Чекист. Венский вальс

Пролог

Предыдущая книга здесь: https://author.today/work/264995

Яшка Блюмкин целясь мне в лоб, продолжал вещать:

— Я говорил товарищам — мол, Вовка Аксенов парень хороший, зачем его убивать? Умный он очень, почти идише коп, а они заладили — приговорен, мол, к высшей мере социальной защиты, а вам, товарищ Блюмкин, поручено привести приговор в исполнение.

— Ты бы хоть сказал, кто решил меня без трибунала порешить? — попросил я, делая вид, что мне совсем не страшно.

— О! Это такие товарищи, о которых тебе лучше не знать, — протянул Блюмкин, опуская пистолет и почесав стволом мокрый лоб. Я, чуть не рванул вперед, но Яков опять выставил оружие мне в лицо:

— Не прыгай, Аксенов, — виноват, товарищ Кустов, я твои прыжки и ужимки знаю, не проведешь... Покоцать меня хочешь, да? Не выйдет.

— Так неужели не скажешь, кто тебе приказал меня замочить? Троцкий или Зиновьев?

— Э, да какая теперь разница? — усмехнулся Яков. — У тебя, Кустов, нынче столько врагов, сколько у меня в восемнадцатом не было. Хочешь порадую напоследок? Товарищ Тухачевский, которого ты едва под стенку не подвел, а академии нынче преподает.

— Что?!

— Что, проняло? — с сочувствием спросил Яков.

Еще бы... Я от такой новости дара речи лишился. Даже о пистолете Блюмкина позабыл. Нет, я предполагал, что Тухачевского никто не расстреляет, отмажут его, отправят куда-нибудь, но, чтобы вернули в Москву, да еще и поручили преподавать в академии? Впрочем, хрен-то с ним, с будущим маршалом.

— Яков, а ты хорошо подумал? Во Франции за убийство тебе брит-милу сотворят на всю голову.

— А ты не пугай, — прохрипел Яшка, улыбаясь новенькими зубами, опуская ствол ниже, куда-то в область груди. Моей, между прочем. — Брит-милу мне после рождения сотворили на то место, на которое надо.

— Дурак ты, Яков. Нашел место, где стрельбу устраивать. Ты же теперь далеко не уйдешь. И браунинг у тебя сто лет не чищенный. Тебе надо было бомбу брать, так надежнее. Стрелять, небось, тоже не научился?

— А сейчас и проверим, — злобно вытаращился Блюмкин, нажимая на спусковой крючок.

Я невольно зажмурился, ожидая выстрела и боли, но вместо этого на конце ствола загорелся огонек, а Блюмкин расхохотался мелким противным смешком.

— Испугался? Это ж простая зажигалка, а ты сразу с лица спал! Эх, видел бы ты свою рожу! Э, да я ж пошутил... Ты чё?

М-да, не сдержался я... Но надеюсь, меня поймут.

— Дурак ты Яшка, и шуточки у тебя дурацкие.

— Акшеноф, шволошь, шего шразу дратьшя-то? Ты фто, футок не понимаеф?

Пока Блюмкин поднимался с земли, зажимая разбитый рот грязным носовым платком, я успел осмотреть «браунинг». Один в один с боевым оружием. Мастер делал.

— Я же говорила, что этого жиденка надо было сразу кончать, — услышал я голос невесты — Светланы Николаевны. Из-за ее плеча блеснули очки Александра Петровича. — Олег Васильевич, ты к супруге беги, а то Наталья Андреевна уже волноваться начала, а мы с Сашей с этим товарищем побеседуем.

— Так вы же у нас молодожены, не забыли?

Исаков только махнул рукой.

— Гости уже еле теплые, сейчас за ними автобус придет. Мы со Светланой такси взяли, заодно и этого архаровца заберем.

— А куда вы его? — поинтересовался я, разрываясь между желанием самому вдумчиво побеседовать с Яшкой и необходимостью вернуться к гостям. Конечно, формально сегодня свадьба Исаковых, но реально, начальнику торгпредства, то есть, мне нужно присмотреть, чтобы не оставить в кафе кого-нибудь из гостей.

— Не волнуйтесь, товарищ начальник, есть надежное местечко, — хмыкнула Светлана Николаевна. — Мы, правда, его для других целей сняли, но что поделать.

Понятное дело, что молодожены хотели уединиться на пару дней, но отчего я не в курсе? Ишь, подпольщица... Ладно, усть поиграют в конспирацию.

Во двор, тем временем, вышел хозяин и два официанта. Я сделал отмашку — мол, все в порядке, разберемся и они скрылись. Надо бы закругляться, а не то все гости вылезут, а там еще и Наталья выйдет, а ей волноваться вредно. И Яшку мне нынче девать некуда. Закрыть в миссии, так завтра полиция придет, с обыском.

— Забирайте, допрашивайте, — решил-таки я. — Только сразу не убивайте.

— Дадим помучиться, — кивнул Александр Петрович, наизусть знавший мои высказывания.

Блюмкин пытался что-то сказать — мол, у него поручение, важное, но я его уже не слушал, а с Петровичем, да с подпольщицей,не забалуешь. И не тот Яшка фрукт, чтобы передавать через него действительно важные поручения. А неважные, они и подождать могут.

Идише коп - умная (еврейская!) голова.

Пока пишется "Чекист", можно почитать мою новую книгу об аргонавтах. Думаю, не пожалеете. https://author.today/work/255123

Глава первая. Гостиница с женским именем

Суббота во Франции, как и в прочих странах, обычный рабочий день, только короткий. Мои подчиненные страдают после вчерашнего, мечтая либо о глотке кофе с коньяком, либо просто о коньяке, а нам еще и работать. Да еще и обыск пережить.

Но обыск, о котором мне так долго талдычили наши адвокаты, которым пугали доброхоты и осведомители из властных структур, проходил как-то вяло. Что за дела? Два полицейских в форме, один в штатском, просто ходили по нашему офису, заглядывали в кабинеты сотрудников, открывали двери в чуланы и кладовые. Вроде бы — все делали правильно, но как-то вяло и бездушно. Наши деловые бумаги — накладные, купчие, расписки, они полистали, но чисто для проформы. Да и какой смысл листать, если половина написана на русском языке? Им бы хотя бы переводчика взять.

В моей родной стране сейчас бы отовсюду летели пух и перья, бумаги, вытащенные из папок, устилали полы не хуже ковра, книги, стащенные с полок, летали бы по кабинетам, словно райские птицы. Еще для антуража, который так любят киношники, разлить чернила и рассыпать муку. Нет, скучно вы обыски проводите, господа! Без души. Спрашивается — чего я опасался и почему распорядился убрать все компрометирующие бумаги? Впрочем, по закону подлости, если бы я отнесся к данной процедуре спустя рукава, так точно бы вместо трех человек приехало два десятка и перевернули торгпредство с ног на уши.

— Месье Кусто, — позвал меня гражданин в штатском, отрекомендовавшийся инспектором Левином (очень французское имя!), положив на край стола типографский бланк, украшенный гербом республики. — Прошу вас — подпишите, что вы являлись свидетелем обыска, что претензий у вас нет. Или есть?

Какие могут возникнуть претензии? Я расписался в указанном месте, а потом с любопытством посмотрел на инспектора:

— Месье инспектор, а у вас есть какие-нибудь претензии к торгпредству? Или что-то еще?

— Что вы, месье! Я даже и не думал, что у вас имеется нечто противозаконное. Наслышан, что российское торгпредство является едва ли не образцом законопослушности.

Это он пошутил? Или в определенных кругах мы заполучили такую репутацию? Впрочем, на фоне общей коррумпированности французских чиновников, мы ангелы. Взятки даем только тем, кто их сам просит, а тем, кто не просит... Ну, тоже иной раз даем.

— А все-таки, почему Дворец правосудия выдал постановление на обыск?

— Увы, месье, я человек маленький. Но даже наш комиссар не мог убедить бюрократов, что обыск не нужен.

Инспектор Левин загадочно возвел глаза в небо и пожал плечами.

И что сей жест означает? То, что распоряжение пришло из какого-то министерства, или от президента? Но все равно, не очень понятно. Зачем проводить обыск, если его никто не проводит?

Хотелось съязвить — дескать, как мне жаль, что вы не нашли склад оружия и боеприпасов, а может листовки, призывающие установить в Тулузе народную республику? Но мой французский еще не настолько хорош, чтобы язвить на нем, да и полицейский инспектор просто выполняет свой долг.

— Не желает ли месье инспектор чашечку кофе? — поинтересовался я.

— Увы, я на службе, — развел руками инспектор.

— Тогда глоток коньяка? — вступил в разговор Сергей Сергеевич Барминов, уже поднаторевший в «неофициальных» переговорах с представителями власти.

А в кабинете моих финансовых зубров уже приоткрылась дверь, а там наша Зоечка, улыбаясь белоснежной улыбкой, показывает на стол, где стоит бутылка хорошего коньяка, желтеет лимон, нарезана ветчина и та самая булка, которая любит хрустеть. Ну какой же француз откажется от халявы? Немец еще мог бы... Нет, немцы тоже халяву любят.

Чему я всегда удивлялся, когда читал или смотрел иностранные фильмы — отчего-то кофе полицейскому, во время службы, с посторонними лицами пить нельзя, а глоточек виски или коньяка можно. И впрямь. Инспектор, вытащив из жилетного кармана часы, заметил:

— Я сегодня до трех, так что, рабочий день почти подошел к концу, вполне могу себе позволить...

Сергей Сергеевич кивнул мне — мол, дальше мы сами, а я вернулся к текущим делам, хотя сам бы с удовольствием посидел и послушал (если, разумеется, удалось бы разговорить инспектора — а с коньячком бы удалось!) кому и зачем понадобился обыск, но, увы. Начальнику торгпредства с инспекторами пить не положено. И дело-то не в моем чванстве, а в элементарной субординации, которую французы чтут. Не станет генерал (это я!), пить с майором (инспектором). Мне-то все равно, но месье Левин будет чувствовать себя неловко, а вот с Барминовым, числившимся полпредом, вполне-вполне. А полицейских угостят мои молодые помощники и тоже, что-нибудь да выяснят.

Я же отправился выяснять — вызнали ли что-то супруги Исаковы у арестованного Блюмкина? Не пешком, как в былые времена, а на машине, со своим водителем, да еще и с охранником. С некоторых пор у меня такой появился. А что делать?

Александр Петрович и Светлана Николаевна не говорили, где они сняли себе первое семейное гнездышко, но я и так знал. Гостиница «Виолетта», а где же еще?

Машину я оставил за углом, а сам неторопливо пошел к парадному входу. И, как в старые добрые времена, на крылечке стоял Дорофей Данилович и, опять потирал ушибленную руку.

— Кого это ты опять приголубил? — поинтересовался я вместо приветствия.

— А, это ты Севка, — кивнул мне швейцар, уходя от ответа на вопрос, а потом сразу же заявил. — Извини, земляк, но нынче у нас порядки другие. Ежели, ты опять хочешь по номерам пошнырить, забудь. Даже если большие деньги заплатишь, не соглашусь.

— А что такое? — слегка изумился я.

— Так понимаешь, перекупили нас, — вздохнул швейцар. — Хозяин у нас нынче какой-то русский, но его здесь никто в глаза не видел. Зато управляющий появился — тоже из наших, из русских, но сволочь еще та. Весь персонал рассчитал, даже девок, что постели застилали. Друга моего уволил — помнишь, Жака?

Еще бы не помнить. Именно портье Жак и позволил мне проверить номер у того скурвившегося товарища, принявшего деньги от финнов.

— Магду он оставил, но она теперь не номерами заведует, а молоко по утрам из своей деревни привозит, круассаны печет да кофе варит. У нас нынче новшество, — похвастался Дормидонт. — Буфет открылся, чтобы постояльцы с шести до восьми утра могли кофе с круассанами попить. Но говорю — персонал весь новый, одни русские. И все сволочи такие. Ни кофе теперь попить, ни вина, как в былое время. От дверей только в сортир и разрешают сходить, а остальное время — ни-ни.

Ясно-понятно. В принципе, ничего нового мне Дорофей не сказал, потому что я обо всех новшествах прекрасно знал. А как не знать, если «Виолетту» я сам и купил? Даже, не то, чтобы сам, а дал поручение сотруднику из торгпредства, он всем и занимался. А как было не купить, если выяснилось, что гостиница почти разорилась, клиентов нет? Я давно хотел заполучить гостиницу — и явка идеальная, и место есть, куда интересных клиентов можно селить. Слух прошел, что в Париж сам Савинков должен приехать. Или еще кто-то, из окружения Врангеля. Мы им и скидочку хорошую сделаем, как соотечественникам. Себе же в убыток, конечно, но что поделать? Кто позаботится о лучших людях русской эмиграции, если не ВЧК? А еще наши, советские товарищи со временем сюда станут ездить, где им селиться? Вот-вот... Главное, смоделировать ситуацию, чтобы они сюда заселились. Чай, в Париже гостиниц навалом. Уже и рекламу даем в газетах, и среди эмигрантов слухи пускаем.

Разумеется, «Виолетту» я купил не на свое имя, а на одного из французских товарищей, а управляющим здесь назначен товарищ Сегень, присланный мне из Москвы. Да и остальная гостиничная прислуга, включая горничных и портье, либо из чекистов, либо из здешних коммунистов, что понадежнее. Их не так уж и много, на смену заступает два человека, а нам больше-то и не надо. Кто с кем встречается, кому-какие записочки оставляют. Пока, конечно, ничего важного, но кое-что «капает». Вон, узнал, что наша «мышка-норушка», что по совместительству еще и владелица антикварного салона, проживающая в здешних нумерах, встречалась с неким французом, притащившим ей увесистую папку, вроде той, в которой носят небольшие гравюры или картины. Пришел француз с папкой, а ушел без, но очень довольный. Видимо, опять Мария Николаевна что-то интересное прикупила, надо бы зайти, посмотреть.

Мне бы связиста толкового, я бы здесь еще и прослушивание номеров наладил. Говорил с нашим электриком Холминовым, но тот пока занят. Сказал, что если поискать оборудование, то можно попробовать. Но после отъезда в Берлин Потылицына, на Алексея все здешние дела навалились, вроде газеты и взаимодействия с общественными организациями белогвардейцев и иных эмигрантов. Малость привыкнет, так и займется.

А вот Магду я решил оставить — жалко девку, ребенка одна воспитывает. Да и какое-то чувство вины перед ней, словно это я ее склонил к интиму, а не она меня. А рассказать кому, что эта мощная фламандка меня сама изнасиловала, так ведь никто не поверит. Да, а почему такая несправедливость? Если мужчина изнасиловал женщину, то сочувствуют жертве, а если наоборот, то над жертвой смеются? Но если уж смотреть правде в глаза, так я не слишком-то и сопротивлялся, когда Магда меня заваливала на постель.

Так что, совесть не позволила уволить девушку, но я все-таки приказал ее перевести на такую должность, где она не имеет доступа к номерам, да и со мной чтобы не смогла встречаться. Но она даже выиграла, потому что буфетчица зарабатывает больше, нежели горничная, да еще и покупаем деревенское молоко и круассаны. Но Жака-портье, позволяющего посторонним шмонать гостиничные номера, уволил без жалости. Если потребуется, мы все сами сделаем. И дверь откроем, и вещи проверим, и снова закроем.

Поначалу подумывал — а не выгнать ли еще Дорофея Даниловича? Есть портье, так швейцар не особо и нужен, а дверь постояльцы и сами откроют. Да и симпатий Данилыч не вызывал. То, что продажен, это ладно, но вот то, что он позволял супруге зарабатывать на панели, это мне очень претило. Но подумал-подумал, решил оставить. Кулаки у дядьки внушительные, до денег жаден. Авось пригодится. Ну, а еще... Товарищей, что в гостинице трудятся, тоже без присмотра оставлять нельзя.

— Данилыч, так кого ты лупил? Или опять клиентов супруги вразумлял?

Чувствовалось, что швейцар за просто так говорить не хочет, пришлось вытаскивать из кармана десять франков.

— Сева, ты ведь не из простых ажанов будешь, верно? — хмыкнул бывший циркач, прибирая бумажку в карман.

— Дорофей, я же тебе сто раз говорил — к ажанам я отношения не имею, — вздохнул я. — Хочешь, перекрещусь?

А я что, неправду сказал? К французской полиции я точно отношения не имею.

— По-русски ты шпаришь чисто, только все равно, не пойму я — зачем тебе все это надо? И боязно мне с тобой иной раз бывает, хотя, вроде бы, силенкой меня господь не обидел.

Я не стал ничего врать, просто стоял и молчал.

— Сегодня ночью парочка подкатила — уже в возрасте, за сорок будет. Он, вроде как из бывших офицеров, в очечках круглых, а она — из дворянок, это точно. Они уже у нас раза два останавливались (не знал!), а на днях номер на пять дней сняли. Оба счастливые, словно жених с невестой, да пьяные. Дамочка-то еще ничего, а офицерик-то просто в хлам. А с ними парень какой-то, вроде жиденок, но тоже пьяный. Жида-то они мне отдали, попросили, чтобы я до утра его где-нибудь подержал, а они заплатят. Не хотел я в такое дело ввязываться, а дамочка мне пятьдесят франков дала. Сказала — мол, Яшеньку в хорошие номера пускать нельзя, заблюет там все и еще двадцать франков пообещала, когда я ихнего жиденка утром верну. Но за семьдесят франков они бы своего жиденка на наделю могли бы в номер определить? Деньги хорошие, а горничная потом уберет. Ну, а кто станет за такие пустяки от денег отказываться?

— И куда ты Яшеньку определил? — поинтересовался я.

— Так в подвал угольный я его определил. Он, даром, что угольный, но угля там уже давно нет, все чистенько. Управляющему я ничего не стал говорить, да и вход в подвал со двора, никто не увидит.

— А бил ты его зачем?

— Так он ночью орать начал, требовал, чтобы выпустили. Я пошел выяснить — чего же орет-то? Он, как меня увидел, начал кричать — мол, сбегай-ка старик за водкой, а коли водки нет, так самогонку тащи. А не притащишь, так тебя, как контрреволюционную сволочь, я на месте и расстреляю, а товарищ Троцкий мне амнистию выпишет. Ладно, если бы он мне денег дал, я бы и сбегал, только не за водкой, а за вином или за коньяком — есть тут дешевый. А если без денег, так я ему пару раз в морду дал, он потом и спать лег.

— Живой хоть? — забеспокоился я, хотя, вроде бы, чего о Блюмкине беспокоится? Может и ладно, что швейцар его здесь убил? Не будет мне с Яшкой лишней мороки.

— А че с ним сделается-то, с жиденком? Я ж говорю, спать он лег, до сих пор спит. Я тебе Сева сто раз говорил — бить я умею. Захотел бы убить, прибил бы на раз.

М-да, и что мне теперь делать? Оставить Блюмкина здесь, в подвале? Может, это самое лучшее, что можно сделать? И эти, молодожены хреновы, хороши. Понадеялся я на них вчера, а они учудили. Втык, разумеется, я им дам, но потом ведь прощать придется.

— В общем, Дорофей Данилович, забираю я этого (чуть сам не сказал — жиденка, но слово-то очень плохое) субъекта. Сейчас ты его вытащишь, за угол занесешь, там у меня авто стоит. Загрузить помогут. А офицерику с дамочкой станешь говорить — мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Пусть в полицию обращаются — дескать, пропал Яша.

— А двадцать франков?

— Дорофей, а вот это уже наглость, — вздохнул я. Прищурившись, многозначительно посмотрел на швейцара. — Данилыч, ты меня знаешь... Я на деньги никогда не скуплюсь, но плачу только за работу. Поверь, старый дуралей, я тебя сейчас от больших неприятностей избавляю. Мне не жалко франков, а вот тебя, старого дурачину, очень жаль.

Дорофей Данилович захлопал глазами. Кажется, до него стало что-то доходить.

— Подожди-ка, Сева... Так это что, у меня в подвале большевик сидит? Может, лучше в полицию его?

— Можно и в полицию, — не стал я спорить. — Заодно и постояльцев сдашь, которые тут номер снимают. Думаешь, тебе хозяин спасибо скажет? А что ты в полиции скажешь? Поймал большевика? Ну и что? Где ты слышал, что большевикам во Франции быть нельзя? Заберут его, а что потом? Кулаки-то у тебя здоровые, но ты же сам понимаешь...

Старый циркач, хотя в молодости и ломал подковы, да и сейчас мог спокойно сломать мне шею, изрядно струхнул.

— Сева, так чего делать-то?

— Я же тебе сказал — тащи Яшеньку в мою машину, а потом, когда парочка его требовать станет, отпирайся от всего. Тем более, они пьяные были.

Швейцара словно ветром сдуло. Потом я услышал лязг открываемой двери.

Наблюдая, как швейцар, вместе с моим охранником, заталкивают храпящего Яшку в мою машину, укладывая его тушку прямо на пол, решил, что Александр Петрович со Светланой Николаевной мытьем полов не отделаются. Эти два уже не очень-то юных козлика (а вернее — коза с козлом) мне чуть явку не спалили. Понимаю, что без дурного умысла, но мне-то не легче. Ладно, что нарвались на жадного дурака, а если бы попался кто поумнее? Потом бы пришлось иметь дело с Сюрте, а то и с военной контрразведкой.

А мог быть еще один вариант. Яшку мог узнать кто-то из работников гостиницы, да тот же Сегень. Блюмкин парень приметный, сам в ВЧК работал. И что дальше?

А самое-то обидное, что я и сам виноват. Обрадовался, когда услышал, что Петрович и Светлана Николаевна сняли с моих плеч такое бремя, а мог бы подумать, что молодоженам не до шпионских игр.

Глава вторая. По троцкистским местам

Пока ехали, я почти перестал злиться на Петровича и его супругу, простил себе собственную дурость (не до конца, но с собой-то всегда можно договориться) и принялся думать — а что мне теперь делать с этим «подарком», то есть, с Яковом Блюмкиным? Везти в торгпредство нельзя, слишком много глаз наблюдает. Лучший выход — отвезти к Сене, да утопить, жаль только, что такие люди, как Яша Блюмкин не тонут. Нет, определенно нужно позаботиться о своей собственной тюрьме, где-нибудь на окраине.

— Месье, — обратился я сразу и к водителю, и к охраннику. — Где можно найти в Париже такое место, чтобы поговорить с этим вот, — показал я на пребывавшего в отключке Блюмкина, — человеком.

Водитель был из русских «легионеров», а охранник из французов, приставленных ко мне не то компартией, не то Коминтерном, но оба не дали мне толкового совета. Про парк или сквер я и сам думал, но там не получится. А в Париже, между тем, конец рабочего дня, улицы заполняются народом, вырвавшимся из магазинов и контор, жаждущих попить вина или кофе. Набережная Сены заполняется прогуливающимися парочками. Мне тоже захотелось взять под руку свою любимую женщину и вывести ее на прогулку. Давненько мы с Наташкой не прогуливались просто так, для души, а все больше ходили по каким-то делам. И вот, вместо того, чтобы быть с любимой, я должен заниматься с этим засранцем.

Везти этого сукина сына за город? Ехать не хочется, да и есть вероятность, что на нашу машину обратят внимание.

Блюмкин начал подавать признаки жизни. Зашевелился, встал на корточки, а потом даже умудрился сесть на сиденье.

— Башка трещит, — сообщил Яков, хватаясь за виски так, словно боялся, что голова сейчас разлетится на кусочки.

Мне даже стало немного жалко главного авантюриста страны Советов. Напоили, да еще и по голове настучали. Наверняка легкое сотрясение мозга. Но сотрясение Блюмкин переживет, а вот от похмелья его можно и полечить. Гуманист я, или где?

— Нужно заскочить в какую-нибудь лавку, купить бутылку вина, — вытащил я из кармана деньги и передал охраннику. — А потом поедем прямо к Сене.

Если вам скажут, что парижане обратят внимание на двоих мужчин, волокущих к набережной Сены третьего, изрядно помятого, с синяком, да еще и пьяного — не верьте. Если вы никому не мешаете, то до вас никому нет дела. Потому, отыскав для себя свободное местечко между целующейся парочкой (парижане даже в двадцать первом году народ легкомысленный!) и лотком, с которого усатый дядька торговал жареными каштанами, мы с охранником усадили Блюмкина прямо на гранит. Я уселся рядом, отправив охранника в машину, чтобы тот не услышал чего лишнего.

— Мосье, а вы не могли бы отойти в сторону? — довольно неласково вытаращился на нас торговец.

— Ничего, вы нам не мешаете, — отмахнулся я. — Стойте себе, где стояли, но лицензию на торговлю вам не мешало бы продлить.

О какой лицензии я сказал, сам не понял, но торговец, пробормотав что-то о проклятых иностранцах, заполонивших belle France, захватил свои манатки и сам ушел на другое место, потеснив парочку французских клошаров, решивших полюбоваться на вечернюю реку. Видимо, собственные бомжи, обряженные в лохмотья, ему торговать не мешают, а наш Яшка, одетый вполне прилично, помешал? Правда, пованивает от Блюмкина изрядно, видимо, ночью сходил под себя по-маленькому, но мыть его не стану, перетерплю как-нибудь.

— Дай, — потянулся Блюмкин к бутылке, едва не выхватив ее из рук.

Яков зубами вытащил плотную пробку, жадно присосался к горлышку. Опустошив едва ли не треть, блаженно зажмурился:

— Ох, благодать-то какая! Словно боженька по душе босичком прошел. Хорошее винцо французики делают, хотя пиво после попойки лучше.

Порозовевший Яшка оживал на глазах и уже не прочь был поболтать.

— Ты, говорят, женился, да? Это правильно. Самое главное в нашей жизни — отыскать достойную женщину, а потом очень быстро сбежать от нее.

Яшка захохотал, но спохватившись, схватился за голову, а потом опять захотел припасть к бутылке, но на сей раз я ее отобрал и отставил в сторонку.

— Рассказывай, — коротко сказал я и пригрозил. — Пока не скажешь, ни хрена не получишь.

— Папироску бы, — заскулил Блюмкин. Но похлопав себя по карманам, обнаружил в одном пачку «Житана», просветлел ликом. — А зажигалка где?

Ишь, зажигалку ему. В морду бы ему плюнуть. Я и так снизошел, позволив парню опохмелиться, а теперь еще и огонек искать? Дудки. И папиросы-то не стоило оставлять, ну да ладно, пусть лежат.

— Потом покуришь, — сурово оборвал я. — Никто еще не умирал, если чуть-чуть терпел. А зажигалка экспроприирована как вещественное доказательство вашей дурости, гражданин Блюмкин. Я ее потом в музей революции помещу, рядом с бомбой, которую ты в Мирбаха бросил.

— Эх, неправильный ты человек Кустов, — вздохнул Блюмкин. — Нет в тебе любви к романтизму. — Осторожно потрогав синяки под глазами, голову, добавил: — И шуток ты не понимаешь. Я ж пошутить хотел, а че ты драться-то сразу? И зубы мне опять выбил. Вставлять-то кто станет?

Блюмкин, вроде бы, уже освоился говорить с выбитыми зубами, так ведь не в первый раз ему зубы вышибают, привык. Надо ему съемные челюсти завести, удобно. Как начнут бить — зубы в карман.

— Яша, я ведь могу и добавить, — пообещал я. — Говори, какого черта тебя во Францию занесло? Тебе в прошлый раз мало приключений было? Колись, щучий сын, а иначе допрос с пристрастием устрою.

— Я сюда прибыл по заданию товарища Троцкого, — сказал Яков.

— Не свисти, — отмахнулся я. — Нужен ты товарищу Троцкому, как глист в манной каше.

Сравнение Яшку малость покоробило, он передернулся. Но сам знает, что облажался. В прошлый раз Троцкий остался не очень доволен исполнением своего задания. Пусть камушки Яшка и продал (с моей помощью), денежку получил, но операцию рассекретил, и Троцкому потом пришлось оправдываться на Политбюро. Оправдался, конечно, но осадочек-то остался, равно как и результаты ревизии на бронепоезде всех иных и прочих вождей изрядно покоробили.

— Вру, — неожиданно согласился Яшка. — Дай глотнуть, все тебе расскажу.

Ишь, шантажист хренов. Обойдешься.

— Вот как расскажешь, так и глотнешь, — пообещал я. — И вообще я тебя в покое оставлю, живи не хочу.

— Ох, гад ты Кустов. Палач ты мирового пролетариата.

— А в лоб?

Я сделал вид, что замахиваюсь, примеряясь к Яшкиному лбу, уже малость битому, как Блюмкин вскинул руки и пробормотал:

— Ну, чё ты сразу драться-то? Товарищ Радек меня прислал, редактор газеты «Правда». Подумав, добавил. — А еще Кольцов. Собираются журнал «Огонек» возрождать, так его редактором хотят Мойшу Фридланда, то есть, товарища Михаила Кольцова поставить.

— Яков, ты что, журналистом стал? — удивился я.

— Да ты знаешь, какие я очерки о товарище Троцком пишу? — возмутился Блюмкин. — Да таких очерков о Льве революции до сих пор ни один журналист не писал!

— Так «Я. Сущевский» — это ты?

Читал я очерки некого Я. Сущевского в «Правде», читал. Некоторые «перлы» даже запомнил, чтобы при случае процитировать:

«Кабинет товарища Троцкого — небоскреб мировой революции. В его кабинете сидят простые, но всемогущие люди — стенографистка, телефонный аппарат и автомобиль, готовый по первому требованию вождя выехать в любую точку страны»;

«На столе товарища Троцкого военная тактика старого чудака и балагура Суворова перемешалась с тактикой товарища Маркса, чтобы соединиться в голове одного человека, обслуживающего запросы и интересы мировой революции. Если понадобится — то самокатчики доставят его распоряжения»;

«Товарищ Троцкий — универсальный человек, сочетающий в себе универсальное сосредоточение универсальных идей»;

«Его день переваливает за восемь часов, но никогда Лев Давидович не спрашивает — а сколько же ему осталось до конца рабочего дня? Как и Кропоткин, Троцкий отдыхает переменой работы или сменой разговоров на иные темы. Если он очень устанет, то с удовольствием бегает на лыжах или ловит рыбу».

И фотографии под очерками убойные. Лев Троцкий в своем кабинете подписывает приказ, Троцкий позирует художнику, Лев Троцкий на фоне собственных фотографий, которые он отправляет в глубинку с автографами. Культ личности налицо. А мы все говорим — Сталин, Сталин.

После таких «перлов» авторитет газеты «Правда» изрядно поблек в моих глазах. Такую хрень я бы даже в «Череповецких известиях» не написал, а если бы и написал, то Наталья Андреевна бы не пропустила. Но если Радек пропускает, значит, Троцкому такая хрень пришлась по душе. И Яшка себе очерками прощение зарабатывает.

— А почему ты Сущевским-то стал? — поинтересовался я.

— Так под своей-то фамилией нескромно, — деланно потупился Яков. — Все ж кругом знают, что я убийца Мирбаха. Скажут — вот, товарищ себе цену набивает. Вот и подумал — надо бы псевдоним взять. А в кабинете у Радека сейф, а на нем табличка «Сущевский завод». Вот и думаю — стану Сущевским. И псевдоним красивый.

— Пока во Францию ехал, у меня новый очерк родился. Называется «Бронепоезд товарища Троцкого», — сообщил Блюмкин. — Вот, послушай начало... — Яков откашлялся и торжественно произнес: — На путях Николаевского вокзала отдыхает бронепоезд товарища Троцкого — стальной революционный бродяга. Со скоростью тигра он покрывает страну Советов!

Не выдержав, я начал смеяться. Еще хорошо, что не ржать.

— Ты чего? — обиделся Блюмкин.

— Революционный бродяга покрывает страну Советов, да еще со скоростью тигра. Яша, ты хотя бы думаешь о том, о чем пишешь? Покрывает... Жеребец кобылу покрывает, а поезд страну. Гиляровский хренов.

— Кустов, это ты от зависти так говоришь, — оттопырил нижнюю губу Блюмкин. — Тебе самому так красиво не написать, вот ты и придираешься. А Гиляровскому до меня, как Радеку до Бухарина, расти и расти.

— Согласен. Мне так не написать, — не стал я спорить. Подумал только, что если в этой реальности Сталин одержит верх над Троцким (а он одержит, а я ему стану всячески помогать!), то Блюмкина следовало расстрелять за одни лишь хвалебные очерки.

— Еще напишу, что из своего бронепоезда товарищ Троцкий руководит мировой революцией, а бронепоезд в прыжке готов преодолеть расстояние от Москвы до Бразилии...

— Это правильно, — кивнул я. —Нехай бронепоезд до Бразилии прыгнет. А еще лучше — отправь-ка ты Троцкого с бронепоездом прямо на Марс.

— А на Марс-то зачем? — с подозрением уставился на меня Яшка.

— А чего мелочиться? Пусть товарищ Троцкий не только мировую революцию делает, но и вселенскую.

— Это ты так сейчас издеваешься, да? — прищурился Блюмкин, хотя из-за синяков глаза и так превращены в узенькие щелки. — Слышь, Кустов, я за мировую революцию и за товарища Троцкого кому хошь кадык вырву, понял?

Вишь, какой он суровый. Этак половина населения станет без кадыков ходить. Может, для начала его собственный кадык вдавить? Но лупить Яшку отчего-то расхотелось.

— С чего ты взял, что я издеваюсь? — почти искренне удивился я.— Если во Вселенной есть жизнь, а она должна быть, то есть и социальная несправедливость. Поэтому надо устроить вселенскую революцию, чтобы всех сделать равными.

— Слушай, Кустов, а ты не дурак, — улыбнулся остатками невыбитых зубов Блюмкин. — Пожалуй, напишу я, что бронепоезд может одолеть пространство, способен домчаться до звезд, чтобы принести идею товарищей Маркса и Троцкого инопланетным товарищам. Но начнем мы с Луны. Утвердим красный флаг на спутнике нашей планеты!

— А Луну надо превратить во всепланетную здравницу, — предложил я.

— На Луне атмосферы нет, дышать нечем, — проявил Яшка познания в астрономии.

— Дышать можно в скафандре специальном, как водолазы дышат, — пожал я плечами. — Зато на Луне гравитации почти нет, ходить по ней очень легко. Пусть там тот народ отдыхает, что на гражданской ранения получил. Ладно, — спохватился я, решив вернуться к главной теме. — Рассказывай, чего во Франции-то забыл? Или приехал сюда очерк для «Огонька» писать?

— Угадал, — хохотнул Блюмкин. — Только не очерк, а целую серию очерков. Хочу, понимаешь ли, проехать по тем местам, где товарищ Троцкий бывал, дома осмотреть, в которых он жил. Хорошо бы с каждого дома фотографии сделать. С Франции начну, а потом в Испанию надо съездить, в Швейцарию. А еще в Англию. В Лондоне товарищ Троцкий с Лениным познакомился.

— Ты собираешься написать очерки — по троцкистским местам? — догадался я и присвистнул. — Долго же тебе Яша придется ездить. Товарищ Троцкий и в Соединенных Штатах побывал.

— Так время-то у меня еще есть, — сказал Блюмкин. — Очерки на следующий год должны выйти, аккурат к пятой годовщине пролетарской революции. А в октябре мы еще и целую книгу издадим. С рисунками, фотографиями и моими рассказами. Но лучше я серию назову — начало революционного пути товарища Троцкого.

— А в Мексику ты не собираешься? — невинно осведомился я. — Лев Давидович в Мексике пока не бывал, но кто знает, может еще и побывает.

Мне тут вспомнился Рамон Меркадер и ледоруб... Но это в перспективе, а может, не будет ни того, ни другого.

— Не-а, в Мексику не поеду, — отмахнулся Блюмкин. — Ежели товарища Троцкого там не было, чего там делать? На кактусы тамошние смотреть?

— Ясно, — хмыкнул я.

— А ничего тебе не ясно Кустов! — произнес Блюмкин тоном победителя. — Главное-то даже не это. Главное — все здания, где товарищ Троцкий бывал, сфотографировать, на особый учет взять. Мы потом, после победы мировой революции, на них специальные памятные доски повесим, чтобы все будущие коммунисты, перед тем, как в партию вступить, по этим местам проехали. Чтобы лично прикоснулись к тому, через что прошел Лев Давидович.

Путь по святым местам имени товарища Троцкого. Старое паломничество на новый лад. М-да, дела.

— Так тогда сначала их надо в тюрьму отправить, чтобы посидели годик-другой, по этапу в Сибирь сводить, а уж потом по Европам таскать, — предложил я.

— Кустов, ты не передергивай, — сурово сказал Блюмкин. — Нет такой надобности, чтобы молодые коммунисты в тюрьме сидели, да по этапам ходили. А вот в Европу съездить — вполне можно.

— Может, мы с товарища Ленина начнем? Все-таки, он вождь мирового пролетариата, да и в Америке не бывал, будет попроще, — спросил я, рассчитывая, что Яшка сейчас скажет, что по сравнению с Троцким товарищ Ленин мелковат. Но нет, Блюмкин ответил другое:

— О товарище Ленине разговоров нет. Но его памятными зданиями и биографией целая группа должна будет заниматься, а здесь я один.

Я помолчал. Елки-палки, а ведь версия Яшки Блюмкина вполне правдоподобна. К пятой годовщине октябрьской революции много мероприятий планировалось, но не все провели. Но до паломничества по местам «трудовой славы» отцов-основателей не додумались, равно как и до мемориальных таблиц в европейских городах. Умеет же Яшка Блюмкин прогнуться, умеет.

— Понял, — кивнул я. Поднявшись на ноги, кивнул на бутылку. — Можешь допить, потом в торгпредство придешь, мы тебе паспорт вернем. Да, и деньги еще, что мы у тебя вчера изъяли, все двести франков.

— Как двести? — всполошился Блюмкин. — Думаешь, я вчера к тебе пришел, чтобы на твою рожу посмотреть? Ты мне денег дать должен, не меньше десяти тысяч франков. А на что я в Швейцарию поеду, не говоря уже об Америке?

— Яков, ничего я тебе не должен.

— Ты что, товарища Троцкого не уважаешь?

— Блюмкин, я тебя не уважаю, — сказал я, уходя от прямого ответа, но сказав при том чистейшую правду. — Я тебе один раз помог, хватит. Привезешь мне приказ от товарища Ленина или постановление Политбюро — будут деньги. А так — до свидания. Паспорт и прочее, как уже говорил, возьмешь в торгпредстве, у охраны, но если я тебя еще раз увижу — в полицию сдам.

Оставив Блюмкина на набережной, благо, Сена и не такое видела, немного полюбовался собой — оставил половину бутылки, а мог бы и по башке дать, ушел к машине и спустя некоторое время уже был в торгпредстве. У нас тоже рабочий день подошел к концу, и народ потихонечку стал разбредаться — кто поправить голову, кто просто погулять.

Мне уже давно коллеги намекали, что неплохо бы как-то разнообразить быт. Например — выдавать не только суточные, но и квартирные, чтобы работники торгпредства могли снимать квартиры или комнаты. С одной стороны, я все понимаю — осточертело двадцать четыре часа в сутки видеть перед собой одни и те же рожи, отсюда и неизбежные склоки и скандалы. Ситуация даже похуже, нежели в коммуналке. Там хотя бы соседи на работу уходят, а не трутся задницами друг о друга. И туалетов всего три, ванная только одна. Вон, недавно секретарша поссорилась с полпредом из-за того, чья очередь выносить мусор. Едва не подрались.

Да, понимаю, что на самом-то деле и работали бы гораздо лучше, если бы могли немножечко отдохнуть друг от друга, но для этого нужно здание получше, попросторнее, а не особняк времен гугенотских войн, чтобы каждому из сотрудников досталась отдельная квартира, не говоря уже о кабинетах для работы. А еще лучше — два здания, чтобы одно для работы, другое для проживания. Неплохо бы еще, чтобы на территории располагался собственный магазин, прачечная, какая-нибудь аптека. Ну, соответственно, чтобы забор вокруг, охрана. Но мне пока гораздо спокойнее, если я знаю, где в данный момент находится мой сотрудник.

Сергей Сергеевич Барминов дождался-таки меня и под большим секретом сказал, что обыск на самом-то деле являлся фикцией, уступкой одной парламентской группировки другой, а все крутится вокруг признания или непризнания Францией Советской России. Парламент, вроде бы, готов признать, но кое-кто из влиятельных депутатов возражает, упирая на то, что советское торгпредство — рассадник коммунистических идей. Потому решили проверить — рассадник мы или нет. Но так как большинство уже за признание, так и обыск был просто формальным. Инспектор отправит рапорт комиссару, комиссар — министру внутренних дел, а тот пойдет в парламент, где сообщит, что мы чисты как стеклышко.

Врать не стану, что я именно это и предполагал, наоборот, поругал себя за мнительность, оставил Барминова за старшего, а сам с чистой совестью поехал к своей законной супруге, что осталась в доме родителей.

Глава третья. Нужно брать банк

Ужин у тестя с тещей оказался, конечно же, на высоте. Гораздо лучше, нежели в каком-нибудь хваленом парижском ресторане. Там больше пекутся (хи... слово в тему) о красоте блюда, а здесь о вкусе.

— Опять забыла, как мне вас называть? — горестно сообщила Ольга Сергеевна, а граф Комаровский буркнул: — Оля, пока мы в Париже, наш зять для нас является Олегом Васильевичем.

— Мама, ты главное, подругам не говори, кто твой зять, — попросила Наташа. — А не то скажешь, что он большевик, как и дочка. С блудной дочерью они, вроде бы, уже смирились, но если еще и зять такой же — беда.

— Подругам сказала, что зять служит по коммерческой части, — гордо сообщила теща. — А уж что за часть, какое государство, неважно. Впрочем, не их ума дело. Мальчик из хорошей фамилии, знатного рода, да еще и наш дальний родственник с титулом. Они немного поудивлялись — вроде бы, Комаровских-то больше не осталось, но успокоились. Чего только в нашей жизни не бывает? Серафима Петровна, конечно, вдова статского советника, которого апаши застрелили, выспрашивать стала — а не самозванец ли зять, не купил ли он себе титул и родовую фамилию, но я объяснила — дескать, юноша из тех Комаровских, которые в Польше остались, не обрусели, как предки мужа, а потом, после восстания— какого именно, я не помню, их родовой фамилии и титула лишили, а может титула-то у них и не было? Да в ссылку на север отправили. А теперь самое время восстановить справедливость. А зять — человек очень аккуратный и обязательный. Вон, даже портфель с бумагами постоянно с собой носит.

Теща кивнула на небольшой портфель, лежавший на подоконнике, который я и на самом деле принес с собой. На самом-то деле я не часто хожу с портфелями, просто хотел показать тестю хранящиеся в нем бумаги. Заодно можно воспользоваться и сейфом Андрея Анатольевича.

Мы с Натальей переглянулись. Ишь, мы теперь с ней еще и дальние родственники, а я стал потомком ссыльных поляков. Такого в моем роду (имею ввиду, в роду Кустовых) не было. Русские, понятное дело. Вполне возможно, что угро-финны затесались, но поляков-то не должно быть. Хотя... И поляков ссылали, а они с местным населением смешивались, работали. Надо, чтобы и от поляков польза была, а не только волнения и восстания. У нас они, если по окончанию ссылки не возвращались в родные места, принимали православие, русифицировали фамилии и становились добропорядочными русскими, без пшеканья. Встречал я в той жизни потомков поляков. Особенно после того, как это стало модным. Есть даже один знакомый с фамилией Введенский, уверявший, что он поляк. Не знаю, но все может быть.

— Не было графского титула у тех Комаровских, что в Польше остались, носом они не вышли, — авторитетно заявил тесть. — Родоначальник наш, Павел Прокофьевич, в Россию при государе Михаиле переселился с дружиной своей, и отписаны были ему поместья в Новгородской земле. А те, кто в Польше остались — у них фамилия Коморовские, через «о», без титула. И выше загоновой шляхты никто не прыгнул.

— Так ведь и графство наше в Российской империи не утверждено, — ехидно сказала теща. — Вон, то ли дело у нас, у Ермильевых. Род простой, из солдат при Павле в офицеры вышли, потомственное дворянство своим хребтом заработали, зато ничего доказывать не нужно. И спеси вашей нет.

Это что же такое? Мой тесть не настоящий граф? А я, как дурак, из чекистов в графья рвусь.

— Прадед наш за Итальянский поход в графское достоинство возведен императором Францем Вторым, — пояснил тесть. — Александр титул принять разрешил, но в графском достоинстве империи не утвердил.

Вон, какие тут тонкости. Нет, не стоит мне в графы лезть, запутаюсь в родословных и прочих глупостях. Францу, императору Священной Римской империи, если вслед за титулом не нужно давать ни поместий, ни денег, графских дипломов не жалко, но отчего это наш император помелочился? Мог бы и в российское графство ввести. Ишь, жадина.

— Какая разница, есть титул, нет ли, лишь бы человек был хороший, — примирительно сказал я и все дружно закивали.

Фух, вот и ладно. А я некогда боялся, что старшие Комаровские будут смотреть на меня как аристократы на плебея. Пережить-то я такое переживу — пережил же неприязнь тещи в той жизни, но лучше бы отношения складывались дружеские. И им легче жить, да и мне проще. Но эти ребята выбор дочери одобрили и зятя, похоже, полюбили.

— А скажите-ка, дорогая графиня, подруги не спрашивали, какое приданое мы с тобой за Наташку даем? — с беспокойством спросил тесть.

— Пап, ну что ты за глупости-то говоришь? — возмутилась Наташа. — Я уже взрослая женщина, какое приданое?

Но Комаровский не слушал дочку.

— В первое-то замужество ... кхе-кхе... — закашлялся граф, посматривая на меня с некоторым смущением, понимая, что любому мужчине неприятно слышать о прошлом жены, но все-таки договорил. — Так вот, в первое-то замужество мы с тобой двадцать тысяч давали, а нынче что?

— Разумеется спрашивали, — хмыкнула графиня. — Я сказала, что Володе, то есть Олегу, очень понравилась картина Серова, где Наташа еще совсем юная. Поэтому, мы эту картину в приданое и отдали.

Вот теперь забеспокоилась и Наташа. Но не из-за картины Серова, а из-за более важных вещей.

— Мама, а как ты все-таки своего зятя-то назвала — Владимиром или Олегом?

— Да Олегом я его назвала, успокойся, — отмахнулась теща. — Я, когда путаюсь, Пушкина вспоминаю, про князя Олега, вот тогда и говорю — Олег Васильевич Кустов-Комаровский.

Ужин подошел к концу, Наташка ушла вместе с мамой посекретничать, поговорить о женских делах, а мы с тестем ушли в курительную, куда принесли кофе.

Тесть закурил, а мне пришлось глотать дым, хотя от сигары он гораздо приятнее, нежели от самокруток, куда загоняли махорку. Но едкий сигарный дым был ничто по сравнению с картиной Серова. Я опять пожалел, что не встретил Наташу тогда, когда ей было пятнадцать-шестнадцать лет. Может, сумел бы ее уберечь и от тюрьмы со ссылкой, от неудачного замужества? Впрочем, хорошо, что мы встретились сейчас, когда оба уже достаточно зрелые люди. Особенно я, в здешние двадцать три...

— Андрей Анатольевич, хотел с вами посоветоваться, — начал я довольно-таки нерешительно. Сделав паузу, чтобы показать, что мне чертовски неудобно обременять своего родственника делами, спросил. — Реально ли в наше время купить банк?

— Банк? — изумился тесть. — Олег, а зачем вам банк? От банков нынче одни неприятности — франк падает, марка рухнула. Я недавно справлялся — десять французских франков стоит уже шестьсот марок, а доллар Северо-Американских Соединенных Штатов уже восемьсот марок. Так пойдет, немцы станут не в состоянии выплачивать свои долги. Умные люди считают, что во Франции вот-вот начнется кризис. Выдадите кредит, а вместо прибыли получите пшик. Потому ведь правительство и зашевелилось, решив признать Советскую Россию. Как-никак, в нашей с вами стране огромные ресурсы, есть где развернуться.

Это еще не тот кризис, что случится позже. Вот потом рванет по-настоящему. И ресурсы России не спасут Европу от экономической депрессии.

Граф Комаровский замолк. Одним махом выпил свой кофе и принялся нервно курить сигару.

— Как я полагаю, банк вам нужен для ваших штучек?

Догадливый у меня тесть. Но я, на всякий случай, обиделся, хотя для «штучек» банк тоже пригодится. Не знаю, правда, какие «штучки» я могу выкинуть, а Семенов-Семенцов нынче в отъезде. Но не говорить же ему, что банк я рассматриваю с учетом перспектив — отмывания денег, а еще как базу для разведчиков, не имеющих дипломатического паспорта. Банк — это идеальное прикрытие. Тут тебе и явка, и почтовый ящик. Народ приходит и уходит, все законно.

— Андрей Анатольевич, я же начальник торгового представительства, — терпеливо пояснил я. — Все время пользоваться услугами «Лионского кредита», да и прочих банков, просто нерационально. У меня только за посредничество пять, а иногда и семь процентов уходит. Пока я только трачу деньги из старых запасов графа Игнатьева, но это не бездонные закрома, пора бы их и самим зарабатывать. Возить товары из России, продавать здесь, во Франции.

— А что в настоящий момент может предложить Россия? — поинтересовался граф. — До революции главным источником дохода казны было зерно, а сейчас? В Совдепии — прошу прощения за жаргон, вот-вот начнется голод. Я знаю, что вы покупаете зерно тысячами пудов, отправляете его на родину. Разумеется, есть еще лес, но продавать во Францию кругляк — очень расточительно. Французы с удовольствием его купят, но вы потеряете до ста процентов возможной прибыли.

Эх, Андрей Анатольевич... Мы бы сейчас не только кругляк продавали, а даже шишки и сосновые иголки, лишь бы платили. Не до жира, как говорится. Надо вначале изучить спрос, оценить свои возможности, а уже потом заниматься торговлей. Но не боги горшки обжигают. И все у нас получится, только не сразу. Да я для начала сухие грибы готов закупать, везти их во Францию. Все лучше, чем ничего. Но Комаровскому сказал нечто другое:

— Вон, скоро концессии станем иностранцам давать, совместные производства открывать. И нам хорошо, и Франции неплохо. Нам средства, европейские товары, а французам — сырье, рабочие места. Наш банк бы и кредиты стал выдавать, инвестиции делать.

Врал я дорогому тестю, ой врал. О прибыли я думал в последнюю очередь. У меня вообще смутное представление о работе банков. Понятное дело — получить средства от частных вкладчиков, выдать кредиты под проценты, вернуть выданное с прибылью для себя и, с некоторой толикой для вкладчика. Но банки еще и ценные бумаги скупают, деньги вкладывают, зарплату выплачивают. Мне здесь все тонкости не осилить, да и не нужно. Есть специально обученные люди.

— Банк — очень уж сложное, я бы даже сказал — муторное дело, — вздохнул тесть. — Уж слишком он подвержен настроениям толпы и не подчиняется логике. Статья в газете, вкладчики запаникуют... Еще вопрос — какой банк вы хотите купить? Мелких банков, на грани разорения, хватает. Но чтобы из такого банка получить прибыль, вначале придется вложить немаленькие суммы.

— Немаленькие — это сколько?

— Банк можно купить и за пятьсот тысяч, и за миллион франков. Но вкладывать в него придется еще миллиона два, может и три.

— Андрей Анатольевич, вы давеча о приданном для Натальи заговорили. А вы не хотите оставить наследство для маленького графа Комаровского или для маленькой графини? — поинтересовался я, а когда нижняя челюсть тестя, вместе с сигарой, упали вниз, добавил. — Предположим, вы оставите наследнику банк. Не желаете?

Тесть успел поймать падающую сигару, затушил и сказал:

— Олег Васильевич, если это шутка, она не очень смешная. Картина Серова стоит недешево, но банк на нее не купишь. Или вы готовы рискнуть теми деньгами, что вам перечислил Игнатьев?

— Никаких шуток. Можно купить банк, но одна проблема — я не знаю, сколько все это стоит и стоит ли вообще.

Я быстро сбегал в столовую и принес тот самый портфель, где у меня хранились важные бумаги. И не просто важные, а ценные.

Тесть долго рассматривал вытащенные из портфеля векселя, читал передаточные надписи, изучал печати и подписи. Закончив, Андрей Анатольевич поднял очки на лоб и сказал:

— Все векселя первоклассные, а векселедатели надежные. Эти бумаги стоят каждого франка, который на них прописан. Какова общая сумма?

— Двадцать миллионов франков, — сообщил я.

— Хм... Скорее всего, все двадцать миллионов мы не получим, но пятнадцать, а то и восемнадцать, можно. Тот же «Лионский кредит» не возьмет с вас за обналичивание больше двадцати процентов.

Вот оно как. Хорошая новость. А я считал, что за векселя можно выручить максимум пять миллионов.

— Раз так, то почему бы графу Комаровскому не стать банкиром? А в будущем вы отпишете этот банк внуку или внучке.

— Говоря простыми словами — я стану подставным лицом, на чье имя будет приобретен банк, а за моей спиной вы станете проворачивать разные незаконные штучки?

Я же говорю, догадлив господин граф. Не зря он в прошлом служил по дипломатической части, а на нее глупых да недогадливых редко берут.А если и берут, то не поручают серьезные дела.

— А что считать незаконными штучками? — пожал я плечами. — Мы же не собираемся собрать деньги, а потом скрыться с ними или размещать в банке фальшивое золото. А если какие-то банковские операции и станут считаться незаконными, так причем здесь вы? Всегда можете сослаться на то, что стали жертвой манипуляций со стороны вашего зятя.

— И сесть в тюрьму на старости лет, — проворчал Комаровский. — Французские тюрьмы гораздо комфортабельнее, нежели русские, но все равно, перспектива не самая радужная.

На месте графа, я уже спускал бы с лестницы такого зятя, а этот, вишь, меня до сих пор слушает и уже размышляет. Наверняка у него, как у моей супруги, имеется и авантюрная жилка. А как не быть? Дипломаты, во все времена исполняли разные функции, включая разведку. Я-то пока еще до обязанностей графа, как разведчика не добирался, неловко использовать в своих целях отца любимой женщины, но все может быть. Я бы не отказался заполучить связи Андрея Анатольевича в «верхах» французского общества. Конечно, что-то утеряно, кто-то уже отвернулся от тестя из-за неблагонадежной дочери (про зятя пока разговора нет), но что-то осталось. Министры и депутаты — слишком известные фигуры, а мне бы что-то попроще. Скажем, работники мэрий и муниципалитетов, владельцы предприятий, те же банкиры.

— Так сколько же вам дадут, Андрей Анатольевич? Года два, а от силы три, —"утешил" я тестя. — Три года дадут, отсидите один. Потом, как дипломатические отношения установим, станем на правительство и по дипломатической линии давить. Зато ваши внуки унаследуют банк, а? Можно еще и зиц-председателя нанять, чтобы было кого в тюрьму садить.

Я думал, что Комаровскому придется объяснять, кто такой зиц-председатель, но неожиданно он понял.

— Зиц-председатель, это как зиц-редактор? — фыркнул граф. — Во время первой революции было модно нанимать редактора для отсидки. Газеты всякую ересь писали, их штрафовали, а порой редакторов и в тюрьму сажали. Правда, сидеть нужно было немного — пять суток, а самый большой срок — тридцать. Так тут Франция, не Россия, нет дураков, чтобы деньги получать за тюремный срок.

Хотел пообещать, что передачки в тюрьму мы станем носить регулярно, а если сами не сможем, то дадим поручение французской компартии, как важное задание Коминтерна. Но про передачки — это уже перебор. Я бы обиделся.

— Андрей Анатольевич, а тут пятьдесят на пятьдесят: либо посадят, либо нет. Заметьте, я вам не вру. Я бы с удовольствием взял кого-то другого, но мне нужно, чтобы я этому человеку доверял. Банк, сами понимаете, учреждение такое, что можно через него всякие махинации проводить, а владелец и знать не будет.

— Заметил.

— Так вы согласны? — обрадовался я.

— А что мне остается делать? — улыбнулся граф. — Я и на самом деле хочу, чтобы мои внуки получили достойное наследство. Правда, — вздохнул Комаровский, — надо еще так сделать, чтобы банк не лопнул, или его не арестовали за долги. Но тут уж от нас с вами зависит — устоит ли наш банк в мутной волне, обанкротится ли.

— Андрей Анатольевич, я очень рад.

Я могу графу еще и Почетную грамоту от Совнаркома пообещать, но это лишнее. Не заработал мой тесть пока ни грамоты, ни даже устной благодарности.

— Не благодарите. По сути — мы с вами решили заняться семейным бизнесом. К тому же, вы пошли мне навстречу, согласившись взять фамилию Комаровских. Теперь и я обязан оказать ответную услугу.

Глава четвертая. Семейная лотерея

В воскресенье, да еще утром, никто мне банк не продаст, тем более, что тесть сказал, что дело это хлопотное и долгое. По оптимистическим расчетам, сам процесс затянется на полгода, но реально — год-полтора.

Можно (да и нужно!) утром по воскресеньям спать хотя бы часов до девяти, а еще лучше — до полудня, что я и делал в свой прошлой жизни, но в этой опять проснулся ни свет ни заря. Наташка, спавшая с краю, беспокойно зашевелилась, пробурчала, что те, кто встает вместе с петухами, пусть побыстрее уматывают, и не мешают честным людям спать. Чмокнув супругу в симпатичный носик, оделся и вышел.

Проходя мимо курительной, почуял запах дыма. Может, пожар, а там мой Серов висит?

Нет, не пожар, это просто мой тесть еще не ложился спать и заодно выкурил добрый десяток сигар, устроив здесь дымовую завесу. Андрей Анатольевич сидел с красными глазами, но довольный и, что-то подсчитывал на листах бумаги. Судя по тому, что вокруг валялось несколько скомканных листов, процесс шел давно. И телефонный аппарат, обычно стоявший внизу, перекочевал в курительную. Вон, провод размотан.

— Вам не вредно? — с беспокойством поинтересовался я, открывая окно. Высунув голову на улицу, с наслаждением понюхал парижский воздух, показавшийся особенно прекрасный после насквозь прокуренной комнаты.

— А? Что? — спохватился граф Комаровский, не сразу отошедший от своих расчетов или подсчетов. Узнав меня, гордо взмахнул рукой. — Владимир, то есть, Олег, я пристроил половину ваших векселей. Их возьмут по номиналу. А вторую половину берут по восемьдесят процентов.

Опаньки! Отличная новость.

— И как вам это удалось? — поинтересовался я.

— Тряхнул старыми связями, — хмыкнул граф. — Те, что берут по номиналу — это векселя одного моего старого знакомого. Месье Ферье. У него собственные склады в портовых городах, есть несколько судов и все такое прочее. Для него десять миллионов не такая и большая сумма, но не хочет, чтобы его векселя ушли на рынок, в третьи руки. Ему их потом все равно выкупать придется, так что — чем раньше, тем лучше. А заодно он возьмет и все остальное. Векселедатели, как я говорил, надежные, у него с ними какие-то свои расчеты. Игнатьев уже давно бы по этим векселям деньги получил, но тянул.

— От меня что-нибудь потребуется? Передаточные надписи, еще что-то?

— Ничего, — помотал головой граф. — Как только деньги получу, отдам их вам. А по поводу покупки банка, как я вчера говорил, будем искать. Я еще пару звонков сделал, надежных людей подключил.

— С этим разберемся, — отмахнулся я, потом спросил с надеждой. — А как бы мне кофе сообразить?

— Кофе? — растерялся граф. — Кофе у нас прислуга варит, но она еще спит. Да и я сам, — зевнул тесть во весь рот, — пойду спать.

Ясно-понятно. В такую рань в этом доме кофе мне не найти, а идти на кухню, искать кофейные зерна, молоть, зажигать плиту, греметь посудой — увольте. Разбужу Наташку и огребу по полной программе. Уж лучше я где-нибудь на стороне перекушу, благо, в Париже есть кафешки, открытые двадцать четыре часа в сутки. И ключ мне от «родительского» дома выдан, чтобы не беспокоить прислугу по пустякам, да и самому чувствовать себя как дома.

В Париже никогда не бывает пусто. Всегда кто-нибудь бродит — хоть ночью, а хоть и днем. А вот по утрам народу гораздо меньше, но все равно, успел по дороге получить предложение от одной потасканной девушки, которой за ночь не повезло с клиентами и она, бедняжка, еще на что-то надеется.

Прошел по Ледрю-Роллен, спустился до Набережной Анри Четвертого, а там и кафешка нашлась. Ночная смена еще не сменилась, все сонные, поэтому, никто не удивился заказу клиента — яичнице из трех яиц с ветчиной, хлебу с маслом и большой чашке кофе.

А после завтрака, уже совершенно проснувшись, решил прогуляться по утреннему Парижу. Гулял я это себе, гулял, прошел-то всего-ничего, минут сорок, а тут уже и Латинский квартал. Решив, что раз так, то можно и в торгпредство пройти — совсем недалеко, наткнулся взглядом на скромную, но новую вывеску «Prosto Maria». Даже не сразу и сообразил, что это написано по-русски, но латиницей. Не удержавшись, подошел ближе, чтобы прочитать надпись на стеклянной двери. Так и есть. Salon d’antiquités de Mademoiselle Semenovskaya, 12.00 — 20.00. И когда же это мышка-норушка успела? И в Латинский квартал переехала, вывеску заказала. А «просто Мария», выходит, я вслух сказал, а девушка запомнила? Ай да мадмуазель Семеновская-Семенцова.

До двенадцати еще часов пять. Решив, что непременно сюда зайти в рабочее время, развернулся и услышал стук по стеклу. Повернувшись, узрел изнутри саму хозяйку салона, улыбающуюся во весь ротик и призывно машущую рукой. Я кивнул, мадмуазель Семеновская открыла дверь.

Магазин еще не выглядел антикварным салоном, так, приготовления — металлические штаги по стенам, свободные от картин, пустые витрины. А, на паре огромных гвоздей висят две гравюры — одна с Сусанной, вторая с Петром Великим, встречающимся с юным королем Франции. И пол весь затоптан, словно здесь прошлась дюжина грузчиков, а весь угол закидан рваными картонками.

— Товарищ начальник, как вы кстати, — выпалила мышка-норушка, забыв поздороваться.

— А что у вас случилось? — начальственно нахмурился я.

— Деньги у меня при себе, и большие, — сообщила девушка. — Между прочем, там и ваша доля.

— Мария Николаевна, вы уже успели ограбить банк? — неуклюже пошутил я. — А мне полагается доля, если я укрою вас в торгпредстве?

— У торгпредства нет дипломатического иммунитета, я справлялась, — хмыкнула Семенцова-младшая. — Так что при ограблении банка брать вас в долю бессмысленно.

— Это да, мы контора исключительно частная, — вздохнул я, а потом спохватился. — Так откуда деньги-то взялись? И сколько?

— Пятьдесят тысяч франков, — гордо заявила девушка. — Правда, — загрустила она, — десять тысяч придется отдать, но останется еще сорок. Ваша доля — или доля торгпредства, как вам угодно, половина, то есть, двадцать тысяч. Я вам вашу долю прямо сейчас отдам, но вы меня до гостиницы проводите, я боюсь с такими деньгами на улицу выходить. А банк по воскресеньям не работает, куда я их дену? Вы же проводите?

— Провожу-провожу, — пообещал я, усаживаясь на табурет — грубый, не соответствующий антикварному салону. — Только вы расскажите вначале, откуда деньги взялись?

— Сейчас все расскажу, — сказала Мария, запирая дверь, а потом усаживаясь на такой же табурет. — Посмотрев на меня хитрым взглядом, принялась рассказывать. — Когда я еще на той барахолке была, ко мне вдруг дядька один подошел, предложил у него картину купить. Дескать, хочет он за нее выручить пять тысяч, а все, что сверху, то мое. Разумеется, картину я покупать не стала — зачем мне кот в мешке, да и денег-то у меня лишних нет, но он согласился отдать мне ее на реализацию. Стала я покупателей искать, за такие деньги никто брать не захотел.

— А что за картина? Кто автор? — перебил я девушку.

— Автор-то так себе, но в моду входит. Поль Сезанн. Слышали о таком?

Я чуть было не присвистнул. Поль Сезанн за пять тысяч франков? Хочу! Впрочем, в эту пору Сезанн еще не стоил так дорого, как это будет потом, через десять лет, а уж про миллионы долларов, что станут платить за его картины, так и умолчу.

— Картина называется «Сент-Виктуар». Кажется, гора такая.

Вона как, еще из самой дорогой серии. Кажется, за такую картину давали не то сто миллионов, не то триста.

— Я поспрашивала, но никто больше двух тысяч франков давать не хотел. Нашелся один маршан. Маршан, это ...

— Торговец картинами, — улыбнулся я. — А еще прочими произведениями искусства.

— Вот, все-то вы знаете, — слегка нахохлилась хозяйка салона. — Так и неинтересно.

— Так мне по должности положено, — хмыкнул я. — И картины довелось как-то покупать.

Я умолчал, что картины покупал не я, а проштрафившийся русский экс-революционер, решивший стать французским буржуа и «замылить» сто тысяч франков денег.

— Мария Николаевна, больше перебивать не стану, рассказывайте, — миролюбиво сказал я

— Маршан этот, Волар его фамилия, сказал, что за Сезанна больше трех тысяч не дадут, а этих «Сент-Виктуаров» как собак нерезаных, так что и три тысячи — это много.

Я покивал, вспоминая, что Сезанн запечатлел эту гору — точнее, горную гряду, считающуюся в мое время природным достоянием Франции, не меньше восьмидесяти раз, а если к картинам еще добавить акварели — так и того больше. Но все равно, каждая работа стоит немалых денег.

— Я уж думала, придется мне картину хозяину возвращать, а потом еще раз подумала, и решила, что можно семейную лотерею устроить. Если обычную лотерею, нужна регистрация, госпошлину заплатить, а если семейная, то законом это не возбраняется. Дала объявление в газете — мол, семейство Семеновских разыгрывает в семейной лотерее картину Сезанна, стоимость билетика пятьсот франков. Билетики заказала с номерами, барабан купила, шарики. Потратилась, правда, двести франков пришлось все про все отдать, но за вчерашний день все билетики раскупили. Волар, тот аж целых десять билетов взял, а были и другие. Вечером разыграли, картина ушла...

— А кому досталась?

— Волару и досталась, — пожала плечиками хозяйка салона. — Десять билетов из ста, шансов у него больше, чем у других. А ведь знал, сволочь, что она не три тысячи, а дороже стоит. Знала бы, что ему, я бы лучше что-нибудь в барабане подкрутила, но не отдала.

— Так Мария, свет Николаевна, и вы не в убытке, — усмехнулся я. — Сто билетов, по пятьсот франков, пятьдесят тысяч. Кстати, а почему вы хозяину собираетесь десять тысяч франков отдать, если он просил пять?

— Я решила, что так правильнее будет, — сказала мадмуазель Семенцова. — Картина, на самом-то деле, десять тысяч и стоит, да?

— Машенька, — позволил я назвать барышню уменьшительно-ласкательным именем, но она протестовать не стала. — Картину я эту не видел, на сто процентов ручаться не стану, но если не десять, то семь тысяч она стоит. Волар заплатил пять, получается — он либо две тысячи франков заработал, либо побольше.

— Тогда я хозяину семь тысяч отдам, а наша доля — по двадцать одной тысяче пятьсот франков.

Вот за что люблю Семенцовых — что брата, а что и сестру, так за их честность. Жулики, они, мошенники, но свои представления о достойном поведении есть. Вспомнить того же Андрея, когда он липовые акции продавал. И сам заработал, но и со мной поделился. Но от своей доли я отказываться не стал. Разумеется, мог бы оставить деньги Марии, но это уже не педагогично.Пусть девушка учится зарабатывать, не надеяться на доброго дядю.

— Со вчерашнего вечера сижу здесь, как дура, деньги караулю. Куда я с такими деньгами, да еще и одна? Половина квартала про лотерею знает. Всю ночь не спала, думала, что кто-нибудь вломится, да ограбит. Ночью не выдержала — ну, надо было... думала, от страха умру.

Понятно. Девочке писать захотелось, а общественный туалет на другой стороне улицы.

— Не хочешь сбегать? — улыбнулся я, кивая на дверь. — Я пока посижу, деньги покараулю.

— Хочу, — с готовностью кивнула барышня, а потом строго спросила. — А когда это мы с вами успели на ты перейти?

— Идите, госпожа Семеновская, идите, — вздохнул я. — Лужа будет, я-то это переживу, но вам ее вытирать придется....

Мария Николаевна вернулась довольная, с просветленным лицом.Тем не менее, выразила недовольство:

— Туалет платный, вода есть, а мыла, чтобы умыться, нет.

— И туалетной бумаги с одноразовыми полотенцами тоже не бывает, — хмыкнул я, потом сказал. — Надо вам, Мария Николаевна, помощника завести. Сейфа здесь нет, картины у вас, гравюры и прочие ценности. А Париж, хоть и столица мира, а грабителей не меньше, чем в Питере.

— Надо, только на помощника я еще не заработала, — грустно сказала Мария. — Я уже прикинула, что вся моя доля на расширение торговли пойдет. Найму помощника... Ну, на месяц, на полгода хватит, а потом? А если не повезет? Да где бы еще надежного человека отыскать? Найму, а он меня сам ограбит, и ноги сделает.

— Найду я вам надежного помощника, сам ему жалованье платить стану, — решил я.

— Кого-то из ваших, из чекистов? — догадалась Мария.

— Не из ваших, товарищ Семенцова, а из наших. Вы не забыли, в каком учреждении трудитесь? — строго спросил я.

— Да уже и думать забыла, — призналась Мария Николаевна. — Начала чувствовать себя торговкой антиквариатом.

— Тоже неплохо, — кивнул я. — Касательно же помощника... В гостинице «Виолетта» кто вам посимпатичнее?

— Так персонал «Виолетты» из ваших, то есть, из наших? Ну и гад же ты, товарищ начальник. Получается, ты, то есть вы, нарочно меня в эту гостиницу поселили, чтобы приглядывать?

То, что я гад, я и без нее знаю. А то, что приглядывать за ней станут, могла бы и сама догадаться, если не совсем дура. А Машка Семенцова дурой никак не выглядела, наоборот. Умная девушка, далеко пойдет. И возмущается, скорее всего, для проформы. Как-никак женщина, да еще у нее на меня планы имелись, обидно. Поэтому, эмоциональную вспышку я прощу. Почти.

— За хамство по отношению к начальнику объявляю вам выговор, Мария Николаевна, — сказал я, а потом, чуть-чуть напустив металла в голос, спросил. — Как положено отвечать сотруднику ВЧК, если он или она получили выговор? Не знаете? — Семенцова только вытаращила глазенки, а я вздохнул. — И чему только в гимназиях учат? Отвечать нужно — есть, товарищ начальник. Все ясно?

— Есть, товарищ начальник, — покорно кивнула Мария.

— А с учетом того, что ранее я вам объявил мысленную благодарность за ... ну, за привлечение материальных средств в фонд отдела, выговор снимаю. Все ясно?

— Так точно, — ответствовала Мария Николаевна, вскинув ладонь к виску. Вот, пришиб бы за такое... Ладно, у нас еще званий нет, прощу.

— В общем, присмотрите, кто из портье потолковее, мне скажете, того и пришлем. Только, имейте в виду, что он не будет знать, кто вы такая. Для помощника вы просто русская эмигрантка, зарабатывающая деньги скупкой и продажей старины, а ваш салон для него — легальная работа. Жалованье вы ему установите, платить сами станете — я потом все верну. Со временем, надеюсь, сами подыщете помощника, а покамест и наш человек сойдет.

Для сотрудников ИНО в гостинице пока нет работы, присматривать им особо и не за кем, а праздное времяпровождение мы не приветствуем.

— Все поняла, — кивнула Мария. Подумав, сказала. — Вот еще интересный эпизод. Не знаю, важно это, или нет. Позавчера ко мне один странный гражданин подходил, интересовался — не могу ли я ему франки на совзнаки поменять? Мне даже и смешно стало — кому в Париже совзнаки нужны? Покумекала, а ведь не для Парижа ему совзнаки нужны, верно? — мадмуазель Семенцова искоса посмотрела на меня и засмеялась. — Товарищ начальник, вы уж меня простите, я в своей жизни всего один раз на охоте была — давным-давно, когда еще папенька в старых чинах ходил, к его приятелю ездили. Так вот — вы сейчас стойку приняли, как легавая.

И какой дурак додумался эту мышку-мартышку в ВЧК взять? Жаль, что это я сам, а иначе убил бы...

— Товарищ Семенцова, давайте-ка без охотничьих ассоциаций, — попросил я, стараясь не зарычать. — Если можно — то покороче. Как выглядел гражданин? Приметы? Сказал, зачем ему совзнаки?

— Сухощавый, среднего роста, — принялась докладывать Мария. — Возраст — чуть больше сорока, может, лет сорок пять, но его старила борода. Впечатление, что борода не своя, а накладная. Усы у него с проседью, а в бороде седины нет. На голове шляпа, но когда сдвигал, то видна лысина. Еще странно — пиджак серый, а штаны в крупную клетку, так не носят. Ладно бы, если пиджак и штаны старыми были — мол, надеть нечего, но они почти новые.

— То есть, первое, что бросается в глаза, борода и штаны? — уточнил я.

— Именно так, товарищ начальник, — подтвердила Мария.

Слава богу, что не стала вспоминать Шерлока Холмса, объяснявшего Ватсону, что когда запоминается борода, то она не настоящая. Есть у нас один кадр, применявший «отвлекающий маневр». Ходил на террористический акт в красных гетрах. Естественно, свидетели потом в приметах указывали только красные гетры.

— И что вы про дензнаки ответили?

— Сказала, что в Париже их вряд ли можно сыскать, но в России проще всего сходить в обменник. А он отвечал, что обменник нежелателен, курс очень низкий.

Ишь, курс низкий. Обменник нежелателен, потому что лишний раз светиться не хочется.

— Я сказала, что можно отыскать надежных людей в Петрограде, кто по выгодному курсу франки, но лучше доллары поменяет. Но для этого время нужно, хотя бы недели две.

— Мария, я бы вас расцеловал, но вы девушка строгая, так что, не стану.

— А я с женатыми мужчинами не целуюсь, — хмыкнула барышня, но по ее мордочке было видно, что приятно. И целоваться бы стала, как миленькая, если бы я настоял. Но настаивать не стану. Женат я, да и шашни начальника с подчиненной никогда до добра не доводили.

— Умница вы, что все запомнили. Но я вас сейчас огорчу. Провожать я вас не пойду, не обессудьте. Одно дело, если начальник торгпредства просто в салон зашел, совсем другое, если мы вместе пойдем. Не думаю, что за вами слежку установили, но лучше не рисковать. Подождите полчасика, я до торгпредства дойду, пошлю за вами человека с машиной.

Мария только горестно развела руками, закрыла за мной дверь, а я пошел, стараясь без нужды не ускорять шаг. Значит, отправить кого-то из легионеров к Марии и срочно составлять шифрограмму Артузову, пусть готовит адреса и надежных людей, кто станет обменивать франки на дензнаки. Придумал ли Артур в этой истории «Трест», не знаю, но если Борис Савинков ищет совзнаки, то он собирается к нам, в Советскую Россию. Пусть коллеги встречают.

Глава пятая. Каски из старых запасов

За «мышкой-норушкой» я отправил одного из своих парней из торгпредства. Пусть возьмет такси и отвезет девушку, вместе с ее деньгами, в «Виолетту». А я не поинтересовался даже — что за папку ей оставил некий француз? Меня больше интересовало — а что мне с Савинковым делать? Впрочем, то, что это именно Борис Викторович, я не уверен. Точнее, уверен, но не на сто процентов. Фотографий знаменитого эсера я с собой не брал, а лично знакомых с ним людей тоже не знаю. Хотя Наташа могла знать Савинкова в лицо, но жену я к этому делу привлекать не стану.

Про появление Савинкова во Франции я уже слышал, но не отнесся всерьез к этим слухам. Что ему здесь делать? Борис Викторович — человек дела, а вредить России из Варшавы гораздо ближе, чем из Парижа. Значит, есть причины.

Слежку к нему не приставить, для этого вначале нужно найти сам объект, установить адрес, да и нет у меня в Париже специалистов, способных вести квалифицированное наружное наблюдение. Надо мне к этому делу бывшего жандармского ротмистра привлечь — небось, скучаете Книгочеев по старой работе.

Значит, в понедельник отправлю телеграмму Артузову, пусть обеспечивает «надежными» адресами, где Борису Викторовичу поменяют валюту на совзнаки в любом количестве, не привлекая внимания.

Воскресенье, положено отдыхать, но коль скоро я приперся в родное торгпредство, так надо хоть что-то полезное сделать. Вон, хотя бы газеты почитать. Что там нового пишут? Может, пока я по свадьбам хожу, с Блюмкиным отношения выясняю, поляки уже Москву взяли, а белофинны под Петроградом стоят?

Но прежде чем приступить к газетам, надо накопившиеся бумаги разобрать. Что-то требует подписи, а что-то может и полежать. Вылежится, так сказать, а уже потом, на свежую голову...

Так, здесь у нас счета за лабораторную посуду. Один на двадцать тысяч франков, второй на четырнадцать. Счета все свеженькие, посуда поступила в четверг. Надо платить. Подписываю, а что поделать. А это что? Счета за кукурузное зерно, да еще на сто тысяч франков? Сто тысяч — это немного, но я точно помню, что мы это зерно уже оплачивали. Это случайность, или наш поставщик решил таким образом заработать? Мол — а вдруг прокатит? Пока оставлю без исполнения. Пусть «зубры» разбираются. Написал резолюцию: «Тов. Барминову. Уточнить». Вообще-то, они должны были сами уточнить, перед тем, как нести на подпись к начальнику.

Вот здесь кое-что интересное. Рапорт нашего французского агента, доставшегося в наследство от Игнатьева и нашей миссии.

Агент докладывал, что на одном из складов в Бресте отыскался груз, предназначавшийся к отправке в Архангельск летом семнадцатого года. А что за груз-то? Вроде бы, бывший военный атташе уже и ликвидационную компанию создал, и все, что можно было либо продал, либо передал мне. А тут сто восемьдесят тысяч касок, закупленных Игнатьевым. Что-то я такое слышал про каски, даже какие-то документы читал. Ах, да, припоминаю. Союзники по Антанте начали использовать стальные каски, обратив внимание на высокую смертность солдат в результате осколочных ранений в голову. И, как только во французской армии появилась защита для головы, количество смертельных ранений у солдат сократилось на три четверти.

У нас отчего-то касок не выпускалось, поэтому, граф Игнатьев, не дожидаясь царского указания, принялся размещать заказы на французских заводах, а в шестнадцатом году уже отправил в Россию (кстати, в Архангельск) пятнадцать тысяч французских касок, перекрашенных из синего цвета в зеленый, и с русскими двуглавыми орлами.

А дальше случилось странное. Якобы, государь-император запретил использовать каски на фронте, потому что они плохо смотрелись с русской военной формой и запретил Игнатьеву дальнейшие закупки. Надо будет поговорить с графом Игнатьевым — насколько это соответствует истине? Что, неужели Николай Второй, получивший военное образование, не задумывался о том, что солдат следует беречь? Я видел в шестой армии солдат, носивших каски, сослуживцы таким завидовали, видел на Польском фронте, даже буденновцы не гнушались таскать на головах стальные шлемы.Сколько из-за императорской дурости мы потеряли людей? Да за одно это Николая следовало расстрелять, как за измену.

Игнатьеву, с помощью высших чинов русской армии (вроде, Алексеева привлекли, Брусилова), понимавших полезность изобретения, императора удалось-таки переубедить, и каски у французов были все-таки куплены. Уж не два ли миллиона касок? Можно поинтересоваться у Игнатьева, у него должны остаться все документы, только зачем?

Что-то графу удалось отправить в Россию. Правда, до солдат дошла только половина, кое-что утопили немцы, кое-что взорвалось в порту Романова-на-Мурмане. Раньше думали, что это случайный взрыв, но я теперь точно знаю, что это вылазка моего бывшего начальника господина Зуева. А часть груза так и осталась во Франции после революции. Значит, вот эта оставшаяся часть и всплыла. И что мне с ней делать? Чисто формально, все тут оплачено, требуется лишь оплатить погрузку и суда, и доставку в Советскую Россию. Другое дело — а что мы в России с касками делать станем? Гражданская война почти закончилась, прибудут стальные шлемы и останутся лежать на складах. Теперь, а если оставить здесь, то куда я их дену? Продать никому не получится, разве что на переплавку, но это нерационально. Надо прикинуть, сколько места в трюме займет... Сколько там? Сто восемьдесят тысяч касок. А по весу? Нет, не соображу. Не помню, сколько весит среднестатистическая каска, но думаю, что меньше трех, но больше одного килограммов. Так что, в переплавку? Впрочем, жалко. Отправлю-ка я весь груз на родину, а там пусть товарищи Троцкий и Фрунзе решают — нужны ли Красной армии каски. Не нужны — пусть пожарным отдают, головы от огня и падающих кусков дерева беречь.

Все бумаги разошлись по папкам, а мне теперь можно и газеты полистать. Что у нас новенького? Очередной парламентский скандал, это неинтересно. Главной новостью Франции были известия о скором крахе французской фондовой биржи. Правда, журналисты пугают уже не первый месяц, так что обыватель уже перестал бояться, но на общем фоне повысились котировки ценных бумаг на Тулузской бирже, зато понизились в Нанте. Я уже понял, что во Франции нет единой системы курса ценных бумаг, он везде разный, а каждый город (то есть, биржа) конкурирует с другими. Я не банкир и не игрок, поэтому не могу сказать — хорошо это или плохо. И, вообще, живу и постоянно мечтаю покончить с торговлей и заняться чем-нибудь более интересным. Так нет же, взгляд сам отыскивает новости, имеющие отношения к финансам. Вон, в США закрылся банк в Чикаго, купивший огромное количество акций несуществующей компании, которая собиралась строить туннель под Ламаншем. Правление банка потратило деньги вкладчиков, аферу разоблачил какой-то журналист. Хм... А не растут ли отсюда уши Семенцова-Семенова?

А что там про Россию-то пишут? Так... Эстония не желает предоставлять свою территорию для присутствия советской делегации, поэтому Польша и Советская Россия договорились о встрече в Латвии. Неужели собираемся заключать мир с Польшей? Ну, наконец-то. А как с Галицией вопрос решили? Не сказано, а жаль. А Эстония зря отказалась от предоставления своей территории. Не то жлобы, не то политически близоруки.Посредничество нередко приносит государству хорошие бонусы. Вон, Англия, по завершению Смуты, за посредничество в подписании мира между Россией и Швецией, получило право беспошлинной торговли в Московском царстве. Кстати, возможно, скорое заключение мира между Россией и Польшей и объясняет появление в Париже Бориса Савинкова? Наши могли намекнуть, что пребывание на территории Польши известного террориста и антисоветчика может повредить международным отношениям. Поляки — русофобы с огромным стажем, но они крайне прагматичны. Савинков им сейчас не только не нужен, но и мешает изрядно, вот они и выставили недавнего союзника.

Вон, здесь тоже интересно. Правительство Ленина ведет переговоры о заключении мира... с кем? с Финской Народной республикой во главе с Кусином. Есть такая республика? С Кусином во главе? Или это французская интерпретация фамилии Куусинена? Когда же успели? На днях вся французская пресса захлебывалась от восторга, описывая бои доблестной финской армии, сражающейся с превосходящими силами РККА и отрядами инсургентов. Инсургенты, как я понимаю, бывшие финские красногвардейцы, избежавшие расправы в восемнадцатом и успевшие уйти в Россию? В восемнадцатом белофиннам очень помогли немцы, но в двадцать первом немецкой армии в Финляндии нет, помогать некому.

Кое-кто из депутатов парламента даже высказывал пожелание предоставить Финляндии военную помощь, но здравомыслящие депутаты не поддержали.

Правительство Финской республики формирует правительство в изгнании в Стокгольме... Считает, что все прочие правительства — самозванцы. А что, в крошечной Финляндии несколько правительств? Мировые державы не согласятся признать Финскую Народную республику. Эх, ну почему «Правда» и «Известия» доходят до Франции с двухдневным опозданием? Безобразие. А так, получил бы информацию из двух источников, сопоставил бы и сделал выводы.

Любопытно, повлияет ли ситуация в Финляндии на позицию Франции, пожелавшей дипломатического признания Советской России? Скорее всего, выразят протест, но нас-таки признают. Вон, не случайно же начинаем переговоры с Польшей, а за Польшей, стоят и Англия, и Франция.

— Разрешите, товарищ начальник?

О, так это моя сладкая парочка — Александр Петрович и Светлана Николаевна. Молодожены, добровольно взявшие на себя караульные обязанности, но наклюкавшиеся на боевом посту. Физиономии у обоих молодоженов мрачные, я бы даже сказал — виноватые.

— И чего это вы явились? — поинтересовался я вместо приветствия. — Сегодня же воскресенье, а я вам до вторника выходные дал.

— Виноваты, Олег Васильевич, — понурив голову сообщила Светлана Николаевна, а Исаков только кивнул.

— Присаживайтесь, дорогие товарищи, — кивнул я на стулья и новобрачные осторожно присели. — Присаживайтесь, докладывайте — в чем провинились, и насколько тяжела вина?

— Мы с Сашей жида этого упустили, которого вы Блюмкиным назвали, — грустно доложила бывшая подпольщица-антисемитка, храбро сражавшаяся в тылу Колчаковской армии.

— Вы, лучше, для начала бы рассказали, как так случилось, что два моих самых лучших сотрудника, вдруг нажрались до поросячьего визга, да и еще и задержанного напоили?

— А хрен его знает как, товарищ начальник, — вступил в разговор Исаков. — Я собирался Блюмкина в подвале закрыть, в нашем же торгпредстве, а уж потом в гостиницу уезжать. У нас тут подвал неплохой, посидел бы до утра.

А ведь про торгпредство они ничего не сказала, а я голову ломал — куда они арестанта денут? Уж точно, что к себе в спальню не возьмут. Думал, снимут для Яшки номер, да в нем и запрут.

— Но по дороге решили в кабак заскочить, вина купить, — досказал я.

— Ага, — убитым голосом сказала Светлана Николаевна. — Блюмкин этот, хотя и дурак, но все-таки, убийца Мирбаха. Думали, выпьем по стаканчику, купим еще с собой, да бутылку Блюмкину. А дальше — сплошной туман. И Блюмкин куда-то делся... В общем, готовы понести любое взыскание, вплоть до революционного трибунала.

М-да... Вроде, даже от Петровича сложно было ожидать, что пойдет в разнос, а уж от Светланы Николаевны?! И что теперь? Говорить уже не молодым людям — мол, ай-ай-ай, какие плохие, какой пример молодежи подаете? По их личикам вижу, что они сами уже и друг другу все сказали, да и себе. Чего уж ребят-то неплохих добивать?

— Ладно, дорогие молодожены, — хмыкнул я. — Можете успокоиться — Блюмкина вы не теряли, посадили в подвал, только не в тот, в который нужно. Ошибочка вышла... С ним я уже все решил, а вот что теперь с вами делать?

Кажется, семейство Исаковых ожили прямо на глазах. Пьянство, это одно, а то, что узника они не теряли, гораздо лучше.

— Может, нас на полы? — с надеждой поинтересовалась Светлана Николаевна. — Я стану полы мыть, а Саша территорию убирать.

Ишь, на полы. Полы у нас уборщица моет, да не одна, а если отправить Исаковых на черную работу, придется торгпредству объяснять — за что?

— Скажите-ка лучше, вас из торгпредства мог кто-нибудь видеть? — спросил я, одновременно думая — а как быть с персоналом «Виолетты»? Тамошние гаврики обязаны мне докладную подать о поведении сотрудников торгпредства. Если только мне — не страшно, а вот если они докладывают кому-то еще? Впрочем, пусть докладывают. Исаковых я как-нибудь да отмажу, напиться на собственной свадьбе — грех небольшой. Посмеяться, да и забыть.

— Никто не видел, — твердо сказал Александр Петрович, переглянувшись с супругой. Светлана Николаевна только покачала головой.

— Будем считать, что я вас примерно наказал, поставил в угол и надрал уши, — сообщил я. Посмотрев на просветлевшие лица, спросил у бывшей мадам Прохоровой, а ныне Исаковой. — Светлана Николаевна, вы знаете что-нибудь о Савинкове?

— Наслышана, как же без этого, — хмыкнула бывшая подпольщица. — Вражина матерый, к стенке давно пора ставить. Но лично с ним не знакома, только на фотографии видела, в какой-то газете. Я ведь последние годы в Сибири была, а Савинков здесь, в Европейской части. Но в семнадцатом его портреты часто печатали.

Видела фотографию? Уже хорошо. Конечно, качество печати не самое лучшее, но все-таки... Лучше, чем ничего.

А если отправить помощницей к мышке-норушке Светлану Николаевну?То, что она, пусть и смутно, но знает Савинкова, это дополнительный козырь. Нет, нельзя. Социал-революционеры имеют такой опыт подпольной работы, что никому и не снилось. Где гарантия, что они уже не знают в лицо всех сотрудников советского торгпредства? Мы, конечно, к ВЧК отношения не имеем, но эсеры дураками никогда не были. Появится мадам Исакова в антикварном салоне, и накрылась моя явка медным тазом.

— А что вы вдруг о Савинкове заговорили? — поинтересовалась Светлана Николаевна.

— Да так, к слову, — махнул я рукой. — Слух прошел, что Борис Викторович в Париже появился. Правда, мало кто его видел, но слухи есть.

— А как же газета?

— А что газета? — не понял я. Потом вспомнил, что отправлял Светлану Николаевну знакомиться с журналистами, слишком хорошо знающими численность Красной армии возле Финляндии. Я сам, признаться, после поездки на родину, думать забыл о шпионе — Артузов дал понять, что шпиона они придумали для вражеских СМИ, а вот рассказать о том подчиненной забыл.

— А есть подвижки? — заинтересовался я.

— Кое-что есть, — загадочно сообщила мадам Исакова, а Александр Петрович пробурчал. — Она недавно с каким-то щелкопером в кафе ходила.

— Саша, это не щелкопер, а источник информации. Пьер Шерро до войны журналистом был, потом его на фронт отправили. Он мне про свое боевое прошлое рассказывал. О том, как не так давно служил офицером по связи в штабе у адмирала Колчака. Между прочем, знаком со многими офицерами штаба.

Вот это уже интересно. После ликвидации Колчака сдавшихся в плен офицеров чистила особая комиссия при ЧК, а тех, кто чистку прошел (большинство, кстати, прошло), отправили служить в Красную армию.

— Фамилии Шерро какие-нибудь называл?

— Ну, Олег Васильевич, это было бы совсем хорошо, — усмехнулась Светлана Николаевна. — Шерро свои источники не назвал, пожаловался, что связь с Россией плохая, письма от друзей долго идут. А я рассказала, что сама родом из Сибири. Мы с ним о наших городах говорили, о природе.

Письма долго идут... Хм... Любопытно, как долго? Как почту отправляют и откуда? Из Петрограда, допустим, только через посольство Латвии или Эстонии, а там, из Риги или Таллина можно и по телеграфу. Словно подслушав мои мысли, мадам Исакова сказала:

— Шерро сказал, что он скоро в Ригу едет, там у них корпункт.

«Фигаро» имеет собственный корпункт в Риге? Как это я на это внимание не обратил? Или они в газете о том не указывали?

Значит, шифровка для Артузова получится длинной. Тут и сведения о появлении Савинкова, и о корпункте в Риге (пусть проверяет по своей линии). А главное — пусть выяснит через свои особые отделы, кто из бывших офицеров Колчака служит в штабах не ниже дивизионного уровня в армии Фрунзе. Забавно, если мы и на самом деле отыщем шпиона.

Глава шестая. Австромарксисты ​

Иной раз появляется хорошая новость, но не знаешь, что с ней делать? Так и сейчас — уже под вечер позвонили из австрийского посольства (они тоже работают по воскресеньям?), предложили встречу со статс-секретарем Раннером, сообщив, что целью является установление добрососедских отношений Советской России и Австрийской республики. Телефонный разговор вел не сам — немецкий не сподобился выучить, а Светлана Николаевна. И что, разве я против установления добрососедских отношений? Правда, общих границ с Австрией у нас теперь нет, но не станем придираться. Возможно, какие-то особенности перевода. Австрийцы имеют в виду дипломатические отношения? Я «за» обеими руками. Другое дело, что я не уполномочен устанавливать эти отношения, это уже к правительству РСФСР, а не к представителю советской кооперации, которым я официально являюсь. Но в посольство схожу, можно даже на завтра встречу назначить.

Фамилия Раннер казалась знакомой. Уж не тот ли Реннер, что ратовал в тридцать восьмом за соединение Австрии с Германией, а в сорок пятом году, после освобождения Австрии нашей армией, стал первым канцлером?

Попрощавшись с четой Исаковых, отправился в особняк тестя. Получил небольшую взбучку от любимой супруги — как же, ушел с утра, и целый день где-то пропадал, мягкое внушение от тещи — как же, Наташенька весь день тосковала, и укоризненный вздох от тестя. Даже забавно. Дочка большая, успела и в ссылке побывать, и в тюрьме, и в революциях поучаствовать, а как только явилась под родительский кров — так опять маленькая. Может, не стоит приезжать в дом Комаровских? Нет, здесь вкусно кормят, а за вкусную еду можно и нотации потерпеть.

Тесть, отужинав, отправился на деловую встречу. Не иначе, уже принялся заниматься покупкой банка, теща ушла к себе, а мы с Натальей отправились в ее комнату.

— Наташ, а что у нас в Австрии? — поинтересовался я.

— А что вас интересует, товарищ Кустов? — задала Наталья встречный вопрос. — История государства, текущее положение?

На самом-то деле, моей супруге было не до ответов и вопросов. В данный момент она занималась более важным делом — примеряла свободное платье, сшитое у какого-то модного портного (а то и самой мадам Шанель?), рассматривала себя в зеркало и фыркала. Я подошел к Наташке сзади, обнял ее и поцеловал в щечку:

— И чем же графинюшка недовольна?

— Фигура куда-то делась, — вздохнула Наталья Андреевна. — Вся расплылась, пузо на нос лезет...

Чудит моя благоверная. Как по мне — так Наташка и с животиком красивее всех парижанок. Про россиянок не говорю — давно не видел, сравнивать не с чем. Впрочем, соотечественницам до моей супруги тоже еще расти.

— Фи, — пощекотал я губами ухо любимой женщины. — Потомок древнего рода, гимназистка, а так вульгарно изъясняется... Это в моей деревне так говорили, если девка замуж не вышла, а забеременела. И не пузо на нос, а симпатичный животик.

— А в моей юности дамы из высшего света носили корсеты, чтобы фигура была стройнее, — парировала Наталья.

— Вот-вот, а потом и рожали невесть кого, — пробурчал я. — Чего хорошего, если ребенка в утробе матери стискивает корсет?

— Согласна, — кивнула супруга. Махнув рукой, отвернулась от зеркала и уже более деловым тоном спросила:

— Так что тебе в Австрии нужно?

— А платье-то не от Коко Шанель? — сделал я страшные глаза. — Что нам товарищи по партии скажут, если узнают, что жена начальника ИНО у самой Шанель одевается?

— Товарищи по партии даже не знают, кто такая мадам Шанель, — усмехнулась «старая большевичка». — А если и узнают, то неужели начальник ИНО не придумает, что соврать, чтобы выручить жену?

— Конечно придумает, — не стал я спорить. — Например... — призадумался я. — Можно сказать, что Коко Шанель шила платье для монастырского приюта.

— Почему для приюта? — вытаращила глаза Наталья. — Да еще и для монастырского? Где это видано, чтобы воспитанницы монастырского приюта ходили беременными?

— Вот видишь. Сшила Коко Шанель платье для сироток, а не подумала, что воспитанницы монастырей беременными не бывают, а платье нам за бесценок продала.

— Ох, Володька, — вздохнула супруга. — Вечно ты со своими дурацкими шуточками. А знаешь, — прищурилась Наталья, что-то припоминая. — Бывали случаи, когда даже воспитанницы Смольного института беременели, а уж за ними догляд был не чета каким-то сиротским приютам. А платье мне наша горничная сшила. Между прочем, не хуже, чем от модного портного. А Коко Шанель такими глупостями, как гардеробы для беременных женщин, не занимается.

А вот это напрасно, посетовал я на Коко. Шила бы на беременных, стала бы еще моднее. Впрочем, модельерам виднее, на чем зарабатывать деньги. Возможно, что и беременные женщины пока не рвутся заказывать себе платье от кутюр.

Наталья Андреевна уселась в кресло, устроилась поудобнее. Я, повинуясь ее взгляду, притащил подушечку, которую супруга пристроила сбоку.

— Давай-ка товарищ Кустов, все-таки к Австрии вернемся, — скомандовала Наташка. — Что ты хотел узнать? Как я поняла, у тебя, то есть, у нас, появляются интересы в Вене и ты, как добросовестный работник, решил обновить свои знания?

— Про интересы я пока ничего сказать не могу, — не стал я врать. — Историю тамошнего государства немного знаю, и о наших взаимоотношениях. Даже не забыл, что мы Францу-Иосифу помогали восстание венгров подавлять.

— Не восстание, а буржуазную революцию, — педантично уточнила большевичка с дореволюционным стажем.

— Борьба венгерского народа за свое освобождение от австрийского гнета и формирование у угнетенных народов национального самосознания, — добавил я.

Я не стал вспоминать, что Россия считалась в те времена жандармом Европы, а от Франца-Иосифа императору Николаю во времена Крымской войны прилетела «благодарность». Правильно говорят, что коли протянул кому-нибудь руку помощи, то успей увернуться от пинка благодарности. Но сейчас мне нужно что-то более современное.

Итак, что же меня интересует? Про экономику можно не спрашивать. Говоря простым нелитературным языком — полная э-э... задница. Австрия теперь лишь обрубок некогда могущественной Австро-Венгерской империи без надежды на скорое восстановление. Полякам, венграм, чехам и прочим народам, входившим в Австро-Венгерскую империю, после распада было гораздо проще — идея национального возрождения вещь сильная, способная объединять и дисциплинировать население, подвигнуть его к созидательному труду. А в Вене ситуация складывалась по-другому. Национальной идеи, покамест, нет. Старые экономические связи разорваны, на создание промышленности денег нет, а еще обязательно должна начаться инфляция. Или уже началась? Не узнавал. Если я встречусь со статс-секретарем из посольства, то для развития дела все равно придется ехать в Вену, договариваться о каких-нибудь поставках из Австрии. А что может дать России нищее государство? Надеюсь, что-нибудь сможет. Уж очень заманчиво легально расширить деятельность торгпредства. Съездить в Вену, организовывать там резидентуру, имеющую прикрытие.

— А как у австрияков с коммунистической партией?

— А никак, — пожала плечами Наташ. — То, что осталось от компартии — жалкие крохи.

Я слегка удивился. Помнится, перед первой поездкой во Францию читал данные о количестве членов компартий в разных странах. Австрийская, хоти и уступала по численности германской или французской, но все-таки в ее рядах состояло около сорока тысяч человек. Неужели правительство выбило коммунистов после революции девятнадцатого года[1]?

— А куда коммунисты девались?

— Разбежались, — вздохнула Наташа. — Кто вообще решил от политики отойти, кто в социал-демократы подался. Сейчас в австрийской компартии реальных членов не больше трех тысяч, если не меньше. У них даже руководителя своего нет.

— Вон как? — искренне удивился я. — Компартия без руководителя?

— Так очень просто. После девятнадцатого, когда наши пытались власть в Вене взять, но неудачно, компартия раскололась на фракции. А фракционная борьба хуже, нежели борьба между партиями. Если летом девятнадцатого численность коммунистов составляла сорок тысяч человек, то в ноябре только десять, а в двадцатом году пять. Понятное дело, что фракционная борьба вещь увлекательная, да и на реального врага не отвлекаешься, но для партии гибельна. В результате пришлось Коминтерну отдать приказ, чтобы лидеры фракций покинули Вену, а в австрийскую компартию назначили нового руководителя — товарища Алоиса Нейрата. Но Нейрат руководит немецкой секцией компартии Чехии, а в перспективе ему хотят доверить всю чешскую коммунистическую партию. Разумеется, если чешские товарищи не будут против, — поправилась Наталья, но по ее тону было понятно, что чешские товарищи против не будут. — Что смог, товарищ Нейрат, то сделал — развал приостановил, членские взносы собирает, а что еще? Деньги для австрийских коммунистов он в Праге ищет и газету для Австрии в Чехии издает, хотя в Вене типографии гораздо дешевле. Не успевает Нейрат руководить. Из Праги до Вены поезд четыре часа идет, но ведь все время не наездишься.

Из Петрограда в Москву поезду еще дольше идти, но это никого не смущает, а товарищ Зиновьев умудряется и Питером править, и в Москве важными делами занимается, да еще и мировым коммунистическим движением руководит. Но у европейцев четыре часа езды — это много. А как я сам умудряюсь руководить Иностранным отделом, что в Москве, из Парижа? На месте Дзержинского я бы такого сотрудника давно уволил. На всякий случай спросил:

— Неужели своего товарища не смогли найти?

— А вот про это надо товарища Троцкого спрашивать, — усмехнулась Наталья. — Нейрат — его ставленник. Они еще до империалистической войны познакомились. Есть еще товарищ Коричонер, он член ЦК, но пока у него среди товарищей нет авторитета. Надеюсь, после конгресса Коминтерна что-то измениться.

Ясно-понятно. Нейрат — ставленник Троцкого, значит, троцкист. Ярлык прилепим, будем иметь в виду. А коли Нейрат руководит немецкой секцией — читай, Судетами, а заодно и австрийской компартией, а его планируют еще и на пост секретаря компартии Чехии, о чем это говорит? Возможно, простое совпадение, а может — продолжение идеи мировой революции? Коммунисты Австрии и Чехии организуют боевой отряд, являющийся наконечником для копья, пронзающего мировую контрреволюцию? Нет, из австрийцев с чехами боевого отряда не получится. Так, вспомогательные силы для ударного отряда немецких товарищей.

— Кстати, а ты не хочешь в Москву съездить, принять участие в конгрессе Коминтерна от французской компартии? — поинтересовалась Наталья. — С интересными товарищами познакомишься, вдруг пригодится? Анри Гильбо бы тебе понравился — стихи пишет. Я его в Лонжюмо[2] русскому языку учила, так он начал Пушкина переводить.

— А разве меня можно отправить на конгресс? Я же не член компартии Франции?

— Если бы товарищи из секции решили, то можно. От Франции первоначально было шесть человек заявлено, а отправилось четверо. Они уже в Москве, но еще не поздно. Меня хотели отправить, но мне сейчас не до конгрессов, сам видишь, — кивнула Наталья на свой живот, а потом лукаво сказала. — Да и свадьба не каждый год бывает, в отличие от конгрессов. Еще один товарищ был избран, но с ним несчастье случилось...

Меня отчего-то насторожила последняя фраза.

— Этот товарищ, с которым несчастье произошло, он не столяром работал?

— Володя, не обвиняй меня в том, чего я не совершала, — насупилась Наталья. — Я была обязана доложить товарищам, что Рош стал посредником между советским торгпредством и самозванцем, выдававшим себя за английского коммуниста. Тем более, что ты сам опознал в самозванце контрразведчика. Французы сами проводили расследование, подробностей я не знаю, а то, что товарищ Рош упал в Сену, это лишь совпадение. По крайней мере, мне они так сказали. А как ты любишь иногда говорить — они врут, так и я вру.

М-да... Суровые нравы в Коминтерне. Пожалуй, таких строгостей не было даже в рыцарских орденах.

— А майор Дринкуотер? Ну, который себя за Дилона выдавал?

— Про этого пока ничего сказать не могу. Информация до английских товарищей доведена, но они, в отличие от французов, несчастных случаев устраивать не станут. Не принято у британцев. Но в Коминтерне еще и ирландцы есть, а они даже к своим товарищам, если те англичане, относятся неважно. А больше я ничего не могу сказать.

Вот так вот... Интересные вещи узнаешь, если супруга ответственный товарищ в Коминтерне. Но еще больше может скрываться за недосказанностью.

— Наташа, а какие связи у Советской России с Австрией? Есть что-то на официальном уровне?

— Де-факто мы друг друга признали еще в восемнадцатом, но дипломатических отношений нет, — сообщила Наталья. — Договорились военнопленных обменять, тех, кто в Мировую войну в плен попал, да так и застрял. Они к нам для этого Карла Поля прислали, а мы к ним товарища Вронского. Но сколько обменяли, остался ли кто у них, у нас, про это не знаю. Единственное, о чем точно знаю, потому что сама документы готовила — мы в Вену сообщение посылали, что готовы дать убежище всем венгерским коммунистам, кто после подавления революции в девятнадцатом году в Австрию сумел уйти, а теперь в тюрьмах сидит. Дескать, готовы за каждого коммуниста отдать по десять военнопленных австрийцев.

— И что-нибудь получилось? — заинтересовался я.

— Товарища Куна вернули, а с ним еще около двадцати товарищей. Венгрия возмущалась, от Австрии выдачи требовала, но для австрийцев своих граждан было важнее вернуть, а в Венгрии Куна и остальных все равно бы казнили.

Интересно. Знаю, что Бела Куна, успевшего уйти от расстрела, держали в какой-то австрийской крепости, потом освободили, но не знал, что мы его обменивали на военнопленных.

— А кто в Австрии сейчас играет самую важную роль? В политической жизни, имею в виду? — спросил я. — Какая партия лидирует?

— Там сейчас целых три ведущие партии — социал-демократическая, христианско-социальная, пангерманская. Правда, социал-демократы уже такого веса не имеют, как раньше. Для левых они предатели, а для правых — революционеры. Хотя, какие из них революционеры? У социал-демократов австромарксисты сильны, — сообщила Наташа.

Ну вот, здрасьте. В упор не помню об австромарксистах. Это что за зверь такой? Но если в составе слова есть «марксизм», то либо последователи, либо ревизионисты учения Карла Маркса. Не что иное, как очередной вариант революционной марксистской концепции. Ленинизм, это ведь тоже вариант марксизма. Мог бы и сам подумать, но зачем, если у меня дома есть более компетентный специалист?

— А кто такие австромарксисты?

— Долго объяснять, — отмахнулась мадам Аксенова.

— А в трех словах? — не унимался я. — Это ревизионисты, вроде Каутского? Ренегаты?

— Что-то вроде, — кивнула Наталья. — Для австромарксистов социальная революция просто цепь социально-экономических и политических реформ. Никакого насилия, все делается постепенно, плавно.

— Если они марксисты, то в чем роль пролетариата? Или правящая пролетарская партия должна победить на выборах, а потом проводить в жизнь социальные преобразования?

— Ну вот, а ты говоришь, что в марксизме недостаточно подкован, — похвалила меня супруга. — А ты даже в основах ревизионизма разбираешься. Вот и у австромарксистов: по их мнению правящая пролетарская партия строит социализм, форсируя социализацию общественного производства, но суть процесса заключалась не в прямом изменении форм собственности, а в ликвидации социальной несправедливости и эксплуатации человека человеком.

— То есть, революция без государственного переворота? А может, и диктатура без диктата?

— Именно так, — кивнула Наталья. — Их вариант диктатуры пролетариата не подразумевает физического насилия или уничтожения враждебных классов. Австрийская диктатура — всего лишь численное преимущество пролетарских партий в парламенте. Если сейчас численное большинство у представителей буржуазии, значит, такова роль текущего момента интересы буржуазии важнее. Пока буржуазия не претворит в жизнь собственные интересы, не будет питательной среды для пролетариата. Но как только такая среда возникнет, значит, придет время и для рабочих партий. Захватив большинство в парламенте, пролетарии проводят в жизнь нужное им законодательство. Как следствие — создание бесклассового общества. Еще, разумеется, для создания такого общества нужно образование и культура. Чем выше уровень образования, тем меньше социальных различий.

М-да. А ведь идея неплохая. Беда только в том, что она утопическая. А иначе — почему же Австрия со всех ног кинулась в объятия фашизма? А Наталье бы лекции читать по истории КПСС. Виноват, пока еще по истории ВКП (б). Но все равно, как лектор она на голову выше всех моих институтских преподавателей

— В теории у них все очень складно, — сказала Наташа, словно подслушав мои мысли. — Политическая революция, национальная революция и социальная, или культурная революция. Правда, я из теоретиков лично только Реннера знаю. Интересный товарищ, очень умный и чем-то на Фрейда похож.

— Подожди-ка, — остановил я супругу. — Мне, как раз сегодня, позвонили из австрийского посольства, предложили встречу со статс-секретарем Реннером. Это не он? А что такое статс-секретарь?

— Скорее всего он, — кивнула Наталья. — А статс-секретарь — это я тебе как дочь дипломата скажу, в Австрии вроде министра иностранных дел. А вообще, к твоему сведению, Карл Реннер недавно федеральным канцлером и президентом Австрии был.

А что, он и здесь, в нынешнее время был канцлером? Вот дела.

— И канцлером, я тебе скажу, Реннер был не таким и плохим, — продолжила Наташа. — При нем реформу законодательства провели — оплачиваемые отпуска установили, рабочих запретили увольнять без согласия специальных комиссий, восьмичасовой рабочий день появился, ночные смены для женщин и детей запрещены. Правда, — вздохнула Наталья, — сами работницы не особо этим довольны были. Ночная смена оплачивалась выше, а как вдове, у которой муж на фронте погиб, детей содержать?

— Но идея-то неплохая, — хмыкнул я. — У нас ведь тоже в законодательстве есть подобные нормы. А вдовам с детьми должно государство помогать.

— Идея неплохая, не спорю. А наше государство помогает вдовам? Сколько мы средств ежемесячно на это выделяем, а?

Я замялся. Вроде бы, что-то вдовам и полагается, но не уверен, что много. Но Наталья не хуже меня знает, что сейчас у нас просто возможности нет помогать всем и каждому. Знаю по опыту земляков из Череповецкой губернии — детям до семи лет ежемесячно выдают усиленные пайки, но всегда ли получается это сделать? Но все равно, хреново сейчас в России. Слабая отговорка, что я сам тут вроде и ни при чем.

Наташа вздохнула, развела руками и вернулась к теории.

— Я в девятом году, пока в ссылке была, работу Реннера по национальному вопросу на русский язык переводила — Владимир Ильич попросил. Реннер в те годы ратовал за многонациональное государство в виде демократической федерации на основе политического и культурного равноправия меньшинств.

— Тоже правильно, — кивнул я, а потом спросил. — Но Австрия сейчас, мононациональное государство, какое там национальное строительство?

— Там теперь тоже свои подходы, — хмыкнула Наташа. — Решают бывшие наши товарищи, что им выгоднее? Не то самим по себе быть, не то к Германии присоединяться. Если остаться в одиночестве — им не выжить. А к Германии им не разрешили примкнуть, хотя австрийцы этого и желали. Но будут еще попытки. Австрийцы — те же немцы. Язык отличается, так и у немцев разные диалекты. Но в большинстве, австромарксисты склоняются к идее воссоединения всех немецких земель. А для пангерманцев аншлюс — это самое главное.

Ишь ты, аншлюс... А я-то думал, что термин появился позже, в тридцать восьмом.

— Наши товарищи в Германии и Чехии считают — скоро социал-демократы уйдут в тень, а власть в Австрии захватят пангерманцы и примутся возрождать национальное величие у себя, а потом и в остальном мире. А население Австрии, если коммунисты продолжат отсиживаться в кустах, их поддержит.

Население поддержит. И пангерманцы примутся восстанавливать былое величие. А в союзе с немецкими фашистами (хотя, не совсем правильно, зато привычно), начнут восстанавливать рейх, искореняя все, что представляет угрозу этому величию. И, не только все, но и всех.

[1] Революцию в Вене в апреле 1919 года можно назвать таковой с большой натяжкой. Можно ли считать революцией попытку бывших военнопленных, беженцев и калек захватить австрийский парламент? Попытка, кстати, была пресечена частями фольксвера, при этом убито около 40 человек.

[2] В городке Лонжюмо, по инициативе В.И. Ленина была организована первая партийная школа большевиков для подготовки руководящих кадров. В организации школы деятельное участие принимали и французские коммунисты, в том числе Анри Гильбо.

Глава седьмая. Группа – на выезд

Печально, когда все планы, составленные на день, идут под хвост пушистому зверю из-за одного единственного звонка.

— Тебя, — сказала Наталья, передавая мне трубку.

Сегодня супруга отрабатывала должность переводчицы — читала немецкие и французские газеты, отыскивая в них что-нибудь важное, касающееся Австрии. Странно, но в киосках Парижа не оказалось австрийских газет, а мне, перед визитом в посольство, хотелось быть в курсе новостей и событий, происходивших в бывшей Австро-Венгерской империи.

— Товарищ Кустов? — услышал я на том конце провода. Сказано по-русски, что уже редкость.

— Он самый, — подтвердил я. — А с кем я имею честь?

— Представлюсь при встрече, — пообещал незнакомый голос. — Пока могу только сказать — финикийский корабль.

Я чуть не кинул трубку обратно на рычажок — что за дурацкие шутки? Потом вспомнил... Ассоциативный ряд, придуманный моим тогдашним начальником товарищем Кедровым.

Повеяло восемнадцатым годом, Архангельском, моими шифровками и участием в освобождении арестованных коммунистов. Эх, хорошее время было.

— Сидон, — назвал я первую часть отзыва, сделал паузу, спросил. — Второй город не помню, но если назовете подсказку, то вспомню? Или не нужно?

Незнакомец на том конце провода замялся, потом сказал:

— Не нужно.

Не нужно, значит, «подсказки» товарищ не знает. Уже хорошо. Мы с Председателем ВЧК решили использовать систему старых паролей, разработанных Кедровым, но с некоторыми поправками. Если в ответ на пароль я произношу «Сидон», а большего от меня не требуют, то я должен помочь, но не более. Но если товарищ, в ответ на мою просьбу называет подсказку — мол, город на острове, что захватил Александр, то в этом случае я говорю «Тир» и поступаю в его распоряжение на все время операции. Феликс Эдмундович обещал, что такого случая быть не должно, но кто знает? В данный момент, неизвестный товарищ от Дзержинского полномочий на мое полное использование не получил. Стало быть, дело важное (а иначе бы на меня не вышли), но не настолько, чтобы рисковать и мной, и торгпредством.

— Когда и где? — спросил я.

— Через два часа. Парк Тюильри, рядом со скульптурной композицией — в центре старик, а по бокам двое молодых мужчин. Я в сером костюме, в кепке, в руках газета.

— До встречи через два часа, — сказал я, вешая трубку.

Значит, встречаемся в саду Тюильри, рядом с «Каином и сыновьями». Здоровенная композиция, но имя скульптора не помню. Судя по всему, человек приезжий, а иначе бы выбрал место более спокойное. Парк, а точнее сад Тюильри, парижане любят. Но так оно даже и лучше.

— Олег Васильевич, а через три часа вы должны быть в австрийском посольстве, — ехидно напомнила мне супруга. — Успеешь? Кто мне пообещал, что «Сказки Венского леса» пойдем слушать?

Что да, то да. Встреча со статс-секретарем должна состояться, но здесь, как я полагаю, дело более важное.

— Придется позвонить австриякам и либо отменить встречу, либо пойдешь ты и Никита, — решил я.

— Давай-ка я самому статс-секретарю позвоню, — решила Наталья, снимая трубку. Связавшись с посольством, она бодро зачирикала по-немецки. Из разговора я понял лишь хер Реннер, фрау Комаровская, а потом уже и камрад Карл. Верно, Наталья связалась с самим статс-секретарем, потому что она уже вовсю смеялась, обсуждая с экс-канцлером Австрии дела минувших дней. Но возревновать супругу я не успел, потому что она положила трубку за пару минут до того, как из меня начал вылезать Отелло.

— Ну вот, все решили. Никиту можно не тревожить, поеду одна, Раннер меня помнит. На всякий случай я сейчас себе удостоверение сотрудника торгпредства на нашем бланке напечатаю, а ты подпишешь. Основные моменты мы с товарищем Карлом обсудим, а если что-то еще понадобится, то ты и сам сможешь с ним потом встретиться. Встреча через три часа, значит, я еще успею заехать домой, то есть, к родителям, переодеться. Машину дашь?

Я кивнул. Как же не дать машину любимой жене, если мне до сада Тюильри идти минут двадцать неспешным ходом? Но лучше выйти пораньше, а не впритык, чтобы осталось время на «оглядеться и осмотреться». Зачем это нужно? А кто его знает. Пароль мне назвали правильный, но коли товарищей я не знаю, то хуже не будет. А еще, не взять ли мне боевое сопровождение? Пуганая ворона и куста боится. Но официальную охрану брать не стоит.

Наталья, чмокнув любимого мужа в щечку, убежала переодеваться, хотя, на мой взгляд, она и так выглядела вполне прилично, а я пошел в кабинет техсотрудников, где Светлана Николаевна и младшие товарищи заполняли учетные журналы. Вызвав в коридор товарища Исакову, спросил:

— Не хотите с мужем прогуляться до Тюильри, а заодно выгулять своего начальника?

— Оружие брать? — деловито поинтересовалась бывшая подпольщица.

— Ваш наган в сумочке много места занимает, — вздохнул я.

— Наган пусть Саша берет, а у меня нынче браунинг, — парировала Светлана Николаевна.

Вот ведь, какой у меня народ. Без оружия, как без штанов, а применительно к женщине — как без шляпки.

В сад Тюильри мы явились за двадцать минут до назначенного времени. Я впереди, чета Исаковых сзади.

Прошелся вокруг восьмиугольного пруда — октогоналя, отправился к «Каину». Ага, а вон того молодого человека, рыскающего глазами по сторонам, я уже где-то видел. Точно, видел я его в вагоне поезда, увозившего меня в Париж, а он, вместе с товарищами, вышел в Берлине. И я уже догадался, кто станет ждать меня с газетой в руках. Товарищ, возрастом мне ровесник, но выглядевший, как и я, старше своих лет.

Так и есть — товарищ Шпигельглас собственной персоной. Увидев меня, вначале удивился, потом заулыбался. Вероятно, тоже вспомнил меня как одного из попутчиков. Но я, как и положено, сказал:

— А в Сидоне, сударь, кедры растут.

— И финикийцы из них свои корабли делают, — отозвался старший группы «ликвидаторов».

Я кивнул на скамейку, стоявшую не под кедром, а под каштаном и мы чинно отправились туда. По дороге к нам пристроился и второй товарищ, хотя этого не стоило делать.

Шпигельглас и его напарник попытались сесть так, чтобы я оказался между ними, в коробочке, но я сразу же пресек такое дело, усевшись с краю. Не люблю, понимаете ли, если меня зажимают с двух сторон.

— Итак, чем я могу вам помочь? — сразу же спросил я. — Деньги? Документы? Деньги могу предоставить завтра, а если сумма соразмерная, то и сегодня. С документами хуже, придется ждать дня два, а то и три.

— Документы есть, деньги тоже, — сказал Шпигельглас.

— Но если подкинете сотню-другую франков, не откажемся, — вмешался в разговор второй товарищ, что помоложе. Наверное, лет двадцати пяти.

Мне это вмешательство не понравилось, да и Шпигельглас, судя по всему, остался не в восторге. Ишь, обжег напарника взглядом, но с того, как с гуся вода.

— Так что от меня требуется? — недоумевал я. — Если нужна надежная квартира, подберу. Или номер в гостинице — тоже не вопрос.

— Товарищ Кустов, нам нужно срочно и безопасно покинуть Францию, — Шпигельглас.

— Нам — это кому? И как понять — срочно и безопасно? Я сам езжу поездом, — удивился я.

— Товарищ, вы задаете слишком много вопросов, — важно изрек второй товарищ. Его слова вывели меня из терпения.

— Сергей Михайлович, — обратился я к Шпигельгласу. — Вы старший группы?

Шпигельглас, не выразив удивления, кивнул, зато молодой взвился:

— Откуда вам известно имя?

Я проигнорировал вопрос, но сделал предложение:

— Сергей Михайлович, попросите вашего коллегу, чтобы он сходил погулять. Очень эмоциональный товарищ. Пусть побродит, немного успокоится.

Молодой (хотя и старше меня!) собирался что-то возразить, но повинуясь кивку начальника, встал и пошел любоваться скульптурной композицией.

— Беда у нас с дисциплиной, — вздохнул я. — Стоит ли его в следующую командировку брать?

— Ничего, он парень вменяемый. Немного поработать, все получится, — хмыкнул Шпигельглас. — Просто очень перенервничал за последнее время, три ночи не спал.

— Вы не удивились, что я знаю ваше имя и отчество? — поинтересовался я.

— Вообще-то, я Соломон Мойшевич, — усмехнулся Шпигельглас. — Но это уже неважно. Я видел вас пару раз на Лубянке, должности не знаю, но понял, что вы не простой резидент.

— В Москве увидимся, тогда все расскажу и доложусь, по всей форме, — пообещал я, а потом спросил. — Все-таки не пойму, какая надобность добираться в Россию из Франции, если из Германии ближе? Поясните, будьте добры.

— Поясняю, — покладисто сказал Шпигельглас. — В Германии моя группа выполняла особое задание руководства. — Помешкав, обдумывая, раскрывать всю правду или нет, решился-таки: — Нам, с помощью германских коммунистов, удалось захватить одного из шпионов, внедрившихся в ВЧК в восемнадцатом году. Он в прошлом был следователем охранки, потом контрразведчиком. У нас успел собрать картотеку с фотографиями товарищей, которых забрасывали в тыл врага. Разоблачили, но успел бежать вместе с карточками. Был контрразведчиком в армии Деникина, потом Врангеля.

— Так-так... Попробую угадать. Ваш объект — человек лет сорока, худощавый, носит очки. Не знаю, как сейчас, но в прежние времена брил голову, носил бороду и усы. Будучи в Одессе, разгромил все наше подполье. Тесно связан с небезызвестным Рейли.

— Он самый и есть, — кивнул Шпигельглас. — Владимир Орлов. Наша задача — доставить его в Москву, а при невозможности — ликвидировать.

Значит, товарищи заполучили самого Владимира Орлова. Не того, кто написал «Альтист Данилов», а другого. Он же — Владимир Орловский, Болеслав Орлинский. Будучи следователем охранки, допрашивал самого товарища Дзержинского, а потом, уже когда Орлов-Орлинский попал в ВЧК, опять встречался с Феликсом Эдмундовичем и тот выразил удовлетворение от того, что бывшие специалисты переходят на службу трудовому народу.

Орлов — вражина матерый. Если такого притащить в Советскую Россию, много чего интересного можно будет узнать. Не знаю, пытались ли в моей истории этого субъекта утащить в Москву, или нет, но в этой такая попытка сделана.

— Планировалось, что мы покинем Германию через Гамбург на грузовом судне. Объект — в качестве груза, а мы как матросы. Но полиция арестовала товарищей, готовивших наш отход. Капитан корабля заподозрил неладное, пришлось уносить ноги. Спасибо немецким коммунистам — предоставили машину, переправили через границу с Францией, связались со здешними товарищами, чтобы они сняли надежное жилье.

Интересно, а похищение производила группа Шпигельгласа — или это тоже немецкие коммунисты постарались? Я бы склонился ко второй версии, потому что слишком мало прошло времени от приезда «ликвидаторов» — всего две недели. В лучшем случае, установили бы адрес Орлинского — Орлова. И вообще, вся операция выглядела фантастической. Похитить человека на чужой территории, протащить его через две границы. Впрочем, не фантастичнее, нежели внедрение самого Орлова в ВЧК.

А еще меня задело, что операция, проведенная за кордоном, прошла мимо внимания начальника ИНО. Отчего-то меня не поставили в известность. Впрочем, если задействованы немецкие и французские коммунисты, то это проходило при участии Коминтерна. Интересно, а Наталья в курсе? Товарищ Дзержинский с Коминтерном связан очень тесно. А вот кто его надоумил Орлинского похитить? Хм... А получается, что я сам и надоумил. Был у нас разговор с Председателем ВЧК и о группе ликвидаторов, и о вариантах с похищениями. Но похищение — слишком сложный и очень затратный проект, чтобы использовать его постоянно. Даже американцы, в моем времени, это делают редко. Значит, очень сильно товарищ Дзержинский обиделся на Орлова, если организовал такую операцию. Он же и меня к этому делу привлек, хотя я считаюсь «священной коровой», которую нужно беречь. А мне, как ни хотелось узнать — кто непосредственно осуществлял похищение, лучше вопросы оставить при себе.

— Сколько вас человек?

— Четверо. Трое из группы, плюс сам Орлов. Один из нас постоянно рядом с Орловым.

— Квартира надежная?

— Надеюсь, — сказал Шпигельглас, потом добавил. — Ручаться на сто процентов не могу, но французы старались. Хуже с автомобилем. Кому-то из нас приходится дежурить по ночам, чтобы ее не украли.

— А зачем вы ее караулите? — удивился я. — Вы что, собираетесь возвращать ее немцам?

— Так ведь машина, немалых денег стоит, — вытаращился на меня Шпигельглас. — Мы остановились на Монпарнасе, улица Вожирар семь. Неподалеку есть пустая конюшня, мы наше авто туда поставили. Но все равно — там ни сторожа, ни конюха. Может, вы сумеете пристроить ее в торгпредство?

М-да... Как это по-русски, хотя он и Соломон Мойшевич. Беречь авто, которое на хрен никому не нужно.

— Немецкое авто, если вас станут искать всерьез, сразу же выведет на ваш след, — вздохнул я. — Отгоните машину куда подальше, да и бросьте ее. Пусть местные воришки порадуются. Если понадобится, я вам куплю машину. Но на машине вам из Франции не выбраться.

После войны в Париже можно купить задешево такси, что участвовали в боевых действиях — то есть, перевозили французских солдат на фронт. Таксисты предпочитают машины поновей, а свои старые пытаются продавать. Еще интересная мысль про пустующую конюшню. Надо послать кого-нибудь из ребят, чтобы приценились. Там не одна такая, есть и другие. Кому в Париже нужны лошади? А гаражи занимают меньше места. Земля в этих местах дорогая, но надо подумать — нельзя ли что-нибудь интересное сотворить?

— Еще пара вопросов, — сказал я, чтобы расставить все точки над нужными буквами. — Во-первых, как вас собирались пристроить матросами на судно без документов? Во-вторых — как вам удается удерживать Орлова? Снотворное или морфий?

— Морфий, — ответил Шпигельглас на второй вопрос. — Эмоциональный молодой человек в прошлом студент-медик. Он старается правильно распределить дозы, чтобы Орлов не умер. У нас еще осталась пара пузырьков, но лучше бы пополнить запас.

Ишь, правильно он дозы распределяет. Бьюсь об заклад, что Орлов уже стал законченным наркоманом. Но мое-то какое дело? Главное, чтобы сердце выдержало.

— Матросами на суда мы собирались устроиться по матросским книжкам. Немецкие товарищи нам их достали.

Матросская книжка, это очень хорошо. А то, что немецкая — ничего страшного. Команды судов почти всегда интернациональные, никого бы не удивил и негр, имеющий документы Финляндии. Пожалуй, придется вывозить эту гоп-компанию морем, включив их всех в экипаж какого-нибудь корабля. Настоящим матросам придется работать чуть больше, зато и жалованье им положим раза в два, а лучше в три больше. Ну, и капитану за молчание придется платить. И как их лучше отправить? Оптимально от Бреста до Риги, а там корабль сменит флаг и — в Россию. Авось за две недели Орлов не умрет, как это случится с генералом Миллером. А, нет, это Кутепов умер от передоза, а Миллера украли и привезли в Москву. Кстати, по Кутепову и Миллеру работала группа «Яши», Якова Серебрянского, но Шпигельглас должен быть в курсе. Правда, в этой истории Миллера красть уже не придется, потому что по милости архангельских подпольщиков он уже третий год пребывает на дне морском.

Жаль, что придется ускорить выход «Королевы Моб», которая еще и наполовину не загружена. Что же, придется понести кое-какие убытки, но отправить парней побыстрее. Нет, если бы их переподчинили мне, то дело бы я для них быстро нашел, а «свободные» художники, подчиняющиеся лишь Дзержинскому и Коминтерну — нафиг мне тут не нужны.

В ожидании новой главы можно почитать про Древнюю Грецию - https://author.today/work/255123

Глава восьмая. Охотники за эсерами

Парижские голуби еще бесцеремоннее московских. Около нашей скамейки проковыляло несколько особо отвязных птичек, но поняв, что кормить их не станут, обиделись, взмыли в воздух и принялись выражать свое недовольство доступным способом. Когда первая жидкая «бомбочка» упала между нами, а вторая испачкала рукав Шпигельгласа, я понял, что пора уходить. Тем более, что уже все сказано.

Расставшись с «ликвидаторами», договорившись «быть на связи», заверив Сергея Михайловича, что приложу все усилия для ускорения их отъезда, я встал со скамьи и вышел на широкую дорожку. Скользнув взглядом по скульптурной композиции «Каин и сыновья», обсиженной голубями, подумал, что так толком и не осмотрел все статуи в саду Тюильри. Впрочем, я и в нашем Летнем саду не осмотрел все скульптуры, так к чему на французские тратить время?

Неподалеку от выхода увидел печального Исакова, переминавшегося с ноги на ногу и смолившего сигарету.

— А где ваша лучшая половина? — поинтересовался я.

— Пошла за объектом, — грустно сообщил Александр Петрович, затушив окурок о край урны и, немедленно вытащивший новую сигаретку.

— А что за объект?

Исаков пожал плечами.

— Она еще на входе в парк сказала — мол, надо разделиться. Дескать, я буду наблюдать за начальником, высматривать подозрительных, если что увижу — стрелять на поражение, без соплей, а она станет круги нарезать. Потом подскочила — вроде как невзначай, сказала — пошла, не мешай. И вот, исчезла.

Я глянул на часы (не наградные от Дзержинского, а здешние, приобретенные в престижном магазине). А ведь я еще успеваю в посольство. Впрочем, уж коль скоро Наташа сообщила, что товарищ начальник сам явиться не сможет, глупо срываться и мчаться на аудиенцию к одному из ренегатов, пусть он и бывший (а потом и будущий) канцлер Австрии.

Исаков хотел остаться, вдруг де, супруга сейчас прямо и подойдет, но я ухватил бывшего сапера под локоток и увлек его за собой. Правильно сделал, потому что из-за угла вышла сама Светлана Николаевна.

— Ушел гад, — с досадой вымолвила бывшая подпольщица, встречаясь взглядом с укоризненным взглядом мужа.

Оглянувшись на меня (а я только отмахнулся, давая понять, что о делах сейчас говорить не станем), виновато пожала плечами и, взяв супруга под ручку, повела вперед, о чем-то вполголоса втолковывая — возможно, оправдывалась, а может разъясняла, почему она так поступила.

Я шел, радуясь, что два уже не очень молодых человека, нашли друг друга. А то, что в прошлом она подпольщица, воевавшая против Колчака, а он — бывший белый офицер, так ничего страшного.

Явившись в торгпредство, первым делом озадачил Никиту Кузьменко. Он у меня не только правая, но и левая рука, а иной раз и голова. В будущем, когда мы передадим торговое представительство во Франции и наши филиалы в других странах профессиональным торговцам (слово не нравится, но другого не подберу), а базами для агентуры станут посольства, ему предстоит возглавить Западноевропейский сектор ИНО ВЧК (или ОГПУ, это уж как пойдет), пусть тренируется. Главное, чтобы коллега не повторял моих ошибок, а каких именно, я пока не скажу.

Но пока у нас задачи поскромнее, но все-таки, немаловажные. А Никита отвечает за самое главное — морские перевозки, что означает и наем кораблей, и взаимоотношения с хозяевами судов, страховщиками, а порой и с полицией, таможенниками.

Стало быть, ему и придется отправлять на родину трех чекистов и одного врага народа. Такого термина еще нет, зато враги есть.

Никиту новое задание в восторг не привело, но, если сказано надо, значит надо. И я не стану ссылаться, что это приказ Дзержинского. Для моих подчиненных — это мой приказ.

Кузьменко уже собирался уходить, потом остановился:

— Чуть не забыл. Предлагают недорого взять десять тысяч комплектов английской военной формы. Если брать оптом, получается по двадцать франков за комплект. Берем?

Я не стал спрашивать — откуда во Франции английская военная форма, скорее всего, какие-то «неликвиды», оставшиеся на складах, когда англичане квартировали у союзников.

— А что в комплект входит?

— Штаны с френчем, а еще фуражка.

— Берем, — кивнул я.

Отказываться от такой сделки было бы глупо. Двести тысяч франков, можно считать, что даром.

— Но придется на лапу в военном министерстве кое-кому дать. Немного, пять тысяч франков, но иначе всю форму в Британию отправят. У них сто тысяч комплектов на складе.

Двести пять тысяч тоже не деньги, а военная форма, при нашей нынешней нищете, хоть для армии пригодится, хоть для гражданского населения. Подозреваю, что штаны и френчи до трудящихся масс вообще не дойдут — их с удовольствием растащат партийные и советские чиновники. Даже английские фуражки станут носить.

— А больше не получить? Не десять тысяч, а все сто тысяч комплектов?

— Тогда придется и на лапу больше давать. Я с одним чиновником из министерства говорил — Жуаезом. Он уверял, что десять тысяч спишут — мол, моль поела, пришлось пришедшие в негодность комплекты уничтожить, чтобы на остальную форму не перекинулось, акты предъявят, а сто тысяч? Сто тысяч — могут и не поверить

— Где десять, там и сто можно списать, — резонно заявил я. — Тем более, что и стоимость обмундирования не во французскую или аглицкую казну пойдут, а кому-то в карман. — Подумав, предложил. — Пусть на том складе пожар случится, какие проблемы? А мы им за сто тысяч комплектов еще и премию выпишем, тысяч на пятьдесят. Нет, на двадцать.

— Пожар, это неплохо придумано, — уважительно кивнул Никита. — Так и скажу Жуаезу. Вот только, — ехидно хмыкнул мой заместитель, — на это дело опять наличка нужна. Чеки чиновники не берут.

Никита еще не забыл, как я ворчал, обнаружив растрату всех наличных денег, что я копил.

— Кровопивцы вы все, — вздохнул я, представляя, как мне опять придется идти в банк, обналичивать чеки, чего банковские служащие страшно не любят. Да и мне не очень нравится таскать с собой чемодан денег. А снимать-то придется много. И на обмундирование, и на взятки, да и на непредвиденные расходы, вроде отправки Шпигельгласа с его командой. В триста тысяч уложусь? Нет, лучше с запасом, сразу снимать четыреста тысяч франков.

— Только с Барминовым реши — как мы груз оформлять станем, чтобы таможня вопросов не задавала.

— А таможня в последнее время вопросов не задает, — улыбнулся Никита. — Я думаю, они и на этих, товарищей, которых нужно вывезти, глаза закроют. Дадим не по тысяче франков, а по две.

— Молодец, работай, — похвалил я парня, одновременно выпроваживая его из кабинета, потому что теперь предстоял разговор с охотниками на Савинкова.

С охотниками — это сильно сказано, тем более, что абсолютной уверенности в том, что в лавке у нашей мышки (виноват, в антикварном салоне), побывал именно Борис Викторович, у меня нет. Да я и сам с Савинковым знаком только по старым фотографиям, а больше — по его киновоплощениям. Но в советское время легендарного террориста играли и Евгений Лебедев, и Александр Пороховщиков, и еще кто-то, кого не помню, а в том времени, в котором я жил последние двадцать лет, в роли Савинкова выступал и Андрей Панин, и Александр Галибин. Все актеры настолько непохожие, что не знаешь, кто ближе всех к оригиналу? Мне, например, кажется, что Евгений Лебедев, хотя актер и был старше своего персонажа. Нет, очень плохо, если пытаешься подойти к реальному человеку, оценивая того, кто его играл.

А в мой кабинет, тем временем, вошла группа «охотников», в которую я привлек Светлану Николаевну, экс-жандарма Книгочеева и Исакова. Петровича брать не хотел, он для такой работы не годится, но пришлось.

Исаковы уже были в курсе дел, они и с Книгочеевым успели переговорить, так что времени я терять не стал.

— Садитесь, товарищи, — показал я на стулья, хотя подчиненные мои люди простые — уселись бы и без моего разрешения. — Значит, задача простая — отыскать в Париже человека, не зная, как он выглядит. О Савинкове вы все наслышаны, так что, слушаю ваши предложения.

— Я думаю, что фотографии Савинкова могут быть в старых газетах, когда он товарищем военного министра был, — высказал предположение Александр Васильевич. — Завтра же отправлюсь в библиотеку, посмотрю российские газеты за семнадцатый год. С фотографом я договорюсь, переснимет.

Портреты, переснятые с газетного снимка, нужного качества не дадут, опознание по ним проводить сложно, но лучше, чем ничего. Вот потому-то я избегаю фотографироваться для газет.

— Светлана Николаевна, а как вы догадались, что меня пасут? — полюбопытствовал я.

— Во-первых, вы впервые попросили вас выгулять, взяв с собой оружие. А во-вторых, мне не раз доводилось самой кого-то пасти, так что, своего коллегу- или как правильно? — я вычислю без труда. Но приметы такие, что даже Александру моему подойдут, но у моего мужа хотя бы очки есть. Среднего роста, среднего телосложения. Лица не видела, так что про усы и бороду сказать не могу, про родимые пятна тоже. Да, еще у него штаны в крупную клетку.

Штаны в крупную клетку... Точно, этот Савинков. Впрочем, пока это не установлено, но то, что это тот же человек, что был у Марии Семенцовой, однозначно. Крупная клетка, как отвлекающий фактор, но оригинальничать и менять что-то в гардеробе Борис Викторович не стал. Стало быть, он следит за мной — вот это плохо, но связи между торгпредстом и антикварным салоном не уловил, и это хорошо.

Берем за основу, что в Париже у Савинкова есть свои люди, взявшие торгпредство под наблюдение. Знают ли, что начальник советской миссии и начальник ИНО одно и тоже лицо, пока не ясно, но меня они уже знают. Интересно, а неудачное покушение, когда я шел к Игнатьеву — не их ли рук дело?

Неизвестно, сколько боевиков под рукой у Савинкова, но вряд ли много, потому что иначе он не отправился бы лично следить за мной. А я зацепить пока Савинкова не могу. Единственная нить — антикварный салон, куда он может прийти, а может и не прийти.

— Олег Васильевич, а вы по прежнему ходите без оружия? — поинтересовалась Светлана Николаевна, прервав мои размышления. — Если хотите, я схожу в полицейский участок, выправлю разрешение.

— С чего вы так решили? — удивился я.

— Если социал-революционеры установили за вами слежку, то это неспроста. — покачала головой мадам Исакова, а товарищ Исаков добавил:

— А вы Смоленск не забыли, товарищ начальник?

— Это вы про то, как некий сапер «греческий огонь» изготавливал? — улыбнулся я. Вроде, совсем недавно мы с товарищами, среди которых был Артузов и Исаков, штурмовали место встречи белогвардейцев. А еще с нами Танюшка была.

При воспоминании о девушке, отдавшей за меня жизнь, опять что-то резануло по сердцу.

— Володя, да ты чего? — кинулся ко мне Александр Петрович, но я уже успел взять себя в руки.

— Ничего, все нормально, — сквозь силу улыбнулся я.

— Простите, Олег Васильевич, что я так, бесцеремонно, — повинился Петрович. — Но ты аж с лица спал.

— Да это я так, Танюшку вспомнил, — признался я, не подумав сердиться за такое обращение, чтобы по имени, да и на ты.

— А я вспомнил, что эсеры вас и товарища Артузова к смертной казни приговорили, — сурово напомнил Исаков. — Но Артузова-то им не достать, а вы здесь.

— Если эсеры, то это народ серьезный, — забеспокоилась Светлана Николаевна. — Нужно написать заявление, я отнесу в участок. Получите право на пистолет, будет спокойнее. И еще, вам нужно увеличить охрану.

— Ну, к смертной казни меня не только эсеры, но и белые приговорили, — пожал я плечами.

Не то, что я слишком храбрый, просто привык. Плохо, что Наташка с ребенком могут попасть под раздачу. Но как защитить супругу ума не приложу.

— Олег Васильевич, я знаю, что вы сейчас скажете — дескать, пистолет еще никого не спасал. Но поверьте старой подпольщице — с пистолетом есть лишний шанс уцелеть.

— Света, наш начальник тоже подпольщик, только молодой, — усмехнулся Петрович. — У него свои принципы.

— Олег Васильевич, так вы тоже в подполье были? — удивилась Светлана Николаевна. — А я думала, что вы в чека изначально служили. А где вы были?

— Свет, я же тебе говорил, что мы с начальником в Архангельске познакомились, когда он чистку среди нашего брата проводил. Вот, он в Архангельске и был, когда там...

Исаков не стал вспоминать, что я там был в период пребывания в Архангельской губернии сил Антанты и армии генерала Миллера, в которой он и служил. Сейчас бы сюда Артузова, так стали бы вспоминать еще и минированные мосты. Артур минировал, а Петрович заряды снимал. Пресекая дальнейшие и ненужные воспоминания, сказал:

— Значит, когда Александр Васильевич сделает фотографии, нужно взять под наблюдение антикварный салон в Латинском квартале. От его хозяйки — кстати, русской эмигрантки, нам и поступили сведения о странном субъекте, схожем с Савинковым. Но это потом, когда у нас будет хотя бы плохое, но фото, — Обведя взглядом подчиненных, сказал. — Товарищи Исаковы — вас больше не задерживаю, а Александр Васильевич останется на пару слов. — Уже в спину уходящим кинул. — А с пистолетом, если вы так настаиваете, давайте решим. Выясните, что от меня требуется, какие документы.

— Вот и умница! — просияла Светлана Николаевна, неожиданно развернувшись и, по-матерински поцеловав меня в щечку.

Исаковым я полностью доверяю, но далеко не всегда стоит сдавать свои контакты. Но с Книгочеевым придется говорить более подробно. Тем более, что экс-ротмистр жандармерии сразу же взял быка за рога:

— Хозяйка антикварного салона ваш человек? Можно мне с ней наладить контакты? Я бы показал фотографии, уточнил описание.

— Можно наладить, — разрешил я. — Передадите привет от Владимира Ивановича, скажете, что это тот, которого она некогда в госпитале одевала. Она девушка дотошная, уточните, что десять долларов были спрятаны в партбилете.

Надо будет пароль придумать. Ради прикола — здесь продается славянский шкаф?

— Есть идеи, как Савинкова отловить? — поинтересовался я.

— А если пойти официальным путем? Написать официальное заявление на имя министра внутренних дел? Мол — так и так, против советского торгового представительства затевается провокация, возможно даже убийство начальника торгпредства.

— Написать-то, наверное есть смысл, только что это даст? — усмехнулся я. — У нас даже реального подозреваемого нет, одни лишь предположения. Отпишут — дескать, когда вас убьют, месье Кусто, примем все меры к розыску. Но вы же в былые времена по эсерам работали? Когда их что-то останавливало?

— А если за Савинковым есть и другая сила? Например, англичане? — предположил Книгочеев. — Судя по газетам, все идет к тому, что Франция вскоре признает Советскую Россию. Пока она оглядывается на Британию, но это пока. В парламенте уже обсуждали, что Россия практически, ничего не должна французскому государству. Убийство торгпреда на руку англичанам, потому что это может сорвать признание. Вспомните Грибоедова. Ведь за его убийством за версту видны уши британцев.

— И что? — усмехнулся я. — Посла убили, но война России была не нужна. Думаете, из-за моей смерти Советская Россия начнет войну с Францией? Фи... А Франция переведет стрелку на эсеров, принесет извинения, вот и все. Персы за Грибоедова хотя бы алмаз отдали, а за меня даже зачуханного бриллиантика не выручить. И бритты о том прекрасно знают.

— Бритты, как вы их называете, могли это сделать просто из чувства ненависти, —— пожал плечами Книгочеев. — Я помню, как перед уходом союзников из Архангельска, генерал Айронсайд приказал облить муку керосином. Для чего? Чтобы красным не досталось? Но красных еще и в помине не было, а муку можно было либо продать местному населению, либо отдать белой армии. Но генерал даже не счел нужным как-то объяснить свой приказ. Мы для него были как негры, или какие-нибудь туземцы.

— Кстати, а вы не были знакомы с неким Дринкуотером?

Книгочеев вздохнул и посмотрел на меня слегка укоризненно. Скорее всего, во время «чистки» он все подробно расписывал. А где, кстати, протоколы допросов? Лежат в Архангельске, в архиве губчека. Вытребовать в Москву? Нет, дешевле по новой все написать.

— Александр Васильевич, ну не упомню я сейчас всех деталей, не кривитесь.

— Да я и не кривлюсь. Понимаю, всего не упомнить. Знаком я с ним был, но сотрудничества не получилось. Дринкуотер — разведчик, он сотрудничал с военной контрразведкой, а я числился по гражданской службе. Но и их сотрудничество носило невыгодный характер. Дринкуотеру были нужны сведения, но он сам никогда не делился своими данными.

Вот теперь я вспомнил детали допросов. Меня интересовало — кого англичане могли завербовать, но Книгочеев не знал. А жаль. И про Рейли я уже спрашивал, помню. Но не «засветился» Рейли в Архангельске.

— Я могу быть свободен? — поинтересовался Книгочеев. Чего это он так торопится? Или по настоящей работе соскучился, надоело заниматься ядерной физикой?

— Можете, — кивнул я. — Если рядом некий англичанин всплывет, обратите особое внимание. У него есть страсть — вещи и документы императора Наполеона Бонопарта.

— Это вы про Уолтера Рейли? — хмыкнул Книгочеев. — Высокий, худощавый, с оттопыренными ушами...

— Хорошая у вас память, — уважительно сказал я.

— Профессиональная, — скромно произнес Книгочеев, поднимаясь с места. — Кстати, супруга приглашала вас с Натальей Андреевной на пироги.

— Обязательно, — не стал я отказываться.

Жена Книгочеева — Ольга Константиновна, пироги печет божественно. Как же отказываться-то? Может, от брата какая-нибудь весточка пришла? Мало ли...