Человек видящий сны

Глава 1, часть 1. Улица роз

Вы сидите в кресле, которое когда-то было мягким, но давно утратило эту роскошь. Обивка протерлась на подлокотниках, а дерево под ней потемнело от времени и тепла. Кресло стоит у самого камина, почти вплотную, словно вы боитесь, что огонь может уйти, стоит лишь дать ему пространство.

Дрова потрескивают лениво и спокойно. Пламя играет оттенками оранжевого и красного, отбрасывая на стены живые тени. В комнате тепло, даже слишком, но вставать и открывать окно не хочется.

На столе перед вами разбросаны листы бумаги. Некоторые исписаны почти полностью, другие перечеркнуты, на третьих всего несколько строк. В правой руке ручка, пальцы в чернильных пятнах. Почерк неровный, иногда резкий, иногда осторожный, будто вы сами не уверены в каждом слове.

Вы перечитываете написанное. Один раз. Второй. Третий.

Ничего.

Слова кажутся пустыми. Они не цепляют, не живут, не дышат. Будто их писал кто-то другой, используя вашу руку как инструмент.

Раздражение подкрадывается медленно, но верно. Сначала это просто неприятное чувство под ребрами. Потом тяжесть в голове. И в какой-то момент вы резко сминаете ближайший лист. Бумага жалобно трещит.

Еще один. И еще.

Вы рвете листы на части и бросаете их в камин, не глядя. Огонь жадно принимает бумагу, мгновенно пожирая строки, в которые вы вложили часы своей жизни.

На одном из листов вы все же успеваете заметить строку. Всего одну.

«Улица роз».

Через мгновение она исчезает, скручиваясь и чернея в огне.

Вы откидываетесь в кресле и тяжело выдыхаете. Тело кажется чужим, уставшим, будто вы не спали несколько суток подряд. Вы тянетесь к кувшину с водой. Берете его, подносите к губам. Рядом стоит чашка, но вы даже не смотрите в ее сторону.

— Как же я устал…

Слова звучат глухо, почти неразличимо. Вы пьете жадно, большими глотками. Холодная вода проливается по подбородку, оставляя влажные следы на рубахе. Вам все равно.

Поставив кувшин обратно, вы снова наклоняетесь к столу. Рука тянется к чистому листу.

И в этот момент вы чувствуете укол.

Резкий, короткий, в области запястья.

Вы вздрагиваете. И почти сразу видите его.

Огромное существо стоит напротив вас. Оно слишком близко, хотя вы не слышали ни шагов, ни звука. Его кожа полностью белая, неестественно гладкая, будто лишенная пор и жизни. На груди, в области сердца, вырезан крест багрово-красного цвета. Не символ. Рана.

Вы резко подаетесь вперед, пытаясь вскочить. Рука машинально тянется к поясу. За мечом?..

Тело не слушается. Вы не можете сдвинуться с места. Ни на дюйм. Ни на вдох.

Существо начинает приближаться. Медленно, не торопясь. Каждый его шаг давит на грудь, лишая воздуха. Когда оно оказывается совсем рядом, вас накрывает животный, первобытный ужас.

Оно стоит прямо перед вами. На его лице, если это вообще можно назвать лицом, появляется нечто похожее на улыбку. Кривая, неправильная, чуждая.

Оно касается вашей руки. Та самая рука, где был укол. Боль вспыхивает внезапно и резко. Вы не можете понять, когда она началась. До прикосновения или после.

Холодные пальцы касаются ваших висков. Затем медленно спускаются к шее и надавливают на ее уголок.

Каждая секунда рядом с этим существом невыносима. Вам хочется исчезнуть, рассыпаться, лишь бы не видеть этого. Страх в груди разрастается, пульсирует, словно живое существо.

И вдруг оно будто хватает воздух над вашей рукой и тянет.

Ощущение такое, словно из вас вытаскивают вену. Боль ослепляющая, пронзающая до самой кости. Вы чувствуете, как сознание ускользает.

Вы закрываете глаза.

И открываете их уже на холодном полу. Вы полусидите у кровати, опираясь на нее рукой. Сердце бешено колотится. Рубаха прилипла к спине.

— Очередной сон. Просто сон. Плохой сон…

Вы говорите это вслух, пытаясь убедить самого себя. Комната знакомая. Стены, мебель, запах старого дерева. Все на месте.

За окном серо. Солнца не видно. Как и вчера. Как и позавчера. Пасмурное небо, тяжелые тучи. Середина осени. Самый разгар дождей.

Вы поднимаетесь, чувствуя ломоту в теле, и только теперь вспоминаете. Сегодня встреча с заказчиком. Очередная дорога. Караулы, бессонные ночи, плохая еда и люди, с которыми не хочется делить путь.

А потом еще недели за письменным столом, чтобы превратить все это в очередную книгу о «великом приключении».

Черт бы побрал этого треклятого дуболома Кэрна. Кому-то взбрело в голову, что его шатания из одной таверны в другую достойны хроник.

Но он хотя бы хорошо платит.

Вы натягиваете рубаху и штаны. Одежда простая, дорожная. В зеркале вы видите уставшее лицо, темные круги под глазами, небрежную щетину. Вы выглядите именно так, как себя чувствуете.

На кухне вы замечаете что-то белое в углу, возле двери. Сердце неприятно сжимается.

— Неужели это оно…

Слова едва слышны. Но, приглядевшись, вы понимаете, что это всего лишь белый плащ Кэрна, висящий на вешалке. Тяжелый, дорогой, явно не по погоде.

И только потом вы замечаете самого Кэрна. Он сидит за вашим столом, развалившись на стуле, и спокойно пьет чай. Высокий, широкоплечий, с коротко остриженными волосами и грубым лицом человека, привыкшего решать проблемы силой.

Вы уже открываете рот, но он говорит первым.

— Темпл, ты долго спишь. Я уж подумал, что придется будить тебя пинком.

— Ты вломился в мой дом, Кэрн.

— Не вломился, а пришел. Дверь была не заперта.

Вы садитесь напротив, хмурясь.

— Это не приглашение.

Кэрн пожимает плечами.

— Ты же знаешь, я не люблю ждать. Тем более когда дело срочное.

— Говори.

Он рассказывает долго и обстоятельно. О дороге. О границе. О деревнях и городках, где неспокойно. О том, кто именно вас туда отправляет.

И чем дальше он говорит, тем отчетливее вы чувствуете странное ощущение. Не тревогу. Не страх. Почти удовлетворение.

— Заказ от Императорской инквизиции, — наконец говорит он. — Нужно очистить несколько поселений близ границы от предателей Империи.

Вы вспоминаете о гражданской войне. Хотя войной это назвать сложно. Мелкие стычки, жалкие столкновения. Дети дерутся яростнее, чем эти солдаты по обе стороны.

Если бы у вас был выбор, вы бы в это не лезли. Но контракт уже подписан. А инквизиция платит слишком хорошо за такую, на первый взгляд, пустяковую работу.

Грех отказываться.

Перед выходом вы все же решаете хоть что-то съесть. Почему-то вам кажется, что впереди будет долгий путь

Глава 1, часть 2. Никто не выйдет чистым

Вы жуёте молча, глядя в пустоту. Хлеб крошится, сыр липнет к нёбу, во рту остаётся тяжёлый солёный привкус. Есть не хочется, но привычка сильнее. В дороге хуже, когда голоден.

Запястье ноет. Не больно, просто неприятно, как после долгого сна на неудобной поверхности. Вы бросаете на него взгляд, хмуритесь и тут же отворачиваетесь. Искать смысл в каждом ощущении занятие для тех, кому нечем больше заняться.

Кэрн шумно вздыхает у двери. Белый плащ висит на нём, как знак, как предупреждение. Он слишком чистый для этого дома, слишком заметный для этого города.

— Долго ты ещё будешь ковыряться?

— Я не на свидание собираюсь.

— Вот именно. Значит, можно и побыстрее.

Вы подтягиваете ремень, проверяете застёжки на сумке. Меч садится в ножны с глухим, знакомым звуком. Этот звук всегда немного успокаивает.

— Инквизиция, значит, — говорите вы, не поднимая головы.

— Значит, — отвечает Кэрн.

— Они редко ищут писателей.

— Они ищут тех, кто умеет держать рот закрытым и выполнять свою работу.

Вы встречаетесь с ним взглядом. Глаза у Кэрна светлые, холодные, внимательные. Он улыбается, но улыбка не доходит до глаз.

— А ещё они хорошо платят, — добавляет он.

На улице пахнет мокрым камнем и дымом. Небо низкое, серое, будто вот-вот ляжет на крыши. Люди спешат, толкаются, ругаются. Кто-то смеётся слишком громко, кто-то смотрит в землю.

Пока вы идёте рядом, никто не обращает на вас внимания. Потом кто-то замечает белый плащ. Взгляд меняется. Плечи напрягаются. Разговоры обрываются.

— Любят нас здесь, — бросаете вы.

— Боятся, — отвечает Кэрн. — Любовь дело ненадёжное.

Вы проходите мимо лавок и трактиров. Вывески скрипят на ветру. В окнах тусклый свет. Город кажется уставшим. Как человек, который давно не спал, но всё ещё идёт вперёд.

— У границы бардак, — говорит Кэрн, не глядя на вас. — На войну не очень то и похоже. Возня. Каждый тянет одеяло на себя.

— А Инквизиция?

— Делает вид, что наводит порядок.

Вы усмехаетесь.

— Ооо, что-что, а делать вид они умеют.

Старый квартал встречает вас кривыми улицами и домами, которые словно держатся друг за друга, чтобы не упасть. Камни под ногами скользкие, стёртые. Здесь пахнет сточными водами и сыростью.

— Улица роз, — говорит Кэрн.

Вы останавливаетесь на мгновение. Название режет слух. Никаких роз здесь нет. Только вывеска с облупившимися буквами и трещины в камне.

— И где же они?

— Сгнили. Как и всё остальное.

Кэрна окликают. Мужчина выходит из тени, худой, с сутулой спиной и цепким взглядом. Говорит тихо, но в голосе злость.

— Давно тебя не было здесь.

— И надеюсь, что ещё столько же не будет, — отвечает Кэрн.

— Ты мне должен 3 скалы.

— Был должен.

Мужчина делает шаг ближе. Вы замечаете, как его рука дёргается, будто ищёт нож.

— Ты думаешь, твой плащ тебя защитит?

— Я думаю, ты не хочешь проверять, — спокойно говорит Кэрн.

Пауза тянется. Потом мужчина отступает, плюёт под ноги и уходит.

— Старые дела? — спрашиваете вы.

— Какие люди такие и дела — отвечает Кэрн.

Вы идёте дальше. Улица давит. Слишком узкая, слишком тихая. Вам хочется выйти отсюда поскорее, но вы не торопитесь.

— Работа будет грязной, — говорите вы.

— Работа всегда грязная. Вопрос только в том, кто потом отмывается.

Вы киваете. Вам отмываться не привыкать. Бумага всё стерпит. Вопрос в том, сколько вы оставите на ней правды.

Улица роз остаётся позади. Город снова шумит, дышит, толкается. Всё возвращается на свои места.

Глава 1, часть 3. Когда государство слабеет

Здание инквизиции стояло в низине, будто специально вдавленное в землю. Серый камень стен потемнел от сырости, и казалось, что он впитал в себя все крики, которые когда либо звучали внутри. Узкие окна напоминали бойницы, но смотрели не наружу, а внутрь, словно сама постройка боялась увидеть мир за пределами своих стен.

Лорсен остановился у входа, поправил воротник тёмного плаща. Ткань была плотной, добротной, сшитой по уставу, но всё равно не спасала от холода. Холод здесь был особенный. Он поднимался от каменного пола, от стен, от самого воздуха.

Рядом стоял Вест. Совсем ещё мальчишка, если судить по лицу. Худой, с чуть впалыми щеками, светлые волосы коротко острижены, глаза бегают, будто ищут путь к отступлению. На нём форма сидела неуверенно, словно он ещё не решил, принадлежит ли ему это место.

— Ты дрожишь, — заметил Лорсен, не оборачиваясь.

— Здесь всегда так? — спросил Вест тише, чем следовало.

— Нет. Потом перестаёшь чувствовать это.

Они прошли внутрь. Дверь захлопнулась с тяжёлым глухим звуком. Коридор тянулся вперёд, освещённый редкими масляными лампами. Свет дрожал, тени шевелились, и от этого казалось, будто стены живые.

Лорсен шёл уверенно, хотя внутри всё было не так просто. Когда то он мечтал о карьере. О печатях, подписях, уважительных кивках старших инквизиторов и наставников. Тогда кресло в зале допросов казалось символом власти. Сейчас оно снилось ему по ночам. Пустое. Ждущее.

Они остановились у железной двери. Оттуда доносился запах. Кровь, ржавчина, страх.

— Это твой первый? — спросил Лорсен.

Вест кивнул.

— Смотри внимательно. Учёба здесь не по книгам.

Внутри было тесно. Камера освещалась одной лампой, подвешенной слишком высоко. В центре, прикованный к кольцу в полу, сидел человек. Лицо опухшее, губы разбиты, взгляд мутный, но живой. Он поднял голову, когда они вошли.

— Имя? — спокойно спросил Лорсен.

Мятежник молчал.

— Имя, — повторил он.

— Я… я никто, — выдавил тот.

Лорсен вздохнул, будто услышал ожидаемый ответ.

— Все здесь так говорят.

Он подошёл ближе, присел на корточки, чтобы их взгляды были на одном уровне.

— Ты знаешь, зачем ты здесь.

— Я ничего не делал.

— Конечно.

Лорсен встал и кивнул Весту.

— Запоминай. Мы ищем признание.

Дальше время потекло иначе. Вест потом плохо помнил детали. Только звуки. Голос Лорсена, ровный, почти усталый. Вскрики, которые становились тише. Паузы, в которых слышно было, как капает вода с потолка и кровь с того мятежника.

— Подпиши, — сказал Лорсен в какой то момент, протягивая перо и лист.

— Я не знаю этих имён…

— Знаешь.

Он дождался. Всегда дожидался. Когда рука дрогнет. Когда страх станет сильнее боли.

Когда всё закончилось, мятежника унесли волоком.

Вест стоял весь бледный.

— Он ведь… мог и правда ничего не знать, — сказал он дрожащим голосом.

Лорсен посмотрел на него внимательно.

— Если бы мы проверяли каждого, империя бы сгорела раньше рассвета.

Они вышли в коридор. Воздух показался почти тёплым.

— Его отправят на острова? — спросил Вест.

— Да. Большие. Те, что ещё не захвачены.

Лорсен усмехнулся без радости.

— Работать они там не хотят. Потому мы и покупаем у них руду. Ирония, правда?

Из подвалов инквизиции всегда выходили в другой мир. Каменные ступени вели вверх, к коридорам, где воздух уже не был пропитан кровью, но всё равно оставался тяжёлым. Лорсен шёл медленно. После допросов он никогда не спешил. Слишком резкий переход от крика к тишине вызывал головную боль.

Они с Вестом остановились у узкого окна. Сквозь мутное стекло был виден город. Крыши теснились друг к другу, дым поднимался из труб неровными столбами. Когда то это место называли сердцем провинции. Теперь чаще говорили иначе. Больное место.

— Смотри, — сказал Лорсен. — Это и есть империя.

Вест прислонился к стене, вглядываясь вниз.

— Кажется… спокойно.

Лорсен усмехнулся.

— Спокойствие в нашей работе может быть только на бумаге.

Он говорил тихо, будто даже стены могли донести слова не туда. Инквизиция не любила лишние разговоры об общей картине. Каждый должен был видеть только свой участок гнили.

— Острова, — продолжил он. — Формально под контролем. По факту же половина из них живёт по своим законам под управлением бунтовщиков.

Вест слушал внимательно.

— Там рудники. Большие залежи. Железо, медь, иногда редкие сплавы. Раньше туда ссылали каторжников, и они работали. Сейчас — нет.

— Почему? — спросил Вест.

— Потому что у них есть оружие. И свои вожаки способные сплотить их и направить оружие на нас.

Лорсен отвернулся от окна.

— Бунтовщики не называют себя бунтовщиками. Они говорят, что просто больше не хотят кормить столицу. Отказываются работать, перекрывают шахты, топят баржи. Мы вынуждены покупать у них же то, что раньше забирали силой.

— Почему не отправить войска?

— Потому что войск нет, — ответил Лорсен сразу.

Он прошёл дальше по коридору, и Вест поспешил за ним.

— Границы горят. Приграничные земли давно перестали быть безопасными. Там ножи и кровавые стычки. Мятежники не строят планы на будущее. Они просто режут патрули и исчезают.

— Но у нас же большая армия, почему нельзя отправить хоть кого-то?

— Она занята. И растянута.

Лорсен остановился у карты, висевшей на стене. Полотно было исчерчено пометками, булавками, красными нитями. Некоторые участки были закрашены так густо, что под ними не видно было названий.

— Видишь эти точки? — спросил он. — Это всё стычки нашей армии с мятежниками.

Вест сглотнул.

— А бандиты?

Лорсен кивнул.

— Когда государство слабеет, первыми это чувствуют те, кому нечего терять. Трактиры грабят. Караваны исчезают. Целые деревни платят дань тем, кого вчера считали отбросами.

Он говорил без эмоций, но в голосе чувствовалась усталость.

— Инквизиция должна быть везде, но мы тоже не бесконечны. Потому и появляются такие, как Кэрн и его Рота Честной Платы. Люди без флага. Мы закрываем глаза на их методы, пока они выполняют часть нашей работы.

Вест молчал.

— Ты думаешь, тот, кого мы сегодня допрашивали, был главной проблемой? — спросил Лорсен. — Нет. Он просто удобен. Его можно вписать в отчёт. Его можно отправить на остров. Инквизиция любит простые решения.

Он сделал паузу.

— А сложные проблемы остаются. Растут. Ждут.

Где то далеко прогремел гром. Или это был обвал камня в подземельях. Здесь всегда было сложно различить.

— Запомни, — сказал Лорсен напоследок. — Империя держится не на вере граждан в нас. Она держится на том, что страх пока ещё сильнее ненависти. Но разница между ними уменьшается.

Он пошёл дальше, туда, где начинались кабинеты.

Кабинет Лорсена находился на втором уровне, дальше от камер, ближе к окнам. Здесь пахло чернилами и старой бумагой. Стол был завален отчётами, печатями, свитками. В углу стоял шкаф с досье. Некоторые из них он знал почти наизусть.

Он сел, снял перчатки. Руки дрожали. Почти незаметно.

Вест остался у двери.

— Садись, — сказал Лорсен.

Тот послушно опустился на край стула.

— Ты сегодня увидел основу службы, — начал Лорсен, окуная перо в чернила. — Не верь тем, кто говорит о справедливости. Инквизиция держится на страхе. И на бюрократии.

Он писал медленно, выводя строки аккуратным почерком.

«Подозреваемый признал участие в мятеже. Подтвердил связи с пограничными группами».

— А если спросят доказательства? — осторожно спросил Вест.

Лорсен не поднял головы.

— Подпись есть. Этого достаточно.

Он сделал паузу, затем вписал имена.

"Кэрн и его Рота Честной Платы. Наёмники, которые делали грязную работу там, где армия не могла появиться открыто из-за возможных политических проблем"

— Они правда существуют? — спросил Вест.

— Да, — ответил Лорсен. — И это делает их удобными, если что-то пойдет не так их всегда можно сделать виноватыми.

За окном начинался дождь. Капли стекали по стеклу, и город внизу расплывался, превращаясь в серое пятно.

— Ты всё ещё хочешь расти по службе? — вдруг спросил Лорсен, не оборачиваясь.

Вест замялся.

— Я… не знаю.

Лорсен кивнул, будто услышал правильный ответ.

— Запомни одно. Самое важное здесь — не стать следующим, кого поведут вниз силком.

Он поставил печать. Воск щёлкнул, остывая.

Отчёт был готов.

Где то далеко, на островах, будут добывать железо. Где то на границе наёмники зачистят очередную деревню. А здесь, в каменных стенах, всё продолжится, как всегда.

Лорсен убрал бумаги в папку и погасил лампу.

Темнота приняла кабинет сразу, без сопротивления.

— Пойдём, — сказал он. — Завтра будет ещё один.

Глава 1, часть 4. Хрупкий мотылёк-самоубийца

Ветер тянул с равнины пыль и запах гниющих водорослей. Лагерь роты Честной платы стоял на пригорке, словно нарочно выставленный напоказ. Палатки потёртые, штандарты выцветшие, костры горели скупо. Наёмники не любили тратить дрова без нужды, дрова стоили денег, а деньги были смыслом их существования.

Темпл сидел на ящике с наконечниками для копий и точил нож. Делал он это без спешки, словно не нож, а собственные мысли. Лезвие шло ровно, тихо поскрипывая. Он не поднимал головы, но слышал всё.

Слева Кэрн стоял, уперев руки в пояс, и смотрел на карту, расстеленную прямо на бочке. Карта была старой, с жирными пятнами, прожжённая в одном месте искрой. Границы на ней давно не соответствовали действительности, но других всё равно не было.

Рядом с ним собрались командиры десятков. Люди разные, но объединённые привычкой смотреть на мир через призму выгоды и выживания. И ещё один человек, выделяющийся слишком сильно, чтобы его можно было не заметить.

Инквизитор.

Он не носил чёрного. Это сразу бросалось в глаза тем, кто ожидал показного ужаса. Его одежда была тёмно-серой, аккуратной, почти скромной. Плащ без вышивки, без символов, но ткань плотная, дорогая. Сапоги чистые, без пыли. Лицо худое, вытянутое, словно из него постепенно выжимали всё человеческое. Глаза светлые, холодные, смотрели так, будто каждый собеседник уже виновен, осталось лишь уточнить в чём.

Рядом с ним стоял писарь с дощечками и угольком, опуская взгляд каждый раз, когда инквизитор шевелился.

– Повторю ещё раз, – сказал инквизитор, негромко, но так, что разговоры у костров на миг стихли. – Это не контракт в обычном смысле. Это поручение. Разницу вы понимаете.

Кэрн криво усмехнулся.

– Деньги те же, – сказал он. – Или инквизиция решила платить благочестием?

Инквизитор медленно перевёл взгляд на него. Улыбки не было, но уголок губ едва заметно дёрнулся.

– Инквизиция платит тем, что вы всё ещё дышите, командир. Деньги будут. Если вы выполните задачу. Если нет, вопрос оплаты станет вторичным.

Темпл поднял голову и взглянул на инквизитора впервые за весь разговор. Тот заметил это и задержал взгляд. Секунда. Две. Темпл опустил глаза обратно к ножу. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, которые решают, стоит ли тратить время на пытки или можно обойтись быстрым приговором.

– Ближе к делу, – сказал один из командиров. – Где именно мятежники?

Инквизитор положил руку на край карты. Пальцы длинные, сухие.

– Здесь. И здесь. – Он отметил два места ногтем, оставив царапины. – Островные банды начали выходить на материк. Они не организованы, но их много. К ним присоединяются беглые каторжники, дезертиры, крестьяне. Идиоты, решившие, что если назвать себя свободными, мир изменится.

– А бандиты? – спросил Кэрн. – Или вы теперь всех под одну гребёнку?

– Бандиты проще, – ответил инквизитор. – Они хотят есть и жить. Мятежники хотят смысла. Это заразнее.

Темпл хмыкнул.

– Значит, мы будем лечить.

Инквизитор повернулся к нему резко.

– Вы будете вырезать очаги. Без разговоров. Без вопросов. – Он сделал шаг ближе. – И без ваших солдатских шуток. Инквизиция не любит юмор.

Вокруг стало тише. Даже костры будто потрескивали осторожнее.

– Наш маршрут? – спокойно спросил Кэрн, переводя разговор обратно в рабочее русло.

Инквизитор выпрямился.

– Сначала северная дорога. Там торговый тракт, по которому исчезают обозы. Затем деревни вдоль побережья. Вы не оставляете никого, кто может носить оружие. Тех, кто говорит слишком много, привозите живыми. – Он посмотрел на Темпла. – Особенно таких.

– Каких? – спросил Темпл, не поднимая глаз.

– Которые думают, что делают добро.

Повисла пауза. Где-то за палатками кто-то кашлянул. Писарь неловко переступил с ноги на ногу.

– Есть ещё кое-что, – продолжил инквизитор. – Среди мятежников появился человек. Или женщина. Источники расходятся. Его называют Мотыльком.

– Красиво, – сказал Кэрн. – Обычно таких режут первыми.

– Этот не прячется, – ответил инквизитор. – Он появляется в деревнях перед налётами. Говорит. Люди слушают. Потом берут вилы и умирают.

Темпл наконец поднял взгляд.

– Проповедник?

– Самоубийца, – сухо сказал инквизитор. – И тянет за собой других.

Кэрн постучал пальцем по карте.

– Значит, нам нужен он.

– Нам нужен результат, – поправил инквизитор. – Если вы приведёте его живым, я буду доволен. Если мёртвым, я буду тоже доволен. Если он исчезнет, а бунт продолжится, вы будете отвечать.

– Как всегда, – буркнул один из командиров.

Инквизитор медленно повернул голову.

– Повторите.

Командир замолчал.

Темпл снова занялся ножом. Лезвие блеснуло в огне костра. Он думал о слове «мотылёк». О том, как такие всегда летят на огонь, даже зная, чем всё закончится. И о том, что инквизиция любит поджигать костры, а потом смотреть, кто к ним тянется.

– Вы выступаете на рассвете, – сказал инквизитор, делая шаг назад. – Я еду с вами до первой точки. Потом наши пути могут разойтись. Если вы не подведёте.

– А если подведём? – спросил Кэрн.

Инквизитор уже отворачивался.

– Тогда вы познакомитесь с моей работой ближе.

Он ушёл, оставив за собой ощущение холода, даже несмотря на огонь костров. Некоторое время никто не говорил.

– Ну что ж, – наконец сказал Кэрн. – Слышали? Работа как работа.

Темпл встал, проверил нож и убрал его за пояс.

– Да, – тихо сказал он. – Только мотыльки редко летают поодиночке.

Он посмотрел в сторону темнеющей дороги, туда, где начиналась граница. И где кто-то уже, возможно, готовился умереть ради красивых слов.

Деревня выглядела так, будто сама не верила в происходящее. Низкие каменные дома жались друг к другу, как овцы перед ножом. Узкая дорога была размазана грязью, следы копыт смешались с человеческими. Дым поднимался ровный, спокойный, как утром в любом другом месте. Пахло кашей и мокрой древесиной.

– Тихо тут, – сказал Рифф, поигрывая топором. – Не нравится мне это.

– Мне наоборот, – отозвался Халден с копьём. – Чем тише, тем громче потом.

Несколько наёмников засмеялись. Смех был сухой, привычный. Так смеются люди, которые давно перестали отличать бой от работы.

Инквизитор ехал впереди, не оборачиваясь. Кэрн шёл рядом с ним, глядя по сторонам, будто выбирал, с какого дома начать.

– Здесь кто командует? – спросил он.

– Я, – ответил инквизитор. – Вы режете. Я спрашиваю.

– Как обычно, – кивнул Кэрн. – Парни, без геройства. Убивайте тех, кто дернётся. Остальных собирайте.

– А если дернутся все? – ухмыльнулся кто-то сзади.

– Тогда работа будет быстрее, – ответил Кэрн.

Первыми начали стрелки. Не по людям, а по окнам. Стекло разлетелось, крики вспыхнули почти сразу. Из одного дома выбежал мужчина с ножом. Он успел сделать три шага. Болт вошёл ему в грудь и пригвоздил к двери сарая.

– Вот и разговор, – пробормотал Темпл, вытаскивая меч.

Бой не был строем. Это была свалка. Наёмники роты Честной платы не любили строи. Они врывались, ломали, били, как умели. Кто-то рубил сверху вниз, кто-то колол снизу, кто-то просто сбивал с ног и добивал.

Темпл влетел во двор, где трое мужчин пытались поднять старый охотничий лук. Он ударил первого в лицо гардой, второго проткнул в живот, третьего сбил плечом. Тот упал, заорав. Темпл не стал добивать сразу. Наступил на руку, услышал хруст, и только потом перерезал горло.

Запах крови смешался с дымом. Крики стали громче, потом начали обрываться.

– Слева! – заорал Рифф.

Из дома выскочила женщина с топором. Она попала Риффу по плечу. Он заорал от боли, но засмеялся следом.

– Вот это я понимаю, встреча!

Он ударил в ответ, тяжело, неаккуратно. Женщина упала, топор вылетел из рук. Халден добил её копьём, не глядя.

– Ты мне должен, – сказал он.

– Запишем, – ответил Рифф. – Если доживёшь.

На площади началась настоящая бойня. Несколько десятков деревенских собрались вместе, кто с вилами, кто с дубинами. Они кричали, пытались держаться. Это длилось недолго.

Наёмники врезались в них клином, без команды, просто по привычке. Мечи и топоры работали быстро. Кто-то падал, кого-то топтали. Один из деревенских вцепился Темплу в ногу. Темпл ударил его сверху вниз, чувствуя, как клинок застревает в плоти.

– Отцепись, – сказал он спокойно и вырвал меч.

Кэрн дрался молча. Его удары были короткие, точные. Он не кричал, не ругался. Просто делал работу.

Инквизитор наблюдал. Он не вмешивался, только отмечал взглядом тех, кого уводили живыми. Писарь бегал за ним, запыхавшийся, с дощечками и углём.

Когда сопротивление сломалось, бой не закончился. Он просто стал другим. Начались добивания, обыски, вытаскивание людей из подвалов и сараев.

– Тут ещё один! – крикнул Халден.

– Живой? – спросил инквизитор.

– Пока да.

– Отлично.

Людей согнали на площадь. Избитых, окровавленных, плачущих. Кто-то молчал, уставившись в землю.

– Сколько? – спросил Кэрн.

– Двадцать три, – ответил писарь.

– Неплохо, – хмыкнул Рифф. – Думал, больше поляжет.

– Ещё успеют, – сказал инквизитор.

Допросы начались тут же. Без комнат, без стен. Людей ставили на колени, задавали вопросы, били за ответы, били за молчание. Подписывали признания дрожащими руками, иногда уже без пальцев.

Темпл стоял в стороне, вытирая клинок о траву. Он чувствовал усталость. Ту самую, которая приходит не от боя, а от его однообразия.

Когда начали вешать, солнце уже клонилось к закату. Петли скрипели. Верёвки натягивались. Тела дёргались.

– Красиво, – сказал кто-то из наёмников. – Почти как праздник.

– Закрой рот, – бросил Кэрн. – Или я его закрою.

Инквизитор смотрел на повешенных без эмоций

– Империя благодарна вам, – сказал он. – Скоро будет ещё.

Темпл посмотрел на виселицу, на мёртвые лица, на дым над деревней. Где-то здесь был Мотылёк. Он всегда был рядом с огнём. Но никогда в нём.

И это злило больше всего.