Человек в поиске жизни

Глава 1

Часть 1

Впрочем…

Конечно, событие такого масштаба могло свершиться не обычным днем, а праздничным. На четвертый день всеобщего майского торжества, когда умы людей отключены, зато сердца распахнуты всему чудесному и необычному.

Только что вернулся домой из сомнительного праздничного путешествия, принял ванну, доел то, что выжило в холодильнике. Надел нейтральную одежду и решил восполнить запасы продовольствия. Перед уходом ответил на телефонный звонок.

— Это ты? — спросил незнакомым голосом собеседник.

— Я, конечно, кто же еще, — ответил я, пока не понятно кому.

— Это Леша? — переспросил он.

— Алексей! — рявкнул я в трубку.

— Прости, забыл, что ты уменьшительные имена не признаешь. А это Петр. Вообще-то мне бы с тобой не плохо бы встретиться, бы... А звоню я как раз, чтобы перенести встречу на более комфортное время. Эти праздники и меня не обошли стороной, в смысле разрушения здоровья. Так что я, с твоего позволения, загляну к тебе как-нибудь позже. Ладно?

— Ладно, пока.

Почему-то меня вовсе не удивил этот звонок. После таких чумовых дней, которые даже такого культурного, такого воспитанного парня, как Петя «не обошли стороной» стоит ли удивляться всеобщей перегрузке. По улице редкие прохожие двигались подобно киношным зомби, более напоминая тени, чем тех, кто их обычно отбрасывает. Но легкая прогулка по улице, эти деревья с полупрозрачной зеленой листвой, робкая шелковистая травка на газонах, парочка веселых собак, бегущих по своим делам — погружали в обычную атмосферу будней, что внушало надежду на всеобщее воскрешение из полумертвых. Чтобы сэкономить время на дорогу в дальний магазин, единственный работающий, потому что дежурный, я решил дождаться автобуса на остановке.

— Эй, человек! — гаркнул мятенький мужичок в потрепанном костюме с пузырями на коленях, хлопнув меня по плечу, будоража сонное состояние толпы, и моё в том числе.

Я оглянулся в поиске субъекта, более достойного, но окружающие люди смущенно отворачивались, чувствуя замешательство, подобное моему. Обладатель зычного голоса помахал рукой перед моим носом, вовлекая именно меня в состояние своего непокоя.

— Простите, вы ко мне? — спросил я, на всякий случай, радуясь тому, что хоть кто-то способен на энергичные действия.

— А разве ты видишь вокруг себя еще кого-то, кого можно назвать человеком! — скорей не спросил, а утверждал мужчина, приблизившись ко мне вплотную, живот к животу. — Да, да, молодой человек, людей здесь множество, а человек — ты один. Правда, слово «человек» я воспринимаю в изначальном смысле, как чело, устремленное в вечность. Прости за правду. Послушай, ты не напомнишь слова песенки… Там что-то такое:

Руку мне дай на середине пути, Руку мне дай — нам ещё долго идти.

В моей несвежей голове как-то сами собой сложились слова, я их неуверенно пропел:

Пусть на пути мы иногда устаем, Всё же идти нам будет легче вдвоем.

— А припевчик помнишь? Давай, давай, продолжай!

— Позади — крутой поворот, — заголосил я на всю улицу. Позади — обманчивый лёд, Позади — холод в груди, позади. Позади — крутой поворот, Позади — обманчивый лёд, Позади — холод в груди, Позади — всё позади.

— Видишь, как хорошо у нас получается! — воскликнул незнакомец, подвывая моему вокалу. — Дальше пойдем под песню. Строевым, шагом марш!

— Куда идём? — поинтересовался я.

— Вот тут, — похлопал он по карманам, извлек потрепанный блокнот. — Посмотри на букву «Г» — то есть Горка. Там в доме номер восемь на девятом этаже справа нас с тобой ждут.

— Знаю эту местность, — кивнул я. — Там церковь, куда иногда захожу.

— Почему-то в этом был уверен, — сказал он.

— А вы уверены, что по означенному адресу, ждут именно нас, а не вас одного?

— Уверен! — он пошатнулся, схватил меня за плечо. — Прости, меня сегодня штормит, все-таки четвертый день всеобщего безумия! Как думаешь, а не стоит ли нам сесть на трамвай? — вопросил тот, указав пальцем на рельсы, вдоль которых мы шагали. — Я, видишь ли, несколько лет проработал в Португалии, и там в Лиссабоне просто влюбился в их трамваи. Эту любовь сюда привез.

— Ни трамваев, ни такси мне в последнее время видеть не пришлось. Наверное, не вас одного штормит.

— Ну и ладно! — ударил он меня по плечу. — Мы и так дойдем, судя по силе твоего плеча. Спортом, поди, занимался? Только давай еще споём! Как там:

Позади — крутой поворот, Позади — обманчивый лёд, Позади — холод в груди, Позади — всё позади!

Под песню, строевым шагом, на самом деле шагалось весело, и даже мой нечаянный попутчик обрел уверенность и в голосе, и в движении к цели. Наконец, перед нами из-за высоких деревьев вырос большой дом. Лифт поднял нас на девятый этаж, незнакомец позвонил в дверь, толкнул дверное полотно, обитое новым дерматином с золоченой нитью — и мы оказались в квартире, наполненной людьми. Не успели войти, как со всех сторон к нам потянулись руки, даже губы, несколько распухшие в синеву. Нас обнимали, хлопали по плечам, целовали, посадили на соседние стулья в торце огромного стола.

— Этот молодой человек, — мой попутчик ткнул меня пальцем в грудь. — Прошу заметить — Человек с большой буквы «Ч» — буквально спас меня от лютой смерти своим героизмом, молодостью и песенкой, которую мы всю дорогу пели. Прошу любить и жаловать! Лучшую тарелку и лучший бокал ему!

Передо мной появилась тарелка английского фарфора с салатом и куском ростбифа, в хрустальный высокий бокал соседка плеснула марочного хереса. Те же действия исполнила соседка и относительно моего соседа. После оздоровительной пешей прогулки мы почувствовали голод, поэтому без стеснения набросились на еду, особенно понравился нежный сочный ростбиф. Да и салат мсье Оливье, как выяснилось, приготовленный по рецепту 1902 года, был выше всяких похвал. Как мне сообщили по секрету, готовила супер-блюда моя соседка по имени Вета, которая вполне невинно касалась своими уютными коленами моих, костлявых.

— А знаете, молодой человек с большой буквы «Ч», — громко произнес бородач, сидевший напротив, — кого вам удалось спасти от лютой смерти?

— Нет, мы даже познакомиться как следует не успели, — признался я.

— Восполни, Сельдерей, пробел, — молвил спасенный мной. — А Сельдерей, потому что хоть и Сергей, но страстно любит похрустеть черенками сельдерея.

— И всем советую! Витаминов — море! Однако, продолжим представление в стиле программы «Чтобы помнили». — Бородач встал, подчеркивая важность момента. Но, покачнувшись, благоразумно решил вернуть устойчивость приседанием. Все-таки четвертый день сказался на здоровье и этого здоровяка. Он позвенел вилкой по фужеру. — Наш уважаемый Юрий Михайлович, а попросту Михалыч — раньше служил в международной журналистике. Кто не знает, сообщаю по секрету: тайная полиция, дипломатия, внешняя разведка вкупе с международной журналисткой составляют мощный источник передовой мысли. Это сейчас он скромно называет себя «международным прозревателем», а в годы немеркнущей славы, большую массу текстов для таких звезд как Узорин, Жуковкин, Зубов, Гуранов, Потапцов и даже простите, для Господина Нет, более известного как Подборный, и прочих деятелей — писал он! Представьте себе!

— А как же вы оказались на…

— …На дне? — закончил Михалыч мою фразу. — А вот как. Сидел в МИДе, в коррпунктах США, Британии и прочих зарубежных помоек и раскладывал пасьянс. Но сначала, как водится, читал все газеты, разведданные, аналитику, слушал выступления разных деятелей — и всё это брал на заметку. Для себя составлял варианты так называемых теорий заговора в нескольких вариациях. А потом на встрече с разными высокими чинами раскладывал свой пасьянс, предлагая выбрать карту рубашкой вверх. То есть, положился на мистику выбора, примерно, как в преферансе или покере. Схватит такой чиновник или журналист-международник мою карту и давай накручивать из своего опыта, давай расписывать, что в голову придет. Главное — чтобы не моими словами, а своими, и неважно, что все исказит да переврёт, все равно никто там ничего не понимал. Но однажды случился обломчик! Приставили ко мне одного весьма серьезного дядечку, он изъял мои документы, изучил аналитику и вызвал меня на ковёр: «Что вы себе позволяете! Почему самые важные документы, направляющие политику нашего государства, написаны вами? Думаете, все у нас такие болваны, что не способны заметить подлога?» Ну и всё! Меня с глаз долой, в ссылку на сто первый километр, а сами продолжили заваливать внешнюю политику. Узнали зарубежные коллеги, что я не у дел, стали предлагать работу в разведке, аналитике вражеских держав — но тут сработал элементарный инстинкт самосохранения, и я сделал вид, что спиваюсь от горя, зато все от меня отстали. Нет, по-прежнему воруют мои тексты, заключают договора и даже выплачивают вознаграждение, только знали бы они сколько это стоит на самом деле! Миллионы! Но совесть спокойна, сплю хорошо и радуюсь жизни.

— А что за сто первый километр? — спросил я.

— Это, если считать от места проживания Первого лица государства до моего кабинета, учитывая изгибы в километрах, то выйдет именно сто один километр. Проверял курвиметром по карте. Тоже, знаете ли, мистическая цифра!

Заметил, что рассказ Михалыча утонул в нарастающем гомоне окружающего народа. Рассказчик подмигнул, мол, именно так и задумано. Предложил выйти на балкон. Там тоже оказалось пусто, только мы вдвоем, чему я уже перестал удивляться. Всё с этим Михалычем не так просто, всё мистично, не как у людей. Нормальных.

— А скажи-ка мне, дорогой товарищ Че, — протянул он задумчиво, — как звучит твое святое имя?

— Алексей.

— Та-а-ак, опять песня напрашивается. Как там, в песне поётся:

Вдруг с экрана сын взглянул на мать. Мать узнала сына в тот же миг, И пронёсся материнский крик; — Алексей! Алёшенька! Сынок! — Словно сын её услышать мог.

— Вот почему не нравится эта параллель, — вздохнул я. — Песня о мертвом сыне, а я еще пока бегаю по земле.

— А чем ты занимаешься? К чему стремишься?

— Живу!.. — ляпнул я, не подумав.

— Уверен? — искоса глянул на меня.

— Вот сейчас, после вашего вопроса — не очень. То есть абсолютно не уверен.

— И это правильно! Только сомневающийся в главном вопросе человек имеет право называться человеком. Это с одной стороны. А с другой — на пути сомнений как раз и рождаются бриллианты истины, прекрасные как звездное небо.

Не сговариваясь, подняли глаза к небу, полному звезд, и замолчали. Тишина окутала пространство между небом и землей. Ароматы влажной весенней листвы тополей и травы поднимались к нам на высоту птичьего полета, кружа голову не менее властно чем выпитое вино.

— Ты вот что, — положил он руку на мое предплечье, — приходи сюда, когда вздумается. Я велю, тебя будут принимать как самого дорого гостя. А сейчас мы с тобой сгоняем ко мне на дачу. Просто, чтобы сменить обстановку и поспать на веранде.

— Только один вопрос, — проскрипел я противным голосом. — Почему именно мне такие почести. Вы ведь меня совсем не знаете.

— Во-первых, знаю! — Михалыч исполнил профессорский жест. — А, во-вторых, почести — это лишь малая часть того, что мы заслуживаем. Привыкай, потихоньку. Напомни поставить тебе фильмец один весьма необычный, для самодовольных американцев. Уверен, ты им проникнешься. Еще и слезу прольешь.

Дальше, была поездка в автомобиле «Победа» сквозь вечерние сумерки. За рулем сидел старик с огромными руками.

— Он профессиональный гонщик, — с уважением кивнул в сторону стриженного затылка Михалыч. — Кстати, у меня здесь ничего своего нет — всё Витькино: квартира, которую я ему подарил, лимузин этот и дача, где мы с тобой будем спать под звездами. Если хочешь, в этом моя сила! Ничего своего…

— А кто такой, простите, Витька? — спросил я, ощутив невольно укол ревности.

— Он один из тех, кто носит одежду с золотым шитьем по обшлагам. В свое время пришлось мне научить его правильно работать с информацией, в состав которой входит ложь и сокрытие истинных намерений. А сейчас Витя — один из тех профессионалов, которые спасают Америку от тотального саморазрушения. Как и всюду, там имеются еще вполне себе живые персонажи, которых необходимо вывести из-под удара, перевезти к нам и научить жить по-новому.

— Если существуют такие люди, они обязаны быть засекреченными. Иначе, их просто уничтожат.

— Да, как и всюду, — кивнул он соглашаясь. — Да, как и у нас дома. Как и мы с тобой. Разве мы не засекречены? Разве не защищены покруче супер-шпионов.

— Простите, это чем? — вскинул я глаза на собеседника.

— Тем, что мы называем мистикой, если по-научному, то покровом Божиим. Это ясно?

— Не совсем, если честно, — признался я.

— А совсем будет тогда, когда пройдешь курс молодого бойца духовного фронта. Не спеши, не всё сразу.

— И вы утверждаете, что меня знаете? — недоуменно спросил я. — Не тогда ли узнали, когда позвали меня в толпе похмельных людей?

— В Писании есть такие слова, обращенные к Нафанаилу: «Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя.»

— Так что же, вы увидели меня как Иисус Нафанаила? Каким-то духовным зрением?

— А еще там же есть такие слова: «Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем: вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства» (Ин 1:47). — Он поднял на меня глаза. — Ничего не напоминает?

— То есть, во мне нет лукавства?

— Нет! И это здорово. С этим и будем работать.

— Мистика! — прошелестел я недоуменно.

— То ли еще будет, ой-ой-ой, — улыбнулся Михалыч.

— Ой-ой-ой, — эхом отозвался я.

— Приехали, — сказал Михалыч. Он коснулся плеча шофера: — Василий, ты останешься?

— Не хочу вам мешать, — был ответ. — Заеду завтра, ближе к обеду.

— Лучше, ближе к ужину. У нас много дел. Выложи продукты из багажника. Спасибо.

— Завтра заглянет тетя Маруся, поможет со стряпнёй. Спокойной ночи.

За несколько дней до…

Особое отношение к праздникам сложилось у меня с детства. Как-то стоим втроем на балконе, повисшем над огромной аркой в три этажа. Под нами течет река из тысяч голов, вливающаяся в еще более широкую реку, льющуюся по проспекту. Звучит торжественная музыка, она несётся из громадных алюминиевых динамиков, грохочут барабаны, лязгают тарелки, протяжно поют медные трубы. Людская река издаёт свои звуки — восторженные, радостные, средь всеобщего гомона выделяются звонкие голоса детей. У меня за спиной под смех гостей пытается по-своему аккомпанировать празднику огромный сибирский кот протяжным воем с ритмичными взвизгами. Нам троим — Люсе, Юре и мне — очень весело и легко на душе.

Мне всегда нравились эти ребята, с ними было очень интересно обсуждать любые темы, от агрессивного блока НАТО до концертов Райкина, о том, есть ли Бог — до книжек про Шерлока Холмса и Карлсона. Они были добрыми, веселыми, умными детьми «из хорошей семьи», жаль только уехали за границу и больше мы не виделись.

На балкон выходит старенькая бабушка, гладит нас по головам большой теплой рукой. Мы здороваемся, пытаясь перекричать шум праздничной колонны. Она с минуту глядит сквозь толстые линзы очков на людскую реку, пытается прочесть слова на транспарантах, узнает руководителей страны на больших портретах. Потом берет за руку внуков и уводит в свою комнату, меня тащит за руку Юра. Бабушка приподнимает крышку сундука, изнутри веет ладаном и нафталином, достает хрустящий целлофановый кулёк, раздает каждому по тульскому прянику, потом конфеты «Кара-Кум». В Красном углу комнаты сияет огонёк лампады, преломляясь в темно-красном стекле чашки с фитилём. Ровное пламя освещает иконы Спаса нерукотворного и Владимирской иконы Богородицы. Мне кажется, что Господь с Матерью Своей приветствуют нас и благословляют. Мне почему-то очень приятно смотреть на иконы, огонек лампады, на бабушку. Я успел заметить, насколько уважительно дети относятся к бабушке, а она — к нам. В этой комнате стояла торжественная тишина, особенно контрастирующая с шумом-грохотом за наружной стеной. На прощание бабушка перекрестила нас и с доброй улыбкой на сухих губах проводила в гостиную, откуда уже звали нас за стол.

Во время застолья звучали поздравления с праздником, тосты за дружбу и мир, звенел хрусталь высоких бокалов с розовым вином. Детям и мне тоже плеснули в хрустальные рюмки «по глоточку винца», отчего мы чувствовали себя почти взрослыми. Потом ели необычайно вкусные салаты, объели до скелета огромного гуся, на десерт, обсыпаясь крошками, — торт «Наполеон». А потом взрослые включили радиолу, достали пластинки — и начались танцы! Я пригласил девочку Люсю «на тур вальса» и впервые летал как на крыльях, ни разу не наступив на ножку очаровательной партнерши. Зашли «на огонёк» соседи, привели вместе с собой парочку девочек, мы с Юрой и с ними тоже танцевали. А вечером все вместе, по традиции взявшись за руки, напевая песни, вышли «на воздух» и снова влились в реку празднующих, веселых людей, конечно, несколько поредевшую, но не менее шумную.

…С тех пор, с наступлением праздников, ожидаю чего-то очень светлого и радостного. Впрочем, хорошее случается всё реже, а тупое пьянство с мордобоем — всё чаще.

Вот и в эти праздничные дни всё пошло как-то не так. Мы выпили в отделе по бокалу шампанского, поздравили женщин и отпустили их домой готовить на стол. Вышли на простор улицы вдвоём с инженером по транспорту Борисом, почувствовали «некую сакральную недосказанность», как выразился Боря. Проживал он в соседнем старом доме, в большой пустой комнате на втором этаже. Позвал меня к себе. Как цирковой факир, сорвал со стола белую простынь, открыв «стратегический простор для продолжения банкета», по его же выражению. На запах вкусной еды и приличного коньяка, как водится, набежали соседи.

И вот мы уже пьём-закусываем. Как всегда «нам не хватило», и мы с жаждущим народом двинули в магазин, где израсходовали почти всю мою зарплату, что почти никого не смутило. Кроме меня. Но я-то знал, что заначил третью часть, сунув в наружный карман пиджака, и есть еще премия, и она приятно похрустывает в заднем кармане брюк. Потом заглянули в гости к какому-то Валере, ополовинили запасы продовольствия. Потом нас повлекло во двор, где густо разрослась опьяняющая сирень. Потом друг Валеры по имени Вася посадил нас в автомобиль «Волга» ГАЗ-21 и повез на природу, потому что «заплеванный двор не может сравниться с настоящей природой за городом, где воздух чист и свеж, и даже пованивает навозцем». Мы с товарищем согласились, и я смирился.

По пути на природу, конечно, заехали в сельпо, где не оказалось спиртного, но на праздничной вахте стояла как утёс тётьГузя, которая заботливо и почти задарма предложила обратиться к дачнику дядьЗахару, что через дом, где крапива до пупа. Обратились. ДядьЗахар, как опытный рекламщик, вынес из сеней сначала красивую бутылку в золоте в комплекте с двумя бокалами литого изумрудного стекла, плеснул, дал подышать напитку, потом каждому позволил отхлебнуть по три глотка. Не скрою — напиток всем пришелся по вкусу, но еще возбудил в дегустаторах всплеск энергии. На вопрос, на чём винокур настаивает своё зелье, он порылся в сенях, чихнул и вынес какую-то черную труху, когда-то, наверное, бывшую ягодами, торжественно возгласил: «Лимонник дальневосточный». Кто-то из дегустаторов по имени Жора заметил, что лимонник по своим свойствам не отличается от знаменитого женьшеня и по-командирски взмахнул рукой: «Давай, дед, на все!» Другую руку он придвинул ко мне, на предмет позолотить, чем могу. Предательски хрустнув, как бы сама собой, оставшаяся треть зарплаты из наружного кармана пиджака перекочевала в трудовую мозолистую руку Жоры. ДядьЗахар вынес из сеней две бутыли по три литра, в которых плескалась на дне черная ягода и еще плавали по поверхности пятнистые лепестки, напоминающие шляпки сушеных мухоморов.

В «Волгу» ГАЗ-21 садились мы возбужденными и довольными ловко провернутой операцией. По пути на природу мы пели пионерскую песню:

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка, Низко бьём тебе челом-лом-лом. Наша дальняя дорожка -рожка-рожка-рожка Нам с тобою нипочём-чём-чём!

Ах, картошка, объеденье-денье-денье-денье — Пионеров идеал-ал-ал! Тот не знает наслажденья-денья-денья-денья, Кто картошки не едал-дал-дал!

Что-то мне подсказывало, что коллектив, в лоно которого я влип, спился-сдружился еще со времен пионерской юности. Уж больно хорошо они отрепетировали и песню, и способ добычи средств, да и дед-винокур им был знаком не понаслышке. Впрочем, на волне всеобщего веселья, я не обращал внимания на эти мелочи, а попутчики представлялись мне людьми правильными, своими в доску. По прибытии на дачу Вася разжег костер, добыл из подземелья сильно усохшую, сморщенную картошку и швырнул клубни в костер. Появилась гитара, зазвучали песни.

Ночью спали кто где, но зато внутри дачного строения. Наутро «добили» вторую трехлитровую колбу с надписью по низу «для хозяйственных нужд», доели извлеченную из кострища картошку и задумались. Подобно сказочному богатырю, встал во весь неказистый рост Вася и сказал:

— Ну что ж, позавтракали, можно теперь и про обед подумать!

Жора оказался самым вдумчивым, он махнул рукой на восток и сказал:

— Если обедать, то лучше всего у Зинки. У нее всегда есть чего поесть.

Мы сели в автомобиль и с песней про картошку поехали на восток. На окраине какого-то поселка, в рабочем общежитии проживала та самая Зинка-кормилица. Мимо спящего вахтера, мимо распахнутых и закрытых дверей длинного коридора, мы попали в комнату нашей кормилицы. Женщина, как индеец в морозную ночь с двумя собаками под боком, отдыхала в обществе двух мужчин.

— Не, ну куда это годится! — возмутился Жора. — Еще два рта нам ни к чему!

Они с Васей и Валерой агрессивно закатали рукава и вышвырнули вялых конкурентов из помещения. Спустя час-полтора, когда мы хлебали борщ, оба вернулись, да еще прихватили с собой двух таких же вялых товарищей. К этому времени Зина успела сгонять в магазин, вернулась оттуда со звоном стекла в карманах, приняла на грудь, закусила культурно и пребывала в нашем обществе в состоянии удовлетворения жизнью. А мы пели песни, в перерывах нахваливая напиток дядьЗахара, от которого мы до сих пор такие энергичные и веселые. Тут и завалились к нам в комнату четверо хулиганов. Но тут уж не только наши мужественные дегустаторы, но и сама Зина с воплем «Не мешайте культурно отдыхать!» — набросились на конкурентов и на этот раз прогнали их из общежития, потребовав у вахтера не пускать их к порядочным людям.

Третий день праздника ознаменовался утратой моего пиджака, но я почти не обратил на эту мелочь внимания, так как на мне оставалась жилетка с рубашкой в комплекте с брюками и практично не снимаемые ботинки фирмы «Скороход». Анализируя в последствии приключения отгремевших праздников, я догадался, что мой приличный финский пиджак оборотистый Жора пустил на продажу, оплатив вырученной суммой следующий транш с ног сшибающего напитка, принесенного уже не из магазина, а из частного дома по соседству, где старушка по прозвищу Отрава выгоняла самогон из забродившего яблочного варенья, который, начитавшись модного Ремарка, называла Кальвадос.

Утром четвертого дня, я услышал сначала вой, потом перестук колес идущей на скорости электрички. Оглядев сообщество людей, растянувшихся вокруг, кто на кровати, кто на полу, я понял, что помощи от них ждать не приходится, скармливать им еще и брюки не хотелось. Прихватив висящую на двери рваную телогрейку, выпив на посошок чудом нетронутую заварку из чайника, прокрался мимо спящего вахтера — и вышел как зэк на волю с чистой совестью.

Чуть ли не бегом, исключительно для разогрева в морозное утро с ледком на лужах, добрался до платформы, одиноко стоящей среди леса. Продолжая бег на месте, нащупал в заднем кармане брюк премию, так что купил билет и уже через минут пятнадцать пристроился у окна на мягком сиденье в теплом вагоне. Подумал, какое удовольствие получу, в момент погружения в теплую пенную ванну, и слегка задремал.

Где-то между Бронницами и Раменским на ум пришло воспоминание о том празднике, проведенном в компании Люси, Юры, их веселых гостеприимных родителей и, конечно, бабушки с её лампадкой под иконами и сундуком с гостинцами. Я понимал, что уже не ребенок, времена совсем не те, но тот факт, что не смотря на искушения, приключения и всё такое, остался жив и даже местами здоров — внушало «сакральную недосказанность» надежды на лучшее. Оно, это не заслуженное «лучшее» уже сияло в перспективе, как свет в конце туннеля, звало меня тихим огоньком бабушкиной лампады под сияющими ликами Спасителя и Пресвятой Богородицы.

И я услышал зов, и шагнул навстречу, и почти не удивился тому, что произошло, просто потому что это должно было произойти.

Спокойная ночь

«А поутру они проснулись» и мы с Михалычем прошлись по берегу озера. Дышалось на удивление глубоко и свободно. И звезды здесь были ярче и ближе. И мы в этом центре вселенной были ближе, чем самые близкие люди.

— Сейчас, — произнес Михалыч, глядя под ноги. — Именно сейчас, ты можешь сказать, что живёшь?

— Да, сейчас могу, — согласился я. — Сейчас я живой как никогда.

— У тебя нет чувства, словно открылись двери? Такие, что раньше были недоступны.

— Да, есть что-то такое, не вполне оформившееся. Но живое.

— Значит пришло время напомнить мне, чтобы я поставил тебе тот фильм. Кстати, называется он «Единственный живой парень в Нью-Йорке».

— Много обещающе.

— И много обобщающе.

Мы смотрели странный, вовсе неамериканский фильм с неспешным ритмом, заумными диалогами, тщательно отобранными видами Большого Яблока, изрядно постаревшими актерами звездного эшелона.

— Такой фильм можно смотреть не глазами, — рассуждал Михалыч по ходу просмотра, — ни даже умом, а погружаясь в волны несуществующей реальности.

И я смотрел именно так, как учил мэтр, как ворчал сосед по кинозалу.

— Прости, я наверняка раздражаю этой фразой, — прохрипел он под конец фильма, когда под бодрую песенку ползли по экрану конечные титры. — Но все же спрошу: в этом фильме есть жизнь?

— Разве только в том диалоге новоявленного отца с вновь обретенным сыном. Когда Джефф Бриджес плачет, признаваясь сыну, что всю жизнь наблюдает за ним, ростом его таланта, но подойти и сознаться не решается. В этих пьяных слезах и есть вся жизнь Нью-Йорка с миллионами его жителей — в продолжении отца в сыне. В эстафете таланта.

— И все-таки что-то заставляет и нас пустить слезу сочувствия этому старику, — проворчал Михалыч. — Я так каждый раз это делаю. Когда в десятый раз смотрю фильм.

— Может, та фраза в конце фильма, когда писатель Джефф Бриджес произносит её как приговор самому себе. Как там… «Лучшему не хватает смелости, а худшие уверены в себе и отважны». Может то, что вам самому не хватало смелости? Например, завести семью, родить сына и передать ему свой талант? Может, поэтому и я сейчас здесь, на этой дачке, под этими роскошными звездами?

Ответом мне было молчание. Мой старик, мой таинственный Михалыч едва заметно посапывал во сне. Я же сидел в кресле напротив, рассматривал его расслабленное лицо в морщинах явно пьющего человека с неважным здоровьем, откинулся на подголовник кресла, закрыл глаза, но сон ко мне не пришел. Наоборот, мигание звезд, послевкусие от праздничного ужина с ростбифом, оливье и марочного хереса — всё это вырвало меня из обычного состояния перманентного отчаяния и подняло в те высоты, с которых очень редко удавалось рассмотреть свою собственную непутевую жизнь. Да, именно такой она мне сейчас представлялась. Этот дремлющий старик нехотя подтвердил мою самоубийственную теорию из цикла «напиться и забыться». Совсем недавно эта идея казалась мне вполне жизнеспособной. Особенно, когда все вокруг только и занимаются тем, что тихо спиваются. Особенно в такие праздничные дни всесоюзного тотального запоя.

Но вот сейчас, когда мой взор оторвался от земли и подпрыгнул до звездного неба, уверенность в пользе тихого алкогольного самоубийства пошатнулась. Я резко встал, в три шага достиг старинной горки с посудой, наугад открыл одну за другой стеклянные дверцы и все-таки нашел то, что искал — бар с напитками. Налил себе полный фужер дорогущего коньяка, выпил как воду, не чувствуя вкуса. Вернулся в кресло, попытался заснуть.

— Не получится, — проворчал во сне Михалыч. А может и не во сне.

— Что не получится? — спросил я шепотом.

— Пройти моим путем и выжить.

— Вы еще и мысли читать умеете?

— Были бы мысли, а то… чистая бессмыслица. — Михалыч приоткрыл один глаз, покосился на меня. — Не получится! — повторил он. — Чтобы так, как я, пить для смирения, для уничтожения самого страшного греха тщеславия — это надо сначала много лет успешно работать, взять кое-какие высоты, прославиться хотя бы в своем кругу… Потом приползти в храм, излить потоки горячих слёз, втоптать себя в грязь — и уж потом спиваться на вполне законном основании.

— Вот сейчас вам удалось меня удивить по-настоящему, — признался я.

— Я тебе, сынок, протянул руку помощи. Прошу, не отталкивай её, не кусай, уподобляясь капризной девчонке. Я не обещаю тебе успехов в личной жизни, больших денег, счастья земного — но я могу научить тебя жить по-настоящему. И поверь, это и есть истинное искусство, а все остальное — так… — Он открыл оба глаза, просверлил меня как победитовым сверлом и громко спросил: — Ну ты как, со мной?

— Да, конечно!

— Вот и ладно, — прошептал он и вернулся в состояние дремоты.

От зимы в оттепель

«И уносят меня, и уносят меня В звенящую снежную даль Три белых коня, эх, три белых коня Декабрь и январь и февраль!» Пока я мысленно погружался в юные года, песенка эта навязчиво звенела в голове. Почему-то именно с зимними месяцами ассоциировалось у меня детство-юность-молодость. Это не значит, что мне не нравилась зима, наоборот — морозная свежесть дарила бодрость, наступающая весна — надежду на пробуждение природы, буйство зелени, цветов, птичек. Однако, всегда было именно так — моя жизнь вырастала из зимних месяцев.

А унесло меня в ту ночь почему-то в те времена, когда в моем поколении нарождался протест. В те годы мрачные фигуры Сталина и Берии заслонили светлый образ товарища Ленина. Выпотрошенная мумия гения революции была выставлена на всеобщее обозрение. Нас это не устраивало, нас это оскорбляло. Каким представлялся нам Ленин? А вот хотя бы взять тот момент из фильма «Нахаленок» — мальчик Миша видит во сне великана с ружьем. Он огромен, он велик — его голова в будёновке подпирает небо. Таким явился во сне мальчику товарищ Ленин, защитник угнетенных, это он с небесных высот говорил громовым раскатом: «Я товарищ Ленин, я за бедный народ воюю. Должон ты, Мишка, вступить в моё воинство и шабаш, а без тебя у меня неуправка!»

Потом образ великана слился воедино с чем-то огромным, богатырским — Двадцатым съездом партии. Именно ему предстояло восстановить вопиющую несправедливость — прославить в веках героическое имя великого Ленина. Как уместно прозвучали слова поэта Вознесенского:

Я не знаю, как это сделать, Но, товарищи из ЦК, уберите Ленина с денег, так цена его высока!

Там дальше имелась красноречивая метафора:

Я видал, как подлец мусолил по Владимиру Ильичу. Пальцы ползали малосольные по лицу его, по лицу! В гастрономовской бакалейной он хрипел, от водки пунцов: «Дорогуша, подай за Ленина два поллитра и огурцов».

О, как хлопали мы в Политехническом под завершающие слова:

Ленин – самое чистое деянье, он не должен быть замутнён. Уберите Ленина с денег, он – для сердца и для знамён.

Мы были счастливы называться детьми Двадцатого съезда. Вот когда во весь рост поднялась историческая справедливость — и мы вместе с ней восстали и загремели.

Дети Двадцатого съезда, чувствовали за спиной крылья, мощные, сильные, способные разнести вдрызг-пополам мертвенную серость номенклатурщины. Попробуйте-ка остановить рёв миллионов луженых глоток, хрипящих под расстроенные гитарные рифы: «Йестэрдэй! Олл май троублюз сым соу фаррэвэй!» или вот эта, звучавшая в начале программы «В объективе Америка»: «Кэнт бай ми лоооув, оу, эврибади тэлл ми соу! Кэнт бай ми лоооув, оу, ноу-ноу-ноу-нооооу!» (Пол Маккартни визжит, отскакивая от микрофона, публика орёт, неистовствует, девчонки рыдают!) — когда из распахнутых настежь окон, из подворотен эхом многократно раздаются слова, непереводимые, буйные, но гремящие острым желанием свободы, правды, да что там — самой жизни! Да, нашей молодой, несгибаемой энергии разрушения тьмы и утверждения света! Да, мы волосатые, растрепанные, хриплые, в расклешенных рабочих штанах, которые мы называли «джины» или «чухасы». Попробуйте нас остановить, вы — причесанные секретари райкомов комсомола с перхотью на плечах серых пиджаков, вместе с вашими лысыми начальничками из партийных нестройных рядов, — которые сами того не желая, выпустили джин с тоником из поллитровой бутылки и теперь на своих пленумах-съездах-конференциях решающие, как заткнуть ревущие глотки хлебнувших свободы детей Ха-Ха-Съезда.

Несколько ошеломил и запомнился, пожалуй, на всю оставшуюся один весьма странный необычный мультфильм с элементами сюрреализма и бытовой мистики. Как сказал бы великий «Это было похлеще «Фауста» Гете!» Назывался он тоже загадочно — «Сказка сказывается». Там, значит, похитил подлый Кащей Василису Прекрасную, которая, как известно, где она ступит — трава зеленеет, куда посмотрит — цветы распускаются. Собрались Королевич с Ваней вызволять девицу из плена. Ну, Кащей, как ему положено, запросто так расстаться с пленницей не пожелал, и давай разные испытания выдумывать. То у Бабы Яги меч волшебный изыми, то у Водяного волос из бороды выдерни, а напоследок лично с ним бессмертным сразись. Королевич оказался на поверку трусливым да ленивым, всё за него Ванечка сделал и красу ненаглядную освободил. Пока Королевич сватался, да заслуги Ванечкины себе присваивал, слуга его верный бежал по цветущему полю и счастливый кричал: «Вернулась! Красота вернулась!» Ну, Василиса оказалась не только доброй, но и мудрой, Королевича отшила, а Ванечку красавцем писаным сделала, да с ним и под венец пошла. Такой вот счастливый конец у сказки сделался. Но вот этот вопль настоящего народного героя: «Вернулась! Красота вернулась!» — это и было тем самым «похлеще «Фауста» Гете!» — и запомнился надолго, да и оптимизма народу прибавил. Мне тоже.

— Чем это вы тут развлекаетесь, друзья хорошие? — с улыбкой на устах появилась женщина в нашей тихой дачной заводи.

Михалыч резво вскочил, уважительно так ручку натруженную даме пожал, а мне представил гостью:

— Это наша дорогая тетя Маруся! Прошу любить и жаловать. Очень тщательно любить и не менее уважительно жаловать.

Тетушка поставила на стол чугунок, достала из горки тарелки с ложками, аккуратно расставила по накрахмаленной скатерти с ручной вышивкой. Таинственно глянула на замерших в ожидании обыкновенного чуда едоков и жестом факира опростала чугунок от крышки. По веранде растёкся густой аромат томленной в печи картошки. Мне приходилось много раз пробовать картофель, в разных географических местах, в горах Кавказа, в сибирских ресторанах и на сельских трапезах — но такого аромата, такого густого вкуса — никогда.

Ничего кроме своей необычно вкусной картошки тетушка Маруся нам не предложила, да и не надо было. Пока я набивал рот столь уникальным блюдом, Михалыч урчал, не отрываясь от поглощения еды:

— То, что я скажу сейчас, должно остаться строго между нами. А то, знаешь ли, выстроится очередь отсюда и до самого ГУМа.

— Так в чем секрет? Такой вкуснятины мне еще не приходилось пробовать.

— Наша тетя Маруся выращивает картофель круглый год.

— Это как?

— В теплице, вестимо, — сказал Михалыч. — Но и это не всё. Удобрения у нее свои, именно от них такой необычный вкус.

— Что за удобрения, если не секрет?

— Секрет! Да еще какой! Она содержит две лошадки, кормит их исключительно свежим сеном и овсом. А навозец укладывает под каждый курень самолично, своими чудесными руками. Поливает тоже только дождевой водицей. Вот и весь секрет! Ну и главный акцент — тетушка исключительно добрый, светлый и верующий человек, поэтому всё у нее такое вкусное и полезное. Скоро первые грибочки пойдут — сморчки и строчки, так и грибочки у нее будут повкуснее, чем ихние чуждые омары с фуагрой, прости, Господи… И напоследок, так сказать — я ведь сюда приехал больным доходягой. Ну там, банкеты, приёмы, алкоголь!.. Сам понимаешь, здравию сие не способствует… А эта простая женщина меня буквально на ноги поставила, вылечила, успокоила ретивое, умаслила желудочное-кишечное — и вот результат: жив и здоров. А всё она! Кудесница наша!

За разговорами не заметил, как умяли весь чугунок, даже со стенок и со дна ложками выскребли, так что и мыть не нужно.

— А теперь берем удочки, идем на озеро, — предложил Михалыч. — Сейчас такой клев пойдет, только держись.

Зеркальная поверхность озера покрылась кругами от рыбьего любопытства. Рыба словно приветствовала нас, выглядывая из воды. Минут за сорок наловили два ведра рыбы. Не успевали снимать с крючка и забрасывать. Даже на голый крючок ловилась. И тут у Михалыча имелся свой секрет. Привезли ему с низовьев Волги мальков одной довольно плодовитой рыбы под народным названием «душман» — вид серебряного карася, или американского буффало. Оказалась рыбка плодовитой и очень вкусной.

— Так что наша Маруся из этого душманчика такой балык приготовит, вкусней осетрины и стерляди. Я уж не говорю о лечебных свойствах ее стряпни. Кстати, можно будет ухи заказать — тоже за уши не оттащишь. Да всё у нее такое!.. Не женщина, а золото высшей пробы.

— Михалыч, — обратилась Маруся к хозяину, — вы, поди, в свой Ученый дом вернетесь. Так вы уж прихватите нашей картошечки своим ребяткам. А то народ после праздников отходит, ему помочь надо. А вот и Васенька на «Победе» своей вернулся. Очень кстати.

Флешбэк

Бабушка, деревенская родительница моей богемной мамы, называла родителей убогими, а когда я выразил сомнение, в связи с этим обязывающем верою в Бога определением, мы сошлись на почти нейтральном — непутёвые.

Как утверждало партия-правительство, наше поколение воспитывали ни родители, ни гувернеры, ни прислуга, ни семья, а школа, двор и кинотеатр. Родители постоянно увиливали от воспитательного процесса (или прогресса?), сбегая от педагогических проблем в командировки, на объекты, а когда бывали дома, то и просто в гости к друзьям. Причем друзья у мамы и папы были разные, соответствующие интересам. Ну и ладно, мы привыкли к тому, что родное государство нас не бросит, а вырастит такими, как надо. Ему, то есть государству.

Как-то раз или два, а может и все три раза удалось подслушать из разговора взрослых, что наше поколение «зажравшихся», не знающих ни голода, ни лишений — поколение отчаянных. Это сейчас я так думаю, а тогда мы сами называли себя поколением самоубийц. В качестве инструментов самоубивания мы использовали курение, вино, рок-музыку и зарубежные фильмы — всё то, что способствовало расстройству здоровья и очень нервной системы, а также бунтарскому духу революционеров новой волны.

Мы не испытывали необходимость в демонстрации энтузиазма, более того это считалось неприличным в наших кругах, косо поглядывающих на так называемых «красных» или даже «розовых» комсомольцев и активистов.

Я, например, и вовсе плыл по течению, ни трепыхаясь, ни сопротивляясь мудрому направлению движения судьбы. Кажется, именно это пассивное свойство и привело меня в состояние сочувствия движению хиппи. Во всяком случае, ни желания стяжать собственность, ни тем более жадности, в себе не усматривал. Зависть, гордость, высокомерие — тоже обошли меня стороной. Это не значит, что я целыми днями валялся на песочке пляжа, на скамейках или на диване — меня звали, я шел, гнали — убегал.

Позже, когда я стал обнаруживать приметы собственного взросления — стремительный рост, мутацию голоса, щетину на лице — воспринимал это стоически-безразлично, словно эти изменения происходили не со мной лично, а с зеркалом, в которое смотрелся. Примерно в то же время наблюдал рост интереса к своей неказистой персоне со стороны девочек-девушек-женщин, только меня больше забавляло их внезапное смущение при моем появлении, или истерический восторг от моей игры на гитаре с завыванием чего-то вдрызг зарубежного, запрещенного, подцензурного. В конце концов, внутри я почти не менялся, всё так же, как и раньше, плыл по течению, глядя на облака днем или на звезды ночью.

Так же спонтанно занесло меня в институт. Специальность выбирал отец, чем весьма гордился — вот, мол, и я участвую в судьбе моего мальчика. Мама продолжала какое-то время таскать меня по театрам, в гости к приличным людям, но мне там было скучно, о чем я сообщал окружающему социуму индифферентным выражением лица и раздражающим спокойствием очей. В институте более всего меня привлекали студенты старших курсов и преподаватели из числа тайных диссидентов. Именно в их нестройные ряды я попадал чаще всего, привлекая внимание народа. Но и этому явлению не удивлялся, может потому, что в тех омутах чувствовал себя как рыба в воде. В той среде «на вырост» я пришелся кстати, был заводилой на тайных собраниях в пивбарах, у кого-то на квартирном «флэте», домашних концертах и чтениях самодельной поэзии с прозой. Как там у Евтушенко:

О, нашей молодости споры, о, эти взбалмошные сборы, о, эти наши вечера! О, наше комнатное пекло, на чайных блюдцах горки пепла, и сидра пузырьки, и пена, и баклажанная икра!

Здесь разговоров нет окольных. Здесь исполнитель арий сольных и скульптор в кедах баскетбольных кричат, махая колбасой. Высокомерно и судебно здесь разглагольствует студентка с тяжелокованной косой.

Здесь песни под рояль поются, и пол трещит, и блюдца бьются, здесь безнаказанно смеются над платьем голых королей. Здесь столько мнений, столько прений и о путях России прежней, и о сегодняшней о ней.

Все дышит радостно и грозно. И расходиться уже поздно. Пусть это кажется игрой: не зря мы в спорах этих сипнем, не зря насмешками мы сыплем, не зря стаканы с бледным сидром стоят в соседстве с хлебом ситным и баклажанною икрой!

А доставалось от нас всем, кто не успел увернуться: НашемуВсё и Солженицыну, Евтушенко и Рождественскому, Высоцкому и Кукину, Шафаревичу и Климову, Маккартни и Уотерсу… Это сейчас, когда мы повзрослели и стали мягче, когда более молодые и горячие пришли на смену, мы ворчим: «Только ленивый на бунтует в двадцать лет, но лишь дурак продолжает бунтовать в сорок!» И все же, накричавшись, упившись дешевого портвейна с разбавленным пивом, студенты в обнимку с преподами расползались по домам, ощущая в душе легкую горечь невысказанности, прохладу послевкусия, приятную хрипоту.

Однажды во время «флэтского» угара, среди дыма и винных паров, обнаружил я взгляд огромных глаз. Только что завершил короткую, на тем не менее, горячую речь со своими стихами. Встал, пошел как в атаку, на визуальный призыв, девушка сама сделала шаг навстречу. Мы встали напротив друг друга — и я утонул в бездонных озерах темно-синих очей. Такие лица поэты называют «декадентскими» — тонкие линии губ, крошечный «безвольный» подбородок, высокий чистый лоб, гладкая прическа — и эти огромные обжигающие глазища. Вокруг нас встала тишина, заискрились молнии, мы онемели, вместо гортани говорили наши глаза. Это продолжалось долго, очень долго — и всего несколько секунд. …Она обмякла, ноги ее подогнулись, я едва успел подхватить невесомое тельце, пронёс на балкон, положил на диван среди герани и лилий, присел на краешке, взял руку в свою ладонь. Девушка едва заметно дышала, глаза под тонкими веками медленно вращаясь плавали. Наконец, она открыла глаза, глубоко вздохнула и… улыбнулась:

— Это хорошо… что ты все-еще здесь.

— Я буду с тобой, сколько хочешь, — отозвался я.

Мы снова замолчали. В этой тишине между нами пронеслось море слов, не слышных, молчаливых, робких и дерзких. Вот так бы сидеть на балконе, краем глаза наблюдая алый огонь заката, дышать одним с ней воздухом, навеянный цветами и тополиной листвой, чувствуя таинственную немоту и полное отсутствие желания нарушать тишину грубыми звуками изо рта…

— Ты в курсе, что с этой декаденткой, — сказал мне хороший знакомый по пути в туалет, — переспали все мои друзья. Она, как говорится, слаба на… зов природы.

— А ты не ошибаешься? — спросил я, сузив испепеляющие очи.

— Я тебе не враг, — сказал тот спокойно. — К тому же, прошла информация, что она ездила в отпуск и привезла оттуда одну очень неприличную болезнь. Так что, думай сам, «иметь или не иметь».

Увидев меня разговаривающим с другом, декадентка фыркнула и чуть не бегом удалилась с того «флэта». А я получил еще один суровый урок — не бери, что плохо лежит, особенно если оно не прошло проверку на чистоту.

В институте я мечтал создавать уникальные проекты, кстати, к тому имелись все необходимые шансы и таланты. Однако суровая действительность разрушила самые чистые намерения — взамен теплого местечка в престижной конторе на распределении мне вручили путевку в такую дыру, в таком затхлом городке, что сразу приуныл и о планах на будущее подзабыл. А потом я чуть было не спился, подхватил язву и взялся на досуге писать декадентские стихи — тогда и появился на руинах моей жизни тот задумчивый мужчина в очках с двенадцатью диоптриями.

Случилось это в ресторане в центре города, куда я заглянул проглотить комплексный обед. Мужчина в очках, увидев состав моего заказа, приказал официанту немедленно унести «эту гадость» и заменить на приличную еду. Я в недоумении поднял взор на сотрапезника, он смущенно пояснил:

— Простите, молодой человек, судя по вашему внешнему виду, вы или уже язвенник, или на подходе.

— Что, так заметно?

— У меня есть опыт в таких делах. Я и сам того…язвенник со стажем.

Знакомый сотрапезнику официант принес на самом деле вкусный обед и даже бутылку дефицитного «Боржоми». Приглянувшись к тому, как я ем, он неожиданно сказал:

— Сейчас в обмен на макулатуру дают «Лунный камень» Уилки Коллинза. Там я прочел такое наблюдение: жену необходимо выбирать по двум признакам — как она ест и как ходит. Жена у меня уже имеется, а вот заместителя пока нет. Я видел вашу походку и то, как вы едите. В общем вы мне подходите.

— Заместитель кого? — спросил я, доедая паровой рисовый пудинг.

— Начальника отдела главка, — пояснил тот. — Оклад двести, плюс премии, неплохие путевки и прочие бонусы. Ну как, берёте?

— Сейчас я получаю сто тридцать, из которых половина уходит в карманы инспекций. — выпалил я. — Хожу по колено в грязи, в дизельном грохоте и вони, начальство ворует, а в качестве «бонуса» обещает посадить меня года на три, повесив на меня всю недостачу. Так что, конечно, да!

— Вы же, если я не ошибаюсь, молодой специалист. Так что вас никто в течение первых трех лет посадить не вправе.

— Это мне известно. В институте на лекции по организации и управлению нас информировали. Но, все равно, неприятно.

— Кстати, если пожелаете, с нашего главковского уровня вы сможете посадить начальственных ворюг сами.

— Это вряд ли, — отрицательно кивнул головой. — Не мой сюжет.

— Так и знал, что так скажете. Работа начальником такого уровня предполагает знание прикладной психологии.

— Это я уже заметил.

Как-то вполне естественно мой начальник со слабым зрением и хронической язвой, подготовил меня к самостоятельной работе, а сам тихо-мирно вышел на пенсию. Не скрою, новая должность меня многому научила. Кроме одного — заискивать перед начальством и брать взятки. С одной стороны, это было замечено на самом высоком уровне. Мне стали предлагать работу внештатным сотрудником в милиции и кагэбэ, я отказывался, сколько мог. С другой стороны, работа чиновника, хоть даже и в руководстве, стала тяготить. К тому же, начальник главка с треском провалил систему комплектации «по науке» с централизованной доставкой. Мой отдел лелеял эту систему три года, но разрушили ее за три часа, на итоговой коллегии главка. Так что уходил с насиженного места легко, без сожалений. А спустя пару лет и главк развалился. Правда, мои коллеги, что при руководстве высшего звена, все-таки успели разворовать останки, сделавшись миллионерами, о чем при встрече каждый раз напоминали, издеваясь над моей непрактичностью. Но ни разу сожаление об увольнении не обожгло моего сердца — такой вот я «непрактичный».

Ученый дом

— Почему ученый? — спросил я.

— Дом этот задумали построить еще в шестидесятые годы. Конечно, если бы не помощь моих именитых коллег, вряд ли получилась бы затея. Идея была в чем — собрать в одном месте самых таланливых людей, ученых, дипломатов, новых дворян взамен репрессированных. Ведь никакая власть не может существовать без элиты, без аристократии. К чему приводит руководство великой страны тупыми свинопасами, нам известно. Поначалу-то это было такое общежитие квартирного типа, в основном там селили детей высокопоставленных деятелей. Но, как справедливо заметил Максим Горький, аристократия в третьем поколении вырождается. Потом стали жениться, выходить замуж, выезжали заграницу, идея новой элиты со временем выхолостилась. Осталась в лучшем случае третья часть, да и те потихоньку разбегаются. Костяк, носившийся с нашей идеей, я в том числе, больше всего были задействованы заграницей. Заниматься серьезно Ученым домом было некому. Вот и сейчас, пока я дома, нужно кое-что собрать, кое-кого сплотить. Сам понимаешь, к тебе тоже обратиться придется. А что! Ты еще вполне молод, полон сил, идей, харизмы — тебе и козыри в руки. А пока присмотрись потихоньку, может, что и подскажешь.

Как я и думал, ученый народ в штаб-квартире находился в состоянии крайне расслабленном, что было вполне извинительно под конец длинных праздников. Почему-то именно такое душевное расслабление казалось комфортным и весьма приятным. На ум пришли бессмертные слова из поэмы «Москва-Петушки»: «…у человека с похмелья все нервы навыпуск, он малодушен и тих. …О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих и боязлив, и был бы так же ни в чем не уверен: ни в себе, ни в серьезности своего места под небом – как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! – всеобщее малодушие.»

Когда мы с Михалычем вошли в дом, выставили на стол три чугунка с дивной картошечкой, от Веты получили самую искреннюю благодарность:

— Понимаете, салат оливье подъели, ростбиф закончился, мяса приличного нет даже на рынке, так что вы нас спасли от голода. А картошка тети Маруси — это нечто фантастическое, очень кстати. — Она звякнула вилкой по фужеру, привлекая внимание, обратилась к бородачу Сергею, который догрызал последний черенок сельдерея. — Сергей, можно тебя попросить, в качестве благодарности за наше избавление от голода, спеть нам твою любимую песню про билетершу из «Титан» кино.

Сергей взял гитару, подкрутил колки, прошелся пальцами по струнам. И зазвучала удивительная песня. Однажды давным-давно появилась баллада, которую мы пели тихо, под занавес, часто со слезой на мутном глазу. Она звучала в каждом доме, со старенького разбитого магнитофона, под шорох затертых магнитных лент. Мало кто знал автора, еще меньше название. То был «Городской романс» Александра Галича. О чем она? О предательстве, о запоздавшем раскаянии, о загубленной жизни.

…Она вещи собрала, сказала тоненько: «А что ты Тоньку полюбил, так Бог с ней, с Тонькою! Тебя ж не Тонька завлекла губами мокрыми, А что у папы у её топтун под окнами. А что у папы у её холуи с секретаршами, А что у папы у её пайки цековские И по праздникам кино с Целиковскою! А что Тонька-то твоя сильно страшная — Ты не слушай меня, я вчерашняя! И с доскою будешь спать со стиральною За машину его персональную…

Вот чего ты захотел, и знаешь сам, Знаешь сам, да стесняешься, Про любовь твердишь, про доверие, Про высокие про материи… А в глазах-то у тебя дача в Павшине, Холуи до топтуны с секретаршами, И как вы смотрите кино всей семейкою, И как счастье на губах — карамелькою!..»

Я живу теперь в дому — чаша полная, Даже брюки у меня — и те на «молнии», А вино у нас в дому — как из кладезя, А сортир у нас в дому — восемь на десять… А папаша приезжает сам к полуночи, Топтуны да холуи тут все по струночке! Я папаше подношу двести граммчиков, Сообщаю анекдот про абрамчиков!

А как спать ложусь в кровать с дурой с Тонькою, Вспоминаю той, другой, голос тоненький. Ух, характер у нее — прямо бешеный, Я звоню ей, а она трубку вешает…

Отвези ж ты меня, шеф, в Останкино, В Останкино, где «Титан» кино, Там работает она билетершею, На дверях стоит вся замерзшая.

Вся замерзшая, вся продрогшая, Но любовь свою превозмогшая! Вся иззябшая, вся простывшая, Но не предавшая и не простившая!

…И все-таки нас притушили. Кого — карьерой с приличной зарплатой, кого-то властью над себе подобными, «но не предавшими и не простившими», а кого-то втихаря угрозами, страхом, тюрьмой, ссылкой. «Мы думали весна, а это оттепель».

Наше привычное бунтарство в итоге привело нас в тупик. А из тупика выхода два: один в бездну отчаяния, другой — к духовному возрождению. Все чаще приходилось слышать фразу: «Только ленивый не бунтует в двадцать лет, но только инфантильный идиот продолжает бунтовать в сорок». Ведь если отбросить псевдоромантику, что есть бунт как не разрушение. Но на одном разрушении ничего построить нельзя. Любой строитель, дачник или мальчишка в песочнице подтвердит: сначала расчищаем завалы, а потом — хочешь не хочешь — на освободившемся месте нужно строить — дом, семью, замок из песка, но именно строить!

И уж совсем проясняют разум слова Иисуса Христа, которые тоже стали звучать всё чаще и чаще в затхлом безбожном пространстве кухонных посиделок. Вот они: «Кто не со Мною, тот против Меня; и кто не собирает со Мною, тот расточает. (Матф.12:30)». Самое интересное, слова эти Господа мы слышали довольно часто, но чтобы они проникли в наши зачумленные головы, в наши окаменевшие сердца — обязательно необходимо стечение обстоятельств, нужен духовный человек, который бы так сказал, чтобы молнией ударило и «из искры возгорелось пламя».

Так, посыпались один за другим кумиры бунтарской юности: Ленин (который «для сердца и для знамён»), идолы рок-музыки (которые ревели из каждой подворотни), коммунисты-комсомольцы (которые стали банкирами и криминальными бизнесменами), поэты-художники-писатели (косяками повалившие заграницу) … А мы остались дома, чтобы на расчищенном от разрухи пространстве строить дома, семьи, восстанавливать храмы, правильно воспитывать наследников.

Во время исполнения песни, внимательный взгляд пронзительных глаз Сергея прожигал меня горячим лазером. Наверное, он ревновал меня к Вете, которая, не стесняясь, ухаживала за мной, касаясь своими коленами моих. На балконе Михалыч сам завел этот разговор:

— Вот на что способна кулинария, — сказал он задумчиво. — Вета научилась приготовлению ростбифа в Англии. Она там жила с родителями. Почему-то именно британская кухня ей больше всего нравилась, может потому, что ее руки как-то с детства сами научились… Так вот что случилось! Сергей в те безбожные времена решил стать тайным монахом. Он даже был приписан к одному лесному монастырю, где подвизался ныне покойный старец. Он-то его и постриг. Сергей входил в число первых насельников нашего Ученого дома, он даже отвечал за проведение занятий в воскресной школе. А однажды попробовал ростбиф, который изваяла Виолетта. Ну, ему как тайному монаху, иногда дозволялось есть мясное. Отведав ростбиф, он вдруг понял, что никакой он не монах — жить без Веты и ее магического ростбифа он больше не мог. Да еще к тому времени старец преставился, духовное и административное руководство обители сменилось, и ему дали понять, что он там чужой. Что такое духовная зависть ты, наверное, не знаешь? В некоторых случаях, монахи могут создать невыносимые условия для неугодных собратьев. Наш Сережа посчитал это стечение обстоятельств промыслом Божиим, покинул обитель и вернулся в мир. Вета, конечно, сильно переживала то происшествие, считала себя виноватой в… падении монаха, но ничего с собой поделать не могла — Сергея она так и не полюбила. Коленками твоих коленей касалась? Имей ввиду, это для того, чтобы оттолкнуть Сергея. Будь осторожным, такой Отелло способен на любой подвиг, может и битой по кумполу, да... Эта нежная девушка может показаться весьма притягательной особой, но стоит подойти к ней с блудными намерениями, как упрешься в такую жесткую стену — ну, примерно, как в ту, о которую разбивают автомобили во меня краш-тестов. Она у нас основной консультант по гламуру, по моде и прочим завлекательным миражам. И уж кому, как не ей, известны тайные намерения мужчин.

— А кто там еще на квартирном дефиле? — спросил я, показав глазами на сидящих и стоящих гостей.

— Во-первых, они для нас с тобой малоинтересны, разве только с точки зрения расширения кругозора. Вон там двое профессоров, дальше троица дипломатов, потом пошли рядком барон, граф и дворянин — эти всегда вместе, немец Ганс и француз Жан-Пьер — резиденты разведки, далее писатель, полит-консультант, режиссер — как видишь, публика во основном для антуража, практически малоинтересная. — Михалыч вяло махнул рукой. — И вообще, во-вторых, ты у нас проходишь по уникальной методе обучения. В сущности, все что тебе необходимо для нашей деятельности, у тебя уже имеется, остальное — только для совершенствования навыков. И в-третьих, когда в сердце твоем загорится огонь веры, и ты станешь в молитве обращаться ко всемогущему Богу, польза от обычных язычников умалится до микроскопических размеров. Это как имея перед собой великана, получая от него реальную помощь, отвлекаться, даже не на цирковых лилипутов, а на блошек на их тельцах. Так что учись возгоранию веры, а остальное пусть тебя мало занимает. Кстати, вера у тебя уже есть, и немалая — это уже моё личное наблюдение, из моего обширного опыта. — Он задумчиво глянул на меня. — Сейчас я скажу слова, которые, возможно, придется повторить и не раз. Это из святоотеческого наследия: я передаю тебя на волю Божию. Отныне сам поймешь, что тебя по жизни поведет ангел Божий, тебе же нужно лишь одно — не мешать ему, а смиренно претерпеть всё, через что надлежит пройти.

Нечто властное подняло меня со стула, и я, сам того не желая, оказался рядом с Сергеем.

— У меня к тебе огромная просьба, Сергей, — сказал я со сталью в голосе. — Михалыч сказал, что ты проводишь занятия в воскресной школе. Дело в том, что я чувствую свою беспомощность в вопросах веры. Помоги мне, пожалуйста, почитать что-то такое, чтобы душа на место встала. А?

— Конечно, Команданте Че, — совершенно серьезно пошутил Сергей. — Я подберу тебе самое интересное из жития святых, что не оставит тебя равнодушным. Это как огонь! Прожжет самое окаменевшее сердце безбожника.

— Вот-вот, — закивал я согласно, — это именно то, что мне сейчас нужно!

— Молодцы, — произнесла Вета, оказавшись у нас за спиной, похлопав нас по плечам легкой ладошкой. — Всегда бы так.

— А мы того, всегда за мир во всем мире, — прошептал Сергей примирительно, с восхищением глядя на Вету.

— Я так всегда за все хорошее против всего плохого, — сказал я, поймав на себе одобряющий взгляд Михалыча.

— Ну, а я нашего Команданте Че, — пропела Вета, — буду ждать на своих занятиях. Разумеется, после ознакомительных чтений Сергея.

Переселение

Пока я находился во власти Юрия Михайловича и его учеников, даже не подумал ни разу о работе, а ведь праздники кончаются, и хочешь — не хочешь, а «через не хочу» нужно возвращаться на рабочее место. Как и прежде, будто услышав мои мысли, Михалыч сказал:

— Не думай ты об этом.

— О работе? — уточнил я.

— Да разве у тебя работа? Что-то из разряда «они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем».

— Но надо же как-то на хлеб насущный снискать средства, разве не так?

— Я же сказал, не думай об этом. Мои люди уже уволили тебя с прежнего места и устроили на новом, где ты принесешь реальную пользу.

— А меня спросить?

— Ты еще не понял, что ты для меня как раскрытая книга. Мне лучше известно, что тебе нужно. Значит так, ты со вчерашнего дня зачислен в штат Аналитического управления на должность начальника отдела. У тебя небольшой штат, который ты можешь сам формировать по мере надобности. Общаться с подчиненными можешь по удаленной связи, а можешь вообще давать задание на полгода вперед, а спрашивать их о выполнении будут другие. Заработная плата у тебя вполне достойная. Когда нужно, автомобиль вызовешь по телефону — и через десять минут ты уже едешь, куда велишь. Что еще… Квартиру твою уже отдали в ремонт, все вещи перевезли на новую, в Ученый дом. А старую после ремонта можно сдавать, а можешь кому-нибудь подарить — твое дело. К тому же, моя дача в твоем распоряжении. Мне такое соседство только в радость. Ты хорошо на меня воздействуешь.

И вот мы уже идем по коридору Ученого дома, Михалыч вручил мне план здания с указанием, кто где живет. Перечисленные во время представления фигуранты оказались моими соседями, Вета в том числе.

— У нас не принято без приглашения и предварительного звонка заглядывать в гости. Поэтому тебя беспокоить не будут. А вот здесь, — он указал на дверь, — проживает наш самый дорогой гость. Я тебя с ним познакомлю, а ты возьмешь у него благословение. Он наш духовник, его нужно слушаться.

Михалыч постучал в дверь, прочёл молитву на табличке «Молитвами святых отец, Господи Иисусе Христе, помилуй нас». В ответ из-за двери услышали: «Аминь» и вошли. Там на жестком стуле сидел седой старичок, читал старинное Евангелие. В Красном углу горела лампада синего стекла, в воздухе пахло медовым ладаном. Мы сложили руки крестообразно и подошли под благословение, сначала Михалыч, потом я. Старец Серафим взял мою голову в свои большие крестьянские руки, легонько помял, улыбнулся и сказал:

— Всё у тебя будет хорошо. Ничего не бойся. Благослови тебя, Господи!

Окрыленный выходил я из кельи старца. Внутренним прожектором оглядел себя изнутри, ни страха, ни сомнения не обнаружил. Хороший знак. Дальше по коридору в торце была моя квартира. Провожатый открыл входную дверь, вручил мне ключи.

— Гостиная, спальня, кабинет с архивом и библиотекой, кухня, ванна с туалетом, лоджия, отдельный выход на черную лестницу. Как видишь, все твои вещи разложены по местам, одежда выглажена, кое-что сдано в прачечную. Когда нужно, будет приходить помощница по хозяйству. Как видишь, все тут устроено так, чтобы поменьше отвлекаться на бытовые дела. Ну всё, обживайся.

После обустройства нового жилья, заглянул Михалыч, прошелся туда-сюда, удовлетворительно покивал огромной головой.

— Ну что же, неплохо, неплохо. Если что понадобится, не стесняйся, жалуйся.

— Позвольте задать прямой вопрос? — спросил я, потупив очи. У меня случился приступ сомнения в самом себе.

— Конечно, и даже обещаю ответить так же прямо.

— Зачем я вам?

— Я уже пытался объяснить то, что весьма непросто, особенно логически. — Михалыч поскреб затылок. — Когда я нахожусь в расстройстве или сомнении, обращаюсь к Писанию. В прошлый наш разговор на эту тему, я напомнил о словах Спасителя Нафанаилу: «Вот израильтянин, в котором нет лукавства». Видимо, Спаситель указал мне на тебя, чтобы я обратил внимание на отсутствие у тебя активного сатанизма или лукавства.

— Честно сказать, не уверен в этом, — засомневался я еще больше. — Я прожил достаточный срок, чтобы рассмотреть в душе любого человека то самое зло, которое Спаситель определяем словом «лукавство», а вы — «сатанизмом», что наверняка имеет одинаковый смысл.

— Я не богослов и не религиозный философ, — проворчал Михалыч. — Вполне возможно, что в этих «не» и есть моё преимущество над схоластиками. Помнишь, из «Доктора Фауста»: «Grau, teurer Freund, ist alle Theorie Unci gain des Lebens goldner Baum», что в переводе на русский означает: «Теория, мой друг, суха, / Но зеленеет жизни древо». Напомню совет преподобного Силуана Афонского Софронию Сахарову: «Не стоит вам заниматься богословием. Кто чисто молится, тот и есть богослов». Когда к откровению Божиему пытаешься применить логику, анализ, скорей всего в душе появится червь сомнения, а Богу нужно верить просто, как дитя отцу. Нет, иногда и я вступаю в грязную лужу сомнения в вере, тогда иду к нашему старцу Серафиму, советуюсь… И знаешь почти всегда он подтверждал мою правоту. Вот и тебя старец благословил, значит увидел в тебе то же, что и я. — Михалыч помолчал с полминуты, обдумывая теорию, только что возникшую в его большой голове, и наконец выдал: — Это, наверное, можно сравнить с критической массой урана, которая начинает цепную реакцию атомного взрыва. Конечно, после великой трагедии грехопадения зло имеется в душе каждого человека, но видимо есть та самая «критическая масса» зла, которая жизнь превращает в смерть, восхождение в небеса — в падение в бездну. Помнится, ты увлекся этой темой — что есть жизнь, и как научиться жить правильно. Думаю, ты с отсутствием в душе лукавства найдешь ответ на этот непростой вопрос, и Бог тебе в помощь.

Михалыч встал, прошелся по комнате, остановился и воскликнул:

— Ну а чтобы раззадорить тебя, вот тебе загадка. Некоторые великие умы не один лоб расшибли себе, чтобы её разгадать. Готов? Жизнь и смерть — когда они помогают другу другу, а когда взаимно уничтожают? Как старший товарищ, советую искать ответ в житиях святых отцов. Вот где жизнь и смерть всегда рядом. — Он опять принял позу докладчика. — И еще, у тебя много работы, мой друг. И есть такие вопросы, которые могу поручить только тебе! Именно, благодаря Нафанаилову свойству. Вот так.

С первых мгновений я буквально врос в новый дом, в новую жизнь — и никаких сомнений, сожалений, страха. Это случилось настолько естественно, что не осталось сомнений — я на своём месте, мой путь прям как стрела.

Я сидел на балконе, устремив свой плавающий взор вперед, над вершинами деревьев, над крышами домов, над прошлым. В голове появилась фраза, как выяснилось из Послания апостола Павла к Филиппийцам: «Братия, я не почитаю себя достигшим; а только, забывая заднее и простираясь вперёд».

Отныне всё в моем прошлом «заднее», с этой секунды растаяло в небытии детство, юность, молодость. Растворились в дымке забвения детсад, школа, институт, бесполезный рабский труд среди чужих по духу людей с пошлыми анекдотами, бытовой жадностью, привычным пьянством, тупым беспросветным движением в преисподнюю.

Отныне только вперед — в Царство небесное, в пространство совершенной любви, домой. Оттуда я исшел, здесь на земле сдаю ежедневный экзамен, оплакивая прошлые грехи с преступлениями, очищаясь в огне милости Божией — и вперед, только вперед и вверх.

В тот сакральный миг на меня сошла невидимая волна света, кто-то, наверное, мой ангел подсказал это слово: «благодать Духа Святого» и еще — «благодари» — о, это было так кстати, это было как прильнуть к струе из источника свежей прохладной воды в знойный полдень и пить, пить досыта, пока не рухнешь в изнеможении на горячий песок пустыни. Я благодарил Бога моего, Пресвятую Богородицу, святых мучеников, преподобных, тех «чистых, которые Бога узрят», ангелов, нет — сонмище ангелов, распростерших огненные крылья над человечеством, готовых по первому зову прийти на помощь, поддержать, защитить, просветить. Всё это было новым и по большей части мистичным — но уже моим родным и желанным.

Нащупав в кармане тетрадный листок, исписанный Сергеем именами святых, я приступил к реализации первой части задания. Вышел из дома и направился в церковную лавку за книгами. Не дойдя до открытой двери книжного магазина, свернул в арку монастыря. Прошел сквозь строй роскошных цветов и ухоженных деревьев, вошел в распахнутые ворота храма. Я отметил про себя, что в тот день промыслительно все двери на моем пути оказывались открытыми.

Встал посреди плотной толпы молящихся, прислушался к словам священника. Догадался, что попал на службу, посвященную памяти Николая Чудотворца. Несмотря на довольно тихий голос проповедника, народ притих, и мне удалось хорошо расслышать каждое слово. Говорил он с народом как-то по-родственному, домашним голосом, поэтому слушать его было приятно. Он сказал, что про земную жизнь Николая Чудотворца нам известно до обидного мало, ни когда он родился, ни когда преставился — точно не известно. Мы знаем точно, что он участвовал в Первом вселенском соборе и там ударил по щеке еретика Ария. Поначалу-то его удалили из заседаний собора. Но потом нескольким участникам явилась Пресвятая Богородица и велела не трогать Своего любимца и восстановить членство святителя Николая на соборе. Зато в последние годы стали открываться нам весьма интересные факты, благодаря исследованиям итальянских ученых мощей святого. Оказывается, во время нахождения в Вифлеемской тюрьме, святой подвергался пыткам. Так, все его кости и череп были повреждены. Обнаружилось множество неправильно сросшихся переломанных костей, большие гематомы черепа и мозга. Словом, Николай Чудотворец претерпел мучения и невыносимую боль. А сейчас в итальянском городе Бари, где покоятся его останки, каждый день буквально ведрами собирают от святых мощей священный елей, имеющий целебные свойства.

Ну что же, подумал я, начало положено. Теперь — в книжный магазин, что при монастыре. Вот уже где нашел я обилие церковных книг. Набрал более двадцати книг с житиями святых, Новый завет и конечно Библию на русском языке.

Проживание жития святых

Не успев зайти в новое жилище, опростал от упаковки кипу церковных книги, разложил по столу и… Остановился. Сам себе напомнил алкоголика, принесшего в дом булькающую добычу. Так же, как вышеуказанный персонаж, рассмотрел в утробе и на концах пальцев легкое трясение, что указывало на страсть. Полистал молитвослов, разыскал предначинательную молитву, прочитал: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй нас. Аминь», затем призывание Святого духа: «Царю Небесный, Утешителю, Душе истинный…», «Господи, Иисусе Христе, Сыне Единородный Безначальнаго Твоего Отца, Ты бо рекл еси пречистыми усты Твоими, яко без Мене не можете творити ничесоже…»

Ну вот, почти что алкогольная трясучка сменилась весьма приятным чувством, что я занимаюсь хорошим, нужным делом, и мне прямо сейчас придет помощь свыше. Так, сам собой открылся Новый завет прямо на словах, запомнившихся из фильма Сенкевича «Камо грядеши», правда у нас это звучало иначе:

«Пётр также упомянул, что ему было откровение от Господа о близкой кончине: "скоро должен оставить храмину мою, как и Господь наш Иисус Христос открыл мне".

Друзья и последователи беспокоились о Петре. Боясь лишиться дорогого наставника и пастыря, они уговорили его покинуть город. Из любви к ученикам Пётр согласился. По преданию он выходил из города по древней Аппиевой дороге и вдруг в идущем навстречу путнике узнал Спасителя. "Куда идёшь, Господи?" — спросил Пётр. Христос ответил: «Иду в Рим, чтобы снова распяться...». И тогда Пётр вернулся в город.

Апостола схватили и заключили в темницу, а через несколько дней отвели на Ватиканский холм, в цирк Нерона. Там Пётр принял мученическую смерть — его, как и Сына Божия, возвели на крест. Из смирения Пётр попросил распять его вниз головой.»

Потом так же «сам собой» открылся отрывок из жития Макария Великого:

Однажды Макарий Великий, путешествуя по пустыне, набрел на одинокий человеческий череп, лежащий на земле. Когда, вознеся Господу молитву, святой коснулся его своим пальмовым посохом, череп заговорил. Страшен был этот глубокий сиплый подземный голос! Макарий пожелал узнать, кем был при жизни человек, от которого остался только этот череп. Тот ответил, что жрецом-язычником из племени, некогда жившем в этом месте. Череп назвал имя жреца и обратился к блаженному Макарию по имени. И поведал о силе христианской молитвы об усопших. Когда святой вспоминает о тех, кто находится в вечной муке, они получают некоторое облегчение. Макарий спросил, в чем же оно состоит. Череп отвечал, что дух его находится между двух огненных бездн. Одна нависает сверху, другая разверзается внизу. И расстояние между ним и духами его соплеменников таково, что никто не может увидеть лицо другого. И когда возносятся молитвы о упокоении, эта мука смягчается, так что осужденные могут слегка видеть друг друга. Святой Макарий, услышав этот рассказ, горько зарыдал и спросил, есть ли мука больше этой. На что череп отвечал, что им, язычникам, оказано хотя бы некоторое снисхождение. Но ниже располагается мука, в которой находятся христиане-отступники. Макарий Великий, выслушав этот рассказ, предал череп земле.

А вот о преподобном Марке Афинском:

«Во время разговора с аввой Серапионом преподобный Марк расспросил, стоит ли мир в законе Христовом, продолжаются ли гонения на христиан. Услышав, что идолослужение прекратилось, святой возрадовался и спросил: «Есть ли ныне среди мира святые, творящие чудеса, как сказал Господь в Евангелии Своем: «Аще имате веру яко зерно горушно, речете горе сей: прейди отсюду тамо, и прейдет, – и ничтоже невозможно будет вам» (Мф.17,20)?» В то время, как святой произнес эти слова, гора сдвинулась с места на 5.000 локтей (приблизительно на 2,5 километра) и придвинулась к морю. Преподобный Марк увидел, что гора двигается, и обратился к ней: «Я тебе не приказывал сдвинуться с места, но беседовал с братом; поэтому встань на свое место!» После этого гора действительно вернулась на место. Авва Серапион в страхе упал ниц. Преподобный Марк взял его за руку и просил: «Разве ты не видел таких чудес за свою жизнь?» – «Нет, отче», – ответил старец Серапион. Тогда преподобный Марк горько заплакал и сказал: «Горе земле, потому что на ней живут христиане только по имени, а не по делам».

После этого преподобный Марк пригласил авву Серапиона к трапезе. Пищу принес Ангел. Авва Серапион сказал, что за всю жизнь он никогда не ел такой вкусной пищи и не пил такой сладкой воды. «Брат Серапион, – ответил преподобный Марк, – видел ли ты, сколько благодеяний посылает Бог рабам Своим! Во все дни мне посылалось от Бога по одному хлебу и по одной рыбе, а ныне ради тебя Он удвоил трапезу – послал нам два хлеба и две рыбы. Такой-то трапезой питает меня Господь Бог в течение всего времени за первые мои злострадания».

А вот краткие слова из жития апостола Карпа:

«Святой апостол Карп потрудился, проповедуя евангелие Христово и на острове Крите; здесь он, между прочим, принял в дом свой святого Дионисия Ареопагитаи видел Господа, явившегося ему в видении в то время, когда Карп просил Его предать казни двух грешников, и слышал голос Его, возгласивший: "Мучь Меня еще, ибо Я готов еще раз пострадать и быть распятым ради спасения людей".

А этот отрывок из жития Андрея Константинопольского впечатался в ум сердца моего до конца жизни:

«Раз как-то случилась суровая зима, и в Константинополе в продолжение целых двух недель стоял сильный мороз; все жилища были занесены снегом; от бури ломались деревья и птицы падали мертвыми на землю, не находя себе пищи.

Когда он, таким образом, лежал, дрожа от лютого холода и ветра, тело же его измерзло и посинело, он подумал, что пришло время последнего его издыхания, и стал молиться, чтобы Господь принял с миром его душу. И вот внезапно он ощутил в себе внутреннюю теплоту, и, открыв глаза свои, увидал некоего прекрасного юношу, лицо которого светилось как солнце. Он держал в своей руке ветвь, покрытую различными цветами. Взглянув на Андрея, юноша сказал:

– Андрей, где ты?

Андрей отвечал:

– Ныне я нахожусь «во мраке, в бездне» (Пс.87:7).

Тогда явившийся юноша слегка прикоснулся к лицу Андрея цветущею ветвью, которую держал в руке, и сказал:

– Получи оживление твоему телу.

Святой Андрей вдохнул в себя благоухание тех цветов, оно проникло в сердце его, согрело и оживотворило все тело его. Вслед за сим он услыхал голос, говорящий:

– Ведите его, чтобы он на время успокоился здесь, а потом он снова возвратится.

С этими словами на него нашел сладкий сон, и он увидал неизреченные Божии откровения, о коих он подробно сообщил сам вышеупомянутому Никифору, в таких словах:

– Что со мною было, я не знаю. По Божественному изволению, я пребывал в течение двух недель в сладостном видении, подобно человеку, который, сладко проспав всю ночь, просыпается утром. Я видел себя в прекрасном и дивном рае и, удивляясь сему в душе, размышлял: «Что это значит? я знаю, что живу в Константинополе, а как сюда попал – не знаю». И не понимал я, «в теле ли – не знаю, вне ли тела – не знаю: Бог знает» (2Кор.12:2).

Но я видел себя облеченным в светлое, как бы из молний сотканное, одеяние, на голове моей лежал венок, сплетенный из многих цветов; я был опоясан царским поясом и сильно радовался при виде той красоты; умом и сердцем удивлялся я несказанной прелести рая Божия и услаждался, ходя по нему. Там находилось множество садов, наполненных высокими деревьями, которые, колыхаясь своими вершинами, веселили мои очи, и от ветвей их исходило великое благоухание.

Одни из тех деревьев непрестанно цвели, другие были украшены златовидной листвой, иные же имели плод несказанной красоты; сих деревьев нельзя уподобить по красоте ни одному земному дереву, ибо их насадила не человеческая рука, а Божия. В тех садах были бесчисленные птицы с золотыми, белоснежными и разноцветными крыльями. Они сидели на ветвях райских деревьев и так прекрасно пели, что от сладкозвучного их пения я не помнил себя так услаждалось мое сердце, и я думал, что их пение слышно даже на самой высоте небесной.

Те прекрасные сады стояли по рядам, наподобие того, как стоит один полк против другого. Когда я с сердечною радостью ходил между ними, то увидел большую, протекающую по средине рая реку, которая орошала прекрасные те сады. По обоим берегам реки рос виноград, распростирая лозы, украшенные листьями и златовидными гроздьями. Там со всех четырех сторон веяли тихие и благоухающие ветры, от дуновения коих сады колыхались, производя своими листьями чудный шелест. После сего на меня напал какой-то ужас, и мне показалось, что я стоял на верху небесной тверди, предо мною же ходит какой-то юноша, с светлым, как солнце, лицом, одетый в багряницу.

Я подумал, что это – тот, который ударил меня цветущею ветвию по лицу. Когда я ходил по его стопам, то увидел Крест большой и прекрасный, по виду подобный радуге, а кругом его стояли огневидные, как пламень, певцы и воспевали сладостное песнопение, славословя Господа, некогда распятого на Кресте. Шедший предо мною юноша, подойдя ко Кресту, облобызал его, и дал знак и мне, чтобы и я облобызал Крест. Припав ко святому Кресту со страхом и великою радостью, я усердно лобызал его. Лобызая его, я исполнился несказанной духовной сладости и обонял благоухание сильнее райского. Пройдя мимо Креста, я посмотрел вниз и увидал под собою как бы морскую бездну. Мне показалось, что я хожу по воздуху; испугавшись, я закричал моему путеводителю:

– Господин, я боюсь, как бы мне не упасть в глубину.

Он же, обратившись ко мне, сказал:

– Не бойся, ибо нам необходимо подняться еще выше.

И он подал мне руку. Когда я ухватился за нее, мы уже находились выше второй тверди. Там я увидал дивных мужей, их упокоение и непередаваемую на языке человеческом радость их праздника. После сего мы вошли в какой-то дивный пламень, который не опалял нас, но только осиявал. Я стал ужасаться и снова мой путеводитель, обернувшись, подал мне руку, и сказал:

– Нам следует подняться еще выше.

И вот после сих слов мы поднялись выше третьего неба, где я видел и слышал множество сил небесных, воспевающих и славословящих Бога. Мы подошли к какой-то, блистающей, как молния, завесе, пред которой стояли великие и странные юноши, видом подобные как бы огненному пламени; лица их сияли ярче солнца, а в руках у них было огненное оружие. Предстоя со страхом, увидел я бесчисленное множество небесного воинства. И сказал мне водивший меня юноша:

– Когда отверзется завеса, ты увидишь Владыку Христа. Поклонись же престолу славы Его.

Услыхав сие, я радовался и трепетал, ибо меня объял ужас и неизреченная радость, Я стоял и смотрел, ожидая, когда отверзется завеса. И вот какая-то пламенная рука отверзла завесу, и я, подобно пророку Исаии, узрел Господа моего, «сидящего на престоле высоком… Вокруг Него стояли Серафимы» (Ис.6:1-2). Он был облечен в багряную одежду; Лице Его было пресветло, а очи Его с любовию взирали на меня. Увидев сие, я пал перед Ним ниц, поклоняясь пресветлому и страшному престолу славы Его.

Какая радость объяла меня при созерцании лица Его, того нельзя словами и выразить, даже и теперь, при воспоминании о том видении, я преисполняюсь неизреченною радостью. В трепете лежал я пред моим Владыкою, изумляясь такому Его милосердию, что Он попустил мне, нечестивцу и грешнику, предстать пред Собою и созерцать Божественную Его красоту. Размышляя о своем недостоинстве и созерцая величие моего Владыки, я умилялся и повторял про себя слова пророка Исаии: «горе мне! погиб я! ибо я человек с нечистыми устами, и живу среди народа также с нечистыми устами, – и глаза мои видели Царя, ГосподаСаваофа» (Ис.6:5).

И услыхал я премилосердного Творца моего, изрекшего мне пресладкими и пречистыми Своими устами три Божественных слова, кои так усладили сердце мое и разожгли его любовию, что я от теплоты духовной весь истаявал, как воск, и исполнилось на мне слово Давидово: «сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей» (Пс.21:15). После сего все небесное воинство воспело предивную и неизреченную песнь, а затем, – не понимаю и сам, как – снова очутился я ходящим по раю. И размышлял я о том, что не видал Пречистой Госпожи Богородицы. И вот я увидал мужа, светлого как облако, носящего Крест и говорящего:

– Пресветлейшую небесных сил Царицу хотел ты увидать здесь? Но Ее нет здесь. Она удалилась в многобедственный мир – помогать людям и утешать скорбящих. Я показал бы тебе Ее святое место, но теперь нет времени, ибо тебе надлежит опять возвратиться туда, откуда ты пришел: так повелевает тебе Владыка.

Когда он говорил сие, мне казалось, будто я сладко уснул; затем, проснувшись, очутился я на том самом месте, где находился ранее, лежащим в углу. И удивлялся я тому, где я был во время видения, и тому, что сподобился видеть. Мое сердце исполнилось неизреченной радости, и я возблагодарил моего Владыку, изволившего явить мне такую благодать.

Сие видение святой Андрей поведал пред своею кончиною своему другу Никифору, и взял с него клятву не рассказывать о том никому, пока он не отрешится от уз тела.»

Эту святую мученицу Татьяну особо почитают на Руси святой:

«Достигнув совершенного возраста, Татиана приняла решение полностью посвятить себя Спасителю и служению Его Церкви. Она дала обет девства и всю себя посвятила трудам и заботе о ближних. Вскоре девушка заслужила чести стать диаконисой.

В 222 году к власти пришел император Александр Север. Сам он не был ревностным гонителем служителей Христа, поскольку имел мать-христианку. Однако он не препятствовал своим наместникам подвергать сторонников истинной религии яростным преследованиям. Кровь христианская проливалась тогда повсюду, и юная диакониса Татиана тоже была схвачена.

Императорский наместник Ульпиан сначала принуждал ее поклониться идолам. Когда же этого сделать не удалось, подвижницу подвергли избиению и жестоким терзаниям. Татиана сносила все муки с величайшим терпением и кротко молилась Творцу за своих истязателей. Многие из них, видя ее стойкость и беспримерное мужество, уверовали в Истинного Бога.

Каждую ночь в темницу, где держали Божию угодницу, являлись светозарные ангелы. Они укрепляли девушку и врачевали ее раны, так что каждое утро Татиана представала пред своими судьями еще более прекрасной и радостной.

Чудеса во время жестоких пыток

Когда судьи пытались заставить святую отречься от Христовой Веры, ее привели в языческий храм Аполлона. От нее требовали поклониться идолу. Татиана же вознесла Создателю горячую молитву, и храмовая статуя божества в тот же час распалась на куски. Вместе с идолом рухнула часть посвященного ему храма и погребла под плитами некоторых языческих жрецов. Собравшиеся горожане с ужасом увидели, как из разбитой статуи языческого бога вылетел демон и с громогласным криком пронесся по воздуху.

Затем девушку отвели в храм богини Дианы. Бес, находившийся в статуе, почувствовав приближение угодницы, стал громко вопить. А святая продолжала кротко молиться и осенять себя крестным знамением. Внезапно в капище ударила молния и, поразив статую идола, воспламенила храм. Бушующее пламя опалило тогда многих язычников.

В один из дней мученицу привели в цирк и выпустили на нее свирепого льва. Однако косматое чудовище не посмело прикоснуться к девушке: лев покорно опустился на землю и стал к ней ласкаться.

Поняв, что ничего не смогут сделать с мужественной девой, судьи вынесли ей смертный приговор. Вместе со святой угодницей погиб и ее отец, не оставивший любимой дочери в час тяжелых испытаний.»

Вот мучения прекрасного юноши, великого целителя Пантелеимона:

«Царь приказал повесить обнаженного мученика на мучилищном дереве и железными когтями строгать его тело, опаляя ребра горячими свечами. Он же, перенося эти страдания, воззрел на небо и сказал:

— Господи Иисусе Христе! предстани мне в эту минуту, дай мне терпение, дабы я до конца мог вынести мучения.

И явился ему Господь в образе пресвитера Ермолая, изрекши:

— Не бойся, Я с тобою.

И тотчас руки мучителей ослабели и как бы омертвели, так что из них выпали орудия пытки и свечи погасли.

Тогда мучитель повелел растопить олово в большом котле и бросить туда мученика. Когда олово кипело, мученика подвели к котлу, он же возвел очи свои к небу и так молился:

— «Услышь, Боже, голос мой в молитве моей, сохрани жизнь мою от страха врага; укрой меня от замысла коварных, от мятежа злодеев» (Пс.63:2-3).

Когда он так молился, опять явился ему Господь в образе Ермолая, и, взяв его за руку, вошел с ним в котел, и тотчас огонь угас и олово остыло, а мученик пел слова псалма: «Я же воззову к Богу, и Господь спасет меня. Вечером и утром и в полдень буду умолять и вопиять, и Он услышит голос мой» (Пс.54:17-18).

Слуги, схвативши мученика, повели его к морю, посадили его в лодку, навязав на шею большой камень; отплыв далеко от берега, они бросили его в море, а сами вернулись на берег. Когда святой был брошен в море, снова явился ему Христос, как и в первый раз, в образе Ермолая и стал камень, привязанный к шее мученика, легок, как лист, так что Пантелеимон держался с ним на поверхности моря, не погружаясь, но, точно посуху, ходил по водам, руководимый, как некогда Апостол Петр, десницею Христовой; он вышел на берег, воспевая и прославляя Бога и предстал царю.

После того мучитель повелел приготовить вне города звериный цирк, чтобы отдать мученика на съедение зверям. Весь город собрался на это зрелище, желая видеть, как прекрасного и безвинно страдающего юношу будут терзать звери.

И его бросили зверям. Господь же и тут, явившись святому в образе пресвитера Ермолая, заградил пасти зверей и сделал их кроткими, подобно овцам, так что, подползая к святому, они лизали ноги его. Он гладил их рукою и каждый из зверей старался, чтобы рука святого коснулась его, оттесняя один другого. Народ же, видя это, изумился и громогласно восклицал:

— Велик Бог христианский! да будет отпущен неповинный и праведный юноша!

Он приказал Пантелеимона отвести в темницу, старца же Ермолая и с ним его двух друзей, подвергнув многим истязаниям, осудил на усекновение мечом. И так три святых мученика: пресвитер Ермолай и сослужившие с ним, Ермипп и Ермократ, совершив свой мученический подвиг, вместе предстали Святой Троице в славе небесной.

Царь осудил его на смерть, чтобы отсекли ему главу мечом, а тело его повелел предать огню. И воины, взявши, повели его на усекновение вне города.

Святой, идя на смерть, пел псалом Давида: «Много теснили меня от юности моей, но не одолели меня. На хребте моем орали оратаи» (Пс.128:2-3). И так до конца слова псалма того.

Когда воины вывели мученика от города на расстояние больше, чем одно поприще, тогда пришли на место, на котором Господу угодно было, чтобы скончался раб Его; они привязали Пантелеимона к маслине и, приблизившись, палач ударил мечом святого по вые, но железо перегнулось, как воск, а тело святого не приняло удара; потому что он еще не окончил своей молитвы.

Воины в ужасе воскликнули:

— Велик Бог христианский!

И, упавши к ногам святого, просили:

— Молим тебя, раб Божий! помолись за нас, да отпустятся грехи наши, что мы сделали тебе по повелению царя.

Когда святой молился, послышался с неба голос, обращенный к нему и утверждающий переименование его; потому что Господь, вместо Панталеона назвал его Пантелеимоном, явно сообщая ему благодать, чтобы миловать всех прибегающих к нему во всяких бедах и горестях — и призывал его Господь на небо. Святой, исполненный радости, повелел воинам, чтобы усекли его мечом; но те не хотели, потому что боялись и трепет напал на них. Тогда святой обратился к ним с такими словами:

— Если вы не исполните порученного вам, не получите милости от Христа моего.

Воины приступили и сначала облобызали всё тело его; потом поручили одному — и он отсек мученику голову и вместо крови потекло молоко. Маслина же та с той минуты покрылась плодами с корня до вершины. Видя это, многие из народа, бывшего при усечении, уверовали во Христа.

О чудесах, явленных тут, сообщено было царю, и он повелел немедленно маслину ту изрубить на куски и сжечь вместе с телом мученика.

Когда огонь погас, верующие взяли тело святого из пепла, неповрежденное огнем и похоронили с честью на близлежащей земле схоластика Адамантия.»

Что испытывал я во время чтения? Восторг, страх, стыд за себя… Однако был уверен — это мне необходимо, в эти минуты происходит исцеление моей больной, изголодавшейся по святости душе. Где-то на глубине рождается ответ на мой вопрос — как смерть временная порождает жизнь вечную.

Новое сердце

Согласно суровым канонам бытия, прежде чем попасть в рай, наверное, для контраста, необходимо рухнуть в бездну ада. Мне сказочно повезло — я проходил сквозь адские земные мучения под покровом святых мучеников. Иногда я чувствовал боль от ожогов, боль от ударов бича по обнаженному телу, боль от скребков, сдирающих кожу с мясом с живого кровоточащего тела — но что та мысленная боль была по сравнению с нечеловеческими страданиями, которые перенесли святые! И все-таки, хоть так, мысленно и сидя в удобном кресле перед сном, но я стал соучастником мучений святых…

Меня затягивала мощная воронка интереса. Что это за новость такая, задавался я вопросом. Ответом мне были только мистические ощущения. Это как обнаружить внутри вакуум или полость, требующую заполнения, таинственные сумерки, требующие освещения. Его величество интерес представлялся мне вместилищем эмоций, знаний, огненной веры — он властно звал меня в духовную обитель, обнимающую весь этот загадочный мир. Отныне мне стало жаль времени, потраченного на суету, на множество мелочей, отвлекающих от чего-то настолько важного, что голова кружилась от чувства ответственности, как у солдата, принимающего присягу перед строем товарищей по оружию.

…Однажды весной, после затяжной морозной зимы я стал свидетелем чуда. Каждый день приходил мимо уголка мерзлой земли в нашем дворовом палисаднике. Помнится, в этом углу одна толстая неказистая женщина, то ли по указанию управдома, то ли по привычке, выращивала крошечную клумбу с цветами. Весной, конечно, никаких цветов не было и в помине, там зияла унылая пустошь. И вот стал замечать, как день за днем из-под снега вырастал пригорок оттаявшей под солнцем земли, потом островок стал расти и вот на месте почерневшего сугроба вырос клочок чернозема, удобренного мудрыми руками женщины. Со временем этот островок ожил, задышал паром и однажды в полдень обнаружил маленькие зеленые ростки, пробившиеся вверх, к солнцу. Ну а вскоре там появились цветы — жизнь возродилась, восстала.

Почему-то именно этот островок весенней земли с ранними цветами появился в моей голове, в те дни, когда читал жития святых отцов, сначала робко, а потом смелее — Евангелие и Апостол. Ощущение моей чужеродности относительно этих носителей святости исчезло, земля моей души оттаяла и с каждым днем живой росток веры стал пробиваться и неустанно заполнять некую мертвенную пустошь внутри меня.

А однажды после прочтения Нагорной проповеди Христа в тонком сне, когда часть сознания еще бодрствует, а часть уплывает в таинственные дали, где живут сны… Мне ясно представилась такая картина — моё сердце, которое всегда воспринимал чисто утилитарно как мышечный мешок, моё сердце обрело иной образ — средоточие жизни, разума, дом с дверью, в которую непрестанно стучит Спаситель, мой Бог, не имея возможности силой войти, но лишь с моего разрешения. И Он его получил. Да, так я и сказал мысленно: войди, Господь, в моё сердце и стань желанным гостем. Утром проснулся, все еще обнимая как драгоценность книжку Нового Завета, проснулся каким-то обновленным, ожившим подобно тому клочку оттаявшей земли, готовой выстрелить зеленые ростки цветов. Я обнаружил у себя живое сердце, оттаявшее от морозов неверия!

Конечно, что такое это малое открытие по сравнению с глобальными открытиями прогрессивного человечества! Только без тех великих гениальных прозрений я как-то умудрялся жить, а нынешнее крошечное чудо — настолько сильно вошло в мою непутевую жизнь, что я вцепился в него, как утопающий в спасательный круг, как в Новый завет той пронзительной ночью, как Евангельская драгоценная жемчужина, без которой жить дальше не представляется возможным. Оказывается, у меня есть сердце верующего человека! Ну не чудо ли!

Потом случился еще один таинственный сон, именно такой как прежде — на грани сна и яви, на грани жизни и небытия. На этот раз уже я сам открыл дверь моего сакрального сердца и обнаружил там — целую вселенную, с цветущей землей, с мерцающим мириадами звезд космосом, с тем необъяснимым явлением, которое художник Николай Ярошенко назвал «Всюду жизнь». На том полотне из зарешеченного окна арестантского вагона маленький мальчик тянет ручонки к голубям, слетевшимся на хлебные крошки — и вот оно чудо: всюду жизнь, даже в тюрьме, даже на пустой платформе — всюду!

В моем сердце, по сути, ограниченном стенками мышечного мешка, в моем сердце размером с кулачок — жила, цвела и буйствовала весной огромная безграничная вселенная!

Я ощутил себя обладателем несметного богатства! Нет, не было там, в тех активах движимого и недвижимого, ни гор драгоценных камней, ни клада золотых слитков, ни пачек хрустящих купюр — но там была жизнь! Там была вечная весна!

Глава 2

Часть 2

Несколько слов о любви

Это случалось со мной во время написания диплома. Времени свободного хоть отбавляй. Мы даже успевали зарабатывать какие-то деньги, пропадать в ресторанах, на танцах. Сокурсницы, чувствуя приближение окончания студенческой веселой жизни, стали доступными. Некоторые буквально вешались мужчинам на шею. Их можно было понять, ведь кого встретишь на новом месте неизвестно, а в институте народ проверенный. И вот страх одиночества, перспектива остаться старой девой подступает, девушки сближаются с одним, с другим, пока не добьются своего, пока мужчина в приступе предчувствия одиночества сам не предложит соединиться узами брака. Всё это было и прошло, для меня без роковых последствий.

Примерно такого рода мысли промелькнули в голове, когда из полуоткрытой двери Ученого дом выскочила Вета и якобы случайно повисла на моей гостеприимной шее. Я даже не попытался увильнуть от внезапных объятий, напомнив о договоренности приступить к нашим теоретическим занятиям только после ознакомления с житиями святых. Я смиренно позволил затащить себя в какую-то комнату, напоминающую аудиторию, и усадить в кресло.

— Что такое любовь? — Виолетта Юрьевна исполнила весьма изящный «профессорский» жест.

— М-м-м, — промычал я в ответ, тужась ответить хоть как-то прилично.

— Понятно! — взмахнула она рукой, блеснув бриллиантом каратов на сто, что уютно пристроился на среднем пальце, который нынешние молодые отроки с отроковицами так любят показывать друг другу, взамен классической «комбинации из трех пальцев», именуемой в народ «дулей». Представил себе, насколько ее жест презрения ярко выражен, особенно, во время россыпи лучей, бьющих из недр камня.

— По-моему, спрашивать об этом, — покрутил я указательным пальцем, изображая знак бесконечности, — все равно, что задавать вопрос о смысле жизни.

— И все-таки она есть! — отчеканила Виолетта. — И мы поговорим на эту сакральную тему сегодня же. Итак, вы можете сказать, сколько людей, столько и мнений на эту тему. Только, думается мне, можно максимально сократить перечень ложных посылов. Нам, христианам известно доподлинно, что есть любовь истинная, как энергия, исходящая от Господа Иисуса. — Она поднялась со стула и прошлась мимо, обдав меня ароматом цветочной свежести. — А есть то, что определяют понятием «давай займемся любовью» или как ребенок: «я люблю маму, шоколадку и вареники с вишней». Можно услышать и такое: «От любви до ненависти один шаг» — это из области страсти, агрессивной, разрушительной, а потому не имеющей ничего общего с истинным понятием Любовь.

— Так чему прикажете верить? — спросил я, сбитый с толку. Минуту назад у меня был свой четкий взгляд на эту тему, и вдруг эта милая девушка всего несколькими словами пошатнула мою уверенность.

— Любовь истинная всегда созидательная, милосердная, добрая, — продолжила она. — Любовь зачинает жизнь, растит её, оберегает.

— Почему же в таком случае, в классических произведениях любовь заканчивается трагически. Можно вспомнить Шекспира с его «Ромео и Джульеттой».

— Именно потому, что нет там любви истинной, а есть страсть, чаще всего агрессивная по своей природе. Чем закончился Шекспировский шедевр о юных влюбленных? Правильно — самоубийством, а это грех непрощаемый ни в сем веке, ни в будущем — вечная гибель души. Помните фильм «Основной инстинкт» с Шерон Стоун и Майклом Дугласом? Ложь здесь начинается с названия. Ну как может быть инстинкт размножения основным, если люди сплошь и рядом обманывают Бога через нарушение законов природы, стремясь получить только удовольствие, увиливая от главной причины половой жизни — зачатия ребенка!

— Я вот сейчас подумал: сколько же денег тратится на создание фильмов, постановок спектаклей на эту тему — и всё обман?

— Не забудьте, такую «статью расходов», — напомнила Вета, — как мода, одежда, драгоценности, парфюмерия, глянцевые журналы, романы, возбуждающие диеты, виагру, наркотики, наконец — всё на ту же тему! И всё для обмана доверчивых людей.

— «Ах, обмануть меня не так уж трудно!.. Я сам обманываться рад» — пробурчал я, не собираясь так запросто сдаваться, предавая мечту своей юности.

— Напомню, начало того стихотворения Пушкина:

Я вас люблю, — хоть я бешусь …

…Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей

— Видите, тут и «бешусь», и «не по летам», и «болезнь души» — все признаки психической аномалии, болезненности. Разве это любовь? Разве это отражение светлой чистой энергии, исходящей от Бога?

— И все-таки любовь! — воскликнул я. — Да, земная, да, страстная, и да — греховная, но любовь! Что может быть прекрасней!

— Прекрасней? И может, и будет — любовь в Царстве небесном. Именно там она истинная, нормальная как воздух, и — совершенная! Только там, на небесах — то есть там, где нет бесов и их разрушительной злобы — всё настоящее и прекрасное. Разве не ради любви истинной христиане в земной жизни переносят скорби, мучения, гонения? Разве мы в храме каждый день не читаем нараспев «Символ веры» со словами: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века»! Знаете что, съездите в монастыри, попробуйте поговорить с монахами. Если, конечно, они позволят. Но можно ведь так — вы туда приезжаете с целью написать трактат «О любви земной и небесной», возьмите благословение у начальства и выспросите, почему молодые, полные сил юноши и девушки оставили мир и добровольно закрылись за крепостными стенами обители. Уверена, мало не покажется! Они ведь не в земной жизни, а именно в «жизни будущего века» надеются получить то воздаяние, которого мирские желают урвать немедленно, прямо сейчас. Что их удерживает в области мучений? Вера! Это настолько мощная сила, именно сила созидания.

В то мгновение, наверное, с целью спасти ученика от падения «на самое дно самого глубокого ущелья» в аудиторию заглянул, а потом и вошел Михалыч. Они — преподы обоих полов — многозначительно переглянулись, между ними произошел следующий диалог:

— Ну как клиент, жить будет? — проскрипел он, пряча глаза.

— Всё нормально! Товарищ не-по-кобелим! — пропела она, сверкая очами.

Аналитическая записка

— Ты только не волнуйся, пожалуйста, — раздался из телефонной трубки бодрый голос Михалыча. — Тебе нужно подъехать сюда ко мне на некоторое время. Пусть тебя не удивляют способы доставки, просто я поставил задачу привезти тебя как можно быстрей.

— А какова цель? — спросил я, разглядев на часах стрелку, указывающую на три часа ночи.

— Да очень простая цель, — сказал он, размышляя на ходу. — Пока едешь, составь аналитическую записку страницах на трех-четырех. Распиши там возможные варианты развития третьей мировой. Для этого еще раз проштудируй пророчества святых отцов и прослушай записи наших экспертов. Я бы и сам смог, но мне интересен именно твой взгляд, твоя точка зрения. А пока оденься, сейчас за тобой заедет человек, он от меня.

Не успел я умыться, надеть на себя что-то полуспортивное, но приличное, как в мою дверь вежливо постучался человек с офицерской выправкой. Я подхватил папку с выписками, носители с видеороликами, ноутбук и, покачиваясь от недосыпа, вышел из дома.

Сначала мы сквозь темноту ночи ехали на автомобиле, не взирая на сигналы светофоров, потом меня по закрытому трапу в сиденье для инвалидов подняли в самолет, да так в специальном кресле в комплекте со скафандром в шлеме и оставили. При взлете меня сильно придавило к сиденью, от рёва двигателей, даже в гермошлеме я на время оглох, тут и догадался — набранная скорость явно выше звуковой, истребитель, мелькнуло в голове. Всю дорогу пришлось бороться с тошнотой и терпеть глухоту заложенных ушей. Зато после перенесенных испытаний чувствовал себя если не героем, то уж точно настоящим бойцом.

Вспомнил, как участвовал в сдаче госкомиссии целого микрорайона в Жуковском. Начальство велело ждать до упора, то есть до исправления всех недочетов и подписания акта сдачи-приемки. На время командировки поселили меня в гостинице, которую видимо из скромности называли общагой. По ночам над моим общежитием, метрах в двадцати, чуть не касаясь брюхом крыши, с оглушающим рёвом и весьма ощутимой вибрацией стен, дважды черной тенью проносились тяжелые самолеты. А утром первым из членов комиссии вошел в штаб, размещенный на втором этаже в обычной трехкомнатной квартире. Там обнаружил мирно спящего Вадима, представителя заказчика, Туполевского испытательного центра.

Он полулежал в штурманском кресле стратегического бомбардировщика, привезенном лично с базы на тягаче МАЗ-543. Когда он на военном тягаче с двумя кабинами, изготовленном для демонстрации супостатам на Красной площади стратегических ракет, с рёвом и дымом из выхлопных труб с голову диаметром, ворвался на объект, изо всех окон и щелей высунулись любопытные мирные жители, полные трудового энтузиазма и уверенности в завтрашнем дне. Я спросил:

— Почему привез на таком монстре?

— А чтобы ГАИшники не тормозили, — ответил он, ехидно улыбаясь, — а честь отдавали. Знай наших!

Сиденье Вадим использовал для привычного сидения-лежания, к которому привык с тех пор, когда служил испытателем. Даже во время собраний-заседаний с участием представителей аж ЦК и Политбюро. Солидные чиновники поглядывали на сидение и на сидящего в нем экс-испытателя с уважением, смешанным со страхом.

На представителе солидного заказчика, как всегда, была по-военному застегнутая на молнию лётная куртка с меховым воротником, которая досталась ему от погибшего испытателя первых истребителей, именем которого была названа улица города. От кипучего ворчания большого электрочайника Вадим проснулся и поблагодарил за побудку. Протер глаза и хриплым от недосыпа голосом произнес:

— Представляешь, мне назавтра микрорайон госкомиссии сдавать, а меня вечером запихнули в стратег и на сверхзвуковой доставили на Байконур. Через часок на заправку и туалет в кустах, тем же бортом вернули прямо сюда, в штаб. А для чего?

— Для чего? — эхом отозвался я.

— Представляешь только для того, чтобы доставить на космодром маленькую коробочку. Правда, опечатанную, так что подсмотреть, что там внутри, мне не дали. Но ты сам подумай, — он встал из кресла и направился к чайному столу заваривать крепчайший чай. — Гонять стратег за тыщи километров из-за какой-то коробочки! Это же какие расходы! Какой размах! Какой кайф работать в такой фирме!

Почему-то вспомнился тот случай с коробочкой. Наверное, для того, чтобы ничему не удивлялся — мол, если нужно, мы за ценой не постоим. А потом меня пересадили на более тяжелый самолет с перегрузками поменьше, и у меня появилось время заняться аналитической запиской. Помолившись, открыл ноутбук, загрузил нужные программы, открыл архив — и часа за два набросал нечто вроде небольшого доклада. У меня даже осталось время, чтобы немного поспать. Разбудили меня над водой, блестевшей серебром в окне иллюминатора. Атлантика, подумал я. Приземлились на обычную бетонную полосу провинциального аэродрома. И вот уже я, поддерживаемый заботливыми руками пилотов, спускаюсь на раскаленный асфальт, прямиком в объятия Михалыча.

— Ну ты как себя чувствуешь? — поинтересовался он.

— Нормально, — кивнул я мужественно.

— Записку успел набросать?

— Успел, только за качество не ручаюсь.

— Разберемся, — сказал он. — Лишь бы основа была, а детали мы добавим.

В автомобиле с тонированными стеклами Михалыч открыл папку с моим докладом и сразу принялся читать. По его кивкам, урчанию и смешкам я понял, что не зря проделал дальний путь. Взглянул в окно, заметил блеснувший серебром водный простор.

— Тебя сейчас отвезут в нашу дипмиссию, ты отдохни. Поешь, поспи, а я к тебе загляну чуть позже.

Когда дверь огромного черного внедорожника открылась, на меня пахнул печной жар. По периметру внутреннего дворика тянулся ряд высоченных лысых пальм с растрепанной прической под голубым, словно выцветшим небом. От роскошных цветов пахнул удушливый тропический аромат, от фонтана в глубине двора — влажная прохлада. Интересно, а искупаться в океане удастся, или как? Судя по темпу здешней деятельности — вряд ли. Люди здесь работают на износ. Интересно, как Михалычу удается быть таким бодрым, в его-то годы и при такой жаре.

Похлебав зеленого супа-пюре, слизнув полдюжины нежных солено-лимонных устриц, выпив залпом два бокала сока, я принял теплый душ и с удовольствием погрузился в прозрачный солнечный сон, растянувшись на прохладных простынях.

— А я говорил тебе, что ты умеешь работать вполне профессионально! — С этими словами ко мне в комнату ворвался Михалыч, размахивая руками. И как ему удается поддерживать себя в таком боевом настрое.

— Приняли мою записку? — только и спросил я, протирая заспанные глаза.

— Еще как приняли! — сообщил он. — Почти без исправлений. Ну, парень, ты и наделал шороху!

— Я не хотел, правда-правда, — ошеломленно затряс я головой.

— Да все нормально! — продолжил он, возбужденно делая круги по комнате. — Мы такую оглушительную дезу им запустили, сейчас генеральские головы полетят как фанера над Техасом. Ничего, ничего, знай наших! Особенно здешних умников умилило завершение: «В пророчествах святых отцов о последних временах Америки вообще не существует. Российская империя есть, а США — простите, нет».

— Думаете, им известно, что такое пророчества наших святых?

— Еще как известно! Ты не представляешь, как скрупулезно они их изучают. Как ежики, едят кактусы, плачут, колются, но продолжают есть. Это вам не Мишелюс настрадал! Наши-то реализуются с точностью швейцарского хронометра. И твои примеры исполнения пророчеств оказались весьма кстати. Я когда зачитывал благородному собранию твои тексты, просто гордился тобой, как любимым учеником. Да ты, собственно, таковым и являешься. Кстати, мы с тобой под эту эйфорию еще и дополнительное финансирование вытрясем. Ох, не зря наш старец Серафимушка сказал мне, как он общался с твоим ангелом-хранителем-вдохновителем — какой он мощный у тебя! Какой светлый и вдохновенный! Ты слушай его, он за тебя всеми руками и крылами перед Престолом Божиим предстоит! У вас отличный тандем получился.

— Да куда же я без него! — промолвил я, продираясь сквозь мутную завесу сонной вялости. — У меня только один вопрос, профессор, как вам удается сохранять бодрость и не уставать. Вы вообще спали этой ночью?

— Да какой там! — Махнул он рукой. — Это же такой драйв! Посмотрел бы ты на их морды лица! Я имею ввиду супостатов-фейкометов, брехунов и лжецов… А кто отец лжи, по слову Иисуса Христа — правильно, он самый, подземный повелитель мух и прочей мертвечины. А у нас жизнь! А у нас впереди вечная весна! Ну, давай, проси чего хочешь. Кто знает, когда еще придется побывать в гостях у супостатов. Они, видишь ли, тоже не дураки, знают, откуда к ним обратка прилетит. Скоро, думается, прикрутют нам крантик, до упора.

— Ничего в голову не приходит, — сказал я, почесывая затылок. — Разве только по Нью-Йорку прогуляться. Для того, чтобы восчувствовать дух так сказать интеллектуального центра их вселенной.

— Ну, это совсем просто сделать. Учитывая план встреч с местной элитой. Ты, как всегда, в черных джинсах и сером свитере? Надо бы тебя приодеть для выхода в свет… или тьму…

Если честно, огни большого города, магазины, культурные центры, толпы туристов и прочие банальности, меня не больно-то интересовали. Михалыч заказал полет на вертолете. Так что Эмпайр Стейт Билдинг, статую Свободы, мост через Гудзон, Централ парк мы видели с высоты птичьего полета. Михалыч позволил себе вздремнуть, меня развлекал веселый пилот.

Самое интересное произошло в ресторане «Жар-птица» или официально «FireBird Russian Restaurant». Не успели мы занять забронированный столик в роскошном зале с колоннами, к нам со всеми положенными извинениями подсел седовласый загорелый мужчина в сером твидовом костюме. Михалыч представил:

— Мой старинный друг Майкл. Он вице-президент Рокфеллеровского университета — тут недалеко на Манхеттене. Лауреат Нобелевской премии по генетике, академик, член Американского Философского Общества. Как, тебя устроит такой интеллектуал? А то можем и другого подогнать.

— Всё шутишь! Ты, Юрий, взялся смутить меня перед молодым человеком, — сказал он на чистом русском. — На самом деле, это я ваш ученик. Вы меня учите говорить по-русски. Мне очень нравится ваш язык, он такой богатый! Скажу по секрету, я имею мечту. Вот брошу заниматься… как это, галиматьёй… и засяду сочинять поэму.

— Как догадался наш молодой человек, — Михалыч отвесил кивок в мою сторону, — мы встречаемся в этом заведении не только, чтобы облить грязью так называемых тупых американцев, но и вкусно поесть блюда русской кухни. Я уже заказал водку, котлеты по-Киевски, пельмени в бульоне, салат из груши и торт Павлова с миндалем и клубникой.

Беседа за столом строилась так: Михалыч поносил американцев, а Майкл с ехидной улыбкой соглашался, иной раз парируя в довольно жесткой, но уважительной манере. Я же почувствовал страшный голод, поэтому молотил блюда, как беглец из голодного края, на что Михалыч резонно заметил:

— Это ты только второй день на чужбине, а вот месяца через два-три тебя так потянет на русскую еду, что за уши не оттащишь. — Пригубив водку, он встал и потянул за рукав академика: — Пойдем, Мишка, выкурим по гаване, они здесь хоть и дорогущие, но все-таки водятся.

Проводив пытливым взором курильщиков, я набросился на кофе с тортиком. В тот миг и подсел за наш стол улыбчивый незнакомец. Я почувствовал резкое отчуждение, огрызнулся:

— Не видите, занято.

— Да вот услышал русскую речь и решил поприветствовать. Хоть ресторан и русский, но выходцы из России не очень-то его любят, наверное, из-за цен и местоположения.

Я поднял глаза и уставился на нахала. И вдруг услышал то, что никак не ожидал:

— Теперь мне ясно, почему старый прохиндей Михалыч вцепился в тебя. Есть в тебе некая трудноуловимая харизма. Парень ты о-о-очень непростой.

— Вам-то что! — вырвалось у меня. Подумал, сейчас не сдержусь и тресну нахала по репе. — Слушайте, дайте поесть спокойно!

— Конечно, конечно, кушай на здоровье, — позволил он милостиво. — Мы еще встретимся, и не раз. Зовут меня, здесь во всяком случае, Фрэнк, почти что «Фрэнд», то есть друг.

— Простите, разве вас сюда звали? — проворчал я раздраженно. — Я вас не знаю. — Мысленно: «Да и знать не очень хочу».

— Звали, — вяло протянул нахал. — Столько раз призывали, что не счесть. — И то, что не знаете, тоже неправда.

Не переставая жевать, я поднял на незваного собеседника глаза. Нимало не смущаясь, лучась улыбкой, тот продолжил:

— Читал с детства про пиратов, о войне? На комсомольские, партийные собрания хаживал, ручку вместе со всеми «единогласно» поднимал? Перестройку с гласностью приветствовал? Тайнами масонскими интересовался, неоязычеству сочувствовал? Фильмы ужасов, эротику, криминальные, шпионские смотрел?

— Что-то я не пойму, при чем тут вы?

— При том, дружок, при том, — с неизменной очаровательной улыбкой мошенника произнес он. — Ладненько, мне пора, вон уже и твои курильщики возвращаются. Не стану вам мешать. Пока!.. — Встал и вышел из нашего зала с колоннами.

— Кто это был? — спросил подошедший Михалыч. — Что ему надо?

— Не знаю, — пожал я плечами, — да и знать не хочу. Нахал какой-то. Кстати вас, Юрий Михайлович, знает и, по-моему, следит за нами.

— Что за вонь после него осталась? — Михалыч поводил носом над столом. — Сера, что ли? Майкл, ты чувствуешь?

— Верно, — кивнул академик. — Это парфюм Хэллбой от Блэк Феникс Алхимик Лаб. Они там используют в производстве серосодержащие минералы.

— Что-то не замечал, Мишка, чтобы ты душился одеколоном, да еще с ароматом преисподней.

— А я и не душусь, — отвечал американец. — В этой алхимической лаборатории сомелье — это парфюмерные дегустаторы — слишком часто умирали. Ну, ребятки из эфбиай сложили два и два — алхимию, серу и название парфюма «Хэллбой» — подключили наш универ, меня в том числе, в качестве консультанта…

— И что? — чуть не подскочил на стуле Михалыч.

— Ничего, — печально улыбнулся Майкл. — Как и всегда, когда дело касается адских влияний. Засекретили материалы расследования, меня припугнули. Всё! Тишина, как на Арлингтонском кладбище.

— А ну их, твоих эфбиайцев! И этого адского парнишку! — махнул он рукой, пахнущей сигарой. — В пиндостане всё давно прогнило и серой провоняло. — Он положил свою ладонь на загорелую руку академика, повернувшись ко мне. — Пока мы травились, я Майклу задал вопрос: когда начнется мировая заварушка, приедет он ко мне или нет. Ответа пока не получил.

— Всё идет к тому, что приеду, — с неизменной вежливой улыбкой произнес академик. — Юрий, найдешь мне работу у вас дома?

— Найду, и работу, и квартиру, — кивнул босс. — Правда, Мишка, приезжай! Мы с молодым другом будем тебе рады. А еще обещаю много интересного из области прикладной философии, религиозной. У тебя, друг, по этому вопросу бо-о-ольшой провал.

— Да, это так, — признался Майкл. — Пока я в этой суете-сует, заполнить духовный провал невозможно. Здесь всё мешает, всё противоречит.

— Если хочешь, давай прямо сейчас, вместе с нами! — воскликнул Михалыч, но подняв глаза на друга, осёкся и замолк. — Ну, или в другой раз…

— Хорошо, Юрий, очень хорошо, — грустно произнес академик. — Благодарю покорно.

— Постой, Мишка, — воскликнул Михалыч, доставая телефон. Глянул на экран и сказал: — Это наш старец звонит. Я тебя с ним обязательно познакомлю. Он тебе всю твою жизнь от рождения до кончины распишет. — Потом громким голосом в трубку: — Отец Серафим, благословите. Что? Алешку срочно? Ладно, сегодня же ночью отправлю. — Потом мне, жующему: — Всё, парень, возвращаешься домой. Видимо, что-то случилось.

В два глотка допил кофе и пробурчал себе под нос: «Кажется догадываюсь что…»

Домой, домой!

«Сюда я больше не ездок, карету мне, карету!» — сии глаголы Александра Чацкого, вкусившего горюшка от ума, крутились в моей гудящей голове, пока меня, как березовое полено, перекладывали из одного транспортного средства в другое, потом в третье и четвертое, но карет среди них не было. Чего это вдруг «не ездок» и с какой стати именно «сюда», то есть в Американские штаты? Ладно, хорошо хоть успел поесть и немного выспаться, но Михалыч — и как он поддерживает тонус в таком сумасшедшем ритме! А ведь в годах. Богатыри, не мы. И уж точно не я, слабак ибо…

Оказывается, старец ожидал моего приезда не в Ученом доме, а у себя, в монастырской келье. Меня и туда, в густую лесную чащобу, в темпе вихря доставил давешний внедорожник, привычно игнорирующий красные сигналы светофоров и бездорожье. Не успели мы выйти из авто, как подскочили два монаха с ведрами и тряпками, в минуту вымыли черный корпус до блеска. Меня под руки, как тяжко болящего, повели на второй этаж в угловой храм, где меня у раскрытой настежь двери уже ожидал старец. После традиционной молитвы и благословения он сказал:

— С кем ты встречался там? — он указал пальцем в сторону запада.

— Так это, с летчиками, водителями, прислугой, охраной, — старательно перечислял я, загибая пальцы. — С Михалычем, конечно, и с его другом академиком Майклом…

— Ладно, поясню, — проворчал старец, глядя на меня как на идиота. — На ночной молитве, я увидел рядом с тобой такую «мерзость запустения на святом месте», что мне за тебя страшно стало. Ох, говорил я твоему Юрию Михайловичу, рано тебе такими делами заниматься. Рано с муринами такой силы встречаться. — Он вздохнул. — А он мне: парень чистый, что ему будет. Ладно, Алексей, попробуем тебя приготовить к разным событиям. Уверен, тебя ожидают такие приключения, только держись. Главное, мир в душе держи и ничего не бойся. Господь тебя сохранит. А пока, практикуйся молитве! Расскажи, чему тебе удалось научиться.

Начинал я примерно также как и многие неофиты. С восходом солнца вычитывал утреннее молитвенное правило, перед сном — правило «на сон грядущим». Схематичность этого деяния удручало. Очень скоро я обнаружил, что запомнил правила наизусть — и часто стал замечать, как огненные слова, написанные по вдохновению великими святыми, произносятся горлом, не касаясь ума, не пронзая душу. Спросил старца, как заполнить дневной провал, он подумал, как бы многолетний опыт вместить в несколько обычных слов. Пожевав сухими губами, он сказал, как только почувствуешь необходимость, так и читай Иисусову молитву по четкам. Перебирая узелки «сотки», сидя, стоя или на ходу — взывал к Спасителю, снова и снова с радостью произносил Имя самого живого на свете Богочеловека. Я вдыхал Имя, задерживал на секунду дыхание и выдыхал «мя грешного», словно к этим словами прилипла вся моя греховная скверна, застрявшая внутри.

Из сердца выплыл образ, развернувшись в объемную панораму: в дымно-пыльной пучине вездесущего смога сначала натянулась тонкая нить, соединяющая центр сердца с бездонной небесной синевой. Со временем нить разрослась в прозрачный канал абсолютной чистоты, внутри которого беспрепятственно летели от меня ввысь огненные молнии молитвенных слов. Я воспринял этот образ в качестве приглашения к искренней мольбе. Весьма кстати вспомнились преподобного Силуана Афонского: «Кто молится по привычке, у того нет перемены в молитве, а кто усердно молится, у того много перемен в молитве: бывает борьба с врагом, борьба с самим собою, со страстями, борьба с людьми, и во всём надо быть мужественным.»

Решил попробовать, нащупав внутри себя достаточное «мужество», приемлемое дерзновение. Первый опыт провалился, я стоял на коленях, чувствуя боль в коленях, не имея слов, онемев пустым вдруг омертвевшим разумом. Поплелся к старцу, чуть не со слезами, сбивчиво пытался объяснить свои потуги. Старец сочувственно улыбнулся, кивнул седой головой и указал на мою ошибку:

— Наверное, ты разволновался, может быть, почувствовал страх. А ты обратись к Богу, как малый сын к отцу, простыми словами. Давай, попробуем вместе.

Потом встали мы на молитву. Мне на миг показалось, что стоим со старцем в огне — такая вот силища таилась в тихих, простых, даже монотонных словах монаха. Я не замечал боли в коленях, перестал ощущать течение времени, стены кельи раскрылись — я весь летел будто на крыльях ангела, которого не видел, но точно знал — это он держит меня за плечи и уносит ввысь.

Я было увидел сияющие небеса, тысячи ангелов, дозорными кругами облетающих огромный золотой престол. Сердце счастливо забилось, я уж и землю забыл и все дела земные… Всё моё стремление было «в место светле, в место злачне, в место покойне». Как вдруг меня ангел, или кто-то другой, низверг вниз. Мы пролетели сквозь абсолютный мрак и — как это называется у летчиков — совершили жесткую посадку в месте мрачном, в месте пустынном, в месте неспокойном, где отовсюду сочилась тревога, сотрясал страх и необъяснимая унылая безнадёга. Всё, вот тебе и конец полёту в небеса — «оказался в гиблом месте я». Думал, ты хороший человек, не убивал, не воровал, не обманывал ни женщин, ни детей, ни стариков… Вот тебе, черная моя душа, место в аду, которое ты заслужила. Мне бы слезами облиться, мне бы зарыдать во весь голос — только не было ни влаги в очах, ни слов сожаления. Видимо, все покаянные утешения остались там, на земле. А здесь только мрак, безвременье, безнадёга, страх и тревога.

Потом, когда всё адское завершилось, и ангел поднял меня на небеса… Потом, когда я вернулся на землю, в тесную каморку, которую монахи называют кельей — как ни пытался вспомнить, что там было, в аду, не мог. Только смрад, темнота, одиночество, и душераздирающие вопли где-то вдали. И страх… Спрашивал у старца, почему от погружения в преисподнюю остались такие куцые воспоминания, как бы пунктирные, тезисные — он предположил, что это ради милости Божией, а то бы впал в отчаяние, или, что еще хуже, умом бы повредился. А оно это тебе нужно?

— Тогда вообще зачем случилось это погружение во ад? — спрашивал я.

— Ну как зачем, — улыбнулся печально старец. — Тебе же велено для укрепления веры показать Царство небесное.

— Кем велено?

— Господом Богом, вестимо. А туда, в Небеса возможно попасть только из ада.

…Зато в раю мне было позволено вкусить блаженства именно столько, чтобы запомнил надолго. Чтобы потом в трудную минуту свечой в ночи светили мне из глубины сердца, из таинственных пластов подсознания — чудесные картины необыкновенной красоты.

Самое интересное, и рай и ад, оказывается жили во мне. Ну если не подробные объемные картины, то ощущения подобного рода — блаженные или инфернальные — я много раз испытывал при жизни.

Снова и снова мысленно возвращаюсь в те красоты, которые зовут меня. Упругая шелковистая трава, разгибающаяся после ступания по ней ногой. Деревья, на которых одновременно растут цветы, созревают плоды и свисают полные соков, то ли яблоки, то ли груши, то ли что еще. Реки, текущие величаво, с прозрачной водой, в толще которой можно летать, плыть, дышать. Цветы самых разнообразных размеров и видов. Птицы, планирующие в вышине и над самой землей, птицы, щебечущие, поющие, нежно цвиркающие. Животные, мирно соседствующие между собой, могучий лев, вылизывающий спинку ягненку, животные, подставляющие спину и мордочки, чтобы их погладили. Средь райских кущей высятся храмы, соборы, дворцы, будто построенные из огромных драгоценных камней. Воздух, напоённый ароматами, живой воздух, текущий, веющий, звучащий, переливающийся всеми цветами радуги. Люди! Какие там прекрасные, добрые, радостные люди, от которых исходят невидимые лучи любви. Когда я любовался людьми, птицами, цветами, дворцами — на ум приходило и там пульсировало слово «совершенство». Да, и красота, и любовь, и доброта, и молитва — всё это здесь именно совершенно и естественно.

Там, в небесных чертогах, я понял, почему Иисус Христос называется в молитвах «Жизнодавче» — да потому, что настоящая истинная жизнь — это от Него, Господа нашего. А где нет моего Иисуса, там нет и не может быть жизни. Как на Престоле славы, как всюду на Небесах, так и у сердца каждого земного человека — Иисус Христос с нами всегда и всюду.

О, как не хотелось возвращаться от небесного блаженства на землю! Когда на огненных ангельских крылах, бережно поддерживаемый заботливыми руками, я в последний раз оглянулся на это райское великолепие, в душе прозвучали слова: это мой дом, это моё будущее блаженство, это мой Иисус Сладчайший, это моя жизнь — и, чтобы не случилось, какие бы мучения и скорби не пришлось пережить, я сюда обязательно вернусь!

Таинственный Петя

В предпраздничный день ко мне на работу заглянул Петя. От участия в застолье вежливо отказался, сообщив, что спешит на торжественное собрание с последующим банкетом. На заседании ему выступать, а с банкета — старичков на спине растаскивать, а кого-то и на машине домой развозить. Такое вот организационное бремя возлагалось на сравнительно молодых управленцев в те геронтологические времена.

— А зашел я по пути, чтобы поздравить и сообщить о новом назначении.

— Куда тебя перевели? — спросил я.

— Об этом как-нибудь потом, в спокойной обстановке.

— Так, где твоя новая работа? — продолжил я допрос.

— Там! — улыбнулся он таинственно, махнув в сторону Пушкинской.

— Случайно, не напротив Детского мира?

— Примерно, — кивнул Петя, потупив очи. — Ладно, повидал тебя, заверил своё почтение. Да, с наступающим праздником! — Хлопнул меня по плечу, сунул емкость с джином и сбежал.

Другой бы меня удивил, но для Пети такой стиль поведения был нормальным — он всегда отличался закрытостью, хоть это свойство никак не мешало нашему дружескому общению.

Петя служил, как и я, в главке на должности старшего инженера Тэра — территориального управления. Вместе несли общественную повинность в комитете комсомола, там и встречались на каждом заседании. Выступления его отличались краткостью, всё по делу, никакой воды, в комитете его уважали и даже побаивались, считая человеком парткома. Но однажды Петя позвал членов комитета комсомола в гости, чем открылся активистам с весьма приятной стороны. Во-первых, жил он в старинном особняке рядом с главком, во-вторых, родители его чаще всего проживали на даче, а в-третьих, дом его оказался, что называется «полная чаша».

Шумной гурьбой комсомольцы вышли из главка, по пути решили скинуться по рублику и заглянуть в гастроном за углом, на что Петя небрежно бросил: «Не тревожьтесь, у меня всё есть!» Притихшими, от уважения к организатору, солидности дома и наличию вахтера у входа в парадное, чуть не на цыпочках входили мы в просторную квартиру о пяти комнатах, с двумя балконами, с накрытым по-царски столом.

— Я тут подсуетился, позвонил в перерыве заседания и попросил Пашу собрать на стол. Паша — домработница, отличная повариха! Пока был маленьким, она у нас была няней.

— Откуда такая роскошь? — округлив узенькие якутские глаза, воскликнула Таня.

— Брось ты, какая роскошь, — смущенно пролепетал хозяин, достал с полки толстую книгу и протянул Тане. — Рецепты Паша берет отсюда.

Захлебываясь слюной, громко урча животами, коллектив голодных активистов сгрудился над фолиантом «Книга о вкусной и здоровой пище». Таня листала книгу, на каждой цветной иллюстрации восклицала нечто вроде:

— Надо же, что люди ели когда-то!

— Ну почему «когда-то», — возмущался Петя. — Оглянись, у нас много чего на столе имеется.

— Это что? — ткнула девушка в картинку.

— Молочный поросенок!

— А это? — не унималась Таня.

— Осетрина, гусь, балык, устрицы, спаржа, ревень, баклажаны, — методично перечислял Петя, глядя на картинки через остренькое плечо девочки.

— А это даже я знаю! — Захлопала она в ладошки. — Пельмени! А это икра!

— Верно! Ну, хватит народ мучить, — прервал кулинарную экзекуцию хозяин. — Прошу к столу!

И мы набросились на еду с комсомольским аппетитом! От поросенка, гуся и осетра через полчаса остались аккуратно обглоданные останки. Винегрет, салат оливье и холодец с хреном растаяли, словно их и не было. Бутылки с коньяком и вином искрометно опустели. Творожная запеканка, лимонный торт и шоколадный пудинг ушли на ура. И это понятно — с утра в нас ничего кроме чашки чая с бутербродом не проникало, а заседание комитета комсомола закончилось только в шесть вечера. Девушки уносили очищенные от тяжести кулинарных изысков фарфоровые блюда с тарелками на кухню, оттуда раздался шум воды. Петя бросал туда возгласы вроде: «Девчонки, бросьте! Я сам помою!», на что следовал отзыв: «Ничего, нам не трудно!»

Потом был кофе с ликером и самое главное — танцы под музыку из стерео-аппаратуры. Коллекция виниловых «пластов», которые Петя аккуратно ставил сам, умиляла: «АББА», «Бони М», «Криденс», «Дип пёпл», «Лед Зеппелин», «Скорпионз», «Юрайа хип», «Пинк Флойд», из наших — магнитоальбомы: «Ария», «Аквариум», «Воскресенье» — и это лишь то, что мы успели «отработать» на дубовом паркете гостиной, корчась в танцевальном пароксизме.

«На огонёк», как это часто случается, заглянули соседские юноши с подружками, рассмотрели сквозь дымовую завесу явное преобладание женской части нашего коллектива, выставили своих подруг за дверь, а на журнальный столик в углу дансинга — принесенную коллекцию «стекла» — да и влились в гущу событий. Где-то между космическим полетом «Пинк Флойда» и магнитофонным плачем «Воскресения» прозрачной тенью из коридора на кухню пронеслась дородная Паша с корзинкой печенья и банкой варенья, шепнула Тане: «Это вам к чаю» — и тихо удалилась. Конечно же, угомонились ближе к утру, кому-то удалось прикорнуть в одной из комнат, кому-то даже не одному, кто-то отключился в креслах, а мы с Петей, в следствие особой востребованности, так и не спали, зато позаботились о проводах девушек домой на такси.

Сами же поутру вдвоём засели в столовой, где Петя рассказал о своей семье, попутно объяснив источник дефицитных доходов: папа служит во Внешторге, мама — распределяет жильё в центре города. Но Петю, нашего бедного скромного Петю, родители держали в ежовых рукавицах. С детства — чтобы в школе только в отличниках, институт только с красным дипломом, активная общественная работа, в спорте — самые высокие ступени пьедестала, а за это — эксклюзивная одежда, лучшее питание, любые книги с пластинками и личная белая «Волга» для выезда в свет.

Разумеется, мы в последствии не раз повторили комсомольский набег, но потом главк приказал долго жить, и нас разнесло в разные стороны. Тому, что Петя нашел меня на новом месте, я не удивился, в конце концов центр города не так уж и велик, тут все друг с другом через два рукопожатия знакомы, но что произошло в дальнейшем — заинтриговало. Особенно то, что в мою квартиру в Ученом доме они вошли вместе — Петя под ручку с Михалычем.

На мой вопросительный взгляд, они оба отмахнулись.

Новое задание

После полудня на синем небе внезапно появилось странное клубящееся облако. Оно менялось, разрастаясь из небольшой сферы в огромный атомный гриб, цветом от бело-голубого к багровому. Метеорологи ничего подобного красному уровню опасности не прогнозировали. Небесный феномен появился из ничего, на пустом месте, на чистом синем небе. Люди беспечно поглядывали вверх, пожимали плечами, шли дальше по своим делам. Меня сковало онемение, в груди на фоне гудящей пустоты из будто замершего сердца выросла неожиданная тревога. Может быть поэтому, я не удивился сообщению Михалыча о появлении в нашей жизни, в нашей необычной работе нового задания.

В кают-компанию Ученого дома вслед за нами шумной гурьбой вошли ученые жильцы.

— Прошу тишины! — провозгласил начало собрания Михалыч. — К нам обратился человек из, сами понимаете, каких органов, — кивнул он в сторону Пети. — Он нам кое-что имеет сообщить.

— Товарищи, господа, — обратился к публике мой друг. — Мне доверено сообщить вам пренеприятное известие.

— Что, опять ревизор? — посыпались саркастические реплики.

— Я попрошу вас максимально серьезно отнестись к моим словам, — сказал Петя. Потом едва заметно улыбнулся и продолжил: — Хотя… Помнится, из разбора Гоголевского «Ревизора», Хлестаков ассоциировался с инфернальной сущностью. Имеются сведения, что один из таковых появился у нас. Пока что мы имеем косвенные данные о нем. Дело в том, что некто весьма обеспеченный, а также наделенный властными полномочиями через своих агентов стал методично подминать под себя наш криминал, включая коррумпированных власть имущих товарищей. Не исключено, что и вам придется попасть под его влияние. Если кто-то уже не попал…

Послышались возмущенные голоса с «галерки».

— Почему я обращаюсь именно к вам? Вот почему. У нас ваше уважаемое ведомство числится, как духовно-просветительское аналитическое учреждение. Вы располагаете информацией такого уровня допуска, что многим нашим службам до вас далеко. Поэтому прошу вашего содействия, особенно в раскрытии тайных пружин…

— Что-то вроде «теории заговора»? — прошипели сразу двое оппонентов из разных концов зала.

— Называйте, как хотите, — продолжил Петя, — только попрошу вас сообщать нам через Юрия Михайловича обо всём, что вам покажется странным или ненормальным.

Петя продолжил свою речь, а я, разглядывая соседей по собранию, понимал, что толку от них не будет никакого — уж больно много сарказма. Эти умники между Петром и собой выставили броню в виде своего особого «ученого» мнения.

Дальше выступил Михалыч.

— В сердце нашей страны, в духовном центре вселенной — в нашем городе появился тот, кого принято называть не иначе, как Противник. Что это слово означает в переводе на греческий, даже не буду озвучивать — противно. — Он оглядел собравшихся, помолчал, кашлянул и хрипловато продолжил: — Что мы знаем о нем? Почти всё и ничего. Никах улик, никаких следов — ничего, за что можно зацепиться следствию. Он подобен хамелеону, меняет внешность и даже стиль поведения, в зависимости от ситуации. Мне уже доводилось сталкиваться с подобным феноменом, но ни разу с ним лично. Поверьте, он не из обычных преступников — это воплощение зла в человеческом облике.

Насколько нам известно, наши враги много лет готовят претендентов на престол. Наверняка есть и сейчас такой. Но как положено по их мифологеме, скопированной у нас, только со знаком минус, главе престола должен предшествовать предтеча. Он-то по нашим данным и является тем самым Противником, который приехал к нам для каких-то своих темных дел. Обнаружился он только сейчас, сколько времени находится здесь, неизвестно. Он может использовать нечто вроде дымовой завесы. Это похоже на совокупность отвлекающих факторов, в числе которых как активированные спящие агенты, так и криминальные авторитеты, которых ему удается купить или запугать. Нам не стоит отвлекаться на пешки и мелкие фигуры в его шахматной партии, устроить мат в два-три хода — вот наша задача.

Уверен, после устранения Противника в его нынешнем обличье, будут другие претенденты, а значит работа по выявлению и уничтожению следующих претендентов продолжится.

Первым выпадом Противника стала подмена. Чтобы отвлечь нас в купе с силовыми структурами, мы были подключены к следствию по делу серийных убийц. Они действовали похоже, заманивая жертвы теми средствами, на которые они были морально готовы. Деньги, власть, красавицы, наркотики — ассортимент тот же, что на генеральной исповеди во время сдачи смертных грехов. Потенциальные жертвы, как мотыльки на свет лампы, слетались на довольно грубые приманки, с радостью заглатывая крючок, с которого сойти не могли.

Юные красавицы «ловились» на любовь, конечно, романтическую, чистую и вечную, любовь до гроба. Стоило брюнету с мужественным лицом, тугим кошельком, в брендовом костюме, на автомобиле класса «люкс» приблизиться к такой опьяненной романтическими видениями девушке и томно произнести: «Я всю жизнь искал тебя! О, как же я тебя люблю!» — и всё, клетка захлопывается, делай с ней всё, что пожелаешь. Хоть в гарем, хоть в бордель, а кто моложе и здоровей — на органы.

Интеллигенцию брали текстами, фаршированными прославлением греха, извращений, так называемой свободы от пут морали и нравственности. Этим плесни приличного виски, приодень в бутике, похвали их бред сивой кобылы с оборотнями, кровопийцами, развратом — всё, они твои со всеми потрохами. А еще этих безумцев «за недорого» можно использовать для разрушения идей патриотизма, созидания, консерватизма — почему бы и нет. Вдолби в тухловатые мозги адептов демократии идеи расового, национального, интеллектуального превосходства — всё, массы безумцев твои, гони их на убой. Они не то, что сопротивляться, сами побегут в пропасть с визгом, припрыжку.

Крутых парней «брали» на деньги и власть над людьми, часто используя шантаж или даже террор. Кому-то внушались миражи священной борьбы за свободу и демократию, таковых сбивали в группы, которые ничем не отличались от ОПГ, банд или сект; невеликие финансовые вливания, поставки устаревшего оружия, опьянение властью — и вот уже готова свежая партия «пушечного мяса» или более цинично — фарш для котлет. Их использовали для наведения беспорядков, так называемого управляемого хаоса. При этом приветствовались нагнетание страха, отрезание голов, демонстрация ужасных клипов по телевидению и прочим средствам массовой дезинформации. Скупые вложения в подобные акции тысячекратно окупались отжимом целых отраслей промышленности и сельского хозяйства, а жертвы — кто их считает, кто жалеет, когда речь идет о миллиардах.

Но и эти слова вызвали у собравшихся иронию. Уж их-то эти соблазны никак не затронут, говорили они.

— Итак, попробуем подвести некоторые итоги. — Михалыч заговорил зычным голосом профессионального оратора. — Бороться с врагом его же методами — это провал. «Растекаться по древу», распылять силы и средства на физику с лирикой позволить себе не можем. Предлагаю такой образ действий: молния! Можно добывать электричество различными способами, сжигая уголь, нефть, газ, ставить ветряки и солнечные батареи. Можно накапливать электричество, передавать его по проводам. А можно вызвать грозу и ударить одним молниеносным зарядом — бабах!

У него огромные финансовые возможности, лучшие умы продажных ученых, тысячи ядерных боеголовок, миллионные армии — а у нас только вера в Бога, Его всемогущество и в то, что с нами Бог!

Вследствие нашей вопиющей немощи, мы не будем добывать, накапливать и вести боевые действия обычным способом. Мы ударим по центру принятия решений — по голове Противника. Помните из Писания: «поражу пастыря, и рассеются овцы стада (Мк. 14:27)». Противник со своими клевретами после грехопадения потерял способность каяться. Всё, что у него есть против нас — это холодный безжалостный рассудок, которому мы способны противопоставить молитву для взывания к всемогуществу Божиему. Только Господь способен победить Противника, и если не уничтожить — для этого еще сроки не вышли — то хотя бы отогнать от нас, нашего народа, нашей страны. Так что, начиная сегодня же, — пост, покаяние, непрестанная молитва — и победа за нами! В бой!

Ну всё, раздались саркастические голоса, постригаемся в монахи и разбредаемся по кельям и пещерам. Верующие, как это всегда бывает, безмолвствовали.

После того, как народ разошелся по квартирам, Петя с Михалычем оказались у меня в гостях. На их лицах застыло кислое выражение, они, казалось, и сами усомнились в успехе своей миссии. Что же, теперь мой выход на сцену. Сначала я рассказал о причине моего срочного отзыва из-за океана домой, а также суть нашей беседы со старцем.

— Так что, тот мутный малый, что подсел за наш столик в «Русском самоваре», по мнению отца Серафима — тот самый Противник? — спросил хриплым от волнения голосом Михалыч.

— По мнению старца, именно он, — кивнул я.

— Это что же получается! — чуть не вскричал старик. — Петра руководство отвлекает на борьбу с бандитизмом и коррупцией, меня завтра засылают в ООН, потом на всемирный симпозиум, потом еще куда-то… Старец бомбит раскольников, он в глухом затворе. От наших умников толку ноль. — Профессор поднял на меня выпученные глаза. — Алешка, ты что же один на один остаешься… с ним! — Махнул он в сторону заката, разлившегося по горизонту расплавленной сталью.

— Ну, во-первых, не один, а со старцем, — принялся методично пояснять я, — и самое главное с Тем, к Кому он обращается в своих молитвах. А во-вторых, отец Серафим, если можно так сказать, меня проинструктировал и обещал самую действенную помощь.

— Ну ладно, ладно! — ударил он руками по коленям. — Тогда я попрошу Петра помогать тебе, по мере возможности. — Петя кивнул. — А Виолетту придам тебе в помощницы. Я так понимаю, тот мутный малый неровно дышит к нашей русской кухне. Вот Ветка тебе и поможет обойти расторации русской кухни, она в этом уж точно получше нашего разбирается.

Игорь и его внутренний мир

Познакомился с Игорем в гостях у Пети в один из набегов комитета комсомола. Он не был мажором вроде Петра и его соседей, взяли его с собой исключительно из-за харизмы — он читал по памяти стихи, сыпал цитатами, даже на гитаре играл, напевая душевные песни. Девушки влюблялись в Игоря стремительно и поголовно, чем не раздражали мужскую часть застольного коллектива, может быть потому, что к девушкам тот относился вежливо и ровно, а парни дорожили дружбой с ним, а некоторые просто заискивали, пытаясь привлечь внимание к своей, скажем прямо, серой бесцветной личности «папиного сыночка». Завидев домработницу Пашу, он срывался из-за стола и запирался с ней на кухне, где они вели свои беседы, по ходу дела в четыре руки что-то шинковали, резали, гремели посудой и даже потихоньку напевали песни в стиле народного плача. Так вот в паузах между оглушающими грифами «Кисс» и «Цеппелинов», пока диск-жокей менял «пласты», из кухни доносилось:

А потом, уж как я вдовушкой была, Пятерых я дочек замуж отдала, К нам приехал на квартиру генерал, Весь израненный, так жалобно стонал.

Пригляделась, встрепенулася душой: Это тот же, прежний барин молодой, Та же удаль, тот же блеск в его глазах, Только много седины в его усах.

Ну или что-либо вроде того…

Игорь провожал Пашу до двери, выносил и расставлял приготовленные блюда, как ни в чем не бывало включался в застолье. И всё это было у него как-то естественно, просто и весело.

Потом встречались в главке, где он, по его выражению, «водил жалом», то есть выпрашивал дефицитные художественный паркет и дубовый шпон для какой-то уникальной старинной усадьбы. Я ему обрадовался, помог «выбить» из управления снабжения наряды на базу — и мы отправились обмывать победу в ресторан «Арагви». Игорь саркастически хмыкнул:

— Алёш, ну к чему простым людям эти барские замашки?

— Это ты-то «простой», — съязвил я.

— …Да и без фрака я сегодня, — улыбнулся он, но согласился.

Благо время было обеденное, аппетит в наших молодых организмах в это время суток был ураганный. Чтобы уж совсем поразить гостя в его пылкое сердце поэта, я блеснул удостоверением с золотым гербом и сунул знакомому официанту червонец, а тот «со всем уважением» запустил «товарищей из главка» в кабинет, в котором обедал сам товарищ Берия. Утопая в мягком кресле, Игорь не преминул попотчевать нас Пушкинским шедевром:

На холмах Грузии лежит ночная мгла;

Шумит Арагва предо мною …

Грызли мы наркомовский шашлык по-карски на косточке, запивая сталинским вином цвета кремлевских звезд «Хванчкара». Игорь сказал:

— А знаешь, в этом заведении обычно встречаются шпионы с контрразведчиками.

— Откуда знаешь, от шпионов или агентов кэйджиби?

— Как говорится, хочешь знать правду, пользуйся информацией с обеих сторон баррикады.

Я тогда не знал, что передо мной сидит и как простой человек, уплетает сильно перченое мясо писатель, которого Михалыч обозначит «великий русский щелкопер». «Но не потому великий, что ростом удался, а потому, что пацан поднимает великие темы!» То есть уже тогда наш Игорь готовился к писательству, впитывая гигабайты информации, без напряжения, так же просто и естественно, как и всё, что делал, как и жил.

Пока мы, растягивая удовольствие, лакомились десертным настоящим мацони с горным медом, третий раз в кабинет заглянул официант с умоляющей миной, мол я уже отработал свой червонец, давайте выметайтесь, здесь таких с красными корочками каждый второй. Что поделать, вышли на воздух, сели на лавочку, поближе к фонтану — и тут началось самое главное! Он стал развивать передо мной, словно разворачивая огромную панораму, свою теорию о множественности миров, среди которых обязательно необходимо найти собственный, личный.

— Это как на небе светят миллионы звезд, но лишь одна — твоя. Об этом и в Библии сказано: «Иная слава солнца, иная слава луны, иная звёзд; и звезда от звезды разнится в славе» (1Кор.15:41). Это не про астрономию, как понимаешь… Это о наших способностях делать добро.

— А ты и Библию читаешь? — удивился я.

— А как же! Без такого чтения ничего невозможно понять, для чего мы живем и в какую сторону. С помощью этой Книги сам Бог учит нас правильно жить, правильно понимать окружающий мир.

— Что же тебе удалось понять?

— Смысл жизни не в том, чтобы поесть-попить и развлечься, а в том, чтобы прожить, как угодно Богу. Ведь, хочешь ли ты или нет, каждому после смерти тела придется сдать самый главный экзамен на право называться Божьим человеком или поленом для адской печи.

— Ой, Игорь, что-то мне эта тема не нравится — особенно преисподняя, гореть в огне и прочее. Тоска одна!

— Заблуждение, мой друг! — Хлопнул он себя по колену. — Эта, как ты выражаешься, тема — бесконечно интересна, она такие светлые просторы открывает — бесконечные, как вечная жизнь в Божием царстве. Ты лишь один шаг сделай к Богу — и удивишься, какое богатство пред тобой откроется. Жизнь обретёт смысл, чудеса для тебя станут нормой, они посыплются как из рога изобилия. Каждый день станет приносить открытия, да такие, что голова кружится. И самое главное — ты расстанешься со страхом.

— Да я вроде бы никогда трусом не был.

— Ошибаешься, друг. Вся жизнь неверующего человека соткана из страха. Ты сейчас боишься заболеть, потерять работу, споткнуться и угодить под колеса машины, измены любимой девушки, грозы, нападения шпаны из подворотни с ножом, уродства, пожара, отравления, войны, смерти наконец. Список можешь продолжить сам. А что сказано в Библии? «Совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение (1Ин 4:18)» А совершенной любви можно научиться только у Бога, потому что Он — Бог Любви!

— Да, неплохо это я с тобой пообедал! — Поскреб я затылок. — Прямо, три часа открытий у меня получились.

— То ли еще будет, Алексей, — произнес он негромко. — Ты нас в области познания смысла жизни еще так удивишь, что… сам себе удивишься.

— А, знаешь, я уже и не против. Поможешь?

— Не от нас это зависит, — сказал он таинственно. — Может, ты еще не созрел. А? Может, тебе еще предстоит шишек набить, шрамы подзаработать, да из огня в полымя попрыгать вволю. Одно скажу тебе точно: придешь ты к Богу! Придешь и еще нас удивишь.

— Чувствую, ты устал от меня, — констатировал я. — А про свой мир звездный так и не рассказал.

— А тут или одной фразой нужно — или как-нибудь недельку-другую выбрать и наговориться всласть. Как говорит моя старая подруга Паша: «Досыти».

— Ну, скажи одной фразой. Хотя бы.

— Если кратко, то мой мир — это Царство Небесное, мир Божьей любви. Так понятно?

— Если не понятно, то в любом случае интересно. Есть о чем подумать. Есть о чем почитать. Спасибо тебе, Игорь! Очень благодарен тебе, — сказал я, глянув на часы.

— Обращайся. — Потом махнул рукой и продолжил: — Ты понимаешь, дружище, — глаза Игоря блеснули нездешним светом, — да мы с тобой… да мы вот со всеми этими людьми, — обвел он рукой население, — мы абсолютно все поголовно счастливы! Вот сейчас, именно в сей час, чувственными глазами я наблюдаю прохожих, потоки автомобилей, дома, фонтан, небо с облаками — это чувственными. Что же вижу сейчас духовными очами? А то, что сквозь эти вполне себе земные вещи, из Царства Божия сквозит золотистое сияние любви, свет истины, веет сладким ароматом блаженства. И что характерно, это сияние исходит из сердца человеческого. Не откуда-то из горних высот, не из недр космоса, а из твоего, моего сердца. То есть, мы носим в себе, в сакральной глубине сердца весь Божий мир с Господом во главе и всеми Его святыми. Да, да и весь тварный мир, все эти планеты, звезды, галактики — и каждый цветочек, и каждое деревце, и всех людей, живущих и преставленных, ведь у Бога все живы. Но и это далеко не всё! Бог существует вне времени и пространства, поэтому и каждый из нас способен в любой миг перенестись из глубин прошлых тысячелетнй через настоящее — в далекое будущее. Мы из сердца своего можем стартовать в любую точку земли, на любую звезду любой даже самой дальней галактики. Раз для Бога нет ничего невозможного, то и мы способны на волнах Божией любви на любой поступок, способны познать любую тайну вселенной.

— Почему же мы живем, как обычные люди, как мураши — нас присыплют землицей, мы выползем и дальше ползем, неизвестно куда?

— Был на море?

— Конечно.

— Замечал, какие белокожие жители приморских поселков? Рядом с ними огромная блистательная морская стихия, с небес изливаются потоки солнечного света, а они ковыряются в своих садиках-огородиках, ловят рыбку на ужин, собирают с отдыхающих рублики за постой — а море и солнце для них как бы и не существуют. Так и мы в своем обычном состоянии суеты-сует живем абы как, день прошел и ладно… Часто ли ты думаешь о милости Божией, благодаришь за каждый день, проведенный в молитве, за те щедрые дары Божии, которые принимаем чисто автоматически, не задумываясь о том, что это чудо, совершенно не заслуженное!

— По-моему, у нас есть оправдание — это ежедневная борьба со злом, в самых извращенных его проявлениях.

— А помнишь слова апостола Павла, где умножается зло, там преизобилует благодать. И еще слово Господа: не имеете, потому что не просите. И еще: дела, которые Я творю, и вы сделаете и еще больше! Понимаешь, друг, мы сами виноваты в своей бездуховности, в душевной тупости, в непростительной глупости! Да ты сделай один шаг к Богу — и Он тебя осыплет такими дарами, что удивишься, почему я раньше жил без этого богатства, зачем, живя в услужении Богу, я так позорно нищенствовал!

— Слушай, Игорь, я немного знаю себя, — проворчал я под нос. — Ты, конечно, говоришь об очень интересных вещах. Если честно, я такого за всю жизнь не слышал. Спасибо тебе за это, конечно… Но ты не мог бы всё это изобразить на бумаге, чтобы почитать в тишине, подумать, даже помолиться как-то, как сумею — может тогда «не пропадет твой скорбный труд и дум высокое стремленье». Может, и я человеком стану?

— Уже, — кивнул он, любуясь маленькой девочкой, с превеликим аппетитом уплетающей мороженое. — Уже написал и еще напишу, «пока свободою горим, пока сердца для чести живы». Приду домой, разгребу горы макулатуры, может и найду для тебя книжку-другую. А то ведь они у меня не задерживаются, что-то сам раздаю, что-то друзья растаскивают по сусекам. Звони, заходи, получи.

Получил я тогда из рук Игоря квинтэссенцию его «сердечной» теории. Как водится, полистал, почитал по диагонали, да и отложил до лучших времен. «На рубиль семушек наели и ничаво не поняли». Будем ждать наступления «лучших времен», так сказал я себе и вошел в обычный штопор ежедневной суеты.

Как он и предполагал, у меня этот период «интереса» растянулся на годы. Суета, дела, карьера, страсти перестроечные, и — да! — «шишки, шрамы, огонь с полымем», обещанные Игорем, не обошли меня стороной, как, впрочем, и весь наш народ. Зато церковь стал посещать не по принуждению, не от тоски и отчаяния, а по зову сердца, естественным путем. Там, собственно, и состоялась третья встреча с Игорем.

Еще до постпраздничной встречи с Михалычем я стал прихожанином церкви, что на Горке. Мне там становилось спокойно. Душа, как выяснилось, омраченная тьмой грехов, по мере очищения в таинстве покаяния, по мере прохождения церковных кругов, — осветлялась. Я уже, как раньше, остерегался бросаться в омут страстей, грешить напропалую, хоть, если честно случалось и срываться, и увлекаться какой-то ерундой… Так что праздничный всенародный запой сказался и на моём здоровье, и на душевной состоянии. …Так что судьбоносный оклик Михалыча многое расставил по своим местам.

Вот и мой таинственный друг Игорь, на волне обещанных им чудес, вернулся в мою жизнь. Конечно, я был уже не тем разгильдяем, что раньше, а разгильдяем более высокого уровня. Конечно, Игорь «за отчетный период» тоже время не терял. Поэтому, его появление оценил, как продолжение нашего дружеского общения, или даже начало новой крепкой дружбы.

Так вышло, что задержался на паперти, раздавая нищим милостыню, а вслед за мной из церкви вышли Михалыч с Игорем. Оказывается, они удостоились чести находиться в алтаре, где стояли на коленях. Михалыч представил мне Игоря и удалился домой, а мы со старым другом пошли следом, беседуя о своём.

— Как-то сильно изменился ты, мой друг, — сказал я. — Если бы Михалыч тебя не представил, я бы не узнал.

— Мы с другом попали под взрыв. Моего Ивана — насмерть, а меня только обожгло. Посмотрел бы ты, Алексий, на меня тогда, вот где был урод-уродом. Сейчас-то более-менее, ожоги затянулись, да и со временем лицо разгладилось.

— Помнится, согласно твоей идее насчет вселенной, носимой в сердце, — напомнил я, — с тобой не могло произойти ничего, что бы не соответствовало промыслу Божиему.

— Так это и есть, — указал он на лицо, — по промыслу. Во-первых, ничего благого без наказания не бывает. Это чтобы не превозносился. Во-вторых, эти ожоги — месть врага человеческого — подобны нашивкам за боевые ранения. В-третьих, он же меня предупреждал…

— Прости, кто предупреждал?

— Кто-кто, — проворчал он. — Мой черный человек, вестимо. Михалыч сказал, что и ты уже успел благого натворить. Так что, дорогой друг, готовься, и тебя без нашивок за ранения не оставят.

— Благодарю за предупреждение, — с трудом выдавил из себя. — Только лучше без нашивок…

— Да кто же спорит! — улыбнулся Игорь. — Только встречи с черным человеком вряд ли минуешь. Это такая «добрая старая традиция», брат.

— А знаешь, Игорь, твое пророчество насчет сердца, вмещающего вселенную, кажется, начинается сбываться. Нащупал его у себя. — Шлепнул рукой по груди.

— Тем более, готовься. А если от меня что нужно, заходи. Я какое-то время поживу в твоем Ученом доме. А вообще-то я ведь непоседа. Необходимо с людьми встречаться, общаться, разговоры разговаривать, чтобы писать было о чем.

Ты меня пригласи в ресторан

Во исполнение приказа Михалыча, Вета выложила передо мной список ресторанов с русской кухней. Пошутила насчет ловли на живца, роль которого предложено сыграть нам.

— Почему бы и нет, — успокоил я даму. — В конце концов метод апробированный, да и поедим по-человечески заодно. Я понимаю, твои ростбиф с салатом мсье Оливье навсегда останутся вне конкурса, но надо же расширять ассортимент, не так ли… — Я взял список с рейтингом ресторанов, стал водить по строчкам пальцем. — Ну, «Метрополь» и «Националь» отложим на потом. Вряд ли эти гаражи заинтересуют нашего рыбака. ЦДЛ, «Рассольников» с «Матрешкой» — туда же. Так, «Ухват» с «Гусятнкоff» — тоже не потянут…

— Вижу отстал ты, Алексей, от жизни, — сквозь ироничную улыбку протянула Вета. — В этих твоих «гаражах» произвели такой апгрейд, что закачаешься. Вот, например метропольский «Браззери» — с колоннами, как ты хотел, да и меню для самых изысканных обжор. Или взять «Уголок», как мы раньше его называли…

— Что еще за «Уголок»? — спросил я.

— «Националь», если, по-вашему, по-деревенски, для гостей столицы, так сказать.

— Ветка, а ты не того, не перегибаешь с демократичностью? Кто у нас главный?

— Прости, я и не знала, что ты… — Опустила размалеванные глаза дама, готовая прямо сейчас выдвинуться в сторону объектов общепита. — Очень кушать хочется. Так вот, в «Национале» сейчас открыли преотличное гранд-кафе под названием «Доктор Живаго».

— А вот это интересно! — воскликнул я. — Одно название чего стоит! Давай, туда и сходим.

Вета, как самый голодный член нашей миссии, сразу завладела меню и заказала самые дорогие блюда: салат из крабов, окрошку, осетрину. Пока я разглядывал кремлевские стены и автомобильные стада за окном, мой нос тщательно принюхивался к атмосфере заведения.

— Что, не пахнет ли серой? — спросила Вета.

— Нет, только дорогой едой и твоими духами, — ответил я.

Вот так близко, наедине, напротив друг друга, мы с Ветой оказались впервые. Я всмотрелся в ее лицо… и остолбенел. Сквозь черты девушки на миг проступили черты той самой декадентки, с которой у нас когда-то случился блиц-роман с погружением в пучину сакральных ощущений и последующим отвращением по вине моего друга. Я даже вспомнил имя — Виола, похожее на Вету-Виолетту.

— Вета, «раньше мне некогда было, а теперь я вас»… того. — процитировал я реплику Мартынко из одноименного мульфильма.

— Что, дошло, наконец? — произнесла она, не поднимая глаз.

— Декадентка? — просипел я. — Так это была ты? Ничего себе… А ведь и не узнать! — Повнимательней вгляделся в лицо девушки. — Ну да, торчащие ушки от Амели прижала, нос укоротила, тонкие губы подкачала, на лоб наехала сверху челка, сузив сократовское чело до минимума. Из брюнетки перекрасилась в платиновую блондинку. Попробуй узнать тебя в новом обличье. Только зачем?

— Скажи спасибо твоему другу, — сказала она металлическим голосом. — Как его?

— Вахтанг, — подсказал я.

— Ага, грузин недобитый. Он в меня влюбился тогда, как сумасшедший. Ревновал как Отелло. Опозорил, гад, на всю Москву. Я из-за него согласилась уехать с родичами в Англию, там сделала пластическую операцию. Вот как он меня наказал своей подлой любовью! А ты и рад был поверить этому подонку!..

— Ты бы того, — покачал я головой, — полегче. Его уже нет в живых. Умер он.

— Да? Прости… Кажется вы дружили?

— Не только, — прошептал я задумчиво. — Он был моим партнером по бизнесу. Я с его помощью заработал первые большие деньги.

— Ты, Лёш, рассказывай, только не забывай есть по ходу дела, — уплетая за обе щеки вкуснятину, напомнила Вета. — А то ведь остынет.

— Да, конечно, — пробурчал я, вяло ковыряя вилкой в тарелке. — Вспомнил былое, и улетел мысленно в те времена.

— А как этот клеветник погиб?

— Вахтанг, как водится, влюбился в очень красивую даму. Она, как водится, вытрясла почти все его деньги, купила себе молодого красавчика и уехала с ним за океан. Вахтанг с горя запил, перестал работать, просадил остаток денег, а однажды выпил за вечер три бутылки водки, да и помер.

— Это ему за клевету на меня, хорошую девочку!

— Вета, ты же христианка или где? — укорил я сотрапезницу. — Надо же прощать. Зато у меня на уровне условного рефлекса появилось отвращение к деньгам и… скажем так, спокойное отношение к женщинам.

— Это заметно, — проворчала девушка. — Ну что, гражданин начальник, вроде бы слегка закусили. Теперь можно подумать и об ужине. Куда теперь пойдем?

— Слушай, подчиненная, — удивился я, — а ты не лопнешь? Или ты как в анекдоте кормишь не только себя, но и солитера Васю?

— Ха-ха, — с расстановкой произнесла дама. — Не смешно!

— Мне тоже не до смеха, — с каменным лицом произнес я. — Я же о твоем здоровье забочусь. Да и говорят, это заразно. Так что…

— Проверялась уже! Всё у меня чисто. Не-а, не волнуйся, просто у меня хороший метаболизм. — Она встала. — Ну что, пойдем дальше? Предлагаю зайти в ЦДЛ. Может, какого-нибудь писателя спросим, когда они начнут писать что-нибудь приличное.

Садясь в машину, Вета доложила:

— Кстати, раньше в ЦДЛ масонская ложа была. Думаю, это может привлечь искомого субъекта.

Но в этот раз бывшая масонская ложа была закрыта на спецобслуживание. Там громко и весело справляли поминки по ушедшему в мрачную безвестность бывшему романтику-коммунисту, обещавшему в каждой книге наступление коммунизма буквально на следующий год. И даже наш пропуск с красной полосой и удостоверения с золотым гербом на этот раз не сработали. Пришлось завершать вечер в кафе-ресторане «НашеВсё», благо это было поблизости.

Ни запаха серы, ни самого «искомого субъекта» в культовом заведении обнаружено не было. Для завершения вечера, согласно традиции, и «на всякий случай, чтобы не упустить вечерний клёв» мы заняли забронированный столик.

Согласно опять же традиции, я огляделся. И подумалось мне, хоть главного пакостника тут замечено не было, но его помощники тут как тут. Напыщенные гламурные снобы, надутая своей мнимой значительностью богема, вальяжные чинуши, жадные до одури нувориши, коррумпированные блюстители беспорядка — «все промелькнули перед нами, все побывали тут». Когда уже государева десница сметет это недоразумение? Когда уже народ воспрянет, выползет из-под руин великой державы и разогнется во весь богатырский рост! Какой-то богемный толстяк в обнимку с юной красоткой, на голову его выше, проходил мимо нашего стола. Брезгливый взор его поросячьих глазок скользнул по моему лицу, обдав меня — нет, не серой — гнилью. Меня даже передернуло. Если бы он задержался бы хоть на секунду дольше, я бы не выдержал и с великим удовольствием треснул бы по этой самодовольной физиономии, как в молодости, не заботясь о последствиях. Однако, что-то я разошелся…

Вета заказала себе салат с креветкой, пасту с белыми грибами, чебурек с сыром и говядиной и бокал «Шардоне», разумеется, самого дорогого, и «чтобы всё это отполировать» — десерт «Шоколадный фондан» с рюмкой ликера «Малибу». Официант с явным сожалением глянул на меня и совсем уж скривился, когда я озвучил свой заказ: кусок макового пирога с чашкой облепихового чая. А чтобы он не затягивал с исполнением заказа я попросил передать стайке официантов, если еще раз услышу взрыв смеха, вызову сюда моего приятеля владельца кафе Андрюшу Деллоса под ручку с Реми Паскалем, инспектором Мишлен, — эта просьба мгновенно установила тишину, максимально повысила скорость и качество обслуживания, а также — округлила накрашенные очи моей сотрапезницы до предельных значений.

— Можно я не буду спрашивать, откуда ты их знаешь? — прошипела Вета.

— Можно, — милостиво согласился я, — учитывая, что знаю только их имена.

Пока Вета старательно уминала свой обильный ужин, я под пирог с чаем, мысленно удалился в чудесные времена, когда был молод и красив, а жизнь казалась бесконечной дорогой к счастью.

Встречал я Вету в самых разных местах. Мы с ней оказывались соседями в президиуме комсомольской конференции. Однажды вкалывали на субботнике по уборке базы. Вместе косили траву по откосам кольцевой дороги. Однажды даже, обернутые в белые простыни, усиленно потели в сауне вместе с членами бюро райкома, с визгом прыгали в бассейн, поднимая фонтаны брызг. Правда, за разными столами, в разных компаниях — отмечали праздники в центральных ресторанах, барах и в загородных резиденциях общественных боссов. Загорали на пляжах Гагры, Сочи и Ялты. Катались на круизных теплоходах по Волге и Черному морю. Но!..

— Ты вспоминаешь о том же, что и я? — спросила Вета, не отрываясь от любимого занятия.

— Да… — Киваю одними глазами. — Где же нас столько лет носило, в такой дали друг от друга?

— Как говорят мудрецы, всякому фрукту свое время созревания.

­­— А как тебе такое? — сказал я загадочно. — — Однажды на праздничном вечере со мной случилось небольшое чудо. Очень простое и очень небольшое… Только вот каждый раз, когда за окном шелестит дождь, я возвращаюсь в те минуты и переживаю счастье.

— А подробности можно? — попросила Вета, улетев глазами, воспоминаниями, примерно туда, где в эту секунду находился и я.

— Ладно, — кивнул я. — Вот как было. Музыканты ушли на перекур под сцену, там у них была комната отдыха с вином и девушками-фанатками. Чтобы не прерывать танцы, за что они и поплатиться могли, гитарист группы поставил на магнитофон любимую кассету с записями «Криденс»…

— …Клиа уотерс ривайвл, — дополнила Вета замысловатое название группы.

— Ты тоже ее помнишь? — удивился я, и получив молчаливый кивок, продолжил путешествие в юность. — Сначала все танцевали быстрый под Down on the Corner (На перекрёстке) — тут я и обнаружил напротив её. Девушка танцевала очень грациозно. Что особенно отличало ее от других танцоров, которые просто тряслись как в припадке. Но! Больше всего запомнились большие глаза, из которых сыпались искры.

— Во что она была одета, помнишь? — зачем-то уточнила Вета, вызвав у меня легкое раздражение.

— Какая разница! А впрочем, да, помню: белые польские джинсы (их завезли в универмаг по цене восемь пятьдесят, я тоже такие купил, пока прилавок в щепы не разнесли), черная шелковая мужская рубашка и белая жилетка от мужского костюма. Надо же! Вспомнил… — Поднял глаза на собеседницу, удивившись столь явному интересу, и продолжив, вернувшись в прошлое. — Потом началась моя любимая у «Криденс» — «Have You Ever Seen the Rain». Представь себе, помню название на ихнем, импортном! Я совершил церемонный поклон… Никогда такого за собой не замечал, а тут словно перешел в другое измерение. Мы танцевали с девушкой, под моими руками извивалась ее гибкая талия, ноги сами собой двигались в такт музыке, а я видел только ее большие искрящиеся глаза… Вдруг мы оказались под распахнутым окном. В зале было душно от разгоряченных юных тел, кто-то и открыл. И вот под английскую песню о дожде из-за окна послышался шорох дождя нашего, реального, живого.

— И что было дальше? — спросила Вета, подавшись ко мне.

— Ничего особенного, — вздохнул я. — Танец закончился, из подполья вышли музыканты, взялись за инструменты, раздалась барабанная дробь, перебор гитары, а девушка… Растаяла, как виденье.

— Жаааль, — протянула Вета.

— Да ничего страшного, — успокоил я себя и ее, заодно. — Но танец под шорох дождя под песню о дожде с гибкой девушкой в белых брючках — это запомнилось на всю жизнь. Наверное потому, что мы были молоды, любимы и счастливы. Вот так. Они и сейчас со мной — девушка, песня и дождь. Вот они опять звучат:

I wanna know, have you ever seen the rain? Вот бы мне — посмотреть на тот дождь!

I wanna know, have you ever seen the rain Вот бы мне — посмотреть на тот дождь!

Comin' down on a sunny day? Он на свет похож.

В ту же минуту тихонько заиграла любимая песня. Может, кто-то подслушал наш разговор, а может, опять случилось чудо. Только сегодня это вошло в диссонанс — юность ушла безвозвратно, а мы такие, как есть…

— Так ты понял, что девушка в белых штанишках — это я, — произнесла Вета.

— Пока рассказывал и наблюдал за тобой, понял! Но мы уже совсем не те, что были много лет назад, — промолвил, я с трудом подбирая слова. — Наши органы чувств обросли мхом, покрылись патиной. Мы стали почти стариками.

— Ну, ты бы лучше так про себя говорил. Я себя ощущаю на пятнадцать лет. Ну, может на шестнадцать с половиной.

— Кокетка, — улыбнулся я. — Кстати, ты еще ничего не рассказывала о Великобритании.

— Все зависит от того, с кем там живешь. Моим пап-маме я была как-то до фонаря. Они каждый занимались своим прайвеси — бизнесом, тусовкой, любовниками.

— Ну, эта родительская болезнь почти у всех. У меня, тоже… И все-таки оплатили твою операцию по изменению внешности. А это, насколько мне известно, весьма недешево.

— Это да! Но и в этом случае у них имелся свой интерес — я с ними посещала престижные мероприятия, поэтому и выглядеть должна была соответственно. То есть хай-класс! Что же касается денег, у них этого добра как грязи.

— Послушай, Вет! Но ведь должна быть и причина более высокого уровня. Вспомни, что это было?

— Да, конечно, было нечто… — Она задумалась. — А, вот!.. Вспомнила! Познакомилась как-то с хиппи по имени Джон Сивеар — она вывела карандашом на салфетке «John Severe». Понимаешь — Иван Грозный! Мы с ним подружились, он оказался интересным парнем, глубоким, умным, вовсе не похожим на других знакомых. От него я узнала о царе Иоанне Грозном, о том, какую ложь вылили на его святую главу. Я спросила, откуда столь глубокие знания? Джон сказал: от владыки Антония Сурожского. Как-то он вместе с общиной хиппи пришел к владыке. Хиппи сказали, мол, у тебя черный балахон — и у нас тоже, у тебя длинные волосы — и у нас, ты говоришь о духовном — и для нас это главная тема. Короче, все хиппи приняли крещение и стали православной общиной. Парадокс и стыд, но я, русская девчонка — в Англии стала православной, то есть русской по духовной сути.

— Но это правда, тебе прошедшие годы пошли только на пользу. Особенно учитывая твой уникальный метаболизм. …Но провериться на этих, на паразитов, все-таки не лишне! — В меня полетела свёрнутая жгутом салфетка. — Да и мужа потенциального можешь разорить. — В меня полетела рюмка из-под ликера, хорошо, что опорожненная, ударилась о плечо и с лязгом запрыгала по тарелкам. Подлетел официант, в мгновение ока смёл со стола посуду. — Вот так, с шутками и прибаутками, народ встречает праздник труда, — завершил я выступление.

— Но, если честно, — вставила дама словечко, — ты прав! Когда-нибудь мое обжорство откликнется. Ладно, вот завершим операцию, и возьму на себя повышенное соцобязательство по борьбе с чревоугодием. Короче, будь готов!

— Всегда готов! — отрапортовал я. — А к чему?

— К браку, вестимо! К счастливому воссоединению двух любящих сердец. — И за плечо: — Официант, счет!

Расширение сердца

Расставшись с Ветой, уединился на балконе своей квартиры. Надо было разобраться с воспоминаниями, которые малодушно гнал от себя прочь.

Когда развалилось министерство, Вахтанг успел с моей помощью приобрести акции двух баз и небольшого банка, созданного руководством для более успешного разбазаривания госимущества. У меня тогда и мыслей на этот счет не было, я по-прежнему оставался «совок-совком», а Вахтанг быстро сориентировался в наступающих условиях капитализма и буквально затолкал меня в новую реальность. От министерства нам достались автомобили, новенькие иномарки, складское помещение и немного по нынешним временам денег. А потом случилось чудо! Тогда бытовала поговорка: деньги идут к деньгам — это явление нам пришлось испытать на себе.

Так вот про чудо! К Вахтангу из Грузии приехали братья — ну, чистые бандиты. Предложили нам помощь в продаже автомобилей на «кавказском поле чудес в стране дураков». Выехали мы колонной под вооруженной охраной братьев, мы с Вахтангом на «Вольво» и «Мерседесе», братья — на угнанном «УАЗике». По дороге попали под арт-обстрел. Мы с Вахтангом успели укрыться в перелеске, там низина была, которая нас и спасла. А вот братьям-бандитам не повезло — по их машине прямиком снаряд попал, короче, сгорели… А мы с другом пошли на разведку по «зеленке», чтобы не попасть под обстрел, и наткнулись на штаб боевиков. Отвалили дверь, вошли — а там у открытого сейфа лежат двое бородачей в военной форме, из глаз, носа, ушей стекает кровь. Видимо, приготовились к бегству, открыли сейф, а тут их и накрыло фугасом. Вахтанг, говорит, им деньги больше не нужны, а нам пригодятся. Переложили деньги из сейфа в приготовленные военными сумки, да и под прикрытием темноты, сели в свои иномарки и вернулись домой. Денег там было ровно два миллиона, по лимону на брата. Всю дорогу размышляли, откуда у полевых командиров столько денег. Ограбление, рэкет, наркотики? А потом вспомнили, что им за каждого убитого русского воина и офицера выплачивали гонорар. Так что по ходу дела лишили бандитов возможности убивать за деньги. А сами заработали себе начальный капитал, купили квартиры, автомобили…

Как и прежде, Вахтанг со своей энергией и удачей, привлекательностью и харизмой, — тянул на себе немалый воз совместной работы. Видя мою деловую индифферентность, он никогда не упрекал меня в лени и безучастности. Мы с ним часто после работы прогуливались по бульварам и набережным — вот когда я чувствовал плечо друга, вот когда любил его, принимая таким, как он есть.

Искра пробежала между нами лишь в гостях у Вахтанга, когда появилась Виола. Да такая искра — что тебе молния! За несколько минут, когда глаза в глаза, под гулкие удары воспаленных сердец, когда ничего и никого вокруг — мы пережили все те годы влюбленности, которых были лишены по милости судьбы. До сих пор, даже когда сейчас наблюдал за обжорством сотрапезницы, да что там — все эти годы, месяцы, часы — я наблюдал, как между нами протягивается и крепнет невидимая прочная связь. И то, что мы до времени не имели возможность реализовать стремления сердец в слова, взгляды, касания — и это который раз доказывало, что наша душевная связь ой, как не спроста, даже мистична и судьбоносна. На это же указывала и бешеная ревность Вахтанга, и позорное бегство Веты в чужую Британию, которую она никогда не любила, с изменением внешности, — да и нынешняя встреча в Ученом доме с не менее мистичным опознанием в нынешней Ветке прежней Виолы, мелькавшей на протяжение многих лет по периферии моего сознания.

Так что, гибель друга ударила по мне хлеще бича. Молился о его упокоении, как никогда и ни о ком — со слезами, болью, до обморока. Самое страшное для меня было то, что трехдневное предсмертное пьянство можно было расценить, как самоубийство, а это грех непрощаемый, вечная погибель. Ходил с этой болью к священнику. Выбрал себе самого старого, строгого, опытного, выстоял к нему длинную очередь. С грохочущим сердцем на негнущихся ногах подошел к аналою, на который он устало опирался локтем, спросил, можно ли за такого молиться и есть ли в этом толк. Батюшка жестом остановил поток моих сумбурных слов, молча помолился, глядя на икону Покрова Пресвятой Богородицы, едва заметно улыбнулся и сказал:

— Молись о своем друге! Благословляю подавать записки, заказывать молебны о упокоении. Грех не на нем, а на его жене, предавшей его. Кажется, это преступление называется «доведением до самоубийства» и карается длительным тюремным сроком. А друг твой прощен — Пресвятая Богородица сейчас вместе с нами молится о нем. Святой царь Вахтанг — любимец православной Грузии — взял своего тезку под крыло. Твоя христианская любовь оправдала его. Так что, дерзай!

Как на крыльях вышел тогда из храма. Со мной случилось примерно то «расширение сердца», о котором писал Игорь, — оно обнимало весь мир, от небес до ада. Сердце мое наполнилось огненной радостью, освещающей, согревающей, торжествующей — радостью благодарности.

Придя домой, подозрительно быстро средь вороха книг, брошюр, папок, бумаг, разыскал книжку Игоря о сердце. Вцепился в листочки с текстом, как альпинист в горный выступ, и вот уже каждое слово возгорается во мне и впечатывается в память навечно.

«Господь любит всех людей, но кто ищет Его, того больше любит. «Любящие Мя — люблю, — говорит Господь, — и ищущие Мя обрящут благодать» (Пр. 8, 17). А с нею хорошо жить, весело душе, и душа говорит: «Господь Мой, я — раб Твой».

В этих словах великая радость: Если Господь наш, то и все наше. Вот мы какие богатые.

Своим избранникам Господь дает столь великую благодать, что они любовью обнимают всю землю, весь мир, и душа их горит желанием, чтобы все люди спаслись и видели славу Господню. (Силуан Афонский)

Именно сердце стоит на первом месте в запо­веди любви к Богу: «люби Гос­пода, Бога твоего, всем серд­цем твоим, и всею душею твоею, и всеми силами твоими» (Втор.6:5). Это же под­твер­дит и сам Иисус Хри­стос: «воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим и всею душею твоею, и всем разу­ме­нием твоим» (Мф.22:37).

К Богу нужно стре­миться серд­цем: «всем серд­цем моим ищу Тебя» (Пс.118:10); «потеку путем запо­ве­дей Твоих, когда Ты рас­ши­ришь сердце мое» (Пс.118:32). Подоб­ное доми­ни­ро­ва­ние сердца при­во­дит даже к про­ти­во­по­став­ле­нию его уму: «надейся на Гос­пода всем серд­цем твоим, и не пола­гайся на разум твой» (Притч.3:5).

В Ветхом Завете выска­зы­ва­ния о сердце неод­но­кратно имеют нега­тив­ный смысл: «огру­бело сердце народа сего» (Ис.6:10); «этот народ при­бли­жа­ется ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня» (Ис.29:13) «обра­ти­тесь к Богу во глу­бину сердца, от кото­рого вы далеко отсту­пили» (Ис.31:6)

А про­сить у Бога нужно, в первую оче­редь, вра­зум­ле­ния и очи­ще­ния сердца: «при­к­лони сердце мое к откро­ве­ниям Твоим, а не к коры­сти» (Пс.118:36); «сердце чистое сотвори во мне Боже» (Пс.50:12); И Бог слышит эти мольбы и дает «иное сердце» (1Цар.10:9), что осо­бенно полно рас­кры­ва­ется в Новом Завете.

В Новом Завете также непре­рывно утвер­жда­ется, что сердце есть орган для вос­при­я­тия гор­него мира:

«бла­женны чистые серд­цем, ибо они Бога узрят» (Мф.5:8), – узрят Бога очи­щен­ным серд­цем своим и в сердце своем;

«любовь Божия изли­лась в сердца наши Духом Святым…» (Рим.5:5);

«Бог, пове­лев­ший из тьмы вос­си­ять свету, озарил наши сердца…» (2Кор.4:6);

Бог «дал залог Духа в сердца наши» (2Кор.1:22);

«Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопи­ю­щего: “Авва, Отче!”» (Гал.4:6);

«все­литься Христу в сердца ваши» (Еф.3:17).

Сердце в силу своей особой важ­но­сти свя­зано с самыми раз­ными явле­ни­ями:

мыслью: «Мысль пре­бы­вает и дви­жется в сердце, а слово на языке и устах, однако они не раз­де­лены и ни одно мгно­ве­ние не лишены друг друга» (Дионисий Александрийский);

сове­стью: «если сердце наше не осуж­дает нас, то мы имеем дерз­но­ве­ние к Богу» (1Ин.3:21);

Духом: «А как вы – сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопи­ю­щего: «Авва, Отче!”» (Гал.4:6);

верой: «имейте веру Божию, ибо истинно говорю вам, если кто скажет горе сей: под­ни­мись и вверг­нись в море, и не усо­мнится в сердце своем, но пове­рит, что сбу­дется по словам его, – будет ему, что ни скажет (Мк.11:23); «ибо если устами твоими будешь испо­ве­до­вать Иисуса Гос­по­дом и серд­цем твоим веро­вать, что Бог вос­кре­сил Его из мерт­вых, то спа­сешься» (Рим.10:9); двое­душ­ным мало­ве­рам нужно испра­вить и укре­пить сердца (Иак.4:8:5, 8).

Но и в сердце может быть доброе и злое. И тогда: «добрый чело­век из доб­рого сокро­вища сердца своего выно­сит доброе, а злой чело­век из злого сокро­вища сердца своего выно­сит злое…» (Лк.6:45)

В злое сердце входит оже­сто­че­ние (Мк.3:5) и похоти (Рим.1:24). Но нерас­ка­ян­ное сердце вино­вато само: «по упор­ству твоему и нерас­ка­ян­ному сердцу, ты сам себе соби­ра­ешь гнев на день гнева и откро­ве­ния пра­вед­ного суда от Бога» (Рим.2:5). В злое сердце может про­ник­нуть дух злобы, как во время тайной вечери диавол «вложил в сердце Иуде Симо­нову Иска­ри­оту пре­дать Его» (Ин.13:2).

Поэтому всеми силами надо очи­щать сердце и свя­тить в серд­цах своих Гос­пода Бога (1Пет.3:15). А первой и наи­глав­ней­шей запо­ве­дью и Вет­хого и Нового Завета явля­ется: «воз­люби Гос­пода Бога твоего всем серд­цем твоим…» (Мф.22:37; сравн.: Мк.12:30; Лк.10:27).

Свя­то­оте­че­ское учение о сердце

Все эти поло­же­ния биб­лей­ского учения о сердце были про­дол­жены и раз­виты после­ду­ю­щими хри­сти­ан­скими подвиж­ни­ками, аске­тами, бого­сло­вами.

Согласно свя­то­оте­че­ской тра­ди­ции необ­хо­димо блюсти и хра­нить сердце:

«Пока сердце пре­бы­вает в добре, дотоле и Бог в нем пре­бы­вает, дотоле оно служит источ­ни­ком жизни; потому что из него исхо­дит доброе. Но как скоро укло­ня­ется от Бога и делает без­за­ко­ния, – ста­но­вится оно источ­ни­ком смерти, потому что из него исхо­дит злое. Сердце – Божия оби­тель, потому имеет нужду в охра­не­нии, чтобы не вошло в него злое, и Бог не уда­лился из него» (Ефрем Сирин);

Вместе с тем сердце необ­хо­димо и очи­щать:

«Кто желает видеть Гос­пода внутри себя, тот при­ла­гает усилие очи­щать сердце свое непре­стан­ным памя­то­ва­нием о Боге» (Исаак Сирин);

Свя­ти­тель Феофан Затвор­ник выде­лял два спо­соба очи­ще­ния сердца – деяние и созер­ца­ние. Он писал: «они начи­нают вместе, в истинно шеству­ю­щем, и идут рука об руку; но в начале деяние идет впе­реди, а потом опе­ре­жает его созер­ца­ние, под конец же и совсем погло­щает его».

Очи­ща­ется сердце при помощи молитвы: «В молитве бей прямо в греш­ное сердце, в его осо­бен­ные вопи­ю­щие, надо­еда­ю­щие недо­статки, выжи­май их из него; не щади себя; пролей об них слезы: со сле­зами выйдут. А коль поща­дишь сердце, не тро­нешь его: вся дрянь – так и оста­нется, и нет тебе пользы от молитвы». Плодом же мно­го­труд­ного дела борьбы, очи­ще­ния и хра­не­ния явля­ется чистое сердце.

В чистом же сердце зрится и оби­тает сам Бог:

«У того, кто уста­но­вился в трез­ве­нии или ста­ра­ется уста­но­виться в нем, чистое сердце соде­лы­ва­ется мыс­лен­ным небом, с своим солн­цем, луною и звез­дами, и бывает вме­сти­ли­щем невме­сти­мого Бога» (Филофей Синайский);

«Войди в себя, пре­бы­вай в сердце своем; ибо там – Бог. Он не остав­ляет тебя, но ты остав­ля­ешь Его»

«Дивно сие, братия мои; весьма досто­чудно и неиз­ре­ченно для доль­них. Недо­ступ­ный для вся­кого ума входит в сердце и оби­тает в нем; Сокро­вен­ный от огне­зрач­ных обре­та­ется в сердце. Земля не выно­сит стопы Его; а чистое сердце носит Его в себе. Небо – мало для пяди Его, а сердце – оби­тель Его. Небо объ­ем­лет Он гор­стию Своею, и одна пядень про­стран­ства – жилище Его» (Ефрем Сирин).

Чистое сердце

Пере­чис­лим неко­то­рые свой­ства чистого сердца:

безoбраз­ность: «Сердце чисто то, кото­рое всегда пред­став­ляя Богу память без­вид­ною и без­об­раз­ною, готово бывает единым от Него впе­чат­ле­ни­ями печа­лится, в каких Он обычно бла­го­во­лит явным Себя ей делать»;

бес­страст­ность: чистое сердце у того, «кто не только не бывает тре­во­жим и тяго­тим какою-либо стра­стию, но и не помыш­ляет даже ни о чем худом, или мир­ском…»;

состра­да­ние и мило­серд­ность: «в том состоит чистота сердца, чтобы, видя греш­ни­ков, или немощ­ных, иметь к ним состра­да­ние и быть мило­серд­ным»;

пози­тив­ность: «Когда всех людей видит кто хоро­шими, и никто не пред­став­ля­ется ему нечи­стым и осквер­нен­ным, тогда под­линно чист он серд­цем».

Очи­щен­ное сердце, как ново­рож­ден­ного мла­денца, нужно вос­пи­ты­вать и обра­зо­вы­вать. Об этом еп. Феофан Затвор­ник писал: «Обра­зо­вать сердце значит вос­пи­тать в нем вкус к вещам святым, Боже­ствен­ным, духов­ным, чтобы, обра­ща­ясь среди них, оно чув­ство­вало себя как бы в своей стихии, нахо­дило в том сла­дость, бла­жен­ство, ко всему же дру­гому было рав­но­душно…».

Очи­ще­ние сердца, его блю­де­ние, хра­не­ние и обра­зо­ва­ние состав­ляют цен­траль­ную часть аске­ти­че­ского дела­ния – особую науку наук и худо­же­ство худо­жеств. Кроме того, они состав­ляют и особую куль­туру – куль­туру сердца: «Иска­ние Слова внутри есть в то же время Куль­тура Сердца, вели­чай­шее и един­ствен­ное в мире непре­стан­ное свя­щен­но­дей­ствие, при­не­сен­ное в мир Самим Лого­сом-Хри­стом для тех, кто ищет Его внутри себя. Куль­тура сердца не остав­ляет в нем места хаосу и темной бездне сердца, выры­вая тернии и волчцы, попа­ляя огнем тину стра­стей и помыс­лов, и орошая поле сердца сле­зами очи­ще­ния и уми­ле­ния».

Свой­ства сердца

Что же такое есть сердце по своему суще­ству и каковы его основ­ные свой­ства?

В сердце пред­став­лена цен­траль­ность чело­ве­че­ского суще­ства, как тела, так и души (сердце – как «сере­дина»):

Тер­тул­лиан писал: «Сердце обни­мает в себе и держит в своей власти внут­рен­ние чув­ства. Оно есть корень, а если корень свят, то и ветви святы, т. е., если сердце дово­дится до чистоты, то ясно, что очи­ща­ются и все чув­ства»;

«Сердце явля­ется цен­тром жизни вообще – физи­че­ской, духов­ной и душев­ной. Оно есть центр прежде всего, центр во всех смыс­лах».

+ + +

Ай, да Игорь! Так вот, что расширило сердце твоё — эти слова святых отцов, полные огня любви! Вот бы и мне так.

Только рано я обрадовался тогда. Даже не мог подозревать, насколько грозные события меня ожидают на пути поиска настоящей истинной жизни.

В «Яръ» не едут — в «Яръ» попадают

Не успели мы войти в ресторан «Яр», как походкой генерала на параде, к нам приблизился человек в смокинге: «Вам туда. Прошу вас», — сказал он и провел в роскошный кабинет.

— Твои проделки? — шепнул я Вете.

— Нет, что ты, — округлила глаза дама. — Это, скорей всего тот самый субъект, которого мы с тобой так долго ищем. Запаха серы не чувствуешь?

— Вроде нет, — сказал я, принюхавшись.

— Видишь, колонны, балкончики, люстра трехтонная, канделябры — всё как вы с тёмным дядечкой любите, — традиционно съязвила дама.

— Короче, как в поговорке — «попали в Яр». Ладно, давай, закажи что-нибудь.

Нам принесли заказ, мне — утку в карамельной корочке бронзового загара, Ветке — парочку перепелок с трюфелями. Я как обычно, отрезал увесистый кусок от мясистого бока, размашисто зажевал, попивая апельсиновый морс. Веточка наша гламурная вцепилась в птичек серьезно, скрупулезно выковыривая вилкой крошечные пластинки желтоватого мясца, смачивая их грибным соусом, отправляет по настильной траектории в коралловые уста.

Тут и появился, сначала бригадир официантов с подносом, уставленным десятком блюд, следом — старый знакомый из ресторана «Русский самовар», что затерялся в дремучих дебрях Манхеттена. Да, тот самый Друг, появление которого кроме смуты в душе сопровождал запах серы. Правда, на этот раз от него несло чем-то иным, шафраном, что ли… Официант раскидал блюда по столу и после начальственной отмашки скрылся.

— Угощайтесь, друзья, — широко улыбнулся искомый объект. — Здесь самые лучшие образцы русской кухни, что производят в вашем стольном граде.

— Благодарствуйте, — кивнул я приветственно, не забывая держать Иисусову молитву. — Как вас теперь называть?

— Владимир, вестимо.

— Владеющий миром? Скромно так… — съязвил я. — Мерси, мы уж лучше своё, оплаченное от трудов праведных.

— Да бросьте, Алексей! — Забросил мясной рулетик в распахнутый рот незваный гость. — Это кулинарное великолепие — лишь повод к началу беседы. — Вскинул на меня пронзительный взор и прошептал: — Поговорим?

В это время мягко заиграли флейта, скрипка, лира — и я узнал «Песняров», солировал Леонид Борткевич. Уникальным голосом солист исполнял очдушевную «Перепёлку»:

А у перапёлки ды галоука болит, А у перапёлки ды галоука балит. Ты ж мая, ты ж мая перапёлачка…

— Это в честь нашей Веты с её перепелками в трюфелях? — спросил я.

— Ага, чтобы девушке аппетит поднять. — Он поднял палец: — Вот сейчас будет замечательная акапелла!

— Ты ж мая, ты ж мая невяли-и-и-ичка, — нараспев затянули мужские голоса, причем сразу отовсюду, в чем я убедился, покрутив головой.

Вовочка поднял очи к расписному потолку, тихонько подвывая вокалистам. Сейчас, поди, еще и слезу пустит по ланитам, подумал я.

— Не-а, не угадал! — констатировал сосед. — Не пущу. Это я так, для нагнетания душевности. — Стрельнул в меня насмешливым глазом, повторил предложение: — Пойдем, Алеша, прогуляемся. Помнишь, как на Манхеттене Михалыч с Майклом выходили полакомиться сигарой? Давай и мы поддержим традицию.

— Да вроде неприлично даму одну оставлять, — заметил я.

— Ты не видишь? — хмыкнул он. — Виолетта ничем кроме своих птичек не интересуется. Кстати, очень правильная девушка. Помнишь, из пионерского детства: «Когда я ем, я глух и нем!» Не волнуйся, мы её «включим», когда вернёмся, и ты ей сам всё расскажешь. Если пожелаешь.

Мы встали из-за стола, вышли из кабинета, покинули зал, снаружи сели в такси — и оказались… в сказке!

Потом вдруг пересели в вертолет. Для начала, мы облетели остров по контуру. Берега плавно погружались в нежно-голубую океанскую воду, которая при удалении темнела, и уж совсем у горизонта вливалась в ослепительно-серебристое небо, которое ближе к зениту становилось ярко-синим. Остров утопал в ярко-зеленой растительности.

— Видишь, там в центре взлетно-посадочная полоса, — указав рукой, крикнул мне на ухо Владимир. — В ангаре Боинг, пара истребителей и бизнес-джет, чуть дальше вертолетная площадка, на берегу пирс для яхты и катера.

— Угу. — Кивнул я индифферентно.

В центре острова высился огромный сверкающий дворец. Громадные контуры его отражались в зеркалах озёра и двух бассейнов. На подлёте к дворцу мы остановились в середине широкой аллеи — и попали в объятия встречающих нас ликующих людей. Среди них выделялись обнаженные трехметровые гиганты, как я понял, занимающие передовую линию охраны. В их тени прятались акселераты пониже, зато в серебряных латах по плечам, а уж за этими, ближе к подножию дворца, всего-то двухметровые люди, но в золотых латах по пояс и шлемах на головах. Как я заметил, среди этих людей были как мужчины, так и женщины, налицо все три расы. Лица их, словно высеченные из драгоценного камня, имели благородные черты, особенно выделялись глаза — огромные, похожие на ксеноновые фары. Но вот мы приблизились к ним — а они уже улыбались, восторженно вскидывали руки в приветствии, что-то выкрикивали. Мы оказались в золотых носилках, украшенных цветами, сильные руки понесли нас ко дворцу. Кажется, недавно отгадывал в кроссворде слово из восьми букв — о, вспомнил! Сие транспортное средство называется «палантин». На площади перед анфиладой колонн мы сошли с транспортного средства, оглянулись. Вовчик поднял руку, установил тишину, поприветствовал народ и мановением десницы отпустил по домам. При нас остались всего несколько человек, одетых в белые свободные одежды.

— Ну что, нравится? — спросил хозяин торжества.

— Жарковато и шумно, — проворчал я.

— Ты что, не выспался? — участливо поинтересовался Вован. — Так войдем же во дворец. Уложим тебя в прохладной тени. Хочешь, девушек с опахалами тебе выделим. Эти красавицы не только веерами будут обмахивать, но и любое пожелание выполнят, умело и с прилежанием.

— Фу, какая пошлость! — фыркнул я.

— Да ладно тебе привередничать, Алеша! — Хозяин взял меня под локоток и привел в просторное помещение с бассейном, фонтанами и лежанками.

И вот я уже почиваю на мягком ложе в окружении красавиц с опахалами в тонких загорелых руках. Они поют нежными голосами песню, в стиле «Спокойной ночи, малыши», а я, чудесным образом переодетый в белую шелковую тунику, погружаюсь в состояние, которое в научно-популярной литературе называется «нирваной».

Проснулся мокрым от жары или внезапного приступа ужаса — надо мной навис Владимир в парчовой тунике. Ну что тебе надобно, старче, прозвучало в моей голове.

— Разве я выгляжу стариком? — обиделся он.

— А нечего чужие мысли подслушивать, — обиделся в свою очередь я.

— Ну, во-первых, не такие уж они и чужие, — ехидно улыбнулся Вован. — Во-вторых, хочу сделать тебе, Алексей, царский подарок.

Перед моими глазами хрустнул пергамент с текстом, написанным цветной тушью. Ну не может этот пижон без театральных эффектов.

— Что за ксива? — спросил я, протирая глаза.

— Подпиши внизу справа. — Протянул он мне гусиное золотое перо. — И владей этим островом до конца дней. Кстати, средства для содержания острова, прислуги и прочих расходов — прилагаются. Так что никто здесь нуждаться не будет.

— Уверен, что мне это нужно? — произнес первое, что пришло в голову.

— В этом месте нашего сценария, — пояснил он, растянувшись на соседних нарах, — необходимо напомнить один культовый анекдот. Маленькая умненькая девочка получила в подарок на день рождения коробку шоколадных конфет. Мама ей шепнула на ушко, мол, предложи гостям, так принято. Девочка открыла коробку и, обливаясь слюнками, нехотя стала обходить гостей. Разумеется, взрослые один за другим стали благодарить девочку и отказываться. Внезапно один из гостей протянул руку к конфетам, а девочка от него отвернулась и сбежала к маме. «Почему же ты, дочка, того дядечку стороной обошла?» — спросила мамочка. — «А тот противный дядька хотел мою конфету взять и съесть!» — Расхохотался Вовочка. — Теперь понимаешь, почему ты получаешь этот скромный подарок?

— Согласно анекдоту потому, что я обязан отказаться?

— Заметь, ты сам это сказал!

— А ты понимаешь, Владимир, что все равно от меня ничего взамен не получишь.

— Конечно, понимаю, — улыбнулся тот. — Именно это я в тебе и ценю! Ну что, берёшь?

— Ладно, так и быть, — покладисто согласился я, выдернув бумагу из рук оппонента и отложив в сторону. — Только сначала у адвоката завизирую.

— Это пожалуйста, сколько угодно.

Он поднялся с лежанки, помог подняться мне. Девушки в мгновение ока переодели нас в белые смокинги и повели под руки к выходу. Здесь уже, размахивая лопастями, набирал обороты двигатель вертолета. Мы заняли места, и я поинтересовался:

— Куда теперь?

— Ты же хотел посидеть в кафе в обществе звезд серебряного века. Давай навестим старичков, они нас заждались.

— Так, послушай, Вова, — воскликнул я, глядя на часы. — А как же наша Вета? Как-то невежливо мы с ней обошлись.

Он взял в руку пульт, нажал поочередно три кнопки, передо мной опустился экран. Там на прежнем месте сидела Вета, разобравшись с перепелами, взялась за пельмени с медвежатиной и олениной.

— Как видишь, всё идет по плану. Дама даже не заметила нашего отсутствия. Когда вернемся из путешествия, она так же будет уплетать деликатесы. Зря, что ли, целый поднос ей оставили.

— Ловко!

— Ничего особенного. — Он сорвал с моей руки часы. — И нечего, давить на меня временем. Мы с тобой сами хозяева времени и пространства.

Достал из кармана золотой «Ролекс» и нацепил на моё запястье.

— Это часы правильные и показывают они правильное время. — Он щелкнул пальцем по иллюминатору. — Уже подлетели. Видишь, «Ситроен» под нас подали. Патриотичные ребята.

— А что, у авто мягкий ход, так что неплохой вариант, — заметил я на подъезде к ретро-кафе с газовыми фонарями снаружи и картинами внутри.

Прежде чем войти в прокуренное помещение, я остановился и оглянулся. Честно сказать, мне здесь понравилось. На узкой изогнутой улочке, вымощенной матово блестящими камнями, среди двух- и трехэтажных старинных домов, наверное, еще и с печным отоплением, было весьма комфортно и романтично. Даже показалось, что мне тут доводилось жить, писать, рисовать, пить вино, танцевать чарльстон с мадемуазелями. Впрочем, сколько фильмов французских я за свою пересмотрел — так что не удивительно.

— Кстати, а сейчас какое здесь время? — спросил я.

— Такое, как захочешь, — успокоил меня провожатый. — Помнишь, теорию твоего друга Игоря? У тебя внутри целая вселенная со всеми временами и сроками. — Он взмахнул рукой. — Кстати, чтобы нам не испортили впечатление, весь этот район наш. Могу отписать тебе, если хочешь. — Он извлек из внутреннего кармана смокинга бумаги. — Черкни в нижнем углу — и ты здесь хозяин.

— Ладно, давай для начала войдем, — предложил я, толкая дверь.

— Мадам и месье, — провозгласил Владимир, ткнув пальцем в моё плечо, — прошу любить и жаловать вот этого русского господина!

Ко мне устремились энергичный Хемингуэй, аристократ Фицджеральд, толстый Пикассо. элегантный Дали, из прокуренной глубины махала полными руками Гертруда Стайн, вернулась с дансинга Гала Дали, а вот и порывистая шумная Зельда. У меня голова теснилась и пухла от тысячи вопросов к кумирам моей шальной юности. Подумал, что мне здесь явно не место, вот если бы со мной оказались Игорь и Вета, вот уж они бы оторвались по полной. Меня же, терзали пьяный Хэм, что-то долдонил Скотт, командовала Стайн, сзади повисла с визгом Зельда, тянула за обе руки Гала, буровил черным глазом Дали — и всё это наблюдал с прищуром Владимир. Выкатился из кафе потным, растрепанным и на этом раз с удовольствием сел на уютное сиденье «Ситроена», чтобы через полчаса задремать в кресле «Боинга», следующего в Канаду.

— Почему в Канаду? — спросил я спросонья.

— Чтобы отдохнуть в лесу на берегу Гудзона. У меня там дом, куда сбегаю поотшельничать. Я тут рыбачу, охочусь и грибы собираю.

Мы с удовольствием прогулялись по лесу, застрелили каких-то местных гусей, на берегу залива таскали из солоноватых вод больших окуней и малых сомиков. Спали на сеновале в доме, построенном по типу сибирской избы под общей крышей. Но на утро я вскочил, как ошпаренный — а не загостился ли я! Пора домой, пора вызволять Ветку из ресторанного плена.

— Да полно тебе панику наводить, — спокойно протянул мой излишне гостеприимный хозяин. — Это занятие чаще приписывают мне. Ладно, если ты сегодня такой нервный, давай воспользуемся одним из приёмов твоего приснопамятного друга Игоря.

— Это каким еще приёмом! — возмутился я.

— А ты, кажется. не вполне серьезно изучил его произведения. А зря! Сейчас был бы намного спокойней. Окей, садись в это кресло, — указал он на ортопедическое кресло для исправления осанки с горбом под поясницей. — Расслабься, на старт, внимание, марш!

И вот мы с гаванскими сигарами в руках возвращаемся из курилки в зал ресторана, заходим в наш кабинет — и что? А ничего — сидит как ни в чем не бывало моя боевая подруга Виолетта за столом и хомячит огненно-красный борщ с лаково-оранжевой пампушкой. Поднимает глаза на меня, переводит взгляд на Владимира и вдруг смущенно произносит:

— Мальчики, а мне можно попробовать сигару? Ни разу не пробовала. Только в кино видала.

— Конечно, — говорю, — попробуй, если пошел такой разгуляй. На вот, у меня еще не погасла. Живучая, гадина, вонючая…

Дама обнимает алыми губами коричневый конец гаваны, делает затяжку и принимается громко заливисто кашлять. Я выдергиваю курительную палочку из ослабших рук дамы, опускаю с шипением в фужер с морсом.

Владимир загадочно улыбается. Я надеялся, что сон с подарками развеялся, как дым от сигары, но нащупав во внутреннем кармане пиджака три комплекта документов, понимаю, что всё только начинается, и почему-то мне это не нравится…

В автомобиле я расслабился, «полуплакал, полуспал», глядя на аккуратно постриженный затылок Василия. Вета забилась в самый угол салона, прижалась к дверце, пошебуршилась в сумочке и затихла. Меня не оставляли тревожные предчувствия, я мысленно повторил «путешествия», еще раз нащупал бумаги в кармане пиджака…

Наконец, автомобиль плавно затормозил, я открыл дверь со своей стороны, обошел блестящий корпус машины, открыл дверцу со сторону Веты — и едва успел поймать ее обмякшее тело. Ладно, думаю, давай помогу даме добраться до дома. Только минут пятнадцать назад девушка была в норме, улыбалась, шутила, и вот, на тебе — мне приходится тащить ее чуть ли не на себе, она едва перебирала ногами, мычала что-то нечленораздельное. У двери ее квартиры, мокрый от пота, задыхающийся, прислонил ее к простенку, вытряхнул на пол содержимое сумочки, в груде дамского барахла разыскал ключ, открыл замок, занес даму внутрь, уложил на кровать. Вернулся к горке вещей, извлеченных из сумочки, среди всего прочего блеснула плоская фляжка, открыл крышечку, принюхался — а вот и причина невменяемого состояния дамы — коньяк, на самом донышке. Дама конспиративно, пока мы ехали домой, выпила грамм триста спиртного.

Передо мной, как на фотобумаге под проявителем, явилась ухмыляющаяся физиономия Владимира с неизменной ироничной улыбкой — всего на миг, и растаяло. Прикрыв дверь, я метнулся к себе домой. Зажег свечу, сделал двенадцать поклонов, под грохот сердца вгляделся в лик Спасителя: «Помоги, защити, Господи!»

Набрал телефонный номер старца, к аппарату подошел какой-то молодой, судя по голосу, монах. Я попросил соединить меня с отцом Серафимом. После препирательств, в течение которых мне пришлось трижды зарычать, обещав непослушному послушнику при случае наказание, наконец в трубке прозвучал негромкий голос старца:

— Что, Алексей, напугал тебя тот субъект?

— Не без этого, — признался я.

— Давай поступим так, — задумчиво продолжил батюшка. — Ты сейчас положишь трубку, а сам двенадцать раз прочитаешь Иисусову молитву, потом мысленно задашь мне вопрос. После трех молитв, услышишь мой ответ. Предлагаю именно так отныне разговаривать. Сам понимаешь, он способен слышать голос, но не мысли. Может, конечно, по выражению лица догадываться о мыслях, но не во время творения Иисусовой молитвы. Всё, клади трубку.

Дальше диалог продолжился по конспиративному монашескому сценарию.

— Он мне показал остров, — сказал я мысленно, не разжимая губ. — Париж начала прошлого века, потом виллу в заповедном лесу.

— Видел я всё это, — прозвучал в голове знакомый старческий голос. — Я же всё время был с тобой. Молитвенно. Держался ты неплохо, только под конец чего-то испугался. Ты ведь пока что не дал согласия?

— Нет, конечно, — затряс я головой. — Но ведь все равно, не отстанет. Придется ему что-то ответить. Я даже, грешным делом, подумал, может мне согласиться? Что если от этих подарков мы сможем получить пользу.

— Ты разве не понял, что ни острова, ни Парижа, ни лесного дома нет и в помине. Он на тебя морок наслал, видения, понимаешь?

— А как же бумаги на право владения — они-то настоящие материальные.

— Подделка, — вздохнул старец. — Сейчас любой мошенник тебе такие «бумаги» сделает за полчаса.

— Значит мне ему отказать?

— Конечно. Не так ли троекратно он искушал Спасителя?

— Но ведь, как утверждают святые отцы, именно после отказа Иисуса Христа и начались его крестные страсти. А я не Спаситель! Куда мне!

— Вспомни слова из Писания: «Истинно, истинно говорю вам: верующий в Меня, дела, которые творю Я, и он сотворит, и больше сих сотворит, потому что Я к Отцу Моему иду. (Ин 14:12) Неужели обещание Сына Божиего не обнадежит тебя! И не забывай, за тебя молится твой старец и вся братия монастыря — а это, брат, сила!

За тех, кого мы любим

То, что со мной происходило, я не был способен объяснить достаточно ясно. Это мог сделать разве только старец — не просто же так он появлялся в моем сознании, в моих мыслях и молитвах. Однако, отец Серафим удалился в суровый затвор. Мне же осталось только это — ночные мольбы «с расширением» — по молитвам иеромонаха Серафима. Но и эта «формула» сообщала мне крепкую уверенность, если не в победе, то в претерпении назначенных скорбей.

На память приходили нечеловеческие страдания библейского Иова: обнищание, поражение проказой, изгнание из пределов города, искушения друзей, и душевная тягота — и все же неистребимая вера в милосердие Божие и непрестанное благодарение. «Только душу его сбереги (Иов.2)».

Мои вполне заслуженные скорби в сравнении со страданиями Иова — так, легкая боль от подзатыльника. А возлюбленный мною Марк Афинский… Юноша из богатой семьи, отличник Афинского университета уходит в пустыню, враг человеческий поднимает его в космос и сбрасывает на землю, превращая тело мученика в кровавый фарш, и только Ангел собирает его, воскрешая из телесного небытия в подобие медведя, покрытого густым волосяным покровом. Зато потом Ангел служит Марку и его гостю, накрывая стол блюдами, доставленными из рая.

Моё тело, конечно, ослабло, голова гудела и кружилась, но это не мешало вести боевые действия в духовной войне, даже помогало. Я был уверен, эта помощь исходила от старца, по его молитвам. Если честно, ни проказу Иова, ни удары о землю тела Марка, я бы точно не выдержал, «ибо немощен и окаянен аз есмь», осознание чего вероятно меня и спасало.

Грань между сном и явью, миром духовным, душевным и телесным — растаяла. Казалось, много лет прошло с тех пор, как таинственная сила поставила меня на границу между отвесной скалой, уходящей в чистые синие небеса с одной стороны и на край бездонной пропасти с другой. Меня, как начинающего эквилибриста, швыряло то вправо, то влево.

Перед сном чистил зубы, смотрелся в зеркало и напевал старинную шотландскую песенку, которую давным-давно исполнял квартет «Аккорд»:

Прячет он под партой камни и рогатку, Чернилами запачкал учебник и тетрадку Малый Браун, малый Браун, Проказник Браун, все тот же Браун... Он кошку в класс принес и дергает за хвост... - Почему же, почему все ругают тут меня? Он стащил у дворника свисток, Он опять не выучил урок, у доски ответить не сумел, и съел весь мел, весь мел, весь мел... каждый день учителю Браун говорит: - Не могу учится, у меня живот болит! - Отца не приведу! Из класса не уйду! Я рогаткой окна в школе завтра разобью! Ох, этот Браун, ох, малый Браун, Проказник Браун, все тот же Браун... Пока ты подрастешь, ты нас с ума сведешь... - Почему же, почему все ругают тут меня?

— Как сам-то думаешь? — раздался из темного угла комнаты поднадоевший голос с издевкой. — Почему? Ведь я такой умный, красивый, богатый, а вы… Только ругаете и гоните меня.

— Вот еще, самому думать! — огрызнулся я.

— Ах, ну да! Вы же способны только подчиняться чужой воле, — ухмыльнулся тот. — Своего ума у вас нет.

— Помнится, как-то давно один весьма самонадеянный архангел абсолютизировал свое мнение, — сказал я задумчиво. — Возопил на весь мир: «Я вознесу свой престол выше престола Божьего!» И что в итоге? Архангел Михаил свалил его прямо в ад. С тех пор наше христианское смирение противостоит гордыне — и мы, даже отступая, выигрываем! Победа в итоге будет за нами. Вот так.

— Вот ведь напасть, — жалобно протянул Владимир. — Я вашему криминалу денег накидал — горы! Миллиарды! Половину чиновников купил с потрохами. А они, подлецы, деньги берут, и только в лицо смеются — мол, давай еще, а от нас ничего не получишь. У нас, мол, свои расклады. Мы на вас, буржуев, смотрим свысока. Ну всё у вас не как у порядочных людей: взял свои тридцать серебряников, предал, повесился. А эти — берут, предавать боятся и вешаться на осине отказываются. Уроды…

— Да, тяжко тебе у нас приходится! — посочувствовал бедолаге. — Ну так и беги к своим. Чего ты здесь задерживаешься. Как говорит один мой знакомый из ближнего зарубежья: «Нема смысла!»

— Это да, — грустно согласился противник. — Опять же скоро у вас пост, праздник этот ваш противный, когда даже дети станут кричать «Воскрес!» Убил бы… Так что в последний раз предлагаю — поработай на меня! Я же тебя озолочу! Я тебя каким хочешь президентом назначу. А хочешь, я тебе всех купленных сдам, поименно.

— А знаешь, хочу! — Энергично кивнул я. В голове словно вихрь просвистел. Дерзай! — Хочу, почему бы и нет! — На память пришла беседа святого с нечистым, когда лукавый, сам того не желая, рассказал о своем плане уничтожения обители. Святой принял меры и спас от погибели множество людей. Может и у меня получится, спросил я мысленно у старца Серафима, он кивнул. И я повторил: — Хочу! Давай — имена, клички, суммы денег, названия фирм-прокладок — прямо по списку и пойдем!

— Да нет проблем! — хвастливо прогремел противник. — Запоминай, если сможешь!

Дальше посыпалась информация, плотным потоком. Сотни имен, цифры по большей части сотни миллионов, десятки названий фирм на семи языках. Речь его напоминала трескотню пулемета. Он явно пытался издеваться надо мной — все равно ничего не запомнишь. Примерно так же подумал и я. Под конец оглашения списка Владеющего миром буквально распирало от гордости.

— Ты видишь, дружок, какие у меня возможности, — прошипел он по-змеиному, откинувшись на спинку кресла. Он был очень доволен собой…

— Ага, вижу, вот верю ли я, — схохмил я.

— Слушай, ну правда, Алексей, — проворчал Владимир устало, — народец и у вас и везде — просто дрянь. Если им не управлять как положено, они же только брать и пропивать способны. От них толку никакого.

— Ну это, как управлять, — возразил я. — Если, по-твоему, то конечно, — провал. а если по Божиему, то всё будет как надо.

— А ты понимаешь, умник, — повысил он голос, — если я не договорюсь с вами, с тобой, я же могу и войну устроить. Да такую, что в ней половина человечества сгорит. Пожалел бы их!

— Да войны никак не избежать, ты и сам знаешь. Об этом все пророки вот уже тысячи лет говорят. Потом, тебе же известно, что без Божиего попущения такие события не происходят. Если люди не желают вольно приходить в Церковь за спасением души, то с помощью войны Бог будет спасать их чсрез невольное мученичество. Тебе же как никому известно, сколько людей на войне избегают наказания за грехи и вместо вечных адских мучений с помощью земных скорбей обретают райское блаженство. Сколько миллионов жертв ты потерял на войнах! А ведь, поди, ты их уже своими поленьями адской печи считал…

— Да помню я твой доклад на всемирном форуме. Это же ты его подготовил. А сколько вони было от этих безголовых «умников»! Я даже удовольствие получил. Люблю, знаешь ли, над уродами посмеяться. — Он встал, махнул рукой и замер. — Но ты понимаешь, Алексей, я же тебя из-за океана достану, просто из врожденной вредности.

— Понимаю, — кивнул я. — Что же тут поделать. Доставай, конечно, если делать нечего. А сейчас, прошу с вещами на выход! — Указал на дверь и часто-часто застрочил Иисусову молитву.

— Ну ты и гад же! Обязательно что ли так жестоко гнать! — вскричал противник и растворился во тьме.

Остался лишь запах серы, который я удалил окроплением святой водой.

Перед сном с превеликим удовольствием прочел наизусть молитвы на сон грядущим, а потом еще любимый акафист «Слава Богу за всё».

Где-то на полпути от головы в сердце мягко прозвучали слова Старца: «А ты не забыл сообщить полученные сведения своему другу Петру? Он ведь ждет!» — «Забыл, батюшка, и сообщить и сведения, которых было огромное количество!» — «А ты все-таки попробуй, может и получится…» Попробовал — не вступать же мне в перепалку со Старцем. Нащупал телефон, надавил какие-то кнопки, выждал серию гудков и наконец услышал тихий голос Петра:

— Слу-у-ушаю… Это ты, Алексей? Если звонишь в такое время, то верно не зря.

— Петь, у тебя на телефоне диктофон имеется? — спросил я, упустив приветствие.

— Конечно.

— Тогда включи, запиши всё то, что я тебе сообщу.

— Включил, — констатировал Петр после короткого сигнала. — Начинай!

Помимо воли, неизвестно из каких пластов памяти, из моей гортани посыпалась информация, которую сообщил мне хвастливый противник. Он-то наверняка уверен, что я благополучно всё забыл. Честно говоря, я и сам так думал. Но вот ведь чудо! За пятнадцать минут я слово в слово выдал под запись огромный объем информации, аж охрип напоследок.

— Спасибо, друг! — сказал Петр. — С твоего позволения, я на работу. Переведу голосовое сообщение в цифровой формат. Это от него? Того самого любителя русской кухни?

— Ну да, — хрипло подтвердил я, — от кого же еще, если не от того, кто это затеял.

— Еще раз тебе огромное спасибо! — скороговоркой произнес друг, в ту минуту став похожим на охотничью собаку, взявшую след волка. — Хорошая работа. Спокойной ночи!

Спал в ту ночь как дитя в колыбели.

Утром проснулся с двумя противоположными ощущениями. Одно обещало стимулирующую тревогу, другое — приятное удовольствие. Первое — необходимо зайти на рынок пополнить продовольственные запасы, второе — попутчицей мне вызвалась быть Вета. С тех пор, как она явила себя в разных ипостасях — ироничной собеседницей, скромной девочкой, ненасытной обжорой, пьяницей горькой, смущенной похмельной, элегантной дамой — женщина стала мне чуть ли не лучшим другом. Словом, стала той, которую видел много лет тому назад, но сблизиться было «не судьба», потому как мы с ней — по ее же словам — дозревали до оптимального состояния, наливались соком, природной красотой, фруктовой спелостью.

«Я поведу тебя в музей, скала мне сестра», то есть, конечно, ни в какой-то музей, а на рынок, да и не сестра ни разу, а моя хрупкая и гибкая как ветка жимолости — другиня Ветка. Она будто стояла под дверью, прислушиваясь к тем шумам, которые обычно производят проснувшиеся люди. Поэтому вошла в мою берлогу именно тогда, когда я, одетый и причесанный, обутый и благоухающий ароматом «океанская волна» от Жоржика Армани из матового пузырька, невесть когда подаренного невесть кем. Вета первым делом втянула воздух моей прихожей, где я стоял у зеркала, для чего хищно изогнулась, открыв закрылки ноздрей на полную мощь.

— Ты будто не на рынок, а в гости, — заметила она.

— Я решил совместить приятное с полезным, добычу со свиданием, — скромно опустив очи, пояснил я, не вдаваясь в диалектику утренних ощущений, чтобы не пугать девушку тревожными предчувствиями.

— Знаешь, давай не на рынок, а в одно почти секретное место, где есть всё, по самой низкой цене и самого лучшего качества.

— Это где же такое секретное место?

— Не волнуйся, я взяла машину, доедем быстро, с комфортом, и вещи таскать тебе не придется.

Когда мы въехали в Жуковский, до меня дошло, почему «секретное» — это же полузакрытый город летчиков-испытателей, космических инженеров, самых передовых ученых. Потом вспомнил, что сам иногда заезжал сюда, когда возвращался с базы. До сих пор помню прилавки магазинов, заваленные головами циклопических осетров, ведрами черной икры и телятиной «по рупь-десять за кило». Вета меня повела не в обычный магазин, не к базарным рядам, а в какой-то «свой» магазинчик в укромном переулке, где отоваривались ученые дамы и дамы ученых.

Она за полчаса наполнила тележку продуктами, оплатила и передала ее Василию для помещения в багажник «Победы». В момент, когда я разогнулся, почувствовав легкость освобождения от трудов добытчика, по моему плечу сначала робко, а когда я повернулся к нему лицом, — размашисто ударил мой хороший знакомый, директор базы Влад. Не обращая внимания на возражения дамы, на мое ворчание, на толпу покупателей, наблюдавших за его активными действиями, Влад потащил нас, сначала в вино-водочный отдел, потом на улицу, потом на платформу.

— Мы едем ко мне на дачу! — чуть не кричал он мне в ухо. — Возражений не принимаю. Ты что, Лешка, мы с тобой сколько лет не виделись, сколько литров не выпили, сколько анекдотов не рассказали!

Предчувствие тревоги во мне нарастало. Вета за спиной Влада принялась отрицательно мотать головой, угрожающе таращить глаза и крутить пальцем у виска. Но Влад уже закусил удила, пришпорил любимого мустанга — ему-то что, бывшему летчику-испытателю, привыкшему к чудовищным перегрузкам…

Краем глаза я искал источник тревоги, и уж никак не подозревал, что он воплотится в образе раскрасневшейся женщины с рюкзаком за спиной и двумя огромными сумками в обеих руках. Дальше произошла следующая цепочка событий: женщина толкнула Влада, тот — меня, я — Вету, а моя гибкая хрупкая веточка, не удержавшись на краю платформы, упала на рельсы прямиком под колеса электрички, следующей без остановок на большой скорости.

То, что я увидел в следующую минуту, запомнилось шокирующей хрупкостью человеческого естества. Наверное, раздались вопли, но я, ничего не слыша, в абсолютной тишине стоял у края платформы, разглядывая удивленное выражение бледного лица головы девушки, откатившейся мне под ноги, разрезанное пополам тело с какими-то длинными розовыми гофрированными трубками наружу, фонтаны алой жидкости… Я никак не мог понять, где же моя Вета? Чьё растерзанное тело лежит на рельсах? Кто я, и что здесь делаю?

Передо мной появилось, задрожало, поплыло лицо Владимира, как всегда растянутое насмешливой улыбкой — и я очнулся, и я понял, чьи это проделки. Впрочем, как-то трезво осмыслить происшествие мне помешал мрак, окутавший меня. Последнее, что мелькнуло в голове — была мысль: «Это что же, я тоже умер?» — и ответ из тьмы: «Нет, дорогуша, это было бы слишком просто!»

Вернулся в Ученый дом один. Как добрался, что делать, к кому идти — не знал. Я был как сомнамбула, тупой и бесчувственный. Мне на помощь пришел Василий. Он молча посадил в свою «Победу», молча повез куда-то загород и, только перед входом на дачу, понял, где я. Василий как полоумного взял под руку и довел меня до берега озера. Здесь крутились люди в форме, люди в белых халатах, подъезжали и уезжали автомобили. На моих плечах повисла Маруся, ее сотрясали рыдания. Наконец, женщина сквозь плач нараспев произнесла:

— Вот так, Алешенька, сам-то привез профессора из Америки. Выпили, поели и взбрело им в голову искупаться. Вот оба и… искупались, родимые! Врач сказал, что шансов никаких — долго под водой находились. Всё, Лёшенька, нет у нас Михалыча и этого как его… Майкела…

Из-за кромки леса вместе с офицером полиции вышел Игорь. Попрощавшись с полицейским как со старым другом, он подошел, положил руку мне на плечо и, глядя в глаза, произнес:

— Как ты? Слова воспринимаешь?

— Еще не понял, — просипел я чужим голосом.

— Мы же с тобой христиане! Так что и к жизни, и к смерти люди привычные. Давай, давай, приходи в себя и слушай последний приказ Михалыча.

— А ты здесь как очутился?

— Да эти оба, любители экстремальных купаний, вызвали меня сюда среди ночи. А я не мог отказать.

— Что за приказ?

— Едем с тобой в Сочи выбирать дом для Майкла и Михалыча. Они хотели в соседях жить. В спокойном месте на берегу моря.

— Так теперь уж не придется, — засомневался я.

— Ты же знаешь, последнее желание — закон. Это раз. А во-вторых, Михалыч все делал не для себя, а для всех нас, так что будем там жить. В-третьих, он попросил по ходу движения на автомобиле, — Игорь кивнул в сторону «Победы», — обозначить три-четыре места для остановки с ночлегом. Это чтобы Майклу показать наши красоты, и для отдыха — ведь они в годах, устают во время долгой дороги. Так что, пересаживаемся на мою «Ниву» — и вперед, на разведку!

Устроившись в стареньком советском внедорожнике, я разложил сиденья, прилег, отключился на часок, а, проснувшись, рассказал Игорю о происшествии с Ветой. Тот даже ухом не повел.

— Всё так и должно быть, — философски изрек он. — Раз девушку Бог прибрал, значит, она помеха в твоих делах. У меня, Леша, примерно так же было. Да я тебе рассказывал.

— Слушай, Игорь, а что, неужели нельзя без этих… потерь?

— Раз случилось, значит, нельзя. Ладно, ты того, поспи еще пару часов — вон какой ты усталый и разбитый. Как отдохнешь, я тебя разбужу, ты меня за рулем подменишь.

Во сне я разговаривал с Ветой, живой и невредимой, по-прежнему ироничной и спокойной.

— Что, Лешка, радуешься?

— Чему?

— Тому, что от меня отвязался. Теперь, поди, мне замену быстренько найдешь.

— Вот померла, вроде, а мысли у тебя только об одном, как бы мужика присвоить.

— Так всё же по Писанию. Не чли ли: «И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью, так что они уже не двое, но одна плоть».

— Удивительно, — изумился я, — столько слов в Евангелии, а ты именно эту фразу выбрала.

— Ибо жена, вестимо, — оставила она за собой последнее слово.

Вета исчезла из моего сна, на ее месте появилось дрожащее видение «Владеющего миром». С очаровательной улыбкой мошенника он сказал:

— А правда, мы с тобой хорошо играем? Давно не получал такого удовольствия.

— Это что, три жертвы за одни сутки — по-твоему, «хорошая игра»?

— Ой, да брось ты, всё идет своим чередом. Если считаешь, что количество жертв маловато, то можно и добавить! Играть, так по-крупному.

— Не смей, слышишь!

— Слышу, слышу, вот верю ли я!.. — Закатил он глаза. — Ладно, дрыхни, только не думай, что наши с тобой игрища закончились. Ты же сам не сдаёшься, упрямец. Сам повышаешь ставки в игре. Так что дрыхни и думай. Думай, Алешенька, думай!..

А что, может и правда, взять благословение и сдаться? Ведь этот «игрун» не успокоится, он же будет убивать снова и снова. А с другой стороны, как сказал старец, как учили святые отцы, враг человеческий способен гадить только в тех рамках, которые ему установил Господь. Ну в конце концов, стану управляющим компании «Россия лимитэйтэд» или чем-то вроде того. Неужто не справлюсь? Да уж получше некоторых нынешних правителей!..

— Только попробуй! — раздался голос снаружи моего сна. — Я тебя своими руками… Со слезами и рыданиями — но пристрелю, не дрогнет рука.

Я резко встал и оглянулся. Игорь вел машину, криво усмехаясь.

— Я что, во сне говорил?

— Ага, раскаркался, как ворон Эдгара По. Еще раз от тебя услышу насчет «сдаться» и стать управляющим «России элтэдэ» — не взыщи!

— Нечего чужие сны подслушивать!

— Какие же они «чужие»!.. Самые свои, родные. — Игорь притормозил. — Ладно, хватит отдыхать, за руль садись.

— А ехать куда? Ты маршрут проложил?

— А как же, смотри на карту и рули, — Он сунул мне мятую карту с красной линией трассы.

Стоило Игорю коснуться кожаной подушки разложенного сиденья, как он засопел, захрапел. Я снизил скорость до предела. Видимость ухудшалась, некоторые участки дороги не были освещены, луна скрылась за облаками, да еще от перелеска потянуло туманом. На развилке я свернул налево, проехал километров двадцать. Ни указанных на карте домов, ни заправки — пустыня, черная ночная пустыня. Наконец, в свете фар мелькнул силуэт человека, я остановился, вышел из машины, попытался его догнать. Окликнул его, человек остановился.

— Простите, не подскажете, как мне вернуться на главную трассу?

— Пойдем, покажу, — тихо произнес человек в камуфляжной форме.

Он повел меня вглубь перелеска. Мы зашли в развалины старого строения, он показал на верх стены:

— Залезай наверх, оттуда увидишь свою трассу.

Я стал карабкаться по кирпичной насыпи, камни под ногами шевелились, рассыпались. Ободрал руки, ударился коленом. Наконец забрался на верх стены, оглянулся, но в темноте ничего не разглядел. Вспомнились слова из школьного сочинения: «не видно ни зги». Крикнул человеку, что стоял внизу, молча наблюдая за мной. Тот басовито крякнул и произнес:

— Ладно, поиграли и хватит. Слезай.

И тут началась игра, мелькнуло в голове. Чуть ли ни на животе, обдирая колени и руки, сполз со стены вниз. Здесь уже меня ожидали еще трое мужчин, двое из них держали за руки Игоря.

— Деньги, документы, оружие клади на землю, — раздалась команда из тьмы.

Я достал бумажник, положил у ног. Один из них нагнулся, поднял, посветил фонариком.

Игорь освободил от захвата правую руку, полез во внутренний карман кожаной куртки. Рванул оттуда пистолет, но тут же по руке ударил тот, что стоял справа. Раздалось рычание из трех глоток. Следом блеснул огонь из автомата, сразу выстрелил пистолет, потом еще один.

На секунду вспышка огня осветила Игоря — на груди зияла дыра. Он все еще продолжал стоять, только медленно оседал, как в замедленном кино. Я рванул в сторону стены, завернул за угол, что есть мочи побежал в лес. За спиной раздались выстрелы, по стволам деревьев зачиркали пули. По лицу, по животу, по ногам хлестали ветви, но я бежал, бежал… Задыхался, ничего не видел, на удивление ни разу не ударился о ствол дерева.

Наконец, вышла полная луна, хоть с трудом, но я обнаружил нашу «Ниву», одиноко стоявшую на дороге. Сел за руль, рванул с места — и вернулся к тому повороту, с которого так неудачно свернул. Гнал машину на предельной скорости, выскочил на главную трассу, проехал еще километров тридцать и — отключился.

…На этот раз передо мной встали во весь рост все четверо: Игорь, Вета, Михалыч и Майкл. Они улыбались, живые, здоровые, красивые, особенно на фоне оранжевого восхода солнца.

— А меня? — пролепетал я. — Меня почему с собой не взяли? Я тоже к вам хочу!

— Рано тебе еще, — за всех сказал Михалыч. — У тебя работы — на сто лет хватит. Ладно, Алексей, отдыхай. Досталось тебе сегодня…

Четверка растворилась в алом восходе, им на смену появился — куда же без него! — пресловутый Владимир.

— Ой-ой-ой, подумаешь, досталось ему, — дурашливо запричитал «субъект мрака, типо владеющий миром». — Мы же только начали играть, не так ли. — Он подмигнул по-свойски. — Ты, Алешка, не расслабляйся наши приключения впереди. Ты же понял, я тебя еще не раз навещу! Пока-а-а!

Глава 3

Часть 3

Вызываю подкрепление!

Сначала ко мне за столик судьбоносного заведения под названием «Центральный», того самого, где получил приглашение работать в главке… Да, хороший мужик был, сейчас таких не выпускают — мастерская ликвидирована. Так вот, сижу себе, никого не трогаю, вкушаю трапезу в память о лучшем чиновнике в моей жизни — вдруг, ломая правила хорошего тона, за мой «персональный стол на одного» («Lonely Table Just For» - Engelbert Humperdinck) подсаживается потный толстяк в дорогом костюме. Прерывисто дышит, переставляет приборы, разглаживает скатерть. От него веет страхом, сейчас начнет шантажировать, предлагать взятку или тупо стращать.

— Я здесь потому, что вас видели в обществе уважаемого Владимира, — начал толстяк. — У нас к вам появились вопросы.

— Простите, вас в детстве разве не учили правилам этикета? — проворчал я, надавив кнопку вызова Петра на крошечном аппарате экстренной связи, который с некоторых пор покоится во внутреннем кармане пиджака. — Воспитанные товарищи сначала представляются, потом спрашивают разрешение отнять время, извиняются, и только после получения милостивого «давай дальше», приступают к изложению, как сейчас говорят, «темы».

— Да ты знаешь, кто я и что могу с тобой сделать? — взорвался собеседник, выхватив из кармана спрей от астмы, прыснув струей в огромный распахнутый рот.

Вспомнил отрывок из учебника по физиономистике, в котором говорилось, что большой рот свидетельствует о развратном устройстве психики, а также выдает ненасытное обжорство и сопутствующую лживость, чтобы всё это непотребство скрывать.

— Кто вы, мне известно из репортажей криминальной хроники, а сделать мне ничего не можете, хотя бы, исходя из моего знакомства с вашим спонсором.

— Да, конечно, — разом сдувшись, согласился он. — Но я здесь с белым флагом переговорщика, за мной следом придет такой человек!.. — Толстяк пригнулся к столешнице и прошептал со свистом: — Он сделает предложение…

— …От которого невозможно отказаться? — усмехнулся я. — Смотрел кино про итальянских мафиози, стало быть, вы у них учитесь философии бандитизма? — сказал я громко. Толстяк суетливо оглянулся.

— Ну ладно, ладно, — прошипел он, угрожающе. — Я хотел как лучше… Лопнуло мое терпение. Ждите крупных неприятностей. — Завершив шипение, толстяк выскочил из-за стола.

— Ты слышал? — спросил я в телефонную трубочку.

— Мы уже здесь, — ответил Петр. — К тебе идет злющий дядька. Как только изложит суть проблемы, мы его возьмем.

— Вставай, пойдешь со мной! — рявкнул подошедший «злющий дядька».

— Ага, только шнурки поглажу и кофе с пирожным доем, — ответил я. — Мы, кажется, перешли на «ты», так вот, дядя невоспитанный номер два, погоняло «Седой», садись и говори. Что от меня надо?

— А ты дерзкий! — констатировал на самом деле седовласый криминальный авторитет грузинского происхождения. — Что ты сказал Владимиру, что он сразу прекратил финансирование общака? Знаешь, что за это бывает? Куда он свалил?

Я под простенькую, но такую сильную молитву, в полном спокойствии допивал кофе, аккуратно отрезая кусочки трюфельного торта. Бандит, то угрожал, то сердился, не обращая внимания на метрдотеля, вытянувшегося в струнку. Давай, наговаривай, каждой фразой добавляй по три года к своему сроку. И вдруг седовласый откинулся в кресле и произнес нечто угодливое:

— Алексей, а может ты денег хочешь?

— Сколько можете предложить? — с каменной физиономией спросил я.

— Сто миллионов! — выпалил бандит, утопая в волнах самодовольства и в полумягком кресле.

— Маловато будет, — закапризничал я, изо всех сил пытаясь не рассмеяться ему в лицо. — Мне ваш благодетель миллиарды предлагал, да еще эксклюзивную недвижимость. Дяденька, не жмись, назови другую цифирку.

— Да я тебя!.. — Он сжал кулаки, заиграл желваками на породистом загорелом лице жителя проспекта Руставели. Но сызнову нашел силы расслабиться и громко прошептал:

— Будет тебе миллиард. Если мы десять получим. Так может скажешь, что ты ему сказал, что он бросил нас.

— То же, что и тебе сейчас скажу, — выдержал драматическую паузу и сказал: — Пошел вон!

В этом месте нашего спектакля у моего визави как-то неестественно выползли глаза из орбит, он встал и поднял руки. Понятно, собеседник наговорил на высшую меру, потому и появился на сцене Петя в сопровождении людей в черных костюмах с короткими автоматами в руках. По белой рубашке Седого заметались красные точки лазерных прицелов. Петя первым подошел слева-сбоку к задержанному и на всякий случай нанес ему короткий удар в солнечное сплетение. Седой согнулся, изобразив букву «Г», бойцы заключили его в стальные объятия и вывели наружу.

— Эти двое — произнес Петр, кивнув в сторону окна, — последние из твоего списка. Они скрывались в горах, а приехали сюда за…

— …Деньгами, — продолжил я фразу. — Но в нашем благословенном граде их ожидал великий облом — ни денег, ни спонсора, ни свободы. Слушай, Петь, а сколько по нынешним временам дают за взятку в миллиард?

— Тебе как, по закону или по факту? — криво улыбнулся он.

— Реально по жизни, как сейчас говорят.

— Одну!

— Не понял. Что одну?

— Пулю в затылок. Мы ему сейчас устроим побег, тут он и словит маслинку в роскошную прическу за полторы тысячи долларов. Разумеется, заснимем побег особо опасного преступника на видео, так что всё законно. Ну почти…

— Ты серьёзно? — простонал я.

— Так, понятно! — Петр повернулся к метрдотелю и мягко приказал: — Милейший, налейте моему другу сто граммов моего коньяку. У него был трудный день.

— Знаешь, Петя, вот сейчас, именно сейчас, остро захотелось сбежать куда-нито подальше! Вместе с Игорем. Понимаешь, это всё не моё! Не для меня.

— Так, Самвел Аронович, — обратился он к метру, замершему в ожидании уточнения заказа. — Не сто коньяку, а двести! И проследи, чтобы клиент допил до дна. Ему пришлось пережить несколько больше неприятностей, чем я предполагал.

Метрдотель, отодвинув плечом парочку официантов, бросившихся на подмогу шефу, нырнул за штору и самолично торжественно вынес на серебряном подносе хрустальный бокал с медовой жидкостью. Мне ничего не оставалось, как выпить это. К слову сказать, напиток оказался мягким и приятным на вкус. Метр исполнил полупоклон, я кивком поблагодарил и откинулся на спинку кресла для наблюдения за действием успокоительного средства.

— Ну вот, улыбнулся, — констатировал Петя. Затем снова нырнул взглядом в таинственный внутренний мир и продолжил: — Алексей, я понимаю, ты не за чины и награды…

— А вот это ни к чему! — Ударил я пальцем по столу.

— Но это не моя инициатива, — сказал он, не поднимая глаз. — Дослушай, пожалуйста. Тебе назначена государственная награда. Хочешь — не хочешь, а получить придется.

— Если меньше миллиарда, даже с дивана не встану, — съязвил я.

— Шутишь!.. Скорей всего, орден получишь. Правда, носить его не придется. — Петя наконец поднял глаза и добавил: — А от меня лично — бесплатное питание в этом ресторане в течение года. Тебе кажется здесь нравится… Да и Самвел наш человек, надежный. Кстати, этот коньяк, — он указал на бокал с последним глотком напитка, — изготовил еще дед нашего Самвела. — А я иногда стану сюда подсаживаться. Не против?

— А можно, бонус? Да ты не бойся так, — сказал я, заметив, как напрягся друг. — Ты не мог бы для прежнего состава комитета комсомола, и для нас с тобой, организовать вечер встречи у тебя дома. Как раньше. Такую тихую ностальгическую обжираловку по рецептам из «Книги о вкусной и здоровой пище».

— Нет проблем! — Петя снова опустил глаза. — Кроме двух: Паша скончалась, а наши девочки-комсомолки… Они уже не те, что были. Боюсь, тебя ждет разочарование.

— Это ничего, — успокоил его. — Я сумею морально подготовиться к некоторым изменениям внешности старых комсомольских кадров.

— Ну, если так, то давай! Думаю, за неделю-другую сумею собрать боевых товарищей, ведь многие разъехались кто-куда. Но, если честно! Знаешь, я и сам загорелся этой идеей. Все-таки, мы не плохо пожили в юные годы. А давай!..

Петру хватило четырех дней, чтобы собрать комсомольцев за свой удивительный стол. Правда, пришлось разыскать, дать правительственные телеграммы, чтобы их отпустили с работы; забронировать билеты, номера в гостинице, заказать доставку блюд из ресторана с шустрой официанткой. Но вечер встречи все-таки состоялся! Конечно, нынешние комсомолки выглядели далеко не так свежо, как раньше. Некоторые выглядели просто нищенски, что заставило Петра позаботиться о приличных нарядах. Кого-то разнесло от калорийной пищи, кто-то усох, поредели волосы, проявились морщины. Но!.. Это были по-прежнему «наши девчонки»! Конечно, чтобы сгладить неудобства в общении, пришлось принять несколько большую дозу спиртного, чем предполагалось. Но!..

Вот мы уже уплетаем прежние советские деликатесы, пьем марочный портвейн и коньяк, танцуем под сумасшедшие рифы «Кисс», «Юрайа хипп», «Лед Зеппелин», наших «Ария», «Воскресение», «Любэ». Словно кошки на свежеразлитую сметану, подтянулись соседи мужского пола и, как в старые времена, не обращая внимания на отвисшие животы, принялись ухаживать за нашими девчонками. Петя на кухне, как в прежние времена, благодарил меня за шикарную идею, ругал себя за то, что забыл пригласить Игоря. Вызвал его по телефону…

— Петя, ты извини, что задаю этот вопрос, — прогундел я на кухне.

— Задавай! Тебе, Алеша, теперь все можно! — воскликнул спецагент, мгновенно отрезвев. — Тебя что-то волнует?

— Да, — произнес я, смущенно потупившись. — У меня из головы не выходят твои слова «последние из моего списка». Но ведь последним должен быть спонсор всего этого криминала, организатор.

— Противник? Владеющий миром? Так, кажется, вы его называете? — Петр задумался на мгновение, потом кивнул большой головой и полушепотом сказал: — Как мне объяснил старец Серафим, противник исполняет роль анти-предтечи антихриста. Тем самым подписал себе приговор. Как убили истинного Предтечу? Правильно, усекновением главы. Вот и этот анти-предтеча останется без головы. Только никому!.. — Он шутливо оглянулся. Шум сотрясал стены и окна, услышать нас никто не мог. — Есть у нас человек, который специализируется на этом виде казни. Да ты его увидишь. Они сами всё покажут по телевизору. Ну, вроде как, всё сделано согласно Писанию. Как увидишь высокого мужика с ножом в руке с желтой повязкой на голове, там еще на лбу будет надпись: «Мк 6-28» — будешь знать, это он. Сам понимаешь, об этом молчок. Я сказал тебе для твоего спокойствия. А пока — гуляй, мы заслужили!

Три дня и две ночи — на большее не хватило здоровья — мы «гудели», разъезжались по домам и гостиницам, снова собирались за столом, ели, пили, танцевали, плакали…

И так хорошо нам было вместе! В последний день «комсомольской конференции» вынесли совместное решение собраться так же, в том же составе ежегодно, проголосовали единогласно, но… «собраться обща» больше ни разу не удалось.

Однако, праздник встречи с ветеранами комсомола подошел к концу. Мы с Петей и с Игорем провожали народ на вокзалы, местных развезли на такси по домам, обнялись на прощанье и вернулись к обычной жизни.

Вошел в пустую брошенную квартиру, она отомстила предавшему хозяину затхлой атмосферой, требующей немедленного проветривания, толстым слоем пыли, испортившимися продуктами в холодильнике. Сделал блиц-уборку, окропил комнаты святой водой. Не включая свет, погрузился в кресло, подвинутое к распахнутому балкону, глянул на звезды и задумался.

От чего и куда собрался бежать? В голове, как на телетайпе в главке, затрещали оттиски букв, выстроившихся в слова, лента выползала из чрева стрекочущего аппарата, пока не вытянулась передо мной в виде таблицы, которую принялся читать.

От чего бегу?

От власти денег и безумия, от липких объятий так называемой любви, от необходимости пьянства и обжорства, от вездесущего воровства, от всепроникающей лжи, от убивающей душу суеты, от страха и подлости, шантажа и жадности — короче, от всего мирского, учитывая, что князь мира сего — сами понимаете кто.

Куда направляюсь?

Главная цель, конечно, Царствие небесное, учитывая, что «небесное» означает отсутствие нечистых духов. Ведь это именно они и портят нам жизнь, настроение, творят болезни и собственно смерть. Так что мне, пожалуйста, дайте взойти в Не-беса! Мне уже известно, что там — красота совершенства и совершенство красоты, там любовь настоящая, а не наигранная, не поддельная, не искусственная. Там цветы и деревья абсолютно прекрасны, да что там — люди все молоды, здоровы и настолько красивы, что просто дух захватывает. Сейчас мне это в полной мере не очень понятно, но там милость, истина, свет, любовь — как солнечный свет на земле — всюду и во всех. И самое главное — меня и нас зовут войти в сообщество святых Господь, Пресвятая Богородица, любимые святые, огнезрачные ангелы и наши дорогие покойники. Вижу, предчувствую, ожидаю их радостные объятья, лучистые улыбки, слышу добрые слова, вроде, наконец-то и вы с нами, войдите в наше сообщество и живите здесь по-настоящему.

Перед глазами, полными кристально чистой слезой, возникли и медленно проплыли таинственные обнадеживающие слова апостола Павла: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор 2:9)

…Проснулся среди ночи, с радостью обнаружил пульсирующую в сердце молитву, вышел на балкон, полюбовался звездами и вернулся в комнату, чтобы лечь в постель и перенестись в те самые вожделенные небесные просторы, куда зовет меня настоящая жизнь.

Начало пути

Помнится, в юности читал книгу Алана Силлитоу «Начало пути». Я и сам в те годы находился на низком старте, может поэтому так зацепила судьба главного героя Майкла. Больше всего запомнились заповеди криминального босса Клода Моггерхэнгера, которого возил Майкл. Сводились они к тому, чтобы брать, всё что можешь урвать, только осторожно, чтобы не попасть в тюрьму, где он эти заповеди изобретал. Майкл брался за любое дело — очень кушать хотелось. Его дух авантюризма тогда впечатлил, и я сказал себе: делай что можешь и не бойся жизни в любых проявлениях.

Сейчас опять случился в моей судьбинушке поворот, и вот я на том же старте, в том самом начале пути. А все потому, что жить как раньше я и сам не смогу, да и не позволят мне. С такими мыслями входил я в келью старца.

— Значит, тебе удалось прогнать того поганца вон, — с улыбкой констатировал отец Серафим.

— Не я, батюшка, он сам решил уехать, — произнес я. — Всё ему здесь не так. Но обещал не оставить своим попечением, а продолжать гадить и впредь. А может даже сильней, чем раньше.

— Да пусть себе гадит, — сказал старец. — Как говорится, работа у него такая. А у нас своя работа.

— И что же дальше? — спросил я устало.

В голове толкались помыслы, тяжелые, унылые, мрачные. Будто темная волна мутной воды накрыла меня. Старец почувствовал мою душевную смуту и тихо сказал:

— Давай, помогу тебе. — Склонил голову и прошептал: — Сейчас помолчи.

Отец Серафим перебирал узелки монашеских четок. Сначала шевелил губами, потом и вовсе затих. В моем сердце установилась тишина, только словно издали стали доноситься слова Иисусовой молитвы — между мной и старцем установилась невидимая тонкая молитвенная связь. Я замер, прислушиваясь к собственному сердцу — оно пульсировало словами молитвы. На душе вместо только что волновавшей меня страсти встала дивная тишина. Я получил великое наслаждение от чудесного покоя, проживая может быть впервые слова: «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас» (Мф.11;28).

— Что сейчас у тебя в душе? — тихо спросил старец.

— Абсолютная тишина и покой, — прошептал я, боясь прогнать нахлынувшую благодать.

— Отныне, как накроет мрачная волна, остановись и призывай имя Иисуса Сладчайшего.

— Вряд ли у меня так получится…

— А ты попрактикуйся, глядишь, еще лучше выйдет.

— Не всегда ведь мой старец будет рядом, как сейчас, — посетовал я.

— Всегда. Даже когда помру. — Отец Серафим положил теплую руку на мою макушку. Встал, сделал поклон иконе Спасителя и так же бодро вернулся на стул. — А вот послушай, как Господь всё уладил. Побывал у нас один давний благодетель, отвалил крупную сумму. Вспомнили мы, что за делами совсем забыли о хлебе насущном. Решили ехать на рынок. Позвали меня в помощь молодежи. Там, на рынке встретился нам монах. Он приехал продавать своё рукоделие, ну и прикупить ладана и свечей. Купили мы у него целый сноп зелени, а его укроп, петрушка и кинза оказались такими свежими сочными, хоть и пролежали на воздухе пять дней, не считая дороги, — сразу видно, наш человек. Пригласил его у нас погостить. Он сейчас в соседней келье отдыхает. Ты поешь на кухне и к нему загляни. Что он тебе скажет, постарайся исполнить. Считай его слова — благословением Божиим.

На кухне тот самый молодой монах, который подходил к телефону, шлепнул в миску кукурузной ярко-желтой каши, на тарелку выложил пучок зелени, сунул мне под нос и строго приказал прочитать молитву. Видимо, запомнил мои угрозы по телефону, обиделся. Прочитал «Отче наш», взял ложку правой рукой, веточку кинзы левой — и замер. Ко мне подсел Игорь и потребовал себе тарелку с кашей. На этот раз молодой монах был расторопней и вежливей.

— А ты как здесь оказался? — удивился я. — Разве тебя бандиты не застрелили?

— Стреляли, а как же! Только, помнишь, пословицу: «Смелого пуля боится»? Я, конечно, не смелый, но молитвами старца, остался жив. Да ты сам же меня и довез на «Ниве». Неужто не помнишь?

— Нет, я будто в бреду был. — Потряс я головой, отгоняя морок. — Провал в памяти. А как же я машину-то вёл?

— Да так и вел, — улыбнулся Игорь, уплетая рыжую кашу. — Соблюдая правила уличного движения. Ты разве еще не понял — ты вступил в новую жизнь со своими законами. Радуйся и благодари.

— Меня старец благословил к приезжему монаху зайти. Как думаешь, чего от него ожидать? Он какой-то необычный, из отшельников, что ли.

— А я с тобой пойду. В уголке посижу. Меня старец тоже благословил.

«Молитвами святых отец…» — пропели мы дуэтом, услышали «Аминь» и вошли. На кровати лежал вовсе не старый, но и не молодой монах в потертом подряснике, залатанном на рукавах. Он бодро вскочил и указал на стулья. Сам остался стоять, поклонился иконам, как прежде старец, и повернулся к нам. Глаза его, казалось лучились и сверкали, как у молодого, под седоватыми усами расплывалась улыбка.

— Позвольте представиться, — сказал он. — Иоанн, монах, как верно предположил Алексей, «из отшельников» Нового Афона. В прошлом ученый, но сейчас неуч голимый, простите… Ну что, собираетесь в путь-дорожку? Хорошее дело. Я сам как-то прилепился к крестному ходу из Дивеево во Владивосток и обратно — тут со мной и произошли перемены. Благословили меня нести хоругвь с пуд весом. Думал, и трех шагов с ней не пройду — видите, какой дохляк? — а пронес три миллиона шагов. Вот когда я понял, что жить по-старому не хочу и не буду. Сами знаете, как безбожная наука душу до дна выхолащивает. А сейчас, что ни день, то чудеса, как из рога изобилия. Славно!

— Старец сказал, что вы, отец Иоанн, умеете становиться невидимым, — сказал Игорь. — Границы проходите без документов. На рынке после девяти вечера всех выгоняли, а вы со своим товаром ночевали беспрепятственно. Может, научите?

— Да нет здесь ничего сверхъестественного. Для верующего. Уж кому-кому, а тебе-то это известно. Ты сам три года путешествовал под покровом Божиим. Никто тебя пальцем не тронул. Да и все беды и невзгоды от тебя ангел уводил.

— А вам и это известно, — почему-то без удивления произнес Игорь.

— Нас, таких путешественников, не так уж много, — улыбнулся Иоанн. — Мы друг друга знаем, узнаём своих. Ты ведь, Игорь, тоже границы пересекал без документов. Не помнишь, разве?

— Нет, — он повернулся ко мне. — Видимо, я тогда, как наш Алексей недавно, без памяти был. На автопилоте, так сказать… И все-таки, отец Иоанн, расскажите нам, как у вас это получается. Вы же, в отличие от нас, замороченных, всё время в памяти, рассудок не теряете.

— Да как-то просто, — сказал Иоанн, подбирая слова. — Глаза в землю, читаешь Иисусову молитву непрестанно и того — идешь себе, словно и нет никаких границ. А для пограничников и полиции тебя и нет вовсе. Они тебя не видят. Всё, ты под покровом Божиим.

— Можно и мне вопрос задать? — сказал я, улучив момент.

— Конечно, давай, — кивнул Иоанн. — А то подумал, что ты онемел от наплыва чувств-с-вс.

— Я ведь почему именно к вам обращаюсь, — произнес я задумчиво. — Дело в том, что мне тоже, мягко говоря, надоели ученые задания, которыми меня нагружают…

— Особенно, когда приходится противнику рода человеческого противоречить? И его изгонять из пределов Святой Руси.

— Ага, — произнес я, удивившись в который раз.

— Честно сказать, я сам весьма изумился твоим успехам. Наверное, есть в тебе какая-то сила… чистоты, что ли… Может, наивности, в хорошем смысле слова. Ведь расскажи тебе, что придется пережить, может и сбежал бы из вашего Ученого дома.

— Точно, — согласился я, уронив голову.

— Одно скажу «без наверное», а наверняка — без промысла Божиего, без покрова Божиего, без благословения… Он бы тебя уже схарчевал, противник твой.

— Спасибо, конечно, — проворчал я. — Вы меня приободрили…

— Да ты радуйся, Алеша, — улыбнулся монах. — Ты удостоился быть причастником такой благодати, что многим и не снилась.

— Так что вы мне посоветуете, отец Иоанн? — вернул я разговор в нужное мне русло. — Куда мне теперь?

— В путь шествовать, вестимо! — сказал монах. — Вот и наш Игорь тебе на первых порах поможет. А ты — ему.

— А может, в монастырь какой-нибудь податься? — спросил я.

— Знаешь, Алексей, я в свое время обошел десятка три монастырей и нигде мне не было покою. То монахи вместо молитвы на комбайнах катаются, то ереси с расколами учиняют, насельники всюду в двумя телефонными трубками носятся, и всюду «деньги давай!». Да ты сам вспомни слова святителя Игнатия Брянчанинова, в самый, казалось бы, расцвет православия, он с болью в сердце признавал, что монашество оскудело, монахи не о молитве думают, а как бы хлеба вволю покушать. А сейчас такие времена, что не Богу народ молится, а доллару. А ведь в монахи люди из мира наживы приходят, вот они во святые обители дух мирской и привносят. Думаешь, почему я в отшельники подался? Всё потому — за благодатью Божией. Вот и сейчас, продал рукоделие, купил свечи с ладаном, помолюсь с вашим старцем — и домой, в пещерку свою. Пешочком, как и положено монаху. С котомкой на горбу и палочкой вместо классического посоха, который еще заслужить надо.

— Чего же нам от путешествия ожидать? — спросили мы хором.

— Господь укажет, — ответил монах. — Может быть, найдете благодатное место по душе. А может, так и будете до конца жизни ходить. Вы главное не спешите, молитесь, как умеете и терпите. А там, как Бог весть.

И мы, благословясь, вышли путь. Вот так, запросто — собрались, попросили у Путеводительницы и Николая Чудотворца заступления — и пошли.

Мститель

Выбирались мы из леса, куда подальше от приезжих забрался отец Серафим, как таежные первопроходцы. Направились мы на север, впрочем, из-за моей избалованности комфортом, пришлось все же, сделав порядочный крюк, чуть позже развернуть маршрут на юг. Как там у Пушкина А.С.: «Но вреден север для меня».

Прежде, чем мне позорно сдаться, а Игорю снизойти к моей инфантильности, нам удалось навестить знакомые места. Я здесь охотился со старинным другом моего отца, опытным охотником. Стоило нам пересечь границу заповедника, как на глаза попались знакомые лежбища кабанов с обильным пометом, по краю леса метрах в пятидесяти пробегали лоси, буквально под ногами носились зайцы, за ними — лисы, над головами в густой листве прятались тетерева, по небу пролетали вальдшнепы. Места, конечно, обильные для охоты.

Наконец, из черно-зеленого обреза леса появилась белоснежная церковь с оцинкованным куполом и золотым крестом. Я даже вспомнил, как встречал здесь Пасху, участвовал в крестном ходе, причащался. Даже имена священников вспомнил — протоиерей Николай и диакон Виталий, причем последний запомнился молодой энергией, общительностью и отменным аппетитом за трапезой. Вошли в храм, удивительно уютный и чистый, с цветами и новыми иконами в роскошных окладах. Из алтаря к нам вышел отец Николай, узнал меня и пригласил в трапезную. Прислуживала нам интеллигентная тихая женщина, кажется, Ирина. Она скромно, не поднимая глаз, накрыла на стол и удалилась. Отец Николай пробасил «Отче наш», подождал, пока мы расправились с безумно вкусным ароматным борщом, а за кашей с рыбой прокашлялся и печально осведомился:

— Вам, наверняка известно, какая беда у нас произошла? Виталия арестовали и увезли в тюрьму.

— Да вы что! — удивился я, чуть не подавившись рыбой. — А что он натворил?

— Убийцей оказался, — сокрушенно прошептал священник.

— Вспомнил! — сказал Игорь, вилкой с ножом избавляя рыбу от костей. — Об этом даже в центральной прессе писали. Диакон у вас восемь лет скрывался, а убил он четверых.

— Ну да, как же этим комсомольцам паки и паки да не уколоть нас.

— Зато, батюшка, прихожан прибавилось, — раздался женский голос из-за двери. — Вон и благодетели ремонт сделали да икон из Софрино привезли. Так что не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

— Ирина Михайловна, — пробасил священник, — вы чего это обед молчания нарушили! Нехорошо!

— Простите Христа ради, — едва слышно раздалось из кухни.

— Да, как ни странно, жалеют нас, — опустив глаза, проворчал отец Николай. — Только все равно на душе тяжесть осталась — как же я убийцу в алтарь впустил! Да он мне наврал с три короба, мол на Афоне спасался, знаменитым старцам прислуживал. А я и уши развесил, обрадовался, что такой у меня замечательный отец диакон появился.

— Да ведь и я помню, как он участливо разговаривал, советы правильные давал, — сказал я, — как служил с подъемом, с радостью! Как умело и даже весело кадилом размахивал! Очень харизматичный был! Неужто, играл! А ведь как умело и профессионально!

— Отец Виталий, конечно, был всеобщим любимцем. Сами посудите: красавец, высокий, веселый, энергичный, послушный, аккуратный — ну все при нем. Только, почему сердце мое тупо молчало! — Он гулко ударил себя в грудь. — Где очи мои ослепшие были! Ведь четверых человек порешил!..

— Думаю, с вами, отец Николай, разделили скорбь и ответственность все епархиальные, — сказал Игорь. — Без них же назначения не делаются.

— Да им-то что, — с горечью прорычал священник, — вакансию закрыли, служит батюшка справно — и слава Богу. Места-то у нас дикие, безлюдные, одни звери да охотники. Так что вся ответственность на мне! — Он поднял глаза, обвел нас взглядом. — А я ведь ездил к нему в тюрьму. Спросил его, как же тебе удалось обмануть всех!

— А он что? — Подался вперед Игорь, забыв о рыбе.

— Сказал, что на Афоне исповедал свой грех. На него, как положено, епитимию наложили. А потом улыбнулся как прежде и выпалил: а что мне огорчаться, мне же Господь простил грехи! Так что чист я перед вами! — Покачал он седой головой. — А что в тюрьму попал, значит, так мне и надо. Да я и на зоне не пропаду — тем же диаконом служить буду. Вы же знаете, я умею. Да и места здесь мало чем от мордовских лесов отличаются. Мне же лучше, когда на свободу с чистой совестью выйду. Ни страха, ни упрека.

Батюшка встал, распрямился, будто груз с плеч долой, достал из комода тетрадь и положил перед нами:

— Вот, ребята, словно вас ожидала. Я лишь по диагонали пробежался, а вам будет полезно почитать. Берите, мне она не нужна.

Читали мы с Игорем тетрадь убийцы вместе, голова к голове. Одно дело, дамский детективчик, из пальца с маникюром высосанный, перед сном полистывать — и совсем другое откровения реального убийцы. Да еще богословски, хоть по большей части и домашним образованием, подкованный. По сути, перед нами открылась душа талантливой, умной, даже тонко чувствующей, трагической личности. Из Игоря, когда ему в руки попадает нечто подобное, слова не вытянешь — он сходу начинает прилаживать сюжет к своей свежей книге. В такие моменты он напоминает мне охотника дядю Мишу, который наткнулся на след кабана в густой крапиве, перезарядил дробовик и вышел на «тропу войны» с жестоким клыкастым зверем, ну а я следом, на полусогнутых…

В детстве Виталий стал свидетелем убийства. Сосед по коммуналке, безрукий инвалид, во время совместного злоупотребления самогона, обиделся на гостя, пришедшего навестить, и с размаху всадил огромный кухонный нож в глаз собутыльника. Как на зло, именно в самый трагический миг, Виталик заскочил на кухню попить воды из чайника. Сосед после удара ножом успокоился, присел на табуретку и продолжил распивать самогон, закусывая соленым бочковым огурцом, удивленно разглядывая поверженного гостя. Мальчик остолбенел, забыл о жажде и чайнике, во все глаза рассматривая поле боя. Сосед заметил мальчишку, тихо произнес: «не бойся, всё уже кончилось» и вдруг привалился к стене, погрузившись в богатырский сон. На кухне повисла дымная тягучая тишина. Виталик прислушался к себе и, с удивлением, не обнаружив ни малейшего страха в душе, на цыпочках приблизился вплотную к мертвому гостю, привалившемуся к стене, примерно, как сосед, зеркально, только с ножом в левом глазу. По бледному лицу в глубоких морщинах стекала на синюю майку кровь. В отличие от храпящего соседа, гость вел себя очень тихо, он удивленно молчал.

Виталик вспомнил, о чем они говорили за минуту до удара ножом. В это время он на цыпочках со страхом крался по длинному коридору. Вот, что удалось ему подслушать:

— Думаешь, я не знаю, как ты руку свою потерял, — прошипел гость.

— Откуда тебе знать, ты же со всеми эвакуировался, а мне пришлось остаться. У меня баба на сносях была, и бабка старая лежми лежала. Тут меня немцы в плен и взяли.

— Да под немцем-то многие остались, — продолжил обличение гость. — Но не всем они руки рубили, а только ворам. У них такой порядок был. Так что вор ты! Понял!

На этом спор завершился, и гость после своего «понял» получил удар ножом в глаз.

Этот разговор двух собутыльников врезался в память Виталию на всю жизнь, как и сцена убийства. Что-то в те пять минут в душе мальчика перевернулось. На практике ему представилась возможность убедиться в том, что кроме обычных драк и горластых ссор, есть оказывается и такой способ решения проблем. С тех пор он стал наблюдать за хулиганами, обижавшими его, и представлял себе, как он будет их убивать: малого Юрку — ножом в глаз, Илюшку — молотком по макушке, самого здоровенного задиру Витьку — сзади ударом арматуры по затылку.

Виталик стал готовиться к мести — кто знает, когда появится возможность. Нож украл с кухонного стола старенькой соседки бабы Мани. В суете, грянувшей после убийства, через кухню прошла целая толпа милиционеров, следователей, зевак. Разве кто подумает на маленького мальчика, разве кто заподозрит в краже столь грозного холодного оружия вежливого тихоню. Молоток и обрезок арматуры стащил со стройки — там вообще трезвых отродясь не водилось, бери что хочешь, никто и внимания не обратит. Орудия убийства он спрятал в разных местах. И стал ожидать подходящего случая. Тогда он не дождался. После происшествия с соседом все драчуны и хулиганы поутихли, затаились, во дворе и в доме часто появлялся участковый, чего-то всё вынюхивали следователи и криминальные авторитеты. А к осени дом расселили, предоставив бесплатное жильё в разных районах.

Но желание отомстить обидчикам осталось. Идея убийства, как способ решения проблем, засела в голове занозой. Его больше не интересовали книги и кинофильмы про любовь, только про военных, киллеров и криминальных авторитетов. Повзрослев, Виталий приобрел на Малаховской барахолке пистолет с тремя обоймами патронов и два ножа — армейский с пилой и воровской выкидной.

Отныне обычная мирная трудовая жизнь его уже не интересовала, как, впрочем, и воровская — всё это казалось скучным и пресным. Он обнаружил в себе силы и желание стать «одиноким мстителем», тайным агентом, подпольным криминальным авторитетом. Его привлекал мир «высоких страстей», он хотел вызывать в простых людях парализующий страх. В голове выстраивались красивые цепочки уничтожения людей, ненависть к тупым мещанам, которым ничего в этой жизни не надо, кроме стакана водки, колбасы и футбола по телеку. Виталий боялся самому скатиться до их уровня. Внешне жил как все, но великая идея устремляла его вперед и вверх, дарила надежду какой-нибудь роковой переворот и простой ясный путь к великой цели.

И вот случилось встретить на рынке главного задиру двора — Витьку. Виталик не забыл ему и не простил ни одной затрещины, ни подзатыльников, ни тем более позорных пинков пониже спины. Он проследил за ним до самого подъезда, обозначив «цель номер один». Выслеживал цель несколько дней, пока не узнал о нем всё — адрес проживания, семейное положение, место работы, привычки, потребности. Поняв, что Витька превратился в обычного тупого работягу-алкаша, оценив его жизнь «в рупь с полтиной», приговорил к устранению. В день получки встретил у подъезда и нанес в шею один сильный удар. Это был один из тех ударов ножом, который валит с ног с гарантией, серию которых он тысячи раз репетировал на манекенах, деревьях и животных. Итак, цель номер один уничтожена.

Потом была цель номер два — бывший учитель по математике, унижавший Виталика в школе и номер три — старшина, всласть поиздевавшийся над салагой в армии. Покончив с тремя врагами, он приуныл, почувствовал себя бойцом на скотобойне, где крепкий мужик лупит по голове кувалдой одного за другим безропотных бычков, что для него скучная будничная работа за деньги и кусок парной вырезки. Может быть поэтому, когда к нему подошел крутоплечий мужчина и, небрежно бросив «следуйте за мной», привез в загородный огромный дом, он такому повороту судьбы не удивился, он его подсознательно ожидал. Расположившись у камина в мягких креслах, они повели неторопливую беседу.

— Как мне к вам обращаться? — до тошноты спокойно спросил Виталий.

— Называй как все — Князь, — монотонно ответил тот.

— Что нужно от меня? — задал он вопрос, машинально выбирая на теле визави место, более удобное для смертельного удара.

— Забота у меня такая, — сказал Князь, — знать всё, что происходит в моем районе. И мне известно, что ты, Виталик, положил троих. Понимаешь, только я один могу решать, кому жить, а кого валить.

— Ну и решайте, ваше сиятельство, я вам не мешаю. А у меня свои предпочтения, вас ни коим образом не касаются.

— А вот и нет, касаются. Не нравится мне, когда кто-нибудь беспредельничает на моей территории.

— Нравится вам, не нравится — мне-то какое дело. Думаете, взмахнете ручкой, влетят ваши бультерьеры и положат меня к вашим ногам. Прежде чем вы только успеете шевельнуть пальцем, ваша красивая голова будет лететь в камин, в самый огонь.

— Не сомневаюсь, — кивнул хозяин. — Только в доме никого нет. Мы одни.

— Опрометчиво, — сказал Виталий. — Если вам про меня всё известно, то наверняка знаете, как я поступаю с теми, кто мне угрожает, издевался надо мной или просто не правится.

— Известно, конечно, — сказал Князь. — А еще то, что после первого убийства вы уже приговорены в расход. Вопрос: какой смысл? Зачем такому красивому молодому парню умирать с дыркой во лбу на грязной тухлой помойке? Вы мне нравитесь отвагой, силой, отчаянием. Вот почему вы здесь. Хочу поговорить с вами о смысле вашей жизни, которая лично мне дороже, чем вам. Предлагаю заварить хорошего чаю и поговорить. Если разговор не получится, обещаю отпустить с миром, и даже приказ на уничтожение отменю. Ну что, как говорит моя внучка, пошуршим?

Разговор у нас получился, записал Виталий в тетрадке. Можно сказать, впервые я задумался о смысле жизни. С тех пор я стал читать Библию, жития святых, религиозных философов. За всё про всё, за такой щедрый княжеский подарок, от меня потребовалось выстрелить в лоб одному подонку. То был насильник и убийца, но очень большой чиновник со сворой адвокатов, охраны, прислуги. Свою пулю он получил во время очередного изнасилования одной доверчивой наивной девчушки. Завершив карьеру киллера, я был отпущен Князем на Афон, где стал иеродиаконом и просто счастливым человеком.

— Знаете, отец Николай, о чем я подумал? — произнес Игорь. — Вспомнился благоразумный разбойник, распятый со Спасителем. Стоило ему исповедать Иисуса Христа Богом и попросить помянуть его в Царстве Божием, как услышал: «Сего дня будешь со Мною в раю!» Конечно, судьба вашего диакона трагична, но и поучительна. Во всяком случае, есть о чем поразмышлять, о чем написать в моей будущей книге. Так что примите огромную благодарность, за доверие, искренность и тетрадку.

— Ребятки, вы уже в дорогу собираетесь? — Из комода батюшка достал еще одну бумагу. — Возьмите на всякий случай эту карту. Там помечены дома, с адресами и телефонами, где можно остановиться. Это наши прихожане. Сошлитесь на меня. Как видите, география обширная — от севера до юга. А все из-за статей в газетах — нам сочувствуют, помогают, а кто и на охоту приезжает, и все в храм заглядывают, да не с пустыми руками. У этих мужчин можете останавливаться смело. Они надежные, в беде испытанные. С Богом!

Практикум концентрации

Давным-давно, когда я был юн и симпатичен, а жизнь мирных советских граждан партия с правительством ограждала от империалистической агрессии и сопутствующей информации, давящей на психику… Да, были времена!.. Зато внутри той ограды нам давали возможность развиваться, читать, мечтать. Вдоволь начитавшись фантастики, в мозгу головы сама собой стала кристаллизоваться мечта-идея о преодолении границ времени и пространства.

До времени, таинственный кристалл таился в глубине разума, особенно не раздражая нежные ткани мозга, подобно тому, как песчинка внутри раковины обрастает потихоньку перламутром, пока ловец жемчуга не отрежет раковину от донного камня, поднимет из мутной воды, вскроет — и удивится красоте жемчужины. Мою «ментальную жемчужину» открыл и явил мне самому Игорь, тем самым лишив покоя, возбудив острый интерес к проблеме.

— Даже Вовочка-противник упрекнул меня в том, что я невнимательно отнесся к твоему практическому опыту по преодолению границ времени и пространства.

Игорь едва заметно скривился на моё уничижительное «Вовочка», но снисходительно промолчал, видимо отложив разговор на эту тему на потом.

— Вспомни, когда он тебя упрекнул? В какой момент?

— Он пытался провести со мной то же соблазнение, что и в случае со Спасителем. Показывал мне остров, предлагая в подарок, потом в Париж начала прошлого века сгоняли, ну и в качестве отдыха — в канадский заповедник на рыбалку с охотой…

— Понятно, — сказал Игорь. — Вон оно как! А мне ты об этом ничего не рассказывал.

— Да не о чем говорить, — махнул я рукой. — От подарков-то я отказался.

— Зато понятно, почему он в тебя вцепился! И еще — почему покоя он тебе не даст. Мне тоже…

Я почувствовал себя виноватым, теперь-то мы в паре. Значит, и получать по репе нам вместе. С другой стороны, мой попутчик человек опытный, три года ходил под покровом Божиим. Игорь помолчал, а мне же сказал:

— Однако, мы отвлеклись. Вернемся к теме. Мои так называемые приёмы тебе известны. Более того, ты ими пользуешься, только невнимательно. На Пасху «Христос Воскресе!» вопил?

— А как же!

— А разве Христос воскрес на нашу Пасху, образца прошлого года, или текущего?

— Нет, Христос воскрес две тысячи дет тому назад.

— Но мы воспринимаем Его Воскресение именно так, словно оно случилось сейчас, и даже продолжается каждый день. Вот тебе и пример преодоление границ времени на две тысячи лет и пространства на три тысячи километров. А что нам позволяет это делать каждый год?

— Любовь к Спасителю.

— Вот именно! Эта самая любовь и творит чудеса преодоления, чудеса соединения с тем событием. А сколько с тех пор произошло чудес Божиих? Тысячи тысяч! Вот и пользуйся на практике этим сакральным свойством любви. Читал у Юрия Воробьевского про чудобоязнь?

— Да, что-то такое было в его афонских роликах.

— Эта духовная болезнь и останавливает нас на пути познания воли Божией. А эта самая воля Божия в том числе и состоит, чтобы не утаивать, а во весь голос извещать о чудесах. …Учитывая, что чудо — это место встречи воли Божией с верой человека. Да ты вспомни, как во время воцерковления чудеса сыпались на нас, неофитов, как из рога изобилия.

— Насчет тебя я не сомневаюсь, а у меня всё было… не так явно.

— Да были они и у тебя, были! Просто суета размазала по древу то, что мне по совету старца дано было аккуратно записывать, анализировать и под молитву по вдохновению описать.

— Да, это точно, — согласился я со стыдом. — Так что, стоило и мне вести записи?

— Теперь-то, наверное, поздно. Время неофитства ушло. Но ты можешь воспользоваться моими записями. Или вот еще что — раз мы с тобой подались в странники, вполне можно ожидать новой волны чудес и сопутствующих открытий. Да и не забудь, что тебя в дорогу позвал поиск проявлений жизни — а это очень важная и сильная тема! Только, пожалуйста, будь на этот раз более внимательным.

Стоило в голове появиться этой, в общем-то сумасшедшей идее, как пришла помощь. Я так увлекся разговором с Игорем, как почувствовал изменение в окружающей среде. Сначала кожей почувствовал веяние прохладного ветра, потом в течение ста шагов холод пробрался внутрь, появился противный озноб. Я глянул на попутчика — он не проявлял беспокойства. Что же это? Холод проник только в мое тело, а он продолжает существовать в прежнем тепловом режиме? Как бы там ни было, мне срочно захотелось в тепло. Словно услышав мое пожелание, хоть я не сказал ни слова, Игорь произнес:

— Мы и так двигаемся на юг. Так что скоро потеплеет. Ну, может не так скоро, как хотелось бы, но все идет к тому. А ты пока займись практическими занятиями.

Первое, чему я хотел научиться у Игоря — отстранение от влияния окружающего пространства на мое настроение, здоровье и успехи в познании. Что для этого необходимо? Правильно — концентрация внимания. Для начала я выбрал себе лучшее время моей жизни — весна, юность, влюбленность.

Майские праздники в тот год выдались особенно теплыми, полными солнца и яркого света. Мне захотелось туда, в тепло, в юность, в легкость! Очень захотелось! И я погрузился воспоминаниями в те блаженные времена.

…В конце апреля от меня девушка ушла к другому, еще более несчастному и одинокому. Меня тянуло в толпу людей, они веселились, громко смеялись, с ними и мне становилось не так одиноко. Быть может, на волне душевного подъёма и случилась та встреча. Она так просто, так естественно присела рядом на скамейку, с которой я по привычке наблюдал за спектаклем, который разыгрывал неведомый, но тем не менее гениальный режиссер. Девушка выглядела вовсе не празднично, необычно буднично, только мне это сразу понравилось. Наверное, надоели яркие краски одежд и праздничных плакатов, хотелось чего-то спокойного, примиряющего. Темно-серая юбка и белая блузка оказались тем, что пришлось по душе. Я поспешил ей об этом сообщить, она улыбнулась и молча кивнула. Ну и меня понесло.

За полчаса я рассказал всё что помнил о своей жизни, о своих эстетических предпочтениях, о любимых фильмах и спектаклях, о кулинарных мечтах и прочтенных книгах, о настроении на текущий момент и прошлых неудачах на любовном фронте… Завершил свой поток сознания самой неожиданной фразой:

— Спаси меня!

— Хорошо, — просто ответила девушка, и это было первое, что я от нее услышал.

— Что, правда спасешь? — удивился я.

— Да, если просишь.

— Прошу! А-а-а-а, как тебя зовут?

— Варя.

— Ну конечно, с таким именем только и спасать такого разгильдяя как я.

Покинув наблюдательный пост, мы пошли гулять. Шумная толпа нас бережно обтекала, ни разу не толкнув, не задев плечом, не оглушив пьяным воплем. Будто на огромном паруснике по бурным волнам мы плыли вверх по улице, причем, за штурвалом стояла Варя, а я у нее был за старпома и пассажира одновременно. Из глубин памяти всплыла песенка, которую не преминул озвучить:

И в беде, и в радости, и в горе Только чуточку прищурь глаза. Ты увидишь, как в далеком море Бригантина подымает паруса.

Варя подхватила песенку, блеснула романтическим глазом, и мы оказались за только что освободившимся столиком кафе, выставленным наружу, да так интересно, что прохожие нас едва не задевали, но не задели ни разу. Когда шустрая официантка принесла мороженое в серебристых вазочках, мы набросились на лакомство, и тут я познакомился с одним странным свойством моей попутчицы. Я задал ей серию вопросов, девушка не ответила ни на один, но подняла на меня глаза и молча посмотрела сквозь меня, будто я растаял для нее, стал прозрачным. Чуть позже, я определил этот взгляд как «взор в далекую непостижимую для смертных вечность». Сама же Варя от комментариев дипломатично воздержалась.

В субботу вечером, после аврала — мы готовили справку «наверх» — Варя дозвонилась ко мне и сообщила, как о чем-то решенном, заранее запланированном:

— Просил же спасти тебя?

— Да, вроде, — подтвердил я, хоть если честно, забыл.

— Тогда жду в центре платформы на метро. Будь там в восемь утра. — Потом сказала задумчиво: — Возьми листок и запиши: «Исповедаю Господу Богу свои грехи: гордыня, сребролюбие, гнев, зависть, блуд, чревоугодие и уныние». Записал? Конечно, это только для начала, но и не так уж мало — грехи-то смертные. Вот увидишь, как священник отпустит тебе эти грехи, словно крылья вырастут.

Не успел положить трубку, в кабинет вошел куратор:

— Решил вот по-своему отблагодарить тебя за то, что прикрыл спину. А то я после вчерашнего чуть живой. А что, по-моему, тебе вполне можно поручать справки на самый-пресамый верх сочинять. — Он извлек из кармана безразмерного твидового пиджака пузатую емкость с наклейками в золоте. — Вздрогнем!

Малодушно согласился, выпил со стариком — и конечно явился пред строгие очи Вари несколько помятым, с выхлопом, как у дизеля. Даже мятная жвачка не помогла… Девушка чуть заметно скривилась, но взяла под руку и решительно повела наверх.

В очереди на исповедь Варя встала передо мной, шепнув, чтобы я повторял за ней самые простые действия: как подойти, как прочесть с листа перечень грехов, потом выслушать священника, приложиться к Кресту и Евангелию и отойти. Помниться, очень стеснялся запаха перегара изо рта, казалось, все только и делают, что обнюхивают меня, и вот-вот выставят за дверь. Но вот за мной следом занял очередь мужчина с таким же перегаром, только еще более резким, и это успокоило — не один я здесь такой. А вот и дьякон, размахивая кадилом, обошел храм, наполнив атмосферу приятным дымом, в котором узнал отдушину канифоли, ванили и лимона — и вдруг, втянув ноздрями воздух, понял, что от перегара моего и соседа по очереди, почти ничего не осталось. А уж когда следом за Варей подошел к старенькому священнику с помятым листком с грехами, понял что и батюшка пытается дышать в сторону, и его дыхание вряд ли можно назвать свежим. Он взял мой листок, пробежал глазами в толстых очках по списку… В ту секунду я невольно подумал, сколько же раз этот старичок вычитывал и выслушивал примерно одно и то же от тысяч разных людей! Священник спросил:

— Варя сказала, ты в первый раз?

— Да, простите!.. — отозвался я.

— Слушай молитву и вникай в суть.

Батюшка накрыл мою буйную головушку лентой с крестами, зачитал молитву, из которой следует, что он «недостойный иерей» именем Божиим прощает и отпускает мне грехи. Прошептав молитву, он наклонился ко мне под епитрахиль и сказал: «А вот сейчас твои грехи сгорели все до одного. В следующий раз приготовься получше, Варя тебе поможет. Попостись три дня, придешь ко мне, исповедаешься, и я тебе допущу к причастию! А сейчас целуй Крест, Евангелие и ступай смотреть, как люди Божии счастье обретают…»

…Варя, опустив глаза, погрузившись в себя, скрестив руки на груди, медленно и торжественно отходила от сверкающей золотом чаши со Святыми дарами. Перед ней шлепали малыши с таким же торжеством на лицах. Следом — мужчина, который стоял за мной на исповедь. Они шли по коридору к столу с кусочками просфор и рюмочками с «теплотой», разбавленным вином. Всё это время не мог налюбоваться лицом Вари — вроде обычные черты человеческого лица, по-девичьи мягкие, нежные — сияли как на иконе. Девушка несла в себе такую значительность, словно сейчас обрела несметное сокровище. …И в тот миг вспомнил слова священника, что услышал под епитрахилью: «…как люди Божии счастье обретают». Так вот оно счастье! В отдельно взятой девушке Варе, в сердцах этих малышей, старух, обычных людей, которые там, на улице проходят мимо тебя тысячами — да, они обрели счастье. Они от золотой чаши приняли и понесли внутри себя часть Святых даров, часть Тела и Крови Сына Божиего. Умру, но во что бы то ни стало сделаю всё, как сказал священник, — и тоже обрету счастье! Я тоже хочу стать счастливым!..

Когда мы с Варей вышли из храма, я огляделся — и не узнал, ни себя изнутри, ни девушку Варю, освещенную внутренним и внешним солнечным светом, ни улицы, залитой золотом, ни синего неба. Пытался всё это выразить словами, что-то говорил, помогая себе жестами рук, — а в ответ услышал Варино: «То ли еще будет, когда причастишься!»

В праздник Преображения минуту назад сонные трое учеников Иисуса Христа — Петр, Иаков, Иоанн — увидели славу Сына Божиего, явленную чувственным образом — ощутили такую радость, что как безумные предлагали устроить здесь на горе три кущи и, забыв бренный мир, поселиться здесь, с Господом, Моисеем и Илией.

В те минуты предчувствия — увы, для меня лишь предчувствия — счастья, я как те трое учеников Спасителя проживал мгновения великой безумной радости, и как апостолы, не желал окончания. А оно неотвратимо наступало. Чтобы как-то продлить волну света, я предложил Варе слетать на самолете на море, где уже купаются и загорают — всего на три дня. И она неожиданно согласилась.

Не без помощи связей моего куратора, премии за выполненную вместо него работу, на море мы позволили себе невозможное! Сняли два соседних номера в лучшей гостинице на берегу моря, ели самое вкусное в ресторанах и шашлычных, загорали на полупустых пляжах, купались в прозрачной незамутненной воде. Ездили в горы, где лежал снег, танцевали у поющих фонтанов, летали на скоростном катере вдоль побережья. По насыщенности приключениями те три дня можно было сравнить с месяцем по путевке. Ну всё было именно так, как мечталось — жаркое блистательное солнце, высокое синее небо, жемчужные волны у берега, стаи рыбешек на прозрачной глубине. Это нам за первые шаги в сторону Божиего царствия, смеялась Варя утром и шептал я, засыпая черной звездной ночью.

Внезапно меня вернули из тех счастливых дней в монотонную реальность. Игорь хлопнул меня по плечу:

— И куда же ты улетел?

Я оглянулся, обозрел унылую серость, пронизанную холодным ветром, раздолбанную дорогу под ногами. Накатил противный озноб.

— Помнишь, как Иван Бортник в фильме «Мама не горюй!» возмущался: «Такой сон мне прервали! Вам за всю жизнь такого не увидеть!»

— Понятно, — кивнул Игорь, криво усмехаясь, — из серости и холода — на юг, в пампасы, где зреют ананасы! И чего же ты оттуда фруктов, шашлыка и домашнего вина не прихватил?

— Так ты же и помешал! — проворчал я.

— Ладно, если у тебя так хорошо получается, можешь еще погреться на южном солнце. А я, пожалуй, смотаюсь в Гагры — там у меня знакомый старый грек приживает. Ты не против?

— Да, чего там, смотайся, — позволил я. — Всё лучше, чем по холодрыге с синим носом хлюпать.

— Тогда, от винта, — скомандовал ментальный летчик. — Взлетаем!

Не подобает веровати снам

— Приве-е-т! — улыбалась голливудской улыбкой Вета. — Может, пройдемся, погуляем?

— Ты как здесь очутилась? Как нашла нас? — бубнил я спросонья, отчаянно терзая пальцами слипшиеся веки.

— Не только вы со старцем и с Игорьком чему-то научились. Даже такие простушки-пустышки способны улавливать тонкие вибрации пространства. Ну а где вы, там вибрации принимают максимальные значения. Иными словами, где больше всего трясет, там и вы с Игорем. Понятно?

— Прости, я тебя не узнаю, — проворчал я. — Ты словно говоришь со слов другого человека. Да ты ли это!

— Ага, наконец-то и я удостоился чести называться человеком! — сказала Вета мужским голосом.

И вдруг вместо милой девушки на ее месте проявился — да! — противник, или Владеющий миром, или попросту Володя.

— Нет, если пожелаешь, могу на время Ветой стать, мне не трудно. Можешь даже ее того, слегка потискать — ты же мечтал об этом. Что, нет? Врешь, поди. Ладно, ладно, что сразу на дыбы встал. Не хочешь как хочешь. Как там у вас в детсаду говорили, вырастешь захочешь, гы-гы-гы. Прогуляемся? — предложил мой навязчивый оппонент.

— Ох, отстал бы ты… Мне рано утром вставать, — пожаловался безжалостному. Случайно, по привычке, потому как чаще всего приходилось общаться с нормальными людьми, а не с…этим перевёртышем.

— Какой ты, право, мелочный, — укорил он меня. — Ну, хочешь, ты не только завтра утром, но и всю жизнь до финального свистка будешь чувствовать себя бодрым, молодым и безумно красивым.

— Не хочу, — заупрямился я, натягивая мятые брюки с ботинками. — Ладно, давай пройдемся по-быстрому, да я вернусь в люлю. А завтра буду невыспавшимся, с гудящей головой. Пойдем!

— Другое дело! — Улыбался он опять же голливудской улыбкой, но не такой очаровательной как у Веты. Благоухал он опять же не серой, а обычным «Аква ди Джио» от мсье Армани, Джорджи. — Послушай, Алексей, чтобы ты понял, что со мной интересней, чем… с кем-то еще, давай, я тебе рай покажу. А? Вы туда шлепаете сколько уж тыщ километров, а всё от вас до рая, как пешком до Луны.

Он изобразил на лице, освещаемом луной, просительную мину. Я ему, конечно, не верил, но, если честно, увидеть рай хочется. Ну чтобы разглядеть там всё детально, а потом рассказывать. И еще, чтобы стимул был в пути нашем торном.

— И вообще, Алеш, ну с чего ты прицепился к этому обычному пареньку Игорю, — заглядывая мне в глаза, как декоративная собачка, пропел сладкоголосый. — Давай лучше со мной — это же в тыщу раз интересней! Мои возможности ты знаешь. Я могу тебя на Марс отправить, кстати, без корабля и скафандра. А что! Посадим там рощу яблонь, как в той песне: «И на Марсе будут яблони цвести». Сфотографируем, на видео снимем, задокументируем, чтобы все честь по чести. Завидовать тебе будут! Нобелевку вручат, о тебе все писать будут. Опять же родину прославишь.

— Чего это вдруг ты расщедрился? — удивился я.

— Скучно мне, Алешенька! — чуть не расплакался он. — Народец какой-то всё без ума и фантазии, без полета мысли; государства — что тебе лошадки в цирке, куда прикажешь, туда и скачут. Не, а ты видел этих правителей! Бабуины и клоуны! Ничего не умеют, ничего не знают, ни воли, ни харизмы, ни упругости нрава. — Он схватил меня за рукав, тряхнул, чтобы разбудить окончательно. — Давай, мы с тобой зажжём по-пацански! Я вижу в тебе этот бушующий огонь внутри! Мы такой фейерверк устроим, такой карнавал напоследок, чтобы потом в бункерах и окопах, психдомах и в очередях за хлебом — народ вспоминал золотые деньки! — Он пристально вгляделся в мою заспанную физиономию, увидел отрицательное качание головы, кислую мину недоверия и осекся: — Что, опять не так? Ну что ты такой не сговорчивый? Сегодня… Давай, хотя бы рай покажу. Надеюсь, ты не против?

— Да и будет ли это рай, или как обычно — морок нагонишь.

— Сейчас увидишь, — сказал он мягко. — Если не понравится, скажи: «Хочу обратно!» — и вернешься сюда же. Ну, что? Вперед!

То, что мне открылось, действительно напоминало, то ли видения во сне, а может, читал в житиях святых, например, из воспоминаний Андрея Константинопольского, или скажем у Ефрема Сирина в книге «Рай». Не скрою, вокруг меня до самого горизонта и дальше распахнулись красоты, не выразимые словами. Тут и деревья, увешанные цветами, зелеными плодами и наливными. Тут и цветы, каких на земле даже в самых богатых ботанических садах не бывает. Птицы — всех расцветок, голосов и размеров, от колибри до орлов. Яркие радуги выгибаются под синий небосвод. Львы, волки, олени, хорьки, жучки с паучками — были дружелюбными, ласкались к моим рукам. Ангелы летали на огненных крыльях между людьми, созывая на праздник. А вот и мученики пируют за длинным столом. Несколько рук протянулось ко мне, но я стыдливо уклонился — рано мне к вам, дорогие. Еще не все дела завершил. У летящего мимо ангела с золотых кудрях, сияющего ликом и руками, спросил, а где же мой Господь, где Иисус Христос? Помнится, читал, что в раю Он виден отовсюду, а Его Крест сияет вместо земного солнца. Ангел махнул рукой — туда иди, в самый большой храм, за лесом.

В тот самый миг в сердце возникла легкая тревога. Это меня смутило — помнится, из святых отцов, что тревога — верный признак того, что «сие Богу неугодно». Господь дарует нам мир, благодать… И я вскричал: «Обратно хочу!» — в ту же секунду вернулся на ночную тропинку перед избой, под звезды и шепот листвы. Оглянулся — штатного противника рядом не было. Опять, подлец, играет свои мрачные игры! А я опять «обманываться рад». Недотёпа!

Читая шепотом Покаянный пятидесятый псалом Давида, вернулся в дом, лег на кровать и под завершающие слова: «…тогда благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаeмая; тогда возложат на алтарь твой телцы» — заснул как дитя.

В приход сей завела нас нелегкая, и вовсе не для отдыха, а для участия в очередном бою, нашей духовной брани. Старый священник в паре с молодым иеромонахом поддались искушению слева и вляпались в раскол, верней, готовились к тому. Уж столько раз приходилось выслушивать лживые аргументы инэнэнщиков: в цифрах кода зашифрованы три шестерки, как примешь ИНН, так и всё, пропал… И всё в таком роде. Случалось, половина монасей из монастырей в лес уходило, многие там и помирали от страха. Потом выжившие раскольники, не сумев научиться питаться манной небесной, как псы побитые голодными и ободранными возвращались в покинутые обители, сутками, не вставая с колен, умоляли простить и дать возможность вернуться в свои келии. Уж сколько раз писали в православных газетах, показывали по телевидению интервью со знаменитыми старцами! Те простым языком, весьма доходчиво объясняли народу, что ИНН – обычный код, которых у предпринимателя с полтора десятка… Наш старец Серафим тоже выдержал бой со своими раскольниками. Даже нам в дорогу вручил кассету с проповедями знаменитых старцев.

И вот мы с Игорем сидим за обеденным столом и в который раз выслушиваем так называемые аргументы против принятия ИНН. Игорь, с клонив голову, выслушал священников, достал кассету отца Серафима и просил поставить на видеомагнитофон. Молодой иеромонах подсуетился. Принес аппарат, вставил кассету, включил воспроизведение. В первом сюжете выступал старец Иоанн Крестьянкин. Мы наблюдали за реакцией «просвещаемых» — они менялись от возмущения, через сомнение к тупому отрицанию очевидного. Просмотрев всю кассету под нашу молитву — местные священники почему-то про молитву сразу забыли — их сотрясали волны страстей и острого желания вывести несогласных на чистую воду, стать носителями истины в последней инстанции. Как сказал бы Гоголь, скушно жить с вами, господа.

После выключения магнитофона встал Игорь и сказал:

— Помните из Писания притчу о богаче и Лазаре? Там богач, попавший после смерти в ад, умолял ангела прислать Лазаря, чтобы он омочил перст водой и капнул хотя бы одну каплю на раскаленный язык богача. Получив отказ, богач попросил предупредить братьев о посмертной участи своих пирующих сотрапезников. На что ангел ответил: «У них есть Моисей и пророки. Если их не послушают, то даже если мертвые явятся, не поверят». — Игорь указал на кассету. — Вам, отцы, только что самые благодатные старцы, провидцы и пророки засвидетельствовали свое благословение. Если вы и после этих слов не вразумитесь, то, простите, нам здесь, среди раскольников, делать нечего. Пойдем, Алексей!

Мы собрали вещи и вышли из калитки. Не прошли и десяти шагов, как догнал нас молодой иеромонах.

— Братья! Простите ради Христа! Батюшка сказал, если вас не верну, то и сам уходи. Это я виноват — привез аудиозапись из Ростова, заставил всех прослушать. Умоляю, вернитесь! Мы хотим раскаяться и вместе с вами помолиться о просвещении нас, неразумных.

Вернулись. Помолились. Священство уехало в епархию на исповедь. Прихватили копию нашей кассеты. А мы отдыхали целых два дня, питаясь безумно вкусным постным борщом, приготовленным старой келейницей. Постирали вещи, купили в сельпо консервы в дорогу, сухари с помидорами. Обошли поселок, навестили кладбище, помолились о упокоении «здесь и всюду лежащих православных».

…Уже который раз, на кладбище произошло со мной это… Ну, дома понятно — там лежат родичи, друзья, знакомые, но здесь-то, с какой стати, ведь никого не знаю. А произошло со мной нечто волнительное: на меня отовсюду молча глядели умоляющие глаза покойников. О чем они просили? Конечно, молитвы о упокоении. В такие минуты вспоминались слова из писаний преподобного Силуана Афонского. Смысл был такой: если Господь внушает помолиться о упокоении кого-то, значит Он желает простить и дать ему место в раю — именно по твоей молитвенной просьбе. Вот почему эти умоляющие взоры из вечности разжигали во мне горячую молитву. Вот почему они, один за другим, проходили перед моим мысленным взором, напоминая свои имена.

Дома понятно, а кого здесь поминать, чьи имена называть, если я их не знал? В тот миг на дубовом кресте блеснула бронзовая табличка с надписью: «дочь Варвара, отец полковник Юрий и младенцы Маша, Глеб и Ваня. Трагически погибли от взрыва террористов». Я подошел к сторожу, который по своему давнишнему обычаю «поминал» население вверенного ему погоста. Сунул ему денег, взял под локоток и повел к дубовому кресту.

— А-а-а, помню, помню, — пропел старик. — Это вот что случилось. Варенька с детками-сиротками ездила на экскурсию в Ростов. Там встретила отца-полковника. А за ним с самой границы диверсанты увязались. Видно, сильно он их рассердил чем-то. Понятно чем — он укропов сотнями в землю укладывал. Суровый военный… был. Подсел к Варе с малышней в автобус и сюда приехали. — Дед всхлипнул. — У нас на горе мед знатный собирают, вот они за тем медком, да за свечками восковыми и приехали. Оставили автобус у дороги, дальше своим ходом пошли. А как вернулись, так и… Взрыв был такой силы, что и в гроб нечего было положить. Приехали следователи, разобрались что к чему, да и уехали в город диверсантов тех ловить. А нам что делать? Вот батюшка и решил тут их положить. Отпел, конечно, в домовину землицы с места взрыва посыпали, да вот крест дубовый я им вырезал.

Передо мной встала Варя, какой она запомнилась по совместному посещению храма. Из-за спины вышли полковник и выпрыгнули веселые малыши. Несмотря на мою окаменелость, молитва о упокоении сама полилась из сердца. Варя поклонилась мне, поблагодарила и исчезла. Из памяти всплыли слова преподобного Серафима Саровского: «До последнего вздоха благодари и благословляй руку, которая привела тебя в церковь». Обещаю, батюшка Серафим, поминать и благодарить Варвару, родителя ее воина Юрия и веселую малышню, прыгающую по райским полям. Обещаю. И теперь стало ясно, почему именно в это место направил меня ангел. Благодарю тебя, вестник, невидимый, но такой мудрый.

Рядом с кладбищем стояла часовня, в которой по слову келейницы устроен святой источник. Я медленно пошел по асфальтовой дороге, мысленно перечисляя имена своих покойников. Игорь достал походную фляжку и свернул к часовне.

Как-то подозрительно быстро попутчик вернулся и сходу устроил мне допрос:

— Может зря ты отказался от тропического острова, Парижа и заповедника? Больших денег, наконец? — спросил Игорь, изобразив на лице саркастическую улыбку.

— Искушаешь? — спросил я удивленно. На душе стало тревожно.

— Размышляю вслух, — пояснил Игорь. — Я ведь о чем! Представь себе военные действия с применением ядерного оружия. Две трети нашей некогда прекрасной планеты с не вполне прекрасным населением — уничтожены. Кстати, ты же сам в аналитической записке для Михалыча цитировал пророчества святых отцов. Помнишь?

— Конечно, помню, — кивнул я, по-прежнему чувствуя смущение от разговора. — Только одно «но»!.. Во-первых, в пророчествах не обнаружено ни слова о ядерном оружии. Имеется в виду, что воздействие на врагов Божиих предполагается подобным библейским — потоп, погружение в воду целых континентов или, как в случае Содома, — огненный дождь. В конце концов, у всемогущего Бога инструментарий неограниченный. И еще, страх перед применением ядерного оружия весьма преувеличен. С середины двадцатого века по настоящее время на земле произведено более двух тысяч ядерных взрывов. Причем, во всех средах: под землей и водой, на поверхности и в стратосфере — но никакой обещанной ядерной зимы не наблюдается. Природа Божиего мира умеет восстанавливаться от агрессивных действий человека.

— Помнишь, сколько раз человечество находилось на грани ядерной войны! — напомнил Игорь. — Тут и потери ядерных боеголовок, и Карибский кризис, и угрозы Хрущева взорвать стотонную царь-бомбу, и мечты академика Сахарова о проливе между Канадой и Мексикой, для воплощения которых в настоящее время имеются все возможности — только дай команду. А сколько засекреченных сведений, о которых нам еще не известно!

— Да, конечно. Но эти «казус белли» так и не реализовались. Не указывает ли это лишний раз на то, что судьба человечества находится не у военных, политиков и ученых, а в руках Божиих?

— …Или врага человеческого, — проскрипел Игорь.

— А помнишь ли слова преподобного Серафима Саровского о том, что даже самый маленький нечистый душонок способен одним коготком уничтожить жизнь на земле. Да, враг человеческий очень хочет убить человечество, и возможности потенциальные у него для этого есть, только разве Господь Бог позволит этому случиться,

— Да что ты меня за колхоз агитируешь! — огрызнулся Игорь. — Это ясно любому разумному человеку! Я сейчас не про это. Если бы ты согласился принять в подарок остров. Париж и заповедник, мы бы использовали бы во благо. По крайней мере, было бы, где в случае чего скрыться.

— «А разве там, куда мы идем, Бога не будет?» — сказал я, едва сдерживая «праведный гнев». — Если ты забыл, это слова преподобного Виссариона. Он, как мы с тобой, странствовал из монастыря в монастырь.

— А ты помнишь из Катехизиса, что излишняя надежда на Бога — это непрощаемый грех из числа хулы на Духа? — вскричал Игорь, доведенный спором до кипения.

Я внимательно посмотрел на друга. Таким агрессивным я его еще не видел. По спине пробежала волна колких холодных мурашек. В таких случаях, старец учил прекратить дебаты и прибегнуть к молитве, о которой я, к стыду своему в суете забыл.

Перекрестился и прочел вслух «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» — тут и произошла трансформация Игоря в противника, называемого Владеющий миром, причем в самом неприглядном злобном обличье. На месте Игоря оказалась черная морда рогатой нежити, испепеляющая меня злобой. Впрочем, продолжалось это не более двух секунд — и противник растаял, оставив после себя запах серы, сразу же унесенный порывом свежего воздуха.

А вот и настоящий Игорь! Он догнал меня и протянул фляжку со святой водой. Я отпил глоток и умыл лицо.

— Опять нападение из области тьмы? — участливо поинтересовался друг.

— Ага, — кивнул я. — На этот раз противник примерил твою внешность.

— Вот гад! И когда ты заметил подмену?

— Когда тревога напала. Слушай, Игорь, давай договоримся не обижаться, когда любой из нас потребует вслух произнести молитву «Да воскреснет Бог…» Она так успешно работает! Его как ветром сдуло.

— Понимаю, — кивнул Игорь. — Конечно! Согласен!

На третий день вернулись священники, рассказали о том, сколько шуму наделала наша кассета среди епархиальных чиновников и приезжих попов.

Пока мы выслушивали историю, рассказанную дважды, сначала стариком, потом молодым, к нам на цыпочках подошла келейница и положила перед Игорем листок бумаги. Прочел написанное и я: «Звонил по телефону от старца Серафима молодой монах, велел передать, чтобы шли к старцу Никите, он вас ждет». Спросили, где проживает старец Никита. На море, сказали, в поселке. Хорошо, заодно искупаемся.

Перед мысленным взором, на моем персональном внутреннем экране проявилась наглая физиономия Владеющего миром. Расплывшись в саркастической улыбке, он усмехнулся: «К Никите, говоришь, хе-хе… Прежде чем доберетесь до него, вас столько веселых приключений ожидает — обхохочитесь! Хе-хе!..»

Последние слова местных священников мы дослушивали в дверях — нам пора в путь.

Еще одна попытка

— Вот задаешь ты вопрос: с какой стати я к тебе пристал? Во-первых, это не аптека, чтобы соразмерять компоненты и взвешивать их до миллиграмма. Здесь вступают в силу законы другого, высшего порядка. А, во-вторых, в-третьих, и так далее — ты — или сам, что вряд ли, или с помощью наставников — додумался до весьма таинственной стратегии. И даже достиг каких-то практических успехов на этом пути.

— Что ты всё туман нагоняешь? — возмутился я. — Не можешь ли попроще изъясняться?

— И тут ты преуспел, — согласился он. — Я имею ввиду столь ненавистную простоту. Этого ты у святых отцов набрался. Понимаю. Только интеллектом, но не духом — сие нам недоступно.

— Сожалеешь?

— Конечно! Хочется ведь, чтобы «как у людей», а то чувствуешь иной раз себя инвалидом на всю голову. Ты наверняка читал в главе третьей Бытия загадочные слова: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту». — Он раздраженно почесал затылок. Видимо, цитирование Библии доставляло ему неприятные ощущения. — Ты не представляешь себе, сколько времени и сил потратил я на расшифровку этого пророчества.

— И не лень было? — удивился я.

— Вот! — Потомок того самого змия, который услышал пророчество от Бога, тряхнул головой и поднял палец к потолку. — Видишь, смертный, для тебя это никакая не тайна и даже не загадка! Ты прочел эти грозные слова, обмуслякал палец, перевернул страницу и почесал дальше по тексту. Паршивец! А у меня от всего этого мозоль на мозгу размером с дыню.

— Покажешь? — усмехнулся я.

— Давай, давай, поиздевайся над стариком, никакого уважения к сединам.

— В твоем случае именно так — никакого. Прости.

— Эх, молодежь! Вернемся к нашим варанам. Кстати, в курсе, что эти милые ящерицы являются потомками тех драконов, с которыми воевали ваши святые, например Георгий. Впрочем, какая мне-то разница! — Он мысленно сгруппировался, потер для верности лоб и продолжил: — Видишь, тебе не нужно плутать в этих богословских дебрях. Обходишься, так сказать. У тебя ведь как — чем проще, тем лучше.

— Ну да, как говорится, прямая — самый короткий путь между точками. Так зачем вилять? Только время терять. В духовной жизни самый простой и эффективный путь — чудо Божие.

— Видишь, как у тебя всё просто! Позавидовать можно. Думаешь я забыл, с каким восторгом твой старикан в интеллектуальном центре Америки цитировал пророчество о том, что в последние времена США исчезнут! Ваши оружейники столько денег, времени, сил потратили на ракеты, десяток которых за десять минут разнесут Америку вдрызг. Ты-то в своем докладе о ракетах даже не упомянул. А это что значит? Правильно — Сам Бог своим прямым вмешательством уничтожит врагов России. Как это было с Содомом, например, допотопным миром и с другими неправильными ребятами, от которых мне и самому тошно. Я верно трактую?

— Пока да, — кивнул я согласно. — А почему Бог до сих пор терпит это гнездо разврата, не думал?

— Скажешь, «время гнева Божиего не пришло»?

— Скажу, но не только. На подходе время великого смирения. Это когда по причине войн, скорби, голода и прочих инструментов лучшая часть человечества получит способность повернуться лицом к Богу. Тем самым спасти душу от невыносимых страданий в аду. То есть, иными словами, Бог отбирает у хозяев преисподней миллионы потенциальных жертв. А что касается Америки и Запада вообще, так они себя уже сами наказали так, что мало не покажется. Жить в безумии, в постоянном страхе, зная наперед, что скоро всему конец, а дальше — мрак, бушующий огонь, черви, вонь — увольте! Да ты и сам свалил из того подземного анти-рая, зря что ли. Поди, на земле, где у тебя деньги, острова, парижи, заповедники, рестораны, приятные ароматы — получше, чем там, — указал я пальцем на пол. А ведь скоро и для тебя всё хорошее закончится.

— Ой, только не надо негатива! — Дернулся противник. Но, пораженный простой логикой, обмяк. Куда пораженный? Правильно — «в главу»! — Алеш, помоги, а? Ты же не жестокий парень, нормальный! Ну хотя бы отодвинь гнев Божий лет на сто-двести! Я знаю, ты сможешь. Он тебя послушает.

— И не проси, Владеющий миром, не смогу. Да ты и сам всё знаешь. Не то что столетия, секунды у Бога сочтены.

— Вот и делай добро таким как ты! — обиделся противник, оттопырив губу. — Я ему то, я ему сё, а он — уйди с глаз моих.

— Вот видишь, ты и сам всё понимаешь! — сказал вслух, про себя же произнес молитву «Да воскреснет Бог…»

— Понимаю, — вздохнул вмиг постаревший противник. Дернулся напоследок и прорычал: — Но ты помнишь из четвертой главы от Луки: «И, окончив всё искушение, диавол отошел от Него до времени»! Слышишь — до времени! Я с тобой еще не закончил!

— Кто бы сомневался! — сказал я, наблюдая растворение противника в сумраке.

Лунная ночь

Стояла светлая лунная ночь. Тишину, нарушали только скрежет сверчков и внезапно вспоровший ночь жалобный вой раненой волчицы. Она сидела в центре поляны, освещенная голубоватым лунным сиянием, вытянувшись телом вперед и вверх, издавая длинный предсмертный стон. Волчица вчера потеряла выводок, крошечных смешных малышей. Жизнь потеряла смысл — она медленно мучительно умирала. Всё, затихла. Нет потомства — не стало и волчицы.

С некоторых пор я перестал чему-либо удивляться. Явь врастала в фантазии, бдение — в сны, видения случались не менее явные, чем живые люди. Как-то спросил старца, а не повредит ли эта чехарда мой рассудок. Отец Серафим привычно помолился, долго — мучительно долго — молчал. Моя Иисусова молитва строчила что твой пулемет. В голове пульсировало, легкие качали воздух подобно кузнечным мехам, сердце стучало часто, но ритмично и ровно. Наконец, старец поднял взгляд на меня, едва заметно улыбнулся и сказал слова, эхом отдававшиеся во мне немалое время, особенно в минуты максимального напряжения. Он прошептал: «Всё у тебя будет хорошо. Именно так, как нужно Господу. Ничего не бойся, ты в руках Божьих. Дерзай, чадо!» От слов старого мудреца повеяло райским ароматным ветерком. Как это часто бывает со мной, я сходу ничего не понял, отложил на более спокойные времена. Потом заметил, что эхо этих вроде бы простых слов, утверждает в моей душе крепкую надежду и — да! — мирный светлый покой.

И эта лунная ночь с умирающей волчицей не удивила меня, но предупредила. В мою комнатку вошел одетый по-походному Игорь. Я вспомнил, как он предложил часть пути пройти именно ночью, и именно такой светлой, лунной. По-военному быстро оделся «пока догорает спичка», как учили отцы-командиры, то есть за 20 секунд. Бросил взгляд на рюкзак, Игорь отрицательно мотнул причесанной головой — и налегке отправились в путь.

В этих южных краях с некоторых пор стало неспокойно. Нас предупреждали, что целые районы «держат» семейные банды. Они не стесняются брать соседей в заложники, пользуясь услугами коррумпированных силовиков, чувствуя свою безнаказанность. Нам часто приходилось напарываться на угрожающий взгляды из-за заборов, из автомобилей, даже от загорелых молодых торговок на рынке. В такие минуты Иисусова молитва создавала нам прикрытие, трансформируя человеческую злобу в нечто таинственное, непонятное, а потому лучше таких не трогать. Да еще к станичному священнику заезжал офицер спецназа, который после тщательной проверки наших документов озабоченно сообщил, что в районе задержаны две ДРГ — диверсионно-разведывательные группы. Их допрашивают. А сколько их тут шурует, пока что не пойманных, — никто не знает. Так что лучше, или возвращайтесь домой или сидите в доме церковного притча и не высовывайтесь. Ага! Игорь размашисто кивнул и, проводив силовика за калитку, предложил «ночную спецоперацию».

И вот мы выдвигаемся в поход. Как всегда, не имея четкой цели, как всегда, по благословению и по наитию, просто потому что надо. Странное дело — как почти всегда в таких спонтанных экспедициях, — на меня накатило предчувствие веселых перемен, в лицо пахнул свежий ветер странствий, сердце забилось чаще — нас ожидали приключения.

На черном южном небе появилась стая светлых облаков, подсвеченных лунным сиянием. Облака, казавшиеся прозрачными, однако закрывали от нас луну, тогда мы шли в темноте, нередко напарываясь на препятствия. То нога попадает в яму, угрожая переломом, то в колено вонзит колючки татарник с осотом, то наступишь на хвост задремавшей, лохматой собаке размером с теленка, а псина старается клыками по твоей щиколотке выразить недовольство.

Именно в такую минуту наступившего мрака цепкие руки схватили нас, умело связали, бросили на жесткое дно автомобиля. От мужчин, ставших нашими попутчиками, сильно пахло перегаром и кислятиной. А еще, пожалуй, пороховым дымом. Игорь пытался заговорить с ними, желая выяснить к кому попали в плен, но не успел произнести и трех слов, как получил вялый удар прикладом по голове. Нас трясло, как мешки с картошкой в кузове старенького колхозного самосвала. Казалось, деревянный настил грузовика принципиально не желает терпеть пассажиров, поэтому безжалостно лупит наши спины, колени, головы твердым деревом с металлическими болтами. Мы подлетели на кочке, грохнулись на пол, я застонал от боли, за что получил прикладом по макушке и отключился.

Когда нас с Игорем под конвоем автоматчиков выгрузили из автомобиля, наступало сырое сумеречное утро. Между собой мужчины разговаривали по-русски, с южнорусским акцентом. Общение с нами ограничивалось тычками в спину. Глянув на Игоря, понял, что и ему не понятно, что за люди взяли нас в плен. На его грязном лице появилась отчаянная ухмылка, из разряда «будь что будет». Внутри себя нащупал всё тоже спокойное любопытство.

Наконец, затолкали нас в просторную землянку, видимо, штабную. Седой мужчина в потертой камуфляжной форме с мордой тигра на плечевой нашивке, выступил из густого облака папиросного дыма и хрипло воскликнул:

— Во! У нас тут свежее пополнение! — Он по очереди хлопнул тяжелой ладонью по нашим плечам.

— Вообще-то, хотелось бы узнать, наконец, — сказал Игорь, не стирая с лица в серых потеках ироничную улыбку. — К кому мы попали? Мы же обычные мирные люди.

— Все мы когда-то были обычными мирными, — произнес седой командир. — А сейчас, мужики, родина зовет. Нечего по домам с жинками борщ жрать, пришло время воевать.

— Простите, товарищ военный, — произнес я, с трудом овладев трясущейся челюстью. — Мне вот до сих пор неясно, кто вы? С кем воюете? Вы за украинцев или за русских?

— Ну ты даешь, парень! — откликнулся из облака дыма, некто явно помоложе. — Неужто своих не признал?

— Да вы тут все без опознавательных знаков, — пояснил я. — Шевроны с тиграми, как у работников зоопарка…

— Может врезать ему по репе! — предложил тот, кто помоложе тому, кто старше. — Ишь, чо лепит — зоопарка!

— Спасибо, нас по дороге уже били по репам, — напомнил Игорь. — Такое дружелюбие умиляет, прям как у мамы на даче.

— Ну вы это, — просипел седой, — простите наших ребят. Я их… отругаю… потом. — Вскинул голову, выдохнул мне в лицо струю дыма. — Я ведь чего так обрадовался! Людей не хватает, понимаете. А тут вы, такие свеженькие, полные сил. Вам и карты в руки. — Он взял со стола карту и подозвал нас. — Видите, в километре от нас зеленка. Густая, ничего сквозь листву не видно. А за ней — укры засели. Нужно их оттуда выкурить.

— Значит, все-таки с украми воюем, — констатировал я. — Уже хорошо.

— Вы, все такие мирные, не стрелянные, хорошие хлопчики, идете в обход по огородам. Где пешком, где ползком. А как увидите расположение укропов, так и сообщите мне по телефону, сколько их там, есть ли артиллерия, броня, танки. Все мне расскажете. А уж мы, как долбанем — в лоскуты. Вот. Хлебните чайку покрепче — и в бой.

— Есть! — гаркнули мы хором, за что получили по подзатыльнику.

— Вы что, тихо! — страшным шепотом прошипел молодой. — Враг совсем рядом. У нас тут режим тишины.

— А что, по-моему, отличное задание! — отхлебывая из кружки чай, подытожил Игорь. — Просто и ясно.

— Согласен, — подтвердил я. — Давненько не пил такой вкусный чай и с таким удовольствием. Хоть напоследок…

— Эй, прекрати усугублять! Ничего с нами не будет.

— А я с детства мечтал, — сказал я с пафосом, — совершить подвиг и погибнуть героем.

— А что, может, и удастся воплотить мечту, — произнес Игорь раздумчиво. — Я бы тоже не против. В конце концов, для мужчины это лучший финал.

Долго ли коротко ли, пришло время подвига. И мы огородами, гумнами, по задворкам, шли пешком, нагибаясь, используя зеленые насаждения в качестве укрытия — выдвинулись на боевую позицию. Ползком преодолели последние метры, замерли с биноклем в кустах густого малинника. Но как же тут сладко пахло! Мне удалось даже сорвать парочку огромных ягод малины, бордового цвета, плотных, сочных, душистых. Такая земля! Такие урожаи собирать можно, а они — воюют… Как это несправедливо… Ну ничего, победим, разгромим — «Такая жизнь начнется! — Какая, Василий Иваныч? — А такая, Петька, что помирать не захочется!».

Игорь включил телефон, наблюдал за поведением укров и дотошно, со всеми подробностями, докладывал расположение противника. А противостояла нашим «тиграм» весьма серьезная группировка: полторы сотни стволов, два миномета, пушка и даже в укрытии за домами два танка. Игорь пополз дальше — ему показалось, что в метрах двадцати, за жилыми домами мелькнули пушки еще трех бронетранспортеров. Мы подползли совсем близко к жилому дому, за которым обнаружили целую сотню автоматчиков, три новеньких «броника» — и двоих детей, копающихся в куче свежего песка. Доложили командиру. Тот выругался и скомандовал молодому заместителю эвакуировать детей из зоны обстрела. Молодой отозвался не менее длинным и витиеватым ругательством, крикнул кому-то: «За мной!»

Через минуту молодой с двумя бойцами подползли к нам. Игорь показал, где играют дети. Двое бойцов, в которых я узнал сатрапов, взявших нас в плен, молча кивнули нам, а один даже шепотом извинился за допущенную грубость. Отчаянная тройка решительно выдвинулись в сторону детей. Но как ни пытались укрыться в зеленке, их увидели укры и открыли огонь. Один из наших бойцов установил снайперскую винтовку и положил укров. Под прикрытием СВД, пока укры сообразили, откуда ведется огонь, двоим нашим удалось сгрести детей, зажать им рты, кого за руку, кого за ногу — вытащить из зоны обстрела в сторону наших позиций. Снайпер на ходу отстреливал одного за другим высунувшихся укров, молодой со вторым бойцом бегом-бегом уносили детей.

Дислокация противника изменилась. Минометы выставили на передний край, из укрытий выползли БТР с танками и рванули с двух флангов к лесополосе. Об этом сообщили командиру. Он поблагодарил за работу, попросил сообщить о следующих перемещениях. Мы продолжили наблюдения, лежа в духмяных кустах малины.

…Тут всё и началось! Откуда ни возьмись, из наших укрытий вылетели сначала хвосты огня, с ревом, поднимая тучи песка, вырвались из зеленки два наших танка и приступили к огневой работе. С обеих сторон трещали автоматы, пулеметы, в воздухе пронеслась вертушка, расстреливая пиропатроны в обе стороны. В густом дыму, в вихрях песка мы с Игорем перестали что-либо видеть. Командир по телефону умолял Игоря проползти ближе к противнику, чтобы доложить, откуда в настоящее время бьет артиллерия укропов. Проползли еще метров двадцать, обнаружили два горящих украинских танка и два, пришедших на подмогу, видимо из глубокого тыла.

Мы сообщили о перестановке — и связь прервалась. Игорь что есть мочи тряс телефон, потом сунул его в карман и жестом предложил отступить к нашим. Мы с трудом, под градом пуль, в клубах дыма и песка, вернулись на прежнюю позицию, в замечательный малинник. Тут нас ожидала неприятная новость — метрах в пяти, за углом дома ожил и открыл огонь не замеченный ранее украинский танк. Мы попали в перекрестный огонь с двух сторон сразу — наши «тигры» отбивались артиллерией от ихнего танка, а ихний стрелял как из пушки, так и из пулемета. Снова в небе появилась вертушка. Из-под крыла вылетела ракета и ударила рядом с танком неприятеля. Танк рванул с места, выскочил из-за угла дома и прогрохотал траками в метре от нас. Раздался щелчок выстрела еще одной ракеты и — вертолет боковым виражом покинул поле боя.

Все, что произошло дальше, растянулось по времени на много часов. По ощущениям.

Противотанковая ракета на этот раз попала точно в башню танка. Кумулятивный снаряд насквозь прожег танковую броню, сдетонировал остаток боекомплекта, раздался взрыв, башню оторвало от корпуса и отбросило на крышу жилого дома. Корпус танка разорвало на части. Летящие во все стороны осколки горели и плавились. Я впервые в жизни видел, как горит металл, как плавится подобно свече бронированная конструкция корпуса танка. Зачарованный зрелищем, я не заметил, как один из горящих осколков срезал мою правую ногу до колена. Из раны фонтанировала кровь. Боли я не чувствовал — чудовищная доза адреналина подействовала, как анальгетик.

А также в пылу боя, огня и грохота я не заметил, как к моей правой руке подкатилась голова Игоря. Машинально взял голову друга в ладонь и …залюбовался. Все-таки красивый ты парень! Как-то раньше не обращал внимания… Все еще открытые глаза сияли небесной синевой, высокий чистый лоб без морщин, спокойная улыбка на губах — и ни одной капли крови. Только из горла вытекает последняя струйка.

Сначала медленно закрылись глаза друга, потом вернулись на обычное место губы, на лице проступила «маска смерти» — всё, Игорь отошел от суеты мира сего, отныне он принадлежит вечности. Прощай, друг!

Из пелены дыма и гари выступил и приблизился ко мне офицер укров в черной форме СС. Нашивки с жовто-блакитным укронацистским флагом. Начищенные до блеска сапоги, новенькая отглаженная форма, над серебристыми погонами — очаровательная белозубая улыбка Владеющего миром. Куда же без него-то! По-прежнему улыбаясь, наступил на моё беззащитное горло, достал парабеллум, выстрелил в колено, потом в голову. Взмахнул не прощание рукой, шаловливо подмигнул и скрылся в дыму.

Затем вернулась острая горячая боль в обрубке моей ноги, обожгла с головы до пят. Потом меня накрыла теплая волна бесчувствия и понесла вдаль, туда, где уже нет адского шума войны — но тихий мирный покой.

Вы слышали пение ангелов?

Иногда приходили на ум слова Игоря о необходимости набить шишки, пройти искушения, чтобы нырнуть в смысл его книг на полную глубину. Эти слова были сказаны после обеда в «Арагви» в скверике у фонтана. Он к тому времени получил изрядный опыт в духовной жизни, а я был абсолютным неучем.

Однако с тех пор мы прошли сквозь огонь смертельных испытаний — убивали нас и самых дорогих друзей, соблазняли властью и богатством, поручали задания государственной и мировой важности, нас низвергали в ад, поднимали в небеса. Самое страшное — это живые реальные ощущения во время прохождения испытаний. В те минуты с меня будто сдирали кожу, оберегающую меня от внешних воздействий, ту грубую смертную плоть — «кожаные ризы» — данные Богом Адаму с Евой по изгнания из рая. Да, то была адская боль, пронзавшая тело, душу и дух. Конечно, мне бы не выжить в моем естественном состоянии, как минимум, я бы впал в кому, повредился бы рассудком, умер от болевого шока — и этого не случилось только потому, что меня ограждала молитва старца.

Кажется, пора и мне познакомиться с книгами Игоря, о чем я ему и сказал.

— Странно, что так долго не спрашивал о книгах.

— Наверное потому, что самое главное прочел в твоей «методичке» про духовное сердце человека.

— Нет слов, в той брошюрке был концентрат, цитированный из писаний святых отцов, — сказал Игорь, склонив голову, но подняв лицо ко мне, произнес: — Но книги мои — они тоже не мои!

— А чьи же?

— То есть, я хотел сказать, что писали их вот эти руки, — покрутил он ладонями передо мной, — и вот это сердце, — приложил он руку к груди. — Только считать себя автором я бы не стал. Помнишь икону «Иоанн Богослов в молчании»? Там на плече апостола, пишущего первые слова из Евангелия, сидит ангел — он-то и диктует Иоанну те сокровенные слова: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог». Отсюда вопрос — кто автор этих слов? Правильно — Господь Бог. Ангел Божий, диктующий апостолу и сам Иоанн Богослов — исполнители воли Божией, руки Его, глаза и разум.

— Кажется, ты сейчас пытаешься уйти от ответственности и переложить ее на ангела-вдохновителя? — не без иронии произнес я.

— Ну, это, конечно, того… — покрутил он рукой, — слишком. Да, ответственность лежит на мне! Но вдохновение — от ангела. Помнишь грозные слова из Иеремии: «Проклят всяк, творящий дело Божие с небрежением»? Страшные слова! Но есть и такие слова из притчи о талантах: «а негодного раба выбросьте во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов» — это про тех, кому дан талант, а он зарыл его в землю. Так что, куда не кинь — всюду клин… Конечно, если бы я писал «в стол», в дневник — одна ответственность, но мне дано благословение писать, издавать и распространять полученные знания — это уже так ответственно, что иной раз страх пробирает — а не наделал ли я ошибок, а не вкралась ли какая мрачная гнусь в текст книги.

— Теперь я уже не отстану, давай мне свои книги! — воскликнул я.

— Погоди, это еще не всё. — Остановил меня Игорь. — Ведь для чего все мои труды, страхи, пытливость? А вот, для чего — меня благословили писать о нашей реальной жизни в Церкви, чтобы показать, чем отличается теория от практики. Верней, как реализуется на практике учение Матери Церкви, как пронзают нашу жизнь те огромные духовные богатства, которые стали нам доступны по воцерковлении. Бывали у меня беседы с разными людьми на эту тему. Например, один утверждал, что Писания — это нечто символичное, это как образец для подражания, как идеал, данный нам для стремления. Тот человек посеял во мне сомнения, и только исповедальная беседа с моим старцем развеяла страх. Как он мне сказал: «Прочти предначинательную молитву, испроси благословения Духа Святого, превратись в дитя неразумное, садись и пиши, что Бог даст. Потом покажешь, прочту, исправлю ошибки и дам благословение на издание». Поначалу-то примерно так и было. А потом написал три книги, старец их проверил, отцензурировал — и я был спокоен, ведь чувствовал себя под крылом. Но вот прежний старец преставился, нынешние духовные наставники мне говорят: теперь давай сам. Хватит, мол, прикрываться мнением священства, получи благословение, помолись — и вперед! Знаешь, как порой страх пронзает! Не хочется ведь услышать те грозные слова проклятия. — Игорь глянул на меня строго. — Так что у меня будет к тебе просьба: не только делиться со мной информацией, но и стать моим временным цензором. Хотя бы для спокойствия души.

— Я не против. — Кивнул я согласно. — Только как же мне твои книги почитать?

— Вот, смотри, — Игорь ткнул пальцем в карту. — Скоро будет городок. Там есть библиотека. Я им присылал свои книги. А еще на всякий случай ношу с собой флешку, там весь мой архив. Если тебя устроит электронная версия, читай на здоровье. Мой дорожный ноутбук тебе в помощь. Он компактный, легкий, надежный.

Пока мы шли бок-о-бок дорогой странствий, я читал книги Игоря с ноутбука. Он заботливо поддерживал меня за плечо, не позволяя свалиться в кювет.

— Возникло чувство, что ты непрестанно полемизируешь с оппонентом. Кто он — конкретный человек?— спросил я, спотыкаясь о камешки на щебеночной дороге.

— Иногда конкретный, а чаще это собирательный образ или даже я сам в период сомнений.

— А теперь объясни нам — мне и тебе — что же все-таки заставляет преодолеть страх ответственности и двигаться вперед? — задал я вопрос, который созрел во мне, во время предыдущих объяснений Игоря.

— Ну про ангела на плече ты помнишь? — задумчиво сказал он, подыскивая нужное слово. — А! Вот же! — будто сделав открытие, воскликнул он. — Любовь!

— Не слишком ли общо? Что только не вкладывают в это божественное слово! Ты бы того, развил бы идею.

— После этого открытия сейчас всё пойдет на лад, — пообещал Игорь. — Слушайте, гражданин следователь! Про Петю ты тоже помнишь?

— Конечно, он же мой друг.

— Так вот, прежде чем стать воцерковленным христианином, меня, как и многих из нашего окружения, мотало по разным там конспирологиям, мистификациям, фальсификациям… Ну ты понял. Как-то был я рядом с домом, где проживал наш Петя. И что характерно, в тот миг томила меня мысль… А тебе из анналов мудрости известно, что мысль убивать нельзя, ибо она бессмертна, — пошутил он, кажется, снова начав тянуть время. — Зашел к Петру. Прошу заметить — дома оказался он один. Если бы там застал родителей, вряд ли получилась беседа. Так вот, стал излагать идеи, повергшие меня в томление. Ты знаешь, насколько Петр человек серьезный и обстоятельный. Он восстал из кресла и пошел чесать по книжным полкам и шкафам. Набрал пару десятков книг и аккуратно выложил на стол. Сказал, здесь имеется всё, что мне нужно, чтобы найти, откопать, взыскать истину. Знаешь ли, в тот миг я почувствовал такую любовь к нему, будто он был отец родной или брат старший. Схватил стопку книг и как на крыльях полетел домой — скорей, скорей, выпить чаю покрепче и окунуться с головой в сокровища.

— Странно, он мне никогда книги стопками не выкладывал, ведь и я с ним часами беседовал на сакральные темы, — чуть не обиделся я на нашего скромного мажора.

— Сейчас, Алеш, поймешь почему, — успокоил меня Игорь. — Короче, набросился я на те книги, как голодный тигр на свежепойманную антилопу. Читал их дома, на работе, в ванной и, простите, в туалете. До одури, до белых мух перед очами.

— А что это были за книги? — додумался поинтересоваться.

— Владимир Лосский, Василий Розанов, Николай Бердяев, Григорий Климов, Валерий Емельянов, Евгений Замятин, ранние Воробьевский с Дугиным и даже Николай Рерих с Даниилом Андреевым. Представляешь, какая подборочка! С ума сойти! Читал?

— Половину — да, — не без стыда ответил я. — Тезисно...

— Хорошо, что только половину, радуйся! — шлепнул он меня по плечу. — Когда я, в той или иной степени серьезно, проштудировал сии опусы, в голове началась буря, в душе возникла черная тоска — состояние было вроде тяжкого похмелья. — Игорь повернулся ко мне и внезапно спросил: — Я тебе про Вольфа рассказывал?

— Да, вы с ним ездили на раскопки фундаментов разрушенных церквей.

— Точно! Это был очень серьезный человек! Во всех отношениях — и в работе, и в семье и, как выяснилось, в церковных делах. Увидел он меня в том состоянии душевно-умственной смуты, и говорит: поехали в Оптину! Прямо сейчас! Оказывается, Вольф там успел поработать и даже пообщаться с монахами. Сели в старенькую «буханку» и без остановок долетели до древней обители. Пока ехали, пока стояли в очередь на исповедь, я исписал вопросами два листа чертежной бумаги формата А3 — с этими записками прямо к батюшке и подошел. Он глянул на мои вопросы, на перечень прочитанных книг, улыбнулся так, по-доброму, по-мудрому и сказал: читал я кое-что из этих книг, там, в миру, а как сюда пришел, так мой духовник благословил читать каждый день Евангелие, Апостол и таких святых отцов, как Авва Дорофей, Исаак Сирин, Силуан Афонский. И знаешь, Игорь, уже через месяц я и вспомнить на смог, о чем были те мирские книги. Зато от поста, молитвы, ежедневного исповедования помыслов, причастия Святых тайн, послушания на огороде — в один самый счастливый день в моей жизни понял я самую главную истину — я люблю моего Иисуса Христа, Он для меня всё! И ничего для меня более важного и дорого нет! Иисус Сладчайший — так я стал величать моего Бога — это беспредельный океан любви, Он есть сама истина, само милосердие, Он — в конце концов — путь во Царствие небесное. Там — наше сокровище, там моё будущее, там — сама вечная жизнь. — Игорь остановился, вгляделся в мое лицо и тихо спросил: — Прости, я тебя не утомил?

— Что ты, брат! — бубнил я, часто моргая, заворачивая глазную влагу внутрь. — Ты не останавливайся, давай еще и еще!

— Так ты понял, почему тебе повезло, почему ты просто обязан радоваться! Да я тогда чуть не свихнулся! Кстати, именно в Оптиной пустыне я услышал слова старца Амвросия: «Где просто, там и ангелов со ста, а где сложно — там ни одного» — потом всю обратную дорогу их повторял.

— Кстати, теперь до меня дошло, — сознался я, — что ты имел ввиду под словом Любовь. Это и есть причина твоего бесстрашия, а еще основная энергия созидания… в нас.

— Верно! — подтвердил Игорь. Показал на выплывший из-за поворота белый храм с синей луковицей и сказал: — А вот и то место, куда мы держим путь. Куда привел нас ангел-хранитель-вдохновитель-путеводитель. Батюшка тут, игумен Рафаил — просто святой.

Как это случалось не раз, у открытых ворот стоял священник. Именно такой, каких мы любим больше всего — пожилой, кроткий, застенчивый, улыбчивый, в сильно потертом подряснике, с большими загорелыми крестьянскими руками. Этими большими теплыми руками, отец Рафаил благословил, взял голову, помял, будто выдавив из нее все суетное — и светлый покой снизошел на нас.

Не успели мы принять душ и поесть, как батюшка объявил, что уж коль Господь прислал нас к празднику Успения, то надо бы съездить в районный центр. Во-первых, на базаре купить мясного для разговения, во-вторых, заехать к монахине за ладаном и напомнить о праздничном хоре, который она обучила и отныне присылает девочек на службы. Ну и неплохо бы позвать на помощь женщину для уборки и стол накрыть. Во дворе запыхтел мотор автомобиля, мы сели на широкие диваны старой Волги и тронулись в путь. Водитель по имени Зиновий нам достался молодой, неопытный, о чем он сразу предупредил, попросив не отвлекать его в дороге.

В городке сразу заехали на рынок, купили филе для котлет и сахарную кость для борща. Монахиню Павлу чудесным образом застали в доме, где она кормила птицу и прочую живность. Она велела передать отцу Рафаилу коробку с ливанским ладаном и пообещала собрать по домам и привезти девочек для клиросного пения. Старушка Пелагея от помощи к празднику поначалу отказывалась, но Зиновий без лишних дебатов схватил ее за руку и запихнул в машину. Из дома выскочил старик Семен с мальчиком и заняли места в автомобиле. Так что нам с Игорем пришлось ехать на переднем сиденье рядом с водителем, в тесноте да не в обиде. Всю дорогу старик мучил нас оперными ариями, которые, сменяя одна другую, неслись из переносного магнитофона у него на коленях. Зиновий первый, Пелагея второй, а потом и мы с Игорем просили унять громкость его музыки, но тот, бросая высокомерные взоры, кричал:

— Да что вы понимаете в настоящей музыке! Это же великие голоса: Пласидо Доминго, Андреа Бочелли, Монсеррат Кабалье, Чечилия Бартоли! Да вы хоть знаете, кто они? — Старик дергал внука за руку. — А ты, Павлик, не слушай этих профанов, пока я жив, я тебя научу петь также красиво!

— Дед, да ты несчастного ребенка до смерти замучишь, пока чему-то научишь! — возмущалась Пелагея, выхватив магнитофон из старческих рук. — И что это ты за нами увязался, мы-то в церковь к отцу Рафаилу едем.

— Да знаю эту церкву, мы там Павлика крестили. Да и меня тоже, кажется… Там, говорят, будут на клиросе петь, вот мы заодно и послушаем. А может я чему-то их научу, а то знаю я ваше пение — это хуже, чем скрип колес старой телеги. Эх, деревня! Одно слово — профаны!

— Скажите, пожалуйста, Семен Яковлевич, — вставил Игорь словечко, подозрительно вежливо. — Вы когда-нибудь слышали пение ангелов?

— Я еще живой пока, не в раю, — усмехнулся старик, — где же ангелов услышу? Вот помру, тогда конечно!

— Ты что же, дед, — язвительно заметила Пелагея, — в рай собрался? Да ты же в церкви лет семь как не был.

— Я и без вашей церкви спасусь, тоже мне святые нашлись.

— Короче, дед Семен, — продолжила свою проповедь Пелагея, — не услышать тебе ангельского пения. Так что и не мечтай зря.

— Это мы еще посмотрим, — сказал Игорь. — Кто знает, может ради Павлика и тех девочек на клиросе мы все сподобимся ангелов услышать. — Толкнул меня в бок и прошептал на ухо: — Слышал я их клиросное пение — это фантастика! На всю жизнь запомнишь!

Выгрузив нас в церковном дворе, Зиновий, вышел из-за руля и выдохнул с облегчением. Вся рубашка на нем хоть отжимай — мокрая насквозь. Отец Игумен вежливо поприветствовал деда Семена с внуком, благословил остановиться в доме притча. Пелагею отправил на кухню готовить праздничный обед. Нас попросил заняться уборкой храма и чисткой подсвечников. Сам в первую очередь воскурил ладан и обошел с кадилом иконостас со всеми иконами.

К службе подъехали на автобусе четверо девочек с монахиней Павлой, следом за ними, с воплями радости выпорхнули трое парней от десяти до семнадцати лет.

— Это ко мне, — пояснил Игорь. — Будущие писатели из литературной студии при воскресной школе.

Однако, к праздничной службе подтянулся народ. Мы с Игорем распахнули окна, двери оставили открытыми. Появился диакон, алтарник — и грянула праздничная литургия. Мы стояли у иконы Пресвятой Богородицы Благодатное небо. Каждый возглас священства отзывался в душе вспышкой света, молился как умел, а Пресвятая Мать наша улыбалась мне, нам, всем детям Своим непутевым — и на душе закипала светлая радость материнского прощения, божественного благословения.

На проповеди отец Рафаил процитировал слова святого Дионисия Ареопагита, сподобившегося видеть в Иерусалиме лицом к лицу Пресвятую Деву Марию.

— Он так описывает это свидание: «когда я введён был пред лице Богообразной, светлейшей Девы; меня облистал извне и внутри столь великий и безмерный свет Божественный и разлилось окрест меня такое дивное благоухание различных ароматов, что ни немощное тело моё, ни самый дух – не в силах были вынести столь великих и обильных знамений и начатков вечного блаженства и славы. Изнемогло сердце моё, изнемог дух во мне от Её славы и Божественной благодати! Человеческий ум не может представить себе никакой славы и чести выше того блаженства, какое вкусил тогда я недостойный, но удостоенный по милосердию и блаженный выше всякого понятия». — Последние слова батюшка проговаривал с паузами, борясь со слезами умиления.

По завершении литургии, в храме остались только человек десять. И тут началось то самое «фантастическое», что обещал Игорь. Четверо обычных девочек пели акафист Пресвятой Богородице. Сзади раздался сначала громкий шепот Павлика: «А я знаю девчонок, вон ту за косичку дергал, а вон той по арифметике в школе помогал!»

Я смотрел глазами Павлика на девочек в обычных платьицах, вглядывался в лица и ничего особенного не замечал. Их даже красивыми назвать было нельзя. Но как они пели! Меня словно подхватила сияющая музыкальная волна и подняла над полом. Чистые высокие голоса соединялись мистическим образом с образными символами высочайшего смысла — и плыли, возносились в самые Небеса:

Радуйся, святителем украшение и священником доброто;

радуйся, правителем удобрение и державо.

Радуйся, богомудрых иноков возведение к горнему Царствию;

радуйся, отверзающая райския двери христианскому роду,

присно Тя блажащему.

Радуйся, Обрадованая, во успении Твоем нас не оставляющая.

Старик непонимающе крутил седой головой, он даже взмок от напряжения. Шептал Игорю в ухо:

— Да сколько же их там на самом деле? Неужели только четверо! Или, может, в алтаре еще десятка два поют, а мы не видим? Или это запись идёт? Да что вы мне голову морочите, я же слышу сто голосов, не меньше!

— Неужели не понятно, — прошептал Игорь спокойно, — вместе с этими девочками ангелы поют.

Я оглянулся, дед Семен стоял, открыв рот, выпучив глаза. До окончания акафиста так и простоял, как громом пораженный. А девы пели, старательно выводя высокими голосами высокие божественные смыслы. Да что там сельские девочки, по всей Земле сейчас тысячи дев, монахов — и да, ангелов Божиих! — поют хвалу Пречистой Богородице, по всей земле, поднебесье и на Небесах звучит тысяче гласный хор огненных звуков блаженной чистоты.

Когда голоса девочек и ангелов затихли, я еще раз оглянулся на деда Семена. Тот вцепился в руку монахини Павлы и горячо шептал: «Ну хочешь, на колени перед тобой стану? Возьми моего Павлика в свой хор. У меня все равно не получиться его так научить! Возьми, а!..»

Видимо, на волне Праздничной благодати, не желая снижать накал высоты, Игорь выступил перед слушателями литстудии воскресной школы.

— Если Бог, Творец всего и вся, если Бог дарует таланты людям верующим, детям Своим, — то как же мы обязаны творить — писать, рисовать, строить!

— Но разве Бог не дает таланты неверующим? — спросил юноша лет 16-ти. На его красивом лице любимца девчонок на миг отразилось насмешливо-высокомерное выражение, которое часто наблюдал у лже-предтечи Владимира. — Вы, например, читали вот это: Этногенез, попаданцы, магия, вампиризм, постапокалипсис, боевая фантастика, ЛитРПГ, квест, вселение души ГэГэ в другое тело, межзвёздные полеты?..

— Читал, как ни странно, — проскрипел Игорь. — Только меня псевдо-таланты псевдо-научных писателей не сумел зомбировать, как тебя, высокомерный мальчик Дима. Вовсе наоборот — вызвали резкое отвращение. Внутренний духовный камертон на счет раз обнаружил фальшь, и поэтому… — тут Игорь улыбнулся и выпалил: — Как сказал Чапаев в одноименном супер-блокбастере: «Всё, что вы тут наговорили, — это наплевать и растереть. А теперь слушай, что я говорить буду!»

После того, как курсанты литературной студии вместе с набежавшими откуда ни возьмись гостями (не пропускать же ток-шоу столичной знаменитости!) просмеялись — кто весело, кто смущенно — в наступившей тишине прозвучало громогласное слово Игоря, и был он похож на пророка, ну почти… (мне взошли на ум слова из Писания: «ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи» (Мф 7:29)).

— Бог детям Своим даёт в руки инструменты, способные творить нечто совершенное, прекрасное! К тому же, божий человек способен подключаться к источнику безграничной энергии, растворенной в словах, событиях, символах, предметах, составляющих материю памяти всего человечества. Да если на то пошло, мы сами того не осознавая, создаем необходимую энергию творчества в своих ежедневных делах. Вспомним слова преподобного Варсонофия Оптинского по поводу творчества Лермонтова. Святой говорил в беседе с творческой интеллигенцией, что дитя в утробе матери восхищается ангелом и тот водит душу его, чистую, невинную, восприимчивую ко всему доброму душу — водит по раю. Зачем? Да для того, чтобы человек повзрослев, всю жизнь стремился вернуться в рай. Не только гений Лермонтова, но и талант любого человека способен мысленно возвращаться в блаженные райские красоты и отражать их в живописи, поэзии, прозе, строениях, земных садах, цветах. Бог создал нас не для того, чтобы по завершении земного пути, мы в обнимку с низменными страстями — злобой, уродством, ложью — низверглись в ревущее адское пламя. Нет!

Бог создал нас чистыми детьми. Он всю жизнь ведет нас за руку, учит добру, красоте, любви — чтобы мы, подкрепленные свободой выбора в пользу света, умудренные опытом борьбы со злом, с помощью всемогущего и все ведающего Бога, успешно выдержали главный в жизни экзамен — посмертный суд Божий, и на крыльях ангелов вернулись туда, где летали в детстве — в Царство небесное. Помните, что сказал апостол Павел о своем посещении Царства Божия: «не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его (1Кор. 2:9)» Там наш дом, там совершенство, любовь, красота, дивные звуки, ароматы. Там всё — любовь и свет, и вечное стремление к совершенному Богу. Не зря же сказано: «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный. (Мф.5:48) Вот каков наш идеал — сам Господь Бог!

После триумфального выступления, Игорь подошел ко мне, скромно примостившемуся на галерке:

— Как думаешь, не слишком я того… пафосно?

— Для проповеди в храме, да еще в праздник — самое то, — успокоил я друга. — Но берегись, получишь, соответственно высоте момента. Впрочем, тебе не привыкать.

Старец. Прощание

Игорь увлекся развитием свежеполученной свыше идеи. Мы только что вышли из уютного поселочка, утопающего в зелени и южной неге. Не хотелось мне на ночь глядя идти куда глаза не глядят. Но Игоря уже понесло, а развивать очередную идею он был способен только мне лично, чтобы никого рядом.

— Понимаешь, Алешка, экая красивая идейка! Царство небесное, куда мы с тобой направляемся, можно уподобить маяку. Свет маяка то вспыхивает, то угасает. Мы идем навстречу зовущему свету, то быстрым шагом, то еле переставляя ноги — но идем! И что характерно-то — те препятствия, которые возникают на нашем пути, они тоже не просто так, а промыслительны.

В животе попутчика забурчало, он кулаком прошелся по зоне кишечника, проворчав:

— Кстати, это одно из них. Жрать хочется!

— Думаю, это по причине страсти, которую ты принял, не успев вовремя отвергнуть.

— Да, тебе хорошо! — вздохнул он. — У тебя время такое — неофитство, часть вторая. Кажется, ты забыл про сон, еду, усталость — всё тебе в масть, всё по кайфу. А я вот такой, обычный страстный. И это…жрать по-прежнему хочу.

Мы остановились, оглянулись. Вокруг, куда ни глянь, стоит лес, можно сказать чащоба.

— «Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий,Чей давний ужас в памяти несу!» — с пафосом произнес Игорь, видимо ожидая восторга публики. Не дождавшись бурных аплодисментов, он проворчал: — Не узнал? Начало из первой части «Ад», «Божественная комедия» Данте Алигьери. Ладно, ты пока разведай дорогу, а я попробую найти что-нибудь поесть. — И, ломая ногами сучья, ушел на север, к созвездию Большой медведицы. Других ориентиров, иных источников света, все равно видно не было.

Итак, мы заблудились, сухо констатировал я, оставшись один. Осветив внутренним прожектором душевное состояние, убедился в полнейшем спокойствии. Значит, так надо, значит так задумано свыше, сделал вывод и остановился.

Передо мной внезапно выросла согбенная фигура нищего. Я полазал по карманам, нащупал горстку серебряной мелочи, отделил половину и протянул нищему. Тот благодарно кивнул, медленно откинул капюшон, оказавшимся при ближайшем рассмотрении монашеским куколем, выпрямился — и я узнал старца Серафима. Но что это? В нынешнем облике его не было печати земных забот, словно ереси и расколы, отступления от канонов и закрытие храмов ушли в прошлое, не оставив на душевном облике ни шрамов обид, ни горечи поражений — но только сияние лица и мягкая всепонимающая, всепрощающая улыбка на сухих губах аскета.

— Отче, вас не узнать, — прошептал я ошеломленно.

— И все-таки узнал, — произнес он красивым чуть приглушенным голосом.

— Как вы здесь?

— Я обещал не оставлять вас, в путь шествующих. Смотрю, заблудился малость — вот и пришел на выручку.

— Отче, пока вы не растаяли как виденье, скажите ради Христа, куда идти?

— Как и раньше — в Царство Небесное. У нас другой дороги нет.

Старец указал перстом мне за спину. Я оглянулся. Там от горизонта почти до нашего местопребывания висела черная туча, как во время пыльной бури, внутри блистали изогнутые молнии. От клубящейся черноты исходила угроза, слышался устрашающий рокот.

— Ну, батюшка, сие устрашение мы наблюдаем давно, еще со встречи с противником, возомнившим себя владельцем мира. Вид агрессивной мести, конечно, меняется, но суть прежняя — пошли вон с моей территории.

— Смотрю, не зря ходите по земле по пути в Небеса, — кивнул старец. — Набрались опыта, стяжали мир душевный. Даже страхования лукового ни по чем. Это хорошо. Мнится, скоро ваше путешествие закончится.

— Как скоро? К чему нам готовиться?

— Скоро, по меркам вечности, конечно, — осадил он меня. — О временах и сроках пытать не следует. — Он поднял на меня сияющие глаза. — Скажи, брат, ты понял для себя, что означает «не от мира сего»? Удается ли при случае стряхнуть прах сиюминутного с души?

— Хвастать не буду, но иногда удается. От прошлого беру только полезное, по ходу дела приходит понимание, что все в нашей жизни, да и моей тоже — происходит по воле Божией. Это в свою очередь привносит мир, покой и надежду. Но, батюшка дорогой, мне также ясно и то, что без вашего молитвенного покрова, без духовного содействия вон та чернота, — я показал за спину, — меня бы давно разорвала в клочья. Благодарю за это!

— Как говаривал мой духовник, работа у нас такая. Пользуйся, если помогает в пути. — Он снова осиял меня своим взглядом. — Помнишь, нашу беседу про трамплин?

— Конечно, разве такое забудешь!

— Вы сейчас с Игорем подходите к самому трамплину. А там, если помнишь, две части: одна вниз для набора скорости, другая вверх — в самые Небеса. Чем для вас будет «вниз» — то ли последний бой, то ли какое-нибудь предсмертное мучение, то ли особое страхование — это вы узнаете сами. Зато полет «вверх» принесет такую радость, что всё предыдущее земное забудется.

Я долгим взглядом оглядел старца, в голове мелькнула мысль. Я ее дерзнул озвучить:

— Отче, а не совершили ли вы этот самый полет «вверх»? Вы сейчас какой-то неземной, я бы даже сказал весь небесный.

— Верно, — сдержанно улыбнулся отец Серафим. — А здесь оказался, чтобы попрощаться. Но будьте благонадежны, я вас не оставлю. И с небес буду за вами присматривать. Так что не балуйте!

Старец повернулся ко мне левым боком. Размашисто осенил крестом пространство по ходу нашего движения, махнул рукой. Там сразу просветлело, будто по бездорожью выстроились фонари, освещая путь.

— Вам туда. Ступайте с Богом.

Старец «растаял», на его месте обнаружил Игоря.

— Ну что, узнал куда идти? — спросил он меня, дергая за рукав. — Удалось встретить кого из местных?

— Удалось, — кивнул я. — Сам отец Серафим указал путь.

— Да ладно!

— Только он не просто так явился. Он уже там, — показал я на небо. — Попрощаться пришел. Тебе привет передавал.

— А я где был?

— Здесь и был. На этом самом месте.

— Зато я грибы собрал. — Тряхнул он набитым пакетом. — Картошки накопал. Есть чем подкрепиться. — Он почесал затылок. — Хотя конечно, жаль, что со старцем не увиделся напоследок. Все-таки жрать — это пошло.

— Он обещал приглядывать за нами. Так что он и сейчас рядом, и во все дни живота нашего.

Ближе к полудню на Игоря напало ностальгическая потребность «вкусить от благ цивилизации», или попросту говоря, поесть в приличном заведении. Я уже привык, что нашими потребностями руководит некто невидимый, но тем не менее ощутимый сопутствующий ангел. Поэтому согласился, учитывая, что и сам проголодался. Выбрали кафе поприличней, без бандитских машин на стоянке.

Парень за стойкой весело сообщил, что по телевизору, интернету, и даже по радио, третий день смакуют казнь американцев, пойманных бандитами в Ираке или еще где-то там. Им отделяли аккуратно причесанные головы от холеных тел. Спокойный палач с ножом в руках стоял за спиной несчастного, ожидая завершения несчастным обличения властей, бросивших на произвол террористов его, аккуратного налогоплательщика. Наконец, палач в черной одежде по-деловому откинул голову, обнажив горло американца, несколькими возвратно-поступательными движениями ножа отрезал голову, устроил ее на груди казненного, тщательно вытерев лезвие от крови неверного. Эта сцена повторялась несколько раз, удивляя жестокой повседневностью, пока зрители не перестали реагировать, содрогаться, лишь брезгливо отвернувшись, вежливо прикрывая рот, искривленный зевотой.

Несколько вкусив от благ цивилизации, в настоящий исторический момент мы с Игорем пили кофе в пустом баре, поглядывая на плазменный экран телевизора, подвешенного к потолку, чтобы все посетители заведения непременно получили удовольствие от просмотра. Во время демонстрации матча по футболу или баскетболу, в этом баре не протолкнуться, а на казнь — на четвертый день никто и внимания не обращал. Кроме Игоря. Оказывается, он впервые увидел это по телевизору, поэтому ёрзал на табурете и нервно толкал меня в бок. Я ворчал, расплескивая кофе по блюдцу. Вдруг Игорь схватил меня за плечо, кивнув на экран:

— Смотри, кажется это твой противник!

— С какой стати, мой! — возмутился я. — Век бы его не видеть.

Но на плазму глянул. Там двухметровый бандит в черном балахоне готовился отделить голову нагло улыбающегося мужчины. Да, то был Владеющий миром. Казалось, он смотрел на меня, пытаясь укорить в жестокости. Вот видишь, говорила мне его наглая физиономия, до чего доводит упрямство. Очень стыдно признаться, но в ту минуту я мысленно обратился к палачу: чего ждешь, завершай операцию! Владимир, как всегда, подмигнул мне — и уже через секунду его улыбчивую физиономию с открытыми глазами палач устроил на груди поверженной жертвы. И только сейчас обратил я внимание на желтую повязку на голове палача и надпись «Мк 6-28» на лбу, вспомнив слова Пети про спецоперацию. Но, молчания печать отныне на устах моих. На экране появился диктор, весело сообщающий об очередной жертве организации, запрещенной на территории нашей страны.

— Объясни, что это было! — потребовал Игорь.

— Помнишь, святые отцы называли врага человеческого Божьей обезьяной?

— Ну!..

— Это лукавое сообщество пытается свои гнусные делишки изобразить в виде евангельских событий, только со знаком минус. Например, в Божьем царстве на небесах семь небес, а у них — семь мучилищ в аду. У Христа был Иоанн Предтеча — а у них этот Владеющий миром выполнял роль предтечи антихриста. Иоанна Предтечу обезглавили — вот и Володечке отчекрыжили наглую морду.

— А что за надпись на лбу?

— Это из Марка: «Палач пошел и в тюрьме обезглавил Иоанна и принес голову на блюде, подал девице, а девица передала матери». (Мк 6:28)

— Значит, спектакль завершен, занавес опущен, и он теперь от нас отстанет?

— Это вряд ли, — усомнился я, отставив пустую кофейную чашку. — Те же святые отцы говорили, что сейчас ад опустел, а все служители преисподней выскочили на землю и тут гадят. Конечно, тела Вольдемара лишили, но воздействовать духовно он способности не потерял. Так что рано праздновать победу.

— Ну вот, а я-то думал шампанское откупорить в честь такого знакового события.

— Давай рассуждать логически, — предложил я. — Иоанн Предтеча предуготовил служение Спасителю. Так? Значит, если ихнего предтечу обезглавили, значит антихрист уже на подходе и скоро будет явлен народу. Так что впереди оччень лихие времена. Поэтому встреча со старцем Никитой будет весьма кстати.

На подступах к Форпосту

— Почему Форпост? — спросил у Игоря. — Что за название такое военное?

— В каком-то смысле этот приморский поселок является передовой крепостью.

— Приходилось тут бывать?

— Конечно, — кивнул попутчик, искоса глянув мне в лицо. — Только прошу, дальше без вопросов. Я и сам не знаю, что можно рассказывать, а что нет. Сам все увидишь. Недолго ждать.

На дороге построили дозорное сооружение из нескольких бетонных блоков с будкой дорожной полиции на возвышении. Из-за блоков выходит коренастый мужчина в военной форме. Впрочем, в этих краях большинство мужчин предпочитают стиль «милитари».

— Игорь? Алексей? — осведомился он, пряча в карман листок с нашими фотопортретами. Протянул руку, представился: — Петро. Приказано доставить к Макарову. — Он показал рукой на внедорожник в тени кустарника.

— Ты с ним знаком? — спросил у Игоря. Ответом был суровый отрывистый кивок головой.

В автомобиле УАЗ Патриот я приметил внутреннюю обшивку из пуленепробиваемого кевлара. Заметив мое любопытство, Петро сказал:

— Да, постреливают в этих краях регулярно. Макарыч велел передать, что вас приглашают принять участие в операции под кодовым названием: «Пригласительный билет». У нас в Форпосте полный порядок, а у соседей случился инцидент. Какой-то отчаянный парнишка заперся на дебаркадере, по громкой связи угрожает взорвать себя, заложников и запасы взрывчатки.

— Это нам подарок от Макарыча, — саркастично проскрипел Игорь. — Чтобы жизнь мёдом не казалась. Узнаю приморского авторитета.

С шоссе наш автомобиль свернул на щебеночную дорогу, запетлял между домами, строениями, тополями, в пыли и грохоте щебня по днищу. Плотность вооруженных мужчин в бронежилетах «на одного линейного дистанции» увеличилась. Не доехав метров тридцати до уреза моря, остановились. К нам подошел высокий старик с седым бобриком на голове, распахнув гостеприимные объятия.

— Как видите, друзья, к вашему посещению приготовлен небольшой скромный сюрприз. — По очереди обнял нас, похлопав по спинам жилистой загорелой рукой. — Игорь, Алексей, добро пожаловать! Предлагаю испить по чашке чаю, закусить парой бутербродов — и в бой. Времени совсем мало, террорист наш непутевый, сильно истерит, реально может устроить взрыв.

Мы свернули в дом, обустроенный в качестве штаба. Черноглазая девушка в белоснежном фартуке словно по воздуху подлетела к нашему столу, выставила с подноса под наши носы чашки, чайник, тарелки с бутерами. Так и не подняв на нас любопытных очей, улетела за ширму. Как ей удалось не проявить девичьего интереса? Вот что значит скромность.

— Наша Кармен. Кстати, свободна, аккуратна, хозяйка на зависть, а уж красавица-то! — улыбнулся Макаров. — Нет желания завести семью? Не надоело странствующих монахов изображать?

— Макаров, лучше рассказал бы о террористе, заботливый ты наш, — прервал Игорь старика. — Что удалось узнать?

— Что там узнавать, — уже без улыбки произнес старик. — Испуганный до смерти пацан. Помолимся, поговорите с ним с полчасика, успокоите — и пусть садится в моторную лодку и плывет, куда глаза глядят.

— Разве не будет штурма, ареста, передачи террориста в руки правосудия? — спросил я удивленно.

— Зачем? — протянул Макаров. — Обойдемся без экстрима. А то набегут спецкоры, спецназ, милиция!.. Как говорил Райкин: «Мяхше надо, мяхше», если, конечно, его еще кто-то помнит. — Обвел общество спокойным взором. — Вас же сюда старец Никита приглашал? Он ожидает у себя, в ближней келье. Петро к нему доставит.

— Почему ни слова о том госте, которого я застал у вас в прошлый приезд? — спросил Игорь. — Разве это не самая важная тема?

— Вот старец с вами поговорит, — улыбнулся Макаров, — у него всё и узнаете.

— Я так понимаю, вооруженные мужчины в оцеплении, — предположил я, — на случай штурма?

— Это ветераны спецназа, — пояснил седовласый. — Я для них тут построил нечто вроде дома престарелых. Лечим старые раны, поствоенный синдром, у кого-то алкоголизм, но в основном, покоим старость. Только по привычке гвардию нет-нет, да тянет на подвиги, вот и сюда сбежались поучаствовать. Что, подкрепились? Тогда — молитва?

Мы повернулись к красному углу с иконами и лампадой, к нам из-за ширмы присоединилась черноглазая Кармен. Поблагодарив за ястие и питие, за успешное завершение путешествия, не забыли попросить помощи и защиты в ратных делах. Старик окропил нас святой водой, помазал елеем, освященным на мощах Святителя Николая, привезенным из итальянского города Бари. Махнул рукой — в бой!

— Можно и мне с ними? — прошептала черноглазая скромница.

— Еще чего! — возмутился Макаров. — Тебе еще за нами убирать и ветеранов кормить. — Он глянул на часы. — Думаю, за полчаса мы управимся. Готовься!

— Простите, — прошелестела кроткая красавица.

У меня в голове появилась картинка: мы с этой девицей с венцами на головах в церкви, осиянные ярким солнечным светом, неумело надеваем золотые кольца на пальцы друг другу, за нами — торжественные серьезные Игорь с незнакомой женщиной…

Тряхнул головой, отогнал видение. Надо же, мне сейчас вступать в смертельный бой, с неизвестным исходом, может даже трагическим, может даже с преставлением в Царство небесное, а я мечтаю о земном, слишком земном.

— Старец сказал, что тебе, Алексей, пришлось вступить в конфронтацию с нечистым духом высшего градуса. — Макаров с печалью покачал седой головой. — Так же упомянул, что он еще не сын погибели, а лишь его предтеча, как у нас, только наоборот. Настоящего Предтечу Иоанна Крестителя царь Ирод убил отсечением головы. Значит и ты воздействуешь на Противника ментальным воздействием в голову. Я правильно понял?

— Если честно, я в этом мало что понимаю, — признался я. — Что приходит в голову по молитвам старца Серафима, тем и луплю… простите — воздействую.

— Я так и понял, — улыбнулся седой. — Если тебе, Алеша, суждено бить нечистого по башке, тогда и в нашем случае, поступай также. Наверняка наш инцидент — его подарок. А как лучше всего договориться с расстроенным парнем? Правильно — с помощью совместного употребления расслабляющих напитков. Как руководитель операции, дозволяю чуть-чуть позволить себе, но держитесь… вертикально. Остальные детали — на импровизации.

Нас облачили в тяжелые бронежилеты, поверх — просторные яркие рубашки без рукавов. В руках оказался пакет с едой, водкой и пачкой денег. Громкоговоритель над нашими головами прорычал: «К вам направляются переговорщики. Просьба впустить внутрь!» Со стороны облезлого дебаркадера раздались выстрелы и длинная тирада, составленная из одних ругательств. Мы с другом по мостику выдвинулись от берега на палубу, подошли к приоткрытой двери, справа от сквозного центрального прохода. Из дверного проема выглянул растрепанный парень с загорелым лицом: «Чо надо!»

— Мы без оружия, — сказал Игорь. — Можно войти?

— Водку принесли?

— Да, вот тут целый пакет с едой и бутылкой водки, — сказал я, просунув пакет в проем. — Там еще пачка денег, кстати.

— Тогда заходите, — согласился террорист, вцепившись в пакет.

Мы вошли внутрь, огляделись. Пустое помещение с толстым слоем пыли. Заложников не видно. Взрывчатки тоже… Понятно, парень блефует. Руки трясутся. По лицу пот градом. Мы присели на стулья, расслабленно вытянули ноги.

— Как тебя зовут, горемычный? — тихо спросил Игорь.

— Мишка, — выпалил террорист, вцепившись зубами в круг копченой колбасы.

— А нам по сто грамм плеснешь? — предложил я.

— Не-а, — мотнул он головой. — Самому мало. Хочите, газировкой поделюсь.

— Ну хотя бы по полста грамм, а? — канючил я. — Очень выпить хочется. Да ты не жмись, мы в случае чего еще сгоняем.

— Тогда ладно, — смилостивился Мишка, трясущимися руками пытаясь распечатать бутылку.

— Что ты как маленький, — не вытерпел я. — Дай, помогу, а то разольешь драгоценную влагу. А ты пока стаканы приготовь. Там на дне пакета, белые пластмассовые.

Я принял из неверных рук емкость с прозрачной жидкостью, глянув на фирменную наклейку.

— Ого! — поразился я. — Это очень хороший напиток. Получим удовольствие.

Отвинтил синюю крышку, разлил по стаканчикам водку — нам на донышко, Мишке полный стакан до краев. И что характерно — трясение рук сразу прекратилось.

— Ну что, вздрогнем! — выпалил Игорь, выплеснув содержимое стаканчика в широко раскрытый рот.

Мишка с видимым наслаждением выцедил свою дозу, протяжно выдохнул, откусил колбасу, проглотил не жуя, протянул свой стакан за добавкой.

— Мишань, — мягко произнес я, наливая добавку. — Мы ведь с миром пришли. Нам велено тебя отпустить. С той стороны дебаркадера, — кивнул я на окно, — причалена моторная лодка со скоростным двигателем, горючего под завязку. Садись, заводи мотор и плыви, куда хочешь.

— Ага, а твои вояки мне в спину пальнут! — криво усмехнулся горе-террорист.

— Если бы хотели, давно бы пальнули, — объяснил я. — Ты же прыгаешь у самого окна — стреляй, не хочу. Да ты пойми, Мишка, никому тут не нужно ни убивать тебя, ни арестовывать. Это же сколько мороки! А так, выпил-закусил на посошок, садишься в катер — и дуй, куда хочешь. Всем хорошо, все довольны. Ну сам подумай, кому в курортный сезон неприятности нужны. Люди покою желают, они же сюда отдыхать приехали.

— Слушай, Мишань, — произнес Игорь задумчиво. — Ты голоса не слышал? Ну, вроде команды?

— Ага, было дело, — кивнул террорист. — Он сказал, что надо сделать подарок от Вовки. Это вам, что ли?

— Нам, кому же еще, — подтвердил я, мысленно ругая Противника, всё ему неймётся. — Ладно, подарок сделал, теперь свободен.

— Да? — задумчиво протянул он. — А куда мне теперь?

— Так с деньгами такими — куда хочешь. Ты не забыл про свою пачку денег?

— Забыл, — признался Мишка смущенно. — Дык это… мне теперь море по колено! И чо я тут сижу!

— Так мы же с тобой культурно отдыхаем, — напомнил Игорь. — Не знаю как тебе, а мне очень даже хорошо.

— Ладно, уговорили, — сказал Мишка. — Тогда я пошел.

Мы проводили непутевого террориста до катера, помогли завести мотор, он махнул рукой на прощание и, по синусоиде, оставив за кормой пенистый хвост, скрылся за покатой горой.

На всякий случай, обошли дебаркадер. Обещанных заложников и взрывчатых веществ так и не обнаружили. Подобрали охотничье ружье без патронов и по мостику вернулись на берег в объятия Макарова.

— Вы поняли, как мудро мы поступили! — сказал Петро. — Насколько всё просчитано! Зацените!

— Спасибо вам, — произнес Макаров и снова полез обниматься. Ну понятно, ближе к старости у всех случаются приступы сентиментальности.

Хотя почему только к старости — вот и Кармен порывисто бросилась ко мне, только рычание Макарова остановило.

— А я за вас переживала, — сообщила черноглазая. — Пойдемте, я вас покормлю.

— Гм-гм!.. — раздалось рычание седого.

— Не понял, — прогудел я. — А если это любовь?

— Вот этого я и боюсь, — сознался Макаров. — Ты пойми, Алексей, вы для девочки что-то экзотическое, приехавшее из другого мира, а она неопытная совсем. Вы поиграете, а ей всю жизнь можете сломать.

— Ты что же, нас за маньяков принимаешь?

— Ну да, у тебя после стресса уровень тестостерона, поди не меньше, чем у маньяка.

— Ну спасибо на добром слове! — возмутился я, но от девушки отошел к Игорю. Он мне уже сигналил фужером из кустов жасмина.

— На вот, прими на грудь, — протянул он фужер, наполненный Петром. — А то я вижу, ты уже и по девочкам намылился.

— И этот туда же! — проворчал я. — Все словно подорвались поучаствовать в моей личной жизни.

— Какая у нас личная жизнь, Леша! Шутишь… Ты к словам Макарыча прислушайся, он мужик мудрый. Нам с тобой завтра с утра к старцу Никите топать. И еще не известно, как после этой встречи наша жизнь обернется. Так что слегка накатим — и в люлю.

…И все-таки черноглазая, преодолев девичий стыд, позабыв строгие слова Макарова, пролезла в открытое окно моей комнаты. Проснувшись будто от удара бича, я отпрянул от девушки и взвыл:

— Куда ты? Что тебе от меня нужно? Нельзя нам с тобой! Уйди, пожалуйста…

— Я же тебе нравлюсь, — прошептала девушка. — Я же вижу…

— Нравилась, — сухо констатировал я. — Пока сама в окно не влезла. Таких энергичных девиц, знаешь ли, в Москве предостаточно. Мне кротость твоя, тихая смиренность была по душе, а не вот эта… инициатива.

— Ладно, прости, — прошептала она, присев на подоконник, готовая к прыжку наружу.

— Стоять! — скомандовал я, оглушенный внезапной идеей. — Скажи-ка, а не сдаёте ли вы комнаты отдыхающим?

— Сдаём, конечно.

— А нет ли у вас такого важного господина по имени Владимир?

— Да, — кивнула девушка. — Был! Целых три комнаты над гаражом снимал, обещал озолотить, если больше никого не примем. Заплатил вперед за месяц и куда-то уехал, сказал по делам.

— А скажи, пожалуйста, — продолжил я мягкий допрос, — не он ли надоумил тебя залезть ко мне в окно?

— В окно — это я сама придумала. А господин тот намекнул, что ты сюда за женой приехал. Вот я и…

— За женой, говоришь, — удивился я. — Это в его репертуаре что-то новое. Ты, милая барышня, ему не верь. Он постоянно врет. А сюда прибыл не в море купаться, а мне очередную пакость сотворить.

— Ты его знаешь? — открыла рот девушка. — А кто он?

— Противник…

— Кто-о-о? — подалась она ко мне.

— А! это мы так его прозвали, — пояснил я. — А вообще-то он демон.

— Свят, свят, свят, — перекрестилась она трижды. — Что же теперь делать? Он же может нас с мамой того… — округлила она и без того крупные очи, — погубить!..

— Нет, вы ему не нужны, — попытался успокоить девушку. — Это он нас с Игорем преследует. Только мы под молитвенным покровом старца, вот он и гадит помалу. То сон страшный навеет, то словами пугает. Короче — мстит от бессилья.

— А нам-то что делать? Страшно ведь такого гостя принимать.

— Поступай как мы с Игорем: Иисусову молитву по четкам читай, а через десяток бусинок — «Да воскреснет Бог...». Знаешь, поди?..

— Конечно, — кивнула она размашисто.

— Мутный дядька после вашей молитвы сразу вещички соберет и сбежит — очень ему это не нравится. Обжигает!.. После отъезда его окропите дом святой водой и забудьте. Да и не вернется он, уехал с концами. Хотя… в случае с такими существами ничего точно сказать нельзя. Они могут вселяться в любое тело. Так что, остается молитва, за нее и держись. Всё, Кармен, ступай домой.

Я не стал рассказывать о казни противника, подсмотренной по телевизору. Тем более, что подлец продолжал издевательски улыбаться даже после отделения головы от тела. В случае с этими существами, на самом деле, ничего точно сказать нельзя. В монастырях приходилось видеть несчастных, телом которых овладела черная сущность. В каком обличье он может появиться в следующий раз неизвестно. Но уж то, что он продолжит пакости — сомнений нет. Да… Такие дела…

На прощанье прильнула ко мне, обдала жаром девичьего тела, прошептала: «Ничего, ничего, я за своё счастье еще поборюсь!» — да и выпрыгнула из окна в ночь. Ну вот как после такого эксцесса спать!.. Кажется, пришла очередь и мне почитать жгучие молитвы.

Глава 4

Часть 4

К отшельнику

Утром проснулся, на удивление, бодрым. Солнце светило в глаза, птицы пели на все голоса, где-то мычали коровы и лаяли собаки. Петро ворвался к нам, растормошил, заставил окатиться холодной водой, в столовой — накормил яичницей с беконом, напоил крепким кофе с молоком. И вот мы уже трясемся в его бронированном патриотическом Уазике, щурясь от ярких блесток на поверхности моря по правому борту.

На границе подумал, вот сейчас помолимся и станем невидимыми, и нас пропустят, словно мы призраки. Не тут-то было! Пограничники проверили документы, пронзили бдительным взором, перетряхнули сумки с вещами. Зато Петро прошел мимо заставы незамеченным, что объяснил просто: «Я тут каждый день мотаюсь, ко мне привыкли».

Далее последовало небольшое испытание. Петро привел нас к отвесному скату горы и, как ни в чем не бывало, стал уверенно широким шагом подниматься вверх. Игорь, невозмутимо сопя, последовал за ним. Я же, сделав три, четыре шага, попал ногами на осыпь, упал на четвереньки и дальше полз, обдирая ладони, локти и колени до крови. Подо мной осыпались камни с ракушками, мне приходилось цепляться за скальные выступы, но и они оказывались не твердыней, а болтающимися, качающимися каменюками, на которые не было никакой управы. Но я дополз на самый верх горы, уперевшись потной мордой лица в огромные ботинки великана. Сей богатырь стоял на вершине, иронично наблюдая за моими потугами. Наконец я выпрямился и оглянулся. От страха закружилась голова — в шаге от меня зияла пропасть метров пятьдесят глубиной. Великан, снизойдя к немощи хилого брата, протянул мне кусок ваты, намоченный йодом из пузырька. Я обработал раны, покрылся бордовыми пятнами и поблагодарил медбрата. Игорь не удержался от комментария:

— Сейчас на восхождении ты сдирал с себя всё мирское. Так надо, ведь мы к старцу идем, а это всегда подъем в гору.

— Кстати, старец, — сказал Петро, — обычно проживает не здесь, а за двумя перевалами. У него там своя классическая пещера отшельника. Здесь он гостей принимает, а Василий, — кивнул в сторону великана, — охраняет келью от ненужных гостей.

— Почему же именно я весь исцарапался? — проворчал я. — У вас-то ни одной ранки.

— Пока ты флиртовал с Кармен, — ехидно прогудел Игорь, — мы с Петром переобулись в альпинистские ботинки с шипами. — Он приподнял рифленую подошву для обзора.

— Почему же на мою долю шипов не досталось? — спросил я обиженно.

— Ты будто первый день путешествуешь, — язвительно заметил Игорь. — К экстремальным восхождениям надо готовиться заранее и очень серьезно. Ну а если не подготовился, значит в том есть некий сакральный промысел. Например, ободраться до крови.

— Убедил, — кивнул я, — так и быть, прощаю… «Не до семи, а до седмижды семидесяти раз».

— Вот это по-нашему! Петро, идем дальше.

Наконец, мы прошли в глубь небольшой долины, заросшей кустарником и колючими елями и, раздвинув ветви, вошли в домик, сбитый из ветхих досок, поросших мхом. Наверное, с помойки, подумал я. Старец принимал гостей, стоя лицом к иконам, бумажным, не раз промокшим, покоробившимся. В этом был какой-то отшельнический шик. Особенно приятно было узнать лампадку красного стекла, которую узнал по приобретению на нашем рынке. Внизу, на земле стояла пятилитровая емкость с лампадным маслом, тоже знакомая. Старец повернулся к нам и благословил широким крестным знамением.

Все же меня не оставляло недоумение насчет несостоявшейся невидимости, вот почему второй вопрос к старцу был:

— Почему ваша наука, отче, не сработала? Почему мы не стали невидимками?

— Какая в том необходимость, вы же с проводником. Да и смиренней так, а то гордынька вскипит, потом вас отмаливай. А насчет невидимости, так вы для зла такими и были. Вы не представляете, сколько раз я от вас беду отводил. Как отец Серафим вас из полы в полу передал, так я и принялся защищать, за каждым шагом наблюдать.

Это был второй вопрос — первый прозвучал так:

— Ехали мы к неизвестному старцу Никите, а попали к знакомому монаху Иоанну. Вас что, повысили?

— Да, посхимили, — кивнул он. — Вот и имя сменил. Ну да, что мы о пустяках! Некогда нам, время поджимает. Покойный отец Серафим перед преставлением велел вас просветить насчет Царя грядущего.

— Так нет же его еще! — вырвалось у Игоря. — Заждались уже!

— Во-первых, есть, — едва заметно улыбнулся старец Никита. — Он среди народа, но явить себя пока не имеет возможности — нет на то воли Божией. А во-вторых, не заслужили… В девяностые годы, пока народ ходил на крестные ходы, пока собирались у государевых мироточивых икон, молились — казалось, вот-вот Господь явит Царя. Но, как это часто бывает, за суетой, за делами житейскими, стали терять ту самую энергию, которая называется «эсхатологическим напряжением». Но и тут прослеживается воля Божия. Помните, наверное, из пророчеств, что Царь — человек военный, он придет победителем в страшной войне. Вот так: у них там антихрист объявит себя королем вселенной, а у нас будет свой удерживающий, свой Царь, божий помазанник.

— Думаю, сейчас уже можно сказать, — Игорь кивнул в мою сторону. — Человек, который представился Царем грядущим был в гостях у Макарова. Так это, или нет?

— Так, ребятки, так, — сказал он тихо. — Только правильно, что об этом не говорите. Ведь тут разные ходят, в цари метят, только жульё таковое сердце православное сразу обнаруживает и гонит от себя. Приходили и ко мне такие… Видели моего келейника? Василий казак в десятом поколении. Он как подойдет к такому «претенденту на престол», как возвысится над ним на две головы, как поведет плечами с косую сажень — так и сдувает их, как ветром ураганным.

— А настоящий-то был? — спросил я с нетерпением.

— Был, — опять же тихо произнес старец Никита. — Одно скажу: благородный человек, воин-победитель, веры кристальной, воли стальной! Когда его увидел, не было у меня сомнений, кто ко мне, убогому, пришел. Как увидел его, так из сердца хлынула молитва благодарения и, знаете что — хотелось умереть за него. Вот так прямо в тот миг, отдать жизнь за Царя. Он прозрел это, улыбнулся и сказал: «Умирать не дозволяю! Кто же мне служить будет, ежели все за меня станут помирать!» — Старец поднял на нас глаза, внимательно всмотрелся, сказал: — Вот почему я вас позвал. Грядущему Царю нужны служивые, нужны дворяне, министры, воины.

— А какая задача стоит перед нами? — спросил я.

Видимо, в глубине моего сердца обнаружилось то же благодарение, то же страстное желание отдать жизнь за Царя. Это не прошло мимо сознания старца, он кивнул мне и неожиданно сказал:

— Задача такая — создать крепкую семью, нарожать детишек побольше, да воспитать их как положено. Игорь, как там в твоей книге песня есть. Там слова такие… прозорливые, прямо для Алексея:

Как бы мне, рябине, К дубу перебраться. Я б тогда не стала Гнуться и качаться.

Тонкими ветвями Я б к нему прижалась И с его листами День и ночь шепталась

— Так вы мои книги читали? Здорово!

— Читал, — кивнул он Игорю. — И не только я, убогий, но Сам! И он также оценил твои писания, так что, как говорится, в добрый путь. — Повернулся ко мне и с улыбкой произнес: — Так что твоя Веточка ждет тебя, чтобы к тебе прижаться. Тут, рядом ждет. Мы ее сюда вызвали. Всё понятно?

— Если честно, вы меня ошеломили! — произнес я, опустив глаза.

— Ты же только что умереть за Государя хотел. Так вот не умирать, а жить — полной грудью дышать, радоваться самому и радовать семью. Это, знаешь ли, тоже подвиг еще тот! Не каждому дано. А то, знаешь ли, не апостольская радость, а гнилое уныние все чаще проникает в народные массы трудящихся. А вы радуйтесь и заражайте народ оптимизмом, улыбкой, энергией созидания, надеждой!

— А мне? — вскочил Игорь, надеясь получить благословение получше. — Мне-то что делать?

— Тоже самое, только еще писать. Но так писать, чтобы народ православный приготовить и к явлению Царя, и к войне победной, и к возрождению Руси святой. Думаю, не самым последним помощником тебе будет Алексей — вон сколько добрых дел вы в паре успели натворить. А сколько еще впереди! И напоследок: вы здесь не первые, и далеко не последние. Государь уже сейчас призывает своих людей на служение. Придет время, еще удивитесь, сколько вас было. А что пока незаметны… так ведь так надо.

— Сейчас нам идти обратно? — спросил я.

— Верно, — кивнул старец. — Только, Игорь, отдай свои альпинистские ботинки Алексею, а сам пойдешь босиком. В наказание. Василию передайте от меня три дня строгого поста за то, что не сбросил вам веревку, чтобы легче было на гору карабкаться. — Оглядев поникшее сообщество, ухмыльнулся и продолжил: — Чуть позже можете вернуться. Я вас в свою пещерку свожу, если будет желание. А то ведь после «экстремального восхождения», — показал пальцем на пятна йода на моем теле, — и последующих судьбоносных событий… — Он таинственно улыбнулся. — Может статься, и не рискнете. Только, как там у вас в миру? Если захотите организовать мальчишник — это ко мне, милости просим. Запомнится на всю жизнь.

Спуститься с гор

На подходе к Форпосту, увидели скопление ветеранов. Выглядели они возбужденными. Под безразмерными плащами цвета хаки топорщились автоматы. Нам навстречу вышел Макаров и, скосив глазом, прошептал:

— У нас очередное ЧП, теперь с Кармен в главной роли.

— Что, девушка решила побороться за свое счастье? — проскрипел я, вспомнив ее угрозу. — Что натворила?

— К нам приехали отдыхающие, две приличные дамы — она стащила мой автомат, гранату и захватила их в заложники. Они сейчас на дебаркадере.

— Понятно, — кивнул я. В голове пронеслись слова старца о свадьбе, мальчишнике, намеки на нежданную встречу. — Ну что, пойдем проторенным путем?

Нас с Игорем облачили в бронежилет, отслужили молебен, глотнули кофе и по трапу продвинулись в сторону стационарного плавсредства.

— Как думаешь, это противник из преисподней достаёт? — прошептал боевой соратник.

— Скорей всего… Но, как учит один мой знакомый друг, все события в нашей жизни происходят по промыслу, не так ли?

— Всё шутишь, юморист! — через силу улыбнулся друг.

— А тут или шутить, или паниковать. Я выбираю первое.

Я постучал в дверь, за которой в прошлый раз скрывался горе-террорист. В ответ раздался выстрел, женский вскрик и истеричное «чо надо?», как я понял исходящий от тревожной девушки по имени Кармен.

— Дитя моё, открой, пожалуйста, — пропел я песенку волка, стучавшего козлятам.

— Леша, ты один? — раздалось из-за двери.

— Мы, как всегда, с Игорем. Можно войти?

— Ага! Вот и вы у меня сейчас понервничаете! Не всё же мне одной.

Дверь медленно открылась, мы вошли. Первое, что бросилось в глаза, обрез автомата, направленный в живот, второе — граната в поднятой девичьей руке.

— Дверь закрыть, стоять на месте! — скомандовала террористка, насмотревшаяся триллеров категории «В», или «С».

Наконец она отошла в сторону, открыв для нас задний план. Ну, Вета еще выглядела прилично, только слегка побледнела. А вот из-за ее тонкой спины выглянула незнакомая женщина — эту сотрясал нервный озноб.

— Это моя бывшая, — пояснил Игорь.

— Понятно, мне всё понятно, — пропел я снова. — Как это у вас, террористов принято, предлагаю замену — возьми нас, а женщин отпусти. Мы тут по-свойски, по-культурному разберемся.

— Ага, размечтался! — девушка скривилась, её некогда красивое лицо исказила язвительная гримаса противника. — Это чтобы вы с этими лохушками обженились, а мне опять в одиночестве куковать! Не выйдет! Как там в кино с Михалковым: не доставайтесь же вы никому! Мне все-равно не жить — меня Макаров порешит по-любому, так что лучше я и вас с собой в ад утащу, ха-ха-ха!

— Понятно, понятно, — меня словно заело, как испорченную пластинку. — Значит по-хорошему у нас с Володечкой не получится?

— С кем? — спросила Кармен. — Что ты мне впарива…

— Тогда получай: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…» — произнес я, как приговор, размашисто перекрестясь. Игорь подключился к молитве, и даже наши женщины шепотом произнесли грозные огненные слова.

Кармен вскрикнула, скорчилась будто от удара в живот, выпустила из руки гранату. Пока Игорь хватал ее, проверяя чеку, я рассмотрел, как террористка давит что было сил на спусковой крючок автомата. Только по счастью, предохранитель оказался в верхнем положении — блокирующем стрельбу. Ветка рывком бросилась на Кармен, я поспешил на помощь, выхватив автомат из рук придавленной к грязному полу несчастной девушки. Отдал оружие Игорю, а сам выкрутил руки террористки, надев на тонкие запястья наручники, висевшие на поясе.

— Ну всё, успокоились! — гаркнул я. — Давайте поговорим.

Кармен выглядела так, словно только что проснулась. Она выпученными глазами озиралась, как загнанный зверь, ничего не понимая.

— Как видите, девушка стала жертвой нападения нечистого духа. Он нас с Игорем давно преследует. Так что теперь Кармен необходимо подвергнуть суровой церковной отчитке. Кто не знает, это изгнание нечистых духов. Я попробую это всё объяснить Макарову, хоть если честно он очень рассержен, ведь кража боевого оружия — за это и пулю в лоб сгоряча можно получить. Но, как говорится, христианам положено прощать… даже такое. А теперь — я хлопнул в ладоши, — всем спасибо! Вы были на высоте.

Игорь вывел трясущуюся от страха террористку наружу. Я прогудел ей вслед: «Она просто очень хотела замуж! Вполне естественное желание. Простим же её!»

Мы с Ветой наконец-то обнялись. Она как веточка рябины из песенки Игоря прижалась ко мне всем худеньким гибким телом. В голове пронеслось видение: она танцует медленный, подняв руки, раскачиваясь, уподобляясь длинным водорослям, которые плавно колыхались в лучах солнца, пронизывающих толщу морской воды.

— Гм-гм, — кашлянула «бывшая» Игоря, мы смущенно отпрянули друг от друга и взглянули на нее. — Простите, ребята, мы не познакомились. Меня зовут…

— Аня! — продолжил я. — Игорь рассказывал о тебе.

— Надеюсь не всё?

— Всё, что знал. Не знаю как у вас, а у православных сокрытие правды — ложь. Одно точно скажу — Игорь тебя любит, он тебя простил, а девочку часто видел во сне. У неё, кажется, еще глазки какие-то необычные. Перламутровые, что ли. Кстати, где она?

— Я на всякий случай сняла комнату в одном уютном домике. Там была чудесная девочка — вот они с дочкой и подружились. Как чувствовала, что-то случится, вот и оставила ее дома.

— Что с твоим Кириллом? — спросил я, с трудом вспомнив имя ее приятеля.

— Всё нормально, — кивнула Аня печально. — Наложил на себя руки.

— Какой ужас! — воскликнула Вета.

— Это точно… Меня звал с собой, но я отказалась. У меня же дитя малое. По сути, дочка меня и спасла.

— А как сюда попала? Тоже, поди, неспроста?

— Да, это точно, — промолвила Аня смущенно. — Как всё… случилось, вернулась в наш Энергетик. В церковь зашла, исповедалась со слезой. Вот батюшка наш и рассказал об Игоре. Сказал, что осел на время в Ученом доме. Я — туда, а Михалыч ваш сказал, что искать Игоря нужно в приморском поселке. Взяла дочку, села в поезд — и вот мы здесь. Уже вторую неделю…

— Ну-у-у, Анечка, дорогая, что же ты плачешь? — Вета обняла боевую подругу. — Видишь, как всё прекрасненько получилось. Неужели не видишь в этих событиях, как говорит твой Игорь, промысел Божий! Теперь-то у вас и у нас всё будет как надо. Как надо Господу. Все мы в Его любящих руках, все мы в Его любви.

Вошли Игорь с Макаровым. Мой друг выглядел растерянным, искоса поглядывая на Аню, ветеран же сиял, как надраенный латунный тазик для варенья.

— Макаров, ты прости Кармен, — попросил я. — Это бес её попутал.

— Да знаю, простил уже. Она как меня увидела, на коленки бухнулась и зарыдала на всю ивановскую. Как такую не простить… Да я и сам виноват, не запер оружие в сейф, как положено. — Он пристально вгляделся в лица женщин. — Петро мне уже доложил, что старец Никита благословил два союза любви. Так что готовимся к венчанию и к пиру на весь мир.

Я глянул на Игоря, который не отрываясь разглядывал Аню, словно лаская глазами. Кажется, у них все будет хорошо. Ну может не сразу, но чуть позже — точно.

Вдруг ощутив себя потным, вонючим — все-таки невеста рядом — удалился в душ. Вышел наружу, замер, любуясь открывшейся перспективой.

А вот Вета! Моя и пока не моя… Стоит ко мне боком, глядит из-под козырька ладони на блискучее море, щурясь, нашептывая под нос что-то свое, девичье. Стоит Вета скромно отстранившись, словно и не планирует «перебраться и прижаться», но это пока! На самом деле, благословением старца наш союз предопределен и желанен. Не хочется прерывать ее воспарения, полета мысли над блистательной морской пучиной, стояния у черты, на границе мечты и реальности — но надо.

— Есть мнение, — я улыбнулся, — нам с тобой необходимо создать семью и родить много будущих наследников.

— Насчет мнения понятно. — Потупила очи Вета. — А ты? Любишь или подчиняешься приказу?

— И то, и другое, — кивнул я, глядя ей в глаза. — Много лет тебя носило по периферии моего сознания, пока я мог только любоваться тобой, робея подойти. Много лет на полном серьезе я считал тебя моей суженой. Тебе, конечно, признаться не мог. А потом была встреча у Вахтанга, и наш получасовой роман, вместивший в себя энергию многих лет тайной влюбленности. Когда и это чудо ушло, как заряд молнии в землю, я смирился и решил ждать. Продолжал надеяться, что ты снова найдешься, и наша взаимность возгорится. И вот в Ученом доме, я встречаю тебя, твои коленки под столом напоминают мне о чем-то настолько сладком и родном — но только в ресторане, когда ты открылась мне и рассказала о позоре, отъезде в Британию, пластической операции — только тогда меня снова ударила прежняя молния: это она, и на этот раз всё случится как надо.

— …И ты удрал с Игорем в турпоход, — продолжила за меня язвительная Вета.

— Я же объяснил: на этот раз была уверенность, что всё произойдет, как надо нам с тобой и Богу. Неужели не видишь, мы связаны навечно.

— Бедный, бедный мой Лешенька, — чуть не плача, произнесла она, — я же такая противная!

— Я знаю…

— Ты потерпишь?

— Конечно. — Порывшись в памяти, извлек следующее: — «Терпение — есть постоянство в добре, твердость и мужество души, проявляющиеся в безропотном, охотном и великодушном перенесении жизненных трудностей, скорбей и искушений, попускаемых Богом для научения христианина смирению, любви и преданности воле Божией и Его святому Промыслу».

— Подкреплять собственное мнение цитатой из святых отцов — это обязательно?

— Да, конечно.

— Согласна.

— Что же дальше? — Поднял глаза, вглядываясь в туманное будущее. — «И пошли они по жизни, взявшись за руки, а рядом подпрыгивали трое… хотя нет, вон там еще двое… короче, пятеро или шестеро милых деток» — это из будущей книги нашего летописца Игоря, в части главы под названием «Алешкина любовь».

— Красиво излагаешь!

— Еще красивше это будет в натуре, — пошутил я, получив тычок в бок девичьим локотком. — Опять нырнул в закрома памяти, на сей раз извлек следующее: — «Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много».

— Будешь бит много, — согласилась Вета. — Но ты потерпишь?

— Куда же я денусь.

Мальчишник

На сей раз мы с Игорем прошли таможню аки призраки бесплотные, всего-то опустив очи долу с Иисусовой молитвой в гортани, зато Петра всего с ног до головы обыскали, а рюкзак особо бдительно перетряхнули. Да и взбирались на гору не по отвесной скале, а пологим склоном с утоптанной тропой, в окружении цветов, кустарника ежевики и душистой хвои. С неба солнышко нежно поливало путников рассеянным светом, то снизу то сверху блистая вспышками прозрачных радуг.

— Что-то слишком хорошо на этот раз, — протянул Игорь.

— Тебе не нравится? — спросил я.

— Знаешь, мнится мне, когда мягко стелят, больно падать придется.

— Ну не больней, чем мне в прошлый раз, — огрызнулся я.

— Ой, не скажи… — проворчал он, — может быть в сто раз больней. А ты в тот раз оказался на высоте. Я тобой просто любовался.

— Моими ссадинами с кровью, гноем и йодом?

— Не-а, твоим кротким нравом и смиренным перенесением невзгод. — Игорь глянул искоса, улыбнулся и тихонько прошептал: — Хочешь, небольшое пророчество?

— Не-а, мой кроткий нрав отвергает то, что твой мишелюс настрадал.

— Обиделся, — констатировал он. — Прости. Ладно, я все-равно скажу. Зря что ли ворон накаркал… Короче! Мы с тобой, Алеша, идем навстречу рокировке. Еще короче — меня на пенсию, тебя в авангард. Хоть, если честно, мы уже итак…

— Что старец благословит, то и примем. С миром.

— Эт точно!.. — дернул он головой, выражая согласие, только все же не преминул добавить: — Ох, у мудёр же ты, братищща! А так и не скажешь…

На этот раз старца Никиты в гостевом домике не оказалось. Оттуда вышел большой Василий с простертыми ручищами.

— Предлагаю взбодриться чайком с лепешкой — и сразу в путь.

Оказывается, этот богатырь умеет разговаривать. Мы вошли в пустой домик, втянули аромат ладана и медового воска, помолились как сумели, выпили по кружке крепкого чая, проглотили по паре лаковых лепешек с курагой, смахнули пот со лба. Петро остался дом сторожить, а мы вышли из сумрака, проморгались и последовали за Василием. Подошли к пологому склону горы, перед нами открылась долина, утопающая в голубом сиянии.

— Видите перевал? — Вскинул Вася ручищу. — Нам туда.

— Пешком? — спросили мы хором.

— Можно, конечно и так, но лучше технически.

Он подошел к зарослям высокого кустарника, раздвинул колючую чащу, и перед нами открылось удивительное устройство, напоминающее канатную дорогу, только с виду хлипкой конструкции.

— Не бойтесь, раз это сооружение выдерживает нас со старцем, то уж вас точно повезет как в такси. Только вниз лучше не смотреть. Я — в первую телегу, вы хором во вторую — и вперед.

Когда наш богатырь загрузил свое тело в первую тележку, стальной канат натянулся и слегка прогнулся. Мы осторожно забрались во вторую, покачались для уверенности и — понеслись по наклонной вниз.

— Ну, ладно вниз, а как мы в гору взбираться будем? — просипел Игорь у меня за спиной.

— Что-то мне подсказывает, — произнес я, повернувшись к нему, — что возвращаться будем по морю.

— Или на вертолете, — предположил он.

— Да не волнуйтесь вы! — воскликнул Василий. Оказывается, он расслышал наш диалог. — Видите, над головой коробочка? Там двигатель, который нас тащит по канату. А еще заметили — никакой качки. Это гироскопический стабилизатор, тем же моторчиком раскрученный.

— А! про гироскоп я помню из школьной программы, — добавил Игорь. — Это такое устройство, которое не подчиняется закону гравитации. Наш учитель физики раскручивал тяжелый диск, а потом на пальчике поднимал, как соломинку. Очень впечатляет. Чувствую и здесь заботливую руку Макарова.

…Ага, вниз не смотреть! Я только туда и опускал взор — в пропасть, в резкую темноту ложбины, куда солнце доберется ближе к закату. Поначалу-то, конечно, страх пробирал до позвоночника, но — что значит привычка! — уже минут через пять я любовался горным пейзажем, как обычный турист местной экзотикой. Игорь у меня за спиной тоже затих. Я оглянулся — он наоборот запрокинул голову, любуясь полетом легких серебристых облаков, перебирая губами Иисусову молитву. Вася в пяти метрах впереди нас рассекал густой воздух и смотрел вперед, капитаном шхуны, попавшей в шторм. Под нами проплыл перевал, который был виден с места нашего старта. Вот мы и стали притормаживать. На лысом плато, похожем на вертолетную площадку, мы увидели черный силуэт — это старец наблюдал за нашим приземлением, опираясь на гладкий посох, отполированный руками странников, наверняка не одного и не двух.

Мы выскочили из тележки, попав в объятия старца.

— Не сильно испугал наш способ передвижения? — спросил он с улыбкой.

— Наоборот, — произнес Игорь, едва справляясь с легким трясением нижней челюсти. — Здорово! Давно я так не молился!

— Хорошо, — кивнул старец. — Пойдемте, я ваши «номера» покажу.

Дальняя келья, как принято, стояла в густых зарослях колючего кустарника. Чтобы войти в «рецепшн отеля», пришлось побороться с кусачей горной растительностью. Зато внутри домик оказался просторным двухэтажным коттеджем с четырьмя комнатами-кельями и столовой с длинным столом. Куда ни глянь — всюду иконы, среди которых выделялись старые, выцветшие бумажные иконки, заключенные в рамки. Но были тут и новые, сверкающие серебром и позолотой, а вот и вообще старинная, темная, с ковчежком в дубовом киоте.

— Иконы достались по наследству от прежних «граждан неба», — пояснил старец. — А «отель» этот Макаров соорудил, с помощью своих бойцов невидимого фронта. Кстати, канатная дорога — тоже его рук дело. Он подсмотрел у наших соседей-отшельников, немного усовершенствовал и соорудил это «чудо света». Сейчас, ребятки, отдохните, поешьте нашей чечевичной похлебки — и приступим к обещанному «мальчишнику». Обещаю — скучно не будет!

Отдыхать нас повел Василий к горному водопаду. Появился он тут с тех пор, как поселился старец. Я удивился этому необычному природному явлению — здесь, на вершине горы, из расщелины вертикальной скалы струился хрустальный поток, стекающий в долину, где выращивали овощи, ягоды и плодовые деревья. Но как создавался необходимый напор воды? Тут, наверняка метров сто до ближайшего уровня подземной воды.

— Да, вот так, отслужил старец молебен на обретение источника, — словно подслушал мои мысли Василий, — ударил своим чудодейственным посохом — и сразу водичка полилась. Да вы не теряйтесь, раздевайтесь и становитесь под струю.

Сбросил с себя промокшую гимнастерку, брюки и спокойно вошел под струю. Мы последовали его примеру. Только спокойного обливания у нас не получилось — вода обожгла холодом, по плечам, по голове забарабанили струи, разбитые на хрустальные фрагменты. … Мы визжали, как девчонки, клацая зубами. Василий сохранял на суровом челе выражение, называемое физиономистами «покерным лицом». Мы выскочили из-под струи веселыми, бодрыми, полными сил и устремлений.

Пока одевались, пока пробирались вслед за телесным бульдозером Васи сквозь колючую чащобу, я пытался прислушаться к себе, пытаясь уловить желание поесть. Но — увы — есть не хотелось. Я оглянулся, скользнул взыскующим оком по окрестным гористым лесам, по высокому небу — да где же тут в дикой природе вот так запросто найти пропитание. Отсюда, наверное, полное отсутствие требований желудка — еды, и побольше! Но вот мы дошли до кельи, вошли в трапезную, старец встал на молитву, Василий немой тенью накрыл на стол, расставив чашки-плошки, кастрюлю с похлебкой, поднос с хлебом. В нос ударил дивный аромат распаренной чечевицы в томате — и вот тебе аппетит! Старец улыбнулся и сказал:

— После трапезы отдохните в кельях часика полтора, а как встанете, приступим к «мальчишнику».

С послеобеденным сном повторилось тоже, что и с трапезой. Как только я принял горизонтальное положение, как бодрость с молодецким бурлением энергии — испарилась, и я успешно погрузился в теплый омут сна.

Сон прибавил нам сил, мы по очереди встали на колени, «сдали грехи», который монах безжалостно сжег своей епитрахилью и разрешительной молитвой. Напоследок сказал:

— Насколько я сумел заметить, вы с легкостью переходите из обычного состояния в вышеестественное. Так что будем считать, к следующему испытанию вы готовы.

— Испытанию? А как же обещанный мальчишник? — проворчал Игорь.

— Это оно и есть, — успокоил его старец. — А сейчас расходимся по кельям и приступаем к практической мистике.

Пожалуй, началось это с Сергея-Сельдерея. Я уж и думать о нем забыл, а тут нарисовался вышеозначенный овощ во всей красе — да еще на месте покойного старца Серафима в его же лесной обители. Увидев меня, отец Сельдерей, прервал мою исповедь на середине и сходу прописал епитимию. Ну, думаю, понятно — бывший совоздыхатель по Ветке решил отомстить. За какой-такой смертный грех, спрашиваю, эдакая суровая кара? А за гордыню твою сатанинскую, ответствует отец Сельдерей, так что изволь отработать епитимийку, соответствующую тяжести греха, получи и распишись. Благослови, отче, говорю ему, приспустив очи долу, послать тебя по адресу, соответствующему тяжести твоего безумия — и выскочил из храма.

Иду по лесу, сшибая ветви листвяные и лапы хвойные, не то что иду — бегу! А на душе такая свежесть, будто старый зэк откинулся на вольную волюшку! Тут тебе и солнце сияет и птички поют, и ароматы духмяные — всё мне ветром в паруса, всё в головокружительную свободу! Вот я уже и вещички собрал, денег побольше снял в банкомате, рассовал по карманам, тормознул попутку — и на юга. «Я еду к морю, еду, Я еду к ласковой волне, Меня счастливей нету, Меня счастливей нету На всей земле-е-е!»

Веселый парень Жорик за рулем бээмвэ, вполне соответствующий нравом вольному настрою шальной моей души, смеялся моим шуткам, радовался моей радости, и всё было как нельзя лучше. Гнал он свою помятую «бэху», как наездник горячего коня, не успел я выстрелить серию анекдотов, сидевших в памяти занозами, не успел проголодаться, чтобы перекусить в дорожной закусочной, как оказался на берегу моря, аккурат у пристани с моторной яхтой, капитаном и владельцем которой по счастливой случайности оказался вышеуказанный Жорик. Сгоняли мы за горизонт, там засели за праздничный ужин с вином, с танцами на задней палубе в стиле буги-вуги, а на закате — уставшие, сыто-пьяные, угомонились каждый в своей каюте.

Раннее утро встретили в обществе новых друзей. Они на старенькой «казанке» подвезли к нашему столу от щедрот своих душ много-много вина и много еды…

Все эти события проплывали перед моим неверным сознанием в темном сыром подвале, где я оказался после завершения праздника свободы. Не представлял себе, сколько провел суток в подземелье, куда подевались гостеприимные друзья и что у меня впереди. Когда концентрация безответных вопросов достигла апогея, а голод с промозглой сыростью довели меня до состояния дрожащего овечьего хвоста — дверь моей темницы распахнулась, и с огромным черным псом на привязи появился черный человек в черной кожаной одежде с дубиной в руке. Не поприветствовав, не пожелав доброго утра, не поинтересовавшись состоянием здоровья и настроения, черный человек сразу приступил к применению дубинки в части моего избиения, под аккомпанемент звериного рычания пса. Завершив воспитательный процесс, черный человек схватил меня за волосы и вытащил наружу, в просторный двор, наполненный черными людьми.

Успев отвыкнуть от криминального беспредела, привыкший к тому, что рано или поздно приходит помощь с торжеством справедливости, я озирался в поисках хотя бы одного дружеского лица. Но вместо доброго сочувствия на лицах окружавших меня людей я видел только злобу и ненависть.

— Что будем с этим делать? — спросил мой конвоир с собакой на привязи.

— Распни! Распни его! — заорала толпа черных людей.

— За что? — спросил я жалостно, сквозь дробный стук собственных зубов.

— А за всё хорошее! — вскрикнул кто-то из толпы. В ответ послышалось то ли ржание, то ли собачий лай.

Далее последовали манипуляции с привязыванием рук и ног к большому деревянному кресту. Уточню — моих рук и моих ног. Почему не гвоздями, а веревками? — вяло прошелестело в гудящей голове. И что это за суд такой неправильный? Да и кто здесь судья? Эта черная безликая толпа?

Когда меня распяли, боль из жгучей притупилась в тупую саднящую, на минуту установилась мертвая тишина, у меня появилась возможность помолиться перед… казнью, что ли… В это мгновение мне на плечо присел черный ворон и… со мной заговорил.

— Ну хоть с тобой напоследок пообщаться, — прошептал я, вспомнив слова Игоря о каком-то вороне, накаркавшем ему пророчество. — А ты кто, птичка?

— Не чли ли в Писании, как я пророка Илию, преподобного Павла Фивейского с Антонием Великим хлебом кормил? — так же тихо произнес ворон, сверкнув черным глазом.

— Это сколько же тебе годочков, птица? — удивился я.

— Не о том думаешь, мальчишка! — укорил он меня.

— А о чем в таких случаях думают? У меня опыта по этой части маловато, — пожаловался я.

— В таких случаях молятся обычно! — каркнул он ворчливо. — Ох, и молодежь пошла! А еще сподобился такой чести — распятия! Да тебя впору в кювет придорожный бросить за такое разгильдяйство.

— Ну, ты тоже, не очень-то! — осадил я птицу. — «В кювет бросить»… Ишь чего удумал! — Потом почему-то застыдился. И кого — какой-то старой птицы… Но помолиться все же надо. Животное право, а я не прав, даже лев, если честно.

Стоило мне сосредоточиться на словах молитвы, как полыхнула она, родимая, газовым факелом высотой до самого звездного неба (по телевизору как-то видел — страшное зрелище). Странное дело — обычно молитва приносила мир душе и вот это верное ощущение, что дело это нужное и Богу приятное. …А тут! Толпа черных людей очнулась, да как заорёт, как зарычит! Гляжу, а в толпе той все мои враги, «ненавидящие и обидящие мя» — с детства до последнего дня моей непутевой жизни. Самое печальное то, что среди них разглядел и тех, которых считал друзьями, соседями, сотрудниками. Они орали «распни его!», они ревели и рычали, лаяли и проклинали. За что, люди!.. И вот они уже и не люди — толпа черных существ превратилась в стаю остервенело рычащих черных псов. За что, собачки!.. Откуда у вас такая ненависть ко мне!

Уж лучше бы меня сразу дубиной по репе, или там — ножом в сердце, ну или на худой конец — очередью из автомата в грудь. Лучше бы сразу, чем наблюдать битый час злобное рычание, эти глаза, налитые кровью, брызжущие ядом пасти с клыками. Уж лучше бы сразу…

— Что, Алексей, боль от веревок притупилась? — прокаркал ворон. — Видимо, тебе кажется, эти черные люди пожалели твою чуткую душу?

— Нет, не кажется! — проблеял я, предчувствуя неладное.

— И все-таки, получи небольшой довесок, — прошипела птичка, — чтобы мучения достигли нормативной кондиции.

— Он еще и по-умному каркать умеет, — проворчал я, пока «мою чуткую душу» не пронзила адская боль. — А-а-а-ай! — вскрикнул я и погрузился во тьму.

В той густой тьме, пропахшей потом, кровью и ужасом, меня, одетого в военную форму с нашивками ВС РФ, схватили когти полу-зверя, полу-человека и швырнули в лужу запекшейся крови. Для начала милая чернобровая девушка прострелила из автомата моё колено. Острая боль прожгла ногу, вонзившись в мозг раскаленной стрелой. Девушка улыбалась. Она выхватила нож, торчавший в бедре лежавшего в луже соседа, и принялась аккуратно расстегивать мои брюки. «Ось тут мы и побачим, шо там в тэбе такэ гарнэнькэ сховалося!» Так, понятно, сейчас будет покушение на мое мужское достоинство. Но у меня еще нет детей! Ужас от столь позорной перспективы перекрыл даже боль в колене. Из центра мозга полыхнул взрыв ярости. Мое тело изогнулось на подобие пружины, выстрелив единственным оставшимся в боекомплекте оружием — оскаленные зубы вонзились в нежное горло склонившейся надо мной девушки. Раздался треск лопнувшей трахеи, разорвалась артерия, в рот брызнула теплая соленая струя, на миг ослепив алым пионерским галстуком глаза. Девушка рухнула в нашу общую с раненным соседом лужу. В ту же секунду, не обращая внимания на поверженную любопытную озабоченную нацистку, выскочил из тьмы плечистый парубок с жовто-блакытной нашивкой на плече и, схватив меня за одежду рванул на себя. Я повис над полем боя рваным мешком с трясущимися внутренностями. Потом я падал. Долго и некрасиво, совсем не так, как хотелось бы, как падают в военном кино настоящие герои. Сначала кобчик, затем спина, а потом и затылок шмякнулся о жесткий мокрый асфальт. Раздалась ругань с обидными включениями «москаль», «свыня поханая», по ушам, по животу, по черепу прокатилась очередь вонзившихся в тело осиных жал.

Видимо, посчитав меня убитым, стрелок вернулся к соратникам, которым пришлось отбиваться от внезапно обнаруженного в черных кустах противника. Нападавшие почему-то ругались на жуткой смеси польских, арабских и английских неприличных выражений. Это что же, наёмники из нацистского заградотряда спасли мне жизнь? Невероятно… А еще более невероятно то, что после множественных ранений я оставался жив. Вспомнив о Ветке, о нерожденных детях, о ненаписанных книгах, до меня дошло, что мучения у меня еще впереди, и будут они, как у Лота в Содоме — изощренными, долгими, на грани отчаяния.

Однако, ворон вернул меня на крест. А, я понял! От бессилья и тупой протяжной боли, я на миг потерял сознание, что милая черная птичка не преминула использовать для усиления эффекта. Пустив по онемевшему телу мышечную волну, убедился в отсутствии пулевых ранений и наличии нетронутых гарной чернобровой дивчиной мужских органов, я даже несколько успокоился.

Перед моим сознанием, очищенным страданиями и страхом, проплыли кадры из фильма «Страсти Христовы» Мэла Гибсона. Помнится, позвонил из города Парижа знакомый игумен, выполнявший тайную миссию по воссоединению Русской православной и Зарубежной церквей. Батюшка только что вернулся из кинотеатра, поэтому сбивчиво, преодолевая возбуждение, накричал в трубку, что фильм произвел фурор, у кинотеатров дежурят конная полиция с автомобилями реанимации, куда из киношного сумрака выносят одного за другим особо чувствительных зрителей в обморочном состоянии. Он посоветовал найти пиратскую копию и обязательно просмотреть, что я и сделал на следующий день. Конечно, особый акцент в фильме чисто по-католически делался на физических мучениях Иисуса Христа. С особой экспрессией демонстрировались пытки, избиения, бичевания Спасителя. Профессионально показаны тонкости распятия с пробоем кистей рук и ступней ног толстыми коваными гвоздями. Подумалось, именно во время показа этих кадров, зрители падали в обморок и даже умирали от инфаркта. Не скрою, и мои очи испустили не одну скупую мужскую слезу… Тогда я подсознательно ожидал, когда же, согласно Евангелию, Спаситель начнет молиться Отцу о прощении тех, кто издевался, бичевал, распинал Его. Уж слишком много там было телесных мучений, уж слишком ослаб Мученик, едва шевеля окровавленными опухшими губами. Но они прозвучали!

И вот сейчас эти слова «Прости им, ибо не ведают, что творят!» — пронзили меня стрелой в самое сердце. …И мне стало невыносимо стыдно. Какой же я христианин, если внутренне горжусь тем, что перегрыз девушке горло, если до сих пор пылает мозг острым желанием самой страшной мести! Я пропищал «Прости им…» — и вдруг живой огонь, тот самый светлый, рождающий жизнь, возбуждающий прощение и молитву за врагов — окатил меня с головы до ног. Куда-то сразу исчезла месть, истаяла сотрясавшая меня злоба. В голове пронеслось: «Не бывает наказания без вины!», если со мной произошло такое!.. Значит и я виноват перед моим Иисусом. Виноват не менее, а может даже и поболее тех палачей, которые окружили меня сейчас, которые убивали меня полчаса тому назад. Все мы виноваты перед Богом! Все!..

Молитва о прощении врагов моих, палачей наших, «ненавидящих и обидящих» — вспыхнула животворящих огнем и сожгла остатки злобы внутри. И подумал я тогда, как хорошо было бы именно в таком состоянии души покинуть землю и взойти туда, куда стремится сердце христианина.

Обратно погрузился в дремоту, опять накатила слабость и тягучее уныние. Неужели еще не всё, прошелестело в тяжелой голове.

И вдруг случилось то, о чем молился, о чем мечтал в самом потаенном уголке души — на грани полного отчаяния, среди трясины черного уныния и горячей надежды — пришло избавление!

Через высокий забор, ограждавший позорное судилище, перелетел прекрасный белый конь с мощным всадником в седле — а в деснице его меч булатный, а на главе его — корона царская! Забор слева от меня рухнул, увидел я Игоря, распятого на кресте. Только другу моему досталось поболе. Запястья рук и стопы ног его пронзали железнодорожные костыли. Перед распятием его, видимо, жестко отхлестали бичом, следы от которого виднелись по всему телу и даже на лице. Кровь от побоев и «ран гвоздиных» успела свернуться и почернеть. Голова мученика со слипшимися волосами, безвольно свисавшая, с трудом поднялась, он тряхнул ею и — вымученно улыбнулся неожиданному появлению освободителя.

Лишь Белый Всадник на белом жеребце взмахнул мечом, как полетели головы черные с плеч, как завизжали псы, забившись в расщелины земные, как слетели оковы с рук наших и ног наших, и оказались мы стоящими на коленях перед торжествующим царственным воином, а он, коснувшись мечом наших голов, зажег в нас огонь силы нечеловеческой, мощи божественной. Очистил нас с другом от крови, грязи, одел в белые одежды. Указав мечом направление на запад, возгласил гласом грозовым: «За Царя, за Родину, за Веру — вперед, на врага!» И улетел всадник по ратным делам победным, и остались мы стоять на коленях и молиться благодарственной молитвой, самой чистой и сладкой.

И взошло солнце над вершинами гор, и вышли мы из сумрака на свет Божий — и понял я, что наконец-то стал настоящим христианином. Потому что стал причастником страстей Христовых. Что понял Игорь, он предпочел умолчать, оставив самое главное для разговора со старцем Никитой, но и друг мой преобразился до неузнаваемости, он сиял, светился, улыбаясь одними уголками губ.

Старец, вопреки нашим предположениям, не разделил нас, а пригласил обоих в свою келью.

— Что непонятно, спрашивайте, — сказал он после долгой паузы.

— Нам что, рассказать, какие «мальчишеские» приключения с нами случились? — спросил Игорь, как мне показалось, с обидой.

— Зачем? Я был с вами, и все видел и слышал, — пояснил отец Никита. — В том вашем приключении имелись кое-какие символические события, вот о них и следует поговорить.

— Белый Всадник, — произнес я задумчиво, — образ царя-освободителя. Это понятно. Что государь призывает на служение, тоже ясно. А что означает наше огненное преображение от касания меча?

— Если вы заметили, Всадник был в образе не царском, а воинском. Значит, помазание на царство у него еще впереди. Когда случится это великое таинство, нам знать не дано. Вполне может случиться, что вы к этому времени постареете, придет время болезней, дряхлости. Ну и чтобы вы не опустили руки, а находились в постоянной готовности к служению — вам и показан образ огненного преображения.

— Это что же, — глядя исподлобья, промолвил Игорь, — мы в момент помолодеем, даже если превратимся в дряхлых стариков?

— Да, — кивнул старец, — примерно так.

— А почему у нас с Игорем были разные мучения? — спросил я. — Ему-то явно больше досталось. Вон, с него до сих пор шрамы не сошли.

— Игорь дольше тебя, Алексей, верит, молится, странствует и… пишет книги. По трудам и воздаяние.

— Так я и думал! — воскликнул Игорь. Глянул на меня. — Помнишь, про ворона тебе сказал? — Посмотрел на старца. — Отныне, Алексею писать, а мне на пенсию?

— Размечтался, — буркнул я. — Да на тебе еще пахать можно!

— Верно, — согласился старец, — отдохнем там. — Он указал на большую икону Страшного суда, причем палец его направился в ту часть, где Господь со святыми, а не... ниже.

— Если честно, — прошептал Игорь, — я уже сейчас чувствую усталость. Никогда раньше странничество не бывало таким трудным.

— Это потому, что я прицепом шел рядом, — предположил я. — А еще твоя встреча с бывшей отняла много сил.

— Точно, — согласился старец. — Сопровождать неофита и прощать неверных — это непростой труд. А ты еще удивляешься, почему тебе достались такие суровые испытания. Так вот тебе еще одно подспорье для преодоления — глянь в зеркало, ты же, несмотря на ворчание аж светишься! Вот увидите, вернетесь к своим дамам, к Макарову — они вас не узнают, так вы помолодели, да посвежели. Это и есть результат той самой прикладной мистики, ради чего мы всё это и затеяли. Это и есть образ того преображения, который у вас впереди. — Старец встал и, хлопнув ладонью по столу, произнес: — Начинайте сотрудничество. Для начала пусть Алексей набросает свою книгу, а Игорь поможет. Дело-то в чем? Раз уж государь призывает вас к служению, вы должны уметь не только говорить, не только писать, но и учить неофитов. Так уж повелось, чем выше уровень руководителя, тем больше книг он пишет, видимо есть что сказать. Как говорится, мыслям и идеям в голове тесно, вот они и выплескиваются на бумагу… Или на что сейчас? На жесткий диск компьютера. Да?..

— Что-то расхотелось от вас уходить, — сознался я. — Может, позволите еще тут пожить? В тишине и во свете.

— Если Игорь не против, — улыбнулся старец, глянув на поникшего было друга, — поживите еще, да начните книгу.

— А я что? — внезапно просиял Игорь. — Только за! Хорошо у вас тут, тихо и спокойно.

— После бури всегда штиль наступает, — напомнил старец. — Пользуйтесь моментом.

Начало продолжения

— Да, вот еще что, — остановил нас отец Никита, — вижу ваше нетерпение, посему предлагаю скрыться в месте сугубого уединения. Сюда в любое время могут нагрянуть гости, там же никто не побеспокоит. — Он взмахнул рукой. — Ступайте по тропинке, спуститесь вниз, поднимитесь вверх и на соседней горе увидите такие же густые кусты. Там древняя сакля отшельника. Занимайте и пишите на здоровье, да благословит вас Господь.

Отправились по тропинке, не прерывая беседы.

— Не знаю, как это назвать по-научному, — сказал я, — но у меня уже началось!

— Да что тут называть, тем более по-научному, — перебил меня Игорь. — Вдохновенье это. У меня, кажется, тоже.

— Это так здорово! — воскликнул я, почувствовав таинственные вибрации в груди. — Как-то мне рассказывала одна беременная девушка…

— Девушка? Беременная? — улыбнулся друг.

— В смысле, не вполне замужняя, — уточнил я. — Так вот срок у нее был малым, но она уже почувствовала, как в ней зародилась новая жизнь — по этим вибрациям.

— Насчет, так называемых «беременных девушек», более-менее понятно, а как у тебя?

— Примерно также. Ничего определенного, просто всё уже здесь. — Хлопнул себя по лбу. — Представляешь, еще ничего нет, а оно уже есть!

Пока разговаривали, успели спуститься под горку и взойти на вершину, раздвинуть колючки, открыть дверь сакли и даже войти внутрь и включить свет. Игорь хлопнул меня по плечу:

— Ты его видишь? — прохрипел он, показывая на икону. — Это «Иоанн Богослов в молчании». Как впервые обнаружил в храме Святых Отцов Вселенских соборов Свято-Даниилова монастыря, так он меня всюду и сопровождает. Это очень хороший знак!

— Так, может сразу и начнем?

— Конечно, только для начала помолимся. Призовем Духа Святого, затем — акафист любимому апостолу Христа.

Пока молились, Игорь по карманному молитвослову, я по книжечке акафистов, найденной под иконой на стареньком скрипучем аналое с новой парчой… Пока нас окутывал голубоватый дымок ладана с поплавка горящей лампады…

…У меня перед глазами пронеслась вся моя жизнь, день за днем, год за годом. Вот я лежу в кроватке, со страхом наблюдаю, как из темного угла комнаты выползает нечто черное, страшное, на кривых волосатых козлиных ногах, я сжимаюсь от парализующего страха, даже не могу вскрикнуть, чтобы позвать на помощь маму. Внезапно вспыхивает свет, и во свете появляется высокий златокудрый юноша в серебристой одежде, он взмахивает огненным мечом и властно прогоняет чудовище вон, потом крестом благословляет меня, легонько касается рукой моей головы. Я, спокойный, засыпаю, а меня осеняет ароматное облако, медленно тающее в сумраке комнаты.

Вот я рассказываю бабушке об этом происшествии, она объясняет, кто такой ангел Божий и почему детей крестят — для защиты и вразумления. Она учит меня простым молитвам, я повторяю за ней, а на душе становится также светло и спокойно, как тогда в кроватке под защитой ангела.

В детском саду я смертельно влюбляюсь в девочку невыносимой красоты, в белых бантах, в белом платье, с большими смеющимися глазами. Мы идем по парку, взявшись за руки, едим тающее на жаре мороженое, я абсолютной счастлив, девочка тоже улыбается, нам очень хорошо вместе. Она с родителями уезжает в Сибирь, я провожаю их на поезд, у меня по щекам текут слезы, ребята с нашего двора смеются надо мной, а мне все равно — в груди все обрывается и там возникает черная пропасть, в которую готов рухнуть, потому что жить мне теперь не с кем и не для кого — она всё-всё самое светлое увезла с собой в том железном безжалостном поезде.

В школе вдруг понимаю, что учеба доставляет мне удовольствие, учителя меня любят, одноклассники — лучшие друзья, мы вместе разбираем задачки, собираем металлолом, ездим на катере по реке, до головокружения играем в волейбол, учимся танцевать вальс, я снова и снова влюбляюсь в девочек, даже дерусь из-за них со школьными хулиганами.

В институте увлеченно работаю над курсовыми, сдаю зачеты, экзамены, собираю картошку в колхозных полях, езжу в стройотряды, выступаю на сцене со стихами, защищаю диплом — и каждый день открываю для себя что-нибудь новое.

Что самое главное — вот сейчас, когда звучат слова молитвы, когда мы с Игорем переходим во свет, откуда вся наша жизнь представляется вполне осмысленным потоком событий, череду которых непрестанно направляет невидимая всесильная рука Промысла.

— Давай же, давай поскорее начнем! — умолял я наставника. — Мне как, писать на бумаге?

— Раз тебя, Алёш, так распирает, то лучше наговаривать на диктофон, а потом расшифруем и запишем буквицами на скрижалях авторских листов.

— А где этот диктофон? — оглядывал я пещеру аскета.

— Да вот он! — Игорь достал из рюкзака, который никогда не снимал, планшет и протянул мне, подключив съемный микрофон. — Сюда говори, а потом разберемся. Сейчас главное — «клёв» не пропустить. Образно это, понимаешь… — прошептал он, доставая свою тетрадку с карандашом.

Но я уже взял в руки планшет, закрепил прищепкой микрофон к лацкану куртки — и улетел мысленно в те дивные дали, где проживали герои прошлых дней, где мы учились жить, дружить, любить, верить.

Садился за стол и говорил, вставал, разминая ноги, наливал чай из термоса и говорил. Выходил из домика, озирал окрестности и говорил. Ложился на жесткую кровать и шептал в микрофон. Под утро забылся прозрачным сном, но и во сне продолжил созерцание панорамы распахнутых передо мной пространств, черных низин, зеленых долин и синих высот. И всюду люди — родные и чужие, друзья и враги — все они открылись мне совсем не такими, как в обыденной жизни, а освещенными истинным светом моего прощения, молитвы за них. При этом меня всего наполняло чувство острой необходимости молиться, склоняя бесконечную милость бесконечно любящего нас Бога любви. Мои слова, проистекающие из глубины сердца, восходили в Небеса и, отражаясь от сияющих высот, возвращались ко мне очищенными от страстей, мирными и пронизанными тихой любовью.

Я летал по иным мирам, спускался во мрак и взбирался по отвесным скалам вверх. Пронзал океанскую пучину первозданного света — и бродил по земле босиком. Мы проживали по-настоящему глубокую жизнь, полную Божественного смысла. Наши страдания не повергали в отчаяние, наши потери приносили немыслимые богатства, каждый вздох со словами Иисусовой молитвы, каждое благодарение воссоединяли нас с Богом Словом, Богом любви и милости, а в конце пути торжественно сверкало истинное совершенство Царствия Небесного.

Я пил из безбрежного источника и не мог насытится, я парил на ангельских крыльях — и не мог и не хотел остановиться. Из сокровенной глубины памяти всплывали счастливые воспоминания о таких же полетах на крыльях моего ангела по красотам рая, когда мой вестник, мой вдохновитель говорил мне: «Смотри, дитя, и запоминай, потом, когда подрастешь, тебе предстоит всё это описать, а я тебе помогу!» И я описывал, словами, голосом, шепотом, чернилами по бумаге, клавишами на мониторе — не важно, только бы успеть, только бы не умереть раньше, чем закончу. Только бы не растерять в затяжном омуте тщеславия — самого страшного вора. Не бойся, уверял меня ангел, не умрешь, не позволю ограбить, я с тобой во все дни жизни.

За три дня и три ночи мне удалось завершить работу над самой трудной частью моей и нашей жизни — до принятия в сердце Того, Кто сказал: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3, 20)» Следующие части книги, наверное, будут еще трудней, но уж хотя бы всегда найдутся наставники, которые найдут ошибки и помогут исправить, а самое главное — всегда отвесят оплеуху, как Христа ради юродивый Задонского монастыря монах Аарон и, ударяя святителя по щеке, говорит: «Не высокоумствуй!»

Проспав сутки без задних ног, проснулся, оглянулся и, вспомнив вдохновенные труды, улыбнулся. Игорь, сидевший над тетрадкой за столом, встал и позвал наружу. Там стоял старец Никита, опираясь на посох, ожидая нашего появления.

— Вас отныне ожидает новый статус, — грустно улыбнулся старец. — После венчания вам придется взять на себя обязанности по защите семьи от… всевозможной нечисти, духовной и человеческой. Помните, покойный отец Серафим сказывал, скольких недобрых людей он сумел отворотить с вашего пути.

— Да, помню, — кивнул я. — Он мне на прощанье открыл.

— Теперь я, убогий, принял на себя эстафету. Но это до времени, пока вы сами не научитесь. Итак, существует несколько условий для полноценной безопасности. Первое — это никакой надежды ни на силовиков, ни на оружие, ни на бронежилет. Надежда только на покров Божий. Второе — абсолютная вера в силу молитвы. Вы просите в молитве Бога, а Он, Всемогущий, вас защищает. Третье — смирение от Духа Святого. И опять возвращаемся к молитве. Только призывание Духа Святого дарует истинную силу молитвы. Понятно? Ваша немощь — сила Божия — смирение. Всё.

— Помнится, мне удавалось молитвой останавливать ураган, — напомнил Игорь.

— Не только ураганы, но и горы можно двигать, если веру стяжаете с «горчичное зернышко», если «не усомнитесь». И по воде можно ходить как посуху. Только одно «но» — именно смирение ваше не позволит использовать силу Божию не по назначению, а для превозношения. Но уж коль эта Божественная «триада» войдет в душу и займет законное место, то получите абсолютную защиту и для вас лично, и для семьи, и для всех ближних. — Старец поднял глаза и спросил устало: — Всё понятно? Еще некоторое время я вас поддержу, но учитесь сами строить защиту.

— Мы с Игорем видели по телевизору, — сказал я. — Как пресловутого лже-предтечу Владимира обезглавили. Это значит, он от нас отстал?

— Вряд ли, — отрицательно покивал он седой головой. — Эта духовная война у нас до конца жизни. Не один, так другой будет. Так что не расслабляйтесь. Хоть старец Серафим и отводил от вас злых людей и смягчал агрессию нечистых духов, но ведь все равно получали страхования, как древние отшельники. То есть, физически лукашки не смеют нападать, но страх, вопли, шумы там разные — это их инструментарий. Им это позволено. Для чего? Для нашего наказания, от слова «наказ», то есть воспитание, тренировка, искусство. Так что, отцы и братья, «нет нам дороги унывать». Кто сказал?

— Преподобный Серафим Саровский, — прогудел Игорь.

— Видите, как вы подкованы, — закивал старец. — Вот и мои напутственные слова в нужное время вспомните и будете держаться за «триаду» — она не предаст, она из огня вынесет. Благослови вас Господь.

О перемещениях эконом-классом

На закате очередного дня тихой светлой радости сидели мы на лавочке с видом на горы. На этой лавочке, отполированной сидением многих поколений отшельников, «граждан Неба», хорошо творилась Иисусова молитва.

С утра до вечера — целый день — во мне ритмично звучал стих Николая Тихонова со странным нетипичным названием «Баллада о гвоздях»:

Спокойно трубку докурил до конца, Спокойно улыбку стер с лица.

«Команда, во фронт! Офицеры, вперед!» Сухими шагами командир идет.

И слова равняются в полный рост: «С якоря в восемь. Курс — ост.

У кого жена, брат — Пишите, мы не придем назад.

Зато будет знатный кегельбан». И старший в ответ: «Есть, капитан!»

А самый дерзкий и молодой Смотрел на солнце над водой.

«Не все ли равно, - сказал он, - где? Еще спокойней лежать в воде».

Адмиральским ушам простукал рассвет: «Приказ исполнен. Спасенных нет».

Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей.

С чего бы это? К чему такая настойчивость, удивлялся я, пока по щеке не потекла непрошенная слеза. Тогда и повернулся ко мне Игорь, с трудом решаясь заговорить о чем-то серьезном. Готовый получить ментальный пинок, поднял я очи бесстыжие, глаза взыскующие на друга.

— Вижу ты смертельно вцепился в идею перемещения по времени и пространству? — произнес он философически задумчиво. — И даже приступил к практическим занятиям?

— Да, — осторожно кивнул я. — Что? Какие-то проблемы на капитанском мостике или в кают-компании?

— Нет-нет, всё нормально, — успокоил меня друг. — В конце концов сам же тебе идею предложил. У меня такое, аскетическое, что ли, предупреждение.

— Давай аскетическое, — промолвил я шепотом.

— Тут такое дело!.. — Поскреб он в затылке. — Понимаешь, если ты попытаешься развить у себя… как это… супер-способности или что-то в этом роде… Тебя так накроет, мало не покажется!

— Да я вроде ничего такого не имею ввиду, — пытался я оправдаться, хоть греха за собой не осознавал.

— Вот это и странно, что не имеешь, а оно есть. Просто пока не замечаешь. Смотри! — Он тронул меня за плечо. — Если тебе понадобится на этом заработать, или, скажем, станешь практиковать идею для своего удовольствия — это полный крах. Такого рода перемещения сами собой приходят. Понимаешь?

— Пока не очень, — сознался я.

— Помнишь, с чего я начал развитие этой темы?

— Да, помню — с Пасхи.

— Именно! — тряхнул он головой. — Только на волне любви к Спасителю, к Его чудесному Воскресению, происходит подобное чудо! Конечно, Господь милостив, и Он поначалу многое простит, но ты стал забираться в такие высокие сферы, откуда и свалиться можно, и разбиться насмерть. Вот я о чем. Я ведь к чему клоню — ни в коем случае не следует вызывать вышеестественные состояния по своей воле, ради любопытства или — не дай Бог — чтобы прославиться. Не волнуйся, когда нужно, когда Господь увидит в твоем сердце настоящую незамутненную любовь, Он Сам тебе сотворит чудо.

— Так мне, что — прекратить изучение идеи о сердце, вмещающем вселенную?

— Думаю, все что нужно, ты изучил. Положил, так сказать, краеугольный камень в основание. Отныне — молитва о вразумлении и стяжании помощи Небесной. Аскетизм, друг мой, и еще раз он самый! Прости, ежели огорчил…

— Да нет, всё нормально. Ты прав. Буду осторожней.

…И всё-таки!.. Труды мои, старания с прилежанием, и особенно живой интерес к сердцу, вмещающему вселенную, время от сотворения мира до наших дней — стали приносить результаты. Как-то прочел в книжечке о последнем афонском старце Тихоне, как он молодому келейнику признался в том, что не всегда успевает прочесть житие святого текущего дня. В таком случае, сам святой является ему в тонком сне и показывает главные события жизни.

Конечно, ко мне пока что не сходили с Небесного царствия святые. Я просто с большим удовольствием читал жития святых из Четьи-Миней святителя Димитрия Ростовского, а иногда — только иногда!.. В том самом тонком сне, когда сон еще не поглотил сознание, а ум продолжает еще и еще раз вспоминать и удивляться подвигам святых — тогда и происходило то самое…

Стою на коленях перед Распятием, упираясь лбом во влажную корявую грань креста, а по моему лицу стекает кровь с ног Спасителя, прибитых коваными гвоздями к дереву, и кровь Мученика смешивается с моими потом, слезами и горячей молитвой о прощении меня, близких и всего человечества.

Мои руки промокают кровь, смешанную с потом и землей, на измученном теле Николая Чудотворца в Вифлеемской тюрьме. Кажется, в его теле не осталось ни одной целой косточки — одни переломы, неправильно сросшиеся, одни гематомы, кровоточивые раны, вмятины на голове — и свет из очей мученика, и моя просьба простить нас за то, что не уберегли, не спрятали, не оградили.

Мои руки протягивают Марии Египетской, завернутой в монашескую рогожку, горшочек с сочивом. А она пальцами берет с поверхности три зернышка, тихо произносит: «Достаточно, при благодати Божией».

А вот по лесу быстрым шагом возвращается домой Марфа Дивеевская. Она совсем еще девочка. Идет, не поднимая глаз, как ей приказал преподобный Серафим, мимо сестер-монахинь, мимо мужчин-паломников, опустив голову в черном апостольнике. А в келье спрашивает у сестры: «А мужчины, они какие? Как наш батюшка Серафим?» Юной схимнице великий святой протягивал три ягодки с малинового куста, что произрастал у него за печью. Сама Царица Небесная подарила Своему любимцу малину из рая. А теперь и Марфушка наслаждается ягодами, слушая дивные слова Батюшки о тех событиях, которые произойдут в России и в мире, аж до самого последнего дня перед Вторым Пришествием. Это Пресвятая Богородица Серафиму рассказала, а Батюшка Марфе открыл великие тайны, да велел никому об этом ни слова.

Незадолго до Марфы избушку Серафима Саровского посетил блистательный молодой генерал, в орденах, со шпагой, в усах, с роскошной свитой. С минуту поговорил с ним Святой, да и выпроводил вон, а вдогонку тому сказал: «Надлежит ему лечение горькое от гордыньки — будет пьянствовать восемь лет, под забором валяться в обнимку с псами паршивыми, пока всё родительское состояние не просадит. Ох-хо-хо-нюшки, горемыка ты наш… Но через таковое смирение покается и спасет душеньку».

Марк Афинский принимает меня в гостях. Внешне напоминает мохнатого медведя, только голос его, спокойный, приятный остался ему на память о младых годах учения в Афинском университете, который не ответил на самый главный вопрос: для чего мы живем? Велит ангелам Божиим накрыть стол в честь паломника, совершившего трудный путь в пустыне. На каменном столе пещеры появляются яства и питие чудесного вкуса. Расспрашивает о вере нынешних христиан. Так ли у вас — и гора отодвигается на пять тысяч локтей, а он возвращает непослушную на место.

А когда старец Никита очередной раз навестил нас, я задал вопрос о «перемещениях». Вот, что он поведал:

— Если взяться за писания книг всерьез, а по-другому не получится, ибо спросится свыше по самому высокому счету, то прибегать к путешествиям по времени и пространствам не то, что вредно, а просто необходимо. Ведь даже описание событий недельной или месячной давности уже потребует от писателя погружение в прошлое. А на что ты способен без т.н. погружений – написание дневника сегодняшнего дня, то есть текущих событий. Это о погружении в прошлое. А теперь о будущем. Не только пророки, апостолы и святители, но и любой писатель вроде фантаста или предвестника стремится узнать, что там, за горизонтом. У фантастов для этого есть логика экстраполяции событий, мечтания и фантазии — согласись, вещи не особенно точные, а чаще просто безумные, если писатель неверующий. А если ты верующий в Бога писатель, то сам Господь позволит, так сказать, подключиться к т.н. информационному полю вечности, где нет ни прошлого ни будущего, но есть и прошлое и будущее с настоящим, как единая панорама событий. Ведь только Богу известно все о будущем, и неужели Он не поделится в полезных объемах верующему и доверяющему Ему сотворцу. Представь себе гениального шахматиста, который видит развитие партии на пятьдесят ходов вперед. Но это всего-то человек, а Творцу и Его сотворцу-человеку откроется вечность в ее абсолютной истине, если это, конечно, полезно, например, в качестве предупреждения, корректировки планов будущего или дарования надежды на лучший исход, без чего современный человек попросту может сорваться в бездну отчаяния. Так что, не мучайтесь сомнениями, смело возьмите благословение и в путь! Если занесёт не туда, ангел-вдохновитель вам же и поможет вернуться на прямую дорогу. Ну и я не оставлю вас без сопровождения, как и обещал старцу Серафиму, который и сейчас посреди нас.

О путешествиях в пространстве. Конечно, ходить ногами, перемещаться с помощью транспорта, как вы с Игорем — это на первых порах полезно, но уж больно муторно и требует здоровья и денег. То есть поначалу нормально, но… грубо и малопроизводительно. Само собой, напрашивается перспектива следующего этапа развития — ментальные путешествия. То есть, оставляешь дома свое грубое вечно чего-то требующее тело, а душой со скоростью мысли перемещаешься туда, куда тебе нужно — как говорится, супер-эконом классом. Опять же поначалу вам в помощь книги и интернет, но со временем, с опытом, и эта обуза отпадет — вот когда наступит реальная свобода, которая божественна, по сути и по происхождению. Ведь только Бог абсолютно свободен, а мы лишь приближаемся с Его дозволения к этому благу. И в этом деле — то же, что и всегда у нас — если будет на то высшее Произволение и наше смирение. Так что из всего сказанного (и опытно выстраданного) получается, что смирение, ниспосланное Духом Святым — это для нас то самое абсолютное счастье, к которому стремится сердце каждого человека, если оно, живо еще.

Разумеется, сказанное старцем немедленно было занесено на «скрижали авторских листов». В душе же возникло такое богатство, такое разнообразие образов, идей, мыслей — это радовало, распахивая горизонты, расширяя пространства… И благодарность Богу Слову за Его слова, солнечными лучами сыплющиеся на наши главы, на наши сердца. И прозрачный сон, полный тех самых «ментальных путешествий супер-эконом классом». И… всё… падение вверх в самый центр океана доброго живого огня…

Бурный поток на фоне штиля

Как верно заметил старец Никита, после шторма наступает штиль. Это весьма приятное состояние души и тела, впрочем, не помешало писательским подвигам. Писали мы с Игорем, словно из пулемета строчили — я на диктофон, он пером по бумаге — только нужные «правильные» слова будто сходили с небес и сами выстраивались в ровные строчки.

По мере спуска с вершины горы в низину приморья продуктивный «штиль» не оставлял нас. И даже встретив на берегу моря Вету, я не почувствовал и тени смятения, что меня обрадовало, а её озадачило. Оказывается, наши дамы — Вета с Аней — проводив нас на «мальчишник», сами отправились в Сочи, где им довольно быстро наскучило и вот, стало быть, вернулись обратно.

Вот почему Вета, оседлав камень, напоминающий пьющую лошадь, под шорох прилива задала свой первый вопрос:

— Ты как ушел с Гошей в турпоход, так ни разу и не позвонил. — Она ошпарила меня сверкающими на солнце глазищами. — Неужели, забыл меня? Неужто не волновался? Может я другого нашла или, скажем, ногу сломала, или вернулась к родителям в «лондонские поля»?

— Отвечаю чес-причестно: нет!

— Что нет? — дернулась она.

— Не звонил, потому что не забыл, не волновался, потому что знал — у тебя все хорошо.

— Расшифруй, — уже мягче произнесла Вета.

— По слову старца, я утром и вечером в молитве перечислял имена тех сорока человек, которых по пророчеству Серафима Саровского мне надлежит на горбу затащить в рай. Тут главное — вера и упорство. А когда называешь имена, перед тобой проходят живые люди. Не скрою, некоторые имена вызывают боль в сердце — значит человеку плохо, иной раз даже показывают образ греха, тогда понимаешь, как за него молиться, каких святых призывать на помощь. Но чаще имена сопровождает приятный мягкий свет — значит, всё у них нормально, всё хорошо. — Взглянул на Вету. Она замерла, боясь пропустить хотя бы слово. — Твоё имя — Варвара, сама понимаешь, — было окутано облаком света, живым, пульсирующим, ароматным. Это и было для меня верным свидетельством того, что ты в норме, всё у тебя как надо.

— Постой-постой, — остановила меня Вета резким взмахом руки. — Ты ведь сейчас не всё говоришь? Можно подробней — что конкретно ты видел?

— Всё, — нехотя признался я.

— И то, как я принимаю водные процедуры в аквазоне? — открыла она рот. — И … там?.. куда царь пешком?..

— Нет, скромница, — успокоил ее я, — и «там», и в аквазоне ты от меня скрывалась будто занавесом. Да и внимание моё сразу переключалось на других. Так что, как видишь, ты находилась под надзором и защитой. Да и звонить во время такого рода путешествия — как-то неприлично, примерно как, сидя в окопе под градом пуль, интересоваться покроем платья, в которое ты одета. В бою лишь бы укрыться от огня противника, выжить и победить во что бы то ни стало.

— Значит, вы с Игорем победили?

— В этом бою пока да, — кивнул я, не отрывая глаз от горизонта. — Только нам сказано неоднократно, чтобы не расслаблялись и каждую минуту были готовы отразить следующую атаку врага.

— Слушаю тебя и даже завидую, — призналась Вета. — У вас, мужчин, всё так определенно: вот цель, вот враг, знай себе дерись и побеждай.

— Если бы всё было так просто, то и не стоило из дома выходить. Почему-то именно, «поднимая труды», как говорят святые отцы, то есть совершенствуясь в аскетизме, в молитве, преодолевая экстремальные ситуации — на грани жизни и смерти — можно достигнуть чего-то угодного Богу.

— Сегодня ночью я с помощью одной хитрой программы преобразовала твои диктофонные записи в цифровой формат. Распечатала и прочла. У тебя получилось более ста страниц текста. — Она повернулась ко мне всем телом, привлекая внимание. — И вот, что я тебе скажу: ты, конечно, только в начале пути, но то, что успел написать — просто великолепно! И если ты ради этой книги меня задвинешь в самый дальний угол, я пойму! Слышишь, Алексей, я костьми лягу, чтобы тебе помочь, или хотя бы не мешать.

— Варя, ну того, не перегибай, — проворчал я смущенно. — Нам с тобой по жизни долго еще идти, рука об руку. Не забудь, у нас впереди счастливый брак с кучей детей и внуков. Уверен, что и об этом буду писать. Так что мне без тебя не справиться. И уж тем более задвигать тебя в дальний пыльный угол — я не имею ввиду.

— Спасибо, — Вета смущенно коснулась моей руки. — А можно еще вопрос?

— Даже нужно, — улыбнулся я.

— И у Игоря, и у тебя меня больше всего заинтриговала тема преодоления границ времени и пространства. Как думаешь, а мне с тобой можно туда, — она показала рукой на сверкающий горизонт. — Ну уж если, как ты говоришь, нам с тобой вместе идти.

— А знаешь, можно! — Тряхнул я головой. — Только… если ты внимательно читала наши с Игорем исследования на эту тему, то должна помнить, что эти «перемещения» — не самоцель и не проявление фантастических супер способностей, а следствие аскетических подвигов… И даются они не для развлечения и тем более не для роста гордыни. Это как пасхальная благодать, как радостное «Христос Воскресе!» после великого поста, огненного покаяния и ударной молитвы.

— Да это я, как раз, поняла, — задумчиво произнесла Вета, погружаясь в воспоминания. — Я о возможности принципиальной.

— Если о принципиальной, то да! Но пахать придется, в поте лица.

— Понятно. Я уже готова! Товарищ командир, веди личный состав в бой!

— Послушай, Ветка, — глянул на нее в упор, — О какой принципиальной возможности ты заикнулась? Что тебя беспокоит?

— Алексей, ты опасный человек! — округлила она глаза. — Ты что, меня насквозь видишь?

— Да брось ты, — махнул я рукой. — Давай-давай, говори, что у тебя за камень на душе.

— Папа… — произнесла она потерянно. — Что-то с ним происходит. Он не выходит на связь.

— Набирай номер, — протянул я планшет, с которым не расставался. Увидев нерешительность девушки, повторил: — Набирай!

Как я и предполагал, на мониторе планшета появилось опухшее лицо сильно пьющего мужчины. Он часто прикладывался к стакану с темной жидкостью, попыхивая толстой сигарой, и внимательно разглядывал меня.

— Георгий, — представился он. — Отец Веты.

— Алексей, — назвался я и повернул планшет в сторону окаменевшей девушки. — А это моя будущая жена. Она волнуется о вас. Давайте, успокоим вашу дочку.

— Детка, у меня всё нормально. Ничего страшного со мной не происходит. Разве только… мама твоя ушла к своему бойфренду, но это не впервой, а для меня так вообще вроде освобождения. Как говорится, леди с дилижанса пони легче. Ха-ха-ха…

— С мамой всё более-менее понятно, — даже не удивилась Вета, — а с тобой-то что? Выглядишь ты, пап, неважно.

— Если в двух словах, то вот что, — он отпил изрядный глоток, пыхнул сигарой и продолжил: — Вам должно быть известно, как бритты завидуют русским. Поэтому растет русофобия. Я-то скрываюсь под английским псевдонимом, но и мне поступают угрозы. Ну, а мой издатель — тот вообще испытывает давление со всех сторон, и если бы не приличные тиражи моих книг со всеми соответствующими прибылями, он бы давно струхнул. Так что торопят меня, заставляют дописать серию и уйти на дно. Мама твоя просто не выдержала этого напряжения и сбежала. Я её не осуждаю. Так что, дочка, видимо, скоро придется и мне бежать — на русскую волю, в родные березовые пампасы.

— Ну, папа, это же очень даже хорошие новости! Приезжай и живи где хочешь. Твой старинный друг Михалыч устроит тебя в лучшем виде. Да и я соскучилась.

— Судя по воспаленным глазам Алексея, он тоже из наших, из щелкоперов-бумагомарак? — усмехнулся будущий тесть, разглядывая меня.

— Верно, Георгий, — сознался я. — Только я из начинающих.

— Дочка, — обратился он к Вете, — прежде, чем связывать судьбу с писателем, подумай хорошенько. Жена писателя — мученица, априори. А то, как мама, сбежишь к нормальному мужику, не изуродованному интеллектуальными пароксизмами.

— Не сбегу, папочка, — кивнула она энергично. — У нас любовь и это… судьба, если ты понимаешь, о чем я.

— У нас с твоей мамой тоже были и любовь, и слава, и деньги, и светские салоны с королевскими особами. И где оно всё теперь?

— Пап, у вас не было самого сильного оружия — веры в Бога. И… смирения.

— Это верно, доченька, — вздохнул старик. — Как ни странно, тебе удалось выйти из нашего заколдованного круга. Ты молодец! Мой старинный друг Михалыч хвалил тебя, да и меня звал в свой клуб верующих. А я вот что-то… запаниковал.

— Ничего, пап, — сказала Вета. — Вот приедешь сюда, к нам, мы тебя и успокоим, и устроим, и с внуками, даст Бог, познакомим. Так что давай, настраивайся на позитив. И это, кончай с виски и сигарами. Ты нам живой и здоровый нужен. Слышишь, папа, ты нужен нам, ты нужен Родине и… внукам.

— Спасибо, дочка, за этот разговор! И тебе, Алеша! Это ведь ты всё устроил! Чувствую писательские приемы. Чую в тебе писателя, парень. А ты, дочка, береги Алешку! Ты с ним не пропадешь. Но и одиночества хлебнешь, — проворчал он, опустив глаза. — Это уже я, старый щелкопёр, тебе гарантирую.

Георгий встал, демонстративно вылил виски из стакана в раковину, затушил сигару, всхлипнул на ходу, вытер лицо кулаком, извинился и выключил компьютер.

— Спасибо тебе, Алеша, — сказала Вета, потупив очи. — И как тебе это удаётся! Чудеса, да и только…

— Хотела перемещений — получи. Да, вот так простенько, хотя бы с помощью скайпа, зато эффективно. Ты тоже того, не расслабляйся, — сказал я, протягивая карту памяти из планшета. — Я тебе следующий транш второй книги подготовил.

— И когда только успеваешь? — удивилась она.

— Так, звездной ночью и утром на рассвете. Мне очень весело работалось, — еле успевал диктовать. Только знаешь, думаю, следующую книгу буду писать нормально, буквицами по бумаге, или по монитору компьютера. Этот бурный «поток сознания» иссякает, превращаясь в спокойную полноводную реку.

— И это хорошо, — улыбнулась Вета. — Перестанешь, наконец, истязать себя по ночам и восстановишь нормальный рабочий ритм.

— Ах, баронесса, в конце концов, что есть норма!.. — изрек я философически. — Да и существует ли она!..

Первое прочтение

Дома Вета протянула мне стопку бумаги с ровными строчками текста книги. Моей книги.

— А можно я тебе сама почитаю? — спросила она, сверкая глазами. — Знаешь, одно дело, когда сам на диктофон наговариваешь, и совсем другое, когда кто-то другой произносит твой текст.

— Давай попробуем, — кивнул я. — Только, Вета, спокойней, пожалуйста, чуть меньше страсти.

Невеста, будущая жена, главный редактор и первый читатель — вот это всё в одном лице — прокашлялась и приступила к декламации.

— Сначала, как водится эпиграф, чтобы всё как у взрослых.

О, сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух (Пушкин А.С.)

Яко у Тебе источник живота,

во свете Твоем узрим свет (Пс35.9)

Уже не смогу вспомнить, а если честно, то и не желаю — те мгновения (дни, месяцы, годы), когда во мне зарождалось то неприятие мiра, отторжение «грешной земли», которую использовал в качестве стартового стола для воспарения в пространства Царства небесного. Как в аналогии с космическим кораблем притяжение земли, так и побег от земных пристрастий давался мне с великим трудом. Не отпускала меня гравитация желаний, держали в плену цепи удовольствий. Со стороны стремление вырваться и улететь в бесконечное пространство света, быть может, и выглядело чем-то обыденным или даже скучноватым, но внутри меня ревел ураган огня — вот когда я оценил слова Пригодича «я старый православный дядька и люблю мою огненную религию» и еще «Бог наш есть огнь поядающий» (Евр. 12:29) — и проникся состоянием горения, не желая расставаться с живым, милостивым, просвещающим огнем сокровенного сердца.

Некогда пытливый путешественник, я вежливо выслушивал восторги от посещения красот Востока, стерильной чистоты строений по оси «Нью-Йорк-Лондон-Париж» — а в душе вскипало раздражение, которое гасил из последних сил, унося вон поскорей, пока оно не прорвалось длинным витиеватым ругательством. Как-то наблюдал за реакцией ювелира в третьем поколении по поводу бурных восхищений стразами вчерашним торговцем арбузами: «Вы только взгляните, какой чистоты воды, как ослепительно блистают грани кристалла на солнце, какой богатой многоцветной радугой рассыпаются лучи белого света, если повернуть кристалл под определенным углом!» Если бы у меня в тот миг чисто случайно завалялся в кармане орден за мужество и терпение, я бы немедленно прицепил бы его к лацкану потрепанного халата ювелира. Выслушав с мягкой печальной улыбкой тираду профана, он произнес лишь: «И все-таки это обычное стекло, а я работаю с природными алмазами. Простите».

Вот и моя душа с некоторых пор стала отвергать тленные красоты эрзац-рая в пользу рая истинного, совершенного, о котором Спаситель сказал благоразумному разбойнику, распятому по соседству: «ныне же будешь со Мною в раю» (Лк.23:43).

В фильме С. Герасимова «Журналист» его жена в парижском кафе умиляется разговором двух аккуратненьких старушек: «Знаете, о чем они беседуют? О собачках!» Или из более поздних поступлений – фильм 1997 года «Достучаться до небес» — двое смертельно больных сбегают из больницы. Напоследок они напиваются до беспамятства, воруют, блудят — и непрестанно мечтают о море: «Пойми, на небесах только и говорят, что о море. Как оно бесконечно прекрасно». Вот ведь какой чудовищный обман! И бабушки парижские и это двое любителей земных наслаждений — сломя голову спешат в преисподнюю, в огонь с червями… Нет, чтобы приползти, хотя бы из последних сил, в церковь, да исповедаться, чтобы сжечь свои грехи, преступления, подлость под епитрахилью священника — так нет, они напоследок набирают грехов поболее, чтобы уж с гарантией грохнуться в море… огня. Несчастные! На фоне всеобщего безумия, бегства миллионов от Бога в гости к врагу человеческого — как же возгорается огонь покаяния, ты весь наполняешься благодарностью и светом невечерним.

С того момента, как человек таинством Крещения воссоединился с Церковью, он стал воином Христовым. Наша всеобщая война идет на трех планах — телесном, душевном и духовном, а мы на этом ристалище жертвы, пленные, раненные или воины. Каждому Господь дарует таланты согласно Своему Промыслу, и не каждому дано узнать, какая участь уготована ему лично. Но узнать и принять участие в нашей всеобщей войне — обязанность каждого нормального человека.

Мне довелось в армии научиться убивать людей сотнями тысяч, сжигать бронетехнику — сотнями единиц — но практически заняться ратным делом не пришлось. На первых шагах воцерковления священник велел выбросить оружие и надеяться только на молитву. Отныне монашеские четки станут твоим оружием, сказал он, учись молитве и научи ближних. Чуть позже священник, услышав, какие чудеса стали происходить со мной, предложил записывать их на бумагу. Нехорошо замалчивать чудеса, которые на тебя изливает Господь, сказал он, благословляю писать и писать хорошо, чтобы любой человек сумел понять и пойти твоим путем воцерковления.

Много пришлось размышлять о пути молитвенника и писателя. Не скрою, не раз бросал это дело, откладывал на потом, впадая в уныние, — не очень-то доверял своему таланту… Немало среди духовных наставников побывало и тех, кто просто запрещал писать, а над молитвой «мирянина в прелести» попросту издевался… Пока на помощь не пришел «старший товарищ» и не заставил меня, отбросив сомнения, вернуться к делу, на которое получил благословение. Тут сыграло мне на пользу еще одно замечание — те, кто препятствовал, насмехался или гнал, сами один за другим стали сходить с ума, впадать в ересь или даже умирать. Так, укрепившись в правоте, пронзенный страхом Божиим, поддерживаемый старшими товарищами, вернулся к главному делу своей не всегда праведной жизни.

Преинтересные вещи стали приходить на ум! — образы, идеи, сюжеты. Внутри себя — где-то на глубине духовного сердца — обнаружил богатый клад из воспоминаний. Они там подобно евангельской закваске, всходили, источая на выходе нечто столь простое и бесспорное, красивое и светлое, что диву давался, замирая от причастности к великому равно-апостольскому делу. К восторгу примешивался страх, к величию замысла — волнение вдохновения.

Как-то один весьма агрессивный мужчина решил надо мной посмеяться. Ты, говорил он, лоб здоровенный, да на тебе пахать надо, иди воевать, убивать врагов, защищать своих! Покричал, попил-покурил, а на утро уехал. По пути на передовую попал под обстрел, получил смертельное ранение, не доехав до передовой. В тот день, когда мне сообщили о его смертельном ранении, я улучил часок от дел мирских, зашел в церковь и встал напротив Престола на молитву о его исцелении. Как всегда, после искренней молитвы за человека, не способного молиться, на душе встала тишина — и в этой светлой высокой тишине появились образы, которые не записать не посмел. Мой «подзащитный» горел в огне и уж сгорел бы дотла, но ангел Божий угасил пламя, окутав раненного чем-то наподобие бинтов, только «паче снега убелённых». Двумя-тремя строчками, прямо в метро, записал тот образ в рабочий блокнот между «Подготовить справку по ресурсам 3 квартала» и «Защитить Ведомость в Госплане до 1 июля».

Позже до меня дошли сведения о выздоровлении моего агрессивного знакомого. Во-первых, его тело от плеча до тазовой кости пронзил 30-мм снаряд. Врачи после беглого осмотра отложили операцию в конец очереди — всё равно обречён, чего ж на него силы тратить, вон их сколько после обстрела. Но тот упорно не умирал, чем сильно раздражал врачей. Наконец нашли время и на упрямца. Кое-как зашили на скорую руку — а он возьми и на третий день после операции встал, оделся и запрыгнул в первый же броневик до линии фронта и продолжил громить врагов. Самое странное то, что рассказал мне эту историю наш общий знакомый: и то, как раненый во время болевого шока видел меня на молитве в церкви, как после этого его оперировали, как в него будто влилась какая-то неведомая сила, он пришел в себя, удрал из госпиталя и вернулся на фронт. Сам исцеленный так и не решился показаться мне на глаза и хоть как-то поблагодарить за молитвы. Впрочем, может быть, еще успеет — ведь он до сих пор жив-здоров и продолжает крошить супостатов с удвоенной энергией.

Мне было показано то, как на духовном уровне происходит спасение тех, за кого я молился. Ангелы отводили пути убийц от дороги движения мирных людей. Насильникам юных девушек острое желание рассеивали внимание, переключая на другие жгучие для них проблемы. Глохли двигатели грузовиков, несущихся на прохожих, и спортивных болидов. Меняли траекторию движения пуль и снарядов, летящих в сердце воина. А напоследок мне показали человека, который находился под защитой моей ежедневной молитвы, — он со всех сторон был окружен огненным покровом, в котором сгорало всё зло, направленное в его сторону в виде «раззженных стрел лукавого». Из глубины сердца в полной тишине дивного покоя тихо и внушительно прозвучало: так всегда и поступай.

Пока ехал на автобусе домой, появились в сознании еще образы, простые и неоспоримые. Вот военные инженеры сооружают железобетонное укрытие от попадания снарядов. Роют окопы, устраивают блиндажи. На большую глубину скальных пород, в каменное чрево горы погружают ядерные боевые снаряды. Вдруг одна или несколько ракет огромной поражающей силы в доли секунды прямым высокоточным попаданием превращают защитные сооружения в хлам, а людей, охраняющих и строящих, — в пепел. И вывод: на любую силу всегда найдется более сильная и разрушительная сила… кроме силы Божией!

Итак, какие «защитные фортификационные» сооружения надлежит воздвигать лично мне, человеку Божиему, познавшему собственную немощь и всемогущество Божие? Верно — молитвенное. Правильно — слово, несущее веру в спасительную мощь Бога Слова.

На самом деле, у Веты получалось не совсем так, как я себе представлял. Ей удалось добавить нечто от своей души, от своего опыта, и это привносило в чтение книги весьма приятную живую струю интереса. Подумалось, сколько же нам с этой милой девушкой идти вместе, рука об руку, сколько страстей пережить вместе, может даже слез выплакать. И мысль эта, и сопутствующие ощущения больших предчувствий — и успокоили, и приободрили. Вот почему по завершении прочтения, я прошептал извинения, схватил планшет и под ворчание Веты бросился наружу, на берег моря, где занимался роскошный закат.

Долгий закат с ежевичным вином

Хорошо здесь, красиво и торжественно. Надо мной темнеет фиолетовое небо с россыпью бриллиантового звездного колье, чуть ниже переливается от горизонта до моих ног великая водная стихия моря, подо мной и сзади отдают накопленное тепло камни. Солнечный диск незаметно по дуге спускается к горизонту. Шепчет морская пена, робко плачет в кустах горлица, стрекочут сверчки, издалека потявкивает усталая собачка, женщина зовет « чоловика вечеряты». Полушёпотом, чтобы не нарушить вечерней гармонии, я наговариваю на диктофон то, что сумел извлечь того безбрежного океана благодатного света, о котором так вдохновенно писал и рассказывал Игорь. Наконец, голос хрипнет, глаза устают, по позвоночнику снизу вверх поднимается тупая боль — всё, устал. Не удивительно, после столь мощного «мозгового штурма», сотрясавшего мою немощную плоть в течение многих часов без отдыха.

Встаю, оглядываюсь, вижу взмах руки — зовут меня… И лишь подойдя почти вплотную, узнаю в густеющих сумерках Макарова. Сидит наш авторитет, как простой обыватель, за столом под сенью веранды и жестом предлагает присоединиться к чаепитию. На столе замечаю оплетенную бутыль с почти черной жидкостью. Макарыч наливает нормативную треть стакана, так же молча предлагает продегустировать напиток.

— Ежевичное вино, — нарушает он тишину. — Тут много этой черной малины. И вся она оплетена колючками как бутыль лозой ивы. Однажды пожалел полонянку, очистил десяток кустов от колючек, пересадил на террасу — и вот результат: вино из ежевики. Не только вкусное, но и полезное. Кстати, если захочешь, могу поделиться не только вином, но и соком.

— Спасибо, дорогой, — кивнул я благодарно. — Очень вкусно! Послушай, тебе не кажется, что закат сегодня необычно долгий и мягкий? Я успел наговорить текста страниц на пятьдесят, это же часов на восемь обычного времени.

— В том-то и секрет, что время у тебя необычное.

— Это как?

— Помнишь, из жития преподобного Виссариона? Как однажды он не успевал к ночи дойти до очередного монастыря, взмолился, Бог остановил закат солнца, и оно светило монаху, пока тот не дошел до ворот обители.

— Так то монах, — проворчал я. — Так то взмолился! А я-то просто сидел и шептал под нос в микрофон, а выходит… для меня тоже Господь остановил планово-режимное движение светила?

— Ну, во-первых, не ты, так я взмолился, — улыбнулся Макаров, — а во-вторых, всякое усердие, как известно, вознаграждается. Так что получите и распишитесь. А если серьезно, давай, Алексей, понемногу учись экономить силы, а то тебя надолго не хватит. Я понимаю — вдохновенье, охота пуще неволи и прочее, но ты бы посмотрел, как твоя Вета каждые пять минут с тревогой выглядывала тебя в сумерках. Для нее-то, поди, время тянулось еще медленней, чем для тебя, все ж-таки девушка, любящая… Да ты не дергайся, — остановил он меня, вскочившего со стула, — я уже позвонил ей и успокоил. А нам с тобой еще посумерничать надо.

Мы пересели на скамейку под стеной дома. От стены, нагретой дневным солнцем, веяло теплом. Сиденье, не смотря на тактильную жесткость, оказалось мягким. Я испытывал чувство полного комфорта. Верхний край солнца по-прежнему не спешил утонуть в бордовой глади спокойного моря. Время и впрямь будто остановилось. Или это мы замерли в бездвижном покое?

— Отец Никита вам с Игорем не рассказывал про старца Иеремию? Нет, поди… Он проживает на соседней горе. Он из тех самых «граждан неба», последний, так сказать, из могикан.

— Это же сколько ему лет?

— Да кто ж его знает, — улыбнулся Макаров. — Может сто, а может и сто двадцать. Господь умеет сохранять для нас таких орлов великого полета. Скорей всего, тебе не удастся его увидеть воочию, но я тебе сейчас подарю одну замечательную молитвенную формулу. Во-первых, старцу Иеремии известно всё, что творится не только здесь, но и по всей земле. Афонские отшельники называют это явление — смотреть телевизор. Конечно, телевизора в обычном смысле они даже не видели. А то, что им дано — это созерцание всего и вся. Для чего? А для того, чтобы знать, о ком и о чем молиться. Ведь молитвы таких как наш Иеремия, способны горы двигать, войны прекращать, целые государства уничтожать. Только вот не надо это ни Богу, ни старцу, ни нам. Понимаешь, всё, что делается под небом, происходит по воле Божией или по попущению Божиему. Отсюда, из осознания этой простой истины, и происходит наше смирение.

— Так что за формула? — спросил я, заинтригованный.

— Не спеши, Алеш. У меня было немало случаев, когда я уже срывался в адскую пропасть, но в последний момент невидимая сила меня останавливала. Что это было? А просто вопил мысленно: «По молитвам старца Иеремии спаси меня, Господи». Однажды видел я в тонком сне, как враг крадется в наш блиндаж. У моего изголовья встал Иеремия и прошептал «беги!». Я встал, разбудил троих бойцов, и мы выползли по окопу в противоположную сторону, а в блиндаж бросили гранату. Несколько раз я вообще становился невидимым. Это было так. Нападала тревога, я произносил молитву Иеремии и видел, как мимо, буквально в метре от меня, проезжает или проходит целая рота врагов, вооруженных до зубов, с оружием наизготовку. Ну и так далее. Так что, Алексей, как тревога накатит, или страх, повторяй эту молитву, и старец, видя по своему «телевизору» твое положение, отведет любое зло.

Он похлопал по сиденью скамейки.

— Это ведь его подарок, старца Иеремии. Захочешь помолиться всласть, приходи, садись в любое время дня и ночи и «плети лапти духовные».

— А у меня и сейчас непрестанная Иисусова молитва стучит в ритме сердца.

— Это тебя старец приветствует и благословляет. Цени, Леша! Не каждому он благоволит. — Макаров понизил голос. — Кстати, Сам тоже на этой скамье сиживал. Понимаешь, о ком я?

— Догадываюсь, — прошептал я, кивнув. — Но уж Самого-то старец, поди, благословил лично?

— Да, устроил им встречу в горах. Эх, и здорово быть на службе таким людям! Словно крылья за спиной вырастают. Ведь они такие — не просто рабы Божии, а ближайшие друзья и помощники Господа. Только вдумайся, что это, как это!

— Прости за такой вопрос, Макарыч, — прошептал я, — а когда Сам-то явит себя народу? Не скажешь, убогому?

— Скажу, Алексей, — едва заметно кивнул. — Тоже, что и сотням таких как ты скажу: когда на то будет Господня воля.

— Поня-а-а-атно, — проблеял я разочарованно.

— Одно скажу точно, Алексей. — Он ободряюще хлопнул меня по плечу. — Ты доживешь и еще успеешь послужить. Так что, будь готов!

— Всегда!

— Леш, ты случайно не читал «Ежевичное вино» Джоанн Харрис?

— Слушал аудиокнигу, — ответил я. — Это вино в бутыли ежевичное?

— Точно, — кивнул Макаров. — Там есть такое место: писатель которого покинуло вдохновение, открывает холодильник, а там ростки пшеницы, салат, шпинат, йогурт. Ему же хочется большой сэндвич с омлетом и беконом, кетчупом и луком с чашкой крепкого чая. Ассоциации, проворчал он. Всё это из прошлой жизни, когда я писал. В ту минуту из старого приёмника прозвучала песня Стива Харли из жаркого лета 1975 года «Заставь меня улыбнуться».

Макаров тихонько запел хрипловатым голосом:

— Вин ор лоуз, итз хард ту смайл

Резист, резист!

Итс фром ёрсэлф юлл хэв ту хайд,

Кам ап энд сии ми ту мэйк ми смайл.

— Ничего себе! — удивился я. — Ты не устаешь меня удивлять. А как переводится?

— Примерно так:

«Победа или поражение, трудно улыбаться.

Сопротивляйся, сопротивляйся!

Тебе придется скрывать это от себя

Подойди, посмотри на меня, заставь меня улыбнуться!»

— Неплохо! — снова удивился я. — Главное, рождает те самые ассоциации, о которых вспоминал старый писатель.

— Ну да, а еще — понимаешь, это же семьдесят пятый! Это молодость! И у того писателя, и у меня, и у нашего поколения, из которого мало кто выжил. И вот это всё — сплелось и распустилось как цветок, как это черное небо ежевичного цвета, как слова песни с просьбой заставить ее улыбнуться… Ты меня понимаешь?

— Не уверен, что абсолютно, но за великолепные ассоциации огромное спасибо! Может, из этого вечернего цветка, ежевичного вина и твоих летних воспоминаний из молодости — что-то вспыхнет у меня вот тут, — хлопнул себя по левой стороне груди.

— Еще как вспыхнет, — уверил меня старый солдат. — Особенно, когда чуть постарше станешь. Увидишь, этот вечер, эту скамейку, черное вино и черное небо будешь помнить всегда.

Наступила тишина. Такая, что ни звука, ни шепота, ни всплеска… В минуту внезапного затишья вспомнил, что рядом со мной старый солдат, опаленный огнем войны. Наверное, и у него во время боевых действий наступали такие минуты затишья, когда слышишь стук сердца соседа по окопу и собственное дыхание. Скоро этот покой сменит рокот войны, гром и черный дым, и он это знает, может именно поэтому так дорого ценятся минуты покоя.

— Послушай, Макарыч, — тихо произнес я. — Я, как ты знаешь, человек сугубо мирный.

— Это ты-то мирный! — воскликнул Макаров. — Да у тебя за плечами такие спецоперации, которые под силу целой дивизии. Думаешь, мне неизвестно о твоих ратных подвигах!

— Если честно, — признался я, — эти подвиги не мои, а моих духовных наставников. Мне об этом много раз напоминали, так что усвоил. Поэтому вопрос! Были у меня видения, в которых я участвовал в самых горячих боевых действиях. Игорю тогда в бою голову оторвало, мне ногу по колено. И всё это было таким ярким, явным, страшным!

— Об этом забудь! — строго сказал солдат. — Использовать на войне таких парней, как вы с Игорем, — это как электронным микроскопом гвозди забивать. У каждого мужчины на Руси Святой своё военное предназначение. У тебя — молитва и книги. Вот этим и занимайся без сомнения. Это твоя война — духовная, самая безжалостная, где цена вопроса не тело, которое рано или поздно все равно умрет, а душа человеческая, вечная и бесценная для Бога. Тебя Господь одарил великим талантом — приводить людей в Церковь, а это тысячи спасенных душ! Помнишь притчу?.. там на одну чашу весов положили все ценности земли (золото, бриллианты, недвижимость, акции), а на другую — одну лишь душу обычного человека. И эта самая душа перевесила все ценности человечества. Так видит Бог, так и мы должны относиться к душе.

Я снова пытался встать и откланяться. И снова крепкая рука вернула меня на скамью.

— Да не волнуйся ты о своей Ветке! Спит девушка без задних ног. Кстати, одобряю твой выбор — девушка из такого уникального боевого расчета, который убывает с каждым днем. Она будет тебе верной женой, первой помощницей в писаниях, да и матерью детей — мудрой, ласковой и любящей. — Он хлопнул меня по колену. — А когда познакомишься с Веткиным отцом — будет тебе друг на всю жизнь. О, это такой мужик! Вернется на родину, такое тебе расскажет! Закачаешься! Ну ладно, ладно, Алексей, ангела тебе на сон грядущий. Обращайся.

Макаров оказался прав. Заглянув в комнату невесты, рассмотрел в свете луны ангельское личико, услышал мерное дыхание. Как хорошо, что будущая жена не храпит, подумал, а вот ей не позавидуешь, говорят, храплю я, как пьяный боцман.

Однако, что ведь интересно! Третья ночь накрыла землю черным крылом, меня бессонницей, а спать-то мне совершенно не хочется.

Ночь перед…

Прежде отшествия по местам ночной дислокации, прижал Ветку к груди с прыгучим сердцем внутри. Невеста на миг подавшись ко мне, нашла силы мягко отстраниться и, опустив долу скромный взор, прошептав: «Потерпи еще ночь, а после свадьбы я вся твоя», — немой тенью скользнула в последний девичий приют.

Оставшись наедине, окутанный густым сумраком, несколько ошеломленный и отчаянно одинокий, поплелся в свою мальчишескую юдоль. В комнате пересек поток лунного света, льющийся из окна, снял обувь, одежду и мягко повергся на хладное ложе. Автоматически прошептал «Слава Тебе, Боже мой, слава Тебе…», сначала холодно, затем, с канонической теплотой, втянулся в молитвенную струю, почувствовав легкое опьянение, отдался мягкому теплому потоку тонкого сна.

Оказался меж двух огней — справа светлым и горячим слева. Так, ясно — один ангел Божий, другой падший. Слева зудело желание одеться, схватить вещи и дать деру, пока есть возможность. Справа майским теплом веяло покойным семейным счастьем, надежным и веселым от детского смеха. Как там у НашегоВсё: «Мой идеал теперь — хозяйка, Мои желания — покой, Да щей горшок, да сам большой». Уж ежели опальному пииту сии глаголы нежили мятежную душу, чего мне-то желать, усталому от путешествий, одиночества и скорби. В глубине сердца, там, куда обычно направляю самые горячие молитвы, самые сокровенные желания — на самой глубокой глубине — прошелестело: «Верное решение!»

Почувствовав справа ароматное движение света, повернулся и… увидел того, кого так часто представлял себе — Ангела. Молитва по-прежнему пульсировала на уровне гортани, что уверяло меня в защите от тьмы и надежности истинного посланника света. Какое-то время я просто любовался Ангелом, его огненными крыльями, сияющим ликом, мечом в одной руке, крестом в другой и развевающимися одеждами. От него исходило весьма приятное дружественное светлое тепло и тонкий аромат райских садов.

— Ты явился, чтобы укрепить меня в сей миг одиночества? — спросил я мысленно.

— Да, увидел твое смятение и желание сбежать, потому и стал видимым, более убедительным, — ответил посланник небес. — А вообще-то я всегда рядом.

— Да, только чувствую твою близость и защиту не так часто, как хотелось бы, — проворчал я.

— Зато минуту назад так горячо шептал в молитве: «Ангеле Христов, хранителю мой святый и покровителю души и тела моего, вся ми прости, елика согреших во днешний день, и от всякаго лукавствия противнаго ми врага избави мя» — что не мог не услышать такую молитву.

Ангел полыхнул светом, взмахнул мечом, отгоняя тьму, что слева, куда-то далеко. Осенил крестом четыре стороны, верх и низ. На меня накатила волна приятного тепла. На душе установилась невероятная тишина. Будущее представилось сияющей дорогой, прямой и ясной.

— Помнишь, старец рассказывал тебе, сколько раз его молитва ограждала тебя и друга твоего от нападок тьмы? Сейчас покажу тебе образ покрова Божиего. Не тщеславия ради, но укрепления веры для.

Перед моим взором раскрылась объемная карта с белыми трассами моего пути и черными каких-то мрачных существ. Черные ломаные линии, приближаясь к белой трассе моего путешествия, останавливались в нерешительности, потом резко разворачивались, удаляясь в противоположную сторону. Понятно — ангелы уводили нечистого духа прочь от моего благословенного пути.

— Весьма яркая иллюстрация! — восхитился я. — А как же ночные видения? Когда нас бросали под поезд, отрывали голову Игорю, мне — ногу по колено?.. Наконец, распятие и покушение на мужское достоинство? Страх и боль испытали такие, будто всё это было наяву.

— Прости, Алексей, — ответил Ангел, как мне показалось, смущенно, — но эти искушения вам с Игорем суждены были от начала пути. Так нужно было. Понимаешь? Зато в реальной жизни ни тебе, ни Игорю, ни Варваре, никому из ближних — пережить такое не суждено… Ну, почти… Нет, конечно, совсем без скорбей в земной жизни обойтись не удастся.

— Ну, это даже я уже понял, — кивнул я не без печали.

— Алексей, — сказал Ангел, как мне показалось печально. — Тебе наверняка известно, что Бог умалил Своё всемогущество на величину человеческой свободы воли. В этот миг Господь видит все твои потаенные и явные желания и стремления. И только Ему, всеведущему, известно, как с помощью твоих духовных наставников направить тебя на истинный путь. Понимаешь, Господь учитывает твою свободу и Ему известно, как ты поступишь, в случае принятия или непринятия благословенного тебе пути. Но верно то, что для тебя выбран наилучший и самый безопасный вариант. В сей миг именно этот вариант внушается в молитвенном предстоянии твоему духовнику. Меня пока не известили, но очень скоро мы с тобой узнаем всё.

Голова моя была готова взорваться от напряжения. Мелькнула мысль: вот так, примерно, и зарабатывают инсульт. Самые тревожные подозрения скрутили меня колючей проволокой. Но вдруг в центре моего напряжения прозвучала фраза, которая часто приводила меня в состояние пловца, от бурного шторма достигшего спасительного берега: «Смирись, и все твои скорби превратятся в мирный покой». Ангел переждал время моего смятения и сказал с любовью:

— Помни, не всегда желаемое для нас хорошо, чаще всего наоборот. Обещаю тебе, — уверил Ангел, — я всегда буду рядом. И всегда приду на помощь, если конечно, будешь просить об этом.

— Благодарю, Ангел! — искренно воскликнул я. И успокоился.

Под шепот Иисусовой молитвы, с мирным настроем, ощутил потребность выйти к морю. Здесь, на кромке большой воды, по сравнении с величием стихии, наши мелкие страсти таяли и испарялись. Я почувствовал необходимость взобраться на гору и там замереть в немом молитвенном восторге. Сквозь заросли колючего кустарника, падая и вставая, упрямо поднимался по каменистой осыпи вверх. Наконец, встал на краю отвесной скалы, воздел руки к небу и под ритмичные удары сердца, под немую молитву совершил самое главное — «Гóсподи, устнé мои́ отвéрзеши, и устá моя́ возвестя́т хвалу́ Твою́». Да, я благодарил Бога и обещал принять с миром любое Его повеление.

Рассвет застал меня на берегу моря. Казалось, проживал в этот миг не часы с минутами, а месяцы и годы — так растянулось время, так уплотнилось пространство.

Ко мне, так и не успевшему поспать, весь необычайно взмыленный, потный, в дорожной пыли — прикатил на машине Петра старец Никита. Выскочил на галечную дорожку, проскрипел быстрыми ногами по направлению к нашему коттеджу. Если бы не крайняя усталость, я бы, наверное, здорово испугался — таким старца никогда не видел. Что-то случилось экстренное! Пока бежал ко мне, старец бросил через плечо Петру: «Приведи старшого!» Подошли они вместе — Макаров со старцем Никитой, отдышались, выпили по кружке холодного чаю с лимоном, приняли на себя достойный вид… Да говорите уж, сколько можно кота за хвост, мысленно завопил я.

— Сегодня ночью вызвал меня к себе духовник отец Иеремия — начал он сокрушенно, — и отчитал как мальчишку. Спросил меня: «Ты уже выкопал могилу Варваре?» Я так и обмер. «Разве не знаешь, как убирает Бог с пути будущего монаха близких, ставших на его пути к постригу?» Ну и припомнил мне судьбу нескольких наших общих знакомых. — Отец Никита вздохнул, вытер ладонью пот с лица и, понизив голос, продолжил: — Если коротко, то вымирали семьями, попадали в катастрофу, падали замертво по пути в ЗАГС, ну вот так…

— Мне тоже приходилось слышать о таких трагических событиях, — вклинился Макаров. — Только у нас разве не другой случай. Разве Алексея готовят к монашеству?

— Иеремия сказал: «Писание церковных книг — это равномонашеский подвиг и даже равноапостольский. Не чли ли у Апостола Павла, что «Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу; а женатый заботится о мирском, как угодить жене (1Кор. 7-32,33)». Так что же мы будем мешать нашему верующему брату, испытанному в подвигах, угождать Господу?! Да не будет сего!» Пока ехал сюда, подумал, а ведь как это верно! Когда молишься и пишешь по молитве, по благословению — мешать человеку в таком состоянии вдохновения — преступление. Это же можно такое наказание получить, что мало не покажется. Поэтому я бегом прямо сюда. Пока вы не затеяли вашу свадьбу. Прости, Алексей! Не доглядел я, не посоветовался со старшим по званию, по опыту — вот и совершил ошибку. Прости…

Все разом умолкли. У меня внутри встала мертвая тишина, лишь сердце грохотало, казалось на всю огромную вселенную. Краем глаза увидел, как стоявшая в дверях Вета, тенью проскользнула внутрь. Мне страшно было подумать, что я скажу ей и что услышу от нее, как она будет плакать, а я ничем не смогу ее успокоить.

Впрочем, спустя полчаса я узнал, что Вета молча взяла паспорт, деньги и налегке покинула Форпост. Лучше бы она меня ударила, устроила истерику, закричала! Но девушка предпочла молчанием покрыть подвиг собственного смирения. И это только добавило горечи в чашу моей скорби, впрочем, с той минуты у меня появилась уверенность, что огненная адская боль отныне не оставят меня до конца моих дней.

— А что насчет Игоря? — спросил Макаров упавшим голосом. — У него же фактически тоже послушание, что и у Алексея.

— С Игорем всё по-прежнему, — ответил монах. — Он в течение писательской жизни, уже потерял и жену, и возлюбленную, и эту, парижанку, что предала его и сюда с дитём приехала. Он фактически погиб от взрыва во время теракта, но Бог воскресил его и послал дорогами странствий искупить и осмыслить то, что с ним произошло. Так что, прав был Игорь, когда предположил, что у них с Лешей произошла рокировка, как он выразился. Так что одному в авангарде воевать, другому восстанавливать, что враг порушил.

Я молчал, наблюдая внутренним зрением, как взрыв смятения постепенно сменяется абсолютным покоем. Что-то вроде «будь что будет» плавно выходило на прямую линию «да будет всё по воле Божией». Тьма просачивалась вниз, в бездну под ногами, а очищенный скорбями путь в Царство Божие раскинулся светлой траекторией от ног моих — в пылающие ослепительным сиянием не-беса. И даже не тихая мирная радость, а беспредельное счастье наполнило меня и позвало в дорогу Домой. И я подчинился, встал и пошел.

Там, на высокой горе

Почти незаметно приблизилось время финала. Мы стояли на вершине горы, куда прилетали на огненных крылах ангелы, чтобы унести с собой в Царство небесное. Ради этой минуты, растянувшейся на годы, взбирались по каменистой осыпи, обдирая колени. Это ведь только грешить, как с горки на санках вниз лететь — весело, шумно, дух захватывает, опьяняет. Очищать же себя от преступлений, от мрака и пустоты — это всегда через усилие, с потом и кровью, нередко на грани отчаяния… Зато стоять на вершине, ожидая свою очередь отлёта в бережных ангельских объятиях — огромное удовольствие. И такие прекрасные мысли рождаются в душе, в предчувствии чудесного воссоединения с Богом, что хочется громко петь и тихонько плакать.

Ясное осознание твоего прощения кротким всемогущим Иисусом, дарует нам желание благодарить, молиться и бесконечно прощать всех, с кем шагал по жизни. Вот они все передо мной — живые и мертвые, добрые и злые, светлые и мрачные. Нас познакомил Господь, сблизил и спаял — для того, чтобы мы учились любить и терпеть.

Здесь, на вершине горы, мы выстроились в бесконечную цепочку, но каждый отдельным звеном. И нет у меня ни к кому претензий, рухнули цепи раздражения, заземлились вспышки гнева, растаяла в синей высоте зависть. Между нами мизерная, почти незаметная разница наших несовершенств — особенно на фоне безбрежного океана Божией любви к нам, детям Своим. Свет истины изгоняет из души остаточные пылинки мрака. У тебя одно стремление — влиться в поток света, соединиться с океаном милости. Это весьма приятное и радостное чувство…

Конец