Человек или?..

Глава 1

Весь мир — это катастрофа, которая ждёт своего часа, чтобы случиться.

Чак Паланик «Уцелевший»

26.08.20..

Лондон

Десятый день с момента заражения.

Это странно. И страшно. Ужасно мерзко. Но я скорее жив, чем мёртв…

Действительно, осознать себя вдруг посреди улицы, кишащей толпами голодных агрессивных тварей, не так давно бывших людьми — сомнительное удовольствие. Понять, что не так сильно от них отличаешься в разодранной одежде, вонючей, заскорузлой от коркой вставших после высыхания грязи и крови, со свежими влажными пятнами поверх — бордовыми и алыми, поблескивающими в оранжевых лучах заходящего солнца, — тоже. Ещё хуже — когда неостывшая, липкая кровь вдруг обнаружится на губах и подбородке, на руках, которые рассматриваешь, будто в первый раз видишь, а в голове пустота и белый шум. Ни проблеска воспоминаний о последних… днях?.. неделях?..

Внезапно перестают иметь значение потоки пьяно шатающихся смердящих тварей, огибающих тебя, будто речные воды вставший на пути скалистый остров. На смену первому испугу, почти панике, приходит отупелое удивление. Мозг буксует, отказываясь связывать кровь на твоих руках, лице с тем, что происходило в том, забытом времени, выдвигать предположения, теории, как именно ты в ней испачкался. Логика пугливо прячется, даря десяток секунд спокойствия — иллюзорного и незаслуженного — до ужасного осознания.

А потом ты машинально облизываешь губы, забывая, что они испачканы в чужой крови, и всё понимаешь…

Ансельма рвало долго. Не от ощущения чужой солоноватой крови с привкусом собственного пота и земли во рту. Не от того, что воздух весь кругом напитан сладковатым ароматом разложения. От того, что ему неожиданно понравилось: рецепторы во рту, восприняв вкус жидкости, кому-то стоившей, наверно, жизни, ударили таким зарядом удовольствия по его лимбической системе, что Анс едва не застонал, прижмурившись, точно довольный кот. И лишь секундой позже накатило понимание, что именно стало причиной этих приятных чувств. Тут же желудок свело болезненной судорогой, а в голове гротескно-яркими картинками замельтешили воспоминания последних месяцев до стёртого из памяти отрезка времени.

Новости в ленте браузера о вспышках некоего заболевания, вызванного не то мутировавшим вирусом, не то грибком, на которые сперва не обратил внимания…

Может, что-то о назревающей катастрофе писали и до этого. Ансельму некогда было следить за изменениями в мире: работа и учёба (особенно учёба) отнимали много времени. Он не хотел лишиться гранта, ведь это был единственный для Анса шанс получить достойное образование и, как следствие, работу, перестать считать каждый пенс.

Да и не относился Ансельм к тому, что читал в интернете, серьёзно. Верить всему написанному, так уже с десяток раз как человечество должны были поработить машины, масоны, пришельцы, а Землю разнести кометой или взрывом сверхновой, невесть откуда взявшейся неподалёку. Истерии по поводу разных заболеваний — от банального гриппа до африканского Эбола — и вовсе в современном мире стали обыденностью. Ансельм же не видел смысла переживать насчёт того, что с большой вероятностью его никоим образом не коснётся. А если да, то что он мог бы сделать?

Сообщение о жестоком нападении в Хитроу[1], мельком увиденное в новостном выпуске в метро…

Конечно, это выглядело жутко. Каталки с пострадавшими, застёгнутые наглухо мешки из черного спанбонда под неуместно ироничным «Welcome to our new home» на заднем плане, заблюренные пятна крови на полу. А на кадрах с камер наблюдения один-единственный безумец, бросающийся на людей, кусающийся, будто дикий зверь… И под конец напоминание, что происшествие — не единичный случай непонятного помешательства.

Локдаун. Массовая паника, пустые полки в магазинах, закрытые кафе, музеи, кинотеатры… Быстро иссякающие в отсутствии работы сбережения, зато в кои-то веки спокойно выученные к экзамену конспекты…

Который так и не довелось сдать — преподаватель стал очередной случайной жертвой охватившего Лондон безумия.

Первая встреча с заражённым — не в темноте, где можно было бы любые странности списать на «показалось», при свете дня.

Картинка отпечаталась на подкорке отчётливо, как фотография: бледная кожа, блестящая от пота, тусклые спутанные волосы с заметной проседью, лицо и руки, шея, верх груди, уже испачканные чьей-то кровью, оскаленные зубы, раздувающиеся ноздри и глаза, хищно следящие за движениями Анса. Он понял в те мгновения болезненно отчётливо — там, за антрацитово блестящими зрачками, почти поглотившими радужку, в обрамлении сетки лопнувших сосудов, человека больше нет. Только голодное животное, считавшее его, Ансельма, вполне пригодным в пищу.

В тот раз он смог сбежать. И следующую неделю провёл дома, боясь высунуть нос на улицу, в кои-то веки мониторя новости. Власти призывали граждан оставаться дома, следуя примеру короля Карла, и не пытаться покинуть территорию Лондона. Перечисляли список стран, задетых этой новой заразой, города, в которых удалось её локализовать. Озвучивали списки санкций, грозящих за нарушение и в особенности за намеренный саботаж противоэпидемических мероприятий. ВОЗ окрестила новое заболевание «болезнь Кёнджу» по названию города в Южной Корее, где были зарегистрированы первые случаи заражения. Министерство здравоохранения Великобритании сообщило, что ведёт совместные с ЕЦКПЗ[2] исследования возбудителя и поиск эффективного лечения, которое на данный момент отсутствовало.

Порою за окном или в подъезде кто-то кричал. Ансельм вздрагивал и закрывал уши руками. Он не мог помочь тем людям: плохо дрался, не был силачом и не имел оружия, кроме ножа для мяса с кухни и старого молотка. Всё, что Анс в действительности мог бы противопоставить заражённым — вертлявость и умение быстро бегать. Это не раз спасало его в школе от приставаний хулиганов, избавило от участи быть покусанным не так давно, но стать чьим-то героем вряд ли помогло бы.

А затем было парализующее липким ужасом, наизнанку вывернувшее здравый смысл осознание: всё куда страшнее, нежели очередная пандемия, болезнь, сводящая людей с ума…

В тот день Ансельм первый раз видел, как мёртвое — действительно мёртвое! — тело поднялось и продолжило функционировать. Заражённого застрелили прямо под его окном. Стреляли из дробовика. Четыре раза, последний из которых практически в упор. Корпус человека был изрешечён картечью, в области сердца зияла рваными краями дыра размером, как бейсбольный мяч…

Анс не знал, зачем смотрел — и когда всё происходило, и тем более, когда закончилось. Вероятно, потому, что это оказалось первым убийством, увиденным им вблизи, и он был этим шокирован.

Спустя часа четыре, когда Ансельм в очередной раз выглянул в окно, застреленный поднялся. Он больше не был резвым, двигался, дёргано переставляя ноги и шатаясь. Классический зомби из голливудских фильмов, только свежий, не тронутый ещё гниением.

Отойдя от потрясения, насколько то вообще было возможно, Ансельм позвонил на горячую линию, открытую для граждан, и сообщил об увиденном. Затем минуты три слушал увещевания диспетчера, что ему показалось, но волноваться не стоит, что он не один такой, многим мерещится что-то от страха перед болезнью. Анс был бы рад поверить, но…

Спустя неделю он увидел это снова, когда голод выгнал его на улицу. Ансельм не имел возможности купить много еды, когда всё началось. Спорадическая подработка помощником декоратора в Друри-Лейн[3] и роспись обуви с одеждой, которым Анс не мог уделять много времени в ущерб учёбе, вкупе со стипендией, целиком уходившей на коммунальные расходы, не позволяли больших трат. Теперь, когда десятки заражённых превратились в сотни, если не тысячи, и рыскали по улицам Лондона в поисках добычи, баланс его банковской карты, равно как и количество наличности, подрастерял в актуальности. Магазины — во всяком случае, в его районе — были брошены со всем, что в них осталось, выйти на улицу отваживались только самые отчаянные. Или отчаявшиеся, как Анс…

Непростительная беспечность. Короткая схватка. Боль в шее и плече. Отчаяние…

Заражённая, с которой он в тот роковой вечер столкнулся, очевидно только стала ей. Она была чиста, даже опрятна. К тому же мирно сидела у стены, не выдавая собственного статуса ни дёрганным движением рук, ни неловкой, будто шарнирной походкой, характерной для болеющих Кёнджу. Так что хоть Ансельм и старался держаться на расстоянии — всё же здоровые люди бывали не менее, а то и более опасны, — среагировать вовремя на вдруг сорвавшуюся с места девушку не смог. Та мёртвой хваткой вцепилась ему в воротник и волосы и, прежде чем Анс успел что-либо сделать, вгрызлась в загривок, почти что вырвав из него кусок, второй укус пришёлся в руку, которой парень попытался её сбросить.

Ансельм всё же вырвался. И даже добрался до квартиры. Вот только он прекрасно понимал, что это не было спасением. И от картин, подкинутых памятью, раскрашенных резкими красками воображением, становилось дурно. По позвоночнику бежал холодный липкий пот, сердце заходилось, сбиваясь с ритма и отдаваясь гулким буханьем в ушах, стало трудно дышать…

Кажется, Анс потерял тогда сознание, а придя в себя, впервые с начала пандемии зарыдал — от страха и от жалости к себе.

Вслед за эмоциональным всплеском накатила апатия. Ансельм как-то отстранённо порадовался, что о нём почти некому грустить. Впервые в жизни был удовлетворён, что из-за учёбы и работы не оставалось времени на отношения, что никто не захотел усыновить его, вечно болевшего подростка, после того как умерли родители и что с патронажной семьёй — набожными престарелыми католиками — отношения у него ввиду непоколебимого атеизма сложились весьма прохладные. Они, определённо, не грустили, когда, едва достигнув совершеннолетия, Анс съехал в оставленную родителями квартиру — не очень большую, нуждающуюся в ремонте, зато в красивом старом здании, волею случая расположившемся недалеко от Риджент-стрит, где находился один из кампусов его университета.

Конечно, Ансельм не жил в социальной изоляции. У него было немало знакомых: однокурсники, клиенты, преподаватели, отметившие потенциал учащегося по гранту студента и стремившиеся его развить, главный декоратор Друри-Лейн, просто знакомые из Интернета, соседи. И большинство, наверно, отозвались бы о нём, как о хорошем парне — ответственном и неконфликтном, может, кто-то прибавил бы что про золотые руки и светлую голову. Но ни с кем из них Анс не общался близко, ни к кому не был привязан, и никто особо не стремился это изменить. Поэтому, если кого-то и расстроит факт, что его не станет, то скорее потому, что пропадёт удобный исполнитель, художник, декоратор, потенциально одарённый студент, а не потому, что это он.

Наверно, Ансельм покончил бы с собой, если бы был смелее и точно знал, что это сработает. Но у него не было огнестрела, дабы одним нажатием на спусковой крючок пафосно вынести себе мозги, что, по утверждениям всех киноделов и писателей, являлось действенным методом убийства зомби, и он не мог быть уверен, что прочие способы окажутся в достаточной степени эффективны. Да к тому же с детства боялся боли.

Так что, когда тело начало знобить, а сознание становиться спутанным, Анс, осознавая всю опасность, которую начнёт представлять для других, попросту прицепил запястье парой пластиковых стяжек, что использовал порой в хозяйственных делах, к трубе водопровода и уселся ждать в обнимку с последней пачкой желейных младенцев[4]. и тремя банками пепси.

Дальнейшие воспоминания были отрывочными и малосвязными…

Жар. Голод, выворачивающий внутренности. Слабость. Жажда. Злость, застлавшая и без того ослабшее вдруг зрение кровавым маревом. И пустота…

В следующий раз Ансельм полностью осознал себя уже среди толпы бредущих бестолково по проезжей части «зомби», как он, не мудрствуя лукаво, решил именовать тех зараженных Кёнджу, что были действительно мертвы. Живые носители заразы здесь тоже были, дёргая конечностями, сновали между брошенных машин в поисках… пищи, вероятно?.. Но отчего-то в куда меньшем соотношении, нежели помнил Анс. Не то чтобы его в этот момент всерьёз интересовал таксономический состав этого… стада?.. Лишь то, что, кажется, отныне он был его частью.

Когда тошнить Ансельму стало нечем, даже желчь, противной горечью осевшая на языке, закончилась, а в мыслях, как и в памяти о последних событиях, воцарилась отупелая пустота, он выпрямился и некоторое время бездумно наблюдал за огибающими его по узкой дуге тварями. Затем перевёл взгляд с уже частично тронутых гниением живых трупов на разукрасивший небо на западе оранжевым и алым солнечный диск, щуря заслезившиеся вмиг глаза. Он и не думал, что увидит ещё хотя бы раз закат. Или восход. Ничего, кроме потрескавшейся плитки, смятых банок из-под газировки, кранов из потемневшей латуни, не менявшихся, наверно, с самой постройки дома на исходе правления королевы Виктории, и чёрного экрана разрядившегося смартфона на полу.

Но вот он, стоит посреди улицы — вряд ли здоровый, совершенно точно не невредимый, но живой (живой же?) — и любуется закатом, обыденным, ничем не выдающимся, не стоящим внимания явлением для тех, кто, закрыв глаза, ожидает проснуться… И совершенно невозможным, нереальным, ослепительно красивым для него. Ансельм хотел бы радоваться этому. Но не мог.

Блаженное бездумие было краткосрочным. И каждый новый вопрос, возникающий в сознании, тяжёлым грузом ложился на плечи Анса, заставляя мысли метаться испуганным пчелиным роем, грозя сломить те крохи самообладания, что он только наскрёб.

На сколько отпустило его безумие?

Он один такой?

Или все заражённые помнили и понимали всё, что с ними происходит, но не могли ничего поделать с агрессией и голодом, теряя над собой контроль, а после приходя в себя?

Ансельм почувствовал, как вновь накатывает паника. В этом случае участь ходячего, ничего не соображающего мертвеца, переставала казаться столь ужасной. Куда как хуже осознавать, какое ты чудовище, будучи неспособным что-то с этим сделать.

Впрочем, нет, кое-что Анс всё-таки мог. По городу время от времени колесили машины с бобби[5], пытавшимися контролировать (пусть и не слишком успешно) соблюдение гражданами карантинных мер. И они, и нарушители тех мер обычно были вооружены, так что можно просто спровоцировать…

Анс спрятал лицо в ладонях и, резко выдохнув, зажмурился.

— Чёрт, — вероятно, первое за много дней произнесённое слово вырвалось из горла хриплым безэмоциональным карканьем. Ансельм сглотнул и повторил громче и экспрессивней: — Чёрт возьми!

Было плевать, услышат ли его другие заражённые и среагируют ли как-нибудь. Не так уж плохо, если бы кто-то из этой пока ещё умеренно смердящей толпы вдруг понял, что Ансельм не один из них, и закончил этот затянувшийся кошмар. Наверное.

Вообще-то Анс боялся смерти. Как и любой другой нормальный человек, в особенности человек не верующий. Но это неопределённое существование и перспектива (снова?) стать бросающимся на людей безумцем пугали его на порядок больше.

И всё же… Вероятно, следовало всё обдумать, а не пороть горячку. Необдуманные решения почти всегда выходили Ансельму боком.

Он потёр ладонями щёки, медленно опустил руки и, не открывая глаз, начал считать. До десяти и обратно, пытаясь абстрагироваться от шарканья ног, ворчания, влажного чваканья и шорохов одежды, от жутчайшего по своей сути факта, что стоит в окружении не менее чем сотни живых, ходячих трупов.

Немного успокоившись, Ансельм открыл глаза и огляделся, желая понять, куда же его занесло. Судя по вывескам и указателям, аж на другой берег Темзы. Он обернулся. Позади поблескивала в лучах заката стеклом и металлом крыша над тупиковыми платформами вокзала Ватерлоо, а за ним над высившимися позади домами выглядывало давно замершее колесо Лондонского глаза.

Ансельм вздохнул и, забирая влево, двинулся обратно, в сторону ближайшего моста. Путь домой предстоял неблизкий. Мёртвые притормаживали или неловко отступали в стороны, пропуская его, и Анс помимо воли чувствовал себя пресловутым Моисеем[6], благословлённым Богом, в которого он не верил.

Сноски:

1) Хитроу - крупнейший международный аэропорт города Лондона.

2) ЕЦКПЗ - европейский центр контроля и профилактики заболеваний.

3) Друри-Лейн - королевский театр на ул. Друри-Лейн, в Ковент-Гардене, Лондон; старейший из непрерывно действующих театров Великобритании.

4) Желейные младенцы - популярная британская разновидность жевательного мармелад.

5) Бобби - британский жаргонизм, то же самое, что «мент» или «коп». Производное от имени Роберта Пила, основателя британской полиции и знаменитого Скотленд-Ярда.

6) Моисей - пророк, который, согласно Библии, провёл еврейский народ по дну Красного моря, которое по воле Бога расступилось, пропуская их и смыкаясь за спинами, дабы отрезать путь преследователям — армии египтян.

Глава 2

Все мы разные, но мы разделяем один и тот же

человеческий дух. Возможно, это в человеческой природе,

что мы адаптируемся и выживаем.

Стивен Уильям Хокинг

06.09.20..

Лондон.

Двадцать первый день с момента заражения.

Я меняюсь. Моё тело. Ментально я — всё ещё я. По крайней мере, до тех пор, пока даю то, что необходимо, паразиту внутри меня…

Острые резцы с тихим хрумканьем торопливо стачивали зажатый в лапках крекер. Тонкие розовые пальцы вертели кусок печенья так и эдак, вибриссы дёргались от активного жевания.

Ансельм рассеянно наблюдал за тем, как крыса ест, слушая очередные разглагольствования именитых учёных о сложившейся ситуации.

— …аким образом, можно утверждать, что заболевание вызывает симбиотический организм, ассоциация некоего паразитического гриба и однонитевого РНК-вируса, относящегося к семейству рабдовирусов. Предположительно, вируса бешенства.

— То есть вы до сих пор не уверены? И что за гриб, не можете сказать?

— Поймите меня правильно, Салли, мы никогда не сталкивались с подобным. Да, в природе существуют грибы-паразиты, способные влиять на поведение хозяев, как небезызвестный благодаря тем игре и сериалу кордицепс или Entomophaga grilli. Но все они — все, что до сих пор были известны! — являлись паразитами насекомых, и, чтобы превратиться в то, что мы наблюдаем сейчас, должны были потребоваться сотни тысяч, если не миллионы лет эволюции.

— И всё же мы имеем то, что имеем, доктор Барр. Как такое возможно?

— Мы не знаем, Салли. Можем лишь предполагать…

Эту теорию Анс уже слышал. Не то чтобы это имело значение теперь, в частности — для него, но…

Ансельм был совсем ещё ребенком, однако смутно припоминал разразившийся тогда, тринадцать лет назад, скандал по поводу утилизации ядерных отходов в Южной Корее, взбудораживший мировую общественность. Чья-то ошибка или халатность стала причиной радиоактивного заражения обширной территории провинции Кёнсан-Пукто, из-за чего пришлось эвакуировать несколько деревень и город. И по сей день Корея тратила немало средств на устранение последствий.

За эти годы в провинции и за её пределами несколько раз фиксировали вспышки бешенства с атипичным течением, вызванные ранее малопатогенными штаммами вируса. А три года назад появились первые сообщения о массовой гибели диких животных на заражённой, затем на прилегающих к ней территориях. Их поражал некий агрессивный грибок, разъедающий жизненно важные органы, и перед смертью звери отчего-то снимались с насиженных мест, проходя без внятной цели огромные расстояния, способствуя этим распространению заразы.

— Изменчивость могла быть спровоцирована радиацией. И мы предполагаем, что в какой-то момент гриб встретился с вирусом в одном носителе. Вот, видите на графике резкий взлёт смертности животных? Вероятно, это произошло тогда. Сперва речь шла о коинфекции, то есть вирус и грибок убивали своего носителя вместе, но независимо друг от друга. Молниеносное течение, стопроцентная летальность. Иммунная система заражённых просто не справлялась с двумя агрессорами. Но затем они как-то… договорились.

— Вы имеете в виду, что вирус и гриб пришли к симбиотическому сосуществованию?

— Именно. И этот момент мы, к сожалению, упустили. Он пришёлся на спад, как считалось, заболеваемости и смертности среди животных.

— Но, доктор Барр, разве, объединившись, возбудители не должны были стать ещё более смертоносными?

— Куда уж! Видите ли, Салли, биологический смысл захвата микроорганизмом макроорганизма, сколь бы смертоносен он ни был, не состоит на самом деле в задаче убить его. Смерть заражённого — лишь побочный — и нежелательный! — эффект его жизнедеятельности. Ведь носитель для инвазивного организма — это и пища, и строительный материал и благоприятная среда обитания. Вовне большинство из них жить просто-напросто жить не способны. Не долго. Так что снижение летальности среди носителей весьма разумный ход с точки зрения выживаемости и эволюции патогенных микроорганизмов.

— Вы говорите о разумности, доктор? Но ведь это просто гриб и вирус.

— Не стоит понимать мои слова превратно, Салли. Конечно, у них нет разума! Не в нашем понимании, во всяком случае. И тем не менее так случилось, что, объединившись, гриб и вирус стали менее агрессивны к организму животного-хозяина. Смертность снизилась, но все обследованные звери оставались носителями, практически бессимптомными, что увеличило шансы для распространения болезни. Тогда же произошли и другие, роковые для нас с вами изменения. Если сам по себе гриб для человека не представлял опасности, то в симбиозе с вирусом обрёл способность вызывать заболевание и у людей. Более того, стал тропен к нервной ткани.

Симптомы, которые описывал приглашённый в эфир светило-эпидемиолог, Ансельм знал уже назубок: температура, повышенная потливость, слюнотечение, нервное возбуждение, вспышки агрессии, сопровождающиеся помутнением сознания, нарушения в работе вестибулярного аппарата… Чаще всего и животные, и люди, заражённые Кенджу, все еще умирали в острой стадии болезни. Был ли это худший исход, Анс не был уверен, потому как назвать жизнью состояние, в котором оставались те, кто её пережил, при всём желании не мог. Глубокие поражения мозга, вызванные борьбой возбудителя болезни и собственной иммунной системы человека, оставляли на память несчастным тяжёлую необратимую деменцию, агрессию и двигательные нарушения. Вместе со статусом пожизненного носителя, потому что, как только стихал острый период, иммунные клетки просто переставали воспринимать симбиотического паразита чужаком.

Ансельм переключил видео на смартфоне на другое. Ничего нового этот доктор Барр так и не сказал. Не то чтобы было, что говорить. Подвижек в поиске лечения по-прежнему не наблюдалось. Темы «живых мертвецов» официальные источники в своих заявлениях предпочитали лишний раз не касаться, сообщая лишь, что ведутся исследования, и вновь и вновь призывая не выходить из дома без крайней необходимости.

Зато в соцсетях всё чаще появлялось видео от очевидцев «зомбиапокалипсиса».

Пять дней назад на канале блогера из изолированного, как и Лондон, Блэкпула была опубликована и спустя сутки заблокирована запись о том, как убитые заражённые становились зомби и насколько живучи оказались в этом своём состоянии.

Ансельм успел посмотреть, испытав смешанные чувства, наблюдая, как застрелили какого-то офисного клерка с признаками заражения, после чего в ускоренной перемотке показывалась регенерация поражённых выстрелом тканей. Затем мертвое тело приходило в движение… чтобы быть тщательно разделанным в течение следующих нескольких часов.

Это было мерзко. Аморально. Но, кажется, у Анса начинала вырабатываться устойчивость к шокирующим зрелищам. Из видео он вынес для себя, что, во-первых, ему не следовало попадаться подобным энтузиастам, во-вторых — хотя поднятые симбионтом трупы и походили на классических зомби из фильмов, игр и книг, имелись и отличия.

Выстрел в голову действительно их убивал. Однако убивал не сразу: подвижность в конечностях сохранялась ещё несколько часов, даже если те были отделены от тела. Того же эффекта можно было добиться, разворотив другие жизненно важные органы мертвецов так, чтобы обнаруженная у заражённых феноменальная регенерация не смогла с этим справиться, потому что, хотя человек и был по факту мёртв, симбионт, помимо передачи нервных импульсов мышцам, в какой-то мере поддерживал работу его сердечно-сосудистой и дыхательной систем, чтобы снабжать ткани необходимым кислородом и питательными веществами, что существенно замедляло процесс их отмирания и разложения.

Видео вызвало общественный резонанс и жаркие дебаты между политиками, правозащитниками и учёными о правовом статусе больных Кенджу, и в частности — больных «поднятых». В срочном порядке были приняты уже находившиеся на рассмотрении поправки к закону о допустимой самообороне, снимающие ответственность с тех, кто был вынужден применить оружие для спасения своей жизни от заражённых, и закону о надругательстве над телами умерших, так как согласно официальному заявлению мозг поднятых правда был мёртв, и это, несмотря на сохранённую ими двигательную активность, позволяло не относить их к живым.

Блогеру, тем не менее, предъявили обвинения, ведь назвать необходимой самообороной снятое на камеру убийство связанного заражённого и его последующее расчленение было трудно. Анс мог бы поспорить, что учёные в своих исследовательских центрах обходились с подопытными не сильно гуманнее, но… всё это не было тем, что волновало его в первую очередь.

Куда больше Ансельма беспокоило, что ни в одном новостном выпуске, ни в одном видео из соцсетей или статье он не встречал упоминаний о таких, как он.

***

Привыкнуть к новой жизни было трудно. И больше всего — к знанию, что, скорее всего, стал чьим-то убийцей.

Придя домой в тот день, когда очнулся среди толпы ходячих трупов, Ансельм первым делом залез в душ, сорвав и затолкав трясущимися пальцами перепачканные чьей-то кровью вещи в мусорный пакет. Никто не включал бойлер, и вода из лейки хлестала ледяная, но он не обращал внимания, под собственные всхлипы докрасна растирая тело жёсткой губкой и всё пытаясь смыть с себя то ощущение мерзости, что испытал, осознав собственное наслаждение от привкуса чужой крови, попавшей на язык.

Вылез Анс, лишь когда от холода зуб на зуб перестал попадать, отстранённо размышляя о том, что будет, если он заболеет — а это почти наверняка должно было случиться после такого обливания. Ему никогда не нужно было много, чтобы слечь с простудой или гриппом, и хорошо, если не дойдёт до воспаления лёгких. Как на это отреагирует то, что сидело теперь в нём, что управляло телом в то время, которого Ансельм не помнил?

На батарее возле ванной висели неразорванные пластиковые стяжки, перепачканные бурыми разводами, такими же, как на полу под ними. Со стяжек подсохшими клочками свисала содранная кожа.

Анс долго пялился на собственные тонкие запястья, розовую после душа кожу без единого шрама (тогда он ещё не знал о повышенной регенерации больных Кенджу), потом посмотрел в зеркало.

Собственное отражение показалось незнакомым. Кожа, не считая растёртых губкой докрасна мест, выглядела бледнее, чем он помнил, не менее чем на два-три тона, часть веснушек, ранее щедро усыпавших нос и щёки, немного лоб, посветлела, часть будто исчезла вовсе. Изменились радужки: некогда тёмные, цвета густой болотной зелени, они стали прозрачней, травянистей. Волосы казались тусклыми и вместо привычного каштана отдавали в рыжину, разбавленную, будто инеем, седыми волосками.

Объективно это не было чем-то удивительным. Он уже знал о постепенном «выцветании» больных Кенджу, наблюдал собственными глазами. Даже вспомнил мельком виденный прошлогодний репортаж о приобретенном альбинизме у животных в Корее, которому в то время подивился, но не придал значения.

Теперь Анс знал, что это стало тем самым признаком, на основании которого впервые было выдвинуто предположение об общности грибка, поразившего животных, и возбудителя, ставшего причиной смерти людей. Что-то там связанное с нарушением синтеза меланина, который паразит приспособился забирать у носителей. Анс в этом не разбирался и не слишком пытался. Хватало иных проблем.

Конечно, знать об изменениях, наблюдать их в ком-то и прочувствовать на себе — разные вещи. Только после истерики под душем на него накатило эмоциональное отупение, и вместо удивления пришла усталость. Не хотелось думать, искать ответы на вопросы, от которых так болела голова. Мысли казались тяжёлыми и тягучими. Всё, на что хватило тогда Ансу сил — добраться до расправленного много дней назад дивана и завалиться спать, не одеваясь, просто завернувшись в одеяло.

Весь следующий день прошёл в таком же отупении. Проснувшись, Ансельм долго лежал в душном коконе из одеяла, уставившись перед собой, и лишь нужда заставила его подняться. Он не мог быть в этом полностью уверен, но показался себе в отражении ещё немного бледнее, чем вчера.

Вернувшись в комнату, Анс долго смотрел на полиэтиленовый пакет со скинутой в него вечером одеждой. Из опавшей на пол горловины выглядывал белый в бурых пятнах воротник футболки. Хотелось как можно скорее избавиться от него, вынести из квартиры, с глаз долой. Он даже выглянул в окно, но ни других пакетов, ни контейнеров под домом не было, что значило: либо все его соседи умерли, либо — что вероятнее — сегодня был не день вывоза мусора[1]. Получить к уже имевшимся проблемам до кучи штраф ему не улыбалось.

Это на самом деле было смешно. Вернее, было бы, не будь столь страшно. В мире наступал чёртов зомбиапокалипсис, а в Лондоне продолжали вывозить мусор по расписанию. Только и разницы, что перед мусоровозом теперь катила машина с водомётом из тех, какими разгоняли демонстрации, а позади фургон с десятком вооружённых полицейских. То же касалось парамедиков и коронеров, пожарных, работников коммунальных служб — всех, кто продолжал поддерживать жизнь в Лондоне нормальной — насколько то было возможно. Иногда машины сопровождения имели маркировку SAS[2]. Вероятно, собственных сил полиции было недостаточно для обеспечения порядка в городе-десятимиллионнике.

Отойдя тогда от окна, Ансельм сел на диван и несколько часов просто просидел, смотря в одну точку. Он не знал, что теперь делать, и не имел моральных сил об этом думать. Спустя какое-то время Анс всё же вернулся в ванну, подобрал разряженный смартфон и, воткнув в сеть, рассеянно пролистал новости.

Оказывается, в Лондоне был теракт. Вооружённая группа людей из Камдена[3] расстреляла толпу больных Кенджу в районе Ковент-Гардена.

Это заметили ещё до того, как Ансельма укусили. Когда места в психиатрических клиниках, полицейских участках и тюрьмах — везде, где можно было содержать буйных больных, — закончились, и власти признали собственное бессилие в том, чтобы очистить улицы от заражённых, те стали сбиваться в группы. С этим пришло решение о том, как обеспечить относительную безопасность здоровым гражданам. Теперь наряду с прогнозом погоды люди смотрели на сайте города трансляции с уличных камер, а в гугл-картах вместо пробок зелёным, красным и оранжевым обозначали безопасные участки города и те, куда соваться было смерти подобно. Поэтому найти скопление больных поблизости от своего района камденцам не составило труда.

Точных цифр погибших никто не знал, но по приблизительным подсчётам, было убито не менее двух сотен заражённых, что сократило численность той группы почти на треть. Нападавшие потеряли десять человек, прежде чем решили, что оставаться слишком опасно, и поспешили убраться восвояси.

А через несколько часов застреленные начали вставать. И если до тех пор спорадически всплывавшие в сети видео, звонки и сообщения от очевидцев восстания мертвецов вызывали споры, не было ли это фейком, чьей-то глупой шуткой, проигнорировать столь массовый инцидент не смог никто.

Анс вспомнил толпу зомби, среди которой очнулся, сопоставил время, место и несколько минут тупо пялился в экран смартфона, прогоняя в голове мысль: ведь это было не так уж далеко от Ковент-Гардена. Вполне возможно, что и он был там во время теракта, лишь волей случая избежав участи стать его жертвой.

Был ли Ансельм рад? Наверное, ему следовало.

От апатии Анса излечил голод. Настойчивое сосущее чувство в желудке к следующему вечеру дополнилось спутанностью в мыслях, на которую он не сразу обратил внимание, но обратив — испугался.

Было ли это первым признаком вновь подступающего безумия, поразившего других заражённых? Провоцировал ли его голод? Что, если он снова причинит кому-то вред? Да мог ли Ансельм вообще теперь есть человеческую пищу?

Последнюю мысль следовало проверить как можно скорее. Только еда в квартире отсутствовала. Желейные младенцы, сжёванные им в полузабытьи после заражения, были последней съедобной вещью в доме. Как раз в то время объявили об утверждении порядка гуманитарной помощи лондонцам, но Ансу было не до того, чтобы запоминать график, по которому предполагалось развозить по домам продовольствие. Да и если бы помнил — в его нынешнем виде подходить к волонтёрам казалось самоубийственной глупостью.

И хотя Ансельм пока не знал, что делать со своей новой жизнью, боялся до заходящегося заполошно сердца и трясущихся ладоней, не помня и не контролируя себя, вновь причинить кому-то вред, он не был уверен, что правда готов умереть. И совершенно точно не желал оказаться запертым в какой-нибудь лаборатории в качестве подопытного кролика.

Это было трусливо и эгоистично. Ансельм понимал. Он наверняка мог бы принести пользу, его состояние, кажется, было чем-то новым, с чем ученые, изучавшие Кенджу, ещё не сталкивались. Но стоило только об этом подумать, и фантазия рисовала холодный свет хирургических ламп, жгуче-красные пятна на белом полотне вокруг собственного вскрытого живота, исследовательский блеск в глазах склонившихся к нему хирургов, объектив камеры, бездушно фиксирующей ход исследования… Ансельм достаточно за свои двадцать побывал в больницах, чтобы картинка вышла почти живой — со звуками и запахами, заставляя всё внутри сжиматься от ужаса и неприятия.

Анс понимал, что он наверняка утрирует, сгущает краски, ведь врачи не были злодеями из голливудских триллеров, но только и нашествия ходячих мертвецов реальность не предполагала.

Так что, взяв себя в руки, насколько мог, Ансельм выбрался ночью из дома. Помня, чем закончилась последняя его сознательная вылазка, заставить себя переступить порог оказалось почти физически трудно.

Казалось, что стоит выйти на улицу, тотчас же случится что-то плохое. Дыхание панически учащалось, ладони потели, но Анс, пусть и не сразу, сумел пересилить себя. Некоторое время он стоял, прислушиваясь к звукам ночного Лондона, вглядываясь в темноту. Уличное освещение не работало — экономили электроэнергию, ведь по ночам лондонцам теперь официально полагалось сидеть дома.

Анс натянул поглубже капюшон толстовки и, щурясь, чтобы хоть что-то разглядеть, двинулся к концу квартала, где располагался ближайший неразграбленный мародерами Tesco. Это могло измениться с тех пор, как он был там в последний раз, или же продукты могла забрать Администрация для организации гуманитарной помощи, но он все же надеялся найти хоть что-то съедобное.

Ансельм старался не попадать под объективы камер. Хотя и не был уверен, что это ему в полной мере это удалось, ведь помнил их расположение весьма условно. Он думал над тем, как мог пробраться внутрь. Однако это оказалось лишним: стекло в одной из раздвижных дверей было выбито, а рама погнута.

В помещении витал удушливый смрад догнивающих овощей из бакалеи и разлагающегося мяса. Сперва Ансельм решил: что-то осталось в морозильных камерах, явно выключенных. Но вскоре нашёл два трупа зараженных Кенджу между рядами, если седые волосы на головах у молодых мужчин о чём-то говорили. Бледность кожи не позволяли оценить тусклый свет фонаря, который Анс позволил себе использовать внутри супермаркета, тёмная сетка вен и густая гнилостная краснота. Под веками мертвецов в остатках глазных яблок копошились белые толстые личинки. Они ползали по распухшим губам, забирались в ноздри, падали из ушей, встревоженные светом…

От запаха и вида трупов Ансельма замутило, но тошнить было нечем, и он, судорожно сглотнув набежавшую желчь, поспешил уйти.

Стеллажи были пусты примерно наполовину, что говорило о совсем недавнем набеге мародеров. Случись это давно, и все бы растащили, или вывезли вместе с телами больных полицейские. Последнее, насколько Ансельм знал, обычно происходило в течении суток, но, видимо, за время, выпавшее у него из памяти, дела в городе стали хуже, и стражи порядка уже не могли реагировать на происшествия так же оперативно.

Натолкав в рюкзак консервов, сублимированных продуктов, сладостей, сколько нашёл, Анс едва не бегом рванул на выход, почти снеся стеллаж с косметикой на повороте. Продукция ссыпалась на пол. Ансельм замер на месте и повёл фонарём по наведённому беспорядку, не сразу осознав, отчего взгляд вдруг прикипел к упаковке краски для волос, серебристо блеснувшей буквами названия. Мысль догнала Анса лишь спустя десять секунд. Он упал на колени и скинул рюкзак, распихивая по карманам всю найденную краску .

Ведь так или иначе Ансельму придётся в будущем столкнуться с другими людьми. И если ему не хотелось быть убитым или пойманным, нельзя было дать никому понять, что он теперь от них отличается.

Подумав немного, Анс дошёл до близлежащей оптики и натолкал в рюкзак и карман толстовки цветных линз без диоптрий — не самым ходовой в реалиях начавшегося зомбиапокалипсиса товар, — после чего отправился домой.

На этом везение Анса в ту ночь закончилось: проходя мимо ювелирного салона недалеко от оптики, он столкнулся с настоящими мародёрами. Не теми, кого, как и его, на воровство толкнули нужда, отсутствие иного выбора, а теми, кто попросту считал разразившееся бедствие достойным поводом для беззакония, старался поживиться чем угодно лишь потому, что мог.

Анс растерялся, когда темноту вдруг разорвал протяжный вой сигнализации, застыл на месте. Все дальнейшее происходило слишком быстро — он ничего не успел сделать.

Вращающаяся дверь пришла в движение, выплюнув на улицу троих парней с набитыми сумками. Один немного не вписался, и сквозь шум сигнализации вместе с ругательствами до Ансельма донёсся гулкий «бум» от столкновения чьего-то тела со стеклянной лопастью двери. В лицо ударил луч фонаря, слепя, дезориентируя, и кто-то истерично вскрикнул:

— Блядь! Ёб твою!.. Это уродец! Томми, вали, вали его!

Грудь взорвалась болью одновременно со звуком выстрела. Анс вскрикнул, падая на асфальт, и попытался отползти. Вторая пуля обожгла лопатку сквозь рюкзак, третья пробила плечо.

Ансельм всхлипнул, заскулил, скребя пальцами по пыльному асфальту.

В четвёртый раз мародёр промазал: пуля, срикошетив от дорожного покрытия, обожгла скулу и висок, вскользь прочертив линию над ухом. По щеке заструилась кровь, затекая в глаз и приоткрытый рот.

Анс замер, сжался, зажмурившись. Осознание, что следующий выстрел станет для него последним, парализовало, растёкшись по телу вымораживающим внутренности ужасом, на мгновение притупившим даже боль в простреленных руке, груди.

Но пятого выстрела не последовало. Очевидно, его неподвижность была воспринята грабителями окончательной. Это было не так уж далеко от правды. В голове стремительно мутилось. Ансельм чувствовал, как расползалась под ним лужа крови, насквозь пропитав толстовку. Руки, ноги немели. Он часто и поверхностно дышал, но вряд ли это было видно в дёрганном свете фонаря, слышно за воем сигнализации.

Сам Анс всё больше слышал звуки будто бы через толстый слой ваты. Сигнализацию и крики переругивающихся мародёров заглушал стук собственного сердца, частой мелкой дробью отдающийся в ушах. Затем кто-то закопошился сзади, кажется, потроша его рюкзак, и наконец Ансельма оставили в покое, что воспринять вышло не сразу.

Поняв, что добивать его не будут, Анс всхлипнул и тихо завыл. Боль возвратилась с новой силой. Секундное облегчение быстро сменилось отчаянием.

Сколько крови он потерял? После такого выживают? Если и да, то не без помощи. А Ансельм в больницу обратиться не мог.

Значит, он всё же умрёт? Здесь? Сейчас?

Обидно. И несправедливо.

Ещё позавчера такая мысль не вызвала бы у Анса особого расстройства. Скорее, он подумал бы, что это к лучшему, ведь, как жить дальше, не имел понятия…

Но в тот момент, когда он чувствовал, как лениво, но неотвратимо из пулевых отверстий вытекает с кровью его жизнь, внезапно стало наплевать, как и зачем. Хотелось просто выжить. Дышать и думать. Наблюдать за тем, как мир с ветерком катится в тартарары.

Ансельм попытался встать. Темнота перед глазами поплыла, вспыхнув ало-белыми мушками. Немеющие конечности не слушались, подламывались, но в конце концов его старания увенчались успехом. Кровь из ран от движений потекла сильнее, но он не обратил внимания, все силы тратя на то, чтобы переставлять непослушные ноги: шаг, другой…

Когда он добрался до стены, идти стало немного проще, а вот куда, зачем, помнить и понимать становилось всё труднее. Домой? Туда, где никто не причинит боли? Где никому не сможет причинить боли Ансельм?

В прошлый раз это не очень помогло…

Сомнения, вопросы и тревоги очень скоро перестали его терзать. Анс просто двигался вперёд, и всё, о чём ещё способен был думать — это собственные шаги и ноги — тяжелые и непослушные, — которые необходимо было одну за другой выносить вперёд, чтобы шаги не прекращались.

Затем исчезли и эти мысли.

***

Вновь осознал себя Ансельм, сидя на полу у стеллажа в каком-то магазине. Светлый ламинат вокруг был сплошь усеян обёртками от шоколада, вскрытыми паучами[4] «жидкого» корма для кошек и собак, гранулами сухого, рассыпанными из порванной пачки и мятыми консервными банками. Всё это было перепачкано засохшей кровью. Коричневато-бурые разводы тянулись от места, где Анс сидел, до выхода из магазина.

За стеклянными дверями ярко светило солнце. Кажется, был полдень.

И Ансельм вновь остался жив.

Руки ощущались противно липкими. Как и губы с подбородком. Толстовка, продырявленная на груди и рукаве, была изгваздана кровью и грязью.

Однако ран в прорехах не было.

Ансельм неверяще коснулся пальцами кожи под ключицей, поскрёб. Под засохшей корочкой показалась новая ярко-розовая, ещё саднящая от прикосновений кожа.

Анс застонал, зажмурился, испытывая мешанину противоречивых чувств. Там были облегчение и радость, стыд и вина, досада, страх. Кому на этот раз пришлось заплатить за то, что он вновь избежал встречи с костлявой леди?

Открыв глаза, Ансельм некоторое время отстраненно скользил взглядом по варварски разорванным, раскиданным по полу паучам, обёрткам, пока не остановил его на странным образом избежавшей расправы плитке «Кэдбери»[5]. Анс вспомнил, что набивал именно такими фиолетовыми плитками рюкзак перед тем, как…

В голове мелькнула обнадёживающая догадка.

Ансельм опустил глаза на собственную руку, поднёс ее к лицу и, дёрнув ноздрями, втянул воздух. Втянул снова. Брезгливо сморщившись, лизнул палец… и вдруг издал невнятный звук, напоминающий одновременно всхлип и хриплое хихиканье. Звук повторился пару раз, прежде чем Анс, откинув голову на стеллаж, громко захохотал.

Облегчённо и немного истерично.

Ладонь на вкус и запах была точь-в-точь собачьи консервы. Кажется, паразит внутри удовлетворился тем, что оказалось под рукой, восполняя потраченную на его регенерацию энергию. И в этот раз никто не пострадал.

Это значило: Ансельм мог есть простую пищу. Не было никакой особой зомбячьей диеты, которой ему необходимо было отныне придерживаться. И если он будет питаться регулярно, не попадая при этом в неприятности, как это вышло прошлой ночью — можно надеяться избежать утраты контроля над телом.

Другое дело, что как бы осторожно Анс себя ни вёл, наивно было предполагать, что он не наткнётся через неделю, месяц или полгода на таких же агрессивных недоумков, которые не станут слушать его попыток объяснить, что не опасен. Стреляй, а после задавай вопросы. Как-то так.

Ещё Анс мог засветиться перед камерой типичной внешностью больного и нетипичным поведением, став вожделенным «кроликом» для учёных, исследующих Кенджу.

С тех пор, как зубы больной девушки вонзились в его шею, для Ансельма больше не существовало «долго и счастливо». Лишь «сколько-то» и «как-нибудь».

Было обидно. Но он не мог ничего с этим поделать.

Успокоившись, Ансельм решил получше изучить место, где оказался. Это вполне ожидаемо был зоомагазин. На полупустых стеллажах не было ничего, кроме товаров для животных. Рядом с одной из стен стояли клетки, и из них несло тухлятиной. Анс скользнул взглядом по тушкам мёртвых хомяков, мышей, тушканчиков и, кажется, шиншиллы, расстроенно покачал головой и отправился на поиски подсобных помещений, где мог бы привести себя в порядок.

Кроме туалета, в котором он отмыл себя от крови ледяной водой из раковины, Ансельму удалось найти чью-то толстовку, и он, надеясь, что хозяина, когда и если тот вернётся, не слишком огорчит её отсутствие, снял свою и оделся в чистую. Зеркало над раковиной позволило рассмотреть ещё больше посветлевшие волосы. Тени под глазами стали глубже, кожа отдавала синевой из-за просвечивающих сильнее, чем обычно, вен. Веснушек больше не было. Из радужек совсем исчез карий цвет, зелень стала прозрачней, и по центру отдавала голубизной, а там, где проходили сосуды, розовато-красным.

— К-красавец, — резюмировал Анс иронично. Толстовка ещё не успела согреть его после бодрящего обмывания, и зубы слегка постукивали друг о друга. Ансельм был уверен, что, если он не заболел после ледяного душа три дня назад, теперь точно сляжет.

Вскоре Анс был готов покинуть магазин и уже собрался это сделать, когда со стороны клеток с мёртвыми животными послышалось шуршание. Чуть поколебавшись, он подошёл.

Оказалось, что мертвы были не все. В одной из крайних клеток на задних лапках сидела крыса-альбинос. Передними грызун сжимал изрядно пожёванный хвост другой крысы, обгрызая с него кожу, жалкие лоскуты мяса. По-видимому, хвост — единственное, что ещё осталось в клетке от соседа альбиноса. У самого грызуна было порвано ухо, и шёрстка вся заляпана сухими бурыми разводами — наверное, вторая крыса (если только их не было больше) не сдалась без боя.

Ансельм не любил крыс. Честно говоря, даже побаивался. Существо в клетке и вовсе вызывало после увиденного отвращение. Но отвести взгляд Ансельму удалось не сразу. Какая-то мысль витала в голове, не позволяя уцепиться за неё. Пока грызун не поднял голову, уставившись на него красными глазами и облизывшись.

Одинокое животное, оставленное на произвол судьбы. Убившее и съевшее своих собратьев, чтобы выжить.

Так ли уж сильно они отличались?

Анс не знал, убил ли в прошлый раз кого-то или просто покусал, но даже в этом случае сейчас тот человек наверняка был мёртв. Или пополнил ряды больных безумцев. Ансельм не видел новостей о том, что кто-то перенёс Кенджу, как он.

Да, в этот раз всё обошлось, но…

Крыса подёргала носом, принюхиваясь, пискнула и вернулась к своему занятию. Ансельм скривился. Никакие параллели между ними не делали это зрелище более приятным. Он бы оставил грызуна, но понимал, что этим обречёт животное на голодную смерть, и это не позволяло развернуться и уйти.

Анс тяжело вздохнул. Он всегда был слишком совестливым для собственного блага. Порой ему не доставало смелости и силы, чтоб поступать правильно, как с теми людьми, кричавшими на улице, которым Ансельм не помог, или его трусливым решением скрыть новый статус. Зато Анс не умел обманывать, не крал, пока его на это не толкнули банальный голод и понимание, что сейчас так делали если не все, то многие. Он не отказывал в помощи, если действительно мог что-то сделать… Не слишком болезненным для себя способом.

А сейчас Ансельм мог. Сейчас спасти чужую жизнь ему даже ничего не стоило бы. То, что он не любил крыс и не горел желанием заводить себе маленького каннибала, не было оправданием.

Ансельм вздохнул, скинул со спины рюкзак, выпотрошенный мародёрами более чем наполовину, и, опустив на пол, порылся в нём. На самом дне около банки рисового пудинга нашёлся протеиновый батончик. Разорвав обертку, Анс разломил его напополам. Одна часть сразу же отправилась в рот, и он с удовольствием сжевал её, перебивая привкус собачьей пищи. Со второй Ансельм подошёл к клетке, приоткрыл дверцу и сунул ее внутрь, надеясь, что грызун его не цапнет.

— Хэй, маленькое мерзкое животное, — нервно проговорил Анс, стараясь выдержать тон ласковым, — смотри-ка, что у меня есть. Выплюнь гадость! На вот.

Грызун принюхался, уронил на подстилку недожёванный хвост и, опасливо приблизившись, схватил угощение. Анс приложил все силы, чтобы не отдёрнуть руку, когда кожи коснулись маленькие коготки. На счастье, получив еду, крыс отбежал с ней в дальний угол клетки. Ансельм, брезгливо скривившись, подцепил большим и средним пальцами то, что осталось от соседа его будущего питомца, и выбросил на пол. Вновь закрыв дверцу, Ансельм какое-то время разглядывал грызуна, раздумывая, не выпустить ли его попросту на свободу, но в конце концов закинул в рюкзак несколько пачек крысиного корма, прежде чем подхватить клетку с альбиносом и покинуть магазин.

Анс немного знал о грызунах, но слышал, что вообще животные, выращенные в неволе, будучи отпущенными, очень часто погибали, попросту не имея нужных для жизни на свободе навыков. И тем, кто имел вот такую примечательную белую окраску, приходилось хуже всего.

Так неожиданно для себя Анс стал хозяином крысы-альбиноса.

Тем же вечером, прибираясь в квартире, Ансельм нашёл пустую толстую тетрадь. Он вспомнил, как когда-то в школе им рассказывали об Анне Франк — еврейской девочке, чьё имя среди миллионов безымянных жертв нацистского террора запомнилось всем лишь потому, что та вела дневник, который после её смерти был опубликован. Анс долго смотрел на матово блестящий в свете лампы переплёт с развалинами замка на горе, затем отыскал ручку, сел за стол — обеденный, так как другого в его квартире просто не было — и подробно записал всё, что с ним произошло с момента заражения. Все, что помнил. Сухие факты разбавлялись описаниями чувств и размышлениями.

Ансельм не претендовал на лавры Франк. В любой из дней он предпочёл бы посмертной славе безвестное существование. Только его никто не спрашивал. Если последние события о чём и говорили — скорее раньше, нежели позже Анса могло не стать. И пусть он малодушно, эгоистично решил скрывать пока свой неопределённый статус — картинка с собственной препарацией всплывала под веками гротескными красно-белыми всполохами, стоило подумать о том, чтобы дать знать о себе другим, — Ансельм подумал, что не имел морального права забрать этот секрет с собой в могилу. Совесть и без того клеймила его чёртовым трусом.

Ведь это знание правда могло бы помочь другим. Наверняка могло!..

Но Ансельм не мог перебороть свой страх. Просто не мог.

Поэтому писал, надеясь, что, когда его не станет, записи кто-нибудь найдет. И, может, это в какой-то мере искупит его трусость?

Говорят, что, встретившись со смертью, даже атеисты начинают верить в Бога. Анс не начал. Он всего лишь хотел поступить правильно. Настолько, насколько мог.

***

Ансельм так и не заболел. Ни через день, ни через два, ни через неделю…

Сноски:

1) В Англии (и в Лондоне в частности) мусор вывозится строго в определённые дни, когда разрешено выставлять его на улицу для сборщиков отходов. Постоянных мусорок рядом с жилыми домами нет. Если вынести мусор на улицу в другие дни, можно получить штраф.

2) SAS (Special Air Service) — подразделение спецназа Великобритании, основной деятельностью которого является борьба с терроризмом. Участвуют в антиреволюционных акциях, наступательно-штурмовых операциях, иногда охранных.

3) Камден — район на северо-западе Лондона, занимающий «почётное» второе место по уровню преступности в городе.

4) Пауч — мягкая упаковка из фольги и полиэтилена. В ней часто продают жидкие корма для животных и детское питание.

5) Cadbury — gопулярный в Британии шоколад.