Человек государев 9

Глава 1 - Резидент

Первым побуждением было высадить окно и немедленно арестовать обоих. Но Захребетник удержал меня и строго отчитал:

«Стоять! Миша, куда ты лезешь поперёк спектакля? Подобных гадов лучше наблюдать в естественной среде обитания. Сейчас мы узнаем больше, чем за неделю допросов».

Я замер в тени балкона. Створка окна была приоткрыта, впуская ночную прохладу, и голоса доносились до меня отчётливо, будто я стоял посреди комнаты.

— …и желаю получить объяснения! — резким раздражённым голосом говорил Редъярд.

Никакого акцента сейчас у англичанина не было. Он говорил чисто и правильно, не путая падежи и склонения. Никаких «маленький угощений» и «няня в Бомбей».

«Ай, молодец! — восхитился Захребетник. — А как ломался-то, как ломался! „Худой кэб нужно поднимать“. Артист. В цирк бы его, к матушке Распашных».

— Объяснений чего, таксыр? — Ходжаев прижал ладони к груди и поклонился. Лицо у него при этом было честное-пречестное. — Не понимаю, в чём провинился и почему вы меня обвиняете. Я делал всё по вашим инструкциям!

— Не понимаешь?! — Редъярд раздражённо ощерился. — Хорошо, придётся объяснить. За год через тебя прошло сорок пудов камня.

— Простите, таксыр, но всего лишь двадцать.

— Сорок! Я лично контролировал отправку в Кашгаре.

Ходжаев между тем сложил руки на животе и вздохнул с бесконечным терпением.

— Половину камня съела дорога, таксыр. Путь из Хытая очень сложный, караваны долго идут, люди ненадёжные. Где-то ограбили, где-то верблюды пали, и камень пришлось бросить в песках. — Ходжаев смиренно вознёс глаза к потолку. — Кысмет!

Мне показалось, что англичанина сейчас хватит удар. Он побагровел и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула лампа.

— Прекрати паясничать! Даже если до тебя дошло всего двадцать пудов, то вопрос, куда ты их дел, всё равно остаётся. Камень давался не для того, чтобы ты покупал себе дома и осыпал своих жён золотом.

— Вы обижаете меня такими словами, таксыр.

— Обижаю?! Да ты, я посмотрю, совсем страх потерял. Какие задачи тебе ставились, а? Создать боеспособное подполье. Снабдить его боевыми амулетами, щитами от пуль и завербовать колдунов. А что я нахожу вместо этого? Базар!

Англичанин уже не говорил, а шипел. Бакенбарды у него топорщились, как у рассерженного кота, а на лице выступили красные пятна.

— Да, базар! Нефрит идёт куда угодно, только не на дело. Его продают ювелиры, возят в Москву купцы, камень кладут в амулеты для пышности дамского бюста! Ты понимаешь, что русская Коллегия прислала сюда трёх агентов, и сейчас они тянут за все нитки разом? Их стараниями уже уничтожена мастерская, а часть нефрита попала в руки Коллегии. Ты знаешь, во сколько короне обходится каждый фунт? Всё, что добывает Хотанский рудник, отправляется тебе и пропадает без толку!

Ходжаев обиженно поджал губы.

— Вы несправедливы, таксыр. Старые беи боятся бунтовать и воевать с русскими. Их приходится покупать дорогими подарками и золотом. А молодые нуждаются в оружии для своих нукеров и деньгах, чтобы взять на службу больше людей. Чодугарам требуется не только нефрит для колдовства, но и дорогие одежды, молодые служанки и редкие травы. Вы думаете, таксыр, что тех жалких копеек, что вы присылаете, хватит на всё это? Я много раз просил увеличить финансирование, но вы всё время отказывали.

— Себе в карман ты тоже для дела клал? А?!

— Мудрость ваша глубже колодцев оазиса, таксыр. — Ходжаев приложил руку к сердцу и изобразил поклон.

Со стороны окна мне было видно, что его губы тронула лёгкая усмешка. Да он просто глумится над англичанином!

— Орлы летают с орлами, — продолжал Ходжаев. — А львы не охотятся вместе с гиенами. Кто из беев будет слушать бедного чиновника в скромных одеждах? Говорить с ним, а уж тем более подбивать на бунт, может только равный.

Мне показалось, что Редъярд сейчас бросится и начнёт душить Ходжаева.

— Ах ты, подлец! Никогда не слышал более нелепых оправданий в воровстве. Ты ведь понимаешь, что не меня ограбил? Ты залез в карман к королю, дурак!

«Вот и картинка сложилась, — удовлетворённо хмыкнул Захребетник. — Ты всё понял, Миша? Вот она — та самая Большая игра. Наш друг англичанин собирался накачать нефритом местных беев, чтобы спровоцировать бунты и беспорядки. Только не учёл местной специфики. Почтенный Ходжаев решил, что революция подождёт, а деньги — нет. И пустил нефрит в дело, наполняя собственный карман».

«Значит, то, что вёз Рахимов…»

«Это прилипший к рукам здешних агентов нефрит. Излишки-с. Продали налево в Москву. Обожаю местные обычаи! Сколько веков прошло, а люди умудрились завалить даже подрывную деятельность чужой разведки».

— Ты за всё ответишь, — Редъярд взглядом мог бы прожечь Ходжаева насквозь. — За каждое пенни отчитаешься и возместишь недостачу. Уж поверь, не стоило обманывать английскую корону.

«Пора, Миша, — мысленно хлопнул меня по плечу Захребетник. — Полезного мы больше ничего не услышим, а эти двое ещё поубивают друг друга. Давай, ты же любишь дешёвые эффекты».

Я сделал знак Лебедеву оставаться на месте и, больше не скрываясь, запрыгнул в окно.

***

— Добрый вечер, господа!

Створки окна хлопнули. Я шагнул в комнату, стряхивая с плеча виноградный лист, и улыбнулся.

— Надеюсь, я не помешал вашей беседе?

Секунду в комнате стояла тишина. Ходжаев смотрел на меня с лицом человека, у которого разом сбылись все дурные предчувствия. А Редъярд широко улыбнулся и развёл руки в стороны, будто собирался меня обнять.

— Мистер Скьюратов! — Ломаный выговор вернулся к англичанину мгновенно. — Какой съюрприз! Я заходить к господин Ходжаев спросить про охотничий разрешений…

— Бросьте, Джозеф, — поморщился я. — Только что вы излагали на превосходном русском весьма любопытные вещи. Разрешение на охоту вам действительно понадобится лет через двадцать, когда выйдете с каторги.

— Вы всё слышали? — англичанин усмехнулся. — Что же, тогда ломать комедию действительно не имеет смысла. Но всё же позволю заметить: отправить на каторгу подданного английской короны у вас не получится. Доказательств у вас нет, дорогой Михаил Дмитриевич. А устраивать дипломатический скандал из-за такой мелочи вам никто не позволит.

В этот момент Ходжаев отмер и кинулся к двери. Я не стал с ним церемониться и хлестнул по ногам силой. С криком он полетел на пол сразу за порогом и шмякнулся с глухим стуком.

— Доказательства? — Я покачал головой. — Думаю, показаний этого человека будет достаточно. Кроме того, я уверен, что при обыске в вашем багаже найдётся много всего интересного.

Редъярд поморщился, глядя на своего валяющегося агента. Неторопливо прошёлся вдоль стола, заложив руки за спину, и остановился у окна. Вид у него был такой, будто это он принимал меня в собственном кабинете, а не я застал его посреди ночи с поличным.

— Обыск, показания, каторга... — Англичанин покачал головой. — Полно, Михаил Дмитриевич. Вы же умный человек, а говорите как жандармский вахмистр. Неужели вы полагаете, что дело во мне? Уберёте меня, следом пришлют другого. Игра идёт много лет и будет идти ещё столько же. Персия, Афганистан, Бухара, Кашгар — доска большая, фигур много. Вы всего лишь сняли с доски одного офицера и пешку.

— Занятная арифметика, — согласился я. — Только вы забываете, что по счетам всегда приходится платить. И вам, и вашему королю, и вашим вороватым пешкам.

— Туземцы всегда воруют, — поморщился Редъярд. — Это входит в смету.

— В смету у вас, я слышал, входит и бунт. Кровь местных жителей, сожжённые кишлаки, карательные отряды. Всё ради того, чтобы Россия увязла в песках. Скажите, Джозеф, а ваш король знает, чем оплачиваются индийские кружева для его супруги?

— А ваш государь знает, чем оплачивается его Туркестан? — Англичанин оскалился в улыбке. — Бросьте. Мы с вами занимаемся одним ремеслом, только с разных концов доски. И я, признаться, отдаю вам должное: так быстро размотать всю сеть никому ещё не удавалось. Слишком быстро для чиновника, который приехал «испытывать заклятия».

В этот момент из коридора донеслось шуршание. Я скосил взгляд и увидел пресмешную картину.

В комнату, пятясь задом, на четвереньках вползал Ходжаев. Полы богатого халата волочились по ковру, лысеющая голова была втянута в плечи. А в дверном проёме, заполнив его целиком, стояла Принцесса. Собака не рычала и даже не скалилась, она просто смотрела. Но так, что заместитель начальника таможни, не поднимаясь с четверенек, доотступал до дивана, вжался в него спиной и затих, мелко дрожа.

— Таксыр, — заскулил Ходжаев, прижимая руки к груди, — Скуратов-бей, клянусь могилами предков, я не виноват! Меня заставили! Инглиз грозил моей семье! Говорил: не будешь служить — твои дети не доживут до весны! Что мог сделать бедный чиновник против такого страшного человека? Я всего лишь…

— Замолчите, Ходжаев, — оборвал я. — С вами мы разберёмся отдельно.

За окном зашуршали виноградные листья, и через подоконник, отдуваясь, перевалился Лебедев. Очевидно, стоять на балконе и слушать, как решается судьба его давней войны с контрабандой, у старика не хватило никаких сил. Он одёрнул мундир, поправил очки и встал у стены с револьвером в руке.

— Ба! — Редъярд всплеснул руками. — И почтенный Максим Максимович здесь. Вся Коллегия Самаркандской области в сборе, все полтора человека.

Он отвернулся к окну и посмотрел в темноту, туда, где над плоскими крышами угадывались купола Регистана.

— Знаете, что самое смешное, сэр? Мы много лет строили здесь сеть. Огромные средства вложены! Люди, золото, караванные тропы, годы работы. И всё рухнуло не из-за вашей Коллегии, нет. А из-за одного глупого человека, которого обуяла жадность в неподходящее время.

— Действительно смешно, — ответил за меня Захребетник и усмехнулся моими губами. — Вы проиграли эту партию, а теперь оправдываете собственную ошибку чужой жадностью. Просто признайте, что вы не умеете работать с людьми и плохой агент.

Редъярд обернулся и посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. Что-то в этом взгляде мне не понравилось. Так смотрит игрок, который уже подсчитал проигрыш и теперь решает, не перевернуть ли стол.

— А ведь вы правы, — тихо сказал он. — Партия проиграна. Но проигрывать тоже надо достойно, сэр. — Он оскалился. — Так, чтобы не дать врагу насладиться победой.

Рука его нырнула за отворот охотничьей куртки быстрее, чем я успел моргнуть.

«Лебедев!» — только и успел подумать я.

Дальше действовал уже Захребетник. Он перехватил управление, и щит развернулся перед стариком в тот самый миг, когда грохнул первый выстрел. Пуля ударила в защитное плетение, и оно пошло рябью, будто вода под брошенным камнем. Не пробила, но выжрала силы столько, сколько уходит на десяток обычных пуль.

— Зачарованные! — рявкнул Захребетник вслух, отшвыривая меня в сторону от второго выстрела. — Ай да охотник!

Бах! Бах!

Редъярд стрелял с двух рук, вытащив второй револьвер. Одну пулю в меня, одну в Лебедева, одну в скулящего у дивана Ходжаева. Живые свидетели в его планы явно не входили. Захребетник крутился волчком, растягивая щиты на всех троих, и я слышал, как он сквозь зубы поминает бабушку английского короля

Барабаны опустели. Англичанин отбросил оружие и ударил магией. С его ладоней сорвалась серая волна, от которой у меня заломило зубы.

Захребетник принял её на скрещённые руки, крякнул и ответил огненным жгутом. Редъярд ушёл в сторону с лёгкостью, которой позавидовали бы Распашные, и стол между нами разлетелся щепками.

— Механика и оружие, значит! — Захребетник хохотнул, плетя новые Глаголы. — А как врали, что не знаете магии!

В дверях мелькнула молчаливая тень. Принцесса выбрала момент и прыгнула.

Но Редъярд оказался готов и к этому. Он выбросил левую руку, и навстречу собаке плеснуло дрожащее марево.

Принцесса влетела в него и почти застыла. Прыжок, который должен был занять долю секунды, растянулся в вечность. Собака висела в воздухе, медленно, страшно медленно перебирая лапами, будто муха в янтаре, и только глаза её бешено сверкали.

«Временной кокон, — процедил Захребетник. — Это не островная школа. Такому в Лондоне не учат».

Комнату заполнило сияние магии. Редъярд кидался пылающими синевой серпами, от которых стены покрывались инеем. Ходжаев под диваном выл в голос, и щит над ним приходилось держать отдельно. Лебедев из своего угла дважды выпалил из револьвера, промахнулся и закрыл голову руками, ослеплённый магией.

Очередной серп Захребетник не отбил, а поймал. Просто взял из воздуха голой рукой, как ловят брошенное яблоко, смял в кулаке и стряхнул на пол горсть гаснущих искр.

Редъярд замер.

— Кто ты? — хрипло спросил он.

Бакенбарды англичанина были опалены, левый рукав дымился.

— Так не бывает. Ты не человек!

— Угадал! — Захребетник улыбнулся. — Я нечто иное.

И на краткое мгновение приоткрылся, давая увидеть свой огненный лик англичанину. И в отражении его глаз я разглядел пылающую фигуру с копьём в руке.

Редъярд сделался белым, как собственный крахмальный воротничок.

— Я узнал тебя. Тебя не может здесь быть! Вам запрещено вмешиваться в дела людей! Запрещено!

С отчаянным криком англичанин бросил в Захребетника гудящий чёрный шар. Даже смотреть на него было больно, и от ужаса волосы вставали дыбом.

Захребетник не стал ставить щит, а ударил ладонью навстречу. Заклятие развернулось в воздухе и ушло обратно в того, кто его послал.

Удар пришёлся в грудь. Редъярд закричал, охотничья куртка на груди лопнула, и его отбросило на стену.

— Нет, — прохрипел он, сползая по стене и глядя на меня стекленеющими глазами. — Этого не может быть…

— Может, — тихо сказал Захребетник. — Проигрывать, сэр, тоже надо достойно.

Англичанин повалился на пол лицом вниз и больше не шевелился.

Дрожащее марево у двери лопнуло беззвучно, как мыльный пузырь. Принцесса, завершив наконец свой прыжок, приземлилась на все четыре лапы ровно на то место, где секунду назад стоял противник. Недоумённо крутанулась на месте, увидела тело и неторопливо подошла к нему. Обнюхала и разочарованно фыркнула.

За дверью раздался топот. И в комнату один за другим ввалились близнецы. Взъерошенные, с заготовленными плетениями на ладонях, они синхронно обвели взглядом дымящиеся ковры, мёртвого англичанина, рыдающего под диваном Ходжаева и Лебедева с револьвером.

— Ну вот, — обиженно сказал Борис, гася заклинание.

— Всё без нас закончилось, — вздохнул Леонид.

Глава 2 - Люди выехали

— Между прочим, мне он сразу показался подозрительным, — заявил Леонид, глядя на мёртвого англичанина.

— Мне тоже, — согласился Борис. — Но я думал, он по военному делу шпионит.

— Интересно, он хоть одного носорога застрелил?

— Или тигра?

— Сомневаюсь, — сказал я. — Его интересовала другая дичь.

Я посмотрел на Ходжаева. Тот не спешил вылезать из-под дивана, опасливо косясь на Принцессу.

— Этого забираем, Максим Максимович? Допрашивать его, полагаю, лучше в управлении.

— Забираем, — согласился Лебедев.

Близнецы остались в доме Ходжаева дожидаться полицию, чтобы провести обыск и оформить бумаги.

Ходжаева мы вели по пробуждающемуся городу. Впереди шагал он со скованными за спиной руками, следом шли мы с Лебедевым и Принцессой.

Редкие прохожие с Лебедевым здоровались. Пытались кланяться и Ходжаеву, но, сообразив, что происходит, застывали на месте и провожали нашу процессию изумлёнными взглядами.

К управлению мы подходили, сопровождаемые уже целой толпой уличных мальчишек, которые охотно, во весь голос, разъясняли каждому встречному, что Алим Керим-бек арестован Государевой Коллегией.

— Газеты вашему городу, полагаю, не нужны, — заходя вместе с Лебедевым в управление, пошутил я. — Чтобы узнать новости, достаточно просто пройтись по базару.

— Есть такое, — согласился Лебедев.

Арестованного он усадил на стул Капитона Евграфовича, который специально для этой цели выдвинул из-за стола на середину помещения.

Отведя меня в сторону, Лебедев негромко, сконфуженно проговорил:

— Стыдно признаться, Михаил Дмитриевич, но я таких серьёзных преступников никогда прежде не допрашивал, только шелупонь всякую. Откровенно говоря, не знаю, с чего начать-то…

— С того же, с чего начинаете допросы шелупони, — посоветовал я. — По сути, Максим Максимович, все эти мерзавцы одинаковы. Просто кому-то из них везёт меньше, кому-то больше — да и то до поры до времени. Сколь верёвочке не виться…

— И то верно, — обрадовался Лебедев. — Поймали ведь мы его! Ваша правда, Михаил Дмитриевич. Начну как привык.

Я кивнул.

— Если что, я тут рядом и всегда вам помогу.

Ходжаев, как я и предполагал, оказался хитрой лисой. Он юлил, выкручивался, жаловался, что это англичанин шантажом и угрозами заставлял его пропускать через границу нефрит. Да и было-то там того нефрита, почтенные, — кот наплакал! Тут даже и говорить не о чем с такими уважаемыми людьми.

Когда Лебедев задал вопрос о подпольном цехе на каменотёсной фабрике, Ходжаев вытаращил на него глаза и сказал, что никогда ни о чём подобном не слышал. А если бы слышал, первым побежал бы сюда, в управление, докладывать многоуважаемому Максиму Максимовичу о творящемся беззаконии.

Лебедев потел и злился. Я пока не вмешивался — по опыту знал, что со временем Ходжаев устанет и начнёт путаться в собственном вранье. Тут-то и придёт пора его припугнуть и допрашивать уже по всей строгости.

Но помогать Лебедеву мне не пришлось. В дверь управления постучали и вошли, едва дождавшись разрешения.

Шаги были медленными, тяжёлыми и сопровождались стуком трости о пол, но поздоровался начальник таможни Василий Васильевич бодро. Глаза его горели, а одет он был по всей форме: вычищенный мундир, на голове фуражка, седые волосы и усы тщательно расчёсаны. На боку Василия Васильевича висела сабля, в руке он держал свёрнутую нагайку.

— Прошу прощения, господа, что явился незваным, — пробасил Василий Васильевич, остановившись и опершись на трость. — Доброго, как говорится, утра. До меня, видите ли, донеслись слухи, что оно сегодня исключительно доброе.

Его горящий взгляд упёрся в Ходжаева.

— Здравствуй, Василий-бей, — проблеял Ходжаев. При виде начальника он заметно побледнел. — Тут, видишь ли, беда приключилась! Недоразумение произошло. Я вот как раз объясняю господам из Государевой Коллегии…

— Ах, вот оно как, — перебил заместителя таможенник, ласково поглаживая нагайку. — Недоразумение, значит?

— Да, да! Недоразумение, что же ещё?

— Что ещё? — переспросил Василий Васильевич. И вдруг повернулся к нам. — Послушайте, господа коллежцы. А не выпить ли вам кофе в чайхане у старого Али? Он как раз готов, я только что мимо шёл. Аромат, спешу доложить, наиприятнейший.

— Ну что ты, Василий… — начал было Лебедев, но я вмешался.

— Благодарим, Василий Васильевич, охотно. — Я взял Лебедева за рукав и повёл его к двери. — Кофе у старого Али и впрямь великолепный. Нам сейчас не помешает.

— Не спешите, — неторопливо разматывая нагайку, посоветовал таможенник. — Позавтракайте хорошенько. Там и лепёшки свежие готовы, невестка старого Али только-только из печи вынула.

— Нет! — Ходжаев подпрыгнул на стуле. — Не уходите, господа, прошу вас!

Он попытался броситься к нам, но Василий Васильевич оказался проворнее. Нагайка вытянула Ходжаева вдоль хребта, сбив его с ног.

Шитый золотом халат с треском разошёлся. Ходжаев взвыл.

— Стойте, умоляю! Этот шайтан меня убьёт!

Быстро перебирая коленями, он подполз к Лебедеву и обнял его сапоги.

***

Утихомирить пылающего гневом Василия Васильевича оказалось непросто. Но зато Ходжаев юлить больше не пытался. На нас с Лебедевым он смотрел как на спасителей и на все вопросы отвечал максимально подробно.

К полудню у нас в руках был список купцов, привозящих из-за границы необработанный нефрит, и перечень тех, кто переправлял готовые кубики дальше.

Оставив Лебедева заканчивать допрос, я отправился на почту и отстучал шифрованную телеграмму Коршу.

Я доложил о Джозефе Редъярде, о роли в этой истории англичан и о том, что у нас есть списки контрабандистов. А также намекнул о явном попустительстве Госуправления: если бы они своевременно реагировали на сигналы Лебедева, таких масштабов оборот нефрита не достиг бы никогда.

Отправив телеграмму, уходить я не стал: был уверен, что скоро получу ответ. И он действительно не замедлил поступить.

«Благодарю за службу Михаил тчк Информация будет передана куда следует тчк Оставайся пока на месте зпт формально поступаешь под начало Лебедева тчк Проследи за тем чтобы никто не ушёл от ареста вскл знак Относительно ситуации в смежном ведомстве доложу вышестоящим тчк Уверен что без внимания не оставят зпт штат управления в Самарканде будет увеличен тчк Об отправке новых людей в распоряжение Лебедева сообщу телеграммой тчк До тех пор оставайся на месте зпт в случае чего докладывай незамедлительно тчк».

— Будете отвечать, таксыр? — спросил телеграфист.

Он давно уже с интересом за мной наблюдал, с некоторых пор я стал в Самарканде известной личностью.

Я покачал головой.

— Нет, благодарю вас.

Чего тут отвечать? Приказы, как известно, не обсуждаются.

«Можно узнать, почему ты теперь-то киснешь? — спросил Захребетник, когда я шагал обратно в управление. — Ты, на минуточку, не подпольный бордель накрыл, а шпионскую сеть! Ты гнездо контрабандистов уничтожил! Корш наверняка уже у государя сидит, докладывает — какой молодец Михаил Скуратов, других-то «вышестоящих» над твоим начальником нет. Вернёшься в Москву — получишь орден и повышение, тут никаких гадалок не надо, чтобы предсказать. Другой бы на твоём месте до потолка прыгал».

«Вернусь в Москву — буду прыгать, — проворчал я. — Если на гололёде не поскользнусь. Корш ни слова не сказал, сколько мне ещё тут торчать».

«Ну и что? Чем тебе не нравится Самарканд? Древний город, красота неземная, люди душевные!»

«Угу. И приятелей тут у некоторых полно, — проворчал я. — Один в гробнице лежит, от завоеваний отдыхает, другой тысячу лет в лампе сидит — и это только те, которых я видел. Понятия не имею, сколько их ещё».

«Не понял, — оскорбился Захребетник. — Тебе что, мои друзья не нравятся?»

«Ну как тебе сказать. Своеобразные ребята… Но я сейчас вообще не о них! Я о том, что при всех красотах Самарканда мой дом не здесь. И мои друзья, коллеги и подчинённые — не здесь. Я в Москву хочу! У меня там дел невпроворот».

«Это каких?»

«Служебных! У меня, между прочим, отдел остался без начальника. Соболев, конечно, рапортует, что всё в порядке, но мало ли? Может, он просто беспокоить меня не хочет. Тон его рапортов в последнее время странный какой-то, интересоваться начал, скоро ли я вернусь. Да и дети опять же…»

«Какие дети?»

«А ты забыл уже? Лука и Леночка в деревне у зубовского папаши. Им ведь тоже в Москву возвращаться надо, скоро учёба начнётся».

«Тю! Дети у Зубова-старшего живут как у Христа за пазухой. Вот уж кто в Москву точно не рвётся, об этом не переживай. Ну или если так нервничаешь, напиши Зубову, чтобы он их забрал и развёз по местам учёбы».

«Да ты смеёшься, что ли? Зубов тебе отвезёт! Хорошо, если просто кадетский корпус с пансионом благородных девиц перепутает. А то ведь с него станется Луке вместо формы Леночкины платьица положить, а Леночке вместо книжек с картинками — французские романы из арсенала какого-нибудь приятеля… Нет. Зубову такое доверять нельзя, этим я сам заниматься должен».

«И ещё Елизавета Фёдоровна вот-вот вернётся из Кисловодска, — ехидно добавил Захребетник. — Если уже не вернулась».

Я почувствовал, что краснею.

«Об этом я вообще не думаю!»

«Ну да, конечно. Мне-то не рассказывай, о чём ты думаешь… Но вообще, Миша, удивляюсь я на тебя. С такими пронырами, как Распашные, можно было уже все гаремы в округе облазить и всех красавиц разглядеть во всех подробностях! А ты сидишь — бирюк бирюком».

«И дальше буду сидеть, — отрезал я. — Всё, хватит. Минута слабости прошла. Велел Корш оставаться здесь — значит, остаюсь, пока не прибудут новые люди. Одному Лебедеву сейчас не справиться, в этом Иван Карлович прав».

***

В последующие дни мы с Лебедевым, близнецами и полицией с ног сбивались, обходя адреса, выданные Ходжаевым.

Где-то всё проходило гладко — хозяин дома или лавки при виде нас сразу бухался на колени, уверяя, что на неправедные дела его подбил шайтан, — а где-то предпринимались попытки бегства, оказания сопротивления и сокрытия улик.

В последнем случае изрядно выручала Принцесса. У хитрецов глаза на лоб лезли, когда она уверенно начинала раскапывать землю во дворе или лаять, задрав голову к кроне высокого платана.

Вообще изобретательность сквалыг-купцов, не желающих отвечать за свои дела, иной раз поражала. Нефрит пытались прятать на дне арыков и колодцев, в дуплах деревьев, подвалах и на чердаках. Один предприимчивый мерзавец закопал нефрит на кладбище в могилу отца. Другой заставил слугу проглотить кубики. Третий пытался выбраться из города с гаремом своего приятеля, переодевшись женщиной…

Городские ворота заперли, не впуская и не выпуская никого без санкции Коллегии. Для того чтобы это организовать, мне пришлось познакомиться с генерал-губернатором Самарканда и начальником военного гарнизона.

Через пару дней меня, Распашных и Принцессу знал уже каждый житель города от мала до велика. Когда мы шли по улице, не было прохожего, который не останавливался бы и не кланялся вслед.

— Ну и бурю вы тут устроили, Михаил Дмитриевич, — сказал Лебедев на исходе недели, когда мы, закончив службу, завернули в гости к начальнику таможни. — Такого Самарканд, пожалуй, со времён Тамерлана не видел.

— Что верно, то верно, — согласился Василий Васильевич. — Забегали тараканы! Ух, забегали! Не думал, что доживу — своими глазами на это поглядеть. А теперь уж и помирать не жалко.

— Да что ты болтаешь, Вася, — пожурила таможенника жена — приветливая женщина в простом домашнем платье. Она, войдя, поставила на стол блюдо с пирогами. — Рано нам с тобой помирать! Трое внуков на Кубани, старший уже в гимназию пошёл, а мы из-за твоей службы их только и видали, что на карточках. Теперь-то хоть возьмёшь отпуск?

— Возьму! — пообещал таможенник. — Непременно возьму. И сразу, первым же поездом на Кубань поедем.

Женщина счастливо улыбнулась.

— Кушайте на здоровье, Михаил Дмитриевич! — Она придвинула мне и Распашным блюдо с пирогами. — И вы, господа, угощайтесь. С капустой! У басурман таких не поешь.

— Благодарю, Настасья Ильинична, — кивнул я.

— Ну что, господа, предлагаю тост. — Василий Васильевич наполнил рюмки. — За окончательную, так сказать, победу русского оружия! Максим сказал, что нынче вы последний арест произвели?

— Верно, — кивнул я. — От души надеюсь, что последний. И что больше по этому делу никакие фигуранты не вылезут.

— А как по нам, так пусть вылезают, — беспечно махнул рукой один из Распашных. — Верно, Лёнька? Как мы этого сегодня, а?

Близнецы рассмеялись. Я тоже улыбнулся — случай был и впрямь из разряда курьёзных. Некий шарлатан, представляющийся лекарем — и сколотивший на этом, к слову, неплохой капитал, — додумался спрятать нефрит в аквариум с лечебными пиявками. Магическое свечение, по его словам, свидетельствовало о том, что пиявки просто обязаны помогать страждущим. Спросите на базаре кого хотите — лечебные пиявки уважаемого Аджур-бека способны победить любую болезнь!

Близнецы предложили уважаемому Аджур-беку самому излечиться от шарлатанства, причём незамедлительно.

Нимало не смущаясь присутствием пиявок, они полезли в аквариум, извлекли оттуда нефрит, а мерзких чёрных тварей принялись лепить к уважаемому Аджур-беку, начав с его тучных щёк.

На пятой пиявке лекарь перестал утверждать, что нефрит ему в аквариум подбросили. А на седьмой рассказал, по каким дням и в каком количестве приобретал контрабанду.

— За победу, — согласился я.

Мы сдвинули рюмки и выпили.

— Птички заволновались, — встрепенулась вдруг Настасья Ильинична, прислушиваясь к происходящему за окном. — Идёт кто-то!

И через минуту в дверь действительно постучали.

Оказалось, что прибежал мальчишка-рассыльный с телеграммой для господина Скуратова. Дома он меня не застал, но вездесущие соседи доложили, где я нахожусь.

Телеграмма была от Корша.

«Люди в самаркандское управление выехали нынче утром тчк Встреть их и доложи о прибытии тчк Далее передавай дела и возвращайся в Москву тчк Тебя здесь ждут хорошие новости тчк».

«Ну вот! — обрадовался Захребетник. — А ты ныл, что до зимы в Самарканде застрянешь. Корш сложа руки не сидит!»

— Новости, Михаил Дмитриевич? — осторожно спросил Леонид.

— И преотличные, — кивнул я. — В ваше распоряжение скоро прибудут новые люди, Максим Максимович. Нынче утром на поезд сели. А мы с вами, господа Распашные, как только дела передадим, домой поедем!

Наступила секундная пауза. А потом все собравшиеся за столом дружно грянули:

— Ура!

Глава 3 - Снежные барсы

Получив информацию от Корша, мы с Лебедевым и Распашными принялись приводить в порядок текущие дела, чтобы новые люди получили всю документацию в надлежащем виде.

Времени и сил это отнимало изрядно. Близнецы вздыхали, что ловить преступников было куда веселее, и считали дни до прибытия смены.

«А у нас с тобой ещё одно дело не закрыто, — объявил мне Захребетник, когда я, придя со службы и поужинав, растянулся на айване, собираясь погрузиться в сон».

«Какое?»

«Тени Регистана». Помнишь таких?»

«Их забудешь, не к ночи будь помянуты. — Я непроизвольно бросил взгляд во двор, по которому две недели назад бесшумно скользили «тени». — Только мы же их перебили? Чего о них вспоминать?»

«Э, нет, Миша. Перебили вы с Распашными шестерых — тех, что нанял англичанин. А остальные живут и здравствуют. Сейчас они затаились — сидят тихо, заказов не берут. Но есть мнение: после вашего отъезда снова развернутся и крови Лебедеву попортят изрядно. Не говоря уж о том, что не в обычаях этих мерзавцев оставлять гибель товарищей неотмщённой».

Я зевнул.

«Ну, я пока ещё здесь. Пусть приходят, только желательно не ночью. Перед возвращением в Москву хотелось бы отоспаться».

«Смешно, ага. Ты меня не услышал, что ли? На тебя пасть разевать наёмники не посмеют. Вы с Распашными у них шестерых положили — раз, слава о тебе идёт по всему городу — два. Они ждут, пока вы уедете. И мстить за своих убитых придут к Лебедеву».

«Какая-то странная логика, — проворчал я. — Убивал я, а мстить придут к Лебедеву».

«Ничего странного, обыкновенная бандитская логика. Такие, как они, бьют не того, кто обидел, а того, кто слабее… Короче, идём. Очкарики твои уже заснули, не помешают».

Захребетник перехватил управление и встал.

«Мундир надевать не будем, — объявил он. — Мы нынче с частным визитом. Как говорят в вашей конторе, без протокола».

Принцесса, услышав шевеление, подняла голову и вопросительно посмотрела на меня.

— Ты со мной не идёшь, — сказал я. — Остаёшься дома за старшую! Присматривай за близнецами, чтобы не учудили чего.

Собака покосилась на спящих близнецов, вздохнула, в точности как их матушка, и снова положила голову на лапы.

По ночному Самарканду Захребетник шагал уверенно, срезая путь такими переулками, куда днём я побрезговал бы сунуться.

«Откуда ты знаешь, где их логово? — буркнул я. — Неужто эти мерзавцы тут со времён Тамерлана орудуют?»

«Да ну, брось, — фыркнул Захребетник. — Бандитские шайки долго не живут — как бы ни били себя в грудь. Жадность и тщеславие берут своё, место атамана пытаются занять другие. Старики, хоть и хитры, но не вечны, а молодые жаждут денег и славы. Начинается раскол, а раскол никогда ни к чему хорошему не приводил».

«Угу. То есть ты не по старой памяти так уверенно шагаешь?»

«Обижаешь, Миша. Я их в ту ночь, когда напали, отследил по кинжалам. Сталь у кинжалов особая, из одной и той же кузницы. Гнездо у бандитов — за Регистаном, в старом медресе, заброшенном ещё при бухарцах лет двести назад. Забавно, да? «Тени Регистана» под боком у Регистана».

«Угу. Не усну теперь от смеха. И что ты собираешься делать?»

«Как — что? Уничтожить всех. Что ещё делать с бандитами?»

Я вздохнул.

«Тебе лишь бы уничтожать! Подожди, убить никогда не поздно».

***

Заброшенное медресе было почти разрушено. Крыша и дальний угол обвалились, изразцовую облицовку со стен отбили, оконные и дверные проёмы зияли провалами. От здания веяло разрухой и запустением, но Захребетника это нимало не смутило. Он спустился по выщербленным ступеням к неприметной двери, из-под которой сочился свет.

«Валяй, Миша, твой выход. Ты просил не убивать их сразу».

«Просил», — согласился я.

И одним магическим ударом снёс дверь с петель.

Подвал оказался просторным, со сводчатым потолком. Обстановку я оценил: на полах ковры, на стенах ковры, на коврах развешано оружие.

Помещение освещали масляные лампы. За большим дастарханом сидели человек десять в чёрном. Во главе — сухой старик с белой бородой.

Надо отдать «теням» должное: никто из них не заорал, пиалу с чаем не опрокинул и ложку не уронил. Десять пар глаз молча уставились на меня, а десять рук легли на рукояти кинжалов.

— Скуратов-бей, — проговорил старик так спокойно, будто здесь только меня и дожидались.

— Он самый, — подтвердил я, выходя в освещённый лампами круг. — Наношу ответный визит. Две недели назад вы ко мне явились незваными, теперь я пришёл к вам.

— С чем пожаловал?

Старик говорил всё так же спокойно и даже приветливо, но рук с кинжалов его люди не убирали.

— Разговор у меня короткий. Вы, полагаю, в курсе, что в городе нынче многое изменилось. Ходжаев в тюрьме и оттуда уже не выйдет. Купцы, что кормились нефритом, — там же. Ваш последний наниматель зарыт без надгробия, хотя как раз надгробий в Самарканде нынче в избытке. Каменотёсная мастерская отошла государевой казне.

— Нам это известно, Скуратов-бей. Мы привыкли держать глаза и уши открытыми. Есть у тебя другие новости? Те, о которых не болтает весь базар?

— Есть, — кивнул я. — Я пришёл сказать, что как прежде уже не будет. Держать этот город в страхе вам не позволят. Посему предлагаю прямо сейчас разойтись по-хорошему и обещаю, что преследовать вас не буду.

В подвале повисло молчание.

— О чём он говорит, атаман? — озадаченно спросил старика сидящий рядом с ним здоровенный детина. — Я не понимаю.

— Он предлагает нам бросить наше благородное ремесло и наняться в охрану караванов, — брезгливо проговорил старик.

Я пожал плечами.

— Ну почему же непременно в охрану? Такие люди, как вы, нужны, например, на военной службе. Там за ваше так называемое ремесло не на виселицу отправляют, а жалованье платят. Но предупреждаю сразу: уговаривать никого не стану. Предлагаю один раз. Тех, кому моё предложение не по нраву, я убью. Истреблять людей за деньги вам больше не позволю.

С полминуты в подвале стояла тишина. Потом старик от души рассмеялся.

— Ты смелый человек, Скуратов-бей, но глупый. «Тени Регистана» орудуют в этом городе без малого сотню лет! Деды наши резали при эмире, отцы — при русском губернаторе, а мы будем резать, при ком бы ни пришлось. Мы не знаем другого ремесла и знать не хотим. — Старик поднялся, а следом бесшумно поднялись остальные. — Какой ты молодец, что пришёл сюда сам, Скуратов-бей! Шестеро наших воинов лежат в земле неотмщёнными.

«Ну вот и поговорили, — фыркнул Захребетник. — Всё, Миша, протокол соблюдён, твоя канцелярская совесть чиста. Поработай сегодня сам, я на подхвате буду. Возьму атамана и того здорового, остальные твои».

«Не буду напоминать, чья это была идея», — буркнул я.

И встретил щитом первый брошенный в меня кинжал.

Второй я не встретил вовсе — снёс метнувшуюся ко мне «тень» магическим ударом. После этого подвал как будто взорвался движением.

«Тени» были сильны, быстры и проворны. Они умели драться в темноте, и каждый из них мог отразить атаку трёх обычных бойцов. Но в сражении с магами опыта у них было немного.

Я швырял шаровые молнии и бил магическими ударами. Двоих, стоящих недалеко друг от друга, оглушил и накинул на них клеть. Захребетник на миг перехватил управление. Он поймал в воздухе брошенный кинжал и швырнул его обратно, а в следующий миг повернулся к старику, поднимающему руку.

Старика с его амулетом, вспыхнувшим и мгновенно погасшим, протащило через весь подвал и уложило поперёк стола. Рядом с ним, спиной о доски, рухнул здоровенный детина.

Уцелевшие бандиты взвыли. Впрочем, надо отдать им должное: они не пытались бежать и не просили пощады. Последнего — парня моложе меня, ринувшегося мне навстречу с двумя кинжалами, — я без всякой магии сбил подсечкой и придавил к ковру.

Стало тихо. Только чадила опрокинутая лампа, ковёр под ней начал тлеть. Я, потянувшись к стоящему на столе чайнику, сбросил его на разгорающееся пятно.

Повалил дым, придавленный к ковру парень закашлялся.

— Убей меня, — взмолился он. — «Тени Регистана» не сдаются живыми!

— Да какая же ты теперь «тень», — отозвался я, защёлкивая на нём наручники. — «Теней Регистана» больше нет. Ты последний, и тебя я точно оставлю в живых. А знаешь для чего? В назидание. Чтобы в тюрьме ты рассказал всем, что такое Государева Коллегия и что случилось с вашей шайкой — посмевшей напасть на её представителя! Пусть это послужит уроком каждому бандиту, кто решит, что в Самарканде можно орудовать как прежде. Если хочешь, можешь считать это службой. Первой честной службой в твоей жизни.

«Красиво загнул, — одобрил Захребетник. — Тебе бы проповеди читать».

***

Утром Лебедев долго стоял посреди подвала, растерянно глядя на трупы, оружие на стенах и сундуки с деньгами в дальнем углу.

— Двадцать лет, Михаил Дмитриевич, — сказал он дрогнувшим голосом. — Двадцать лет я знал, что они есть! И дважды хоронил людей, которых... А вы за одну ночь управились.

— Это было не сложно, — честно сказал я. — Право слово, не стоит благодарности.

Люди, о которых сообщал Корш, прибыли в конце недели — три человека, изрядно заскучавших в дороге и желающих поскорее приступить к делу.

Мы с Лебедевым их встретили, он повёз новоприбывших размещаться на квартирах.

А я отстучал телеграмму Коршу и наконец получил в ответ долгожданное:

«Поздравляю с завершением операции тчк жду тебя и Распашных в Москве».

***

Распашные, узнав, что командировка окончена, потащили меня на базар. Они объявили, что возвращаться из Самарканда с пустыми руками — всё равно что прийти из бани немытым.

На базар мы отправились всем составом, включая Принцессу. О моём визите к «теням Регистана» город, разумеется, знал.

Распашные со смехом пересказывали мне слухи: Скуратов-бей перебил бандитов голыми руками, а тех, кто не захотел сдаться, превратил в земляных червяков. Торговцы провожали нас восхищёнными взглядами, кланялись до земли, а цены называли шёпотом — как будто стесняясь, что заставляют таких уважаемых покупателей выкладывать деньги.

Близнецы, прихватившие с собой заплечные мешки, набивали их урюком, инжиром, лукумом и другими сладостями, а также шёлковыми платками «для сестёр».

Стоит ли говорить, что среди ближайших родственников Распашных, согласно характеристикам, числились только братья, никаких сестёр в помине не было. Однако это не помешало Борису и Леониду набрать больше дюжины платков.

Я размышлял над красивым пледом из верблюжьей шерсти для Ирины Харитоновны, когда заметил, что близнецы смотрят уже не на платки, а в другую сторону.

У глинобитной стены сидел на корточках угрюмый горец в лохматой шапке, перед ним стояла клетка. А в клетке, сбившись в кучу, сидели три странных зверя. Похожие на крупных кошек, определённо хищники, но расцветка непонятная: сероватая, пушистая даже на вид шерсть, по которой тут и там разбросаны чёрные пятна. Лапы и хвосты зверей казались несуразно большими.

— Ай, какие! — цокали языками зеваки, не подходя, впрочем, ближе трёх шагов.

— Лёнька, — сказал Борис, приподнимая очки.

— Вижу, — сказал Леонид, сдвигая свои.

— Кто это? — спросил я.

— Снежные барсы, ваше высокоблагородие, — в один голос отозвались близнецы.

— Снежные барсы? — изумился я. — А откуда они тут взялись? И разве они не должны быть белыми?

— Должны. Только эти молодые совсем.

— Можно сказать, ещё котята. Белые они на снегу в горах, а тут вон какая пыль да жара! Не привыкли зверёныши к такому солнцу.

— Щурятся, бедняжки…

— А откуда взялись, это мы сейчас выясним.

— Эй, почтенный! — в один голос обратились близнецы к горцу.

И, синхронно перемахнув отделяющий их от продавца прилавок, подошли к нему.

— Откуда у тебя эти звери?

Горец заговорил. Юнус, увязавшийся на базар с нами, выступал в качестве переводчика.

Выходило вот что: ещё весной в горах объявился богатый человек, чужестранец. Обещал: излови живого барса, привези в Самарканд — заплачу столько, что внукам твоим хватит. Горец четыре месяца лазил по такому камню, где и архары плачут, изловил аж целых трёх котят! Вёз их через два перевала, кормил бараниной, которую сам не ел. А богатый человек куда-то запропастился. В гостинице говорят — съехал. И теперь у горца нет ни денег, ни баранины, зато есть звери, которые жрут в день больше, чем вся его семья, и которых никто не покупает, потому что кому они нужны? Небось, не ишаки и не лошади.

— А ведь «чужестранец» — это наш англичанишка, ваше высокоблагородие, — негромко сказал Борис.

Я кивнул.

— Да. Видимо, он.

«Съехал богатый человек, — хмыкнул Захребетник. — Ну что ж, можно и так сказать».

Между тем барсята в клетке, глядя на нас круглыми, дымчато-голубыми, совсем ещё детскими глазами, вдруг принялись жалобно мяукать — как будто умоляли выпустить. Потом они увидели Принцессу. Но вместо того чтобы зашипеть, принялись тыкаться в железные прутья лбами. А пищали теперь до того страдальчески, что сердце кровью обливалось.

Принцесса подошла, обнюхала клетку и обернулась ко мне с видом крайнего неодобрения. Мол, детёнышей держат на жаре, в крошечной вонючей конуре, да ещё наверняка некормленых — это, по-твоему, порядок, хозяин?

— Михаил Дмитриевич, — начал Борис проникновенно.

— У матушки в программе из крупных хищников только Зита и Гита, — подхватил Леонид.

— Ещё Самсон, но он старенький. Пасть разевать и то ленится. А медведи не в счёт, их у всех полно.

— А снежных барсов ни в одном цирке нет!

— Матушка нам за них что угодно простит. Даже Зиту и Гиту.

— Да и жалко котят, ваше высокоблагородие. Вы поглядите, как мучаются. Дозвольте купить и с собой взять!

— Ну и что, что они по пять фунтов каждый? Так-то — совсем малыши, только-только от мамки оторвались.

— А мы со зверьём обращаться умеем. Довезём до Самары в лучшем виде, не сомневайтесь.

— Мешать они не будут, уж мы позаботимся.

— Вы их и не заметите даже!

Барсята, будто сообразив, что речь идёт о них, замяукали ещё жалобнее. Впрочем, я выкупил бы зверёнышей у горца без мяуканья и без уговоров близнецов. Видеть страдающих на жаре в тесной клетке малышей было невыносимо.

— Сколько стоят твои звери? — обратился я к горцу.

Тот, напряжённо прислушивающийся к разговору на незнакомом языке, обрадованно заговорил, что чужестранец обещал за барса тысячу рублей. Но нам он, так и быть, отдаст за девятьсот всех троих.

— Так это тебе чужестранец за большого барса тысячу обещал, — немедленно воспользовался возможностью поторговаться Захребетник. — А ты маленьких притащил!

Горец на это горячо ответил, что три больше, чем один, а он отдаёт дешевле. А что маленькие, так это ничего, они же вырастут. Восемьсот пятьдесят, так и быть.

— А сколько они мяса сожрут, пока вырастут? Восемьсот!

Близнецы, пока Захребетник торговался, обсуждали другой вопрос.

— Деньги мы Михаилу Дмитриевичу, как в Москву вернёмся, отдадим. Там у нас припрятано на чёрный день, должно хватить. А вот матушка троих зверей может и не взять, — озадаченно пробормотал Борис.

— С двумя-то возни полно, — подтвердил Леонид. — И прокормить, опять же…

— Да только неужто третьего этому дикарю оставлять? А если он его ещё месяц продать не сможет? Загнётся детёныш как пить дать.

— Забираем всех, — перехватив управление, оборвал я и близнецов и Захребетника. — А деньги мне отдавать не надо, берегите дальше на чёрный день.

Я выложил за барсов последнюю названную горцем цену — тот от радости едва не взлетел к небу без всяких крылатых туфель, — и Распашные забрали клетку.

Прежде всего они озадачились покупкой новой, попросторнее. Пока торговались за неё, я слушал ворчание Захребетника.

«Ну и куда ты денешь третьего барса, если мадам Распашная откажется его взять?»

«А мы его в Самару не потащим. Отвезём в горы и выпустим, пусть гуляет на воле».

«Угу. А сколько до тех гор добираться, ты знаешь? Тут только до предгорья почти сотня вёрст! А до мест, где барсы водятся, ещё больше. Тебе напомнить, во сколько завтра уходит поезд? Или, может, напомнить, когда придёт следующий?»

Н-да, об этом я как-то не подумал…

«Ладно, — сжалился Захребетник. — Я за тебя подумал. Подаришь котёночка Елизавете Фёдоровне. Обрадуется, небось, не меньше, чем мадам Распашная. И про сувенир из Самарканда думать не надо».

«Да ты с ума сошёл? — охнул я. — Зачем Лизе снежный барс? Это сейчас он котёнок, а вырастет-то в хищника!»

«Об этом не беспокойся, разберусь. Тащи с собой всех троих. Дамам — подарки, зверятам судьба, а нам развлечение на весь обратный путь. Представляю лицо проводника в вагоне первого класса!»

Захребетник довольно расхохотался.

Глава 4 - Хлопотные сборы

Последний вечер в Самарканде прошёл в сборах. Двор Юсуф-бая был уставлен чемоданами, саквояжами и свёртками. Захребетник тоже не остался в стороне. Он перехватил управление и лично занялся упаковкой дынь. Их он купил на базаре аж пять штук, и каждая была размером с хорошего поросёнка.

— Так, стружку сюда, — устраивал он очередную красавицу в ящик, приобретённый по случаю. — Каждую отдельно, чтобы бочок к бочку не прижимался. Дыня, Миша, это тебе не картошка, она обращения уважительного требует.

«Зачем нам столько?! Мы их и так уже сколько съели».

— Всё рассчитано, Миша, — Захребетник зарыл дыню в стружку, словно огромное яйцо. — Одна Коршу, одна Ирине Харитоновне, одна твоему отделу, одна Зубову.

«А пятая?»

— А пятую мы сами съедим, без никого.

Скворец Мирза, словно чувствуя наш отъезд, сидел нахохлившийся и вздыхал, вторя близнецам. Господа Распашные к вечеру заметно скисли и явно тяготились отъездом.

— Жаль, что такая короткая командировка, — грустил Борис.

— Красивый город, и люди душевные, — соглашался Леонид.

— Могу поговорить с Максимом Максимовичем, — предложил я. — Штат ему как раз расширяют, переведётесь в Самаркандское управление.

Близнецы переглянулись.

— Нет-нет, Михаил Дмитриевич!

— Мы под вашим началом служить хотим.

— С вами не соскучишься, — пояснил Борис.

— А тут без вас через месяц опять тишина настанет, — кивнул Леонид.

— Ну, раз так, отбой, господа. Нам вставать рано, поезд в семь утра.

Устроившись на своём месте на айване, я почувствовал, что здорово вымотался за день. Глядя через полуприкрытые веки на звёзды, я погружался в дремоту и думал о скором возвращении в Москву.

«Так. Миша. А где близнецы?»

«Как это где? Спят уже, наверное».

Я приподнялся на локте и увидел два тела, укрытые одеялами. Вот только лежали они подозрительно тихо и неподвижно. Но стоило мне встать и подойти поближе, как обман раскрылся: под одеялом лежали свёрнутый халат, подушка и, для убедительности, сапоги.

— Сбежали!

«Ну а я о чём», — Захребетник угукнул.

— Куда?! Ночью! Перед поездом!

«Миша, ты на ходу, что ли, спишь? Сам же им сказал: сделаете маскировку — получите свободный вечер. Вот тебе вечер, вот тебе маскировка».

— Я не это имел в виду! Их занять надо было, чтобы дурью не маялись.

«А они, бессовестные, справились с задачей, — рассмеялся Захребетник, — и пошли смотреть гарем. Кстати, справились юные гении на отлично».

Он указал на Принцессу. Собака мирно спала у хауза, положив голову на лапы, и сбежавших близнецов не заметила.

— Да чтоб их обоих! Ты понимаешь, что будет, если их там поймают? Эти обормоты в гареме такой тарарам устроят, что скандал выйдет на весь Туркестан. Сотрудники Государевой Коллегии! Ночью! В гареме почтенного человека! Корш меня самого в Самарканде навечно оставит. Письмоводителем.

«А я тебе ещё три дня назад говорил: узнай на всякий случай, где у дувала Абдул-бея южная стена. — Захребетник заржал. — Ладно, пойдём, проконтролируем, чтобы всё прошло тихо. Заодно сами посмотрим, что за гарем у Абдул-бея. Готов поспорить, что тебе тоже интересно!»

Он перехватил управление, вытащил из моего саквояжа браслеты невидимости и выскользнул на улицу.

***

Захребетник нёсся по кривым тёмным улочкам с такой уверенностью, будто всю жизнь прожил в Самарканде. И через четверть часа остановился у высокого глиняного дувала.

— Южная стена, — объявил он шёпотом и присел, разглядывая что-то у подножия. — Ага. Здесь они и перелезали. Маскировку они освоили, а следы прятать ещё не научились.

Он стукнул браслеты друг о друга, активируя невидимость, подпрыгнул, ухватился за край дувала и перемахнул на ту сторону.

Сад Абдул-бея дышал ночной прохладой. Пахло розами и нагретой за день глиной. Тёмные кроны деревьев смыкались над дорожками, выложенными кирпичом.

— Нам вон туда, — Захребетник кивнул на правую часть большого дома в глубине сада. — Женская половина.

Он взобрался на крышу и заглянул во внутренний дворик. Там журчал маленький фонтан, вдоль стен стояли деревья в кадках, а пол был выложен плиткой.

«Ну и где они?» — спросил я.

«Где-то там, сейчас найдём».

Захребетник спрыгнул во дворик, приземлился у фонтана и неторопливо огляделся.

«А тут миленько, — хмыкнул он. — Но никакого сравнения с гаремами ханов и султанов. Всё равно что рядом с первой красавицей Москвы поставить серую мышку-библиотекаршу . Вот у багдадского халифа, помню, мрамором даже потолок отделан был».

«Не отвлекайся! Ищи близнецов!»

— А-а-а-а-а!

Ночную тишину разорвал вопль. Из тёмной галереи во дворик вылетела женщина в развевающихся одеждах. Следом вылетела вторая, догнала первую у самого фонтана, вцепилась ей в волосы, и обе с визгом покатились по плитке, награждая друг друга тумаками.

Не растерявшись, Захребетник отступил к ближайшей кадке, залез в неё и встал вплотную к стволу пальмы.

Дворик между тем наполнялся народом. Из галереи выбегали всё новые женщины — простоволосые, заспанные, в ночных одеждах. Драку разняли, но тише не стало: они принялись кричать все разом, размахивая руками и указывая друг на друга. Гвалт стоял не хуже, чем на самаркандском базаре в торговый день.

«Что у них случилось? Можешь перевести? — попросил я. — Это близнецы что-то учудили?»

«Да нет, наши тут ни при чём. Просто ругаются тётки».

«Посреди ночи?!»

«А кто им запретит? У них старшая жена захворала, вторую неделю лежит и отпустила вожжи. Вот молодёжь и устроила разборки. Та, в зелёном, кричит, что у неё взяли шёлковый платок и не вернули. А вон та, что царапалась, стащила у соседки сурьму. А ещё, — Захребетник рассмеялся, — говорят, что кто-то не соблюдает очередь».

«Какую ещё очередь?»

«К кому Абдул-бей ходит. У них тут строгий график посещения мужа. А молодая Зульфия, если я правильно расслышал, третьего дня хитростью заняла чужой вторник».

«Серьёзно? Из-за этого столько криков?»

«А ты как хотел? В гареме страсти почище испанского двора. Вон эта, толстенькая, обвиняет соседку, что та подкупила повара и съела весь шербет. Та ей отвечает, что это наветы, чтобы отвлечь от украденных новых серёг. А третья кричит, что их сглазили завистницы, и надо звать гадалку с базара».

«Это всё очень познавательно, но нам близнецов надо найти».

«А чего их искать? Вон они».

По дальней стене дворика, со стороны галереи, скользнули вверх две мутные, дрожащие тени. Перевалили через край крыши и замерли там.

Улучив момент, когда рядом никого не будет, Захребетник выбрался из кадки. Отряхнув землю с сапог, он, как ящерица, забрался по стене на крышу и подкрался к дрожащим теням.

— Добрая ночка, господа!

Тени шарахнулись, вскинулись, и я почувствовал, как в ночном воздухе стремительно набухают два боевых плетения.

— Тихо, тихо! — Захребетник сбросил невидимость и выставил ладони. — Свои!

Плетения погасли. Рябь на тенях пропала, и на крыше появились близнецы.

— Ваше высокоблагородие... — начал Борис.

— Михаил Дмитриевич... — подхватил Леонид.

— Вы же сами сказали, что можно! — закончили они хором.

— Я сказал, — раздельно проговорил я, — что дам вам свободный вечер, если сделаете маскировку. Про то, чтобы среди ночи лезть через дувал к почтенному Абдул-бею, уговора не было!

— Так мы же под маскировкой.

— Никто же не заметил.

— Даже Принцесса!

— Кроме меня, — усмехнулся я. — Надеюсь, вы успели насмотреться на гарем.

Близнецы дружно вздохнули, и на лицах у обоих проступило вселенское разочарование.

— Да ну его в баню, этот гарем, Михаил Дмитриевич.

— Мы-то думали: красавицы, шелка, роскошь.

— Персики, павлины, танцы.

— А вместо этого — тётки скандальные!

— И ладно бы только которые постарше. Так ведь и молодые туда же!

— Так орут, что уши закладывает.

— Мы полчаса на галерее просидели, всё ждали, когда танцы начнутся.

Захребетник сдавленно хрюкнул, сдерживая хохот.

— Вы учтите, господа, что к жёнам ещё и тёщи прилагаются.

Близнецов синхронно передёрнуло.

— Ой, не-е-ет.

— Нам такого счастья не надо!

— Никаких гаремов больше, Михаил Дмитриевич. Честное слово!

Возвращались тем же путём, через южную стену. Близнецы шли притихшие, видимо, переживая потерю иллюзии о восточной сказке.

У калитки нас встретила Принцесса. Задержала взгляд на близнецах и демонстративно отвернулась.

— Принцесса, ты чего? — шёпотом спросил Борис.

— Обиделась, — ответил я вместо собаки. — Обманули её с помощью маскировки.

— Пуся, ну прости. — Близнецы присели перед собакой на корточки. — Мы больше не будем.

Я не стал слушать, как они извиняются перед собакой. Забрался на своё место, натянул одеяло и закрыл глаза. До поезда оставалось чуть больше четырёх часов.

***

Утро отъезда началось с истошного крика Мирзы. Скворец то ли прощался в расстроенных чувствах, то ли радовался, что двор наконец-то опустеет.

Пока мы завтракали, близнецы то и дело поглядывали в угол двора. Там, накрытая от утреннего солнца старым халатом, стояла клетка, из которой доносилось басовитое мяуканье на три голоса.

— Покормили уже? — спросил я.

— Так точно, ваше высокоблагородие!

— Баранину за обе щеки трескают.

— И воды свежей налили.

Не успели мы допить чай, как у калитки застучали колёса и во двор вошёл Лебедев.

— Доброе утро, Максим Максимович. Что-то случилось?

Старик улыбнулся.

— Нет-нет, всё в полном порядке. Я хотел проводить вас, Михаил Дмитриевич. Лет десять никого не провожал так, чтобы жалко было, а тут — вот-с.

Он прошёлся по двору, наблюдая за погрузкой, одобрительно кивнул на ящик с дынями, переложенными стружкой. И тут из-под халата в углу мяукнуло.

Лебедев удивлённо поднял брови и приподнял край халата. Из клетки на него уставились три пятнистые морды с дымчато-голубыми глазами.

— Это что же такое, господа?

— Барсы, Максим Максимович! — гордо отозвался Борис.

— Снежные, — уточнил Леонид.

— Вижу, что не кошки! — Лебедев всплеснул руками. — Вы что же, их с собой везёте? В Москву?! Это же хищники, как подрастут — их только в зверинце держать можно.

— Они до Самары поедут, — успокоил я его. — В цирк их отдадим.

Лебедев одобрительно кивнул.

— В цирк можно, дело хорошее.

Я не стал говорить ему о планах на третьего котёнка. Захребетник уверил меня, что проблем у Лизы с ним не будет никаких.

К вокзалу мы ехали через просыпающийся город. Над плоскими крышами таял розовый свет, вверх тянулись дымки из печей во дворах, пахло свежими лепёшками. Покидать Самарканд было немного жаль, но всё же в Москву мне хотелось вернуться больше.

На выезде из старого города Захребетник вдруг встрепенулся и перехватил управление. Приказал остановить пролётку, махнул рукой Лебедеву, чтобы тот не беспокоился, выскочил из экипажа и быстрым шагом направился в переулок.

«Эй, ты куда?! У нас поезд, если ты забыл».

«Пять минут, Миша. Кое с кем поговорить нужно».

Он дошёл до старой чинары, остановился и сложил руки на груди. И тут из-за угла выехал на ослике мужчина в потёртом халате и тюбетейке.

— Салам алейкум, почтеннейший! — окликнул его Захребетник на местном наречии.

Мужчина в тюбетейке обернулся. Лицо у него было самое простецкое и совершенно без возраста. Реденькая бородка, хитрые прищуренные глаза, и не поймёшь, сорок ему лет или все сто.

— Ва-алейкум ассалам, — отозвался тот и расплылся в улыбке. — Вай-вай, то-то я гляжу, стоит молодой бей, а тень у него старше Регистана. Сколько же мы не виделись?

— Давно. А я слышал, ты помер. Лет пятьсот тому как.

— Люди много чего говорят, — мужчина пожал плечами. — Я и сам это слышал много раз. В первый даже поверил и сходил на собственные похороны. Скука смертная и плов невкусный. Больше не хожу.

Ослик тем временем остановился и потянулся к Захребетнику. Он почесал его за ухом и спросил:

— Неужели и ишак у тебя тот же самый?

— Тот давно в раю, кушает райский клевер. — Мужчина потрепал ослика по холке. — Это его праправнук. А ты всё также на людях ездишь? Как вы уживаетесь-то, вдвоём в одном халате?

— Нормально уживаемся, — пожал плечами Захребетник. — У тебя есть что-то для меня?

Мужчина кивнул.

— Просили передать, что время ещё есть. Но твой след почуяли, и по нему отправился девона.

«О чём это он?»

«Потом объясню, долгая история».

— Благодарю, эфенди, — Захребетник кивнул. — Лёгкой дороги!

— И тебе, огненный. Уверен, мы ещё встретимся.

Он тронул пятками ослика и поехал дальше, не оборачиваясь. Захребетник улыбнулся ему вслед и пошёл обратно к пролётке.

«Надеюсь, это был последний твой знакомый здесь? А то мы на поезд опоздаем».

— Ха! — Захребетник рассмеялся. — Спорим, что поезд ни за что вовремя не отправится? Это же Самарканд, Миша, здесь даже паровозы никуда не торопятся.

***

На вокзале началась обычная предотъездная суета. Носильщики потащили чемоданы, Захребетник лично руководил переноской ящика с дынями, требуя бережного обращения. Но возле багажного вагона вышла заминка. Кондуктор, увидев клетку, нахмурился.

— Это что такое?

— Кошки, — честно сказал Борис.

— Горные, — уточнил Леонид.

— Ме-э-у! — душераздирающе подтвердили из клетки.

— А документ на кошек имеется? Без разрешения провоз диких зверей запрещён.

Документ у меня имелся. Удостоверение Коллегии мгновенно сменило настроение кондуктора. Он встал навытяжку, козырнул, вопросов больше не задавал и со всем вниманием проследил за погрузкой клетки.

Когда мы прощались на перроне, Лебедев даже пустил слезу.

— Спасибо вам, Михаил Дмитриевич. За всё спасибо. Я ведь, грешным делом, думал: досижу до отставки среди отписок, тем и кончится. А вы мне, старику, показали, что и на моём веку правда бывает. Приезжайте к нам ещё, просто в отпуск. Встретим так, что лучше любого курорта отдохнёте.

— Непременно, Максим Максимович. Если понадобится помощь, то сразу же телеграфируйте лично мне.

Он долго жал руки мне и близнецам, словно не желая нас отпускать.

— Это вам в дорогу, таксыр.

Юнус, притащивший нам целую корзину еды, стоял рядом с Лебедевым и шмыгал носом.

Ударил станционный колокол. Мы поднялись в вагон, паровоз свистнул, и перрон с машущим фуражкой Лебедевым поплыл назад.

«Ну вот и всё, — подвёл итог Захребетник. — Прощай, Самарканд».

Дорога до Самары запомнилась мне суетой с котятами. Почти на каждой станции, где поезд стоял дольше пяти минут, близнецы неслись в багажный вагон. Чтобы покормить, погладить и почесать барсиков. Кормили их свежим мясом: там же, в багажном вагоне, висела баранья туша, охлаждённая с помощью магии. И к Самаре от неё остался только голый скелет.

— Хорошо кушают! — с родительской гордостью рассказывали они мне.

Багажный кондуктор, поначалу обходивший клетку по дальней дуге, к концу второго дня души в них не чаял и взялся их кормить во время длинных перегонов вместо Распашных.

Принцесса дважды сходила с близнецами на кормёжку. Проверила, всё ли в порядке, обнюхала клетку, снисходительно позволила барсятам поиграть со своим хвостом и облизала каждого.

— А точно ваша маменька ещё в Самаре будет? — спросил я у близнецов. — Не придётся котят в Москве пристраивать?

— Будет, — кивнул Леонид.

— Мы ей телеграфировали, — уточнил Борис, — когда проездом будем, и попросили дождаться.

— Зная, как вас цирковая труппа любит, — я рассмеялся, — они могут уехать раньше, чтобы с вами не встречаться.

Близнецы синхронно расплылись в улыбках.

— Не успеют. Мы им специально на три дня позже дату назвали.

Глава 5 - Раздача котов

В Самару поезд пришёл ранним утром. И первое, что мы увидели на соседних путях, была погрузка в вагоны цирка Аграфены Распашной. Ржали лошади, рычали тигры в клетках, а над всем этим плыл зычный женский голос:

— Куда слона повёл?! Куда ты его повёл, я спрашиваю! Слона в третий вагон, а не в пятый!

— Матушка, — с нежностью сказали близнецы хором.

— Не успела, — зажмурился от довольства Леонид.

Сыновей Распашная увидела издалека, и лицо её из раздражённого стало разочарованным.

— Боря, что с рукой? — вместо приветствия спросила она. — Опять дрался?

— Заноза, матушка, — в один голос соврали близнецы.

Барсят Аграфена приняла как родных. Заглянула в клетку, поцокала языком, просунула руку между прутьями и почесала самого злющего котёнка под подбородком. Котёнок, который всю дорогу шипел на кондуктора, зажмурился и заурчал.

— Хороши-и, — протянула она. — Публика таких зверей любит. Так, а третьего почему не отдаёте?

— Третий, матушка, э-э... — Борис покосился на меня.

— Распределён в столицу, — нашёлся Леонид. — По ведомству.

Я не стал мешать братьям общаться с матерью и прогулялся на вокзал в буфет. А когда возвращался, Захребетник потребовал забрать третьего котёнка из багажного вагона в купе.

«Ты с ума сошёл? — воспротивился я. — Он же дикий! Меня всего исцарапает, вон, шипит, как настоящий тигр!»

«Спокойно, Миша. Всё будет нормально».

Захребетник перехватил управление, присел перед клеткой и посмотрел барсёнку в глаза. Понадобилась всего пара минут, чтобы котёнок зевнул во всю розовую пасть, повалился набок и засопел.

— Готово, — удовлетворённо сказал Захребетник, вынимая обмякшее пятнистое тело из клетки.

В купе он уложил спящего барсёнка на диван, сел рядом и положил ладонь коту на голову. От его, то есть моих, пальцев потёк мягкий тёплый свет, впитывающийся в дымчатую шкуру.

«Что ты делаешь?» — тихо спросил я.

«Меняю паттерны поведения. Будет как обычная домашняя кошка, а не дикий зверь. Но защитить твою Елизавету сможет в случае чего».

Свет погас. Захребетник убрал руку и вернул мне управление.

— Вот и всё. Буди.

Я осторожно тронул барсёнка за загривок. Тот открыл дымчато-голубые глаза, посмотрел на меня и вместо шипения ткнулся лбом мне в ладонь. А потом заурчал, раскатисто, как закипевший самовар.

— Однако, — только и сказал я, почёсывая тёплое пятнистое ухо. — Кстати, ты обещал рассказать, что за «девона» встал на твой след, кто его послал и почему. Или это секрет?

«Да нет никакого секрета. Девона — это местное название одержимого духами. В нашем случае, скорее всего, это будет одержимый бесом. Вряд ли пошлют кого-то серьёзнее, это было бы грубым нарушением правил».

— Замечательно! Значит, на меня теперь охотится одержимый?

Захребетник мысленно пожал плечами.

«Ерунда, с ним я легко разберусь».

— И кто, позволь спросить, его за мной отправил?

«Те, кто играет против меня. Только не спрашивай имена, их не стоит произносить даже мысленно. Я ответил на все твои вопросы?»

— Ты когда-то говорил, что собственную силу не хочешь использовать. Чтобы не наследить лишний раз. Это поэтому, да? Чтобы одержимые на тебя охоту не открыли?

«Используй я свою истинную силу, — Захребетник хмыкнул, — то одержимые были бы меньшими из проблем. Это как поднять флаг и объявить: “Иду на вы”. Поверь, ты не хотел бы видеть того, кто пришёл бы выяснять отношения со мной».

Продолжать тему он не захотел, заявив, что и так сказал слишком много. Настаивать я не стал, но решил на всякий случай приготовиться ко всяким неожиданным гостям. Проверил револьвер и переложил его поближе, чтобы всегда был под рукой.

***

В Москву мы прибыли вечером в пятницу. Столица встретила нас мелким тёплым дождиком, огнями и знакомым вокзальным гулом. Близнецов я отпустил с вокзала по домам, велев в понедельник быть в управлении, а сам с Принцессой, барсёнком и ящиком дынь поехал к себе на квартиру.

Дома всё завертелось. Ирина Харитоновна страшно удивилась и принялась охать, разглядывая барсёнка.

— Михаил Дмитриевич, а чем же кормить такую зверюгу?

— Мясом, Ирина Харитоновна. Не беспокойтесь, он недолго у нас будет и скоро уедет к своей новой хозяйке.

На голоса из своей комнаты выбрался Зубов.

— Мишаня! — взревел он, сгребая меня в объятия. — Живой! Загорелый! А худой-то, худой — вас там не кормили, что ли? — Гусар отстранился и уставился на диван, где Принцесса вылизывала барсёнку макушку. — Это что?

— Это барс, Гриша. Снежный. В подарок одной особе привёз.

— А мне? — Зубов посмотрел на меня взглядом обиженного ребёнка. — Мне из Самарканда что-нибудь есть?

Я молча указал на ящик. Гусар тут же кинулся его открывать и торжественно извлёк из стружки дыню.

— Ну, брат! — Зубов принял дыню на обе руки, как новорождённого. — Угодил! Но с тебя ещё рассказ, чем ты там занимался в Китае.

— Не в Китае, а в Самарканде, — улыбнулся я. — И не сейчас, а позже. Мне сегодня ещё к начальству.

— В пятницу?! Вечером?!

— Наше начальство, — вздохнул я, — по пятницам вечером как раз на месте.

***

В управлении было тихо и пусто, только в приёмной Корша горел свет. Иван Карлович сидел за столом, заваленным бумагами, и, судя по стакану с чаем и тарелке с бутербродами, собирался сидеть ещё долго.

Моё появление Корш воспринял как должное, благосклонно принял гостинец в виде самаркандской дыни и потребовал полный отчёт о поездке. Пришлось рассказывать всё по порядку: про Лебедева и его архив, про Агабека и Турсуна, про мастерскую у кладбища, про Ходжаева, про «Тени Регистана» и про Джозефа Редъярда, нашедшего последнее пристанище в самаркандской земле.

Корш слушал не перебивая. Только раз поднялся, подошёл к карте на стене и выдернул из кружка с надписью «Самарканд» жёлтый флажок. Повертел его в пальцах и заменил на зелёный.

— Хорошо сработано, Михаил, — сказал он наконец. — Не просто хорошо, а образцово. Контрабандная сеть уничтожена, агентура противника вскрыта, местное управление усилено. Будет вам троим награда, я уже подал представление.

— Служу государю! — Я щёлкнул каблуками, сделал паузу и спросил: — Иван Карлович, а что насчёт Госуправления? Это ведь их… — Мне пришлось подобрать слово помягче. — Недоработка.

— Пока об этом не думай, — Корш позволил себе еле заметно улыбнуться. — И лишний раз о Госуправлении не упоминай. Вокруг него сейчас сложные дела творятся, глядишь, и поменяется что-то к лучшему.

Я кивнул.

— Иван Карлович, у меня просьба. Дозвольте несколько дней отсутствия. По семейным обстоятельствам.

Корш поднял бровь.

— Мои дети, то есть воспитанники, — пояснил я. — Они всё лето в деревне у Зубова-старшего, а учёба на носу. Забрать их надо, а кроме меня некому.

— Пяти дней тебе хватит? Тогда езжай, до четверга ты свободен.

Он снова взялся за бумаги и, когда я был уже в дверях, спросил, не поднимая головы:

— Кстати. Кому ты барса из Туркестана привёз?

Я замер. Корш перевернул страницу.

— Некой особе в Царицыно, верно?

— Так точно, Иван Карлович.

— Славный подарок, — одобрил Корш. — Только ошейник ему сделай защитный и маячок туда поставь.

— Всё сделаю, Иван Карлович.

«Всё-то он знает, — восхитился Захребетник, когда я спускался по лестнице, — наш Иван Карлович. Вот это я называю держать руку на пульсе своих сотрудников».

«Как бы он о тебе не узнал», — попытался поддеть я в ответ.

«Уверен, если Корш узнает, — Захребетник рассмеялся, — он меня не изгонять будет, а к делу попытается приставить. У такого человека даже потусторонняя сущность найдёт применение».

***

Проснулся я рано. Перед тем как отправиться в поездку к зубовскому папеньке за детьми, мне предстоял ещё один визит — цель которого так проницательно угадал Корш.

С Агнессой Леопольдовной я связался ещё вчера, заехав из управления на телефонный узел. Агнесса сказала, что Елизавета Фёдоровна из Кисловодска вернулась буквально на днях и что мне исключительно повезло: завтра Её Высочество будут присутствовать в салоне Тягилева на открытии вернисажа. Поговорить наедине нам, конечно, вряд ли удастся, но, по мнению Агнессы Леопольдовны, это лучше чем ничего.

Я вспомнил клетку с барсом, стоящую посреди моей комнаты. Представил, как появляюсь с ней на вернисаже...

«И незаметно даришь Лизе, — заржал Захребетник. — Никто внимания не обратит, это точно!»

Н-да.

— Нет, Агнесса Леопольдовна. Прошу прощения, но такой вариант не подходит. Мне нужно хотя бы несколько минут побыть с Елизаветой Фёдоровной наедине… Подождите немного, я перезвоню.

Я положил трубку и тут же снова её снял. Назвал телефонистке номер Трубецкого. Только бы он дома был!

— Миша, — обрадовался Трубецкой. — Вернулся?

— Ага, сегодня приехал. Прости, но у меня снова нет времени болтать, и нужна твоя помощь в решении одного важного вопроса.

— Понял, выше высокоблагородие, — усмехнулся Серж. — Вы, как всегда, в своём репертуаре! Слушаю.

— Скажи, ты бывал в салоне Тягилева?

***

Серж заехал за мной, как было условлено, в десять часов утра. Вернисаж должен открыться в одиннадцать. Успеем.

— Что там у тебя? — изумился Серж, когда я поставил на заднее сиденье его автомобиля клетку с барсом.

Сытый и довольный котёнок, за десять дней пути успевший привыкнуть к клетке, вёл себя тихо. Из-под пледа, которым я обмотал его убежище, не доносилось ни звука.

— Подарок для Елизаветы Фёдоровны.

— Ах, вот как. Я мог бы догадаться, — Серж рассмеялся. — Вернисажи Елизавета Фёдоровна обычно не пропускает… Ну, я сделал для вас всё, что смог. Посыльный Тягилева вчера привёз ключ.

— Спасибо! — от души поблагодарил я.

По словам Сержа, в салоне Тягилева, помимо основной галереи, были устроены отдельные кабинеты. Там хозяин и его доверенные лица могли обсуждать с покупателями продажи картин, не привлекая к торгам чужого внимания.

Вернисаж ещё не открылся, но перед нами с Сержем услужливо распахнули дверь.

— Рад приветствовать, ваше сиятельство. — Долговязый мужчина, на шее которого вместо галстука красовался яркий шейный платок, склонился в поклоне. — Господин Тягилев пока не прибыли, но…

— Ничего, я подожду. Дорогу знаю, не провожай.

Серж показал распорядителю ключ. Мужчина кивнул. На завёрнутую в плед клетку, которую я держал в руках, он смотрел с нескрываемым интересом.

— Ящик с картинами, — небрежно пояснил Серж. — Мой друг получил их в счёт карточного долга. Желает оценить.

Распорядитель снова одарил нас поклоном, и мы прошли через увешанный полотнами зал к другому входу, отгороженному портьерами.

За портьерами находились двери в кабинеты. Серж уверенно отпер одну из них.

— Проходи, Миша. Располагайся. — Он кивнул на кресла, стоящие у окна. — А я ухожу, как обещал. Сюда никто не заглянет до самого вечера.

— Ещё раз спасибо тебе! Очень выручил.

Мы прощались, когда из-под пледа вдруг раздался зычный, решительный «мяв», совмещённый с зевком.

Барсёнок проснулся. Надо снять плед, иначе покоя он мне не даст, так и будет мяукать.

— Да что там у тебя?! — изумился Серж.

Я со вздохом размотал покрывало.

Трубецкой и барсёнок уставились друг на друга — один ошеломлённо, другой насторожённо, как осматривал каждого нового человека. Вскоре, впрочем, барсик потерял интерес к двуногому, зевнул, перевернулся на спину и принялся играть в воздухе лапами.

— Ну, Миша, ты даёшь, — пробормотал Трубецкой. — Слыхал я про экзотические подарки барышням, но чтоб такое…

— Он дрессированный, — заверил я. — Вреда не причинит.

— Да это я не сомневаюсь. Чтоб у тебя, да не дрессированный! — Серж рассмеялся непонятно чему. — Ладно, пойду. Расскажешь потом, как отреагировала Елизавета Фёдоровна.

Он со смехом удалился.

А я принялся ждать, пока откроется вернисаж и приедет Лиза. Как задремал — сам не заметил. Проснулся от осторожного стука и подскочил к двери.

— Михаил Дмитриевич!

Лиза бросилась ко мне. Я запер дверь за её спиной и схватил княжну в объятия.

Поцелуй случился как-то сам собой. Так, словно иначе и быть не могло.

— Михаил Дмитриевич… — пробормотала Лиза, когда нашла в себе силы отстраниться от меня.

— Я соскучился, — прошептал я.

— Да, я тоже! Каждый день думала о вас.

Лиза снова прильнула ко мне.

— Мяу! — раздалось из клетки.

Лиза вздрогнула.

— Боже мой. Что это?

— Подарок, — пробормотал я. — Не бойтесь, он очень ласковый! Он…

— Ах, какое чудо! — всплеснула руками Лиза и подбежала к клетке.

Барсёнок снова мяукнул, заинтересованно глядя на княжну. Потом он просунул между прутьями лапу, словно здороваясь. Лиза её осторожно погладила.

Я открыл клетку, вытащил барсика и подал Лизе.

— Вот. Это вам.

Лиза опустилась в кресло, восхищённо глядя на котёнка. Он немного повозился и свернулся клубочком у неё на коленях.

— Он, конечно, ещё подрастёт, — пробормотал я. — И он немножко своенравный, но…

— Спасибо, Михаил Дмитриевич! — Лиза подняла на меня сияющие глаза. — Я никогда в жизни не получала такого подарка. Где вы раздобыли это чудо?

— Ну… Это, можно сказать, наследство.

— Наследство?

— Да. Достался мне от одного шпиона, резидента английской разведки.

Лиза рассмеялась.

— Ох, вам бы всё шутить! — Она взяла меня за руки. — Грустно об этом говорить, но у меня всего полчаса. Когда Агнесса Леопольдовна постучит в дверь, нужно будет идти, иначе моё отсутствие вызовет подозрения.

— Да-да, я понимаю. Как вы съездили в Кисловодск?

— А вы — в Самарканд? Что там было, расскажите скорее!

Мы принялись болтать, то и дело перебивая друг друга и заливаясь счастливым смехом.

— Никогда не думала, что полчаса — это так безбожно мало, — пробормотала Лиза, когда Агнесса Леопольдовна постучала в дверь. — Пообещайте мне, что мы скоро снова увидимся!

— Непременно увидимся. Я что-нибудь придумаю.

Выйдя из кабинета, Лиза объявила, что приобрела несколько картин, и попросила Агнессу Леопольдовну отдать распоряжение шофёру, чтобы подал машину к заднему крыльцу.

Подойдя к окну, я смотрел, как обалдевший шофёр ставит в машину клетку, а Лиза с барсёнком на руках садится рядом. Агнесса Леопольдовна хлопотала вокруг, что-то взбудоражено говорила княжне, но та не слушала.

Перед тем как автомобиль тронулся, Лиза обернулась, увидела в окне меня и расцвела в счастливой улыбке, прижимая к груди пушистый подарок.

***

Оставшиеся дни отпуска, предоставленного Коршем, у меня заняла поездка в вотчину Зубова.

– Ты гляди! - восхитился Григорий, когда мы въехали в Калужскую губернию. - Никаких ухабов! Хоть балы на этой дороге устраивай.

«Вот что значит вовремя проведённая трудотерапия», - прокомментировал довольный Захребетник.

Соскучившиеся и изрядно подросшие Лука и Леночка висели на мне, Николай Теодорович растроганно гудел, Зубов, чтобы скрыть волнение, подкручивал усы, а экономка Федора Степановна то радовалась нашему воссоединению, то принималась утирать слёзы — оттого что придётся расставаться с детьми.

Прощаясь, я пообещал, что непременно привезу их на рождественские каникулы.

В Москву мы вернулись поздно вечером. Дети по дороге уснули, мы с Зубовым отнесли их в комнаты Ирины Харитоновны и уложили в кровати.

Я поднялся к себе, предвкушая долгожданный отдых — поездка оказалась хоть и приятной, но слишком уж наполненной суетой. И не успел раздеться, как в дверь постучали.

— Мишань! — позвал Зубов. — Там к тебе пришли.

От авторов:

Второй омнибус (4-6) Человека государева выходит в бумаге https://author.today/post/928510