Лана Серебрян

Челночница-2. Назад в СССР

Глава 1. Дорога домой

На обратном пути в поезде мне повезло с попутчиками. Я зашла в купе, поставила чемоданы, сняла рюкзак и наконец-то отдышалась. На нижней полке, у окна, уже сидела пожилая женщина. У нее был строгий вид, прямая осанка и аккуратная прическа. Я сразу подумала: преподаватель , именно на эту мысль наталкивали ее седые волосы, уложенные в пучок. Наверное преподает в консерватории или чего-то подобного. Она читала «Роман газету», держа журнал на вытянутых руках, и не поднимала головы.

Другими соседями по купе оказались двое мужчин, ехавшие, наверное, с рыбалки или из отпуска. Они расположились на соседних полках и не пили, не шумели, особо не общались. Просто улеглись на свои места и спали, распространяя еле заметный аромат перегара. Изредка один из них переворачивался на другой бок, вздыхал и снова затихал.

Я села на свою полку, верхнюю справа, и выдохнула, что наконец-то можно было расслабиться. Я справилась, я сделала то, что еще недавно для меня было бы совершенно неприемлемым. Но, что самое странное, я не чувствовала больших угрызений совести.

Я перебрала свою добычу. Свидетельство о рождении Лидии, зелененькая книжечка с выцветшими буквами. Свидетельство о смерти матери, где причиной смерти была указана производственная травма, дата смерти 1981 год. Свидетельство о смерти бабушки от инфаркта в 1990 году. Документы на землю и на дом, те самые, которые нашла в комоде. И ключ от дома, который я взяла с собой

И главная мой добыча, это ведомость моих оценок за первый год обучения на отделении бухучета и бежевая зачетная книжка.

Я открыла зачетку, пролистала. Четверки. По английскому, как я и просила, мне вывели пятерку. Я провела пальцем по строчкам. Хорошо. Могло быть хуже. Могло и не быть этого всего вообще.

Аттестат я смотреть не стала. И так знала, что там тройки почти по всем предметам.

И только теперь, когда я смогла хоть немного выдохнуть от того напряжения, которое было у меня в последние дни, я почувствовала зверский голод, который только мог испытывать молодой и здоровый организм. Я почти не ела целый день. Только с утра доела хлеб с сырком «Дружба» и допила остатки томатного сока. В привокзальном буфете я приглядывалась к бутербродам, но , несмотря на голод, я не смогла их купить, мне они не понравились, точнее, мухи, которые садились на них, пока продавщица отворачивалась к витрине. Я побрезговала.

Перед посадкой, уже на перроне, я купила пирожок с картошкой. Он был теплым, с румяной корочкой. Я съела его в три укуса, в сухомятку, стоя у вагона.

Но этого было мало.

Поразмыслив минут пять, я решила сходить в вагон-ресторан. Поезд был дальний, астраханский, и я надеялась, что там можно будет поесть нормально.

Вагон-ресторан оказался в середине состава. Я прошла через два плацкартных вагона, полных народу, через купейный, и наконец открыла нужную мне дверь.

Внутри было душно. Пахло жареным луком, бульоном, и еще чем-то сладким, может быть, ванилью или выпечкой. За столиками сидели люди. Публика здесь была разная, но совсем не похожая на ту, что ехала в моем вагоне.

За соседним столиком расположилась компания мужчин в тренировочных костюмах. Они громко разговаривали, смеялись, и ругались матом. На столе стояли бутылки: водка, коньяк, боржоми. Судя по количеству бутылок, эти люди сидели тут долго.

У окна сидела пара, мужчина в строгом костюме и женщина в ярком платье. Они пили шампанское, негромко переговаривались и смотрели друг на друга влюбленными глазами.

В углу, у самого входа, сидел одинокий мужчина с газетой. Он пил чай из стакана в подстаканнике и не поднимал головы.

Я села за свободный столик у стены. Ко мне подошла усталая официантка в белом переднике и покрасневшими глазами. Я невольно представила себя после смены в казино

— Что будете? — спросила она.

— Что посоветуете? — спросила я.

— Солянка есть. Хорошая. И котлеты с пюре.

— Давайте солянку и котлеты с пюре, — сказала я.

— что будете пить? есть чай, кофе и компот.

— Компот.

Она кивнула и ушла.

Я смотрела в окно. За стеклом проплывали поля, перелески, редкие деревни. Солнце клонилось к закату, и небо было розовым на западе.

Официантка принесла солянку в глубокой тарелке. Она пахла лимоном, оливками, копченостями. Я осторожно попробовала. Было остро, наваристо, вкусно. Я съела почти всё, оставив немного на дне. Потом принесли большую, румяную, с хрустящей корочкой котлету с картофельным пюре. . Я ела медленно, с наслаждением, нежное, маслянистое пюре, запивая его компотом из сухофруктов.

За соседним столиком какие-то вновь пришедшие мужчины заспорили о политике. Кто-то кричал, что Горбачев продал страну, кто-то, что Ельцин всех спасет. Я их не слушала, я знала что будет, и пыталась выжить в этом мире в одиночку, карабкаясь наверх, как могла.

Закончив ужин, я заплатила двенадцать рублей, мельком подумав, что это почти моя дневная зарплата на рынке, и вернулась в купе.

Переодевшись в спортивные штаны и футболку Лидии, я застелила постель. Одежда была такой мягкой, из приятной к телу ткани, что меня сразу потянуло ко сну. Забравшись на свою полку, я нырнула под одеяло и закрыла глаза.

Поезд мерно покачивал, убаюкивал. За окном темнело. Я уснула почти сразу. Во сне я увидела Лидию, она ничего мне не говорила, просто стояла и смотрела на меня, как будто ждала, что же я сделаю дальше.

Проснулась я, когда поезд уже вовсю шел по просторам Московской области, а проводница стучала во все двери, громко говоря, что через час уже будет Москва. За окном мелькали дачные домики, березовые рощи, платформы с редкими пассажирами. Я сидела на нижней полке, старушка уже встала, ушла, наверное, в туалет. Я смотрела в окно и думала о том, как же все изменилось с того времени, как я подъезжала к Москве в купе Катюхи. Тогда у меня ничего не было. Ни документов, ни денег, ни надежды. Только палка колбасы, бутылка водки и краденая сумочка.

Теперь же у меня была работа. Была комната в общежитии. Были документы, вещи, украшения. И даже какая-никакая уверенность в завтрашнем дне.

Я, решив вернуться к своим насущным проблемам, задумалась: как мне лучше поехать? К бабе Мане или сразу всю поклажу тащить в общежитие?

Вероника должна была съехать еще вчера. Ключ она обещала оставить коменданту. Если я поеду сначала к бабе Мане, то придется тащить вещи дважды. А если направлюсь сразу в общежитие, то смогу оставить всё там, а потом уже спокойно съездить за остальным.

Я решила, что поеду в общежитие пусть это и дальше, но зато мои вещи уже будут на месте.

Поезд прибыл на вокзал без опоздания. Я с трудом вывалилась на перрон под грузом своей поклажи. Руки оттягивали два чемодана, сзади был рюкзак, сумку я сместила вправо, чтобы она не мешала мне при хотьбе и не привлекала ненужного внимания вокзальных воришек. Вид у меня был, наверное, жалкий, потому что ко мне то и дело подходили таксисты, поигрывая ключами от своей машины и спрашивали:

— Девушка, подвезти?

Я называла адрес.

— На Ярославскую? Сто рублей.

— Сто? — я даже остановилась в первый раз. Пятьдесят копеек на метро и сто рублей на такси? Нет уж.

Поняв, что дешевле никто вести меня не будет, я твердо решила буду тащить сама. Деньги у меня были, но тратить их на поездку я считала излишеством.

До метро я дошла еще более-менее бодро. Спустилась в подземку, протащила чемоданы через турникет.

В метро я делала частые остановки, останавливалась, ставила чемоданы, вытирала пот со лба. Люди обходили меня, некоторые натыкались и шли дальше, раздраженно бормоча себе что- то под нос, кто-то сочувственно смотрел, но никто не предложил помочь.

Пересадка на другую линию далась тяжело. Эскалатор, длинный коридор, снова эскалатор. Я пыхтела, ругалась про себя, но шла.

А вот путь от метро до общежития, который в прошлый раз мы с Вероникой преодолели меньше чем за двадцать минут, растянулся в полтора часа. Я шла, останавливалась через каждые сто метров, переводила дух, перекладывала чемоданы из одной руки в другую. Но я смогла. Вся в поту, тяжело дыша и отдуваясь, я поднялась по лестнице общежития и толкнула тяжелую дверь.

На вахте опять сидела комендант, Вера Ивановна. Увидев меня, она отложила вязание и уставилась на меня поверх своих очков.

— Вы к кому, да еще и с вещами?, — строго спросила она.

— Здравствуйте, Вера Ивановна, — выдохнула я. — Вы меня не помните? Мы к Вам подходили с Вероникой. Я теперь буду жить в ее комнате. Он должна была уже выехать и у Вас оставить для меня ключ.

— ААА, Вероника, да, она вчера уехала, ключ оставила тут, — она порылась в ящике стола, достала ключ на металлическом кольце. — Держи.

— Я должна была официально заехать 31-го, — начала я, — но...

— Заходи, — махнула рукой Вера Ивановна, глядя на мои чемоданы. — Чего уж тут. Вероника сказала, что не будет писать заявление на возврат денег за эти дни. И что ты с ней сама рассчиталась. Так что иди, только мужиков не води.

— Что вы, что вы, — заверила я. — Вокруг меня нет ни одного мужика. Ни одного.

— Ну-ну, все вы так говорите, — усмехнулась Вера Ивановна. — Посмотрим. Четвертый этаж, комната сорок восемь. Не перепутай.

Я клятвенно заверила, что дорогу знаю, и ничего не перепутаю. Вделала последний рывок и начала подниматься.

Лестница казалась бесконечной.

Четвертый этаж. Четыре пролета. С чемоданами. С рюкзаком. С сумкой.

Я поднималась медленно, останавливаясь на каждой площадке и, в конце концов, я дошла до двери в комнату, обитым черным дерматином, с номером «48». Я вставила ключ, повернула. Замок щелкнул и Я вошла. Вот я и дома.

К чести Вероники, она оставила в комнате идеальный порядок.

Я огляделась. Диван ,тот самый, который я у нее купила, стоял сложенный на месте. Письменный стол был чистым. Журнальный столик пустым. В шкафу болтались пустые плечики. И всё, о чем мы договаривались, всё осталось на месте. Плита, тумбочка, несколько тарелок. Я поставила чемоданы, сняла рюкзак, повесила куртку.

И первое, что я сделала , это сразу пошла в ванную, что бы выкупаться.

Вода была горячая, по-настоящему горячая, не та, что у бабы Мани, где часто отключали воду из ща неисправностей в трубопроводе. Я открыла краны, подождала, пока пойдет пар, и с наслаждением погрузилась в воду.

На полочке лежал маленький кусочек мыла —, который, наверное, забыла взять с собой Вероника. А может быть и просто оставила. Но меня это не смутило. Я вымыла им волосы и тело.

Я лежала в ванне, смотрела на белый потолок и чувствовала, как усталость уходит вместе с грязной водой. Как же приятно иметь свой собственный санузел. Я застелила диван постельным бельем из дома Лидии, тем самым, которое мне понравилось, с розами, яркими и живыми. Я надела наволочку на подушку, и она сразу стала уютной, домашней.

Пока сохли мои волосы и белье, я вытащила вещи из чемоданов, развесила куртки и платья в шкаф, сложила свитера и кофты на полку. Магнитофон и стопку кассет я поставила на письменный стол, и сразу же поймала радио "Европа Плюс"

Из динамиков полилась дискотечная музыка, и в комнате сразу стало уютнее. Я легла на диван, и просто лежала, глядя в узкое окно на проплывающие облака. Но, долго лежать было нельзя, потому что, по моим расчетам, сегодня я должна была выйти на смену в казино. Я планировала после смены уже вернуться сюда, чтобы утром выйти на свой первый рабочий день в техникум. А это значит, что мне нужно было уже сейчас вставать и собираться на квартиру к Бабе Мане, чтобы забрать от туда свои нехитрые и скромные пожитки.

***

Я пешком дошла до дома бабы Мани, что заняло примерно сорок минут. Я не спешила, шла по знакомым улицам, смотрела на дома, на деревья, на проходящих мимо прохожих. Москва встречала меня серым небом и мелким дождем, но впервые за долгое время, меня не пугали наступающие холода. У меня теперь была зимняя одежда и крыша над головой.

Дверь квартиры Бабы Мани я открыла дверь своим ключом. Дома оказалась не только хозяйка квартиры, но и Ира. Она сидела на своей кровати, собирала вещи в сумку. Увидев меня, она отложила свитер и улыбнулась.

— Лида! — сказала она. — Ты вернулась! Твоя подруга сказала, что ты поехала к себе домой в Саратов за вещами, и я уже не надеялась тебя застать.

— Вернулась, — сказала я.— Там делать долго нечего, да и грустно мне в том доме без бабушки!

— Как съездила?

— Нормально, — ответила я. — Документы все привезла с собой. Здесь в техникум переведусь. Буду дальше уже в Москве учиться.

— Молодец, — сказала Ира, но голос у нее был невеселый.

— А ты? — спросила я.

— Я тоже ушла с рынка, — сказала Ира. — Мне теперь будет далеко ездить. Придется очень рано ставать. чтобы успеть к открытию, и приезжать я буду поздно, и денег на дорогу тратить, в общем мне такая работа стала не выгодной. Я устроилась в магазин, в отдел бытовой химии. Он в том же доме, где я буду жить.

— Вот видишь, у тебя тоже все неплохо складывается, — сказала я Ире.

— Да. Родственники специально меня туда через знакомых своих устроили. Чтобы я могла приходить на обед домой. И за их бабушкой смотреть.

— Это , наверное, хорошо, — сказала я.

— А ты как теперь, нашла где жить будешь? — спросила Ира.

— А я в общежитие переезжаю, мне там одной комнату дали, как сотруднику, — сказала я. — Буду и работать, и учиться в техникуме гостиничного хозяйства.

Ира помолчала. Потом сказала с плохо скрываемой завистью:

— Да уж. Умеют же некоторые устраиваться. А с виду такая все тихоня, я сначала даже не подумала, что ты такая пробивная. И работа у тебя в казино денежная, и вот теперь смогла сама зацепиться, и приработок уже имеешь. Далеко пойдешь, Лидка! Только вот, смори, не зазнайся, помни, как еще недавно грязь с пола на рынке убирала.

Я не стала спорить и тем более рассказывать о том, чего мне все это стоило.

Чуть позже я набрала Марине.

— Марин, привет, я в Москве.

— О, вовремя ты вернулась, — обрадовалась она. — Как съездила?

— Нормально. Документы взяла, спасибо тебе еще раз.

— Молодец. Сегодня выходишь с нами в смену в казино? Я как раз успею Сергею позвонить.

— Выхожу.

— Ты же еще на квартире?

— да, пока еще у бабы Мани.

— Тогда я как обычно подберу тебя. Жди вечером в тоже время.

Я попрощалась и положила трубку.

***

Свои вещи я собрала быстро. Их и было совсем немного: пара тарелок, кастрюля, чайник, постельное белье, то, что покупала на рынке, как брак и потом штопала, совсем немного одежды, несколько футболок и свитер.

Моих пожитков набралось гораздо меньше, чем я привезла из Саратова, все поместилось в две хозяйственные сумки.

Я сидела на матрасе и вспоминала свой первый день, когда я сюда попала, тогда эта комната была мои единственным пристанищем, а потом заметила, что Баба Маня стоит в дверях и смотрит на меня.

— Деньги я тебе не отдам за эти дни, — сказала она. — ты мне заплатила до конца августа и раньше я тебя не выгоняю, а ты сама уходишь.

— Я и не рассчитывала, — ответила я. — я помню Ваши правила.

Чуть позже я попрощалась с Ирой, с бабой Маней.

— Заходи, если что, — сказала баба Маня.

— Зайду, — пообещала я, но не думала, что это когда-то случиться.

На остановке меня уже ждала Марина. Она сидела в стареньких «Жигулях», высунувшись из окна.

— Лидка! — закричала она. — Садись!

Я села, и машина тронулась.

— Ну, рассказывай, — сказала Марина.

Всю дорогу я рассказывала Марине и прислушивающемуся к моей истории водителю про Саратов, про дом, про документы, про техникум, про зачетку, про оценки. рассказывала только то, что можно было рассказать. Марина слушала, кивала.

— Молодец, — сказала она. — Я знала, что ты справишься.

— тебе спасибо, без тебя бы ничего не вышло, — сказала я.

— Не меня благодари, — усмехнулась она. — Маму Светы.

— И ее, и тебя, — сказала я.

Мы подъехали к казино. Красные двери ждали нас.

Сегодня смена, А завтра новая жизнь.

Глава 2. Новая работа

Смена в казино прошла без происшествий. Всё шло в штатном режиме: гости играли, некоторые напились, деньги менялись на фишки и обратно, это уж кому как повезёт. Рулетка стучала, карты шуршали, фишки позвякивали, и я разносила напитки, убирала бокалы, улыбалась. Всё как обычно.

Под утро, когда зал опустел и мы уже убирали со столов, Сергей подозвал меня к себе.

— Анжелика, — сказал он, — насчёт твоих смен. Я говорил, что ты должна будешь отработать за Ксюшу.

— Помню, конечно же я отработаю, — кивнула я.

— Так вот, — он взял календарь, повертел в руках. — Ксюшины обстоятельства поменялись. Твои две двенадцатичасовые смены придутся на середину сентября. Числа так... пятнадцатое и шестнадцатое, со сдвигом день или два либо вперед, либо назад.

— Это уже точно? — переспросила я.

— Да. Через три недели примерно.

Я про себя облегчённо выдохнула. Три недели, это в моих обстоятельствах целая жизнь. За это время я успею хоть немного освоиться в техникуме, привыкнуть к новому ритму, может быть, даже выспаться. Одним словом, отдохнуть от той бешеной гонки, что преследовала меня с самого начала путча.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду готова. Спасибо еще раз, что вошли в мое положение и отпустили, это было очень важно для меня.

Сергей кивнул и отошёл.

Маленькая приятность ждала меня на обратном пути. Водитель, который вёз нас с Мариной, повез нас по совсем новому маршруту. Оказывается, теперь подъезжать к моему общежитию стало проще, крюк получался поменьше, и ехать было минут на десять быстрее.

— Видишь? — сказала Марина, когда мы остановились у знакомого дома с узкими окнами. — Пустячок, а приятно.

— Спасибо, — сказала я водителю.

— Не за что, — ответил он.

Я вышла из машины, подхватила свои сумки, те самые, что забрала от бабы Мани, и пошла к двери общежития.

Неожиданность ждала меня уже на пороге. Дверь была закрыта.

Я стояла под мелким и противным моросящим дождём, который забирался за воротник и заставлял ёжиться. Фонарь над крыльцом мигал тусклым жёлтым светом. Было уже почти пять утра, и вокруг не было ни души.

Я поставила сумки на ступеньки, подошла к двери и постучала. Ответа не последовало. Постучала сильнее. И опять ничего. Тогда я начала тарабанить кулаком, глухо, отчаянно, так, что, наверное, весь подъезд содрогнулся.

— Откройте, пожалуйста! — крикнула я в щель замочной скважины.

Минут через десять, когда я уже начала думать, что придётся сидеть несколько часов на крыльце, дверь со скрипом открылась. Из проёма высунулась голова пожилого мужчины с усами. Усы были пышными, седыми, торчащими в разные стороны. На голове мужчины была бейсболка с тщательно замазанными краской надписями. Из-под кепки выглядывали редкие седые волосы.

— Ты хто? — спросил он грозно, щурясь. — Пошто тарабанишь? Пошто хулиганишь? Я сейчас милицию вызову, и тебя заберут.

Он говорил с заметным южным говорком, и каждое слово звучало как приговор.

— Я здесь живу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я теперь живу здесь вместо Вероники. Я в техникуме работаю.

— Работаешь? — переспросил он, всё ещё недоверчиво. — С работы вечером приходят? А ночью знаешь кто работает?

Он многозначительно замолчал, и я поняла, о чём он думает. Я почувствовала, как к щекам приливает жар.

— У меня была смена в казино, — сказала я почти жалобно. — Я там работаю. А не то, что вы подумали.

— Казино? — переспросил он, и брови его поползли вверх. — Это типа...

— Это типа ресторана, — перебила я, не давая ему договорить.

— А-а-а, — протянул дед, и его голос стал мягче. — Посуду, что ли, там моешь?

Он уже более приветливо косился на мои сумки, стоящие на ступеньках.

Я подумала, что объяснять ему, кем я там работаю на самом деле, не имеет смысла. И на всякий случай кивнула.

— Ну раз так, — сказал он, — то заходи. Я рабочий люд уважаю.

Он отступил в сторону, пропуская меня. Я подхватила сумки и переступила порог.

— Таких, как ты, тут много ходит, — продолжал он, закрывая дверь. — Особенно среди первых трёх этажей. Те и вагоны по ночам разгружают, и на стройках работают.

— Да, — сказала я, не зная, что ответить.

— Но у нас тут с этим строго, — он поднял палец. — Хочешь, чтобы я тебя пускал? Чтобы Дмитрий Иванович, то есть я, дверь открывал?

— Хочу, — сказала я.

— Тогда так, — он понизил голос. — Каждый месяц, с первого числа, трешник мне вот в карманчик принеси. За услуги, так сказать. Вы мне, а я вам ночью дверку открою. А то не положено открывать. В одиннадцать дверь закрывается, в полседьмого открывается. И всё.

— Хорошо, — сказала я.

— Ну а если ты вдруг мужика собралась водить... — начал он.

— Нет, — перебила я твёрдо. — Мужика я точно водить не буду.

— Ладно, — он хмыкнул. — А трешку ты можешь и сейчас дать.

Я поставила сумки на пол, полезла в карман куртки. Нащупала несколько купюр, вытащила. Рубль. Сунула обратно, поискала ещё. Вытащила зелёную трёшку.

— Вот, — сказала я, протягивая ему.

Дмитрий Иванович взял деньги, повертел в руках, сунул в карман.

— Надбавить бы, за труды, так сказать, — сказал он, глядя на меня с надеждой.

Я сделала жалобное лицо.

— Это всё, что у меня есть, — сказала я. — Честное слово. Но я могу в другой раз принести вам гостинец.

— А что за гостинец? — с интересом спросил он.

— Вот такой коньяк, — я показала пальцами высоту примерно сантиметров пятнадцать.

— О-о-о, — протянул Дмитрий Иванович, и глаза его загорелись. — Ну, это другое дело. Неси, коньяк Дмитрий Иванович, то есть я , очень уважаю.

— Обязательно, — сказала и поднялась к себе.

Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. Я быстро вымылась в душе, на этот раз я не стала принимать ванну. Потом вытерлась полотенцем, надела сухую футболку и забралась на диван.

Часы показывали ровно пять утра. Всего на сон мне отводилось три с половиной часа, а потом нужно будет вставать, быстро одеваться, бежать на работу. В техникум. На новую работу, о которой я так мечтала и которой так боялась.

Я уснула сразу, как только голова коснулась подушки. И спала без снов, провалившись в густую, тяжёлую темноту, как в тот самый туман, из которого когда-то вышла в Ленинграде.

Утром будильник разбудил меня в половине девятого, но было такое ощущение, будто я и не спала вовсе. Веки слипались, голова гудела, и каждое движение давалось с трудом. Три с половиной часа сна, это не то, что нужно человеку, который собирается начинать новую жизнь. Но выбора не было.

Я быстро приняла душ. Вода меня освежила, но не прогнала сон окончательно и оделась в самую строгую одежду, какую смогла найти: чёрные брюки, белую блузку, которую купила ещё на рынке, и кроссовки. Волосы собрала в низкий пучок, чтобы выглядеть серьёзнее. В зеркале отражалась симпатичная девушка, уставшая, но решительная.

Я вышла из комнаты, спустилась по лестнице. Дмитрий Иванович дремал на своей вахте, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и я прошла мимо на цыпочках, стараясь не шуметь.

Я очень надеялась, что не заплутаю по дороге на работу и прибегу вовремя. Но уже под конец пути, когда до техникума оставалось всего ничего, я свернула не туда и оказалась в каком-то глухом дворе, окружённом одинаковыми панельными пятиэтажками.

Пришлось спрашивать дорогу у прохожих. Мужчина в кепке махнул рукой куда-то в сторону и буркнул: «Туда иди, потом направо». Я пошла, снова свернула и наконец узнала знакомое здание гостиницы.

Ровно в девять утра я стояла перед дверью приёмной отделения организаторов гостиничного хозяйства со знанием английского языка.

Я подавила волнение и вошла. Дверь начальницы была закрыта, Любовь Александровна ещё не пришла.

Я перевела дух, и уже спокойнее обошла небольшое помещение. В приёмной было тихо и пусто. Свет падал из высокого окна, оставляя на полу золотистые прямоугольники. Пахло пылью, старыми обоями и ещё чем-то неуловимо казённым, бумагой и ветошью, что ли, наверное от тяжелых и пыльных гардин на окнах.

Я бросила сумку на стул, на котором сидела Вероника несколько еще несколько дней назад, и осмотрелась. На теперь уже столе моём столе лежал листок, исписанный аккуратным, круглым почерком. Вероника оставила мне список моих обязанностей на день.

Я взяла листок, начала читать: 1. Сходить в столовую, принести молока (молочник стоит на в деревянном шкафу); 2. Проверить наличие чая, кофе, печенья, конфет и чистой посуды для начальницы и посетителей; 3. Заварить чай к приходу Любови Александровны. 4. Разобрать папки с личными делами поступивших. 5. Подготовить приказ о зачислении. Я вздохнула и принялась за дело.

Конфеты были, карамель «раковые шейки», а печенье отсутствовало, чая и кофе было достаточно на пару дней. Я записала в блокнот, что нужно будет попросить у столовой ещё печенья.

Потом достала из шкафчика молочник, небольшой, белый, с сине-зелёными узорами, по которым вилась надпись: «Гостиница Ярославская». Взяла банку, которую нужно было вернуть и побежала в столовую.

В раздаточном блоке царила атмосфера расслабленности. У большого стола, накрытого клеёнкой, сидели две женщины в белых халатах и наколках и неспешно пили чай с бутербродами. На тарелке лежала розовая колбаса, нарезанная толстыми ломтями, и свежий хлеб. Я замерла на пороге, чувствуя себя лишней.

— Ты кто? — грозно спросила одна из них, высокая, с толстой косой и внимательными глазами. — Что ты здесь вообще забыла?

— Я Лида, — сказала я. — Теперь вместо Вероники.

— А-а-а, — протянула вторая, полная, с добрым лицом. — Ну, проходи, что стоять-то.

Они переглянулись и враз подобрели.

— Присаживайся, — сказала высокая, кивнув на свободный стул. — Попей чайку, поешь бутербродика.

Я замялась.

— Спасибо, но я... — начала я, но полная меня перебила.

— Не стесняйся, — сказала она. — Всё казённое. Не жалко.

Я больше не стала ломаться. Села, взяла кружку, налитого мне чаю. На тарелке оказался еще один бутерброд с колбасой. Я откусила кусочек, и во рту разлилось тепло и уют. Я не завтракала и уже чувствовала голод, поэтому бутерброд показался мне необычайно вкусным, а чай ароматным — Я Маша, — сказала полная, представляясь. — А это Юля. — Очень приятно, — сказала я.

Пока я быстро ела женщины просвещали меня в систему местного бартера.

— С нами знаешь как полезно дружить? — говорила Юля, прихлёбывая чай. — Ты нам, мы тебе.

— А что именно? — спросила я, жуя.

— Всё, что нужно, — ответила Маша. — Листы для печатной машинки, стержни, карандаши. И ещё что-нибудь полезное.

— И мы тебе, — подхватила Юля. — Молоко, печенье кусочек повкуснее отложим, наложим побольше порцию, как для своей, а если повезёт и нарезку или салатика отставим.

— Договорились, — сказала я.

Маша сходила на кухню и принесла мне в молочнике свежее, с желтоватой пенкой, молоко, . Я поблагодарила, забрала молоко и печенье и пошла обратно.

Любовь Александровна ещё не пришла. Я поставила молоко в шкаф, накрыла его салфеткой , и села за стол.

Передо мной большой стопкой лежали папки с личными делами поступивших. Я открыла первую. Фамилия, имя, аттестат, фотография, оценки. Я просмотрела, отложила в сторону и взяла следующую, убедившись, что папки лежат как попало, а не по алфавиту. За этим занятием меня и застала Любовь Александровна.

— Здравствуйте, — сказала я, вставая.

— Здравствуйте, — ответила она, проходя в кабинет. — Чай готов?

— Сейчас, — сказала я.

Я взяла видавший виды, алюминиевый чайник и вставила его в розетку. Я никогда такого не видела, в моём мире были электрические чайники из пластика и стекла. Я побаивалась этого агрегата, но он на удивление работал исправно. Чайник загудел, зашипел и через пару минут закипел.

Я заварила чай в большом фарфоровом чайнике, налила в кружку, поставила на поднос вместе с молочником и сахарницей. Отнесла в кабинет.

— Молодец, — сказала Любовь Александровна, принимая поднос. — Теперь записывай или запоминай установки на сегодня.

— Я слушаю, — сказала я.

— Нужно снять с общей доски объявлений на первом этаже список поступивших, — сказала она. — Ещё раз проверить его, не забрал ли кто за это время документы. И отпечатать приказ на зачисление.

— Хорошо, — сказала я.

Она ушла в кабинет, и не выходила от туда несколько часов.

Я спустилась на первый этаж, сняла с доски объявлений длинный лист, исписанный мелким почерком. Фамилии, имена, по заголовком номера группы. Всё было аккуратно, по алфавиту. Я проверила список с теми документами, что лежали на столе, все были на месте, никто за своими документами не приходил.

Номер приказа я записала в тетрадку, как учила Вероника. На полке, где хранились документы за 1990 и 1991 год, я нашла аналогичный приказ прошлогодний, внимательно изучила формулировки. Потом села за печатную машинку.

Сначала составила черновик от руки на листе бумаги, стараясь, чтобы почерк был разборчивым. Потом перепечатала на машинке. Пальцы дрожали, я то и дело сбивалась, но к концу второго часа у меня получилось и я отнесла приказ Любови Александровне. Она прочитала, сделала несколько замечаний по поводу отступов, «здесь от края три сантиметра, а надо два», но переделывать не заставила. — Научишься, — сказала она. — А когда будешь делать две копии, делайте уже с учётом замечаний. — Хорошо, — сказала я. — Теперь, — она отложила приказ, — направляйся в учебный отдел. Отдай все свои документы по поводу перевода. И завтра уже отпечатай приказ о своём зачислении. — Хорошо, — повторила я. Учебный отдел находился на третьем этаже, в конце длинного коридора. Я постучала, вошла.

За столом сидела девушка чуть постарше меня, со стрижкой лесенкой на длинных волосах и весёлыми глазами. На ней был вязаный свитер с геометрическими узорами и джинсы.

— Здравствуйте, — сказала я. — Я Лида. Новая секретарь Любови Александровны, а еще я перевожусь сюда учиться. Мне сказали принести документы на перевод. — А, та самая Лида, — улыбнулась девушка. — а я Алла. Вероника про тебя рассказывала. И вчера говорили по поводу тебя.

— Что рассказывала? — спросила я, протягивая документы.

— Хорошее, — ответила Алла, принимая папку. — Что ты толковая и быстро учишься.

— Спасибо, — сказала я.

Алла открыла папку, начала просматривать документы.

— Всё в порядке, — сказала она. — Завтра приказ будет готов. Ты зайди, подпишешь. И можешь составлять уже приках на себя о зачислении на второй курс на свое отделение.

— Хорошо, — сказала я.

— И вот еще, Лида, — добавила она, — ты тут обедаешь?

— Да, — сказала я. — Вероника оставила мне свои талоны.

— Тогда давай встретимся в час, — сказала Алла. — В столовой. А то одной скучно обедать.

— Договорились, — сказала я.

Она написала мне на обрывке бумаги список дисциплин, которые нужно будет сдать, и отдала.

— Принеси фотографию на студенческий, — добавила она. — И вносить ли тебя в списки на проездной?

— Да, — кивнула я. — Лишним не будет.

Я вернулась в приёмную, разобрала оставшиеся папки, проверила, все ли документы на месте. Потом отпечатала две копии приказа, как просила Любовь Александровна, и сложила их в папку.

Пару раз приходили непоступившие молодые девушки, которые подавали документы, но не прошли по конкурсу. Я принимала их заявления, отдавала документы под роспись, вносила отметки в ведомость. К часу я закончила всё.

В час мы с Аллой встретились у входа в столовую.

Внутри было тихо и малолюдно. Студентов не было. За столами сидели только преподаватели, сотрудники и кто-то из гостей. Мы взяли подносы, встали в очередь. На раздаче сегодня были суп с фрикадельками, гречка с котлетой и компот из сухофруктов.

— Бери, — сказала Алла. — Не стесняйся. Мы всё равно за талоны платим.

Я взяла суп — наваристый, с зеленью, — гречку с большой котлетой и стакан компота. Мы сели за свободный столик у окна.

— Ну как тебе? — спросила Алла.

— Вкусно, — сказала я.

— Я не про еду, — засмеялась она. — Про работу.

— Пока нравится, — ответила я. — Но я всего полдня.

— Привыкнешь, — сказала Алла. — Работа не пыльная. Главное, это не злить начальницу.

— А она злая? — спросила я.

— Нет, — покачала головой Алла. — Но строгая. Не любит, когда нарушают субординацию.

Я запомнила.

Я съела суп до дна, половину гречки с котлетой, и вдруг вспомнила что можно бать с собой.

— Ты куда? — спросила Алла, когда я встала.

— Сейчас, — сказала я.

Я подошла к раздаче, попросила у знакомой уже Юли пустую банку. Она протянула мне стеклянную, с белой прозрачной крышкой.

— Только верни, а лучше заведи свою, — сказала она.

— Верну, завтра же и верну, — пообещала я.

Я переложила остатки гречки и котлеты в банку, поставила в сумку.

— Умная, — одобрительно сказала Алла. — Я тоже так делаю. Мы попрощались у выхода. Алла пошла в учебный отдел, а я домой, потому что уходя, Любовь Александровна меня тоже отпустила, при условии, что я выполнила все ее указания.

Дома я разделась, приняла душ и рухнула на диван. Так и лежала в халате, глядя в потолок. Глаза слипались, мысли путались, и я провалилась в сон почти мгновенно. Проснулась я в семь вечера. За окном уже темнело, и только фонари заливали комнату желтоватым светом.

Я села, потёрла глаза. Сон не ушёл, он тяжёлым одеялом накрыл всё тело. Но я заставила себя встать, разогрела на плите то, что было в баночке, и села есть перед этим включив радио на магнитофоне. Из динамика зазвучало что-то знакомое, «Ласковый май», кажется. Я легла на диван, поджав ноги, и просто лежала, слушая.

Сегодня был первый день, когда я могла себе позволить не делать ничего. Не бежать на работу на рынок, не думать о деньгах, не бояться, что меня выгонят. Не переживать, где взять документы, как устроиться, где жить.

Я смотрела в потолок, и музыка текла сквозь меня, как тёплая вода.

Завтра будет новый день. Новый день в новой жизни.

Глава 3. Несколько событий

За прошедшие несколько дней произошло несколько событий. Одни были приятными, другие тревожными, третьи и вовсе неожиданными. Но жизнь, как говорили на рынке, соткана из таких вот нитей, и чем интереснее узор, тем прочнее полотно.

В одну из смен Марина передала мне через тетю Зину, что меня хотят видеть на рынке. Как раз на том, где я когда-то мыла полы и торговала сумками. Наступила осень, и владелец палатки, где торговали шапками, зонтами и перчатками, приглашал меня к себе, чтобы помочь обустроить торговое место. Слухи о моём умении раскладывать товар до сих пор разлетелись по рынку.

Я назвала цену в пятьдесят рублей. И пояснила, что теперь беру дорого и качество стоит денег. На следующий день я позвонила Марине с телефона, который стоял на кафедре. Я теперь позволяла себе и такие вольности, когда моей начальницы не было рядом.

— Согласны, — коротко сказала Марина. — Приходи завтра после пяти.

— Приду, — пообещала я, в тайне радуясь дополнительному заработку.

Теперь я мечтала купить себе телевизор, я видела у девочек из соседних комнат маленькие черно-белые телевизоры, которые , в виду близости телецентра, ловили изображение и на обыкновенную антенну.

***

Вообще в техникуме мне пока работалось очень хорошо. Начальница умеренно загружала меня делами, а вполне возможно, что это я уже просто так привыкла пахать, что те обязанности, от которых Алла закатывала глаза и шептала: «Ой, как нагружают в начале года, ой, я этого не вынесу», — мне казались пустяковыми.

— Как ты всё успеваешь? — спросила она как-то раз, когда я за час разобрала папку с документами, которые она перебирала бы целый день.

— Не знаю, — пожала я плечами. — Просто делаю.

Дела я постепенно разобрала, студентам, которые приходили за документами, выдавала их исправно, и на работе редко задерживалась даже до четырёх. Любовь Александровна часто с деловым видом уезжала по каким-то важным делам, бросая на ходу: «Доделаешь, и иди домой», — чем я с благодарностью и пользовалась.

Я наконец-то стала высыпаться. Уходила из техникума около трёх, дома перекусывала, садилась за учёбу, потому что нужно было готовиться к зачётам и экзаменам, которые требовали сдать за перевод, и к восьми вечера уже валилась с ног.

Готовиться к зачётам было терпимо.

Пара преподавателей согласились поставить мне зачёты и экзамены при условии, что я перепишу все лекции, сдам курсовую и реферат. Вот бы где мне пригодился интернет, вздыхала я, листая пыльные книги в библиотеке техникума. А так приходилось самостоятельно выуживать информацию из книжек, переписывать от руки чужие конспекты и молиться, чтобы на экзамене не спросили ничего лишнего.

Лекции мне дали соседки по этажу, девчонки, с которыми я училась на одном потоке. Сначала они настороженно отнеслись к моему появлению: кто такая, откуда взялась, почему перевелась на втором курсе? Но потом, когда я помогла одной из них с английским, который она завалила в сессию, а теперь усиленно готовилась к пересдаче, они поняли, что я «такая же классная, как Вероника», и мы потихоньку стали общаться.

И вот в один из солнечных осенних дней, когда за окном кружились жёлтые листья и ветер гнал их по асфальту, я сидела за своим столом в приёмной и переписывала очередную лекцию себе в тетрадь. Ручка скользила по бумаге, строчки ложились ровными рядами, и я даже начала напевать что-то себе под нос, кажется, мелодию, которую слышала утром по радио. Все было мерно, тихо и спокойно. Любовь Александровна, сегодня только с утра со мной поздоровалась и спросила, чем я буду сегодня заниматься, я сказала, что буду подшивать приказы в папку, она кивнула и удалилась к себе в кабинет, попросив не беспокоить.

Вдруг дверь из коридора в приемную с грохотом отворилась, чуть не слетев с петель. Я аж подпрыгнула на стуле, ручка выпала из пальцев, и оставив кривой росчерк на странице.

На пороге стояла низенькая, полненькая девушка с азиатскими чертами лица: раскосые глаза, смуглая кожа, чёрные, как смоль, волосы, собранные в тугой хвост. На ней была короткая джинсовая куртка, джинсы и кроссовки, которые, судя по виду, видели лучшие дни.

— Ты!!! — закричала она, тыча в меня пальцем с неровно обрезанным ногтем. — Ты!!!

Я растерянно моргнула.

— Ты заняла моё место! — вопила она, делая шаг вперёд. — Теперь мне нужно выезжать из общежития! Ты за это поплатишься!

Я поняла, что это и есть отчисленная за хроническую неуспеваемость Роза Махмедова. Та самая, чьё место я заняла. Судя по её речи, её волновало вовсе не отчисление, а потеря места в общежитии.

Я сидела и просто смотрела на неё, не зная, что сказать. Посочувствовать? Ну так учиться нужно было. Мне не было неловко от того, что я заняла её место. Тут, как говорится, выживает сильнейший.

— Вы пришли за документами? — спросила я вежливо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проходите, сейчас я всё подготовлю.

Роза, скорее всего, относилась к той породе людей, которые считают вежливость и воспитанность за слабость. Она посмотрела на меня волком, в два прыжка очутилась возле моего стола и начала вопить, потрясая перед моим лицом руками с давно нестрижеными ногтями, без единого намёка на маникюр.

— Да я тебя изничтожу! — орала она, разбрызгивая слюну. — В порошок сотру и по ветру развею! Вот этими вот руками! Прокляну, ты не знаешь, какая я страшная, когда меня злят! Ты не представляешь!

Я слушала её и спокойно ждала, когда она выдохнется. Роза не учла одной маленькой детали: всё лето я проработала на рынке среди людей разных национальностей, была свидетелем разных разборок, как между покупателями и продавцами, между продавцами и хозяевами, между соседними палатками, а под конец уже и сама в них участвовала, научившись отвечать не хуже тех, кто проработал на рынке многие годы.

Я посмотрела на наглую девицу, выпрямилась на стуле и, повысив голос, ответила в манере рынка, подражая подвывающему голосу Зинки или Марьям:

— А я ещё хуже тебя! — протянула я, сделав голос максимально базарным. — Проклянёшь, говоришь? Замучаешься проклинать!

Роза на секунду опешила. Её рот приоткрылся, глаза расширились. Но позиции она сдавать так просто не собиралась.

— Да чтоб у тебя язык отсох! — завопила она, набирая новую порцию воздуха в лёгкие.

Я поняла, что настало время тяжёлой артиллерии. Вспомнила всё, что слышала за лето, и обрушила на неё проклятия, которые сыпали друг на друга продавцы в овощных рядах, когда начинали выяснять кто там у них прав, а кто виноват.

— Да прорастут твои волосы внутрь твоей головы! — начала я, вставая из-за стола. — Да чтоб шайтан каждую ночь делил с тобой ложе! Да чтоб у тебя в доме завелись тараканы, которые будут шептать тебе на ухо твои же глупости! Да чтоб...

Я выдала ещё парочку самых страшных проклятий, какие только могла припомнить, и, потихоньку оттесняя девицу к двери, вытолкала её в коридор.

— Приходите за документами после обеда, — сказала я уже нормальным голосом и закрыла дверь на ключ.

Роза немного повозилась за дверью, что-то бормоча себе под нос. Потом затихла. Я слышала её тяжёлое дыхание через дверь.

— Откройте, — сказала она наконец более спокойным тоном. — Я бы хотела забрать документы сегодня.

— Приходите после обеда, — повторила я. — Я всё подготовлю и отдам.

Послышались шаги. Она ушла.

Я выдохнула и опустилась на стул. Руки дрожали, но в душе было странное удовлетворение. Наверное, так чувствует себя воин, одержавший победу в небольшой, но честной битве.

Вдруг дверь кабинета начальницы открылась. Любовь Александровна вышла в приёмную, прикрыла за собой дверь и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

Я приготовилась к выговору.

— Знаете, Лида, — сказала она, и уголки её губ чуть приподнялись в едва заметной улыбке, — я такого от вас не ожидала.

— Простите, — сказала я, опуская глаза. — Я не сдержалась. Но она...

— Я всё слышала, — перебила меня Любовь Александровна. — У меня дверь тонкая.

Она помолчала, потом подошла к столу, взяла свою кружку, уже холодную и с остатками чая, и поставила её обратно на поднос.

— Вы для меня начинаете открываться с новой стороны, — сказала она.

Я подняла глаза.

— С плохой стороны или с хорошей? — спросила я.

— Контингент здесь бывает разный, — уклончиво ответила она, поправляя воротник блузки. — Бывают и такие, скандальные и наглые. Их нужно утихомиривать. И у вас это получилось.

Она вздохнула и добавила:

— Но я не одобряю оскорблений. Ничьих.

— Понимаю, — сказала я.

— С другой стороны, — продолжала она, — я понимаю, что здесь больше никак. С этой Розой у нас все уже устали бороться. И преподаватели, и студенты. Мы рады, что она наконец отчислилась.

— Ей было жаль не учёбы, а места в общежитии, — заметила я.

— Знаю, — кивнула Любовь Александровна. — Но правила есть правила. Учиться надо, а не языком чесать.

Она повернулась и пошла в кабинет, но у двери остановилась.

— Вы заварите новый чай, Лида? — спросила она.

— Сейчас, — сказала я.

Я сидела в приёмной и смотрела на закрытую дверь, за которой скрылась моя начальница.

Я в который раз поняла, что здесь, как и везде, нужно уметь постоять за себя.

Я взяла чайник, налила воды и включила в розетку. Он загудел, зашипел, и я смотрела на пузырьки, поднимающиеся со дна, и думала о том, что жизнь, кажется, налаживается.

Медленно, трудно, но налаживается.

На рынок я пришла, когда было чуть больше четырех. Осеннее солнце клонилось к закату, и длинные тени от деревьев ложились на асфальт. В воздухе пахло жареными семечками, дешевыми духами и еще чем-то неуловимым, увяданием, что ли. Рынок жил своей привычной жизнью: продавцы перекрикивались, покупатели торговались, где-то играла музыка. Я прошла мимо знакомых рядов, мимо палатки, где когда-то торговала сама, и остановилась у нужного места.

Меня встретила высокая худая женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и быстрыми, цепкими глазами. На ней был длинный вязаный кардиган и джинсы, на ногах удобные ботинки на плоской подошве. Она представилась Валей.

— Вот, — сказала она, обводя рукой палатку. — Смотри.

Я вошла внутрь. Палатка была небольшой, но уютной. Справа были стеллажи с шарфами, слева расположились полки с шапками, в глубине стоял прилавок с перчатками и варежками. Под потолком висели многочисленные зонты и разноцветные, и в горошек, и в клетку.

— Вот тут шарфы, — Валя взяла в руки один, длинный, полосатый. — Вот махровые, теплые. А вот покрывала, очень модные, их берут лучше всего.

Я взяла в руки то, что она назвала покрывалом. Это оказался длинный широкий шарф из тонкой шерсти, который в моем времени мы все называли палантин.

— Это называется палантин, — сказала я.

— Как? — переспросила она, наклоняя голову.

Я повторила помедленнее, по слогам:

— Па-лан-тин.

— Палантин, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Красиво звучит. Иностранное?

— Французское, наверное, — ответила я.

Валя продолжила экскурсию. Ассортимент шапок был большим, от летних, кепи и панамок, до зимних, ушанок и вязаных. Шапки-бини, береты, шапочки с помпонами. Перчатки: от тонких, кожаных и из кожзаменителя, до толстых, на меху, и теплых варежек, связанных из овечьей шерсти. Зонтов тоже было несколько видов, от складных, длинных, с ручками из пластика и дерева. И плащи из клеенки, которые можно было собрать в маленький конвертик и спрятать в сумку.

— Так, — сказала я, когда осмотр был закончен. — Мне все понятно. Приступаю. Работа закипела.

Я начала с того, что убрала всё с верхних полок. Летние вещи: кепи, панамки, тонкие шарфы, все это я переложила в коробки и убрала под прилавок. Им здесь больше не место. Осень вступила в свои права, и люди искали тепло. Потом я занялась палантинами. Валя разложила их как попало, вперемешку, хоть и по цветам, но без всякой системы. Я перебрала их один за другим. Сначала отделила светлые от темных, потом внутри каждой группы разложила по оттенкам — от бежевого до коричневого, от серого до черного. Потом развесила их на вешалки, но не в ряд, а в шахматном порядке, чтобы каждый был виден. Те, что были подлиннее, я повесила сзади, те, что покороче вывесила спереди. Валя смотрела на мои манипуляции с растущим удивлением.

— Зачем ты их так? — спросила она.

— Чтобы покупатель видел сразу все цвета, — объяснила я. — Если они висят вперемешку, глаз цепляется за беспорядок и устает. А когда всё разложено по цветам, то приятно смотреть, хочется взять в руки.

— Никогда о таком не слышала, — призналась Валя.

— Увидите, — сказала я.

Дальше были шапки.

Я сгруппировала их по назначению. Летние отдельно, осенние тоже отдельно, зимние отдельно. Внутри каждой группы все распределила по фасонам. Береты с беретами, бини с бини, ушанки с ушанками. Каждую шапку я разложила на специальной подставке, чтобы она не мялась и была видна. Кожаные перчатки я разложила по парам на бархатной подложке так, чтобы каждая пара лежала отдельно, не сливаясь с соседними. — Ой, красиво, — прошептала Валя, когда я закончила с перчатками.

Зонты я повесила на крючки под потолком, но не в кучу, а в ряды, чтобы каждый был виден. Те, что были с яркими принтами, в центре, те, что поскромнее, по краям.

И наконец, плащи-дождевики. Я сложила их в конвертики, в каких они продавались, и разложила на нижней полке, веером, один посоветовала повесить на вешалку. чтобы покупатель видел фасон — Ну как? — спросила я, отходя на шаг.

Валя молчала. Она обошла палатку, заглянула в каждый угол, потрогала каждую вещь.

— Волшебство, — сказала она наконец. — Просто волшебство. Как будто не палатка, а магазин в центре Москвы.

— Это и есть магазин, — сказала я. — Просто маленький.

— А что мне делать, когда снег выпадет? — спросила Валя.

— Зимние вещи выставляйте на передний план, — ответила я. — Ушанки, теплые варежки, пуховые платки. Летние и осенние убирайте совсем под прилавок. Но это будет через месяц-полтора. — Поняла, спасибо, — кивнула Валя. Я уже собиралась уходить, когда к палатке подошла Марьям.

Я узнала её сразу. Она почти не изменилась, всё такая же статная, с гордой осанкой и внимательным взглядом. Но в лице было что-то новое ,может быть, усталость, а может, беспокойство.

— Здравствуй, Лида, — сказала она.

— Здравствуйте, — ответила я.

Мы помолчали.

— Ты, я смотрю, тут уже... — начала Марьям, оглядывая палатку.

— Да, помогаю, — сказала я. — Валя попросила.

— Красиво получилось, — признала Марьям. — У тебя талант.

— Спасибо, — сказала я.

Марьям помялась, потом выпалила:

— Лида, у меня стала плохо идти торговля. Народ стал плохо покупать сумки и косметички. Я догадалась, что это потому, что палатка оформлена под летний вариант. Я всё пыталась переделать сама, но выручки особо больше не стало.

Она замолчала.

— И вы хотите, чтобы я переделала? — спросила я.

— Да, — сказала Марьям. — Ты же умеешь.

— Хорошо, — сказала я. — Сто пятьдесят рублей.

Марьям удивленно посмотрела на меня.

— Почему так дорого? — спросила она. — Вот Вальке же ты за пятьдесят всё делаешь.

— Вы правы, — сказала я спокойно. — Вале пятьдесят. Потому что она ко мне в первый раз пришла. А Вы во второй.

— И что? — не поняла Марьям.

— А то, — я посмотрела ей прямо в глаза, — что в первый раз я сделала вам всё бесплатно. Помните? Сумки по цветам разложила, комплекты составила, выручку во время путча сберегла.

— Помню, — сказала Марьям, и в её голосе послышалась неуверенность.

— И что я с этого имела? — продолжала я. — Прибыль пришла к вам. Я же, кроме зарплаты, ничего не видела. А потом вообще выгнала меня, когда я к тебе полубольная пришла работать. А теперь, — я сделала паузу, — я трачу своё время. А время моё сейчас стоит очень дорого.

— Почему? — спросила Марьям.

— Потому что я учусь, — сказала я. — И работаю. И каждая свободная минута у меня на счету. Я буду откладывать свои дела, учёбу, подготовку к зачётам, чтобы прийти к вам. И это стоит денег.

Марьям смотрела на меня, и в её глазах я видела растерянность. Она, кажется, не узнавала меня. Или узнавала, но не хотела признавать.

— Лида, — сказала она, — и ты это говоришь после всего, что я для тебя сделала?

— Марьям, — ответила я, — а что вы для меня сделали?

Она открыла рот, но я не дала ей сказать.

— Деньги давали? — спросила я. — Так я их честно у вас зарабатывала. Работала с утра до вечера, не покладая рук, пока вы в декрете были. Пока я болела, вы меня уволили. Помните? Сказали, что я вас подвела.

— Но я же... — начала Марьям.

— И продажи я вам подняла, — перебила я. — И во время путча вашу выручку сберегла. Могла бы взять себе и никто бы не узнал. Но я не взяла. Я честная.

— Лида... — голос Марьям дрогнул.

— Так что давайте будем честными, — сказала я, повышая голос. — Вы мне ничего не должны. И я вам, соответственно, тоже ничего. Сто пятьдесят рублей, и я приду. Нет, тогда спасибо, до свидания. Марьям молчала. Потом повернулась и гордо ушла к себе. Я пожала плечами. Валя смотрела на меня во все глаза.

— Лидка, — сказала она, — ну ты даешь.

— Да нет, — ответила я, пряча деньги в карман. — Просто знаю себе цену.

А еще я знала и то, что больше никогда не хотела иметь дело с Марьям.

Глава 4. Учеба

Две смены по двенадцать часов в казино я отработала в пятницу и субботу. К тому моменту я уже чувствовала себя достаточно отдохнувшей и набравшейся сил, и хоть ноги гудели и спина ныла, но глаза уже не слипались после первой же бессонной ночи. Организм адаптировался, и я даже находила в этом странное удовольствие: чувствовать себя сильной, выносливой, почти неуязвимой. В казино в эти дни было многолюдно, потому что пятница и суббота были самыми прибыльными, и я разносила напитки, убирала бокалы, улыбалась гостям, а в перерывах считала часы до окончания смены.

Если честно, то узнав, что мне придется выходить в пятницу и субботу, я вздохнула с облегчением не потому, что устала, а потому, что мне было всё равно, в какой день выходить. Выходные у меня были совершенно свободными. И если раньше я работала и в субботу, и в воскресенье, не зная ни отдыха, ни передышки, то теперь просто не представляла, куда себя деть. Свободное время пугало, как пугает тишина после долгого шума, когда уши привыкли к грохоту и вдруг оказываются в вакууме. Я сидела в своей комнате, пила чай, смотрела в окно, включала радио немного его слушала и выключала, брала книгу и откладывала её.

Я наоборот радовалась, что заработаю побольше денег. В кармане зашелестели купюры. Оказалось, что за две двенадцатичасовых смены я получила почти восемьдесят рублей чаевых, и я почувствовала себя почти богатой. Почти — потому что впереди были ещё зачёты, экзамены, курсовые, и неизвестность, которая, как всгда, маячила на горизонте. Но впервые за долгое время я могла позволить себе купить не только хлеб и макароны, но и что-то для души. Например, новую книгу или красивую тетрадь. Но главной моей мечтой был телевизор. Я его могла бы уже купить с рук или в комиссионке, но я боялась, что на это уйдет почти все мои средства и поэтому пока откладывала покупку.

С регистрацией всё решилось очень просто. Я сама составила список студентов первого года обучения на своём отделении, включив туда заодно и себя. Это было несложно, все данные были в папке «Личные дела», которую я недавно разбирала. Я аккуратно переписала фамилии, имена, номера комнат в общежитие, а в самом конце добавила свою строчку — Буранова Лидия Ивановна, группа 2-ГО, комната 48

Потом мы сдали паспорта и фотографии в учебную часть. Алла приняла их, пересчитала, сверила со списком и кивнула:

— Всё правильно. Через день приходите.

На следующий день документы вернули с тонкой бумажкой, вложенной в каждый паспорт. На бумажке была вклеена моя фотография, стояла синяя печать и было написано, что я временно зарегистрирована по месту жительства в общежитии техникума.

Я сложила эту драгоценную бумажку вчетверо и спрятала в тот же карман, где лежал паспорт. Вместе. Теперь, если милиция остановит на улице, я не буду дрожать от страха, а спокойно достану документы и покажу, что я не бездомная бродяжка, а студентка техникума с законной регистрацией.

Учёба на втором курсе у вечернего отделения начиналась с понедельника, с шестнадцатого сентября.

Мы учились четыре дня в неделю, с понедельника по четверг. Каждый день у нас должно быть по две пары или четыре семинара, а то и практических занятия. Начиналось всё в половине шестого вечера, как раз после того, как я успевала закрыть приёмную Любови Александровны, которая уходила в три-четыре часа, а заканчивалось почти в девять. Домой я попадала, по моим прикидкам, где- то около девяти вечера.

Но я не жаловалась. Я была рада.

В понедельник я немного опоздала на первую пару. Я бежала по коридору техникума и прикидывала , смогу ля и теперь найти себе место.

Занимаясь приказами о переводе первого курса на второй я видела, что по списку значилось двадцать четыре человека в каждой из двух групп. Также я перепечатывала расписание с черновика набело, и знала, что на лекциях присутствовал ещё и другой поток. Так что, по моим расчётам, в аудитории должно было быть примерно человек сто. Я даже помню, что удивлялась тогда: сто человек в одной комнате, сто пар глаз, сто пар ушей. Я представила шум, гам, толкучку в дверях и коридорах.

Но с волнением войдя в кабинет, я увидела, что там присутствует от силы человек тридцать.

Аудитория была небольшой большой, но с высокими потолками и длинными рядами деревянных парт. Окна выходили во двор, и сквозь них пробивался тусклый свет, падающий на полированные крышки столов. На стенах висели портреты каких-то учёных, бородатых, строгих, с умными глазами, и какие то информационные листы, исписанные неразборчивым почерком. В углу стоял кинопроектор, покрытый пылью.

Я огляделась, и подсела к девушке лет двадцати пяти с короткими кудрявыми волосами, у которой было свободное место. Она уже записывала в тетради термины, что диктовал преподаватель, мелким, аккуратным почерком.

— Привет, — сказала она, поднимая голову. — Я не помню тебя в прошлом году.

— А меня и не было здесь, — ответила я, раскладывая свои принадлежности. — Я новенькая. Перевелась из Саратовского техникума.

— А-а-а, — протянула она, и глаза её понимающе блеснули. — Ты, значит, вместо Розки?

Я кивнула.

— Так ей и надо, — сказала девушка, и в голосе её не было ни капли жалости. — Ей все говорили: ну если не ходишь на лекции, то хоть приходи на сдачи. Повезёт, и просто тройбан поставят. А Розке не до этого было. И вот теперь где она?

— Кто? — спросила я.

— Розка. Отчислили. Место освободилось, — она усмехнулась. — Вот тебя и взяли.

Я не стала уточнять, что меня взяли не на освободившееся место, а совсем по другой причине. Пусть думает что хочет.

— Меня Лида зовут, — представилась я.

— А меня Люда, — ответила девушка. — Я староста вашей группы.

Я открыла толстую общую тетрадь в клетку, купленную вчера в киоске на первом этаже, и стала старательно записывать за преподавателем писать. темп лекции был быстрый, но я радовалась, что успеваю, хоть и не особо успеваю вникать в текст.

Преподаватель был пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, с усталым лицом и седыми висками, в твидовом пиджаке с кожаными налокотниками. Он начитывал материал монотонно, как будто отрабатывал какую-то провинность.

Я чуть скосила глаза, что бы посмотреть тему лекции, на которую я опоздала.

«Основы философии», — прочитала я.

— Кто такой философ? — вдруг спросил спросил преподаватель, поворачиваясь к аудитории, и не дождавшись нашего ответа, сам и ответил на свой вопрос. — Тот, кто любит мудрость. Но любовь к мудрости, это ещё не мудрость. Это путь к ней.

И он опять продолжил начитывать материал так же, как и раньше.

В аудитории стоял лёгкий гул шепота. Кто-то, как и я, аккуратно записывал тезисы за преподавателем, кто-то просто читал не поднимая головы газету или книгу, спрятанные под парту . Я увидела, что некоторые даже спали, подперев щеку рукой, их головы медленно клонились к партам, веки тяжелели. Преподаватель не обращал на них внимания, погружённый в свой монолог.

— А ты, значит, у Любови Александровны работаешь? — снова шепнула Люда, когда преподаватель на минуту отвернулся к доске, чтобы записать очередную дату.

— Да, — сказала я, не отрывая взгляда от тетради. — Секретарём.

— Здорово, — одобрила она. — Значит, будем чаще видеться. Я каждый месяц приношу ведомость посещений к вам в приёмную.

— А это так важно? — удивилась я, поворачиваясь к ней.

— Ага, — кивнула Люда. — Я всё равно здесь бываю почти каждое занятие, потому что работаю тут же, в гостинице.

Она кивнула куда-то в сторону ,туда, располагался центральный вход гостиницы «Ярославская».

— А кем? — спросила я, откладывая ручку.

— Уборка номеров, — ответила Люда, чуть понизив голос, чтобы не привлекать внимание преподавателя. — Ну а что? Работа нормальная. Если не считать некоторых случаев, когда прямо «ой»... — она закатила глаза, и я поняла, о чём она говорит, не уточняя. — А так всё неплохо. И учёба рядом. Удобно и сытно.

Я покивала. Наверное, это и правда было удобно, выходишь из гостиницы, огибаешь здание вот ты уже сидишь на лекции.

— А ты где живёшь? — спросила Люда.

— Тут же, в общежитии, — ответила я. — На четвёртом этаже.

— Значит, соседки, — улыбнулась она. — Я на пятом.

Преподавателя звали Михаил Борисович. Ближе к концу первой половины он объявил, что тот, кто подготовит доклад и прочитает его на следующих лекциях, сможет получить зачёт по его предмету автоматом. При одном условии: не будет систематических прогулов.

— За темой подойдете ко мне, — добавил он. — Я вам раздам темы к краткий план, которому нужно будет следовать.

Мы с Людой одновременно подняли руки.

— Запишитесь, — сказал Михаил Борисович, кивнув, и сделал пометку в своём журнале.

— Ну всё, — шепнула Люда, когда преподаватель отвернулся к доске. — Теперь можно отстреляться с докладом и ходить через раз.

— Через раз, это как? — переспросила я.

— Ну, пару пропустить, — пояснила она. — Если доклад хороший, он и так зачёт поставит. Главное , это не наглеть.

Я не стала спорить. Решила пока присмотреться, но перспектива, что не нужно будет сидеть здесь постоянно, радовала.

Следующая пара была по истории.

Первую половину заняла лекция о Петровских реформах. Вторую половину была дискуссия. Молоденькая преподаватель с острым взглядом и звонким голосом, в строгом костюме и с аккуратной прической задавала вопросы, а студенты отвечали. Люда поднимала руку часто, говорила уверенно, иногда даже не правильно, но как-то так, что это не раздражало.

— Это для того, чтобы она меня запомнила, — шепнула мне моя соседка по парте, когда преподаватель сделала паузу, чтобы перевести дух и глотнуть воды из стакана. — Тогда легче будет получить хорошую оценку. Главное быть на виду, неверные ответы сотрутся в памяти, а вот твое лицо нет.

Я подумала, что в этом что-то есть. И на следующий вопрос я подняла руку не первой, но и не последней, а когда меня вызвали, то ответила коротко, по делу, стараясь не отклоняться от темы. Преподаватель оценила мою эрудированность, подчеркнув вовремя сказанные даты и имена.

— Молодец, — шепнула Люда, когда я села на место. — Умеешь поймать момент.

— Чему учили, — ответила я, стараясь не улыбнуться.

К концу пары нам пустили по рядам листок, где были записаны темы рефератов, пояснив, что на основе этих рефератов будут допускать к экзамену.

— Это тоже хорошо, — сказала Люда, пробегая глазами список, который передали нам с другого ряда. — Если раньше сдать и примелькаться, можно получить автомат по экзамену. Если, конечно, преподаватель не вредный.

Я записала свою фамилию под темой: «Реформы Петра I и их влияние на развитие России» и вздохнула. Работы было много. Но я не боялась.

После истории была ещё одна лекция по экономике гостиничного хозяйства. Но я почти её не слушала. Думала о реферате, о зачётах, о Люде, о том, что надо как-то совмещать работу и учебу.

Когда мы вышли из аудитории, поток студентов хлынул в соседний коридор, зашумел, загалдел. Люда взяла меня под руку.

— Пойдём, я покажу тебе, где что, — сказала она. — Вон там, например, курилка.

— Я не курю, — сказала я.

— А я курю, — усмехнулась она. — Но тебе всё равно нужно знать, где что. Пойдем постоишь со мной.

Мы пошли по коридору. Люда показывала: вот тут гардероб, туалет налево, а направо кабинеты преподавателей. Я слушала из вежливости, хотя уже почти всё знала.

— А как тебе работается секретарём? — спросила Люда, когда мы встали в курилке у окна, выходящего во двор. — У Любови Александровны.

— Да нормально, — сказала я.

— А она строгая? мы ее, если честно тут все побаиваемся.

— Строгая, но справедливая, — ответила я. — Не любит, когда нарушают субординацию.

— Понятно, — кивнула Люда. — Ну, я с ней почти не пересекаюсь. Только ведомости приношу. Раньше, вот Веронике отдавала.

Мы постояли ещё немного, глядя на желтеющие деревья внизу. Потом Люда посмотрела на часы.

— Ладно, — сказала она. — Мне пора. Завтра увидимся.

— Увидимся, — ответила я.

На следующий день, во вторник, у нас были занятия в фонетическом классе.

Сначала английский, потом немецкий.

Фонетический класс оказался маленькой комнатой с наушниками и микрофонами, с толстым ковром на полу и звукопоглощающими панелями на стенах. Вокруг стояли парты, на каждой располагалось по два наушника. После небольшого устного тестирования, меня сразу отнесли к той части группы, которая хорошо знала язык. Там оказался небольшой костяк,человек шесть, не больше. Люда тоже была там.

— Привет, новенькая, — сказал парень с длинными волосами, собранными в хвост, и в очках с толстой оправой. — Сергей.

— Привет, — ответила я.

— Ты, я так понимаю, английский хорошо знаешь?

— Нормально, — ответила я, стараясь не выглядеть самоуверенной.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

Нас рассадили по парам. Мне досталась девушка по имени Катюша. Глядя на нее сразу можно было предположить, что у нее в семье достаток выше среднего. Она была одета в джинсовый костюм, волосы убраны в аккуратную прическу, и от неё пахло духами с нотками жасмина.

— Здравствуйте, я Лида, — сказала я.

— Привет, Лида, — ответила она. — Наконец-то нас стало четное число, и мы теперь не будем спорить , кто с кем в паре.

Мы прочитали текст, перевели, разобрали грамматику. Наталья Сергеевна, та самая преподаватель, которая проверяла мой уровень немецкого в день моего приема на работу, задавала вопросы, я отвечала, иногда заглядывая в словарь.

— Держите планку, — сказала она, когда мы закончили. — Если будете стараться, у вас будут все шансы устроиться в очень хорошее место после окончания учебы.

— А вы? — спросила я, не удержавшись. — Почему вы не работаете в хорошем месте?

Наталья Сергеевна звонко и заразительно рассмеялась. И я вспомнила, что Любовь Александровна звала ее просто Ната

— А чем это место плохое? — спросила она, обводя рукой аудиторию. — Техникум, студенты, язык... Мне нравится.

Я промолчала.

— И потом, — добавила она, понижая голос, — я ещё и переводами зарабатываю. И мне это нравится. Люблю читать в оригинале.

— А что переводите? — спросила я.

— Всё, что закажут. Сейчас вот роман одного зарубежного писателя. Научно-фантастический.

— Как интересно, — сказала я.

— Интересно, — согласилась Наталья Сергеевна. — Но сложно. Язык бедный, а смысл глубокий. Но я справляюсь.

Я кивнула. Каждому своё.

Немецкий вёла тот же Наталья Сергеевна, но тут уровень у меня был ниже, но я все равно оказалась в сильном звене. Группа, которая знала язык слабо, занималась отдельно. А мы, те, кто был «сильным», работали с увлечением. Читали, переводили, разбирали грамматику. Преподавательница хвалила, указывала на ошибки, задавала вопросы.

— У вас хорошее произношение по английскому, — сказала она мне. —Напомните мне, где учились?

— В школе, — ответила я. — Учительница хорошая была. Пластинки ставила, пьесы на английском.

— Видно, — кивнула она и больше не спрашивала.

Когда занятия закончились, я вышла на улицу. Осень дышала в спину, и листья шуршали под ногами, как старые газеты. Я шла домой пешком, никуда не торопясь.

Думала о том, что жизнь, кажется, наконец-то начала обретать форму. Не ту, которую я планировала, а ту, которая получилась. Ту, которая сложилась сама собой, как мозаика, из кусочков, случайных и не очень.

Я вспомнила туман, поезд, Катюху, сумочку, которую я тогда несла, и паспорт с чужой фамилией. Теперь всё было по-другому. У меня была своя комната, своя работа, своя учёба. И своё имя , хоть и чужое, но теперь уже родное.

Я толкнула дверь общежития. Я пришла домой.

Глава 5. Посетитель

Дождь начался ещё вчера вечером. Мелкий, противный, он моросил уже почти сутки, и это, казалось, отпугнуло посетителей.Несколько игровых столов пустовало, крупье скучали, перебирая фишки, раскладывая их ровными столбиками и снова собирая в стопки, а официантки протирали и без того чистые бокалы до прозрачного блеска. Я стояла у стола, смотрела в окно на мокрые улицы, где фонари отражались в лужах жёлтыми пятнами, и думала о том, что такой вечер может быть тихим и спокойным. С одной стороны это хорошо. Я даже позволила себе помечтать о том, как приеду домой пораньше, выпью горячего чаю и лягу спать, укутавшись в одеяло. Но отсутствие посетителей также означало то, что мы все останемся без чаевых.

Но спокойствие оказалось обманчивым.

Ближе к одиннадцати, когда дождь немного стих и в зале появилось еще несколько человек: пара в джинсовых костюмах, двое мужчин в строгих костюмах и один одинокий игрок за рулеткой, дверь открылась, и вошёл новый посетитель.

Я заметила его сразу. НЕвысокий, наверное всего лишь метр шестьдесят ростом, плотного телосложения, с широкими плечами и короткой шеей. Но , несмотря на свой низкий рост, держался он настолько важно, что, казалось, он занимал собой всё пространство вокруг. Одет он был в темно-синий дорогой костюм с едва заметной полоской. Но вот сидел этот костюм на нём как на борце сумо: пиджак трещал по швам, когда он двигал руками, брюки обтягивали мощные бёдра. Лицо его было красным, с крупными порами, с седой щетиной на тяжёлой челюсти. Волосы, а вернее, то, что от них осталось, были коротко стрижены и серебрились на висках. Маленькие, глубоко посаженные глаза посетителя, смотрели тяжело, почти зверино.

Он был почти трезв. Я это определила сразу, потому что походка его была почти твёрдая, взгляд ясный, руки не дрожали. Он вошёл, оглядел зал с таким видом, будто оценивал поле боя, и, не глядя на меня, бросил:

— Виски. Бутылку.

— Какую именно? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Самую дорогую, — ответил он и добавил что-то еще, чего я не разобрала.

Я кивнула и пошла к бару.

Он пил этот дорогой напиток так, как в деревне трактористы по пятницам пили самогон. Не смакуя, не наслаждаясь, не добавляя лёд или содовую. Просто наливал напиток в стакан и опрокидывал в себя. Горло его дёргалось, кадык ходил ходуном, и через минуту стакан снова был пуст. Он не закусывал, не запивал, и почти не делал пауз. Просто пил. Методично, безжалостно, как будто выполнял какую-то тяжёлую работу.

Я принесла ему нарезку: лимон, сыр, оливки, тонко нарезанную ветчину, но он даже не взглянул на тарелку. Он сидел за столиком у стены, курил одну сигарету за другой, стряхивая пепел прямо на зелёное сукно, и пил.

Играл он громко, с претензией. Ставки делал высокие, выигрывал редко, но когда выигрывал,то радовался шумно, хлопал ладонью по столу и кричал что-то на ломаном русском. А когда проигрывал, то молчал. И это молчание было страшнее любых криков. Он сидел, сжимая стакан в своей огромной лапище, и смотрел на стол, на крупье, на фишки, и в его взгляде было что-то такое, от чего хотелось отвести глаза.

Марго не посчастливилось его обслуживать.

Она принесла ему первую пепельницу и поставила на стол. Через час в ней уже торчала гора окурков, а пепел покрывал зелёное сукно серым налётом. Он курил без остановки, затягиваясь глубоко, с хрипом, и дым висел над его головой густым облаком.

Когда Марго подошла к нему, чтобы заменить пепельницу, он вдруг заорал:

— Стоять! Оставь!

Марго замерла. Рука её, протянутая к пепельнице, повисла в воздухе. Она посмотрела на него, потом на меня, находящуюся ближе всего, потом снова на него. Она слегка побледнела, но выражения лица осталось невозмутимым.

— Оставь, — повторил он тише, но не спокойнее. В его голосе слышалось такое ледяное презрение, что Марго повернулась и быстро отошла от него.

Она взяла чистую пепельницу, поставила рядом с грязной и отошла, стараясь не смотреть на него. Я заметила, как дрожат её руки, когда она поправляла бабочку.

Чуть позже, когда мы с ней столкнулись в маленькой комнатке за барной стойкой, где мы делали заказы Марго сказала нам:

— Давненько не было таких посетителей. Вот увидите, сегодня вечером будет представление. Он нам покажет.

— Что покажет? — спросила Марина, наливая кому-то сок.

— Не знаю, — ответила Марго. — Но что-то покажет. Я это чувствую.

Время уже давно перевалило за полночь, А мужчина продолжал пить.

Бутылка опустела наполовину, потом на три четверти, потом в ней осталось на дне немного виски. Он пил не останавливаясь, не разбавляя, изредка закусывая. Глаза его стали мутными, а взгляд тяжелым, как свинец. Он сидел, ссутулившись, положив локти на стол, и смотрел куда-то в стену. Иногда он подносил стакан к губам, пил, ставил обратно. И снова смотрел.

Чуть позже Марго подошла к нам и взволнованно прошептала:

— Он, кажется, немец. Сейчас он начал говорить по-немецки.

— Точно? — спросила Марина, отставляя поднос с бокалами.

— Точно, — кивнула Марго. — Я узнала несколько слов. Он ругался. Что-то про... не знаю... про свиней что ли.

Она повернулась ко мне.

— Анжелика, давай теперь ты к нему будешь подходить. Ты язык знаешь, а я его боюсь.

Я удивленно посмотрела на неё.

— У меня и своя работа есть, — сказала я. — И я его тоже боюсь. Посмотри на него, он как танк. И он пьяный. Но мы все тут рядом, я буду смотреть за тобой.

— Ну пожалуйста! — Марго схватила меня за рукав, потянула. — Ну давай хоть вдвоём к нему подходить. Вместе не так страшно. Ты будешь говорить, я стоять рядом. На всякий случай надо еще и Сергею сказать.

Я вздохнула. Вспомнила, как сама боялась некоторых посетителей, которые казались мне не совсем адекватными, как дрожала перед каждым гостем в первый день своей работы и как мне помогали другие девушки.

— Ладно, — сказала я. — Пойдём.

Мы подошли к его столику. Издалека я увидела, что уже и вторая пепельница наполнилась. Окурки торчали из неё, как иглы дикобраза, некоторые ещё дымились. На столе виднелись пепел, пятна от виски, раздавленная оливка, лужица пролитого напитка.

— Нужно поменять пепельницу, — шепнула я Марго.

— Меняй, — ответила она, встав чуть позади меня. — Я за тобой.

Я взяла чистую пепельницу и протянула руку к столу.

— Оставь! — услышала я шипение.

Он не кричал. Он говорил тихо, но в этом шепоте было что-то звериное, опасное. Так, наверное, говорил бы офицер СС с пленными, не повышая голоса, не размахивая руками, но каждое слово вгоняло в дрожь. Холодное, свистящее «оставь» и рука замирает, не смея двинуться дальше.

Я замерла. Потом медленно, очень медленно, поставила чистую пепельницу рядом с грязной и отступила на шаг, стараясь не делать резких движений.

Он поднял голову. Впервые за весь вечер он взглянул на меня. Его маленькие, глубоко посаженные глаза уставились в мои, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Принеси ещё, — сказал он по-русски, кивнув на пустую бутылку. — И побыстрее.

Я видела, что он уже изрядно пьян, но это была такая степень опьянения, когда человек не шатается, у него не заплетается язык, но глаза становятся стеклянными, а движения резкими, дёргаными, как у марионетки, за ниточки которой дёргает невидимый кукловод.

— Может быть, вы хотите поужинать? — спросила я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал мягко, почти мелодично. — У нас есть отличное меню. Горячее, салаты... Повар сегодня готовил утку с яблоками, очень вкусно.

— Ich habe nur das bestellt, was ich bestellt habe! — рявкнул он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Und zwar sofort!

Я поняла, что сказал: «Я заказал только то, что заказал! И немедленно!»

Я кивнула, не поднимая глаз, и пошла к бару. Спиной я чувствовала его тяжёлый, прожигающий, как клеймо взгляд .

Марго смотрела на пятна пепла на столе, на окурки, на грязную пепельницу, из которой уже выпадал пепел, на лужицу виски, растёкшуюся по зелёному сукну.

— Извините, — сказала она, стараясь говорить вежливо, но твёрдо, — вы не могли бы курить аккуратнее? Стол весь в пепле. И скатерть испорчена.

Она протянула руку к грязной пепельнице, собираясь её убрать.

Он подскочил.

Как будто его подбросили на пружине. Тяжёлое тело взлетело со стула с неожиданной лёгкостью, и его рука метнулась к пепельнице. Лицо его побагровело, глаза налились кровью.

— Du wagst es, mir Vorschriften zu machen, dumme Kuh! — заорал он.

(Ты смеешь диктовать мне правила, глупая корова.)

Схватив тяжёлую, из зелёного стекла, с острыми гранями пепельницу,он швырнул её в Марго.

Пепельница просвистела в сантиметре от её виска. Я видела, как ветер от её полёта шевельнул волосы на виске Марго. Она замерла, не в силах пошевелиться. Пепельница с грохотом врезалась в стену и разлетелась на мелкие осколки. Окурки и осколки разлетелись в разные стороны, на стене остался след от удара в виде тёмного уродливого пятна.

Я повернула голову к разбушевавшемуся посетителю и увидела, как он схватился за вторую пепельницу и повернулся ко мне.

Я успела присесть за столом и вторая пепельница пролетела надо мной, чуть не задев волосы на макушке, и с оглушительным звоном ударилась в стойку бара. Осколки посыпались на пол, на стойку, попали в бокалы, стоявшие на подносе.

В казино стало тихо. Даже музыка, игравшая до этого фоном, смолкла,или, скорее всего, мне просто показалось, потому что звук собственного сердца бил в ушах. Слышно было только тяжёлое дыхание разъярённого мужчины и всхлипы Марго, которая зажимала рот рукой, чтобы не закричать.

Крупье замерли. Игроки вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что происходит. Кто-то из гостей встал, собираясь уходить.

К дебоширу подбежали Сергей и два охранника. Один из них ,здоровенный парень с короткой стрижкой и бычьей шеей, и в черной футболке, заломил ему руку за спину, и все трое поволокли его к выходу.

Он упирался, кричал ругательства на немецком. Я разобрала «Schweine» и «Hunde». Мужчина пытался вырваться, дёргал плечами, лягался. Но охранники были сильнее. Они вытолкали его на улицу, и дверь захлопнулась.

В зале все еще все находились в ступоре, но музыка уже играла.

Ко мне подбежала Марина.

— Ты в порядке? — спросила она, ощупывая меня взглядом, заглядывая в лицо.

— В порядке, — ответила я, хотя руки у меня дрожали. — А Марго, как она?

Марго стояла в объятиях своего жениха Димы, который работал за одним из столов крупье. Она плакала тихо, беззвучно, уткнувшись ему в плечо. Он гладил её по голове, что-то шептал, но слов я не разбирала.

Подошёл Сергей. Лицо его было спокойным, но глаза горели.

— Так, — сказал он строго, оглядывая нас. — Соберитесь, девочки. Смена ещё не кончилась.

— А он вернется сейчас? — спросила Марго, поднимая заплаканное лицо.

— А этот больше здесь никогда не появится, — ответил Сергей. — Мы внесли его в чёрный список.

— А вдруг все-равно придет? — спросила я. — Мне кажется, что этот человек себе на уме и очень агрессивный, вдруг ему покажется, что ему надо нам еще что- то показать иои доказать?

— Не волнуйтесь, — перебил Сергей, и в его голосе послышалась сталь. — Когда мы ждали для него такси, он попытался начать по новой, но наши ребята ему немного пояснили, что он был неправ. Он всё понял.

— Что значит «пояснили»? — спросила Марина, хотя по ее взгляду уже можно было понять, что она и сама обо всем догадалась.

— Не ваше дело, — коротко ответил Сергей. — Работайте.

Я с трудом взяла себя в руки. Напряжение спало, но руки в меня все равно тряслись, а сердце продолжало сильно стучать.

Жизнь казино вернулась в привычное русло. Снова застучал шарик рулетки, послышались радостные или разочарованные возгласы игроков, мы снова забегали между столами с подносами. Но напряжение не уходило, оно висело в воздухе, как дым, как тот самый пепел, который мы убирали со стола с пола и со стены.

Мы с Марго стали убирать беспорядок, оставшийся после буйного посетителя.

Осколки стекла хрустели под ногами. Я собирала их веником в совок, Марго вытирала стол влажной тряпкой. На стене осталось тёмное пятно от пепельницы, его стерла Марина.

— Это страх, что сейчас было, — сказала Марго, когда мы закончили. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на то место, где еще можно было разглядеть пятно. — Как хорошо, что не все посетителя такие.

— Да, тут публика в основном приличная, — сказала я.

— А если он вернётся?

— Он в чёрном списке, — повторила я. — Его не пустят.

Марго вздохнула.

— Нам бы только на свадьбу с Димой скопить, да его дедушке на лечение, и я тогда сразу уйду от сюда, — сказала она.

Я только пожала плечами. Сначала свадьба и лечение для дедушки, потом будут собирать на отдельное жилье, а здесь все- таки очень хорошо платят. Да, есть такие издержки производства, но меня все устраивало, и уходить из казино в ближайшее время я не планировала.

Смена сегодня кончилась довольно рано. Уже в половине четвёртого утра ушёл последний посетитель, пожилой мужчина в сером костюме, проигравшийся в пух и прах, но сохранивший достоинство. Он аккуратно сложил фишки, встал, поклонился крупье и вышел, не сказав ни слова.

Как я и думала, чаевых оказалось очень мало. Наверное в первый раз я уезжала домой с такой маленькой суммой. Сегодня я заработала всего десять рублей. Если бы не бутерброды с красной рыбой и салями, которые девочки и я себе наделали в тайне от Сергея, то смена была бы вообще убыточной для нас.

Охранник Виктор закрыл дверь, и мы приступили к окончательной, генеральной уборке, после которой можно было выдохнуть и почувствовать, что день закончен, и наконец- то уехать домой. Я уже мечтала, как я приеду в общежитие на час раньше, и лягу спать, укрывшись теплым одеялом.

Пылесос гудел, тряпки скользили по столам для посетителей, бокалы звенели в мойке. Я протирала стойку бара, Марина собирала пепельницы, Марго протирала зеркала в зале.

В четыре утра мы с девочками уже вышли из казино. Марина, которая работала здесь дольше меня, говорила мне, что отсутствие посетителей, это все лишь временное затишье, и уже в следующую нашу смену мы все себе возместим.

Дождь кончился. Асфальт блестел под фонарями, и в лужах отражались дома и кроны деревьев. Воздух был свежим и прохладным.

Я радовалась, что сегодня приеду домой пораньше и посплю больше обычного.

— Скорей бы доехать, — сказала Марина, зевая. — Я так устала. А этот тип... Я теперь буду бояться каждого странного посетителя.

— Не надо бояться, — сказала я. — Идиотов везде хватает, к меня тут тоже одна отчисленная прибегала, угрожала, проклинала, я ее еле выставила.

— Да, ты, наверное, права, и у меня в группе тоже всякое случается, — ответила Марина.

Мы шли к тому участку дороги, где всегда ловили попутку. Фонари отбрасывали длинные тени, и наши шаги гулко отдавались в ночной тишине.

Вдруг Марина вскрикнула, слегка поскользнувшись. Я подхватила её под локоть.

— Осторожно, — сказала я. — Мокро.

— Нет, — она нагнулась, потирая ногу. — Я не поскользнулась. Я наступила на что-то.

Она слегка пнула это предмет подлиже к свету. Вперёд неё по мокрому асфальту заскользил какой-то тёмный прямоугольный предмет. Мы подошли ближе и увидели, что это грязный кожаный бумажник. Он был не похож на те, кошельки, которые я видела у людей в магазинах. Весь его вид говорил о статусе и достатке его владельца.

Марина наклонилась, подняла его.

— Тебе не кажется, что его потерял кто-то из наших посетителей? — спросила она.

— Не знаю, все может быть, — ответила я.

Марина открыла бумажник, и мы загланули внутрь.

Глава 6. Находка

— Марина, стой, — сказала я, хватая её за руку. — Давай хоть отойдём подальше от казино, а то нас увидят, что мы тут рассматриваем. И потом, мало ли кто мимо пойдёт.

Марина быстро закрыла бумажник, сунула его в карман куртки, и мы быстрым шагом перешли дорогу, направляясь в сторону дворов. Ночь была тихой, только где-то вдалеке лаяла собака да редкие машины проезжали по мокрому асфальту, оставляя за собой шипящий звук.

— Найдём нормальный, освещённый подъезд, — сказала Марина, оглядываясь по сторонам. — Не на улице же рассматривать. И не в казино. Там у Сергея глаза, как у сыщика. Мы пошли вдоль панельных девятиэтажек. В домах лишь в редких окнах горел свет, но где- то слышалась ругань.Мужчина и женщина на повышенных тонах спорили о чем- то. Где то слышались обрывки музыки из какого-то фильма.

Первый подъезд встретил нас непроглядной тьмой, там не было ни одной лампочки, ни одного фонаря, даже свет из улицы не пробивался сквозь узкие окна. Тьма была такой густой, что казалось, её можно было потрогать руками. Непонятно было, как люди вообще находили свои квартиры вечером.

— Здесь не годится, — сказала я, отступая. — Давай дальше.

Второй подъезд оказался более гостеприимным. Лампочка горела , хоть и была тусклая, едва живая, она мигала, как сердце умирающего зверька, но света хватало, чтобы разглядеть содержимое бумажника. Мы вошли внутрь, прижались к стене, исписанной шариковой ручкой, подальше от двери, и Марина, оглянувшись по сторонам, открыла находку.

Первое, что мы увидели в бумажнике, была фотография. Женщина со светлыми волосами, строгим лицом, прямым взглядом. Лет сорока, наверное. Она была одета в строгий костюм, на шее можно было различить нитку жемчуга, а волосы уложены в аккуратную причёску, губы подкрашены, но не ярко. На заднем фоне можно было разглядеть обстановку какого- то ресторана. Мы не стали особенно пристально рассматривать фото, нам эта фотография ни о чем не говорила.

Марина сразу открыла отделение для купюр и подняла на меня глаза.

— Там много денег, — сказала она тихо, почти шёпотом, и в её голосе слышалось что-то благоговейное, почти испуганное.

Она вытащила пачку купюр. В разной валюте, разного достоинства. Бумажки шуршали в ее руках.

— Вот здесь, — она принялась раскладывать их на моей ладони, разглаживая каждую. — Двести семьдесят рублей. Пятьдесят пять долларов. И... — она присвистнула, — тысяча двести тридцать немецких марок.

Я смотрела на разноцветные бумажки и не верила своим глазам. Так много денег я видела только в казино, у игроков, когда гни обменивали свои деньги на фишке в специальном окошке. Там разная купюры лежали стопками, перетянутые резинками, но никогда я не видела столько денег в чужом кошельке, найденном на улице, на мокром асфальте, под фонарём.

— Тысяча двести тридцать марок, — повторила я, чтобы убедиться, что не ослышалась. — Это сколько в рублях?

— Не знаю, это нужно специально считать, — ответила Марина. — Но до фига. Точно до фига. Если по курсу, то... — она зашевелила губами, считая в уме, — марок за рубль давали... не помню. Но точно до фига.

Она вытащила какие-то бумаги ихз других отделений. В одном лежали какие-то бумаги, исписанные мелким шрифтом, похожим на типографский. Я развернула одну. Она была на немецком языке. Я пробежала глазами, узнавая отдельные слова: «Rechnung», «Betrag», «Unterschrift», — но смысл ускользал, прятался за незнакомыми терминами и канцелярскими оборотами.

— Что там? — спросила Марина, заглядывая мне через плечо.

— Не знаю, — ответила я, вертя бумажку в руках. — Что-то типа товарной накладной или чека. Много цифр, дат, подписей. Похоже на какой-то документ.

— Выбросим, — решила Марина, выхватывая бумажку у меня из рук.

Из другого отделения мы вытащили пластиковый прямоугольник. Гладкий, блестящий, с голографической полосой и выбитыми цифрами. Я поняла, что это банковская карта. В моем времени, в 2025 году, такие были у всех, лежали в каждом кошельке, а здесь, в 1991-м, они были редкостью, доступной лишь избранным. Или вообще иностранцам.

— Тоже выбросим, — сказала Марина.

В бумажнике так же оказалось множество визиток. Плотный картон, золотые буквы или серебряные буквы, витиеватые логотипы. Некоторые карточки были на немецком, некоторые на русском, были и визитки и на других языках и даже с с двусторонней печатью. Имена и должности нам ничего не говорили: какие-то директора, коммерческие директора, менеджеры, председатели правлений. Люди, которые жили в другой жизни, в другом мире, куда нам с Мариной не было доступа.

— Ничего полезного тут больше для нас нет, — подвела итог Марина, собирая визитки в стопку.

— Наверное, это потерял кто-то из посетителей казино, — предположила я.

— Я думаю, это кошелёк того придурка, что сегодня кидался в вас с Марго пепельницами, — усмехнулась Марина. — У него лицо было такое... богатое. И злое. Такие деньги не теряют просто так. Помнишь Сергей сказал, что его там немного научили уму- разуму. Вот наверно и потерял он кошелек свой во время такого обучения. Я думаю, что так ему и надо!

— И что нам теперь с ним делать? — спросила я.

— Вот только не говори мне, что ты предлагаешь нам отнести его в казино, как полагается приличным комсомолкам или пионеркам, — насмешливо сказала Марина. — Давай ещё и салют пионерский дадим, когда будем отдавать находку Сергею. «Будь готов! — Всегда готов!»

Я укоризненно взглянула на Марину.

— О том, чтобы отдать кому-то эти деньги, я даже и не подумала, — сказала я.

— Вот и молодец, — одобрила Марина, пересчитывая деньги еще раз.

— Нам эти деньги нужнее, — продолжала я. — Мне только нужно знать, как мы с ними поступим. Как будем делить.

— Конечно, поровну, — сказала Марина без колебаний. — Я жадная, но справедливая. И мы с тобой подруги, а не чужие люди.

— Ну давай тогда дели, но разницу в большую сторону себе тогда заберешь? — спросила я. — Нашла же ты. Если бы не ты, мы бы прошли мимо. Я даже не заметила.

— Ты тоже рядом шла, — возразила Марина. — И если бы ты не сказала «стой», и не поддержала меня, мы бы прошли мимо. Поровну — и всё. Не спорь, тут все нормально делится.

Она вытащила деньги и разложила их на две кучки, на серой бетонной ступеньке подъезда.

— И вообще, — добавила она, пересчитывая марки, — ты разве забыла, что мы хотели в Польшу смотаться за товаром? Только у нас денег не было.

— Не забыла, — сказала я.

— Ну так вот, — Марина подняла пачку марок, поднесла к свету, как бы проверяя, настоящие ли, — теперь у нас эти деньги есть. И мы можем смотаться хоть завтра.

— Ну не то чтобы завтра, — поправилась она, подумав. — Но теперь есть на что оформиться, и есть на что закупиться. И там, с немецкими марками, мы не пропадём. Их везде принимают в Польше.

Мы тут же, в подъезде, рассовали все по своим карманам. Рубли, разделенные пополам, мне сто тридцать пять, ей сто тридцать пять.

— Справедливо, — сказала я, пряча свою долю в карман.

Марки тоже разделили пополам,по шестьсот пятнадцать, они как раз делились четко пополам.

— Теперь у меня есть шестьсот пятнадцать марок, — сказала Марина, пряча купюры с женскими портретами в свой кошелёк. — И у тебя столько же. Неплохо для одной ночи.

— А пятьдесят долларов? — спросила я. — Куда они?

— Пятьдесят долларов я возьму себе, — ответила Марина, откладывая зелёные купюры в сторону. — Они нам понадобятся, когда мы будем торговаться с человеком, которого нам посоветовала Настька при оформлении туров. А что он будет юлить и торговаться, я вообще не сомневаюсь. Такие люди всегда юлят. Даже если за него поручилась Настя, и даже если она поедет с нами, как и обещала.

Я задумалась. Без знакомств Марины у меня бы много чего не случилось: ни работы в техникуме, ни комнаты в общежитии, ни даже этого кошелька, который она нашла первой. Она рисковала, помогая мне. Она звонила, узнавала, договаривалась, а также сочувствовала и утешала, в общем вела себя как самая моя настоящая подруга.

— Хорошо, — сказала я. — Пусть будет так.

— Умница, — одобрила Марина.

— От кошелька надо избавиться, — сказала я, глядя на грязную и мокрую кожаную вещь.

— Это понятно, — кивнула Марина.

Мы тут же, в подъезде, на мелкие кусочки, не больше размеров конфетти, подрали все бумаги и визитки. Бумага хрустела в руках, логотипы и фамилии распадались на сотни маленьких клочков, которые Марина ссыпала в карман куртки.

— Никто не найдёт, — сказала Марина, ссыпая обрывки в карман. — Потом выброшу в разных местах. Чтобы и следа не осталось.

Карточку я разломала на четыре части и выкинула в мусоропровод, находящийся между вторым и третьем этажом в подъезде. Она падали по металлическому желобу с тихим стуком.

Кошелёк забрала Марина.

— У себя на районе выброшу, — сказала она, пряча его в сумку. — В чужих краях. Чтоб не привязали. И чтоб никто не нашёл.

Мы вышли из подъезда. Ночь дышала прохладой, и лужи блестели под фонарями, отражая нас.

— Ну что, — сказала Марина. — Теперь мы богатые, спасибо тебе неизвестный человек.

— Не богатые, — поправила я. — При деньгах.

— При деньгах, — согласилась она. — Это тоже неплохо.

Мы поймали попутку. Старенькая, но бодрая копейка с водителем, который всю дорогу молчал и курил, пуская дым в приоткрытое окно. Я сидела на заднем сиденье, сжимала в кармане деньги и думала о том, что мой свадебный бизнес всё-таки может состояться. Не сразу, не завтра, но может. Теперь есть на что начинать.

Марина высадила меня первой, у общежития.

— Давай, Лидка, — сказала она. — Завтра позвони мне с работы. Надо будет встретится, и мы обсудим, что будем делать дальше.

— Давай, — ответила я и вышла из машины. Опять пошел дождь и я почти бегом добралась до дверей общежития.

***

Сегодня дверь была открыта, ожидая моего возвращения. На вахте Дмитрий Иванович спал, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Он тихо посапывал, и его усы шевелились при каждом выдохе. Я прошла мимо на цыпочках, стараясь не шуметь, поднялась на четвёртый этаж, открыла дверь своим ключом.

В комнате было тихо. За окном все еще было темно, только фонари отбрасывали на потолок жёлтые отсветы. Я разделась, сняла блузку, юбку, повесила на стул. Расстегнула красную, шёлковую бабочку и положила этот символ казино, на тумбочку.

Потом достала деньги. Пересчитала ещё раз. Рубли, доллары, марки.

Я завернула их в платок и спрятала на дно одного их чемоданов, в самый потайной карман.

Легла на диван, укрылась одеялом.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и не могла уснуть. День был слишком длинным, слишком наполненным: пепельницы, летящие в стену, крики на немецком, бумажник с деньгами, который мы нашли на мокром асфальте. Всё это кружилось в голове, как калейдоскоп, не давая покоя. Я повернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок. Одеяло сбилось, подушка казалась слишком горячей. Я села, поправила подушку, снова легла. И вдруг подумала: а ведь, все, что сегодня произошло, можно расценивать, как знак.

Бумажник. Деньги. Не просто так они мне и Марине попались. Не просто так именно сегодня, именно после всего, что случилось в моей жизни. Судьба, наверное. Или счастливый случай. Но я решила считать это знаком.

Я закрыла глаза и представила, что у меня своя палатка на рынке. Не та, где торгуют сумками и косметичками, а другая, свадебная. Белые платья, фаты, кружева. Украшения из жемчуга или из переливающихся стразов, подвески, кулоны, гребни и заколки для причесок или для удержания фаты. Маленькие, изящные сумочки для невест. Белые кожаные или меховые жакеты. И над всем этим свадебным великолепием висит табличка: «Свадебный салон Лидии».

Я улыбнулась в темноте. Денег, которые мы нашли, хватит на старт. На закупку товара, и может быть даже и на аренду палатки в первое время. Шестьсот пятнадцать марок, это не маленькая сумма даже для немца. Плюс рубли, плюс доллары, которые сейчас у Марины. Не густо, но достаточно, чтобы начать. Главное всем этим правильно распорядиться.

Я мысленно перебирала варианты. Можно съездить в Польшу, как предлагала Марина. Настька рассказывала, что там есть хорошие украшения, ткани, аксессуары. И цены ниже, чем в Москве. Если взять немного, но качественного товара, то можно попробовать. Я представила, как раскладываю товар. Мужские галстуки, по цветам, от светлых к тёмным. Украшения для невест и гостей, на бархатных подставках, чтобы каждое было видно. Фаты и свадебные платья на манекенах, чтобы невесты могли все видеть, и главное отгородить нормальное место под примерочную, чтобы у девушек была нормальная возможность все увидеть на себе. И обязательно зеркало в полный рост, где же без него.

И конечно, макияж. Я уже умею делать макияж, у меня есть клиенты. Можно предлагать комплекс: образ невесты — макияж, украшения, аксессуары. Или консультация, что подходит, что нет, что модно в этом сезоне.

Я вспомнила Майю. Как она смотрела в зеркало, как плакала от счастья. Как её подруги ахнули, когда увидели результат. Вот это и есть моё. Я хочу, чтобы каждая невеста чувствовала себя красивой. Не «как в журнале», не «как у подруги», а именно красивой собственной красотой, своей, настоящей, неповторимой.

Я перевернулась на другой бок.

Денег, конечно, на моментальное исполнение моей мечты, мало. Но я не боюсь. Я привыкла экономить, привыкла считать каждую копейку. И потом, я не одна Марина будет со мной, Настька подскажет, Люда из учебного отдела, наверное, тоже что-то посоветует. У меня есть знакомства, есть маленькие связи. Главное, это не спешить, но и не затягивать.

Я еще раз представила, как стою за прилавком, улыбаюсь покупателям, раскладываю товар. Как говорю: «Это вам подойдёт, а это лучше взять к платью с открытыми плечами». Как девушки уходят довольные, счастливые, с пакетами в руках. А вечером я все равно буду спешить в казино, разносить напитки, убирать бокалы, улыбаться. И слушать, как шуршат фишки и стучит шарик рулетки. Потому что там тоже капает денежка, помогая мне выжить. Две жизни. Две работы. Но обе — мои. Я снова подумала о бумажнике. О мужчине, который метал пепельницы. О деньгах, которые теперь лежат в моей сумке, завёрнутые в пестрый платок.

Если бы мы не нашли их, ничего бы не изменилось. Я жила бы, как жила, копила бы с зарплаты, откладывала понемногу. А теперь у меня есть шанс. Небольшой, призрачный, но шанс.

Я вспомнила слова Марины: «Теперь мы богатые». Не богатые, конечно. Но при деньгах. Я зевнула. Глаза слипались, мысли путались. Свадебный бизнес. Когда-нибудь. Скоро.

Я представила себя через несколько лет. Учёба закончена, в кармане диплом. Свой магазин, свои клиенты, своё имя. И квартира в Москве, уже своя, не временная. Может даже и двухкомнатная. Маленькая, но своя. Я улыбнулась и провалилась в сон.

Мне снился рынок. Не тот, который я знала, а другой , там павильоны были просторными, белыми, воздушными, полными света. Вместо серых палаток стояли белые шатры, вместо грязного пола под ногами лежали белые мраморные плиты. Продавцы в строгих костюмах, покупатели в с улыбками на лицах. Я стояла за белым, с золотыми узорами прилавком. Передо мной лежали украшения: жемчуг, золото, серебро. Свадебные платья висели на манекенах, фаты струились, как водопады. Ко мне подходили молодые, красивые и счастливые девушки. Они мерили украшения, крутились перед зеркалом и улыбались. — Вы волшебница, — сказала одна из них, примеряя серьги с жемчугом. — Спасибо, — ответила я. — Я к вам ещё приду. На свадьбу, перед свадьбой подруги. — Приходите, — сказала я. Я проснулась от того, что зазвенел будильник. Было уже светло, и солнечные лучи робко пробивались сквозь щели в шторах. Я села, потянулась. Впереди меня ждали новые свершения.

Глава 7.

На следующий день я созвонилась с Мариной уже ближе к двенадцати. К тому времени я успела получить утренние указания от Любови Александровны и переделать все дела в ускоренном темпе: разобрала почту, разложила папки с личными делами, перепечатала два приказа и подготовила ведомости для учебной части. За недолгий опыт работы здесь я поняла, что моя начальница выдавала задания с утра, и редко ещё чем-то нагружала меня в течение дня. Если она не подчёркивала, что дело срочное, выполнение можно было растянуть на весь день, отчитываясь о проделанной работе только на следующий день, и то не всегда.

Но я предпочитала делать всё сразу. Мне нравилось чувство свободы, когда к обеду на моём столе не оставалось ни одного незакрытого дела. Так у меня оставалось время на лекции, подготовку докладов и рефератов, которые копились с каждой неделей. Я начинала понимать, что, несмотря на мизерную зарплату в этих реалиях, где всё дорожало день ото дня, у моей работы были свои преимущества: хороший стол, жильё, возможность получать образование. А главное, что у меня, наконец-то, появилось время, которого раньше никогда не хватало.

Любовь Александровна сегодня была в хорошем расположении духа. Она даже пошутила про мою новую причёску, я сегодня с утра немного подстригла челку, и спросила, не собираюсь ли я замуж. Я ответила, что пока нет, и она рассмеялась. Потом ушла в кабинет и плотно закрыла за собой дверь.

И на все утро я осталась в приёмной одна.

Марина взяла трубку уже на третьем гудке.

— Ну привет, — сказала она. В её голосе слышалась улыбка, почти мурлыканье. — Выспалась?

— Более-менее, — ответила я.

— Я уже разговаривала с Настькой, — продолжала Марина. — Она может с нами поговорить, надо только сейчас созвониться с ней, если она ещё не уехала, и договориться о месте встречи. Ты во сколько сегодня можешь быть свободна?

Я задумалась. Сегодня Любовь Александровна пришла к началу рабочего дня, установки раздала с самого утра и теперь сидела у себя в кабинете с плотно закрытой дверью, откуда было слышно, как она с кем то разговаривает по телефону, периодически восклицает и смеется. А это означало, что с большой долей вероятности она уедет или сразу после обеда, или позже, но к трём часам я точно останусь здесь одна. У неё сегодня были какие-то совещания в главке, как она говорила.

Я прикрыла трубку рукой и зашептала, хотя в приёмной никого не было и Любовь Александровна меня вряд ли могла услышать:

— Скорее всего, в четыре часа я уже буду полностью свободна, может даже и пораньше, но думаю, что к четырем точно.

На лекции я сегодня и так идти не планировала, потому что сегодня была очередь Люды всех отмечать, а мы с ней договорились, что друг другу отсутствие ставить не будем. Быть приятельницей со старостой группы, это было очень удобно. Люда никогда не ставила мне «н», а я ей тоже ничего не ставила в журнале посещаемости, который хранился у меня в столе.Тем более, что никто это не проверял, никто пока об этом не спрашивал.

— Сколько тебе нужно, чтобы добраться до метро? — спросила Марина.

— Минут пятнадцать-семнадцать быстрым шагом, — ответила я. — Если побегу, то могу и быстрее.

— Не беги, — засмеялась Марина. — Мы никуда не спешим.

Мы немного помолчали, пока Марина обдумывала что- то.

— Так, давай перезвони мне минут через десять. Я сейчас всё обсужу с Настей, — сказала Марина и повесила трубку.

Я тоже положила трубку и налила себе чаю.

Когда я перезвонила, Марина сообщила:

— Настя будет ждать нас в половине пятого у метро «Свиблово». Она поедет проверять палатки. В дороге всё обсудим, и, Лидка, она тебе хочет что-то показать.

— Что? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Марина. — Сказала, что тебе понравится. Дай угадаю: наверное, те самые твои идеи воплотила в жизнь и у неё там теперь всё по-твоему разложено.

— Может быть, — сказала я.

— Я вообще заметила, что ты на всё, к чему прикасаешься, оказываешь влияние, — сказала Марина.

— Не преувеличивай, — сказала я.

— Это не я преувеличиваю, это люди так говорят, вот моя тетка Зина об этом часто рассказывает, — ответила Марина. — Ладно, пока не прощаюсь. Я буду у метро в половине пятого.

После обеда, как я и предполагала, Любовь Александровна, быстро собралась, и деловито стуча каблуками, и запихивая в сумку зонт, убежала на свои совещания. Время после обеда как назло тянулось медленно, я успела перепечатать еще один приказ, разобрать папку с заявлениями и дважды сходить в учебную часть. Алла встретила меня вопросом: «Ну что, как дела, такое ощущение, что ты не спишь по ночам, чем ту там занимаешься?» Я , как обычно, отшутилась.

***

В половине пятого мы с Мариной и Настей встретились у метро. Настька подъехала на своей темно-зелёной восьмёрке, как всегда, стремительная и деловая. Короткая стрижка, очередной малиновый спортивный костюм, быстрые движения. Она вышла из машины, огляделась по сторонам, будто проверяя, нет ли за ней слежки, и махнула нам рукой.

— Садитесь, — сказала она.

Мы сели в машину, Марина на переднее сиденье, я на заднее. В салоне на заднем сидении лежала кожаная куртка и блок мятной жвачки. Настька включила зажигание, и мы поехали по шоссе.

— Короче, — начала Настька, ловко встраиваясь в поток, — с вами сейчас я поехать точно не могу. У меня дела. Но как обещала помогу вам, сведу с нужными людьми, при мне они вас не кинут.

— Какие дела? — спросила Марина.

— Всякие, — уклончиво ответила Настька. — Товар принимать надо, счета оплачивать, с поставщиками договариваться. Не пропадать же.

— Значит, так, — продолжила она, — сколько у вас, девки, мани сейчас? Доллары? Рубли?

Марина ответила:

— Полтинник в долларах, и триста в рублях. И ещё немецкие марки есть.

На марках Настька поморщилась, но ничего не сказала. А потом бровь приподняла и покачала головой.

— Марки — это хорошо, — сказала она наконец. — Но в Польше марки хоть и ходят, но курс там очень невыгодный. Злотые нужны. Или доллары.

— Тогда у нас только рубли остаются, — сказала я.

— Ничего, — ответила Настька. — Обменяете. Там на месте. Или в Москве, перед поездкой. Есть места, где меняют без вопросов.

Она перестроилась из ряда в ряд, обогнала грузовик и продолжила:

— Хотя зелень и марки лучше ни за границей ни тем более здесь не светить.

— Почему? — удивились мы хором.

— Народ бывает разный, — пояснила Настька. — Увидят, что вы уже из Союза валюту ввезли, и могут стукануть. Не специально, а так... по злобе и скорее всего от глупости. Или из зависти. Или просто потому, что язык за зубами держать не умеют.

— Да ну? — не поверила Марина.

— А ты как думала? — Настька усмехнулась, поворачивая на второстепенную улицу. — Люди разные. Всякое бывает. Я за свою практику такого насмотрелась... Вы их лучше знаете что, доллары точно отдайте Сереге с Женьком. Они найдут им применение.

— Это еще кто? — спросила я.

— Ребята хорошие. Как раз народ за границу отправляют на торговлю. Они народ проверенный, не подведут. И комиссию возьмут, но небольшую. Зато спокойно.

Мы замолчали.

— Значит так, — продолжила Настька, снова выруливая на шоссе. — Что у вас есть уже готового для поездки?

— Загранпаспорта, — ответили мы.

— Значит, вам нужен тур в Польшу для торговли. Туристическая поездка на бумаге, но по факту вы едите за товаром. Вот так четко ребятам и скажите.

— А как это оформляется? — спросила я.

— Ребята вам должны сделать приглашение, купить билеты на поезд Москва — Варшава и обратно и указать, где вы будете ночевать. В прошлый раз я за всё это отдала сто двадцать рублей. Слышите, девки? Вот на эту сумму примерно и ориентируемся. Плюс-минус рублей десять, ну или двадцать. Все остальное по мне это уже грабеж и надувательство с их стороны будет.

— А вот мне еще рассказывали, что люди как то автобусами едут, может так будет нам дешевле? — спросила Марина.

— Будут предлагать автобус, лучше отказывайтесь, — твёрдо сказала Настька. — Хоть это и дешевле, но вы не потянете. Ехать сложно, автобусы постоянно ломаются, на таможне можно простоять неизвестно сколько времени.

— А ты почём знаешь? — спросила Марина.

— А я пробовала, — ответила Настька. — несколько раз съездила, больше не хочу. Сутки на границе простояли. Ни поесть, ни попить, ни в туалет. Водитель псих попался и солярку экономил, я думала околею от холода, потом цистит пол года лечила, а пассажиры, одна пьянь и похабники.

— Нет, вы в первый раз лучше на поезде скатайтесь, — продолжила она. — Посмотрите, что да как, а потом уже сами решайте. Понравится, так ещё раз скатаетесь. Нет, так нет. Хоть на другую страну посмотрите.

— А что там смотреть? — спросила я, которая успела побывать и в Париже, и на море в Испании, и в Германии , и в Чехии.

— Всё, — ответила Настька. — Рынки, товары, цены. И людей посмотрите. Как польки одеваются. А там иногда такие цацы приходят на рынок, ну прямо как из журнала «Бурда».

***

Так за разговором мы и приехали к палатке Настьки. Машина остановилась у знакомого двора, и я сразу узнала это место, это палатка стояла не у метро, Импортные сигареты, шоколад, алкоголь все также тут продавались, но теперь всё выглядело немного по-другому.

В окошке показалось лицо Светланы Юрьевны, той самой женщины, что работала у Настьки. Она улыбнулась, увидев свою начальницу и узнав нас.

— Ну выходи, Лидка, — сказала Настька, вылезая из машины. — Посмотри, как тут твои советы прижились. Хвастаться буду.

Мы вошли в палатку.

Я огляделась и не узнала помещение. Теперь место на полке , где раньше столяи блоки сигаре, было полностью отдано комплектам. На верхней полке стояли подарочные наборы для женщин: бутылка импортного вина, коробка конфет, открытка. Рядом в гораздо меньшем количестве стояли мужские наборы: виски, сигары, зажигалка. Всё упаковано в целлофановые пакеты. Некоторые были с бантиками, завязанными из красной ленточки.

— Это ты придумала? — спросила я, показывая на мужской набор.

— А кто же? — усмехнулась Настька. — И на такое спрос есть. Но в в самом начале все делала, как ты сказала, и не прогадала. И знаешь, эти наборы улетают как горячие пирожки. Даже мужские. Мужики подходят, видят,всё в одном месте, не надо бегать по магазинам. Берут не глядя.

— А что, — сказала я, — я рада, Настя.

— Это ещё не всё, — Настька подвела меня к другому стеллажу. — Смотри.

Она показала большие коробки на которых было написано, сигареты, шоколад и что- то там еще, что я уже не разглядела.

— Тоже твоя идея, — сказала Настька. — Сезонное хранение. Теперь у меня товар не валяется где попало. Всё по местам, всё по полочкам.

— Красиво, — сказала я.

— А вот, посмотри, — Настька указала на угол палатки.

Там стояло ведро, обычное цинковое ведро, серое, с ручкой. А в нём стояли штук двадцать красных гвоздик, накрытые влажной газетой. Цветы казались свежими и яркими из за капелек воды на лепестках. Они источали свой приятный и неповторимый аромат.

— Ты и цветы тот тоже продаешь? — спросила я.

— А это, приятное дополнение, — Настька подмигнула, — когда мы вот стали предлагать всё, как ты нам и говорила, то мужчины это всё охотно брали:и вино, и конфеты, и открытки. А попутно стали спрашивать про цветы. Раз спросили, два... А на третий раз я решила, что раз про них спрашивают, значит им тут и надо быть!

— И где ты их берёшь?

— Нашла место, где их продают подвяленькие уже, — ответила Настька. — А я их ночью у себя в ванне замачиваю. В холодной воде. Они в большинстве своём и отходят. К утру как свежие и еще пару дней спокойно стоят.

— И это помогает?

— А то, — Настька усмехнулась. — Этого хватает, чтобы здесь их продавать. И знаешь, хорошо идут. Иногда даже не хватает.

— Правда? — не поверила я.

— Сама удивляюсь, — сказала Настька.

Как в подтверждение её слов, в палатку сунулся мужик. В кепке, очках с толстой оправой и с пышными усами, похожими на щётку. Он был одет в серое пальто, надетое поверх свитера, в руках держал кожаный портфель, потёртый, с потускневшей пряжкой.

— Здравствуйте, — сказал он, оглядывая палатку. Взгляд его был растерянным, даже испуганным. — Мне бы... — он замялся, почесал затылок под кепкой. — Короче, я на свидание иду. Надо что-то взять, кроме средств контрацепции. А то как то с пустыми руками неудобно. Что у вас тут есть?

— Ну это вы пришли по адресу, не стесняйтесь, — сказала Настька, отступая в сторону.

Мужик подошёл к витрине, на которой стояли подарочные наборы. Долго смотрел, перебирал, вертел в руках то, что ему показывали. Потом отходил, возвращался, снова смотрел.

— А что посоветуете? — спросил он, обращаясь к Насте. — Вы, девушка, наверное, лучше знаете, что женщинам нравится.

Я улыбнулась.

— Если на свидание, — сказала уже Светлана Юрьевна, — то лучше всего вино и конфеты. Или шампанское. И цветы обязательно, вот у нас они тут тоже есть, женщины всегда в восторге от цветов.

— Цветы, — повторил он, глядя на ведро с гвоздиками. — А сколько?

— Три рубля за штуку, — ответила Настька.

— Дороговато, — поморщился мужик.

— Хорошие цветы, свежие, — сказала продавец. — Сегодня привезли, долго стоять будут.

— А что это за цветы? — спросил он, наклоняясь к ведру. — Гвоздики?

— Да, — ответила Светлана Юрьевна. — Красные гвоздики. Классика. Женщинам нравится, особенно когда к ним еще приносят вино и шоколад. Это женщин, знаете, настраивает на особый романтический лад.

Он подумал, почесал затылок ещё раз, потом решился: взял три гвоздики, выбрал набор с шампанским и конфетами, добавил открытку с розами.

— Вот это всё, — сказал он, кладя покупку на прилавок. — Заверните красиво, пожалуйста.

— Двадцать рублей с Вас, — сказала Настька.

— Дорого! — воскликнул мужик, хватаясь за кошелёк.

— Качественный товар, — ответила я. — И упаковка красивая. Даме понравится. Она оценит вашу заботу.

Он вздохнул, достал кошелёк, отсчитал деньги, долго и старательно перекладывая купюры из одного отделения в другое, и ушел все -равно довольный, с пакетом в руке.

— Вот видишь, — повернулась ко мне Настька, когда мужчина направился по тропинке между деревьями к домам, что виднелись вдалеке..

— Вижу, конечно, — сказала я.

— А теперь еще и вот сюда смотри, — сказала Настька и выдвинула из под прилавка табуретку на которой стоял эмалированный тазик, накрытый газетой.

Настя подняла газету и показала мне пирожки.

— А это уже Светлана Юрьевна расстаралась, она у нас оказалась мастерица, — сказала Настька и подмигнула своей бывшей начальнице, — буквально из ничего такую вкуснотищу печет, закачаешься. Вот тут у нас и с картошкой и с капустой есть и с яблоками. Сейчас под вечер пойдет народ, некоторые зайдут за пирожками. И еще, представляешь, и утром берут. И на работу и на учебу. А вот тут у нас смотри, есть и полка с продуктами.

Я посмотрела у ту сторону, куда показала Настя, и увидела выставленные одна на другую банки с тушенкой, сайрой и килькой в томате. Рядом в прозрачном пакете лежали макароны, которые продавались на развес в универмаге. Также на полке лежал черный и белый хлеб, лук, огурцы и стояла бутылка подсолнечного масла.

Настя сказала, что эта полка тоже приносит очень неплохой доход.

— У Вас очень светлая голова , Лидочка, — скромно сказала Светлана Юрьевна.— Вам бы учиться надо, но время- то, конечно, сейчас очень неспокойное, не знаешь как оно все завтра обернется.

— А я уже и учусь, — ответила я продавщице.

Мы попрощались, и Настя повезла нас с Мариной к метро.

На прощанье мы договорились, что будем все держать связь через Марину. Пройдя в метро через студенческий единый проездной, я села в поезд и под мерное покачивание вагона, подумала, что наконец-то мне спокойно. Что я сейчас приду в свою комнату, разогрею рис с рыбой, что взяла сегодня из столовой, поужинаю, включу радио и буду пить чай и смотреть в окно. Там будут идти люди с работы домой, не зная, что я на них смотрю, и что я уже дома.

Глава 8. Мое свободное время

На следующий день я проснулась с чувством, что в скором времени должно случиться что то очень хорошее. И жизнь, наконец- то входит в свою колею. Не в ту, в которой я родилась, и не в ту, в которую попала, а в ту, которую я сама для себя строила и подходила шажком за шажком, день за днём.

С утра, как всегда, я умылась, оделась и побежала в техникум по иже знакомой дороге. Я пришла за полчаса до прихода Любови Александровны, чтобы успеть проветрить приёмную, заварить чай и разложить бумаги. За окном моросил мелкий осенний дождь, и запотевшие стёкла делали мир за ними размытым и нереальным. Я включила настольную лампу под зелёным абажуром и от неё в комнате становилось уютнее, почти по-домашнему.

Любовь Александровна появилась без десяти девять в своём обычном строгом костюме, с папкой под мышкой и шлейфом дорогих иностранных духов, который еще некоторое время оставался после нее.

— Доброе утро, Лида, — сказала она. — Сделай мне сегодня кофейку.

— Доброе утро, — ответила я, поворачиваясь к шкафу, где лежала у нас посуда. — Сейчас все сделаю.

Я любила это утреннюю суету, когда начальница ещё не вошла в свой кабинет, а я уже успела за это время сделать самое необходимое. За те недели, что я здесь работала, я выучила её привычки: сначала чай или кофе, потом просмотр почты, потом раздача поручений или указаний. Пока Любовь Александровна мне диктовала все мои поручения, она ходила по кабинету из угла в угол, а я едва успевала записывать.

Сегодня моя начальница опять была в хорошем настроении.

— Лида, — сказала она, отпив немного кофе. — Вы, я смотрю, втянулись в работу.

— Стараюсь, — ответила я.

— У вас хорошо получается, — добавила она. — Аккуратно, быстро, и почти без ошибок. Я ценю такие качества. Скажу тебе по секрету, у Вероники ошибок было больше, и по исполнительности ту тоже на голову выше Вероники. Так что я не жалею, что пошла Галине Алексеевне навстречу и взяла тебя на работу.

Я поблагодарила и опустила глаза. От похвалы мне становилось неловко, я до сих пор не привыкла к тому, что меня замечают, хвалят, одобряют. Слишком долго я была никем, слишком долго меня не замечали.

До обеда я успела перепечатать два приказа, разобрать входящие документы и подготовить ведомости на следующую неделю для учебной части. Алла, как всегда, заглянула на минутку, узнать, не подписала ли Любовь Александровна приказы, которые она заносила мне вчера.

— Нет ещё, — сказала я. — Зайди после обеда.

— Зайду, — кивнула Алла. — Ты сегодня в столовую?

— Конечно, — ответила я. Мы встретились у входа в столовую ровно в час. Очередь сегодня была небольшая, несколько студентов из первого курса, два преподавателя и пожилая женщина из бухгалтерии. Мы взяли подносы и встали в конец.

В столовой сегодня пахло жареным луком и свежим хлебом. Над тарелками поднимался пар, и я почувствовала, как желудок согласно урчит.

Первое сегодня был мой любимый суп с фрикадельками. Наваристый, с лапшой и зеленью, плавающей на поверхности между прозрачными кружочками. Я взяла полную тарелку и плеснула туда ложку сметаны.

Второе была гречка с котлетой, что тоже было неплохо. Гречка была рассыпчатой, с маслом, а котлета румяной, с хрустящей корочкой. К первому и второму предлагался еще салат витаминный из капусты и моркови маленьком салатнике и ломтик хлеба, а также густой, но с кислинкой компот из сухофруктов.

— Опять гречка, — вздохнула Алла, глядя на свою тарелку. — Я надеялась, что сегодня они дадут макароны.

— Гречка полезнее, — ответила я.

— Полезнее, но надоела, — сказала Алла. — Мне кажется ее слишком часто стали подавать.

Я не стала спорить. Я прикидывала, что я съем сейчас, а что отложу себе на вечер.

Мы сели за столик у окна. Алла рассказывала о своей подружке по школе. Та, по её словам, влюбилась в какого-то индуса, который приехал сюда учиться на врача и теперь учила хинди по самоучителю, который взяла в библиотеке.

— Представляешь, — говорила Алла, когда мы уже допивали свой компот, — она по ночам не спит, всё учит и учит, и так до утра.

— Может ей повезёт, — сказала я.

— Повезёт, — усмехнулась Алла. — Кому-то везёт, а кому-то нет. Жизнь очень странная штука.

Я доела суп, потом половину гречки и салат, потом компот. Всё было вкусно, по-настоящему, как будто даже по-домашнему. Я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время у меня есть не только работа, но и нормальное питание.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила Алла.

— Просто много дел, — отмахнулась я.

— А после работы что?

После обеда я вернулась в приёмную, разобрала оставшиеся бумаги и наконец набрала номер Марины.

Марина взяла трубку после второго гудка.

— Лидка? — услышала я её голос.

— Я, — ответила я. — Что там нового?

— Я звонила Насте, — сказала Марина. — Она сказала перезвонить ближе к вечеру.

— А почему? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Марина. — Сказала, что ей нужно самой все узнать, и потом она мне сама все расскажет. Да ты не беспокойся, если Настя нам обещала помочь, значит все и сделает.

— Понятно, — сказала я.

— Ты как? — спросила Марина, наверное просто так, что бы поговорить еще немного.

— Нормально, — ответила я. — Работаю, сегодня почти выспалась.

— А я тоже сейчас лежу отдыхаю, — сказала Марина. — Утром детская группа была, умоталась с ними. Девочки сегодня много капризничали. Наверное погода портится и у них настроение тоже..

— Как вариант, — сказала я. — Ладно, Марин, я пойду сейчас печатать. Перезвоню вечером.

Мы попрощались.

Я повесила трубку и снова села за стол.

***

К вечеру я снова позвонила Марине. На этот раз она была бодрее и жизнерадостнее.

— Лидка, — сказала она. — Настя звонила.

— И что? — спросила я.

— Она сказала, что Серега и Женя смогут принять нас только на следующей неделе. Они сами выезжают в тур и на закупки. Такое у них бывает, что время от времени они куда-то уезжают.

— А долго нам теперь ждать-то?

— Настя сказала, что дней на пять, может и больше, — ответила Марина. — Но зато, — добавила она, и в голосе её появились торжественные нотки, — повезло нам с тобой. Письма с приглашением будут высшего сорта. Настька сказала, что у Сереги с Женей есть свои схемы, и она из поездки вернуться с нашими письмами.

— Какие, интересно, схемы у них? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Марина. — Но Настька сказала, чтобы мы не беспокоились.

— А деньги когда нам готовить? — задала я вопрос, которые беспокоил меня больше всего.

— О деньгах пока говорить рано, — сказала Марина. — У них там какие-то свои договорённости с Настькой. То потом нужно будет отдать всё и сразу.

— Потом, это когда? — спросила я.

— Когда будем за тур рассчитываться, — ответила Марина.

Мы помолчали.

— Ну что, — сказала я наконец. — Значит, ждём?

— Ждём, конечно, — ответила Марина, — только сейчас продиктуй ме свои данные, я их Насте сейчас передам.

— Ты завтра в казино? — спросила Марина.

— Да, — ответила я. — В обычную смену.

— Тогда созвонимся завтра днём. Я тебе сообщу, во сколько заеду.

— Хорошо, — сказала я.

Мы попрощались.

Я повесила трубку и посмотрела в окно. За стеклом темнело, фонари зажигались один за другим. На лекции опять идти не хотелось.

***

Мы ехали в казино, как обычно, на попутной машине. За окном мелькали огни Москвы, жёлтые, тусклые, размытые моросью. Водитель молчал, включив радио на новую волну, откуда доносилась тихая и спокойная музыка. Я сидела на заднем сиденье, прислонившись к двери, и смотрела на город, который уже начинал казаться родным для меня в этом времени.

Марина, как всегда, расположилась на переднем сиденье, положив ногу на ногу и барабаня пальцами по колену. Она была в хорошем настроении. Я давно заметила , что у нее перед сменой всегда поднималось настроение, она говорила, что любит ночь, любит огни, любит шум.

— Лида, — спросила она вдруг, повернувшись ко мне. — А как ты проводишь свободное время?

Я задумалась.

Свободное время. Было ли оно у меня? Я перебирала в памяти дни, недели, месяцы. Раньше я почти каждый день работала на рынке. Теперь у меня учёба, работа в техникуме и работа в казино. А в перерывах редкие часы сна, учеба , а на работе бесконечные дела. Свободного времени, до некоторого времени, у меня не было. Или оно было, но я не умела его замечать.

— Не знаю, — ответила я честно. — Наверное, сплю.

— И всё? — не поверила Марина.

— В основном сплю, — сказала я. — Или отдыхаю. Или работаю. А вот , если просто гулять, то нет. Такого не было уже давно. Хотя вот сейчас у меня больше свободного времени, чем было летом, когда я только приехала в Москву .

— Кошмар, — протянула Марина, округлив глаза. — Лидка, это кошмар. Так нельзя жить.

— Почему? — спросила я.

— Потому что жизнь, это не только работа, — наставительно сказала Марина. — Жизнь, это ещё и развлечения, и друзья, и танцы. И кафешки. И просто глупые разговоры ни о чём. — У меня нет на это времени, — сказала я.

— Время есть всегда, — возразила Марина. — Просто его надо правильно распределять. Надо отдыхать, Лидка. Иначе с ума сойдёшь.

— Мне часто кажется, что я и так уже сошла, — усмехнулась я.

— Это не смешно, — сказала Марина.

Она помолчала, потом повернулась ко мне всем телом.

— Слушай, — сказала она, и в голосе её зазвучали командные нотки, — пошли завтра с нами на дискотеку.

— Куда? — не поняла я.

— На дискотеку, — повторила Марина. — Потанцуем, посидим в кафешке. Посмотрим на людей, себя покажем.

— Кто там будет? — спросила я.

— Да все наши, — ответила Марина, перечисляя на пальцах. — Я, ты, Майя с мужем, Светка, Ленка. Ну и может, кто-то ещё. Кто своих приведёт. Я задумалась. Дискотека. Я не была на дискотеке с тех пор, как... с тех пор как оказалась здесь. В другой жизни. В другой реальности. В моём времени, в 2025 году, я иногда ходила с подружками в клубы, но здесь, в 1991-м, даже не думала об этом. Мне было не до этого в погоне за жизнью.

— Я пойду , только скажи , где это будет и во сколько встречаемся ? — спросила я. — В восемь у метро ВДНХ, — ответила Марина. — Сначала в кафе, потом дискотека. Нам это место очень нравится . Всё рядом, в одном месте.

— А где это на ВДНХ? — переспросила я.

— Да. Там недалеко от метро. Мы пркажем, где это.

— звучит заманчиво , — сказала я.

— Ну так что? — спросила Марина.

Я подумала.

Почему бы и нет? У меня нет дел на завтра. Учёбы нет, работа в техникуме только до трёх, в казино в жто т день выходной. Можно выспаться днём, а вечером...

— Согласна, — сказала я.

— Правда? — обрадовалась Марина.

— Правда, — ответила я.

— Ура! — воскликнула Марина. — Наконец-то я тебя вытащу в люди. А то ты всё в тени, всё в тени. Пора и показать себя, тем более девочки про тебя спрашивали. Водитель, который очень внимательно прислушивался к нашему разговору , молча улыбнулся в усы.

— Девушки, — сказал он, — а возьмите и меня. Я тоже потанцевать люблю.

— Возьмём, — засмеялась Марина.

Мы подъехали к казино.

Я вышла из машины, поправила юбку, одёрнула куртку. Красные двери ждали меня.

Сегодня у меня смена.

А завтра нас всех встретит дискотека.

Впервые за долгое время я чувствовала, что у меня есть что-то, кроме работы и учёбы.

Впервые за долгое время я ждала следующий день не с тревогой, а с радостью.

В субботу я проснулась поздно, часы показывали почти одиннадцать. За окном было серо, опять моросил мелкий дождь, и желтые листья, прилипшие к асфальту, блестели под фонарями. В комнате было тепло, и я не хотела вылезать из-под одеяла. Но внутри уже разгоралось предвкушение.

Дискотека. Сегодня я буду в компании людей, которые на несколько лет старше меня. Я встала, потянулась и подошла к шкафу.

Одежду для выхода я выбирала долго. Всё, что у меня было , это вещи из дома Лидии, плюс то немногое, что я купила на рынке. Осень 1991 года диктовала свои правила: тепло, удобно, но чтобы и красиво. Но у тем были хорошие, качественные и явно импонтные вещи. Некоторые из них я уже назвала в техникум , и Алла каждую из их придирчиво рассматривала , щупала тань и спрашивала, где я взяла такую вещь. Я всегда говорила , что на рынке в Саратове , там была одна такая палатка , где можно было купить такие вещи, но очень дорого. Алла при этом цокола языком и причитала, что жаль, что Саратов так далеко .

Я перебрала платья. Они конечно были теплыми и удобными, но в них танцевать будет не очень удобно . Не подходит. То, что носила сама Лидия, было скорее повседневным: джинсы, свитера, простые блузки. Для дискотеки с мало знакомыми мне людьми хотелось что-то другое. Что-то, в чём я почувствую себя красивой и уверенной. Я остановилась на чёрных брюках, которые я тоже привезла из Саратова. Они были элегантными, с ровными стрелками, и, благодаря тянущейся ткани , сидели на мне идеально. Сверху я надела черный топ из тонкого трикотажа , с мелким люрексом. Такой был у Лидии, судя по всему, для особых случаев. На вешалке он висел, завёрнутый в полиэтилен, и выглядел совершенно новым. Я приложила его к себе, посмотрела в зеркало на своё отражение . зеркало ещё раз подтвердило, что я не ошиблась с выбором .

Поверх топа накинула длинный блейзер, который я купила еще летом на рынке у знакомой продавщицы. Он был чёрный с металлической молнией и многочисленными заклепками на воротнике и карманах. В нем я чувствовала себя почти рок-звездой.

На ноги удачно подошли закрытые туфли на небольшом каблуке. Я надеялась, что в них мне не будет холодно. Они были удобными, не жали и, главное, не натирали.

— Кажется, готова, — сказала я своему отражению. Но это было не всё.

Макияж я решила сделать посмелее, не такой, как на работу или в казино, а вечерний, яркий. Всё-таки дискотека.

Сначала я нанесла тонким слоем тональный крем, чтобы выровнять цвет лица. Потом матовая пудра, чтобы не блестело. Затем контуринг, которому я научилась у блогеров в моём времени. Я высветлила середину лба, под глазами, над губой. Затемнила скулы и линию челюсти бежевыми тенями.

Глаза я решила сделать главным акцентом. Смоки айз по праву считалась техникой, которая никогда не выходит из моды. Я нанесла светлые тени на внутренний уголок века, тёмные на внешний, растушевала границы. Добавила чёрную подводку, нарисовав тонкие стрелки, которые удлиняли разрез глаз. Тушь обязательно в три слоя, чтобы ресницы стали кукольными.

Губы я решила не выделять , ограничившись розовой помадой, почти незаметной, но с лёгким блеском. Я не любила яркие губы и в своем времени, считая, что они делали мое лицо слишком вызывающим.

В зеркале отражалась красивая девушка, которая умеет себя подать. Девушка, которая идёт на дискотеку. — Ну что ж, — сказала я своему отражению. — Кажется, я готова.

В прихожей я накинуладлинный, тёмно-синий, почти чёрный плащ , который я тоже привезла из Саратова . Судя по этикетке , он был итальянский , и наверняка стоил очень дорого. Как он появился у Лидии, оставалось только догадываться. Плащ был лёгким, но тёплым, и не сковывал движений.

В карман я положила свой единый проездной, немного денег, ключи и расчёску. Зонт я решила не брать, боясь, что могу его где- то оставить.

Вечером , когда я вышла на улицу, дождь кончился, и в лужах отражалось серое небо. Фонари ещё не горели, но уже начинало смеркаться. У меня оставалось еще достаточно времени, чтобы спокойно дойти до метро.

Я стояла у подъезда, смотрела на дорогу и улыбалась.

Впервые за долгое время я ждала вечера не с тревогой, а с каким-то затаенным чувством, что вот-вот случится что-то хорошее.

Глава 9. Новые знакомства

Я вышла из метро «ВДНХ» и остановилась, оглядываясь по сторонам. Вечер был прохладным, но без дождя , к моему удивлению, небо над Москвой очистилось, и даже звёзды проглядывали сквозь редкие облака. В лицо дул лёгкий ветер, срывающий с деревьев последние жёлтые листья, и я пожалела, что не накинула шарф поверх плаща.

Народу вокруг было много. Люди выходили из метро, спешили по своим делам, кто-то к остановкам, кто-то к павильонам или к палаткам. Вокруг горели фонари, и свет их отражался в лужах, оставшихся после дневного дождя. Я стояла, сжимая в руках проездной, и чувствовала себя потерянной. Где они? Где та самая дискотека, о которой говорила Марина? Где та компания, с которой я должна была встретиться?

— Лидка! — услышала я знакомый голос.

Я обернулась. У входа в подземный переход стояла Марина, размахивая рукой, и манила меня к себе. На ней было короткое шерстяное пальто чёрного цвета, под которым виднелось ярко-красное платье. Волосы её были распущены и вились крупными локонами, на губах помада цвета спелой вишни. Она выглядела так, будто собралась не на дискотеку, а на конкурс красоты.

— Иди сюда! — крикнула она, перекрывая шум улицы. — Мы здесь!

Я подошла. Компания, собравшаяся у входа в переход, оказалась больше, чем я ожидала. Восемь человек, не меньше. Марина, Майя с мужем, Светка, Ленка , их я уже знала. А остальные были мне не знакомы.

— Знакомься, — сказала Марина, беря меня под руку. — Это наши ребята. Виталик, Славик и Лёха.

Я посмотрела на них.

Виталик был высоким, под метр девяносто, с широкими плечами и короткой стрижкой. На нём была джинсовая куртка и чёрные джинсы, на ногах тяжёлые ботинки. Лицо у него было открытое, с большими серыми глазами и лёгкой щетиной. Он улыбался, и от этой улыбки становилось тепло.

— Привет, — сказал Виталик, протягивая руку.

— Привет, — ответила я, пожимая его широкую ладонь.

Славик был ниже, плотнее, с русыми волосами, зачёсанными набок. На нём была куртка под которой угадывался свитер с оленями ,такой же, какие я видела на рижском рынке и синие джинсы. Он держал в руке бутылку пепси и время от времени отхлёбывал из горлышка.

— Здорово, — сказал Славик и кивнул.

— Здорово, — ответила я.

Лёха стоял чуть поодаль. Он был худым, бледным, с тёмными кругами под глазами. Его русые волосы были длинными, почти до плеч, и падали на лицо. На нём была чёрная футболка с изображением какой-то рок-группы и потёртые джинсы. Он смотрел куда-то в сторону и, казалось, не замечал никого вокруг.

— Это Лёха, — сказала Марина, понижая голос. — Он у нас поэт. Стихи пишет, но никому не дает читать. Всё время в себе.

— Понятно, — сказала я.

Лёха поднял на меня глаза. Они были тёмными, глубокими, как омуты.

— Привет, — сказал он тихо.

— Привет, — ответила я.

Он снова отвернулся.

Майя, подруга Марины, с которой я познакомилась ещё на свадьбе, стояла рядом со своим мужем Володей. Она была в длинном платье из плотного трикотажа, на плечи, поверх кожаной куртки был накинут палантин. Володя был в чёрных брюках и черной куртке.

Светка и Ленка, две подружки Марины, о которых я много слышала, но видела только на свадьбе Майи, щебетали между собой. Обе были в коротких юбках и ярких свитерах под растегнутыми куртками. Я помнила, что Светка, это высокая и худая, с короткой стрижкой, а Ленка , это та, которая ниже, полнее, с длинными светлыми волосами, заплетёнными в колосок.

— Ну что? — спросила Марина, оглядывая всех. — Идём?

— Идём, — ответил кто-то из ребят.

Мы двинулись в сторону павильонов ВДНХ, но прошли мимо них. Фонари освещали дорогу, и наши тени скользили по мокрому асфальту, вытягиваясь и съёживаясь. Ветер гнал по земле опавшие листья, и они шуршали под ногами, при каждом нашем шаге.

Я шла рядом с Мариной и чувствовала, как внутри разгорается тепло. Не от вина, которого я ещё не пила, а от ощущения, что я не одна. Что вокруг меня люди, которым не всё равно. Что я могу улыбаться, смеяться, говорить ни о чём.

— Как тебе наша компания? — спросила Марина, толкнув меня локтем.

— Интересные ребята, — ответила я.

— Погоди, — сказала она, — вечер только начинается. Ещё успеешь ни раз удивиться.

Впереди засветились огни дома культуры , и я услышала глухую и ритмичную музыку , доносящуюся откуда-то издалека.

Дискотека ждала. А я — с нетерпением смотрела вперёд.

Мы подошли к стандартному московскому ДК. Это оказалось серое, квадратное здание, каких тысячи по всей стране, с виду непримечательному, с облупившейся краской на фасаде и вывеской, в которой не горело несколько букв. Но изнутри доносилась музыка, и у входа толпился народ: девушки в ярких платьях, парни в джинсах и кожаных куртках. Кто-то курил, кто-то смеялся, кто-то просто стоял и смотрел по сторонам в ожидании своих друзей.

Мы зашли внутрь и наша компания сразу свернула в кафетерий. Это был небольшой зал с низким потолком, выкрашенным в бледно-жёлтый цвет, и стенами, оклеенными обоями с незамысловатым узором. Вдоль стен стояли столики с тоненькими металлическими ножками и деревянной столешницей, покрытыми клеёнкой, и металлическими стульями, на которых сидели такие же, как мы компании .Когда мы все расселись, я позволила себе немного оглядеться.

Кафетерий дома культуры времен позднего СССР году был не тем местом, где можно было ждать изысков. За деревянной стойкой, где стояла неприветливого вида продавщица, стояли высокие полки с напитками «Буратино», «Тархун», «Колокольчик», пепси-кола, фанта. Также стояли бутылки с алкоголем. Прямо на прилавке стояло несколько тарелок разными видами бутербродов, я присмотрелась и сделала вывод, что там были бутерброды с сыром, докторской колбасой и с яйцом и шпротами. На другом конце прилавка лежали и пирожные в бумажных розетках.

За соседним столиком сидела компания парней. все в чёрных кожаных куртках, с сигаретами в зубах. Они громко смеялись и обсуждали вчерашний футбольный матч. Рядом или у некоторых из них на коленях восседали девушки в ярких лосинах и объёмных свитерах. У кого-то были начесаны и поставлены на бок челки. Я поймала себя на мысли, что для меня было бы очень смелым. сделать подобное со своими волосами. Все- таки во мне еще жили стереотипы 2025 года.

Молодёжь 1991 года была другой, чем в моем времени. Она была более яркой, дерзкой, почти вызывающей. Она не была похожа на ту, что я видела в своём времени, и не была похожа на ту, что застыла на чёрно-белых или выцветших цветных фотографиях времен молодости моих родителей. Она была живой. — Давайте сдвинем столики, — сказала Лена.

Виталик и Славик подвинули к нам второй стол, и вся наша компания, в двенадцать человек, разместилась за длинным импровизированным рядом. — Кто что будет? — спросил Виталик, оглядывая всех.

Девушки закивали и стали по очереди говорить ему, кто что из них будет.

— Я сейчас, — сказал Виталик и вместе со Славиком направился к стойке.

Я осталась сидеть между Мариной и незнакомой мне девушкой, которую представили как Таню. Таня была в коротком черном платье с длинными рукавами, с ярко накрашенными губами и большими серьгами-кольцами. Она постоянно поправляла волосы и стреляла глазами в сторону соседнего столика, где сидели парни в кожанках, ничуть не смущаясь их соседок.

— Не обращай внимания, — шепнула Марина. — Она всегда так. Ищет парня себе уже все лето. Мы все устроились за столом, и разговор завязался сам собой.

— Слышали новости? — спросила Майя, накручивая на палец прядь волос.

— Какие? — спросил Володя.

— Про цены, — ответила Майя. — Говорят, с нового года всё вообще подорожает в разы.

— И так дорого, — сказала Светка, помешивая ложечкой в чашке. — В прошлом месяце сахар был пятьдесят копеек, а теперь уже рубль.

— А что вы хотите? — Ленка усмехнулась. — Перестройка. Рынок.

— Какой рынок? — возмутилась Светка. — Это не рынок, а бардак.

— Тише ты, — осадила её Марина. — Услышат ещё.

— Кто? — не унималась Светка.

— А кто надо.

Разговор перешёл на вчерашние новости по телевизору. Кто-то говорил о Горбачёве, кто-то о Ельцине. Кто-то вздыхал, кто-то злился. Я слушала и молчала. В моём времени, в 2025 году, я знала, чем всё кончится. Но здесь, в 1991-м, люди не знали. Они боялись, спорили, надеялись.

— А я слышала, — сказала Майя, понижая голос, — что очередь на «Жигули» теперь не три года, а можно будет просто взять и купить.

— И что, ты уже накопила на машину и готова ии завтра купить? — спросила Марина.

— Я то нет, но вот мой брат уже три года стоит. И конца не видно.

— Зато импортные машины появились, и их даже продают, — сказал Володя.

— Импортные, — усмехнулась Светка. — А кто их купит? У кого деньги такие?

Разговор перекинулся на дефицит. На то, что в магазинах нет мяса, молока, хлеба.

— Я вчера в очереди за маслом стояла, — сказала Ленка. — Час стояла. Привезли ящик, разобрали за пять минут.

— А я за колбасой, — добавила Марина. — Даже не подошла. Очередь до самого выхода. Если бы не казино, то вообще бы забыла какая она на вкус.

— Вот у меня знакомый есть, — вступил в разговор Лёха, поэт, который до этого молчал и смотрел в стенку. — Он говорит, что в Москву поезда с мукой не пускают.

— С чего бы? — не поверила Марина.

— А я почём знаю, — пожал плечами Лёха. — Может, для армии, а может, для себя.

— Много ты про это знаешь, сказки это какие-то, — усмехнулась Светка.

Лёха ничего не ответил.

Вернулись Виталик и Славик с нашими заказами.

— Ну что, — сказал Виталик, усаживаясь на свободное место, — о чём спорим?

— О жизни, — ответила Марина.

— Жизнь — она такая, — усмехнулся Виталик. — Сегодня — есть, завтра — нет.

Мы пили чай, ели бутерброды, смеялись, спорили. Кто-то рассказывал анекдоты про Ельцина или чукчей, кто-то смешные истории из жизни.

Я слушала и чувствовала, что вот она, настоящая жизнь. Не та, где я бегала по рынку, не та, где я украла паспорт у мёртвой девушки. А та, где я просто сижу с друзьями за столом, смеюсь и не думаю о завтрашнем дне.

В кафетерии мы просидели около часа выпивали, спорили о жизни и о том, что творится в стране. Атмосфера была тёплой и непринуждённой, и я постепенно переставала чувствовать себя чужой. Когда кто-то предложил пойти танцевать, мы потянулись к выходу из кафетерия и направились в сторону большого зала, откуда доносилась музыка.

В середине вечера я заметила, что Славик посматривает на меня. Не в упор, а так, искоса, словно невзначай. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживался на долю секунды, а потом отводился. Я знала этот взгляд. Так смотрели на моих подруг парни, которым они нравились. Так смотрел на меня мой сосед Ярослав из моего времени, всегда невпопад, будто боялся, что его поймают на этом.

Славик был не в моём вкусе, хотя объективно он считался симпатичным парнем. Русый, коротко стриженный, с открытым лицом и быстрой улыбкой. Он двигался легко, уверенно, и чувствовалось, что он привык быть в центре внимания. Но что-то в нём было не так. Что-то, чего я не могла объяснить словами. В моем времени это называли ред флаг на интуитивном уровне.

На дискотеке он старался быть рядом. Когда мы танцевали быстрые танцы, он оказывался то слева, то справа, то напротив. Я чувствовала на себе его взгляд даже сквозь мельтешение тел и пятен света. А потом заиграла медленная музыка.

— Пошли выйдем освежиться, — сказала Марина, увлекая меня за руку. Но её перехватил Славик.

— Лида, можно тебя? — спросил он, протягивая руку.

Я кивнула. Мы вышли на середину зала. Его рука легла мне на талию, а моя ему на плечо.

— Ты красивая, — шепнул он мне почти в самое ухо.

— Спасибо, — сказала я и почувствовала, как щёки заливает краской.

Он улыбнулся, довольный. Мы качнулись в такт музыке.

После танца я пошла в туалет вместе с девчонками. Там было шумно, людно, воняло дешёвыми духами и сигаретным дымом. Зеркала над раковинами были забрызганы водой, на полу под умывальниками уже успели образоваться лужи. Кто-то громко смеялся, кто-то подкрашивал губы, кто-то расчёсывал волосы. Танька затащила меня в свободную кабинку и заперла дверь на щеколду. — Слушай, — зашептала она возбуждённо, пододвигаясь ко мне еще ближе. — Ты со Славиком осторожнее.

— Почему? — спросила я, хотя уже догадывалась, что мне может сказать девушка, стоящая напротив меня.

— Потому что он бабник, — выпалила Танька. — И вообще... мальчишка с гнильцой.

— Да ладно!? — переспросила я.

— Ну, ты понимаешь, — Танька отвела взгляд. — Нехороший он. Я его знаю.

Я закивала, не задавая лишних вопросов. У меня сложилось чёткое впечатление, что это он с Таней обошёлся не очень хорошо.

— Поняла, — сказала я. — Спасибо, что предупредила.

— Ладно, — она облегчённо вздохнула. — Пойдём.

Мы ещё танцевали. Если поначалу я стеснялась, то сейчас поняла, что здесь все танцуют кто во что горазд. Кто-то приплясывал на месте, кто-то размахивал руками, кто-то просто качался из стороны в сторону, закрыв глаза. Девчонки танцевали кружком, девчонки с парнями то и дело вытягивали кого-то в центр, занимая потом его место. Было весело, шумно, почти безумно.

Я отключилась от мыслей. От Славика, от предупреждения Таньки, от всего того, что ждало меня завтра.

Когда мы обратно шли к метро, Славик опять оказался рядом.

— Ну что ты дрожишь вся? — спросил он громко. — Замёрзла?

Я совсем не замёрзла. Было до сих пор жарко после танцев. Но он уже приобнял меня за плечи, и я не стала его останавливать. Посчитала, что это было бы неприлично.

Мы так и пошли к метро, я и Славик, обнявшись, как парочка.

По пути к метро он расспрашивал меня обо всём. Откуда я, где мои родители, где я живу, кем работаю. Я отвечала, как уже привыкла отвечать многим: из Саратова, сирота, живу в общежитии, работаю в казино и учусь в техникуме.

— Круто, — сказал он. — Сама по себе. Это значит предки не будут тебе надоедать.

— Спасибо, — сказала я. — Но только цени своих предков, без них очень плохо.

— А о чём ты мечтаешь? — спросил он вдруг.

Я задумалась. В свои далеко идущие планы я не собиралась посвящать малознакомого человека. Рассказывать о свадебном бизнесе, о поездке в Польшу, о том, что я на самом деле не Лидия, а София было глупо и опасно. Поэтому я просто брякнула первое, что пришло в голову:

— Хочу себе телевизор. Вот магнитофон есть, но я очень скучаю по телепередачам.

— Это не проблема! — воскликнул Славик. — У меня батя работает в телемастерской. Им периодически приносят совсем плохие телики, а они их чинят и перепродают по своим. Давай я спрошу у него. Может, есть у него там какой.

— А сколько это может стоить? — осторожно спросила я.

— Ну, — протянул Славик, — там всё от телика зависит. Может, и тридцатник стоить, а может, и все пятьсот. Давай завтра с тобой к бате заглянем, он и подскажет.

Я задумалась.

Завтра у меня был выходной в казино, но днём я была свободна. После обеда, правда, нужно было готовиться к семинару, но это подождёт.

— Завтра могу только днём, — сказала я.

— Днём так днём, — ответил Славик. — Давай встретимся у одного из выходов метро «Бабушкинская».

— Давай только в районе обеда? — спросила я.

— В час, — сказал он. — Пойдём к бате в мастерскую. Там недалеко.

— Хорошо, — ответила я.

Мы подошли к метро. Марина ждала меня у входа.

— Ну как ты? — спросила она, оглядывая меня с ног до головы.

— Нормально, — ответила я.

— Славик? — она приподняла бровь.

— Телевизор обещал, — сказала я.

— Телевизор? — удивилась Марина.

— Долгая история, — ответила я.

В Метро мы стали прощаться, кому- оо нужно было ехать в одну сторону, кому-то в другую. Славик было вызвался проводить меня до метро, но я отказалась. Скоро уже было закрытие, он мог бы не успеть обратно. Но главное, я пока не хотела показывать, где я живу. Мы и так в ним встретимся, завтра.

◘◘◘ Уважаемы читатели. У меня ребенок в выпускном классе. Это оказывается очень затратно не только в денежном , но и моральном и физическом эквиваленте. Поэтому главы пока выходят не регулярно. Но я не собираюсь забрасывать свои книги, и как выдается свободное время, то я его посвящаю написанию новых глав. спасибо за понимание ♥

Глава 10. Славик

На следующий день мы со Славиком встретились у выхода из метро «Бабушкинская». Он уже ждал меня, прислонившись к перилам у выхода и засунув руки в карманы джинсов. Увидев меня он радостно заулыбался. На нём была та же джинсовая куртка и свитер, что и вчера, и тёмные очки, хотя солнце уже давно спряталось за тучами.

Я подошла.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила я.

Он тут же обнял меня за талию и уверенно повёл куда-то во двору многоэтажных домов, которые расположились рядом с метро. Мне было немного дискомфортно. Я несколько раз под разными предлогами выскальзывала из его объятий: то завязывала шнурок, то поправляла сумку, но рука Славика неизменно возвращалась на мою талию.

Я себя утешала тем, что, возможно, молодёжь в этом времени именно так себя и ведёт. И если в моём времени, каждый жест мог быть воспринят как нарушение личных границ, то здесь это просто норма. Поэтому я не поднимала скандала. Я терпела.

— Не замёрзла? — спросил Славик, и еще сильнее прижал меня к себе.

— Нет, — ответила я и слегка отодвинулась.

— Скоро придём, — сказал он. — Тут недалеко.

Немного поплутав по дворам, проходя мимо детских площадок с ржавыми качелями и редких лавочек, на которых сидели бабушки с семечками, мы вышли к дому напротив школы. Здание было старым, двухэтажным, непонятно как оказавшиеся среди многоэтажек, с облупившейся краской и немного покосившейся дверью. Над входом висела табличка " Дом Быта"

— Здесь, — сказал Славик, толкая дверь.

Мы вошли в маленький предбанник с несколькими стульями, который переходил в узкий коридорчик с несколькими дверьми, где, судя по табличкам , располагалось сразу несколько мастерских. Ремонт бытовой техники соседствовал с обувным мастером и изготовлением ключей.

Славик уверенно толкнул дверь извещающую о ремонте бытовой техники и мы попали в вильно накуренное помещение.

«Хоть топор вешай», — вспомнила я выражение Филиппа Абрамовича.

За деревянным столом, заваленным микросхемами, платами, инструментами и какими-то железками, сидел мужчина. Я сразу поняла, что это отец Славика. Он был похож на отца, те же русые волосы, тот же наследственный разрез глаз, но лицо у отца было более грубым, более массивным. Короткая стрижка, щетина, тяжёлый подбородок . Во рту у него дымилась сигарета, и он щурился от дыма, разглядывая нас.

Лицо у отца Славика было обаятельным, но грубоватым. И каким-то... опухшим, что ли. Как у человека, который накануне выпил лишнего, но к утру пришёл в себя.

— Здорово, батя, — сказал Славик. — Привёл тебе покупательницу.

Мужчина затушил сигарету о край переполненной пепельницы и поднялся. Он был выше Славика, шире в плечах, и двигался с ленцой, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Здорово, — ответил он хрипло. — Чего надо, говори конкретно!

— Телевизор, — сказала я. — Не дорогой, но чтобы работал., можно бывший в употреблении, и подешевле.

— Телик, — повторил он и усмехнулся. — Это можно.

Отец Славика подвёл нас к высокому деревянному стеллажу, который занимал почти всю стену. Полки были заставлены коробками с деталями, журналами, какими-то железками, и только на средней, самой высокой, стояли телевизоры. Он отодвинул тёмно-бордовую, видавшую виды занавеску, когда-то, наверное, она была пышной и красивой, а теперь висела унылыми лохмотьями, прожжённая сигаретами во многих местах.

— Вот, — сказал мужчина, жестом фокусника открывая обзор. — Выбирай.

Я подошла ближе. Телевизоров было три. Первый, который сразу бросался в глаза был самый большой, с экраном, который казался огромным по сравнению с двумя другими. Он был упакован в массивный деревянный корпус из полированного дерева, потемневшего от времени, но ещё сохранившего блеск. На верхней панели следы от кружки, потёртости, царапины. Древность, но какая-то основательная, почти пролетарская.

— Вот этот, — сказал отец Славика, похлопывая телевизор по «голове». — Всем хорош: цветной, экран большой, изображение сочное. Но есть один недостаток.

— Какой? — спросила я.

— Звук у него тихий, — ответил он. — Изначально такой был. Я, конечно, что мог, сделал, динамик поменял. Но всё равно, звучит не фонтан. Для стариков, у которых слух плохой, не подойдёт.

— А ещё какие поломки были?

— Были ещё полоски — горизонтальные, во всю ширину экрана. Я их устранил, сейчас всё в порядке. Цветной, повторяю. — Он помолчал. — Этот отдам за сто пятьдесят рублей.

Я присвистнула про себя. Сто пятьдесят было дорого для меня. Почти вся моя зарплата, или несколько удачных смен в казино. О деньгах, найденных в бумажнике, я не думала, они были наши с МАриной, общие. В это время мастер перешёл ко второму.

— А вот этот, — он указал на телевизор поменьше, корпус которого был таким же полированным, но более тёмным, почти чёрным, — отдам за двадцатник.

— За двадцать? — переспросила я, не веря своим ушам, — почему так дешево?.

— За двадцать, — подтвердил мужчина. — Я его тоже весь отремонтировал, все до одной детали проверил. Но сразу предупреждаю: кинескоп садится.

— Что значит — садится? — спросила я.

— А то и значит, — отец Славика усмехнулся, достал новую сигарету, прикурил от старой. — Картинка не такая яркая, как у нового. Тускловатая, понимаешь? И может он проработать ещё несколько лет, а может и полгода. Как повезёт.

— Почему такая разница? — спросила я.

— Потому что кинескоп у него, вообще штука капризная. Он может и десять лет прослужить, а может и завтра умереть. Я своё дело сделал, телевизор починил, настроил. А за остальное не отвечаю.

Он выпустил дым в потолок и перешёл к третьему телевизору.

— Ну а этот страдалец, — он показал на совсем маленький, чёрный, — черно-белый. В отличие от других, он обшит не полированным деревом, а пластмассовым кожухом.

Я подошла ближе. Телевизор компактным, как будто игрушечным по сравнению со своими цветными собратьями. На верхней панели виднелись трещины, расходящиеся лучами от небольшого пролома.

— Почему страдалец? — спросила я.

— А потому, — отец Славика усмехнулся, — что у него была одна проблема. Изображение время от времени сворачивалось до тонкой линии в середине экрана.

— Как это? — не поняла я.

— А вот так. Смотришь, смотришь — и вдруг картинка сжимается, как гармошка, и всё, что было вверху и внизу, превращается в чёрные полосы. А по центру — узкая полоска, на которой ещё что-то можно разобрать.

— И что с ним делали?

— Хозяин носил его в другую мастерскую. Там, видно было, что-то делали, паяли, но через пару месяцев всё возвращалось. И так несколько раз.

— А потом?

— А потом он опять выкинул все ту же поломку, — мужчина затянулся, —А хозяин в сердцах долбанул ему по верхней поверхности.

— Прямо рукой? — спросила я.

— Не знаю. Может, рукой, может, чем потяжелее. Вот, видишь, пролом. — Он показал на углубление размером с трёхкопеечную монету, от которого во все стороны расходились трещины, похожие на паутину. — И трещины.

Я посмотрела. Корпус был цел, но вмятина и трещины портили его.

— Но я перепаял микросхему на свой лад, — продолжал отец Славика с гордостью. — Я уже знаю особенность этих агрегатов. И теперь, смею надеяться, он будет работать ещё кучу лет.

Он потушил сигарету и повернулся ко мне.

— Что ж, давай смотреть, что показывают.

***

Он воткнул вилку первого телевизора в розетку, щёлкнул тумблером. Экран засветился, зашипел, и через несколько секунд на нём появилось изображение. Шла какая-то передача. Женщина в строгом костюме читала про урожай зерновых. Звук был тихим, как и обещал мастер, но это недостаток с лихвой компенсировался яркой и насыщенной картинкой. Цвета казались живыми, почти настоящими.

— Хороший, — сказала я.

— Хороший, — согласился отец Славика. — Бери, если со слухом проблем нет.

Он выключил первый, переставил антенну и включил второй. Экран засветился тусклее, изображение было бледным, будто выцветшим на солнце. Женщина в костюме казалась призраком.

— Видишь? — сказал он. — Кинескоп садится. Года через два картинка станет ещё тусклее.

— А можно заменить кинескоп? — спросила я.

— Можно, — кивнул он. — Но это будет стоить дороже, чем сам телевизор.

Я вздохнула.

Он выключил второй и включил третий, чёрный, пластиковый. Экран засветился серым, а потом на нём появились чёрно-белое изображение женщины, все также перечисляющей данные по урожаю зерновых в Ставропольском крае.

Изображение было настолько чётким, что я невольно ахнула.Каждая деталь проступала ясно, от складок на костюме и тени на лице до цифры на плакатах. Не было ни ряби, ни помех, ни полос. Просто чистое, стойкое, контрастное изображение. Антенна, торчащая сзади, ловила так хорошо, и я невольно наклонилась поближе.

— Он черно-белый, — напомнил отец Славика.

— Я вижу, — сказала я.

— Но качество отличное.

— Да, — согласилась я.

Я смотрела на экран и не могла отвести глаз. Черно-белое изображение, казалось, было даже уютнее, чем цветное. Как старые фотографии, как воспоминания, как то время, в которое я попала.

— Беру, — сказала я.

Я расплатилась с отцом Славика, отсчитав тридцать рублей по три десятки, которые достала из внутреннего кармана куртки. Мужчина кивнул, сунул деньги в карман, даже не пересчитав, и снова уселся за свой заваленный деталями стол.

Я попыталась снять телевизор с полки. Он весил не очень много, наверное, чуть больше десяти килограммов, но был неудобным: гладкий пластиковый корпус скользил в руках, а выступающая сзади ручки настройки норовили уткнуться в бок. Я перехватила его поудобнее, прижала к себе. Меня смущало, что мне придётся нести его сначала до метро, потом в метро, потом от метро до общежития. Но у меня уже был опыт ношения тяжёлых чемоданов и из Саратова, и с вокзала, и по лестницам общежития. Я справлюсь. И потом, я всегда могла поймать попутку.

— Давай помогу, — сказал Славик, протягивая руки.

— Спасибо, не надо, — ответила я. — Я могу и на такси доехать.

— Зачем деньги тратить? — возразил он. — Я же с тобой. Помогу донести. А ты потом со мной расплатишься.

«Расплатишься» — это слово кольнуло меня, но я решила не придавать ему значения. Может, он имел в виду просто «отблагодаришь» или что деньги за такси я просто отдам ему. Может, у них в компании так принято.

— Ну, если не сложно... — начала я.

— Не сложно, — перебил он и, уже попрощавшись с отцом, двинулся к выходу.

Мне ничего не оставалось, кроме как тоже поблагодарить мастера и побежать следом.

*** Мы шли к метро. Славик нёс телевизор, я старалась поспевать за его быстрыми шагами. Сначала молчали. Потом он начал:

— Лидка, а ты замужем была?

— Нет, — ответила я.

— А парень есть?

— Нет.

— Красивая девушка, и без парня? — он усмехнулся. — Странно.

— Я занята, — сказала я. — Работа, учёба.

— Это дело хорошее, — сказал он. — Но и про себя забывать нельзя.

Я не ответила.

— А ты... — он запнулся, — с мужчинами дружить умеешь?

— Умею, — ответила я, не понимая, к чему он клонит.

— Я не про дружбу, — сказал он и замолчал лишь выразительно повел бровями.

Я решила, что у него просто плохо с чувством юмора.

***

В метро было людно. Мы ехали стоя — Славик с телевизором, я налегке. Он прислонил телевизор к двери и придерживал его ногой. Я стояла рядом, держась за поручень.

— Холодно у тебя в комнате? — спросил он.

— Нормально, — ответила я.

— Согревать некому?

Я промолчала.

— А ты, наверное, одна всё время? — продолжал он. — И вечерами скучаешь?

— У меня есть дела или я просто сплю, — сказала я.

— Дела делами, — усмехнулся он. — А согреться иногда хочется, ну и спать можно и не одной.

Я отвернулась к окну, уже поняв к чему он клонит. Я считала каждую остановку метро, желая скорее доехать до своей станции.

И вот, когда мы вышли из метро и до общежития оставалось минут десять. Он замедлил шаг, а потом и вообще остановился, я , пройдя вперед несколько шагов, остановилась тоже.

— Лидка, — сказал он, — ты вообще как? Ко мне как относишься?

— Нормально, — ответила я осторожно.

— А могла бы и лучше, — он усмехнулся.

Я промолчала.

— Ты, наверное, догадываешься, что я не просто так тебе помогаю?

— Ты предложил помочь, — сказала я.

— Предложил, — согласился он. — Но помощь она редко бесплатной бывает.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Ты девушка взрослая, должна понимать, — сказал он, глядя на меня в упор. — Я тебе помог, ты мне поможешь. Взаимовыручка.

— Конечно я тебе заплачу за труды, — сказала я, — попутка от Бабушкинской до общаги моей примерно трешку стоит или хочешь, я тебе из казино коньяка хорошего принесу, правда не сразу.

— Ну Лида, — он понизил голос. — Гусары с девушек денег не берут, гусарам нужна благосклонность дамы.

— Я не понимаю, о чём ты, — сказала я, хотя понимала прекрасно.

— Ну как же, — он понизил голос. — Я тебе, а ты мне. Мы же договорились.

— Ни о чём мы не договаривались, — сказала я.

— А что же ты тогда согласилась? — его голос стал резче и послушались нотки обиженного ребенка, которому не покупают очередную игрушку. — Думала, просто так? Я телевизор тащил, надрывался, а ты что?

— Я не просила тебя тащить! — сказала я, повышая голос. — Я хотела на такси доехать!

— Ага, — усмехнулся он. — А я тебе и телевизор нашел и тащил его? Я же пожалел тебя, девушку. А ты...

— Что я? — спросила я.

— А ты неблагодарная, — сказал он.

— За что я должна быть благодарна таким вот образом? — спросила я. — Я заплатила за телевизор сама. Ты здесь ни при чём. Ты сам вызвался помочь и теперь требуешь за это... вот это!! И я знаю тебя только один день, ты меня , наверное , с кем-то путаешь, раз напридумывал себе всякого.

— Да что ты там из себя строишь? — он тряхнул телевизором. —Подумаешь, принцесса тут выискалась. — Я тебя не звала! — повторила я.

— Бережешь честь с молоду, коли рожа крива? — он разозлился. — Ты что, думала, я с тобой в благотворительность играю?

— Я думала, ты просто понимающий человек, — сказала я. — А ты...

— Ну и дура, — сказал он.

— Сама знаю, — ответила я.

Славик двумя быстрыми шагами приблизился ко мне и буквально кинул мне в руки телевизор так, что я чудом его успела подхватить.

— Всё, — сказал он. — Тащи сама.

— Ладно, — сказала я.

— И не надейся больше на мою помощь, раз такая принципиальная, — добавил он.

— И не надеюсь, — ответила я.

Он круто развернулся и быстрым шагом пошёл обратно к метро.

Я осталась стоять одна, бережно прижимая к себе многострадальный телевизор. Осенний ветер дул в лицо, и первые редкие капли холодного дождя упали мне на нос и щеку. Фигура Славика уже скрылась за поворотом, и я смотрела ему вслед с чувством странного облегчения очень сильно надеюсь, что он не вернется и не продолжит настаивать на своем.

А потом из груди у меня вырвался смешок. Одиночный, нервный, похожий на всхлип. А через мгновение я уже громко и истерично хохотала , совершенно не контролируя себя. Смех вырывался из горла вместе с облегчением, с горечью,и с тем самым разочарованием в человеке, которое копилось во мне весь это обратный путь.

Телевизор в моих руках вдруг снова плавно поехал вниз. Пластиковый корпус скользил по пальцам, антенна вышла из своих пазов и тыкалась в бок, и я поняла, что удержать его сможет только чудо.

И вдруг процесс падения замедлился. Телевизор в моих руках стал почти невесомым. Я все еще чувствовала его тяжесть, но он не падал. Я подняла глаза и встретилась с серьезным взглядом голубых глаз.

Глава 11. Чип и Дейл

Передо мной стоял молодой человек. Он был на под головы выше меня, в тёмной куртке и с сумкой через плечо. Его сильные руки с длинными пальцами держали телевизор с двух сторон, не давая ему упасть. А его холодные, светлые, почти прозрачные глаза смотрели на меня с выражением спокойной серьёзности.

Голубые глаза. Такие, каких я не видела никогда. А волосы у него были пшеничного цвета, наверное раньше они были стрижены по машинку, но сейчас они торчали во все стороны ёжиком.

— Вы в порядке? — спросил он тихо.

Я не могла ответить.

— Девушка, — повторил он. — Вы в порядке?

— Да, — выдохнула я. — Спасибо Вам большое. Я только что купила его с рук и было бы обидно угробить его сразу, даже не посмотрев.

— Держите, — он кивнул на сумку на своем плече, предлагая мне ее снять и нести самой. — Я донесу телевизор. Он хоть и компактный, но тяжёлый для девушки.

Я с облегчением переложила телевизор в его руки. Он взял его без видимого усилия, прижал к себе.

— Идёмте, — сказал он.

— Спасибо, — повторила я.

Он кивнул и уверенно пошел в сторону общежития, которое уже виднелось вдали.

— Подождите!

Он обернулся.

— Вы же не знаете, куда его нести... — начала я и запнулась. Телевизор в его руках казался совсем лёгким, будто картонная коробка.

— Я знаю, — сказал он спокойно. — Я тоже живу в том же общежитии. Только я на дневном учусь. А ты на вечернем? И с этого года сидишь в приёмной нашего отделения?

— Ага, — согласилась я, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на лице.

Он помолчал, разглядывая меня. Не так, как Славик , нагло и с претензией, а внимательно, будто видел меня впервые и хотел запомнить каждую чёрточку.

— Курилин Олег, — назвал он своё имя.

— Буранова Лидия, — представилась я в ответ.

Мы пошли рядом. Телевизор покачивался в его руках, но он шёл уверенно, не сбавляя шага.

Олег рассказывал о себе неторопливо, без лишней гордости, но и без ложной скромности. Оказалось, он знает меня не только как помощницу Любови Александровны. Он несколько раз видел меня ночью, когда возвращался с подработки, а я из казино.

— Ты поздно приходишь, — заметил он. — Я иногда чуть позже тебя приходил, но видел в ночи, как ты идёшь. Тяжело так работать , наверное.

— По всякому бывает, — ответила я.

— А я сам ночью вагоны разгружаю на Рижском вокзале, — сказал он. — Тяжело, но жить надо.

— А откуда ты?

— Из Серпухова, — ответил он. — Город такой под Москвой.

— Знаю, — сказала я. — Слышала.

— Там у меня три сестры остались, — продолжил он. — Все младшие. Так что рассчитывать на родительскую помощь не приходится. Наоборот, я им стараюсь помогать, чем могу.

— А родители? — спросила я.

— Родители на заводе работают. Завод электрических мясорубок, — он усмехнулся. — Мама у меня в отделе кадров, папа мастер на производстве. Им зарплату теперь платят нерегулярно, а в последний раз и вовсе мясорубками выдали.

— Как так мясорубками? — не поняла я.

— А так, — засмеялся он. — Пришли на работу, а им говорят: денег нет, забирайте продукцией. Вот у нас теперь куча мясорубок. В коридоре стоят.

— И что вы с ними делаете?

— А ничего, — он вздохнул. — Стоят. Пылятся. Никому не нужны.

— А едите что?

— Что на огороде выросло, — ответил он. — Картошка, морковка, свёкла, купорки разные мама с бабушкой заготовили. Курей держим ,яйца свои. А мясо покупаем редко, дорого.

— Ты им помогаешь?

— Посылаю, что могу. Деньги иногда, сколько получится. Им же ещё надо хлеб, молоко покупать.

— А ты как живёшь?

— А я ничего так живу. Мне кажется, что даже лучше, чем они. Жильё есть, столовая у нас , высший класс, сама же знаешь. И не дорого. Знаешь, сколько я за обед плачу?

— Сколько?

— Рубль, — ответил он. — За рубль — первое, второе, компот. Иногда даже пирожное дают.

Я невольно улыбнулась. В его голосе не было жалобы, а только спокойная, деловая констатация фактов.

— А ты кем по ночам работаешь? — спросил он опять меня. — Дмитрич что-то говорил про посуду. Ты где-то посуду моешь?

Я чуть не рассмеялась.

— Вроде того, — ответила я. — В ресторане.

— Понятно, — кивнул он. — Ресторан, это дело хорошее. Там и сверх оплаты, наверное, набегает.

— Бывают, — сказала я.

Больше я ничего не стала уточнять Не очень мне хотелось откровенничать перед мало знакомым парнем. Мы прошли в общежитие, поднялись по лестнице. Олег нёс телевизор до самой двери.

— Спасибо, — сказала я, принимая его в руки.

— Не за что, — ответил он.

Он развернулся и пошёл к лестнице, ведущей на пятый этаж.

— Олег! — окликнула я.

Он обернулся.

— Ещё раз спасибо, — сказала я. — И за помощь, и за компанию.

— Обращайся, — кивнул он и ушел.

Я закрыла дверь, поставила телевизор на стол и опустилась на диван. В голове крутились мысли: «Зря я не пригласила его пройти. Ну хотя бы чаю попить. Он же помог, устал, наверное,».

Но тут же я одёрнула себя. После Славика и таких, как он, сто раз ещё подумаешь, прежде чем кого-то приглашать к себе.

Я встала, поставила телевизор поудобнее, включила в розетку. Экран засветился серым, потом на нём появилась рябь, где сквозь нее угадывались силуэты людей. Сначала я испугалась, что телевизор стал неисправным, но потом додумалась покрутить антенну и ручки настройки и изображение стало четким.

По одному из каналов шел какой- то фильм про шпионов. Я села на диван, поджала ноги и стала смотреть.

В понедельник я сходила только на первую половину первой лекции. Быстро отметила всех в журнале на весь день. На всякий случай поставила «н» тем, кого не было, и плюсики тем, кто пришёл, надеясь, что к самому концу студенты не разбегутся. Но потом махнула рукой: не моя забота. Староста Люды сегодня не будет, и я понадеялась, что этого достаточно.

Я выскочила из техникума, на ходу застёгивая куртку, и почти побежала к метро. Пара фотографий у меня ещё осталась с того времени, как меня фотографировал Филипп Абрамович. Я перебирала их вчера вечером: те, что у сеня остались до сих пор лежали в конверте на дне сумки. Сегодня они должны были пригодиться.

На улице моросил мелкий дождь, и фонари ещё не зажглись, хотя было уже темно. Я спустилась в метро, проехала две остановки и выбежала на поверхность. У выхода меня уже ждали.

Настя коротко и нетерпеливо посигналила с обочины . Её темно-зелёная восьмёрка стояла у края тротуара, и в свете ярких фар блестела одинокая мокрая лавочка. Марина уже сидела на переднем сиденье. — Поехали, девки, — сказала Настька, когда я захлопнула заднюю дверь. — Нам на Новокузнецкую.

— Зачем так далеко? — не поняла я.

— Ну сами они к нас точно не приедут, — усмехнулась Настька, переключая скорость. — Там обитают наши Чип и Дейл.

— Кто? — переспросила я.

— Чип и Дейл, — усмехнулась Марина с переднего сиденья. — Мультики не смотришь? Волшебный мир Диснея же! по первому в 18:10 по воскресеньям, даже мы с родителями смотрим.

Я пожала плечами. В моём времени я смотрела этот мультик в самом детстве, но сейчас было не до того.

— Это такие спасатели, — пояснила Настька, ловко перестраиваясь в левый ряд. — Которые из любой задницы вытащат. За определённую плату, конечно. — Понятно, — сказала я. — Серега и Женя, — добавила Марина. — Те самые. Настька про них рассказывала. — А-а-а, — протянула я. — Теперь поняла. — Они бабки делают на турах, — продолжала Настька. — И на всём, что с этим связано. Билеты, визы, приглашения. За границу, конечно. Многие из нашей торговой братии через них катается. Сами они тоже катаются время от времени, но сейчас в основном , как перекупы работают. ТО есть скупают, то, что люди от туда тянут за одну цену, а продают потом по своим точкам совсем за другую. Но никто еще не жаловался, у всех свой интерес. — А они не... — начала я. — Не бойся, — перебила Настька, угадав мой вопрос. — Я их давно знаю, и маму сереги знаю хорошо, так что вам сделают чётко, без обмана. Мы замолчали. Дождь барабанил по крыше, дворники скрипели по стеклу, и в салоне было тепло и уютно. — Документы взяли? — спросила Настька, взглянув в зеркало заднего вида. — Да, — ответила я. — Деньги? — Да, — повторила я. — Ну и ладушки, — сказала Настька.

Чипом и Дейлом оказались молодые парни, которым было чуть больше двадцати пяти. Они сидели в маленькой уютной конторе на Новокузнецкой . Старая московская улица, неприметная дверь между магазином и жилым подъездом, обшарпанный коридор, ведущий к двери без опознавательной таблички. Зато внутри было совсем другое дело.

Контора оказалась небольшой, но уютной. Стены , обитые деревом, массивные деревянные шкафы, на стенах были развешаны карты: дорожные, железнодорожные, какие-то схемы. На подоконнике притулился фикус в горшке, пыльный, но живой. В углу, на тумбочке стояла переносная электрическая плита, на которой стоял закипающий чайник. Столы завалены бумагами, папками, бланками. На одном из столов я увидела самый настоящий компьютер, с цветным монитором и клавиатурой, что было редкостью для 1991 года. Я надолго задержала на нём взгляд.

— Присаживайтесь чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что ва в гостях, — сказал тот, что постарше, с короткой стрижкой и внимательными, чуть прищуренными глазами. Он был в тёмном свитере и джинсах, без пиджака, но выглядел так, будто собирался на деловую встречу. — Сергей, — представился он.

Второй, Женя, сидел за соседним столом, положив ноги на стул. На вид он был младше, и мне показалось, что ему даже и нет еще двадцати пяти , с отросшей стрижкой на светлых волосах, которые он то и дело отбрасывал назад, и цепким, изучающим взглядом. Он молча кивнул, жестом указав на стулья.

— Проходите, не стесняйтесь, — сказал Сергей, убирая с одного из стульев стопку журналов.

Мы сели. Марина устроилась рядом со мной, а Настя села напротив. Сергей взял наши документы, пробежал глазами, что-то записал в блокнот. — Оформляемся, как в туристическую поездку? — уточнил он. — Да, — ответила Марина. — Польша? — Да. — С товаром туда и обратно поедите? — Конечно. — Всё сделаем, — кивнул он. — Письма-приглашения, билеты, страховки. И ночлег подберём, чтобы недорого, но чисто было. Адрес, куда вам нужно будет приехать потом скажем. — Это все хорошо, но что с ценой? — спросила Марина. — Сто двадцать с человека, — ответил Сергей, откладывая блокнот. —Мы берем сразу все. Не нравится, не платите, Но тогда мы позовем за такую цену других людей, которые только и ждут, что бы поехать. — А можно ли подешевле? — спросила я, просто чтобы спросить.

— Можем полтинник с каждой скинуть, — усмехнулся Сергей. — Но это не за просто так, вы когда поедите, то возьмите и нашу сумку с собой. Вам ее просто нужно перевезти через границу, а там уже вас встретят и все заберут. Ну как? возьмете?

— Вы там совсем что ли ополоумили, мальчики?, — вдруг грозно спросила Настя. —Вв подо что девочек подставляете? Серый, я вот сейчас домой приеду, да маме то твоей наберу! Расскажу ей, что ее Сереженька, солнышко ее творит.

— Девочки, не смейте ничего у них брать, — Настя повернулась к нам. — Я же вам говорила, что сто двадцать реблей, это хорошая цена. Не торгуйтесь.

Женя наконец подал голос . Он говорил тихо и каа будто с ленцой:

— Анастасия, как вы так низко могли о нас подумать? Мы не настолько связаны с криминалом. А мы своё дело знаем. Мы просто хотели попросить, чтобы девочки передали электробритвы. Их там хорошо берут.

Он перевёл взгляд на Марину. Задержался. Чуть дольше, чем на мне или на Настьке. Уголки его губ чуть приподнялись.

— А вы, девушки, что с собой на продаже повезете? — спросил он, обращаясь к Марине.

— Думаем еще, — ответила та.

— в Польше советские электроприборы ценятся, алюминиевая посуда, инструменты, детская посуда, игрушки, хорошо уходит также сигареты и алкоголь, но их еще нужно уметь провезти, — сказал он и снова уткнулся в бумаги. Но я заметила. И Настя заметила. Когда Евгений отошел снять с плиты уже долго кипевший чайник, Настя шепнула мне: — Кажется, этот Женечка запал на твою подругу. — Ты думаешь? — спросила я, и покосилась на Марину. — Я вижу, — ответила Настя. Марина нас не слышала, она рассматривала компьютер.

— Ого, — сказала она, кивая на монитор. — У вас и такое есть.

— Ага, — усмехнулся Сергей, возвращаясь. — Вот приобрели недавно. Машина зверь. Печатать может, если ошибешься, то не страшно, и игры тут есть очень интересные. — Здорово, — сказала Марина. Женя снова на неё посмотрел. Теперь дольше. — Нравится? — спросил он. — Очень, — ответила Марина. — Хотите, поиграть? — он улыбнулся. — Тут есть игра такая интересная, принц Персии называется, мы с Серегой все никак одно место не можем пройти. — А что, можно? — не поверила Марина. — Если будет время, — ответил он. — Вот и договорились, — сказал Сергей, пряча улыбку. Он был старше, спокойнее, и, кажется, привык к тому, что Женя отвлекается на красивых девушек. Мы уточнили детали по нашему туру. Отдали наши паспорта. Договорились, что через три дня Марина позвонит и уточнит степень готовности. Когда выходили, Женя подошёл к Марине:

— Вы не торопитесь? Я мог бы показать и другие игры, там есть даже интеллектуальная такая, где надо фигуры подгонять. Тетрис называется. Хотите поиграть прямо сейчас.

Марина вопросительно посмотрела на меня.

— Я подожду, — сказала я.

— Нет, — она покачала головой. — В другой раз.

Женя пожал плечами, но не настаивал.

— Буду ждать, — сказал он.

Мы вышли на улицу. Вечерело, фонари зажигались один за другим.

— Ну как тебе? — спросила Марина.

— Надеюсь, что это нормальные ребята, и мы им не зря доверились, — ответила я.

— А мне они понравились, и я прямо чувствую, что все они сделают нам хорошо и быстро, — сказала Марина, поправляя волосы. Я промолчала и просто пошла за Настей к машине. Улицы Москвы блестели после недавнего дождя. — Ну что, — спросила Настя, выруливая на набережную. — Теперь по домам? — Да, — ответила я. — Марина, ты как? Ответа не было. Я наклонилась вперёд. Марина спала, откинувшись на спинку кресла, приоткрыв рот и слегка повернув голову к окну. Она выглядела почти ребёнком: беззащитной, уставшей, но довольной. — Уснула, — сказала я. — Умаялась, — кивнула Настя, понижая голос. — у вас работа тяжёлая. Да и вы, девки, вообще себя не жалеете. — Есть такое, — согласилась я.

Настя включила поворотник, свернула в переулок. В машине стало тихо, только дворники поскрипывали да двигатель мерно урчал.

Я смотрела в окно и думала.

Мы собрались ехать в Польшу . Документы будут готовы через какое-то время. Осталось решить главное: что везти на продажу? Я плохо представляла себе польский рынок. Настька рассказывала, что поляки охотно покупают советские товары, особенно те, которых у них нет. Но что именно? некоторые наводки нам Женя только что дал. Я вздохнула.

— О чём задумалась? — спросила Настя, взглянув в зеркало заднего вида.

— О том, что везти в Польшу, — честно ответила я.

— Умная, — одобрила Настя. — Заранее думаешь.

— А что берут?

— По-разному, — Настя пожала плечами, не отрывая рук от руля. — Кто что. Но советую взять то, что легче и дороже.

— Например?

— Например, — Настя задумалась на секунду, — Канцелярские товары. Их там любят. У них и свое, конечно есть, но у нас дешевле.

— Канцелярка, — повторила я.

— Да. Не тяжело, компактно.

— А ещё?

— Ещё я видела, что платки везут и простые и пуховые, — сказала Настя. — Но они тяжёлые.

— Понятно.

— Не забивай голову сейчас, — посоветовала Настя. — Вы сначала с Мариной бюджет прикиньте. А потом уже решите, что везти.

— А если мы не купим ничего? — спросила я.

— Сначала бюджет — повторила Настя. — Это тоже дело. Может, что-то для себя и присмотрите.

— Финансы, это отдельный разговор, — сказала я.

— Вот именно, — усмехнулась Настя.

Машина остановилась у моего общежития.

— Приехали, — сказала Настя.

Я не стала будить Марину, а просто тихо вышла и помахала Настьке.

— ПЕредай Марине, что я ей завтра днем наберу, — сказала я.

— Передам, — ответила Настя.

Я поднялась к себе, разделась и легла на диван.

Польша. документы. Товар. Что-то ещё.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

Глава 12

На следующий день я набрала Марине с работы.

Телефон в приёмной был старым, с треснувшим корпусом, и голос в нём дребезжал, как консервная банка. Я набрала номер, подождала. Марина взяла трубку после третьего гудка.

— Ой, Лидка! — голос у неё срывался на писк, наверное от волнения. — Ты уже придумала, что ты будешь везти? А что мы оденем? А вдруг там холодно? А вдруг нас не пропустят и мы будем сидеть на границе?

— Марина, — перебила я. — Спокойно. Одеваться мы будем по погоде. Москва — Варшава, там климат одинаковый. Что везти, я пока не знаю, думаю. Честно говоря, я вообще, слабо надеялась на то, что у нас что- получится с туром.

— А я, кажется, придумала! — выпалила Марина. — У меня на антресолях лежат целые упаковки детского белья.

— Какого белья? — не поняла я.

— Маечки, трусики, футболочки. Всё новое, с этикетками. Помнится, мама моя откуда-то принесла целую сумку этого добра. Сказала: «Это моим будущим внукам». А я, Лидка, не собираюсь рожать целую группу для детского сада. У меня даже мужа нет.

— Так сколько их там? — спросила я.

— Упаковок? — уточнила Марина. — Не считала. Штук двадцать, наверное. Может, больше.

— А качество?

— Хорошее, — ответила Марина. — Трикотаж, хлопок. Наше, советское. Мне кажется, что размеры там все одинаковые. Вот зачем столько?

Я задумалась.

Детское бельё это не габаритно и не тяжело. И спрос на него, наверное, есть. Везде есть. В Польше, где по рассказам , цены выше, советский трикотаж могли брать. Из-за цены. Или из-за ностальгии.

— Ещё я открывашки хочу взять, — продолжала Марина. — Для консервов. С деревянной ручкой. У нас ими весь балкон завален, а в Польше, может, таких нет.

— Открывашки? — переспросила я.

— Ну да. У нас же ими все пользуются. А поляки? Может, у них консервы нечем открыть?

— Не знаю, — честно сказала я.

— Ну и я не знаю, — вздохнула Марина. — Но открывашка, вещь нужная в хозяйстве.

— Ладно, — сказала я. — Я подумаю. У меня тоже кое-какие задумки есть.

— Какие? — с надеждой спросила Марина.

— Потом расскажу, — ответила я. — Давай сначала документы получим.

— Давай, — согласилась Марина.

Мы договорились созвониться вечером.

Я положила трубку и задумалась.

В моей голове уже давно вертелась одна идея.

Не открывашки, не детское бельё.

Кое-что другое

Я подошла к столу, который стоял торцом к моему и использовался для того, чтобы обучающиеся садились и заполняли документы, писали заявления и ещё что-то. Стол был старым, с потёртой столешницей и выдвижными ящиками, которые скрипели при каждом прикосновении. Я присела на корточки и выдвинула нижний, самый объёмный ящик.

Внутри царил настоящий канцелярский склад. Я стала внимательно рассматривать содержимое. Весь ящик был забит простыми и цветными карандашами , ручками, и синими, зелеными , красными и чёрными стержнями для них, а также ластиками, которые уже начали твердеть, и деревянными линейками. Всё это лежало вперемешку, слоями, будто здесь годами складывали всё, что не пригодилось, но выбросить было жалко.

Я подозревала, что это копилось тут годами. Потому что буквально пару недель назад я спускалась на наш полуподвальный этаж, где мне выдали ещё одну стопку карандашей, стержней, ластиков и даже новенькую линейку. Спросила тогда у завхоза, зачем столько. Та только рукой махнула: «Лежало, ну и пусть пусть лежит. Есть не просит, и не портится».

Я закрыла нижний ящик. Потом открыла верхний. Он был поменьше, но тоже тяжёлый. Я потянула на себя и замерла. Верхний ящик был полностью, под завязку, забит блокнотами. Небольшими, буквально с мою ладонь. В твёрдой обложке, с тиснением под кожу и тёмно-бардового цвета, такого густого, что в утреннем полумраке приёмной они казались почти чёрными. На обложке золотыми буквами, с тиснением, было выведено: «Гостиница „Ярославская“». Буквы блестели даже при тусклом свете попадающем из окна. Я взяла один блокнот в руки и открыла. Страницы были из плотной, гладкой, приятной на ощупь мелованной бумаги. Такой бумаги в обычных тетрадях не встречалось. Она годилась для хороших книг, для альбомов, для чего-то важного. Может быть, для записок, которые хочется сохранить. Цены на блокноте не было. Зато стоял год выпуска: 1982. Получалось, что его выпустили девять лет назад. Я перебирала их один за другим. Все одинаковые: формат, обложка, тиснение. Только внутри чистые листы, ни строчки, ни пометки. Нетронутые. Мне стало интересно: сколько времени они уже тут лежат? И помнит ли о них хоть кто-то? Я пересчитала. Тридцать шесть штук.

Тридцать шесть блокнотов с золотым тиснением и мелованной бумагой. Ровесники перестройки. Свидетели того, как гостиница дарила их своим постояльцам, или, может быть, продавала в сувенирном киоске. А потом они осели здесь, в техникуме, в старом столе, в приёмной заведующей отделением. Я положила блокнот обратно и задвинула ящик. Но мысль уже засела. Такие вещи не должны пылиться в темноте. Что бы их, в конце-концов вынесли на помойку, или чтобы их присвоил себе кто-то еще.

Я вдруг поймала себя на мысли, что с некоторых пор я спокойно беру чужие вещи, которые никому не нужны.

Не краду в прямом смысле слова. Не отнимаю. А просто беру потому, что они лежат без дела, покрываются пылью, пропадают. Потому что если не я, то кто? Потому что кому-то они действительно нужны, а кому-то — нет. А все началось в документов умершей девушки, которые, по сути, спасли мне жизнь.

Украшения Лидии. Золото, янтарь, серебро. Они лежали в комоде, в узелке, никем не востребованные. Ни мужа, ни детей, ни внуков. Никого. Я взяла их не потому, что хотела украсть. Я взяла, потому что они были частью её жизни, а она стала мной. Или я уже давно стала ею.

Постельное бельё из её дома. Рюкзак, магнитофон, кассеты. Всё это должно было пропасть или сгнить в сыром саратовском доме, разворованное соседями, съеденное мышами. А теперь это служит мне. Греет, кормит, радует.

Блокноты. Тридцать семь блокнотов. Кому они нужны? Студентам, которые пишут в общих тетрадях? Преподавателям, у которых свои тетради? Любови Александровне, которая пользуется перекидным календарем на столе?

Может им и нужны, но они о них не знают, а я знаю, и мне они нужнее. Вот такой вот серой моралью я сейчас руководствовалась, но это уже стало частью моей жизни в этом времени.

Я выдвинула ящик снова, достала один блокнот, полистала. Чистые страницы. Ни пятнышка, ни залома. Идеальные. Они были сделаны для гостиницы «Ярославская», возможно, в подарок. Их бумага была дороже, а обложка красивее. В них приятно писать. Их приятно дарить. Возможно, что они понравятся полякам и поэтому я их возьму с собой в Польшу. Все утро, пока я перепечатывала документы с пометками от Любовь Александровны, мне не давало покоя содержимое нижнего ящика соседнего стола.

После того, как я положила отпечатанные листы на стол начальницы, и она, разговаривая по телефону, отпустила меня кивком головы, я подошла к заветному столу и снова выдвинула нижний ящик, и стала выкладывать содержимое на стол аккуратно, чтобы не смешивать цвета. Сначала ручки и стержни: синие, чёрные, красные, зелёные. Потом карандаши простые и цветные. Потом ластики, точилки, линейки. Видно было, что всё это лежало годами, перемешанное, забытое, никому не нужное.

Я села и начала все разбирать, приводя к определенному логическому принципу.

Сначала отделила карандаши от цветных. Дальше начала раскладывать простые карандаши по цветам на корпусе. Красные — врело. Зелёное — вправо, в общем для каждого цвета нашлась своя стопка. Некоторые карандаши с цветным грифелем даже удалось сложить по цветам радуги. Но их оказалось немного, всего лишь 5 стопок. Ластики , белые и серые, те, что помягче, и те, что уже задубели. Деревянные линейки рассортировала на стопки, по двадцать и тридцать сантиметров. Потом я стала складывать комплекты.

В каждый комплект входило: одна ручка и к ней синий стержень и еще один запасной и еще один цветной, один простой карандаш, один ластик и одна линейка. Я перебирала, подбирала, чтобы всё было одного качества, одного состояния.

В моем столе, где раньше сидела Вероника, я обнаружила коробочку с катушками разных цветов, и теперь я перевязывала каждый комплект нитками того же цвета, что и содержимое. Синие, синей ниткой. Чёрные — чёрной. Красные — красной. Туго, крест-накрест, чтобы не рассыпались.

Таких комплектов набралось пятьдесят штук.Канцелярия всегда нужна. Ручками пишут. Карандашами чертят. Ластики — стирают. Линейки нужны для измерения. Это не шубы, не джинсы, не косметика. Это то, что покупают не для удовольствия, а для дела. И везти их будет легко, они компактные, не очень тяжелые. Пятьдесят комплектов всего лишь займет четверть сумки. Я пересчитала ещё раз. Пятьдесят. Нитки держали крепко, комплекты не рассыпались. Я сложила их обратно в ящик — аккуратно, рядами. Пусть они пока полежат здесь, дожидаясь своего часа.

— Лида, вы чего там гремите? — спросила Любовь Александровна, приоткрыв дверь кабинета.

— Порядок навожу, — ответила я.

— Хорошее дело, — одобрила она и снова закрылась.

Я посмотрела на ровные стопки комплектов. Аккуратные, перевязанные, готовые к продаже.

— Поедут в Польшу, — сказала я тихо. ***

Ближе к часу, когда Любовь Александровна уже ушла на обед, а в приёмной стало тихо и пусто, я сидела за своим столом и переписывала в общую тетрадь лекцию по философии. Ручка скользила по бумаге, строчки ложились ровно, и я почти не отвлекалась , только иногда поднимала голову, чтобы взглянуть на дверь. За дверью было пусто.

Я уже дописывала третий абзац, когда в приёмную заглянул Олег. Он коротко и вежливо постучал и только потом уже вышел в дверь. — Можно? — спросил он у меня . — Заходи, — ответила я, откладывая ручку.

Он вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился у порога, не решаясь подойти ближе. На нём была тёмная джинсовая куртка и джинсы, на ногах тяжёлые ботинки, в которых он, наверное, разгружал вагоны. Лицо у него было уставшим, но светлые, почти прозрачные глаза смотрели внимательно оглядели меня. — Я и вчера приходил, — сказал он. — Но тебя не застал. — Наверное, я была на обеде, — ответила я. — Мы с Аллой из учебной части ходили в столовую. — А-а-а, — протянул он. — Ну да. Он еще немного помолчал. — А зачем ты заходил? — спросила я, чувствуя, как во мне нарастает любопытство и смущение . Олег смутился. и опустил глаза, а затем вообще потёр переносицу, будто собирался с мыслями. — Да просто так, — сказал он наконец. — Поздороваться хотел, и узнать , как там телевозор работает . Может помощь нужна с настройкой?

– Да вроде все впорялке, хорошо все ловит даже на маленькую антену,— ответила я, не скрывая улыбки

— Ну да, — он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни вызова, ни заигрывания , ни той самой наглой уверенности, с которой обычно действовали парни вроде Славика. Только простая, почти детская неловкость.

— спасибо тебе большое еще раз, если бы не ты, то я бы совсем замучилась его нести, — сказала я.

— Может быть, — согласился он.

Мы помолчали.

— Ладно, — сказал он, поворачиваясь к двери. — Я пойду.

— Олег, — окликнула я. Он обернулся. — Спасибо, что зашёл, — сказала я. Он кивнул, вышел и прикрыл за собой дверь.

Я осталась одна. Посмотрела на тетрадь, на недописанную лекцию, на дверь, за которой только что стоял этот странный парень. «Просто так», — повторила я про себя и улыбнулась. Я взяла ручку и снова склонилась над тетрадью.

Уже вечером, когда мы с Мариной ехали на попутке в казино, она повернулась ко мне и спросила в упор: — Лидка, что там у вас со Славиком стряслось? Он теперь по всей компании рассказывает, что ты чекнутая, и советует с тобой не водиться. — Серьёзно? — удивилась я. — Серьёзней некуда, — усмехнулась Марина. — Светка передала.

Я вздохнула и начала рассказывать. Про телевизор, про отца Славика, про то, как мы пошли в мастерскую. Марина слушала, не перебивая, только кивала. Потом про то, как Славик помогал нести телевизор до метро, а потом от метро до общежития. Тут Марина оживилась. — Ну а дальше? — спросила она, подавшись вперёд. — Что дальше было? — А дальше он начал намекать, что я должна с ним расплатиться, — сказала я. — Чем? — Марина прищурилась. — этим самым и расплатиться, — ответила я. — Ого, — протянула она. — Я сказала, что не просила его помогать. Что хотела на такси доехать. А он вызвался сам. И что расплачиваться таким образом это не в моих принципах. — А он? — А он разозлился. Сказал: «Тащи сама». И бросил телевизор мне в руки, и еще бы совсем ничего, и он упал бы на землю . — Бросил? — не поверила Марина. — Бросил, — подтвердила я. — Я еле успела подхватить. — А ты? — А я осталась стоять с телевизором и смеялась, как ненормальная.

Марина откинулась на спинку сиденья и заливисто расхохоталась. Так, что водитель покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Ну ты даёшь! — повторяла она, вытирая выступившие слёзы. — Ну ты даёшь, Лидка! Так Славочку ещё никто не прокатывал. Он привык, что девки сами на него вешаются. А тут такое разочарование! — Чекнутая, да? — спросила я, вспомнив слова Славика. — нормальная, — подтвердила Марина, всё ещё смеясь. — Но с характером. Она немного успокоилась, вытерла глаза. — А как ты донесла телевизор? Не надорвалась? — Мне помог один парень из общежития, — ответила я. — Тоже из техникума, с дневного отделения. — И что за парень? — Олег его зовут. Курилин. Из Серпухова. — Ну-ка, ну-ка, — Марина повернулась ко мне всем телом. — Рассказывай.

Я рассказала. Как он подхватил телевизор, когда он у меня чуть не упал. Как мы шли и разговаривали. Как он ночью вагоны разгружает, потому что родителям помогает. Как у него три сестры дома остались. Как отцу на заводе зарплату выдали мясорубками. — Мясорубками? — переспросила Марина. — Электрическими, — уточнила я. — Они на заводе по производству мясорубок работают. У них теперь вся прихожая ими заставлена. Марина замолчала. Задумалась. — Много их там? — спросила она. — Не знаю, — ответила я. — Он не говорил. Наверное, много, раз жалуется. — Лидка, — Марина вдруг подалася вперёд, понизив голос, — ты помнишь, что вчера нам говорили Чип и Дейл? — Помню, — сказала я. — И что они говорили? — Говорили, что в Польше сейчас хорошо идёт... — я запнулась. — нууу? — Марина смотрела на меня в упор. — Бытовая техника, — медленно сказала я. — Утюги, чайники... мясорубки. — Мясорубки! — воскликнула Марина. — вот! — А Польше их берут, — прошептала я. — И стоят они дороже, чем здесь. — Вот именно, — сказала Марина. — И судя по твоему рассказу, они не знают, что с ними делать. Я молчала. — Лидка, — Марина взяла меня за руку. —ты с можешь поговорить с этим парнем, что бы он эти мясорубки из дома привез? Мы бы их в Польшу отволокли, а там их и с руками бы оторвали. Я смотрела на неё и понимала, что она права. — Но я даже не знаю, — начала я. — Мы знакомы всего несколько дней. И он даже не знает, что я в казино работаю. — Так поговори с ним, — сказала Марина. — Пригласи его куда-нибудь. Он тебя не укусит. — А если он откажется? — Не откажется, его семье деньги нужны, — усмехнулась Марина. — И ты ему нравишься. Он же заходил к тебе сегодня просто так, поздороваться. — Откуда ты знаешь? — Ты сама сказала, — напомнила Марина. — Вспомни. Я вспомнила: светлые глаза, смущённый взгляд, «просто так, поздороваться». — Ладно, — сказала я. — Подумаю. — Не думай, — отрезала Марина. — Действуй. Время — деньги. Мы подъехали к казино. Голова шла кругом. Мясорубки. Польша. Олег. Как то все быстро завертелось. Я толкнула красную дверь и вошла.

Глава 13. Олег

На следующий день я посмотрела расписание первого курса. На нашей специальности было всего две группы , всего пятьдесят человек, разбитых на два потока. У первой группы сегодня были практические занятия по английскому и немецкому в разных аудиториях, с разными преподавателями. У второй по расписанию стояли занятия в фонетическом классе, где они учили правильное произношение и отработку звуков.

Я просмотрела список аудиторий. Оказалось, что до второй группы мне идти ближе . Это было этажом ниже и коридором левее. Я взяла папку с ведомостями, спустилась по лестнице и толкнула дверь.

В классе было шумно. Студенты рассаживались по местам, переговариваясь, смеясь, доставая тетради. Я пробежала глазами по лицам — знакомые девчонки которые приходили ко мне с документами, несколько парней с курса, которых я видела в коридоре, но никогда не разговаривала.

Олега не было.

Я переспросила у девушки, сидевшей на первой парте:

— А где Курилин?

— Курилин? — удивилась она. — Тут не таких, возможно, он в первой группе. А мы вторая.

— Понятно, — сказала я, развернулась и вышла.

Значит, Олег в первой группе.

Я поднялась к себе в приёмную, открыла ящик стола, достала папку со списками зачисления. Пролистала.

Вот первая группа. Иванов, Кашина , Краснянская... Куликов Олег. Середина списка, без отметок, без примечаний. Рядом с фамилией — адрес: Серпухов, улица Ворошилова, дом 45, квартира 6

Я закрыла папку и положила обратно.

На следующей перемене я поднялась на четвёртый этаж , туда, где у первой группы была лекция по экономике. Дверь в аудиторию была приоткрыта, и я заглянула внутрь.

В классе было людно. Студенты сидели по двое, по трое, кто-то делал вид, что слушает товарища, а сам пялился на девчонок, кто-то откровенно скучал, глядя в окно. В задних рядах сидела большая компания и от туда раздавались взрывы смеха.

Олег сидел в другой компании парней и девушек. Они что-то обсуждали и смеялись, все они, склонились над партой и что то рассматривали в учебнике . Олег сидел к двери спиной, но я узнала его по тёмной джинсовой куртке, висевшей на спинке стула.

— Олег! — окликнула я.

Он обернулся. На секунду его лицо стало растерянным, он явно не ожидал меня здесь увидеть. Но потом он узнал меня, вскочил и быстрым шагом подошёл к двери.

Я заметила, что пара девушек сзади провожали меня ревнивыми и оцениваюими взглядами. Одна из них, блондинка с длинными волосами, даже приподнялась на стуле, чтобы лучше рассмотреть.

— Лида? — спросил Олег, прикрывая за собой дверь. — Ты чего?

— Ты будешь сегодня вечером в общежитии? — спросила я вполголоса.

— Буду, — ответил он. — А что?

— Мне нужно с тобой поговорить. Дело есть.

— Какое дело? — он прищурился.

— Про мясорубки, — сказала я, — кажется я знаю, как их можно сбыть.

Он удивился, но интересоваться подробностями не стал.

— Во сколько? — спросил он.

— В девять примерно. После занятий моих.

— Хорошо, — кивнул он. — Приходи ко мне. Комната 512.

— Приду, — сказала я и, помахав рукой, пошла обратно.

Через вновь открывшуюся дверь, мне в спину смотрели девушки из первого ряда. Я чувствовала их недобрые и тяжелые взгляды.

Всё-таки парней было меньше, чем девчонок. А Олег был симпатичным. Это я прекрасно понимала.

Вечером, уже после своей учёбы, я поднялась на пятый этаж. Лестница здесь была такой же, как на четвёртом , узкая, с выщербленными ступенями, покрытая серой краской, которая местами облупилась. На лестнице пахло табаком и почему -то варёной картошкой. Я нашла комнату 512 почти в конце коридора. Дверь была обита чёрным дерматином, с номером, прибитым криво, почти у самого косяка. И это было хорошо, потому что на других дверях номеров не было.Я постучала.

Дверь открыл парень с пронырливыми, быстрыми глазами и стрижкой «ёжик» на тёмных волосах. На нём были тренировочные штаны и майка-алкоголичка. Он оглядел меня с ног до головы цепко, как таможенник. — Тебе чего? — спросил он. — Я к Олегу, — сказала я. — Мы договорились, что я за ним зайду. Парень присвистнул. — Олег! — крикнул он в глубину своего блока. — Тут к тебе нимфа пришла! Он отступил в сторону, пропуская меня в маленькую прихожую.

Блок общежития, где жили мальчики оказался устроен так же, как я уже видела у девочек на четвертом этаже. Из прихожей вели две двери. Налево располагалась комната на троих. Направо была комната на двоих. Рядом с собой я увидела узкую дверь и догадалась, что именно там был совмещённый санузел.

Я покосилась в комнату на двоих. Там стояли две железные кровати с панцирными сетками, заправленные покрывалами . Между ними стояла тумбочка. На стене висел плакат с зарубежной группой, названия которой я не знала. У окна виднелся край письменного стола, заваленного книгами и какими-то бумагами.

Комната на троих была больше. Три кровати, три тумбочки, один общий шкаф. На подоконнике валялись учебники и стояла одинокая тарелка. На стенах были размещены фотографии, вырезки из журналов и расписание занятий, приколотое кнопкой.

Олег вышел из комнаты на троих. На нём была серая футболка и старые, вытянутые на коленях синие трико . Волосы были влажными , видно парень был только что из душа. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответила я.

Парень с ёжиком скрылся в комнате на двоих, но дверь не закрыл. Я чувствовала его любопытный взгляд и взгляды тех, кто был в соседней комнате. — Пойдём, — сказал Олег, кивнув в сторону выхода. — Тут не поговорить. Мы вышли в коридор.

Мы вышли из комнаты, и не спеша направились к лестнице, но на первом же пролёте мы увидели компанию. Трое парней курили, опершись о перила, и громко смеялись. На следующем обнаружилась парочка, которая тесно прижавшись друг к другу, что-то шептала. На третьем снова кто-то был.

В коридораж было не лучше. Гул голосов, хлопанье дверей, кто то выходил к себе, кто то торопился ихткушни неся перед собой шипящую сковороду. Я остановилась. — Пошли ко мне, — сказала я. Олег удивлённо поднял брови. — К тебе? — переспросил он. — У меня комната отдельная, — пояснила я. — там можем нормально поговорить. – Да ты , оказывается кучеряво живешь, — удивленно протянул он. — Терпимо, — ответила я. — Идём или пойдем на первый этаж? Олег пожал плечами. — Идём. Мы опять поднялись на четвёртый этаж. Здесь стало уже тише ,девчонки уже разошлись по комнатам, и только из одной из дверей доносилась громкая музыка. — Ты здесь одна живёшь, то за что такие привилегии? — спросил Олег, пока я открывала дверь.

— Одна потому что я в первую очередь сотрудник техникума , — ответила я. Я вставила ключ в замок, повернула. Дверь открылась, и я пропустила Олега вперёд. Он остановился на пороге, оглядываясь. — Уютно, — сказал он. В комнате горел свет, и моё жилище выглядело почти прибранным. Заправленный диван, застеленный покрывалом из дома Лидии. Стол с книжной стопкой и магнитофоном. Шкаф с одеждой, дверца которого была приоткрыта. — Садись, — сказала я, указывая на стул перед письменным столом. Олег сел, положив руки на колени. Он выглядел большим, чужим в этом маленьком пространстве, и ему от этого было неловко. — Чай будешь? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Давай, — ответил он. Я поставила чайник, достала свои единственные две кружки. Пока вода грелась, мы молчали. Я чувствовала его взгляд , внимательный и изучающий, но без той наглости, с которой смотрел на меня недавно Славик. — Так что за дело? — спросил он наконец. Я села напротив, на на дивон . — Олег, — начала я. — У твоего отца ещё есть мясорубки? Те, электрические, про которые ты мне рассказывал, когда нес телевизор? Он удивился. — Есть, — ответил он. — А что? — Много? — Десять штук, — сказал он. — Или больше, если родителям опять ими выдали зарплату. — А если я скажу, что их все можно выгодно продать? — спросила я. — Как? — спросил он. — В Польше, — ответила я. — Мы с едем уже скоро. У нас есть знакомые, которые помогут с документами и билетами. Если ты достанешь мясорубки , то мы их там продадим, а деньги поделим. Тебе выплатим по стоимости товара, а себе возьмем разницу от наценки. По моему это справедливо! Олег молчал. — Ты серьёзно? — спросил он наконец. — Абсолютно, — ответила я. — А кто мы? — Я и моя подруга Марина, — сказала я. — Мы работаем вместе в ресторане. И хотим начать свой бизнес. Олег встал, прошёлся по комнате — три шага туда, три обратно. — как скоро я должен все это привезти?, — спросил он. — Время еще есть, — ответила я. — Но много. Обещали что через несколько дней документы будут готовы, но когда я не знаю. — А можно с Вами поехать? — спросил он с надеждой. — Наверное , но только если у тебя есть загранпаспорт, — сказала я. — у нас с Мариной он есть , поэтому мы и едем. Олег остановился, посмотрел на меня. В его глазах было не только сомнение, но и азарт ,тот самый, который я видела у игроков за рулеткой, когда они ставили на красное, рискуя последним. — Ладно, — сказал он. — Завтра я прямо с утра поеду домой вместо лекций, надеюсь, что к обеду вернусь , если электрички не отменят. — Спасибо, я отмечу тебя в ведомостях, чтобы не было прогулов у тебя, — сказала я.

Пока мы разговаривали закипел старый, видавший виды ,но все еще верный чайник. Я заварила чай в большом фарфоровом чайнике, который нашла в шкафу в приемной нашего отделения. Пока чай настаивался, я поставила на стол две белые, с синей каемкой кружки . — угощайся, — сказала я, кивнув на чашки. — Не стесняйся. Олег всё ещё выглядел неловко: плечи напряжены, руки лежат на коленях, глаза бегают по стенам, будто ищут, за что зацепиться. Я поставила кружки на стол и включила радио на магнитофоне. Из динамика зазвучала негромкая музыка, что-то инструментальное, без слов, похожее на джаз. Я не любила джаз, но в этот вечер он казался уместным. — Печенье будешь? — спросила я, доставая из ящика стола жестяную коробку. — Буду, — ответил он. Я насыпала печенье в тарелку. Оно было разное : квадратное, круглое, с сахарной посыпкой. То, что я приносила из приёмной и складывала в коробку и пряча в тумбочку на чёрный день. — Откуда у тебя столько всего разного? — спросил Олег, разглядывая печенье. — Из приемной, — честно ответила я. — Любовь Александровна пьет чай сама и с посетителями , и вот остаётся иногда. Я забираю. — Молодец, — сказал он. — Не пропадать же добру. — Вот именно, — согласилась я. Он взял печенье, откусил. Запил чаем. — Вкусно, — сказал он. — Рада, — ответила я.

Мы пили чай, и разговор как-то сам собой потек ни о чём, о пустяках, о преподавателях и о погоде, которая в этом году была дождливой и холодной. Об экзаменах, до которых ещё далеко, но готовиться уже надо. О том, что он работает грузчиком, а я официанткой. — Ты говорила, ресторан, — напомнил он. — Какой? — Обычный, — уклончиво ответила я. — Недалеко отсюда. — Дорогой? – Не очень, — сказала я. — Но чаевые бывают. Он кивнул, не стал допытываться. — А я на вокзале разгружаю, — сказал он. — Вагоны с овощами, фруктами, иногда бывают стройматериалы. Тяжело, но платят хорошо. Да и фруктов и овощей тоже часто разрешают немного себе забрать. Если не наглеть , конечно. — Не боишься, что спину сорвёшь? — спросила я. — Боюсь, — усмехнулся он. — Но что делать? Деньги нужны. Родителям помочь. Сёстрам на книжки, на одежду. — Понимаю, — сказала я. Он откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу. Плечи его расслабились, лицо стало спокойнее. — У тебя здесь хорошо, — сказал он, оглядывая комнату. — Уютно. — Спасибо, — ответила я. — Непривычно, — добавил он. — Я в общаге еще не видел отдельного жилья. — Ну вот и посмотрел, — усмехнулась я. — ага, посмотрел, — согласился он. Мы помолчали. Музыка на радио сменилась и заиграло что-то более ритмичное, с саксофоном. — Олег, — сказала я. — Что? — он поднял голову. — ты нас очень выручишь! — Почему, это же ты нам поможешь!— не понял он. — ну тут у нас у каждого свой интерес, — напомнила я. — Ах да, — он потёр лоб. — конечно. — Ты договоришься с отцом? — спросила я. — Договорюсь, — ответил он. — Скажу, что знакомые продать хотят. Он не против, ему лишь бы все это продать. Мы допили чай. Я собрала кружки, поставила их на поднос.

— Ладно, — сказал Олег, вставая. — Пойду я. Завтра рано вставать электрички с рижского вокзала не часто ходят до Серпухова . — Давай, — ответила я. Он подошёл к двери, задержался. — Спасибо, — сказал он. — За чай и печенье. — Приходи ещё, — ответила я.

— Приду, — пообещал он.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. Убрала кружки, выключила радио, и включила телевизор. Шел какой то нудный фильм, который не мешал мне мечтать. Я так и уснула с включенным телевизором на неразобранном диване.

На следующее утро я места себе не находила. Вертелась в приёмной, перекладывала бумаги с места на место, заваривала чай , а оказалось, что я насыпала в заварник две ложки кофе, пришлось все выливать. Любовь Александровна заметила моё состояние, но ничего не спросила, только хмыкнула и ушла в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

Я не знала, поехал Олег к себе домой или нет. Вдруг передумал? Вдруг не решился? Вдруг отец отказал?

Не утерпев, я дождалась перемены между первой и второй парой, где-то в районе десяти утра, и сбегала к аудитории, где занималась группа Олега. Заглянув в приоткрытую дверь, пробежавшись глазами по лицам, я поняла, что Олега не было.

Я спросила парня, сидевшего у окна. — Курилина нет, — сказал он. — просто через парней передать, что дела дома. — Спасибо, — ответила я. Я немного успокоилась. Значит, всё-таки поехал. Как обещал.

После часа, когда я уже собиралась на обед, в приёмную зашёл Олег. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, волосы были чуть влажными и прилипли ко лбу. — Я всё привёз, — сказал он, прикрывая за собой дверь. — Десять? — переспросила я. — Десять, — подтвердил он. — Отец отдал сразу, главное, что главное, чтобы выгорело. — Где они сейчас? — У меня в блоке, в коридоре стоят. Пацаны будут ругаются , что места мало. Он помолчал. — Ладно, — сказала я. — Давай все это ко мне перенесем, я только на обед схожу. А потом сходим до общаги. Олег кивнул. Но я заметила, как он сглотнул при слове «обед». Как напряглись его плечи, как он опустил глаза. — Ты голодный? — спросила я. — Нет, — быстро ответил он. — Я не голодный. Я не поверила. — Пошли, — сказала я решительно. — Со мной. — Лида, я правда не... — начал он. — Пошли, — повторила я и взяла его за рукав. Он не сопротивлялся.

Столовая была почти пуста. Студенты уже разошлись по парам, и только несколько преподавателей сидели за дальними столиками, негромко переговариваясь. За раздаточной никого не было, видимо, работницы тоже обедали в подсобке.

Я обогнула стойку и заглянула в дверь, ведущую в кухню.

— Маша! — позвала я, узнав знакомое лицо. Маша вышла, вытирая руки о передник. Увидев меня, улыбнулась. — Лида, ты чего? Обед уже кончился почти . Студентов нет. — Знаю, — сказала я. — Маша, можно вас попросить? — Валяй. — Вы не могли бы выделить, в качестве гуманитарной помощи, немного еды парню, который всё утро, на добровольных началах, таскал мне тяжёлые ящики и папки с документами в архиве? Маша выглянула из-за моей спины, критически оглядела Олега, стоявшего в дверях. — Это что, он? — спросила она, кивнув в его сторону.

— Он, — подтвердила я. — Ну ладно, — протянула Маша, и в её голосе зазвучали добрые, почти материнские нотки. — Как же не накормить такого хорошего мальчика? Она повернулась к плите, загремела кастрюлями. — Супчик есть, — сказала она. — И кашка гречневая, с котлетой. Будешь кашку? Она обернулась и игриво подмигнула Олегу. — Буду, — ответил он. — Спасибо. Маша налила полную тарелку супа, щедрую порцию каши с котлетой, положила ломоть хлеба, налила компот. Поставила поднос на стойку. — Держи, кормилец, — сказала она. — Спасибо, — повторил Олег громко, но без пафоса, просто и искренне. — Если вам нужно что-то подвинуть или перенести, обращайтесь. Я всё сделаю. — Ладно, ладно, я запомню,— усмехнулась Маша. Олег взял поднос и отошёл к столику у окна. Я хотела пойти за ним, но Маша удержала меня за рукав. — Твой? — подмигнув, спросила она, кивнув в сторону Олега. Олег, видимо, услышал вопрос. Он обернулся и с достоинством сказал: — Я сам по себе! Маша засмеялась. — Не упусти, — шепнула она мне. — А то быстро его к рукам приберут. Такие парни долго не задерживаются. Я покраснела и ничего не ответила, только взяла свой поднос и села рядом с Олегом .

Глава 14

Мы с Олегом перетащили все мясорубки ко мне в комнату. Он таскал по две сразу ,по одной в каждой руке, а я помогала, как могла, перенося по одной .

Они были тяжёлыми. Килограмм пять, наверное, каждая. Металлические насадки, мотор, пластмассовый корпус, все этотгремело в коробке при каждом моем шаге.

Я сильно удивилась, как Олег смог их один увезти все на себе.

— Да ладно, — сказал он, расставляя коробки вдоль стены. — Я привык уже тяжести таскать. То отцу по дому и огороду помогал. То здесь на вагонах привык. Три в одну руку, три в другую.

– А остальные куда делись? — спросила я.

— Остальные в рюкзак закинул, — ответил он. — У меня походный есть, крепкий. Тридцать килограмм выдерживает стабильно.

— И ты так с вокзала и нёс?

— Нёс, — усмехнулся он. — Хорошо, что в метро не нужно было спускаться. А то бы затолкали.

Он вытер пот со лба, оглядел комнату.

— Меня больше другое волнует, — сказал он, — как вы это будете тащить на себе?

— А что? — спросила я.

— Ну, я-то вам до поезда донесу, — сказал он. — А там как? Ну в вагоне их тоже помогу разместить, а потом , когда уже приедите, как вы будете ? Мясорубки тяжёлые, громоздкие. Вы справитесь?

Я пожала плечами. Если честно, то я так далеко вообще ничего не загадывала. Я запретила себе думать об этом до тех пор, пока документы не будут у нас на руках.

— Мы с Мариной об этом ещё не думали, — призналась я.

— Подумайте, — посоветовал он. — А то приедете в Варшаву, а руки отвалятся.

Я открыла одну из коробок. Внутри лежала белая мясорубка с красным дном. Пластмасса блестела, ,новые, ни разу не использованные, ножи сверкали .На красном дне, на узкой металлической табличке, помимо другой нужной информации об агрегате , была выбита цена: 42 рубля.

— Олег, — сказала я, показывая ему табличку. — Вот смотри. 42 рубля. Это твои.

— Мои? — переспросил он, не понимая.

— За каждую, — пояснила я. — сорок два рубля за штуку мы отдадим тебе. Как себестоимость. А остальное, сколько наторгуем сверху, мы с Мариной возьмём себе. По моему это будет справедливо.

Олег молчал. Смотрел на меня, потом на мясорубку, потом снова на меня.

— Точно столько? — переспросил он.

— Конечно , — подтвердила я.

— То есть... десять по 42 — это...

— 420 рублей, — подсказала я.

Он присвистнул.

— Это больше, чем я ожидал, — сказал он тихо.

— А чего ты ожидал?

— Не знаю, — он провёл рукой по волосам. — Рублей двести, может. За такую цену умудрилась сбыть свои мясорубки тетя Вера, мамина подруга по работе . Мама ей так завидовала. А тут в два раза больше , этого хватит и на лечение матери да на книжки сестрам.

— Мама твоя болеет? — спросила я.

— Давно, — сказал он. — Сердце. Лекарства дорогие стали теперь.

Я взяла его за руку.

— Олег, — сказала я. — Если мы продадим эти мясорубки, у тебя будут деньги на лечение.

— Если продадите, — поправил он.

— Продадим, — твёрдо сказала я.

***

Вместо трех дней ожидание растянулось на неделю. Каждый день я приходила в приемную техникума, садилась за свой стол и выполняла свою , уже ставшую рутинной, работу. Я перебирала бумаги, заваривала чай, раскладывала комплекты канцелярии, но мысли мои были далеко, в конторе на Новокузнецкой, где сидели Чип и Дейл с их компьютером и обещаниями.

Мы с Мариной за это время даже слегка поругались.

— Надо позвонить Насте, — сказала я в среду вечером по телефону, когда мы с Мариной обсуждали наши дела. — Попросить, чтобы она узнала, что там у парней.

— Лидка, ну сколько можно? — ответила Марина с той спокойной, почти резиновой уверенностью, которая начала меня раздражать. — Сказали «дня через три » , но это не значит, через три дня все точно будет готово. Это может случиться и дней через пять. Или через неделю. Ты в Советском Союзе живёшь или где?

— В Москве, — сказала я. — В 1991 году. Я помню.

— Тогда и не жди особого чуда , как купить конфеты без очереди, — усмехнулась Марина. — Подожди. Никуда не денутся.

— А если денутся? — спросила я.

— Не денутся, — отрезала Марина. — Настька за них ручалась и я ей верю.

Я согласилась подождать до понедельника.

Бывало, что возвращаясь из техникума домой, мне соседки по этажу докладывали что ко мне заходил Олег. Стучался , но видя, что дверь была закрыта, уходил. Вообще, мы за эту неделю почти не пересекались . Мы или учились, или работали, или спали по своим комнатам . Мы не виделись несколько дней , только мелькали в коридоре, здороваясь на ходу. Он знал, что я жду документы. Я знала, что он ждёт новостей.

— Не переживай, — сказал он, когда я встретила его у лестницы в субботу, направляясь в казино. — Всё будет.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Не знаю, — ответил он. — Но верю.

Чуть позже мы ехали с Мариной на попутке в казино. За окном моросил дождь, и дворники скрипели по стеклу, разгоняя капли. Марина сидела на переднем сиденье, я , как обычно, на заднем.

— Лидка, — сказала она, поворачиваясь ко мне. В голосе её было волнение, которого я не слышала всю неделю. — Настя звонила.

— И? — спросила я, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— И сказала, чтобы мы приезжали завтра на Новослободскую.

— Получилось?

— Да вроде бы, нужно приехать завтра, — повторила Марина. — Забирать документы. Всё готово.

— А когда выезд? — спросила я, боясь услышать ответ.

— Через неделю вроде , — выдохнула Марина.

Эта новость привела меня в неописуемое волнение. Я вдруг почувствовала, как внутри разгорается огонь , не тот, что сжигает, а тот, что согревает. Огонь надежды.

— Через неделю, — повторила я, вглядываясь в мутное стекло.

Дождь барабанил по крыше. Водитель молча курил.

— Значит, через неделю, — сказала я тихо.

В воскресенье мы с Мариной поехали на Новослободскую сами. Дождь кончился, и в лужах отражалось серое небо, похожее на натянутое полотно.

Накануне днём заходил Олег. Я как раз сидела за столом, переписывала лекцию по экономике, когда в дверь постучали коротко и осторожно, будто боялись, что я не открою. — Заходи, — крикнула я, не поднимая головы. Олег вошёл, прикрыл за собой дверь и остановился у порога, как всегда ,чуть ссутулившись, засунув руки в карманы джинсов.

— Пришёл узнать, как дела, — сказал он.

— Нормально, — ответила я, откладывая ручку и вставая из -за стола. — Ты садись. Он сел на мое место , легка откинулся и положил ногу на ногу. — Хорошо у тебя, — сказал он, оглядывая комнату. — Спокойно. — А у тебя? — спросила я.

— У меня всегда люди, — ответил он. — То пацаны, то их друзья. В коридоре шумно, в комнате тесно. Иногда так хочется просто побыть одному.

— ты мне не мешаешь, — улыбнулась я.

— И не гонишь, — согласился он. Мы помолчали. Я смотрела на него, на его светлые глаза, на лёгкую щетину, на руки, которые он положил на колени. Он не лез, не приставал, не пытался занять всё пространство собой, как делали другие. Он просто сидел. Я ему рассказала, что документы готовы, и мы сегодня за ними поедем. — На Новослободскую? — спросил он.

— Да, — ответила я. — туда же .

— Помощь нужна? — спросил он.

— В чём? — удивилась я. — Там просто дадут паспорта, визы, билеты. Ничего тяжёлого.

— Я не о том, — сказал он. — Может, вам двоим девчонкам не стоит ехать одним к этим мужикам?

Я рассмеялась.

— К Чипу и Дейлу?

— К кому? — не понял он.

— К Сереге и Жене, — пояснила я. — Мы их так прозвали.

— А-а-а, — протянул он. — Ну всё равно.

— Олег, — сказала я. — Они на несколько лет старше нас. Всего. И потом, я вообще-то в ресторане работаю. Мы с Мариной там первые оказываемся перед конфликтами. И иногда даже успешно их предотвращаем. — Правда? — он приподнял бровь. — Правда, — ответила я. Он помолчал. — Ну, смотри, — сказал он наконец. — Если все-таки передумаешь, то заходи за мней . — Хорошо, — пообещала я. Он встал, потянулся. — Ладно, пойду я. — Пока, — сказала я. Он вышел, прикрыв за собой дверь. Я осталась одна. ***

На Новослободской мы были ровно в шесть, как договаривались. Контора встретила нас запахом табака и горячего кофе. Сергей сидел за столом, перед компьютером, и что-то печатал одним пальцем. Женя, развалившись на стуле, листал какой-то журнал.

— А, отчаянные девушки, — сказал Сергей, поднимая голову. — Проходите, садитесь.

Мы сели на те же стулья, что и в прошлый раз. Я заметила, что компьютер теперь не показывал игру, а на столе лежали наши паспорта , а рядом конверты с билетами и какими-то бумагами. — Всё готово, — сказал Женя, откладывая журнал. — Смотрите, девочки. Он разложил документы на столе, как карты перед игрой. — Едете среди нашей группы, — начал он. — Двенадцать человек, четыре купе. Все свои, только вы едите впервые. Не теряйтесь.

— а кого там больше , мужчин или женщин будет? — переспросила Марина.

— женщин, они более мобильные, как оказалось, — усмехнулся Сергей. — а мужья их либо дома ждут, либо на подхвате. Короче, вот визы, с приглашением, билеты , всё оформлено. Никто не придерётся. Он подвинул к нам конверты. — Значит так, — продолжил Женя. — В пятницу днём выезд. В субботу утром приезд. В Варшаве вас встретит микроавтобус. — Кто встретит? — спросила я. — Наш человек, — ответил Сергей. — Не бойтесь, он свой. Отвезёт вас на рынок. — На какой рынок? — спросила Марина. — На обычный, — сказал Женя. — Там можно продать то, что привезли. Или поменять деньги. Если надо будет , он может вам и поменять на злотые. — Сам? — переспросила я. — Обменяет ваши рубли на злотые, — пояснил Сергей. — По нормальному курсу. Не обманет. — Потом, — продолжал Женя, — когда расторгуетесь, встречаетесь в том же автобусе, там, где вам покажут. И вас везут на другой рынок. — Какой? — спросила Марина. — На оптовый, — ответил Женя. — У Варшавского стадиона. Там всё, что душе угодно: одежда, обувь, косметика, техника. Закупаетесь, сколько хватит денег. — А ночлег? — спросила я. — Ночлег будет, — сказал Сергей. — Не люкс, конечно, но переночевать можно. Чисто, тепло, спокойно. — А утром? — спросила Марина. — Утром в воскресенье на том же автобусе обратно на презд, — ответил Женя. — В понедельник вы уже здесь. — Вот так, — подвёл итог Сергей, — эту схему мы с Женьком недавно разработали, еще не до конца обкатали, так что предупреждаем, что возможны и легкие сбои в работе. Мы с Мариной переглянулись, но ничего не сказали. — Можете, кстати, — добавил Женя, — продать всё, что привезли, оптом водителю. Тогда не надо будет сидеть на рынке, время сэкономите. — А он купит? — спросила я.

— Если цена устроит вас обоих, — усмехнулся Сергей. — Он мужик толковый, сам потом перепродаст.

— Тогда просто погуляете по городу, — добавил Женя. — Варшава красивая, есть на что посмотреть.

Мы ещё раз переглянулись.

— Всё поняли? — спросил Сергей.

— Поняли, — ответила я.

— Тогда подписывайте, — сказал он, подвинув нам какие-то бумаги.

Мы расписались, взяли свои паспорта и конверты.

На улице уже стемнело. Фонари горели тусклым жёлтым светом, и в лужах отражались дома.

— Ну как? — спросила Марина.

— Всё складывается как нельзя лучше, — ответила я.

— Осталось решить дело с казино, — напомнила она.

— Да, — кивнула я. — Нужно договориться, чтобы нас заменили. А мне как то отпросится ещё и на понедельник . Мы пошли к метро, обсуждая нашу предстоящую поездку.

Глава 15. Подготовка к отъезду

В последние несколько дней перед поездкой, время, которое до этого тянулось медленно, как патока, вдруг ускорилось и понеслось вскачь. Всё нужно было успеть, всё додумать, всё проверить.

У нас с Мариной пропадали две смены в казино, в пятницу и в понедельник. К нашему счастью, девочки согласились нас подменить. Правда, пришлось пойти на уступку: мы должны были выйти до поездки на одну лишнюю смену, а потом уже после возвращения, на ещё одну. Но мы все так делали, и считали, что это было честно.

— Спасибо, Марго, — сказала я, когда мы договорились.

— Да ладно, — ответила Марго. — Главное, привезите мне что-нибудь красивое.

— Привезём, — пообещала я.

Сложнее всего было с работой в техникуме.

Я не знала, как сказать Любови Александровне, что мне нужен выходной в понедельник. Врать не хотелось, но сказать правду, что я уезжаю в Польшу за товаром, было бы ещё хуже. Начальница могла не понять, и засчитать мне это день за прогул, или вообще поставить ультиматум, что нельзя и точка.

Но я вспомнила, как Алла рассказывала, что Вероника частенько отпрашивалась к врачу, особенно к женскому доктору. Очереди там были жуткие, иногда можно было в них пропасть на целый день. И их отпускали, потому что женское здоровье, это дело святое, а бюрократия во все времена считалась неизбежным злом.

И я решила, что сделаю так же.

В пятницу утром, перед началом рабочего дня, я зашла в кабинет Любови Александровны. Она сидела за столом, перебирала бумаги. Увидев меня, подняла голову.

— Лида? Что-то случилось?

— Любовь Александровна, — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается, — можно мне отпроситься на понедельник?

— Зачем? — спросила она.

— К врачу, — ответила я. — К женскому. Там очереди, говорят, на целый день.

Я старалась говорить спокойно, будто это обычное дело.

Любовь Александровна посмотрела на меня поверх очков.

— У тебя что- то болит? — спросила она.

— Да, — кивнула я. — Мне кажется, что я простудилась.

— Хорошо, — сказала она после недолгой паузы. — Когда вы понимаете, что сидеть на холодном, это себе же дороже, то, как правило становится уже поздно. Потом будешь на час задерживаться, и разберешь вот тот шкаф. Нужно отсортировать и вынести на макулатуру все документы с истекшим сроком давности.

— Обязательно, — ответила я.

— И не благодари заранее, а лучше лежи дома и одевайся теплее. Я не люблю, когда слишком часто берут больничные.

— Я поняла.

Я вышла из кабинета и с облегчением выдохнула.

— Всё, — сказала я самой себе. — Теперь только бы уйти пораньше удалось.

Двадцатые числа октября выдались на удивление сухими и тёплыми. Золотая осень догорала последними красками. Листья на деревьях ещё держались, но уже начали опадать, устилая тротуары рыжим ковром. Солнце же светило по-летнему ярко, но грело уже по-осеннему,мягко, без жара. В воздухе пахло прелой листвой, но ветер был необычно теплым, так редко бывает в октябре, когда лето уже окончательно ушло, а зима ещё не наступила. Все только и говорили о том, что нужно успеть насладиться такими подарками от природы.

Мы с Мариной решили не одеваться тепло. На мне были джинсы, свитер и джинсовка, та самая, которую я привезла из Саратова. Марина сказала, что наденет свои любимые вельветовые брюки и вязаный свитер с ветровкой. Мы решили, что в поезде и в Польше будет тепло, а лишние вещи только отяготят багаж.

Из еды мы решили взять с собой только самое необходимое: батон, банку тушёнки, варёные яйца. Я ещё собиралась отсыпать чаю с работы заначки и взять печенье, которое было в приемной. Марина хотела еще захватить сало в газете,но я ее отговорила.

Я еще раз проверила все документы, и начала тщательно паковать в сумку комплекты с канцелярией и блокноты.

Поезд отходил в 14:20 от Белорусского вокзала. Значит, примерно в час я должна буду выйти с работы, чтобы успеть доехать до вокзала, встретиться с Мариной и загрузиться в вагон.

Я сидела в приёмной, перебирала бумаги, и чувствовала, как внутри нарастает волнение. Я уже в который раз посмотрела на часы. 10:30, то есть чуть раньше я также смотрела на часы четырнадцать минут назад. Ещё два с половиной часа ожидания.

Как я и ожидала, по пятницам моя начальница не задерживалась на рабочем месте. Уже в начале двенадцатого она, попрощавшись со мной до вторника, выпорхнула из приёмной с папкой документов. Её шаги стихли на лестнице, и в коридоре воцарилась тишина. — Всё, путь свободен, — сказала я себе. Я подошла к телефону, набрала номер Марины. — Марин, я свободна, — сказала я. — Отлично, — ответила она. — Я уже готова. Встречаемся в час тридцать у головного вагона. — Договорились. Я положила трубку и оглядела комнату. Стол был чистым, бумаги разложены по папкам, чашки вымыты и стояли на сушилке. Всё было готово к моему отсутствию.

Накануне мы с Олегом заново переупаковали коробки с мясорубками у меня в комнате. Чать по прежнему отправилась в рюкзак, остальные мы перевязали бечевкой по три штуки. Я попробовала поднять одну из таких связок. Тяжело, а тут надо будет насти все сразу. В первый раз за все это время во мне шевельнулся вопрос: как же мы это все дотащим хотя бы до автобуса, который за нами должен приехать.

Но, справедливо рассудив, что не мы первые, и не мы последние, и поэтому нужно делать все так, как будут делать другие.

Я отхлебнула холодный чай из своей кружки и на минуту замерла, глядя в окно. За стеклом светило солнце, и жёлтые листья медленно кружились в воздухе, падая на сухой , уже неделю не знавший дождя, асфальт.

Я решила, что неплохо бы зайти в столовую и хорошо поесть перед дальней дорогой. Я уже собралась выходить, но вдруг меня осенило. Я открыла ящик стола, порылась и вытащила три отбракованных комплекта с канцелярскими принадлежностями. Там Все было хорошо, но мой критический взгляд выхватил легкие царапинки на деревянном баку карандашей. Возможно, что это было заметно только мне, но я их отвергла для продажи. Они лежали в коробке в ящике, но были аккуратно перевязаны и очень даже неплохо.

Я взяла их и направилась в столовую.

В столовой было немного народу, лишь несколько преподавателей за столиком в углу и одна уборщица, которая пила чай у окна. Я смело зашла в помещение за раздаточным столом, где работницы столовой сидели на низких табуретках и пили компот. Маша подняла голову и улыбнулась.

— Лида? Ты чего?

— Маша, — сказала я, — можно у вас попросить еды с собой? Я чувствую, что заболела и собираюсь отлежаться на выходных. Вот подумала, может у вас осталось что- то такое, чтобы мне не готовить, а то чувствую, что могу совсем расклеиться.

Маша хотела что-то сказать и даже наморщила нос, но я уже положила на стол три канцелярских комплекта.

— Это вам, — сказала я. — Взамен.

Работницы столовой переглянулись. Надежда Петровна, которая сидела рядом с Машей, взяла один комплект в руки, повертела.

— Ух ты, — сказала она. — Аккуратно как перевязано, даже на подарок сгодиться.

— Ручки, карандаши, стержни, — пояснила я. — Всё новое. И все сразу.

— Да мы и не против, — сказала Маша, пряча комплекты в ящик под столом. — Сейчас соберём тебе.

Я протянула свой талон на обед.

— Нет, — махнула рукой Маша. — Оставь себе, может и потом пригодиться мы тебя и так накормим.

Она вышла из-за стола и скрылась в подсобке. Через минуту вернулась с полторалитровой банкой, такой, в каких обычно хранили огурцы. Там лежали две котлеты, щедро присыпанные макаронами, сверху еще несколько колечек маринованного огурца. — Держи, — сказала она, протягивая банку. — Спасибо, — сказала я, принимая её. — Подожди, — Маша вышла снова и вернулась с длинной бутылью из темного стекла, напоминающую водочную. — Вот компот. Сегодня он почти как домашний, из сухофруктов,в журнале "Здоровье" писали , что в нем полно витаминов. — Спасибо, — повторила я, и обратила внимание, что пробка была из прозрачного пластика и плотно входила в горлышко бутылки. Видисо это было ценно для работников столовой. — Только бутылку, и тем более пробку, принеси обратно, — строго сказала Надежда Петровна. — Я ей дорожу, такого в магазине днем с огнем не сыщешь. — Обязательно, — пообещала я. Плотно пообедав, я вышла из столовой, держа в руках банку с макаронами и котлетами и бутыль компота. А еще через пятнадцать минут я вышла из техникума и направилась к метро. За спиной у меня висел рюкзак, в котором лежали документы, паспорта, немного денег и вещи на продажу. Оставалось только встретиться с Олегом и ехать на вокзал.

Олег уже ждал меня чуть сбоку от входа в метро.

Он стоял, прислонившись к стене, положив ногу на ногу, и курил. Рядом стояли две связки мясорубок и на них лежал его походный рюкзак.

— Привет, — сказала я, подходя.

— Привет, — ответил он, выбрасывая сигарету в урну. — Всё принёс.

— Я вижу, — сказала я, оглядывая его ношу.

Он ловко подхватил одну связку и закинул на плечи рюкзак, я взяла вторую, и мы пошли по направлению к входу.

— Тяжело тебе было? — спросила я, чувствуя, как руки начинают уставать.

— Нормально, — ответил он. — Ты главное не урони.

— Не уроню, — пообещала я.

Мы протиснулись через турникеты и спустились в метро. Метро встретило нас привычным гулом и специфическим резиновым запахом. Мы спустилась на платформу, загрузились в вагон и поехала на «На проспект Мира». Всю дорогу я смотрела на свое отражение в окне туннеля и пыталась успокоиться. Всё будет хорошо. Мы договорились. Мы всё сделали. Осталось только встретиться.В вагоне было пусто, и мы заняли места у дверей, поставив связки рядом.

На кольцевой народу было значительно больше, но у нас все равно получилось все поставить у дверей. Поезд тронулся, и я стояла у закрывшийся двери, глядя, как перрон медленно уплывает назад.

— Ты чего задумалась? — спросила Олег, поймав мой мой взгляд в отражении.

— Да так, — ответила я. — Вспомнила, как недели две назад мимо галантереи проходила. Очередь там стояла.

— Какая очередь? — не понял Олег.

— За бусами и клипсами, — ответила я. — По пятнадцать рублей. И женщины стояли. Терпеливо. Почти час, судя по их разговорам, наверное, ждали, когда подойдет их черед купить себе украшения.

Олег усмехнулся и повернулся ко мне.

— А ты удивлена? — спросил он. — У нас в стране очередь, это способ достать то, что нужно. Не будь очередей, мы бы вообще ничего не покупали. Пустые полки же.

— Я не удивлена, — сказала я. — Я просто думаю.

— О чём?

— О том, как мало у нас выбора, — ответила я, глядя в окно. — И одежда, и обувь, и украшения. Всё или дорогое, или плохое. Или жди в очереди, чтобы купить тоже самое, что и у твоей соседки.

Я помолчала, собираясь с мыслями. За окном проплыла станция Новослободская, и народ сквозь нас проталкивался к выходу.

— Знаешь, — продолжила я, когда дверь закрылась, — я же недавно проходила и мимо ювелирного. Там было несколько витрин с кольцами, серьгами, цепочками. Красивые, конечно. Но цена вообще космос. Серебряное кольцо стоило тридцать рублей. Золотое, так вообще под сто. Даже просто позолоченная бижутерия, почти как золото. А то, что продаётся на рынках в основном грубое, некрасивое, я сама летом это все видела. И вот смотришь на это, и понимаешь, что ничего нормального нет. Или почти нет. — А что ты хочешь? — спросила Олег, заинтересованно оглядывая меня. — У нас страна большая. Не до красоты нам сейчас. Людям бы выжить.

— Но женщина хотят быть красивыми всегда, — возразила я. — Я видела этих женщин в очереди. Они не богатые. У них уставшие лица. Но они стоят за бусами, за клипсами. Они хотят чувствовать себя красивыми, даже если жизнь тяжёлая.

— А ты бы хотела им помочь? — спросил Олег.

— Да, — ответила я, помедлив. — Хотела бы и им помочь и самой заработать. Это такой вот взаимовыгодный обмен.

— Думаешь у тебя получится?

— Не знаю, — призналась я. — Может, привозить что-то красивое, что они могли бы купить по нормальной цене. Или делать украшения сама. Может, даже открыть маленькую палатку.

— Ты серьёзно? — спросил Олег.

— Серьёзно, — ответила я.

Я вздохнула и прислонилась к поручню.

— В моей старой жизни, — начала я и запнулась.

— В какой старой? — перебил меня олег.

— Ну, до того как я в Москву приехала, из Самары, — поправилась я. — Я как-то зашла в магазин с подружкой, и там были такие красивые украшения! Разные, на любой вкус. И стоили они ну таких заоблачных денег. А здесь ничего подобного нет.

— Здесь другая жизнь, — сказал Олег.

— Знаю, — ответила я. — Но, может быть, её можно сделать чуть-чуть лучше.

— Ты как ребёнок, — усмехнулся Олег. — До сих пор веришь, что в 2000 году наступит коммунизм.

— В такие сказки не верю, — сказала я. — А вот в то, что можно изменить свою жизнь и жизнь других, — вот в такое я верю.

Олег промолчал. Потом отвернулся и посмотрел в темноту туннеля.

— Ну, мечтай, — сказал он. — Может быть, у тебя и получится.

Я не стала отвечать. Я снова повернулась к окну и задумалась о том, как бы я могла изменить эту ситуацию. О том, что в моём времени, в 2025 году, никто не стоял в очередях за бижутерией. Её было так много, что глаза разбегались. В любом торговом центре, в любом переходе, на любом маркетплейсе. А здесь одни постоянные очереди. Одинаковые бусы. Одинаковые клипсы.

Я вспомнила, как однажды, ещё когда я жила у Бабы Мани, Мы с Ирой зашла в галантерейный отдел в универмаге. Там было несколько витрин с украшениями. Но ассортимент был скудным, товар был невзрачным, а цены кусались. Продавщица равнодушно перебирала бижутерию, а я смотрела на эти бусы и думала: «Неужели всё, что можно купить женщине в этом времени, это вот это вот все?»

А потом мне попалась на глаза та очередь. Женщины стояли за клипсами и бусами. За такими же, как у всех. За теми, которые им не шли, но которые были «в тон». Они стояли, потому что другого выбора не было.

Я вспомнила свадьбу Майи. Как она по крупицам собирала свой образ, как из журнала, как искала туфли по знакомым, как радовалась, когда нашла хоть что-то. Как она стояла перед зеркалом, крутилась, улыбалась. Ей было всё равно, цто это не клатч, а косметичка. Главное, что она ей подошла в тон платью и туфлей. И она от этого чувствовала себя красивой.

Но почему она не могла просто зайти в магазин и купить то, что ей нравится? Почему она должна была тратить время на очереди, на поиски, на перешивание?

Я вздохнула и закрыла глаза. Поезд мерно покачивал, убаюкивая.

— Иногда мне кажется, — сказала я тихо, почти шёпотом, — что мы живём в мире, где люди забыли, что такое красота и индивидуальность.

Олег мне не ответил.

Я повернула голову и посмотрела на него. Он стоял и невидящим взглядом смотрел в окно, его лицо было таким сосредоточенным, как будто он решал сложную задачу по геометрии.Я отвернулась к окну и снова уставилась в темноту.

Найдя нужный выход из метро, мы вышли прямо на Белорусский вокзал. Найдя нужную платформу, мы сразу увидели Марину. Она стояла чуть впереди состава и и нервно потирала руки.

— Лида, — воскликнула она, едва увидев нас. — Ну слава Богу, я уже начала волноваться. — Это та самая твоя подружка с которой ты едешь? — удивленно спросил Олег. — Да, — ответила я. — А что такое?

— Да просто она выглядит как избалованная красивая цаца, — усмехнулся Олег. — Ты уверена, что она будет тебе помогать, ты ей доверяешь?

— Знаешь, иногда внешность бывает обманчива, — сказала я, заступаясь за свою подругу. — И Марина пока ни разу не дала даже повода, чтобы я в ней усомнилась. Олег только пожал плечами, мы поздоровались с Мариной и пошли вдоль поезда к нашему вагону. Всё только начиналось.

Глава 16. Попутчицы

Мы подошли к нашему вагону. Проводница, женщина лет сорока с усталым лицом и аккуратно уложенными волосами, проверила наши билеты и заграничные паспорта. Она внимательно посмотрела на фотографии, потом на нас, потом снова на фотографии, и, видимо, удовлетворившись, кивнула:

— Проходите. Ваше купе шестое, в середине вагона.

Олег зашёл следом, помогая нам с вещами, и мы двинулись по узкому коридору мимо закрытых дверей. Я сразу почувствовала этот дорожный запах, который теперь, наверное, надолго, будет ассоциироваться у меня с поездкой из Ленинграда в Москву и проводницей Катюхой.

Мы толкнули дверь купе.

Внутри уже сидели две девушки, про которых с первого взгляда можно было уверенно сказать, что это сестры. Я остановилась на пороге и на мгновение замерла.

Они были нереально красивыми на мой взгляд. Я бы сравнила их с черненькой Надей из «Золотого состава» группы «ВИА Гра», только в них не было ни грамма пластики, зато присутствовала природная сексуальности, а отсутствие выверенных поз компенсировалось природной грацией. Их красота была естественной, почти природной, как у тех людей, которым не нужно ничего добавлять, потому что они уже совершенны.

Первой, старшей девушке, судя по ее тяжелому и оценивающему взгляду, было, наверное, лет под тридцать, но выглядела она моложе. Стройная, с точеными чертами лица, тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, и большими карими глазами. Она была одета в простую, но очень аккуратную одежду — чёрные брюки и бежевую обтягивающую водолазку. На запястье болтался тонкий серебряный браслет, который считался жуткой роскошью у молодежи.

Вторая было лет двадцать, не больше. Такая же тёмноволосая, с такими же большими глазами, но выглядела более живой, более открытой. На ней были черные джинсы и такая же, как и у сестры, черная обтягивающая водолазка. Она приветливо улыбнулась нам.

Старшая сидела у окна, сложив руки на коленях, и смотрела в окно. Младшая же напротив, держала в руках журнал Работница, но не читала, а просто держала, как будто хотела, чтобы её считали занятой.

— Здравствуйте, — сказала я, переступая порог.

— Здравствуйте, — ответила старшая, повернув голову.

Голос у неё был низким, спокойным.

— Проходите, не стесняйтесь, — добавила младшая, откладывая журнал. — Мы вас не съедим.

Она улыбнулась, и улыбка у неё была тёплой, почти домашней.

— Что- то вас всех тут многовато, — сказала нам та, что постарше, и её взгляд скользнул по Олегу, который заносил в купе последнюю мясорубку. — А Серёга с Женьком нам обещали, что у нас будет чисто женская компания. Она произнесла это спокойно, даже с лёгкой усмешкой, но я почувствовала в её голосе лёгкое недоумение. Или настороженность. — Я сопровождающий, — ответил Олег, поправляя лямку рюкзака. — Просто донёс девчонкам тяжёлые вещи. И всё. — Понятно, — кивнула старшая, но взгляд её чуть потеплел. Мы запихали все мясорубки в нижнюю полку, задвинув их как можно глубже, чтобы они не мешали. Сверху прикрыли их моей курткой.

— Лида, можно тебя на минуточку? — сказал Олег, кивнув в сторону коридора.

Я вышла следом, и мы остановились у окна тамбура. Близилось время отправления поезда, и за стеклом пробегали груженные коробками и баулами пассажиры. — Ты там поосторожнее будь, — тихо сказал Олег, глядя не на меня, а куда-то в окно. — Если будет опасность, то бросай всё и беги. Ладно уж с этими мясорубками, здоровье дороже. Он говорил ровно, без пафоса, но я чувствовала, что он действительно волнуется. Что ему не всё равно. — Хорошо, — ответила я. — Так и сделаю. Я соврала. Про себя я решила, что не брошу ни мясорубки, ни товар, который собиралась купить. Мы слишком долго к этому шли, что бы бросить все просто так. Олег, кажется, понял, что я не собираюсь слушаться, но ничего не сказал. Только вздохнул и добавил: — За понедельник не беспокойся. Я вас встречу и помогу всё нести до дома. — Спасибо, — искренне сказала я. — И ещё, — он помедлил, — Будь осторожна. Я улыбнулась. — Постараюсь! — Твой ключ пусть пока побудет у меня, — сказал он. Мы постояли ещё немного, пока проводница зычным голосом не прокричала, чтобы провожающие покидали вагон. — Всё, — сказал Олег. — Мне пора. Он протянул руку, и я на мгновение коснулась его ладони. Она была тёплой и шершавой. — Удачи, — сказал он и вышел из вагона. Я смотрела на перрон, на его фигуру, которая почти сразу затерялась в толпе. Потом я отвернулась от окна и пошла обратно в купе. Девушки уже устроились по своим местам. Настя читала книгу, Таня смотрела в окно. Марина все еще пыталась пристроить все наши вещи на верхнее багажное отделение. — Твой? — спросила старшая, когда я села на нижнюю полку рядом с Мариной. Я поняла, что она имела в виду Олега. — Он сам по себе, — ответила я словами Олега. Младшая девушка улыбнулась и ничего не сказала.

— Девочки, давайте знакомится, — сказала младшая, глядя на нас с интересом. — Я Аня. А это моя сестра.

— Ольга, — добавила старшая, коротко кивнув.

— Я Лида, — сказала я. — Это Марина.

— Вы в Польшу за вещами на продажу? — спросила Аня.

— Да, — ответила Марина. — А вы?

— Мы тоже, — улыбнулась Аня.

— Вы в первый раз? — спросила я.

— Третий, — кивнула Ольга. — В первый раз мы ездили еще с Сережей и Женей, тогда они еще даже с автобусом не договорились. Представляете, все на себе, до самого рынка пёрли!

Я улыбнулась в ответ и подумала, что эта поездка обещает быть интересной.

— Ну давайте, девочки, за знакомство, — сказала Ольга, и голос её прозвучал легко и задорно.

Она полезла в свою сумку и вытащила бутыль, в которой плескалась ярко-красная жидкость. Она переливалась, как растопленный рубин.

— Это наливочка, — пояснила Ольга с гордостью. — Наша бабушка такое делает. Секретный рецепт, между прочим. Крепкая, но пьётся легко. Я невольно улыбнулась: выпивать и что- то праздновать в дороге я не ожидала. — Давайте, девочки, — продолжала она, — поправим свои нервы. Дорога долгая, а впереди наши и польская таможня и неизвестность.

Она порылась в своей большой сушке и вытащила свёрток, в котором оказалась картошка, сваренная в мундирах. Картофелины были крупными, ровными, с уже подсохшей кожицей. Рядом легли ломти круглого чёрного хлеба , и нарезанная толстыми кружочками сырокопчёная колбаса, с жирком и одуряющим ароматом. Мы тоже положили на общий стол свои припасы: варёные яйца, хлеб, банку тушёнки. Я поставила свою банку с макаронами и котлетами, а рядом бутыль с компотом, которую мне дали в столовой. — Ого, — воскликнула Аня, глядя на мою банку, — а ты предусмотрительная. Это ж целый обед и даже ужин! — Макароны с котлетами, — улыбнулась я. — Из столовой, но очень вкусные. Ольга оценила и мой компот: — Вот это хорошо, — сказала она, кивая на бутыль. — А вот продукты, которые долго хранятся, уберите пока. В Польше лучше все деньги в товар пустить, тратить злотые на еду я считаю верхом расточительства. Мы убрали тушёнку и яйца в сумку, оставив на столе только то, что планировали съесть в ближайшее время.

Аня с заговорческим видом полезла в одну из своих сумок и вытащила красненькие пластмассовые стаканчики. Они лежали стопкой, новенькие и блестящие.

— Вот, — сказала она, протягивая их нам. — Пейте из них аккуратно, нам их ещё продавать завтра.

Марина с удивлением взяла один в руки. Стаканчик был лёгким, гладким, ярко-красным. — И что, их покупают? — спросила она, вертя его перед глазами.

— Ага, — ответила Ольга, разливая наливочку. — Очень хорошо берут именно красные. Уже третий раз их везём. Цвет такой праздничный. И цена смешная. А поляки их хватают, как горячие пирожки. Ольга разлила всем наливочку: в четыре стаканчика, по чуть-чуть, не больше половины. Красная жидкость переливалась в пластиковых стаканчиках, пахла ягодами почти перебивая алкогольный аромат. — Ну, за знакомство! — сказала она, поднимая стаканчик. Мы чокнулись. Наши попутчицы выпили до дна, а мы с Мариной лишь пригубили и я почувствовала, как крепкий напиток лишь обжег мне кончик языка, а на губах остаётся сладкое послевкусие. — Плохо пьёте, девчонки, — сказала Аня с улыбкой. — А впрочем, дело ваше, нам больше достанется. — Да мы вообще это дело не любим, — сказала Марина, отставляя стакан. — Только по праздникам. — А ты думаешь, мы любим? — спросила Ольга, усмехаясь в ответ. — Просто так легче. И засыпается лучше. Дальше мы поели, и начался неспешный разговор. Поезд мерно покачивался, за окном проплывали огни. Девушки рассказали, как начинали свой бизнес. — В первый раз вообще повезли эмалированные детские горшки, — сказала Ольга, закусывая наливочку хлебом с колбасой. — Нам все говорили, ну, что за бред? Кто их купит? А они все ушли в первый же час. И детское белое постельное бельё взяли. И стаканчики эти, они у нас вообще в детском мире стоят. — А обратно уже везли юбки-резинки, косметику, ветровки, рубашки, — продолжила Аня. — Мы тогда всего понемногу взяли, решили посмотреть, что лучше будет продаваться. А оказалось, что все хорошо продается . даже если цену совсем космическую поставить. ВСе уходит, только чуть дольше. Зато выручили в два раза больше, чем ожидали. Все долги закрыли, маме газовую колонку новую купили, себе по стиральной машинке, ну и на жизнь осталось. Я слушала и удивлялась: как просто они говорили о сложном, как обыденно звучали слова о долгах, ремонте, продажах. Для них это была жизнь. — А сейчас машину хочу купить и палатку свою открыть, — сказала Ольга, откинувшись на спинку. — Надоело жить, как на пороховой бочке и копейки считать. Я смотрела на её руки , они были сильные, но ухоженные. На Анины весёлые глаза, полные азарта. На то, как они двигались, как делились едой, как смеялись ,и поняла: мы похожи. Мы все здесь, в этом купе, в этом поезде, ехали за одним: мы ехали за шансом изменить свою жизнь. Мы ещё только начали наше путешествие и сейчас обсуждали цены в Варшаве, но я чувствовала, что эта поездка будет особенной. Что эта встреча не случайна.

Мы сидели в купе, мы пили чай, а девушки выпили половину своей наливочки, и разговор сам собой перешёл на перекупщиков. Ольга отставила стакан, посмотрела на нас серьёзно и сказала: — Вы, девчонки, главное, с Эдиком не связывайтесь. Он вас обдурит, как нечего делать. Проныра, а не парень. — А кто такой Эдик? — спросила я, настораживаясь. — Местный перекуп, — ответила Ольга. — Живёт в Польше нелегально. Скупает оптом товар, а потом продаёт по своей цене. Деньги меняет намного ниже, чем у других, а ещё он попытается у вас ваш товар оптом скупить. — И что, часто он так ? — спросила Марина. — Почти везде, — усмехнулась Ольга. — Он как тень: появляется в самый неподходящий момент, когда ты уже вымотан , дезориентирован и готов продать всё за полцены. Так что будьте начеку. Некоторые попадаются на его удочку, а потом очень жалеют. Аня добавила, снова подливая себе наливочки: — Наш вам совет: вы послушайте, сколько он предложит вам, и для торговли можете называть цены, прибавив к его цене, как минимум, половину стоимости товара. А то и все сто процентов. Вы бы слышали, сколько он нам предлагал за горшки. И всю дорогу орал, что никто это «говно» у вас не купит и он делает нам одолжение. — А что, он правда так нагло себя ведёт? — спросила я. — Ещё как, — кивнула Ольга. — Но мы его раскусили. В прошлый раз, когда он к нам подсел в автобусе, мы даже немного поторговались с ним, но только для того, что бы понять порядок цен.Вот смотри, он например называет сто рублей, а это значит, что товар вполне может уйти за 150, и это будет наша нижняя цена. А так можно смело выставлять цену в 230, чтобы продать за 200. Я энергично кивала на каждую реплику Ольги, потому что работа на рынке меня уже успела кое-чему научить. — А с ним вообще нельзя иметь никаких дел? — спросила я осторожно. — Можно, — сказала Ольга. — Но только если знаешь, что продаёшь. И если готов торговаться. А если нет, то лучше обходить стороной. Он вас обведёт вокруг пальца, и вы даже не заметите. — Спасибо за предупреждение, — сказала я. — Не за что, — ответила Ольга. — Мы вас предупредили, а дальше сами решайте. Она помолчала, потом добавила, понизив голос: — Есть вещи, которые можно и ему сбагрить. Например, спирт или водку. В Польше торговля спиртным под запретом, а спрос на него всегда есть. Поэтому местные перекупщики, вроде Эдика, берут его охотно. Но это рискованно. — Почему? — спросила Марина. — Во-первых, потому что это запрещено, — сказала Ольга. — Если попадетесь, то проблемы будут серьёзные. Во-вторых, Эдик хитрый. Может предложить хорошую цену, чтобы вы согласились, а потом просто нагреть вас. Сказать, например, что отдаст в злотых и обсчитать по заниженной цене. — А вы возили спиртное? — спросила я. — Нет, — покачала головой Ольга. — Мы этим не занимаемся. Риск слишком большой. А вот некоторые возят. И, говорят, неплохо зарабатывают. Но мы вам не советуем. — А вы знаете, как соотносятся злотые у нашим рублям? — спросила я. — Могу сказать только как это было в прошлый наш приезд, — кивнула Ольга. — тогда 1 наш рубль равнялся 340 злотым. Сейчас цена может поменяться, и скорее всего это будет в большую сторону. — Понятно, — сказала я, лихорадочно пытаясь умножить в уме 42 на 340. — И ещё, — добавила Аня. — Если Эдик предложит вам отвести вас к лучшему оптовику рынке, где мы будем закупаться, то соглашайтесь за ту цену, которую он вам назовет. Он отвезёт вас, куда нужно. Но не верьте ему на слово. Платите только тогда, когда уже будете на месте. — Спасибо, — сказала я. — Не за что, — ответила Ольга. — Теперь вы предупреждены.

На часах было начало седьмого, а наши попутчицы уже начали готовиться ко сну. Ольга сняла с себя джинсы, и водолазку и переоделась в длинную футболку, аккуратно сложила одежду. Аня расстелила постель, поправила подушку. — Бельё не берите, — посоветовала Ольга, заметив, что мы с Мариной сомневаемся. — Здесь оно стоит дорого. Деньги нужно беречь. — А как же гигиена? — спросила Марина. — А никак, — усмехнулась Ольга. — Один раз потерпите. Не умрёте. Мы с Мариной переглянулись и решили не брать бельё. Я легла просто на матрас, накрывшись одеялом. На подушку накинула маленькое полотенце , которое взяла с собой из дома, чтобы избежать контакта лица с несвежей подушкой. — А почему мы так рано спать ложимся? — спросила я, когда уже устроилась на верхней полке. — Прибытие в Варшаву только в 8:25. Ольга посмотрела на меня с лёгкой усмешкой. — Ну ты и наивная, — сказала она, подтягивая одеяло к подбородку. — В три часа ночи будет таможня. Сначала наша, на выезд, потом польская, на въезд. Надо быть готовыми ко всему и быть бодрыми. — К чему нам надо быть готовыми? — спросила Марина. — Ко всему, — жёстко ответила Ольга, и в её голосе не было и тени шутки.

Я уснула быстро. В том темпе, в котором я жила последние месяцы, я привыкла засыпать везде и сразу . Тело само отключалось, стоило только закрыть глаза.

***

Я проснулась от стука в дверь. Стук был громким, настойчивым, повторяющимся через каждые несколько секунд, сопровождаемый женскими голосами:

— Таможня! Встаём, просыпаемся! Таможня через полчаса! Готовим документы! — вопили две проводницы, стучась в двери каждого купе.

Я села на верхней полке, потёрла глаза. В купе было темно, только тусклый свет из коридора пробивался сквозь щели в двери. Ольга уже сидела на своей полке, натягивая джинсы. Аня зажгла свет.

Я потянулась и спустилась на нижнюю полку. Напряжение в воздухе буквально можно было потрогать руками.

— Так, девочки, быстро всё своё убрали со стола, — командовала Ольга прерывистым, чуть дрожащим голосом, запихивая в сумку остатки еды и выставляя на уже чистый стол четыре новых красных стаканчика.

На наш недоуменный взгляд она прошипела:

— Подарки для таможенников. Лучше пусть вот это возьмут, чем всё перероют и заберут что-то другое. Мы с Мариной испуганно переглянулись. О таком нас никто не предупреждал. Я никогда не была в такой ситуации и не знала, как здесь принято, что можно, а что нельзя. После недолгих раздумий я вытащила комплект с канцелярией, аккуратно перевязанный, с ручками и карандашами. Марина достала маленькое полосатое ручное полотенце. Всё это мы тоже положили на стол, рядом со стаканчиками.

Поезд остановился. В окно было видно только кусок плохо освещённой платформы и больше ничего: ни фонарей, ни людей, ни зданий. Только бетон и тусклый свет. У меня возникло ощущение, что весь состав погрузился в тишину. Даже дыхание казалось громким. А потом раздались тяжёлые шаги по тамбуру. Громыхнула открываемая дверь начального купе. Мы сидели в тишине, прислушиваясь к тому, что происходит в соседних купе. Голоса, шаги, иногда мужской смех. Или короткие команды.

Наконец, дверь нашего купе рывком отворилась, и вошли двое таможенников. Обоим было лет за тридцать. Один был маленький, черненький, вертлявый, с быстрыми глазами и короткой стрижкой. Он держал в руках объёмную клетчатую сумку, уже наполовину заполненную. Второй ,рослый, широкоплечий, с обрюзгшим круглым лицом, красным носом и тяжёлым, оценивающим взглядом. — Здравствуйте, девушки, — сказал высокий нам, обводя нас взглядом, который чуть дольше задержался на Марине. — Документы предъявляем.

Мы протянули паспорта и остальные бумаги. Он взял их, пролистал, сравнил фотографии с лицами, положил на стол. Маленький тем временем уже сметал в свою клетчатую сумку всё, что лежало на столе. — Поднимите сидения, — сказал высокий.

Мы встали с мест и подняли наши сидения. Рослый таможенник осмотрел раскрытые сумки Ольги и Ани, заглянул в каждую, даже пощупал ткань. Потом слегка кивнул им. Они опустили сидения в нормальное положение, и он повернулся к нам. Взгляд его упал на коробки с мясорубками.

— Ого, — сказал он, разглядывая их. — Сколько тут? И он начал считать, постукивая пальцем по верхней коробке: — Раз, два, три... Так он досчитал до десяти. — Непорядок, — сказал он нам, и в голосе его появилась ленивая, почти издевательская нотка. — По закону то, что больше десяти штук, это уже крупный опт. А это нарушение. И его надо устранить. Он наклонился к коробкам, собираясь вытащить одну. — Нет, не надо! — вырвалось у Марины. Она сказала это слишком громко, слишком испуганно. Высокий выпрямился, усмехнулся. — Нууу, — протянул он, с громким стуком роняя сидение на место и многозначительно глядя на неё. — Есть и другой способ. Мы с Мариной сели на свои места. — Какой? — спросила я, хотя уже чувствовала, что сейчас я услышу то, что не хотела бы слышать. — Да сущие пустяки, — глумливо протянул таможенник, и его взгляд снова упал на Марину. — Пусть вот эта кошечка меня поцелует. Он сделал паузу, давая нам осознать сказанное. — По-взрослому, — добавил он. На мгновение мне показалось, что я нахожусь в вакууме, где нечем дышать. Где воздух стал густым и вязким, где каждое слово повисает в тишине, как тяжелый груз. А потом за спиной всхлипнула Марина.

*********** описанный случай с таможней я сама лично слышала в детстве от очевидцев.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге