Человек, которому нравилось быть грустным

Глава 1

Они украли его грусть.

Сначала он даже этого не заметил, всё так же сумрачно вглядываясь вдаль среди безудержного веселья вокруг. Уже даже вопросы, которые раньше раздражали, сейчас казались далёкими и холодными, все эти «что с тобой?», «что-то случилось?», «почему ты грустишь?». На них был только один верный ответ – молчание, и только одна правильная интонация – умиротворённая. Ну как им всем можно объяснить, что молчаливо сидеть среди беснующейся толпы приятно, и особенно сильно грустить, видя эти смеющиеся лица? Нигде не может быть так грустно, как в эпицентре торжества. Чего они хотят услышать, те, кто всеми силами бегут от грусти?

Даже самые стойкие из его окружения сдались в попытках утешить, расспросить. Драматично махнули рукой, в душе оставив осадок непонятной им обиды и разочарования. Ну и пусть себе сидит дальше, дурак, со своими проблемами. Уж мы-то смогли бы ему помочь, развеселив, вернув хорошее настроение. Как они ошибались! «Они же не могут помочь даже себе, почему они так хотят спасать других?» - думал он, снова погружаясь в сладкую и спасительную дремоту печали.

Его не прельщала пустая радость, та, что тешит миллионы страдающих, он был бы рад избавиться от постоянных улыбок с экранов, наигранно весёлой музыки из повседневной жизни, которая старалась быть настолько громкой, чтобы заглушить все признаки его существования. Всё вторично, кроме красивой весёлой мелодии. Но разве минорное звучание хуже? Почему его так редко вставляют в прайм-тайм, почему его почти не услышишь в торговых центрах, ресторанах, на стадионах? Веселье мешает думать, а грусть словно напитывает человека интеллектуальным допингом, давая возможность прокрутить в голове те вопросы, которыми раньше человек даже не задавался.

Много ли мудрецов пестуют весёлость? А сколько действительно стоящих книг основаны на этой лёгкой и беззаботной стезе?

Им он даже не пытался это всё объяснить. Не потому, что бесполезно, а потому, что он видел в этом некое превосходство над массой, которого не хотел лишаться и которым не хотел делиться. Пусть этим людям кажется, что они владеют истиной и приспособили её для своих утилитарностей. Им своё, мне своё, и пусть никто ни к кому не лезет.

Трудно представить, как бы восприняли эти речи, если адресовать их им. Вернее, трудно представить степень негодования, градус истерики или ступор элементарного непонимания, нежелания понять, а не реакцию. С этим-то, как раз, ему всё было понятно.

Уж не внешний ли конформизм это, держать своё мнение при себе, взамен отдавая собеседнику лишь безучастный взгляд? И зачем так, чтобы избежать проблем и споров? Нет! Чтобы не тратить время впустую, чисто приземлённый мотив, и своей искренностью он способен оскорбить тысячи светящихся важностью натур. Или просто ранимых людей.

Но это всё сложно, и говорить об этом с другими не нужно. Незачем.

И вот, в очередной раз он сидел в парке, придя на собрание своего сообщества взаимопомощи, куда приходили все, кто хотел помогать другим. Таких набиралось без малого сотня-другая отчаянных волонтёров, стремившихся полностью переделать мир, начав с себя. Они несли из дома ненужный хлам, старые коробки и устаревшую технику, чтобы с улыбкой отдать это любому желающему. Бесплатно. Это, по их замыслу, должно было изменить прогнившее самоуничтожающееся общество, внеся в него элемент обычной взаимопомощи, хотя мало кто из них задумывался, как могут помочь человечеству старые вазы и пыльные картины. Но осознание сакральной важности этого обряда было у каждого, кто каждую среду, пятницу и субботу собирался в парке. И малые дела – поделиться хламом – почитались ничуть не меньше, чем большие, люди не видели разницу между даром ненужного и самоорганизацией ради высших целей, им было достаточно простого решения, которое полностью соответствовало их представлениям о благе.

А что делал он среди этих несчастных счастливцев? Раздавал книги, связками, в каждой был комплект из произведений философов и немного классической литературы. Его даже так и прозвали – книжник – и многие удивлялись, что не смотря на бойкую раздачу книги не кончались. «Покупает в магазине, его там уже все знают, берёт одно и то же», - рассказывал некто сведущий. – «Специально для него менеджеры заказывают дополнительные партии, он уже там местная знаменитость, его все по имени знают». «А как зовут его?» - спрашивал очередной любопытный. «Валерий вроде бы».

На самом деле его звали Валентин, но как-то повелось, что имя перепутали, а он просто никого не поправлял. Так, самые разговорчивые сплетники поспособствовали переименованию, которое, к слову, нисколько не тяготило мужчину.

Про возраст не задавался вопросом никто, считали, что тут всё очевидно. И, разумеется, все заблуждались: из-за внешней моложавости Валентин выглядел максимум лет на 25. Самые прозорливые смогли бы разглядеть нетипичные для юного лица морщины, и их сбивал с толку взгляд, исполненный разочарования и равнодушия. Но даже они, при всей своей внимательности, и представить себе не могли, что чудаковатому мужчине 42 года! Рассказать бы кому, не поверили бы.

А он, как по расписанию, в дни собраний раньше всех приходил в парк, сгружал с тележки связки книг, раскладывал маленький брезентовый стульчик и садился, уставившись куда-то в небо. Среди «коллег» по сообществу было принято обмениваться информацией, делиться, сколько и кому «помощи» было роздано (такая информация скрупулёзно фиксировалась в засаленные тетрадки, и потом цифры с гордостью публиковались в соцсетях). Справедливости ради надо заметить, что не все в этой группе были такими, и соображения у каждого отдельно были свои. Кто-то преследовал высшие идеалы, кому-то было просто скучно, а большая часть в основном состояла из людей временных, которые не больше раза в месяц появлялись в парке, а то и вообще случайных. Но, как и всегда, на виду были не самые лучшие представители волонтёров-дарителей, наверное, благодаря им и образовался некий нелестный стереотип о подобных общественниках.

Валентин нисколько не жил стереотипами, и знал цену лучшим из соседей. С некоторыми он даже заговаривал, но только для того чтобы расспросить о чём-нибудь, в споры не вступал, о себе не рассказывал. И понимающие люди не лезли к нему, сохраняя дистанцию, хотя и им было крайне любопытно, кто такой этот странный мужчина в нелепой красной бейсболке, которую он носил даже в холода, а в совсем лютый мороз поверх одевал капюшон. И ведь чокнутым никто бы не посмел назвать его, при всех странностях, даже самые недалёкие сказали бы максимум «замороченный какой-то».

Но его это нисколько не волновало, потому что он пока даже не догадывался, что они украли его грусть.

Уже и не вспомнить, как называлось это сообщество. Наверняка как-то броско и возвышенно, так, что после произнесения вслух становилось чуть теплее в уголках рта, и немного на душе. Почему забылось? Да не забылось, просто есть большой риск перепутать с сотнями других таких же групп, которые возникли чуть ли не в каждом мало-мальски приличном городе. Всегда находился непоседливый активист, который своей активностью в интернете привлекал единомышленников, положив начало собраниям, на которых он автоматически становился главным заводилой. Но в нашем случае, энергичный основатель не выходил из тени, свои воззвания и предложения адресовались в группах соцсетей бесчисленным страницам с отретушированными фотографиями. Сам же никогда на них не появлялся. Вернее, так все думали, никто и предположить не мог, что за безликим профилем администратора скрывался Валентин, или Валера, как его привыкли называть.

Да, он самолично создал и поддерживал эту активность. Сначала просто писал статьи о глупости и безразличии общества, постил статьи федеральных СМИ об аналогичных проектах, давая рекламу на группу где только можно. Откликнулись самые одинокие, которые, можно сказать, сделали всю дальнейшую работу за него, позволив основателю оставаться всё время в тени. И даже первые несколько встреч были проведены без него, а он лишь внимательно рассматривал фото и читал восторженные отзывы активистов, которые поменялись друг с другом вазами.

Но весть по округе пошла быстро, вскоре стайки любопытных робко пробирались в парк, и вставали в ряд у невидимой черты, не решаясь подойти ближе. Всем казалось, что тут точно скрыт какой-то хитрых подвох, и стоит только подойти, как сразу же окажешься обманутым. Но и это вскоре прошло, в первые же дни волонтёры истратили все свои вещи для дарения, а городская многодетная семья увезла из парка на старом жигулёнке одеяла, тёплую одежду и пару картин. Потом кто-то из детей неизменно появлялся на собраниях, приносил детские вещи, игрушки, и почти ничего не брал взамен.

И он был очень доволен тем, как всё идёт. И вскоре сам решил появиться на встречах сообщества, молчаливый и загадочный. С тех пор все и увидели безутешного Валеру, и как-то быстро к нему привыкли, вдоволь наразочаровавшись. Так и повелось каждую встречу обсуждать, что нового принёс в парк книжник.

Зачем эта конспирация? Ему нравилось прятаться за личиной чудика, или просто нужна была роль, подмостки, чтобы каждый раз устраивать публике представление? Или, как сказали бы люди попроще, захотел повыделываться? Нет, он просто не хотел, чтобы к нему лезли с расспросами, потому как с детства боялся какой-либо публичности. Предвосхищая все эти «а как ты додумался собрать всех?», или неуклюжие вопросы прыщавой девушки-журналистки из местной подъездной газетёнки, Валентин просто не показывался. Зато это с радостью делали активисты, хвастаясь, что они собрались тут сами, потому что все в один миг пришли к мысли, что окружающим людям надо помогать. Да, такая строчка появилась в городской прессе, за авторством той самой журналистки, которая осаждала парк почти на каждом собрании. «Самоорганизация», «низовая демократия» - её материалы просто пестрели этими словами, встречающимися почти в каждом абзаце статей. Как казалось Валентину, она совсем не поняла сути этой идеи.

Да бог с ней, всё абсолютно не важно в сравнении с тем, что они украли его грусть…

Настало самое время рассказать о них, нервной женщине средних лет её меланхоличной дочке дошкольного возраста. Никто бы не выделил их из обычной парковой толпы, они с равным успехом могли бы оказаться обычной неполной семьёй, вышедшей на прогулку в серый выходной день, или просто случайными прохожими, срезающих дорогу через парк. Ровно как и оказаться активными волонтёрами сообщества взаимопомощи. Может быть, в таком сравнении будет доля кощунства, но выглядели они универсально, и одеты были под стать любому образу: ни богато, ни бедно, не вычурно, но и не со вкусом. Для наблюдательного человека такие люди сразу же становятся внезапной загадкой, которая обычно решается сама собой после того, как кто-то из них заговорит. Но в данном случае всё было гораздо сложнее.

Валентин, естественно, выделил эту пару, которая недавно появилась в парке, и каждый раз подходила к его «стенду», подолгу рассматривая одинаковые связки книг. Не в его принципах было заговаривать первым, но и они не спешили с вопросами. Каждый раз повторялась одна и та же сцена – мать с дочкой подходили, стояли некоторое время, а потом сливались с толпой, и смотрели на него из-за спин других собравшихся. Через некоторое время подходили опять, но потом снова неспешное удаление, и взгляд двух пар голубых печальных глаз.

Книжник всё замечал и примечал, не смотря на внешнее безразличие. Ему виделся настойчивый призыв в таком поведении, ответив на который он словно бы нарушил своё главное правило – не тратить время попусту. Грусть и так достаточно наполняла душу спокойствием и постоянным вдохновением, он примирился со всем нехорошим в жизни, и выходить из своего состояния ему не хотелось, особенно под давлением провокаций со стороны. Но они были тверды как никогда.

Иногда он их просто не замечал, иногда случайно натыкался взглядом, но до последнего времени всё равно удавалось сохранять полное равнодушие при виде печальной пары. Но со временем любопытство стало брать верх, и всякий раз душевный покой Валентина бывал потревожен мамой с дочкой.

По правилам сообщества, новичкам, которые пришли на собрание и растерялись, всегда должны помогать свободные активисты. И к паре, естественно, не раз подходили, но никакой помощи им было не надо, дочка благодарила за заботу и говорила, что они просто осматриваются здесь, мать же в это время молчала. И всё звучало очень убедительно, самые сердобольные перестали донимать вопросами пару, избегающую чужого внимания. Всех, но не его…

Эта игра раздражала, выводила из себя, и чем чаще они появлялись, тем сильнее и продолжительнее. Хотя вообще с чего думать, что это игра? С равным успехом тут могла быть причиной всему жалость, самая элементарная и презренная. Наслушавшись историй о безумном книжнике, они приходили сюда молча сочувствовать. Почему нет? Или почему да? Грусть и раздумья не дадут никакого ответа, только размножат непонятности, и если следовать этому пути, то нужно либо смириться и не замечать, либо… Либо… Вот это либо и было самое волнительное для Валентина.

Ох, если бы кто мог поверить, что можно взять и украсть его грусть…

Соседка по прилавку, общительная полноватая женщина средних лет особо трепетно относилась к книжнику, театрально поддерживала тишину, иногда поглядывала на него так же задумчиво, как он смотрел на небо. И не было ни грамма издёвки во всех этих кривляньях, только искреннее желание поддержать, пусть и так неуклюже. А потом, когда наступили холода, женщина постоянно носила с собой термос с горячим травяным чаем, то и дело предлагая всем желающим отведать его. Особенно настойчиво своему соседу, и тот, как ни странно, принимал угощение, и даже робко улыбался в благодарность. Возник целый ритуал – как только женщина располагалась на своём месте, расставляя тряпочные игрушки собственного изготовления, сразу же вытаскивала из сумки термос, наливала стакан и отдавала его Валентину. Незыблемо, из раза в раз всё повторялось, примерно со второго раза книжник перестал возвращать ей пластиковый двухсотграмовый пластиковый стаканчик, потому что в первый раз женщина замахала руками и чуть ли не прокричала «оставь себе». Да и глупо было пытаться вернуть откровенный мусор, но она нисколько не обиделась, всё списав на чудаковатость. А ведь Валентин нарочно это сделал, чтобы спровоцировать на реакцию. По-видимому, его полностью удовлетворило то, что он увидел, не будем гадать, для чего и как затеялся такой поступок.

Но в этот раз он решил заговорить с ней, когда она даст ему этот обжигающе тёплый стаканчик. И изменит своим принципам, задав один простой, вполне невинный, но абсолютно невозможный для него вопрос – «Кто они?».

- Вкусный чай, спасибо – сказал Валентин медленно, с расстановкой, чем сразу же привлёк к себе пристальное внимание. Обычно всё ограничивалось благодарным кивком, или редким взглядом смеющихся глаз, или полуулыбкой, но никак не такими, пусть и привычными среди людей фразами.

- Да всегда пожалуйста – оживляясь, затараторила женщина. – Я его каждый день с утра завариваю, хватает на весь день. Если пить минимум по три-четыре кружки в день, то нормализуется давление, не болит голова, а ещё калории лишние сжигаются, я в интернете прочитала. Там статья была, и внизу сразу же сказано, как этот чай заказать, вот я постоянно его и покупаю. Дорого, конечно, но на здоровье экономить нельзя!

«Обычный чай», подумал про себя мужчина.

- Чувствуешь, сейчас у тебя должен быть прилив сил, прямо петь может захотеться!

Мужчина ничего не почувствовал, и слегка пожал плечами.

- Вот сейчас скоро должно быть, вот увидишь! А если нет, так я ещё налью, не проблема.

Валентин покачал головой, но женщина всё продолжала расписывать чудеса своего напитка, чуть ли не агитируя зайти на тот же сайт и заказать себе пачку. Но когда посреди этого излияния мужчина тихо заговорил, она умолкла в секунду, вся приготовившись внимать.

- Вы не знаете, женщина с ребёнком сюда приходят – кто они?

К слову, соседка на всю округу слыла знатной сплетницей, и уж хоть что-то могла рассказать про любого. Но тут она впала в лёгкое замешательство, не сразу сообразив, что сказать, хотя было понятно, о ком идёт речь.

- Да Бог их знает, кто такие… Мать немая, или просто не говорит, а дочка вроде разговорчивая. Но только она с кем разговорится, мама на неё смотрит строго, и та замолкает. Пряжу судя носят, а взять стараются едой, что Семёныч наловит в речке, они у него берут.

- Так кто они?

- Не знаю. Прости, Валера, не знаю. Зато Колька вчера…

Дальше мужчина уже не слушал. Лучше поберечь себя от макулатурной информации, которую и так в избытке источает каждый, кому не повезло утвердиться в жизни. О чём ещё говорить, если всё, что ты видишь изо дня в день – дом, скучная работа и немного общественного досуга? Поэтому Валентин не слушал женщину без примеси презрения, гадливости и других негативных чувств, а просто переключался на другое, воспринимая речь как фон. Потому что понимал её, и не находил в себе злобы и неудовлетворённости презирать слабых. Да, у него гораздо больше жизненных интересов, да, может, он финансово состоятельнее, но в данный конкретный момент эти преимущества были эфемерны. Ведь все здесь занимаются одним общим делом, хотя каждый понимает это дело по-своему, и выражает на словах его так, как может.

Глава 2

Потом они просто перестали появляться.

Парадоксально, но их пропажа стала действовать на Валентина сильнее, чем присутствие этих странных людей. Каждый день, что мужчина был в парке, он то и дело пробегал глазами по толпе, окидывал взглядом все уже порядком знакомые лица, и не наталкивался на пронзительно-жалостливый взгляд матери с дочкой. Они перестали приходить, и это заметил только книжник, другие и в голове того не держали.

И как только Валентин стал успокаиваться, возвращаясь в объятия творческой грусти, уже тревожно не осматривая прохожих, пара появилась. Будто из ниоткуда, совершенно неожиданно они подошли к самому «прилавку», не дав ни секунды времени книжнику опомниться. Он, ничего не подозревающий и расслабленный, лишь в последний момент увидел два решительно возникших силуэта, и осознал, кто перед ним, в самый последний момент, за секунду до того, как дочка заговорила.

- Дядя Валера, здравствуйте! – звонко пронеслось в морозном воздухе, перебивая гудение остальных.

Он подобрался, и по обыденному равнодушно кивнул, мать же в это время в упор уставилась на мужчину, с трудом скрывающего своё смущение.

- А правда, что вы книжник? – продолжала девочка.

- Нет, я просто раздаю. Так прозвали…

- А меня Любавой прозвали, хотя я на самом деле Люся. Так все и зовут, а я не поправляю.

- Я тоже – чуть не сказал Валентин, но вместо этого вновь с ног до головы оглядел странных собеседников, недоумевая, чего же им надо. – Берите книги…

- Нет, дядя Валера, спасибо, нам книги не нужны, это мы вам хотели предложить. Хорошие книги.

Книжник всё ждал, когда же заговорит старшая женщина, но та молчала, и он не удержался напрямую обратиться к ней.

- Хорошая у вас дочь.

Но та словно и не уловила того, что он сказал, ни одна мышца лица не выразила, что реплика услышана, и её смысл понят.

- Дядя Валера, говорите мне, она ни говорить, не слышать не может. Мы вам книги предложить хотели.

- Подождите, вообще не говорит?

- Да, с рождения.

Женщина будто чутьём поняла, что разговор зашёл о ней, и слегка отстранилась от нас, сделав шаг назад и робко изучая соседний прилавок. Но проворная дочка буквально через секунду взяла мать за руку и вернула в разговор.

- Так вот, мы книги хотим… подарить вам, чтобы вы их раздавали. – посматривая то на меня, то на свою спутницу, сказала девочка. – Сами мы не можем, у нас такой возможности нет, потому просим вас.

- Что не можете, раздавать книги? – Валентин был совершенно сбит с толку.

- Да, потому что нам стыдно… - наступила довольно длинная пауза, и девочка, чтобы как-то разрядить обстановку, стала рассматривать связки книг, вслух читая авторов. – Толстой, Шестов, Ницше, Камю… И в каждой стопке одни и те же. Так хоть наши ещё добавим…

Наконец, мужчина окончательно совладал собой, вернув себе дар речи, и стараясь найти во всей этой несуразице смысл. Сразу же бросилось в глаза, насколько стало вокруг тихо. Ну ещё бы, местные соседи замерли, ловили каждое слово беседы, в прямом смысле не мигая и стараясь не обращать внимание ни на что другое. Потому что происходящее было удивительно для всех, никто не видел книжника таким разговорчивым с малознакомыми людьми.

- А что у вас за книги? – тихим голосом спросил Валентин.

- Да вот, дядя Валера, они здесь все – и дочка жестами показала матери, будто пора, и женщина вытащила из сумки небольшую стопку школьных тетрадей, на каждой из которых было нарисовано солнце, и аккуратным каллиграфическим почерком написано «Книга для всех, от Любавы и Марии». – Можете и себе взять почитать, если захотите. Они о жизни.

Машинально, ещё не осознавая, что именно ему предложили, книжник взял в руки тетради, и быстро пролистал одну из них. На страницах наряду со строчками тут и там мелькали рисунки, внизу каждая была пронумерована, в конце даже имелось оглавление. 24 страницы рукописного текста, аккурат по количеству тетрадных листов.

- Спасибо, дядя Валера! Мы потом к вам придём, когда вы прочитаете и начнёте их раздавать.

И они, без прощального жеста повернулись и спешно стали покидать площадь, оставив изумлённого Валентина наедине со своими переживаниями и любопытными соседями, которые уже плотоядно косились на стопку тетрадей.

- Странные какие-то – первая нарушила молчание соседка чаёвница. – Старшая глухонемая вроде бы. Так что, ты будешь их раздавать?

- Сперва прочитаю – недовольно ответил книжник, достав из внутреннего кармана куртки пакет, куда бережно всё сложил, не сразу всей стопкой, а одну тетрадку за одной.

- А можно мне тоже одну?

- Не знаю, сперва прочитаю – соседка разочарованно вздохнула.

- Дай хоть просто полистать – не унималась она.

- Нет – твёрдо сказал Валентин. – И вам пока не дам – сработал на упреждение книжник всем тем, кто стал подходить к его прилавку.

Его сильно злило это нездоровое любопытство, когда все как один так падки на что-то скандальное. Быть может, в тетрадях откровенный бред, и раздавать его другим будет бездушно и жестоко по отношению к странной паре, которая, возможно, не ведает что творит.

- Все до одной перечитает – обронил кто-то достаточно громко, чтобы книжник услышал реплику.

- А ты чего ждал? Он такой же, как они – ответили в толпе.

И вскоре всё вновь стало как прежде, вернулся гул, мельтешение и прочие атрибуты большого сборища. Чаёвница то и дело разочарованно посматривала на Валентина, переговариваясь с другими людьми, и когда настал заветный час вновь налить из термоса душистого чаю, то она уже не предложила стаканчик своему странному соседу. И он это заметил, испытав облегчение и немного расслабившись.

Глава 3

Некоторые полагали, что у людей со странностями в жилище должен быть либо форменный разгром, либо образцово-показательный порядок. Но квартира Валентина ничем не отличалась от сотен других в его многоквартирном доме. Только обилие книг, обёрточной бумаги и мотков верёвки указывало на то, что здесь живёт не совсем обычный человек. Да и соседи считали книжника порядочным человеком, местные бабушки всегда радушно здоровались с ним каждый раз, когда встречались у подъезда, и даже если утром на тёплое «Здравствуй, милок» он отвечал «Доброе утро», то вечером та же самая пенсионерка могла сказать ему те же слова, с тем же тёплым сердечным порывом. И трудно найти причину, почему его так уважали окружающие. Может быть, на общем фоне не вполне благополучных мужчин рабочего дома, любящих выпить и бесцельно заливающих алкоголем всё своё свободное время, не обращая внимания на свои угасающие семьи, он смотрелся светом в царстве серости? Может быть, хотя сказать наверняка очень трудно.

Но даже в этой, казалось бы, стерильной среде, где не было никаких столкновений, даже беззлобных споров, у Валентина всё же завёлся один недоброжелатель. Одинокая сварливая пенсионерка, скандалившая со всяким, с поводом и без повода, тихого молчаливого соседа возненавидела сильнее всех. И больше всего раздражало старуху то, что он неизменно здоровался с ней, даже после того, как она крикнула ему вслед какую-нибудь гадость. «Вы все сумасшедшие», часто обвиняла она всех, а книжник у неё всегда выходил то «шизофреником», то «лизоблюдом проклятым», или ещё кем. Но на эти слова Валентин никак не реагировал, а на следующее утро, когда старуха устраивалась на лавочке перед подъездом и встречала ненавистного соседа, тот только говорил «Здравствуйте», чуть-чуть улыбаясь, и шёл дальше.

Но сейчас он спешил скорее добраться до своей квартиры, на тележке волоча за собой не розданные связки книг и пакет с тетрадками. Колёса периодически буксовали, попадая на заснеженные участки исхоженных тропинок, и от этого приходилось прикладывать больше усилий для того, чтобы тележка катилась. Когда Валентин подходил к своему подъезду, щёки горели, а с висков и со лба стекал пот, сердце билось быстрее обычного.

Недалеко от входа, как и всегда в это время дня, стояли местные бабульки, сбившись в тесный круг, и что-то оживлённо обсуждали. По негласному сговору ни одна из них не садилась на приподъездную лавочку, потому что как раз там почти до самых сумерек сидела злобная пенсионерка, которая доскандалилась до того, что с ней никто не хотел знаться. Её просто не замечали, от чего она свирепела ещё больше.

По обыкновению, едва завидев Валентина, бабульки в один голос поприветствовали соседа, на что получили сдержанно-благожелательный ответ. Никаких расспросов, никакой болтовни, пенсионерки только затихли ненадолго, взглядом провожая приятного человека, не более пяти секунд, и вновь начали свои обсуждения. Книжник уже успел пройти расстояние от компании бабулек до лавочки, где, по привычке, он проигнорировал злобный взгляд одинокой старухи, сказав ей обычные слова приветствия, и собирался было закатить тележку по ступенькам. Но тут, чего не было никогда ранее, женщина вскочила с места, проворно догнала его и стиснула плечо мужчины в своих цепких пухлых пальцах.

- Я всё про тебя знаю, ты чудовище – зашипела она, всё сильнее стискивая пальцы. – Олигофрен! Мразь.

Валентин опешил от столь стремительной атаки, и от неожиданности выпустил тележку из рук. Если бы связки книг не были надёжно закреплены, то они бы полетели в грязный исхоженный снег перед подъездом, а так тележка встала на свою подножку, зафиксировавшись в вертикальном положении.

- Я вам ничего плохого не сделал, уйдите от меня – высвобождаясь от полубезумной женщины, книжник пришёл в себя, но она тут же снова стала хватать его за руки, разъяряясь всё больше. Кто-то из них в этот момент всё-таки опрокинул тележку.

- Изверг! Недолюдь! Как тебя земля носит!

Сзади уже послышались окрики бабулек, которые спешили на место этого бессмысленного скандала.

- Жить не даёшь людям, окаянная! – кричали на старуху, но она даже не думала униматься.

Валентин не выдержал. Весь сегодняшний день получился нервным, напряженным, и сколько не пытался он держать себя в руках, сохранить хладнокровие не получилось. Руки сами с силой оттолкнули неприятную женщину, и она с визгом плюхнулась прямо на опрокинутую тележку, на несколько секунд замерев.

- Так ей и надо! Валера, уходи домой, не связывайся с полоумной.

- Ишь ты, на людей бросаться вздумала. Совсем из ума выжила!

С трудом, кряхтя и одновременно рассыпаясь проклятиями, женщина медленно поднялась. И Валентин с ужасом увидел, что тетради выпали из пакета, и сейчас старуха топчет их своими старыми сапогами.

- Детские тетради воруешь, да? – повернувшись к своему «обидчику», прошипела старуха. В руках она держала смятый тетрадный экземпляр, разрисованный цветными карандашами.

- Верните – решительно подался вперёд книжник, по-настоящему разозлившись от такой дерзости. – Это не ваше. Отдайте.

- Отдам владельцу, а ты вор! Хапуга!

- Это моё! Прошу вернуть.

- Нет!

Отвратительная сцена затягивалась, злобная бабка искала любой повод, чтобы отыграться и побольше выместить своей злобы на спокойном и корректном человеке. Такие – лакомый кусок, а другие и пощёчину влепить могут, обругать. Ведь ни на одного соседа из подъезда сварливая пенсионерка не набрасывалась, видимо, боясь получить отпор. А тут разошлась, да так, что люди из окон повыглядовали, по ругани пытаясь уловить, что на этот раз старуху не устроило.

- Я санитаров сейчас вызову! – грозно потрясая крохотным кулачком кричала бабулька.

- Ты всем уже надоела. А ну отдай ему тетрадь! – вопила другая.

- Выселим – раздалось от третьей.

- Бабки дурные – тихо буркнул проходящий мимо очевидец сцены.

И то ли не выдержав всеобщего обсуждения, то ли дойдя до предела своего гнева, бабка с рыком швырнула тетрадь в лицо Валентину, и спешно направилась в подъезд. Вслед ей неслись угрозы, попрёки и проклятия, но ни одного плохого слова от главного пострадавшего. Тот старался успокоить собравшихся, говорил, что нисколько не пострадал, а книги и тетради сейчас соберёт сам.

- Надо не замечать плохого – говорил он.

- Да? Щёку для удара всякой рвани подставлять? Она же всем крови попила, с каждый успела не единожды поругаться. На кой её терпеть здесь? – был ответ.

- Мне она не мешает.

- Святой ты человек, Валерка. Только нельзя тут так.

- Можно. Берите книги. Я их всем раздаю, почитайте, подумайте.

- Давай мы тебе лучше варенья дадим? – вмешалась в диалог другая бабушка. – У меня есть черника, баночка. Пойдём, возьмёшь.

- Спасибо, не надо.

Валентин был уже абсолютно спокоен, и очень жалел, что толкнул злобную соседку. Ему хотелось как можно скорее оказаться в своей квартире, подальше от навязчивого сочувствия и стыда за это происшествие. Всё-таки принять на себя столько оскорблений совсем без последствий нельзя, железных нет, неприятные воспоминания останутся. Но уже сейчас книжник твёрдо решил не смотря ни на что, при любой встрече здороваться со старухой точно так же, как он это делал раньше. Даже если она вновь попытается устроить скандал. Назло, но с улыбкой. И если в этом теле ещё остались крупицы разума, и кроме тотального разочарования жизнью есть мизерная вера в жизнь, то там может находиться некая летучая субстанция, которая способна испытывать стыд или хотя бы нечто сходное с ним. И тогда на приветствие книжника старуха опустит глаза, под тяжестью своей неправоты.

Но… Нечего тут идеализировать, бабка спятила, и всё останется как прежде. А эти мысли, так, самоутешение. Мы часто пытаемся рассуждать именно в таком ключе, иногда даже не подозревая, что объект нашего осмысления не имеет никакого понятия об этих материях. Свинью мы наделяем человечностью, и откровенно свинским поступкам ищем оправдание, а если не находим, то уверены в некоей высшей справедливости, которая воцарится вот-вот. Когда в нашем воображении конфликт с асоциальной личностью переносится в некую метафизическую фазу, с благополучным разрешением в конце, другая сторона просто ищет другого конфликта, вообще ни о чём не задумываясь.

Книжник был не глуп, понимал всё это, однако одним из его главных принципов было дать человеку шанс, любому, даже безнадёжно тонущему в пучине невежества. Или, того хуже, безумия. Многие бы приняли позицию за человеколюбие, истинное проявления полузабытой веры в ближнего. И ошиблись. Валентину понятно, что только один из тысячи способен выйти из порочного круга бытовых универсалий, пьянства, ограниченности, и ради остальных заблудших не стоит тратить свои душевные силы. Те, что потребуются, когда в дверь постучит тот, кто попытается выбраться сам, и для этого дверь всегда должна быть открыта. Не потому, что каждый может исправиться, ведь он в это совершенно не верил, а потому, что в неё может постучать особый. А пока такое не случилось, будем пытаться дать возможность всем. Даже старым злобным бабкам, хоть кому.

А те люди, кто украли его грусть, они ведь постучались? Им нужна помощь, или они хотят помочь? Тетради, немного смятые и намокшие, книжник положил на столик в прихожей, когда вошёл в своё жилище. Их он изучит первым делом, как приведёт себя в порядок, перекусит и привычно сядет в комнату-кабинет, где кроме кресла, яркой лампы и груды книг, аккуратно разложенной в столбики чуть ли не до потолка, ничего не было. Нет, там была его грусть, его мысли. Его потраченные над книгами и записями часы. Иногда там появлялся ноутбук, когда в этом возникала необходимость, но ненадолго. Техника мешала думать хозяину мыслить, удерживать внимание на предмете размышлений, не отвлекаясь при этом на всякую блажь вроде соцсетей. Поэтому комната точно иллюстрировала личность книжника, и всё в ней было органично. Кто-то бы даже принял такую расстановку предметов за некий дизайнерский изыск, который могли устроить у себя бегущие от мира люди. Ничего лишнего, только голая функциональность и покой.

Но настроиться на чтение тетрадей уже после того, как был съеден лёгкий ужин, не получалось: тетрадка, взятая с самого верха стопки, больше навевала на мысли и воспоминания дня, чем вызывало желание приняться листать. Несколько минут Валентин вспоминал лица той странной пары, их пугающее, невероятное сходство, будто один и тот же человек запечатлён в разные годы жизни. И их взгляд. А потом старческие руки, вцепившиеся в тетрадь и сминающие её на глазах матери с дочкой. И их взгляд.

Они вправду украли его грусть, лишив даже способности концентрироваться над чем-то. Потому что они особенные, и они к нему постучались. Книжник был уверен, что им нужна помощь, почему-то именно сейчас эта уверенность многократно укрепилась. Их нужно спасти.

Он открыл тетрадь и стал вчитываться в детский почерк на первой странице.

Глава 4

Там была история, вернее, хронологическое описание жизни, похожее на обычное школьное изложение. С ошибками, помарками, замазанными и переписанными заново словами. И рисунками на полях: лошадки, щиплющие травку, солнце, ярко-красные грибы, птицы. Каждая страница была старательно разрисована, и, надо сказать, художественные способности у автора неплохие, он умело сочетал цвета, соблюдал пропорции. Талант, вот только понять бы, кто из них двоих это писал, потому что видно – всё делал один человек.

«Я хочу сказать, что добрым можно быть всегда. Даже нужно. И если плохие люди сделали тебе плохо, надо всё равно быть добрым, даже с ними», - наткнулся Валентин на первых страницах. «Если тебя обозвали, улыбнись, кивни. Делайте как моя мама, которая простила моего папу. Он поступил с ней очень плохо, убежал, но зато появилась я, и мама поэтому его простила. Да и без этого бы простила. Она видела его всего один раз, но всё равно простила».

Книжнику стало немного не по себе, он, кажется, понимал, что проступает за этими невинными детскими строчками.

«Когда я ходила в садик, мама ходила вместе со мной. Я была в одной комнате, а она в другой, мыла полы, посуду, а я рисовала или спала. Дети плохо говорили про мою маму, что она дурик, но я не слушала их, а просто улыбалась, а они со мной не разговаривали. И вы улыбайтесь, если плохо скажут про вашу маму. Нужно всегда быть добрым. А злым быть легко, это каждый сможет».

Читала ли эта девочка библию? Кто были её учителя? Или, быть может, она от рождения такая? Но жить всю жизнь с ношей доброты тяжело, так казалось Валентину. В этом было нечто от самоубийственного подвига, на который идут от отчаяния, поистине возлюбив ближнего своего, те люди, которые прошли в жизни свои тернистые тропинки, вдоволь потолкавшись за место под солнцем. Это осознанный выбор человека, умудрённого опытом, разобравшегося в себе и людях. Но ребёнок… Наверное, она всё-таки читала библию.

Но до самого конца тетради о боге не было ни слова, ни даже аллегории. Там много рассказывалось о трудном детстве с особенной мамой, которая всё равно самая лучшая на свете. Говорилось, как просто научиться общаться с человеком жестами, гораздо лучше понимая, что он хочет тебе сказать. «От слов может быть холодно, а от рук никогда, ведь они тёплые» - была трогательная строчка на последних страницах.

Прочитав до конца, книжник впал в странное состояние тихой растерянности. Всё, о чем писала маленькая девочка, было в сущности призывом относиться друг к другу с пониманием, больше уделять времени близким и не обижать слабых. Не смеяться над увечными и теми, кто получил от родителей меньше, чем другие. Но если не отчаяние двигало рукой ребёнка, не боль обид и унижений, то что?

Он решил во что бы то ни стало с ними поговорить. И попытаться помочь, утешить, приободрить. Показывать эти тетради другим бессмысленно, вряд ли найдутся люди на бесплатной барахолке, кто по достоинству оценят глубину замысла, пусть и по-детски наивного. И не станут снисходительно давать советы, как на самом деле стоит жить.

Валентин понял, что это именно тот редкий случай, когда на призыв нужно откликнуться, иначе у ребёнка может пропасть вера. Ведь сколько сил отнимет жизнь у ранимой души, своими неприглядностями и уродствами. Сколько ещё злобных старух будут тянуть свои руки к сокровенным тетрадям… Потому что страшнее всего будет увидеть, когда почти святая девочка ожесточится, огрубеет, окрасится в серый цвет и пойдёт по жизни с гордо поднятой головой, не замечая ни прекрасного, ни светлого, а только материальное. Это будет очередное поражение душевной чистоты в грязном и пошлом мире. Вот что означал тот сакральный жалобный взгляд сквозь толпу, адресованный только ему.

Книжник машинально взял следующую тетрадь, и так же скрупулёзно изучил содержимое. Оно, как ни странно, отличалось, там были другие рисунки и немного другой текст. Будто девочка, старательно выводя буквы, вспоминала то, что хотела написать, но вылетело из головы. «У меня совсем нет друзей, кроме мамы» - закралось между строк в тех абзацах, где описывалась школа. «Я очень хочу с кем-нибудь подружиться, но у меня не получается. Мама почти всегда со мной, и другие её пугаются. Но я всё равно буду ходить с мамой» - в другом месте, но тоже не совсем органично, слово отвлёкшись и написав не то, что надо, а то, о чём болит душа. И таких моментов в тетрадях было достаточно много.

Да, он прочитал их все, одну за одной, все 11 тетрадей, не пропуская даже те страницы, где текст повторялся. Прошло не меньше часа, прежде чем не закончилось чтение, и книжник, по обыкновению ходивший по комнате в минуты раздумий, просто встал с кресла и застыл на месте. Да, большинству людей детская писанина показалась бы безделицей, никакой трагедии никто бы из них в этом не увидел, но чудику Валентину-Валере это казалось преступлением общества, что дети пишут такое в столь юные годы. И ещё больше его уничтожала тональность этих строк, ни прямого упрёка, ни злобы, ни даже сильной обиды! Как такое вообще может быть?

Ребёнок просто не предназначен для того, что жить в грусти, а уж тем более бороться с ней.

Хотя что я знаю о них? – думал книжник. Надо просто дождаться, когда они появятся вновь в парке, и устроить с ними долгий разговор, может даже, пригласить их в кафе. Где они живут? Может, их нужно подвезти. А не испугаются ли они меня? – думал он опять. – Если я вдруг активно стану их расспрашивать, интересоваться их жизнью? Подумают, что я хочу им зла?

Ночной двор с балкона казался совсем нежилым, в беспорядке брошенные машины будто были оставлены после стихийного бедствия. Валентин любил освежиться перед сном, постоять несколько минут на балконе, осматривая окрестности. Да, кто-то оставил транспорт перед самым подъездом, кто-то вкривь втиснулся вплотную к детской площадке, а кто-то въехал чуть ли не в сугроб. Но это был хаос жизни, который временами так бывает похож на свою противоположность. Сложно понять, с чего начнётся день завтра – с мёртвой тишины или с суеты жильцов перед работой?

Ему нравилось прокручивать в голове такие образы и просто наблюдать за жизнью, особенно за статичными эпизодами вроде спящего двора. Как в галерее, где поток событий будто замедляется, оставляя время всё осмыслить и понять, осмотреться, взглянуть на себя со стороны.

Но теперь он этого делать не мог, потому что они украли его грусть, лишив покоя.

Он всю ночь думал про них, и только под утро смог заснуть тем беспокойным и неприятным сном, после которого просыпаешься совсем разбитым, лишённым энергии и сил.

Глава 5

В каждом зимнем дне есть что-то безудержное, веселящее. Душным летом не хочется жить так сильно, смакуя каждый спонтанный узор инея на окне, ночи с белым отсветом, и рассветы, похожие на пробуждение дремавшего мудреца, который всё время думал с закрытыми глазами, не засыпая, и с лучами солнца встал и пошёл по своим делам.

Валентину было хорошо зимой, даже не смотря на лютый холод сибирского большого города, продуваемого со всех сторон тем коварным ветром, который не пролетает мимо, слегка задев своим дыханием, а впивается в прохожих, настойчиво, хватко. Но книжник знал его, этот ветер, даже знал его имя, что по античным поверьям давало власть над стихией, и он на самом деле мог управлять этим. Но только внутри себя. По необходимости меняя отношение к явлению. И даже самый лютый мороз становился бодрящим воздухом, прочищающим ум, вместо минус 40 на градуснике с кухни. И таким подходом решалось многое в жизни, даже то, что огорчало или даже выбивало из колеи других людей.

Но сейчас этот принцип не работал, ни морозец, ни яркое утро, ни усилия над собой не меняли растерянности и подавленности состояния. Всё было бесполезно. Может, если бы в его жизни было больше текучки, малозначащих событий, банальных разговоров, встреча с особыми людьми прошла бы легче, возможно, она бы вообще не состоялась в его сознании, ограничившись мимолётным соприкосновением. Но у книжника помимо грусти не было почти ничего – ни друзей, ни работы, ни семьи.

Кто он такой вообще? Человек, который постоянно тратит много денег на книги, ходит опрятно, меняет коврик под дверью, и при этом не волочится за соседками? Где и как он умудряется добывать себе на жизнь? Знатоки скажут, ему много не надо, он же необычный человек, дурак, и потребности у него соответствующие. Такой и на пенсию по душевной инвалидности сможет прожить. Но вопреки мнениям скептиков, Валентин никакими болезнями не страдал, был дееспособным гражданином, а трудился удалённо, со своего рабочего кабинета в квартире, где за неплохие деньги переводил заказанные тексты на китайский, арабский и два европейских языка, которыми он владел в совершенстве. Клиенты в основном были иностранные, и мало кто из них мог угадать, что за латинским именем на фриланс-форумах прячется уникум из Сибири. Почему-то каждый, с кем книжник общался по заказам, принимал его за соотечественника.

И никому, даже далёким родным из столичного города, он никогда не рассказывал, чем занимается после переезда на новое место. Чтобы быть в грусти, надо жить одному, вдали от тех людей, кто в состоянии понять это состояние.

Но они поняли. Они украли.

По обыкновению, после зарядки и плотного завтрака Валентин сразу приступал к работе, но сейчас, впервые за долгое время, он изменил привычному распорядку, потому что сосредоточиться не получалось. Из головы не шёл вчерашний день, тетради и ощущение того, что в его внутренний мир бесцеремонно вторглись, и уходить даже не думают. В такой изолированной экосистеме любые частицы извне могут вдребезги раздробить любые защитные стены из спокойствия, отрешённости и умиротворения. Весь психологический настрой, все виды духовных практик были бессильны справиться с этим давящим жалостливым взглядом двух пар глаз, и теми недетскими воспоминаниями, что скрывались за ними.

Но пока не помогало ничего. Бесцельно побродив по исхоженному кабинету, книжник решил, что ему нужно развеяться, сходить прогуляться в парк, поплутать по рощам, чтобы привести мысли в порядок. Дело ведь и в том, что выходных то почти мужчина и не брал себе, работая по 7 дней в неделю, лишь иногда выбираясь в магазин или на собрание общества. При таком режиме и без всяких потрясений рано или поздно кончится ресурс.

Был не по-зимнему солнечный будний день, и улица встретила его ласково, лёгким и приятным покалыванием по щекам, как встречают близких после непродолжительной разлуки: тепло, но без сильных эмоций. Книжник на секунду задержался в дверях подъезда, окинул взглядом двор и уверенно зашагал с крыльца. Пустынно, все либо уже уехали на работу, либо вернулись домой. Только откормленные бездомные кошки, вальяжные и нагловатые, заняли лавочку и нежились на солнце, выставив к небу свои животы, и на появление Валентина никак не прореагировали. Даже на приближающийся хруст шагов ни одна хвостатая даже ушами не повела в сторону звука, настолько они тут обвыклись и были уверены в собственной безопасности. А вот придёт злобная соседка, сгонит их не задумываясь, чтобы самой усесться, соседства с кошками она бы не потерпела. Уж сколько грозилась выжить отсюда этих блохастых, перетравить всех до единой, но пока, к счастью, всё ограничивалось только словами.

Книжник же удержался от лёгкого соблазна тревожить их покой всякими «кис-кисами». Пусть лежат себе, пока грозная старуха не явилась на насиженное место. А то с неё станется, учудить опять что-то…

Пройдя чуть дальше, к своему удивлению Валентин увидел старуху на дальней лавочке, которая находилась на другой стороне двора, рядом с выездом из жилого массива. И не одна – рядом сидел сутулый мужчина крайне неприятной наружности, с небольшой спортивной сумкой, не снятой с плеча и поставленной на самый край. В руках он теребил какую-то бумагу, то и дело отвлекаясь от беседы и старательно её рассматривая.

- Фрол, у меня нет денег – донесся раздражённый голосок старухи. – Вообще, ты даже не проси.

И тут книжник вспомнил соседские рассказы, что у этой женщины был сын, которого никто практически не видел, потому что тот постоянно попадал в тюрьму по мелким статьям, практически оттуда не выходя. А кто видел, говорят, что как упырь выглядит – беззубый, злобные глаза, сутулый, и вечно спрашивает мелочёвкой помочь. Из дома старухи не стеснялся выносить грошовую технику, даже утащил детский велосипед из подъезда, продав его другому подростку. Одним словом, в каком-то отношении сын был весь в мать – одинокий и озлобленный на весь мир.

Валентин уже почти миновал то место, где сидели сын с матерью, но внезапно они, не сговариваясь, одновременно посмотрели в его сторону, а потом буквально впились взглядом. Старуха тут же стала что-то злобно шептать, активно жестикулируя и открыто показывая пальцем, а сын в это время зачем-то начал снимать ремень сумки с плеча. Книжник уже не видел их, но буквально кожей чувствовал их прожигающие мутные глаза и исходящую от них концентрированную злобу. Этот взгляд тоже способен надолго остаться в памяти, как и взгляд другой матери с ребёнком, но между ними была не просто пропасть – целая вселенная.

Лучше бы сидел дома и никуда не ходил, подумал мужчина. Вся охота к прогулкам мигом испарилась, он решил просто сходить за продуктами, а потом с другой стороны двора быстро проскользнуть в подъезд, минуя этих неприятных личностей. День, так толком и не начавшийся, был испорчен окончательно, и исправить это уже не могло ничто.

Да, и, разумеется, здороваться со старухой при встрече уже не хотелось совершенно.

Пропади оно всё пропадом…

Глава 6

Дальше тоже шло будто в полудрёме. Всегда желанная работа казалась унылой рутиной, и кроме утомления и боли в висках не давала ничего. Валентин всё-таки смог заставить себя сесть за компьютер, но часто отвлекался на мелочи, то и дело рассматривал узоры обоев и даже, что в рабочее время было под запретом, заходил в соцсети и читал новости. Уже начинало вечереть, но работа не сдвинулась и на половину. Книжник нервничал, ему было неуютно, и когда градус напряжения достиг своего апогея, он с силой захлопнул свой ноутбук и пошёл на кухню заваривать травяной чай. «Да ну на фиг эту работу», - с каким-то злорадством думал Валентин, твёрдо решив при первой возможности развязаться с заказчиками.

На кухне стоял старенький приёмник, оставшийся в квартире от прежних хозяев: прямоугольный, с чуть помятой антенной, шкалой FM-частот с подсветкой. В эпоху цифровой революции даже обычный ноутбук мог заменить всё что угодно, в таком устаревшем устройстве просто не было необходимости. Но Валентину приёмник почему-то полюбился, наверное, больше за воспоминания, что в детстве у него был такой же. Он достал его с холодильника, пыльный, заброшенный, можно сказать выходил, отладил, и теперь старичок работал практически без помех.

Зависнув на кухне с чаем, книжник включил его. Шла аудио постановка, практически забытый сегодня жанр, где актеры словами порой добиваются большего, чем разукрашенные лица с экрана. С приятными голосами стало возвращаться спокойствие. Да, это была сказка, в который добрый молодец боролся со злыми силами, и спасался от братьев, из зависти задумавших убить его. Герои говорили красиво, восторженно, как не говорят люди с наших улиц, в каждом слове чувствовалась эмоция, в нескольких незначащих репликах угадывался характер. По обыкновению книжник слушал на приёмнике классику, да и ожидал услышать именно её, но не меньше обрадовался тому, что получил в итоге.

Чайник закипел, любимая чашка с ароматным содержимым привычно грела руку, и облокотившись на подоконник, Валентин начал расслабляться. Иногда один голос, тонкий, казался ему голосом той самой Любавы, девочки с тетрадками, а другой, мудрый и сочувствующий, мог бы вполне принадлежать её матери, если бы та могла говорить. И нисколько не важно, что книжник даже уже не улавливал сути действия, он просто слушал не вникая, получая от этого удовольствие.

Двор неумолимо заполнялся приезжающими машинами, из них выходили усталые жильцы и спешили по своим квартирам. Иногда они останавливались, завидев знакомого, такого же человека, вернувшегося домой, и заводили короткие разговоры, после чего всё равно разбегались. А книжник за всем этим пристально наблюдал, и не мог не обратить внимание на подъездную лавку, на которой, как по расписанию, появилась неприятная пенсионерка. Коты к вечеру, будто чуя её приближение, уходили по своим делам, а она сидела, зыркая на каждого проходящего мимо. Многие её просто не замечали, кто то ускорялся, едва завидев, но ни один житель с ней не поздоровался.

Спустя какое-то время бабка стало бормотать что-то малопонятное, всё набирая громкости. Иногда прорывались понятные слова вроде «насекомые» и «ублюдки». Почему-то именно сегодня она решила устроить очередной концерт, хотя такого давно себе не позволяла. Как обычно в таких случаях бывает, у кого-то сдадут нервы, он высунется из окна и вступит в короткую словесную перепалку, которая, к торжеству бабки, закончится ничем. Надо быть полным неудовлетворённости человеком, чтобы испытывать удовольствие от длительной бессмысленной ругани. Большинство понимало – лучше её не трогать, она сама рано или поздно успокоится.

Но тут из темноты двора возникла знакомая сутулая фигура, уже без сумки, с двумя целлофановыми пакетами. Валентин сразу узнал сына, который быстро, слегка шаркающей походкой направлялся к лавочке. Старуха, завидев его, притихла, и даже ощутимо напряглась, будто не ожидая ничего хорошего от встречи, а он, словно обрадовавшись, расправил плечи. Никакой нежности, никаких объятий не было – отпрыск просто сел рядом с матерью, поставив оба пакета перед собой.

Сквозь стекло и редкие снежинки эти два силуэта казались зловещими, их разговоры, неслышимые издали, казались холодными и тусклыми, как два тухлых уголька, выпускающие в воздух сгустки тёмной сажи. Но нет, книжник относился к ним не враждебно, изучал их без злости, но с небольшой опаской. Так обычно относятся непредсказуемыми животными, которые в любой момент могут броситься на человека.

Парочка на лавочке задвигалась, в ходе беседы вначале размахивал руками один, затем активно жестикулировала вторая. Всё говорило о том, что эти люди ссорятся, и того гляди вот-вот начнётся очередной скандал. Будничная ситуация, сказал бы циничный наблюдатель. В стране сотни тысяч людей ругаются в этот момент, по пустяковым поводам, иногда совсем без причины. Полумрак подъезда и две бранящиеся фигуры – каждодневная реальность, символ нашей жизни. Чему тут удивляться?

Но Валентину почему-то было не по себе, он предчувствовал что-то недоброе. Голоса из приёмника, словно в знак солидарности стали тревожнее, напряжённее. Вскоре на лавочке начали кричать.

- Фрол, ну что ты от меня хочешь? Нету у меня ничего – с надрывом в голосе завопила старуха.

- Заткнись и не кричи! – в ответ громко хрипел сын прокуренным сиплым голосом.

После перепалка продолжилась, но заметно тише, и в какой-то момент совершенно неожиданно мужчина встал, опрокинув пакеты, и с силой ударил бабку по лицу. Она, не издав ни звука, опустила голову вниз, закрыв лицо руками. Но Фрол не успокоился, и продолжил быть свою мать, с замахом, злобно, сжатым кулаком. Книжник, опомнившись, быстро раскрыл окно и крикнул:

- Ты что творишь? Перестань! Сейчас полицию вызову!

Но тот будто и не слышал, продолжая. Бабка к этому моменту уже свалилась с лавочки, а сын начал буквально её затаптывать. Как назло, на улице было ни души, помочь некому, и не вмешайся кто-нибудь скоро, дойти ведь может и до убийства. Пожилой человек она, как никак.

Валентин побежал в коридор, накинул на себя курку, и как был в тапочках и спортивных штанах, так и выскочил на полутёмную лестничную клетку, помчавшись по ступенькам вниз. Рука инстинктивно обхватывала перила, да так сильно, что её обжигало от трения. Но на боль мужчина внимания не обращал, просто не замечал этого. И что делать, оказавшись лицом к лицу с этим моральным уродом? Начать драку? Навалиться на него и попытаться обездвижить? Кричать над ухом, угрожать? Времени думать не было, приходилось полагаться на естественное течение событий, одним словом, будь что будет.

Мужчина с силой толкнул подъездную дверь, да так, что она с грохотом стукнулась о стену, и в окнах на первых этажах задрожали стёкла. Но избиение не остановилось, сынок вошёл в такой раж, абсолютно молча калеча свою мать, не слышал, как она опасно стала даже не стонать, а хрипеть. И никто, никто, ни одна живая душа не крикнула из окна, чтобы он остановился!!! Боялись, видимо, зная о его криминальной жизни.

- Перестань! Хватит! – заорал Валентин, и тут же кинулся на злодея, сбив его с ног. Он от неожиданности испугался, даже сник под тяжестью книжника, робко сжавшись, и сложил руки за спиной, будто готовый к тому, что на них наденут наручники. Но вместо этого он услышал поток тихой ругани. – Что ты творишь, зачем ты так с ней? Тебя же женщина родила, а не звери, как так можно поступать?

Быстро смекнув, с кем имеет дело, Фрол осмелел, и тут же начал вырываться, но безуспешно. Его злобные глаза горели каким-то химическим огнём, не поблескивали, а переливались бензиновым отблеском. Того и гляди, поднесёшь спичку – полыхнут.

- А ну пусти – прозвучало угрожающе.

- Для начала успокойся.

- Ты за базар свой ответишь. Руки убрал!

Валентин только сейчас смог бегло посмотреть в сторону избитой пенсионерки. Она стала приходить в себя, вытирая кровь с разбитых губ, и абсолютно спокойно, без стонов и ругани, лежала и смотрела в небо.

- С вами всё в порядке? – бросил в её сторону книжник, на что не получил никакого ответа, и переключился обратно. – Ты зачем её бил?

- За дело, а остальное тебя не качается. – после замолк, а потом зловеще продолжил. – Я ведь тебе так этого не оставлю, будешь отвечать.

- Это ты будешь по закону отвечать за сделанное.

- По закону вы, бараны, живёте. А я по совести, никакой закон не может быть выше её. Пусти!

Фрол резко дёрнулся, и всё же смог откинуть в сторону Валентина. Оба мужчины быстро поднялись на ноги и застыли напротив друг друга.

Сцену наблюдали из окон, но ни один жилец не крикнул ничего, даже обычной раздражённой реплики. Потому что все знали, что сын чокнутой старухи убийца, и свой последний срок отсидел за то, что в обычном бытовом споре жестоко зарезал человека. Страх заткнул всем рты, а книжник не выдержал и побежал на помощь. Он же дурачок, не смыслит, а теперь неминуемо пострадает за свою опрометчивость.

Хотя всё-таки нашлись смельчаки, неутомимые пенсионерки.

- Я полицию вызвала, сейчас тебя обратно заберут! – послышалось с верхних этажей, старческий голос. Хотя и так было понятно, никакие окрики и воззвания не остановят этого человека. Он всё так же стоял напротив Валентина, с вызовом смотря ему в глаза, но чего-то ожидая, будто до конца не решил, как поступить дальше.

Но вскоре во двор въехал полицейский уазик, фарами ослепив обоих мужчин, и из него вышло двое патрульных, словно нехотя. Их прибытие сразу же охладило пыл Фрола, да так, что тот даже улыбаться я стал, вместо того чтобы смотреть волком. И тут же активизировалась избитая пенсионерка, не пойми как оказавшаяся рядом с книжником.

- Я сама упала, так и скажи им – схватив заступника за плечо, зашептала она. – Не вздумай чего ляпнуть, не вздумай!

- Граждане, что у вас происходит – слегка лениво и доброжелательно спросил полицейский, молодой и голубоглазый. – Кто с кем дрался?

- Никто не дрался, вы что! Я упала просто. – звучало неубедительно, при том, что на лице старухи просто не было живого места. Под глазом уже зачиналась большая гематома, губы опухли, из рассечённой переносицы продолжала стекать струйка крови.

- Этот человек на неё напал – глухо вымолвил Валентин, бегло указав пальцем на сына.

- Он всё не так понял, не слушайте его – залепетала пенсионерка. Но полицейским не было дело до этих объяснений, один сразу же стал что-то говорить в рацию, а другой спросил документы у Фрола.

- Вам нужна медицинская помощь? – обратился он к матери.

- Нет, да что ты! Я же просто упала.

- И заявление вы писать не будете?

- На кого? Меня же никто не бил.

- Пишите отказ тогда.

Валентина просто трясло от негодования, он понял, что мужчину сейчас же, только-только после буйства отпустят, стребовав с матери подписи на бумажку. Им не хотелось заниматься этой бытовухой, они были вымотаны и без того.

- Господа полицейские, он её избивал изо всех сил. Не вмешайся я, может, убил бы даже.

- Когда убьёт, тогда и заберём – невозмутимо парировал патрульный. – Она сама не хочет ничего писать, покрывает. Мы-то что тут сделаем? Или пусть пишет заявление, или мы поехали.

- Но…

- Закрой свою пасть – злобно вскрикнул Фрол. – Тебе уже всё сказали. Она упала, а если у тебя глюки, то сходи проверься к врачу.

Ещё несколько минут длилось всё оформление, шелестение бумагами и переговоры по рациям. В конце сыну сделали предупреждение, погрозили пальчиком и собирались уезжать. Книжник в ярости ушёл к себе в квартиру, не понимая, как можно терпеть такое скотское отношение к себе. Да, он забыл о вчерашней сцене, ему было жаль старуху, искренне. Боль от увиденного не остывала, разгораясь с новой силой всякий раз, когда мысли возвращались к потасовке. Ну как можно покрывать этого монстра после такого?! Немыслимо, похоже на религиозно-мазохистский бред и представление о страдании как о необходимости жизни. Свой крест надо нести, всё нужно вытерпеть, и за это на небесах воздастся сторицей. Предать сына? Грех, он же родной! Лучше стерпеть от него любое надругательство, отдать последние деньги или получить по лицу, но не наказать по всей строгости.

А угрозы, которыми сыпал этот бледный уголовник… Они не страшат Валентина, не заставят постоянно озираться по сторонам на улице, или выходить из подъезда украдкой. Мало ли, что человек в запале может наговорить? Это всё вторично и не важно, думал про себя книжник, усевшись в читальное кресло и пытаясь унять оставшийся мандраж.

Время было не очень позднее, хоть и сумерки уже полновластно сгустились над городом. Мужчина опять не мог найти себе место, всё порываясь пойти проверить, как себя чувствует пенсионерка. В конце концов решимость навестить старуху взяла верх, и он быстро стал собираться к своей конфликтной соседке. Даже если там будет Фрол. Не важно.

Глава 7

Мало удовольствия стучаться в закрытые двери, с риском получить от ворот поворот. Не важно, даже если ты не жалостливый проситель, а просто порядочный человек, решивший поинтересоваться судьбой попавшего в беду соседа. Всё равно вместо вежливого «здравствуйте» можно получить гробовое молчание от пошарпанной двери.

Так и вышло с Валентином, на звонки никто не реагировал, а старая деревянная дверь с облупившейся краской, затёртой ручкой и замызганным зрачком стояла надёжным барьером. Кроме того, из квартиры шёл спёртый запах нечистот, пыли, способный отпугнуть даже самых стойких. Но Книжник не сдавался, настойчиво продолжал звонить, дожидаясь хоть какого-то шевеления.

Совершенно неожиданно, без предшествовавшего звука шагов или бряцанья ключей, дверь резко распахнулась, и на пороге показалось злобное лицо Фрола.

- Чего тебе надо? – словно бросил в лицо он.

- А где…

- Скорая увезла. Ещё раз зайдёшь сюда, сам в больницу отправишься.

После этого дверь захлопнулось, и едва-едва послышался слабый голос «кто там приходил?». Это была пенсионерка, никуда её никто не увёз. И Фрол в этот раз выглядел куда решительнее, Валентин поэтому не решился звонить дальше, вместо этого вернулся к себе в квартиру и позвонил в скорую, вызвав врачей для избитой старухи. Пусть только попробует их не пустить, подумал он. А впрочем, тут же понял, что ничего не будет делать, потому что измотан этими стрессами. Есть другие дела, которым мужчина не посвящал должного внимания, например, завтрашний сбор общества в парке, или оставшиеся непереведённые тексты. Тяжело быть благотворителем, когда твои порывы никто не ценит, да ещё и угрожают за них… Не борец книжник, не деятель всё-таки, иначе бы что-то сделал с собой, со своей жизнью, не пустил бы всё на убийственный самотёк. Затворничество в провинциальном городе всегда больше похоже на жалкую пародию, чем на поступок, на бегство с возможностью в любой момент вернуться в мир.

Вечером он уснул быстро, даже не заметив. А наутро встал бодрым, полным сил и оптимизма. В такую рань выходного дня просыпаются только пенсионеры или сумасшедшие, как говорил кто-то из его знакомых. И, судя по тому, сколько людей шло с лыжами по двору, и дети с санками, наверное, знакомый был не прав, хотя Валентин за это не поручился бы.

Сегодня юбилей – ровно два года прошло с момента первого собрания сообщества. Просматривая ленту соцсетей, книжник видел, как многие писали большие сообщения в группе, подводили итоги, делились радостью. Он же, привычным хозяйским взглядом высматривал случайно затесавшийся в комментариях спам, безжалостно блокируя участников, его распространяющих, и просто следил за порядком. По традиции, Валентин оставался в тени, ни во что не вмешиваясь прямо, сохраняя лавры создателя сообщества в тени, подальше от любопытных глаз и ненужной суеты. Активных, слава богу, хватало и без него.

Вместе с заранее приготовленными книгами он, почти не колеблясь, прихватил те самые тетрадки с рисунками, ещё не зная, как ими распорядиться, но с уверенностью, что их точно нужно взять. Они должны были прийти, он это чувствовал, и уже внутренне готовился к беседе, думал, что скажет, о чём станет расспрашивать.

Снежное выдалось утро, бодрое. Солнце залихватски поигрывала на белоснежном покрове сверканием и чудными переливами. Редко когда можно увидеть такое посреди зимы хмурой и неприветливой зимы, когда света люди почти не видят толком. Такое послабление было приятно.

В парке, не смотря на рань, уже шло шевеление, соседка-чаёвница ставила прилавок и закрепляла на нём прозрачную клеёнку, защищая от снега своё добро. Едва завидев книжника, она издалека крикнула ему бодрое «Здравствуй, Валера», на что тот улыбнулся и приветливо кивнул. Всё шло как всегда, приходящие тут же без устали начинали беседовать с теми, кто уже разложился, прохожие неуверенно глазели на сборище, и т.д. Как всегда, такая обстановка убаюкивала Валентина, он расслаблялся, ни о чём конкретном не думал. Даже тетрадки выложил на видное место под полиэтиленом, периодически смахивая налетевший снег тыльной стороной ладони.

И, да, он был прав, они пришли. И почти сразу, едва завидев тележку с книгами, пошли навстречу, синхронно, чуть ли не нога в ногу.

- Здравствуйте, дядя Валера! – звонко пронеслось в воздухе. Красные от морозца щёчки девочки чуть напряглись, а потом по ним прошлась тень самой искренней на свете улыбки.

- Привет – ответил он, не в силах побороть ответную улыбку. Он был натурально рад увидеть этих людей снова. Мать, как и в прошлый раз, стояла за спиной дочери, одновременно смотря на книжника и с подозрением, и с любопытством.

- Я прочитал ваши тетради – решил не тянуть Валентин. – Мне очень понравились, в них столько доброты.

- А моя учительница сказала, что они глуповаты.

- Нет, это не так. Как вообще так можно говорить?

- Говорить можно всё что угодно, а лучше говорить то, что думаешь – ответила девочка. – Я всегда говорю то, что думаю.

- А если это может кого-то обидеть?

- Всё равно говорю, а если обижу, то попрошу прощения.

Дальше она по-хозяйски, не спрашиваясь, встала рядом с книжником, и, приподняв клеёнку, стала копаться в разложенных книгах. Больше всего, конечно, её интересовали тетрадки, и малышка с победным возгласом извлекла всю стопку, подняв всю над головой.

- Видишь, мама, он их раздаёт!

Женщина понимающе кивнула, и словно чуть расслабившись, подошла ближе. Валентин даже подумал, что не стоит с ней заговаривать сразу, а то вдруг она испугается и отойдёт. Лесная лань, боязливая и недоверчивая… Только такие ассоциации возникают при виде этого человека.

- А много уже тетрадок отдали? – откуда-то из-за спины спросила Люся. Она постоянно перемещалась, не стояла на месте, и уследить за ней для любого было бы сложной задачей.

- Пока что ни одной.

- Что, никому не интересно?

- Да нет, просто пока ещё никто не подходил.

Внезапно мать девочки стала мычать и жестикулировать. От неожиданности и громкости звуков Валентин невольно вздрогнул, но тут же дочка положила ему руку на плечо, и стала переводить язык жестов.

- Мама просит у вас интересную книгу – лицо сильно искажалась уродливыми гримасами, стоны и булькания отвращали, и весь светлый образ пугливой молчаливой женщины рассыпался. Так поэтому она старалась не говорить, держалась отстранённо, чтобы не показать собеседнику своего изъяна. Книжник, к его чести, быстро взял себя в руки, и с вниманием стал вслушиваться в бормотание, заинтересованно посматривая в глаза матери. – Но только не грустную, мама не хочет расстраиваться. У вас есть такие, дядя Валера?

- А что ты читала обычно? – спросил Валентин, обращаясь напрямую к женщине. По всей видимости, она прекрасно понимала чужую речь, потому что сразу оживилась, и принялась жестикулировать и мычать вдвое энергичнее.

- «Маленький принц», «Малыш и Карлсон», про Незнайку – переводила дочка.

- Боюсь, таких книг у меня нет, извини. Только философия, психология, культурология. Но можешь попробовать взять почитать их, они тоже очень интересны.

- Мы не знаем, что такое философия, культурология.

- Знаете что – воскликнул книжник – Давайте-ка я вам в следующих раз хороших книжек принесу. Эти слишком заумные, я чего попроще достану, хорошо? И несколько возьмёте, выберите, кто будет по душе из авторов.

- Нет – твёрдо осадила девочка. – Мы хотим ваши книги почитать, заумные. Вот, я вижу Шопенгауэр. Можете дать?

- Нет – мужчина заколебался. – Он пишет о философии смирения, печали, вам такое лучше не читать. Может, хотите взять тогда Канта? Или Гоббса?

- А почему нельзя Шопенгауэра?

- Потому что у вас своя философия, а у него своя. В своих тетрадках вы её описали, так незачем читать похожие книги.

- А мы всё равно хотим!

Валентин попал в затруднительную ситуацию. По его убеждениям, дать читать ребёнку Шопенгауэра – всё равно что лишить детства, забрать что-то тёплое и светлое, что с течением жизни теряется навсегда. А сияет только лишь в этом возрасте, или у блаженных людей. Но осилят ли они его язык? Не отпугнёт ли их усложнённость лексики, страшные выводы автора?

- Да дай ты им, Валера, чего жмёшься то? – вмешалась в разговор соседка-чаёвница, всё это время слушавшая беседу. – Другим даёшь же, а они чем хуже?

После этих слов внутри стал разгораться огонь раздражения, но слабо, не прорываясь в реальность, и внешне мужчина остался абсолютно спокойным. Но про себя он уже высказал болтливой любопытной соседке всё, что о ней думает, особенно про надоевший всем чай. Своим вмешательством она разрушала атмосферу доверительного общения.

Возникла неловкая пауза, мать с дочкой недоумённо посмотрели на соседку, а она же словно получила команду говорить без устали, и просто засыпала всех своими нелепыми репликами про чай, погоду и про книги, которые раздаёт Валера.

- Ой, знаете, он такой заумный, всем советует, что брать, а что не брать. Вы его не слушайте. Лучше чай пейте на основе особых трав, он даст вам сил и энергии. Хотите налью стакан? – и всё это сплошной стеной, без пауз, без возможности вставить слово или даже остановить чаёвницу. Она сегодня в ударе, и несладко от этого будет всем.

- Давайте я приглашу вас двоих в кафе – сказал Валентин негромко, но достаточно отчётливо, чтобы фраза пробилась сквозь внешний шум. – Тут нормально пообщаться будет сложно.

- В кафе? Там, где мороженое подают на десерт?

- Да, Люся. У вас же есть мобильный телефон?

- Да, один на двоих. Даже когда маме звонят, я за неё разговариваю. Можете записать?

- Конечно, диктуй – в это время чаёвница болтала, обращаясь к матери девочки.

Когда номер был записан, они быстро попрощались, и пара ушла к другим прилавкам. Оторопевшая соседка немного сбавила темп своих излияний, потом совсем перестала вещать, и с обидой и удивлением обратилась к книжнику:

- А чего это они ушли?

Он с растерянным видом пожал плечами, обретая свой привычный непроницаемый вид. От этого она ещё больше растерялась, и замолкла, расстроившись.

Глава 8

Ему с ними было действительно интересно. Чудаковатая девчонка и женщина с дефектом речи оказались необычайно многогранными и сердечными людьми. Самоизоляция Валентина, бросившего безнадёжный вызов несовершенному миру, прекратилась, с ними он чувствовал себя лучше, чем отрешаясь от всего. И не имело значения, что книжник в прошлом был человеком семейным, у него уже взрослые дети, начавшие свою самостоятельную жизнь. От них он отдалился уже давно, да и они особо не переживали разрыв с этим поехавшим человеком. Но семейное тепло он впервые почувствовал с Люсей и её мамой, то, чего Валентин так долго искал в этом мире.

Они все были чудаками, и оттого всем вместе было так приятно и легко. Они не могли наговориться, еда, которую им приносил официант в кафе, остывала нетронутой. Но потом, после разговоров, они опустошали тарелки махом, не разбирая, горячая еда или холодная. Книжника очень радовало, что мама с дочкой абсолютно спокойно относились к тому, что он за них платил, ни разу не пытались спорить, просить оплачивать всё поровну. Они просто с аппетитом ели, доставляя этим ему несказанную радость. Так было и в первый раз, так было и во все последующие походы в кафе.

У Валентина было много денег, гораздо больше, чем ему нужно было самому. Получал он достаточно много, а на что тратить, просто не знал. И теперь у него появилась отличная возможность достать из-за шкафа несколько пухлых конвертов со сбережениями, и начинать понемногу вытаскивать из них новенькие, не затёртые купюры.

Почему он стал таким? Почему он разошёлся со своей прежней семьёй, прежними друзьями, знакомыми? Почему выбрал такую странную, одинокую жизнь, наполненную поэтической грустью? Никто бы не смог угадать это, глядя в его непроницаемые глаза, и только два человека на всём белом свете могли быть посвящены в эти тайны. Это Люся, девочка, и Лиза, её мама, и, возможно, им он когда-нибудь расскажет обо всём, но не раньше как выслушает их истории. Хотя они так же, как и Валентин, не очень стремились поведать о себе всё.

В самый первый раз они просто погуляли в парке, а перекусить зашли в недорогое кафе неподалёку. Мама с дочкой замешкались у входа, долго отряхивали с курток снег и будто не решались пройти и сесть за стол, пока книжник не стал чуть ли не за руку усаживать их за стулья. Но раз проломив этот лёд недоверия, мужчина решил проблему – с того раза они уверенно проходили внутрь, сразу же кидались рассматривать меню и выбирать то, чего они ещё не пробовали.

Официанты вначале с подозрением относились к странной компании, постоянно следили и контролировали, не собираются ли они уйти, не заплатив за обед, потому как и вправду троица выглядела очень пёстро, от таких всего можно было ожидать. Но и тут со временем наладилось, вскоре работники кафе уже знали девочку по имени, даже угощали её бесплатным мороженым за счёт заведения, и откуда-то прознали про Валеру книжника, безобидного и честного чудака с собраний. Город всё-таки небольшой, затеряться среди людей трудно…

Ну а вообще, хоть они уже встретились несколько раз, и хорошо провели время вместе, стадия знакомства друг с другом затягивалась, пока ни один не говорил о себе ничего. Все попытки книжника расспросить своих новых друзей натыкались на сплошную стену.

- А где вы живёте?

- Там! – указывала девочка пальцем вдаль, и мать тут же вторила ей.

- Там – это где? На какой улице?

- Там! – вновь был ответ.

- Одни живёте?

- Втроём, я и мама. Ещё кошка есть у нас.

Они неохотно отвечали на такие расспросы, и если Валентин аккуратно настаивал, они замолкали, а потом, словно желая разорвать путы неприятного разговора, принимались говорить на отвлечённые темы. Книжника это насторожило, ему виделась некая новая тайна, но до поры до времени она останется нерассказанной.

Что он чувствовал к ним? Жалость, участие, желание помочь. А ещё радость от соприкосновения с чужой судьбой. А они? Бывало, они, не сговариваюсь, вдруг беспокойно вглядывались в него, да так внезапно, что Валентин терялся. Новые друзья вроде и были рады общению, смеялись над шутками, делились мыслями, но всё равно, иногда из глубин снова выплывал этот опасливый взгляд пронзительно голубых глаз. И он был бессилен что-либо сделать с этим, только время властно над людскими страхами, да и то не всегда.

А вот свою конфликтную соседку, которой он тоже считал должным помочь, после того раза никто не видел. Старуха перестала выползать на лавочку, её не видели в подъезде, и даже дворовые коты настолько осмелели, что уже без зазрения совести занимали всю лавочку своими пушистыми тельцами. И у всех эта пропажа вызвала облегчение, но только не у книжника. Как-то он даже поделился своими опасениями с друзьями.

- У нас бабушка одна во дворе живёт – начал Валентин. – Злая жутко, со всеми ругается, все у неё плохие. Но тут недавно её сын-уголовник избил, сильно, крови было много.

- Я бы свою маму никогда бы не ударила.

- Я знаю, а этот человек смог. Может быть, он даже и убил бы её, если бы я не вмешался тогда.

- Ты сказал ему, что он неправ?

- Сказал, но он не согласен с этим. В общем, после этого я зашёл проведать бабушку, а там он, прогнал меня, сказал больше не приходить. Вот я теперь и переживаю за эту пенсионерку.

- Так сходи к ним ещё раз.

Лиза попыталась что-то сказать, Люся перевела:

- Мама говорит, мы можем сходить к ней все вместе.

- Нет, это лишнее – отмахнулся Валентин. – А вдруг там её сын? Он плохие слова говорит, обзовёт нас.

- Мою маму тоже били сильно – после недолгой паузы девочка ошарашила мужчину.

- Кто бил?!

- Один мужчина… Очень злой. Такой же злой, как тот, что бабушку бил.

- Ты знаешь, как его зовут?

- Нет. Но он маму знает. Мы его встретили один раз, он маму увидел, подошёл и схватил за плечо, стал тащить. Она не хочет, а он ей по лицу ударил, чтобы шла. Я плачу, а он даже внимания на меня не обратил. Если бы не прохожие, утащил бы.

Лиза заметно стала нервничать, теребила в руках пуговицу от кофты. Её ногти, без маникюра, неаккуратные, плохо вычищенные больше походили на мужские. Так выглядят руки подростка, ещё не привыкшего следить за своей наружностью, или девочки-пацанки из восьмого класса. И было в них что-то необъяснимо притягательное, какая-то неуловимая непосредственность. В мире, где всё принято тщательно лакировать, скрывать недостатки и изъяны, естественность всегда будет выбиваться из обыденности.

- Лиза, кто это был? – с тревогой спросил Валентин. Она растерянно пожала плечами. – Ты его знаешь? – снова замотала головой. – А в полицию ходила? – и вновь нет.

- Это отец девочки? – напрямик, без обиняков пошёл вперёд книжник. Женщина опустила глаза вниз, не желая смотреть в глаза обличителю. Ответ был ясен без всяких слов. – Ты хотя бы имя его можешь сказать? – она продолжала молчать.

- Мам, если знаешь, скажи, дядя Валера хороший. Он ничего плохого не сделает – и всё равно Лиза оставалась недвижима, словно и не участвовала в разговоре.

- Скажи хотя бы, когда это было – настаивал книжник. Наконец мать девочки подняла взгляд, виновато мельком взглянула на мужчину, а затем на пальцах изобразила число 9. – 9 числа? Или девять дней назад? – она показала один палец. – Ты же уже знала тогда меня, почему ничего не сказала? Я бы мог помочь, если что.

Ей было крайне неловко, и на мгновение она даже приподнялась, будто порываясь уйти. Но Валентин почувствовал, что достиг уже грани, и дальше давить бессмысленно.

- Лиза, прости. Мы больше не будем об этом говорить сейчас, когда сама захочешь, тогда и обсудим. А пока давай закажем чай, будешь? С мороженым.

- Я буду! – звонко донеслось от Люси. – Хочу фисташковое попробовать.

Но день уже был омрачён и для него, и для матери. Сразу вспомнились те строчки из тетрадки, невинной детской рукой смазанные до обычного факта, без ужасов и боли, что могли за ними скрываться. Может, конечно, он и драматизировал, но почему-то ещё с самой первой встречи в парке, впервые посмотрев в эти чистые глаза, он увидел в них затаённую боль, и понял, что они пережили нечто очень плохое. Тем они так и запали в душу, забрав покой, заставив Валентина думать о них по многу раз за день. И тем контрастнее был взгляд девочки, добрый, доверчивый и как бы вопрошающий одновременно. Никогда ничего подобного он не видел в своей жизни, и только теперь он, наконец, казалось, разгадал эту тайну.

Феномен высшей доброты, прошедшей через страдания и набравшей после этого силы, был реален. И то, что из миллионов людей, способных помочь другим, волонтёрами становятся в основном те, кто сам пережил в своей жизни утраты и лишения, а потому понимает, насколько важна помощь в таких ситуациях. Добрый – это когда столкнулся с ужасом, пережил его, и локализовал его в себе, неся душевные антитела. Их потом и вливают заболевшим депрессией, людям на самом краю, через беседы, сочувствие и соучастие, этим предотвращая массовое сумасшествие на планете. Вот что творилось бы, если в хосписы, станции переливания крови, детдома, места стихийных бедствий не стремились люди, полные гуманизма и желания помочь?

Они, конечно, не были волонтёрами Красного Креста, но в них жил тот же дух, та же основа, и это остро чувствовалось Валентином. Он разглядел ангельские лики среди моря серости и равнодушия.

- Вас проводить?

- Нет! – как и в прошлые разы резко, безапелляционно заявила Лиза, а Люся ей вторила. – Сами дойдём, дядя Валера, не хотим вас ещё беспокоить.

- Да мне не трудно, я бы сам хотел с вами пройтись до дома. А вы каждый раз запрещаете.

- Мы в разных местах живём.

- Что?!

Это был день шокирующих откровений.

- То в одном месте ночуем, то в другом – бесстрастным тоном ответила девочка. – Иногда в ночлежке свободно, там спим, летом нас знакомые на даче своей пускают жить.

- Да ты что, серьёзно? У вас нет жилья?

- Нету – мама попыталась одёрнуть дочку, схватив её за рукав, но та отстранилась и продолжила. – Последний месяц мы у бабушки одной живём, она нас знает, пожалела. Но на каникулы к ней внуки приедут, и нам придётся уехать. В который уже раз…

- Я… - мужчине было неловко и волнительно. – Я… один живу, у меня свободная комната. Вы всегда, если что, можете приходить и ночевать…

- Правда? – с радостью воскликнула Люся.

Но мама нисколько не разделяла энтузиазм ребёнка, судорожно замотав головой.

- В этом нет ничего плохого, если переночуете. Дверь у меня в комнату с замком от прошлых хозяев…

-Так мы вам мешать будем! – будто спохватилась девочка.

- Не будете. Мне иногда даже хочется, чтобы рядом кто-то жил.

- Дядя Валера…

- Меня не Валера зовут, а Валентин. Все почему-то так прозвали. Можно просто Валя.

- У меня так же… - восхищённо отметила Люся. – Но я и то, и другое имя люблю.

И всё-таки, рано было предлагать такую помощь. Три-четыре совместных ужина – ещё не повод лезть и пытаться изменить их жизнь. Он уже стал корить себя в душе, что так скоропалительно сделал это предложение. Насколько оно усложнит отношения, добавит в них напряжения и неловкости, сейчас понять трудно. А они только-только стали приоткрываться!

-Послушайте, я прошу у вас прощения, если чем-то обидел – прервал молчание Валентин. – Больше я никогда не скажу об этом, но если вдруг так получится, что вам негде будет переночевать, или некуда пойти, или просто захочется пожить в квартире со всеми условиями, а не в ночлежке – звоните в любое время. Если не понадобится – будем общаться как прежде. Хорошо? – мама неуверенно кивнула, дочка звонко сказала «Да». Валентин записал на листочке свой адрес, отдал дочке, а потом они все медленно, словно нехотя, стали расходиться в разные стороны – книжник домой, в свою пустую квартиру, а они навстречу зыбкой снежной стене под фонарями, казавшейся сказочными воротами в другой мир.

Глава 9

В почтовом он обнаружил письмо от жены. Это было как гром среди ясного неба, его нашли, и знают, где он сейчас находится. А это значит, что рано или поздно она заявится сюда, начнёт выслеживать, искать встречи, разговора.

В своё время развестись по-хорошему у них не получилось, бывшая жена категорически не поняла туманные доводы Валентина о том, что вместе жить для них мука. По её рассудочному мнению, такие слова говорит мужчина только тогда, когда уходит к другой женщине, покрасивше и помоложе, и истерично принялась искать все возможности для «изобличения». Заочно обвиняла общих знакомых, коллег, всех особей женского пола, с которыми даже теоретически мог контактировать мятежный муж. И каждый раз находилась веские доводы в пользу той или иной версии, и каждый раз они впоследствии оказывались недостоверными. Женщина просто не могла понять, что жить так, как прежде, Валентин уже не мог, и его уход из семьи – сознательный шаг, попытка изменить свою жизнь на четвёртом десятке, а не блажь и жажда любовных приключений.

Разъезжаться им было особо некуда, две московские квартиры заняли их подросшие дети, а поделить тесную двушку в спальном районе было непосильной задачей. Укрыться от скандалов, упрёков и требований рассказать всё как есть было невозможно. И тогда, уже будучи мужчиной за 40, Валентин, уставший от всего – работы, друзей, неблагодарных отпрысков и просто от окружения столицы, решился в одночасье всё поменять. Для этого он выбрал далёкий сибирский город, забрал все накопленные деньги и уехал. А на месте уже начался новый период его жизни, где, уже став книжником или Валерой, мужчина твёрдо решил не заводить себе друзей, не сближаться с людьми, жить так, как хочет душа. Чтения, прогулок в парках и походов в здешние леса хватало с лихвой, он чувствовал, что наконец освободился от тесных и невероятно тягостных рамок прежней жизни. Пусть и для многих это была комфортабельная жизнь человека состоявшегося, но лично для Валентина это был ад, и на то были свои веские причины.

Как ей удалось узнать его сегодняшний адрес? На что она пошла ради этого? И какие ещё глупости выкинет эта взбалмошная женщина? Конечно, сам выбирал себе спутницу, думал книжник, видел все эти черты характера, и когда-то они не казались такими нестерпимыми. Была любовь, искренняя, страстная, они оба изо всех сил тянулись друг к другу. Не один раз давались клятвы жить вместе до смерти, превозмогая все невзгоды. Валентин в порыве чувств покупал дорогие подарки возлюбленной, сам лишая себя самых обычных радостей жизни – мороженного в знойный летний день, к примеру, лишь бы накопить на очередной сюрприз. Супруга была счастлива такому вниманию, но шли годы, рождались дети, и мужчина становился всё невнимательнее, уже каждый месяц в число, когда они в первый раз встретились, не подносил украшения, не водил в кафе. Простые прогулки на природе не будоражили её кровь так, как раньше, всё стало казаться блеклым, особенно когда добавились хлопоты с двумя детьми. Усталый муж был уже не способен на царские почести, а только приходил вечером домой, ел, садился с книгой, а потом до вечера занимался детьми. И так же в выходные дни.

Жена стала заявлять, что прозябает. Дети, как ни странно, слабо пробудили в ней материнский инстинкт, и постоянную заботу об этим милых крошках она воспринимала неоднозначно: когда было настроение, могла часами сюсюкаться, а когда не было, раздражалась, могла накричать без повода. На этой почве у супругов возникло непонимание, а потом всё стало плавно перерастать в ежедневные ссоры. И каждая из них кончалось одним и тем же обвинением «я тут прозябаю с тобой! О чём я думала, когда за тебя выходила».

- Я не ответственен за твою жизнь, твои постоянные хотелки и требования. – обычно так отвечал Валентин. – И если тебя что-то не устраивает, менять свою жизнь должна ты, а не другие люди. И уж точно не я! Научись быть разумным ответственным человеком.

- Ты предлагаешь развестись?!

- Нет, я предлагаю тебе поумнеть, и взглянуть в глаза реальности. Ты мать. И жизнь – это не постоянный праздник, где тебя постоянно балуют подарками.

- Ты мерзок! Ты уже давно меня не любишь, давно не дарил подарки, и что ты вообще можешь мне говорить?

- Для тебя любовь – это подарки? Я ещё раз предлагаю тебе попытаться поумнеть.

И так шло изо дня в день. К этому привыкли даже дети, закатывающие глаза при начале очередного выяснения отношений. Но Валентин привыкнуть к этому так и не смог. И все годы он жил с женой только потому, что не хотел бросать своих детей.

- Нельзя жить настроениями.

- Нельзя, Валя, надо быть таким же бездушным сухарём, как ты.

- Я не бездушный…

- А то нет! Ничего тебя не волнует, кроме твоих представлений о долге, и от других ты требуешь того-же. Я не безумная героиня книжек, что ты читаешь, я настоящая женщина, которая просто хочет подобающего отношения к себе!

- Ты хочешь обожания, для тебя быть женственной – быть обожаемой.

- Да, чёрт возьми!

- А тебе не кажется, что этого мало для женщины? Что надо быть матерью, женой, нормальным вменяемым человеком?! Ты увлекись жизнью, детьми своими, книжки читай, развивайся, работай над собой, тогда, наверное, и жить интереснее станет! Живёшь подростковыми представлениями. Хочешь – разводись со мной, но только детей оставь.

- Ещё чего! Детей он захотел. Да кем они вырастут с таким папой? Ты абсолютно ничего не понимаешь в жизни, в женщинах, в людях. Ботаник чёртов. С книжками сидеть и жить – это разные вещи! Мне не нужны тучи мыслей из журналов, мне нужно внимание, мне нужно, чтобы на улице мужчины оборачивались мне вслед, потому что я хорошо выгляжу и красиво одета. Но в кого я превратилась с тобой? В прачку, няньку, кухарку?

- Дура. Какая-же ты дура. Можешь ходить по улицам, нарядившись, ловить мужские взгляды сколько хочешь, если для тебя это жизнь. Иди и делай что хочешь, но детей оставь.

- Да пошёл ты, ничтожество! Найду кого получше, благо я ещё не стара.

И, насколько мог судить Валентин, она действительно искала. Часто уходила куда-то допоздна, а по возвращении вела себя нарочито вызывающе. И постоянно подчёркивала, что она свободная женщина, которая устала от жизни с не пойми кем, и намерена всё поменять. Но, судя по обстоятельствам, не сложилось, или реальная цель этих слов была в другом.

Медленно, тягуче противостояние тянулось годами, то временно теряя остроту, то разгораясь с новой силой. В этой бессмысленной борьбе был только один проигравший – их чувства, затухающие, умирающие, а в спорах каждая сторона была права, и оттого противоборство шло ещё яростнее. Покой и умиротворение, так необходимые Валентину, случались с ним только в одиночестве. Дети, так им любимые, чаще вставали на сторону матери, его идеалы называли придурью, обвиняя отца в том, что он ничего не понимает в жизни.

И однажды всё разрешилось, он объявил об уходе, выдержал бурю, и вырвался. Ушёл рано-рано утром, пока жена спала, из вещей почти ничего не взял, кроме зубной щётки, любимого портфеля, документов и жёсткого диска с компьютера. Остальное мужчина решил не трогать, от греха подальше. На казанском вокзале, куда зашёл почти случайно, Валентин уставился на табло, вглядываясь в пёстрые строчки городов. Для тысяч людей, проходящих и уходящих по просторным помещениям вокзала, это была просто информация, объявление о прибытии, радость от встречи, разлука или просто дальнее странствие. Для него же – выбор вслепую. И, наверное, оттого было так сладостно выбрать один из самых отдалённых пунктов, а потом направиться к кассе и купить билет на ближайший поезд.

Что странно, на душе был покой. Ничего мстительного, злорадного в адрес жены, никакого ощущения внутренней правоты. Он это сделал не чтобы расквитаться, он просто захотел перемен. И металлический воздух от проходивших мимо поездов, такой желанный, будто напоминал, смотри, обратной дороги не будет. Но в то же время и подначивал – давай, ты же так этого хотел! Билет в руке – залазь в вагон и оставь всё остальное мудрому случаю. Ты сам не знаешь точно, чего тебе нужно, так что рад будешь почти всему…

Сейчас в руке было письмо от жены, которая спустя два года разыскала его. Искушение разорвать конверт и выбросить было сильным, но тревога или ожидание беды, дурной вести, несчастного случая с детьми или какой угодно другой напасти были ещё сильнее. Что, если она сообщает в письме важную весть?

Он аккуратно надорвал краешек конверта, и достал оттуда плотную пачку исписанных крупным почерком листов. Разочарование, это её обычная норма словоизлияний. Всё в порядке, можно не вчитываться, так, пробежаться по страницам. Как и ожидалось, везде упрёки, обвинения в неверности, всё как в те предпрощальные разговоры. Но всё-таки было одно серьёзное отличие – робко, больше намёком звучала просьба вернуться, забыть старые обиды и попытаться начать новую жизнь. Вместе.

У меня и здесь новая жизнь, без твоих бесконечных требований, подумал мужчина. Действительно, содержание письма на этом заканчивалось, только буквально парой слов жена обмолвилась о детях, что они работают и у них всё хорошо.

Вот что делать с письмом? Любой ответ может распалить эту темпераментную натуру, заставить действовать, а его отсутствие охладит пыл. Без сожаления, Валентин разорвал листки и выкинул в ведро, то же самое он проделал и с конвертом. Пусть думает всё что угодно. И даже если она приедет, катастрофы не случится, всегда можно закрыться в квартире и не отвечать на её настойчивые просьбы поговорить. Надолго всё равно жены не хватит, пламенная натура на то и пламенная, что сначала разгорается, а потом затухает без поощрений.

Уже наутро книжник вконец забыл о письме, о своих воспоминаниях, настолько это мало волновало его в тот момент. Он больше беспокоился за своих новых друзей, что они могут постесняться и не позвонить ему, даже при крайней нужде. Квартира, хоть и была захламлена книгами, но содержалась в идеальной чистоте, будто только и ждала гостей. На всякий случай хозяин затеял очередную внеплановую уборку, хотя ни пыли, ни грязи не было нигде.

Он ждал звонка, и, как оказалось, ждал напрасно.

Они не звонили ему.

И когда книжник сам попробовал до них дозвониться, телефон был недоступен. Несколько дней подряд. И на собрание они тоже не явились.

Они пропали, не сказав ни одного прощального слова.

Глава 10

Валентин был полностью разбит, ему ничего не хотелось делать. Работу он без сожаления забросил, не отвечая на настойчивые сообщения заказчиков, на собрания ходить перестал, и всё время проводил в своей квартире, хотя на улице уже вовсю входила в права весна. Солнце, особый мартовский воздух если и влияли на мужчину, то только сильнее вгоняя в грусть.

Они вернули ему украденную грусть, и от этого он стал несчастнее прежнего.

И как вообще можно объяснить эту сумасшедшую привязанность к необычной парочке? Никогда и ни к кому его так не тянуло, как к этим странным, пугливым, и в то же время не испорченным людям. В них он будто разглядел неуловимые частички нравственного совершенства, которые никак не мог найти в обычной жизни, и чем больше искал, тем больше разочаровывался. И внезапно идеал очеловечился, обратился в фигуры девочки и необычной женщины.

Они для него были даже не живые люди, но символ, в котором был найден ключ к бесполезности своей собственной судьбы. И потому Валентин их так превозносил.

Но, не смотря на всё это, не делал попыток их найти. Хотя теоретически можно было обратиться в местный интернат, навести справки, попытаться узнать адреса ночлежек. Книжник осознанно отверг все подобные варианты. Пошло и безрассудно. Люди перестают выходить на связь не для того, чтобы их потом нашли. Некстати вспомнилась жена со своим патетическим письмом, и самые яркие воспоминания побега. То, что когда-то сделал он, сделали с ним. И возможность экстренного случая, который бы просто не дал возможность выйти на связь, он даже не допускал. Ну что может произойти с такими ангелами?

Любил ли он их? Если и да, то не было абсолютно никакого элемента похоти, секса, всё, что присутствовало – отчаянная нужда в обществе этих людей. Как у хорошего отца, потерявшего детей, допустим, в другой стране, без возможности их отыскать. И он ждёт любой возможности хотя бы подсмотреть за их жизнью, чтобы понять – у них всё будет хорошо, и облегчённо вздохнуть. Ни сожалений, ни эгоистичного самосожаления после их ухода книжник не испытывал, он просто старался переварить это событие. Получалось с трудом.

Сутки растворялись безвозвратно, не оставляя после себя ни воспоминаний, ни дел. А сознание мужчины утопало в грусти, но не так, как он любил, не в той форме, к которой он стремился, а в самой настоящей безысходности. Такое состояние только разрушало, не давая никакой возможности забыться в чём-то другом. И без постороннего раздражителя, быть может, книжник нескоро бы вернулся в реальность.

В дверь стали настойчиво звонить.

«Твою мать, неужто жена?», - сначала в его душе промелькнул ужас, а потом сменился крайним негодованием. Прятаться в своём доме? Да ни за что! Валентин напролом, без попыток остаться незамеченным двинулся к входной двери, и не посмотрев в глазок, дёрнул за ручку. Увидев гостя, книжник был и рад, и разочарован одновременно, это была чаёвница, соседка по собраниям. Она заулыбалась, сразу же стала тараторить приветствия, и потихоньку подбиралась всё ближе, так и норовя отодвинуть владельца и проникнуть в квартиру.

- Что у вас случилось, почему пропали? – и, не дожидаясь ответа – Наверное, заболели, ну так я вам трав принесла заваривать, чтобы побыстрее выздоровели…

Мужчина сразу не смог разглядеть чуть сутулую фигуру за спиной у нежданной гостьи, она стояла чуть вдалеке, но явно наблюдая. Да это же соседка-пенсионерка! Давно её не было видно, как-то даже позабылась сцена избиения родным сыном, и омерзение от этого существа, Фрола. Чаёвница, как правило, не очень наблюдательная, уловила взгляд Валентина, и, словно опомнившись, переключила тему:

- Вот я знала только дом и подъезд, а квартиру не знала, а эта бабушка мне помогла вас найти.

- Как вы? – тут же обратился к ней книжник.

- Всё хорошо – она не сразу ответила, будто раздумывая, вступать в беседу или не стоит.

- Зайдите ко мне – пригласил мужчина. Чаёвница сразу ответила на призыв, едва не оттеснив его внутрь квартиры, пенсионерка же не ответила ничего. – Как вас зовут?

- Нина Ивановна.

- Нина Ивановна, зайдите ко мне. Я хочу поговорить с вами.

Нина Ивановна… Её образ словно очеловечился, у пенсионерки обычные имя и отчество, такие же, как у тысяч других старушек. Никто никогда к ней не обращался так, да и, скорее всего, никто вообще из соседей не знал, как зовут бабушку. Как и в случае с Валентином, все звали его Валерой с момента переезда сюда. В этом они похожи.

- Меня, кстати, не Валера зовут, а Валя. Тут как-то повелось так с самого начала.

- Да я знаю, что тебя не Валера зовут. По глазам видела. – достаточно грубо ответила старуха. – Ходил тут всегда, с таким видом, будто всех провел.

- Вас не проведёшь, Нина Ивановна – дружелюбно сказал он.

После этого женщина вошла в его квартиру, а чаёвница в это время уже вовсю стала хозяйничать на кухне, поставила чайник, достала какие-то пахучие мешочки и принялась над ними колдовать.

- Сразу видно, нету тут женской руки – взглянув через плечо, она сосредоточенно продолжила своё дело. Пенсионерка в это время с недовольным видом окинула взглядом коридор и видимую отсюда часть комнаты, а потом двинулась на кухню, инспектировать чаёвницу. За этим было очень забавно наблюдать.

- Ты вконец его залечить собралась? – буркнула Нина Ивановна. Синяки и ссадины на лице практически исчезли, лишь шрам от рассечения на брови остался напоминанием от того жуткого вечера.

- Это всё проверенные методы! Я своего дядьку так на ноги подняла, а у него и температура, и кашель, и мокрота в лёгких.

- Я не болен – заявил хозяин квартиры. – Не надо ничего готовить сейчас, давайте просто попьём чай.

- Так ты поговорить меня зазвал сюда, или чаи гонять? – старуха не хотела смягчаться.

- И то, и то можно совместить.

Чаёвница явно чувствовала себя не в своей тарелке, её насторожила агрессивность пенсионерки, её не очень опрятный вид. Она точно не ожидала, что Валентин позовёт и её к себе в гости, и станет вести трудные диалоги, временами больше похожими на перепалку.

- Как чувствуете себя?

- Прекрасно! Лучше всех.

- Вас давно не было видно. Вы куда-то уезжали?

- В больнице была. Плохо мне стало потом. Сын меня на такси отвёз.

- Ваш сын… Он в первый раз так с вами поступил?

- Тебе какое дело?

- Самое прямое, я спас вас. Даже боюсь думать, что могло произойти, если бы я не вмешался.

- А я тебя просила об этом? Ишь, благодетель.

Несмотря на остроту, диалог всё же шёл без агрессии, интонации хоть и казались неприязненными, но ни в какое сравнение не шли с обычной манерой пенсионерки ругаться.

- Понятно, и помощь вам предлагать тоже бессмысленно…

- Чего ты хочешь? Говори прямо, раз уж завёл к себе.

- Я хотел убедиться, что с вами всё в порядке, вот и всё.

- Убедился?

- Нет.

Вскипел чайник, Валентин по-свойски достал три чашки, в каждой небрежно кинул по пакетику и стал заливать кипятком. Гости внимательно наблюдали за его действиями, не говоря ни слова, словно и не желая разорвать эту нервозную тишину.

- Садитесь – предложил хозяин, и, как ни странно, старуха уселась сразу же, вслед за ней, неуверенно, устроилась и чаёвница. – Кому надо, вот сахар.

- Он мне совсем жизни не даёт –чуть отхлебнув чаю, начала пенсионерка. – Живу как на вулкане, ему денег не дашь – бьёт, в магазин ему не сходишь – бьёт. Будто мало я ему сделала добра! С нервами из-за него проблемы, расшатались. – она так же внезапно замолкла, как и начала.

- И как вы думаете решить эту проблему? – после долгой паузы решил вступить книжник.

- Как решить? Он кровь моя, на суде его глаза вижу, чуть не умираю. Уже четыре раза так! Нервы, нервы у меня из-за всего этого…

- Сейчас где он?

- Уехал куда-то, уж третий день не объявлялся. Знаешь, я тебе всё-таки скажу спасибо за тот раз, но больше лезть не надо, хорошо?

- Даже если он вас убьёт?

- Значит, на то воля такая, своего сына топить не буду, от всех бед пока жива, отважу.

- Ну это же абсолютно неправильно, так же просто нельзя жить! – визгливо заговорила доселе молчавшая чаёвница.

- Рот закрой, мерзость! – рявкнула на неё Нина Ивановна, от чего женщина аж подскочила. Эта ругань уже была типичная для пенсионерки. – Ты, малявка, и знать не знаешь, что такое жизнь, ан меня поучать вздумала. – а потом, обращаясь уже к Валентину. – И вообще, я к тебе привратником не записывалась! Сначала одни пришли, тебя спрашивали, девка да юродивая, вот, думаю, соответствующие люди, только, справившись, к тебе не пошли. А следом эта дура! Язык себе поперчи своими травами.

Чаёвница, шокированная напором, похватала свои свёртки с кухни, кинулась в коридор и, наспех одевшись, хлопнула входной дверью. Всё это время вслед ей неслись отборные ругательства, а хозяин даже будто не заметил этого, настолько его поразили слова о приходивших к нему людях.

- Нина Ивановна – попытался он прервать ругательства старухи. – Нина Ивановна, когда они приходили?

- Да сказала я уже, сегодня! – и вдруг, совершенно переменив тон. – Ты на меня не серчай, я больная, у меня нервы больные. Зайди ко мне как-нибудь, у меня помидоры закатаны, я тебе банку дам. А эта дура – и она снова зашлась в брани.

Валентин теперь понял одно – перед ним человек невероятно сложной судьбы, и в склочности и злобности старухи виноваты те мучения, через которые ей пришлось пройти со своим сыном. И он был горд, что не опустился до коллективного осуждения, всё равно здоровался с Ниной Ивановной, не обрубая вконец возможность к будущему контакту.

- Знаете что, вот мой номер, если не дай бог что случится, вы всегда можете меня позвать.

- Ладно, возьму. Мне лекарства пить пора, я пойду тогда. Не серчай, я сама не рада иногда, что такая злая на всех, прям сделать с собой ничего не могу.

- Я всё понимаю и не обижаюсь. Пусть у вас всё будет хорошо.

- Да куда уж там, хорошо…

Старуха ушла не оборачиваясь, зашаркала по холодным ступеням подъезда, а Валентин, только было отошедший от терзаний из-за потери друзей, с новой силой ощутил прилив грусти. Он не понимал, почему всё происходит так.

Они украли у него нечто важное, и теперь только вместе с ними он мог получать недостающее.

Глава 11

Валентину часто снился сон – он стоит перед хлипкой стеной, которая во многих местах прохудилась, видны щели, через которые проникает внешний свет. Повсюду на полу лежат прозрачные шары, на ощупь очень прочные и холодные. Мужчина подбирает один, и с размаху швыряет об стену. Ничего, шар прилипает к ней, как игрушка-лизун, не нанеся никаких видимых повреждений. И так продолжается снова и снова, с каждым броском.

Он помнил этот сон, про себя называя его иллюстрацией бессилия. И когда попадал в него, тотчас забывал, что сновидение повторялось, переживая его будто впервые, и только после пробуждения всё вспоминал.

Именно такой сон ему приснился на ночь после гостей. И оборвался ещё до того, как он начал швырять шары в стену. Звонил мобильный телефон, освещая комнату тусклым мерцанием экрана. Валентин потянулся к устройству, бегло заметил незнакомые цифры номера, но без колебания ответил.

- Алло…

- Дядя Вале… Валентин – прозвучал в трубке голос Люси. – Я у вас перед дверью, не могу дотянуться до звонка.

Книжник на несколько секунд застыл, слушая тишину на той стороне, а потом быстро вскочил, не отрывая телефон от уха, наспех напялил брюки, накинул на плечи рубашку и сразу же отворил дверь, не посмотрев в глазок.

- Здравствуйте… - она еле сдерживалась, чтобы не заплакать.

- Ты почему одна?

Из глаз девочки хлынули беззвучные слёзы, как у взрослых, почти привыкших к боли. Ни всхлипа, ни вздоха, только две тёплые дорожки солёной воды на нежных, розовых щеках. И взгляд, выворачивающий душу наизнанку.

- Что случилось?!

- Мама в больнице – с усилием выговорила Люся. – В больницу увезли… Она мне сказала к вам идти, не ехать с ней.

- Господи, что произошло?

Она замолчала, будто бы приготовившись говорить, но осеклась и невидящим взором стала смотреть сквозь Валентина.

- Заходи. Ей нужна помощь? В какой она больнице? – закрывая дверь и уже хватаясь за городской справочник, книжник задавал безответные вопросы. – И почему ты в такую темень одна шла?

- … я с вечера тут была, у вас свет просто долго не горел, думала, не пришли ещё – еле слышно выговорила девочка, и, не разуваясь, прошла в комнату и забралась на кровать. – Сказала, чтобы я у вас переночевала, а завтра мы к ней приехали.

Может, книжник пытался себя успокоить, но почему-то печальный вид девочки перестал внушать ему тревогу. Если бы случилось нечто ужасное, их встреча и последующий разговор выглядели немного иначе. Или нет? В любом случае, в голове мужчины слышался только мысленный штиль, и никакие догадки не травили душу. Он нутром чувствовал, что всё хорошо.

- С ней всё в порядке – вскоре оттаяла Люся. – Мама так боялась меня к вам отправлять, но больше некуда. Я бы с ней в больницу поехала, но так боюсь уколов…

- Так тебе бы не кололи уколы, ты же здоровая девочка.

- А как бы я осталась в больнице? Мне бы койку не дали. А если буду изображать, что плохо, я это хорошо умею, как мама, то будут уколы колоть. Этого я не вынесу. Потому мы с мамой поругались…

- Я не совсем понимаю тебя. Ты хочешь сказать, что мама…

- Нам ночевать негде было. Она сказала, давай изобразим, что нам плохо, и поспим в больнице. Я отказалась наотрез. Мы поругались. Я сказала – к вам пойду, у меня адрес есть, номер есть, деньги на проезд тоже. А она ещё больше запротестовала.

- Вы могли бы обе прийти в любое время…

- Её очень сильно обидели однажды, она теперь очень боится со взрослыми мужчинами оставаться на ночь. Только я вам не буду всё рассказывать…

- Не надо. Ложись спать, у тебя глаза уже закрываются. Утром всё обсудим.

- Я будильник ставить не буду, сами тогда меня разбудите, хорошо?

- Да – неуверенно ответил книжник.

Всё походило на изощрённый розыгрыш, в котором друзья злорадно скрылись, дождались момента, а потом стали разыгрывать абсурд в самых ярких красках. О том, что люди специально совершают преступления, чтобы попасть в тюрьму, книжник слышал, но про, что кому-то удаётся это провернуть в больнице… Там же не дураки, обмануть врача бывает намного сложнее, чем судью, следователя или маму, знающую тебя как облупленного.

Он уже пожалел, что позволил девочке перенести все объяснения на утро: чем больше он думал над этим невероятным объяснением, тем всё казалось ему бессмысленнее. Валентин уже в уме, сидя на кухне перед раскрытым окном в ночь, просеивал реплики, ища в каждой из них нестыковку или несоответствие, чтобы поймать на лжи. И выходило это так, будто он, вникая в бред двух сумасшедших, силится понять, кто же из них ближе к правде, какой бред больше похож на реальность.

Девочка достаточно быстро уснула, это можно было понять даже из кухни, слыша детское сопение, иногда сбивающееся в лёгких храп. А книжник уже потерял всякую надежду на сон, попав в это царство абсурда. Может, ещё кто позвонит среди ночи, жена, например? Или дети приедут навестить отца, привезут подарки, скажут «папочка, мы тебя так любим». Сколько им лет сейчас, уже за 20 обоим, думал мужчина, и плавно от переживаний погрузился в воспоминания о семье. Рождение первого ребёнка, радость, планы на двадцать, тридцать лет вперёд. И неугасимая уверенность в себе и завтрашнем дне, не в материальном, а в личностном плане. Всё будет так, как примерно представляется мне сейчас, и все возможности можно будет реализовать при должном усердии. Но в данное время книжник, хоть и не потерял веру в жизнь и в людей, лишился своего багажа романтической юности, притупил и обесцветил неосуществлённые мечты. Не потому, что не получилось их воплотить, а потому, что уже не хочется. И чем больше погружаешься в такое состояние, тем труднее найти хотя бы одну, самую ничтожнейшую мечту для себя во всепоглощающем мраке скепсиса и усталости. И только в это время чужие желания, людей, ещё не взваливших на себя эту ношу, чистых, нетронутых разложением мира личностей, их мечты становятся ярче жизни, сияют словно взрыв в беззвёздном пространстве. Ради такого только и стоит жить дальше, чтобы впустить в свою душу этот свет, ведь только он и может разогнать отчаяние разочарования во всём.

В грусти уже не было никакого смысла… Никакой ценности.

Детский храп успокаивал. Ночной двор, безлюдный и мрачный, как ни странно, тоже. Холод уже достаточно проник в кухню через открытое окно, и теперь его уже не было сил. Валентин закрыл ставни, поставил чайник на плиту и вдруг понял, что вполне будет по силам уснуть. Казалось, что мужчина вдоль и поперёк знает себя, свои реакции на любые события. Он был уверен в предстоящей бессонной ночи, но что-то внезапно переменилось. Наверное, всё дело в детском сопении, да и в том, что день выдался достаточно напряжённым.

Книжник на цыпочках вошёл в комнату, где спала Люся, раскрыл шкаф с бельём и аккуратно, стараясь не шуршать наволочками, собрал себе спальный комплект для кухни. Его насторожило, что девочка внезапно перестала сопеть, и он вздрогнул, когда в комнате прозвучал сонный голос:

- Простите, дядя Валя, что вот так вот всё…

- Спи давай, всё хорошо.

- Я вашу кровать заняла, да?

- Нет, я на кухне обычно сплю. Тут жарко.

- А можно – неуверенно начала девочка. – Можно… свет включить на ночь? Мне немного страшно в незнакомом месте спать.

- Конечно можно.

Валентин уже успел постелиться на кухне. Немного затёртый от частых уборок линолеум оказался не такой твёрдой поверхностью, как ему думалось. Когда закончились все приготовления ко сну, книжник, уже лёжа на постеленной лежанке, ждал, когда же из освещённой комнаты вновь послышится мерное посапывание. И вскоре это произошло. Тогда же, полностью удовлетворённый, мужчина достаточно быстро уснул. Перед тем, как сон вконец забрал его себе, с лица Валентина никак не сходила счастливая улыбка…

Глава 12

Весна входила в свои права – становилось солнечнее и светлее, особенно ближе к полудню. Книжник спал как убитый, и даже свет из окна не мешал ему. Но когда, наконец, мужчина открыл глаза, то обнаружил, что в его квартире кто-то деловито хозяйничает, осматривает комнаты, открывает шкафы, роется в белье. И это была не маленькая девочка, судя по тяжелым шагам.

Валентин медленно встал, стараясь не шуметь, и сразу же достал из ящика нож. Подумать только, девочка кого-то пустила в квартиру, пока он беззаботно спал на кухне. Три конверта с рублями, все его значительные сбережения, были надёжно спрятаны, найти их даже при желании будет не так-то просто. Но он никогда ни с кем не обсуждал своё благосостояние, вряд ли кто решился бы грабить его квартиру в надежде на богатую добычу – все вокруг в той или иной степени считали его дурачком. А те редкие гости, что были здесь по крайней необходимости, сантехник и смотритель дымохода, особого убранства в квартире не заметили. Так почему девочка привела сюда кого-то?

Потрясающе. Его грабят при содействии тех людей, к которым он успел так привязаться. И тут он как следует разозлился. Сохраняя меры предосторожности, ступая тихо, взяв нож на изготовку, он пошёл вдоль стены, напряженно вслушиваясь в шаги и шуршание тканями. Стоило мужчине оказаться в коридоре, как незваный гость решительно направился навстречу: шаги приближались, вот-вот он появится в дверном проёме комнаты, где ещё вроде как недавно спала маленькая девочка. Книжник, злой и напуганный одновременно, нервно застыл в ожидании, собираясь тут же броситься на вора, как только он покажется.

- Ааааа!!! – закричал книжник, увидев фигуру.

- Ааааа!!! – закричал в ответ пронзительный женский голос.

Кто бы мог подумать – это была его жена.

- Резать меня собрался? – опомнившись, сказала она. – В браке меня не угробил, не хватило чуть-чуть, так сейчас решил?

- Что ты здесь делаешь? – прорычал книжник.

- Нож опусти для начала. Я поговорить приехала. Успокойся.

- Почему ты шаришься в моём доме?!

Она была слишком похожа на саму себя, вернее, ту, которая осталась в памяти мужчины. Безупречный макияж, причёска, на укладку которой тратилось не меньше получаса каждый день, кольца, серьги… Она словно ни на чуточку не поменялась за всё время разлуки, оставаясь всё тем же человеком. О себе он такого сказать не мог, хотя это могло бы быть и неправдой. Сделать то, что ты хотел, но скрывал долгие годы – не значит измениться, это значит лишь позволить себе быть тем, кто ты есть. А она… она ничего никогда не делала, только подбивала на действие других. И её приезд, хоть и казался реальным ещё несколько дней назад, всё равно был отчасти чудом. Слишком импульсивная женщина, слишком редко она доводила дела до конца.

- У тебя в доме была девочка, но никаких женских вещей в шкафах. Ты совсем ошалел? Сколько ей лет?

- Она мой друг. Куда она ушла?

- В больницу к маме. Опусти, наконец, нож, я нервничаю! Как ты это объяснишь?

- Ты дура, я спал на кухне, а не с ней в комнате. Тебе это о чем-то говорит?

- Я поняла – драматично, театрально выронила жена, как она обычно любила делать. – Это твоя дочь… от другой… Я знала, всё это время я знала, я не могла ошибаться.

Валентин пошёл обратно на кухню, даже не оборачиваясь на монолог, потому что знал – её прерывать бесполезно, пока она не изречёт все свои реплики, версии и тирады, дальнейший разговор с ней невозможен. Но буквально через несколько секунд вернулся бегом, и с ходу стал кричать.

- Ты прогнала её?! Что ты ей сказала? Откуда ключи?

- Не кричи, разговаривай нормально! У меня уже от тебя голова болит, как раньше. Никуда не прогоняла, она мне дверь открыла, сказала, что ты спишь. Пустила меня и ушла, сказала, в больницу. Всё!

Книжник только сейчас осознал, что всё это время ходит с ножом в руке, не бросил его обратно в ящик, не положил в мойку. Он будто прилик к пальцам, нагревшись в потной ладони.

- Как ты дочь свою назвал, а?

- Никак – сквозь зубы ответил Валентин, понемногу начиная успокаиваться и терять интерес к разговору на повышенных тонах. – Ты опять пришла всё рушить.

- Нет, я пришла поговорить с тобой. И не забывай, что издалека. Чай есть у тебя?

- Есть.

Она определённо всё ещё была красива, хотя возраст беспощадно забирал у неё красоту по маленьким кусочкам. В этот год он лишил свежести взгляда, в следующем он заберёт цвет у волос на висках. Но она до сих пор была привлекательна той поверхностной красотой, что развешана на всех рекламных плакатах, втиснута в каждый глянцевый журнал. Это была та красота, на которую любят смотреть, но с которой долго ужиться не может никто. Она будто пожирает своими бесконечными требованиями, оставляя любого человека опустошённым. Это была даже не красота в истинном смысле слова, а просто красивый облик, не больше. Тщательно и детально сконструированная личина, добросовестно и по инструкции. Именно в этот момент Валентин возненавидел её, пусть и всего на несколько секунд, уступив это чувство необходимости быть снисходительным.

Они молча распределили роли в приготовлении чая, ни словом, ни даже взглядом не пытаясь скоординироваться: всё получалось само собой, по отработанной за 20 лет совместной жизни схеме. Он ставил чайник, расставлял посуду и садился за стол, чтобы не мешать хозяйке крутиться на кухне, остальное делала она.

- Ты даже чай тот же самый пьёшь, который я терпеть не могу.

- Олеся – впервые за встречу книжник обратился к ней по имени. – Не хочешь, не пей.

- Нет уж, мне надо.

И она будто с лёгким вызовом стала нарочито много пить, правда, избегая взгляда бывшего мужа. Он не притрагивался к своей чашке, и неодобрительно смотрел на неё. Всё-таки надо было сразу выгнать, не о чем же говорить…

- У меня две новости есть. Старший женится наш, предложение своей девушке сделал.

- Я его поздравляю – перебил Валентин.

- Лично поздравишь. Он тебя приглашает.

- А что же так вдруг? Денег, что ли, не хватает ему? Так ты скажи сколько, я передам.

- Валя, хватит! Ты ему отец, он тебя любит.

- Именно поэтому он мне ни разу не позвонил. Я лишь ему прислал на мыло свой телефон, и нет, ни одного звонка за всё время. Странная такая любовь… - мужчина говорил это беззлобно, чуть иронично, но в то же время с отчётливыми нотками грусти. – Да и вообще ты знаешь, как они ко мне относились. Я же тиран, душитель свободы, постоянно что-то требовал от них, заставлял делами заниматься, а ты им всё спускала. Жениться собрался, он хоть на работу устроился?

Олеся вздрогнула, ничего не ответив.

- Так, понятно. Значит, ты денег приехала просить. Могла бы просто написать в таком случае.

- Ты бы мне ничего не ответил.

- Ответил бы.

- Думаешь, мне в удовольствие тут сидеть и видеть твою противную рожу?! – стала раздражаться женщина. – Твои ухмылки дурацкие, кривляние твоё?

- Сколько вам нужно денег?

- Какая же ты скотина…

- Какой уж есть. Давай поговорим откровенно. Ты же знаешь, как ко мне относятся дети. Они хорошо усвоили все твои эпитеты, что ты на меня лепила, их мнение от твоего мало отличается. И неоднократно у меня были случаи в этом убедиться. Так что давай без любит, ждёт…

- Они были детьми, сейчас повзрослели. Тут нет большой проблемы. Просто съезди и попробуй пообщаться с ними. Или ты – она замолчала на пару секунд – или ты от своей новой семьи уезжать не хочешь?

- У меня никого нет.

- Тогда кто эта девочка?

- Друг. У неё мама больная, им жить негде, вот она у меня и ночевала тут.

- Добрый самаритянин, и прибавить нечего. Зачем ты мне опять врёшь?

Разговор мог закончиться прямо в эту секунду. Книжник отвык от постоянных упрёков и многочасовых объяснений. Мало того, даже получил к ним стойкую аллергию, которая проявлялась сразу же, стоило только ходить в разговоре по кругу с одними и теми же обвинениями. Да, он был готов прервать все объяснения и выставить Олесю за дверь. Но вместо этого медленно сосчитал про себя до десяти, глубоко вдохнул и выдохнул, потёр глаза и сказал спокойно:

- Не будем спорить. Мне нет смысла что-то тебе говорить, потому что ты всё равно не поверишь. Давай не касаться острых углов, хорошо? Иначе мы вряд ли сможем поговорить о второй причине, почему ты сюда приехала.

- Так ты поедешь к сыну на свадьбу?

- Я подумаю. Но деньгами помогу, пусть это будет несправедливо. Двести тысяч же вам хватит?

Она не успела ответить, обескураженная тем, как пошёл разговор, а Валентин в это время хлебнул из чашки, спешно вышел из-за стола и исчез в дальней комнате. А через минуту вернулся и аккуратно положил на стол стопку свежих не затёртых банкнот.

- Здесь 250. Должно хватить и на кольца, и на платье, и на кафе. Бери.

- Коля будет рад…

- Ну конечно! Где бы ещё он взял эти деньги, кроме как у меня? Только вот позвонить спросить не мог, парламентёра прислал.

- Он бы тебе сам, возможно, написал, свадьба только летом, ещё куча времени. Не обвиняй его ни в чём. Да и не из-за него я приехала.

- Так, мы подобрались ко второй причине.

- Я тебе расскажу всё, но ты должен попытаться меня понять. – с расстановкой стала говорить Олеся. – Без твоих предрассудков попробуй войти в моё положение. Дослушай, не перебивай.

- Я готов – с игривой улыбкой заявил книжник, даже слегка декларативно.

- Ты опять кривляешься.

- Я слушаю. И, признаться, такое начало меня откровенно пугает. Но говори, я выслушаю.

- Хорошо… Это касается нас с тобой, только не подумай чего лишнего. Больше года мы как-бы разведены, но по паспорту и документам остаёмся мужем и женой, что, согласись, немного странно.

- Да нет проблем, сходим в ЗАГС… - начал было книжник.

- Я же попросила тебя просто меня выслушать. Ну неужели это так сложно?

Вся её непокорная стать растворялась среди холостяцкой обстановки квартиры, упрёк звучал не грозно, а откровенно жалостливо. Ещё несколько минут назад она грозно требовала уважения к себе, не спускала никакого юмора в свой адрес, даже самой безобидной иронии. А теперь и голос стал чуть-чуть подрагивать, и глаза, сверкавшие и смотревшие свысока, слегка увлажнились. Чем ближе она подбиралась к сути, тем сложнее ей становилось говорить дальше. Книжник стал понимать, что к чему, и это ему не нравилось ещё больше.

- Олеся, я знаю, что ты хочешь сказать. Ты предложишь помириться, но я на это никогда не смогу пойти. Пойми, я против каждодневного изматывающего насилия друг над другом, чем был наш брак почти всё время.

- Ты просто чудовище, у меня нет слов – она беззвучно плакала. – Для тебя люди – слепки, они, по-твоему, не способны меняться? Всегда остаются в прежнем положении?

- Редко. Но у нас с тобой изначально были разные устремления. И счастье всегда будет ускользать из нашего дома, потому что ты вечно ждёшь его. Возникла короткая пауза. - Ладно, прости, я не должен был так сразу это говорить. Этот разговор очень серьёзный, и если ты наконец готова к нему, что ж, можно и поговорить. На какое время у тебя обратный билет?

- Нету – не сразу ответила Олеся. – Не покупала ещё.

- Ну день у тебя есть? Чтобы у нас не осталось больше друг к другу вопросов, возможно, говорить придётся долго.

- Есть.

- Мне сейчас очень нужно будет отъехать по делам, ты подождёшь меня в квартире? Могу оставить ключи, если тебе вдруг надо будет пойти в магазин, или просто прогуляться. Я приеду, и мы обо всём поговорим. Хорошо?

Она кивнула.

- Ну вот и хорошо.

Глава 13

Его больше волновала судьба своих новых друзей, чем набившие оскомину объяснения с женой. Выставить её за дверь не хватило духа, поэтому осталось только ретироваться самому. А потом уже либо злости будет больше, чтобы поставить последнюю точку, либо появится настроение для разговора. Но сперва – больница, девочка и её мать.

Были ли рассуждения Валентина циничны? Если спросить его самого об этом, то он скажет «попробуйте сами пожить хотя бы несколько лет с этой женщиной, и всё поймёте». Что-то заставляло мужчину относиться к своей бывшей жене с крайней степенью брезгливости, отказывая ей в элементарной способности осознанного мышления. К тому же, что-то на подсознательном уровне подсказывало книжнику, что всё закончится очередным грандиозным скандалом с обвинениями и упрёками. И раз уж такой финал неизбежен, то уж церемониться и дорожить чувствами собеседника не обязательно.

Но раз он так презирает Олесю, как же тогда он прожил с ней столько времени? Почему не уехал раньше? Малодушие, душевная слабость помешала разъехаться как минимум лет на 5 раньше? На этот вопрос Валентин не смог бы ответить даже самому себе.

Но думать об этом сейчас совершенно не хотелось: мужчина на ходу набрал номер Люси и с раздражением вслушивался в долгие гудки. С первого раза ему не ответили, тогда он тут же перезвонил, и через буквально несколько секунд девочка сняла трубку.

- Дядя Валя, это вы? – вместо алло протараторила она.

- Вы где сейчас? В больнице? – без сантиментов книжник перешёл к делу. – Я могу быть у вас минут через 15.

- Да, я во дворе больницы, мама пока ещё там. Её врачи не отпускают пока. Наверное, перестаралась…

- Будьте там, я еду.

После своей добровольной изоляцией вид улицы с прохожими приводил в смятение Валентина. Всякий новый человек, появлявшийся на горизонте, невольно раздражал книжника, особенно если им проходилось проходить вблизи друг от друга. Больше недели мужчина вообще никуда не выходил из квартиры, и за это время, оказывается, можно в прямом смысле одичать в социальном плане. Он всё понимал разумом, осознавал, что с ним твориться что-то неладное, но не смотря на это осознанно задел плечом неприглядного мужчину в автобусе, не сказал ни слова на вежливое приветствие кондуктора, и всю дорогу угрюмо смотрел в окно, стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Да, и как назло, кто-то по соседству сильно надушился дешёвыми духами. А сзади периодически противно поцокивали языком с интервалом в несколько секунд. Но слышал всё это только Валентин, и он же страдал от окружения, потому что все остальные просто не замечали привычную, хоть и неприглядную обстановку.

Когда книжник выходил из автобуса, его настроение изменилось, и весеннее солнце светило ярче, и вдруг проснувшиеся запахи явили себя посреди квартала серых безликих многоэтажек. Во всех цивилизованных местах больницы расположены вблизи остановок общественного транспорта, но та, куда держал путь Валентин, была будто специально запрятана среди поля бетонных конструкций. Он там и не был ни разу, как-то не приходилось, хоть мужчина был уже далеко не мальчик, и молодым его бы назвали только те, кто обманулись моложавостью лица и яркостью его глаз. Но на здоровье жаловаться не приходилось, во всяком случае пока.

Показалась полуржавая ограда больничного городка, с кривыми прутьями, прораставшими через них голыми ветками и дорожками, пробивающимися сквозь жидкий снежный покров. Типичная медицина, подумал про себя мужчина, в какой бы город ты ни приехал, везде будет та же картина. Но где-то там должны были быть его друзья, так некстати пропавшие, и с ними нужно будет многое обсудить и многое прояснить.

Как только мужчина миновал скрипучие ворота, он стал всматриваться в поисках маленькой девочки, одиноко стоящей на территории. И как ни старался, не видел. В который уже раз он испытывал это неприятное жгучее чувство, когда тобой пренебрегли, оставили одного, обманули. И только было Валентин собрался звонить, выясняя, куда они делись в этот раз, его окликнули.

- Вот вы где – с облегчением и радостью выдохнул книжник.

Мама с дочкой сидели на неприметной, скрытой под голыми кустами лавочке, словно укрытые от мира и всего, что могло быть опасным и неприятным. Люся, как он видел, улыбалась и махала рукой, а мама, словно в испуге, смотрела себе под ноги, не поднимая взгляд. Как он рад был их увидеть вместе! Мужчина улыбнулся, ускорил шаг и вскоре оказался рядом с ними, не зная что сказать.

- Только вы никому не говорите, что мы врачей обманываем – сразу же начала девочка. Мама в этот момент порывалась встать и уйти, но всё-таки не решалась.

- Конечно не скажу, обещаю.

Книжник сел на край лавочки, выжидательно глянул на маму, ожидая, что та скажет что-нибудь. Но женщина молчала. По виду можно было сказать, что ей не особо хотелось встречаться с ним здесь, да и, может быть, вообще. Она будто и не собиралась разговаривать вообще, давая своей дочке возможность наговориться вволю, хотя обычно могла и расспросить о чём-то, и даже коротко рассказать о важном событии. Валентину не хотелось молчать, и он начала расспрашивать сам.

- Вы пропали, я переживал, думал, с вами что-то случилось. Расскажите, где вы были?

- Мы уезжали… - начало было девочка, как мать пихнула её локтем, а потом бросила секундный неодобрительный взгляд на мужчину.

- Куда вы уезжали? Зачем? – больше на автомате спрашивал мужчина, крайне озадаченный этой выходкой.

Дочка вдруг взяла свою маму за руку, посмотрела ей в глаза и молча, не говоря ни слова, погладила её по щеке. Та смущённо отвернулась, не готовая принять ласку, но высвобождать ладонь не стала.

- Я говорю тебе, ему можно всё сказать – полушёпотом сказала девочка.

Книжник смотрел на сцену как заворожённый, боясь своим неловким словом разрушить эту божественную связь матери и ребёнка. Этот разговор без слов, на прикосновениях, улыбках, негромких фразах девочки походил на натуральное волшебство, когда одними жестами и намёками говорится значительно больше, чем обычным языком. Дефект матери сблизил их, и подарил им такое взаимопонимание и способность читать друг друга, каких, может, и не бывает у простых и привычных нам родителей с детьми. Женщина своим взглядом, Валентин готов был поклясться, говорила предложениями, её можно было понять, почувствовать её состояние. Они общались на божественном, древнем, утраченном языке глубоких чувств.

- Он не такой, его не надо бояться. Давай всё расскажем? – повторила Люся.

И только тогда, наверное, впервые за долгое время, мать посмотрела на книжника пусть и слегка настороженно, но без испуга, так, как было раньше, во время встреч на собраниях, или в кафе за десертом. Взгляд смягчился.

- Расскажи всё ты – малоразборчиво промычала женщина. Валентин, давно не слышавший такую речь, не сразу догадался, что она сказала.

- Хорошо – начала девочка. – Когда вы позвали нас к себе домой, мама испугалась, потому что однажды её затащил к себе в квартиру мужчина, и… он обидел её. Потом родилась я, но больше никогда моя мама не ходит в квартиры к чужим людям. Только к тем, кого знает. Вас, дядя Валя, мы знали, но она всё равно боялась идти к вам.

- Это абсолютно беспочвенные тревоги, я никогда никого и пальцем не тронул – стал было говорить книжник, но его перебили.

- Вы спрашивали, где мы живём. Скитались по ночлежкам с грубыми людьми. Там мужчины тоже пытались обидеть маму, потому нас пришлось уйти оттуда, и жить где придётся. Одна добрая пенсионерка пустила нас к себе жить, но недавно у неё случился инсульт, её увезли в больницу, и остаться у неё мы не смогли.

- Так у вас вообще нет своей квартиры?

- Была, когда мама выписалась из интерната. Но потом её обманули, как раз когда я родилась. Обещали деньги, помощь в уходе за ребёнком, а в итоге отобрали квартиру и ничего не дали.

- Это незаконно, нужно было идти в милицию…

- Это было давно, мы их уже давно простили. – девочка это сказала настолько искренне, от своего маленького и доброго сердца, настолько не похоже на злобное смирение обычных людей… - Нам и так было хорошо. В бесплатных столовых нам давали завтрак и обед, государство маме платит пенсию.

- Ты говоришь как взрослая, а тебе ведь совсем мало лет. Наверное, тебе тяжело было… - мужчина не договорил, его снова перебили.

- Нет, ничего тяжёлого в жизни нет. Батюшка в храме говорит, что каждый должен сам нести свой крест. Мама одна не может, но если я встану рядом и буду помогать, унесёт.

- Вы ходите в храм?

- Да, нам очень помогал батюшка Анатолий, но он умер… А другие батюшки, которые пришли после него, нам уже не помогали. Только пускали молиться, читали проповеди. И с того времени мы уже не могли ночевать в церковной ночлежке, потому что там стали селить паломников. А в других ночлежках, государственных, очень неприятные люди. Но в храм мы всё равно ходим…

Люся говорила сбивчиво, иногда перескакивала с одного события на другое, не успев рассказать его до конца. Подумать только, мать и дочку выселили из дома, а они спокойно смирились со своей судьбой. Они их простили… Это воплощение христианской морали, страдальческой, несправедливой к человеческим лишениям, предлагающей за них царство небесное после полной лишений жизни. Как так? Почему именно они? В её годы Люсе нужно ходить гулять с подругами, заплетать косички, наряжаться в платья, сарафаны, читать добрые детские книжки в уютной комнате. Но вместо этого она попала на улицу, где каким-то чудом смогла сохранить свою непосредственность и не оскотиниться посреди этой разрушительной, ломающей судьбы атмосферы.

- И в бога ты веришь?

- Конечно! Если бы он нам не помогал, было бы очень плохо.

«Куда уж хуже», - подумал про себя книжник. – Так где вы жили в последние дни?

- В гостинице. Но у нас очень быстро кончились деньги. Нам даже пришлось – тут мать опять попыталась оборвать дочку, но вяло, нерешительно. Та сделала вид, что ничего не заметила, и продолжила. – Я пою хорошо, мне всегда говорили, что голос хороший, звонкий. Вот мы с мамой и решили подзаработать, встали в переходе, а я стала петь. Какие-то деньги нам подавали, но постоянно жить в гостинице не хватало. Вот и пришлось маме в больнице ночевать, а мне к вам ехать.

- Вы могли совершенно спокойно приехать ко мне – мрачно и недовольно проворчал Валентин. – Хоть бы позвонили, а то пропали…

- Извините – вступила в разговор мать. – Это я виновата.

- Никто ни в чём не виноват. Вы есть хотите? – обе смущённо кивнули. – В какое кафе поедем? Где раньше были, или в новое? – теперь они совсем растерялись, стали переглядываться, не решаясь ответить. – Ладно, пошли в то, что ближе.

Мать с дочкой неуверенно пошли вместе с мужчиной прочь от ржавого забора мрачной больницы.

Глава 14

В бегстве иногда присутствует героизм, пусть и в небольших пропорциях. Потому что иногда для того, чтобы решиться уйти, нужно затратить массу сил. А если не решишься, то будешь страдать. Слабые в основном выбирают этот вариант, сильные решают проблему, а такие, как Валентин, борются со своими одолевающими желаниями, толком и не зная, что же они ищут.

Книжник не мог сказать, чего он ждёт от жизни, какие у него планы на следующие годы. Он просто решил довериться случаю, уничтожив прежнюю жизнь. В этом был героизм, освобождение от гнёта повседневности, которая убивала в нём остатки личности. Работа, дом, брань с женой, далёкие друзья, которые жили и дышали всем тем, что он искренне ненавидел. Его жизнь перестала быть жизнью, превратившись в распорядок. И чтобы разорвать эти путы, он собрал всю свою волю, и воплотил мечту в жизнь.

Но была и обратная сторона этого бегства, отнюдь не героическая, потому что бежать приходилось от самого себя, своих неразрешённых противоречий. И где бы географически не находился Валентин, как далеко бы не пытался уехать из восковой столицы, его прошлое не давало построить настоящее на своих обломках. И чем больше мужчина искал, тем больше погружался в пучину грусти, ставшей, как это ни парадоксально, его новым утешением, где не было ни времени, ни целей, ни больших событий, а только созерцание, изучение и рефлексия. В такой среде мужчине комфортнее жить, когда отсутствует содержание у каждодневного существования.

Но в абсолютном вакууме жить невозможно, и тогда книжник задался создать сообщество людей, готовых помогать друг другу, воплотив в реальность все свои нереализованные идеалы, которым просто не находилось времени в прежней жизни. Теперь он мог быть добрым, щедрым, заботиться о ближних, и притом быть недосягаемым для своей поломанной судьбы, с которой мужчина спорил изо всех сил.

Тогда-то и появились они, став поворотным моментом всей его жизни. Притом что их образ, выстроенный под сердцем у Валентина, продуманный и обласканный, не был точен и слабо соотносился с ними реальными. И чем больше становился этот разрыв, тем болезненнее мужчина тянулся к ним.

В кафе, куда они пришли после больницы, было очень людно, не смотря на будний день и откровенно рабочее время. Компашки молодежи за столиками, шумные и беспечные, раздражали книжника, и первой мыслью было покинуть заведение. Но Люся юркнула к свободному столику в углу, не дожидаясь, пока остальные пройдут за ней, быстро стянула с себя куртку и залезла на стул. Её заметил молодой парнишка лет двадцати, который обратил внимание остальной компании на ребёнка, сказав что-то «вот так и надо, по-свойски». Ребята рассмеялись, и девочка, заметив, что её рассматривают, улыбнулась. И только после этого за столик сели книжник и Лиза.

- Быстрая ты – отметил книжник, который всё больше раздражался от шума и обилия посетителей. Потерявшие интерес к девочке соседи стали неприлично громко обсуждать отношение знакомой пары, не стесняя себя в словах. Но его спутникам было хоть бы хны, они уже приняли меню из рук официанта и стали его с интересом изучать. Обстоятельства оказались сильнее меня, подумал Валентин, и чтобы как-то переключиться, взял в руки свободное меню и углубился в чтение. «Какие дурацкие названия! Было же нормальное кафе раньше», - всё продолжал негодовать мужчина, хотя в заведении всё осталось как прежде, и посетителей в нём всегда было много из-за невысоких цен, и меню не изменилось ни на букву.

- О, я хочу такой десерт! – воскликнула девочка. – И такой. Можно я два десерта закажу?

- Конечно – сказал книжник. – Только смотри, переешь, бока вырастут, будешь толстая ходить.

- Я не буду толстая, потому что не каждый раз по три раза ем – как ни в чём не бывало парировала девочка, а Валентин от такого ответа помрачнел ещё больше.

Лиза ничего не говорила, даже не реагировала на дочку, которая вслух читала меню, предлагая маме заказать что-то. Лишь когда к ней обращались напрямую, кивала или качала головой в ответ. Когда официант подошёл принимать заказ, дочка, даже не спрашивая подтверждения, сделала заказ за мать. И та впоследствии, как можно было понять, была не против, и ела с аппетитом.

- Мы не будем жить у вас бесплатно – после долгого молчания вдруг воскликнула девочка. – Мы вам заплатим, у нас осталось немного денег. И будем зарабатывать и вам отдавать часть. Станем квартирантами, да?

- Ну да… То есть нет – книжник потерялся от такого внезапного поворота. – Вы можете пожить у меня бесплатно.

- Бесплатно мы не можем – полным решимости голосом отрезала Люся.

- Ладно, тогда я готов пустить вас к себе за 500 рублей в месяц.

- Это слишком мало! Так нечестно!

- Ну почему же не честно? У твоей мамы вместе с пенсией есть льготы. Вот вместе с ними и получается 500 рублей в месяц.

- Ну… - девочка задумалась. Внезапно в разговор вступила мать.

- Вы хотите нас пустить, потому что у вас нет женщины? – за соседним столиком люди обернулись, в кафе стало заметно тише. Вряд ли кто-то услышал, о чём шла речь, но натужный громкий голос Юли прозвучал как гром в этих стенах. Валентин же подумал, что это из-за её фразы, будто он предложил что-то непристойное.

- Нет, у меня есть жена. Вы с ней сегодня познакомитесь – начал он, а потом тихо прибавил. – Бывшая жена. Но она со мной не живёт, приехала навестить только.

Любопытные взгляды кололи как иглы, раздражение от этого многократно усилилось, сидеть в кафе дальше было невыносимо. Спасало только то, что по обыкновению парочка ела быстро, не смакуя еду. К тому моменту уже успели принести десерт, и они уже доедали из тарелки, готовясь приступить к сладкому. Валентин не выдержал, и, сказав, что ему надо отойти, быстро прошёл через заполненную залу, мимо столиков особо любопытных компаний, и с облегчением выдохнул, оказавшись за дверьми туалета.

Раньше такого не случалось. Ну а чего ещё можно было ожидать? У нас в стране каждый, кто говорит с дефектом, или ещё чего имеет нестандартного, становится объектом нездорового внимания со стороны. Какое им дело? Зачем они следили за их разговором? Книжник прокручивал в голове все эти мысли, вынимая бумажные полотенца и с силой комкая их в руке. Как ни странно, от этого становилось легче. «Раз уж я решил связаться с необычными людьми, значит, я должен спокойнее реагировать на придурков. Что теперь, из-за них в кафе не ходить? Закрыться дома и бегать перебежками? Ну уж нет»», - сказал мужчина себе. Да, ему достаточно быстро удалось собраться, взять себя в руки, войдя в состояние отрешённой невозмутимости, в которой он всегда чувствовал себя комфортно. Я здесь, в себе, а это всё там, и так незначимо, буднично…

Дверь в туалет открылась, и зашёл, слегка пошатываясь, тот самый молодой парень, что с особым любопытством разглядывал их. Он будто нарочно пришёл в уборную именно сейчас, чтобы столкнуться тут с книжником. Ничем хорошим эта ситуация кончится не могла.

- Слыш – пьяным голосом изрыгнул он. – А чё с твоей девахой такое? Она чё, в аварию попала?

Да, этот паренёк целенаправленно пришёл сюда пообщаться, или оскорбить, или затеять драку. В глазах у него читалось не любопытство, а какой-то примитивный глум в пьяном угаре. Нет, он хотел посмеяться.

- … или тебе только такие дают?

Хладнокровно, без лишних эмоций, легко и непринуждённо Валентин сделал шаг навстречу этому существу, как он уже окрестил пьяного недочеловека, потом другой, сближаясь. И на третий шаг пошёл вперёд с ударом точно в челюсть, так, как его учили в молодости в секции бокса. Пьяное тело рухнуло одномоментно, открытый рот и выпученные глаза придали омерзения и без того неприятному образу.

- Тут тебе и место – бегло бросил Валентин, затем быстро вышел за дверь, к столикам, и, нервно подозвав официанта, затребовал счёт, говоря, что очень спешит. А потом принялся поторапливать своих спутников, которые, оказывается, только-только принялись доедать десерт.

- Зачем так спешить? – недоуменно-обиженно возмутилась Люся.

- Надо так. Потом всё объясню.

Работники кафе, как назло, работали медленно, сказывалась аномальная заполненность зала и нетерпение книжника. Если бы в эту же секунду ему принесли счёт, тут же взяли у него деньги и с улыбкой проводили до дверей, он всё равно бы посчитал, что в заведении работают ни на что не годные лентяи.

Но, как это всегда случается, спешка не помогла избежать неприятностей. С руганью, шатаясь из туалета вывалился избитый, чем обратил на себя внимание всех посетителей кафе. Валентин изумился, он со всей силы попал ему точно в челюсть, что должно усыпить не очень крупного мужчину минут на пять. А этот пришёл в себя через две.

- Эта гнида меня ударила! – указывая пальцем куда-то в пространство, кричал он. Невозможно было понять, на кого же пьяный указывает. За его столиком всполошились, к нему подошли, стали расспрашивать, а он только разъяренно мычал про гниду.

- Быстро собираемся и идём – скомандовал Валентин, когда официант принёс счёт и принял оплату. Стоило им только дойти до двери, буквально на ходу натягивая шапки и застёгиваясь, как сзади раздались пьяные голоса.

- Эй, стой!

- Иди сюда!

- А ну-ка задержись, уважаемый!

Никто не остановился. Волнение мужчины передалось его спутницам, они чувствовали, что сейчас назревают разборки, участниками которых суждено стать им. На улице холод сразу ударил в лицо после тёплых стен заполненной кафешки, абсолютно не весенний холод. Но он не остановил преследователей, которые повыскакивали в свитерах и футболках, и неуклюже кинулись к книжнику.

- Э, я кому сказал! Стоять!

Четверо. Почему-то без побитого. Самый горячий сразу бросился вперёд, не собираясь разговаривать. Валентин обернулся, излучая спокойствие, смотря на подбородок уже замахивающегося буяна. И в нужным момент просто увернулся от удара, по-боксёрски уйдя за соперника. Тот упал на заледеневший снег, попытался встать, но спьяну не справился со своим телом и опять упал. Остальные, увидев такую картину, приблизиться не рискнули, а только причитали что-то малоразборчивое.

Наконец он поднялся.

- Ты за что Коляна ударил? – воскликнул пьяница, уже не так агрессивно. Естественно, бросаться в атаку теперь уже ему не хотелось.

- За его длинный язык – спокойно ответил книжник, взял своих спутников за руки и пошёл прочь.

- Э, стой! Чё, зассал, да? – слышалось позади, но ни один из этой компании не рискнул бы сделать что-то, кроме сотрясаний воздуха из перегарной пасти со слегка заплетающимся языком.

Удаляясь от кафе, ещё долго все хранили молчание, пока не подошли к автобусной остановке. Там мужчина невольно остановился, понимая, что поговорить всё-таки нужно, и с нажимом сказал:

- Поехали ко мне – а после паузы добавил – Можете сходить забрать ваши вещи, а после поедем.

- У нас всё с собой всегда – возразила Люся, указывая на свой школьный рюкзак и на мамину сумку.

- Как же вы так жить можете… Тогда поехали ко мне. Там моя жена, как раз с ней познакомитесь, расскажите, кто вы.

Мандраж после стычки всё никак не проходил, холодный воздух казался гуще и тяжелее. Но подошедший длинный автобус, растворив свои двери, стал разделителем между неприятными событиями и будущим. Когда спутники вошли в него, на душе у Валентина стало легче, он расслабился и с улыбкой стал смотреть в окно, на прохожих, машины, дома. А на соседнем сидении мать с дочкой смотрели на него, настороженно, но с восхищением.

Глава 15

Всё-таки есть в провинциальных городах черта, раздражающая сбежавшего в них жителя мегаполиса – маленькие расстояния. Затеряться сложно, надолго забыться, глядя сквозь окно заполненного транспорта на то и дело меняющиеся урбанистские пейзажи. Движение, не важно, куда, а именно как процесс, помогает таким людям, как Валентин погружаться в себя, отдыхать. Столичное метро, автобус, идущий с одного конца гигантского района в другой – здесь этого нет. И тем удивительнее было книжнику вспомнить эти состояния, пусть и ненадолго. А после, когда поездка закончилась, он слегка разочарованно встал с нагретого сидения и приготовился сойти, взглядом показав своим спутникам, что пора.

За год можно сильно измениться, что бы там не говорили профессиональные психологи и другие знайки: когда тасуется уклад жизни, вынимаешь себя сам из привычной среды, вольно-невольно приспосабливаешь свои плавники к хождению по сухой почве, или крылья для глубоководного плавания. Только мёртвый человек, или уставший от жизни, останется лежать на песке и погибать под лучами идущей жизни, надеясь на чудо и спасительный прилив. Или даже совсем без надежды.

Но он изменился, причём дважды, вначале по своей воле, а потом тогда, когда они украли его грусть.

- У вас хорошая жена? – Люся вырвала книжника из раздумий.

- Ну… Она хорошо готовит. – Валентин потерялся, ответить на такой вопрос однозначно нельзя, потому как сказать «да» он не смог бы никогда, но любое «нет» потребовало бы длительных объяснений, которых мужчина не хотел.

- А дети ваши в школу ходят, как я?

- Нет, они выросли и уже работают.

- Ого, так они взрослые…

Книжник никак, ну ни в какую не выглядел на свои 40 с небольшим. И под такими расспросами он невольно вспомнил о своём возрасте, но равнодушно, без сожаления или гордости за прожитые года, а как к факту. В душе мужчина считал себя молодым, вечно 25-летним пареньком, и даже подрастающие дети с щетиной на лице его в этом не разубедили.

- … Она, наверное, красивая – мечтательно, как о чём-то далёком и недоступном, из мира витрин или сказок, сказала Люся. А её собеседник не хотел, чтобы разговор шёл дальше в том же направлении, и решил отмолчаться.

Они уже входили во двор. Обледенелые лавочки, деревья с ветками, обвешанными мёрзлой жижей из воды, выхлопов и грязи, застывшей на морозе – всё было привычно для Валентина, а его спутникам нет: они вели себя странно, особенно мать, заметно нервничавшая. Через какое-то время она даже заговорила.

- Я была здесь когда-то.

- Дворы у нас в стране все похожи – ответил ей книжник. – Один от другого не отличишь. А если и вправду была, так и что в этом такого?

- Мне здесь не понравилось – закончила разговор женщина, отвернувшись от собеседника.

Ещё издали можно было различить одинокую фигуру у самого подъезда, которая, не смотря на холод, сидела без подкладки на одубевшей лавочке. Нина Ивановна, собственной персоной, давненько её тут не было видно после того случая. Она с удивлением впилась глазами в странную процессию, видя Валентина с кем-то ещё, что совсем не было привычно для пенсионерки. И даже будто немного приподнялась на лавочке, рассматривая всех.

- Здравствуйте, Нина Ивановна! – поприветствовал её мужчина, на ходу вытаскивая ключи из кармана.

- Погоди – остановила она его, не поздоровавшись. – Это ты к нам семейство своё перевозишь? Какая девочка красивая… Как тебя зовут то?

- Люся – слегка польщённая, ответила дочка.

- Люська! А я баба Нина. Отродясь у нас тут не было красивых девочек, все фифы гордые, да злые.

Странное поведение пенсионерки обескуражило Валентина.

- Эх, красивая, на моего сыночка даже чем-то похожа. Был бы он поумнее, женился бы, да и внучка бы у меня на старость появилась, красивая, как ты…

И внезапно, будто кто-то отрубил питание, бабка потеряла всякий интерес к нам, уставившись куда-то вдаль с отсутствующим видом. Уже входя в подъезд, книжник бросил ей через плечо тихо «Всего доброго», а она будто и не заметила этих слов. Ну и чудная же она старуха!

Вскоре они оказались на этаже, и мужчина, перед тем как открывать дверь, немного замешкался, прислушиваясь, есть ли шевеление за ней. По всей видимости, в квартире кто-то сидел совсем тихо, или там не было никого. «Была не была», - сказал про себя Валентин, и, открыв настежь дверь, пропустил своих спутников вперёд.

- Здесь я и живу. Проходите, куртки вешайте сюда, ботинки в тот угол.

В квартире нигде не горел свет. Скинув с себя верхнюю одежду, книжник отправил мать с дочкой в большую комнату, располагаться и разбирать свои вещи, а сам пошёл на кухню ставить чай. И невольно вскрикнул – жена всё это время сидела в темноте за столом, дожидаясь его возвращения. Мужчина был уверен, что она ушла по своим делам или вообще уехала из города.

- Познакомишь меня со своей новой семьёй? – ехидно спросила она.

- Это не моя семья, они друзья, им негде жить.

- Зови их сюда – опять этот командный голос, опять эти деланные манеры! Валентину это очень не понравилось, но всё же он позвал Люсю с матерью в комнату.

- Это Лиза, а это Люся. Знакомьтесь, это моя… жена, Олеся.

- А это мой разлюбимый муж Валя – с нотками истерики перехватила она. – Очень приятно!

Ей не стали отвечать, потому что вела себя гостья отвратительно: интонациями, жестами и общим тоном разговора она показывала собеседникам свой издевательский настрой. Даже для осознанного оскорбления этого было много.

- Сколько тебе лет, девочка? – после короткой паузы вновь загудела она.

- Восемь.

- Значит, последние восемь лет ты жил на две семьи, уже тогда решив от меня уйти. Так?

- Я с ними познакомился всего два месяца назад – усталым тоном отсёк нападки книжник.

- Ну а ты, красавица – Олеся обратилась к матери – что скажешь?

- Мы с ним на собрании увиделись – ответила Лиза своей пугающей речью.

Жена застыла, выпучив глаза, с недоумением и страхом. Вид страдающего недугом человека почти на всех действует негативно, вызывая жалость, в определённых случаях брезгливость, у отзывчивых людей начинается суетливый порыв сделать хоть что-то. Олеся же просто потеряла дар речи, не двигаясь и, казалось, даже не дыша.

- Им негде жить – повторил Валентин. – У этих людей трудная судьба, а я вызвался помочь.

- Помочь… а я думала, это твоя любовница – выйдя из ступора, почему то шёпотом сказала гостья.

Она и верила, и не верила тому, с чем столкнулась. Ей казалось, что здесь, в эту минуту разыгрался циничный спектакль, где она, единственный зритель, беспардонно одурачена, да так, что расскажи кому – будут смеяться. Но с другой стороны вся её выстроенная месяцами версия терпит крах. Ну не может же мужчина жить с больной женщиной, и уж тем более прижить от неё детей! По крайней мере такой, как её муж.

- Они… давно у тебя?..

- Только что – мужчина не улыбнулся после фразы.

Олеся на какое-то время окончательно выключилась из беседы, переваривая произошедшее. За это время все успели рассесться, а книжник поставил чайник, достал припасённые конфеты (ещё с того времени, как мама с дочкой пропали), и с облегчением завёл разговор ни о чём с Люсей, изредка переключаясь взглядом на бывшую жену. Иногда, при определённых обстоятельствах, сразу после заминки или неловкой ситуации общение может пойти непринуждённо, когда все собеседники по-настоящему расслаблены и расположены говорить. Так и произошло на этой скромной, но прибранной и ухоженной кухне, и лишним здесь, на празднике жизни был не Валентин, как всё время своей жизни тут, а приехавшая издалека Олеся, сломленная одиночеством и приближающейся старостью.

Даже сейчас между бывшими супругами наблюдалось некое сходство: в жестах, немного внешне они походили друг на друга. Со стороны кто-то бы даже увидел их родственниками, которые всю жизнь провели вместе, очень устали друг от друга, но всё равно сохранили между собой тёплые чувства, однако при случае припомнят всё и будут беспощадно высмеивать за прошлые прегрешения. Эдакие постаревшие брат с сестрой.

Но итог жизни что того, что другой был неутешителен – никто не нашёл себе надёжной опоры в жизни. Да и книжник толком смог стать на пусть и зыбкую и ненадёжную, но осязаемую твердь только тогда, когда они украли у него грусть. В остальном ничего ценного, что бы кто-то из них старался беречь, чем бы жил, мечтал. Сплошная инерция, вот только мужчину с его меланхолической жаждой перемен она выбросила на другой конец страны, а жену отправила вслед за ним. Иначе и быть не могло.

- Мы здесь будем все вместе жить? – внезапно, прорвав пелену болтовни, спросила девочка, и этим самым вывела из ступора Олесю.

- Я билет пока не покупала – с какой-то неуместной обречённостью в голосе ответила она.

- Оставайся пока, я тебе постелю в моей рабочей комнате. Ты же ещё вроде со мной поговорить о чём-то хотела.

Она устало кивнула, откинувшись на спинку стула.

- Мы не будем тебе мешать, мы тихие – тут же поддержала женщину Люся. – И не храпим ночью. А вот дядя Валя храпит, я утром слышала, и так сильно! – все невольно улыбнулись запальчивости девчушки.

Мать с дочкой, не сговариваясь, стали покидать кухню, и младшая, выйдя, тут же вернулась и сообщила, что они будут в комнате, сумки разберут, уроки вместе сделают. А чай, что остался стыть на столе, они допьют потом, холодный же вкуснее с сахаром. Настало то самое время серьёзного разговора и объяснений.

- Валь, зачем ты так со мной поступил? Что я тебе сделала такого? – слабым, бесцветным голосом начала Олеся. – Разве я плохая жена? Разве я плохо к тебе относилась?

- Ох… - книжнику приходилось использовать все свои запасы самообладания, чтобы в его ответах не чувствовалась раздражительность учителя, который в сотый раз вынужден проговаривать очевидные вещи, без надежны, что на этот раз он будет услышан. – Давай попробуем взглянуть на ситуацию абстрактно, будто ты не ты, и я не я. Просто любая пара, живущая вместе. Представила?

- Я тебе конкретный вопрос задала…

- И я на него отвечаю. Мы с тобой сейчас выстроим семейную модель, такую, как была у нас, с другими людьми. Вот представь – мужчина в браке уже много лет, подросли дети, пролетело время, и его почти ни разу не спросили «Почему ты грустный?», «Тебя что-то беспокоит?», «Расскажи, почему тебе нехорошо на душе?». Не важно, какие были проблемы, надуманные, реальные или ничтожные. Мужа об этом никогда не спрашивали, не считали нужным.

- Сам бы мог рассказать – уже не так устало, но заметно злее вставила женщина.

- Не мог, ему хотелось видеть интерес к себе, видеть, что его хоть немного ценят. Да и любят, в конце концов. Но его никто ни о чём не спрашивал, зато требовали очень многого. Внимания, ресурсов, времени. И при этом бесконечно упрекали во всём.

- Ты сам в этом виноват! – резко переключилась с абстракций на жизнь собеседница, а потом издевательским тоном, нарочито спокойно, передразнивая Валентина, продолжила. – В жене давно перестали видеть женщину, замечать её красоту. Ей не говорили «Ты красивая», «Ты замечательно выглядишь», вместо этого сидели за книжками и рассказывали о том, какой женский пол иррациональный.

- Ты передёргиваешь!

- Ты тоже!

- Ладно, давай попробуем с другого захода. Постарайся пока воздержаться от обвинений, мы же просто смотрим на модель семьи со стороны. Не забывай, это абстрактные люди, мы их не знаем, они не похожи на нас ни в чём…

- Тогда они, наверное, счастливы – перебила Олеся. – Давай лучше о нас, без всякой твоей зауми.

- Хорошо, я устал от нашего брака, меня доконала ругань, ссоры, невнимание и бесконечные требования. Я пытался говорить мягче, но ты мне не дала этого сделать.

- Я, по-твоему, плохая жена?

- Да – злорадно, с удовольствием сказал Валентин. Несколько лет он хотел, нет, мечтал когда-нибудь высказать это ей в лицо, зная, сколько боли способна причинить женщине эта фраза. Но не решался, давил душевные порывы, загоняя себя всё глубже и глубже в голубоватый мрак грусти. А теперь это было торжество всего сдержанного, невысказанного, непрощённого, прорвавшегося сквозь годы обид и раздражения.

- Я?! Избалованные русские мужики, вам всё не так! Стараешься, убиваешься…

- Олеся, я сам себе есть готовил последние несколько лет, и тебе тоже.

- И чего? Не переломился! Жив, цел, ходишь и разговариваешь. А спихнуть всю бытовуху на женщин – это ли не показатель плохого безразличного мужа?

- Я не мог выносить этого вечно.

- Чего не мог? Готовить, посуду мыть? А ведь мы так и живём, постоянно, изо дня в день! Но подожди, ты хочешь сказать, что из-за этого ушёл?

- Нет.

- Тогда объясни мне, почему.

Книжник был не расположен к таким разговорам с самого утра, как увидел оставленную спутницу жизни в своей квартире. Да и что можно сказать на такие вопрошания? Любой ответ, даже самый правдивый, нисколько не удовлетворит эту женщину, а станет лишь началом новой спирали упрёков, обвинений и ругани. Для Валентина её приезд вообще представлялся абсолютно бессмысленной затеей, он знал, что так всё и будет идти, но почему-то уступил, позволил остаться у себя, чтобы теперь, под вечер, вернуться на машине времени на полтора года назад в эпицентр того, от чего ему удалось сбежать.

- Олеся, тебе так сложно это объяснить…

- А ты попытайся, без своих абстрактных моделей.

- Я ушёл от ругани, от твоего постоянного недовольства, от того, что я не мог в своём доме чувствовать себя комфортно. От твоей крикливости, от твоих запросов и придирок. Если бы ты была хорошей женой, ты бы постоянно не нагнетала обстановку.

- Если бы ты был хорошим мужем, то не нагнетала бы. Когда мы с тобой ходили куда-нибудь вместе, а? Когда ты мне делал знаки внимания сам, без того, чтобы я тебе напоминала?...

- Этот разговор бессмыслен, мы ни до чего не договоримся сейчас. Ты хочешь услышать причину, которую не примешь.

- С тобой просто невозможно общаться…

- Давай попробуем пока не говорить об этом? Если продолжим, мы поссоримся, ты не выдержишь, соберёшьвещи и уедешь. Хотя на свадьбу деньги у тебя.

- Ты поразительно хладнокровен, горделиво не закрываешься в ванной, предлагаешь разумные вещи. Что же ты раньше таким не был?

- Потому что я целый год этого не слышал, отдохнул.

- Ладно – вдруг с не свойственной ей спокойной интонацией сказала Олеся. – Я сюда не для ругани приехала. Давай забудем о всём, что мы сейчас обсуждали. У меня сейчас такой период в жизни, когда необходима смена обстановки, чтобы разобраться в себе. Я могу несколько дней пожить у тебя?

- Да, можешь – не без колебаний ответил Валентин, сам удивляясь своей мягкости.

- Отлично! И иногда мы просто будем разговаривать, когда ты не будешь занят. Только скажи, где здесь можно денежный перевод сыну перевести.

- Скажу. Только…

- Что?

- Да ладно, пустяк. Пойду выделю тогда тебе постельное бельё.

Глава 16

Он обнаружил, что утром и вечером они шёпотом молятся, взявшись за руки. Сначала Валентин даже испугался, случайно увидев отражение в коридорном зеркале, которое стояло в таком положении, что позволяло видеть часть комнаты. Но потом испытал странную тёплую нежность, словно они малые дети, тайком сделавшие хорошее дело, а он мудрый отец, решивший в будущем вознаградить их невзначай, будто не зная о поступке.

Они прожили вчетвером несколько дней: девочка ходила в школу, мама уходила вместе с ней, но возвращалась гораздо позже, принося с собой пакет продуктов, не смотря на горячие протесты хозяина квартиры. Но готовить ей не давали, Олеся из-за каких-то чудовищных метаморфозов вдруг полюбила готовить, и к тому моменту, как книжник просыпался, на плите уже стояла сковородка жаренной картошки, или яичница, или оладья, а кухня перешла в полное и безраздельное владение гостьи, даже ночевать она стала там, попросив Валентина переселиться в рабочую комнату.

Это было невероятно, феноменально, невиданно, далеко от привычной и предсказуемой жизни. Все ужились, и все друг с другом общались.

Олеся вновь просила дать ей пожить здесь ещё какое-то время, потому что там всё достало и опротивело. И в этот раз он сказал да без тяжёлых компромиссов внутри себя, потому что, не смотря на всё плохое, он иногда тосковал по хорошим моментам их совместной жизни. И однажды они снова поговорили откровенно.

- Валя, мне некуда возвращаться, там я никому не нужна. – спокойная, расслабленная обречённость – не та интонация, какую можно было ожидать от этой женщины. – Я бы сама с радостью сбежала, только не умею, решимости нет. Так тут хоть к тебе…

- Знаешь, я не считаю, что нам стоит сходиться, потому что я больше не хочу быть в браке. Но против того, что ты живёшь с нами, я ничего не имею. Здесь ты другая будто.

- Я окончательно свихнулась, Валя. Сама себя не понимаю. Ты мне говоришь такие вещи, а я рада.

- Потому что мы оба жили пустой, фальшивой жизнью, у нас ничего не было. А сейчас у меня есть свобода жить так, как я хочу, делать так, как я хочу, проводить время с теми, с кем я хочу. Я работаю на фрилансе, достаточно зарабатываю, могу пойти погулять в любой момент. Тут знаешь что мне удалось организовать? Целое сообщество людей, готовых делиться вещами. Всегда мечтал сделать что-то подобное, но я даже не могу представить, что стал бы этим заниматься там. Там… всё как-то не так, и жизнь другая.

- А я хочу найти себя. Ты меня бросил, и я поняла, насколько в моей жизни больше ничего нет. Пустышка, полая внутри.

- В той жизни слишком много должен.

- Да, Валя.

- И если не соответствуешь – коришь себя, и начинаешь искать виноватых в своих промахах. Я о тебе.

- Я знаю, что обо мне. – и после паузы продолжила. – Знаешь, мне понятно, что чувства между нами уже давно не было, ни от тебя, ни от меня. Потому-то меня так всё злило, и ты был холоден. И, чтобы ты не подумал чего, не для того, чтобы сходиться вновь, я приехала. Мне ответы нужны, просто увидеть, как ты живёшь, и чем.

- И что это тебе даст?

- Не знаю. Увижу, чем могут жить люди, кроме как работой или семьёй.

- Ты теперь убедилась, что я ушёл не к женщине, а просто захотел перемен?

- Да. Прости за всё, Валя. За всё плохое, за все скандалы. Я тут нахожусь, и у меня мир в душе. А дома я одна. Знаешь, как тяжело отвечать на все эти вопросы – где твой муж? Почему мы его давно не видели? Вы что, развелись? И их плотоядные улыбочки за маской сочувствия. Я понимаю, что в общении могу быть не самым приятным человеком, но таким образом вымещать свою злобу…

- Они не тебе это адресуют, а скорее себе. Вот, посмотрите, я прежняя, с мужем, не развелась.

- Мне тошно. В этой жизни есть обречённость быть привязанной к людям, которых ты терпеть не можешь, потому что они твои коллеги, начальники, соседи. Просто мясорубка для души, тебя перемалывают, а потом ты уже теряешь все силы что-то менять в жизни.

- Так сложилось у тебя, сочувствую.

- Я бы убежала куда-нибудь, но не могу, духу нет. А вдруг там ещё хуже? Как я буду зарабатывать? Что делать с квартирой, котами?

- Ты завела котов? Мило.

- Да, двух.

- Если хочешь перемен, надо сжигать мосты – задумчиво, как бы отстранённо начал Валентин. – Раз – и будь что будет. Я даже город, куда поеду, на вокзале выбрал, по табло.

- Несколько дней назад я бы назвала тебя придурком, но теперь… Я тебя уважаю.

Они невесело засмеялись.

- Я не так прожил свою жизнь, а ты меня уважаешь.

- Нас бы никто не понял, Валь. Из твоих друзей, из моих.

- Так может, им хорошо? Их всё устраивает? Только мы такие.

- Лишние на празднике жизни?

- Почему же? Нет. Люди, которые просто хотят жить по-иному.

- Кстати, я уволилась с работы. Совсем. Мне почему-то было стыдно об этом сказать сразу.

- Да, это было моим первым действием.

- Я так долго не могла решиться… Я и сейчас не решилась. И, наверное, так долго не смогу. Мне надо разобраться в себе.

- Уверен, разберёшься.

Было сказано много сокровенного, тех слов, которые зрели внутри каждого все годы совместной жизни, ни разу не прорвавшись. Но когда это, наконец, произошло, словно порвалась вязкая и холодная пелена, мешающая говорить откровенно.

- Прости меня за всё ещё раз, Валя.

- Давно простил. И ты меня.

- Простила…

Глава 17

На собраниях в парке вновь появился стенд с книгами, и немного позабывшаяся фигура моложавого мужчины в капюшоне поверх кепки. Он вернулся, и притом не один – вместе с ним сидели те самые мама с дочкой, что часто бывали здесь ранее. Соседка-чаёвница, побывавшая у него в гостях, увидев, что так же молчаливо пропавший сосед стал раскладываться, не поверила своим глазам. Валентин кивнул ей, но женщина не отреагировала на это, настолько была удивлена. Она уже успела распустить сплетни о мужчине, что его то ли заколдовала какая-то бабка, то ли он весь в долгах, и терпит нападки от кредиторов, то ли ещё что. И все, разумеется, ей поверили.

Когда он шёл со своими спутниками, с тележкой, наполненной книгами, никто не сводил глаз с них. Воцарилась тишина, и какое-то оживление началось только тогда, когда троица разложилась на своём месте. Ни один человек не решился подойти, некоторые только кивали, встретившись взглядом с книжником, и растерянно улыбались.

В этот день к ним подошло особенно много посетителей, разобрали практически все книги. Много говорила девочка, советуя, какие книги могут поднять настроение, а какие расстроить. Если бы её спросили «ты читала их?», она бы ответила нет, но добавила бы, что обсуждала со знающими людьми содержание книг. И, видя её лучезарную улыбку, многие бы удовлетворились таким ответом.

В конце концов, к ним начали подходить участники собрания, и на удивление обнаружили, что книжник стал разговорчивым, улыбался знакомым, даже рассказывал о себе.

- Тебя давно не было… - говорили ему.

- Мне нужно было сделать перерыв.

- А кто это с тобой?

- Это мои друзья.

- Тебя не узнать, Валера!

- Меня Валентин зовут, а не Валера.

- Имя поменял, что ли?

- Нет, всегда меня так звали.

- Чудит… - сказал кто-то тихо в толпе.

- Ну это же книжник… - сказал другой.

И в целом всё как-то внезапно успокоилось, уладилось. Люди перестали глазеть, напряжение спало, и воцарился прежний порядок, как это и было раньше, за исключением того, что мать и дочка не бродили между прилавков, а сидели за одним из них. И очень быстро освоились, стали на этих стульчиках, рядом с книгами, закрытым от влаги прозрачной клеёнкой, смотреться вполне естественно.

В тот день книги кончились особенно быстро, такого не было раньше. То ли потому, что Люся умело завлекала людей, то ли они, соскучившись по бесплатной литературе, спешили к прилавку Валентина. И не факт, что книги читались, их могли взять просто по инерции, рефлексу. Раз бесплатно, почему бы не взять? Потом может не быть, а как применить это после – само решится.

Сколько денег потратил книжник на это – его коммерческая тайна, он бы точно никому не назвал точной суммы, хотя знал её, и в отдельной тетрадке вёл подсчёты. Знал ли он, что выбрасывает деньги на ветер? Знал. Тогда почему продолжал методично этим заниматься? Потому что верил, что книги рано или поздно найдут своего адресата, пусть не здесь, на собраниях, а в другом месте, из рук торговца в электричке, набравшего у книжника под завязку увесистых томиков с солидными лицами на первой странице, и решившего заработать. Пусть так! Ему было всё равно.

Ну а Люся занималась своим новым делом с огнём в глазах. А её мама молча наблюдала за всем. Так они проводили большинство субботних дней.

Однажды, возвращаясь с очередного собрания, троица уже подходила к подъезду, как из него быстро вышел раздражённый Фрол. Не смотря ни на кого, он полубегом промчался мимо Валентина, и вскоре скрылся за углом дома. Книжник немного напрягся, ему сразу стали приходить на ум образы ограбленной и избитой пенсионерки. Мельком глянув на окна, он приметил, что в её квартире сейчас горел свет, и даже будто мелькала фигура пожилой женщины, что успокоило мужчину. Но мгновение позже он увидел, что Мария остановилась, и замерла. Её била дрожь, она медленно опустила на землю пакет, который несла, и беззвучно заплакала.

- Что у тебя случилось? – спросил ошарашенный книжник.

- Мама? – тут же подключилась дочка. – Мама? Что с тобой, мама? – и, видя, что женщина ничего не говорит, а только всхлипывает, стала плакать вместе с ней. – Мама, что такое?

Валентин взял Марию под руки, и повёл за собой, надеясь, что в квартире, вдали от посторонних глаз она успокоится быстрее и всё расскажет. Лиза послушно шла, но не переставала плакать. У книжника немного стали трястись руки.

- Давай дойдём до дома? – говорил он в пустоту, а в ответ получал лишь плач.

- Мама, ты меня пугаешь! – подвывала девочка. – Мама, скажи, что не так?

В квартире женщина, не разуваясь, прошла в ванную и закрылась на защёлку, и заплакала уже гораздо громче.

- Может, вызвать врача? – сказал сам себе мужчина. – Олеся…

Олеся как раз была врачом, но пару недель назад она уехала на свадьбу к их сыну, и с тех пор никаких вестей. Только разговор с сыном-женихом по трубке, любезно переданной ему мамой, который и разговором то назвать было трудно. Так, поздравления и общие слова, после которых послышалась невыносимо громкая музыка, и звонок оборвался. Больше из его бывшей семьи на контакт никто не выходил, и книжнику это было обидно.

- Люся, мама просто поперхнулась сильно, ей нужно выкашляться. Оттого и плачет. Закончит и выйдет как ни в чём не бывало. – пошёл на хитрость мужчина, чтобы успокоить маленькую девочку.

- Правда?

- Ну конечно! Давай просто подождём, и не будем плакать.

- Она так раньше никогда не делала…

- Ну, чтобы так поперхнуться, надо ещё постараться. А раньше просто не получалось так у неё.

- Ну ладно.

Они сели в большой комнате, Валентин принёс большой альбомный лист и карандаши, и разложил всё это на кровати.

- Давай ты мне что-нибудь нарисуешь?

- А чего нарисовать?

- Чего ещё не рисовала, но очень бы хотела нарисовать.

- Хм… - она задумалась. – Я драконов раньше рисовала, а сейчас давно не делала. Давай дракона?

- Давай!

И девочка вовлеклась в процесс с головой, принявшись за любимое дело. А мужчина получил передышку, чтобы перевести дух и собраться с мыслями.

Глава 18

- Ты его знаешь? – спросил в лоб книжник, когда Лиза успокоилась и вышла из ванной.

- Нет – упавшим голосом сказала она.

- Видела его до этого? Он тебя обидел? – женщина не отвечала. – Это очень важно, не молчи. Он украл у тебя что? Сумку вырвал?

- Нет…

И тут книжник вспомнил детские невинные строчки из тетрадки, вскользь упоминающие о страшном событии из жизни.

- Он… Он отец Люси, да? Это тот человек, который тебя обидел давно?

Она продолжала молчать, опустив глаза, но уголки губ заметно задрожали. Ответ был очевиден для любого стороннего человека, но не для Валентина, который на эмоциях не чувствовал всю тяжесть своих слов.

- Нина Ивановна сказала, что похожа…

- Да – внезапно сорвалось с губ Маши, и она тут же ушла в комнату к рисующей дочке, оставив книжника осмысливать ответ в одиночестве. «Да» - болью отдалось в его сознании, ввергнув мужчину в состояние временного бессилия.

- Я найду его – сам себе сказал Валентин, облокотившись на подоконник. – Он за всё ответит. Я этого так не оставлю. Да как у него рука поднялась…

На эмоциях он подбежал к кухонному окну, и не смотря на накрапывающий мелкий дождь растворил его настежь, высматривая, сидит ли ещё старуха на лавке. Разумеется, её там не было, потому что небо уже вовсю заволокло водянистыми тучами, обещая грандиозный ливень. Не успевший растаять снег выглядел лёгким парадоксом среди падающих капель, как нерастаявший книжник среди течения современной жизни.

Застыв в окне, высматривая соседку, Валентин успел намокнуть, но в запале не заметил этого. Слипшиеся от воды волосы выглядели неприглядно, как будто из-под долго не снимавшейся шапки, придавая несколько устрашающий вид мужчине. Такого бы точно испугались неподготовленные люди, увидев, как он свирепо глядит из окна. Но всем было не до него, прохожие спешили укрыться от дождя.

Тогда книжник спешно нацепил старые летние кроссовки и завозился с как назло заевшим замком входной двери, единственным в доме, кто попытался хоть как-то задержать его. Ни Лиза, не проронившая ни слова после душещипательного диалога, даже не смотревшая ему вслед, ни Люся, увлечённая очередным рисунком, не проявили никакого внешнего интереса к происходящему. И даже хлопнувшая дверь не вывела мать с дочкой из состояния меланхолического забытья.

Валентин спешил к старухе, ни на секунду не задумываясь, что он ей скажет и как поведёт разговор. И когда после первого же длинного звонка отворилась дверь, и Нина Ивановна слегка растерянно посмотрела на внезапного гостя, книжник не сразу смог совладать с собой и начать связно говорить.

- Ты чего такой? Умер кто? – спросила пенсионерка, чем ещё больше смутила его.

- Нет… Нам… надо обсудить один… одну вещь.

- Ругаться пришёл со мной?

- Нет, говорить. Не о вас даже, а о вашем сыне.

- Ты на моего сына не смей ничего говорить! Его жизнью не жил, ничего не знаешь о нём.

- Можно я войду? – спокойно, даже слишком спокойно для данной ситуации сказал книжник. Соседка заколебалась, и Валентин легко-легко стал отворять дверь дальше, деликатно оттесняя хозяйку с порога и заходя внутрь. Как ни странно, при таком обращении Нина Ивановна становилась податливой, уступчивой. Буйства изверга-сына её сделали такой, или жизнь до этого – сказать трудно, но мужчина уже оказался в квартире и закрыл дверь.

- Где сейчас ваш сын? – всё так же невозмутимо расспрашивал Валентин. – Когда будет здесь?

- Не знаю, он уже большой, мне не докладывает. Сыскать его хочешь? Зачем?

- Разговор у меня к нему.

- Какой? Нечего тебе с ним разговаривать. На грех напрашиваешься? Ему же что не понравится – он тебя ножом ударит, а потом опять в тюрьму. Не надо мне такого, я ещё на сына не нагляделась как следует.

- Я всё равно с ним поговорю. В подъезде подкараулю, из окна увижу – не важно, главное, что отыщу.

- Да на что он тебе сдался?

- Женщину одну он очень обидел.

- Когда?! – старуха стала бледнеть, дыхание у неё перехватывало. – Что он сотворил?

- Изнасиловал… Но давно, лет семь назад. Юродивую…

- Ииихххх….

- Ребёнок остался. Девочка.

В этот момент пенсионерка просияла, будто и позабыв, о чём до этого шёл разговор.

- Девочка… Ох, девочка. А где она? Так это же та, кого я сегодня видела, да? Такая хорошенькая? Ух, услышал господь мои молитвы. Внученька…

- Слушай – взорвался книжник. – Твой придурок изнасиловал женщину, хладнокровно и жестоко. Какая внученька? Чего ты вообще несёшь?! Плевать он хотел на всё это, а ты обрадовалась. Ещё раз спрашиваю, где он? Не скажешь – в милицию пойдём, заявление напишем.

- Внученька… - старуха его не слышала. – У меня и на гостинцы то нет ничего, как же так!

Его гневу не на что было выплеснуться, потому что диалога не было. То ли бабка совсем выжила из ума, страдает старческим слабоумием, либо так хитроумно пытается вывернуться из неприятного разговора.

- Я так понял, вам всё равно? Женщину не жалко?

- Мне всех жалко – достаточно живо ответила пенсионерка. – Только что же, я всех обогреть и накормить не могу. Мне бы увидеть…

Глупость, глупость… Ясно было с самого начала, чем обернётся такой визит, что мать никогда не выдаст своего Фрола, а узнав про девочку, тут же будет напрашиваться на встречу. Валентин, человек в целом сдержанный, на эмоциях повёл себя как ребёнок, импульсивно и необдуманно. И выкручиваться теперь надо не пенсионерке, а ему.

- … Так видела же, с тобой сегодня шла, точно! Господи, вспомнила. Одно же лицо! И нос точь-в-точь. – она плакала. – Я сколько ждала, чтобы отдушина у меня в жизни появилась, чтобы светлое было в ней. Хочешь, на колени встану?

- Не дури!

- Встану, если не отведёшь к ней! Меня жизнь уже растоптала, ни капли гордости нету. Я и спляшу, и станцую, и спасибо скажу. Отведи к ней, прошу!

- Вы не понимаете…

- Ради Христа! Всё что угодно!

И тут Валентин дал слабину. Не сдался, не переменил своего мнения, а просто почувствовал лёгкую жалость к этому несчастному существу. Прожить жизнь с таким сыном, в таких условиях, как у неё. Конечно, ничто не способно оправдать старухино поведение, особенно приставание к прохожим, бесконечные конфликты с соседями. Он один из всего дома мог разговаривать с ней конструктивно, не срываясь на крик и ругань, потому что с остальными пенсионерка ни в какую не шла на контакт. Люди просто привыкли не замечать её, игнорировать с небольшой долей опасения, а то мало ли, учудит очередное представление.

И всё равно было жалко старуху. Но и удовлетворить её просьбу было своего рода кощунство. Женщина, над которой надругались, вступает в отношения с семьёй насильника. Немыслимо! Книжник начинал жалеть о своём решении. Ведь можно было просто переехать в другой дом, он вольная птица, его ничто не держит. И Люсю с Машей тоже. Другой район, другой город, в конце концов?

- Давайте я спрошу сначала у неё. Так будет честнее.

Соседка тут же затихла, пустым взглядом посмотрев на гостя, а потом молча ушла вглубь своей не самой опрятной квартиры, и чем-то зашуршала. Валентин почему-то не собирался уходить без прощания, и ему пришлось прождать несколько минут, прежде чем хозяйка вернулась. В руке у неё был запечатанный конверт, который она издалека протянула мужчине, немного неуверенно к нему приближаясь.

- Передайте ей от меня. Она всё поймёт.

Книжник заколебался, но старуха сунула конверт не ему в руку, а в наружный карман куртки, как дают деньги уличным музыкантам.

- Приходи потом ко мне – сказала пенсионерка напоследок, и на этот раз скрылась в недрах своей квартиры окончательно. Валентину здесь больше нечего было делать, и он вышел на лестничную клетку, плотно и аккуратно затворив за собой дверь.

Конверт был плотный, на ощупь угадывались пару листков бумаги и что-то мягкое. Мужчина щупал его через карман, думая, как поступить. Вскрыть его? Это казалось ему бесчестным, варварским поступком. Отдать Люсе и Маше? Последствия могут быть самыми непредсказуемыми, и притом почти наверняка негативными.

«Что же я наделал», - думал про себя книжник. – «Зачем, зачем пошёл к ней?».

Разорвать конверт и выбросить? И в ближайшие дни съехать из удобного и комфортного дома? Запросто. Но стоит ли? «Распечатаю дома и посмотрю, что там», - не без колебания решил мужчина, сомневаясь, хватит ли на такой поступок решимости.

А в квартире, куда вернулся хозяин, ничего будто и не менялось – дочка рисовала, мама сидела на кухне. И он со своим конвертом был просто чужаком посреди устоявшегося порядка, тем опасным элементом, способным разрушить систему. Как отреагирует Люся, узнав, что может встретиться со своим отцом? Что скажет на это Лиза, вспомнив пережитое? «Да как я вообще мог так поспешно побежать к старухе? Зачем взял конверт?», - думал книжник.

Наконец Валентин неспешно проследовал в ванную, сжимая через карман свёрток, который уже конвертом назвать было трудно, настолько он деформировался от цепких рук мужчины, сдавливающих его. Содержимое шелестело, мялось с глухим звуком. Может быть, там лежат деньги?

- Ладно – сказал вслух сам себе хозяин квартиры, и, вытащив конверт из кармана, быстро разорвал краешек, а затем вывалил содержимое на стиральную машину. Да, действительно, там было много купюр, притом крупных, и свёрнутый кусок бумаги, исписанный размашистым почерком. Если не знать, кто писал эти строки, вполне можно предположить, что писал ребёнок. Книжник бережно взял листок, и напряженно вчитывался, пытаясь разобрать отдельные слова.

«Доченька, эти деньги передал тебе твой папа, и передаст ещё столько же. Он не такой плохой, как ты думаешь. Нам нужно встретиться, пообщаться. Только ему ничего об этих деньгах не говори. И с мамой твоей я бы хотела поговорить. Живу в 31 квартире, заходите в любое время. Ваша бабушка».

Когда книжник читал строчку «не говори Фролу про деньги», он сразу же вспомнил сцену жестокого избиения, и смутно о том, что кричал изверг, якобы о каких-то деньгах. Уж не они ли лежат перед ним? Мужчина взял их в руки и стал считать. Сумма набралась действительно приличная, а если вспомнить, что в письме говорилось о ещё такой же пачке, то вообще выходило что-то около миллиона рублей. Для пенсионерки, живущей в бедной неопрятной квартире, это было целое состояние, которое она так легко отдала малознакомому мужчине.

«Пусть сами решают», - вдруг пронеслось в голове Валентина. – «И деньги пусть забирают себе, они принадлежат им по праву. Только если решатся на встречу, я пойду с ними».

И после он позвал маму с дочкой на кухню.

- Нам нужно очень серьёзно поговорить. Для начала вы должны прочитать это. – обратился книжник к изумлённым маме с дочкой, положив на стол письмо. - Это пишет мать того человека, который сильно обидел твою маму. И вместе с этим она передаёт вам деньги. – мужчина выложил пачку купюр. – Когда вы всё прочтёте, мы с вами будем решать, как поступить дальше.

Повисла напряжённая тишина. Лиза не двигалась, а Люся будто вообще не понимала, о чём идёт речь.

- Хорошо, я сам его прочитаю – после долгой паузы не выдержал Валентин, и медленно и с расстановкой воспроизвёл содержимое листка.

- Вы можете забрать деньги и никуда не ходить. – они продолжали молчать, безучастно прослушав письмо. – А за день-два я подыщу новую квартиру в другом районе, где никто нас не сможет найти.

- Давайте лучше встретимся – подала голос Люся, но блекло, неубедительно. Так говорят, когда ждут, что кто-то со стороны даст нужную инерцию для действия, подбодрит, поддержит. – А деньги возьмёт мама, ей их всегда не хватает.

- Ты уверена? – чуя слабину, начал давить книжник. – Она не такая, какой ты её себе представляешь. Неприятная, злая. – он сознательно стал рисовать неприглядный образ старухи, практически ни в чём не покривив душой. – Она ругается с соседями, ни с кем не дружит, дома у неё беспорядок.

- А может, с ней не хотели дружить? Обзывали, вот она такой и стала. Если собачку не гладить, то она кусаться начинает, мне так в садике говорили.

- Вот и укусит тебя, если пойдёшь – недобро улыбаясь, съязвил Валентин.

- Она же не собачка.

- Ну да, сорвётся и накричит.

- Я хочу посмотреть им в глаза – включилась в разговор Лиза. Мужчина невольно вздрогнул.

- Зачем? Что ты там хочешь увидеть? Раскаяние? Это очень плохая идея.

- Отведи нас к ней. Мы хотим поговорить.

Безапелляционный тон нервировал, книжник никогда не слышал, чтобы она так говорила. Даже её дефект речи будто отступал, потому что сказано было всё отчётливо, внятно.

- Хорошо… хорошо.

- Прямо сейчас.

-Да.

Глава 19

Моральная гибкость – вещь для жизни очень удобная, пусть и порицаемая. Многие готовы отказаться от своих декларируемых за кружкой пива идеалов, в каких-то случаях даже прилюдно, чтобы ситуативно получить что-то ценное. И клеймо конформиста не является уж чем-то постыдным, как говорят, не мы такие, жизнь такая.

Но книжник так действовать не мог. Да, его нельзя назвать в полном смысле принципиальным человеком, хотя границы, за которые переступать немыслимо, для него существовали. Он был вполне в силах предотвратить эту встречу, и желал, чтобы она никогда не состоялась. Но не смог переступить через себя, и теперь об этом жалел.

Но они были полны решимости. Обе. В этом был словно глубокий душевный надлом, когда человек, живя со своими внутренними страхами и устав от них, в отчаянии меняется, до того, что готов прямо посмотреть в глаза всему пугающему, бесстрашно и гордо. По крайней мере это можно было сказать о матери. Люся же просто всегда стремилась к новым встречам, общению, людям. Её внутренней теплоте было всё равно, на кого изливаться.

- Она долго не открывает – сказала девочка перед квартирой пенсионерки, ни к кому конкретно не обращаясь. – Может, в туалете…

Они звонили уже где-то минуты две, не меньше, и никаких признаков присутствия хозяйки не было. Книжник выглянул в подъездное окно, окинув взглядом пустые лавочки. Тут её тоже нет.

- Подождём пока – с затаённой надеждой выдохнул мужчина. – Может, отошла. Если через пару минут не вернётся, пойдём домой.

Лиза в это время задумчиво смотрела на дверь, старую, местами с оторвавшейся обивкой, не отрывая взгляда.

- Она там – на удивление отчётливо сказала она.

- А почему она не открывает? – спросил Валентин.

- Испугалась.

- Она так хотела вас увидеть, просила, и теперь испугалась?

- Да. Она боится, что её не примут.

И словно в подтверждение этих слов за дверью послышался шорох, лёгкий, едва различимый, но в напряжённой атмосфере ожидания громкий, пронзительно громкий. Кто-то стоял за дверью всё это время.

- Нина Ивановна, откройте. Это мы – громче, чем необходимо в данном случае прокричал книжник.

- Может быть, тут открыто – активизировалась Люся, и своими маленькими цепкими ручками попыталась открыть дверь. Та, к удивлению, поддалась. – Ого!

- Люся, отойди – отстранил её мужчина. – Нельзя заходить в чужой дом, когда тебя не звали.

- Звали! Просто не открывают.

- Входите – внезапно послышалось из темноты дверного проёма.

Все невольно поёжились. Посещение и так вызвано не самым радостным поводом, так ещё и приём оказался странным. Не должны ответственные встречи начинаться так.

Первой вошла Лиза, сразу же нащупала выключатель, и голая лампа, сиротливо болтающаяся на запылённом проводе, зажглась, слегка ослепив гостей. За ней протиснулись остальные, и каждому вошедшему показался странным запах. Он был обычный для таких квартир, так пахло нафталином, пылью, старыми вещами и ещё чем-то подобным. Но чувствовалась примесь, иная, не такого порядка. Мать с дочкой, часто бывавшие в церкви, могли посчитать этот запах знакомым.

- Нина Ивановна, вы где? – дозывался Валентин. – Куда нам пройти?

Ответа не было.

- Наверное, в комнате – предположила девочка. И действительно, оттуда трепетал слабый свет то ли свечи, то ли лампадки, теряясь в коридорном электрическом освещении. И оттуда же шёл этот странный запах.

- Дайте я первый зайду.

Книжник зашёл, и остановился как вкопанный. Посередине пустой комнаты, где кроме полки с иконами ничего не было, стоял самый настоящий гроб, а в нём лежала разодетая в похоронное хозяйка. Между сложенных рук лежала маленькая иконка, и рядом на полу чадила лампадка, источая ладанный дурман. Она слегка приподнялась, увидев ошарашенного гостя, кивнула и опять улеглась.

- Каждый день жду смерти. Уж не помню когда этот гроб заказала, он уж весь износился, в таком и помирать стыдно.

Подошедшие остальные так же застыли за спиной книжника, словно прячась там от неведомого.

- Так настрадалась, уж жить не хочется. Кабы не грешно было, так и сама бы на себя руки наложила. Никому я не нужна, никто мне гроб не купит. А тут полежишь, и сразу спокойнее становится. – она продолжала говорить, так, будто идёт обычная застольная беседа. – Сын то мой уж давно меня дурой зовёт, сумасшедшей. А иногда и грозит – продам гроб твой, или сам похороню в нём кого. И всё деньги искал, которые он перед последней отсидкой здесь спрятал. Я их давно ещё отыскала. Спрятала, знаю ведь, он пропьёт их, прогуляет. Нельзя ему такие деньги давать. А вернулся с тюрьмы – давай меня бить за них, орал, куда дела? А я – потратила.

Трое гостей напряженно, с расширенными от удивления глазами слушали этот монолог, больше всего тревожась из-за обстановки.

- Не знала же я, что сын мой девчушку обидит… Просто хранила их, думая, пригодятся для чего. Ни рубля не потратила из них, всё сберегла. Вот, где иконка лежат, заберите. Всё ваше.

- Вы и так уже дали немало – начал было мужчина.

- Мне ничего не надо, помереть бы скорее. Здоровая, ничем не болею, а лучше бы хворь какая. Я дождусь, а девочкам надо.

Но девочки, как они обычно любили, не принимали активного участия в обсуждении, а только молчали, и иногда обезоруживающе смотрели на собеседников пронзительным взглядом ярко-голубых глаз. Тем, что когда-то прошиб непробиваемую скорлупу Валентина.

- Я бы встала из гроба то, открыла бы вам, да только чувство у меня появилось, что скоро помру. И ангел приснился, белый, большой такой, и крылья громадные. Приходил ко мне, смотрел на меня. Я ему – батюшки, зачем же явился? А он молчит. Так и истолковала, что скоро мне милость будет, помру.

- Мне тоже ангел снился – громко оборвала старуху Люся. – Недавно, только он далеко был, пролетал, а я его видела. Значит, меня он тоже должен забрать?

- Нет, милая, это он ко мне летел, не боись.

- Но вообще ангелы же никого не забирают.

- Забирают. Ещё как забирают. Но это из милосердия. Оставляют здесь надолго только черти. И сами тут живут.

Старуха вольготно перевернулась на бок в гробу, подложив под голову руку.

- Вы все какие-то напуганные, особенно этот. Как появился тут, сразу мне не понравился. Все люди как люди, а этот всё думает ходит, мыслитель. Задумчивый. Я сразу поняла, с ним что-то не то. Да и сейчас вижу…

- Вам удобно так лежать? – перебила её девочка.

- Удобно? Нет, зато спокойно. Уж знаю, как мне тут потом придётся.

- Батюшка в церкви вас бы за такое отругал.

- А я уже давно в церковь не хожу.

Она просто сумасшедшая бабка, думал книжник. Все больные люди жаждут показать свою болезнь перед другими, надеясь, что их поймут, а кто-то и поверит. Иначе зачем всё это представление? Во всех репликах хозяйки была толика театральности, она не просто говорила, она декламировала, выставляя свой бред перед завлечёнными к ней людьми. Да и по какому поводу!

- Забирайте деньги и пойдём – скомандовал книжник, не желая больше находиться здесь. Тут маленькая девочка, как на ней это может отразиться? Она не боялась, как всегда, была любопытна, вступала в разговоры, но видеть такого ей точно не нужно. А уж тем более подолгу общаться с умалишёнными.

- Не торопись, успеешь. Лисёнок, милая, подойди ко мне. Не бойся, в гробах и монахи спят, а к ним люди ходят. Присядь на край, поговори со мной.

Люся было двинулась вперёд, но её тут же схватила за руку мать.

- Не подойдёт – сказала Лиза своим страшным голосом.

- А, ты мать. А ведь меня же как тебя, тоже обидели. Я никому не сказала. Мужа у меня никогда не было, а как живот появился, так от меня родня и открестилась. Говорили, после такого хорошие дети не родятся. Так никому и не сказала никогда, первый раз сейчас.

Мать молчала, но злобно смотрела на пенсионерку. Книжник, понимая, что никто из гостей не решится подойти и взять свёрток с деньгами, решил это сделать сам, и двинулся к полке. Старуха тут же встрепенулась, проворно выскочила из гроба и вплотную встала напротив книжника.

- А ты куда это намерился?

- Отдать им деньги, чтобы мы могли уйти.

- Сами возьмут, не безрукие. И вообще, больно ты умный, командуешь. Так и чувствовала, что ты такой.

- Я не хочу, чтобы они видели весь этот маскарад.

- За них решаешь? Они не твои дети. Может, так даже лучше, жизнь быстрее поймут, без твоей зауми.

Напряжение нарастало. Нина Ивановна входила в свой обычный боевой транс, так знакомый всем жителям в округе, и это грозило перетечь в потасовку, скажи мужчина в ответ хоть слово. Но он молчал, и даже не смотрел на свою кричащую собеседницу. В этот момент он искал взгляд Лизы, её мнения, её оценки. Эта безумная бутафория для них, он лишь неуместный сопровождающий, пытающийся лезть в игру. Им то что нужно? Они же явно не этого хотели?

- Мне уйти? – тихо спросил он, обращаясь к матери.

- Нет –без задержки сказала она. – Останься.

Тут бабка устремилась к ней, и так же вплотную подошла, едва не дыша в лицо.

- Тебе эти деньги. Бери. И знай, что каким бы кошмаром не была жизнь, хорошее можно выстрадать. Я выстрадала! Меня били за них страшно, а тебе за них страдать не придётся. Бери! Я сумасшедшая старая бабка, юродивая, никому не нужная. Мне эти деньги не дадут ничего, но отдав их вам, я буду чувствовать себя нужной. Мне нужно, чтобы вы их взяли. А если хотите, так и приходите в гости…

Лиза отошла чуть назад, а потом, обойдя не перестающую болтать старуху, подошла к полке, но вместо того, чтобы взять с неё деньги, она достала из кармана ту самую пачку купюр, что ей уже передала старуха, и положила перед иконами.

- Я пришла сюда, чтобы вернуть вам деньги – а после взяла дочку под руку и пошла к выходу. Книжник, немного помедлив, пошёл за ними.

- А ведь я знала, что принесёте – шептала вслед пенсионерка голосом, каким обычно проклинают. – Знаете, что за деньги страдают. Чистыми быть хотите. За деньги кровь льют, и за куда меньшие, а вы принесли. Не замараться жизнью хотите… Пусть так. Я всё равно вас люблю.

Глава 20

Они не обсуждали этот инцидент ни через час, ни на следующий день. Каждый сохранил от встречи гнетущее чувство, отравляющее всё тепло от маленьких радостей жизни. Соприкоснуться с чем-то подобным для натур вроде них – неизгладимое впечатление. И если бы книжник всё же стал обсуждать со своими сожителями сумасшедшую бабку, наверняка бы увидел отвращение на лице собеседников.

Сама Нина Ивановна – вообще кто? Умалишённая? Продукт суровой российской действительности, или просто персонаж, оказавшийся не на своём месте, и оттого сильно страдающий? Валентин как ни пытался, но не мог понять эту утомлённую жизнью женщину, и оттого ему трудно было решить, как же к ней относиться. Садист сын, презрение соседей, неспособность контролировать свои эмоции – что конкретно стало причиной асоциального сознания забравшейся в гроб старухи? Или это своеобразная мудрость, покорность судьбе и течению жизни?

Она проживает не ту жизнь, что хочет, крутилось у мужчины в голове. Как я некоторое время ранее. И в моём случае всё решилось сменой места жительства, всего то! Порвать со всем осточертевшим, надоевшим, приевшимся. А старухе некуда бежать, кроме как в гроб. У неё нет ни сил, ни энергии для перемен, она просто болезненно доживает оставшиеся дни.

И это грустно, но не так нестерпимо, когда ты любишь умиротворённое состояние грусти. Из него даже смерть может казаться бесконечной минорной музыкой в темноте, и не важно, где ты, в склепе, под землёй, кремированный и развеянный среди тысячи ветров, во все концы земли, и не важно даже, живой ты или мёртвый. Старуха же этим тяготилась, её печаль была горестной, её слезы обжигающими. И потому она была так зла.

Книжник был подавлен не от жути увиденного. Его испугало, сколь осмысленны и сильны были речи пенсионерки, и когда она говорила, страстно, упоённо, её слова звучали очень убедительно. И задевали. Наверное, такая правда тоже правда. Ни прибавить, ни отнять.

Мужчина переживал, на следующее утро, не смотря на почти пустой холодильник, решил не идти в магазин. Никуда не собирались и его постояльцы. Им тоже не хотелось столкнуться лицом к лицу со старой женщиной.

- Надо искать новое жильё – сам себе пробубнил под нос Валентин, сидя в своём пустом кабинете, медленно массируя правый висок.

- А где? – послышался из коридора девичий возглас, и тотчас мягкий топот принёс сюда Люсю. – В какой стране?

- Ох, ты меня немного напугала… В нашей, разумеется. Тут городов много.

- А в какой город ты хочешь? У меня есть атлас, там все написаны, прямо на карте.

- Хм, заранее выбрать неинтересно. Знаешь, почему я сюда приехал? Потому что на вокзале в Москве этот город горел на табло в третьей строчке. Вот прям отсчитал сверху вниз три строчки, и так выбрал, куда ехать.

Девочка почему-то с восхищением посмотрела на мужчину, а он ощутил искреннюю гордость от такой лестной оценки.

- А я бы стала смотреть город с шестой строчки снизу. Так же можно?

- Шестая строчка снизу может получиться как раз третьей сверху, табло не везде уж очень большое.

Люся пришла в полный восторг, и так же быстро, как появилась в комнате, исчезла из неё, оставив после себя на секунду слабо различимый запах детского шампуня. Настроение книжника от этого всё же немного улучшилось, но мысли о переезде одолевали всё сильней.

У него появилось нехорошее предчувствие, пугающе стойкое. Отвлечься от такого – целая наука, неведомая полюбившему печаль мужчине. Он бы, может, и хотел, но только гораздо проще жить в мире, где всё против тебя и обязательно плохо, чем искать крохи радости в обыденности. Их достаточно много, но печаль… Она поэтична и дурманит. И можно до бесконечности жалеть самого себя, какая непростая судьба выпала на долю. Оправдать любую ошибку и неудачу.

Книжник включил компьютер и стал проматывать сайт с объявлениями о съёме жилья. Цены, фотографии, старательно составленные описания объявлений, в надежде, что они заинтересуют порядочных съёмщиков, телефоны. Ничего не цепляло взгляд, глаз замылился, мозг не обрабатывал информацию. Но по инерции рука крутило колёсико мыши, и объявления проскакивали вниз.

В коридоре дважды хлопнула дверь, с большим промежутком. Кто-то ушёл и уже успел вернуться, но хозяин квартиры не замечал никаких перемен вокруг себя. Он словно весь, как был, погрузился в электронное мерцание ноутбука, отделившись стеной ото всех живых.

Странно, почему-то именно в этот момент к нему вернулась давно украденная грусть…

Ему вновь стало одиноко. Будто и не было рядом людей. Будто и не было самой жизни, а только бесконечный поиск тёплого и светлого, который всегда приводил к одному результату. Кто-то ходил по квартире, хлопал дверью, жил своими заботами и проблемами. У него так не получалось. Для того, чтобы чувствовать себя укоренённым в этот мире, ему требовались чужие трудности, чужое горе, чужая грусть.

Они в один миг перестали быть значимыми в его глазах, потому что победили свои страхи в споре со старухой, и уже не нуждались в чьей-то духовной опеке. Книжник увидел в них самостоятельность, душу, принципы. Личность. Они не такие же несчастные люди, как он. Они не слабые смертные, не способные противостоять соблазнам. Они сильнее его. Потому что внутри себя Валентин с самого начала уже ответил на вопрос – а будь я на их месте, взял бы этот конверт с деньгами? Взял бы. По инерции, потому что отказать сложнее.

Книжник вспотел, сидя на кресле. Его душевный мир проходил через очередную перестройку, всегда болезненную. Он будто бы в один миг смог оглядеть свою жизнь, с детства и до сего дня, и увидеть некую целостность: всё было бессмысленно. Любой поступок приводил к цепочке негативных или нейтральных событий, люди, с которыми он проводил время, больше не были с ним, оставшись за тысячи километров позади. Воспоминания утрачивали свою чёткость, меркли.

Зачем он сбежал от жены и прежней жизни? Потому что хотел вырваться из бесконечного круга серости и безжизненности, мелочности, шкурности. Потому что для жизни нужен простор, а не замкнутое и предсказуемо убогое течение событий, где нет места высоким отношениям, а только склоки, злость, неудовлетворённость, и оттого ненависть, изливаемая на тех, кто рядом. Потому что душа не может долго держать внутри боль, она разрывается и обжигает всех вокруг горечью.

Он просто никогда не видел в своей жизни по-настоящему счастливых людей. До того момента, как встретил их. А сейчас он видел всю свою ничтожность на их фоне, без прикрас, так, как она есть.

Кто сможет быть настолько кротким, чтобы простить человека, сделавшего зло? Кто в состоянии так поверить совершенно незнакомому человеку? Как можно жить в мире с изъянами, между людей, к этим изъянам нетерпимым, и всё равно любить человечество?

А он не мог простить жене сцену за ужином. Завидовал своим коллегам, злился на своих детей, которые его не любили.

Ему нравилось сама мысль, что все люди твари, и жить среди них нельзя, а приходится. И деться некуда. Как оказалось, всё не так.

Да, он откровенно презирал людей, не понимал их, и оттого всегда стремился впасть в меланхолию, потому что только там мужчине было комфортно.

Ему нравилось быть грустным, нравилась саможалость, потому что он просто не чувствовал биения жизни. И многие, наверное, не способны к этому.

… Он очнулся оттого, что уже в третий раз открылась входная дверь, но как-то тихо, неуверенно. Обычно Люся влетала стремительно, вихрем, а Лиза просто расторопно растворяла и затворяла. Но сейчас было очевидно, что вошёл не кто-то из них, а посторонний человек. Вернулась жена? Пришла старуха? В тот момент мужчина ещё не мог восстановить свои мыслительные процессы, его всё ещё лихорадило, потому он только зафиксировал сей факт в мозгу, и тут же переключился на другие мысли.

Нужно переезжать – сказал он себе. Почему-то бывшая столь уютной комната резко стала раздражающей, отсутствие мебели угнетало. Мужчина больше не хотел жить так, как жил раньше, с теми же бессмысленными причудами, со спартанским бытом. Ему, больше на уровне эмоций и интуиции казалось, что он наконец нащупал то пугливое, но желанное тепло, которое многие называют желанием жить.

Книжник заметил, что на подоконнике скопился небольшой слой пыли. Обычно, обнаружив такое, уборка затевалась сама собой, сразу же, благо свободного времени было в избытке. Теперь же хозяин квартиры просто равнодушно отвернулся, не ощущая себя прежним поборником чистоты. Как Валентина раздражала неаккуратность супруги, грязь и беспорядок, которые вносили в жизнь дети, но теперь… Он будто стал другим человеком, который уверен в том, чего хочет от жизни.

Мужчина направился на кухню, но застыл в дверях, не выйдя из комнаты – к нему спиной стоял посторонний мужчина, рядом с тем местом, куда он в последнее время клал конверт со всеми своими сбережениями. Мама с дочкой совершенно свободно могли брать из него любую сумму на свои нужды, но за всё время взяли оттуда максимум купюры две. Так что должно там быть что-то около миллиона рублей.

В ту же секунду, как Валентин заметил незваного гостя, незнакомец резко обернулся. Фрол. Сверкнули его злобные оловянные глаза, а рука поспешно извлекла из кармана штанов металлический предмет, неразличимый в коридорной полутьме.

- Она у тебя, крысёныш, деньги прятала мои. – очень тихо, чуть ли не шепча процедил он. – То-то ты с ней спелся. А она так и не сказала, куда дела.

В его руках был большой кухонный нож, лезвие подрагивало. У незваного гостя явно дрожали руки.

- Забирай конверт и уходи – ответил ему книжник, пока не осознавший всей опасности ситуации.

- Ты здесь один?

- Один. Но скоро сюда придут люди.

- Ага, те две. Моя мать с ума совсем сошла, сказала, что я отец маленькой.

- Так и есть.

- Помнить бы ещё от кого…

Фрол расслабился, стал жестикулировать в разговоре, и нож в его руке жестикулировал вместе с ним, каждым взмахом будто вонзаясь в натянутые нервы книжника. Да, он чувствовал себя полным хозяином положения, и откровенно наслаждался ситуацией.

- Мне по барабану, кого я там трахнул и откуда взялась эта девка. Но вот ты скрысил мои деньги, и так просто я это не оставлю.

- В конверте явно больше, чем было у тебя, забирай всё. Уходи.

Пришелец внезапно стал приближаться, уверенно ступая. Валентин отступил вглубь комнаты, и в этот момент Фрол подбежал. Стремительно, что есть силы книжник решил попытаться ударить нападавшего в лицо, свалить, а потом и обезвредить. И это получилось, удар пришёлся точно в челюсть, Фрол осел на пол. Но в эту же секунду в груди у мужчины резко заболело. Он дотронулся до этого места, и, не ожидая того, упёрся в тёплую рукоять ножа. И почувствовал страшную слабость во всём теле, опустился на пол, обильно поливая кровью старый протёртый паркет.

Прошло несколько секунд, и за это время Фрол успел прийти в себя. Он яростно накинулся на ослабевшего Валентина, вытащил из раны нож и снова, снова и снова обрушивал его на почти безжизненное тело. Стоны становились всё глуше, а ярость нападающего всё сильнее. Пол, стены и книги, которые хозяин квартиры возил отдавать задаром, покрылись каплями крови.

Фрол был весь в крови, тяжело дышал. Обезображенное ранами тело равнодушно смотрело в потолок, лишённое всех жизненных тягот. Какое по счёту злодеяние совершил этот человек? Второе? Десятое? Сам же убийца думал только о том, как бы кто не вернулся в ближайшее время, иначе придётся убивать снова.

Долго копаться в вещах он не стал, взяв только ноутбук и конверт с деньгами. А потом долго прислушивался у входной двери, есть ли кто в подъезде. Убедившись, что там пусто, рывком, буквально за несколько длинных шагов он перешёл лестничную клетку и оказался в квартире своей матери. Дверь захлопнулась со щелчком.

… примерно через час дверь открылась, и раздались два пронзительных крика. А после ещё один, женский. Жена. Она всё-таки вернулась после того как пропала, и увидела своего мужа бледным и обескровленным. Его моложавое лицо больше никогда не будет грустным.

Всю свою грусть он подарил им.

Человек, которому нравилось быть грустным.

Конец

21.05.2016