Человек государев 3

Глава 1 - Дела служебные

— А я тебя дожидался, Миша, — объявил Зубов, когда я утром вышел к завтраку.

Он ввалился в столовую сразу вслед за мной, зевая и поправляя халат. Зубов с утра в столовой — это было что-то новенькое.

— Неужто ты будильник завёл? — удивился я.

— Бог с тобою. — Зубова аж перекосило. — Мерзейшая вещь, ненавижу! И для чего только люди держат в доме этакую пакость?

— Не поверишь. Для того, чтобы не опаздывать на службу, — съязвил я. — Тебе, впрочем, этого не понять.

— Не понять, — согласился Зубов и снова зевнул. — Я ещё не ложился.

Вечером, когда я пришёл домой, Зубова не было. Прежде он частенько ударялся в загулы, мог и по несколько дней не появляться. В последнее время, вынужденно остепенившись, вечера Зубов проводил в основном дома. В тех случаях, когда не проводил их с дамами.

Я решил, что вчерашний вечер — именно такой случай, и отсутствием Зубова не тревожился. А между тем явно случилось нечто из ряда вон выходящее, коль уж господин поручик на ногах в столь ранний час.

— Так почему ты ещё не спишь? — принимаясь за завтрак, спросил я.

— Поздравь меня, Миша! — Зубов тоже плюхнулся за стол. — Мой перевод в Москву одобрен! Неделя мне дана на сборы, и в следующий понедельник я должен прибыть к новому месту службы.

— Ого! Поздравляю! Рад за тебя.

Я протянул Зубову руку. Тот её крепко пожал. С некоторым смущением проговорил:

— Радость-то радостью, только вот что тебе теперь с квартирой делать? Неужто снова другую искать? Давай-ка я с сослуживцами поговорю! Сосед ты исключительно приятный. Не пьёшь, не буянишь, с утра до вечера на службе торчишь — тебя тут не видно и не слышно. Уверен, что и дня не пройдёт, как найду нового квартиранта.

— Спасибо, Гриша. Не надо.

Зубов вздохнул.

— Обиделся на меня, да? Притащил тебя сюда, а сам съезжаю?

— Да ну, перестань. Какие обиды? Ты так давно в Москву рвёшься, я за тебя только порадоваться могу. А из-за квартиры не переживай. Я ведь тебе рассказывал, что повышение на службе получил, жалованье теперь больше будет. Да и вообще… — Я припомнил набитый ассигнациями кошель, изъятый у Гробовщика. — Я на днях должен небольшое наследство получить. Хоромы не купишь, но на оплату квартиры точно хватит.

— Ух, ну успокоил! — обрадовался Зубов. — Прямо камень с души. А то я уж извёлся весь, не знал, как тебе сказать-то...

— В следующий раз не изводись, — посоветовал я. — Говори прямо.

Зубов довольно загоготал и утопал к себе в спальню. А я закончил завтрак и отправился на службу.

На город потихоньку наступала осень. Листья желтели, воздух свежел, всё чаще заряжали дожди и дул с реки холодный ветер. Я плотнее запахнул летнее пальто и подумал, что надо бы озаботиться покупкой чего-то более серьёзного. И о тёплой обуви подумать тоже не помешает…

За Зубова я действительно искренне радовался. И квартиру, при своём внезапно возросшем уровне дохода, мог оплачивать сам, дыру в бюджете это не пробьёт. Но всё же предстоящий отъезд Зубова меня расстроил. Привык я к Григорию, оказывается. Без него в квартире пусто будет. Придёшь со службы, а дома и словом перекинуться не с кем. Не говоря уж о том, что неиссякающий зубовский оптимизм и бьющее фонтаном жизнелюбие заряжали бодростью меня самого…

Ну да ладно. Зубов — Зубовым, дай ему бог вернуться наконец в вожделенную Москву и не проштрафиться на новом месте службы. А меня моя служба ждёт.

Я вошёл в Коллегию.

— Здравствуй, Матвеич.

— Приветствую, Михаил Дмитриевич! — Швейцар поклонился. С некоторых пор он стал относиться ко мне с повышенной предупредительностью.

Я прошёл в кабинет, который всего две недели назад делил с Мефодием и Саратовцевым. О Мефодии мне вспоминать не хотелось. Чем скорее вычеркну этого человека из памяти, тем лучше. А Саратовцев, временно исполняющий обязанности главы Коллегии, переехал в освободившийся кабинет Мухина.

Бронзовую табличку с именем Мухина от двери кабинета открутили, но заказать новую у Саратовцева не доходили руки. И я сомневался, что в ближайшее время дойдут. Мухинской чванливости в Саратовцеве не было в помине, зато дел появилось невпроворот. Слишком многое в Коллегии нужно было привести в порядок, и рук на всё не хватало. Кроме того, в мухинском кабинете Саратовцев почти не находился. Его кипучей натуре на месте не сиделось, он то и дело прибегал в старый кабинет.

Вот и сейчас, подходя, голоса я услышал уже из-за двери.

— Нет, так не пойдёт, — категорически говорил Саратовцев. — Переделать надо!

Я открыл дверь.

Саратовцев сидел на своём прежнем месте, перед ним стояли счёты. В руке Саратовцев держал исписанный лист и недовольно смотрел на человека, сидящего за столом напротив.

— Дозвольте хотя бы чаю выпить! — взмолился оппонент Саратовцева. — Где же это видано, чтобы едва только день начался, а уже работать? Прежде тут сначала чайник ставили. А уж потом…

— Главный по чаепитиям к примусу теперь подойдёт нескоро, — отрезал Саратовцев. — Не советую вам, Аркадий Теодорович, брать с него пример. Извольте заниматься на службе тем, для чего сюда пришли! Чаи гонять будете в свободное от работы время.

Аркашка — а это именно он сидел напротив Саратовцева, — надулся и покраснел. Но возражать не осмелился. Взял у Саратовцева забракованный исчёрканный документ, положил его на стол перед собой, достал чистый лист и обмакнул перо в чернильницу.

— Суровый ты начальник, Константин Львович, — заметил я, здороваясь с Саратовцевым.

— Куда деваться, — буркнул тот. — С такими-то сотрудниками, ежели суров не будешь, то дело с места никогда не сдвинется.

Аркашка насупился ещё больше и опустил голову.

***

После того, как в паркет перед Розалией Сигизмундовной вонзились пули, а потом прямо ей под ноги рухнул подброшенный магическим ударом Мефодий, Баба-яга попросилась в отставку. Не исключено, что впервые за долгие годы службы она задумалась, где именно служит и почему получает жалованье выше, чем обычные архивариусы. До сих пор ей это, видимо, в голову не приходило — так же, как Сильвестру Аполлоновичу Мухину. Коллегия ими обоими воспринималась как место для получения жалованья более высокого, чем в других учреждениях, только и всего.

И вдруг Розалия увидела воочию, что служба наша не всегда состоит из написания, подписания и подшивания в папки бумаг. До понимания того, что главное в Коллегии — о, ужас! — вообще не бумаги, вряд ли дошла, конечно, такой переворот сознания в таком возрасте едва ли возможен. Но в том, что продолжение службы может быть чревато повторением эпизода с погоней, стрельбой и магическими ударами, Розалия Сигизмундовна вполне уверилась. И видимо, рассудила, что испытывать судьбу повторно не готова. Проще говоря, напугалась до смерти, в связи с чем немедленно подала в отставку.

Не знаю уж, насколько крепки были семейные узы, связывающие её и Аркашку, но мне отчего-то думалось, что ненаглядный племянник был последним, о чём вспомнила в момент подачи в отставку Розалия Сигизмундовна. Хотя, справедливости ради, после того как исполняющим обязанности главы Коллегии стал Саратовцев, шансов отлынивать от работы и дальше у Аркашки не осталось бы, даже если бы Розалия по-прежнему заправляла в архиве.

Через день после того, как Корш объявил о новых назначениях, в нашем кабинете появился Аркашка. Он сухо поздоровался со мной, разгладил складки на новеньком мундире и тщательно причесался, глядя в зеркало на стене. После чего взор Аркашки упал на стол, который формально принадлежал ему, а фактически использовался как место для складирования бумаг. Тех, которые «сейчас некогда, потом приберём», после чего лежат годами.

Аркашке даже присесть было некуда, на его кресле тоже высилась стопка документов. Я мысленно усмехнулся — ситуация в точности повторяла ту, что была в мой первый день появления на службе.

Разбирать бумаги Аркашка не спешил. Он покосился было на стол Мефодия, где скучала на блюдце чайная чашка, расписанная маками, но суеверно содрогнулся и отвёл взгляд. После чего, некоторое время истратив на борьбу с собой, повернулся ко мне.

— Будь любезны, подскажите. Кому тут нужно приказать, чтобы ликвидировали беспорядок?

— О, подскажу охотно, — стараясь сохранять серьёзность, отозвался я. — Извольте подойти к зеркалу.

Аркашка недоумённо подошёл.

— Всё, — развёл руками я. — Этот человек перед вами. Приказывайте.

Аркашка побагровел. Открыл рот, чтобы мне ответить. Потом, подумав, рот закрыл. Желание осадить меня явственно боролось с опасением оказаться в дураках повторно.

И в этот момент в кабинет вошёл Саратовцев. Со мной поздоровался за руку, к Аркашке повернулся и холодно сказал:

— Как вижу, вы только что появились на службе, Аркадий Теодорович.

— Так точно, Константин Львович, — отозвался Аркашка.

— А почему, позвольте спросить, вы появились в одиннадцать часов? Рабочий день у вас начинается в девять.

— Но, позвольте… — забормотал Аркашка.

— Не позволю, — отрезал Саратовцев. — Я не для того проводил с вами беседу вчера, чтобы сегодня повторять свои слова ещё раз. Я вас предупредил, что разгильдяйства не потерплю! И что любое ваше пренебрежение службой приведёт к немедленной отставке.

— Я вас понял, Константин Львович! — встрепенулся Аркашка. — Как видите, я здесь.

— А зачем же так рано? — хмыкнул Саратовцев. — Отчего вы не к обеду явились? Запомните хорошенько, Аркадий Теодорович: на службу надо приходить вовремя. Следующее ваше опоздание я расценю как нежелание продолжать службу в Коллегии.

— Шутить изволите, Константин Львович? — пролепетал Аркашка.

— Ни в коем случае. Впрочем, если желаете убедиться сами, можете завтра опоздать снова.

Аркашка побледнел. На столе он с грехом пополам прибрался и на службу больше не опаздывал. Хотя работником оказался на редкость бестолковым, об этом очевидном факте мне с грустью сообщил Саратовцев.

***

Сейчас при моём появлении Саратовцев немного повеселел. Попросил присматривать за Аркашкой, чтобы снова не наделал ошибок, а как появится минутка, зайти к нему. После чего удалился к себе в кабинет.

Я принялся за работу, которую прежде выполнял Мефодий: изучение запросов, поступающих от предприятий. Без особого удивления обнаружил, что прошения, в которых управленцы запрашивали об увеличении квоты, дожидались резолюции месяцами. Для того лишь, чтобы в итоге Мефодий начертал на них: «Отказать».

Своевременно Мефодий выполнял лишь ту работу, которая касалась обмена истощенного малахириума на полные кубики, да и то, по всей видимости, лишь потому, что в этих случаях волокита грозила остановкой предприятий. А всё, что касалось изменений, пусть даже малейших, откладывалось в долгий ящик. То, что не вело к увеличению личной выгоды, Мефодия не интересовало.

Возвращённому на службу Аркашке пришлось выполнять работу, которой до сих пор занимался я: разбирать жалобы населения. Саратовцев по-прежнему оставался счетоводом, потому как передать эту обязанность было некому. А кроме того на его плечи легли ещё и заботы главы Коллегии.

С утра до ночи Саратовцева швыряло из огня в полымя, от Корша к Горному ведомству. У последнего, после аудиторской проверки, проведённой несравненной Серафимой Кузьминичной, к нашей Коллегии тоже возникло немало вопросов.

— Ох, Миша, если б ты только знал, до чего Мухин дела запустил, — жаловался мне Саратовцев, сидя на подоконнике в своём кабинете и пуская дым в открытое окно. — Чем он тут вообще занимался? Иной раз кажется, что за всю жизнь эти завалы не разгрести!

— Кажется, — успокоил я. — У страха глаза велики. Справишься, не волнуйся. Я в тебе не сомневаюсь. Главное, помни, о чём Корш предупреждал.

Саратовцев махнул рукой.

— На выпивку я теперь даже не смотрю, некогда. С утра до ночи в делах. А вот то, что работников нам не хватает, факт. Сейчас цифрами я занимаюсь, однако вечно на части разрываться не смогу. Нужен кто-то на моё место. — Саратовцев посмотрел на меня. — Тебя бы обучил, ты парень толковый… Да только ты здесь надолго не задержишься.

— Почему это?

— На повышение уйдёшь. Корш тебя поближе к себе перетащит, помяни моё слово.

У меня такой уверенности не было. После того памятного разговора Корш обо мне как будто забыл. В Коллегии Иван Карлович не появлялся, записок от него я не получал. О насущных делах с ним разговаривал по телефону Саратовцев.

Но отнекиваться я не стал. Догадывался, что затишье наступило неспроста, да и Захребетник был того же мнения.

«Что-то готовится. На рожон сейчас лезть не надо. Просто наберись терпения и жди».

Я и ждал. Тем более что при моей службе скучать было некогда.

— А Коршу ты говорил, что работников не хватает? — спросил я у Саратовцева. — Откуда-то ведь служащих берут?

Саратовцев хмыкнул.

— Ну, мы с тобой взялись откуда-то. Не по объявлению в газете — факт. Корш мне сказал, что согласен, люди нужны, и обещал посодействовать. Но как скоро это случится… — Саратовцев развёл руками.

— Ну, рано или поздно случится, — успокоил я. — Иван Карлович человек слова. Ты обедать-то пойдёшь? Или опять Кузьму за пирожками посылать?

— Пойдём. — Саратовцев спрыгнул с подоконника. — Пирожки мне уже поперёк горла. Да и голову проветрить надо.

После обеда я, нагруженный папками со старыми делами, поднялся в архив.

Здесь тоже кипела работа. Дворник Спиридоныч, руководимый Ангелиной, стоял на стремянке и стаскивал документы с верхних полок.

— Будет, Спиридоныч, — оценив стопку в руках у дворника, приказала Ангелина. — Хватит, а то рассыплешь! Спускайся.

Спиридоныч принялся спускаться. В связи с приобщением к «чистой» работе его заставили вымыть руки и снять замызганный фартук, в котором он колол дрова. Спиридоныч бухтел себе под нос, выражая негодование. По его мнению, в дровяном сарае было и то не так пыльно, как в архиве.

— Здесь очень давно никто не прибирался, — извиняющимся тоном сказала Ангелина. — Ладно, Спиридоныч, иди. Я уж сама как-нибудь.

На это Спиридоныч сварливо возразил, что руки он уже вымыл и фартук снял. И что не хватало ещё такой красавице, как Ангелина Прокофьевна, сверзиться с лестницы. Дворник отнёс папки на стол Розалии и снова с ворчанием полез на стремянку.

— Порядок наводите, Ангелина Прокофьевна? — поздоровавшись, спросил я.

— Как видите, Михаил Дмитриевич. И каталог составляю, и разбираю тут всё — так, чтобы любой документ можно было найти с лёгкостью. Учёт, опять же, необходимо завести…

На меня Ангелина едва взглянула — была занята изучением содержимого папок.

— Учёт? — переспросил я. Мне пришла в голову неожиданная идея. — Скажите, Ангелина Прокофьевна. А если бы вам предложили перейти в другой отдел, что бы вы ответили?

— Куда же это? — удивилась Ангелина. — В делопроизводительницы не хотелось бы, в бухгалтерию тоже. Моя работа для меня интереснее. Хотя, конечно, ежели прикажут…

— Нет-нет, о приказах речь не идёт. Если бы, например, вам предложили работу в нашем отделе?

— В вашем? — Глаза Ангелины азартно вспыхнули. Но, впрочем, тут же и потухли. — Да кто же мне позволит? Это работа для мужчины.

— Не обязательно. Мы не целыми днями носимся по городу, разбирая жалобы и гоняясь за злоумышленниками.

— Н-ну… Я-то, конечно, была бы счастлива. Вы не представляете, как интересно мне было помогать вам в расследовании! Но…

— Ясно, Ангелина Прокофьевна. Спасибо за ответ.

Я положил папки туда, куда указала Ангелина, и вышел. Собственно, и в самом деле — почему нет? За злоумышленниками гоняться Ангелине не обязательно, а вести бумажную работу она сможет уж точно не хуже Аркашки. Быть может, даже и с подсчётами, которыми занимается Саратовцев, справится… Когда представится возможность, поговорю об этом с Коршем.

Рабочий день пролетел, как всегда в последнее время, незаметно. Не успел я оглянуться, а на часах уже шесть.

По дороге домой начался дождь, и я поклялся себе, что нынче был последний день, когда отправился на службу без зонта. Всё, лето закончилось, этот печальный факт необходимо учитывать.

Я поднялся на второй этаж. Замок отпер, но в квартиру войти не смог. Дверь отошла от косяка едва на ширину кулака, а дальше во что-то упёрлась.

Я постучал.

— Григорий! Ты дома? Что происходит?

— Бегу! — донеслось в ответ из глубины квартиры. — Ох, чтоб тебя, будь ты трижды неладна!

За дверью раздался скрип чего-то тяжёлого, передвигаемого по полу, и кряхтение Зубова. Дверь открылась ровно настолько, чтобы я мог пройти.

— Э-э-э, — только и сказал я.

Прихожую перегораживала небольшая пушка.

Глава 2 - Любовная линия

Это была настоящая чугунная мортира, установленная на деревянную колоду. Размером, конечно, едва ли в десятую часть настоящей мортиры, но перегородить нашу прихожую хватило с запасом.

— Что это? — спросил я.

— Прощальный подарок сослуживцев, — мрачно сказал Зубов. — Передвижной комплекс для устраивания салютов. К пушке ещё и мешок холостых зарядов прилагается. А также банка пороха, фитиль и щётки для чистки. Дабы сослуживцы и командиры на новом месте службы сразу поняли, что к ним прибыл человек с размахом. И это ещё не всё! Ты сюда погляди.

Зубов махнул рукой. Я повернулся к противоположной стене и увидел прислоненный к ней портрет. Изображён был гусар в полный рост, в парадном мундире, лихо подбоченившийся правой рукой и отставивший в сторону левую ногу. Глаза у гусара были разной величины, брови находились на разной высоте, усы выглядели так, будто их приклеили, а правый угол рта опустился вниз. Сходства с кем-либо из знакомых я не улавливал.

— Кто это?

— Я, — мрачно ответил Зубов. — Не видишь, что ли, — волосы рыжие?

— Н-да. Действительно. И как я не догадался…

— Сослуживец мой увлёкся живописью, — пояснил Зубов. — Теперь только и знает, что портреты малевать. И ведь попробуй скажи, что дурно нарисовано, — тут же в хандру впадает и в петлю лезть собирается. Лучше бы пил, право слово!

«Да чё вы начинаете, — заржал Захребетник. — Он художник. Он так видит!»

— Товарищи мне это всё ещё вчера преподнесли, когда назначение отмечали, — сказал Зубов. — Из кабака уходили пьяные в дым, о подарках не вспомнили. Я-то надеялся, что и не вспомнят… Как бы не так! Только что, за пять минут до твоего прихода, на ломовом извозчике привезли.

— Протрезвели и вспомнили, — пояснил я. — Надёжные у тебя товарищи, Григорий! Гордиться такими надо.

— Да ну тебя. Теперь это всё и бросить нельзя, нехорошо получится, и в Москву с собой тащить — та ещё канитель.

— Да ладно тебе. Багажным вагоном отправишь. Зато представь, какой фурор произведёшь на новом месте службы! Готов спорить на последний грош, что прежде у них никто не прибывал в полк под звуки салюта.

— Да уж, пожалуй. — Зубов вдруг повеселел. — Послушай! А тебя ведь тоже сюрприз дожидается.

— Какой сюрприз?

— Исключительно приятный! Ступай-ка в столовую.

— Да в чём дело? — насторожился я.

— Ступай, ступай! Там увидишь.

Я прошёл в столовую, она же нам с Зубовым служила гостиной. И едва не взвыл, остановившись на пороге. У стола сидела Мария.

Увидев меня, она просияла, но лицо быстро обрело строгое и надменное выражение. Мария встала и подала мне руку.

— Здравствуйте, Михаил.

— Здравствуйте. Чем обязан?

— Поначалу я хотела ограничиться письмом, но потом решила, что такие новости следует преподносить лично, — объявила Мария. — Прежде всего, позвольте поблагодарить вас за то, что спасли меня от разбойников. Я бы, безусловно, справилась с ними сама, но ваше появление случилось весьма кстати. Впрочем, если бы не вы, меня бы не похитили. Так что мы квиты.

— Небольшое уточнение. Вас бы не похитили, если бы вы не следили за мной.

Стрелял я наугад, доподлинно этого знать не мог. Но рассудил, что Гробовщик похитил Марию, когда она находились в засаде у моего дома, где бы ещё мог это сделать? А уж с неё сталось бы представиться хоть моей возлюбленной, хоть невестой, хоть законной супругой и матерью трёх моих детей.

— Я неоднократно предупреждал вас, что этого делать не стоит. Вы меня слушать не захотели, за что и поплатились.

— Не льстите себе, Михаил.

Мария надменно вскинула голову, и я понял, что попал в точку. Гробовщик застал её врасплох во время охоты.

— Боже упаси, я ведь не прогрессивный журналист, — открестился я. — Даже не собирался… Вы сказали, что пришли поблагодарить меня. Ваша благодарность принята. Что-то ещё?

— О, да. — Мария шагнула мне навстречу и зловеще произнесла: — Ещё я хочу сказать вам, Михаил, что между нами всё кончено. Я ухожу.

Тут уже я растерялся настолько, что не нашёлся с ответом. А Мария продолжила:

— Не пытайтесь меня удержать, это бессмысленно! Я понимаю ваши чувства и в какой-то мере даже разделяю их, но свою судьбу я выбрала! Я не создана быть хранительницей семейного очага. Кухня, дети, расчёты с прислугой — фи! Что может быть скучнее? Меня ждёт иной жизненный путь. Мои статьи заинтересовали газету гораздо более солидную, чем наша провинциальная «Тульская жизнь». Всё уже решено. Завтра же вечерним поездом я отбываю. Не пытайтесь меня остановить! — Мария отшатнулась от меня и вскинула перед собой руки. Хотя я ни словом, ни жестом не показал, что намерен каким-либо образом с ней сближаться. — Я понимаю, какой тяжёлый удар вам наношу, но умоляю: будьте мужчиной. Не нужно устраивать сцен. Примите это известие достойно… Ах, это так трогательно, что я сейчас расплачусь. — Мария достала из ридикюля платок и прижала к глазам. — Позвольте мне уйти!

Я пожал плечами.

— Уходите.

Демонстративно отступил в сторону, хотя и до сих пор стоял не загораживая пути к двери.

Мария пробежала через столовую. В коридоре споткнулась о передвижной комплекс для устраивания салютов, упала и взвизгнула.

— Осторожнее, сударыня, — посоветовал Зубов. — Вы ушиблись? Приказать дворнику, чтобы сбегал за извозчиком?

— Нет, — отрезала Мария, поднимаясь и отряхивая платье. — Никаких извозчиков! Я прекрасно доберусь сама.

На пороге она обернулась.

— Прощайте, Михаил! Надеюсь, у вас хватит сил на то, чтобы стойко перенести этот удар. Вы ещё услышите обо мне! Непременно услышите.

С этими словами Мария покинула наш дом.

— Это что сейчас такое было? — поинтересовался Зубов, дождавшись, пока внизу хлопнет дверь. — Не подумай, что я подслушивал. Просто дверь была открыта, а барышня говорила весьма экспрессивно. По её словам выходит, что она тебя бросает?

— Насколько я понял, да.

— Надо же. А я и знать не знал, что у тебя появилась возлюбленная…

— Ничего удивительного. Ещё десять минут назад я сам об этом не знал. Представления не имел, что между нами что-то есть.

— Как это?

Я развёл руками.

— Журналистка. Творческая личность. Живёт в мире своих фантазий. Пришла сообщить, что меня бросает, — хотя я с ней никогда не встречался и даже намерений таких не имел.

— Дела, — хохотнул Зубов. — Ну, стало быть, и слава богу, что уезжает. С этакой фантазёркой связываться — упаси Христос.

— Вот уж точно. А что ты там делаешь, в прихожей?

— Да пытаюсь дуру эту чугунную повернуть так, чтобы хоть в дверь проходить! Иди-ка сюда, подсоби.

***

Весь вечер Зубов шуршал в своей комнате, собирая вещи для переезда в столицу. Несколько раз он заходил ко мне с какими-то безделушками в руках.

— Миш, а тебе кинжал нужен?

— Эээ… Зачем?

— Ну не знаю, на стенку повесишь. Хороший кинжал, во, смотри!

— А тебе не нужен?

— Да мне их три штуки подарили, не повезу же я их все с собой.

— Ну давай, повешу на ковёр.

И так несколько раз — всё лишнее он пытался сплавить мне. При этом даже немного обижался, если я отказывался брать. Так что у меня в комнате появились и кинжал, и сабля, и парочка старых дуэльных пистолетов. И картина с унылым осенним пейзажем. Если соберусь переезжать, надо будет тоже подарить всё это добро кому-нибудь, например Саратовцеву.

Утром за завтраком Зубов попытался ещё всучить мне портсигар, но я решительно отказался.

— Не курю и не собираюсь. Говорят, очень вредная привычка. Кстати, ты у меня книгу брал, помнишь?

— Помню, конечно. Слушай, а подари мне её!

— Неужели так понравилась?

— Очень! Замечательная книга. Я, правда, только одну пьесу прочёл, но очень уж хорошо написано.

— Это какую?

— Эм… Как её… — Зубов наморщил лоб. — «Ромео и Джульетта», во! Такая боевая пьеса, однако. Я прямо зачитался. Там, значит, два итальянских боярских рода, Монтекки и Капулетти, и как они между собой борются. Дуэли, интриги, ненависть настоящая — всё, как у нас! Вот эта ещё фраза: «чума на оба ваших дома». У нас государь точно так же боярам Лопухиным и Шереметевым сказал. Мне только одно непонятно — зачем автор туда любовную историю вставил? Ну, ей-богу, ни к селу ни к городу она там. Только отвлекает от основного действия.

Я едва сдержался, чтобы не хрюкнуть от смеха.

— Увы, мой друг, такова воля автора.

— Ничего, мне в любом случае понравилось. Я уже и следующую историю читать начал, про Гамлета, принца датского. Там вроде ничего, автор исправился — ни слова пока про любовь не было. Девица только одна пыталась на героя вешаться, так он ей прямо сказал: идите, мол, сударыня, в монастырь, не отвлекайте меня от мужских занятий. Очень надеюсь, что он им там всем покажет, где раки зимуют.

Разочаровывать Зубова в Шекспире я не стал и перевёл разговор на другую тему.

— Ты когда уезжаешь?

— В субботу утром, уже билет на поезд взял.

— Я тебя провожу. А то ты со своей пушкой и баулами замучаешься.

— О! Это было бы отлично — я тогда точно уеду трезвый.

— Это ещё почему?

— Без тебя сослуживцы наверняка бы устроили проводы по всем правилам. На посошок выпить, стременную, дорожную, на ход ноги и всё в таком роде. А при тебе они не рискнут балаган устраивать.

— Я что, такой страшный?

Зубов расхохотался.

— Ты даже не представляешь какой. Им про тебя девицы из «Треппеля» такого понарассказывали! Страшный неподкупный чиновник, все бордели вверх ногами поставил и даже ни на одну красавицу не взглянул. На казённом заводе ещё, говорят, учинил жуткую ревизию, а самоварный завод так и вовсе грозил закрыть. А тут ещё я не пью последнее время, так они думают, что это ты меня заставил. В общем, ужасный ты человек, Миша.

Я рассмеялся, а Захребетник фыркнул:

«Экий ты монстр, однако. Скоро тобой непослушных детей пугать будут. Придёт злой дядя Михаил и заставит доедать кашу с комочками!»

Ответить ему я не успел. В дверь постучали, и мне пришлось идти открывать.

— Скуратов Михаил Дмитриевич? — На пороге стоял мальчишка-посыльный. — Вам срочная телеграмма!

Передал мне её в руки только после того, как я отдал ему гривенник чаевых.

«ПРИЕЗЖАЮ ТУЛУ ПОЕЗДОМ ЧЕТВЕРГ ОДИННАДЦАТЬ ДЕСЯТЬ ТЧК ВСТРЕЧАЙ ТЧК ЕГОРОВ»

Прочитав телеграмму, я не понял, кто это приезжает и причём здесь я. А в следующий момент сообразил — дядя! А я-то думал, куда он пропал.

— Чердынь-калуга!

Бросив взгляд на часы, я кинулся одеваться. Сейчас бегом на службу, чтобы отпроситься у Саратовцева, и вихрем мчаться на вокзал. Хорошо хоть повод для спешки был радостный. Если, конечно, дядя не привёз какие-то дурные известия, которые нельзя было передать письмом.

***

Можно было не торопиться и не нестись сломя голову. Поезд из Курска опоздал почти на час, и я успел порядком заскучать, разглядывая пассажиров и ожидающих. Но наконец состав подошёл к платформе, паровоз громко зашипел, выпуская пар, а из вагонов стали выскакивать проводники.

Для меня стало сюрпризом, что дядя вышел из синего вагона первого класса. И я совершенно не ожидал увидеть на нём мундир Коллегии Государевой Магической Безопасности со знаками различия статского советника. Ничего себе! А ведь я даже не догадывался, что он выслужил такой чин и вышел в отставку с правом ношения мундира.

— Миша! — Старик обнял меня. — Дай-ка посмотрю на тебя. Как ты вытянулся! Растёшь и в высоту, и в чинах, да? Уже губернский секретарь? Не ожидал, что ты такой шустрый. Молодец!

— Я так рад тебя видеть! А то письма шлю, шлю, ответа нет. Даже не думал, что ты приедешь.

— Ненадолго, завтра вечером уеду.

— Как завтра?!

— Разговор у меня к тебе такой, что в письме не напишешь. Обсудим — и вернусь домой, не буду тебя от службы отвлекать. Давай-ка возьмём мне обратный билет, снимем мне номер в гостинице и пообедаем. А после уже и о делах будем.

Поселить дядю оказалось крайне непросто. Жить у меня он отказался категорически. Мол, у него свой режим, и он будет мне мешать. Хотя, подозреваю, что это я бы ему мешал, ну и ему хотелось большего комфорта, а не тесниться в холостяцкой берлоге. Тогда я повёз его в гостиницу «Петербургская», считавшуюся лучшей в городе, но там ему не понравилось. Как он сказал, во-первых, слишком шумная, во-вторых, слишком дорогая. Притом что за номер собирался платить я.

Следующей стала гостиница Вермана, которая тоже дяде не понравилась. На этот раз его не устроили конка под окнами и девица за стойкой, которая как-то не так на него посмотрела.

На моё счастье, в этот момент появился сам хозяин гостиницы, Фёдор Карлович Верман. Упитанный мужчина с усами, он тут же подскочил к дяде и уважительно поклонился.

— Ваше высокородие, быть может, я могу показать вам номер? Исключительно для вас есть замечательные комнаты с окнами во двор. Там тихо, и даже утром дворник вас не побеспокоит.

— Грязь, что ли, там разводите?

— Никак нет, ваше высокородие, там цветник, а дворник метёт в обед, чтобы не будить постояльцев по утрам. Кроме того, в стоимость номера входит завтрак и турецкий кофе. У нас отличный повар, а горничные все с рекомендациями и безупречной репутацией.

Он продолжал разливаться соловьём, пока дядя не смилостивился и не согласился снять номер. Оставив вещи, мы отправились пообедать в «Упу». Меня там знали и без вопросов отвели нас в отдельный кабинет.

За едой дядя не торопился начинать важный разговор. Он расспрашивал меня о службе, интересовался подробностями расследования и дал несколько дельных советов на будущее. Только когда был доеден десерт и нам подали кофе, дядя откинулся в кресле и спросил:

— Скажи, Миша, кто виновен в гибели рода Скуратовых?

Я поперхнулся от неожиданности.

— Известно кто — Басмановы.

Дядя отхлебнул кофе и поморщился.

— Басмановы были врагами Скуратовых несколько веков и сходились с твоими предками не раз. Но до резни дело ни разу не доводили. И вот вопрос — как так случилось, что в этот раз твой отец не смог защититься?

Глава 3 - Вокзал на троих

— Где были ваши служилые люди во время нападения? Ты ведь был там, Миша. Ты помнишь?

Взгляд дяди был словно острый клинок, поднесённый к моему горлу. И требовал немедленно дать ответ на вопрос.

«Ворота во двор усадьбы выбило ударом магии, швырнув тяжёлые створки на землю. И в проём потекли люди Басмановых, тут же открывая огонь по окнам особняка. Грохотали выстрелы, пороховой дым плыл седыми прядями, мешаясь с истошными криками раненого».

Воспоминания накатили на меня волной, захлёстывая с головой. И я непроизвольно попытался вынырнуть из них, не желая заново переживать болезненные моменты. Но Захребетник помешал это сделать. Левой рукой, холодной, как лёд, он сжал моё сердце, замораживая чувства до абсолютного нуля. А правой схватил меня за волосы и «притопил» словно щенка, заставляя захлёбываться памятью и глотать горькие минуты. Я смотрел студёными глазами в собственное прошлое и видел всё как в первый раз.

«Вж-ж-ж-ж-дых!

Прозрачное облако дрожащего воздуха, похожее на огромный кулак, врезалось в нападающих. Четверо рухнули в пыль: один дёргался в пыли, а трое остались лежать без движения, залитые кровью. Остальные стрелки по команде отступили за ворота. Перешагивая через тела служилых людей Скуратовых, растерзанных злым колдовством прямо на входе.

Из дома выбежал старший Скуратов. Магическая сила клубилась вокруг него плотной грозовой тучей. Вот только для этого он выжал почти досуха весь резерв. А канал, связывающий его с родовым истоком, дрожал и пропускал через себя слишком мало силы. А Скуратов тратил её слишком быстро, пытаясь прикрыть троих служилых людей, лежащих ранеными на крыльце.

Скуратов швырнул в ворота ещё одно облако дрожащего воздуха и остановился посреди двора. Развёл в стороны руки, заставляя воздух гудеть и искриться короткими молниями, собираясь призвать Хранителей.

Но он не успел. В воротах появился Гробовщик, воевода Басмановых. И от их истока к убийце тянулся полноводный канал силы. Убийца взмахнул рукой, будто ударяя невидимой плетью. И магический кокон вокруг старшего Скуратова взорвался вихрем огня».

«Хватит с тебя, — шепнул Захребетник и отпустил меня. — Ты увидел достаточно».

Я открыл глаза и почти минуту смотрел в пустоту, осмысливая увиденное.

— В усадьбе было всего пятеро служилых людей. Двое погибли у ворот, остальных расстреляли в первые минуты боя.

— А остальные? У вас ведь была сильная дружина, человек сто, не меньше.

— Не знаю, дядя. Я тогда только приехал в усадьбу из университета, да и не интересовали меня эти дела.

— Я так и подозревал. Потому и провёл по-тихому небольшое расследование.

Он сделал паузу, допив кофе и вздохнул.

— Вас предали, Миша, сразу с нескольких сторон. И есть подозрение, что Басмановы только воспользовались подвернувшейся возможностью.

У меня пальцы сами сжались на подлокотниках кресла.

— Кто? — единственное, что я мог выдавить из себя.

— За день до нападения ваш воевода Иван Тетерин увёл почти всех служилых людей на «учения». А месяц назад он всплыл в столице при больших деньгах.

— Вот как. — Я потянулся к Захребетнику и вписал это имя в список мести.

— Это ещё не все предатели. — Дядя посмотрел мне в глаза. — Но ты дашь мне клятву, что не будешь им мстить.

Я почувствовал, как во мне начинает бурлить холодная ярость.

— Не мстить? За смерть мамы, сестёр, отца, брата? Дядя, ты в своём уме? Я должен их простить и подставить другую щеку? Зачем ты вообще тогда о них заговорил?

— Они слишком сильны, Миша. Полезешь мстить и сдохнешь ни за грош. А говорю про них, чтобы ты не доверился им в будущем и не пропал от их подлости.

— Дядя, я должен знать.

— Поклянись, что не будешь мстить.

«Дай ему слово, — хмыкнул Захребетник. — Мстить буду я, а ты лишь смотреть».

— Обещаю, что не трону их пальцем и буду держаться подальше. Кто они?

Дядя пожевал губами и сказал одно слово:

— Бельские.

Младшая ветвь нашего рода. Любимые родственники, которых родители всегда с радостью принимали у нас в усадьбе. С молодыми Бельскими брат водил близкую дружбу, а мне они не слишком нравились. Я даже не вспомнил о них, когда решал, куда мне податься после того страшного дня.

— За что они так?

— Не знаю, — дядя передёрнул плечами. — Но насколько я изучил людей, причина всегда в деньгах и власти. Меня твой отец не посвящал, какие с ними дела ведёт, но наверняка там был денежный интерес. Теперь уже не узнаешь — в голову к старшему Бельскому, не помню, как его, не залезешь. Но в тот день он проводил какой-то ритуал недалеко от вашей усадьбы.

— Он заблокировал наш исток, — щёлкнуло у меня, и непонятные моменты из воспоминаний встали на своё место. — Чтобы лишить отца силы?

— Подозреваю, что да.

Я закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул. Вот, значит, как? Что же, я запомнил виновных. И заставлю Захребетника выполнить договор. Всех, до последнего человека!

«А в голову Бельскому мы обязательно заглянем, — кровожадно ухмыльнулся Захребетник. — Есть кой-какие средства, чтобы разговорить человека».

— Ещё один момент, Миша. У вас должны быть родовые счета в банках. И средства на них лежат очень немаленькие. Тебе стоит заняться их поиском.

— Угу.

Продолжая думать о мести, я кивнул, не задумываясь над сказанным. Зато Захребетник отреагировал на слова дяди с энтузиазмом.

«Вот это очень хорошо! Деньги нам понадобятся обязательно. Можешь не запоминать, — он усмехнулся, — я всё равно потом напомню. Кстати, что-то старик бледновато выглядит. Ты бы вывел его прогуляться, свежим воздухом подышать».

Так я и сделал. Разговор всё равно закончился сам собой, и обсуждать больше было нечего.

***

Развеяться дядя был не прочь, но гулять не захотел. Вместо этого он велел отвезти себя к Коршу. Швейцар на входе в губернское управление встал навытяжку, увидев мундир дяди, и рявкнул во всё горло:

— Добро пожаловать, ваше высокородие!

Дядя сдержанно кивнул, но я заметил, что старику приятно такое обращение, он явно скучал по службе.

В кабинет к Коршу нас пригласили без задержки. А сам он вышел из-за стола и поспешил навстречу дяде.

— Не удержался-таки, Сыч! Решил лично проверить, как я твоего родича устроил?

— Я просто в гости, Коршун. Почему бы и не навестить ученика? Или ты не рад меня видеть?

Слушая их разговор, я всё больше убеждался, что у этих двоих была очень бурная молодость. Значит, Корш ученик дяди? Ещё бы узнать, чему именно дядя его учил. Или это образное выражение? И точно так же лет через двадцать уже Корш будет называть меня учеником.

«А мне интересно, — не мог не влезть Захребетник, — Сыч и Коршун — это дружеские клички или официальные оперативные псевдонимы?»

Оба статских советника, один в отставке, другой действующий, сыпали незнакомыми именами и названиями, посмеиваясь одним им понятным шуткам. Пока наконец Корш не обратил внимание на меня.

— Что, Сыч, отпустим молодое дарование? Что он мается, всё равно наших разговоров не понимает.

— Иди, Миша, — кивнул дядя. — Завтра к обеду приезжай, проводишь меня на поезд.

— А мы с тобой, — донеслось до меня, когда я выходил из кабинета, — ко мне сейчас поедем. У меня для такого случая как раз припасена бутылочка…

Я улыбнулся и закрыл дверь. Пусть пообщаются, дяде это будет в радость.

***

На следующий день я провожал дядю на поезд и старался не показать накатившую грусть.

— Жаль, что ты так быстро уезжаешь.

— Привыкай быть один, — дядя после посиделок с Коршем выглядел слегка помятым и мрачным. — Мне не так много осталось.

Он тяжело посмотрел на меня, заметил печаль во взгляде и смягчился.

— Всё будет хорошо, Миша. У тебя всё впереди: и карьера, и семья. Кстати, Корш хочет сделать тебе интересное предложение.

— Какое?

— Он сам скажет. Хорошо подумай, принимать его или нет. Указывать тебе я не буду, но даю тебе слово: Коршу можешь верить. Он человек надёжный, не обманет. И за людей своих стоит горой, никого не бросает.

Дядя обернулся, будто проверяя, что поезд не уйдёт без него, и продолжил:

— Но если согласишься на его предложение, то не забывай, кто тебя двигал. И покровителя не меняй — предателей никто не любит. Верность в нашем деле ценится на вес золота. Понял?

Я кивнул.

— Вот и молодец. Всё, пойду я в поезд: долгие проводы — лишние слёзы.

Мы обнялись, и старик зашёл в вагон. Уже на лесенке он обернулся.

— Поедешь в отпуск на воды, заезжай, проведай старика. И писать не забывай!

Он махнул рукой и исчез в вагоне. А через пять минут состав тронулся, снова оставляя меня в одиночестве.

«Вот ты неблагодарный! — возмутился Захребетник. — Я, между прочим, всегда с тобой».

«Увы, увы, от тебя даже в ванной комнате не скроешься».

«Очень надо за тобой подглядывать, — фыркнул он. — Да и что я там не видел?»

Я вздохнул и не стал продолжать бесполезный разговор. Лучше поеду на службу, помогу Саратовцеву, а то он скоро там ночевать будет.

***

В субботу утром я снова оказался на вокзале. Провожать Зубова прибыл едва ли не весь его полк. И не поленились ведь подняться! А помимо сослуживцев явились компаньоны Григория по кабакам, карточным столам и разного рода увеселительным заведениям. Процессия из экипажей заняла всю улицу. Извозчик нам гордо сообщил, что «этаким манером» не провожали даже губернатора.

Отмечать проводы зубовские товарищи начали ещё по дороге. Моё присутствие, на которое так рассчитывал Зубов, удержало их лишь от того, чтобы поить его самого, себе провожающие ни в чём не отказывали.

Из экипажей то и дело доносились хлопки — вылетали пробки из бутылок с шампанским, заставляя прохожих шарахаться. Зубов, едущий во главе процессии, завистливо вздыхал.

Дорога до вокзала заняла около часа, и большая часть тех, кто ехал в кавалькаде, к моменту прибытия находилась уже изрядно навеселе. Меньшая часть тоже была навеселе, но пока не изрядно. Трезвых осталось двое, Зубов и я. Зубов по-прежнему соблюдал обет трезвости, который вынужден был дать, а я не пил из солидарности с ним. Должен же быть в компании хотя бы один трезвый провожающий. Дабы проконтролировать тот факт, что мы провожаем того, кого надо, туда, куда ему надо.

«Да о чём тут думать, — загоготал Захребетник. — Адрес давно известен! Третья улица Строителей, дом двадцать пять, квартира двенадцать. А кого отправлять, то уже вопрос десятый».

Естественным образом сопровождать Зубова в его метаниях по вокзалу пришлось опять-таки мне. Погрузить в багажный вагон пушку и парадный портрет оказалось непростым делом. Сначала следовало взвесить и измерить багаж, затем оплатить в кассе его провоз согласно прейскуранту, получить квитанцию об оплате и уже с этой квитанцией сопровождать груз к багажному вагону. На вопрос Зубова, нельзя ли отдать квитанцию носильщику, строгий седой кассир категорически ответил:

— А ежели вы по прибытии багажа в пункт назначения чего-то не досчитаетесь? Кто отвечать будет, носильщик?

— Да почему же не досчитаюсь?

— Да мало ли что! Всякое бывает. Мы, конечно, стараемся ворьё на вокзал не допускать, но за всеми разве уследишь?

— Хотел бы я посмотреть на того вора, который решит незаметно утащить чугунную пушку и парадный портрет, — фыркнул я.

— А вы не смейтесь, ваше благородие, — насупился кассир. — Ворьё, оно такое. Давеча вот в саду купца Савраскина мраморную чашу в три обхвата от фонтана отломали и унесли, чуть не средь бела дня! А у него там и сторож, и две собаки злющие. А у нас тут вокзал, к каждому носильщику сторожа с собакой не приставить. Так что порядок такой, что своё имущество надобно сопровождать до багажного вагона и следить за погрузкой самолично. После, как погрузят, они вам на квитанцию печать поставят.

Ну, что тут сказать. Хорошо, что приехали мы за два часа до отправления! Другое дело, что провести это время Зубов планировал совершенно иначе, но тут уж человек предполагает, а располагает известно кто. Теперь уже, после всех проволочек с багажом, времени оставалось не так много.

Носильщик, одетый в униформу, толкал тележку с погруженными на неё пушкой и замотанным в холстину портретом, мы с Зубовым шагали следом. «Чистую» благородную публику, пассажиров первого и второго класса, мы уже миновали, нарядные синие и золотисто-жёлтые вагоны остались позади. Мы шли мимо зелёных вагонов третьего класса. Впереди были ещё серые — четвёртый класс, и лишь в самом конце состава находился багажный вагон.

Носильщик покрикивал, люди на платформе расступались. Эта публика, в отличие от «первоклассных» пассажиров, ротозейничать не стеснялась. При виде пушки люди изумленно открывали рты и показывали на неё пальцами. Мальчишки свистели, бабы крестились, какая-то толстуха с перепугу уронила корзину, из которой высыпались и раскатились по платформе яблоки.

— Ну чего вы глядите! — увещевал толпу носильщик. — Орудиев не видали? Прочь с дороги, а то вот сейчас как стрельнет!

Люди поспешно расступались.

— Надо было пушку тоже в холстину замотать, — сказал я.

— Шутишь? — отозвался Зубов. — Разве же тогда мы бы произвели такой фурор?

Он горделиво приосанился.

— Григорий Николаевич! — донёсся до нас запыхавшийся женский голос.

Мы обернулись.

По платформе, подобрав юбку, бежала дама в розовом платье. Бегать ей определенно приходилось нечасто. Дама запыхалась, раскраснелась, её пышная грудь вздымалась, а из причёски выбились пряди волос. Дама прижимала к себе изящную плетёнку.

Глава 4 - Дама с собачкой

— Григорий Николаевич! Ах, как я рада, что успела вас застать!

Дама сияла счастливой улыбкой.

— Приветствую, — сказал Зубов. Как мне показалось, несколько растерянно. И склонился в учтивом поклоне.

— Я ненадолго, — тяжело дыша, проговорила дама. — Вы ведь понимаете, как нелегко мне было вырваться! Но я не смогла, просто не смогла позволить вам уехать, не услышав от меня нежных слов прощания!

— Весьма признателен, — пробормотал Зубов. — Право, это очень мило с вашей стороны. Только я сейчас, видите ли, несколько занят. Поезд скоро отходит, а мне надо проследить за погрузкой багажа, — он кивнул на тележку. — Прощальные подарки товарищей.

— О да, я очень хорошо понимаю ваших товарищей! Как же можно отпустить такого человека, как вы, не вручив ему памятного подарка? Вот! Это вам от меня. — Дама, встав на цыпочки, приблизила губы к уху Зубова и томно прошептала: — На память о наших встречах!

После чего вручила Зубову плетёнку. Тот заглянул внутрь. И с некоторым ошалением вытащил нечто, показавшееся мне поначалу большим комком пушистой рыжей шерсти.

Нечто зевнуло, продемонстрировав нежно-розовую пасть с острыми белоснежными зубами. Затем угольно-чёрные внимательные глаза посмотрели на Зубова. Так, словно их обладатель решал, стоит ему доверять Григорию или нет.

— Ну разве не прелесть? — всплеснула руками дама. — Рыженький, в тон ваших усов! Я долго думала, что вам подарить, и решила, что такой подарок будет самым чудесным напоминанием обо мне!

Дама чмокнула щенка во влажный чёрный нос. Пролепетала:

— Прощайте, Григорий Николаевич, я всегда буду помнить о вас, — так же нежно поцеловала в щёку Зубова, развернулась и убежала.

Зубов остался стоять, держа в руках щенка.

— Ну и что это такое было? — передразнил Зубова я. Эту фразу он произнёс, когда из нашей квартиры вылетела «бросившая» меня просто Мария.

— Да чтоб я знал, — пробормотал Зубов.

— Ну, кто это хотя бы?

— Да представления не имею! Какая-то дама.

Я фыркнул.

— Вижу, что не кавалер. А имя у дамы есть?

— Наверняка. Но я его, хоть убей, не помню. Был бы пьян — может, вспомнил бы. А с трезвых-то глаз… — Зубов озадаченно почесал в затылке.

Щенок у него в руках вдруг заёрзал. Я сообразил, что сейчас может произойти, раньше, чем Зубов. Схватил его за руки и вытянул их вперёд. Лужа, которая должна была оказаться у Зубова на мундире, вылилась на платформу.

— Чёрт знает что! — объявил Зубов. — Миша, забери его!

Он попытался всучить щенка мне.

— Бог с тобой, — открестился я. — Куда мне собаку? Меня целыми днями дома не бывает.

— А мне куда?

Зубов беспомощно смотрел на щенка. Тот, подумав, лизнул ему руку и одобрительно завилял хвостом.

— Носильщик, — напомнил я. — Уже вон где!

Пока мы общались с неопознанной дамой, носильщик успел уйти далеко, он уже подходил к багажному вагону. Мы бросились догонять.

— А это что? — изумленно спросил проводник багажного вагона, когда вслед за пушкой и парадным портретом Зубов как ни в чём не бывало всучил ему плетёнку с щенком.

— Как что? — возмутился Зубов. — Багаж!

— Но в квитанции собака не значится…

— Как это не значится? — Зубов заглянул в квитанцию. — Вот, видишь, русским языком сказано: парадный портрет в золочёной раме. Или ты, может, неграмотный?

— Грамотный, как же неграмотный, — обиделся проводник, крепкий румяный детина. — Вижу, про портрет написано. И что же?

— То, что на портрете я изображен с собачкой в руках! Стало быть, собачка — часть портрета. Что тут непонятного?

Проводник от изумления потерял дар речи. Зубов попытался было удалиться, но проводник оказался не лыком шит. Опередив нас буквально на мгновение, он заслонил выход из вагона своей могучей фигурой.

— Так не пойдёт, ваше благородие, — категорически объявил он. — Как там чего на портретах изображается, это мне неведомо, но ежели собачка у вас предмет от портрета отдельный, то и в квитанции она должна быть предмет отдельный. А то непорядок.

— Это что же мне теперь, обратно в кассу топать через всю платформу? — взъярился Зубов. — Да ты в своём ли уме? Тебе такое дело доверяют, бесценной породы собачку доставить в столицу, а ты нос воротишь?!

— Погоди, Григорий, не кипятись, — остановил его я. Повернулся к проводнику. — Есть у тебя карандаш?

— Конечно. Как не быть. — Проводник протянул мне чернильный карандаш.

Я взял квитанцию и дописал внизу: «Собачка рыжая в корзине — 1 шт.».

«Дама сдавала багаж, — заржал Захребетник. — Картину, корзину, картонку и маленькую собачонку! Дама у нас, конечно, так себе — с усами, — зато остальное сходится».

— Теперь всё в порядке?

Я вернул карандаш проводнику. Вместе с полтиной, которую сунул ему в руки догадливый Зубов.

— Теперь другое дело, ваше благородие! — обрадовался проводник. — Не извольте сомневаться, доставим вашу животную в целости и сохранности.

Зубов похлопал его по плечу и наказал не жалеть для собачки овса, он на ближайшей станции проверит. Проводник пожелал Зубову счастливого пути, и мы пошли обратно.

Билет Зубов взял во второй класс. Для того чтобы вернуться к его вагону, нам предстояло вновь пройти вдоль всего состава.

Народу на платформе было по-прежнему много. Люди обнимались, прощались, садились в вагоны и махали друг другу сквозь оконные стёкла.

Я почувствовал подступающую грусть.

Зубов уезжает. Дядя, едва мы успели встретиться, уехал. Даже не поговорили толком. Мария, не к ночи будь помянута, и та уехала! Вот уж по ком я скучать не буду, боже упаси, но сам факт? Все куда-то едут. Даже щенок, так ловко подброшенный Зубову неизвестной дамой! А я остаюсь…

Мы миновали уже половину платформы, когда раздался дальний паровозный гудок.

— Проходящий из Орла, — солидно прокомментировал кто-то. — Завсегда в этот час идёт, строго по графику!

Движение толпы как-то само собой прекратилось. При такой заполненности платформы предосторожность вполне разумная. Кто-нибудь неловко отскочит, пропуская тележку с багажом, толкнёт другого, а тот не дай бог оступится да свалится на рельсы, прямо под проходящий поезд.

Мы с Зубовым тоже остановились. Поезд приближался. Внимание людей, толпящихся на платформе, переключилось на него. И было на что посмотреть! Новенький, современный, разработанный по самым передовым технологиям локомотив работал без угля, на одном только малахириуме.

Привычной трубы у паровоза не было. А соответственно, не летела сажа, из-за которой обычные паровозы окрашивали в чёрный цвет. Круглый котёл был зелёным, с малахитовыми разводами, фары обведены золотом. Излишки пара стравливались через позолоченные трубы по бокам от котла, а в центре сверкал герб: двуглавый дракон.

Паровоз дал ещё один гудок — теперь уже, из-за близкого расстояния, такой громкий, что у меня зазвенело в ушах. Из труб повалил пар. Уже можно было разглядеть во всех подробностях и котёл, и герб, и фары! Я залюбовался.

— Красавец, — откликнулся на мои мысли Зубов. — Загляденье! И не дымит, не то что прежние.

Мы подождали, пока грохочущий состав пронесётся мимо.

Потом двинулись было дальше, когда позади вдруг раздался визгливый бабий крик.

— Ох, батюшки! Прямо на рельсу упал, болезный! Сейчас его паровоз переедет.

— Да как же переедет, дура, — осадил тётку мужской бас. — Паровоз только что мимо прошёл, теперь уж другого долго не будет.

Мы обернулись. На рельсах лежал человек.

— Пьяный, должно быть, — предположили в толпе.

— Эй, мил человек! Вставай. Чего разлёгся?

— Али, думаешь, в баню пришёл? Веника дожидаешься?

В толпе засмеялись. Человек не шевелился. Это мне не понравилось, я нахмурился.

— Гриша, ступай к своему вагону. Тебя там провожающие дожидаются.

— А ты?

— Тоже скоро приду.

Я спрыгнул с платформы на рельсы и подошёл к лежащему.

«Вот те раз», — прокомментировал Захребетник.

Голова человека оказалась странно вывернута. Люди, стоящие на платформе, не могли этого рассмотреть и пока ещё ничего не понимали.

«Виском о рельсы, — определил Захребетник. — Высота небольшая, но ему хватило, умер мгновенно. Не повезло. Что тут ещё скажешь».

Я присел над лежащим. Натянул на руки перчатки, с некоторых пор всегда носил их с собой.

— Что там с ним, Миша? — нетерпеливо окликнул Зубов. Он, разумеется, никуда не ушёл. — Пьян мертвецки?

— Угу. Мертвее некуда.

Я перевернул упавшего на спину. Голова его запрокинулась, глаза были открыты. Он смотрел в небо остановившимся взглядом.

На платформе наступила тишина, а потом завизжала женщина. Крик тут же подхватила ещё одна.

— Тихо! — прикрикнул я. — Григорий, будь добр, отправь кого-нибудь за полицией. Ну, или кто тут у них за порядком следит. Не лежать же ему на рельсах.

«Погоди с полицией, — вмешался Захребетник. — Что-то не нравится он мне».

«Знаешь, если бы ты признался, что тебе нравятся трупы, я бы насторожился…»

«Да погоди, говорю! Неужели ты не чуешь?»

«Что?»

«То, что от него магией разит за версту!»

Захребетник перехватил управление и нацепил на нос регента. Мир вокруг окрасился в серые тона, зато грудь покойника в буквальном смысле слова озарило сияние.

— Ого! — вырвалось у меня.

Захребетник был прав. Магией от незнакомца действительно разило. Я расстегнул его сюртук. Отметил про себя, что одежда куплена в магазине готового платья, однако сукно неплохое, а из кармана для часов свисает серебряная цепочка. Покойник не роскошествовал, но и не нищенствовал. Такие обычно путешествуют в третьем классе.

Я полез во внутренний карман сюртука. Извлёк бумажник и паспорт. Портсигар. По виду серебряный, но слишком лёгкий, скорее всего, крашеное олово. И всё. Других вещей в карманах не было, а среди тех, что я извлёк, не оказалось ни одной магической. Однако покойник упорно продолжал светиться.

Захребетник вздохнул.

«Всему тебя учить надо! Подкладку сюртука оторви… Да не с этой стороны! С правой».

Я надорвал подкладку. И тут же пальцы наткнулись на какой-то металлический предмет. Я дёрнул сильнее, расширив прореху, и вытащил металлическую шкатулку. Небольшую, плоскую, но очень тяжёлую.

«Свинец, — определил Захребетник. — Умно! Отлично экранирует магию. Без меня фиг бы ты догадался регентом на него посмотреть, так и прошёл бы мимо… Открывай!»

«Как? Тут даже замка нет».

Крышка шкатулки прилегала к краю так плотно, что даже булавку не просунуть. И была совершенно гладкой, ни намёка на то, что где-то здесь присутствует запирающий механизм.

«Хм-м, — прокомментировал Захребетник. — Всё интереснее и интереснее».

Моя ладонь провела по краю крышки. Я почувствовал покалывание в пальцах и то, как нагрелся под ними свинец. Но шкатулка открываться не спешила.

«Скажите пожалуйста! Какие мы гордые, — возмутился Захребетник. — А ничего, что я этими руками дверь в хранилище малахириума открыл?»

Шкатулка нагрелась ещё больше. Из-под крышки, с той стороны, где она примыкала к корпусу, посыпались магические искры, прямо мне на пальцы. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. И вдруг крышка подалась вверх. Резко, как будто по ней ударили изнутри.

Удар был таким сильным, что крышку оторвало. Я посмотрел на мелкие зазубрины в том месте, где должны были находиться петли.

«А чё она? — немедленно занял оборонительную позицию Захребетник. — Ну, пережал маленько. Бывает… Зато смотри, что нашли».

В шкатулке лежал каменный брусок. Просто кусок необработанного камня, занимающий собой всё пространство — видимо, его отпилили от большой глыбы строго по размеру.

Я перевернул свинцовый ящичек, и камень оказался у меня в руках. Зелёного цвета, похожий на малахит, но без его завораживающих разводов. Да и в принципе с этим куском что-то было не так. Например, магия, которую он излучал. Магию малахита я чувствовал совершенно иначе. А эта и не настолько сильная — куском малахита такого размера можно десяток паровозов разогнать, — и в принципе какая-то другая.

«Ничего не понимаю, — озадаченно проговорил я. — Что это?»

«Я тоже ничего не понимаю, — проворчал Захребетник. — Магия есть, но мне она не нравится. Я такое не ем».

«Мне это тоже категорически не нравится. Нужно вызывать Корша».

— Что тут стряслось, ваше благородие? — К краю платформы пробился человек в мундире железнодорожника.

— А вы кто?

— Дежурный смотритель, Зеленчук моя фамилия. Их благородие говорят, убился кто-то?

Рядом с Зеленчуком стоял Зубов.

— Коллегия Государевой Магической Безопасности, — сказал я. По случаю торжественных проводов был без формы, но удостоверение по привычке носил с собой. Показал его смотрителю. — Вот что, Зеленчук. У вас же тут есть телефон?

— Есть, а как же! И у начальника станции в кабинете есть, и…

— Тогда беги звонить, — перебил я. — Прежде всего в Губернское Управление Ивану Карловичу Коршу. Скажешь, что Михаил Дмитриевич Скуратов просит его срочно прибыть сюда. Дело безотлагательное. Понял?

— Понял, ваше благородие.

— А по дороге полицию позови. Зевак надо разогнать. Не хватало только, чтобы ещё кто-нибудь на рельсы упал. Всё ясно?

— Ясно, ваше благородие. А с ним-то чего? — Зеленчук посмотрел на мертвеца.

— Ему ты уже ничем не поможешь. Ступай.

«Поскользнулся, упал, — посетовал Захребетник. — Жаль, что уже не очнётся — ни с гипсом, не без! Вот уж с кем я бы не отказался побеседовать».

«Да уж…»

— Мишань, — окликнул меня Зубов.

Я поднял голову.

— Чего?

— Так я не понял — ты всё ещё меня провожаешь? Или уже на службе?

Я вздохнул.

— У меня, Гриша, такая служба, что я всегда на ней.

***

С Зубовым мы попрощались, его поезд отходил через пять минут. Григорий пообещал, что помашет мне из окна вагона, когда поезд тронется, и отправился к толпе провожающих.

Зубов сообщил мне свой адрес, в Москве он собирался вернуться на квартиру, где жил до отъезда. Мы договорились, что будем друг другу писать, но я с грустью подумал, что едва ли когда-нибудь соберусь это сделать. А уж у Зубова в руках письменных принадлежностей вовсе никогда не видел.

Если доведётся, встретимся снова. А нет — ну, значит, не судьба.

В иной ситуации я бы от таких мыслей на какое-то время впал в меланхолию, но сейчас мне было категорически не до того. Человек, погибший на путях, оказался чрезвычайно загадочной личностью. Если верить паспорту, Иванов Пётр Петрович, мещанин, уроженец города Чебоксары. При себе у него был билет в вагон третьего класса на тот же поезд, каким уехал Зубов.

«Удивительно редкое имя, — прокомментировал Захребетник. — Наверняка настоящее! А ты уверен, что его не толкнули?»

Такой уверенности у меня, разумеется, не было. Я быстро провёл опрос свидетелей. Пассажиры поезда уже уехали, но провожающих, по счастью, тоже оказалось немало.

Иванов, по их словам, на платформе был один, его никто не провожал. Замотанная в тёплый платок торговка, держащая в руках лоток со знаменитыми тульскими пряниками, сказала, что буквально за минуту до происшествия между ней и упавшим произошёл конфликт. Иванов закурил, дымил прямо на неё, и тётка потребовала, чтобы он отошёл в сторону.

Спорить с визгливой бабой Иванов не стал. Отошёл к краю платформы, и в этот момент показался проходящий поезд. Все смотрели на него, на какое-то время шевеление толпы прекратилось, а потом, когда поезд уехал, толпа зашевелилась вновь. Иванов, стоящий у края, споткнулся и упал на рельсы.

— Да как же это так? — спросил я. — Ни с того ни с сего, стоял-стоял, а потом вдруг взял да упал?

— Да где же ни с того ни с сего, когда на яблоке споткнулся, — солидно прогудел пожилой мужчина в одежде мастерового. — Аннушка, соседка наша, яблоки рассыпала, они по всей платформе раскатились. Что-то сама подобрала, что-то люди подняли, а что-то не заметили. В такой толчее немудрено. А этот бедолага, царство ему небесное, возьми да споткнись.

— Всё верно он говорит, — вмешался парень-семинарист. — Этот господин на яблоке споткнулся! Я тоже видел.

«А я видел, как рассыпались яблоки, — вспомнил я. — Ещё когда мы багаж сдавать шли».

Захребетник хмыкнул.

«Ну, не всем же Аннушкам масло проливать. Некоторые особо талантливые яблоки рассыпают… Н-да, версия, что специально столкнули, мимо. Выходит, он действительно сам упал, не повезло. Давай-ка глянем, что там у него в багаже».

Глава 5 - Узник демонов

Багажа у Иванова оказалось небогато. Пальто, которое он держал перекинутым через левую руку, да небольшой саквояж. Я открыл саквояж. Поморщился — терпеть не могу копаться в чужих вещах. Зато Захребетник чувствовал себя как рыба в воде.

«Тэк-с, ну что тут у нас? Саквояж удобный, из хорошей кожи, но потрепанный. Стало быть, служит не первый год и эксплуатируется регулярно. Внутри стандартный набор командировочного. Смена белья, полотенце, домашние туфли, бритвенные принадлежности… О! — Это я извлёк из саквояжа набор открыток с голыми девицами. — Забирай, пригодится!»

«И не подумаю».

Я сунул открытки туда же, откуда вытащил, — в боковой карман саквояжа. Никаких других бумаг внутри не оказалось. Там не было вообще ничего, что могло бы указать на место жительства погибшего, его родных или знакомых. Непонятно было даже, проживал Иванов в Туле, Москве или где-то ещё.

На всякий случай я осмотрел саквояж с помощью «регента», но тоже ничего не обнаружил. Единственной хоть сколько-то интересной находкой оказалась небольшая фигурка. Я предположил бы, что это брелок для часов или ключей, однако никаких креплений не наблюдалось.

Фигурка представляла собой жабу, почему-то с тремя лапами вместо четырёх, и монеткой во рту. Фигурка была позолочена, а вместо глаз сверкали стекляшки рубинового цвета.

«Да нет, Миша, — задумчиво проговорил Захребетник. — Это не позолота. Это чистое золото. И глазки у неё из настоящих рубинов».

«Ты уверен? — усомнился я. — Владеть такой безделушкой и путешествовать в третьем классе? Что-то тут не складывается».

«Да не сказал бы…» — Захребетник задумался.

— Пода-айте инвалиду, больному, убогому, — донеслось издали.

По платформе ковылял нищий на костылях. Он уже не в первый раз здесь проходил.

«Спроси-ка у него про нашего мертвеца, — сказал Захребетник. — Вдруг знает, кто это».

«Да ему-то откуда знать? К тому же, если бы знал, наверняка и сам бы подошёл да сказал».

«Ох, Миша, Миша. Где ж ты видел попрошаек, которые по доброй воле к полицейским подходить будут?»

«Так я не полицейский!»

«Нет, конечно. Ты гораздо страшнее. Таких, как ты, эта публика в принципе дальней дорогой обходит. А хромой этот, небось, на вокзале целыми днями торчит. Если Иванов тут регулярно бывал, мог примелькаться. Он бы запомнил».

Звучало здраво, но подозвать к себе нищего я не успел. Увидел, что по платформе быстрым шагом идёт Корш. Следом за ним шёл мужчина в форме и фуражке железнодорожника. Судя по тому, с каким почтением кланялись мужчине носильщики, это был начальник станции.

— Здравствуй, Миша, — Корш протянул мне руку.

— Здравствуйте, Иван Карлович. Извините, что побеспокоил…

— Ничего. Попусту ты беспокоить не стал бы. Так что случилось? Кто это? — Корш посмотрел на покойника.

— Судя по документам, Иванов Пётр Петрович. Но у меня нет уверенности, что это настоящее имя. Смотрите, что я у него нашёл.

Я показал камень. Лицо Корша затвердело. Брови сдвинулись. Он, в отличие от меня, сразу понял, что это за находка.

— Камень лежал в свинцовом ящичке, — принялся объяснять я, — вот в этом. А ящичек был спрятан…

— Обожди, Миша.

Корш вдруг обернулся к железнодорожнику, который его сопровождал, и рявкнул:

— Любезный! Я, кажется, просил проводить меня до платформы. Но не до места происшествия, здесь вам нечего делать.

— Но… — пробормотал опешивший железнодорожник.

— Никаких «но»! Государева Коллегия будет проводить дознание. Вас я прошу отойти и удалить отсюда посторонних. Понадобитесь — позову.

Железнодорожник поклонился и засуетился, требуя у полиции разогнать зевак. А Корш повернулся ко мне.

— Давай сюда. — Он забрал у меня камень и шкатулку, в которой тот лежал. Увидев оторванную крышку, приподнял бровь. — Магией было запечатано?

— Так точно. Я открыл. Надо же было посмотреть, что внутри.

Корш покачал головой.

— Силён… С мясом вырвал! Я и не знал, что ты так хорошо владеешь запирающей магией.

— Брат увлекался, — выкрутился я. — И меня научил кое-чему.

— Заметно, что кое-чему, — проворчал Корш. — Впредь постарайся работать аккуратнее! Этак и покалечиться недолго. — Он неодобрительно посмотрел на зазубренный край. — О покойном известно что-то, кроме имени?

— Никак нет.

— Тело осматривал? Вещи?

— Осмотрел. Ничего примечательного, кроме вот этой вещицы.

Я показал Коршу золотую жабу.

— Однако… — Корш вынул из кармана пенсне, надел и покрутил жабу в пальцах, рассматривая со всех сторон. — Тонкая работа. Но клейма мастерской нет… Отдам специалистам. Быть может, сумеют определить ювелира. По вещам — всё?

— Всё. Больше ничего интересного.

— Упал он сам? — Корш перевёл взгляд на покойника. — Или помогли? Что свидетели говорят?

— Говорят, что сам упал. На яблоке оступился, незадолго перед этим тётка на платформе целую корзину рассыпала.

— Ясно. — Глаза Корша нехорошо сверкнули. — Вот ведь как бог шельму метит, а? Не оступился бы — уехал бы, и поминай как звали. А он — вишь! Погоди, мерзавец, дай срок. Мы до вас до всех доберёмся! — Корш с негодованием посмотрел на покойника.

— Кто это, Иван Карлович? И что это за камень?

Корш ответил не сразу. Видимо, размышлял, можно ли делиться со мной информацией. В конце концов сухо, неохотно проговорил:

— Это нефрит. Добывают его в Китае. Магическими свойствами напоминает наш малахириум, но магия нефрита слабее и грязнее. Энергоёмкость у него ниже, соединительные узлы машин от работы с нефритом быстрее изнашиваются. Если взять равные по мощности агрегаты, то один из них, на малахириуме, будет работать месяц, а другой, на нефрите, — едва ли две недели. К ввозу на территорию России нефрит запрещён. То, что ты видишь, — контрабанда. — Корш с отвращением взвесил в руке нефрит. — У этих гадов дело на поток поставлено! Этот твой так называемый Иванов — курьер. Переправляет нефрит туда, где его обрабатывают. Представляешь, сколько кубиков можно изготовить из такого кирпичика? Сколько денег загрести?

— Представляю, — пробормотал я. — Да только кому же его продают? Все государственные предприятия находятся под контролем нашей Коллегии, а у бояр своя магия. И как этот нефрит заряжают, когда опустошится?

— Ох, Миша… — Корш покачал головой. — Эта верёвочка вьётся так далеко и уводит в такое болото, что лезть туда тебе не по чину. Многие знания — многие печали… Всё, ты своё дело сделал. Ступай домой.

— Но…

— Ступай, Миша, — твёрже повторил Корш.

— Я хотел ещё нищего расспросить, он тут на платформе каждый день торчит, — ухватился за соломинку я. — Может, расскажет что-то про этого Иванова?

Корш поморщился.

— Да что он тебе расскажет? Максимум вспомнит, что твой якобы Иванов время от времени садился в московский поезд, только и всего… Нас не интересует личность этого мерзавца. Интересуют его контакты на той стороне. Там, куда он направлялся, куда вёз нефрит. А этой информации опросы свидетелей не дадут… Ты сам-то что тут делал, кстати говоря?

— Провожал товарища.

— Ясно. Ну теперь уж он, я полагаю, уехал?

— Так точно. Уехал давно.

— Ну вот и ты ступай. Константин Львович тебя заждался, поди.

И Корш повернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен.

***

После отъезда Зубова я стал рано вставать. Ночами в квартире стояла полная тишина: никто не шуршал, не пел басом у себя до полуночи и громогласно не храпел под утро. Так что мне ничего не мешало, и я просыпался за час до того, как должен был зазвонить будильник — громыхающий хромированный монстр.

Вот и сегодня я подскочил ни свет ни заря, умылся, позавтракал и решил ехать в управление. Дома всё равно делать нечего, а так хоть займусь чем-нибудь полезным. Так что я прибыл в присутствие за час до начала рабочего дня и уселся за бумаги. И к приходу Саратовцева успел разобраться с целым ворохом документов.

— Доброе утро, Миша, — Саратовцев кинул раздражённый взгляд на стол Аркашки. — Этот опять опаздывает? Я уже устал ему нотации читать, если честно.

Захребетник, которого Аркашка страшно бесил одним фактом своего присутствия, перехватил управление и сурово сдвинул брови.

— Разреши мне его пороть, и через неделю он будет приходить на час раньше.

Саратовцев закашлялся.

— Ну ты скажешь тоже, Мишань. Я бы его и сам ремнём отходил, если честно, но ты же понимаешь, что нельзя.

— Ну или хотя бы поколачивать слегка для вразумления, — продолжал гнуть свою линию Захребетник. — Обещаю проводить экзекуции вне управления, чтобы не нарушать правила.

— Прости, но я как начальник не могу одобрить такие методы.

Дверь в кабинет со стуком распахнулась. Мы обернулись и увидели на пороге Аркашку. Мундир на нём был мятый и местами заляпанный жиром. Во всклокоченных волосах застряли жёлтые соломинки. Глаза у него были красные и какие-то мутные. И даже до меня донеслись «ароматы» сивухи и жуткого перегара. Похоже, наш молодец всю ночь что-то праздновал и явился на службу прямо из кабака.

— Ага! — Лицо Аркашки исказила злая гримаса. — Про меня небось говорите, да?

— Аркадий… — Саратовцев поморщился

— Аркадий Теодорович, между прочим! — взвизгнул он. — Хватит этой вашей фамильярности! Я требую, чтобы со мной обращались уважительно!

Мы с Саратовцевым недоумённо переглянулись, решая, что делать. Аркашка же, пошатываясь, прошёл через кабинет к своему столу. Оглядел разложенные на нём бумаги и хлопнул по ним ладонью. Обернулся к нам и насупился.

— Сидите, гадости про меня говорите. Про меня! Да я, чтобы вы знали, в гимназии первый ученик был! Только из-за зависти директора, у которого сын дурак дураком, мне золотую медаль не дали! А кто вы такие? Один пьяница подзаборный, другой вошь приблудная. И оба подлизываетесь к начальству, чтобы чины получить. А мне чин более положен! Я лучше вас обоих, понятно? Да ещё и тётку мою с тёплого места выжили. Но ничего! — Он потряс кулаком. — Я выведу вас на чистую воду! Все узнают, чем вы тут занимаетесь и как вы честных людей под каторгу подводите!

— Пожалуй, надо разрешить тебе, Миша, — Саратовцев, прищурившись, смотрел на разошедшегося Аркашку, — применять к этому субъекту рукоприкладство. А то он так сам до каторги договорится и всё наше управление опозорит.

Я кивнул и позвал Захребетника. Самому влезать в драку мне не хотелось, но выступление Аркашки пора было заканчивать. Так почему бы не доставить кое-кому удовольствие, совместив с пользой?

«Можешь его пару раз стукнуть. Только без членовредительства! Исключительно для приведения в чувство».

«Не извольте беспокоиться, ваше благородие, — съехидничал Захребетник, — сделаю всё в лучшем виде. Будет как огурчик! Такой же в пупырышку».

Захребетник перехватил управление, демонстративно скинул сюртук и закатал рукава рубашки.

— Думаешь, я тебя боюсь? Ворюга! Из-за тебя пришлось этому дураку-портному кланяться, чтобы новый мундир пошил.

Аркашка поднял руки и встал в неумелую стойку, сжав кулаки.

— Да я тебе сейчас рожу начищу! Ты у меня будешь прощения просить и на коленях ползать!

Он изобразил пару ударов по воздуху, пошатнулся и стал трясти головой. Отступил назад, споткнулся об угол стола и задницей рухнул на стул. Обвёл нас пьяным взглядом, запрокинул голову и захрапел на весь кабинет.

— Вот ведь скотина! — возмутился Захребетник, обиженный, что драка отменяется, и вернул мне контроль.

Саратовцев подошёл к Аркашке и стал хлопать его по щекам.

— Сударь! Извольте прийти в себя и покиньте управление немедленно! Здесь вам не трактир и не ваша спальня!

Но тот лишь вяло отворачивался и даже глаз не открывал.

— Да что ты будешь делать!

— Костя, давай я позову Матвеича и Спиридоныча, пусть погрузят его, и Кузьма отвезёт тело домой. Толку сегодня с пьянчуги всё равно не будет.

— Ты прав, ну его к лешему.

Саратовцев вздохнул, бросил взгляд в окно и неожиданно весь подобрался.

— Мишань! Посмотри!

Я кинулся к окну и увидел, что возле входа в управление остановились два экипажа. Из которых вышел Корш и ещё несколько человек в мундирах нашего ведомства.

— Как же некстати! Вот позору-то сейчас будет. А если проснётся и ляпнет чего-нибудь, то и вовсе…

— Слушай, давай его спрячем! Чтобы он Коршу вообще на глаза не попался.

— Куда? В архив нельзя, там Ангелина Прокофьевна. Не надо её пьяным Аркашкой травмировать.

— В кладовку его, где уборщицы швабры хранят. Там темно, пусть спит себе, пока не протрезвеет.

— Вариант. Раз-два, взяли!

Мы подхватили Аркашку под руки, поставили на ноги и потащили из кабинета. Он свесил голову на грудь, еле-еле перебирал ногами и бессвязно лопотал:

— …меня узнаете… Я вам всем… У тётушки такие связи…

Не церемонясь, мы вывели его в коридор и запихнули в кладовку, усадив на пустую бочку и оперев о стенку.

— Идём, — потянул меня Саратовцев обратно в кабинет, — тебе мундир надеть надо, пока Корш не вошёл.

Я как раз успел натянуть форменный сюртук, когда дверь отворилась и в кабинет вошла целая делегация. Вперёд шёл Корш, а за ним ещё трое человек: дородная дама с высокой причёской, юнец в новеньком мундире и средних лет мужчина в пенсне.

— Добрый день, судари мои, — Корш пребывал в чудесном расположении духа, — а я к вам с добрыми новостями. Губернское управление не может равнодушно смотреть на бедственное положение, в каком оказался Тульский филиал ведомства. А потому разрешите представить вам новых сотрудников городского управления.

Не успел он вытянуть руку, как в коридоре что-то глухо бахнуло, и послышался крик:

— Замуровали, демоны!

Снова что-то загрохотало, заставив Корша нахмуриться. А затем дверь в кабинет распахнулась, явив перед очи начальства Аркашку, в сюртуке с оторванным рукавом и бешено выпученными глазами.