Человек государев 4

Глава 1 - Новый начальник

— Здравствуйте, Иван Карлович, — изумленно уставившись на Корша, пробормотал Громов. — Какими судьбами к нам?

— Рад приветствовать, ваше высокородие! — немедленно присоединился Тишкин. — Милости просим, проходите!

— Ваше превосходительство, — категорически поправил Громов. — Неужто за все годы службы вы так и не научились различать погоны, дражайший Иван Никифорович? Рад поздравить с получением звания действительного статского советника, ваше превосходительство!

Громов с елейной улыбкой поклонился Коршу.

Я заметил, что погоны на мундире Ивана Карловича и впрямь претерпели изменения: рядом с серебряной звездой появилась вторая. Не зря Корш где-то пропадал так долго, ох, не зря! Но поздравление Громова Иван Карлович пропустил мимо ушей.

— Я задал вопрос, — холодно обронил он. — Что здесь происходит?

Корш перевёл взгляд на лежащие на столе револьверы.

Громов и Тишкин замялись, глядя друг на друга. Докладывать, что происходит, определённо не хотелось ни одному из них. Каждый ждал, что объясняться начнёт конкурент.

— Быть может, вы разъясните, Игорь Владимирович? — Корш посмотрел на Цаплина. — Коль уж на обоих ваших начальников вдруг напало онемение?

— Разъясню охотно, ваше превосходительство, — поклонился Цаплин.

И принялся докладывать. В обычной своей манере — без спешки и подобострастия, чётко и внятно.

— …Таким образом, нынче ночью господин Скуратов стал свидетелем передачи нефрита поставщику, — закончил доклад Цаплин. — На совещании отдела решено было брать поставщика немедля, покуда нефрит не ушёл из его дома.

— Абсолютно верное, разумное решение, — кивнул Корш. — И что же далее?

— Далее господин Скуратов, усомнившись в том, что официальный путь получения ордера на арест будет скорым, позволил себе пойти на небольшое служебное нарушение…

— Небольшое?! — взвился Громов. — Называйте вещи своими именами, господин Цаплин! Это подлог!

Корш резко повернулся к нему.

— В начале нашей беседы я давал вам слово, господин Громов! И вам, и господину Тишкину. Вы уклонились от ответа. Теперь извольте не перебивать того, у кого достало смелости говорить.

— Но…

— Я неясно выразился?

Это прозвучало мягко, даже ласково. Но Громов побледнел и замолчал.

— Продолжайте. — Корш посмотрел на Цаплина.

— Разрешите продолжить мне, ваше превосходительство, — вмешался я. — Коль уж вопрос касается меня.

Корш повернулся ко мне и выжидающе склонил голову набок.

— Слушаю.

— Я оформил ордер на арест подозреваемого и подложил его в папку, которая…

— Не нужно меня покрывать, Михаил Дмитриевич, — прозвенел от дверей возмущенный голос Софьи Андреевны. — Я ценю ваше благородство, но за свои поступки привыкла отвечать сама! Это я отдала ордер господину Громову среди прочих документов, приготовленных на подпись.

Громов всплеснул руками.

— Ах вот оно что! Да у нас тут, оказывается, целый заговор. Ну, Софья Андреевна! Вот уж от кого-кого, а от вас не ожидал…

— Что несомненно свидетельствует о вашей недальновидности, дражайший Иван Иванович, — немедленно встрял Тишкин. — А я давно говорю, что наипервейшая обязанность достойного руководителя есть…

Корш хлопнул ладонью по столу. Тишкин вздрогнул и замолчал.

— Итак, господин Скуратов, вы получили ордер на арест. Далее? — Иван Карлович посмотрел на меня.

— Далее мною, господином Колобковым и господином Ловчинским, при содействии господина Щеглова из сыскного, были произведены обыск и дознание. Нефрит мы нашли. Подозреваемый под давлением улик в преступных деяниях сознался.

— Что удалось выяснить? — Корш подался вперёд.

— Пока немногое, увы. С контрабандистом подозреваемый встречался лично, но тот во время встреч накидывал на себя магическую маску. Преображался в оперного певца Совинова.

Корш досадливо поморщился.

— Что ж. Неприятно, но, увы, ожидаемо… Мы имеем дело с чрезвычайно хитрым и изворотливым противником. Где сейчас арестованный?

— В Малом Гнездиковском. Там же находится курьер, который доставлял нефрит.

— Обоих надо дожимать! Вытянуть всё до последней детали.

— Так точно, ваше превосходительство. Именно этим мы и планировали заняться. Накануне вашего прихода звонил Щеглов, сообщил, что, по его мнению, арестованный готов к проведению очной ставки.

Корш кивнул.

— Щеглов — матёрый сыскарь. Если говорит, что арестованный готов, значит, готов… Брали его тихо?

— Никак нет, ваше превосходительство. Напротив, постарались произвести побольше шума. Рассчитываем на то, что контрабандист, узнав об аресте курьера и распространителя нефрита, задёргается и совершит какой-нибудь опрометчивый поступок. Одного распространителя, на которого нам удалось выйти ранее, он убрал сам. Кучков — второй. Контрабандист не может не чувствовать, что мы подбираемся всё ближе.

— Разумный шаг. Где курьер получал посылки?

— В почтовом отделении, до востребования.

— Уже были там?

— Никак нет.

— Почему?

— Не успели, ваше превосходите…

— Так ступайте срочно! — Корш, как мне показалось, успел начисто позабыть про двух Иванов. Всё, что его интересовало, это новые данные и скорейшее проведение расследования. — И к Щеглову в Гнездиковский тоже. При очной ставке присутствовать, из курьера и этого вашего Кучкова вытрясти всё, что вспомнят! Нас интересует каждая деталь, любая мелочь! Магия магией, под маскировку не заглянуть, но человек — это не только лицо. У всякого человека есть привычки, манера разговаривать, какие-то детали биографии, о которых он мог случайно обмолвиться. Господин Ловчинский, поезжайте на почту и перетряхните там всё от чердака до подвала! Нужно выяснить, откуда поступали посылки. Господин Колобков, господин Скуратов, отправляйтесь к Щеглову.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — гаркнули мы все трое почти синхронно.

— Только, ваше превосходительство, — Ловчинский кивнул на стол, где лежали их с Колобком револьверы, — нам бы, с вашего позволения, оружие назад получить. А то, знаете ли, на выезде всякое может случиться. С револьвером оно как-то спокойнее.

Колобок энергично закивал, подтверждая его слова.

Корш недоуменно посмотрел на стол.

— Забирайте, конечно. Для чего вы вообще держите огнестрельное оружие на столе? Здесь Государева Коллегия или ковбойский салун? Ещё бы пулемёт поставили...

— Нам приказали разоружиться и собирались арестовать, ваше превосходительство, — объяснил Цаплин. — Уже и охрана здесь.

Корш недоуменно, как будто только что их увидел, посмотрел на охранников. Те на всякий случай вытянулись по стойке смирно.

— Кто приказал?

Голос Корша прозвучал негромко, но Громов и Тишкин цветом лица сравнялись с бумагой. Тишкин, впрочем, тут же взял себя в руки.

— Иван Иванович приказали, — доложил он. — Я был против, ваше превосходительство! Я так и сказал Ивану Ивановичу, что прежде надобно как следует во всём разобраться.

Громов всплеснул руками.

— И не совестно вам, Иван Никифорович? Вы же первый закричали, что нужно охране звонить!

— Не припомню такого. — Тишкин поджал губы. — Охране звонили вы. И ордер на арест подписали вы — о чём, по вашему собственному признанию, даже не догадывались! Я, ваше превосходительство, не раз информировал вышестоящее руководство о том, что господин Громов не справляется с обязанностями начальника управления, — повернувшись к Коршу, доложил он.

— Не сомневался, господин Тишкин, что вы строчите на меня кляузы, — огрызнулся Громов. — Я вам как кость в горле! Оттого что твёрдо знаете: как только я стану начальником, немедленно избавлюсь от такого бесталанного заместителя, как вы!

— Полчаса назад вы, господин Громов, от целого отдела собирались избавиться, — ядовито напомнил Тишкин. — Интересно знать, кто бы магические преступления расследовал, ежели бы вы всех сотрудников отправили под арест?

Громов побагровел.

— Так это вы первый закричали об аресте!

Тишкин надменно отвернулся. Обращаясь к Коршу, заговорил:

— Сами изволите судить, ваше превосходительство! Ну какой из господина Громова начальник управления? Мыслимая ли вещь, целый отдел арестовать? А я давно предупреждал! Я куда только не писал! Я говорил, что…

— Так, ну хватит уже балагана. — Корш снова хлопнул ладонью по столу. Посмотрел на Громова. — Вы больше не исполняющий обязанности, господин Громов. Приказом руководства освобождаетесь от занимаемой должности. Приказ лежит на столе у Софьи Андреевны, можете ознакомиться.

Громов потерял дар речи. Он пытался что-то сказать, но только хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.

Зато Тишкин расцвёл, словно букет цветов, поставленный в воду. Он вскочил, вытянулся в струнку и щёлкнул каблуками.

— Разрешите поблагодарить за оказанную честь, ваше превосходительство! Не извольте сомневаться, в моем лице вы получите…

— За какую такую честь? — перебил Тишкина Корш. — Никогда не слышал, чтобы освобождение от занимаемой должности именовали честью.

— Осво… освобождение? — заикнулся Тишкин.

— Именно так, господин Тишкин. С этой минуты, в соответствии с приказом высшего руководства, вы больше не заместитель начальника московского управления. Приказ можете получить у Софьи Андреевны.

Тишкин оглянулся на Софью Андреевну. Та холодно кивнула.

— Её тоже надо уволить! — ткнув пальцем в Софью Андреевну, завопил вдруг Громов. — Эта дамочка совершила подлог! Она призналась, что состоит в сговоре со Скуратовым, мы все это слышали!

— Не смейте оскорблять Софью Андреевну! — взвился я. — Что вы себе позволяете?!

— Успокойтесь, господин Скуратов, — приказал Корш. — Не растрачивайте нервы попусту. Просто господин Громов привык судить людей по себе.

— На что это вы намекаете, ваше превосходительство? — прошипел Громов. — Ежели высшее руководство освободило меня от занимаемой должности, это ещё не означает, что вам дозволено меня оскорблять! И я это так не оставлю, не сомневайтесь! Я по всем инстанциям пройду. Я выясню, чьи это интриги!

— Оскорблять уважаемую госпожу Ростову вам тоже никто не дозволял, — холодно перебил Корш. — А я ни на что не намекаю. Я собирался говорить об этом с вами и господином Тишкиным напрямую один на один, но после того, что увидел здесь, передумал. Господин Громов, господин Тишкин. Вы сняты с должностей за растрату бюджетных средств.

Ловчинский присвистнул. Колобок обалдело почесал в затылке стволом револьвера.

— Это как же так… — пробормотал Цаплин.

— Очень просто, Игорь Владимирович. Несколько дней назад господин Громов и господин Тишкин получили извещения о том, что бюджетные средства, кои планировалось потратить до конца года, истрачены не до конца. И остаток представляет собой сумму довольно солидную. Отправитель извещения в своём письме дал понять, что дальнейшую судьбу неистраченных средств контролировать никто не будет. Что бы сделали вы, господин Цаплин, если бы получили такое письмо?

Цаплин развёл руками.

— Да что же тут думать? Ежели средства не были потрачены в текущем году, их следует перенести на следующий год, только и всего. Создать, так сказать, запас на непредвиденные расходы.

— Совершенно верно, господин Цаплин. Вы рассуждаете с точки зрения порядочного человека. И о том, как следует поступить в такой ситуации, не задумались ни на секунду. Я полагаю, что господин Громов и господин Тишкин в своём решении тоже ни секунды не сомневались, только они, в отличие от вас, не перенесли внезапно обнаруженные средства на следующий год. А побежали в бухгалтерию выписывать себе премии! На сумму, разумеется, равную той, что осталась на счетах.

— Вот оно что, — усмехнулся Ловчинский. — Вот куда, оказывается, так спешили господа начальники! Мы же их обоих видели на днях — помнишь, Миша? Промчались мимо нас быстрее оленей во время гона!

Я кивнул.

— Помню.

— Господин Громов, господин Тишкин! На вас накладывается штраф за превышение служебных полномочий, — брезгливо сказал Корш. — Разумеется, о продолжении службы в Государевой Коллегии речь идти не может. Прошу вас до конца дня освободить занимаемые помещения… Проследите, чтобы не сбежали, — Корш кивнул охранникам. — С этих трусов станется.

— Не извольте сомневаться, ваше превосходительство! — старший охранник козырнул.

— Прочь отсюда! — приказал Корш.

Рыдающего Громова и заламывающего руки Тишкина увели.

— Ваше превосходительство, — осторожно окликнул Ловчинский. — Это всё, конечно, справедливо, и так и надо этим двум расхитителям. Моя бы воля, так я бы ещё и по шее накостылял вдогонку. Но только, премного извиняюсь, кто ж теперь у нас начальником-то будет?

— Верно Володя говорит. Без начальника сложно, — присоединился к Ловчинскому Цаплин. — На той неделе нам за истраченный малахириум отчитываться да новый на складе получать. Кто ж документы подписывать будет? И по нефриту мы, спасибо Мише, разогнались наконец! Вот-вот эту шайку накроем. Ордера ведь понадобятся…

— А я не сказал? — Корш улыбнулся. — Согласно распоряжению руководства ваш новый начальник — я, господа. Не возражаете?

Глава 2 - Артист

Наступила изумленная пауза. Первой отмерла Софья Андреевна, которая так и стояла в дверях.

— Правда, Иван Карлович?! Вы не шутите?

— Да какие шутки, когда здесь такое творится, — проворчал Корш. — Ведь не появись я сегодня, вы и впрямь уже бы под арестом сидели! Давно надо было гнать этих дураков, да всё медлили. Ждали, что, может, будет толк… В общем, пока руководство назначило меня, а там поживём — увидим.

— Ух, Иван Карлович! — обрадовался Ловчинский. — Уж с вами-то мы горы свернём!

— Свернём непременно. И коли уже начали о делах, сообщу сразу: всё прочее сейчас надо отодвинуть в сторону и заниматься прежде всего нефритом. Пока мы рот разевали, дело это обрело нешуточный масштаб.

— Людей у нас мало, Иван Карлович, — вздохнул Цаплин. — С ног сбиваемся!

Корш кивнул.

— Знаю. И высшее руководство тоже в известность поставил. Будут вам люди. Отдел расширим в самом скором времени, обещаю. Ну и ещё одна новость. — Корш посмотрел на меня. — Верно ли я понял, что на след нефритового магната отдел вышел благодаря усилиям господина Скуратова?

Я покачал головой.

— Никак нет, ваше превосходительство. Все работали, не только я.

— Господин Скуратов скромничает, ваше превосходительство, — наябедничал Колобок. — Он это дело с самого начала вёл! И Лепёхина отследил, и его записную книжку нашёл, и при передаче нефрита ухитрился присутствовать.

— Господин Скуратов большой молодец, — присоединился к Колобку Цаплин.

— Рад слышать, что новый сотрудник так удачно влился в ваши ряды, — бросив на меня быстрый взгляд, улыбнулся Корш. — Однако руководство считает необходимым отметить заслуги всего отдела. Насколько я знаю, вы, Игорь Владимирович, не раз подавали прошения об увеличении нормы малахириума, который вам выдаётся?

Цаплин вздохнул.

— Подавал, и не раз. Сами посудите, ваше превосходительство: при тех нормах, что сейчас выделяют, любые худо-бедно серьёзные заклинания получается использовать едва ли три-четыре раза. А после всё! Дальше либо до конца месяца на голодном пайке сиди, либо столько бумажек написать требуют, что, покуда пишешь, забудешь, чего хотел. А изготовителей амулетов за руки, видать, никто не хватает. — Цаплин кивнул на стол, заставленный магическими приборами. — Взять, к примеру, хотя бы одни только защитные заклинания… Ведь с каждым днём всё хитрее становятся! И всё больше ресурса нужно на то, чтобы с ними работать. Где это видано, скажите мне, чтобы какой-нибудь лавочник на сейф такую защиту ставил, какую с нашим ресурсом покуда вскроешь, сто потов сойдёт? Куда это годится?

— Никуда не годится, — согласился Корш. — Посему согласно приказу с сегодняшнего дня вводятся новые нормы расхода малахириума! Руководство ознакомилось с вашими прошениями и постаралось учесть все детали. Надеюсь, что и вы, и ваши коллеги будут удовлетворены.

— Да быть не может, — пробормотал Цаплин. — Это просто праздник какой-то!

— Ну отчего же какой-то, Игорь Владимирович? — Корш снова улыбнулся. — Праздник у православных людей вполне понятный, завтра Рождество Христово! А для того чтобы вы достойно его встретили, каждый из вас премирован денежной суммой в размере жалованья… Да-да, Софья Андреевна, к вам это тоже относится! Как только закончите с делами, извольте проследовать в бухгалтерию и получить. Кроме того, — Корш повернулся к Колобку. — В канцелярию уже доставили подарки для ваших детишек, Пётр Фаддеевич. Я увидел — сам загляделся. Игрушечный Дед Мороз в бархатной шубе, с посохом, везёт саночки. А на саночках мешок, доверху набитый лакомствами! Там и конфеты шоколадные, и пряники, и мармелад, и чего только нет. Я краем уха слышал, что в государевом дворце на ёлке, которую для детей придворных устраивают, такие же подарки раздавать будут. Надеюсь, и ваши дети останутся довольны.

Обалдевший Колобок хлопал глазами так же, как Цаплин, Ловчинский и Софья Андреевна. А Корш повернулся ко мне.

— Ну а вас, господин Скуратов, руководство решило отметить особо. В связи с тем, что вы уже не впервые проявляете необыкновенное служебное рвение, да к тому же, едва успев осмотреться на новом месте, начинаете преуспевать, решено не томить вас в звании коллежского секретаря.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, — поклонился я. — Но я пока ещё губернский секретарь.

— Вот именно, друг мой, — усмехнулся Корш, — вот именно! Я помню, в каком звании вы находитесь. Отчего и говорю: руководством принято решение вас не томить и присвоить чин титулярного советника сразу, минуя коллежского секретаря.

Наступила пауза. Потом мои коллеги заговорили все разом.

— Ого!

— Рад за вас, Миша!

— Совершенно справедливое решение, Михаил Дмитриевич, вы этого достойны!

— Теперь ты, выходит, в одном чине с нами? Когда обмывать будем?

И это всё помимо Захребетника, вопящего: «А я тебе говорил!» — у меня в голове.

— Поздравляю, господин Скуратов. — Корш протянул мне руку. — Приказ о вашем назначении уже в канцелярии. И не забудьте на радостях получить премию, она, полагаю, будет нелишней… Ну а теперь — за работу, господа!

***

Корш остался сидеть в нашем кабинете. Пока Громов и Тишкин выметались со своих мест, Софья Андреевна и Цаплин информировали нового начальника о текущих делах.

Ловчинский помчался на почту. Мы с Колобком — в сыскное.

— Заждался уже вас, — проворчал Щеглов. — Где так долго пропадаете?

— Да как вам сказать, Глеб Егорыч, — усмехнулся Колобок. — Час назад мы были заняты, потому как нас арестовывали и ругали на чём свет стоит. А полчаса назад мы тоже были заняты, но по другой причине. Нас, видите ли, премировали.

— Шутить изволите, Пётр Фаддеич? — Щеглов недоверчиво посмотрел на Колобка.

— Никак нет, истинную правду говорю. Некоторых так даже в звании повысили, — Колобок кивнул на меня. — Причём не до коллежского секретаря, а сразу до титулярного советника. Ну и ещё одна новость: начальников наших уволили.

— Это которого начальника? — не понял Щеглов. — У вас же их два?

— Так я и говорю: обоих уволили.

Щеглов присвистнул.

— Чудеса да и только… А кто ж теперь-то начальником будет?

— А вот это, Глеб Егорыч, и впрямь чудо. Начальником у нас теперь его превосходительство Иван Карлович Корш.

Щеглов развёл руками.

— Слов нет! Поздравляю! Со всеми событиями сразу. Отмечать будете?

— Всенепременно. И вас тоже пригласим, не сомневайтесь.

— Буду иметь в виду, — кивнул Щеглов.

Разговаривали мы, шагая по коридорам сыскного отделения. Щеглов привёл нас к допросной комнате.

— Прошу, господа.

Он распахнул дверь.

Возле металлического стола сидел Кучков. Вся спесь с него слетела, как не было, выглядел господин предприниматель весьма помятым. То и дело пытался оглянуться на конвойного, стоящего за спиной.

Через несколько минут привели зевающего Николая Еремеева, курьера. Этот, напротив, казался посвежевшим и отдохнувшим. В тюремной камере он, как сообщил мне Щеглов, всё это время дрых сном праведника.

При виде Кучкова Еремеев помрачнел и объявил:

— Я молчать не стану, так и знай! Кабы хватило ума сообразить, что в этих ящиках на самом деле лежит, давно бы всю вашу шайку-лейку с потрохами сдал! С простыми ворами я знакомство водил, не скрою. А к такому, что до Государевой Коллегии касательство имеет, сроду не приближался. И приближаться не намерен.

Во время допроса Еремеев действительно искренне старался нам помочь. Кучков, надеющийся на снисхождение, тоже. Но вытянуть удалось немногое.

По сути, всё, что мы узнали: некто, носящий маску оперного певца и любитель ямайского рома, о котором говорила горничная Лепёхина, — одно и то же лицо. Кучков тоже вспомнил, что во время личных встреч «певец» любил рисовать непонятные знаки и замысловатые картинки.

Когда мы уже заканчивали, в сыскное позвонил Ловчинский.

На почте по его приказу проверили регистрационные журналы. Посылки на имя Еремеева отправлялись из разных мест, как правило, городов, находящихся недалеко от Москвы: Мытищ, Люберец, Подольска. Отправителем посылок неизменно значился Леонид Витальевич Совинов.

Ловчинский дозвонился до почтового отделения в Мытищах, последняя посылка была отправлена оттуда. Служащий, принимавший посылку, вспомнил, что принёс её пожилой китаец, едва говорящий по-русски. Адрес назначения и обратный адрес служащий списывал с бумажки, которая у китайца была с собой. На расспросы о знаменитом певце посланник только кивал и улыбался. Адресом отправителя была указана Большая Дмитровка.

Леонид Витальевич Совинов действительно проживал по указанному адресу, в этом Ловчинский убедился лично.

Без особого удивления он узнал у швейцара, что как минимум в половине случаев в дни, когда отправляли посылки, Совинов находился где угодно, только не вблизи Москвы. Певец был на гастролях в крупных российских городах, а то и за границей. Ну и, разумеется, никакого слуги-китайца швейцар у Совинова отродясь не видел.

— Я сейчас еду в отдел, — закончил Ловчинский. — Буду звонить в Подольск, Люберцы и далее по списку, вдруг узнаю что-то новое. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.

— Мы тоже почти закончили, скоро назад поедем, — сказал я. — В отделе увидимся.

— Пусто? — спросил Колобок, когда я положил трубку.

— Увы, — вздохнул я.

— Ну, что поделать. Видать, хватит с нас на сегодня рождественских чудес, пора и честь знать… Да не горюй, Миша, — Колобок хлопнул меня по плечу. — Поймаем мы этого мерзавца! Сердцем чую: либо скоро на след нападём, либо сам он глупостей наделает да в западню влетит. Кольцо-то вокруг него всё крепче сжимается… Меня чуйка ещё ни разу не подводила.

Попрощавшись с Щегловым, мы отправились назад в управление.

Спрыгнув с дрожек, увидели, как из дверей на широкое крыльцо выходит истопник Семёныч, выше головы нагруженный большими размалеванными листами плотной бумаги.

Листы норовили свернуться в трубку. Истопник их придерживал и бормотал сквозь зубы нечто мало похожее на рождественские псалмы.

— Семёныч! Это что ты такое тащишь? — окликнул кучер.

— Газеты, будь они неладны, — отозвался истопник.

— Да какие же это газеты?

— Да мне откуда знать? Я господских делов не ведаю. Меня позвал господин Круглов из пятого отдела и говорит: вот, Семёныч, собери да в печах пожги! А как я ему этакую дуру в печку засуну? Это надо на мелкие части рвать. Добро бы ещё одна или две, а их вона сколько! Проще уж на двор вытащить да в бочку запихнуть, где дворник мусор жгёт…

— Погоди, Семёныч. — Я присмотрелся. — Пётр Фаддеич, вы только полюбуйтесь! Это ведь стенгазеты. Вон и заголовок видно: «Даёшь усиление контроля за применением артефактов!»

— Они, окаянные, — подтвердил Семёныч. — Эти самые газеты и есть! В пятом отделе все коридоры ими были оклеены, я ещё утром, когда печи топил, видал. А нынче — мать честная! Все изодранные на полу валяются. Барышня у них там на четвёртом этаже есть — такая, собою видная, — так она эту газету ажно каблучками топтала. Чтоб ты, говорит, провалилась, проклятая! Сколько раз меня заголовки переписывать заставляли!

— Анна Никитична, — ухмыльнулся Колобок. — Темпераментная особа. Она в управлении недавно, видать, поэтому стенгазету на неё взвалили.

Мы вошли в здание. Перед тем как отправиться в свой кабинет, не отказали себе в удовольствии заглянуть на четвёртый и пятый этажи.

Там уборщицы подбирали с пола обрывки стенгазет и отмывали стены. По коридорам бегали счастливые сотрудники, перетаскивая обратно вещи и документы.

На четвёртом этаже посреди коридора беседовали сухопарый господин в пенсне, который пытался возражать Громову на общем собрании, и щёголь лет тридцати с напомаженными волосами и золотой цепочкой часов поверх мундира, пошитого из самого дорогого сукна.

— Прошу вас, Ипполит Валерьянович, позволить мне остаться на том месте, куда я уже перенёс вещи, — говорил щёголь. — Я их полдня перетаскивал! А теперь ещё полдня потрачу на то, чтобы обратно тащить.

— А я вас предупреждал, Артемий, голубчик, что всякому распоряжению, исходящему от руководства, прежде нужно дать отлежаться, а потом уж выполнять. Ежели, конечно, к тому моменту руководство распоряжение не отменит. Вы меня не послушали, поспешили — и вот результат.

— Да я думал, вы пошутили! — Артемий всплеснул руками. — Неужто я мог подумать, что вы это серьёзно?

— Зря, голубчик, зря. С распоряжениями руководства я никогда не шучу и вам не советую.

— Странные вещи вы говорите, Ипполит Валерьянович, — Артемий прищурился. — Мне отчего-то кажется, что ежели о таком вашем умонастроении узнает новый начальник управления, он навряд ли обрадуется.

— А мне вот отчего-то кажется, что новому начальнику управления неоткуда узнавать о моих умонастроениях, — усмехнулся Ипполит Валерьянович. — Сам я ему о них не расскажу и от вас, как человека благородного и порядочного, ничего подобного не ожидаю. Или же я ошибаюсь?

Артемий сердито засопел.

— А ежели всё же о моих умонастроениях станет известно господину Коршу, он, смею вас заверить, не удивится, — всё с той же усмешкой продолжил Ипполит Валерьянович. — Суетиться и мгновенно реагировать положено господам из третьего отдела, — он скользнул по нам с Колобком, стоящим в начале коридора, насмешливым взглядом и поклонился. — А при нашей с вами работе следует семь раз отмерить и уж после, хорошенько подумав, резать. Верно я говорю, господин Колобков?

— Вашими бы устами, господин Воробьёв, да мёд пить, — отвечая на поклон, проворчал Колобок.

Артемий недовольно фыркнул.

— Воля ваша, Ипполит Валерьянович. Но только прошу вас не удивляться, ежели после этих метаний туда-сюда мы половины документов не досчитаемся!

Дослушивать перепалку мы с Колобком не стали и поспешили ретироваться.

— Кто это? — спросил я, пока мы спускались по лестнице к себе на этаж.

— Воробьёв, — буркнул Колобок. — Старая канцелярская крыса, один из самых давних сотрудников. Иной раз кажется, что управления ещё не было, а он тут уже был. А молодого я плохо знаю, этот в пятом отделе не так давно появился. За месяц или два до вас… О! Глядите-ка, Миша. Наш вездесущий общественник уже и тут поспел.

Возле кабинета стоял Шура Кроликов и беседовал с Коршем.

— Не иначе как с Ивана Карловича пытается дань выбить, — шепнул Колобок.

Подойдя, мы убедились, что он как в воду глядел.

— Общественностью принято решение устроить банкет в честь вашего вступления в должность! — вещал Шура. — Извольте, ваше превосходительство, пожертвовать некоторую сумму…

— Обождите, милейший. — Корш недоуменно посмотрел на него. — Какой ещё банкет?

— Сотрудники будут бесконечно рады приветствовать вас! — радушно улыбаясь, отрапортовал Кроликов. — Мы все, вся общественность, счастливы видеть в вашем лице…

— В каком отделе вы работаете? — перебил Корш.

— В пятом, ваше превосходительство. — Мне показалось, что, перед тем как ответить, Шура задумался. И ответ прозвучал не вполне уверенно.

— А в чём заключаются ваши должностные обязанности?

— Э-э-э… — Вот тут Шура уже вовсе засбоил.

Корш вопросительно повернулся к Софье Андреевне, стоящей рядом с ним.

— Господин Кроликов отвечает за проведение проверок магических артефактов на соответствие заявленным характеристикам, — без запинки ответила Софья Андреевна.

— И как давно вы, господин Кроликов, в последний раз проводили проверку? — Корш посмотрел на Шуру.

Тот начал краснеть.

— Видите ли, ваше превосходительство. Общественная деятельность отнимает у меня так много сил…

— Общественная деятельность подождёт, — категорически объявил Корш. — В отличие от работы. Извольте немедленно приступить к выполнению должностных обязанностей. О результатах проверки сообщите лично мне.

— Ваше превосходительство, но ведь проверка — не минутное дело! Она несколько дней займёт, а то и недель!

— А я разве сказал, что куда-то спешу? Как закончите, так и доложите.

— Слушаюсь, ваше превосходительство. А как только закончу…

— А как закончите эту проверку, начинайте следующую. Артефакты ведь, ежели не ошибаюсь, поступают в управление регулярно?

— Не ошибаетесь, ваше превосходительство, — подтвердила Софья. — Проверками занимаются несколько сотрудников.

— Но ведь я… — Кроликов умоляюще вскинул руки.

— Ступайте, господин Кроликов, — отрезал Корш.

Глава 3 - Ночь перед Рождеством

Со службы я вышел уставший как собака. День выдался чересчур нервным и напряжённым, и хотелось только упасть на кровать и от души выспаться. Хорошо, что завтра Рождество и можно будет передохнуть от всей этой суеты. Встану поздно, буду пить кофе, читать газету и даже из дома носа не высуну.

«Ха-ха, — Захребетник, подслушав мои мысли, расхохотался. — Эк ты, Миша, размечтался. Не обольщайся — сегодня ты дома ночевать не будешь».

— Это ещё почему?

«У нас этой ночью запланирован визит к нашему дорогому воеводе Тетерину. Ты рад? Я так и думал. Значит, слушай, что ты должен сделать. Сейчас дуешь домой и ужинаешь. Тепло одеваешься. Берёшь револьвер и выпиваешь три кубика малахириума…»

— А не много тебе будет? Мы же вот только…

«Во-первых, мы идём убивать опытного мага. Силы понадобится масса, чтобы он не сбежал и не выдал нам смертельную ответку. Во-вторых, я потратил кучу силы на разведку. Или ты думаешь, что последние сутки я тебя не трогал просто так?»

— Ах, вот оно что!

«Не отвлекайся. Берёшь оружие, пьёшь три кубика. Затем пойдёшь по адресу, который я тебе скажу, и наймёшь карету на всю ночь. Денег не жалей, нам нужен надёжный кучер, чтобы дождался».

— Сделаю.

«Тогда вперёд. Времени у нас не так много».

Взяв извозчика, я отправился домой. Быстро поужинал, пошёл в свою комнату и «выпил» по очереди три кубика малахириума. Естественно, львиную долю силы проглотил Захребетник. Но и у меня внутренний резерв наполнился под завязку.

«Револьвер», — напомнил Захребетник.

Я выдвинул верхний ящик комода и вытащил оружие. Короткий воронёный ствол, рукоять с щёчками из тёмного дерева. Металл был чуть-чуть тёплый, будто помнил руку брата, отдавшего его мне в тот злополучный день. На мгновение меня затопил гнев, и рука сама сжалась на револьвере. Сегодня я отдам часть долга, воздав предателю по заслугам.

«Патроны ещё возьми, с запасом», — не унимался Захребетник.

— Вот, значит, как, — раздался голос от двери.

На пороге стоял Зубов и осуждающе смотрел на меня.

— Я к тебе как к брату. На приёмы и дуэли с собой беру, жильё нашёл. А ты без меня развлекаться едешь!

— Развлекаться? С чего ты взял? Я по делам.

— Да-да, рассказывай. Пистолет тебе зачем? А я, может, тоже стрелять люблю по нехорошим людям. Войны нет, а я боевой офицер! Без хорошей драки ржавею, как сабля в ножнах. В общем, — Зубов подошёл ближе, — я еду с тобой, и это не обсуждается. Как друг, ты обязан взять меня участвовать в своих огнестрельных делах.

— И тебе всё равно, куда я еду?

— Абсолютно.

— А если я банк грабить собираюсь? Или налёт на усадьбу какого-нибудь графа планирую?

Зубов пожал плечами.

— Без разницы. Банки я в принципе терпеть не могу — там одни пройдохи и жулики сидят. Если же усадьба, то графа я знать не знаю, а ты мне друг. Так что я на твоей стороне в любом случае.

«Бери его, — усмехнулся Захребетник. — Нам лишние руки с оружием не помешают».

— Поехали, — я хлопнул Зубова по плечу. — Бери оружие и одевайся тепло, нам далеко ехать. И ещё — обещай, что будешь выполнять мои приказы. Если ты полезешь в атаку в неподходящий момент…

— Ты меня за безусого юнкера, что ли, принимаешь? Я отлично знаю, что такое субординация. Ты начальник — я дурак. Буду стрелять, когда скажешь и на кого ткнёшь пальцем.

***

По адресу, названному Захребетником, нашёлся неприметный каретный сарай. Хозяин, мрачный мужчина лет пятидесяти, лишних вопросов не задавал. Карету? Пожалуйста. На всю ночь для дальней поездки? Как будет угодно. Кучер с гарантией дождётся, хоть до следующего вечера сидеть будет. Только цену он заломил раз в пять выше, чем это стоило бы в других местах. Но я не стал торговаться, выложил деньги и приказал поторапливаться.

Уже в дороге, когда мы катились из Москвы в сторону Зюзино, я спросил у Зубова:

— Тебе вообще не хочется узнать, куда мы едем?

— Можно, а зачем? Главное, чтобы весело было и пострелять вдоволь. — Он усмехнулся. — Твои дела — это твои дела. А я, как друг, просто помогаю тебе. К тому же мой папенька всегда говорил: меньше знаешь — крепче спишь. Правда, когда я так ответил насчёт невыученной математики, он выпорол меня розгами.

Мы рассмеялись одновременно.

— Кстати, хотел тебя спросить. Ты завтра не занят?

— Отдохнуть хотел. А что?

В этот момент карета остановилась, и донёсся глухой голос кучера:

— Приехали, господа хорошие. Зюзино, как и заказывали.

— Ну, понеслась!

Зубов расплылся в улыбке и первым выскочил из кареты.

Зюзино оказалось небольшим селом с добротными домиками. Светились окна, тянулись в ночное небо серые столбы дымков из труб. А вокруг жилья, насколько хватало глаза, простирались ровные ряды деревьев, укрытые снегом.

— Садоводы тут живут, — просветил меня Зубов. — Тут самые лучшие фрукты по всей Московской губернии.

— Ты-то откуда знаешь?

Гусар тяжело вздохнул.

— Пару раз требовалось организовывать банкеты в полку. Пришлось разобраться, где достать самое лучшее, чтобы в грязь лицом не ударить.

— А вон там что светится?

— Оранжерея. Кстати, к твоему ведомству отношение имеет. Её малахириумом освещают и отапливают.

— Не слишком жирно?

— У них там апельсины-лимоны растут, даже грядка ананасов имеется. В столичных ресторациях зимой их за большие деньги с руками отрывают.

— Понятно.

— Идти-то нам куда? — Зубов передёрнул плечами. — А то зябко стоять просто так.

— Сейчас сориентируюсь.

«Ау! — позвал я Захребетника. — Где Тетерина искать?»

«Тут рядом. Вон там старая усадьба Бекетовых, видишь? На большое здание не смотри, его на кирпичи разбирают. Нужно обойти справа, там будет северный флигель. Тетерин его до Нового года снял».

— Идём, — махнул я рукой Зубову. — Нам туда.

***

Флигель стоял в окружении старых сосен и был похож на домик доброй волшебницы. Мягким светом светились окна, снег вокруг лежал нетронутый, и только узкая натоптанная тропинка вилась от крыльца в сторону села.

— В доме одиннадцать человек, включая того, который мне нужен. — Захребетник перехватил управление и начал инструктировать Зубова: — Ты должен перекрыть выход с веранды на той стороне дома, чтобы никто не сбежал. Обойди за деревьями и укройся вон там, рядом с беседкой.

— Бить по ногам или на поражение? — спросил Зубов таким тоном, будто интересовался, что я предпочитаю к чаю.

— Пленные нам ни к чему. Там все замараны кровью по макушку, так что нет смысла щадить.

Гусар кивнул и хотел уже идти на позицию.

— Стой!

Захребетник остановил его. Поднял руку и провёл от лица Зубова вниз, оставляя еле заметную светящуюся плёнку.

— Теперь иди.

«Это что было?»

«Защита от магии. Не хочу, чтобы ты своего друга домой раненого тащил. Всё, идём работать. Постарайся не отвлекать меня, хорошо? Займи место в первом ряду и наслаждайся местью».

Захребетник вышел на тропинку и, не скрываясь, двинулся к флигелю. На ходу вытащил револьвер, взвёл курок и взял в левую руку. В правую же направил поток силы и сжал в кулак.

Ступеньки жалобно скрипнули под ногами Захребетника, будто он разом стал тяжелее на десяток пудов. Он подошёл к двери и на мгновение замер. А затем стащил овчинный тулуп, вывернул и надел шерстью наружу.

— Ну что, Миша, поколядуем? Как говорится, ряженых не вызывают, они сами приходят.

И он громко постучал в дверь. Почти минуту ничего не происходило, а затем послышались шаги.

— Кого там черти принесли?

— Коляда, коляда! Подавай пирога! — неожиданно тонким голосом пропел Захребетник. — Блин да лепёшку, в заднее окошко!

— А ну, пшли отсюда!

Здоровенный мужик распахнул дверь. И замер, увидев перед собой Захребетника.

— Чо? — удивлённо моргнул он.

— Капчо через плечо!

Удар кулаком в лицо снёс мужика с ног. Он рухнул на пол, раскинув руки, и больше не шевелился.

— Чо, — передразнил Захребетник. — Уважать святочные традиции надо.

И шагнул внутрь, закрыв за собой дверь и заперев её на ключ.

— Коляда, коляда, — громко запел он и быстрым скользящим шагом двинулся по дому. — Накануне Рождества!

— Что за шум?

Из комнаты выглянул растрёпанный бородач.

— Тётенька добренька, пирожка-то сдобненька!

Бум!

Кулак Захребетника, налитый магической силой, оказался страшным и ультимативным оружием. Удар отправил бородача обратно в комнату. И судя по хрусту костей, подняться он уже не сможет.

— Не режь, не ломай, поскорее подавай!

Распевая колядку жалобным детским голосом, Захребетник шёл по дому в вывернутом тулупе. И у меня кровь стыла в жилах, до чего он был похож на страшное хтоническое чудовище.

— Двоим, троим, давно стоим, да не выстоим!

Бум! Бум!

Ещё двух подручных Тетерина он вырубил на входе в большой зал с камином. От его удара один врезался в комод, зазвенев на весь дом разбитой посудой. А другой влетел головой в камин, потушив пламя. По залу поползли плети дыма и запах горелого. А Захребетник уже шествовал дальше.

— Печка-то топится, пирожка-то хочется!

Бах!

Бах!

Бах!

Из коридора выскочил ещё один подручный и начал стрелять, держа револьвер двумя руками.

— Ты, хозяин, не томи, поскорее подари!

Захребетник ускорился так, что у меня в глазах зарябило. Он увернулся от пуль, будто от снежков, брошенных ребёнком. Подскочил к противнику и впечатал револьвер ему в грудь. Брызнуло красным, пачкая стены и потолок. Но Захребетник уже отскочил, отряхнул руку и пошёл по лестнице на второй этаж.

— А как нынешний мороз не велит долго стоять!

Не успел он дойти даже до середины, как за спиной послышался топот. Захребетник обернулся, и мы увидели двух человек, метнувшихся к выходу на веранду.

— Велит скоро подавать: либо из печи пироги!

«Эти на Зубове», — отметил Захребетник мысленно и продолжил путь на второй этаж.

Когда он был на последних ступеньках, из тёмного проёма выскочили аж трое человек. Три клинка ударили разом, целясь в Захребетника и собираясь разрубить его на части.

— Либо денег пятачок, либо щей горшок!

Он резко откинулся назад, уходя из-под удара. Опёрся руками о ступени и перекувыркнулся через голову. Снова оказался на ногах и вскинул левую руку.

Бах! Бах! Бах!

— Подай тебе Бог полный двор животов! — допел Захребетник, опуская револьвер, и утробным басом пророкотал на весь дом: — Где ты, воевода? Твои люди кончились, один ты остался. Выходи, поговорим.

В ответ зазвенели стёкла и хлопнуло окно. А со стороны выхода на веранду донеслись отдалённые выстрелы и крики — Зубов стоял на страже и не дал уйти ни одному подручному.

Захребетник одним прыжком преодолел остаток лестницы и побежал. Десяток шагов, под ударом слетает с петель дверь. Но в комнате уже никого нет, и только ветер полощет занавеску в распахнутом окне.

— Врёшь, не уйдёшь.

Сорвавшись на бег, Захребетник добежал до окна и рыбкой выпрыгнул наружу.

Пух!

Приземлился он, как кошка, на ноги, и тут же поднялся. По снежной поляне, залитой лунным светом, удалялась хромающая фигурка.

— Куда же ты, воевода? — прокричал Захребетник, лёгким бегом устремляясь в погоню. — Ты разве не рад меня видеть?

Тетерин остановился, обернулся и вскинул руку, готовя заклинание.

— Кто ты, тварь?

— Разве ты не узнал меня? Ай-яй-яй! А говорил, что знаешь меня с детства.

Захребетник подошёл ближе и вскинул голову. Лунный свет упал ему на лицо, и Тетерин нахмурился.

— Мишка? Кому ты продал душу, что превратился в чудовище?

— Душу продал ты, воевода. Когда продал своего господина за тридцать сребреников. Таких, как ты, ждёт девятый круг ада, где ты будешь вечно страдать во льду Коцита.

Лицо Тетерина превратилось в волчий оскал.

— Ты попадёшь туда первым, мальчишка!

Его ладонь окуталась угольной тьмой. Он размахнулся и швырнул в меня нечто. Отвратительное и гадкое. Тягучее и чёрное, как смола. Дымящееся чёрными испарениями и непрерывно меняющее форму — то на распахнутую пасть, то на извивающиеся щупальца, то на шипастый комок.

— Х-ха!

Громко выдохнув, Захребетник махнул рукой, словно отвесил оплеуху. Мерзкая чёрная дрянь взвизгнула, попав под удар. И, как мячик, заскакала по снегу в обратную сторону. Там, где она касалась снега, оставались отвратительные следы слизи, исходящие вонючим паром.

— Нет!

Бывший воевода кинулся в сторону, спасаясь от собственного оружия. Но чёрный комок прыгнул следом за ним и вцепился в ту же самую руку, что его кинула.

— А-а-а-а!

Катаясь по снегу, Тетерин орал так, будто его жрут заживо.

— Смотри, Миша, что бывает с теми, кто считает себя умнее всех и заигрывает с запретной тёмной магией. Идём, поспрашиваем покойника напоследок.

Тетерин перестал вопить и лежал в снегу на спине. Глаза у него были выпучены, а изо рта вырывалось тяжёлое прерывистое дыхание. Правой руки у него не было по локоть — чёрная дрянь сожрала плоть, оставляя от неё зелёную мерзкую слизь. И продолжала поглощать человека, каждую секунду пробираясь всё дальше и дальше.

— Кто тебе заплатил за предательство? — Захребетник наклонился над ним. — Отвечай.

— Басмановы, — пробулькал Тетерин и растянул губы в насмешке. — Они тебя в пыль сотрут, щенок, когда полезешь мстить.

— Что с родовыми счетами Скуратовых? Ты нашёл их?

— Ху! — Тетерин попытался плюнуть в меня, но сил ему не хватило. — Ты их не получишь, гадёныш. Всё, нет их больше!

Захребетник сокрушенно покачал головой.

— Что же, я мог убить тебя быстро, чтобы облегчить страдания. Но раз ты даже на пороге смерти не хочешь покаяться, то не стану этого делать. А понаблюдаю, как проклятье съест тебя заживо. Очень поучительное зрелище будет. Интересно, ты умрёшь, когда оно доберётся до сердца? Или предпочтёт начать с головы?

Глумливо улыбнувшись, Захребетник присел на корточки и принялся разглядывать чёрную пузырящуюся тварь.

— Убе-е-ей! — Тетерин задёргался, когда она стала подбираться к телу. — Убей, умоляю!

Захребетник не ответил, даже не взглянув на воеводу.

— Карамазов! Он знает, где деньги! — завопил Тетерин. — Он управляющий в банке! Помоги мне! Миша, смилуйся!

— Я не Миша. — Захребетник посмотрел в глаза Тетерина. — И ты выпьешь чашу своего греха до дна.

Чёрная тварь рывком перепрыгнула с обглоданной культи на лицо воеводы. И он больше уже ничего не смог сказать.

— До чего гадкая дрянь.

Захребетник встал и щёлкнул пальцами. Труп предателя и его тёмное колдовство вспыхнули ярким огнём. Чёрная тварь заверещала, сгорая в пламени, но ничего не смогла поделать. И через минуту сгинула вместе с телом Тетерина.

— С этим закончили. Идём, посмотрим, чем можно поживиться.

«Ты о чём?»

— Трофеи, Миша, трофеи. Что с боя взято, то свято.

И Захребетник вернулся в дом, чтобы обыскать комнату бывшего воеводы. Его добычей стала пачка ассигнаций, тысяч на десять. И несколько кубиков малахириума, которые он тут же и выпил.

«Это грязные деньги».

— Я тебя умоляю! Мы их используем на хорошее дело, тем более что они всё равно бы сгорели.

«В каком смысле?»

— В прямом.

Захребетник, походя, опрокинул со стола канделябр с горящими свечами на портьеры, по которым тут же побежали языки пламени. И, не оборачиваясь, пошёл к выходу.

— Зачем нам лишние следы? А так флигель сгорел, и никто ничего не видел. Всё, пошли, найдем твоего дружка, а то он замёрзнет в снегу сидеть.

Глава 4 - Праздничный обед

— С Рождеством, Миша! — приветствовал меня Зубов, когда я утром спустился в столовую.

— Да не может быть! Ты уже на ногах? — изумился я.

Зубов развёл руками.

— Сам удивился. Думал, после таких приключений до обеда просплю. И вот, поди ж ты. Поднялся бодрым, свежим, да ещё в такую рань!

«Поди, поди, — проворчал Захребетник. — В следующий раз не буду тебя магией подпитывать, тогда попрыгаешь».

И поспешил спрятаться — лежащая у ног Зубова Принцесса вскочила и оглушительно залаяла.

— Каких таких приключений? — удивилась Ирина Харитоновна.

— Да мы с Григорием колядовать ходили, — отшутился я. — Предлагаю считать твой ранний подъём рождественским чудом… С Рождеством, Григорий! С Рождеством, Ирина Харитоновна!

Мы обнялись и расцеловались.

— Гав! — напомнила о себе Принцесса.

Я рассмеялся, потрепал её по загривку и заверил:

— Подарки я для всех приготовил. Тебе тоже припас.

Оказалось, что Зубов и Ирина Харитоновна также озаботились подарками для меня.

Зубов вручил мне новенький овчинный тулуп. И сразу предупредил, что время от времени будет его заимствовать для прогулок с Принцессой. Ирина Харитоновна преподнесла нам с Зубовым собственноручно связанные шарфы и рукавицы: Зубову красный комплект, мне синий. А на празднично накрытом столе, среди тонкого фарфора и начищенного серебра, нас дожидался гусь, запечённый с яблоками.

Ирина Харитоновна позавтракала с нами и заспешила — собиралась в гости. После её ухода Зубов, вместо кофейной чашки держащий в руке бокал с шампанским, объявил:

— А теперь нам нужно серьёзно подумать, Миша.

— Давай как-нибудь в другой раз? — взмолился я. — Серьёзных дум мне на работе хватает, позволь хоть дома отдохнуть. Сегодня Рождество, в конце концов.

Зубов укоризненно посмотрел на меня.

— Вот именно, что Рождество! Приглашений куча. — Он кивнул на серебряный поднос, куда Ирина Харитоновна складывала визитные карточки тех, кто наведывался в гости в наше отсутствие, записки и открытки. Ворох накопился и впрямь изрядный. — Надобно определиться, куда мы с тобой идём на рождественский обед в первую очередь, куда потом, куда вечером…

«Ясно. Экскурсия «Ползком по барам», — загоготал Захребетник. — Отличный план, мне нравится!»

— А вариант так и остаться там, куда мы придём на обед в первую очередь, не рассматривается?

— Ты что, Миша! — изумился Зубов. — Для чего же сидеть в каком-то одном доме, ежели можно посетить несколько? Вот, к примеру. — Он придвинул к себе серебряный поднос и принялся рыться в бумажном ворохе. — Начать предлагаю с ротмистра Данилова. Это мой хороший друг, я крёстный у его сынишки. К тому же живёт он недалеко, женат на грузинке из княжеского рода, а кухарку его супруга привезла с собой. Таких блюд, какие подают у них, ты нигде не попробуешь, уверяю!

— Ну, допустим, — засмеялся я. — Дальше?

— Дальше! — Зубов выхватил из вороха ещё одно приглашение. — Дальше мы, как просвещённые люди, просто обязаны посетить литературные чтения в салоне госпожи Блавацкой. Кормить там, сразу предупреждаю, не будут — сыры, тарталетки да прочая ерунда, — но вино подают неплохое.

— Литературные чтения? — переспросил я.

Зубов поморщился.

— Ну да. Будут читать стихи и беседовать о всяком возвышенном.

— Не наблюдал за тобой склонности к поэзии и всякому возвышенному…

— Чего это не наблюдал? — оскорбился Зубов. — Я, между прочим, книжку, которую ты мне дал, прочёл! Уже почти всю. Ну, половину точно. И возвышенное я люблю. Особенно барышень.

— Ясно, — засмеялся я.

— Да не переживай, надолго мы у Блавацкой не задержимся. Час-два, не больше. Зато потом… — Зубов подмигнул и вытащил приглашение, напечатанное на плотном тиснёном картоне с золотым обрезом. — Рождественский вечер в доме Головиных! Вот уж где точно скучать не придётся. Головины ух какие вечера закатывают! Тут тебе и бал, и фейерверк, и шампанское рекой…

— Дай-ка.

Я взял у Зубова приглашение и увидел, что адресовано оно мне. Нина Леонидовна Головина сообщала, что будет сердечно рада меня видеть. Зубова это, впрочем, нимало не смущало, он отчего-то не сомневался, что приглашены мы оба.

— Кое-кто, как я вижу, на балу в Думе времени зря не терял, — Зубов подмигнул. — Ну что, дружище? Как тебе план?

— Превосходный, — опередил меня Захребетник. — Пойду собираться!

***

Из дома ротмистра Данилова после угощения, приготовленного хвалёной грузинской кухаркой, мы не вышли, а выкатились.

— Я думал пешком пройтись, — сказал, отдуваясь, Зубов, — салон Блавацкой тут неподалеку. Да, видать, придётся извозчика брать. Пешком, боюсь, не дойдём.

— Зато ты трезвый, — сказал я. — Хотя выдул уже никак не меньше двух бутылок.

— Да ещё бы опьянеть, при такой-то закуске! Ничего, всё впрок. Помяни моё слово: у Блавацкой кормить не будут.

Зубов не ошибся, к столу в салоне госпожи Блавацкой не приглашали. Предлагали только вино и лёгкие закуски.

Я занял место в одном из дальних кресел и с интересом рассматривал публику, так как никогда прежде не бывал в литературных салонах. Когда вдруг услышал голос, заставивший меня подпрыгнуть.

— …Ни в коем случае! — резко сказала барышня, стоящая посреди гостиной спиной ко мне. — Я, как литературный критик, смею вас заверить, что автор хотел сказать своим произведением вовсе не это!

Барышня знакомым жестом отбросила назад коротко остриженные волосы.

А я, пригнувшись, поспешил к выходу. Найдя Зубова, прошипел:

— Григорий, мы уходим!

— Почему? — удивился Зубов.

— Если коротко, то спасаемся бегством.

— А подробнее?

— Подробнее объясню, когда спасёмся.

Зубов с видимым сожалением попрощался с бледной до прозрачности брюнеткой — он, оказывается, уже успел завести беседу «о возвышенном».

Мы отыскали хозяйку салона, спешно попрощались и ретировались.

— Что стряслось? — спросил Зубов, когда мы оказались на улице. — Ты увидел иностранного шпиона, который не должен знать тебя в лицо?

— Хуже, Григорий. Гораздо хуже.

Я рассказал о просто Марии. Зубов присвистнул.

— Ты не говорил, что эта сумасшедшая в Москву подалась.

— Да я понятия не имел, куда она подалась! И интересоваться не планировал. Но, видимо, верно говорит один мой коллега: Москва — маленькая деревня. Норд А. теперь, изволите ли видеть, литературный критик!

— Может, она о тебе уже и думать забыла? — предположил Зубов. — Сказала ведь тогда, что тебя бросает.

— Может быть. Но выяснять, что творится в голове у этой дамы мне, знаешь ли, почему-то не хочется. Вдруг не забыла? Вдруг снова вцепится как клещ?

— Н-да, — рассудил Зубов, — и такое может быть. С некоторыми барышнями бывает: чем дальше от себя отпихиваешь, тем резвее назад бегут… Ну, что тут сказать. Держись подальше от литературных салонов. Авось, повезёт, и больше не встретитесь.

— Угу. Извини, что заставил уйти…

— Ай, не бери в голову. — Зубов беспечно махнул рукой. — Вот ежели бы ты меня из-за стола Данилова вытащил или с ёлки госпожи Головиной, тогда бы я взгрустнул. А тут не больно и хотелось. Зашли, хозяйке почтение засвидетельствовали, ну и будет с неё. Тем более что жрать там нечего, а вино в этот раз паршивое.

К Головиным решено было идти пешком, чтобы не появиться в гостях неприлично рано.

Зимний день короткий, и пока мы дошли до усадьбы Головиных в Большом Успенском переулке, вокруг уже стемнело. Зато огромный дом, украшенный портиком и белоснежными колоннами, сиял в темноте огнями. Зубов напрасно опасался, что мы придём слишком рано: судя по количеству экипажей, заполонивших переулок, гостей собралось уже немало.

Прелестная Нина Леонидовна Головина в серебристом платье, с переливающимися бриллиантовым блеском снежинками в волосах, встречала гостей у входа.

Тому, что я пришёл не один, Нина Леонидовна не удивилась. Познакомилась с Зубовым, предложила нам проходить в залу и чувствовать себя как дома.

Предлагалось это, судя по тому, что я увидел, всем гостям. Кавалеры и дамы вели себя непринужденно, смеялись, играли в шарады и фанты. В большом зале звучала музыка.

Зубов потащил меня играть в шарады. Вскоре я заметил, что весьма милое создание, сидящее на соседнем стуле, отчаянно строит мне глазки. Когда игра закончилась, я пригласил соседку танцевать.

Во время танца заигрывание продолжилось. Я в ответ охотно рассыпал комплименты — барышня, назвавшаяся Аделаидой, мне нравилась. После второго танца моя партнёрша объявила, что устала.

Мы отошли в дальний конец зала и встали у окна. Оно было задрапировано шторой, свисающей до самого пола. Я по просьбе Аделаиды принёс ей бокал шампанского.

— Ах, — сказала Аделаида, сделав глоток. — У меня закружилась голова!

И грациозно прислонилась ко мне. Это уже был намёк — прозрачней некуда.

Я забрал у Аделаиды бокал, поставил на подоконник. Отступил за штору, обнял Аделаиду и поцеловал. Девушка с готовностью ответила.

И всё шло прекрасно до тех пор, пока не вмешался Захребетник. Моя рука сама собой сдвинулась на ягодицу Аделаиды и крепко её сжала.

— Хороша! — объявил Захребетник, отрываясь от губ Аделаиды и нагло глядя ей в глаза.

Аделаида на мгновение застыла. Затем взвизгнула, влепила мне пощёчину и убежала.

***

«Чего ты дуешься? У меня просто не было больше сил наблюдать творимый вами разврат!»

Я разъяренно молчал. Удалился из бальной залы в помещение, где было организовано что-то вроде гардероба, прислонился к стене между висящими на вешалках шубами и набирался сил для того, чтобы высказать Захребетнику всё, что думаю.

«Удивительно легкомысленная девица, — продолжал вещать Захребетник. — Она тебя знает меньше часа и уже целоваться лезет».

«Ну и с чего ты взял, что я что-то имею против?!»

«Я имею! Эта вертихвостка нам не подходит».

«А кто подходит? Головина?»

«И она не подходит».

«Тогда что я здесь вообще делаю?!»

«А ты для чего сюда пришёл? Разврат творить?»

«Да ну тебя».

Я принялся осматривать вешалки, отыскивая своё пальто.

«Ты что, уходить собрался?» — забеспокоился Захребетник.

«Нет, ну что ты! Я сейчас вернусь в зал. Всю жизнь мечтал стать гвоздём вечеринки».

«Даже не вздумай. — Захребетник пристроил пальто, которое я начал было стаскивать с вешалки, обратно. — Оставайся, развлекайся, обзаводись полезными связями. Только барышень не трогай, не посоветовавшись со мной. А косых взглядов не опасайся, никто ничего не заметил. Если бы девчонка хотела, чтобы заметили, вопила бы во всю ивановскую… Возвращайся, слышишь!»

И он решительно зашагал обратно.

Захребетник как в воду глядел: никто из находящихся в зале инцидента то ли действительно не заметил, то ли из деликатности сделал вид, что ничего не было. Аделаида при виде меня сердито фыркала и отворачивалась, а больше никаких изменений не произошло.

— Пр-р-рекрасно время провели! — сказал покачивающийся Зубов, когда мы садились на извозчика.

Он попытался обернуться, чтобы отправить какой-то барышне воздушный поцелуй, и едва не упал.

— Прекрасно, — согласился я, хватая Зубова за хлястик шинели.

Усевшись в пролётку, я сунул руку в карман пальто. И удивленно вытащил оттуда сложенный вчетверо листок бумаги, пахнущий духами.

«Михаил Дмитриевич, Вы негодяй! — сообщала записка. — Я Вас никогда не прощу! Но если всё же хотите попытаться вымолить моё прощение, вот адрес.

Ненавидящая Вас Аделаида К.»

Захребетник, прочитав послание, заржал в голос.

***

«Подарки!» — сказал Захребетник, когда я утром следующего дня шёл на службу.

«Какие?»

«Рождественские. Мы с тобой хотели Колобку что-нибудь купить в качестве благодарности, помнишь? И Софье Андреевне тоже непременно нужно».

«Ну вот и где ты раньше был? Рождество уже прошло!»

«Не страшно. Рождество прошло — Новый год на носу. Скажешь, что это у тебя на родине такая традиция — дарить подарки не на Рождество, а на Новый год».

«Впервые слышу, чтобы где-то водились такие дурацкие традиции, — проворчал я. — Но подарки нужны, тут ты прав».

Что подарить Колобку, я придумал быстро. Вспомнил его рассказ о том, как дети утащили отцовскую меховую шапку, чтобы смастерить из неё гнездо для птичек. Птички, разумеется, не возражали. И к тому времени, когда пропажа обнаружилась, шапка представляла собой натуральное птичье гнездо. Вернуть этот предмет в состояние «можно надеть на голову» не смогла бы уже никакая чистка.

Колобок стоически носил шапку, которую связала его супруга. Ловчинский, глядя на Колобка, однажды тихонько сказал мне, что если он когда-нибудь женится, надевать на себя вещи, изготовленные женой, не согласится даже под угрозой смертной казни. Ибо, по его мнению, истинное назначение такого рода предметов — отпугивать от супруга представительниц противоположного пола.

Таким образом, над вопросом, что подарить Колобку, я долго не думал. Даже знал, где купить, — в Гостином дворе пробегал мимо нужной лавки. А вот подарок Софье Андреевне поставил меня в тупик.

Конфеты? Несерьёзно.

Духи? Но я понятия не имею, какие ароматы она предпочитает…

«Тю! — вмешался Захребетник. — О чём тут думать? Купи цацку».

«Чего?»

«Ну, украшение. Брошку там или бусы».

«А если Софья Андреевна подумает, что я за ней ухаживать пытаюсь?»

«Да мало ли что она подумает? На цацке ведь не написано, кто её подарил, носить можно безбоязненно. А приятно девушке будет, вот увидишь… Короче, в обеденный перерыв сбегай в ювелирный, присмотрись».

«А после работы сбегать нельзя?»

«Нет».

«Почему?»

«Потому что работа у тебя такая, что в любой момент может случиться что угодно и затянуться на неделю. Вызовет Корш, выдаст новое задание, ты зароешься с головой и обо всём остальном думать забудешь. Потому и говорю: сходи сейчас присмотрись, пока тишина».

Звучало резонно. Да и ювелирных магазинов рядом полно, Кузнецкий мост всё-таки. Самая модная улица города.

В обеденный перерыв я совершил рейд по ювелирным магазинам.

Рябить в глазах у меня начало уже во втором. К третьему я вовсе перестал соображать, что мне показывают продавцы. Собирался вернуться в управление пообедать, а поход продолжить после, когда передохну, но заметил на другой стороне улицы ещё один ювелирный.

Выставленный в витрине плакат обещал в честь Рождества небывалые скидки.

«Надо брать!» — объявил Захребетник.

Я вздохнул и перешёл улицу.

Колокольчик у двери мелодично звякнул. Ко мне немедленно подскочил услужливый продавец. После трёх предыдущих посещений мне начало казаться, что этих малых изготавливают в каком-то тайном месте по единому стандарту.

— Здравствуйте, сударь! Что вам угодно? Желаете взглянуть на изделия для мужчин или дам?..

Я, вздохнув, поздоровался и приготовился отвечать, что мне угодно взглянуть на украшения для дам. Когда взгляд вдруг упал на неё.

На прилавке сидела золотая жаба с рубиновыми глазами и монеткой во рту.

И что это была за жаба! Гранд-жаба! Голиаф среди Давидов! Если все прочие жабы, которых мне доводилось видеть, легко уместились бы в кулаке, то эта была размером с мою голову, не меньше.

— Я желаю приобрести вот это, — объявил я, уверенно подходя к прилавку и ткнув пальцем в гранд-жабу. — Сколько она стоит?

— О, прошу прощения, сударь, она не продаётся, — рассмеялся продавец.

— Отчего же? Я готов предложить хорошую цену.

— Нет-нет, увы! Это, можно сказать, оберег. Жаба приносит нам удачу в торговле. Видите монетку у неё во рту?

— Вижу. Но должен сказать, что никогда не слышал о таких оберегах.

— Ничего удивительного, сударь. Это китайское поверье, в наших краях такие фигурки не распространены.

— А у вас она откуда?

— Её изготовил господин Розенкранц.

— Господин Розенкранц? Кто это?

— О, сударь, — удивился продавец. — Неужели вы не слышали? — Он придвинул ко мне визитку магазина: «Ювелирные украшения Розенкранца. Выбор государыни». — Господин Розенкранц — знаменитый ювелир! Самый известный в России. Он обслуживает вдовствующую государыню. Все украшения, которые она носит, господин Розенкранц изготовил самолично. Так же, как всё, что вы здесь видите, — продавец обвёл рукой магазин.

— Так-таки всё? — усомнился я. — Я, конечно, не специалист, но мне отчего-то кажется, что на то, чтобы изготовить всё, что я здесь вижу, десятка жизней не хватит.

— Н-ну… — Продавец замялся.

— Василий хотел сказать: всё, что вы здесь видите, изготовлено по рисункам господина Розенкранца, — вмешался человек с солидными залысинами, давно уже прислушивающийся к нашей беседе. Он поклонился. — Разрешите представиться: Матвей Тараскин, управляющий. На то, чтобы трудиться над каждым украшением самолично, у господина Розенкранца, как вы совершенно верно заметили, времени не хватает. Однако не извольте сомневаться: к созданию этих произведений искусства он не подпускает никого! Рисунки господин Розенкранц создаёт только сам.

— Вот оно что, — медленно проговорил я. — Рисунки… А на эти рисунки можно взглянуть?

— О, разумеется! — Управляющий расплылся в улыбке. — Мы храним их для истории, уже несколько альбомов набралось… Одну секунду, я покажу.

Он открыл неприметную дверь в глубине магазина и исчез.

Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Неужели не пустышка? Неужели не пустышка?! Если бы не Захребетник, я едва ли сумел бы удержать себя в руках. А благодаря ему удавалось сохранять безмятежное и даже скучающее выражение лица — хотя на самом деле хотелось заорать: «Ну где ты там копаешься, чёрт бы тебя побрал!»

Наконец управляющий вернулся с толстым альбомом в руках. Альбом был оплетен в зелёный бархат, в таких обычно хранят семейные фотографии.

— Вот, извольте.

Управляющий положил альбом на прилавок и открыл.

Я впился глазами в рисунки. Выполнены они были тонким пером, и выполнены действительно мастерски. Лёгкая стрекоза, которую я увидел на первой странице, как будто готовилась вспорхнуть и улететь.

Но я смотрел не на стрекозу. А на вычерченный тем же пером иероглиф в углу рисунка.