Человек из Субуры

Глава 1

Январские календы, в год консульства Монаксия и Плинты (1 января 419 года н. э.)

Легкий шум на улице поднял семью пекаря Тита. Рассвет. Вставать пора. Марк потянулся, впервые за все время пожалев, что не женат. Отец с матерью спит под одним одеялом, а сестры Фауста и Лета прижались друг к другу тощими телами, сплетясь в посапывающий клубок. А ему даже прижаться не к кому.

Холодно! До того холодно, что пальцы на ногах свело ледяной судорогой.

Жаровня потухла, и то тепло, что пробивалось в комнату из пекарни, давно ушло. Из окон, закрытых ставнями и тряпками, тянуло уличной сыростью. Ветер с моря принес ее в Рим. Марк выдохнул и полюбовался, как изо рта идет пар. Класс! То, что нужно пекарю для пробуждения. Быстрее побежит растапливать печь.

— Что там, Сергий с Квинтом, совсем мышей не ловят? — Марк, лежавший калачиком, развернулся с натужным хрустом. — Они же в пекарне спят. Давно бы печь зажгли. Мало того что гарью дышим, там еще и тепло на улицу выходит. Непорядок. Надо трубу провести.

— Святая Агнесса! — привычно забормотала мама. — Сохрани деток моих. Трое их у меня осталось…

— Святой Петр, — закряхтел отец. — Дай здоровья пояснице. Иначе что я за мастер!

— Я в пекарню! — вскочил Марк.

— А молитва? — возмущенно посмотрела на него мама.

— У печи помолюсь, — простучал зубами Марк, размахивая руками, словно мельница. — Бог меня и там услышит.

Он стремглав сбежал по лестнице и выскочил на улицу. Да, холодно. Вода в лужах не замерзает, но пар валит изо рта вовсю. И у людей, и у мулов, везущих по Субуранскому спуску первые телеги. Они пусты, но скоро вернутся с дровами, углем и зерном. Раздалось кудахтанье. Это везут клетки с курами в термополию. После декабрьских праздников кабатчик едва успевал пополнять запасы. Одни чествовали Рождество Христово, вторые по старой памяти вспоминали Непобедимое Солнце. Многие — и то и другое. Рим — наполовину языческий город. Миллионы людей по всей Италии старых богов почитают, даже сенаторы.

— Зря на парней наговаривал, — буркнул Марк, залетев в блаженное тепло пекарни.

Сергий и Квинт, второй подмастерье, уже растопили печь и сели рядом, протягивая озябшие руки. Намерзлись за ночь. Наемным рабочим жаровня не полагается. Грелись парни жаром остывающего кирпича, собственным дыханием и воспоминаниями о вчерашних бобах. Бобы тоже в отопление пекарни свою лепту вносили. Дух там стоял невообразимо гадостный.

— Тесто как? — спросил Марк.

— Поднялось, но не сильно. Холодно же, — ответил Сергий, смахнув со лба непослушные локоны. — Пока печь растопим, в самый раз будет.

— Урок большой на сегодня? — спросил Марк, который вчера пришел поздно.

— Большой, — обреченно кивнули парни. — Полторы сотни пшеничных хлебов велено напечь. Солдат кормить будут.

— Яс-с-сно, — выдохнул Марк.

То, что отец стал уважаемым силигинарием, пекарем белого хлеба, положение его улучшило лишь немного. Чуть лучше снабжают зерном, чуть помягче нормы выхода муки, чуть получше расценки на готовые буханки. И на этом хорошие новости закончились. За белый хлеб писцы три шкуры драли, кружа вокруг пекарни, как коршуны. Не приведи бог, качество не устроит или вес занизишь, разорят штрафами.

— Поможешь с утра? — спросил Тит, видя задумчивость сына. — Или сразу в церковь побежишь?

— В полдень пойду туда, отец, — ответил Марк. — Дела плохие. Как бы уличная война не началась, как в том году с пелагианами.

— Избавь бог! — перекрестился Тит. — Это что же, у нас снова два епископа?

— Получается так, — ответил Марк. — Дьяконы рукоположили в папы (1) Евлалия, а пресвитеры возмутились и назло им Бонифация выбрали.

— Это который Бонифаций? — наморщил лоб Тит.

— Настоятель из базилики святого Марцелла, — пояснил Марк. — Той, что на Широкой улице, в четвертом районе. Весьма достойный пастырь, говорят. Изо всех сил от этой чести отбивался.

— А-а-а, — кивнул Тит. — Я туда и не хожу. Незачем. Но коли два епископа в Городе, непременно крови быть. Когда папы Дамас с Урсином за Латеранский дворец воевали, трупы телегами на кладбище везли. Мне дед рассказывал.

— Нам тут крови не надо, — Марк поднял на отца тяжелый взгляд. — Не допустим на нашей улице боев. Не хватало еще за веру соседей резать. У нас, вообще-то, заповедь есть «не убий».

— Может, хоть тебя люди послушают, — вздохнул Тит. — Не приведи боги… Тьфу ты! Не приведи бог!

***

Жизнь в церкви Пуденция била ключом с раннего утра и до заката. Служба — лишь малая часть этой жизни. В основном она проходила на задворках, где в остатках перестроенного сенаторского дома лежали подношения, жили паломники и беженцы. Дьякон Евгений сбивался с ног, принимая измученных людей в пропыленной одежде. Невысокий шустрый старичок помощи крепкого парня обрадовался без памяти. Забот у него и без того по горло, а люди все идут и идут…

Задворки немалой базилики, законченной пару лет назад, напоминали обычный субуранский двор. Множество клетушек, флигелей и сараев, натыканных в абсолютном беспорядке. Десятки людей суетились здесь. Кто в поисках ночлега, кто в поисках хлеба. Марк оторопел сначала, увидев паломников из Неаполя. Бедняки, кормившиеся в дороге именем Христовым, пришли поклониться мощам святых.

— И как смелости хватило, — изумился Марк, разглядывая обычных рыбаков и матросов, решивших подлечить душу, пока в море бушуют зимние шторма.

— У нас прямо в Субуре охотники на рабов лютуют, — бурчал он, поражаясь бесстрашию людей. — А эти пол-Италии прошли. И ни человек их не обидел, ни зверь.

Правда оказалась проста. Выяснилось, что паломников этих обидеть сложно. Сами кого хочешь обидят. Шли они группами человек по двадцать. У каждого на поясе нож, а в руках крепкий дорожный посох. Такую вот группу и разместил на постой дьякон Евгений. Их ведь еще и кормить надо. Паломники же.

Встречались здесь и совсем другие люди. Вот к дьякону подошел крепкий мужчина, за спиной которого жалась целая семья — жена и четверо детей. Когда-то они были зажиточны, такое Марк видел сразу. Женщина красива, голову держит гордо. И одежда ее, хоть и поношена, украшена вышивкой. Она исхудала. Ее глаза и глаза детей смотрят жадно. Они явно не ели пару дней.

— Откуда вы? — спросил Евгений.

— Провинция Реция вторая, господин, — ответил беженец. — Августа Винделикорум (2).

— Почему уехали? — устало поинтересовался священник. — Разве варвары взяли город?

— Нет, господин, — покачал головой мужчина. — Но жизнь там едва теплится. Алеманы наводнили окрестности. Виллы разграблены, караванам через Альпы не пройти. Ни торговли не осталось, ни еды… Римляне бегут из городов. Кто-то пытается платить варварам, но с чего платить-то? Законов нет, монеты нет… Крестьяне еще как-то живут. А мы решили уйти оттуда.

— Вот записка, — Евгений протянул клочок папируса. — Пойдете на форум Тита, там диакония. Получите хлеб.

— Нет ли тут работы, господин? — помялся мужчина.

— По работе к Марку идите, — отмахнулся дьякон. — И по жилью к нему же. Он подскажет, где можно угол снять.

— Ты Марк? — мужчина повернулся, недоверчиво оглядывая того, кто казался ему слишком молодым для таких вопросов.

— Я Марк. Что делать умеешь?

— Мастерская у меня была, — в глазах мужчины появилась тоска. — Медью и бронзой занимались. Три раба было, подмастерья… А как алеманы подошли, кормить их нечем стало. Так они все и сбежали.

— Понял, — терпеливо кивнул Марк. — Сам умеешь что-то делать?

— Умею, как не уметь, — понурился тот. — Правда, я больше торговал. Но если нужно, вспомню, как кастрюлю залудить.

— Соляная дорога, мастер Аппий, — Марк ткнул рукой вдаль. — Он медник, искал подмастерье. Скажи, Марк со Спуска прислал.

— Спаси тебя бог, добрый человек, — обрадовался мастер. — А что по жилью?

— Если с мастером договоришься, он поможет, — сказал Марк. — Если не возьмет, сюда придешь. Устрою в инсулу. Следующий!

Марк насмотрелся на бегущих от варваров мастеровых, врачей, юристов и отставных солдат. Сотни судеб прошло через него. После того как варвары десять лет назад перешли по льду Рейн и взяли Могонциак (3), Римский мир рухнул. Галлия в огне. Паннония, Реция, Норик и Германия опустошены. Мезию и Фракию разорили гунны, а Испанию — вандалы, аланы и свевы. Люди бежали в Рим, ослепленные надеждой. А когда они попадали сюда, то внезапно узнавали, что здесь их никто не ждет.

Стоявший перед Марком человек когда-то был тучен и уверен в себе. Теперь в его глазах поселилась тоска, а кожа щёк повисла брылями, обтягивая скулы. Даже грязная далматика, не по погоде тонкая, висела на нем мешком. Он стянул ее поясом, отчего ткань пошла складками. Рядом с ним стояла жена, пожилая, некрасивая тетка, брюзгливо поджавшая губы.

— Что-то умеете делать, уважаемый? — устало спросил Марк.

— Я куриал города Бракара (4), — важно выпрямился тот. — Мои земли захватили свевы.

— Делать что умеете? — переспросил Марк, у которого уже голова кругом шла от множества людей, каждый из которых считал, что раз уж он добрался до столицы мира, то на этом его несчастья уже закончились.

— Я владел землей! — возмущенно посмотрел на него беженец. — Я приехал в Рим, чтобы укрыться от бесчинств варваров.

— Тут все такие, — повел рукой Марк. — Я могу дать работу, помочь с жильем, подсказать, где первое время вам дадут хлеба. Я не смогу выдать вам землю, уважаемый. И колонов, которые будут платить вам оброк, я тоже не дам. В термы нужен истопник. Рыбаки ищут людей на засолку рыбы. Но это на весну. Гребцом на купеческий дромон пойдете? На виноградник работать? Печь сложить можете? Золотари требуются, дерьмо вывозить…

— Да ты спятил?

Бывший куриал смотрел с таким возмущением, словно Марк покусился на честь его жены. Лицо и шею забросало багровыми пятнами, а губы затряслись мелко-мелко.

— Простите, господин, — куриала решительно отодвинул невысокий человек с руками, в которые намертво въелась глина. — Я хороший печник. Из Паннонии бежал. За еду для семьи работать готов.

— Пекарня Курция в Субуре, — кивнул ему Марк. — Придешь завтра в полдень, скажешь, что от меня. Сначала в диаконию на форум зайдешь, заберешь хлеб, потом в пекарню. Дам тебе работу.

— Спаси тебя Христос, добрый человек! — обрадовался печник. — Приду я.

— А я? — возмущенно смотрел бывший богач. — А со мной как? Я землю потерял! Дом потерял! Мне как быть?

— Я всего лишь пекарь, уважаемый, — спокойно ответил Марк. — Я помогаю людям, попавшим в беду. Но нельзя причинить добро насильно. Вы же не умеете ничего.

— Я закончил школу в Гиспалисе! — выпятил тот грудь. — Я постиг риторику и грамматику. Неужели для меня нет места писца?

— Это вам в префектуру лучше зайти, — Марк встал, собираясь уходить. — Возможно, сиятельный Симмах ищет кого-то в свою канцелярию. Мне это неизвестно.

— Да что же это такое? — возмутился провинциал. — Разве в Риме не найдется места для человека моего положения?

— Нашлось бы лет тридцать назад, — ответил Марк уходя. — Сейчас — не думаю.

Бывший куриал, бывший богач и бывший обладатель огромного брюха отошел и сел спиной к стене. Точнее, не сел, сполз… На его лице не осталось никаких чувств. Кажется, он только сейчас понял, что его жизнь изменилась безвозвратно. По обвисшему лицу покатилась одинокая слеза. И даже зудевшая над ухом жена не могла вывести его из состояния ступора. Человек, вся жизнь которого осталась в далекой Испании, не имел в Риме знакомств. Он просто вошел в город, где до него нет никому дела. Никто не припас теплого местечка для грамотея, закончившего риторическую школу. В Риме не протолкнуться от таких. Они бьются на ступенях Юлиевой базилики за право составить купчую или завещание. Провинциальные адвокаты, писцы и члены городских советов селились на верхние этажи инсул вместе с вышедшими в тираж проститутками, нищими и поденщиками. И многие из них опустились на самое дно, не сумев приспособиться к своей новой жизни. Марк уже видел таких — сломанных, потерявших всякую надежду.

— Пойду я, святой отец, — он подошел к пресвитеру Филиппу. — Надо в пекарне помочь.

— Конечно, Марк, иди, — улыбнулся тот. — Господь да пребудет с тобой. Да! Вот еще что! Африканец Север — твой друг?

— Да, — недоуменно посмотрел на священника Марк. — А что с ним? Видел его вчера. Здоров был.

— Он душой мается, — улыбнулся в бороду пресвитер. — Помощь ему нужна. И так уж вышло, что никого он на этом свете не уважает, кроме тебя. Поговори с ним. И с ней поговори тоже.

— Хорошо, святой отец, — кивнул Марк. — Сегодня после ужина и поговорю. Скажите, что с выборами епископа?

— Нечем порадовать, — взгляд священника окаменел. — Сторонники архидиакона Евлалия Латеранскую базилику захватили. Префект города Симмах за него. И, говорят, светлейший Констанций тоже. Если так, дело плохо. Семь дьяконов нас даже в базилику не впустили. Заперлись, словно воры, и выборы провели. Гореть им в пламени Геенны!

— Понятно, — почесал затылок Марк. — А мы, значит, за Бонифация?

— Конечно! — возмутился священник. — Да как у тебя язык повернулся такое спросить!

Марк поднял на него невинный взгляд, похлопал для убедительности глазами, а потом заявил.

— Так мы люди маленькие, святой отец. За кого скажете, за того и будем. Нам в Субуре беспорядки не нужны. Порядок нужен, зерно и дрова вовремя. Нам хлеб печь надо.

— Вот ты лис, — понимающе хмыкнул пресвитер. — Хочешь меня обязанным сделать? Ладно, получилось у тебя. Говори людям, что епископ Бонифаций богу угоден. За него большинство настоятелей. А архидиакон Евлалий… Болтают, любит роскошь… с юношами водится… Кто знает, правда ли? Но слухов вокруг него много.

— Насчет последнего правда, святой отец? — испытующе посмотрел Марк. — А то скажу где-нибудь, а мне язык калеными клещами вырвут.

— Рядом не стоял, но слышал от других отцов, — поморщился пресвитер. — Много плохих людей в церкви приют нашли. Потому и терзают нас варвары, за грехи наши. Не иначе, последние времена наступили. Недолго второго пришествия ждать.

— И я так думаю, — тактично согласился Марк и пошел домой, сделав большой крюк. Он в пекарню Децимы зайдет.

Улица Лонга от церкви в четверти часа неспешной ходьбы, и Марк поспел как раз к ужину. Хозяев он нашел в пекарне. Децима с малышом Онуфрием и Север чинно ломали хлеб и макали его в масло. Вдова уже не напоминала испуганного мышонка. Напротив, она расцвела, став вполне привлекательной молодой женщиной. Даже волосы расчесала, укрыв их скромным, но весьма недешевым платком. Украшений на ней никаких. Траур у римских вдов — двенадцать месяцев, а за его нарушение грозит суровое наказание.

— Марк! — обрадовался Север, прервав неловкое молчание.

У них с Децимой всегда так было. Когда разговор не касался дел пекарни, оба превращались в полных идиотов, что могло означать только одно. Эти двое друг по другу сохли, но как об этом сказать, не ведали. Север — сирота, вырос при церкви, не зная нормальной семьи. А Децима едва успела распробовать женскую долю, как ее муж умер. Ей ведь и восемнадцати нет. Она своего мужа не знала почти, большую часть времени проводя в трудах.

— Раздели с нами ужин, почтенный Марк, — обрадовалась Децима, а Онисим протянул к нему ручки.

Конфету бы дать, запоздало подумал Марк, да нет у меня. Конфета… Вот проклятье!

— Благодарствую, почтенная матрона, — сказал он и присел рядом, отломив хлеб и налив себе вина. — Пусть божье благословение пребывает над этим домом.

— Аминь, — наклонил голову Север.

— Как дела в пекарне? — спросил Марк.

— Грех жаловаться, — ответила Децима. — Не хуже, чем раньше. Последний урок выполнили вовремя, а то, что недосдали на склад, уже возместили. Как муж умер, печь стояла. Мне много в долг записали. Думала, и не выпутаюсь из всего этого. Спасибо Северу, спас меня.

— Ну и славно, — кивнул Марк, который слышал от нее примерно одно и то же. — Я Севера украду, хозяйка. Со мной пойдет. Ему ведь нельзя ночевать здесь.

— Нельзя, — опустила та голову. — Хорошего вечера, почтенные.

— Благодарствую, хозяйка, — Север встал и вытер губы рукой. — Пойдем мы.

Они пошли в сторону Спуска. Север сегодня был молчалив, отвечал односложно. Да и вообще выглядел так, словно его пыльным мешком по башке ударили. Марк не выдержал и остановился.

— Слушай, дружище. Ты долго будешь над бедной женщиной издеваться?

— Ты это о чем? — африканец поднял на него тоскливые глаза.

— Скажи ей, что любишь, — постучал ему по лбу Марк. — И что как только закончится траур, возьмешь ее замуж. Она согласится.

— Думаешь? — Север схватил его за грудки и встряхнул. — Она ведь хозяйка пекарни, а я голь, нищеброд! У меня, кроме платья, и нет ничего.

— Я сам поговорю с ней, — вздохнул Марк. — Через пару дней пойду из церкви и поговорю. Вот ведь два дурака…

— О! — отвлекся Север. — Смотри! Гунн идет!

Марк повернул голову и увидел Зоиного сына с плетеной корзиной, висевшей на животе. Мальчишка обнимал ее двумя руками. Это же Субура. Глаз да глаз нужен. На спине его висела табличка с надписью:

«Пекарня Тита и Марка. Пироги с доставкой на дом. Хочешь вкусно поесть, спроси меня как».

1 В описываемое время слово «папа», отец по-гречески, применялось по отношению к любому епископу, но чуть позже пап останется двое — в Риме и в Александрии. В этом разговоре идет речь о так называемой «пятой схизме», когда епископами Рима снова избрали двух человек одновременно.

2 Августа Винделикорум — современный Аугсбург. В описываемое время столица провинции Реция. Эти земли империя уже не контролировала.

3 Могонциак — современный Майнц. Этот город был одной из крепостей Рейнского лимеса. Когда тот рухнул, в Западную империю хлынули варвары.

4 Бракара Аугуста — современный город Брага в северной Португалии. В описываемое время стал столицей варварского королевства свевов.

Глава 2

Как это обычно и бывает, вмешательство императора только все ухудшило. Гонорий, сидевший в далекой Равенне, признал папой Евлалия, и Город заворчал, словно разбуженный зимой медведь. На пятый день после январских календ к префекту прискакал гонец и привез пергамент, расписанный золотом и пурпуром.

Марк шел по городу, замечая, как озлобленные люди толпятся около титулов, приходских церквей. Как они орут друг на друга, брызгая слюной. И как начинают хватать за грудки, не переходя пока к дракам. Крови еще нет, но именно так всегда обычно и начиналось.

— Тьфу ты! — расстроился Марк. — Вот дурачье!

Он подошел к крошечной лавчонке, снятой на улице Аргилетум, прямо у форумов. Такое место он искал долго, а когда нашел, счел его наилучшим. Тут с утра до вечера идут люди. А когда идут люди, среди них непременно найдется тот, кто хочет жрать. Научный подход себя оправдал, и около первой в Риме чебуречной выстроилась небольшая очередь, привлеченная одуряющим запахом баранины и лука. Вполне уважаемого вида римлянин отошел от окошка, куда бросил двадцать нуммиев и, отодвигая еду от чистой далматики, откусил кончик чебурека. Он с блаженным стоном выпил сок, а потом слопал и все остальное, культурно вытерев жирные руки о мрамор соседнего портика.

— Ждем, почтенные! — крикнул раскрасневшийся Прим. — Закончились гуннские пирожки. Жарим пока. Вот-вот подойдут.

— Привет, Зоя, — кивнул Марк соседке. — Как тебе быть лавочницей?

— Раньше легче было, — хмыкнула та. — Правда, когда не били. Полежишь, постонешь малость, и все на этом. Легкие деньги.

— Так может, вернешься к старому ремеслу? — поднял бровь Марк. — А я лавку кому другому отдам?

— Шлюхой хорошо быть первые пять лет, — поморщилась Зоя. — Ее все хотят. Ей много платят. Она свежа и молода. Но потом богатые ухажеры заканчиваются, приходят солдаты и матросы. Так можно прожить еще лет пять-семь. А потом ты становишься не нужна даже солдатам. Нет, Марк, мне пути назад нет. Баранина заканчивается, и теста тоже немного. Сейчас Прима на рынок пошлю.

— Я за тестом сбегаю, ма, — испуганно вскинул голову мальчишка. — Пусть Секунд за бараниной сходит.

— Иди-ка сюда! — поманил его пальцем Марк, отвел в сторонку и спросил. — Ты думал, я не узнаю?

— Ты о чем, старший? — Прим скроил ангельскую мордашку.

— Я про зубы мясника, — пояснил Марк. — Мне мать рассказала на той неделе. Пошла на рынок, а у того самого… ты понял, о ком я… передних зубов нет. Кто-то масло разлил у лавки, его самого выманил, а потом зубы дубинкой выбил. Не знаешь, кто это сделал?

Прим опустил голову и засопел. Никакого раскаяния на его лице не было даже близко. Напротив, там появилось тщательно скрываемое удовлетворение.

— Если тебя возьмут, выкупать не буду, так и знай, — сказал Марк. — На рынке год не появляйся. А может, два. Мало ли какая у мясника память.

— Хорошо, — кивнул Прим. — Но я все чисто сделал. Сирийцем оделся, глаза подвел.

— Это ты молодец, — оценил Марк. — Но больше не надо. Мог по глупости всю жизнь в клоаку спустить.

— Два дай! — раздался повелительный голос у лавки.

— Двадцать нуммиев за штуку, — ответила Зоя.

— Ты чего, баба! — возмутились вигилы, подошедшие к окошку. — Тебя же охраняем.

— Я за то подати плачу, — огрызнулась Зоя. — Не дам ничего!

— А мы на тебя сейчас штраф наложим! — злорадно заявил один из вигилов. — Где у тебя запас воды, женщина? В масле свои пирожки жаришь. Того и гляди пожар начнется.

Марк возвел глаза к небу. Куда, в какую эпоху нужно провалиться, чтобы люди, ответственные за пожарную безопасность, не доили торговцев? Наверное, есть что-то пророческое во фразе: Москва — Третий Рим. Пожарники-вигилы и здесь лютовали вовсю, трактуя законы так, как им удобно.

— Где мой запас воды? — завизжала Зоя. — Да глаза свои разуй, воин! Позади тебя фонтан. Или ослеп? А ведра у меня вот стоят! Люди день и ночь по улице идут. Без тебя потушим. Ты бы лучше на разбой в Субуре так быстро пришел, как на запах пирожков моих!

— Ах ты, нахалка! — возмутился стражник. — Конец тебе. В суд пойдешь. У тебя масло на открытом огне. Перевернется котел, полгорода сгорит.

— Я адвокат, хозяйка! — Марк протолкался к Зое, подмигивая ей двумя глазами сразу. — Тут вымогательство налицо. Хотите, жалобу префекту составлю? Он их быстро под плеть определит. Недорого возьму. Всего два пирожка с мясом.

— Лучше уж этим двоим дам, — Зоя все сразу поняла. Вздохнула. — Иди сюда, воин. Может, хоть придешь побыстрее, когда какой-нибудь буян платить откажется. А если не придешь, не получишь ничего.

— Благодарствуем, хозяйка, — с достоинством ответили стражники. — Ты не беспокойся. Наша когорта этот район охраняет. Поможем, если что.

— Всю когорту кормить не буду, — отрезала Зоя. — Не напасешься на вас.

Марк пошел вверх по улице, к самой Сервиевой стене. В это время он обходил свои точки, узнавая, что и как. Пекарня Курция работала как надо, выдавая плебейский хлеб за всех. И именно туда Марк и направлялся. Там его ждал печник.

Спуск жил своей жизнью. Бабы перекрикивались через узкую улицу. Чего бы не обменяться сплетней с соседкой, если до ее окна десять шагов. Ветер полоскал сохнущее над головой белье. Меланхоличный мул вез повозку, а чумазый парнишка орал как резаный.

— Уголь! Уголь!

Нужный товар зимой. Без жаровни околеешь. К парнишке то и дело выходили люди с ведрами. И даже Тит, махнув сыну рукой, тоже решил прикупить топлива. Он платил хлебом.

— Я к Курцию, отец, — сказал Марк, и тот просто кивнул. Он уже давно забыл, когда давал указания сыну, взрослому не по годам.

Мастер Октус, бежавший из захваченной гуннами Паннонии, осматривал печь, грустно цокая языком. Та работала давно и требовала ремонта. Кое-где кирпич прогорел и выкрошился. Курций стоял рядом хмурый. Денег у него нет. Он даже за долг не расплатился, а ремонт печи — штука недешевая. Золотой, не меньше, встанет.

— Я не потяну, Марк, — сквозь зубы ответил Курций. — Нет у меня ничего. Если печь осыплется, конец мне. Задушит коллегия.

— Половину пекарни мне продай, — спокойно ответил Марк. — Долг погасишь, я буду пекарню мукой снабжать, а печь и вовсе заново переложу. Дрянь печь. Дров столько ест, что никакого серебра не хватит.

— Маловато будет за половину, — прищурился пекарь. — Четверть в самый раз.

— Новая печь и старый долг! — напомнил Марк. — Треть. И право на выкуп оставшейся шестой доли.

— Давай, — кивнул Курций. — Я и сам знаю, что печи конец. Купол лопнул уже. Замазываю, не помогает. Греется неравномерно, дымит, просто беда. А кто урок за меня сдаст?

— Я решу, — ответил Марк, и старый пекарь только завистливо вздохнул. Он слышал, что сын Тита развернулся вовсю.

— Приводи законника, — кивнул Курций. — Какую печь сделаешь? Как у Захария? У него печь добрая, аж завидно.

— Лучше, — усмехнулся Марк. — И больше.

***

— Святые угодники, помогите мне!

Курций, который выпекал свой урок у Децимы, смотрел на то место, где еще пару дней назад стояла его печь. Теперь там не было ничего, кроме кучи кирпича и довольного Марка. Мастер Октус стоял рядом и сосредоточенно тыкал пальцем в рисунок на вощеной дощечке.

— Не выйдет так, хозяин, — уверенно говорил мастер. — Топку снизу легко разместить, и это удобно, и чисто получится. Но купол такая печь не нагреет. У тебя хлеб сверху не пропечен будет.

— Да это я и сам знаю, — горячился Марк. — А каналы воздушные сделать?

— Не сумею, — покачал головой мастер. — Чтобы равномерно грелся купол, не сумею.

— Значит, урежем осетра, — произнес Марк фразу, которую здесь хорошо поняли. В Тибре осетры еще водились.

— Все остальное я сделать готов, — кивнул мастер Октус. — И дымоход высокий сложу, и стены толстые, и купол низкий. Это ты, хозяин, верно говоришь. И даже дымовой колпак… И заслонку на дымоход. Хм… Заслонка, которая двигаться может. Никогда такого не видел. Сам придумал? Толково…

— Это мне дым не будет больше глаза выедать? — обрадовался Курций, у которого и вовсе никакого дымохода не было. Чад валил прямо в пекарню.

— Не будет, — отмахнулся Марк. — Теперь под. Из базальта, дорожного камня хочу. Под ним слой песка, и только под ним кирпич.

— Ха! — воскликнул Октус. — Не выйдет ничего! Дорого.

— Силекс? — Курций схватился за сердце. — Дорого очень!

— Не дороже штрафов и ремонтов, — отрезал Марк. — У тебя кирпич пода выкрошился весь. Потому и наказывали все время. Хорошего хлеба из такой печи не получить.

— А чего это я переживаю? — задался вдруг Курций законным вопросом. — Я же купчую подписал? Подписал. Делай мне печь, Марк. И чтобы непременно с базальтовым подом была. Я всех в коллегии умою. Такой ни у кого нет.

— Битый кирпич в засыпку пусти, — сказал Марк, и мастер Октус молча кивнул. Дело знакомое.

***

Децима сидела перед Марком, опустив глаза. Руки ее ходили ходуном. Она то мяла подол платья, то теребила смоляную косу. Наконец, когда совсем невмоготу стало, девушка схватила сына, посадила его на колени и крепко прижала к себе. Как будто защититься им хотела.

— Я к тебе, хозяйка Децима, вот с каким вопросом, — начал Марк. — У тебя срок вдовства через девять месяцев истекает. Там уже и наши договоренности исполнять пора. Ты как? Все еще думаешь из Рима уехать?

— Да… нет… не знаю… — в глазах девушки блеснула слеза. — Вроде и неплохо сейчас все. От добра добра не ищут. Не знаю, боюсь сама по жизни идти. Одинокую женщину всякий обидеть может. А отец мой умер недавно. Простыл на рыбалке. Мать к сестре пошла. Некому меня защитить теперь. Только на тебя и надежда.

— А замуж за хорошего человека пойдешь? — прищурился Марк. — Я знаю одного. Он спать не может, так любит тебя.

— Кто же это? — порозовела Децима.

— Север, — ответил Марк. — Ты ему люба. Пойдешь за него?

— А он меня возьмет? — невесело усмехнулась Децима. — У меня ведь нет ничего, кроме приданого, а оно невелико. Пекарня не моя, сына. Чтобы деньги появились, нужно сделать так, как ты сказал. На преступление пойти, пекарню продать и уехать подальше. Север тебя не бросит нипочем. Я от него только и слышу: Марк то, Марк сё… А одной мне золото ни к чему, оно как вода в песок уйдет. Пропаду я без защитника.

— Понятно, — вздохнул Марк.

Это же Рим. Тут браки по любви не заключают. Брак — это договор двух семей, деловое соглашение. Иногда любовь уже в браке появляется, но то дело нечастое. Многие и без нее прекрасно живут.

— Я Севера уговорю, он тебя возьмет, — решительно сказал Марк. — Согласна?

— Век бога за тебя молить буду! — Децима подняла на Марка залитые слезами глаза. — Согласна я. Как траур пройдет, в тот же день и пойду за него.

Малыш Онисим потянул руки к Марку, и он посадил его к себе на колени.

Конфету бы ему дать! — некстати подумал он. Да что же я за дурак такой. Конфеты надо сделать! Закрутился совсем.

***

Домой Марк попал уже сильно после полудня. Проигнорировал укоризненный взгляд отца, который взял в помощь третьего подмастерья, и пошел прямиком в лавку. Там сидела Лета, которая забавно шевелила носиком, читая написанное в табличке.

Девчонка наела щечки, вплела в волосы цветные ленты и надела на тонкое платье еще одно, потолще и погрубее. Холодно же, январь месяц. По ощущениям, градусов десять-двенадцать, не больше.

— Привет, сестра, — Марк сел рядом и приобнял ее за тонкие плечи. — Что с заказами?

— Четыре больших пирога сегодня, — ответила Лета. — Я сделала, как ты сказал. В одно место — приход, в другое — расход. Обычный пирог с мясом мы за силикву продаем. Ты велел, чтобы эта… как ее… себестоимость не больше половины была. Считаю вот. С мукой понятно все, вода у нас бесплатная. Мясо, слава Богу, все так же, по шестьдесят. А вот как дрова посчитать, ума не приложу.

— Усредни, — махнул рукой Марк. — Разбросай равными долями, и делу конец. Иначе с ума сойдем.

— Тогда у меня все, — Лета захлопнула таблички. — Зенона сын нанялся сегодня. Я с него залог взяла.

— А вот он, возвращается, — Марк показал в сторону улицы, по которой поднимался крепыш лет четырнадцати с корзиной на животе.

— Я отдал пирог, — ответил мальчишка и протянул руку. — И еще заказ есть. Писец с Авентина увидел надпись на спине и остановил меня. Завтра к закату нужен. Я его понесу!

— Понесешь, — кивнула Лета, отсчитав ему двадцать нуммиев за доставку. — Завтра приходи. За заказ еще пять получишь.

— Все шлюхи мои теперь! — обрадовался подросток и удалился, весело насвистывая.

— Дурак, — надула губы Лета, когда он отошел подальше.

— Ну, не будь так строга к людям, — усмехнулся Марк.

— А ты почему к блудным девкам не ходишь? -Лета подняла на брата наивный взгляд. — Они шушукаются, я слышала. Говорят, что ты мальчиков любишь.

— Брезгую, — признался Марк. — Не хочу в грязь окунаться.

— Ты же к Зое ходил, — пожала плечами девочка и снова открыла таблички.

А Марк молчал. Половой вопрос стоял остро, но пересилить себя он не мог. Рим пуританством не страдал, а проституция считалась обычной профессией, неуважаемой, правда. Честь римской жены не терпела урона, если муж облегчал чресла со шлюхой или рабыней. Это даже изменой не считалось. Рабыня не человек, она вещь. Как можно ревновать к лопате или ведру? Марк горестно вздохнул. Ему бы вдовушку какую найти, но пока ничего подходящего ему не подвернулось.

— Старший! Старший! Я флаеры раздал!

К нему подбежал Франк, и Марк потрепал мальчишку по лохматой башке. На сытной еде тот даже малость подрос, перестав быть похожим на цыпленка.

— А занятия будут сегодня? — спросил малыш. — Я все-все выучил!

— Будут, — кивнул Марк. — На закате господин учитель придет.

Франк побежал вверх по улице, оглашая ее счастливыми воплями. Он любил учиться, удивляя своей тягой даже Севера. Да и способности у него оказались на зависть. Целые куски из Псалтыри и Евангелия шпарит как по писаному.

— Марк, — сказала вдруг Лета. — Ты вот всем помогаешь, да?

— В меру сил, — осторожно ответил Марк, провожая взглядом груженного шерстью мула. Тут недалеко ткацкая мастерская.

— А мне поможешь?

— Чего хочешь? — насторожился Марк.

— Я слышала, как отец с матерью говорили, — всхлипнула Лета. — Они мне жениха присмотрели. А я знаю его. Он пьет, и грубиян. Не хочу за такого замуж.

— А за кого же ты хочешь? — прищурился Марк.

— За Сергия хочу, — шмыгнула носом сестра. — Он меня никогда не обидит. Только отец за него нипочем не отдаст. Он ведь не мастер, за плату работает.

— А я чем могу помочь? — удивленно посмотрел на нее Марк. — Ты хочешь пойти за того, у кого ни кола ни двора? Кто за еду на чужого человека спину гнет? А станет он стар? Кто тебя кормить будет? Дети? Так их тоже в черную работу отдать придется. Хочешь помереть в нищете?

— Но ты же что-нибудь придумаешь? Люди говорят, тебя бог мудростью наградил, как у царя Соломона.

Лета подняла на брата молящий взгляд. И столько в этом взгляде было любви и слепой веры, что он даже растерялся.

Да что за день сегодня! — напряженно думал Марк. Может, мне брачное агентство открыть? Как назвать? «Женю по любви». Нет, разорюсь. В Риме такое не прокатит.

— А ведь я и впрямь не могу сестре отказать, — прошептал он. — Кому еще помогать, как не своим? А как? Выкупить долги отца Сергия? Я не смогу. У меня таких денег нет. Взять в долг? У меня и так висит заём. Пекарня Курция не бесплатно досталась. Я его погашу, конечно. Но не в этом году.

Марк посидел, обняв Лету, а потом поцеловал ее в чернявую макушку. Он вспомнил, у кого есть очень, очень много денег. Это церковь. Даже странно, что он до сих пор игнорировал этот источник. А ведь может получиться. Да, церковь – это тема…

— Ладно, сестра, — погладил он ее. — Я попробую. Не обещаю, но попробую. На днях скажу, что вышло. Да не реви ты! Не реви, говорю! Как же с вами, женщинами, тяжело…

Глава 3

С каждым днем предчувствие беды все усиливалось. Императорский указ только подлил масла в огонь. Сторонники назначенного папы Евлалия ходили по городу, выпятив грудь. Папу Бонифация выслали за стену, а его сторонники заняли базилику святого Марцелла и окружили ее плотным кольцом. В руках людей появились ножи и палки. Городские когорты перекрыли улицы, но не вмешивались. Столкновений пока нет, а мелкие драки не в счет.

Субура по большей части выступала за Бонифация. И виной тому стало несколько человек: кабатчик Венаций на улице Сандальщиков, Марк на Спуске и Север на Длинной. Этих людей знали, уважали, а связываться с ними побаивались. Сторонники Евлалия здесь вели себя тихо, опасаясь собираться толпой. Но иногда случалось…

***

Север шел на утреннюю службу, весело насвистывая. После разговора с Децимой у него словно камень с души упал. Теперь они не мычали, как два деревенских дурня, а говорили… говорили… говорили… Прикоснуться к ней Север пока не смел. Рабы тут же донесут, и любимая женщина ляжет под плеть. А потому встречи проходили совершенно невинно, на глазах домашних. В основном за обедом и ужином. И ночевать Север непременно уходил на Спуск, чтобы не очернить имени почтенной матроны. И вроде бы сложно все, да только он таких трудностей не боялся. Коли господь испытания шлет, нужно превозмочь их с достоинством и терпением.

— Эт-то что еще такое?

Север остановился в полусотне шагов от титула Пуденция и сунул руку под рубаху, нащупав кастет. Это орудие он называл «Вразумляющим заблудших», в отличие от второго, «Карающего упорных». Разница была существенной. Сегодняшний кастет не имел шипов, и грешник имел шанс отделаться переломами и выбитыми зубами. «Карающий» после себя оставлял лишь калек и трупы. С ним Север ходил по ночам.

Приходскую церковь, радующую глаз свежей известкой кирпичных стен, осаждало человек пятьдесят. Они местные, но, судя по воплям, сторонники Евлалия. Из толпы неслось:.

— Позор тебе, Филипп!

— Святого епископа не поминаешь в молитве!

— Схизматик!

— Камнями его побить!

Север оглянулся по сторонам. Праведные жались к домам, не решаясь вступить в драку. Среди них много женщин с детьми. А какие они бойцы!

— Север!

Африканец оглянулся и оскалил зубы в улыбке. Марк шел навстречу во главе мужиков со Спуска. У всех в руках крепкие палки, а у некоторых даже щиты. Этих Север знал, они отставные солдаты. Один, самый умный, купил лавчонку, а остальные просто тратили накопления. Рядом с Марком четверо гладиаторов, слуг откупщика Ремигия. Их подрядили на сегодня. Это осенью они придут долги собирать, а сегодня плечом к плечу с народом драться будут.

— Здоров, мясо! — поприветствовал Север гладиаторов. — Старое вспомнить решили?

— И тебе привет, скорбный на голову, — хмыкнул Галл, старший из бойцов. — Мы-то хоть за деньги деремся. А ты?

— А я во славу божию, — гордо ответил Север, и гладиаторы захохотали, восхищенные его остроумием. Галл, здоровяк с бычьей шеей и рваным ухом, даже по ляжкам себя начал хлопать, издавая неприличное для такой туши повизгивание.

— Попробую добром договориться, — сказал Марк и решительно пошел к бушующей толпе. Там самые смелые уже начали молотить в запертые двери храма.

— Эй вы! — крикнул он. — Кто старший?

— Нет такого! — ответили ему. — Нас господь ведет. Он старший над нами.

— Тогда пусть ведет вас назад, — посоветовал Марк. — Тут вам делать нечего. Идите по домам, добрые люди. Не вводите в грех.

Вперед вышел пузатый громила. Мясник с рынка, Марк помнил его. Но это не тот, что Зою обидел. У этого все зубы на месте. Пока…

— Проваливай, сопляк!

— А то что? — Марк наклонил голову и сунул руку под тунику.

— А то шею тебе сверну!

— Отойди, дружище, — Север решительно отодвинул Марка в сторону и занял его место.

— Ну, свинья жирная! Чего смотришь? Сверни мне!

Мясник презрительно оглядел тощего, жилистого африканца и размахнулся пудовым кулачищем. Он мог таким ударом стену проломить, да только верткого чтеца из Карфагенской епархии увальню-мяснику не достать. Север сделал шаг в сторону и от души зарядил противнику прямо в челюсть. Кровью брызнули разбитые губы, разлетелось веером белое крошево зубов. Мясник заревел от боли, а Север, увернувшись от удара дубинки, врезал ему в грудь. Мясник захлебнулся криком и осел на землю, прижав ладонь к сломанным ребрам. А Север заорал в голос.

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! Бей их, братья! Пустим кровь схизматикам.

Он выхватил дубинку из ослабевшей руки мясника и заработал, как мельница, рассыпая удары во все стороны. Ответные удары посыпались и на него, а за спиной послышался голос Марка.

— Вперед! Убьют ведь дурака!

— Строй держите, олухи! — заорал один из отставных солдат. — Строй! Да куда вы? Вот деревня!

Север почуял, как сзади напирает толпа, и преисполнился новых сил. В правой руке у него дубинка, в левой — кастет. Каменная башка фанатика удары босяков пока принимала стоически, а плечи и ребра заболят только после драки, когда схлынет дурной кураж. Этим самым куражом Север залит до бровей. Он ревел и рычал, как дикий зверь. Он рассыпал удары по сторонам, топтал упавших, а когда чужая дубинка отсушила ему руку, ударил какого-то ткача башкой в лицо. Ткач упал, зажимая разбитый нос, а Север уселся к нему на грудь и уже занес для удара кастет. Такого череп не выдержит, лопнет, как спелая дыня. Ткач это понял и обреченно зажмурил глаза.

— Да уймись ты! Тебя демоны обуяли?

Рычащего в возбуждении Севера стащили с полумертвого от ужаса мужика. Кто-то могучий прижал африканца к себе, не давая снова полезть в драку, а кастет аккуратно сняли со сведенных судорогой пальцев. Север извивался, дергался и сыпал проклятиями, но вырваться так и не смог.

— Ну отпустите, я все! — сказал он через пару минут.

— Точно все? — осторожно поинтересовался Зенон. — Марк велел тебя подержать подольше.

— Святым Петром клянусь, — горячо уверил его Север. — Отпусти, не трону никого.

Здоровяк грузчик осторожно ослабил хватку, и африканец вывернулся из его рук. Толпа поклонников Евлалия ретировалась, забрав раненых. Их провожали свистом, руганью и градом камней. Север развязал пояс, внезапно оказавшийся пращой, схватил камень и запустил вслед врагу. Услышал придушенный вопль и только тогда успокоился по-настоящему.

— У, сволота! — погрозил он кулаком.

Десяток раненых во имя папы Бонифация сидели у стены базилики и стонали. У одного перебита рука, у троих голова в крови, еще один выплевывает зубы… Разбитые носы, подбитые глаза и прочие мелкие травмы никто не считал. Здесь они были у всех. Марк подошел к дверям базилики и замолотил кулаком.

— Отец Филипп, отпирай! Они ушли!

Дверь базилики скрипнула, наружу высунулся нос дьякона Евгения. Старик, увидев знакомые лица, раскрыл двери настежь. Пресвитер Филипп вышел на улицу, оглядел плиты площади, заляпанные кровью, и скорбно перекрестился.

— Прости их, господи, — сказал он, — ибо не ведают, что творят.

— Бог простит, а мы ему поможем, — усмехнулся Марк, и Север одобрительно качнул головой.

Хмельной кураж понемногу его отпускал, поселив в теле тупую боль. Ребра, руки и ноги африканца украсили багровые полосы, а кожу на голове рассекли. Рана засохла коркой.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, Марк, — расцвел в улыбке отец Филипп. — Ворвались бы нечестивцы в храм, беда просто…

— Я знаю, как меня отблагодарить, — усмехнулся Марк, и пресвитер настороженно застыл.

— И как же?

Губы священника искривились в презрительной усмешке.

— Со мной сюда пришел пекарь Русций со своими сыновьями, — сказал Марк, и Север поморщился. Эту историю он знал.

— Русций из старого, уважаемого рода пекарей. Он разорился, святой отец, а его долги выкупили. Теперь мастер работает у своей печи, словно колон. Отдать долг он не сможет никогда.

— Ты просишь не для себя? — взгляд священника потеплел.

— Для Русция, — покачал Марк головой. — Займите ему деньги, святой отец. Лихва тянет его на дно. Пусть выпутается из долгов. Пусть вернет честь своей семье.

— Сколько он должен? — осторожно спросил Филипп.

— Семь солидов, — поморщился Марк. — У меня и близко нет таких денег. Если церковь займет Русцию, он расплатится за пару лет. Он хороший человек и уважаемый пекарь. И его сыновья такие же.

— Не стану обещать, но посмотрю, что можно сделать, — осторожно ответил пресвитер. Он задумался, сложив руки на груди.

— Пусть Русций никогда не узнает об этом разговоре, святой отец, — сказал Марк. — Север слышал, но он болтать не станет.

Север выдохнул. Чудо свершилось на его глазах. Уважаемый мастер вернет себе честное имя и имущество. Когда отец Филипп говорил «может быть», это всегда означало «да».

— Я постараюсь помочь ему быстро, — сказал отец Филипп. — Мы с другими отцами скоро поедем в Равенну. Выборы Евлалия незаконны. Мы положим прошение к стопам императора.

— Возьмите меня с собой! — выпалил вдруг Марк.

— Зачем тебе туда? — невероятно удивился пресвитер. — Разве у тебя нет здесь забот?

— Есть, и много, святой отец, — кивнул Марк. — Но мне позарез нужно в Равенну. Там живет один человек, с которым я должен встретиться.

***

Путь в столицу Западной империи занимал две недели. Фламиниева дорога петляла по горам, где упиралась в городишко Нарния. Марк нервно хмыкнул, но никакого волшебного шкафа на постоялом дворе не нашел. Впрочем, не волшебного он не нашел тоже. Из мебели ему досталась только широкая скамья. Нарния — город как город. Маленький и бедный, еще не отошедший после разорения готами. Здесь дорога раздваивалась, и караван святых отцов пошел по южной ветке, через Сполетий. Марк даже присвистнул, увидев крепость на неприступной горе.

— Теперь ясно, почему герцоги именно здесь сидели, — пекарь ошеломленно смотрел снизу вверх. — А еще понять не мог, что за Сполето такой, и с чего бы ему подобная честь. Да этот городишко можно только с воздуха взять.

Здесь они тоже задержались ровно на день, и Фламиниева дорога вывела караван к городу Аримин, в котором Марк с большим трудом опознал до боли знакомый Римини. Но ни баров, ни ресторанов, ни шезлонгов здесь не было и в помине. Обычный прибрежный городок, небольшой порт и рыбацкие сети, которые просоленные всеми ветрами горожане развешивали для сушки. Отчаянные выходили в море даже в январе. Есть ведь надо что-то.

Дальше дорога шла вдоль берега и, чем ближе к столице, тем больше менялась местность. Равенну окружали густые заросли тростника. Низменные равнины залиты водой, превратив их в топкое болото. Летом здесь спасу нет от комаров, а зимой сырость пробирает до самых костей.

Ледяной ветер с моря пронизывал толстый плащ, в который укутался Марк. Ему не понравилось здесь, гнилое место, топь, где спрятался император Гонорий от всех бед. Поди-ка возьми Равенну, когда последние мили к городу — прямая, как стрела, дамба, идущая через болото. Даже если перерезать ее, это не поможет, потому как рядом с городом стоит Классис — огромный порт, полный кораблей. Тысячи людей трудятся здесь. Верфи, склады и крытые стапели, на которых до весны стояли патрульные либурны. Сейчас от Равеннского флота остались лишь жалкие воспоминания. Для морских рейдов брали любые корабли, что попадались под руку. Даже те, что недавно возили зерно.

Столица удивила Марка непривычной чистотой и зажиточностью. В этом городе очень, очень, очень много денег. Фактически все деньги Запада именно здесь. Сюда стекаются подати с тех земель, что еще могут их платить, а потому серебряный дождик самую малость орошал макушку даже последнего из рыбаков. В Равенне живет тысяч тридцать пять народу. Каждый четвертый здесь — солдат, а еще каждый четвертый — писец или какой-нибудь другой чиновник. Десять тысяч воинов охраняют покой императора.

— Хорошо живут! — завистливо шептал Марк.

Даже инсулы здесь не выше трех этажей, что по меркам Рима почти что элитное жилье. Улицы шире, а камни мостовой явно ремонтируют. И даже городские ворота обиты бронзовым листом. Он совсем новый, еще блестит.

— Куда идете? — стража перегородила им путь. Рослые германцы в кольчугах и железных шлемах поглядывали с равнодушной ленью.

— Делегация пресвитеров Рима, — вперед вышел отец Филипп и протянул свиток. — Вот грамота с нашими именами.

— Этот тоже поп? — стражник ткнул пальцем в Марка.

— Этот юноша сопровождает меня в дороге, — ответил священник.

— Проходите, — кивнул германец и обратил свой взор на следующую телегу. В ней стояли корзины с рыбой, и глаза доблестного воина загорелись огнем предвкушения.

Постоялый двор располагался прямо у ворот, но святые отцы решительно зашагали в сторону церкви. Базилика Урса приютит их. Ведь при ней странноприимный дом, специально для паломников.

— Удобно, — оценил Марк, заселившись в крошечную келью, где, кроме него, благоухали запахами долгой дороги еще пять человек. — И приютят, и пожрать дадут. Неудивительно, что христианство набирает обороты. Попробуй в каком-нибудь храме Аполлона еды попросить. Мигом в шею наладят. Там денежки только в одном направлении текут — внутрь. А если у тебя их нет, ты неудачник, пропащий человечишко, неугодный богам.

Следующим утром, позавтракав (скудно, впрочем) и посетив термы, Марк надел чистую одежду, выбил плащ от пыли и замотал ноги свежими бинтами. Штаны понемногу входили в моду, но носить их римлянину считалось делом позорным. Это солдаты в Германии и северной Галлии таскали их без стеснения. Но тут, в Италии… пока нет. Даже рукава носить не так давно начали. При Августе Цезаре туника с рукавами считалась признаком крайней изнеженности, недостойной мужчины.

— Еще лет сто, и до штанов доживем, — успокоил себя Марк.

Он надел толстые шерстяные носки, кожаные туфли-кальцеи и обмотал голени полотняными бинтами, став похожим на красноармейца времен Гражданской войны. Только вместо гимнастерки у него две длинных туники, надетых одна на другую. Поверх туник — толстый плащ с капюшоном, пенула, а на голове — войлочная шапка. Январь — он и в Италии январь. А римляне не самоубийцы, чтобы порхать на ледяном ветру в легких сандалиях и льняных хитонах. Все гораздо прозаичнее. Марк ввиду отсутствия зеркала окинул себя мысленным взором и остался доволен. Судьбоносная встреча должна случиться сегодня-завтра. И он будет выглядеть достойно, а не как босяк.

Марк вышел с церковного подворья и ввинтился в городскую толпу. Тут и впрямь не так, как в Риме, где в гигантских императорских дворцах ветер гоняет по коридорам жухлую листву. В Равенне жизнь бьет фонтаном. На каждом углу — попины, где гогочущие солдаты пропивают свое серебро. Множество писцов, обнимая вороха свитков, движутся по улицам с крайне озабоченным видом. Стража на каждом перекрестке, и Марк возблагодарил бога, что оделся прилично. Его провожали внимательными взглядами дольше, чем хотелось бы. Наконец, у самой площади, куда выходила трехэтажная громада императорского дворца, его остановил патруль.

— Куда идти? — коверкая язык, спросил его рыжий воин, как перчатка затянутый в кольчугу. — Нельзя тут.

— Мне нужен один человек, доблестные, — поклонился Марк. — У меня для него важное послание. Он живет в Равенне. Если вы поможете мне его найти, я вас накормлю и налью вина.

— Да? И кто он есть такой? — спросил германец.

— Его зовут Аэций, — с замиранием сердца произнес Марк, который, как ни бился, означенного персонажа в Риме не нашел.

— Аэций… Аэций… — наморщил лоб стражник, и второй, стоявший рядом, тоже изобразил умственное усилие.

— Не из наших, — сказал, наконец, первый. — У нас в схоле нет Аэций. И среди трибунов нет. Я бы слышать.

— Вы вина хотите? — поднажал Марк, и воины одновременно кивнули. Они хотели. Первый схватил за плечо какого-то писца, и тот даже подпрыгнул в испуге.

— Ты, — поинтересовался воин у перепуганного чиновника. — Аэций нужен. Знать такой?

— Знаю, конечно, — нервно ответил писец. — Флавий Аэций — доместик (1) императора, в его свите служит. Да ты и сам его знать должен. Это тот лучник, которому наш август благоволит. Тот, что у гуннов в заложниках был.

— А-а-а! — одновременно кивнули воины и повернулись к Марку. — Да, слышать про такого. Давай силикву! Мы вино пить.

— А как его найти? — спросил Марк, опуская монетку в лапу германца.

— А мы откуда знать? — равнодушно отвернулся тот. — Во дворец твой Аэций. Проваливать, деревенщина глупый. Тебе нельзя тут ходить.

1 Доместик — в описываемое время свитский офицер по особым поручениям. Мог как командовать отрядом, так и выступать в качестве посланника или контролера. Подчинялся лично императору.

Глава 4

— Святой Петр, — закряхтел на рассвете Тит. — Дай здоровья пояснице моей!

Сын Марк ушел из города не вовремя. Даже если постараться, нельзя найти для этого более неудачного момента. Народ Спуска, собранный было в кулак, быстро почувствовал, что кулак разжался. Начались разброд и шатание. Пресвитер Филипп ушел в Равенну, Марк ушел вместе с ним, а больше здесь никого слушать не хотели. Тита уважали, но не боялись. Севера боялись, но не уважали настолько, чтобы слушаться. Здоровяка Зенона и драчуна Никиту не боялись и не уважали. Тупик.

Люди ссорились, бранились и таскали друг друга за грудки, брызгая слюной. На Спуск заходили группки сторонников победившего Евлалия, обещая здешним веселую жизнь. И вдобавок ко всем этим неприятностям в пекарню Тита нагрянула инспекция из префектуры. Экзактор, при нем писец-нотарий с восковой табличкой в руках и два аппаритора, рядовых служителя.

Экзактор, чиновник, ответственный за сборы и повинности, брезгливо повел носом по сторонам, не обращая внимания на склоненные спины мастеров. Провел пальцем по столу, зачем-то поднял его и осмотрел. Взял свежевыпеченный хлеб, понюхал, колупнул корку ногтем и скривился. Он разломил хлеб пополам, понюхал еще раз и отщипнул горячую мякоть. Пожевал сосредоточенно и выплюнул, изобразив на рыхлом лице самое что ни на есть отвращение. Здесь Тит не выдержал.

— Грех вам, господин, хлебом плеваться! Это же хлеб! Бог нам его для пропитания дал. А вы на пол его…

— Этой дрянью только свиней кормить, — заявил чиновник, и Тит сорвался.

— Мой хлеб хорош! Я от роду пекарь! Я у этой печи столько, сколько себя помню! Не смей мой хлеб хаять!

— Да, — удовлетворенно улыбнулся экзактор. — Мне говорили, что твой сын дерзок. Теперь я знаю, в кого он такой. Я на тебя, пекарь, штраф наложу. Пятьсот белых хлебов за свой счет сдашь.

— Так вот оно чего, — невесело усмехнулся Тит, растерявший все раболепие перед высшими. — Не в хлебе, значит, дело. Ломаете тех, кого люди слушают.

— Показывай склад и мельницу, — надменно произнес экзактор. — Мне кажется, мы еще не закончили…

Лета, побледнев как полотно, выскочила из лавки и побежала вниз по улице. Брата нет. Только один человек может ей помочь.

— Ты куда это бежишь? — дорогу ей заступил Прим.

— Там экзактор пришел, — разрыдалась Лета. — За то, что Марк людей к церкви привел, хочет пекарню штрафами разорить.

— Гунн! — свистнул Прим. — Беги на Длинную, приведи господина учителя. А ты иди назад, Лета. Ни к чему девице по переулкам бегать. Вдруг обидят еще.

Север прибежал тут же. Сел на бордюр, унимая рвущуюся в одышке грудь. Выслушал Лету, но в саму пекарню заходить не стал. Поостерегся.

— Плохо дело! — куснул он губу.

— Штраф пятьсот белых хлебов!

Девчонка, постигшая грамоту и счет, горько зарыдала. Худенькие плечи сотрясались в плаче. Это ведь без малого солид. Даже сейчас, когда дела идут хорошо, заработок целого месяца.

— Ты не понимаешь, девочка, — Север скорбно покачал головой. — Это только начало. Чиновники разоряют медленно. Через две недели они придут снова и найдут, что ваши накладные не в порядке. А потом им покажется подозрительным твое зерно. Его там будет слишком много или слишком мало. А потом проверят жернов, а потом весы. А после этого на складе не примут ваши хлеба. Скажут, что они плохи. Магистр до окончания разбирательства прекратит давать вам зерно, но все повинности оставит. И вот тогда наступит настоящий конец.

— Но почему? За что? — девочка подняла на него залитые слезами глаза.

— Когда простой человек слишком высоко поднимает голову, по этой голове бьют, — пояснил Север. — Марка здесь нет. Придется решать самим.

— Иди-ка домой, Лета, — легонько подтолкнул ее Прим. — Нам с господином учителем надо пошептаться. Франк! Последи за писцами. Как пойдут, скажешь.

Лета, шмыгая носом, пошла в пекарню, около которой топтались служители, а Прим и Север присели в переулке, нос к носу. Они что-то обсуждали. Минут через десять Север встал, озадаченно почесал затылок и сказал.

— И это меня называют скорбным на голову. Парень, да у тебя совсем мозги набекрень. Так делать нельзя!

— Предложи еще что-нибудь, господин учитель, — нервно улыбнулся Прим. — У нас ведь и времени почти нет. Если писцы дойдут до префектуры, хозяину Титу конец. А потом и нам с матерью конец, и Дециме твоей. Ей не простят, что она пекарню из-под носа сильных людей увела. И того, что она с тобой, тоже не простят. Не смотри на меня так, я же не слепой. О вас двоих можно фитиль разжигать.

— Пошли, — встал Север. — Придется пострадать во славу божию. Ведь я когда-то хотел мученический венец принять, а как случай представился, так уже и не хочу. Женщины! Женщины! Что же вы с нами делаете.

***

Экзактор Еливферий брел через толпу, едва сдерживая брезгливость. Могучий чесночный дух, царивший везде, где толкалось простонародье, угнетал его тонкое обоняние. Но деваться некуда. Между Субурой и Палатином, где стояла резиденция префекта Города, раскинулись форумы, обойти которые невозможно. Тут и суды, и торговля, и споры разрешаются. А сейчас, когда сторонники схизматика Бонифация посрамлены, споры не утихают с рассвета до поздней ночи.

— Грешник ваш Евлалий! — завизжал в пяти шагах от него какой-то сириец с подведенными глазами и цветастой повязкой на лбу. — Гореть ему в Геенне!

— Правильно! — поддержали его люди, и сириец, не жалея никого, начал рассыпать по сторонам удары костистых кулаков.

— Это Евлалий грешник? — возопил кто-то, немедленно ввязавшись в драку.

— Уходить надо, господин, — нервно крикнул нотарий, прижимая к груди сложенную табличку с актом осмотра.

— Да, — согласился экзактор, краем глаза замечая, как отчаянный сириец вовлекает в драку все новых и новых людей.

На его лице места живого нет. Нос распух шишкой, а белоснежные зубы сверкают кровавым оскалом. Губы ему тоже разбили в кровь.

— Ой! — тонко завизжал кто-то совсем рядом. — Ножом пырнули! Ножом! Кровь! Кровь, люди добрые! Да что же это делается!

— Стража! — заорали горожане, превратившиеся вдруг в насмерть испуганную толпу.

Аппариторы вышли вперед, расчищая путь своему господину, но получалось у них плохо. Толпа рвала их во все стороны, вовлекая в закипевшие вокруг драки.

— О-ох!

Нотарий смертельно побледнел и осел наземь, а по мертвому телу уже топтались горожане. Табличку вырвали из его рук, и она исчезла в толчее. Кто-то лез бить схизматиков, неважно каких, а кто-то, совсем наоборот, пытался выбраться из западни, которой стала площадь у колоссального храма Венеры и Ромы. Господина экзактора рвануло в сторону вместе с толпой. Он, одурев от ужаса, слышал вопли раненых людей. Кого-то ткнули ножом в ногу, кого-то в поясницу.

— Ловите его! — заорал кто-то. — Вон тот мальчишка ножом бьет!

Еливферия бросило на мраморную колонну, за которую он вцепился подобно утопающему. Экзактор спрятался за ней, но тут же почувствовал, как острая боль пронзила правый бок. Чиновник неверяще поднял руку, она оказалась измарана багровым. Рядом стоял мальчишка ангельской красоты. Ему лет двенадцать-тринадцать, и он улыбался жутковатой улыбкой. Еливферий в один миг понял, кто ударил его ножом. Никаких сомнений не осталось.

— З-за что? — прошептал он.

— Господь карает грешников руками праведных, — улыбнулся мальчишка. — Вот ты — грешник. Кто приказал тебе наложить штраф на пекаря Тита?

— Не убивай, молю… — экзактор сполз по колонне вниз. — В префектуре злы на него…

— Вот он! Я схватил его, господин, — заорал один из служителей и облапил мальчишку. Впрочем, служитель захлебнулся криком и отпустил его. Позади него стоял тот самый сириец, но уже без повязки. Он вытер нож о тунику убитого.

— Вот об этом я тебе и говорил, дурень, — сказал он, и его ученик виновато потупился. — Табличку забрал?

— Забрал, господин учитель, — ответил мальчишка.

— А этот грешник почему еще жив? — в глазах сирийца полыхнуло пламя, и свет потух для экзактора навсегда. Господин Еливферий провалился в вечную темноту.

Север и Прим сидели позади пекарни Децимы, стараясь унять дрожь в пальцах. У обоих в руках по кубку вина, которое принесла хозяйка. Она молча поставила перед ними кувшин, лишь окинула обоих укоризненным взглядом. Ведь только-только Север явился из церкви, избитый до синевы. И вот опять. Рядом тлела жаровня, распространяя вокруг приятное тепло. Север потянул к ней озябшие пальцы.

— Дерьмо твой план, Прим, — сказал Север и с шумом отхлебнул из кубка. — По самому краю пошли. Если бы ты всех подряд ножом тыкать не стал, мы бы нипочем оттуда не ушли.

— Ну, ушли же, — проворчал Прим, который поставил кубок и выпил вино, словно собака из миски. Держать он его не мог. Руки ходили ходуном.

— В следующий раз не уйдешь, — пообещал Север. — Господь хранит дураков, но не надо постоянно испытывать его милость. Табличка где?

— Вот, — Прим достал деревянную пластину из-под туники, и Север открыл ее, погрузившись в чтение. Прочел, сплюнул от омерзения, а потом бросил в жаровню, любуясь, как оплывают на воске буквы и печать грозного экзактора, которая почти превратила уважаемого мастера в нищего.

— А ведь мы так и не решили ничего, — сказал Север, и Прим уставился на него недоуменным взглядом. Он придерживался строго противоположного мнения.

— Почему? — спросил мальчик. — Старший говорил: нет человека, нет проблемы.

Он вдруг закатился нервным смехом, переходящим в истерику. Хохотал и не мог остановиться. Африканец подошел к нему и насильно влил вино в рот. Прим жадно присосался к кубку, облил тунику и закашлялся. Впрочем, вино помогло. Он смотрел как обычный подросток, без шального блеска в глазах.

— Нет человека, нет проблемы, говоришь? — покачал головой Север. — Не сейчас, парень. Мы не с человеком воюем, а с Римом. У него тысячи голов. Убили одного, придет другой. Мы всего лишь отодвинули беду на время, а не устранили ее.

— Марк приедет, пусть разбирается, — пожал плечами Прим. — Мы сделали, что могли.

— Выпьем, — согласился африканец.

***

Император Гонорий соизволил допустить делегацию к своей особе только через неделю. Причина тому была проста. Ждали обоих избранных епископов.

Гонцы из Рима везли вести одна другой хуже. Город стоял на грани междоусобицы. По меркам дворца пресвитеров приняли почти мгновенно, но для пекаря, у которого в Риме остались какие-никакие, а дела, ожидание стало пыткой. Марк уже и не рад был, что решился сюда прийти. Ходил, как узник, из угла в угол церковного подворья, потому что город обошел в первые пару дней. Больше здесь делать решительно нечего.

— В зал приемов тебе нельзя, — покачал головой пресвитер Филипп, и Марк махнул рукой.

— Да я не смею и думать о таком, святой отец. Мне за счастье во дворец зайти. Здесь живет нужный мне человек.

— Да ты полон загадок, пекарь Марк, — недоуменно посмотрел на него священник. — Не перестаю тебе удивляться. Ничего не хочешь мне рассказать?

— Нет, — твердо ответил юноша.

— Твое право, — согласился Филипп и позвал остальных. — Пойдемте, отцы. Господь сегодня услышит наши молитвы.

Марк пристроился в хвост процессии, скромнейше напялив капюшон и опустив голову вниз. В руках у него четки из индийского сандала. Такие же он подарил и отцу Филиппу, и тот принял новинку с восторгом. Остальные гоняли в пальцах веревочку с узлами, отсчитывая положенные молитвы, и люто завидовали своему коллеге.

Пропустили их без лишних церемоний, и даже Марка лишь окинули равнодушным взором. Стражи во дворце без счета. Раззолоченные франки, свевы и батавы выстроились вдоль отделанных порфиром стен, напоминая статуи, убрать которые пока еще никому и в голову не пришло. Святые отцы брезгливо поджали губы и перекрестились, видя такую срамоту. Нечисть языческая во дворце христианского государя. Тьфу!

А вот Марк разглядывал коридоры с жадным удивлением. Никакого белого мрамора! Все статуи ярко раскрашены, а у многих вместо зрачков вставлены цветные камни. Издалека их можно за живых людей принять, ведь даже лица и руки выкрашены в телесный цвет.

— Тебе тут ждать, — скомандовал отец Филипп, и Марк подчинился.

Пресвитеры вошли в преддверие тронного зала, а пекарь остался в коридоре, одновременно любуясь изысканной мозаикой пола и пытаясь выловить кого-то из слуг, снующих туда-сюда. Выбирал он тех, кто выглядел попроще. Хватать за рукав разодетого в шелка комита или префекта ему и в голову не пришло. Перед такими людьми даже куратор Афраний — всего лишь таракан, ничтожный чинуша-взяточник. За подобную дерзость простого пекаря высекут плетью и вышвырнут из города.

— Пс! Пойди сюда! — позвал Марк какого-то человечка в простой тунике. Тот волок бронзовую вазу и явно сам испугался того места, куда зашел.

— Чего тебе? — недоуменно взглянул на него слуга.

— Ты знаешь доместика Аэция? — спросил Марк.

— Ну, знаю, — ответил тот. — Из свиты нашего августа господин.

— Приведи его сюда, — попросил Марк. — Скажи, что для него важное сообщение из Рима. А я тебе силикву дам.

— Не видишь, я вазу несу? — жадно пошевелил носом слуга.

— Ставь на пол, а я посторожу, — предложил Марк. — Не волнуйся, не украду. Тут же стража везде.

— Жди, — воровато оглянулся слуга и поставил вазу у ног Марка.

Ожидание растянулось минут на тридцать. Марк уже заскучал. Дворец императора оказался тем еще проходным двором. Делегации заходили одна за другой, рассасываясь в бесконечных коридорах. Одни шли к патрицию Констанцию, вторые к магистру оффиций, третьи к префекту претория или к чинам пониже. Дворец этот служил не столько домом императору Гонорию, сколько зданием правительства и его канцелярией. Оттого народу здесь бродило несметное количество, и Марк перестал удивляться тому факту, что римские императоры чрезвычайно редко умирали своей смертью. Обстановка крайне способствовала.

— Вот этот вас спрашивал, господин, — раздался голос дворцового служителя, который неуловимым движением выхватил монету и удалился вместе с вазой.

Эпический герой, покоривший вечность, оказался среднего роста мужчиной до тридцати, довольно приятным, с густыми волосами, подрезанными челкой надо лбом. Он одет в тонкую льняную далматику, перетянутую таким поясом, что Марк дар речи потерял. Чеканных золотых пластин на ней хватило бы всей его улице лет за десять хрисаргир оплатить.

— Господин! — Марк почтительно поклонился. — У меня для вас важное сообщение. Прошу выслушать до конца.

— Говори, — настороженно произнес Аэций.

— Молился я, и было мне видение, — Марк набрал воздуха в грудь. — Святой Петр явился и сказал мне, что вам суждено спасти империю от гибели.

— Ты кто такой? — резко спросил доместик, ноздри которого начали раздуваться от гнева.

— Я Марк, пекарь. Простой человек из Субуры.

— Святой Петр рассказал тебе обо мне, пекарь? — насмешливо спросил Аэций. — Да ты пьян? Или просто дурак? Я велю выбросить тебя отсюда.

— Очнулся я после молитвы, господин, — затараторил Марк, облившись потом. — А в руке у меня вот это! Святой сказал, что пока это на вас, вы не погибнете в битве. Раны будут, но смерть обойдет вас стороной. И вы будете расти в чинах.

— Это что, серебро? — Аэций удивленно крутил в руках крошечную икону с ликом святого Петра.

— Серебро, господин, — ответил Марк. — Я простой пекарь. Мне столько и за два месяца не заработать.

— Ты не переплавил это и пришел из Рима, чтобы отдать мне? — изумленно посмотрел на него Аэций. Он все еще не верил в происходящее.

— Все так, господин, — поклонился Марк. — И я предвосхищу ваш вопрос. Я не жду награды. Более того, я ее не приму.

— Но почему? — Аэций совершенно растерялся. — Ты достоин награды.

— Я уже вознагражден, господин, — ответил Марк. — Когда воля святого забросит вас на самый верх, просто вспомните, что в Риме у вас есть верный слуга.

— Как тебя? — переспросил Аэций.

— Марк. Марк с Субуранского спуска. Я пекарь. Меня все знают там.

— Я запомнил тебя, человек из Субуры, — задумчиво произнес Аэций. — Все это похоже на дурную шутку или на интригу врагов. Но что может быть опасного в лике святого, я не понимаю.

— Позвольте уйти, господин? — поклонился Марк.

— Иди, — Аэций смотрел на него не мигая. — Странный ты, человек из Субуры.

— Да, мне это часто говорят, — ответил Марк. — Как думаете, святой Петр явится мне еще? Найдите меня, когда станете великим. Я вам обязательно расскажу.

Глава 5

Всю следующую неделю Субуру трясли как грушу. По домам ходили слуги префекта и опрашивали всех подряд. Они искали какого-то мальчишку и сирийца. Пекаря Тита допрашивали раз десять, и каждый раз новые люди. Если бы вся улица не заявила, что он в тот день шагу не сделал за порог своей пекарни, плохо бы ему пришлось. Чиновники префекта грозили бичеванием и казнью на арене. Даже клятвы на святом кресте не помогли. Титу просто не верили.

— Да не делал я этого! — в сердцах заревел пекарь, когда к нему пришли в очередной раз. — Хотите, на пытку берите! Я хлеб пек! Хлеб! Меня вся улица знает! Я не варнак какой-то! Я мастер уважаемый!

— А кто это сделал? — пристально посмотрел на него чиновник. — Кого ты подговорил, пекарь, на это преступление?

— Когда подговорил? — Тит устало сел за стол. — Я же не выходил отсюда.

— А кто выходил? — наседал чиновник.

— Я выходила, — сказала Лета. — Может, это я и убила их, господин? Вы не смотрите, что тощая, я боевая с ножом.

— Уймись, дурочка, пока и тебя на пытку не взяли, — брезгливо скривился чиновник. — Сама в преступлении признаешься. А ты, пекарь, берегись. Ты под подозрением теперь. Убийство слуг императора тебе с рук не сойдет. Ты единственный, кому их смерть выгодна.

— Да в уме ли вы, господин? — горестно усмехнулся Тит. — В чем выгода моя? Что вот-вот под плеть лягу? Под плетью в чем хочешь признаешься. Даже в том, чего не делал. Не убивал я никого. Я отсюда только к закату вышел.

— Смотри, негодяй, — погрозил чиновник и вышел за порог.

Понемногу мучения пекаря Тита сошли на нет, но город как будто сквозь сито решили пропустить. Убийство чиновников префектуры — неслыханное преступление. Ничего подобного даже старики-сенаторы припомнить не могли. Только скорбно качали головами и сетовали на обнаглевшую чернь.

Волей-неволей ржавое колесо правосудия скрипнуло, и по улицам пошли нотарии префекта и стражники городских когорт. Никаких других дел у чиновников не осталось. Все силы бросили, чтобы преступление раскрыть. Они опрашивали всех подряд, а рабов секли без лишних разговоров. Пытать гражданина без доказательств нельзя по закону, а вот рабов можно. Вопль возмущения разнесся над Субурой, Виминалом и Целием. Люди не понимали, за что их имущество калечат. Может, варнак вообще не отсюда. Мало ли что какого-то писца неподалеку зарезали. Это же Рим, тут все время кого-то режут. Может, убийца давно в катакомбах прячется.

Стража пошла по городу частым бреднем, собирая и просеивая десятки пустых доносов. Сирийцев в Риме тысячи, и нескольких из них посадили в подвал префектуры. Туда же гнали и всех подозрительных, с побитыми лицами, переловив попутно множество беглых рабов, колонов, уличных разбойников и дезертиров. А мальчишек подходящего возраста в Риме столько, что голова кружится. Презренная чернь плодится без остановки…

Слуги августа заметили одну странность. В трущобах Субуры люди стали уж очень молчаливы. Зыркают исподлобья и говорят так, что не понять ничего. Уклончиво отвечают, да еще и с таким видом, будто одолжение делают. Соглядатаи сказали, что тут новое правило появилось — силенциум, молчание. И означало оно следующее: то, что произошло в Субуре, остается в Субуре. Слишком болтливым могут и бока намять.

А потом особенно въедливый нотарий высек рабов некой Децимы с улицы Длинной и выяснил, что один ее работник славится весьма буйным нравом. И как раз в тот день он вернулся домой побитый, после чего пил вино с мальчишкой лет тринадцати. Прим того мальчишку зовут. Он где-то неподалеку живет.

Ржавое колесо правосудия скрипнуло еще раз…

***

Через пыточную прошло уже множество людей. Вопли стояли такие, что префектура едва не рухнула. Ликторы лютовали, меняя истрепанные плети. Перепороли множество сирийцев, множество тех, кто был в тот день на форуме, и даже несколько мальчишек, схваченных под горячую руку.

Нотарий устал. Перед ним лежало множество восковых табличек, исписанных глупостями, выбитыми из одуревших от боли людей. Толку от написанного ровно никакого. Все они свою вину отрицали.

— Еще один остался, господин, — потный, изможденный работой ликтор вытер пот со лба. — Может, передохнем. А? Ну мочи уже нет. Все руки отмотал. А этого я помню. Он на всю голову скорбный. Ругаться будет и хохотать.

— Потом отдохнешь, — решительно заявил нотарий, который ужасно хотел попасть домой до темноты. — Тащи его сюда.

— Слушаюсь, господин, — уныло заявил ликтор и вышел в коридор.

— Эй вы, африканца ведите! Не ходит? Ну, тогда несите! Господин викарий велел его с пристрастим допросить. Уж больно гадостными словами его этот схизматик попотчевал.

Избитого Севера втащили на руках и привязали к скамье. Он весело скалил белые зубы и рычал, когда плеть падала на его окровавленную спину. А потом жуткая боль победила, и голова его бессильно упала на скамью. Сыск в Риме не отличался особенной игрой ума. Времена Цицерона остались в прошлом. Тут сначала били, потом задавали вопросы, а потом снова били. Этот день исключением не стал.

— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей?

На Севера вылили ведро воды, и он замычал, отрицательно мотая головой. Били его уже не первый день, но вырвать признание так и не смогли. Как не смогли найти мальчишку, с которым он пил в тот день. Прим словно сквозь землю провалился. Мать клялась всеми святыми, что не ведает ничего, а братья, даже получив плетей, не признались. Только выли, как полоумные, и молили о пощаде.

— За что ты убил экзактора Еливферия и его людей? — донеслось до Севера сквозь кровавую пелену.

— Не я, — упрямо шептал он. — Не убивал.

— Смотри, насмерть забьем, — грозили ему.

— Забей, слуга нечистого, — усмехался африканец рассеченными губами. — Мне по нраву твои старания. Мучеником в царствие небесное войду. Одесную господа нашего сяду. Бей еще!

— Почему лицо и тело в синяках? — в сотый раз спросил его нотарий.

— Дрался, — хрипел Север.

— Зачем?

— Во славу божию, — отвечал тот. — Людей спросите, я схизматиков от церкви прогнал.

— Это раньше было, — терпеливо кивнул нотарий. — И не схизматики они, а добрые прихожане. Схизматик — это ты. Бонифаций твой в катакомбах сидит. Ему оттуда выезжать нельзя. Почему в тот день побитый пришел?

— Говорил уже, в драку попал, — шептал Север. — На форуме сириец какой-то заорал про папу Евлалия, и началось… Кого хотите спросите. Там многих побили, не меня одного.

— Где мальчишка Прим?

— Я не отец ему… А тебе сдохнуть желаю, сучий выкормыш, сатаны слуга…

— Ну до чего упрямая скотина, — утер пот нотарий. — Схизматик проклятый. Подвесьте его и секите дальше.

— Не выдержит, господин, — покачал головой ликтор, исполняющий роль палача. — Помрет прямо здесь. У него на спине и клочка кожи не осталось.

— Тогда тащите его в камеру, — раздраженно ответил нотарий. — А сюда следующего ведите. Того, что с подбитым глазом. Он тоже в тот день на форуме был.

***

— Эй, Прим! Ты здесь? Выходи!

Громкий шепот Фаусты едва слышен в ночной тишине склада. Мешки с зерном стояли тут почти до потолка, и любой звук вязнул в них без следа. Раздался шорох, и мальчишка показался из темноты, зажимая нос. Пыль лезла туда, и он едва держался, чтобы не чихнуть. Но нельзя, услышат.

— На, — Фауста протянула ему хлеб, и Прим жадно вцепился в него зубами. — Один взяла, больше нельзя, заметят. Сказала, что сама съела.

— Ум-м, — промычал Прим. — Спасибо, Фауста, век не забуду. Что слышно?

— Да ничего хорошего, — девчушка присела на мешок, пригорюнившись совершенно по-бабьи. — Мать твою и братьев высекли. Хорошо, что они не знают ничего. Отца моего не тронули, не за что вроде. А вот с Севером плохо все. Хозяйка Децима денег в префектуру отнесла. Ей сказали, пытают его страшно, а он не признается ни в чем. Только хохочет в бреду. Проклятиями сыплет и радуется, что мучеником в царствие небесное войдет.

— Это я виноват, — плечи мальчишки согнулись. Он заплакал, размазывая слез по чумазому лицу. — Из-за меня Севера пытают. Он мне вместо отца был, а я… Дурак! Дурак! На!

— Это что? — Фауста изумленно посмотрела на крупную серебряную фибулу, лежащую на ладони. — Дорогая вещь. Откуда она у тебя?

— Да с экзактора покойного снял, — усмехнулся Прим сквозь слезы. — Богом заклинаю, Фауста. Сходи завтра к Юлиевой базилике. Найди Виктора. Это законник, с которым старший работает. Он на ступенях суда клиентов ловит. Отдай ему фибулу и спроси, как поступить. Как Севера вытащить? Если он не скажет ничего, я к первому же патрулю подойду и сдамся.

— Я тебе сдамся, дурак! — Фауста стукнула его крепким кулачком. — Ты уже глупостей наделал. Жди Марка, он разберется. Видела я этого Виктора в пекарне. Завтра на форум схожу.

Фауста зажала фибулу в кулачке и подняла голову прислушиваясь.

— Мамка зовет. Сейчас дом закроют. А ты не вздумай на зерно гадить. Это же зерно. Имей совесть.

***

Флавий Виктор с тоской смотрел на бушующее людское море. Работы сейчас мало. Людей интересуют выборы епископа, а не сделки и тяжбы. Все теперь крутилось вокруг этого, а когда на форуме зарезали чиновников префектуры, так и вовсе…

— Соседа моего едва до смерти не засекли, — послышалось неподалеку.

— За что?

— Из Антиохии он, сириец…

— Лютуют ликторы. Чай, не каждый день экзакторов режут…

— Вот бы и нашего, кровопийцу… Молебен за того мальчишку закажу…

— Уймись, башка ослиная! Не приведи боги, сам под плеть попадешь!

Такое Флавий Виктор слышал целый день. Живот юриста тянула сосущая пустота, а дома его ждали голодные глаза жены и детей. Безмятежная и сытая жизнь в Британии уже подернулась пеленой забвения. Как будто и не был он никогда уважаемым адвокатом, известным на весь остров. Та провинция ведь не в один миг рухнула. Варвары поднимали голову несколько лет, проверяли на прочность малыми набегами. И только совсем недавно Британия свалилась в кровавый адский пожар. Города юга по большей части уцелели, перейдя под власть бриттских вождей. Там теперь никому адвокаты не нужны. А вот на севере все гораздо хуже. Неудержимые орды пиктов выплеснуло из-за стены Адриана. Флавий Виктор вздрогнул от воспоминаний. Он гнал их от себя, но они приходили все равно.

— Господин Виктор? — раздался звонкий голосок.

Перед ним стояла девочка лет десяти. Она странно знакома. Он точно где-то ее видел. А где? Да, в пекарне Марка он ее видел. Они в тот день купчую составляли, а она смотрела через плечо брата, шевеля губами. Эта девчушка грамотна. Законник еще удивился тогда. Зачем бы грамота дочери пекаря? Девочка прехорошенькая, а когда улыбается, на щечках появляются очаровательные ямочки. Он помнит, как она заразительно хохотала. А вот теперь смотрит серьезно, а в ее глазах прячется страх.

— Ты сестра Марка? — спросил он.

— Да, меня зовут Фауста, — кивнула девочка. — Одному человеку нужна ваша помощь. Он готов заплатить. Вот!

И она положила в его ладонь тяжелую серебряную фибулу. У бывшего адвоката даже сердце заколотилось. Тут серебра не меньше, чем на полсолида. И поесть хватит, и за угол в инсуле заплатить. Сердце забилось в радостном предвкушении. Неужели хотя бы сегодня он увидит улыбку на изможденном лице жены? Но тут в нем совесть взыграла.

— Я уважаю твоего брата, девочка, — сказал Виктор. — Плата очень велика. А я даже не смогу выступить в суде. Я не внесен в матрикул. Дело должно быть очень серьезным, чтобы я взял столько.

— Дело серьезней некуда, — девочка улыбнулась невесело, и на гладких щечках вновь появились ямочки. — Это просил Прим передать. Мальчишка, который экзактора зарезал.

— Святые угодники! — побледнел Виктор. — Да я и помочь ему не смогу. За такое лютая смерть положена. Лет ему сколько?

— Тринадцать, господин, — сказала Фауста. — Или четырнадцать…

— Ему двенадцать, девочка, — едва слышно произнес Виктор. — Запомни, ему двенадцать, и ни днем больше! Если мелкий и щуплый, пусть скажет, что одиннадцать. Матери его скажи и братьям. Это важно. Поняла?

— Поняла, — кивнула Фауста. — Севера, друга Марка взяли. Его пытают в подвале префектуры.

— Он не признался? — быстро посмотрел на нее Виктор. Девочка отрицательно покачала головой. — Если не признался, то его еще можно спасти. Если признается, ему конец. Казнят мечом или повесят.

— А Приму что делать? — наивно посмотрел на него Фауста.

— Бежать в церковь и убежища просить, — прошептал Виктор. — Бежать прямо сейчас. Я подойду туда и буду с ним все время. Куда он пойдет?

— К Пуденцию, — сказала Фауста, развернулась и исчезла в толпе.

— Святые угодники, помогите мне, — выдохнул в радостном предвкушении Флавий Виктор. — Пора идти. Деньги за работу получены, надо их отрабатывать.

***

Марк миновал Фламиниевы ворота и даже перекрестился от нахлынувших чувств. Неужели он дома? Полтора месяца прошло, февраль заканчивается. Дорога тяжелая вышла. Одного из священников даже схоронили в дне пути от Рима. Он сгорел от лихорадки, подхватив ее на пронизывающем ветру.

— Хорошо сходили, — улыбнулся Марк отцу Филиппу. — Я даже представить не мог, что император собственный указ приостановит. Получается, нет теперь в Риме епископа.

— Получается, нет, — засмеялся пресвитер. — Вот Евлалий расстроился. Ему ведь приказано в Анций ехать. Пока собор в Сполетии судьбу кафедры не решит, ни одному из них нельзя в Рим входить.

Они брели через прямую как стрела виа Фламиниа. Длиннейшая улица шла от ворот до улицы Широкой, а та спускалась в низину у Капитолия, прямо к форумам. Они протолкались через массы людей, попрощались с пресвитерами, обнялись и расцеловали каждого. Пекарь сдружился с ними в дороге.

— Нам налево, Марк, — сказал отец Филипп, когда все разошлись. — Мы с тобой одни из Субуры.

— Пойдемте через Аргилетум, святой отец, — Марк потащил Филиппа за рукав. — Я вас чебуреками угощу. Теми, что вам в прошлый раз не достались.

— А пойдем, — милостиво кивнул Филипп. — Сегодня не постный день вроде бы. А запах у тех гуннских пирожков такой, что и святой оскоромится.

Неспокойные трущобы начинались прямо за сердцем города, форумом Траяна. Помпезное чудо архитектуры, на которое потратили колоссальную дакийскую добычу, плавно переходило в относительно респектабельную улицу Аргилетум. За ней уже начинались переулки Субуры. Пьяные солдаты в попинах, дешевые шлюхи, разбойники и грязь. Странное соседство, но так уж вышло. Тут, на бойком месте, и поставил Марк свою чебуречную. Он бы ее даже вслепую нашел.

— У-у-у! — Марк едва не завыл по-волчьи, почуяв запах баранины и лука.

— Старший! Ты вернулся! — малыш Франк завизжал в восторге и бросился обниматься. И уже когда залез на руки, затараторил как сорока.

— Пекарню твою штрафами разорить хотели! За то, что с людьми Евлалия бился.

— Как посмели? — воскликнул пресвитер. — Вот нечестивцы!

— А Прим экзактора зарезал! — похвалился Франк. — Нас с мамкой плетями били. Я почти не плакал. Немного совсем.

— Чего-о? — ошеломленный Марк переглянулся с пресвитером. — Как зарезал? Вас, дурней, ни на миг оставить нельзя?

— Севера взяли, — стрекотал малыш. — Его ликторы пытают, а он не признается ни в чем. Только орет и по матери их кроет.

— Где Прим? — резко спросил Марк.

— Прим у Пуденция спрятался, — пояснил Франк. — Его законник научил. Брат на пороге церкви встал и в убийстве признался. За ним стража пришла, а дьякон Евгений не отдал его. Сказал, что нипочем не выдаст дитя на расправу. А еще сказал, что церковное убежище священно. И вообще, суд епископа решать его судьбу станет. А пока пресвитера Филиппа нет, пусть слуги префекта-язычника проваливают! Вот!

— Да уж, поели гуннских пирожков, — с сожалением протянул отец Филипп. — Пойдем в церковь, Марк. У меня что-то аппетит пропал. А ты, малыш, пойдешь с нами. Тебе придется рассказать все с самого сначала, но медленно. Боюсь, моя старая голова лопнет от такого количества новостей.

Глава 6

Марк сидел на пороге церкви, обняв Прима за вздрагивающие плечи. Отчаянный мальчишка сломался. Несчастье, случившееся с Севером, совсем подкосило его. Марк даже ругать его не стал, просто сел рядом. И адвокат тоже сел, не боясь испачкать и без того не слишком чистую далматику.

— Спасибо тебе, Виктор, — сказал Марк. — Надоумил.

— Мне заплачено, — пожал тот плечами. — Я просто выполняю свою работу. Этому юноше нет четырнадцати, а значит, он считается impubes, не достигшим зрелости. Домиций Ульпиан в своих трудах утверждает, что таких преступников нельзя карать, как взрослых. Они не ведают, что творят ввиду малоумия.

— Так его отпустить могут? — Марк в изумлении поднял брови.

— Не все так просто, — поморщился Виктор. — Есть норма, которую ввел Юлий Павел, величайший из пяти великих юристов. Он писал: Malitia supplet aetatem.

— Злой умысел восполняет недостаток возраста, — повторил Марк и нахмурился. — Потому Прим и говорит, что ему двенадцать?

— Да, — кивнул Виктор. — Если выяснится, что ему больше тринадцати, обвинительный приговор почти гарантирован. А так… А так у нас еще есть шанс. Только надо будет подумать, где он взял нож. Если докажут, что он принес его для убийства, мальчишке конец.

— Как надо поступить? — к ним подошел отец Филипп и встал рядом.

— Сказать правду, — ответил Виктор. — Ну, почти правду… Заявим, что Прим не закоренелый преступник, а впавшее в грех дитя. Он увидел несправедливость и вмешался так, как подсказало ему сердце.

— Ты сможешь сказать все это на суде? — задумался отец Филипп.

— Нет, — горестно покачал головой Флавий Виктор. — Я был адвокатом в Британии. Здесь же я никто. Пока мое имя не внесут в матрикул городского суда, я могу лишь составлять бумаги и давать советы. Говорить перед судьей мне не позволено, но хорошую речь я напишу.

— Внести в матрикул? — пресвитер сложил руки на груди. — Я попробую что-нибудь с этим сделать. Слово отцов кое-чего стоит в этом городе.

— Ушам своим не верю, — прошептал юрист. — Меня внесут в матрикул? Воистину, благословен тот день, когда Север подошел ко мне на форуме.

— Что с ним? — спросил Марк.

— Мы вытащим его, — махнул рукой Виктор. — Это сложно, делом интересуется сам префект Симмах. Он жаждет крови, но святые отцы наседают. Тут нам повезло. Префект крещен, но он из языческой семьи. Ему не нужна вражда с пресвитерами.

— Угу, — глубокомысленно заявил Марк, который, к стыду своему, и малой части сказанного не осознавал. А Виктор продолжал.

— Мальчик признался в убийстве. Он во всеуслышание заявил, что у него не было сообщников. А это значит, что всех задержанных отдадут родным. Они теперь никому не нужны. Ну, кроме тех, кто виновен еще в чем-то.

— Что будет с этим, — Марк дал Приму легкий подзатыльник, — искателем справедливости?

— Если меня внесут в списки адвокатов, я постараюсь добиться его передачи под опеку церкви, — осторожно ответил юрист. — Надо будет доказать, что его обуял Нечистый, и он впал в тяжкий грех. Кому, как не святым отцам помочь ему. Если пресвитер поручится за него, дело можно выиграть.

— За порог титула ни ногой, дурень! — Марк погрозил Приму пальцем. — Иначе ты просто не доживешь до суда. Сначала скажешь под плетью, что тебе двадцать пять, а потом признаешься в убийстве Кенн… в убийстве августа Коммода признаешься.

— Да не убивал я никакого Коммода, — непонимающе посмотрел на обоих Прим.- Я даже не знаю кто это.

— Ничего страшного, дружок, — погладил его по голове адвокат. — Подумаешь, этот император умер двести лет назад. Марк прав. Если за тебя возьмется мастер-палач, ты признаешься в чем угодно. И как умышлял, и как убивал. И даже всех сообщников сдашь. Это же Рим…

***

Севера забрали из префектуры через несколько дней. За крупную взятку и с большим трудом. Он так разозлил всех, что подкупленный нотарий пошел на хитрость и сказал, что упрямый донатист вот-вот умрет. Теперь Север лежал на телеге и бредил. У него начался жар, а раны на спине воспалились. От него разило гноем и тяжелым смрадом тюрьмы. В подвале префектуры нет ни бань, ни отхожих мест. Децима шла рядом и плакала, поглаживая его по спутанным волосам. Она шептала едва слышно:

— Святая Екатерина! Сохрани его для меня. Бог послал мне хорошего человека, так не отбирай… Умоляю…

Марк шел рядом и хмуро молчал. Он понять не мог, что сподвигло этих двоих совершить подобную глупость. Убийство чиновника или руководителя коллегии приравнивалось к мятежу. Ослабевшее государство карало за такое без пощады. Чего они добились? Того, что избавили пекарню от штрафа на солид? Так после выборов епископа придет новая проверка, и штраф наложат опять. Тут с этим быстро.

— У меня один выход, только один… — шептал Марк, обмывая от гноя истерзанную спину друга. — Церковь надо пускать в дело. Если Евлалий станет епископом, мне конец. Раздавят в тот же день. Надо ставить Бонифация. А как?

На этот вопрос у него ответа не нашлось, и Марк вздохнул, окуная растрепанную тряпицу в солевой раствор. Он уложил ее на спину, не слушая протестующих воплей Децимы и стонов Севера.

— Ты чего разнылся? — строго спросил Марк, заливая ему в рот воду. — Как экзакторов резать, так мы бежим, теряя сандалии. А как лечиться, так стонем. Терпи, чтец, иподиаконом станешь.

Север слабо улыбнулся и обмяк. Ему не привыкать муки терпеть.

— Децима! — Марк повернулся к заплаканной вдове. — Много воды и частая смена повязок. Соль вытянет гной. Мешай один к десяти, не больше и не меньше. А я вечером приду. Поняла?

— Поняла, — часто-часто закивала та. — Все сделаю, как ты велел. Молиться день и ночь буду.

— Это не помешает, — с серьезным видом сказал Марк. — Но, пока молишься, не забывай повязки менять. А я, с твоего позволения, пойду. У меня дела.

На удивление, дела и без него шли неплохо. Марк еще раз убедился, что люди во все времена одинаковы, а старая истина: «Все, что не является некрологом, послужит рекламой», работает даже в древнем Риме. Тихий протест против власти привел к тому, что чебуречная Зои превратилась в городскую достопримечательность, а пироги от Тита и Марка стали брать вдвое чаще. Экзакторов в Риме ненавидели люто, до скрежета зубовного, а потому римляне щедро бросали медяки матери отчаянного паренька, удивляясь необычному вкусу гуннских пирожков.

— Как дела, Зоя? — спросил он, сунув голову в лавку.

— Да сдохну скоро, — обреченно сказала бывшая проститутка. — Тяжек честный хлеб, Марк. Зато и зарабатываю я, как между Примом и Секундом… Когда молода и красива была. Не то что сейчас. Прим! Мальчик мой!

Тут она всхлипнула в переживаниях. Суд еще не скоро.

Сыновья ей помогали вовсю. Секунд резал мясо и лук, Франк принес дрова, а Гунн лепил чебуреки вместе с матерью, бросая их в кипящее масло. Марк не стал мешать и пошел домой. Они вечером встретятся, когда выручку делить будут. У Леты не забалуешь. Она наизусть помнила закладку мяса и лука, а тесто и вовсе шло из пекарни. Его подмастерья готовили.

В пекарню Тита народ тоже валил валом. Про нее теперь знали вообще все, а многие даже припоминали, как юный убивец приносил им заказ. Они видели его в церкви, где он каялся перед иконами святых. Что характерно, весь Рим был уверен, что это Марк с Титом экзактора завалили, выйдя сухими из воды. Теперь им люто завидовали, считая невероятно удачливыми проходимцами. Еще бы! Целый солид сэкономить! Моральная сторона вопроса горожан волновала не слишком. Ну где, скажите, мораль и где экзактор?

Незнакомый, звероватого вида мужик с плетеной корзиной и надписью на спине зашагал вниз по Спуску, постукивая крепким посохом. Тит начал взрослых на доставку нанимать. Деньги неплохие, а детей вот-вот грабить бы начали. Варнаки пронюхали, где поживиться можно. А этот, если что, посохом отобьется. А то, может, и нож под туникой прячет. Морда у курьера суровая.

— Как дела идут, мама? — спросил Марк, зайдя в лавку.

— Слава господу, — осторожно ответила Марцелла, что в ее исполнении означало высшую степень довольства. — Грех жаловаться, сынок. Никогда не пекли столько. Иди пока, не нужен ты. Квинт с парнями справляются.

— Ну, не нужен и не нужен, — обрадовался Марк. Решил: сяду со стаканчиком вина и буду умные мысли думать.

Он вышел во двор, умостился около грубо сколоченного столика и налил себе. Тут мать с отцом теперь часто заседали. Вот и кубки их стоят. Как молодые стали. Марк слышит, как они возятся по ночам. Перегородка тоненькая.

— Им ведь и сорока нет, — хмыкнул он. — Молодые совсем, а сами себя стариками считают. Вот времена…

— И-и-и-и! — Лета обняла его сзади, покрывая поцелуями щеки, лоб, нос…

— Братик, я тебя люблю! Ты такой! Такой!

— Ты чего это разошлась? — обнял он ее, вдыхая аромат чистого девичьего тела, дыма и хлеба.

— Это ведь ты? — уставила она на него палец. — Ты устроил так, чтобы отец Филипп Русцию денег занял? Я знаю! Он теперь свободен! Свободен! И лихвы нет! Меня Сергий замуж зовет!

— Ты ему ничего не сказала? — отстранил ее от себя Марк.

— Нет, — замотала головой Лета. — Я что, дура по-твоему? Кто же будущего мужа такими словами унизит? Это глупее Евфимии надо быть.

— Молодец, — поцеловал ее Марк в чернявую макушку. — Только замуж ты сейчас не пойдешь. Я тебя не пущу.

— Почему? — глаза Леты начали наполняться слезами, превращаясь в две влажных сливы. — За что ты так со мной?

— Ты себя видела, сестра? — Марк поставил ее перед собой и покрутил. — Ты же как веточка тонкая. Помрешь в родах.

— Не помру, — брызнула та горючими слезами. — У меня уже полгода как женская кровь идет. Я могу замуж!

— Пока не обабишься, не пойдешь, — покачал головой Марк. — Я не разрешу.

— Ты не отец мне, — зарыдала Лета. — Ты чего это себе позволяешь?

— Пойдешь за своего Сергия, но позже, — утешил ее Марк. — Когда сиськи и задница появятся. Я договорюсь.

— И-и-и-и! — снова завизжала Лета и убежала счастливая.

А Марк налил себе еще немного и почти уж выпил, как вдруг послышалось:

— Ты Марк, которого старшим зовут?

Напротив него стоял ровесник. Худой парень, мосластый, но явно очень сильный. Лицо угловатое, словно рубленное топором. Волосы рыжеватые, глаза быстрые, злые. Уличный босяк. Он, кстати, босой.

— Я, — подобрался Марк. Опасный малый, очень опасный.

— Я с того берега, — гость без спроса сел за столик и налил себе вина в пустой кубок. — Человек от тебя приходил, сказал, что ты хлебом платишь за тех, кто тебя покалечил. Так?

— Так, — поднял кубок Марк. — Твое здоровье…

— Берт, — оскалился тот. — У меня имя германское, длинное. Его не выговаривают здесь. Так что просто Берт.

— Как скажешь, — стукнулся с ним Марк. — Ты нашел их?

— Нашел, — кивнул тот. — Начал Прима искать, а его нет нигде. Народ в Субуре онемел просто. И смотрят все зверем. Думал, поколотят меня. Почему так?

— Прим экзактора зарезал, — пояснил Марк. — В церкви сейчас прячется.

— О-ох! — округлил глаза Берт и поставил кубок. — Я слышал про это. Отчаянный малый, уважение ему от нас всех. Я бы не рискнул. И за что вы его?

— Зарезали, значит, было за что, — напустил туману Марк, и Берт понимающе кивнул. — А на людей не обижайся. У нас в Субуре болтать с чужаками не принято. Правило у нас такое: силенциум, молчание. Все, что в Субуре произошло, в Субуре и остается.

— Круто дела ведешь, старший, — уважительно посмотрел на него Берт. — Что ж ты человека своего не уберег? Ему теперь смерть лютая грозит.

— Он не умрет, — отхлебнул Марк. — Его вытащат.

— Чудеса-а, — растерялся варнак. — Слухи ходят, что какой-то пекарь большие дела в Субуре проворачивает, но я не думал, что это ты. Что с людишками делать? Если заплатишь, зарежем и в Тибр бросим. Или на видном месте оставим и слух пустим, от кого привет, значит…

— Не нужно лишней крови, — покачал головой Марк. — Просто палками проучим. Я бы и этого не стал делать, но оскорбление спускать нельзя. Уважать перестанут. Сегодня этих простишь, а завтра людей с моим товаром грабить начнут. А потом кто-нибудь сестру обидит. Нет, Берт, людей накажем соразмерно их вине. Только для начала узнать надо, кто их на это дело подрядил.

Бродяга ушел, а Марк с облегчением выдохнул. Не так-то просто исполнять непривычную роль перед тем, кто слабину чует шкурой. Пока слава работает на него, но кто знает, что будет потом? Если его слабину почуют такие вот Берты, разорвут в момент.

***

Да, это были они. Пятеро варнаков из Заречья, которых наняли за серебро поучить одного наглого человечка. Работа привычная, деньги хорошие. Вот они и согласились. Варнаки даже не думали отпираться. Умолять не стали, лишь смотрели обреченно, не ожидая ничего хорошего. Неспроста ведь в твое жилище вламываются на рассвете, приставляют к шее нож и вяжут по рукам и ногам.

Марк брезгливо оглядел очередное бандитское логово. Сарай, где когда-то держали телегу. Сейчас он пустой. На полу черепки, засохшие лужи вина и рыбьи кости. На стене висит пандура, удивительно неплохая, дорогого дерева. Видимо, из добычи. Не успели продать.

Марк снял со стены это римское подобие домры и провел пальцами по туго натянутым струнам. Их всего четыре. Инструмент гулко завибрировал, радуясь, что хоть кто-то захотел услышать его голос. Марк вздохнул и отложил пандуру в сторону.

— Кто вас нанял? — спросил он, надевая на руку кастет.

Старший из нападавших, завороженно глядя на бронзовые шипы, облизал пересохшие губы и просипел:

— Пощади, парень. Мы же не убили тебя. Имени не знаю. Молодой, бородка короткая. Сытый, одет хорошо. Волос черный.

— Это Рим, баран, — Марк пощекотал его шипами. — Тут все черные, белые только германцы.

— Седые еще есть, — выкрутился разбойник. — Этот не седой.

— Приметы имеются? — кольнул его Марк. — Ну там, родинка на щеке? Кривой нос? Шепелявит, может?

— Не знаю! Не бей этой штукой! — взвизгнул бандит, когда Марк занес руку. — Зарежь, раз пришел. Чего глумишься?

— Зубы! — вспомнил второй. — Передние зубы немного назад, как у крысы.

— Ясно. Поучите палками. Костей не ломайте, — приказал Марк.

Значит, все-таки Захарий. Его старший сын приходил договариваться. Хорош сосед. А ведь улыбался, про здоровье спрашивал… Марк повернулся к бандитам.

— А вам, люди, я так скажу: попадетесь на пути или тронете мой товар, ракам скормлю. Заживо.

Он взял пандуру и снова провел по струнам, ощутив острое, почти позабытое наслаждение.

— Это я возьму.

Марк гордо вышел из сарая, слыша, как первые удары сочно впились в человеческую плоть. Он не хотел на это смотреть. И в той жизни напрасной крови не терпел. Никогда не был мясником, как некоторые из его компаньонов, любителей «обозначить» и «уронить». Его всегда воротило от такого. Он ведь из интеллигентной семьи.

Марк провел пальцами по струнам пандуры и словно провалился в прошлое…

***

— И снова седая ночь! И только ей доверяю я!

Марк сидел у костра и наяривал на гитаре. Лето, море, одногруппники и Майя, которая смотрит на него заинтересованным взглядом. Он уже не раз пробовал подкатить к ней, но легкомысленная красотка на стеснительного паренька внимания не обращала. Это ведь из-за нее он на гитаре играть выучился и в КВН записался. Он из кожи вон лез, чтобы стать ярким, заметным, как некоторые однокурсники. Пока с девушками шло довольно сложно. Он неглуп, учится хорошо, но денег нет, как нет и особенных перспектив. Мама —врач, папа — проектировщик. Палат каменных не нажили. Ни ларька своего, ни магазина. Голь послеперестроечная, как она есть. У Марка даже машины нет. А потому сердцеедки с экономического факультета, просветив его женским сканером, переключали внимание на кавалеров более денежных.

— Ты знаешь, седая ночь, все мои тайны-ы-ы…

Тяжелый кайф от разбавленного спирта, смешанного с газировкой, придал Марку смелости. Он взял Майю за руку и увлек в сторону берега. Он шутил, она смеялась. А потом он ее поцеловал. И она ответила…

***

— Вот черт, — Марк встряхнул головой. — Что толку от воспоминаний этих!

Он уже сидел в доме Децимы, которая кормила Севера с ложечки, а тот лишь кряхтел довольно и пытался чмокнуть ее в ладонь. Вдова испуганно отдергивала руку, но не слишком старалась. Север успевал осуществить свой дерзкий план.

Марк хмыкнул. Бедные люди. Сейчас начало марта, а им до октября мучиться. Что за дурацкие законы? Он снова провел пальцами по струнам, пытаясь взять аккорд, но у него ничего не получалось. Звучание совершенно незнакомое, струн четыре. Даже он, выпускник музыкальной школы по классу фортепьяно, потерялся.

— Ты умеешь на лютне играть? — удивился Север, пришедший в почти приличное состояние. Спина очистилась от гноя и начала заживать ударными темпами. Неимоверное здоровье досталось африканцу.

— Не умею, — признался Марк, — но скоро научусь. Мне кажется, это нетрудно.

— А почему тебе так кажется? — удивился Север. — Музыка — непростое искусство. Ему учат долго. У нас в Карфагене знать своим детям покупает специальных рабов. И стоят те рабы столько, что тебе лучше не знать. А то спать не сможешь.

— Я сыграю на вашем свадебном пире, — пообещал Марк, и Децима порозовела.

Марк еще раз попробовал взять аккорд. Нет, ничего путного он извлечь не смог. Он так и сидел, перебирая струны, все больше и больше убеждаясь, что играть придется отдельные ноты. Тут еще и гриф как резонатор работает, а значит, левая рука куда важнее правой. Именно она и формирует мелодию, зажимая струны или скользя по ним. Впрочем, звучание получалось по восточному тягучим, для знакомых песен совершенно непригодным.

Марк вздохнул. Даже такие музыкальные таланты никаких дивидендов в Риме не принесут. Пандура — инструмент низменный, для таверн и свадеб простонародья. Благородные особы на кифарах играют. Только если душу потешить…

— Эй, чего задумался? — спросил Север, увидев, что друг застыл не моргая. Он сидел так уже давно и, казалось, перестал дышать.

— Да так, — Марк внезапно ожил. — Придумал, как нужного нам епископа в Риме поставить.

Звон глиняного горшка, разлетевшегося по полу, не смог заглушить горестного ругательства африканца. Он все еще хотел жрать. И Север, и Децима смотрели на Марка со священным ужасом. А тот виновато улыбнулся.

— Я это вслух сказал, да? Не обращайте внимания. Наверное, музыкой навеяло…

Глава 7

Марк смотрел на новую печь и одобрительно качал головой. А уж его компаньон Курций и вовсе ходил рядом с ней, словно голодный кот вокруг свежей рыбы. Он гладил ее трясущимися руками, а в глазах стояли слезы. Печь для мастера — основа жизни и центр мироздания.

— Заново учиться надо, — сказал, наконец, Курций. — Я, Марк, пару дней урок сдавать не смогу. Нужно к новой печи приспособиться.

— Верно говоришь, хозяин, — одобрительно кивнул мастер Октус. — Она совсем по-другому жар держит, греется не так, как прежняя. Да и больше намного. К ней заново привыкать нужно.

— Мы тебе поможем, — кивнул Марк. — Часть урока Децима за тебя сдаст, часть мой отец. Потом вернешь.

Да, печь получилась на загляденье. Низкий купол диаметром в два с половиной метра держал жар куда дольше прежнего. Стены сделали толще, засыпав их битым кирпичом и глиной. А уж базальтовый под, ровный как зеркало, вызвал у Курция почти религиозный восторг. Он лег на него и только что не целовал холодный еще камень. Тощий, желчный мужик буквально расцвел, видя этакую красоту.

— Дымоход хорош, — сказал Курций. — Захотел, прибавил тягу, захотел — убавил. Тебя, Октус, на куски разорвут мастера. В очередь выстроятся.

— Правильно сказал, — каркнул кто-то у входа. — На куски разорвем.

Марк знал этого человека. Это Приск, печник из коллегии. Глаза мастера сверкали молниями, а лицо перекосило от ненависти. Натруженные руки сжимались в кулаки.

— Не стыдно вам? — выплюнул печник, упрямо выставив вперед бороду. — Чужаки за еду работать готовы. А мы? Нам-то как быть? К кому за налогом придут? К ним? Да их на этом свете вообще нет! Они беглецы! Между небом и землей живут.

— А ты расценки снижай, жадина! — подбоченился Курций, и Марк сплюнул от досады. Если и можно было сделать большую глупость, то он даже не знал какую.

Через секунду на полу пекарни катался рычащий комок из двух тел. Печник не вынес оскорбления и бросился в атаку, от души приложив субтильному Курцию в скулу. Мастера охаживали друг друга тумаками, Октус спрятался от греха подальше, а Марк попытался растащить их в стороны.

— Ну все! Все! — орал он. — Разошлись! Приск, угомонись! Он, не подумавши, сказал.

— Не подумавши, да…

Мастер-печник сел на лавку, бессильно опустив плечи. Курций налил вина, сунул ему в руку кубок и смущенно замолчал. Они ведь с рождения знакомы. И отцы их знакомы были, и деды… Приск от роду печник, и никаким другим делом заниматься не может. Получается, Марк и Курций ограбили его, отдав работу чужаку.

— Прости, дружище, — неловко сказал Курций. — Марк печь заказал. Он у меня половину выкупает. А печь в зачет платежа пошла. Сам ведь знаешь, лишних денег ни у кого нет.

— Знаю, — хмуро ответил печник, хлюпнув подбитым носом. — Но мне от того не легче. Чужаки все заполонили. Печники, каменщики, углежоги волками воют. Все расценки порушили. Уж и жаловались на них префекту, а все без толку. Дешевле дешевого только ворованное. Грех тебе, Марк! Хлеб у моих детей отнимаешь.

— Следующий заказ твой, Приск, — Марк виновато опустил голову. — Не хотел тебя обидеть. Богом клянусь!

— Я кладу печи, — с потерянным видом произнес Приск. — Мой отец их клал и дед, и прадед. А мои дети, наверное, будут милостыню просить. Смотри, парень, — Приск поднялся, поставив на стол нетронутый кубок. — Ты обещал. Бог накажет, если обманешь.

— А нам что делать? — из глубины пекарни вышел Октус. — Моим детям есть не нужно? Они чем виноваты?

— Да не знаю я! Делайте что хотите! — рыкнул Марк и в расстройстве вышел на улицу. — Курций, два дня у тебя! Ставь пробные хлеба! Не теряй времени!

Марк зашагал по улице в бессильной злобе. Ну не знал он, как поступить! Не знал! И тех понять можно, и этих. Ты мастер коллегии? Будь любезен, делай то же самое, что твой отец. Не нарушай установленный императорами порядок вещей. Нет работы? Твои проблемы, но налог заплати. Налоги — это святое…

— Тебя завтра Либерий видеть хочет, — сказал Тит, когда сын переступил порог.

— Не тебя? — переспросил Марк, но отец лишь покачал головой. Магистр хотел видеть именно его сына.

***

Либерий гонял в пальцах четки, которые подарил ему Марк. Хорошая штука, успокаивает. Судя по скорости, с которой щелкали костяшки, спокойствием в коллеги и не пахнет. Толстячок задумчив и смотрит мимо, пока Марк почтительно вытянулся перед ним. Выцветшие фрески на стене изображали то ли радостных крестьян на сборе урожая, то ли битву Сципиона с Ганнибалом, то ли дельфинов, плещущихся в море. Это служило предметом споров уже не первое столетие, но подновить росписи никому и в голову не пришло. Высокое искусство из жизни простых людей уходило безвозвратно, перемещаясь в храмы божьи. Наконец, Либерий прокашлялся и произнес.

— Тут такое дело, парень. Приказано давить тебя. Большими людьми приказано. И как поступить, я не знаю. Мы с тобой вместе теперь. Ты не подводишь, хлеб вовремя сдаешь. Правда, история эта с Еливферием…

— Да меня даже в Риме не было! — возмутился Марк, но Либерий отмахнулся.

— Не верят люди, — продолжил он. — Крови твоей требуют. Пока нового епископа нет, хотят пекарню отца в дым разорить.

— Что за люди? — прямо спросил Марк.

— Обманывать не стану, — поморщился Либерий. — Сам сиятельный Симмах знает теперь имя одного ушлого пекаря. На твоем месте я бы не спешил этому радоваться. Он ведь Евлалия поддержал, если помнишь…

— Что можно сделать?

— Только слегка время потянуть, — впервые посмотрел на него магистр. — Для начала я тебе зерно давать не буду, но урок потребую. Потом, через пару недель, пекарню проверять начну. А дальше ты и сам понял.

— Хм… — задумался Марк. — А когда вы мне зерно перестанете давать?

— Послезавтра, — прозрачно намекнул Либерий.

— Буду должен, почтенный, — поклонился Марк. — Я завтра подгоню все телеги, что в Субуре найду.

— Я слышал, что ты под себя Субуру подбираешь, — медленно произнес магистр. — И те люди слышали. Ты сам знаешь, кто и за что сейчас борется. Таких, как ты, боятся. Если святейший Бонифаций победит, много голов полетит. А ты и подобные тебе в силу войдут.

— Мы молимся за блаженнейшего Бонифация, — Марк скромно потупил взгляд.

— Да, многие ваши молитвы слышали, — вздохнул Либерий. — Кое-кого из них уже схоронить успели. Один твой ручной пес в церкви прячется, другой поротую спину лечит. Что за молодежь пошла! Нет, чтобы по-людски договариваться. Уже и на улицу выйти страшно. Того и гляди малолетний босяк подбежит и ножом в бок пырнет. На покой мне пора.

— Но с вами-то мы друзья, господин магистр.

Либерий вздрогнул, осенив себя крестным знамением, а Марк поморщился. Двусмысленно получилось. Ну да ладно.

Следующим утром к дверям склада выстроилось два десятка телег. Марк забьет все помещения у себя, у Децимы, у Курция, и даже в церкви. Без зерна ему конец. В префектуре, видимо, не нашли желающего еще раз пекарню проинспектировать. Вот, решили через коллегию придавить.

— Да что же делать нам, сын? — Тит трясущимися руками ставил одну печать за другой. — Разорят ведь.

— Не разорят, — сказала Лета, которая прочно заняла место главбуха. Она, высунув язык от усердия, записывала каждый мешок и каждую телегу.

— Эту к Дециме, на Длинную! — скомандовала она, и возчик согласно кивнул.

— Эту к Пуденцию…

— Почему не разорят? — непонимающе повернулся к дочери Тит.

— Марк все устроит, — безмятежно ответила девчонка, перекинув на грудь толстую косу, перевитую красной лентой.

— Мне бы твою уверенность, — хмыкнул Марк.

Времени и у него и впрямь немного. Месяц-другой, и от пекарни останутся рожки да ножки. Если на него появился зуб у самого префекта Рима, то дело плохо. Их весовые категории, мягко говоря, несопоставимы.

***

Город продолжало лихорадить. Невнятный император Гонорий, который так и не смог определиться с судьбой Римской кафедры, в очередной раз струсил и никакого решения не принял. Он назначил церковный собор на июль, а двух избранных пап разослал по разным местам. Как и следовало ожидать, ни к чему хорошему это не привело.

Марк с группой крепких мужиков из Субуры стоял у церкви Пуденция, кусая губы. Рядом крутился десяток мальчишек-гонцов. Чуть кто-то перейдет черту, и они побегут во все переулки, собирая подмогу. Марк уже выстроил здесь систему оповещения. И как-то так вышло, что именно его признали командиром ополчения. Приказания его были разумны, а действия умеренны. Даже святые отцы согласились, что потасовку любой грузчик устроить может. А ты поди разговорами вопрос реши. У Марка это получалось лучше всего. Шлейф чужой жутковатой славы упорно тянулся за ним.

— К ним подкрепление идет, старший, — стоявший рядом Никита сжал побитые в кровь кулаки. — Если увидят, что их больше, драться полезут. Надо мальцов посылать.

— Подожди немного, — процедил Марк. — Смотри, кто идет. Спорим, драки не будет.

— Север? — ахнул Никита. — Да не то на ноги встал?

Африканец презрел все указания Марка и вышел на улицу, опираясь на посох. Идти ему тяжело. Он на посохе повисал то и дело. Выглядел Север устрашающе. Голый, в одной набедренной повязке, босой, голова и борода всклокочены. Вместо пояса — праща, в которую за кольца продеты оба его кастета сразу — и Наказующий, и Вразумляющий.

— Почему он голый? — только и смог вымолвить Никита. Да и остальные пялились на Севера в священном ужасе. Так иногда ходили монахи-аскеты, вещающие о приближении конца Света.

— Децима одежду спрятала, но не помогло, — пояснил Марк, который, в отличие от соседей, обладал умом сугубо практическим.

Север встал напротив сторонников Евлалия, отбросил посох, размотал пращу и медленно, со вкусом вдел пальцы в кастеты.

— Укрепи, господь, руку мою, — пропел он и обратился к притихшим прихожанам. — А? Не слышу? Тут гавкал кто-то? Подраться хотите? Ты, жирный, будешь со мной драться?

— Н-нет… — замотал головой лавочник с Длинной, который по недомыслию выбрал не того епископа.

— Так иди домой, к жене, — презрительно ответил Север. — Ты же пирожник. Какого демона тебе понадобилось тут? У тебя яйца только в выпечке, и те куриные. Домой пошел! Вечером зайду, проверю. Если тебя там не будет, накажу.

Пирожник, бледнея на глазах, пробился через толпу и побрел в сторону дома, то и дело оглядываясь. Остальные его товарищи, дурея от свирепого взгляда африканца, тоже сделали шаг назад. Встречаясь с ним глазами, люди опускали головы. Их много, они могут просто затоптать этого худого, жилистого мужика. Но никто из них не решился напасть первым. Они знали, что с ними случится, когда он придет в себя. А в том, что он придет, ни у кого сомнений не оставалось. Слухи из подвалов префектуры шли совершенно дикие.

— Пошли вон отсюда! — презрительно бросил Север. — От вас воняет страхом. Зачем приперлись, если боитесь умереть? Идите к женам и детям. Подумайте о них. Если начнется драка, я возьму десять жизней за одну свою. Ну! Вы еще здесь? Тогда пора начинать. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его…

Четыре десятка лавочников, мастеровых и бездельников, сидящих на бесплатном хлебе, дрогнули и потекли вниз по улице, на глазах теряя боевой задор. Через минуту площадь у церкви опустела.

— Радуйтесь, братья! — Север с кряхтением поднял посох и пошел в храм. — Простите за недостойный вид. Хозяйка велела лежать и мазать спину. А я вот решил исповедаться и причаститься. Думается мне, это полезней мазей будет.

— Вот ведь отморозок, — с любовью сказал Марк, с содроганием разглядывая спину, исчерченную багровыми, едва зажившими рубцами.

Север вошел в базилику, любуясь мозаиками апсиды. Красота неимоверная, это даже Марк признавал. Искуснейшие мастера еще есть в Риме, и только церковь дает им работу. Каменщики, художники и резчики жили за счет заказов епископа, потому как никаких других заказов у них просто не было. Император больше ничего не строил, лишь чинил крепостные стены. Да и за это норовил не платить, придумывая все новые повинности.

— Вот елки-палки, — почесал башку Марк. — И вроде бы церковь не производит ничего. А хлеб людям дает, мастеров поддерживает… Я это по-другому себе представлял.

Да, к изумлению насквозь рационального человека, церковь в Риме не была лишь ритуальным учреждением. Она несла вполне ощутимую социальную нагрузку. Не сравнить с той, что осталась в прошлой жизни. Диаконии раздавали хлеб, чтецы и экзорцисты (1) утешали вдов и ходили по домам, зная нужды людей. А стройка новых базилик держала на плаву множество семей, не имевших иного заработка. Язычество сдавало по всем фронтам, уступая этому напору. Лишь старые сенаторские семьи поддерживали в нем жизнь. Они еще цеплялись за тени прошлого… Марк знал, что церковь в Риме победит, и он не собирался плыть против течения. Да и не хотел, если честно. Власть такого, как пресвитер Филипп куда большее благо, чем власть Афрания и ему подобных.

— Не могу понять, что с Севером делать, — рядом встал священник. — То ли святой он, то ли демонами одержим. Что думаешь, Марк?

— Ничего не думаю, — честно ответил пекарь. — Я люблю людей не за что-то, а просто так. Севера я люблю как брата. Не пристало в братьях искать недостатки. Какие есть, такие и есть.

— Надо же, — пресвитер Филипп смотрел на него широко открытыми глазами. — Гладко излагаешь, парень. Ученому ритору впору. Твой отец — простой мастер, который едва читать умеет. А мать не умеет и того. Да откуда это в тебе?

— Само заползло, — пошутил было Марк, но пресвитер шутки не понял, нахмурился.

Марк решил сгладить ситуацию и заодно обсудить вопрос, который мучил его последние дни.

— Я, святой отец, придумал, как Евлалия сокрушить.

— Не смей кровь проливать! — полыхнули глаза священника. — Прокляну.

— Да не стану я его убивать, — поспешил уверить его Марк. — Хочу сделать так, чтобы он в Рим приехал.

— Но ему нельзя в Рим! — непонимающе уставился на него Филипп. — Император запрет наложил, пока собор в Сполетии не решит судьбу кафедры. А пасхальную службу епископ Ахиллей проведет. Тут ведь вся драка из-за нее. Кто из двоих в Латеранской базилике пасхальную службу проведет, тот и епископ. С ним даже император ничего сделать не сможет. Обычай такой.

— Так и я о том, — Марк улыбнулся. — Ему нельзя в Рим, понимаете… Если я дельце одно проверну… Небольшой грех, во славу божию…

— Ах ты, лис, — всплеснул руками отец Филипп. — Если без крови, то благословляю. Отпущу грехи твои, ибо на благо церкви они.

— Маловато будет, святой отец, — нахально ответил Марк. — Мне понадобится благословение самого блаженнейшего Бонифация.

— Ничего мне рассказать не хочешь? — спросил пресвитер, нахмурив брови.

— Нет, — покачал головой Марк. — Вас эта грязь коснуться не должна. Уж больно дело гадостное намечается.

— Тогда поезжай к святейшему, — не меняясь в лице, кивнул отец Филипп. — Письмо я тебе дам. С ним к нему сразу пропустят.

— У меня просьба будет, — склонил голову Марк. — Пекарь Савва в долгах. Он прихожанин наш. Не сможет церковь изыскать шесть солидов? Он отдаст…

— Смотрю я на тебя и не пойму, — аскетичное лицо пресвитера окаменело, а губы превратились в две узкие ниточки. — Вроде ты наглец, каких свет не видывал. Но ведь просишь не для себя. Русций и сыновья самыми преданными прихожанами стали. Соседей к свету Христову привели. И первый платеж по долгу уже внесли. Найду на благое дело. Иди с богом, Марк!

— В свое письмо включите Прима, святой отец, — набрал воздуха Марк. — Он со мной поедет.

— Включу! — кивнул Филипп. — Сам о том хотел просить тебя. Уведи его отсюда, ради Христа.

— Почему? — напрягся Марк. — Вы что-то знаете?

— Сиятельный Симмах — истинный язычник, хоть и крещен, — невесело усмехнулся пресвитер. — Его дядя Квинт до самой смерти демонам поклонялся. А префект наш — лицемер, который веру променял на власть. Поверь, ему плевать на защиту церкви. До меня доносятся слухи, что скоро сюда подойдет толпа поклонников эллинских демонов. Прима силой вытащат из храма.

— Тогда тем более его нужно увести отсюда, — нахмурился юноша.

Марк шел вниз по Спуску, насвистывая песенку про пекарей-высотников. Сердце его пело. Савва освободится не только от своих долгов, но и от тягостной опеки Захария, который эти долги выкупил. Сделать богоугодное дело, ослабить врага и при этом не потратить ни нуммия. Нет, день сегодня необыкновенно хорош.

— Марк, — из лавки выглянул отец. — Квинт заболел. Иди хлеба сажать. Парни вдвоем не справятся.

— Иду, — кивнул Марк.

Даже необходимость немного поджариться около печи не могла испортить ему настроения. Он поймал какого-то мальчишку и велел.

— Эй, малец! Беги в чебуречную. Скажи Зое, что я жду ее после заката.

— Да, старший, — преданно уставился на него мальчишка, вылезший с седьмого этажа инсулы, и побежал, сверкая черными пятками.

Гадостное дело я замыслил, думал Марк, чувствуя, как лицо опалило безумным жаром. Тут без умелой шлюхи никак…

1 Экзорцист — одна из низших церковных должностей. Иерархия на это время такова: привратник, экзорцист, чтец, иподиакон, диакон, пресвитер.