Челночница. Назад в СССР

Глава 1. Сквозь туман

Битцевский парк. Москва, лето. 2025 год

Я ненавижу бегать по утрам.

Утро это время для сна. Для неспешного кофе в постели, для того, чтобы ненавидеть мир ровно до одиннадцати, когда он наконец становится сносным. Но тренер сказал: «Кардио должно быть регулярным, София. Или ты бегаешь по вечерам, или твоя задница никогда не влезет в те джинсы, которые ты купила на распродаже». Джинсы висели на спинке стула уже две недели, дожидаясь своего часа, и я сдалась.

Июльский вечер в Москве, это почти подарок. Еще светло, но уже не жарко, птицы поют свои последние концерты, а парк наполняется той особенной предзакатной тишиной, когда город где-то далеко гудит, но здесь, среди деревьев, его почти не слышно.

Я бежала по асфальтированной дорожке Битцевского парка, и мои кроссовки мерно постукивали по покрытию. В ушах играл плейлист, составленный специально для пробежек, бодрый, ритмичный, без лишней лирики. Телефон был закреплен на предплечье в специальном держателе, розовом, с котиками. Мне было восемнадцать, и я имела право на розовый с котиками.

Я думала о ЕГЭ. Черт бы побрал этот ЕГЭ. Три года подготовки, репетиторы, бессонные ночи, зазубренные правила и формулы, и вот результат. Русский — 89, профильная математика — 76, обществознание — 82. Не провал, конечно, но и не триумф. На бюджет в приличный вуз с такими баллами можно было не рассчитывать. Платное... платное стоило денег, которых у мамы после развода с очередным "дядей Сережей" было не так уж много.

«Может, пойти на психолога? — думала я, перепрыгивая через торчащий из асфальта корень. — Или на журналиста? Там конкурс меньше. Или вообще взять год перерыва, gap year, как эти из запрещенного Инстаграма, улететь куда-нибудь в Азию работать удаленно...»

Удаленно я, правда, не умела ничего, кроме как постить смешные картинки в телеграм-канал с подружками, но это были детали.

Я бежала уже минут двадцать, когда заметила, что дорожка начала петлять сильнее обычного. Я знала Битцевский парк неплохо, мы с мамой жили в Ясенево, и парк был главным местом для прогулок. Но сейчас, в вечернем свете, мне показалось, что я забежала куда-то не туда. Деревья стояли плотнее, фонари горели реже, и асфальт под ногами стал более потрескавшимся.

А потом я увидела туман.

Он возник внезапно, как будто кто-то невидимый открыл дверь в огромный морозильник. Плотная, молочно-белая стена перегородила дорожку метрах в десяти впереди. Это было странно, ведь июнь, вечер, никакого тумана не обещали, и вообще в парке никогда не было такого, чтобы туман стоял стеной.

Я сбавила шаг, перешла на быструю ходьбу. Может, это просто испарения после дождя? Но дождя не было уже неделю. Может, болото рядом? Но я не помнила здесь никакого болота.

Я приблизилась к туману. Он выглядел... плотным. Не как обычный туман, сквозь который видно очертания деревьев, а как густая белая взвесь, которая не пропускала свет. Я протянула руку, ладонь вошла в туман и исчезла. Я почувствовала прохладу и что-то еще, какое то странное ощущение, будто воздух стал чуть более вязким, как вода в бассейне.

Надо было поворачивать назад. Это было единственное разумное решение. Но я, воспитанная на историях о порталах в другие миры (я обожала фэнтези, чего уж там), вдруг подумала: «А что, если там что-то есть?»

Идиотская мысль. Детская. Наивная.

Но я сделала шаг.

И еще один.

Туман уже обступил меня со всех сторон, влажный, прохладный, странно плотный. Я перешла на бег, мне захотелось поскорее преодолеть это странное место. Я бежала и чувствовала, как туман обтекает мое тело, как он сопротивляется движению, словно невидимая рука пытается удержать меня за плечи. В ушах вместо музыки зашумело, как будто плейлист прервался, потом вообще динамики издали противный треск и замолчали.

«Надо вернуться», — панически подумала я, разворачиваясь.

Но сзади был только туман. Сплошной, непроницаемый, белый. Я не видела, откуда пришла. Я не видела ничего, кроме этой белой мглы, кружащейся вокруг меня, как в стиральной машине.

— Черт, черт, черт, — выдохнула я и рванула вперед, просто чтобы вырваться из этого кошмара.

Я бежала, наверное, минуту или две, время будто сжалось, и вдруг туман кончился. Так резко, будто я выскочила из-за кулис на сцену.

Я замерла, часто дыша, и огляделась.

Это был парк. Но не тот парк, по которому я бежала пять минут назад.

Дорожка под ногами была более узкой, асфальт старый, потрескавшийся, местами провалившийся, с торчащими кусками корней. Вокруг росли те же деревья, но они казались неухоженными, дикими, с низко свисающими ветками. Фонари были старые, высокие, на бетонных столбах,они горели тусклым желтым светом, и половина из них не горела вовсе.

В нос ударил запах. Смесь сырости, табачного дыма и еще чего-то кислого, незнакомого.

Я сделала несколько шагов вперед и увидела мусорку. Это была не современная пластиковая урна с раздельным сбором, а старая металлическая сетка, проржавевшая насквозь, из которой торчал мусор. Вокруг, на земле, валялись окурки, много окурков, мятые пачки из-под сигарет с незнакомыми названиями, какие-то обертки, огрызки. Чуть дальше, в траве, зловеще поблескивали бутылочные стекла, темно-зеленые и коричневые, от разбитых бутылок.

— Ни чего себе, — прошептала я. — Это что, стоянка бомжей или цыган?

Я оглянулась, пытаясь найти ориентиры. Знакомые высотки Ясенево? Их не было. Вообще не было никаких высоток. Только темнеющие деревья, старая дорожка и вдалеке неясный свет.

Сердце забилось быстрее. Ладно, спокойно. Наверное, я просто слишком далеко забежала, куда-то в заброшенную часть парка. Бывает. Надо выйти к нормальным людям, спросить дорогу.

Я сняла наушники, убрала их в карман худи, повязанного вокруг талии, и пошла по дорожке вперед, туда, где, кажется, угадывалось больше света.

Через пару минут я услышала голоса.

Из-за поворота вышли несколько человек, компания парней и девушек. Я сначала обрадовалась, но потом присмотрелась и насторожилась.

Они были одеты... странно. Девушки были в ярких, почти кислотных лосинах и объемных джинсовых куртках, с огромными начесами волос, перетянутыми широкими цветными резинками. Парни в широких спортивных штанах, клетчатых рубашках поверх футболок и все они смотрелись дико модных в своей немодности.

Я моргнула. Мне показалось, что я попала на съемки фильма о девяностых. Или на тематическую вечеринку. Точно! Наверное, в парке проходит какая-то реконструкция, модный сейчас тренд «ностальжи-пати». Я слышала, что молодежь иногда устраивает такие встречи, одевается в стиле разных эпох.

Я улыбнулась и пошла быстрее, надеясь спросить дорогу у этих, явно местных, ребят.

Компания заметила меня. Разговоры стихли. Я почувствовала на себе взгляды, оценивающие, удивленные, насмешливые.

Один из парней, высокий, в синей ветровке «Адидас» (я мысленно отметила, что нашивка какая-то странная, не такая, как сейчас), присвистнул.

— О, гляньте, какая чувиха! — сказал он, и его голос прозвучал в вечернем воздухе неожиданно громко.

— Этот прикид, пацаны, вы видели? — заржал другой, коренастый, в спортивном костюме. — Штаны треники, а футболка как балахон!

— И котенок! — взвизгнула девушка в кислотных лосинах. — Смотрите, там котенок на футболке! Зубки показывает! Ой, умора!

Компания грохнула смехом. Я остановилась, чувствуя, как краска заливает щеки. Я посмотрела на свою футболку, обычный оверсайз, купленный в «Уникло», с принтом, трогательный котенок с оскаленными зубками, розовым язычком и подмигивающим глазом. Милый же котенок! Что они ржут?

— Девушка, вы на карнавал собрались? — крикнул первый парень. — Или с утра на дискотеку, а обратки нет?

— Слышь, мелкая, — шагнул ко мне коренастый, — ты где такие шмотки отхватила? В комиссионке? А?

Я попятилась. Это было не смешно. Это было страшно. В их голосах звучала не просто насмешка, а что-то агрессивное, пренебрежительное, как будто я была не человеком, а забавной зверушкой, которую можно дразнить.

— Я... я заблудилась, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы не подскажете, как выйти к метро? К станции «Ясенево»?

Повисла тишина. Компания переглянулась.

— К какой станции? — переспросил парень в «Адидасе».

— К «Ясенево», — повторила я. — Оранжевая ветка.

— Слышь, пацаны, — коренастый покрутил пальцем у виска, — у нее крыша поехала. Какая оранжевая ветка? Метро тут — «Площадь Ленина», но он далеко. Там, — он махнул рукой в темноту, — остановка автобуса. До метро на автобусе ехать.

— А... а где мы сейчас? — спросила я, чувствуя, как внутри разрастается холод.

— В 50-летии октября, — пожал плечами парень. — Ты чё, с дуба рухнула?

— Ленинград, девочка, город на Неве, — уточнила девушка в лосинах. — Только ты, подруга, вали-ка отсюда, пока цела. Тут вечером шастать не советуем. Сама понимаешь, время такое.

Время такое? Я не понимала. Какое "такое" время? И она шутят про Ленинград? Совсем , что ли заигрались?

— Извините, — пробормотала я и, развернувшись, почти побежала по дорожке, подальше от этой странной, пугающей компании.

Сердце колотилось как бешеное. Мне нужно было позвонить. Срочно. Маме, в полицию, кому угодно. Я сняла телефон с предплечья, разблокировала экран.

Связи не было. Ноль полосок. Вообще ничего.

— Да ладно! — выдохнула я, тряся телефон. — Работай, сволочь!

Телефон не работал. Приложение карт не открывалось, интернет отсутствовал, даже экстренный вызов, кажется, не ловился.

Паника подступала к горлу. Я заставила себя дышать глубоко, как учил тренер на йоге. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не паниковать. Сейчас найдешь нормального человека, попросишь позвонить.Я вышла на более широкую аллею. Вдали, у фонаря, стояла женщина. Я приободрилась. Женщина выглядела прилично, длинная юбка, вязанная кофта с отложным воротником, волосы убраны под ободок. Старомодно, но опрятно. Точно реконструкция, подумала я, просто некоторые так вживаются в образ.

— Извините, пожалуйста, — подбежала я к ней. — У вас не найдется телефона позвонить? У меня сел, а мне очень нужно...

Женщина обернулась. У нее было усталое, недовольное лицо. Она оглядела меня с головы до ног, футболку с котом, худи на поясе, розовый держатель для телефона, мои удобные кроссовки, и ее губы сжались в тонкую линию.

— Слушай, девушка, — сказала она голосом, не предвещавшим ничего хорошего, — ты вообще больная? незнакомых я домой не вижу!

— Что? — растерялась я. — Нет, я просто... мне очень надо позвонить, я заблудилась...

— Заблудилась она! — фыркнула женщина. — Иди отсюда, пока я милицию не позвала. Проститутки, блин, повылазили.

— Я не проститутка! — возмутилась я, но женщина уже отвернулась и быстро зашагала прочь, даже не оглянувшись.

Я стояла, чувствуя себя так, будто меня окатили ледяной водой. Что это было? Почему она так грубо? Проститутка? Из-за футболки с котенком?

Я пошла дальше. Нервы были на пределе. Из-за деревьев вышел пожилой мужчина с собакой, лохматой дворнягой на поводке. Старик был в рубашке с длинным рукавом и кепке. Я решилась попробовать еще раз. Мужчина же, наверное, добрее?

— Здравствуйте, — сказала я максимально вежливо. — Извините, пожалуйста, у вас нет телефона? Мне очень-очень нужно позвонить, я заблудилась, связи нет...

Мужчина остановился. Собака тявкнула. Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, потом усмехнулся, покачал головой и выдал фразу, которую я слышала только в старых фильмах и мемах:

— Девушка, а может тебе еще и ключи от квартиры, где деньги лежат, дать?

Я моргнула.

— Что?

— А то, — хмыкнул старик. — Молодые, наглые, шляются тут, просят. Совсем страх потеряли. Иди, иди отсюда, не мешай гулять.

И он пошел дальше, уводя собаку.

Я села на скамейку. Ноги подкашивались. Что происходит? Это какой-то розыгрыш? Скрытая камера? Я огляделась, ища спрятанные объективы, но видела только старые фонари, темные деревья и мусор на земле.

— Девушка, вы в порядке?

Голос был спокойный, неагрессивный. Я подняла голову. Рядом стоял парень, примерно моего возраста, может чуть старше. Обычный, на первый взгляд: джинсы, простая футболка, кеды. Только джинсы какие-то... странные,как перешитые, что ли?

— Не в порядке, — честно призналась я. — Я заблудилась, телефон не работает, а все, кого я прошу о помощи, шлют меня куда подальше.

Парень вздохнул.

— Время такое, — сказал он, и я снова услышала эту фразу. — Никому нельзя доверять. Вы не местная, да?

— Местная, — растерянно сказала я. — Я в Ясенево живу.

— Где? — переспросил парень.

— В Ясенево, — повторила я. — Это рядом.

Парень пожал плечами.

— Не знаю такого. Слушай, иди прямо по этой дорожке. Минут десять-пятнадцать. Там будет остановка автобусная. Рядом с ней таксофон стоит. Если есть двухкопеечная монета, позвонить сможете. Если нет, лучше вот, возьми, не бойся,там люди обычно стоят.

— Таксофон? — переспросила я. — Телефонная будка?

— Ну да, — парень посмотрел на меня как на дурочку. — Ты чего, таксофонов никогда не видела?

— Видела... в кино, — пробормотала я.

— Странная ты, — резюмировал парень. — Ладно, бывай. И будьте осторожнее. Вечером одной шастать по парку, себе дороже.

Он ушел, а я осталась сидеть на скамейке. Таксофон. Двухкопеечная монета.

Холодок пробежал по спине. Нет. Не может быть. Это какая-то реконструкция, очень качественная, или квест, или... или я сплю. Точно! Я просто заснула дома и мне сниться, что я на пробежке, усталость, перегрев, и теперь мне снится этот странный сон.

Я ущипнула себя за руку. Больно.

Встала. Пошла по дорожке, как сказал парень.

Через десять минут я действительно вышла к остановке. Старая, обшарпанная бетонная конструкция с ржавой металлической крышей. Рядом стояла прозрачная будка из пластика и металла, внутри которой на металлическом тросике висела трубка, а на панели был диск с цифрами. Таксофон. Настоящий, как в музее.

Я подошла к будке, заглянула внутрь. Трубка была на месте, диск с цифрами — от "1" до "0" — покрыт придорожной пылью и какими-то надписями, выцарапанными острым предметом. Рядом с будкой стояла железная урна, тоже доверху заполненная мятыми пачками из-под сигарет.

Я не знала как звонить. Мамин номер я помнила наизусть, но как его набрать на этом автомате?

Я вышла из будки и заметила киоск. Небольшой, тоже обшарпанный, с окошком, закрытым решеткой. Киоск был закрыт, но внутри,под стеклом, висели газеты. Я подошла ближе и замерла.

На самом видном месте была прикреплена газета. Сверху крупными буквами: «Ленинградская правда». Дата: 5 июня 1991 года. Главный заголовок: «Час испытаний на грани перемен». И большая черно-белая фотография человека с тяжелым взглядом и характерной седой шевелюрой.я вспомнила из урока истории, это был Борис Ельцин.

Я смотрела на газету, и мир вокруг начинал плыть. Ленинградская правда. Ленинград. Не Москва. 1991 год. Тридцать четыре года назад. Тридцать четыре.

— Этого не может быть, — прошептала я. — Этого просто не может быть.

Я опустилась на корточки прямо у киоска, обхватила голову руками и зажмурилась. Это сон. Это просто очень странный, реалистичный сон. Сейчас я открою глаза, и будет моя комната, будет утро, будет мама, которая будит меня завтраком, и никакого Ельцина, никаких таксофонов, никакого Ленинграда.

Я открыла глаза.

Передо мной была та же обшарпанная остановка, тот же киоск, та же газета с Ельциным. И запах. Тот самый, кисловатый, незнакомый, от которого немного кружилась голова.

— Пожалуйста, — прошептала я в пустоту. — Пусть это будет сон.

Но это был не сон.

Я медленно поднялась, чувствуя, как дрожат колени. Нужно было что-то делать. Искать помощь. Понять, где я и как вернуться.

Я посмотрела на газету еще раз. Ленинград. Я в Ленинграде.

Глава 2. Первая ночь в прошлом

В голове не укладывалось. Я бежала по Битцевскому парку в Москве, а вышла из тумана в Ленинграде. Это невозможно. Это просто невозможно.

Я огляделась. Старая остановка, грязная, обшарпанная. Рядом , несколько многоэтажек, но не таких, как в Ясенево. Других. С балконами, большими окнами,с облупившейся краской. Вдалеке угадывались силуэты более высоких домов, но город казался чужим, неухоженным, серым.

Я подошла к остановке, где стояли несколько человек. Женщина с авоськой, мужчина в кепке, курящий папиросу, девушка в странном платье в горошек с огромными подплечниками.

— Извините, — обратилась я к девушке, той, что была ближе по возрасту. — Это... это Ленинград?

Девушка посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Ты чего? — спросила она с явным питерским говором. — Пьяная, что ли? Ленинград, конечно. А ты думала, куда попала?

— Я... я не знаю, — растерянно сказала я. — А какой сегодня день?

— Пятое июня, — ответила девушка, все еще с подозрением оглядывая мой наряд. — Среда. Ты чего такая странная? Вырядилась как... на огород собралась, только тяпки не хватает.

— Я не местная, — быстро сказала я. — Я из... из Москвы.

— Из Москвы? — Девушка усмехнулась. — Ну, москвички тоже нормально одеваются. А ты... это сейчас модно, что ли? футболка, конечно зачетная, импортная что ли?

Я посмотрела на свою футболку. Котенок с оскалом, розовым языком и подмигивающим глазом. В 2025 году это было мило и забавно. Здесь, в 1991 году, это выглядело как вызов.

— Это... это подарок, — нашлась я. — Мне его подарили. А я заблудилась. Мне очень нужно позвонить домой, в Москву. У вас нет монетки для таксофона?

Девушка вздохнула, покопалась в кармане своего платья и вытащила две копейки.

— На, — протянула она. — Только учти, межгород только в переговорном пункте и он дорогой. Двушек не хватит. Там рубль, наверное надо, может больше. не знаю.Но позвонить можно, если есть номер.

— Спасибо огромное! — я чуть не расплакалась от благодарности. — Я верну, обязательно!

— Да ладно, — махнула рукой девушка. — Живи.

Я подошла к таксофону. Прозрачная будка, старая, обшарпанная, с выцарапанными надписями на стенах. Я сняла трубку, услышала гудок. Настоящий, длинный гудок, как в старых фильмах. Я вставила две копейки в щель. Диск закрутила, набирая номер... какой и зачем я вообще это делаю?

Я замерла с трубкой в руке.

Бабушка, она еще жива. Ей сейчас... сколько? Бабушка родилась в 1950-м, значит, в 1991-м ей сорок один год. Она живет где-то на окраине Москвы, с мамой. С моей мамой, которая только в этом году пойдет в школу.

От этой мысли у меня перехватило дыхание. Я медленно повесила трубку. Монетка звякнула, и все равно провалилась. Я вышла из будки.

Нет. Я не сошла с ума. Но если я буду продолжать себе так вести, то меня примут за сумасшедшую. Или хуже, за буйную сумасшедшую, которая бегает по парку и пристает к прохожим.

Нужно было искать ночлег. Но где? Денег нет. Документов нет. В гостиницу не пустят. К кому-то напроситься? К этим людям, которые смотрят на меня как на инопланетянку?

Я села на скамейку у остановки. Люди приходили и уходили, садились в автобусы, уезжали в неизвестность. Я сидела и смотрела на них, пытаясь понять этот мир.

Женщины с сетками, полными продуктов в простых бумажных упаковках. Мужчины в кепках. Девушки в ярких лосинах и с огромными начесами. Парни в спортивных костюмах и с магнитофонами, из которых гремела музыка, «Кар-Мэн», кажется, или что-то похожее.

Я чувствовала себя музейным экспонатом, выставленным напоказ. Мне казалось,что каждый прохожий оборачивался, каждый пялился на мою футболку, на кроссовки, на розовый держатель для телефона, который я все еще носила на руке.

Надо было избавляться от этого. Я каким-то внутренним чутьем поняла, что пути обратно нет и не будет. Иногда люди пропадали без вести. Но не было такого, что бы кто- то вернулся обратно в свое время. Это было бы сенсацией! Привлекать меньше внимания. Но как? Купить другую одежду? На что? Как вообще тут можно выжить? Без документов, без жилья и работы?

Я вспомнила про золотую цепочку на шее. Мама подарила на семнадцатилетие. Тонкая, но настоящая. Может, продать? Где здесь ломбард? И есть ли они вообще?

— Девушка, ты в порядке?

Я подняла голову. Передо мной стоял парень. Тот самый, который подсказал дорогу к таксофону еще в парке. Он как будто шел за мной.

— Опять вы, — устало сказала я.

— Опять я, — усмехнулся он. — Смотрю, ты так и не уехала. Позвонила?

— Не получилось, — вздохнула я. — Номера не знаю.

— Как это, не знаешь? — удивился парень. — Домой позвонить, и номера не знаешь?

— Длинная история, — сказала я. — И очень странная.

Парень помолчал, потом сел рядом на скамейку.

— Слушай, — сказал он тихо. — Я, конечно, не лезу в чужие дела, но ты тут одна, ночь скоро, а вид у тебя... ну, сама понимаешь. Видно же, что не местная, денег нет. В Ленинграде сейчас знаете как? Всякое бывает.

— Знаю, — тихо ответила я. — Уже поняла.

— Меня, кстати, Денис зовут, — сказал парень. — А вас?

— София. Можно Софи.

— Красивое имя, — кивнул Денис. — Слушай, Софи, есть вариант. У меня тут неподалеку тетка живет. Она добрая, пускает иногда переночевать знакомых. Если хотите, схожу спрошу. Денег не возьмет, если только беленькой ей принести надо.

Я посмотрела на него с подозрением. В моем времени предложение «пойти к тетке», да еще с водкой в качестве подношения за ночлег, от незнакомого парня звучало как минимум опасно. Но здесь... здесь у меня не было выбора.

— А почему ты мне помогаешь? — спросила я прямо. — Мы незнакомы.

Денис пожал плечами.

— Сам не знаю. Жалко тебя. Вижу, что не врешь, что попали в беду. И глаза у тебя... чистые, наивные как у ребенка в детском саду. Не как у тех, кто на панели работает или по вокзалам трутся. Короче, решайся. Хочешь, пойдем. Нет, ваше дело. Я навязываться не буду больше.

Я секунду поколебалась. Потом встала.

— Пошли, — сказала я. — Спасибо тебе, Денис.

— Да пока не за что, — усмехнулся он. — Тетка еще пустить должна. Пошли.

Мы пошли по темным улицам Ленинграда. Город был неухоженным, грязным, но в нем чувствовалась какая-то своя, особая жизнь. Где-то играла музыка, где-то ругались, где-то смеялись. Я ловила на себе взгляды прохожих, но рядом с Денисом чувствовала себя чуть спокойнее.

— А ты откуда, если не секрет? — спросил он, когда мы заворачивали во дворы-колодцы.

— Издалека, — уклончиво ответила я. — Очень издалека.

— Из Прибалтики?

— Типа того, — кивнула я.

— Понятно, — не стал допытываться Денис. — Тяжело тебе, наверное. В чужом городе, одна...

— Тяжело, — согласилась я. — Но я справлюсь.

Я не знала, справлюсь ли. Но выбора не было.

Мы подошли к старой пятиэтажке. Денис открыл дверь подъезда — кодового замка не было, просто ручка. В подъезде пахло кошками и сыростью. На стенах, что-то типа граффити, но не современные, красивые, а просто надписи маркером.

Поднялись на четвертый этаж. Денис позвонил в дверь обитую дерматином.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти, в халате и бигудях.

— Дениска! — всплеснула она руками. — А это кто с тобой?

— Теть Галь, — начал Денис, — выручай. Девушка в беду попала, потерялась, ночевать негде. Пустишь на ночь? Она утром в магазин тебе сбегает, если надо.

Тетя Галя оглядела меня с головы до ног. Футболка с котенком вызвала у нее легкий шок, но в глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Ох ты господи, — покачала она головой. — И что это за моду такую придумали? как только не вырядятся... ну да ладно. Заходи, раз такое дело. Дениска за тебя просит, значит, человек хороший. А там разберемся.

Я перешагнула порог ленинградской квартиры и поняла, что сделала первый шаг в этой новой, страшной и непонятной жизни.

1991 год встречал меня запахом вареной картошки, звуками телевизора, из которого доносилось что-то про «повышение цен на продукты» и «перестройку», и добрыми, хоть и усталыми, глазами тети Гали.

— Раздевайся, — сказала тетя Галя. — Есть будешь? Картошка с селедкой есть. Рюмочку пригубишь за компанию?

— Буду картошку, я не пью, вообще — тихо сказала я. — Спасибо большое.

Я сняла худи, повесила на вешалку в прихожей. Вошла в комнату, маленькую, заставленную старой мебелью, с ковром на стене и редкой посудой в серванте. Телевизор показывал блеклое цветное изображение. Диктор говорил что-то о политике.

— Ты садись, садись, — засуетилась тетя Галя. — Денис, ты тоже будешь?

— Нет, теть Галь, я пойду, — сказал Денис. — Завтра на работу рано. А вы, Софи, если что, я завтра зайду, узнаю, как ты.

— Спасибо, Денис, — сказала я. — Спасибо вам огромное. Я не знаю, что бы я делала...

— Да ладно, — махнул рукой он. — Бывайте.

И ушел.

Я осталась одна с тетей Галей. Женщина поставила передо мной тарелку с картошкой, положила селедку, налила себе еще по одной и уставилась в телевизор.

— Ешь, — приказала она. — Потом расскажешь, кто такая и откуда. А хочешь не рассказывай. Ваше дело молодое. Ночуй, а там видно будет.

Я ела и чувствовала, как тепло разливается по телу. Картошка была невероятно вкусной, может, потому что я умирала от голода, а может, потому что пестицидов еще пихали повсеместно.

— Теть Галь, — спросила я, — а милиция тут где?

— До вот возле Речного вокзала точно есть, — ответила та. — А чё?

— Ничего, — вздохнула я. — Просто... просто у меня вещи и документы украли.

Тетя Галя только хмыкнула на это и опять уставилась в телевизор.

Я посмотрела в окно. За стеклом темнел Ленинград, город, который я знала по фотографиям и фильмам. Город, в котором мне предстояло выжить.

— Я справлюсь, — прошептала я. — Я обязательно справлюсь. я прошла в комнату, которую мне показала тетя Галя, подошла к окну и отодвинула тюль. За ним был Ленинград. Не тот парадный Питер, который я видела на открытках и на фото в социальных сетях, с золотыми шпилями и дворцами, а самый обычный, спальный, окраинный. Наш двор-колодец казался вырезанным из старых фильмов, которые мы смотрели по телевизору.

Четыре этажа серого кирпича напротив, с облупившейся краской на подоконниках. Между балконами натянуты веревки, на них сохнет белье, простыни желтоватого оттенка, махровые полотенца с вытертым ворсом, выцветшие ситцевые трусы необъятного размера. Все это колышется на вечернем ветру, пахнет сыростью и хозяйственным мылом. Запах доносится даже сюда, через открытую форточку.

Солнце садится долго, по-питерски медленно. Тетя Галя говорила, белые ночи уже начались. В половине одиннадцатого вечера на улице все еще светло, каким-то мутным, молочным светом, который ложится на двор как старая простыня. Небо бледно-зеленое у горизонта, выцветает в серый к куполу. Ни облачка, но солнца уже не видно, оно прячется за крышами, оставляя после себя только этот странный, тягучий полусвет. Кажется, что сейчас не ночь, а какой-то бесконечный, больной вечер.

Из открытой форточки доносятся звуки. Где-то во дворе играет магнитофон «Ласковый май», кажется, и теперь голос Шатунова плывет, замедляясь и ускоряясь от севших батареек. «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы...» Кто-то подпевает, фальшиво и пьяно.

На лавочке у подъезда сидят бабки. Их голоса скрипучие, с визгливыми интонациями. Они обсуждают соседку с третьего этажа, которая «опять привела этого, в кожаной куртке, ирод», и цены в магазине, которые «вчера опять подняли, мать их за ногу». Рядом крутится тощая кошка, надеясь на подачку, но бабки только отмахиваются: «Пошла, пошла, мыши тебе в помощь, а нам самим жрать нечего».

Прямо под окном помойка. Не пластиковые баки с крышками, как у нас дома, а старые металлические контейнеры, ржавые, переполненные. Вокруг валяются картонные коробки, пустые бутылки. Пахнет гнилью и еще чем-то кислым. К контейнерам подходит мужик в трениках и майке-алкоголичке, долго копается, выуживает бутылку, отряхивает и прячет в пакет. Сдаст, наверное. Тоже способ заработать.

Чуть дальше видна остановка автобуса. Парень в кожаной косухе, с растрепанными волосами, как ежик,панк, что ли? — ждет свой автобус. Курит сигареты, сплевывает на асфальт.

Из подъезда напротив выходит компания парней. Человек пять. Один в спортивном костюме , другой в клетчатой рубашке поверх футболки, третий вообще в пиджаке с подкладными плечами, смешной такой, как из старого кино. У них в руках бутылки, пиво «Жигулевское», в стекле. Пьют прямо из горла, смачно закуривая. Громко ржут, обсуждают какого-то Витька, который «лоханулся вчера по полной». Я ловлю себя на мысли, что смотрю на них как на музейных экспонатов. Для них это просто жизнь. А для меня же, машина времени. Вдалеке, за домами, угадываются высотки. Не такие, как в Москве, пониже. И купола где-то там, на горизонте, кажется, какой-то собор. Но отсюда, из этого двора, не видно никакой красоты. Только серая панель, обшарпанные балконы и белье на веревках.

Странное чувство, смотреть на город, которого больше нет. Этот Ленинград умрет через несколько месяцев. В сентябре его переименуют в Санкт-Петербург. А через десять лет здесь все будет по-другому. Но они этого не знают. Бабки на лавочке не знают. Парни с пивом не знают. Девушка у таксофона не знает. А я знаю. И от этого знания становится жутко.

За окном гаснет зеленое небо. Белая ночь вступает в свои права. Ленинград спит, но не засыпает. Город, которого скоро не станет. Город, в котором мне теперь жить, или не жить? От этих мыслей стало совсем тоскливо и закружилась голова. Нужно было отдохнуть. Я не раздеваясь повалилась на застеленную металлическую кровать. Заскрипели пружины.

За стеной работал телевизор. Диктор вещал о предстоящих реформах, о новом мышлении, о трудностях перехода к рынку. Я слушала и не верила, что все это происходит со мной на самом деле.

Спать не хотелось, мысли крутились в голове, как белки в колесе. Почему именно Ленинград? Я же коренная Москвичка, Есть ли вообще логика в этих перемещениях? Но мое тело требовало отдыха, и постепенно, под мерный звук телевизора, я провалилась в тревожный, но глубокий сон.

Мне снился туман. Белый, плотный, обволакивающий. Я бежала сквозь него, пытаясь найти выход, но туман не кончался. А потом из тумана вышел котенок с моей футболки, огромный, размером с человека, подмигнул голубым глазом и сказал человеческим голосом: «Ты здесь надолго, Софи. Готовься».

Я проснулась в холодном поту.

За окном светало. Где-то за стеной у кого-то пронзительно звенел будильник. За окном было слышно, как шаркают метлой по асфальту.Из кухни доносился храп Тети Гали и звуки телевизора, вещающего про доброе и бодрое утро.

Я села на кровати и обвела взглядом комнату. Ковер на стене. Вазочки, черно-белые фотографии. На тумбочке стопка газет. «Ленинградская правда». «Смена». «Аргументы и факты» с портретом какого-то политика.

Это не сон. Это реальность.

Уже 6 июня 1991 года. Ленинград. Я здесь.

Я встала, аккуратно, на цыпочках прошла в коридор, сняла с вешалки худи, обулась и потихоньку вышла в подъезд, аккуратно прикрыв за собой дверь.

"Береженного Бог бережет", подумала я. Хоть эти люди и не сделали мне ничего плохого, но оставаться здесь я тоже опасалась. Я запомнила номер квартиры, а обходя дом, прочла название улицы и номер дома на табличке. Когда нибудь я отблагодарю Тетю Галю и Дениса, пообещала себе я.

Впереди был первый полный день в прошлом. И я понятия не имела, что он мне готовит. Мой путь лежал в милицию, что находилась у речного вокзала.

Глава 3. сумочка Анжелики

Улица встретила меня серым небом и запахом бензина. По дороге проезжали старые машины, дребезжа и чихая выхлопными трубами. Люди спешили по своим делам, неся авоськи и сумки-баулы. Я шла и чувствовала себя актрисой в историческом фильме, только декорации были настоящими, и пахло всё по-настоящему. на меня по прежнему обращали внимания прохожие. Маленький мальчик, проходя мило даже оглядывался до тех пор, пока его мама не повернула за угл.

Футболка с котенком, худи, спортивные джоггеры, кроссовки. Всё это кричало о том, что я не отсюда. Надо как-то замаскироваться.

Зайдя в первый же попавшийся подъезд, я сняла футболку и повертела в руках. Принт с котенком был нанесен на лицевую сторону, а изнанка, обычная серая хлопковая ткань. Я вывернула футболку наизнанку и надела. Стало прохладнее, и швы немного чувствовались, зато котенок исчез. Теперь это была просто серая футболка, чуть мешковатая, но вполне безликая. Сверху натянула худи, оно было однотонное, серое, без надписей. Волосы собрала в низкий хвост, чтобы не привлекать внимания. В окне отражалась обычная девушка с голубыми глазами, прямым носом, чуть припухлыми губами и светло-русыми волосами ниже плеч. Не идеально, но уже можно спокойно ходить не привлекая внимание.

Речной вокзал я нашла быстро. Рядом с ним действительно стояло серое здание с вывеской «МИЛИЦИЯ». Сердце забилось чаще. В моем времени я в полицию не ходила никогда, даже паспорт получала через МФЦ. А тут настоящее отделение, с живыми милиционерами, которые, судя по рассказам бабушки, могут и нахамить, и вообще...

Я толкнула тяжелую дверь. Внутри пахло табаком, сыростью и бумагой. Длинный коридор, выкрашенный зеленой краской до половины, выше просто белая побелка. На стене доска объявлений с какими-то бумажками, пожелтевшими по краям. На них были лица людей с неразборчивыми чертами лица. Лампочки под потолком горели тускло, одна мигала.

В начале коридора было стеклянное окошко, с круглым отверстием внизу. За ним сидел милиционер. Я его сразу узнала по форме и фуражке, сдвинутой на затылок. Он что-то писал, изредка поднимая голову и поглядывая в коридор.

Я сделала шаг, другой... и замерла.

Страх сковал ноги. А что я скажу? Здравствуйте, я из будущего, помогите? Или: меня обокрали, хотя никто меня не обкрадывал? Врать я не умела, а правду говорить было нельзя. Но сидеть на улице без документов и денег тоже нельзя.

Милиционер заметил меня. Он отложил ручку и уставился в мою сторону.

— Девушка, вы ко мне или просто стоите? — голос у него был грубый, уставший.

Я подошла. Ноги будто налились свинцом. Окошко было высоко, приходилось смотреть снизу вверх.

— Я... меня обокрали, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Украли... украли...

— Что украли? — перебил милиционер. Он уже протягивал мне лист бумаги и указывал пальцем в сторону. — Пиши заявление. Вон, на том столе образец. Там же ручка. Напишешь, сюда обратно принесешь.

Я взяла лист и оглянулась. Чуть поотдаль было помещение без дверей, там стоял стол, заваленный бумагами. Рядом с ним на стуле сидела женщина и плакала, вытирая глаза платком. Перед ней стоял мужчина в рубашке с коротким рукавом и что-то быстро говорил милиционеру, который стоял к ним спиной и что-то записывал в блокнот.

— Садитесь, ждите, — бросил мне милиционер из окошка и снова уткнулся в свои бумаги.

Я подошла ближе к столу, но женщина с мужчиной явно были тут первыми. Женщина всхлипывала:

— ...и вытащили, прямо в автобусе, я и не заметила, а он говорит, гляди, сумка открыта, а там уже пусто... и документы, и деньги, всё...

— Фамилия, имя, отчество, какой маршрут, что еще украли? — монотонно спрашивал милиционер.

Я поняла, что мне тут придется ждать долго. Отошла чуть в сторону и увидела потрепанный стул, притулившийся у стены, чуть в глубине коридора, почти у обшарпанной двери с табличкой «11». Стул был старый, деревянный, с продавленным сиденьем. Я села и приготовилась ждать.

Коридор был почти пуст. Только в дальнем конце какая-то бабулька в синем халате мыла полы, гоняя тряпкой грязную воду. Швабра скрипела по кафелю, вода плескалась в ведре. Больше никого.

Я сидела и рассматривала облупившуюся краску на стенах. Мысли путались. Что писать в заявлении? Что у меня украли несуществующий паспорт? Или соврать про документы, которых у меня никогда не было в этом времени? А вдруг они начнут проверять, а меня нет ни в каких базах или как они тогда назывались? В 1991 году базы данных, наверное, были бумажные, но все равно...

Внезапно дверь с табличкой «11» распахнулась. Оттуда вышли двое мужчин, отошли к дальнему окну и закурили. Я вжалась в стул, стараясь стать незаметной. Но они даже не взглянули в мою сторону, увлеченно обсуждали что-то свое.

— ...короче, я говорю, давай списывать на несчастный случай, и делов-то, — говорил один, постарше, лет тридцати, в мятой рубашке и с усталым лицом. — А то начнем сейчас разрабатывать, трясти эту шарашку, свидетелей искать... времени ни у кого нет.

— А если не несчастный случай? — возражал второй, совсем молодой, лет двадцати, с фотоаппаратом на шее. — Мало ли, может, ее того... свои же подружки и толкнули или этот... ну кто там с ней был?

— Подружки, — усмехнулся старший. — Слушай, Петров, ты конечно мало что видел еще, но послушай старшего товарища! Даже если и так, тебе об этом никто не скажет, там же круговая порука, сегодня она, а завтра это можешь быть и ты. Все как одна ничего не видели, в этот день не работали, а если и работали, то были так заняты, что по сторонам не смотрели. Все как одна скажет, что упала она с пирса пьяная и всё. Тем более ночью, темно, ну выпила лишнего...

Они остановились прямо напротив меня, но я была для них пустым местом. Младший, наверное оперативный фотограф, судя по фотоаппарату, вертел в руках какую-то темно-зеленую книжечку.

— А вы загранник ее видели? — спросил он. — Я когда труповозку ждал, все ее вещи отщелкал. Ух ты, думаю, ни чего себе!

— Дай сюда, — старший выхватил книжечку. — И что? Загранпаспорт. Ну и что?

— А то, — младший понизил голос, но я слышала каждое слово, потому что сидела в двух метрах. — Девке от горшка два вершка, лет восемнадцать-девятнадцать, не больше. А уже загранпаспорт имеет. И только вот разрешили выезд за границу, времени-то сколько прошло? а у нее уже готовый. Другие анкеты по полгода сдать не могут, очереди, бумажки, а тут,нате вам.

Старший хмыкнул, повертел книжечку в руках.

— Анжелика, значит, — сказал он. — Рабочее имя ее! Любят они себя так обзывать, Анжелика, Мануэла, тьфу. Ладно, поглядим позже, как в миру то ее звали. А ты чего, предлагаешь разрабатывать? Кого трясти? Кто у их кодлы в ОВИРе сидит? — он небрежно сунул загранпаспорт обратно в сумочку.

Сумочка была маленькая, элегантная, узкая, на молнии, из блестящей, наверное, лаковой кожи, клатч, кажется, это называется. В моем времени такие носили на светские мероприятия, а тут, видимо, это была вещь убитой девушки.

— Так, давай сюда карту, — сказал старший младшему, по пути обратно в кабинет. — Будем смотреть, что и как. Где этот пирс, откуда она упала. Разберем, так сказать, несчастный случай.

Они зашли обратно в кабинет, оставив дверь открытой. Я осталась сидеть на стуле, но теперь вся обратилась в слух.

Из кабинета доносились голоса, шуршание бумаг. Потом старший крикнул:

— Петров, дуй к вещдокам! Там коробка с документами с того выезда к ее товаркам, принеси, глянем, может, что всплывет.

Младший, Петров, выскочил из кабинета и побежал по коридору куда-то вглубь здания. Старший остался один.

Я сидела, боясь пошевелиться. В кабинете зазвонил телефон. Мужчина снял трубку и, судя по голосу, сразу переключился на личное:

— Алло? Да, это я... Ну, как договорились... Да, сегодня вечером... Во сколько освобожусь ,не знаю, но постараюсь пораньше... Ну что ты, я тоже соскучился...

Он говорил и одновременно ходил по кабинету. Я чуть привстала и заглянула в приоткрытую дверь. Оперативник стоял спиной ко мне, лицом к окну, и увлеченно разговаривал судя по интонациям, с женщиной, договариваясь о свидании. На столе за ним валялись бумаги, карта, и среди всего этого беспорядка на полу стояла коробка почти доверху заполненная какими то бумагами. А на самом верху,торчала та самая узкая сумочка, клатч мертвой девушки. Судя по всему мужчина скинул ее в коробку, где вперемешку лежали какие-то бумажки, конверты, еще какие-то мелочи. Сумочка выглядывала оттуда, почти на расстоянии вытянутой руки от двери.

Сердце забилось где-то в горле. Я понимала, что делаю что-то безумное. Но зеленый загранпаспорт... Для меня, человека без документов в 1991 году, это был шанс. Шанс на существование. Шанс на то, чтобы как-то легализоваться. Девушка мертва, паспорт ей уже не нужен. А мне нужен. Очень нужен.

Я оглянулась. В коридоре никого. Бабулька с ведром ушла куда-то в другой конец. Петров еще не вернулся. Старший стоял спиной и мурлыкал в трубку что-то ласковое.

Я сделала шаг в своих мягких кроссовках. Еще один. Затаила дыхание и скользнула в кабинет.

Коробка стояла на полу. Сумочка торчала из нее ярким пятном. Я протянула руку, пальцы дрожали и ухватилась за край клатча. Вытащила. Медленно, стараясь не шуршать. Сумочка была легкой, почти невесомой.

Старший что-то говорил в трубку, смеялся. Я уже выскользнула из кабинета, прижимая добычу к груди. Села обратно на свой стул. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем коридоре.

Что делать? Куда прятать? В карманы худи не влезет, сумочка маленькая, но в кармане будет торчать, а это тоже может привлечь внимание. Я огляделась. Рядом со стулом, у стены, стояла старая батарея, чугунная, пыльная, грязная. За ней был зазор сантиметров пять. Я нагнулась, делая вид, что завязываю шнурок, и засунула клатч за батарею. Пыль, паутина, какой-то мусор, идеальное место. Никто не заметит.

Я выпрямилась и замерла, стараясь дышать ровно. Потом забрать будет гораздо проще. Я дождусь, когда они уйдут. Буду сидеть тут хоть сутки.

Из коридора показался Петров с какой-то коробкой в руках. Он прошел в кабинет. Старший уже повесил трубку и сидел за столом, что-то помечая на карте.

— Принес? Клади сюда, — услышала я его голос.

Они начали копаться в бумагах, обсуждая какие-то детали. Про сумочку никто не вспомнил. Для них это была просто улика, которую скинули в коробку, чтобы не мешалась. Они даже не заметили, что она исчезла.

Я сидела на стуле, и меня трясло. Только что я украла вещдок из милиции. В 1991 году. Из кабинета оперативной группы, где сидели два мента. Если меня поймают,то мне конец. Посадят, наверное. Или просто изобьют и выкинут на улицу. А потом...

Но сумочка была у меня. Там, за батареей. Зеленый загранпаспорт на неизвестное имя какой-то девушки, что называла себя Анжеликой. Девушки, которая упала с пирса. Девушки, которой больше нет.

Я понимала, что поступаю ужасно. Что это, наверное, грех, так пользоваться смертью человека. Но другого выхода у меня не было. В этом времени без документов я никто. Меня даже в милиции слушать не станут. А с паспортом... с паспортом можно попробовать выжить.

В коридор вышла та самая женщина, которую ограбили в автобусе. Она все еще всхлипывала, но уже тише. Мужчина в рубашке поддерживал ее под локоть.

— Ничего, ничего, — бормотал он. — все это дело наживное.

Они прошли мимо меня к выходу. Я осталась одна в пустом коридоре.

Из кабинета оперативной группы доносились голоса:

— ...значит, смотри: пирс старый, ограждения никакого, темнота... могла и сама...сирота...

Начнем копать, только время потеряем. Спишем на несчастный случай, и дело с концом.

— Ну, смотрите, вам виднее...

Я сидела и слушала. Для них это была рутина. Очередное дело, которое можно закрыть и забыть. Для той девушки смерть. А для меня зеленый паспорт, спрятанный за грязной батареей.

Я глубоко вздохнула и встала со стула. За батареей ждала моя новая жизнь.

— Девушка, вы с заявлением? — окликнул меня милиционер из окошка.

Я подошла. Лист бумаги все еще был у меня в руках, чистый.

— Да, я ехала на дачу, отвернулась, а у меня украли грабли, мама будет ругать, но я пойду, пожалуй, наверное их уже не найдешь, — сказала я.

Он пожал плечами и снова уткнулся в свои бумаги.

Я вышла из отделения на улицу. Серый Ленинград встретил меня ветром и запахом близкой воды. Где-то там, за домами, была Нева.

Рядом был небольшой дворик с песочницей, скамеечками, занятыми мамашами с колясками и бабульками. Я села на ржавую качельку, как раз лицом ко входу в милицию и приготовилась к долгому ожиданию.

Примерно минут через сорок из милиции вышла старушка уборщица, она несла уже знакомую мне коробку, только еще более доверху наполненную мусором, к мусорным бакам, что стояли за кустами, позади качелей. Подойдя к одному, бабулька ловко ее перевернула и высыпала все содержимое в вонючий бак.

А еще примерно через час к бакам проследовали уже знакомые мне милиционеры. Они громко возмущались самоуправством МарьВанны, что она уже не в первый раз выбрасывает нужные вещи. Заменить бы ее, но кто будет работать за такие копейки.

Потом разгорелся еще более жаркий спор, кто полезет в бак. Молодой отказывался, ссылаясь на День рождение какого-то Сереги, куда он пойдет сразу после работы. Милиционер постарше тоже не хотел копаться в мусоре, потому Мариша его уже ждет.

— ...значит, запомни: теперь точно это несчастный случай, дело закроем. Ты же документы ее заснял? - сказал старший.

— Ну, заснял, еще перед отправкой в морг все сделал...

— Ну и все! завтра все оформим, а там замнем, и дальше никто и не хватится. Пошли все доделаем и разбежимся, а то когда еще такой спокойный день выпадет!

Они вернулись в отделение, и через пол часа уже вышли из него и пошли по направлению к автобусной остановке.

Пусть был свободен. Когда через пыть минут вышла из отделения, то только на улице до меня дошло, что я натворила. Сумочка была зажата под мышкой, спрятана складками худи, но мне казалось, что она светится, что все прохожие видят её и сейчас закричат: «Держи воровку!»

Сердце колотилось где-то в горле. Ноги не слушались. Я прошла несколько шагов, потом остановилась, прислонилась к стене и попыталась отдышаться. В голове билась одна мысль: «Что я сделала? Что я сделала?»

Но другая мысль, холодная и циничная, тут же отвечала: «Ты сделала то, что должна была. Без документов ты здесь никто. А этой несчастной Анжелике, там, где она сейчас, паспорт уже не нужен».

Я заставила себя идти дальше. Не бежать, не оглядываться, а идти спокойно, как будто я просто гуляю или иду по своим нужным делам, да хоть бы и в магазин. Как будто у меня нет за пазухой краденой улики из милиции.

Нужно было спрятаться. Переждать. И посмотреть, что вообще в этой сумочке есть кроме заграничного паспорта.

Я свернула в первый попавшийся двор. Потом в другой, потом в третий... Ленинградские дворы-колодцы тянулись бесконечной чередой, серые стены, обшарпанные двери подъездов, ржавые детские площадки, на которых сейчас никто не играл. Но мне все казалось подозрительным. Или же кто-то мещал, то мальчик вышел из подъезда, то проходящая мило женщина окинула меня мимолетным , но оценивающим взглядом. В одном из таких дворов я заметила арку, ведущую в следующий двор, и нырнула туда. Это был тупик, все тот же двор-колодец, но который заканчивался тремя подъездами. Дальше идти уже было некуда.

Глава 4. Лидия Ивановна Буранова

Мне нужен был подъезд. Любой, лишь бы тихий, чтобы никто не ходил. В одном из таких домов дверь подъезда была приоткрыта.

Я распахнула дверь сильнее и вошла.

Внутри пахло сыростью, кошками и еще чем-то кислым. Лестница была узкая, с выщербленными каменными ступенями. Когда-то, наверное, здесь было красиво, перила чугунные, узорчатые, но теперь они покрыты слоем грязи и ржавчины. На стенах рисунки, надписи, возле почтовых ящиков доска , где были объявления, расклеенные поверх других объявлений: «Меняю комнату на квартиру», «Продаю дубленку», «Помогу с ремонтом».

Я поднялась на второй этаж. Площадка была пуста. Две квартиры одна обитая старым дерматином, другая деревянная, крашеная зеленой краской. Из-за одной доносились звуки телевизора, из-за другой только тишина.

Я села прямо на ступеньки. Камень был холодным, но мне было все равно. Руки дрожали так, что я еле справилась с застежкой сумочки. Молния поддалась не сразу, заела на полпути. Я дернула сильнее, и сумочка наконец открылась.

Первое, что я увидела, была та самая зеленая книжечка. Загранпаспорт. Я вытащила его и уставилась на обложку. Темно-зеленый коленкор.

Я открыла. Фотография. Девушка с предположительно темно-русыми волосами, собранными в пучок, с прямым носом и испуганным взглядом. Глаза, судя по черно-белому фото, могли быть любыми, серыми, голубыми, зелеными, уже повезло, что не карие. Обыкновенная, таких на каждой улице встретишь и не запомнишь. Что примечательно, без макияжа. А может и нельзя было фотографироваться накрашенной? Анжелика? Или это рабочее имя, а настоящее совсем другое?

В графе «Фамилия, имя» было вписано : Буранова Лидия. Дата рождения 14 мая 1972. Значит, ей только недавно исполнилось девятнадцать. Всего меньше, чем на год старше меня.

Я перелистнула. Страницы были чистыми ни одной визы, ни одного штампа о пересечении границы. Она только две недели назад получила паспорт, но не успела уехать. Или успела? Нет, штампов нет. Значит, еще не была за границей. Только собралась.

Дальше я достала еще одну книжечку, но уже другого цвета. СОВЕТСКИЙ ПАСПОРТ!!!

С фотографии на меня смотрело наивное , еще совсем детское лицо. Те же светлые, но очень наивные глаза, волосы, наверное темнее моих, но не намного, все так же собраны в хвост. опять никакой косметики, только брови пышнее. скромная школьница времен перестройки.

В паспорте СССР было больше информации . теперь мне было известно еще и отчество. Буранова Лидия Ивановна.

Место рождения село Чернобровка, Саратовская область. Прописка там же, но был вкладыш со временной регистрацией, какой-то адрес на Петроградской стороне.

В сумочке лежало еще кое-что. Косметичка маленькая, кожаная, с набивным рисунком. Я расстегнула. Помада ярко-красная, почти не использованная не отечественного производства. Пудреница с зеркальцем. Маленькая расческа. Пара черных резинок для волос. И презерватив. От вида презерватива мне стало неловко, как будто я залезла в чужую интимную жизнь.

Дальше кошелек. Старый, потертый, из кожзаменителя, что резко контрастировало с явно дорогой косметичкой из мягкой и тонкой натуральной кожи. Внутри лежало всего несколько рублей. Три рубля бумажкой, и мелочь: две копейки, пятак, еще несколько по двадцать и одна по пятнадцать. Всего, наверное, рубля четыре. Не густо.

И фотография. Одна-единственная, черно-белая, сложенная пополам. Я развернула. На фото девочка, похожая на Анжелику-Лидию, но моложе, лет четырнадцати, и пожилая женщина в платке, с усталым лицом. Снимок , сделанный, наверное, в фотоателье. Я перевернула фотографию и увидела выцветшую надпись. Бабулечка и я, Саратов 1986 год.

Больше ничего. Только два паспорта. кошелек с тремя рублями и мелочью, косметика и фотография.

Я смотрела на фото девушки и ее бабушки, и внутри все переворачивалось. Она была живая. Она улыбалась. На паспортном фото улыбаться нельзя, но на простой фотографии в глазах был какой-то свет. Она, наверное, мечтала о чем-то. О поездке за границу, о новой жизни, о любви. А вчера ночью упала с пирса. Или ее толкнули. И теперь ее тело где-то в морге, а паспорт у меня, на грязной лестнице чужого подъезда.

— Прости, — прошептала я вслух. — Прости меня, Лидочка. Я не знаю, что с тобой случилось. Но мне очень нужен этот паспорт. Я без него пропаду. А тебе он уже... тебе он уже не нужен.

Слезы потекли по щекам. Я не плакала, когда поняла, что попала в прошлое. Не плакала, когда надо мной смеялись в парке. Не плакала, когда тетя Галя кормила меня картошкой. А тут сидела на холодных ступеньках и ревела над фотографией мертвой девушки , чей паспорт только что украла.

Я не знала, сколько просидела так. Минуту, пять, десять. Слышала, как внизу хлопнула дверь, кто-то вошел в подъезд. Я замерла, прижалась к стене. Шаги были тяжелые, мужские. Кто-то поднимался по лестнице. Я затаила дыхание. Мужчина прошел мимо, даже не взглянув на меня, поднялся выше. Хлопнула дверь где-то на третьем этаже.

Я вытерла слезы рукавом худи и сунула все обратно в сумочку. Застегнула молнию.

Теперь нужно было решать, что делать дальше. К тете Гале идти нельзя. На улице оставаться нельзя, вечерело, а в этом времени, как я уже поняла, ночью на улице делать нечего. Нужно искать место, где можно переночевать и подумать.

Я встала со ступенек. Ноги затекли, в спине что-то хрустнуло. Сумочку я засунула под худи, прижала к животу и придерживала рукой. Так она была почти незаметна. А теперь это было мое самое настоящее сокровище. Путь в новую жизнь.

Выйдя из подъезда, я огляделась. Двор был пуст. Только кошка пробежала по газону и скрылась в кустах. Где-то вдалеке играла музыка, все тот же «Ласковый май», кажется, от него никуда не деться в этом времени.

Я пошла в сторону, где, по моим прикидкам, должна была быть остановка и магазин. Поесть, ведь я не ела со вчерашнего дня. А потом мне нужно было найти место, где можно затеряться. Вокзал? Метро? Парк? Я понятия не имела, как выживают бездомные в 1991 году.

В кармане лежали две копейки, которые дала тетя Галя. И в сумочке три рубля и мелочь. Это все мое состояние.

Я шла и думала об Лидии. О ее документах, которые теперь стали моими. О том, что я, наверное, самая большая сволочь в мире. И о том, что выбора у меня нет.

Ленинградские сумерки сгущались. Белая ночь уже не казалась такой светлой ,небо стало серым, тяжелым. Где-то вдали завыла сирена, то ли милицейская, то ли скорая. Город жил своей жизнью, и ему не было дела до девчонки из будущего с краденым паспортом в сумочке.

Я завернула за угол и почти столкнулась с милиционером который принимал заявления в окошке. Он шел мне навстречу, обычный, в форме, с усталым лицом. Я замерла, судорожно прижимая сумочку к животу.

Он скользнул по мне взглядом и прошел мимо, даже не обернувшись.

Я выдохнула. Пронесло.

Значит, меня не запомнил, и никак не связали пропажу со мной.

Значит, у меня есть шанс.

Я шла по улицам Ленинграда, и город обступал меня со всех сторон, серый, огромный, чужой. Сумочку с паспортом я прижимала к себе так крепко, что, наверное, могла бы оставить вмятины от ногтей на лакированной коже. В другой руке горсть мелочи, всё моё состояние. Три рубля бумажкой и несколько копеек. Ноги гудели. Я не помнила, когда ела в последний раз. Кажется, вчера вечером у тёти Гали ту самую картошку. А сейчас уже вечер следующего дня, солнце клонится к закату, и желудок сводит от голода.

Я шла и думала об Анжелике, точнее о Лидии. Я открыла сумочку на ходу, перепроверила. я до сих рор не могла поверить в свою удачу. Лидия. Теперь я — Лидия. Нет, не так. Теперь я должна стать Лидией, если хочу выжить. От этих мыслей голова шла кругом. Я захлопнула сумочку и пошла дальше, стараясь не думать о том, что я воровка и самозванка. Надо было решать, что делать. Где ночевать? Что есть? Как жить дальше? И тут я почувствовала запах. Сначала я даже не поняла, что это. Просто что-то тёплое, сытное, невероятно вкусное ударило в ноздри и заставило желудок сжаться в болезненном спазме. Я подняла голову и увидела вывеску. Яркая, неоновая, немного кривая: «ШАВЕРМА».

В моём времени шаверму или шаурму, как ее называли в столице, можно было найти на каждом углу. Я ела её сотни раз, в разных местах, и никогда не думала, что обычная уличная еда может вызывать такое острое, почти животное желание. Но сейчас, после суток без нормальной еды, после всех этих событий, запах жареного мяса, свежего лаваша и специй ударил в голову сильнее так, что закружилась голова.

Я подошла ближе. У входа в небольшой закуток, застеклённый и прокуренный, вилась очередь. Человек десять, парни в спортивных костюмах, девушки в обтягивающих юбках и ярких лосинах, какая-то женщина с ребёнком. Все терпеливо ждали, заглядывая внутрь, где за прилавком суетился мужчина в засаленном фартуке.

Я встала в конец очереди. Сумочку прижала к груди, чтобы не украли. В кармане перебирала мелочь, прикидывая, хватит ли. Понятия не имела, сколько стоит шаверма в 1991 году. В моём времени это стоило рублей триста-четыреста. А тут... Очередь двигалась медленно. Люди отходили с треугольными свёртками в руках, некоторые тут же разворачивали и начинали есть, стоя у стены. Запах становился всё сильнее, сводя с ума. Наконец подошла моя очередь. Я заглянула в окошко. Мужчина в фартуке, уставший и злой, буркнул: — Чего?

— Шаверму, — выдохнула я. — Одну.

— С курицей или с бараниной?

— С курицей.

— Два пятьдесят.

Я моргнула. Два пятьдесят, это два рубля пятьдесят копеек? Да, наверное. Я выгребла из кармана всё. Три рубля бумажкой, две копейки, пятак... Протянула ему трёшку. Он сунул её в ящик, бросил мне сдачу, полтинник, и принялся заворачивать шаверму.

Я отошла в сторону, прижимая к себе драгоценный свёрток. Руки дрожали от голода и нетерпения. Я развернула бумагу, обычную газету, кажется, «Смена» и впилась зубами в теплую сочную мякоть. Это было божественно. Я не знаю, был ли это голод или шаверма в 1991 году действительно делалась иначе, но я никогда в жизни не ела ничего вкуснее. Горячее мясо, нежное, сочное, с лёгким запахом дымка. Свежий лаваш, который таял во рту. Овощи: хрустящий салат, лук, помидоры. И соус чесночный, в меру острый, обволакивающий. Всё вместе взрывалось во рту таким фейерверком вкуса, что у меня на глазах выступили слёзы. Я стояла у стены, как те люди до меня, и ела, не обращая внимания на прохожих. некоторые, что постарше, меня оглядывались, девушка одна, вечером, на улице, жадно жуёт шаверму, вытирая рот рукавом. Но мне было плевать. Я была счастлива. Впервые за эти бесконечные сутки я чувствовала себя почти нормально. Когда от шавермы остался только скомканный газетный свёрток, я вытерла им пальцы и огляделась. Настроение чуть поднялось. Желудок был полон, голова начала соображать яснее. И тут я увидела огни. Вдалеке, за деревьями, светилась буква «М», синяя, вписанная в квадрат. Метро. Ленинградское метро. Я пошла на свет. Чем ближе подходила, тем отчётливее понимала, мне нельзя здесь оставаться. Ленинград чужой для меня город. Я никого здесь не знаю, у меня нет ни одного знакомого, кроме тёти Гали и Дениса, а им я и так уже должна больше, чем могу отдать. И главное здесь оставаться слишком рискованно. Паспорт Лидии краденый.Мало ли как дальше жизнь повернется. А Москва... Москва, это мой город. Я там выросла, я знаю каждый уголок в центре, каждую улицу. Да, это Москва 1991 года, а не 2025-го. Да, там всё по-другому. Но там хотя бы можно ориентироваться. И потом... там моя мама. Вернее, там будет моя мама через несколько лет. Но сердце рвалось туда, к знакомым местам, к тому, что когда-то станет моим домом. Решено. Еду в Москву. Прямо сейчас. Я остановилась у входа в метро, пытаясь сообразить, как это сделать. Автостопом, на перекладных и попутках? Нет, это слишком страшно и рискованно. Молодая девушка одна на трассе в девяностых, можно нарваться на неприятности или что похуже. Электрички? Да, электрички. Я слышала, что так многие ездят. Дешево, а можно и совсем бесплатно. И, главное, всегда на людях. Я попыталась вспомнить что мне рассказывали знакомые ребята, которые так по приколу ездили летом в Питер. Так, значит моя цель :Ленинград — Москва. По железной дороге, на электричках. Станции: Ленинград, потом... Вышний Волочёк? Кажется. Потом Бологое, потом Тверь, которая до этого называлась Калинин, а потом уже моя родная Москва. Наверное, сутки пути. Но это ничего. Главное двигаться.

Как только обозначилась цель, так сразу стало легче. Но сначала надо добраться до Московского вокзала. Я спустилась в метро, кинула в прорезь автомата 15 копеек, прошла через страшно жужжащий турникет и поехала до станции «Площадь Восстания».

Метро 1991 года оказалось не таким уж страшным. Старые вагоны, дребезжащие, с дерматиновыми сиденьями и лампами дневного света. Люди сидели усталые, читали газеты, кто-то дремал. На меня никто не обращал внимания — обычная девушка с усталым и измученным лицом. Я вышла на «Площади Восстания» и поднялась наверх. Московский вокзал встретил меня вечерней суетой. Огромное здание с колоннами, толпы людей, чемоданы, авоськи, узлы. Кто-то бежал, кто-то сидел на сумках, кто-то пил пепси у входа. Из динамиков доносился женский голос: «Поезд №... отправлением ... прибудет на первую платформу. Провожающих просим освободить вагоны».

Я стояла в толпе и чувствовала себя маленькой и потерянной. Но внутри горело одно желание: домой. В Москву.

Я подошла к расписанию. Большой стенд, застеклённый, с бумажными листами, на которых от руки были написаны поезда и время отправления. Электрички... пригородные... дальние... — Девушка, поможешь? — ко мне подошла пожилая женщина с огромным баулом. — Как на Москву проехать? Я растерялась. Я сама не знала. — Я... я тоже ищу, — сказала я. Женщина вздохнула и пошла к милиционеру. А я осталась у расписания, вглядываясь в мелкие буквы. Я искала глазами расписание поездов дальнего следования, отправляющихся на Москву .

Москва. Вот. Поезд дальнего следования №... отправление в 23:15. Так это почти через 40 минут, автоматически отметила я про себя.Но билет нужен? Наверное. А у меня денег нет. Электрички... Электрички идут до Вышнего Волочка. А там пересадка в ночь. Мне нужно будет где-то прятаться или пересидеть те несколько часов, которые останутся до отправления первой электрички, идущей в Бологое. А еще нужно как то оплатить проезд. Я не знала, как это работает. В моём времени я ездила только на «Сапсанах» и «Ласточках», покупала билеты в приложении. А здесь разные кассы, очереди, наверное, ещё и паспорт нужен. Паспорт Лидии. Тот самый. Я достала сумочку, открыла, посмотрела на девушку с наивными глазами с фотографии. Лидия Буранова. Теперь это я.

— Ну что, Лида, — прошептала я. — Поехали домой. Но сначала нужно было сделать еще один шаг, избавится от еще одного атрибута моей прошлой жизни. От моего телефона. Все это время он мертвым грузом лежал в кармане штанов. Я была знакома с творчеством Джеймса Кэмерона, и даже в мыслях не допускала подобный сценарий, поэтому , зайдя в какой-то грязный закуток, я булыжником размолотила свой так некогда любимый аппарат, а остатки раскидала по нескольким мусоркам большого вокзала. Все, больше нет Софии Марковой, теперь есть только Лилия Буранова. Вокзал гудел, люди спешили, где-то играла музыка, пахло пирожками и шпалами. Я сделала шаг к поездам дальнего следования. Впереди была большая дорога. Домой

Глава 5. Катюха

Я стояла на перроне Московского вокзала, и ночной Ленинград дышал мне в спину прохладой и разными запахами, присущими только вокзалу. Вокруг кипела жизнь, поезда прибывали и отправлялись, носильщики катили тележки с багажом, пассажиры толкались у вагонов, проводницы в синей форме перекрикивались друг с другом. Где-то играла музыка, кажется, из чьего-то транзистора доносился «Мираж», «Музыка нас связала».

Я смотрела на состав, стоящий у платформы. Москва — Ленинград. То есть для меня — Ленинград — Москва, но на табло было написано именно так, потому что поезд уже прибыл и скоро отправится обратно. Длинная зеленая лента вагонов уходила в темноту, и в каждом горел теплый желтый свет. Люди за окнами уже начали обживать свои вагоны, кто-то уже стелил постель, кто-то уже вытащил свою еду, завёрнутую в газету, кто-то просто смотрел в окно, провожая взглядом спешащих по перрону пассажиров.

Я пошла вдоль состава, вглядываясь в лица проводниц. Идея, которая пришла мне в голову, была безумной, но другого выхода я не видела. Билет в кассе стоил денег, которых у меня не было. А в электричках до Москвы ехать сутки, с пересадками, с риском застрять где-нибудь в Бологом ночью одной. Нет, мне нужен был поезд. Пассажирский, с плацкартом и проводницами, которых можно уговорить.

Я внимательно разглядывала каждую, уже понимая, что проводницы в 1991 году это отдельная каста. Женщины в синей форме, с бляхами на груди, с усталыми лицами и наметанным глазом. Они видели всё: и пьяных десантников, и плачущих невест, и кооператоров с тюками, и воров, и беглецов. У каждой за плечами не одна тысяча километров, тысячи историй.

Вот молоденькая, лет двадцати пяти, с яркой помадой и начесом, такая пошлет сразу, даже слушать не станет. Вот мужик в форме, с усами ,он только рявкнет: «Билет покажи!» Вот пожилая, суровая, с поджатыми губами , от этой пощады и понимания не жди.

А вот эта... пожилая, но лицо вроде доброе. Морщинки у глаз, седые волосы, выбившиеся из-под форменной шапочки. Она стояла у своего вагона, свой форменный галстук, и поглядывала на проходящих мимо людей. Мне показалось, что она добрее остальных.

Я подошла. Сердце колотилось где-то в горле.

— Здравствуйте, — начала я тихо. — Извините, пожалуйста...

Она обернулась. Взгляд у нее был цепкий, оценивающий.

— Чего тебе?

— Я... я очень прошу, — слова путались, я чувствовала, как краснею. — Мне очень нужно в Москву. У меня нет денег на билет. Можно я... можно просто в тамбуре? Или где-нибудь в уголке? Я тихо буду, никому не помешаю...

Проводница слушала, и с каждой секундой ее лицо становилось все суровее.

— Ты что, с дуба рухнула? — перебила она меня. — В тамбуре? Может тебя еще в купе подселить? А если начальник поезда пройдет? Мне что, с работы вылетать из-за тебя? У нас план, понимаешь? Каждая посадка учтена. Иди отсюда, не позорься.

— Ну пожалуйста... — голос мой дрогнул. — Я совсем одна тут, мне очень надо домой, в Москву...

— Сказала тебе, иди! — рявкнула она так, что я отшатнулась. — Много вас тут шастает! То билетов у них нет, то денег, то еще чего! Я вам не благотворительность! Вон, в кассу иди, решай свои проблемы!

Я стояла и чувствовала, как глаза защипало. Слезы потекли сами собой от усталости, от отчаяния, от этого грубого голоса. Я уже сутки с лишним не спала нормально, ела только шаверму, украла паспорт у мертвой девушки, и вот теперь меня гонят, как собаку.

— Ну чего ревешь? — голос проводницы стал чуть мягче, но все равно недовольный. — Нечего тут сырость разводить. Иди, иди...

Я развернулась и сделала несколько шагов, вытирая слезы рукавом. В голове было пусто. Что делать дальше я не знала.

— Эй, девушка, постой!

Голос был другой , молодой, звонкий, с какими-то веселыми нотками. Я обернулась.

Из соседнего вагона вышла проводница. Полная, но все равно красивая, что я замерла в удивлении. Она была как с картинки, румянец во всю щеку, темные глаза с хитринкой, губы бантиком, темные кудри выбиваются из-под шапочки. Фигура пышная, но ладная, формы, от которых глаз не оторвать. Форменная юбка обтягивала крутые бедра, блузка на груди чуть не лопалась. Про таких в моем времени сказали бы «бодипозитив», а здесь, наверное, говорили просто «кровь с молоком». Она была как те женщины с картин Кустодиева русская красавица, сочная, живая, улыбчивая.

— Ты чего ревешь? — спросила она, подходя ближе. — Теть Зин что ли наорала? — она кивнула в сторону пожилой проводницы. — Ты не обращай внимания, она злая, потому что старость уже близко, а молодость ушла. А ты чего хотела-то?

Я всхлипнула и вытерла слезы.

— В Москву мне надо. Очень. А денег на билет нет.

— О, — она оглядела меня с головы до ног. — Отстала от своего поезда, что ли? Вон, в трениках выскочила, куда бегала-то? Наверное, за пирожками?

Я не знала, что отвечать, но она и не ждала ответа. Она говорила быстро, сама задавала вопросы и сама на них отвечала, как будто уже всё про меня поняла.

— Откуда едешь-то? Был тут недавно поезд из Мурманска, — она прищурилась. — К парню своему ездила? Служит там, что ли? На флоте? А теперь обратно в Москву, да?

Я кивнула, потому что кивок был проще, чем объяснения.

— А что есть у тебя? Деньги есть?

— Нет, — сказала я честно. — Только почти рубль мелочью. Остальное все потратила.

— Рубль, это теперь не деньги, — вздохнула она. — А документы? Паспорт хоть есть?

— Есть, — я похлопала по сумочке, которую все еще прижимала к себе. — Вот, хорошо, что с документами вышла.

Проводница посмотрела на сумочку, и глаза у нее загорелись.

— Ой, какая класснючая! — выдохнула она. — Это что, кожа? Лаковая? Дай-ка глянуть!

Я протянула клатч. Она взяла его в руки осторожно, как драгоценность, провела пальцем по гладкой блестящей поверхности.

— Ого, — протянула она восхищенно. — Наверное, импортная? Я такие только в журналах видела. «Бурда» или там «Квелли»... У нас таких нет.

— Из самого Парижа, — выпалила я, не знаю зачем. Наверное, чтобы произвести впечатление.

— Из Парижа?! — она даже рот приоткрыла. — Настоящий Париж? Франция?

Я кивнула. Врать так врать.

Проводница еще раз погладила сумочку, повертела в руках, заглянула внутрь. Там, кроме паспортов и мелочи, почти ничего не было, косметичка Анжелики, кошелечек, да фотография. Но сумочка явно заворожила ее.

— Слушай, — она понизила голос и оглянулась на тетю Зину, которая уже скрылась в своем вагоне. — Давай тогда так. Ты мне сумочку, а я тебя в свое купе посажу. У меня Таньки, напарницы, все равно всю ночь не будет. Она у меня... — проводница сделала многозначительное лицо и кивнула куда-то в сторону головы поезда. — Опять к своему побежала. У нее там любовь, понимаешь? — она закатила глаза. — Так что едем вдвоем. Место есть. А сумочка... ну, сумочка мне очень нравится. Красивая. Пойдет?

Я замерла. Обменять сумочку на проезд? Но в сумочке документы Лидии. Мой новый паспорт. Если я отдам сумочку, куда я положу документы? В карман? В кармане худи они будут торчать, вываливаться, их могут украсть...

Но с другой стороны, сумочка, это просто красивая вещица. А паспорт можно носить и во внутреннем кармане, если придумать, как закрепить. Главное — уехать. Главное для меня сейчас попасть в Москву.

— А паспорт... — начала я.

— Паспорт забери, конечно, — махнула рукой проводница. — Мне паспорт твой на кой сдался. Мне сумочку давай. Красивая больно. Я такую ни у кого не видела.

Я лихорадочно соображала. Обмен шикарный, мне эта вещь ни к чему, в моем положении я документы могу и завернутыми в газету носить. А Катюхе вон она ка понравилась, будет носить по праздникам, и никто никогда не узнает, откуда она взялась. А паспорт... паспорт я спрячу под худи, в нагрудный карман, если пришить? Или просто за пояс?

— Согласна, — выдохнула я.

— Умница! — проводница расплылась в улыбке. — Пошли, а то поезд скоро отправится. Меня, кстати, Катей зовут. Можно Катюха. А тебя?

— Лида, — сказала я. — Лидия.

— Красивое имя, — кивнула Катюха. — Ладно, Лида, залазь. Только тихо, чтобы тетя Зина не видела. А то донесет начальнику поезда, мне же и влетит.

Мы подошли к ее вагону. В тамбуре было душно, пахло чаем и еще чем-то домашним, кажется, вареной картошкой.

— Проходи, — шепнула Катюха. — Вон туда, в служебное купе. Там Танькино место, но она только утром вернется. Сиди тихо, не высовывайся.

Я прошла по узкому коридору мимо купе. В одном сидели какие-то мужики с картами и пивом, в другом — семья с детьми, в третьем — парень с гитарой. На меня никто не обратил внимания.

Служебное купе оказалось маленьким, тесным, заваленным какими-то вещами. На верхней полке лежала чья-то одежда, на столике одиноко стояла кружка с недопитым чаем. Я села на нижнюю полку и выдохнула.

Катюха зашла следом, закрыла дверь.

— Ну, давай, — протянула она руку.

Я вытащила из сумочки паспорт и косметичку и кошелек, сунула их в карман худи. Сумочку пустую, легкую протянула Катюхе.

Она схватила ее, как ребенок игрушку, прижала к груди, погладила.

— Красотища-то какая, — прошептала она. — Я в ней на дискотеку буду ходить. У нас в клубе прямо все девки обзавидуются. А ты, — она посмотрела на меня, — ты сиди. Чай будешь? У меня есть печенье, потом схожу в вагон-ресторан, может чего и перепадет и нам.

— Буду, — сказала я.

Она вышла, через минуту вернулась с граненым стаканом в подстаканнике и пачкой печенья «Юбилейное». Поставила передо мной.

— Ешь. А я пойду, отправление скоро. Ты не высовывайся.

— Поняла, — кивнула я.

Катюха вышла, прикрыв дверь. Я осталась одна в тесном купе, с горячим чаем и печеньем. За окном мелькали огни вокзала. Поезд дернулся, лязгнул, и медленно поплыл в темноту.

Ленинград оставался позади.

Я отхлебнула чай. Крепкий, сладкий, обжигающий. Печенье таяло во рту. И впервые за эти бесконечные сутки я почувствовала что-то похожее на покой.

Я еду в Москву. В моем кармане паспорт на имя Лидии Бурановой. В соседнем купе сидят обычные люди 1991 года. А за окном проплывают огни города, который скоро перестанет быть Ленинградом.

Я сидела в тесном служебном купе, прихлебывая чай из граненого стакана. Поезд мерно покачивался, за окном проплывали редкие огни пригородов, Ленинград оставался позади. Но спать не хотелось. Нервы были натянуты до предела, адреналин еще не выветрился. Я выглянула в коридор.

Вагон жил своей ночной жизнью. В плацкарте горел приглушенный свет, кто-то уже улегся на верхние полки, кто-то сидел внизу за столиком, резался в карты. Пахло смесью еды, табака и еще чем-то неуловимо железнодорожным, наверное дорогой.

Я прошлась взглядом по вагону и замерла.

В самом конце этого плацкартного вагона, творилось нечто невообразимое. Там не было людей в привычном понимании, там был склад. Огромные тюки с вещами громоздились на нижних полках, свешивались с верхних, забивали проход между сиденьями. Куртки, джинсы, какие-то кожаные изделия, спортивные костюмы ярких расцветок, всё это было упаковано в полиэтиленовые мешки и перетянуто веревками. Места было так мало, что трое мужчин, которые, судя по всему, были хозяевами этого добра, сидели прямо на своих тюках, прижавшись друг к другу, и даже лечь им было негде.

— Кооператоры, — услышала я за спиной голос Катюхи. Она неслышно подошла и встала рядом, тоже глядя в сторону плацкарта. — Спекулянты, мать их. Везут товар в Москву. Ты посмотри, что творят, на людей места не осталось, а им хоть бы хны. Лишь бы довезти.

— А как же так? — спросила я.

— А кто их считает? — усмехнулась Катюха. — Они проводникам заплатили, вот и везут. Им главное товар довезти. А люди... люди пусть как хотят, хоть стоя, хоть на головах друг у друга. Вон, гляди.

Она кивнула на боковые места, где сидела одна женщина, худая, изможденная, с маленьким ребенком на руках. Ребенок спал, прижавшись к матери, а женщина смотрела на тюки с такой тоской, что у меня сердце сжалось. Ей, наверное, это все очень мешало, а эти тюки заняли всё.

— Бедолага, — вздохнула Катюха. — А тут такие вот... — она кивнула на кооператоров. — Они везут не жрать, а продавать. Еду, технику, шмотки. Им на людей плевать.

Я смотрела на этих мужчин. Они были разного возраста, один постарше, с усталым лицом и сединой в волосах, двое помоложе, с нагловатыми глазами и золотыми зубами, которые блестели при тусклом свете. Один из них, тот, что помоложе, как раз чистил банан, настоящий банан, редкость по тем временам, и бросал кожуру прямо на пол, под ноги той женщине с ребенком. — Эй, мужики, — окликнула их Катюха. — Вы бы поаккуратнее, там же люди сидят.

— А мы чё? — огрызнулся молодой с золотым зубом. — Мы ничего. У нас товар, понимать надо. Не на курорте.

— Товар у них, — фыркнула Катюха, но спорить не стала. Повернулась ко мне и шепнула: — С такими связываться себе дороже. Они сейчас за каждый рубль удавятся. Но деньги у них водятся, ого-го. Вон, смотри, что у старшего на руке.

Я присмотрелась. У старшего, седого, на запястье блестели массивные золотые часы. Не «Победа» и не «Слава», какие носили обычные люди, а что-то явно импортное, с тяжелым металлическим браслетом.

— «Ролекс», что ли? — спросила я, не подумав. Катюха уставилась на меня с удивлением. — Ты откуда такие слова знаешь? «Ролекс»... Я и то не сразу вспомнила, в журнале видела. Да, похоже. Или подделка. С них станется. Тем временем в отсеке кооператоров закипела своя жизнь. Старший достал из-под тюка початую бутылку коньяка и три граненых стакана. Разлил. Мужчины чокнулись, выпили. Молодой с золотым зубом закусил бабаном, а второй, самый молчаливый, полез в карман и вытащил колбасу,сервелат, судя по виду, в нарезке, замотанный в газету. — И откуда у них всё? — вздохнула женщина с ребенком. — У нас в магазинах пусто, а у них и коньяк, и колбаса, и бананы... — У них всё есть, мать, — отозвался пожилой мужик с верхней полки напротив. — Они же кооператоры. Им можно. У них своя жизнь, у нас своя. — А чего ж они по-человечески не живут? — не унималась женщина. — Тюки эти... хоть бы подвинулись, место освободили. — Не дождешься, — махнул рукой мужик. — Им товар дороже людей.

Я смотрела на эту картину и чувствовала, как во мне поднимается что-то вроде злости. В моем времени, в 2025-м, тоже были богатые и бедные, тоже были те, кто плевал на других. Но здесь это было как-то... оголенно, цинично, без прикрас. Люди ехали за продуктами, потому что дома есть нечего, а эти везли вещи, чтобы продать подороже, и занимали своими тюками полвагона. — Кать, а им вообще можно столько груза? — спросила я. — По правилам? — По правилам, конечно, нельзя, — усмехнулась она. — А по жизни, можно, если проводнику дашь. А проводнику дают. Вон, теть Зина из соседнего вагона таких обожает, они ей всегда и колбаски подкинут, и коньячку. А я... я с ними не связываюсь. Боюсь, приставучие они, мне их подношений не надо, а то пристанут, и не отвяжутся.

Она говорила это и смотрела на мою сумочку, которую все еще прижимала к груди. Я поймала ее взгляд и поняла: Катюха не святая, просто у нее свои слабости и моральные принципы. Кому-то, коньяк, кому-то, красивая сумочка из Парижа. — Ладно, сиди, — сказала она. — Пойду я, дела. Если что ,зови. Только не высовывайся особо.

Она ушла, а я осталась стоять в коридоре, наблюдая за жизнью вагона.

В вагоне было душно. Кто-то храпел на верхней полке, кто-то ворочался, не находя удобного положения. Женщина с ребенком все так же сидела на своем неудобном месте, прижимая к себе спящего малыша. А кооператоры, допив коньяк, закурили в тамбуре рядом со мной, оставив после себя густой и противный запах дешевых сигарет и коньячного перегара.

Поезд мчался в ночь. Где-то там, впереди, была Москва. Где-то там начиналась моя новая жизнь.

А здесь, в этом вагоне, ехали люди, для которых 1991 год был просто годом, тяжелым, голодным, но их, единственным. Они не знали, что будет дальше. А я знала. И от этого знания становилось еще горше.

Я вернулась в служебное купе, закрыла дверь и уставилась в окно. За стеклом мелькали огни полустанков, темные леса, редкие деревни. Где-то там, в этой темноте, оставался Ленинград. Где-то там оставалась мертвая Анжелика — Лидия — с ее зеленым паспортом и фотографией матери.

— Прости, — прошептала я снова. — Прости меня, Лида.

Поезд мчался дальше. И остановить его было нельзя.

Глава 6. Еще один обмен

Я вернулась в служебное купе, прикрыла за собой дверь и обомлела.

Катюха сидела на нижней полке, разложив перед собой мои скромные пожитки. Паспорта ,оба, советский и загран были аккуратно отложены в сторону, даже не открыты, судя по тому, как они лежали. А вот косметичка... косметичка была растерзана. Помада, пудреница и тени лежали открытыми на столике, рядом с ее стаканом чая. Катюха сосредоточенно рассматривала помаду, подносила к носу, нюхала, даже провела полоской по тыльной стороне ладони.

— Лидка, — подняла она на меня глаза без тени смущения, — а ты оказывается богачка! Гляди, какая фирма у тебя оказывается, завалялась! Знала бы я, сейчас бы не только сумочка у меня была.

Я стояла в дверях, не зная, что сказать. С одной стороны, это было наглое вторжение в личные вещи. С другой,Катюха меня везла бесплатно, кормила печеньками, поила чаем, и вообще без нее я бы сейчас сидела на вокзале. Но все равно внутри кольнуло неприятное чувство.

— Давай меняться! — глаза Катюхи горели азартом. — А? Ты же потом сама себе купишь! А мне за таким полмесяца туалеты драить.

Я молчала, прикидывая, что ответить. Не могла же я сказать ей правду,что у меня вообще ничего нет, что эта косметика принадлежала мертвой девушке, и что в моем кармане лежит только рубль мелочью.

— А что у тебя есть? — спросила я наконец, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Катюха оживилась, отложила помаду и подалась вперед. Ее пышные формы колыхнулись под форменной блузкой, глаза заблестели.

— Колбаса! — выпалила она. — Хочешь палку колбасы? Сервелат! Самый настоящий!

— Сервелат? — переспросила я, чувствуя, как во рту моментально собралась слюна. Я даже не думала о еде, но стоило ей сказать «колбаса», как желудок снова напомнил о себе.

— Ага! — Катюха уже вскочила, готовая бежать. — Ты видела тех кооператоров через вагон? Места у них не хватило для товара. Я за палку колбасы часть их добра под лежак устроила. У них там этого добра,вагонами грузить. Так что колбаса у меня есть. Настоящая, не ливерная!

Я задумалась. Колбаса, это хорошо. Но косметика... Я посмотрела на помаду. Красная, почти не использованная. Пудреница с зеркальцем. Тени, какие-то коричневатые, в пластиковой коробочке. Для меня, девушки из 2025 года, это был просто старый хлам. В моем мире такая косметика стоила копейки в любом переходе. Но здесь, в 1991-м, это было сокровище.

— Колбаса — это хорошо, — сказала я осторожно. — Но мне еще ехать потом из Москвы на перекладных. И домой я просто так приехать не могу, не поймут. Мне бы еще хлеба... или чего-нибудь такого.

— Поняла, — кивнула Катюха. — Сиди тут. Я мигом.

Она выскочила из купе, даже дверь не закрыв. Я слышала, как грохотали ее каблуки по коридору, как она перекрикивалась с кем-то в тамбуре. Потом все стихло.

Я подошла к столику, собрала косметику, сложила обратно в косметичку. Паспорта сунула поглубже в карман худи. И села ждать.

Минут через десять Катюха вернулась. Запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с авоськой в руках. В авоське лежали: палка колбасы, плотная, темная, с жирком; кирпич черного хлеба, еще свежего, судя по тому, как он пах; и бутылка водки «Пшеничная», с этикеткой и характерной формой.

— Накось, бери! — выдохнула Катюха, протягивая авоську. — От сердца отрываю, хотела батю угостить по приезду. Но ладно уж, подождет до следующего раза. Батюшка у меня в родине, понимаешь? Не часто видимся. Но ты бери, бери!

Я взяла авоську. Тяжелая. Пахнет колбасой, хлебом и еще чем-то родным, домашним.

— Спасибо, — сказала я.

— Да не за что! — махнула рукой Катюха и плюхнулась на нижнюю полку, прижимая к груди косметичку. — Ой, какая красота... Я сейчас к теть Зине схожу, пусть обзавидуется!

Она открыла помаду, повертела перед глазами, понюхала. Потом посмотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что-то оценивающее, хищное.

— Слушай, — сказала она вдруг. — А может, у тебя еще что-то есть? Ну там... еще какие-нибудь вещички?

Она шарила по мне взглядом, и я физически чувствовала этот взгляд, липкий, жадный, ощупывающий мою одежду, мои карманы, даже мои кроссовки.

И тут меня осенило.

Я встала, стянула через голову худи, а следом футболку. Осталась в одном спортивном топе, который заменял мне лифчик. Катюха уставилась на меня с недоумением.

— Ты чего?

Я вывернула футболку на лицевую сторону и протянула ей.

Котенок с оскаленными зубками, розовым языком и подмигивающим глазом смотрел на Катюху с наглой улыбкой.

У нее открылся рот. Она смотрела на футболку, потом на меня, потом снова на футболку. Выражение лица у нее было такое, будто она увидела Мадонну и Аллу Пугачеву, сидящих рядом и обсуждающих цены на билеты на их концерты.

— О-о-о-о... — выдохнула она. Протяжно, с придыханием, как будто у нее перехватило дыхание. — Это... это что?

— Футболка, — пожала я плечами. — С котенком.

— Какая... — она не договорила, протянула руку и осторожно, почти благоговейно, коснулась принта. — Какая красотища-а-а...

Я смотрела на нее и не верила своим глазам. Для меня эта футболка была просто обыкновенной тряпкой, купленной в «Уникло» за смешные деньги. Обычный оверсайз, таких миллионы. Но здесь, в 1991-м, этот котенок смотрелся как нечто невероятное, яркое, дерзкое, невозможное.

— Лидка, — прошептала Катюха. — Отдай.

— Зачем тебе? — спросила я. — Она же маленькая. Тебе не налезет.

— А я надену! — горячо зашептала она. — Я в нее влезу! Ты посмотри, она же растягивается! И потом — под нее можно кофточку надеть, или жилетку, или еще чего! Лидка, отдай! Я тебе еще колбасы дам!

— Не надо мне больше колбасы, — покачала я головой. — Мне еще ехать, я с этим добром не доеду.

— А что надо? — Катюха уже готова была на всё. Глаза горели, щеки пылали. — Скажи, что хочешь!

Я задумалась. Просто так отдавать футболку не хотелось. Во-первых, она моя, единственная, кроме того, что на мне. Во-вторых, Катюха уже получила сумочку и косметику. Но с другой стороны , на что мне эта футболка? Светиться в ней на улицах Москвы 1991 года ,только привлекать внимание. А мне нужно быть незаметной.

— Продай, — твердо сказала Катюха, видя мои колебания. — Продай мне!

— Двадцать рублей, — ляпнула я первое, что пришло в голову. я еще не разбиралась в ценах, и такая сумма казалась мне огромной.

Катюха охнула. Наверное двадцать рублей в 1991 году, это были приличные деньги. По крайней мере это была высокая цена за вещь. Но она не отступила.

— Жди! — скомандовала она и вылетела из купе.

Я осталась сидеть в одном топе, прижимая к груди худи. В коридоре кто-то прошел, звякнула посуда, заиграла музыка. опять потянуло горьким запахом сигаретного дыма. я закашлялась и закрыла дверь плотнее. Я слышала, как где-то в тамбуре Катюха горячо с кем-то спорила, что то доказывала, просила, потом тон вообще сменился на умоляющий.

Вернулась она через полчаса. Злая, растрепанная, раскрасневшаяся еще больше.

— Жадины! — выпалила она с порога. — Все жадины! Я им говорю, дай в долг, до получки отдам! А они нет и нет, и еще раз, нет! А я знаю, что есть! У Маньки из пятого вагона точно есть, она в прошлый раз хвасталась! Но нет, не дает, заразина!

Она плюхнулась на полку, схватила стакан с остывшим чаем и залпом выпила.

— Лидка, — заныла она, — ну давай меняться! Ну что тебе двадцать рублей? Ты же девка молодая и я сморю богатая, тебе деньги может и не нужны? А у меня,вон, колбаса, хлеб, водка есть еще... Или, может, еще что хочешь? Скажи!

Я молчала, прикидывая варианты. Деньги мне действительно были нужны. Но колбаса и хлеб тоже. А еще мне нужно было где то жить, нужна была еще одежда. Та, в которой я сейчас, кроссовки, легинсы, худи все это кричало о том, что я одета не так, как все.

— А что ты можешь предложить? — спросила я.

Катюха замерла, прищурилась, потом вскочила.

— Жди! — и снова убежала.

На этот раз ее не было минут пять. Вернулась она, нагруженная так, что из-за вороха одежды не было видно ее лица. Тряпье, а это было именно тряпье, другого слова не подобрать, было навалено на ее полные руки, свисало до пола, цеплялось за дверь.

— Вот! — выдохнула она, сгружая всё на нижнюю полку. — Выбирай! Бери что хочешь!

Я подошла и уставилась на эту кучу. Ощущение было такое, будто я попала в какой-то низкопробный секонд-хенд, куда мы с подружкой как-то забрели от нечего делать в моем времени. Тогда мы сбежали оттуда как от чумы, слишком унылое было место, пахло нафталином и отчаянием. Но сейчас выбора не было.

Я села на полку рядом с кучей и начала рыться.

Там было... много всего. Чего там только не было!

Сверху лежала какая-то невообразимая кофта: синтетическая, ядовито-розовая, с люрексом и огромными подплечниками, которые торчали как крылья. Рядом валялась юбка, длинная, в пол, из тяжелого кожзама, вся в складках и с металлической пряжкой на поясе. Под ней брюки, широкие, «бананы», как их называли в девяностых, из плотной ткани в крупную клетку. Еще брюки джинсовые, но поношенные огромные мужские. А вот уже женские, нет, наверное это все-таки были детские джинсики, и такие узенькие,что в них, наверное, можно было только стоять, не сгибая колен.

Дальше пошли свитера. Огромные, бесформенные, с оленями, с геометрическими узорами, с вытянутыми воротами. Один был явно ручной вязки, из толстой шерсти, колючий на вид и на ощупь. Другой, хоть и тонкий, но с такими дырами на локтях, что сквозь них руку видно.

Платья. Одно из штапеля, в мелкий цветочек, с белым воротничком, как у школьницы. Другое, черное, облегающее, но такое короткое, что его, наверное, даже юбкой не назовешь, непонятно было, кто и как его мог носить. Третье, вот уж совсем странное дело, вечернее, длинное, из тяжелого атласа, с блестками на лифе.

Куртки. Ветровка странного, явно мужского покроя, болотного цвета, с множеством карманов на липучках. Куртка потертая, с оторванным рукавом. И еще какая-то дутая, бесформенная и грязная, похожая на спальный мешок.

— Это забывашки, — пояснила Катюха, видя мое замешательство. — То есть то, что остается от забывчивых пассажиров. Обычно мы себе всё самое интересное забираем, остальное сдаем в бюро находок при вокзале. Наверное, и твои вещи из мурманского поезда уже все растащили по норкам, — она махнула рукой. — Эх...

Я продолжала рыться. Под свитерами нашлась обувь. Кеды мужские старые, грязные, со стоптанными задниками. Туфли лодочки на высоком каблуке, черные, лаковые, но жмущие даже на вид. И вдруг я выудила шлепанцы. Обычные резиновые с перемычкой, но почти новые, с мягкой подошвой дырочками в виде рыбок.

— Это можно, — пробормотала я, откладывая шлепанцы в сторону.

Дальше шли сумки. Целая коллекция сумок! Потрепанные, из кожзама, с облупившейся краской. Барсетки, тогда они, кажется, только входили в моду, на толстых ремнях и ремешком вокруг руки. Авоськи и обычные сетки, какие тети и бабульки носили в магазин. Одна даже с веревочными ручками, домашней вязки.

Я перебирала их, пока не наткнулась на одну. Простая, черная, похожая на школьную, с длинным ремнем через плечо, на металлической застежке. Потертая, но крепкая. Я заглянула внутрь. В кармашке лежал платок в клеточку чистый, сложенный треугольником. И рядом упаковка аспирина, советская, в бумажной обертке. И больше ничего.

— Эту возьму, — сказала я, откладывая сумку.

Катюха кивнула, но смотрела не на сумку, а на футболку с котенком, которую я все еще держала в руках.

Я снова нырнула в кучу. Надо было выбрать что-то из одежды. Свой размер я примерно знала, сорок четвертый российский. Не маленький, но и не большой. В этой куче найти что-то подходящее было сложно, но я старалась.

Черные брюки. Из плотной ткани, похожей на парусину, с двумя карманами спереди и одним сзади. Простые, строгие, без дурацких складок и вытачек. Померить негде, но на глаз, вроде подходят. Я отложила их.

Голубая водолазка. Тонкий трикотаж, под горло, с длинными рукавами. Чистая, без пятен, даже этикетка сохранилась — «Сделано в СССР», размер 46, но трикотаж тянется, и больше ,это не меньше. Отложила.

Черная футболка. Простая, хлопковая, без принтов. Чуть выцвевшая, но целая. Тоже отложила.

И ветровка. Та самая, болотного цвета, мужского покроя. Я примерила, налезла. Свободная, мешковатая, но это даже хорошо, скроет фигуру, сделает незаметнее.

— Всё, — сказала я, отодвигая кучу. — Больше ничего не надо.

Катюха довольно кивнула, подхватила футболку с котенком и тут же, не стесняясь, начала стаскивать через голову свою форменную блузку. Я отвернулась к окну, но краем глаза видела, как она натягивает футболку.

Размер оверсайз, который на мне болтался мешком, на Катюхиных пышных формах сел в облипочку. Ткань натянулась на груди, подчеркивая каждый изгиб. Котенок с оскаленными зубками теперь смотрел на мир с ее необъятного бюста, розовый язык упирался куда-то в район декольте, а подмигивающий глаз выглядел вызывающе, почти неприлично.

— Ой, — выдохнула Катюха, поворачиваясь перед маленьким зеркальцем, которое висело на дверце. — Ой, девки... Ну как?

Она крутилась и так и эдак, довольно оглядывая себя. Пышные бедра обтягивала форменная юбка, а сверху, этот дерзкий котенок. Зрелище было то еще.

— Эх, — мечтательно протянула она. — Серега то увидит, так сразу бросит свою дуру и к моим ногам упадет. Точно говорю.

Я молчала, глядя в окно. Там проплывали какие-то полустанки, редкие огни, темные леса. До Москвы оставалось меньше четырех часов.

— Жаль, что мы с тобой не одного размера, — заметила Катюха, косясь на мой спортивный топ. — Вещь у тебя зачетная. Без крючков, видно, что удобная. И грудь держит.

Я машинально прикрылась руками, инстинктивно закрываясь худи, которое все еще держала в руках.

— Это спортивный топ, — пояснила я. — Для бега.

— Для чего? — не поняла Катюха.

— Для бега. Ну, чтобы заниматься спортом.

— А-а, — протянула она, хотя по глазам было видно, что она не очень понимает, зачем женщине бегать просто так, если можно просто красиво лежать.

Я забралась с ногами на полку ее напарницы, на ту, что пустовала и уставилась в окно. Катюха еще долго крутилась перед зеркалом, примеряя к футболке то юбку покороче, то бусы, которые откуда-то извлекла. Потом успокоилась, сложила оставшиеся вещи обратно в кучу, затолкала всё под стол.

— Ладно, — зевнула она. — Пойду я, поработаю, узнаю, может пассажирам нужно чего, да и Тверь уже скоро, надо туалеты закрывать. Ты спи пока. До Москвы разбужу.

Она вышла, прикрыв дверь. Я осталась одна.

За окном мелькала ночь. Где-то там, в темноте, приближалась Москва. Мой город. Чужой и родной одновременно.

Я прижала к себе новую сумку, как школьную, с ремнем через плечо. В ней лежали: палка колбасы, кирпич хлеба, бутылка водки, мои старые вещи, тренировочные штаны, шлепки, худи, и два паспорта на имя Лидии Бурановой. И еще платок в клеточку и аспирин от неизвестной забывчивой женщины.

Я вдруг подумала об этой женщине. Кто она? Куда ехала? Почему забыла сумку? Или, может, не забыла, а оставила специально? Или у нее украли вещи, все деньги забрали, а сумку выбросили?

Слишком много вопросов. Слишком много чужих жизней, которые переплетались вокруг меня.

Я закрыла глаза. Поезд мерно покачивал, убаюкивал. В коридоре кто-то прошел закашлявшись, звякнула посуда, засмеялись, потом заплакал ребенок. Жизнь в вагоне продолжалась.

А я засыпала под стук колес, прижимая к себе сумку с вещами, колбасой и паспортами. Впереди была Москва. Впереди была новая жизнь.

Глава 7. Московский перрон

Я спала и видела какой-то странный сон. Такое бывает, когда организм настолько вымотан, что даже сны становятся какими-то тягучими, бессвязными, полными образов, которые невозможно объяснить.

Мне снился Битцевский парк. Я бежала по знакомой дорожке, той самой, где позавчера , или это было сто лет назад? наткнулась на туман. Только сейчас парк был другим: ярким, солнечным, каким-то ненастояще-зеленым, как на открытках. Деревья шелестели листвой, птицы пели, и пахло свежестью. Я бежала легко, не чувствуя усталости, и вдруг навстречу мне вышел он. тот самый котенок с моей футболки.

Огромный, размером с человека, с такими же оскаленными зубками, розовым языком и подмигивающим глазом. Только теперь он был живой, пушистый, с большими лапами и смешными усами. Он сидел прямо посередине дорожки и смотрел на меня.

— Ты где пропадаешь? — спросил он человеческим голосом. — Мы тебя заждались.

Я остановилась, пытаясь отдышаться.

— Кто — мы?

— Мы, — он обвел лапой вокруг. — Все, кто здесь. Ты же наша. А ушла куда-то.

— Я не уходила, — сказала я. — Я провалилась. В туман.

— А-а, — протянул котенок. — В туман. Это бывает. Только обратно не всякий возвращается.

— А как вернуться?

Котенок подмигнул мне, тем самым подмигивающим глазом, и улыбнулся во всю пасть.

— А зачем? Тут тоже хорошо. Тут приключения. Тут ты на своем месте.

— Я не хочу приключений! — закричала я. — Я хочу домой!

Но котенок уже таял, растворялся в воздухе, и только смех его звучал в ушах...

Толчок в бок был таким бесцеремонным, таким реальным, что я подскочила на полке и едва не свалилась вниз. Сердце колотилось где-то в горле, сон разлетелся на куски.

— Эй, чего валяешься?! — заголосила Катюха прямо над ухом. Голос у нее был зычный, как у заправской проводницы, привыкшей перекрикивать шум колес и гомон пассажиров. — Вставай давай, сблочивайся с этого места! Сейчас моя напарница после ночи любви прибежит, а ты тут разлеглася!

Я села, протирая глаза ладонями. В купе было серо, хотя за окном уже светало, но небо висело тяжелое, свинцовое, обещая дождь. Поезд стоял, видимо, где-то на подъезде к Москве, может, на какой-то промежуточной станции, а может, просто пропускал встречный состав.

— Да вставай ты, соня! — Катюха уже стащила с меня край одеяла, которым я укрывалась, и теперь стояла надо мной, подбоченившись. — Пересаживайся ко мне пока. Вот, на из вагона-ресторана тебе котлетки две на хлебушке. И пюре чуток. Ей, от сердца отрываю, то есть от себя!

Я сползла с Танькиной полки и, пошатываясь со сна, перебралась на Катюхино место. Оно было таким же тесным, таким же заваленным казенным барахлом, но сейчас казалось спасительным убежищем. Катюха уже была одета в свою обычную синюю форму, аккуратная, подтянутая, ни одной морщинки на блузке. И моей футболки с котенком на ней не было. Видимо, спрятала как зеницу ока, дождалась, пока я усну, и перепрятала куда-то в свои закрома.

Передо мной на столике стояла тарелка. Обычная железнодорожная тарелка, белая, с синей каемочкой. На ней лежали две котлеты, румяные, с поджаристой корочкой, от которых шел такой умопомрачительный запах, что у меня свело скулы. Рядом горкой возвышалось картофельное пюре, нежное, маслянистое, с маленьким кусочком сливочного масла, который медленно таял, растекаясь золотистой лужицей. И ломоть хлеба ,черного, бородинского, с тмином, пахнущего так, как пахнет только настоящий русский хлеб, который пекут где-то в подмосковных пекарнях по старым рецептам.

Пар еще шел.

— Спасибо, — сказала я хрипло, потому что голос после сна еще не прорезался.

— Ешь давай, — махнула рукой Катюха и села напротив, на откидное сиденье. — Там напарница моя вот-вот явится. Танька, дура, всю ночь у своего проторчала, сейчас прибежит, глаза красные, форма мятая, вечно у нее так. А мне , если что, потом отчитывайся перед начальником поезда: почему, мол, у вас одна проводница всю ночь в вагоне не ночевала? А я что ,я ничего, я не я и хата не моя.

Я ела молча, стараясь не торопиться, но руки сами хватали вилку, и котлеты исчезали с космической скоростью. Котлеты были удивительно вкусными. Явно из ресторана, там хоть и кормят по-казенному, но все равно было очень вкусно. Мясо сочное, с луком и специями, панировка хрустящая. Пюре, само совершенство: ни одного комочка, воздушное, пропитанное маслом. Хлеб, чуть кисловатый, с тмином, идеально дополняющий эту простую, но такую необходимую еду.

Я проглотила всё за несколько минут. Облизнула ложку, вытерла рот тыльной стороной ладони и только тогда подняла глаза на Катюху.

Она смотрела на меня, подперев щеку рукой, с каким-то странным выражением, смесь умиления, любопытства и легкой грусти.

— Ну что, Лидка, — вздохнула она наконец. — Приехали скоро. Минут сорок, и Москва.

— Я готова, — кивнула я, хотя внутри все сжалось. Москва. Московский вокзал. Толпы людей. А дальше неизвестность.

— Документы не забудь, — напомнила Катюха. — И вещи свои. Вон, собирайся давай, пока Танька не нагрянула. А то она, если увидит тебя, такое может устроить, мама не горюй. Баба скандальная, когда выспится, а уж когда не выспится, вообще зверь.

Я подошла к тому месту, где вчера сидела, и начала собирать свою новую, с трудом обретенную жизнь в кучу.

Тренировочные штаны, в которых я бегала по Битцевскому парку, удобные, с белыми лампасами по бокам и логотипом Nike на бедре, я сложила аккуратно и засунула на самое дно новой школьной сумки. В моем времени это была обычная одежда для бега, удобная и привычная. Здесь, в 1991-м, они выглядели непривычно для глаз. Лучше их не светить.

Вместо них я надела черные брюки из плотной ткани, похожей на парусину, те, что выбрала вчера из кучи забытых вещей. Сидели они свободно, даже мешковато, но в поясе пришлись впору. Карманы, два спереди и один сзади, оказались глубокими, вместительными. Ткань чуть кололась, но это была приятная колкость натурального материала.

Сверху, голубую водолазку под горло. Тонкий трикотаж, мягкий, приятный к телу, с длинными рукавами, которые закрывали запястья. Цвет, небесно-голубой, немного выцветший от стирок, но от того еще более уютный, домашний. Этикетка сохранилась, «Сделано в СССР», размер 46, но трикотаж тянулся хорошо, и на мне сорок четвертом сидел как влитой.

Поверх водолазки — ветровку. Болотного цвета, мужского покроя, свободную и мешковатую, с множеством карманов на липучках, на груди, на рукавах, даже сзади, под воротником, обнаружился какой-то тайник. Ветровка была велика размера на два, но это даже хорошо, скрывала фигуру, делала меня незаметной, растворяла в серой толпе. Ткань — плотная, непродуваемая, с капюшоном, который убирался в воротник. Я застегнула молнию до самого верха и сразу почувствовала себя защищенной.

В один из нагрудных карманов я сунула паспорта оба, советский и загран. Туда же ту мелочь, что осталась после вчерашних трат. Так документы были под рукой и в то же время не на виду.

Старую черную футболку я тоже сложила и засунула в сумку.

Кроссовки... Кроссовки я оставила на ногах. Свои, родные, из 2025 года, с амортизацией, с дышащей сеткой, с удобной шнуровкой. Шлепанцы, которые я нашла в куче забытых вещей, забрала, вдруг пригодятся где-нибудь там, где я буду жить. Но кроссовки были моим якорем, моей связью с тем миром, из которого я пришла. С ними я не могла расстаться.

В окно постучал дождь. Мелкий, противный, осенний, хотя по календарю июнь, самое начало лета. За стеклом сеялась водяная пыль, город, который я разглядела вдалеке, был мокрым и серым. Лужи отражали небо, и казалось, что весь мир выцвел, потерял краски.

Я вышла в коридор и встала у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. За окном проплывали подмосковные пейзажи какие-то дома, будки, гаражи, чахлые кусты, железнодорожные ветки, уходящие в никуда. Где-то там, за этой серой пеленой, была Москва. Моя Москва. Чужая и родная одновременно.

Вагон гудел предотъездной суетой. Все собирались, укладывали вещи, будили друг друга, перекрикивались через полки. В плацкарте стоял обычный утренний хаос: кто-то тащил в тамбур чемоданы, кто-то доедал взятые с собой бутерброды, кто-то спорил, чья очередь в туалет. Дети плакали, взрослые ругались, и во всем этом гаме чувствовалась какая-то своя, особенная жизнь, жизнь железной дороги, которая никогда не останавливается.

Я прислушивалась к разговорам. Это было как радиоприемник, который ловит сразу все волны. Это были обрывки фраз, интонации, смех, ругань.

В том самом отсеке, где всю ночь сидели кооператоры со своими тюками, сейчас кипело оживленное обсуждение. Тюки, естественно, никуда не делись, они по-прежнему занимали все полки, громоздились друг на друге, свешивались в проход, загораживали окна. Мужики сидели на них, как куры на насесте, неудобно, тесно, но терпимо. Для них это был не просто товар, это была их жизнь, их бизнес, их будущее.

Старший, тот самый, с сединой в волосах и золотыми часами на запястье, сидел на самом краю и что-то помечал в замусоленном блокноте. Ручка у него была смешная, с четырьмя цветами, нажимаешь сверху, и вылезает то синий, то красный, то зеленый. Такие в моем детстве были, а здесь, оказывается, ими пользуются взрослые дядьки для серьезных дел.

— ...аренда опять подорожала, — бубнил он, не поднимая головы. — В прошлый раз одну цену брали, а теперь полторы гнут. Совсем охренели, гады. Я им говорю: за что такие деньги? А они: проходимость, говорят, хорошая, люди толпами ходят, ты свое отобьешь за день. А если не отобью? Если день пустой?

— А место то же? — спросил молодой с золотым зубом. Тот самый, который вчера банан чистил прямо над головой женщины с ребенком.

— То же. У входа, прямо напротив пельменной. Проходимость, зверь. Если еще и продавщицу нормальную найти...

— А чего с прошлой?

Молодой с золотым зубом скривился так, будто лимон без сахара съел. Сплюнул в сторону, благо ни на кого не попал. дождь моросил прямо в тамбур.

— Пройдоха оказалась. Зажигалка, конечно, мужиков привлекала, глазки строит, улыбается, плечиком поводит. Но по ходу прикарманивала часть выручки себе. Я подсчитал, рублей сто за месяц ушло налево.

— Ну так ты за ней смотреть должен, — встрял третий, молчаливый. Тот, что вчера почти не разговаривал, только пил и слушал. У него было лицо человека, который привык наблюдать и запоминать, а не болтать лишнего.

— А я, по-твоему, за всеми услежу? — взвился молодой. — У меня товар, поставки, логистика, эти... переговоры с оптовиками, мне еще и за бабами следить? Пусть Санек следит, он молодой, у него глаз острый.

Санек, это тот, что помоложе и без золотого зуба, с простым русским лицом и въедливым взглядом только отмахнулся.

— Следил я. Толку? Она, зараза, при мужиках такая ласковая, вся из себя, а как отвернешься, хвать, и в карман. Я ее в прошлый раз на горячем поймал, хотел по-хорошему, по-людски, а она мне такое устроила, чуть милицию не вызвала. Орала на весь рынок, что я к ней пристаю, что домогаюсь, что она честная женщина... Скандальная баба, короче. С такой связываться, только себе дороже.

— Короче, надо новую искать, — подвел итог старший, захлопывая блокнот и пряча его во внутренний карман пиджака. — Чтоб и лицом товарная, и руками не воровала, и скандалов не разводила. Таких, блин, днем с огнем...

Я слушала и не верила ушам. Тысячи рублей, проходимость, выручка, продавщицы, которые воруют и скандалят, для меня, привыкшей к безналичным расчетам, пластиковым картам и онлайн-кассам, это звучало как какая-то дикая, первобытная жизнь. Но для них это была реальность. Жестокая, циничная, но реальность. Здесь и сейчас, в этом вагоне, в этом 1991 году, люди жили так и дрались за каждый рубль, рисковали, обманывали, выживали.

Рядом со мной у окна стояла та самая женщина с ребенком, которую я видела вчера вечером, когда она сидела в своем углу, прижавшись к стенке, и теперь, когда поезд замедлял ход, поднялась, отряхнула юбку и подошла к окну, встав в паре метров от меня. Малыш уже проснулся, вертелся, крутил головой, тянул ручки к стеклу, пытаясь поймать пальцами капли дождя.

— Мама, Москва? — спрашивал он тоненьким, еще сонным голоском. — Мы уже приехали? А где Москва? А там есть магазин? А мы купим конфет?

— Скоро, сынок, скоро, — отвечала женщина устало, машинально поправляя на нем шапочку, которая все время съезжала набок. — Сейчас приедем, купим и конфет, и колбаски, и всего, что надо.

Я посмотрела на нее внимательнее. Худая, изможденная, с темными кругами под глазами, видно, что не спала всю ночь, наверное боялась, что ее или ребенка обидят или вещи украдут. Одежда простая, потертая, но чистая, кофта ручной вязки, юбка из штапеля, платок на голове. Чемодан, да сетка. А в сетке угадывались пара банок с тушенкой да буханка хлеба, завернутая в газету. Все ее богатство.

— Издалека? — спросила я тихо, чтобы не напугать.

Она вздрогнула, обернулась резко, с испугом, потом поняла, что я просто так спросила, без всякого умысла, и лицо ее чуть расслабилось.

— Из Кондопожска, — ответила она так же тихо, поглядывая на сына. — Там сейчас совсем худо с вещами. Пустые магазины, очереди, брака много... А тут говорят, в Москве подешевле и выбор есть. Вот, поехали закупиться.

— А муж? — спросила я и сразу пожалела. Не надо было спрашивать. Не мое дело.

Женщина отвернулась, помолчала, потом ответила коротко, но без злости, просто констатируя факт:

— Нет мужа уже.

Я не стала больше спрашивать. Мы стояли рядом, смотрели в окно, и каждый думал о своем.

Поезд замедлял ход все сильнее. За окном поползли перроны, длинные, серые, с толпами людей, с багажом, с детьми, с собаками. Промелькнули вокзальные постройки, старые, еще дореволюционные, с лепниной и колоннами, и новые, советские, бетонные и безликие. Замелькали указатели, фонари, киоски, люди в форме.

Ленинградский вокзал. Так он тогда назывался? Или уже переименовали в Московский? Я не знала. Для меня это была просто Москва. Мой город, в котором я выросла. Но сейчас он казался чужим, незнакомым, каким-то другим.

Где-то там, за этими перронами, за вокзальной площадью, за кольцевой линией метро, были мои места, любимое Ясенево, Битцевский парк, улица Паустовского. Но в 1991 году Ясенево, наверное, еще достраивали, или вообще строить начинали. Может, там были пустыри и стройки. Может, моей улицы еще не существовало. А мама шестилетняя девочка — жила где-то в тут тоже, ходила в школу, не подозревая, что у нее будет дочь, которая сейчас стоит в этом поезде и смотрит на дождь.

От этой мысли стало зябко. Я поежилась в своей ветровке и глубже засунула руки в карманы.

— Ну бывай, Лидка! — Катюха подошла сзади, хлопнула по плечу тяжелой, теплой ладонью. — Дай бог еще свидимся. Если что, я тут часто езжу, Ленинград-Москва, мой маршрут. Спросишь проводницу Катюху, все скажут. Я на этом направлении пять лет, меня каждая собака знает.

Я обернулась к ней. Она стояла передо мной, румяная, пышнотелая, с этой своей вечной полуулыбкой и хитрыми глазами. Форма сидела на ней ладно, хотя и была чуть тесновата в груди, пуговицы на блузке натянулись, того гляди лопнут. Но Катюху это не смущало, она носила свою форму с каким-то особым шиком, как будто это не казенное обмундирование, а наряд от кутюр.

— Спасибо тебе, Катя, — сказала я искренне, и голос мой дрогнул. — Ты меня спасла. Правда. Если бы не ты, я бы не знаю, где сейчас была. На вокзале, наверное, мокла под дождем.

— Да ладно, — махнула она рукой, но в глазах мелькнуло что-то теплое. — Не пропадай. И смотри там с людьми этими аккуратнее. Не знаю, что у тебя за история. Ты девочка хорошая, не впутывайся в плохое. Время сейчас такое, что каждый сам за себя, но добро все равно помнить надо.

Я кивнула. Она обняла меня на прощание, крепко, по-бабьи, прижала к своей пышной груди, и я почувствовала запах ее духов, дешевых, но стойких, смешанных с запахом железной дороги, чая и еще чего-то родного, уютного.

— Иди, — сказала она, отпуская. — Поезд встает.

Я вышла в тамбур, прижимая к себе сумку. Дверь открылась с шипением, пахнуло сыростью, бензином, углем и еще тысячью запахов большого города. Московский перрон встретил меня моросящим дождем и толпой.

Глава 8. Рижский рынок

Люди высыпали из вагонов, спешили по своим делам, толкались, перекрикивались, тащили багаж. Кооператоры кряхтели, матерясь, выволакивали свои тюки, загораживая другим пассажирам дорогу к выходу. Тюки были огромные, бесформенные, перетянутые веревками. Один из них, молодой с золотым зубом, споткнулся о чью-то сумку и выругался так заковыристо, что даже я, видавшая всякое в интернете, удивилась.

Женщина с ребенком потерялась в толпе, только мелькнула ее худая фигура с чемоданом и ребенком, держащим ее за руку, и все. Кто-то бежал к метро, кто-то к стоянке такси, где стояли старенькие желтые «Волги» с шашечками, кто-то просто стоял и оглядывался, может выискивал тех, кто их встречает, а может и, как я, пытаясь понять, куда идти дальше.

Я сделала шаг, другой. Под ногами хлюпала вода, глубокие лужи на асфальте, смешанные с окурками и мелкими бумажками. Дождь моросил, но не сильный, а так, морось, которая противно затекает за воротник и заставляет ежиться. Я подняла воротник ветровки повыше, натянула капюшон и пошла вдоль перрона, туда, где виднелся вход в метро.

Москва. Я в Москве.

Но это была не моя Москва. Не та, с высотками Москва-Сити, стеклянными небоскребами и разноцветными огнями. Не та, с эскалаторами в метро, где постоянно звучит приятный женский голос: «Осторожно, двери закрываются». Не та, с турникетами на входе и карточками «Тройка», которые я пополняла каждый месяц.

Здесь было все по-другому.

Старые вывески: «Универмаг», «Булочная», «Касса», написанные выцветшими красными или белыми буквами. Обшарпанные здания с облупившейся краской. Люди в странной одежде. Восточные женщины в платках и длинных юбках, мужчины в кепках и тренировочных штанах, молодежь в джинсах-варенках и ярких ветровках, которые выделялись в толпе словно конфетки в яркой обертке среди серой гальки.

И запах. Запах времени, который ни с чем не спутаешь. Запах бензина, мокрого асфальта, дешевых сигарет, свежих газет и еще чего-то неуловимо советского, чего в моем времени уже давно не было.

Я дошла до входа в метро и остановилась.

Передо мной была станция «Комсомольская» ,одна из самых красивых в московском метро, я это знала. Но сейчас я смотрела на нее другими глазами. Старые двери, деревянные, крашенные масляной краской. Турникеты, жуткие металлические, которые со зловещим скрежетом хлопали по ногам зазевавшихся пассажиров. они были еще с прорезью куда нужно кидать пятаки. Люди, которые толкались, лезли без очереди, ругались. Кассы ,маленькие окошки, за которыми сидели усталые женщины и монотонно отсчитывали мелочь, меняя деньги на пятаки.

Я стояла и не знала, куда идти. Домой ,туда, где я жила в 2025-м? Но в 1991 году там, наверное, еще пустырь или стройка. Или вообще ничего. Родителей у меня здесь нет. Маме шесть, и она живет где-то в Ленинградке, готовится осенью пойти учится в школу, и не знает, что у нее будет дочь, которая сейчас стоит под дождем на московском перроне. Папа... про папу я вообще ничего не знала. Мама никогда о нем не говорила, а я не спрашивала. И теперь, когда я здесь, в его времени, я даже не знаю, где его искать.

Я была одна. Совсем одна в этом огромном, чужом городе.

Дождь усиливался. Капли стекали по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не заметила. Я стояла у входа в метро, в своей дурацкой болотной ветровке, с потертой школьной сумкой через плечо, и тысячи людей проходили мимо, не обращая на меня никакого внимания. Для них я была никто ,просто еще одна девушка, приехавшая откуда-то, потерянная, мокрая, чужая.

— Девушка, вы потерялись? — кто-то тронул за плечо.

Я обернулась. Пожилая женщина с сумкой на колесиках, такие в моем времени уже никто не носил, смотрела на меня с беспокойством. У нее было доброе, усталое лицо, седые волосы, выбившиеся из-под платка, и глаза, полные сочувствия.

— Нет, все хорошо, — сказала я, хотя голос дрожал. — Спасибо.

— Промокла вся, — покачала головой женщина. — Иди в метро, там тепло. Или вон, в зал ожидания. Там можно посидеть, обсохнуть. Ты, видать, издалека?

— Издалека, — кивнула я.

— Ну, давай, не болей. Счастливо.

Она пошла дальше, а я осталась.

Метро. Зал ожидания. А дальше?

Я глубоко вздохнула, вытерла лицо рукавом ветровки, поправила сумку на плече и шагнула в дверь.

Я постояла у входа в метро, глядя, как люди входят и выходят, как жужжат турникеты, принимая пятикопеечные монеты, как суетятся бабки с цветами и семечками при входе. В моем времени здесь все было по-другому — стеклянные двери, турникеты с карточками, эскалаторы, на которых нужно стоять справа. А здесь была еще старая Москва, живая, настоящая, с запахом мокрого асфальта и жареных пирожков.

Я сделала шаг в сторону от входа и пошла вдоль площади, разглядывая все вокруг. Около метро, как грибы после дождя, стояли бабульки. Человек десять, не меньше. Все прилично одетые, кто в плаще, кто в платке, кто в куртке из кожзама, но опрятные, с ухоженными лицами. В руках у каждой были таблички из картона или фанеры, исписанные от руки: «СДАЮ КОМНАТУ», «ЖИЛЬЕ ПОСУТОЧНО», «КОМНАТА ДЛЯ СТУДЕНТКИ», «СДАМ УГОЛ НЕДОРОГО».

Я шла мимо, читая таблички и прислушиваясь. Бабульки переговаривались между собой, обсуждали цены, погоду, каких-то общих знакомых. Кто-то окликал проходящих людей, предлагая жилье. Кто-то просто стоял молча, с надеждой глядя на толпу.

Одна из них, полная, с добрым лицом и в очках с толстыми линзами, зацепилась взглядом за меня.

— Девушка, комнату не хотите? — окликнула она, когда я поравнялась с ней. — Недорого, всего пять рублей в сутки. Чисто, уютно, рядом с метро. Своя комната, телевизор, холодильник в коридоре общий.

Я остановилась. Пять рублей в сутки, это вообще много или мало? В моем времени я платила бы тыщи три, наверное. А здесь... У меня в кармане было меньше рубля мелочью. Никаких пяти рублей у меня не было и в помине.

— А где? — спросила я на всякий случай.

— На «Преображенке», — оживилась бабулька. — Это недалеко, на метро полчаса. Преображенская площадь, там сразу мой дом, пять минут пешком. Комната светлая, окно во двор, тихо. Соседи хорошие, пенсионеры, не шумят. Туалет, ванна, все в порядке. Хочешь, покажу?

Она говорила так убедительно, так ласково, что на мгновение мне показалось, вот оно, спасение. Комната, крыша над головой, можно будет лечь и ни о чем не думать. Но что-то в ее взгляде меня насторожило. Слишком быстро она затараторила, слишком уж настойчиво предлагала. И глаза , за толстыми линзами очков они смотрели как-то... цепко, что ли? Оценивающе.

— А документы? — спросила я осторожно. — Паспорт нужен?

— А как же, — кивнула бабулька. — Паспорт обязательно. Я ж не могу кого попало пускать. Ты паспорт оставляешь у меня, как залог, ну ты не беспокойся,я запишу данные, а дальше пусть себе лежит у меня, а ты и живи спокойно. А что, нет паспорта?

— Есть, — сказала я, но руку к карману не протянула. — Но у меня... у меня денег сейчас нет. Только на еду. Я сначала работу найду, потом...

Бабулька сразу как-то скисла. Лицо из доброго стало равнодушным, даже чуть брезгливым.

— А чего ж тогда подходишь, — буркнула она. — Нет денег — нечего время тратить. Иди, иди, работай сначала.

Она отвернулась и зашарила взглядом по толпе в поисках другой жертвы. Я пошла дальше.

Другие бабульки провожали меня взглядами, но не окликали, видимо, вид у меня был такой, что денег все равно нет. Одна только проводила взглядом и покачала головой, то ли с жалостью, то ли с осуждением

Я вышла на привокзальную площадь. Дождь все еще моросил, но уже слабее, почти прекратился. В лужах отражалось серое небо, редкие прохожие обходили их стороной. Где-то вдалеке гудели машины, сигналил трамвай, кричали вороны.

Мой путь лежал к универмагу «Московский». Я помнила из рассказов мамы, что в девяностые это было культовое место,огромный магазин на площади Трех вокзалов, где можно было купить все: от продуктов до одежды, от косметики до бытовой техники. В моем времени его давно перестроили, сделали современный торговый центр, а тогда, в 1991-м, это был, наверное, настоящий храм потребления.

Я дошла до входа и остановилась. Огромное здание с колоннами, стеклянными витринами, толпами народа на входе. Люди входили и выходили, несли сумки, пакеты, авоськи. Кто-то ел мороженое прямо на ходу, кто-то жевал пирожок. Пахло выпечкой, духами, бензином и еще тысячью запахов.

Я решила побродить внутри. Во-первых, там было тепло и сухо. Во-вторых, можно было осмотреться, понять, что почем, может, даже перекусить где-нибудь в уголочке, если найду дешевую еду. В-третьих, просто хотелось побыть среди людей, раствориться в толпе, перестать быть одной.

Я толкнула тяжелую дверь и вошла.

Внутри «Московский» оказался огромным лабиринтом из прилавков, секций, отделов. Все блестело, сверкало, кричало яркими товарами. Люди толпились у витрин, разглядывая продукцию, продавщицы в белых халатах или форменных жилетках скучали у касс, переговаривались между собой, покрикивали на особо настырных покупателей.

Я прошла мимо гастронома. Здесь пахло колбасой, сыром, копченостями, так умопомрачительно, что у меня снова потекли слюнки. Но цены... Я покосилась на ценники. Колбаса ,от семи рублей за килограмм. Сыр —от пяти. Масло — три пятьдесят. Дорого. Для меня, с моим рублем мелочью, это была недоступная роскошь. Но зато я оценила подношение Кати,эта палка колбасы неожиданно стала ценным активом.

В отделе одежды висели платья, костюмы, пальто. Все какое-то... странное. С огромными подплечниками, с яркими принтами, с нелепыми бантами. Модели из папье-маше в витринах застыли в неестественных позах. Рядом, в отделе обуви, стояли очереди за импортными туфлями, выбросили какие-то «итальянские», судя по вывеске, по сто двадцать рублей пара.

Я прошла дальше, вглубь, туда, где было поменьше народу. Там располагались какие-то мелкие ларьки, торгующие косметикой, бижутерией, шарфиками. Цены кусались, но народ все равно брал.

Я забрела в какой-то закуток, где пахло жареным. Там, в углу, за маленьким столиком, сидела продавщица и ела пирожок. Рядом с ней стояла коробка с такими же пирожками, румяными, сдобными, с повидлом внутри. Цена — двадцать копеек штука.

Я долго смотрела на эти пирожки, потом пересчитала свою мелочь. Две копейки, пятак, еще что-то... Всего рубль тридцать семь копеек. На пять пирожков хватит. Но тогда совсем ничего не останется.

— Девушка, брать будете? — лениво спросила продавщица, дожевывая свой пирожок.

— Нет, спасибо, — сказала я и пошла дальше.

Я кружила по «Московскому» наверное, с полчаса. Просто смотрела на людей, на товары, на цены. Впитывала этот мир, пыталась понять его законы. И вдруг, проходя мимо входа, я увидела их.

Тех самых кооператоров из моего вагона.

Они стояли прямо у выхода, возле стоянки такси, и пытались втиснуть свои необъятные тюки в машины. Три человека,и три такси, логично. Но тюков было столько, что даже в багажник «Волги» влезало максимум два, а остальные приходилось пихать в салон, на заднее сиденье, под ноги, на крышу,то есть куда только можно.

Таксисты ,трое мужиков в кепках и куртках, ругались нецензурной бранью, размахивая руками.

— Куда прете?! — орал один, лысоватый, с красным лицом. — Я ж сказал — не влезет! У меня не грузовик, а легковушка! Вы что, оборзели совсем?

— Влезет, — спокойно, но с нажимом отвечал старший кооператор, тот, с седыми волосами и золотыми часами. — Дома в точно такие же машины влезло, и сейчас влезет. Ты просто не умеешь грузить.

— В прошлый раз! — взвизгнул таксист. — Она же не резиновая, пообдерешь, поцарапаешь! Я эту машину сдавать потом должен, а вы мне тут весь салон попортите!

— Ничего не случится. тут все мягкое, — встрял молодой с золотым зубом, пытаясь запихнуть огромный тюк на заднее сиденье. Тюк не лез, упирался, молодой матерился сквозь зубы, но продолжал пихать.

— Да стой ты, — остановил его старший. — Давай по-умному. Сначала большие в багажник, потом средние на сиденья, а мелочь под ноги. Сами сядете спереди, и на руки тоже положите, так вас по одному в каждой машине. Нормально доедем.

— До Рижского рынка, — уточнил второй таксист, помоложе, с усами. — Деньги вперед.

— Какие вперед? — возмутился молодой с золотым зубом. — Довези, потом получишь. И смотри у меня, если повезете дальним путем, чтобы накрутить счетчик. Я все дороги знаю. Тут до Рижского, двадцать минут, не больше.

— Ладно, ладно, — примирительно сказал таксист. — Поедем, как знаете.

Я стояла в стороне, делая вид, что рассматриваю витрину, но краем глаза следила за ними. В моей голове медленно созревал план.

Кооператоры. Товар. Рижский рынок. Они везут свои тюки туда, значит, там они торгуют. А если они там торгуют, значит, там можно найти работу. Носильщиком, подсобником, продавщицей, да кем угодно. Денег у меня нет, а работа нужна позарез.

Я смотрела, как они, наконец, запихали все тюки в три такси ,с третьей попытки, с матом, с руганью, но запихали. Молодой с золотым зубом плюхнулся на переднее сиденье, дверца с трудом захлопнулась. Такси тронулись и поехали в сторону Садового кольца.

Я проводила их взглядом и рванула обратно к метро.

Рижский рынок. Я знала, где это. В моем времени это был просто рынок, один из многих. Но в 1991-м, судя по всему, это было место, где крутились деньги. И если я хочу выжить, мне нужно быть там.

Я влетела в метро, на ходу соображая, как доехать. Рижская, это, кажется, оранжевая линия. Или нет? Я остановилась у схемы, висящей на стене, и начала лихорадочно водить пальцем.

Вот она, «Комсомольская» — я здесь. Дальше по Кольцевой до «Проспекта Мира», потом одна остановка до «Рижской». Или можно на автобусе. Но метро быстрее.

Я подошла к турникету, сунула пятак в прорезь, и прошла через турникет.

Эскалатор понес меня вниз, в подземное царство. Станция «Комсомольская» поражала великолепием: лепнина, мозаики, колонны. Я засмотрелась и чуть не пропустила свой поезд. Вскочила в вагон в последний момент, двери захлопнулись за спиной.

В вагоне было полно народу. Кто-то ехал на работу, кто-то с работы, кто-то просто катался. Я втиснулась между каким-то мужиком с авоськой и женщиной с ребенком, уцепилась за поручень и закрыла глаза.

«Проспект Мира» проскочила быстро. Потом пересадка и вот она,«Рижская». Я вылетела из вагона и побежала к выходу.

Рижский вокзал встретил меня той же суетой, что и Ленинградский, те же толпы, багаж, такси, бабульки с семечками. Но мне нужен был рынок. Я огляделась, прикидывая, куда идти.

Рынок был прямо за вокзалом, я это знала. Большая территория, крытые павильоны, ряды с одеждой, обувью, продуктами. В моем времени там все было по-другому, но сейчас, в 1991-м, это, наверное, был один из главных торговых центров Москвы.

Я пошла вдоль вокзала, обходя лужи и толпы. Вскоре показались ряды — длинные прилавки, на которых чего только не было. Куртки, дубленки, шапки, сапоги, джинсы, кофты, платки, сумки. И люди, люди, люди — продавцы, покупатели, зеваки. Я шла и смотрела по сторонам, высматривая знакомые лица. Кооператоры должны были быть где-то здесь. Может, у них свое место, постоянное, где они торгуют каждый раз. И точно. В одном из рядов я увидела их, трое мужиков разгружали такси, таскали тюки к какому-то прилавку. Место у них было не самое лучшее ,в середине ряда, не у входа, но и не в конце. Видимо, платили за него регулярно.

Я остановилась поодаль, делая вид, что рассматриваю шапки на соседнем прилавке. Шапки были ужасные — какие-то синтетические, с помпонами, неизвестно какого производства. Но продавщица, худющая тетка в свитере, смотрела на меня с надеждой.

— Девушка, примерьте! — затараторила она. — Чистая шерсть, теплая, модная! Всего пятнадцать рублей!

— Нет, спасибо, — отмахнулась я.

Я следила за кооператорами. Они разгрузились, расплатились с таксистами, и теперь раскладывали товар на прилавке. Куртки, дубленки, какие-то кожаные вещи, все это выглядело добротно, качественно. Не то что ужасный ширпотреб у соседей.

Минут через двадцать к ним подошла какая-то женщина, худая, нервная, в длинном пальто. Они о чем-то поговорили, потом она кивнула, и старший кооператор протянул ей пачку денег. Женщина пересчитала, сунула в карман и ушла.

Я догадалась, это, наверное, хозяйка места. Или арендодатель. Значит, они платят за торговую точку.

Я стояла и смотрела, и во мне росла решимость. Если они здесь торгуют, значит, им нужны рабочие руки. Может, подсобник, может, грузчик, может, даже продавец. Я молодая, я соображаю быстро, я не боюсь работы. Может, получится?

Я сделала глубокий вдох и шагнула вперед.

В конце концов, терять мне нечего.

Глава 9. Первая работа

Я стояла посреди рыночных рядов и чувствовала, как решимость потихоньку утекает сквозь пальцы, словно вода. Вокруг кипела жизнь,продавцы зазывали покупателей, покупатели торговались, где-то играла музыка, пахло шашлыком, выпечкой, дешевыми духами и еще тысячью запахов. А я ходила от прилавка к прилавку и слышала одно и то же.

— Продавать? — переспросила меня полная женщина в засаленном фартуке, торгующая носками и колготками. Она оглядела меня с ног до головы, задержав взгляд на моей болотной ветровке и потертой школьной сумке. — А опыт есть? В торговле работала?

— Нет, — честно призналась я. — Но я быстро учусь.

— Быстро учится она, — фыркнула женщина. — Деточка, тут не учиться надо, а уметь. Ты сдачу посчитать сможешь без калькулятора? С полтинника, с рубля, с трех рублей? А если покупатель хитрожопый попадется, который тебя развести захочет? А если менты нагрянут, что говорить, куда бежать, кому стучать? Опыт нужен, девочка. Опыт.

Я пошла дальше.

Следующий прилавок торговал джинсами. За ним стоял молодой парень, почти мальчишка, с нагловатыми глазами и золотой цепью на шее. Он тоже оглядел меня оценивающе, даже как-то слишком откровенно, задержав взгляд на груди, скрытой мешковатой ветровкой.

— Работа? — переспросил он. — А что умеешь?

— Всему научусь, — сказала я.

— Учиться некогда, — отрезал он. — Мне нужен человек, который завтра уже будет сам торговать. А ты... — он снова окинул меня взглядом, теперь уже скептическим. — Одежка у тебя стрёмная. Не местная, что ли?

— Не местная.

— Откуда?

— Издалека.

Он хмыкнул, покрутил пальцем у виска и отвернулся к покупателям.

Я пошла дальше. Еще один прилавок, с шапками. Там сидела пожилая армянка, укутанная в пуховый платок, и вязала крючком. Она даже слушать меня не стала, только рукой махнула, мол, иди, не мешай.

— Работы нет, — буркнула она. — Самим не хватает.

К середине ряда я уже начала отчаиваться. Десять прилавков, десять отказов. Везде одно и то же: нужен опыт, опыт, опыт. А где его взять, если никуда не берут? Замкнутый круг.

Я остановилась, прислонилась к какому-то столбу и перевела дух. Ноги гудели, голова ныла после бессонной ночи в поезде и кружилась от голода,пирожок я так и не купила, берегла каждую копейку.

Мимо проходили люди, толкались, спешили. Кто-то задел меня сумкой, кто-то толкнул плечом. Я была для них пустым местом, частью рыночного пейзажа, девушка в нелепой одежде, прислонившаяся к столбу.

— Девушка, а вы что ищете? — услышала я вдруг голос с акцентом.

Я подняла голову. Передо мной стоял грузин, невысокий, плотный, с добрым лицом и густыми усами. Он был одет в кожаную куртку и клетчатую кепку, из-под которой выглядывали седеющие волосы. В руках он держал какой-то сверток.

— Работу ищу, — ответила я устало. — Но везде говорят, что нужен опыт.

Грузин вздохнул, покачал головой.

— Эх, девушка, — сказал он с мягким кавказским акцентом. — Ты пойми, тут такое дело. Без опыта, ну нельзя. Ты сдачу не так дашь,я деньги потеряю. Тебя обворуют,я товар потеряю. Ты покупателя пошлешь куда подальше, я клиента потеряю. Опыт нужен, да. Без опыта — один убыток.

— Зато я не буду присваивать себе часть выручки, — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Воровать не буду. В карман класть не буду. Обманывать вас не буду. Честно работать буду.

Грузин осекся. Он уставился на меня, прищурившись, потом вдруг усмехнулся, широко, открыто, с каким-то даже уважением.

— О, — сказал он. — А ты смелая. И честная. Это хорошо. Слушай, — он понизил голос и оглянулся по сторонам, — видишь вон ту женщину? В сером костюме, у входа в администрацию?

Я посмотрела в ту сторону, куда он показывал. У входа в небольшое здание, притулившееся сбоку от основного рынка, стояла женщина. Даже на расстоянии было видно, что она не из простых продавцов.

— Это Наталья Павловна, — сказал грузин. — Ух, красивая женщина, да? Она главная здесь. У нее всегда кто-то нужен. Подойди к ней, скажи, что Вано послал. Может, возьмет.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Давай, давай, — махнул он рукой и пошел дальше, к своему прилавку.

Я перевела дух и направилась к женщине в сером.

Подходя ближе, я разглядела ее получше. Это была статная дама лет пятидесяти, с прямой спиной и гордой посадкой головы. На ней был костюм,жакет и юбка чуть ниже колена из мягкой шерстяной ткани мышино-серого цвета. Костюм сидел идеально, как влитой, без единой морщинки. На шее нитка жемчуга, настоящего, с перламутровым отливом. Волосы уложенные в аккуратную прическу, седые пряди переплетались с темными. Лицо было красивое, но строгое, с тонкими чертами и внимательными, чуть прищуренными глазами. Никакой вызывающей роскоши, никакой дешевой позолоты, только дорогая сдержанность, которая говорит сама за себя.

Она разговаривала с какой-то продавщицей, делала пометки в блокноте. Я остановилась в паре метров, не решаясь подойти. Сердце колотилось.

Наконец продавщица ушла, и Наталья Павловна подняла глаза. Взгляд ее скользнул по мне, быстрый, цепкий, оценивающий. Она оглядела мою болотную ветровку, явно чужую и мешковатую, потертую школьную сумку, кроссовки, которые даже под брюками выглядели инородно. На лице ее не дрогнул ни один мускул.

— Вы ко мне? — спросила она. Голос был спокойный, ровный, без лишних эмоций.

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Меня Вано послал. Сказал, что вам нужны работницы.

— Вано? — она чуть приподняла бровь. — А, этот хитрец. Что ж, подойди.

Я сделала шаг вперед. Теперь мы стояли лицом к лицу. Ростом она была чуть ниже меня, но из-за своей стати казалась выше. От нее пахло хорошими духами, совсем не резкими, а тонкими, дорогими.

— Работу ищешь? — спросила она.

— Да.

— Опыт есть?

— Нет, — честно призналась я. — Но я быстро учусь. И я честная. Не буду воровать.

Наталья Павловна усмехнулась, чуть заметно, лишь краешком губ.

— Все так говорят, — сказала она. — А потом смотришь — то недостача, то левак подсунут, то сдачу обсчитают. Ладно. Есть у меня для тебя работа. Полы мыть. Вон там, у входа.

Она кивнула в сторону главного входа на рынок, откуда я только что пришла.

— Видишь? Место проходное. Грязь тащат со всей улицы. Нужно, чтобы всегда было чисто. Понимаешь? Чтобы человек заходил на рынок, и сразу видел: здесь порядок, здесь чистота. Это первое впечатление. Его не испортишь.

Я кивнула. Работа не самая престижная, но работа.

— Больше ничего нет? — спросила я на всякий случай.

— Нет, — отрезала Наталья Павловна. — В торговлю без опыта не беру. Тут не школа, тут деньги. Ошибешься на рубль,я рубль и потеряю. А полы помыть,тут не ошибешься. Берись — не берись, твое дело.

Я поняла, что отказываться глупо. Работа есть работа. Деньги не пахнут, как говорится.

— Берусь, — сказала я.

— Умница, — кивнула она. — Документы покажи.

У меня внутри все оборвалось. Документы. Паспорт Лидии Бурановой. Сейчас она его откроет, увидит фотографию.... . Я судорожно соображала, что сказать, если спросит, почему не похожа.

Я полезла в карман ветровки, где лежала красная книжечка, и протянула Наталье Павловне. Руки слегка дрожали.

Она взяла паспорт, открыла. Мельком взглянула на фотографию, буквально на секунду, даже не вглядываясь. И сразу перелистнула на страницу с пропиской.

— Буранова Лидия Ивановна, — прочитала она вслух. — Саратовская область... Ох, как далеко забралась.

Я молчала, боясь дышать.

— Сирота? — спросила она, поднимая глаза. — Детдомовская?

— Я... я с бабушкой жила, — выдохнула я первую попавшуюся ложь. — А теперь одна. Бабушка умерла.

Наталья Павловна хмыкнула. Непонятно было,то ли жалеет, то ли проверяет, то ли просто констатирует факт. Она еще раз посмотрела на паспорт, потом на меня, но в глаза не вглядывалась, скорее, просто отмечала, что документ есть и он настоящий.

— Ладно, — сказала она, возвращая паспорт. — Иди вон в ту дверь.

Она указала на неприметную дверь сбоку от входа в администрацию.

— Там дальше по коридору упрешься в подсобку. Дверь открыта, ключ в ней же. Можешь положить свои вещи, переодевайся, закрой потом дверь и иди работать. Там же возьмешь халат, перчатки, ведро, тряпку, швабру. Волосы подвяжи, чтобы не мешали. И приступай.

— Спасибо, — сказала я.

— Работаешь до последнего посетителя, — добавила она строго. — Поняла меня? Рынок закрывается, ты моешь последний раз и уходишь. И не отлынивай. Если я увижу, что ты сидишь сложа руки или плохо моешь, денег не получишь. Все понятно?

— Понятно, спасибо Вам.

— Иди.

Я пошла к указанной двери.

Коридор оказался длинным, узким, с выщербленным кафельным полом и облупившейся краской на стенах. Пахло сыростью, хлоркой и еще чем-то химическим. В конце действительно была дверь, обитая дерматином, с табличкой «ПОДСОБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Я толкнула, дверь поддалась,открыто.

Внутри оказалась небольшая комнатка, заставленная стеллажами с хозяйственным инвентарем. Ведра, швабры, тряпки, ящики с перчатками, бутылки с какой-то химией. В углу старенький диванчик, на котором, видимо, иногда отдыхали уборщицы. На стене вешалка с халатами.

Я закрыла дверь изнутри, повернула ключ. Щелчок замка прозвучал как-то успокаивающе, наконец-то я одна, в безопасности.

Скинула ветровку, повесила на крючок. Сняла водолазку и брюки, оставшись в одном белье. Достала из сумки черную выцветшую футболку ,ту самую, простую, без принтов, что нашла в куче забытых вещей. Надела. Потом вытащила шлепанцы,вот и пригодились, а то кроссовки очень жалко было портить.

На вешалке нашла темно-синий халат — длинный, почти до колен, с длинными рукавами. Надела поверх футболки. На крючке рядом висела косынка, клетчатая, выцветшая, явно кем-то забытая. Я подвязала ею волосы, убрав все пряди под ткань.

Взяла ведро, швабру, тряпку, резиновые перчатки, и вышла в коридор.

Когда я вернулась ко входу, рынок уже жил полной жизнью. Народу прибавилось ,видимо, ближе к десяти утра начался основной поток. Люди шли косяком, несли сумки, авоськи, тележки. Пол у входа был грязным: мокрые следы от обуви, окурки, обертки от конфет, раздавленный пирожок.

Я вздохнула, намочила тряпку в ведре, насадила на швабру и начала мыть.

Работа оказалась тяжелее, чем я думала. Я привыкла к тренировкам, к бегу, к нагрузкам, но это была совсем другая нагрузка: монотонная и изнуряющая. Спина ныла уже через полчаса. Руки затекали. Вода в ведре быстро становилась грязной, приходилось бегать менять.

Но я старалась. Проходили люди, и я сразу проходилась тряпкой по тому месту, где они натоптали. Еще проходили —еще раз. Вижу, что остаются грязные разводы, сразу бегу менять воду, полоскать тряпку.

Погода в этот день стояла дождливая, поэтому работы было невпроворот. Каждую минуту кто-то входил, стряхивая с зонта капли, принося на подошвах новую порцию грязи. Каждые пять минут я снова и снова вела шваброй по кафелю.

К одиннадцати утра я уже еле держалась на ногах. Спина гудела, руки дрожали, в глазах рябило от мелькания ног. Но я продолжала. Мне же сказали, что должно быть чисто. Значит, будет чисто.

Несколько раз мимо проходила Наталья Павловна. Она останавливалась, окидывала взглядом пол, меня, снова пол, и удовлетворенно кивала. Один раз даже чуть улыбнулась, едва заметно, но я заметила.

Я мыла и мыла, и мыла. Люди шли и шли, а я все мыла, да мыла.

В какой-то момент, когда я уже совсем вымоталась и присела на корточки, чтобы перевести дух, меня окликнула девушка с соседнего прилавка.

— Эй, — позвала меня она. — Ты чего упахиваешься так?

Я подняла голову. И увидела перед собой продавщицу. Она была девушка бойкая, яркая, лет двадцати пяти, с копной явно крашенных рыжих кудрей и веснушками на носу. На ней была короткая кожаная куртка и джинсы, в ушах — крупные серьги-кольца.

— Наталья Павловна сказала, должно быть чисто, — ответила я, вытирая пот со лба рукавом халата.

— Ох, господи, — засмеялась девушка. — Да не упахивайся ты так! Сядь, отдохни. Так и свалиться недолго.

Она подтащила к своему прилавку какой-то табурет и почти силой усадила меня.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Достаточно промывать раз в полчаса, — объяснила девушка. — Ну, если совсем с погодой плохо, то, конечно, чаще. Но не каждые же пять минут! Упашешься ведь.

Я с благодарностью опустилась на табурет. Ноги гудели, спина ныла, но я была рада, ведь я работала. У меня была работа.

— Ты откуда? — спросила девушка, присаживаясь рядом на корточки.

— Издалека, —опять уклончиво ответила я.

— А зачем в Москву приехала?

— Интересно стало, — пожала я плечами.

— А как же тебя отпустили-то? — удивилась она. — Родители? Муж?

— Я никого и не спрашивала, — усмехнулась я горько.

Девушка посмотрела на меня с сочувствием.

— Детдомовская? — спросила она тихо.

Я ничего не ответила. Пусть думает что хочет. Так даже лучше, меньше вопросов.

— Меня Марина зовут, — сказала девушка, протягивая руку. — Я вот здесь и торгую, — она кивнула на ближайший прилавок, заваленный вязаными шапками и шарфами.

— Лида, — ответила я, вытаскивая рука из перчатки и пожимая руку Марине.

— Лида, значит. Красивое имя. Слушай, Лида, ты не думай, я не лезу, просто помочь хочу. Ты, видать, не местная, одна, без денег... У нас тут свои порядки. Если что, обращайся. Я тут три года уже, всех знаю.

— Спасибо, Марина, — сказала я искренне.

— Да ладно, — махнула она рукой. — На, вот, бутербродика пожуй.

Она протянула мне бутерброд с колбасой, настоящей, вареной, на белом хлебе. У меня аж слюнки потекли.

— Я не могу, — отказалась я, хотя умирала с голоду. — Я же на работе...

— Ешь давай! — прикрикнула Марина. — Не бойся, Наталья Павловна не увидит. А если увидит — я скажу, что это я тебя кормлю, а не ты отлыниваешь. Ешь, кому говорю!

Я взяла бутерброд и впилась зубами. Колбаса была невероятно вкусной, может, потому что я голодная, а может, потому что настоящая, не из 2025 года, где все стерильное и пластиковое. Хлеб мягкий, масло настоящее. Я проглотила бутерброд в три укуса и довольно вздохнула.

— Ох, спасибо, — выдохнула я.

— На здоровье, — улыбнулась Марина. — Я сейчас у Арменчика шашлык буду есть. Он мне обещал. Хочешь, Лидочка, и тебе кусочек оставим?

— Не надо, — покачала я головой.

— А у Арменчика дружок есть, — подмигнула Марина. — Хочешь, познакомлю? Холостой, при деньгах, на рынке торгует. Может, понравитесь друг другу?

Я помотала головой.

— Ну как хочешь, — пожала плечами Марина. — А ночевать-то тебе есть где?

Вопрос был прямым и неожиданным. Я замерла.

— Нет, — сказала я честно. — Я только сегодня утром приехала.

Марина задумалась, почесала нос.

— Так, — сказала она. — Погоди. Кажется, Ирка искала соседку. Сейчас крикну ее, если она еще не нашла.

Она встала, приложила ладони ко рту и звучно заголосила на весь ряд:

— Ир-ка! Ир-ка-а-а-а!

Где-то вдалеке отозвались. Марина замахала руками.

— Да сюда повернись! Вот я где! Кричу тебе!

Минуты через три из-за прилавков вынырнула девушка. Лет двадцати семи, с усталыми глазами и простым, но приятным лицом. Одета скромно: джинсы, свитер, на ногах тапочки. Темные волосы собраны в хвост.

— Чего орешь? — спросила она подходя.

— Ир, ты помнишь, ты говорила, что соседку ищешь? — быстро затараторила Марина. — Вот, смотри, это Лида. Она только что приехала. Аккуратная, вон смотри, как полы моет, не то что Каринка, та только грязь по углам размазывала. Возьмешь?

Ира внимательно оглядела меня. Взгляд у нее был цепкий, но не злой. Она окинула меня с ног до головы обсмотрела все: халат, шлепанцы, косынку — и, кажется, осталась довольна.

— Комната на две койки, — сказала она без лишних предисловий. — В двушке. Во второй комнате хозяйка живет. Пятьдесят рублей в месяц. Если хочешь посуточно отдавать пока,тогда два рубля в сутки. Видишь, сразу дешевле будет. Если дома не ночуешь, то платишь все равно, вещи-то лежат. Мужиков не водить. Куришь?

— Нет, — ответила я.

— Хорошо, — кивнула Ира. — Терпеть не могу этот запах. Я смотрю, мы с тобой поладим.

Она еще раз оглядела меня и добавила:

— Бабе Мане, хозяйке нашей, надо гостинец купить. За вписку, значит. Ну там винишка, покушать, понимаешь? Задабривать надо, а то вредная бывает.

Я вспомнила про свою сумку в подсобке.

— У меня есть водка, — сказала я. — И пол палки колбасы сервелат. Хватит?

Ира присвистнула.

— Водка? Сервелат Настоящий? — она даже улыбнулась. — Вполне хватит. Даже за глаза. Лады, договорились. Когда заканчиваешь?

— Когда рынок закроется, — вздохнула я. — Наталья Павловна сказала, до последнего посетителя.

— О, Наталья Павловна, — протянула Ира с уважением. — Ну тогда после закрытия. Я вон там стою, — она кивнула в сторону прилавков с обувью. — Как освободишься, подходи ко входу, вместе пойдем.

Глава 10. Новый дом

Она ушла, а я с новыми силами взялась за швабру.

Теперь у меня была работа, была крыша над головой и даже какие-то люди, готовые помочь. Впервые за эти безумные сутки я почувствовала, что земля под ногами становится чуть тверже.

Я мыла пол и думала о том, как странно все складывается. Вчера в это время я еще была в Ленинграде, у тети Гали, а сегодня я в Москве, на Рижском рынке, мою полы и договариваюсь о комнате.

И о Катюхиной футболке вспомнила, с котенком. Интересно, как он там, прижился ли на ее пышных телесах? Наверное, Серега уже бросил свою дуру и пал к ее ногам. Я улыбнулась этой мысли.

Люди шли и шли. А я мыла, мыла, мыла.

К вечеру, когда рынок опустел и последние посетители разошлись, я обессиленно прислонилась к стене. Пол сиял чистотой, я вымыла его до блеска. Ведро сменила раз десять, тряпку тоже не сосчитать.

Из дверей администрации вышла Наталья Павловна. Подошла ко мне, оглядела пол, меня, снова пол.

— Молодец, — сказала она коротко. — Завтра в восемь нужно быть здесь, вот тебе три рубля за неполный рабочий день. Свои пять рублей в день получишь завтра вечером.

И ушла.

А я пошла в подсобку ,переодеваться, собирать вещи и ждать Иру у входа. Теперь у меня были деньги на то, чтобы заплатить за ночлег, и купить что- то себе на ужин.

Я переоделась, сняв замызганный халат и натянув обратно свою болотную ветровку. Кроссовки, слава богу, были сухими ,я их берегла, как зеницу ока. Шлепанцы, которые так выручили меня сегодня, убрала в сумку, теперь они будут моей рабочей обувью.

В кармане ветровки теперь лежала моя скромная казна: три рубля бумажкой и мелочь, это всё, что у меня осталось после вчерашних трат. Из них два рубля я должна была отдать за первые сутки проживания. Один рубль оставался на жизнь.

У входа меня уже ждала Ира. Она стояла, прислонившись к столбу. — Готова? — спросила она.

— Ага.

— Пошли. Тут недалеко, примерно полтора километра.

Я прикинула в уме. Полтора километра быстрым шагом , это минут пятнадцать-двадцать. Отлично. Значит, жилье будет рядом с работой, не придется тратиться на транспорт. Рынок засыпал, продавцы разъезжались, грузчики увозили последние ящики, уборщицы домывали полы. Где-то вдалеке лаяла собака, играла музыка, пахло шашлычным дымком.

Ира шагала быстро, я едва поспевала за ней. Она оказалась разговорчивой,видимо, привыкла, что надо заполнять тишину, когда идешь с новым человеком.

— Значит, так, — начала она, когда мы вышли с территории рынка на улицу. — Рассказываю порядки. У бабы Мани своя система. Ты не думай, она баба добрая, но с прибабахом. Как все старые девы, наверное.

— Она одна живет? — спросила я. — Одна. Мужик у нее был когда-то, давно, еще в молодости. То ли спился, то ли сбежал, то ли посадили, она не рассказывает. Я у нее уже три года снимаю, и то ничего толком не знаю. Так что не лезь, если сама не захочет рассказать. Я кивнула, запоминая. — Теперь про быт, — продолжила Ира. — Тебе выделят полочку на холодильнике. И конфорку ,одну, не две. Если готовить захочешь. Тарелку и ложку с вилкой я тебе одолжу пока, у меня есть запасные. А вот кастрюлю, сковородку и чайник тебе лучше свои покупать. Почему, потом поймешь.

— Почему? — не удержалась я.

— Потому что общая посуда, это вечная драма, — усмехнулась Ира. — То не помыли, то взяли без спроса, то сломали. У нас с бабой Маней так: свое свое, общее только то, о чем договорились.А есть еще и собственность Бабы Мани. и если ту приготовила в ее сковородке, то готовься, что к вечеру можешь и не найти свою еду. Я, например, чайник и кастрюли свой держу в комнате. Надоело, что вечно без воды и без еды оставляют оставляют.

Я представила эту картину и внутренне согласилась. В общагах, наверное, всегда так.

— Постельное есть у тебя? — Ира покосилась на мою маленькую школьную сумку, которая болталась на плече.

— Нет, — честно призналась я.

— Понятно, — вздохнула она. — Простынку я тебе одолжу, у меня есть старая, но чистая. А подушку, одеяло и наволочку придется покупать. Или, может, на рынке договоришься с кем-нибудь. Там у грузин часто хороший текстиль бывает, недорого.

— Спасибо, — сказала я. — Я как-нибудь.

— И откуда же ты такая приехала, без ничего? — спросила Ира, и в голосе ее не было осуждения, только искреннее любопытство.

— Издалека, — ответила я по привычке.

Она хмыкнула, но расспрашивать не стала. Видимо, привыкла, что у людей бывают свои тайны.

Мы прошли еще квартал, и вдоль дороги показался маленький продуктовый магазинчик,обычный советский «Продукты», с облупившейся вывеской и тусклым светом внутри.

— Зайдем? — предложила Ира. — Себе-то купишь чего?

— Куплю, — сказала я и полезла в карман за своими тремя рублями.

Мы зашли в магазин. Внутри пахло мышами, хлебом и еще чем-то кисловатым. Продавщица, полная женщина в грязном халате, лениво перебирала какие-то бумажки за прилавком. Покупателей, кроме нас, не было.

Я прошлась вдоль полок. Выбор был скудный, макароны, крупы, тушенка, сгущенка, хлеб, молоко в треугольных пакетах. Я взяла пачку макарон, пятьдесят копеек. И банку тушенки «Главпродукт» — рубль двадцать. Итого рубль семьдесят.Дорого, обойдусь пока просто макаронами.

— Больше ничего не бери, — посоветовала Ира, наблюдая за моими подсчетами. — Картошку пока не покупай. У нас на рынке скоро сезон, будет своя.

— Своя? — удивилась я.

— Ага. Сейчас расскажу. Ты пойми, мы же на рынке работаем. К нам постоянно приезжают кооператоры, фермеры по новому, частники. У них то картошка подгнила, то морковка, то помидоры побились. Они это не продают, им нужен товарный вид. А нам отдают за спасибо, если поможем перебрать. Так что скоро у тебя будет и картошечка, и морковка, и лучок, деревенские, не высший сорт, но зато бесплатно. Если, конечно, не гниль какая. — Поняла, — кивнула я. — А лето сейчас, — мечтательно продолжила Ира. — Скоро клубника поспеет. Вот красота-то будет! Кооператоры из южных республик повезут. Они бывало приедут, много некондиции привозят то, что в дороге помялось. Иногда зовут девчонок: помогите перебрать. И себе возьмите немного. Так пока переберешь, и сама наешься, и домой унесешь. Мы с девчонками потом варенье варим, компоты закрываем. Баба Маня даже банки выделяет, у нее их много.

Я слушала и удивлялась. Оказывается, рынок, это целый мир, со своими законами, связями, возможностями. Здесь можно выжить, даже если у тебя нет ничего.

Мы вышли из магазина, и я спрятала покупку в сумку. Макароны тяжело улеглись на дно, рядом с моими старыми вещами и паспортами. Дальше шли молча. Ира, видимо, устала говорить, а я просто смотрела по сторонам, впитывая вечернюю Москву. Дождь почти перестал, но асфальт блестел под ногами, отражая редкие фонари. Дома вокруг были старые пятиэтажки и девятиэтажки, с облупившейся краской на окнах, с балконами, заваленными хламом. Где-то играла музыка, где-то лаяли собаки, где-то ссорились соседи. Обычный спальный район, каких тысячи в любом городе. — Пришли, — сказала Ира, завернув во двор и останавливаясь у первого подъезда. Дом был кирпичный, девятиэтажный, с рассохшейся дверью, которую кто-то когда-то выкрасил в зеленый цвет, но краска облупилась, и теперь дверь стояла пятнистая, как леопард. Ира просто толкнула дверь, и она открылась. Подъезд пах сыростью, кошками и табаком. На стенах были надписи про Таньку, объявления, надписи. Лампочки горели через одну. Мы поднялись на третий этаж по бетонным ступеням с выщербленными краями. Ира достала ключи, на связке их было несколько. Открыла дверь, обитую старым дерматином, и мы вошли в коридор. — Марья Васильевна! — звонко крикнула Ира, снимая обувь. — Добрый вечер! Выходите, я вам новую жиличку привела! Она вместе со мной работает, на рынке. Очень аккуратная, полы моет хорошо! Наталья Павловна ее уже одобрила!

Я остановилась в маленьком коридорчике, оглядываясь. Квартира оказалась обычной двушкой — таких тысячи в Москве. Узкий коридор, на стене вешалка с куртками, внизу ряд обуви. Прямо передо мной была дверь в комнату поменьше, Ира открыла ее своим ключом, видимо, это была ее и теперь моя комната. Налево шла кухня и оттуда доносился запах жареного лука и еще чего-то вкусного. А направо вела дверь в большую комнату с балконом, видимо, хозяйскую. Из этой двери и вышла баба Маня. Я сразу поняла, почему Ира назвала ее «молодящейся». Женщине было на вид лет шестьдесят, но она явно старалась выглядеть моложе. Короткая стрижка, окрашенная в рыжеватый цвет, тот самый «рыжий» из советской парикмахерской, который должен был скрывать седину, но на самом деле придавал волосам неестественный оттенок морковки. На лице, яркая помада, слишком яркая для ее возраста, и подведенные глаза, видимо, она все еще надеялась привлечь чье-то внимание.

Одета баба Маня была в длинный цветастый халат, ситцевый, с крупными розами, застегнутый на все пуговицы. На ногах тапки с помпонами. В ушах висели крупные серьги-кольца, явно не золото, но блестят. На пальцах несколько колец, тоже бижутерия судя по блеску и количеству крупных камней.

Лицо у нее было с мелкими морщинками, но кожа ухоженная, видно, что женщина следит за собой. Глаза живые, цепкие, с хитринкой. Такие глаза бывают у людей, которые много видели, многое пережили и теперь смотрят на мир с легким прищуром: «Ну-ну, покажите, что вы за птица».

— Ну проходи, новая жиличка, — сказала баба Маня, оглядывая меня с ног до головы. Голос у нее оказался низкий, с хрипотцой ,видимо, курит. — Пойдем на кухню, познакомимся. Ира, ты тоже иди, чайник ставь.

Мы прошли на кухню, неожиданно просторную и тоже имеющую выход на балкон, но заставленную старой мебелью. Холодильник «Саратов», газовая плита с четырьмя горелками, стол, покрытый клеенкой в цветочек, три табуретки. На окне колыхалась герань в горшках, занавески в рюшечку. Чисто, но бедно.

Баба Маня села на табуретку, жестом указала мне садиться напротив. Ира загремела чайником, поставила его на плиту.

— Ну, рассказывай, — сказала баба Маня, доставая из кармана халата пачку «Примы» и зажигалку. — Кто такая, откуда, чего в Москве забыла?

Я внутренне поморщилась от противного дыма. Легенду нужно было отрабатывать четко.

— Лидия, — сказала я. — Можно Лида. Из Саратовской области. Приехала работу искать. Дома оставаться было не с кем и не с чем.

— Родители? — прищурилась баба Маня, закуривая.

— Бабушка была, — ответила я, опуская глаза. — Умерла.

Баба Маня выпустила дым к потолку, помолчала.

— Сирота, значит, — сказала она без особой жалости, скорее констатируя факт. — Много вас таких сейчас ездит. Времена тяжелые, работы нет, денег нет. Ладно. Документы есть?

— Есть, — я достала из кармана паспорт и протянула ей.

Баба Маня взяла красную книжечку, открыла, долго вглядывалась в фотографию. У меня внутри все сжалось. Но она, как и Наталья Павловна, смотрела не на сходство, а на штампы и прописку.

— Буранова Лидия Ивановна, — прочитала она вслух. — Семьдесят второго года. Ого, уже двадцать лет почти. А выглядишь моложе.

Я промолчала. В моем времени мне было восемнадцать, но паспорт Лидии говорил, что ей девятнадцать. Ну и ладно.

— Прописана в Саратовской области, — продолжила баба Маня. — А в Москве где жить будешь?

— У вас, если пустите, — сказала я.

Баба Маня хмыкнула, закрыла паспорт и вернула мне.

— Ира за тебя просит, — сказала она. — А Ирка у меня давно живет, я ей доверяю. Она говорит, ты аккуратная, Наталья Павловна тебя одобрила. Ну, Наталья Павловна просто так хвалить не будет. Значит, толк будет.

— Спасибо, — сказала я.

— Погоди благодарить, — остановила баба Маня. — Условия знаешь? Ира рассказала?

— Рассказала.

— Пятьдесят рублей в месяц. Можно посуточно, по два рубля. Но если посуточно, то вещи все равно лежат, так что платишь за каждый день, даже если не ночуешь. Поняла?

— Поняла.

— Полочка в холодильнике , вон та, нижняя одна. Конфорка одна правая . Если будешь готовить, мой за собой сразу, чтоб ни пятнышка. Убираться в комнате сами будете, с Ирой по очереди. В туалете и ванной тоже по очереди. Мужиков не водить. Если кто придет ,только с моего разрешения и не на ночь. Куришь?

— Нет.

— И хорошо. Я сама курю, но запах о посторонних не люблю. Так что если кто из гостей с сигаретами, только на лестницу.

Она говорила быстро, чеканя каждое слово. Видно было, что она не в первый раз сдает жильцам и у нее отработанная система.

— Завтракаешь, обедаешь, ужинаешь, когда хочешь, но чтоб тихо и не под ногами. Посудой общей пользуйся, но и делиться не забывай. Чайник у меня есть, только воду не забывай наливать. Стирать,по выходным, я скажу когда. Воду не лить зря, свет не жечь без дела. Я кивала, запоминая. — Ну и самое главное, — баба Маня затушила окурок в пепельнице и посмотрела на меня в упор. — Ты мне скажи, Лида, есть у тебя проблемы? С ментами, с бандитами, с кем-то еще? Я людей пускаю только чистых. Мне разборки на дому не нужны.

— Нет, — твердо сказала я. — Никаких проблем. Я просто хочу работать и жить.

Баба Маня смотрела на меня долго, изучающе. Потом кивнула.

— Ладно, верю. Гостинец, принесла?

Я достала из сумки водку и колбасу. Поставила на стол.

Баба Маня оживилась. Глаза ее заблестели, на лице появилась улыбка.

— О, — протянула она, беря бутылку в руки. — «Пшеничная», хорошая. И сервелат! Настоящий! Ну, уважила.

Она повертела колбасу, понюхала, довольно зажмурилась.

— Молодец, — сказала она. — Умеешь заходить. Ирка, давай на стол! Будем новую жиличку принимать.

Ира, которая все это время молча гремела посудой, поставила на стол три граненых стакана, тарелку с хлебом и огурцами — видимо, свои запасы. Баба Маня ловко открыла водку, разлила по стаканам, по чуть-чуть, на донышке.

— Ну, Лида, — подняла она свой стакан. — С новосельем. Чтоб жилось легко и деньги водились.

— Спасибо, — сказала я.

Мы чокнулись. Я сделала глоток ,водка обожгла горло, но я закусила хлебом и огурцом. Баба Маня выпила всю, крякнула, закусила колбасой , которую уже успела порезать Ира.

— Хороша колбаска, — довольно сказала она. — Где взяла?

— В поезде, — ответила я. — Проводница угостила.

— Повезло, — кивнула баба Маня. — Ладно, давай доедай, и пойдем, укладываться спать, а то сейчас кино будет, про любовь, добавила она многозначительно.

Я быстро доела огурец,, допила чай, и съеда бутерброд, который Ира поставила передо мной. Баба Маня поднялась, запахнула халат и пошла в коридор. Я за ней.

Комната Иры оказалась маленькой, но уютной. Узкая, метров двенадцать, с одним окном во двор. Две кровати стояли у окна кажлая у своей стены,железные, с панцирными сетками, заправленные казенными одеялами. Между ними стол и тумбочка. В углу платяной шкаф, старый, рассохшийся. На окне ,та же герань, что и на кухне, видимо, баба Маня рассаживала по всей квартире.

— Это твоя, — Ира указала на левую кровать у окна. — Моя вот, она кивнула на правую.

Я подошла к своей кровати, присела на край. Пружины скрипнули.

— Простынку я тебе сейчас дам, — сказала Ира. — А подушку и постельное белье со временем купишь. На рынке договоришься, я помогу.

Она порылась в шкафу и вытащила сложенную простыню, старенькую, в цветочек, но чистую и даже накрахмаленную.

— Спасибо, Ира, — сказала я искренне.

— Да ладно, — махнула она рукой. — Мы ж теперь соседки. Помогать надо.

Баба Маня стояла в дверях, наблюдая за нами. Потом сказала:

— Ладно, устраивайтесь. Завтра Лиде на работу в восемь. Ир, покажи ей, где что, и свет в одиннадцать тушите, я спать лягу после фильма.

Она ушла к себе, прикрыв дверь. Мы с Ирой остались вдвоем.

— Ну что, — Ира зевнула, прикрывая рот ладонью. — Давай устраиваться. Завтра рано вставать.

Я расстелила простыню на голый матрас. Матрас был старый, с желтыми пятнами, но сухой и без запаха. Подушки не было, ноя и бех нее была довольна.

Ира смотрела на мои приготовления, но ничего не сказала. Только вздохнула.

Я разделась до футболки, забралась под колючее шерстяное одеяло и закрыла глаза. За стеной тихо работал телевизор — баба Маня смотрела какие-то любовные страдания. Где-то на улице лаяли собаки, гудели редкие машины.

— Лида, — вдруг позвала Ира в темноте.

— А?

— Не бойся, все будет хорошо. Я тоже сначала боялась, когда приехала. А сейчас — ничего, привыкла.

— Спасибо, — сказала я.

Я лежала и смотрела в потолок, на котором играли тени от проезжающих машин. Завтра будет новый день. Завтра я снова пойду мыть полы на Рижском рынке. А потом еще и еще. Буду копить деньги, искать способ вернуться домой.

Но сейчас, в этой маленькой комнате, в чужом городе, в чужом времени, я чувствовала что-то похожее на покой.

У меня была работа. У меня была крыша над головой. У меня была соседка, которая не смотрела на меня волком. И даже баба Маня, со всей своей строгостью, оказалась не злой.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

Глава 11. Призраки прошлого

Неделя пролетела как один день. Тягучий, бесконечный, полный работы день, который, казалось, никогда не кончится, но когда я вечером падала на свою скрипучую кровать, понимала, еще один прожит, еще один шаг сделан.

Я привыкала. Организм человека, это удивительная штука, он приспосабливается ко всему. Если в первые дни спина ныла так, что я не могла разогнуться, а руки дрожали от усталости, то к концу недели мышцы привыкли, налились новой силой. Я уже знала, как правильно вести швабру, чтобы вода не разбрызгивалась, как часто менять воду, чтобы пол действительно блестел, а не размазывал грязь. Я научилась замечать одобрительный взгляд Натальи Павловны еще до того, как она подходила, и улыбаться про себя.

Каждое утро мы с Ирой вставали в полседьмого и пешком шли на работу. Там я натягивала свою рабочую форму — шлепанцы, старые брюки, футболку, поверх халат и косынка, которая теперь висела в подсобке постоянно. Мы быстро завтракали тем, что оставалось с вечера, и выходили. Путь до рынка занимал минут двадцать, мы шли быстрым шагом, иногда молча, иногда перебрасываясь фразами. Ира рассказывала о покупателях, о продавцах, о том, кто с кем спит, кто кому должен, кто вчера напился и устроил скандал. Рынок жил своей жизнью, и я постепенно втягивалась в эту жизнь.

В обеденный перерыв, если было не очень много народу, я садилась на свой табурет у входа и просто смотрела. Люди шли бесконечным потоком ,женщины с авоськами в продуктовый отдел, мужчины в кепках, дети, старики, цыгане, кавказцы, китайцы. Все они казались мне сначала одной серой массой, но постепенно я начала различать лица, узнавать постоянных покупателей, запоминать, кто и за чем приходит.

Марина, та самая бойкая рыжая продавщица, которая угостила меня бутербродом в первый день, теперь стала моей приятельницей. Она постоянно подкалывала меня, но делала это по-доброму, и я чувствовала, что за этой внешней грубоватостью скрывается хорошая душа.

— Лидка, — кричала она через ряд, — ты чего опять с утра кислая? Иди к Арменчику, он тебе шашлыка даст, сразу повеселеешь!

Арменчик, грузин лет сорока с усами и неизменной кепкой, действительно иногда подкармливал меня шашлыком. У него была своя точка рядом с моим постом, и он жарил мясо на мангале с утра до вечера. Запах стоял такой, что у меня каждый раз сводило скулы, но Арменчик был щедрым, если видел, что я устала, мог сунуть кусок мяса в лаваше и махнуть рукой: «Ешь, дочка, не бойся, это от души».

Ира сдержала слово и свела меня к нескольким продавцам, и я разжилась нехитрыми пожитками. Узбеки, торгующие текстилем, показали мне постельное белье, новое, но с браком. Где-то нитка вылезла, где-то шов кривой, где-то дырочка. Стоило это копейки по сравнению с нормальным товаром. Я выбрала себе белые простынь, пододеяльник и наволочку всю в мелкий синий цветочек,с дырочками, но чистое. Дома, вечером, при свете тусклой лампочки, я зашила дырочки, которые нашла, и осталась довольна. Теперь у меня было свое постельное, не Иркино.

С бельем тоже повезло. У тетки, торгующей носками и колготками, нашлись две пары трусов и майка, тоже с браком, резинка слабовата, но я пришила новую из старых запасов, которые Ира дала. И футболку еще одну взяла, простую, серую, без принтов. Тоже с дыркой под мышкой, но я заштопала, и стало незаметно.

А вот с посудой было туго.

Я купила себе тарелку и кружку в том же магазинчике, где брала продукты. Ложку, вилку и нож Ира дала насовсем — сказала, что у нее лишние есть. А вот кастрюля чайник ,и сковородка... Это была проблема.

В первые дни я пользовалась бабы-Маниными кастрюлями. Сварила макароны, сварила суп из тушенки. Но быстро заметила странную вещь: еда исчезала.

Прихожу вечером с работы, а в кастрюле вместо половины макарон осталась четверть. Смотрю на бабу Маню, она пожимает плечами.

— А я откуда знаю? — говорит с невинным лицом. — Может, ты сама съела и забыла?

— Я не съела, — говорю. — Я помню, сколько оставляла.

— Ну, мало ли, — отводит глаза баба Маня. — Коты, может, залезли. У нас коты во дворе есть.

Котов в квартире не было.

Суп постигла та же участь. Оставила половину в кастрюле на утро, а после прихожу, пусто. Баба Маня сидит на кухне, чай пьет, смотрит в окно.

— Марья Васильевна, — говорю, — вы мой суп не видели?

— А я почем знаю? — пожимает плечами. — Может, Ирка съела.

Но Ирка не ела. Я спросила у нее, она только рукой махнула.

— Лида, ты не обижайся, — сказала она, когда мы шли на работу. — Это баба Маня. Она так со всеми. Считает, что раз ее кастрюли, значит, и еда в них тоже ее. Ты ей скажешь, она отнекивается, а сама будет продолжать. Ты, короче, либо свою кастрюлю покупай, либо смирись.

— А ты как?

— А я сразу свою купила, — усмехнулась Ира. — У меня теперь все свое. И кастрюля, и сковородка, и чайник отдельный. И в холодильнике только моя полочка. Баба Маня ко мне не лезет, потому что знает, я в долг не дам и терпеть не буду.

Я вздохнула. Кастрюля стоила денег, которых у меня пока не было. Но терять еду было обидно.

В пятницу вечером, получив от Натальи Павловны первую зарплату, пятнадцать рублей за три дня, — я решила: пора. Куплю самую дешевую кастрюлю и сковородку. И чайник. И буду запирать их в комнате, как Ира советовала.

Но сначала нужно было сделать кое-что другое.

За эту неделю мысль о маме не отпускала меня ни на минуту. Я знала, что в 1991 году ей шесть, что она живет где-то в Москве. Я часто ночевала у бабушки, когда была маленькая. Бабушкин адрес я помнила наизусть, улица Кировоградская, дом 8, квартира 45. Это в районе метро «Южная», панельная девятиэтажка, обычная, таких тысячи. В моем времени бабушка все еще жила там, и мы часто к ней ездили.

Значит, в 1991 году она тоже должна быть там. И мама — шестилетняя Лена Маркина должна жить с ней.

В воскресенье утром я сказала Ире, что вечером,уезжаю по делам, может быть, до вечера, может, до завтра. Она только кивнула, не лезла в душу, за что я была ей благодарна.

В Воскресенье рынок работал до 16:00. Я взяла с собой паспорт Лидии, немного денег на билет и на еду и после работы поехала на «Южную».

Дорога была долгой. Метро, пересадки, толпы. Я сидела в вагоне и смотрела, как мелькают станции. «Рижская» — здесь я работаю. «Проспект Мира» отсюда тоже недалеко до бабы Мани. «Серпуховская»... Я знала эту ветку наизусть, в моем времени мы часто ездили к бабушке именно так.

На «Южной» я вышла и замерла.

Станция была другой. Не такой, как я помнила. В моем времени здесь все блестело, были новые турникеты, эскалаторы, чистые полы. А здесь, старая плитка, обшарпанные стены, запах сырости. Но выход в город был тот же.

Я поднялась наверх и пошла по знакомой улице. Дома стояли те же девятиэтажки, панельные, серые. Деревья вдоль дороги, детская площадка, магазин «Продукты» на углу. Все как в моем детстве, только обшарпаннее, беднее, без пластиковых окон и спутниковых тарелок.

Вот и бабушкин дом. Восьмой, девятиэтажка, третий подъезд. Я подошла к подъезду, дверь открыта. Я вошла.

Подъезд пах кошками и хлоркой. Лифт работал, но дребезжал так, что страшно было в него садиться. Я поднялась пешком на четвертый этаж.

Сорок пятая квартира. Дверь обитая старым дерматином, с номерком, прибитым криво. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд.

Я стояла и не могла пошевелиться. Что я скажу? Кем представлюсь? Просто позвоню и скажу: «Здравствуйте, я ваша внучка из будущего»?

Нет. Нельзя. Надо просто посмотреть. Просто увидеть их.

Я спустилась во двор и села на лавочку, откуда был виден подъезд. И стала ждать.

Час. Два. Люди входили и выходили, но бабушки не было. Я начала думать, что ошиблась адресом, что, может, они в другом месте живут...

И вдруг дверь подъезда открылась.

Я узнала их сразу.

Из подъезда вышли двое. Женщина лет сорока, в платке и длинном плаще, с сумкой в руках. Рядом с ней парень, нескладный подросток, худой, длинный, в джинсах и ветровке. Он тащил две тяжелые авоськи, полные продуктов, и что-то говорил женщине, улыбаясь.

Бабушка. Моя бабушка Татьяна Ивановна. Только молодая, лет сорока одного, почти без седины, без морщин, с живыми глазами и легкой улыбкой. Она была похожа на маму, те же черты, тот же разрез глаз, тот же поворот головы.

А рядом дядя Саша. Тот самый, который сажал меня на шею, каждый раз приносил мне подарки, с недавних пор начал подсовывать денежку. Раньше он был статный, а сейчас это был нескладный подросток лет шестнадцати, с дурацкой улыбкой и торчащими в разные стороны ушами.

Я замерла, прижавшись к спинке скамейки. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.

Они прошли мимо. Совсем близко. Я могла бы протянуть руку и дотронуться до бабушкиного плеча. Могла бы заговорить, сказать что-то... Но что? «Здравствуйте, я ваша внучка»?

Я смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом. Бабушка смеялась чему-то, дядя Саша улыбался, перекладывая тяжелые сумки из руки в руку. Они были счастливы. Просто шли домой, неся продукты, и были счастливы.

Они зашли в магазин. Я осталась ждать.

Минут через двадцать они вышли, снова с сумками, и направились к подъезду. Я смотрела, как они заходят, как хлопает дверь. И вдруг поняла, что мамы с ними нет.

Где мама? Почему она не вышла? Может, она дома, не захотела идти? Может, болеет, но разве оставляю шестилетнего ребенка одного дома болеть?

Я решила подойти к бабушке. Позже, когда она выйдет одна. Просто поговорить, разузнать.

Я ждала еще час. Бабушка больше не выходила. Зато вышел дядя Саша, с магнитофоном на плече, в наушниках, явно куда-то к друзьям. Я проводила его взглядом.

Потом вышла соседка с пятого этажа ,я запомнила ее, потому что она каждый день гуляла с собакой. Я подошла к ней.

— Извините, — сказала я, — вы не знаете семью Маркиных из сорок пятой квартиры?

Соседка подняла на меня глаза, прищурилась.

— Маркиных? Знаю. А ты кто?

— Я... я дальняя родственница, из Саратова. Давно не виделись. А у них есть дочка? Лена?

— Дочка? — Женщина покачала головой. — Нет, милая, нет у них дочки. Сын есть, Саша, а дочки нет. Ты, наверное, ошиблась.

— Как нет? — выдохнула я. — А кто же тогда... я точно знаю...

— Может, племянница какая? — пожала плечами женщина. — Или ты с другой семьей перепутала. Маркины - сын и мать. Отца нет, он ушел давно. А дочки не было никогда.

Я стояла, не в силах поверить.

— Но... но я точно знаю, что у них есть дочь. Лена. Она моя...

Я осеклась. Не могла же я сказать «она моя мать».

— Девушка, ты чего? — Женщина смотрела на меня с подозрением. — Тебе плохо? Может, скорую вызвать?

— Нет, — прошептала я. — Нет, спасибо.

Я отошла к скамейке и села, не чувствуя ног.

Мамы не было. В этой семье никогда не было дочки.

Как это возможно? Я же сама ее дочь. Я помню ее, помню ее голос, ее лицо, ее руки. Я родилась у нее в 2007 году. Она должна быть здесь. Она должна жить в этой квартире с бабушкой и дядей Сашей.

Но соседка сказала — нет. И бабушка, если бы у нее была дочь, она бы упомянула ее. Но она говорила только о сыне.

Я сидела на лавочке и смотрела на окна четвертого этажа. Там, за этими окнами, живет моя бабушка. И мой дядя. Но моей мамы нет.

Кто же я тогда? Как я могу существовать, если моей матери не существует в этом времени?

Но я существую. Я стою здесь, на этой улице. Я чувствую, я дышу, я думаю. Значит, что-то не так. Значит, мир сошел с ума.

Я не заметила, как стемнело. Из подъезда вышла бабушка одна, без сумок, видимо, просто подышать. Она села на соседнюю скамейку и закурила.

Я смотрела на нее и не могла пошевелиться. Такая знакомая, такая родная и чужая одновременно.

— Девушка, вы кого-то ждете? — спросила она вдруг, заметив мой взгляд.

Я собралась с духом и подошла.

— Здравствуйте, — сказала я. — Извините, я, наверное, ошиблась, но... вы Татьяна Ивановна Маркина?

— Да, — удивилась она. — А вы кто?

— Я... я Лида. Я ищу свою родственницу, думала, она здесь живет. Но мне сказали...

— Кого вы ищете?

— Лену. Лену Маркину. Мою... мою двоюродную сестру.

Бабушка посмотрела на меня долгим взглядом. Потом покачала головой.

— Деточка, у меня нет дочки. У меня только сын, Саша. А Лены у нас нет никогда не было. Ты, наверное, с кем-то перепутала.

— Но я точно знаю... — голос мой дрогнул.

— Бывает, — вздохнула бабушка. — Память человеческая, вообще штука хитрая. Иногда придумаешь себе что-то, а оно вроде как и было. Ты не расстраивайся. Может, в другом месте поискать?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Ты откуда сама? — спросила бабушка. — Не местная?

— Из Саратова, — соврала я.

— И где остановилась?

— У подруги, на Рижском рынке.

— Одна, без родителей? — в голосе ее послышалось беспокойство. — Тяжело сейчас девушкам одним. Ты осторожнее.

— Спасибо, — сказала я. — Я пойду, наверное.

— Иди, — кивнула бабушка.

Я улыбнулась сквозь слезы и пошла прочь.

Обратная дорога в метро прошла как в тумане. Я сидела в вагоне, прижимая к себе сумку, и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, догадок.

Анжелика — Лидия — чей паспорт я ношу. Мертвая девушка, упавшая с пирса. Ее загранпаспорт, который я украла. Ее жизнь, которую я теперь живу.

Почему именно она? Почему именно я?

Добравшись до бабы-Маниной квартиры, я тихо вошла, разделась, забралась на свою кровать. Ира уже спала. За стеной тихо работал телевизор. Я лежала и смотрела в потолок, по которому плясали тени от фонарей.

Мамы нет. Бабушка никогда не имела дочери. Значит, я никогда не рождалась. Но я есть. Я здесь.

Как это возможно?

Я не заметила, как уснула. Усталость взяла свое.

***

Мне приснилась Анжелика.

Она была красивая — та самая девушка с фотографии в паспорте. Русые волосы теперь не были собранны в пучок, а мягкими волнами струились по плечам, прямой нос, спокойные серо-зеленые глаза. Сейчас они были живыми, смотрели на меня с легкой грустью. Она стояла надо мной в белом платье, и вокруг нее струился мягкий свет.

— Не бойся, — сказала она тихо. Голос у нее был спокойный, мелодичный. — Я не сержусь на тебя за паспорт. Он мне уже не нужен.

— Кто ты? — спросила я. — Анжелика? Лидия?

— Меня звали Лидия, — улыбнулась она. — А Анжелика ,это имя которое я себе придумала, но , пожалуйста, зови мпня так. Знаешь, иногда в мире так случается. Что-то меняется, и кто-то должен занять чье-то место. Чтобы не было хаоса. Чтобы миры не столкнулись.

— Я не понимаю, — прошептала я.

— Твоей мамы нет в этом времени, — сказала она. — Потому что ты здесь. Ты теперь — Лидия. Ты должна прожить эту жизнь, чтобы твоя мама могла родиться потом. В другом времени. Понимаешь?

— Нет, — всхлипнула я.

— Поймешь потом, — улыбнулась Анжелика. — А теперь просыпайся. Тебя ждет новый день.

Она начала таять, растворяться в свете.

— Не уходи! — крикнула я. — Я не хочу быть тобой! Я хочу домой!

Но она уже исчезла. А я проснулась.

В комнате было светло. За окном шумел утренний город. Ира уже встала и гремела посудой на кухне.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Сон был таким реальным, таким живым. И слова эти...

«Ты теперь — Лидия. Ты должна прожить эту жизнь».

Я посмотрела на свои руки. Руки Лидии. На свою сумку — сумку Лидии. На паспорт в кармане — паспорт Лидии.

Я не София Маркина. Я Лидия Буранова. Девушка, упавшая с пирса. Девушка, чью жизнь я теперь живу.

И моей мамы нет в этом мире. Потому что я заняла чье-то место. Чтобы сохранить равновесие.

Я заплакала, тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы Ира не слышала.

А за окном вставало солнце. Начинался новый день. И мне нужно было идти на работу, чтобы опять мыть полы на Рижском рынке.

Жить жизнь Лидии.

Глава 12. Перемены к лучшему

Три недели пролетели как один миг. Три недели ежедневной работы, усталости, маленьких радостей и больших открытий. Я уже перестала считать дни и просто жила, мыла полы, улыбалась прохожим, кивала знакомым продавцам, перебрасывалась шутками с Мариной и Арменчиком.

Самое удивительное , я перестала чувствовать себя чужой. Рынок стал моим миром, моей вселенной, где у каждого было свое место и свое дело. Я знала, у кого можно спросить, что не знаешь и тебя не пошлют, кто даст попить воды, кто угостит пирожком, а кто просто скажет доброе слово.

Продавцы, видя меня, уже не проходили мимо гордо задрав нос, а подходили знакомиться. Многие сочувственно цокали языком, когда я говорила, что сирота. А я и не врала, по сути, кем я была в этом мире? У меня не было никого. Мамы, как выяснилось, никогда не существовало. Бабушка жила своей жизнью с дядей Сашей, и я была для нее чужой. В паспорте значилась Лидия Буранова, но кто она такая, я знала только по фотографии и сумочке с косметикой.

Я была одна. Совсем одна. И рынок стал моей семьей.

В тот вечер мы с Ирой, как обычно, шли домой. Уже стемнело, фонари горели тускло, под ногами хлюпала вода после недавнего дождя. Ира молчала, что было на нее непохоже, и я чувствовала, она что-то хочет сказать, но не решается.

— Лида, — наконец начала она, когда мы свернули в наш двор. — Тут такое дело...

— Какое? — насторожилась я.

— Помнишь Ахмеда? Ну, чеченца, который зеленью торгует, у него пол ряда своих прилавков?

Я кивнула. Ахмеда на рынке знали все. О нем ходили легенды, его уважали и побаивались. Крепкий мужчина лет сорока, с сединой на висках и спокойными, немного усталыми глазами. Он всегда был одет дорого,бывало, что даже в костюм, но иногда, по старой памяти, вставал за прилавок и сам торговал зеленью, и делал это с таким удовольствием, с такой душой, что покупатели выстраивались в очередь.

Говорили, что приехал он в Москву в начале семидесятых, совсем молодым, с пустыми карманами и одним только желанием, выжить и подняться. Начинал с того, что торговал зеленью прямо с земли, расстелив газетку на асфальте. По ночам грузил вагоны, днем стоял на точке, а вечерами учил русский язык, с акцентом он боролся упорно, хотя акцент так и остался, легкий, красивый, южный. Постепенно расширялся, брал в аренду прилавки, нанимал продавцов, договаривался с поставщиками из Средней Азии и Кавказа. Теперь у него была целая сеть, чуть ли не половина всех овощных и фруктовых рядов на Рижском рынке.

Но при этом Ахмед не зазнался. Он помнил всех, кто помогал ему в трудные времена, и был справедлив, за это его уважали даже конкуренты.

— Ну, помню, — сказала я. — А что?

— Он продавщицу ищет, — Ира понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Для своей... ну, для Марьям. Которая раньше Машкой была.

Я знала эту историю. Ее на рынке обсуждали шепотом, но с большим интересом. Это была настоящая легенда, почти восточная сказка, только с московским колоритом.

Машка работала продавщицей в палатке напротив овощных рядов Ахмеда. Торговала всякой мелочевкой, платками, носками, бижутерией. Самая обычная девчонка из тех, что приезжают в Москву за длинным рублем. Из Рязани, кажется, или из Тамбова ,точно никто не знал. Разбитная, смешливая, натуральная блондинка с полной высокой грудью и ямочками на пухлых щеках. Волосы светлые, легкие, ногти длинные, накрашенные ярко, юбки короткие, в общем, вся из себя такая заметная, яркая. Таких в очередях мужики всегда замечают, и очередь у нее всегда была, не столько за товаром, сколько за возможностью пошутить, посмеяться, глазками пострелять.

И Ахмед заметил. Хотя был он человек семейный, женатый, с шестью детьми. Жена его, Зухра, осталась в Чечне, в родовом селе. Он туда наезжал раз в несколько месяцев, возил деньги, подарки, гостинцы. Так было заведено испокон веку, мужчина на заработках, женщина дома, с детьми и хозяйством. Зухра знала свое место, не роптала, растила детей и ждала мужа. Все было правильно, по-людски, по-горски.

Но с Машкой случилась любовь. Та самая, про которую говорят «кризис среднего возраста», а на самом деле, просто накрыло мужика с головой. Говорят, он в первый раз увидел ее, когда она смеялась, звонко, заливисто, запрокинув голову, и ямочки на щеках стали такими глубокими, что в них можно было провалиться. И все. Пропал Ахмед.

Сначала просто стал задерживаться взглядом, потом подходить, якобы за мелочью, потом разговоры заводить. Машка сначала отшучивалась, она привыкла к мужскому вниманию, знала цену своим прелестям. Но Ахмед был не такой, как другие. Он не хамил, не лез с пошлыми шутками, не предлагал «познакомиться поближе» сразу. Он просто смотрел на нее своими темными глазами и говорил о жизни, о Москве, о торговле, о детях. И в этом взгляде было столько тепла, столько нежности, что Машка растаяла.

Начался у них роман, за которым с интересом следил весь рынок. Кто осуждал, как же, мужик семейный, детей шестеро, а он тут с молодой девкой крутит. Кто завидовал и Машке, что такого мужика отхватила, и Ахмеду, что такая краля на него запала. А кто просто наблюдал как за сериалом, обсуждая каждую новость: «А он ей цветы принес», «А она ему обед приготовила и принесла в банке», «А они вчера вместе уходили, видели?».

Машка сначала пыталась скрывать, но куда там , на рынке каждый чих на учете. Да и не умела она врать, слишком открытая была. Когда Ахмед подходил к ее палатке, у нее глаза загорались таким светом, что слепому было видно.

А потом Машка начала меняться. Сначала перекрасила свои светлые волосы в темный цвет. Пришла на рынок и никто не узнал. Вместо яркой блондинки стала скромная шатенка с гладкими волосами, собранными в низкий хвост. Говорили, Ахмед попросил, мол, так больше на мусульманку походишь, меньше вопросов будет.

Потом перестала носить короткие юбки и джинсы. Сменила их на длинные платья,сначала простые, потом все более закрытые. А потом и вовсе объявила, что отныне ее зовут Марьям.

— Ты с ума сошла? — спрашивали ее подружки-продавщицы. — Какая Марьям? Ты же Маша!

— Маша была, а теперь Марьям, — спокойно отвечала она. — Я решила.

— И что, в паспорте поменяешь?

— А там посмотрим.

Поговаривали, что Ахмед собирается сделать ее второй женой. Правда, никто не понимал, как это возможно по закону. Но кавказцы народ хитрый, может, и придумали что. Знающие люди говорили, есть такой обряд мусульманский, если по-настоящему, то и государству не обязательно знать. Жена Ахмеда, Зухра, говорят, знала о Машке. Но молчала. То ли понимала, что муж все равно не бросит семью, то ли у них там свои порядки, мужчина может иметь несколько жен, если может их обеспечить.

А тут, перед майскими праздниками, рынок опять всколыхнуло, все заметили, что у Марьям округлился живот. И не просто так, а вполне себе прилично. Она пыталась скрывать широкими платьями, но куда там, на последних месяцах уже не спрячешь.

И в подтверждение своих намерений Ахмед выкупил для нее ту самую палатку, где она раньше работала продавщицей, и оформил на нее официально. Так Машка-Марьям стала владелицей собственной точки. Не просто продавщица, а хозяйка, это статус.

Сначала там торговали всякой мелочевкой ,платками, носками, бижутерией, тем же, чем и раньше. Но потом Ахмед помог ей наладить связи с поставщиками, и ассортимент сменился. Теперь в палатке продавали сумки, косметички, ремни, красивый, качественный товар, в основном турецкий и польский. Место было бойкое, у самого перекрестка , и торговля шла хорошо. Марьям оказалась прирожденным продавцом умела и улыбнуться, и цену назвать так, что не откажешься, и скидку сделать к месту.

Но Марьям скоро рожать. Живот уже большой, тяжело ей целый день за прилавком стоять. Ахмед стал искать замену — девушку, которая сможет торговать, пока Марьям будет в заниматься ребенком. Но не абы кого. Нужна была проверенная, чистенькая, скромная, не испорченная жизнью. И главное, чтобы Марьям одобрила.

А Марьям, как рассказывали, гнала всех прочь. Приходили девушки, она смотрела, разговаривала и отказывала. То не так смотрит, то не так одета, то слишком бойкая, то слишком тихая. Истеричная беременная женщина, кто же ее осудит? Но поговаривали, что дело не в истерике, а в ревности. Марьям боялась, что новая продавщица окажется слишком хороша, и Ахмед опять западет и на этот раз на нее. Беременная женщина, с гормонами, с мыслями о будущем, легко представить.

— И что? — спросила я, чувствуя, как сердце забилось чаще. — Ты думаешь, я подойду?

— А почему нет? — пожала плечами Ира. — Ты аккуратная, скромная, не пьешь, не куришь, мужиков не водишь. Полы вон как моешь, все видят, что ты ответственная. И главное, ты не строишь глазки мужикам. Ты вообще как будто не замечаешь их. Это Марьям и нужно. Чтобы не конкурентка, а просто работница.

— Но я же ничего не умею, — возразила я. — Я никогда не торговала. Я даже ценники толком не знаю.

— А Машка тебя научит, — уверенно сказала Ира. — Она же не сразу родит, еще недели две-три, а может и месяц есть. А то и больше. Так что ты подумай. Завтра в обед подойди к ней, поговори. Хуже не будет.

Я молчала, переваривая информацию. Работа продавщицы, это совсем другой уровень. Это не полы мыть, это с людьми общаться, деньги считать, товар знать. Страшно. Но и перспектива, не мыть же мне полы всю жизнь.

— А что Наталья Павловна? — спросила я. — Она же меня наняла полы мыть.

— А Наталья Павловна только рада будет, — усмехнулась Ира. — Ты ей скажешь, она другую уборщицу найдет. А тебя с легкой душой отпустит, если ты на хорошее место уходишь. Она зла не держит. И потом , ты же не в конкуренты к ней идешь, а в другой ряд. Так что все нормально.

Я вздохнула. Надо решаться.

Всю ночь я ворочалась, думая о завтрашнем разговоре. А вдруг Марьям меня прогонит? А вдруг я не понравлюсь? А вдруг Ахмед посмотрит и скажет , нет, ты не подходишь? Но еще больше я боялась другого: а вдруг я не справлюсь, вдруг опозорюсь, вдруг меня засмеют?

Утром, как обычно, мы с Ирой пошли на работу. Я мыла полы, но мысли мои были совсем о другом. Я поглядывала в сторону палатки с сумками, где за прилавком стояла Марьям. Сегодня она была в длинном темно-синем платье, с платком, повязанным поверх темных волос. На пальцах поблескивали золотые кольца, подарки Ахмеда, наверное. Она разговаривала с покупателями, улыбалась, но иногда хмурилась и присаживалась на стул, видно было, что ей тяжело было стоять. Живот уже мешал, она поддерживала его рукой, когда поворачивалась.

В обеденный перерыв, когда поток покупателей поутих, я выдохнула, отставила швабру и решительно направилась к палатке Марьям.

Сердце колотилось, как бешеное. Я подошла, остановилась, не решаясь заговорить.

Марьям заметила меня. Она подняла глаза, и я увидела в них любопытство и легкую настороженность.

— Чего тебе? — спросила она. Голос у нее был низкий, спокойный, с легкой хрипотцой. — Сумку хочешь?

— Мне Ира, что обувь , вот за поворотом торгует, сказала, что вы продавщице ищете, — сказала я.

— Ты Лида? — спросила она снова. — Иркина соседка?

— Да, — кивнула я.

— Слышала про тебя, — Марьям усмехнулась. — Ирка говорит, ты хорошая девушка. Полы хорошо моешь. А торговать умеешь?

— Не умею, — честно призналась я. — Но я быстро учусь.

Марьям посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я стояла, не зная, куда девать руки, и чувствовала себя ужасно неловко под этим взглядом.

— Садись, — сказала она вдруг и указала на стул рядом с прилавком. — Разговор будет долгий.

Я села. Марьям тоже опустилась на свой стул, положила руки на большой живот и вздохнула.

— Тяжело, — сказала она. — Спина болит, ноги отекают, этот маленький толкается постоянно. А работать надо. Ахмед помогает, но он занятой человек. Ему по всему рынку бегать надо, поставки контролировать, с поставщиками договариваться.

Я молчала, не зная, что сказать.

— Ты откуда? — спросила Марьям.

— Из Саратовской области, — ответила я по привычке.

— Сирота, говорят?

— Вроде того.

— А как в Москву попала?

— Деньги зарабатывать. Дома нечего было делать. Бабушка умерла, осталась одна.

Марьям кивнула, как будто мой ответ ее удовлетворил.

— Маринка вон тоже говорит, ты скромная, — продолжила она. — Мужиков не водишь, не пьешь, не куришь. Это хорошо. У нас торговля, это дело такое. Надо с людьми уметь разговаривать, но и меру знать. Ты симпатичная, мужики будут клеиться. Сможешь отшить так, чтобы не обиделись, но и не поощрять?

— Смогу, — сказала я, хотя не была в этом уверена.

— А считать умеешь? Сдачу давать? С полтинника, с рубля?

— Умею.

— А товар запоминать? У нас сумки, косметички, кошельки. Цены разные. Разбираться надо.

— Я постараюсь.

Марьям снова замолчала, разглядывая меня. Потом вдруг улыбнулась , и сразу стала похожа на ту Машку, про которую рассказывали: смешливую, задорную, с ямочками на щеках.

— Ладно, — сказала она. — Давай попробуем. Иди сюда, за прилавок. Будешь учиться.

Я встала, обошла прилавок и встала рядом с ней. Сердце колотилось, но я старалась не подавать виду.

— Смотри, — Марьям взяла в руки сумку — коричневую, из кожзама, с длинным ремнем. — Это Турция. Качество хорошее, но кожзам, не натуралка. Цена ей двадцать пять рублей. Торг уместен, но не больше пяти рублей скидывай. Если видишь, что покупатель сомневается, можешь предложить на рубль-два дешевле, но не сразу. Сначала стой на своем. Они должны чувствовать, что ты не лохушка какая-то, а знаешь цену товару.

Я кивала, стараясь запомнить.

— Вот это Польша, — она взяла другую сумку, поменьше, изящную, из плотной ткани с красивой фурнитурой. — Дороже, тридцать пять. Ткань хорошая, качественная. На нее торг не особо — максимум три рубля скинуть. Это уже почти как ФирмА, понимаешь? Похожие сумки в комиссионках дороже стоят.

— Понимаю.

— А это косметички, — Марьям показала на ряд маленьких сумочек разных цветов. — Десять рублей, торг только рубль. Самый ходовой товар. Можешь вообще не скидывать, не прогадаешь. Женщины их любят, как конфетки. Могут три штуки сразу взять, подружкам, сестрам, себе.

Она рассказывала и рассказывала, а я впитывала каждое слово. Сумки, косметички, кошельки, ремни — у каждого товара была своя цена, свои особенности, свои покупатели. Марьям показывала, как правильно подать товар, как улыбнуться, как ответить на возражения, как сделать так, чтобы покупатель ушел довольный и захотел вернуться.

Через час у меня уже голова шла кругом от информации, но Марьям была довольна.

— Молодец, — сказала она. — Схватываешь на лету. Приходи завтра в обед, продолжим. А через пару дней попробуешь сама торговать, я рядом посижу, подстрахую. Если что, помогу. Но платить сразу, как за всю смену я тебе не смогу, бизнес, понимаешь? Так что в твоих интересах всему быстро выучиться!

— Спасибо, — выдохнула я.

— Спасибо потом скажешь, — усмехнулась Марьям. — Если не сбежишь после первого же дня. Тут знаешь, какие покупатели бывают... То ругаются, то придираются, то торгуются до последней копейки. Но ничего, привыкнешь. Только учти, если вдруг недостача, обсчитаешься, или сопрут что, так это только твоя ответственность! Здесь везде так. Так что не обижайся.

Она подмигнула мне, и я вдруг поняла, что эта женщина мне нравится. Несмотря на всю свою внешнюю строгость, несмотря на ревность и истеричность, о которой шептались на рынке, она была простой, понятной, без понтов. И в глазах ее светилось что-то теплое, материнское, когда она смотрела на меня.

Во мне затеплилась надежда, что жизнь , потихоньку налаживается.

Глава 13. Точка отсчета

Две недели пролетели как один день. Я втянулась в новую работу так быстро, будто торговала сумками всю жизнь. Как говориться, жизнь заставит... Утром спешила на рынок, разложить товар, протереть пыль, проверить, все ли на месте. Днем вокруг меня постоянно толпились покупатели, улыбки, сдача, разговоры. Вечером обязательный пересчет выручки, закрытие палатки, дорога домой. И так каждый день, кроме понедельника, когда рынок работал только до обеда.

Я быстро привыкла, и совсем не скучала по мытью полов. Привыкла к запаху новых сумок и кожзама, к приглушенному гулу голосов, к тому, как солнечные лучи пробиваются сквозь пыльный тент и ложатся на прилавок золотистыми полосами. Привыкла к соседям, Зафару справа, который торговал ремнями и всегда угощал меня горячим чаем из своего термоса, и толстой тетке Наде слева, у которой были мужские рубашки и которая постоянно жаловалась на жизнь, но при этом каждое утро приносила мне пирожок с картошкой.

Марьям в первую неделю приезжала каждый день, проверяла, как я работаю, подсказывала, поправляла. Живот у нее уже был такой большой, что она с трудом протискивалась между прилавками, но она все равно приходила, потому что не могла сидеть дома. Ахмед привозил ее на своей машине, высаживал у входа и забирал через пару часов. Я видела, как он смотрит на нее, с такой нежностью, с такой заботой, что даже я, никогда не видевшая настоящей любви, понимала: для него она не просто любовница, не просто мать будущего ребенка. Она его жизнь.

— Ну как ты тут? — спросила Марьям в первый день, когда я уже разложила товар.

— Нормально, — ответила я, хотя внутри все дрожало. — Боюсь только.

— Не бойся, — усмехнулась она. — Главное — улыбайся. И запомни: покупатель всегда прав, даже если он неправ. Спорить бесполезно. Лучше улыбнуться и сделать скидку, чем потерять клиента навсегда.

Я кивала и запоминала. И улыбалась. Улыбалась каждой женщине, которая останавливалась у моего прилавка, каждому мужчине, который косился на сумки, каждому ребенку, который тянул ручки к ярким косметичкам.

Сначала получалось плохо. Я путалась в ценах, долго искала сдачу, не знала, что предложить, если человек просто смотрит и не решается. Марьям сидела рядом и тихонько подсказывала:

— Не торопись. Пусть человек сам посмотрит. Если задерживается у одной сумки больше минуты, тогда только подойди, расскажи, из чего сделана, сколько стоит, но не навязывайся. Скажи, что этот цвет в этом сезоне самый модный. Что такая сумка у тебя тоже есть. Что это последняя партия, больше не привезут.

Я слушала и училась. И постепенно, не сразу, не за один день у меня начало получаться.

Продажи пошли. Сначала по одной-две сумки и косметичке в день, потом три-четыре, потом я перестала считать, просто чувствовала, что дело идет. Марьям смотрела на меня с одобрением, Ахмед, проходя мимо, кивал и даже иногда останавливался, чтобы спросить, как дела.

А потом я вспомнила про мерчендайзеров.

В моем времени, в 2025 году, я часто заходила в большие магазины и всегда обращала внимание на то, как там все устроено. Полки, манекены, свет, цвета. Все разложено так, чтобы тебе хотелось взять, померить, купить. Я читала когда-то статью о том, как расположение товара влияет на продажи, и теперь эта информация вдруг всплыла в памяти.

В тот вечер, когда рынок закрылся, я осталась в палатке одна. Марьям уже уехала с Ахмедом, соседи собрали свои товары и разошлись. Я стояла посреди своего маленького королевства и смотрела на сумки.

Они висели как попало. Коричневые рядом с красными, синие вперемешку с черными, маленькие косметички затерялись среди больших дорожных сумок. Никакой системы, никакой логики. Просто товар, наваленный на прилавок. И я подумала, что даже при такой выкладке, покупатель все- равно останавливается и покупает, а если сделать витрину более привлекательной, сработает ли такое в данном времени?

— Так, — сказала я вслух. — Будем наводить порядок.

Я сняла все сумки с крючков и разложила на столе. Отсортировала по цветам: голубые — к голубым, красные — к красным, коричневые — к коричневым, черные — отдельно. Потом внутри каждого цвета по размеру: большие сверху, маленькие снизу. Косметички выставила в ряд, как солдатиков, от самых ярких к самым спокойным.

Потом я вспомнила про комплекты.

В тех же статьях писали: если товар сочетается, его можно попробовать продавать вместе. Сумка и косметичка. Сумка и кошелек. Ремень и портмоне. Женщина смотрит на сумочку, а рядом лежит такая же косметичка, и с большей вероятностью, ей уже хочется взять обе. Мужчина выбирает портфель, а рядом брутальный кошелек из той же кожи, а продавщица что-то говорит про имидж, и он уже не может уйти без него.

Я достала из коробок все, что у нас было: косметички, кошельки, портмоне, ремни. И начала подбирать пары. К голубой сумке из кожзама добавила голубую косметичку. К коричневой тканевой, коричневый кошелек на молнии. К черному портфелю, черное портмоне с отделением для монет, которое подходило и по цвету и по фактуре. К красному клатчу добавила маленькую красную косметичку-ракушку.

Получилось красиво. Даже я, человек, далекий от дизайна, залюбовалась. Сумки висели ровными рядами, цвета перетекали друг в друга, комплекты лежали на отдельной полке, притягивая взгляд.

На следующее утро, когда я открыла палатку, первая же покупательница, женщина лет сорока в строгом пальто ,остановилась как вкопанная.

— Ой, как красиво! — выдохнула она. — Это все ваше?

— Наше, — улыбнулась я. — Смотрите, вот комплект: сумка и косметичка в тон. Можете взять вместе, будет дешевле и шикарно, когда из сумки Вы достанете такую же косметичку.

Она взяла. И сумку, и косметичку. И ушла довольная, даже не торгуясь.

За ней пришла вторая, девушка лет двадцати, с подругой. Они захихикали, увидев красный клатч с косметичкой, и тут же купили обе вещи.

— Девушка, а у вас есть к этой сумке кошелек? — спросил мужчина в кожаной куртке, рассматривая черный портфель.

— Конечно, — я достала портмоне. — Вот, смотрите, из той же коллекции. Идеально подходит.

Он купил и портфель, и портмоне.

К обеду у меня продалось больше, чем за два предыдущих дня вместе. Я едва успевала подавать товар, принимать деньги, давать сдачу. Люди подходили, смотрели, покупали. Кто-то просто задерживался взглядом на красиво разложенных вещах, кто-то специально приходил посмотреть на «ту самую палатку, где все по цветам разложено».

Марьям приехала, когда я уже сбилась со счета. Она подошла, остановилась у входа и замерла.

— Лида, — сказала она тихо. — Это ты сделала?

— Я, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Подумала, что так будет лучше. Чтобы людям нравилось смотреть.

Марьям медленно обошла палатку, разглядывая ряды сумок, комплекты, косметички. Потом повернулась ко мне.

— Ты знаешь, — сказала она, и в голосе ее было что-то новое, чего я раньше не слышала. — Я торгую уже четыре года. И всегда выкладывала товар по производителям и по стоимости. Думала, главное , чтобы мне было удобно. А ты... ты пришла и за два дня сделала то, до чего я не додумалась за четыре года.

— Я просто вспомнила, как видела что-то похожее в иностранном журнале, — пробормотала я.

— Вспомнила, — повторила Марьям. — Ну что ж, спасибо тебе. Ты умница. Ахмеду расскажу, пусть порадуется.

Она улыбнулась, и я увидела в ее глазах не просто одобрение, а уважение. Настоящее, искреннее уважение.

Оборот вырос вдвое. За неделю я продала больше, чем Марьям за пол месяца до этого. Ко мне стали подходить другие продавцы, чтобы посмотреть, как я выложила товар, спросить совета. Зафар из соседней палатки принес мне шоколадку и сказал с уважением:

— Ты, Лида, молодец. Умная голова. Такой товар продать, это надо уметь.

Я улыбалась, но внутри было странное чувство. Я не была умной. Я просто вспомнила то, что в моем мире знала любая школьница. Мерчендайзеры, выкладка, комплекты, для 2025 года это была норма и стиль жизни. Для рынка 1991-го, настоящее открытие.

Но я радовалась. Радовалась каждому проданному комплекту, каждой довольной покупательнице, каждой улыбке Марьям. Впервые за долгое время я чувствовала, что я не просто выживаю, а живу. Что у меня есть цель, есть дело, есть место в этом мире.

***

Это случилось через три недели.

Я уже закончила торговлю. Рынок потихоньку сворачивался, продавцы убирали товар, считали выручку, перекрикивались через ряды. Где-то играла музыка, пахло шашлыком и дымом, солнце садилось за крыши, и длинные тени ложились на асфальт.

Я сидела за прилавком и пересчитывала деньги. День был хороший, я продала много сумок, косметички и кошелек. В коробке лежало около двухсот семидесяти рублей, целое состояние для меня, больше половины месячной зарплаты какого-нибудь деятеля.

Я пересчитывала в третий раз, чтобы убедиться, что не ошиблась и все сошлось, и не заметила, как кто-то подошел к палатке.

— Эй, — раздался голос. — Красиво у тебя тут.

Я подняла голову. Перед прилавком стоял парень, нагловатый, с цепким взглядом и кривой усмешкой. Кожаная куртка, джинсы, кепка, надвинутая на глаза. Обычный такой, каких на рынке полно. Но что-то в нем было не так, слишком быстро он огляделся, слишком нагло смотрел.

— Мы уже закрываемся, — сказала я. — Приходите завтра.

— Завтра так завтра, — усмехнулся он. — А что у тебя там? — он кивнул на коробку с деньгами.

Я инстинктивно придвинула коробку к себе.

— Извините, мы закрыты.

— Какая ты строгая, — он шагнул ближе, перегнулся через прилавок. Я попятилась, но отступать было некуда — за спиной стена. — А ну покажи, что там у тебя?

— Уходите, — сказала я, удивляясь такой наглости, и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я сейчас милицию позову.

— Милицию, — усмехнулся он. И вдруг рванул — перескочил через прилавок, толкнул меня в грудь, так что я отлетела к стене, и выхватил коробку.

— Держи вора! — закричала я. — Держи!

Он уже перемахнул обратно и бежал между рядами. Я рванула за ним, не чувствуя ног.

— Стой! Стой, гад!

Вокруг уже оборачивались, кто-то кричал, кто-то бежал навстречу. Я почти догнала его — вот-вот схвачу за куртку...

И тут кто-то подставил мне подножку.

Я не видела, кто. Может, его подельник, может, просто случайный прохожий. Но нога моя зацепилась за что-то, я потеряла равновесие и полетела лицом вперед, прямо на чужой прилавок.

Удар был страшный. Боль вспыхнула в носу, разлилась по лицу, по голове. В глазах потемнело, в ушах зашумело. Я почувствовала, как что-то теплое течет по губам, по подбородку. Кровь.

— Лида! Лида, ты как? — чьи-то руки подхватили меня, кто-то поддерживал, кто-то кричал. Я не могла сообразить, что происходит. Только боль, пульсирующая, острая, и темнота перед глазами.

Меня куда-то вели, усадили на стул. Я слышала голоса, но не разбирала слов. Потом на голову полили холодной водой, я дернулась, задышала часто-часто.

— Не ну все-все, не бойся, — говорил кто-то рядом. — Сейчас, сейчас, потерпи.

К носу приложили что-то холодное, влажное. Я открыла глаза, передо мной было лицо тетки Нади, моей соседки слева. Она смотрела встревоженно, прижимала к моему лицу какой-то платок.

— Кровь идет, — сказала она. — Сильно ударилась, бедная.

— Деньги... — прошептала я. — У меня деньги украли...

— Вот это плохо, попала Лидка, — загудели вокруг. — Теперь будет недостачу покрывать.

— Зафар побежал, — сказал кто-то. — Может Зафар его догонит.

Я попыталась встать, но голова закружилась, и меня снова усадили.

— Сиди, — приказала тетка Надя. — Никуда не ходи. Сейчас тебя в травмпункт отведу.

— Я не могу, — всхлипнула я. — У меня регистрации нет...

— Ничего, — отрезала она. — Туда можно всем.

Я сидела, прижимая к носу окровавленный платок, и чувствовала, как опухает лицо. Нос болел нестерпимо, каждое дыхание отдавалось в голове острой вспышкой. Я боялась дотронуться до него ,казалось, он стал больше, распух, и я его видела краем глаза. Я понимала, что такого быть не должно.

— Лида!

Я подняла глаза. Передо мной стоял Зафар, высокий, широкоплечий, с тяжелым дыханием и злым взглядом. В руке он держал мою коробку.

— На, — сказал он, протягивая ее. — Догнал. Сволочь, убегал, как заяц. Но я его догнал.

— Спасибо, — прошептала я. — Спасибо тебе, Зафар.

Он усмехнулся, блеснув золотым зубом.

— Должна мне будешь, красавица. — Он сказал это томно, с нарочитой ленцой, но в глазах его было нечто другое. — Ты это... к врачу сходи. Нос, кажется, сломан.

Я дотронулась до носа, и застонала от боли. Он действительно изменил форму. Был прямой, аккуратный, а теперь... Я не знала, какой он теперь, но чувствовала, что что-то не так.

— Давай я с тобой схожу, — предложил Зафар. — Там недалеко, за углом.

— Не надо, — отказалась я. — Надя уже со мной идет.

Он посмотрел на меня, пожал плечами и ушел. А я, собравшись с силами, поднялась и пошла с Надей в травмпункт.

***

Травмпункт оказался в старом здании, с облупившейся краской и тусклым светом. Внутри пахло лекарствами, хлоркой и бедностью. в коридоре, на стуле, у окна, сидела усталая женщина в несвежем белом халате и вязала.

— Мне к врачу, — сказала я, прижимая к носу платок.

— Паспорт есть?

Я достала паспорт Лидии. Женщина посмотрела на меня, на фотографию, на мое распухшее лицо, и ничего не сказала.

— Садитесь, ждите.

Я села на жесткий стул и закрыла глаза. Нос пульсировал, голова гудела, перед глазами плыли круги. Я думала о том, что будет, если он не заживет. Если останется кривым, горбатым, уродливым. Я и так чужая в этом мире, чужая в этом теле, чужая в этой жизни. А если еще и лицо...

— Буранова? — позвали из кабинета.

Я вошла. Врач оказался молодым , лет двадцать семь, не больше, с добрым лицом и усталыми глазами. В очках, в белом халате, с аккуратными руками. Он посмотрел на меня, вздохнул.

— Садитесь. Давайте посмотрим.

Он осторожно дотронулся до моего носа, и я зашипела от боли.

— Перелом, — сказал он спокойно. — Небольшой, но есть. Хрящ сместился. Нужно вправлять.

— Вправляйте, — сказала я.

— Здесь я не могу, — покачал он головой. — У нас нет условий. Вам в другую больницу нужно, в хирургию. Там специалисты, там смогут.

— А далеко?

— На проспекте мира есть. Но вам нужно направление, прописка... Есть у Вас прописка? Без прописки можно только по скорой, но это не твой случай. Ты сама пришла.

— А без прописки?

Он посмотрел на меня с сочувствием.

— Сложно. Попробуйте, может, примут. Но я не обещаю.

Я вышла на улицу и села на скамейку. Другую больницу. Направление. Прописка. У меня ничего этого не было. Я была Лидия Буранова, сирота из Саратовской области, без прописки в Москве, без денег, без связей. И с переломанным носом, который никто не будет лечить, потому что я никто. Возможно и были какие то выходы, лазейки, но я их не знала.

Я вернулась к бабе Мане. Ира уже спала. Я легла на свою кровать и уставилась в потолок. Нос болел, голова раскалывалась, перед глазами все плыло. Я лежала и думала, что, наверное, это конец. Все, что я построила за эти недели работа, уважение Марьям, первые успехи, все рухнуло. Потому что я теперь некрасивая. Потому что никто не захочет иметь дело с девушкой с кривым носом. Потому что...

Я не заметила, как уснула.

Утром я проснулась от того, что не могла открыть глаза. Веки распухли, нос превратился в какую-то бесформенную массу, под глазами зацвели синяки, фиолетовые, желтые, зеленые. Я посмотрела в маленькое зеркальце, которое нашла в тумбочке, и не узнала себя.

Глава 14. Я не я

Из маленького и тусклого зеркальца на меня смотрело чужое лицо. Распухшее, некрасивое, с распухшей переносицей. Это была не я. Это был кто-то другой, чужая девушка, которую избили, которая упала, которая потеряла себя.

— Лида, — Ира стояла в дверях, смотрела на меня с жалостью. — Ты как? Очень болит?

— Никак, — сказала я. — Нос сломан. В больницу сказали самой идти, а у меня ни прописки, ничего нет.

— Иди к тому же врачу, — посоветовала Ира. — Попроси. Может, согласится тебе помочь, денег возьми. Или у Марьям займи товар, кошелек там или портмоне возьми. Потом на выручке отобъёшь, ну ты понимаешь же, как у нас тут все устроено...

Я подумала и решила: да, пойду. Еще раз. Попрошу. Может, сжалится.

В обед, когда Марьям приехала, я рассказала ей, что случилось, она, увидя мое лицо, только всплеснула руками.

— Бедная ты, бедная! — запричитала она. — Иди, иди, не жди. Я за прилавком посижу пока, отдохну.

Я потихоньку взяла портмоне из палатки , и пошла в травмпункт.

Молодой доктор сидел за столом и что-то писал. Увидев меня, он вздохнул.

— Опять вы.

— Пожалуйста, — сказала я и положила перед ним кожаное портмоне. — У меня нет прописки. Ничего нет. Я одна. Если вы мне не поможете, никто не поможет. Вот, возьмите, у меня нет денег, но я потом отработаю.

Он смотрел то на вещь, то на меня долго, долго, тяжело. Потом встал, подошел к двери, выглянул в коридор, закрыл.

— Пиши адрес, — сказал. — Там мой одногруппник работает. Вот передай записку, и этот подарок возьми, ему отдашь. Он такое любит. Только сегодня езжай, прямо сейчас, слышишь, потом не застанешь, и нужное время упустишь.

Марьям повздыхала, но отпустила, сказав, что то время, когда палатка будет закрыта, я ей возмещу, потому что ей убытки не нужны. я тоже вздохнула и согласилась, да и выхода у меня особого не было.

До больницы я добралась быстро и легко нашла нужного врача. Он прочел записку, внимательно посмотрел на меня, с интересом осмотрел портмоне. И повел по коридорам в кабинет.

— Садись, — сказал он. — У нас совсем мало времени.

Я села. Он надел перчатки, подошел, осторожно ощупал мой нос. Я стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Терпи, — сказал он. — Сейчас будет больно. Но быстро.

Он взял меня за лицо, пальцами нащупал хрящ. Я зажмурилась, вцепилась в подлокотники кресла.

— Раз, два...

Он дернул. Боль была такой острой, что я не сдержала крик. В глазах вспыхнули звезды, на лбу выступил пот. Но через секунду боль утихла, осталась только тупая, ноющая.

— Все, — сказал он. — Вправил. Теперь заживать будет.

Он засунул мне в нос какие-то тампоны, приложил холод.

— Нос не трогать. Не спать на животе. Если боль будет сильная, пей анальгин. Через неделю приходите, посмотрим.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он усмехнулся. — Только никому не говорите, что я вам тут помог. А то мне же и будет потом плохо.

— Никому, — пообещала я.

***

Неделя тянулась медленно. Синяки меняли цвета, от фиолетового к синему, от синего к зеленому, от зеленого к желтому. Нос все еще был опухшим, но уже не так сильно. Я со страхом смотрела в зеркало каждый день, пытаясь понять, изменился он или нет.

Мне постоянно казалось, что он стал или шире, или горбинка появилась. Или кончик смотрит не туда. Я поворачивала голову так и эдак, но не могла понять, это реальность или мое больное воображение играет со мной злые шутки.

Я боялась. Боялась, что он останется кривым, что я стану некрасивой, что Марьям найдет другую продавщицу, что молодые люди больше не посмотрят на меня, что покупатели будут отворачиваться. Боялась, что все, что я построила, рухнет из-за одного удара, одного вора, одной подставленной ноги. я искренне считала,что это несправедливо.

В голове крутились мысли. Я не София. Я Лидия. И Лидия теперь такая, с переломанным носом, с распухшим лицом, с синяками под глазами и сломанной судьбой. Но кто я без этого лица? Если я буду не похожа на себя, я вообще существую?

Ира утешала меня, говорила, что все заживет. Что я уже выгляже хорошо. Марьям тоже говорила, что не надо переживать. Зафар сказал: «Красавица и с переломом красавица». Но я не верила. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя.

Вот вроде это я. А вроде уже не я.

Через неделю я снова пришла к доктору. Он улыбнулся, увидев меня.

— Ну-ка, покажите.

Он снял перчатки, ощупал нос, повернул мою голову к свету.

— Заживает хорошо, — сказал он. — Хрящ встал на место. Синяки пройдут. Нос будет таким же, как был.

— Точно? — спросила я. — Не будет горбинки? Не будет криво?

— Точно, — он посмотрел на меня внимательно. — Не переживайте. Молодой организм, все срастется как надо. Главное, не нужно не трогать, не давить, не спать на животе.

Я кивнула, но в душе не верила. Как он может знать? Как он может быть уверен? Я так поняла, что рентген в этом времени для таких как я был не предусмотрен.

Врач снял очки, протер стекла. Без очков он выглядел моложе, почти мальчишкой, но глаза у него были взрослые, усталые, много видевшие.

— Слушайте, — сказал он вдруг. — Я вас больше неделю знаю, а имени вашего не знаю. Меня Сергей зовут.

— Лида, — ответила я.

— Лида, — повторил он. — Хорошее имя. Вы не переживайте, Лида. Все будет хорошо. Через месяц и следа не останется. забудете потом обо всем этом, как страшный сон.

Я хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Спасибо? Не за что? До свидания?

— Спасибо, — выдохнула я наконец. — Спасибо вам, Сергей.

Он улыбнулся, надел очки, и снова стал взрослым и серьезным доктором в белом халате.

— Приходите через две недели на контроль, — сказал он. — И не болейте.

Я вышла на улицу. Вечерело, солнце садилось за крыши, и длинные тени ложились на асфальт. Проехав одну остановку на метро, я шла по знакомой улице к рынку и думала о том, что, может быть, все будет хорошо. Может быть, нос заживет. Может быть, я снова буду собой.

Но кем? Софией или Лидией?

Я остановилась у витрины магазина и посмотрела на свое отражение. Синяки еще не сошли, нос был припухшим, лицо пока еще было чужим. Но в глазах, в моих глазах, светилось что-то новое. Не страх, не отчаяние. Надежда на то, что все обойдется.

Может быть, я не совсем узнаю себя в этом отражении, потому что я уже не та, кем была. Не София из 2025 года, не Лидия Буранова с фотографии. Я кто-то другой. Кто-то, кто прошел через туман, через поезда, через рынок, через боль. Кто-то, кто только учится выживать.

Я улыбнулась своему отражению, распухшему, отекшему, чужому.

— Ну что ж, — сказала я вслух. — Посмотрим, какая я буду.

И пошла дальше. К рынку. К работе. К своей новой жизни.

***

Все началось с очереди. С самой обыкновенной очереди, каких в 1991 году было полно, за хлебом, за молоком, за гречкой, за тем, чего не хватало на полках. На этот раз очередь была за куриными окорочками, американскими, в ярко-желтых полиэтиленовых пакетах, которые выбрасывали на прилавок раз в неделю, и народ сметал их за полчаса.

Баба Маня, как всегда, встала пораньше, нацепила свое самое яркое платье, ситцевое, в крупный красный цветок, подкрасила губы помадой, которая была на два тона ярче, чем следовало, и отправилась в магазин. Ира рассказывала мне эту историю потом, со смехом, но и с каким-то удивлением.

— Стоит она, значит, в очереди, — говорила Ира, подкрашивая губы перед маленьким зеркальцем. — Толкучка, народ злой, кто-то просто терпеливо стоит, кто-то ругается. А тут подходит к ней дедок, благообразный, при галстуке, в пальто хорошем, с сеткой с продуктами. И говорит: «Женщина, вы такая яркая, как майское утро. Позвольте вас потеснить, а то я боюсь, что мои старые ноги не выдержат этой битвы за окорочка, а так хочется побаловать себя курочкой».

Баба Маня, которая обычно на незнакомых людей шипела как кошка, тут почему-то растаяла. Пустила в очередь, завязала разговор. Дедок представился: Филипп Абрамович, работал в местном фотоателье на проспекте Мира, пенсионер, но еще подрабатывает. Вдовец, дети взрослые, живут отдельно. Живет буквально в двух шагах, в соседнем доме.

С того дня баба Маня преобразилась. Это было заметно даже мне, человеку, который проводил на работе большую часть дня и видел ее только по вечерам. В бой пошла тяжелая артиллерия, макияж стал еще ярче, губы, еще более накрашенными, ресницы еще гуще намазанными тушью. Платья, которые раньше висели в шкафу и надевались только по большим праздникам, теперь появлялись каждый день. Яркие, цветастые, с немыслимыми восточными узорами, красные маки на желтом фоне, огромные розы на синем шелке, золотые павлины на ярко салатовом бархате. Казалось, что баба Маня соревновалась сама с собой, кто кого переплюнет.

— Марья Васильевна, вы сегодня как королева, — сказала я как-то вечером, увидев ее в новом наряде, изумрудно-зеленом платье, с огромными позолоченными бусами.

— А что, — она поправила прическу, на которую ушла половина флакона лака, я женщина в самом расцвете. Пусть знают наших.

Ира крутила пальцем у виска, но делала это, когда баба Маня не видела. А я смотрела на эту внезапную весну в жизни пожилой женщины и думала о том, что любовь, наверное, не спрашивает возраста. Она приходит, когда захочет, и переворачивает все вверх дном. И в шестьдесят, и в семьдесят, и в девяносто, если повезет. Судя по всему, Марья Васильевна считала, что ей повезло по крупному.

Через неделю после знакомства баба Маня объявила нам с Ирой:

— В субботу Филипп Абрамович придет к нам на ужин. Так что прошу без глупостей. Ира, ты не кури на кухне. Лида, ты наведешь порядок в комнате. И вообще, сделаем генеральную уборку.

Генеральная уборка началась в пятницу вечером. Баба Маня была беспощадна. Мы вымыли окна, протерли люстры, перетряхнули ковры на детской площадке, выдраили ванную до блеска. Я оттирала плитку на кухне специальной пастой, которую баба Маня достала из закромов, порошок «Пемоксоль», въедающийся в кожу и пахнущий хлоркой. Ира драила холодильник, выкидывая просроченные запасы. Баба Маня руководила процессом, стоя в дверях и приговаривая: — Мелко трешь! Сильнее давай! Не видишь, пятно осталось! К десяти вечера мы выдохлись, но кухня сияла. Плита была вычищена до металлического блеска, буфет натерт до блеска, полы намыты так, что скользили. На подоконнике герани пересажены в свежую землю. На столе, новая скатерть, белая, с вышивкой, которую баба Маня хранила бог знает сколько лет в своих закромах на антресолях.

— Ну, теперь и людей не стыдно принять, — сказала она довольно, оглядывая результаты наших трудов.

В субботу утром она ушла на рынок и вернулась с полной авоськой продуктов. Курица, картошка, соленые огурцы, помидоры, зелень, хлеб, масло, колбаса, сыр. В отдельном пакете , бутылка армянского коньяка и бутылка водки «Столичная».

— Коньяк — для Филиппа Абрамовича, — объяснила она, расставляя бутылки на столе. — Он человек интеллигентный, культурный. А водка, для нас с Иркой, если разговор пойдет.

— А мне? — спросила я.

— А ты чай пей и компотик, — отрезала баба Маня. — Тебе рано еще.

Весь день она провела на кухне. Когда мы с Ирой вернулись с работы, то уже в подъезде пахло так, что у меня потекли слюнки. Курица в духовке с чесноком, картошка, жаренная с луком, пирожки с капустой. Еще на кануне вечером я помогала, как могла, чистила картошку, резала салат, мыла посуду. Ира заранее накрывала на стол, расставляла тарелки, раскладывала вилки.

— Ну как меню? — спросила баба Маня накануне и обвела взглядом кухню. — Ничего?

— Красота, — сказала я искренне. — Как в ресторане.

К приходу дорогого гостя стол ломился от яств. В центре красовалась курица, румяная, с хрустящей корочкой, окруженная картофельными дольками. Рядом, тарелка с соленьями, миска с салатом из свежих помидоров и огурцов, нарезанная колбаса, сыр, хлеб двух сортов, белый и черный. В хрустальной вазочке, домашнее варенье из вишни. И, конечно, коньяк и водка, гордо стоящие в центре стола.

— Как в ресторане, — повторила Марья Васильевна уже своему гостю, с удовольствием и поправила на себе платье, сегодня на ней было темно-синее, в золотых звездах, с широким поясом, подчеркивающим талию. Услышав в прихожей наш шепот, Баба Маня одернула платье, поправила прическу и вышла к нам. Мы с Ирой замерли в коридоре, как две мышки.

— Филипп Абрамович, девочки пришли! — голос бабы Мани был на октаву выше обычного.

Из кухни донесся низкий, вкрадчивый голос:

—— Проходите, девушки, проходите, мы вас заждались. Марья Васильевна, вы сегодня прекрасны, как никогда. А ваши глаза... они сияют, как звезды в безлунную ночь. Мы с Ирой переглянулись. Ира незаметно от бабы Мани закатила глаза, но улыбнулась. Я тоже улыбнулась, что-то в этом старомодном комплименте было трогательное и милое.

Когда мы вошли на кухню, Филипп Абрамович сидел на почетном месте, во главе стола. Он оказался именно таким, как описывала Ира: благообразный, с седой шевелюрой, зачесанной назад, в сером костюме и при галстуке. Лицо у него было приятное, с мягкими чертами, но глаза с хитрым прищуром, выдававшим человека, который многое видел и многое знал. — А это мои жилички, — представила нас баба Маня. — Ира и Лида. Девушки хорошие, работящие. Девочки, между прочим, на Рижском рынке работают. Ируся обувь продает, а Лидуха сумки.

Филипп Абрамович посмотрел на меня, и его взгляд на мгновение задержался на моем лице, синяки еще не совсем сошли, нос был припухшим. Но он ничего не сказал, только улыбнулся и кивнул.

— Очень приятно. Филипп Абрамович. Фотограф, можно сказать, по жизни.

Мы сели за стол. Баба Маня, раскрасневшаяся, хлопотала, подкладывала гостю лучше куски, наливала коньяк. Ира разливала водку по маленьким рюмкам. Я пила компот из сухофруктов, который баба Маня специально сварила для нас всех.

Филипп Абрамович оказался удивительно интересным собеседником. Он рассказывал о своей работе, о том, как начинал еще в начале пятидесятых, когда фотография была искусством, а не ремеслом. О том, как делал снимки для нескольких газет, как его работы выставлялись на выставках, как он фотографировал знаменитостей, приезжавших в Москву.

— И знаете, — говорил он, разливая коньяк по второй, — что я вам скажу? Самое главное в фотографии, это душа. Не камера, не свет, не объектив. Душа. Если ты видишь человека, если ты чувствуешь его, если ты можешь заглянуть в него , вот снимок и получится. А если нет... то хоть золотой камерой снимай, будет картонная плоская картинка.

Баба Маня слушала, раскрыв рот. Она подкладывала ему куриную ножку, пододвигала соленья, наливала коньяк. Сама она пила водку, и к концу первого часа уже заметно захмелела, щеки ее пылали, глаза блестели, смех стал громче и чаще.

— Филипп Абрамович, — сказала она, кокетливо наклоняя голову, — а вы могли бы меня сфотографировать? Такую, знаете, чтобы красиво. Чтобы я как девочка-дюймовочка получилась.

— Марья Васильевна, — он взял ее руку и поднес к губам, — я могу вас сфотографировать так, что вы будете не девочкой-дюймовочкой, а королевой. Настоящей королевой. Приходите ко мне в ателье, я сделаю такой портрет, что ваши подружки все обзавидуются. Баба Маня счастливо хихикнула, прикрывая рот рукой. — Ой, Филипп Абрамович, да что вы такое говорите... — Чистую правду, — он поднял рюмку. — За вас, Марья Васильевна. За ваши глаза, которые сияют ярче всех огней Москвы. Они чокнулись. Ира, сидевшая напротив, закашлялась, подавившись водкой.

Я сделала вид, что не заметила.

Глава 15. Искусство фотографии

Филипп Абрамович, видя в нас благодарных слушателей, разошелся. Он рассказывал о знаменитостях, которые приходили к нему в ателье. Об актерах, певцах, писателях. О том, как он фотографировал Высоцкого, который пришел к нему за несколько месяцев до смерти. Правда это или вымысел, было не понятно, но слушать его на было чрезвычайно интересно. — Он был уставший, — говорил Филипп Абрамович, и голос его стал тише, серьезнее. — Глаза провалились, лицо серое. Но когда он посмотрел в объектив, я увидел огонь. Такой огонь, который не гаснет, даже когда человек уходит. Я тот снимок до сих пор храню. Не продаю. Не отдаю. Мое личное.

Потом он переключился на другие темы. О том, как к нему захаживают «люди с серьезными взглядами», как он их называл. Блатные, как он выражался, опуская голос до шепота.

— И я такие знакомства имею, — говорил он с придыханием, оглядываясь по сторонам, будто нас могли подслушивать. — Любой вопрос могу порешать. Любой. Они знаете ли, с деликатными просьбами приходят, кому документы нужны, кому фотографии особые, кому... — он сделал многозначительную паузу, — кому и вовсе то, о чем не говорят вслух.

Баба Маня, изрядно захмелевшая, подалась вперед.

— А страшные они? — спросила она с детским любопытством. — Эти... преступные элементы?

Филипп Абрамович усмехнулся, откинулся на спинку стула.

— Что вы, Марья Васильевна. Все люди. И те люди. У них свои законы, своя честь. Если слово дают, то держат. А вот услуги я им оказывал специфические. Сфотографировать, как нужно, чтобы документ прошел. Или, бывало, фотографию в паспорте переклеить, над штампом поколдовать, чтобы никто не заметил. Руки-то у меня золотые, — он посмотрел на свои руки, длинные, с тонкими пальцами, до сих пор золотые. Штамп, который я починил, любой эксперт за родной примет.

Я сидела, затаив дыхание. Сердце мое колотилось где-то в горле. Каждое слово Филиппа Абрамовича отдавалось во мне звоном. Фотографии в паспорте переклеить. Над штампом поколдовать. Человек, который может помочь.

Я смотрела на него, на его седую голову, на хитрющие глаза, на руки, которые лежали на скатерти спокойно и уверенно. И надеялась. Надеялась, что это не просто бахвальство пьяного старика, не желание произвести впечатление на бабу Маню. Надеялась, что он действительно может то, о чем говорит.

Вечер тянулся долго. Филипп Абрамович рассказывал, баба Маня слушала, подливая и подкладывая. Ира незаметно выскользнула в комнату, ей надоело и захотелось прилечь после рабочего дня. А я осталась. Я сидела и смотрела на этого человека, как на спасителя.

Наконец, около одиннадцати, Филипп Абрамович поднялся.

— Марья Васильевна, — сказал он, взяв ее руку, — благодарю за прекрасный вечер. Вы удивительная женщина. Я надеюсь, это не последняя наша встреча. С удовольствием приду к Вам снова, если пригласите, конечно же.

— Конечно не последняя, — зарделась баба Маня. — Приходите, Филипп Абрамович, всегда вам рады.

Он поцеловал ей руку, надел плащ, и баба Маня вышла проводить его в коридор. Я услышала, как открылась входная дверь, как они прощались, как баба Маня что-то шептала, смеясь.

Я подождала минуту, другую. Потом, когда баба Маня вернулась на кухню и загремела посудой, напевая какую то тягучую песню о любви юноши к прекрасной чернобровой девушке, я тихонько выскользнула в коридор, надела свою ветровку и вышла на лестничную клетку.

Филипп Абрамович стоял у лифта, нажимая кнопку. Лифт не работал, как обычно.

— Филипп Абрамович! — позвала я тихо.

Он обернулся. Взгляд его был спокоен, но я видела не особо удивился.

— Милая девушка, — сказал он, — что-то случилось?

Я подошла ближе. Сердце колотилось, ладони вспотели.

— Филипп Абрамович, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал, — помогите мне, пожалуйста.

Он молчал, разглядывая меня. Я продолжила:

— Видите, у меня еще синяки не сошли. Это у меня перелом носа был. Я так изменилась, что не похожа на свои фотографии в паспорте. А домой в Саратовскую область мне ехать сейчас вообще никак нельзя. Если я туда приеду... — я запнулась, не зная, что сказать. — Мне нельзя туда ехать. Меня там... не ждут. я не хочу туда возвращаться... Понимаете я... У меня там ничего и никого нет.

Филипп Абрамович смотрел на меня долго, слегка покачиваясь, коньяк дал о себе знать. В глазах его было что-то, не пьяное, нет, скорее оценивающее, изучающее.

— Паспорта покажи, — сказал он коротко.

Я достала из кармана оба, внутренний и загран. Протянула ему. Он взял, открыл сначала бардовую книжечку, посмотрел на фотографию, потом на меня. Открыл загран, снова посмотрел на фото, потом на меня. Долго смотрел. Я стояла, не дыша.

— Не люблю, когда меня обманывают, — он закрыл паспорта, но не отдал. — Ты кого обмануть пытаешься, девочка? Неужели я, человек, который фотографирует более пятидесяти лет, не вижу, что это другая девка?

Он поднес паспорт к свету, к тусклой лампочке на лестничной клетке.

— Форма черепа, — говорил он медленно, будто ставил диагноз, — надбровные дуги, линия скул, все другое. А ты мне тут говоришь про перелом носа. Перелом носа форму черепа не меняет. Не обманывай того, кто обманывать умеет, девочка.

У меня подкосились ноги. Я прислонилась к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Я... — начала я, но он поднял руку, останавливая.

— Не надо, — сказал он. — Не надо мне врать. Я тебе сейчас скажу так. Я не знаю, кто ты и откуда. Не знаю, почему у тебя паспорт этой девушки. Но, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — я тебе помогу. Я выдохнула. Так, что, наверное, весь подъезд услышал. — Ради Манюшки, — пояснил Филипп Абрамович. — Она хорошо о тебе отзывалась. Говорила, что ты помогаешь ей, что ты скромная, работящая, не пьешь, не куришь, мужиков не водишь. Что ты сирота, что ты одна. Я ей верю. — Спасибо, — прошептала я. — Спасибо потом скажешь, — усмехнулся он. — Через недельку, когда совсем отеки спадут, приходи ко мне в ателье. Возьми свитер темный, кофточку светлую, что бы шла тебе. Это обязательное условие. Расческу, косметику. И, — он сделал паузу, — двести рублей. Много с тебя брать не буду. Работа ювелирная, но ты девочка, вижу, небогатая. Двести рублей, и договорились. — Двести рублей, — повторила я, лихорадочно соображая, где взять такие деньги. — И вопросов лишних не задам, — добавил он, возвращая мне паспорта. — Потому что думаю, что не от хорошей жизни ты по чужим документам в Москву приехала. Не от хорошей.

Он еще раз нажал кнопку лифта, но лифт все так же не работал. Он вздохнул и направился к лестнице.

— Через неделю, — бросил он через плечо. — Улица Щепкина, дом восемнадцать, ателье «Позитив». Спросишь Филиппа Абрамовича.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Потом медленно вернулась в квартиру.

Баба Маня уже убрала со стола и мыла посуду. Ира сидела на кухне, пила чай. Я прошла в нашу комнату, легла на кровать и уставилась в потолок.

Двести рублей. Где взять двести рублей? У меня было рублей сорок отложено с зарплаты, которые я копила на черный день. Марьям, наверное, даст в счет будущей работы. Но придется объяснять, зачем. А объяснить я пока не могла.

Но главное было не это. Главное было, что он согласился. Он, который пятьдесят лет работает с фотографиями, который знаменитостей снимал, который штампы может переделать так, что может эксперты не отличат. Он согласился помочь.

Я закрыла глаза. Нос почти не болел, синяки становились желтыми, скоро, наверное, сойдут совсем. Но что-то во мне изменилось. Я смотрела в маленькое зеркальце, которое стояло на тумбочке, и не узнавала себя. Нет, я была узнаваема, те же глаза, те же губы, тот же овал лица. Но что-то было иначе. Лицо стало тоньше, что ли, острее. Более аристократичным, породистым. Как будто перелом носа не испортил его, а, наоборот, придал какую-то правильность, четкость.

— Странно, — прошептала я, разглядывая себя. — Кто же ты теперь?

Может быть, это не я изменилась. Может быть, это Лидия Буранова, настоящая, медленно проявлялась во мне, как фотография в проявителе. Ее лицо, ее черты, ее судьба.

Я отложила зеркальце и закрыла глаза.

Через неделю я пойду к Филиппу Абрамовичу. Через неделю я стану настоящей Лидией — с паспортом, в котором будет моя фотография. Моя или Лидии? Я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается она.

— Лида, — Ира заглянула в комнату. — Ты чего не спишь?

— Не знаю, — ответила я. — Думаю.

— О чем?

— О том, кто я.

Ира посмотрела на меня странно, потом пожала плечами.

— Ты Лида. Сирота из Саратова. Продавщица с Рижского рынка. Кто же еще?

Она ушла, а я осталась лежать в темноте. И смотрела, как тени от фонарей пляшут на потолке.

Завтра будет новый день. Я пойду на рынок, разложу сумки, буду улыбаться покупателям. А потом через неделю я пойду к фотографу. И станет ли мне от этого легче? Смогу ли я наконец перестать быть самозванкой?

Я не знала. Но надеялась. Впервые за долгое время я надеялась.

***

На следующее утро я пришла на рынок с тяжелым сердцем. Сто шестьдесят рублей, это сумма для меня огромная. У меня было отложено сорок, которые я копила на черный день. Значит, нужно было просить у Марьям еще сто шестьдесят. А это больше, чем две недели зарплаты.

Марьям, как обычно, приехала к обеду. Живот ее уже стал совсем большим, она ходила медленно, опираясь на руку Ахмеда, который высаживал ее у входа и забирал через пару часов. Сегодня она была в длинном темно-синем платье, с платком, повязанным поверх волос, и выглядела усталой, но довольной.

Я ждала ее у палатки, перебирая косметички и прикидывая, как лучше начать разговор.

— Марьям, — позвала я, когда она устроилась на стуле рядом с прилавком. — Мне нужно с вами поговорить.

Она подняла на меня глаза, насторожилась.

— Что-то случилось? Товар? Покупатели?

— Нет, с товаром все хорошо, — заверила я. — Дело в другом. Мне нужно сто шестьдесят рублей. Сразу.

Марьям нахмурилась. Она смотрела на меня долго, оценивающе.

— Сто шестьдесят? — переспросила она. — Это не мелочь. Зачем тебе столько и сразу?

Я приготовилась. Врать я только училась, но легенду продумала заранее.

— Помните, мне нос сломали? — сказала я, коснувшись переносицы. Синяки уже почти сошли, но легкая припухлость еще оставалась. — Я ходила в травмпункт, там молодой доктор... он мне помог. Вправил быстро, без прописки, без всего. Рисковал, по сути. Но это все не бесплатно же, понимаете? Он назвал цену. Я ему обещала отблагодарить. Деньги нужны, чтобы рассчитаться.

Марьям помолчала, разглядывая меня. Потом вздохнула.

— Доктор, говоришь? — переспросила она. — Ну, доктору заплатить надо. Это дело святое. Сколько ты уже накопила?

— Сорок, — призналась я.

— Сорок, — повторила она. — Значит, сто шестьдесят из кассы возьмешь. Только, Лида, ты понимаешь, что это твоя зарплата вперед. До конца месяца тебе я ничего платить не буду.

— Понимаю, — кивнула я. — Я справлюсь.

Она достала из сумки ключ от кассы, открыла ящик, пересчитала деньги. Сто шестьдесят рублей, бумажки разного достоинства, трешки, пятерки, десятки. Протянула мне.

— Держи. Но, Лида, — она посмотрела на меня строго, — в следующий раз предупреждай заранее. Я не банк, у меня тоже оборот.

— Спасибо, — сказала я, пряча деньги в карман. — Я больше не буду.

— Давай уже, — усмехнулась она. — Работай.

Я вернулась к прилавку, чувствуя, как в кармане тяжелеет от денег. Сто шестьдесят рублей. Через несколько дней я отдам их Филиппу Абрамовичу. А потом буду жить на макаронах и картошке до следующей зарплаты. Но это было не страшно. Когда я очутилась здесь, в 1991 году, у меня вообще ничего не было ни копейки, ни вещей, ни документов. Только палка колбасы, бутылка водки и сумочка мертвой девушки. Я выжила. Справлюсь и теперь.

За комнату мы с Ирой заплатили бабе Мане неделю назад, по пятьдесят рублей. До следующей платы еще три недели. Макароны у меня были, картошка тоже и даже немного масла. Может придется посидеть какое то время без хлеба, но и это дело поправимое, когда знаешь, что эти трудности временные. Иногда грузины с прилавка напротив, те, что торговали зеленью и овощами, подкидывали мне помидоры, огурцы, зелень, помятые, некондиционные, но для супа или салата годные. Жить можно. Главное, что я сейчас поняла, это то, что есть крыша над головой, мое маленькое пристанище, мой мир, мой якорь в этом до стх пор незнакомом и пугающем мире, где я совсем одна и почти без поддержки.

Я раскладывала сумки и думала о том, что через неделю у меня будет настоящий паспорт. С моей фотографией. Я перестану быть самозванкой, девушкой без лица. Я стану Лидией Бурановой официально, по всем документам. А это уже совсем другие перспективы и более расширенные возможности для девушки, оказавшейся в Москве.

— Ты чего задумалась? — окликнула меня Зина, продавщица из соседнего ряда. Она торговала мужскими рубашками и всегда была в курсе всех событий на рынке. — Слышала, ты у Марьям денег просила?

— Да, — кивнула я. — Нужно было.

Зина подошла ближе, понизила голос.

— А ты, Лидка, не тушевайся, — сказала она. — Я вон сколько раз на штрафы попадала за недостачу. И ничего, выкручивалась. Ты при деньгах работаешь, а деньги, знаешь, к деньгам липнут. Главное — уметь.

— Как это? — не поняла я.

Зина оглянулась по сторонам, убедилась, что Марьям ушла, и присела на край моего прилавка.

— Слушай сюда, — зашептала она. — Ты же продаешь. Покупатель берет сумку, дает тебе полтинник. А ты говоришь: «Извините, у меня сдачи нет, может, у вас мельче?» Иногда соглашаются и без сдачи, особенно, если разница не велика, а товар очень нравится. Или цену чуть завысишь, особенно если товар ходовой. Разницу положишь себе в карман. Никто и не заметит.

Я слушала и чувствовала, как во мне поднимается волна отвращения.

— Но это же нечестно, так цену завышать, — сказала я. — Марьям мне доверяет.

— Ох, деточка, — Зина усмехнулась. — Доверие доверием, а кушать хочется всегда. Ты же без денег осталась. Пара недель и у тебя ничего не будет. А так потихоньку, помаленьку. Кто ж узнает?

— Нет, — твердо сказала я. — Не буду я так.

Зина пожала плечами.

— Ну, как знаешь. Я тебе по-доброму советую. Сама так живу, и ничего. Марьям баба теперь богатая, ей твои копейки погоды не сделают. А тебе в самый раз.

— Не буду, — повторила я.

— Упрямая ты, — Зина слезла с прилавка и пошла к себе. — Ну, смотри. Голодной будешь, не жалуйся.

Я осталась одна. Смотрела на сумки, на косметички, на деньги в кассе. Зина была права, мне действительно будет трудно эти две недели. Но брать чужое, обманывать Марьям, которая мне поверила, которая научила меня торговать, которая дала работу, это было выше моих сил. Если со сдачей я еще как то могла смириться, то с другим способом была категорически не согласна.

Я вспомнила мамину подругу, женщину из моего времени, которая не особо много и зарабатывала, ездила на старенькой машине и копила на ремонт. Но она всегда платила за кофе, даже если кассир ошибался и давал лишнюю сдачу. Я вспомнила, как мама учила меня: «Честность — это то, что у тебя никто не отнимет». Мама. Ее не было в этом мире. Но слова ее остались.

Я буду честной. Даже если придется голодать. Но почему то во мне зрела уверенность, что я не буду голодать, что я не пропаду. Обязательно найдется выход, или подвернется заработок. Но это будет заработок честным путем. Хватит с меня и того, что я присвоила себе чужое имя, хоть его обладательница уже никогда его с меня не спросит.

Глава 16. Я уже я

Неделя пролетела быстро. Синяки сошли почти полностью, только если очень приглядываться, можно было заметить легкую желтизну под глазами. Нос зажил, форма его стала правильной, даже, как мне казалось, более изящной, чем раньше. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Нет, я была узнаваема, те же глаза, те же губы, тот же овал лица. Но что-то изменилось. Лицо стало тоньше, острее, скулы обозначились четче. Более аристократичным, породистым, что ли. Как будто перелом носа не испортил его, а, наоборот, придал какую-то правильность, завершенность.

— Ты похорошела, — заметила Ира как-то утром. — Прямо расцвела. Может, влюбилась?

— В кого? — усмехнулась я.

— Не знаю. В того доктора, что нос лечил?

— Нет, — сказала я. — Просто лицо зажило, вот теперь тебе мое нормальное лицо красивым и кажется..

Но я знала, что дело не только в этом. Что-то во мне действительно менялось. Может быть, я переставала быть Софией и становилась Лидией. Может быть, этот мир, эта жизнь, этот нос, все это было не случайно.

В понедельник, в мой выходной, я собралась и поехала к Филиппу Абрамовичу.

Взяла с собой все, что он просил: темный свитер, светлую кофточку, расческу, косметичку. Деньги , все двести рублей, лежали во внутреннем кармане ветровки, перетянутые резинкой.

Ателье «Позитив» оказалось в старом доме на улице Щепкина, в подвальном помещении с низким потолком и маленькими окнами под самым потолком. Вывеска была старой, но ухоженной , буквы из латуни, начищенные до блеска. Дверь скрипнула, когда я толкнула ее.

Внутри пахло химикатами, старой бумагой и еще чем-то неуловимым, может быть, самой историей, которую люби оставляли здесь после себя. Стены были увешаны фотографиями: черно-белыми и цветными, старыми и новыми. Лица людей смотрели на меня со всех сторон: женщины в платьях пятидесятых, мужчины в костюмах, дети с игрушками, влюбленные пары. В углу висел большой портрет женщины с печальными глазами, подписанный от руки: «Моей единственной навсегда».

Филипп Абрамович был не один. За ширмой, на фоне фотообоев с морем, пальмами и чайками, позировала целая семья: мама, папа и двое детей. Мальчик лет семи в матросском костюмчике, девочка лет пяти в белом платье с бантом. Родители в строгой одежде, с серьезными лицами.

— Так, — командовал Филипп Абрамович, выглядывая из-под черной накидки старого фотоаппарата на треноге. — Папа, чуть левее. Мама, руку на плечо сыну. Девочка, улыбнись! Хорошо! Не двигаемся!

Вспышка, хлопок. Семья замерла.

— Еще один, — сказал фотограф. — Девочка, смотри в камеру. Мальчик, не вертись. Хорошо!

Еще одна вспышка.

— Все, готово, — объявил Филипп Абрамович, вылезая из-под накидки. — Приходите через три дня, все будет готово.

Семья зашевелилась, заулыбалась. Мама достала кошелек, расплатилась. Папа помог детям снять матросский костюм и платье. Дети переоделись и орни ушли, и в ателье стало тихо.

Филипп Абрамович заметил меня.

— А, Лида, — сказал он, вытирая руки тряпкой. — Пришла. Ну что ж, давай, не будем тянуть. Раздевайся.

— Как раздевайся? — опешила я.

— Переодевайся, имею в виду, — усмехнулся он. — Надевай свою светлую кофточку. И волосы заплети в косу. Давай, давай, не стесняйся. Я пока камеру настрою.

Я скрылась за ширмой, сняла ветровку, надела светлую кофточку. Расчесала волосы, заплела в косу, как он сказал. Вышла.

Филипп Абрамович уже приготовил камеру, настроил свет. Он указал на стул перед объективом.

— Садись. Голову чуть вниз. Теперь смотри в камеру.

Я села, опустила голову, как он велел, и уставилась в темное стекло объектива. Сердце колотилось, ладони вспотели.

— Теперь, — сказал Филипп Абрамович, — голову немного опусти, и повторяй про себя детский стишок. Любой, какой знаешь.

— Какой стишок? — не поняла я. — Зачем стишок?

— Делай то, что тебе говорят, — строго сказал он. — Если будешь слушаться меня, получишь замечательные фотографии. Такие, что у любого не возникнет ни единого вопроса.

Я вздохнула и начала про себя:

— Идет бычок, качается, вздыхает на ходу...

Вспышка. Я моргнула, но Филипп Абрамович уже вылез из-под накидки.

— Хорошо, — сказал он довольно. — Получилось. Теперь на загран тебя сфотографируем.

— А что, разве не одно и то же? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Для внутреннего паспорта нужно, чтобы ты выглядела моложе. Для загранпаспорта , постарше. Там тебе, по документам, девятнадцать лет. Понимаешь? А на паспорт фотографируются перед шестнадцатилетием.

Я кивнула. Хотя до конца не понимала.

— Иди переодевайся. Свитер надевай. Черный.

Я снова скрылась за ширмой, сняла светлую кофточку, надела черный свитер. Вышла.

— Так, — Филипп Абрамович оглядел меня, поправил свет. — Теперь смотри: темный свитер даст тяжелые тени на лицо. Ты будешь выглядеть старше. Это нам и нужно.

— Но на загран мне девятнадцать лет, — сказала я. — А мне...

Я осеклась. Мне было восемнадцать. Но по паспорту Лидии я старше на год.

— Вот именно, — усмехнулся фотограф. — Вот оно, искусство фотографии. Свет, одежда, выражение лица , и один человек может выглядеть и на шестнадцать, и на тридцать. Все зависит от того, что нужно.

Он подошел ко мне, поправил воротник свитера, отступил на шаг.

— Губы накрась поярче. Все равно фотография черно-белая будет, но контраст нужен.

Я достала из косметички помаду красную, что зачем то купила и ни разу не пользовалась. Нанесла.

— Волосы распусти, — скомандовал он.

Я распустила косу, волосы рассыпались по плечам. Филипп Абрамович покачал головой.

— Нет, так не годится. Слишком юное. Собери и откинь волосы назад. так, вот теперь лучше.

Я все старалась делать, как велел Филипп Абрамович. Он удовлетворенно кивнул.

— Садись. Теперь подбородок чуть вверх. Не улыбайся. Смотри в камеру серьезно. И думай о чем-нибудь взрослом.

— О чем? — спросила я.

— О работе. Считай в уме выручку. Или умножай тридцать пять на восемьдесят два.

Я попыталась умножить тридцать пять на восемьдесят два. Тридцать на восемьдесят, это две тысячи четыреста. Пять на восемьдесят, это четыреста. Итого две тысячи восемьсот. Потом тридцать на два шестьдесят. Пять на два, это десять. Итого семьдесят. Две тысячи восемьсот плюс семьдесят две тысячи восемьсот семьдесят. Кажется. А может и нет. Наверное нужно еще раз пересчитать...

— Хорошо! — раздался голос Филиппа Абрамовича. — Отлично. Замерла!

Вспышка. Я даже не заметила, когда он нажал на спуск.

— Все, девочка, — сказал он, вылезая из-под накидки. — Можешь переодеваться.

Я выдохнула. Вышла из-за ширмы уже в своей ветровке.

Филипп Абрамович сидел за столом, записывая что-то в толстую тетрадь.

— Давай денежку, — сказал он, не поднимая головы.

Я достала из кармана сверток в котором лежали двести рублей. Протянула ему.

Он пересчитал, кивнул.

— Все верно. Документы я тебе занесу через пару дней, когда опять приду к Манюшке. Договорились?

— Договорились, — кивнула я.

— Иди, — сказал он. — И не переживай. Все будет хорошо.

Я вышла из ателье на улицу. Солнце светило, под ногами хлюпала вода после ночного дождя. Я шла и чувствовала, как с плеч сваливается огромная тяжесть.

Через два дня у меня будут документы. Настоящие, с моим лицом. Я перестану быть самозванкой. Я стану Лидией Бурановой официально, по всем бумагам.

Конечно, это не вернет мне мое имя. Не вернет Софию Маркину, которая родилась в 2007 году и провалилась в прошлое через туман в Битцевском парке. Но это даст мне право на легальное существование здесь. В этом мире. В этом времени.

Я шла по мокрым улицам Москвы и думала о том, что, может быть, это и есть мое настоящее лицо. Не то, с которым я родилась, а то, которое обрела здесь. Лицо девушки, которая выжила. Которая прошла через туман, через поезда, через рынок, через боль. Которая научилась торговать, дружить, верить.

Может быть, это и есть я. Настоящая.

Я улыбнулась своему отражению в витрине магазина. На меня смотрела девушка с прямым носом, высокими скулами и светло-русыми волосами, рассыпанными по плечам. Она была похожа на меня. И не похожа. Она была красивее. Наверное даже грациознее. Словно перелом носа открыл в ней что-то, что было скрыто раньше.

— Здравствуй, Лида, — сказала я своему отражению и улыбнулась.

Отражение улыбнулось в ответ.

***

Через два дня Филипп Абрамович пришел к бабе Мане. Мы с Ирой как раз вернулись с работы, когда в дверь позвонили.

— Манюшка, — раздался из коридора вкрадчивый голос. — Я к вам с подарком.

Баба Маня, которая уже успела надеть свое самое яркое платье и накрасить губы, выпорхнула в коридор.

— Филипп Абрамович! А мы вас заждались!

Он вошел, в руках у него была коробка конфет и маленький сверток. Он протянул коробку бабе Мане, а сверток мне.

— Вот, Лида, — сказал он. — Как обещал. Все сделано. Можешь не беспокоиться.

Я взяла конверт, руки дрожали.

— Спасибо, Филипп Абрамович, — сказала я.

— Не за что, — он подмигнул. — Пойдемте, Манюшка, я вам расскажу, как я вчера одну пьяненькую компанию снимал. Там такие кадры получились... Вы представляете там...

Они ушли на кухню, а я осталась, и прошла в нашу с Ирой комнату. Там я развернула коричневую бумагу и вытащила содержимое. Внутри лежали два паспорта. Сначала я открыла бардовую книжечку, на меня , с черно-белого снимка, смотрела девушка со светлыми волосами, заплетенными в косу, молоденькая, серьезная, с чуть распахнутыми наивными глазами. В заграничном паспорте я уже была другая, с распущенными волосами, которые казались прической с укладкой, с темными накрашенными губами, с твердым, взрослым взглядом. Я обратила внимание на печати в паспорте, что заходили на фотографии, на мой взгляд они были выполнены идеально.

Внутри каждого паспорта лежали еще несколько фотографий.

Я смотрела на эти фотографии и не узнавала себя. И узнавала. Это была я. Это была Лидия. Мы слились в одну.

Я легла на свою кровать и уставилась в потолок. За стеной баба Маня и Филипп Абрамович пили чай с конфетами. На кухне пахло пирогами и счастьем.

А я лежала и думала о том, что, может быть, это и есть дом. Не тот, в котором я родилась, а тот, который я построила сама. Своими руками. Своей удачей. Своей верой в то, что даже в этом страшном, голодном, жестоком 1991 году можно оставаться человеком.

Завтра будет новый день. Я пойду на рынок, разложу сумки, буду улыбаться покупателям. У меня есть работа, есть дом, есть люди, которые меня приняли. И теперь у меня есть лицо.

Мое лицо, в моих документах.

***

На следующий день я проснулась с чувством, которого не испытывала уже очень давно. Наверное, с того самого дня в Битцевском парке, когда еще ничего не случилось, и впереди была просто обычная жизнь: ЕГЭ, поступление, лето. Я лежала на своей скрипучей кровати, смотрела в потолок и улыбалась. Улыбалась сама себе, своим мыслям, этому новому дню.

Груз, который давил на плечи все эти недели, исчез. Растворился, будто его и не было. Я больше не была самозванкой, девушкой с чужим паспортом и чужим лицом. Теперь у меня были свои фотографии, там, в красной книжечке и в зеленом загранпаспорте. Мои. Настоящие. Даже если имя оставалось чужим, лицо теперь было моим. Тем лицом, которое я обрела здесь, в этом мире.

Я перевернулась на бок и посмотрела на Иру, она еще спала, свернувшись калачиком, раскидав по подушке свои темные волосы. Тихая, беззащитная во сне, совсем не похожая на ту бойкую, уверенную продавщицу, которую все знали на рынке. Я подумала о том, как много она для меня сделала. Приютила, познакомила с Марьям, научила местным порядкам. Без нее я бы пропала. Просто пропала бы в этом огромном, чужом городе.

Сегодня был новый день. Я чувствовала, что могу всё. Могу работать, могу учиться, могу строить жизнь. Теперь, когда с документами всё в порядке, я могла попробовать устроиться на нормальную работу, может быть, в магазин, может быть, даже в какое-нибудь учреждение. Или попробовать поступить учиться. В моем времени мне было восемнадцать, я только сдала ЕГЭ и думала о вузе. Здесь мне было девятнадццать по паспорту, но я знала и умела больше, чем многие двадцатилетние. Наверное.

С этими мыслями я встала, умылась холодной водой из-под крана, у бабы Мани уже успели отключить горячую воду, и мы мылись по очереди, грея воду в большой кастрюле. Потом я оделась и разбудила Иру.

— Подъем, — сказала я, тормоша ее за плечо. — Солнце уже высоко.

— Отстань, — пробормотала она, зарываясь лицом в подушку. — Дай поспать.

— Не дам. На рынок пора.

Она вздохнула, села на кровати, протерла глаза.

— Ты сегодня какая-то странная, — заметила она, разглядывая меня. — Встала раньше. Сияешь вся. Случилось что?

— Случилось, — улыбнулась я. — Хорошее.

Ира кивнула, улыбнулась в ответ и полезла за своей одеждой.

— Ну и отлично, — сказала она. — А то я переживала за тебя.

— Теперь все хорошо, — сказала я. — Теперь все правильно. Мы быстро позавтракали нехитрой едой: вчерашняя картошка, хлеб, чай без сахара. У нас с Ирой сахар кончился, а купить новый я забыла. Баба Маня еще спала. После вчерашнего визита Филиппа Абрамовича она долго не могла уснуть, все ходила по квартире и напевала что-то из старых фильмов. Мы вышли тихо, чтобы не разбудить пожилую женщину.

Утро было свежим, солнечным. Дожди, кажется, наконец-то кончились, и над Москвой раскинулось чистое, высокое небо. Мы шли на рынок, и я вдыхала полной грудью запах мокрого асфальта, бензина, цветов, которые продавали у метро бабушки с огромными букетами. — Лида, — сказала Ира, когда мы проходили мимо старого киоска с мороженым. — Тут такое дело... Я вчера с Леной говорила. — С какой Леной? — не поняла я. — Ну, с Ленкой, у которой прилавок с посудой. Рядом со мной. Она тебя знает, видела, как ты сумки раскладываешь. И слышала, как Ахмед хвастался, что у его Машки-Марьям на точке теперь выручка в два раза больше. В общем, она просила, чтобы ты к ней зашла. — Зачем? — спросила я, хотя уже догадывалась. — Посмотреть, можно ли у нее что-то улучшить, — Ира понизила голос, хотя вокруг никого не было. — Чтобы товар лучше продавался. Ну, сделай, как у тебя. Я слышала, как Ахмед говорил своему другу, что с точки с сумками теперь вообще деньги поперли. Ты, Лида, имей в виду, что это не за бесплатно она тебя зовет. А тебе, — она посмотрела на меня многозначительно, — ой как сейчас нужна денежка. Я засмеялась. — Ира, ты прямо как моя мама была. — А кто у тебя мама? — спросила она, и я сразу пожалела о своих словах.

— Теперь никто, — сказала грустно я. — Сирота я. Ты знаешь.

Ира не стала допытываться. Она вообще была тактичной, когда дело касалось моей биографии. Спросила один раз, услышала «сирота», и больше никогда не возвращалась к этой теме.

— Ладно, — сказала я. — Я посмотрю. Если смогу, то помогу.

— Ты только не продешеви, — повторила Ира. — Ты себя цени, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

На рынке я, как обычно, разложила товар, протерла пыль, проверила, все ли на месте. Марьям приехала около одиннадцати, сегодня с ней опять был Ахмед. Он помог ей выйти из машины, подал руку, поправил платок. Она , наверное, дохаживала последние дни, живот тянул вниз, ходить становилось все труднее.

— Лида, — сказала она, усаживаясь на свой стул, — как дела?

— Все хорошо, — ответила я. — Вчера продали много, надо некоторые позиции заново заказывать.

— Молодец, — она улыбнулась устало. — Ты у меня золото. Мне со дня на день нужно будет в роддом ехать, так что закажу самые ходовые товары с запасом. После родов я не сразу к тебе приду, ну, сама понимаешь. Я помялась немного, потом решилась.

— Марьям, можно я отлучусь ненадолго? В туалет и перекусить хочу.

— Иди, конечно, — махнула она рукой. — Я тут посижу, посторожу.

Глава 17. Приработок

Я вышла из-за прилавка и направилась не к туалету, а в сторону обувных рядов. Ира заметила меня издали, кивнула и указала взглядом на прилавок рядом со своим, тот, где торговали посудой.

Лена оказалась женщиной лет тридцати пяти, невысокой, полноватой, с добрым лицом и быстрыми руками. Она как раз раскладывала мелкий товар, когда я подошла.

— Лида? — спросила она, выпрямляясь. — Ирка сказала, ты зайдешь.

— Да, — кивнула я. — Можно посмотреть?

— Смотри, — она отступила в сторону, освобождая мне место.

Я подошла к ближе к палатке и начала рассматривать. Здесь была посуда. Не абы какая, а вполне приличная : стопки граненых стаканов, тарелки с синей каемочкой, салатницы, миски, чашки. Все новое, блестящее, без сколов. Качество хорошее, чувствовалось, что Лена брала товар у хороших поставщиков и делала упор на качество.

Но было в этом всем что-то... не то. Я смотрела и не могла сразу понять, что именно. Посуда стояла на полках ровными рядами, вот тарелки к тарелкам, чашки к чашкам, стаканы к стаканам. Вроде бы все правильно, все аккуратно. Но взгляд скользил по этим рядам и не за что было зацепиться.

Я обошла прилавок с другой стороны. Попробовала посмотреть на него глазами покупателя: вот я захожу, что я вижу? Серые ряды тарелок. Стопки стаканов. Чашки, похожие друг на друга как сестры-близнецы. Ничего яркого, ничего, что притягивало бы взгляд.

— Лена, — спросила я, — а у вас есть что-то цветное? Не белое и не прозрачное?

— Есть, — она полезла под прилавок и достала несколько тарелок — с розочками, с золотой каемкой, с зеленым узором. — Но они дороже. Я их не выставляю, боюсь, что украдут или разобъют, а это мне будет особенный убыток.

— А что, у вас тоже воруют?

— Бывает, — вздохнула она. — В прошлом месяце три дорогие салатницы унесли. И никто не видел.

Я посмотрела на эти тарелки. Яркие, красивые, они сразу притягивали взгляд. Но они лежали в коробке под прилавком, где их никто не видел.

— Лена, — сказала я, — вы мне доверяете?

Она посмотрела на меня удивленно.

— Ну... Ирка за тебя ручается. Да и Ахмед тебя хвалит. Доверяю.

— Тогда сделаем так. Я сегодня вечером, после закрытия, приду к вам и переставлю товар. За это вы мне заплатите двадцать рублей?

Лена замялась. Двадцать рублей, это, конечно, не так много, но и не мало.

— А дешевле нельзя? — попробовала она торговаться. — Пятнадцать?

— Лена, — сказала я твердо, — я еще не уверена в результате. Если бы меня позвал другой продавец, например, сумок или одежды, где я уже показала, что могу, то цена была бы пятьдесят. А вам я делаю скидку, потому что это дело для меня новое. Двадцать, и ни копейкой меньше.

Она помолчала, потом кивнула.

— Ладно, уговорила. Двадцать. Когда придешь?

— Как рынок закроется. Я к вам.

Я вернулась к своей палатке. Марьям сидела на стуле, положив руки на живот, и смотрела на проходящих людей.

— Долго ты, — сказала она.

— Очередь была, — соврала я. — Извините.

Она не стала проверять. У нее были свои заботы, ребенок внутри толкался, и она то и дело гладила живот, успокаивая его.

***

Рынок закрылся в восемь. Я помогла Марьям собраться, убрала товар, пересчитала выручку. Ахмед приехал за ней, как обычно, и они уехали. Я осталась одна.

— Лида, ты чего не идешь? — спросила Ира, уже закрывшая свою палатку.

— Я к Лене обещала зайти, — сказала я. — Ты иди, я догоню.

— Ну смотри, — она пожала плечами. — Баба Маня один раз ужин греет, не опаздывай.

Она ушла, а я пошла к Лениному прилавку.

Лена уже ждала меня. Она сняла часть посуды с полок, и освободила место для перестановки. На прилавке громоздились тарелки, чашки, стаканы, салатницы, то есть все, что я просила оставить.

— Ну, — сказала она, — начинай. Я тебе мешать не буду.

Я сняла ветровку, закатала рукава и принялась за дело.

Первым делом я убрала все белые тарелки с нижних полок. Они были скучными, невыразительными, и только занимали место. Я оставила их на самом верху, куда покупатели смотрят реже всего, это было как фон, как база, на которой будет строиться вся композиция.

Потом я достала те самые цветные тарелки, которые Лена прятала под прилавком. С розочками, с золотой каемкой, с зеленым узором. Я расставила их на средней полке, на уровне глаз .Всю посуду я разложила по цветам: розовое с розовым, золотое с золотым, зеленое с зеленым, синее с синим. Получилось ярко, празднично, сразу притягивало взгляд.

Затем я взялась за чашки. Их было много, белые, красные, и просто с синей каемкой, с рисунком в горошек. Я рассортировала их по размеру и цвету, поставила на отдельную полку, рядом с тарелками. Каждая чашка стояла на своем блюдце, как в хорошем ресторане.

Салатницы я разместила внизу, на нижней полке. Но не просто так, а в пирамиде, три салатницы разного размера, вставленные друг в друга. Это смотрелось интересно, необычно, и сразу было видно, что они продаются комплектом.

Стаканы, обычные граненые, советские, я поставила в ряд на боковую полку. Пусть стоят, они всегда нужны. Но не в центре, а с краю, чтобы не отвлекали внимание от цветных тарелок.

Самое сложное было с сервизами. У Лены было несколько коробок с чайными сервизами: чашки, блюдца, заварники, сахарницы. Все в одном стиле, с золотым ободком. Я открыла одну коробку, достала один комплект и выставила его на отдельной подставке ,так, чтобы было видно все: и чашки, и заварник, и сахарницу. Рядом положила ценник, крупный и заметный. Остальные коробки убрала под прилавок, пусть стоят на случай, если кто-то захочет такой же. Потом я оглядела свою работу. Вроде бы все было и ничего, но что-то было не так. Чего-то не хватало.

Я вспомнила свои комплекты, где были сумка и косметичка, портмоне и ремень и многое другое. Здесь тоже можно было сделать нечто подобное. Я сходила к коробке и взяла у Лены несколько простых полотенец, светлых, однотонных, и расстелила их на нижней полке. На них поставила салатницы. Сверху, рядом с салатницами, положила мельхиоровые вилки, ножи и ложки. Лена сказала, что они у нее есть, но просто лежат в коробке. А у меня получился натюрморт, как будто не просто посуда, а уже сервированный стол, готовый к приему гостей.

— Лена, — позвала я, — идите посмотрите.

Она подошла, остановилась, раскрыла рот.

— Ой, — сказала она. — Ой, какая красота!

Она обошла прилавок вокруг, заглянула на каждую полку, потрогала салатницы, подержала в руках чашку.

— Лида, — сказала она, — я бы сама до такого не додумалась. Честное слово. Я всегда думала, что главное, чтобы товар был на виду. А ты... ты его как в музее разложила.

— Это не музей, — улыбнулась я. — Это магазин, где нужно делать продажи. Людям должно быть интересно смотреть. Если интересно смотреть, значит они захотят купить.

— Ты права, — она покачала головой. — Права, права. Спасибо тебе.

— Не за что, — сказала я. — Теперь смотрите, как продажи пойдут. Если что, зовите, поправим.

Лена со мной расплатилась, я надела ветровку, попрощалась и пошла догонять Иру. Было уже темно, фонари горели тускло, но на душе у меня было светло и спокойно.

***

Через три дня Лена сама подошла ко мне. Я как раз раскладывала утренний товар, когда она появилась у моего прилавка, сияющая, с каким-то свертком в руках.

— Лида, — сказала она, — ты не представляешь!

— Что случилось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— За два дня я сделала недельный оборот! — выпалила она. — Два дня! Понимаешь? Люди подходят, смотрят, покупают. Вчера одна женщина взяла сервиз, тот, который ты выставила, они бывало у меня месяцами пылятся. И салатницы целых три штуки, что стояли, в пирамиде. И чашки с блюдцами шесть пар за раз. Я таких продаж никогда не было!

Она протянула мне сверток.

— Тут от меня сало домашнее, возьми, оно нежное и просто тает во рту. И еще пять рублей, от меня, ну типа премия.

Я взяла деньги. Пять лишних рублей. Это было неожиданно и очень приятно.

— Лена, не надо было, — сказала я, хотя внутри все ликовало.

— Надо, надо, — замахала она руками. — Ты мне столько денег принесла, что эти пять, просто копейки. И вообще, если еще что придумаешь, приходи переставляй. Я заплачу.

— Придумаю, — пообещала я. — Обязательно.

Лена ушла, а я спрятала деньги в карман и улыбнулась. У меня были свои фотографии в паспорте, двадцать пять рублей в кармане и чувство, что я могу всё. Что я не просто мою полы или продаю сумки, а я меняю этот мир. По чуть-чуть, понемногу, но меняю.

Кто бы мог подумать, что знания из 2025 года, про мерчендайзинг, про выкладку товара, про привлечение внимания, окажутся такими ценными в 1991 году. Я не была гением, не была волшебницей. Я просто помнила то, что в моем времени знала почти любая школьница, увлекающиеся социальными сетями. И этого оказалось достаточно.

Вечером, когда мы с Ирой шли домой, я рассказала ей про Лену и про премия от нее в пять рублей. Она засмеялась, хлопнула меня по плечу.

— А я что говорила? Ты молодец, Лидка. У тебя талант.

— Какой талант? — удивилась я. — Посуду переставлять?

— Не посуду, — серьезно сказала Ира. — Ты видишь то, чего другие не видят. Ты знаешь, что людям нужно. Это редкость. Не теряй ее.

Я шла и думала о ее словах. Может быть, она была права. Может быть, мое предназначение, это не просто выживать, а помогать другим. Делать их жизнь чуть лучше, чуть красивее, чуть удобнее. Завтра будет новый день. Я пойду на рынок, разложу сумки, продам косметички. А потом, может быть, еще кому-нибудь помогу. Потому что теперь я знала: я могу. Я могу многое, теперь главное найти свое место в этой жизни.. *** Лето 1991 года выдалось дождливым. Не таким, как в моем времени, когда дожди идут и проходят, а затяжным, монотонным. Дождь мог идти неделями, превращая улицы в реки, а настроение в сплошную тоску. Но когда выглядывало солнце, а это случалось, хоть и редко, то город преображался. Зелень становилась ярче, люди улыбались, даже серые панельные дома казались не такими унылыми. Тогда все выходили на улицу, сидели на лавочках, гуляли по паркам, ели мороженое в стаканчиках. Мороженое было очень вкусным, пломбир за двадцать копеек, с хрустящим вафельным стаканчиком, или фруктовое, розовое, которое можно было есть палочками из бумажного стаканчика.

Но летние вечера, на удивление, были длинными и светлыми. До одиннадцати на улице еще можно было читать. Во дворах собирались компании, играла музыка — «Ласковый май», «Мираж», «Кар-Мэн». Пахло шашлыком, сигаретами и свободой. Странной, непривычной свободой, которую никто еще не умел использовать. Свободой, которая через пару месяцев обернется путчем, а через год — пустыми прилавками и галопирующей инфляцией. Но тогда, летом 1991-го, этого никто не знал.

Магазины очень часто встречали нас пустыми полками, вечно не хватало самого необходимого. Но если зайти в «Блатной» или в коммерческий магазин, там было все. За валюту, за чеки Внешпосылторга, за бешеные рубли. Нормальные люди туда не ходили. Но «фарцовщики» ходили, и кооператоры ходили, и те, у кого были связи. Я помнила, как в детстве мама рассказывала про эти магазины , «для избранных». Теперь я видела их своими глазами.

Но стоило появится в магазинах хоть чему-то более или менее стоящему, так сразу, будто из неоткуда, образовывались очереди. Они были везде. За хлебом, за молоком, за гречкой, за американскими окорочками в ярких пакетах, за колбасой, которую привозили раз в неделю. Люди стояли часами, переговаривались, знакомились, ссорились, мирились. Очереди были не просто необходимостью, они были социальной жизнью. Здесь узнавали новости, здесь договаривались о встречах, здесь заводили романы. Баба Маня, например, познакомилась со своим Филиппом Абрамовичем именно в очереди и теперь всем рассказывала, как их свел счастливый случай и американский окорочок.

Кстати, о людях, они тоже были другими. Не то чтобы я не замечала этого раньше, но сейчас, когда у меня было время просто смотреть, я видела. Женщины неопределенного возраста в платках и длинных юбках, с авоськами, полными продуктов. Мужчины в кепках и тренировочных штанах, с газетами под мышкой. Молодежь, почти вся в джинсах-варенках, в ярких ветровках, с магнитофонами на плече. Лица у всех были усталые, но живые. Никто не смотрел в телефоны, потому что телефонов не было. Люди смотрели друг на друга, разговаривали, спорили, смеялись. Или молчали, но вместе, в очередях, в транспорте, на скамейках у подъездов.

Панельные пятиэтажки и девятиэтажки, серые, обшарпанные, с балконами, заваленными хламом. Дома с лепниной и колоннами , сталинки, еще дореволюционные особняки — стояли рядом с новостройками, создавая странный, нелепый контраст. На стенах , граффити, но не те, красивые и осмысленные, что появлялись в моем времени, а просто надписи маркером: «Спартак — чемпион», «Ленин жив», «Кино», и мат через каждое слово. Объявления на столбах: «Меняю комнату на квартиру», «Продам дубленку», «Куплю золото дорого».

Улицы в этом времени мне тоже, почему то, казались шире, чем в моем времени, но от этого они казались просторнее. Просто машин было мало. «Жигули», «Москвичи», «Волги» даже еще не старые, дребезжащие, с выцветшими кузовами. Иномарки попадались редко, и к ним все оборачивались , как к инопланетным кораблям. На перекрестках не было светофоров с таймерами обратного отсчета, не было камер, не было шумных потоков курьеров на электровелосипедах. Тишина. Или нет , даже не тишина. Гул трамваев, звон троллейбусных дуг, скрежет тормозов. Звуки, которые в моем времени можно было услышать только в старых фильмах.

Я часто думала о том, что знаю то, чего не знают они. Все они и баба Маня, которая сейчас в кухне греет чай для Филиппа Абрамовича и не подозревает, что через два месяца ее сбережения в сберкассе превратятся в пыль. Ира, которая копит деньги и складывает из в укромном месте своей комнаты и верит, что скоро все наладится. Марьям, которая носит под сердцем ребенка и думает, что рожает в стабильное, пусть и трудное, но предсказуемое время. Ахмед, который расширяет сеть своих прилавков и уверен, что спрос на зелень и овощи будет всегда. Даже Филипп Абрамович, который хвастается связями с блатными и не знает, что через несколько лет эти связи могут стоить ему свободы или жизни.

Я знала. Я знала то, что они не могли знать. Я знала, что через два месяца, в августе, будет путч. Танки на улицах Москвы, ГКЧП, Ельцин на танке, люди с флагами, баррикады. Я знала, что Советский Союз, эта огромная страна, в которой они жили, перестанет существовать до нового года. Что цены взлетят так, что никто не сможет купить даже хлеб. Что вклады в сберкассах сгорят. Что начнется время, которое они потом назовут лихими девяностыми.

Но я уже не боялась. Потому что я уже научилась. Я научилась выживать с пустыми карманами, с чужим паспортом, с разбитым лицом. Я научилась торговать, дружить, верить. Я научилась быть Лидией.

И что бы ни случилось ,путч, реформы, дефолт, кризис, я справлюсь. Я знала, что будет дальше. И это знание было моей силой.

Я знала. Я шла по улицам Москвы, и каждая деталь , вывеска «Гастроном», старый троллейбус с дребезжащими дугами, бабушка с веником у подъезда , казалась мне драгоценной. Потому что этого не будет. Или будет, но по-другому. Через десять лет здесь все изменится. Через двадцать или еще больше. А в моем времени, в 2025-м, от этой Москвы не останется почти ничего.

Но сейчас она была. Живая, настоящая, с запахом бензина и жареных семечек, с очередями и пустыми полками, с надеждой в глазах и страхом в душах. Я была здесь. Я была частью этого времени.

Глава 18. Планы на будущее

Я стояла у окна нашей комнаты, смотрела на вечернюю Москву и думала, что скоро опять все изменится.

Я не могла подойти к бабе Мане и сказать: «Сними все деньги со сберкнижки, купи что-нибудь, что не обесценится». Я пыталась намекнуть, но она не поняла. Или поняла бы, но как? Сказать, что я из будущего? Меня бы приняли за сумасшедшую. Или хуже за идейного врага, за провокатора того мнимого и хрупкого спокойствия, которое сформировалось в эту эпоху перемен. Время было такое, что даже правду никто не хотел слышать.

Я не могла предупредить Ахмеда, что рынок скоро захлестнет волна криминала, что его палатки будут отжимать, что придется платить дань, что его бизнес, построенный потом и кровью, окажется под угрозой. Он бы только усмехнулся: «Я, дэвушка, и не такое проходил».

Я не могла сказать Марьям, что ее ребенок родится , когда страна, в которой она живет, будет умирать. Что молоко в магазинах исчезнет, что молочную смесь будут доставать по блату, что Ахмед будет пропадать на рынке сутками, пытаясь сохранить то, что строил годами. Она бы испугалась. А беременной женщине нельзя бояться.

Я не могла сказать Ире, что ее мечта о большом счете на сберкнижке сбудется не скоро. Что цены на взлетят так, что она будет копить еще десять лет. Что ее жених, который сейчас служит где-то под Мурманском, вернется другим человеком. Что девяностые перепашут всех, и не всем повезет выйти сухими из воды.

Я ничего не могла сказать. Но я могла подготовиться. Я могла использовать то, что знаю, чтобы выжить. И, может быть, чтобы помочь тем, кто стал мне близок. Но времени было очень мало, колесо перемен еще по привычке крутилось в одну сторону, но скоро, под воздействием многих факторов, оно со скрежетом остановится, и развернется в другую сторону.

Я села на кровать, достала из тумбочки тетрадку, дешевую, в клеточку, купленную у магазине напротив вместе с ручкой , и начала писать.

Писать о том, что будет. Не подробно, я не знала подробностей, я была всего лишь вчерашней школьницей, девяностые для меня были историей, а не жизнью. Но я знала главное.

Август. Путч. Танки. Я запишу даты, которые помню — 19-21 августа. Я напишу, что в эти дни лучше сидеть дома, не выходить на улицу, не лезть в политику. Я скажу бабе Мане, что приболела и буду сидеть дома ,она не будет возражать. Или просто закроюсь в комнате и не выйду. И ей скажу, и Ире.

Сентябрь-октябрь. Перемены. Ельцин у власти. Реформы. Я запишу, что нужно следить за новостями, но не верить никому. Что в это время лучше держаться ближе к рынку, там точно будет еда. Что рубли начнут обесцениваться, и лучше тратить их сразу, не копить. А еще лучше все переводить в доллары.

Декабрь. Распад СССР. Я запишу и эту дату, 8 декабря, Беловежское соглашение. Я не знала, дойдет ли это до обычных людей сразу или они узнают позже, но я напишу. Чтобы помнить.

1992 год. Либерализация цен. Это будет самое страшное. Я помнила рассказы мамы о том, как цены взлетели в одночасье, как сбережения превратились в ничто, как люди выходили на улицы с пустыми руками. Я запишу: все деньги, которые есть, нужно тратить на товар. На то, что можно продать. На сумки, на косметички, на посуду, на одежду. На то, что не испортится, не сгниет, не пропадет. Я запишу: не держать деньги в сберкассе. Лучше купить золото, но денег на него у меня пока нет. Значит нужен товар, что- то , что будет пользоваться спросом во все времена. А это сахар, мыло, водка.

Я запишу про ваучеры. Я помнила, что мама рассказывала, как люди продавали их за бесценок, а потом жалели. Я не знала, что с ними делать, но знала, что продавать сразу нельзя. Может, Ахмед подскажет. Может, у него есть связи.

Я запишу про челноков. Про то, как в начале девяностых многие ездили в Польшу, в Турцию, в Китай за товаром. Как сколачивали состояния на перепродаже. Я не хотела быть челноком, это было опасно, тяжело, унизительно. Но если придется , то думаю, что я смогу. Я уже знала, что такое торговать на рынке.

Я запишу про себя. Кем я стану через год, через два, через пять. Я не знала. Но я знала, что выживу. Я выжила в 1991-м, когда у меня не было ничего. Выживу и в 1992-м, и в 1993-м, и в 1998-м. Я знала, что будет кризис, дефолт, еще один обвал. Я знала, что будет война в Чечне, и Ахмед будет переживать за своих родных. Я знала, что будет много всего, плохого и хорошего.

Но главное, что я знала, что это время пройдет. И однажды, через тридцать четыре года, какая то девушка будет бегать по Битцевскому парку в своих кроссовках и в футболке с котенком.

Я закрыла тетрадку и спрятала ее под матрас. Никто не должен был ее видеть. Эти знания были моим оружием и моим проклятием.

— Лида, ты чего не спишь? — Ира повернулась на своей кровати.

— Не спится, — ответила я.

— О чем думаешь?

Я помолчала. Сказать правду? Она не поймет. Никто не поймет.

— О будущем, — сказала я наконец. — О том, что будет дальше.

— Будет хорошо, — уверенно сказала Ира. — Скоро все наладится. Ты же видишь, как рынок ожил. Товар пошел, люди покупают. Говорят, скоро и в магазинах все появится. Нормально будем жить.

Я ничего не ответила. Как ей сказать, что через месяц в магазинах не будет ничего? Что скоро танки выйдут на улицы? Что через полгода она не узнает цен на свои любимые сапоги?

— Да, — сказала я. — Будет хорошо.

Ира повернулась на другой бок и скоро задышала ровно. А я лежала и смотрела в потолок, слушая, как баба Маня шуршит на кухне, как за стеной играет музыка, как где-то далеко лает собака.

Я тоже легла, отвернулась к стене. Завтра будет новый день, я обязательно что-нибудь придумаю.

***

Я стояла за прилавком, перебирала сумки и думала. Думать за прилавком было удобно. Руки делали свое дело, раскладывали товар, поправляли ряды кошельков, портмоне и косметичек, протирали пыль с сумок, а голова была свободна. Покупателей в утренний час пока было немного, несколько женщин прошли к Зине за рубашками, пара мужчин задержалась у Зафара, пара подошла ко мне, рассматривая ремни. Я была одна со своими мыслями, и мысли эти были тяжелыми.

Я знала, что будет. Знала, что через два месяца на улицы Москвы выйдут танки. Знала, что Советский Союз, эта огромная страна, в которой я теперь жила, перестанет существовать до нового года. Знала, что цены взлетят так, что люди будут хвататься за сердца. И ничего не могла с этим поделать. Но я могла подготовиться. Могла придумать, как выжить в этом новом мире. Вопрос был только в том, как именно.

Я взяла в руки сумку, коричневую, из хорошего кожзама, с длинным ремнем, и задумалась. Чем я могу зарабатывать? Чем я буду кормить себя через год, через два, через пять? Что я умею, что знаю, что могу?

Первое, что приходило в голову, это торговля. Я уже работала на рынке, уже знала, как продавать, уже имела доверие Марьям и Ахмеда. Их точка с сумками приносила стабильный доход, не такой, чтобы разбогатеть, но чтобы не голодать. И это было уже немало.

Но я понимала, что через год все изменится. Рубль рухнет. То, что стоит сегодня сто рублей, завтра будет стоить тысячу. Деньги будут таять на глазах. И единственный способ сохранить хоть что-то , это превращать рубли в товар. В товар, который не портится, который всегда нужен, который можно продать, когда цены взлетят.

Я смотрела на свои сумки и думала, что вот это хороший товар. Кожзам, крепкие швы, модные фасоны. Женщины будут покупать сумки даже в кризис. Потому что сумка , это не просто вещь. Это часть образа. Это возможность чувствовать себя красивой, когда вокруг все рушится.

Но сумки, это не все. Людям нужна одежда. Джинсы, куртки, кроссовки, то, что носят каждый день. Не вечерние платья, не туфли на каблуке, а практичные вещи, которые не выходят из моды. Детская одежда, особенно. Дети растут быстро, и родители будут хотеть покупать своим детям новое, даже если сами будут донашивать старое. Не все захотят надеть на ребенка чью то одежду, которую им отдали родственники или знакомые, лети которых уже выросли из этой одежды.

Я вспомнила, как в моем времени мама рассказывала, что в девяностые самым ходовым товаром была импортная одежда. Польские куртки, турецкие джинсы, китайские кроссовки. Все это продавалось как горячие пирожки. Те, кто вовремя сориентировался, смогли подняться.

Но у меня не было денег, чтобы закупить товар оптом. У меня не было связей, чтобы договориться с поставщиками. У меня было только мое место за прилавком и доверие Марьям.

Я посмотрела в сторону овощных рядов, где хозяйничал Ахмед. Вот у кого были связи. Вот у кого были деньги и возможности. Если я смогу убедить его, что нужно закупать не только скоропортящиеся овощи и фрукты, но и то, что можно хранить долго... Но как? Сказать: «Ахмед, я знаю, что будет кризис»? Он рассмеется. Или хуже, подумает, что я сумасшедшая. Нет. Нужно действовать иначе. Нужно показывать результат. Как с сумками, как с посудой у Лены. Сделать так, чтобы мой пример заработал, и тогда люди сами спросят: «Как ты это делаешь?».

Я переложила косметички на верхнюю полку : розовые с розовыми, красные с красными , и задумалась о другом.

Образование. В моем времени я собиралась поступать в университет. Здесь, в 1991 году, эта мысль казалась почти смешной. Какое образование, когда мир рушится? Но я знала, что знания это то, что никто не отнимет. Даже в самые лихие годы, даже когда нет денег и работы, ты остаешься с тем, что знаешь.

Что я знала? Я знала английский. Не идеально, но достаточно, чтобы говорить, читать, понимать. В моем времени английский был обязательным в школе, и я занималась с репетитором, готовясь к ЕГЭ, ездила в языковые лагеря, где мы разговаривали с носителями языка. Здесь, в 1991-м, знание иностранного языка на том уровне, что был у меня, это было редкостью. А через несколько лет, когда широко откроются границы, когда начнут приезжать иностранцы, это станет золотым билетом. Переводчики, гиды, секретари со знанием языка , все они будут востребованы.

Я могла бы пойти на курсы для корочки здесь. Или просто продолжить заниматься сама, благо, в моей голове было столько слов и правил, что хватило бы на несколько лет. Но пока я не видела в этом смысла. Сейчас мне нужно было выжить. Английский подождет.

Я вспомнила еще об одном. О том, что в девяностые люди будут искать не только товары, но и информацию. Те, кто умеет считать, кто понимает рынок, кто может предсказать цены, они будут на вес золота. Я не была экономистом, но я знала, что будет. Я знала даты, знала события, знала, когда что подорожает, а когда подешевеет. Это знание было моей силой. Но как его использовать? Ответа на это вопрос я пока не находила.

Я не могла выйти на площадь и кричать: «Слушайте меня, я знаю будущее!» Меня бы не поняли. Или поняли бы, но не так, как нужно. Время было странное, люди верили во что угодно — в гороскопы, в экстрасенсов, в политиков. Но верить девчонке без роду без племени? Вряд ли. Да и если честно, то эта идея мне с каждым днем казалась все более и более бредовой. Мне нужно выплать самой, а те кто рядом,пусть плывут рядом или не мешают.

Значит, нужно действовать тихо. Через тех, кто мне доверяет. Через Ахмеда, через Марьям, через любых знакомых. Смотреть, слушать, запоминать и действовать.

Я поправила комплект, голубая сумка с голубой косметичкой, и подумала о том, что еще может пригодиться.

Косметика. В моем времени я читала, что в девяностые самым ходовым товаром была импортная косметика. Помады, тени, лаки для волос, все это продавалось как горячие пирожки. Женщины были готовы отдавать последние деньги за красивую помаду, за духи, за блеск для губ. Потому что когда мир рушится, хочется чувствовать себя красивой. Хочется маленькой радости, глотка воздуха, кусочка нормальной жизни.

У меня не было доступа к импортной косметике. Но у меня был загран паспорт. Если можно было бы наладить поставки... Я представила, как на месте этих сумок появляются ряды помад, теней, комплектов бижутерии. Как женщины выстраиваются в очередь, чтобы купить французскую тушь или польскую пудру. Это было золотое дно. Настоящее золотое дно.

Я улыбнулась своим мыслям и тут же одернула себя. Не сейчас. Сначала нужно пережить путч, потом распад, потом либерализацию цен. А потом уже думать о косметике. И вообще, сейчас у меня на это нет денег. Мне еще нужно как то отдать жить, пока я не выплачу весь долг Марьям.

Я пересчитала выручку: утро было небогатым, всего тридцать рублей , и задумалась об еще одном вопросе. О связях.

В девяностые побеждал не тот, кто умнее, а тот, у кого больше связей. Я это знала из фильмов, из рассказов мамы, из книг. Блатные, бандиты, менты ,все они были частью этой новой жизни. Но у меня не было связей. Я была никем. Сирота из Саратова, продавщица на рынке.

Но связи можно было создавать. Я уже начала. Ахмед, Марьям, Лена, Филипп Абрамович, все это были люди, которые знали меня, доверяли мне, обращались ко мне за помощью. И это было ценнее денег.

Филипп Абрамович, например, хвастался, что знал пол-Москвы. Знаменитости, блатные, чиновники, все они проходили через его объектив. Если хотя бы четверть из всех его слов будет правдой и если я смогу завоевать его доверие, он сможет открыть мне многие двери. Я уже сделала первый шаг ,он помог мне с фотографиями, и я заплатила, не торгуясь. Это было правильно. Теперь он знал, что со мной можно иметь дело.

Ахмед, человек с большими связями на Кавказе и в Средней Азии. Через него можно было достать любой товар, любую информацию. Я работала на его женщину, и он видел, что я не подвела. Это было начало.

Даже баба Маня, со всей своей суетливостью, знала всех соседей, всех продавщиц в магазине, всех старушек на лавочке. Ее сеть была не такой широкой, но она была глубокой. Она знала тех, кто поможет в трудную минуту, кто даст взаймы, кто подскажет, где что купить. Я помогала ей с Филиппом Абрамовичем, с уборкой, с готовкой. Она знала, что на меня можно положиться.

Я посмотрела на проходящих мимо людей. Женщина с авоськой, мужчина с газетой, девушка с огромным начесом. Каждый из них мог стать частью моей сети. Каждый из них мог помочь или получить помощь. Вопрос был только в том, как к ним подойти.

Я вспомнила, как в моем времени читала про нетворкинг. Это было модное слово, которое означало умение заводить полезные знакомства. Тогда мне казалось, что это про бизнес-ланчи и светские мероприятия. Теперь я понимала, что это про другое. Про умение быть нужным. Про умение помогать. Про умение не проходить мимо, когда кто-то нуждается в помощи.

Я помогла Лене с посудой, и она принесла мне лишние пять рублей и сказала, что будет обращаться еще. Я помогла Марьям с палаткой, и она доверила мне кассу. Я пришла Филиппу Абрамовичу с деньгами, и он сделал мне фотографии и документы, не задавая лишних вопросов. Это и был нетворкинг. Не бизнес-ланчи, а обычные человеческие отношения.

Я переложила сумки на прилавке, выстроив их в радугу, от красного к фиолетовому, и подумала о том, что еще может пригодиться в будущем. Как можно подготовится к неизбежному, что скоро лавиной сомнет все на своем пути. Я не могу этому противостоять, но я могу переждать подготовленной, что бы потом, мелкими шажками двигаться к своему обеспеченному будущему. Я не хочу жить в одной комнате с соседкой, я хочу свою квартиру, машину. Красивую одежду, вкусную еду. Я где то слышала, что когда рушится одна империя, и создается другая, то можно хорошо заработать, и я не собиралась сидеть сложа руки.

Глава 19. Уроки английского

Утро на рынке начиналось одинаково. Я раскладывала сумки, протирала пыль, проверяла, все ли на месте. Марьям пока еще приезжала к обеду, проверяла , все ли в порядку и уезжала, а потом я уже сама торговала до вечера. Потом, ужин, разговоры с Ирой, сон. И так каждый день.

Но сегодня что-то было не так. С самого утра воздух казался другим — легче, что ли. Солнце пробивалось сквозь тучи, и даже старые палатки, казалось, сияли новыми красками.

Я уже закончила раскладывать товар и сидела за прилавком, перебирая косметички. Вдруг откуда то неподалеку, наверное рядом с центральным рядом, зазвучала музыка. Наверное кто-то из продавцов включил магнитофон на полную мощность.

Это была Мадонна.

Я узнала песню сразу. «Like a Virgin» — хит восьмидесятых, который в моем времени считался классикой. Здесь, в 1991-м, он звучал свежо и дерзко. Голос певицы разносился по рядам, и даже продавцы, обычно занятые своими делами, на мгновение замерли.

— Ой, — сказала Зина, продавщица из соседнего ряда. Она стояла у своего прилавка, подперев щеку рукой, и задумчиво смотрела в сторону динамиков. — Очень мне нравится эта песня. Такая... задорная. Эх, знать бы еще, о чем она поет.

Я подняла голову. Зина смотрела по сторонам с надеждой и вопросом, как будто ожидая, что ей помогут.

Я замялась. В моем времени знание английского было обычным делом, школа, репетиторы, ЕГЭ. Но здесь, в 1991-м, английский знали далеко не все. Особенно на рынке, где главными были другие навыки, такие как уметь торговаться, считать сдачу, разбираться в людях.

Но я знала. Я помнила эту песню наизусть , когда-то, в школе, мы с подружками слушали Мадонну и переводили тексты, чтобы казаться круче.

— Ну, — начала я, стараясь вспомнить точные слова, — она поет о том, что раньше ее сердце было разбито, она боялась любви, боялась доверять. А потом встретила кого-то, кто изменил все. И теперь она чувствует себя как в первый раз, то есть чистой, невинной, почти святой.

Зина слушала, открыв рот.

— Ого, ты английский понимаешь! — сказала она, когда я закончила. — А с виду-то и не скажешь. Это где же ты так выучилась?

Я уже приготовила легенду. За эти недели я поняла, что лучше всего говорить некую полуправду, когда врешь немного, то и звучит все правдоподобнее.

— В школе была учительница, — сказала я, опуская глаза. — Старенькая уже, но очень умная. У нее муж был военный, они много ездили. Она сама в войну была переводчиком и с англичанами, и с американцами общалась. Даже на Кубе успела побывать, когда там… ну, вы знаете.

— Ого, — снова сказала Зина. — На Кубе!

— Да, — кивнула я. — Она нам и книги на английском приносила, и пластинки с пьесами ставила. И заставляла переводить. Я, честно говоря, не любила тогда. А сейчас готова сказать спасибо ей.

— Надо же, — покачала головой Зина. — А ты, Лидка, с виду тихоня, а вон оно как. Секретная ты наша.

Я улыбнулась, но внутри кольнуло. Каждый раз, когда я врала ,даже по мелочи, я чувствовала себя неловко. Но что мне оставалось? И потом я надеялась, что со временем, когда я еще более пообвыкнусь все встанет на свои места и я уже не буду бояться вот таких вот вопросов.

На том и порешили. Зина ушла к своему прилавку, напевая «Like a Virgin» на ломаном английском. Я вернулась к за свой прилавок.

Прошло несколько дней. Я уже забыла про тот разговор, когда Зина снова подошла ко мне.

— Лидка, — сказала она, протягивая какой-то свёрток. — Помоги, а? Завезли тут нам из Польши байковые рубашки, а инструкция по уходу на английском, уже не один покупатель поинтересовался, что же там такого пишут. А у меня глаза разбегаются, а сама я ни бум-бум.

Я развернула свёрток. Это была мужская рубашка — синяя, в клетку, из плотной ткани, похожей на фланель. К ней прилагался ярлычок, весь исписанный мелким шрифтом.

— Сейчас, — сказала я, пробегая глазами текст. — Здесь написано: «Стирать при температуре не выше сорока градусов. Не отбеливать. Не гладить. Сушить в расправленном виде, избегая прямых солнечных лучей».

— Ничего себе, — удивилась Зина. — А почему не гладить? Она же вся в складках будет.

— Ну, может, ткань такая, что следы от утюга останутся, — предположила я. — Или боится высокой температуры.

— Ладно, — Зина забрала рубашку. — Спасибо, Лидка. Выручила.

Она ушла, а я заметила, что Марьям, которая сидела на стуле и, казалось, дремала, смотрит на меня внимательно.

— Ты и английский знаешь? — спросила она.

— Немного, — ответила я. — В школе учили.

— Хорошая школа была, — сказала Марьям и снова закрыла глаза.

Я вздохнула с облегчением. Пронесло.

***

Еще через неделю Зина подошла ко мне снова. На этот раз вид у нее был озабоченный, даже деловой.

— Лидка, — сказала она, понижая голос. — У меня к тебе дело есть. Не для рынка, так сказать, личное.

— Какое? — спросила я, насторожившись.

— Племяшка у меня, — Зина оглянулась по сторонам, убедилась, что никто не подслушивает. — Марина. Хорошая девушка, красивая. Не дура, конечно, но… — она покрутила пальцем у виска, — недалекая. Но внешность у нее , конечно, закачаешься и с кого такая уродилась, красотка, непонятно. Ноги от ушей, волосы светлые, глаза голубые. Вот её и взяли на работу.

— Куда? — спросила я.

— В казино, — выдохнула Зина. — В первое рублевое казино в Москве. Ты слышала про такое? Ну или вон, возле метро большая афиша висит, ну с мужиком в смокинге. Так вот, туда ее и взяли.

Я кивнула. В моем времени казино были запрещены, но в девяностые они процветали. Первое рублевое казино открылось, кажется, в 1990 году, и это было место, где крутились большие деньги. Иностранцы, новые русские, бандиты, политики, все они играли, проигрывали, выигрывали, прожигали жизнь. Деньги там крутились, наверное, огромные.

— Там иностранцы бывают, — продолжала Зина. — Англичане, американцы, немцы. И с ними надо как-то объясняться. А Марина наша ни бум-бум. «Хеллоу» сказать может, и всё. Вот и вчера в гостях у их была, так она и обронила, что хорошо бы найти кого-нибудь, кто ее поднатаскает. Хотя бы пару фраз, чтобы знать хотя бы как отвечать правильно.

— И вы подумали на меня? — спросила я.

— А на кого? — Зина развела руками. — Ты у нас самая грамотная. Ирка вон говорит, что ты книжки читаешь, сама вижу, что по-английскому шаришь. Ну помоги, Лидка! Она заплатит, как хорошему репетитору. Полтора рубля за урок. Деньги-то не лишние для тебя.

Я задумалась. Полтора рубля — немного, но если заниматься пару раз в неделю, набежит. Потрачу их тогда на продукты. А мне сейчас каждая копейка дорога. К тому же, почему бы и нет? Я помню английский достаточно хорошо, спасибо школе, репетиторам и интернету, где я смотрела сериалы в оригинале.

— Ладно, — сказала я. — Пусть приходит. Или лучше будет, если я сама к ней приду.

— Сама приди, — быстро сказала Зина. — Она живет на Бабушкинской, в пятиэтажке в 5 минутах ходьбы от метро. Я адрес напишу. Только, Лидка, ты это... не обижай её, если что. Она хорошая, просто... ну, недалекая, наивная. Но добрая.

— Не обижу, — пообещала я.

***

На следующий день, после работы, я отправилась на свой первый урок.

Я доехала на метро до «Бабушкинской». Тогда это считалось окраиной. Но район оказался не таким страшным, как я ожидала. Чистые улицы, старые пятиэтажки, детские площадки. Во дворах пахло цветами, где-то играли дети.

Дом Марины стоял в глубине улицы, вдалеке от дорог, окруженный тополями. Пятиэтажка, серая, обшарпанная, с балконами, заваленными хламом. Я подошла к подъезду, , поднялась на второй этаж, нашла нужную квартиру и позвонила.

Дверь открылась не сразу. Сначала я услышала шаги, потом щелчок замка, и на пороге появилась она.

Марина была красивой. Именно так, как описывала Зина — ноги от ушей, волосы светлые, длинные, распущенные по плечам. Глаза голубые, большие, но смотрели они как-то наивно, без той искры, которая бывает у умных людей. Лицо кукольное: маленький носик пуговкой, пухлые губы, аккуратный подбородок. Одета она была в короткое ярко-красное платье , с блестками, которое больше подошло бы для вечеринки, чем для домашней встречи.

— Вы Лида? — спросила она, близоруко прищурившись.

— Да, — кивнула я. — Зина должна была рассказать, про меня.

— А, да, конечно, — она улыбнулась, и улыбка у нее была красивая, но какая-то дежурная. — Проходите.

Я вошла. Квартира оказалась маленькой, но чистой. Прихожая, кухня, две комнаты. Марина провела меня в свою комнату.

Комната девушки начала девяностых, это было нечто. Я остановилась на пороге и огляделась. Все здесь было так, как я себе представляла по фильмам, по рассказам, по старым фотографиям, которые видела в интернете.

На стенах висели постеры. «Modern Talking» — Томас Андерс и Дитер Болен, с их вечными улыбками и немыслимыми прическами. Сандра с её взбитыми рыжими волосами. «Кар-мен» — двое задумчивых мужчин в кожаных косухах и с банданами на голове. И, конечно, Мадонна, в том самом корсете, который все обсуждали.

На подоконнике стояла герань, несколько горшков, все в цвету. Рядом стопка каких то журналов, наверное заграничных, судя по ярким иллюстрациям и надписям на обложках.

В углу комнаты стоял разложенный диван, застеленный ярким покрывалом в крупный цветок. Рядом на тумбочке, стояла красивая кукла, одетая в модный джинсовый костюм. Наверное это была кукла Марины, а костюм она для нее сшила сама.

На полу лежал ковер, но не такой, как у бабы Мани с оленями, а с абстрактным узором, в красных и зеленых тонах. На стене напротив кровати висело маленькое зеркальце в рамочке, усыпанной поцелуйчиками от губной помады.

И пахло здесь по-особенному, цветочными дешевыми духами, пудрой и еще чем-то еще более сладким, карамельным.

— Нравится? — спросила Марина, заметив, что я рассматриваю её комнату.

— Очень, — честно сказала я. — Лучше, чем в кино.

Она усмехнулась, не поняв, наверное, что я имела в виду.

— Садись, — сказала она, указав на стул у стола. — Рассказывай, чему ты меня учить будешь.

Я села. Марина устроилась на кровати, поджав под себя ноги. Платье задралось, открывая длинные стройные ноги, но она, кажется, не замечала этого — или замечала, но не придавала значения.

— Ну, — начала я, — для начала расскажи, что ты уже знаешь.

— «Хеллоу», — сказала она. — «Гуд бай». «Тенк ю». И еще «хау мач», это значит сколько стоит. Этому меня научили на работе.

— Неплохо, — сказала я. — А дальше?

— А дальше — ничего особенного, ну посчитать еще до десяти смогу, стол, стул и солнце еще помню, — она вздохнула. — Я когда слышу, что иностранец говорит, у меня в голове сразу каша или какой-то гул образуется. Ничего не понимаю. А они смотрят на меня, ждут от меня какого-то действия. И я улыбаюсь и улыбаюсь, чтобы не обиделись, некоторые, видя, что от меня ничего не добъешься, отходят разочарованные. Но так нельзя, да? Я боюсь, что когда такие мои проколы станут слишком частыми, то меня просто выгонят. А мне эта работа нравится. Видела бы ты, как там красиво. И иностранцы попадаются очень щедрые. Я им улыбаюсь, а они мне в карман передника доллары суют, представляешь! Доллары. У меня уже сто пять долларов скопилось за месяц.

— Нельзя, — согласилась я, думая, что через несколько лет эти доллары взлетят в цене. — Нужно хотя бы несколько фраз выучить, чтобы отвечать на самые простые вопросы.

— Какие вопросы?

— Ну, «как тебя зовут», «откуда ты», «нравится ли тебе здесь работать». Примерно такое.

Марина наморщила лоб.

— А это сложно? Так отвечать? я же в школе плохо училась. Меня учителя к мальчикам отличникам специально подсаживали, чтобы я у них списывала и они мне помогали.

— Не очень, — сказала я. — Если запоминать по чуть-чуть.

Я достала из сумки тетрадку и ручку. Написала на первом листе: «My name is Marina». Прочитала вслух.

— Повтори, — сказала я.

— Май нэйм ис Марина, — повторила она, коверкая произношение.

— Не «ис», а «из», — поправила я. — «Из» должна быть короткая, как будто ты чихаешь.

Она засмеялась, попробовала снова. Получилось лучше.

— А теперь: «I am from Moscow».

— Ай эм фром Москву, — сказала она.

— Не «Москву», а «Москоу». Без «в».

Она нахмурилась, но повторила правильно.

— Умница, — похвалила я. — Теперь: «I like my job».

— Ай лайк май джоб, — сказала она, и на этот раз почти без ошибок.

— Отлично, — улыбнулась я. — Ты способная.

Марина засияла. Видно было, что похвала ей важна, может быть, даже важнее, чем сами знания.

— А теперь скажи всё вместе, — попросила я.

Она глубоко вздохнула, выпрямилась, как на экзамене, и произнесла:

— Май нэйм из Марина. Ай эм фром Москоу. Ай лайк май джоб.

— Ну как у меня получилось? Нормально, — взволнованно спросила она и сдула со лба свою белокурую прядь волос.

— Замечательно, — сказала я. — Запомнила? Я тебе эту тетрадку оставлю, будешь повторять по несколько раз в день, тогда сможешь это сказать без запинки.

— Кажется, да, — она улыбнулась. — А что дальше?

— Дальше будет вот такая фраза: «я работаю в казино». I work in a casino.

Она повторила. Потом еще раз. И еще.

Мы занимались около часа. Я написала для нее несколько простых фраз, которые могут пригодиться: «What is your name?», «Where are you from?», «Do you like Moscow?» Она записывала их в тетрадку своим крупным, не очень красивым почерком.

— Ну всё, — сказала я, когда время вышло. — На сегодня хватит.

— Спасибо, Лида, — сказала Марина. — Ты правда здорово объясняешь. Я думала, будет скучно, а тут даже было почти интересно.

— Тебе самой заниматься нужно будет каждый день, — сказала я. — Хотя бы по полчаса уделять. И повторять то, что выучила. Иначе забудешь. Можешь даже это делать в метро, по дороге на работу. Поняла?

— Я постараюсь, — она посмотрела на меня с благодарностью. — А ты... ты правда из Саратова?

— Правда, — кивнула я, хотя внутри кольнуло.

— А я думала, ты из Москвы. Говоришь правильно, без говорка. У нас в школе уборщица была, давно приехала из Саратова, но говорок у нее так и остался.

— Учительница хорошая была, — сказала я ту самую легенду про учительницу.

Марина кивнула, похоже, поверив.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Я тебе заплачу. Тетя Зина сказала, что ты берешь полтора рубля за урок.

— Да, договорились.

Она достала из тумбочки кошелек, отсчитала полтора рубля мелочью и протянула мне.

— Спасибо, — сказала я. — Послезавтра в это же время?

— Давай, — кивнула она. — Я буду ждать.

Я вышла на улицу. Вечерело, солнце садилось за крыши, и длинные тени ложились на асфальт. Я шла к метро и думала о том, как странно устроена жизнь. Еще несколько месяцев назад я сама была ученицей, каждый день зубрила английский, сдавала ЕГЭ, мечтала поступить на бюджет. А теперь я учительница. Учу красивую, но недалекую девушку, как правильно сказать «я люблю свою работу».

Ирония судьбы.

Я села в вагон метро, прислонилась к двери и закрыла глаза. Поезд мерно покачивал, убаюкивал. Где-то весело смеялась компания, кто-то читал газету, кто-то дремал. Обычный вечер в Москве 1991 года.

Завтра и послезавтра будет новый день. Я пойду на рынок, продам сумки, потом к Марине, на урок. А вечером домой, к бабе Мане, к Ире, к их разговорам и чаю.

Я открыла глаза и посмотрела на людей вокруг. Они не знали, что будет через месяц, через год, через десять лет. А я знала. И это знание было моей силой. Но сегодня я была просто Лидой. Продавщицей с Рижского рынка, которая знает английский. И учит красивых девушек говорить «I love my job».

Может быть, это и есть моя новая жизнь. Не та, которую я планировала, а та, которая случилась.

Я вышла из метро и быстрым шагом пошла домой.

Глава 20. Предложение

Утро на рынке началось как обычно. Я разложила сумки, протерла пыль, проверила, все ли на месте. Солнце светило в щели между тентами, и пылинки танцевали в воздухе, как маленькие золотые бабочки. Покупатели подходили, смотрели, покупали. День шел своим чередом.

Я уже привыкла к этому ритму. Встать в шесть, умыться холодной водой, пока баба Маня не заняла ванную, натянуть на себя рабочую одежду, быстренько проглотить чай с хлебом и маслом и выбежать из дома вместе с Ирой. Дорога на рынок стала привычной, я уже знала каждую трещину на асфальте, каждую скамейку, каждую бабушку с семечками, которая сидела у метро в одно и то же время. Рынок стал моим домом, моей крепостью, моим маленьким миром, где я была нужна и где меня ценили.

Но в обед Марьям не пришла.

Я сначала не обратила внимания, мало ли, задержалась, пробки, Ахмед занят. Но час прошел, второй, а ее все не было. Я стояла за прилавком одна, отпускала товар, принимала деньги, давала сдачу. Вроде бы справлялась, но внутри нарастало беспокойство. Что-то было не так. Я чувствовала это нутром, какое-то смутное, тревожное предчувствие, от которого сосало под ложечкой.

— Лидка, — окликнула меня Зина из соседнего ряда. Она подошла поближе и понизила голос до шепота. — Ты не знаешь, где Марьям сегодня приходила?

— Нет, — ответила я. — Не приехала сегодня. Может, задержалась?

— Какое задержалась, — Зина оглянулась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто. — В роддоме она, наверное. Слышала тут недавно, как они Марьям жаловалась, что больше не может терпеть, что ребенок ногами в ребра упирается, что она сейчас родит прямо здесь, на рынке. Ахмед успокаивал, воду носил, трясся над ней как курица над яйцом. А она только сильнее жаловалась.

— А когда родит, говорят это долго? — спросила я.

— Да кто ж знает, — пожала плечами Зина. — у всех по разному бывает. Может, сегодня ночью родит, может, завтра утром. Ты не бойся, Лидка. Я присмотрю за тобой, если что.

Я стояла, переваривая новость. Возможно, что Марьям в роддоме. Ребенок вот-вот родится. А я осталась одна на точке. Одна со всеми этими сумками, косметичками, покупателями, которые вечно торгуются и вечно недовольны. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя успокоиться. Я справлюсь. Я уже не та растерянная девчонка, которая приехала в Москву с палкой колбасы и бутылкой водки. Я научилась торговать. Я научилась улыбаться, даже когда хочется плакать. Я научилась считать сдачу в уме и не путаться в ценах.

— Да ты не бойся, — Зина похлопала меня по плечу, почувствовав, наверное, мое настроение. — Ты уже не первый день торгуешь, справишься. А если что, я рядом. Кричи. И я сразу прибегу.

— Спасибо, Зина, — сказала я.

— Да ладно, — махнула она рукой и ушла к своему прилавку.

День тянулся медленно. Я работала, улыбалась покупателям, отсчитывала сдачу, но мысли мои были далеко. Я представляла Марьям в роддоме, наверное, она кричит, или плачет, или смеется от счастья, что уже родила. Ахмед, наверное, мечется по коридору, курит одну сигарету за другой, не находя себе места. Я видела не его таким, он всегда был спокойным, невозмутимым, с этой легкой улыбкой на лице. Каким он становится, когда волнуется? Наверное, таким же, как все, бледным, растерянным, с дрожащими руками.

К вечеру я устала так, что еле держалась на ногах. За день я продала больше, чем обычно, может быть, потому, что работала одна и не отвлекалась на мелочи, осознавая свою ответственность. Выручка была хорошая, почти как в лучшие дни. Я пересчитала деньги дважды, положила в коробку и спрятала под прилавок.

На следующий день Марьям снова не было. Зато приехал Ахмед.

Я увидела его издали, он шел по ряду, слегка покачиваясь, но не от усталости, а от какой-то внутренней легкости. На лице его сияла улыбка, глаза блестели, и даже походка была другой, свободной, почти танцующей. Он был похож на мальчишку, который только что получил самый лучший подарок в своей жизни.

— Лида! — закричал он еще издали, размахивая руками. — Поздравляй!

— С чем? — спросила я, хотя уже догадывалась. Сердце забилось чаще, от радости за него, от облегчения, что все обошлось, от какого-то странного, почти материнского умиления.

— Дочь у меня! — он подошел к прилавку и, не стесняясь, обнял меня. Я почувствовала запах его одеколона, явно не дешевого, но приятного, и легкий запах табака. — Такая красавица, ты бы видела! Вся в Машу! Волосы черные, глаза синие, пальчики длинные, вот точно пианистка будет! А родилась три килограмма двести, пятьдесят три сантиметра! Хорошенькая! Врачи говорят, что здоровая, крепкая, даже кричала громче всех в палате.

— Поздравляю, Ахмед, — сказала я искренне. — Здоровья ей и счастья. Пусть растет умницей и красавицей.

— Спасибо, Лида, спасибо, — он вытер глаза — или слезы, или просто пыль попала. — Я сейчас быстрее в роддом, Марьям ждет. Она меня заждалась, наверное, уже ругается, что долго нет. Выручку заберу, палатку сама закрой, в общем все как обычно. Завтра приеду опять. А пока ты справишься?

— Справлюсь, — кивнула я. — Не волнуйтесь. Все будет хорошо.

— Умница, — он похлопал меня по плечу, забрал выручку и ушел, все так же слегка покачиваясь и улыбаясь. Я смотрела ему вслед и думала о том, что, наверное, нет ничего сильнее на свете, чем любовь к своему ребенку.

— Ну вот, — Зина снова возникла рядом, как будто ждала этого момента. — Теперь возьмут его бабоньки в оборот. Вот помяни мое слово, все приберут к рукам свои, вот увидишь.

— Какие бабоньки? — не поняла я, хотя уже догадывалась, о ком речь.

— Да все те же. Машка и вот дочь его, — Зина понизила голос до едва слышного шепота. — Вот поверь мне, если мужчина так полюбил дочь, то она из него веревки вот будет, вместе с мамашкой своей. Вот помяни мое слово. Подвинет она первую жену Ахмеда, ух и начнется же здесь представление.

— Может, и нет, — сказала я, хотя в душе понимала, что Зина, скорее всего, права. — Может, они как-то договорятся. Женщины же умные, они могут найти общий язык.

— Договорятся они, как же, — усмехнулась Зина, покачивая головой. — Женщины, когда дело касается мужа и детей, никогда не договариваются. Ты еще молодая, не знаешь. Вот вырастешь, все сама поймешь.

Она ушла, а я осталась с тяжелым сердцем. Неужели Зина права? Неужели это счастье, которое я видела на лице Ахмеда, омрачится семейными разборками, слезами и скандалами? Я не хотела в это верить. Мне хотелось думать, что любовь победит все, что Марьям и Зухра найдут общий язык, что ребенок станет не яблоком раздора, а мостиком между двумя женщинами. Но где-то глубоко внутри я знала, что так не бывает.

***

Следующие несколько дней я работала одна. Ахмед приезжал вечером, забирал выручку, иногда привозил сестру, женщину лет сорока, молчаливую и строгую. Она помогала раскладывать товар, но с покупателями не разговаривала, только смотрела на них тяжелым взглядом, от которого даже самые наглые покупатели начинали мяться и отводить глаза. Потом и она перестала приезжать. Говорили, что Ахмед отправил ее сидеть с ребенком, пока Марьям отдыхает и набирается сил.

Я привыкла быть одна. Привыкла и к Зине, которая постоянно подходила посудачить, и к Зафару, который приносил мне чай, и к покупателям, которые уже знали меня в лицо. Привыкла к тому, что в обеденный перерыв сажусь на стул, который раньше занимала Марьям, и смотрю на проходящих людей. Привыкла к тому, что вечером считаю выручку и закрываю палатку. Даже полюбила это чувство независимости, самостоятельности, когда ты сама себе хозяйка. Хотя знала, что это все мнимое.

А по вечерам я ездила к Марине.

Мы занимались уже вторую неделю. Она оказалась не такой безнадежной, как я думала сначала. Да, ей не хватало усидчивости, она постоянно отвлекалась, смотрела в окно, крутила в руках ручку, но память у нее была хорошая, и фразы она запоминала быстро. Мы учили приветствия, прощания, простые вопросы и ответы. Я объясняла ей, как правильно произносить звуки, которые в русском языке отсутствуют, как не путаться во временах, как строить простые предложения. Она старалась, и это было видно.

Но в тот вечер что-то было не так.

Я заметила это сразу, как только вошла в ее комнату.Казалось, что даже воздух был какой-то другой, напряженный, что ли. Марина сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на меня как-то странно, пристально, изучающе, как будто видела впервые. Глаза ее бегали, пальцы нервно теребили край покрывала.

— Привет, — сказала я, садясь на стул. — Готова заниматься?

— Да, — ответила она, но не двинулась с места. — Лида, а сколько тебе лет?

Вопрос застал меня врасплох. Я замерла, не зная, что ответить. По паспорту Лидии мне было девятнадцать. Но выглядела я моложе, и все это знали. Даже баба Маня как-то сказала, что я похожа на школьницу, которая сбежала из интерната.

— Девятнадцать, — сказала я наконец.

— Да? — Марина обрадовалась, и напряжение в комнате немного спало. — А я думала, лет семнадцать. Ну, тогда слушай.

Она встала с кровати, прошлась по комнате, остановилась у окна. За окном смеркалось, фонари еще не зажгли, и улица казалась серой и пустынной.

— Напарница моя по смене, Настя, домой в Тверь уехала. Что-то там у нее дома случилось, то ли мать заболела, то ли еще что. Неизвестно, когда она приедет, и приедет ли вообще. Говорят даже, что она там осталась, и уже нашла какую-то работу. Но может просто врут, я же не знаю, как это можно проверить. Об этом пока старший по смене не знает. А когда узнает, — она повернулась ко мне, — не сомневайся, приведет новенькую.

— И что в этом такого? — спросила я, не понимая, к чему она ведет.

— А то, — Марина подошла ко мне вплотную и села на корточки, заглядывая в глаза. — Я подумала, а может быть, ты хочешь в казино поработать?

У меня перехватило дыхание. Казино. То самое место, о котором она рассказывала. Где крутятся большие деньги, где иностранцы, где можно заработать в разы больше, чем на рынке. Место, о котором ходили легенды, и страшные, и заманчивые. И главное, где дают чаевые в долларах, который уже скоро стремительно поползет вверх.

— Я? — переспросила я глупо, хотя внутри уже все кричало «да».

— Ты, — кивнула Марина. — Девка ты, если присмотреться, очень даже ничего. Фигура у тебя хорошая, лицо симпатичное, глаза выразительные. Только одеваешься колхозно, — она поморщилась, оглядывая мою болотную ветровку, потертые брюки и необычные кроссовки. — У вас так в Саратове, что ли, ходят? Ужас. Прямо как из глухой деревни приехала.

Я промолчала. Она была права, одевалась я отвратительно. Все, что у меня было, это перешитые, перештопанные вещи с рынка, которые я носила уже не первый месяц. Даже футболка с котенком, которая была моей в другое время, ушла к Катюхе. Теперь у меня не было ничего, что можно было бы назвать красивым или хотя бы приличным.

— Но если тебя приодеть, — продолжала Марина, входя во вкус, на каблуки поставить, накрасить, причесать, то ты вообще будешь отпадно выглядеть. Язык ты знаешь, будешь мне и Ольке, подружке моей, помогать, если что. А то вдруг Серега приведет какую-нибудь фрю, которая будет выпендриваться, плохо работать и все нам испортит. А ты для меня уже своя, проверенная.

Она говорила быстро, жестикулируя, и я видела, что она уже все придумала, все решила, и теперь просто ждет моего согласия. Глаза ее горели, на щеках выступил румянец, она была вдохновлена своей идеей.

— А что, — сказала я осторожно, — я могла бы попробовать. Мне нужны деньги.

Я вспомнила те сто долларов, о которых она говорила. Сто долларов в месяц, в моем мире это было нормально, но здесь, в 1991-м, это была целая сумма. Не больше, чем я получала на рынке. Но больше, чем могла заработать где-либо еще. Сто долларов , был задел на будущее, это была свобода, независимость, возможность купить нормальную одежду, нормальную еду, нормальную жизнь.

— Но у мне нечего надеть, — добавила я. — Только вот это, что на мне.

— Это ничего, — махнула рукой Марина. — Приходи завтра, к восьми вечера. Я у своей подружки Ленки возьму тебе шмот. Да ты не волнуйся, она девчонка прикинутая. у нее таких вещей, что закачаешься. Вещей много, многое не носит, лежит без дела. Переоденешься, я тебя причешу и накрашу, и поедем.

— Поедем? — переспросила я. — Куда?

— В казино, конечно! — засмеялась Марина, и смех ее был звонким, почти детским. — Познакомлю тебя с нашими, покажу, что и как. Если понравишься, то и договоримся. Если нет, ну, не понравишься, так не судьбы. Обижаться не будешь?.

Я задумалась. С одной стороны, было страшно. Казино, это не рынок, не торговля сумками. Это другой мир, с другими правилами, другими людьми, другими рисками. Там могли быть бандиты, могла быть милиция, могло быть что угодно. Я слышала истории и страшные, и смешные. С другой стороны, я понимала, что это шанс. Шанс заработать деньги, шанс вырваться из нищеты в будущем, шанс наконец-то перестать считать каждую копейку и жить как человек.

— Хорошо, — сказала я. — Я приду.

— Отлично! — Марина захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте, как ребенок. — Я знала, что ты согласишься! Ты мировая девчонка, Лида! Все будет хорошо, вот увидишь. Я тебе все расскажу, все покажу. Ничего сложного нет, главное, улыбаться и знать пару фраз. А уж с твоим английским ты там королевой будешь.

Она снова села на кровать, взяла тетрадку и ручку.

— А теперь давай заниматься. Я хочу знать, как звучит «официантка, принесите счет, пожалуйста». А еще меня вчера иностранец спросил, сколько стоит виски, а я не поняла. Стыдно было.

Я улыбнулась, открыла тетрадку и написала: «Waiter, could you bring the bill, please?»

Марина повторила, коверкая произношение, но стараясь. Я поправила, объяснила, где сделать ударение, как смягчить звуки. Она повторила снова, уже лучше. Потом еще раз. еще лучше.

Мы занимались еще час. Я объясняла ей разницу между «fork» и «knife», между «glass» и «cup», между «red wine» и «white wine». Она записывала, повторяла, иногда ошибалась, но сдаваться не собиралась. Иногда она задавала глупые вопросы, иногда путала самые простые вещи, но я терпеливо объясняла, и постепенно у нее начало получаться.

Когда урок закончился, Марина протянула мне полтора рубля.

— Спасибо, — сказала я, пряча деньги в карман.

— Завтра в восемь? — спросила она.

— В восемь, — кивнула я.

— И, Лида... — она посмотрела на меня серьезно, и в глазах ее появилось что-то новое, теплота, забота. — Не бойся. Я рядом буду. Если что, то помогу. А если кто обидит ,я им покажу. Мы же девчонки, мы должны держаться вместе.

— Спасибо, — повторила я.

Я вышла на улицу. Вечерело, солнце садилось за крыши, и длинные тени ложились на асфальт. Небо было розовым на западе и темно-синим на востоке, где уже загорались первые звезды. Я шла к метро и думала о том, что жизнь моя снова поворачивает куда-то не туда. Или туда, я не знала.

Казино. Сто долларов в месяц чаевых. Новая одежда, новые люди, новая жизнь. Я боялась. Боялась неизвестности, боялась не справиться, боялась, что меня обманут или используют. Но я понимала, что не могу упустить этот шанс. Не могу оставаться на рынке до конца своих дней, мыть полы и торговать сумками за копейки. Я хотела большего. Я заслуживала большего.

Завтра в восемь я приду к Марине. Переоденусь, причешусь, накрашусь. И поеду в казино. Посмотрю, что это за место. Может быть, это будет начало чего-то нового. Может быть, это будет шанс. А может быть, это будет ошибкой.

Но я должна была попробовать.

Глава 21. Преображение

На следующий день я пришла к Марине ровно в восемь. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и я чувствовала себя так, будто собиралась не на примерку одежды, а на экзамен. Или на первое свидание. Или на что-то еще более важное, от чего зависела вся моя дальнейшая жизнь.

Я несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем нажать на кнопку звонка. В голове крутились мысли: а вдруг я не понравлюсь руководству? А вдруг вся эта затея с казино , это просто глупая фантазия Марины, и на самом деле девушку на это место уже нашли? А вдруг я зря тешу себя надеждами, и там не казино, а просто бордель, куда меня заманивают, как глупую школьницу? Но отступать было поздно. Я нажала на кнопку звонка.

Марина открыла дверь почти сразу, будто ждала меня у самого порога. На ней опять было короткое шелковое платье , черное , которое больше подошло бы для новогодней вечеринки, чем для домашнего вечера. Волосы ее были распущены и завиты в крупные локоны, на губах сияла ярко-красная помада, на глазах темно-зеленые тени, которые делали ее похожей на кошку. Она выглядела так, будто уже собралась на выход, хотя мы только начинали. Даже каблуки на ней уже были, черные лодочки на тонкой шпильке, которые делали ее выше меняна целую голову.

— Заходи, — сказала она, хватая меня за руку и втаскивая в квартиру. — Я уже все приготовила. Ленка вчера еще заезжала, взяла мой фен, а взамен привезла целый ворох всякой одежки, вот выбирай, что душе угодно. Я с ног сбилась, пока все это тащила сюда из конидора .

Она провела меня в свою комнату, и я замерла на пороге.

На кровати громоздилась гора одежды. Платья, юбки, блузки, брюки , все это лежало вперемешку, яркое, пестрое, блестящее. Это напомнило мне тот вечер в поезде, когда Катюха вывалила передо мной кучу забытых вещей и сказала: «Выбирай». Но тогда это было тряпье ,старое, поношенное, с дырками и пятнами, пахнущее чужой жизнью и чужими слезами. А здесь, как ни чтранго , но все было чистым, аккуратным и, судя по всему, совсем не дешевым. Пахло здесь по-другому , дорогой парфюмерией, свежей тканью и еще чем-то неуловимо праздничным.

Я подошла к кровати и начала перебирать. Шелк, шифон, хлопок, шерсть. Ткани переливались под светом настольной лампы, и руки мои дрожали , не от страха, а от волнения. Так много одежды. Так много возможностей. В моем мире, в 2025 году, я могла зайти в любой магазин и купить то, что хочу. Здесь, в 1991-м, каждая новая вещь была событием. Люди стояли в очередях за простыми колготками, даже если они были не по размеру, а тут целый ворох качественных и наверное импортных вещей.

— Смотри, смотри, — тараторила Марина, подбрасывая мне то одно, то другое. — Это платье из Италии, представляешь? Ленкин дядя привез. Он вообще челноком работает, в Турцию ездит, в Польшу, в Италию оворит, что хочет поехать . Говорит, там такие вещи , закачаешься. А это кофточка из Польши, говорят, там сейчас очень модно такое. А это юбка, вообще из Турции, мне кажется, что это настоящий шелк, не то, что у меня на платье , тут сразу видно на ощупь, что подделка, ну синтетика, то есть... В общем, дорогое все, не на рынке куплено. Только Ленка дает с возвратом , понимаешь , а фен у нее в залоге полежит . Это же тебе для впечатления нужно .

Я брала вещь за вещью, разглядывала, прикидывала, примеряла мысленно.Что- то мне большое было, что-то маленькое или слишком яркое, слишком бледное, фасон не тот, цвет не мой. Марина суетилась рядом, подавала советы, но я ее почти не слушала. Я искала что-то свое, то, что чувствовала кожей, то, что заставляло сердце биться чаще.

— Вот это примерь, — Марина сунула мне ярко-красное платье с глубоким вырезом. — Будешь как кинозвезда!

— Нет, — покачала я головой. — Не мое. Слишком пафосно.

— А это? — она подняла короткую кожаную юбку. — Сейчас все носят.

— Не мое, на мне это будет смотреться пошловато, — повторила я.

— Ну ты и привереда, — вздохнула Марина. — Ладно, ищи сама.

И нашла.

На самом дне вороха лежали черные брюки. Простые, без всяких вышивок и блесток, из мягкой, приятной на ощупь ткани, которая немного тянулась. Я взяла их в руки, повертела, приложила к себе. Ткань была плотной, но не грубой, и струилась в руках, как вода. Даже на вид они казались дорогими, хотя ни этикеток, ни каких-то особых примет на них не было.

— Примерь, — сказала Марина, и я, не стесняясь, стянула свои старые брюки и надела новые.

Они сели идеально. Обтянули бедра, подчеркнули талию, легли ровными стрелками вниз. Я посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Ноги стали длиннее, фигура , стройнее, даже осанка выпрямилась сама собой. Я повернулась боком , и осталась довольна увиденным, брюки сидели как влитые, не морщили, не тянули, не болтались там, где не надо.

— Ого, — сказала Марина, присвистнув. — А ты ничего, Лидка. Когда в нормальной одежде — совсем другой человек. Прямо модель с обложки.

Я улыбнулась, но в зеркало смотрела все еще с недоверием. Брюки , это только полдела. Нужно было подобрать еще что-то наверх. Я снова нырнула в ворох одежды и начала перебирать заново.

Блузки были слишком нарядными ,с рюшами, воланами, бантами. Слишком девчачьими, слишком кокетливыми. Платья же наоборот, слишком короткими, слишком открытыми. Свитера были либо теплыми или слишком толстыми и грубыми. Я уже начала отчаиваться, когда наткнулась на кофточку. Она лежала свернутая в трубочку, зажатая между двумя яркими платьями , оранжевым и зеленым, цвета хаки. Я вытащила ее и расправила.

Кофточка была из легкого вязаного трикотажа цвета сливочного масла , не белого, не кремового, а какого-то теплого, нежного, почти съедобного оттенка. В моем мире такой цвет называли «шампань» или «айвори», но здесь, в 1991-м, таких слов, наверное, никто не знал. Самая простецкая, без всяких вышивок и аппликаций, с треугольным вырезом и блестящими пуговицами , круглыми, золотистыми, слишком блестящими для такой скромной вещи. Но сами пуговицы были красивые , с гравировкой, как у дорогого ювелирного украшения.

Я надела ее поверх брюк, застегнула пуговицы и посмотрела в зеркало. Вырез открывал ключицы, пуговицы блестели, привлекая внимание. Что-то было не так. Что-то портило всю картину. Я вертелась так и эдак, но чувствовала , не то.

Пуговицы. Они были слишком нарядными, слишком броскими. Они кричали: «Посмотри на меня!» ,в то время как сама кофточка должна была шептать. Они притягивали взгляд, отвлекали от лица, от глаз, от всего остального.

Я расстегнула пуговицы, сняла кофточку, вывернула ее наизнанку и надела снова. Задом наперед.

Марина охнула.

Треугольный вырез оказался на спине — не глубокий, не вызывающий, а скромный, почти целомудренный, но от этого еще более интересный. Кофточка приобрела легкий объем, немного мешковатости, которая смотрелась элегантно, а не неряшливо. Пуговицы спрятались на спине, где их не было видно, и теперь ничто не отвлекало от мягкой линии плеч, изгиба шеи, ключиц, которые выигрышно подчеркивал этот неожиданный вырез спереди. Ткань легла красивыми складками, и вся фигура стала выглядеть как-то по-новому — женственнее, интереснее.

— Ух ты, — выдохнула Марина. — А у тебя, оказывается, и стиль есть. Я бы до такого не додумалась за всю жизнь.

— Просто пуговицы не нравятся, — сказала я, оправляя кофточку и разглаживая складки на животе. — Слишком блестят. А так , и кофточка хороша, и пуговицы спрятаны, и вырез интересный получился.

— Ну, ты даешь, — покачала головой Марина, разглядывая меня с восхищением. — Ладно, теперь макияж. Это я люблю. Это мое.

Мы сели перед зеркалом за журнальный столик, маленький, заваленный баночками, коробочками, кисточками. Марина подвинула ко мне свое сокровище , косметичку, полную всякого добра, которое в моем мире стоило бы копейки, а здесь было на вес золота. Тени, помады, карандаши, туши , все иностранное, наверное польское , с непонятными надписями, но явно дорогое.

— У меня есть тональный крем, — сказала она, выкладывая на стол баночку. — Французский. Ленка говорит, что аж Парижа. И пудра, итальянская. И тени польские. И тушь , смотри, тоже французская. И помада и блеск из Польши . Бери, что нужно. Только аккуратно, это все дорогое.

Я взяла тональный крем и начала наносить. Я делала это автоматически, почти не глядя, руки помнили все движения еще с того времени, когда я, пятнадцатилетняя, смотрела обучающие ролики в интернете и повторяла за визажистами. Сначала база , легкий увлажняющий крем, которого у Марины, конечно, не было, так что я обошлась просто детским кремом. Потом корректор лучше бы нанести , что бы высветлить под глазами, скрыть синяки, которых после недосыпа было хоть отбавляй, но я просто смешала крем и тональник. Потом тональный крем тонким слоем, растушевывая по массажным линиям.

Контуринг, это вообще штука простая, когда знаешь, куда наносить светлое, а куда темное. Я тенями высветлила середину лба, под глазами, над верхней губой. Затемнила скулы, линию челюсти, крылья носа. Марина смотрела на меня, раскрыв рот, и не произносила ни слова.

— Ты где этому научилась? — спросила она наконец шепотом, как будто боялась спугнуть.

— В школе, — усмехнулась я. — Подружки научили. У нас в классе все девчонки так красились.

В школе. В моей школе, где были интернет и ютуб, где любая девчонка могла найти уроки макияжа на любой вкус. Но Марине не нужно было знать этого. Пусть думает, что в Саратове такие чудеса.

— В школе, — повторила она задумчиво. — А у нас в школе никто так не умел. Мы просто тональник мазали ровным слоем и губы красили. А ты... ты как художник.

Закончив с тоном, я взялась за глаза. Смоки айз , это вообще классика, которая работает всегда, при любом освещении, при любом типе лица. Я нанесла светлые тени на внутренний уголок века, золотистые , на середину, темно-коричневые , на внешний угол. Растушевала границы, чтобы не было резких переходов. Добавила мерцающие тени на центр века , и глаза сразу засияли, стали больше, выразительнее.

Потом подводка карандашом. Тонкая стрелка, почти незаметная, только слегка удлиняющая разрез глаз. Я не любила толстые стрелки — они делали взгляд тяжелым, вульгарным. А тонкие , придавали загадочность, глубину.

Тушь. Два слоя. Ресницы стали длинными и пушистыми, как кукольные.

— Ты как Клаудия Шиффер , — выдохнула Марина. — Честное слово. Только волосы и глаза темнее . а из далека, ну точно!

Я усмехнулась. До Клаудии Шиффер или Синди Кроуфорд мне было далеко, но лесть была приятной. В зеркале действительно отражалась красивая девушка , уверенная, яркая, с выразительными глазами и точеными скулами.

Губы я накрасила розовой помадой , не яркой, не бледной, а такой, чтобы они казались пухлыми и сочными. Сверху нанесла чуть-чуть блеска , ровно столько, чтобы они блестели, но не выглядели мокрыми. Проверила, не размажется ли, промокнула салфеткой.

Закончив, я посмотрела в зеркало.

Оттуда на меня смотрела незнакомка. Та же форма лица, те же глаза, тот же нос, который зажил после перелома и стал будто тоньше, изящнее. Но что-то изменилось. Я выглядела старше, увереннее, красивее. Я выглядела так, как должна выглядеть девушка, которая собирается покорять мир. Не та растерянная девочка, что приехала в Москву с палкой колбасы и бутылкой водки. А Женщина мне не знакомая.

— Лидка, — Марина сидела, подперев щеку рукой, и смотрела на меня с восторгом. — Ты просто суперзвезда. Научишь меня так же? Пожалуйста. Я все сделаю. Я тебе денег заплачу. Или помогу чем-нибудь. Только научи.

— Конечно, — сказала я. — В следующий раз. Принесешь еще свою косметику, я покажу.

Она просияла, схватила меня за руку и потащила к выходу.

— Пошли, пошли, а то опоздаем. У нас сегодня смена с десяти, а уже полдесятого. Серега, старший, не любит, когда опаздывают. Он строгий, но справедливый.

Я надела вторые туфли марины , на высоких каблуках.Мы вышли из подъезда. Вечер был теплым, летним, хотя еще недавно долго шел ливень . Небо было чистым, белыми облачным, и полная луна уже висела над крышами, как огромный фонарь.

Я ожидала, что Марина направится в сторону метро , как я всегда делала. Но она повернула в противоположную сторону, к дороге, и подняла руку, голосуя проезжающим машинам. Ее жест был уверенным, почти профессиональным, рука вверх, ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты.

— Ты чего? — спросила я, не понимая. — Метро в другой стороне. До Ленинского на метро быстрее.

— А я на попутках езжу, — сказала Марина как само собой разумеющееся. — Всегда так. И быстрее, и приятнее. В метро толкучка, душно, еще и пристать могут, а в машине комфорт. Да и знакомства полезные можно завести. Понимаешь меня да?

— Но это же опасно, — вырвалось у меня. — Незнакомые люди, мало ли... Маньяки всякие. Насильники.

— Лида, — она посмотрела на меня с усмешкой, ты в Москве живешь или в деревне? Тут все так ездят. Не бойся, я знаю, к кому можно садиться, а кому нет. Главное ,не садиться к пьяным и к тем, у кого машина грязная. И если водитель один , то лучше на заднее сиденье. А если с пассажирами , то лучше вообще не разговаривать, а отойти.

Я хотела возразить, сказать, что это безрассудство, что она рискует, что в 1991 году на дорогах всякое бывает, что в новостях каждый день передают про ограбления и убийства. Но я промолчала. Потому что поняла: в этом мире, в этой стране, в это время попутки были нормой. Люди доверяли друг другу , или делали вид, что доверяют. И это было частью жизни, которую я должна была принять, если хотела здесь выжить.

— Смотри, — сказала Марина, кивая на приближающиеся фары. — Сейчас поймаем.

Первая машина , старенький «Москвич» синего цвета , остановилась почти сразу. За рулем сидел мужчина лет сорока, с усами и в кепке, курящий сигарету без фильтра. Он оглядел нас с Мариной, задержал взгляд на мне чуть дольше, чем следовало, и кивнул:

— Садитесь, девушки. Куда едете? Подброшу.

— На Ленинский проспект, — сказала Марина, открывая заднюю дверь и подталкивая меня внутрь. — К самому центру, два рубля.

— Садитесь, — повторил он, выбрасывая окурок в окно. — Мне как раз по пути.

Мы сели. Машина была старой, обшарпанной, с запахом бензина и дешевых сигарет. На приборной панели лежали какие-то бумаги, на зеркале заднего вида висели пластмассовые разноцветные бусы. Но она ехала, и это было главное.

Водитель включил радио, и оттуда заиграла какая-то песня тягучая и грустная песня. Марина всю дорогу щебетала о работе, о подружках, о том, какие у них будут выходные, о том, что Серега обещал премию, если выполнить план. Я молчала, смотрела в окно и думала о том, как быстро меняется моя жизнь.

Еще утром я торговала сумками на рынке, раскладывала товар, улыбалась покупателям, считала сдачу. А вечером еду на попутках в казино, переодетая в чужую одежду, с макияжем, который могла бы нарисовать только в 2025 году, с надеждой на новую жизнь.

Машина остановилась у большого здания на Ленинском, 88. Марина поблагодарила водителя, отдав деньги и чмокнув его в щеку , он довольно улыбнулся, обнажив золотой зуб, и мы вышли.

Здание было старым, с лепниной и высокими дверями. Над входом горела неоновая вывеска , «КЛУБ N». Я слышала это название. Первое рублевое казино в Москве. Место, где крутятся большие деньги. Место, куда простым смертным вход заказан.

— Ну что, — сказала Марина, беря меня под руку. — Готова?

Я посмотрела на дверь. За ней была неизвестность. За ней была новая жизнь , или очередное разочарование. Но я была готова. Я не могла отступать.

— Готова, — сказала я.

Мы вошли.

Глава 22. Красные двери

Марина толкнула красные двери, и мы вошли.

Я ожидала чего-то другого. Честно говоря, я готовилась к позолоте, к хрустальным люстрам, к мраморным полам и коврам с длинным ворсом, в которых тонут ноги. В моем мире казино показывали в фильмах именно такими , помпезными, кричащими, с чувством собственного величия. «Казино» Мартина Скорсезе, «Одиннадцать друзей Оушена», старые фильмы про Джеймса Бонда, везде это были дворцы с золотыми унитазами и бриллиантовыми кранами. Здесь, в 1991-м, я думала, будет то же самое, только еще более нарочитое, потому что первые рублевые казино должны были демонстрировать богатство и успех новой России, показывать, что мы тоже не лыком шиты, что умеем жить красиво.

Но нет.

Все оказалось очень даже скромно. Даже слишком скромно для места, где крутятся такие огромные деньги. Я растерянно оглядывалась по сторонам, пытаясь найти хоть что-то, что соответствовало бы моим ожиданиям, но ничего не находила.

Помещение было просторным, но не огромным. Потолки высокие, но без лепнины. Стены были бежевые, матовые, без всякой вычурной отделки. На них висели картины , не абстракции, не портреты каких-то великих людей, а сцены на игорную тему: игроки за карточными столами, колесо рулетки, дамы в длинных платьях с бокалами шампанского, мужчины в строгих костюмах с сигарами. Все в приглушенных, благородных тонах , золотисто-коричневых, оливковых, терракотовых. Никакой вульгарной яркости, никаких кричаще ярких цветов, никаких неоновых огней. Художник, который их писал, явно знал толк в хорошем вкусе.

На стенах я увидела светильники. Не люстры, не канделябры, а небольшие бра с матовыми плафонами из матового стекла, которые давали мягкий, рассеянный свет. Свет был теплым, желтоватым, как от керосиновой лампы, и создавал уютную, почти домашнюю атмосферу. В углах расположились пальмы в кадках. Настоящие, живые, с широкими раскидистыми листьями, которые были с рост человека. Они добавляли помещению жизни и какой-то домашней легкости, хотя до дома было далеко.

Пол был покрыт ковролином, темно-синим, почти черным, с мелким геометрическим узором, который был заметен только при ярком свете. Ноги утопали в нем, шаги становились бесшумными. Я поняла, для чего это сделано, чтобы игроки не отвлекались на посторонние звуки, чтобы ничто не мешало им сосредоточиться на игре. Никаких цоканья каблуков, никакого шарканья обуви, только шуршание фишек и негромкие голоса.

Столов было немного. Стол для блэкджека — зеленое сукно, расчерченное на сектора, веера карт, которые раздавал крупье ловкими, отточенными движениями, жетоны разных цветов , красные, синие, зеленые, белые. Каждый цвет означал свой номинал, и игроки, делая ставки, с трепетом выбирали, сколько поставить. Один стол для рулетки , колесо сбоку , а далее длинная дорожка для ставок, на которой были нанесены цифры от 0 до 36, крупье в строгом костюме, который запускал шарик и замирал вместе со всеми, ожидая, где тот остановится. И еще несколько столов для покера. Они стояли чуть поодаль, в отдельной зоне, отделенные от основного зала низкими перегородками из матового стекла. Там было еще тише, еще интимнее, наверное потому что покер не терпит суеты.

За столами сидели люди. В основном мужчины, в костюмах, при галстуках, некоторые с сигарами. Женщин было мало, и те либо сидели рядом с мужчинами и были явно спутницы, либо сидели за стойкой бара, либо были официантками. Никто не кричал, не ругался, не бил кулаком по столу. Все было чинно, благородно, почти скучно. Только иногда раздавался негромкий смех или короткое восклицание , значит кто-то выиграл, кто-то проиграл.

Я смотрела на это и не верила своим глазам. В моем мире, в 2025 году, я видела казино только в фильмах и в новостях ,там они выглядели совсем иначе. А здесь тишина, полумрак, шелест фишек, негромкие голоса, запах дорогого табака и хорошего парфюма. Как в библиотеке, только вместо книг были деньги.

— Нравится? — спросила Марина, заметив мой взгляд.

— Не ожидала, — честно ответила я. — Думала, будет... ну, помпезнее.

— Это днем так, — усмехнулась она. — А ночью тут бывает так зажигают, музыку включают, на фуршетах женщины в вечерних платьях ходят. Днем просто тихо ,мало кто играет. Все серьезные люди приходят после десяти. А в дневную смену в основном иностранцы попроще, туристы, всякая шушера.

Она взяла меня за руку и повела к стойке бара. Стойка была сделана из темного дерева, с инкрустацией, за ней стоял высокий стул, а на стуле сидел мужчина. Высокий, подтянутый, в строгом черном костюме и белой рубашке с золотыми запонками. На шее у него была черная бабочка, на груди , табличка с именем «Сергей». Волосы зачесаны назад, лицо гладко выбрито, глаза внимательные, цепкие. Взгляд у него был такой, что под ним хотелось выпрямиться и одернуть кофту.

— Сергей, — сказала Марина, — это Лида. Та самая, про которую я тебе говорила. Английский знает отлично. Трудолюбивая, ответственная. На рынке работает, сама себя обеспечивает. Сирота, между прочим. Я за нее ручаюсь.

Сергей посмотрел на меня. Внимательно, изучающе, но не как мужчина на женщину , а как топ-менеджер оценивает потенциального работника. Взгляд скользнул по лицу, по плечам, по рукам, по одежде, по обуви. Я выдержала этот взгляд, не опустив глаз. Внутри все дрожало, сердце колотилось где-то в груди гулкими ударами, но я заставила себя стоять прямо и смотреть спокойно. Я знала, что сейчас каждая мелочь имеет значение, как я стою, как смотрю, как дышу.

— Взгляд у тебя какой то странный, — сказал он. — Не московский. У москвичек он цепкий, а у тебя другой, спокойный.

— Я из Саратова, — ответила я. — Приехала недавно.

— Из Саратова, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то вроде уважения. — Далеко. И одна живешь?

— Одна.

— Родители?

— Умерли, — сказала я, и это была почти правда. В этом мире у меня действительно никого не было.

Он кивнул, как будто этот ответ его удовлетворил. Потом спросил:

— Где английский учила?

— В школе. Учительница у нас была старенькая, из бывших переводчиков. Она хорошо преподавала. Ставила нам пластинки с пьесами, заставляла переводить тексты песен. Мы даже спектакль на английском ставили , «Ромео и Джульетта», я играла Джульетту. Знаю ещё и второй язык немного немецкий. И совсем чуть–чуть корейский.

— Немецкий и корейский где выучила?

— На курсах немного, при Дворце культуры. Недалеко от дома был, я ходила два раза в неделю.

— Каких курсах? — переспросил он, и я поняла, что сейчас начнется проверка.

— Обычные курсы. Для желающих выучить язык. Там была хорошая программа и грамматика, и разговорная речь. Мы даже пластинки с немецкими песнями слушали.

Это была ложь, но красивая. В моем мире, в 2025 году, я действительно ходила на курсы ,но не немецкого, а корейского, с подругой Владой, которая сходила с ума по дорамам и манге. Корейский мне вряд ли пригодится здесь, в Москве 1991 года, но базовые знания немецкого у меня действительно были , в школе мы учили его с восьмого по девятый класс, и я помнила достаточно, чтобы объясниться на простые темы.

Сергей задумался. Потом сказал что-то по-английски ,быстро, с легким акцентом, который выдавал в нем выходца из Прибалтики.

— What do you think about Moscow? Do you like it here?

— I like Moscow very much, — ответила я. — It's a big and beautiful city. But sometimes it's hard to live here alone.

— And what do you do for living now? — продолжал он.

— I work at the Riga market. I sell bags and cosmetics. It's not much, but it helps me survive.

— Do you have any experience in customer service?

— Yes, I do. I've been working at the market for several months. I also helped my neighbor to rearrange her store, and her sales doubled.

Он задал еще пару вопросов о погоде, о политике, о том, что я думаю о последних событиях в стране. Я отвечала бегло, почти не задумываясь, хотя внутри все сжималось от страха. Я боялась сделать ошибку, боялась, что он заметит, что я не та, за кого себя выдаю.

— Неплохо, — сказал он наконец, переходя на русский. — Произношение хорошее. Акцент почти незаметный. Грамматика правильная. Словарный запас богатый. Где ты так научилась?

— Учительница тоже ставила нам пластинки с пьесами, — повторила я. — Мы слушали и повторяли. А еще я читала книги на английском. Она приносила нам из дома , у нее была целая библиотека.

Это была тоже почти правда , моя репетитор действительно включала мне фильмы в оригинале и давала книги. Но не только это. В моем мире, в 2025 году, я смотрела сериалы в оригинале, слушала подкасты, читала новости и блоггеров в инстаграмме, пока его не запретили. Английский был частью моей повседневной жизни. Но Сергею не нужно было знать этого.

— А немецкий? — спросил он, и я поняла, что сейчас будет проверка по второму языку.

— Mein Deutsch ist nicht so gut wie mein Englisch, aber ich kann mich verständigen, — сказала я, стараясь говорить без ошибок. — Wenn Sie langsam sprechen, verstehe ich fast alles.

Сергей улыбнулся , впервые с начала разговора. Улыбка у него была приятная, но сдержанная, как у человека, который не привык показывать эмоции.

— Достаточно, — сказал он. — Базовый уровень есть, и это уже хорошо. Иногда заходят немцы, австрийцы. Им приятно, когда с ними говорят на родном языке. Запомни пару фраз — «Willkommen im Клуб N», «Kann ich Ihnen helfen», «Möchten Sie etwas trinken». Этого хватит.

Я кивнула, мысленно повторяя фразы, чтобы не забыть.

Он жестом пригласил нас сесть за маленький столик у стены, где стояли бутылки с минеральной водой и стаканы. Мы сели. Марина взяла стакан и сделала глоток, я последовала ее примеру. Вода была холодной, с легким привкусом соли.

— Теперь слушай внимательно, — сказал Сергей, и голос его стал серьезным, почти строгим. Он подался вперед, положил руки на стол, и я почувствовала, что сейчас скажут нечто важное. — У нас тут серьезное заведение. Не какая-то подпольная малина, а официальное казино, легальное. Просто так сюда никто не приходит. Понимаешь?

Я кивнула.

— Марину взяли по знакомству, — продолжал он, кивнув в сторону подруги. — Но не только поэтому. Она преподает аэробику, следит за собой. У нее отличная фигура, она умеет себя подать, у нее правильная речь и хорошие манеры. Это важно. У нас все девушки с хорошей внешностью, поставленной речью и безупречным вкусом. Мы не берем с улицы.

Я удивленно посмотрела на Марину. Она преподает аэробику? Я ничего о ней не знала. А тут — аэробика. Надо же. В ней скрывалось то, о чем я даже не догадывалась.

— Не смотри так, — усмехнулась Марина. — Я в доме культуры работаю по утрам для детей , а по вечером для взрослых. Три раза в неделю. Группа женщин после сорока, они меня обожают. Там и познакомились с Сергеем , его тетя ходила ко мне на занятия. Сначала он просто забирал ее после тренировки, потом заходил, потом разговорились. Так я и попала сюда.

— Вот именно, — кивнул Сергей. — Наше заведение очень популярно. Сюда не может попасть любой желающий. Входной билет стоит сто рублей, и даже при этом у нас всегда полно народу. В основном мужчины , бизнесмены, политики, иностранцы, артисты. Есть постоянные клиенты, есть те, кто приезжает из других городов. У нас бывали даже депутаты.

Сто рублей. Я мысленно присвистнула. Это была бешеная сумма ,почти две недели моей зарплаты на рынке. И люди платили ее только за то, чтобы войти. А потом еще играли, проигрывали, выигрывали, снова играли. Иногда за ночь проигрывали суммы, на которые можно было купить машину.

— Поэтому, — Сергей посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его стал жестким, — у нас есть два главных правила. Запомни их раз и навсегда. От того, как ты их соблюдаешь, зависит, останешься ли ты у нас работать.

Я замерла, боясь пропустить хоть слово.

— Первое, — он поднял палец. — Ни к кому не приставать. Ни к игрокам, ни к коллегам. Это приличное заведение, а не бордель. Если кто-то из посетителей позволит себе лишнее, сразу зови меня или охрану. Разбираться буду я. Но и вы веди себя достойно. Никаких заигрываний, никаких намеков, никаких томных взглядов. Вы здесь работаете, а не развлекаетесь. Ты поняла?

— Да, — сказала я.

— Второе, — он поднял второй палец. — Что происходит внутри клуба, остается внутри клуба. Это касается всего. Игр, разговоров, проигрышей, выигрышей, личной жизни. Вы не имеете права обсуждать наших гостей с посторонними. Ни с друзьями, ни с родственниками, ни с соседями. Ни с кем. Если я узнаю, что кто-то болтает, — вылетите в тот же день. Как говорится , без выходного пособия, без рекомендаций. Просто исчезнете отсюда. Я ясно выражаюсь?

Я кивнула. Правила были разумными. В этом мире, где информация стоила дорого, а репутация , еще дороже, такие запреты были необходимостью. Я уже знала, как здесь бывает , одно неосторожное слово могло разрушить чью-то жизнь.

— Ты поняла? — спросил Сергей.

— Да, — сказала я.

— Повтори.

Я повторила. Слово в слово, как он сказал, не сбиваясь и не запинаясь. Он кивнул, довольный.

— Теперь про работу, — продолжал он, откидываясь на спинку стула. — Мы работаем в две смены. Первая смена — с семнадцати до десяти вечера. Вторая — с десяти вечера до четырех утра. График через день. Можно работать все двенадцать часов подряд, но тогда через два дня. Это для тех, кому нужны деньги позарез.

Я задумалась. Вторая смена с десяти до четырех. Это поздно, но не слишком. Я успею и на рынке поработать, и в казино. Рынок закрывается в восемь, потом я успею добраться до дома, переодеться и поехать на работу. Немного времени на сон, но я молодая, выдержу.

— Мне удобнее со второй, — сказала я. — С десяти до четырех. Потому что я еще работаю на рынке, днем.

Сергей махнул рукой.

— О, это нормально. У нас многие так. Вон Маринка тренирует по утрам, а вечером здесь. А некоторые девушки учатся на дневном , мы берем студенток. Так что не переживай. Главное , чтобы ты не опаздывала и не выходила из формы. Сон , это не проблема, выспишься в выходные.

— А что насчет формы? — спросила я.

— Форма, — Сергей оглядел меня еще раз, оценивая, как модель на показе. — Белая блузка. Строгая, не прозрачная, без кружев и рюшей. Никаких бантиков, никаких оборочек. Низ черный, лучше юбка, максимум на два пальца выше колена. Брюки тоже можно, но юбка предпочтительнее , так больше нравится нашим гостям. Туфли , черные, каблук не выше восьми сантиметров, чтобы вы могли быстро ходить, но не падали. Волосы , чтобы были убраны, или аккуратная прическа, никаких распущенных грив. Макияж , умеренный, но выразительный. И бабочку выдадим.

— Бабочку? — переспросила я.

— Да, — он кивнул в сторону зала. — Посмотри на девушек.

Я огляделась. Официантки , их было четыре , носили черные юбки, белые блузки и красные бабочки на шее. Бабочки были аккуратные, шелковые, с легким блеском. Мужчины-крупье и дилеры носили черные бабочки, строгие и деловые. Все выглядели элегантно, но не вызывающе, как и подобает в дорогом заведении.

— Красные ,для официанток, — пояснил Сергей. — Черные , для персонала за столами. У нас строгая иерархия, не путай. Если увижу, что кто-то перепутал, то оштрафую.

— Поняла, — кивнула я.

— И еще, — он достал из ящика стола несколько пластиковых табличек с именами. — У нас тут есть такая традиция. Каждая девушка может выбрать себе имя для работы. Не обязательно настоящее. Вот Марина, — он показал на нее, — так и есть Марина. Ей нравится ее имя. А вот Света, — он кивнул в сторону одной из официанток, — она представляется как Маргарита. Или Марго. Ей так больше нравится, говорит, что звучит благороднее.

Я задумалась. Настоящее имя , Лидия, было не моим. Оно принадлежало той девушке, чей паспорт я носила, чья фотография лежала в моей косметичке, чья сумочка теперь красовалась у Катюхи. Чей паспорт я украла в милицейском участке. Но и София, мое настоящее имя, здесь ничего не значило. Оно было из другого времени, из другой жизни.

— А ты как хочешь? — спросил Сергей.

Я посмотрела на него. На его строгий костюм, на его выдержанное лицо, на его внимательные глаза и внезапно усмехнулась.

— Анжелика, — сказала я. — Меня будут звать Анжелика.

Глава 23. Первый шаг.

Услышав имя Марина удивленно подняла брови. Сергей посмотрел на меня с интересом, чуть склонив голову набок.

— Красивое имя, — сказал он. — Французское. Анжелика — значит, ангельская. Будет запоминаться. Наши гости любят красивые имена.

Он достал чистую табличку, взял черный маркер явно иностранного производства и аккуратно, каллиграфическим почерком вывел: «Анжелика». Потом протянул мне.

— Держи. Послезавтра выходишь в смену Марины. Она тебе все покажет, познакомит с коллективом, объяснит что и где лежит . Если серьезные будут вопросы, то спрашивай у меня. Не стесняйся, лучше спросить сейчас, чем потом ошибаться.

— Спасибо, — сказала я, беря табличку.

Пластик был гладким, прохладным, и имя на нем казалось чужим. Анжелика. Я никогда не называла себя так. В моей прошлой жизни я была Софией, в этой Лидией. А теперь еще и Анжелика. Три имени. Три жизни. Одна на двоих.

Я вспомнила ту девушку , красивую, с темными волосами, собранными в пучок, с прямым носом и спокойными глазами. Которая упала с пирса в Ленинграде. Чью смерть списали на несчастный случай. Чью жизнь я теперь жила.

Я сжала табличку в руке и почувствовала, как пластик нагревается от тепла моих пальцев.

— итак, до послезавтра, — повторил Сергей. — К десяти. Не опаздывай. Форму приносишь с собой, а потом оставляешь здесь, в подсобке. Марина покажет.

Мы попрощались. Марина взяла меня под руку и повела к выходу.

— Анжелика? — спросила она, когда мы вышли на улицу. В ее голосе слышалось удивление. — Почему Анжелика?

Я пожала плечами.

— Красивое имя. И необычное. Запомнят. Фильм недавно смотрела, от туда оно.

— Запомнят, — согласилась она. — А я думала, ты будешь Лидой. Или, может быть, Лидией. Что-то простое, русское.

— Лида — это для рынка, — сказала я. — А здесь я хочу быть кем-то другим.

Марина посмотрела на меня, но ничего не сказала. Мы попрощались, и я одна пошла к метро.

По дороге я думала о том, что только что сделала. Я взяла себе имя мертвой девушки. Анжелика , та, чей паспорт я носила, чья сумочка была у Катюхи, чья фотография лежала в моей косметичке. Та, которая упала с пирса в Ленинграде. Та, чью смерть списали на несчастный случай. Та, чью жизнь я теперь жила.

Может быть, это был знак. Может быть, так я отдавала ей дань. Может быть, она смотрела на меня оттуда, сверху, и улыбалась. К может быть именно сейчас и происходит наше переплетение судеб.

— Анжелика, — повторила я про себя. — Меня там будут звать Анжелика.

Имя звучало красиво. Чуть-чуть чужое, но красивое. Как французские духи, как шелковое платье, как бриллиант в ухе. Я привыкну к нему. Я должна привыкнуть.

У меня не было выбора. В этом мире, в этом времени, в этой жизни я была Лидией для бабы Мани и Иры, Анжеликой для посетителей казино и для самой себя никем. Просто девушкой, которая пытается выжить.

***

Последние деньги , тридцать с небольшим рублей ,я потратила на белую рубашку и черную юбку. Рубашку нашла на рынке у тетки, подружки тети Зины, которая торговала уцененным и бракованным товаром , то, что никто не брал с других прилавков и висело месяцами, покрывалось пылью, продавщицы уже и не надеялась сбыть этот залежалый товар. И тогда его скупала за бесценок тетка Вера и продавала в своей палатке уцененных товаров, но с прибылью себе. Белая, с длинным рукавом, из плотного хлопка, который не мнется и не просвечивает даже на ярком свету. Идеально. Манжты рукавов были пришиты не правильно, что не давало даже нормально надеть эту блузку . но уже заранее знала, что рукава я отрежу, сделав рукав коротким. Тетка Вера запросила двадцать рублей, я сбила до пятнадцати , долго торговалась, показывала, что пуговица болтается, что шов на боку кривой, что в другом месте такую же можно взять за двенадцать. Она сдалась, но смотрела волком , видно было, что жалеет о скидке, но деваться некуда, товар залежался, был с явным браком и маленького размера.

Юбку купила у соседки Лены, той самой, с посудой, которой я помогала переставлять товар. Лена обрадовалась, что я пришла, угостила чаем с печеньем , песочным, рассыпчатым, почти домашним , пока ее соседка показала несколько вариантов. Я перемерила три, крутилась перед зеркалом, которое продавщица держала за прилавком для покупательниц. Выбрала черную, прямую, длиной чуть выше колена , на два пальца, как просил Сергей. Хорошая ткань, плотная, с легким блеском, как у дорогой костюмной ткани. Мне ее отдали за пятнадцать рублей, хотя на ценнике было двадцать пять. Та продавщица сказала: «Ты мне лучше сейчас совет дай, как мне эти костюмы развесить , и мы в расчете . Бери, не спорь». Я взяла, поблагодарила, помогла развесить костюмы.

Обувь дала Ира. Принесла из своей палатки, выложила на кровать. Босоножки черные, из толстых ремешков, переплетающихся на подъеме, как у танцовщиц из старых фильмов. Подошва мягкая, каблучок маленький, устойчивый, четыре сантиметра, не больше. Идеально для того, чтобы весь день ходить по залу и не устать. Но с браком , застежка была пришита не там, где надо, на левой туфле болталась, не застегивалась нормально. Металлическая пряжка сдвинута на полсантиметра, ремешок перекручен. — Возьми, — сказала Ира. — Все равно не продам, а так хорошие , себе бы с удовольствием взяла, а они мне малы. Так и лежат без дела. А тебе, может, подойдут. Только застежку перешей, там недолго.

Я взяла. Перешивать научилась еще с тех пор, как зашивала дырки на своих старых вещах, которые привезла из поезда. Те вещи давно уже лежали на дне сумки, ждали своего часа. Села на кровать, достала иголку, нитки , черные, в тон туфлям, чтобы не было заметно. Ира села рядом, смотрела, как я вдеваю нитку в иголку , получилось с первого раза, почти не глядя, автоматически.

— Лидка, — сказала она, — ты уверена, что это хорошая идея?

— Что именно? — спросила я, не поднимая головы, аккуратно прокалывая ремешок в нужном месте.

— Казино это твое. Я все думала — молчала, не лезла. Думала, может, одумаешься. Но теперь вижу, что нет. Теперь скажу.

Я отложила обувь и посмотрела на нее. Ира была серьезной , даже слишком, для нее, обычно легкой на подъем, вечно улыбающейся и подшучивающей. — Говори. Она вздохнула, покрутила в руках край покрывала. — Ты знаешь, что там будет твориться? — она понизила голос до шепота, хотя в комнате никого не было, кроме нас. Баба Маня смотрела телевизор в своей комнате, дверь была закрыта, слышны были только приглушенные голоса дикторов. — Разврат. Пьянство. Мужики эти , богатые, наглые, им все позволено. Девок они трогают, пристают. Я слышала истории. Страшные истории.

— Я там была, — возразила я. — Ничего такого не видела. Все чинно, благородно. Столы, картины, пальмы. Как в дорогом ресторане.

— Была, — кивнула Ира. — Один раз. Днем. А ты знаешь, что ночью там творится? Знаешь, что после двенадцати мужики пьют, теряют контроль? Проигрывают тысячи, срываются, орут. А девчонки эти... официантки... ты думаешь, они только разносят напитки?

— А что еще? — спросила я, хотя внутри уже все сжалось. Ира посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом сказала тихо, почти не разжимая губ: — Всякое бывает. Я знаю одну , она в ресторане в центре работала. Рассказывала, как мужики за юбки хватали, как деньги предлагали, чтобы она ушла с ними в туалет или на стоянку. А она отказывалась и ее уволили. Клиент на нее в отместку пожаловался , вот ему поверили, а ей нет.

Я молчала. Внутри что-то кольнуло , не то страх, не то сомнение, не то холодное предчувствие. Я представила себя на месте той девушки : отказываешь, а тебя выгоняют. Соглашаешься , и что потом? Как смотреть на себя в зеркало? — Но Сергей сказал... — начала я. — Ах, Сергей, — перебила Ира, махнув рукой. — Он что? Он мужик. Ему лишь бы клиенты были довольны, лишь бы выручка росла, лишь бы начальство не ругало. А ты девушка, ты одна в чужом городе, без родни, без знакомых. Кто за тебя заступится, если что?

Я не ответила. Потому что не знала, что сказать. В моем мире, в 2025 году, я бы позвонила маме, рассказала бы подружкам в чате, они бы поддержали, сказали бы, что делать. Здесь у меня никого не было. Ира была единственная, кто переживал, кто пытался меня остановить. И я это ценила.

— Я буду осторожна, — сказала я наконец, возвращаясь к шитью.

— Будь, — вздохнула она. — Но помни: я тебя предупредила. Если что, не говори, что не слышала.

Она встала, подошла к двери, выглянула в коридор , не идет ли баба Маня. Вернулась, села рядом.

— Бабе Мане не говори, — сказала она. — Она старая, не поймет. Скажет, что ты в развратницы подалась, выгонит в ту же минуту. И меня заодно, что пустила такую в дом. — Я и не собиралась, — ответила я. — Хорошо. — Ира помолчала, потом добавила: — Ты только аккуратнее. Если что , то сразу уходи. Не стесняйся, не думай о деньгах. Работа найдется. А здоровье и честь , не найдешь.

Я кивнула. Ира обняла меня , крепко, по-сестрински, так, что я почувствовала тепло ее тела и запах духов , дешевых, но приятных, с нотками жасмина. Потом она ушла на кухню, греметь посудой, ставить чайник.

Я осталась одна. Доделала застежку , пришила пряжку на нужное место, укрепила нитками в два слоя, чтобы не оторвалась. Примерила босоножки на обе ноги. Сидели идеально , не жали, не терли, не болтались. Застежка держалась крепко, почти незаметно, что перешита видео было только если присматриваться.

Повесила рубашку и юбку на плечики , те самые, деревянные, что дала Ира, убрала в шкаф, подальше от глаз бабы Мани. Завтра вечером надену.

***

Два дня пролетели как одно мгновение.

Работа на рынке отнимала все силы. Без Марьям было тяжелее ,я все время одна и за прилавком, и с товаром, и с покупателями, и с пересчетом денег. Никто не подменит, никто не поможет. Но были и плюсы. Ахмед приезжал за выручкой к вечеру, забирал деньги, и я могла уйти раньше ,иногда уже в семь, а не в восемь, как при Марьям. Это давало мне лишний час на сборы и на отдых. Целый час, который я могла потратить на себя.

В первый день я так устала, что, вернувшись домой, рухнула на кровать прямо в одежде и проспала до утра, даже не поужинав. Ира не будила, знала, что сил нет, что меня колотит от усталости и нервов.

Во второй день я взяла себя в руки. Пришла домой пораньше ,Ахмед забрал выручку в половине седьмого, я закрыла палатку и побежала домой. Быстро перекусила: картошкой с хлебом, запила чаем. Проверила одежду ,все ли на месте, не испачкалось ли, не помялось ли. Погладила рубашку и юбку. Утюг у бабы Мани был старый, чугунный, тяжелый, нагревался на плите. Я обожгла палец , дернулась, зашипела от боли, но виду не подала.

Ира помогала ,принесла свои черные колготки,новые. — На, — сказала. — У меня две пары. Одну отдаю.

— Спасибо, — я взяла, чувствуя ком в горле. Столько доброты от человека, которого знаю всего несколько месяцев.

— Не плачь, — усмехнулась она. — Еще заработаешь на свои. Будешь в шелках ходить, меня забудешь.

— Не забуду, — пообещала я.

Она улыбнулась, похлопала меня по плечу и вышла.

Я осталась одна перед зеркалом.

Позже, перед выходом, я стояла в нашей комнате и рассматривала себя. Рубашка сидела идеально — белая, строгая, подчеркивала талию, не топорщилась на груди, не собиралась складками на спине. Юбка ,черная, прямая, открывала колени ровно на два пальца, как просил Сергей, — я специально измерила шириной сложенных пальцев, чтобы точно. Босоножки , на маленьком каблучке, устойчивые, не скользят по ковролину.

Волосы собрала в низкий пучок, как учила мама: гладко, аккуратно, без выбивающихся прядей. Заколола шпильками, сбрызнула лаком , баллончик нашла в ванной, наверное, Ирин. Макияж сделала легкий ,тональный крем, чуть-чуть пудры, тени нейтральных оттенков, тушь, помада неяркая, розоватая. Ничего лишнего. В зеркале отражалась незнакомка , строгая, элегантная, взрослая. Не та девчонка, что приехала в Москву с палкой колбасы.

— Ты красивая, — сказала Ира, стоя в дверях и скрестив руки на груди.

— Спасибо, — ответила я. — Ты тоже.

Она усмехнулась, махнула рукой.

— Иди уже. Не опаздывай. И помни — я жду. И милицию зови, если надо. — Договорились, — сказала я. Я вышла.

*** В метро меня охватил мандраж. Руки дрожали, колени подкашивались, в голове шумело. Я села в вагон, прислонилась к двери, закрыла глаза. Поезд качался, мигали лампы, пахло железом, пылью и еще чем-то неуловимо дорожным ,усталостью, наверное.

Люди входили и выходили , уставшие, с сумками, с газетами, с детьми на руках. Обычный вечер в Москве. Обычные люди. Никто не знал, куда я еду. Никто не знал, кто я на самом деле. Для них я была просто девушка в черной юбке и белой блузке , одна из многих. Я достала из кармана табличку с именем «Анжелика». Пластик был гладким, прохладным, с острыми краями. Я провела пальцем по буквам, чувствуя каждую линию. Анжелика. Не Лидия. Не София. Анжелика.

Я вспомнила ту девушку с фотографии в паспорте, с темными волосами, собранными в пучок, с прямым носом и спокойными глазами. Которая упала с пирса в Ленинграде. Чью сумочку я украла в милиции. Чью жизнь я теперь жила.

— Прости, — прошептала я одними губами. — Но мне нужно. Ты меня простишь когда-нибудь, наверное.

Поезд подъезжал к моей станции. Я встала, поправила юбку , она чуть задралась, когда я сидела, одернула рубашку, проверила, не выбилась ли блузка из-под пояса. Выходя из вагона, чуть не споткнулась , каблук зацепился за край платформы, но я удержалась, выдохнула, пошла дальше.

Эскалатор поднимал меня наверх. Фонари горели тускло, небо было темным, звездным ,ни облачка, луна висела над крышами, как серебряная монета. Я шла по улице, считая шаги , четыреста двадцать от метро до дверей казино, ровно.

Вот знакомое здание. Вот красные двери. Я остановилась, перевела дух, прижала ладонь к груди ,сердце колотилось, как бешеное. Посмотрела на часы , половина десятого. Ровно. Не опоздала.

— Ну, — сказала я себе. — Первый шаг. Ты справишься. Ты справлялась и не с таким. Я толкнула дверь и вошла. Красные двери закрылись за мной с мягким, почти неслышным стуком, отрезая внешний мир. Я стояла в холле, смотрела на знакомые бежевые стены, на пальмы в кадках, на картины с игорными сценами , те же, что и в прошлый раз, те же игроки, те же дамы с бокалами. Все было как тогда , тихо, спокойно, почти скучно. Никто не кричал, не ругался, не бегал. Несколько игроков сидели за столами, крупье раздавали карты, официантки в красных бабочках разносили напитки на подносах. Шарик рулетки стучал по колесу , ритмично, успокаивающе.

— Анжелика? — услышала я голос.

Обернулась. Рядом стояла Марина — в такой же белой блузке и черной юбке, с красной бабочкой на шее. Волосы убраны, макияж ярче, чем у меня , тени красная помада, блеск. Она улыбалась.

— Пришла, — сказала она. — Молодец. Я знала, что не струсишь.

— Боялась, — призналась я. — До сих пор боюсь.

— Не бойся, — она взяла меня за руку. — Я рядом. Пойдем, покажу, что делать. Тут ничего сложного , улыбайся, разноси напитки, не лезь к игрокам, если они не просят. Все будет хорошо.

Я кивнула. Мы пошли по залу. Марина рассказывала , кто есть кто, что можно, что нельзя, куда ходить, куда не ходить. Я слушала, запоминала, кивала, старалась не пропустить ни слова. Но думала о другом.

Я переступила порог. Я сделала первый шаг. Куда он меня приведет , не знаю. Может, к успеху и деньгам. Может, к разочарованию и слезам. Может, к чему-то, о чем я даже не догадываюсь.

Но назад дороги нет. Только вперед.

Глава 24. Первые чаевые

Ровно в десять вечера я приступила к работе официанткой в "КЛУБЕ N". Не за прилавком с сумками на рынке, где пахло кожзамом и пылью. Я встала у маленького столика в углу зала, где стоял поднос, салфетки и графин с водой. Место было скромным, незаметным, но отсюда открывался обзор на весь зал, все столы, все игровые зоны, все входы и выходы. Марина показала мне это место, шепнув на ухо:

— Настоящие посетители только начинают прибывать. Сейчас будет скучно, но ты не расслабляйся. Всё самое интересное начинается после двенадцати.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Скучно, это хорошо. Скучно, это значит, что я успею привыкнуть, освоиться, не наделать глупостей. Но пальцы всё равно дрожали, когда я поправляла бабочку на шее.

Оказалось, что работать здесь легче, чем на рынке. Намного легче. Не нужно было торговаться, уговаривать, отсчитывать сдачу мелочью, следить, чтобы не украли. Не нужно было стоять на ногах с утра до вечера и в дождь и в солнце. Здесь было тепло, чисто и тихо. Нужно было просто улыбаться и носить напитки.

Несколько напитков входило в стоимость входного билета, в сто рублей, которые платил каждый посетитель. И оставалось только пройти в коридор, смежный с соседним рестораном, и принести оттуда необходимый напиток на подносе. Разливать ничего не нужно было, длинные ряды фужеров, стаканов и бокалов уже стояли на столе в том самом коридоре и ждали своего часа. Виски, коньяк, водка, джин, тоник, соки, минеральная вода, всё уже было готово. Фужеры блестели под светом ламп, стаканы были идеально чистыми, без единого развода. Нужно было только положить в стакан лёд из специального ведерка, серебряного, с тяжелой крышкой, и аккуратно поставить на поднос.

Я боялась, что не смогу удержать поднос, в моём мире я никогда не работала официанткой в таком заведении, только в кафе маминой подруги, но там подносы были большие, и мести их надо было двумя руками, а тут маленький, ажурный подносик, размером с тарелку. Но Марина показала хитрость: пока несёшь к клиенту, можно придерживать напиток свободной рукой. Не очень элегантно, зато надёжно. Никто не смотрит на руки, все смотрят на улыбку. Я попробовала пройти с пустым подносом туда-обратно, получилось. Потом с полным, тоже. Руки не дрожали, поднос не качался.

— Главное — не урони, — сказала Марина, смеясь. — А если уронишь , делай вид, что так и надо. Улыбайся и извиняйся. Клиенты любят, когда перед ними извиняются. И не забудь предложить замену за счёт заведения.

Я запомнила.

Самое сложное оказалось не в том, чтобы носить подносы. Самое сложное, это запомнить, кто уже выпил больше того, что входило в стоимость билета. Каждому посетителю полагалось два бесплатных напитка и некоторое количество фишек. После второго, за всё, что заказано сверх, нужно было брать деньги. И за этим нужно было следить внимательно, потому что некоторые пытались обмануть, заказывали третий, делая вид, что первый не считался или просто действовали в наглую, чтобы не платить.

— Если видишь, что кто-то уже выпил свои два и тянется за третьим, — объясняла Марина, показывая на группу мужчин за столиком в углу, — то предупреди, что все последующие это уже за его счет. Скажи мне или сразу Виктору. Он стоит на выходе, видишь? — она кивнула в сторону высокого мужчины в черном пиджаке, который прислонился к стене у дверей. — Он не забудет предъявить им счёт. А если откажутся платить, то разберется.

Виктор был похож на вышибалу из американских фильмов, широкоплечий, с короткой стрижкой и тяжёлым взглядом. Но когда я проходила мимо, он кивнул мне и даже улыбнулся краешком губ. Я улыбнулась в ответ.

И главное, это нужно было улыбаться. Много улыбаться. Всем, кто проходит мимо. Даже если они не смотрят. Даже если тебе грустно или страшно. Улыбка, это тоже униформа, такая же, как белая блузка и красная бабочка. Сергей говорил, что это первое, на что обращают внимание гости. Улыбка и приветствие.

— Приветливо отвечать на вопросы, — добавила Марина. — «Туалет? Да, пожалуйста, вот за тем поворотом». «Ещё шампанского для вашей спутницы? Да, пожалуйста, сейчас принесу». «Где здесь можно курить?» — «Да, конечно, сейчас принесу Вам пепельницу». Никогда не говори «не знаю». Если не знаешь, спроси у меня или у Сергея.

Мне это было не сложно. В моём времени, в 2025 году, я видела хороший сервис: в ресторанах, в отелях, в магазинах. Я знала, как должна выглядеть приветливая, но не навязчивая официантка. Знания, которые казались бесполезными, вдруг пригодились.

Через час Марина ткнула меня в бок локтем, когда мы обе стояли у столов и ждали новых заказов.

— Лидка, — сказала она, — я ни за что не поверю, что ты раньше не работала официанткой.

— Не работала, — ответила я, чувствуя, как краснею.

— А откуда всё это? — она обвела рукой мою стойку, поднос, меня с ног до головы. — Ты как будто всю жизнь тут простояла. И поднос держишь правильно, и улыбаешься вовремя, и с гостями разговариваешь так, будто каждый день с ними чай пьёшь.

— Я много фильмов смотрела, — сказала я. — Наверное, оттуда.

Марина засмеялась, но спорить не стала.

Первые часы пролетели незаметно. Приходили пары, мужчины в костюмах, женщины в элегантных и явно дорогих платьях. Садились за столики, заказывали выпивку, играли. Я разносила напитки, убирала пустые стаканы, улыбалась. Всё было спокойно, почти скучно. Иногда кто-то из игроков просил принести пепельницу или поменять стакан. Иногда кто-то спрашивал дорогу в туалет. Я отвечала, улыбалась, уходила.

Но ближе к двенадцати что-то изменилось.

В зале стало шумнее. Подошла новая смена крупье, я запомнила их по чёрным бабочкам, в отличие от наших красных. Игроков стало больше. Запах табака и алкоголя сгустился, стал почти осязаемым. Где-то заиграла музыка,негромкая, фоновая, но теперь она казалась громче, потому что голосов стало больше.

Марина, которая стояла рядом, вдруг напряглась. Я заметила, как она выпрямилась, поправила бабочку, одёрнула юбку. Её лицо, обычно расслабленное и веселое, стало сосредоточенным.

— Что-то случилось? — спросила я.

Она кивнула в сторону входа.

Двери открылись, и в зал входила большая группа, человек десять, не меньше. Мужчины и женщины, все в яркой, неформальной одежде: джинсы, куртки, кроссовки. Они громко разговаривали, смеялись, жестикулировали. От них сразу повеяло чужим, не московским, не советским. Другие жесты, другая манера держаться, другие улыбки.

— Иностранцы, — шепнула Марина, и в голосе её послышалась смесь уважения и досады. — Туристы. От них много шума и маловато чаевых. Вот бизнесмены, это другое, — мечтательно добавила она. — Те приходят, тихо садятся, играют, проигрывают тысячи и оставляют хорошие чаевые. А эти... — она не договорила, только махнула рукой.

Я насчитала десятерых. Семь мужчин, три женщины. Все молодые, лет тридцать-сорок, не больше. Один мужчина, тот, что шел впереди, был с седыми усами и красным лицом, видно, что ему было жарко или выпил лишнего в автобусе. Женщины были одеты ярко, короткие юбки, блестящие украшения, высокие каблуки.

— Девушки, меньше болтать, — раздался голос Сергея. Он вырос рядом, как из-под земли, всегда появлялся незаметно, когда был нужен. — Встречайте гостей. Анжелика, ты с ними, ты язык знаешь. Остальные за другими гостями следите.

Я кивнула, хотя сердце ушло в пятки. Десять иностранцев. Я одна. Что я скажу? Как я с ними справлюсь? А вдруг они не поймут мой акцент? А вдруг я перепутаю слова?

Но отступать было поздно.

Группа уже подошла к гардеробу. Впереди шёл тот самый мужчина с усами. Он что-то громко говорил по-английски, размахивая руками, и его спутники смеялись.

— Good evening! — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро и приветливо. — Welcome to our casino. My name is Angelica, and I'll be happy to help you tonight.*

Мужчина остановился, посмотрел на меня, улыбнулся. У него были добрые глаза и крупные, крепкие зубы.

— Oh, you speak English! Finally! — он повернулся к своим и что-то сказал, отчего они засмеялись еще громче. — We were afraid we wouldn't be able to communicate at all. We were in Moscow for three days, and everyone just looks at us and shrugs.

— No problem, — ответила я. — I'll help you with everything. What would you like to do first? Play, drink, or just look around?

— Play, of course! — он хлопнул в ладоши. — We came to play! But first — drink. What do you recommend?

— Our champagne is very popular, — сказала я. — It's included in the entrance fee. And after that, you can try our whiskey or cognac.

— Champagne? — он скривился. — We want something stronger. Vodka!

— Vodka is also available, — улыбнулась я. — I'll bring it right away.**

И тут я вспомнила про дресс-код. Сергей рассказывал, но в суете я почти забыла. В клубе было строгое правило: обязательное ношение галстука. Даже если ты пришёл в спортивном костюме. Даже если ты турист. Даже если ты не умеешь его завязывать.

В раздевалке, я знала, была специальная вешалка с галстуками, на любой вкус и цвет. Чёрные, синие, красные, в полоску, в клетку, в горошек. Их выдавали посетителям, у которых при себе не оказывалось своего. Это была традиция, и гости обычно удивлялись, но подчинялись.

— Excuse me, — сказала я, чуть подавшись вперед. — There is a small formality. Our club has a dress code. All gentlemen must wear a tie.

Мужчина с усами удивлённо поднял брови. Кто-то из его компании засмеялся, кто-то возмущённо загудел.

— A tie? — переспросил он. — We didn't bring any ties. We're on vacation. We don't even have jackets!

— Don't worry, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но уверенно. — We have ties for you. Right here, in the cloakroom. You can choose any color you like.***

Я повела их к раздевалке. Марина, которая шла за мной на расстоянии, шепнула мне в спину:

— Удачи. Я в тебя верю. Если что — кричи.

В раздевалке я показала гостям вешалку с галстуками. Их было много, штук двадцать, наверное, разных цветов и фасонов. Они начали выбирать, кто-то взял чёрный, кто-то синий, кто-то красный, один выбрал ярко-зеленый с золотыми полосками. Завязывать их они не умели, пришлось помогать.

— Like this, — показывала я, завязывая узел на шее самого молодого из них. — Pull the wide end through the loop, then tighten. See? Easy.

— You're very kind, — сказал один из них, тот, что помоложе, со светлыми волосами и голубыми глазами, когда я поправляла его галстук. — What's your name?

— Angelica, — ответила я.

— Beautiful name, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего навязчивого, только искренняя благодарность. — I'm Mike. Thank you for your help, Angelica.

— You're welcome, Mike, — сказала я. — Enjoy your evening.****

Я улыбнулась в ответ и поспешила обратно в зал. Иностранцы потянулись за мной, уже в галстуках, но всё ещё громкие и шумные. Они переговаривались между собой, смеялись, кто-то из женщин поправляла мужчинам галстуки, смеясь над их неуклюжестью.

Марина встретила меня у входа, когда я вернулась.

— Ну как? — спросила она.

— Нормально, — выдохнула я. — Привыкли уже. Галстуки надели. Один даже зеленый взял.

— Умница, — она похлопала меня по плечу. — Я знала, что ты справишься. Ты с ними так легко говорила, я ни слова не поняла, но видела, как они тебя слушают.

— Спасибо, — сказала я.

Иностранцы заняли два больших стола в углу зала, откуда был виден и рулеточный стол, и блэкджек. Я раздала им приветственные напитки, каждому по бокалу шампанского, как полагалось по правилам. Они выпили, заказали ещё. Я принесла водку, как просили. Они выпили, поиграли в рулетку, громко, с криками, с радостными воплями при выигрыше и стонами при проигрыше. Шарик стучал по колесу, крупье объявлял номера, иностранцы смеялись и толкали друг друга локтями.

Потом перешли на блэкджек. За одним из столов сел тот самый Майк, молодой, светловолосый, с голубыми глазами. Он играл сосредоточенно, в отличие от своих шумных друзей. Я заметила, как он считал карты, не профессионально, но старательно.

Потом снова заказали напитки.

Я носила подносы, улыбалась, отвечала на вопросы.

— Where is the restroom?

— Over there, around the corner. You'll see the sign.

— Can we smoke here?

— Only in the designated area, by the palm tree. There are ashtrays there.

— Do you have any recommendations for a good drink?

— I recommend whiskey with soda. It's very popular with our guests. Or if you prefer something sweeter, we have a very good cognac.*****

Они пили, играли, смеялись. Второй бесплатный напиток получили быстро. За третьим пришлось платить. Я заметила, что некоторые уже набрались, но Виктор следил за порядком, и никто не буянил. Один раз один из мужчин слишком громко заспорил с крупье, но Виктор подошел, что-то сказал ему тихо, и тот успокоился.

Часа через два они собрались уходить. Шумно, весело, обнимаясь и хлопая друг друга по спинам. Кто-то из женщин потерял серьгу, и мы с Мариной ползали по полу, искали, пока Виктор не поднял ее из-под стола, маленькую золотую сережку-гвоздик.

— Thank you, Angelica! — сказал тот самый Майк, протягивая мне что-то. — You were great! Best service we've had in Moscow!

Я опустила глаза. В руке у него были наши рубли. Розовые, хрустящие, целый веер. Он сунул их мне в руку, и я почувствовала, как много их, целая пачка.

— Thank you, — сказала я, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Он улыбнулся, пожал мне руку и вышел вслед за остальными.

- - - - - - -

* — Добрый вечер! —

— Добро пожаловать в наше казино. Меня зовут Анжелика, и я буду рада помочь вам сегодня вечером.*

**— О, вы говорите по-английски! Наконец-то! — Мы боялись, что вообще не сможем общаться. Мы пробыли в Москве три дня, и все просто смотрели на нас и пожимали плечами.

— Без проблем, — ответила я. — Я помогу Вам со всем. Чем бы вы тут хотели бы заняться в первую очередь? Поиграть, выпить или просто осмотреться?

— Поиграть, конечно! — спасибо. — Мы пришли поиграть! Но сначала — выпить. Что ты посоветуешь?

— Наше шампанское пользуется большой популярностью, — сказала я. — Оно входит в стоимость входного билета. А после этого вы можете попробовать наш виски или коньяк.

— Шампанское? — скривился. — Мы хотим чего-нибудь покрепче. Водки!

— Водка тоже есть, — улыбнулась я. — Я сейчас принесу.

*** — Извините, — сказала я, — это небольшая формальность. В нашем клубе действует дресс-код. Все джентльмены должны носить галстуки.

— Галстук? — переспросил Он. — Мы не взяли с собой галстуки. Мы в отпуске. У нас даже пиджаков нет!

— Не волнуйтесь, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но уверенно. — У нас есть галстуки для гостей. Прямо здесь, в гардеробе. Вы можете выбрать любой понравившийся вам цвет.

**** — Вот так, — говорила я, — Проденьте широкий конец через петлю, затем затяните. - видите? Легко.

— Вы очень добры, — сказал один из них, тот, что помоложе, со светлыми глазами, — Как вас зовут?

— Анжелика, — ответила я.

— Красивое имя, — — Я Майк. Спасибо тебе за помощь, Анжелика.

— Не за что, Майк, — сказала я. — Приятного вечера.

*****

— Где здесь туалет?

— Вон там, за углом. Вы увидите табличку.

— Здесь можно курить?

— Только в специально отведенном месте, у пальмы. Там есть пепельницы.

— ВЫ можете посоветовать нам хороший напиток?

— Я рекомендую виски с содовой. Оно очень нравится нашим гостям. Или, если вы предпочитаете что-нибудь поинтереснее,то у нас есть очень хороший коньяк.

Глава 25. Конец смены

Я стояла с деньгами в руке и не верила своим глазам. Я пересчитала, десять купюр по десять рублей. Сто рублей.

Целая сотня. За один вечер. За несколько часов работы.

Это была бешеная сумма.Почти моя месячная зарплата на рынке. Деньги, на которые я могла жить месяц, а то и два, если экономить. Я сжимала купюры в руке и чувствовала, как они нагреваются от тепла моих ладоней.

— Не выдыхай, — сказала Марина, подходя ко мне. — Это только начало. Смена еще не закончилась.

Она говорила спокойно, но я видела, как ее глаза блестят. Она тоже считала.

— Сколько? — спросила она шепотом.

— Сто, — ответила я.

Она присвистнула.

— Сто рублей. На четверых. Это по двадцать пять на каждую. Лида-Анжелика,да ты наш золотой самородок.

Получалось, что каждый из иностранцев оставил чаевые мне ,все десять человек, по десять рублей. У меня в голове не укладывалась такая сумма. Не иначе как Американские туристы просто не разбирались в здешних реалиях и ценах.

Марго, та самая Света, которая представлялась Маргаритой, стояла у стойки и взглядом направленным на нас тоже пересчитывала купюры. Глаза у неё были круглые, как пять копеек, будто не веря себе.

Элен, четвертая официантка, в жизни просто Лена, тихая девушка с пшеничными волосами, просто улыбалась до ушей. Даже если нам больше никто и ничего не оставит, то все равно мы уйдем отсюда с богатым уловом. Это понимала каждая из нас.

— Ты бы слышала, как ты с ними говорила, — сказала Марго. — Как по телевизору. Как диктор какой. Я ни слова не поняла, но они тебя слушались. Они даже галстуки сразу надели! Обычно у нас с этими галстукам прямо цирк начинается.

Я смутилась.

— Ничего особенного, — сказала я. — Просто вежливо. Им просто понравилось, что с ними говорят на их языке.

— Просто вежливо, — передразнила меня Марго. — Ты хоть знаешь, сколько мы обычно получаем чаевых за с человека? Рублей пять, если повезёт. Иногда доллар-два от иностранцев, но их мы сразу же сдаем Сергею, а он нам уже их меняет на рубли. А тут двадцать пять рублей. На каждую.

— Чаевые делятся на всех поровну, — сказала Марина, заметив мой взгляд. — Так у всех будет стимул работать хорошо. Это правило Сергея. Сначала никто не хотел, каждая хотела оставлять себе то, что ей дали. Но потом поняли, что вместе лучше. Если кто-то плохо работает, то страдают все. Значит, все заинтересованы, чтобы каждый работал хорошо.

— А если кто-то отлынивает? — спросила я. — Если кто-то решит, что остальные и так всё сделают?

Марго, которая стояла рядом и слушала, зло рассмеялась. В ее смехе не было веселья, только холодная жестокость.

— Была тут одна такая, — сказала она, и в голосе её послышался металл. — Думала, что ей всё можно. И от работы отлынивала, и чаевые норовила утаить, и с клиентами шашни пыталась крутить. На нее жаловались, а она только смеялась. Думала, что незаменимая.

— И что с ней стало? — спросила я.

— Говорят, работает на овощебазе, — Марго усмехнулась, и в этой усмешке было что-то зловещее. — Потому что работа в таких заведениях для неё теперь закрыта. Сергей позвонил всем, кого знал, и предупредил. Никто её никуда не берёт. Даже уборщицей. Она теперь на овощебазе ящики таскает.

Она посмотрела на меня недобро, и я поняла, что лучше тут никого не злить. И не обманывать. И не надеяться, что кто-то за тебя будет делать твою работу.

Я убрала свои двадцать пять рублей в карман юбки. Бумажки шуршали, и от этого звука на душе становилось тепло и спокойно.

В зале тем временем появились новые гости, несколько мужчин в дорогих костюмах, с золотыми часами. Они сели за столик у окна, и Марго пошла к ним, покачивая бедрами.

— Твоя смена еще не закончилась, — сказала Марина, возвращая меня к реальности. — Это только начало. В четыре утра увидим, сколько еще набежит.

Я кивнула, поправила бабочку и пошла к новым посетителям.

За окном уже светало, когда я в следующий раз взглянула на часы. Без десяти четыре утра. Смена закончилась. Посетителей осталось всего двое, но и они неспешно направлялись к выходу.

Мы с другими девушками еще раз пересчитали наши чаевые, всего получилось тридцать пять рублей, и еще пятнадцать рублей за смену. Итого каждая сегодня заработала по пятьдесят рублей. За вечер.

Последний посетитель, пожилой мужчина в дорогом костюме, который проиграл за ночь, наверное, несколько тысяч рублей, но сидел с таким видом, будто только что выиграл джекпот. Наконец и он поднялся из-за стола, поправил галстук, кивнул крупье и направился к выходу. Дверь за ним закрылась с мягким, почти неслышным стуком. Тишина.

Я стояла у стола с рулеткой и чувствовала, как ноги гудят, спина ноет, а глаза слипаются. Шесть часов на ногах. Шесть часов улыбок, подносов, бесконечных «да, пожалуйста» и «конечно, сейчас». Я не знала, что так устану. На рынке было тяжелее, там я двигалась больше, но здесь каждая мышца затекала от напряжения. Улыбаться, оказывается, тоже тяжелая работа. — Ну, девоньки, — раздался бодрый голос Марины, — расслабляться рано. Уборка! Она подошла к маленькой неприметной двери в углу зала ,той, которую я раньше не замечала, и открыла ее. За дверью оказалась подсобка: пылесос, ведра, швабры, тряпки, какие-то коробки с салфетками и мылом.

Марина выкатила пылесос, старенький, но еще вполне рабочий, с длинным шнуром и потертым корпусом. Девушки тем временем разобрали тряпки и ведра. Марго взяла швабру, Элен ведро с тряпкой, а Марина подошла ко мне с пылесосом. — Так, — сказала она, осматривая зал. — Сегодня пылесосить будешь ты. — Почему я? — удивилась я. — Я же новенькая. — Потому что ты заработала больше всех чаевых, — усмехнулась Марина. — У нас такая традиция: кто больше принес, тому самая легкая работа. А самая легкая, это пылесос. Вози себе по полу и радуйся.

Я посмотрела на пылесос. Ничего страшного ,я справлюсь. Хоть я валилась с ног от усталости, но надо было сделать и эту работу. Пылесос был другим, чем в моем мире, но принцип тот же.

— А кому достается самое тяжелое? — спросила я.

Марина кивнула в сторону Элен.

— Лена сегодня меньше всех заработала. Ей и драить туалеты. Марго наведет остальной порядок: столы, стулья, пепельницы. Я буду посуду собирать, утром ее посудомойка из ресторана помоет. А ты, Лида, пылесос.

Элен, которая слышала наш разговор, вздохнула, но не возразила. Она взяла ведро, тряпку, перчатки и направилась в сторону туалетов. Ее фигура скрылась за поворотом, и я услышала, как открылась дверь.

— Она не обижается? — спросила я.

— Не привыкать, — пожала плечами Марина. — У нас так всегда. Если хочешь больше зарабатывать и не драить толчки в конце смены, то работай лучше. А если не хочешь, не жалуйся.

Я взяла пылесос. Он оказался тяжелее, чем я думала, но не настолько, чтобы я не справилась. Включила, шум был оглушительным после ночной тишины. За несколько часов я привыкла к приглушенным голосам, шелесту фишек и негромкой музыке. А тут рев, будто взлетает самолет.

Но я быстро приноровилась. Водила пылесосом по ковролину , туда-сюда, туда-сюда, следя, чтобы не пропустить ни одного участка. Пыль, крошки, пепел от сигарет, всё исчезало в трубе, и на душе становилось спокойнее. Работа оказалась не грязной, просто монотонной. Ничего сложного: включил, провел, выключил, переставил.

Крупье и дилеры тем временем сидели за отдельным столиком и считали выручку. Я слышала, как позвякивают фишки, как шелестят купюры, как они переговариваются тихими голосами. Сергей стоял рядом, проверял их подсчеты, записывал что-то в толстую тетрадь. На меня он не смотрел, был занят.

— Анжелика, — окликнула меня Марго, которая протирала столы за барной стойкой, — ты там повнимательнее, под стульями не забудь. Там часто крошки бывают.

— Помню, — ответила я.

Я работала, а Марина собирала посуду. Она ходила между столами, собирала бокалы, стаканы, чашки, ставила на большой поднос. Посуда звенела, но никто не ругался, все уже привыкли к этому вечернему ритуалу.

— Слушай, — сказала я, когда Марина проходила мимо с очередным подносом. — А как девочки вообще попали в это казино?

— Все по знакомству, — ответила она, ставя поднос на стойку. — Я про себя уже рассказывала. У Марго подружка работала здесь, сказала, что нужны девушки. Она пришла, Сергей посмотрел, поговорил с , сказал, что подходит. И вот, уже полгода она здесь. А подружка долго не смогла тут. Элен тоже Януш, вон от кудрявый крупье привел. У них любовь, но они думают, что успешно это от нас скрывают. Такие наивные и смешные. — А тебе нравится? — Нравится, — она улыбнулась. — Деньги хорошие, люди интересные. Иногда, конечно, попадаются козлы, но Виктор быстро их выставляет. А ты как? — Пока не знаю, — честно сказала я. — Первый день. Но вроде ничего. — Привыкнешь, — заверила меня Марина. — Мы все привыкли. Марго, закончив с барной стойкой, подошла к нам. Она вытирала руки о тряпку и выглядела уставшей, но довольной.

— Сегодня мы вообще поздно заканчиваем, — сказала она. — Иногда в начале четвертого уже все уходят, тогда и мы собираемся. А сегодня, вон, без десяти четыре только последний ушел.

— А если придут? — спросила я наивно. — Вдруг кто-то захочет поиграть в четыре утра?

— Не, — беспечно махнула рукой Марго. — Такое редко бывает. После трех уже никто не приходит. Все нормальные люди уже спят или домой собираются. А если кто и придет, то мы уже закрыты. У нас график четкий: до четырех работаем, потом уборка, и все.

— А кто устанавливает эти правила? — спросила я.

—Хозяин регламент выдает, а следит Сергей, — кивнула Марина. — Он у нас главный. Что скажет, то и делаем.

Я посмотрела на Сергея. Он все еще стоял у стола крупье, что-то проверял, подписывал. Лицо у него было сосредоточенное, усталое, но спокойное. Я поймала себя на мысли, что он мне нравится. Не как мужчина, как начальник. Строгий, но справедливый на первый взгляд.

Я закончила пылесосить зал. Прошлась еще раз по краям, под стульями, возле стойки. Марго проверила мою работу, кивнула.

— Молодец, — сказала она. — Чисто. Иди, помогай Лене.

Я пошла в туалеты. Элен стояла на коленях и драила пол щеткой. Ведро с водой было черным от грязи.

— Давай помогу, — сказала я.

— Не надо, — отмахнулась она. — Я сама. Почти уже все закончила.

— Но нас четверо, — возразила я. — Мы должны помогать друг другу.И я еще совсем недавно драила полы на рижском рынке, так что я не боюсь грязи, вдвоем быстрее справимся.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Ладно. Бери тряпку, протри раковины. И зеркала. Они должны блестеть.

Я взяла тряпку, намочила, выжала. Протерла раковины, три штуки, все из нержавейки. Потом зеркала, большие, во всю стену. На них были разводы от брызг, и я терла их, пока не заблестели.

— Спасибо, — сказала Элен, когда я закончила. Она все еще стояла на коленях, выжимая тряпку в ведро. — Ты хорошая.

— Ты тоже, — ответила я.

Мы вернулись в зал. Марго уже убрала швабру, Марина сложила посуду в большие пластиковые ящики, завтра утром их заберут. Я отнесла пылесос обратно в подсобку, поставила на место, свернула шнур.

— Все, девоньки, — сказала Марина, когда мы собрались у выхода. — Смена закончена. До послезавтра.

— Пока-пока, — ответили мы хором.

Мы вышли из казино. На часах было четыре двадцать утра.

***

Улица встретила нас прохладой и тишиной. Москва спала. Фонари горели тускло, небо было еще темным, звездным, только на востоке начинала розоветь тонкая полоска зари. Ни машин, ни людей ,только мы четыре уставших девушки в черных юбках и белых блузках, на каблуках, уставшие, но довольные.

— Ну что, — сказала Марго, зевая. — Я пошла.

— Метро еще не работает, — напомнила я. — Оно с пяти тридцати.

— Знаю, — она махнула рукой. — Я пешком. Тут недалеко, полчаса ходьбы. Разомнусь после смены.

Она ушла, быстро зашагав по пустынной улице. Элен пошла за ней, только помахала нам на прощание.

Я осталась с Мариной.

— А ты как? — спросила она. — Ты же возле Рижской живешь??

— На метро пойду, — вздохнула я. — Но оно еще не работает. Ждать час.

— Час? — она усмехнулась. — Ты чего, себя не бережешь? Смотри как свежо утром. И простудиться можешь.

— А что делать?

— Со мной пошли, — она кивнула в сторону проезжей части. — Машины ловить будем.

— На ночь глядя? — удивилась я. — В четыре утра?

— Самое время, — заверила меня Марина. — Бомбилы уже просыпаются, едут на заработки. Утром попуток много. И дешевле, чем днем.

Она вышла на дорогу, подняла руку. Я стояла рядом, чувствуя себя неловко. В моем мире, в 2025 году, я бы ни за что не села в чужую машину в четыре утра. Но здесь, в 1991-м, наверное, это было нормой. Люди доверяли друг другу,или делали вид, что доверяют.

— А как мы поедем? — спросила я.

— Нам же в одну сторону, — ответила Марина. — Сначала тебя высадим возле твоей Рижской, а потом и не минут десять всего ехать. Сейчас поймаем одну на двоих, так дешевле будет.

— Хорошо, — согласилась я.

Первая машина, старенький «Москвич» бежевого цвета, остановилась почти сразу. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти, в кепке и куртке. Он оглядел нас, кивнул.

— Садитесь, девушки. Куда едете?

Марина быстро договорилась с ним на три рубля до ее дома, с учетом, что завезут и меня по дороге. Мужчина не спорил, только попросил не курить в салоне.

— Не курим, — заверила его Марина.

Мы сели. Машина была старой, с запахом бензина и табака. Сиденья продавлены, но чистые. На панели висел паучок из пластиковых штучек, связанный в стиле макраме.

— Устали, поди? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида. Скорее всего ему было интересно, откуда мы едем такие усталые и одетые в белые рубашки и черные юбки.

— Есть немного, — ответила Марина. — Работа такая.

— А кто вы по профессии?

— Официантки, — сказала она.

— В ресторане?

— Вроде того, — усмехнулась Марина.

Я молчала, смотрела в окно. За стеклом проплывали предрассветные улицы Москвы, пустые, тихие, почти безлюдные. Фонари мелькали один за другим, отбрасывая желтые пятна на асфальт. Где-то пробежала кошка, кто-то выгуливал собаку. Мир казался другим, спокойным, безопасным. — Ты чего молчишь? — спросила Марина, поворачиваясь ко мне. — Устала, — сказала я. — Первая смена.— Ничего, привыкнешь, — она похлопала меня по колену. — Я тоже первое время валилась с ног. А теперь, хоть всю ночь, хоть каждую ночь. Организм привыкает. — Ты и днем работаешь, и ночью, — заметила я. — Как ты выдерживаешь? — А я сплю урывками, — она зевнула, прикрыв рот ладонью. — Днем, после смены часа три. Потом на аэробику. Потом еще часок или два и в казино. А утром, когда приезжаю, еще часа два. В общем, как придется. — И не боишься, что здоровье посадишь? — Какое здоровье, — усмехнулась она. — Мне двадцать три. Я еще поживу.

Машина остановилась у ее моего дома. Марина достала деньги, отсчитала три рубля, протянула водителю.

— Сдачи не надо, — сказала она. — Лидка, ты выходишь. Потом сочтемся. — Хорошо, — кивнула я.

Я вышла, Марина махнула мне рукой и уехала.

Я смотрела на знакомые улицы, на дома, на деревья. Все было таким родным и чужим одновременно. Я жила здесь всего несколько месяцев, но уже привыкла. Улица, двор, подъезд, всё стало своим.

Я вошла в подъезд. Тишина. Только где-то на первом этаже работал телевизор, едва слышно, сквозь стены. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь своим ключом.

Квартира спала. Баба Маня, наверное, видела десятый сон. Ира тоже, я слышала ее ровное дыхание из комнаты.

Я разулась, сняла юбку, блузку, повесила на стул. Расстегнула бабочку, красную, шелковую, положила на тумбочку. Посмотрела на себя в маленькое зеркало. Глаза красные, под глазами круги, макияж растекся. Но я улыбалась. Смена закончилась. Я справилась.

Я легла на свою кровать, накрылась одеялом. Часы показывали без пяти пять. Через час сорок пять Ира разбудит меня на рынок. Надо было поспать хоть немного.

Я закрыла глаза и провалилась в темноту.

Без снов. Без мыслей. Просто тишина.

Через два часа зазвенит будильник. Я встану, натяну свою рабочую одежду, выпью чай с хлебом и пойду на рынок. А послезавтра вечером — снова в казино. Новая смена. Новая жизнь.

Но это будет потом. А сейчас — спать.

Глава 26. Сонная муха

Утром я еле проснулась.

Будильник зазвенел как раз в тот момент, когда мне снилось, что я лежу на мягком шезлонге на Мальдивах и пью кокосовый сок через трубочку. Облака были белыми и пушистыми, как вата, солнце светило нежно, и какой-то красивый мужчина в белом костюме играл на саксофоне. Я протянула руку, чтобы взять еще один кокос, но вместо этого нажала на кнопку будильника. Облако исчезло. Саксофон смолк. Красивый мужчина растаял в воздухе.

Вместо этого была серая стена с облупившейся краской, кровать Иры, на которой она уже сидела и заплетала косу, сквозняк из приоткрытого окна, за которым было пасмурно. Пока спала пошел сильный дождь и уже было прохладно.

— Лида, вставай, — раздался голос Иры. Она была уже полностью одета и стояла надо мной с кружкой чая в руке. Пар шел над кружкой, и пахло мятой. — Рынок не ждет. Ты что, забыла, какой сегодня день?

— Какой? — простонала я, зарываясь лицом в подушку. Подушка была теплой и мягкой, и я готова была лежать так вечность.

— Пятница, — сказала Ира. — Самый тяжелый день. Народу будет много, не протолкнуться. Так что вставай, умывайся, пей чай.

— Еще пять минут, — попросила я, не открывая глаз.

— Нет, — Ира бесцеремонно стянула с меня одеяло. Холодный воздух коснулся моих ног, и я взвизгнула. — Вставай. Я уже чай поставила, хлеб нарезала, даже масло достала из холодильника. Ты вчера совсем поздно пришла? я даже не слышала, как ты вошла. А утром проснулась, а ты уже спишь.

— В пять, — пробормотала я, садясь на кровати и протирая глаза кулаками. Глаза слипались, веки были тяжелыми, как свинцовые.

— В пять утра? — она удивилась и даже присвистнула. — А на рынок к восьми? Ты спала всего два часа?

— Получается, что так, — зевнула я, потягиваясь. Кости хрустнули, спина заныла. — Нормально. Я быстро восстанавливаюсь.

— Нормально ей, — покачала головой Ира. — Ты себя угробишь так. Две работы, это не шутка. Я тоже так пробовала, подъезды мыла, знаешь? Две недели выдержала, а потом свалилась с температурой. И деньги все на лекарства ушли. Не выгодно.

— У меня нет выбора, — ответила я, свешивая ноги с кровати.

Я кое-как натянула на себя рабочую одежду, старые брюки, которые уже начали терять цвет от частых стирок, выцветшую черную футболку, ту самую, которую нашла у Катюхи в поезде. Футболка была великовата, но в ней было удобно. Кроссовки зашнуровала дрожащими после сна руками, пальцы не слушались, шнурки выскальзывали. Чай пила, не чувствуя вкуса, просто чтобы проснуться. Обжигалась, дула, пила снова. Ира посмотрела на меня с жалостью, и предложила налить кофе, чтобы я взбодрилась.

— Ты сегодня как сонная муха, — сказала она. — Смотри, не усни за прилавком. А то уволят. Или еще хуже, обкрадут. Тогда и уволят и будешь еще должна.

— Не уволят, — ответила я. — Кто тогда будет торговать?

— Найдут другую, — усмехнулась она. — Ты не незаменимая и наивная, раз так думаешь.

На рынок мы шли молча. Ира, видимо, понимала, что я не в состоянии говорить. Я переставляла ноги автоматически, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о трещины в асфальте. Голова была тяжелой, как чугунная гиря, в ушах шумело, перед глазами иногда плыли круги.

— Держись, — сказала Ира, когда мы подходили к воротам. — Сегодня пятница, народу много. И дождь кончился, значит, покупателей будет больше обычного. Не опозорься.

— Не опозорюсь, — пообещала я.

Но опозорилась.

Сначала я бодро раскладывала товар. Доставала сумки из коробок, развешивала их на крючки в правильном порядке — по цветам, по размерам, как я научилась. Протирала пыль с косметичек, расставляла их на нижней полке красивым веером. Все делала медленно, но старательно. Покупатели подходили, я улыбалась, называла цены, давала сдачу. Вроде бы ничего не забывала.

Но к обеду глаза начали слипаться.

Сначала я просто моргала чаще обычного. Потом начала тереть глаза кулаками. Потом заметила, что смотрю в одну точку и не могу отвести взгляд. Я сидела на стуле, подперев голову рукой, и чувствовала, как веки тяжелеют с каждой минутой.

— Лидка! — окликнула меня Зина из соседнего ряда. Она стояла у своего прилавка, подбоченившись, и смотрела на меня с усмешкой. — Ты чего, как сонная муха? Проспишь покупателя.

— Не просплю, — ответила я, но голос звучал вяло и не убедительно.

— Иди умойся, — посоветовала она. — Водичкой холодной. И кофейку тебе надо. У меня вон термос есть, могу поделиться. Там вода еще теплая, но лучше, чем ничего.

— Спасибо, не надо, — отказалась я.

Я с трудом встала со стула, ноги затекли, спина заныла. Прошлась вдоль прилавка, переставила несколько сумок с места на место, поправила косметички. Вроде помогло. Голова стала чуть яснее.

Но через полчаса я снова сидела и клевала носом. Голова клонилась к груди, веки слипались, и я слышала звуки, как сквозь ватное одеяло. Сквозь сон до меня доносились голоса покупателей, смех, крики, но я не могла заставить себя хоть пошевелиться.

— Лида! — раздался голос Иры, и я почувствовала, как она трясет меня за плечо. — Ты что, уснула?! Вставай, покупатели ждут!

Я открыла глаза. Перед прилавком стояла женщина с ребенком и смотрела на меня с недоумением. Ребенок показывал на меня пальцем и смеялся.

— Извините, — сказала я, вставая. — Что-то показать?

— Сумку, — сказала женщина. — Вон ту, коричневую.

— Двадцать пять рублей, — сказала я, стараясь говорить бодро.

— Дорого, — сказала она.

— Могу скинуть до двадцати двух, — предложила я.

— Двадцать, — сказала она.

— Двадцать один, — сказала я.

— Двадцать, — уперлась она.

— Хорошо, двадцать, — сдалась я. — Но только для вас и только потому, что ребенок у вас такой красивый.

Женщина улыбнулась, заплатила, ушла. Я положила деньги в коробку и снова села на стул.

Радовало только одно: вечером я приду домой и как следует отосплюсь. Хорошо, что смены в казино через день. Один день, рынок и казино, другой только рынок. Сегодня как раз день отдыха от казино. Я досижу до вечера, приду домой, закрою окно, закрою дверь и буду спать до утра. И даже Ира меня не разбудит. А после завтра воскресенье, и рынок работает только до 17:00.

Я вспомнила, как Марина говорила, что она еще по утрам преподает аэробику. Утром и после ночной смены в казино! Я представила себя на ее месте и вздрогнула. Как она выдерживает? Я еле ноги таскаю после одной бессонной ночи, а она так через день. И на аэробике, и в казино. Я даже не могла и представить, как она выглядит утром, наверное, как зомби. Но на работе она всегда бодрая и улыбающаяся. Может, у нее есть какой-то секрет? Или она просто привыкла?

— Зина, — позвала я. — А ты не знаешь, Марина в доме культуры каждый день работает?

— Каждый, — кивнула Зина, не отрываясь от своего прилавка. — И в казино через день. И аэробика по утрам и вечерам. Она вообще железная, наша Маринка. Денег много надо, квартиру копит. Говорит, на лучшую жизнь, машину хочет. Чтобы ни от кого не зависеть, и самой везде ездить.

— Ужас, — сказала я. — Я не знаю, как это все выдержать.

— Привыкла, — пожала плечами Зина. — Молодая еще, выдержит. И тебе, Лидка, тот же совет, что и Маринке даю, не перерабатывай. Здоровье дороже. Оно не восстанавливается, знаешь ли.

Я подумала о том, что мне восемнадцать лет, а чувствую себя на все пятьдесят. Но жаловаться было некогда. Подошла новая покупательница, высокая блондинка в длинном платье, с дорогой сумкой через плечо. Она начала перебирать мои дорожные сумки, внимательно рассматривая каждую, и я с трудом подавила очередной зевок.

— Сколько эта? — спросила она, переключаясь на красный клатч, который я выставила в центре композиции.

— Двадцать пять рублей, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро.

— Дорого, — скривилась она, откладывая клатч в сторону.

— Хороший клатч, итальянская кожа, — соврала я, потому что кожа была явно не итальянская, а турецкий спилок. Но покупательница не обязана была знать правду. — Обратите внимание на фурнитуру, это золотое напыление, не стирается. Могу скинуть до двадцати двух.

— Двадцать, — сказала она твердо, как приговор.

— Двадцать один, — предложила я, чувствуя, что силы покидают меня.

— Двадцать, — уперлась она, скрестив руки на груди.

Я посмотрела на нее. Она не уступала. У нее был тот самый взгляд профессиональной покупательницы, которая знает, что цена всегда завышена и что можно торговаться до последнего.

— Хорошо, двадцать, —опять сдалась я. — Но только для вас. И потому что вы такая красивая.

Она осталась довольна, заплатила, ушла. Я положила деньги в коробку и снова села на стул.

К вечеру я уже валилась с ног. Зина дала мне пирожок с картошкой, теплый, рассыпчатый, пахнущий детством. Я съела его, не чувствуя вкуса, просто чтобы заполнить желудок. Ира принесла стакан компота из сухофруктов, я выпила залпом, обожгла горло.

— Ты сегодня не в казино? — спросила она, когда мы закрывали палатки, убирая товар в коробки и накрывая их брезентом.

— Нет, через день работаю, — ответила я. — Слава богу. Я бы сегодня не выдержала.

— Тогда иди домой и ложись спать, — посоветовала она. — Я сама доберусь. Мне еще в магазин зайти надо, так что ты не жди.

— Нет, я с тобой, — отказалась я. — Вместе веселее.

Но дороги я почти не помнила. Шла на автопилоте, смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о корни деревьев и трещины в асфальте. Ира что-то рассказывала о своих покупателях, о том, кто что купил, кто торговался, кто нахамил. Я кивала, но не слышала. Голова была пустой, как барабан.

Дома я разделась, рухнула на кровать и уснула, даже не поужинав. Ира потом рассказывала, что пыталась меня разбудить, предлагала картошку, но я только мычала в ответ и отворачивалась к стене.

***

Следующая смена в казино прошла почти без происшествий.

Я приехала на метро пораньше, чтобы не спеша переодеться и подготовиться. В подсобке было тихо, пахло пылью и старыми вещами. Красная бабочка уже лежала в моей сумке, рядом с табличкой «Анжелика». Я поправила макияж, тональный крем, тени, тушь, помаду, убрала волосы в низкий пучок, заколов его шпильками, и вышла в зал.

Народу было немного, наверное обычный вечер пятницы именно так тут и начинался. Несколько пар за столиками, одинокий игрок за рулеткой, компания мужчин за блэкджеком. Я разносила напитки, убирала пустые стаканы, улыбалась. Улыбка уже не казалась такой тяжелой, мышцы привыкли, держали форму автоматически.

Ближе к двенадцати пришла шумная компания, человек пять, все в дорогих костюмах, с золотыми печатками на пальцах и массивными запонками. Они заняли большой стол в углу, заказали коньяк, целую бутылку и мясную нарезку из ресторана и начали играть в покер. Крупье раздавал карты, они делали ставки, смеялись, хлопали друг друга по плечам.

Я подошла принять заказ на второй круг.

— Девушка, — позвал меня один из них, пожилой господин с седыми усами и красным лицом. Он явно был уже навеселе, глаза блестели, речь была чуть смазанной. — Подойди-ка сюда.

Я подошла. Он протянул руку и приобнял меня за талию,не грубо, не больно, но настойчиво. Я замерла. Внутри все сжалось, в горле встал ком. Сердце забилось быстрее.

Но я вспомнила, как действовала Марго. Как она спокойно, без паники, без истерики, высвободилась из чужих объятий и продолжала улыбаться.

Я мягко, но решительно выскользнула из его объятий. Отступила на шаг, сохраняя дистанцию. Улыбнулась, так же широко, как улыбалась весь вечер, так же приветливо, как улыбалась всем остальным гостям.

— Шампанского? — спросила я, делая вид, что ничего не случилось. — У нас есть отличное французское. Шампанское "Вдова Клико" очень нежное, с фруктовыми нотками.

Он посмотрел на меня, усмехнулся. В его глазах мелькнуло уважение, или, может быть, удивление.

— А ты хитрая, — сказал он. — Ладно, неси виски с содовой. Двойной. И побыстрее.

Я кивнула и пошла к напиткам. Сердце колотилось, руки дрожали, но я старалась не показывать виду. Шла ровно, спокойно, держа спину прямой.

Марина стояла у раздачи, наливала кому-то сок в высокий стакан.

— Что случилось? — спросила она, заметив мое состояние.

— Ничего, — ответила я, беря стакан и начиная наливать виски. — Один дяденька слишком ласковый. Приобнял.

— Приобнял? — усмехнулась она. — Бывает. Ты молодец, что не растерялась. Главное не показывать, что боишься или что тебе не приятно. И не злиться. Они быстро остывают, если не получают реакции.

— А если не остынет?

— Тогда зовешь Виктора, — она кивнула в сторону выхода. — Он мигом наведет порядок. У нас такое не приветствуется. Сергей строго следит.

Я взяла поднос с виски и содовой , стакан на маленькой салфетке, рядом ломтик лимона, и понесла мужчине. Он уже сидел, разговаривал с приятелем о чем-то своем, и, когда я поставила перед ним стакан, даже не взглянул на меня. Только сунул в руки зеленую трешку ,три рубля, и махнул рукой: иди, не мешай.

Я убрала деньги в карман юбки и выдохнула. Пронесло.

— Я тебе говорила, — сказала Марина, когда я вернулась к входу в коридор. — Они быстро остывают. У них здесь другие интересы: карты, выпивка, разговоры. Ты для них просто часть интерьера. Пока не начинаешь скандалить.

— А если бы я начала скандалить?

— Тогда бы он запомнил тебя, — она пожала плечами. — И в следующий раз мог бы специально подставить, чтобы досадить. Лучше не провоцировать.

Но я заметила, что мужчины вообще часто позволяют себе лишнее. Не грубость, не хамство, а так, легкие вольности. Кто-то мог похлопать по плечу, кто-то взять за руку, кто-то приобнять. Марго, например, под конец смены кто-то шлепнул по мягкому месту. Я видела это краем глаза, когда разносила напитки за соседним столиком.

Мужчина, грузный, лысый, в дорогом пиджаке, который выходил из-за стола, шатаясь. Он проигрался в пух и прах, и это было видно по его лицу. На прощание он шлепнул Марго ладонью пониже спины. Несильно, но ощутимо.

Марго обернулась. Посмотрела на него строго, так, что он съежился. Потом погрозила пальчиком, как учительница в школе грозит нашкодившему ученику. Мужчина виновато улыбнулся, развел руками, что-то пробормотал и вышел, больше не оглядываясь.

— А ты не боишься? — спросила я ее позже, когда мы стояли у стойки и пересчитывали чаевые.

— Чего бояться? — удивилась она. — Это не опасно. Они просто дурачатся. Пьяные, проигравшиеся, им нужно как-то выпустить пар. Если бы он сделал больно или противно другое дело. А так, мелочи, издержки производства, так сказать.

— А если кто-то серьезно пристанет?

— Тогда Виктор выставит, — она кивнула в сторону выхода, где маячила широкая фигура охранника. — И в черный список внесет. У нас такое не приветствуется. Сергей за этим следит.

В середине смены к нам подошла Марина, сияющая, как начищенный самовар. Ее лицо раскраснелось, глаза блестели.

— Смотрите, кто пришел, — шепнула она, кивая в сторону входа.

В зал вошла большая компания , человек десять, не меньше. Все дорого, но неброско одетые, с ухоженными прическами, дорогими часами. Они громко разговаривали, смеялись, хлопали друг друга по плечам, как старые друзья. Впереди шел мужчина лет сорока, с открытым лицом и быстрыми, умными глазами.

Я узнала его сразу.

Влад Листьев.

Легендарный журналист, ведущий «Поля чудес», «Взгляда», «Часа пик». В моем времени, в 2025 году, я слышала о нем от учительницы истории и обществознания. Она говорила о нем с уважением и грустью. Он был убит в 1995 году, застрелен в подъезде собственного дома. Его смерть до сих пор считалась одним из самых громких нераскрытых преступлений девяностых.

Глава 27. Казино и рынок

Здесь, сейчас, Листьев был живой. Живой, веселый, улыбающийся. Он шел по залу, и все оборачивались ему вслед, и гости, и крупье, и официантки.

— Телевизионщики гуляют, — шепнула Марина. — Бывает даже сюда заходят и из клуба знатоков, но телевизионщики лучше. Не в первый раз уже они приходят.

Я смотрела на него, не отрывая глаз. Как Ирка млела, когда мы смотрели «Поле чудес» у бабы Мани! «Ах, какой мужчина, — говорила она, — и умный, и красивый, и голос приятный. И улыбка такая обаятельная». Ирка была в него влюблена по уши, хотя видела только по телевизору.

— Не вздумай просить у него автограф, — сказала Элен, проследив за направлением моего взгляда. Она стояла рядом с подносом и тоже смотрела на компанию. — Тут это не приветствуется. Гости хотят расслабиться, а не быть знаменитостями. Если начнешь просить автографы, Сергей может и уволить. Серьезное предупреждение точно получишь. А это значит, что в этот день ты без чаевых. Так что лучше просто смотри.

— Я знаю, — ответила я. — Я не попрошу.

Я подошла к их столу принять заказ. Влад Листьев сидел напротив меня, через стол, прямо перед моими глазами. Я видела его лицо совсем близко. Ничего особенного, обычный мужчина, чуть уставший, с легкой щетиной на щеках и темными кругами под глазами. Но в глазах горел огонь, тот самый, который делал его великим.

— Девушка, — сказал он, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой млела Ирка. — Принесите нам бутылку коньяку. И закуску какую-нибудь. Икру, лимоны, хлеб.

— Сейчас сделаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я пошла к стойке, чувствуя, как щеки горят. Марина усмехнулась.

— Влюбилась? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Просто... он известный. Я его по телевизору видела.

— Все они известные, — махнула рукой Марина. — Ты еще увидишь. У нас и не такие бывают. Артисты, певцы, политики. Привыкнешь.

Я принесла коньяк, бутылку, салфетки, и как полагалось по правилам сервировки, икру в хрустальной вазочке, нарезанный лимон, свежий хлеб в плетеной корзинке. Влад Листьев поблагодарил, даже не взглянув на меня, уже увлекся разговором с соседом. Я отошла, и больше за вечер они меня не звали.

Но я запомнила. Запомнила его лицо, его улыбку, его голос. И подумала о том, что ему осталось жить всего четыре года. Четыре года, и его не станет. Пуля в подъезде. Конец легенды. Печально.

Я тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Не мое дело. Не мое время. Я здесь, чтобы работать, а не спасать мир.

А чуть позже я увидела небольшой скандал.

За одним из столов сидел мужчина, один, без компании. Он играл в карты с крупье, и, судя по его лицу, проигрывал. Много. Каждый раз, когда крупье объявлял его проигрыш, мужчина краснел все сильнее, сжимал кулаки, кусал губы. Потом он схватил колоду, ту самую, из которой ему только что сдали карты, и начал рвать. Методично, в мелкие клочки. Рвал и бросал на стол, не глядя.

Я замерла. Крупье сидел неподвижно, сложив руки в замок, с каменным лицом, не реагируя. Мужчина рвал карты, и это было страшно. Он делал это не громко, не агрессивно, а как-то тихо, безнадежно, обреченно. И это пугало меня, потому что я не знала, что ожидать дальше, истерики или же наоборот, спокойствия.

Я быстрым шагом дошла до Виктора. Он стоял у выхода, как обычно, сложив руки на груди.

— Вон тот мужчина, — сказала я, кивая. — Он рвет карты.

Виктор посмотрел, кивнул.

— Вижу, — сказал он спокойно. — Он у нас так частенько делает. Почти каждую неделю. Сейчас все порвет и успокоится. Вот увидишь.

— А что делать?

— Ничего, — он пожал плечами. — Потом убрать за ним. И принеси ему водки. Двойную. Этот еще спокойный. Как будут буйные, ты сразу поймешь. Кричат, матерятся, посуду бьют. Тогда зовешь меня сразу, не жди.

Я принесла ему водку, двойную порцию в тяжелом стакане с толстым дном. Мужчина поднял глаза, посмотрел на меня мутным, ничего не выражающим взглядом, выпил залпом, даже не поморщившись. Потом заплатил и ушел, шатаясь.

Крупье вздохнул и начал собирать клочки карт со стола.

— Привык, — сказал он, заметив мой взгляд. — Он не злой. Просто проигрывает много. Жалко его даже. Это болезнь такая.

— А почему он не перестанет играть? — спросила я.

— Не может, — ответил крупье. — Игрок. Такие не могут остановиться.

Я помогала собирать клочки. Они были маленькими, острыми, прилипали к пальцам. Мы ссыпали их в мусорное ведро, и я смотрела на эту груду бумажных останков и думала о том, сколько судеб вот так рассыпается в прах за карточными столами.

Под конец смены, когда мы уже почти закончили уборку, Сергей вышел в зал и хлопнул в ладоши.

— Девушки, — сказал он. — Внимание. У меня для вас новость.

Мы собрались вокруг него. Марина выключила пылесос, Марго отложила тряпку, Элен вышла из туалета с ведром в руках. Все смотрели на Сергея.

— В пятницу, в нашу следующую смену, — продолжал Сергей, — все приходим к восьми вечера. Не к десяти, а к восьми. Казино сняли под фуршет.

— Какой фуршет? — спросила Марина, вытирая руки о передник.

— Посол Австрии решил отметить день рождения, — ответил Сергей, и в его голосе послышались усталые нотки — У нас. Устроить фуршет в честь пятидесятилетия. Будут гости, важные персоны. Дипломаты, бизнесмены, может быть, даже политики. Поэтому казино будет закрыто для посторонних на спецобслуживание.

— А что мы должны делать? — спросила Марго.

— Работать, как обычно, — сказал Сергей. — Но внимательнее. И вежливее. И красивее. форма, что бы была вся чистая, рубашки отглаженные, макияж должен быть, но не броский, волосы убрать.

— А платить, как будут? — спросила Элен.

— Больше, чем обычно за смену, — улыбнулся Сергей. —Да и гости щедрые. Посол, человек уважаемый, с деньгами не считаются. Не подведите. Очень прошу , не подведите. А к десяти вечера приедет группа "комбинация". Нужно будет освободить все вон в том углу, слева встанет аппаратура, девушки будут стоять правее, так удобнее будет гостям.

Мы переглянулись. Посол Австрии. День рождения. Фуршет. "Комбинация". Это звучало серьезно, даже немного страшно. Я представила себя среди дипломатов в вечерних платьях и почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Анжелика, — сказал Сергей, глядя на меня. — Тебе особое задание. Будут иностранцы. Много иностранцев. Ты будешь с ними у меня на подхвате. Поняла? Ты теперь наше лицо. Не подведи.

— Поняла, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Все свободны, — сказал он. — До пятницы.

Мы разошлись.

Я шла ехала и думала о пятнице. Посол Австрии. Важные персоны. Дипломаты. И я,девушка, которая еще несколько месяцев назад торговала сумками на рынке и мыла полы в подсобке, а теперь будет обслуживать иностранных гостей на фуршете в честь дня рождения посла.

Жизнь поворачивалась самыми неожиданными сторонами.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь ключом.

— Ты чего такая задумчивая? — спросила Ира, когда я переступила порог. Она сидела на кухне, пила чай с баранками.

— Да так, — ответила я. — Работа. Сказали, в пятницу важные гости будут. Посол Австрии.

— Посол? — удивилась Ира. — Ничего себе. А ты не боишься, что что-то напутаешь?

— Немного, — призналась я.

— Не бойся, — сказала она. — Ты справишься. Ты вообще молодец, Лидка. Я бы на твоем месте давно сдалась.

Я улыбнулась, разделась и легла на кровать. Ира выключила свет.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. В пятницу будет фуршет. Посол Австрии. Завтра, с самого утра, я опять пойду торговать сумками. А сегодня спать.

***

В обед Ахмед неожиданно привез Марьям.

Я как раз раскладывала сумки. новую партию, турецкую, с красивой фурнитурой и прикидывала, куда их лучше повесить, чтобы привлечь внимание. День был солнечный, покупатели шли валом, и я едва успевала подавать товар, принимать деньги и отсчитывать сдачу. Пот заливал глаза, спина ныла, но я улыбалась, привыкла уже. И вдруг я увидела их.

Машина Ахмеда, ухоженный «Мерседес» темно-синего цвета остановилась у входа на рынок. Из нее сначала вышел сам Ахмед, огляделся по сторонам, что-то сказал водителю, а потом открыл заднюю дверь и подал руку Марьям.

Я замерла.

Марьям вышла из машины, держась за руку Ахмеда, и я едва узнала ее. Худая, очень худая, наверное даже худее, чем до беременности. Лицо бледное, под глазами темные круги, будто она не спала несколько ночей подряд. Одета была в простой темный костюм, не в те яркие платья, которые носила раньше. Волосы убраны под платок, как у мусульманки, но небрежно, несколько прядей выбились и вились вокруг висков.

Но глаза, глаза ее улыбались. Даже сквозь усталость, даже сквозь круги под глазами, в них светилось что-то теплое, живое. Она улыбнулась мне издали, и пошла через ряды, отвечая на приветствия и принимая поздравления.

— Марьям! — я приобняла ее, осторожно, боясь сделать больно. — Как вы? Как малышка?

— Хорошо, хорошо, — ответила она, похлопывая меня по спине. — Лейла спит, ест, растет. Тетка с ней сидит, сестра Ахмеда, Зухра. Они, знаешь, поладили.

— Правда? — удивилась я.

— Правда, — усмехнулась Марьям. — Зухра приехала, посмотрела на Лейлу, расплакалась, и подобрела. Говорит: "Такая же, как мой сын был в детстве". И осталась. Помогает. Слава богу.

Я облегченно вздохнула. Ахмед стоял рядом, улыбался, поглаживал Марьям по плечу. Он тоже выглядел уставшим, под глазами мешки, на лице морщины, которых раньше не было. Но в глазах тоже светилось счастье.

— Ну что, — сказал Ахмед. — Давайте делом займемся. Я ненадолго, мне еще на другую точку. Марьям, ты как?

— Я останусь, — кивнула она. — Посмотрю, как Лида работает. Заезжай за мной на обратном пути.

Ахмед уехал, а Марьям зашла за прилавок. Она шла медленно, осторожно, держась за поясницу, наверное еще не до конца отошла после родов. Я придержала ее под локоть, помогла сесть на стул.

— Ты сиди, — сказала я. — Я все покажу.

— Давай, — она улыбнулась, устроилась поудобнее.

Я открыла кассу, вытащила коробку, где лежали деньги, и начала пересчитывать выручку. Марьям смотрела внимательно, иногда задавала вопросы.

— Это сколько продали за вчера? А это за сегодня? А это что за купюры, такие старые?

Я отвечала, показывала, раскладывала деньги по кучкам. Марьям записывала что-то в маленький блокнот, который достала из сумки,старенький, потрепанный, с резинкой.

— Товар показывай, посмотрю, что там Ахмед без меня заказал, — сказала она, когда с деньгами было покончено.

Я показала. Открыла коробки, выложила сумки, которые не продались, показала те, что только привезли. Марьям перебирала их, щупала кожу, проверяла замки, заглядывала внутрь.

— Хорошо, — сказала она. — Качество хорошее. Хорошо, что не берет дешевку. Мы на качестве держимся.

— А что докупить сама скажешь, или мне передать? — спросила я.

— Давай посмотрим, — она снова взялась за блокнот. — Вот этих сумок осталось мало, красных, маленьких. Надо докупить. А этих — черных, больших, много, не надо. А вот косметичек... косметичек почти нет. Надо срочно.

Она записала, я кивнула. Марьям все записала,чего сколько, почем, у кого заказывать. Потом пересчитала выручку еще раз, сверила с моими записями и довольно кивнула.

— Сходится, — сказала она. — Ты молодец, Лида. Ни одной ошибки.

Я улыбнулась. Похвала Марьям была для меня важна.

Она откинулась на спинку стула, вытянула ноги, прикрыла глаза. Я стояла рядом, не зная, что делать.

— Ты, Лида, иди, пообедай, — сказала она вдруг, открывая глаза. — Я постою тут немного, поторгую, как в былые времена. С Зинкой пошушукаюсь. А ты отдохни часок.

— А вы не устали? — спросила я. — Вам же нельзя...

— Ничего, — перебила она. — Я уже большая. Иди, иди.

Я обрадовалась. Не потому, что хотела сбежать с работы, а потому, что Наташка с соседней линии уже несколько дней звала меня помочь с палаткой. Она торговала бижутерией, разнообразные кольца, серьги, кулоны, браслеты из полудрагоценных камней. Но дела у нее шли плохо, и она просила меня «навести порядок», как у Лены с посудой.

— Спасибо, Марьям, — сказала я. — Я быстро.

— Не торопись, — усмехнулась она. — Я тут побуду. Соскучилась по рынку.

Уходя, я оглянулась. Марьям сидела на табурете, положив руки на колени, и улыбалась. Зина уже подошла к ней и что-то рассказывала, жестикулируя. Марьям смеялась, впервые за долгое время я слышала ее смех. Звонкий, заразительный, как у девчонки. Я подумала, что ей, наверное, просто необходима смена обстановки. Сидеть дома с ребенком, даже с помощью тетки, это тяжело. А рынок, это ее жизнь. Это общение, это движение, это ее стихия. Я пошла к Наташке. *** Палатка с бижутерией стояла в конце ряда, почти у самого выхода. Место не самое лучшее, потому что все уже смотрят на выход, а не на прилавок, но Наташка говорила, что аренда дешевая и она пока не может позволить себе лучшее.

Я подошла и остановилась.

У Наташки была маленькая, но аккуратная палатка — с освещением, с бархатными подставками, как в настоящем ювелирном, с зеркалами на стенках. Но товар... товар был разложен как попало. Кольца лежали вперемешку с серьгами, зато из одного вида камня, кулоны по той же схеме висели на одной вешалке с браслетами, камни разных цветов и размеров соседствовали друг с другом, создавая визуальный шум. Взгляд разбегался, не за что было зацепиться.

— Наташка, — позвала я.

Она выглянула из-за прилавка, невысокая, круглолицая, с добрыми глазами и вечно растрепанными волосами.

— Лида! — обрадовалась она. — Наконец-то! Я думала, ты не придешь.

— Не могла раньше, — извинилась я. — Марьям приехала, я с ней разбиралась. Показывай, что у тебя.

Она выложила на прилавок еще несколько лотков с украшениями. Я начала перебирать.

Тут уже было в основном серебро: кольца, серьги, кулоны, браслеты. Камни полудрагоценные: аметисты, гранаты, бирюза, янтарь, кораллы. Качество было неплохое, но не изящное. Серебро было толстое, грубоватое, без тонкой филиграни. Камни крупные, но огранка простая, топорная. Не хватало лоску, воздушности, женственности.

— Наташка, — сказала я, — а у тебя есть что-то более... изящное? Тонкое? Ажурное?

— Есть, — она порылась в коробке под прилавком и достала несколько вещей. — Вот, смотри. Это от нового поставщика. Говорит, ручная работа.

Я взяла в руки кольцо — серебряное, с тонким узором, с маленьким фианитом. Совсем другое дело! Нежное, воздушное, почти невесомое. Такое хочется носить, не снимая.

— Почему это не на витрине? — спросила я.

— Боялась, — призналась Наташка. — Дорогие же. Украдут.

— А у тебя воруют?

— Бывает, — вздохнула она. — Позавчера вот пропали серьги с янтарем. Хорошие. Дорогие. На той неделе четки из гематита сперли, а еще раньше кулон большой из малахита. По мелочи каждый день чего-то недосчитываюсь, но я уже привыкла к таким кражам. Компенсирую это тем, ч то на остальное цена выше. А вот если дорогое сопрут, то это уже гораздо ощутимее. вот поэтому я боюсь выставлять что-то ценное.

Я задумалась. Проблема была серьезная, если не выставлять дорогой товар, его никто не увидит и не купит. Но если выставлять, то могут украсть.

— Давай сделаем так, — предложила я. — Дорогие вещи поставим на самый вид, но привяжем к витрине тонкой леской. Чтобы нельзя было быстро схватить и убежать. Вот сходи сейчас в рыболовные снасти, и возьми катушку. И ту же зеркало повесим, никто не любит, когда за ними наблюдают.

— А леска не испортит? — спросила Наташка.

— Тонкая, почти незаметная, — заверила я. — Попробуем.

Наташка сходила за леской и мы начали перекладывать.

Глава 28. Фуршет

Сначала я убрала все грубые, топорные украшения в отдельную коробку, их можно будет продавать дешевле, на распродаже. На витрину выставила только то, что было изящным и красивым.

Кольца разложила по размеру и цвету, отдельно бижутерию под золотые, отдельно серебряные, отдельно с камнями. Серьги сложила парами, на бархатных подставках, чтобы видно было, как они блестят на свету. Кулоны развесила на специальные стойки, по одному, не в кучу. Браслеты разложила веером, чтобы каждый был виден.

Потом я обратила внимание на камни. Аметисты — фиолетовые, гранаты — красные, бирюза — голубая. Я сгруппировала их по цветам: фиолетовое с фиолетовым, красное с красным, голубое с голубым. Получились красивые цветовые пятна, которые притягивали взгляд.

— Ой, красиво, — сказала Наташка, когда я закончила. — А что, если сделать комплекты, как ты у Ленки делала? Кольцо и серьги, серьги и кулон?

— Давай, — кивнула я.

Мы подобрали несколько комплектов: кольцо с аметистом и серьги с такими же камнями; кулон с гранатом и браслет с мелкими гранатиками; серьги с бирюзой и кольцо с бирюзой. Я упаковала их в маленькие бархатные мешочки, такие были у Наташки в запасе, и поставила на отдельную полку с табличкой: «Комплекты. Цена договорная».

— А это еще лучше продавать, — объяснила я. — Люди любят покупать комплектом. И выглядит солиднее.

Наташка кивнула, записывая что-то в свой блокнот.

Потом я заметила, что у нее очень мало свадебных украшений. Всего пара сережек с жемчугом, браслет и что=то наподобие колье. Все это можно было назвать свадебным с огромной натяжкой. В моем мире, в 2025 году, свадебные салоны ломились от ассортимента: обручальные кольца, серьги, диадемы, подвески, браслеты. Здесь же — пустота.

— Наташка, — спросила я, — а почему у тебя нет свадебных украшений?

— А кто их покупает? — удивилась она. — У нас же все по простому. Расписались, кольцами обменялись — и всё. Остальное , от бедности или от богатства. А в основном, просто кольцо, так это в ювелирный надо.

— А серьги? А подвески? А диадемы? — спросила я.

— Диадемы, — пожала плечами Наташка. — Слово то какое, кому они нужны то? И не модно, наверное.

Я хотела возразить, но передумала. В моем мире свадебные украшения были популярны, но здесь, в 1991-м, возможно, еще не пришло их время. Или пришло, но Наташка просто не знала об этом. Я решила пока оставить это наблюдение при себе. Может быть, потом, когда-нибудь, я вернусь к этой идее. Но не сейчас.

— Ладно, — сказала я. — Давай закончим.

Мы еще раз прошлись по витринам, поправили освещение, протерли зеркала. Наташка включила маленькую лампу, ту, что купила на днях, и свет упал на камни, заиграл в гранях.

— Красота, — выдохнула она. — Лидка, ты волшебница.

— Не волшебница, — усмехнулась я. — Просто знаю, как надо.

— А откуда знаешь? — спросила она.

— Смотрела много книг и журналов в библиотеке, — ответила я. — И училась.

Наташка не стала допытываться. Она достала кошелек, отсчитала деньги.

— Держи, — сказала она. — За работу. Я обещала.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Расскажешь потом, когда продажи пойдут.

— Пойдут, — уверенно сказала она. — Я чувствую.

Я улыбнулась, попрощалась и пошла обратно к Марьям.

***

Марьям все еще сидела на табурете, но теперь не одна. К ней подошла Зина, и они о чем-то оживленно разговаривали. Зина что-то рассказывала, жестикулировала, а Марьям смеялась, заливисто, громко, от души.

— Ну как? — спросила я, подходя.

— Отлично, — ответила Марьям. — Я тут продала две дорожные сумки. Сама. Как в старые добрые времена.

— Классно, — сказала я.

— А ты как? — спросила она. — Пообедала, отдохнула?

— Да, — кивнула .

— Молодец, — повторила Марьям. — Ты вообще молодец, Лида. Я рада, что ты у меня работаешь.

Она встала, потянулась — спина хрустнула.

— Ну, мне пора, — сказала она. — Лейла ждет. Ахмед скоро приедет.

— Спасибо, что приехали, — сказала я. — Я скучала.

— И я скучала, — она обняла меня. — По рынку. По людям. По тебе.

Я обняла ее в ответ. Марьям пахла молоком и духами, теми же, что и раньше.

Ахмед подъехал через пять минут. Он помог Марьям сесть в машину, попрощался со мной и уехал.

А я осталась за прилавком, одна.

Но теперь я знала, что у меня есть еще одна палатка, где меня ждут. И еще одна работа. И еще одна жизнь.

Я улыбнулась и принялась раскладывать сумки.

***

Вечером в пятницу я стояла на автобусной остановке и ждала Марину. Мы договорились, что она у себя на Бабушкинской поймает машину, заедет за мной, и мы вместе поедем в казино. Сегодня будет фуршет. Сегодня особенный вечер. Сегодня я должна быть не просто официанткой, а частью другой жизни, Анжеликой, которая говорит по-английски и умеет улыбаться даже тогда, когда внутри всё дрожит.

Я заранее принесла с собой на рынок отглаженную рубашку и юбку. Всю ночь вчера я гладила их старым утюгом, который грелся на плите — обожгла палец, прожгла тряпку, но рубашка получилась идеальной. Белая, свежая, без единой складки. Юбка — черная, строгая, чуть выше колена. Всё, как просил Сергей.

Весь день эти вещи висели у меня на плечиках в глубине палатки, за коробками с сумками, и я постоянно переживала, что с ними что-то случится. А вдруг кто-то зацепит и уронит? А вдруг испачкает? А вдруг украдет какой-нибудь зазевавшийся покупатель? Я то и дело отодвигала коробки, проверяла, всё ли на месте, гладила ткань рукой, все было на месте, чисто, хорошо. Даже уходить в туалет боялась, вдруг без меня что-то случится. Ира заметила мою тревогу и пообещала присмотреть, но я все равно не могла успокоиться.

— Лидка, ты чего дергаешься? — спросила Зина, заметив мои метания. Она сидела за своим прилавком и лениво перебирала носки, раскладывая их по цветам.

— Да так, — ответила я, отодвигая очередную коробку. — Вещи дорогие висят, боюсь, испортят.

— Не испортят, — заверила она. — Я присмотрю. Иди уже, работай.

Но я все равно переживала.

К счастью, покупателей сегодня вечером было немного. Пятница, народ разъезжается по дачам, по гостям, по домам, готовиться к выходным. В Москве в конце рабочей недели всегда так, в первой половине дня еще толкучка, а после обеда рынок пустеет. Я успела и товар разложить, и с покупателями поговорить, и даже сделать себе легкий макияж.

Я достала из сумки маленькое зеркальце , и принялась за дело. Тени — нейтральные, бежево-коричневые, чтобы глаза казались больше и глубже. Тушь черная, в два слоя, чтобы ресницы стали длинными и пушистыми. Помада розовая, не яркая, не бледная, а такая, чтобы губы выглядели ухоженными, но не вызывающими. Я работала быстро, уверенно, руки помнили каждое движение еще с тех времен, когда я смотрела обучающие ролики в интернете. Закончив, я посмотрела в зеркало и не узнала себя. Красивая девушка. Взрослая. Уверенная. Анжелика. — Ого, — сказала Зина, проходя мимо. — А ты, Лидка, оказывается, умеешь краситься. Я думала, ты только полы мыть да сумки продавать. — Всему учусь, — ответила я, пряча зеркальце в карман. — А куда наряжаешься? — спросила она, прищурившись. — На работу, — сказала я. — Сегодня особенный вечер. Фуршет. Посол Австрии приедет. — Посол? — Зина уважительно покачала головой. — Ну, ни пуха тебе. — К черту, — ответила я по традиции. Зина не стала допытываться. Она только покачала головой и пошла к своему прилавку, бормоча что-то себе под нос. Ровно без пятнадцати семь я сложила товар, закрыла палатку на замок, Ахмед дал мне свой старый, навесной, чтобы никто не украл коробки, пересчитала выручку и положила ее в сейф. Потом сняла с плечиков рубашку и юбку, надела их прямо там, за прилавком, прикрывшись старым пледом, который Ира дала мне на этот случай. Кроссовки сняла, надела босоножки, те самые, с перешитой застежкой. Проверила себя в зеркале ,всё ли на месте, ничего не торчит, не топорщится, пуговицы застегнуты правильно. — Ну, я пошла, — сказала я Зине. — Удачи, — ответила она. — Не теряйся. И если что — звони, я за тебя перед Марьям заступлюсь. — Спасибо, — я улыбнулась. Я вышла с рынка и направилась к остановке.

***

Автобусная остановка была пуста. Я стояла одна, смотрела на дорогу и ждала. Ветер трепал волосы, вечер был прохладным, опять прошел проливной дождь, и солнце совсем скрылось за тучами. Я пожалела, что не взяла с собой ветровку, но ветровка не вязалась с нарядом. Белая рубашка и черная юбка требовали элегантности, а не болотного мужского балахона. Я смотрела на часы — ровно семь часов. Марина обещала поймать попутку и подъехать к этому времени.

И вот, наконец-то подъехал старенький, но бойкий «Москвич» темно-синего цвета, с потертым сиденьем и запахом бензина. Марина высунулась из окна и закричала, перекрывая шум мотора: — Лидка, садись быстрее! Опоздаем! Сергей будет ругаться! Я села на заднее сиденье, захлопнула дверь. Машина тут же рванула с места, даже не дождавшись, пока я пристегнусь и ремней, кстати, на заднем сиденье не было. — Ты готова? — спросила она, глядя на меня в зеркало заднего вида. Глаза у нее блестели, щеки раскраснелись, она тоже волновалась, что мы не успеем. — Надеюсь, — ответила я, поправляя растрепавшуюся на ветру прическу. — Будешь сегодня с иностранцами, — напомнила она. — Сергей сказал, будет посол Австрии и еще несколько почетных гостей. И их жены. Так что улыбайся, будь вежливой и не лезь не в свое дело. И не вздумай рассказывать им про рынок или про то, откуда ты родом, даже если они начнут у тебя допытываться. — Я поняла, — кивнула я с усмешкой. — И еще, — добавила она, когда машина уже сворачивала на главную улицу, — если кто-то из гостей пригласит тебя выпить , отказывайся. Ни в коем случае не пей на работе. Даже шампанское. Даже сок. Даже воду. Ты здесь работать, а не развлекаться. За это Сергей увольняет без предупреждения. — Я знаю, — сказала я. — Знаешь, знаешь, — усмехнулась она. — Ты у нас умная. Не то что некоторые. Мы доехали без приключений. Водитель лихо припарковался у тротуара . — Пошли, — сказала Марина, вылезая из машины. Я вышла следом, поправила юбку, одернула рубашку. Мы вошли в казино. На часах было без двадцати восемь. *** Внутри всё уже кипело. Казино было неузнаваемым. Обычно тихий, полутемный зал с приглушенными голосами и шелестом фишек теперь превратился в шумную, яркую, суетливую площадку. Горел весь свет: и бра на стенах, и лампы под потолком, и даже подсветка в столах, которая обычно была выключена. Создавалось впечатление, что мы попали не в игорный дом, а в театр перед премьерой , или в дорогой ресторан перед открытием. Из соседнего ресторана принесли длинные столы, целых пять штук, накрытых белыми скатертями с вышитыми монограммами. На них уже стояли фуршетные блюда. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть.

В центре первого стола возвышалась огромная рыба, семга или форель, запеченная целиком, украшенная ломтиками лимона и веточками свежего укропа. Кожа у рыбы была золотистой, хрустящей, из разреза на боку виднелось белое нежное мясо. Потом эту рыбу умело порежут официанты и гости будут себе накладывать по кусочку. Рядом тарелки с тонко нарезанным балыком, с розовыми ломтиками семги, с прозрачными кусочками сельди, переложенными кольцами лука. Икра красная и черная, в хрустальных вазах, с серебряными ложечками и тарталетками. Отдельно стояли вазочки со сметаной и зеленью.

Второй стол был мясным. Разнообразные канапе, маленькие котлетки-фрикадельки на тарталетках. Аромат стоял умопомрачительный — смесь специй, копченостей и свежей зелени. У меня потекли слюнки, хотя я и не была голодна.

Третий стол фруктовые канапе.

Четвертый стол — десерты. маленькие пирожные, крохотные эклеры.

Фрукты — виноград, яблоки, груши, апельсины, киви, нарезанные и выложенные веером. В центре возвышалась огромная композиция с шампанским, пирамида из хрустальных бокалов, в которую сверху лилось игристое вино из бутылки, закрепленной на специальной подставке. Пузырьки поднимались вверх, и казалось, что это не просто напиток, а произведение искусства.

Пятый стол был пуст, на нем стояли только бокалы, тарелки и салфетки. Видимо, для блюд, которые должны были подать позже.

Я смотрела на это великолепие и не верила своим глазам. В моем мире, в 2025 году, такие фуршеты были обычным делом. Я видела их по телевизору, в фильмах, в соцсетях. Но здесь, в 1991-м, в Москве, это казалось чем-то нереальным. Икра, балык, семга, свежие фрукты ,всё это было в дефиците, за этим стояли очереди, это доставали по блату, по знакомству, в специальных магазинах. А здесь все это стояло на столах, ждало гостей. Я вдруг подумала о бабе Мане, которая стоит в очередях за куриными окорочками, о тете Гале из Ленинграда, которая радуется палке колбасы. И стало грустно.

Место для выступления "комбинации" было освобождено, сцена предполагалась в углу зала и на ней стояли микрофоны, колонки и пульт. У аппаратуры хлопотал парень в джинсах и растянутом свитере с оленями, наверное, звуковик. Он проверял микрофоны, крутил какие-то ручки, что-то шептал в динамики. Голос его разносился по залу, и от этого казалось, что мы уже на концерте.

Между всеми этими приготовлениями бегал импозантный толстячок в дорогом костюме, явно ведущий. Он был гладко выбрит, с аккуратной стрижкой, с золотыми запонками на манжетах и массивным перстнем на пальце. Лицо красное, вспотевшее, голос громкий, командный.

— Миленькие, — пафосно восклицал он, обращаясь к официантам и поварам, которые сновали между столами. — Поживее, поживее! Гости уже вот-вот начнут приходить! Шампанское! Где шампанское? Почему бокалы пустые? Давайте, давайте, не копайтесь! У нас нет времени! Увидев нас с Мариной, он радостно всплеснул руками и бросился навстречу. — Девочки! Как вовремя! Давайте, разливайте шампанское! Вон там, на столе, уже открыты бутылки. Только аккуратно, не разбейте бокалы. И чтобы пена не переливалась через край! Гости любят, когда всё красиво! Марина кивнула, помыла руки, и пошла к столу. Я за ней. Мы начали разливать шампанское. Бокалов было много , не меньше ста, пирамидой, стоящей на пятом столе. Я взяла бутылку, откупорила, пробка вылетела с громким хлопком, пена брызнула мне на руку. Я испугалась, чуть не выронила бутылку, но Марина усмехнулась. — Ничего, — сказала она. — В первый раз у всех так. Держи бутылку и фужер под углом, тогда пены меньше. Я наливала медленно, старательно, следя за тем, чтобы пена не переливалась через край. Руки дрожали, но я справлялась. Бокал за бокалом, ряд за рядом. Сначала верхний ярус, потом средний, потом нижний. Шампанское было холодным, пузырьки поднимались вверх, и казалось, что каждый бокал живет своей жизнью. — Ты молодец, — сказала Марина, когда я закончила с третьим рядом. — Быстро учишься. Я в первый раз разливала медленнее. — А кто это? — спросила я, кивая на толстячка, который все еще бегал и командовал, размахивая руками. — А, это, — Марина закатила глаза. — Ведущий. Какой-то развлекательной программы на канале 2х2. Не помню названия. ОН у нас не ловится на нашем телике. Кажется, что-то про юмор. В свободное время подрабатывает на таких мероприятиях. — Он всегда такой... нервный? — Всегда, — усмехнулась она. — Думает, что он главный. Но Сергей за его спиной все равно все контролирует. Я посмотрела на Сергея. Он стоял у входа, скрестив руки на груди, и наблюдал за происходящим. На лице его была легкая усмешка, не злая, а скорее снисходительная. Когда ведущий пробегал мимо, Сергей только закатывал глаза и смотрел в потолок. — Он его не уважает? — спросила я. — Не то чтобы не уважает, — ответила Марина, вытирая руки о полотенце. — Просто знает, что этот ведущий, здесь человек временный. А Сергей здесь постоянно. У него своя иерархия, свои отношения с гостями и начальством. Этот толстячок для него просто наемный работник. Такой же как и мы.

Я допила шампанское в последний бокал. Пирамида была готова, бокалы блестели, пузырьки поднимались вверх, и казалось, что это не просто напиток, а произведение искусства. Я отступила на шаг, любуясь своей работой. — Красиво, — сказала я. — Красиво, — согласилась Марина. — А теперь, улыбаемся. Гости уже в вот вот придут. Я слышала, что посол должен приехать с минуты на минуту. Я поправила бабочку, одернула юбку, проверила, не сбился ли пучок. Вдохнула, выдохнула.

Сегодня будет фуршет. Сегодня я опять Анжелика. И я готова.

Глава 29. Гости

Первые гости начали появляться в начале девятого.

Я стояла у стойки с шампанским, поправляла бабочку и разглядывала прибывающих. Марина ушла встречать кого-то из тех, кто часто бывал в казино, Элен раскладывала салфетки на дальнем столе, Марго проверяла, всё ли в порядке в дамской комнате, девушки из других смен тоже были заняты своим делом. Я была одна в своем секторе, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Сергей подошел ко мне, окинул взглядом мой наряд, белую рубашку, черную юбку, красную бабочку, босоножки,и одобрительно кивнул.

— Выглядишь хорошо, — сказал он. — Не подведи, опыта у тебя маловато, так что если будут вопросы, спроси меня или девушек.

— Не подведу, — ответила я, хотя внутри всё дрожало.

Двери открылись, и вошли еще двое гостей.

Мужчины. Оба в строгих темно-синих костюмах, с белыми рубашками и галстуками, один в полоску, другой в клетку. Оба с аккуратными прическами, гладко выбритые, пахнущие дорогим одеколоном,я уловила запах, когда они проходили мимо. Они шли неторопливо, оглядывая зал с видом людей, которые привыкли, что их обслуживают, которые знают себе цену и не сомневаются в своем праве находиться в самом дорогом месте города.

Я улыбнулась, сделала шаг вперед.

— Good evening, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, но не навязчиво. — Champagne?

Первый, тот, что в полосатом галстуке, кивнул и взял бокал, даже не взглянув на меня, увлеченный разговором со спутником. Второй покачал головой, спросил по-русски, с легким акцентом, в котором угадывались прибалтийские нотки:

— Виски есть? Двойной, пожалуйста. И покрепче.

— Конечно, — ответила я. — Сейчас принесу.

Я быстро сходила к бару, Марина уже налила туда виски, джин, водку, коньяк, расставила бутылки на подносе, мне она налила двойную порцию, как любят мужчины, я поставила на поднос и вернулась. Гость кивнул, взял стакан, отошел к окну. Я выдохнула.

Потом пошли другие. Мужчины в костюмах: серых, черных, синих,галстуки однотонные, в полоску и в клетку, в дорогих плащах, которые они сдавали в гардероб. Двое даже во фраках, настоящих, с шелковыми отворотами и белыми жилетами. Я таких раньше только в кино видела. Некоторые входили под руку с дамами, красивыми, ухоженными, в дорогих платьях. Я смотрела на них, не отрывая глаз.

Женщин было намного меньше, чем мужчин. На каждую даму приходилось трое, а то и четверо мужчин. Но те, что были, выглядели шикарно. Я жадно рассматривала их, впитывая в себя каждую деталь. В моем времени, в 2025 году, я видела моду тех лет только на фотографиях и в фильмах. А здесь она была живая, настоящая. Я могла потрогать ткани, увидеть, как они переливаются при свете, как драпируются на фигурах, как сидят на разных типах телосложения.

Одна женщина, высокая, стройная, с седыми волосами, уложенными в стильное карэ, с идеальной осанкой, была в небесно-голубом брючном костюме. Ткань струилась при каждом движении, брюки были широкими, почти как юбка, а пиджак с длинными рукавами и большими пуговицами из перламутра. На шее у нее была нитка жемчуга, настоящего, крупного,тоже с перламутровым отливом. Серьги такие же жемчужные, в тон. Браслет, тонкая цепочка с маленьким жемчужным кулоном. Она двигалась плавно, как будто плыла, и на нее оборачивались мужчины, даже те, кто был с другими дамами.

Другая гостья, молодая, лет двадцати пяти, с темными волосами, распущенными по плечам, с яркими карими глазами, была в вечернем платье цвета бордо. Платье было длинным, почти до пола, с открытой спиной и глубоким вырезом. Ткань, тяжелый шелк, переливающийся при каждом движении, оттенки менялись от темно-вишневого до почти черного. На талии, тонкий пояс с пряжкой из темного металла, скорее всего, серебра. Украшений было немного, только серьги с рубинами в форме капель и тонкое кольцо с тем же камнем на пальце. Но она выглядела так, что не нужно было ничего больше. Каждое ее движение было грациозным, как у танцовщицы. Я услышала, как она отвечает своему спутнику по русски.

Третья, полная, с добрым лицом и веселыми глазами, с пышными формами, которые она не пыталась скрыть, была в платье из блестящей ткани, золотистой, как песок в пустыне. Платье было коротким, чуть выше колена, с пышными рукавами-фонариками и большим бантом на поясе. Украшений было много: золотая цепь на шее, золотые браслеты на запястьях, золотые кольца на каждом пальце. Она смеялась громче всех, и ее смех разносился по залу, как звон колокольчиков. К ней то и дело подходили мужчины, она что-то говорила им на ухо, и они краснели.

Четвертая, блондинка в черном платье, строгая, элегантная, с короткой стрижкой и идеальным макияжем. Ее платье было простым, почти аскетичным, без вырезов, без украшений, без лишних деталей. Но ткань была такой дорогой, такой тонкой, что оно стоило, наверное, больше, чем все остальные платья вместе взятые. На шее, нитка черного жемчуга, редкость по тем временам. Она почти не улыбалась, но когда встречалась с кем-то взглядом, в ее глазах вспыхивало что-то теплое.

Я смотрела на них и думала о том, что никогда не буду такой. Никогда не буду ходить в небесно-голубых костюмах и нитках жемчуга. Никогда не буду носить вечерние платья с открытой спиной. Моя жизнь, это рынок, это казино, это белая рубашка и черная юбка. Но смотреть было приятно. Смотреть было необходимо, как урок, как мечта, как напоминание о том, что мир огромен и разнообразен, и в нем есть место не только для торговли сумками и мытья полов. Я поняла, что хочу для себя большего, чем недосыпание и впахивать до изнеможения на двух работах.

Оказалось, что Сергей волновался насчет языкового барьера зря. Почти все гости ,и мужчины, и женщины, в той или иной степени понимали русский язык. Кто-то говорил с легким акцентом, кто-то почти без него, кто-то медленно, подбирая слова, но смысл улавливали все. Объясниться можно было с каждым, и это облегчало работу.

Я подошла к пожилому мужчине во фраке, который стоял у окна и смотрел на улицу, задумчиво поглаживая подбородок. На его лице была легкая грусть ,может быть, он вспоминал что-то из прошлого.

— Что-нибудь принести? — спросила я, стараясь говорить мягко.

Он повернулся ко мне, улыбнулся. У него были немного усталые глаза и густые седые брови.

— Спасибо, милая, — сказал он с сильным немецким акцентом, который делал его речь немного певучей. — Я пока ничего не хочу. Просто любуюсь Москвой. Такой красивый город, особенно вечером.

— А вы давно здесь? — спросила я, чувствуя, что он хочет поговорить.

— Третий день, — ответил он. — Приехал на конференцию. Экономическую. А вечером — сюда. Друг пригласил. Я раньше не был в таких местах.

— Вам нравится Москва?

— Очень, — сказал он. — Особенно люди. Такие разные. Такие живые. Не как у нас в Германии, все по расписанию, по правилам. Здесь есть своя атмосфера.

Я улыбнулась и отошла.

Были и те, кто не понимал по-русски совсем. Небольшие кучки гостей, человек пять-шесть. Они держались вместе, переговаривались на немецком и английском. Они смотрели по сторонам с легким недоумением, но вежливо улыбались, когда кто-то проходил мимо. Одна из женщин, высокая блондинка в черном, пыталась объясниться с Элен, но та только разводила руками и улыбалась, ее знаний языка хватало только на «hello» и «thank you». Я помогла им.

Сергей подошел ко мне, когда я разносила шампанское очередной паре, молодым, красивым, влюбленным, судя по тому, как они смотрели друг на друга.

— Анжелика, — сказал он тихо, почти шепотом, чтобы не привлекать внимания. — Ты видишь вон ту группу? У дальней стены, возле пальмы.

Я кивнула. Там стояли четверо, двое мужчин и две женщины. Они о чем-то оживленно спорили, жестикулировали, но не громко, а сдержанно, по-европейски.

— Они совсем не понимают по-русски, — продолжал Сергей. — Совсем. Ни слова. Раз в полчаса подходи к ним, спрашивай, всё ли у них есть, что еще нужно. Но не навязывайся. Только если они сами позовут или увидишь, что что-то не так, бокал пустой, пепельница полная.

— Поняла, — ответила я.

— И еще, — добавил он, — если кто-то из них начнет говорить по-французски, не теряйся. Просто улыбайся и зови меня. Я немного знаю французский.

— Хорошо.

Я подошла к ним через пятнадцать минут. Четверо, двое мужчин в строгих костюмах, одна женщина в синем платье, вторая в зеленом. Они о чем-то оживленно говорили по-немецки, я узнала язык по гортанным звукам и знакомым словам.

— Guten Abend, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, но не слишком громко. — Darf ich Ihnen etwas anbieten? Etwas zu trinken? Vielleicht etwas zu essen? ( Добрыйвечер, Могуявамкое-что предложить? Что-нибудьвыпить?Может быть, что-нибудьперекусить?)

Они обернулись. Женщина в синем платье, высокая, стройная, с каштановыми волосами, улыбнулась.

— Oh, Sie sprechen Deutsch! — воскликнула она. — Das ist aber schön! Wo haben Sie Deutsch gelernt?

— Nur ein bisschen, — ответила я, чувствуя, как краснею. — In der Schule. Aber ich versuche, zu helfen.

— Danke, — сказал мужчина в сером костюме, тот, что стоял ближе всех. — Wir haben alles. Aber vielleicht später... Wenn wir etwas brauchen, rufen wir Sie. (О, вы говорите по-немецки! Но это же прекрасно! Где вы выучили немецкий? - Только немного, - ответила я, — В школе. Но я пытаюсь помочь. - Спасибо— - сказала мужчина сером костюме. — У нас есть все. Но, может быть, позже ... если нам что-нибудь понадобится, мы Вас позовем.)

— Mein Name ist Angelika, — сказала я. — Rufen Sie mich einfach.

— Angelika, — повторила женщина в синем. — Ein schöner Name.

Я кивнула и отошла.

Ничего страшного. Всё было спокойно. Вечер мало чем отличался от обычного светского приема,гости подходили к столам, брали напитки и закуски, общались друг с другом. Кто-то стоял, кто-то сидел в креслах у стен, кто-то прогуливался по залу, разглядывая картины на стенах и обсуждая их. Несколько человек заинтересовались игорными столами, но играть пока не начинали, только смотрели, как крупье раскладывает карты для демонстрации.

Я заметила, что толстячок-ведущий тоже налегал на еду и напитки. Он то и дело подбегал к столу, хватал с тарелки бутерброд с икрой, запивал шампанским. Щеки его раскраснелись, на лбу выступил пот, галстук съехал набок, но он не унимался. Он что-то бормотал себе под нос ,наверное, репетировал.

— Миленький, — сказал он Сергею, — я сейчас! Да, всё готово, не волнуйтесь, я профессионал! Я таких мероприятий за свою жизнь провел, не сосчитать!

Я проходила мимо с подносом пустых бокалов и невольно улыбнулась. Марина, стоявшая у стойки и протиравшая бокалы сухой салфеткой, заметила мою улыбку и усмехнулась.

— Нравится? — спросила она.

— Он забавный, — ответила я.

— Забавный, — повторила она. — Подожди, скоро начнется программа. Тогда он будет еще забавнее.

Мы циркулировали между гостями, то приносили напитки, то провожали в туалет, то выводили на улицу подышать свежим воздухом, то приносили пепельницы. Некоторые гости курили: сигары, сигареты, трубки. Запах стоял густой, но не противный, смесь дорогого табака, французских духов и шампанского. Я вдыхала этот запах и чувствовала себя частью чего-то большого, красивого, почти сказочного.

Я подходила к одним, к другим, к третьим. Улыбалась. Спрашивала. Отвечала.

— Как пройти в туалет? — спросил меня мужчина в полосатом костюме, который слегка покачивался — видимо, выпил лишнего.

— Налево, потом прямо, вторая дверь, — ответила я, показывая рукой.

— Спасибо, — он кивнул и пошел, держась за стену.

— Еще шампанского? — спросила я женщину в золотистом платье, ту самую, полную и веселую. Она стояла у стола, рассматривая десерты.

— О, да, пожалуйста, — ответила она, протягивая пустой бокал. — Только не слишком много, я уже навеселе. А если выпью еще, то начну петь. А у меня слуха нет.

Я налила чуть-чуть. Она кивнула, улыбнулась.

— Какая вы милая, — сказала она. — Как вас зовут?

— Анжелика, — ответила я.

— Красивое имя, — сказала она. — Французское. Вы из Франции?

— Нет, — сказала я. — Из Саратова.

— Из Саратова? — она удивилась. — А английский так хорошо знаете, я слышала, как Вы отвечаете.

— В школе учили, — ответила я. — Учительница хорошая была.

Она засмеялась, покачала головой и отошла к компании мужчин, которые ждали ее у окна.

Через час ведущий вышел на сцену.

Он подошел к микрофону, поправил галстук, который успел завязать заново, кашлянул в кулак, пробуя микрофон. Гул в зале стих, гости повернулись к нему. Даже те, кто стоял у столов с едой, замерли с тарелками в руках.

— Дамы и господа, — сказал он громко, с легким акцентом, который я раньше не замечала. — Добрый вечер! Я рад приветствовать вас на этом прекрасном мероприятии! Я ваш ведущий на сегодняшний вечер.

Гости зааплодировали. Ведущий улыбнулся, поднял руку, призывая к тишине. В зале стало тихо, только слышно было, как кто-то поставил бокал на стол и легкий разговор в глубине зала.

— Сегодня мы собрались здесь, чтобы отпраздновать день рождения нашего уважаемого гостя, — продолжал он. — Но, как говорится в одной известной пословице, «где есть праздник, там есть и я»!

Гости засмеялись. Я смотрела на ведущего и не узнавала его. Исчез суетливый толстячок, который бегал между столами и хватал бутерброды с икрой. Передо мной стоял профессионал, уверенный, спокойный, с хорошей дикцией и отличным чувством юмора. Он держался на сцене так, будто родился на ней.

Он вел программу на трех языках: немецком, английском и русском, так мастерски, что создавалось впечатление, будто ты понимаешь всё, даже если не знаешь языка. Он соединял фразы, переходил с одного на другой, шутил так, что смеялись все, и те, кто понимал, и те, кто только догадывался о смысле по интонации.

— Я заметил, — сказал он, переходя на английский, что некоторые из вас уже успели попробовать наше шампанское. И не один раз. Это хорошо! Потому что, как говорят в России, «кто не рискует, то не пьет шампанского». Но, он снова перешел на немецкий, я должен предупредить: после третьего бокала вы можете начать говорить на всех языках одновременно. И никто вас не поймет! Даже я! А я, между прочим, знаю пять языков.

Гости засмеялись. Элен, которая стояла у стойки с подносом, улыбалась до ушей. Она не знала немецкого, не знала английского, но она понимала шутку. Потому что ведущий говорил так, что слова не имели значения. Важны были интонация, жесты, улыбка.

Я подошла к Элен, поставила на стойку пустой поднос.

— Нравится? — спросила я.

— Очень, — ответила она, не сводя глаз со сцены. — Он такой смешной. Я не понимаю, что он говорит, но все равно смешно. Особенно когда он руками так делает, она повторила жест ведущего.

— Это потому, что он профессионал, — сказала я.

— Наверное, — кивнула она. — А ты понимаешь?

— Понимаю, — сказала я.

— И что он сказал?

— Пошутил про шампанское, — ответила я. — Что после третьего бокала все начнут говорить на всех языках сразу.

Элен засмеялась.

— Это точно, — сказала она. — Я сама вчера после двух бокалов чуть по-французски не заговорила. А я его вообще не знаю.

Я улыбнулась и отошла к своей стойке.

Ведущий тем временем продолжал. Он рассказывал анекдоты, короткие, смешные, никого не обижающие. Переключался между языками так ловко, что зал хохотал.

— А теперь, дамы и господа, — сказал он, сделав паузу и обведя взглядом зал, — я хочу рассказать вам одну историю. Один человек приходит к врачу и говорит: «Доктор, у меня проблема. Я просыпаюсь по ночам и слышу, как кто-то играет на пианино». Врач говорит: «Это не проблема. Это ваши соседи». А человек говорит: «Нет, я живу в деревне. У леса. Один».

Гости засмеялись. Кто-то из мужчин крикнул из зала:

— И что дальше?

— А дальше, — ведущий сделал паузу, выдержав ее ровно столько, чтобы создать напряжение, — врач сказал: «Тогда вам нужно не ко мне, а к психиатру». Человек говорит: «А я от психиатра. Он меня к вам и направил. Сказал, что у него от моих рассказов уже крыша едет».

Праздник начинал набирать обороты.

Глава 30. Комбинация

Зал в очередной раз взорвался смехом. Я тоже улыбнулась, не потому, что шутка была смешной, а потому, как он ее рассказал. С паузами, с интонацией, с взглядом в зал, который он обводил, как будто спрашивал каждого лично: «Ну как? Смешно?»

Марина подошла ко мне, шепнула:

— Он каждый раз одно и то же рассказывает. Я уже наизусть знаю. И про пианино, и про психиатра, и про голубей.

— А гости не помнят, — ответила я. — Для них это в первый раз. Им нравится.

— Ты права, — усмехнулась она. — Ладно, пойду, принесу еще шампанского. Бокалы пустеют.

Она ушла, а я осталась у стойки, наблюдая за залом.

Ведущий продолжал. Он шутил про политику, осторожно, так, чтобы никого не обидеть, намеками, которые понимали только посвященные. Про жизнь легко, без пошлости, с легкой самоиронией. Про любовь романтично, без цинизма, с теплотой.

Я смотрела на него и думала о том, что в моем времени, в 2025 году, такие ведущие тоже были. Может быть, он и тогда был хорош ,в международных отелях, на премиум-мероприятиях, на частных вечеринках. Может быть, его даже приглашали за границу. Но я его не помнила. В моей памяти не сохранилось ни лица, ни имени. Он был из тех, кто делает праздник, но сам остается в тени.

— Анжелика, — позвал меня Сергей, подходя сзади. — Подойди к немецкой группе. Спроси, всё ли в порядке. Они уже давно не брали напитки.

Я кивнула и пошла.

— Guten Abend, — сказала я, подходя. — Ist alles in Ordnung? Kann ich etwas für Sie tun? Vielleicht noch etwas zu trinken?

— Alles ist wunderbar, — ответил мужчина в сером костюме, тот, что был явно главным в компании. — Der Gastgeber ist sehr lustig. Wir amüsieren uns gut. Wir haben noch nie einen so unterhaltsamen Abend in Moskau verbracht.

— Das freut mich, — сказала я. — Wenn Sie etwas brauchen, rufen Sie mich einfach. Ich heiße Angelika.

— Danke, Angelika, — сказала женщина в черном платье, улыбнувшись. — Du bist sehr aufmerksam. Bist du neu hier? Ich habe dich noch nie gesehen.

— Ja, — ответила я. — Ich arbeite erst seit kurzem hier. Das ist meine erste große Veranstaltung.

— Dann viel Glück, — сказала она. — Du machst das gut.

(Все в порядке? Могу я что-нибудь для вас сделать? Может, еще чего-нибудь выпить? — Все замечательно, — ответил мужчина . — Ведущий очень забавный. Мы хорошо проводим время. Такого веселого вечера в Москве мы еще никогда не проводили. — Я рада, — сказала я. — Если вам что-то понадобится, просто позвоните мне. Меня зовут Анжелика. — Спасибо, Angelika, — сказала женщина в черном платье, улыбнувшись. — Ты очень наблюдательна. Вы здесь новенькая? Я никогда не видела тебя раньше. — Да, — ответила я. - Я работаю здесь совсем недавно. Это мое первое крупное мероприятие. — Тогда удачи, — сказала она. — У тебя все хорошо получается.)

Я улыбнулась и отошла.

Вечер продолжался. Гости пили, ели, смеялись, аплодировали ведущему, который сменял один номер другим. Я разносила напитки, убирала пустые бокалы, отвечала на вопросы, провожала в туалет, приносила пепельницы. Улыбалась. Улыбалась. Улыбалась.

И думала о том, что это теперь моя жизнь. Странная, непонятная, трудная, но моя. Я и Анжелика. Я и Лидия. Я и София. Все вместе и каждая по отдельности.

Гости не знали, кто я на самом деле. Для них я была просто официантка в красной бабочке, одна из многих. И это было хорошо. Потому что так безопаснее. Потому что так я могла наблюдать, учиться, запоминать.

Кто знает, может быть, когда-нибудь я сама буду ходить в небесно-голубых костюмах и нитках жемчуга. Может быть, когда-нибудь я буду стоять среди таких же гостей, держать в руке бокал шампанского и смеяться над шутками ведущего. Может быть.

Но не сегодня.

Сегодня я работала. На благо своего будущего.

Праздник продолжался своим чередом. Гости ели, пили, смеялись, аплодировали ведущему, который сменял один номер другим.

Время приближалось к десяти вечера. Игорные столы уже открыли и многие гости играли. Ведущий уже несколько раз ставил танцевальную музыку, сначала медленную, чтобы пары вышли на импровизированный танцпол, потом быструю, чтобы гости могли взбодриться. Сейчас играло что-то зарубежное, ритмичное, но не слишком громкое ,чтобы не мешать разговорам и игре. Это была песня Мадонны, которую я переводила Зине на рынке, — «Like a Virgin». Зал слушал, кто-то покачивался в такт, кто-то обсуждал последние новости.

Я стояла у стола с напитками, протирала бокалы сухой салфеткой и наблюдала за залом. Пара в углу танцевала медленный танец, мужчина во фраке и женщина в бордовом платье. Они двигались плавно, почти не касаясь друг друга, с достоинством, которое бывает только у людей, выросших в хороших семьях. Их движения были выверенными, словно они репетировали этот танец годами. Женщина грациозно откидывала голову, мужчина поддерживал ее за талию с почтительной нежностью.

— Красиво танцуют, — сказала Марина, подходя ко мне. — Да, — кивнула я. — Как в кино. Я такого в жизни не видела. — В кино, — повторила она. — А ты танцуешь? — Немного, — ответила я. —Даже вальс умею. В школе учили. У нас были уроки бальных танцев в старших классах перед выпускным. Мы вальс танцевали на выпускном. — В школе, — усмехнулась она. — В моей школе только «яблочко» танцевали на физкультуре. И то, кто как умел. А про вальс мы только в кино видели. Я улыбнулась, но ничего не сказала.

Вдруг я заметила движение у дверей. Виктор, который весь вечер стоял на входе, сложив руки на груди, вдруг оживился. Он открыл дверь, кого-то пропуская, и закрыл снова. А потом я увидела Марго, которая вела кого-то в подсобное помещение, туда, где мы переодевались и хранили уборочный инвентарь. Марго шла быстрым шагом, оглядываясь по сторонам, видно было, что она выполняет важное поручение.

Сначала я не поняла, кто это. Трое девушек и один мужчина. Девушки были молодыми, стройными, в ярких нарядах,не таких, как у гостей, а скорее сценических, эстрадных. Они явно отличались от дипломатов и их жен и спутниц, были более живыми, подвижными, с каким-то особым блеском в глазах. Одна в коротком платье из блестящей ткани, которое сверкало даже при тусклом освещении, другая в брючном костюме с пайетками, третья в длинной юбке и облегающем топе. Мужчина, невысокий, плотный, с длинными волосами, собранными в хвост, и с большим черным кейсом в руке, из которого торчали провода. — Кто это? — спросила я у Марины, кивнув в сторону подсобки. Она посмотрела туда, куда я указывала, и ее глаза загорелись. На лице появилась улыбка, не дежурная, вежливая, а настоящая, искренняя. — О, — сказала она, всплеснув руками. — Это «Комбинация». Знаменитая группа. Ты что, не знаешь? Ты что, не слышала их песни? — Знаю, — ответила я. — Конечно, знаю. У нас на рынке их постоянно крутят.

Я знала. В моем времени, в 2025 году, «Комбинация» была легендой восьмидесятых и девяностых. Их песни знали вс, от мала до велика. «Бухгалтер», «American Boy», «Не забывай», «Вишневая девятка», «Два кусочека колбаски», эти мелодии крутили по радио, их показывали по телевизору, их пластинки покупали и переписывали на кассеты, передавали из рук в руки. Бабушка говорила, что в девяностые «Комбинация» собирала стадионы, что их концерты были событием, которого ждали месяцами. Но я никогда не видела их живьем. Только на старых фотографиях и в записях, которые крутили в ретро передачах.

— Как же нам повезло! — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волнение.

— Конечно, — кивнула Марина. — Для этого же фуршет. Вон, видишь, дочка посла, она любит «Комбинацию». Говорят, она даже кассету с их песнями в машине слушает. Представляешь? Вот она и уговорила папу! Я слышала гости об этом говорили. Я не поверила, но промолчала.

Через несколько минут девушки вышли из подсобки. Они уже успели поправить макияж, причесаться, поправить свои сценические костюмы: яркие, блестящие, с пайетками и стразами, которые сверкали под светом софитов. Я смотрела на них и не могла отвести глаз. Они были настоящими, не картинками из журналов, не голосами из радиоприемника, а живыми девушками, которые стояли в трех метрах от меня.

Первой шла Алена Апина.

Я узнала ее сразу. В моем времени я видела ее фотографии, снятые в девяностых, и более поздние, когда она уже стала сольной певицей. Но ни одна фотография, ни одна телевизионная запись, ни одна газетная вырезка не передавали того, что я увидела сейчас. Алена Апина была не просто красивой. Она была изящной,тонкой, хрупкой, с идеальной осанкой и легкой, почти воздушной походкой. Каждое ее движение было плавным, словно она плыла, а не шла. Светлые волосы, собранные в высокую прическу, открывали лицо, правильное, с тонкими чертами, с большими выразительными глазами и чуть припухлыми губами. Она улыбалась, и в этой улыбке было что-то детское, наивное, но в то же время женственное, взрослое. Кожа у нее была светлой, почти фарфоровой.

Я смотрела на нее и понимала: камера не передает и части того, какая она обаятельная. Ни одна фотография не может запечатлеть этот свет, который исходил от нее, эту энергию, которая заставляла всех вокруг оборачиваться. Она была живая, настоящая, и это завораживало. Я вдруг подумала о том, сколько людей увидят ее только на сцене, на расстоянии, а здесь, вблизи, она была еще прекраснее.

За ней шли другие солистки. Я узнала Татьяну Иванову с задорным взглядом. Она была похожа на мальчишку, энергичная, живая, с быстрыми движениями и озорной улыбкой. Рядом с Аленой она казалась еще более подвижной, как будто внутри у нее был моторчик, который не выключался никогда. Она оглядывала зал с любопытством, рассматривала гостей, улыбалась кому-то из знакомых.

Третьей была Ольга Ахунова, высокая, статная, со спокойным, уверенным взглядом. Она держалась отстраненно, как будто была здесь, но не с нами. Я заметила, как она оглядывала зал, оценивая публику, прикидывая, как лучше построить выступление. На ее лице не было волнения, только профессиональное спокойствие.

Замыкал шествие звукорежиссер, тот самый мужчина с длинными волосами, собранными в небрежный хвост. Он нес кейс, в котором, наверное, была аппаратура, и что-то говорил девушкам на ухо. Они кивали, не оборачиваясь. Он выглядел уставшим, возможно, что это не первый их концерт за сегодня.

— А где остальные? — спросила я у Марины. — В группе же вроде больше девушек? Я помню, там было их много.

— Это основной состав, — ответила она, пожимая плечами. — Остальные приедут позже или не приедут вообще. Для такого маленького концерта хватит и трех. Тем более, Алена звезда, она и одна может выступить.

Девушки вышли на сцену, ту самую, где весь вечер выступал ведущий. Освещение поменялось, стало ярче, динамичнее. Стоящие по бокам софиты зажглись разноцветными огнями, заиграли бликами на пайетках их костюмов. Звукорежиссер возился с аппаратурой, проверял микрофоны, крутил какие-то ручки на пульте, соединял провода. Он то и дело подносил микрофон к губам и что-то шептал , проверял звук.

Гости заметили движение. Кто-то обернулся, кто-то перестал разговаривать, кто-то начал придвигаться ближе к сцене, оставляя бокалы на столах. По залу пробежал легкий шепот, девушек узнавали, обсуждали.

— Дамы и господа! — объявил ведущий, поднимая руку. — Для вас выступает группа «Комбинация»!

Зал зааплодировал. Не бурно, как на стадионе, не с криками и свистом, а сдержанно, как и подобает дипломатическому приему. Но я видела, что гостям интересно. Они придвинулись ближе, взяли бокалы, приготовились слушать. Даже те, кто весь вечер простоял у окна вдали от всех, подошли поближе.

Девушки заняли свои места. Алена в центре, Татьяна справа, Ольга слева. Они стояли ровно, с микрофонами в руках, и улыбались. Звукорежиссер включил музыку.

Первой зазвучала песня «Бухгалтер». Я знала эту песню с детства. Мама напевала ее, когда готовила ужин на кухне, пританцовывая у плиты. Бабушка подпевала, когда мыла посуду и вытирала тарелки полотенцем. Ирка включала на рынке, когда хотела поднять настроение себе и покупателям. Но здесь, вживую, она звучала по-другому. Глубже. Настоящее. Не из динамиков дешевого магнитофона.

Алена запела. Голос у нее был негромким, без фальши, без надрыва. Она не кричала, не форсировала, она просто пела, как будто рассказывала историю, как будто делилась секретом с подругой. «Бухгалтер, милый мой...» — слова лились легко и непринужденно. Гости слушали, покачиваясь в такт. Кто-то подпевал, тихо, чтобы не мешать соседям, одними губами.

Я смотрела на Алену и не могла отвести глаз. Она была такой естественной, такой настоящей. Никакой наигранности, и никаких вызывающих жестов. Просто красивая девушка, которая вышла на сцену и делает свою работу. Я вдруг подумала о том, как сложно, наверное, сохранять такую естественность, когда на тебя смотрят десятки глаз. Потом заиграла «American Boy».

Алена вышла немного вперед, взяла на себя соло. Татьяна двигалась активнее, чем Алена, подпрыгивала, поворачивалась, встряхивала головой, энергично жестикулировала. Ее голос был более звонким, задорным, с хрипотцой. «American boy, уеду с тобой...» — она выговаривала английские слова, с милым акцентом, который делал песню еще более очаровательной. Гости оживились некоторые начали притопывать ногами, кто-то покачивал бедрами, кто-то даже зааплодировал в такт. Но никто не отплясывал, никто не делал резких движений.

— Вот что значит воспитание, — сказала Марина, стоявшая рядом и наблюдавшая за залом. — Вот к чему надо стремиться. Понимаешь меня?

Я понимала. В моем времени, в 2025 году, на концертах было по-другому. Крики, визги, толкотня, мобильники в воздухе, селфи со вспышкой, которые мешают другим. А здесь, степенные танцы, легкие покачивания, сдержанные улыбки, изредка, тихие аплодисменты. Дамы в вечерних платьях не позволяли себе лишнего. Мужчины во фраках не теряли достоинства.

— Это потому, что публика взрослая, — сказала я, пожимая плечами. — Не только, — возразила Марина, качая головой. — Это потому, что люди умеют себя вести. Они знают, что такое этикет. Их учили с детства, как держаться на людях, как разговаривать, как танцевать. А нас не учили. Нас учили только работать. — И нас учили, — сказала я упрямо. — Нас учили, — усмехнулась она. — Но мы не всегда слушались. А они слушались. Я улыбнулась.

«Комбинация» исполнила еще несколько песен. Гости слушали, аплодировали, некоторые подпевали. Я заметила, как посол, пожилой мужчина с добрым лицом и густыми бровями ,смотрит на сцену с улыбкой и что-то шепчет своей лочке ,высокой блондинке в черном платье. Она кивала, улыбалась, иногда похлопывала его по руке. — Ему нравится, — сказала я Марине. — Это дочке его очень нравится, — ответила она. — Он их давно приглашал. Наконец-то дождался. Говорят, он специально перенес день рождения, чтобы они могли выступить. — Не может быть, — удивилась я. — Может, — усмехнулась Марина. — Дипломаты, странные люди. Алена Апина, закончив последнюю песню, поклонилась. Гости зааплодировали — на этот раз громче, чем в начале. Кто-то крикнул «Браво!» — я узнала голос толстячка-ведущего, который стоял у сцены и хлопал громче всех. Кто-то бросил на сцену цветок — я не заметила откуда, наверное, из вазы на одном из столов. Девушки улыбались, кланялись, благодарили. Алена махнула рукой залу, Татьяна послала воздушный поцелуй, Ольга просто кивнула, сдержанно, по-европейски. Потом они ушли в подсобку, унося с собой микрофоны и оставляя после себя аплодисменты и восхищенные взгляды. Ведущий снова вышел на сцену, потирая руки. — Как вам группа? — спросил он у зала, широко улыбаясь. Гости зааплодировали — дружно, но без фанатизма. — Мне тоже очень нравится, — сказал ведущий, приложив руку к сердцу. — Особенно песня «Бухгалтер». Я сам когда-то работал бухгалтером. Правда, меня уволили. За то, что я вместо отчетности писал стихи. И считал не деньги, а рифмы. Гости засмеялись, вежливо, но искренне. Вечер продолжался

Глава 31. Визитки и сны

Я отошла к своей стойке. Марина осталась у сцены , ей тоже хотелось посмотреть на выступление до конца. Я стояла и думала о том, как быстро все у меня поменялось в жизни. Еще несколько месяцев назад я была Софией, школьницей из 2025 года, которая сдавала ЕГЭ и мечтала о поступлении на бюджет. А теперь я Лидия и официантка Анжелика в казино, которая разносит шампанское дипломатам и слушает живую легенду в трех метрах от себя.

Жизнь, это очень странная странная штука. Она никогда не идет по плану.

— Анжелика, — позвал меня Сергей, подходя сзади. — Подойди к столу с десертами. Гости разобрали все тарелки, остались только крошки. Надо пополнить запас и протереть скатерть.

Я кивнула и пошла.

Праздник продолжался. «Комбинация» уже уехала , их увезли, возможно даже и на другой концерт, в другое место, в другой зал, где их ждали другие гости. Но музыка не стихала. Ведущий ставил песни, то зарубежные, то советские, и гости танцевали, разговаривали, смеялись. Кто-то уже начал собираться домой, но большинство оставалось.

Я разносила напитки, убирала пустые бокалы, улыбалась гостям, которые благодарили меня кивком или коротким «спасибо». Одна из женщин, та, что была в небесно-голубом костюме , даже назвала меня «милочка» и погладила по руке.

И думала о том, что вот это теперь моя жизнь.

Фуршет уже подходил к концу. Гости постепенно расходились, кто-то устал, кто-то спешил на другие мероприятия, кто-то просто не хотел засиживаться допоздна. Ведущий объявил последний танец, потом еще один, потом еще, но гости не хотели отпускать праздник. Играла медленная музыка, пары разбрелись по залу, кто-то уже начал прощаться, обмениваясь визитками и обещаниями созвониться. Но постепенно зал редел. Пустые бокалы оставались на столах, недоеденные закуски на тарелках, забытые салфетки на полу.

Я устало убирала грязные бокалы. Руки гудели, спина ныла, ноги в босоножках на каблуках отказывались слушаться. Каждый шаг давался с трудом, каждый наклон за новой порцией посуды вызывал боль в пояснице. Но я держалась. Еще немного, и смена закончится. Еще немного, и я смогу снять эту дурацкую бабочку, которая уже натерла шею, смыть макияж, который начал растекаться от усталости, добраться до дома, рухнуть в кровать и спать, спать, спать без задних ног.

Я собирала бокалы с одного из столов, когда краем глаза заметила движение у дальней стены. Там, возле выхода, стояла девушка из другой смены, Алина, высокая брюнетка с длинными волосами, уложенными в элегантную прическу, и ярким макияжем, который выделял ее среди других официанток. Она работала в казино дольше меня, но мы почти не пересекались, наши смены были в разные дни. Сегодня ее поставили на фуршет, потому что не хватало рук, и она весь вечер обслуживала столы у входа.

К ней подошел представительный мужчина. Я узнала его, это был господин в черном костюме, который весь вечер стоял у окна и смотрел на улицу. Я думала, он просто любуется Москвой, вспоминает что-то из прошлого или, может быть, ждет кого-то. Оказалось, не только. Он смотрел не только на город, еще он смотрел и на Алину.

Он что-то не долго говорил Алине, она улыбнулась не широко, а так, краешками губ, и слегка кивнула. Потом он протянул ей маленький бумажный прямоугольник. Визитку. Настоящую, с золотым тиснением, с именем и должностью. Алина взяла ее, мельком взглянула, даже не читая, видно было, что она уже привыкла к таким жестам, и спрятала в карман юбки.

Мужчина кивнул, повернулся и ушел. Алина проводила его взглядом, поправила прическу и вернулась к своим обязанностям, собрала бокалы, протерла стол, улыбнулась проходящему гостю. Все как обычно, будто ничего не случилось. Рядом стояла Элен. Она тоже заметила эту сцену, я видела, как она переводила взгляд с Алины на мужчину и обратно. Проследив за моим взглядом, она вздохнула, покачала головой и подошла ближе. — Ну а что? — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Каждая девушка по-своему борется за место под солнцем. И если Алине так нормально, то почему бы и нет? У каждой свои методы. — Что значит «так нормально»? — спросила я, хотя уже догадывалась. Сердце забилось быстрее, в горле пересохло. — Ну, — Элен пожала плечами, оглядываясь по сторонам,не подслушивает ли кто, — некоторым нравятся взрослые обеспеченные мужчины. Они дарят подарки, помогают материально, приглашают в рестораны, в театры, за границу иногда. А взамен просят немного внимания. Иногда — совсем немного. — И что, Алина соглашается? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается что-то неприятное.

— Алина , по своему, не дура, — усмехнулась Элен, поправляя бабочку на шее. — Она знает, чего хочет. Квартиру в кооперативе, машину, шубу, сапоги из Италии. Сама она это не заработает, она еще студентка, зарплата официантки маленькая, а цены растут каждый день. А так, и приятно, и полезно. И никто не заставляет ее делать то, чего она не хочет. — А вдруг он на ней женится? — спросила я наивно, еще не понимая, как устроен этот мир.

Элен засмеялась — негромко, но искренне, даже с какой-то горечью.

— Женится? — переспросила она. — На официантке? На девушке без прописки, без образования, без связей, без фамилии? Не смеши. Такие мужчины женятся на таких же, как они. На дочках дипломатов, профессоров, на дочках своих знакомых, на женщинах из хороших семей. А Алина... Алина просто развлечение. Подарок. Игрушка. На один вечер, на два, на неделю. Потом надоест,найдут другую. — И её это устраивает? — спросила я, чувствуя, как во мне поднимается что-то — не злость, скорее горечь и разочарование. — А что ей делать? — Элен развела руками, и в этом жесте было столько безнадежности, что мне стало не по себе. — У неё нет выбора. Как и у нас всех. Либо ты работаешь за копейки и всю жизнь снимаешь угол, либо... либо ищешь другие пути.

Я воспитанная на сериалах своего времени, на «Сексе в большом городе», где героини сами строили карьеру и не зависели от мужчин, на «Отчаянных домохозяйках», где женщины боролись за свои права, на «Дневниках вампира», где любовь была важнее денег, только фыркнула. Тоже мне Золушка. В моем мире было много девушек, которые сами строили карьеру, сами зарабатывали деньги, сами выбирали мужчин, а не ждали, когда их выберут. Но здесь, в 1991 году, всё было по-другому. Другого выбора у Алины, наверное, действительно не было.

— А что делать, если тебе здесь предлагают, а ты не хочешь? — спросила я, возвращаясь к реальности.

— О-о-о, — протянула Элен, поднимая палец вверх и становясь серьезной. — Такое тут сплошь и рядом, поверь мне. Тогда ты просто говоришь Сергею, и он быстро всё уладит. Он у нас строгий, но справедливый. Не допустит, чтобы кого-то обижали или принуждали. Это его репутация.

— А если Сергей не поможет? — Поможет, — уверенно сказала Элен. — Он за нас горой. Он такой, он чувствует за нас ответственность, поверь мне, не везде так. Если гости начнут распускать руки, то еще и пострадает репутация заведения, и будет уже бордель, а не казино, и приличный человек не захочет сюда приходить. Женщины не будут чувствовать себя в безопасности. Поэтому Сергей таких быстро выставляет. А некоторых, особо активных еще и в черный список вносит. Я кивнула. Это было похоже на правду. Сергей казался человеком, который держит слово.

Мы продолжали убирать. Я собирала бокалы, они звенели, сталкиваясь друг с другом, — Элен протирала столы влажной тряпкой, Марина выносила через черных вход. Марго уже ушла, у неё болела голова, и Сергей отпустил её пораньше, на полчаса до окончания смены.

Я уже думала, что ничего больше не случится, что вечер закончится спокойно и я наконец поеду домой спать, когда ко мне тоже подошёл мужчина, тот самый пожилой господин, который приехал в Москву на конференцию. Тот, с которым я разговаривала вечером, тот, который в начале вечера стоял у окна и любовался Москвой. Тот, который казался мне таким добрым и безобидным, почти как дедушка из хорошего фильма.

— Анжелика, — сказал он, подходя ближе и улыбаясь той самой улыбкой, которая мне так нравилась в начале вечера. — Можно вас на минутку? Я отставила поднос с бокалами на ближайший стол и повернулась к нему. Внутри всё сжалось, но я старалась не показывать виду. — Слушаю вас, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо, но не слишком радушно. Он стоял передо мной ,невысокий, плотный, с седыми волосами, аккуратно зачесанными назад, и добрыми глазами, в которых теперь, вблизи, я видела что-то еще. Что-то, чего не замечала раньше. В дорогом костюме, с галстуком в тонкую полоску, с золотыми запонками на манжетах. Пахло от него дорогим одеколоном и сигарой ,запах был приятным, но теперь он казался мне навязчивым. — Я весь вечер за вами наблюдал, — сказал он, и в его голосе послышалась теплота, которая раньше казалась мне искренней. — Вы очень красивая девушка. И очень внимательная. Я видел, как вы работаете. Как вы улыбаетесь гостям, как быстро убираете бокалы, как отвечаете на вопросы. Вы профессионал. — Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри закипает нехорошее предчувствие. Ладони вспотели. — Я здесь в Москве ещё несколько дней, — продолжал он, не замечая моего напряжения. — Конференция заканчивается только в среду. И я подумал... может быть, вы согласитесь составить мне компанию? Пока я здесь. Погуляем по городу, поужинаем в хорошем ресторане, я покажу вам, как живут в отеле, или вы мне покажете, как живут в Москве. Я могу отвести Вас в рестораны, в закрытые секции магазинов. Вы любите красивые вещи, Анжелика?

Он протянул мне визитку, тонкий прямоугольник из плотной дорогой бумаги, с серебряным тиснением и немецким текстом, который я могла бы прочитать, если бы захотела.

— Я могу быть щедрым, — добавил он, чуть понизив голос, и в этом «щедрым» мне послышалось что-то неприятное, почти пошлое. — Вы не пожалеете.

Я взяла визитку, посмотрела на неё, но не читала. Имя, фамилия, должность — что-то связанное с экономикой, с наукой, с университетом. Но я не вникала. Я смотрела на его лицо и не узнавала его. Тот добрый старик, который стоял у окна и говорил о душе Москвы, исчез. Передо мной стоял чужой мужчина, который предлагал мне деньги за компанию. За ужин. За прогулку. За то, чтобы я улыбалась ему еще несколько дней. И днем и ночью.

— Извините, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я не могу.

— Почему? — он удивился, и в его удивлении не было ничего наигранного.

— Я работаю, — сказала я, чувствуя, как слова застревают в горле. — У меня нет времени.

— У вас есть выходные? — спросил он, не сдаваясь.

— Я работаю каждый день, — соврала я, хотя это была неправда. У меня были выходные, но я не собиралась проводить их с ним.

Он посмотрел на меня, вздохнул. В его глазах мелькнуло разочарование.

— Жаль, — сказал он. — Вы мне очень понравились. Подумайте. Мое предложение в силе до среды. Вот мой телефон в гостинице, — он указал на визитку. — Позвоните, если передумаете. Я кивнула, сунула визитку в карман и отошла, чувствуя, как дрожат руки.

Внутри всё кипело. Я чувствовала себя грязной. Не потому, что он что-то предложил, а потому, что я ошиблась в нём. Весь вечер он казался мне другим, умным, добрым, порядочным, почти своим. А он оказался таким же, как все. Как тот мужчина, который дал визитку Алине. Как те, кто пристает к официанткам в надежде на легкую победу.

Я подошла к Сергею. Он стоял у выхода, проверял какие-то бумаги в толстой папке, делал пометки карандашом.

— Сергей, — сказала я, протягивая визитку. — Вот. Мне дали. Тот господин, немец. Экономист.

Сергей взял визитку, прочитал, усмехнулся — не зло, а скорее устало.

— Профессор, — сказал он. — Экономист. Из Мюнхена. Хороший теоретик, говорят. Статьи пишет, конференции собирает. А сам...

— Он предложил мне составить ему компанию, — сказала я. — Пока он в Москве.

— Понятно, — Сергей спрятал визитку в карман пиджака. — Не волнуйся, я с ним поговорю. Такое иногда случается. Гости думают, что если они заплатили за вход, то им всё позволено.

— Спасибо, — сказала я.

Он подошёл к немцу, что-то тихо сказал ему на ухо. Я не слышала слов, но видела, как немец удивился, посмотрел на меня, потом снова на Сергея, пожал плечами и кивнул. Сергей вернул ему визитку. Немец спрятал её в портмоне, кивнул мне на прощание, коротко, без улыбки, и вышел.

Я выдохнула так глубоко, что, наверное, весь зал услышал.

— Всё в порядке, — сказал Сергей, подходя ко мне. — Он понял. Больше не пристанет. Если еще раз подойдет, сразу зови меня.

— Спасибо, — повторила я.

— Работай, — сказал он и отошёл к выходу, проверять, как Виктор закрывает двери.

*** Я пришла домой в полпятого утра. Ира спала, раскинувшись на своей кровати, баба Маня тоже, из ее комнаты доносился тихий храп. Я разделась в темноте, чтобы не шуметь, сняла бабочку, она уже отслужила свое, повесила на стул. Сняла блузку, юбку, босоножки. Босоножки были грязными, на подошве появились грязные разводы, пришлось пройтись тряпкой. Умылась холодной водой из-под крана, смывая остатки макияжа, тени, тушь, помаду. Залезла под одеяло и закрыла глаза. И тут же провалилась в сон. Мне снилась Анжелика. Та самая Анжелика,чей паспорт я присвоила себе, чья сумочка была у Катюхи. Та, которая упала с пирса в Ленинграде. Та, чью жизнь я теперь жила. Та, чье имя я взяла себе в казино.

Она сидела за игорным столом. Не за тем, за которым играли гости в казино, с зеленым сукном и золотыми подсвечниками, а за другим. Старинным, с резными ножками из темного дерева, с инкрустацией из перламутра, с зеленым сукном, вытертым на сгибах. Таким, какие бывают в старых европейских замках или в фильмах про аристократов.

На ней было белое платье, длинное, струящееся, как у невесты, с кружевным лифом и пышной юбкой. Золотое сияние окутывало её, играло в волосах, которые развевались, хотя ветра не было. Она была красивая,такой красивой я её никогда не видела. Даже на паспортной фотографии, даже в моих воспоминаниях, даже в тех редких моментах, когда я представляла ее себе. Она метала карты, как крупье. Ловко, быстро, с улыбкой, с каким-то особым изяществом. Карты летели по столу, ложились ровными рядами, рубашкой вверх, рубашкой вверх, одна к одной. — Вот видишь, — сказала она, не поднимая головы, сосредоточенно раскладывая карты. — Одна мелочь в твоей жизни. Сплошные мелкие карты. Я подошла ближе. На столе лежали шестёрки, семёрки, восьмёрки, девятки. Ни одного туза, ни одного короля, ни одной дамы. Только мелочь. Только то, что не дает выигрыша.

— А могла бы вытащить туза, — продолжала Анжелика, и в её голосе послышалась насмешка, не злая, а скорее печальная. — Могла бы. Если бы не боялась.

Она подняла руку, и в пальцах у неё появился туз пик. Крупный, чёрный, с остриём в центре, с короной вверху. Он вспыхнул ярким пламенем, золотым, как её сияние, и рассыпался пеплом, который развеялся по столу, оставляя темные пятна на зеленом сукне. В её глазах горел огонь, не злой, не страшный, а какой-то грустный, понимающий. — Много ли тузов ты поймала? — ехидно спросила я, — По-моему, это тебя поймали в сети в Неве, — сказала я еще более зло, сама не ожидая от себя такой резкости. — А не меня.

Я не знаю, зачем я это сказала. Просто вырвалось. Словно кто-то другой говорил моим голосом.

Анжелика замерла. Улыбка сползла с её лица. Она смотрела на меня долго, тяжело, не отрываясь. В её глазах я увидела боль, такую сильную, что мне стало стыдно.

— Ты права, — сказала она тихо, почти шепотом. — Меня поймали. Но и ты не свободна.

Она протянула ко мне руку, и я проснулась.

Глава 32. Белая сумочка

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как бьётся сердце. Сон был таким реальным, мне казалось, что до сих пор я чувствовала запах её духов, видела блеск её платья, слышала её голос. Даже сейчас, с открытыми глазами, я ощущала присутствие Анжелики где-то рядом.

Анжелика. Та, чей паспорт я носила. Та, кто умерла в Ленинграде. Та, кто пришла ко мне во сне.

Во мне поселилась уверенность. Странная, необъяснимая, но твёрдая, как сталь. Я хочу лучшей жизни. Не такой, как у Алины, которая берёт визитки и надеется на подарки, которая продает свое внимание за ужины и прогулки и за свое молодое тело. Не такой, как у Элен, которая смирилась и не ждёт ничего большего от себя и своего парня-крупье и которая считает, что выбора нет. Не такой, как у Анжелики, которую поймали сети, какие бы сети это ни были.

Я добьюсь всего сама.

Своими руками. Своей головой. Своей работой. Своим умом. Я должна это сделать. Я сделаю для этого все, что в моих силах, но не переступая через себя.

Но это будет потом, а сейчас я закрою глаза и усну. А утром встану и пойду на рынок. Буду продавать сумки, улыбаться покупателям, считать выручку, спорить с Зиной о погоде. А вечером, через день у меня работа в казино. Разносить шампанское, убирать бокалы, улыбаться гостям, отказывать профессорам.

Но теперь я знала, зачем я это делаю. Не чтобы выжить. Не чтобы заплатить бабе Мане за комнату. Не чтобы купить макароны и тушенку. А чтобы построить жизнь. Свою жизнь. Ту, о которой мечтаю. Ту, где я сама решаю, что мне делать, куда идти, с кем быть.

И никакие профессора из Мюнхена, никакие визитки, никакие посулы, никакие золотые горы не свернут меня с пути. Я не Алина. Я не Элен. Я не Анжелика из Ленинграда.

Я — Лидия. Я — София. Я — Анжелика из казино. Все вместе и каждая по отдельности.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, теперь уже спокойный, без сновидений, без карт, без Анжелики. Просто темнота. Просто отдых. Просто я.

За окном светало. Где-то залаяла собака, запели птицы. Начинался новый день. Была почти конец июля, до глобальных перемен оставалось чуть меньше месяца.

Почти вся неделя прошла как обычно. Я уже совсем освоилась в казино, я знала, где что лежит, кому из гостей что предлагать, как быстро убирать бокалы, чтобы не мешать игрокам, как незаметно поправлять съехавшую скатерть, как улыбаться так, чтобы улыбка казалась искренней, даже когда внутри всё кипит. Руки привыкли к тяжести подносов, ноги приспособились к каблукам, лицо, к постоянной улыбке. Иногда я ловила себя на мысли, что улыбаюсь даже в пустом зале, когда никого нет. Привычка. Или защита. Или и то и другое.

В моей копилке, в жестяной банке из-под кофе, которую я взяла у Бабы Мани, уже лежало почти двести пятьдесят рублей. Я пересчитывала их каждый вечер, перед тем как лечь спать и пока Ира была в ванной. Это стало моим маленьким ритуалом. Раскладывала рубли кучками по десять будлей, по пять, по двадцать пять, расправляла бумажки, складывала по размеру, сначала крупные, потом мельче. Двести сорок семь рублей. Тридцать копеек. На рынке я столько зарабатывала за месяц с лишним, а здесь , за полторы недели.

Деньги грели душу. Я чувствовала себя увереннее, спокойнее, почти счастливой. Бумажки шуршали, монетки позвякивали, и этот звук успокаивал меня, как колыбельная. Но когда я пересчитывала их в десятый, в двадцатый раз, меня охватывало странное беспокойство. Мало. Этого мало. Для чего мало, этого я пока не понимала. Для квартиры? Для еды в ресторане? Для того, чтобы уехать куда-то, где меня никто не знает? Так меня и так никто не знает. Для того, чтобы купить себе нормальную одежду? Для того, чтобы помочь бабушке, той, для которой я не существовала в этом мире? Я не знала. Но чувствовала, мало. И это чувство грызло меня изнутри, не давая спокойно спать.

Обновила я и свой скромный гардероб. Всё тут же, на рынке. Рынок, который я раньше знала только как место работы, где я мыла полы и раскладывала сумки, вдруг открылся для меня с другой стороны. Оказывается, здесь продавались на редкость хорошие вещи. Не тот ширпотреб, который я видела в первые дни, когда выбирала себе брюки из кучи забытых вещей у Катюхи, а настоящие, качественные, красивые. Надо только было знать, где их купить. Товары, которые везли из-за границы, из Турции, из Польши, из Италии. Вещи попадали на рынок чаще, чем в магазины, и продавались здесь по ценам, которые обычный человек мог себе позволить, даже, если не копить по несколько месяцев.

Особенно мне полюбились турецкие хлопковые футболки. Мягкие, приятные к телу, с простыми вышивками или без них, с круглым вырезом или с лодочкой,на любой вкус. Я купила три: белую, черную и синюю. Белая была с маленькой вышивкой на груди, синий цветочек, похожий на василек. Черная, строгая, без рисунка, для работы. Синяя, с надписью на английском, которую я прочитала и усмехнулась: «California Dreaming».

И джинсы, настоящие, или очень похожие на настоящие, с красивыми и ровными строчками и удобной посадкой. Я долго выбирала, перемерила штук пять, пока не нашла идеальные. Они сидели как влитые,не слишком узкие, не слишком широкие, в самый раз. Турецкий деним оказался мягче американского, но не хуже по качеству.

Польские платья и юбки тоже были хороши. Я выбрала себе одно платье, в мелкий синий цветочек, с длинным рукавом и тонким поясом, который можно было завязывать по разному. Ткань была легкой, почти прозрачной, но не просвечивала. И две юбки: одну строгую, черную, для работы, из плотной костюмной ткани, другую, легкую, летнюю, для выходных, из тонкого хлопка в красную клетку.

Наконец-то я выглядела не хуже любой москвички. А может быть, даже и лучше. В зеркале отражалась не та растерянная девчонка в болотной ветровке и потертых брюках, которая приехала в Москву с палкой колбасы и бутылкой водки, с потертой сумкой и чужим паспортом. А красивая, уверенная в себе девушка. Лидия. Анжелика. Я. С гордой осанкой и прямой спиной. С чистым лицом и ясным взглядом.

Но иногда, по вечерам, когда я пересчитывала свои сбережения, меня охватывало беспокойство. Двести пятьдесят рублей. Это было больше, чем у многих моих знакомых. Ира, например, за месяц столько не зарабатывала. Но я чувствовала, этого мало. Для чего мало? Я не знала. Может быть, для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. Может быть, для того, чтобы иметь запас на черный день. Может быть, для того, чтобы купить себе кооперативную квартиру, маленькую, в одну комнату, но свою. А может быть, для того, чтобы когда-нибудь уехать отдыхать. Где нет бабы Мани, нет Иры, нет Марьям, нет рынка, нет казино. Только я.

*** В четверг по дороге на работу Марина завела интересный разговор. Мы с ней завели очень удобную традицию. Она ловила машину у себя на Бабушкинской, вставала на обочине, поднимала руку, и почти всегда кто-нибудь останавливался. А потом просила водителя заехать за мной, на улицу, где я жила. Так получалось дешевле, чем ехать одной, а после рабочего дня на рынке и бессонных ночей в казино я уже не могла себя заставить трястись в вагоне метро, стоя, прижатая к дверям, вдыхая запах пота и дешевых духов, слушая, как кто-то ругается из-за того, что наступили на ногу.

Иногда я засыпала в машине. Марина будила меня, когда мы подъезжали к казино, и я, сонная, вылезала на холодный воздух, чувствуя, как ноги гудят, а голова тяжелая. Но сегодня я не спала. Я сидела с открытыми глазами, смотрела в окно на мелькающие дома и думала о своем. О том, как быстро летит время. О том, что еще немного, и я привыкну к этой жизни так, что не смогу представить себя без нее. О том, что это пугает.

— Лидка, — сказала Марина, поворачиваясь ко мне с заднего сиденья, она всегда садилась вперед, чтобы разговаривать с водителем, торговаться о цене и показывать дорогу. — Скажи, ты ведь сумками торгуешь?

— Торгую, — ответила я, удивленная вопросом. Марина знала, где я работаю днем. Ее тетка, Зина, была моей соседкой по прилавку. — Ты же знаешь.

— Ну вот, — она поерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее, поправила ремень безопасности, который вечно перекручивался. — Скажи, может, есть у тебя сумочка белого цвета? Не большая, не маленькая, а так,средняя. Чтобы и на вечер, и на каждый день.

Я уставилась на нее. Белая сумочка? В моей палатке были сумки разных цветов: черные, коричневые, красные, синие, зеленые, даже желтые и оранжевые. Черные брали мужчины и женщины постарше. Красные, молодые девушки. Синие и зеленые, те, кто любил поскромнее. Желтые и оранжевые покупали самые смелые. Но белые... белые были редкостью. Их быстро разбирали, как только они появлялись, и я не заказывала новую партию, потому что белый цвет пачкался, и покупательницы часто возвращали их мне после осмотра с жалобами: «Пятно», «Потертость», «Не такое белое, как мне нужно». Слишком много возни.

— Белая? — переспросила я, чтобы выиграть время. — Зачем тебе белая?Ты же много где ходишь, слишком быстро она запачкается, не стоит она того.

— Да не мне, — отмахнулась Марина, и в ее голосе послышалось нетерпение. — Подруга моя, Майя, выходит замуж. Представляешь? Нашла себе жениха, Вовку, хороший парень, работает на заводе, непьющий, некурящий, квартиру им обещали отдельную от производства, как молодоженам, правда, малогабаритную, но свою. Пока они поживут в его квартире, вместе с его матерью, но это не страшно, говорят, она добрая.

— Поздравляю, — сказала я, кивая. — Хорошее дело.

— Да погоди ты с поздравлениями, — усмехнулась Марина. — Слушай дальше. Им как будущим новобрачным выдали талоны в салон для новобрачных на проспекте Мира. Так их всем дают, чтобы приодеться, и еще что-нибудь прикупить для будущей семейной жизни. Я с ними за компанию сходила. Там такие вещи, закачаешься! Платья, костюмы, туфли, фата, перчатки, сумочки, почти всё импортное, красивое, из Италии и Франции. Но дорого, зараза. Цены такие, что волосы дыбом встают. — И что? — спросила я, уже догадываясь, к чему она клонит. — Ну вот они туда со своим Вовкой как зашли, так и пропали, — продолжала Марина. — Потратили почти все деньги, что накопили на свадьбу. Костюм жениху купили, правда, хороший костюм, почти как у гостей с фуршета, помнишь? Ткань дорогая, посадка идеальная, пуговицы в тон. Говорят, Вовка в нем, как Ален Делон. Все девки на улице оборачиваться будут. А себе Майя купила только американские туфли-лодочки с перфорацией и с бантиками. Очень классные, говорит, из натуральной кожи, на низком каблуке, удобные. И перчатки. Длинные, белые, кружевные.

— А платье? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает любопытство.

— А платье, — вздохнула Марина, — ей мама из своего перешила. Из «Бурды», представляешь? Выкройку взяла из журнала, перешивала, перекраивала, мучилась, плакала, но сделала. Майка в нем, как та девка из журнала. Прямо один в один. Только на картинке у той девки еще сумочка была.

— Ага, — кивнула я. — Вот мы и подошли к сумочке.

— Вот именно, — Марина хлопнула ладонью по сиденью, и водитель, который тоже слушал наш разговор, покосился на нее с некоторой опаской. — Теперь ее заело, что нужна сумочка. Белая. Чтобы под платье и под туфли. Сходила в наш универмаг, а так, конечно же нет. В ГУМе тоже нет. В ЦУМе говорят, завоз будет через месяц, но не факт. Объясняют, что белый цвет непрактичный, что его никто не берет, что лучше взять бежевый или кремовый. А свадьба через две недели! Я задумалась. В 1991 году купить нормальную одежду было целым приключением. Не то что в моем времени, в 2025 году, когда можно было зайти в любой торговый центр или потыкать пальцем в экран телефона и заказать что угодно даже с доставкой на дом. Здесь всё было по-другому. Намного сложнее. Намного нервнее.

Магазины были пустыми. На прилавках стояло то, что никто не брал, странные и нелепые фасоны, странные расцветки, странные ткани. Коричневые брюки, как шутили, что цвета детской неожиданности, такого же цвета пиджаки, платья с огромными подплечниками, которые никто не носил уже года три. Нормальные вещи, красивые, модные, качественные, исчезали с прилавкой в первый же час после завоза. А чтобы узнать о завозе, нужно было иметь знакомых среди продавцов или стоять в очередях с шести утра, рискуя замерзнуть, промокнуть и не успеть.

Люди доставали одежду по блату, через знакомых, через родственников, через сослуживцев, у которых была возможность съездить за границу или получить талоны в закрытые распределители. Или хватали то, что придется, лишь бы размер подошел, а потом просто менялись. На рынках, в подземных переходах, на «толкучках» кипела своя жизнь: люди предлагали обмен, продавали лишнее, искали нужное. «Меняю дубленку на сапоги», «Продам платье из Польши», «Куплю джинсы, размер 48». Это был целый мир, со своими законами, своим языком, своими звездами.

Со свадебными платьями было тоже самое. Они были либо очень дорогими и недоступными, либо убогими и дешевыми. Майе повезло с платьем, мама перешила, подогнала по фигуре, сделала красиво. Но с сумочкой такой фокус не проходил. Сумочку нужно было купить. Готовую. Белую. С определенной формой, определенным размером, определенной фурнитурой. Свадебную.

— Я подумаю, — сказала я Марине. — Белые сумки у меня были, но что- то купили, я не помню точно, что у меня есть. Их завезли еще в июне, когда я только начинала торговать. Новую партию белых не заказывали, боятся, что белые пачкаются, покупательницы капризничают. Одна женщина вернула белую сумку , увидев, что на ней пятно от дождя осталось. Боялась, что высохнет с разводом.

— А может что-то есть у других продавцов? — спросила Марина с надеждой, и в ее глазах загорелся огонек.

— Не знаю, мне некогда смотреть, что есть у других, — вздохнула я. — Но я посмотрю, что можно сделать, обещаю.

— Поищи, пожалуйста, — сказала Марина, и в ее голосе послышалась мольба. — Майка уже извелась вся. Плачет каждый вечер, говорит, ну почему у меня всё не как у людей? Жених хороший, платье красивое, туфли импортные, а сумочки нет. Говорит, что в «Бурде» у той девчонки сумочка была белая, маленькая, изящная, с золотой застежкой, и она такую же хочет. Даже картинку вырезала и носит с собой.

— Скажи Майе, чтобы завтра пришла ко мне на рынок, — сказала я, принимая решение. — Расскажи ей, как меня найти. И пусть захватит журнал. Тот самый. И ту картинку, которую вырезала. Чтобы я посмотрела, что за сумочка нужна. Фасон, размер, цвет, всё важно.

— Так ты поможешь? — удивилась Марина, и в ее глазах мелькнуло недоверие.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но посмотрим, что можно сделать. . А если нет, то может, подберем что-то похожее.

Марина просияла. Ее лицо, обычно усталое и озабоченное, вдруг стало совсем молодым и почти счастливым.

— Лидка, ты чудо! — сказала она, и я почувствовала, как она сжимает мое плечо. — Я передам. Майка прибежит, ты не сомневайся. Она уже два месяца мечтает об этой сумочке.

Я улыбнулась, но внутри заскребло беспокойство. Белая сумочка. В 1991 году. Найти ее было почти невозможно. Но я обещала попробовать. И я попробую.

Водитель остановился у казино. Мы вышли из машины, и я почувствовала, как холодный ветер обдувает лицо. Марина заплатила, поблагодарила.

Я стояла на улице, смотрела на красные двери и думала о Майе. О ее свадьбе. О ее мечте. О белой сумочке, которая была для нее не просто аксессуаром, а символом чего-то большего. Надежды на лучшую жизнь. Веры в то, что всё будет хорошо.

Я толкнула дверь и вошла.

Сегодня будет еще одна смена. Еще одна ночь. Еще один шаг к чему-то, чего я пока не понимала.

Глава 33. Свадебный переполох

Майя пришла на рынок на следующий день, с самого утра.

Я как раз раскладывала товар, новую партию сумок, которую привез Ахмед чуть раньше утром, когда заметила нерешительную фигуру у прохода. Она стояла, оглядываясь по сторонам, и в руках у нее был полиэтиленовый пакет. Та самая девушка с длинной светлой косой, которую мне описала Марина. Сегодня она была одета в джинсы, свитер и матерчатые тапочки. Лицо уставшее, но глаза горят.

— Лида! — позвала она, заметив меня. — Я Майя. Марина сказала, вы можете помочь с сумочкой.

— Да, — кивнула я, откладывая сумку. — Проходите. Показывайте, что у вас.

Майя подошла к прилавку, вытащила из пакета вырезанную картинку из журнала и положила на прилавок. Потом достала туфли. Белые, кожаные, с перфорацией, на низком каблуке. Красивые. Дорогие. Американские.

— Вот, — сказала она, показывая на туфли. — Видите? Хотелось бы что-то похожее, как на картинке или хотя бы в тон. Я уже не знаю, где еще мне искать, куда еще можно пойти, если у Вас я не найду.

Я взяла картинку, повертела в руках, прищурилась. Сумочка была маленькой, изящной, с длинным ремешком и золотой застежкой. Я перебрала в уме все сумки, которые были в моей палатке. Таких белых я не помнила.

— Нет, — сказала я, откладывая картинку. — Таких у меня нет. И у других продавцов, наверное, тоже. Белые сумки не везут, потому что не берут. Боятся, что товар залежится.

Майя вздохнула, и в этом вздохе было столько отчаяния, что мне стало больно.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Но может быть, есть что-то похожее? Не exact, но близко?

Я снова посмотрела на картинку. Потом на туфли. Потом на витрину, где лежали косметички. И вдруг меня осенило.

— Подождите, — сказала я. — У меня есть одна мысль.

Я полезла под прилавок, в коробку, куда где лежал товар, который я еще не выложила. Там лежали косметички, всего несколько штук, разных цветов. Красные, синие, черные, одна зеленая. И одна белая. С перфорацией. Очень похожая на ту, что была на туфлях Майи.

Я вытащила ее, положила на прилавок. Косметичка была объемной, достаточно большой, чтобы туда поместились, помада, зеркальце, маленькая расческа и еще немного мелочи. Ее можно было выдать за клатч, если не присматриваться. И главное, что своей перфорацией и она идеально подходила к туфлям. Цвет тоже был подходящий, не четко в тон, но и не выбивался из общей картины.

— Ой, — сказала Майя, беря косметичку в руки. — Ой, какая красивая!

Она повертела ее, открыла, заглянула внутрь. Потом приложила к туфлям ,белое с белым, перфорация к перфорации.

— Лида, — сказала она, поднимая на меня глаза. — Это же почти то, что надо! Только сумочка была на ремешке, а эта без. Но это не страшно. Я могу держать ее в руках.

— Держать можно, — кивнула я. — А если хотите, можно приспособить и длинную цепочку.

— Правда? — обрадовалась Майя. — А у Вас есть такая?

— У меня нет, — сказала я. — Но я знаю место, где можно такое приобрести.

Я взяла косметичку, осмотрела ее. Кожа была хорошая, мягкая, но плотная. Цепочку можно было пристегнуть с боков. Должно подойти.

— Давайте так, — сказала я. — Вы покупаете косметичку, с цепочкой попробуем сейчас все решить. А вы пока посмотрите, что еще вам нужно.

— Что еще? — удивилась Майя.

Я взяла вырезанную картинку из журнала и ткнула пальцем в шею невесты.

— Видите? — сказала я. — У нее жемчужный гарнитур. Бусы, серьги, браслет. У вас есть такой?

Майя посмотрела на картинку, потом на меня. В ее глазах мелькнула растерянность.

— Нет, — сказала она. — Но без этого я, в принципе, могу обойтись. Денег у меня больше нет. Всё ушло на костюм Вовке, на туфли, на перчатки. Платье мама перешила, так что оно почти бесплатно. А на украшения... на украшения уже не осталось.

— А сколько у вас есть? — спросила я.

Майя замялась, покраснела.

— Двадцать пять рублей, — сказала она тихо. — И то это на всякий пожарный случай отложенные.

Я задумалась. двадцать пять рублей, это было немного. Даже на рынке мало , что можно было приличного купить за такие деньги.

— А давайте так, — сказала я. — Вы пока подождите. Я сейчас закрою прилавок, попрошу Зину посторожить товар, и мы с вами сходим к Наташке. У нее палатка с бижутерией. Я ей недавно помогала товар перекладывать. Может, у нее есть что-то подходящее.

Майя кивнула, сжала косметичку в руках и отошла в сторону.

Я позвала Зину.

— Зина, — сказала я. — Присмотри за моим прилавком, пожалуйста. Мне отойти надо на полчаса.

— Иди, иди, — махнула рукой Зина. — Я присмотрю. Только не долго. А потом ты за моим товаром посмотришь, пока я пойду пирожков купить.

Я закрыла прилавок на ключ, накинула сверху брезент, чтобы никто не лез, и мы с Майей пошли к Наташке.

***

Палатка Наташки находилась в конце соседнего ряда, почти у самого выхода. Я знала этот путь, как свои пять пальцев. Мы шли мимо прилавков с одеждой, обувью, посудой. Продавцы кивали мне, здоровались, кто-то окликал, но я не останавливалась. Майя шла за мной, оглядываясь по сторонам.

— Лида, — сказала она, — а вы давно на рынке работаете?

— Почти пару месяцев, — ответила я. — Сначала полы мыла, потом сумками торговать стала.

— А английский где выучили? — спросила она. — Марина говорила, вы с иностранцами легко разговариваете.

— В школе, — коротко ответила я. — Учительница хорошая была.

Майя не стала допытываться.

Мы подошли к палатке Наташки. Наташка сидела за прилавком читала журнал "Работница" и ела бутерброд, . Увидев меня, она улыбнулась.

— Лида! — сказала она. — Пришла посмотреть, как у меня дела?

— И посмотреть, и купить, — ответила я. — У тебя есть жемчужный комплект? Тот, который мы с вами сделали на днях? Бусы, серьги, браслет.

— Есть, — кивнула Наташка. — Не продался еще. Женщины говорят, что слишком массивный. Боятся, что будет тяжело смотреться.

Она полезла под прилавок, достала коробку. Открыла. На черном бархате лежали бусы, три нитки искусственного жемчуга, крупного, с перламутровым отливом. Серьги каплями, такие же. Браслет, широкий, в три ряда. Всё вместе смотрелось богато, даже немного вызывающе.

Майя вцепилась в коробку, как в последнее спасение. Ее глаза загорелись, щеки порозовели, дыхание стало частым.

— Лидка, — сказала она, не отрывая взгляда от украшений. — Лидка, это же самое то! Я же теперь как из журнала буду! Как та девка! Точно-точно!

Она вытащила бусы, приложила к шее. Потом серьги к ушам. Потом браслет — к запястью.

— Красиво, — сказала я. — Очень красиво.

— Сколько? — спросила Майя у Наташки, не выпуская коробку из рук.

Наташка назвала цену.

Майя побледнела. Я видела, как она пересчитывает в уме деньги, которых у нее не было. Губы ее задрожали.

— У меня сейчас нет столько, — сказала она тихо. — Я могу принести только завтра вечером. После работы. Я отпросилась всего на пару часов, больше меня не отпустят. Но у меня суточная смена, она в восемь заканчивается. А вдруг кто-то купит?

— Майя, — сказала я, кладя руку ей на плечо. — Не переживайте. Давайте сделаем так. Вы отдаете Наташке сколько есть, сколько можете. Наташка отдает комплект мне. Вечером, когда я поеду в казино, мы встретимся, вы отдадите мне остальное, а я вам отдам комплект, а утром отнесу Наташе.

— А вы не обманете? — спросила Майя, с надеждой глядя на меня.

— Не обману, — сказала я. — Зачем мне это?

Майя кивнула, достала из кармана деньги, смятые бумажки, мелочь. Отдала Наташке. Та пересчитала, кивнула.

— Все верно, — сказала она. — Комплект, Лида, вечером заберешь.

Мы попрощались. Майя убежала, ей нужно было вернуться на работу. А я пошла обратно к своему прилавку, чувствуя, как в кармане тяжелеют чужие деньги.

***

Вечером, когда я уже стояла на остановке, ко мне подъехала Марина на попутной машине. Из заднего окна высунулась Майя.

— Лидка! — закричала она. — Я здесь! Я приехала!

Я подошла к машине. Майя вышла, протянула мне деньги, ровно столько, сколько не хватало. Я пересчитала, кивнула.

— Все верно, — сказала я. — Вот, забирай.

Я вытащила из сумки коробку и отдала Майе. Она открыла, посмотрела, улыбнулась. Потом посмотрела на меня более внимательно и вдруг сказала:

— Ух ты, Лидка, какая ты красивая стала! . А макияж у тебя... как у девушек с журналов.

Я смутилась. На мне был легкий макияж, тени, тушь, помада, то есть такой, который я делала перед сменой в казино. Обычный, рабочий. Но для Майи, которая видела меня вчера без косметики, он казался чем-то невероятным.

— Скажи, — сказала она, — а может, ты меня научишь? Тоже так делать? А то мне на свадьбе надо быть красивой!

— За один вечер такому не научишь, — ответила я. — А вот накрасить сама смогу.

— А сколько возьмешь? — спросила Майя.

Я задумалась. Пятнадцать рублей, сказала я. Не много, не мало. Столько, сколько не жалко отдать, но и не так, чтобы работать забесплатно.

Майя вздохнула. Видно было, что цена для нее высока.

— Пятнадцать, — повторила она. — Дорого.

— Это не дорого, — сказала я. — Это нормально. Я буду тратить на вас свою косметику, свое время. Пятнадцать рублей, это цена вопроса.

Майя посмотрела на комплект в коробке, потом на меня и кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Согласна. Когда?

— У вас же свадьба в субботу —спросила я. — Значит утром. До рынка. Приезду к Вам домой. Марина потом напишет мне адрес.

Мы договорились. Майя села в машину, уехала. А я осталась стоять на обочине, чувствуя, как ветер треплет волосы.

***

Машина, в которой мы ехали в казино, была старенькой, дребезжащей, но теплой. Я сидела на заднем сиденье, прижимая к себе сумку. Марина, как обычно, на переднем.

— Ну что, — спросила она, поворачиваясь ко мне. — Как там Майка? Довольна?

— Довольна, — ответила я. — И сумочку нашла и комплект жемчужный взяла. Невеста будет — закачаешься.

— А макияж? — спросила Марина. — Я слышала, она просила ей макияж сделать?

— Ага, договорились, — кивнула я. — За пятнадцать рублей.

Марина усмехнулась, покачала головой.

— Лидка, ты наивная, — сказала она. — Майка так увлечена свадебной гонкой, что отвалила бы и все двадцать пять. И не пикнула бы.

— Может быть, — сказала я. — Но это для меня новое дело. Я еще не знаю, как оно пойдет. Потом, если понравится, и если она будет советовать меня другим, тогда я возьму больше.

— Умная, — сказала Марина. — Хорошо соображаешь.

Я молчала, глядя в окно. За стеклом проплывали вечерние улицы Москвы, люди торопились по своим делам. Фонари мелькали один за другим, отбрасывая желтые пятна на асфальт. Я думала о своем.

О свадебном бизнесе. О том, что это может быть моим делом.

В моем времени, в 2025 году, свадебные салоны были на каждом углу. Платья, костюмы, туфли, фаты, перчатки, сумочки, украшения, всё можно было купить в одном месте, не выходя из дома, да еще и с доставкой на следующий день. А здесь, в 1991 году, ничего этого не было. Девушки шили платья сами, перешивали из маминых, брали напрокат у подруг. Женихи ходили в чем придется. Украшения были или очень плохими, дешевыми, которые темнели после первой носки, или очень дорогими, импортными, которые могли себе позволить только богатые.

Среднего не было. Ничего для обычных девушек, которые хотят выглядеть красиво в свой самый главный день, но не могут потратить месячную зарплату на украшения.

Я поняла это, когда смотрела на Майю. Она была готова на всё, лишь бы быть красивой. Но денег у нее было мало. Совсем мало. И она не одна такая. Таких девушек было тысячи. И всем им нужна помощь.

— Ты чего задумалась? — спросила Марина.

— Да так, — ответила я. — О своем деле.

— О каком?

— О свадебном, — сказала я. — Знаешь, я хочу заниматься свадебными вещами. Продавать, может быть, даже шить. Украшения подбирать, косметичку делать. Потому что то, что сейчас есть, или плохое, или дорогое. А среднего нет. Совсем нет.

—Ну ты и загнула! Думаешь, получится? — спросила Марина.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но попробовать стоит.

Марина помолчала, потом кивнула.

— Смотри, будь осторожна, — сказала она. — Хотя, я знаю много девушек, которые замуж собираются.

— Спасибо, — сказала я.

Мы подъехали к казино. Я вышла из машины, поправила юбку, одернула блузку. Красные двери ждали меня.

Сегодня будет еще одна смена. Еще одна ночь. Еще один шаг.

В казино в тот вечер было тихо. Не то чтобы пусто, гости сидели за столами, играли в блэкджек и покер, крутили рулетку. Но не было той суеты, которая обычно сопровождала фуршеты и большие компании. Играли в основном постоянные клиенты, солидные мужчины в дорогих костюмах, которые приходили сюда расслабиться после работы. Они не шумели, не кричали, не приставали к официанткам. Просто играли, пили виски, иногда перебрасывались фразами с крупье.

Я стояла у стойки, протирала бокалы и думала о свадебном бизнесе.

Мысль, которая пришла ко мне сегодня в машине, не отпускала. Она крутилась в голове, обрастала деталями, вопросами, сомнениями. Я перебирала в уме всё, что видела на рынке, в магазинах, в казино. Всё, что знала о свадьбах из своего времени. И постепенно картина складывалась.

В 1991 году свадебный рынок в Москве был почти пуст.

Да, были салоны для новобрачных, как тот, куда ходила Майя. Но там цены кусались. Простые девушки, которые работали на заводах, в магазинах, в конторах, не могли позволить себе купить платье за полторы зарплаты. Они шили сами, перешивали из маминых, брали напрокат у подруг. Украшения, те, что попроще, покупали на рынке, но там был ужасный выбор. Палатка Наташки не чем особо не выделялась из ряда других подобных. Там была либо дешевая бижутерия, которая темнела после первой носки, либо слишком дорогая, импортная, которую никто не брал.

А ведь каждая девушка мечтала быть красивой в свой самый главный день. Я помнила это чувство, даже в моем времени, когда мне было четырнадцать, мама вышла второй раз замуж, я помнила, как мы с ней заходили на сайты свадебных салонов и рассматривали платья, фату, туфли. И не только потому, что собирались замуж, а просто потому, что это было красиво. Мечта.

Здесь, в 1991 году, мечты сталкивались с реальностью. И реальность была жесткой.

Я подошла к столу, где играли в покер. Четверо мужчин, все в строгих костюмах, с сигаретами. Один из них, тот, что сидел ближе всех, поднял голову и поймал мой взгляд. — Девушка, — сказал он. — Принесите нам виски. И льда побольше. — Сейчас, — кивнула я. Я пошла к бару, налила виски в тяжелые стаканы с толстым дном, положила лед. Поставила на поднос. По пути заглянула в подсобку, проверить, не нужно ли чего еще. В голове продолжали крутиться мысли.

Что же мне нужно для свадебного бизнеса? Во-первых, товар. Украшения, сумки, косметички, может быть, фаты и перчатки. Всё это нужно где-то закупать, и желательно по самой дешевой цене. Но покупать нужно не абы что, а реально хороший товар. Еще, наверное, нужны ткани, кружева, бусины, чтобы делать украшения самой. Или договариваться с теми, кто умеет шить.

Я поставила поднос на стол, раздала стаканы. Мужчины кивнули, не отрываясь от карт. Один из них, тот, что помоложе, спросил: — Как вас зовут? — Анжелика, — ответила я. — Красивое имя, — сказал он и вернулся к игре. Я отошла к своей стойке. В голове опять завертелись мысли. Во-вторых, нужны клиенты. Не одна Майя, а много девушек, которые хотят выглядеть красиво на свадьбе. Сначала их можно найти через знакомых, через Марину, через Иру, через Зину. Сарафанное радио в девяностых работало наравне с рекламой. Одна довольная невеста расскажет подругам, те своим подругам, и пойдет. Так рынок сбыта и целевая аудитория вроде тоже определена. Осталось третье, но самое важное, деньги! Много денег!

Глава 34. Моя работа

Я обошла зал, собрала пустые бокалы с другого стола. Гости играли в блэкджек, двое мужчин и женщина в открытом платье. Женщина выиграла, крупье подвинул к ней фишки. Она улыбнулась, взяла бокал, сделала глоток.

— Еще шампанского? — спросила я.

— Да, пожалуйста, — ответила она.

Я принесла шампанское. Женщина поблагодарила, и я снова отошла.

Итак, нужны деньги на старте. Нужно будет прикинуть сколько, чтобы хватило на то, чтобы закупить товар. У меня уже было почти двести пятьдесят рублей. Этого хватит на несколько украшений, на несколько косметичек, на мелкие расходные материалы. Наташка, наверное, даст в долг. Лена тоже. Можно еще попросить у Иры и Бабы Мани. Ахмед? А вот Ахмед вряд ли даст даже в долг. Он помогает, но только Марьям. Какой из этого вывод? Денег надо много. Мне нужно посчитать сколько надо на первое время. И вообще не факт, что моя затея сразу выстрелит, то есть еще и это надо учесть.

В-четвертых, нужно место. Не палатка на рынке, это , конечно хорошо там всегда много народу, но слишком шумно и не очень чисто. Не все невесты согласятся мерить свадебное платье на картонке за слишком высокую цену. Но и помещение снять, наверное тоже очень дорого.

Я вздохнула. Хорошее , чистое место — это проблема. Но не главная. Главное, это начать. А место найдется со временем.

Я подошла к столу, где сидел одинокий игрок. Мужчина лет пятидесяти, в сером костюме, с усталым лицом. Он играл в рулетку, ставил на красное, проигрывал, ставил снова.

— Что-нибудь принести? — спросила я.

— Водки, — сказал он. — Двойную.

Я принесла водку. Он выпил залпом, не поморщившись.

— Спасибо, — сказал он и снова уставился на колесо рулетки.

Я отошла.

В-пятых, нужны навыки. Я умею торговать, умею общаться с людьми, умею делать макияж. Умею раскладывать товар. Этого мало. Нужно научиться делать украшения, хотя бы простые, из бусин и проволоки. Я раньше смотрела много обучающих роликов в социальных сетх, но ни разу не пробовала повторить. А зря. А еще можно попробовать научиться шить, хотя бы простые вещи, фаты, матерчатые сумочки. Нужно научиться фотографировать или найти хорошего фотографа, чтобы показывать результат клиентам.

Я вздохнула. Многому нужно научиться. Но у меня есть время. И есть желание.

Я собрала пустые бокалы, отнесла на мойку. Вернулась к столам.

В зале было тихо. Гости играли, пили, иногда переговаривались. Я смотрела на них и думала о том, что никто из них не знает, что официантка в красной бабочке мечтает о своем деле. Никто не знает, что я уже продумываю, как буду раскладывать украшения на черном бархате, как буду предлагать их невестам, как буду улыбаться, когда они скажут «да».

— Анжелика, — позвал меня Сергей. — Подойди к третьему столу. Там гости просят пепельницу.

Я кивнула, взяла чистую пепельницу и пошла.

Гости, двое мужчин, все с сигарами, сидели за столиком у окна. Один из них, тот, что был в темно-синем костюме, посмотрел на меня, улыбнулся.

— Спасибо, красавица, — сказал он. — Вы сегодня прекрасны.

— Спасибо, — ответила я и отошла.

Я вернулась к своим бокалам, начала их протирать и снова задумалась.

Что еще нужно? Нужны визитки. Простые, с именем и телефоном. «Свадебные украшения. Макияж. Сумки. Лида». Можно заказать в типографии, но это дорого. А можно написать от руки на красивой бумаге. Марина, наверное, знает, где взять такую бумагу.

Нужны фотографии. Фотографии готовых работ, украшений, сумок, макияжа. Чтобы показывать клиентам. Филипп Абрамович, наверное, сможет сфотографировать. За деньги или за просто так, по старой дружбе.

Нужно продумать цены. Не слишком дорого, чтобы люди могли позволить. И не слишком дешево, чтобы был смысл. Двадцать рублей за макияж, это нормально. Украшения, от пяти до двадцати, в зависимости от сложности. Сумочки, от десяти до тридцати.

Я посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Смена была в самом разгаре. Впереди еще несколько часов.

Я подошла к столу, где играли в покер. Мужчины уже выпили, один из них проиграл крупную сумму и злился. Он швырнул карты на стол, встал.

— Все, — сказал он. — Хватит. Я ухожу.

Он достал бумажник, отсчитал деньги, бросил на стол. Крупье собрал фишки, вежливо кивнул.

— Приходите еще, — сказал он вежливо.

Мужчина что-то буркнул и вышел.

Я убрала со стола пустые стаканы, пепельницу. Протерла сукно. Поставила новые карты.

Мысли о свадебном бизнесе не отпускали. Я продумывала детали, прикидывала расходы, искала пути.

Нужно поговорить с Наташкой. Спросить, сможет ли она делать украшения на заказ. Может, у нее есть знакомые мастерицы. Нужно поговорить с Леной, узнать у нее есть связи с такими поставщиками, может, она сможет посоветовать, где взять ткани и фурнитуру. Нужно поговорить с Мариной, она знает много девушек, которые выходят замуж.

Я смотрела на гостей, на их дорогие костюмы и вечерние платья, и думала о том, что когда-нибудь, может быть, я тоже буду такой. Не официанткой в казино, а хозяйкой своего дела. Женщиной, которая знает, чего хочет, и умеет этого добиваться.

— Анжелика, — позвал меня Сергей. — Ты не спишь?

— Не сплю, — ответила я.

— Тогда работай, — сказал он. — Не стой столбом.

Я кивнула, взяла поднос и пошла собирать пустые бокалы.

Смена продолжалась. А я продолжала мечтать. ***

В субботу в шесть утра я уже звонила в дверь пятиэтажки у метро Ботанический сад.

Я всю ночь плохо спала, ворочалась, думала о предстоящем утре, о макияже Майи, о свадебном бизнесе. В голове крутились планы, сомнения, надежды. Ира спала рядом, посапывая в подушку. Баба Маня еще не вставала, из ее комнаты доносился громкий храп. Дверь была старой, обитой коричневым дермантином, который местами облупился и нуждался в починке. Дверь открылась. На пороге стояла Майя.

Я не сразу узнала ее, тогда, на рынке, она была в джинсах и свитере, с косой, с уставшим лицом. Сегодня передо мной стояла девушка в легком шелковом халатике, с ногами, обутыми в тапки с помпоном, и с головой, усеянной пластмассовыми бигудями. Они торчали во все стороны, придавая ей вид какого-то насекомого. Майя улыбалась, но выглядела уставшей, под глазами залегли тени, кожа была бледной. — Лида, — сказала она. — Заходите. Я уже заждалась. Я перешагнула порог и оказалась в маленькой прихожей. Квартира была самой обычной: узкий коридор, обои в цветочек, вешалка с куртками, коврик на полу. Пахло кофе, духами и еще чем-то сладким, может быть, ванилью или булочками.

— Проходите в зал, — сказала Майя, закрывая дверь. — Там светло. Вы же просили естественное освещение?

— Да, — кивнула я. — Чем больше света, тем лучше.

Мы прошли в комнату. Это была самая освещенная комната в квартире, окно и балконная дверь выходили на восток, и утреннее солнце уже заливало ее желтоватым светом. Посередине стоял стол, накрытый белой скатертью, вокруг, стулья. На столе стояли чашки с недопитым кофе, блюдце с печеньем, пепельница, полная окурков. В комнате уже были девушки. Трое. Они сидели на диване, пили кофе, курили. Увидев меня, они замолчали и уставились с любопытством. — Это мои подружки, — сказала Майя. — Света, Лена и Оксана. Они хотят посмотреть. — Привет, — сказала я, кивая. Девушки кивнули в ответ. Одна из них, Света, высокая блондинка с короткой стрижкой, спросила: — Это та самая Лида, которая делает макияж? — Та самая, — ответила Майя. — А она точно умеет? — спросила другая — Лена, полная, с русыми волосами и веснушками. — Увидите, — сказала Майя. Я поставила свою сумку на стул, открыла. Достала косметичку, ту самую, что привезла с собой из казино, со своей новой косметикой, которую покупала потихоньку. Тени, тушь, помада, тональный крем, пудра, кисти. Всё было разложено по местам, в порядке. — Садитесь, — сказала я Майе, указывая на стул у окна. — Свет должен падать на лицо. Не поворачивайтесь, сидите ровно.

Майя села. Я подошла к ней, взяла ее лицо в руки, повернула к свету. Кожа у нее была светлой, с легким румянцем на щеках. Веснушки на носу, мелкие, почти незаметные. Глаза серые, с длинными ресницами. Губы, бледные, нуждающиеся в цвете. — Начнем, — сказала я.

Девушки пододвинулись ближе, они буквально столпились за моей спиной. Я чувствовала их дыхание, их любопытство. Но это было даже хорошо. Они увидят мою работу, оценят, расскажут другим. Сарафанное радио , сейчас для меня самая лучшая реклама.

— Сначала очищаем лицо, — сказала я, доставая ватный шарик и лосьон. — Убираем остатки крема, пыль, кожный жир. Иначе тональный крем ляжет неровно.

Я провела ваткой по лицу Майи: лоб, щеки, подбородок, нос. Она зажмурилась, но не сопротивлялась.

— Потом увлажняющий крем, — продолжала я. — У нее кожа сухая, поэтому крем нужен питательный.

Девушки за моей спиной перешептывались. Я не вслушивалась.

— Теперь тональный крем. Я выбираю светлый оттенок, потому что у нее кожа бледная. Наношу спонжем, тонким слоем.

Я работала быстро, но аккуратно. Тональный крем лег ровно, скрыв мелкие несовершенства, красные пятнышки, темные круги под глазами. Майя стала выглядеть свежее, моложе.

— Дальше мерцающие тени, смешанные с тональным кремом и просто кремом, — сказала я. — Им мы высветляем область под глазами, чтобы убрать синяки под глазами. Я нанесла консистенцию, растушевала кончиками пальцев. Девушки ахнули. — Ой, — сказала Света. — А у меня такие же круги под глазами. Это работает?

— Работает, — ответила я. — Главное, это выбрать правильный оттенок. — А какой правильный? — Светлее кожи на один-два тона, — сказала я. — И с желтоватым подтоном, чтобы перекрыть синеву. Я закончила с корректором, закрепила пудрой. Лицо Майи стало матовым, гладким, как фарфор. — Теперь глаза, — сказала я. — Это самая важная часть.

Я достала палетку теней, нейтральные оттенки, бежевые, коричневые, золотистые. Майя смотрела на меня с доверием.

— У нее серые глаза, — продолжала я, обращаясь к девушкам. — Поэтому мы используем теплые оттенки: золото, медь, бежевые. Они сделают глаза ярче. Подчеркнут красоту серых глаз. Холодные оттенки, серебро, голубой, будут делать их бледными. Я нанесла базу под тени, растушевала. Потом светлый бежевый на всё веко. Потом золотистый на подвижное веко. Потом темно-коричневый в складку и на внешний уголок.

— Растушевываем границы, — сказала я, работая кистью и помогая себе пальцем. — Не должно быть резких переходов. Тени должны плавно перетекать из одного цвета в другой.

— Как красиво, — прошептала Оксана Майка прямо на глазах меняется, как в кино.

— Дальше рисуем стрелки, — сказала я. — Я делаю тонкие, аккуратные, чтобы глаза стали более выразительными.

Я провела черной подводкой по линии роста ресниц, чуть удлинив стрелку за внешний уголок. Майя сидела смирно, боясь пошевелиться.

— Теперь тушь, — сказала я и капнула водой в коробочку с Ленинградской тушью. — Два слоя. Первый, разделяющий, второй, удлиняющий.

Я накрасила ресницы. Они стали длинными, пушистыми, как кукольные.

— Глаза готовы, — сказала я. — Переходим к бровям.

— А что с ними делать? — спросила Майя.

— Причесать, подкрасить, зафиксировать, — ответила я. — У вас красивая форма, просто нужно сделать ее более четкой.

Я взяла карандаш, чуть темнее волос, и провела по нижнему краю, придавая форму. Потом закрасила просветы, растушевала щеточкой. Закрепила легким мыльным раствором.

— Теперь скулы, — сказала я. — Будем делать контуринг.

— Что? — переспросила Света.

— Контуринг, — повторила я. — Это когда мы затемняем и высветляем отдельные зоны лица, чтобы сделать его более рельефным.

Я взяла более темную пудру и провела под скулами, по бокам носа, по линии челюсти. Потом пудрой совсем светлого оттенка под бровями, на спинку носа, над губой.

— Ух ты, — сказала Лена. — А я думала, это только в кино гримеры так делают.

— В кино, — кивнула я. — И в жизни.

Я закрепила всё пудрой, чтобы макияж держался дольше.

— Осталось губы, — сказала я. — Выберем цвет.

Майя достала несколько помад: от нежно-розовой до ярко-красной. Я выбрала розовую, с легким блеском.

— Поверьте мне, это самый лучший вариант, — сказала я. — Не слишком ярко, но свежо.

Я накрасила губы, промокнула салфеткой, нанесла второй слой.

— Всё, — сказала я, отступая на шаг. — Смотрите.

Майя открыла глаза, посмотрела в зеркало. Она замерла. Девушки за ее спиной ахнули. Я смотрела на результат и сама удивлялась. Майя преобразилась. Из бледной, уставшей девушки с бигудями на голове она превратилась в фотомодель. Глаза стали больше, выразительнее, цвет лица стал ровным, свежим. Скулы четкими, губы хорошо отчерченными. — Это я? — спросила она шепотом. — Ты, — сказала я. — Не может быть, — она повернулась к подружкам. — Девочки, это я? — Ты, ты, — закивали они. — Только красивая. Майя всхлипнула. Не громко, а тихо, по-хорошему.

— Только не плачь, — сказала я. — Макияж потечет.

— Не буду, — всхлипнула она, но сдержалась.

Девушки подошли ближе, рассматривая Майю со всех сторон, заглядывали в глаза, восхищались.

— Лида, — сказала Света. — А сколько стоит такой макияж?

— Двадцать рублей, — ответила я.

— Двадцать? — переспросила Лена. — Дороговато.

— Это не дорого, — сказала я. — Я трачу на косметику, на кисти, на время. Двадцать рублей это цена качества.

— А можно ли как то подешевле? — спросила Света.

Я задумалась. Вспомнила одну уловку, которую видела в своем времени. Одна инста-дива так набирала клиентов, она давала скидку за рекомендации.

— Если приведете девушку, — сказала я, — то для вас макияж будет стоить пятнадцать. А если приведете трех, то сделаю бесплатно. — Бесплатно? — глаза Светы загорелись. — Бесплатно, — подтвердила я. — Но только за новых клиентов. Не за повторных.

— А мы можем записаться? — спросила Оксана.

— Можете, — сказала я. — Вот мои визитки.

Я достала из сумки маленькие прямоугольники, вырезанные из картона. Это были коробки из-под дорогого алкоголя и конфет, те, что оставались каждый вечер в казино после смены. Я вечерами, прячась от всех в подсобке, старательно вырезала из них прямоугольники, стараясь, чтобы на них не оставалось надписей. Для этого времени это смотрелось очень даже неплохо ,плотный, качественный картон, красивое тиснение на обороте. На обратной стороне я от руки написала: «Лидия. Макияж и свадебные услуги. Звонить с 19 до 22». И телефон бабы Мани,единственный, куда мне можно было звонить. Девушки взяли визитки, повертели в руках. — Красивые, — сказала Света. — Сама сделала? — Сама, — кивнула я. — А почему звонить только с семи до десяти? — спросила Лена. — Потому что днем я работаю на рынке, а ночью в казино, — ответила я. — Свободное время только вечером. Девушки переглянулись. — Тяжело тебе, — сказала Оксана. — Ничего, — ответила я. — Я справлюсь. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Рынок открывается через пол часа. Нужно было спешить. — Мне пора, — сказала я, собирая косметику. — Спасибо, Лида, — сказала Майя, обнимая меня. — Ты меня спасла. Теперь я буду как с картинки. — Ты и так была красивая, — сказала я. — Запомни этот день надолго. Майя улыбнулась. Я попрощалась с девушками, выбежала из квартиры. *** На улице было свежо. Солнце уже поднялось, но было еще низко, и тени от домов ложились длинными полосами. Я вышла на дорогу, подняла руку. Машины проезжали мимо: «Жигули», «Москвичи», редкие иномарки. Никто не останавливался. Я ждала, чувствуя, как время уходит. Наконец, старенький «Москвич» белого цвета притормозил. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти, лысый, в кепке. — Садись, девушка, — сказал он. — Куда едешь? — На рынок, — ответила я. — На Рижский. — Садись, подброшу. Я села. Машина была старой, дребезжащей, с запахом бензина и табака. Но я была благодарна за любую возможность добраться быстрее. — Ты чего так рано? — спросил мужчина. — Работаешь? — Работаю, — ответила я. — На рынке. — Продавщица? — Да. — Нелегкая у тебя работа, — сказал он. — Вставать ни свет ни заря в выходные. — Привыкла, — ответила я.

Глава 35. Отказы и размышления

Мы ехали молча. Я смотрела в окно, на просыпающуюся Москву. Пустые улицы, редкие прохожие, газетные киоски, только что открывшиеся. Город оживал.

Мы доехали быстро. Я поблагодарила водителя, отдала деньги и вышла.

Рынок уже работал. Продавцы раскладывали товар, покупатели бродили между рядами. Я прошла к своей палатке, открыла замок, достала сумки.

Зина уже была на месте, она сидела у своего прилавка и пила чай из термоса.

— Ты чего такая счастливая? — спросила она, заметив мою улыбку.

— Да так, — ответила я. — Хороший день будет.

— Удачи, — сказала она.

— Спасибо.

Я разложила сумки, расправила косметички, проверила цены.

В голове крутились планы. Нужно было поговорить с Наташкой, с Леной, с Ахмедом. Нужно было купить материалы, придумать новые украшения, сделать фотографии.

Но это будет потом. А сейчас, работа.

И, улыбнувшись первой покупательнице, я решила попробовать попросить деньги в долг у знакомых.

****

Мысль о свадебном бизнесе не отпускала меня ни на минуту. Она крутилась в голове, когда я раскладывала сумки на рынке, когда разносила шампанское в казино, когда ехала в попутной машине домой, когда засыпала на своей скрипучей кровати. Мне нужны были деньги. Не много, для начала еще рублей триста-четыреста, нужны были деньги на поездку, чтобы закупить товар, материалы, сделать первые визитки, купить упаковку, может быть, даже снять на первое время угол или стол для продажи пробного товара. Но этих денег у меня не было.

Я перебирала в уме знакомых, кто мог бы одолжить. Зина, она торгует рядом, у нее всегда есть наличные, и она часто хвастается удачными продажами и тем, сколько отложила. Лена с посудой, у нее тоже водятся деньги, она недавно купила себе новое пальто. Наташка с бижутерией, она недавно хвасталась, что сделала хорошую выручку после того, как я переставила ей товар. Ахмед, он вообще богатый, может дать, но я не была уверена, что он захочет связываться с такой маленькой суммой. Ира , но у Иры самой едва хватает на жизнь, она помогает родителям и считает каждую копейку.

Я решила начать с Зины. Она всегда казалась мне человеком, который любит поговорить, посоветовать, но при этом остается практичной и расчетливой. Может быть, она поймет.

***

В обеденный перерыв, когда покупателей стало меньше, я подошла к ее прилавку. Зина сидела на табурете, жевала беляш, жирный, с мясом. Она была в хорошем настроении,утром удачно продала партию мужских сорочек какому-то приезжему мужчине, и теперь наслаждалась обедом.

— Зина, — сказала я, подходя ближе. — Можно с тобой поговорить?

— Говори, — она откусила еще кусок беляша, вытерла рот тыльной стороной ладони, и не глядя на меня продолжила жевать.

— Мне нужно денег в долг, — выпалила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Рублей триста.

Зина перестала жевать. Она смотрела на меня долго, тяжело, как смотрят на человека, который только что признался в чем-то постыдном или глупом. Ее глаза сузились, губы сжались.

— Зачем? — спросила она наконец, откладывая беляш в сторону.

— Хочу свое дело открыть, — сказала я, решив, что лучше сказать правду. В конце концов, Зина не чужая, мы общаемся каждый день. — Свадебное продавать. Украшения, сумочки, макияж делать. У меня есть идеи, много идей. Не хватает стартового капитала.

Зина откинулась на спинку стула, сложила руки на животе. Она вся взвилась прямо на глазах, как будто я сказала что-то оскорбительное не только для нее, но и для всего рынка. Ее лицо покраснело, глаза засверкали.

— Ты, — сказала она, тыкая в меня пальцем, — ты такая маленькая, а туда же! Бизнес! Свадебный! Ты думаешь, это просто? Ты думаешь, это как семечки щелкать, взял, сел и пощелкал?

— Я не думаю, что это просто, — начала я, но она меня перебила.

— Не просто! — перебила меня Зина, повышая голос. — Очень сложно! Там такие люди обламывались, что ты даже не суйся! Я знаю, я видела! Одна моя знакомая тоже хотела, тоже рвалась, тоже идеи были, лучше некуда. А чем кончила? Ничем! Прогорела, осталась должна, до сих пор расплачивается! Мужа потеряла, квартиру разменяла с доплатой, чтобы долги погасить, теперь в коммуналке живет с чужими людьми!

— Зина, я понимаю, что есть риски, но...

— Ничего ты не понимаешь! — она вскочила с табурета, замахала руками, и беляш чуть не упал на пол. — Ты маленькая, молодая, неопытная! Не твое это! Не твое! У тебя ни связей нет, ни денег, ни знакомств. Ты даже прописку толком не оформила, прописки нет, а туда же, в бизнес лезешь!

Я стояла и слушала. Внутри поднималась обида, горькая и тяжелая. Она меня даже не выслушала. Она даже не спросила, что именно я хочу делать, какие у меня планы, как я собираюсь действовать. Она просто отмела всё, потому что я «маленькая», потому что я «молодая», потому что я «неопытная».

— Денег нет, — сказала Зина, садясь обратно на табурет и тяжело дыша. — У меня их просто нет. Телевизор купили мы, японский, с пультом. Извини.

Я кивнула и отошла.

Не было у нее денег. Я видела, как она на днях отсчитывала толстую пачку пятерок и десяток, когда расплачивалась с за мясо, которое ей принесли с соседнего, продуктового ряда. Видела, как она потом засовывала оставшиеся деньги в свой засаленный кошелек. Но спорить не стала. Бесполезно. Если человек не хочет давать, он найдет тысячу причин, и каждая будет звучать убедительно.

Я вернулась к своему прилавку и долго сидела, глядя в одну точку. Хорошо, что я не стала рассказывать Зине всю правду. О том, как живу по чужим документам, как проехала за сумочку из Ленинграда в Москву, как ночевала у совсем чужих людей, как украла паспорт в милицейском участке. Интересно, что бы сказала Зина, зная обо мне такие вводные? Наверное, просто сдала бы в милицию, но и говорить, что я маленькая и не справлюсь, перестала бы.

***

Я подошла к Лене после обеда, когда поток покупателей поутих. Она сидела за своим прилавком, перебирала стопки граненых стаканов ,проверяла, нет ли сколов, протирала каждый мягкой тряпкой. Лена была аккуратной, даже дотошной в своем деле.

— Лена, — сказала я, — можно тебя на минуту?

— Конечно, Лида, — она подняла голову, улыбнулась своей доброй, немного грустной улыбкой. — Что случилось? Ты какая-то расстроенная.

— Мне нужно денег в долг, — сказала я, решив на этот раз не говорить правду. После разговора с Зиной я поняла, что лучше не посвящать никого в свои планы. Люди не понимают. Они боятся. Они думают, что ты не справишься, что ты слишком молода, что у тебя ничего не получится. Поэтому я придумала легенду, долги родственникам. Это звучало просто и понятно. — Не много. Рублей триста. Надо отдать долги родственникам.

Лена замялась. Она отложила стакан, сняла очки, протерла их уголком фартука.

— Понимаешь, Лида, — сказала она, — у меня сейчас самой денег нет. Только что дочке дубленку купили, ты цены на них представляешь? Ее привезли из Польши, пришлось сразу все деньги отдать. Если бы на прошлой неделе — пожалуйста. А сейчас...

— Понятно, — кивнула я, стараясь не показывать разочарования. — Извини, что побеспокоила.

— Ты не обижайся, — сказала Лена, кладя руку мне на плечо. — В следующий раз обязательно помогу. Если что, обращайся. Может, через месяц или даже два, поднакоплю.

Я улыбнулась и отошла. Через месяц, а то и два. У меня не было месяца.Мне казалось, что раз идея такая возникла у меня, то она может так же возникнуть у другого, и поэтому мне нужно было действовать сейчас.

Следующей была Наташка.

Она сидела в своей палатке, примеряла новые серьги , длинные, серебряные, с аметистами. Они свисали почти до плеч, поблескивая в свете лампы. Увидев меня, она обрадовалась.

— Лида! Смотри, что мне привезли! Красивые, правда? Аметисты, представляешь? Говорят, ручная работа.

— Красивые, — сказала я, разглядывая серьги. — Очень красивые.

— Серебро, не темнеет, — похвасталась Наташка. — И аметисты настоящие. Я такие еще ни у кого не видела.

— Наташка, — сказала я, — можно тебя попросить?

— Валяй.

— Мне нужно денег в долг. Рублей триста. Надо отдать долги родственникам.

Наташка сняла серьги, положила на прилавок. Она смотрела на меня внимательно, изучающе, как смотрят на человека, которого видят в первый раз.

— А что за родственники? — спросила она. — Ты же говорила, что ты сирота. Откуда у тебя родственники?

Я растерялась. Действительно, я всем говорила, что я сирота. Ира знала, Зина знала, Марьям знала. Наташка тоже знала. Я прокололась.

— Дальние, — сказала я, стараясь не краснеть. — Из Саратова. Двоюродные. Они мне помогли, когда бабушка умерла, а теперь я должна вернуть.

— Понятно, — Наташка вздохнула, но в ее глазах осталось недоверие. — Лида, я бы с радостью, но у меня сейчас самой денег нет. Мама у меня болеет, понимаешь, отец тоже уже давно на улицу не выходит, говорит тяжело. У меня все деньги на лекарства уходят. Сына нужно к школе собрать, стол ему письменный купить, кровать новую, а то вырос... Не могу дать, понимаешь?

— Спасибо, — сказала я. — Я поняла.

Я пошла к своему прилавку, чувствуя, как внутри нарастает разочарование. Зина не дала, Лена не дала, Наташка не дала. Три отказа за час. Хорошо, что я не говорила правду. Хорошо, что легенда была про родственников. Иначе бы они еще и смеялись надо мной.

Оставался Ахмед.

***

Я ждала его до вечера. Он приехал за выручкой, как обычно, в половине седьмого. Вышел из машины, поправил пиджак, огляделся по сторонам. Ахмед всегда выглядел безупречно ,дорогой костюм, золотые часы, аккуратно подстриженная борода. Он был одним из самых богатых людей на рынке, и все это знали.

— Ахмед, — сказала я, подходя к нему. — Можно вас на минуту?

— Конечно, Лида, — он улыбнулся своей обычной доброжелательной улыбкой. — Что случилось? Товар? Выручка? Покупатели?

— Нет, с товаром всё хорошо, — сказала я. — Мне нужно поговорить с вами о личном.

Ахмед нахмурился, но кивнул.

— Давай отойдем, — сказал он, указывая на скамейку у входа, где обычно сидели продавцы в перерывах.

Мы сели. Я перевела дух, собираясь с мыслями.

— Ахмед, — сказала я. — Мне нужно денег в долг. Рублей триста. Надо отдать долги родственникам.

Он слушал, поглаживая бороду, привычный жест, который я замечала у него много раз. Глаза его были спокойными, но я чувствовала ,он оценивает меня, прикидывает, стоит ли связываться, насколько я надежный, так сказать, заемщик.

— Родственники, — повторил он. — Это святое. Я понимаю. Семья ,это главное Лидия

— Вы можете мне помочь? — спросила я.

— Могу, — сказал он. — Но не просто так. Я тебе дам деньги, но под процент. Деловые отношения должны быть деловыми, Лида. Ты же понимаешь.

— Под какой? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он назвал цифру.

Я сделала вид, что задумалась. А на самом деле быстро посчитала в уме. Проценты были высокими. Очень высокими. В моем времени, в 2025 году, в школе мы решали задачи на вклады и кредиты, и я помнила, как считать переплату. Если взять триста рублей под такие проценты, потом нужно будет отдать почти четыреста. А если затяну, то почти пятьсот. Это был грабеж. Настоящий грабеж. Человек, стоящий рядом со мной с нарочито доброжелательным лицом, человек, который говорил о родственниках как о святом, человек, который каждую неделю забирал выручку и увозил ее в своем темно-синем «Мерседесе», этот человек хотел нажиться на моей беде.

— Я подумаю, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и благодарно. — Спасибо, что предложили.

— Думай, — кивнул Ахмед. — Я не тороплю. Только учти, предложение действует недолго. Деньги нужны многим.

Он встал, поправил пиджак и ушел к машине.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри закипает злость. Холодная, тяжелая, почти неуправляемая. Но я не подала виду. Я только поблагодарила его, скромно, тихо, как и полагается благодарной девушке. Но внутри всё кипело.

Я вернулась к прилавку, закрыла палатку, пересчитала оставшиеся деньги. Ира уже собралась, ждала меня у входа.

— Ты чего такая кислая? — спросила она, заметив мое лицо.

— Да так, — ответила я. — День не задался. Никто не хочет помогать.

— Пойдем, — сказала она, беря меня под руку. — Дома чай попьем, поговорим.

Мы пошли домой.

***

Вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай с баранками, я рассказала Ире о своих планах. Не всё, только то, что хочу заняться свадебным бизнесом, что мне нужны деньги, что никто не дал, а Ахмед предложил под грабительский процент.

— А я чем могу помочь? — спросила Ира. — У меня самой копейки. Родителям помогаю, ты же знаешь. Если дам тебе — моя мечта отодвинется еще на полгода.

— Мне не твои деньги нужны, Ира, — сказала я. — Мне нужна информация.Если ты знаешь, то расскажи, откуда люди берут товар. Ну, те, кто торгует на рынке. Где закупаются? Как налаживают связи? Ты же давно уже на рынке, многое видишь, многое примечаешь.

Ира задумалась, покрутила баранку в руках, откусила кусочек.

— Ну, — сказала она. — Светлана Ивановна, моя хозяйка, у нее несколько обувных точек. Она постоянно мотается в Польшу за обувью. Пару раз в месяц, иногда чаще, если сезон. Там дешевле, и выбор лучше. Привозит сапоги, туфли, кроссовки. Ты же сама видишь, я нас товар хороший, все быстро раскупают.

— А у Ахмеда? — спросила я.

— У Ахмеда брат, — сказала Ира, понизив голос. — Он постоянно катается за товаром. То в Польшу, то в Турцию, то в Пакистан. Сумки, кожгалантерея, всякие мелочи. Они там большие баулы везут, у них там все уже налажено. Потом здесь продают с наценкой. У них сеть по всему рынку, не только зелень и овощи.

— А у Лены? — спросила я. — С посудой?

— У Лены хозяйка, — Ира понизила голос еще больше, хотя на кухне никого не было. — Она в Финляндию ездит, в Швецию, в Польшу, в Чехословакию. За посудой. Там выбор лучше, чем у нас. И цены ничего, если знать, где брать. Лена только продает, она не ездит.

— А у Наташки?

— У Наташки в основном Польша, — сказала Ира. — И Пакистан. Пакистанское серебро, оно дешевое, но выглядит красиво. А еще у нее есть знакомые в Турции, оттуда везут бижутерию, браслеты, колье. Наташка сама не ездит, берет тех, кто привозит сразу партию, и все равно говорит, что остается с наваром.

— А ты сама не пробовала? — спросила я Иру.

— Куда? — усмехнулась она. — В Польшу? У меня ни загранпаспорта, ни знакомых, ни денег. Я и в Москве-то еле держусь. Светлана Ивановна в начале предлагала , говорит, поехали, поможешь товар везти. Но у меня документов нет, да и страшно. Там такие страсти происходят, вот недавно слышала, как бабы рассказывали, что их всех ограбили, прямо на вокзале, представляешь?

— Понятно, — вздохнула я.

— А ты что, думаешь сама ездить? — спросила Ира, прищурившись.

— Думаю, — честно ответила я. — Если найду способ. Денег нет, зато есть голова.

Мы допили чай. Ира ушла в комнату, а я осталась сидеть на кухне, смотреть в окно. За стеклом темнел вечерний город. Фонари зажигались один за другим, и в их свете было что-то уютное, почти домашнее. Где-то лаяла собака, где-то играла музыка, где-то ссорились соседи. Обычный летний вечер в Москве 1991 года.

Я думала о том, что сказали мне Зина, Лена, Наташка. «Ты маленькая», «Не твое это», «У меня нет денег». И Ахмед — «под процент». Все они боялись. Боялись рисковать, боялись доверять, боялись, что я не справлюсь. Или просто не хотели связываться. Им было проще отказать, чем помочь.

Но я не могла сдаться. Я вспомнила, откуда пришла. Из тумана. Из поезда. Из купе, где я выбирала себе одежду из кучи забытых вещей. Из рынка, где я мыла полы. Из казино, где я училась улыбаться и разносить напитки. Я прошла через всё это. Я справлюсь и с этим.

Денег нет. Но есть голова. Есть руки. Есть желание. Есть Майя, которая будет рекламировать меня подругам. И это важнее.

Я встала, выключила свет и пошла в комнату.

Ира уже спала. Я легла на свою кровать, укрылась одеялом и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Я приду на рынок, разложу сумки, продам косметички. А вечером, в казино. Разносить шампанское, убирать бокалы, улыбаться гостям. И потихоньку, понемногу, копить деньги. Свои деньги. Не чужие. Не под проценты.

Я уснула и мне снилось, что я сижу в купе поезда, а напротив — Катюха, проводница, и она протягивает мне палку колбасы и бутылку водки.

— Бери, Лидка, — говорит она. — Это тебе пригодится.

Я взяла.

Глава 36. Неожиданный союзник

Весь следующий день я тоже негодовала. Сидела за прилавком, раскладывала сумки, улыбалась покупателям, но внутри всё кипело. Отказы Зины, Лены, Наташки намертво засели в голове, как заноза. «Ты маленькая», «Не твое это», «У меня нет денег». Ахмед с его грабительскими процентами, человек, который каждую неделю забирал у меня выручку и увозил ее в своем темно-синем «Мерседесе», не гнушался наживаться на чужой беде. Я понимала, что бизнес есть бизнес, но внутри всё равно было обидно.

Я перебирала в уме варианты. Может, попросить у Марьям? Но Марьям сама недавно родила, у нее расходы, она не работает. Да и скорее всего она тоже придумает удобный повод, чтобы отказать. Не вариант. Может, у бабы Мани? Баба Маня живет на пенсию и на наши с Ирой деньги за комнату, лишнего у нее нет. Может, у Филиппа Абрамовича? Он фотограф, но я его почти не знаю, да и он скорее даст совет, чем деньги.

В казино просить было даже не смешно. Я работала там недавно, всего несколько недель. Девушки: Марина, Марго, Элен относились ко мне хорошо, но близко мы не сошлись. У каждой своя жизнь, свои проблемы, свои тайны. На рынке люди были проще,Зина, Лена, Наташка, Ира. Но как показало время, дружба дружбой, а табачок врозь. Когда дело дошло до денег, все куда-то исчезли.

Я вздохнула и принялась перекладывать сумки с места на место, просто чтобы занять руки.

— Лидка, ты чего сегодня такая злая? — спросила Зина из соседнего ряда. Она сидела на табурете, лузгала семечки и сплевывала шелуху на газетку.

— Нормальная я, — буркнула я.

— Ну-ну, — усмехнулась она. — Видела я таких нормальных.

Я не стала спорить. Конечно она лучше все знает обо мне, больше даже, чем я сама.

***

Через день мы с Мариной ехали на очередной попутной машине в казино. Водитель, молодой парень на стареньких «Жигулях», включил радио, оттуда играла какая-то зарубежная песня. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на мелькающие дома и прохожих и думала о своем.

— Лидка, — сказала Марина, поворачиваясь ко мне с переднего сиденья. — Слушай, у меня к тебе разговор.

— Давай, — ответила я.

— Помнишь, я тебе про Розу Марковну рассказывала?

— Не помню, — честно сказала я.

— Ну, подруга моей мамы. Продавщица из гастронома. Она юбилей празднует в пятницу. В ресторане. Хочет быть красивой.

— И? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— И я подумала — может, ты ее накрасишь? — сказала Марина. — Ты же Майку красила, всем понравилось. Девчонки до сих пор обсуждают. А Роза Марковна, женщина не первой молодости, а ей хочется выглядеть молодо. Но сама она не умеет, всегда красится как попало, то ярко, то бледно. Ты бы ей помогла.

— В пятницу? — переспросила я. — У меня рынок, я палатку закрываю сама. Марьям еще не работает.

— Ты что, — Марина даже присвистнула. — Это же юбилей Розы Марковны! Она продавец в гастрономе! Понимаешь?

Я не понимала. Но Марина начала объяснять, и постепенно до меня дошло.

В конце восьмидесятых, в начале девяностых продавцы в гастрономах были не просто продавцами. Они были королями. Богинями. Людьми, от которых зависело, достанется тебе кусок колбасы или нет, свежее мясо или вчерашнее, дефицитный сыр или обычный. У них были свои люди, свои связи, свои очереди. Они могли достать то, чего не было в магазинах, для знакомых, для родственников, за определенную плату.

Роза Марковна, судя по всему, была из таких. Продавщица из гастронома, это звучало почти как «министр торговли» для обывателей. У нее наверняка были знакомые по всему району, связи, возможности. И если она появится на юбилее красивой, с хорошим макияжем, об этом узнают все её подруги, знакомые, сослуживцы. А они расскажут своим знакомым. А те своим. И пойдет молва: «А вы видели Розу Марковну? Как она похорошела! Это какая-то девушка ей макияж сделала, Лида, кажется...»

— Я поняла, — сказала я. — Ты права. Это шанс.

— То-то, — усмехнулась Марина. — Я же говорю, ты думай. Не каждый день такая возможность выпадает.

— А во сколько ей нужно быть готовой? — спросила я.

— К шести, — ответила Марина. — Ресторан в семь.

— А рынок? — спросила я. — Я палатку закрываю в восемь.

— Лида, — Марина посмотрела на меня как на ребенка. — Ты можешь попросить Зину закрыть? Или Иру? Или Марьям попросить, она все равно иногда приезжает.

— Марьям с ребенком, — сказала я. — Зина... Зина мне вчера отказала в деньгах, неудобно просить. Ира сама занята.

— Тогда договорись с Ахмедом, — сказала Марина. — Он мужик, он поймет. Скажи, что тебе нужно уйти пораньше, что у тебя важное дело, к врачу, например. Он не откажет.

Я задумалась. Ахмед, да, Ахмед мог бы помочь. Но после его предложения под проценты мне не хотелось к нему обращаться. С другой стороны, если я сделаю макияж Розе Марковне, это может открыть мне двери в мир, о котором я мечтала.

— Ладно, — сказала я. — Я попробую.

— Умница, — Марина похлопала меня по плечу. — Я скажу Розе Марковне, что ты согласна. А ты готовься.

Мы расплатились с водителем и пошли к казино. Красные двери уже светились впереди. Я шла и думала о том, как быстро меняется жизнь. Еще вчера я была просто официанткой и продавщицей, а сегодня мне предлагают красить продавщицу из гастронома. Которая, если всё получится, приведет ко мне других клиентов.

— Слушай, Лидка, — сказала Марина, когда мы подошли к дверям. — А ты не думала бросить этот свой рынок?

— Как это бросить? — не поняла я.

— Ну, совсем бросить, — сказала Марина. — Поставить на поток услуги по свадебному макияжу. Ты же умеешь, тебе нравится, у тебя клиенты появляются. Зачем тебе эти сумки, эти косметички, этот Ахмед с его процентами?

Я давно уже об этом думала. Марина была права. Рынок это тяжело, грязно, шумно. Каждый день на ногах, каждый день улыбаться, каждый день торговаться с покупателями, которые хотят всё и сразу и подешевле. И за это я получаю по сити малую долю от того, что Марьям и Ахмед кладут себе в карман. Нет, я хочу быть сама себе хозяйка, пахать я умею, но я хочу впахивать на себя.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай, — сказала Марина.

Мы вошли в казино.

***

Смена прошла как обычно. Я разносила напитки, убирала бокалы, улыбалась гостям. Но мысли мои были далеко. Я думала о Розе Марковне, о юбилее, о макияже. О том, что смогу сделать ее красивой, а она расскажет обо мне знакомым.

— Анжелика, — позвал меня Сергей. — Ты чего сегодня в облаках витаешь? Смотри, гости ждут.

— Иду, — ответила я.

Я убрала бокалы, поправила бабочку и вышла в зал.

***

После смены мы с Мариной на пару убирали посуду, вычищали зеленое сукно от пепла.

— Марин, — сказала я. — А что за ресторан? Где юбилей?

— «Прага», — ответила Марина. — На Арбате. Дорогой ресторан, Роза Марковна не бедная женщина.

— А кто еще будет? — спросила я.

— Подруги, сослуживицы, знакомые, — сказала Марина. — В основном женщины. Те, кто работает в торговле. Они все друг друга знают.

Я кивнула. Это было хорошо. Если я понравлюсь им, они придут ко мне. А если нет , ну что ж, попытка не пытка.

— А сколько лет Розе Марковне? — спросила я.

— Сорок пять, — сказала Марина. — Но выглядит на все пятьдесят. Курит, выпивает порой, макияж, прощай молодость! Ты ей поможешь.

— Постараюсь, — сказала я. *** Уборка в казино шла своим чередом. Сегодня МАрго пылесосила ковролин, водила швабру туда-сюда, стараясь не пропустить ни одного участка. Марина собирала посуду, звенела бокалами, складывала их в пластиковые ящики. Я протирала столы, Элен драила туалеты. Обычный ритуал после ночной смены.

Я работала молча, но мысли мои были далеко.

— Марин, — сказала я, неожиданно для себя самой. — Можно тебя спросить?

— Валяй, — ответила она, не оборачиваясь, продолжая протирать бокалы сухой салфеткой.

— Ты не думала... ну, в смысле... если бы ты хотела открыть свое дело, с чего бы ты начала? Марина повернулась ко мне. В ее глазах мелькнуло удивление. Она отложила бокал и подошла ближе, облокотившись на стойку. — Свое дело? — переспросила она. — Ты о чем? — Ну, я хочу открыть палатку со свадебными вещами, — сказала я, чувствуя, как краснею. — Аксессуары, украшения, макияж. У меня есть идеи, есть клиенты. Но денег нет. Никто не хочет давать в долг. Своих денег очень мало. Я замолчала, ожидая, что Марина начнет смеяться или говорить, что это глупость. Но она слушала внимательно, даже перестала протирать бокалы. — А что тебе нужно? — спросила она. — Кроме денег? — Товар, — сказала я. — Украшения, сумочки, косметички. Чтобы было что продавать. Но где его взять? На рынке то, что есть или дешевка, или дороговизна. А я хочу что-то среднее, качественное, но не за бешеные деньги. Я уже порасспрашивала теток на рынке, почти все возят из за границы. — А ты тоже решила привезти все из-за границы? — спросила Марина, и в ее глазах загорелся знакомый огонек — огонек деловой хватки. — Пока я просто об этом думала, — вздохнула я. — Но как туда ехать? Что делать? Я не знаю. А ведь у меня уже и загранпаспорт есть. Марина уставилась на меня. В ее глазах загорелся интерес.

— Есть загранпаспорт? — переспросила она.

Я помолчала секунду. Потом решилась.

— Есть, — сказала я тихо. — У меня есть загранпаспорт.

Марина выпрямилась. Ее взгляд стал цепким, деловым, каким-то новым — я такой у нее никогда не видела.

— Ты бы с этого и начинала, — сказала она, и в голосе ее послышалось что-то похожее на уважение. — А то разговоры разговариваешь, а главное молчишь.

— Я боялась, — призналась я. — Не знала, как ты отреагируешь.

— Как отреагирую? — усмехнулась Марина. — Правильно отреагирую. Ты когда свободна? В воскресенье?

— Да, — кивнула я. — В воскресенье у меня выходной. Утром посплю, а днем свободна.

— Очень хорошо, — сказала Марина. — Прямо как выспимся, в обед приедем к Настьке. Это старшая сестра моей школьной подруги Машки. У Настьки палатка у метро, она уже год как ее держит. Она нам всё расскажет. Что, как, куда ехать, что везти, сколько платить, к кому обращаться. — А она согласится? — спросила я. — С нами делиться? — Согласится, наверное, — уверенно сказала Марина. — Она девка толковая, не жадная. Я ей позвоню, предупрежу. Скажу, что есть девушки с загранпаспортом, хочет ехать за товаром, нужен совет. Она поможет. Марина замолчала, потом добавила тихо, почти шепотом: — Я тоже хочу поехать, Лидка. Тоже хочу свою палатку открыть. Надоело мне так жить, как сейчас. Работать на нескольких работах, хоть тут и нормально платят, но все равно это же все временно, а я лучшую жизнь себе хочу, как в кино. Понимаешь? — Понимаю, — сказала я. — У меня тоже загранпаспорт есть, — сказала Марина. Она посмотрела на меня долгим взглядом. — Ты не боишься? — спросила она. — Одна, в чужую страну, с товаром? Там же всякое бывает. — Боюсь, — честно ответила я. — Но без денег я боюсь больше. — Это правильно, — кивнула Марина. — Страх, он двигатель. Главное, чтобы он не парализовал. Она взяла тряпку и снова принялась протирать бокалы. Я вернулась к зеленому сукну. Мы работали молча, но мысли наши крутились вокруг одного. За границу. За товаром. За деньгами. ***

После смены мы снова поймали попутку. Я сидела на заднем сиденье, смотрела на ночную Москву и думала о том, что сказала Марина. Настька. Палатка у метро. Польша, Чехословакия. Товар. Деньги.

— Марин, — сказала я. — А откуда у тебя загранпаспорт?

Марина не ответила сразу. Она смотрела в окно, и я видела только ее затылок, светлые волосы, собранные в небрежный хвост, шею, чуть напряженную. Потом она повернулась ко мне, и я увидела ее лицо, с усмешкой, но в глазах была какая-то грусть. — А я невестой хотела стать, — сказала она. — Как? — не поняла я. — Ну, выйти замуж. За иностранца. Чтобы уехать. Я молчала, ожидая продолжения. — Вика, подружка моя, — начала Марина, отворачиваясь к окну, — обратилась как-то в агентство. Ну, в брачное. Такие тогда появились, знакомят наших девушек с иностранцами. И ей сосватали мужика из Германии. Под сорок лет ему, инженер, из бывшей ГДР, говорит по-русски, потому что учился в Москве. — И что? — спросила я. — И вот через это агентство она с ним познакомилась. Сначала переписывались, потом он приехал к ней, потом она к нему, так и поженились. Приезжала она недавно, маму навестить, рассказывает, что хорошо живут, машина у него есть, домик свой, сад, гараж. Звала к себе, говорила: «Я тебя с другом Огюста познакомлю, тоже инженер, хороший человек». — И ты согласилась? — Согласилась, — усмехнулась Марина. — Загорелась, решила ехать. А тут он сам приехал, в Москву. Ну, погуляли мы с ним, познакомились. И представляешь, — она замолчала, потом добавила тихо: — не понравились друг другу. — Почему? — Бывает, — Марина пожала плечами. — Не сошлись характерами. Он слишком серьезный, все по плану, по расписанию. А если шаг вправо, или шаг влево, то все.. как говорится, расстрел А я... я люблю, чтобы спонтанно. Мама правда долго переживала, что у нас не срослось. — А что мама? — Мама ругалась, — Марина вздохнула. — «Ты что, — говорит, — притвориться не могла, что он тебе нравится? Помучилась бы немного, зато уехала! Жила бы в достатке, а здесь посмотри, что творится, цены растут, непойми что в стране происходит. С каждым днем все хуже и хуже. Дура и есть дура!» — А ты? — А я знаешь, Лидка, — она повернулась ко мне, — я как представила, что надо всю жизнь притворяться... такая меня тоска взяла. Нет, лучше я здесь. Сама по себе. Она отвернулась к окну и замолчала. Я сидела на заднем сиденье и думала о ее словах. Всю жизнь притворяться. Улыбаться тому, кто не нравится. Жить с чужим человеком, в чужой стране, где никого нет. Ради машины, домика, сада. А потом , дети, быт, вечное недовольство. И никакого выхода. — И правильно, — сказал вдруг водитель. Я и забыла, что он здесь, что он слышит. — Мужики и здесь хорошие. Правильно все сделала, девочка. Марина усмехнулась, но ничего не ответила. Дальше мы ехали молча. Я смотрела в окно на мелькающие огни и думала о том, что у каждого своя дорога. Кто-то едет за границу за мужем, кто-то за товаром, кто-то за мечтой. А кто-то остается, потому что не может притворяться.

— Марин, — сказала я, когда мы подъезжали к казино. — А ты не жалеешь?

— Иногда жалею, — тихо ответила она. — А иногда нет. Когда все хорошо, то не жалею. А когда денег нет, когда устаю, когда хочется, чтобы кто-то помог, то жалею. — Но ты не вернешься к этой идее? — Не вернусь, — твердо сказала Марина. — Лучше я сама. Своим умом. Своими руками. Как ты. Я попрощалась и вышла из машины Марина поехала дальше.

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. В квартире было тихо. Ира спала, баба Маня тоже. Я разделась, умылась, легла в кровать.

Закрыла глаза и долго ворочалась, не в силах уснуть.

Я не думала, что поддержку я получу от той, о которой я даже и не думала.

Ира заворочалась на своей кровати.

— Лидка, ты не спишь? — спросила она сонно.

— Не сплю, — ответила я.

— О чем думаешь?

— О деньгах, — сказала я. — О том, как их заработать.

— О них не думать надо, а работать и зарабатывать, спать ложись, — пробормотала Ира и снова заснула.

Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Загранпаспорт лежал в кармане моей старой сумки. Я достала его, провела пальцем по обложке. Моя новая жизнь.

Завтра , рынок . После завтра рынок и казино. В пятницу я должна сделать красивой Розу Марковну. А в воскресенье нас будет ждать неведомая мне Настька. И, может быть, первый шаг к чему-то большому. Я спрятала паспорт обратно, легла в кровать, закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 37. Роза Марковна

В пятницу я готовилась закрыть палатку в шесть часов. Не в семь, как обычно, а на два часа раньше. Потому что надо было ехать к Розе Марковне. Юбилей. Ресторан. Макияж, который не мог изменить мою жизнь, но,по крайней мере, мог добавить несколько новых клиенток.

Но, все равно, я волновалась весь день. Руки дрожали, когда я раскладывала сумки. Голова была занята не покупателями, а тем, как я буду красить Розу Марковну, что ей скажу, какую косметику выберу. Я перебирала в уме свою косметичку — тональный крем, пудра, тени, тушь, помада, кисти. Всё ли на месте? Ничего ли не забыла?

— Лидка, ты сегодня какая-то дерганая, — сказала Зина, заметив мое состояние.

— Дела, — ответила я.

— Дела у нее, — усмехнулась Зина. — Смотри, не переделайся.

Я не стала спорить.

За день до этого я сказала Марьям, что нужно уйти пораньше. Она приехала после обеда, как всегда с Ахмедом, который помог ей выйти из машины, подал руку, поправил платок. Лейла осталась с теткой, и Марьям выглядела отдохнувшей, почти счастливой. Она уже почти не хромала, и живот, который раньше выдавался вперед, исчез, оставив после себя только легкую полноту. На ней было новое платье ,темно-зеленое, с длинным рукавом, очень скромное, но красивое.

— Марьям, — сказала я, когда она уселась на свой табурет и принялась перебирать сумки. — Мне нужно в пятницу уйти пораньше. Часов в шесть.

— Зачем? — спросила она, не поднимая головы, продолжая осматривать замки на сумках.

— К врачу, — сказала я. — Показать ему, как зажил перелом носа.

Это была ложь. Но я не могла сказать правду, что еду красить продавщицу из гастронома, чтобы получить новых клиентов для своего свадебного бизнеса. Марьям не поняла бы. Или поняла бы, но не одобрила. Она стала женщиной старой закалки, работа, дом, семья. Никаких там лишних подработок. Для нее работа на рынке была единственно возможным способом заработать, а всё остальное, баловство.

Марьям вздохнула. Она подняла голову, посмотрела на меня долгим взглядом, и я увидела в ее глазах что-то, то ли понимание, то ли сомнение.

— Ладно, — сказала она. — Поезжай. Я посижу этот оставшийся час.

— Спасибо, — обрадовалась я.

— Но, — она вновь подняла на меня глаза, и голос ее стал твердым, как сталь, за это я вычту треть твоего дневного заработка.

Я замерла. Треть? Я не ослышалась? Я переспросила, надеясь, что мне показалось:

— Треть?

— Треть, — твердо повторила Марьям. — Ты не весь день работаешь. Я трачу свое время, чтобы тебя подменить. У меня дома ребенок, Лида. Я должна быть с ним, а не здесь. Лейла плачет, тетка не справляется, а я сижу здесь, пока ты по врачам бегаешь.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что треть, это слишком много, что я работаю как лошадь с утра до вечера, что без меня ее палатка давно бы прогорела, что покупатели уже знают меня в лицо и приходят именно ко мне. Но я промолчала. Марьям была хозяйкой. Ей решать. Я не имела права спорить.

— Хорошо, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается горечь. — Я согласна.

— Умница, — кивнула Марьям, и в ее голосе послышалось что-то похожее на одобрение. — Я знала, что ты поймешь.

Она снова уткнулась в сумки, а я отошла к другому углу прилавка и принялась раскладывать товар, стараясь не думать о том, сколько денег потеряю. Треть дневного заработка, это не смертельно, конечно. А если следующий день будет удачным, то и вовсе все компенсируется. Но все равно, это как целая неделя экономии на хлебе и картошке.

Я уговаривала себя, что это не важно. Что Роза Марковна может привести мне других клиентов. Что эти рубли вернутся сторицей. Что я все равно заработаю больше, чем потеряю.

Но червячок недовольства все равно подтачивал меня изнутри. Я чувствовала, как он ворочается, распрямляется, не дает покоя. Марьям была хорошей женщиной. Доброй. Справедливой. Я помнила, как она взяла меня на работу, когда я мыла полы и не знала, что делать дальше. Я помнила, как она учила меня торговать, как доверяла мне свою палатку, как платила вовремя, без задержек.

Но она была хозяйкой. А хозяйки всегда думают о своей выгоде. Я не была для нее подругой. Я была работницей. И работница не имеет права просить о поблажках.

***

В пятницу в шесть часов я вышла из палатки. Покупателей уже почти не было, хоть рынок не пустел, но некоторые продавцы сворачивали товар, убирали коробки. Я пересчитала выручку. Неплохо для обычного дня. Отдала Марьям. Она кивнула, спрятала деньги в карман и жестом отпустила меня.

— Иди, — сказала она. — Завтра расскажешь, что врач сказал.

— Расскажу, — пообещала я.

Я вышла с рынка. На улице было свежо. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ложились на асфальт. Я поймала попутку, старенькие «Жигули» с водителем, который всю дорогу молчал и курил в приоткрытое окно, пуская дым в форточку.

Дом Розы Марковны я нашла быстро. Это была пятиэтажка в районе метро «Аэропорт», с облупившейся краской и забитыми мусоропроводами. Двор был грязным, с ржавыми качелями, на которых давно никто не качался, и кустами сирени, которые никто не подстригал. Подъезд пах кошками и сыростью. На стенах надписи краской, объявления, выцветшие от времени. Кто-то написал «Спартак — чемпион», кто-то пририсовал к этому неприличное слово.

Квартира была на третьем этаже. Дверь ничем не примечательная, обитая старым дерматином, с номерком, прибитым кривовато. Таких дверей в Москве были тысячи. Я нажала на кнопку звонка.

Дверь открылась не сразу. Сначала я услышала шаги, тяжелые, уверенные, хозяйские. Потом щелчок замка. И на пороге появилась она.

Роза Марковна.

Я сразу поняла, почему Марина говорила о ней с таким пиететом. Это была женщина, которая привыкла командовать. Крупные черты лица: широкие скулы, полные губы, массивный подбородок. Глаза карие, большие, с тяжелыми веками, смотрели прямо, не моргая. Волосы высветленные до бела, почти платиновые, завитые в крупные локоны, которые падали на плечи. Одета она была в ярко-красный халат с крупными пуговицами, подпоясанный широким поясом, который подчеркивал ее пышную фигуру.

— Ты Лида? — спросила она, оглядывая меня с головы до ног. Взгляд был цепким, оценивающим, как у человека, который привык выбирать товар на рынке.

— Да, — ответила я, стараясь не показывать волнения. — Марина меня прислала.

— Проходи, — она отступила в сторону, пропуская меня.

Я перешагнула порог и оказалась в прихожей. Узкой, темной, с вешалкой, на которой висели пальто и шуба. Пахло духами, тяжелыми, сладкими, почти приторными. И еще чем-то,может быть, кофе, может быть, выпечкой, может быть, дорогими сигаретами.

— Раздевайся, — сказала Роза Марковна. — Проходи в зал.

Я сняла ветровку, повесила на вешалку, разулась. Прошла по коридору, и остановилась на пороге.

Квартира была... странной. Не то чтобы богатой, но претенциозной. Всем своим видом она кричала: «У нас есть деньги! Мы можем себе позволить! Мы не хуже других!»

В зале стояла мебель под мрамор, полированная, с золотыми ручками и инкрустацией. Стол на гнутых ножках, стулья с высокими спинками, сервант с хрусталем. На стенах висели картины в массивных рамах: пейзажи, натюрморты, портреты неизвестных людей в старинных костюмах. На окнах бархатные гардины, тяжелые, с кистями. Они свисали до пола, загораживая свет, и казалось, что в комнате всегда вечер.

Позолота была везде. На рамках, на ручках, на подсвечниках. Даже на телефоне,старом, дисковом, стоящем на тумбочке были золотые наклейки. Хрусталь в серванте, на полках, на столе. Вазы, салатницы, бокалы, рюмки. Всё блестело, переливалось, отражало свет. На полу расположился ковер, толстый, с длинным ворсом, с каким-то восточным узором. Под ногами он пружинил, как живой.

Я смотрела на это великолепие и не знала, куда девать глаза. В моем времени, в 2025 году, такой интерьер называли «дороХо» или «боХато». Здесь, в 1991-м, он назывался «достаток». Или «кич». Я не знала.

— Нравится? — спросила Роза Марковна, заметив мой взгляд.

— Очень красиво, — вежливо сказала я.

— Это все муж мой привозил, — сказала она, поглаживая полированную поверхность стола с почти материнской нежностью. — Царствие ему небесное. Он работал в торгпредстве, много ездил. Оттуда и мебель, и хрусталь, и картины. Из Германии, из Чехословакии, из Венгрии. Он умел выбирать, понимал толк в красивых вещах.

— А где он сейчас? — спросила я.

— Умер, — коротко ответила Роза Марковна. — Давно. Сердце. Схватило на работе, так и не доехали до больницы.

Она вздохнула, но в ее вздохе не было печали. Скорее усталость. Скорее привычка.

— Ладно, — сказала она, встряхнув головой. — Проходи в спальню. Там свет лучше.

Мы прошли в спальню. Она была такой же ,мебель под мрамор, позолота, хрусталь. На кровати лежало покрывало из тяжелого шелка, с подушками, расшитыми бисером. На стене большое зеркало в золоченой раме, а под ним туалетный столик с множеством флаконов.

— Садись сюда, — Роза Марковна указала на стул перед зеркалом. — Я сейчас.

Я села, достала косметичку. Разложила на тумбочке тени, тушь, помаду, кисти, тональный крем. Всё разложила в порядке, как учили, сначала база, потом цвет, потом фиксация. Роза Марковна вышла и вернулась через несколько минут в халате, но с уже расчесанными волосами. На лице у нее был легкий увлажняющий крем, я почувствовала его запах, что-то цветочное.

— Начинай, — сказала она, садясь на стул и выпрямляя спину.

Я подошла к ней, взяла ее лицо в руки. Кожа была сухой, с морщинами, особенно вокруг глаз и губ, но ухоженной — видно, что она пользовалась кремами, не жалела на себя времени. Поры были расширены, на носу и щеках — темные пятна, возможно, от солнца или от возраста. Я решила начать.

— Делай, — сказала она, закрывая глаза.

Я работала быстро, но аккуратно. Ватный диск с тоником, легкими движениями, не растягивая кожу. Потом увлажняющий крем подождала минуту, пока впитается. Тональный крем, светлый, чтобы скрыть пигментацию. Я наносила его тонким слоем, тщательно растушевывая на границе с шеей. Тщательнее под глаза, чтобы убрать темные круги, и на отдельные пятна. Пудра, матовая, прозрачная, чтобы лицо не блестело, но и не выглядело маской.

Роза Марковна сидела смирно, не дергалась, не комментировала. Только иногда открывала глаза и смотрела на меня в зеркало. Взгляд был тяжелым, оценивающим, но я старалась не обращать внимания.

— А вы откуда, Лида? — спросила она, когда я взялась за тени.

— Из Саратова, — ответила я, не отрываясь от работы.

— А в Москве как оказались?

— Работу искала. Дома было нечего делать.

— И нашли?

— Нашла, — сказала я. — На рынке торгую сумками. И в казино вечером работаю, официанткой.

— В казино? — она приподняла бровь. — Официанткой?

— Да.

— Тяжело, наверное.

— Бывает, — ответила я. — Но я справляюсь.

Я нанесла нейтральные тени , бежево-коричневые, с легким мерцанием на подвижное веко. Растушевала, чтобы не было резких границ. Подвела глаза,тонкой линией, почти незаметной, чуть удлинив стрелку за внешний уголок. Накрасила ресницы в два слоя туши, чтобы они стали длинными и пушистыми.

Роза Марковна не смотрела в зеркало, и не комментировала. Только иногда хмурилась или прищуривалась.

Потом я взялась за брови. Причесала щеточкой, подкрасила карандашом на тон темнее волос, закрепила гелем. Брови у нее были густыми, с красивым изгибом, это большая редкость для женщины в ее возрасте.

— У вас красивая форма бровей, — сказала я. — Редкая.

— Это от природы, — сказала она, и в голосе ее послышалась гордость. — Мне в наследство от матери досталось. У нее тоже были такие.

Я закончила с глазами, перешла к скулам. Более темная пудра под скулы, чтобы сделать лицо более рельефным. Румяна на верхнюю часть скул, на спинку носа, над губой. Роза Марковна смотрела, но молчала. Я уже начала нервничать, обычно клиенты что-то говорят, спрашивают, советуются. А она молчала, как будто примерялась к новому образу.

Потом — губы. Я выбрала помаду не яркую, не бледную, а такую, чтобы подчеркнуть их полноту, но не сделать вульгарными. Розово-бежевую, с легким блеском. Нанесла, промокнула салфеткой, нанесла второй слой.

— Всё, — сказала я, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Смотрите.

Роза Марковна открыла глаза, посмотрела в зеркало.

И замерла.

На ее лице отражалась целая гамма чувств. Удивление, она не узнавала себя. Недовольство, что-то было не так. Растерянность,она не знала, нравится ей или нет. Сомнение, может, зря она согласилась. Она стояла, слегка поджав губы, нахмурив брови, и я видела, как напряглись ее плечи.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Ей не нравится. Она недовольна. Я сделала что-то не так. Может быть, слишком ярко? Может быть, слишком бледно? Может быть, не тот оттенок помады?

— Если хотите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — можно все смыть. Это не проблема.

Она не ответила. Смотрела на себя в зеркало, наклоняла голову то влево, то вправо. Я ждала, затаив дыхание. Секунды тянулись как часы.

— Не надо, — сказала она наконец. Голос был властным, не терпящим возражений, как у человека, который привык принимать решения и не отступать от них.

— Не нравится? — спросила я осторожно.

— Не то чтобы не нравится, — сказала Роза Марковна, все еще не отрывая взгляда от зеркала. — Просто... я похожа на свою тетю Сару.

— А кто такая тетя Сара? — спросила я.

— Тетя Сара, — усмехнулась Роза Марковна, и в этой усмешке было что-то ностальгическое, почти теплое, — была очень любвеобильной женщиной. У нее до глубокой старости было много поклонников. Мужчины любили ее за яркость, за страстность, за умение жить и радоваться каждому дню. Она никогда не унывала, никогда не жаловалась, всегда была в центре внимания.

— Это плохо? — спросила я, не понимая, к чему она клонит.

— Это не я, — сказала Роза Марковна, и в голосе ее послышалась горечь. — Я всегда была не такой. А тут посмотрите на меня. Как будто на сцену выходить. Как будто в кино сниматься.

Она снова посмотрела в зеркало, покачала головой. Я видела, как в ее глазах борются два чувства, желание понравиться себе и нежелание меняться.

— Но ладно, — сказала она, выпрямляясь. — Пусть так и будет. Юбилей, один раз в жизни. Могу себе позволить быть другой. Хотя бы на один вечер.

Она встала, подошла к тумбочке, достала кошелек, дорогой, кожаный, с золотой застежкой.

— Сколько?

— Двадцать рублей, — сказала я, хотя уже поняла, что могла бы назвать и тридцать — она бы не спорила.

Она отсчитала деньги, протянула мне. Купюры были новенькими, хрустящими, видно, что специально приготовила.

— Спасибо, Лида, — сказала она.

— Спасибо, — ответила я, пряча деньги в карман.

Я убрала косметику, собрала кисти, закрыла сумку. Роза Марковна проводила меня до двери, уже в халате, но с макияжем, который делал ее похожей на тетю Сару.

Я вышла из квартиры, спустилась по лестнице, вышла на улицу.

Вечерело. Солнце уже село, и фонари зажглись один за другим. Я шла к метро, чувствуя, как внутри клокочет разочарование. Роза Марковна не была в восторге. Она заплатила, но не потому, что ей понравилось, а потому, что не хотела спорить. Я сделала ее похожей на тетю Сару. На любвеобильную, яркую, страстную женщину. А она хотела остаться собой.

Я не знала, что чувствовать. Гордость? Обиду? Разочарование? Все вместе. Я провалилась. Я сделала макияж, который не понравился клиенту. Вместо того чтобы подчеркнуть ее достоинства, я сделала ее похожей на другого человека.

Я села в метро, прислонилась к двери и закрыла глаза. Поезд качался, мигали лампы. Я думала о том, что бизнес, это не только успехи. Это и провалы. И клиенты, которые недовольны. И деньги, которые не приходят. И сомнения, которые грызут изнутри.

Глава 38. Новые планы

Я сидела в метро, прислонившись к двери и закрыла глаза. Поезд качался, мигали лампы. Я думала о том, что бизнес, это не только успехи. Это и провалы. И клиенты, которые недовольны. И деньги, которые не приходят. И сомнения, которые грызут изнутри.

Но я не собиралась сдаваться. Я вспомнила лицо Майи, когда она смотрела в зеркало. Я вспомнила восторг её подруг. Я вспомнила, как Марина говорила: «Ты можешь». Я вспомнила, как Наташка удивлялась моим комплектам. Как Лена благодарила за увеличение продаж. Я вспомнила, что я прошла через туман, через поезд, через рынок, через казино. Я выжила. Я справлюсь и с этим.

Я открою свое дело. Я сделаю так, чтобы каждая девушка, каждая женщина чувствовала себя красивой. Даже если для этого нужно будет перекрасить пятьдесят женщин, подобных Розе Марковне, которые останутся недовольны. Даже если придется выслушать сто отказов. Даже если никто не даст в долг.

Я вышла из метро и пошла домой. В голове уже крутились новые идеи. Новые комплекты. Новые украшения. Новый макияж. Я не знала, как именно, но я знала, я справлюсь.

***

В субботу мы с Мариной ехали в казино, как обычно, на попутной машине. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно на вечернюю Москву и думала о том, что я уже привыкла жить в этом времени. О том, как я накрасила вчера продавщицу на её юбилей, как она стояла перед зеркалом, поджав губы. О том, что она, наверное, уже смыла мой макияж и накрасилась сама , как привыкла. Сегодня я опять чувствовала себя неудачницей. Внутри сидел холодок разочарования, и я никак не могла от него избавиться.

— Лидка, — сказала Марина, поворачиваясь ко мне. — Держи.

Она протянула мне сложенный вчетверо лист бумаги, обычный тетрадный лист в клетку, вырванный из общей тетради, с неровными краями. Я взяла, развернула. Из сгиба выпала красненькая десятка, хрустящая, новая, с изображением Ленина, которая тихо шуршала, опускаясь мне на колени. Я удивленно посмотрела на Марину, потом на лист.

— Читай, — сказала она.

Я прочла.

«Лида, спасибо за то, что накрасила меня. Я сначала растерялась. Но столько внимания от мужчин, сколько было сегодня, я не получала даже в молодости. Ты настоящий мастер. Прими от меня доплату за твои труды. Роза».

Я перечитала дважды. Не верила своим глазам. Роза Марковна, которая стояла перед зеркалом с поджатыми губами, которая сказала «это не я», она была довольна? Она получила комплименты? Она прислала мне десять рублей сверху?

— Это... это правда? — спросила я, все еще не веря.

— Правда, — усмехнулась Марина. — Мама моя рассказывала. Роза там такой фурор произвела, все женщины наперебой пытались узнать, где она так накрасилась, кто мастер, не иначе как в «Чародейку» ходила.

Я знала, что такое «Чародейка». В Москве начала девяностых это был самый известный салон красоты. Расположенный в центре, на Кузнецком мосту, в старинном особняке с лепниной и высокими потолками, он был местом, где делали прически и макияж женщинам из высшего общества: актрисам, певицам, женам номенклатурных работников, телеведущим. Туда записывались за месяц, там брали бешеные деньги, сто рублей за стрижку, двести за процедуры, но результат гарантировали. Говорили, что после «Чародейки» женщины выходили преображенными, моложе на десять лет, свежее, красивее, увереннее в себе. Говорили, что там работают настоящие волшебницы, которые видят лицо клиентки насквозь и знают, что ему нужно.

Я никогда там не была. Даже не видела его изнутри. Но слышала о нем много: от бабы Мани, от Иры, от продавцов на рынке. Это была легенда, символ роскоши и недоступности. Обычные смертные туда не попадали. Только избранные.

— И что, она сказала, что была в «Чародейке»? — спросила я, все еще переваривая новость.

— Нет, — засмеялась Марина, и в ее смехе было что-то радостное, почти торжествующее. — Она сказала, что есть у неё своя мастерица, Лида. И что Лида лучше, чем в «Чародейке». Все женщины захотели твой телефон. Представляешь? Лучше, чем в «Чародейке»! Роза Марковна знает толк в хорошем, она не будет врать.

— А она дала?

— А у нее его нет, — развела руками Марина, но глаза ее смеялись. — Я сказала, что передам, и они тебе позвонят. Так что жди звонков, Лидка. Твоя жизнь налаживается.

Я спрятала десятку в карман. Не густо, но очень приятно. И главное , это не деньги, а признание. Роза Марковна, суровая женщина с крупными чертами лица и высветленными волосами, которая привыкла командовать, которая знает толк в хорошей жизни, она оценила мою работу. Она сказала, что я настоящий мастер. Она прислала мне десять рублей сверху, хотя могла бы просто забыть или не тратиться.

— Марин, — сказала я. — Спасибо. И Розе Марковне спасибо. Передай ей, что я очень тронута. И что если ей еще что-то понадобится, пусть звонит в любое время.

— Не мне спасибо, — сказала Марина. — Ты сама молодец. Я же говорила,ты умеешь. Ты умеешь делать людей красивыми. Это талант, Лидка. Не у всех он есть. И потом, ты не боишься, ты пробуешь, ты рискуешь.

Она помолчала, глядя в окно на мелькающие огни, потом добавила:

— А я вчера время не теряла. Позвонила Машке, она дала телефон Настьки. Я поговорила с ней, все рассказала. Про тебя, про загранпаспорт, про то, что мы обе хотим ехать за товаром. Настька нас ждет завтра к одиннадцати утра к себе домой, а то потом у нее дела. Она сказала, что у нее только утро свободное, а днем она уезжает на вторую палатку, проверять товар.

— Завтра? — переспросила я. — В воскресенье?

— Да. В одиннадцать, как мы и договаривались. Ты успеешь?

— Успею, — сказала я. — Я думала выспаться, но ладно. Высплюсь в другой раз. Может быть, когда-нибудь, когда разбогатею и смогу спать до обеда.

— Вот и хорошо, — кивнула Марина. — Встречаемся на остановке, где я тебя обычно подбираю. В десять тридцать. Не опаздывай. Настька не любит, когда опаздывают. Она человек дела, привыкла, что всё по часам.

— Договорились, — сказала я.

Мы подъехали к казино. Я вышла из машины, поправила юбку, одернула блузку, проверила, не забыла ли чего. Красные двери ждали нас, и за ними шумная, суетливая, полная огней субботняя ночь.

***

Субботний вечер в казино был сумасшедшим.

Народу набилось полный зал, не меньше. Обычно в субботу всегда было много гостей, но сегодня, особенно. Наверное, какая-то конференция закончилась, или иностранцы нагрянули, или просто удачно сложились звезды. Игроки за рулеткой, за блэкджеком, за покерными столами. Гости за столиками, в креслах, у бара. Официантки сновали между ними, разнося напитки, убирая бокалы, принося пепельницы. Гул голосов стоял такой, что я с трудом слышала свои мысли. Казалось, что весь город собрался здесь, в этом зале с бежевыми стенами и пальмами в кадках.

За столами для блэкджека сидели мужчины в дорогих костюмах, серых, черных, синих, в полоску и клетку. У некоторых на пальцах блестели золотые печатки, у некоторых массивные перстни. Один из них, тот, что был в темно-синем костюме с золотыми запонками, выиграл крупную сумму и довольно улыбался, забирая фишки и подмигивая крупье. Другой, в сером, проигрывал и злился, сжимая кулаки и что-то бормоча себе под нос.

За рулеткой толпились люди, кто-то ставил на красное, кто-то на черное, кто-то на конкретные цифры, кто-то на чет-нечет. Шарик стучал по колесу, крупье объявлял номера, и толпа то вздыхала, то радовалась. Каждое вращение колеса вызывало бурю эмоций: кто-то выигрывал целые состояния, кто-то проигрывал последнее.

За покерными столами было тише, там играли серьезные люди, которые не любили шума и суеты. Они сидели с каменными лицами, смотрели на карты, делали ставки, блефовали, бросали друг на друга тяжелые взгляды. Иногда кто-то из них срывался, швырял карты, но быстро брал себя в руки.

Я разносила шампанское, виски, водку, соки. Убирала пустые бокалы, меняла пепельницы, улыбалась гостям. Но мысли мои были далеко. Я думала о Настьке, о ее палатке у метро, о поездках в Польшу. О том, что завтра мы с Мариной встретимся с ней и, может быть, узнаем что-то важное. Может быть, она подскажет, как начать свой бизнес. Может быть, она расскажет, как ездить за товаром, что везти, сколько платить, кого бояться, а кого нет.

— Анжелика! — крикнул кто-то из гостей. Я обернулась. Мужчина в сером костюме, с сигарой в зубах, с красным от выпивки лицом, показывал на пустой бокал, стоящий перед ним.

— Еще виски. Двойной. И побыстрее, красавица, а то я тут засохну.

— Сейчас, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие.

Я пошла к бару, налила виски, двойную порцию, как любят мужчины, поставила на поднос. По пути чуть не столкнулась с Марго, она несла поднос с шампанским, полный бокалов, и мы едва не столкнулись.

— Осторожно, — сказала она, ловко уворачиваясь.

— Извини, — ответила я, отступая в сторону.

Я вернулась к мужчине, поставила бокал. Он кивнул, не глядя на меня, и снова уткнулся в карты. Через минуту он снова поднял руку, не глядя.

— Анжелика! Ещё !Я принесла ещё. Он выпил, крякнул, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Спасибо, — бросил он и протянул мне зеленую трешку.

Я убрала деньги в карман.

— Анжелика, — раздался голос Сергея. Он стоял у выхода, сложив руки на груди, и смотрел на меня в упор. Я подошла. Сергей был в хорошем костюме, с черной бабочкой, как всегда. Но лицо его было серьезным, даже суровым.

— Ты сегодня рассеянная, — сказал он, не повышая голоса, но в его интонации чувствовалась сталь. — Третий раз уже пустые бокалы не туда ставишь. И гостям улыбаешься как то вымученно. Что случилось? Заболела?

— Извините, — сказала я, чувствуя, как краснею, как щеки заливаются жаром. — Задумалась. Домашние проблемы.

— Возьми себя в руки, — сказал он. — Суббота, много народу. Глаз да глаз нужен. Не подведи. У нас не детский сад, здесь взрослые люди, они платят деньги за сервис.

— Не подведу, — пообещала я, сжав кулаки под столом.

Он кивнул и отошел. Я выдохнула и вернулась к работе.

Разносила, убирала, улыбалась. Но мысли снова улетали к завтрашнему дню. Настька. Что она за человек? Что скажет? Согласится ли помочь? Я вспомнила рассказы Марины, Настька ездит в Польшу и Чехословакию уже пару лет, знает все ходы и выходы, у нее есть связи среди нужных людей. Если она поделится опытом, это будет бесценно.

Я подошла к столу, где играли в покер. Четверо мужчин, все в дорогих костюмах, с золотыми печатками и массивными запонками. Один из них, молодой, лет тридцати, с короткой стрижкой и острым взглядом проиграл крупную сумму и злился. Он швырнул карты на стол, встал, чуть не опрокинув стул.

— Девушка, — сказал он, — принесите мне коньяку. И побыстрее. И не вздумайте разбавлять, я чувствую. Мне сегодня не везёт, так хоть выпью нормально.

— Сейчас, — ответила я.

Я принесла коньяк, хороший, французский, в тяжелом стакане с толстым дном. Он выпил залпом, не поморщившись, даже не закусил.

— Ещё, — сказал он, протягивая стакан.

Я принесла еще. Он выпил снова, крякнул, вытер губы.

— Спасибо, — сказал он и снова уставился в карты, которые ему сдал крупье.

Я отошла.

Время тянулось медленно. Каждая минута казалась часом. Я смотрела на часы, половина двенадцатого, двенадцать, час, два. Гости приходили и уходили, зал то наполнялся, то пустел. Кто-то выигрывал и радовался, кто-то проигрывал и злился. Одна женщина в вечернем платье, высокая блондинка с идеальной осанкой, выиграла крупную сумму и закричала от восторга, захлопав в ладоши. На неё зашикали, но она не унималась, пока спутник не успокоил её, взяв за руку.

Атмосфера была наэлектризованной. Кто-то курил, несмотря на запреты, и запах табака смешивался с ароматом духов и алкоголя. Крупье работали без передышки, менялись каждые полчаса, чтобы не терять концентрацию. Охрана стояла по углам, внимательно наблюдая за порядком.

И суббота, несмотря на усталость, радовала чаевыми. Игроки были щедрыми, кто-то давал трешку, кто-то пятерку, а один иностранец в щегольском костюме даже бросил десять долларов, сказав с улыбкой: «For your beautiful smile» (За вашу прекрасную улыбку). Я поймала себя на мысли, что за эту ночь я заработала почти столько же, сколько за всю неделю на рынке.

— Анжелика, — позвал Сергей. — Ты можешь собраться?. Сегодня много народу. Иди работай, осталось немного до закрытия.

Я посмотрела на часы. Было уже около трех ночи, но зал все еще был полон. Впрочем, Сергей знал лучше.

— Иду, — сказала я.

После такое горячей смены и духоты в зале , на улице было свежо. Фонари горели тускло, небо было звездным, где-то вдалеке лаяла собака. Я глубоко вдохнула прохладный воздух, пахло бензином и уходящей ночью.

Мы поймала попутку, «Ладу» с водителем, который всю дорогу молчал и курил, пуская дым в приоткрытое окно. Я сидела на заднем сиденье, смотрела на пустынные ночные улицы и думала о своем.

Дома я разделась, умылась и легла в кровать.

Завтра для меня важный день. Я должна выспаться.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

*** На утро мы с Мариной подъехали к метро за десять минут до назначенного времени. Марина вышла из машины первой, я за ней. Пахло бензином, жареными семечками и еще чем-то сладким, может быть, ванилью, может быть, чем-то химическим.

— Вон её палатка, — сказала Марина, кивая в сторону небольшого металлического киоска, притулившегося у выхода из подземного перехода и замыкающий ряд таких же железных чудищ. Я присмотрелась. Обычная «палатка у метро»,таких в Москве тогда было полно. Металлическая коробка, обшитая пластиком, с окошком-прилавком и дверью сзади или сбоку. Снаружи, яркие наклейки, реклама, названия, которых я раньше не знала. Но в 1991 году это был символ новой жизни, палаточный бизнес.

В то время как в государственных магазинах полки пустели, а люди выстаивали километровые очереди за «ножками Буша» или подсолнечным маслом, палатки ломились от товаров. Импортное, красивое, недоступное, всё это продавалось здесь, за двойную, тройную цену. Те, у кого были связи и наглость, сколачивали состояния. Те, у кого не было, стояли в очередях. Настька держала палатку со спиртным, шоколадными батончиками и сигаретами и средствами контрацепции. Я подошла ближе, заглянула в окошко. На полках, разноцветные коробки, банки, пачки. Чего там только не было! Сигареты. Не советский «Беломор» или «Прима», которые воняли дешевым табаком и сворачивались в трубочку, а импортные. «Marlboro», красные, белые, золотые. «Camel» с верблюдом на пачке. «Winston» с синей полосой. Они пахли Америкой, свободой, другой жизнью. Пачка стоила бешеных денег, но их брали ради понтов. Мужчины, которые раньше курили «Памир» и «Столичные», теперь переходили на импорт. Это было престижно.

Шоколадные батончики. «Mars», «Snickers», «Bounty». Для советского человека, привыкшего к «Алёнке» и «Батончику» в серой обертке, это был космос. Надписи на английском, яркая упаковка, внутри, орехи, карамель, нуга, кокосовая стружка. Люди покупали их не столько есть, сколько «понтоваться», показать, что могут себе позволить. Дети выпрашивали у родителей, чтобы похвастаться перед одноклассниками. Я помнила, как в моем времени мама рассказывала, что первый «Сникерс» попробовала в девяносто втором и долго не могла понять, что это, конфета или еда. Алкоголь. Импортное пиво в жестяных банках — например, «Pilsner» или «Tuborg». Джин, виски, хоть и часто попадались поддельные, но кто проверял? Главное, что бутылка красивая, на ней надписи иностранные. И конечно, дефицитная советская водка, которую не достать в магазине без блата. «Столичная», «Московская», «Пшеничная» втридорога, всё это стояло на полках палатки, ждало своего покупателя. Жвачка. «Hubba Bubba», «Orbit», «Stimorol», «Dirol». Это была отдельная валюта для школьников. Жвачку не жевали, её пускали пузырями, меняли, коллекционировали вкладыши. Я помнила, как в моем времени мама говорила, что в детстве они собирали обертки от Дональда и Турбо и хвастались друг перед другом. А еще играли на вкладыши.

Марина потянула меня за рукав, говоря, что мы уже опаздываем, и мы поспешили к дому, стоящему напротив метро. Туда, где уже ждала нас Настя.

Глава 39. Настя и ее империя

Настька открыла дверь, и я сразу поняла, эта женщина не из тех, кто сидит на месте. В ней чувствовалась какая-то звериная энергия, будто внутри неё работал маленький, но мощный мотор, который никогда не выключался. Она была крепко сбитой девицей лет тридцати с небольшим, невысокой, но плотной, с широкими плечами и сильными руками, которые привыкли таскать тяжелые ящики и сумки с товаром. Длинные темные волосы, зачесанные назад и собранные в хвост, открывали высокий лоб и внимательные, цепкие глаза. Она смотрела на мир так, будто постоянно оценивала, что можно купить, что продать, что привезти, что у кого выгоднее перехватить. Взгляд у нее был быстрый, скользящий, но при этом ничего не упускал.

Одета она была в яркий женский спортивный костюм. Не тот старый, застиранный, который носили на физкультуре, а новый, модный, малиновый, с белыми полосами по бокам, с логотипом, которого я не узнала. Такие костюмы только начинали входить в моду в то время и были пока не у всех. Они стоили дорого, их привозили из-за границы, и ходить в них по улице считалось шиком. Настька носила его с такой гордостью, будто это был вечерний туалет, будто она собралась не на работу, а на светский прием. — Привет, девчонки, — сказала она, улыбнувшись широкой, открытой улыбкой, в которой чувствовалась и радость, и деловая хватка одновременно. — Еле вас дождалась. Я уж думала, вы заблудились или передумали. У меня каждая минута на счету. — Немного задержались, — ответила Марина. — Машина долго не шла. Полчаса простояли на остановке. — Бывает, — кивнула Настька, пропуская нас внутрь. — Проходите, только быстро. У меня сегодня утром поменялись планы, и теперь я как белка в колесе.

Она говорила быстро, как пулемет, и каждое слово было пропитано деловой хваткой. Я вошла в квартиру, обычную, хрущевскую, с низкими потолками и маленькими комнатами. На стенах висели ковры, на окнах тюль. Стандартный набор советской квартиры. Ничего лишнего. Но в воздухе чувствовалась какая-то энергия, может быть, от самой Насти, которая наполняла собой всё пространство. — Так, — сказала Настька, закрывая дверь и поворачиваясь к нам. — Мне нужно срочно ехать на вторую свою палатку. Сейчас приедет один паренек, привезет мне товар. Должен был вечером, но и у него всё поменялось. Вот видите, девочки, она развела руками, и в этом жесте была вся она, живая, подвижная, всегда в движении, всё постоянно меняется. Постоянно надо держать руку на пульсе всего. Если зеваешься, то быстро остаешься с носом. Если не успеваешь, товар уходит к конкурентам. А их много уже развелось и с каждым днем становится все больше и больше. Так что не тушуйтесь, а действуйте без промедления. — А что за товар? — спросила Марина, с интересом глядя на Настьку. — Сигареты, — коротко ответила Настька. — Новая партия. Marlboro, Camel. Вчера с границы передали, сегодня уже здесь. Если вовремя не забрать, то запросто все уйдет к другим. У них все схвачено, и на одну позиция уже куча желающих. А ждать следующей партии месяц, не меньше. Можно и у других взять, но я уже с Коляном как то приработалась.

Мы быстро вышли из ее квартиры. Я ожидала, что мы пойдем к метро или ловить попутку, но Настька свернула за дом, туда, где у забора, на небольшой импровизированной стоянке между гаражами, стояла не новая, но ухоженная машина. Она блестела на утреннем солнце, и даже небольшая вмятина на багажнике не портила впечатления. — Ого, — сказала Марина, останавливаясь и присвистнув. — Тебя можно поздравить с покупкой? Настька усмехнулась, погладила рукой капот, как гладят любимое животное. В этом жесте было что-то почти материнское.

— Да, взяла с рук. Все свои сбережения вбухала, но не жалею. Очень удобно, теперь сама себе хозяйка. Взяла и поехала, куда нужно. За товаром тоже могу, если нужно, она открыла багажную дверь, показала образовавшиеся пространство. — Вот, кресла на задних сидениях сложила, напихала назад и поехала вся груженная. Очень удобно. Не надо никого просить, никому не должна.

Я смотрела на машину. Это была «восьмерка» — ВАЗ-2108, темно-зеленого цвета, с трехдверным кузовом хетчбэк. В моем времени, в 2025 году, такие уже считались раритетом, их уже редко можно было встретить на проезжей части, а молодые люди снимали с ними видео для TikTok. Но здесь, в 1991-м, это была мечта многих советских людей. Острая, клиновидная передняя часть, скошенная задняя дверь, довольно низкая посадка, она выглядела стремительной, почти спортивной, совсем не похожей на квадратные «Жигули» и «Москвичи», которые в основном заполняли тогда улицы.

Краска на вмятине облупилась, и там проступала ржавчина, но в целом машина выглядела крепкой, а салон ухоженным. Колеса были новые, с колпаками, которые Настька, видимо, натирала до блеска. Окна чистые. Настька явно любила свою машину и ухаживала за ней, несмотря на нехватку времени.

— Садитесь, — сказала она, открывая водительскую дверь. — Только быстро, у нас каждая минута на счету. Мы сели. Марина, как всегда на переднее сиденье, я залезла на заднее. В салоне пахло кожей, бензином и еще чем-то сладким, может быть, освежителем, может быть, жвачкой, которую Настька продавала в палатках. На панели висела пластмассовые икона на веревочке, а на приборной панели лежал игрушечный тигренок с доброй улыбкой, который наверное оставил ребенок Насти.

— Не бойтесь, — сказала Настька, заводя мотор. — Я аккуратно езжу. Правда, права недавно получила, но уже привыкла.

Она выехала со двора, ловко лавируя между припаркованными домами. Я смотрела в окно на проплывающие дома, деревья, редких прохожих. Москва просыпалась, наполнялась звуками, запахами, движением.

— А куда мы едем? — спросила я, когда мы выехали на широкий проспект.

— К парку, — ответила Настька, переключая скорость. — Там недалеко. Минут десять, если без пробок.

— А почему не у метро? — спросила я, пытаясь понять логику выбора места для торговли.

— Место там не такое бойкое, как у метро, — как бы оправдываясь, сказала Настька. — Но и не плохое и подешевле, что мне сейчас тоже важно. Вот парк рядом, — она кивнула влево, где за домами виднелись деревья. — Вон там, видите, дома. Им что до магазина, что до палаток этих идти одинаково. Так и приходят. И дети за сладостями, и взрослые за выпивкой. Хоть и дороже у меня, но зато без очередей и круглосуточно. Мы свернули во двор, остановились у трех небольших киосков, притулившихся на краю детской площадки. Палатка была такой же, как у метро, металлическая коробка с окошком и дверью, обшитая пластиком. Но здесь было тише, спокойнее. Ни очередей, ни толпы. Только несколько детей возились в песочнице, да бабушки на лавочке перебирали семечки. — Приехали, — сказала Настька, выключая мотор и вынимая ключи из замка зажигания. Мы вышли из машины. Я огляделась. Место было обычным, чуть подальше начинался парк, немного дальше виднелись панельные пятиэтажки, прямо за палаткой была песочница, ржавые качели, несколько тополей, которые уже начали желтеть. Несколько бабушек на лавочке, которые сразу уставились на нас с любопытством и легким подозрением. Воробьи купались в луже, оставшейся после вчерашнего дождя. Настька открыла дверь палатки, пропустила нас внутрь. Внутри было тесно. Прилавок у прорезного окошка, полки с товаром, ящики на полу, картонные коробки, на которых что-то было написано синей ручкой. И женщина, которая сидела на ящике, прижав к себе книгу, было видно , что она не ожидала гостей. — Светлана Юрьевна, — сказала Настька. — Это я и девочки. Не пугайтесь. Это свои.

Женщина посмотрела на нас. Лет сорока, с усталым, но добрым лицом. Русые волосы, собранные в пучок на затылке, серые глаза, тонкие морщинки вокруг губ, такие бывают у тех, кто много улыбался в молодости. Одета она была скромно брюки, кофта, платок на плечах, но всё чистое, аккуратное.

— Здравствуйте, — сказала она тихо, чуть настороженно разглядывая нас.

— Здравствуйте, — ответили мы хором.

— Всё хорошо, Светлана Юрьевна, — сказала Настька, подходя к ней и похлопывая по плечу. — Это свои. Хотят всё посмотреть.

— Проходите, — сказала она, поворачиваясь боком. — Только осторожно, не наступите на коробки.

Мы зашли. Внутри пахло табаком, шоколадом и еще чем-то сладким. Я огляделась.

Если Вам нужно домой заскочить, то бегите. Я здесь точно час буду сидеть. Парень с товаром где то в течении часа приедет.

Светлана Юрьевна заулыбалась. Ее лицо просветлело, словно с плеч упал тяжелый груз, словно ей дали разрешение вздохнуть свободно.

— Ой, спасибо, Настя, — сказала она, поднимаясь и поправляя юбку. — Я быстренько. Через час буду здесь, как штык.

— Бегите, бегите, — махнула рукой Настька. — Успеете. Если что, я вас все равно дождусь.

Светлана Юрьевна поблагодарила Настю, кивнула нам и выбежала из палатки, чуть не споткнувшись о порог. Я смотрела ей вслед, как она быстро зашагала к домам, и думала о том, как трудно, наверное, некоторым людям выживать в такое время. Как тяжело работать на двух работах, чтобы прокормить семью. Как страшно, каждый день рисковать, стоя за прилавком, где могут ограбить, обмануть, ударить, особенно ночью. — Вот, — сказала Настька, усаживаясь на освободившийся ящик и закидывая ногу на ногу. — Начальница моя. Мы же вместе в конструкторском бюро раньше работали. Обычное КБ, чертили детали для заводов. А потом началось вот это вот всё.

— Что вот это? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— А то, — Настька развела руками, и в этом жесте была и горечь, и решительность одновременно. — Платить стали очень плохо и нерегулярно. Задерживали на месяцы, а потом выдавали талонами на какие-то товары, которые никто не брал. А мы с ней обе без мужа, детей растим. Только у меня одна дочка, а у нее аж двое. Старшей, Аньке, тринадцать, младшему Сашке, семь, в этом году в школу уже пойдет. Муж ушел, когда младший родился. Сказал, что не тянет, что не его это. — И что, вы уволились? — спросила Марина, присаживаясь на коробку. — Взяли бессрочный отпуск, — усмехнулась Настька, и в этой усмешке было что-то циничное, почти горькое. — Формально числимся, а по факту, вот, вертимся, как можем. Сначала на рынке толкалась, с рук продавала, что сама привозили. Потом палатку открыла. Вот, Светлану Юрьевну взяла на работу. Раньше она мне, девчонке после института помогала, уму- разуму учила, теперь я ей. Светлана Юрьевна поначалу очень сильно боялась, думала, что бандиты ночью нападут, что мусора придут, что ничего не получится. Но ничего, привыкла. Даже стала получать больше, чем в КБ, сутки через трое работает. И еще успевает в Бауманку ездить, на курсы бухгалтеров. Вот, девочки, скоро у меня еще и свой бухгалтер будет, а то я уже сама не справляюсь. Вот я и отпускаю Светлану Юрьевну иногда так домой, когда сюда заезжаю. У нее старшая дочка уже помогает, тринадцать лет, смотрит за младшим, еду готовит сама, большая умница. Но все им равно тяжело. Сама понимаешь.

Настька замолчала, и в этой тишине было что-то грустное, почти безнадежное. Я смотрела на ее руки, сильные, с коротко подстриженными ногтями, с мозолями на ладонях. Руки женщины, которая работает не покладая рук.

— Да, девочки, — сказала она, качая головой, и в ее голосе послышалась усталость, которую она обычно прятала за деловой хваткой. — Вот она, жизнь такая. Не выбираем мы, где родиться, кому и в какое время. Но выбираем, как жить. И я выбрала.

Я смотрела на нее и думала о своем. О том, что тоже когда-то была инженером. В другой жизни. В другом времени. В другой стране. И тоже искала свой путь, тоже боялась, тоже рисковала.

— А вы не боитесь? — спросила я. — Бандитов, ментов, обмана? Всего этого?

— Боюсь, — честно ответила Настька, и в ее глазах мелькнул страх — быстрый, как вспышка. — Но еще больше боюсь, что дочка моя голодной останется. Что в школу не в чем будет пойти. Что заболеет, а лекарств нет. А так и поест, и оденется, и в школу сходит нормально. И даже на танцы водим, когда есть возможность. Она встала, потянулась, хрустнув спиной.

— Ладно, девчонки, — сказала она, возвращаясь к деловому тону. — Давайте ближе к делу. Ты, Лида, говоришь, загранпаспорт есть и хочешь ехать за товаром? — Да, — сказала я, чувствуя, как сердце забилось чаще. — А что везти будешь? Что продавать? — спросила она, глядя на меня в упор. — Свадебные вещи, — сказала я. — Аксессуары, украшения, сумочки, косметички, косметику тоже хотелось бы. Я уже попробовала, есть спрос. Клиенты есть. Денег нет на старт. Настька слушала внимательно, не перебивая, только иногда кивала. Потом спросила: — А с кем ехать будешь? Одна? — Нет, я одна боюсь, — сказала я. — С Мариной поедем. У нее тоже загранпаспорт есть.

— А ты что везти хочешь? — спросила Марину Настька. — Звонила , говорила, что девочка интересуется, а оказывается у тебя тоже интерес свой есть?.

— Я тоже хочу палатку открыть, — сказала Марина. — Насть, ты не обижайся, я просто подумала, что если ты узнаешь про меня, то ничего говорить не станешь, но ты не переживай, я буду не здесь открывать, а у себя на районе, их там мало пока.

Настька задумалась. Я видела, как она просчитывает варианты, взвешивает риски.

— Есть у меня один человек, — сказала она наконец. — Через него можно выйти на тех, кто туры в Польшу организует. Он помогает. Но за это надо платить. Много.

— А сколько? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Двести пятьдесят за ходку, — сказала Настька. — Плюс ему на лапу. Итого триста.

У меня перехватило дыхание. Триста рублей. У меня было двести шестьдесят, но тогда не оставалось совсем денег, а что толку от тура, если не на что будет купить все, что нужно. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног. — А без него нельзя? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Можно, — усмехнулась Настька. — Но тогда будешь стоять в очереди, заполнять бумажки, объяснять, Зачем тебе в Польшу надо. А он и с приглашением поможет. А вообще, девочки, каждой по пятьсот нужно иметь, это как минимум. Если справитесь за меньшие деньги, то расскажите мне тогда, как это у вас получилось.

Я замолчала. Триста рублей казалась мне космической суммой.

— Не пугайся, — сказала Настька, заметив мое лицо. — Все через это проходят. Рано или поздно мы накопим деньги. Ты подумай.

— Я подумаю, — сказала я.

— Думай, — кивнула Настька. — А пока помогите мне тут. Давайте переложим вот эти коробки.

Некоторое время мы работали молча. А потом я решилась.

— Насть, а как ты вообще начинала? — спросила я.

— С нуля, — усмехнулась она. — Сначала просто ездила с подругами, помогала таскать. Потом сама. В Польше товар дешевле, здесь продавала дороже. Разницу клала карман. Если повезет и не обманут.

— Хороший у тебя товар, — сказала я, разглядывая полки.

— Хороший, — кивнула Настька. — Но достается тяжело. Разные взятки, бандиты. Каждый месяц, «крыше» плати. Без них нельзя сожгут палатку. А так вроде бы и охрана они. По крайней мере никто еще к нам не лез. Было правда, что какая то пьянь лезла, то в одно окошко, то во второе, но Светлана Юрьевна закрылась, окно закрыла, и пересидела. А еще было такое, что, когда ее сменщица работала, ей чем то в лицо ядреным прыснули, пока она пыталась проморгаться и продышаться, то руку в окно просунули и все, до чего эта рука дотянулась, то и взяли. Хорошо, что на двери у меня засов хороший, денег на него я не пожалела. А в соседней палатке тогда почти все унесли. Вот такая вот наша жизнь, девочки. Есть и взлеты, есть и падения.

Я смотрела на нее и думала о том, что когда-нибудь, может быть, я тоже так смогу. Своя палатка. Свой товар. Свой бизнес.

Глава 42. Идея, которая стоила тысячи

Мы сидели в палатке Настьки, тесной, заставленной коробками, пропахшей табаком и шоколадом. Я оглядывала полки, прилавок, ящики на полу. Что-то меня не покидало. Какая-то мысль крутилась в голове, не давая покоя, но никак не могла оформиться в слова. Я вертела в руках пачку «Marlboro», рассматривала яркую красную упаковку, и вдруг меня осенило.

— Настя, — сказала я, откладывая пачку в сторону. — А почему закуску не продаёшь?

— Какую закуску? — удивилась она, поднимая бровь. Она как раз пересчитывала пачки сигарет, складывая их в ровные стопки по десять штук, и на мгновение замерла с пачкой в руке.

— Ну как какую. Обыкновенную, — я обвела рукой полки, на которых ровными рядами стояли бутылки и коробки.

— Вот смотри: к тебе придут покупать вино, например. А что к нему могут купить у тебя? Разве что шоколадку. Или Сникерс или Марс. Или «Баунти» с кокосом. Но это не закуска, это сладость. А водку с шоколадкой пить, это только самые отчаянные могут.

— А что, плохо? — Настька пожала плечами, но в ее голосе уже чувствовалась неуверенность. — Берут же. Вон, вчера три «Баунти» сразу купили и ушли . И «Сникерсов» пять штук мужик сразу взял.

— Берут, — согласилась я. — Но вино, я так подозреваю, у тебя не самый ходовой товар. Скажи честно, что у тебя чаще покупают: водку или пиво?

Настька задумалась, потерла рука об руку, поставила локти на колени.

— Да наверное, и того, и того одинаково, — сказала она, чуть нахмурившись. — Точнее, пиво, конечно, побольше берут. Оно дешевле, его и молодёжь, и мужики после работы любят. Особенно в жару пиво вообще улетает. Но водка и коньяк дороже, и так-то на то и на выходит. Рубли те же. А ты к чему ведёшь? Я что-то не пойму.

Я помолчала, собираясь с мыслями. За время работы на рынке я чего только не насмотрелась. Наш ряд стоял как раз напротив продуктового ряда, где на прилавке можно было встретить и свиную голову и листья хрена для засолки. И видеть пьяниц, которые забредали за нехитрой закуской, порой с самого утра, стало для меня привычной картиной. Скуки ради, я часто наблюдала за покупателями и знала таких вот постоянных покупателей в лицо, знала, кто что любит, кто сколько может потратить.

Кто огурчиков маринованных возьмёт, парочку банку хрустящих, с укропом и чесноком, пахнущих рассолом так, что слюнки текут. Кто лучка и зелени пучок: зелёный лук, укроп, петрушку, что подешевле, иногда горошек зеленый, если повезёт. Кто сальца, тонко нарезанного, с прожилками, тающего во рту, с розоватым краешком и белой, почти прозрачной шкуркой. Некоторые пьянчуги даже могли приходить и просить в долг, клясться, что отдадут завтра, и им, постоянным клиентам, даже давали ,это и было большое отличие от магазина, где никому даже и в мыслях не приходило простить о подобном. Те, кто побогаче, могли и шашлычком у входа разжиться, горячим, дымящимся, пахнущим углями и специями, с кусочками сала, которые таяли на языке.

Я видела это каждый день. И поэтому ответ у меня уже был готов.

— Вот смотри, Настя, — сказала я, чувствуя, как слова сами складываются в стройную картину. Я даже встала с ящика, чтобы лучше жестикулировать, чтобы донести свою мысль. — Допустим, захочет человек выпить. Если он не самый горький пьяница, который хлебнёт и засохшим огурцом закусит, если он не из тех, кто пьёт, чтобы забыться, а из тех, кто пьёт для настроения, то ему нужна нормальная закуска. Под задушевные разговоры, чтобы не сразу напиться, чтобы растянуть удовольствие, чтобы компания не разбежалась через полчаса.

Я обвела рукой палатку.

— Ну вот смотри: хлеб, консервы, лук, зелень, огурцы, ну и всякое такое, всё это он может и в продуктовом магазине купить. Туда же и пойдёт. А там, между прочим, может и выпивку купить, что бы лишний раз не бегать туда-сюда. Ну а что продаётся в магазине, ты и сама знаешь. Водка «Столичная», если повезёт, портвейн «777», это уже верняк, иногда «Смирновская» по талонам. Выбор небогатый.

— Ну и? — спросила Настька, с интересом глядя на меня. Она даже перестала перекладывать сигареты и села прямо, положив руки на колени.

— А у тебя, Настя, выбор будет поинтереснее в плане выпивки. Импортное пиво : «Пилснер», «Туборг», «Золотой лев». Виски, водки вон у тебя какой выбор! Джин, это уже для тех, кто понавороченнее любит. Мартини, конечно для девушек и молодых пар, которые хотят казаться крутыми и взрослыми. Но выберут многие, к сожалению, не тебя, потому что там, и еда, и выпивка. Всё в одном месте. А у тебя, вот, смотри, только выпивка и шоколад. А шоколад к водке, это не закуска, это издевательство. Поэтому у магазина, при его скромном алкогольном ассортименте и будет выручка больше...

Настька слушала внимательно, склонив голову на бок. В её глазах загорелся интерес, тот самый, деловой, который появляется, когда человек понимает, что перед ним идея, способная принести деньги. Она даже губу прикусила от волнения.

— А теперь смотри дальше, — продолжала я, входя в раж, жестикулируя всё активнее. — Или вот ещё ситуация. Едет молодой человек, ну или не очень молодой, но всё же красивый, с чувством собственного достоинства, едет или идет он на свидание. Или даже в гости к женщине, с которой только начал встречаться. Что они берут? Правильно — вино, шампанское. Это если приличный мужчина, который хочет произвести впечатление. А приличным тоже надо даму угостить, показать, что он не жмот, что он заботится.

Я сделала паузу, чтобы Настька успела представить эту картину.

— Ну вот он заходит к тебе. Идёт с работы, в костюме, при галстуке. Берёт бутылку хорошего вина, французского или итальянского, или что там еще у тебя есть. А что дальше? С пустыми руками к даме может и пойдешь, но вот это уже как бы пьянство. Поэтому к спиртному нужно что-то еще. Нужно что-то к чаю, что-то сладкое, какой-то знак внимания. А девушек нужно еще и удивлять. Шампанское, конечно, тоже хорошо, но и это банально.

— И что ты предлагаешь? — спросила Настька, подаваясь вперёд. Её глаза блестели.

— А ты ему предлагаешь набор, — сказала я, чувствуя, как внутри всё загорается от этой идеи. — Вино плюс шоколадка. Или шампанское плюс коробка конфет. В красивом пакете, девушками пакеты с цветами понравятся больше, чем цветы. И можно туда ещё и открыточку положить,тоже с цветами, с белочками там, зайчиками, да и пусть там будет написано: с праздником или поздравляю, это не важно, потому что это уже дополнительный сувенир, как бы маленький подарок. Открытки эти в книжном сейчас вообще копейки стоят. Десять открыток за рубль и смотри, какие красивые, и выбирай. Ну и все. А дальше ты продаёшь такой набор на несколько рублей дороже. Ну тут уже не мне тебя учить. И дама будет в восторге. И ему же плюс, он будет выглядеть заботливым и романтичным. И в следующий раз угадай, куда он опять зайдет?

Настька присвистнула. Я видела, как она быстро считает в уме: сколько стоят открытки, сколько пакеты, сколько шоколад, какая получится наценка.

— Лидка, ты голова, — сказала она, качая головой. — Далеко пойдёшь.

— Подожди, это ещё не всё, — остановила я её, поднимая руку. — Тут рядом парк. Ты сама говорила. По вечерам там компании гуляют, молодёжь, парочки, иногда целые толпы с гитарами. Они тоже наверняка к тебе заходят, покупают выпивку, садятся на лавочки, поют песни. А теперь представь, что ты им предлагаешь закуску. Огурчики маринованные, помидорчики солёные, сальце, колбаску, хлеб чёрный, консервы всякие: сайру, кильку, шпроты. Им же неудобно бегать в магазин, а тут всё рядом, рукой подать глядишь закусят они бутербродиком, и еще за одной бутылочкой чего-нибудь придут, а еще магазины имеют свою особенность, они закрываются по вечерам, и открываются только утром.

— Действительно, — протянула Настька, и в её глазах засветился азарт. Она уже представляла, как выкладывает на прилавок банки с огурцами, как нарезает сыр или сало тонкими ломтиками.

— И ещё, — сказала я, чувствуя, что не могу остановиться, что идеи сыплются из меня как из рога изобилия. — Представь другую ситуацию. Бежит одинокий мужик после работы. Устал, голодный, есть хочет, а дома пустой холодильник. Забыл зайти в магазин, или магазин уже закрыт, или очередь такая, что он плюнул и пошёл мимо. Идёт мимо твоей палатки. Что он видит? Выпивку и шоколад. А ему нужно нормально поесть.

— И что? — спросила Настька, уже догадываясь.

— А у тебя на прилавке коробочка с макаронами, тушёнка, хлеб, вот уже и ужен готовый, — сказала я. — Или бутерброды готовые. Нарезала хлеба, положила колбасы, сыра, огурчика, завернула в бумажку. Рубль-полтора, и сыт. Он у тебя это купит, потому что голодный и потому что ему лень идти в магазин, если устал и не по пути. А заодно и пива возьмёт. И ты получаешь не одну продажу, а две, выпивку и еду.

— Бутерброды, говоришь, — задумалась Настька, потирая подбородок. — А как с ними? Срок годности маленький.

— Делай понемногу, — посоветовала я. — На глаз. Или по три или четыре. А если больше, то пусть тогда стоят и ждут, пока их нарежут. Или вообще договорись с кем-нибудь из знакомых, кто печёт. Пирожки с капустой, с мясом, с картошкой. Их можно в холодильнике хранить. Или сама пеки. Не так сложно, как кажется.

— Да я печь не умею, — вздохнула Настька. — С детства не любила тесто.

— Тогда договорись с кем-то, — сказала я. — Может у тебя по соседству есть бабки, которые пекут. Они тебе с удовольствием настряпают за продукты. Или найди женщину, которая умеет. За процент, но это дороже, конечно.

Настька молчала. Я видела, как она переваривает информацию, просчитывает варианты, взвешивает риски. Она сидела на ящике, подперев голову рукой, и смотрела в одну точку.

— Ну, Лидка, — сказала она наконец, выдыхая так глубоко, будто только что пробежала стометровку. — Ты и голова. Далеко пойдёшь. Такую идею мне сегодня за просто так подкинула.

Она встала, прошлась по палатке,три шага туда, три обратно, задевая коробки, поправляя бутылки, которые качнулись.

— Я уже знаю, где можно и хлеба купить оптом, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — В хлебном, на соседней улице. И тушёнки у одного человечка, который прямо с завода возит. И консервов так как раз и есть сайра, килька, шпроты. И открытки эти твои, вообще классная идея. Я прямо сегодня съезжу в магазин, всё закуплю по немногу и выставлю. Посмотрим, как дело пойдёт. Но я уверена ,будут брать. Обязательно будут.

Она подошла ко мне, положила руку на плечо, и я почувствовала тепло её ладони через ткань моей футболки.

— Слушай, Лидка, — сказала она, глядя мне прямо в глаза, и в её взгляде было что-то новое, чего я раньше не видела , уважение, что ли. — А давай я тебя за такую идею отблагодарю. Я ведь тебе так просто её не отдам. Это же твоя голова, ты придумала. Ты думала, ты предлагала, ты убеждала. Это твоё.

— Спасибо, — смутилась я, отводя взгляд. — Просто помогай мне тоже с советом время от времени. Мне нужно всё с нуля начинать.

— Это само собой, — кивнула Настька.

— И знаешь что, —опять сказала Настька, понижая голос, хотя в палатке никого, кроме нас, не было. — Я, пожалуй, с вами к Серёге съезжу. Это тот самый человек , который занимается поездками вот таких вот, как мы, что с товаром туда и обратно едет. Когда надумаете тур брать, тогда и скатаемся до него, при мне он вас не обманет и на лишнее не нагреет. Он мужик толковый, проверенный. Я с ним уже год работаю, ни разу не подвёл.

Мы вышли из палатки. На улице светило солнце, двор жил своей жизнью, дети играли в песочнице, бабушки сплетничали на лавочке и недовольно косились на людей, которые днем отоваривались спиртным в палатке, воробьи купались в луже, оставшейся после вчерашнего дождя. Я глубоко вдохнула свежий воздух и почувствовала, как внутри разливается тепло.

Всё складывалось. Медленно, трудно, но складывалось. ***

В казино был аншлаг. Народу набилось столько, что яблоку негде было упасть. Игроки за рулеткой, за блэкджеком, за покерными столами. Гости за столиками, в креслах, у бара. Официантки сновали между ними, разнося напитки, убирая бокалы, принося пепельницы. Гул голосов стоял такой, что я с трудом слышала свои мысли.

Суббота и воскресенье были самыми прибыльными днями. Иностранцы, командировочные, московские «новые русские» , все они стремились провести выходные с размахом. Проигрывали тысячи, выигрывали десятки тысяч, пили дорогой коньяк и шампанское, оставляли щедрые чаевые.

В воскресенье было особенно много иностранцев. Американцы с их громкими голосами и широкими улыбками. Немцы ,более сдержанные, но тоже щедрые. Итальянцы, шумные, жестикулирующие, похожие на героев старых фильмов. Я обслуживала их, разносила напитки, улыбалась, отвечала на вопросы, и старалась не думать о том, что за я устала и время идет очень медленно.

— Анжелика, — позвал меня Сергей, когда я проходила мимо. — Подойди.

Я подошла. Он стоял у выхода, сложив руки на груди.

— Сегодня пораньше закрываться не будем, работаем до последнего посетителя, — сказал он. — Народу много, чаевые хорошие. Ты как?

— Нормально, — ответила я. — Держусь.

— Молодец, — кивнул он. — Держись. Рано или поздно смена кончится.

Смена кончилась только в половине пятого утра. Я переоделась, собрала вещи, вышла на улицу. Москва спала, но не спокойно, а тревожно, будто во сне. Фонари горели тускло, небо было звездным, но на востоке уже розовела заря. Мы с МАриной поймали попутку, старенькую «Волгу» с водителем, который всю дорогу молчал и курил одну сигарету за другой. Я сидела на заднем сиденье, смотрела на пустынные улицы и думала о своем.

Когда я вошла в квартиру, было уже за пять. Ира спала, баба Маня тоже. Я разулась, сняла куртку, повесила на вешалку. Прошла на кухню, чтобы попить воды. Мой взгляд упал на календарь.

Он висел на стене, старый, отрывной, под яркой картинкой — лес, речка, лодка. Баба Маня забыла оторвать листок за сегодняшний день. Или не забыла, а просто не успела. Я подошла ближе, посмотрела.

18 августа 1991 года. Воскресенье.

Я замерла.

Я знала эту дату. В моем времени, в 2025 году, я учила ее в школе. Августовский путч, ГКЧП, танки на улицах, Ельцин на танке. Я знала, что будет. А они, не знали.

Я села на табуретку и закрыла лицо руками.

В голове крутились мысли. Что делать? Предупредить? Кого? Иру? Бабу Маню? Марину? Сергея? Сказать: «Завтра в Москву войдут танки, начнется переворот, будет стрельба, будут жертвы»? Они не поверят. Или поверят, но спросят: «Откуда ты знаешь?» А что я скажу? Что я из будущего? Меня отправят в психушку.

Я не могла ничего изменить. Я знала это. История не меняется. Путч будет. Танки будут. Ельцин будет на танке. А потом, распад СССР, либерализация цен, гиперинфляция, девяностые. Я знала всё это. Но ничего не могла сделать.

В своей комнате, я легла на кровать, накрылась одеялом и закрыла глаза.

Мысли крутились, не давая уснуть. Баба Маня, которая спит в своей комнате и не знает, что завтра ее мир перевернется. Ира, которая отсылает деньги родителям и верит, что всё будет хорошо. Марина, которая мечтает о своем деле. Настька, которая вбухала все сбережения в «восьмерку» и палатки. Роза Марковна, которая праздновала юбилей и не знает, что через год ее сбережения сгорят.

Я знала. Знала, что будет. И это знание было тяжелее любого груза.

За окном светало. Где-то залаяла собака, запели птицы. Начинался новый день. Последняя ночь перед путчем.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 41. 19 августа 1991 года

Мне снился туман. Белый, плотный, обволакивающий. Я бежала сквозь него, пытаясь найти выход, но туман не кончался. А впереди, в тумане, гремели танки. Я слышала их гул, чувствовала вибрацию земли, но не видела их. Только туман и гул.

— Ты знаешь, — сказал кто-то рядом. Голос был знакомым, но я так и не поняла кто это. — Ты знаешь, что будет. Но ничего не можешь изменить.

— Почему? — спросила я. — Почему я здесь? Зачем?

— Чтобы жить, — ответил голос. — Просто жить. Как все.

Я проснулась.

Было уже было светло. За окном шумел город. Ира встала и гремела посудой где то у меня над головой.

— Лидка, вставай, — позвала она. — Рынок не ждет.

Я села на кровати, протерла глаза. На стене висел календарь. 19 августа 1991 года. Понедельник.

Сегодня мир многих людей разделится на до и после. Сегодня танки выйдут на улицы.

А я сейчас оденусь и пойду на рынок. Буду продавать сумки, улыбаться покупателям, считать выручку. Как обычно. Если получится.

Мы с Ирой вышли из дома, Но меня не переставало преследовать ощущение, что уже что- то происходит. Что даже воздух изменился. Не то чтобы я могла объяснить это словами ,просто какая-то тяжесть давила на плечи, будто перед грозой. Небо было серым, низким, и даже птицы пели как-то тише, чем обычно. Обычно по утрам здесь было шумно , кричали вороны, чирикали воробьи, где-то лаяла соседская собака. Сегодня было тихо. Слишком тихо. Или Это я ничего вокруг не замечала, прогруженная в свои мысли.

Я знала, что должно произойти. Знала, что сегодня, с утра, еще всё будет относительно спокойно. Люди будут спешить на работу, стоять в очередях, ругаться в транспорте, растить детей. Но днем всё изменится. Танки выйдут на улицы. Люди выйдут на площади. Кто-то будет кричать «Свободу!», кто-то — «Порядок!». Кто-то будет стоять с флагами, кто-то с пустыми руками. А потом всё рухнет. Советский Союз, который казался вечным, который строили деды и отцы, в который верили и за который умирали, исчезнет за несколько месяцев. Растает, как тот туман, через который я пришла в этот мир.

Я смотрела по сторонам и видела обычный московский двор. Дети возились в песочнице, двое мальчишек лет пяти, с совками и ведерками. Бабушки сидели на лавочках, следя за внуками, и лениво переговаривались о погоде. Мужчина в тренировочном костюме выгуливал собаку, лохматую дворнягу на поводке, которая обнюхивала каждый столб. Женщина с сеткой спешила к открытию магазина, на ходу поправляя прическу. Никто не знал, что уже сегодня всё изменится. Никто не знал, что совсем скоро они будут стоять у телевизоров, смотреть новости и не верить своим глазам.

— Чего ты такая задумчивая? — спросила Ира, застегивая кофту. Утро было прохладным, и она накинула свою старую вязанную кофту, которую носила уже несколько лет, синюю, выцветшую, с вытянутыми локтями.

— Да так, — ответила я. — Не выспалась.

— Не выспалась, — усмехнулась она. — Сама виновата. Работаешь на двух работах, а потом удивляешься, что голова не варит. Тебе отдыхать надо, Лидка.

Я не стала спорить. Мы шли по улице, и я с интересом и одновременно с опаской смотрела по сторонам. Для человека, который не знал, что происходит, можно было подумать, что ничего не случилось. Обычное утро в Москве. Город просыпался, наполнялся звуками, запахами, движением. Запах бензина, жареных семечек, сырой земли после вчерашнего дождя.

Но я видела детали. Я видела то, что не замечали другие. Вот горстка женщин собралась у подъезда и что-то оживленно обсуждает, размахивая руками, прижимая руки к груди. Одна из них, в цветастом халате, с бигудями на голове и с пустим тазом, говорила громче всех, но слов я не разбирала. Что-то про Горбачева, кажется. Вон мужчина лет пятидесяти посмотрел на часы и встал у дверей магазина, нервно теребя в руках синюю нейлоновую сетку ,такие были у всех, они не рвались и служили годами. Он не заходил внутрь, просто стоял, курил дешевую сигарету без фильтра и смотрел по сторонам. В его позе чувствовалось напряжение , плечи напряжены, голова чуть наклонена, взгляд бегает.

Что-то было не так. Что-то было не так во всём этом утре.

— Ир, — сказала я, останавливаясь. — Давай тоже немного опоздаем и купим продуктов.

— Ты что, проголодалась? — засмеялась Ира, но в ее смехе не было веселья — скорее, удивление. — Мы же завтракали. Я еще дома чай пила с бутербродами.

— Проголодалась, — сказала я твердо. — И вообще, дома макароны кончились. Надо купить.

— Странная ты, — покачала головой Ира, но не отставала.

Мы свернули к магазину ,тому самому, у которого стоял нервный мужчина. Он уже стоял не один, у дверей образовалась небольшая очередь, человек пять-шесть, все с авоськами и сумками. Я встала в конец, Ира за мной. Перед нами стояла пожилая пара, муж и жена, наверное, молчаливые и сосредоточенные.

— Чего это они? — спросила Ира, кивая на очередь.

— Не знаю, — ответила я. — Может, завоз.

— Какой завоз? — усомнилась Ира. — Вчера было воскресенье.

— Тогда не знаю, — соврала я.

Магазин только открылся. Продавщица , та самая полная женщина в засаленном халате, которую я видела каждый день, возилась за прилавком. Она двигалась медленно, не торопясь, будто не замечала очереди. Увидев нас, она вздохнула, поправила халат и крикнула:

— Подходите взвешивать, а только потом на кассу.

Мы зашли. Я быстрым шагом прошла к полкам. Сердце колотилось где-то в горле, руки слегка дрожали. Я знала, что через день-два начнется паника. Люди сметут всё, что останется на полках. Продукты исчезнут, цены взлетят. Я должна была запастись хоть чем-то.

Макароны. Я взяла пять пачек ,больше не унесем, руки оттянет. Хлеб четыре буханки, черного и белого можно и сухари сделать. Тушенку, шесть банок, все, что были на полке. И даже редкую гречку, целых три килограмма, в целлофановых пакетах, которые шуршали при каждом движении.

— Ты чего? — удивилась Ира, глядя, как я набираю товар. — Мы же не на месяц закупаемся. Ты что, войну ждешь?

— Дома кончилось, прямо все уже и кончилось, — повторила я, не глядя на нее.

Ира покачала головой, но спорить не стала. Она тоже взяла пару пачек макарон и буханку хлеба. Потом задумалась, вернулась к полке и добавила еще пачку и пакет гречки.

А потом я увидела водку.

Она стояла на отдельной полке, у самой кассы. Бутылки «Столичной», штук десять, не меньше. Водка в магазине была редкостью. Ее привозили не часто, и она исчезала за полчаса. Рассказывали, что на нее , иногда, была очередь с шести утра, бабки занимали места еще затемно, толкались локтями и ругались. А сегодня она просто стояла на полке, ждала покупателей.

Я взяла две бутылки.

— Ир, бери, — сказала я. — Пригодится.

— Ты с ума сошла? — она посмотрела на меня как на сумасшедшую. — Зачем нам водка? Мы же не пьем.

— Бери, говорю, — повторила я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Если не пригодится, продашь. Водка не пропадет. Всегда найдутся желающие.

Ира вздохнула, взяла одну бутылку. Подержала в руках, повертела, поставила обратно. Потом снова взяла.

— Ладно, — сказала она. — Уговорила.

Мы расплатились. У меня ушло почти тридцать рублей, больше дневного заработка на рынке. Ира потратила меньше, но тоже заметно , рублей двадцать.

— Ты сегодня какая-то странная, — сказала она, когда мы вышли из магазина. — Беспокоишься о чем-то. Я тебя такой никогда не видела.

— Просто чувствую, — ответила я, перекладывая сумки из одной руки в другую. — Что-то будет.

— Что? — спросила Ира.

— Не знаю, — сказала я. — Но что-то будет.

Ира не стала спрашивать.

***

На рынок мы пришли груженные, как верблюды. Сумки оттягивали руки, ручки резали пальцы. Я тащила макароны, хлеб, тушенку, гречку и водку. Ира почти то же самое, но поменьше. Мы шли медленно, останавливались каждые сто метров, чтобы перевести дух.

— Давай зайдем домой, оставим? — предложила я, .

— Некогда, — отмахнулась Ира. — И так опоздали уже на полчаса. Поставим в палатке, под прилавок. Никто не тронет.

Я не стала спорить.

Рынок встретил нас тревожным гудением.

Обычно по утрам здесь было тихо, продавцы раскладывали товар, редкие покупатели бродили между рядами, лениво перебирая вещи. Сегодня всё было иначе. Люди стояли кучками, переговаривались, жестикулировали. Голоса были приглушенными, но взволнованными. Кто-то бегал между рядами, что-то выкрикивая.

Я прошла к своей палатке. Нинка, продавщица из палатки слева, уже была на месте. Она сидела на табурете, подперев голову рукой, и смотрела в одну точку. На коленях у нее лежал недовязанный носок, спицы торчали в разные стороны.

— Нинка, вы чего? — спросила я, ставя сумки на прилавок.

— Лидка, — она подняла на меня глаза. Глаза были испуганные. — Слышь, что мой Ванька в шесть утра по радио слышал?

— Что? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Передавали, что Мишка-то меченный при смерти! — выпалила она, понижая голос до шепота. — Опять значит, власть сменится. Опять будут перестановки.

— Нинка, заглохни! — раздался голос Зинки, которая как раз подходила к своей палатке. Она торговала справа от меня и всегда была в курсе всех новостей. — И так тошно. Чего людей пугаешь?

— Я не пугаю, — обиделась Нинка. — Что слышала, то и говорю. Ванька сам слышал.

— Ванька твой много чего слышит, — отмахнулась Зинка.

Зинка подошла ближе, заметила мои сумки, присвистнула.

— Лидка, а ты что как мул груженная пришла? Что там у тебя? Война, что ли, началась?

— Макароны, тушенка, гречка, — ответила я, выкладывая товар на прилавок. — И хлеб. И водка.

— Ой, Лидка, — заголосила Нинка, вскакивая с табурета так резко, что недовязанный носок упал на пол. — А ведь тоже надо бы сбегать, закупиться.

Она посмотрела на часы, потом на меня, потом на Зинку.

— Лидка, посмотри за палаткой, а? Всем говори, что я в туалете. Буду через полчаса.

И она побежала, чуть не споткнувшись о порог, прижимая на ходу сворачивая сетку и пряча ее в карман.

Зинка задумчиво посмотрела ей вслед, покачала головой. Потом достала из-под прилавка большую клетчатую сумку, закрыла свой товар рогожкой и тоже ушла, наказав мне говорить, что и она в туалете.

— Я быстро, — бросила она на ходу.

Я осталась одна.

Вокруг палатки было тихо. Я раскладывала продукты в рюкзак, который уже месяц не мог продасться, как бы я его не перекладывала, стараясь утрамбовать их поаккуратнее. Макароны в угол, к задней стенке. Тушенку к левой, банка к банке, чтобы не гремели. Хлеб сверху, на самый верх, чтобы не помялся. Водку поставила отдельно, завернув в тряпку, чтобы не звенела и не привлекала внимания.

И теперь этот рюкзак, большой, туристический стоял в углу, дожидаясь своего часа.

Вокруг гудел рынок. Я прислушивалась к разговорам, доносящимся со всех сторон. Слова переплетались, накладывались друг на друга, создавая единый тревожный гул.

— Слышали? Танки у телецентра, — сказал кто-то из проходящих мимо мужчин.

— Это же в нескольких километрах отсюда, — ответил другой голос, женский, испуганный.

— А что, уже стреляют?

— Пока нет. Но кто знает.

— Говорят, в Москву войска вошли.

— А мы? А что будет с нами?

— Молчите, дураки, — раздался третий голос, грубый, мужской. — Не для ваших ушей это.

У меня внутри всё похолодело. Танки у телецентра. Я знала, что это правда. В моем времени я читала об этом, как девятнадцатого августа танки окружили телецентр в Останкино, как люди вышли на улицы, как были жертвы среди молодых парней, и как им потом посмертно присвоили Героев Советского Союза. Я знала, что это случится. Но слышать об этом здесь, сейчас, своими ушами, это было по-другому. Страшно. Реально.

Нинка и Зинка вернулись почти одновременно. Обе с полными сумками, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, но довольные.

— Успели, — выдохнула Нинка, ставя сумку на прилавок. — Еще успели. После нас очередь уже большая собралась, человек двадцать или даже больше, но мы прорвались.

— Я себе и риса взяла, и макарон, и тушенки, — похвасталась Зинка. — И даже сахару пару кило. И спички. И соль. А вы, девки, что стоите? Бегите, пока есть. Докупайте, что не успели.

— Нам не надо, — ответила я. — Мы уже.

— Мы утром зашли, — подтвердила Ира, которая только что подошла ко мне.

Зинка посмотрела на меня с уважением.

— Молодец, Лидка. Соображаешь. Не зря я тебя хвалила.

Нинка и Зинка стояли теперь гордые и спокойные. Они успели отовариться нехитрыми продуктами еще до всеобщего волнения, и теперь могли наблюдать за суетой со стороны. Их сумки стояли под прилавком, прикрытые тряпками.

А рынок гудел. Люди приходили и уходили, неся с собой новости. Кто-то слышал, что Горбачева отстранили. Кто-то, что танки уже в городе, на Тверской. Кто-то говорил, что будет комендантский час. Кто-то, что уже стреляют. Правду никто не знал, но все чего-то боялись.

Я стояла за прилавком, перебирала сумки, поправляла косметички, но мысли мои были далеко. Я думала о том, что будет дальше. О том, что люди выйдут на улицы, что соберутся у Белого дома. О том, что будут жертвы. О том, что я ничего не могу изменить. Я просто знаю. И это знание тяжелее любого груза.

*** Позже к продуктовому торговому ряду подошли два парня и девушка.

Я заметила их сразу, они не были похожи на обычных покупателей. В руках они держали большие дорожные сумки, потертые, видавшие виды, с затертыми ручками. Одежда простая, но чистая, джинсы, свитера, кеды. Лица серьезные, сосредоточенные, даже суровые. Они шли быстро, нет оглядываясь по сторонам.

— Здравствуйте, — сказал один из парней, подходя к прилавку напротив. Ему было лет двадцать пять, короткая стрижка, острый взгляд. — Вы не подскажете, где здесь можно купить продукты оптом?

— Какие продукты? — спросил из продавец.

— Хлеб, консервы, колбасы, сала, — ответил он, вытирая пот со лба. — Люди вышли на улицы, они голодные. Мы хотим помочь. У них уже несколько часов там, а нет ни еды, ни воды.

— А где они? — спросила я.

— У Белого дома, — ответила девушка. Она была невысокой, с короткими темными волосами и большими карими глазами. — И на Манежной. И у телецентра. Много где. Мы собираем продукты и везем туда. Я поняла.

— У нас нет опта, — сказала пожилой мужчина за прилавком рядом. — Мы все маленькие торговцы, сами торгуем. Но я могу дать немного. Бесплатно.

Парень удивился.

— Почему бесплатно?

— Потому что я тоже человек, — ответил он просто.

Он достал из-под прилавка две банки каких то консерв, буханку хлеба. Протянул парню.

— Спасибо, — сказал он, убирая продукты в сумку. — Вы не представляете, как это важно.

Рядом уже собрались другие продавцы. Кто-то дал отрез домашней колбасы, я узнала тетку из мясного ряда, которая всегда хвасталась, что сама коптит и вялит. Женщина из овощного протянула им огромный соленый огурец, зеленый, пупырчатый, пахнущий укропом и чесноком, с мокрыми разводами рассола. Кто-то сунул пучок зелени, укроп, петрушку, зеленый лук, перевязанный ниткой. Кто-то дал банку с компотом, трехлитровую, тяжелую, которую девушка еле удержала.

Молодые люди ушли, потратив намного меньше, чем стоили эти все продукты. Их сумки были полны: хлеб, консервы, сало, овощи, колбаса. Я смотрела им вслед и думала о том, что в такие моменты люди становятся лучше. Или хуже. Но чаще, лучше.

— А что, если завтра стрелять начнут? — спросила я тихо у покупательница у Зинки.

— Не начнут, — ответила она. — Не могут же они стрелять в своих.

— Могут, — сказала я.

Они посмотрели на меня, но ничего не сказали.

Я сидела в своей палатке и наблюдала, как мимо быстро проходят люди с суровыми и тревожными лицами. Сегодня мало людей интересовались сумками. В основном все толпились возле продуктовых рядов. Никто, кроме меня, не знал, что будет дальше.

Глава 42

Марьям и Ахмед в этот день не приехали. Я ждала их до вечера, но они не появились. Даже машины Ахмеда не было видно на стоянке. Я переживала, но ничего не смогла сделать. Оставалось только ждать.

— Рафик, — спросила я у дальнего родственника Ахмеда, который торговал зеленью в соседнем ряду. — А где Марьям? Где Ахмед?

— Они живут в Останкино, — ответил Рафик, пожимая плечами. — Там сейчас неспокойно. Очень неспокойно. Может, не до того. А может, и случилось что.

— А что с ними может случиться? — спросила я, чувствуя, как внутри нарастает страх.

— Всякое, — уклончиво ответил Рафик. — Дороги перекрыли, машины не пускают. Может, застряли где. Может, дома сидят.

Он не стал уточнять, а я не стала спрашивать.

***

К вечеру рынок опустел. Продавцы сворачивали товар, закрывали палатки, спешили домой. Разговоры стихли, но тревога осталась. Она висела в воздухе, как туман, тяжелая и липкая.

Я стояла за прилавком и думала о деньгах. Двухдневная выручка лежала в коробке из-под обуви, больше трехсот рублей. Оставлять их на рынке было опасно. В таких обстоятельствах могло случиться всё, что угодно. Если вор и побоится вынести сумки, они тяжелые, заметные, то деньги он возьмет с превеликим удовольствием. Спрячет в карман и уйдет незамеченным.

Я оглядела палатку. Взгляд упал на рюкзак, тот самый, большой, туристический, который продавался уже месяц. Синий, с множеством карманов и лямок. Никто его не брал, дороговат, да и кому он нужен в конце лета. Я достала рюкзак, расстегнула молнию. Решение пришло само собой.

Между банками и пачками аккуратно положила деньги, смятые бумажки, мелочь в целлофановом пакете. Сверху, водку, завернутую в тряпку. Застегнула молнию, подняла рюкзак.

Тяжелый. Килограммов десять, не меньше. Но ничего, донесу.

— Ир, — позвала я. — Ты готова?

— Готова, — ответила она, закрывая свою палатку на висячий замок. — Ты чего рюкзак взяла? купила его что ли?

— Нет, — ответила я. — Для себя. Донести продукты.

Ира посмотрела на меня с удивлением, но ничего не сказала.

Мы вышли с рынка. Улицы были пустынными, но неспокойными. Где-то вдалеке слышалась музыка, глухая, далекая. Кто-то кричал, хлопали двери, лаяли собаки. Мимо проехала машина, старенькие «Жигули».

Мы поднялись в квартиру. Баба Маня сидела на кухне, пила чай с нашими баранками и слушала радио. Из динамика доносился приглушенный голос диктора, но слов я не разбирала.

— Здравствуйте, — сказала я, проходя в комнату.

— Здравствуй, — ответила баба Маня, не оборачиваясь.

Я поставила рюкзак в угол, разулась, прошла к кровати. Ира села на свою кровать, сняла кофту.

— Ты правда думаешь, что теперь все будет не так как раньше? — спросила она.

— Думаю, — ответила я.

— И что?

— Не знаю, — сказала я. — Но лучше перестраховаться.

Я легла на кровать, закрыла глаза.

За окном темнело. Где-то вдалеке слышались голоса, шаги, хлопанье дверей. Москва затихала.

Мы уже собирались ложиться спать, когда раздался звонок по телефону. Баба Маня, которая сидела у себя в комнате и смотрела телевизор, удивленно позвала меня к трубке.

— Лида! Тебя! — крикнула она, прикрывая трубку ладонью. — Девушка какая-то.

Я подошла. Сердце тревожно колотилось, кто мне мог звонить? Телефон у бабы Мани знали немногие: Ира, Марина, девушки, которые видели как я крашу других. Но сейчас, в этой тревожной тишине, любой звонок казался предвестником чего-то нехорошего.

— Алло? — сказала я.

— Лидка? — услышала я голос Марины. Он был каким-то приглушенным, будто она говорила шепотом.

— Марин? Что случилось?

— Слушай, — сказала она. — Мне по цепочке девушка из другой смены передала. Завтра вечером приезжать на смену не нужно.

— Почему? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Заведение пока не будет работать. Пока не будет ясности. Сергей сказал, чтобы все не приезжали и ждали звонка. Заведение пока не будет работать Никому ничего не объясняли.

— Поняла, — сказала я.

— Ты как? — спросила Марина.

— Нормально, — ответила я. — А ты?

— Держусь. Мама вон молится. Говорит, что конец света пришел.

— Не конец, — сказала я. — Просто...

— Что — просто? — переспросила Марина.

— Ничего, — ответила я. — Все будет хорошо, Марин, ты просто верь в это.

— Постараюсь, — пообещала она.

Мы попрощались. Я повесила трубку.

Несмотря на отсутствие дохода, я облегченно вздохнула. Не ехать в казино,это значит, не возвращаться в пять утра, не ловить попутку в пустом городе, не бояться, что что-то случится. Значит, быть дома, с Ирой, с бабой Маней. В безопасности.

— Что случилось? — спросила баба Маня, настороженно глядя на меня.

— Работу мою вечернюю отменили, — ответила я. — На завтра.

— А потом?

— Не знаю, — сказала я. — Посмотрим.

Ночь прошла тревожно. Я спала урывками, просыпалась от каждого шороха. Слышала, как за окном проезжали машины,чаще обычного, с каким-то особым, тревожным гулом. Где-то лаяли собаки, кто-то кричал, хлопали двери в подъездах.

Ира тоже спала тревожно. Она ворочалась на своей кровати, вздыхала, иногда что-то бормотала в сне. Под утро я увидела, что она просто лежит и смотри в потолок.

— Ир, — позвала я тихо. — Ты спишь?

— Нет, — ответила она. — Не могу.

— Я тоже.

— Боюсь, — сказала Ира. — Сама не знаю чего. Но боюсь.

— ВСе будет хорошо, — сказала я.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — ответила я. Ира ничего не ответила, а только отвернулась к стенке, но через несколько минут я услышала ее мерное дыхание.

***

Двадцатое августа выдалось тяжелым. Я проснулась от того, что кто-то громко спорил под окнами. Выглянула, двое мужчин в кепках что-то доказывали друг другу, размахивая руками. Один из них был в форме, другой в гражданской, то есть обыкновенной одежде.Я не стала вслушиваться.

Баба Маня, по своей летней привычке, вышла на балкон покурить. Сегодня курила дешевые сигареты «Прима», которые воняли так, что Ира каждый раз открывала окно. Я сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. На душе было тревожно.

И тут я услышала, как кто- то шепчет. Негромко, но встревоженно.

— Ты бы ушла с сигаретой с балкона-то, Маня, — донесся до меня чей-то голос , наверное соседки из соседнего подъезда, у которой с бабой Маней был смежный балкон. — А то мало ли че.

— А чего? — спросила баба Маня, но голос у нее был уже испуганный.

— Того. Вот видишь, какие сейчас дела творятся, я вчера до ночи телевизор смотрела, ой, незнаем мы теперь, что же будет....

— И что же будет?

— А кто ж его знает. Ты лучше спрячься, Маня. Мало ли.

Баба Маня затушила сигарету, вернулась в комнату. Лицо у нее было бледное.

— Лида, — сказала она. — Ты на рынок пойдешь сегодня?

— Пойду, — ответила я. — ТОрговлю никто не отменял.

— Ладно, — сказала она. — Будьте поосторожнее там. Мало ли что может случится. Неспокойно на улицах.

Я кивнула.

***

На рынок мы пришли к девяти. Я ожидала увидеть привычную суету, но реальность превзошла мои ожидания. Атмосфера была напряженной, как перед грозой. Продавцы переговаривались шепотом, оглядывались по сторонам. Покупателей было мало, но те, что были, выглядели встревоженными.

— Слышали? — спросила Нинка, когда я подошла к своей палатке. — Ночью палатки грабили.

— Какие? — спросила я.

— Многие. У кого что плохо лежало, у тех и пограбили. Говорят, люди затаились где-то до закрытия, а потом вышли.

Я огляделась. Вокруг действительно было видно следы ночного беспорядка. Палатки были перевернуты, товар разбросан. Кое-где валялись коробки, пустые, смятые. я Первым делом кинулась к своей палатке, но у меня ворам, на мое счастье было не особо интересно, они только все раскидали, было видно, что искали они совсем другое. Выручку, которую я накануне забрала домой.

Наташка горестно голосила у своей палатки. Я подошла.

— Лида, — запричитала она, увидев меня. — У меня украли почти весь мелкоштучный товар! Серьги, кольца, браслеты ,всё, что было на витрине! Дорогое, серебро, камни! Теперь не расплачусь.

— А сторожа? — спросила я.

— Сторожа, — усмехнулась она горько. — Сторожа сами, может, и были в доле. Или недосмотрели. Кто ж их знает.

Я прошла к Лене. У нее ничего не украли, но часть товара побили, видно, что искали что-то, переворачивали, не церемонясь.

— У тебя как? — спросила я.

— Стукнули пару салатниц, — ответила Лена, вздыхая. — И чашки побили. Но это мелочи. Главное, не унесли ничего.

Зинка стояла у своей палатки, перебирая разбросанный товар. У нее всё перерыли, но ничего не взяли, наверное, не нашли ничего достойного их внимания.

— Нинку обокрали, — сказала она, кивнув в сторону. — Основательно.

Я подошла к Нинке. Она сидела на ящике, уткнувшись лицом в ладони, и тихо плакала. Рядом валялись пустые коробки, разорванные пакеты, обрывки ткани.

— Всё взяли, — всхлипнула она, поднимая на меня красные глаза. — Всю одежду. И выручку нашли, где я прятала. Всё до копейки.

— Как нашли? — спросила я.

— Не знаю, — она вытерла слезы рукавом. — Может, видел кто. Может, сторож настучал.

Зинка подошла, покачала головой.

— Ты что, дура? — сказала она, не скрывая раздражения. — Время такое, а она все оставила и ушла. Надо было с собой брать. Как Лидка.

— А что Лидка? — спросила Нинка.

— Лидка вчера всю выручку домой отнесла, — ответила Зинка. — Я видела. Умная девка.

— Лида, — спросила Нинка, глядя на меня с надеждой. — А у тебя что?

— У меня разбросали сумки, ходили по ним, — ответила я. — Украли только две барсетки. Но товар часть испорчено, попробую все оттереть или отмыть.

— Повезло тебе, — вздохнула Нинка.

— Не повезло, — сказала я. — Просто я не оставляю деньги в палатке.

Зинка одобрительно кивнула.

— А Ахмеду и Марьямке повезло, — сказала она. — У Ахмеда палатки вообще не тронуты. Может, потому, что Ахмеда знают, боятся.

Я отошла к своей палатке. И осмотрела теперь все основательно: внутри царил беспорядок. Сумки были разбросаны, косметички валялись на полу. Кто-то явно искал деньги, но, не найдя, ограничился двумя барсетками. Я принялась наводить порядок, раскладывать товар по местам. Очищать запачканные места.

— Лидка, — позвала меня Зинка. — А ты как вчера догадалась деньги забрать?

— Не знаю, — ответила я. — Чувствовала что- то нехорошее.

— Молодец, — сказала она. — Я тоже свои взяла. Вчера еще, после того как Нинка за продуктами побежала. Тоже что-то неспокойно было.

Я кивнула.

***

В этот день народу на рынке было много, но все толпились у рядов с едой и одеждой. Сумками почти никто не интересовался. Люди запасались продуктами, теплыми вещами, спичками, солью, всем, что могло пригодиться в случае блокады, войны, голода.

Я стояла за прилавком, смотрела на почти пустые ряды и думала о том, что происходит. Танки у телецентра. Люди на улицах. Митинги, крики, страх. Я знала, что это только начало. Что через несколько дней всё закончится, но последствия будут длиться годами.

Продавцы переговаривались, делились новостями. Кто-то слышал, что в Москву ввели войска. Кто-то, что Горбачев вернулся. Кто-то, что Ельцин выступает по телевизору. Правду никто не знал, но все чего-то боялись.

— Лидка, — сказала Ира, подходя ко мне. — Ты как?

— Нормально, — ответила я.

— А мне страшно, — призналась она. — Я никогда такого не видела.

— И я, — сказала я.

— Ты? — удивилась Ира. — Ты же такая смелая.

— Не всегда, — ответила я.

***

Вечером, когда рынок закрылся, мы с Ирой пошли домой. Улицы были пустынными, но нам было неспокойно. Люди спешили домой. Мы тоже шли быстро, не разговаривая.

Почти возле самого дома нас остановили трое милиционеров.

— Девушки, — сказал один из них, старший по званию. — Документы попрошу.

У меня внутри всё оборвалось. Сердце ушло в пятки, руки задрожали. Документы, паспорт Лидии Бурановой, с переклеенной фотографией, с чужой фамилией, с чужой биографией. Я опустив глаза и боялась даже дышать.

Но Ира, как ни в чем не бывало, спокойным голосом сказала:

— Мы студентки-москвички. Идем ко мне домой в гости.

— Адрес? — спросил милиционер.

Я назвала адрес бабы Мани.

— Паспорта с вами?

— Нет, — ответила Ира. — Мы недалеко же живем. А зачем они нам?

Милиционер посмотрел на нас внимательно. Я старалась не дрожать, смотрела ему прямо в глаза. Наверное, я выглядела убедительно, или ему просто не хотелось возиться с двумя девушками.

— В следующий раз носите документы с собой, — сказал он. — Будут проверять.

— Спасибо, — сказала Ира.

Они ушли. Я выдохнула так глубоко, что, наверное, весь двор услышал.

Мы отошли на порядочное расстояние. Ира взяла меня за руку.

— Пронесло, — сказала она.

— Пронесло, — повторила я.

— Но потом, без прописки или регистрации, будет очень сложно, — добавила она. — Надо тебе с этим что-то делать.

— Знаю, — ответила я.

***

Дома баба Маня сидела на кухне, пила чай и слушала радио. Из динамика доносился голос диктора, рассказывающем об обстановке в стране.

— Звонил Филипп Абрамович, — сказала баба Маня, не оборачиваясь. — Спрашивал, как мы.

— А что ему сказать? — спросила я.

— Сказала, что живы пока, — ответила она.

Я прошла в комнату, легла на кровать. Ира села рядом.

— Лида, — сказала она. — А ты правда думаешь, что это не конец?

— Не конец, — ответила я. — Просто начало.

— Чего?

— Нового времени, — сказала я. — Тяжелого. Но нового.

Ира помолчала, потом спросила:

— А мы выживем?

— Выживем, — ответила я. — Куда мы денемся. ***

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Мысли крутились, как белки в колесе, не давая покоя. Слова милиционера всё еще звучали в ушах: «В следующий раз носите документы с собой. Будут проверять». Ира сказала, что без прописки или регистрации будет очень сложно. Она была права. В Москве 1991 года без прописки ты был никем. Тебя могли выселить, оштрафовать, арестовать. Ты не мог устроиться на нормальную работу, получить медицинскую помощь, даже в очереди за хлебом могли попросить паспорт.

А у меня не было прописки. Вообще. Паспорт Лидии Бурановой был с пропиской в Саратовской области, в каком-то поселке, названия которого я даже выговорить не могла. В Москве меня никто не ждал, никто не регистрировал. Я была нелегалом.

Раньше это не имело значения. Рынок, казино, там не спрашивали. Баба Маня пустила меня по знакомству, не оформляя. Но теперь, когда в городе начались проверки, когда милиционеры останавливали людей на улицах и требовали документы, я чувствовала себя загнанным зверем.

— Ир, — сказала я. — А как можно получить прописку в Москве?

Ира повернулась ко мне. Она сидела на своей кровати, поджав ноги, и читала книгу, старый детектив, который взяла у соседки по прилавку.

— По-разному, — ответила она, откладывая книгу. — Раньше, говорят, было совсем сложно. Нужно было разрешение, очередь, годы ожидания. Сейчас... сейчас всё по-другому. Проще. Но прописка всё еще нужна. У меня вот есть, у дальних родственников, я им сто рублей за это дала. Они меня и прописали временно.

— А если у меня нет родственников в Москве? — спросила я.

— Тогда можно купить, — сказала Ира. — Есть люди, которые занимаются этим. За деньги. Иногда большие.

— Сколько?

— Я не знаю, — она пожала плечами. — Просто слышала, что так делают.

Я чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— А еще как? — спросила я.

— Выйти замуж за москвича, — усмехнулась Ира. — Тогда прописка автоматически будет.

— Это не вариант, — сказала я.

— Почему? — удивилась она. — Ты красивая, молодая. Найдешь кого-нибудь.

— Не хочу, — ответила я. — Не за этим я сюда приехала.

— А зачем ты сюда приехала? — спросила Ира.

Я задумалась. Зачем я сюда приехала? Я не выбирала. Меня выбросило сюда туманом, судьбой, случайностью. Я не хотела быть здесь, не хотела быть Лидией, не хотела выживать. Но я была здесь. И я должна была жить.

— Не знаю, — сказала я. — Но не за этим.

Ира не стала спрашивать.

Я же продолжала думать.

Глава 43. Семь бед

На следующий день Марьям и Ахмед каким-то образом добрались до рынка. Я увидела их еще издали — машина Ахмеда, темно-синий «Мерседес», медленно объезжала выбоины и особо крупные трещины на асфальте, и наконец припарковалась у знакомого чуть дальше от второго входа. Марьям вышла первой, запахнув длинную темную кофту, которая была ей великовата,видно, она похудела за эти дни. Ахмед вышел следом, оглядываясь по сторонам, будто ожидал, что кто-то нападет из-за угла.

Они выглядели уставшими. Под глазами Марьям залегли глубокие тени, лицо было бледным, даже губы потеряли свой обычный розовый оттенок. Ахмед, обычно такой спокойный и уверенный, сейчас казался напряженным, плечи подняты, взгляд бегает, руки то и дело теребят ключи от машины.

— Лида, — сказала Марьям, подходя к моей палатке. — Как ты? Как товар? Как покупатели?

— Всё нормально, — ответила я. — Палатку не тронули. Только барсетки украли две. Маленькие, черные, лежали на нижней полке.

— А выручка? — спросил Ахмед, прищурившись.

— Я накануне погрома всё домой отнесла, — ответила я. — Боялась почему-то оставлять. Сложила в рюкзак, между продуктами, и унесла с собой. Думала, что так надежнее.

Марьям облегченно вздохнула. Я достала из-под прилавка коробку с деньгами, простую обувную коробку, в которую мы обычно складывали выручку, — пересчитала. За несколько дней набежала приличная сумма, почти четыреста рублей. Марьям пересчитала сама, потом еще раз, и вдруг обняла меня.

— Ты умница, Лида, — сказала она, и в голосе ее слышалась искренняя благодарность. — Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Да не за что, — смутилась я.

— Есть за что, — твердо сказал Ахмед, положив руку мне на плечо. — Многие наши знакомые остались без ничего. Совсем без ничего. А ты сохранила. Я этого не забуду.

Я не знала, что ответить. Просто делала свою работу. Вытирала пыль с сумок, раскладывала косметички, улыбалась покупателям. Как всегда.

***

Через день войска вывели из Москвы. Я узнала об этом от Зинки, которая прибежала на рынок раскрасневшаяся, с продуктовой сумкой в руках. Она импульсивно размахивала руками.

— Лидка! — закричала она еще издали, перекрывая шум рынка. — Кончилось! Войска выводят! ГКЧП кончился!

Я вспомнила видеоролик, который нам показывали в школе на уроке истории там были и танки и люди и заголовки газет: «Войска покидают Москву» «Ельцин выступает перед народом». Для простого народа всё закончилось. Танки ушли, крики стихли, люди вернулись в свои дома. Но не все понимали, как теперь жить дальше, и что ничего уже не будет по старому.

Но последствия остались по всей стране, городу, району, по нашему рынку. Палатки стояли разграбленные, продавцы до сих пор подсчитывали убытки. У кого-то украли всё, у кого-то, половину. Некоторые так и не открылись, наверное, не было сил или денег. В городе было неспокойно — то тут, то там проводилась проверка документов, очереди у магазинов не уменьшались. И главное, в воздухе висела какая-то неуверенность, будто мир перевернулся и никто не знал, как теперь жить.

Казино возобновило работу. Сергей Марине позвонил сам, сказал, что смена в обычное время, с десяти вечера до четырех утра и опаздывать нельзя. Я вздохнула с облегчением: хоть какой-то доход. Хоть что-то стабильное в этой нестабильной жизни.

***

Беда пришла оттуда, откуда я не ждала.В среду утром, двадцать первого августа, как раз в тот день,когда все люди с облегчением вздохнули, узнав, что из Москвы выводят войска, баба Маня позвала нас с Ирой на кухню.

Мы сидели за столом, пили чай со сладкими сухарями, которые Ира купила вечером. За окном было пасмурно, начинал накрапывать легкий дождь. Баба Маня выглядела взволнованной, руки ее дрожали, она то и дело поправляла на плечах свою шаль, хотя она сидела ровно.

— Девочки, — сказала она, собираясь с духом. — Я должна вам кое-что сообщить.

— Что случилось, Марья Васильевна? — спросила Ира, откладывая сухарь.

— Я выхожу замуж, — выпалила баба Маня. — За Филиппа Абрамовича.

— Как? — не поверила я.

— Так, — она улыбнулась, и впервые за долгое время я увидела на ее лице что-то похожее на счастье. — Он сделал мне предложение. Я согласилась. Люди мы пожилые, у него внуки уже взрослые, не до деда им. А нам вдвоем будет сподручнее жить, да и спокойнее.

Мы с Ирой переглянулись. Филипп Абрамович, тот самый фотограф, который переклеил мне фотографию в паспорте. Седой, благообразный, с хитрющими глазами и золотыми руками. Он был старше бабы Мани, но это было заметно только при близком рассмотрении, в остальном они выглядели ровесниками.

— Поздравляем! — сказала я первой, вставая. — Марья Васильевна, это замечательно!

— Счастья вам! — добавила Ира, тоже поднимаясь.

Баба Маня подняла руку, жестом останавливая нас.

— Погодите, девочки. Не всё так просто.

Мы замерли.

— Мы с моим женихом съезжаемся в мою квартиру, — сказала она. — Здесь будет лучше. Я привыкла. А его квартиру будем сдавать. Она и поближе к метро будет, и поновее, больше, и денег за нее можно будет выручить неплохих.

— И? — спросила Ира, чувствуя недоброе.

— И, — вздохнула баба Маня. — Вам, девочки, придется съехать.

У меня похолодело внутри.

— Вы хотите сказать... — начала я.

— Я хочу сказать, что вы не можете больше жить в моей комнате, — перебила меня баба Маня. — Мы с Филиппом Абрамовичем будем жить здесь. А его квартиру сдадим.

— А мы можем снять снять ту квартиру, ВЫ же нас уже знаете? — спросила я.

— Можете, — кивнула баба Маня. — Но я сразу предупреждаю — это будет дороже. Намного дороже.

— Сколько? — спросила Ира.

Баба Маня назвала цену. Ира отрицательно покачала головой.

— Не потянем, — сказала она. — Это наша комната — другое дело. А там... там я не смогу. Даже если скинемся пополам с Лидой и позовем еще двух девчонок. ВСе равно это дорого получается.

— Я понимаю, — вздохнула баба Маня. — Но что делать. Времена сейчас непонятные. Нам двоим пенсионерам надо как то тоже жить. А вы молодые, вам проще...

Мы помолчали. Я смотрела на столешницу, на следы от кружек на клеенке, на крошки сухарей. В голове была пустота. Холодная, липкая, как тот туман, через который я пришла в этот мир.

— Ира, — сказала баба Маня. — Я могу поспрашивать у соседок, вдруг Вас кто-то сможет к себе пустить за те же деньги?

— А я, — ответила Ира, и в ее голосе послышалась решимость, — не буду нигде ничего снимать. Те родственники, у кого я прописана, зовут меня у себя жить.

— Какие родственники? — спросила я.

— Дальние, помнишь я тебе о них рассказывала, — ответила Ира. — Там сестра моя троюродная еще весной замуж вышла, комната пустует. Они давно зовут, я все отнекивалась, потому что там к проживанию еще один нюанс добавляется. Теперь, видно, время пришло.

— А что за нюанс? — спросила я, чувствуя, что есть что-то еще.

— Пожилая бабушка, — вздохнула Ира. — За ней надо присматривать после работы еще. Кормить, купать, поить, гулять водить. Она еще ходит, но уже плохо. Вот я и раздумывала, смогу ли, я и так устаю после рынка. А теперь всё к одному, туда поеду жить.

Она повернулась ко мне, и в глазах ее было сожаление.

— Ты уж прости, Лида. Придется тебе снимать комнату с кем-то другим.

Я сидела на стуле, смотрела в одну точку и не могла ничего сказать. Удар был такой сильный, что я даже не сразу осознала его. Баба Маня выгоняет нас. Ира уезжает к родственникам. Я остаюсь одна. Совсем одна, как в первый день, когда вышла из тумана в Ленинграде.

— Я... я не знаю, — прошептала я. — Куда мне?

— Лида, — сказала баба Маня мягче. — Прямо сейчас выезжать не нужно. У вас уплачено до конца месяца. Вы можете еще это время жить у меня. А потом... потом придется съехать.

Потом. Через десять дней. Я кивнула. Встала.

— Я на работу, — сказала я.

— Лида, погоди, — крикнула Ира.

Но я уже вышла.

***

Шел дождь. Холодный, осенний, с порывами ветра, который срывал листья с деревьев и бросал их в лужи. Я шла по улице и не замечала его. Капли стекали по лицу, смешивались со слезами, которые я даже не чувствовала. Внутри была пустота, боль, страх. Холодная пустота, которая разливалась по всему телу, как тот самый дождь.

— Лида! — услышала я крик. — Подожди!

Ира догнала меня с зонтом. Она бежала, шлепая по лужам.

— Ты с ума сошла? — сказала она, укрывая нас обоих. — Простынешь же.

— А мне всё равно, — ответила я, глотая слезы.

— Не всё равно, — твердо сказала Ира, вставая рядом и укрывая меня от дождя.

— Не раскисай, — сказала она. — У тебя еще десять дней впереди. Десять дней, это много. Найдешь что-нибудь, обязательно найдешь.

Я кивнула.

***

На рынке гуляли сквозняки. Осень вступала в свои права, дышать становилось холодно, торговля затихала. Я стояла за прилавком в мокрой футболке, дрожала и не замечала этого. Волосы прилипли к лицу, руки были синими от холода.

— Лидка, — сказала Зинка, заглядывая ко мне. — Ты бы переоделась, а то стоишь тут в мокрой футболке. На дворе почти уже осень. Простынешь, думаешь легко работать с температурой?

— Ага, — ответила я, не глядя на нее.

— Ты чего такая? — спросила Зинка, останавливаясь.

— Ничего, — сказала я.

— Ладно, — вздохнула она. — Твое дело. Но я предупредила.

Я продолжала стоять.

В голове крутилось одно: надо срочно найти жилье. В перерыв я прошлась по знакомым продавцам. Лена сказала, что у нее есть знакомая, которая сдает двухкомнатную квартиру, но цена была космической, и туда пускали только семью. Да даже, несмотря на это, и половина суммы была для меня неподъемной.

Наташка только развела руками, у нее самой жилье съемное и маленькое и она не одна, а с ребенком, а родственников в Москве нет.

Марьям с Ахмедом тоже не смогли помочь.

— Поузнаю, — пообещала Марьям. — Может, кто-то из знакомых сдает. Недельку подожди.

— Спасибо, — сказала я.

Нинка, глядя на меня с каким-то жадным любопытством, со злорадством сообщила, что к зиме вообще сложно найти жилье.

***

Вечером я ехала в казино. В попутке сидела молча, смотрела в окно на оживленные улицы. Водитель что-то говорил про политику, про Горбачева, про Ельцина. Марина отвечала, спорила, но я не слышала.

Вдруг меня прорвало. Из глаз хлынули слезы, громкие, беспомощные, и я уже не могла их остановить. Тушь потекла, размазывалась по лицу черными разводами, но мне было всё равно. Всё равно на то, что я сижу в чужой машине, что рядом чужие люди, что на меня смотрят.

— Лидка! — воскликнула Марина, оборачиваясь. — Ты чего?

— Негде жить, — всхлипнула я. — Баба Маня замуж выходит, нас с Ирой выгоняет. Ира к родственникам, я одна. Совсем одна.

— Ох ты господи, — покачала головой Марина.

— А что делать? — спросила я, вытирая лицо рукавом.

— Тебе нужно найти работу, где дают общежитие, — уверенно сказала Марина. — Это самое простое, что можно сделать. Мама моя сама так когда-то начинала. Приехала в Москву, ни кола ни двора, жила в общежитии, работала на фабрике. Сейчас вон начальник смены она, все уважают.

— А где такие работы? — спросила я, пытаясь взять себя в руки.

— На Лианозовском молочном комбинате часто требуются работницы, — вдруг сказал водитель. — Я рядом живу, часто вижу, как люди это общежитие ищут. Там и молочницы, и фасовщицы всем нужны.

— Да погодите вы, мужчина, — перебила его Марина. — Ну какой молочный комбинат? Лидка не того уровня, у нее английский, у нее макияж, у нее клиенты. Она не молочница. Ты, Лидка, помнишь Светку?

— Какую Светку? — спросила я.

— Ну которая на свадьбе у Майки была свидетельницей. Ты ее точно видела, когда Майку красила. Высокая такая, светловолосая, с кудряшками.

Я что-то смутно припоминала, девушку в длинном платье, которая крутилась вокруг Майи и все время что-то говорила. Кивнула.

— Ну так вот, — продолжила Марина. — У Светки мама работает в каком-то техникуме, где-то недалеко от твоего рынка. Так вот, у них там тетка работает в деканате, странная такая, старая дева, лет под тридцать пять. Но вот кофты и свитера вяжет, закачаешься! Мы к ней как-то ездили со Светкой, свитер мерить. Так она в общаге и жила, в какой-то. Может, что-то знает про общежития.

— И что? — спросила я, чувствуя, как в душе загорается слабая надежда.

— А то, — Марина вздохнула глубоко, как перед прыжком в воду. — Я завтра Светке позвоню, всё у нее спрошу. Может, там и койко-место будет, а может, и подскажут что дельное. Светка, девка общительная, у нее связи.

— Думаешь, поможет? — спросила я.

— Попробовать стоит, — ответила Марина. — Хуже не будет. Бездействие всегда хуже действия.Ты, Лидка, не реви. У тебя еще десять дней впереди. Десять дней, это много. Найдем тебе что-нибудь. Ну на крайний случай, к себе тебя на пару дней пущу. Но только на пару! Мама больше не разрешит. У нас и так тесно.

— Спасибо, — сказала я, вытирая лицо рукавом.

***

Смена в казино прошла как в тумане. Я разносила напитки, убирала бокалы, улыбалась гостям. Но внутри было пусто. Как в выжженной пустыне.

Гости были сами не свои, кто-то выигрывал, кто-то проигрывал, кто-то просто сидел и смотрел в одну точку. Путч кончился, но последствия остались. Люди боялись будущего. Боялись за свои деньги, за свои должности, за своих детей.

Домой я вернулась под утро. Ира уже спала, свернувшись калачиком на своей кровати. Баба Маня тоже. Я разделась, легла на кровать и долго смотрела в потолок, на котором играли тени от фонарей.

Завтра новый день. Надо искать жилье.

Я закрыла глаза.

***

Утром я не смогла поднять голову с подушки.

Горло обложило, такое чувство, будто внутри сидел ёж и перекатывался с боку на бок. Сопли лились ручьем, голова раскалывалась на тысячу мелких кусочков. Я попыталась встать, но ноги не слушались, в глазах темнело, и комната поплыла куда-то в сторону.

— Лида, — услышала я голос Иры. — Ты чего?

— Плохо, — прошептала я. Слова давались с трудом, каждый звук вырывался из горла с болью.

Ира села рядом, положила руку мне на лоб. Рука была прохладной, приятной.

— Горячая, — сказала она. — Сейчас градусник принесу.

Она вышла, вернулась через минуту. Я с трудом засунула градусник под мышку, зажмурилась от резкой боли в голове.

В комнате было тихо. Слышно было, как за окном чирикают воробьи, как где-то далеко лает собака. Ира ждала, смотрела на стрелку.

— Тридцать восемь и шесть, — констатировала она, вытаскивая градусник. — В таком виде на работу тебе нельзя. Да ты и сама не встанешь.

Я попыталась возразить, сказать, что надо идти, что палатка без меня пропадет, что Марьям будет ругаться. Но из горла вырвался только хрип, похожий на карканье старой вороны.

— Лежи, — сказала Ира твердо.

Я кивнула, потому что сил на споры не было.

Я шепотом, потому что не могла говорить в полный голос, сказала Ире вытащить из кармана джинсов бумажку с номером телефона Ахмеда. Он дал мне его после всех последних событий, на всякий случай. Сказал: «Если что — звони».

Ира кивнула, нашла бумажку, вышла на в коридор. Я слышала, как она крутит диск телефона — старый, тяжелый, как с кем-то разговаривает, а потом что-то объясняет Ахмеду.

Потом хлопнула входная дверь, это Ира, наверное, ушла на работу.

В комнату заглянула баба Маня. Она была в своем цветастом халате, с бигудями на голове .

— Ну-ка, — сказала она, ставя на тумбочку кружку с теплой водой и таблетку аспирина. — Пей.

Я выпила. Лекарство было горьким, комком встало в горле, но я заставила себя проглотить.

— Спи, — сказала баба Маня. — Без тебя разберутся.

Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон. Мне снилась Анжелика, у которой на руках удобно устроился тот самый котенок с футболки. Они просто смотрели на меня, как будто ждали чего-то.

Глава 44. Причины и последствия

Я провалялась с температурой этот день и следующий.

В первый день болезни баба Маня заглянула ко мне в комнату, бесшумно, как тень, боясь разбудить, хотя я и так не спала. Я лежала с закрытыми глазами и не сразу поняла, что она здесь. Она потрогала мой лоб — холодной, сухой рукой. Потом принесла малиновое варенье на блюдечке, поставила на тумбочку.

— Ешь, — сказала она. — Малина температуру сбивает. Я сама всегда так лечусь.

Но мне не хотелось есть. Мне очень хотелось пить, горло пересохло, язык прилипал к нёбу, во рту была горечь, как будто я жевала тряпку. В моем чайнике, что я держала в комнате было мало воды. я, наверное, забыла налить с вечера, а утром не до того было. Я выпила всё, что было. Вода была тёплой и отдавала металлом, долго стояла, наверное.

Пройти на кухню, чтобы набрать новую, я не могла. Не было сил. Каждое движение давалось с трудом, даже руку поднять оказалось непосильной задачей. Так и провалялась я, то спала, то немного бодрствовала и опять впадала в забытье. Мне снились какие-то обрывки снов, туман, поезд, Катюха с палкой колбасы, которая протягивала мне её и говорила: «Бери, Лидка, это тебе пригодится». Ира, которая уходит от меня по длинному коридору и не оборачивается. Баба Маня, которая закрывает за нами дверь.

Вечером пришла Ира. Она некоторое время стояла надо мной. Потом вышла. Я услышала, как хлопнула входная дверь. Ира вернулась наверное через минут сорок, и сразу прошла на кухню. Я слышала, как она гремела на кухне посудой, как заваривала чай.

— Держи, — сказала она, выкладывая на тумбочку несколько пачек таблеток. — Парацетамол, мукалтин, пектусин. Должно помочь.

— Где ты взяла? — прошептала я, с трудом разлепляя губы.

— В аптеке, — коротко ответила она. — Бегала в дежурную. Там очередь была, хорошо, что небольшая. — Она помолчала, потом добавила: — Пей. И пей побольше. Я тебе в твой чайник воды кипяченой налила.

Я выпила парацетамол. Таблетка была большой, горькой, комком встала в горле, и я долго запивала её водой, боясь подавиться. Через час температура немного спала, и я смогла сесть на кровати, опершись спиной о прохладную стену, подтянув колени к груди.

Мне стало немного легче.

В этот промежуток времени, пока парацетамол сбивал жар и голова была относительно ясной, я набрала номер Марины. Долго крутила диск, пальцы не слушались, попадали не в те цифры.

— Алло? — услышала я ее голос, когда на том конце провода наконец подняли трубку.

— Марин, это я, — сказала я. Голос мой звучал глухо, хрипло, будто я не разговаривала несколько лет.

— Лидка? — удивилась она. — Ты чего такая? Ты заболела? Голос у тебя, будто ты всю ночь песни орала.

— Сильно, — ответила я. — Температура, горло, кашель. Встать не могу. Слабость жуткая.

— Ох ты господи, — вздохнула она. — Значит не выйдешь сегодня на смену?

— Если не выйду, то что мне за это будет? — спросила я, чувствуя, как внутри сжимается ком.

— Если это единичный случай, то ничего, — ответила Марина. — Ты не волнуйся. У нас бывает так, что работают не четыре девушки, а три. Так было, перед тем как ты пришла и кажется, тогда Марго выходной взяла. А до этого я болела. Мы друг друга заменяем, если ненадолго. Так что лечись, не переживай. Сергей строгий, но справедливый, если действительно человек болеет, он не уволит, ему важен слаженный коллектив.

Я молчала, ощущая, как тяжесть спускается с моих плеч.

— Выздоравливай, — повторила Марина. — Звони, когда полегче будет. И не думай о плохом.

— Спасибо, — ответила я. — я буду усиленно лечиться.

— И кстати, — добавила Марина, — я рассказала сегодня твою ситуацию Светке.

— И как? — не поняла я.

— Светка обещала, что поговорит с мамой, — сказала Марина. — Но , если что то выгорит, то будешь Светке должна, имей в виду.

— А когда что-то будет известно? — спросила я.

— Лида, перезвони мне завтра. Я уже, наверное, смогу что-то тебе сказать, —пообещала Марина. — Недалеко от твоего рынка.

— Хорошо, — ответила я. — Перезвоню.

Мы попрощались.

Позже я попросила Иру рассказать про Марьям и Ахмеда. Она присела на край кровати, вздохнула и начала рассказывать.

— Марьям сама вышла торговать, — сказала она. — Я видела ее сегодня. Стоит, сумки раскладывает, косметички перебирает. Говорит, что Ахмед нашёл кого-то присмотреть за Лейлой.

— Кого? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Ира.

— Хорошо, — сказала я. — Выкрутились. А то я переживала, что из-за меня их точка стоять будет.

— Выкрутились, — согласилась Ира. — Ты не переживай. Марьям, женщина пробивная, она в одиночку справится. А ты лечись.

Я закрыла глаза.

***

На следующий день мне стало значительно лучше. Температура упала, голова перестала раскалываться, хотя горло всё ещё болело и кашель не проходил. Я попыталась позвонить Марине, но ее не оказалось дома.

«Вечером позвоню», — подумала я и отложила трубку.

День тянулся медленно. Я сидела на кровати, пила чай с малиновым вареньем, которое баба Маня оставила на тумбочке, и смотрела в окно. За стеклом было серо, низкое небо, моросящий дождь. Листья на деревьях начали желтеть, некоторые уже опадали, кружась на ветру. Осень вступала в свои права.

К вечеру температура была 37,1. Не высокая, но и не нормальная. Кашель и сопли ещё оставались. Но лежать дальше я не могла. Я решила выйти на рынок уже на следующий день.

— Ты уверена? — спросила Ира, когда я сказала ей о своем решении. — Выглядишь ты ещё не очень.

— Уверена, — ответила я. — Не могу больше лежать. Нужно работать.

— Нужно долечиться, — возразила Ира.

— Не могу, — повторила я. — Денег нет. Скоро съезжать. Новую комнату искать. А у меня ни копейки лишней.

Ира вздохнула, но спорить не стала.

Утром я оделась как следует, надела теплую водолазку, сверху джинсовую куртку.

Вместе с Ирой мы вышли из дома и пошли на работу.

***

Несмотря на раннее время, у палатки уже возилась Марьям. Она раскладывала сумки, новые, которые я не видела раньше. Яркие, цветные, с блестящей фурнитурой. Работала быстро, ловко, как будто никогда и не уходила в декрет.

Марьям выглядела неважно, под глазами залегли глубокие тени, лицо было бледным, даже губы потеряли свой обычный розовый оттенок. Но она держалась бодро, командовала, жестикулировала.

— Здравствуйте, — сказала я, подходя.

Марьям подняла голову, посмотрела на меня. Взгляд был холодным.

— Здравствуй, Лида, — сказала она.

Я ждала, что она спросит, как я себя чувствую, как здоровье. Но она не спросила. Она выпрямилась, подбоченилась, и я поняла, что сейчас будет что-то серьезное.

— Ты знаешь, Лида, — сказала она зычным голосом, которым, наверное, командовала в своей палатке, когда я только пришла работать, — ты меня очень подвела.

— Я болела, — начала я. — Не могла встать. Температура была высокая, под сорок, наверное.

— Мы все тут больные, — отрезала Марьям. — Точка почти полдня стояла не открытой. Полдня, Лида! Покупатели уходили к другим, товар не продавался, деньги не поступали. А когда я приехала, уже и покупатели рассеялись. САмое торговое время палатка была закрытой. Хороший день потеряли.

— Но я не могла...

— А я, — перебила она меня, — пока не нашла, с кем оставить Лейлу, пока приехала сюда... Сама думаешь, мне легко было? Я ночью не спала, потому что Лейла плакала. Колики у нее, понимаешь? А днём, на рынок. Спасать торговлю.

— Извините, — сказала я. — Честное слово, я не специально. Я бы пришла, если бы могла встать с кровати.

— Я не знаю специально, или не специально, — вздохнула Марьям, но в её взгляде всё ещё чувствовалась сталь. — Но делу это не помогает, и выручки мне не прибавит.

Она помолчала, потом продолжила:

— Я теперь сама здесь буду торговать. За Лейлой присмотрит Амина, племянница Ахмеда. Она девка молодая, шустрая, быстро учится. Если устану, Аминка будет торговать. Я уже ей всё показала, цены объяснила. Так что теперь ты мне без надобности.

— А как же я? — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.— А мне что делать?

— А ты, — Марьям вытерла руки об юбку, —вот, получай расчет за те дни, когда работала. На, держи.

Она протянула мне газетный лист, сложенный в конверт, обычный, с оторванным уголком. Я взяла его, но не открыла.

— Но... как же так? — голос мой дрогнул. — Я же не просто так отсутствовала. Я же болела. И вообще, Марьям, разве вы не помните, как я вам продажи подняла? Когда сумки по цветам разложила, комплекты сделала... И выручку вашу спасла, когда грабители были! Я же тогда всё домой унесла, рисковала, но сберегла, не оставила в палатке.

— Помню, — кивнула Марьям. — Но это было раньше. А сейчас, сейчас другое дело. Время, когда надо быть на месте, когда тебя ждут.

— Марьям, вы же знаете, что у меня сейчас и без того сложная ситуация, — мой голос задрожал. — Мне скоро жить будет негде. Мне очень нужны деньги. Очень. На жизнь, на комнату, на еду.

— Знаешь что, милая, — подбоченилась Марьям, и в её голосе зазвучали те самые нотки, которые я слышала, несколько минут назад, когда нужны деньги, не разлеживаются, а встают. И какая бы ты ни была, идут на работу. Даже с температурой. Здесь у нас нет больничных, зато здесь есть выручка.

— Я болела! — повторила я, уже почти крича. — Я не могла встать!

— А я могла? — спросила Марьям, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Ты думаешь, мне беременной было легко? Особенно в первые и последние месяцы? Меня тошнило, у меня ноги отекали, спина болела так, что я не могла разогнуться. А я брала себя в руки и вкалывала. Потому что это мой хлеб. И на это я буду жить.

Я молчала. Смотрела в землю, потому что боялась, что если подниму глаза, то увижу в них что-то, что меня добьет окончательно.

— А что до того, что ты мне продажи подняла, — продолжила Марьям, — и выручку спасла, и товар переставила, и комплекты придумала... Скажи мне спасибо, что я, помня об этом, не вычла у тебя деньги как штраф за простой точки. Ты бы тогда вообще ничего не получила, и еще должна осталась. А так, хоть что-то. Запомни мою доброту!

Я поняла, что спорить бесполезно. Развернулась и медленно пошла прочь, не попрощавшись. Даже не посмотрела на Зинку, которая стояла рядом хлопала глазами с любопытством прислушиваясь к нашему диалогу.

***

Я шла обратно и размышляла о том, как со мной обошлись. Как быстро люди забывают добро. Как легко отворачиваются, когда ты становишься неудобным. Как легко забывают, что ещё вчера ты был нужен, а сегодня уже нет.

Я лишилась одной из работ. Скоро лишусь и жилья. Скоро останусь совсем одна, без крыши над головой, без средств к существованию, без надежды.

Слез уже не было. Была какая-то безысходность,серая, липкая, как тот московский асфальт после дождя. Она обволакивала меня, заполняла легкие, не давала дышать.

Я пришла домой. Из кухни выглянула баба Маня.

— Лида? — спросила она удивленно. — Ты почему не на работе? День ведь только начался.

— Нет у меня работы, — безразлично ответила я, ставя сумку на пол.

— Как это нет? — не поняла она. — Ты же уходила утром, говорила, что на рынок.

— А так, — сказала я. — Уволили. Сказали, что я их подвела. Что болеть нельзя. Что надо было встать и идти, даже с температурой.

Баба Маня покачала головой, но ничего не сказала. Скрылась в своей комнате.

Я прошла на кухню, заварила себе чай. Чайник был новым, чистым, я налила его полностью. Смотрела, как поднимается пар, как распускаются в кипятке чайные листья, как вода меняет цвет с прозрачного на янтарный.

И зачем-то набрала номер Марины. Не знаю зачем, наверное, чтобы не сидеть одной, чтобы услышать живой голос, чтобы кто-то сказал, что всё будет хорошо.

— Ну наконец-то! — услышала я ее голос, когда она подняла трубку. — Где же ты ходишь? Я тебя жду, жду... Светка звонила, сказала, что всё узнала.

— Что узнала? — спросила я, чувствуя, как сердце забилось быстрее.

— В общем так, бери ручку, бумагу, — быстро заговорила Марина, видимо, давно ждала моего звонка и боялась, что я позвоню слишком поздно. — В общем, пиши адрес.

— Адрес? — не поняла я.

— Адрес, говорю, пиши. Улица Ярославская, дом 4, корпус 8. Запомнила?

— Ярославская, 4, корпус 8, — повторила я, стараясь запомнить.— Что это?

— Это гостиница «Ярославская», — объяснила Марина. — И в ней, только с другого входа, находится техникум Гостиничного хозяйства. Мама Светки там работает, завхозом.

— Техникум? — переспросила я. — Зачем мне техникум?

— Техникум гостиничного хозяйства, — терпеливо повторила Марина. — Где готовят техников и администраторов для гостиниц. Быстро дуй туда в этот техникум. Там найдешь Любовь Александровну, это заведующая отделением, где учат на техников по гостиничному хозяйству. Ей нужна помощник-секретарь, человек, который будет помогать с документами, со студентами.

— Секретарь? — я не верила своим ушам. — Я? Секретарь?

— Да, — подтвердила Марина. — До этого там трудилась какая-то девушка, выпускница с вечернего. Она там и работала и училась. А потом девица та замуж выскочила неожиданно и увольняется. Представь себе, в Крым переезжает, будет на море жить! Море , чайки и песок круглый год, представляешь, как повезло! Говорит, муж у неё военный, в Севастополь его отправляют служить.

— И что, меня возьмут? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается какая-то смесь надежды и страха.

— Должны, — сказала Марина. — Работенка не пыльная, — сразу предупредила она. — Не пыльная, но бумажная. С документами да со студентами возиться. Говорят, бумаг там, целые горы. Но это не твой рынок. Не надо стоять на ногах целый день, не надо улыбаться каждому покупателю, не надо боятся, что украдут.

— А зарплата? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Денег мало, сразу говорю, — честно ответила Марина. — Сейчас такие времена, что на всех не хватает. Но зато тебе в их общежитии выделят комнату. Мама Светки специально узнавала. Там так и сказали: «Вопрос решаемый».

— Комнату? — переспросила я. — В студенческом общежитии? Мне? Не студентке?

— Тебе, — подтвердила Марина. — Для сотрудников техникума есть места в общежитии. Правда, комнаты маленькие, но свои. Не угол в чужой квартире, а своя комната. С койкой, тумбочкой, окном. Лидка, не раздумывай, дело верняк! Платить за нее будешь сущие копейки. Прописка временная будет. Будешь ходить спокойно по улицам.

Я смотрела на телефонную трубку и не верила. Общага. Комната. Работа не на рынке. Секретарь. Документы, студенты, какая-то Любовь Александровна.

— Теперь слушай дальше, — продолжила Марина. — Как придешь, подойдешь к вахтеру. Скажешь, что ты к Любови Александровне по поводу работы. Я Светку предупредила, чтобы она маме сказала, что ты придешь. Так что тебя ждут.

— Хорошо, — сказала я. — Спасибо тебе. Спасибо огромное, Марина. Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

— Да не за что, — ответила Марина. — Ты главное действуй быстро. ноги в руки и дуй туда. И документы не забудь. Паспорт, трудовую книжку, всё, что есть.

Я положила трубку.

В груди потеплело. Впервые за несколько дней я почувствовала что-то похожее на надежду. Она была слабой, робкой, как первый весенний цветок после долгой зимы, но она была.

Я достала из-под кровати свои документы. Красный паспорт Лидии Бурановой, далее загранпаспорт. Трудовой книжки у меня не было.

Перед выходом я заглянула к бабе Мане.

— Марья Васильевна, — сказала я, стоя в дверях её комнаты. Она сидела на кровати, вязала носок и смотрела телевизор. — Я ушла, вернусь не скоро.

— Угу? — сказала она, не отрываясь от вязания.

Я открыла дверь и вышла.

Глава 45.

Здание гостиницы «Ярославская» я нашла быстро. Его было трудно не заметить, высокое, массивное здание сталинской постройки. Оно возвышалась над окружающими домами, как корабль над волнами. Фасад был украшен лепниной и барельефами, окна были высокими и широкими. В моем времени, в 2025 году, такие здания называли сталинскими, хотя, возможно, его построили даже раньше.

Сложнее было с входом в техникум. Я прошла вдоль здания раз, второй, третий и не увидела никакой таблички, никакой вывески. Пришлось уточнять у рабочего персонала самой гостиницы. Пожилая женщина в синем халате, держащая в руках ведро и тряпку мне помогла советом:

— Вам нужно обойти здание с другой стороны. Там, за углом, будет дверь. Не центральная, а боковая. На ней табличка, меньше, чем эта, она показала на табличку с названием гостиницы, ее не сразу заметишь.

Я поблагодарила и пошла.

Действительно, с другой стороны, была дверь. Самая обычная, деревянная, крашенная темно-коричневой краской, которая местами облупилась. Над дверью висела небольшая вывеска: «Техникум народного хозяйства Мосгорисполкома». Буквы были старыми, выцветшими. Я толкнула дверь и вошла.

Внутри пахло казенным: краской, линолеумом, пылью и еще чем-то неуловимо советским, от чего у меня защемило сердце. Коридор был длинным, с высокими потолками и стенами, выкрашенными в светло-зеленый цвет. На полу — вытертая ковровая дорожка. На стенах, стенды с фотографиями, газетные вырезки, списки успеваемости и информация о вступительных экзаменах.

Кабинет заведующей мне тоже помогли найти. Я поднялась на второй этаж, прошла по длинному коридору мимо дверей с табличками: «Бухгалтерия», «Отдел кадров», «Учебная часть». И наконец нашла ту, что нужно.

Высокая дверь из полированного дерева, темного, с глубоким блеском. На ней висела золотая табличка с черными буквами: «Заведующая отделением организаторов гостиничного хозяйства со знанием иностранного языка Кривенко Любовь Александровна».

Я перевела дух, поправила кофту, пригладила волосы и толкнула дверь.

***

Помещение, в которое я вошла, было большой комнатой с высоким окном, выходившим во двор. Свет падал на два стола, стоящих торцами друг к другу. Один был чистым, на нем лежала лишь стопка белой бумаги, пара ручек и карандашница с надписью «Гостиница "Ярославская"». Второй же стол был завален бумагами полностью. Папки, папочки, скоросшиватели, листы, исписанные и чистые, копирка, конверты, всё это громоздилось в таком хаотичном порядке, что, казалось, малейшее движение могло обрушить эту бумажную лавину. Посреди бардака возвышалась видавшая виды печатная машинка с выцветшими буквами на клавишах и матерчатым валиком.

У заваленного стола сидела девушка. Она сидела боком, положив ногу на ногу, и что-то писала в толстой тетради. На ней был длинный вязаный свитер, толстый, шерстяной, с высоким воротом и косами, и джинсы. Я обратила внимание на ее волосы: они были длинными, до пояса, завитыми на концах в крупные кольца, и лежали на спине тяжелой волной.

— Привет, — сказала она, поднимая голову. — Давай быстро свою зачетку, а то мне некогда. Мне нужно разобрать вот это всё.

Она слегка пихнула кучу бумаг локтем. Этого оказалось достаточно, чтобы часть документов с шуршанием соскользнула со стола и упала на пол.

— О-о-о, — застонала она, закрывая лицо руками. — Ну вот. Теперь еще и это собирать.

Она наклонилась, начала поднимать бумаги, ругаясь сквозь зубы.

— Я к Любовь Александровне, — сказала я чуть громче. — По поводу работы.

— А-а-а, — протянула девушка, выпрямляясь и прижимая бумаги к груди. — Значит, это о тебе просила наша Галиночка Алексеевна! Из хозяйственного отдела. Приходила вчера вечером, говорила о тебе.

Она еще раз, но уже более пристально, обсмотрела меня с ног до головы; куртку, джинсы, ее глаза дольше всего задержались на моих кроссовках. Взгляд ее был оценивающим, но не злым.

— А я Вероника, — сказала она, протягивая мне свободную руку. — Если тебя возьмут, то ты будешь вместо меня. Я увольняюсь. Замуж выхожу.

— Поздравляю, — сказала я.

— Спасибо, — она улыбнулась. — Проходи, не бойся. Любовь Александровна сейчас в хорошем настроении, тебе повезло. Утром, говорят, добрые только те, кто выспится.

Я подошла к двери кабинета, еще одной, полированной, с золотой табличкой. Постучала.

— Войдите! — раздалось изнутри.

***

Любовь Александровна сидела за большим столом, заваленным бумагами чуть меньше, чем стол Вероники. Это была моложавая женщина лет сорока пяти, с пышной короткой прической, уложенной в аккуратные кудряшки. Она была одета в добротный костюм ярко-синего цвета с черными лацканами. На шее виднелась нитка крупного жемчуга, на пальцах — несколько золотых колец.

— Здравствуйте, — сказала я, переступая порог. — Я Лидия Буранова. По поводу работы.

А, это вы, — она подняла глаза, оглядела меня поверх очков в тонкой золотой оправе. — Проходите, садитесь.

Я села на стул у ее стола. Руки дрожали, но я старалась не показывать виду.

— В общем, — сказала она, откладывая ручку, — Нам нужен помощник-секретарь. заполнять ведомости, разбираться со студентами в их зачетные дни — она сделала паузу, — у вас есть опыт подобной работы?

— Пока нет, — ответила я, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Но понятливая и быстро всему учусь.

Услышав мой ответ заведующая немного помолчала, а потом спросила:

— Умеете печатать на машинке?

— Могу, — ответила я. — Но двумя пальцами.

— Покажите, — она указала на такую же, как и в соседнем кабинете, старенькую печатную машинку, стоящую на отдельном столике у окна.

Я подошла, села, поправила бумагу. Пальцы дрожали, но я заставила себя успокоиться. Напечатала: «Уважаемая Любовь Александровна, я Лидия Буранова, я хочу работать в вашем техникуме. Я буду стараться и учиться». Буквы получились не очень ровными, но зато без единой ошибки.

— Хорошо, — сказала она, подходя и глядя на лист через мое плечо. — Вполне терпимо. Со временем научитесь быстрее.

— Спасибо, — сказала я.

— Второй вопрос, — она вернулась на свое место. — Трудовая книжка у вас есть?

— Нет, — ответила я. — Я не работала официально. Только на рынке, по договоренности.

— Заведем, — махнула рукой Любовь Александровна. — Это не проблема.

Она взяла лист бумаги и начала читать.

— Оплата... — она сделала паузу. — Сразу скажу, что сумма не большая. Но есть один плюс, это талоны на обеды в столовой техникума.

Она сделала большие глаза и, понизив голос до заговорщицкого шепота, добавила:

— Обеды нам готовит та же столовая, что и в гостинице. Вы понимаете, что это значит?

Я не понимала, но кивнула.

— Это значит, — продолжила она, — что кормить будут не хуже, чем в ресторане. Первое, второе, компот, а по пятницам бывают пирожные, если будете приходить раньше, чем остальные. Так что голодными не останетесь.

— Звучит хорошо, — сказала я.

— Кроме того, — она снова повысила голос до нормального, — Галина Алексеевна сказала, что вам нужно жилье и мы предоставляем комнату в общежитии для сотрудников. Не сейчас, а с первого сентября. Но, — она снова понизила голос до трагического шепота, — вы можете заехать уже тридцать первого августа. Сейчас там пока еще живет Вероника, но послезавтра она уже съедет в крым к жениху. Плата за жилье будет автоматически вычитаться из вашей зарплаты. Когда оформите временную прописку, то будет возможность прикрепиться к поликлинике, к которой прикреплен и техникум.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Итого, с учетом вычетов за общежитие и обеды, у вас будет оставаться около шестидесяти пяти рублей.

Она замолчала, как бы давая мне время переварить.

Шестьдесят пять рублей. Меньше, чем я получала на рынке. Иногда и большую сумму я получала в казино за одну смену. Но зато — жилье, стол, стабильность. И никакого Ахмеда с его процентами. И никакой Марьям, которая увольняет за болезнь. И да, теперь меня смогут еще и вылечить, и дать законный больничный.

— Я согласна, — сказала я.

— Отлично, — кивнула Любовь Александровна. — Тогда начнем оформление.

***

Она позвонила по внутреннему телефону, набрала три цифры.

— Вероника, зайди-ка ко мне, — сказала она в трубку. — Принеси ту самую папку, которую я взяла в отделе кадров. Да, ту, с бланками.

Через минуту Вероника вошла, держа в руках картонную папку зеленого цвета.

— Вот, — сказала она, положив папку на стол. — Тут всё, что нужно.

— Спасибо, — сказала Любовь Александровна. — Вероника со вчерашнего дня уже тут не работает, но я попросила ее прийти, чтобы она разобрала всё и передала тебе дела. Так что ты будешь в курсе.

Вероника кивнула и вышла.

Любовь Александровна открыла папку, достала стопку листов, частично заполненных на печатной машинке.

— Вот, — сказала она. — Заполняй.

— Что писать? — спросила я.

— Заявление о приеме на работу, — ответила она, поочереди передавая мне листы. — Потом анкету. Потом краткую автобиографию.

— Автобиографию? — переспросила я, чувствуя, как внутри сжимается пружина.

— Ну, где родилась, кто родители, какую школу закончила, — отмахнулась она. — И всё. Ничего сложного.

***

Я села за чистый стол, взяла ручку.

Первым было заявление о приеме на работу. Любовь Александровна сказала поставить вчерашнее число, чтобы не было разрыва. Я написала:

Директору техникума гостиничного хозяйства

Мосгорисполкома Котову И.П.

Бурановой Л.И

Заявление.

Прошу принять меня на должность помощника-секретаря заведующей отделения «организаторов гостиничного хозяйства со знанием иностранного языка».

Поставила число — 23 августа 1991 года — и подпись.

Потом взяла анкету. Листы были плотными, с графами, заполненными мелким шрифтом. Я начала заполнять.

Фамилия, имя, отчество. Буранова Лидия Ивановна. Год рождения — 1972. Место рождения — село Чернобровка, Саратовская область.

Дальше пошли сложности. Графа «Родители». Я ничего о них не знала. Точнее, я знала, что Лидия Ивановна Буранова ,та, чей паспорт я носила, была сиротой. Но в паспорте об этом не было ни строчки.

Я решила, что проверять правдивость всё равно некому. В анкетах того времени не сверяли с базами данных, их просто не было. Поэтому в графе «Отец» я поставила прочерк. А в графе «Мать» написала: Буранова Мария Семеновна. Дату рождения поставила 1952 год — год рождения моей бабушки. Дату смерти — 1981, десять лет назад.

Я очень надеялась, что эти данные никто не будет проверять. Или, по крайней мере, не будет заморачиваться.

Дальше я заполнила бодро. Место учебы: средняя школа с. Чернобровка, Саратовская область. Год окончания — 1990. Потом работа: подсобная рабочая, продавец на рынке.

В графе «Какими иностранными языками и языками народов СССР владеете» я написала: «Английский — читаю и могу объясняться. Немецкий — читаю и перевожу со словарем».

Потом поступила к автобиографии. Я написала коротко: родилась в поселке Чернобровка, закончила школу в 1990 году, после школы не работала, потом переехала в Москву, где работала продавцом на рынке. Сирота. Мать умерла, когда я была маленькой. Воспитывала меня бабушка.Больше писать было нечего, да и не хотелось врать лишний раз.

***

Я передала заполненные листы Любови Александровне. Она сначала просмотрела заявление, одобрительно кивнула, отложила в сторону. Потом взяла анкету, начала бегло просматривать.

— Так, так, так, — сказала она, водя пальцем по строчкам. — Проживание в Москве с... временной регистрации нет, временно без регистрации... Это надо будет оформить.

Дошла до графы «иностранные языки». Ее брови удивленно поднялись.

— Читаете и объясняетесь по-английски? — переспросила она. — Немецкий базовый? Это интересно.

Она посмотрела на меня поверх очков.

Любовь Александровна отложила анкету, откинулась на спинку стула.

— Well, — сказала она, переходя на английский, — let's see. What do you think about the weather today?

Я немного растерялась, но быстро взяла себя в руки.

— I think it's getting colder, — ответила я. — Autumn is coming. The leaves are falling. I like autumn, but it makes me feel a bit sad.

— Why sad? — спросила она.

— Because summer is over, — ответила я. — I always feel a little sad when summer ends. But autumn is beautiful too.

— And what do you do in your free time? — спросила она.

— I work a lot, — сказала я. — But when I have free time, I like to read books. And sometimes I go for a walk in the park.

— What books do you like?

— Different ones. Detektives, romance, sometimes poetry.

— Who is your favorite poet?

Я задумалась. Вспомнила, что учила в школе.

— Pushkin, — сказала я. — I like his poems about love.

That's "I loved you" maybe?

— Yes, — кивнула я. — "I loved you, love, it's too late, maybe..."

Любовь Александровна улыбнулась.

— "I loved you: love still, perhaps, in my soul, Has not completely died", — процитировала она. — Do you know the rest?

— Not all, — призналась я. — Only a few lines. ( ((давайте посмотрим. Что вы думаете о погоде сегодня? Я немного растерялась, но быстро взяла себя в руки. — Мне кажется, становится холоднее, — ответила я. — Приближается осень. Листья опадают. Я люблю осень, но мне немного грустно. — Почему грустно? — спросила она.

— Потому что лето закончилось, — ответила я. — Мне всегда немного грустно, когда заканчивается лето. Но осень тоже прекрасна. — А чем вы занимаетесь в свободное время? — спросила она. — Я много работаю, — сказала я. — Но когда у меня есть свободное время, я люблю читать книги. А иногда я хожу гулять в парк. — Какие книги вам нравятся? — Разные. Детективы, романтика, иногда поэзия. — Кто ваш любимый поэт? Я задумалась. Вспомнила, что учила в школе. — Пушкин, — сказала я. — Мне нравятся его стихи о любви. Может быть, это "Любил тебя..."? — Да, — кивнула я. — "Любил тебя. любовь еще быть может..."))) Любовь Александровна улыбнулась.

— Enough, — она кивнула и перешла на русский. — Неплохо. Произношение хорошее. Словарный запас большой, очень впечатляет.

Она еще раз посмотрела на анкету.

— Деревенская школа, говорите? И там такой уровень преподавания? — она покачала головой. — Удивительно.

Мне пришлось опять рассказывать про альтруистически настроенную старушку, военного переводчика, которая учила детей английскому по пластинкам и книгам, которые привозила из своих поездок.

— Ну надо же! — сказала Любовь Александровна, когда я закончила. — Вот вам и деревня.

Она взяла ручку, сделала пометку в анкете.

***

Потом она сняла трубку внутреннего телефона, набрала три цифры и заголосила:

— Наташа, ты еще тут? А-а, хорошо. Зайди-ка ко мне. Я тебе кое-кого хочу показать! Да, сейчас. Тебе понравится!

Через минуту или две в кабинет зашла женщина. На вид ей было лет тридцать пять, в клетчатой рубашке навыпуск, с расстегнутым верхним воротничком, и в синих джинсах. Короткие темные волосы, чуть взъерошенные. В руках она держала папку с бумагами.

— Вот, Ната, — сказала Любовь Александровна. — Проверь, как у этой девушки знание немецкого.

Наташа посмотрела на меня с интересом.

— Hallo, — сказала она. — Wie heißt du?

— Guten Tag, — ответила я, настраиваясь. — Ich heiße Lydia. Und dir?

— Ich bin Natasha. Wie alt bist du?

— Ich bin neunzehn Jahre alt.

— Woher kommst du?

— Ich komme aus Saratov. Aus der Oblast Saratov.

— Was machst du beruflich?

— Ich arbeite... früher habe ich auf dem Markt gearbeitet. Jetzt möchte ich hier als Sekretärin arbeiten.

Наташа прищурилась.

— Früher — это раньше? — уточнила она.

— Ja, — кивнула я. — Vorher. Vor einer Woche. Aber ich bin krank geworden, und sie haben mich entlassen.

— Mittlere Stufe, — сказала Наташа, переходя на русский. — Строит предложения просто, словарный запас маленький, но понимает вопросы и отвечает. Уровень школьной программы, четверочка. Не пятерка.

(((- Привет, - сказала она. - Как тебя зовут? - Добрый день— - ответила я, настраиваясь. — Меня зовут Лидия. А Вас? - Я Наташа. Сколько тебе лет? - Мне девятнадцать лет. - Откуда ты родом? - Я из Саратова. Из Саратовской области. - Чем ты зарабатываешь на жизнь? — Я работаю ... раньше я работала на рынке. Теперь я хочу работать здесь секретарем.

Наташа прищурилась. - Раньше - это раньше? — уточнила она. - Да— - кивнула я. неделю назад. Но я заболела, и они меня уволили. - Средний уровень, - сказала Наташа)))

— А это Ната, у нее второй язык немецкий, — пояснила Любовь Александровна. — Английский у нее на уровне выпускного курса.

Наташа улыбнулась.

Любовь Александровна смотрела на меня задумчиво.

— Ты вроде говорила, что у тебя недобор на первый курс? — спросила она Наталью. — Приходится брать из троечников? А тут — смотри, какой материал.

— И кстати, Лида, — посмотрела меня она. — А ты не хочешь у нас и учиться и работать?

— Как? — не поняла я.

— на вечернем отделении, — объяснила Любовь Александровна. — На нашем отделении: Техник гостиничного хозяйства со знанием иностранного языка. Ты уже тут будешь работать, и будешь учиться вечером , вот как Вероника.Три года и ты специалист.

Я молчала. Вступительные экзамены я могу сдать, но вот аттестата у меня не было.

— Подумайте, — сказала Любовь Александровна, не дожидаясь моего ответа. — Вероника сейчас покажет вам, что делать, дальше, в понедельник и вторник Вам выходить не нужно, меня в эти дни не будет. И Вам пока тоже смысла выходить нет. А вот со среды я жду Вас к 9:00 на рабочем месте. И принесите остальные документы и фотографии для личного дела.

Она протянула руку.

— Добро пожаловать в коллектив, Лида.

Я пожала ее руку.

Глава 46. Вероника

Я вышла из кабинета заведующей и оказалась в приемной, где меня ждала Вероника. Она сидела на краю стола, болтая ногами, и просматривала какой-то журнал, кажется, «Крестьянка», старый, зачитанный до дыр. Увидев меня, она отложила журнал и с надеждой посмотрела в мою сторону.

— Ну как? — спросила она, вскакивая со стола. — Взяла?

Я утвердительно кивнула, чувствуя, как на губах сама собой появляется улыбка.

— Взяла! — подтвердила я, и в голосе моем прозвучало что-то, чего я давно не слышала. Настоящая, живая, почти детская радость, которую я забыла за эти дни болезни, нищеты и отчаяния. Внутри разливалось тепло, будто я выпила горячего чаю после долгой прогулки по морозу.

— Ура! — воскликнула Вероника и сделала какой-то непонятный, но очень энергичный жест рукой, будто отбивала мяч в волейболе. — Поздравляю! Ну, давай, теперь надо тебя быстро ввести в курс дела. Галиночка Алексеевна говорила, что ты девка толковая. Дай-ка посмотрим, что ты поймешь.

Она подошла к своему столу, тому самому, который был завален бумагами, и хлопнула ладонью по стопке, от чего верхние листы взметнулись в воздух и плавно опустились на пол.

— Давай ты мне быстро поможешь все это разобрать, — сказала она. — А я тебя как раз посвящу в курс дела. Дел у нас не очень много, но разобраться нужно. Солнце еще высоко, управимся. А то я тут уже запуталась, честно говоря.

— Что я должна делать? — спросила я, уже засучивая рукава.

— Во-первых, — Вероника подошла к шкафу и открыла дверцу, за которой стояли стопки коробок, выбирай копирки.

— Копирки? — не поняла я, впервые столкнувшись с этим словом.

— Ну, синяя и черная бумага, — объяснила Вероника, доставая из шкафа две картонные коробки, из которых торчали разноцветные листы. — Копирка. Которая между листами кладется, чтобы копию сделать. Неужели в школе не пользовались?

— В школе мы все от руки писали, — ответила я, разглядывая тонкие листы.

— Значит, будешь учиться, — усмехнулась Вероника. — Какие совсем плохие, те клади вот в эту коробку, — она указала на одну, потрепанную, с оторванным углом, на которой кто-то фломастером написал «БРАК». — Какие получше, клади в этот ящик.

— А зачем? — спросила я, уже принимаясь за дело.

— Копирки из коробки можно давать студентам, — Вероника понизила голос. — Они их используют для курсовых и дипломов. Ты им поможешь, потом они тебе. Шоколадку принесут или что посущественнее : колбасы домашней, сальца. А хорошие копирки , для начальства, — она почти зашептала. — Для приказов, для расписаний. Чтобы текст четкий был, без дырок. Любовь Александровна не любит, когда бумаги некрасиво выглядят.

Я кивнула и принялась перебирать копирки. Синие, фиолетовые, черные, зеленые, целая радуга. Они пахли типографской краской и старой бумагой, чуть сладковато. Хорошие копирки были более плотными, с ярким, насыщенным цветом. Плохие были бледными, с дырочками и заломами, будто через них уже сто раз печатали. Я перебрала их все, разложила по двум коробкам.

— Молодец, — похвалила Вероника, заглядывая в коробки. — Быстро. У тебя рука легкая. Теперь следующее.

Она пододвинула ко мне стопку личных дел — толстых, в картонных обложках, перевязанных бечевкой крест-накрест.

— Смотри, — сказала она. — Это дела абитуриентов. Тех, кто уже завалил первый профильный экзамен. Английский.

— совсем завалил? — переспросила я.

— Ну, двойку получил. Или тройку, — Вероника вздохнула. — Приходят поступать, а английский — нулевой. Вообще ни о чем не думают, лишь бы куда, наверное, документы несут, на авось. Давай, смотри внимательно. Личные дела тех, у кого четыре и пять, ты кладешь в эту стопку, — она указала на левый угол стола. — У кого три, кладешь в эту, — правый угол. — А у кого двойки — в эту, — она кивнула на пол, где стояла картонная коробка с надписью «ДВОЕЧНИКИ».

— А что с ними потом будет? — спросила я, беря первое дело. На обложке карандашом была написана аккуратным почерком фамилия Авдеев.

— К тебе двоечники будут приходить, — объяснила Вероника, присаживаясь на стул. — Ты им будешь отдавать документы. Скажешь, что не прошли, приходите в следующем году. Забирайте. Постарайся побыстрее, они долго разговаривать любят. А вот троечники еще могут пройти, если будет недобор. Обычно недобор и бывает, поступающих маловато, мест много, преподаватели сами кого-то дотягивают. Тогда тебе нужно будет опять всё из этой стопки перебрать и выбрать тех, у кого лучший средний балл аттестата. И потом Любовь Александровна посмотрит. В общем, позже еще раз пересмотришь.

Я кивнула и начала перебирать дела. Фамилии, имена, отчества, фотографии. Юные лица выпускников школ. Кто-то из них станет студентом, кто-то — нет. Кто-то будет благодарить судьбу, кто-то проклинать. Себя я вспомнила, как сама когда-то сдавала ЕГЭ, как ждала результатов, как боялась, что не пройду. Здесь всё было по-другому, но чувства те же.

Вероника тем временем разбирала свои бумаги, откладывала в одну стопку черновики приказов, в другую неправильно заполненные заявления с помарками и исправлениями, в третью просто заметки, написанные от руки на клочках бумаги.

— Ничего не выбрасывай, — предупредила она, заметив мой вопросительный взгляд. — Это макулатура.

— Макулатура? — переспросила я, недоумевая.

— Ну, бумага на сдачу. И ты ее тоже можешь сдать. А это и талоны на книги, и денежка лишняя. Сама потом увидишь.

— Куда сдавать? — спросила я, пытаясь представить, где в техникуме может быть приемный пункт макулатуры.

— В подвал, — ответила Вероника, понижая голос. — Там приемный пункт. Раньше там кладовка была, теперь макулатуру принимают со всего района. За килограмм дают копейки, но если накопить, то набегает. Я за год себе на новый свитер накопила. Вот на этот, который на мне, его и купила.

Я посмотрела на ее длинный вязаный свитер. Красивый. Вязаный вручную, с косами и аранами, темно-синий, с узором по вороту. Он шел ей.

— Сама связала? — спросила я с восхищением.

— Нет, — засмеялась Вероника. — Что ты! Это сотрудница наша. Она вяжет хорошо, на заказ. Я ей нитки покупала, она мне вещь сделала . В общем, макулатура нам очень помогает.

Мы продолжали разбирать. Бумаги шуршали, папки перекладывались с места на место. Комната постепенно обретала порядок.

Когда с копирками и делами было покончено, Вероника показала мне папки, где хранились приказы. Толстые, картонная, с завязками и наклейкой «ПРИКАЗЫ. УЧЕБНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. 1991». «ПРИКАЗЫ. СТУДЕНТЫ. 1991».

— Смотри, — сказала она, открывая папку. — Вот тут все приказы за этот год. Каждый приказ имеет номер. Первые три цифры , это код кафедры, следующие три , порядковый номер. Поняла?

— Поняла, — сказала я, хотя поняла не сразу. Мне пришлось повторить вслух, чтобы запомнить.

— Вот тут лежат приказы из прошлых годов, — она указала на стоящие на полке папки в одинаковых обложках. — Смотри, как в них все написано, и делай так же. Не придумывай велосипед. Здесь всё уже придумали до нас.

Я кивнула. Взяла одну из папок, открыла. Аккуратные машинописные строчки, печати, подписи. Всё чинно, благородно, по-советски.

— Теперь вот тут, — она перешла к другому столу, — лежит утвержденное расписание на все группы и курсы.

Она взяла толстую папку, открыла ее. Листы, исписанные мелким почерком от руки и на машинке, таблицы, часы, аудитории, фамилии преподавателей.

— Ты должна его перепечатать на машинке, — сказала Вероника. — И вместе со списками поступивших повесить внизу. Я тебе покажу где. Там есть стенд, на нем обычно все объявления. Любовь Александровна любит, когда всё висит вовремя.

— Списки поступивших? — переспросила я.

— Ну да, — кивнула Вероника. — Тех, кого зачислят. Со второго сентября. Ты должна будешь их напечатать: фамилию, имя, группу. И повесить рядом с расписанием. И проверь, чтобы никого не пропустить. Студенты потом ругаются.

— А приказы? — спросила я.

— И потом тебе нужно будет напечатать приказ на расписание и на режим работы кафедры. Образцы есть в прошлогодних делах. Ничего сложного, — она махнула рукой. — Справишься.я вижу, что ты способная.

--- Мы разложили все по местам. Вероника показала мне шкафчик, стоящий в углу приемной.

— А это, — сказала она, открывая дверцу, — наше святое. Смотри и запоминай.

В шкафчике стояли кипятильник, пачка чая «Индийский слон» ,уже открытая, но почти полная, банка растворимого кофе с открученной крышкой, сахарница с кусочками сахара-рафинада, несколько кружек с надписями «Ярославская», «Москва-80», «III Всесоюзный съезд» и просто белые, с отбитыми краями. Тут же лежали пачки печенья, открытые и закрытые : «К чаю», «юбилейное».

— В твои обязанности, — наставительно сказала Вероника, — будет входить подавать по требованию чай и кофе начальству и гостям. Заварку, молоко, печенье надо забирать в столовой. Я тебе покажу где.

По требованию нужно приносить и в комнату отдыха преподавателей.

— А где комната отдыха? — спросила я, пытаясь запомнить всё сразу.

— На первом этаже. Рядом со столовой. Там диван, холодильник, кипятильники. Преподаватели отдыхают, чай пьют. Но ты туда не очень заглядывай, — Вероника понизила голос. — У них там свои разговоры, свой микроклимат.

Я кивнула.

Вероника посмотрела на свои часы, механические, на кожаном ремешке.

— Слушай, — сказала она. — Я тут последний день. И талоны на обеды у меня до конца месяца. Так что пойдем, я тебя угощу. А заодно покажу, где столовая и где брать продукты.

— А как же Любовь Александровна? — спросила я, оглядываясь на дверь кабинета.

— А она уже тоже скоро уйдет, — Вероника кивнула на закрытую дверь. — Пока мы дела разбирали, она свои дела закончила. У начальства других забот полно, им не до нас. У нее еще совещание сегодня.

Она подошла к кабинету заведующей, постучала на всякий случай.

— Любовь Александровна, — позвала она. — Можно?

— Входите, — донеслось изнутри — голос был задумчивый, будто она уже мысленно была на совещании.

Вероника открыла дверь.

— Любовь Александровна, — сказала она, заглядывая в кабинет. — Мы с делами закончили. Всё разобрали, разложили. Теперь порядок.

Заведующая вышла из-за стола, подошла к приемной, осмотрела столы, папки, шкафы. Обошла всё, как генерал на плацу, заглянула в ящики, поправила пару папок, которые показались ей криво стоящими.

— Хорошо, — сказала она наконец, и в голосе ее послышалось удовлетворение. — Приемлемо. Лида, в понедельник жду вас к девяти. Будем оформлять пропуск и знакомиться с преподавателями. Приходите пораньше, чтобы везде успеть.

— Хорошо, — сказала я, мысленно перекрестившись.

— И, Вероника, — добавила заведующая, надевая очки и беря со стола папку. — Покажете Лиде общежитие. В вашей комнате теперь она будет жить. Договоритесь с комендантом, чтобы ключи отдали. Комендант там женщина строгая, но если не наглеть, то поладить можно.

— Хорошо, — ответила Вероника.

Мы вышли.

Столовая находилась на первом этаже, в глубине коридора, за поворотом. Вероника шла быстро, я едва поспевала за ней. Она всё время что-то говорила, жестикулировала, показывала.

— Молоко надо брать каждый день, — тараторила она на ходу. — Заведующая любит свежее. Это очень удобно, потому что остатки она не забирает, и если не наглеть, то можно не покупать себе чай и кофе вообще.

— А печенье? — спросила я.

— И печенье тоже, —с улыбкой кивнула Вероника. — Иногда остаётся . Иногда конфеты. Но это уже если повезет. Ты поначалу не наглей, присмотрись. А когда привыкнешь, будешь знать, когда и что можно взять. Тут надо чувствовать, а не по инструкции.

— А студенты? — спросила я, вспоминая слова Вероники про картошку и сало.

— А вот сейчас, — Вероника сделала большие глаза и оглянулась по сторонам, — поедут наши иногородние. Часто привозят с собой картошечки, соленья, сало. У кого бабушка в деревне, у кого мама. И они делятся. Потому что в столовой одно, а домашнее, другое. Совсем другое.

— И мне тоже принесут? — спросила я, чувствуя, как во рту появляется слюна при мысли о домашнем сале.

— Если будешь хорошей, — засмеялась Вероника. — Если будешь помогать с копирками, с заявлениями, с расписаниями и с зачетками в сессию. Студенты быстро вычисляют, с кем можно дружить, а с кем нет.

Мы подошли к стеклянной двери с табличкой «Столовая».

---Внутри пахло едой : супом, котлетами, жареным луком и чем-то сладким, может быть, компотом. Столовая была небольшой, но чистой. Белые стены, клеенчатые скатерти на столах в мелкий цветочек, металлические подносы у раздачи. За столами сидели несколько человек, в основном женщины, в халатах или деловых костюмах. Ели молча, сосредоточенно, не разговаривая.

Вероника подошла к окошку, протянула свои талоны.

— Дайте, пожалуйста, два обеда, — сказала она, заглядывая в окошко. — Я сегодня последний день. Угощаю новую сотрудницу.

— Какую? — спросила женщина за раздачей, вытирая руки о передник. Это была полная женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой по белой косынкой и быстрыми, привычными движениями.

— Вот эту, — Вероника кивнула на меня. — Лида. Теперь будет вместо меня сидеть.

Женщина посмотрела на меня, кивнула, оглядела с ног до головы.

— Ну, здравствуй, Лида, — сказала она с легкой улыбкой. — Я Надежда Петровна. Будешь к нам ходить без гонора, не пропадешь. У нас тут все свои. А если что надо, то обращайся.

Я протянула свой талон, маленький прямоугольный листочек, на котором была синяя печать и напечатано на машинке: «Август. Обед». Талон был хрустящим, почти новым.

Надежда Петровна взяла талон, внимательно посмотрела на него, кивнула и бросила талон к коробку, что стояла рядом с кассой .

— Она добрая, — шепнула Вероника, когда мы ставили на поднос еду. — Но строгая. Если что не так, то может и наорать. Ты с ней вежливо, и она с тобой вежливо.

— Поняла, — сказала я.

На подносе у меня ужестояла тарелка с супом, большая, глубокая, белая с синей каемкой и надписью «Ярославская». Суп был куриным, с лапшой, с зеленью, плавающей на поверхности. Пар поднимался над тарелкой, пахло домашним, уютным, как у бабушки в деревне. Рядом была тарелка поменьше, такая же белая, с макаронами и котлетой. Макароны были сварены хорошо, не разваренные, с маслом, блестящие, переплетенные, как змеи. Котлета большая, круглая, румяная, с хрустящей корочкой, от которой шел аромат жареного мяса. И стакан розового компота с яблоками на дне.

Я сглотнула. Порции были огромными. Я, привыкшая питаться скромно, чай с хлебом, макароны без ничего, иногда тушенка, гречка, не ожидала такого. В глазах потемнело от изобилия.

Я сначала съела суп. Суп был наваристым, с крупными кусками курицы, с морковкой и луком, с лапшой, которая таяла во рту. Я съела его до дна с хлебом, который взяла с общего стола. Наелась до отвала. Смотрела на макароны с котлетой и не понимала, как в меня это влезет.

Вероника, заметив мой взгляд, засмеялась.

— Объелась? — спросила она. — Не бойся. У меня для таких случаев есть кое-что.

Она наклонилась, достала из сумки стеклянную баночку, с прозрачной крышкой.

— Вот, — сказала она, показывая. — Сейчас я тебе схожу, попрошу Надежду Петровну. У нее должны быть.

Она встала и пошла в проем , за прилавком.

— Надежда Петровна, — услышала я ее голос из-за раздачи. — У нас тут новая девушка, Лида обед не может доесть. У вас не найдется баночки? Для таких случаев?

— Для хорошего человека, найдется, — ответила Надежда Петровна.

Она вышла из-за прилавка, держа в руках литровую банку с прозрачной зеленой крышкой. Совсем новую, без царапин.

— Держи, — сказала она, протягивая баночку мне. — Только с возвратом. И не потеряй.

— Спасибо, — сказала я, благоговейно принимая баночку.

— Не за что, — ответила Надежда Петровна и ушла за прилавок.

Я переложила макароны с котлетой. Плотно закрыла крышку.

— ну вот и ужин есть, — ответила Вероника, заканчивая свой обед. — Главное, не забывай возвращать. Надежда Петровна все помнит.

— А не ругаются? — спросила я.

— Не , — ответила Вероника. — Мы на свои талоны едим. Что не съели , этонаше право. Главное не наглей и не воруй. И возвращай баночки.

Я спрятала баночку в свою сумку.

Мы вышли из столовой. В животе было тепло и сытно, впервые за много дней.

После обеда Вероника позвала меня посмотреть общежитие и комнату. Время было половина второго. Солнце стояло высоко, и на улице было еще тепло, несмотря на приближающуюся осень. Листья на деревьях уже желтели, но еще не опали, и воздух был прозрачным, почти сладким.

— Пошли, — сказала она, выходя из дверей техникума. — Тут недалеко. Минут десять пешком. Успеем до того, как комендант на обед уйдет.

Глава 47. Ключи от новой жизни

Немного поплутав минут десять по дворам и перейдя два раза дорогу, мы наконец подошли к зданию, про которое сразу можно было сказать: это общежитие. Оно не выглядело как обычный жилой дом. Из красного кирпича, без балконов, с маленькими, узкими окнами, оно стояло в глубине двора, окруженное чахлыми березами, листья на которых уже начали желтеть и опадать. Фасад был каким-то обшарпанным, в некоторых местах кирпич выкрошился, и виднелась черная пустота. Железные двери, крашенные зеленой краской, еле открылась под нишам напором, грозя сразу же, с грохотом закрыться. Проскакивая в узкий проем, я успела прочесть надпись на табличке: «Общежитие № 3». Надпись была старой, выцветшей, некоторые буквы стерлись.

По пути Вероника рассказывала, не умолкая ни на минуту.

— Мы делим общежитие с другим техникумом, — говорила она, ловко обходя лужи и придерживая сумку, которая сползала с плеча. — С гидромелиоративным. Они ниже этажами. Гидромелиораторы, это те, кто мелиорацию изучает, осушает болота, орошает пустыни. Серьезное дело.

Она усмехнулась, и в ее улыбке было что-то озорное.

— Там, — она понизила голос до заговорщического шепота, — очень много парней. Человек пятьдесят, наверное. И все как на подбор, здоровые, крепкие,. Наши девочки, знаешь, как раз и гуляют с парнями из мелиоративного. Там и дискотеки свои, и походы в кино, и в парк гулять. А летом вместе на картошку ездят. Нашим девочкам вообще лафа, те парни в основном деревенские, они и за себя и за них картошку тут убирают.

— А у тебя есть парень? — вдруг спросила Вероника, с любопытством глядя на меня.

Я немного растерялась, но ответила честно.

— Нет, — сказала я. — Некогда было. Работа, заботы, теперь вот новая работа.

— Ну вот, — она хлопнула меня по плечу своей маленькой, но крепкой ладонью, — присмотрись. Может, и тебе повезет. Парни там есть очень видные, спортивные. Гидромелиорация, это же серьезно, техническая специальность. И после учебы работа гарантирована.

— А ты сама? — спросила я. — Ты же не из техникума парня нашла?

Вероника мечтательно закатила глаза, и лицо ее стало каким-то далеким, будто она увидела что-то, что было видно только ей.

— Володя мой не из техникума, — сказала она. — Он в институте учится, на военного инженера. Это мне просто крупно повезло. Мы в поезде познакомились, ехали из одного города. Три года уже вместе. Но тебе тоже может повезти. Главное, не сидеть сложа руки.

Я не стала спорить. Ей виднее.

Мы прошли вторые двери предбанника и оказались в просторном холле. Пахло чем-то неуловимо общежитским, дешевыми духами, вареной картошкой, стиральным порошком, табаком. Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет, в некоторых местах краска вздулась и висела пузырями, а в некоторых облупилась полностью, обнажая серую штукатурку. Под ногами был каменный пол, вытертый до блеска тысячами ног. Кое-где виднелись трещины, в которые натекала грязная вода.

Комендантша сидела в своей комнате, маленькой, заставленной шкафами, с большим витражным окном в коридор, затянутым металлической сеткой. На столе у нее стоял телефон, лежала стопка журналов, пепельница, полная окурков. Вероника постучала и открыла дверь.

— Вера Ивановна, — сказала она, заглядывая. — Я к вам.

Комендантша оказалась тощей старушкой с живыми, пронырливыми глазками, которые, казалось, видели всё, что происходит в общежитии, и даже то, чего не происходит, но должно произойти. Она сидела за столом, вязала носок и спицы мелькали в ее руках с удивительной скоростью. Рядом лежал клубок серой шерсти.

— А, Вероника, — сказала она, не отрываясь от вязания. — Что, съезжаешь?

— Съезжаю, — кивнула Вероника. — Замуж выхожу. Вот, девушку новую привела. Лида. Она будет вместо меня жить.

Вера Ивановна подняла на меня глаза. Осмотрела с головы до ног, цепко и быстро, как опытный таможенник, проверяющий багаж.

— Лида, — повторила она. — Откуда?

— Из Саратова, — ответила я.

— Саратов, — протянула она. — Далеко. Прописка есть?

— Пока нет, — сказала я. — Но Любовь Александровна обещала помочь с регистрацией.

— Любовь Александровна, — Вера Ивановна кивнула, и на ее губах появилось подобие улыбки. — Это хорошо. Она слово держит. Не то что некоторые.Она снова опустила глаза к вязанию. Спицы застучали быстрее.

— Вероника, — сказала она. — Когда съедешь, ключ оставишь у меня. Новенькая придет и заберет.

— Хорошо, — сказала Вероника.

— И документы пусть готовит, — добавила комендантша. — Прописку временную оформлять же нужно. Без прописки в Москве сейчас никак.

Я кивнула.

Мы вышли.

***

Вероника объяснила, что мелиораторы занимают первый, второй и третий этажи, а их техникум — четвертый и пятый. Мы поднялись на четвертый этаж. Лестница была узкой, с выщербленными ступенями, покрытыми серой краской, которая местами стерлась до бетона. Перила, металлические, холодные, кое-где подкрашенные синей масляной краской.

На этаже я увидела длинный коридор, который расходился в обе стороны: направо и налево. Коридор был узким, с низким потолком, на котором висели длинные люминесцентные лампы. Стены были выкрашены в бледно-желтый цвет, в некоторых местах краска отходила вместе со штукатуркой. Полы были дощатые, скрипучие. На них кое-где лежали половики.

Сразу после лестничной площадки шел кухонный блок, большая комната с мойками и плитами, с окном, выходящим во двор. На кухне пахло бульоном и жареным луком. Кое где в раковинах стояла грязная посуда. На подоконнике примостились несколько горшков с геранью.

Рядом располагались туалеты и душевые. Над дверями красовались таблички «М» и «Ж», вырезанные из фанеры и прибитые гвоздями. Из-за одной из дверей доносился шум воды.

— Нам сюда, — сказала Вероника.

Она остановилась у двери, обитой черным дерматином. В дерматине были прорехи, виднелась вата. Вероника достала из кармана длинный ключ, старый, потемневший, с круглой головкой.

— Проходи, — сказала она, открывая дверь. И тут же стала оправдываться: — Ну, это конечно не хоромы, но жить вполне можно. Главное, что свое, отдельное.Это раньше была комната преподавателя, на каждом этаже по две такие. А теперь все получили свои квартиры, и в этих комнатах селят просто сотрудников техникума. Вон в соседнем коридоре живет в такой же Олька, она их бухгалтерии, тоже учится и работает.

Я осторожно зашла следом за Вероникой и оказалась в маленьком предбаннике. узком, как пенал, пространстве, отгороженном от коридора стеной. Слева был встроенный шкаф, старый, но еще крепкий, с выдвижными ящиками внизу. Напротив оказалась еще одна дверь, узенькая, оклеенная обоями , и поэтому едва заметная.

— Это санузел, — сказала Вероника, открывая дверь.

Я заглянула. Внутри было крошечно, но чисто: маленькая ванна, покрытая эмалью, которая местами облупилась, открывая темный чугун, стояла так тесно, что казалось, она вплотную прилепилась к унитазу. Унитаз был старым, с деревянным сиденьем, покрашенным белой краской. Между ванной и унитазом едва можно было протиснуться. На двери висело маленькое зеркало в металлической рамке, мутноватое, но целое. На полочке лежал кусок мыла и стояла зубная щетка в стакане.

Но увиденное привело меня в неописуемый восторг.

Всю жизнь, то есть в той жизни, которая была у меня здесь, в 1991 году, я мечтала о своем туалете, о своей ванной. У бабы Мани удобства были общие, на всех, и всегда кто-то был внутри. А здесь свое. Маленькое, тесное, но свое. Я могла встать утром, включить воду и никого не ждать. И наконец-то я смогу принять ванну.

— Нравится? — усмехнулась Вероника, видя мое лицо.

— Очень, — выдохнула я.

Мы вернулись в предбанник. Рядом с дверью в санузел примостилась тумбочка, низкая, деревянная, с выдвижными ящиками, с круглой ручкой-кнопкой. На ней стояла сушилка для посуды, металлическая, советская, с никелированными прутьями, которые уже потемнели от времени. В сушилке стояли тарелки: две, синие, с каемкой. Рядом электрическая плита. Переносная, на одну конфорку.

— Это всё мое, — сказала Вероника. — Я себе тут почти все купила сама.

Комната оказалась небольшой, но очень уютной. Главным в ней было окно, высокое, узкое, но выходящее на солнечную сторону. Свет заливал комнату, играл на стенах, оклеенных голубыми обоями с маленькими белыми цветочками.

В комнате стоял диван, самый обыкновенный.Я вспомнила, что такие раньше называли -- книжка. Но он был цел, и выглядел новым. На диване лежал тонкий матрац, застеленный простыней в синий цветочек. Подушка в наволочке с вышивкой крестиком. Вероника взяла подушку, погладила.

— Это мое, — сказала она. — Я отсюда, наверное, всё заберу. Кроме мебели. Мебель я покупала сама, и вообще сегодня пойду по этажам, буду все продавать.

Рядом с диваном стоял письменный стол, большой, тяжелый. На столе настольная лампа с зеленым абажуром и несколько книг, аккуратной стопкой. На стенах висели полки, забитые книгами, папками, журналами.

Я осмотрела всё. Диван, стол, журнальный столик, тумбочка. Четыре предмета. И всё. Больше ничего. Ни телевизора, ни радио, ни ковра на стене,ничего, что было у бабы Мани. Но после квартиры бабы Мани, где я спала на кровати с панцирной сеткой, которая впивалась в спину, где я делила комнату с Ирой, где не было своего угла, где я не могла даже включать свет, когда хотела, потому что Ира спала, эта обстановка показалась мне роскошной. Своя комната. Свой санузел. Свой стол. Свое окно.

— И сколько за всё это? — спросила я, уже понимая, что торг будет серьезным.

— За что? — не поняла Вероника.

— За мебель. Ты же ее продаешь, так никуда ходить и не надо, все мне и продай.

— Ах, это, — Вероника замялась, опустила глаза. — За диван и столик и плитку я хотела бы получить... пятьдесят рублей.

— Пятьдесят? — переспросила я, стараясь не выдать своего волнения.

— Ну, — Вероника виновато улыбнулась, теребя край свитера. — Они же почти новые. И диван раскладывается. Хочешь спать как королева, можешь его разложить.

У меня в кармане так и остались лежать деньги, которые мне заплатила Марьям. Тридцать пять рублей. И еще десять у меня было, это я отложила с зарплаты в казино, на всякий случай, в надежный карман. В сумме сорок пять рублей.

Вспомнив свои навыки, приобретенные на рынке, где я научилась торговаться с покупателями, где каждый день убеждала людей, что сумка стоит именно столько, сколько я говорю, я поджала губы и сделала вид, что раздумываю.

— Тридцать пять, — сказала я. — Это еще очень много за вещи , бывшие в употреблении.

— Но тут же три очень нужных вещи, — возразила Вероника, и ее голос стал жалобным.

— Тридцать пять, — повторила я твердо, глядя ей прямо в глаза. — Не факт, что кто- то другой захочет таскать этот диван и столик, стипендия еще не скоро, а я тебе сразу даю все деньги.

Вероника вздохнула, посмотрела на диван, на столик, на меня. Потом перевела взгляд на свои вещи, которые лежали в углу.

— Сорок, — сказала она, помолчав.

— Сорок, — повторила я задумчиво. — А можно посмотреть, как диван раскладывается?

— Можно, — Вероника подошла, ловким движением вытащила из-под дивана металлическую конструкцию, потянула на себя. Диван разложился в довольно широкую кровать, на полметра шире, чем койка у бабы Мани.

— Видишь? — с гордостью сказала Вероника. — И место для белья, и кровать. И матрац достаточно толстый, не продавится.

— Тридцать пять, — повторила я, но уже не так уверенно.

— Лида, — засмеялась Вероника. — Ты торгуешься, как на базаре. Прямо артистка.

— Так я и работала на базаре, — ответила я. — Научилась.

Вероника покачала головой, но в глазах ее не было злости.

— Сорок пять. Тридцать пять, это слишком мало. Диван намного дороже стоит.

— Давай уж сорок, чтобы никому не было обидно, — сказала я твердо.

— Ну, хорошо, — сдалась Вероника. — Сорок. Это последняя цена. Меньше не могу.

Я сделала вид, что раздумываю еще немного, потом вздохнула.

— ладно, — согласилась я.

Мы ударили по рукам.

Я протянула ей сорок рублей, почти все, что у меня было, оставив только пять рублей на проезд вечером с казино. Вероника пересчитала деньги , сначала медленно, потом еще раз, быстрее и удовлетворенно кивнула.

— Только вещи я заберу, — сказала она. — Подушки, одеяла, посуду. Это я уже пообещала отдать. А мебель твоя.

— Забирай, — сказала я.

Вероника куда- то убежала, и я осталась в комнате одна, прошлась по ней, потрогала стены, холодные, шершавые, подошла к окну, посмотрела во двор, там было тихо, только воробьи чирикали, купаясь в луже, да какая-то женщина выгуливала собаку. Я подошла к дивану, села. Пружины скрипнули, но не провалились. Провела рукой по обивке — ситцевой, в мелкую клеточку. Потрогала столик, шершавый, деревянный, но прочный. Это был мой первый самостоятельный шаг в этой жизни. Своя комната. Свои вещи.

Вероника забежала еще раз, забрала свои пожитки: подушки, одеяла, полотенца, посуду и опять убежала.

— С понедельника заселяйся, — сказала она. — Я к тому времени уже съеду. Ключ оставлю у комендантши.

— Спасибо, — сказала я.

— И удачи тебе, — сказала Вероника. — С новым жильем.

До квартиры бабы Мани я шла пешком. Город жил своей обычной жизнью, люди спешили по делам, гремели трамваи, пахло бензином и жареными пирожками. Идти было минут двадцать пять. Я смотрела на знакомые улицы, на дома, на деревья, начинающие желтеть, и думала о своем. О том, что у меня теперь есть комната. Что у меня есть работа. Что жизнь, кажется, налаживается.

Иры еще не было. Баба Маня возилась в своей комнате, я слышала, как она что-то перекладывала, двигала, гремела, наверное, готовилась к будущей семейной жизни. Освобождала место для Филиппа Абрамовича. Я не стала ей мешать. Мне не хотелось с ней разговаривать, не хотелось отвечать на вопросы. Я поужинала макаронами с котлетой из баночки, оделась потеплее, вечера становились холодными, положила форменную одежду в сумку и вышла.

На остановке я подождала Марину. Она всегда подъезжала на какой-нибудь попутке: на «Жигулях», «Москвичах», иногда на «Волге», и мы вместе ехали в казино. Сегодня подъехали «Жигули», бледно-бежевые, с треснутым лобовым стеклом и пятнами ржавчины на капоте.

Марина, как всегда, сидела на переднем сиденье.

— Ну, рассказывай, — сказала она, когда я села на заднее. — Как все прошло?

Я рассказала. Про Любовь Александровну, про Веронику, про комнату. Про свою будущую работу. Про диван, который сторговала.

— Молодец, — похвалила Марина. — Не продешевила. Повезло, что еще и учиться позвали?

— Ага, — сказала я. — На вечернее отделение. Техник гостиничного хозяйства.

— Так это же здорово! — воскликнула Марина. — Диплом получишь, работу хорошую найдешь. Не как сейчас, по рынкам да казино.

— Наверно, не пойду учиться, — сказала я с сожалением.

— А это еще почему? — грозно спросила Марина, поворачиваясь ко мне всем телом.

— Аттестата у меня нет, — ответила я, чувствуя, как краснею. — Школу я... — я запнулась. Я не знала, как с этим обстояло дело у настоящей Лидии. Закончила ли она школу? Скорее всего, да. Но вот восемь или десять лет она закончила, я не знала.

— Ну так что? — сказала Марина. — Ты закончила школу или нет?

Я кивнула.

— Аттестат есть?

Я промолчала.

— Ну, ты чего молчишь? — не унималась Марина. — Есть аттестат или нет?

— Должен быть, — выдохнула я. — Не знаю. Я его не видела. Я... я из Саратова уехала, документы остались там.

— Так чего ты ждешь? — воскликнула Марина, и глаза ее загорелись азартом. — Едь быстро в свой Саратов и забери аттестат! Живо!

— В Саратов? — не поняла я.

— В Саратов! — подтвердила Марина. — Вот сейчас отработаешь смену, и с утра дуй на вокзал. Если поторопишься, то к среде как раз обернешься. Туда-обратно, дня три или четыре, не больше.

Глава 48. Билет до Саратова

Я взволнованно смотрела на Марину. О том, чтобы съездить за документами на родину настоящей Лидии мне никогда не приходило в голову. — С утра? — переспросила я, пытаясь осознать.

— С утра! — твердо сказала Марина. — Не откладывай на потом. Чего терять-то? в поезде и отоспишься! Съездишь, заберешь документы, вернешься, и поступай. И работать будешь, и учиться. С дипломом легче.

Водитель молча слушал наш разговор, изредка поправляя зеркало заднего вида.

— В Саратов, говорите, — сказал он, не оборачиваясь. — по утрам поезд ходит хороший, Ташкентский, я часто на него родню отвожу, Оренбургские мы. С утра сядешь, и в аккурат под утро приедешь. День отоспишься, в понедельник вечером обратно. Как раз к среде. Билеты у них всегда есть, особенно, когда кассирше пятерик или лучше десюлик подсунешь, могут и купе даже дать.

Я смотрела на Марину, на водителя, и думала. А почему бы и нет? В самом деле. Почему бы не съездить в Саратов? Что мне там? Ничего. Ни дома, ни родственников, ни друзей. Но аттестат должен быть где-то. Может, в доме у бабушки Лидии или там, где в паспорте стоит прописка? Я не знала.

— Марин, — сказала я. — А если аттестат потерялся?

— Найдешь, — уверенно сказала Марина. — Документы не теряются. Где-то они есть. Их хранят, как зеницу ока. А если и не найдешь, не беда. На крайний случай в школе копию сделаешь. Всегда можно восстановить.

— Как восстановить? — спросила я.

— В школе, где училась. Попросишь повторно выдать, что закончила. В приемную комиссию принесешь, они примут. Не в первый раз.

Я замолчала. Мысли крутились в голове.

Саратов. Аттестат. Дорога.

Это был шанс.

— Я поеду, — сказала я, и, произнеся эти слова, почувствовала, как внутри что-то отпустило.

— Вот и правильно, — кивнула Марина. — Умница.

Мы подъехали к казино. Я вышла из машины, ветер подул мне прямо в лицо. Красные двери ждали меня.

Я шла и думала о Саратове.

***

В казино в ту ночь было много народу. В пятницу всегда был аншлаг. Игроки за рулеткой, за блэкджеком, за покерными столами. Официантки сновали между ними, разнося напитки, убирая бокалы. Гул голосов стоял такой, что я с трудом слышала свои мысли. Но я работала на автомате, разносила, убирала, улыбалась, а в голове крутилось одно: если Сергей меня отпустит, я точно поеду. Если нет, значит, не судьба.

Я решила подойти к нему уже в полночь, когда в зале стало чуть тише. Сергей стоял у выхода, сложив руки на груди, и наблюдал за залом. Он всегда был там, где нужно, незаметный, но вездесущий, как тень. — Сергей, — сказала я, подходя. — Можно вас на минуту? Он повернулся ко мне. Взгляд был спокойным, но внимательным. — Что случилось, Анжелика? — Мне нужно срочно съездить домой, — сказала я. — В Саратов. До среды. По личным делам. Он нахмурился, и я уже подумала, что всё, ничего не выйдет. Но он молчал, и я ждала. — Ксюша из соседней смены на следующей неделе тоже просится в отгулы, — сказал он наконец. — Если я тебя отпущу, ты должна будешь две смены отработать за неё. — Я согласна, — быстро сказала я. — Подойдем к календарю, — сказал он. Мы подошли к стене на кухне, где висел большой настенный календарь с отмеченными сменами. Сергей взял ручку, начал считать. — Значит, так, — сказал он. — В первых числах сентября три дня подряд ты должна будешь отработать. Или два дня по двенадцать часов. Что выбираешь? — Два дня по двенадцать часов, — ответила я не задумываясь. Двенадцать часов, это долго, но три дня подряд, еще хуже. — Хорошо, — кивнул Сергей. — Записал. Вернешься, позвонишь, скажешь, когда выходишь. — Спасибо, — сказала я. Он махнул рукой и отошел. Я выдохнула. Всё решилось. Теперь нужно было думать о другом. ***

Благо, Вероника предупредила меня, что начальница очень редко задерживается дольше, чем до половины третьего. После у нее либо поездки, либо пары, поэтому, как намекнула Вероника, я могу быть свободна уже в три. Но лучше сидеть до пяти, так, для порядка. Но если очень нужно... в общем, я решила рискнуть.

Всё было решено. Но меня беспокоило еще и другое. — Марин, — сказала я, когда мы грузили посуду после смены. — А вдруг баба Маня решит, что я пропала, и выбросит мои вещи? Я же уплатила ей до первого сентября. Ира тоже. — Не выбросит, — уверенно сказала Марина. — Я позвоню ей завтра утром и скажу, что ты срочно уехала к себе домой, в Саратов. И напомню, что уплачено до первого сентября. И раз уплачено, то вещи там и остаются. Она бабка строгая, но боязливая. Не тронет. — А Ира? — Ире тоже все передам. Я кивнула. Ира поймет. ***

До конца смены я работала как заведенная. Мысли крутились в голове: билеты, дорога, Саратов, аттестат. Я переживала, что билетов может не быть, или что пожилой таксист напутал и поезд идет в другое время или с другого вокзала.

— Марин, — спросила я, когда мы выходили из казино. — А если билетов не будет?

— Не слышала такого ни разу, — ответила Марина. — Отсутствие билетов отлично лечится денежкой в паспорте. ВСе знакомые мои всегда так делают. — А если не получится? — Получится, — твердо сказала Марина. — Ты девочка бойкая. Не пропадешь. Я улыбнулась. ***

Когда после смены мы вышли на улицу,было уже половина пятого утра. Небо на востоке начинало светлеть, и первые лучи солнца золотили крыши домов.— Лида, погоди, — сказала Марина, останавливаясь.

Она порылась в сумке и достала что-то, завернутое в фольгу. — Вот, — сказала она, протягивая мне сверток. — Девчонки передали. Бутерброды с сыром и сырокопченой колбасой. Чтобы в дороге не голодала. Я взяла сверток. Фольга блестела в свете фонаря. — Спасибо, — сказала я удивленно. — Передай девчонкам, что я очень тронута. — И еще, — Марина сунула мне в сумку плоскую бутылочку из-под коньяка. — Чай. Настоящий, черный. Я сама заварила перед выходом. Пей, на здоровье. — Марин, ты... — Не благодари, — перебила она меня. — Поезжай уже. И возвращайся скорее. Мы поймали попутку. Я села на переднее сиденье, прижала к себе сумку. Марина махнула мне рукой, и машина тронулась. ***

На мне были теплые и удобные джинсы , футболка под свитером и джинсовка. В сумке лежала нехитрая провизия, зонт, паспорт и двести тридцать пять рублей. Сегодня я за смену заработала тридцать пять рублей, и двести рублей это то, что я успела скопить, я теперь их носила с собой, полагая, что у меня они теперь будет в большей безопасности, чем в квартире бабы Мани. Водитель, пожилой мужчина на стареньком «Москвиче» оказался разговорчивым.

— На вокзал? — спросил он, когда я села.

— Да, на Павелецкий, — ответила я.

— К поезду? — Он включил поворотник, выруливая на главную.

— В Саратов еду.

— Дела?

— Дела, — уклончиво ответила я.

Он не стал расспрашивать. ***

В пять часов утра я входила на Павелецкий вокзал.

Здание было старым, с высокими потолками и лампами, которые почему-то не горели не все. Внутри пахло пылью, потом и еще чем-то неуловимо дорожным, усталостью, наверное. Люди сидели на скамейках, дремали, читали газеты. Носильщики катили тележки с багажом.

Кассы дальнего следования были открыты не все. Я подошла к одной из двух открытых касс и встала в очередь. В такое время здесь стояло всего три человека. Мужчина с огромным рюкзаком, женщина с чемоданом и старушка с баулом, перекинутым через плечо. Я подождала буквально десять минут, когда настала моя очередь. Я подошла к окошку, замирая сердцем. На меня взглянула женщина средних лет с воспаленными глазами. У нее было усталое, недовольное лицо, и, судя по всему, она очень устала на этой работе. — Куда тебе? — спросила она. — Мне нужно до Саратова на сегодня, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мест нет, — отрезала она, уже протягивая руку к занавеске, чтобы закрыть окошко. Я не растерялась. Достала из кармана десять рублей, красненькую бумажку и показала ей. — А если поискать? — спросила я. Женщина посмотрела на бумажку, потом на меня. Ее усталые глаза чуть оживились. — Ну хорошо, — сказала она тихо. — Давай сюда. Я положила купюру на гладкую поверхность и осторожно подвинула ее к кассирше. — Мне до Саратова нужно уехать, — сбивчиво проговорила я. — Прямо сейчас. Прямо срочно. Тетка открыла мой паспорт, ловко вытянула ассигнацию,так, что никто не увидел, и потом взглянула на меня еще более доброжелательным взглядом. — Стряслось там у тебя что? — спросила она с какой-то ноткой сочувствия.

Я быстро закивала. — Да, и мне нужно! Прямо срочно! — Только купе есть, — сказала она. — Если подешевле, то плацкарт есть, но отправление в одиннадцать двадцать. — А купе во сколько? — спросила я. — Да вот скоро, в шесть ноль пять. — Она глянула на часы, висящие на стене. — Прибытие в три часа пятнадцать минут утра.

— Давайте купе, — выдохнула я. Чем раньше, тем лучше.

— Двадцать два рубля, — сказала женщина. — Белье отдельно.

Я кивнула. Достала деньги, отсчитала ровно двадцать два рубля, две десятки и два рубля. Женщина быстро заклацала пальцами по печатной машинке, печатая мне билет.Машинка была старая, тяжёлая, с круглыми клавишами. Она выдернула билет, проверила, всё ли пропечаталось. — Вот, — сказала она, протягивая билет. — Беги. Наверное, уже подали на посадку. Я схватила билет, поблагодарила женщину и побежала.

***

Поезд оказался дальним, водитель не напутал, он действительно шел в Ташкент. Вагоны были старыми, зелеными, с надписями, нанесенными белой краской. Народу было очень много. На перроне толпились люди с сумками, узлами, чемоданами. Носильщики катили до верху наполненные тележки, перекрикиваясь.

Я нашла свой поезд, показала билет проводнице. Проводница, пожилая женщина с усталым лицом, кивнула и пропустила меня.

Когда я пробиралась через плацкартный вагон, я поразилась обилию народа. Тут были и пропахшие потом таджики, которые сидели на нижних полках по двое-трое, и кормящие матери, которые кормили детей, не стесняясь других пассажиров. Кто-то спал, кто-то ел, кто-то играл в карты. В проходах стояли люди и переговаривались. Был слышен многоголосый гул: русский, таджикский, узбекский, какой-то еще, незнакомый.

В купейном вагоне стало сразу легче дышать. Народу здесь было меньше, проходы шире, а двери купе отгораживали от остальных. Я нашла свое купе, толкнула дверь. В купе сидели трое.

На нижней полке слева благообразный мужчина таджикской национальности. На вид лет пятьдесят, в очках с тонкой оправой, в светлой рубашке с коротким рукавом. Пиджак его висел на крючке, темно-синий, дорогой. Он читал книгу , толстый том, в твердой обложке. На соседней нижней полке, напротив него, сидели мама и дочка. Женщине было лет сорок, не больше. Полная, с короткой стрижкой, в цветастом платье. Она была говорливая, жестикулировала, все время что-то рассказывала. Рядом с ней сидела девушка, наверное моя ровесница. Худенькая, светловолосая, с большими карими глазами. На ней были джинсы и простой свитер. Она молчала и смотрела в окно. Моя полка была верхняя, справа. — Здравствуйте, — сказала я, входя. — Здравствуйте, — ответил мужчина, отрываясь от книги. — Здравствуй, девочка, — сказала женщина. Девушка кивнула. Я поставила сумку на свою полку, сняла джинсовку, повесила на крючок. Потом подошла к окну. — Белье будешь брать? — спросила проводница, заглядывая в купе. — Да, — сказала я. Я заплатила за белье и быстро застелила постель.

Достала бутерброды, завернутые в фольгу. Съела половину: два с сыром, один с колбасой. Запила чаем из бутылочки, он был еще теплым, сладким, со вкусом лимона.

Потом дождавшись, когда мужчина выйдет в тамбур, чтобы женщины могли переодеться, я быстро стянула с себя носки, свитер и джинсы и, оставшись в одной длинной футболке, залезла на свою верхнюю полку, нырнула под одеяло и забылась крепким сном под мерное укачивание поезда. *** Проснулась я уже под вечер от разговора. Голоса были тихими, но настойчивыми. Я лежала на своей полке, не шевелясь. Вставать не хотелось, подавать признаки бодрствования тоже. Поэтому я просто лежала, смотрела в потолок и слушала.

Разговаривали мать и мужчина-таджик. Дочка опять молчала.

— И представляете, — говорила женщина, — двух баллов недобрала. Двух! До проходного. Я на этот ее аттестат все силы угрохала. Сколько сумок этим училкам перетаскала! И продукты, и консервы, и колбасу... — Аттестат хороший? — спросил мужчина, не поднимая головы от книги. — Хороший, — вздохнула женщина. — Три четверки, остальные пятерки. Но двух баллов не хватило. Мы же выбрали специальность сложную, строительную. Думали, девочек мало, будет легче. А там конкурс в этом году лютый оказался оказался! не всех брали, представляете! — Да, не повезло вам, — мягко сказал мужчина. — Надо было на другую специальность подавать. Попроще. Туда можно было с теми же отметками, что вы получили на экзаменах, поступить. — А я откуда знала, что так можно? — всплеснула руками женщина. — Мы же из деревни. В Москве первый раз. В этих институтах... — она запнулась. — Ничего, — утешил ее мужчина. — Вот домой приедете, созвонитесь с деканатами разных институтов. Узнайте, есть ли недобор на факультеты. Может быть, повезет. — А что, так можно? — оживилась женщина. — Можно, — кивнул мужчина. — На некоторые специальности бывает недобор. Студенты не приходят, забирают документы, поступают в другие вузы. Освобождаются места. — Ой, спасибо, мил человек, — заголосила женщина. — Вы не представляете, как вы меня обнадежили! А то я уж думала, ну всё, конец! — Не конец, — улыбнулся мужчина. — Вы главное не отчаивайтесь. — Катька! — позвала женщина. — Слышишь, что дяденька говорит? Девушка, которая сидела все это время молча, чуть приоткрыла рот, перевела взгляд с матери на мужчину, потом обратно. Она кивнула. — Слышу, мам. — Значит, не все потеряно, — сказала женщина, понижая голос. — Может, и зацепимся в Москве. Если повезет.

— А если не повезет? — спросила девушка. — Ничего, — твердо сказала женщина. — Прямо в понедельник с утра и обзвоню всх, благо на производстве есть у нас междугородний. Всех обзвоню. Ты еще выйдешь замуж за москвича, вот помяни мое слово! — Да какие в Москве этой парни, — фыркнула девушка. Мечты об одном, зацепиться в Москве любой ценой. Я подивилась тому, как женщина была уверена прямо в том, что как только Катька окажется в Москве, на нее женихи прямо гроздьями повесятся. Вдруг девушка подняла глаза, встретилась со мной взглядом. Я чуть приподняла голову, улыбнулась. Она слегка закатила глаза, показывая, что всё понимает и устала от материнских причитаний. Тут мужчина отложил книгу и вышел в тамбур. Я встала, надела джинсы и свитер. — Здравствуйте еще раз, — сказала я, спускаясь. — Здравствуй, — ответила женщина. — Садись, чай попей, — пригласила она. Я села, достала бутерброды. Достала бутылочку с чаем.

— Ты откуда будешь? — спросила женщина, пододвигая ко мне печенье.

— Из Москвы, — ответила я.

— А в Саратов зачем едешь?

— В техникум поступала, подружилась в девочкой одной, и вот к ней в гости еду, — соврала я.

— Поступила?

— Поступила, — сказала я. — На гостиничное хозяйство. — Ой, молодец, — восхитилась женщина. — А наша Катька в строительный пыталась. Не прошла.

— Не прошла, так не прошла, — сказала я. — В следующем году получится.

— Дай-то бог, — вздохнула женщина.

— И куда именно ты едешь?

— В Чернобровку, — выпалила я . — Но как туда добраться не помню, забыла вот бумажку с адресом дома.

— Как же так? — всплеснула руками женщина. — В гости едешь, а адреса не знаешь?

— Знаю, — поправилась я. — Помню, что село Чернобровка. А вот как добраться, на автобусе или может на электричке... потеряла бумажку.

— Ох уж эта молодежь! — покачала головой женщина. — Несутся куда-то сломя голову, а куда, зачем, не понятно. Даже сменные штаны с собой взять забывают. Вот по купе сейчас расхаживают, сверкая голыми ляхами, смущая приличных людей. — Мам! — возмутилась Катька. — Не мамкай! — отрезала женщина. — Я дело говорю.

Катька снова закатила глаза. Я с трудом сдержала улыбку.

— Ты не слушай, — сказала она мне, когда мать отвернулась. — Она у меня такая. Ворчливая, но добрая.

— Вижу, — сказала я.

Тут женщина вдруг оживилась.

— А я знаю где это, — сказала она. — Когда мы к себе едем в Озерцы, автобус до Чернобровки как раз перед нами отходит. С автовокзала. Я тебе покажу, где. — Правда? — обрадовалась я. — Правда, — кивнула она. —Вместе и доберемся до автовокзала, а то ночью приедем, втроем спокойнее, чем вдвоем будет. Трое, это уже группа. Я поблагодарила.

Мы болтали еще около часа. Женщина рассказала, что Катька спортсменка, что они мечтают переехать в Москву, что они потратили все сбережения на поездку в Москву. Мужчина слушал, кивал, иногда вставлял замечания. Потом стало тихо. Я забралась на свою полку, накрылась одеялом и снова уснула.

Глава 49. Центральная , 27

Проснулась я от того, что меня трясли за плечо.

— Эй, — услышала я голос Катьки. — Вставай.

— Что? — сонно спросила я.

— Самара будет через сорок минут.

Я села. Окно было темным, только вдалеке мерцали огни. и Быстро мелькнул какой- то полустанок.

— Мы приехали уже?

— Приехали, — кивнула Катька. — Скоро будем на месте.

Я улыбнулась.

Впереди был Саратов.

Я допила остатки чая, он уже был холодным, но пить хотелось, и я заставила себя проглотить всё до дна, и съела яйцо с хлебом, которыми меня угостила мама Катьки. Яйцо было крутым, с рассыпчатым желтком, пахнущим детством и деревней, хлеб — черным, чуть черствым, с хрустящей корочкой, но вкусным. Я молча жевала под стук колес, глядя в темное окно.

Поезд замедлял ход. За окном проплывали редкие огни: фонари, горевшие тусклым желтым светом, окна домов, где кто-то не спал в эту ночь, светофоры, мигающие зеленым и красным. Саратов. Я смотрела на эти огни и не верила, что вот она, цель моего путешествия. Город, которого я никогда не видела, но который значился в моем паспорте как родной.

— Пойдемте скорее, девочки, — сказала мама Катьки, вставая и поправляя платье, одергивая подол. — Нам повезло, что поезд задержался аж на сорок пять минут. Но это значит, что нам меньше ждать в ночи.

— А сколько ждать? — спросила я, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

— По разному, — ответила она, зевнув. — Автобусы в пять утра начинают ходить. А до автовокзала еще дойти надо.

Она посмотрела на меня, на мою сумку, и в ее глазах мелькнула деловая хватка.

— Ты тоже, бери вот эту сумку, — сказала она, указывая на серую, тяжелую сумку, стоящую у ее ног. — Мы тебя проведем, а ты нам поможешь. Вместе веселее, и тяжелое нести легче.

— Хорошо, — сказала я, поднимая сумку. Она оказалась тяжелой, килограммов десять, не меньше. Ручки врезались в ладони.

— Что у вас там? — спросила я.

— Покупки, — коротко ответила женщина, запахивая пальто. — Гостинцы родственникам и на комбинате. Кому колбасы, кому конфет, кому еще чего.

Мы вышли из вагона. Ночь была темной, безлунной, ни звезды на небе, ни просвета, и холодный ветер дул в лицо, пробивая до костей, забираясь под куртку и свитер. Я застегнула джинсовку на все пуговицы, подняла воротник.

— Не отставай! — крикнула мама Катьки, уже идущая вперед по перрону, легко, будто не несла тяжелую сумку. — Нам туда!

Мы прошли через здание вокзала, старое, с высокими потолками, когда-то крашеными в бледно-голубой цвет, а теперь выцветшими и облупившимися, и оказались на площади. Вокруг было пусто. Только редкие прохожие спешили куда-то, закутавшись в кофты и куртки, и редкие машины проезжали по мокрому от росы асфальту. Фонари горели тускло-желтым светом, отбрасывая длинные тени.

Автовокзал оказался недалеко от железнодорожного, минут пятнадцать быстрым шагом.

На вокзале не было ветра, но было неуютно. Пахло мочой и дешевым табаком .Кое- где виднелись деревянные скамейки, жесткие, на них сидели люди, кто дремал, уронив голову на сумку, кто читал газету, кто просто смотрел в одну точку, уставившись в пустоту.

Мы подошли к потрепанному табло, старому, с обгоревшими краями, где некоторые названия были написаны от руки шариковой ручкой. Мама Катьки начала водить пальцем по строчкам.

— Вот, — сказала она. — Чернобровка. Пять часов утра. Первый рейс. Второй — в шесть тридцать вечера.

— А почему так редко? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Это чтобы людей на работу забрать и потом привезти обратно, — пояснила она, не оборачиваясь. — Утром, на завод, вечером, с завода.

— А в воскресенье?

— В воскресенье тоже есть, — вздохнула она, наконец поворачиваясь ко мне. — Работают люди, моя дорогая. Не отдыхают все. Кому-то и в воскресенье на смену.

Мы сели на скамейку. Я поставила сумку на пол, прислонилась к спинке, чувствуя, как спина благодарно расслабляется.

Я сидела, смотрела на людей, на табло, на часы. Время тянулось медленно, как патока. Катька задремала, положив голову на плечо матери, и в свете ламп ее лицо казалось кукольным, беззащитным. Женщина сидела, прикрыв глаза, но то и дело вздрагивала и открывала их, проверяя наличие своих сумок.

Ближе к пяти часам утра народ начал оживать. Кто-то вставал, потягивался, собирал вещи.

В пять часов утра к перрону подкатил автобус.

Он был маленьким, округлым, бело-голубым, с облупившейся краской, которая слезала целыми пластами, и ржавыми колесными арками, где местами виднелась дыра. Двигатель тяжело фыркал, как большая кошка, из выхлопной трубы валил сизый дым, пахнущий соляркой. Дверь открылась с шипением, и народ начал прорываться внутрь, толкаясь локтями, переругиваясь, наступая на ноги.

Я прижала свою сумку к груди и тоже влезла в автобус, протиснувшись между полной женщиной с узлами и худым мужчиной с рюкзаком. Места были почти все заняты, кто-то успел сесть, кто-то остался стоять, споря и доказывая свою правоту. Я протиснулась в конец салона и увидела свободное место рядом с худенькой женщиной с двумя детьми.

— Садитесь, — сказала она, пододвигаясь к окну. — Только одного мальчика возьмите на колени. А то могут согнать, пенсионеры залезут по пути, им места уступать надо. У нас вчера так одну девушку сняли, так она полдороги стояла.

Я взяла мальчика лет пяти, с большими серыми глазами и взлохмаченными волосами, торчащими в разные стороны, и посадила к себе на колени. Он показался мне легким, как пушинка, почти невесомым.

— Меня Ваня зовут, — сказал он, глядя на меня в упор.

— А меня Лида, — ответила я.

— А я не боюсь лететь на самолете, — гордо заявил он.

— А мы не на самолете, — улыбнулась я. — Мы на автобусе.

— И на автобусе не боюсь, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Я вообще ничего не боюсь.

Женщина засмеялась, покачала головой.

Потом по салону прошлась злая кондукторша, высокая, худая, с короткой стрижкой, из-под которой торчали непослушные пряди. Она принимала деньги у пассажиров и отрывала им билетики с недовольным лицом, с поджатыми губами и нахмуренными бровями. Билетики, маленькие, синие, с номерами, которые она отрывала от рулона.

— Пятьдесят копеек копеек, — сказала она, протягивая мне билет.

— А сколько ехать? — спросила я.

— Час с небольшим, — ответила она, даже не взглянув на меня. — Если все пойдет по плану.

Автобус трясло. Нещадно, беспощадно, так, что зубы стучали, а внутренности, казалось, перемешивались и переворачивались. Дорога была разбитой: ямы, ухабы, колдобины, и водитель, объезжая их, кидал автобус из стороны в сторону. Местами асфальт кончался, и автобус ехал по утрамбованной земле, поднимая клубы пыли, которая залетала в открытые окна и оседала на одежде, на лице, в волосах.

В окне мелькали поля: бескрайние, желтые, с копнами сена, и пасущимися коровами, которые лениво жевали оставшуюся траву, лесополосы, узкие полоски деревьев, высаженных вдоль дороги, березы, осины, тополя, редкие деревни с низкими домиками, покосившимися заборами и колодцами посреди улицы.

В салоне было то жарко, когда автобус ехал на солнце, и лучи нагревали железную крышу, то холодно, когда он заезжал в тень облаков или леса. Люди то открывали окна, впуская свежий воздух, и сразу начинали кричать с передних рядов, чтобы их закрыли, потому что дует и у них радикулит. Потом закрывали, и задние ряды начинали задыхаться и ругаться.

— Да закройте вы! — кричала бабка в платке, закутанная в несколько кофт. — У меня радикулит!

— Сама рот закрой! — отвечал ей молодой парень в кепке, сидевший у окна. — Нам душно!

— А мне холодно!

— А мне все равно!

Я сидела, стараясь не слушать, и смотрела в окно. Голова начала болеть, пульсирующая боль в висках, которая не проходила, а только усиливалась от каждого толчка и ухаба. Ваня на коленях вертелся, как уж, все время что-то рассказывал, не умолкая ни на минуту.

— А у нас в деревне есть куры, — говорил он. — И петух. Он кричит по утрам: ку-ка-ре-ку! А вы слышали, как петух кричит?

— Слышала, — отвечала я, стараясь улыбнуться.

— А еще у нас есть коза. Она дает молоко. А вы любите молоко?

— Люблю.

— А я не люблю, — он сморщил нос. — Оно невкусное. А дед говорит, пей, полезно. Косточки будут крепкие.

— Дед прав, — сказала я.

— А вы знаете моего деда? — спросил он.

— Нет, — засмеялась я. — Не знаю.

Наконец мы доехали до конечной.

Автобус остановился, дернувшись на последней кочке, и я со всем оставшимся народом вывалилась на утрамбованную землю, которая была твердой, как камень, покрытая мелкой пылью. Ноги затекли, спина болела так, что не разогнуться. Ваня спрыгнул с моих колен, радостно взвизгнув, и побежал на выход.

— Спасибо, — сказала женщина. — Вы очень помогли.

— Не за что, — ответила я, разминая затекшие ноги.

Я огляделась.

Возле остановки стояло одноэтажное кирпичное здание, выкрашенное в бледно-желтый цвет. На нем висела вывеска «Продукты», старая, облупившаяся, с буквами, которые кое-где отвалились, оставив вместо себя пустые гвозди. Рядом был вход, над которым висела вывеска «Почта», маленькая, аккуратная, с синей каемкой, совершенно новая, наверное недавно повешенная. Напротив стояла школа, двухэтажное здание из красного кирпича, с большими окнами, занавешенными занавесками, и пустым флагштоком.

По обе стороны дороги тянулись одноэтажные деревянные дома. Они были разными: одни крепкими, с резными наличниками и высокими крыльцами, выкрашенными свежей краской, другие покосившимися, с тусклыми окнами и облупившимися стенами. Где-то вдали виднелась одинокая трехэтажка, белая, с балконами, на которых сушилось белье, стоявшая на отшибе, как потерянный корабль среди деревянных лодок.

Я открыла паспорт на странице с пропиской. Там значился адрес: улица Центральная, дом 27. Номера квартиры не было, поэтому я поняла, что это частный дом.

Оглянувшись, я увидела на здании магазина и почты увидела название улицы: Советская. Значит, я на месте.

— Извините, — обратилась я к проходящей мимо женщине с тяжелой сумкой. — А где здесь улица Центральная?

Женщина махнула рукой в сторону дороги, которая пересекала Советскую под прямым углом, уходя вверх, к редким деревьям.

— Вон туда иди, — сказала она, перехватывая ведро поудобнее. — Увидишь. Там прямо за поворотом.

— Спасибо, — сказала я.

Дорога уходила вверх, и я пошла по ней, оглядывая дома. Номера были нарисованы краской на столбах или прибиты на дощечках, прикрученных к заборам. Дом 27 я нашла довольно быстро, после нескольких десятков шагов, за поворотом, там, где дорога делала легкий изгиб.

Это был еще крепкий, добротный одноэтажный дом. Стены из бревен, покрытые темно-синей краской, которая местами облупилась, открывая древесину. Крыша, железная, зеленая, с заржавевшим коньком, на котором сидела ворона и чистила перья. Труба, кирпичная, с выпавшими швами, из которой когда-то шел дым, а теперь свистел ветер. Окна, большие, с резными наличниками, которые когда-то были покрашены в белый цвет, а теперь облупились и потемнели, став серыми.

Все выглядело добротно, но запущенно. Видно было, что пару-тройку лет домом никто не занимался. Краска облезла, крыша покрылась мхом, в некоторых местах стекла были треснуты.

Я подошла к низенькому заборчику. Забор был деревянным, покрашенным в голубой цвет, с остроконечными верхушками, похожими на копья. Я просунула руку, отодвинула щеколду и вошла в сад.

Сад был когда-то хорошим, ухоженным, но теперь запущенным и диким.

Дорожка, выложенная серым камнем, плоским, с острыми краями, вела к крыльцу. По обе стороны от нее росли кусты смородины и крыжовника, разросшиеся, с сухими ветками, поломанными прошлогодним снегом, и пятнистыми листьями. Между кустами торчала крапива, высокая, жгучая, уже почти высохшая, с мелкими семенами на верхушках.

Рядом с крыльцом была клумба. Когда-то на ней росли цветы, я видела остатки георгинов и астр, с сухими стеблями и поникшими бутонам. Сейчас на равне с ними росли сорняки: лебеда, одуванчики, репейник, цепляющияся за одежду.

Дальше был огород. Он был примерно пять соток, но тоже запущенным. Грядки заросли травой, пыреем, осотом, полынью.

В глубине огорода виднелась банька, маленькая, бревенчатая, с железной трубой. Рядом с ней был колодец, сруб из бревен, покрытый крышей на двух столбах, с воротом и ведром на цепи.

Я прошла по дорожке, поднялась на крыльцо. Ступеньки были деревянными, потемневшими от времени, с выщербленными краями. Перила, резные, с узорами, но шатались и скрипели.

Я подошла к двери, дернула. Закрыто. Я и не ожидала ничего другого. Я обошла дом.

В окно я видела мебель. В комнате стоял старый диван, покрытый пледом с бахромой; стол, накрытый клеенкой в цветочек; стулья с высокими спинками, резными, как перила. На полу лежали ковровые дорожки, некоторые были вытертые до дыр, с торчащими нитками.

Я вспомнила, как мы ездили в деревню в Подмосковье к бабушкиной подруге. Мы приехали на электричке раньше нее, и она по телефону говорила бабушке, где взять запасной ключ. Он у нее лежал в старом цветочном горшке на крыльце.

Я тоже решила обследовать крыльцо.

Горшков там не было. Ни глиняных, ни пластиковых. Я заглянула под половик, точнее под старую, вытертую тряпку, когда-то бывшую половиком, под ним ничего не было. Отодвинула деревянную, с покосившимися ножками, лавочку, там тоже ничего, только быстро ползали муравьи потревоженные моим вторжением.

Я подняла руку и начала ощупывать наличник над дверью. Дерево было шершавым, покрытым трещинами, в которых скапливалась пыль. И вдруг мои пальцы нащупали что-то холодное, металлическое.

Ключ.

Темный от времени, с круглой головкой и длинной бородкой, покрытый ржавчиной и пылью. Он лежал на выступе наличника, присыпанный пылью и мелкими сухими листьями, занесенными ветром. Я сняла его, вставила в замок. Замок был старым, но поддался со скрипом,. Я повернула ключ, и дверь открылась с протяжным стоном, будто дом приветствовал меня.

Я шагнула внутрь, оказавшись в темноте прихожей.

Пахло сыростью, старой древесиной и еще чем-то неуловимым — сладковатым что ли, и старыми вещами, которые долго лежали без движения. Я нащупала на стене выключатель, щелкнула.

Света не было.

— Черт, — сказала я, чувствуя, как внутри нарастает паника.

Я пошарила рукой по стене, может, есть другой выключатель? — но нет. Значит, свет отключили. Или электричество было, но я не знала, где оно включается . Или пробки выбило.

Заметив на тумбочке маленькую коробку спичек, я зажгла одну. . Пламя осветило маленькую прихожую с вешалкой, на которой висело чье-то старое пальто, и старым трюмо с треснутым зеркалом.

Я прошла в ближнюю комнату.

Здесь было светлее, из окон пробивался свет, но все равно комната выглядела не жилой.

Я села на диван, обвела взглядом стены, потолок. На стенах висели фотографии в деревянных рамках, черно-белые, с пожелтевшими краями. Какие-то люди: мужчины в военной форме, женщины в платьях, девочка в пионерском галстуке.

И вдруг я осознала: я в доме Лидии Бурановой. В доме, где она жила с бабушкой. Где, наверное, прошло ее детство. Где она играла с подружками, ходила в школу, мечтала о будущем.

Я скинула джинсовку , нашла в прихожей тапочки и прошлась по дому. Расслабляться не было времени. Мне нужно было отыскать все документы, какие здесь есть. Я подошла к окну и распахнула его. На меня посыпалась пыль и сухие листья, но сразу стало свежее и немного уютнее. Я заглянула на кухню, в шкафу обнаружилась пачка макарон, лавровый лист и соль. За дверью в углу обнаружилось несколько банок с соленьями.

решив, что я схожу в местный магазин позже, я решительно вошла в самую большую комнату дома, зал, и присупила к поискам

Глава 50. Чужой дом

Мои поиски очень быстро обернулись успехом. Я обыскала большую комнату — ту, что с окнами на улицу, где стоял диван, покрытый пледом, и стол, накрытый клеенкой. У стены, рядом с массивным шкафом из темного дерева, за стеклом которого поблескивала хрустальная посуда: стопки, рюмки, салатницы, вазы, стоял секретер. Старый, с откидной крышкой, с множеством ящичков и отделений. Я открыла его. Внутри лежали старые письма, конверты без марок, какие-то квитанции, пожелтевшие от времени.

В самом нижнем ящике, под стопкой вырезок из журналов, я нашла большую жестяную коробку. Из-под печенья. «Праздничное» было написано на крышке, с изображением кремлевской башни и новогодней ёлки.

Я открыла ее. Внутри лежали документы.

Первым лежало зеленое свидетельство о рождении Лидии. Я открыла его, прочитала. В графе «отец» и здесь стоял прочерк. Так что я не наврала при приеме на работу, действительно, отца у Лиды не было. Мать же звали Буранова Лидия Ивановна. У дочери и матери были одинаковые имена — Лидия мать и Лидия дочь. Год рождения матери стоял 1954. Это означало, что Лиду родила она в восемнадцать лет. Совсем девчонкой.

Дальше шло свидетельство о смерти матери. Причина смерти, производственная травма. Год смерти — 1981. Лиде тогда было девять лет. Я представила эту ситуацию: девчонка, мать погибла на работе, отца нет. Получается, что ее , действительно растила одна бабушка.

Дальше лежало свидетельство о смерти бабушки. Причина смерти, инфаркт миокарда, внезапно, наверное. Год смерти — 1990. Бабушка не дожила до того момента, когда Лида уехала в Ленинград. Или дожила? Я не знала. Наверное, Лида осталась одна. Совсем одна. Как и я. Некому было подсказать, и поэтому и пошла по такой дорожке. Так, а я почему не пошла? В казино многие делали намеки, и предлагали всякое, но я это считала для себя неприемлемым.

Дальше были какие-то талоны, квитанции, справки. Я перебирала их, но ничего важного не находила.

Аттестата не было.

Я обыскала секретер еще раз, перерыла все ящички, заглянула под сукно, под бумаги. Нет. Аттестата не было.

Тогда я пошла в комнату Лиды.

Она была маленькой, почти каморкой. Окно выходило во двор, в сад. У стены стояла удобная тахта, застеленная синим одеялом. Рядом тумбочка с настольной лампой под желтым абажуром.

На стене, над кроватью, висел плакат, какой-то зарубежный певец, я его не узнала. На полу лежал коврик, вязаный, из разноцветных лоскутов. На подоконнике стояли горшки с засохшими цветами.

На тумбочке я увидела маленький кассетный магнитофон. Sharp. Японский, черный, с обтекаемыми формами, и маленькой антенной для радио. Рядом лежала стопка кассет. «Ласковый май», «Мираж», «Кар-Мэн», «Технология» и много всего разного, наверное переписанного с других кассет, с самодельными наклейками, на которых шариковой ручкой были написаны названия песен.

Я представила, как сижу у себя в общежитии, слушаю музыку, смотрю на стены, которые стали моими. Решение созрело почти мгновенно.

Я вытащила все сумки, которые были в доме. Их оказалось несколько, старая авоська, два коричневых чемодана с потертыми углами, большой рюкзак, висевший в прихожей, и несколько хозяйственных сумок, сложенных одна в другую. Я начала складывать вещи.

Магнитофон с кассетами положила в рюкзак, завернув в свитер, чтобы не разбился. Очень приличную черную болоньевую зимнюю куртку, явно не советскую, с ярлыком на иностранном языке, в чемодан. Сапоги на плоской подошве из натуральной кожи, тоже, судя по всему, импортные, туда же. Все это не нужно было уже ни Лиде, ни ее бабушке. А вот мне все это очень пригодится.

Потом я ринулась в комнату бабушки.

Она была чуть больше, чем комната Лиды. В ней стояла большая деревянная кровать с резным изголовьем, покрытая лоскутным одеялом. Рядом комод, заставленный фотографиями в рамках. На стенах ковры, на полу —половики. Пахло нафталином и пылью.

Я открыла шкаф. Внутри висела одежда, скромная, недорогая, но аккуратная. Платья, юбки, блузки. На верхней полке лежали кофты. Я их не стала трогать.

В комоде, в верхнем ящике, под стопкой вышитых платков, я нашла небольшую шкатулку. Обычную, деревянную, с узорами, вырезанными на крышке.

Внутри лежали украшения.

Два золотых кольца, одно с крупным красным камнем, похожим на рубин, другое в форме перстня, без камня, но массивное, тяжелое. Янтарные бусы, крупные, солнечные, теплые на ощупь. Золотая цепочка и одна серебряная, с крестиком. Одно потертое обручальное кольцо, гладкое, без узоров. И пара серебряных колечек, одно с прозрачным камушком, похожим на фианит, а второе опять в виде перстня с зеленым камнем с прожилками, похожим на малахит.

Были там и золотые сережки с красным камнем, в тон кольцу.

Я смотрела на это сокровище и не чувствовала угрызений совести. Мне казалось, что это мое по праву. Хотя бы потому, что Лидия Буранова, это теперь я. Ее жизнь, это моя жизнь. Ее прошлое, это мое прошлое. Ее вещи, это мои вещи.

Я завернула украшения в красивый в платок и спрятала на дно своей сумки.

Я опять прошлась по дому. Теперь мне всё казалось очень нужным. И постельное белье с красивыми розами, такими яркими, живыми, будто их только что сорвали в саду. И мягкая подушка в наволочке с вышивкой. И теплое одеяло, шерстяное, тяжелое, и очень уютное.

Я начала копаться в вещах Лиды, примеряя их на себя. Оказывается, она была выше меня, джинсы, которые я нашла в шкафу, оказались длиннее на несколько сантиметров. И если сапоги оказались мне чуть большеваты, нога не упиралась в носок, оставался запас, то брюки нужно было подкорачивать. А вот футболки и кофты со свитером вполне были мне в пору. Я не переставала удивляться качеству этих вещей, подозревая, что они импортные. Ткань была мягкой, швы ровными, этикетки с надписями на иностранных языках. Было непонятно, каким образом они оказались здесь, в деревне.

Я вытащила из шкафа серое платье с длинными рукавами. Красивое, с поясом, из тонкой шерсти. Приложила к себе ,подходит. Решила, возьму, будет в чем приходить на работу в техникум.

И вдруг со стороны коридора раздался голос:

— Ты кто?!

Я от неожиданности выронила вешалку с платьем. Оно упало на пол, и я стояла, не в силах пошевелиться.

В дверях стояла девушка.

Моя ровесница. В куртке, под которой был простой халат в цветочек, обутая в резиновые галоши на босу ногу. В одной руке она держала кочергу, ту самую, которую я видела в коридоре у входной двери, железную, с загнутым концом.

— А ты кто? — с вызовом спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Я поняла, что отступать некуда, а работа на рынке показала мне, что лучшая защита, это нападение.

— Я соседка, — ответила девушка, не опуская кочергу. — Смотрю, окно открыто, и в окне силуэт мелькает. Я думала, Лидка приехала, забегаю. А тут ты. Так кто ты?

— А я София, — представилась я, выпрямляясь. — Приехала из Ленинграда. Меня Лида послала за вещами. И главное за аттестатом.

— А что, Лидка сама не смогла приехать? — спросила соседка. В ее голосе чувствовалось недоверие. Она подошла ближе, и кочерга в ее руке опустилась, но она все еще сжимала ее, как оружие. — Ноги, что ль, отсохли? Или стыдно людям на глаза показаться?

Мне стало обидно за Лиду. За ту девушку, чье имя я носила, чью жизнь я жила. За ту, которая упала с пирса в Ленинграде. За ту, чьи вещи я сейчас собирала.

— Она вообще-то замуж выходит, — сказала я, повысив голос.

— Ух ты! — протянула соседка, и кочерга в ее руке опустилась еще ниже. — Значит, зря про нее языки трепали, что она за деньги продается. Замуж? За кого?

— За хорошего человека, — ответила я, чувствуя, как краснею. — В Ленинграде живет, студент и работает сменами.

Она перестала сжимать кочергу и опустила ее к полу.

— Постой, — спросила она, прищурившись. — А почему же сама-то не приехала?

— Она лежит в больнице, — сказала я, лихорадочно соображая, что бы еще соврать. — И еще наверное долго не сможет приехать. В виду своего состояния...

— На сохранении лежит? — спросила соседка, и в ее глазах мелькнуло понимание.

Я кивнула.

— А-а-а, — удовлетворенно протянула соседка. — Я так и знала. Я так и знала, что Лидуху только по залету замуж возьмут. И все равно, умудрилась- таки пристроится. Вот Лёлик-то расстроится, опять наверное плакать начнет, как тогда, на выпускном...

Она усмехнулась, покачала головой.

— Так, а ты тогда кто? — снова спросила она, снова подозрительно глядя на меня.

— Я же говорю, София, — сказала я. — Сестра ее будущего мужа. Пока я не учусь, поэтому приехала за вещами Лиды.

— Сестра? — переспросила соседка, осматривая меня с ног до головы. — Надо же!

Я выдохнула. Пронесло.

— А вы давно ее не видели? — спросила я, чтобы перевести разговор.

— Да с весны, — ответила соседка, отставляя кочергу к стене. — После того, как она опять в Ленинград уехала, так и не появлялась. Мы уж думали, пропала она совсем там. А она вон оно как, замуж собралась, да еще и беременная, девкам скажу, не поверят!

— Да, — сказала я. — Вот такие дела.

— А ты надолго? — спросила соседка.

— Завтра, наверное с утра уеду, — ответила я. — У меня учеба тоже, первый курс. Вот только не могу аттестат ее найти. Все документы есть, а аттестата нет.

— Так он наверное в технаре же! — воскликнула соседка.

— В технаре?, — не поняв переспросила я.

— Ну да, в Саратовском техникуме, — ответила гостья,— меня, кстати Ольга зовут.

—Оля, расскажи, если знаешь, пожалуйста, что это за техникум, — попросила я,— А то мне строго наказали, привезти аттестат.

— да тут и рассказывать нечего, — ответила соседка,— мы с ней вдвоем ездили поступать, у нее тройки, и у меня тройки, но ее взяли, потому что она сирота, а я теперь в путяге учусь. Слушай, а если Лидуха теперь не скоро приедет, то можно я ее сережки возьму и колечко?

Ольга показала на полку, где стояла пластмассовая белая коробка. Я кивнула, она вытащила от туда пластмассовое малиновое колечко в виде дельфина и сережки с висюльками из цепочек.

—так ты и не рассказала, что там за техникум, — напомнила я,— Расскажи, как до него добраться.

—Саратовский монтажный техникум, — сказала Оля,— Её туда Лелик потащил, одноклассник наш, влюбленный в Лидку с 7 класса. отличник. Он за нее и контрольные писал, сначала ей вариант решит, потом себе. Ну и я с ними за компанию потащилась. Их взяли, меня нет. Вот так вот и бывает. А Лихуха там недельку проучилась и смоталась в Ленинград. Не удержал Лелик, свою жар-птицу.

—Так где этот техникум-то? —продолжала пытать я одноклассницу Лиды, которая примеряла это колечко на все пальцы, и прикладывала сережки к своим ушам.

Оля не помнила точного адреса училища, но она подробно мне рассказала, на каком автобусе туда можно доехать, и куда повернуть и сколько потом еще пройти.

— Ну, удачи тебе, — сказала она мне на прощанье. — Передавай Лидке привет. И пусть не стесняется, приезжает, когда родит. Покажем ей, как малыша нянчить.

— Обязательно, — сказала я.

Соседка ушла. Я подождала, пока хлопнет калитка, и перевела дух.

Аттестата был в техникуме, где возможно, что какео-то время Лида даже училась. Это существенно меняло дело, но не понятно было еще, в плохую или хорошую сторону.

Я села на диван, обхватила голову руками. Надо было решать все по ситуации.

Но сначала надо было сходить в магазин, потому что я уже ощущала жгучий голод.

Внутри магазина пахло хлебом, селёдкой и ещё чем-то кисловатым. Я купила хлеб, чёрный, душистый, с хрустящей коркой. Два жёлтых, в обёртках из фольги, плавленых сырка «Дружба». И литровую банку томатного сока, густого, ярко-красного, с этикеткой, на которой были нарисованы помидоры.

Я шла от магазина к дому, неся в пакете купленные продукты. Дорога была пустынной, ни машин, ни прохожих. Только воробьи купались в луже, оставшейся после вчерашнего дождя, и где-то вдалеке лаяла собака.

У самой калитки я увидела парня.

Он стоял, прислонившись к забору, и смотрел на дом. Высокий, светловолосый, с прямым, почти аристократическим носом и очками в толстой чёрной оправе. Лицо у него было тонкое, интеллигентное, можно было бы назвать даже привлекательным, если бы не взгляд. Взгляд был как у побитой собаки, тоскливый, беспомощный, просящий.

Он не заметил моего приближения. Стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на окна. Я прошла мимо него, толкнула калитку.

— Простите, — услышала я голос. Тихий, неуверенный, с хрипотцой. — Позовите, пожалуйста, Лиду.

Я обернулась. Парень смотрел на меня с надеждой, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.

— Вы кто? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Я Алексей, — ответил он. Помолчал, потом добавил тише: — Лёлик. Одноклассник Лиды.

Я вспомнила рассказ Оли. Как она говорила, что некий Лёлик решал все контрольные за Лиду, потом плакал на выпускном. А потом повёз Лиду поступать в техникум. Вот значит какой он.

Я посмотрела на него внимательнее. И правда, в нём было что-то трогательное, почти детское. Длинные светлые волосы, падающие на лоб. Тонкие пальцы, сцепленные в замок. Очки, которые ему совершенно не шли.

— Лиды тут нет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но твёрдо. — Она не приехала.

— Как не приехала? — удивился он. — А вещи? Я видел, что окна открыты... Думал, она...

— Вместо неё приехала я, — перебила я. — За её вещами и документами.

Лёлик молчал. Смотрел на меня, на дом, на калитку. Потом задал тот же вопрос, что и Оля:

— А вы кто?

Пришлось снова рассказывать легенду. Я вздохнула, уже привычно.

— Я София, — сказала я. — Сестра жениха Лиды. Она сама приехать не может. Она на сохранении.

— На сохранении? — переспросил Лёлик, и в его голосе послышалось что-то похожее на боль.

— Да, — сказала я. — Она замуж выходит, а больнице потому что сохраняет беременность.

Лёлик побледнел. Я видела, как его лицо пошло красными, некрасивыми пятнами. Как он сильно сжал руки, так что костяшки пальцев побелели. Как глаза его наполнились предательской влагой.

— Я... вы передайте ей... — он запнулся, сглотнул. — Передайте, что я желаю ей большого счастья. И... и большой привет от меня.

— Передам, — сказала я.

Он кивнул, отвёл взгляд. Я смотрела на этого парня и вдруг поняла, что он любил Лиду. По-настоящему. Решал за неё контрольные, возил поступать в техникум, плакал на выпускном. А она уехала в Ленинград, и там нашла свою смерть.

— Алексей, — сказала я. — А вы не знаете, где аттестат Лиды?

Лёлик поднял на меня глаза.

— Аттестат? — переспросил он.

— Да. Я везде искала, но не нашла.

— Аттестат в техникуме, — сказал он глухо. — Она его не забирала. Я как мог покрывал её, делал за неё курсовые... Но поскольку она полгода не появлялась, сейчас она висит в приказе на отчисление.

— А что можно сделать? — спросила я.

— Есть шанс, — он пожал плечами, — закрыть всё до первого сентября. Но он призрачный. Материал большой, а времени мало.

Он помолчал, потом, с надеждой, спросил:

— Может, она приедет?

Я покачала головой. Не надо оставлять этому хорошему парню надежду.

— Вряд ли. У неё теперь другая жизнь. Она сказала, что больше никогда сюда не приедет, и в Саратов тоже.

Лёлик кивнул. Снова посмотрел на дом, на окна. Потом повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

Я стояла у калитки и смотрела ему вслед. Высокий, сутулый, он шёл быстро, почти бежал.

Я вошла в дом, закрыла за собой дверь, и села на диван.

Перед глазами у меня был его взгляд. Взгляд побитой собаки. Но главное, что я узнала про аттестат.

Я решила, что переночую здесь, на кровати Лиды, а потом, на первом же автобусе, поеду в Саратов.

Нужно будет решать вопрос с аттестатом, и домой, в Москву. Здесь мне делать было точно нечего.

Глава 51. Переговорный пункт

Под вечер я еще раз, от нечего делать, обыскала весь дом. Уже начинало темнеть, и я работала почти на ощупь, зажигая спички и поднося их к темным углам. В комнате бабушки, в старом комоде, под стопкой вышитых полотенец, я нашла картонную папку, в которой лежали бумаги. Договор о бессрочном пользовании участком номер 27 по улице Центральной на строительство одноэтажного жилого дома, площадью семьдесят пять квадратных метров. Я внимательно его прочитала. Казенные формулировки, печати, подписи. Это был документ на землю и дом. Дом, в котором я сейчас находилась. Дом, который теперь, наверное, никому не нужен.

А еще, в хрустальной сахарнице, что стояла в шкафу с посудой среди стопок, рюмок, фужеров и салатниц, я нашла пятьдесят пять рублей. Деньги были старыми, мятыми, но настоящими. Я положила их в карман. Пригодятся.

Спала я в доме тревожно. Не раз просыпалась от каждого шороха, то мышь скреблась, то ветка яблони била в стекло, то где-то лаяла собака. Боялась проспать время отъезда. Несколько раз вставала, проверяла часы.

Свидетельство о рождении и другие документы я взяла с собой, сложив в нагрудный карман джинсовки. Пригодятся еще.

Утром я выходила под тяжестью двух чемоданов, которые несла в руках. На спину повесила тяжелый рюкзак в котором лежал магнитофон, кассеты, одежда. Впереди болталась моя собственная сумка, та самая, школьная, с ремнем через плечо. Я еле дошла до остановки, на каждом шагу уговаривая себя, что своя ноша не тянет. Но ноги гудели, спина ныла, а руки оттягивало так, что пальцы немели.

Народу на автобусной остановке было прилично. Человек пятнадцать, не меньше. Но, как я поняла, это были люди, работающие в Саратове. Они чинно стояли, так же чинно садились в автобус. Я заметила, что многие спокойно проходили по автобусу и садились у окна, видно каждого было свое место, которое они занимали годами, привычно и без споров.

Я села сбоку на свободное сиденье, чемоданы поставила в проход. Я боялась, что мне будут задавать вопросы, кто я, откуда, куда еду, но люди едва ли обратили на меня внимание. У каждого были свои заботы. У некоторых были маленькие подушечки-думки, которые они положили себе под голову и сразу заснули, чтобы проспать еще час по пути в Саратов. Наверное, они проделывали это каждый день, и дорога давно стала для них привычной, как собственная квартира.

Я смотрела на проплывающие мимо пейзажи и напряженно думала.

В голове созрел план. Я хотела провернуть небольшое дельце, но для этого мне нужна была информация. Из Москвы. В мое время, в 2025 году, все эти проблемы решались очень просто: через интернет, через соцсети, через звонок по мобильному телефону. Набрал номер, и ты на связи. Здесь же все было в разы сложнее. Но не невозможно.

Итак, первым делом в Саратове я сдала свою поклажу в камеру хранения. Потом пошла покупать билет.

Билет купился легко. Нашлись свободные места и даже в купе. Поезд был из Астрахани и транзитом останавливался в Саратове, зато шел он быстрее, и в Москве я уже должна была оказаться почти в двенадцать часов дня. Я купила нижнюю полку, заплатив за билет восемнадцать рублей.

Дальше мой путь лежал в переговорный пункт. Благо, он находился недалеко от вокзала, в том же здании, рядом с кассами, на втором этаже.

Телефон Марины так и лежал у меня в кармашке сумки, туда, куда я его и положила несколько недель назад. Маленький листок бумаги, на котором шариковой ручкой был написан номер.

Я заказала разговор с Москвой на десять минут, молясь, чтобы Марина была дома. Девушка за стойкой, полная, с отросшей стрижкой, в очках, посмотрела на меня равнодушно, кивнула и сказала ждать.

Подождав минут двадцать, я прошла в кабинку. Она была маленькой, обитой полированным деревом с резными вставками, и пахло здесь пылью, старыми обоями и еще чем-то неуловимым, страхом, наверное. Я с волнением сняла трубку и стала слушать длинные гудки.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

На шестом гудке трубку взяли.

— Алло? — услышала я голос мамы Марины.

— Здравствуйте, — сказала я. — Это Лида. Позовите, пожалуйста, к телефону Марину.

— Она спит, — ответила женщина. — После смены она сегодня. Целый день на ногах.

— Пожалуйста, разбудите ее, — попросила я. — Очень срочно. Скажите, что Лида из Саратова звонит.

Мама вздохнула, что-то пробурчала и отошла. В трубке я слышала, как она зовет свою дочь, потом раздался заспанный голос Марины:

— Лидка? Ты чего?

Я быстро заговорила:

— Марин, слушай. Аттестат я нашла. Но оказывается, что я до сих пор числюсь на первом курсе техникума, на бухгалтерском отделении.

— Чего? — не поняла Марина.

— В прошлом году я поступила в техникум в Саратове, — объяснила я. — На бухгалтера. Проучилась только первый семестр. Потом я уехала в Москву, и не забрала документы.

— И что ты хочешь? — спросила Марина.

— Марина, — попросила я. — Помоги мне. Свяжись со Светкой. Пусть она расскажет своей маме, Галине Алексеевне, об этом. И я очень прошу, чтобы Галина Алексеевна связалась с Любовь Александровной и узнала, можно ли будет оформить перевод из одного техникума в другой.

— А оценки у тебя какие были? — спросила Марина.

— Хорошие, — сказала я, и внутренне содрогнулась. Да какие у Лиды могли быть оценки, если за нее все делал Лёлик? Я надеялась, что там будет хоть что-то приличное.

— Ну ты даешь, — сказала Марина. — Ну ладно, попробую. Перезвони мне через часик-другой. Я сейчас все попробую узнать.

— Хорошо, — сказала я. — спасибо тебе большое!

— Да пока не за что, — ответила Марина. — Но ты за этот час попробуй телефоны техникума, если все получится, то наверное туда будут звонить.

— Ладно, — сказала я. — попробую узнать.

— Действуй, — ответила Марина и отключилась.

Я вышла из кабинки. Девушка за стойкой подняла голову.

— У вас еще время не все вышло, — сказала она. — пять минут осталось.

— Я еще буду заказывать переговоры по этому же номеру, — сказала я. — Но через час.

— Через час будет сложнее, — предупредила она. — Народу сейчас прибавится. Может, и больше часа ждать придется.

— Ничего, — сказала я. — Подожду.

Я заплатила за первый разговор и вышла в зал ожидания.

Нужно было найти телефон техникума.

Я огляделась вокруг. В зале ожидания было много народу? люди сидели на скамейках, читали газеты, дремали. У стен стоял автомат с газированной водой, но, судя по тому, что никто к нему не подходил, он, наверное , не работал.

Взгляд мой упал на стойку, где продавали газеты и журналы. За стеклом лежали стопки «Правды», «Известий», «Комсомольской правды», и среди них я заметила тоненький справочник для поступающих. Я подошла, попросила продавщицу показать. Она протянула мне синюю книжечку «Куда пойти учиться. Справочник учебных заведений города Саратова».

Я пролистала страницы, нашла раздел средних специальных учебных заведений. Техникум советской торговли, техникум железнодорожного транспорта, библиотечный техникум… И вот он: Саратовский монтажный техникум. На бухгалтерском отделении училась Лидия.

Там были телефоны секретариата, приемной комиссии, бухгалтерского отделения. Я купила этот сборник, вызвав удивление продавца.

Через час с небольшим меня снова пригласили в кабинку на переговоры.

На этот раз МАрина ждала, сняв трубку на первом же гудке.

— Алло! Лидка?

— Я, — сказала я. — Что-то получилось узнать?

— Короче, слушай, — быстро заговорила Марина. — Любовь Александровна согласна взять тебя сразу на второй курс. Переводом. С зачетом сданных схожих дисциплин.

— Правда? — не поверила я.

— Правда, — подтвердила Марина. — Там у них какая-то невнятная учиться, не хочет, заниматься не будет. Ее отчислят. А тебя на ее место возьмут.

— А как же оценки? — спросила я.

— Я клялась и божилась, что у тебя оценки хорошие, — сказала Марина. — И что ты все необходимые предметы сдашь ей в течение этого семестра. Так что не подведи меня.

— Не подведу, — твердо сказала я.

— Давай, диктуй все о своем техникуме, — сказала Марина.

Я продиктовала название, адрес, телефон.

— Ладно, — сказала Марина. — Любовь Александровна с ними свяжется. Договорится об Оформлении перевода. Ты только приезжай и документы привози.

— Спасибо, Марина, — от души сказала я. — Ты меня спасаешь.

— Да не меня благодари, — ответила она. — А маму Светы. Это она за тебя уже который раз просит. Не пойму почему, но наверное есть у нее свои на это причины.

— Какие причины? — спросила я.

— Не знаю, — сказала Марина. — Может, ты Светке понравилась. Может, ей самой , но в любом случае, считай, что тебе, Лидка, крупно повезло.

— Спасибо, — повторила я.

— Ладно, — сказала Марина. — Возвращайся. Ждем.

— Спасибо, — сказала я еще раз.

Мы попрощались.

Я вышла из кабинки, на ватных ногах дошла до скамейки и села.

Всё складывалось.

Теперь оставалось только доехать до техникума и приступить ко второй части плана.

Выйдя на нужной остановке, я немного поплутала. Пришлось дважды возвращаться, пока наконец не нашла нужное мне здание техникума.

Было уже почти одиннадцать. Возле техникума я увидела только несколько человек, наверное, студентов. Они стояли кучкой у крыльца, курили, о чем-то тихо переговариваясь.

Дверь заведующей отделением бухгалтерского учета была закрыта. На вахте словоохотливая пожилая женщина, в очках и с добрым морщинистым лицом, сказала мне, что Клавдия Ивановна сегодня не приходила, но это значит, что наверное скоро она должна подойти. Она не опаздывает, но иногда задерживается по утренним делам.

Я очень надеялась, что она сегодня придет, и поэтому села возле двери на откидное кресло, обитое дерматином, продавленное, скрипучее. Мимо проходили студенты, кто-то с папками, кто-то просто так. На меня не обращали внимания.

Время тянулось медленно. Я смотрела на часы: одиннадцать пятнадцать, одиннадцать двадцать, одиннадцать тридцать. Потом на дверь, которая не открывалась.

Женщина на вахте что-то вязала, спицы мелькали в ее руках. Из ее радио доносились звуки какой-то передачи. Примерно через сорок минут я увидела, как к двери подходит женщина. Элегантная, даже издалека. В ярко-синем вязаном костюме, явно импортном, с крупными пуговицами и аккуратно вывязанным отложным воротником. На шее у нее был красный газовый шарф, почти прозрачный, с ниточками из люрекса, которые поблескивали при каждом движении. На пальцах блестели золотые кольца, несколько, на обеих руках. — Вы ко мне? — спросила она, остановившись передо мной. Я встала, поправила сумку. — Да, Клавдия Ивановна. К вам. Она кивнула, открыла дверь своим ключом. Вошла первая. Я зашла следом и закрыла за собой дверь.

Кабинет был большим и светлым. Окно выходило во двор, на тополя. Стол заведующей, массивный, из полированного дерева, заваленный бумагами. На стенах висели стенды со списками студентов, фотографиями, графиками. В углу немного портил обстановку высокий железный шкаф, серый, с множеством ящиков и полок. — Что у вас там? — спросила Клавдия Ивановна, садясь в кресло и жестом приглашая меня сесть напротив. Я села, положила сумку на пол. — Я хочу перевестись в техникум в Москве, — сказала я. — Меня там уже ждут. Хочу забрать документы. Сегодня должны были звонить по поводу меня. Она кивнула, взяла трубку телефона, набрала короткий номер. — Мария? — сказала она в трубку. — Подскажи, был ли звонок из Москвы? Лидия Буранова? — она помолчала, слушая. — Да? А откуда? — снова помолчала. — Хорошо, спасибо. Она повернулась ко мне. — Да, был звонок. Из какого-то техникума. Ты, значит, Лидия Буранова? — Да, — сказала я. — Хорошо, — она положила трубку. — Я сейчас отдам тебе документы. А когда из Москвы придет запрос, подошьем его к твоему делу. Такое практикуется. Она встала, подошла к железному шкафу. Выдвинула длинную полку, где стояли папки. Просмотрела и, наверное, ничего не нашла. Выдвинула другую, и там ничего. — Буранова? — она еще раз взглянула на меня. — Вас здесь нет. Странно. Я смотрела на нее, а она на меня. Потом женщина подошла к другой полке, выдвинула её. Поискала, перебирая папки. — Да вот же, — сказала она, вытаскивая одну. — Вы у нас уже приготовлены на отчисление. Она села, открыла папку личного дела, я смогла разглядеть там только какие-то отпечатанные на машинке листы. — Да вот теперь и понятно, — сказала она. — Почему я тебя совсем не помню. Ты оказывается, на некоторых дисциплинах вообще не появлялась. Вот, даже зачетку не забрала. Она перелистнула страницы. — Куда тебе ставили зачеты? Я вижу, что у тебя стоят несколько. Наверное, их ставили автоматом. Тебя, наверное, одногруппники покрывали? Я стояла и молчала, смотря в пол. — Милая моя, — она закрыла папку. — О каком переводе может быть речь, если у тебя хроническая неуспеваемость и огромные хвосты? Я единственное, что могу, так это отдать тебе все документы. И всё. — Неужели ничего нельзя сделать? — спросила я. — А что тут сделаешь? — пожала плечами Клавдия Ивановна. — Ты можешь попытаться за эти несколько дней сдать как можно больше предметов. Но не думаю, что все преподаватели захотят у тебя принимать зачет, а тем более экзамен. Она вздохнула, покачала головой. — Время упущено, понимаешь? Сейчас все еще каникулы, кто захочет с тобой возиться? Я полезла в сумку. Нащупала на дне узелок с украшениями. Развязала, вытащила перстень с красным камнем. Положила на стол. — Это что? — спросила Клавдия Ивановна, глядя на кольцо. — А это ваше, — сказала я. — Вот тут, на полу лежало. Вы, наверное, обронили. Клавдия Ивановна всё поняла. Её брови поднялись, лицо стало строгим. — Ты в своем уме? — спросила она, понижая голос. — Что это ты мне подсовываешь? Я полезла еще раз в сумку, достала серьги, золотые, с красными камнями, в тон кольцу. Положила рядом. — Вот, тоже лежали на полу, — сказала я. Клавдия Ивановна замолчала и посмотрела на украшения, потом на меня, потом снова на украшения. Она взяла перстень в руку, покрутила его, поднесла к свету. Камень блеснул, заиграл гранями. — Откуда это у тебя? — строго спросила она. — У мамы стащила? — Я сирота, — сказала я. — Мамы нет в живых уже десять лет. Меня воспитывала бабушка, она тоже умерла в прошлом году. Это ее вещи. — А как же память? — голос Клавдии Ивановны стал мягче, почти сочувствующим. — Бабушка ни разу не надела этот комплект, — ответила я. — Я не знаю, откуда он у нее. Так что он для меня ничего не значит. А перевод в Москву для меня очень важен. Я помолчала. — Может, все-таки можно что-то сделать? Я уеду и больше сюда не приеду никогда. Здесь у меня ничего не осталось. Пожалуйста, — добавила я, — войдите в мое положение. Клавдия Ивановна вздохнула. Подержала кольцо еще минуту, потом быстро смахнула его и сережки в ящик своего стола. — Так, — сказала она. — Выйди, посиди там, на стуле. Я встала, но не уходила. — Я только об одном попрошу, — сказала я. — Чтобы не было троек. А по английскому пусть будет пятерка. — Ну, это можно, — сказала заведующая. Я вышла. Села на тот же стул, что и раньше и стала ждать, смотря на дверь, на часы, на проходящих студентов. Но Клавдия Ивановна вышла уже через пять минут. Открыла дверь, выглянула. — Зайдите, — сказала она. Я удивилась, что все так быстро, встала и зашла. Клавдия Ивановна держала в руках открытую бежевую длинную и узкую зачетную книжечку. — Тут не твоя фотография, — сказала она, глядя то на карточку, то на меня. — Как это так? Я смотрела на фото, с которого на меня смотрела Лида. — Я не знаю, — сказала я. — Наверное, перепутали. Вот мой паспорт. Я вытащила паспорт, протянула ей. Она взяла его, открыла и начала сверять с данными в личном деле. Водила пальцем по строчкам, проверяла даты, фамилии. — Да, все так, — сказала она наконец. — Наверное, перепутали, когда оформляли. Да, тут и в личном деле не твоя фотография. Она покачала головой. — Безмозглые, — охарактеризовала она кого-то. — Все куда-то торопятся, не успеть бояться всего чего-то, а потом вот, что получается. Она вздохнула. — Есть ли у тебя фотографии? — спросила она. — Сейчас все переклеишь сама, а я пойду печать переставлю. Я вспомнила. Фотограф, Филипп Абрамович, вместе с паспортами отдал мне несколько лишних фотографий. Я достала из сумки маленький конверт, который хранила со всеми своими документами. Фотографии от паспорта не подходили по размеру, они были крупнее, но от загранника могли подойти, если немного обрезать по краям. Я взяла ножницы, которые протянула мне Клавдия Ивановна, аккуратно подрезала фото. Лицо получилось немного крупнее обычного, но всё равно всё подходило по формату. Я осторожно поддела старую фотографию кончиком ножа, сняла её. Потом с помощью канцелярского клея вклеила свою. Тоже самое сделала и с фотографией в личном деле. — Готово, — сказала я. — Выйди, подожди, — сказала Клавдия Ивановна. Я вышла в коридор. Села на тот же стул. Ждать на этот раз пришлось целый час. Наконец, Клавдия Ивановна вышла из кабинета. В руках у нее были бумаги. — Подожди еще немного, — сказала она и ушла куда-то по коридору. Я ждала. Через полчаса она вернулась, вошла в кабинет и позвала меня. — Все, — сказала она. — Входи. Я зашла. Она выложила на стол мою зачетку, уже с печатью, выписку из ведомостей по оценкам, аттестат и еще несколько бумаг, необходимых для перевода. — Все, — повторила она. — Иди. Надеюсь, что ты больше не вернешься в наш техникум. — Спасибо, — сказала я. — Желаю тебе удачи в Москве, — добавила она. Я кивнула, взяла документы и вышла.

Уже на улице я открыла зачетку. Везде, кроме английского языка, стояли четверки. По английскому — пять. Я открыла аттестат. У Лиды по английскому стояла четверка. По русскому языку четыре. По алгебре, геометрии, физике и химии стояли тройки. Я вздохнула. Так себе успеваемость. Ну что ж, буду работать с тем, что есть. Время было начало четвертого. Я сунула документы в сумку и пошла к остановке. Впереди была Москва. ***КОНЕЦ 1 КНИГИ***