Человек государев

Глава 1 - Сожженный пламенем

— Мишка, ты можешь быть серьёзнее?

Брат хлопнул по столу ладонью и сердито посмотрел на меня.

— Могу, — я пожал плечами, — а зачем?

— В смысле, зачем? Ты наследник боярского рода Скуратовых и обязан соответствовать положению.

Я демонстративно закатил глаза.

— Илья, дорогой мой братец, вообще-то это ты старший сын и наследник. И это ты возглавишь род после отца. А я младший, не забыл? Поэтому имею право не быть занудой, как ты.

Если говорить честно, то старшего брата я обожал. Сильный, уверенный в себе, всегда выручавший меня, когда я шалил в детстве. Это он наследник рода, гордость матери и опора отца. А я разгильдяй и оболтус, живущий в своё удовольствие. Мне плохо давались родовые заклятия боевой магии, зато второй курс университета я закончил на отлично. Только юриспруденция мне наскучила, и я подумывал сменить специализацию. О чём и заявил, приехав на каникулы.

— Что за глупость ты придумал с учёбой? — Илья строго на меня посмотрел. — Каких ещё бабочек ты собрался ловить на Суматре?

— Самых разных. — Я изобразил глубокую озабоченность. — По оценкам ведущих учёных, на Суматре остаются не описанными сотни видов чешуекрылых. И я мог бы оставить след в энтомологии, отправившись туда в научную экспедицию. Ну или на Мадагаскар, туда плыть ближе, а бабочек там не меньше.

— А, я понял! — Илья расплылся в улыбке. — Ты издеваешься.

— Чего сразу издеваюсь? Я на полном серьёзе, даже какой-нибудь вид назвал бы в твою честь. Papilio skuratovnitsa. Как звучит, а?

Брат расхохотался.

— Подготовился, значит? Всё с тобой ясно. Хочешь посмотреть дальние страны, почувствовать себя знаменитым путешественником и познакомиться с необузданными дикарками. Я правильно угадал?

— Ничего подобного!

Мне пришлось сделать возмущённый вид, чтобы не признавать очевидное. Брат ошибся только в одном — "необузданные дикарки" шли первым пунктом, а не последним.

— Прости, Мишка, но ничего не получится, — брат вздохнул. — Я бы с лёгкостью тебя отпустил, но сейчас не время для подобных вояжей. Роду нужен толковый юрист, а не энтомолог.

— Илюш, ну сам подумай — какой из меня законник?

— Не говори ерунды, — брат махнул рукой, — всё у тебя получится. А когда женишься…

Я закашлялся от неожиданности.

— Что, прости?

— Так отец тебе ещё ничего не говорил? — Хитро улыбнувшись, Илья встал. — Ничего, за обедом всё узнаешь. Не хочу портить родителям удовольствие сообщить новость. Пойду прикажу, чтобы тебе подали две порции десерта — подсластить этот чудный момент.

Он подмигнул мне и пошёл к двери.

— Илья!

— За обедом, братец! Ты всё узнаешь за обедом! — не оборачиваясь, ответил он. — Говорят, она чудо как хороша и самая завидная невеста губернии.

Брат вышел из комнаты, а я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Врёт! Он специально так сказал, чтобы надо мной подшутить. Или нет? Мама же что-то писала мне месяц назад, но я не обратил внимания. Да нет, не может быть! Рано мне, да и вообще, совершенно не вовремя. Ещё университет надо закончить…

Бух! Бух!

Со двора усадьбы раздались громкие хлопки. Я обернулся к окну и поморщился. Это что такое? Брат решил запустить фейерверк в честь удачной шутки надо мной?

Бух! Бух! Бух!

Не выдержав, я подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Ворота во двор усадьбы валялись на земле, выбитые из петель. А подле них цепью стояли чужие люди с оружием и стреляли в сторону особняка.

Бух!

Как заворожённый, я застыл у окна, не в силах сдвинуться с места. Грохотали выстрелы, седыми прядями плыл дым, кто-то истошно кричал, а мне всё ещё не верилось в реальность происходящего. Этого не может быть, потому что не может быть никогда! Чтобы кто-то напал на усадьбу Скуратовых?!

Вж-ж-ж-ж-дых!

Прозрачное облако дрожащего воздуха, похожее на огромный кулак, врезалось в стрелков. Четверо рухнули, словно чурбачки в городках, сбитые ловким броском. Один дёргался в пыли, нелепо загребая руками и перебирая ногами. А трое других остались лежать без движения, и под ними расплывались тёмные пятна. Остальные стрелки не стали геройствовать и отступили за ворота.

Кровь! Только сейчас я поверил, что всё это по-настоящему. Пальцы до боли впились в подоконник, а к горлу подкатил комок. Это кровь и лежащие на земле люди мертвы!

Из дома выбежал отец. Полноватый, с большими залысинами, старший Скуратов был расхристан и с непокрытой головой. А на ногах были надеты мягкие домашние тапочки, которые отец носил из-за больных ступней. Но никто не назвал бы его сейчас безобидным обывателем — вокруг главы рода Скуратовых клубилась грозная магическая сила.

Он швырнул в ворота ещё одно облако дрожащего воздуха и остановился посреди двора. Развёл в стороны руки, заставляя воздух гудеть и искриться короткими молниями. Я едва не вскрикнул — отец готовил призыв Хранителей. Стражей родового Источника, самого грозного оружия Скуратовых.

Но он не успел. В воротах появился человек в чёрном. Длиннополый сюртук, сапоги, шляпа на голове — он полностью оправдывал своё прозвище. “Гробовщик”. Я узнал его сразу, как только увидел. И мог точно сказать, что он служит боярам Басмановым, давним врагам и соперникам нашего рода.

Гробовщик взмахнул рукой, будто ударяя невидимой плетью. И магический кокон вокруг отца взорвался вихрем огня, поглотив его фигуру.

Ослеплённый яркой вспышкой, я зажмурился. А когда цветные пятна под веками погасли и я открыл глаза, то увидел, что Гробовщик стоит на одном колене. Его чёрная шляпа валяется в стороне, а сам он прижимает руки к животу. А отца, потерявшего сознание, тащит к дому Илья.

— А…

Крик застрял у меня в горле. Гробовщик дёрнулся и начал подниматься. А за его спиной, из ворот, выбегали уцелевшие стрелки. В этот момент ступор слетел с меня, как последний лист с осеннего дерева. Бежать! Помочь брату и отцу!

Оттолкнувшись от подоконника, я бросился к двери. Выскочил из комнаты и вихрем понёсся по коридору. Но не успел добраться до лестницы, когда с улицы донеслись приглушённые выстрелы. А следом что-то грохнуло, отчего весь дом содрогнулся до самой крыши.

— Чёрт!

Споткнувшись, я шмякнулся на пол и проехался на животе несколько шагов. Не обращая внимания на боль, вскочил и кинулся дальше. Перепрыгивая через ступеньки, скатился по лестнице и оказался в парадной прихожей.

В детстве мне всегда нравилось играть здесь, среди хрустальных светильников, ковров и картин, где царила какая-то необычайная торжественность, особенно, когда родители встречали гостей. Теперь же прихожая превратилась в развалины, будто по ней прошёлся смерч, а следом всё ценное разграбили степные орды. В воздухе плавал удушливый дым, на ободранных стенах тлели огоньки пламени, а от былого уюта не осталось и следа. Я застыл, поражённый этим зрелищем, хлопая глазами и не зная, что делать. Но тут от окна послышался стон, полный боли, и я бросился на звук.

Илья, любимый брат, учитель и советчик, защитник и товарищ по играм, сидел оперевшись спиной о стену. Бледный как мел, с потухшими глазами, в испачканной кровью рубашке.

— Мишка, — он слабо улыбнулся.

— Сейчас, сейчас я помогу…

— Стой, — Илья поймал меня за руку и притянул к себе. — Слушай.

Он хрипло вдохнул, дрогнул всем телом и сипло сказал:

— Найди мать и сестёр. Бегите, бегите отсюда!

— Нет! Я не брошу…

— Ты должен, — Илья сжал мою ладонь. — Теперь ты глава рода. Род должен жить!

Пальцы брата вложили мне в руку что-то твёрдое, влажное и липкое на ощупь. Я опустил взгляд и увидел перстень отца, измазанный красным.

— Держи, — следом Илья сунул мне револьвер с коротким стволом. — Помнишь, как пользоваться? А теперь беги.

И оттолкнул меня с силой.

— Беги! Быстро, они идут!

Я вскочил, сжимая в одной руке револьвер, а в другой перстень. И через разбитое окно увидел приближающихся стрелков во главе с Гробовщиком.

— Беги, братишка! — По лицу Ильи пробежал судорога. — Я их задержу.

Развернувшись, я кинулся прочь, оглядываясь на ходу.

— Удачи, — слабо улыбнулся Илья, прикрыл глаза, и вокруг него стала сгущаться сила. Он готовил очень неприятный “сюрприз” незваным гостям.

***

Мёртвая тишина стояла на летней веранде. Семья любила собираться здесь тёплыми вечерами, ужинать и долго беседовать за чаем. Отец рассказывал истории из своей молодости или про дела боярских родов, и я всегда замирал, чтобы не пропустить ни единого слова. И вот теперь всё это исчезло, расколотое и уничтоженное.

Стол был опрокинут, на полу валялась разбитая посуда. Белоснежная скатерть, скомканная и испачканная сажей, лежала кучей. По полу растеклась лужа из треснувшей супницы. А дальше, рядом с комодом, сломанными куклами лежали сёстры. Безвольно раскинув руки и глядя в потолок остекленевшими глазами.

— Ма…

Крик застрял в горле, когда я увидел маму, упавшую у выхода в сад. В синем бархатном платье, которое так шло ей при жизни.

Внутри словно подул ледяной ветер, безжизненный, бесстрастный и безжалостный. Чувства покрылись изморозью, как стёкла зимой. И все слова и слёзы, готовые вырваться наружу, превратились в лёд.

— Слышь, Петька… — Чужой голос вырвал меня из оцепенения. — Смотри, чё нашёл!

Из-за шкафчика, в котором мать хранила отцовские настойки, поднялся незнакомый мужик. Бородатый, с тёмными злыми глазами и бутылкой в руке.

— Э, — он прищурился, увидев меня, — пацан!

Мужик рукой потянулся за шкаф, но не успел ничего сделать.

Бах! Бах! Бах!

Револьвер моей в руке ожил, будто сам по себе, и трижды коротко рявкнул. И мужик начал заваливаться навзничь, закатив глаза, словно собираясь рассмотреть дырку у себя во лбу.

Не успел я опустить оружие, как в спину что-то ударило, со всей силой сбивая меня с ног. Выронив револьвер, я покатился по полу и с хрустом впечатался в комод, ломая тонкие дверцы шкафчика.

На мгновение показалось, что вокруг стоит ватная тишина. Такая, что неслышно собственного дыхания. И даже закричать не получается, сколько ни открывай рот. Но стоило подняться на ноги, как в ушах что-то щёлкнуло, и на меня обрушились звуки. Треск, вой и грохот. Я обернулся и увидел, как из дверей, ведущих в дом, вырывается пламя. Илья! Это он сделал!

Над головой затрещала крыша веранды, грозя обрушиться. Схватив револьвер, я бросился в сад через пролом в стене. Словно чужая сила толкала меня прочь от дома, шепча на ухо: ”Беги, беги, маленький человечек, или погибнешь. Беги! Или тоже умрёшь!”

***

Остановившись на опушке леса, я с ужасом смотрел на пылающую усадьбу, охваченную огнём до самой крыши. Жаркое пламя пожирало стены и заставляло лопаться стёкла в окнах. Флюгер на маленькой башенке, где отец любил наблюдать звёзды в телескоп, расплавился от жара и бесформенной кляксой упал на трескающуюся черепицу. Огонь, зажжённый магией умирающего брата, пожирал всё, став огромным погребальным костром семьи боярина Скуратова.

В носу предательски защипало, а на глаза навернулись непрошенные слёзы. Весь мой мир рухнул в одно мгновение. Я едва не закричал от накативших горя и тоски. С трудом давя всхлипы, с силой потёр тыльной стороной ладони нос, чтобы не зарыдать в голос. Нельзя! Нельзя! Надо бежать, надо выжить, чтобы отомстить…

Бах!

Выстрел грохнул почти незаметно на фоне гудящего пожара. И в тот же момент что-то ударило меня в бок, обжигая и заставляя вскрикнуть.

— Вон он!

— Держи пацана!

Ноги сами развернули меня и понесли в лес. Словно заяц, преследуемый гончими, я кинулся между деревьев, петляя и не останавливаясь ни на секунду.

Через березняк, знакомый с детства. Напрямик через поляну, заросшую травой по пояс. Затем сквозь дубняк, засыпанный прошлогодней пожухлой листвой. Падая, снова вставая, тяжело дыша и слыша, как бешено колотится сердце. Револьвер, так и зажатый в руке, цеплялся за ветки, но я не выпустил его, будто палочку-выручалочку для крайнего случая. А невнятные голоса, перекрикивающиеся за спиной, гнали меня всё дальше.

В какой-то момент я оступился и рухнул на склон оврага, коварно спрятавшегося за чахлым кустарником. Кувыркнувшись и чудом разминувшись со стволом дерева, я кубарем скатился по склону на самое дно. И под конец плюхнулся грудью в грязь возле крохотного ручейка.

— А-а!

Подняться оказалось неимоверно трудно. Я прижал руку к внезапно заболевшему боку. Опустил взгляд и обнаружил, что рубашка там вся пропитана кровью. А между пальцами потянулись густые тёмно-красные капли.

— Он там! Внизу!

Крик одного из преследователей заставил забыть о ране и бегом кинуться вдоль ручья.

Здесь было множество завалов из упавших деревьев и сухих веток, рос колючий кустарник, то и дело под ноги попадались скользкие валуны.

Я падал, вставал и снова падал. Одежда изодралась о ветки, а руки исполосовали царапины. Но что хуже всего, бок саднило всё сильнее. И с каждым шагом сил становилось всё меньше и меньше. В горле клокотало, а вдохи давались с трудом и звучали с надсадным хрипом. Револьвер выскользнул из пальцев и, булькнув, упал в ручей. Но у меня не нашлось ни сил, ни желания, чтобы вернуться и подобрать его. Позади всё ближе слышался треск веток. Кто-то задорно матерился, выстраивая длинные этажи сквернословия и обещая “сбежавшему пацану” самую лютую смерть.

Двигался я уже механически, ничего не соображая. В глазах темнело, и всё произошедшее казалось кошмарным сном. Хотелось только лечь на землю, прямо в грязь под ногами, и больше не шевелиться. Но я продолжал перебирать ногами, ковыляя вперёд на одном упорстве.

Голоса приближались, и в какой-то момент я понял: всё, не уйти. Покачиваясь и зажимая рукой бок, горящий огнём, я огляделся и внезапно узнал это место. Я бывал здесь, около старой засохшей сосны, прошлой осенью. Ходил с дядькой Матвеем на охоту, и тот показал мне кое-что…

— Быстрее, уйдёт щенок!

За спиной послышался голос и треск веток. Не раздумывая, я шагнул прочь от ручья и вломился в густые кусты. Да, я вспомнил. Там, за глухой стеной зелёных ветвей, со склона оврага обвалился пласт земли. Обнажив каменные плиты старинной постройки, которую и показывал мне дядька Матвей. То ли древний храм, то ли ещё более древнее языческое капище.

Ноги подломились, и я рухнул на старые истёртые каменные плиты, не в силах больше идти. Даже дышать я не мог, едва втягивая воздух мелкими глотками.

Позади перекрикивались голоса, злые и раздражённые, потерявшие след. Но я уже не слышал их. От раны в боку по телу пополз мертвенный холод, забираясь ледяными пальцами в самое нутро. От этого становилось жутко и страшно, словно сама смерть касалась сердца. И в то же время на меня снизошло спокойствие — всё кончилось, больше не надо никуда бежать, стрелять и убивать. Можно просто лежать и ждать скорого конца.

— Тебе рано уходить, человече.

Слова прозвучали совсем рядом. Настолько нечеловеческим голосом, что я приподнял голову, пытаясь рассмотреть говорящего. И едва не закричал, увидев выходящую из каменной плиты фигуру, объятую пламенем.

Глава 2 - Договор

Есть в мире черта, за которую нет хода живым. Одни говорят, что она отделяет Явь от Нави, другие, что за ней лежит астральный план бытия, третьи учат о мире духов, четвёртые называют лежащее за чертой Аль-Гайб — «то, что сокрыто». Там лениво текут потоки магии, обитают духи, мелкие бесы и другие сущности, для которых у людей нет имён. Именно оттуда в материальный мир и пришло нечто. Высокое существо, окутанное всполохами чистого огня, появилось, когда наследник Скуратовых упал на каменные плиты.

Оно давно ждало этого момента. Ещё до того, как прозвучали первые выстрелы. Задолго до той минуты, как во двор усадьбы Скуратовых ворвались слуги чужого рода. И даже раньше, чем старший Скуратов бросил неосторожные слова на балу у губернатора. Ведь оно умело исчислять судьбы смертных лучше любого провидца и оракула. Так что явилось оно в самый подходящий момент. И голос его звучал как звенящая медь.

— Тебе рано уходить, человече.

***

С трудом бьющееся сердце вдруг заколотилось в моей груди. А сам я едва не захлебнулся от ужаса. Человек, сотканный из пламени, одновременно прекрасный и страшный, наводил такую жуть, что хотелось бежать прочь без оглядки.

И что самое кошмарное, я слышал о таких существах. Похититель душ — вот кто это! Обитатель астрального плана, пожирающий саму сущность человека. Являющийся к беззащитным умирающим, кто не имеет сил дать отпор.

— Кххх…

Я силился закричать. Пусть преследователи услышат и найдут меня! Лучше умереть от их, человеческих, рук, чем мою душу сожрёт это. Но вместо крика вышло только невнятное шипение.

Фигура из пламени громко расхохоталась.

— Не бойся, глупый человече! Ты ошибся, я не тот, о ком ты подумал. Твоих Похитителей душ я могу развеять одним движением пальца. А когда я несусь по горним сферам, они разбегаются с моей дороги, как мошки. И можешь не стараться — ни тебя ни меня никто не услышит, я позаботился об этом.

Из последних сил я попытался скатиться с каменных плит. Но не смог даже перевернуться на бок.

— Ты не великий грешник и не благой подвижник — твоя душа мне не нужна и даром, — прогрохотал голос. — Но ты можешь для меня кое-что сделать.

Фигура подошла ближе и опустилась на корточки, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Да, человече, у меня есть дела в тварном мире. И ты как раз подходишь для моей цели.

Захрипев, я сделал ещё одну попытку отползти. И вновь не добился ничего. Огненный покачал головой и усмехнулся.

— Ты почти мёртв, человече, так что не дёргайся. И слушай, что я скажу. Внимательно слушай.

Его пламя загорелось сильней, и я ощутил жар всем телом.

— Я мог бы заставить тебя служить мне. Или дать тебе умереть и занять твоё тело. Но мне нравится, с каким упорством ты борешься за жизнь, и я дам тебе шанс.

Показалось, что огненный прожёг меня взглядом насквозь.

— Предлагаю тебе сделку, человече. Ты станешь моим орудием в тварном мире. Будешь со всем старанием делать всё, что я скажу. А взамен я не дам тебе умереть и выполню одно твоё желание. Чего ты хочешь?

Говорят, что ни в коем случае нельзя заключать такие сделки. Но я не сомневался ни секунды.

— Воскреси моих…

— Ты обратился не по адресу, человече. Вернуть из смерти не в моей власти. Попроси другого! Хочешь, я сделаю тебя патриархом великого рода? Когда-то давно я уже проделывал такой фокус. Твоя семья станет могущественной, и потомки получат великую власть.

— Н-нет. Я хочу мхххх….

— Что? — огненная фигура наклонилась ко мне. — Повтори.

— Мести. Я хочу мести.

Огненный кивнул.

— Не самый лучший выбор, но я могу понять тебя. Что же, да будет так! Ты станешь моей ваханой, а взамен все причастные к убийству твоей семьи умрут.

Он протянул мне ладонь, сплетённую из языков огня.

— Кххх…

— Нет, подписываться кровью не нужно, — рассмеялся огненный. — Достаточно будет рукопожатия.

Сил у меня хватило ровно на то, чтобы протянуть руку и почувствовать, как пахнет обугливающаяся кожа на пальцах. От нестерпимой боли мир перед глазами померк, и я потерял сознание.

***

Очнулся я рывком, будто мне сунули под нос бутылочку с нюхательной солью. И в первый же момент едва не запаниковал. Я совершенно не чувствовал собственного тела, словно меня парализовало! Вот только тело само по себе бодро шло куда-то, пробираясь через кусты. Захотелось закричать, но даже этого я не смог сделать.

“Не ори, — раздался у меня в голове голос. — Я выполняю свою часть договора”.

— А…

“Не отвлекай, человече, — усмехнулся голос огненного, забравшегося внутрь меня. — Просто смотри и наслаждайся”.

Не могу сказать, что этим зрелищем можно было наслаждаться. Я, а вернее огненный, управляющий моим телом, бесшумно выскользнул из зарослей. В двух шагах, спиной ко мне, стоял человек Басмановых. Один из тех, кто преследовал меня в лесу.

Одним рывком огненный оказался возле него и коротко ударил в поясницу. Человек судорожно захрипел и начал заваливаться вперёд. Огненный придержал его, чтобы тот не шумел, и уложил на землю. Заглянул человеку в глаза и ударил ещё раз, на этот раз в висок. Убедился, что тот мёртв, и вытащил у него из-за пояса охотничий нож с широким лезвием.

Оставив труп, огненный снова нырнул в заросли. Не издавая ни звука, он призраком скользил между веток. Идя на голоса перекрикивающихся людей Басмановых, как на маяки.

Словно машина, огненный в моём теле действовал скупо, экономя каждое движение. Один удар ножом — один покойник падает на землю. Он быстрыми движениями обыскивал тела, забирая деньги, и двигался дальше. А на моё удивление сухо ответил:

“Тебе ещё выбираться отсюда, а без средств ты умрёшь с голоду. Или думаешь стоять на паперти с протянутой рукой?”

Скоро в овраге в живых остался только я сам. Все преследователи были мертвы, и в воздухе звенела тишина, которую не решались нарушить даже птицы.

Последнее, что сделал огненный, это вернулся по ручью и отыскал оброненный мной револьвер. Обтёр его порванным рукавом и сунул в карман.

“Ты хотел мести — ты получил первую часть. Тебе понравилось? — шепнул огненный. — А теперь нам надо выбираться отсюда и поработать придётся уже тебе. Мне слишком скучно бегать по лесам”.

Управление телом вернулось ко мне так внезапно, что я чуть не упал. И вынужден был ухватиться за сосну, оказавшуюся рядом. Всю кожу, от пяток до макушки, покалывали невидимые иголки, как руку, которую “отлежишь” во сне. И снова владеть самим собой оказалось так приятно, что я едва не закричал.

А следом накатила глухая тоска, и перед глазами встали, как живые, лица мамы, отца, брата, сестёр. И я завыл от одиночества и разрывающегося сердца.

“Нет, так не годится, — оценил моё состояние огненный. — Ну-ка, возьми себя в руки”.

Он что-то сделал, и внутри меня будто задула студёная метель. Все чувства покрылись ледяной коркой и застыли. А в голове просветлело, как в солнечный зимний день, — мысли стали ясными и чёткими, но совершенно мёрзлыми и бесчувственными.

“Давай, двигай отсюда, — довольно ухнул огненный, — пока за нами не выслали новую погоню”.

— Куда? — спросил я вслух. — У меня больше нет ни дома, ни родных.

“Ммм… Дядя твоей матери. Как это будет по-человечески? Двоюродный дядя, верно? Вот к нему и поедем. Старик сможет помочь тебе. Давай уже, человече, двигай ногами подальше отсюда”.

***

Несколько часов я пробирался через лес на юг. И к закату вышел к железной дороге.

“Направо, — скомандовал голос в моей голове. — Через пару вёрст будет мост через реку. Поезда сбавляют там скорость, и ты сможешь на него заскочить”.

Я вздохнул и двинулся по шпалам в указанном направлении.

“Быстрее, не расслабляйся”.

— Хватит! — не выдержал я. — Сел мне на шею, как захребетник, и командует! Без тебя знаю, что делать!

Даже с замороженными чувствами я едва не вскипел. Голос огненного достал меня до печёнок — он каждую минуту говорил, что делать, советовал и подгонял. Даже когда я остановился справить малую нужду, он и тут умудрился влезть с указаниями.

“Ха-ха-ха, — он покатился со смеху. — Как ты сказал? Захребетник? Вот так меня и зови”.

— Оно и видно. Самая подходящая для тебя кличка. Имя же ты всё равно не скажешь.

“Тебе будет сложно его выговорить, — хмыкнул он. — Оно примерно означает: старший посланник, наделённый полномочиями ***“

Последнее слово прозвучало так, что невозможно его передать ни буквами, ни звуками человеческой речи. Словно невидимый хор в сотню голосов пропел короткую мелодию.

“Не понял? Неважно. Считай, что я путешествую инкогнито, и называй Захребетник”. — Он снова засмеялся, словно это была очень смешная шутка, понятная лишь ему.

— Как скажешь. Кстати, вот уже и мост видно.

“Да уж, ползаешь ты как улитка. Давай прячься в кусты. Я скажу, когда твой поезд”.

Сидеть в зарослях мне пришлось до самой темноты. Два состава Захребетнику чем-то не понравились, и только третий пришёлся по вкусу. Но и тут он не смог остаться в стороне: перехватил управление, пропустил большую часть поезда и запрыгнул в предпоследний пустой вагон.

Мне удалось подремать несколько часов, а потом Захребетник снова взял управление на себя и на ходу соскочил с поезда. Признаю, кульбит он исполнил ловко, не хуже какого-нибудь гимнаста.

“Вперёд! — скомандовал он. — Через версту будет городок и станция”.

— Ну и зачем было прыгать? Спокойно бы доехали и там вышли.

“Ты думалку-то включай хоть иногда, — фыркнул Захребетник. — Ты же зайцем ехал, не забыл? И выглядишь, как бездомный бродяга. Или хочется в тюрьме побывать? А я тебе и так скажу — ничего интересного там нет”.

— Даже не сомневаюсь, что ты там бывал и всё видел, — попытался съязвить я.

“Где я только не бывал, — вздохнул он, — и видел побольше твоего. Кстати, топай вон туда, между домами. Тебе нужен второй поворот налево”.

Так, препираясь, мы вошли с ним в городок, названия которого я так и не узнал. Окраинные улицы здесь никто и не думал мостить, и мне пришлось аккуратно пробираться в темноте, чтобы не вляпаться в лужу.

“Второй поворот, — напомнил Захребетник. — Налево, а не направо”.

В тусклом лунном свете я увидел мужчину. Пошатываясь, он двумя руками держался за забор и разговаривал сам с собой.

— А я ей возьму и отвечу! Да, скажу вот прямо с порога. Я, Муся, взрослый мужчина и могу выпить, когда захочу. Да! И никто, даже ты, не можешь лупить меня скалкой.

Он потряс головой и вздохнул.

— Нет, не получится. Муся слушать не будет, пока я до скалки дойду. Как увидит, что я выпивший, так сразу как даст больно!

— А ты с порога скажи, — Захребетник перехватил управление и говорил моим голосом, — что тебя ограбили. Муся добрая, она тебя пожалеет.

— Ограбили, — мужчина нахмурился, покачиваясь и глядя на забор перед собой. — Муся за такое бить не будет. Хм. А вдруг не поверит?

— Ты пиджак сними, — предложил Захребетник, — скажешь, что грабители забрали.

— Пиджак, — мужчина наклонил голову, рассматривая свою одежду, — пиджак с карманами, между прочим. Ладно, у меня другой есть.

Он попытался стянуть с себя пиджак, пошатываясь и ругаясь сквозь зубы. Захребетник, стоя за его спиной, слегка придерживал пьяницу, чтобы тот не грохнулся на землю.

— Куда деть-то? — Мужчина смотрел на снятый пиджак, прищуривая то один глаз, то другой.

— Давай я подержу.

— О! Благодарствую. — Пьяница качнулся и снова схватился за забор. — А если Муся не поймёт сразу? Подумает, что я в сенях разделся?

— Чтобы сразу дошло, нужен ещё фингал под глазом, — усмехнулся Захребетник.

— Где я его возьму? — Мужчина ощупал одной рукой лицо. — У меня такие не водятся.

— Да я тебе помогу.

Захребетник сделал шаг, обходя мужчину слева, и резко ударил его. Пьяница булькнул, шмякнулся о забор и сполз на землю. А в следующий момент я услышал его храп и печальный вздох:

— Мусенька… Только драться не надо…

“Что встал? — буркнул Захребетник у меня в голове. — Надевай пиджак с модными карманами, и вперёд. У нас мало времени”.

— Боярин Скуратов, — заявил я, — никогда не наденет ворованное…

“Ты дурак? Никто ничего не воровал, он сам мне отдал, это раз. А тебя в твоём рванье в поезд не пустят, это два. Надевай!”

Спорить с ним было невозможно, и я стянул с себя грязный порванный сюртук. Бросил на землю и надел чужой пиджак, оказавшийся мне великоватым.

“Нормально, — резюмировал Захребетник, — сойдёт на первое время. И картуз его тоже возьми, с непокрытой головой будешь лишнее внимание привлекать. А теперь руки в ноги и быстрее на вокзал. Мы должны успеть на ночной экспресс”.

***

Покупать билет Захребетник мне запретил.

“Тебя преследуют, не нужно оставлять лишние следы”, — заявил он.

Вместо этого он подошёл к проводнику вагона второго класса и за пару минут договорился о проезде. Правда, пришлось отдать ему все деньги, что у меня были, и ехать в тесном служебном закутке. Зато никто из пассажиров меня не видел, и остаток ночи я успел поспать.

“Подъём! — разбудил меня Захребетник. — Через десять минут Тамбов. Там же твой дед двоюродный живёт?”

Ответ ему не требовался. Он замолчал, давая возможность мне продрать глаза и натянуть пиджак. Дожили! Боярин Скуратов, белая кость из древнейшего рода, носит одежду с чужого плеча. Видел бы отец этот жуткий картуз на моей голове!

При мысли об отце я ощутил горечь, а к горлу на секунду подступил комок. Но в сердце продолжал царить холод, и мрачные мысли сами бежали от меня. Пожалуй, я даже почувствовал благодарность к Захребетнику за помощь — без него пережить потерю родных было бы во сто крат тяжелее.

“Вперёд, — вылез мой невидимый спутник, — нет времени на сантименты”.

Пока проводник помогал шумной семье какого-то чиновника сойти на перрон, я надвинул пониже картуз и незамеченным проскользнул мимо. Прощаться и благодарить проводника не стал, хватит и того, что он содрал с меня три цены билета.

“Лицо попроще сделай, — одёрнул меня Захребетник, — ты сейчас не боярин, чтобы с таким видом ходить”.

Меня словно невидимая тяжёлая рука придавила. Плечи опустились, я слегка сгорбился, склонил голову, надвинул картуз пониже, а руки сунул в карманы.

“Вот так-то лучше, — довольно хмыкнул голос моего невидимого спутника, — сойдёшь за мещанина. И прекрати кукситься — если будешь меня слушаться, всё у нас будет. Взлетишь выше, чем любой боярин”.

— Мне и боярином неплохо было, — буркнул я себе под нос. — Если бы на нас не напали…

“Вот именно, дружок, вот именно. Вы, бояре, как мамонты — осколки прошлого, цепляющиеся за старинные обычаи. Пыжитесь, древностью своей меряетесь, старые обиды веками помните. А были бы государевыми дворянами, никто бы твою семью не посмел тронуть”.

Я не нашёлся, что ему ответить. Боярские роды местами действительно казались каким-то пережитком глубокой старины. Вотчины, родовая магия, вечная оппозиция государю и следование древним обычаям. Всем этим гордились, демонстративно держа дистанцию с жалованными дворянами, считая их худородными выскочками. И цепляясь за архаичные привилегии, полученные ещё от великих князей. В том числе и за безнаказанное право лить кровь друг друга за реальные и мнимые обиды. Будь Скуратовы, скажем, графами, Басмановы никогда бы не посмели напасть в открытую и убить всех без разбору.

“Я же сказал, — Захребетник прочитал мои мысли и выплеснул на меня волну недовольства, — будет тебе месть. Только выполняй всё, что я говорю”.

Выскользнув из здания вокзала, я остановился и вздохнул. Нет, нанять извозчика не получится при всём желании — денег у меня не осталось ни копейки. Придётся идти через весь город пешком.

“Ничего, тебе полезно, — вставил своё мнение Захребетник, — ходить полезно для здоровья”.

— Тебя забыл спросить.

“Давай шагай уже. Вон туда, направо. Срежем пару кварталов”.

Где живёт двоюродный дед, я помнил плохо. Мать возила меня и сестёр к нему пару раз, но это было несколько лет назад. Так что я полагался на указания Захребетника — он вёл меня точно, будто не раз бывал здесь.

— Паря! Слышь! Ты чё, глухой? А ну стой!

Я не обратил внимания на крики. Мало ли кто там голосит? Но тут меня догнали трое парней и окружили, будто волки добычу.

— Глухой, чо ль?

Дорогу загородил тощий типчик в кепке с треснутым козырьком. Во рту у него не хватало переднего зуба, а по подбородку тянулся розовый шрам, похожий на червяка.

— Мы тебе сказали — стой! Не понял?

— Что вам угодно? — Я вскинул голову и посмотрел ему в глаза.

— Чо, барчук, что ли? — Типчик радостно осклабился. — Так с барчуков мы вдвое берём.

— Что, простите?

— Эт наша улица, барчук. — Он прищурил один глаз. — За проход пятак, за беспокойство ещё полтину. А с тебя, раз благородный, так и вдвое. Гони рубль, если не хочешь, чтоб мы тебе морду лица попортили.

— Ты ему, Филька, для вразумления, архумент свой покажи, — подбодрил его рыжий подельник. — Чтобы соображал быстрей.

Филька вытащил из кармана раскладной нож, крутанул в руке и сунул мне в лицо узкое лезвие.

— Выкладывай деньгу, барчук. А то…

— Да вы ж мои хорошие! — Захребетник занял моё место, и я почувствовал, как губы сами расплываются в улыбке. — Кто вас грабить учил? Разве это так делается?

— Чо?

— Через плечо!

Захребетник молниеносным движением махнул рукой, и типчик захлопал глазами, глядя на пустую ладонь, из которой исчез нож.

— Смотри, как надо!

Захребетник неуловимым движением схватил типчика за ухо и с силой дёрнул, пригибая к земле. А там лицо грабителя уже ждало выставленное колено.

— У-у-у-у!

Типчик схватился за разбитый нос. А Захребетник резко переместился ему за спину и пнул по ногам, заставляя упасть на колени.

— Скажи мне, щербатый. — Лезвие ножа прижалось к горлу грабителя. — Твои друзья тебя уважают?

— Тебя найдут, гад! — заверещал Филька. — Да за меня такие лю-у-у-у-у!

Захребетник так крутанул ухо, что послышался треск.

— Ещё раз спрашиваю. Твои друзья тебя уважают?

Подельники типчика стояли растерянные, не зная, что делать. А когда Захребетник обвёл их тяжёлым взглядом, дружно отшатнулись.

— Д-да! Уху отпусти!

— Тогда с них по полтине, чтобы я тебе твои ухи не отрезал. С тебя же — рубль.

— Иди ты!

— Как хочешь, — Захребетник пожал плечами, наклонился и громко сказал типчику в ухо: — Мне за ними гоняться некогда, а вот ты пойдёшь со мной. Мне как раз нужен помощник в разных делах. Только глухой, чтобы лишнего не слышал, и немой, чтобы не болтал. Ты как раз подойдёшь. А твои уши друзьям на память оставишь — чтобы помнили и заупокойные по тебе заказывать не забывали.

— Слышь! — Рыжий подельник несмело шагнул вперёд. — Барин, оставь Фильку! Мы пошутить с тобой хотели, а ты вона как вызверился.

— Шутка, говоришь? Так я тоже шутки люблю, особенно каламбуры. С вас по две полтины, с него три рубля — выходит по четыре рубля за уху. Смешно, да?

— Барин, нет у нас таких денег! — Рыжий замотал головой. — Ей-ей не вру!

— Да? — Захребетник наклонился к типчику, выкручивая ухо. — Правда нет?

— Нету! — заскулил типчик. — Рубль есть! Отпусти, господин хороший, богом прошу!

— Эх, добрый я сегодня не в меру. Давай свой рубль и проваливай отсюда.

Рубль они и правда насобирали какой-то мелочью чуть ли не по копейке. Рыжий трясущейся рукой высыпал монетки в ладонь Захребетнику и сразу же отскочил, словно заяц.

— Ещё раз увижу, — он обвёл их взглядом, — будете мне ещё за носы платить. Кыш отсюда!

Стоило ему выпустить ухо, как типчик вскочил и кинулся со своими дружками прочь, оглядываясь на ходу и держась за ухо.

— Ну ты и зверь, — покачал я головой, когда тело стало меня слушаться.

“Был бы зверь, убил бы на месте. Найди извозчика, а то ещё найдёшь приключения на свою голову”.

— Эй, это ты меня завёл в какие-то трущобы! Вот сам бы и ходил по таким местам.

“Если бы я тут шёл в своём настоящем обличье, — рассмеялся Захребетник, — эти грешники бежали бы отсюда, не помня своих имён! Давай уже ищи извозчика”.

Продолжать спор я не стал, вспомнив, как он выглядит на самом деле. И я даже не представляю, что он такое и насколько разрушительным может быть.

“И не надо этого тебе, — отозвался Захребетник. — Меньше знаешь — крепче спишь. А то, боюсь, у тебя случилась бы бессонница, если бы я сказал тебе, кто я такой”.

Стараясь не думать на эту тему, я свернул в сторону оживлённой улицы. Но в голову постоянно лезли воспоминания о старой легенде — неосторожном колдуне, на плечах которого в мир пришло некое чудовище. Оно выполнило его желание, но уничтожило при этом целую страну, оставив колдуна в одиночестве посреди гор трупов. И в роли этого неудачника-колдуна мне мерещился я сам.

Глава 3 - Поезд в огне

Больше по пути приключений со мной не случилось, и уже через час я стоял перед домом дяди. Старик жил в небольшом двухэтажном особнячке, построенном в стиле предыдущего царствования. Затейливая лепнина, две колонны у парадного входа, балкончики с двух сторон.

Расплатившись с извозчиком, я подошёл к двери и замер, не решаясь постучать. На меня без объявления войны напали сомнения. А вдруг дядя умер, и я зря тащился сюда? А что, если он не захочет иметь со мной дело? Он любил мою мать, а я с ним был не в особо близких отношениях. Или, наоборот, я подставлю старика под удар Басмановых, не оставивших мысли убить меня. А вдруг…

Я не успел додумать все эти мысли. Дверь распахнулась, и на пороге появился старый Лукич, бессменный камердинер дяди. Он увидел меня и нахмурился, собираясь что-то сказать. А затем в его взгляде вспыхнуло узнавание.

— Михаил? Вы ли это?!

— Я, Лукич, я.

Пиджак с чужого плеча, замызганные брюки, дурацкий картуз — стыд и срам для боярина Скуратова. Неудивительно, что он поначалу принял меня за подозрительного оборванца.

— Господи, радость-то какая! Заходите, барин, заходите! Вот уж Николай Никанорович обрадуется!

Подхватив за локоть, он втянул меня внутрь. Закрыл дверь и потащил меня в глубину дома.

— Кто там, Лукич? — послышался надтреснутый голос дяди. — Коробков опять пришёл? Гони его в шею!

— Никак нет, Николай Никанорович! Гость у нас сегодня просто замечательный.

Дядя в тёплом домашнем халате сидел в кресле с газетой в руках. Стоило мне появиться на пороге, он подслеповато прищурился и ахнул.

— Миша? Откуда ты? Что случилось-то?

Он поднялся мне навстречу и крепко обнял.

— Почему ты в таком виде? Тебя что, из дома выгнали?

Несмотря на все старания Захребетника, замороженные чувства не выдержали, и у меня на глазах появились непрошенные слёзы.

— Дядя Коля! Они убили их, всех убили!

***

Отмытый, накормленный и переодетый в чистое, я сидел с дядей в гостиной перед камином. Старик заставил меня пересказать историю ещё раз, принудив отбросить эмоции и постоянно задавая уточняющие вопросы. Я скрыл от него момент встречи с Захребетником, но всё остальное рассказал без утайки.

Выжав меня до конца, дядя замолчал, мрачно глядя на пляшущие языки огня. Раньше я никогда не задумывался, чем он занимался, но сейчас заподозрил, что допрос был проведён весьма профессионально.

Немолодая служанка принесла чай, поставила на столик перед нами и удалилась. Я выпил чашку, вторую, а дядя всё хранил молчание, что-то обдумывая и морща лоб.

— Отцов перстень у тебя с собой? — наконец обернулся он ко мне.

— Да, сейчас.

Я достал перстень и протянул его старику на ладони. Он провёл над ним рукой, но касаться не стал. Пошевелил пальцами над золотой печаткой и пожевал губами.

— Лукич!

Камердинер будто караулил под дверью и появился в ту же секунду.

— Здесь, Николай Никанорович.

— Принеси-ка из кабинета шкатулку. Ту самую, помнишь какую.

Пока Лукич выполнял поручение, дядя буравил перстень взглядом из-под кустистых бровей.

— Хм…

— Что-то не так, дядя Коля?

Старик тряхнул головой.

— Разберёмся.

Не прошло и пяти минут, как Лукич принёс старую шкатулку из тёмного дерева, с серебряными накладками на уголках. И с торжественностью на лице вручил её дяде.

— Экспертный набор номер три, — объявил он с гордостью в голосе.

На лице дяди появилась задумчивая улыбка, будто он встретил старого друга — свидетеля своей молодости и каких-то удивительных событий. Старик огладил крышку шкатулки, повернул защёлку и откинул крышку. На потёртом бархатном ложе там лежали странные инструменты диковинной формы.

Первым дядя вытащил прибор, похожий на смесь компаса и часов, с единственной толстой стрелкой и делениями от нуля до дюжины. Поднёс его к перстню и нажал на круглом боку кнопку. Стрелка дёрнулась к цифре три, а затем начала медленно сползать обратно.

— Вот, значит, как…

Дёрнув щекой, дядя убрал “часы” обратно и достал странную вытянутую штуку. Состоящую из переплетённых медных трубок, отполированных с одной стороны и покрытых синей копотью с другой. Следом он вытащил небольшой кубик из тёмно-зелёного камня с изумрудными и чёрными разводами.

Малахит! Или, как его называют официально, малахириум. Камень, на котором зиждется сила государя и мощь всей державы. Опора трона, основа власти и всё такое. Но по сути своей — источник государственной “казённой” магии. Именно с помощью него государь Пётр Юрьевич два века назад принудил “природные” боярские роды к покорности и взял настоящую власть. Заложил основы промышленности, завоевал выход к Балтийскому морю и, по сути, создал страну заново.

— Кхм.

Дядя прокашлялся, сделал глубокий вдох и медленно вставил малахириум в странный прибор. А затем поднёс его к моему родовому перстню.

Пшиииих!

По медным трубкам пробежали язычки синего пламени. Полыхнули на перстень, облизав теплом мою ладонь, и погасли.

— М-да. — Вздохнув, дядя вынул кубик малахириума и спрятал вместе с прибором обратно в шкатулку. Закрыл её и отдал Лукичу. — Можешь отнести обратно.

Он посмотрел на меня с сожалением.

— Плохо дело, Миша. Ваш родовой исток погасили.

— А… — У меня перехватило дыхание. — Но так нельзя! Это бесчестно! Если государь…

— Он не вступится за Скуратовых. “До боярских склок мне дела нет”, — процитировал старик государя. — Ты остался с Басмановыми один на один. Они придут за тобой, чтобы закончить начатое. И получить вотчину Скуратовых, как принято по обычаю.

Я встал и одёрнул сюртук.

— Прости, дядя. Мне не следовало приходить сюда и подвергать тебя опасности. Я немедленно уйду и…

— Сядь! — Старик грозно сверкнул глазами. — Мне бояре не указ, и ничего сделать не посмеют. А рискнут, так с ними вот что будет!

Он сжал костистый кулак, оплетённый толстыми венами, и потряс в воздухе.

— Я хоть и в отставке, а всё равно государь меня в обиду не даст — его я человек. Сядь!

Мне ничего не оставалось делать, как плюхнуться обратно в кресло.

— А ты — родная кровь мне, — дядя улыбнулся и похлопал рукой меня по плечу. — И я тебя на растерзание этим волкам не дам.

— Дядя Коля, я не могу всю жизнь прятаться у тебя.

— Помолчи, мне подумать надо, как тебе помочь.

Старик свёл брови и уставился на огонь в камине. Верный Лукич, успевший унести шкатулку и вернуться обратно, подал дяде чашку с чаем и встал поодаль, готовый в любой момент услужить.

Дядя думал долго, шумно прихлёбывая чай, кряхтя и ворочаясь в кресле. Лукич трижды подливал ему чай, а старые напольные часы у дальней стены гостиной успели гулко пробить десять ударов.

— Вот что, Миша, — дядя повернулся ко мне и обнадёживающе улыбнулся. — Есть только два способа, как тебе спастись. Первый — уехать за границу, чтобы Басмановы тебя не нашли. Денег я тебе много дать не смогу, а вот рекомендательные письма напишу. Есть у меня там старые друзья, помогут устроиться на первое время. Только ехать тебе придётся подальше, лучше всего в Америку.

“Нет, — гулко прозвучал у меня в голове голос Захребетника, так что я вздрогнул. — Никакой заграницы. Ты нужен мне здесь”.

— А второй? — спросил я.

— Второй, — протянул старик, испытывающе глядя на меня. — Второй — ты пойдёшь служить. Откажешься от боярства и станешь человеком государевым.

— Разве это остановит Басмановых?

— Ещё как остановит! — Старик развеселился и коротко засмеялся. — Государь своих людей бережёт и никаким боярам их обижать не позволяет. И они это знают — только дадут повод, так государь их с землёй смешает. Сам знаешь — бояре со своими вотчинами ему враги давние.

Мне эта истина была известна с другой стороны, но суть от этого не менялась. Бояре, “природные” маги с родовыми истоками, всегда были возмутителями спокойствия в государстве. Тащили одеяло на себя и в своих вотчинах могли творить что душе угодно. Именно семь старых боярских родов и стали причиной Смутного времени, фактически уничтожив род Рюриковичей. И только князь Пожарский смог остановить развал страны, став затем государем. А его правнук Пётр окончательно освободился от давления боярских родов с помощью малахириума.

— Решай, Миша. Род тебе в любом случае не восстановить — исток погас и своих сил у тебя не будет. А на государевой службе ты многое получить можешь. Но если решишь за границу ехать, я тебя осуждать не стану.

— Я согласен, — ответил вместо меня Захребетник. — Я пойду на службу и стану государевым человеком.

Я не стал возмущаться его самоуправством. Мой ответ был бы точно таким же.

***

— Доедешь до Орла, — в который раз повторял наставления дядя, — там возьмёшь билет до Москвы, чтобы запутать слежку. А в Туле сойдёшь, не предупреждая проводника.

— Я помню, дядя Коля.

— Письмо не потерял? — Старик волновался, но старался этого не показывать. — Даже если вдруг потеряешь, назовёшь моё имя Ивану Карловичу, и он тебе поможет. Чай не один год под одной крышей служили, а добро он помнит.

Паровоз громко зашипел, стравливая пар, и проводники стали выкрикивать, что поезд скоро отправляется.

— Время, Миша, — старик порывисто обнял меня и похлопал по спине. — Ни пуха тебе ни пера!

— К чёрту, дядь Коль. Спасибо!

— Пиши мне. Денег вышлю, как только смогу.

— Не надо, жалованья мне хватит. Как только устроюсь, сразу отпишусь.

Старик подтолкнул меня к вагону.

— Иди уже, а то без тебя уедет.

Он украдкой промокнул глаза от набежавшей слезы. Махнул мне рукой, развернулся и твёрдой походкой пошёл прочь. Дядя не любил долгих прощаний, да и мне было не по себе от расставания с единственным оставшимся родичем.

“Пошли уже, — буркнул в голове Захребетник, — хватит на виду у всех торчать”.

Я не стал с ним спорить и пошёл в вагон. Отыскал своё купе, бросил саквояж под столик и сел у окна. Дядя взял мне билет в первый класс, но не ради удобства. А чтобы я мог ехать один, подальше от посторонних глаз. Честно говоря, мне такая предосторожность казалась лишней — вряд ли Басмановы могли меня выследить. Но спорить со стариком я не стал и теперь сидел в одиночестве, глядя на исчезающий за окном вокзал.

— Чаю, ваше благородие? — В купе заглянул проводник. — Лимон имеется, сласти различные.

— Просто чаю.

Дверь в купе закрылась, и я непроизвольно “прикоснулся” внутри себя к запасу магической силы. Как языком всё время трогаешь дырку от выпавшего зуба, словно надеешься, что он вернулся. Вот я всё время и проверял, каждый раз морщась и чувствуя, как убывает личная магия. По чуть-чуть, она медленно таяла без подпитки родового истока. А ведь раньше я даже не задумывался о ней — есть и есть, всегда полный запас. И только сейчас понял, за что завидуют родовым боярам. Дурак был, что ещё можно сказать.

“Вот только не надо заниматься самокопанием, нашёл время”.

Я прямо почувствовал, как невидимый Захребетник скривился.

“Будешь меня слушаться, всё у тебя будет. И магия, и деньги, и положение. Не жалей о прошедшем, лучше делай что должно сейчас”.

Спорить с ним настроения у меня не было. Но и изводить себя бесполезными воспоминаниями я перестал. Вытащил “Столичные ведомости”, купленные на вокзале, и погрузился в чтение. Газета оказалась скучной, но я читал всё подряд, чтобы убить время.

Государь посетил с официальным визитом Прусское королевство. Канцлер заявил, что пошлины на иностранные товары снижаться не будут. Первая купеческая гильдия пожаловалась на слишком медленный рост экономики. Союз промышленников подал прошение об увеличении квот на малахириум. В столице арестован аферист Голубков, укравший с помощью липового акционерного общества “Мавров, Маврушич и Мельник” миллион рублей. Деньги возвращены пострадавшим, прокурор требует приговорить мошенника к публичной казни.

От нечего делать я перечитал все частные объявления и решил кроссворд на последней странице. После чего начал откровенно скучать и раздумывать, чем бы себя занять.

“В шахматы давай сыграем, — предложил Захребетник. — Попроси проводника, чтобы доску нам принёс”.

— А ты что, умеешь?

Захребетник презрительно фыркнул.

“Да что там уметь! Ерундовая, в сущности, игра”.

Первые две партии я проиграл. А во время третьей начал замечать странные совпадения в ходах Захребетника. Эта зараза, если не сказать хуже, “подглядывал” мои мысли! Когда я пытался просчитать его ходы, он запоминал самый опасный вариант, а затем ему следовал. Вот, значит, как?! Ладно, посмотрим, как ты дальше запоёшь.

— Шах. — Я передвинул коня и съел последнего белого офицера. — И мат.

“Что?! — Захребетник искренне возмутился. — Нечестная игра! Ты специально мои ходы плохо думал!”

— Будешь знать! Нечего мои мысли подсматривать.

“Пффф! Да там мыслей-то, я тебя умоляю. И подсматривать ничего не надо, всё наружу торчит, как ёж из подушки”.

Несколько мгновений он молчал, а затем заявил:

“Как я раньше не подумал. Тебя же любой менталист в два счёта прочитать может. Нет, так дело не годится! Сейчас буду тебя учить, как закрывать разум”.

Не слушая никаких возражений, Захребетник стал требовать, чтобы я делал его упражнения. В принципе, несложные, только нудные до ужаса. Но скрыться от голоса у себя в голове было некуда, и волей-неволей мне пришлось их делать.

— Может, хватит уже. — Я потёр пальцами уставшие глаза. — Ужинать пора, да и поспать бы неплохо.

“Ладно, на сегодня достаточно. Ресторан в соседнем вагоне, сходи поешь”.

— Уверен? Дядя говорил, что не стоит лишний раз показываться посторонним. Вдруг в поезде люди Басмановых?

“А вот и проверим. Если они есть в поезде, нам лучше первыми с ними разобраться”.

Мне подход Захребетника не нравился, но сидеть в купе в одиночестве надоело ещё больше. Так что я махнул рукой и отправился ужинать.

***

Блеск хрустальных люстр, вкусные запахи, перезвон бокалов и тихий шёпот разговоров. Ресторан оказался уютным местом с неплохой кухней. Я заказал ужин и, пока его готовили, неспешно пил минеральную воду и наслаждался атмосферой. Несколько раз на меня бросали взгляды две молоденькие барышни, ехавшие с седоусым военным.

“А они симпатичные, — тут же влез со своим мнением Захребетник. — Будешь знакомиться?”

— Уймись, — шепнул я, — сейчас не до этого.

“Скучный ты, — вздохнул он. — Или стесняешься? Так давай я к ним подойду и представлюсь, мне несложно”.

В этот момент принесли мой заказ, и не пришлось продолжать этот глупый разговор. Но не успел я съесть и половину отбивной, как Захребетник снова ко мне обратился.

“Не дёргайся. Сделай вид, что пьёшь, и посмотри через два столика слева”. — Голос у него при этом был совершенно серьёзный, без уже привычных насмешек.

Взяв бокал с минеральной водой, я поднёс его ко рту. Мне даже не пришлось считать столики, чтобы понять, о ком говорил Захребетник. Там сидело двое мужчин в одинаковых чёрных костюмах. Квадратные челюсти, широкие плечи, тяжёлые взгляды из-под бровей. Будто два брата-близнеца, только один был лысый, как колено, а у другого от уха тянулся вниз розовый шрам. И оба смотрели в мою сторону — эдак с ленцой, довольством и превосходством, будто два охотничьих пса, загнавших зайца в угол.

Я чуть не поперхнулся, и минеральная вода едва не пошла носом. Это люди Басмановых! Это за мной! Сейчас дождутся, когда я доем и пойду в свой вагон. Догонят и… Представлять, что они со мной сделают, не хотелось. Судорожно потянувшись к запасу магической силы, я стал вспоминать боевые заклятия. Револьвер! Вот дурак, я ж его в купе оставил!

“Сказал же, не дёргайся, — рыкнул Захребетник. — Предоставь всё мне, я сделаю в лучшем виде. Доедай спокойно, здесь они нападать не будут”.

Есть под взглядами двух убийц не хотелось, да и аппетит пропал совершенно. Но всё же я сделал вид, что ничего не замечаю, и не спеша закончил ужин. Заказал ещё чаю и также, медленно, выпил несколько чашек. Не то чтобы я оттягивал развязку, но и торопиться встретиться с убийцами лицом к лицу мне не хотелось.

— “Пора, — скомандовал Захребетник. — Людей почти нет, никто не помешает”.

Он перехватил управление и первым делом зевнул, прикрыв рот ладонью. Сонно потёр глаза, встал и пошёл в сторону моего вагона. Краем глаза я заметил, как “близнецы” довольно переглянулись, лысый поднялся и неторопливо двинулся за мной.

“Только один? — разочарованно протянул Захребетник. — Придётся второго потом искать”.

Нарочито медленно он перешёл в соседний вагон, а затем резко отскочил в сторону. Дверь Захребетник даже не подумал закрывать, и тамбур наполнился грохотом колёс и лязганьем сцепки.

Не прошло и десяти секунд, как в дверях появился лысый с револьвером в руке. И в тот же момент Захребетник ускорился, и его движения стали смазанными. Он выскочил из засады и резко толкнул дверь, ударив ей по лицу убийцы. Нос лысого превратился в раздавленную сливу, но это было лишь начало. Схватив руку с револьвером, Захребетник дёрнул её на себя. А затем второй раз пнул дверь, так что она долбанула по руке.

Раздался хруст, и лысый раскрыл рот в немом крике. Захребетник снова распахнул дверь и кулаками выбил быструю дробь по его животу. Убийца выпучил глаза и хватал ртом воздух, не в силах сделать вдох. А Захребетник, не останавливаясь, отвесил ему оплеуху с такой силой, что голова лысого дёрнулась и со стуком ударилась о стену вагона. Убийца закатил глаза и начал оседать безвольным мешком картошки.

— Следующая остановка — станция Семь, платформа Флегетон, — бросил Захребетник.

И вытолкнул лысого между вагонами на рельсы. Не закрывая дверь, он отступил в сторону, снова становясь в засаду и поджидая второго “близнеца”.

Но минуты текли, грохотали колёса поезда, а второй убийца так и не появлялся.

“Пойдём в купе, — наконец решил Захребетник — Сам придёт, никуда не денется”.

Вот только возвращать мне тело он и не подумал. Вернулся в купе и соорудил из одеяла куклу, будто я лёг спать. Укрыл её простынкой, погасил свет и устроился с ногами на диванчике слева от выхода.

Захребетник, и я вместе с ним, в темноте видел как-то странно. Мир вокруг окрасился оттенками зелёного, от самого тёмного до салатового. Только погашенный светильник на столе теплился мягким жёлтым пятном.

Послышались шаги в коридоре, и мимо купе прошёл человек. К моему удивлению, мы его прекрасно увидели через дверь как яркую красно-жёлтую фигуру.

— Это что, магическое зрение?

“Магия выглядит по-другому, потом покажу. А это пировизия”.

Спросить, что это за зверь такой, я не успел. В вагоне появились две новые фигуры, крадущиеся бесшумно. У одной в руке я заметил смутный зелёный силуэт револьвера. А другая держала ладони на уровне груди, будто сжимая невидимый шар, — такую стойку использовал брат, когда готовил боевое заклятие.

“Очень хорошо! — обрадовался Захребетник. — А то я уже устал ждать”.

Он встал прямо на диванчике и прижался к стенке возле двери.

— Ты видел? Их сразу двое.

“Отлично! Не придётся искать последнего по всему поезду”.

— Он маг.

“А мне без разницы, — ухмыльнулся Захребетник. — Он такой же смертный, как и другие”.

Дверь бесшумно открылась. И первым внутрь проскользнул убийца с револьвером. Застыл на секунду, осматриваясь, а затем трижды глухо рявкнули выстрелы. Простыня на кукле из одеяла украсилась тремя тёмными дырками. А затем в игру вступил Захребетник.

Моя рука метнулась вперёд, и вытянутые пальцы ударили в затылок убийцы. Под ними что-то хрустнуло, и уже мёртвое тело рухнуло на пол. А Захребетник спрыгнул в проход и уставился на мага. Тот отступил на шаг, и между его ладонями вспыхнул огненный шар.

— А, а, а! — Захребетник погрозил ему пальцем. — Тебя не учили технике безопасности, мажонок? От подобного заклятия внутри вагона ты сам сгоришь, как спичка. Скажи мне, кто тебя послал, и я позволю тебе выкинуть огонь в окно.

Маг ощерился.

— Глупый мальчишка! Я маг огня и не…

Договорить он не смог. В руке Захребетника появился меч из языков пламени, и он ткнул им прямо в пылающий шар. Будто горящий керосин, огонь плеснул во все стороны.

— А-а-а-а-а!

Маг заорал, облитый пламенем с головы до ног. Но вместе с ним начало гореть и всё вокруг. Коридор за пару секунд наполнился гудящим огнём и удушливым дымом. Но хуже всего оказалось, что на меня тоже “плеснуло”, и по моей одежде бегут красные языки пламени.

— Седьмое пекло!

Захребетник резко захлопнул дверь и заметался по купе. Только не бесцельно, а словно действуя по заранее составленному плану. Хлопками он затушил огонь на одежде, а затем кинулся к трупу убийцы на полу. Даже не ударил, а просто мазнул ладонью ему по лицу, но оно превратилось в кашу из осколков костей и разорванной плоти. А затем уложил его на диванчик и укутал в одеяло.

Вытащив саквояж из-под стола, он схватил его ручку зубами. Я даже возмутиться не успел, а он уже распахнул окно и полез наружу.

— Куда?! Разобьёмся!

Но Захребетник не планировал прыгать с поезда. Вместо этого он полез на крышу, только не как обычный человек. Если бы не видел своими глазами, то никогда бы не поверил — его, то есть мои, ладони прилипали к синей стенке вагона, как у ящерицы. И он спокойно полз вверх, крепко держа саквояж в зубах.

Через несколько секунд Захребетник уже был на крыше. Переложил саквояж в руку и, словно на прогулке, пошёл в сторону хвоста поезда. Он даже насвистывал что-то весёлое, изредка оборачивался, смотрел на всполохи огня в горящем вагоне и посмеивался.

— И чему ты радуешься? — Меня страшно разозлило его поведение. — Ты ведь специально устроил пожар, да?

“Я ничего просто так не делаю, — усмехнулся Захребетник. — Если уж тебя обнаружили, то надо было запутать того, кто послал этих дураков. Пусть теперь ломает голову, сгорел там ты или это его человек. Думаю, неделю мы точно выиграли”.

— А ничего, что я сам чуть не сгорел?

“Ерунда! Чуть-чуть костюмчик попортили, ничего страшного. Купим новый, как до Орла доберёмся”.

Он поставил саквояж и стал демонстрировать, что испортился только сюртук.

“Упс!”

Из прожжённого кармана Захребетник вытащил несколько обгорелых бумажек. Вернее, ассигнаций, выданных мне дядей.

— Замечательно! Ничего страшного, говоришь? Новый купим?! А на какие шиши мы в Тулу билет брать будем?

“М-да, нехорошо получилось. Вроде в саквояже ещё деньги были”.

— Там совсем мелочь,

Несколько секунд помолчав, он радостно заявил:

“Да и ладно! Всё к лучшему. Одежду возьмёшь попроще, билет — самый дешёвый. Среди простолюдинов ты будешь привлекать меньше внимания”.

Пока мы с ним спорили, пожар в вагоне потушили, а поезд уже подъезжал к какому-то городу.

“А вот и Орёл”.

Захребетник подхватил наш багаж, подошёл к краю крыши и шагнул в пустоту. Мягко приземлившись на землю, он посмотрел вслед уходящему поезду и спокойненько направился в сторону города, насвистывая и беззаботно размахивая саквояжем.

Глава 4 - Карты, полтины, саквояж

У меня на руках оставалась пиковая дама, валет червей и две шестёрки, козырная и бубновая.

— Ходи, Гриша, не тяни.

Мой противник поморщился, раздумывая, какую карту кинуть. Вагон в очередной раз качнуло, и на соседнем ряду лавок на руках у крестьянки заорал младенец. А в дальнем конце вагона пьяненький мастеровой затянул жалостную песню. Я вздохнул, стараясь не скривиться. Третий класс, что ещё здесь можно ожидать? Но выбора особого не было — денег хватило только на него. Да и Захребетник был прав: наследника бояр Скуратовых в таком неподобающем месте искать точно не будут.

— Гришка, ходи, не мямли!

Рыжий Григорий наконец решился и выложил на чемодан, выполнявший роль игрального стола, восьмёрку червей.

— Бью, — я бросил сверху валета.

— А вот так?

Гришка ухмыльнулся и шлёпнул по чемодану пиковым валетом.

— А этого сударя мы немножечко женим, — усмехнувшись, я накрыл его валета пиковой дамой.

Студенты, к компании которых я прибился в дороге, разразились хохотом. Среди них я не выделялся ни одеждой, ни возрастом, и легко сошёл за своего.

— Бито, — Гришка сгрёб карты и отодвинул в сторону.

— Михаил, ваш ход, — студент, сидевший рядом со мной, легонько ткнул меня в бок локтем. — Покажите Григорию, как надо выигрывать.

— Пожалуйста. Раз, — я выложил бубновую шестёрку.

В глазах Гришки мелькнула радость. Но прежде чем он отбил карту, я выложил козырную шестёрку.

— И два.

— Ха! — студенты хохотнули. — На погоны, Гришка!

Проигравший кинул свои карты на чемодан и заковыристо выругался. Впрочем, нисколько не обидевшись — за время дороги мы все успели “остаться дураками” по много раз. Тем более что играли не на деньги, а на щелбаны.

Кстати, это тоже один из плюсов вагона третьего класса для низкой публики. Сядь я играть в синем вагоне первого класса с какими-нибудь дворянами, наверняка бы продул кучу денег. А в моём положении разбрасываться деньгами нельзя никак.

— Ну что, господа, — один из студентов взялся лихо тасовать колоду, — ещё партейку?

Я покачал головой.

— Сейчас Тула будет. Мне выходить.

По очереди пожав руки студентам, я подхватил свой тощий саквояж и стал протискиваться к выходу. Спотыкаясь о чемоданы и баулы, которыми был заставлен проход между деревянными лавками, я кое-как добрался до двери как раз к тому моменту, как поезд подъехал к вокзалу.

Паровоз затормозил, громко лязгнули сцепки между вагонами, а на меня навалилась толстая тётка, то ли небогатая купчиха, то ли лавочница. Она громко ахнула, с трудом устояв на ногах, прижалась ко мне монументальной грудью и со значением подмигнула.

Не-не-не, такого “громадного” счастья мне и даром не надо! Чтобы боярский сын позарился на купчиху, да ещё и лет на десять старше?! Увольте, господа! Даже умирая с голоду, я не буду марать родовую честь и становиться “приходящим мальчиком” у подобной особы. Так что я сделал вид, что не понял намёка, отодвинул тётку плечом и проскользнул ближе к выходу.

Едва поезд остановился и проводник распахнул дверь, я первым спрыгнул на перрон и прищурился от яркого солнца. Наконец-то! Надеюсь, я не зря сюда ехал.

Отдуваясь и сопя, с двумя корзинами в руках из вагона спустилась купчиха. Кинула на меня обиженный взгляд, гордо вскинула тройной подбородок и ледоколом потопала через толпу.

Я не стал спешить, оглядываясь вокруг и пытаясь сориентироваться в незнакомом месте. Прямо передо мной возвышалось белоснежное здание вокзала, с надписью “Тула” и гербом в виде золотого двуглавого дракона, символа Российской державы. Туда-то, в огромные двери, и ломились сошедшие с поезда пассажиры. Ну, кроме высокородной публики, которая ехала в первом классе, — для них имелся отдельный вход с бдительным швейцаром у дверей.

Эх! Я едва сдержал вздох: год назад мы с отцом ездили к родне в Самару и тоже пользовались всеми этими привилегиями. А теперь мне приходится изображать непонятно кого без рода-племени. Но лучше так, чем лежать мёртвым со всеми почестями.

Дождавшись, когда схлынет толпа, я вошёл в вокзал. Обогнул очередь к кассам и двинулся через огромный зал, наполненный гулом голосов. И через пять минут вышел с другой стороны здания на привокзальную площадь.

— Поберегись!

Мимо меня, будто специально глумясь, прогрохотал вагон конки, запряжённый четвёркой лошадей. В окне вагона какой-то мальчишка выпучил глаза и показал мне язык. Опоздал, опоздал!

Впрочем, если бы я даже спешил, то вряд ли смог уехать на конке. Вагон был забит под завязку, и даже в дверях висели какие-то мастеровые, ухватившись за поручни.

— Куда ехать, барчук?

Возле меня появился мужчина в синем армяке и высокой шапке “гречке” с начищенной медной бляхой извозчика.

— За полтину в любой конец отвезу, — с лёгкой издёвкой добавил он, крутя на пальце цепочку с брелоком.

Мне захотелось съездить по роже наглому извозчику. Полтину за проезд? Это в Москве “лихачи” столько берут, а не “ваньки” в провинции. Что, решил развести провинциального простачка?

— Поехали, барчук, дешевле никто не…

Я чуть не закипел от гнева, но в этот момент внутри меня зашевелился Захребетник. Ухмыльнулся и посмотрел на извозчика моими глазами.

— Катись, дядя. — Я не узнал собственный голос, похожий на тихий гром.

Извозчик подавился словами, часто заморгал и начал бочком отходить в сторону. А затем едва не кинулся бежать, оглядываясь и часто крестясь.

“Вот так с ними надо”, — буркнул Захребетник и снова затих.

После “приключений” с пожаром в вагоне он вернул мне контроль над телом и будто впал в спячку. Изредка я чувствовал, как он смотрит моими глазами, но в дела больше не вмешивался. Словно потратил часть своих сил и теперь восстанавливается.

Встряхнувшись и крепче сжав в руке ручку саквояжа, я зашагал прочь от вокзала. Остальные извозчики выглядели будто близнецы отшитого минуту назад: лощёные, с жадными взглядами и ленивым выражением на лицах. Не повезут они меня дёшево, а тратить полтину на дорогу я не могу себе позволить. У меня этих полтин слишком мало, чтобы вот так разбрасываться. Лучше уж пройдусь пешком.

— Барин, куда надобно?

Ко мне подбежал невзрачный мужичонка в мятом картузе и засеменил рядом.

— Барин, за гривенник свезу, коли в городе. А за два — в усадьбу, ежели недалече. Вон, глядите, Каурка моя, куда хошь домчит.

Он указал на стоявшую в стороне пролётку с запряжённой рыжей кобылой. И экипаж, и лошадь имели крайне “уставший” вид, не собираясь никуда мчаться.

— Вы не сумлевайтесь, барин, довезём в лучшем виде.

— Гривенник?

— Агась, — мужичонка улыбнулся, показав тёмные провалы недостающих зубов.

Идти пешком мне не хотелось.

— Ну, поехали, коли так.

— Давайте саквояжик ваш понесу, — ухватил он мой багаж, — мне тяжести таскать привычно.

Пролётка хоть и выглядела неказистой, была чистой, а сиденья обтянуты толстой кожей. Рыжая Каурка обернулась и посмотрела на меня печальным взглядом.

— Емельян я. — Мужичонка усадил меня, погрузил саквояж и запрыгнул на козлы. — Меня все знают, так что не извольте волноваться, безо всякого обману довезу.

Знал бы он, кого везёт, то волновался бы сам. Сохранившихся у меня остатков родовой магии хватит, чтобы испепелить штук пять таких хитрых Емельянов.

— Куда ехать-то, барин?

— Горская улица, десятый дом.

— Эт вы правильно решили со мной ехать, — усмехнулся мужичонка, щёлкая вожжами. — Ежели пешком, до туда вёрст пять будет. Незачем ножки-то зря бить.

На удивление, старая пролётка шла мягко, не хуже новых экипажей. Так что я откинулся на сиденье и разглядывал город. Выглядела Тула уютно, но до ужаса провинциально. Широкие улицы, аккуратные домики и особняки, утопающие в зелени, двухэтажные официальные учреждения, прогуливающаяся приличная публика, спешащие по своим делам приказчики и мастеровые.

— Скажи, Емельян, а тебя извозчики и городовой не трогают за извоз без “билета”?

— А чего им меня трогать, барин? — Емельян хохотнул. — Городового я на службу каждый день вожу, да подарки на праздники подношу. А “Ванькам” от меня сплошная польза. Коли попадётся вздорная баба какая али скандалить кто начнёт, так я ентого человека за денежку малую свезу. Чтоб, значица, шума меньше и порядка больше.

Я кивнул, удовлетворённый ответом.

— А это, барин, — кивнул Емельян, — чугунный мост на Оружейный остров. Там Государев оружейный завод и находится. Мы мимо него сейчас проедем и по Железному мосту в Заречье двинем.

С интересом я окинул взглядом вход на завод, где у проходной толпились какие-то люди.

— На работу пришли устраиваться, — махнул на них рукой Емельян, — только не каждого берут. Документ требуется, что благонадёжный, да дело знать нужно.

Пролётка миновала остров, прокатилась по Железному мосту и выехала в Заречье. Что сказать: район был далеко не бедный и публика здесь жила обеспеченная. Пока я рассматривал особнячки, мы добрались до нужного адреса.

— Приехали! — Емельян натянул вожжи, останавливаясь напротив двухэтажного дома.

Кинув медную монетку вознице, я подхватил саквояж и спрыгнул на землю.

— Ждать надобно, барин?

Честно говоря, я не был уверен, какой приём ждёт меня за дверями особняка.

— Подожду час, — Емельян правильно истолковал мои сомнения, — ежели не вернётесь, буду не в обиде. Но если понадоблюсь, два гривенника возьму.

Я кивнул и, стараясь выглядеть солидно, пошёл к парадному входу. Медный молоток на двери был начищен до блеска и смотрел на меня суровой львиной мордой.

Тук! Тук! Тук!

С какой-то особой торжественностью дверь распахнулась, и на пороге появился дворецкий. Лысый как колено, в чёрном костюме, с непроницаемым выражением лица.

— Чего изволите?

Сказано это было так, что сразу становилось понятно — таких, как я, здесь не ждут, и мне лучше побыстрее уйти.

— Иван Карлович дома?

Как я ни старался добавить в голос внушительности и уверенности, получилось так себе. Сложно в девятнадцать лет, в потёртой дорожной одежде выглядеть респектабельно. Дворецкий оглядел меня с ног до головы холодным рыбьим взглядом и хмыкнул.

— Иван Карлович не принимает посетителей без предварительной договорённости.

— Передайте, что его спрашивает, — я посмотрел дворецкому в глаза, вспомнив уроки отца, — боярин Скуратов. У меня письмо от его старого друга.

Скепсис на лице дворецкого пропал, он несколько раз моргнул, отступил на шаг и поклонился.

— Прошу прощения, милостивый государь. Иван Карлович в отъезде и будет только послезавтра. Если желаете, я передам ему ваше письмо.

— Нет, не нужно. Я зайду позже, когда он вернётся.

Разочарованный, я сбежал по ступенькам крыльца и не удержался от вздоха. Да что за невезение! Я-то надеялся, что меня примут в этом доме и большинство моих проблем на этом закончится. Теперь же придётся искать жильё и снова ждать.

— Куда теперь, барин? — Емельян развернул пролётку и подъехал ко мне. Лицо у возницы было до крайности довольное.

— Какая здесь самая дешёвая гостиница?

— Почто вам этот гадюшник? — всплеснул он руками. — Лучше уж в доходном доме поселиться: и денег просят не так много, и публика приличная. Хозяева, опять же, люди с пониманием — снимете на месяц, а ежели раньше съедете, так они остаток вернут.

Подумав несколько секунд, я кивнул.

— Годится, раз с пониманием. Вези!

Глава 5 - Без романтизьму

Доходный дом, куда привез меня Емельян, и впрямь находился недалеко. По моим прикидкам, я бы пешком дошёл за четверть часа. С единственной оговоркой — если бы знал, куда идти. Но знакомых в этом городе у меня не было, идти, соответственно, было некуда, я до смерти устал и понял вдруг, что ни о чём не мечтаю так, как о том, чтобы снять сапоги и лечь. А пройдоха Емельян оказался единственным, кому я мог условно доверять. По крайней мере, он очевидно не претендовал ни на что, кроме получения от барина лишней копейки.

При словах «доходный дом» воображение нарисовало роскошный фасад, четыре, а то и пять этажей, сверкающие медью дверные ручки и высокие окна.

Но Емельян остановил пролетку возле небольшого приземистого здания: полуподвал, два этажа и мансарда. О роскоши говорить не приходилось, и этот факт меня скорее обрадовал. Не при нынешнем моём материальном положении роскошествовать. Выглядело здание опрятно — видно, что приличные люди живут. Ну, и ладно.

Емельян взбежал на крыльцо первым, постучал в дверь.

Открыло прелестное создание примерно моих лет, в длинном платье, фартуке и с кружевной наколкой на волосах. Каштановые вьющиеся волосы отливали в рыжину. На лице девушки я заметил россыпь крошечных веснушек.

Емельян поклонился.

— Здравствуй, Аглаюшка.

— Здравствуй, дядя Емельян.

Смотрела горничная не на Емельяна, а на меня. Скрыть любопытство даже не пыталась.

— Постояльца вам привёз, — степенно продолжил Емельян. — Хозяева дома ли?

— Дома, где ж им об эту пору быть.

Емельян, похоже, рассчитывал, что его пригласят войти, но девушка это делать определенно не собиралась. Она продолжала с интересом разглядывать меня.

— Проводишь, стало быть, молодого человека? Насчёт квартиры.

— Провожу, отчего же нет. Заблудиться не позволю, — горничная задорно рассмеялась.

— Ну… — Емельян смешался. — Я тогда, стало быть, поеду. За услугу накинете, барин? — повернулся он ко мне.

— Конечно. Как обещал. — Я рассчитался. — Если мне что-то понадобится, где тебя найти?

— Да там же, где встретили, — обрадовался Емельян, — на вокзальной площади. Я, считай, с утра до ночи там. Ежели что, обращайтесь всенепременно!

Он довольно улыбнулся, спрятал деньги и ушёл.

— Идёмте, — сказала Аглая. Двинулась было по коридору и спохватилась. — Ох! А вещи-то ваши?

Я показал саквояж.

— И всё?

— А куда мне больше?

— Н-ну… — Вывод, впрочем, Аглая сделала быстро. Стрельнула в меня глазами. — Без супруги вы?

— Один. Пока.

— Вот как. Супруга, то есть, позже прибудут?

— Вероятно.

— Это как же? — Аглая даже остановилась.

— Ну, если у меня появится супруга, то прибудет. А чтобы супруги прибывали раньше, чем появятся, о таком я не слышал.

— Да вы шутник, — Аглая фыркнула, но, кажется, полученной информацией осталась довольна. Двинулась по коридору дальше. — В первом этаже — хозяйское жилье. А квартиранты у нас живут во втором этаже, в нулевом и мансарде.

— А в нулевом — это в полуподвале?

— Ага. Но хозяйка это слово не любит. Учит, чтобы говорили «в нулевом». Как в заграницах говорят.

Мы подошли к солидной двери из тёмного дерева. Аглая вытащила из кармана фартука ключ. Отперла дверь, распахнула.

— Проходите. Это хозяйский кабинет. Обождите вот тут, — она указала на кресло, обитое тёмно-зелёной кожей.

Кресло, в компании второго такого же, стояло у невысокого столика. На столике лежали журналы, на подносе рядом — графин с водой.

— А как хозяевам доложить-то об вас? Оне сейчас на заднем дворе, там молочница пришла.

— Скуратов Михаил Дмитриевич. Прибыл из города Энска по служебной надобности.

— Поняла.

Аглая улыбнулась, кивнула и выскользнула за дверь. Я сел в кресло, саквояж поставил рядом.

Журнал, лежащий сверху, оказался прошлогодним. Я порылся в стопке, нашел журналы пяти- и семилетней давности. Принялся листать, но не успел перелистнуть и двух страниц.

Дверь скрипнула. В кабинет, воровато оглянувшись, вошёл плешивый низенький мужичок с жидкими усиками. Закрыв за собой дверь, он приосанился. Шагнул ко мне и важно проговорил:

— Викентий Викентьевич Дюдюкин. Хозяин сей скромной обители.

— Очень рад. — Я встал и поклонился. — Михаил Дмитриевич Скуратов.

— Рад, душевно рад, — хозяин потряс мне руку. — Квартирой, стало быть, интересуетесь?

— Да. Мне бы хотелось…

— Рад! Душевно рад, — повторил хозяин.

Смотрел он мимо меня. Взгляд впился в дубовый резной секретер, стоявший позади большого письменного стола.

— Извольте обождать буквально одну секунду!

Викентий Викентьевич снова воровато оглянулся на дверь. После чего резво, как борзая на охоте, рванул к секретеру.

Ключ торчал в замке. Викентий его повернул, открыл дверцу, исчез в дубовых недрах, а через мгновение вынырнул. В руке он держал графин с тёмно-красной жидкостью. Поднял его над головой гордо, как олимпиец завоёванный кубок. Отрекомендовал:

— Вишнёвая! Собственного, так сказать, производства. Кухарка наша делает. Изумительная вещь!

Викентий подскочил к столику, у которого сидел я, схватил стаканы, которые стояли возле графина с водой, и в мгновение ока наполнил.

— Ну, как говорится, милости прошу к нашему шалашу!

Викентий сунул мне в руки стакан. Не дожидаясь ответа, тюкнул по нему своим. На то чтобы опрокинуть в себя содержимое, у Викентия ушла едва ли секунда. После чего он немедленно наполнил стакан вновь.

— Ну что же вы? — укоризненно посмотрел на меня. — Неужто хотите хозяина обидеть? А выглядите таким романтическим молодым человеком! Прямо как в прежние времена.

— Ни в коем случае не хочу вас обидеть.

К романтическим молодым людям я себя не относил, но у хозяина было, видимо, собственное представление о романтике.

Я пригубил содержимое. Выдохнул. Настойка оказалась крепкой.

— Изумительная вещь! — Викентий торжествующе смотрел на меня. — Ро-ман-ти-чес-кая!

— О, да. Вашей кухарке надо отдать должное.

— Золотые руки! Воистину, золотые. — Глаза Викентия ласково затуманились. Но мечтал он недолго. Снова поднял стакан. — Ну, как говорится, за романтизьм!

И немедленно выпил. Выпиваю ли я, в этот раз он уже не следил, поэтому пить я не стал. Интуиция подсказывала, что трезвый рассудок ещё пригодится.

«Интуиция — чушь, — азартно объявил Захребетник. — А настойка недурна!»

Эге, приятель. Вот сейчас интересно стало: это ты меня искушаешь или самому охота порадоваться вместе с Викентием? Впрочем, неважно. Как бы ни было — обойдёшься. Своему телу и разуму хозяин, слава богу, я.

Мне показалось, что при этой мысли Захребетник ухмыльнулся. Но спорить со мной не стал.

— Освежим, — сказал Викентий, осушив стакан и поставив его на столик.

Капнул настойки в мой стакан и принялся заново наполнять свой.

Теперь он уже не спешил. Движения стали плавными, лицо обрело счастливое и благостное выражение. За тем, как льётся в хрустальный стакан тёмно-красная жидкость, Викентий следил так, как искушенный любитель музыки мог бы слушать концерт. Поднял стакан и посмотрел на меня. Сфокусировать взгляд ему удалось не сразу.

— Э-э-э, — глубокомысленно сказал Викентий.

— Скуратов, — изо всех стараясь удержаться от смеха, напомнил я. — Михаил Дмитриевич.

— Я помню, — оскорбился Викентий. — Я все помню прекраснейшим образом, уважаемый Дмитрий Михайлович! Вы, стало быть, интересуетесь по вопросу настройки фортепияно? Моя супруга недавно приобрела по случаю великолепнейший инструмент. И теперь, изволите ли видеть…

— Не совсем.

Глаза Викентия неудержимо разъезжались в разные стороны от переносицы. Он их старательно собирал обратно. Глядя на это, сохранять серьёзный вид становилось всё труднее, но я держался.

— Я интересуюсь проживанием в вашем доме.

— Ах, ну конечно! — Викентий всплеснул руками. — Конечно же, дорогой мой Михаил Скуратович! Проживанием. В доме. Н-да… Всего лишь. Никакого романтизьму…

Он глубоко задумался. Но посмотрел на стакан и быстро нашёл способ прогнать печаль.

— Ваше здоровье, дражайший Скурата Малютович!

— Будьте здоровы.

Мы чокнулись. Викентий приложился к стакану. Меня ситуация забавляла всё больше.

— В вашем доме, — уточнил я, дождавшись, пока Викентий выпьет. — Я планирую жить в вашем доме. Если вы не возражаете, конечно.

— В моём? — озадачился Викентий. После чего расцвёл и снова всплеснул руками. — Так живите! Живите на здоровье, любезный Малюта Скуратович! У нас тут, изволите ли видеть, по-простому. В первом этаже обитаем мы с супругой. Во втором половину этажа занимает господин Гарин, изобретатель. Не доводилось слышать?

— Нет.

— Он пока не очень известен, увы… Вторая половина этажа — комнаты. И в мансарде тоже.

— А свободные-то есть?

— Что?

— Комнаты.

— Где? — Глаза Викентия снова разъехались.

— В вашем доме. Свободные комнаты. Есть?

— Конечно, есть! — возмутился Викентий. — Для такого дорогого гостя — как не быть? Вот, к примеру, совершенно свободна комната в мансарде. Она, впрочем, почти всегда свободна… — он опять задумался.

— Почему?

— Так, никто не живёт, вот и свободна! — Викентий расхохотался с видом чрезвычайно остроумно пошутившего человека.

— Отлично. И сколько стоит эта комната?

— Для вас, драгоценный Скурата Матвеевич? — Викентий, как мне показалось, обиделся. — Бесплатно, конечно же! Для такого романтического молодого человека — совершенно бесплатно! Живите в свое удовольствие, сколько вам угодно. А ежели комната не понравится, всегда можно сменить на другую.

— На какую? Я так понял, что остальные заняты.

— Н-ну… — Викентий обвёл затуманенным взором кабинет. — Да живите хоть здесь! Взгляните только, какая красота! — Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла и любовно посмотрел на графин. — Для дорогого гостя ничего не жалко. Ежели ради романтизьму…

— А супруга ваша возражать не будет? Вы ведь сказали, что первый этаж — это ваши апартаменты.

— Супруга? — обиделся Викентий. — Да разве же она станет мужу возражать? Единственному, богом данному? Это где ж такое видано вообще, чтобы жена возражала? — Он подумал и стукнул кулаком по столу. — Ибо сказано: во всем покоряться мужу; а что муж накажет, с любовью и страхом внимать и исполнять по его наставлению! Как прикажу, так и будет! В моём доме только так. Хотя в других домах, я слыхал, иначе. Взяли, понимаешь, моду… А всё почему? Да потому что романтизьму — нету! — Он снова стукнул по столу кулаком. — А моя супруга руки мне целовать готова. Кротка, аки лань! Супруга моя, ежели хотите знать…

— Ты как сюда пробрался, прохвост?! — прогремело от двери.

В кабинет вплыла дородная дама в пышном платье, с высокой прической и с веером наперевес. Веер она нацелила на Викентия.

— Курочка моя!

Викентий вскочил. На ногах он держался не очень твёрдо, но тем не менее ухитрился одним прыжком переместиться так, чтобы загородить собой графин.

— А я тут, изволишь ли видеть, приветствую дорогого гостя! Знакомься, моя драгоценная: это Матвей Митрофанович! Прибыл настраивать инструмент. Матвей Митрофанович, знакомьтесь: супруга моя, Агриппина Аркадьевна!

— Какой еще инструмент?

Агриппина Аркадьевна повела носом. Алкогольные пары, несомненно, учуяла и побагровела.

— Ах, ты… — начала она.

— Рад знакомству, Агриппина Аркадьевна, — вмешался я. Встал и учтиво наклонил голову.

Агриппина повернулась ко мне. Викентий сумел воспользоваться моментом. Он ловко, будто клоун в цирке, проскользнул под рукой супруги и опрометью бросился к двери.

Агриппина попыталась ухватить его за край старомодного длиннополого сюртука — перешедшего, видимо, из разряда одежды для присутствия в разряд домашней, — но не преуспела. Раздраженно фыркнула и повернулась ко мне.

Перевела взгляд на столик. Увидела мой стакан, из которого я едва отхлебнул. Графин с настойкой и стакан, из которого пил Викентий, волшебным образом исчезли вместе с ним.

Агриппина сдвинула брови и прошагала к секретеру. Отперла, заглянула в недра. И разразилась такой затейливой руганью, что Захребетник во мне заслушался. «Прохвост», «шельма» и «мерзавец» — это было самое мягкое из того, что прозвучало.

«Кротка, аки лань», — вспомнил я характеристику, данную Викентием супруге. Н-да, вот уж точно. На всякий случай приготовился к тому, что буря заденет и меня, но Агриппина Аркадьевна оказалась профессионалом своего дела. Окинула меня взглядом с головы до ног и, очевидно, в мгновение ока считала всю биографию. Милостиво улыбнулась.

— Будем знакомы.

Я вежливо поклонился.

— Здравствуйте. Ваш супруг немного ошибся, меня зовут Михаил Дмитриевич Скуратов. И я, увы, не настройщик фортепияно. Я, видите ли…

Агриппина кивнула:

— Да, Глаша мне доложила. Вас интересует комната. Поздравляю, вам исключительно повезло! Буквально на днях освободилось чудесное помещение в мансарде. Изволите осмотреть?

Я изволил. Агриппина, покачивая юбками, поплыла к дверям. Мы поднялись по лестнице в мансарду.

Потолка я мог без труда коснуться рукой, но в коридоре с выходившими в него с одной стороны наклонными окнами, а с другой — дверями, было чисто. Дверные ручки сверкают, посреди коридора постелена дорожка.

Двери уходили налево и направо от лестницы, мы с Агриппиной пошли направо. Она остановилась возле предпоследней двери, выбрала на внушительной связке нужный ключ и отперла.

— Вот. Прошу вас.

Металлическая кровать, украшенная блестящими шарами и кружевной накидкой на взбитых подушках. Напротив кровати — комод и умывальник, у окна — письменный стол и кресло.

— Освещение, изволите видеть, электрическое. — Агриппина гордо щёлкнула выключателем, под потолком загорелась двухрожковая люстра. — Но ежели вам книжку читать, письма писать или другое чего, то керосиновая лампа тоже имеется. Отопление у нас центральное, как холодать начнёт, так прикажу дворнику котёл в подвале затопить. Отхожее место — возле чёрной лестницы, как обратно пойдём, покажу. Воды в умывальник натаскать — опять же, к дворнику. Комната тёплая, с окон не дует. И вид прекрасный! Полюбуйтесь, прошу.

Я подошёл к окну. Оно выходило на улицу. А окна коридора, получается, выходят на задний двор. И чёрная лестница недалеко от моей двери.

Это хорошо. Пока не знаю, зачем, но интуиция подсказывает — может пригодиться. Захребетник был со мной согласен.

— Ежели угодно, мы предоставляем пансион, — продолжала расхваливать квартиру Агриппина. — Можно только завтрак, можно ещё и ужин. Кухарка у нас очень хорошая, прежде в Ипатьевской ресторации работала.

— Спасибо. А сколько стоит комната?

— Двенадцать рублей в месяц прошу. Тепло, чисто. Вид из окна, опять же…

Из окна не было видно ничего, кроме узкой улочки, по которой медленно тащился извозчик. Напротив стоял длинный трёхэтажный дом, полностью загораживающий обзор. Но, честно говоря, я в принципе не имел представления, сколько стоит проживание в подобном месте. До сих пор не было повода об этом задумываться.

Агриппина расценила смятение на моём лице по-своему.

— Хотя, конечно, хорошему человеку и уступить немного можно, — немедленно сказала она. — Ежели желаете, за двенадцать рублей в месяц будет вам жилье с завтраком.

— Давайте ещё и с ужином, — предложил я.

— Давайте! — Агриппина расцвела.

Как-то она слишком быстро согласилась. Где-то тут, кажется, подвох. И Викентий проговорился, что эта комната всегда свободна…Захребетник был со мной солидарен, его поведение Агриппины тоже насторожило.

«Не соглашайся сразу! Сначала осмотрись как следует!»

Осмотрись, угу. Знать бы ещё, на что нужно обращать внимание. Сроду на съёмных квартирах не жил…

Я открыл и закрыл окно. Повыдвигал ящики комода. Открутил кран умывальника, пощёлкал электрическим выключателем. Труба отопления, проходящая под окном, была холодной, но Агриппина обещала затопить, когда понадобится. В общем, на первый взгляд всё как будто в порядке.

— Не извольте сомневаться, — улыбнулась Агриппина. — У нас без обману! Только будьте любезны задаток оставить. Как у людей, за месяц вперёд.

Рассчитавшись с Агриппиной и дождавшись её ухода, я проверил оставшуюся наличность. Мягко говоря, негусто, поскорей бы уже на службу устроиться. А надо ведь ещё сходить в лавку, купить зубной порошок, бритву и прочие мелочи. Саквояж-то у меня почти пустой, а всё, что в нём лежит, — не моё, дядюшка снабдил по доброте душевной… Я почувствовал, как подступает грусть, и сердито встряхнул головой. Не на того напали, мрази! Я — боярин Скуратов. Рано или поздно не вы меня, а я вас найду. И тогда те из вас, кто по какому-то недоразумению ещё живы, мертвецам позавидуют.

«Вот это верно, — одобрил Захребетник, — вот это по-нашему!»

***

Как пройти в лавку, мне рассказала Агриппина. Посоветовала идти не в ближнюю, а в ту, что подальше, — там и выбор больше, и хозяин торгуется охотнее. Идти было прилично, с полчаса. Я оглядывался по сторонам, запоминал приметные здания. Одному господу ведомо, сколько мне по этому городу ходить. Чем раньше начну ориентироваться, тем лучше.

Остановившись у зеркальной витрины, я вдруг заметил в отражении, как из-за угла дома напротив высунулся какой-то оборванец. Увидев, что я смотрю на витрину, тут же исчез.

Сердце застучало быстрее. Я пошёл по улице дальше. Наклонился — якобы зашнуровать ботинок, — и бросил взгляд назад. Оборванец шёл за мной. В этом не оставалось уже никаких сомнений.

Выследили?! Но как? Я был уверен, что после драки в поезде меня не преследовали. Просто потому, что некому было это делать. В покое меня не оставят, это ясно, но не могли ведь так быстро отыскать? Я всего два часа как с поезда сошёл.

«Вот именно, — ухмыльнулся Захребетник. — От вокзала тебя и пасут. Решили, видимо, что лёгкая добыча».

— Добыча? О чём ты?

«Я о ворах, Миш. Персонаж, который за тобой топает, вряд ли собирается спросить, как пройти в библиотеку. Ждёт, пока ты свернёшь в безлюдный переулок. И его товарищ, который идёт по другой стороне улицы, тоже… Да не верти ты головой! Не порть эффект. Я хочу преподнести ребятам сюрприз».

— Такой же, как в поезде?

«Ну да. А тебя что-то смущает?»

— То, что мне в этом городе жить! Есть вероятность, что не один день и даже не месяц. Начинать с убийства как-то не очень хочется.

Захребетник вздохнул.

«Ох уж эти обывательские предрассудки… Так, внимание! Второй мерзавец куда-то исчез. Значит, сейчас, когда ты свернёшь в переулок, окажется впереди тебя. А первый перекроет дорогу сзади».

Он как в воду глядел. Едва я завернул в переулок, тесный и замусоренный, как из-за дома впереди вышел ещё один оборванец. Ухмыльнулся, показав гнилые зубы, и попёр на меня. Издевательски ощерился:

— Подайте милостыню, ваше благородие!

— По вторникам не подаю, — процедил я. — Пошёл вон!

Оборванец покачал головой.

— Ай-яй-яй! Такой молодой, а такой невежливый! — И вдруг выхватил из рукава нож. — А ну, выворачивай карманы! Братишка, помоги барину!

Сзади ко мне подкрался второй оборванец. Предполагалось, очевидно, что я его приближения не замечу. Да и в целом, как верно сказал Захребетник, воры посчитали меня лёгкой добычей… Ну-ну.

Я, не оборачиваясь, резко и сильно ударил локтем назад — за секунду до того, как второй оборванец схватил меня за руки. Куда бью, не смотрел, но знал, что угодил в солнечное сплетение. Оборванец согнулся пополам. А я ударил первого — ногой в живот. Этот тоже согнулся. Я бросился на него, выкрутил руку и заставил выронить нож.

Тут же резко пригнулся и ушёл в сторону. Не позволил тому, кто был за спиной, достать меня. Нож, который должен был воткнуться мне под лопатку, прошёл мимо, а сам оборванец из-за инерции броска оступился и потерял равновесие. Я сильно ударил его сбоку по челюсти. Оборванец полетел с ног и больше не шевелился. Я, похоже, отправил его в нокаут.

Обезоруженный мной, увидев, как подбираю нож, взвизгнул:

— Не губи, барин! — и бросился бежать.

С того момента, как я свернул в переулок, не прошло и минуты.

«Как дети, ей-богу, — проворчал Захребетник. — Хоть бы раз поновей чего придумали! Этого, который валяется, обыщи. Наверняка там и кистень имеется».

Не ошибся. Из-за пояса оборванца я, поморщившись, извлёк кистень на короткой цепи. Приподнял мужику веко — так и есть, в нокауте. Сорвал лопух, выглядывающий из-под покосившегося забора, принялся брезгливо обтирать ножи и кистень. В этот момент в переулке показалась баба с корзиной в руках. Увидела лежавшего на земле оборванца и меня, стоящего над ним с ножом в руках. Завизжала, бросилась прочь.

— Помогите, люди добрые! Убивают! — донёсся с улицы истошный крик.

«Кошмар, до чего все нервные, — проворчал Захребетник. — Кто его убил-то? Никто не убивал! Хотя, как по мне, не мешало бы. Воздух стал бы чище. Не сидится им спокойно, вишь! Грешат и грешат».

Я молча сунул добычу за пазуху и поспешил по переулку дальше. Надеюсь, лица моего баба не разглядела, мне по этим улицам ещё ходить.

Глава 6 - Шампанское с малиной

В семь часов я, по приглашению Агриппины, спустился в столовую на ужин. Народу было немного, обстановка уютная, кормили недурно, но я не сумел ни толком разглядеть соседей, ни даже разобрать, что ем. После испытанных тревог и волнений всё, чего хотел, — побыстрее оказаться в постели. Едва вернувшись к себе в комнату, разделся и завалился в кровать.

Разбудил меня удар о стену. Не успел я сесть и осмотреться — раздался второй удар. После чего сильный мужской баритон запел:

Мой папаша пил, как бочка,

И погиб он от вина,

Я одна осталась дочка,

И зовут меня Нана!

По тому, как произносились слова, было слышно, что хозяин баритона изрядно навеселе, однако в ноты попадал. Песня прервалась, зазвенело стекло и загрохотало железо. Причем снаружи, за окном.

Я подошёл, распахнул приоткрытую раму и выглянул. К краю железной крыши катилось отбитое бутылочное горлышко. А из соседнего окна торчала рука, держащая бутылку шампанского. На крышу лилась пена.

— Я игрива, шаловлива, — снова затянул баритон.

Но слушать дальше я не стал. Вышел из комнаты и постучал в дверь соседней.

Песня оборвалась.

— Нету денег! — грянуло из-за двери. — Сказано, завтра — стало быть, завтра! А сегодня — это сегодня. Что ж за народ бестолковый, право слово! Не мешайте ат… ик!.. атдыхать! Мой папаша пил, как бочка…

Я постучал снова. Пригрозил:

— Не откроете — выбью дверь!

— Проигрались ихнее благородие, — раздался справа от меня негромкий голос. Из двери высунулась голова в ночном колпаке. Её обладатель подслеповато щурился, пытаясь меня разглядеть. — Оне завсегда, как проиграются, про папашу поют. А когда в выигрыше, то про чёрта.

— Про чёрта?

— Истинный крест, — колпак перекрестился. — Но это когда выиграют. А сегодня про папашу — стало быть, в проигрыше. Вы, юноша, не совались бы к ним. Оне сгоряча и саблей махать могут, и с пистолета пулять.

— Сгоряча я тоже много чего могу. Папаша, который пил как бочка, и удары в стену — не то сопровождение, под которое привык засыпать.

Для очистки совести я постучал ещё раз. Баритон разразился руганью. Я разбежался, насколько позволял коридор, и ударил в дверь ногой.

Ругань усилилась. Дверь распахнулась.

На пороге стоял гусар. Выше меня на полголовы, в плечах косая сажень. Огненно-рыжий, с такими же рыжими, лихо закрученными усами. Босой, без мундира, в расстёгнутой рубашке — но зато с саблей в руке.

— Ты ещё кто?! — взревел гусар.

Ночной колпак поспешно скрылся за дверью.

— Сосед. Из той комнаты, — я кивнул на свою дверь. — Какого чёрта среди ночи шумишь?

— Среди ночи? — озадачился гусар. Посмотрел в окно.

— А что сейчас? Белый день, по-твоему?

— У меня драма! Душа наружу рвётся! — гусар постучал по груди.

— А я спать хочу! Прекращай буянить.

— А если не прекращу?

Гусар прищурился, уставился на меня наглыми, зелёными, как у кота, глазами.

— Тогда придётся морду тебе набить.

— Ты? Мне?! — он расхохотался.

А в следующую секунду взмахнул саблей. Не думаю, что всерьёз планировал драться с безоружным, скорее это был приём устрашения.

Я машинально шагнул назад. Руки сжались в кулаки и поднялись, закрывая голову, тоже сами собой. Захребетник во мне взвыл от предвкушения.

«Проучим наглеца!»

Но тут произошло неожиданное. Размахивать саблей в тесноте мансардной комнаты гусар явно не привык. Сабля воткнулась остриём в потолок.

Гусар, выругавшись, дёрнул её на себя. Сабля не поддалась. Он рванул сильнее. Теперь вырвать саблю получилось, но на ногах гусар не устоял. Машинально шагнул назад, запнулся о валяющиеся на полу сапоги и опрокинулся навзничь. Приложился затылком о пол и затих.

«Ну, вот, — разочарованно прокомментировал оставшийся без развлечения Захребетник. — Шею сломал?»

— Вряд ли, — буркнул я. — Таким балбесам даже сотрясение мозга не грозит. Сотрясаться нечему.

Я огляделся. Графина с водой, как у себя в комнате, не увидел, зато на комоде громоздилась батарея пустых бутылок. Я взял одну, наполнил водой из умывальника. Присел рядом с гусаром и плеснул воды ему в лицо.

Рыжие усы встрепенулись. Гусар помотал головой, громко чихнул, заставив меня отпрянуть, и открыл глаза.

Сфокусироваться на моём лице сумел не сразу. Когда поймал фокус, на физиономии отразилось уважение.

— Вот это удар у тебя! — пробормотал гусар. — Крепок, собака…

Он приподнялся на локте. Потёр ушибленный затылок.

Подробностей того, как оказался на полу, он, видимо, не помнил. В хмельной голове застряло лишь то, что это каким-то образом связано со мной.

— А ты думал, — строго сказал я. — Прекращай буянить! А то ещё не так приложу.

— Да полно тебе. Уже и пошутить нельзя. — Гусар сел на полу. — Будем знакомы, что ли? Григорий Зубов. Поручик Сумского гусарского полка, — подал мне руку.

— Михаил Скуратов.

Я пожал руку и помог Зубову подняться.

— Выпьешь, Мишань?

Зубов взял с подоконника бутылку с отбитым горлом. Осмотрел залитый вином подоконник, заваленный бумагами стол, кресло с брошенным на спинку мундиром и свисающим с подлокотника дамским чулком. Перевел взгляд на комод. Высмотрев среди скопления бутылок винный бокал, просиял.

Ополоснул бокал в умывальнике, налил шампанского.

— За знакомство! — отсалютовал мне бутылкой.

— Стекол нет? — я посмотрел сквозь бокал на свет керосиновой лампы. — Чем ты так горлышко, саблей?

— Ей, родимой, — гоготнул Зубов. — Какие стекла, обижаешь! Чай рука набита…

Тут он запнулся. Задумчиво посмотрел на саблю — она, выпав из его руки, так и лежала на полу. На меня. На потолок и оставленную в нём выщербину.

И вдруг гаркнул:

— А ну пошел вон, филер вонючий!

Ринулся к двери.

Я обернулся и увидел, как в коридоре мелькнул знакомый ночной колпак. Зубов захлопнул дверь. Подобрал с пола саблю, сунул в висящие на кресле ножны.

Пожаловался:

— Куропаткин, с-скотина! Его хозяйка подрядила за мной шпионить. Обо всём докладывает. Завтра, как пить дать, накляузничает, что мы с тобой всю ночь дебоширили.

— Ну, справедливости ради — если бы я сюда не вломился, так бы и было. С той разницей, что ты бы и без меня прекрасно управился. Зачем мне в стену стучал?

— В стену? — озадачился Зубов. Задумался. — А! Так это я сапогом кинул. — Перевёл взгляд на валяющиеся на полу сапоги. — Потом — вторым.

— Ещё раз кинешь — я тебе эти сапоги на голову надену. И первый, и второй.

Зубов гоготнул. Согласился:

— Заметано. Ты, я вижу, парень не промах. Будем знакомы.

Ударил бутылкой о мой стакан и приложился к отбитому горлышку.

Крепкий сон, внезапное пробуждение и неожиданное знакомство меня встряхнули. Чувствовал я себя относительно бодро, да и Зубов при ближайшем рассмотрении оказался вроде бы неплохим парнем. Из тех, кого время от времени надо ставить на место, чтоб не зарывались, — и тогда они чудесные люди, был у меня в гимназии такой приятель.

В общем, выпить с Зубовым я не отказался. Никогда не помешает узнать побольше о том месте, где собрался обитать. О себе приготовился рассказывать сдержанно, но не понадобилось даже этого. С ролью рассказчика Зубов прекрасно справлялся сам.

Я узнал, что его полк расквартирован в Москве. И у Зубова там, между прочим, на Хамовническом валу прекрасная квартира с совершенно дивной хозяйкой. Прелестная старушка, божий одуванчик. Зубова обожает и никогда не пристаёт с глупостями вроде требования внести оплату за позапрошлый месяц. Не то что госпожа Дюдюкина.

Имя Агриппины Аркадьевны Зубов произнёс с некоторой опаской и посмотрел на дверь. Должен он был, видимо, не только за позапрошлый месяц. Расплатиться планировал сегодня, но, как на грех, проигрался в карты. При этих словах Зубов с надеждой посмотрел на меня.

Я категорически мотнул головой. В долг давать картёжнику не стал бы, даже если б было, что давать. Зубов, впрочем, не расстроился — нет, так нет. Сегодня продулся, завтра отыграется — в этом тезисе, как я понял, заключалась вся его жизненная философия. Он и в Туле-то оказался в результате какой-то карточной истории, с дракой и призывом городового. Отчаянно здесь скучал, но срок ссылки уже подходил к концу.

— В целом, городишко неплохой, — заключил Зубов. — Тоска, провинция, но жить можно. Ежели что, Мишань, ты на меня всегда рассчитывай.

Я пообещал новому товарищу, что непременно буду рассчитывать. Про себя вздохнул. Ивана Карловича Корша — человека, на которого и впрямь могу рассчитывать, — увижу не раньше чем послезавтра.

Засиделись мы с Зубовым до глубокой ночи. К себе в комнату я вернулся, зевая во всю ширь, и сразу рухнул в кровать. Спал как убитый. А проснувшись, понял, что стою над трупом. Уютная мансардная комната в доме госпожи Дюдюкиной исчезла.

Я находился в довольно большом, но грязном и тёмном помещении. Посреди него стоял стол, уставленный недоеденными закусками, бутылками, усыпанный объедками и папиросным пеплом. Между тарелок и стопок приткнулись щербатые блюдца, приспособленные под пепельницы. Тут же валялись брошенные игральные карты. Комната тускло освещалась висящей под потолком керосиновой лампой. Лампа покачивалась. Да и в целом создавалось впечатление, что люди спасались отсюда бегством, причём буквально секунду назад — стулья перевёрнуты, посуда побита, в одном из блюдец дымится окурок. Из-под опрокинутой рюмки продолжало растекаться нечто, издающее сивушный запах.

Себя я обнаружил стоящим над распростертым на полу телом. Голова человека была вывернута набок под неестественным углом. Но напугало меня не это. А то, что в руке я сжимал изрядную пачку ассигнаций.

— Это ещё что?!

Я взревел и понял, что голос сейчас — не мой. Телом завладел Захребетник. И судя по тому, что я наблюдал вокруг, ни в чём себе не отказывал.

«Деньги».

— Вижу, что не канделябр! Куда тебя занесло, что это за место? И кто это, чёрт возьми, такой?!

Я посмотрел на труп у ног.

«Тут воровская малина, — без тени смущения доложил Захребетник. — Это — главарь банды. Если заглянешь за стол, увидишь ещё одного вора. Остальные разбежались. Не думаю, что за подмогой, слишком напуганы… Ч-чёрт!»

В ту же секунду моё тело бросилось на пол, сгруппировалось и откатилось в сторону. На долю мгновения раньше, чем прогремел выстрел. Зазвенело оконное стекло — стреляли из окна, с улицы. В бревенчатую стену на высоте моего роста вонзилась пуля. Посыпалась древесная труха, отлетела выбитая щепка.

«Да чтоб тебя! — ругнулся Захребетник. — Не было ж у них стволов!»

Я схватил валяющийся рядом с трупом стул и швырнул его в окно. Одновременно с тем, как раздался ещё один выстрел. И тут же бросился к двери в стене.

Она вела не на улицу, а в заднюю комнату — тесную и загроможденную какими-то тюками. Сквозь тюки и поломанную мебель я пробился к окну. Двумя руками распахнул рамы, вскочил на подоконник, спрыгнул вниз и бросился бежать.

Однако убежал недалеко. Через пару кривых, покосившихся домишек свернул за угол. Рука нырнула за пазуху. Привычным движением выхватила из кобуры револьвер. Я замер, слившись со стеной. По переулку застучали сапоги.

«Двое», — мелькнула в голове мысль, принадлежащая Захребетнику.

Когда бегущие поравнялись с домом, я выстрелил. Раз, потом другой. Обоих уложил наповал. Выждал пару минут, но погоня не возобновлялась. Зато начал оживать переулок — в тёмных окнах замелькали огоньки свечей.

Я подбежал к упавшим бандитам. Огнестрельное оружие нашлось только у одного, у второго я вытащил из-за голенища сапога нож. И быстрым шагом пошел прочь. На ходу убрал в кобуру собственный револьвер, тот, что забрал у вора, спрятал за пазуху.

Во внутреннем кармане шуршало. Когда успел сунуть туда пачку ассигнаций, я не помнил.

«Деньги нам пригодятся», — объявил довольный Захребетник.

Я промолчал.

«Слушай, ну чего ты дуешься? Это же ворьё! После того как ты им навалял и оружие отобрал, они бы тебя в покое не оставили. Нашли бы способ подкараулить. Я всего лишь сработал на опережение».

— Как ты попал к ним в логово?

«Да просто из дома вышел! Тебе-то хорошо — накидался с Зубовым и дрыхнешь. А мне скучно! Дай, думаю, пройдусь немного. Воздухом подышу».

— Воздухом, ага. Так я тебе и поверил.

«Ну, заодно и по сторонам поглядеть, чего уж. Чтобы два раза не выходить. И, не поверишь, — десятка шагов по переулку не прошёл, как тут этот».

— Кто?

«Да пёс его знает, фамилию не спрашивал. Иду, слышу — догоняют. Явно же не для того, чтобы лотерейные билеты предложить. Ну, я обернулся и встретил как положено».

— А как положено — это прямым в челюсть?

«Ну… Примерно. А потом думаю: этот гусь ведь наверняка не первый час по улицам шарашится! И я не первый, к кому он полез. И такие, как он, в городе наверняка ещё есть… Я и говорю ему: отведи-ка меня в вашу малину».

— А он так вот запросто взял и отвёл?

«Ну, не сразу. Поломался для приличия… Но зато уж, когда я уговорил, до того тихий и кроткий стал, что любо-дорого смотреть! Отвёл как миленький. А там уже… Не знаю. Как-то само пошло».

— Пошло. Угу… Ты вообще понимаешь, что наделал?!

«А что я наделал? Эти мерзавцы хотели у тебя деньги отобрать, от самого вокзала пасли. И рано или поздно отобрали бы, это как пить дать. А теперь они ни у кого ничего не отберут. И мы с тобой не в накладе. Как по мне, так вечер удался».

— То есть, четыре трупа — это, в твоём представлении, «вечер удался»?

«Ай, да какие там трупы? Нашёл, чем голову забивать. Эти нечестивцы сами для себя такую участь выбрали. Не я бы их ушатал, так другая банда на ножи поставила. Или друг друга бы перерезали, спьяну да со злобы. Деньги от одних грешников к другим перетекли, только и всего. А теперь эти деньги — наши. Чем плохо?»

Я только головой покачал.

На следующий день, выспавшись как следует, отправился прогуляться по городу. Быстро убедился, что Захребетник прав: преследовать меня больше никто не пытался. Я дошёл до набережной, купил у разносчика газету и присел на скамейку под липой. На второй полосе газеты увидел заметку.

«На окраине города обнаружены погибшими участники банды, не дававшей покоя запоздалым прохожим! Полиции долгое время не удавалось выйти на их след. Сегодня двое бандитов найдены застреленными в переулке, ещё два трупа обнаружены в жилом доме неподалёку. Личность хозяина дома устанавливается. Жители окрестных домов слышали выстрелы, но свидетелей злодеяния нет. Всех, кто может сообщить подробности происшествия, просим обращаться в редакцию газеты.

Специальный корреспондент Норд А.».

«Ну вот, — ухмыльнулся Захребетник. — Что-то я сомневаюсь, что в редакцию выстроилась очередь из желающих сообщать подробности. Осталась нам с тобой ерунда — дождаться Корша».

Глава 7 - Его высокородие

Дождавшись наконец нужного дня, я отправился к особняку на Горской улице второй раз. Открыл мне тот же лысый дворецкий.

— Добрый день, милостивый государь, — отвесил он лёгкий поклон. — Прошу вас, проходите. Я доложу Ивану Карловичу о вашем приходе.

Оставив меня в прихожей, он торжественно удалился. Я огляделся и тихонько вздохнул. Сразу было видно: здесь живёт обеспеченный дворянин, не чуждый хорошему вкусу и роскоши. Похожая мебель, кажется, того же мастера, была и в нашей усадьбе.

Стоило мне подумать о доме, как накатила глухая тоска. Вспомнились отец с матерью, сёстры и старший брат. Пришлось потереть пальцами глаза, чтобы сдержать злые бессильные слёзы. А следом меня захлестнула холодная ненависть. Я выжил! И смогу отомстить за всех них. Обязательно! Всем!

“Сможешь, — шепнул в голове голос Захребетника. — Я дал слово и помогу. А теперь соберись, ты должен сделать то, что обещал. От сегодняшнего разговора зависит слишком многое”.

И тут же он подновил оттаявшую заморозку на моих чувствах. Мне сделалось легче, и я гордо выпрямился, придавая себе уверенный вид. Да, Захребетник прав — нужно быть сильным и не раскисать. Время оплакивать близких прошло, настало время собирать камни.

— Прошу, милостивый государь, — появился дворецкий и жестом пригласил меня следовать за собой. — Иван Карлович примет вас в Синей гостиной.

Мы прошли по коридору, стены которого были увешаны картинами. Хозяин дома, похоже, испытывал страсть к импрессионистам и собрал целую коллекцию полотен, больше похожих на цветные пятна, а не на пейзажи.

— Вам сюда, милостивый государь.

Дворецкий распахнул двери, пропуская меня в комнату, и тут же затворил их за моей спиной.

Синяя гостиная оправдывала своё название на все сто процентов. Небесные обои на стенах, обивка мебели цвета индиго, тёмный кобальтовый ковёр на полу. На стенах, в рамах картин, плескалось море лазурных оттенков.

В первый момент я слегка опешил от обилия синего и не сразу заметил хозяина дома. У окна, в кресле, шевельнулась фигура в домашнем халате: Иван Карлович Корш был худ, лицом напоминал хищную птицу, а взгляд имел пронизывающий, как у змеи. Голос же его звучал властно, выдавая человека, привыкшего приказывать.

— Вы отвлекли меня, молодой человек. У вас есть ровно три минуты, чтобы изложить ваше дело.

Я поклонился.

— Разрешите отрекомендоваться, ваше высокородие. Михаил Дмитриевич, боярин рода Скуратовых.

Корш удивлённо поднял правую бровь.

— Не припомню, чтобы имел дело с вашей семьёй. Или я ошибаюсь?

— Нет, ваше высокородие. Меня к вам направил Николай Никанорович Егоров.

Вытащив из внутреннего кармана письмо, я отдал его Коршу и отступил на пару шагов.

— Хм… Старый лис ещё жив? Давненько я не получал от него весточек.

Он взял со столика серебряный нож для бумаг и ловко вскрыл конверт. Развернул лист, нацепил на нос пенсне и принялся читать. В тишине Синей гостиной было слышно только тиканье больших напольных часов да хруст бумаги, когда Корш перехватывал письмо.

— Мда. — Корш отложил письмо на столик, снял пенсне и помял переносицу пальцами. — Сочувствую вашему горю, молодой человек. Потерять семью — по-настоящему тяжело.

— Благодарю, ваше высокородие.

— Кем вам приходится Николай Никанорович?

— Двоюродным дедом по матери.

— Он просит принять вас на государеву службу. — В голосе Корша прозвучал скепсис.

— Да, ваше высокородие.

— Называйте меня по имени-отчеству. Покажите ваш родовой перстень.

Я на секунду смутился и замешкался. Перстень был зашит в подкладке, подальше от чужих глаз. Так что мне пришлось расстегнуть сюртук и руками разорвать шов. Корш наблюдал за моими манипуляциями без тени улыбки и даже одобрительно кивнул.

— Вот. — Я продемонстрировал ему золотой перстень на ладони.

— Наденьте, — велел он мне.

Перстень сел на палец как влитой. И тут же на нём вспыхнули огоньки магического огня, складывающиеся в оскаленную собачью морду, герб рода Скуратовых.

— Да, вы действительно тот, за кого себя выдаёте, — с тенью сожаления в голосе произнёс Корш. — Вот уж не думал… Да, подкинул задачку старый лис.

Он встал и прошёлся по гостиной, искоса поглядывая на меня.

— Вы ведь понимаете… Эээ…

— Михаил Дмитриевич, — напомнил я.

— Вы точно понимаете, Михаил Дмитриевич, на что идёте? Государева служба — это не общественная баня, куда можно войти за гривенник и выйти в любой момент. Если вы думаете, что сможете отсидеться, пока враги забудут о вас, а потом вернуться к прежней жизни, то сильно ошибаетесь.

— Да, Иван Карлович, я всё понимаю.

— Покинуть службу вы сможете, — не слыша меня, продолжал Корш, — только отслужив положенный срок или в связи с серьёзной болезнью. Считайте, что вы добровольно вступаете в кабалу.

Он слегка сгущал краски, видимо, рассчитывая меня отговорить. Чиновники вполне имели возможность покинуть службу, если начальство сочло уважительными причины ухода. Это имело и обратную сторону: чиновника могли выгнать только за действительно серьёзный проступок. Теоретически, попав на службу, человек мог вообще ничего не делать и получать жалование. Да, ему не видать повышения и премий, но уволить его было бы весьма сложно.

— А главное, вам, Михаил Дмитриевич, придётся отказаться от боярства. Вы осознаёте, что это значит? Получить его обратно не будет никакой возможности. Никакой! — подчеркнул он, подняв палец вверх. — Даже государь не сможет вернуть его вам. А значит, вы навсегда лишитесь доступа к родовой магии. Готовы вы ли на это пойти? Не будете потом кусать локти?

Остановившись напротив, он пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд и кивнул.

— Решение принято, Иван Карлович. Я хочу поступить на государеву службу.

— Хорошо. — Корш кивнул, вернулся в своё кресло и указал на диванчик напротив себя. — Садитесь, Михаил Дмитриевич.

Он сложил руки перед собой домиком и молча разглядывал меня.

— Вы похожи на Николая Никаноровича, егоровские черты, — хмыкнул он, — а глаза, мне кажется, скуратовские. Я вспомнил, мне однажды довелось видеться с вашим отцом. Достойный был человек.

Я благодарно кивнул.

— Давайте подумаем, что я могу для вас сделать, молодой человек. Самое простое — это помочь получить чин коллежского регистратора и отправить служить в какой-нибудь уездный городок. Скажем, в Епифань или Крапивну, где вы не будете привлекать внимания.

От такой перспективы я непроизвольно вздохнул. Даже мне, далёкому от чиновничьей жизни, было известно: коллежский регистратор в уездном городе без связей и денег — это приговор. В театре даже сложился такой типаж, обозначающий спивающегося неудачника без перспектив.

“Скажи, что ты не ищешь простых путей, — подсказал в голове Захребетник. — И держись уверенней — он к тебе присматривается”.

— Простите, Иван Карлович, но я предпочёл бы сложный путь. Скуратовы не боятся трудностей.

По лицу Корша мелькнула лёгкая улыбка.

— Похвально, молодой человек, похвально. Тогда я могу сделать вам интересное предложение.

Он сделал паузу, пристально разглядывая меня.

— Отправлю вас в Тульскую городскую канцелярию моего ведомства. Начните работать, пообвыкнетесь. И присмотритесь, как там идут дела. Чем дышат сотрудники, хорошо ли выполняют свои обязанности и всё такое. И если покажете себя, то я о вас не забуду.

Я не стал отвечать сразу, обдумывая ситуацию. С одной стороны, Корш предлагал мне стать его “шпионом” в подчинённой канцелярии. Наверняка это часть какой-то аппаратной игры между чиновниками, в которой мне предстояло стать пешкой. Не слишком завидная и почётная роль. С другой стороны, а что я теряю? Не в моём положении разбрасываться такими предложениями. А так я становлюсь человеком Корша, и при некотором везении моя карьера пойдёт в гору. Всё лучше, чем прозябать в уездном городе до старости.

“Хорошие сапоги, надо брать, — странно хмыкнул Захребетник. И тут же добавил не терпящим возражений тоном: — Мы принимаем предложение”.

— Я согласен, Иван Карлович.

— Не сомневался, что вы согласитесь, Михаил Дмитриевич. Но в этом случае я должен вас спросить о некоторых вещах. — Корш подался вперёд. — Расскажите мне, что произошло в вашем поместье. Как случилось, что род Скуратовых уничтожили?

***

Естественно, я не стал рассказывать Коршу всё в подробностях. Коротко обрисовал про нападение людей Басмановых и смерть семьи. В душе же у меня царил холод, замораживающий боль и слёзы, — подарок Захребетника, сохраняющий ясность мыслей. Естественно, о самом Захребетнике и договоре с ним я упоминать не стал. О таком вообще нельзя говорить вслух, чтобы не оказаться в глубоких казематах Священного Синода. Шутка ли, гуляющий по улицам одержимый! Непонятно только, кто у меня внутри: бес, чёрт, демон или ещё что похуже?

— Благодарю, — кивнул Корш. — Простите, Михаил Дмитриевич, что заставил вспоминать о трагедии.

Я прикрыл глаза и изобразил на лице полагающуюся печаль. Холод так и сжимал сердце, не давая волю чувствам, — Захребетнику я нужен был с ясными мыслями и трезвой головой.

— Что же, тогда не будем затягивать. Как начальник губернского управления Коллегии Государевой Магической Безопасности… — По губам Корша скользнула улыбка, словно ему доставляло удовольствие произносить полное название своей должности. — Я имею право сам назначать людей на младшие должности и приводить к присяге. Идёмте.

Он встал и, не оглядываясь, двинулся из гостиной. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

***

Корш отвёл меня то ли в свой кабинет, то ли в личную библиотеку. Все стены были заставлены книжными шкафами, а посреди комнаты стоял монументальный письменный стол, обитый зелёным сукном.

— Садитесь, — бросил он мне, указав на стул.

Мне пришлось ждать почти четверть часа, пока Корш рылся в дальнем шкафу. Наконец он нашёл нужное и водрузил на стол передо мной тяжёлую толстую пластину. Будто икона в окладе, в серебряную обложку была заключена плитка зелёного камня. От которой веяло магией и опасностью. Малахит! Не узнать его было невозможно.

Малахитовая пластина Корша не была ровной — по центру в ней имелась выемка в форме левой ладони взрослого человека. Вокруг неё водили хоровод странные угловатые символы непонятного языка. А сверху был выгравирован государев герб — двуглавый дракон.

— Положите руку, — приказал Корш, — и повторяйте за мной.

Магия боярских родов плохо сочеталась с “государевой силой” камня, так что мне запрещали даже пальцем касаться малахита. В редких случаях, когда отцу требовалось использовать особые артефакты, он надевал защитные перчатки и с отвращением брал в руки зелёные камни.

С опаской опустив ладонь на малахитовую пластину, я почувствовал, как пальцы тут же начало покалывать, а под кожей потёк магический жар.

— Я, полное имя, отрекаюсь от всех званий и титулов, что имел прежде.

— Я, Михаил Дмитриевич Скуратов, отрекаюсь от всех званий и титулов, что имел прежде.

— От родового источника и всякого другого волшебства.

— От родового источника… — Жар охватил меня всего, а по вискам потёк пот. — И всякого другого волшебства.

— И клянусь верно служить государю, исполняя…

Чужая сила, огромная, как гора, и могущественная, сжала меня в гигантской ладони. Звенели струны, связывавшие меня с угасшим родовым истоком, обрываясь одна за другой. Боль пронзила всё тело, выворачивая наизнанку. Не раздумывая, я повторял слова за Коршем и думал только об одном — чтобы всё это поскорее кончилось. В какой-то момент мне стало так дурно, что я едва не упал. Но рядом был Захребетник. Он будто подхватил меня под мышки и дёрнул вверх, шепча на ухо:

“Терпи, дружок. Уже почти всё”.

Я прохрипел последние слова клятвы и с удивлением уставился на левую руку — на тыльной стороне ладони проступал двуглавый дракон. Ящер подмигнул мне глазами на обеих головах, и я вырубился, рухнув в мягкие лапы обморока.

***

В нос ударил резкий запах, я поморщился и открыл глаза. Корш убрал бутылочку с нюхательной солью и усмехнулся.

— Удивительный вы юноша, Михаил Дмитриевич, всего лишь обмороком отделались.

Я ничего не ответил, тряся головой и пытаясь встать с кресла.

— Сидите, — приказал Корш, — и дышите глубже.

Он передвинул стул, скрипнув его ножками по паркету, и сел напротив меня.

— Слушайте меня внимательно, Михаил Дмитриевич, и запоминайте. С этого момента вы на государевой службе. Сейчас отправляйтесь домой и ложитесь спать. Никакого спиртного! После ритуала его категорически нельзя. Лучше вообще откажитесь от ужина, чтобы не навредить здоровью. Это понятно?

— Да, Иван Карлович.

— Далее. Обычно новоиспечённому чиновнику положен выходной для восстановления сил. — Он выразительно на меня посмотрел.

— Готов приступить к работе, ваше высокородие!

— Замечательно! — Корш одобрительно кивнул. — Тогда завтра утром вы явитесь в городское отделение Коллегии Государевой Магической Безопасности. Представьтесь коллежскому советнику Сильвестру Аполлоновичу Мухину.

На мгновение на его лице мелькнуло недовольное выражение. Судя по всему, этот Мухин порядочно досаждал Коршу, и он отправлял меня к этому господину, чтобы разыграть какую-то интригу.

— Скажете, — Корш на секунду задумался, — что я прислал вас на вакантное место младшего делопроизводителя. Постарайтесь дистанцироваться от меня, чтобы Мухин не догадался о вашем задании.

— Конечно, Иван Карлович. Всё сделаю в лучшем виде.

— Тогда идите. Я свяжусь с вами, когда вы освоитесь.

Уже в дверях Корш окликнул меня:

— И вот ещё что, Михаил Дмитриевич. В свободное время начните изучать приёмы государственной магии. На нашей службе они будут не лишними, уж поверьте мне.

Глава 8 - КГМБ

В Тульское представительство Коллегии Государевой Магической Безопасности я явился к девяти часам утра. Иван Карлович сказал, что присутствие начинает работать в это время.

Коллегия занимала первый этаж небольшого особняка. На втором этаже располагался, если верить бронзовой табличке над крыльцом, архив.

«Коллегия Государевой Магической Безопасности – 1-й этаж.

Часы присутствия: с 9.00 до 18.00 по будним дням.

В выходные и праздничные дни закрыто.

С 13.00 до 14.00 – обед.

Архив Коллегии Государевой Магической Безопасности – 2-й этаж.

Открыто: с 9.00 до 18.00 по будним дням.

В выходные и праздничные дни закрыто.

С 13.00 до 14.00 – обед».

Звонка у двери не было. Недоумевая, для чего понадобилось обозначать часы работы архива, совпадающие с часами работы Коллегии, отдельно, я потянул дверь на себя.

В по-летнему пустом и полутёмном гардеробе дремал за стойкой седобородый старик. Когда я открыл дверь, колокольчик на ней брякнул.

Старик встрепенулся. Одёрнул мундир, поправил фуражку и сделал вид, что спать даже не думал.

— Здравия желаю, господин хороший. Чего изволите?

— Здравствуйте. Мне нужен Сильвестр Аполлонович Мухин.

— Направо пожалуйте, — старик показал рукой. – Ихнего благородия пока нет, обождать придётся. Оне так рано не приходят.

— А во сколько же они приходят?

— По-разному. Иной раз с утра, иной к обеду. А бывает, что вовсе не появляются.

— То есть я могу прождать тут целый день, а Сильвестр Аполлонович не появится?

Старик развёл руками.

— Всяко бывает. Начальство-с. Им, сами понимаете, никто не указ, могут и вовсе не прийтить. Однако вы раньше времени не горюйте. Сегодня чай не понедельник, не пятница. Глядишь, придут. А вы покамест в канцелярии обождите. Вон туда, по коридору вторая дверь. Там Мефодий Ильич, этот завсегда рано приходит.

Я прошёл по коридору к обозначенной двери. Постучал.

— Пожалуйте, — раздался настороженный голос.

Я вошёл. Кабинет оказался большим, в три окна. Но просторным не выглядел, слишком уж был замусорен.

Четыре стола, по два слева и справа, завалены бумагами. Из книжных шкафов между столами выпирают гроссбухи и картонные папки. Такие же папки, вперемешку с одиночными исписанными листами, навалены на свободных стульях и подоконниках.

В углу у окна приткнулась кадка с полудохлым фикусом. Рядом с кадкой на тумбочке стоял примус. На примусе – чайник, начинающий тонко посвистывать. Из носика, украшенного новомодным свистком, шёл пар. Чайник готовился закипеть.

Справа от входа, за столом, стоящим рядом с примусом, сидел лысый толстенький человечек лет шестидесяти, в нарукавниках поверх тёмно-зелёного двубортного мундира. Погоны на плечах узкие, золотое шитьё разделено продольной полосой. На полосе – единственная серебряная звездочка. «Кабинетский регистратор», — я отметил про себя звание.

Человечек записывал что-то в большой разлинованной книге. На меня он посмотрел поверх металлического пенсне.

— Мефодий Ильич? – спросил я.

— Истинно так…

— Очень приятно. – Я подошёл к его столу. – Разрешите представиться: Михаил Дмитриевич Скуратов. Буду работать вместе с вами.

Протянул руку. Мефодий Ильич приподнялся и осторожно её пожал.

— Вам, полагаю, стоит дождаться Сильвестра Аполлоновича…

— Я тоже так думаю. Где могу подождать?

— Э-э-э…

Мефодий смешался. Обвёл грустным взглядом кабинет, но ни одной поверхности, приспособленной для ожидания, не увидел. Стулья, не заваленные папками, очевидно, принадлежали сотрудникам, которые пока не пришли.

Я поднял взгляд на висящие на стене часы. Они громко, солидно тикали. Минутная стрелка, показывающая четверть десятого, перескочила на следующее деление.

Н-да. Дисциплина тут, похоже, на уровне.

Мефодий проследил за моим взглядом. Удручённо покачал головой.

— Опаздывают. Да-с. Молодежь, что с них взять? Один я, изволите ли видеть…

Речь Мефодия оборвал чайник. Он засвистел так, что мог бы дать фору паровозу на железной дороге. Из носика повалил пар.

— А мы вот с вами сейчас чайку! – перекрикивая чайник, обрадовался поводу сменить тему Мефодий.

В этот момент открылась дверь.

— Чёрт бы побрал этого негодяя! – Высокий худой мужчина лет тридцати пяти, войдя, ткнул пальцем в чайник. – Видит бог, когда-нибудь я ему свисток вырву.

Мужчина прошёл к столу, стоящему напротив стола Мефодия, швырнул на него портфель и фуражку. Принялся снимать летнее пальто и заметил меня. Вопросительно склонил голову набок.

— Михаил Дмитриевич Скуратов, — представился я. – Направлен сюда для несения службы. Жду Сильвестра Аполлоновича.

— Саратовцев, — буркнул худой, – Константин Львович.

Пожав мне руку, он бросил пальто на ближайший стул и уселся за стол. Пальто сдвинуло кипу бумаг. Они посыпались на пол.

Саратовцев скользнул по россыпи равнодушным взглядом. Он был одет в такой же тёмно-зелёный мундир, как у Мефодия, с погонами кабинетского регистратора. Положил локти на портфель и обхватил голову руками.

— Экий ты нынче неловкий, Костя, — попенял Мефодий. – Чаю тебе налить?

— Давай хоть чаю, — буркнул Саратовцев.

Лицо его отражало тоску. Я догадывался о природе тоски, но с выводами решил пока не спешить.

Уже понял, что место для ожидания в этом кабинете обрету в единственном случае – если организую его сам. Если нет, так и продолжу дожидаться начальника стоя. Я указал на свободные столы.

— Подскажите, будьте любезны. Который из них не занят?

Саратовцев непонятно усмехнулся.

— Оба. Выбирайте любой, какой больше нравится.

— Но я слышал, что в канцелярии три сотрудника?

— Два с половиной, — проворчал Саратовцев. – Хотя я бы сказал, что и половина под вопросом. Аркашка, поди, сегодня опять не явится. Который день из театра не вылезает, актёрок караулит у гримёрки.

— Ну что ты такое говоришь, Костя, — вмешался Мефодий. – Не нужно создавать у Михаила Дмитриевича превратное представление о том, что представляет из себя наша достославная… достославная… — тут он смешался и замолчал. Не подобрал, видимо, нужного слова.

Захребетник внутри меня гоготнул и закончил: «…резервация. Сдаётся мне, что Иван Карлович беспокоится не зря». Я был с ним совершенно согласен, но вести во всеуслышание диалог с внутренним голосом по понятным причинам не мог.

— Так который стол я могу занять?

— Аркашка здесь сидит, — махнул Саратовцев на стол, стоящий рядом со столом Мефодия. – В те благие дни, когда удостаивает нас своим драгоценным вниманием.

— Ясно. Значит, займу этот.

Я подошёл к столу рядом с Саратовцевым. Принялся собирать разбросанные на нём бумаги и папки.

Заметил, что на большинстве бумаг отпечатана типографским способом шапка «Заявление». В правом верхнем углу разными почерками, разной степени уверенности, аккуратности и наличия клякс, было выведено: «Его благородию господину заведующему Коллегией Государевой Магической Безопасности Мухину С. А. от имярек». Далее на линованных строчках излагалась суть заявлений.

Некоторые листы были сложены вчетверо – из чего я сделал вывод, что их прислали по почте. Распечатанные конверты с посланиями внутри на столе тоже встречались.

В суть заявлений я решил не вникать. Первоочередная задача – освободить себе место. Не мудрствуя лукаво, сложил картонные папки в одну стопку, одиночные листы в другую, конверты – в третью.

Под бумажными завалами обнаружился письменный прибор: чернильница, две перьевые ручки, пресс-папье и несколько карандашей. Чернила давно высохли, из чернильницы я вытряхнул дохлую муху. Карандаши, в большинстве своём, были сломаны.

Я освободил от бумаг кресло и наконец-то смог сесть за стол. Принялся выдвигать ящики, надеясь найти чернила и перочинный нож.

В верхнем ящике поверх бумаг лежала картонная тарелка с окаменелыми остатками чего-то, не поддающегося опознанию, и скукоженное нечто, по цвету напоминающее картофелину. При ближайшем рассмотрении нечто оказалось яблоком. Я брезгливо вытащил тарелку и яблоко, бросил в корзину для бумаг.

— Красота! – оценил проделанную мною работу Мефодий. – Не изволите ли чайку?

На стол перед Саратовцевым он уже поставил стакан в металлическом подстаканнике. Саратовцев, звеня ложечкой, размешивал в стакане сахар. В другой руке держал лист с какими-то записями, извлечённый из портфеля.

Пошевелив губами и покачав головой, он положил лист на стол и принялся перекидывать костяшки на счётах. На меня Саратовцев перестал обращать внимание. Стакан тоже вскоре отодвинул и погрузился в вычисления.

Зато Мефодий, похоже, исповедовал принцип «работа не волк, в лес не убежит». Чай он пил из большой пузатой чашки, разрисованной красными маками. Отхлебнув, чашку ставил на блюдце с такими же маками. Рядом с блюдцем на столе Мефодия находились тарелочка с печеньем и нарезанным лимоном, вазочка с колотым рафинадом. Было ясно, что к чаепитию этот человек подходит серьёзно.

Я взглянул на часы. Без четверти десять. Всё то время, что я прибирался на столе, Мефодий возился с заварочным чайником. К работе, насколько я мог судить, не приступал.

— Прошу вас. — Мефодий поставил на стол передо мной стакан в металлическом подстаканнике, как у Саратовцева. – Мы здесь по-простому, не обессудьте. Не угодно ли домашнего печенья?

— Нет, ты скажи, каков шельмец! – возмутился вдруг Саратовцев. – По нашим документам ему три полных малахириума отправили – по три, значит, кубика, а он пишет – тройных получил всего два, третий – двойной, на два кубика! И неужто думает, не проверят за ним? – Он поднял глаза от листа с подсчетами на нас с Мефодием.

— Не нервничай, Костя, — посоветовал Мефодий. – Это дурно влияет на пищеварение.

— Ай! Тебе бы только пищу переваривать.

Саратовцев махнул на него рукой и снова углубился в изучение цифр. Мефодий, покачав головой, вернулся за свой стол.

— Какими судьбами к нам, Михаил Дмитриевич?

Ответ у меня был приготовлен заранее.

— Направлен сюда Иваном Карловичем Коршем. Планирую изучать на практике ведение делопроизводства.

Мефодий поперхнулся чаем. Палец Саратовцева замер над счётами.

— Иваном Карловичем? – переспросил Мефодий. – А чего ж вы сразу не сказали?

— Да вы вроде не спрашивали.

Саратовцев фыркнул. А Мефодий вдруг поднялся.

— Мне, это… надо бы в архив сходить, — пробормотал он. – В архив надо! Да. Точно.

И с неожиданной для своего возраста и комплекции резвостью ринулся к двери.

Саратовцев, глядя ему вслед, рассмеялся. Повернулся ко мне.

— Ежели бы вы, Михаил Дмитриевич, не существовали, вас бы стоило придумать, право слово! В последний раз Мефодий скакал с такой прытью, когда нам объявили, что Коллегию планирует посетить их превосходительство генерал-губернатор. Посещения не случилось, но смотреть на Мефодия было одно удовольствие.

— Догадываюсь. — Я улыбнулся. Саратовцев мне нравился. Захребетнику тоже. — А куда он пошёл? Неужели правда в архив?

— Христос с вами. Архив на втором этаже, Мефодий там лет пять не был. Терпеть не может по лестницам ходить. В кабинет Мухина пошёл, у него ключ есть. Туда, в кабинет, телефония проведена. И на квартиру Мухина тоже. Вот Мефодий и побежал докладывать, что Мухина тут дожидается не абы кто, а посланец самого Ивана Карловича. Не будь вы с ним знакомы, могли бы здесь и до вечера просидеть. А так, я думаю, Сильвестр Аполлонович очень скоро прибудут. Квартира-то его неподалёку.

— Боюсь, что Мефодий Ильич меня не совсем верно понял, — «смутился» я. – Я прибыл не по протекции Ивана Карловича, не настолько близко с ним знаком. Он меня просто сюда направил. Полагаю, это было просто первое, что пришло ему в голову.

Мы с Иваном Карловичем заранее договорились, что о личном знакомстве с ним я сообщать не буду – дабы не вызывать подозрений.

Саратовцев довольно рассмеялся.

— Так и вовсе красота! Верно, вы ведь и словом не обмолвились о протекции, это уж Мефодий сам додумал. А Мухин сейчас примчится на всех парах! То-то взбучку задаст Мефодию… Ничего, им обоим полезно. Одному – не наушничать, другому – почаще на службе появляться.

Саратовцев как в воду глядел.

Через четверть часа после того, как Мефодий вернулся из архива, в кабинет ворвался Сильвестр Аполлонович Мухин.

Глава 9 - Лик начальственный

Это был крупный мужчина лет за пятьдесят, с сановным брюшком, глазами навыкате и короткими седыми усами. Он, как и работники присутствия, был одет в двубортный мундир, оттенком напоминающий малахит, с золотыми пуговицами, и такую же фуражку. А брюки — тёмно-синие. И обувь — обычные ботинки, не сапоги. Ведомство всё же не военное.

Золотое шитьё погон было разделено двумя узкими продольными полосами — коллежский советник. Серьёзный чин, в полном соответствии должности.

— Приветствую, господа.

Мухин обращался вроде бы ко всем, но смотрел на меня.

Я коротко поклонился. Мефодий вскочил и отрапортовал:

— Разрешите доложить, Сильвестр Аполлонович! Это господин Скуратов, по протекции Ивана Карловича. Дожидаются вас.

Саратовцев фыркнул и спрятался за листом бумаги.

— Да чего же меня дожидаться? — изумился Мухин. — Я на службу никогда не опаздываю! Не имею такой дурной привычки. Нынче просто срочную телеграмму жду, решил по дороге самолично на почту зайти. Рад познакомиться, господин Скуратов! — он протянул мне руку. — Честь имею, Мухин Сильвестр Аполлонович! Могу узнать, кем вы приходитесь Ивану Карловичу?

— Очень приятно, — я пожал протянутую руку. — Меня зовут Михаил Дмитриевич. А Ивану Карловичу я никем не прихожусь, он просто направил меня сюда на службу. Не знаю, отчего вы решили, что нас связывают родственные отношения.

— Э-ээ… — сказал Мухин. И метнул яростный взгляд на Мефодия.

Мефодий побагровел до кончиков ушей и поспешил сделать вид, что занят работой. Саратовцев снова фыркнул.

— Прошу в мой кабинет, — процедил сквозь зубы Мухин и широким шагом вышел в коридор.

Дверь в его кабинет была следующей после двери присутствия. На ней красовалась табличка с витиеватыми буквами: «Г-н заведующий Коллегией Государевой Магической Безопасности Мухин С. А.».

Мухин вынул из кармана ключ, вставил в замок и нахмурился. Дверь не была заперта. Он её распахнул. И прогремел:

— Ты что здесь делаешь?!

— Извиняйте, ваше благородие, — безмятежно отозвался густой женский голос. — Прибираюся. С вечера не поспела. А вы ж по утрам в такую рань не ходите.

Мы вошли в кабинет. На Мухина бесстрашно уставилась рослая, крепкая женщина средних лет, в подоткнутой юбке и платке, обернутом вокруг головы на манер тюрбана. Платок был завязан спереди так, что концы торчали в разные стороны, придавая тётке лихой и отчаянный вид. В руках она держала швабру, у ног стояло ведро.

— Куды прёшь по мытому?! — рявкнула уборщица мне, когда я вслед за Мухиным вошёл в кабинет.

— Летать не обучен. Простите великодушно, — парировал я.

Тётка презрительно фыркнула и набросилась на оставленные мной на влажном полу следы с такой яростью, как будто это был я сам. Хотя сапоги чистые. Дождя нет, на улице сухо.

Впрочем, справедливости ради — выглядела тётка до того сурово, что у меня были все основания предполагать: если бы не мое присутствие, могло бы и Мухину достаться на орехи. Взял, понимаешь, моду на работу вовремя приходить! Ну, почти вовремя. А посторонний человек заставил вспомнить о субординации.

Пылая праведным гневом, уборщица дотёрла пол и скрылась в коридоре. На прощанье так грохнула дверью, что в книжном шкафу на полке зазвенела фарфоровая статуэтка — богиня Фемида, держащая в руке весы.

Мухин покачал головой. Снял пальто, пристроил на стоящую в углу вешалку. Уселся за стол и посмотрел на меня. Мне сесть не предложил.

— Чем занимается наша коллегия вы, полагаю, знаете?

— В общих чертах.

В общих чертах это было известно каждому гражданину, имеющему хоть какое-то отношение к магии. Коллегия ведала распределением малахита.

Малахит. Важнейший государственный ресурс. Камень, несущий в себе магию, — казенный источник, из которого питаются маги, состоящие на государевой службе.

Боярская магия — иное, у бояр каждый род владеет собственным источником. Сам его подпитывает, сам распределяет могущество. А государственная магия полностью под контролем государства. И контроль осуществляет Коллегия Государевой Магической Безопасности. Здесь, в Туле и Тульской губернии, этим занимаются Мухин и его подчинённые.

Честно говоря, я был уверен, что ведомство это гораздо более многочисленное. Сейчас подумал, что Тульская губерния — далеко не самая большая и густонаселенная. Ну и, помимо сотрудников присутствия и самого Мухина, здесь есть бухгалтеры, машинистки, рассыльные, на втором этаже — работники архива. Не так уж мало народу получается.

— В общих чертах, говорите? — Мухин покачал головой. — Эх, молодой человек! Думаете, поди, что служба наша — мёд сахарный? Сиди себе в тепле да в благодати, в потолок поплёвывай? Как бы не так!

Он принялся рассказывать о тяготах службы.

Прежде всего, сотрудники коллегии ведали распределением малахита. Камень поставляли с уральских рудников по запросам государственных предприятий. Заводы, фабрики, больницы, сельскохозяйственные службы, железные дороги, пароходства — в магии нуждались все.

Физически источники магии представляли собой шлифованные каменные кубики красивого густо-зелёного цвета, в замысловатых узорных прожилках. Небольшие, длина грани — полдюйма.

В официальных источниках кубики красиво назывались «малахириумы». Для удобства использования их вставляли в серебряные оправы — рассчитанные на один кубик, на два и на три.

Малахириум из двух кубиков был, соответственно, вдвое мощнее, чем единичный. Из трёх — втрое. Ходили слухи, что бывают и более крупные, но правда ли это, я не знал. Да и, честно говоря, до сих пор об этом не задумывался. Сейчас Мухин рассказал, что, помимо распределения малахириума по ведомствам, Коллегия контролирует сдачу истощённых амулетов.

Густо-зелёный вначале, по мере расходования магии малахириум истощался, бледнел и постепенно терял свои свойства. Использованные кубики отправляли обратно на Урал, где вновь заряжали магической энергией. Но возвращать малахириум, как я понял со слов Мухина, подотчетные ведомства не спешили.

— Такие подлецы! — Мухин покачал головой. — Такие ворюги, вы бы знали! Не успел он, понимаешь, по одному запросу малахириум получить, как уже другой пишет. И все им бегом, все им срочно! А как про сдачу пустышек спросишь, так сей же час глухими становятся. А то врать принимаются, что, дескать, в прошлом месяце сдавали. Удивительно подлый народ.

— Да зачем же они врут? — удивился я. — Для чего им пустышки?

— Так, знамо дело, для чего. Получил, скажем, некий директор фабрики полный, заряженный малахириум. Согласно циркуляру, сразу после того, как получил новый, отработанный обязан сдать. А тот выработался ещё не полностью. Станки, положим, в цеху крутить — уже никак, а тому же директору дом и баню топить месяц-другой — за милую душу. Лёд в леднике морозить, опять же, мышей да тараканов извести. Да мало ли, к какому делу приспособить можно, была бы магия, а уж работа найдётся. Вот и не сдают, тянут резину. То дожди у них, дороги развезло. То вдруг посыльных да лошадей хворь одолеет. То клянутся, что уже отправили, — ждите-ждите, вот-вот, — а на самом деле и не собирались ещё… В общем, подлый народишко, тяжело с ними. Каждый старается побольше урвать. Я уж сколько лет на этом посту — ни разу не слыхал, чтоб хоть один сказал: всего мне хватает, благодарствуйте, господин Мухин. Нет! Всё им только мало да мало. Дайте ещё, дайте ещё! А ежели они не преференций требуют, то доносы пишут… Да что говорить, — Мухин махнул рукой. — Скоро сами всё узнаете. Ступайте в присутствие и приступайте к работе.

— Слушаюсь. А что именно мне делать?

Мухин посмотрел озадаченно.

— Ну… Что прикажут, то и делайте. Работы там на всех хватит, уж в этом не сомневайтесь.

Он придвинул к себе картонную папку, развязал завязки и углубился в изучение содержимого. Я понял, что аудиенция окончена.

«Скользкий тип, — прокомментировал Захребетник, когда я вышел в коридор. — Все-то у него воры и доносчики. Обычно так говорят те, у кого своя душа нечиста».

— Да, мне он тоже не понравился. Но конкретики пока нет. Иван Карлович сказал присматриваться — значит, будем присматриваться.

— С кем это вы, сударь, разговариваете? — пробасил вдруг уже знакомый густой голос.

Я резко обернулся. По лестнице, ведущей на второй этаж, спускалась уборщица.

— Со своим внутренним голосом, — постаравшись сохранить серьёзный вид, ответил я. — Перед тем как принять решение, я всегда с ним консультируюсь. Рекомендация профессора медицины Белосельского-Белоцерковского. Не слыхали?

Уборщица недоумённо открыла рот. Захребетник заржал.

«Ты скажи! И ведь даже не соврал!»

Я важно прошествовал мимо лестницы с застывшей на ступенях уборщицей и вернулся в присутствие.

Здесь картина мало изменилась. Саратовцев что-то подсчитывал и делал пометки на листе бумаги, Мефодий пил чай.

— Поступаю в ваше распоряжение, господа, — доложил я. — Сильвестр Аполлонович сказал, что работы хватит всем. Будьте любезны, расскажите — чем вы занимаетесь?

Мефодий принял важный вид и поправил пенсне.

— Я занимаюсь изучением и разрешением сложных ситуаций.

— Это каких? — не понял я.

Саратовцев ухмыльнулся.

— Это, к примеру, присылает кто-нибудь прошение: в связи с расширением предприятия и возросшей производственной нагрузкой прошу выделить дополнительный малахириум в количестве двух амулетов по три кубика. Мефодий его бумаге сперва отлежаться даёт. Месяц или два. Ибо негоже такому солидному ведомству, как наше, слишком споро реагировать, ещё подумают, что у нас дел мало. Затем берёт перо и чертает на прошении резолюцию: «Отказать». После чего, преисполненный чувством выполненного долга, садится дальше гонять чаи.

Мефодий всплеснул руками.

— Ох, Костя, ну что ты такое говоришь! Каждое прошение, заявление или жалобу я изучаю тщательнейшим образом! Оттого это и занимает так много времени.

«Да-да. Нам-то не гони», — непонятно ухмыльнулся Захребетник.

— А вы, Константин Львович, что делаете?

— Давай на «ты», — предложил Саратовцев. — Зови просто Костей. Я подсчёты веду. Кому сколько выдано, от кого сколько поступило. Сверяю, проверяю — совпадает ли то, что было заявлено, с тем, что выходит по факту. Правда ли у мануфактуры объём производства увеличился, или дополнительный малахириум особняк отапливает, который директор дочери в приданое дал.

— Ясно. И как успехи?

— Да всяко бывает. Сижу вот, разбираю сейчас: администратор городского театра просит лишний малахириум выделить, на дополнительное освещение летней эстрады. Вот, скажи — на кой чёрт там летом дополнительное освещение? Ладно бы, зимой просил. Так зимой эстрада не работает, а сейчас и так допоздна светло.

— Актрисы магией красоту наводят, — предположил я. — Цвет лица поправляют, морщины убирают, всякое такое. А заявку администратор подал на освещение.

Саратовцев посмотрел на меня с уважением.

— Ого. Откуда такие познания? Про красоту?

Я смешался. Познания были — понятно откуда, у меня всё-таки матушка и две сестры на выданье. Были…

Но Саратовцев сделал свои выводы. Скривился.

— Тоже, что ли, любитель за актёрками поволочиться? Ох, мало нам было Аркашки!

— А чем этот Аркашка занимается? — сменил тему разговора я.

— Да вот тем самым и занимается. Либо в театре торчит, либо возле театра. Аркашку сюда по протекции пристроили, только за жалованьем и приходит. А этот гусь администратор — ну так и писал бы напрямую, что актрисам надо красоту блюсти! Зачем врать? Что ж мы здесь — не люди, что ли, не понимаем?

Саратовцев покачал головой. Собирался сказать что-то ещё, но тут без стука открылась дверь, и вошёл Мухин.

Уставился на меня.

— Ну что, Михаил Дмитриевич? Как вы? Осваиваетесь?

— Вводим молодого сотрудника в курс в дела, Сильвестр Аполлонович, — привстав, отрапортовал Мефодий. — Собираемся поручить Михаилу Дмитриевичу разбор входящей документации. Накопилось, изволите ли видеть, изрядно, — он показал на мой стол с разложенными по стопками бумагам.

— Да ещё бы не накопилось, — проворчал Саратовцев. — Аркашка к этим делам вообще не прикасался.

Мухин на него сердито зыркнул.

— Вот что, Михаил Дмитриевич, я позабыл вам сказать. А коллеги-то, небось, и не подумали, — теперь он строго посмотрел на Мефодия. — Надо вам будет изучить владение магией. В сентябре — сдача экзаменов в соответствии с предписанием, как положено.

— Ч-чё-ёрт, — простонал Саратовцев. — Опять этой ерундистикой заниматься…

Мухин сурово сдвинул брови.

— Владение магией, Константин Львович, есть не ерундистика, как вы изволили выразиться, а уставное требование. Неотъемлемая часть нашей работы. Каждый сотрудник Коллегии обязан владеть магией на уровне, соответствующем занимаемой им должности.

— А какую я, кстати, занимаю должность? — вклинился я. — И какой ранг мне будет присвоен? Вы об этом ничего не сказали.

Мухин пожал плечами.

— Ранг — известно какой, коллежский регистратор. Все мы с этого начинали. А должность — ну, побудете покамест младшим делопроизводителем, а там поглядим. И магию, будьте любезны, освоить в соответствующем объёме.

— Каким образом я должен это сделать?

Дома владению магией меня обучали отец и брат. И оба говорили, что занятия надо проводить непременно под присмотром кого-то более опытного. Магия — это тебе не шутки, Миша. Оглянуться не успеешь, как дом спалишь или сам покалечишься. Учебные пособия существовали, конечно, но и они предполагали, что практические занятия будут проводиться под присмотром наставника.

Так было с боярской магией. Как обстоят дела с государственной, я не знал.

— Не бросим вас, не беспокойтесь, — Мухин покровительственно улыбнулся. — Вот, скажем, Константин Львович займётся вашим обучением. Да и в целом — пусть, так сказать, возьмёт вас под покровительство. Как наиболее близкий по возрасту.

— Исключительно мудрое решение, Сильвестр Аполлонович! — обрадовался Мефодий. — Именно! Молодому человеку должен покровительствовать молодой человек. Где уж нам-то, старикам, за молодёжью угнаться.

Он хихикнул и довольно потёр руки. А лицо Саратовцева приняло окончательно кислый вид. Но спорить с начальством Саратовцев не стал — видимо, понимал, что бесполезно.

— Покажите новому сотруднику, как у нас тут всё устроено, Константин Львович, — распорядился Мухин. — Да в архив его отвести не забудьте.

— Слушаю-с, — буркнул Саратовцев.

Мухин развернулся и направился к двери. Уже взявшись за ручку, вспомнил:

— Да! Михаил Дмитриевич. И форму вам пошить надо. Разрешаю сегодня закончить работу на час раньше, чтобы к портному поспеть.

После чего величественно удалился.

— «На час раньше», — мрачно передразнил Саратовцев. — Сам-то, небось, прямо отсюда домой отправится.

Мефодий укоризненно покачал головой.

— Костя…

— Ну что — «Костя»? Бьюсь об заклад: не позже чем через пять минут их высокоблагородия и след простынет.

Саратовцев демонстративно уселся на подоконник, глядя в окно. Скоро мы действительно услышали, как в коридоре стукнула дверь. Прошуршали шаги.

Саратовцев ткнул пальцем в оконное стекло.

— Вон он! Наработался.

Я привстал и посмотрел в окно. Вдоль улицы важно, сложив руки за спиной, шествовал Мухин.

— Идём, Миша, — Саратовцев слез с подоконника. — Велено начальством взять тебя под покровительство — стало быть, буду брать.

Глава 10 - Как в сказке

Саратовцев повёл меня по коридору. Заводил в кабинеты, представлял и знакомил. Здесь бухгалтерия, здесь машинистки, вот тут посыльные отдыхают, когда время есть. Сейчас, видишь, нет никого, к обеду появятся.

Здесь у нас вроде буфета. Дворник Спиридоныч, он же истопник, к обеду самовар ставит, приносит сюда. Кипятком разжиться можно. Многие служащие здесь и обедают — тем, что с собой принесли.

— А ты где обедаешь?

— В харчевне неподалеку. Я холостяк, мне с собой на службу обед из трёх блюд заворачивать некому. А там недорого, и хозяйка хорошая.

— Возьмёшь меня с собой? Я, как ни странно, тоже холостяк.

Саратовцев рассмеялся.

— Это ненадолго, смею тебя уверить. Парень ты видный, а барышни у нас не промах. Быстро в оборот возьмут.

— Чего ж тебя-то не взяли?

Саратовцев помрачнел. Попытался отшутиться:

— Я уже старый. Поздновато мне в семейное ярмо впрягаться.

Я улыбнулся, отметив про себя, что этой темы в общении с Саратовцевым лучше избегать.

Мы между тем поднялись по широкой лестнице на второй этаж.

— Здесь у нас архив, — сказал Саратовцев. — Ибо, как известно, каждая бумажка должна быть пронумерована, запротоколена и к делу подшита. Вдруг нагрянет его превосходительство генерал-губернатор да спросит: а где у вас жалоба присяжного поверенного Крашенинникова Емельяна Антиповича от седьмого февраля тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года? А мы — да вот она, пожалуйста! В нашем ведомстве ничего не пропадает. А то, что порой найти не можем, — так это оно просто долго ищется. Когда-нибудь найдётся. Зайдите, сударь, после праздников, а лучше через год. А лучше вообще не заходите, не отвлекайте от работы занятых людей.

— А что, бывает, что чего-то найти нельзя?

Саратовцев поморщился.

— Да было с месяц назад. Искал одну бумажку, не нашёл. Барышни наши на меня разобиделись. Сказали, что ежели чего-то у них в архиве нету, стало быть, этого там никогда и не было. А мне не стоит слишком уж полагаться на свою память, сие есть не надежный инструмент.

— Суровые у вас барышни.

— Не то слово. Да сейчас сам познакомишься.

Саратовцев постучал в дверь с табличкой «Канцелярия».

— Заходите, — откликнулся недовольный женский голос.

Помещение было уставлено стеллажами, как в публичной библиотеке. И, как в библиотеке, ряды стеллажей уходили вдаль, теряясь на горизонте. Только на полках стояли не книги, а толстые папки.

Перед стеллажами находились два стола, друг напротив друга. За тем, что справа, сидела Баба Яга. Едва взглянув на эту даму, я понял, что именно так представлял себе Ягу в детстве, когда нянька рассказывала нам сказки.

Согбенная спина, морщинистое лицо, огромный крючковатый нос, всклокоченные седые волосы и кривые жёлтые зубы. На носу сидели круглые очки в металлической оправе. Дама куталась в чёрную шаль, читала книгу и курила папиросу, роняя на шаль пепел. Выцветшие глаза уставились на нас из-за толстых стёкол очков.

— Здгавствуйте, многоуважаемый Константин Львович, — безбожно картавя, проговорила Яга. — Что у вас пгопало на сей газ? — Яд, как мне показалось, сочился даже из её папиросы.

— Добрейшего дня, бесценная Розалия Сигизмундовна. — Саратовцев поклонился не менее ядовито. — Я не задержу вас надолго, не извольте беспокоиться. Буквально пара слов, и вы снова вернётесь к работе. Я вижу, как сильно вы заняты. — Он выразительно посмотрел на открытую книгу.

Розалия Сигизмундовна фыркнула и пыхнула папиросой.

— Что вам угодно?

— Ничего. Всего лишь хочу познакомить вас с новым сотрудником. — Саратовцев повернулся ко мне. — Разрешите представить: Михаил Дмитриевич Скуратов. Будет работать вместе с нами.

Баба Яга смерила меня взглядом с ног до головы.

— Ещё один бездельник…

— Ах, Розалия Сигизмундовна, ну зачем вы так! — раздался мелодичный голос.

И в следующую секунду из-за стеллажей выплыл ангел.

Голову ангела окутывало облачко белокурых волос, выбивающихся из высокой причёски. Огромные голубые глаза смотрели из-под очков-полумесяцев, сдвинутых на самый кончик изящного носика. Щёки светились нежным румянцем. Синее платье с кружевным воротником подчёркивало невысокую стройную фигуру.

— Здравствуйте, Константин Львович. — Девушка наклонила голову.

— Здравствуйте, многоуважаемая Ангелина Прокофьевна.

Саратовцев поздоровался так намеренно-небрежно, что мне сразу стало ясно все. Захребетнику тоже.

«Влюблён по уши, — прокомментировал он. — Но предложение сделать не решается».

— Это наш новый сотрудник, Михаил Дмитриевич Скуратов, — сказал Саратовцев. — Прошу любить и жаловать.

— Рада познакомиться, Михаил Дмитриевич, — Ангелина подала мне руку. — Заглядывайте к нам. Розалия Сигизмундовна вовсе не так строга, как пытается казаться.

— Это я-то?! — возмутилась баба Яга. — Я вовсе не стгога! Пгосто не люблю бездельников. — Стряхнула пепел с папиросы и посмотрела на меня.

— И вы, Константин Львович, заходите, — продолжила Ангелина. — А то что-то вы совсем про нас забыли.

— И слава тебе господи, — немедленно вмешалась Яга.

Через минуту между ней и Саратовцевым разгорелся новый спор. По итогам которого нам пришлось спасаться бегством, Розалия Сигизмундовна разошлась не на шутку.

— У-у, грымза старая, — выругался Саратовцев, когда мы сбежали из архива и снова оказались на лестнице. Обернувшись, погрозил двери архива кулаком. — Терпеть меня не может! Никак не простит, что привязался тогда с этой накладной, уверяет, что не было у них ничего подобного. В то время как я этот документ своими глазами видел… Ай, ладно, — он махнул рукой. — Дело прошлое.

***

Все оставшееся время я занимался разбором бумаг на столе — теперь уже примерно понимая, что к чему. В пять часов Мефодий напомнил, что Мухин позволил мне уйти пораньше, чтобы посетить портного. Портного коллеги рекомендовали тут же и подробно рассказали, как добраться до мастерской.

Через полчаса я постучал молотком в дверь, выкрашенную белой краской. Краска местами облезла, дамские туалеты, выставленные в небольшой витрине, выгорели от солнца, но зато над витриной располагалась золочёная вывеска, украшенная завитушками: «Модный дом месье Дюка».

— Месье Дюк? — зайдя в мастерскую, позвал я.

— Бонжур, месье!

Мне поклонился шустрый вертлявый господин. Навскидку лет пятидесяти — хотя месье Дюк старался молодиться. Его усы и волосы были слишком чёрными для того, чтобы поверить в натуральность оттенка.

Месье Дюк был одет в синюю бархатную куртку и пёструю рубашку, на шее — галстук в виде шнурка. Стоя за портновским столом с развешанными позади него дамскими платьями и мужскими мундирами, месье Дюк почти сливался с предметами своего производства — поэтому я не сразу его заметил.

— Желаете праздничный костюм? Или повседневный? — окидывая меня взглядом с головы до ног, осведомился месье Дюк. — Если пошьёте сразу два, предоставлю скидку! Шьём, изволите ли видеть, по парижским лекалам. — Он обернулся и провёл рукой по ряду развешанной одежды позади себя. — Полный шарман!

Захребетник во мне гоготнул.

«Ну да, ну да. Французский этот месье, судя по выговору, учил в Одессе на Малой Арнаутской улице. Парижские лекала, видимо, оттуда же».

«Да и ладно, — мысленно отозвался я. — Если нормально шьёт, то какая мне разница, что за лекала?»

— Штатские костюмы не нужны, спасибо. Мне порекомендовали вас сослуживцы. Я — новый сотрудник Коллегии Государевой Магической Безопасности.

— О… — Лицо месье Дюка обрело кислое выражение. — Как я погляжу, ваша Коллегия только и делает, что прирастает молодыми сотрудниками… Деньги вперёд!

— Что, простите?

— Я говорю, без полной оплаты работать не буду. Па поссибле, мон шер!

— Да как скажете, — я пожал плечами. — Вперёд, значит, вперёд.

Не сбежит же он с деньгами — тем более, что рекомендован коллегами. Главное, чтобы денег хватило. Хотя Мухин вроде обещал завтра выдать аванс. Да и Саратовцев сказал, что у Дюка недорого.

После этого обещания месье Дюк заметно повеселел. Достал сантиметровую ленту и принялся меня обмерять. Замеры комментировал бесконечными «мон шер» и «шарман».

Закончив обмеры, месье Дюк объявил, что сукна подходящего для мундира цвета у него нет, нужно покупать. Поэтому форма будет готова самое раннее через три недели.

— А побыстрее никак?

Я не то чтобы торопился поскорее переодеться в форму. Просто, рассказывая об обязанностях, Мефодий упомянул, что время от времени мне необходимо будет самому отправляться на встречи с подателями прошений и жалоб. А для таких встреч форма подойдёт куда больше, чем штатский костюм, сразу вызовет уважение и заставит забыть о моём возрасте. Да и в целом направит беседу в нужное русло.

— Увы, — месье Дюк категорически помотал головой. — Раньше никак не получится, милль пардон! И кстати, месье. Коль уж вы зашли, окажите мне любезность. Напомните месье Гржевицкому, что форма, которую он требовал пошить в кратчайший срок, дожидается его вот уже больше месяца. Так же, как ваш покорный слуга — оплаты за эту форму. Я трижды отправлял посыльного на квартиру к месье Гржевицкому и получал заверения, что он вот-вот, буквально сей же час явится за формой! Но, видимо, месье Гржевицкий заблудился по дороге, в нашем огромном городе это немудрено. Если встретите его где-то по пути или в вашем достославном учреждении, напомните, что срочный заказ давно готов.

— Месье Гржевицкий? — переспросил я. Знакомя меня с сотрудниками, Саратовцев называл их фамилии, ничего похожего на «Гржевицкий», кажется, не звучало. — А кто это, как его имя? Я в Коллегии человек новый, сегодня первый день.

— Как, вы не знаете? — месье Дюк всплеснул руками. — Надо же! А Аркадий Теодорович уверял меня, что важнее него человека в Коллегии нет. Месье Мухин без месье Гржевицкого шагу шагнуть не может. По каждому вопросу советоваться бегает, ву каперне? Неужели мог бедный портной не пошить форму в долг такому серьёзному человеку?

— Постойте. Вы сказали, Аркадий Теодорович? Коллежский секретарь, чуть постарше меня?

«Видимо, тот самый многократно поминаемый Аркашка», — прокомментировал Захребетник.

— Да-да, — немедленно подтвердил вывод месье Дюк. — А говорите, что не знаете!

— Только со слов коллег, в присутствии его сегодня не было. Вы не единственный, кого господин Гржевицкий обделяет вниманием. Службе тоже достается.

— Ясно. — Месье Дюк погрустнел.

А меня вдруг осенило.

— Послушайте. А этот Аркашка… то есть, месье Гржевицкий — он моей комплекции?

— Примерно, — кивнул Дюк, — в плечах поуже вас. А росту почти такого же.

— Ну так, может, тогда я примерю форму, которую вы сшили для него? Если подойдет, расплачусь прямо сейчас. И вам хорошо, и мне ждать три недели не придётся.

— Гениально! — обрадовался месье Дюк.

Я примерил форму, пошитую для Аркашки. В плечах действительно было тесновато, но месье Дюк заверил, что это ерунда, переделает. К завтрашнему утру всё будет готово в лучшем виде, я могу перед тем, как отправиться на службу, заскочить сюда и переодеться.

Расстались мы лучшими друзьями.

Глава 11 - По помытому

— Куда по помытому?!

Новый день на работе начался с грозного окрика уборщицы. Тётка, больше похожая на гренадера в юбке, так гаркнула, что я на пару секунд замер на месте с поднятой ногой. А первым желанием было вспорхнуть над полом и, быстро махая руками, лететь в сторону кабинета. Слишком уж выразительно она держала швабру, будто рыцарь боевое копьё перед атакой.

— Не знаю, как вас по имени-отчеству?

— Серафима Кузьминична я, — ответила она, хмуро глядя на меня из-под бровей.

— Доброе утро, Серафима Кузьминична. Вы уж простите, — я стремительно двинулся в её сторону, — но даже помытые полы не могут помешать мне исполнить мой долг. Я поклялся государю служить, и никакой, никакой, вы слышите, пол, не помешает мне войти в кабинет и приступить к работе!

С этим словами я проскочил мимо неё и нырнул в кабинет. Дверь, к счастью, была не заперта, хотя внутри никого не было. Я окинул взглядом пустые столы и вытащил из карманчика круглые часы на цепочке. Без четверти девять, так что ничего удивительного.

По моим ощущениям, новые коллеги не слишком-то стремились работать. Чайные перерывы, перекуры, разговоры о житейских делах. Мефодий Ильич развивал бурную деятельность только в присутствии начальника, причём чувствовал его приближение каким-то шестым чувством, когда даже шагов за дверью не было слышно. А Саратовцев, наоборот, при Мухине мог уставиться в потолок и с хмурым видом о чём-то думать. При этом то закапывался в работу, то сидел с отсутствующим печальным видом или уходил покурить на задний дворик. И не возвращался оттуда по целому часу. Третьего же сотрудника я и вовсе не видел.

Следовать примеру коллег мне было не с руки. Я не собирался сидеть в этом отделении всю жизнь, да и Захребетник имел на меня другие планы. Так что я не стал тянуть время, а сел за стол и принялся разбирать скопившиеся завалы бумаг.

По ощущениям, письма от населения в отделе не разбирали со времён царя Гороха. Раз мне попалась бумажка, написанная лет десять назад, когда я сам ещё был ребёнком.

— Эк вы раненько, Михаил Дмитриевич. — Отдуваясь и утирая вспотевший лоб, в кабинет ввалился Мефодий Ильич. — Проявляете служебное рвение? Похвально, похвально. Я в ваши годы тоже рвался выслужиться, хотел свернуть горы и спасти мир. А потом женился, завёл детей, собаку и канареек. И как-то, знаете ли, успокоился. Мир и без меня стоял, стоит и будет стоять, никуда не денется. А вот душевное и нервическое спокойствие, я вам скажу, никто уже не вернёт.

Он снял сюртук, повесил на спинку стула и принялся выкладывать в ящики стола судки с обедом, принесённым из дома. Отчего в кабинете поплыли вкусные запахи жареных котлет, свежего хлеба и картофельного пюре с маслом. Я непроизвольно сглотнул и глубже зарылся в бумаги. А Мефодий Ильич стал грюкать стаканами, готовясь к утреннему чаепитию.

— Называется сапожник без сапог, — ворчал он, зажигая примус и ставя чайник. — В любом купеческом доме есть магический нагреватель. А мы сидим, можно сказать, на малахите, а вынуждены жечь это старьё. Рискуя, между прочим, устроить здесь пожар и потерять множество важных документов. И это в то время, когда Государь в своём Новогоднем обращении к подданным высказался за повсеместное внедрение полезных изобретений!

— Мефодий Ильич, вы не подскажете мне, как именно поступать вот с такими обращениями?

— Ну-ка, дайте сюда вашу писульку.

Он проверил, что чайник и не думает ещё закипать, нацепил пенсне и взял у меня из рук лист бумаги.

— Так-так, посмотрим, что тут пишут. Ага, жалуются, что соседи шумят ночами, устраивают дебоши и поют похабные песни. — Он поднял на меня укоряющий взгляд. — Голубчик, вы что, сами не видите, что это не по нашему ведомству?

— Вижу, Мефодий Ильич, — я демонстративно вздохнул, — но мне решительно непонятно, что с ней делать. Выкинуть в мусорную корзину?

— Ай-яй-яй, Михаил Дмитриевич! Бумагу, на которую поставлен входящий номер, вот видите, и дан официальный ход, выбрасывать никак нельзя. А как устроят ревизию и спросят, где номер пять тысяч триста двадцать пять бис? Что вы ответите? Нет, дорогой мой, на такую бумажку надо поставить визу: “Передать для разбирательства в полицейское управление”. И отнести в делопроизводство. Видели, рядом с кабинетом Сильвестра Аполлоновича сидит милая барышня? Вот ей и отдайте.

— Благодарю за науку, Мефодий Ильич. Скажите, а часто бывают такие ревизии по бумагам?

— На моей памяти у нас ни одной не было, — хихикнул он. — А вот в соседней губернии, когда требовалось снять начальника, аж из столицы проверяющих прислали. Говорят, по итогам ревизии пять человек в Сибирь поехали “на отдых”. Вот так вот, молодой человек. Запомните на всю жизнь: документы требуют особой тщательности, чтобы ни одному проверяющему вас не за что ухватить было.

Я ещё раз поблагодарил коллегу и сел обратно за свой стол. У меня набралось несколько десятков обращений, на которые я с чистой совестью поставил визу “передать в полицию”.

— Чайку, Михаил Дмитриевич?

— Мефодий Ильич, обращайтесь ко мне по имени. Вы же намного меня старше, да и вроде не чужие люди, одно дело делаем, чай вместе пьём.

— Только без посторонних, — строго заметил он. — Чиновник при посетителях не должен панибратствовать, чтобы не побуждать неуважение к ведомству. Берите печенье, Михаил, супружница моя вчера напекла самолично.

Прихлёбывая чай, я продолжил разбираться с документами.

— А это куда, Мефодий Ильич? — я снова обратился к коллеге с бумагой.

— Давайте посмотрим. У нас тут что? У нас тут жалоба на состояние улиц нашего достославного города. Смело отправляйте градоначальнику! Его епархия, пусть разбирается.

— И вот ещё, Мефодий Ильич, — подсунул я ему следующую бумагу.

— Ага, — Он поправил пенсне на носу и зачитал вслух: — “Варвара Егорьева непотребную волшбу творит и денег за налоги не платит. Продала Ваньке Кособрюхову приворотное зелье, коим он напоил девку Акульку. Отчего той дурно сделалось и, как пьяная, на полу валялася. Прошу принять меры к вышеозначенной ведьме, а моё имя сохранить в инкогнито, ибо опасаюсь мести старухи Варварки”. Подпись — Акулина Кривобокова.

— Тоже в полицию отправлять?

— Э нет, — Мефодий Ильич вздохнул. — Тут простой отпиской не обойдёшься. Придётся самому разбираться в этой истории.

— Эээ… То есть?

— Идти на место, учинять следствие, допрашивать этих Варварок и Акулек. — Он внимательно посмотрел на меня. — А впрочем, тебе полезно будет. Заодно и проветришься, чтобы в кабинете не сидеть.

— А как…

— У тебя удостоверение есть? Не выдали? Ничего, это мы сейчас исправим.

Мефодий Ильич засуетился, надел сюртук и, подхватив меня под руку, потащил из кабинета.

— Без удостоверения, — наставлял он меня, — ты никто и звать тебя никак. Вошь на государственном теле. А с удостоверением ты чиновник при исполнении! Даже если со службы идёшь или на пикник с дамами поехал, — хихикнул он. — Остановил тебя, к примеру, городовой. А ты — ап! Красную книжицу под нос. Накуси-выкуси!

Толкнув дверь в конце коридора, Мефодий Ильич втянул меня в кабинет, в котором сидел старичок божий одуванчик. Вокруг его головы парила шапка седых кудрявых волос, а морщинистое лицо светилось детской радостью.

— Доброе утро, Степан Петрович. Как ваше здоровье? Как колени?

— Вашими молитвами, Мефодий Ильич. Чаёвничали уже?

— Некогда, Степан Петрович, дел просто невпроворот. Вот, познакомьтесь, наш новый сотрудник Михаил Дмитриевич Скуратов. Можно ему по-быстренькому “корочки” сделать? А то на выезд его хочу отправить, но без документов, сами знаете, никак нельзя.

— Можно и сделать, — улыбнулся старичок. — Это дело простое. Садитесь сюда, молодой человек.

Он указал на стул возле чёрной занавески. Велел мне выпрямиться и смотреть прямо перед собой. А сам вытащил странный аппарат на треноге, похожий на новомодный дагерротипограф.

— Не улыбайтесь, — строго приказал Мефодий Ильич, — чиновник должен иметь вид серьёзный.

Старичок щёлкнул на аппарате рычажком и тут же вытащил из него стальную пластину. Озабоченно разглядывая её, ушёл в соседнюю комнату и долго там шуршал, будто огромная мышь. Но где-то через четверть часа вернулся и протянул мне красную книжечку размером с ладонь.

— Держите, Михаил Дмитриевич. — Старичок наклонился ко мне и вкрадчивым голосом добавил: — Постарайтесь не терять удостоверение. Восстановить его, знаете ли, будет весьма муторным и неприятным делом. Начальство очень неодобрительно смотрит на такие дела.

Мефодий Ильич за его спиной согласно кивнул, состроил неприятную рожу и сделал жест, будто затягивает верёвку вокруг шеи.

— Благодарю, Степан Петрович. Буду предельно бдительным и не допущу подобного.

Старичок кивнул, и я раскрыл удостоверение в красной обложке. С разворота на меня грозно посмотрел гербовой двуглавый дракон, под которым были записаны мои имя-фамилия, и утверждалось, что я чиновник самого низшего четырнадцатого ранга “коллежский регистратор”, равный армейскому прапорщику.

“Это только начало, — хмыкнул Захребетник. — Путь в тысячу вёрст начинается с первого шага. Мы с тобой ещё получим ранг канцлера, дружок”.

Я не стал с ним спорить, продолжая разглядывать удостоверение. Мелким шрифтом там было указано, что я нахожусь в должности “младший делопроизводитель” Коллегии Государевой Магической Безопасности управления по городу Тула. Имею право проводить дознания пятой степени и применять магию по четвёртому разряду.

В левом верхнем углу был отпечатан мой крохотный портрет, размером с половину мизинца. Выполненный сепией, не слишком чёткий и похожий. Но стоило задержать на нём взгляд, как моё лицо насупилось и грозно посмотрело в ответ, сердито сжав губы. Ого, да это же магический снимок! Не думал, что здесь применяют такую недешёвую новинку.

— Хе-хе, — старичок заметил моё удивление и усмехнулся. — Государь для своих людей ничего не жалеет, молодой человек.

Он обернулся к Мефодию Ильичу и спросил:

— Я так понимаю, специальные средства нашему юному коллеге тоже не выдавали? Тогда я сейчас подберу вам что-нибудь подходящее.

Усевшись на своё место, он принялся копаться в ящиках стола. Гремя там чем-то и бормоча себе под нос:

— Так-так, что тут у нас имеется. Не то, и это не то, давно пора выкинуть эту рухлядь. Ага, вот это подойдёт. Молодой человек, идите-ка сюда.

Старичок поманил меня рукой и положил на стол круглые карманные часы. Корпус у них был серебряный, но изрядно потёртый и поцарапанный. Стрелка на циферблате была только одна, к тому же застывшая на двенадцати часах. Следом на столе появился перстень из тёмного металла с треснувшим голубоватым камнем в оправе. Последним Степан Петрович выложил толстый журнал в чёрной обложке и раскрыл посередине.

— Так-так, сейчас поставим на учёт. — Он схватил перо, обмакнул в чернильницу, быстро записал что-то в журнале и ткнул пальцем в страницу. — Вот здесь, Михаил Дмитриевич, распишитесь о получении материальных средств. Детектор магии одна штука и стандартный артефакт класса “Рында”, тоже один. Вы, хе-хе, теперь лицо материально ответственное.

— Степан Петрович, погодите, — вмешался Мефодий Ильич, — это же старый детектор, сейчас такими никто не пользуется.

— Приказа на списание не было, — сварливо ответил старичок. — Работает — значит, берите. Вот, посмотрите!

Он схватил “часы” и нажал на заводную головку. Единственная стрелка дёрнулась и поползла к единице.

— Работает. Прошу расписаться о получении.

— А “рында? — Мефодий Ильич указал на перстень. — Она же треснутая! Да ей просто опасно пользоваться.

— Комиссия постановила, что артефакт рабочий, — огрызнулся старичок. — Господин Мухин лично испытывал.

— Степан Петрович, дорогой вы наш! Ну посмотрите что получше, а? У вас же всегда на подмену есть.

— Нету у меня ничего, — милый старичок сердито сверкнул глазами. — Фондов не выделяют, закупок давно не было. Каждый приходит, просит, всё дай, дай, дай. А где я возьму? У меня не бездонный склад, между прочим.

— Ну, Степан Петрович, мы вас очень просим. Нельзя же с треснутой “рындой”. Ежели что случится, да Михаил Дмитриевич в переплёт попадёт? Ему с жалобами разбираться, а там, сами знаете, какой паршивый народец. Помните, вы сами рассказывали, как от каторжников отбивались.

— Давно это было, — старичок вздохнул, поднимая взгляд к потолку. — Ещё при прошлом государе. Такие рожи, прости меня грешного…

Мефодий Ильич приложил палец к губам, чтобы я не перебивал старичка. А тот заливался соловьём, вспоминая случай из своей боевой молодости. История оказалась длинной, скучной, со множеством подробностей.

— …если бы не “рында”, — подвёл итог старичок, — то и не вырвался бы оттуда. Да-с, судари мои, и не сидел бы с вами сейчас.

Он окинул нас взглядом и пожевал губами. Забрал перстень с треснутым камнем и снова полез в ящики стола.

— Вот, — шлёпнул он ладонью, выкладывая простенькое кольцо с мутным камешком “под алмаз”. — Только по моей душевной доброте. Цельная “рында”, почти не пользованная.

— Степан Петрович, — возмутился Мефодий Ильич, — так она же женская! А Михаил Дмитриевич молодой человек, ему такие украшения невместно носить.

— Ну и что? Она для работы, между прочим. Пусть надевает только при исполнении.

— Но…

— Спасибо, Степан Иванович, — вмешался я, чтобы прервать бесполезный спор. — Я возьму эту.

Старичок сверкнул на Мефодия Ильича глазами и пододвинул мне журнал.

— Тогда распишитесь за получение. Вот здесь, ага, и здесь.

Я сгрёб в карман “часы” с кольцом, и мы вернулись в наш кабинет. Мефодий Ильич снова устроил себе перерыв на чай и, пока закипала вода, объяснил, как пользоваться служебными артефактами.

— С детектором всё просто. Нажимаешь и смотришь, сколько стрелка показывает. Если больше нуля, значит, магичил рядом кто-то. Чем больше цифра, тем сильнее. Вон там есть справочник, — он указал на шкаф, — если будет желание разобраться.

— А “рында”?

— Ничего сложного, — махнул он рукой. — Видишь, камушек на ней острым сделан? Если вдруг на тебя напали, царапаешь им себя, чтобы кровь на “рынду” попала. Дальше она сама всё сделает: и бандитов отпугнёт, и полицию на помощь вызовет. Только постарайся в такие ситуации не попадать — потом столько бумаг заполнять придётся, что уж лучше бы убили, честное слово.

— Мефодий Ильич, а что за степени дознания и разряд магии у меня в удостоверении записаны?

— Там всё просто, — ответил он, с шумом отхлёбывая чай. — Пятая степень дознания — это простые разговоры, ежели по домам ходишь и узнаёшь, как было дело. Вот четвёртая — это уже на допрос можешь повесткой вызвать. Но четвёрка только у Мухина есть, а мы с тобой должны сами за людьми ходить.

— А разряды?

— Так это то, что твои “часики” показывают. Выбрось из головы — у нас никто больше тройки не умеет делать, а её для сдачи нормативов хватает.

Яснее не стало. Я понятия не имел, какие “разряды” были у родовой магии, а уж в государственной тем более не разбирался. Но чувствую, придётся “с ногами” залезть в эту тему. Так что я прихватил справочник с полки и отправился разбираться с той самой жалобой.

Глава 12 - Любовный напиток

На выходе меня остановил седобородый Матвеич, швейцар, гардеробщик и сторож нашей конторы в одном лице.

— Михаил Дмитриевич, прощения просим. А вы по служебной надобности али по какой другой? Отметить надобно, когда вернётесь, если вдруг искать вас будут.

Судя по виноватому взгляду, начальство поручило бедняге следить за моим присутствием на рабочем месте.

— По служебной, — вздохнул я. — Вот, жалобу иду разбирать. Знать бы ещё, где эта Замочная улица находится и как туда побыстрее добраться.

— Замочная? Так это в Чулковской слободе, — махнул рукой Матвеич, — почитай, на самой окраине. А вы что же, Михаил Дмитриевич, пешком туда собрались?

Я развёл руками.

— Не нажил я себе экипажа пока.

— Так у нас же для таких случаев служебная коляска есть, — просветил меня Матвеич. — Вам не сказали разве? Не извольте беспокоиться, сейчас кликну Кузьму, он вас куда надо свезёт.

Так что на Замочную улицу я добирался со всеми удобствами на пролётке. Кузьма оказался средних лет мужичком, хмурым и не слишком разговорчивым. Но довёз он меня быстро и сразу поинтересовался:

— Обратно поедете, ваше благородие? Ждать вас?

— Поеду, Кузьма, обязательно. На вот, — я кинул ему гривенник, — чаю выпей, пока меня ждать будешь.

Он неожиданно просветлел лицом и расплылся в улыбке.

— Благодарствую! Дождусь, не извольте беспокоиться, ваше благородие.

Одёрнув мундир и смахнув пылинки с плеча, я решительно двинулся по улице, отсчитывая номера домов.

“Куда это ты?” — вдруг поинтересовался Захребетник ехидным тоном.

— Как это куда? К “ведьме” Егорьевой, естественно. На неё же жалобу написали.

“Стоп!”

Захребетник так рявкнул, что я едва не споткнулся.

“Так дело не пойдёт. Запомни: разбирать жалобу надо с её автора. Кто ту бумагу писал?”

— Акулина Кривобокова, кажется.

“Вот её и навестим в первую очередь. Давай поспрашивай у местных кумушек, где такая живёт”.

Ввязываться в спор с Захребетником я не стал и выполнил его указание. Это оказалось несложным — подошёл к старушкам, сидевшим на лавочке возле одного из домов, и за пару минут выяснил всё, что нужно. Акулина Кривобокова, овдовевшая солдатка, жила через три дома. Но сейчас её там было не застать, так как она работала стряпухой в трактире на соседней улице. Заодно мне выдали подробную характеристику на неё: детей нет, не пьёт, мужиков к себе не водит, дом держит в порядке, мужа бы ей, да только рябая она.

Поблагодарив “ареопаг” старушек, я отправился в тот самый трактир. Место оказалось на удивление чистым для заведения подобного рода на окраине. Зал был почти пустой, только в углу ломовые извозчики в высоких картузах пили чай из большого начищенного до блеска самовара.

Стоило мне войти, как из двери на кухню выскочил половой. Увидел мой мундир, дёрнулся и как ошпаренный метнулся обратно. И буквально через пять секунд мне навстречу примчался хозяин трактира.

— Добрый день, ваше благородие! Желаете отобедать? У нас…

Ты смотри, как чиновничий мундир работает. Даже заявись я сюда в одежде боярина, эффект был бы не таким поразительным.

— У вас Акулина Кривобокова работает?

— Акулька-то? У меня, ваше благородие. Натворила она чего? Если что, я за неё поручиться готов: баба не злая, в воровстве не замечена и готовит вкусно.

— Опросить нужно, как свидетеля. Позови-ка мне её для разговора.

— Сейчас сделаем, ваше благородие. Вы покамест сюда, у окошка, присядьте, чтобы удобнее было.

Акулина Кривобокова оказалась рябой женщиной лет под тридцать, слегка полноватой, с наивными голубыми глазами.

— Здеся я, ваше благородие. — Она поклонилась, поглядывая на меня с опаской.

Не успел я даже слова сказать, как Захребетник проснулся и взял управление на себя. Лицо у меня стало строгим, а голос низким и грозным.

— Ты писала жалобу на Варвару Егорьеву? Рассказывай, как всё было, без утайки.

— Так написала всё, ваше благородие, до словечка.

Захребетник зыркнул моими глазами, заставив Акулину вздрогнуть.

— Да, ваше превосходительство, не я это писала, а дьяк знакомый. Но он слово в слово всё записал.

Видя, что такой ответ меня не удовлетворил, стряпуха стала рассказывать. Многословно и отвлекаясь на всякую ерунду не по делу. Но Захребетник слушал не перебивая, и я вместе с ним. У меня возникло чувство, что он привык устраивать допросы и точно знает, как следует поступать.

— На праздник тезоименитства я блины поставила, думала, придут подруженьки, мы с ними чаю попьём. Тут слышу, в дом кто-то стучится, и голос мужской. А это Ванька, значит, Кособрюхов. Он мужик справный так-то, но вдовец уже года два как, и не пьёт сильно, столярную мастерскую держит. Я, думаю, чего это он пришёл? Может, хочет чего? А он, значица, заходит и ко мне так: здравствуй, мол, Акулина, вот шёл мимо, дай думаю загляну по-соседски, поздравлю с праздничком. У меня и пряники с собой, на гостинец.

Акулина шмыгнула носом и скороговоркой понеслась дальше.

— Ну я его усадила, не прогонять же. Чаю налила. Только отвернулась, чтобы блинов наложить, вижу в самоваре отражение. Ванька, значица, что-то мне в чай подливает из бутылки! Я блины выставила и говорю: ты Вань, слазий-ка в погреб, вареньица крыжовенного достань. Он пинджак снял, на стул повесил и в погреб полез. Пока он там искал варенье, я в карман пинджака и заглянула. А там зелье приворотное! Это он мне, значица, его и лил в чашку! Взяла я и половину бутылки разом-то и выпила.

— Зачем?! — Мы с Захребетником опешили оба.

— Так чтобы подействовало, ваше превосходительство! Он жеж не просто так мне его наливал, а с умыслом. Явно же замуж звать хочет.

Захребетник заржал у меня в голове, фыркая и хлопая несуществующей ладонью по несуществующему лбу.

— Предположим. Дальше что было?

— Дурно мне сделалось, ваше благородие. Голова закружилась, ноженьки держать перестали. Ванька увидел, что сомлела, и сбежал, только один блин и съел. А я потом весь день не своя была, и голова утром болела сильно. Вот я и решила — Варварка-знахарка дурное зелье варит, от которого здоровью вред и никакого толка.

— А налоги?

— Что налоги?

— В жалобе написано, что Варвара Егорьева не платит налоги.

— Так это ж всем ясно! Вы на неё посмотрите, ваше благородие, сразу поймёте — ведьма она и есть. А значица, и налоги не платит, они колдуны все такие.

— Понятно.

Я пробарабанил пальцами по столу, обдумывая услышанное. Захребетник продолжал посмеиваться и советы, что со всем этим делать, давать не спешил.

— Жалобу рассмотрим, — кивнул я. — Благодарю, что сообщили своевременно. А вам на будущее совет: никакие зелья, не прописанные вам врачом, не пейте.

На этом я закончил разговор и, не задерживаясь, вышел из трактира. Но не успел отойти и десяток шагов, как Акулина выскочила следом. Догнала и попыталась сунуть мне в руки свёрток, пахнущий свежей выпечкой.

Захребетник сурово на неё посмотрел.

— Это что?

— Ваше благородие! Вы же о людях заботитесь, лично ножки бьёте, жалобы разбираете, слова мне плохого не сказали, ругаться не стали, что бестолковыми жалобами вас отвлекаю. А сами худой весь, покушать, видать, не успеваете. Возьмите, не побрезгуйте. От всего сердца, только утречком пирожков напекла, с убоиной да картошечкой.

“Бери, — хмыкнул Захребетник, — видел я, как ты питаешься”.

Так что дальше я шёл, откусывая на ходу пирожок. Кстати, весьма и весьма вкусный.

“Теперь навестим Кособрюхова, — инструктировал меня Захребетник, — посмотрим, что этот гусь скажет”.

Второй участник драмы с приворотным зельем держал столярную мастерскую через пару кварталов от трактира. Кроме него там работал мужичонка невзрачного вида и несколько мальчишек-подмастерьев. Пол устилал толстый слой курчавой стружки, а в воздухе витал запах дерева.

Кособрюхов тоже смотрел на меня с некоторой опаской, но не лебезил. Он отвёл меня в каморку за мастерской, где я и устроил ему допрос.

— Расскажите мне, что у вас с Акулиной Кривобоковой вышло? Говорят, вы приворотное зелье ей подливали.

Он удивлённо всплеснул руками.

— Господь с вами, ваше благородие! Никогда такого не делал, грех это, колдунством любовь наводить.

— Что же тогда случилось?

— Дык это, ваше благородие, я Акульку давно знаю. Хозяйка она хорошая, незлобивая. Всё вот думаю посвататься к ней, да что-то не решусь никак. Эт я, значится, зашёл к ней на праздник, думал намекнуть ей, да стеснение заело. Ну я и плеснул себе в чай настоечки для бодрости духа. А Акулька рассердилась чего-то и как выпьет эту настойку! Ну и с непривычки её-то и придавило.

— Что за настойка?

— Да обычная, крепенькая в меру. У меня бутылочка-то осталась, сейчас покажу.

Покопавшись в шкафу, он достал бутылку из зелёного стекла. На которой была прилеплена бумажка с названием: настойка рябиновая “любовный напиток”.

— Это знахарка Варвара делает, — пояснил он. — На запах приятная, и голова от неё не болит.

— Благодарю, больше вопросов к вам не имею. А бутылочку я заберу в качестве вещественных доказательств.

Выйдя из мастерской, я внимательно осмотрел бутылку и понюхал остатки содержимого. Похоже, настаивали этот “любовный напиток” на клюкве, взяв за основу обычный самогон.

“А достань-ка свой прибор, — оживился Захребетник, — посмотрим, сколько там магии”.

Я приложил детектор к бутылке и нажал кнопку. Стрелка дёрнулась и застыла не дойдя и до единицы. Никаким волшебством настойка не пахла даже близко.

“Ха! И тут обман. Вот теперь пора навестить и знахарку”, — и Захребетник потёр невидимые руки.

***

Дом знахарки ничем особым не выделялся среди соседей. Одноэтажный, построенный из дерева, с резными наличниками на окнах и аккуратными ставнями. Но стоило подойти к нему, как появилось чувство, что здесь живёт важная особа.

“Присмотрись, — хмыкнул Захребетник. — Это магия”.

И правда, стоило мне сконцентрироваться, как я ощутил вокруг домика лёгкую магическую ауру. Ага, значит, и правда Егорьева знахарка и колдунья.

На ходу я вытащил детектор и нажал на кнопку. Стрелка дёрнулась к двойке, опустилась чуть ниже и принялась тихонько подрагивать.

“Запоминай, чтобы не повторять два раза. Единица — это обычный фон в городе, ниже только на окраине, как здесь, или в глухой деревне. Если больше, значит, рядом с тобой имеется колдовство. Когда стрелка чуть дрожит, значит, рядом практикующий маг. Дёргается — он творит волшбу прямо сейчас. Остальное в той книжице глянем. Ну, чего встал? Заходи, посмотрим, что за знахарка тут живёт”.

Захребетник не стал прятаться и продолжал смотреть моими глазами. Его почему-то развеселил багор, висевший около входа. Но я не стал слушать его смешки, поднялся на высокое крыльцо, сделал глубокий вдох и распахнул дверь.

В сенях пахло полевыми травами, дёгтем и почему-то касторкой. Я такой “аромат” хорошо знаю — доктор Пилюков, лечивший всю нашу семью, обожал прописывать это средство по поводу и без.

— Хозяева! Есть кто дома?

Из комнаты донеслось короткое покашливание, и ответил звонкий женский голос:

— Проходите!

Я наклонился, чтобы не удариться о низкую притолоку, и шагнул в комнату. Тут же на меня уставились четыре зелёных глаза. Два с вертикальными зрачками огромного чёрного кота, развалившегося на подоконнике. И два его хозяйки — рыжеволосой тётки лет под сорок, одетой в пёстрое платье. Обстановка была ей под стать: на стенах были развешаны пучки сушёной травы, под потолком висело чучело летучей мыши, а на столе прятался под платком хрустальный шар. Сразу становилось понятно: здесь живёт знахарка, а то и настоящая ведьма.

— Добрый день, молодой человек. — Тётка близоруко прищурилась. — Вы ко мне по делу?

— Вы Варвара Егорьева?

— Я это, милок, я. Варвара Ильинична

Тётка подбоченилась, и магическая аура вокруг неё усилилась. На меня накатила волна, тихо нашёптывающая, что я пришёл по адресу. Здесь мне обязательно помогут, а моя собеседница добрее родной матери и могущественнее самого градоначальника.

Интересное, однако, умение! Надо бы и мне что-то подобное освоить, чтобы завоёвывать расположение и оказывать благотворное влияние на собеседников.

“Ха! — в ответ на эту мысль Захребетник фыркнул. — Это же деревенские фокусы, дружок, только простачков и обманывать. Любой маг тебя на смех поднимет, если ты что-то подобное в обществе сотворишь. Напомни, я тебя потом кое-чему поинтересней научу”.

— Здоровье желаешь подправить? — рыжая тётка сменила тон и радушно улыбнулась. — Ладанку на удачу? Или будущее тебе на картах раскинуть?

— Вы ошибаетесь, сударыня. У меня другая цель визита.

Я сделал вперёд пару шагов, и на меня упал свет из окна. Тётка рассмотрела мой мундир, охнула и прижала ладони ко рту.

— На вас поступила жалоба…

Договорить я не успел. Тётка бухнулась на колени и завыла во весь голос:

— Не погуби, батюшка! Завистники извести хотят! Невиноватая я…

— Прекратить безобразие! — гаркнул Захребетник.

Знахарка прекратила завывать и выпучилась на меня.

— Встать! — приказал Захребетник и указал на стул. — Сесть!

Охая, тётка поднялась с колен и с опаской опустилась на краешек стула. Я же сел с другой стороны стола и выставил на стол бутылку с “любовным напитком”.

— Ваша продукция?

Под пристальным взглядом Захребетника тётка икнула и часто закивала.

— Моя, батюшка. У меня лицензия есть на продажу снадобий, всё честь по чести, как положено.

— Лицензию к осмотру, — Захребетник хлопнул по столу ладонью.

Знахарка вскочила и заметалась по комнате. Рванула к одному шкафчику, потом к другому, вернулась к первому. С верхней полки вытащила стопку бумажек и стала их перебирать, слюнявя палец. Вытащила один листок, сунула остальные обратно и метнулась обратно к столу. Положила передо мной лицензию с выцветшими печатями и уселась на своё место, сложив руки на коленях.

— Так-так. — Захребетник пробежался по бумаге взглядом. — Варвара Ильинична, потомственная знахарка. Разрешена продажа эликсиров седьмой плотности.

— Всё верно, ваше благородие.

— Седьмой плотности, — повторил Захребетник, вытащил детектор и приложил к бутылке, не нажимая кнопку. — А здесь сколько?

— Ой, батюшка, пожалей меня бедную! — снова завыла тётка. — Бес попутал! Замоталась я, забегалась, вот и забыла добавить, как положено. Все только и давят меня, сироту несчастную! Проверками замучили, пожарные багор требуют, чтобы висел. Говорят, мол, коли лавка у меня, тут багор должон быть. А его каждую неделю ворують!

— Тихо! — Захребетник медленно закипал от её криков. — Название такое зачем написала? В заблуждение вводишь? Чтобы думали, что приворотное берут?

— Отец родной, — совсем тихо запричитала тётка, на глазах которой выступили слёзы, — не погуби! Исправлю, всё исправлю, как сказал. И название, и плотность сделаю. А я уж в долгу не останусь, как положено отплачу.

Её рука метнулась к столу и пододвинула ко мне несколько ассигнаций.

Первой мыслью у меня было взять их. Там рублей двадцать было, как раз чтобы поправить моё финансовое положение. Но в следующий момент я устыдился этого порыва. Чтобы я, боярин Скуратов польстился на взятку? Я дал клятву государю служить верой и правдой. Невместно мне унижать своё достоинство и брать поборы, тем более с какой-то знахарки.

Захребетник одобрительно ухнул.

“Правильно решил. Возьмёшь сейчас, потом потеряешь больше. А деньги будут, обязательно”.

Он брезгливо потыкал деньги пальцем и строго посмотрел на знахарку моими глазами.

— Это что?

— Благодарность, батюшка. От чистого сердца.

— Уберите деньги, Варвара Ильинична. Я человек государев, не оскорбляйте меня этим.

— Так… — В глазах тётки мелькнул страх. — Сколько могу. Нету у меня больше…

— Цыц!

Она захлопнула рот и жалостливо посмотрела на меня. Дрожащие губы выдавали, что знахарка готова разрыдаться.

Мы коротко посовещались с Захребетником и вынесли решение. Я выдернул из блокнота лист и стал записывать, проговаривая вслух. Текст мне диктовал Захребетник, посмеиваясь и довольно ухмыляясь.

— Выношу вам строгое предупреждение, Варвара Ильинична. За торговлю некачественными эликсирами и за недостоверные надписи на них. С обязательством исправить в трёхдневный срок. В случае повторного нарушения будет назначен штраф. Всё понятно?

Я положил листок на стол, и знахарка впилась в него глазами.

— А как…. Понятно, ваше благородие. Не сомневайтесь, всё сделаю, прямо сегодня же. Больше ни одной жалобы на меня не получите!

— Вот и хорошо. — Захребетник так улыбнулся, что женщина вздрогнула и перекрестилась. — До свидания, Варвара Ильинична.

Оставив ошарашенную знахарку, я вышел из её дома и только на улице позволил себя рассмеяться. Ну и интересная же у меня служба!

Глава 13 - Сатир

Резко сев на постели, я облегчённо выдохнул и потёр лицо ладонями. Мне опять снился дом и тот жуткий день, когда в него пришли убийцы Басмановых. Снова гремела стрельба, являлся чёрный Гробовщик и вспыхивал колдовской огонь. Горела усадьба, а я мчался через лес, чтобы встретиться с огненной фигурой, выходящей из камня.

“Успокойся, — шепнул голос Захребетника. — Что сделано, то сделано. Нам обоим придётся выполнить свои обещания”.

— Уйди, не до тебя сейчас.

Накинув халат, купленный на днях, я сунул ноги в тапочки и вышел в коридор. Да, это не номер люкс в гостинице для благородных. Здесь отхожее место общее для всего этажа, и хорошо, что сейчас раннее утро — меньше шансов, что туда будет очередь.

Вернувшись в номер, я умылся холодной водой из умывальника, навёл мыльную пену и побрился. Глядя на отражение в зеркале, я вдруг понял, что стал гораздо старше на вид. Лицо стало резким, черты заострились, а в глазах появилась какая-то суровая безжалостность. Я мазнул взглядом по бритве в руке и покачал головой. Когда я начал бриться? Ещё у дяди, когда ушёл от погони и смог добраться до старика. Дома, когда тот ещё не сгорел в магическом пламени, я даже не думал об этом. А тут раз — и жёсткая мужская щетина как по щелчку пальцев.

Но это ладно, а вот что стало с самим мной? Нерешительность, застенчивость и романтичность — где всё это? Исчезли, будто их и не было.

“Ты меняешься, — напомнил о себе Захребетник. — Взрослеешь и физически, и умственно”.

— А то я без тебя не догадался.

“Наши разумы смешиваются, и ты перенимаешь мои черты, — продолжал внутренний голос. — Ты уже не тот Мишка, что мечтал ловить бабочек, а что-то большее”.

— Спасибо, — я ответил как можно ехиднее. — Прямо облагодетельствовал.

“Если тебя это утешит, — хмыкнул Захребетник, — то я тоже становлюсь похожим на тебя. Но не бойся, таким мямлей, как ты был до знакомства со мной, я не стану”.

Он заржал и “исчез”, оставляя за собой последнее слово. Зараза!

Не успел я смыть остатки пены, как в дверь постучали.

— Михаил Дмитриевич, — перед дверью стояла горничная Аглая, — доброе утречко! А я думаю, кто это ходит тут, а это вы раненько встали.

При этом девица беззастенчиво рассматривала меня и хитро улыбалась.

— И тебе доброе утро.

— Горячей водички вам принести для умывания?

— Благодарю, не нужно. А вот от кипятка для чая не отказался бы.

— Так это мигом, Михаил Дмитриевич, оглянуться не успеете.

Она развернулась и вихрем умчалась по коридору. Не прошло и пяти минут, как девушка вернулась и без стука вошла в комнату.

— Вот, Михаил Дмитриевич, принесла.

Это опять была Аглая. В одной руке девушка держала металлический чайник, из носика которого поднимался парок, а в другой — вешалку с моей рубашкой.

— И кипяточку вам принесла, и сорочку вашу прихватила. Только что выглаженную.

— Спасибо. Будешь со мной чай?

— Ой, да никак нельзя. Ежели хозяйка увидит, что я чаи распиваю, так ругаться будет. — Девушка стрельнула в меня глазами. — Но если вы предлагаете, то и отказаться не могу.

Она чёрно-белой птицей запорхала по комнате. Повесила рубашку в шкаф и занялась чаем, достав всё нужное из верхнего ящика комода. Через пять минут по комнате поплыл запах свежезаваренного чая, а на письменном столе появились стаканы в подстаканниках и заварочный чайник.

— Какая ты шустрая. Садись уже.

Я кивнул на кресло, а сам опёрся о подоконник — другой мебели у меня в комнате не было. Взял стакан и сделал первый обжигающий глоток крепкого чая. К нему бы ещё лимона, сахара и свежей сдобы, получилось бы идеальное утро. Но пока я даже первое жалование не получил и не могу позволить себе всякие “излишества”.

Аглая, щурясь, пила чай и кидала на меня долгие взгляды, будто рассматривая и оценивая.

— А вы, Михаил Дмитриевич, вижу, на службу поступили? Мундир себе справили, прямо завидный жених стали.

— Эк ты хватила, — я рассмеялся. — Нет, жениться я точно не собираюсь. Да и не такой уж я завидный пока. Ни жилья своего, ни капитала. Кто на такого жениха польстится?

— Неправда ваша, барин. — Аглая покачала головой и лицо её стало серьёзным. — Сразу видно, не знаете вы Тульского общества и как в нём замуж выдают.

— А ты знаешь?

— Конечно. Пока здесь работаю, столько людей видела да насмотрелась на всякое.

— Ну так просвети меня, — я усмехнулся, — знаток Тульской жизни.

Девушка надула губы.

— Вот сейчас вы обидеть меня хотите.

— Ни в коем случае. Мне и правда интересно узнать, как тут всё устроено. Я в Туле человек новый и ничего не знаю.

Она посмотрела на меня испытывающим взглядом, но не нашла у меня и тени усмешки.

— Ладно, ежели просите, то расскажу…

По словам Аглаи, зять-чиновник весьма ценился среди тульских купцов, старших мастеровых и других чиновников. Даже самый нижний, четырнадцатый чин коллежского регистратора, мог помочь в некоторых делах. Если не напрямую, то опосредованно: чиновнику гораздо проще подойти к коллеге из нужного ведомства и “решить вопросик”. Тем более что даже самого бездарного юношу, надевшего мундир, можно было при желании поднять на чин-другой: где попросить за него по знакомству, где занести подарок начальнику. В любом случае дочь с таким мужем не пропадёт. Даже если он только начинает карьеру и не обременён средствами. Да и на приданое родители не скупились, лишь бы получить перспективного зятя.

— Пару недель пройдёт, заметят вас, — Аглая подмигнула мне, — и начнут окручивать. Познакомится с вами, будто случайно, какой-нибудь купец. В гости позовёт, а там у него пять дочерей сидят, и все вам улыбаются.

— Как ты мне?

— Господь с вами! — она рассмеялась. — Я своё место знаю. Горничной за счастье непьющего мастерового найти. Ровня с ровней должны жениться. Вы ведь тоже, Михаил Дмитриевич, на купцову дочку не посмотрите. Не того вы полёта птица.

— С чего ты взяла?

— Глаз у меня намётанный. У нас как-то граф один жил, не слишком при деньгах, но сразу видать, что благородный. Очень уж вы на него похожи! И держитесь не как простой человек, и смотрите, и даже вилку с ножом не так держите.

— Тебе показалось.

— Как скажете, Михаил Дмитриевич. Я с вами во всём согласная, — хихикнула она.

— Что говоришь? На всё согласная? — внезапно вылез Захребетник, перехватывая управление, и подмигнул девушке.

— Вам послышалось, Михаил Дмитриевич, — Аглая нахмурилась, но во взгляде у неё плясали задорные искорки. — Ой, засиделась я с вами! А у меня ещё столько дел, столько дел. Агриппина Аркадьевна скоро встанет, так ругаться будет, что меня нигде нет. Благодарствую за чай!

Она поставила стакан с чаем и лёгкой походкой двинулась к двери. Захребетник проводил её и в последний момент, когда она уже выходила, ущипнул девушку чуть пониже спины.

— Ой! — Аглая обернулась, сверкнув глазами, и погрозила пальцем. — Не балуйте, Михаил Дмитриевич! Я здесь не для того поставлена, чтобы глупостями заниматься. Мне работать надо, а не шуточки с вами шутить.

И гордо вскинув голову, девушка пошла по коридору прочь.

— Ну и зачем это было делать? — сердито спросил я Захребетника. — Обидел девушку на пустом месте.

В ответ он расхохотался.

“Обидел, тоже мне скажешь! Подумаешь, ущипнул разок. Мелочь, а приятно, между прочим”.

— Такое поведение для Скуратова недопустимо!

“Ну так не веди себя так. А я не Скуратов, мне можно”.

— Ты меня позоришь!

“Можно подумать, какие мы нежные. Ханжа и сухарь! Такая девица ему улыбается, а он из себя недотрогу строит. Слушай, а может, ты ещё того?”

— В смысле?

“Как у вас бояр говорят, нецелованный,” — он заржал самым издевательским образом.

— Иди в пень! — не выдержал я. — Не твоё дело, понял?

“Ошибаешься, очень даже моё. Но мы его в следующий раз обсудим, а сейчас собирайся, а то на службу опоздаешь”.

Он сделал вид, что “отвернулся” и не желает разговаривать. Мне захотелось его стукнуть в ухо, но увы, не уверен, что уши у него вообще есть в природе. А бить самого себя, только чтобы досадить внутреннему “жильцу”, не слишком разумно.

Не успел я отойти от двери, как из коридора до меня долетел шум, какая-то возня и приглушённые голоса.

“Так-так, интересненько, — тут же отреагировал Захребетник. — Ну-ка, выгляни, что там такое происходит”.

— Да мне-то какое дело?

“В смысле, какое? У тебя что, совсем любопытства нет? И вообще, надо понимать, что происходит там, где живёшь”.

Он фыркнул и, не спрашивая разрешения, впрочем, как всегда, перехватил управление. На цыпочках подошёл к двери и осторожно приоткрыл дверь, чтобы не допустить даже тихого скрипа. И припал глазом к тонкой щели.

Полутьма в коридоре не могла помешать взгляду Захребетника рассмотреть всё в мельчайших деталях. Шагах в пяти от моей двери стояли Аглая и какой-то мужчина.

“Куропаткин, — мгновенно опознал Захребетник. — Сатир плешивый”.

Я не сразу сообразил, почему он сатир. Но доносившиеся голоса не оставили сомнений в диагнозе Захребетника.

— Душечка! Нехорошо так себя вести.

— Отпустите!

— Я к тебе по-хорошему, а ты будто не слышишь. Ай-ай! Очень плохо, душечка.

Девушка попыталась отстраниться, но Куропаткин крепко держал её за запястье.

— Неужели намёков не понимаешь, глупенькая? Я ведь тебе добра желаю. Будешь послушной, так и я тебя не обижу да хорошо сделаю, — голос Куропаткина лился патокой, вот только слышались в ней гнилые нотки. Будто в тазик с вареньем окунули дохлую кошку. — И наливочкой вкусной тебя угощу, и денежкой побалую. А? Ты подумай, хорошо подумай, душечка.

— Пустите, пожалуйста, мне к хозяйке бежать надобно.

— К хозяйке, говоришь? Так ведь если будешь отказывать мне, душечка, я ведь хозяйке пожаловаться на тебя могу. Так и скажу, что обращаешься с постояльцами грубо, смотришь зло, убираешься плохо и, вообще, дерзкая слишком. От тебя ведь не убудет, коли ты мне своё расположение окажешь. От вас, девок, никогда не убывает, уж я-то знаю.

— Пожалуйста…

Скотина какая! В этом мы с Захребетником, не сговариваясь, были полностью согласны. Лично я терпеть не могу, когда пользуются беззащитностью слабых и пытаются шантажировать. А Захребетник взвился, словно Куропаткин покусился на его собственность. Он словно уже считал горничную своим человеком и натурально обиделся на жильца соседней комнаты.

“Может, ему лицо оторвать? Очень хорошее средство для вразумления подобных человеков. Я бы ему рога посшибал, но с его лысины даже волосы сбежали от стыда”.

— Так, давай без членовредительства. Мне, знаешь ли, ещё здесь жить. И времени сейчас нет воспитывать этого хама.

“Без советов разберусь”.

Бамс!

Он с грохотом распахнул дверь и вышел в коридор.

Куропаткин дёрнулся и отпустил руку девушки. Она пискнула, почувствовав свободу, и едва не бегом умчалась прочь. Захребетник уставился на Куропаткина и медленно осмотрел с ног до головы. Таким взглядом, что тот потупился и переступил с ноги на ногу.

— Доброго утречка, сосед. Он вас уже нашёл?

— Кто? — Куропаткин захлопал глазами.

— Зубов. Очень хотел с вами пообщаться.

— Эээ…

— Да, да, так и говорил. Буквально обещал вас задушить в дружеских объятиях.

— А меня нет! — нервно выкрикнул Куропаткин, спиной отходя в свою комнату. — И вообще, меня по службе в командировку в другой город отправили! Некогда мне обниматься со всякими!

И плешивый сатир захлопнул дверь, прячась то ли от меня, то ли от Зубова, храпевшего в своей комнате.

“Надо будет с ним позже разобраться. Дурной скользкий человечишка с гнилой душой. Такому одна дорога”.

— Только не надо его здесь, ну ты понял.

“Не переживай, я тихонько, ты даже не проснёшься”.

— Как в прошлый раз?! Нет уж, будь добр, не подводить меня под монастырь.

Захребетник закатил глаза, демонстративно вернул мне контроль над телом и сделал вид, что отвернулся. Я махнул рукой, вернулся в комнату, накинул сюртук и пошёл вниз завтракать. На службу надо являться сытым, а споры с Захребетником аппетит могут только портить.

Глава 14 - Глаголы

На службу я опять пришёл раньше всех и в тишине спокойно занялся составлением отчёта. Образец у меня был, Мефодий Ильич мне его ещё вчера выдал, так что особых сложностей не предвиделось. Всего-то пять листов писанины! Так что ещё до обеда я сумел составить документ без помарок и сдать его в архив вместе с отработанной жалобой.

— Молодец! — похвалил меня Мефодий Ильич. — Осваиваешься. С таким усердием станешь настоящей чиновничьей косточкой.

— Скорее, винтиком, — буркнул Саратовцев, с самого утра пребывающий в дурном расположении духа. А затем посмотрел на меня, прищурился, будто вспомнил что-то, и хлопнул ладонью по столу. — Миша!

— А?

— У нас же с тобой тренировка к зачёту по владению магией. Ну-ка, собирайся, прямо сейчас и поедем. Мефодий, сегодня обратно можешь нас не ждать.

— Что? Это я тут один должен за всех отдуваться? А если что-то срочное? Вдруг…

— Срочное в нашем болоте? — Саратовцев громогласно захохотал. — Я тебя умоляю. К тому же ты у нас самый опытный работник, самый ответственный.

— Но не на весь же день!

— На полдня, обед уже почти. Пока до полигона доедем, пока отстреляемся, пока обратно. Уже вечер будет! Всё, Миша, пойдём.

Он схватил меня за локоть, даже не дав надеть мундир, и потащил к выходу из кабинета. А вслед нам неслись негодующие возгласы Мефодия, страшно возмущённого нашим уходом.

— Ничего, — усмехнулся Саратовцев. — Покричит и успокоится. Не всё же ему чаи гонять, пусть хоть поработает чуток.

На выходе Саратовцев потребовал у швейцара Матвеича подать служебную коляску. Но едва мы отъехали и свернули за угол, он хлопнул возницу по плечу:

— Кузьма, сначала в трактир заедем. Помнишь, тот с красной вывеской?

— Как не помнить, — усмехнулся Кузьма, — чай не в первый раз.

Трактир оказался чистеньким, с претензией на провинциальный шик в виде “хрустальной” люстры под потолком. Вот только стеклянные висюльки были засижены мухами, а свечи в ней не зажигались в принципе.

Стоило нам сесть за столик, как тотчас подбежал расторопный половой.

— Чего изволите? Вам как обычно, Константин Львович? Со штофа начать?

Саратовцев вздохнул.

— Нет, сейчас только обедать будем. Принеси-ка нам щей со щековиной, они у вас всегда хорошо получаются. Расстегаев с визигой, штук по пять на каждого. И чаю, крепкого.

— Сию секунду-с!

Половой умчался за заказом. А Саратовцев снова вздохнул, провожая взглядом запотевший графинчик, который пронесли мимо нас к соседнему столику.

Эге! Не зря Саратовцев по утрам так выглядит. Похоже, мой коллега нехило закладывает за воротник в свободное время.

“Осуждаю, но понять могу, — глубокомысленно высказался Захребетник. — В провинции без перспектив я бы тоже на стенку лез от скуки. Радуйся, тебе такая судьба не грозит — ты здесь долго не задержишься”.

— Костя, а что за полигон такой?

— Да за городом, — махнул он рукой, — специально выделенное место, чтобы никого случайно не убили. По документам он за нашим ведомством числится, но другие им тоже пользуются. Одно хорошо — нам как хозяевам всегда пострелять вдоволь можно. Если захотим, конечно. Ну и зачёты сдать проще. В общем, доедем — ты сам всё увидишь.

Нам принесли тарелки со снедью, и мы замолчали, работая ложками. Должен отдать должное — готовили здесь и правда неплохо. Не сравнить с тем, что творил повар в родительской усадьбе, но привередничать мне теперь было не по чину.

Отобедав, мы загрузились в коляску и двинулись дальше. Я даже успел подремать, пока экипаж катился по улочкам Тулы. Но стоило выехать за пределы города, как дорога превратилась в сплошные ухабы, и тут уж стало не до сна.

— Почти приехали, — толкнул меня локтем Саратовцев.

Впереди я увидел деревянный дом, огороды вокруг и здоровенную псину у забора, приветливо скалящуюся в нашу сторону.

— Здесь комендант живёт, а стрелять вон там будем, за пригорком.

Комендант, суровый дед с военной выправкой, появился из-за дома раньше, чем мы успели подъехать.

— Добрый день, Игнатий Лаврентьевич! — Саратовцев был с ним предельно обходителен, улыбался и кланялся, здороваясь за руку. — А мы вот, к вам на тренировку. Так сказать, заранее готовимся сдать зачёт.

Дед усмехнулся и кивнул на меня.

— Новенький?

— Да, Игнатий Лаврентьевич, недавно на службу приняли. Разрешите отрекомендовать — Скуратов Михаил Дмитриевич.

Прищурившись, комендант оглядел меня.

— Ну, посмотрим, может, и сгодится на что. Только сначала ты норматив сдашь.

Он развернулся и бодрым шагом пошёл к полигону. Ну и мы следом за ним, стараясь не отставать от бодрого старика.

— Бывший боевой государев маг, — шепнул мне Саратовцев. — Турков в прошлую войну бил, даже орден за это получил.

— А чего он здесь тогда делает? — я недоумённо посмотрел на широкую спину впереди.

Боевые государевы маги — не просто сила, а силища! Один может собой целый полк заменить или батарею артиллерии. Пока я учился в университете, пару раз видел таких: мундиры, золотое шитьё, награды на всю грудь, свита из адъютантов. Лучшие дворяне державы, как называет их государь. И уж точно они не сидят на заштатном полигоне в провинции и не носят старые растоптанные сапоги.

— Из рядовых выслужился, — многозначительно выпучил глаза Саратовцев. — Как в отставку вышел, попросил себе такое место. Чтобы при магии быть.

Ах вот оно что! Тогда верю, вполне может быть. Нет у него ни капиталов, ни родни богатой, ни особняка самого завалящего. И в чинах мог не слишком высоко вырасти — господа офицеры не любят таких “выскочек” из солдат.

Стоило перевалить через пригорок, и я увидел полигон во всей красе. Несколько оборудованных позиций для стрельбы вроде тех, что в тире, и массивные железные столбы в качестве мишеней шагах в тридцати.

— Константин, — дед поманил к себе Саратовцева, — всё помнишь? Тогда бери и начинай.

Он вынул из кармана шкатулку и распахнул крышку. Внутри в гнёздах лежали кубики малахириума, оправленные в серебро. Саратовцев подмигнул мне, взял один кубик и пошёл на позицию.

— Давай, отработай стандарт как положено, — напутствовал его боевой дед. — А то я тебя до Рождества каждую неделю вызывать на правёж буду.

Саратовцев дёрнул плечом, зажал малахириум в кулаке и вытянул руку.

— Долго ты телиться будешь? — прождав минуту, гаркнул дед. — Бей уже, хватит вошкаться!

В этот момент вокруг кулака Саратовцева полыхнуло сияние, а затем громко бахнуло. В железный столб пулей полетела яркая шаровая молния, шипя и потрескивая. А самого Саратовцева окутало дымом, будто он выстрелил из старинного дуэльного пистолета. Запах при этом был, словно раздавили тухлое яйцо.

— На зачёт сойдёт, — поморщился дед. — Только “юшки” подпустил, как пёрнул. Будь мы в армии, ты бы за такой выстрел неделю в караулах стоял.

— Игнатий Лаврентьевич, — Саратовцев развёл руками, — так я ж кабинетный работник. Где мне стрелять прикажете?

Бывший боевой маг досадливо махнул рукой, выражая своё отношение.

— Да куда уж вам! Была бы моя воля, так вовсе бы вас не учил. Но раз государь приказал чиновникам уметь базу, значит, надо. Так что давай, Константин, покажи мне малый защитный купол.

Саратовцев кинул на меня печальный взгляд и поднял руку к груди. Снова замялся, переступая с ноги на ногу, и сжал губы, делая внутреннее усилие.

На секунду фигура его окуталась прозрачной дымкой, а следом во все стороны шибанули струи серого дыма.

— Опять “юшку” навалил, чтоб тебя! Сколько раз повторять — чётче надо, чётче!

— Игнатий Лаврентьевич, пощадите! Да что я сделать-то могу?

— Давай “оглушалку”, и хватит с меня этого позорища.

Саратовцев встал в позу, словно собирался боксировать. Но в этот раз не стал ждать и резко выбросил кулак вперёд. В мишень полетел тёмный сгусток, а сам он снова исчез в облаке дыма.

— Нормально, — бывший боевой маг скривился, словно от зубной боли. — Для зачёта годится. Всё, иди отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели.

— Так мне ещё Михаила учить. Господин Мухин приказал…

— Иди, сам с ним позанимаюсь.

Саратовцев вернул в шкатулку малахириум и пошёл обратно к коляске. Проходя мимо, он сочувствующе хлопнул меня по плечу и шепнул:

— Держись, Мишань. Ты, главное, не спорь, а то у него рука тяжёлая.

И рысцой умчался прочь, оставив меня наедине с бывшим боевым магом.

— Михаил, — он окинул меня тяжёлым взглядом, — доводилось пользовать малахириум?

— Нет, Игнатий Лаврентьевич.

— Что же, тогда слушайте внимательно, два раза повторять не буду.

Короткими рублеными фразами он принялся читать мне лекцию о применении малахириума и “государевой” магии. Ничего сложного в ней не было, и любой, даже самый далёкий от волшебства человек, мог применять простые заклинания. Вроде тех, что только что демонстрировал Саратовцев. Собственно, на этом и сыграл государь Пётр Юрьевич в борьбе с боярскими родами, когда его полки особого строя пудами жгли малахириум, но задавили природных магов.

Чтобы создать заклятие, необходимо было сжать малахириум, ощутить силу, заключённую в нём, а затем чётко представить последовательность “Глаголов”. Универсальных символов, формирующих нужное воздействие.

Всего “Глаголов” было около четырёх десятков, названных именами букв из азбуки-глаголицы. Скажем, последовательность для шаровой молнии звучала как “Аз-Еры-Зело-Глаголи”, а для щита — “Аз-Добро-Како-Земля”. В общем, до ужаса просто и эффективно, если знаешь формулы и есть малахириум.

По сути, эти приёмы не сильно отличались от магии боярских родов. Иным был только источник “энергии”. Да заучивались не отдельные “Глаголы”, а цельные схемы заклятий, обычно хранящиеся в секрете в одной семье. Главное различие крылось в другом — объёмом “энергии”, которым мог оперировать человек. Природные маги были способны, к примеру, сжечь целую усадьбу, как мой брат. А для обычного человека пределом возможностей была крохотная шаровая молния, вроде той, что запускал Саратовцев. Впрочем, и здесь имелись исключения: боевые государевы маги частенько превосходили природных на голову.

— Всё понятно? Тогда выучи к следующему разу.

Комендант полигона сунул мне бумажку с рисунками базовых “Глаголов” и последовательностями трёх простейших заклятий.

— Если ума хватит, попробуешь что-нибудь изобразить. — Он насмешливо глянул на меня из-под кустистых седых бровей.

Я выдержал его взгляд и спросил:

— Игнатий Лаврентьевич, разрешите сейчас попробовать?

— Что, вот так сразу?

— Не вижу, — я помахал бумажкой, — ничего сложного.

— Только чур потом не обижаться, когда “юшкой” обожжёшься.

Боевой дед усмехнулся, открыл шкатулку и выбрал кубик малахириума самого тусклого цвета.

— Ну, дерзай, смельчак.

Осторожно взяв кубик за серебряную оправу, я пошёл на позицию. Стоило зажать малахириум в кулаке, как руку пронзила тонкая невидимая игла, а по коже побежали мурашки. Под ложечкой засосало, и в груди заныло знакомое чувство — точно такое же, как при касании родового истока. Только волшебная сила была не тёплая и родная, а холодная и “казённая”, начисто лишённая обертонов.

— Что, не выходит? — за спиной раздался насмешливый голос коменданта.

Не обращая на него внимания, я вскинул руку и сразу же представил символы. Аз. Еры. Зело. Глаголи!

Я непроизвольно моргнул, когда яркая шаровая молния сорвалась с моей руки и с резким свистом врезалась в мишень, полыхнув огнём. И никакого паразитного дыма от слабой концентрации, который здесь называют “юшкой”. Меня в своё время брат с отцом гоняли до седьмого пота, пока я не научился работать чисто.

— Скуратов.

Опустив руку, я обернулся к коменданту.

— А я-то думал, — прищурившись, он разглядывал меня, будто заново увидел, — откуда мне знакома твоя фамилия? Не ожидал увидеть здесь столбового боярина.

— Бывшего.

— Да понятное дело. Настоящим на государевой службе делать нечего. — Бывший боевой государев маг помолчал немного и спросил: — А ты не хочешь в армии послужить? Дельным магам там всегда рады и на чины скупиться не будут. Да и я бы за тебя слово замолвил перед генералами.

— Благодарю покорно, Игнатий Лаврентьевич, но вынужден отказаться. Я уже избрал службу и не собираюсь её менять.

— Как знаешь. Но если надумаешь, приходи.

“Ага, уже бежим, волосы назад, — буркнул Захребетник. — Мечтаем просто по дальним гарнизонам мотаться”.

Я был с ним полностью согласен. Армия, конечно, место престижное, но мне примера Зубова хватает за глаза. Да и магия не моя стихия, если уж по-честному. Не хватит у меня способностей стать настоящим разрушителем.

“Спорное утверждение, — снова вылез Захребетник, — но в любом случае в армии тебе сложнее будет выполнить наш договор”.

— Доделывай упражнение, — разочарованно скомандовал комендант, — и можешь идти. Всё равно учить тебя нечему.

Мне тоже не хотелось здесь задерживаться, так что я поочерёдно создал малый защитный купол и “оглушалку”. Отработал чисто, как положено, без тухлого запашка. Но едва только закончил, как Захребетник опять напомнил о себе.

“Там в малахириуме кое-что осталось. Забери на всякий случай”.

— В каком смысле?

“Ты же боярин, у тебя внутренний резерв есть. Вот и перекачай туда энергию из кубика. Ой, да что я объясняю!”

Он перехватил управление, и я почувствовал, как из кубика по руке вверх потёк холод.

“Понял, как надо? В следующий раз сам будешь делать”.

Когда я сдавал малахириум коменданту, то оказалось, что кубик сменил цвет, став из бледно-зелёного практически белым с тонкими тёмными прожилками.

— Ты смотри, весь разрядил, — покачал головой бывший боевой маг. — Какой шустрый, однако. Ладно, у меня этого добра много, не жалко.

В этот момент я ощутил внутренний запас сил, изрядно пополнившийся “казённой” магией. Мятной и холодноватой, но тем не менее действенной. И что самое удивительное, я мог её использовать для “фокусов”, вбитых в меня братом.

“Понял, наконец, — довольным тоном отметил Захребетник. — Тебе не обязательно таскать с собой эти камешки, чтобы магичить. Прикоснулся и выпил их про запас. Только не говори никому, а то проблем не оберёмся”.

Мы вернулись к коляске, где Саратовцев уже извёлся от ожидания. Комендант сухо попрощался и ушёл к себе в домик, не сказав больше ни слова.

— Не обращай внимания, он дядька хороший, но уж больно нудный. Пока зачёт примет, так всю душу вынет. Всё, давай садись и поехали, нечего тут больше делать.

Саратовцев велел Кузьме отвезти себя в тот трактир, где мы обедали. Он и меня звал с собой “посидеть за штофом”, но я отказался. После занятий магией мне страшно хотелось спать, да Захребетника я не хотел провоцировать. Кто его знает, на какие подвиги может потянуть эту сущность после пары рюмок? Нет уж, мне его и на трезвую голову хватает за глаза.

Глава 15 - Большой бадабум

День не предвещал ничего необычного. Мы с Мефодием появились на службе почти одновременно, чуть позже пришел Саратовцев. Я и Костя, поздоровавшись, занялись делами, Мефодий занялся чайником. А через минуту за стеной, в кабинете Мухина, зазвонил телефон.

Разговоры из кабинета, когда к Мухину кто-то заходил, до нас не долетали, стены глушили звук. А телефон трезвонил так пронзительно, что слышали не только мы, но и архивные дамы этажом выше, и гардеробщик Матвеич.

Мефодий, поспешно отставив в сторону чайник, бросился к двери.

— Выполняет обязанности секретаря, — взглянув ему вслед, с насмешкой пояснил Саратовцев. — Ежели Мухина высокое начальство разыскивает, скажет, что Сильвестр Аполлонович только что вышли, буквально на минутку. И тут же ему на квартиру перезвонит. А ежели это кто другой, то рявкнет, что их высокоблагородие отбыли по важному делу. Когда будут, неизвестно. И нечего беспокоить занятых людей.

Саратовцев растёр подошвой по полу выплеснувшуюся из чайника воду. И тут же на пороге кабинета появился Мефодий. Вид он имел растерянный донельзя, даже побледнел. Пробормотал:

— Беда, братцы. Ох, беда!.. Я Сильвестру Аполлоновичу на квартиру звонить, а супруга говорит — нету их, к цирюльнику пошли! Я спрашиваю, к которому, она говорит — не знаю. Яковом-то, который на Хлебной площади, их высокоблагородие в прошлый раз недовольны остались. И куда бежать теперь? А?

— Да что случилось? — перебил Саратовцев. — Зачем Мухина искать?

— На демидовском заводе паровая машина рванула. Говорят, что и жертвы есть. Может, врут, конечно…

Саратовцев присвистнул. Уверенно объявил:

— Не может быть, чтобы из-за малахириума. Небось, машина изношенная, на честном слове держалась, а заменить — жаба душила. Насилуют технику в хвост и гриву, а случись чего — искать начинают, на кого свалить… Вот что, Мишань. Давай-ка, руки в ноги — и бегом на завод. Осмотрись там, фон магический замерь, протокол составь согласно циркуляру — чтобы по нашей линии всё чин чинарем. А то опомниться не успеем, как заводские крючкотворы иск выкатят — что, дескать, амулет неисправен был, потому машина и рванула. А мы с Мефодием Мухина разыщем, расскажем, что в городе творится, покуда их высокоблагородие в цирюльнях усы закручивают.

— Понял, — кивнул я.

Взял со стола служебную папку-планшет — с бланками протокола и чистыми листами для заметок. Надел фуражку и быстро вышел в коридор.

Кузьма, пока вёз меня на завод, немного рассказал о его истории. Завод был основан знаменитыми купцами Демидовыми чуть ли не триста лет назад. Плавил и перерабатывал чугун, в числе прочего производил пушки. Год от года рос, перестраивался, и в начале прошлого века был выкуплен в государственную казну. С тех пор носил официальное название Императорский Оружейный Завод, оружие, производимое здесь, украшали соответствующим клеймом. Но в народной памяти завод остался демидовским, в городе его так и продолжали называть.

До завода мы добрались быстро, Кузьма своё дело знал. Остановил пролётку прямо у проходной.

— Ты, если хочешь, езжай обратно, — сказал я. — Я тут, боюсь, надолго. На извозчике доберусь.

— Да я бы вас дождался, — Кузьма шмыгнул носом. — Но их высокоблагородие сейчас, как на службе появятся, так первым делом спросят, где Кузьма. Тут же окажется, что ехать куда-нибудь надобно. Уже ведь, поди, и до градоправителя слух докатился. Вы ж гляньте, какой дымище валит!

Дым над территорией завода действительно поднимался. Но, насколько я мог понять, очаги уже потушили. За воротами стояли пожарные машины, однако особой суеты не наблюдалось.

Я предъявил на проходной удостоверение. Степенный охранник записал мои данные в журнал и рассказал, как пройти к нужному корпусу. Из его объяснений я понял, что взрыв произошел в «нарезном» цеху — том, где находились станки, обрабатывающие стволы винтового оружия.

— Благо, хоть не в патронном, — сказал охранник. И перекрестился — должно быть, не первый раз за сегодняшний день.

Я, обходя толпящихся в заводском дворе рабочих, пробился к корпусу.

Прямо на широком крыльце люди в белых халатах накладывали обожжённым повязки. Тяжелораненых увезли кареты скорой помощи, подход к крыльцу охраняли двое городовых, чтобы не лезли любопытные.

— Стойте, — попытался остановить меня парень моих лет в полицейской форме. — Дальше нельзя.

— Им можно, — скользнув взглядом по моему мундиру, сказал второй городовой, постарше. — Их благородие Государева Коллегия пожаловали. Документик позволите, господин хороший?

Я протянул удостоверение. Городовой прочитал по складам фамилию, взглянул на фотографию и вернул документ мне.

— Проходьте. Ежели чего, тама внутри господин унтер-офицер, дознанию проводят.

— А директор завода там?

— Посылали за ними, нету их в городе. Прислуга сказала, об эту пору оне с супругою завсегда на воды ездят, в заграницу. Но какой-то тип из конторы прискакал, раньше нас ещё. И господин инженер тоже там.

— Ясно. Спасибо.

Я прошёл в корпус. Бывать на таких серьёзных предприятиях до сих пор не доводилось, так что по сторонам смотрел с интересом.

Длинное двухэтажное здание, между этажами — лестницы и открытые лифтовые платформы. Одна рухнула, вон обломки валяются. Вторая, находящаяся у выхода, вроде цела. На первом этаже — два ряда станков, с двух сторон широкого прохода.

Станки представляли собой, насколько я понял, не самые сложные устройства. То ли дело — паровая машина, заставляющая их работать! Вот на машину в работе я бы посмотрел. Она стояла в дальнем конце цеха и приводила в действие станки на обоих этажах.

Взрывом не только разнесло машину и повредило станки, рухнула ещё и изрядная часть перекрытия между этажами. Во всем корпусе вылетели стекла, обрушилась торцевая стена — за грудой того, что осталось от машины, просматривалось голубое небо. Металлические обломки деталей машины разлетелись на десятки метров.

Я задумчиво посмотрел на острый осколок чего-то, торчащий из дощатого пола, и содрогнулся. Угодил бы такой человеку в голову — вряд ли помогли бы лекари. Доски пола были влажными, как и всё вокруг, пахло сыростью и почему-то гарью. Хотя, теоретически, паровая машина — это ведь пар. Видимо, из-за слишком высокой температуры вспыхнуло что-то горючее. Хорошо хоть, потушили. И на другие корпуса огонь не перекинулся… Н-да.

Возле уцелевших станков я увидел группу людей. Двое — в замасленных рабочих спецовках, у одного забинтована левая рука, у другого голова. Упитанный господин с погонами унтер-офицера, сидя на низком табурете, держал на коленях кожаный планшет и разговаривал с рабочими. Рядом стояли двое прилично одетых людей в штатском. Меня пока никто не замечал, все были слишком увлечены беседой.

«Подойди аккуратно, вдоль стены, — посоветовал Захребетник. — Пока не заметили, послушай, о чём говорят. В таких делах — сперва смотри чужие карты, свои успеешь».

Я сместился к стене. Подошёл, стараясь держаться так, чтобы не видно было за станками.

— …стало быть, на смену вы заступили в шесть утра, — глядя на рабочих, говорил унтер. — А в девять часов произошел взрыв. Так?

— Истинно так, ваше благородие. Часы — они вона там, над дверьми висели, — рабочий махнул рукой в сторону входа. — В девять часов — это когда короткая стрелка ровно влево кажет, а длинная — ровно вверх, нашему этажу дозволено на перекур выйти, часы дребезжат. Хотя мы уж и без дребезжания знаем, что время настаёт, на длинную стрелку поглядываем. И вот, стало быть, оставалось ей чуть-чуть, и тут оно как бахнет!

Второй рабочий поддержал товарища энергичными кивками.

— Было без десяти минут девять, — сказал господин в светлом полотняном костюме, с тщательно причёсанными волосами и аккуратными усиками. — Я находился у себя в кабинете, посмотрел на часы.

— Благодарю, господин инженер, — унтер что-то записал в блокнот. — А вы всегда так рано на службу приходите?

— Я прихожу в семь часов. Рабочие сменяются в шесть, заступает дневная смена. К семи часам наладчики обходят цеха, о результатах осмотра докладывают мастерам. В семь тридцать я провожу совещание. Если люди при обходе замечают какие-то неполадки, сообщают мне.

— И это у вас каждый день так?

— Разумеется.

— И сегодня вам ни о каких неполадках не сообщали?

— Именно. Как говорится, ничто не предвещало.

— Ну, ка-ак же — не предвещало, уважаемый Евгений Германович, — вмешался второй прилично одетый господин. Лет сорока, в дорогом костюме и с драгоценной заколкой в галстуке, но слегка помятый — этот подниматься ни свет ни заря явно не привык. — Не может такого быть, чтобы вовсе уж ничего! Верно говорю, господин городовой? — он со значением посмотрел на унтера.

— Верно, верно, ваше благородие, — покивал тот. — А вы, господин управляющий, обычно к которому часу приходите?

— Когда как. Иной раз возникают неотложные дела.

— Нынче, я так понимаю, вас с постели подняли?

— Какое это имеет значение? — возмутился управляющий. — Главное, что по первому же поступившему сигналу я прибыл без промедлений! Так и запишите. И вот ещё что. — Управляющий повернулся к рабочим. Ткнул пальцем в того, что рассказывал про часы. — Как тебя, напомни?

— Федот, ваше благородие.

— Да. Федот! Скажи, любезный — перед тем, как машина взорвалась, ты не заметил ничего необычного?

— Необычного? Это как?

— Ну, такого. Странного. Может, там, искры из машины сыпались? Или молнии над ней сверкали?

— Не было ничего такого, — удивился Федот.

— А ты? — управляющий с надеждой взглянул на второго.

Тот помотал головой.

— А где вы стояли? Где ваши станки?

— Вона, — Федот махнул рукой в дальний угол цеха.

— А. Ну так это далеко!

— Которые мужики рядом были, тех в больницу свезли, — сказал Федот. — Там кого обожгло сильно, кого поранило. Фильку рябого балкой с потолка придавило. А Архипычу, который у самой машины стоял, тому вовсе…

— Погоди, — поморщившись, перебил его управляющий. — Ты давай припоминай, как дело было. Искры вокруг машины — неужто не видал?

— Не…

— Так у тебя, может, глаза плохие? — Управляющий скрестил на груди руки, строго посмотрел на Федота. — Как же ты, полуслепой, со станком управляешься? Тебя, может, в грузчики перевести надо? Как, говоришь, твоя фамилия?

Рабочий побледнел.

«Вот сволочь!» — возмутился Захребетник.

— Прекратите пороть ерунду, Аверьян Макарович, — вмешался инженер. — Ну какие ещё искры?

— Магические, Евгений Германович, — с нажимом сказал управляющий. — Машина, как вам известно, приводится в действие посредством малахириума. И в случае неисправности оного рабочие могли наблюдать разного рода визуальные эффекты. Ведь сама-то машина — в полном порядке. Новехонькая. Верно?

— Да какая же она новехонькая? — удивился инженер. — Третий десяток лет разменяла. Однако котёл был в порядке, за это я ручаюсь. Да и прочие механизмы тоже. Полгода назад проводили профилактический ремонт, все изношенные детали заменили.

«Хороший парень, — сказал Захребетник, — честный, добросовестный. Управляющий ему уж не знает, как ещё-то сказать, что причина аварии — якобы малахириум».

«Но по словам инженера получается, что дело и не в машине…»

«Так на то он инженер! Конечно, считает, что в его хозяйстве всё в порядке. В то время как третий десяток лет — это третий десяток лет. Управляющий, скотина, унтеру сейчас нашепчет — а тот и рад записывать. Насочиняют такого, что никакому фантасту не снилось».

«Так, может, вмешаться пора? Пока не насочиняли?»

«Погоди, это успеется. Сначала машину осмотреть надо — так, чтобы не мешал никто. Вон там, по стеночке, пройти можно аккуратно».

Я двинулся вдоль стены. Беседующие по-прежнему были заняты друг другом, на меня не обернулись.

Машина представляла собой огромную груду обломков. Здесь уже встать так, чтобы меня никто не видел, труда не составило.

Я вынул из папки лист с протоколом осмотра места происшествия. Адрес, дату и время осмотра, описание события — заполню потом. Сейчас надо заняться тем, ради чего сюда приехал. «Уровень магической активности на момент осмотра».

Уничтожить малахириум практически нереально. Серебряная оправа в определённых обстоятельствах ещё может получить повреждения — хотя на неё распространяется магическое действие, защищает. Серебро не самый прочный материал, без защиты ему не обойтись. А малахитовые кубики в огне не горят, в воде не тонут, расколоть их нельзя, даже если бить кузнечным молотом или сбросить с высокой башни. Интересно, кстати, каким образом обрабатывают природный малахириум? Не добывают же его уже в виде готовых кубиков… Надо будет поинтересоваться у коллег.

Малахириум при взрыве должен был уцелеть. Амулет, разгонявший паровую машину, всё ещё работает, и моя задача — определить, насколько интенсивно. Я достал часы и нажал единственный рычажок.

Стрелка дёрнулась. Досконально я этот вопрос пока не изучал, но отчего-то полагал, что показать она должна серьёзное значение. Всё же, от машины, внутри которой находился амулет, работало больше полусотни станков. Но стрелка остановилась на значении меньше единицы. Ноль целых, девять десятых… Хм-м.

Я нажал рычажок ещё раз. Результат тот же.

«Может, так и надо? — предположил Захребетник. — Хотя, конечно, интересно, что должен сделать амулет, чтобы часы показали двенадцать. Звезду Смерти взорвать?»

«Звезду Смерти? Ты имеешь в виду небесное тело?»

«Небесное, — непонятно гоготнул Захребетник, — можно и так сказать».

«Ну, мне тоже интересно. Список вопросов к коллегам растёт на глазах. Но пока моя задача — отыскать амулет».

Одним из основных постулатов, донесённых до меня в Коллегии, был: в случае чрезвычайного происшествия с участием магии к магическим артефактам не имеет права прикасаться никто, кроме нас — сотрудников Коллегии. Ну, логично — малахириум штука, мягко говоря, не дешёвая, а в неумелых руках ещё и не безопасная. Нарушение этого закона сурово каралось. Если бы нашёлся умник, у которого хватило бы смелости утащить с места происшествия малахириум, и попался на попытке его продать или как-то использовать — отправился бы прямиком на виселицу. Малахириум разрешалось трогать только нам.

С одной стороны — спасибо государю за такую честь. А с другой… Я грустно оглядел гору обломков. Сколько я тут буду возиться? Час? Три? До вечера? Здешний амулет, два кубика, на фоне разрушений, произведённых взрывом, — иголка в стоге сена… Но я недооценил умения Захребетника.

«Не горюй».

В тот же миг — так же, как до того менял интонации мой голос, — я почувствовал, как меняется зрение. На груду обломков будто навели резкость, мой глаз выхватывал всё, до мельчайших деталей. А стоило посмотреть на что-то более пристально, как этот участок словно проступал из прочих, становился отчётливее.

«Ого!» — не удержался я.

«А ты думал? — отозвался довольный Захребетник. — Ищи! Не отвлекайся».

Я сосредоточился на том, что осталось от паровой машины. Устройство её представлял себе очень приблизительно, никогда не интересовался механизмами. То есть прежде не интересовался. Сейчас вдруг подумал, что было бы неплохо раздобыть соответствующий учебник и узнать, как работает машина…

Так. Стоп. Это я сейчас подумал?!

«Мы договаривались, что моего внутреннего мира ты касаться не будешь!» — возмутился я.

«Ты о чём? — удивился Захребетник. Как мне показалось, вполне искренне. — Ни в какие твои внутренние миры я не совался, вот ещё не было печали! Тут бы с внешним миром разобраться».

«А с какой стати мне пришло в голову, что было бы неплохо изучить устройство паровой машины?»

«А чем плохая мысль? Почему устройство паровой машины должно быть менее интересно, чем бабочки на Суматре?»

«Ну… Не знаю. Мне это не было свойственно. Никогда не интересовался инженерными науками».

«Никогда не говори «никогда», мой друг! Время идёт, все меняется. Меняются обстоятельства, под их воздействием меняешься ты. Я в данном случае вообще не причём. И не надо валить на меня всё, что приходит тебе в голову».

На это я не нашёлся, что ответить. Снова сосредоточился. Циркуляр, в соответствии с которым следовало производить осмотр места происшествия, рекомендовал разбить осматриваемый участок на сектора и исследовать их один за другим. Что я и попытался проделать.

Без помощи Захребетника пришлось бы непросто, но его способности изрядно выручали. Сложность была ещё в том, что я старался производить как можно меньше шума — не хотелось привлекать внимание тех, кто находился в цеху. Однако, как ни старался, в момент, когда приподнимал обломок чего-то, чтобы заглянуть под него, то задел другой обломок, а тот повалил целую груду. Загрохотало.

— Что происходит? — раздался голос унтер-офицера.

Минуту спустя в поле моего зрения оказались все — и унтер, и инженер с управляющим, и рабочие.

— Коллегия Государевой Магической Безопасности, — проворчал я, отбрасывая обломок. — Делопроизводитель Михаил Скуратов, провожу осмотр места происшествия. С кем имею честь?

— Старший унтер-офицер Бабашкин, — козырнул унтер. — А вы, ваше благородие, с позволения спросить, как сюда попали?

— Пришёл. Ногами, — съязвил я. — Вы были столь увлечены записью фантастического рассказа, что не обратили на меня ни малейшего внимания.

Управляющий при слове «фантастического» насупился.

— Вы ведь ищете малахириум, сударь? Не так ли?

— Вы чрезвычайно догадливы.

— Как только найдёте, извольте сразу же известить меня! Малахириум есть собственность Императорского завода.

— Ошибаетесь, сударь. Малахириум есть собственность государевой казны. У завода, равно как у любого другого государственного предприятия, он находился во временном пользовании. Если бы вы потрудились почитать договор о поставке, убедились бы в этом лично.

— Неважно! По этому договору малахириум — наша собственность, и я требую вернуть её нам.

— Малахириум был вашим до тех пор, пока вы не допустили халатность при его использовании, — отрезал я. — Теперь, согласно циркуляру, я обязан его изъять до выяснения обстоятельств происшествия. Господин городовой, прошу вас после составления протокола предоставить копию в наше ведомство.

— Непременно, ваше благородие. Будет сделано. Нынче же посыльного отправим.

Унтер, по возрасту годящийся мне в отцы, поклонился. Вот она, сила Государевой Коллегии! Саратовцев рассказывал, что полиция относится к нам с почтением, но я не предполагал, что с таким.

А управляющий побагровел от ярости. Однако спорить со мной не стал. Взял себя в руки, елейно улыбнулся и проговорил:

— Да что же вы, господин городовой, здесь-то дознание проводите? Извольте пожаловать ко мне в кабинет! Там и места достаточно, расположиться можно с комфортом, и сырости такой нету. Евгений Германович, дорогой, будьте любезны проводить.

— А разве мы здесь закончили? — удивился инженер.

— Разумеется, закончили! Что тут делать, небом сквозь стену любоваться? Там, к слову, и дождь собирается… Ступайте, мой дорогой, я к вам скоро присоединюсь.

Управляющий ворковал до тех пор, пока не спровадил всю честную компанию. После этого вернулся к обломкам машины и тем же елейным голосом проговорил:

— Прошу меня простить — я, кажется, не представился. Управляющий сим почтенным предприятием Лизюков Аверьян Макарович.

Глава 16 - Утопец

— Рад знакомству, — кивнул я. — Скуратов Михаил Дмитриевич. Руки́ не подаю, простите. — Руки у меня были испачканы ржавчиной и машинным маслом.

— О, что вы, что вы! Я понимаю. У вас чрезвычайно ответственная работа. Вы в самом деле надеетесь отыскать малахириум?

— В самом деле. Более того… — Я пригляделся к груде, над которой склонился. Поднатужившись, приподнял обломок балки, придавившей рваный кусок железа. Отодвинул железо. И вытащил малахириум — два отшлифованных кубика в серебряной оправе. — Более того — уже нашёл.

Оправа погнулась, с одного боку оплавилась так, что выглядела нашлепкой на поверхности камня.

«Странно, — прокомментировал Захребетник. — Малахириум ведь должен обеспечивать оправе защиту?»

«Теоретически, должен, — мысленно отозвался я. — По факту — чёрт его знает. Может, сила взрыва была такой, что никакая защита не справится. Взгляни! Мне кажется, даже сам камень раскололся».

В том месте, где на камень наплыла оправа, как будто виднелась трещинка.

«Вот тебе и хвалёный малахириум, — присвистнул Захребетник. — Хотя, может, просто в темноте не видно? Выйдешь на свет, поглядишь получше».

— Неужто нашли? — всплеснул руками управляющий.

— Как видите.

Я собрался спрятать малахириум в карман мундира. Управляющий подскочил ко мне. Схватил за рукав.

— Одну минуту, любезный Михаил Дмитриевич! Неужели так уж необходимо изымать амулет именно сейчас? — он жадно смотрел на камень в моей руке.

— Разумеется. Согласно циркуляру, я обязан доставить его в Коллегию.

— И доставите! Непременно доставите. Только не сей же час, а, к примеру, завтра. То, что вы нашли малахириум так быстро, огромная удача. А если бы не повезло, вы могли бы и день, и два провозиться. Верно?

— Ну, допустим. — Я не понимал, к чему он клонит.

— Вот! Так давайте представим, что провозились. Вы только взгляните, какая разруха кругом! — управляющий обвёл рукой цех. — Представьте, сколько сил и средств нам придётся потратить только на то, чтобы разобрать завал! А малахириум значительно облегчил бы работу.

«Интересно, каким образом? — хмыкнул Захребетник. — У него тут в кладовке роботы-уборщики стоят?»

«Кто?» — удивился я.

Управляющий, видимо, принял мою задумчивость за колебания и вкрадчиво продолжил:

— А уж мы в долгу не останемся, не сомневайтесь.

— Взятка?! — грохотнул Захребетник. Раньше, чем я успел догадаться, о чём идёт речь.

Реакция управляющего не особенно отличалась от реакции извозчиков на вокзале. Он побледнел и отскочил от меня подальше. Забормотал дрожащим голосом:

— Да что вы, что вы, как вы могли подумать?.. Святой истинный крест, в мыслях ничего подобного…

— Не божись, когда врёшь, скотина!!! — ещё пуще взъярился Захребетник.

Управляющий сжался и принялся пятиться к выходу.

— Стоять! — скомандовал я. Уже своим голосом, но управляющему хватило. Он замер и преданно уставился на меня. — Кто обслуживал машину? Следил за её исправностью, и прочее?

— Техник-наладчик…

— Где он?

— Дома, я полагаю. После аварии всем, кто не пострадал, велено было расходиться по домам. Евгений Германович опасался обрушения здания.

— Евгений Германович — чрезвычайно здравомыслящий человек, — покосившись на отсутствующую стену и обвалившееся перекрытие, проворчал я. — Фамилия наладчика? Адрес?

Фамилию и адрес мне сообщили в заводском управлении. Брать извозчика я не стал, пошёл пешком. Наладчик жил недалеко.

Я ожидал, что проживает он в меблированных комнатах, наподобие того жилья, что снимал сам, но по адресу, который дали в конторе, находился собственный дом. На двери гордо сверкал электрический звонок.

Я позвонил, услышал в глубине дома звонкую трель. Открыла дородная женщина. Вытирая о фартук руки, испачканные в муке, она вопросительно посмотрела на меня.

— Здравствуйте. Я из Государевой Коллегии. Мне нужен Силантий Прокопович Михайлов.

— Нету его…

— Вот как. А где же он? На заводе сказали, что домой пошёл. Вы ведь уже знаете, наверное, что случилось?

— Знаю, как не знать? Весь город гудит. Сама хотела на завод бежать, узнать, что с Силантием, да мальчишка соседский раньше успел. Сосед наш тоже на заводе работает, вот и побежал узнавать. Не бойтесь, говорит, тётенька Агафья, дядя Силантий жив-здоров! И папка наш тоже. Я и успокоилась, жду его. А он, вишь, оказывается, домой пошёл! — Лицо женщины посуровело. — Небось, по дороге в трактир завернул. Вы, барин, ежели его разыскивать пойдёте, а он там уже на бровях сидит, скажите, чтобы либо сей же час домой отправлялся, либо вовсе не приходил! Не пущу.

Женщина с досадой посмотрела на свои испачканные руки. Тесто месит, должно быть. Иначе пошла бы в трактир вместе со мной.

— Непременно скажу, не беспокойтесь. А где этот трактир?

— Да вот, прямо по улице идите, — Женщина махнула рукой. — Два переулка пройдёте, а потом поверните направо. Второй дом от угла, сразу увидите. А ежели там заводские собрались, то и услышите.

— Понял, благодарю.

Я кивнул женщине и направился, куда было указано.

В трактире было действительно людно, и нашёл я его без труда. Но Силантия внутри не оказалось.

— Он и не был сегодня, — сказал трактирщик. — Сам удивляюсь. Заводских эвон сколько сидит, господин инженер, говорят, распорядились нынче не работать. А Силантия нету.

— А в аварии он не пострадал?

— Не, — мотнул головой мужик в спецовке, сидящий за ближайшим столом и прислушивающийся к разговору. — Ни единой царапины на нём не было, уберёг Господь.

— А на заводе Силантий не мог остаться?

— Зачем? — удивился мужик. — Что там делать, ежели Евгений Германович распорядились по домам идти? Да мы и уходили вместе, всей толпой. Силантия я своими глазами видел.

— Куда ж тогда он делся? Дома его нет.

— Не знаю… — мужик задумался. — Может, по дороге зашёл куда?

— В церкву, — предположил сосед мужика по столу. — Там как раз по дороге. Ну так это мы все зашли, свечки поставили. Возблагодарили Господа за то, что уцелели! И во здравие, опять же — тех, кого в больницу отвезли.

— И Силантий вместе с вами в церковь заходил?

— Вот чего не помню, того не помню…

— Ясно. Спасибо.

О какой церкви идёт речь, я не спрашивал. Сам проходил мимо, когда шёл с завода к дому Силантия. Заметил ещё, что у ворот толпятся нищие, как бывает во время церковных праздников. Сначала удивился — праздника ведь никакого нет, обычный будний день, а сейчас, после рассказа заводских, сообразил.

Что ещё-то праздником считать, если не собственное второе рождение? Люди на заводе трудятся серьёзные, набожные. Абы кого, говорят, туда не берут. Конечно, пережив испытание вроде сегодняшнего, приличный человек первым делом отправится в церковь. Вот нищие и слетелись, этим приглашения рассылать не нужно. О том, что творится в городе, бродяги узнают раньше любых газетчиков.

Пока я шёл от трактира к храму, толпа попрошаек у ворот поредела. Ну, тоже логично — поток заводских схлынул. Теперь уже нищие будут милостыню возле кабаков выпрашивать. Перед воротами остались четверо: две старухи и слепец с чёрной повязкой на глазах, с мальчишкой-поводырём.

На меня накинулись все. Я предупреждающе поднял руку. Пообещал:

— Никого не обижу. А тому, кто мне на вопрос ответит, гривенник дам. Силантия Михайлова видели? Наладчика с завода.

Нищие дружно закивали.

— Видали, а как же!

— Куда он пошёл?

— В трактир, вестимо, — наперебой заговорили старухи. — Куда ж ихнему брату ещё-то идти? Дозвольте сопроводить!

— Был я в кабаке, нет его там.

— Домой тогда? — предположили старухи. — Это недалече, дозвольте…

— И дома нет.

Старухи переглянулись. Слепой хохотнул.

— Что, глазастые, съели? На кой вам глаза, коли углядеть ими ничего не можете?

Старухи накинулись на слепого, осыпая ответными колкостями. А я заметил, что мальчишки-поводыря рядом с ним уже нет. Он быстрым шагом удалялся по переулку прочь. Очень странно. С чего бы?

Я вытряхнул из кошелька на ладонь мелочь, высыпал на мостовую перед слепцом. Тот проворно накинулся на монеты. Слепой он там в действительности или нет, а этот звон ни с чем не спутает. Старухи ринулись к монетам так же проворно, нищим стало не до меня.

А я быстро пошёл по переулку вслед за мальчишкой. Пацан заметил погоню и тоже припустил во всю прыть.

— Стой! — крикнул я. — Ничего тебе не сделаю, не бойся!

Он будто не услышал. Пришлось поднажать.

«Утро будем начинать с пробежек», — пообещал Захребетник.

— Да ещё не хватало!

«Угу. И скажи спасибо, что не со спаррингов. Где это видано — пацана сопливого догнать не можем?!»

Я разозлился и ускорился, как мог. Настиг мальчишку, когда тот лез через забор. Ухватил за полы рубахи и дёрнул вниз. Ветхая ткань затрещала, дыр на рубахе прибавилось.

Я взял пацана за плечи, развернул лицом к себе. Он со страху аж зажмурился.

— Пожалейте, дяденька! Я ничего не сделал!

— Вот именно, что не сделал. Пока. Если сделаешь, получишь гривенник. Мне нужен ответ на вопрос.

Мальчишка осторожно открыл глаза. В них явственно боролись желание получить гривенник и страх. Страх победил.

— Ничего не видал, ей-богу!

Захребетник во мне взбеленился — как бывало всегда, когда имя божие призывали с целью лжесвидетельствования. Но в этот раз я был готов и сумел обуздать порыв. Гром и молнии на растрепанную, сто лет не стриженую голову не обрушились. Только в глазах у меня, судя по побледневшему лицу пацана, что-то нехорошо сверкнуло.

— Кого ты боишься? — ослабив хватку, как можно мягчеспросил я. — Кто подходил к Силантию? Что ты видел?

Пацан поджал губы.

— Ничего.

— Врёшь. Имей в виду: я не отстану. И либо потащу тебя сейчас в Коллегию, да так, что вся улица это увидит, либо ты ответишь на мои вопросы здесь, один на один. Тут людей нету. Ну?

— А ежели скажу, отпустите?

— Отпущу. И денег дам.

Пацан шмыгнул носом. Пробормотал:

— Я бы за ним не пошёл, нужен он мне! Да Клещ заставил.

— Клещ — это слепец твой?

— Ага. Мы с ним с утра у другого храма стояли. А сюда покуда добрались — тут уж вон сколько народу, к паперти не пробиться! Клещ меня и отправил догонять тех, кто уже вышел. Авось, разжалобятся да ещё подадут.

— А Силантия Михайлова ты в лицо знаешь?

— Конечно. Я заводских многих знаю.

— Силантий из церкви вместе со всеми выходил или сам по себе?

— Со всеми, они толпой шли. А у ворот окликнули его.

— Кто?

Пацан отвернулся, пробормотал что-то неразборчивое.

— Не слышу!

— Да, говорю, не знаю! В первый раз этого мужика увидал.

— А чего ж боишься, если в первый раз?

— Да потому, что который год с Клещом таскаюсь, всякого насмотрелся. Он такой… — пацан поморщился. — С виду вроде ничего особенного. Рубаха, кепка — всё, как заводские носят. Не шпана, не бандит. А глазюки страшные. Будто пустые. Такому человека убить — что другому высморкаться. Я таких уже видал. Больше не хочется. — Пацан серьёзно посмотрел на меня.

«Не фантазирует, — подтвердил Захребетник. — У детей, растущих на улице, чрезвычайно развиты наблюдательность и инстинкт самосохранения».

«Догадываюсь», — мысленно буркнул я.

Вслух спросил:

— И, значит, этот страшный подозвал Силантия, когда тот выходил из храма. Так?

— Угу. Он его даже не голосом позвал, свистнул. Негромко, но Силантий аж вздрогнул. Остальные-то дальше пошли, никто и не обернулся. А Силантий голову опустил, да к этому мужику.

— То есть Силантий его знал?

— Выходит, знал. Заводские, как из ворот вышли, так направо повернули, к кабаку. А Силантий с этим мужиком — налево. Я за ними и припустил. Когда люди толпой идут, за ними бегать толку нету. Милостыню уже раздали, сверх того разве что по шее дать могут. А ежели по одиночке догонять, то можно выпросить. Ну, я этих двух догнал, да заканючил, как всегда: подайте, добрые дяденьки, папаше моему, слепому убогому! Век за вас бога молить буду! Они остановились, обернулись. Тут-то я глазюки у этого и увидал. Он говорит — тихо так, сквозь зубы: пошёл вон. И больше не попадайся! Увяжешься за нами — пожалеешь, что на свет родился.

— Вот оно что. И дальше ты за ними не пошёл?

— Не-а. Небось не дурак. Мне такое два раза повторять не нужно.

— А куда они могли пойти? Есть предположения?

Пацан пожал плечами.

— Да в эту сторону и идти-то некуда. Только к реке.

— Ясно. Что ж, спасибо за помощь. Того мужика не бойся. Если ты его в первый раз видел, значит, и он тебя. Как выглядишь, вряд ли запомнил, мало ли вас у церквей попрошайничает. — Я вытряхнул из кошелька несколько монет, высыпал пацану в ладонь. — Сколько себе оставить, сколько Клещу отдать — это сам решай.

— Ух, спасибо, барин! — Пацан просиял, стиснул монеты в кулаке. — Дай вам бог здоровьичка! Меня Савкой звать.

— А меня Михаил Дмитриевич. Будем знакомы.

— Ага. Побегу я. А то, если Клещ спохватится, что меня долго нету, худо будет.

Савка одёрнул рваную рубаху и ринулся обратно к церкви. А я направился к реке.

Уже знал, что называется она Упа, а выше по течению, примерно в версте отсюда, раздваивается. Двумя рукавами огибает остров, на котором расположен оружейный завод. Чтобы не допускать разлива, набережную Упы ещё десять лет назад укрепили камнем. На остров, где располагались корпуса завода, были перекинуты мосты. Дорога вывела меня к одному из них.

Набережная просматривалась далеко в обе стороны. Безлюдная — рабочий день в самом разгаре. Это утром и вечером тут должно быть полно народу, а сейчас никого. Весной, должно быть, вода стоит высоко. Сейчас река заметно обмелела. А мост… Я присмотрелся. Понял, что идёт по нему единственный человек, и движется он медленно и неуверенно. Подойдя ближе, я понял, в чём дело.

Мост ремонтировали. Там, где прежде были настелены доски, зияли просветы между балками. Частично их зашили, но большая часть моста оставалась разобранной. Хотя идущего это, очевидно, не смущало.

— Разве тут можно ходить? — спросил я, когда дядька в одежде мастерового сошёл с моста на набережную.

Дядька оглянулся, окинул взглядом мост.

— А чего ж нельзя?

— Ну, вдруг упадёшь?

— Дак ты не падай! — Дядька хохотнул. — Ступай да ступай вдоль перил. Балки широкие, ногу можно поставить.

— А другого моста нет?

— Есть, а как же, — дядька махнул рукой. — Вон там. Ну дак это обходить надо почти с версту!

Он развёл руками, предлагая мне самостоятельно оценить нелепость такого решения, и ушёл.

«Слабоумие и отвага, — прокомментировал Захребетник. — Вот что я тебе скажу, Миша. Не нравится мне этот мост».

Мне мост тоже не нравился. А больше всего не нравилось то, что, по словам Савки, Михайлов в сопровождении неизвестного мужика направился в эту сторону больше трёх часов назад. После чего не появлялся ни дома, ни в кабаке, где заседали его товарищи.

«Загляни-ка под мост», — сказал Захребетник.

— Зачем?

«Вот заодно и узнаем».

Я спустился к воде, зашёл под опоры моста. Ух, как хорошо-то после жары! Прохладно, от воды тянет свежестью. Отсюда было видно, что река действительно сильно обмелела. Весной вода стоит, если верить отметинам на опорах, намного выше. А сейчас совсем мелко. Вон, даже камень из-под воды показался. Странно. Неужели не…

Мысль я не закончил. Почувствовал, как сердце пропустило удар. Способности Захребетника позволили как следует разглядеть то, что поначалу принял за камень.

***

В карманах Михайлова нашли две чекушки. Одну пустую, одну ополовиненную. Для городового Бабашкина других доказательств того, что Михайлов, будучи в стельку пьяным, рухнул с моста головой вниз и сломал шею, не требовалось.

На мои слова о том, что из церкви Михайлов уходил в сопровождении какого-то подозрительного типа, что купить чекушки ему было элементарно негде, что выпивать на улице в одиночестве в то время, как в трактире неподалеку сидят сослуживцы, — как минимум, странно, Бабашкин уважительно кивал. Что-то даже записывал. Однако я был более чем уверен, что для него картина происшествия очевидна. И, как только раздражающий фактор в моём лице покинет полицейский участок, Бабашкин начисто забудет обо всём, что я ему говорю.

«Головы поотрывать таким сыскарям!» — кипятился Захребетник.

Я с ним был полностью согласен. Недовольства добавляло то, что проголодался до смерти. Всё, что успел за день, — позавтракать. Когда обнаружил тело Михайлова, стало как-то не до обеда. А выйдя из полицейского участка, я с удивлением увидел, что вокруг уже стемнело.

Ужин у госпожи Дюдюкиной подавали с семи до девяти часов вечера, потом кухарка уходила домой. Зубов говорил, что если опоздаешь, то лучшее, на что можешь рассчитывать, это чуть тёплая вода из остывшего самовара. И деньги за пропущенный ужин мадам Дюдюкина возвращает крайне неохотно. Мол, ей какая разница, ужинал ты или нет? Приготовлено-то было.

Итак. Времени — девятый час, у меня с самого утра во рту — ни маковой росинки, да ещё, как на грех, ни одного извозчика поблизости.

Я направился в ближайший переулок. Решил дойти пешком до широкой Ильинской улицы, уж там извозчики должны быть. Но не успел сделать по переулку и десятка шагов, как на затылок обрушился удар.