мужчину там не ждало, он был готов.

Перед автомобилем появился человек. Сначала его фигура была почти неразличимой. Ни обломок, ни мираж. Человек.

Он не двигался. Смотрел на внедорожник. Столп света, который бил почти рядом с таинственным силуэтом, мешал его разглядеть. Джонн застегнул браслеты, увеличил их громкость и остановил машину в пяти метрах от незнакомца. Он достал куртку из багажника, перезарядил пистолет и вышел наружу. Голова у него начала кружиться. Жара была непереносимой. Аллфей остался внутри. Он продолжал скулить.

- Кто вы? Что вам нужно?

Ответа не последовало. Казалось, что незнакомец кивнул.

- Мы вам не враги. Давайте поговорим!

Тишина.

- Я подхожу. Смотрите! – Джонн поднял руки начал медленно приближаться к угольной фигуре. Чем меньше становилось между ними расстояние, тем сильнее увеличивалась головная боль. Пот стекал по лбу, вискам и щекам. Ноги горели.

Мужчина подошел к неизвестному. Это был человек, застывший в крике и ужасе. Из его круглого черного рта выходил неприятный, раздражающий звук, напоминавший гудение мотора, лязганье цепи и комариный писк. Статуя, местами усеянная сквозными дырами, из необычного материала, напоминавшего застывшую кварцевую смолу. Она вызывала панику, отвращение и страх. Кому понадобилось такое искусство, было сложно сказать, но за песчаным холмом Джонн обнаружил сотни таких фигур. Мужчины, женщины, дети… Лежавшие, сидевшие, стоявшие. Одни разводили руки, словно пытаясь обнимать бескрайний песок, другие сворачивались калачиком. Многие статуи будто что-то держали в руках, их головы были наклонены, а ладони пусты. Все они были изготовлены из необычного материала, усеянного скоплениями маленьких вытянутых дырочек, из которых выливался тошнотворный звук. Видимо, эту мелодию играл ветер, подхватывавший песчинки и с силой скрежетавший ими внутри смоляных людей. Такая музыка вызывала сильнейшие головные боли.

Добраться до светившегося столба становилось возможным только на внедорожнике, к счастью, обладавшим системой активного шумоподавления.

Иногда в лобовое стекло врезались ядовитые семена с белыми парашютами, которые Джонн уже встречал ему в Лиссабоне.

Когда он добрался до указанной точки, то оказалось, что сверкавшее световое бревно выходило из небольшого здания, напоминавшего средневековый дворец, но только полностью изготовленный из стекла и кованого железа. Вход в него был украшен хрустальными колоннами в классическом стиле, а платформа, на которой стояли сами колонны, состояла из бежевого камня и керамической плитки. Крестообразная форма и огромный двадцатиметровый купол делали это строение похожим на древний христианский собор. Внутри конструкции была установлена зеркальная тарелка, собиравшая рассеянные солнечные лучи и отражавшая их обратно в небо.

Джонн порылся в коробке, и нашел фотографию этого дворца, которая была сделана его дедушкой еще несколько десятилетий назад. Само здание осталось практически неизменным, не считая исчезнувшие куда-то пузатые бетонные колонны и высокие деревья. Пропало и озеро с высоким фонтаном в самом центре.

Джонн нашел нужное расстояние и ракурс, чтобы снимки были максимально похожими, надел наушники и вынырнул из машины, вцепившись правой рукой за черный фотоаппарат. Но мелодия испарилась. Ветер прекратился, и статуи больше не исполняли свою печальную песню, больше напоминавшую погребальный шепот и мертвенные стоны, чем музыку. Сверкнула вспышка, и Джонн сразу же вернулся в машину. Он бережно погладил новую и старую фотографии и положил их к себе в коробку.

На карте оставалось еще четыре точки. И чем ближе становилась последняя, тем сильнее росло желание вернуться в убежище.

Кто подсунул ему карту? Что это за камень? Для чего это все?

Джонн больше не хотел молчать, ему хотелось кричать. Единственный, кто мог его выслушать, сейчас мерно сопел рядом. Пес изменился. Куда-то исчезла его непредсказуемая живость и ярость. Круглые черные глаза потускнели, а кремовая шерсть стала отливать серебром. Он часто спал и почти ничего не ел.

Джонн натянул браслеты и затянул их потуже.

- Итак, нам нужно с тобой определиться.

Собака лениво открыла глаза и завиляла хвостом.

- Какая кличка тебе больше нравится: Аллфей или Аллфей?

Пес продолжал вилять хвостом.

- Мне больше нравится Аллфей, но Аллфей тоже ничего. Что скажешь?

Внедорожник вплотную подъехал к стеклянному дворцу.

- Как корабль назовешь, так он и поплывет… Это же бессмыслица, согласись. Пафосная бессмыслица. Все же ты больше Аллфей, чем Аллфей. Ты сам видишь, да?

Казалось, что собака все понимала. Она подняла голову и перестала бестолково махать хвостом.

- Пошли, Аллфей. Осмотрим это место.

Они выпрыгнули из машины, прошли мимо хрустальных колонн, изысканно переливающихся на солнце и с легкостью оттолкнули дверь.

Внутри было душно, но красиво. Перламутровый песок устилал весь пол. Во дворце кружилась голова от блестящих стен и потолка. Они так мелодично и выразительно переливались на свету, что от этого становилось щекотно дышать.

- Аллфей, красиво, правда?

Пес неспешно обнюхивал дворец.

- Подождем ночь, а потом разведем здесь костер и устроим небольшой праздник. Еды у нас осталось немного, но если нам и суждено умереть от голода, то мы хотя бы сделаем это красиво.

Сейчас Джонну хотелось говорить. Первый раз ему понадобилось общение с кем-то. Пусть даже с собакой. Он устал молчать.

Мужчина больше не скорбел. Да, возможно, мир почти погиб. Лиссабон и Мадрид доказали это. Но, самое главное, Джонн. Он еще был жив. Мужчина хотел доказать это смерти, самому себе.

Джонн достал из багажника оставшиеся припасы и несколько ящиков с жестяными баллончиками, инструментами и плоскими кусками железа.

Хрустальный дворец тоже умирал. Одна из стен была разбита и почти полностью засыпана песком.

Мужчина разгреб рапсовую гору и заделал дыру с помощью маленького круглого металлического шарика, распылявшего мутно-прозрачную жидкость, которая моментально затвердевала на солнце.

Внутрь влетели беспилотники и распределились в разных уголках стеклянных комнат. Каждый из них засветился и замигал теплыми пастельными цветами. Заиграла мелодия. Настоящая.

Это была абсолютно расслабленная, но в тоже время ритмичная песня, которая, казалось, была создана сахарного вельветового голоса. Тембр неизвестного успокаивал и будоражил.

Джонн взял в руки невысокую палку с разветвлявшимися трубками – одну из запасных деталей от внедорожника и намотал на нее свой свитер. В такт музыке, пританцовывая, он стал выметать песок.

Через несколько часов дворец был полностью вычищен, а светло-коричневая плитка вновь заотливала искрящимся золотом, медью на фоне заходящего солнца. Сгущались серые сумерки, и кроваво-желтая луна неторопливо рождалась на полуночном небе.

Дышать стало легче. Джонн сделал несколько движений рукой и беспилотники перестали мигать. Они опустились в зал находившийся, прямо под куполом и образовали маленький полукруг. Просторные чистые комнаты дворца наполнялись темнотой. Из-под стекла выглядывало темно-фиолетовое небо, затянутое черными пятнами. Аллфей подошел к дронам, обнюхал их и растянулся рядом. Звезды исчезли. Они перестали просвечивать сквозь плотную ткань угольных туч. Лишь узкая сверкавшая дорожка, состоявшая из бессчётных огненных песчинок, продолжала подниматься к луне. Но вскоре погасла и она. Наступила ночь.

Они просидели во тьме несколько минут, и когда Джонн уже собирался щелкнуть пальцами, чтобы беспилотники включились вновь, вся пустыня зажглась ярким фиолетовым пламенем – засветились кусты.

Кусты источали холодные лучи, жадно обволакивавшие черные статуи. Мириады точек на человеческих фигурах зажигались белым, нежным розовым и бордовым. Сияние подхватывал сверкавший песок.

Вскоре вся пустыня расцвела яркими красками, тускло отражавшимися в низком пасмурном небе.

Хрустальный дворец переливался. Большая круглая зеркальная чаша внутри наполнилась жидким светом и ударила лучом в тучи.

Джонн улыбнулся. Первый раз за последние несколько лет. Он ткнул несколько раз в дисплей, закрепленный на левой руке, и дроны рассыпали сноп тонких, почти незаметных лучей по всему дворцу – появились искусственные звезды. Они игриво сверкали в чистом стекле на фоне ультрамаринового неба.

Смех. Джонн вздрогнул от неожиданности. Он смеялся. И не мог остановиться. Смех наполнял хрусталь и звонко отзывался эхом. Это был смех. Настоящий смех. Почему?

Сверкнула молния. Пошел дождь - застучал по гладким стеклам, по глухому песку. И заглушил Джонна.

Капли отсвечивали. Сверкали.

Это место было удивительным. Оно светилось темной ночью. Оно наполнялось смехом посреди мутной тишины. Оно давало надежду.

Джонн достал два прозрачных контейнера с едой – остатки от богатых запасов. Все продовольствие загадочно исчезло из багажника вместе с автоматом. Аллфей принюхался и вытянулся на передние лапы.

Орешки макадамия, семена льна, банка консервированной кукурузы, закостенелая пшеничная лепешка, обжаренная в яйце, несколько кусочков вяленой оленины и бутылка с молочной закваской.

Запах дождя, мокрого стекла и песка прекрасно сочетался с ароматом хлеба.

Аллфей за секунду проглотил несколько кусков оленины и, облизываясь, уставился на своего хозяина, медленно разжевывавшего пищу.

Дальше – голод.

Пес опустил уши и стал засыпать, прижимаясь к хозяину и поскуливая во время глухих раскатов.

Джонн еще долго смотрел на небо, молнии, статуи. Он думал, думал, думал…

Мужчина вскочил с теплого пола. И побежал. Песчинки прилипли к лицу. Ему хотелось размозжить голову о стекло. Страх распиливал, руки дрожали, сердце бешено колотилось. В ушах стоял шум. Теплые струйки сочились из ушей и носа. Текли слезы. Руки. Все было в крови.

Джонн ударился о хрустальную стенку и упал. Он разрывал кожу на руках, выдирал волосы и бился лбом о пол.

Медленно и неохотно к нему возвращался рассудок. Мысли были настолько блеклыми и рассыпчатыми, что растворялись в голове, не успев появляться. Крик. Звенящий, ледяной и острый крик. Разъедавший изнутри. Невыносимая головная боль, резкая тошнота и кашель.

Мужчина открыл рот и зажал ладонями уши. Он катался по полу. Орал. И не слышал собственного голоса.

«Ползти!» «Ползти к машине!»

Руки отказывали. Бледнели. Пульсирующие вены обжигали. Стало холодно. Душно. Он задыхался. Отхаркивался темной кровью.

Джонн почувствовал влажное тепло на груди. Его тащили. Рывками.

Он перестал видеть. Темнота заволакивала глаза.

Мужчина терял сознание, но снова приходил в себя. Затылком чувствовал горячий песок.

В его глаза били солнечные лучи. Боль пронзала тело.

Внедорожник стоял совсем рядом. Прямо у выхода.

Горячий металл, ладонь. Он почувствовал, как на его грудь кто-то наступил. Джонн ударил ботинком по штурвалу. Дверь начала опускаться. Руки наливалась свинцом, живот скручивало от боли, из глаз текла кровь. Мужчина окончательно потерял сознание.

Джонн очнулся лишь через день. Аллфей лаял и облизывал лицо хозяина. Они стояли там же. Среди золотого песка и кварцевых фигур. Снаружи кто-то кричал. Это был вопль, от которого кожа покрывалась холодом, а внутренности выворачивались наизнанку. Мужчины и женщины звали на помощь, их дети рыдали. Пожилые люди с отвратительной хрипотой и тяжелым дыханием просили впустить внутрь. Было слышно, как их слезы разбивались о раскаленный песок и испарялись, оставляя снежные крапления соли. Машину шатало из стороны в сторону. Ее могли опрокинуть в любую секунду. Слышать их стоны было невыносимо. Джонн кричал. Ему было больно. Он достал пистолет и прицелился в бородатого старика, лежавшего на капоте внедорожника. Старик верещал. Его рот был широко открыт, а из покрасневших зеленых глаз текли слезы. Он тоже держал пистолет. Руки у него тряслись, но продолжали крепко сжимать рукоятку.

Пожилого мужчину стягивали вниз, но он сопротивлялся. Машина была окружена людьми. Их лица перекашивались в омерзительном крике. Они просили воды. Они орали про золото и кидали песком в окна. Они хотели есть. Многие разрывали зубами вены и бегали по кругу, размахивая руками, словно благословляя красный дождь. Падали и больше не поднимались.

- У меня ничего нет! Я не могу вам помочь! – кричал им Джонн.

- Спаси нас! Помоги! Мы умираем! – шумными, невнятными бормотаниями отвечала ему толпа.

Снаружи все были залиты кровью. Ее становилось больше и больше. Она поднималась так быстро, что младенцы, лежавшие на песке, начинали ей захлебываться.

- Нет! Дети! Ваши дети!

Никто не обращал на них внимание. Лица людей менялись - затуманивались ненавистью и яростью.

Джонн заметил, что старик, все это время лежавший на капоте, положил палец на курок и стал его медленно сдавливать. Он продолжал плакать. А кровавые слезы продолжали затекать в рот.

Стекло и секунды разделяли смерть.

Оба были готовы выстрелить. У обоих тряслись руки.

-Я не хочу тебя убивать,- крикнул один из них. Другой проорал то же самое. Но никто не опустил оружие.

Они закрыли глаза. Тек пот.

Джонн зажмурился. Он не поверил в происходящее. Остановился. Тишина. Ни криков, ни стонов. Исчезла булькающая охрипь младенцев. Все замерло. Было слышно лишь рваное дыхание одного человека. Человека, который боялся нарушить молчание мира, раскрыв глаза. Джонн жадно вслушивался в окружающие звуки, но чувствовал лишь пустоту. Он решился.

Перед ним был все тот же мужчина с пистолетом. Но больше - никого. Остальные исчезли. Равнодушно стояли черные статуи. Фигуры людей, которые минуту назад тонули в крови. Это были они: такие же силуэты бессодержательных лиц, такие же застывшие позы, такие же засыпанные песком кварцевые одежды. Это были они. Они.

Джонн снова посмотрел на человека в лобовом стекле. Кровь капала с его бороды. Лицо выражало равнодушный испуг. Будто из глубины морского дна печально глядели красные глаза.

Джонн опустил оружие. Он трогал грязными длинными пальцами щеки, больше похожие на тонкий пергамент, мелкий худой нос, напоминавший ржавую железную трубку, облизывал сухие губы, оставлявшие во рту вкус ледяного металла. Мужчина за стеклом повторял все движения медленно и аккуратно.

Аллфей тоже был в крови. Он лежал и грустно глядел на хозяина и его разодранную майку, полностью окрашенную в темный вишневый цвет.

Внедорожник подъехал к одной из статуй. Джонн, сжимая зубы от головной боли, вышел наружу. Фигура ребенка, в которой кто-то как будто специально просверлил сотни дырочек, напоминавших соты, казалось, была сделана из застывшей лавы. Тоненькая ручка девочки, которой по виду было не больше десяти лет, указывала на столб холодного света, продолжавшего бить из хрустального дворца. Во второй она держала расплавленную металлическую пластину с обугленными стеклянными чешуйками. Этот прямоугольник был словно продолжением ее руки, которую она подносила к сердцу. Джонн дунул на статую. Слабый ветерок прошелся по полым ручкам, ножкам и худенькому тельцу ребенка и вырвался наружу. Девочка закричала. Но то был не ее голос. Это был вопль высушенной земли.

Когда мужчина сел обратно внутрь и ввел новые координаты, то молчал несколько дней, равнодушно раскусывая до крови губы и разглаживая дырки от собачьих зубов на одежде.

Когда они проезжали заброшенную заправку, первое рукотворное сооружение, встретившееся им после хрустального дворца, Джонн повернулся к Алфею, дотронулся до его седой головы и сказал:

- Спасибо. Спасибо, что спас меня.

Он говорил медленно и глухо, будто разгребая граблями гнилую листву, словно не замечая, что браслеты с голосовым аппаратом остались в пустыне на стеклянном полу, уже полностью заметенным песком, в пустыне, где кричали даже статуи, не желая слушать погребальную тишину разрушенного мира.

ВОКЗАЛ

Одинокий мужчина сидел на пустой лавочке. Его окружал ряд длинных тонких колонн, образовывавших вытянутый овал, открывавший вид на серо-синее небо и большой круглый циферблат с черными и багряными коваными стрелками. Только что пробило восемь вечера. Большое прямоугольное табло с неприятно-яркими оранжевыми буквами и цифрами погасло, но тут же загорелось вновь. Кто-то вскочил и, стуча тяжелыми чемоданами по грязной бетонной плитке, побежал вглубь здания. Люди появлялись и исчезали. От этого человеческого круговорота болела голова.

Хуже всего - посмотреть в глаза человеку на вокзале. Вы сразу ощутите либо ядовитую тоску, колющую боль, кислое одиночество и приправленное горечью страдание, либо раздирающее на части ликование, щекочущее волнение и томительное предчувствие нового или давно забытого счастья. В обоих случаях обязательно встретится мучительное ожидание.

Многие люди плакали, но только слезы у них были разными.

Слезы очень похожи на дождь. Худший вид дождя – это ледяной ливень со снегом. Вам сильно не повезет, если после трудного рабочего дня без зонта и свободного укрытия, вы вдруг окажетесь внутри грязной мерзлой воды, склизко скрипящей под резиновой подошвой. Другое дело – теплая летняя утренняя морось. Иногда, среди сухого раскаленного воздуха и обжигающих солнечных лучей, только и ждешь выбежать босиком на траву, сбивая горячими лодыжками прохладную росу, только и хочешь ощутить нежные капли на загорелой коже. Слезы очень похожи на дождь.

Если бы вас спросили, как описать человеческую жизнь одним словом, то что бы вы ответили?

Вокзал. Я бы сказал - вокзал.

Это место, где прекрасное прячется в ужасном. Это место, где ужасное находится в прекрасном.

Прошло уже полчаса, но мужчина продолжал сидеть на деревянной лавочке. Он нежно и задумчиво разглаживал неровные бруски с полопавшейся красно-коричневой краской. Его поезд все не приходил.

Как до исступления долго растягивается время на вокзале. Секунды длятся словно минуты, минуты скользят будто часы, а часы проходят как дни. Хорошо, что почти всегда есть вокзал. С него все начинается, на нем все и заканчивается.

В городе, где я раньше жил, находился довольно большой роддом. Это было моим самым любимым зданием, потому что именно там мне стал открываться мир. Я обожал гулять по небольшой аллее, окружавшей крыло, где находились палаты. Их окна выходили прямо на дорожку, часто расписанную теплыми словами, вызывавшими у прохожих улыбки. Прекраснее всего было здесь в непогоду. Вода размывала мел и окрашивала смоляной асфальт в мягкие оттенки красного, голубого, зеленного и желтого. Иногда казалось, что это растекалась упавшая радуга.Такая разноцветная дорога спускалась дальше вниз и немного заворачивала в противоположную сторону, на которой находился морг. Несколько десятков метров разделяли жизнь и смерть. Но сколько проходило лет, прежде чем человека выносили из одного здания и заносили в другое? Ничтожная вечность, вмиг начатая и вмиг законченная.

На табло загорелась новая строчка, и режущий женский голос что-то невнятно объявил. Суматоха – частое явление и для роддома, и для морга.

Мужчина посмотрел на ручные часы - полночь. Он поднялся и неторопливо пошел к третьей платформе. Его поезд все не приходил – рейс задерживался.

На перроне стояли кривые лавочки и пузатые бетонные урны, заполненные сухой землей, окурками и жестяными крышками от бутылок. Лишь из одной росли слабые блеклые васильки. Ветер трепал и обрывал их лепестки. Цветы продолжали расти, но жизнь в них медленно погибала – листья начинали засыхать.

Мужчина сорвал один цветок, растер его в пальцах и выкинул на рельсы. Ветер подхватил мятные обрывки и растащил по всему пути. Между костлявыми железными червями посреди насыпи из щебня пробивались жилистые зеленные листья подорожника, украшенные пятеркой ярких солнц – искренними, простыми, но в тоже время удивительными и необычными одуванчиками. Они утопали в пятнах мазута и задыхались в пыли, но при этом не переставали благоухать. Легкий аромат яблок и скошенной травы расплескивался по всему перрону.

Вдалеке засветились звезды. Они с безумной скоростью приближались к цветам. Раздался гудящий звон, разбивший на осколки ночь и сны.

Мужчина услышал крики и, обернувшись, увидел людей, которые столпились под светившимся табло. Подъехала машина скорой помощи. Из нее выбежали две девушки.

Кому на вокзале хуже: уезжающим или провожающим?

Провожающим, потому что они остаются с пустыми руками, окруженные постоянными напоминаниями о покинувшем их человеке. Чем быстрее он удаляется от города, тем яростнее меняется окружающий мир, тем меньше появляется поводов вспоминать прошлое. Такие люди существуют в настоящем и будущем одновременно. Они всегда могут все изменить и пересесть на ближайшей станции на обратный поезд - отмотать время вспять и вернуться к истокам. Путешественники во времени.

Седьмой вагон остановился напротив заждавшегося мужчины. Он зашел внутрь и зажмурился от приторного затхлого запаха плесени и гнилых апельсинов. Воздух там был пропитан мыслями о безысходности от собственной несвободы. От этого тошнило.

Новый пассажир протиснулся дальше и, щурясь в сумерках поезда, стал пытаться найти свое место. Но его нигде не было. От недовольства и усталости мужчина сжал кулаки.

Навстречу к нему вышла проводница.

- Здравствуйте! Добро пожаловать! Вы что-то ищете? – то ли с целомудренной радостью, то ли с жирным равнодушием спросила она.

- Здравствуйте, я не могу найти свое место, - с раздражением и грустью ответил ей незнакомец.

Пожилая женщина взяла билет, с нескрываемым любопытством его рассмотрела и вернула обратно.

- В нашем вагоне… Хмм… нет нумерации мест. Тем более, мы здесь с вами совсем одни. Вы можете занять любую понравившуюся полку: верхнюю, нижнюю, у окна.

- Совсем никого?

- Пока нет. Вам принести постельное белье?

- Да. А конечная скоро?

- Ваша? Ближе, чем вы думаете.

- Разбудите меня, когда прибудем.

- Доброго утра!

- И вам.

Одуванчики истекали соком на рельсах. Лишь один продолжал раскачиваться на ветру. Он выцветал и седел, и воздушные семена, напоминавшие высушенные яблони, медленно отрывались и улетали ввысь, оставляя это место далеко позади себя.

РЕСТОРАН

Внедорожник остановился.

Бортовой компьютер сообщил, что здесь начинался один из Парижа. На самом же деле все пространство занимала ощетинившаяся степь. Ни единого деревца, ни намека на то, что здесь когда-то стоял город. Лишь сухая трава и потрескавшаяся земля. Джонн остановил машину и Аллфей выпрыгнул наружу. Бугорчатый позвоночник собаки остро выпирал из белой шерсти. Пес прихрамывал. Он обошел машину и сел перед капотом, принюхиваясь к прохладному восточному ветру. Парижа больше не было. Словно могильные плиты, местами валялись куски расплавленного кирпича.

Джонн вышел из внедорожника и вздохнул. До центра оставалось всего ничего. Но он уже догадывался, что обнаружит там. Пепел и песок. Также как и в Мадриде. Сложно было поверить в то, что Земля так быстро забывала людей. Лишь ожоги от взрывов, да рубцы от заброшенных городов, отравленных ядом, еще продолжали хранить память о человеческой цивилизации. Но это пока. Через несколько лет шрамы затянутся, а яд рассосется. Планета оживет. Человек окончательно умрет.

Ветер усиливался. Он трепал спутанные волосы и срывал с них осколки засохшей и потрескавшейся крови. Поднимал майку и грубо щекотал спину. Вселял уныние, потому что напоминал бурлака, вытягивающего горбатые и грязные суда. Иногда гремел гром.

Джонн достал коробку и присел к Алфею, продолжавшему жадно втягивать воздух. Внутри до сих пор лежал светящийся камень. Его свет еще больше утратил яркость, стал бледным, словно размытым водой. Он источал чахлое колотящееся тепло. Рядом валялись фотографии. Париж оказался на дне измятого металлического ящика. Это была открытка с Эйфелевой башней в самом центре и улыбающимися загорелыми девушками по бокам. Француженки посылали воздушные поцелуи. На обратной стороне карточки расплывалось несколько смазанных размашистых записей, написанных ручкой.

Аллфей поднялся и, пошатываясь, побрел в сторону города. Джонн сел в машину и поехал за ним. Через несколько километров они натолкнулись на высокий холм, прятавший за своей горбатой спиной место, где должен был находиться исторический центр Парижа - Лютеция.

Пес стал подниматься на гору. Его хозяин продолжил следовать за ним. Джонн видел, что Аллфей кого-то учуял. Возможно, им повезет, и они встретят хотя бы зайца. Смерть от голода уже давно стала привычной для современного мира…

Когда они достигли самого верха, то нашли там перекосившуюся деревянную лавочку и пузатую бетонную урну, из которой словно прохладные голубые воды струились пышные васильки.

Джонн выдохнул. Он выбежал из внедорожника и запрыгнул на скамейку. Ветер толкал его назад. Перед ним открывался Париж. Он оказался нетронутым смертью, не изменившимся спустя столько лет - таким же, как и на фотокарточках. По его реке плыли лодки, по его дорогам ездили машины, по его тротуарам ходили люди. Ветер приносил из города ароматы запеченного мяса и свежей выпечки, шум автомобилей и смех детей. Солнце боязливо показывалось, но тут же пряталось за металлическими облаками, редкими лучами освещая город.

Через несколько минут внедорожник уже стоял перед въездом в Париж, со всех сторон окруженный мерцающей прозрачной высокой стеной. Ворота растворились, и он закатился внутрь.

Ласковый женский голос внезапно раздался внутри автомобиля. Аллфей испугался и вздрогнул, но тут же завилял хвостом.

- Доброе утро! Я приветствую вас в Париже! Мое имя Анна. На все ваше время пребывания в городе я буду вас сопровождать. Желаете перекусить?

- Добрый… день! Да, конечно! – ответил Джонн с нескрываемым восторгом и предвкушением.

- В ваш бортовой компьютер уже отправлены координаты места, где вы должны позавтракать.

Дисплей на руле мигнул – изменился маршрут.

Джонн проезжал мимо невысоких, но элегантных и стройных домов. В их архитектуре было что-то скрытое, давно утерянное и недоступное, загадочное и волнующее, но в тоже время искренне радушное и спокойное. Будто отполированные серебряные пуговицы на ватном карамельном кителе, блестели маленькие кованые балкончики, с низкими стульями и узкими столами, украшенными алыми розами, пурпурной сиренью или сверкающими лилиями. Между чистыми тротуарами и высокомерными зданиями, созданными больше для восхищения, чем для проживания, росли нежно-розовые пышные и пушистые облака вишни, олеандра, магнолии и сакуры. Светло-бежевые скульптуры людей в бессчетных парках и аллеях задыхались и тонули в персиково-лавандовом море лепестков.

Архитектура Парижа стала меняться. Она становилась выше, прозрачнее и холоднее. Стекло сменяло кирпич, пустая широкая асфальтовая дорога – худые улочки с небольшими кофейнями. Мимо проезжали маленькие толстенькие машинки, по форме и цвету напоминавшие перезрелые персики. Автомобильные стекла были зеркальными, поэтому разглядеть тех, кто сидел внутри, становилось невозможно.

Джонн не встретил никого живого по пути - только летающий прямоугольник, медленно волочащий худую цепь с пустым ошейником.

- А где все?

- Кто? Вы ищете кого-то конкретного? – ответила ему Анна.

- Нет, издалека я видел, что по улицам ходили люди, город жил, а сейчас здесь слишком тихо.

- Не волнуйтесь. Мы с вами находимся в деловом центре столицы, здесь все постоянно работают. Тем более еще рано, день только начинается.

Голод сворачивал желудок в трубу. Запахи дразнили. Было сложно разбирать безинтонационную мертвую речь девушки.

- Но, ведь, сейчас уже вечер.

- Вероятно, вы очень устали. Анализ состава вашей крови показывает истощение. Вам необходима пища. Мы приехали, выходите и следуйте моим подсказкам.

Дверь открылась, и Джонн оказался на просторной пустой улице, окруженной сплошным стеклом. Небоскребы уходили в облака.

Когда вы привыкаете к свободе и почти всю жизнь проводите вблизи природы и вдали от людей, не пресыщаясь их обществом, а потом неожиданно оказываетесь среди одинокихледяных великанов, теменем достающих небеса, то начинаете бояться и восхищаться одновременно. Вы испытываете страх, неожиданно ощущая себя крохотным муравьем среди травяных зарослей, но в тоже время, словно альпинист с завязанными глазами и скованными руками, стоящий у подножия Эвереста, чувствуете опьяняющее волнение и предвкушение от понимания вашего собственного величия из-за желания преодолевать превосходящего, но, самое главное, из-за непоколебимой уверенности в победе и дальнейшей возможности дотрагиваться до звезд и дышать космосом.

Джонн и Аллфей зашли внутрь прозрачного здания. На одном из мониторов, украшавших просторный холл, появилось изображение хрупкой худенькой девушки с золотистыми волосами. Она улыбнулась и поманила рукой.

- Анна, это Вы?

- Да, вам нужно подняться на тридцатый этаж. Там располагается лучший ресторан Парижа, - прозвучало из массивных дубовых колонок, висевших в углах.

- Вы человек? Не Призрак?

- Я нужна, чтобы помогать. Вот и все. Идите скорее, иначе все остынет.

Джонн зашел внутрь лифта и позвал пса, обнюхивавшего карамельный столик со стопкой лакированной бумаги посередине. Верхний журнал еще пах сырой типографской краской, постепенно засыхавшей в лучах заходившего солнца. На самой первой странице был вставлен снимок человека и собаки, которые сидели на облезлой деревянной лавочке рядом с бетонной вазой, наполненной синими цветами. Фотография окантовывалась четырьмя колючими столбами текста, состоявшими из сотни одинаковых предложений, напечатанных жирными прописными буквами:

«Я ТЕБЯ УБЬЮ. Я ТЕБЯ УБЬЮ. Я ТЕБЯ УБЬЮ. Я ТЕБЯ УБЬЮ. Я ТЕБЯ УБЬЮ».

Аллфей забежал в лифт, и они стали подниматься на нужный этаж, любуясь городом через широкие панорамные окна. Возле кнопок с цифрами горел экран, с которого улыбалась симпатичная златовласая девушка. Она не отрывала свой взгляд от Джонна и его рюкзака. На секунду девушка переполнилась такой необузданной злостью, что ни прохладные голубые глаза, ни светло-коралловые губы, ни тонкий маленький нос и даже ни мягкие грушевые волосы не смогли спасти ее невинное чистое лицо от молниеносного омерзительного облика, свойственного лицам старых и сухих ведьм.

Прозвенел колокольчик, и дверцы распахнулись, открывая путникам вид на весь район Дефанс, усеянный небоскребами, костлявыми фонарями и тонкими улицами, походившими на траншеи, соединявшие высокие стены окопов.

Это была просторная комната, полностью занимавшая целый этаж, обставленный с элегантной строгостью. Все пространство заполняли глянцевые белые полы, над которыми парили черные и такие же глянцевые круглые столы, заваленные разнообразной едой. С магнолиевых потолков спускались коричнево-оливковые светильники, напоминавшие каски военных.

Но скупость и холодность внутреннего убранства скорее притягивали, чем отвлекали, одаривая посетителей этого места возможностью через прозрачные стены наслаждаться богатством целого города. Эта особенность делала комнату насыщенной и уютной.

- Все, что вы видите – Ваше. Угощайтесь!

Джонн отпустил собаку. Она запрыгнула на первый стол и сбросила корзинку с жареными куриными ножками. Кости и хрящи уже трещали в ее пасти.

- Вы тоже. Не стесняйтесь. Вот стул.

Лифт снова открылся и из него выплыл черный кристалловидный ромб. Одна из его сторон отслоилась и, словно тонкий ломоть хлеба, беззвучно упала на пол, на лету принимая очертания стула.

Джонн сел и подвинулся к столу. Он ел все, до чего дотягивался: золотистый картофель, жирные говяжьи котлеты, склизкие пирожные. На вкус еда была абсолютно одинаковой и напоминала пепел, смазанный маслом.

- Мы были в похожем месте. Там тоже столько стекла, - с трудом пережевывая стейк, сказал Джонн. Солнце проходило последние метры по верхушкам небоскребов, укрывая город ночным пуховым одеялом.

На черном ромбе появилось лицо Анны.

- Полагаю, у нас Вам нравится больше.

- Здесь тихо. Даже слишком.

- Париж – город романтиков и счастливцев. И те, и другие требуют тишины.

Джонн взглянул в глаза девушки - монитор.

- Вы не Призрак. Почему же вы всегда смотрите на меня с экрана? Я начинаю думать, что парижане… - Он осёкся и оглянул столы, заставленные едой.

- Негостеприимные и бестактные?

- Странные.

- Нормальность – понятие релятивное в наши дни, – улыбаясь, ответила Анна.

- Знаете, нам нужно идти. Спасибо. Могу я оплатить ужин золотом?

- О, нет. Это подарок от города. Ничего не нужно. К сожалению, я не могу вас выпустить отсюда.

Джонн напряг скулы. Солнце полностью скрылось. Город стал бесшумно погружаться во мрак.

- Почему?

- Комендантский час. До шести все дороги будут перекрыты. Не волнуйтесь. Посмотрите в окно. Видите, сейчас там нет ни одной машины?

Джонн почувствовал, как задрожали у него ноги - то ли от усталости, то ли от осознания собственной глупости. Это была ловушка.

- Вы не забыли, что я практически читаю Ваши мысли, постоянно сканируя состав крови? – продолжала говорить девушка. - Вы можете мне верить.

- Мы хотим посмотреть Эйфелевую башню. После чего сразу покинем город.

- Мне очень жаль, но вы ее уже видели.

- Анна, ты ошибаешься,- Джонн начинал злиться. С ним разговаривали как с младенцем.

- Этого места уже десять лет нет в Париже. Лишь голый холмик, да лавочка и ваза с васильками, которые я сама там посадила.

Аллфей подошел к хозяину и улегся рядом.

- Вам нужна фотография, я знаю. Вы получите ее. Но только завтра. Ради вашей же безопасности останьтесь здесь.

Из пола выехала широкая кровать с шелковыми оливковыми подушками и одеялом. Лицо Анны потухло, и ромб начал уплывать в угол.

- Подожди. Мне нужно умыться. Я весь в крови. У вас здесь есть душ?

Пол расплылся словно жидкость, и возле стеклянной стены появились металлическая ванна и мягкая табуретка, на которой лежали чистые выглаженные вещи.

Вода была теплой. Джонн отскабливал ногтями пластинки засохшей крови. Она падала и проваливалась в пене, придавая ей вишневый цвет. Уставший мужчина пытался думать. Он догадывался о возможной западне. Но от чего-то был совершенно спокоен. Это смирение перед, возможно, собственной скорой смертью удивляло его самого. Нужно было бежать. Но как? Отсюда был только один выход - лифт – и он полностью контролировался Анной. Веки становились неподъемными и медленно опускались. Тело обмякало. Руки тяжелели.

Джонн выпрямился, пытаясь поймать покидавшие его силы, и, задыхаясь, пробормотал: «Снотворное… Должен был… был… » - он соскользнул по серебристой стенке ванны, полностью скрывшись под водой.

ХОЛОДНЫЕ ПОРТАЛЫ

«Она была такой маленькой. Родители быстро пронесли ее мимо меня. Но я успела разглядеть тоненькие кулачки, беспокойно колошматившие все подряд, и крохотные блестящие глазки, с любопытством выглядывающие из-под пеленок. Они с нежностью смотрели на окружающий мир, еще не понимая, насколько он величествен и прекрасен».

«Через несколько дней я увидела ее снова. Девочку качала на руках мама, напевая колыбельную. Жаль, что я ничего не слышу. Мне иногда так хочется насладиться чужими песнями».

«К малышке приходили гости. Они что-то ласково и долго говорили. И улыбка не сходила с их лиц. Этот ребенок делал всех счастливыми. Как я хочу увидеть его снова…»

«Я долго смотрю на стену и ничего кроме нее не вижу».

«Сегодня эта проказница мне махнула! Я видела, что она потянулась за бутылочкой, которую держал папа, и посмотрела на меня. Привет! Как твои дела? Давай будем на ты, хорошо?»

«Твои родители ругаются. Это понятно по их лицам. Они наговаривают друг другу много несправедливо обидных вещей. Им обоим неприятно и больно. От их крика ты просыпаешься, а твоя мама подходит к кроватке и берет тебя на руки. Вы обе плачете. Мне вас жалко. Кстати, я еще не говорила, что умею читать по глазам?»

«Ты уже ходишь! Правда, я очень высоко, и не вижу этого, но зато так весело наблюдать, как за тобой гоняется твоя бабушка. Она боится, что ты упадешь и покалечишься».

«Я не перестаю любоваться вашей семьей. Тебя все любят. Но я переживаю за твою маму - она стала подходить ко мне чаще. У нее бледное оттекшее лицо, которое сияет радостью, и малиновые пятна под глазами».

«Сегодня первый день в детском саду. Ты капризничаешь, потому что тебя пугает неизвестность».

«Когда ты обнимаешь маму, стоящую рядом со мной, я вижу лишь твою макушку, нежные медные волосики».

«Мне скучно, я постоянно одна. Вас вижу только по утрам и вечерам».

«У тебя появилась подруга. Это стеснительная худенькая девочка, которая очень любит клубнику и мягкие игрушки. Вы сидите в спальне и часто смеетесь».

«Я опять скучаю».

«У тебя красивые косички. Они тоненькие и отливают золотистым блеском».

«Я больше не вижу твоего папу. Ты быстро растешь».

«Первый день в школе. Индиговые атласные банты с серебристой каймой, белая шелковая блузка с ультрамариновыми манжетами и воротником и юбка-колокольчик. В руках ты держишь букет из красных роз, украшенный веточками гипсофилы и листьями аспидистра».

«Я стала чаще видеть твое лицо. Оно очаровательное».

«Ты куда-то уехала на все лето. Почти не вижу твою маму, она много работает и сильно устает. Ей не до меня. А мне одиноко».

«Солнце такое красивое».

«Ты приехала, то я тебя не узнала. Такая взрослая. Я расплакалась, когда увидела, как крепко вы обнимаетесь с мамой».

«Не стоило мне этого говорить. Я буду следить за словами. Вы поссорились с ней, а ты швырнула в меня кроссовок, и тоненькая трещинка пошла по моему хрупкому тельцу. Вполне заслуженно».

«Вы почти не общаетесь с мамой. Ты проводишь много времени рядом со мной, но делаешь вид, что я не существую».

«Ты когда-нибудь видела цвет моря перед штормом? Оно отражается от неба и приобретает серебристо-тёмно-зелёный оттенок, отливающий прозрачной голубизной. Вода становится другой. Будто наполняется таинственной глубиной. Иногда смотришь на нее, и, кажется, что знаешь ответы на все вопросы, но вот случайно отводишь взгляд, и мысли затягивает мгла. И уже ничего не можешь исправить. Пытаешься вспомнить. Делаешь только поганее. Словно ты во сне и убегаешь от отвратительной страшилы, а ноги тебя не слушаются. Они уже не принадлежат тебе. Они – часть воды. Ты гребешь ими, бьешь густоту. Но становится хуже. Как сильно ни стараешься, как ни зовешь на помощь, никто не приходит. А монстр все ближе и ближе…»

«Вы меняете и изменяетесь. Я устала смотреть на выцветшие желтые обои. Они отвратительны и жутко приедаются. Но зато это мои личные часы, которые одновременно показывают прошлое, настоящее и будущее. Удобно. Скоро все станет другим».

«Я рада, что вы помирились».

«Ну, вот и все. «Всего хорошего, школа». Как ты ждала, чтобы произнести эти два слова… Моя девочка, такая счастливая! Столько еще впереди!»

«А он симпатичный».

«Нашла кулон. Ты случайно увидела его в грязи, среди мусора. Это серебряная ракушка с твоим именем и цифрой тысяча девятьсот девяносто».

«Ты десять лет хранишь его у себя в шкафчике. Для чего?»

«Прошу тебя, не уезжай! Только не туда! Умоляю, посмотри на меня! Прошу, прошу, прошу…услышь…»

«Моя девочка. Не нужно».

« Не нужно ее слушать, решай сама свою судьбу! Посмотри на меня! Я здесь! Как же ты меня не видишь, я здесь! Я всегда рядом!»

«У жизни много законов. Я многих не понимаю. Например, самый странный из них о мечтах. Они ведь отвлекают от настоящего. Когда человек растет, то воображает, как достигнет чего-то в будущем, а когда дряхлеет, думает о прошлом, о желании что-то в нем исправить. Часто наши мечты наполнены хламом: предубеждениями, комплексами, чужими ожиданиями, собственными пороками и остальной мишурой. Мы слепые. Мы глухие. Мы немые. Бесчувственные. Словно гладкие камушки на берегу, бессмысленно ударяемые друг об друга ветром и водой. Вот почему я не знаю никого, чьи бы мечты осуществились хотя бы сегодня. Вот почему они часто и вовсе не исполняются. Вот почему перед смертью мы ощущаем грусть и разочарование. Словно жили для чего-то или кого-то не того. А если на минуту задержаться у зеркала и спросить искреннего человека за серебристой коркой льда: «О чем я мечтаю на самом деле?»

Вот интересно, что он ответит?»

«Девочка. У тебя будет дочь».

« Я начинаю замечать, что стою здесь не одна. Как долго?»

«Это, действительно, холодная зима. Не переживай, скоро весна».

« Почему, когда люди сталкиваются с трудностями, когда понимают, что все расписания, планы и ожидания – лишь иллюзия туманной власти над жизнью, когда их захлестывает отчаяние от собственной беспомощности, они, словно просыпаясь после долгого тревожного сна, прозревая после десятилетий слепоты, начинают обращать внимание на детали?»

«Предательство – одна из самых мерзких, склизких и отравляющих вещей на земле. Оно похоже на змею, ошибочно принимаемую за домашнего питомца. Ее оберегают, ласкают, кормят, а в ответ она каждый вечер все сильнее и сильнее оплетается вокруг хозяйской шеи. Люди, по своей невинности и наивности предполагают, что это проявления благодарности и любви, будто человеческие объятья.

Змея перестает есть. Почти не двигается.

Немногие выживают и узнают, что главная причина такого поведения – это не безответственность владельца животного, не плохие условия жизни, не болезнь, а просто подготовка. Подготовка к убийству. Змея не обнимает. Она примеряется к размеру своей будущей жертвы.

Именно преданный человек чаще всего и становится преданным».

«Мне кажется, или ты начала замечать, что я здесь. Ты смотришь на меня совсем по-другому. Разглядываешь морщинки на лбу, пытаешься заглянуть в бесконечную глубину глаз. Чувствуешь, мы недалеко».

«Странно, но иногда на задворках старости, на пограничной территории жизни, человек перестает гнаться за временем и с благодарностью встречает каждый наступающий день. Он начинает жить по-настоящему. Поднимает голову, долго смотрит на небо и, умываясь слабым свечением звезд, пытается пойти по лунной дорожке. Обращает внимание на красоту цветов, их благоухание тепловатым весенним утром, сочность листьев, нежность лепестков. Потягивает горячий шоколад в дождливый понедельник, слушая шум утомленного и раздраженного города.

У пожилых людей нескончаемые причины ненавидеть жизнь: шум в голове, глупые соседи, слабое сердце, равнодушные родственники, боли в суставах, новости о политике… Но почему-то они начинают только больше ее любить, становясь похожими на счастливых, но с раскуроченными песочными замками, со сломанными игрушками и носами, с разбитыми тарелками, коленями и надеждами посмотреть мультфильмы в воскресения, детей. Большинство взрослых, потерявших самих себя и застрявших где-то в размытом промежутке жизни, считают такое отношение к ней бессмыслицей, и списывают его либо на старческую немощь и ребяческую глупость, либо на сумасшествие».

«Расслабленные пустые ладони».

«Она была такой маленькой. Родители быстро пронесли ее мимо меня. Но я успела разглядеть тоненькие кулачки, беспокойно колошматившие все подряд, и крохотные блестящие глазки, с любопытством выглядывающие из-под пеленок. Они с нежностью смотрели на окружающий мир, еще не понимая, насколько он величествен и прекрасен».

ЗВОН

Джонн открыл глаза. Перед ним стояла Анна в укороченных черных льняных брюках с высокой талией и белой блузке с баской. Ее длинные золотистые завитые локоны сверкали, словно были инкрустированы мириадами алмазных песчинок. При всей красоте, изысканности, девушка вызывала беспокойство, неприязнь.

Возможно, математическая правильность черт ее лица, холодная улыбка, идеальная фигура, будто созданная итальянским скульптором, размеренная плавность движений и хрупкий убаюкивающий голос не сочетались с окружающим их миром. Она была похожа на современный небоскреб, построенный среди столетних хибар и бараков.

- Добрый день! – за большими ледяными стеклами темнело.

Мужчина дернулся и попытался вытащить пистолет. Но его не оказалось.

- Я же уже говорила, что вы в безопасности. Ваше оружие лежит на столике, - Анна показала рукой на небольшой круг из эбонитового стекла, стоявший рядом с кроватью. На нем лежала и коробка, в которой хранились фотографии и камень.

- Где Аллфей?

- Уже ждет в машине. Вам нужно поторопиться. Вот, посмотрите, - она протянула гостю мятый сверток.

Это была маленькая глянцевая карточка с фотографией Джонна. На обратной стороне был небольшой текст, написанный мелкими угловатыми буквами.

- Что это?

- Угроза расправы. Гастор ищет Вас и камень. Я видела карту в коробке со снимками городов. Германии и Польши больше не существует. Вся поверхность заражена. Вам не пройти. Только подземщики смогут помочь. Они проведут. В багажнике лежит сумка. Отдайте все содержимое им и скажите, куда хотите попасть.

- Кто такой Гастор?

- Человек с бесконечными амбициями. Если он найдет это,- Анна снова показала на стол,- то мир погибнет. Берегите камень.

- Что это такое?

- Никто точно не знает. Некоторые говорят, что его нашли в скважине в Африке еще до Горячей войны. Другие считают, что это часть метеорита, который разбился о Землю в прошлом году. Когда вы въезжали в Париж, мои датчики успели зафиксировать странное излучение, исходящее из этой коробки, а после сразу сгорели. Вы потеряли сознание из-за истощения и резкого повышения глюкозы в составе крови. У меня было достаточно времени на попытки изучить камень. Я не смогла проанализировать даже его состав. Никогда не встречала подобного. Эта вещь опасна, и ей не следует больше оставаться в городе,- ватным, серебристым и чуть недовольным голосом ответила девушка.

- Откуда тебе это известно? – Джонн на несколько секунд взглянул на Анну, после чего снова стал рассматривать надписи вокруг своей фотографии.

- Газеты было недостаточно? Призрак сказал. Джоурэлла. После того, как Племя взорвало ее платформу , она еще несколько минут рассылала сигнал о помощи, обрывки диалогов, информацию о вас. А потом сгорел жесткий диск. Кстати, Джоурэлла вам кое-что передала. Внутри.

Джонн отбросил газету и потянулся за пистолетом и коробкой. Он только заметил, что был выбрит, подстрижен и одет в новые кремово-желтые полуклассические брюки и приятный светло-мятный вязаный свитер с длинными рукавами.

- Почему ты мне помогаешь? Почему я должен верить?

- Люди чересчур себялюбивы, самоуверенны, непреклонны. Многие намерено одурманивают, опьяняют себя и создают иллюзию приручения неконтролируемого. Это гонка с горизонтом на велосипеде со спущенными шинами. Доверие давно стало чем-то малоумным и смешным. Поэтому, чтобы я сейчас не поведала, вы все равно найдете бесконечное количество причин считать мои слова ложью. Я рассказала все, что знала. В бортовой компьютер уже загружен маршрут до ближайшего входа в Подземную Империю.

Когда они, наконец, спустились, то Джонн увидел, что его внедорожник исчез, а Аллфей сидел в серебристом автомобиле с большим отверстием под капотом, напоминающим нос тупой ракеты, обтянутой парусиной.

- Все будут искать вашу машину. Мне пришлось ее уничтожить. Этот транспорт быстро доставит вас в нужное место. Рекомендую перед встречей с подземщиками уничтожить и его. Ваши вещи перенесены в багажник.

Мужчина смотрел на Анну и молчал. Она улыбнулась и добавила.

- В вашей коробке уже лежит фотография Парижа. На обратной стороне - послание Джоурэллы - рецепты панини и пана котты. Наверное, это важно. Я надеюсь, у вас получиться достичь цели. Узнайте, как уничтожить камень. От него зависят наши жизни.

- Спасибо, Анна. Спасибо за все, - Джонн протянул руку девушке.

Рукопожатие парижанки казалось необычным, ее кисть напоминала стальную арматуру, залитую вязким бетоном. Через холодную, мертвую, словно изготовленную из парафина и резины, кожу, осязались сглаженные жесткие кости.

Когда Джонн выезжал из Парижа, то не обращал внимания на здания, деревья, парки. Он искал людей. Французская речь из окон домов, аромат приготовленных ужинов, пробки. Но ни одного человеческого лица ему не встретилось.

Холодная искусственная идеальность Анны сразу выдала ее секрет – бессердечие. Она была фальшивой, неестественной, жеманной. Девушка без недостатков, душевности. Кто-то послал ее помочь Джонну. Но кто?

Пустые улицы, черные янтарные стекла автомобилей, ковровые вечерние часы. Ведь, Анна снова ошиблась во времени. Наступала ночь, а не день.

Когда агатовый автомобиль выехал за жидкую перламутровую стену, отливающую серебристым металлом, и исчез за соседними горами, жизнь в Париже застыла. Машины остановились, погас свет в окнах многоквартирных домов, затихла болтовня. Казалось, что город умер.

По тоненькой мощеной дорожке шла девушка. Она срывала искусственные бутоны с кустов и растирала нежный пластик в руке. Снова зажглись фонари. Открылись железные двери подъездов. Дорожная плитка в парках стала проваливаться под землю, высвобождая проходы в катакомбы. На дорогах появлялись обрюзгшие, лысые, с выцветшими зрачками, создания, похожие на разваренных людей, слепленных из теста и соломы. Их бледные глаза были направлены на девушку, чья тонкая, падавшая на высокую стену одного из домов, тень напоминала длинный охотничий нож с заточенными зубцами.

Эти существа ничем не отличались, будто были замешаны и вылеплены по единой инструкции, одинаковому рецепту. Рты у них были зашиты, а уши склеены вокруг круглых вытянутых устройств, напоминающих антенны. Тяжело переваливаясь, они заполняли дома, машины, магазины. В каком бы месте города они не находились, их головы всегда были повернуты к небольшой центральной аллее среди небоскребов. Семечка–пушинка проскользила над городом и упала в руки хрупкой девушки, сначала ядовито улыбнувшейся, а после растворившейся в ледяном железном смехе, который стали подхватывать истинные жители Парижа. Эти глухие звуки, напоминавшие трескучий шум гальки, стекла и стальных осколков в мешке, связанном из медной проволоки, заполняли каждую щель старинных соборов, отзывались в пустых картонных молочных коробках, пробирались глубоко под землю.

Из-за угла бетонной стены вылетел черный прямоугольник. Он потащил за собой ржавую цепь и ошейник из красной потрескавшейся кожи, в который был затянут череп собаки с четырьмя болтающимися позвонками.

В Париже никто не узнавал смерть. В этом городе уже много лет никто не жил.

Джонн добрался до границы через несколько дней.

Он часто останавливался и любовался природой Франции. Розовые реки и кровавые озера, раскуроченные города, родники, степи, гейзеры, сплюснутые пластины машин, пустыни из металлической пыли, битого стекла, раскрошенного кирпича, жирные пальмы, покрытые шипами и низенькие раздетые тополя, кипарисы и ели. Все это пугало и вдохновляло. Вызывало отвращение. Успокаивало.

Нередко Аллфей выпрыгивал в переднее окно и, гавкая, виляя хвостом, пытался догонять автомобиль. Мужчина за это время очень привязался к собаке. Все вокруг выглядело мертвым, ненатуральным. Но пес оживлял эти отравленные места. Джонну постоянно хотелось молчать, а Аллфей лаял, грыз сиденья, воровал еду и пытался сделать все, чтобы хозяин улыбнулся или заговорил. Природа учит нас человеколюбию. А животные всегда дают людям надежду.

Германия не была разрушена. Уничтоженные города цвели.

Ведущее к Берлину старое шоссе проходило через высокие гладкие стены - заброшенный мраморный карьер с серо-голубыми прожилинами и коралловыми разводами. Дорога была затянута малиново-черными цветами с выпирающим желтым рыльцем, напоминавшим толстую дубинку с шипами. Эти растения выливались за ущелье и заполняли все пространство, граничащее с горизонтом. Джонн вышел из машины и сфотографировал пеструю линию, похожую на бурлящую реку, пробивающую себе путь сквозь магнолиевые скалы. Теплый воздух был наполнен приторной сладостью. От него слабо кружилась голова.

На одной из стен висела пыльная золотая пластина с семью выгравированными полосками и словом на немецком языке: «FRIEDHOF».

Мужчина подошел к табличке и приложил руку с браслетом, оставшимся от старого внедорожника. На нем засветилась надпись «КЛАДБИЩЕ». Она горела так несколько минут, после чего погасла. Карьер затрясся. Забилось сердце.

Ожил.

На всей отвесной мраморной поверхности стали появляться фотографии разных людей и несколько строчек с цифрами. Они так быстро сменялись, что разглядеть чье-то лицо было невозможно.

Джонн осторожно потрогал стену. Стена была влажной и холодной. Перед ним застыла фотография девушки. Валенттина – беженка. Родилась и выросла в Португалии.Проходила обучение в Оксфорде. Доктор наук в сфере IT. На скале стали появляться видеозаписи из жизни Валенттины – прогулки в парках, дни рождения, смех, подготовка к экзаменам, отпуск на сахарных пляжах, беседы со студентами. Высвечивались изображения девушки с камер наблюдения, комментарии ее знакомых, штрафы, сделанные прививки, характеристика с мест работы, табеля об успехах в школах и университетах,кардиограммы. Датой ее смерти был указан две тысячи восьмой год. Она умерла почти сорок лет назад.

Джонн почувствовал, что у него занемел язык. Мужчина перестал слышать собственный голос. Аллфей беззвучно открывал пасть. Тишина. Захотелось спать. Пес рухнул на цветы. Он не дышал. Джонн закрыл глаза.